Алексей Константинов

Красная линия

Пролог

1050 год. Графство Зундгау.

Матильда Моха кормила грудью новорожденного сына. Ее тревожный взгляд изучал укутанное тряпками тело мальчика. Серая ткань не скрывала красной линии, которая тянусь через всю спину мальчика, начинаясь на правом плече и оканчиваясь у поясницы. Повитуха утверждала, что это родимое пятно, но Моха не поверила ей. Из головы Матильды все не выходило предсказание старой ведьмы, которая когда-то гадала Мохе. Отец Матильды, рыцарь Экберт Моха, сюзерен барона Эмберха, любил предсказателей. Все возможные пророки сходились к небогатому Экберту в его фамильное владение и порой Матильде казалось, что колдунов и ворожей у них дома больше, чем прислуги. Тем не менее, Моха всегда находил деньги, чтобы заплатить этим шарлатанам. Матильду он приучал слушать предсказателей.

«Мы горды. Матильда, говорил Моха своей дочери. Не принимаем своей судьбы, потому не выносим её ударов. Так быть не должно. Пророкам ведомы пути Господни. Он одарил их иным зрением. Пускай они не могут отчетливо разглядеть будущее, пускай впереди им видится туман, но они могут узреть очертания грядущего. Это поможет нам принять грядущее, быть сильными и мужественными»

Матильда поверила отцу и теперь жалела об этом.

«Линия тянется через спину – гибель и мор рода узрим мы, - выдавила из себя колдунья, - помеченный красным в детстве умрет, больше детей твой живот не возьмет!»

Матильда не понимала, что имеет ввиду колдунья. До дня, когда на свет появился Герхард. Может права повитуха, никакая это не метка Бога, всего лишь родимое пятно? А предсказания колдуньи…

Матильда ничего не могла с собой поделать. Она твердила себе, что в детстве ее и отца окружали шарлатаны, но доверчивая девочка внимала каждое слово. Один старик предсказал однажды, что род Моха потеряет все титулы и почести, лишится владений. Мужчины будут казнены, а женщин заберут в жены варвары с востока. Предсказание не сбылось. Брат Матильды Эдуард все так же правил родовым владением, дети его находились на воспитании у знатных господ – баронов и графов. Барон Эмберх даже собирался сыграть свадьбу своего сына, Карла, и дочери Эдуарда, когда те достигнут совершеннолетия. Да и брак самой Матильды был удачей – редко когда графы смешивают свою кровь с дочерьми рыцарей.

Генрих фон Нордгау, жестокий и своенравный, взял в жены Матильду назло отцу. Старый граф желал связать свою кровь с каким-нибудь герцогом, но Генрих поступил по-своему. В молодости он отправился путешествовать по всей Германии, посещал дома и выбирал себе невесту. Матильда Моха понравилась ему больше остальных. Действуя прямо, он заявил Экберту, что хочет взять его дочь в жены. Говорят, когда до старого графа дошли слухи об этом, он схватился за сердце и упал замертво. Так Генрих стал герцогом, а Матильда его женой. Счастья, однако, этот брак женщине не принес. Генрих не брезговал поднимать на нее руку, если Матильда смела ему перечить. Его буйный нрав порой пугал женщину. Он очень жестко наказывал преступников. И если в других графствах ворам рубили руки, фон Нордгау приказывал рубить им головы. Генрих холодно держался даже со своим сюзереном, самим Императором. Поговаривали, правда, что Империя уже не имеет власти, что сам Император властвует лишь над Германией, а итальянцы ему больше не подчиняются, что Папа играет куда большую роль в политике. Но для Матильды Император всегда останется Императором.

Но Генрих не боялся даже его. На все вопросы отвечал с вызовом, нарушал многие правила поведения между сюзереном и вассалом. Благо, что Император милосерден и добр, иначе род фон Нордгау мог бы оборваться.

А конфликт из-за ребенка…

Генрих желал, чтобы Герхарда отдали кормилице. Сначала Матильда не спорила, но когда мальчик появился на свет, и она увидела на его спине красную линию, не могла доверить посторонней женщине своего сына. Она сказала об этом Генриху. Тот, как это обычно бывает, медленно повторил, что ребенка отправится к кормилице. Матильда попыталась возразить. Тогда Генрих ударил ее, потом еще раз, еще и еще. Матильда уже упала на пол, но Генрих не останавливался, пинал ее, бил по голове, по спине, всюду.

«Помеченный красным в детстве умрет, больше детей твой живот не возьмет!» - вспомнила в тот момент Матильда. Если Генрих не остановится, она может больше не родить сына, может погибнуть здесь, на этом самом месте, корчась от боли у ног своего мужа.

Однако Генрих остановился, сел на свое кресло, чудовищно напоминавшее трон, посмотрел на скрюченную Матильду.

- Мой сын будет взращиваться молоком кормилицы, - повторил мужчина тоном, не терпящим возражений. Матильда хотела рассказать всё мужу, поведать предсказания старухи-ведуньи, поделиться страхами, только Генрих не проявит сочувствия. Он холодный, как камень. Никаких чувств, никаких эмоций, всегда ровный, спокойный голос. Словно бы и ни человек граф фон Нордгау.

Мальчика отдали кормилице. Но мириться с этим Матильда не собиралась. Она получила придворное образование, отец когда-то учил ее, как нужно договариваться с людьми.

«Каждому свое, Матильда. Одни обжоры, другие гордецы, третьи сластолюбцы. Пороки рано или поздно становятся частью жизни человека и только с их помощью можно успешно договориться. Дай человеку того, что он желает. Гордецу - почестей, обжоре - пир, а сластолюбцу – женщину. Но как найти подход к власть держащему, если всем этим он обладает? Ему не посмеет отказать ни одна женщина, перед ним заискивают все члены двора, золото кормит его всеми блюдами в мире. Просто, Матильда, невероятно просто. Притворись ведомой, дай почувствовать ему власть над тобой. Уступи в мелочах, будь настойчивой в главном. Рано или поздно ему покажется, что подсказанное тобой решение принял он сам. Не смей рушить эту иллюзию. Пускай упивается своей властью, а ты используй его, укрепляй свою позицию при дворе, одерживай победу за победой. Помни: уступать в мелочах, но упорствовать в главном! Повтори».

И Матильда повторяла урок, который усвоила на всю свою жизнь. Теперь, когда муж хотел отдать ее сына кормилице, им необходимо было воспользоваться. Матильда действовала чужими руками. Она приветливо приняла полную женщину, которой отдали Герхарда, хотя в душе желала расцарапать ей горло. Параллельно она вызнала о ней всё. Кормилица была падкой на вино. Этим Матильда и решила воспользоваться. Она убедила служанку напоить женщину перед тем, как та отправится кормить Герхарда. Матильда, в свою очередь, намекнула мужу, что неплохо бы проведать сына. Граф находился в хорошем расположении духа, принял совет жены.

Крики кормилицы в момент, когда ее хлестали плетьми, до сих пор звучали у Матильды в ушах. Более сладкого звука она не слышала.

- Мой супруг желает подыскать новую кормилицу? – спросила Матильда после. Генрих смерил ее гневным взглядом, ничего не ответил. – Не доверите ли вы выбор мне? – осмелилась спросить Моха. Генрих вздохнул.

- Она считалась лучшей, - выдавил он из себя.

- Ну не может же быть, что все кормилицы окажутся столь скверными. Напившись, она рисковала жизнью первенца. Могла уронить младенца и разбить ему голову, сломать ручки или ножки. Другие кормилицы, наверняка, не такие опрометчивые, как эта. Они смогут позаботиться о младенце очень хорошо, лучше сможет справиться только родная мать, - Матильда бросила наживку. Генрих не был дураком, он подозрительно посмотрел на нее. Если догадается, что кормилицу напоили по приказу жены, Матильде несдобровать.

- Твоя взяла, корми младенца, - сдался Генрих.

Теперь Матильда сидела с ребенком на руках, ее гордостью, счастьем, надеждой и проклятьем. Она никого не подпускала к младенцу, охраняла его всеми доступными ей средствами. Но рано или поздно мальчика отнимут от груди, он отправится учиться, и может отыскать свою погибель в пути.

Генрих делился своими планами относительно Герхарда. Муж сказал, что хочет вырастить сына в армии. Мальчик должен уметь воевать, быть храбрым и отважным. Ходили слухи, что Папа жаждет войны с неверными. Мальчику будет, где проявить свой талант.

Но Матильда не желала сыну такой судьбы. Она мечтала оставить его при дворе, обучить премудростям дипломатии и ведению хозяйства. Но главное, здесь она сможет защитить мальчика, не позволит предсказанной беде приключиться. Потому что, если слова колдуньи окажутся правдой, если ее предсказание сбудется, Матильда обезумит, она не выдержит, ей не зачем будет жить дальше. Грязные, страшные, богохульные мысли! Моха не смела даже допускать возможности совершить столь страшный грех!

Ворожеи и предсказатели – лжецы, так говорилось в Библии, значит так и есть. Матильде оставалось молиться, и она будет молиться, просить Бога защитить ее милого маленького мальчика.

Она отняла ребенка от груди и встала на колени, стала взывать к высшим силам на латыни. Но мысли ее путались, а в голове снова и снова всплывало воспоминание о словах, сказанных еще при дворе отца.

«Линия тянется через спину – гибель и мор рода узрим мы. Помеченный красным в детстве умрет, больше детей твой живот не возьмет!»

- Граф, - маршал Амальрик склонил голову, завидев своего господина. Генрих мягко улыбнулся придворному.

- Здравствуй, Амальрик. Рад тебя видеть, - поздоровался фон Нордгау. – Как новобранцы?

- Слабые, очень слабые. Я не знаю, что с ними делать. Словно бы порода крестьян-волов вывелась, остались одни червяки.

- Обидно, я хотел поупражняться с мечом в руках, - заявил Генрих.

- После стольких лет? Граф уверен? – маршал понял, что сказал и побледнел. Генрих грустно усмехнулся. Все они его боятся. Считают жестоким, несправедливым. Но почему, за что? Генрих всегда руководствовался честью и словами Господа и в любви, и на суде, и в дружбе.

- Да, Амальрик, - несколько раздраженно ответил граф. В другой день Генрих приказал бы выпороть маршала, но сегодня смилостивился над ним. – После стольких лет. Мне нужен лучший твой фехтовальщик.

Маршал оглянулся, посмотрел на тренирующихся новобранцев и их учителей. Всего триста человек – вся армия графства Зундгау.

- Галл фехтует лучше всех, Жан Керн, - сообщил маршал.

- Тогда прикажу ему, пусть приготовится. Я буду сражаться с ним, - приказал граф. Маршал перечить не стал. Генрих, в свою очередь, сделал вид, что дерзости, допущенной Амальриком, не заметил.

Граф ушел в оружейную, следом заскочили мальчишки, принялись помогать ему одевать экипировку. Фон Нордгау погрузился в свои мысли. Его занимала судьба сына, и удивляло поведение жены. Он, конечно же, догадался, что Матильда попыталась плести интриги среди его придворных. Первым его желанием было выпороть жену, но он сумел взять себя в руки. Если ей так хочется кормить ребенка, пускай кормит его. Генрих считал это чем-то вроде каприза, но заметил, что Матильда вела себя так неспроста. Она боялась за сына, везде таскала его с собой, перестала спать с Генрихом.

Теперь вот задумала запереть мальчика в четырех стенах, опять начинает подговаривать прислугу, выдумывая новую хитрость. Генриху в очередной раз приходится сдерживать себя – так хочется приказать выпороть Матильду. Но это станет оскорбление рода Мохов. Генрих не боялся ни мелкого рыцарского рода, ни его сюзерена, но не желал кровопролития. Подданные считали фон Нордгау кровожадным, бесчестным, на самом же деле он стремился к одному – поступать по справедливости. Но никто, ни один живой человек не понимал его. Смел ли вассал перечить своему сюзерену? Нужно ли наказывать непокорных, высоко задравших головы бургграфчиков? А жену, которая пытается вертеть тобой, как того сама пожелает?

Генрих пришел в лагерь выплеснуть свою ярость. Он боялся совершить глупость. Слишком много людей пытались надуть его, использовать в своих целях. Но главное, они считали себя умнее его, фон Нордгау. Были убеждены, что все их хитрости бьют точно в цель. Коварный герцог из Италии убеждал, что настал момент сбросить власть короля. Он обещал фон Нордгау поддержку, деньги, славу. Генрих кивал, соглашался, а в глубине души боролся с желанием отдать приказ отрубить голову наглецу, возомнившему себя самым умным. Король может выставить пятьдесят тысяч, у графа Нордгау всего триста человек. Итальянцам, конечно, не ослабить позиции Германии на юге королевства. И в Генуе, и в Венеции мечтали о том, чтобы фон Нордгау принес присягу мелким итальянским князькам. Сначала, правда, нужно добиться настоящего подъема волны восстаний в Германии, разбередить спокойное море. Империи больше нет, она не нужна. В этом пытался убедить итальянец фон Нордгау. Может это и правда, только король Германии надежно защищает своих вассалов, становится мишенью для короля Франции, республики Венеции или Генуи Генрих не желал. На территории графства Зундгау разыграется война, поля зальются кровью, а жены, дети и старики проклянут сюзерена, который отправил их мужей, отцов и детей умирать. Не сказав ни нет, ни да, Генрих оставил итальянца ни с чем. Пускай думает, что хочет. Фон Нордгау останется верен королю.

Оруженосцы закончили свою работу. Генрих осмотрел свое отражение в зеркале, которое мальчишки поставили напротив. Граф взял меч и щит, вышел из оружейни. Его уже поджидал Амальрик.

- Керн готов, граф, - сообщил маршал.

Не удостоив Амальрика ответом, Генрих направился к французу, расположившемуся на просторной площадке для поединков.

- Граф, - француз склонился на одно колено.

- Мне сказали, что ты лучший поединщик. Так дерись во всю силу. Если не сумеешь меня победить, тебя и маршала исполосуют плетьми.

- Граф, как же… - возразил было Амальрик.

- Молчать! – рявкнул фон Нордгау. Прикрывшись щитом, он двинулся на Жака. Даже здесь его поданные пытались плести интриги. Маршал перепугался, что избитый граф озвереет, подговорил Керна биться не во всю силу. Все-то Генрих знал, обо всем догадывался, но они не прекращали попыток его обмануть. Наверное, потому, что фон Нордгау иной раз давал почувствовать им вкус победы. Граф поступал так, как того хотели глупые интриганы. Они праздновали победу, а на самом деле делали очередной шаг к эшафоту. Генрих терпел ложь, но однажды даже его терпения не хватало и он приказывал казнить наглецов, посмевших ему врать.

Керн оказался довольно искусным фехтовальщиком. Он ловко парировал удары графа и частенько пробивал его защиту своим клинком. Нордгау не поспевал за мальчишкой, наносил размашистые, неторопливые удары, Жан легко от них уворачивался. Француз провел атаку, бешено размахивая мечом, направляя лезвие в поножи, щит, шлем, грудь графа. Фон Нордгау запыхался, устал отражать атаки француза. Полный сил Керн даже не запыхался, граф Генрих мучился отдышкой.

«Всего тридцать два года, а уже разучился драться», - с горечью подумал Генрих.

- Граф не желает прекратить поединок? – спросил Жан, завершив очередную блистательную комбинацию, выбив щит из рук фон Нордгау и практически свалив его с ног.

Если бы интриги плели только придворные. Но ведь и близкие люди взяли за привычку врать Генриху. Матильда, но почему она начала плести эти глупые интриги? Зачем врать, почему просто не поделиться с мужем своими опасениями? Жена боялась за жизнь сына – пускай прямо так и скажет. Генрих хотел понять причины, которые заставляют ее боятся, разобраться, что толкает ее ко лжи.

- Нет, - Нордгау ухватил свой меч двумя руками, набрал полную грудь воздуха и бросился в атаку. Клинок описал дугу вокруг щита Жана, ударился в сочленение доспехов, очередной полукруг, и вот уже острое лезвие выбило звенья из кольчуги бойца. Француз попытался нанести секущий удар, направив лезвие прямо в шлем графа, Нордгау же, не дожидаясь, когда лезвие коснется его головы, подскочил вплотную к Жану, с силой толкнул его в грудь. Француз, неудачно расположив центр своей тяжести, не сумел перенести его на левую ногу, рухнул на землю, как подкошенный. Генрих занес свой клинок и опустил его прямо на запястье правой руки, в которой Керн сжимал меч. Резкая боль заставил француза разжать кулак, его оружие отлетело в сторону. Нордгау принялся наносить рубящие удары по щиту противнику, буквально вбивая бедного Жана в землю. В эти мгновения Нордгау выплескивал из себя злобу, накопившуюся за долгие недели. Металлический грохот, крик, скрежет – Жан пришел в ужас.

- Сдаюсь! – закричал француз. – Сдаюсь!

Фон Нордгау в последний раз опустил свой меч на щит противника, последний раз взревел и, нанеся удар, отошел от поверженного Керна. Граф едва стоял на ногах. Ему повезло – если бы француз не рассусоливал, а продолжил атаку, на землю повалился бы Генрих, а Жан направил бы острие своего меча на потерпевшего поражение фон Нордгау.

Вот, во что превращает придворная жизнь воина, вот что происходит с мужчиной, который забывает о ратном деле. Всякий проходимец с улицы сможет его побить. Так не должно быть – сюзерен ведет свои армии в бой, сюзерен выигрывает войны. И пускай в армии всего триста человек, сюзерен служит для них примером. Генрих превратился в развалину, но он не позволит, чтобы та же участь постигла и его сына, Герхарда. Мальчишка отправится сюда, к Амальрику, будет учиться владеть мечом и щитом, станет великим воином. А если Матильда и в этот раз попытается ему перечить. Начнет плести какие-то интриги, будет наказана. Сурово наказана.

Граф стащил с себя шлем.

- Замечательная победа, граф, - принялся подлизываться маршал.

- Тебя и твоего лучшего фехтовальщика сегодня будут пороть! – гневно бросил фон Нордгау. Пускай считают его жестоким, лишь бы не думали, что он слабовольный дурак.

Тяжелые, пунцово-красные тучи, сковали всё небо. Солнечным лучам не хватало силы прорваться сквозь завесу. На широком просторном поле стоял обнаженный до пояса мужчина. Он оглядывался по сторонам, кричал, звал на помощь, но никого вокруг не было. А тучи все затягивали небо, наступала ночь. Ощущение неизбежной беды не оставляло мужчину, он был напуган, произносил слова молитвы, шел по необъятному полю, в надежде, что когда-нибудь оно кончится.

Прогремел гром, вспышка на секунду позволило полуслепому мужчине разглядеть очертания поселения, которое он чуть было не прошел. Полился сильный дождь, настоящий ливень, обильно орошавший полевые растения и высохшую землю. Страдающий от жажды мужчина, сложил ладони лодочкой, позволив жидкости напомнить ложбину, выпил из импровизированного стакана. Солено-гнилостный привкус заставил мужчину выплюнуть дождевую воду.

Паника охватила его. Куда попал мужчина, почему вокруг никого? Ответы на эти вопросы должны были дать в деревне. Мужчина побежал, не в силах больше терпеть монотонный шум дождя, абсурдность происходящего вокруг. Поле наконец оборвалось, уступив место проселочной дороге. Впереди неспешно ехала телега. Нужно догнать крестьянина, расспросить обо всем. Мужчина побежал еще быстрее. Достигнув цели, он замер. Запряженная лошадь тянула телегу в одиночку. Скотиной никто не управлял.

Мужчина снова побежал вперед, даже не подумав вскочить на телегу. Он несся к деревне, поднимая в воздух сотни тысяч капель, которые будто бы намеренно приземлялись на его ноги, спину, живот. Он весь забрызгался этой мерзкой водой. Мужчина не был чистюлей, но ощущение грязи на своей коже вызывало у него отвращение. Снова раскат грома, за ним еще один, другой, третий, десятый. Грохот заполонил собой весь мир, яркие вспышки ослепили его. Мужчина не различал дороги, бежал чуть ли не на ощупь, поскользнулся, полетел на землю, упал лицом в грязь, схватился руками за голову, вжался в землю. У него возникло ощущение, что молнии бьют вокруг да около, не давая возможности выбраться из очерченного пламенем круга.

«Какое пламя? Что происходит?» - не понимал мужчина. Но когда решился оторваться, то оказалось. Что он уже в древни, все дома полыхали, жадные языки огня пожирали крыши и стены стареньких деревянных домов. Люди что-то кричали друг другу, плакали, а дождь, он не гасил пожары, наоборот питал их.

Мужчина взглянул на свои руки – ладони оказались в красных разводах. Он поднял голову – капли воды оказались красными. Муж чина по пояс погрузился в кровь! Он закричал. Но разве в этой суматохе, безумие, ужасе кто-то расслышит его?

Каким-то образом, через крики людей и свой собственный вой, через шум дождя и грохот грома, мужчина расслышал плач дитя. В одно мгновение все шумы утихли, пожар угас. И вот уже он не в деревне. Лес, избушка, тусклый свет лучины. Мужчина встал на ноги, успокоился, подошел к окну, заглянул внутрь. Женщина нянчила дитя, обнимала, баюкала его, улыбалась. Почему же ужас снова охватил мужчину, почему же наблюдая за столь чудесной сценой, ему стало страшно?

Женщина распеленала ребенка, на спине малыша мужчина увидел красную линию, тянущуюся от левого плеча к пояснице. Родимое пятно словно бы житло своей жизнью, переползало со спины младенца на руки к матери. Мужчина взглянул на нее еще раз, попытался отыскать лицо, но ничего, лишь маска. Луна, ни домика, ни лучины, ни ребенка. Высокое создание, мертвец с лицом-луной, таким же сияющим, таким же безумным, пустым и мертвым.

- Красная линия! – прошипел мертвец.

Небо ясное, столько звезд на небосклоне мужчина не видел никогда, он уже ни дома, он где-то далеко, совсем в другом месте. Нет деревьев, нет домов, нет полей и лесов. Пустырь, пыльный и холодный. И громогласный низкий голос, приказывающий повиноваться. Мужчина встал на колени. Здесь не помогут молитвы, здесь нет места ни Богу, ни Дьяволу. Здесь правит только этот голос, гне знавший ни отца ни матери, ни смерти, ни рождения.

- Кто бы ты ни был, приказывай, я повинуюсь! – закричал мужчина.

- Красная линия! – пророкотал голос. – Красная линия! Красная линия! – снова раскат грома, вторивший невидимому собеседнику, снова тучи затягивают небо, снова…

Он открыл глаза, задыхаясь во время сна. На улице шел дождь, в углу капало – крыша протекала. Сестра мирно дремала в сторонке, свернувшись калачиком. Он сел в своей постели, переводя дыхание. Подробности сна от него не ускользали, как это часто случалось раньше. Все до мельчайшей детали запомнилось. Младенец с красной линией на спине – его нужно отыскать.

Мужчине открылась истина. Смысл ниспосланного видения стал понятен ему. Он должен поднять крестьян, должен поведать им обо всем, отыскать ребенка с красной линией. Еще вчера простой землевладелец, сегодня мужчина стал Проповедником. Ему доверили вести войну, под его знамена встанет простой люд. И прольется дождь из крови!

Возбуждение охватило его, он вскочил на постели, встал на колени и принялся молиться. Он возносил хвалебные гимны, но не Богу. Нет, сила, которой он молился за многие мили отсюда. Она явится, может быть, завтра, а может через века. Но к приходу силы все должно быть готово. Проповедник должен собрать армию преданных людей и отыскать младенца с красной линией, пересекающей спину.

Глава 1

1066 год, владения короля Германии.

Герхард пришпорил свою лошадь, пытаясь догнать вороного жеребца Генриха. Шестнадцатилетний парень не поспевал за своим более знатным ровесником. Фон Нордгау и король Генрих IV постоянно соревновались. Как неприятно это признавать, но Герхард проигрывал чаще. Фон Нордгау, конечно, находил оправдания – и конь у Генриха лучше, и меч сбалансирован, и доспехи дороже. Но утешения подобные самооправдания не приносили. Зато в одном Герхард был непревзойденным чемпионом – он успел соблазнить уже трех девушек, одна из которых была из знатного рода. Генрих же еще не познал женщины, а потому не мог считаться мужчиной в полном смысле этого слова.

Короля и его воспитанника считали лучшими друзьями. Они всюду были вместе, шутили, охотились, устраивали пиры. Герхарду хотелось верить, что король – его друг, но он никак не мог смириться с тем, что Генрих выше его по происхождению, да еще и фехтует лучше. К чести фон Нордгау, ему удавалось справляться с завистью, он был приветлив с Генрихом и полагался на него.

Король пересек мост. С большим отставанием Герхард проделал тоже. Генрих заразительно хохотал.

- Граф Нордгау не поспевает за своим королем? – поддразнивал приятеля Генрих.

- Граф Нордгау поддается, чтобы потешить самолюбие Его Величества, - Герхард спешился и поклонился.

- Граф Нордгау желает смерти своему королю? Самолюбие Его Величества распухло настолько, что еще немного, и оно лопнет, погубив несчастного Генриха.

- Граф Нордгау заботится о своем короле, оттого придумает испытание в котором одержит победу. Давай за мной, - Герхард снова залез на свою лошадь, погнал ее в обратную сторону, к лесу. Заинтригованный король последовал за другом. Фон Нордгау остановился воле высоченной сосны, остановился, поглядел вверх.

- Решится ли ваше величество забраться наверх? – на лице Герхарда появилась недобрая улыбка.

- Залезть сюда? - голос короля дрожал. Герхард знал обо всех слабостях своего друга. Решил немного поиграть на них. – Решусь. Но не сегодня. Поехали обратно, Герхард.

- Уж нет. Соревнование продолжается, - Герхард продолжал улыбаться. – Или ты струсил?

- Я не трус! – гордо заявил король. Лицо его исказилось, происходящее перестало быть игрой. Именно в такие моменты Герхард понимал, что никакие они не друзья. Наоборот, соперники и враги, скрывающие свое противостояние под маской учтивости.

- Тогда полезли, - Герхард спешился, зацепился за нижнюю ветку, ловко залез вверх. – Это несложно.

Генрих весь покраснел, лоб его блестел от выступившего пота. Он тоже слез с коня, подошел к стволу, неуклюже, подобно медведю обхватил его, принялся карабкаться, обнимая дерево.

- Лучше бы ты так прижимал к себе юную фройляйн, - издевался Герхард. – Или дерево тебе нравится больше, чем придворные девушки?

Шумно пыхтя, Генрих карабкался вверх, дотянулся до нижней ветки, ухватился за нее, стал подтягиваться, взобрался, краем глаза посмотрел вниз и побледнел. Высоты-то максимум полтора метра, а королю уже страшно.

«Все-таки он трус», - поставил диагноз фон Нордгау.

- Я помолвлен, - выдавил из себя Генрих. – И собираюсь хранить верность своей супруге. Распутство – это грех.

- Тогда я страшный грешник, - протянул Генрих и захохотал. Он подобно белке стал забираться все выше и выше, перебираясь с ветки на ветку, Герхард плелся в хвосте, перебираясь с ветки на ветку, он поглядывал вниз и делался все бледнее.

- Не поспеваете, Ваше Величество. Никак руки-ноги коротки? – Герхард отыгрывался за все те унижения, которые он терпел от Генриха все шестнадцать лет. Друзья – как же. Этот знатный выскочка смел задирать нос, ставил себя выше фон Нордгау. Гордому Герхарду было обидно проигрывать Генриху и вот, представился шанс одержать уверенную победу. Будущий граф отказываться от такой возможности не станет.

- Хватит! – воскликнул король, вцепившись в дерево. Выглядел он так, словно скоро умрет. Лицо бледнее белого, руки трясутся, зрачки широкие, дыхание учащенное. Герхарду стало стыдно за себя. Фон Нордгау не был мстительным или завистливым. Что на него нашло, отчего он вызвал друга на дуэль, которую тот заведомо проиграет? Генрих боялся высоты, разве это постыдно?

- Давай спускаться, - улыбка сползла с лица Герхарда. Он быстро подобрался к другу.

- Я не могу, - полушепотом сказал Генрих. – Боюсь упасть.

Герхарду стало не до смеху. Всегда жизнерадостный король сейчас больше походил на смертельно раненного воина. На душе у фон Нордгау сделалось мерзко. Ну на кой черт он всё это затеял?

- Не смотри вниз, смотри только на ствол дерева. Давай опускаться вместе.

- Как же вниз не смотреть. Не увижу, куда наступаю, - пробормотал король.

- Давай-давай, - как маленького уговаривал Герхард друга.

Король глубоко вздохнул, опустился чуть пониже, нащупал носком ветку, оперся на нее, брал вторую ногу, стал поставил ее рядом с первой.

- Вот видишь, ничего сложного, - успокаивал Генриха Герхард. Где-то вдалеке послышался топот копыт.

- Господи, - прошипел Генрих. – Это мои люди, если они увидят меня в таком состоянии… - теперь лицо короля стало серым. – Помоги, Герхард. Мне больше не на кого положиться.

- Давай опускаться, осторожно, не торопясь, но и не как черепаха. Давай же, Генрих, - просил его Герхард. Король снова стал нащупывать ветку, затем следующую, еще одну, очередную. Всадники приближались, скоро они появятся за поворотом.

- Придется прыгать, - решил озвучить свою мысль Герхард.

- Прыгать? – голос Генриха вздрогнул.

«Почему же он так боится высоты?» - подумал Нордгау.

- Да. Вот так, - Герхард повис на нижней ветке, он разжал пальцы, словно сосулька, отделился от нее, полетел вниз, приземлился на мягкой земле. – Твоя очередь, Генрих. Прыгай, не бойся.

Король последовал примеру друга, повис, зажмурился.

- Ты всегда побеждал меня на мечах, обгонял на лошадях. Так неужели не спрыгнешь с пустяковой высоты, - подзадоривал друга Герхард. Король разжал пальцы, неуклюже приземлился, шумно опустившись на землю и подняв облако пыли.

Когда он открыл глаза, в них отразилось облегчение, которое испытал король. Он радовался как ребенок, тому что оказался на земле.

- Вставай, нужно отряхнуть пыль, - засуетился Герхард.

«И все-таки он не годится на роль короля, - размышлял Нордгау. – Слишком доверчивый, добрый и трусливый. Да и полководец из него не получится, хоть маршал и утверждает, что талантливее Генриха ему никого не приходилось обучать ратному делу».

Король и его друг успели оседлать своих лошадей, когда всадники появились из-за поворота. Возглавляла отряд тайная советница короля Эрмергарда фон Калв.

- Как думаешь, что случилось? – спросил Генрих. Казалось, он уже успел позабыть о нелепом происшествии. Герхард пожал плечами, в знак того, что и даже не предполагает.

- Ваше Величество! – Эрмергарда поприветствовала молодого короля. – У меня важные новости из Зундгау.

- Что-то случилось дома? – оживился фон Нордгау. Эрмергарда бросила раздраженный в сторону Герхарда.

- Твой отец умер, барон, - сказала Эрмергарда. – Теперь ты граф Зундгау.

…

Герхард шел по узкому проходу между скамьями к возвышающемуся амвону, на котором поджидал его Генрих IV. Чтобы стать графом Зундгау, ему необходимо было преклонить колено и принести клятву верности своему сюзерену Рудольфу фон Ренфельдену. После король обещал закатить пир, а черноглазая служанка Герда обещала утешить юного графа, потерявшего отца. Герхард понимал, что имела в виду служанка, и предвкушал свою четвертую победу на любовном фронте.

Граф. Сегодня он принесет клятву верности фон Ренфельдену и отправится в свои владения. Жалел ли фон Нордгау отца? Он не знал. Генрих фон Нордгау отдал мальчика королю Германии в три года. Тогда правил еще Генрих III, он довольно холодно принял воспитанника. При дворе Герхард чувствовал себя неуверенно, боялся совершить какую-то глупость, потому что король наказывал его за любую провинность. Зато принц был приветлив и дружелюбен. Отца это раздражало, он не желал, чтобы Герхард и будущий Генрих IV сближались, только королю не удалось ничего сделать.

Тем не менее, Герхард скучал по дому. Он помнил мать, которая лишь однажды навестила его во Франконии, столице королевства. Она не могла переносить разлуки, потому тогдашнее их свидание было коротким. Матильда поцеловала сына, произнесла всего несколько слов, после добавила, что не может видеть его вне стен дома и ушла. С тех пор Нордгау не видел свою родительницу. И все по вине отца. Генрих фон Нордгау мог оставить сына дома, воспитывать его сам, на худой конец, доверить нянькам или священникам. Но он предпочел короля. Рассчитывал получить какие-то привилегии, а вместо этого только переругался со всем двором и недовольный вернулся домой.

Пожалуй, Герхард не жалел, что отца больше нет. Теперь он граф, ему предстояло сыграть свадьбу, праздновать пиры, воспитывать своих детей. Быть графом – хорошо, но недостаточно. Герхард желал большего. Стать хотя бы герцогом, а еще лучше, королем. Фон Нордгау одернул себя. Преступные мечты. Мятежным графом становиться не хотелось. Нарушать клятву, данную перед лицом Господа страшно. Только набожным Нордгау не был никогда. Наоборот, он испытывал презрение к религии и священникам. Во-первых, они дураки, раз отказались от женщин, во-вторых, они лицемеры, и, в-третьих, ведут себя как рабы. Увольте, покорность судьбе и смиренные мольбы ни для Генриха. За свои шестнадцать лет жизни граф понял - если кто-то не делится с тобой тем, что ты хочешь, нужно отобрать желаемое силой.

Он хотел быть королем. Значит, корону Герхарду придется отобрать силой? Но Генрих его друг. С кучей титулов. Он не только король Германии, но еще и Бургудии, пускай поделится. Все-таки Герхард завидовал другу, и с этим нужно было бороться. Герхард не имел права на предательство. Не потому что Бог его мог покарать, просто честь и гордость не позволяли.

Фон Нордгау взобрался на амвон, подошел к герцогу фон Ренфельдену, преклонил колено и начал произносить клятву. Генрих, наблюдавший за происходящим со стороны, едва заметно улыбался. Насмехается или радуется за друга? Конечно, второе. Король не был насмешником, Герхард много раз в этом убеждался.

- Встань, граф Герхард фон Нордгау, служи мне верой и правдой, вассал, - произнес герцог. Затрубила музыка, началось торжество. Когда герцог позволил своему вассалу встать с колен, новоиспеченный граф отошел в сторону и Генрих обнял друга. – Поздравляю! – произнес король. – Теперь ты настоящий граф, а не его наследник.

- Спасибо, - Герхард улыбнулся. Может попросить Генрихаоб услуге прямо сейчас. Титул герцога, например? Не время и не место. – Так, где же роскошный пир, обещанный тобой, мой друг?

- В замке, только тебя, да меня дожидаются, - сказал король.

- Тогда чего ждем?

- Мне нужно с тобой поговорить, Герхард, - король глубоко вздохнул. Озабоченный вид Генриха озадачил Герхарда, улыбка сползла с лица графа фон Нордгау.

- Слушаю, мой король, - произнес граф.

- Ходят слухи, что в моем королевстве зародились изменнические настроения. Мне – неполные шестнадцать и многие вассалы считают, что я еще слишком молод, чтобы быть королем. Они требуют назначить регента, чуть ли не каждый герцог претендует на это звание. Эрмергарда предупредила, что может начаться война. Если это случится, если мои вассалы забудут о чести, могу ли я… - Генрих запнулся. – Т поможешь мне, Герхард? Станут ли твои солдаты сражаться на моей стороне?

Слова Генриха задели Герхарда.

- Я только что произнес клятву, своему сюзерену, Генрих. Но это не значит, что я отвернусь от моего короля и друга. Неужели ты считаешь, что я способен не предательство? – резко произнес Нордгау.

- Нет, что ты. Просто Эрмергарда.

- Она идет по стопам твоего отца. Считает, что король не может привязываться к своему вассалу, считает граф не достоин дружбы правителя. Если ты согласен с этим, только скажи, я переменю свое отношение, будут следовать этикету, не посмею взглянуть тебе в глаза, признавая верховную власть Его Величества! – презрение сквозило в голосе Нордгау. Он не ожидал, что Генрих поверит Эрмергарде, которая постоянно чинила Герхарду козни.

- Прости, Герхард, - король потупился. – Я не должен был ей верить. Просто она сказала, что твой отец, он тоже участвовал в заговоре. Эрмергарда верно служила моему отцу и…

- Это не значит, что она станет верно служить тебе, Герхард. Избавься от нее, пока она не настроит тебя против всех вассалов, - посоветовал Нордгау.

Генрих кивнул.

- Хватит. А не то пропустим весь праздник. Не хочу лишать тебя торжества, поехали, - сказал король.

- Чувствую, что сегодня конь Вашего Величества не выдержит состязания с моей лошадкой, - бросил вызов Нордгау.

- Не будьте так хвастливы, граф Нордгау, вам не обогнать Его Величество, - подыграл другу король. Шестнадцатилетние мальчишки беззаботно расхохотались. Когда пришло время, они расстались друзьями.

1066 год, Зундгау.

У тела графа нес службу старший из оставшихся в графстве сыновей Гуго. Не смотря на то, что ему было четырнадцать лет, ростом и мощью он мог тягаться с совершеннолетними мужчинами. Помешанный на рыцарских идеалах, он давал клятвы к месту и не к месту, все время проверял свою силу, ловкость, преданность, храбрость. Гуго любил слушать предания о рыцарях и их подвигах. Он получал военное образование и уже сейчас в нем чувствовались задатки блестящего стратега. Гуго любимец маршала Амальрика. Однако, вместе с этими качествами в будущем рыцаре уживалась бесхребетность и податливость. Мальчишка беспрекословно подчинялся старшим, идеализировал женщин, никогда не отстаивал своего мнения. Гуго легко было манипулировать, его идеалы были рычагами, которые управляли рыцарем. Научившись нажимать на эти рычажки, сыном покойного графа запросто можно было управлять.

В стороне от гроба покойного отца сидел младший брат Гуго, Альбрехт, двенадцатилетний мальчишка. Страшный врун, гордец, он не принимал ничьей помощи, во всем старался разбираться сам. Он отгораживал от себя людей непробиваемой стеной. Мальчишка симпатичный, стройный, но в отличие от брата молчаливый. Альбрехт был значительно умнее Гуго, наблюдал за всеми вокруг, вслушивался в разговоры, следил за сплетнями. Из него мог бы получиться неподатливый правитель, если бы не гордость. Как же легко он лез на рожон, стоило только усомниться в его способностях. Даже немного жаль мальчишку. Заяви, что он не справится с необъезженным жеребцом, и Альбрехт тут как тут на конюшне, ищет самого свирепого зверюгу, во время разговора упомяни бурную реку, которую, по твоему мнению, никто не сумеет переплыть, и Альбрехт бросится в воду. Манипулировать им еще проще, чем Гуго.

Наконец, бастард короля – десятилетний Бруно. Как всегда держался в сторонке, прятался за одной из колонн нефа, не осмеливаясь подойти к гробу отца ближе. По настоянию Генриха он тоже получал военное образование. Плод любви, если так можно выразиться, двоюродной сестры графа и самого фон Нордгау. Его ненавидели все при дворе графа, кроме брата Альбрехта и отца. Он единственный, к кому Матильда не подыскала ключа. Неуправляемый, к счастью он не имел прав на титул.

А что насчет Герхарда, нового графа Зундгау? Матильда ничего не знала о сыне. Когда-то давно, когда мальчик появился на свет, мать боялась, вспоминала туманное предсказание ведьмы. Она верила словам пророчицы, а оказалось, что ее обманули. Герхард не умер в детстве, он благополучно стал графом, и теперь будет править своей землей. Сможет ли Матильда управлять своим первенцем, как вертела своим мужем?

Генрих оказался догадливым, когда Матильда стала подталкивать его отколоться от королевства, он приказал выпороть жену. Было больно, страшные рубцы сохранились, как вечное напоминание о том, что перечить графу нехорошо. Но Генриха больше нет. Остались его дети.

«Почему только его, - подумала Матильда. – Они и мои тоже».

Если так, тогда пускай отомстят короне за род Моха! Ее брата схватили люди короля. Его назвали изменником, заговорщиком. Барон Эмберх не заступился за своего вассала, наоборот, помог разбить оставшихся верными Мохам рыцарей. У Матильды никого не осталось, одни только дети, но чего они стоят, если не отомстят за семейство матери? Не дети они ей тогда. Она сумела бы убедить Гуго отколоться от Германии, договорилась бы с Альбрехтом, если понадобилось бы, избавилась от Бруно. Но что представляет из себя Герхард сегодня?

Первенец, спина которого изуродована родимым пятном. Не знак ли это? Может мальчишке действительно предопределено великое будущее? Он свергнет короля и займет его место, отомстит за род Мохов! Мечты. Говорили, что король и Герхард близкие друзья. Если так, сумеет ли Матильда настроить мальчишку против товарища? Не проще ли избавиться от новоиспеченного графа? Нанять убийц, устроить нападение разбойников в дороге, отравить – великое множество способов. Тогда править графством станет Гуго, заставить его поклясться отомстить за дядю окажется проще простого.

«Опомнись, Матильда, ты замышляешь убийство собственного сына!» - женщина принялась нашептывать слова молитвы. Но общение с Богом не удовлетворяло ее жажду мести. Отчего же она не могла совладать со своими эмоциями, почему желала погубить палачей своего брата?

«Он еще жив», - напомнила себе Матильда. Рыцаря Моха могли помиловать, отпустить на свободу. Говорили, что Генрих IV милосерден. Может здесь и крылось спасение? Может Герхард попросит короля помиловать дядю и тот в память о дружбе пойдет на уступки? Тогда не нужна война, тогда не придется убеждать сына отделиться от королевства, предать Его Величество, нарушить данные перед Богом обеты.

Матильда встала со скамьи, Альбрехт заметил это.

- Матушка, вы уходите? – спросил мальчик.

- Да, нужно готовиться к встрече вашего брата, - заявила Матильда.

- Клянусь, матушка, я не позволю ему стать графом! – заорал Гуго со своего поста. Мальчики почти не знали Герхарда, для них он был чужим, они были настроены к нему изначально враждебно. Матильда позволила себе высказаться в том плане, что тоже не желает видеть Герхарда графом Зундгау. Вот Гуго и ерепенился.

- Не смей давать клятв в храме Господа! - отрезала Матильда. – Тем более таких, которые не сможешь выполнить!

Гуго потупился.

- Клянусь, этого не повторится! – произнес он. Матильда лишь покачала головой. Она проходило мимо колонн, обратила внимание на Бруно, который затаился за колонной, словно мышка. У Матильды возникло желание схватить мальчишку за ухо и вытащить оттуда, но она совладала с раздражением.

- Почему ты прячешься, выходи! – приказала она. Бруно не посмел перечить. Маленький, щуплый, бледный, болезненно худой, мальчишка выбрался из-за колонны, сразу опустил голову. – Смотри мне в глаза, ты сын графа! – прикрикнула Матильда, но тут же напомнила себе, где находится, заставила успокоиться. – Иди и почти память отца, как он того заслуживал!

Бруно нехотя направился к рядам скамей. Мальчишка боялся её. Может вот он, рычаг, которым можно управлять бастардом? Он подрастет и страх пройдет, нет, от этого мальчишки нужно избавиться.

«Лучше бы Генрих отправил его к кому-нибудь на воспитание», - подумала Матильда. Иногда ей казалось, что муж назло избавился от Герхарда, потому что видел, как печется о нем Матильда. Хотя, она могла накручивать себя специально. Генрих добился того, что отношения графства Зундгау и короны улучшились, он укрепил позиции фон Нордгау. Может быть, Герхард станет герцогом. А отправить к кому-то на воспитание бастарда – оскорбление. Впрочем, одно другому не мешало. Генрих мог пытаться укрепить связи с короной и одновременно досадить своей супруге. Как не грешно об этом думать, Матильда рада смерти мужа. Пускай будет сын, она отыщет к нему подход, спасет своего брата от королевского суда или отомстит Генриху IV за род Мохов!

Матильда покинула церковь с гордо поднятой головой. Она жаждала мести. И если Бог ей не поможет, Матильда положится на свои силы.

Глава 2

Толпа радостно приветствовала Герхарда. Похоже, народ сразу полюбил юного графа. Жизнерадостный Нордгау приветливо улыбался. Отец не похвалил бы его за это. Генрих приезжал ко двору короля значительно чаще, чем мать. Он находил время давать сыну советы. Учил, что с чернью нужно вести себя как со скотом – строго и жестоко, без излишнего милосердия. Если отец был прав, лорду не пристало улыбаться перед народом, нужно было скорчить суровую гримасу и ехать, словно на похороны. Но подобное поведение было нев природе Герхарда. Да и не боялся он черни, если потребуется, он расправится с любым восстанием. Генрих обещал оказывать своему другу поддержку, а с армией короны фон Нордгау нечего опасаться. Пускай только посмеют простолюдины потребовать больше положенного – они пожалеют об этом! Впрочем, Герхард был уверен, что до этого не дойдет.

Граф двигался по узким улицам города, к своему замку. С Франконией это место и не сравнить. Там все дорожки между домами были буквально залиты помоями, но если королю предстояло проехать тем маршрутом, простолюдины оттирали выложенную камнем дорогу дочиста. Здесь помоев было не так много, но и убирать их никто не собирался. Двухэтажных домишек здесь не было, горожане жили в своих хибарках, которые разделяло почтительное расстояние. В Франконии землю так бездумно не расходовали. Дома буквально городили друг на друга, по улицам постоянно бегали туда-сюда простолюдины. Кузнецы, их подмастерья, ремесленники – во Франконии кипела жизнь. Зундгау был проще, спокойнее, меньше, чище, беднее. Снова укол зависти, совсем легкий, но ощутимый. Генрих IV превосходил Герхарда во всем, земли его были богаче, у него самого в подчинении находилось больше подданных. Разве это справедливо?

Нового лорда и сопровождавших его воинов встречал второй по старшинству брат, который должен был управлять Зундгау в отсутствие графа. Увидев его, Герхард не сразу понял, что это маленький Гуго. Детина был на две-три головы выше Герхарда, широченный в плечах, а руки его походили на мельничные жернова. А ведь мальчишке всего четырнадцать лет! Гуго не рад был встрече с братом – Герхард это сразу понял. Паренек спешился, поклонился, не сказав ни слова, жестом предложил следовать за ним. Не очень почтительно. Герхард ожидал, что его встретят иначе. Все-таки он больше десяти лет отсутствовал дома, могли бы и соскучиться за ним.

«Я для них чужак, – догадался Герхард. – Пройдет еще много времени, прежде чем они смогут принять меня, признают своим сюзереном».

Эти люди обязаны подчиняться ему и если они будут задирать нос, как это здоровяк Гуго, придется научить их манерам. Герхарда не волновало, чужой он для своей семьи или нет. Он теперь граф Зундгау. Только пусть кто-то посмеет перечить ему, изменник узнает на своей шкуре, что такое гнев фон Нордгау!

Холодный прием мог означать только одно – придется воевать. Заставлять каждого гордеца преклонить колено перед графом, признать его власть и силу. Вассалов придется заставить служить, если они не пожелают того добровольно. Впервые Герхард осознал, что с отцом добиться подчинения было бы гораздо проще. Окажись Генрих жив, он бы приучил своих подданных склонять голову перед сыном, он бы поделился своей мудростью с Герхардом. Но полагаться придется только на себя.

Придя к этому выводу, Герхард понял, что может, обойдется и без войны. Нужно попытаться поговорить с подданными, понять, чего они желают, найти какой-то компромисс. Так бы поступил мудрый правитель. Фон Нордгау пришпорил свою лошадь и догнал Гуго. Он хлопнул брата по плечу, приветливо улыбнулся.

- А ведь я тебя еще в пеленках помню. Правда, я сам тогда был крошечный, но куда больше тебя. А теперь вот всё переменилось, - заговорил Герхард.

Гуго презрительно хмыкнул, ничего не ответил.

- И какое бы место ты хотел занимать при моем дворе, Гуго? – спросил Герхард.

И теперь молчание послужило ответом. Герхард начинал злиться. Похоже, здоровяк поймет только язык силы. Не проучить ли наглеца на тренировочной площадке?

- Что молчишь, в рот воды набрал? Или ты немой? – усмехнулся Герхард. – Если так, отправлю тебя в монастырь, калекам самое там место.

- Только попробуй, - выдавил, наконец, Гуго. – Клянусь, сам калекой станешь.

Герхард, весь закипел, но внешне этого не показал, но молчал и смотрел на своего брата, тот отвечал взаимностью. Молчаливая дуэль могла продолжаться вечность.

- Так ты разговариваешь со своим сюзереном? – поинтересовался Герхард.

- Ты мне не сюзерен. Я в верности тебе не клялся, - гордо заявил Гуго.

«Да он дурак», - понял, наконец, Герхард. Как же хотелось графу выхватить свой меч и проткнуть наглеца насквозь, но он сдержался.

- Сегодня им стану.

- А ты уверен, что я принесу клятву? – усмехнувшись, спросил Гуго.

- Нет. Только если ты этого не сделаешь, твоя голова станет украшением на празднике в честь нового графа, - ответил Герхард.

- Клянусь, моя голова полетит с плеч не раньше твоей, - Гуго хищно улыбнулся.

- Здесь ты заблуждаешься, - спокойно ответил Герхард. – Народ приветствовал меня, король прислал со мной пятьдесят лучших рыцарей двора. Твоя крестьянская армия не выдержит нашего напора, мы уничтожим любого, кто посмеет поднять бунт.

- У меня триста пятьдесят человек готовых…

- Что ты с ними сделаешь, Гуго, - Герхард улыбнулся шире. – Король даровал мне титул графа Зундгау. Если даже тебе удастся победить меня и рыцарей, Его Величество придет сюда, вырубит весь мирный люд, доберется до тебя. Заешь ли ты, как поступают с изменниками при дворе? – Герхард сделал паузу, взглянул в глаза брата, увидел в них страх. – Четвертуют!

Гуго ничего не ответил, отвернулся, погнал свою лошадь вперед.

Тем лучше, что Герхарда встретил дурак. Теперь не возникнет иллюзий счет того, как с ним здесь относятся. Оставалось только узнать, кто же так настроил Гуго против него. Матушка? Или кто-то из братьев? Они слишком молоды, еще глупее этого здоровяка. Значит все-таки Матильда. Интересно, отчего же она возненавидела своего первенца? Может, рассчитывала править графством после гибели мужа? Тогда Гуго как нельзя лучше подходил на должностьправителя. Управлять им не сложнее, чем лошадью. Давай команду, и он будет скакать, куда пожелает наездник. Придется обезвредить Матильду. И проще всего дать ей почувствовать себя главной. Назначить на должность канцлера, доверять принятие важных решений, а когда наступит нужный момент, избавиться от нее. Запереть в монастырь и не выпускать оттуда никогда.

Действовать следовало с умом. Герхард действительно чужой, он не успел разобраться в обстановке, потому нужно вести себя осторожно и дипломатично, не торопить события. Только так он станет полноправным правителем графства.

Рыцари во главе с Герхардом приближались к фамильному имению фон Нордгау.

…

- Герхард, сын мой! – мать бросилась к сыну с объятиями, якобы забыв о церемониях и этикете. Нордгау не прогадал – вот он, главный соперник.

- Здравствуйте, матушка, - спокойно поздоровался Герхард, положив руки на спину матери. Матильда умна, она никогда в открытую не выкажет своего пренебрежения сыном, будет действовать чужими руками. Первым ее инструментом оказался Гуго. Интересно, Альбрехт и бастард тоже подчиняются ей, или до них она добраться не успела?

- Ваша дорога была благополучной? – поинтересовалась мать.

- Просто чудесной, - интересно, она спросила просто так или нанимала бандитов, которые должны были подкараулить Герхарда в пути.

- Ваш отец, он так страдал, что не смог передать вам на словах свое завещание, доверил мне пересказать его последнюю волю, - начала Матильда.

- Позже, матушка, не теперь, - ответил Герхард, начиная сомневаться в том, что отец умер собственной смертью. В детстве он обожал свою мать, проклинал отца за то, что тот отправил его на воспитание к королю Германии. Оказывается, Генриха следовало благодарить – останься Герхард, и он мог превратиться в подобие Гуго. – Я устал с дороги, хотелось бы побеседовать со своей семьей и отдохнуть.

- Как пожелаете, граф, - мать изящно поклонилась Нордгау, отошла в сторону. Очень опасный противник, такую не поймаешь на лжи. Герхард уже начал скучать по двору в Франконии, там все было значительно проще. Охота, красивые служанки и придворные дамы, друг Генрих. А здесь все какие-то страшные, серые, полуживые. Небось, казна графства опустошена. А Герхарду так хотелось погулять. – Соизволите ли побеседовать с вашими братьями?

«Уже побеседовал с одним. Он меня убить был готов».

- С Гуго вы уже повидались, - мать указала на здоровяка, который скрестил руки на груди и хмурился, старался не смотреть в сторону Герхарда. – Но Альбрехта вы не видели с младенчества.

Вихрастый парень с большим носом и далеко посаженными друг от друга глазами вышел вперед. На нем был дорогой синий камзол, обшитый блестками. Он склонил голову.

- Здравствуйте, граф, - произнес мальчишка. Ненависти или любви в голосе не чувствовалось. Над ним мать еще не успела поработать. Возможно, его удастся сделать своим союзником, когда придет время.

- Брат! – улыбнувшись, произнес Герхард. Надо обходиться с мальчишкой хорошо, чтобы с самого начала заручиться его поддержкой. – Подойди поближе, дай посмотреть на тебя.

Мальчишка вышел из толпы, поднял голову, посмотрел на Герхарда. Ему тоже было любопытно. Он не боялся Герхарду, даже позволил себе улыбнуться в ответ. Чью же сторону примет мальчишка?

- Кем ты мечтаешь стать, Альбрехт? Наверное, рыцарем? – предположил Герхард.

- Я мечтаю принести славу моему роду и сюзерену, - хитро прищурившись, ответил мальчишка. Он еще и знает, когда нужно подлизаться. Значит умом не обделен. Такой союзник пригодится Герхарду. Был бы он старше, Герхард сделал бы Альбрехта тайным советником.

- Замечательные слова. Даю слово, я предоставлю тебе такую возможность, - сказал Герхард. – Ну, иди обратно, мне сегодня еще знакомиться и знакомиться.

- Позвольте представить вам придворных… - начала было мать.

«Отлично, значит бастардом она пренебрегает, - мигом сообразил Герхард. – Матушка, вы мне подыгрываете».

- Погодите, матушка. Насколько мне известно, у меня ведь есть еще один брат, - лицо Матильды исказилось, а Герхард отметил про себя, что одержал первую победу над матерью и отыскал ее слабое место.

- Если считаете необходимым знакомиться с бастардом, - протянула мать, намекая на то, что подобный поступок унизителен для графа.

- Матушка, все мы грешим, не стоит так строго судить отца. Я и сам, помнится, появился на свет всего через шесть месяцев после вашей свадьбы с отцом, - получай, Матильда. Будешь знать, как соревноваться в острословие с Герхардом фон Нордгау, который заставлял краснеть самых известных сплетниц при дворе Генриха IV.

В зале повисла гробовая тишина, придворные перестали перешептываться, взгляды были прикованы к Герхарду и Матильде. Брат обратил внимание только на Гуго, который сделался красным, как рак, сжал свои огромные кулачищи и был в шаге от того, чтобы пустить их в ход.

- Как вам будет угодно, - наконец, выдавила из себя мать. – Бруно, - окликнула она бастарда. Маленький щупленький мальчишка вылез откуда-то из дальнего уголка, принялся протискиваться через толпу. Придворные шикали на мальчика, бросали в его сторону гневные взгляды. Герхард буквально ощущал ненависть, которую испытывали к ребенку все присутствующие. Только в глазах Альбрехта он заметил плохо скрываемую грусть. Отлично. Превратить Бруно в своего союзника не составит труда, да еще и поможет расположить Альбрехта. Герхард сумел убить двух кабанов одной стрелой.

Мальчишка, наконец, подобрался к лорду, поклонился, пробормотал что-то себе под нос.

- Приветствую тебя, брат, - громко произнес Герхард, наблюдая за тем, как лицо матери делалось мрачнее тучи. – Подойди сюда, я ни слова не слышу из того, что ты говоришь.

Робкий Бруно сделал шаг навстречу лорду.

- Я Бруно, Ваше Сиятельство, - прошептал мальчик. Герхард наклонился, взлохматил волосы мальчугану.

- И чего же ты желаешь, Бруно?

- Того, что угодно Господу, Ваше Сиятельство, - шепотом произнес мальчик. Набожный бастард – не редкость. Просто подарок как-то. Уж он-то не будет плести никаких интриг за спиной родного брата.

- Воистину, ты великий человек, если твои желания совпадают с чаяниями Бога! – воскликнул Герхард. Он притянул мальчика поближе к себе, наклонился к самому его уху. – С сегодняшнего дня все переменится, Бруно. Тебе больше некого бояться, - прошептал Герхард. - Кроме Бога и меня, - добавил он. Граф отпустил мальчишку, выпрямился. – Ну, беги. Теперь можно познакомиться и с придворными, матушка.

Старики и старухи в смешных нарядах не интересовали Герхарда. Он собирался избавиться от них да поскорее. Король обещал отдать Нодгау Герду. Вспоминая ночь, проведенную со служанкой, Герхард невольно улыбнулся. Ему ведь жениться придется. Да еще на невесте, которую подобрал отец. Мать ведь, наверняка хотела обсудить с ним это. Уместно ли приглашать Герду к его двору? Теперь он граф Нордгау и уместным будет все, чего он пожелает. А желал могущества и славы. Герхард не собирается довольствоваться титулом графа, он не собирается делить власть с матерью, не собирается терпеть хамство из уст Гуго. Он превратит Зундгау в богатое и процветающее герцогство, где вино будет литься рекой, а хохот никогда не утихнет. Грядут перемены, тех, кто откажется их принять, ждет незавидная судьба.

Матильда сидела возле окна своей спальни, любовалась звездным небом, а в руках сжимала пузырек. Лекарь утверждал, что яд в склянке свалит с ног здоровую лошадь. Герхард не лошадь, он умрет и от нескольких капель. Крайняя мера, но ничего больше не оставалось. Сын превосходил ее в мастерстве интриги, он с пугающей непринужденностью избавился от ее людей, поставил новых придворных, которых пригласил черт знает откуда. Мальчишка расположил к себе Альбрехта и бастарда, лишь Гуго остался верен матери. Но предложение стать маршалом, которое сделал ему Герхард, слишком заманчиво. Матильда не сомневалась, что средний сын сохранит ей верность, он слишком глуп, для того, чтобы обманывать, подумывала даже использовать Гуго, чтобы шпионить за новым графом. Но не тут-то было. Герхард сообщил, что готовится созвать бургграфов – они должны присягнуть новому графу. Маршала он намеревался использовать в качестве посыльного, мальчика на побегушках. Герхард догадался, что Гуго верен Матильде, он не подпустит его к себе, а если подпустит, то лишь для того, чтобы скормить матери ложную информацию.

Когда король прислал новых служанок, для Матильды открылась еще одна сторона своего сына. Герхард не брезговал проводить много времени с простолюдинками наедине. Его отец никогда не позволял себе такого, он даже бастарда завел от высокородной особы. Герхард не мог справиться со своей страстью. Он не смущался никого, позволял себе слишком многое. Да еще и транжирил деньги, постоянно закатывая пиры. Когда Матильда решилась сделать ему замечание, Герхард заявил, что он согласился выполнить волю отца и взять в жену Хильдегарду из Бургундии, но до дня свадьбы он никому обета верности не даст. А казна принадлежит ему, он управляет графством и будет делать то, что пожелает.

Те немногие старые придворные, от которых Герхард еще не успел избавиться, перешептывались, осуждали молодого сюзерена. Но Матильда видела в их глазах страх – Герхард в любой момент мог избавиться от них, сослать в богом забытые фамильные имения. Потому никто не смел возражать графу в лицо, все нахваливали его, восхищались. Матильда тешила себя надеждой, что сын мудрый политик, но ее расчет не оправдался. Герхард молодой кутила, из него не получится хороший правитель. Разве только отличный интриган. Другое дело Гуго. Чтобы средний сын стал старшим, нужно только избавиться от Герхарда, решится налить ему яда, отомстить за все те обиды, что он успел ей нанести за время своего управления Зундгау.

Убить родного сына – страшный грех. Матильда никогда не сможет замолить его. Не важно, для блага ли графства, для спасения людей – на Суде Господь не пощадит мать, погубившую собственного сына. Матильда крепче сжала склянку с ядом. Значит нужно отравиться самой, чтобы не видеть больше того кошмара, что творится вокруг. Она не сможет отомстить за брата, не сможет спасти его. Род Мохов разбит, уничтожен, Герхард и пальцем не пошевелит, чтобы помочь матери. Так ради чего жить? Но самоубийство – не мене страшный грех, чем убийство сына. Нужно найти другой выход.

Она даже не пыталась поговорить с сыном о судьбе его дяди. Может, стоит попытаться? Может, она не до конца еще разобралась в новом графе? Герхард – ее сын, он должен испытывать хоть какую-то привязанность к Матильде. Неужели он посмеет отказать в единственной милости?

Старая графиня встала, спрятала склянку в тайнике под своей кроватью. Она должна поговорить с сыном прямо сейчас. Если он ей откажет, Матильде придется избавиться от Герхарда.

…

Граф словно бы поджидал ее. Приветливо улыбнувшись, но широко открыл дверь своей спальни.

- Входи, матушка, - пригласил Герхард. – Вижу, у тебя ко мне срочное дело.

- Именно так, Ваше Сиятельство, - отозвалась Матильда, входя в спальню сына. Герхард еще не ложился спать, у окна горело несколько свечей, помещение хорошо освещалось.

- Присаживайся, - Герхард указал на кресло, расположенное в углу комнаты. Сам он вальяжно расселся на своей громадной роскошной кровати. – Итак, что же привело вас ко мне в столь поздний час?

- Ваше Сиятельство, - начала, было, мать.

- Давай без церемоний, мы разговариваем с глазу на глаз, Матильда, - Герхард сжигал ее своим хищным взглядом.

- Твой дядя, рыцарь Моха. Я хотела поговорить о нем, - сказала Матильда.

- Рыцарь Моха? – изобразив задумчивость. Протянул Герхард. – Припоминаю такого. Изменник, которого Генрих приказал арестовать. Я прав?

- Прав, - неужели этому мальчишке известно абсолютно все? – Я пришла просить тебя ходатайствовать за моего брата перед королем. Его Величество помилует твоего дядю, если попросишь ты.

- Вы в этом так убеждены, матушка? – усмехнувшись, спросил Герхард. – А если я попрошу короля отдать корону мне, считаете, он прислушается к этому совету?

- Я не понимаю.

- Ты хочешь, чтобы я просил за изменника. Твой брат мечтал избавиться от Генриха, он убеждал барона Эмберха совершить клятвопреступление. Другой король казнил бы за такое. Твоему брату повезло, что он попал на суд к милостивому Генриху, приговор и так слишком мягкий.

- Мой брат не мог пойти на заговор против короля. Он верен своему слову и сюзерену.

- Но король не его сюзерен, так ведь? Матушка, ваш брат подговаривал барона Эмберха взбунтоваться. Он действовал чужими руками. У Мохов это семейное, - Герхарда слабо улыбнулся. Матильда ощутила острое желание броситься на мальчишку, расцарапать ему глаза, задушить, убить.

- Мой брат этого не делал. То чьи-то козни против рода, который роднится с ветвью Нордгау. Клевета оскорбляет не только Мохов, она оскорбляет тебя самого, Герхард! – Матильда едва не перешла на крик. Следовало взять себя в руки.

В дверь Герхарда постучали. Улыбка Нордгау стала шире.

- Кто бы это мог быть? Как вы думаете, матушка? – в голосе Герхарда звучали насмешливые нотки. У Матильды возникло нехорошее предчувствие. – Войдите! – крикнул граф.

Дверь распахнулась, в проеме стояла Герда, служанка, которая одной из первых перебралась из Франконии в Зундгау.

- Ваше Сиятельство, - она поклонилась. – Я нашла ее.

Во рту у Матильды пересохло.

- Неси сюда, - приказал Нордгау, не отводя глаз от Матильды. Герда подошла к графу, протянула склянку. Матильда сделалась бледнее белого.

- Ты посмела рыться у меня в спальне! – Матильда попыталась изобразить возмущение. – Я прикажу выпороть тебя…

Герхард расхохотался.

- Уходи, Герда, пока матушка не начала грозить тебе проклятьями египетскими, - сказал Герхард. Служанка бросила надменный взгляд в сторону Матильды, покинула спальню графа.

- Она сделала это по моему приказу, матушка. Я ведь следил за вами с того самого дня, как приехал в Зундгау. Ваш визит к лекарю не мог укрыться от меня.

Матильда больше не могла выдерживать взгляда Герхарда, опустила голову. Ей было стыдно, страшно, горько. Она ненавидела Герхарда, жаждала его смерти, мечтала о том, как палач отсечет голову, жалела, что не решилась пустить в ход яд.

- Ничего не хотите сказать? – спросил Герхард. Матильда молчала. – Тогда скажу я. Ты не желала делиться со мной властью, решилась сделаться графиней Зундгау, править здесь безраздельно. Очевидно, твоим мечтам не осуществиться. Я по праву крови владею этим титулом, и не так-то просто будет его отобрать у меня. Ты подумывала о том, чтобы избавиться от меня. В этом случае графом стал бы Гуго, который до сих пор не оторвался от твоей юбки. Лучший для тебя вариант. Но этому не бывать. Следовало бы казнить тебя, но раз уж ты решилась попытаться договориться, не пустила в ход яд бездумно, я поступлю иначе, - Герхард сделал паузу. – Я хочу, чтоб ты вела переговоры от моего имени. Предлагаю стать тебе канцлером.

Матильда опешила, такого поворота событий она не ожидала.

- Но… но почему?

- Почему, Ваше Сиятельство, - поправил ее Герхард. – Тебе придется научиться уважать меня, мать, хочешь ты того или нет.

- Почему, Ваше Сиятельство, - послушно повторила Матильда, не поднимая головы.

- Ты моя мать, если ты решишься меня обмануть, то хотя бы не сразу решишься на убийство родного дитя. Другой не станет мешкать, не проявит милосердия. К тому же, я верю тебе.

- Верите чему, Ваше Сиятельство? – спросила Матильда.

- Рыцарь Моха невиновен, кто-то плел против него интриги, чтобы подкопаться и под меня. У нас сесть враги, которые не желают видеть род Нордгау, управляющими Зундгау. Ради победы над ними разумнее довериться друг другу, а не воевать, им на радость. Интриганы наверняка рассчитывали, что я избавлюсь от вас, матушка, считали меня глупым и высокомерным графом. Еще бы, транжирит казну, потребовал привезти девушек из столицы, ни стыда, ни совести, одни развлечения на уме. От такого избавиться проще простого. Ты ведь так же считала?

Матильда, наконец, решилась посмотреть на сына. Шестнадцатилетний мальчишка догадался прикинуться кутилой, сумел одолеть и ее, и весь двор старого графа Нордгау. Врагам Герхарда не позавидуешь – соперник им не по зубам. Матильда восхищалась сыном, его хитростью и умом, обычно не свойственным шестнадцатилетним мальчишкам.

- Я слышал, что ты искусна в дипломатии, лучше тебя мне не подыскать канцлера. Ключевые посты в графстве займут родственники, потому что сейчас нам угрожает общий враг, как только он избавиться от меня, примется за остальных. А это не устроит ни меня, ни тебя, ни моих братьев. Разве что Гуго так и не поймет, что его убили, - Герхард улыбнулся краешками губ. – Так как, матушка, вы согласны принять мое предложение?

- Да, Ваше Сиятельство, - не раздумывая произнесла Матильда. Отныне она будет всецело преданна сыну. Он куда умнее её и отца, он знает, что делает. Но главное, он спасет брата Матильды, иначе и быть не могло.

- Замечательно. Теперь поздний час, пожелаем же друг другу доброй ночи и отправимся на покой, - предложил Герхард. Так они и поступили. Матильда уснула сразу, как только ее голова коснулась подушки. Давно у нее не было такого крепкого и здорового сна. Ей больше не нужно заботиться ни о чем, лишь выполнять приказы своего графа, который позаботится обо всех, защитит род Нордгау и род Моха, не даст в обиду свою мать и братьев. Матильда признала Герхарда Нордгау своим сюзереном.

Глава 3

Бургграф Ульрик фон Шванн нервно теребил свою густую бороду, краем глаза поглядывая на собеседницу. Дама скрывала свое лицо капюшоном, говорила намеренно искажая голос. Шванн догадывался, что может знать ее, но откуда?

- Бургграф, - излагала собеседница. – Король давно подумывает о том, чтобы Зундгау достался роду Шваннов. Вам следует проявиться прыть и Его Величество не станет мешать. Лучшего момента не подыскать.

Она говорила о мятеже! Признаться, Ульрик давно мечтал о графском титуле. Нордгау он недолюбливал, часто конфликтовал со старым графом, задиравшим нос при общении со Шванном. Теперь Генрих мертв, а Ульрика, пятидесятилетнего опытного рыцаря, заставляют склонить колено перед шестнадцатилетним мальчишкой. Сложившееся положение не могло устраивать бургграфа. Но поднимать бунт, выступать против сына своего умершего сюзерена… Это противоречило всем представлениям о чести и достоинстве. Женщина уверяла, что король не станет вмешиваться. Но Ульрик слышал о другом. В народе говорили, что граф Зундгау и Генрих IV лучшие друзья, что они клялись друг другу прийти на помощь в случае беды. Вряд ли Его Величество нарушит клятву. Если она, конечно, была дана. Женщина, сидевшая напротив, утверждала, что россказни о дружбе между Нордгау и Генрихом не более чем слухи. Можно ли ей доверять? Почему она обратилась именно к Ульрику? Присягнуть Нордгау не рвались и другие бургграфы. Услышав, что граф увеличил налоги, устраивает пиры, кутит казенные средства, вассалы Нордгау стали шептаться о том, чтобы взбунтоваться, заставить короля отдать титул другому графу. Но никто на это так и не решился – все считали Нордгау и короля друзьями. Если это не так, молодой граф не продержится у власти долго.

- У него всего лишь триста человек плохо подготовленных крестьян, да еще пятьдесят рыцарей, которые вот-вот уедут обратно во Франконию, - убеждала Ульрика женщина. – Сговоритесь с остальными бургграфами, нанесите удар и вы не пожалеете об этом. Граф Ульрик фон Шванн – неплохо звучит?

Звучало действительно неплохо. Но почему она ему решила помогать. Кому выгодно плести интриги против молодого графа? Говорили, что у Нордгау и старой графини не заладились отношения. Может в этом дело? Ульрик лишь однажды встречался с Матильдой Мохой. Набожная, богобоязненная, неужели она решилась свергнуть сына? Но зачем делать лордом Ульрика? Уж не использует ли она его в качестве разменной монеты? Шванн разберется с мальчишкой, Матильда призовет на помощь короля, тот казнит бургграфа, а после графом станет Гуго. Говорили, средний сын Матильды во всем подчиняется матери. Пожалуй, для нее это лучший выход.

- Вы не доверяете мне, бургграф? – не умолкала женщина. – Напрасно. Я плету интриги против самого Нордгау, но не против вас. Напротив, я буду рада, если Зундгау будут управлять Шванны, а не Нордгау. Все, что от вас требуется – довериться мне, бургграф. Или все-таки граф?

Она умело дразнила его, играла на честолюбии. Но Шванн не был глупым человеком, он взвешивал любое решение. Как провернуть то, что предлагала женщина? Бургграф мог отказаться присягнуть графу на верность, не более. Если его примеру последует еще несколько семей, возможно в графстве начнется война. В этом случае корона поддержит Нордгау, вне зависимости от того, друзья или враги Герхард и Генрих. Сюзерен обязан защищать земли своих вассалов, иначе грош ему цена.

Шванн мог направить короне посла, потребовать от Генриха назначить графом представителя другой фамилии. Если Шванна поддержит большинство, Генриху просто некуда будет деваться, он пойдет на попятный, отберет титул у Нордгау и сделает графом его, Шванна. В противном случае королевству будет грозить гражданская война, а этого ни один правитель не пожелает.

Но женщина предлагала напасть на Нордгау без предупреждения, явиться на присягу вместе с армией, осадить Зундгау, потребовать выдачи Герхарда в плен. Крепость слабо укреплена, мальчишка прокутил уже все средства, может и запаса провизии у Нордгау не осталось. Осада вряд ли затянется надолго. Крепость можно будет взять штурмом. Но в этом случае войны не миновать. Шванн выступает не только против Нордгау, он выступает против короны, провозглашает себя графом без каких-либо прав. Так ли это чудовищно? В Германии многие недовольны политикой, проводимой Генрихом IV. Услышав о том, что Зундгау взбунтовался, многие поднимут свои знамена, объявят сюзерену войну. Вассалы освободятся, станут правителями в своих владениях. Подавить повсеместные бунты Генрих не сумеет.

Шванн ухмыльнулся – он разгадал женщину. Падение Империи на руку только одному государству – Франции. Так вот чьи интересы представляет эта интриганка! Король галлов беспокоится о будущем своей державы, рассчитывает поднять против Генриха всю Германию. Наверняка ни одному Шванну делают заманчивое предложение. Но что будет после, когда Германия распадется? Графа Зундгау заставят присягнуть французской короне. В интересах ли это бургграфа? Пожалуй, что да. Сегодня он всего лишь бургграф, но может поднять свой род на ступеньку выше в феодальной иерархии. Его фамилию запомнят потомки, будут чтить память о бургграфе Ульрике, прославившем род Шваннов. Или опозорившем ему? Как ни крути, но то, что замыслил бургграф – предательство. Трусливое нападение на неподготовленного противника. Поступать так не по-рыцарски. Зато, если у Шванна получится, по-графски!

- Подумайте бургграф. Другой такой шанс не представится. Как только мальчишка укрепит свою власть, с ним не совладаешь. Да и нарушать клятву – значит опозорить свою фамилию, лишиться титула. Момент идеальный, мальчишка уверен, что бургграфы верны семье Нордгау, но и не подозревает, что им могут быть недовольны. Действуйте, и удача улыбнется вам. Богиня Фортуна любит смелых! – не отступала женщина.

Говорит, как язычница. Скрывает своё лицо. Может ли Шванн ей доверять – вот главный вопрос. Его племянник, которого бургграф сумел пристроить при дворе графа Зундгау, передавал Ульрику, что король дружен с Герхардом. Если так, язычница столкнет фон Шванна не с одним только Нордгау.

- Так каков ваш ответ, бургграф? – спросила женщина, отстранившись.

- Я подумаю, - расчесывая свою голову, сказал Шванн.

- Я бы на вашем месте поторопилась, - Шванну показалось, что женщина хмыкнула. – Есть и другие бургграфы, которые считают положение Герхарда фон Нордгау недостаточно прочным.

Она встала, поклонилась, так и не открыв своего лица, выскользнула через лестницу, спущенную из окна. Женщина требовала полной анонимности, Шванн пошел на её условия. Никто в его имении не знал, что она к нему приходила.

Бургграф подошел к окну, в темноте ночи попытался разглядеть незнакомку. Не получилось, внизу всё сливалось в черное. Шванн затащил веревочную лестницу в свою комнату, потушил лучину и снова подошел к окну, выглянул наружу, скрестив руки на груди. Он смотрел на север, в сторону владений лорда фон Нордгау. Ульрик не боялся щенка, которому его обязывали присягнуть. Но если король вмешается, если женщина обманула бургграфа, Шванну не сносить головы.

Замок графа фон Нордгау.

Альбрехт фон Нордгау внимательно наблюдал за новым лордом, своим старшим братом. Вокруг говорили, что Герхард совсем еще мальчишка, не способный к управлению доставшемуся ему уделу. Но Альбрехт уже понял, что брат не прост. Герхард начал избавляться от старых придворных, на должности ставил тех, кто приехал из Франконии. Старики шептались – принципиальный дурак и капризный деспот. Но действовал Герхард исключительно в своих интересах. Канцлером он назначил мать, оценив её дипломатические способности. Обещал Гуго, как только тот достигнет совершеннолетия, сделать его маршалом. Альбрехт обратил внимание, как старик Амальрик скорчился, услышав слова нового графа.

Интересно, какую должность граф приберег для него? Этот вопрос разрешился вчера ночью, когда Герхард вызвал Альбрехта к себе в спальню. Старший брат выглянул в коридор, убедился, что никого нет, выгнал из комнату служанку Герду, которая так же прибыла ко двору вместе с остальными друзьями Герхарда из Франконии. Оставшись с братом наедине, он плотно закрыл дверь, расправил непослушные кучерявые волосы, мешавшие глазам, поставил кресло, уселся в него сам. Альбрехт остался стоять.

- Догадываешься, зачем я тебя вызвал? – спросил Герхард. Альбрехт качнул головой в знак отрицания. Герхард вздохнул, похоже, граф фон Нордгау был чем-то разочарован. Он указал Альбрехту на расправленную постель. – Присаживайся, - предложил Герхард. Когда Альбрехт устроился там, граф продолжил. – Я должен знать, считаешь ли ты меня своим братом, Альбрехт, только честно, не виляй и не уходи от ответа.

- Считаю, - неуверенно ответил мальчик. Ему стало немного страшно. Он не понимал, чего от него хочет Герхард.

- Считаешь ли ты, что братья должны верить друг другу без лишних вопросов? Поддерживать друг друга в беде, борьбе с врагами, внешними и внутренними? Приходить на помощь, когда другой в беде?

Альбрехт кивнул.

- Если мне потребуется твоя помощь, готов ли ты оказать её?

Альбрехт снова кивнул.

- Я хочу услышать это.

- Готов, - промямлил Альбрехт.

- Без лишних вопросов, без присяги, только лишь потому, что мы братья?

- Готов, - несколько раздраженно повторил мальчик. Старший брат начинал его раздражать.

- Мне нужно, чтобы ты следил за матерью и Гуго. В особенности за матерью, - прямо высказался Герхард. – Так как, поможешь?

- Но…зачем? – неуверенно отозвался Альбрехт.

- Ты меня разочаровываешь, брат. О чем мы только что разговаривали? Или считал мои вопросы пустой болтовней?

- Как пожелаете, Ваше Сиятельство, - сообразил, наконец, Альбрехт. Мальчишка вскочил с постели и поклонился.

- Постой, постой, - перебил его Герхард. – Ваше Сиятельство и граф фон Нордгау я при всех. Когда мы говорим один на один, я твой брат, Герхард.

- Как пожелаете, Герхард.

- Ты выполнишь мою просьбу и никому о ней не расскажешь?

- Да.

- Мне нужно на кого-то положиться, Альбрехт. На кого-то, кто знает двор отца, кто жил здесь с рождения. Я надеюсь, что ты станешь таким человеком. Не забывай, что я говорил о братьях. Если не предашь меня, тебя ждет грандиозное будущее. Теперь можешь идти. Спокойной ночи, брат.

- Доброй ночи, Ва… Герхард, - сказал Альбрехт и покинул спальню брата.

Альбрехт был мальчишкой сообразительным и догадался, что Герхард готовит ему место тайного советника. Что же, мальчик воспитывался при дворе, он следил за тем, кто и как пытался надуть другого. Уроки Альбрехт усваивал, порой даже интуитивно догадывался, что ему лгут, но виду не показывают. Теперь ему самому предстояло лгать, обманывать, вилять, использовать других людей. Герхард хотел, чтобы Альбрехт следил за матерью. Честный ли это поступок? Мальчик задумался. Много за и против, но, в конце концов, Герхард действительно ему брат. А Матильда, она постоянно плела интриги. Она ненавидела Бруно, который вообще никому не сделал ничего плохого. Похоже, омать замышляла что-то и против Герхард. А он ведь не был бастардом, её родной отпрыск. Кто даст гарантию, что разобравшись со старшим братом, она не примется за Альбрехта, чтобы обезопасить своего любимого Гуго, который беспрекословно выполнял все её самые глупые поручения?

С другой стороны, Матильда заботилась об Альбрехте. Она не подпускала к детям незнакомцев. Доверяла лишь одному лекарю, всегда проверяла стряпню повара. Будто боялась, что Альбрехта кто-то убьёт. Но забота тронула младшего сына Матильды, он видел, что мать дорожит им, не так-то прост мог пойти на предательство. До сих пор он помнил случай, когда он выпрыгнул под копыта лошади отца, который уехал на охоту и долго не возвращался. Альбрехт искренне был рад видеть родителя, но не до конца еще понимал, какую опасность представляет лошадь, побежал своими пухлыми маленькими ножками навстречу. Кобыла резво неслась вперед и наверняка раздавила бы Альбрехта, если бы не мать. Матильда подскочила к сыну, ловко подхватила его на руки и отбежала в сторону. Как раз вовремя. Через мгновение кобыла пронеслась ровно через то место, где стоял маленький Альбрехт.

Перед мальчиком стоял непростой выбор – брат или мать. Альбрехт ставил семью превыше всего, хотел безгранично доверять им. Он не мог допустить, что мать и брат станут его обманывать и в тоже время отчего сомневался в их искренности. Так кому сохранить преданность, чьего гнева стоит больше бояться? Матильды, которая растеряла всё свое влияние, когда новый лорд разогнал весь двор. Или Герхарда, сулившего большое будущее, взывавшего к братской любви, укреплявшего свои позиции?

Альбрехт соскочил с бревенчатой крыши и бесшумно, словно тень, подобрался к конюшне. Матильда, укутавшись в плащ и скрывая своё лицо капюшоном, оседлала лошадь и выгнала её. Уже третий визит в этот дом. Интересно, зачем мать всегда объявляется здесь в одно и тоже время? Альбрехт не знал, но был уверен, что Герхард во всем разберется, когда младший брат ему доложит о поездках матери.

Мальчишка вскарабкался на низкую покатую крышу и, перебираясь с крыши на крышу, направился к замку. Недовольный жильцы выбирались на улицу, чтобы отыскать сорванца, посмевшего бегать по верху. Но к тому моменту Альбрехта и след простывал.

- Ваше Сиятельство уже знает? – новый тайный советник Адальберт фон Калв задрал брови вверх. Искусный интриган еще не успел разобраться в обстановке и был удивлен, что Герхард выследил свою мать.

- Знает, - сказал граф, размышляя о том, сумел ли он склонить мать на свою сторону, или нет. Может Матильда просто притворялась, изображая невинного агнца, чтобы в выгодный для неё момент нанести удар.

- А о письмах бургграфа Шванна вы тоже наслышаны? – осторожно поинтересовался Калв. Герхард, решивший было, что ничего интересного от советника не услышит, оторвался от своих размышлений.

- Что за письма? – спросил Нордгау.

- О, полагаю ваши осведомители не успели выбраться за пределы столицы графства, - Адальберт хитро улыбнулся. – Но этот вопрос я хотел бы обсудить с вами наедине, - советник недоверчиво посмотрел на двух вооруженных топорами воинов, стоявших по обе стороны от Герхарда. Граф поставил рядом с собой телохранителей, когда выяснил, что мать, возможно, сумела его надуть и ведет двойную игру.

- Оставьте нас, - приказал Герхард телохранителям. Те беспрекословно подчинились и уже через несколько секунд Адальберт и Нордгау остались наедине.

- Я считаю, разговаривать здесь небезопасно, - Калв многозначительно окинул взглядом обширную залу замка.

- Пойдем, - Нордгау встал и они с советником отправились бродить по коридорам, пока не добрались до спальни Нордгау. Тот впустил Адальберта, выгнал Герду, которая мирно дремала на постели, прикрыл за ней дверь.

- Опрометчиво, - заметил Калв, когда Герда исчезла. – Я считал тебя сообразительным мальчишкой, а ты позволяешь служанке, с которой спишь, оставаться в спальне. Слухи уже давно расползлись, а ведь тебе скоро жениться.

- Ты знаешь меня давно, Адальберт. Образцом супруга меня не назовешь, - отозвался Герхард.

- Я бы на твоем месте этим не гордился. Заведешь до кучи бастардов, а мне потом расхлебывать. Герду уже успел обрюхатить?

- Я был осторожен, - Герхард многозначительно улыбнулся.

- Ладно, мы непременно побеседуем об этом твоем увлечении позже. Сейчас значение имеют только приглашения Шванна. Он зачем-то принялся созывать бургграфов к своему двору, якобы на праздничный пир. Приглашение своему будущему сюзерену, перед которым он вот-вот должен будет присягнуть, Шванн не отправил. Тебя это не настораживает?

- Неужто бургграф решил стать графом? Он не слышал о моих дружеских отношениях с Генрихом? Решил, что кроль оставит всё как есть?

Адальберт пожал плечами.

- О чем думает этот глупец, я не знаю. Но полагаю, что господа бургграфы будут обсуждать план твоего свержения. Что хуже всего – мои люди поспрашивали слуг Шванна, - Калв сделал паузу. – Мне не хотелось этого говорить. Но слуги бургграфа передают, что в последнее время он беседовал с загадочной дамой, которая постоянно скрывает своё лицо под капюшоном.

Герхард сжал кулаки, губы превратились в тонкую белую полоску.

- Неужели мать до сих пор плетет интриги? – яростно бросил граф.

- Полагаю, что так, - отозвался Калв.

- Ты установил за ней слежку?

- Установил, но слишком поздно. Знаю только, что по утрам она отправляется на юго-восток города, к кузнецу, оттуда выбирается на лошади и куда-то уезжает. Возвращается лишь поздно вечером.

- Я обещал ей место канцлера, - Герхард опустил голову. – Ну и что теперь делать?

- Я бы подумывал о том, как защищаться, Герхард. бургграфы смогут выставить человек шестьсот. У нас всего лишь триста пятьдесят. Если считать рыцарей Генриха, которые покинут тебя, когда бургграфы принесут присягу.

Герхард неожиданно оживился.

- Стой-стой. С рыцарями у нас ведь остаются шансы победить. Так?

- Пожалуй, да. Солдаты бургграфов – простые крестьяне, они испугаются, если на них налетят конники, закованные в тяжелые латы. Скажу даже больше. Мы победим и в случае, если рыцари всё-таки уедут. Бургграфам придется осаждать замок. Шестьсот человек простоит здесь не меньше трех месяцев. К тому моменту Генрих подоспеет и казнит мятежников. Думаю, Шванн это понимает.

- Так это еще лучше. Достаточно, чтобы они принесли мне присягу, после…

- После ничего их не удержит от нападения.

- Ты не прав. Я интересовался характерами моих вассалов. Шванн не посмеет нарушить клятву.

- Не стоит верить подобным историям, Герхард. Даже если человек семьдесят лет держал своё слово, никто не помешает ему надуть своего сюзерена на семьдесят первый. Подумай об этом.

- Хорошо, что ты предлагаешь? – спросил Герхард, гордость которого была уязвлена замечанием тайного советника.

- Я думаю, что всё зависит от тебя. Зачем остальным бургграфам вмешиваться в заведомо проигрышную войну? Опорочить имя своего рода, лишиться тех немногих титулов, которые им достались. Понятно, Шванн рассчитывает стать графом, но остальные-то, что мятежный бургграф может посулить им? Вероятно, Шванн попытается выставить тебя каким-нибудь деспотом, представить в неблаговидном свете. Своим поведением ты должен будешь развеять подозрения остальных. Шванн останется один, тогда уж он точно не рискнет выступить против тебя.

- Они не решатся, Адальберт. Не посмеют. Я сумею расположить их к себе, наиболее алчным пообещаю владения Шванна в обмен на верную службу.

- Хороший ход, - оценил тайный советник. – Я подыщу повод, чтобы схватить Шванна, лишить его титула и бросить в темницу. Подарив его владения какому-нибудь рыцарю или бургграфу, ты расположишь его к себе, укрепишь свою власть.

- Вызвав зависть у других? – усмехнувшись, спросил Герхард.

- Всем не угодишь, привыкай, юный граф. Пускай знают, что за верную службу их ждет награда, этого достаточно.

- На том и остановимся. Но знаешь, что меня заботит больше всего?

- Что?

- Мне всё-таки кажется, мать не решилась бы настраивать Шванна против меня. Я полагаю, здесь замешан кто-то еще. Кому выгодна смута во владениях Генриха. Сначала род Моха, потом Шванны.

- Франция, - догадался тайный советник. – Молодец, я об этом не подумал.

- Вот-вот. Боюсь, король Генрих Капет замыслил войну с нами.

- Я отдам распоряжение. Если шпионы галлов находятся у тебя при дворе, мы их поймаем.

- Сообщи Генриху об этом. Он должен знать, что Капет плетет интриги.

- Хорошо.

- Еще что-нибудь?

- Пожалуй, мы обсудили все дела государственной важности на сегодня.

- Тогда пойду судить крестьян. Их тяжбы так утомительны.

Герхард и Адальберт встали одновременно и направились к двери.

- И еще, - решился всё-таки вставить тайный советник, пропуская графа впереди себя. – Обуздай свою страсть, Герхард. Захочешь повидаться с Гердой, обращайся ко мне, но позволять ей спасть с тобой в одной постели – верх безумия. Подобные выходки подорвут твой авторитет.

Нордгау тяжело вздохнул.

- Я прислушаюсь к твоему совету. Но будь готов к тому, что с просьбой устроить встречу я буду обращаться часто, - Герхард одарил тайного советника своей многозначительной ухмылкой.

Адальберт лишь снисходительно покачал головой. Не будь молодой граф сладострастником, из него вышел бы отличный правитель.

Глава 4

Будущая жена Герхарда фон Нордгау красавицей не была. Хильдельгарда из Бургундии оказалось низкой девушкой, с жидкими светлыми волосами, гнусавым голосом, далеко посаженными друг от друга голубыми глазами. Но хуже всего – она была совершенно бездеятельной, Герхард понял это сразу, как только увидел. Тихая серая мышка, которая боялась сказать лишнее слово, вечно держала голову опущенной. Холодная, как рыба, скучная и не умная. Она была выряжена в разноцветные дорогие шелка и чем-то походила на попугая – такая же яркая и пестрая, закрытая в клетке, которую сама и сковала. Хотя бы о её воспитании родители позаботились – Хильдельгарда вела себя учтиво, не смела говорить первой, с непринужденной легкостью переносила паузы в разговорах, постоянно возникавшие, если кто-то из двора пытался побеседовать с будущей супругой графа. Если бы у него было право выбора, Герхард ни за чтобы не женился на Хильдельгарде, но воля отца – закон, так уж повелось. Начинать правления с отмены решений прежнего сюзерена – не лучшая стратегия. Адальберт ведь предупреждал о сепаратизме бургграфов. Не стоило их провоцировать, Герхард рассчитывал уладить разногласия миром.

Хильдельгарда прибыла в графство Зюндгау с небольшой свитой и всего лишь пятью телохранителями. У Герхарда возникло такое ощущение, что даже её родители не расстроятся, если с девушкой приключиться беда. К счастью эпидемия разбойничества не свирепствовала во владениях Нордгау. Хильдельгарда добралась в замок графа без приключений. Вместе со своей свитой она неторопливо вошла внутрь, подошла к лорду и поклонилась. Герхард встал со своего кресла, подошел к будущей супруге, окинул её взглядом. Совершенно невзрачная. Он снова вспомнил Герду – последний раз в жизни – графу пришлось отослать служанку обратно Генриху. К радости Матильды, он вернул изгнанную из замка прислугу. Затея рисковая, что и говорить – Герхард не был уверен, причастна или нет мать к заговору бургграфов против него. Скоро, однако, он всё выяснит.

- Ваше Сиятельство, - выдержав продолжительную паузу, заговорила, наконец, Хильдельгарда. – Хильдельгарда, дочь Адальберта из Бургундии рада, наконец, повидаться с вами, сеньор.

- Я сражен вашей красотой, Хильдельгарда, - соврал Герхард, как того требовал этикет. Он еще раз окинул свою будущую супругу взглядом. Она его абсолютно ничем не привлекала. Хорошо хоть, не уродина. Пауза в беседе затянулась. Хильдельграда стояла молча, вперив свои рыбьи глаза в Герхарда. С такими девушками ему еще не приходилось встречаться. Большинство дам мечтали о замужестве за человеком, который занимает в обществе высокое положение. Но Хильдельгарда явно не из их числа. У Герхарда возникло впечатление, что ей вообще безразлично, как сложится её судьба. Родит ли детей или нет, будет править или подчиняться, услышит комплимент или ругательство в свой адрес – для Хильдельгарды всё это едино. Она не просто серая мышь – она еще и бесчувственная рыба, и слепой крот, и глухой тетерев.

«Мне с ней постель делить!» - подумалось Герхарду. От этой мысли стало немного не по себе. Что же не так с этой женщиной?

- Полагаю, вы устали в дороге, - нарушил, наконец, затянувшееся молчание Герхард. – Для вас уже подготовили покои, где вы сможете отдохнуть и приготовиться к свадьбе, если пожелаете.

- Как Вашему Сиятельству будет угодно, - выдавила из себя Хильдельгарда.

«А может, она не хочет за меня замуж. Вот и ведет себя, как неживая?» - пронеслось в голове у Герхарда. А чего же ей тогда надо? Нордгау не кривой и не косой, статный, знатный, красивый, высокий. Да не одна девушка при дворе Генриха не могла ему отказать, сколько дам строили глазки. А тут вдруг абсолютное безразличие от дочки толи рыцаря, толи бургграфа, толи еще какого-то выскочки из простолюдинов. Отослать бы её домой или казнить, а родителям прислать голову в качестве свадебного подарка.

«Успокойся, не дело начинать правление отменой решений предыдущего графа», - напомнил себе Герхард. А начинать супружескую жизнь с взаимной неприязни и подавно не стоит. Отчего же Хильдельгарда вызвала в нем приступ непринятия? Герхард отмахнулся от своих чувств. Он граф и в первую очередь обязан полагаться на разум а не на эмоции.

- Мне так угодно. Я познакомлю вас со своей семьей, а после отправляйтесь в покои, - распорядился Герхард.

- Как вам будет угодно, - прохлопала губами бледная бесчувственная женщина.

«Если какую женщину и сотворили из ребра мужчины, то её непременно была Хильдельгарда», - решил для себя граф фон Нордгау.

- Прошу вас, не называйте Его Сиятельству моего имени, - голос девушки дрожал, она словно бы стала прозрачной, кожа казалась бледнее белого. Матильде было жаль девушку, но она не знала, как е успокоить.

- Уверяю вас, Герхард защитит своих друзей и повергнет врагов, вам нечего бояться.

- О, вы не знаете, на что способны изменники, - выдавила из себя девушка.

- Мы спрячем вас бедняжка. Скоро всё закончится, мой сын покарает посмевших поднять против него восстание. А после он даст вам место в замке Нордгау. День и ночь вы будете находиться под его защитой, и ничего с вами не случится.

- Прошу вас, ничего не говорите обо мне графу Герхарду, я вас умоляю, - девушка упала на колени. – Он не сумеет меня защитить, я и так рискую жизнью ради него, не подвергайте мою жизнь двойной опасности.

Хоть простолюдинка и делала ей одолжение, поведение девчонки вывело Матильду из себя. Да как она смеет сомневаться в словах графини фон Нордгау, урожденной Моха, канцлера графства Зундгау? Выпороть девицу за наглость и заставить подчиниться.

- Хорошо, граф не узнает вашего имени, - Матильда поймала себя на мысли, что и сама не знает, как зовут девушку.

- Благодарю вас, благодарю, - простолюдинка поклонилась, щеки её снова порозовели, на лице вырисовывалась улыбка благодарности.

- Но мне-то, мне вы можете представиться? Я ведь должна знать с кем имею дело, чтобы поручиться за слова, которые передам Его Сиятельству, - сказала Матильда.

- Поверьте, просто поверьте. Как христианка христианке, - прошептала девушка и выскочила из комнаты Матильды через окно, так же, как и появилась. – Прощайте, - бросила она, растворяясь в ночной тьме.

Оставшись одна, Матильда задумалась. Может ли она безоговорочно верить простолюдинке, или та решила использовать род Нордгау для укрепления власти какого-нибудь рыцаря без титула и почестей?

Девушка уверяла, что ряд бургграфов замыслил поднять восстание. Что они не явятся в назначенный день присягнуть графу. «Они договорились с галлами, - утверждала девушка. – Если не ударить сейчас, вы проиграете, Его Сиятельство казнят, а новый граф Зундгау присягнет на верность королю Франции, который тут же подарит ему титул герцога. Король Генрих не решится развязать войну с таким сильным противником, оставит нас на произвол судьбы».

Правда ли это? Матильда вспомнила, как поднялись крестьянские волнения, когда она родила Герхард. Слухи о родимом пятне, тянувшемся через всю спину, расползлись по графству, затем покинули его пределы. О пороке будущего графа стало известно по всей Империи. Болтали, будто ребенка пометил сам Сатана. Герхарда называли чуть ли не Антихристом. И тогда в Зундгау вспыхнули восстания. Сначала несколько крестьян потребовали, чтобы младенца убили. Генрих фон Нордгау, прослышав об этом, пришел в бешенство. Он созвал свои войска и ударил по селению, в котором собрались недовольные. Пролилась кровь, беззащитные крестьяне перепугались и разбежались кто куда. Тех, кого удалось схватить, Генрих приказал повесить на опушке, чтобы спрятавшиеся в лесах бандиты знали, как требовать гибели безвинного младенца, наследника рода фон Нордгау.

Однако выходка графа лишь распалила остальных недовольных. Из неоткуда возник проповедник, который рассказывал всем о своих ведениях, обещал, что прольются реки крови, если младенец доживет до зрелости. Крестьяне двинулись к замку графа, Генрих не стал прятаться за крепостными стенами, ударил первым и мигом разгромил необученную армию простолюдинов. Он хотел схватить проповедника, посмевшего требовать головы его ребенка, но тот как сквозь землю провалился. Казнив несколько десятков крестьян, Генрих фон Нордгау подавил восстание и укрепил свою власть. Крестьяне решили, что уж лучше пусть чья-то кровь через много лет, чем их кровь сегодня, успокоились и больше не бунтовали.

Но самым ужасным во всей этой истории было не способы, какими граф фон Нордгау подавил восстание. Самое ужасное – Матильда, будучи глубоко верующей, вспоминая предсказания гадалки, всю свою прежнюю жизнь, поверила словам проповедника. Хуже того – она стала подумывать о том, как бы погубить своего ребенка. И вот – Герхард вырос, реки крови не пролились, Матильда не решилась погубить родного сына. Однажды она не позволила лжи смутить свою веру в безгрешность младенца. Обманывают ли её теперь? Стоит ли пересказывать слова девушки о готовящемся восстании бургграфов Герхарду?

Если Матильда ошибётся, фон Нордгау развяжет войну, которая унесет множество жизней. Он ослабит своё графство. Хуже того, даст Генриху повод усомниться в верности Нордгау. У императора может сложиться впечатление, что его ставленник избавляется от неугодных вассалов, сохранивших преданность Генриху.

«Герхард не мальчишка. Он должен знать то, что знаю я! - решила графиня Нордгау. - Ему и принимать решение, как быть дальше».

Но рассказать о беседе с женщиной значило выставит себя в невыгодном свете. А вдруг Герхард решит, что мать продолжает плести интриги против него? Провоцирует его на войну, чтобы самой пожать её плоды.

«Он мой сын, он должен мне верить!» - попыталась убедить себя Матильда. Но довод оказался слабый. Она его мать, тем не менее, замышляла избавиться от него, чтобы сохранить власть над графством отомстить за брата. Сына, за которого боялась больше остальных, помеченного красным пятном на спине.

Матильда замерла в растерянности, не зная, как быть дальше. Примет неправильное решение и Герхард погибнет. Мальчик, на которого она возлагала такие надежды. Он догадывался о каком-то заговоре в королевстве против Генриха, слишком молодого, чтобы иметь право управлять Империей. Враги наверняка попытаются избавиться от лучшего друга короля, его преданного слуги.

«Мы живем в ужасное, чудовищное время. Господи, дай мне сил!» - Матильда решилась. Она обо всем расскажет Герхарду и будь, что будет. Она до сих пор не переборола чувство вины, которое терзало её с того самого дня, когда она решилась погубить своего сына, стремилась оправдаться сама перед собой. Поэтому, если ей придется принести себя в жертву во имя своего дитя, Матильда не остановится.

Герхард таинственно улыбался. Он всегда улыбался, и это раздражало Гуго. Шестнадцатилетний брат был слабее его. В свои четырнадцать Гуго разделал бы Герхарда под орех, если того потребовала бы мать, но Матильда запретила задирать брата. Средний сын счел поступок матери предательством. Он остался один на один с Герхардом. Нужно было поставить заносчивого мальчишку на место. Пускай поймет, что он здесь чужак, а Гуго настоящий граф.

Когда Герхард позвал его совершить верховую прогулку по лесу, брат опешил. Гуго был уверен, что Герхард попытается замаслить его сладкими речами. У хитреца получилось провести вокруг пальца мать, но солдаты из другого теста. А Гуго солдат. Пускай рассказывает сказки своим многочисленным дамам. У настоящего рыцаря может быть только одна женщина. Герхард не настоящий рыцарь, он не настоящий граф, он жалкий выскочка, который обманул всех вокруг, кроме Гуго.

Они ехали по лесу и молчали, любуясь природой. Медленно, но верно наступала осень. Желтоватые листы хрустели под копытами лошадей, падали с деревьев, путались в волосах. Ветви ивы, украшенные оранжевым, походили на золотистые реки, струящиеся с самого неба на землю. Гуго завораживала красота, которую он наблюдал, и если бы не мерзкая улыбка Герхарда, он бы может и сделался мягче, заговорил бы с братом. Но приподнятый уголки губ раздражали Гуго настолько, что он забывал о великолепие и величие красавицы осени, жаждал лишь одного – спешиться, повалить наглеца Герхарда на землю и избить до полусмерти. Убить своего графа Гуго не посмел бы, но вот преподать урок жаждал. Однако до сих пор ему удавалось сдерживаться. Но если улыбочка с лица графа фон Нордгау не сотрется в ближайшее время…

Нет, Герхард продолжал улыбаться, его словно бы забавлял раздражительность Гуго. Граф не произнес ни слова с того самого момента, как они покинули Зундгау. Чего дожидался Герхард, почему не увещевал Гуго, не прельщал его обещаниями места старика Амальрика, не предлагал разделить власть над графством, не сулил великих походов против неверных, присвоивших гроб Господень?

Гуго дал себе слово, что не заговорит, но природная болтливость в очередной раз подвела его. Будучи еще мальчишкой, он плохо переносил молчание, любил болтовню, не терпел одиночества и тишины. Прокляв себя, он выдавил:

- Зачем звал, - довольно грубое начало беседы с сюзереном. Герхард посмотрел на брата, улыбнулся шире. Молчал. Гуго сжал кулаки. – Дурака валяешь?

Ответом служила улыбка брата.

- Хоть ты и граф, я тебе врезать могу, - погрозил Гуго. Герхард расхохотался.

- Сильно хочется? – спросил граф.

- Чего?

- Врезать мне?

- Знал бы ты, как сильно.

- Вот затем и звал, что б ты расхотел.

- Так давай подеремся, - предложил Гуго. Герхард снова расхохотался.

- Многому тебя придется научить. В первую очередь тому, что силой большинство вопросов не решаются, - Герхард остановил свою лошадь, спешился. Гуго последовал его примеру. Граф привязал лошадь к дереву, вышел на поляну, усеянную густой шубой из опавшей сыроватой листвы. – Поединок закончится не так, как тебе кажется, Гуго, предупредил его Герхард.

«Неужели он и вправду драться решил?» - подумал мальчишка. В своей победе Гуго не сомневался. Но спокойствие Герхарда несколько пугало здоровяка. Неужели худощавый, вытянутый граф рассчитывает победить.

Гуго неспешно вышел на поляну, огляделся по сторонам. Похоже, никакого подвоха. Тут страшная мысль возникла в голове у мальчишки. А вдруг Герхард зарежет его, бросит здесь труп, а возвратившись в город, сообщит, что брат упал с лошади и разбился, безумная кобыла утащила его вглубь леса? С подлеца, настроившего против Гуго мать станется.

- Думаешь нападать, или так и будешь глазеть по сторонам? – Герхард снова улыбнулся. Гуго издал воинственный вопль. Его терпение истощилось, если граф попытается его убить холодным оружием, то и у Гуго припасен кинжал в сапоге. Пускай не рассчитывает безнаказанно зарезать родного брата.

Гуго бросился на Герхарда, решив расправиться с ним за одну секунду. Он рсстаивл руки, словно крылья и рассчитывал задавить ими противника. Граф изящно отступил в сторону, Гуго пролетел мимо. Нордгау-младший, снова понесся в атаку, но никак не мог угнаться за Герхардом, его рукам-тискам не хватало ловкости ухватить графа, его кулаки-молоты всегда рассекали лишь воздух, а Герхард уже оббегал его, стараясь обойти младшего брата со спины. Гуго никак не мог приноровиться к тактике старшего брата. Вот он почти что загнал Герхарда в угол, но Нордгау выскользнул, умудрился поставить здоровяку подножку. Гуго неуклюже рухнул на землю, но тут же развернулся, вскочил на ноги, а Герхарда и след простыл. Граф стоял на противоположном краю поляны и беспечно улыбался. Гуго снова побежал, но двигался о уже не так быстро, как в начале, движения его стали еще грубее, походка неуклюжей. В эти мгновения Мальчишка больше всего походил на медведя, грузного, неторопливого, но сильного и опасного. Однако, Герхард словно бы сжимал в руках рогатину. Гуго н внушал ему страха. Старший брат то и дело отступал на шаг назад или в сторону, а Гуго всё чаще падал, медленнее поднимался. Герхард словно бы и не бегал по всей поляне. Струйки пота серебрились у него на лбу, но дышал он размерено, без придыхания. А Гуго задыхался, вымотался, еле стоял на ногах.

Собрав всю волю в кулак, младший брат рыкнул и бросился на брата. На этот раз Герхард не стал убегать, за секунду до столкновения он отклонился, отставив одну ногу, а второй ловко подсек лодыжку Гуго. Великан полетел вниз, воткнулся в ковер из листьев головой, почувствовал стреляющую острую боль в плече. Герхард заломил ему руку.

- Так нечестно, - прорычал младший брат.

- Первый урок – победа всегда победа, честная она или нет. Будешь переть напролом, проиграешь, даже если твой противник слабее тебя, - парировал Герхард, оставив и Гуго в покое. – Неужели отец нечему тебя не научил?

- Отец научил меня, что не стоит верить чужакам, - переводя дыхание, Гуго кое-как сел и поглядел на брата снизу вверх. Казалось, горечь поражения мешает дышать. – Мы еще не закончили. Сейчас я до тебя доберусь.

- Ты не понял. Я предоставил тебе возможность помериться со мной силой лишь потому, что ты мой брат. Окажись на твоем месте другой, его голова давно катилась бы по эшафоту.

Гуго хмыкнул.

- Я твой сеньор, Гуго и впредь, надеюсь, ты будешь меня уважать. Я не потерплю пренебрежения своей персоной, запомни это, - Герхард сделался серьезным. – И не стану драться с каждым, кто сочтет меня слабым. В отличие от таких дураков, как ты, я ценю свою жизнь и предпочитаю одерживать победу, не пачкая своих рук. Учись Гуго, да поскорее, иначе мне придется тебя казнить.

Гуго поглядел на старшего брата и понял, что тот не шутит, не врет, не пугает. Он предостерегает, хочет уберечь Гуго от беды.

«Герхард заботится обо мне, - догадался туго соображающий Гуго. – Вот оно каково, иметь старшего брата».

Гуго протянул руку, Герхард помог младшему подняться, улыбнулся. Улыбка больше не раздражала здоровяка. Больше того, Гуго сам не заметил, как улыбнулся в ответ.

- Хорошо, что ты сразу все понял. Я боялся, что такому тугодуму, как ты, придется объяснять дважды, - решил подразнить брата Герхард. Удивительно, но Гуго расхохотался.

- Это у тебя голова тяжелее кулаков, вот ею ты и думаешь, - ответил Гуго. – У меня всё наоборот.

- Ну и хорошо. Твои кулаки могут мне скоро понадобиться Гуго. Выполнишь для брата услугу?

- Ты мой сеньор, я не могу тебе отказать.

- Нет, для того, что я задумал, мне понадобиться помощь брата, а не вассала, - сказал Герхард. Своей фразой граф окончательно завоевал расположение Гуго.

Глава 5

- Адальберт, будь так добр, передай это письмо Его Величеству. На словах скажи, что я ценил и ценю дружбу Генриха IV и жду не дождусь, когда снова представится возможность повидаться с ним, - Герхард запечатал письмо и протянул его тайному советнику.

- Разумно ли это, Герхард? – спросил фон Калв. – Против тебя плетут интриги твоя мать, местные феодалы, а ты избавляешься от телохранителей и преданного друга.

Нордгау как всегда обезоруживающе улыбнулся. Он переговорил с Матильдой и всё разъяснил. Она продолжала шпионить внутри графства за спиной Герхарда, но это простительно. Мать не врала, Нордгау был уверен, что у неё нет мотивов, которые заставили бы желать Герхарду смерти или бед. Адальберт либо так и не выяснил, кто причастен к интригам против графа, либо намерено пустил его по ложному следу. Герхард уже заметил, что очень многие пытаются стравить членов семейства Нордгау друг с другом, пытаются посеять недоверие между ними. Но граф не марионетка, которую можно дергать за веревочки, он самостоятельно сумеет разобраться во взаимоотношениях внутри семьи, главное – чтобы ему никто не мешал.

- Разумно. Большую часть двора я отсылаю вместе с тобой, оставлю лишь нескольких человек, - ответил Герхард.

- Господи, да неужто ты обиделся на меня из-за Герды? – Калв всплеснул руками. – Я ведь о тебе беспокоюсь, для тебя стараюсь. Представь, о чем бы стали шептаться у тебя за спиной. При живой жене да с любовницей! Думаешь, это выставило бы тебя в выгодном свете перед твоими вассалами? Укрепило бы твои позиции?

«Он меня за глупца держит, - догадался Герхард. – За маленького, глупого, капризного ребенка, который прогоняет всех тех, кто посмел решить его игрушки. Я столько раз пытался доказать им всем обратное, столько раз вел себя по-взрослому, а они не хотят этого замечать! Тем хуже для них!»

Да, все вокруг считали Герхарда ребенком, несмышленышем. Думали, что сумеют обвести его вокруг пальца, но не у кого ничего не выходило до сих пор. А Адальберт не перестает надеяться. Скорее всего, он как-то замешан в этих интригах против семьи Нордгау, выяснить бы как.

- Я не могу понять, выполнишь ты моё поручение или нет?

- Если прикажешь, выполню, но позволь хотя бы попытаться тебя отговорить. Ты не понимаешь, во что ввязываешься, в одиночку тебе не справиться, - настаивал на своем Адальберт.

- До сих пор тебе казалось, что я тебя о чем-то прошу? – усмехнувшись, спросил Герхард.

- Кто займет пост тайного советника, когда меня не станет? Твоя матушка? Может, еще и маршалом её сделаешь? А то из старика Амальрика уже пыль ссыплется.

- Нет, маршалом станет Гуго, когда достаточно подрастет. Впрочем, тебя это не касается, Амальрик, - Герхард помахал письмом, которое до сих пор сжимал в руках. Калв с недовольным видом взял его.

- Это не игры, Герхард. Во время принесения клятв тебя могут попытаться убить. Самым разумным было бы арестовать мятежников сейчас, а не расхлебывать свои ошибки после, если ты останешься жив, - сказал Адальберт.

- Не беспокойся, я сумею разобраться во всем самостоятельно, - ответил фон Нордгау. Калв лишь хмыкнул.

«И мать, и меня, и даже Шванна подталкивают к тому, чтобы вцепиться друг другу в глотки. Ой не чисто дело, - подумал Герхард. – Знать бы, кто из вас за этим стоит».

Нордгау проводил Адальберта взглядом и погрузился в свои размышления.

В Зундгау Ульрик фон Шванн приехал со своим сыном, шестнадцатилетним сыном – Иоганном фон Шванном. С волосами черными, как смоль, вздернутым носом, холодными бесчувственными глазами и широким лицом он походил на своего отца и внешне, и внутренне. Только недостатки родителя словно бы исказила натура сына, раздула их до невообразимых размеров. Гордость сделалась чванством, жесткость превратилось в безжалостность, самоуважение отразилось в душе Иоганна высокомерием, а преданность интересам рода исказилось до неузнаваемости, став завистью ко всем, кто выше по положению или богаче. Сын фон Шванна был вздорным, скандальным мальчишкой, только отец переносил его, еще не потеряв надежды исправить Иоганна. Юноша был единственным наследником, супруга не подарила Ульрику других сыновей, зато в обилие наградила дочерьми, которых фон Шванн до сих пор не сумел пристроить. Бургграф намеревался преподать сыну урок, показать, как нужно вести себя с теми, кто незаслуженно занимает более высокое положение.

Ульрик так и не сумел переступить через себя. Хоть таинственная женщина и увещевала его действовать хитростью, фон Шванн решил открыто отказаться присягнуть Герхарду. Ульрик заявит, что готов склонить колено лишь перед Гуго, а шестнадцатилетний Нордгау пускай отправляется во Франконию и проведет там остаток своих дней. Фон Шванн успел выяснить, что обстановка внутри семьи напряженная. Матильда Моха рассчитывает свергнуть сына, поставить Гуго на его место, тем лучше. Нордгау перебьют друг друга, а Шванн заявится к Генриху, распишет, как чудовищно распоряжается Зундгау этот никчемный род. Он сумеет произвести впечатление на молодого короля, покажет тому все выгоды передачи графства в руки Ульрика. Фон Шванн отберет титул у наглецов Нордгау, когда они будут грызться за него между собой.

Фон Шванн прибыл с крупными силами, понимая, что когда он сделает своё заявление, ему может угрожать опасность. К счастью глупый Герхард отослал рыцарей Генриха IV и осуществлению планов бургграфа уже ничто не мешало. Триста жалких ополченцев, которых старый Амальрик не успел надрессировать как следует, не запугает пятьдесят конников бургграфа. Но сражаться под крышей Герхарда Ульрик не собирался. Он внесет раздор и уйдет, не больше того. Друзья фон Шванна поддержали его намерение, правда, не были полностью посвящены в подробности. Знать обо всем им необязательно.

Навстречу Ульрику и Иоганну двигался Гуго в сопровождении нескольких солдат Герхарда. Габариты четырнадцатилетнего юноши поразили фон Шванна. До него, конечно, доходили слухи, что средний сын Генриха фон Нордгау силен и мускулист, но даже предупрежденный он не сумел скрыть удивления.

- Граф фон Нордгау, - бургграф спешился и поклонился Гуго. – Для меня честь повстречаться с вами. Еще несколько лет, и из вас выйдет величайший воин из когда-либо живших.

- Граф? – переспросил Гуго. – Вы спутали меня с моим братом, - сказал он.

- Нет, я не обознался. Единственным законным наследником достопочтенного графа Генриха являетесь вы, а не какой-то чужак из столицы, - Шванн решил прощупать почву, определить, не преувеличены ли слухи о вражде братьев.

- Граф, - Гуго словно бы пробовал слово на вкус. – Знаете, а мне нравится, - сказал он после некоторого раздумья. – Я не прочь носить этот титул, только увы, мой брат слишком молод¸ чтобы передать мне его.

«А он ведь и вправду дурак, как про него и рассказывали, - подумал Шванн. – В открытую признаться, что желает смерти брата человеку, которого совсем не щзнает. Такой граф и мне по душе»

- Порой несчастья обрушиваются и на головы молодых, - туманно намекнул Шванн и не рассчитывая, что Гуго поймет.

- Несчастья? – переспросил Гуго.

- Это я так, о философии, - ответил бургграф. – Итак, где я могу переговорить с чужаком из Франконии, - Шванн решился сделать более смелый шаг. Он оскорбил Герхарда при Гуго. Стоит посмотреть, как отреагирует средний брат.

- Чужак? – Гуго изобразил непонимание, но потом лицо его разгладилось, он улыбнулся. – Так вы о моем братце. Этот щегол наряжается для церемонии. Будет похож на попугая, слышали про таких заморских птичек? Отец нам даже показывал одну.

Шванн поглядел на свиту Гуго – такие же дураки, как и он. Неужели Герхард и вправду настолько глуп, что не послал вместе с братом, который его ненавидит, какого-нибудь шпиона, доносчика? Если так, Шванну не составит труда обыграть мальчишку Нордгау.

- Знаете, фон Шванн, вы такой забавный собеседник, что яи забыл, зачем приехал, - Гуго, погрузившийся было в воспоминания детства, вернулся на грешную землю.

- Полагаю, вам поручено препроводить меня к Герхарду фон Нордгау? – подсказал Ульрик. – Вашему брату.

Гуго хлопнул себя по лбу.

- Конечно же. Поедемте фон Шванн, граф вас дожидается, Гуго развернул лошадь, Ульрик оседлал свою и двинулся следом за ним. Иоганн, молчавший во время беседы, попытался ехать рядом с отцом. Но приставленные к Гуго солдаты враждебно на него посмотрели. Один из них окликнул Нордгау.

- Куда рвешься, цыпленок? – спросил Гуго, взглянув на Иоганна с высока.

Сын Ульрик в одно мгновение покраснел, надул щеки, еще выше вздернул свой нос.

- Что вы себе позволяете, невежда? – раздраженно бросил Иоганн, стараясь вести себя с достоинством. Он поглядел на отца – Ульрик явно был недоволен поворотом событий.

- Фон Шванн, этот хам с вами? Если нет, я немедленно его казню собственноручно. Цыпленок должен знать своё место, - Гуго положил ладонь на рукоять своего огромного меча. Иоганн не был хорошим человеком, но трусом его нельзя было назвать.

- Извольте испробовать моей стали! – бросил он, потянувшись к своему оружию. Ульрик перехватил руку сына. Надо признать, что вызывающее поведение Гуго задело бургграфа, но он сумел сдержать себя. Нельзя ссориться с нагловатым тупым мальчишкой, это оружие, которое очень скоро можно будет выбросить. Всему своё время. За оскорбление Иоганна Гуго ответит, но не сейчас.

- Этот человек, мой сын, граф Гуго, - холодно произнес фон Шванн. – Если он вас чем-то обидел, простите его.

- Но я… - начал было Иоганн, но отец шикнул на него.

- Повезло тебе, цыпленок, - Гуго расхохотался. – Ты вылупился из нужной скорлупки, - он снова посмотрел на фон Шванна. – Граф просил, чтобы вас одного к нему проводили.

Ульрик напрягся. Может он зря недооценивал Герхарда. Мальчишка пленит бургграфа, потребует солдатам уйти из замка, а после казнит фон Шванна и назначит новым бургграфом своего человека, а от Иоганна избавится. Ехать или нет? Слишком рано показывать свой характер, если Шванн заупрямится теперь, Герхард может заподозрить подвох, получит преимущество и сумеет разыграть его в свою пользу. Если же он посмеет пленить своего гостя, то Генрих обязан будет покарать графа, наплевавшего на святые законы.

- Извольте, - согласился Ульрик. – Иоганн, подожди меня здесь.

- Если цыпленок пожелает, мои люди проводят его в замок, - продолжал дразниться Гуго. Ульрик увидел, что глаза сына предательски заблестели.

«Да он же сейчас разревется! – с ужасом осознал фон Шванн. – Этого еще не хватало, опозорит весь род».

Ульрик мог понять сына, отец всегда учил, что свою честь надо защищать любой ценой, даже с мечом в руках. А здесь сам помешал наказать наглеца, оскорбившего юношу. Но иного выбора у фон Шванна не было. А Иоганн воспринял поведение отца, как предательство, вот и был готов разреветься. Бургграф сам виноват, ему и расхлебывать. Ульрик подъехал к сыну, наклонился к самому его ухо.

- Он ответит за оскорбление, - прошептал фон Шванн, - но не сегодня. Даю слово.

Иоганн набрал полную грудь воздуха, невероятным усилием воли заставил себя принять беззаботный вид, снова высоко задрал свою голову, погнал своего коня куда-то в сторону.

- Не хотелось бы заставлять вашего брата ждать, - сказал Ульрик, стараясь не глядеть в сторону Гуго, которого готов был убить. – Поедемте.

- Следуйте за мной, - сказал Гуго.

Ульрика ввели в зал, закрыли за ним громоздкие двери. Он стоял один под невысоким сводом строения, с противоположной стороны восседал Герхард фон Нордгау. Граф находился на высоком постаменте и даже сидя возвышался над Ульриком. Не смотря на то, что зал был просторным, фон Шванну казалось, что голые серые стены, во времена Генриха украшенные старинными гобеленами, давят на него со всех сторон. Линь окна были отрыты на распашку, оттуда доносился голос улицы – говор, скрип колес телег, пение птиц. Но внутри зала эти звуки словно бы растворялись в камне, составлявшим кости и тело помещения. Герхард ничего не говорил, он словно бы догадался, что испытываетУльрик, находясь в просторном пустом помещении. Фон Шваанн посмотрел на графа – тот и вправду вырядился как шут, в пеструю красно-бурую мантию, смешной формы сапоги с заостренными носами, коричневый камзол и нелепого вида штаны. Внешний вид Герхарда придал бургграфу уверенности. Он двинулся навстречу к графу, остановился возле постамента, на который можно было взобраться по вырезанной прямо в камне лестнице. Фон Шванн не склонил колено, повел себя довольно бесцеремонно.

- О чем вы хотели со мной поговорить? – спросил бургграф. Герхард, внимательно наблюдавший за Шванном всё это время, широко улыбнулся.

- А разве вам не следует склонить колено перед своим сюзереном и пожелать ему многих лет жизни? – спросил фон Нордгау.

«Не такой уж он и дурак», - понял фон Шванн. Сейчас не время показывать характер, удар следует нанести в день присяги. Бургграф склонил колено и голову.

- Желаю долгих лет жизни Вашему Сиятельству, графу Зундгау, Герхарду фон Нордгау, - произнес Шванн.

- И вам того же, славный бургграф Ульрик фон Шванн, - отозвался Герхард.

«Этот хотя бы обучен манерам, не то что Гуго», - подумал Ульрик.

- Вы хотели со мной о чем-то переговорить, Ваше Сиятельство? – спросил бургграф.

- Да, хотел, - Герхард встал со своего кресла, спустился вниз по ступенькам и стал рядом с бургграфом. Он был немного ниже фон Шванна, тем не менее довольно развит физически. Черты лица благородные. Как это неприятно было признавать Ульрику, но внешне Герхард подходил на роль графа больше своего брата и фон Шванна. – Мне зарекомендовали вас, как человека чести. Отец в своем завещании даже упомянул ваше имя. Там говорилось, что вы держите раз даденное слово. Потому я хотел бы обсудить с вами вопрос, который не должен выйти за пределы этого зала.

«Надо признать, подлизываться он умеет», - подумал Шванн. Лесть произвела на Ульрика должное впечатление, он даже несколько расположился к молодому графу. Фон Шванн ожидал, что встретит капризного деспота, а к нему навстречу вышел деликатный, хорошо воспитанный молодой человек.

- Даю слово, - произнес фон Шванн.

- Безгранично вам верю, - всё еще широко улыбаясь, сказал Герхард. – Я хотел бы переговорить с вами по поводу грядущего дня, когда мои вассалы должны преклонить предо мной колени и поклясться в верности.

- Слушаю вас.

- До меня стали доходить слухи, что некоторые из них помышляют отказаться принести клятву. Известно ли вам что-нибудь об этом? – улыбка Герхарда погасла, глаза превратились в две узкие щелочки, но изучал бургграфа.

«Ни охраны, ни тайного советника, вообще никого, - размышлял Шванн. – Или мальчишка действительно безгранично мне верит, или очень ловко пытается надуть. Ну и как быть?»

Если Ульрик соврет, то у него не получится сохранить свою честь. Герхарду наверняка что-то известно, иначе он бы не завел этот разговор. Только для чего? Либо он знает, что Шванн замешан, либо догадывается, либо действительно считает его возможным союзником в борьбе с надменными вассалами, решившими управлять своими наделами самостоятельно. В первых двух случаях мальчишка прощупывает Ульрика, пытается выяснить, как далеко решится он зайти. Если бургграф соврет, честь для него ничего не значит. Разницы нет, лжешь ли ты своему сеньору, вассалу или простолюдину. Словно чернила, вранье запятнает твоё имя, и будут тебя помнить не как благородного борца за справедливость, а подлеца и труса. Фон Шванна интересовало мнение внуков. Но не меньше его интересовало и то, что он оставит им – жалкий титул бургграфа или всё Зундгау.

- До меня доходили некоторые слухи, - уклончиво ответил фон Шванн.

- До меня, знаете ли, тоже, - Герхард делался мрачнее. – Говорили, что Ульрик фон Шванн плетет интриги, мечтает о том, чтобы стать графом Зундгау. Нет, отвечал я, бургграф фон Шванн не таков, мой отец безгранично доверял ему, я буду вести себя также. Это клевета, желание рассорить меня и верного вассала. Я не могу назвать вам имена тех, кто злословил о вашем добром имени, они лишь выполняли свой долг. Но я заявил им – как только бургграф приедет сюда, я переговорю с ним, выясню, кто посмел оклеветать моего преданного вассала и хорошего друга, велю казнить этого человека. А какие слухи доходили до вас, бургграф?

Фон Шванн растерялся. Напрасно он недооценивал мальчишку, Герхард фон Нордгау ни в чем не уступает своему отцу, бьет не в бровь, а в глаз. Рассчитал всё очень хорошо. Если нападать, то нападать теперь, когда мальчишка вскрыл свои карты. Задушить его и провозгласить себя новым графом. Прямо здесь, на месте убить выскочку, зарезать кинжалом, который фон Шванн прятал под одеждой. Его не стали унижать обыском, молодой граф вел себя крайне учтиво с Ульриком. Герхард не робкого десятка, знал ведь, что Ульрик, если тот действительно замышлял недобро, может выхватить оружие и напасть, убить его, присвоить себя власть.

А что потом? Фон Шванн ввяжется в войну с Империей, Генрих бросится мстить за своего друга, доберется до Зундгау со своими силами, сотрет здесь всё с лица земли, казнить Ульрика, а потом и Иоганна. Либо врать и отказываться признать Герхарда своим вассалом во время принесения клятв, либо оставаться до конца честным с собой.

- Что вы молчите, Ульрик? Если честь не позволят вам назвать имен, я тут же прекращу аудиенцию, принесу извинения за беспочвенные подозрения и унизительные расспросы. Но поймите – мне угрожает опасность. Если против нас с вами плетут интриги, то предатели могут погубить меня в любой момент. Прошу вас, ни как вассала, но как друга – защитите. Не знаю, на кого можно положиться, отец завещал верить вам, я следую его совету, прошу помощи у самого благородного из вассалов семьи Нордгау.

Шванн молчал. Герхард становился ему симпатичен. Стоит ли идти на поводу у девки, которая пытается заставить бургграфа пойти против себя, нарушить негласные законы, забыть слово честь ради власти? Или склонить колено перед благородным, честным, доверчивым пускай и молодым человеком? Разве найдется лучший правитель для этих земель, чем Герхард?

Двери тронного зала распахнулись, внутрь ворвался стражник.

- Ваше Сиятельство, там казнь! – закричал он. Герхард вскочил на ноги и побежал к выходу.

- Кто посмел без моего разрешения? – спросил граф. Стражник крикнул в ответ чье-то имя. У Ульрика возникло нехорошее предчувствие.

…

Иоганн фон Шванн гнало своего коня по городу, не обращая внимания на простолюдинов, мешавшихся у него под ногами, иногда даже позволяя себе пускать в ход плетку. Сын бургграфа был взбешен. Очень обидно, плакать хотелось. Отец всегда сам учил заступаться за свою честь, мстить обидчикам, а тут вдруг запретил, помешал научить наглеца хорошим манерам. Цыпленок!

Да Иоганн невысоки для своего возраста, да, у него совсем не растут борода и усы. Не то, что у этого дикаря Гуго фон Нордгау, рожа которого напоминала куст. Интересно, шутил бы наглец так же весело, когда Иоганн приставил бы своё лезвие к его горлу, разрезал бы тонкую шкуру, выпустил бы наружу черную кровь посмевшего оскорбить его человека.

Отец помешал ему, отец предал его, Иоганн в одиночку против всех. Он отомстит, и Ульрику фон Шванну, который постоянно врал ему, и Гуго фон Нордгау, позволившему своему языку произносить недопустимые вольности, и простолюдинам, что мешали его коню бежать вперед.

- Пошла вон, собака! – крикнул он женщине, на которую чуть на налетел. Она несла кувшин и с перепугу уронила его, разбила посуду в дребезги и принялась было сокрушаться над осколками. Но Иоганн ухватился за плеть и пустил её в ход, позволив хлысту попробовать на вкус спину женщины. Простолюдинка застонала, бросилась бежать. Иоганн продолжил свой путь, но долго кружить по улицам города ему не удалось. Ярость вскоре оставила его, он остановился возле подъезда к замку, спешился, сел прямо на траву возле крепостной стены, сжал кулаки, принялся срывать пожелтевший бурьян. Он представлял, как головы его отца и Гуго катятся по земле, ему виделось, как он сам поднимает топор, чтобы отомстить обидчикам и предателям.

«Никто не посмеет безнаказанно оскорблять Иоганна фон Шванна, никто!» - повторял он снова и снова, мечтал об одном, поскорее вернуться к себе в город, где гон был чуть ли не богом. Дома перед Иоганном заискивали, им было известно, что с сыном бургграфа шутки плохи. Там его уважали, никто не посмел бы называть его цыпленком! Рано или поздно отец умрет и тогда Иоганн получит полную власть. Он назовет Гуго трусом, он зарежет эту грубую толстую свинью, он покажет, чего стоит, он…

- Цыпленок, - раздалось откуда-то со стороны. – А ты-то что тут делаешь?

Иоганн поднял голову, увидел Гуго, который каким-то чудом сумел отыскать его.

- Решил подергать траву? Я поговорю со своим братом, может он согласиться сделать тебя прислугой, смотрю, ухаживать за землей у тебя здорово получается, - два солдата, ехавшие рядом с Гуго, дружно расхохотались.

Одного не учел Нордгау – не было здесь отца, чтобы смягчить ярость Шванна. Иоганн выхватил меч из ножен, бросился не Гуго. Тот, не смотря на свои габариты сумел ловко спешиться, оказался лицом к лицу со своим противником.

- Птенчик, не смей поднимать свои лапки, - предупредил его Гуго, вызвав новый приступ смеха у солдат. Иоганн замахнулся мечом, принялся рубить направо и налево, пытаясь зацепить Гуго, тот кое-как парировал удары, но получалось у него не очень. Иоганн оказался довольно умелым фехтовальщиком к тому же, не смотря на габариты, он был на два года старше и проворнее. Меч опускался и поднимался с поразительной быстротой, словно змея, стремился ужалить обороняющегося Гуго.

- Ты посмел напасть на брата графа Нордгау! – воскликнул Гуго, отражая очередную опасную атаку. – Взять его! – приказал мальчишка. Иоганн, казалось, не слышал ничего вокруг, он опускал и опускал свое оружие. Приближался к Гуго, заставляя того отступать, клинок рассек ногу Нордгау, обагрился его кровью, Гуго оступился, чуть не упал, едва успел парировать очередной удар, когда на Иоганн навалились двое солдат, сподручные Нордгау. Они обезоружили его, свалили на землю, забрали меч.

- Доигрался, цыпленок, сейчас я тебя обезглавлю, - сказал Гуго. – На площадь его! – приказал он солдатам. Они локо связали Иоганну руки за спиной, взвалили его на круп одной из лошадей, потащили куда-то. Фон Шванн не видел ничего кроме удаляющейся и приближающейся кладки дороги. Пускай его казнят, всё лучше, чем терпеть унижения от трусливого толстяка. Если бы ему дали еще несколько секунд, он бы пронзил Гго, но теперь поздно об этом жалеть.

Солдаты стащили его с лошади, бросили на землю, поволокли, словно мешок с картошкой, взгромоздили на какую-то возвышенность, поставили на колени.

- Молись, цыпленок, скоро ты умрешь! – погрозился Гуго, проходя мимо.

Иоганну стало страшно. Он понял, что сейчас его никто не спасет, рассчитывать не на что. Прав был отец, отомстить следовало после, подыскав момент, а сегодня перетерпеть. Гуго следовало пригласить домой, отравить, четвертовать и разбросать конечности по всем сторонам света. Из-за своей глупости Иоганн лишится головы. Страшно-то как! Иоганн перестал ощущать свои руки, с трудом перебарывал желание выкрикнуть имя отца, молился, читал все известные ему заклинания, которым научил его старый колдун, которого отец давным-давно держал при себе. Неужели вс, конец, неужели ему правда отсекут голову?

Иоганн задрожал всем телом, когда услышал приближающиеся шаги. Он поглядел на своего палача, то был усмехающийся Гуго. Собрав остатки воли в кулак, фон Шванн попытался пронзить своего врага самым яростным взглядом, на который только был способен.

«Нужно проклясть его! Колдун говорил, что самое страшное проклятие – это проклятие мертвеца», - догадался Иоганн, когда Гуго уже занес меч для того, чтобы нанести удар. Шванн зажмурился, ожидая, что вот сейчас холодная сталь отделит его голову от шеи, но Нордгау медлил, словно ждал чего-то. И дождался.

- Остановитесь, немедленно. Вам приказываю я, граф Герхард фон Нордгау! – закричал кто-то.

Глава 6

Гуго отошел на шаг от сбитого с ног юноши.

- Ваше Сиятельство, этот человек… - начал было Гуго.

- Наш гость. Или ты об этом забыл?! – Герхард выглядел взбешенным. – Немедленно схватить его и увести отсюда. – Приказал он солдатам, стоявшим рядом с Гуго. Они подчинились, ухватили брата графа Нордгау, увели его.

- Если бы я оказался графом, твоя голова уже слетела бы с плеч! – орал Гуго Иоганну, всё еще стоявшему на коленях и трясущемуся мелкой дрожью.

Бледный бургграф Шванн уже очутился у своего сына, обнимал его, произносил слова утешения. Он не заметил, что в тот момент, когда Гуго проходил мимо своего брата, Герхард улыбнулся и подмигнул четырнадцатилетнему здоровяку.

События сложились так, как и планировал граф Нордгау,

…

Шванн требовал казнить Гуго, но Герхард по понятным причинам отказал. Граф заставил брата принести извинения, пообещал наказать его, но ограничился лишь словами. Перепугавшийся за сына Шванн позабыл о всех своих планах, чуть было не бросился бежать обратно в подконтрольный город. Нордгау чуть ли не силой заставил его принести присягу. Ульрик подчинился и больше никогда не плел интриг за спиной своего сеньора. Больше того, напуганный бургграф рассказал о таинственной женщине, которая предлагала ему выступить против Герхарда. Граф остался доволен. Остальные участвовавшие в заговоре вассалы, увидев, что их предводитель сдался, не посмели действовать в одиночку.

Таким образом, власть Герхарда внутри графства перестала быть зыбкой. Он заложил под неё прочный фундамент – поддержка всех членов семьи, безграничная преданность Шванна (тот должен помнить, что если с Герхардом что-то приключиться и Гуго станет править, Иоганна могут казнить), который отныне станет помогать раскрывать новые заговор. Лишь одна вещь беспокоила молодого графа – он так и не сумел установить, кто же подначивал против него вассалов. Герхард подозревал, что в деле замешаны некоторые лица из Франконии. Не всем нравилась крепкая дружба короля и графа, о влияние, которое оказывал на Генриха Нордгау, ходили всякие слухи. Утверждали, что император пожертвует короной, если того пожелает граф. Конечно же, слухи эти – пустая болтовня. Генрих и Герхард близкие друзья, не более того. Иногда император прислушивается к советам Нордгау. Возможно, это и раздражает заговорщиков больше всего. Герхард не был в этом уверен, мотивы людей, плетущих против него интриги, были непонятны графу, оттого он не мог чувствовать себя в безопасности до тех пор, пока не выяснит личности таинственной женщины, объявившейся в Зундгау.

Он быстро избавился от большей части слуг из Франконии, однако старых придворных вернул не всех. Герхард решил приблизить к себе людей, которым он мог доверять. Но где таких отыскать?

Чувство нависшей над ним опасности не оставляло Герхарда в покое, он подолгу размышлял о том, почему он может быть неугоден в роли графа Зундгау, кому может мешать, управляя небольшой областью.

Через целых полгода пришел ответ Генриха на письмо Герхарда. Граф собрал всю свою семью, чтобы сообщить им важные вести, а заодно выразить благодарность. Матильда, Гуго, Альбрехт явились по первому зову. Бастарда Бруно Герхард пока не привлекал к государственным делам, считал, что тот слишком мал для этого, да и членом семьи в полном смысле слова не может считаться.

- Я хотел бы выразить вам благодарность, - начал Герхард. – Матушка, вы подсказали мне, что некто пытается подтолкнуть меня к войне. Альбрехт, ты предупредил меня о возможном заговоре, - Герхард таинственно подмигнул мальчишке. Матильде не к чему знать, что Герхард велел младшему сыну наблюдать за нею. – Гуго, тебе пришлось переступить через присущее тебе благородство, задирать сына Шванна, чтобы спасти меня от заговора. Без моя крепость мой замок мог оказаться в осаде и неизвестно, защитил бы нас император или оставил бы на произвол судьбы. Но благодаря вам, род Нордгау продолжает управлять Зундгау, как прежде, полагаясь лишь на крепость семейных уз, преданность друг другу и полнейшее доверие. Всем вам я обещаю достойную награду. Матушка, вы останетесь на должности канцлера, будете вести дипломатическую переписку, я вверяю вам честь своего имени. Распоряжайтесь данной вам властью так, как если бы я сам писал ответы на эти письма. Убежден, что столь искусная в придворных интригах дама не спасует перед бургграфчиками, которые, как и прежде, будут пытаться надуть меня, сокрыть налоги, спровоцировать на войну. Гуго – ты станешь маршалом. Никогда еще мне не приходилось встречать столь сильного и благородного человека, убежден, что с солдатами ты справишься не хуже, чем с сыном Шванна, - совсем недавно скончался старый Амальрик и графству требовался новый военачальник. – Тебе придется отправиться в одно из дружественных нам графств, закончить своё обучение. Таким образом, ты станешь сильнейшим полководцем во всей Империи, соединив в себе опыт Амальрика вместе с хитростями других военачальников, которые будут тебя обучать. Наконец, ты, Альбрехт, поступишь в распоряжение матушки. Учись у неё, извлекай уроки, запоминай, как вести себя с людьми. Потому что, когда придет время, ты станешь моим тайным советником.

- Благодарим вас, граф, - Матильда говорила от лица всех присутствующих.- Я убеждена, что наше графство под вашим руководством будет процветать.

- Графство? – Герхард широко улыбнулся. – Кто говорил о графстве?

Родственники Нордгау переглянулись, они не поняли, что он имел ввиду. Это еще сильнее позабавило Герхарда.

- Вместе с Адальбертом я отправил во Франконию письмо Генриху, в котором попросил его подыскать для меня титул герцога. Я пообещал выкупить его. Сегодня пришел ответ. Казну Зундгау придется опустошить. Отныне я герцог Эльзасский. Готовьтесь матушка, вам прибавиться работы, когда под моё крыло спрячутся графы, обижаемые своими сюзеренами.

- Ваше Сиятельство, об этом не мог мечтать даже граф Генрих! – восторженно воскликнула мать. Гуго и Альбрехт тоже оживились, робко высказали свои поздравления. Герхард поблагодарил их, в конце предупредив, что им так и не удалось выяснить, кто же пытался поднять восстание в графстве. Очевидно, что недоброжелатели попытаются помешать Нордгау спокойно управлять герцогством.

- Одному мне не справиться, поэтому будьте начеку. Всем вам я доверяю, как себе, - сказал Герхард напоследок, после проводил семью и решил отдохнуть. Он добился успеха, все еще пользовался поддержкой Генриха, а значит мог расширять своё влияние и дальше.

Женщина спускалась вниз по гнилой дощатой лестнице. Каждая ступенька сильно прогибалась под её тяжестью. Пронзительное поскрипывание напрягало женщину – каждый шаг грозился обернуться падением вниз – Проповедник долго вырывал себе землянку, прячась вдали от людей, к нему не так-то просто было пробраться. На грязных замазанных глинах стенах коридора в свете факелов можно было разглядеть слизняком и сороконожек, пытавшихся залезть в широкие трещины. Вокруг растекался запах тлена и сырости, Женщине казалось, что она буквально ощущает, как всё вокруг гниет. Ради интереса она прикоснулась к стене, ощутила слой слизкой прелой воды. Понюхав пальцы, она брезгливо вытерла их о свой капюшон. От неприятного запаха некуда было спрятаться, приходилось терпеть.

«А ведь Проповедник спускается сюда в слепую, на ощупь, придерживается рукой о стену», - пронеслось в голове у женщины. От этого отвращение её лишь усилилось. Она живо представила, как по пальцам пробегает сороконожка или между ними застрянет жирный слизняк. Содрогнувшись и стараясь отогнать от себя мысли, она ускорила шаги, наконец, достигла дна, казалось бы, бездонного колодца. Но расслабляться было рано – лестница лишь цветочки. Ягодки – это лужа, разлитая в самом низу, за долгие годы своего существования превратившаяся в болото. Покрытая мутной сероватой слизью она кишела еще большим количеством отвратительных тварей, которых она никогда не видела. Женщина, до смерти боявшаяся жаб, теперь мечтала, чтобы болото, преграждавшее путь к комнате Проповедника, наводняли зеленые квакалки, а не бесцветные, безглазые слизкие твари, высовывавшие свои головы-хоботки отовсюду. Подобием моста через довольно широкую лужу, служила давным-давно сгнившая дощечка, которая должна была развалиться под ногами сразу, как только кто-то посмеет на неё наступить.

Женщина подняла факел и посмотрела вверх. С потолка капала вода, он буквально кишел слизняками, которые оказались размером с большой палец. Плесень, подобно паутине, оплетала глину, кое-где можно было разглядеть густые кусты красного мха.

«Лучше бы и не смотрел туда», - подумала женщина, пытаясь побороть отвращение, набраться храбрости и ступить на дощечку. Твари, жившие в луже, словно бы прочли её мысли. Сразу два длинных уродца выкарабкались на деревяшку, разлеглись там, выставив белесо-розовые животики вверх к потолку. Длинные, с недоразвитыми лапками, они чем-то походили на безглазых змей с жабрами. Собрав всю волю в кулак, женщина ступила на деревяшку, ощутила, как та начинает расползаться под её дорожными сапогами. Вскрикнув, она рванулась вперед, с противным чваканьем раздавила одного из уродцев и через секунду оказалась по другую сторону лужи.

Испытывающая ужас вперемешку с отвращением, она не решила оглядываться, ухватилась за ручку покрытой толстым слоем мха двери, потянула. С противным скрипом та открылась, явив взору женщины комнату Проповедника.

Не больше пятнадцати квадратных метров, она была заставлена деревянными шкафами, забитыми пергаментами и книгами. Потолок был невысоким и некоторые стопки бумаг упирались в него. Сам Проповедник сидел за плохо сколоченным, покосившимся столом. В комнате горела свеча, озаряя своим тусклым пламенем небольшой полукруг, в котором находился старец. В руках он сжимал какие-то пергаменты и внимательно их изучал. На женщину, вошедшую внутрь, он даже не взглянул. Она не знала, как себя вести, молча и смотрела по сторонам, задаваясь лишь одним вопросом – где же спит Проповедник. Ни кровати, ни коврика она в комнате не заметила. Неужели он сворачивается клубком прямо на полу, покрытом густым слоем мха? Или забирается на стол и спит прямо на нем? Представив старца, кое-как расположившегося на столе, храпящего во все свое горло, женщина развеселилась. Она едва заметно улыбнулась, боясь оскорбить Проповедника своей веселостью.

Женщина вошла внутрь, прикрыла за собой дверь, ожидая, когда же старец соизволит посмотреть на неё. Но он, казалось, был погружен в свои записи, что-то усиленно бормотал себе под нос, чиркал пером по бумаге.

«Может он оглох и не слышал, как я вошла внутрь?», - задалась вопросом женщина. Она подошла ближе к столу, вступила в свет свечи. Её факел горел ярче, мужчина оторвался от записей и, сощурившись, посмотрел на женщину.

- Больно глазам! – тявкнул он. Женщина мигом отпрянула. – Знай своё место и жди, когда с тобой заговорят! – сердито произнес старик, вытирая слезящиеся глаза.

- Извините, старец, - женщина отошла, позволив Проповеднику заниматься своими делами. Похоже, она и вправду позволила себе лишнего. Не стоило тревожить мужчину до поры до времени. Пускай занимается своими делами. Она просительница, потому должна знать своё место.

Женщина переминалась с ноги на ногу. Она не ожидала, что так быстро устанет стоять. Ноги затекли и противно ныли, а единственный стул, находящийся в комнате оккупировал старец. Первый час женщина сумел повторять себе, что должна терпеть. Во время второго часа ожидания, она начала злиться, но ей еще удавалось сдерживать свою ярость. Когда пошел третий час, а старик всё так же небрежно заполнял свои бумаги, не обращая внимания на посетительницу, женщина была готова заплатить за стул несколько золотых. Где-то между четвертым и пятым часами она не выдержала.

- Старец, как долго мне еще ожидать? – позволила она себе спросить. Мужчина оторвался от заполнения бумаги, поднял свое усеянное морщинами лицо, вперил в посетительницу непереносимо тяжелый взгляд. Женщина испугалась, когда заметила, что зрачки мужчины будто бы растеклись и занимали практически всё пространство глаза. Лишь в самых краешках можно было разглядеть белок, побежденный чернотой зрачка.

- Знаешь ли ты, что иной раз мужчинам приходилось дожидаться моего ответа по нескольку лет?! – спросил он, явно разгневанный. – Неужели полагаешь, что ради никчемной женщины я должен отрываться от своих дел?!

- Только беспечные и глупые мужчины могут позволить себе ожидание в несколько лет, - осмелилась возразить женщина. – Но я слишком занята и если не получу ответа, должна буду уйти, так и не рассказав вам об Нордгау.

- Нордгау?! – старец оживился. – Почему же ты сразу не назвала эту фамилию! – воскликнул он возбужденно. – Ты ведь говоришь об Генрихе Нордгау, отце отмеченного?

- Я говорю о самом отмеченном, Герхарде Нордгау, - заявила женщина.

- О нем? Он еще младенец, единственным препятствием достижению наших замыслов служит его отец, Генрих Нордгау.

«Неужели он выжил из ума?» - спросила себя женщина. Сколько лет старик безвылазно провел в этой норе, работая под тусклым светом одинокой свечки? Любой бы на его месте тронулся рассудком.

- Генрих Нордгау мертв уже несколько лет, - мягко подсказала женщина. Она уже начинала сомневаться в целесообразности своего визита. В самом деле, ну чем ей может помочь старый маразматик, давно уже утративший счет времени. – Я говорю о самом Герхарде. Он стал графом Зундгау. Поговаривают, что очень скоро он выкупит еще один титул, сделается герцогом. Боюсь, тогда нам до него не добраться.

- Герхард фон Нордгау?! – ужаснулся старик. – Вы упустили свой шанс, олухи. Я передал вам волю Господа, от вас требовалось лишь добраться до младенца, пролить кровь отмеченного красной линией, но вы не сумели сделать и этого! Идиоты, мерзавцы, трусы, скоты! Знаешь ли ты, что нас теперь ожидает, понимаешь ли, к каким последствиям приведет ваш промах?! – Проповедник неистовствовал.

- До Нордгау еще можно добраться, - попыталась оправдаться женщина. – У нас есть план, мы собираемся…

Старец с удивительной для его возраста прытью перебрался через стол, подскочил к женщине, сдернул с неё капюшон, взглянул в лицо. От него разило старостью, смертью, гнилью и еще тысячей отталкивающих запахов. Женщина попыталась отпрянуть, вырваться, но с виду дряхлый, старик оказался крепким, удержал её у себя. Голубые глаза не вынесли взора черных дыр на лице Проповедника. Женщина запаниковала, была уверена, что старец убьет её. Проклиная себя за то, что спустилась в богом забытый подвал, она читала первую вспомнившуюся ей молитву на латыни. Но демон, стоявший перед ней, не боялся Бога.

- Каждую ночь, - начал старик, с каждым словом из его рта вырывался кислый противный запах, - мне снится один и тот же сон. Младенец с родимым пятном в виде линии. Оно красного цвета, тянется через всю спину. Издалека до меня доносится голос – глас Господень. Он требует убить младенца, иначе прольются реки крови, широкие и полноводные. Антихрист произведен на свет, я собрал новых апостолов, а они не сумели сделать то, о чем я просил! Глупцы и трусы! – старец отшвырнул от себя. Кряхтя, он вернулся на своё место, сел за стол, порылся где-то в уголке, достал оттуда заплесневелый хлеб, принялся его есть. – Что вы планируете делать теперь? – спросил старик, наконец, успокоившись.

- Мы пытались настроить семью и вассалов против Нордгау, но ничего не получилось. Мы его недооценили. Теперь хотим подорвать доверие императора Генриха, убедив того, что Нордгау затевает восстание.

- Действуете чужими руками? Трусы и дураки, - беззлобно произнес старик. – Ты видела его? Нордгау.

- Да, видела, - созналась женщина.

- Какой он?

- Какой? – женщина несколько растерялась, не свосем понимая, что хочет услышать от неё Проповедник. – Он подрос, похорошел. Говорят, пользуется популярностью у женщин. Умный или везучий, каким-то образом он обошел расставленные нами ловушки.

- Я спрашивал не об этом. Есть в нем сила или нет? – старик внимательно посмотрел на женщину. – Когда глядишь на графа замирает ли твоё сердце, когда он говорит, ты ничего не слышишь кроме его слов, когда он приказывает, ты безмолвно повинуешься. Так?

- Не знаю, - честно призналась женщина.

- Значит не так. Нет в нем силы, - старик призадумался, снова полез в угол, достал оттуда кувшин с водой и стакан, вылил содержимое кувшина – мутная сероватая жидкость. Представив, что старец станет это пить, женщина почувствовала, как к горлу подступает комок. – Могли мы ошибиться?

Женщина снова растерялась. Она тоже видела сны. Не совсем такие, как старик. В них она становилась влиятельной и сильной, её сын получал титул императора. Но случалось это лишь после того, как младенец, чья спина была изуродована красным родимым пятном в виде линии, пересекавшей её от плеча до поясницы, умирал, зарезанный кинжалом. Сон был слишком сладким, мечты, исполнение которых он сулил, сладкими. В конце концов, когда сон повторился в тысячный раз, она в него поверила, решилась отыскать младенца и убить его. Так женщина вышла на Проповедника и его апостолов – так старец назвал своих приверженцев. Женщина стала двадцать девятой. Она с удивлением обнаружила, что к Проповеднику всех привели сны, кому-то обещали счастливую семейную жизнь, кому-то богатство, другому славу, третьему чин. Сначала сны не производили на людей впечатления, но грезы повторялись из ночи в ночь и, в конце концов, они решили, что сны вещие. Герхарда пытались убить, когда ему не исполнилось месяца, но убийцу поймали, покушение провалилось, а граф Генрих фон Нордгау усилил охрану сына, после отправил мальчика к королю. Убить младенца там было практически невозможно – слишком хорошая охрана. Нянька Агнесса, полуслепая старуха, заботливо охраняла Генриха IV, а вместе с ним и Герхарда от всех напастей. Заговорщикам пришлось уйти в подполье, выжидать подходящего момента, который до сих пор так и не наступил.

- Чего молчишь? Язык проглотила? Знал, что вы не справитесь, сам хотел взять кинжал и прикончить сатанинское отродье. Одной силой Господа я разогнал врагов и одержал победу.

Старец пытался изобразить из себя религиозного фанатика, но сам-то никогда на подобный поступок не решился бы. Женщина помнила, как он ловко сеял раздор в рядах апостолов, подталкивая их совершить покушение, но сам так и ничего и не предпринял, для того, чтобы ускорить гибель Герхарда.

Проповедник тяжело вздохнул.

- Вы двигались в правильном направлении. Кто-то из семьи должен погубить младенца, - сказал старец.

- Мы пытались их рассорить, пытались настроить мать и брата, но не получилось, они приняли его сторону, - сообщила женщина.

- Должен быть еще кто-то, - размышлял Проповедник, словно бы и не слушал свою собеседницу. – Назову одно лишь имя – Бруно.

- Набожный бастард? Он никогда не поднимет руку на брата.

Старец расхохотался.

- Ты – неразумная скотина, что создана жевать траву на хозяйском лугу. Бастардов никто не любит, про них забывают, они превращаются в призраков, которых никто не замечает, считая их кровь грязной. В последствии они либо растворяются, незаметно живут и незаметно умирают. Иной раз лезут из кожи вон, чтобы на них наконец обратили внимание, творят безумства, идут на любые гнусности. Найдите подход к бастарду, убедите его, что брат должен умереть. Бруно фон Нордгау – вот наше оружие, если он потерпит неудачу, мы захлебнемся в собственной крови! – глаза Проповедника округлились. – Уходи, я устал, хочу отдохнуть.

Старец принялся карабкаться на стол. Только женщине уже не хотелось смеяться. Она мечтала об одном – покинуть это гиблое место и никогда сюда не возвращаться.

- Прощайте, Отец, - произнесла женщина. Проповедник даже не обратил на неё внимания, он затушил свечу и храпел. Собравшись, женщина открыла дверь и двинулась в обратный путь, передать своим сотоварищам слова старца. Против Герхарда фон Нордгау, которому не посчастливилось родиться с примечательным родимым пятном, снова начинали плести сеть интриг.

Глава 7

Лето 1068 года, Герцогство Эльзас.

Бруно фон Нордгау как всегда прятался в церкви, между нефами, за одной из колонн. Он понимал, что это глупо, он уже не маленький мальчик, всего через четыре года он станет совершеннолетним. Однако с взрослением смелости ему не прибавлялось. Наоборот, он стал еще большим трусом, чем был. А еще он чувствовал, как глубоко в душе зарождалась зависть и злоба. Герхард обещал устроить ему будущее, но после того, как стал герцогом, не обращал на Бруно никакого внимания. Мальчика сильно обидело, когда его брат созвал всю семью, но позабыл о бастарде. Бруно, как он это часто делал, подслушивал у дверей. Как же сильно ему хотелось, чтобы тогда еще граф фон Нордгау сказал ему: «Спасибо тебе, Бруно. Спасибо тебе, брат». Но Герхард перестал замечать мальчика. Больше того, женщина, которая беседовала с Бруно, рассказывала о старшем брате ужасные вещи.

«Ты бастард, он попытается убить тебя», - уверяла она, когда объявлялась в часовне. Случалось это нечасто, примерно два-три раза в полгода. Странное дело - её визиты совпадали с приездом короля Генриха, с которым Герхард продолжал поддерживать весьма теплые отношения.

В минуты, когда Бруно начинал сомневаться в брате, он становился на колени прямо между рядами скамей и усердно молился, с неистовством произносил слова и, иной раз, забывался до такой степени, что терял счет времени, не ощущал ни голода, ни жажды, совсем не спал и лишь молился. Однажды он простоял так на коленях три дня. Другого на его месте за столь похвальное рвение в молитве и любовь к Господу уже успели бы окрестить святым. Любого другого, но только не бастарда. Грязная кровь – так говорили про Бруно в народе. Никто, не единый человек не относился к Бруно с состраданием, участием, никто не пытался его понять. Мальчику не куда было податься. Даже святые отцы, к которым он был приставлен, презирали его, давали самые худшие из поручений. Выносить ночные горшки монахов, вычищать пол после службы – грязные, позорные и обидные занятия.

Некоторые прихожане, догадавшись, что за мальчишку никто заступаться не станет, позволяли себе вести себя крайне нагло, плевались в сторону мальчика, отпускали ему затрещины, ругали его, обзывали по-всякому. Бруно с трудом сумел убедить отцов дать ему образование, они утверждали, что с кровью бастарда нечего и пытаться познать премудрость грамматики и арифметики. Но пренебрежение им во время занятий сделали своё дело – мальчик писал плохо, часто ошибался, читал медленно, мог осилить далеко не все сочинения, хранившиеся в библиотеке герцога Нордгау.

Бруно старался терпеть, но обида, боль, разочарование копились у него в душе год за годом, грозили вылиться вспышку ярости, которая должна была смести всех. Правда молитвы помогали успокоиться. Чтение латинских слов производило на психику мальчика благотворный эффект, он забывался, уходил глубоко в себя и уже ничего не чувствовал ничего не помнил, был ничем. Потому и молился он не ради общения с Богом. Нет, Бруно молился, чтобы облегчить свою участь. Потому что, когда в церковь заявлялись прихожане и Бруно прятался за колонной, ему в голову начинали лезть грязные, богопротивные мысли.

Например, Бруно начинал считать, что Герхард лжец и предатель. Герцог, будучи еще графом, обещал, что все изменится. Да изменилось, но только внешняя сторона и только не для Бруно. Бастард начинал жаждать мести, он хотел наказать обманщика, посмевшего поселить в душе Бруно надежду на лучшую жизнь. Порой он даже жаждал попросить во время молитвы, чтобы Господь покарал Нордгау, ниспослал на него свои казни, научил держать данное слово.

О том же говорила и женщина, единственная, замечавшая Бруно. Она утверждала, что если герцог вспомнит о нем, непременно пожелает избавиться от бастарда.

«Ты позор рода Нордгау. А властители пытаются смыть свой позор. Иной раз кровью», - убеждала она мальчика. Женщина хорошо относилась к Бруно, но подталкивала его на ужасные вещи. Она пыталась зародить в нем ненависть к брату. Бастард быстро догадался об этом. Каждый раз, когда она заявлялась, говорила лишь о Герхарде, пыталась преувеличить его недостатки, изобразить тираном, намекнуть на порочность его природы. Но Бруно не поддавался. Господь завещал любить ближнего своего. Бастард следовал заповедям, уверовав, что только так можно очистить свою грязную кровь бастарда.

Двери церквушки распахнулись, с улицы повеяло вином и мясом – в храм завалился едва державшийся на ногах Гуго фон Нордгау. За прошедшие два года из неуклюжего медведя он превратился в высоченного грациозного мужчину, внешне совсем не походил на Герхарда, но не смотря на это был одним из самых близких друзей герцога.

- Мать твою, Бруно, где ты?! – заорал Гуго. Бастард наконец догадался, что его брат пьяный.

- Маршал? – навстречу Гуго вышел священник, до того занимавшийся своими делами где-то в сторонке. – Что вы здесь делаете?

- Мне нужен бастард батюшки, поп! – презрительно прикрикнул на священника Гуго. До приезда Герхарда, здоровяк почтительно относился к церкви, но старший брат повлиял на него, Гуго стал позволять себе отпускать ругательство в сторону духовенства.

«Ну вот и всё, - пронеслось в голове у Бруно. – Женщина не врала, мои братья убьют меня за то, что я бастард. Будь готов принять муки, будь готов принять смерть и издевательства. Я должен возлюбить своих палачей, должен возлюбить палачей, должен…»

Однако успокоить себя не получалось, Бруно дрожал всем телом, напуганный перспективой преждевременной церкви. В эти мгновения он буквально сросся с колонной, боялся пошевелиться, набрать в грудь воздуха. Бруно поверил, что если он найдет в себе силы оставаться неподвижным, то его не заметят и Гуго уйдет.

- Я знаю, где прячется этот ублюдок, - пытаясь совладать с заплетающимся языком, заявил Гуго. Он беспардонно оттолкнул священника, двинулся к колоннам, за которыми прятался Бруно.

- Что вы себе позволяете?! – возмущался перепуганный святой отец у него за спиной. – Герцог Нордгау обо всем узнает, вы пожалеет, что посмели вламываться в церковь, вас отлучат от церкви, вы…

Гуго подошел к колонне, и лишь на мгновение Бруно почудилось, что он сумел срастись с мрамором, стать его частью и маршал не сумеет его достать. Но Гуго всего лишь пытался сфокусировать свой взгляд, и, когда это у него получилось, он запустил свою громадную лапу в складки одежды Бруно, вытащил бастарда из укрытия.

- Вознеси благодарственную молитву Господу, Бруно! – завопил Гуго на ухо своему до смерти напуганному брату. – Мы с тобой теперь дядьки. Его Сиятельства, герцога Герхарда фон Нордгау, да продлит Господь его дни на нашей бренно земле, родился наследник – Эмих! Празднуй, брат. Великая радость по всему герцогству, - сообщив это Бруно, он поволок бастарда за собой, повторно оттолкнул святого отца. – Я забираю Бруно, сегодня даже ублюдки празднуют, - произнес Гуго и расхохотался.

Когда Хильдегарду повели к снохе, Герхард фон Нордгау закрылся у себя в спальне и приказал никого не пускать. Он сел возле окна и смотрел наружу, прямо в небо. Всего за два года управления государством глаза стали подводить молодого герцога. Ему не всегда удавалось различить лица людей, которые заходили к нему, очертания предметов порой растекались, делаясь нечеткими. Герхард паниковал, боялся, что совсем ослепнет, но к лекарю обращаться не желал – показывать свою слабость перед подчиненными не нужно. Матильда прилагала все усилия, но так и не сумела выяснить, что за женщина подначивала бургграфов выступить против Герхарда. Потому заявлять о болезни глаз было нельзя – пускай враги знают, что Герхард молод и силен, а главное здоров, как бык. Его не возьмет яд, до него не доберется убийца.

К счастью для Нордгау, лекарство он обнаружил сам совершенно случайно. Случилось это, когда стало известно, что Хильдегарда забеременела. Герхард уже собирался сообщить всем о своем счастье – в восемнадцать лет он уже обзаведется наследником, не всякий мог похвастаться такой плодовитостью. Но мать воспрепятствовала ему. Она пригласила его в тайную комнатку, о существовании которой Герхард и не подозревал.

- Нельзя никому говорить, что Хильдергарда беременна, - заявила Моха.

- Почему? – удивился Герхард.

- Ребенку может угрожать опасность. Твои враги на время переключат внимание на беременную жену. С наследником ты укрепишь свои позиции, а им этого не хотелось бы, - ответила Матильда.

Герхард помрачнел. Он и позабыл, что война может вестись не только против него, но и против его близких, наследника. Он прислушался к совету Матильды и поделился своими опасениями с супругой. Та согласилась никому не рассказывать о беременности. На том они и порешили. Но в ту ночь взволнованный Герхард всё никак не мог уснуть. Так же, как сейчас, он открыл в окно и посмотрел в полное звезд небо. Он вглядывался в причудливые фигуры созвездий и размышлял о будущем, загадывал, сумеет ли он сберечь своих детей от таинственных врагов. Звезды смотрели на него с высоты своего положения, но не были холодны, как во все предшествующие ночи. Нет, точки словно излучали тепло, обещали, что с детьми ничего не случится, рассеивали опасения и страхи Герхарда. Нордгау ощутил, что глаза его не испытывают того невыносимого давления, которое преследовало их с утра, когда герцог начинал читать письма и до вечера, когда он заканчивал подписывать приказы.

Герхард не пытался видеть, он просто смотрел и отдыхал. Когда утром герцог проснулся, оказалось, что предметы вернули свои очертания, лицо человека он мог разглядеть находясь на противоположном конце площади. Зрение приобрело утраченную было остроту и Герхард решил было, что исцелился, но к вечеру глаза снова утомились и Герхард снова смотрел на звездное небо, ища успокоения. Он его получал каждую ночь, а потом вообще в любое время, когда узнал, что синева обладает такими же целительными свойствами, как и белые точки, сверкающие из далекого далека. Небо помогало ему безвозмездно, ничего не требуя в ответ, и это нравилось Герхарду больше всего. Бескорыстную помощь от людей не всегда так просто получить.

Когда объявили, что Хильдегарда скоро родит, беспокойство снова обуяло Герхарда. Да еще какое беспокойство. Пальцы на ногах похолодели, он с трудом различал очертания коридора, по которому двигался, даже слух стал подводить графа. Он старался ни с кем не говорить, добрался наверх и, словно жаждущий припадает сухими потрескавшимися губами к кубку с водой, глаза герцога припали перед небом. Море без конца и края окутало его. Небольшие барашки волн, зовущиеся облаками, неторопливо перекатывались на восток, мимо солнца, унося с собой страхи и печали, разочарования и горести. Сколько всего видел этот океан, сколько всего еще повидает? Рождение и гибель Рима, миллиарды смертей и сотни миллиардов рождений, переплетение судеб, предательства и преданность, отвагу и трусость. Умудренный опытом океан уже почти не обращал внимания на людишек, копошившихся прямо под ним, лишь неторопливо перекатывало по своей поверхности облака и наслаждался размеренным течением мира. Но когда его дети, маленькие, слабые, беззащитные, просили о помощи, он е оказывал. Вот и теперь Герхард будто слышал, как синева неба отвечает на всё вопросы, которыми когда-либо задавался герцог, разом. И на душе так спокойно, хорошо.

Нордгау увеличит число охранников, усилит свою армию. Гуго амбициозный, он поможет брату. Вместе с маршалом и матерью они отыщут подлецов, замысливших сгубить Герхарда и его потомство, казнят их.

Живо представляя картины расправы над злоумышленниками, Герхард неожиданно вспомнил лицо матери, но не сегодняшней, сильно постаревшей, покрывшейся тонкой сеткой морщин. Нет, еще молодой, пышущей здоровьями, с красными щеками, живыми глазами, мягкими, а не костлявыми руками. Слова сами собой всплыли в памяти: «Линия тянется через спину – гибель и мор рода узрим мы. Помеченный красным в детстве умрет, больше детей твой живот не возьмет!». Мать нашептывала их себе, когда Герхард лежал в колыбельки. Просто поразительно, Нордгау почти ничего не помнил о раннем детстве, а тут такая вспышка. Но о чём речь? Что означает эта фраза, почему Матильда бормотал себе её под нос, нянча сына?

Герхард запустил руку под свою рубашку, нащупал на спине выпуклость, пробежался по ней пальцами. Жутковато. Он уже много лет не вспоминал о своем родимом пятне. В детстве оно его пугало, слишком уж необычное и большое было, тянулось через всю спину, от плеча до поясница. Да и на ощупь оно неприятное, словно покрыто какой-то тонкой корочкой, будто болячка. Когда Герхард начинал думать о пятне, оно напоминало о себе приступом чесотки. Герцог поборол в себе желание приняться раздирать кожу на спине, как он делал это в детстве. Тогда пятно ужасно чесалось, Герхард готов был на стену лезть от раздражения. Лекарь запрещал прикасаться к красной линии.

- Если разодрать его до крови, мальчик может погибнуть, - сообщил он матери. Тогда руки Герхарда связывали, к плечам крепили специальные колодки, которые не позволяли ему дотянуться до спины. Отца подобные выходки Матильды раздражали. Возможно поэтому он поскорее сбыл сына с рук, отправив ко двору императора – избавить от чрезмерной материнской заботы.

Герхард сам сумел перебороть приступы чесотки, убедился, что когда не обращаешь на пятно внимания, забываешь о нем, впиться пальцами в кожу и раздирать её до тех пор, пока противный зуд не исчезнет, уже не хочется.

Так что же с пятном? Мать верила, что оно является частью какого-то пророчества? Считала, что ребенок, через чью спину будет тянуться красная линия, ожидает гибель? Но самое главное – унаследует ли сын уродства отца?

Герхард вспомнил свою первую ночь, которую он провел с женщиной. Увидев его обнаженную спину, она пришла в ужас и отказалась ложиться с ним в постель. Герхард тогда разозлился, с тех пор он никогда не снимал рубашку, отправляясь к любовнице в спальню. Даже Хильдегарда, с которой он прожил два года, не видела его пятна. Но слухи всё равно ходили. Повитуха, принимавшая Герхарда, хоть ей строго настрого и запретили об этом болтать, рассказала своим знакомым о том, что наследник графа уродец, спина которого вся покрыта запекшейся кровью. В народе говорили, что это плохое знамение, в будущем их ждут несчастья. Выходит Матильда, матушка Герхарда, верила в эту бессмыслицу.

«Несчастья? - спросил Герхард сам себя. – Вы теперь живете в герцогстве. Голод? Я кормлю нищих, устраиваю пиры в честь святых, жертвую на церковь, поддерживаю феодалов. Нищета? Да казна Нордгау переполнена. Война? Я присоединяю земли одними только уговорами, подкупами, лестью. Смерть? В моё правление умерло меньше людей, чем опадает листьев зимой. Так чего же вам еще надо, суеверные вы бараны?»

Герхард боялся, что спина Эмиха (так он собирался назвать сына) будет отмечена тем же пятном, боялся, что пойдут слухи и о нем, боялся, что мальчику придется пережить то, что пережил Герхард. Только пусть, если хоть чей-то язык сболтнет лишнего, Нордгау прикажет его вырвать, а потом лично отрубит голову наглецу. Если отыщется наемный убийца, который посмеет поднять руку на его сына, Герхард подвергнет его пыткам, а после четвертует живьем, чтобы остальным было неповадно. Если простолюдины не любят улыбчивого правителя, они получат тирана.

Разнервничавшийся Герхард снова приковал свой взгляд к небу. Его ярость тут же улеглась, волнения стихло. Он успокоился, пришел в себя от злости. Небо обещало счастье и Герхард верил ему. Нодргау всего восемнадцать, а он уже преуспевающий герцог, не смотря на все козни и препятствия, которые пытались чинить ему враги. Его сеньор не какой-то там герцог богом забытой области. Нет, Герхард вассал Генриха IV из Франконии, императора, короля Германии, Бургундии, Италии. Они друзья, помогут друг другу в трудные времена. Если Герхард попросит, Генрих присоединится к поискам врагов фамилии Нордгау, они вместе сокрушат заговорщиков. Защитят маленького Эмиха.

- Мой наследник выживет, - пообещал себе Герхард и, что гораздо важнее, поверил в свои слова. Матильда сумела напугать его, вывести из душевного равновесия. Но мать всего лишь суеверная христианка, дочка рода Мохов, разбитых и брошенных в темницы. Её слова, словно ветер, лишь щекочут, но не несут в себе ничего, кроме бесполезной пыли.

Снова уверившись в своих силах, напоследок окинув небо взглядом до самого горизонта, Герхард покинул свою спальню и отправился дожидаться, когда, наконец, на свет появится его сын.

- Мальчик, - возвестила повитуха, обмывая ребенка в тазе с водой. Хильдегарда жадно глотала воздух, любуясь своим ребенком. Мальчик. Наследник!

Сколько сомнений преследовали её перед родами. Больше всего герцогиню пугал Герхард. Она замечала, как он смотрел на других женщин, ходили слухи, что он страшный сластолюбец и распутник. Больше всего на свете Хильдегарда боялась позора. Женщина, которой пренебрегли, настолько холодная, что муж не находил удовлетворения в её объятиях. Настолько жалкая, что не смогла сберечь семейный очаг от посягательств.

К счастью, толи из благородных побуждений, толи из принципов, толи из-за заботы о престиже фамилии Нордгау, Герхард сдерживал свою страсть. Насколько было известно Хитльдегарде, он ей не изменял. И за это она была ему признательна. Когда Хильдегарда ненавидела, так это своего отца, выдавшего её замуж за такого ненадежного мужчину. Романтизировавшая брак, отношения между мужчиной и женщиной, Хильдегарда мечтала о немолодом рыцаре, свято чтившем кодекс чести, а не о молодом вечно хохочущем мальчишке, на уме у которого одни развлечения.

Тем не менее, до сих пор они уживались с Герхардом неплохо. Хильдегарда была рада сыну, но одновременно боялась. Каждый последующие роды будут отнимать её молодость, за жизнь детей она заплатит привлекательностью. Хильдегарда надеялась, что дети привяжут герцога к ней, но могло случиться иначе. Увидев, что его жена увядает, Герхард пустится во все тяжкие с более привлекательными соперницами Хильдегарды.

- Дайте мне дитя, - попросила Хильдегарда повитуху.

- Надо бы отнести его к кормилице, - бабка недовольно почавкала своим беззубым ртом, но ребенка матери передала. Взяв младенца в руки, она сразу же влюбилась в него. Крошечный, беззащитный, шумный, с таим трудом появившийся на свет, вот он у неё на руках, трепещет, живет, растет. По щекам Хильдегарды покатились слезы.

- Я не знала, что это будет так, - произнесла она с детской наивностью в голосе. – Что он такой крошечный, - пояснила Хильдегарда.

- Да, да. Госпожа позволит отнести дитя к кормилице? – спросила бабка. Хильдегарда еще мгновение подержала ребенка на руках, не желая с ним расставаться, передала его повитухе. Та ловко его ухватила, перемотала серыми тряпками и направилась к выходу.

«Господи, теперь я совсем взрослая, теперь я мать!» - радовалась восемнадцатилетняя девочка, наблюдая за тем, как её младенец размахивает в воздухе своими ручками. Хиьдегарда неожиданно вспомнила, о чем предупреждал её Герхард – ребенка следует беречь, у семьи Нордгау появились враги, которые могут жаждать смерти. А что если повитуха как-то замешана, может ли Хильдегарда доверить дитя старухе.

- Погодите! – приказала она бабке. – Подайте дитя мне.

- Графиня, в самом деле, нанянчитесь еще, младенцу нужно отдохнуть, а после накормить, - недовольно отозвалась бабка.

- Пускай поспит рядом со мной! – приказала Хильдегарда своим тоненьким голоском. Бабка тихо выругалась, но подчинилась, она подошла к постели графини, подала ей младенца. Тот уже затих и спал, тихонько посапывая.

- Когда понадобится, кликнешь меня, девочка, я приведу кормилицу, - сказала старуха, улыбаясь особенно тепло. Похоже вид матери с младенцем растрогал даже её успевшее зачерстветь за долгие годы жизни сердце.

- А когда понадобиться? – растерняо спросила Хильдегарда. Она очень мало знала о том, как обращаться с новорожденными.

- Сердце подскажет, - сказала бабка. Она подошла к двери уже собиралась выходить, как вдруг замерла, повернулась. – Графиня, закрывайте на ночь окна ставнями, а не тканью. Как бы чего дурного не приключилась.

Хильдегарда рассеяно кивнула в ответ.

- Неужели и она не прислушается к моему совету, - сварливо пробормотала бабка, выходя из комнаты. Хильдегарда только сейчас поняла, в каком жалком положении она находится – насквозь мокрая от пота, на мокрой постели. Она встала, перебралась вместе с ребенком на кровать, застеленную сухим бельем, прикоснувшись головой к подушки почувствовала, как сон начинает брать над нею верх. Рода вымотали молодую маму, но какоё-то тревожное чувство не давало ей возможности уснуть. Что-то очень важное, о чем она успела позабыть.

«Когда родиться ребенок, проверь его спину», - приказал Герхард. Воспоминание о наставлении мужа заставило Хильдегарду встрепенуться. Что он имел ввиду? Что с младенцем может быть не так?

Мама начала осторожно стягивать с ребенка тряпки, намотанные повитухой, оголила его спину. Чистая, излучающая тепло бархатная кожица. Ни единого изъяна. Хильдегарда в который раз за сегодняшний день вознесла молитву Господу за то, что он заботился о своей дочери. Уложив младенца рядом с собой, Хильдегарда задремала.

Глава 8

Герцогство Эльзас готовилось к празднику. Герхард фон Нордгау устраивал грандиозный пир, растратив кучу средств из казны. Четырнадцатилетний Альбрехт рекомендовал ему обложить крестьян налогом и не тратить так необходимые им средства на гулянье, но брат его не послушал.

В столицу герцогства съезжалось множество гостей – то и дальние родственники Матильды, и король Генрих IV, который чуть ли не крестником Эмиха собирался стать, и Нордгау, перебравшиеся во Францию. Даже барон Эмберх, сюзерен Мохов, объявился. Матильда не была рада гостю – именно этот человек передал её брата королевскому правосудию. На Альбрехта Эмберх произвел двоякое впечатление. Молчаливый и задумчивый, он практически не участвовал в беседах с другими гостями, лишь пристально наблюдал за Матильдой. У Альбрехта сложилось впечатление, будто барон был влюблен в его мать, но она его отвергла. Юноша попытался заговорить с незваным гостем и, до того отталкивающий всех от себя, он с необычайной теплотой принялся беседовать с Нордгау. Вальдемар, именно так звали пожилого барона, принялся расточаться о нравах нынешней молодежи, в особенности раздражительно он рассказывало своем сыне. Он поинтересовался у Альбрехта, не занимается ли он алхимией. Когда Нордгау ответил отрицательно, Эмберх принялся сетовать на восемнадцатилетнего сына, Карла.

- Он днями проводит за чтением толстых фолиантов, юноша. Глаза его налились кровью, он напоминает мне бешенную собаку. Его не интересуют ни женщины, ни вино, ни хозяйство. Я боюсь, как бы он не вздумал отправиться в монастырь и не посвятил себя служению Господу.

- Он ваш единственный наследник? – спросил Альбрехт.

- Увы, пока единственный. Но я не перестаю надеяться. Карл не хочет жениться, хотя я подбирал ему самых разных невест.

Альбрехт молчал, не зная, что сказать. Эмберх почувствовал, что паузу нужно как-то заполнить.

- Я жалею только об одном, юноша. Что слишком рано подарил ему одну семейную реликвию, - сказал Эмберх.

- Семейную реликвию? – без особого интереса спросил Альбрехт, которого барон начал уже утомлять.

- Шкатулку, - Вальдемар рассеяно улыбнулся. – Мы с отцом купили во время путешествия на Балканы, - барон начал погружаться в свои воспоминания. – Мы тогда мечтали попасть в Константинополь. Король обошелся с нашей семьей не честно, отец замыслил присягнуть на верность византийскому правителю. Мы рассчитывали, что Император Востока решится предпринять попытку объединить государство в единое целое, но мы ошиблись. Тогда, правда, нам об этом не было известно. Отец мой, романтик, ему казалось, что за честь дворянского рода кто-то должен заступиться, он свято верил, что сумеет расположить Императора Византии к себе, убедит его ввязаться в войну с западом. Я-то понимал, что замысел бессмыслица, но очень хотел повидать мир. Знаете, как тоскливо безвылазно сидеть у себя в поместье, изо дня в день видеть одни и те же лица? Затеяв авантюру, мы оказались на Балканах. Я сумел убедить отца побродить по улицам древних городов, где мы и встретили барахольщика. Он принялся вталкивать нам свой товар, особенно расписывал шкатулку. Как сейчас её помню – тонкие черточки-узоры, которые ползут по стенкам, неглубокие впадины, проведешь рукой и ощутишь каждую из них. Со стороны шкатулка, как шкатулка, но привлекало в ней что-то. Взгляд она задерживала. Барахольщик начал распинаться о легенде, согласно которой шкатулку нашли между Балканских гор, в долине, спрятанной от посторонних глаз, на развалинах древнего города. Он утверждал, что в шкатулке заключена сила древних магов, давно погибших, но оставивших после себя множество чудесных вещиц, одна из которых может стать нашей. Он, конечно, назвал баснословную цену, я начал было торговаться, но отец, зачарованно любовавшийся коробком, остановил мен. Заплатил, сколько потребовал барахольщик и забрал шкатулку себе. Если бы я только знал, к каким бедам приведет этот опрометчивый поступок. После того, как Император Византии не выказал не малейшего интереса к истории отца и с холодной вежливостью предложил нам остаться у него при дворе, если мы пожелаем, отец ответил отказом. Мы двинулись в обратный путь, без приключений добрались до нашего удела. Отец совсем замкнулся в себе, он проводил много времени со шкатулкой, принялся болтать всякую ерунду об Индии. Утверждал, что видит девушку. Как же он её называл? Третья, кажется.

- Третья? - Альбрехт вспомнил свои уроки латыни. – А ваш отец не на латыни произносил это слово?

- Не припоминаю, - признался Эмберх. – А почему вы спросили?

- Если имя звучит, как Терция, так могли назвать третью дочку в Италии, - поделился своими знаниями Альбрехт, учителем которого был священник-итальянец. Эмберха несколько покоробило замечание Нордгау, похоже, он почувствовал себя уязвленным тем, что мальчишка знал что-то такое, о чем сам барон не слышал.

- Приятно было поговорить со столь начитанным молодым человеком, - сказал барон и пошел куда-то в сторону. Альбрехт лишь пожал плечами. Ему и вправду наскучило слушать историю барона. Хотя рассказ о шкатулке он бы дослушал. Но упрашивать Эмберха не собирался.

- Барон, а ваш сын, Карл, он приехал? – спросил Альбрехт.

- Что вы, юноша, - Эмберх в мгновение оттаял, снова подошел к Нордгау. – Этот бездельник продолжает гнить над своими фолиантами. Он подобно моему родителю изучает эту шкатулку. Я навыдумывал, что мы привели её из Индии, видели бы вы, как глаза моего сына загорелись. В то мгновение он страшно походил на моего отца.

- А ваш отец?

- Умер, много лет назад умер. Передал мне шкатулку, завещал хранить её. В ней заключен целый мир, сказал он напоследок. Примерно с этими же словами я передал шкатулку Карлу. Меня она никогда не привлекала, в начале казалась интересной игрушкой, но когда толком разобрался с тем, что это такое, даже немного не по себе стало.

- И что это такое? – спросил Альбрехт.

- Просто шкатулка, - округлив глаза, сообщил Вальдемар. И засмеялся. – А не по себе стало оттого, что вспомнил, какую сумму потратили на её покупку. Всё-таки, мой отец был наивным человеком. Надеюсь, Кал не пойдет по его стопам. А вы, юноша, вы такой же беспечный?

- Надеюсь, что нет? – сказал Альбрехт. Его интерес к барону окончательно пропал. – Простите, мне нужно отойти.

- Конечно, конечно, ступайте, - произнес Эмберх. Вальдемар перевел свой тоскливый взгляд на Маргариту и Альбрехт утвердился в своем мнение, что барон был в неё когда-то влюблен.

Обходя гостей, заполнивших залу замка, Альбрехт направился к младшему брату, Бруно. Мальчишка как всегда держался в стороне ото всех, шарахаясь, если к нему приближался кто-то незнакомый. Взгляд его был прикован к толпе. Это несколько удивило Альбрехта. Как правило, Бруно опускал глаза и изучал носки своих туфлей. Сегодня он прямо-таки верх храбрости проявил. Альбрехт попытался проследить его взгляд, ничего не получилось – слишком много человек толпилось вокруг Герхарда, все торопились поздравить новоиспеченного папашу.

- Грустишь? Хочешь поздравить брата? – Альбрехт сумел подкрасться к Бруно незаметно. Тот встрепенулся, позволил себе расслабиться, когда понял, что подошел один из Нордгау.

- Я просто смотрю, - выдавил робко Бруно.

- На кого? – Альбрехт был уверен, брат за кем-то наблюдал. Может, смотрел на счастливого Герхарда.

- На женщину, - признался Бруно. Альбрехт опешил. Он знал бастарда лучше, чем кто бы то ни было. В отличие от Гуго и Матильды, он никогда не пренебрегал его обществом, хотя бы раз в неделю наведывал его в церкви, разговаривал с ним, стараясь понять, что Бруно за человек. Попытки заканчивались безуспешно – бастард так и не раскрыл своего истинного лица, всегда представал перед Альбрехтом ложно покорным. Но будущий тайный советник Герхарда давно научился смотреть не на людей, а внутрь них. Бруно злился на весь мир и до поры до времени свою злость он сдержать сумеет, но когда-нибудь стакан терпения переполнится и тогда Альбрехт должен защитит брата от безумных поступков. Однако отношения бастарда и женщин казались слишком очевидными, чтобы угадывать в них двоякий смысл. Бруно боялся их. Не смел подолгу смотреть даже на маленьких девочек, а при виде почтенных матрон – так вообще дрожал. Альбрехт грешил на мать, считал, что причиной подобного поведения брата стало отношение к нему Матильды.

Но сейчас Бруно в открытую глазел на какую-то женщину и при этом не стремился укрыться, затаиться, сделаться незаметным, как он всегда стремился. Наоборот, он вел себя открыто, совершенно не боялся того, что его взгляд случайно перехватят. Неужели влюбился?

- Которая из них? – спросил Альбрехт посмотрев в толпу.

- Она, - Бруно указал пальцем. – Синие платье.

Альбрехт разглядел её и с трудом сдержался, чтобы в голос не захохотать. Женщина давно миновала пору своего расцвета. Ей было тридцать пять или даже сорок, крючковатый нос, невыразительные, утратившие яркость карие глаза, вытянутое лицо, жидкие волосы. Ко всему прочему она еще сильно сутулилась, что совсем уж не придавало женщине никакой привлекательности.

- Я знал, что оригинал, но что до такой степени, - произнес Альбрехт, гадая, почует ли Бруно насмешку или от своей неопытности в общении с людьми не сумеет разглядеть её.

Бастард ничего не сказал в ответ, лишь печально вздохнул и продолжил наблюдать за ней.

- Кто она такая? – спросил Альбрехт.

- Я не знаю, - отозвался Бруно. – Но она несколько раз навещала меня в церкви.

- Вот оно как, - протянул Альбрехт, у себя в голове поставив галочку – узнать, кто такая эта женщина и чего ей нужно от наивного бастарда. – Я тебя искал не из-за сердечных дел, - признался Альбрехт. – Мне нужна твоя помощь.

- Опять что-то украсть? – словно обреченный на казнь, спросил Бруно.

- Нет, покараулить, пока я буду воровать, - усмехнувшись, ответил Альбрехт. С недавнего времени Нордгау решил проявить инициативу в слежке за матерью, он частенько залазил к ней в спальню и просматривал переписку. Герхард похвалил брата и поддержал его начинание. С виду выглядело, будто Матильда безгранично предана герцогу, но всякое могло случиться.

- Опять собрался грабить матушку? – спросил Бруно с плохо скрываемым упреком.

- Тсс, - шикнул на него Альбрехт. – Да или нет. Когда же ты научишься. Так поможешь? – Альбрехт использовал Бруно, потому что знал – тот не сможет отказать. Как бы он не старался строить из себя благочестивого, Матильду Бруно ненавидел.

- Помогу, - подтвердил догадки Альбрехта Бруно. Мальчишки незаметно выскользнули из шумного зала.

Герхард и подумать не мог, что празднество по случаю рождения сына – такое утомительно занятие. Иначе прислушался бы к совету Альбрехта и сберег бы казенные средства. Пир был назначен на день крестин ребенка. Генрих прибыл на два дня раньше с огромной свитой и двумя сотнями рыцарей. Прокормить такое громадное количество ртов было непросто.

Увидев Герхарда, король крепко его обнял. Герхард в полной мере разделял радость друга. Он и не подозревал, насколько сильно соскучился по Генриху, пока не посмотрел на него. Король и герцог были практически братьями, шестнадцать лет жизни провели рука об руку, прекрасно знали друг друга. Генрих прощал жестокие подшучивания, Герхард прощал короля за то, что тот был королем. Сколько проказ они вместе натворили, сколько раз грозились выпороть Нордгау рассерженные вассалы Генриха, которых будущий герцог без стеснения обливал водой, обзывал самыми последними словами. Но король всегда заступался за друга, Герхарду всё сходило с рук.

- Как поживает Ваше Сиятельство? – улыбаясь краешками губ, спросил Генрих.

- Не хуже Его Величества. Мой король сам в этом убедиться прямо сейчас, - заявил Герхард.

- Замок у вас прямо скажем уступает моему во Франконии.

- Тебе-то давно пора усвоить, что главное не внешний вид, а способность замка сдержать осаду, - сказал Герхард.

- Проверим и это. Осаду моего двора твои продовольственные склады выдержат? – спросил Генрих. Герхард захохотал.

- Мою кухню осаждали орды простолюдинов, неужели ты сомневаешься, что кучку господ они не прокормят?

- Так у простолюдинов должной сноровки нету, - Генрих похлопал себя по немного выпиравшему вперед пузу. – А я привел рыцарей ножа и ложки, искушенных в чревоугодии и других пороках.

Подтрунивая друг над другом, они прошлись по всему замку Нордгау. Герхард представил королю свою жену и показал ему наследника.

- Я обязан стать его крестным отцом, - заявил Генрих.

- Эмих будет гордиться обоими своими отцами, - польстила королю Хильдегарда.

- Твоя жена на редкость умна, - заметил Генрих. Хильдегарда зарделась. Она и поверить не могла, что король обратит на такую невзрачную девушку внимание.

Через три часа они, наконец, закончили осмотр замка и Генрих попросил Герхарда поговорить наедине в укромном месте. Герцог пригласил короля к себе в покои. Толстые стены и плохая акустика комнаты защищали беседовавших здесь людей от лишних ушей.

- По поводу заговора, - не спрашивал, а утверждал Герхард.

- Да, - признался Генрих. – Я попросил Эрмергарду заняться этим вопросом. Не хотелось этого говорить, но она указывает на твоих родных.

- Она ошибается, - уверенно сказал Герхард. – Этот вопрос я разрешил.

- Однако разговоры прислуги, которые она приводит…

- Она ошибается, Генрих, я в этом уверен.

- А почему ты отослал Адальберта? Он бы мог помочь, - высказался Генрих.

«Да потому что я его подозревал, - подумал Герхард, но вслух этого говорить не стал. – Так же, как теперь подозреваю Эрмергаду».

- Мне нужно было расположить к себе местных феодалов. Пришлось назначить на ключевые посты Нордгау. Адальберт воспринимался как чужак.

- Понимаю, - сказал Генрих, но Герхард ему не поверил. Нордгау начал понимать, что отослав придворных, он оскорбил короля. Сначала просит прислать больше людей, потом ото всех избавляется. Генрих в этой ситуации выступал в роли няньки, которая потакает капризам хозяйского мальчика.

- Адальберт затаил на тебя обиду? – спросил Герхард.

- Да. И не только он. Эрмергада заявила, что подобные действия какого-то графа подрывают мой престиж.

«Опять Эрмергарда. Она меня никогда недолюбливала. Но зачем ей строить козни против меня?» - задумался Герхард.

- А ты как считаешь?

- Я долго не обижаюсь, - улыбнулся Генрих. – Мы ведь друзья, так?

- Так, - Герхард похлопал друга по плечу. На том их встреча и закончилась. Короля проводили в его опочивальню, и он лег спать.

За день до крещения Герхард ни разу не встретился с королем, настолько он погряз в бытовых делах. Казалось, слуги ополоумели, разучились выполнять свои прямые обязанности, постоянно задавали Герхарду вопросы, на которые он не всегда мог ответить. Кое-как разобравшись со столом, Нордгау приказал Гуго охранять младенца во время пути в церковь. Он не забыл вчерашнего разговора с Генрихом и подозрения его относительно Эрмергарды усилились. К счастью, бургграф Шванн обещал явиться на крестины младенца. Герхард поставит перед ним Эрмергарду и прямо спросит, она или нет подначивала его отказаться присягнуть Нордгау. Остановившись на этом, измученный Герхард лег спать в два часа ночи.

А проснулся уже в пять утра. Толком не отдохнувший, он тут принялся отдавать последние распоряжения, ругать и хвалить, отправился на кухню, проверить, готовы ли блюда.

Неудивительно, что когда настало время пировать, младенца давным-давно отнесли в постель, Герхард сам подремывал за праздничным столом. Его окружили люди, половину которых он видел впервые, поздравляли его, сыпали словами, восхищались сыном и женой. Генрих не отходил далеко от друга, то и дело провозглашал тосты, обещания обустроить крестному сыну блестящее будущее. Порядком поднабравшись, король стал нести полнейшую ахинею и Герхард его уже не слушал, он отрешенно смотрел по сторонам, увидел Альбрехта и Бруно, которые прорывались к выходу из зала. Интересно, что на этот раз замыслил четырнадцатилетний мальчишка, уже теперь своею хитростью превосходивший Эрмергарду и Адальберта?

К Герхарду подошел Гуго.

- Я позаботился о том, чтобы младенца уложили спать, - сказал он.

- Спасибо, брат, - измученно улыбнувшись, сказал герцог.

- А окна, вы закрыли окна? – спросила Хильдегарда.

- Затянули шкурами, герцогиня. На улице страшная жара, я отогнул края, чтобы младенец не задушился, - сказал Гуго.

- Закройте окна на ставни! – потребовала Хильдегарда.

- Гуго, прошу тебя, выполни просьбу моей супруги, - сказал Герхард.

- На улице страшно жарко, - заметил маршал. – Герцогиня, вы не боитесь, что ребенок может задохнуться.

- Оставьте дверь открытой, но не окна! - потребовала Хильдегарда.

- А после накажи повитуху, что принимала роды, - добавил Герхард, стараясь не привлекать внимания гостей. - Наговорила всяких глупостей.

- Я отдам распоряжение, - ответил Гуго и ушел. Генрих, дождавшись, когда Нордгау разберется с делами, поднялся произнести новый тост.

В этот момент их дальнего конца зала громко закричали. Поднялась суета и уставший Герхард не сразу понял смысла сказанного. Но гости подхватили клич, словно волной, донесли его до Герхард.

- Наследник Эмих пропал! – голосили вокруг.

Глава 9

Кошмары мучили Матильду Нордгау. Не только во сне, но и наяву. Когда Герхард сообщил, что его жена беременна, Маргариту охватила паника. Она вспомнила зловещее пророчество, слово за словом, поняла, что оно не обязательно могло быть отнесено к её сыну. Внук унаследует страшное пятно, его погубят во младенчестве.

Охваченная ужасом, Матильда принялась убеждать сына никому не говорить о беременности Хильдегарды. Мать порывалась увезти свою невестку на юг, в Италию, подальше от таинственных интриганов, чинивших козни Герхарду. Матильда еще не забыла тот страх, который испытывала, когда нянчила своего первенца. Каждый раз беря его на руки, она нащупывала левой ладонью родимое пятно и водила по нему, в надежде, что красная линия исчезнет, моля Бога пощадить младенца. Как же злился Генрих Нордгау, когда узнал, что Матильда задумала отказаться от кормилицы.

«Выставляешь мой род на посмешище? – кричал Герхард, то и дело хватаясь за свой кубок и порываясь швырнуть им в жену. – Мы нищие какие, чтобы наши женщины выкармливали детей сами?»

Матильда стойко переносила гнев мужа, хотя её душа уходила в пятки, всякий раз, когда муж оказывался возле неё и заносил руку для удара. Однако, он так и не осмелился побить жену, каким-то невероятным усилием воли справлялся с обуявшим его гневом и врожденной жестокостью. Женщина из рода Мохов отстояла своего ребенка. Правда, помешать Генриху отправить его ко двору короля не смогла.

То были самые худшие годы её жизни, вдали от сына. Каждое утро Матильда просыпалась с ощущением, что вот сегодня из Франконии придет письмо, в котором расскажут о гибели Герхарда. Но беды так и не случилось. Матильда не верила, что снова забеременеет, но потом появился Гуго, Альбрехт и её вера в предсказание увяла. Но словно поникший от засухи цветок, вера снова воспрянула, когда страх за жизнь внука обильно оросил зачерствевшую душу Матильды. И вернулись те самые сны. Бардово-красные тучи, алая заря, кровавый дождь, реки и моря крови. Дрожь охватывала Матильду, она боялась отправляться к себе в покои, по многу часов, иной раз до самого рассвета молилась. Поначалу ей казалось, что Бог смилостивился, послал е ночи без снов. Она просто проваливалась во время молитвы и возвращалась в своё тело на рассвете. Но радость оказалась преждевременной. Видения начали мучить её и днем.

Мертвые младенцы грезились Матильде всюду. В руках Герхарда, в углах коридоров замка, на торговых площадях. Однажды, когда она случайно столкнулась с Хильдегардой, ей показалось, что невестка носит внутри себя мертвый плод. Уверенность эта была настолько велика, что Матильда зарыдала. Хильдегарда бросилась к ней, начала выпытывать, что случилось, но свекровь так и не дала ответа.

Матильда воспринимала видения, как пророчества будущего, знамения, которые Господь посылал ей, чтобы она могла защитить младенца. Она стала искать способ снять проклятие за много месяцев до рождения ребенка. Сложно сказать, скольких шарлатанов она посетила, сколько золота отдала понапрасну, но ничего выяснить не сумела. Отчаявшись, решив, что колдовство не спасет младенца, Матильда бросила все свои силы на поиск заговорщиков. Даже Генрих Нордгау ужаснулся бы, узнай он, какие изощренные пытки применяла его супруга, чтобы выяснить личность женщины, настраивающей бургграфа Шванна. Она получила от Ульрика разрешение вызнавать у прислуги правду и пользовалась этим правом в полной мере. Матильда пускала в ход раскаленные угли, кнуты, пропитанные соленой водой. Жертвы её допросов сходили с ума, давали ответы, которые Матильда хотела слышать. Единственная правда, клещами вытянутая у прислуги Шванна, могла быть добыта и без допросов с пытками – никто не видел лица женщины, голос свой она намеренно изменяла, делая его грубее и ниже.

Потерпевшая неудачи во всех начинаниях, Матильда опустила руки. И кошмары с новой силой принялись терзать её сознание. В одних враги врывались в спальню младенца, рубили кроватку с ним в щепки. В других Герхард и его сын становились жертвой яда. Герцог чинно благородно ужинал и тут вдруг хватался за горло, делался синим, черным, родимое пятно его лопалось, из него сочилась кровь…

Матильда в конец измоталась, перестала различать сон и реальность, потихоньку сходила с ума. До поры до времени ей удавалось скрывать признаки наступления безумия, но беспричинные вспышки гнева или жалости к себе случились всё чаще. Герхард удивлялся, Хильдегарда пугалась, когда видела, как свекровь плачет.

А потом родился младенец. У Эмиха фон Нордгау, потомка Герхарда, на спине не было родимого пятна! Когда эта новость дошла до Матильды, та решила, что стала жертвой страшного обмана. Предсказание, которое её сделали в молодости – простая болтовня старого дурака, которого держал при дворе её отец. Не стоило ему верить, не стоило воспринимать его слова всерьез. Уверенная, что ночью она, наконец выспится, забудет о своих страхах и подозрениях, Матильда повалилась в постель сразу, как только солнце спряталось за горизонтом. Но кошмары не отступили. Ей приснился отвратительный старик, вылезший из-под земли. Он был полуслепой, немощный, костлявый, как сама смерть. Сметая ладонью куски прилипшей к его одежде земли, он стал требовать от Матильды дать ему младенца. Женщина твердо ответила нет и тогда нежить набросилась на неё. И снова багрово-красные тучи, снова дождь, снова реки и моря…

Проснувшись, Матильда поняла, что ребенку до сих пор угрожает опасность. Она не знала, как правильно трактовать предсказание отцовского колдуна, о ком в нем шла речь – Герхарде, Эмихе, Матильде или Хильдегарде. Может, то предсказание и было ошибочным, но сны, являвшиеся Матильде и днем и ночью – настоящие пророчества.

Запутавшись в царстве своих видений, разучившись различать реальность и вымысел, Матильда тем не менее каким-то чудом сумела убедить своих близких, что здорова. Герхард не препятствовал матери, когда та желала навещать внука, не считал её заботу чрезмерно, как то делал Генрих. Она была приглашена на пир и присутствовала в тот момент, когда в залу ворвались и сообщили, что младенец пропал. Матильда не сразу поняла, что случившееся – не причудливая игра её воображения, а действительность. Только увидев, что гости вскочили со своих мест, заметив, что Герхард побагровел от гнева, а Хильдегарда сделалась бледной от страха, Матильда поняла, что предсказание начало сбываться. Герхард и еще несколько мужчин побежали наверх, Хильдегарду, упавшую со своего стула, пытались привести в сознание, а Матильда продолжала свою трапезу и смотрела на тайного советника короля Генриха IV Эрмергарду. Словно бы третьим глазом она увидела черную душу этой женщины. Так же, как много лет назад Матильда уверовала в силу предсказания о гибели её первенца, она поверила, что Эрмергарда замышляла причинить Герхарду вред. Матильда смотрела на советницу короля и как цыганки по ладони читала по её лицу замыслы этой женщины. Эрмергарда заодно с тем стариком, что преследовал Матильду в е кошмарах. Она помогает ему, она знает, что случилось с маленьким Эмихом. Матильда чуть было не рассмеялась в голос. Чтобы спасти ребенка Герхард бросился куда-то бежать, а достаточно было сделать три шага, схватить поганую женщину за горло и спросить, что с младенцем.

Отложив ложку и нож, Матильда вытерла жирные губы рукавом своего платья и направилась к Эрмергарде.

Бруно и Альбрехт смотрели на отвесную стену, по которой старшему из братьев предстояло взобраться. Обычно наверх карабкался бастард, он забирался в комнату Матильды, перечитывал её письма и пересказывал их содержание брату. Бруно забирался по стене с завидной ловкостью, нащупывал своими пальцами малейшие ямочки в каменном теле замка, буквально сливался с ними. Становиться частью камня бастарду не в новинку – он ведь постоянно прижимался к мраморной колонне у себя в церкви. Но с каждой новой вылазкой Бруно упирался всё сильнее. Он не любил Матильду, но поведение свое считал бесчестным, неугодным высшим силам. Совесть мучила Бруно всякий раз, когда он проникал в тайны Матильды и докладывал их Альбрехту. Оттого мальчик начал сопротивляться, отказывался участвовать в шпионаже. Альбрехту приходилось упрашивать Бруно, но было понятно, что рано или поздно он скажет твердое нет. К тому же Герхард был недоволен привлечением бастарда к шпионажу за матерью. Когда Альбрехт впервые поведал герцогу о роли Бруно в его слежке, Нордгау нахмурился.

«Чем меньше людей знают об этом, Альбрехт, тем лучше для нас. Для чего ты привлек бастарда?», - спросил он после продолжительного молчания.

«Я боюсь, что не смогу вскарабкаться на стену», - честно признался Альтбрехт.

«Посвящать в такие дела посторонних опасно. Бруно – бастард, и пускай в нем течет часть отцовской крови, доверять ему не следует. Научись справляться без его помощи», - приказал Герхард. Альбрехт ответил, что постарается, но сам продолжил использовать Бруно.

Чтобы попасть в окно комнаты Матильды, приходилось взбираться почти на четыре метра в высоту – грохнуться оттуда вниз, значило в лучшем случае умереть. В худшем можно было остаться обездвиженным на всю жизнь. Альбрехт помнил, как в далеком детстве, когда ему и трех лет не исполнилось, к отцу приехал какой-то бургграф, свалившийся с лошади. Он ударился головой и в результате у него отнялась одна половина тела. Без помощи слов он не мог передвигаться, лицо было причудливо искривлено, по левой щеке постоянно стекала слюна, когда он ел, то издавал шумное чавканье. Отвращение, которое испытал Альбрехт при встрече с этим человеком не передать словами. Но больше всего Нордгау напугала мысль, возникавшая всякий ра, когда он глядел на паралитика.

«Я могу стать таким, - говорил Альбрехт сам себе. Он пытался отогнать эту мысль от себя, но она повторялась снова и снова, навязчиво и непреклонно. – Я стану таким. Буду ползать, как слизняк, потому что не смогу ходить, будут чавкать и есть как свинья с пола, потому что не заслуживаю права сидеть за столом!»

Мысли сопровождались образами покалеченного Альбрехта. Тогда он настолько перепугался, что спрятался и не выходил из укромного угла, пока калеку не уводили из-за стола. Только после этого он осмеливался выбраться и поужинать. Отец был им недоволен, ругал мальчика, отчего страх Альбрехта еще сильнее усиливался. У него не осталось сомнений в том, что Генрих выбросит покалеченного сына в хлев и будет растить его вместе с животными, в грязи, лишенным родительской ласки и любви.

От детских страхов оказалось не так-то просто избавиться. Герхард боялся самостоятельно карабкаться по стене, оттого препоручал эту обязанность Бруно. Но, в конце концов, решился, осознав, что если с братом что-нибудь случиться – бастард теперь раздражал не только матушку, но и Герхарда, который не мог смириться с тем, что Бруно известно о слежке за Матильдой. К тому же сам бастард начал капризничать, а Альбрехт не любил упрашивать его, как маленького ребенка. Решившись, что в день пира его поход к окнам Матильды с Бруно станет последним, Альбрехт пригласил с собой брата лишь как подстраховку на случай несчастья. Если Альбрехт свалится, бастард позовет кого-нибудь на помощь. Бруно согласился последить за тем, чтобы карабкающегося брата никто не заметил, вот и пускай думает, что это основной мотив. Еще не хватало бастарду догадаться о страхах Альбрехта.

- Смотри по сторонам. Если кто будет идти, хлопай в ладоши, понял? – спросил Альбрехт, собираясь с силами. Он ощупывал стену мокрыми ладонями, пытался отыскать подходящие выбоины и дефекты в камне.

- Я помню, - ответил Бруно, тревожно оглядываясь. Бастард боялся всего на свете, может поэтому он так долго прожил.

- Ладно, я полез, - Альбрехт уперся ногой в разъем между камнями, стал медленно подниматься. В ловкости он конечно же уступал Бруно, но чувствовал себя уверенно. Страшно было до тех пор, пока Альбрехт смотрел вниз. когда его взгляд оказался прикован к окну Матильды, мальчик стал двигаться увереннее, практически забыл, что висит на высоте четырех метров. Ему даже начинало нравиться карабкаться вверх. Вдоль стены гулял ветер, можно было свободно дышать. Жара, царившая на земле, здесь не властвовала. От стены веяло прохладой, Альбрехт приободрился. Когда он почти добрался до окна, снизу до него донесся голос Бруно.

- Кто там? Альбрехт, посмотри, возле спальни герцога! – выкрикнул бастард. Альбрехт посмотрел вниз, чтобы прикрикнуть на брата, успокоить его. На улице было темно, глаз выколи, но мальчик сумел различить очертания земли под собой. И от этого Альбрехту сделалось плохо. Он и не знал, что так высоко забрался. Словно бы и не веяло прохладой от камня. Альбрехту стало жарко, нечем дышать, во рту в мгновение ока пересохло. Сердце бешено заколотилось. Лучше бы он нашел способ проникать внутрь комнаты из замка, а не снаружи, через оно. Можно было опросить ключника изготовить подходящий замок, можно было научиться взламывать двери Матильды, можно было попытаться выведать содержание её писем хитростью.

Образ калеки, которого кормили слуги, возник перед мысленным взором Альбрехта. Тело принадлежало тому бургграфу, которого Альбрехт видел в детстве. А вот лицо – лицом он в точности походил на Нордгау. Изуродованный паданием с крыши, лишенный любви кого бы то ни было. Люди будут испытывать отвращение вперемешку с жалостью, другие посмеются третьи примутся издеваться. Альбрехт никогда не познает женщины, не обзаведется наследниками, не станет тайным советником…

- Альбрехт, он ко мне ползет! – запаниковал Бруно.

Каким-то неимоверным усилием воли Нордгау сумел оторвать свой взгляд от созерцания земли и посмотрел в сторону, вдоль стены. Тень, более всего походившая на громадного паука, опускалась вниз, хищно шурша по каменистой поверхности. Альбрехт посмотрел выше - Бруно ошибся, злоумышленник находился не возле окна Герхарда, нет, он пытался пробраться к младенцу. Альбрехт мигом вспомнил страхи, которыми с ним делился старший брат – на жизнь младенца могут покуситься. Когда и как должен они должны выяснить вместе. У Альбрехта это получилось.

Тень двигалась по направлению к земле, тут Бруно оказался прав. Паук хищно раскрыл своё жвало – в тусклом свете луны блеснула сталь кинжала убийцы. Успел он добраться до младенца, или у Альбрехта еще оставалось время предотвратить катастрофу?

- Что мне делать, Альбрехт? – запаниковал Бруно, но брат молчал. Паук оказался ловким – он быстро опускался вниз, еще пару движений и он спрыгнет, настигнет Бруно, погубит его. А затем вернется к младенцу и довершит начатое. Если Альбрехт крикнет что-то, то выдаст себя и убийца разберется и с ним. Потому нудно сидеть тихо, выжидать, как только паук опустится, забраться в комнату Матильды, открыть дверь, выскочить в коридор, найти способ проникнуть в комнату, где отдыхал младенец, спасти дитя.

Паук прыгнул вниз, пролетел два метра и благополучно приземлился на землю. Бруно пискнул, но с места не сдвинулся.

«Бестолочь, почему же ты не бежишь? - пронеслось в голове у Альбрехта. – Он пообещал следить, чтобы тебя никто не заметил, не может нарушить данное слово».

- Беги Бруно! - не выдержал Альбрехт, про себя выругавшись последними словами. В самый последний момент ему стало жаль брата. Ну не мог Нордгау спокойно наблюдать за тем, как Бруно убивает. Альбрехт был дружен с ним с самого детства, и не важно, бастард он или нет, в первую очередь Бруно – Нордгау.

Повторять дважды бастарду не пришлось, он бросился сломя голову. А паук уже глядел в сторону Альбрехта. Хищник снова на стене, он ползет невероятно быстро, пробирается к намеченной жертве – мухе, у которой даже крыльев нет, чтобы улететь. Нордгау посмотрел вверх – до комнаты Матильды около полутора метров. Успеет раньше паука?

Отбросив мысли, забыв о своем страхе стать калекой и вспоминая лишь блеск жвала паука, Альбрехт полез наверх, хватаясь за первые попавшиеся ему под руку выступы, не заботясь о своей безопасности. Мокрые ладони того и норовили соскользнуть, сыплющаяся из-под ног каменистая пыль стремилась утянуть мальчишку с собой. А позади полз паук, жаждавший сбросить Альбрехта вниз, пронзить кинжалом и высосать последние соки из немощного разбитого о землю тела.

Перепуганный насмерть Бруно бежал, не различая перед собой дороги. Он запутался, не мог понять, где находится, не знал, гонится ли за ним человек в черном, или давно отстал. А может догнал, может свернул цыплячью шею Бруно и тот очутился в аду? В наказание за то, что он бросил брата, родился вне брака, помышлял причинить вред матушке троих братьев, Бруно вынужден переживать самую страшную ночь своей жизни. Убегать от самого Сатаны, прятаться в Преисподней от её хозяина.

Мальчишка обогнул замок и оказался на освещенной сильно дымившимися факелами аллее. Бруно осмелился, обернулся и убедился, что позади него никого нет. Паника отступила, страх за брата вернулся. Альбрехт ведь крикнул, в самый последний момент выдал себя. Человек в черном сейчас должно быть убивает его. Хотя погибнуть должен был Бруно. Бастард сам не заметил, в какой момент он заплакал. Стыд за себя, страх за брата, ощущение полной беспомощности казалось, сломили его волю. Нужно было что-то делать, хотя бы попытаться помочь брату, позвать кого-то на помощь, саму вернуться назад. Нельзя стоять и плакать и ждать и ругать себя.

Бруно неожиданно осознал - ему хочется, чтобы человек в черном вынырнул из темноты, забрал мальчика и положил конец его страданиям. Всю свою жизнь он терпел одни унижения, оскорбления, с ним никто не считался. Мальчика презирали все вокруг – что это за жизнь, какое в ней удовольствие. Бруно старался, как мог. Он беспрекословно подчинялся святым отцам, он чтил Матильду, любил её, когда она его ненавидела. Он следовал заповедям Господа, но Бог словно бы тоже не замечал бастарда. Ни одна молитва Бруно не была услышана, самые малые его мечты не осуществились. Мальчик превратился в приведение. Только он оказался необычным духом – обычно люди боятся их, а тут всё перевернулось с ног на голову. Призрак бастарда боялся людей. Так не лучше ли никогда и не жившему умереть, чтобы не больше не мечтать, не сметь ничего желать, ни о чем никого не просить.

Бруно вспомнил Альбрехта. Брат окликнул его, предупредил об опасности. Разве может мальчик предать единственного человека, который рискнул своей жизнью во имя него?

Ступор, сковавший члены Бруно, пропал. Бастард побежал по тропинке, отыскал вход в замок, миновал полупьяных стражников, вбежал в зал, услышал шум и крики. Вокруг почти никого не было. Человек десять толкались возле места Герхарда. Предчувствие новой беды закралось в душу Бруно. Куда запропастились все гости, что здесь произошло? Толкавшиеся люди тем временем немного расступились. Бруно увидел, как Матильду сжимавшую в руке кубок, залитый вином, оттягивают от незнакомой ему женщины. Моха что-то кричала, а по лице незнакомки скатывалась тонкая красная струйка. Бруно еще раз посмотрел на кубок. Он был залит не вином, а кровью. Осознав это, Бруно содрогнулся. Уверенность в том, что он не увидит Альбрехта живым, укрепилась.

Позади него раздался гомон толпы. Бруно повернулся – впереди всех шел Герхард, прижимавший к себе младенца. Хильдегарда семенила рядом, пыталась прикоснуться к ребенку, убедиться, что он настоящий, словно бы никогда не видела собственного сына. Король шел по правую руку, постоянно похлопывал герцога по плечу, произносил какие-то слова.

«Значит человек в черном карабкался к Эмиху», - догадался Бруно. Люди вошли в зал, как обычно, не заметив мальчишку. Герхард поднял ребенка вверх, стал выкрикивать какие-то слова. Он словно бы и не видел, что Матильда убила какую-то женщину. Зато король увидел, тоже что-то выкрикнул. Из радостного гомон стал превращаться в раздраженный.

- Что случилось с Альбрехтом?! – выкрикнул Бруно. Но как и всегда никто не услышал его вопроса, никто не заметил мальчишку. Раньше у него был хотя бы Альбрехт, теперь же бастард перестал существовать для всего мира.

- Успокойся, - Альбрехт снова сумел подкрасться к нему со спины незаметно. – Я живой.

Бруно обернулся и не поверил своим глазам.

- А человек в черном?

- За ним погнался Гуго. Если в ногах нашего дуболома-братца столько же силы, сколько в нем самом глупости, пауку не спастись.

Бруно бросился к брату и обнял его, не обращая внимания на шум, поднявшийся в зале.

Глава 10

Герхард фон Нордгау сидел у себя в спальне. Он держал в правой руке перо, а левую внимательно рассматривал, изучая переплетение линий на руке. Говорят, что гадалки, хироманты и прочие шарлатаны, способны усмотреть в хитром узоре ладони судьбу человека. Так ли это. Определено ли все грядущее или наоборот, происходит беспорядочно-случайно?

Матильда чуть не убила Эрмергарду. Не самый разумный поступок. Обычно расчетливая и уравновешенная, она повела себя, как сумасшедшая. Генрих потребовал, чтобы Матильду поместили в темницу, к умалишенным. Герхард в свою очередь сказал, что прикажет казнить Эрмергарду. Тоже не самый разумный ход. Генрих разозлился, закипел – да как какой-то герцог смеет распоряжаться жизнью придворных императора. Ск5андал набирал обороты, ссора грозила перерасти в кровопролитие. Рыцари Генриха пытались незаметно вооружиться, стража Нордгау обнажала свои мечи и готовила копья.

Герхард макнул перо в чернильницу, не отводя взгляда от своей левой руки. Если он напишет письмо, то замарает свои ладони чужой кровью. Раньше подобные вопросы не сильно-то и мучили Герхарда, но теперь, когда он стоял перед выбором – развязаться войну или отступиться… Гордость не позволяла выбрать второе, а черствость не мешала предпочесть первое. Тщательно подбирая слова, Герхард начал писать.

Кровопролития не случилось. Нордгау сумел взять себя в руки и утихомирить людей. Он здорово перепугался, когда понял, что младенец пропал, но теперь все было в порядке. Однако инцидент с Эрмергардой нельзя было оставить без внимания. Герхард пригласил Генриха к себе в комнату, и они стали разговаривать. Беседа было длинной, много было сказано плохого и скорее всего, те крохи, что остались от их дружбы, рассеялись по ветру в ту ночь.

Написав имя в углу бумаги, Герхард остановился, отложил перо, встал из-за стола. Он чувствовал комок, вставший у него в области живота. Нервы напряжены до предела. Если бы дело заключалось только в жизнях других. Но если о письме станет известно Генриху или его преданным вассалам… За заговор против сеньора Герхарда казнят.

«Она ведь пыталась настроить тебя против меня. Пыталась?» - спрашивал Нордгау своего друга. Генрих измерял его своим пронзительно холодным, надменным взглядом. Он во всем превосходил Герхарда. Был сильнее его, выше, управлялся с лошадьми лучше, происходил из более знатного семейства, владел титулами, которые Герхарду никогда не заполучить. Генрих имел право вести себя надменно, когда разговаривал с Герхардом. Но у него до сих пор не было наследника. Трусливый император быть может, до сих пор не познал тепла девичьего тела, был неуклюж и не годился управлять государством. В отличие от него Герхард был полноправным хозяином своих владений, хитрецом, не позволявшим собой манипулировать. Справился бы Генрих IV, окажись он на месте Нордгау. Матильда бы размазала его по стенке, бургграфы разбили бы в пух и прах, а наемные убийцы лишили бы его наследника и оборвали род. Вот и весь Генрих. Так почему же Герхард служит Генриху, когда должно быть наоборот?

Измерив углы своей спальни, Нордгау вернулся за письменный стол. Его можно назвать кем угодно – подлецом, предателем, чревоугодником, сластолюбцем, но только не трусом. Решил – значит сделал. Нечего раздумывать и пытать себя сомнениями. Твердая, как сталь, рука выводила красивые изгибы, превращавшиеся в буквы, в слова, в предложения.

«Она советовала приглядывать за тобой, - выдавил, наконец, из себя Генрих. – Говорила, что племянник предателя ненадежен». После этих слов Герхард ворвался. Он стал упрекать Генриха в предательстве их дружбы, в отступничестве. «Ты обещал помочь мне отыскать замышляющих против меня заговор людей, а вместо этого заступаешься за них!» - выкрикнул тогда Герхард. Генрих встал, принялся кричать на Герхарда. В голосе короля зазвучали властные нотки. Он не просил, приказывал. И тут с места вскочил Герхард. Герцог говорил с императором наравне. Оба красные, злые, взбешенные. Они уже забыли, о чем идет спор, позабыли события, предшествовавшие ссоре, упрекали друг друга в, казалось бы, давно забытых обидах.

Герхард поставил точки и резко откинулся назад, давая чернилам возможность высохнуть. Матильда назвала ему имена, он доверился своей матери. А что, если она тоже как-то замешана? Что, если плетет интриги у него за спиной? Разве может Герхард верить хоть кому-то из своих родственников, так холодно его принявших в родном замке, принадлежащим ему. Ведь все неприятности начались с Матильды и Альбрехта. Первая бросилась на Эрмерграду. Второй утверждал, что спрятал младенца от похитителя, которого никто не видел. Оба они сыграли свою роль в ссоре герцога и императора. Мог ли Герхард доверять им после случившегося?

«Ты всегда насмехался надо миной, выставлял посмешищем перед вассалами, придворными, перед всеми!» - кипятился Генрих. «Твой отец унижал меня, издевался, подначивал тебя против меня!» - отвечал Герхард. «Я прощал тебе все обиды, терпел любые оскорбления, нанесенные тобой, но ты совсем обнаглел, потребовав казнить мою тайную советницу. Хотя бы понимаешь, как это выглядит в глазах моих солдат? Я пляшу под дудку какого-то герцога!». «Всегда задираешь нос, подчеркиваешь мое зависимое положение, а говоришь, что друзья. Даешь обещания и не держишь!». «Ты просто завистник. Неблагодарный, мелочный завистник! Я сделал тебя герцогом, дал такую власть, о которой род Нордгау и мечтать не мог, а ты требуешь все больше и больше. Казнить моих подчиненных! Ты ни во что не ставишь короля!». «А ты ни во что не ставишь дружбу!». «Мы дружим в одну сторону, Герхард, только в одну. Я отдаю, ты получаешь, но ничем со мной не делишься!». «Значит сеньор не должен оказывать поддержку вассалам, попавшим в беду?». «Я выручал тебя, когда ты не был еще моим вассалом!». Они еще долго сыпали упреками, пока Генрих не взбесился окончательно, вылетел из комнаты, захлопнул за собой дверь. Наутро король и его свита уехали из герцогства, ни с кем не попрощавшись. Герхард же не выходил из своей спальни несколько дней, раздумывая о том, как быть дальше. Зато к нему в те дни часто наведывались все, кому не лень.

Матильда лишь предложила, а Герхард не сумел устоять. И вправду, а зачем мириться с властью Генриха, когда можно отколоться от Империи, провозгласить Герхарда верховным судьей на территории герцогства, единственным правителем, который не подчиняется никому? Заманчивая перспектива, давно Нордгау мечтал о власти, давно рвался почувствовать себя не скованным обязательствами вассальных клятв. Но Матильда подталкивала его на бунт, предательство. В конце концов, она могла снова попытаться его использовать, чтобы вызволить собственного брата. Герхард не знал, кому можно верить и как ему быть, чтобы сохранить свою власть и влияние. Пожалуй, единственным в замке человеком, который не участвовал ни в каких интригах, была Хильдегарда. Только супруге и мог доверять Герхард.

Он взял письмо, опустил его в конверт, запечатал его, прижав свой перстень к вязкой, быстро застывавшей массе. Покрутил конверт в руках, думая обо всем и ни о чем одновременно. Вздохнул. Положил его на стол, вышел из комнаты. В коридоре его терпеливо дожидалась Матильда.

- Проходи, - пригласил её Герхард. Она послушалась. Герцог взял со стола конверт, передал его матери. Она ободряюще улыбнулась сыну.

- Вы приняли правильное решение, Ваше Сиятельство, - сказала она.

- Ты убеждена, что Эрмергарда та самая, кого мы разыскиваем? – спроси Герхард, далеко не в первый и наверняка не в последний раз.

- Я уже ни в чем не убеждена, Ваше Сиятельство, - уклончиво ответила Матильда.

- Хватит! Я приказал тебя наедине звать меня Герхардом! – герцога почему-то раздражала почтительность, с которой мать разговаривала с ним. Чувство того, что его одурачили, в такие минуты усиливалось.

- Как пожелаешь, Герхард. Мне нужно отправить письмо. Гонец уже ждет.

- Иди, - Герхард перестал смотреть на мать, уставился на носки своих ног. И всё-таки, обманула она его, или Герхард самостоятельно принял решение? Теперь уже он этого никогда не узнает.

Бруно сидел в полутьме церкви, напротив алтаря. Храм Божий опустел, и бастарду уже не нужно было прятаться за колонной, он как всегда неистово молился, уверенный, что святые отцы его не увидят. Бруно отчего-то боялся, что люди застанут его за молитвой. Не за той, которые обычно читают послушники и священники, за настоящей молитвой, которая проистекает из самого сердца. Поэтому Бруно и оставался в церкви до того самого момента, когда отец уходил и служки разбредались кто куда. В такое время Бруно мог спокойно общаться с Богом. Мальчик подходил к алтарю, становился на колени и просил не за себя, за других. Он был убежден, что Господь сотворил чудо, спас Альбрехта. Сегодня Бруно хотел поблагодарить Бога за это. Он добрался где-то до середины, когда почувствовал, что за спиной кто-то стоит. Бруно не осмелился прерваться и продолжил читать, но неприятное ощущение усилилось. Стало даже страшно. Почему стоявший за спиной не двигается, что он задумал? Мысли путались, Бруно стал запинаться, сбиваться, потерял нужный настрой. Терпение его кончилось, он вскочил на ноги и резко развернулся. Позади него стояла хорошенькая женщина. Та самая, которая утверждала, что Герхард замыслил его убить.

- Здравствуй, Бруно, - приветливо улыбнулась она. Мальчик ничего не ответил, нервно огляделся по сторонам, ища поддержки со стороны холодных стен. Но каменная церковь сохранила безмолвие. – Что же ты молчишь? Неужели не рад меня видеть7

- Уходите, - выдавил, наконец, мальчик. – Ваши слова пропитаны ложью.

- Я тебе н врала, Бруно, никогда не врала.

- Мой брат не причинит мне вреда, - сказал Бруно.

- Лишь потому, что он замыслил навредить другим, - парировала женщина. – Мне стало известно, что Герхард фон Нордгау замыслил предательство – он хочет начать войну против короля Генриха IV.

- Вы врете, - отшатнувшись от женщины, сказал Бруно. Кто же она такая, чего добивается? – Мой брат и король – друзья. Зачем вы меня снова обманываете?

- Я говорю чистую правду, у меня есть доказательства. Пойдем со мной, если хочешь их увидеть.

- Я никуда не пойду, - неуверенно заявил Бруно.

- Господу угодно, чтобы Генрих был королем. Твой брат идет против воли Господа. Разве это допустимо?

- Вы врете, вы хотите настроить меня против брата, - твердил Бруно.

- Пойдем со мной! – вспылила женщина, схватила мальчишку за руку и потянула. Бастард покрылся холодным потом, задрожал, не зная, как себя вести. Приняв свою судьбу, он покорно двинулся следом за женщиной, не различая дороги, ни о чем не думая про себя повторяя слова молитвы.

Она вытащила его на улицу. Даже тусклый свет заходящего солнца ослепил Бруно, глаза которого отвыкли от ярких красок внешнего мира. Он зажмурился, оступился, попытался вырваться, но тщетно.

- Смотри! – приказала женщина. Но Бруно не мог ничего видеть, он беспомощно хлопал глазами, стараясь понять, что же ему пытаются показать. Наконец резь прошла, капельки слез скатились по щекам вниз и бастард разглядел фигуру всадника, конь которого нес его к городским воротам. Путешествовать ночью небезопасно – единственная мысль, которая пришла Бруно в голову в этот момент.

- Видишь? – спросила женщина, торжествуя. – Теперь ты мне веришь?

- Всадника? – Бруно действительно не понимал, чего хотела от него женщина. Он увидел, как в сумерках сверкнули её глаза. На секунду бастарду показалось, что она с размаху ударит его по лицу. Но женщина сумела сдержаться.

- Да, всадника, - стараясь быть ласковой, произнесла она. – Он несет письма Герхарда мятежным графам и герцогам. Твой брат стал зачинщиком бунта против короля.

Бруно хотел было возразить, заявить, что всадник, направляющийся куда-то из города, на ночь глядя, не может служить доказательством вины Герхарда. Но бастард стал побаиваться женщины, не решился возражать ей на этот раз.

- Мой брат стал зачинщиком бунта, - неуверенно повторил Бруно, испуганно глядя на женщину. Та несколько растерялась.

- Ну и что ты планируешь предпринять? – спросила она.

- Буду молиться за его грешную душу, - неуверенно ответил Бруно. Почему-то с каждой секундой женщина пугала его все сильнее. Увидев, как она скорчилась, бастард понял, что дал не тот ответ, который женщина ожидала услышать.

- Он примется за тебя, Бруно. Рано или поздно, - туманно намекнула женщина.

- Я и тогда буду молиться за его грешную душу, - бастарду показалось, будто этот ответ, проявление смирения, покорности пред Божьей волей и в тоже время великодушия и доброты, спасет его от расправы, которую замыслила учинить над ним женщина.

- Молись, - презрительно бросила она, спрятала свое лицо под капюшоном и ушла. Бруно не стал дожидаться, когда её фигура раствориться в темноте, бросился обратно в храм и спрятался в своем излюбленном месте, между нефами, за колонной. Отныне только здесь Бруно будет чувствовать себя в безопасности.

Хильдегарда сидела в комнате младенца и тоже размышляла о письме, которое боялась отправить. Материнский инстинкт полностью овладел её разумом и единственное, что она помнила, был страх за ребенка. Она чуть не лишилась Эмиха, и теперь соблюдала чрезмерную осторожность. Хильдегарда приказала закрывать окна ставнями, сама не отходила от младенца, требовала, чтобы комнату сторожили только выбранные лично Герхардом воины. Она даже Гуго не доверяла, смотрела на него с подозрением всякий раз, когда средний Нордгау появлялся в комнате, чтобы передать очередную просьбу или поручение Герхарда.

От Гуго она и узнала, что герцог замышляет что-то против короля. Наверное, маршал думал, что порадует молодую маму, на самом же деле он привел её в ужас. После этой новости Хильдегарда даже кормилице запрещала подходить к ребенку и после скандала, убедила Герхарда, что лучше ей самой кормить младенца. Однако от ужаса, охватившего Хильдегарду, молока у неё почти не было. Пришлось снова пригласить кормилицу.

С великой неохотой Хильдегарда передавала Эмиха чужой женщины, в эти мгновения тревога её возрастала. Она возвращалась мыслями к замыслам Герхарда. Если тот поднимет бунт против Генриха, начнется война, и первым в ней пострадает зачинщик – герцог Нордгау. Хильдегарда хорошо помнила, как её отец казнил предателей, приказав их четвертовать. Мать увела девочку в верхнюю комнату башни, совершенно правильно рассудив, что созерцание столь неприглядного зрелища не принесет Хильдегарде ничего хорошего. Но крики умирающих клятвопреступников доносились даже туда, пробирая смертельным холодом до самых костей.

Если Герхард проиграет, а Хильдегарда была уверена, что герцогу не победить короля, его ждет такая же участь. Генрих IV может принять решение казнить и наследника изменника, чтобы остальным мятежникам, решившимся восстать, неповадно было. От мыслей об этом Хильдегарде делалось дурно. Поначалу она хотел упасть перед Герхардом на колени и молить его отказаться от безумной затеи. Но, не смотря на непродолжительную совместную жизнь, Хильдегарда успела неплохо узнать мужа. Она понимала, что задуманное им предприятие не обсуждается, потому споры не принесут никакой пользы. Нордгау перестанет доверять жене, прикажет её наказать, а Хильдегарда расстроится еще сильнее, осознав, что её мнение ничего не значит для мужа.

И тогда женщина нашла решение. Она составила письмо, в котором рассказывала обо всем, что ей известно. Хильдегарда намеревалась отправить его Генриху, выставить условие – тот обеспечивает безопасность ей и сыну, а она помогает королю пленить Герхарда. Отчаявшись от страха, она была готова заявить, что ребенок не от Герхарда, лишь бы Эмиху сохранили жизнь.

Но если она отправит письмо, то предаст собственного мужа, совершит страшный грех, погубив его. К тому же, Герхард не дурак, он сумеет разгадать её планы и если так, четвертует её, как отец тех предателей. Хильдегарда снова вспомнила крики, которые доносились с площади, и даже теперь, спустя много лет с того дня, ощутила смертельный холод, разливающийся у неё внутри.

Хильдегарда боялась за сына, но не могла не беспокоиться и о собственной участи. Она вроде бы подготовила необходимые бумаги, сумела втайне от мужа нанять гонца, надежно прятала своё письмо. Но могла ли Хильдегарда поручиться, что Герхард ни о чем не догадывался? Нордгау использовал свое окружение, заставлял их шпионить друг за другом. Хильдегарде редко предоставлялся случай побыть одной до той поры, пока она не заперлась в комнате сына. Да и здесь с нею был Эмих, пускай пока еще малыш, но в нем текла кровь родителя, гордого и сильного Герхарда фон Нордгау. Имела ли право Хильдегарда погубить отца младенца?

«Он сам себя погубит, и следом за собой утащит и меня», - напомнила себе Хильдегарда, начавшая сомневаться в правильности своего решения. Или страх заставил её усомниться? Она подошла к кроватке Эмиха, посмотрела на ребенка, погладила его жидкие курчавые темно-русые, совсем как у отца, волосы. Хильдегарда не позволит Герхарду погубить малыша. Она поцеловала младенца в нос и направилась к выходу. Приставленные стражники не обратили на неё внимания. Хильдегарда покидала комнату, чтобы поесть или справить нужду, потому никто не интересовался тем, куда она ходит. Только в этот раз женщина замыслила другое.

Стараясь оставаться незамеченной, спускаясь вниз по лестнице, она подошла к смотровому окну. Дрожащими холодными руками она нащупала нужный камень, кое-как прокрутила его, вытащила из паза, достала спрятанное письмо. Поставив камень на место, Хильдегарда тихонько приоткрыла окно и выглянула наружу. На улице было тепло, но пальцы Хильдегарды напоминали кусочки льда. Кто-то свистнул – условный сигнал. Хильдегарда бросила письмо, судорожно закрыла окно, выскользнула из комнаты, бросилась вверх по лестнице и только у самой своей комнаты замедлила шаг. Она прошла мимо охранников, захлопнула за собой дверь и только теперь позволила заплакать. Хильдегарда предала мужа, погубила отца мальчика. Всадник уже подхватил письмо и несется следом за посыльным Герхарда. Только они оба несут ему погибель – первый через несколько лет во время войны, а второй – всего через пару недель, когда Генрих выяснит, что замыслил герцог Элтзаский.

Хильдегарда погубила свою бессмертную душу, зато защитила младенца. Она верила, что решение было правильным. Для серой мышки, прятавшей свои глаза от посторонних, не смевшей перечить никому, трусливой – она совершила невероятно мужественный поступок. Но принесет ли он пользу хоть кому-нибудь?

Хильдегарда села возле кроватки младенца и принялась тихонько напевать грустные песни, которым научила её мать.

Глава 11

Гуго отступил на шаг, позволяя лезвию вражеского меча разрезать воздух, затем сделал выпад, стараясь поразить противника, но тот резко отпрянул. На подходе был второй, заходивший к маршалу сбоку. Нордгау небрежно отмахнулся своим тяжелым мечом, отбив оружие врага в сторону. Противник замешкался, Гуго рванул вперед, плечом врезался в его грудь, враг оступился. Нордгау был готов поразить его, когда краем глаза заметил, что со спины на него нападет третий. Очень хотелось разобраться с растерявшимся противником, но инстинкт подсказывал, что Гуго тогда Гуго не успеет отразить наступление третьего.

Пришлось отбежать чуть вперед и резко, словно танцуя, развернуться на носках. Третий оказался самым сильным фехтовальщиком. Его легкий короткий меч плясал так быстро, изображал в воздухе такие замысловатые узоры, что Гуго поначалу растерялся, неловко пытался угнаться своим двуручником за молниеносным жалом противника.

На помощь к врагу шли первый и второй нападавшие. С тремя одновременно Гуго не разделается. Заревев, он отступил на шаг, занес меч для решающего удара. Уверенный в том, что он разгадал траекторию меча, противник начал движение для контратаки, пытаясь поразить маршала в сочленения поножей. Вместо того, чтобы ударить противника наотмашь, Гуго пустил меч полукругом в плоскости перпендикулярной направлению клинка противника. Лезвия оружий столкнулись, выбилось несколько искр, не ожидавший маневра, враг Гуго оказался обезоруженным. Нордгау небрежно ударил его мечом, свалил с ног, обрушился на двух других, подоспевших на помощь.

С яростью бешеной собаки, Гуго отражал удары врагов, повалил и обезоружил второго, оказался один на один с первым. Тот ушел в глухую оборону, прикрываясь щитом, отбивал удары Гуго и выжидал, стараясь поранить маршала. Не смотря на свою силу и размеры, Нордгау начал выдыхаться. Пот струился по лицу, капельки попадали в глаза, даже забрало мешало разглядеть соперника.

Гуго бросился напролом, почувствовал, как его меч вошел в соприкосновение с щитом противника, услышал грохот, потом почувствовал удар под колено, легкий, едва ощутимый, но все-таки удар. Гуго попытался развернуться, размахивая своим двуручным мечом, как тростинкой, но запутался, оступился, разглядел лезвие противника, разрезавшее воздух в том самом месте, где всего мгновение назад стоял он сам.

Маршал занял боевую позицию, рубанул с плеча наугад, противник отразил удар, бросился на Гуго и сбил его с ног. Здоровяк повалился на землю, выронил меч, больно стукнулся головой. Его «противники» захохотали. Гуго было не до смеху.

- Напрасно хвастался, маршал, - сказал солдат. – С тремя даже ты не справишься.

«Надо будет наказать наглеца, - подумал обозленный Гуго, стаскивая с себя шлем. – Разговаривать с Нордгау так не полагается».

Солдаты смеялись над ним, молодым и неопытным, но самым талантливым среди всех. Гуго тяжело приходилось зарабатывать авторитет, сражаясь на тренировочных схватках и с крестьянами и с рыцарями. Он одерживал победу за победой, но уважения это ему почему-то не приумножало. Солдаты любили старого Амальрика, которого Герхард освободил от должности, не желали принимать шестнадцатилетнего мальчишку. Вот и теперь хохотали над ним. Нордгау злился, готов был убить солдат и в тоже время чувствовал, как отчаяние завладевает им. Он устал доказывать старожилам армии Герхарда свою отвагу, силу и смелость, устал и хотел сдаться, признать, что они сломали его. Гуго никогда не отличался упрямством, всегда следовал советам матери или Герхарда. Его считали бесхребетным, но Гуго-то знал, что на самом деле он просто мягкий и добрый человек, не созданный для военного дела. И если Герхард решится фехтовать с ним теперь, победителем выйдет он, а не старший брат.

Эта мысль утешила Гуго, он поднялся и окинул тяжелым взглядом своих солдат.

- Прикажу вас всех выпороть, что бы неповадно было, - гаркнул он. Смех мигом стих. Гуго не собирался приводить свою угрозу в исполнение, но был доволен тем, что солдаты его испугались. – Пошли вон отсюда!

Они мигом разбежались, а юноша подозвал оруженосца и принялся сбрасывать с себя облачение. Освобождаясь от доспехов, Гуго заметил пожилого священника, наблюдавшего за ним. Решив, что мужчина тоже хохотал вволю, Нордгау почувствовал себя неуютно под его взглядом. Священник словно бы догадался о ходе мыслей Нордгау, направился к нему. Гуго стянул с себя кольчугу, когда мужчина оказался прямо перед ним.

- Маршал Нордгау, позволите ли с вами побеседовать? – мягко улыбаясь, спросил священник.

- Нет, - рявкнул Гуго. Он на две головы выше церковника, но под его пристальным взглядом чувствует себя провинившимся ребенком. Нордгау не нравилось это ощущение.

- Я хотел бы помочь вам, дать несколько советов, - между тем продолжил святой отец.

- Советов? – переспросил Гуго, усмехнувшись. Он освободился от боевого облачения и осмотрелся по сторонам. Если солдаты увидят его беседующим со священником, могут и засмеять. Военные относились к церкви несколько пренебрежительно, хотя на показ выставляли себя рьяными верующими.

- Я видел как вы сражаетесь. Впечатляет. Вот только вам не хватает цели. Вы не понимаете, из-за чего деретесь, маршал.

- Да чего ты ко мне прицепился-то? – Гуго не собирался выслушивать советы от мужика, которого никогда не знал. Бруно, тот должно быть знаком с этим выскочкой, бастард всех святош в городе знает. Но Гуго дела церковников не интересовали. Герхард в личных беседах пренебрежительно отзывался о святых отцах и Гуго перенял отношение старшего брата к священникам. – Иди проси подаяния, а не раздавай советы!

- Сын мой, вы не понимаете, - старик словно бы и не слышал Гуго. – Однажды мой совет может спасти вам жизнь. Не пренебрегайте им. Найдите ель, ради которой деретесь. Только тогда вы совладаете с любым количеством противников.

- Цель – победить, - нехотя ответил Гуго.

- Вы заблуждаетесь, маршал. Мы орудия Господа и одному ему известна цель, с которой нас создали. Мы можем лишь осознавать себя этими орудиями и не мешать Господу вести себя. Примите свою участь и только тогда научитесь одерживать победы.

Гуго ничего не понял из полной туманных намеков речи священника, он лишь пренебрежительно отмахнулся, решив, что святой отец закончил. Но мужчина и не думал умолкать.

- Для Господа нет невозможного, он проведет вас сквозь жизнь к той цели, что ждет по ту сторону, он покажет вам путь, которым следует идти. Только тогжа вы научитесь прилагать свои силы, поймете, когда нужно пустить в ход меч, а когда меткое слово.

Гуго вспомнились уроки его матери. Матильда, будучи очень набожной, приучила к вере и своего среднего сына. Гуго свято соблюдал церковные заветы, следовал заповедям, не решался идти против воли церкви. Если бы святой отец завел бы беседцу несколько лет назад, Гуго возможно и поразмыслил бы над его словами. Но теперь не подходящее время.

- Сын мой, знаете ли вы, чего желает Господь? Куда он хочет приложить ваши силы? – священник продолжал читать свою проповедь. – Слышали ли вы о том, что гроб Господень у арабов? Как маршал может спокойно мириться с подобным ходом вещей? Как силач, подобный вам, наделенный Богом и мощью Самсона, и ростом Галиафа, до сих пор не сумел разглядеть свою цель?

Гуго встал, быстрым шагом направился прочь, от священника. Проповедь утомила маршала.

- Гроб Господень – вот ваша цель! – кричал ему в след священник. – Нужно освободить Иерусалим от неверных. И вы избраны для этого, маршал Гуго, вы!

Избран! Чего только не ляпнут святые отцы, чтобы получить лишнюю монетку. Но слова священника не вылетели из второго уха, они прочно засели у Гуго в голове. Ему всегда казалось, что он создан для большего. Амальрик называл Нордгау своим самым талантливым учеником. Разве должен самый искусный полководец руководить жалкой армией герцогства Эльзаского? Нет, Гуго хотел командовать войсками Империи, вести их к победе с внешними врагами. Герхард приготовил для него другую судьбу и до сегодняшнего дня она устраивала Гуго. Но перспектива освобождения гроба Господня прочно засела в голове у маршала Эльзаса. Гуго возвращался в замок, а сам представлял, как въезжает в Иерусалим.

Матильда передала Герхарду письмо, тот внимательно прочитал его, сделался мрачным. Моха про себя отметила, что герцог Нордгау все реже улыбался. Так или иначе, Матильде похоже удалось стереть ухмылку, так раздражавшую её во время прибытия сына, с его лица.

- Откуда ты её достала? – спросил Герхард, отложив бумагу.

- Я установила за Хильдегардой слежку, - честно ответила канцлер. Нордгау молчал, сжимал и разжимал кулаки. Матильда вглядывалась в его лицо, пыталась разгадать его мысли. Что испытывает мужчина, узнав, что жена чуть не переиграла его, готова была передать в руки врагу ради одной ей ведомой цели. Герхард в смятении? В ярости? Спокоен? Надо признать, герцог мастерски умел скрывать свои эмоции. Матильда дала себе слово не нарушать молчания, но в конце концов не выдержала первой.

- Так что прикажет Его Сиятельство? – спросила она. Герхард разорвал письмо и зажег его от пламени свечи.

- Моя жена понесла ребенка. Я не могу наказывать её, - ответил Герхард. – Возможно, её намерено велит в заблуждение, обманули, попытались использовать против меня. Я благодарен тебе, матушка, что ты сберегла мою жизнь, поверь, очень скоро я освобожу твоего брата и выплачу свои долги тебе.

- Я не считаю, что разумно попустительствовать предателем, - холодно заметила Матильда. Она ожидала, что сын вспылит, а он спокойно принял измену супруги. Хильдегарда нарушила святость брака и заслуживала смерти, осуждения, наказания, а никак не прощения.

- А я твоего мнения не спрашивал! – Герхард гневно сверкнул глазами.

«Он до сих пор не доверяет мне», - догадалась Матильда. Она подозревала, что герцог приставил кого-то следить за ней, но до сих пор не могла выяснить, кто же читает её переписку и роется в письмах. Матильда пыталась успокаивать себя, повторяла, что Герхард имеет право не доверять ей. Она плела интриги против него и могла притвориться на время другом, чтобы нанести удар в самый неподходящий момент. Как, например, теперь, рассорив Герхарда и Генриха своею выходкой, настроив двор короля против герцога Эльзаского. Спровоцировав Герхарда искать поддержку у мятежных графов и герцогов. Самому выступить против Императора. Сначала тайно, а потом и открыто. Настроив против Нордгау жену, подтолкнув её к предательству. И все ради того, чтобы передать власть Герхарда безвольному и несообразительному Гуго. Со стороны действия Матильды действительно могли выглядеть, как умысел, хитрый расчет. Но канцлер оставалась верна Герхарду. Она лишь пыталась помочь сыну, подсказывала правильные решения, не больше того.

- Герхард, я добра тебе желаю, - сказала Матильда, решив разобраться в разногласиях и недомолвках прямо сейчас, а не нести подозрения в себевсю жизнь.

- Тогда должна понимать, что моя ссора с Хильдегардой на руку врагам! – Герхард больше не сдерживался, эмоции охватили молодого герцога. – Ты ведешь себя так, как они того и желают. Думаешь я сам не подозревал Эрмергарду? Она всегда меня недолюбливала. Но замышлять мою смерть, бунт против меня – нет, на такое даже она бы не решилась. Ей как никому другому хорошо было известно о нашей с Генрихом дружбе. Если бы король что-нибудь прознал, она бы…

- Эрмергарда та самая, с которой я разговаривала. Она прятала свое лицо, она увещевала бургграфов поднять мятеж против тебя. Я запомнила голос, манеры, рост, движения. Говорю тебе – Эрмергарда виновна!

- Даже если так, нельзя было бросаться на приближенную короля. Тебя сочли за безумную! – выкрикнул Герхард.

Матильда с укором посмотрела на сына. Она хотела, чтобы ему стало стыдно, но на самом деле понимала, что упреки герцога справедливы. Не только ярость двигала ею, но, быть может, и расчет. Герхард обещал вызволить брата Матильды из заточения, но она устала ждать милости от Герхарда. Ссора с королем могли подтолкнуть его к активным действиям. Так может Матильда, сама того не понимая, действовала корыстно, замышляя ускорить спасение брата?

- Прибыли пилигримы из Палестины, - резко изменила тему Матильда. Она использовала тон оскорбленной невинности – пускай Нордгау станет стыдно. – Они рассказывают ужасные вещи о неверных. Просят, чтобы Его Сиятельство их принял.

- Мне некогда заниматься такими глупостями, - небрежно отмахнулся Герхард.

- Вместе с ними прибыл отец Иоанн. Он проповедовал в нашей церкви много лет.

- Иоанн Кривой? – Герхард вспомнил неординарного священника. Он приезжал к Генриху со странными просьбами, но иногда начинал требовать, чтобы Император собрал армию и двинулся на Восток, освободить гроб Господень. Ужимки священника, его манера разговаривать и одеваться, затянутый бельмом глаз и своеобразная походка – одна его нога была короче другой, он постоянно передвигался полусогнутый, за что и получил свое прозвище – всё это вспомнилось Герхарду. Он понял, что не имеет не малейшего желания встречаться с уродливым священником. Особенно после того, как узнал, что жена чуть было не погубила его замыслы.

- Кощунственно давать святым подобные прозвища, - Матильда так и сквозила холодом. Не стоило ей вообще заводить с Герхардом беседу. Просто передать бумагу и отвязаться от мальчишки на сегодня.

- Прогони его, - приказал Герхард.

- Осложнишь наши отношения с церковью. Подумай, Герхард, нужно ли тебе это, - Матильда говорила с нажимом. Сегодняшние решения Герхарда ей определенно не нравились. Обычно они с сыном находили компромисс, но только не сегодня.

- Чего ты хочешь? Чтобы я выслушал глупых паломников, их истории о том, как чудовищно на мусульманском Востоке? Вчера ночью я стал предателем, подписал письмо, которое рано или поздно погубит или меня или моего друга. Как думаешь, подходящее время, чтобы беседовать о религии?! – Герхард неистовствовал, на секунду Матильде показалось, что он нападет на нее, примется избивать. Но Герхард резко замолчал, принялся интенсивно сжимать и разжимать кулаки.

- уходи, Матильда, мне нужно подумать, - приказал он. – Забудь обо всем, что мы сегодня обсуждали. Завтра переговорим об этом снова.

«Вот это правильное решение», - молча одобрила шаг сына Матильда.

- Как пожелает его Сиятельство, - уже более мягко произнесла она вслух и вышла из спальни Нордгау. Она убедила себя, что Герхард велит казнить Хильдегарду, убедила, что он переговорит с пилигримами, а потому была спокойна и довольна собой. Герхард превратит Эльзас в процветающее герцогство, потому что, как и Гуго, во всем будет слушаться её. Главное, подталкивать сына в нужном направлении.

Довольная собой, Матильда отправилась спать.

Некогда любовница графа, теперь просто шпионка, Герда вернулась в свою заброшенную конуру. Именно так – конуру, потому что комнатой место, в котором она жила назвать нельзя. Низкий провисший потолок, который протекал каждый раз, когда шел дождь. Пожелтевшие стены, от которых по всей комнате разносился неприятный запах застоявшейся воды. Дополняли картину гнилые половицы, старая кровать, шатавшаяся из стороны в сторону, стоило только присесть на краешек.

Хозяева Герды не сильно-то жаловали её, платили сущие копейки, едва хватало на жизнь. Тем не менее, она всегда выполняла то, что от неё требовали, потому что боялась за свою жизнь. Она не видела хозяев в лицо, слышала лишь их голоса, которые те намеренно коверкали. В последнее время к Герде наведывалась лишь женщина, укутывавшаяся в какие-то лохмотья и скрывавшая лицо капюшоном. Именно она приказала поговорить с Бруно, попытаться настроить его против брата. Но у Герды ничего не получилось. Бастард оказался фанатиком. Он боится Бога, не посмеет поднять руку на брата никогда.

Что будет с Гердой, когда хозяева узнают о её неудаче? После того, как Герхард прогнал её и она не смогла больше шпионить за ним, хозяйка сильно разозлилась. Именно тогда Герду переселили в это заброшенное, богом забытое место и не вспоминали о ней долгое время. Наивная девушка верила, что Генрих снова попросит её ко двору, но король даже не вспомнил о ней. Хозяйка объявилась лишь через несколько лет с поручением. Герда и его провалила. Куда же теперь её направят?

Пытаясь не думать об этом, девушка принялась наводить чистоту в своей конуре, насколько это было возможно. Она оттерла со стен плесень, углы вычистила от мха, который прорастал здесь всякий раз, когда Герда уезжала в вотчину Нордгау. Вышла на улицу, набрала воды и принялась мыть полы. Толстяк, сдававший Герде квартиру удовлетворенно хмыкнул, отпустил какую-то похабную шуточку, вроде предложил ей сделаться служанкой и одновременно продавать себя, тогда отбоя от жильцов не будет. Женщине было обидно слышать подобные замечания, иной раз она даже жалела, что родилась красивой. Но пререкаться с толстяком она не стала, продолжила уборку.

Наконец, когда комнате удалось придать приглядный вид, Герда повалилась в постель и попыталась уснуть. Однако ночью чувство голода всегда обострялось. Страшно хотелось есть, желание это целиком овладело девушкой, неприятные ощущения, резь в желудке мешали уснуть. Она ворочалась с боку на бок и пила много воды, рассчитывая заглушить голод, наполнив желудок жидкостью, но ничего не получалось. Хозяйка обещала приехать, но что, если она соврала? У Герды больше нет денег, прокормить себя она не сможет.

Однако топот копыт, среди ночи донесшийся с улицы, возвестил о возвращении хозяйки. Герда села на постели, набрала немного воды в кружку, одним глотком опустошила её, стараясь набраться смелости. Не получалось. Во рту пересохло, кончики пальцев похолодели и дрожали, сердце учащенно забилось. Дверь конуры без стука отворилась, внутрь вошла женщина, скрывавшая лицо капюшоном. В тусклом свете луны она выглядела зловеще.

- Ты говорила с Бруно? – спросила хозяйка.

- Да, он отказался, - Герда знала, что разговаривая с хозяйкой, вилять нельзя, нужно говорить обо всем прямо.

- Плохо для тебя, - сказала женщина. – Нордгау начал плести интриги против короля?

- Да, - подтвердила Герда. – Он отправил всадника, я говорила с прислугой, никто об этом ничего не слышал, отъезд его содержался в большой тайне.

- Ладно, - женщина двинулась к Герде. Девушка решила, что та хочет с ней расплатиться, но увидела, как в складках плаща блестит сталь – женщина достала кинжал.

- Пожалуйста, госпожа, я вам еще пригожусь, я не виновата, но сумею уговорить мальчишку, - заголосила перепугавшаяся на смерть Герда. Она приросла к кровати, не могла сдвинуться с места, хотя могла бы броситься к окну, выпрыгнуть, попытаться спастись. Вместо этого Герда стояла и смотрела, как сама Смерть приближается к ней.

- Он видел твое лицо, - только и произнесла женщина, занося руку для удара. Герда вскрикнула, рванула вперед, сильно толкнув незнакомку. Она упала, капюшон откинулся, Герда увидела её лицо.

- Вы?! – она не ожидала, что узнает женщину. Однако хозяйка всегда была знакома с Гердой. Но зачем ей губить Герхарда? Герде некогда было занимать себя праздными вопросами, она вскочила на подоконник и прыгнула вниз. Прямо в руки к мужчине, закованному в доспехи. Герда закричала еще громче, оно рука в перчатке схватила её за горло, придушила, оборвала вопль. Воин повалил её и принялся выдавливать из девушки остатки воздуха. Откуда-то издалека донесся вопль толстяка, издевавшегося над Гердой. Перед тем, как потерять сознание и погрузиться в вечную тьму, девушке почему-то вспомнился образ Герхарда Нордгау. Если бы он оказался здесь, наверняка спас бы её. Но Герда осталась одна – простая девушка из бедной семьи, чудом сумевшая стать служанкой при дворе короля, она растратила всё свое везение и теперь должна была расплатиться с Фортуной за те счастливые мгновения, что подарила Герде судьба.

Глава 12

Хильдегарда перестала есть и спать. Если же поверхностный сон овладевал ею, начинали видеться кошмары, от которых стыла кровь в жилах. Герхард был главным действующим лицом. Он приходил и убивал супругу, но каждый раз выбирал для этого новый способ. Но что хуже всего, сначала прямо на глазах Хильдегарды он губил Эмиха.

- Отродье младенца не может быть сыном, - приговаривал он, занося клинок над Эмихом. Когда меч опускался, Хильдегарда просыпалась в холодном поту, не знала, куда податься. Из-за недостатка отдыха она постоянно ошибалась, совершала глупости, необдуманные поступки. Так, сидя за обеденным столом, начала рассказывать о жестокости своего отца. Один раз чуть не сболтнула Герхарду, что послала письмо Генриху, в котором рассказывала о планах своего мужа. Лишь чудом она сумела остановиться и спасти себе жизнь. Хильдегарда разбивала посуду, роняла из рук, сделалась страшно неуклюжей. Даже легкий сквозняк мог вызвать простуду. Конечности начал мучить тремор, а сердце порой словно бы клещами сжимали.

Хильдегарде стало не хватать воздуха, она постоянно задыхалась, а насморк стал постоянным спутником женщины. Боли в пояснице, резкое ухудшение зрения, внезапно появившаяся легкая хромота – Хильдегарда принимала напасти, как наказание Божие за предательство. Она боялась, что Эмиха постигнет та же кара. Но ведь Хильдегарда старалась ради него! Неужели Господь настолько жесток, что в наказание за предательство заберет у неё сына?!

Когда подобные мысли прочно обосновались в голове Хильдегарды, она стала молиться об одном – ниспослании ей скорейшей гибели. Женщина была уверена, что если погибнет, то сохранит жизнь Эмиху. Но с кем останется младенец, после того, как Герхарда казнят за предательство? Кому Хильдегарда может доверить своё дитя, на которое уже покушались? Генрих может и пощадит братьев Герхарда, но зачем им младенец, который лишит их прав на герцогство? Остается Матильда. Но женщина миновала пору своего расцвета, она стара и скоро умрет, а за Эмихом нужно присматривать до самой зрелости, иначе с мальчиком случится беда.

Чем больше времени проходило, тем глубже погружалась Хильдегарда в мысли о своем ребенке. В конце концов, она потеряла счет времени и превратилась в какого-то призрака замка Нордгау. Парила из комнаты в комнату, одержимая идеей защиты своего сына, ничего больше не знала, и знать не хотела. Так однажды совершенно случайно она забрела в комнату Герхарда. Он был не один. Постель с ним делила какая-то женщина, которую Хильдегарда никогда не видела. Нордгау заметил жену, свирепым взглядом попытался приковать её к месту. Но у него ничего не получилось. Герхарда могли бояться лишь живые, но не привидения. Хильдегарда выпорхнула из спальни герцога и вернулась к своему сыну. Она взяла младенца на руки и принялась баюкать его, напевая слова, казалось, давно позабытой колыбельной. Но теперь песня, под которую засыпала сама Хильдегарда, легко вытекала из её уст и тонкой струйкой устремлялась к ушам младенца, который мирно посапывал и не нуждался в колыбельных.

Спустя некоторое время в комнате Хильдегарды появился Герхард. Он не выглядел виноватым, на лице застыло жуткое выражение гнева вперемешку с яростью.

- Каково оно, быть преданным своим супругом? – спросил Герхард. Хильдегарда не поняла, что он имел в виду. Молчание её Нордгау счел за обиду. – Больно, правда? А еще страшно. Если своей супруге доверять не можешь, на кого положиться?

Хильдегарда решительно не понимала, чего добивался от неё Герхард. Она уже разучилась чувствовать обиду, боль. Лишь страх за Эмиха безраздельно владел её сознанием.

- Теперь это будет повторяться снова и снова. Я буду находить новых женщин, и ты мне не помеха! – заявил Герхард, рассчитывая довести жену до слез. – Не хочешь чувствовать боль, не заходи ко мне в спальню. Никогда! Если мне понадобишься ты, я сам приду и получу желаемое!

Хильдегарда заплакала. Нордгау, удовлетворенный своей работой, ушел. Но плакала она не от обиды, не от страха потерять мужа. Слова Герхарда не произвели на женщину никакого впечатления. Хильдегарда плакала лишь потому, что поняла – Герхард давным-давно всё знает. Он не станет убивать ни её, ни младенца. Он сохранил им жизнь, подыскал, как ему казалось, подходящее наказание и удовлетворился этим. Нордгау и предположить не мог, что буквально вытащил Хильдегарду из ада необоснованных страхов, навязчивых кошмаров и видений. Он и предположить не мог, что не повалил жену с ног, наоборот, дал ей возможность подняться.

По щекам Хильдегарды катились слезы радости, а не горя. Немножко поплакав, она задремал, и никогда в жизни не было у неё такого сладкого сна. Хильдегарда видела, как Эмих заполучил герцогство, как король Генрих передает свою корону её сыну, как род Нордгау утверждает себя на престоле Германии. Хильдегарда видела королевство, больше и сильнее которого не видывал свет со времен Римской Империи. Она видела своих внуков и правнуков, потомков в четвертом и пятом колене. Род Нордгау не оборвется, он будет разрастаться, становиться сильнее и могущественнее отныне и впредь. Лишь смутная тревога овладела Хильдегардой, когда где-то далеко в череде её потомков замаячил седой нелепо одетый человек, с короткой бородой. Он без сомнения Нордгау, черты Герхарда без труда угадывались в нем. Но человек этот не излучал золотистого свечения, как остальные потомки. Он был серым и бесцветным. В руках что-то сжимал, какой-то маленький предмет. Коробок. Хильдегарда сквозь сон ощутила желание рассмотреть поближе вещь в руках своего потомка, догадалась – то шкатулка, простенькая, с незамысловатым узором. Увидев, она отчего-то пришла в ужас. Нужно было приказать её правнуку выбросить мерзкую вещь, избавиться от неё раз и навсегда. И Хильдегарда выкрикнула приказ. Но потомок… он слишком далеко, может не услышать, не понять свою прабабку.

А потом тревога растворилось, золотистое свечение остальных детей из её рода оказалось столь ярким, что Хильдегарде пришлось зажмуриться. Она погрузилась в глубокий сон, где нет места видениям из будущего.

1073 год. Герцогство Эльзас.

Новый тайный советник Альбрехт Нордгау расположился в кресле захудалой гостиницы. Комната, которую он занял, была обставлена очень скромно, зато стоила баснословных денег, как вообще все комнаты в этой гостинице.Нордгау сам это придумал – если уж кто решит подслушивать разговоры тайного советника, то пускай заплатит за это золотом. Свое лицо он по привычке не скрывал, считая, что так демонстрирует доносчикам уверенность. Альбрехт никого не боялся и считал, что не имеет смысла скрываться.

Когда ему исполнилось шестнадцать, Герхард быстро провел перестановку, убрав с поста тайного советника троюродную сестру, которая во всем подчинялась Матильде. Герцог Нордгау так и не научился доверять матери. В отличие от неё, Альбрехт был предан старшему брату, шпионил против родной матери в его пользу. Потому Герхард предпочел видеть на посту Альбрехта, а не ставленницу Матильды. И до сих пор никогда не жалел о своем решении.

Матильда была хитра и опытна, но Альбрехт в свои девятнадцать ни в чем не уступал ей, даже превосходил. Он отказался от доносов, которые приносили шпионы, вместо этого стал пользоваться услугами простых людей. Альбрех периодически нанимал отдельных крестьян, трактирщиков, купцов, и платил им мелочью за сведения, которые не сумел бы раздобыть ни один шпион.

«Черни никто не боится», - любил говаривать Альбрехт, когда объяснял свое решение. Поговаривали, что за время его пребывания на посту, сведения Нордгау доносили все жители герцогства. Альбрехта стали бояться – он помог Герхарду отыскать контрабандистов, торговавших в обход воли Нордгау, он умудрялся вычислять тех торговцев, что укрывали свои доходы от казны. Во многом благодаря Альбрехту одна из провинций герцогства стала богатой.

Но основной задачей, которая стояла перед тайным советником, был эндшпиль в партии с Генрихом. Благодаря Матильед, Герхард отыскал недовольных молодым королем графов и герцогов. Их оказалось не так мало. Но они отказывались выступать против законного наследника престола, без повода. Лишь единицы, жаждущие дорваться до власти, готовы были броситься в пекло войны, чтобы кровью смыть с себя вассальную клятву и обязательства перед короной. Но связывать с подобными безумцами, означало обречь замысел на провал.

Матильду устраивали и те немногие, она поручила Гуго разработать план войны против императора. Альбрехт интересовался ходом дел, не давал никаких советов, хоть и прекрасно понимал, даже если они соберут армию в сорок тысяч мечей, что в принципе невозможно, Генрих раздавит их, как муравьев. Матильда была рада заключить союз с бандитами и клятвопреступниками, обговорить действия с предателями, но как эти люди будут выглядеть в глазах своих поданных: бургграфов, рыцарей. Как Герхард будет выглядеть, укорявший Шванна в измене? Нет, если вести войну, то вести её за правое дело. Или сделать вид, что сражаешься за правду, на самом деле достигая своих корыстных целей. Одно другому ведь не мешает.

В комнату к Альбрехту вошел мужчина в запыленной дорожной одежде. От него разило потом, он едва стоял на ногах, но нашел в себе силы склонить колено перед тайным советником и повалиться в кресло, располагавшееся напротив Альбрехта. Нордгау уже заждался, недовольно хмыкнул, окинув своего посыльного с ног до головы.

- Итак? – без лишних предисловий произнес Альбрехт.

- Они забрали письмо, чуть не схватили Альберта, но он ушел, - прохрипел в ответ мужчина.

- Отлично, - Альбрехт запустил руку в карман, вытащил оттуда несколько монеток, оставил их на подлокотнике своего кресла, направился к выходу. Посыльный был настолько вымучен, что даже не кинулся пересчитывать деньги, остался в кресле, закрыл глаза и переводил дыхание. – Я бы на твоем месте здесь не задерживался, - сказал Альбрехт. – Ночь в гостинице стоит два твоих жалования, - Нордгау ушел, так и не поинтересовавшись о том, что же произошло с самим посыльным, отчего он так взмылен. Подчиненные Альбрехта знали – имеющее значение для дела докладывать, о прочем молчать.

Теперь дорога тайного советника лежала в замок. Он вылетел из гостиницы, обменялся парой слов с хозяином. Коня Альбрехта слуги уже привели, тайный советник оседлал его и с силой ударил по бокам. Нужно было торопиться. Когда Герхард узнает о том, что случилось, он придет в бешенство. Но Альбрехт попытается заставить его принять план, давным-давно созревший у тайного советника в голове. Матильда, едва заслышав идею своего младшего сына, пришла бы в ужас. Герхард ни за что не решился бы на такой риск. Они оба не видели того, что прямо перед ними. Если Герхард заявит о выходе из Империи, назвав надуманные причины, Генрих сокрушит его. И большинство вассалов сплотятся вокруг своего сеньора. Разве об этом мечтали мать и брат? Разве такой участи заслуживали, решившись противостоять короне? Нет, храбрые не значит глупые. Если они сами не видят дальше своего носа, Альбрехт поможет разглядеть им то, что открылось его взору. Победа в войне, подлинная независимость Эльзаса. Герхард верховный правитель, который не присягнет на верность ни одному человеку!

Альбрехт пригнал своего коня к замку, спешился, бросился бежать. Нужно выглядеть запыхавшимся, пускай думают, что тайный советник не предвидел всех обстоятельств.

Как ни странно, Герхард не сидел в своей спальне, он игрался с третьим своим сыном, которому исполнился второй год. Второй, Людовик, оказался болезненным мальчиком и умер в два года. Альбрехт всегда удивлялся, как это Хильдегарда может мириться со всеми любовницами своего мужа, не рассорится с ним, делит постель с герцогом, когда тот пожелает. Она родила ему уже трех сыновей и одну дочь, наверняка родит и еще.

- Герхард, нам нужно с тобой переговорить! – Альбрехт влетел в детскую комнату, повалился на косяк двери. – Катастрофа! – выглядел он совершенно растерянным и видом своим пронял старшего брата.

- Возьми младенца, - Герхард протянул ребенка кормилице, сидевшей неподалеку, взял брата под руку и отвел в свою спальню. – Позвать Матильду?

- Да, и Гуго тоже. Все должны об этом услышать.

- Да что случилось?

- Они перехватили письмо, Герхард. Эрмергарде известно о твоих переговорах!

Герхард побледнел, стал сжимать и разжимать руки. Альбрехт знал, что герцог так делал всегда, когда сильные эмоции охватывали его. Тайный советник положил руку на плечо Герхард.

- Что-нибудь придумаем, - утешил он брата. Герхард кивнул, открыл дверь, выкрикнул чье-то имя.

- Позови мою мать и маршала! – приказал он. За дверью засуетились, послышался топот чьих-то ног. – Как это случилось? – спокойным тоном спросил Нордгау. Кулаки сжимались и разжимались всё чаще. Альбрехт понимал, что вот-вот и герцог взорвется.

- Я не стал расспрашивать детали, - ответил Альбрехт. – Гонец елдва стоял на ногах, был весь залит кровью…

- Как это случилось? – настойчиво повторил Герхард. Пальцы его рук быстро мелькали в воздухе.

- Я же сказал, что не расспрашивал под…

- Не прикидывайся! – Нордгау подскочил к Альбрехту, уперся в него, вперился прямо в глаза. – Как ты мог допустить, чтобы письмо перехватили?! – кулаки больше не сжимались. Плохой признак – Герхард себя не контролировал.

- Я не мог предвидеть всех обстоятельств, - начал оправдываться напуганный Альбрехт. Герхард не помнил, но вот тайный советник вынес из детства воспоминания о жестокости отца. Когда Генриха Нордгау что-то раздражало, он недолго думая наказывал виновных. Однажды отхлестал Альбрехта кнутом за то, что мальчик перечил родителю. Во время вспышек своей жестокости, Генрих очень походил на теперешнего Герхарда. И куда делся улыбчивый юноша, не страшившийся шутить со смертью?

- Закрой свой рот! Матильда никогда бы такого не допустила! – Герхард занес кулаки, готовый обрушить их на неугодного ему брата, но в последний момент сдержался, пальцы снова замелькали в воздухе, герцога всего трясло. – Я прогоню тебя, Альбрехт, не смотря на то, что ты мой брат, я тебя прогоню. Понимаешь ведь, что меня ждет теперь? А мою семью? Ты не имел права ошибиться!

В комнату вошла Матильда, посмотрела на братьев, остановила свой взгляд на Альбрехте.

- Что случилось? – Матильда выглядела сильно обеспокоенной.

- Генрих знает обо всем, - Герхард стоял возле окна и смотрел на небо. – Альбрехт провалил наш план, мама!

- Глупый мальчишка! – Матильда готова была вцепиться в тайного советника ногтями и расцарапать ему глаза. – Ты был не готов! Герхард, почему ты не послушал меня, почему поставил Альбрехта на должность? Он не ты! – Матильда сделалась бледной, совсем как Герхард несколько минут назад. Дверь спальни открылась и появился Гуго. Увидев лица родственников, он, пребывая в добром расположении духа, нахмурил брови.

- Война? – спросил он.

- Нет, - Герхард отрицательно кивнул головой. – Убийство. Мы не выстоим против Империи. Мне придется сдаться. Может тогда Генрих сохранит жизнь детям, Хильдегарде и вам.

- Постой сын, мы что-нибудь придумаем, обязательно придумаем, - начала Матильда. – Письмо могли подделать, скажем, что это происки врагов. Генрих поверит тебе. Он ведь друг.

- Друг! – Герхард развернулся, горько усмехаясь. – О какой дружбе речь, матушка? Я предал его, - Нордгау вздохнул и повторил уже тише, сделав ударение на первом слове. – Я предал его.

- Не нужно сдаваться, Герхард, армия пойдет за тобой до конца, - решил вставить своё слово Гуго. – Если надо, солдаты и твой маршал погибнуть за семью Нордгау!

- Спасибо, Гуго, не нужно. Мы не сможем соврать, матушка. На письме моя печать, её не смогли бы подделать. Я должен сдаться. Только так можно сохранить наш род, - Герхард провел языком по пересохшим губам. – Гуго, ты, наверное, станешь новым герцогом, или графом, кем там сделает нас Генрих после всего случившегося. Получилось так, как вы хотели, матушка.

- Что ты такое говоришь?1 – возмутилась Матильда. Герхард лишь махнул рукой в её сторону.

- Не будем теперь, - выдавил герцог из себя. он больше не сжимал и разжимал кулаки, повесил голову и разглядывал тыльные стороны ладоней.

«Сейчас или никогда», - подумал Альбрехт.

- Не всё еще потеряно, Герхард, - сказал тайный советник.

- Замолчи или моим последним указом станет твоя казнь, - процедил сквозь зубы Герхард. Альбрехт всплеснул руками.

- Выслушай и если захочешь, руби мне голову, - твердо произнес Альбрехт. Герцог Нордгау посмотрел на своего брата.

- Ну, говори, раз так неймется, - сказал Герхард. Альбрехт поделился с семьей своим планом.

Глава 13

Эрмергарда перечитывала письмо, и улыбка её становилась шире. Нордгау прокололся. Попался из-за глупости собственных наемников. Из-за своей жадности. Неужели не мог нанять лучшего шпиона? Сначала Эрмергарда считала, что Альбрехт придумал какую-то ловушку – всадник засветился прямо перед людьми Генриха. Посыльный фактически в открытую излагал написанное в письме графу Экберту. Естественно, как только он покинул владения графа, люди Эрмерграды схватили его. Письма при нем не обнаружили, выяснилось, что он передал её другому всаднику. Узнав об этом, Эрмергарда приказала во что бы то ни стало догнать второго. Принятый ею за ловушку, маневр Альбрехта Нордгау оказался неуклюжим ходом. Тайный советник герцога Эльзаского, сам того не зная, погубил своего господина.

Наемники Эрмергарды почти схватили второго всадника на постоялом дворе. Он чудом ушел от них. Зато письмо осталось. Этот растяпа до смерти перепугавшись, бросил его на столе, за которым ел. Если бы кто-нибудь из людей Эрмергарды совершил такой промах, она бы непременно казнила его. А вот слабый Альбрехт не сможет. Подумать только, ведь когда-то она принимала Нордгау за достойного противника. Очевидно, ошибалась.

«Граф Экберт. До меня дошли слухи, что вам небезразлично, кто управляет королевством. Генрих IV нанес вашей семье обиду, высказав недовольство вашим управлением вашей вотчиной! Но вы приносили клятву вассальной верности не Генриху, вы клялись герцогу фон Лангу! Король не смеет вмешиваться в дела и указывать всем, кому ему заблагорассудится. Я разделяю ваше негодование – во время визита Генриха ко мне во владения, на моего новорожденного сына было совершенно покушение. Убийцей оказалась женщина из свиты короля. Я указал ему на неё, но Генрих отказался осудить свою подданную за столь богомерзкий поступок. Я считаю, что сеньор должен заступаться за своих вассалов, защищать их от посягательств врагов. Если он этого не делает, не лучше ли принести клятву другому, тому, кто будет оберегать преданных ему людей? Если вы разделяете моё мнение, пошлите ответ вместе с человеком, который доставит это письмо», - Эрмергарда еще раз пробежала глазами письмо.

В нижнем правом углу значилась подпись: «герцог Эльзаса, граф Зундгау и Нордгау, Герхард фон Нордгау».

Экберт, очевидно, отказал им, у всадника не было ответного письма от мятежного графа. Почему он не сжег послание, не порвал его и выбросил? Может Альбрехт не доверял своим посыльным, как и Эрмергарда, приказывал либо возвращаться с ответом, либо приносить отправленное письмо, чтобы он сам мог его уничтожить? Признаться, Эрмергарда заплатила бы за такую бумагу баснословную сумму, не пожалела бы денег, чтобы, наконец, опорочить герцога, который так долго ей досаждал. И получилось, Нордгау сам подставился. Он благополучно миновал расставленные ею ловушки, но попался в свою собственную.

Эрмергарда вошла в тронный зал, где усталый Генрих опирал голову на руку и разглядывал носки своих ног. Он был рад видеть свою тайную советницу.

- Что у тебя? – спросил король. Он так и не научился читать новости по её лицу. Определенно, Генрих не годился в короли. Слишком мягкий, слишком милосердный, послушный, бесхребетный. Эрмергарда крутила им, как хотела. Лишь когда вопрос касался Нордгау, Генрих становился непреклонен. «Отберите у него титул», - приказывала своему королю Эрмергарда. «Нет, он его заслужил», - становился твердым, как скала Генрих. «Он вас предаст!» - грозилась Эрмергарда. «Он мой друг», - спокойно отвечал Генрих. Посмотрим, как запоет король теперь, когда прочитает это письмо. Будет до последнего держаться за друга Герхарда?

- Ваше Величество, у меня черные известия, - сказала Эормергарда. – Я не хочу омрачать ими Ваш вечер, позволите донести об этом завтра, когда вы не будете утомлены приемами многочисленных просителей, уповающих на Вашу милость.

- Говори сейчас, я готов, - даже теперь, когда он вроде как приказывал, слова его больше походили на просьбу.

- Если того желает Ваше Величество, - Эрмергарда протянула королю письмо, тот схватил его, начал разворачивать.

- Что это? – спросил он.

- Ваше Величество, Герхард Нордгау, он… - Эрмергарда старательно изображала, что давится словами, с трудом пытается их произнести.

- С ним что-то случилось? – Генрих увидел на конверте печать Нордгау.

- Рассудок его помутился, он… - и снова пауза, нужно затянуть, чтобы известие обрушилась на Генриха как гром среди ясного неба.

- Как ты посмела вскрывать письмо моего друга, адресованное мне? – Генрих отложил конверт и посмотрел Эрмергарде в глаза. – Я сниму тебя с поста за такую наглость, я прогоню тебя из Королевства, я прикажу казнить тебя1

«Вот опять этот стержень, - подумала Эрмергарда. – Здесь он останется непреклонен. И вправду казнил бы при других обстоятельствах». Дождавшись, когда король выговорится, Эрмергарда взяла слово.

- Ваше Величество. Это письмо не было направлено Вам. Оно адресовано графу Экберту, который грабил своих крестьян, и чьи поборы вы прекратили своим указом.

- Чего хотел от него Герхард? – Генрих несколько удивился, взял конверт в руки, достал письмо.

- Графу Экберту вот уже несколько месяцев приходили неподписанные письма, где его настраивали против вас, подталкивали к мятежу. Не желая беседовать с безликим подстрекателем, граф потребовал письмо с печатью, и оно пришло, - Эрмергарда с удовлетворением отметила, как меняется выражение лица Генриха по мере прочтения содержания письма. – Ваш Величество, мне трудно это говорить, но герцог Эльзаский фон Нордгау – предатель.

- Нет, - прошептал Генрих.

- Да. Он давно плетет против вас интриги, замышляет заговор. Наверняка пытался нанять убийцу, готового посягнуть на короля. Я отыщу доказательства, - конечно Эрмергарда их отыщет. Теперь-то Генрих поверит любому намеку на предательство, спасибо этому письму. Эрмергарда начнет приводить к нему простаков, готовых за звонкую монету сознаться в пособничестве Герхарду.

- Нет, - громче повторил Генрих. Неужели даже письмо не убедит короля в неверности друга детства? Эрмергарда стало немного не по себе. Она не может проиграть сейчас, когда так близка к победе.

- Ваше Величество, послушайте. Конверт запечатан гербом Нордгау, бумага подписана лично им. Это не подделка, герцог вас предал!

- Нет! – закричал Генрих. – Он обиделся на меня, он не простил меня, но не предал! Я должен переговорить лично с ним, я должен… - и тут Генрих сломался. Взгляд его упал на печать, руки безвольно упали на трон, голова поникла.

- Я сама не могла поверит в предательство герцога Эльзаского. После всего, что в для него сделали, нет никакого оправдания его подлости. Но король должен уметь принимать тяжелые решения. Я, в свою очередь, помогу вам, Ваше Величество, сделаю всё, от меня зависящее, чтобы Ваше великое, мягкое, милосердное сердце не наполнилось черной желчью, не усомнилось в остальных друзьях из-за предательства одного. Но вы должны принять решение, единственно верное в этой ситуации. Герхарда фон нордгау должны казнить!

- Казнить? – тихо спросил король. – Слишком жестоко. Я ведь не приказал казнить его дядю, рыцаря Моха, запер в темницу.

- Тут вы правы, но дважды помиловать предателя нельзя. Вас сочтут слабым правителем, - продолжала подталкивать короля к роковому шагу Эрмергарда.

- Слабым? – манера Генриха повторять слова, только что сказанные Эрмергардой, начинала раздражать тайного советника.

- В любом случае, решать вам, я могу только дать совет, - сказала Эрмергарда. Добраться до Герхарда можно будет и в темнице. Так даже лучше, король может и не узнать, что Нордгау убьют.

- Я должен переговорить с Герхардом, прежде чем что-то предпринимать, - немного подумав, сказал Генрих.

- Ваше Величество, это не самый разумный поступок. Предатель будет врать и оправдываться, на то он и предатель, - Эрмергарда боялась, что Нордгау сумеет переубедить Генриха, уверит его в своей невиновности. Мягкий король поверит ему.

- Это моё решение, оно не обсуждается, - холодно произнес Генрих.

- Он может попытаться погубить вас. Герхард фон Нордгау – подлец, нацепивший маску друга, не верьте ему, прикажите казнить!

- Не сметь говорить со мной в таком тоне! – Генрих вскочил с трона. – Выполнять мой приказ! Пригласи ко мне канцлера, вместе с ним мы составим письмо. На сегодня ты мне больше не понадобишься. И мой совет – не попадайся на глаза в ближайшие дни, не то беда приключиться может.

Эрмергарда была взбешена. Как эта козявка на престоле может указывать е, как себя вести? Эрмергарда правит королевством, а не этот набитый трусливый дурак, не способный приказать казнить мятежного герцога. Если империя переживет такого слабого правителя, как Генрих, она всё переживет.

- Как пожелает Ваше Величество, - стараясь сдерживать себя, ответила тайная советница. Хотелось наорать на короля, хотелось приказать его высечь, но не смотря на то, что власть Гениха всего лишь формальность, ничего подобного Эрмергарда не сможет проделать. Как же сильно ей хотелось укрепить своё влияние на короля. Она пыталась убедить его завести любовницу, чтобы, когда придет время, шантажировать короля бастардом. Но Генрих оказался слишком благочестив для подобных авантюр. Она попыталась превратить его в короля-праздник, устраивать пиры каждый божий день, а управление государством доверить ей. Но и здесь Генрих не уступил. Теперь вот он решил поговорить с Нордгау, обошелся с пожилой знатной женщиной, как с дорвавшейся до власти простолюдинкой. Нет, Эрмергарда этого просто так не оставит.

Тайная советница направилась к выходу когда Генрих окликнул её.

- Эрмергарда! Если он не сумеет объяснить мне это письмо, не приведет самых убедительных доказательств своей невиновности, я прикажу его казнить. Мы пригласим и графа Экберта, он будет свидетельствовать во время моей беседы. Я не жалею друга, просто хочу разобраться, понять, почему он так поступил, - выдавил из себя Генрих. Эрмергарда несколько успокоилась. Может ей и удастся добраться до Герхарда в этот раз.

- Я найду новые доказательства Ваше Величество. Герцог Эльзаский – предатель, примите это и будьте готовы подписать трудный приказ, - сказала Эрмергарда и покинула тронный зал.

Гуго прогуливался по тренировочной площадке, разглядывал пустующее пыльное пространство, столбы, на которых остались глубокие зарубки от мечей, землю, усеянную следами ног новобранцев и опытных солдат. Отчего-то вспомнился тот день, когда за схваткой Гуго с тремя солдатами наблюдал святой отец. Он приехал из Палестины с Иоанном Кривым, звали его Тибальдо Кончини и родом он был из Италии. Правда, когда он затеял разговор с Гуго, священником еще не был, только собирался получить сан. Иоанн Кривой убедил итальянца, что конечной целью всякой жизни является служение Богу. Тибальдо попытался предать это знание среднему сыну Нордгау. Тогда Гуго не стал его слушать, хотя слова о цели и произвели на маршала впечатление. Чем больше размышлял Гуго о том, ради кого сражается, тем больше убеждался, что он дерется ради самой драки. Природа обделила его умом, так считали все вокруг и так полагал сам Гуго. Зато она щедро наградила его силой. Гуго только двадцать один год, но он без труда побеждает любых рыцарей, посмевших бросить ему вызов. Однажды Гуго пытался убедить быка ударом кулака. Не получилось, но голову зверюге он разбил в кровь. Мечом Гуго не владел так изящно, как Герхард, но зато одним ударом был способен перерубить столб, толщиной с талию человека.

Что и говорить, человека сильнее его если и можно найти, то с большим трудом. Только толку от неё, силы? Гуго скучал, выдумывал себе новые испытания, не знал, чем занять себя, вот и маялся. Вызывался спешенный сражаться с всадником, бахвалился, что поймает стрелу на лету, головой пытался разбивать толстые доски. Солдаты хихикали, мол вон какой глупый у нас командир. А Гуго всё замечал. Может он и глупый, но чуткий и внимательный. Умел чувствовать настроение своих подчиненных. Не могли они понять, что Гуго в смятении – у него есть дар, но он не знает, что с ним делать. Вот и растрачивает на всякую ерунду – зачем добру пропадать попусту?

Иногда слова Кончини всплывали в голове маршала, он прокручивал их, размышлял. А потом напоминал себе – нет ни у кого сил и возможностей воевать против неверных на востоке. Герхард не набожен, он не даст своё согласие на поход во имя освобождения Палестин. Нет, герцога Нордгау занимает только Генрих IV, предстоящее противостояние с ним. И здесь крылась вторая причина, по которой Гуго беспокоился. Герхард ведь предатель. Как не сложно признать это, но от правды не уйдешь. Герцог Эльзаский замышлял заговор против своего сеньора, которому принес клятву. Да, у Герхарда было оправдание – король отказался казнить предполагаемого злоумышленника, стремившегося погубить Эмиха. Но нарушать клятву Нордгау не имел права ни при каких обстоятельствах. Значит был предателем. А Гуго служил ему. Выходила, что цель, о которой говорил Тибальдо, у маршала вполне определенная – предательство. Гуго не нравилась такая правда, он пару раз пытался возразить, но мать успокаивала его, убеждала, что ничего страшного в мести обидчику нет. Доводы Матильды крушили сомнения Гуго. Он во всем и всегда полагался на мать, позволял и здесь принять е решение.

Вот теперь он прогуливался по площадке, смятенный и напуганный. Когда стало известно, что гонца с письмом Герхарда перехватили, беда могла случиться в любой момент. Альбрехт предложил план, красоту которого маршал не оценил. Гуго предпочел бы, чтобы Герхард не ездил ко двору Генриха, остался бы в герцогстве. Маршал укрепил бы замок, запасся провизий и приготовился бы к осаде – самое правильное на сегодняшний день решение. Но Герхард не желал этого, хотел принести себя в жертву. Когда старшего брата не станет, Гуго лишится той единственной цели, которую сумел отыскать в своей жизни, как быть тогда?

Маршал не сразу полюбил брата, но теперь он к нему привязался и не хотел терять. Герхард был лучшим правителем, чем отец, он не проявлял страшной жестокости хотя бы по отношению к близким. Герцог заботился о маршале, прощал те глупые забавы, которые Гуго устраивал, помогал укрепить авторитет брата в войсках, выполнял свои обещания. Маршал хотел любой ценой отплатить брату той же монетой, но вместо его никчемной силы Герхард прибег к помощи ума Альбрехта. Осталось выяснить, прогадал он или нет.

Гуго взял свой тяжелый двуручный меч. Не каждый человек сумеет поднять его. Нордгау же ухватился за рукоять одной рукой и вытащил оружие. В лучах заходящего солнца клинок обагрился алым светом. Выглядело зрелище зловеще – словно бы кровь множества жертв заливала лезвие. Гуго взмахнул оружием, разрезал воздух, почувствовал меч. Для себя маршал решил – если Герхарда решат казнит, Гуго соберет армию и поведет её против войск Генриха. Даст бой и будь что будет. Если уж цель и точка приложения его силы предательство, Гуго выпьет свою чашу до конца. Влачить бесцельное существование он не желал.

А что будет, если каким-то чудом Герхарду удастся победить? Куда направится Гуго в этом случае? Что предпримет, кем станет? Останется маршалом в армии независимого герцога? Продолжит пьянствовать, драться, любить женщин, одним словом, получать от жизни удовольствие? Странно, но отчего-то Гуго хотелось другого, большего. И Тибальдо Кончини предлагал ему это, ничего не требуя взамен. Он назвал ему цель, Гуго следует лишь начать к ней стремиться и тогда уже маршал не свернет с пути.

Мысли Нордгау снова вернулись к семье. Что станется с матерью, с Альбрехтом? Даже бастарда Бруно Гуго пожалел. А ведь маршал должен быть жестким и бесчувственным человеком. Гуго не таков, он не годится для войны. Откровение это напугало маршала. Альбрехт с детства вбивал в голову Нордгау, что он самый способный из его учеников. Но до сих пор Гуго не приходилось командовать армиями, он не знал, врал ли ему Амальрик, чтобы задобрить Генриха Нордгау, или говорил правду, разглядев способности мальчишки. А теперь вот маршалу кажется, что он не справится со своими обязанностями, не унесет на себе груз, который возложил на его плечи Герхард.

Чтобы прогнать мысли, Гуго размахнулся и со всей силы опустил лезвие меча на столб, вбиты в землю. Клинок лишь слегка оцарапал поверхность деревяшки. Нордгау с недоумением посмотрел на оружие. В чем дело? Гуго опустил меч, не в силах побороть смятение и страх, которые охватили его, когда он разглядывал царапину, оставшуюся от его меча.

«Я слишком глуп, чтобы разобраться во всем этом, - подумал Гуго. – Нужно обо всем рассказать». Решение пришло неожиданно. Нужно всего лишь поделиться с тем, кто умнее, опытнее, кому можно доверять. Можно ли поведать Тибальдо о заговоре против Генриха, можно ли рассказать священнику о страхах Гуго за жизнь брата, можно ли поведать о том, как мать строила козни против своего старшего сына?

Маршал не стал думать о таких мелочах. Его цель предательство, так какая разница, кого предать – брата ли, короля ли. Если Кончини не сохранит тайну исповеди, пускай грех останется на его совести. Гуго не верил, что семейство Нордгау выкарабкается из истории, в которую втянул их Герхард.

Маршал бросил свой меч рядом со столбом и ушел, собираясь наведаться в церковь для исповеди. Много-много лет прошло с тех пор, как Гуго бывал там.

Бруно фон Нордгау продолжал захаживать в церковь, не смотря на то, что его обучение давно закончилось. Он не любил себе признаваться в слабости, но скучал по тем временам, когда можно было спрятаться за колонной, раствориться в холодном мраморе и ничего больше не чувствовать. Юноше было семнадцать лет, как ни странно, он вырос ладным и симпатичным человеком, рослым и здоровым. Правда, из всей семьи только Альбрехт поддерживал с ним связь. Но, как начинало казаться Бруно, не из-за привязанности, а лишь потому, что боялся, как бы бастард не оказался замешан в интригах против прямых наследников Генриха фон Нордгау.

Разорвать свою жизнь с церковью, в которой он воспитывался, хотя Генрих Нордгау и завещал, чтобы бастард получил военное образование, оказалось не так просто. Бруно приходил ночью, садился на скамьи и смотрел по сторонам. Когда он убеждался, что вокруг никого нет, не выдерживал, вставал, шел к колонне и прижимался, растворяясь в её тени. Здесь бастард чувствовал себя уверенно, никого не боялся. Только здесь был в безопасности. В шестнадцать его направили к Гуго, но брат не захотел возиться с бастардом, отдал на воспитания какому-то старому кузнецу, от которого постоянно несло чесноком и вином.

- Хороший солдат из бастарда не получится, - заявил тогда Гуго. - Зато кузнец может и выйдет.

Так не приученного к физическому труду бастарда стали пытать. Он не переносил атмосферы кузницы, задыхался внутри, чуткий к запахам, он реагировал на любые резкие запахи, которыми было заполнено помещение. Обучение превратилось для Бруно в настоящую муку, и только в церкви он находил успокоение. Здесь стоя за колонной, вспоминая те славные времена, когда его никто не замечал… Впрочем теперь на бастарда обращал своё внимание только старый вонючий кузнец, измывавшийся над своим высокородным подмастерьем. Остальным он как был, так и остался безразличен.

Бруно остановился посреди прохода, осмотрелся. Священник итальянец кружился где-то в углу просторного зала, но бастарда, похоже, не заметил. Бруно решился, скользнул в тень, отбрасываемую колоннами, спрятался за одной из них, стал наблюдать за итальянцем. Бастард всерьез подумывал о том, чтобы связать свою жизнь с церковью. Может ему удастся хотя бы здесь заслужить внимание прихожан, которые не замечают его в настоящей жизни?

Под своды храма вошел еще один человек. Бруно узнал его – то был Гуго Нордгау, маршал герцога, которому Герхард поручил обучить бастарда военному искусству.

- Отец Кончини, хорошо, что вы здесь, - окликнул священника Гуго. - Я должен вам исповедаться.

- Но сейчас поздний час, мой сын, - сказал священник, не глядя на Гуго. – Приходи в другой день.

- Отец, это нужно сделать сейчас, - требовательно повторил Гуго. Итальянец выпрямился, оглянулся.

- Маршал?! – удивленно воскликнул он. – Для вас, полагаю, можно сделать исключение. Пройдемте в исповедальню.

- Не нужно. Я готов говорить с вами прямо здесь. Надеюсь, нас никто не может подслушать?

- Нет, маршал. Я здесь один. Говорите, - разрешил Кончини. Гуго прижался губами прямо к уху священника, одними глазами окинул помещение и начал говорить. Он не шептал, говорил в голос и Бруно мог расслышать отрывки слов. «Свергнуть короля… мой долг – предательство… Я готов служить… Альбрехт погубит Герхарда… Из-за них наш род оборвется… Но это предательство… Подлость и трусость…»

Страшная догадка посетила бастарда. Он понял, что женщина, навещавшая его в детстве, не лгала ему. Герхард действительно замыслил что-то против императора. Но похоже, герцог Нордгау рисковал и своей жизнью. Еще бы – пытаться обмануть самого короля. Что теперь должен делать Бруно? Император – помазанник Божий, каждый верующий служит Папе и ему. Так учили Бруно святые отцы. Герхард идет против Императора, а значит и против воли Господа. Должен ли бастард помешать ему, остановить брата от неверного шага?

А Гуго между тем излагал дальше. Против Генриха IV сплотился весь род Нордгау. Альбрехт сочинил хитроумный план, Гуго и Матильда играли свои роли. Лишь бастарду они не доверяли. Герхард обещал, что все переменится с его приездом. Данные Альбрехту и Гуго обещания он сдержал, а вот Бруно обманул. А теперь герцог осмеливается нарушить клятву данную Императору. Разве может Бруно, которому Господь позволил узнать об этом, скрыть подробности от Генриха IV. Но тогда бастард станет предателем родных ему людей? Родных? Смешно, никто из них никогда не заботился о Бруно, Гуго вообще унижал бастарда, по-всякому издевался над ним. Матильда подчеркнуто холодно и пренебрежительно относилась к незаконнорожденному ребенку своего мужа, а Герхард давал обещания, которые не исполнял. Заслуживают ли такие родственники милости Божией?

Гуго, наконец, закончил. Он перевел дыхание и посмотрел на святого отца.

- Вы сохраните тайну исповеди? – спросил он.

- Да, - ответил священник. – И даже помогу вам понять, чего Господь желает. Генрих IV не угоден Богу. Король должен был бы освободить Гроб Господень, собрать свои войска и отбить Палестину у иноверцев. Но он этого не делает, медлит. Страной управляет его советница, которая, как говорят, не посещает церковь, произносит кощунственные речи, молится языческим дьяволам! Чтобы у вашего брата всё получилось, вы должны убедить его отправить в Палестину рыцарей и крестьян, освободить её от иноверцев.

- Герхард никогда не пойдет на подобный поступок, - немного подумав, сказал Гуго.

- Тогда ваш племянник, Эмих. Вы можете повлиять на его воспитание, можете привить богобоязненность. Если он последует воле Господней, освободит Палестину, разобьет полчища еретиков, род Нордгау будет благословлен на царствование. Ваша цель не предательство, маршал. Вами движет воля Господня, она приведет вас в Палестину, она защитит род Нордгау и сделает вас царями земными!

Гуго кивал, не понимая запутанных речей священника, задумавшись, он ушел. Кончини проводил его взглядом, быстро встал, достал перо, чернильницу и бумагу, принялся что-то писать. Бруно вглядывался в черты лица священника. Маска благоволения слетела. Кончини был напряжен и напуган. Он походил не на священника, скорее на торговца, который вот-вот может лишиться партии товара. Бруно начинал понимать действительное положение вещей. Святой отец чей-то шпион. Он излагал в подробностях исповедь Гуго и собирался отправить её кому-то. Врагам рода Нордгау или друзьям? Почему именно этот вопрос интересовал Бруно? Нет, бастарда должно беспокоить другое – почему священник смеет совершать страшный грех? Где богобоязненность, которую он проповедует? Кончини не боялся Бога, или боялся куда меньше тех людей, которым собирался передать слова Гуго. Бастард сумел, наконец, сформулировать те опасения и предчувствия, которые копились в его душе годами одной единственной мыслью: «Все люди – лицемерные лжецы. Даже священники!» Догадка поразила Бруно, напугала, вызвало разочарование своей собственной жизнью и в тоже время какое-то странное возбуждение. Он всегда старался жить во имя других, полагая, что Господь так возжелал. Бруно верил, что и остальные люди стараются следовать пути, который завещал Христос. Но теперь он понял, что это совсем не так. И священник, строчивший донос, живое подтверждение истины, открывшейся бастарду. Бруно упустил столько возможностей улучшить свою жизнь из-за того, что старался следовать проповедям, а ведь вместо этого нужно было просто лгать, бессовестно, беспросветно. Но вместе с тем теперь ему открывались огромные возможности. Гуго сам того не подозревая, дал Бруно шанс играть против семьи, обеспечить себе достойную жизнь. может быть даже жениться, завести детей, обрести счастье, которое, как ему все вокруг говорили, бастард не заслуживает. Но теперь-то Бруно знает – они врали!

Священник между тем закончил писать, позволил чернилам высохнуть, спрятал письмо в конверт, накапал воск, прижал своим перстнем, запечатав. Схватив письмо, он широкими шагами миновал неф, вышел из церкви. Бруно последовал за ним. Рука бастарда легла на кинжал, который он сам выковал. Кузнец ругал бастарда, насмехался над ним. Заметил, что оружие в самый раз для ублюдка. Бруно тогда поверил кузнецу – разве может незаконнорожденный рассчитывать на что-то хорошее. Но теперь Бруно знал, что он может все, и заслуживает всего!

Священник обошел храм, направился к конюшням, поймал одного из конюхов.

- Приготовь мою лошадь, - приказал Кончини. Конюх засуетился, забегал, итальянец тем временем пошел обратно к храму, пожелав захватить с собой что-то еще. Тибальдо двигался прямо навстречу Бруно. Бастард решил, что сейчас самое время узнать, действительно ли он просто призрак, которого никто не замечает. Нордгау замер в тени церкви, склонил голову, слился с тенями. Священник прошел мимо, не обратив внимания. Бруно достал кинжал и захохотал в голос. Итальянец вздрогнул, развернулся.

- Кто ты? – священник попятился назад.

- Люди говорят, что я призрак, святой отец, - продолжая хохотать, сказал Нордгау. – Но это не так. Знаете почему?

- Оставь меня разбойник! – Тибальдо бросился было к входу в церковь, но прыткий Бруно в одно мгновение очутился у него за спиной.

- Потому что призрак не может убить, - прошептал он. – А я могу.

Кривое лезвие разорвало плоть священника, размолотило кости, обездвижило итальянца. Он закричал, но было слишком поздно. Бруно нанес еще один удар, за ним третий. Священник продолжал вопить, а бастард спокойно копался в складках его одежды, отыскал письмо и растворился в темноте. Конюх, прибежавший на крики Тибальдо, обнаружил священника убитым.

Глава 14

Альбрехт вошел в комнату священника. Она была обставлена далеко не аскетически. Пол украшал расписанный ковер из дорогой ткани, прямо под окном стояла кровать, по размерам совместимая с королевской. Углы комнаты оказались забиты мебелью, на стенах висели медальоны и прочие украшения, скорее всего, привезенные с востока. Причудливые формы и зловещие символы, изображенные умелыми мастерами из золота и серебра, заставляли Нордгау подумать о связи священника с колдовством. Альбрехт, не выезжавший за пределы герцогства Эльзас, никогда подобной роскоши не видел. Может Герхард при дворе короля насмотрелся на такие диковины, его и расспросить? Но назначение амулетов сейчас не интересовало тайного советника. Он искал переписку священника.

Официальную оказалось найти на трудно – изображая простака, Тибальдо Кончини прятал её под подушками, на которых спал. А вот неофициальную, тайную переписку, итальянец засунул под половицу. Следовало отдать должное священнику – Альбрехт чуть не купился на первую стопку бумаг и не принял её за единственную. Лишь дотошность, с которой о занимался своим делом, заставила его простукивать стены и пол. Забравшись под роскошную кровать, но постучал по половице и услышал характерный звук, свидетельствующий о том, что под нею полость. Отодрав половицу, Альбрехт нащупал толстую стопку конвертов. То оказалась переписка Тибальдо и Эрмергарды. Читая письма, Нордгау восстанавливал историю авантюриста Кончини шаг за шагом. Священник начал вести переписку из Палестины. Те немногие сведения, которые Нордгау сумел извлечь из писем, свидетельствовали в пользу того, что Тибальдо связался с каким-то тайным обществом, о целях и задачах которогоничего не говорилось.

Зато упоминались сны итальянца. По ночам ему являлся богато обставленный дом, сам Кончини рядился, как щегол, но на всех вещах обнаруживал капельку крови. После подробного описания своего гардероба, Кончини дописал непонятную Альбрехту фразу: «Он сказал, что красный должен умереть. Только тогда я заполучу все это». Сон был навязчивым, и, как понял Альбрехт, считался итальянцем вещим. Но кто такой красный? Немного поразмыслив над этой загадкой и осознав, что у него слишком мало сведений для её разгадки, Нордгау снова погрузился в чтение переписки Кончини и Эрмергарды.

План о священнике-шпионе зародился у Эрмергарды после её пребывания в гостях у Герхарда. Убедившись, что Матильда набожный человек, тайная советница поняла, что канцлер никогда не заподозрит священника. Расчет оказался верным. Матильда сумел вычислить всех шпионов Эрмергарды, но ни Кончини. Итальянец выяснил всё о Иоанне Кривом, убедил того в своей одаренности, желании и способностях к служению Господа.

«Легче всего будет вызнать необходимую информацию у маршала Гуго, писала Эрмергарда. Он глупее остальных братьев, воспитывался матерью, значит перенял её набожность».

Кончини следовал совету Эрмергарды. В письмах сообщал информацию, которую выбалтывал ему Гуго. Альбрехт был готов рвать на себе волосы, когда из писем Эрмергарды узнал, что именно Кончини исправно пересказывал ей, кого и к какому графу или герцогу отправили Нордгау. Неужели Гуго проболтался и об этом? Или священник сам умудрился подслушать?

Как бы там ни было, Тибальдо убит. Это хорошо, плохо другое – Альбрехт не знал, кто и с какой целью прикончил его. Нордгау выплатил бы разгадавшему шпиона приличное вознаграждение, но спаситель их семьи не объявлялся. А что, если Тибальдо разузнал о плане Альбрехта. Таинственный подельник итальянца решил получить состояние, которое заплатит за сведения Эрмергарда, и не делить его ни с кем. Мотивов для убийства Тибальдо больше просто быть не могло.

Альбрехт еще раз ударил себя по голове. Нельзя рассказывать о священнике Герхарду, герцог придет в бешенство. Пускай уж лучше он остается спокоен и следует плану – это единственное правильное решение в сложившейся ситуации. Но как объяснить смерть священника Матильде? Герхарду плевать на итальянца, он прикажет Альбрехту разыскать убийц и сразу же забудет о Кончини, но мать не успокоится, потребует подробностей.

Правда, оправдания перед Матильдой – меньшее из бед, которые предстояло перенести Альбрехту. Нордгау нужно было расспросить Гуго. Если маршал исповедовался священнику и рассказал о плане Альбрехта, всё летит к чертям. Эрмергарда раскусит Герхарда, предупредит Генриха и тогда конец. Главное – винить-то некого, кроме себя. Альбрехт должен был заподозрить священника. Тибальдо никто не знал: откуда родом, кто такой? Зато он очень быстро двигался по ступеням церковной иерархии. Нужно будет выяснить, почему Иоанн содействовал итальянцу, доверил ему исповедовать прихожан.

Альбрехт отложил письма, закусил верхнюю губу, сжал кулаки¸ откинул голову назад. Если он погубил брата и свою семью, никогда не сможет простить себе этого, до самой смерти будет винить себя. Альбрехт занял должность, предложенную Герхардом лишь потому, что рассчитывал агрессивного и порывистого герцога защитить от поспешных решений. Свои действия тайный советник направлял на благо семьи. Но так и не сумел вычислить шпиона, который долгие годы воровал сведения у него из-под носа.

«Нужно спросить у Гуго, о чем он рассказывал итальянцу», - подумал Альбрехт. Встал, разложив стопку на две, спрятал письма итальянца за поясом. Покинул комнату шпиона, намереваясь позже вернуться сюда и провести еще один тщательный осмотр.

…

Гуго говорил, а Альбрехт становился бледнее белого. Маршал рассказал обо всем. И что самое страшное – вчера вечером. Версия о сообщнике, желающем сорвать куш, начинала обретать отчетливые черты.

- Священник не мог выдать тайну исповеди, даже под угрозой смерти, - успокаивал Гуго брата. – На случай, если ты думаешь, будто он всё рассказал.

Альбрехт усмехнулся. Он не стал рассказывать маршалу о своем открытии. Герхард, должно быть, прикажет казнить тайного советника, но жизнь Гуго можно еще спасти. Надолго ли? Генрих разгромит Нордгау.

- Я знаю. Ты прав, тайна исповеди, - пробормотал Альбрехт. – Отправляйся в замок, мне нужно будет доложить герцогу, матери подробности своего расследования. Предупреди их, чтобы подготовились. Мне нужно закончить еще кое-какие дела.

- Брат, поделись со мной своими мыслями? – Гуго вглядывался в черты лица тайного советника и понимал, что тот страшно напуган. – Неужели Кончини мог рассказать? Я всё погубил, так ведь? – страх Альбрехта передался Гуго.

- Нет, не волнуйся, - выдавил из себя Альбрехт. – Я расскажу обо всем при Герхарде, ты тоже можешь послушать. Главное помни – брату не обязательно знать о твоей исповеди. Он может разозлиться, а нам это ни к чему, правильно?

Гуго вник в смысл слов, кивнул.

- Иди, я скоро буду, - Альбрехт похлопал Гуго по плечу, маршал последовал его совету. Тайный советник хотел в последний раз увидеться с еще одним братом, которого судьба обделила возможностями, зато подарила шанс дожить до конца своих дней. Альбрехт хотел в последний раз переговорить с Бруно.

…

Тайный советник не отыскал Бруно в его избушке рядом с кузницей, где поселил бастарда Гуго. Старый кузнец сказал, что мальчишка ушел в город. Альбрехт удивился этому, зная какой страх испытывает Бруно, находясь в местах большого скопления народа. Он попытался выяснить у старика, куда именно отправился его брат. Кузнец заявил, что искать женщину.

- Завалился ко мне рано утром. Спрашивает, мол, где мне найти девку, я ему и подсказал, - простодушно заявил кузнец. Альбрехту стало не по себе. Неужели он и о Бруно знал не всё? Как богобоязненный мальчик мог воспользоваться услугами женщины, продающей себя за деньги? Что-то случилось.

Выяснив, где живет женщина, Альбрехт направился в город. Миновав грязные, залитые помоями улицы и покосившиеся дома, тайный советник выбрался, наконец, к отдаленному невысокому домику, с прогнившей крышей. Он заметил на себе взгляды мужиков, похабно ухмыляющихся и о чем-то перешептывающихся, понял, что пришел по адресу. Альбрехт открыл дверь и вошел внутрь. Обстановка, не располагающая к любовным ласкам. Полы, так же как и крыша, сильно прогнили, потолок оказался низким, прогнулся и грозил вот-вот обвалиться. Чтобы пройти, Альбрехту пришлось пригнуться. Он слышал, шум, доносившийся из-за занавески, вероятно, отделявшей комнату от спальни. Откинув ткань, Альбрехт обнаружил Бруно в объятиях уже не молодой, неприглядного вида женщины. Признаться, тайный советник испытал в этот момент отвращение, поторопился отвести свой взгляд. Ему казалось, что Господь наградил Бруно хотя бы вкусом, но увидев женщину, с которой лег бастард, Альбрехт понял, что и здесь Бог надул младшего брата.

- Бруно, нужно поговорить, - выдавил их себя Альбрехт.

- Подождешь, - пропыхтел бастард. Нордгау, не в силах больше находится в комнате, выскользнул через занавеску обратно в зал, буквально бегом вылетел из мерзкого дома, пытаясь освободить свои мысли от образа брата в объятиях старой отвратительной проститутки.

Оказавшись на улице, Альбрехт переводил дыхание и размышлял. Нордгау оказался плохим тайным советником. Он не сумел вычислить шпиона, как оказалось, ничего не знал о младшем брате, бастарде, которому сам Альбрехт доходчиво объяснял, почему Бруно нельзя иметь детей. После того разговора бастард дал брату слово, что никогда не ляжет с женщиной. Альбрехт поверил ему. Бруно никогда не врал, так казалось тайному советнику. После увиденного, Альбрехт не знал, чему и верить.

«Разом обрушилось всё», - решил про себя Альбрехт. Через несколько минут дверь завалюшки, наконец, открылась, по пояс голый Бруно вышел наружу.

- Что ты хотел? – спросил бастард.

- Бруно, почему ты это сделал? – ошеломленный Альбрехт смотрел на брата, пытаясь разглядеть в глазах того мальчика, что прятался за колонной в церкви. Скромный, добрый, готовый прийти на помощь, покорный, честный. Куда он подевался?

- Захотелось, - усмехнувшись, ответил бастард. Но взгляд потупил. Похоже, стыд за свои действия он испытывал.

- Ты не можешь иметь детей, я ведь объяснял тебе. Ты слово мне дал! – Альбрехт выглядел сбитым с толку, смертельно оскорбленным.

- Вокруг меня врут все, значит и мне можно, - заявил Бруно не так уверенно, пряча свои глаза от брата.

- Надеюсь, ты осознаешь, что делаешь, - выдавил из себя Альбрехт. Он не судить Бруно пришел, а попрощаться с ним. Если Герхард помилует тайного советника, бастардом можно будет заняться позже. – Я хотел сказать тебе спасибо, - произнес Альбрехт. – Ты помогал мне, когда я просил, надеюсь, не держишь за это на меня зла.

Бруно поднял глаза, посмотрел на брата. Слова Альбрехта тронули его. Отчего-то увидев лицо бастарда, тайному советнику захотелось плакать. Они были несправедливы к Бруно. Неудивительно, что мальчишка побежал к проститутке – лишенный семьи, друзей, знакомых, он вправе был считать, что заслуживает хотя бы женщины. Альбрехт мог бы сделать его своим осведомителем, помочь брату, найти достойное жилище. Знал ведь, что Бруно не создан для кузницы. Но теперь поздно думать об упущенных возможностях.

- Береги себя, если больше не встретимся, постарайся обустроить свою жизнь по своему усмотрению, а не по воле Герхарда, - произнес Альбрехт. – И не ходи сюда больше, очень тебя прошу, - вздохнув, тайный советник обнял бастарда и развернулся, чтобы уйти.

- Альбрехт, - тихо, почти что шепотом, окликнул его Бруно. – Подожди еще минуту.

Бастард скрылся в доме вышел наружу раньше, чем назначенная им минута истекла. Он схватил руку Альбрехта, крепко сжал её правой рукой, после чего сунул сильно измятый, заляпанной кровью конверт.

- Уходи и ни о чем не спрашивай, - выдавил Бруно. Бастард потупил голову и убежал в дом. Альбрехт проводил его недоуменным взглядом, потом посмотрел на конверт, вскрыл его и начал читать. Уже на середине письма Нордгау понял, что Герхард не казнит его, а Эрмергарда проиграет.

Май 1073 года, Франкония.

Нордгау был спокоен. До того он пережил несколько нервных недель и теперь, похоже израсходовав весь свой запас страха, больше не волновался. Герхард вспомнил, как приносил клятву Рейнфельдену в церкви. Тогда собралась не меньшая толпа народа, чем теперь. Только если семь лет назад Нордгау чувствовал, что наблюдатели скучают, то теперь он ощущал, как они все напряжены и ждут кровавой развязки. Именно кровавой. Рыцари и просто народ, графы и нищие, желали одного – увидеть, как голова Нордгау покатится по эшафоту.

«Не сегодня, - решил для себя Герхард. – Только не сегодня».

Нордгау шел по узким, из-за стоявших по обе стороны караульным, коридорам замка, собирался с мыслями, вспоминал, о чем рассказывал ему Альбрехт. Генрих IV в ситуациях, когда от него зависел успех предприятия, постоянно проваливался. Не хватало королю выдержки, он был трусом. Зато Герхард держался молодцом. Вел себя, как самый настоящий император. Отец Генриха переживал из-за этого. Успокаивался только когда мальчишек выводили на улицу и давали им деревянные мечи. Увы, Генрих побеждал Герхарда, был сильнее его. Но воля Нордгау крепче, а в состязаниях, требующих выдержки, только воля и имеет значение.

С каждым шагом Герхард погружался в воспоминания детства. Он не был в замке слишком много лет, успел соскучиться по казавшимся когда-то бесконечным коридорам, стражникам, всюду сопровождавшим короля, придворным красавицам. Двор Нордгау не шел ни в какое сравнение с двором Генриха из Франконии. Герхарду казалось, что он смирился, но вот теперь, когда он снова оказался в том же подчиненном и униженном положении, детские обиды дали о себе знать. Зависть, обида вспыхнули с новой силой. Генрих не позвал своего друга на крестины его сына. Сам король ни разу не навестил Эмиха. И никто не посчитал его хамом или наглецом. Генриху можно всё, потому что он король. Герхард почти во всем номер второй. Но не сегодня. Нордгау восстановит справедливость. Настало время свести счеты за старые обиды.

Герхард вошел в громадный зал, превосходивший такой же зал в замке Нордгау. Герцог всегда чувствовал себя здесь неуютно. Маленький и ничтожный, окруженный со всех сторон холодным камнем – словно лев в клетке, не вырваться, не освободиться. Не смотря на размеры зала, его стены давили. Генрих возвышался над толпой, собравшейся поглядеть на казнь Нордгау. Король сидел на своем престоле, гордо задрав голову, водрузив на неё великолепную императорскую корону.

«Когда-нибудь я заполучу её», - думал Герхард в детстве, и всякий раз пресекал эти мысли, считая их преступными. Напоминал себе, что король его близкий друг, предать его – всё равно, что предать самого себя. Знал ли двенадцатилетний мальчишка, что через много лет он предстанет в том самом зале, где любовался на корону императора в качестве обвиняемого в предательстве?

Герхард подошел к престолу, остановился, склонил перед королем колено.

- Герцог Эльзаски, граф Нордгау и Зундгау, - возвысил свой голос Генрих. – принесший клятву вассальной верности королю Бургундии, Германии и Италии, Императору Генриху IV. Знаешь ли ты, зачем король призвал тебя ко двору?

- До меня доходили разные слухи, - Герхард отвечал на манер императора. – Будет лучше, если вы сами озвучите причину, Ваше Величество, - герцог почтительно поклонился.

- Известно ли тебе, герцог фон Нордгау, что письмо, в котором ты сговаривался с мятежниками против меня, было перехвачено верными мне солдатами? – Генрих сделался суровым, нахмурил брови, оголил зубы, словно в оскале.

- Я не знаю, о каких письмах идет речь, - спокойно ответил Нордгау.

- О письмах, отмеченных твоей печатью! – взревел король. – Подписанных твоею рукой! Где рассказывается о том, как ты желаешь погибели его Величества, короля Генриха IV. Моя советница Эрмергарда предъявит их тебе.

Тайная советница, сидевшая по левую руку от супруги императора, встала с места и двинулась было к Герхарду. Но герцог усмехнувшись, жестом остановил её.

- Тех самых письмах, что помечены украденной у меня печатью? Вы должны помнить, Ваше Величество, день, когда её украли. День празднования рождения моего первенца, графа Эмиха. День, когда тайная советница Его Величества, Эрмергарда фон Калв, пыталась погубить моего мальчика, подослав к нему наемного убийцу! – толпа зароптала. – О тех письмах, что поделаны Эрмергардой фон Калв с целью скомпрометировать одного из самых преданных вассалов короля, того, кто готов отдать свою жизнь и жизнь своих детей во имя Генриха IV? Того, кто делил с королем последнюю краюху хлеба, чей сын – крестник короля? Тот, чьей дружбой пренебрегает Генрих IV, предпочитая общество изменницы и интриганки, заговорщицы и детоубийцы?

- Его Величество не станет это терпеть! – Эрмергарда вскочила с места, её глаза буквально вылезти готовы были из глазниц.

- Тогда пускай вынесет свой приговор, основываясь на поделанных доказательствах, пускай погубит того, кто готов пролить кровь за него, пускай отрубит голову герцогу Эльзаскому. Приказывай, Генрих. Что касается меня, я как был твоим вассалом, так им и останусь. И если ради службы тебе мне придется лишиться головы, я к этому готов. Приказывай, сеньор, и я исполню!

Генрих, не ожидавший такого поворота событий, посмотрел на Эрмергарду.

- Неужели и в этом вопросе королю нужна подсказка тайного советника? – с плохо скрываемым презрением в голосе выкрикнул Герхард. Толпа зароптала.

- Следи за языком, вассал! – бросил оскорбленный Генрих.

- Выполняйте свой долг, сеньор! – дерзко ответил Герхард. Король и герцог вперили взгляды друг в друга. Молчаливая дуэль продолжалась не больше секунды.

- Эрмергарда, - на тон ниже произнес Генрих. – Дай мне письмо.

Недовольная замешательством короля, тайная советница, тем не менее, подчинилась. Король взял бумажку и принялся её рассматривать.

- Почерк-то не Герхарда, - почти шепотом выдавил он из себя. И в этот момент Нордгау понял, что останется жив. Понял, что задумка Альбрехта удалась, понял, что умрет либо Эрмергарда, либо Империя.

- Так каково будет распоряжение Его Величества? – спросил Герхард. – Вы казните меня или помилуете?

- У меня есть и другие доказательства, - начала шептать Эрмергард. – Показания свидетелей, они в один голос утверждают, что …

- Когда я приносил клятву, я клялся королю! - возвысил голос Герхард. – Я сказал, что буду служить Ему, буду повиноваться Ему, когда придёт время, пойду воевать за Него. Но Эрмергарде фон Калв я клятвы не приносил. Она не воин, чтобы вести армии, она не судья, чтобы вносить мне приговор, она заговорщица и убийца. И если король целиком и полностью полагается в принятие решений на неё, я не верю, что это мой прежний король!

- Довольно, - взревел Генрих. – Ты свободен, Нордгау. Покидай мои владения и не возвращайся сюда никогда.

- Нет, Ваше Величество. Я так просто не уйду. Мне было нанесено оскорбление и я требую извинений.

- Да как ты смеешь, вассал?! – Генрих пришел в бешенство.

- Я смею требовать головы Эрмергарды фон Калв. Если мои требования не будут удовлетворены, я не приму никаких извинений и буду считать, что на престоле Империи восседает самозванка, которой никто не приносил присяги. В таком случае я не считаю себя связанным себя клятвой с кем-либо, кроме Генриха IV, мудрого и честного короля, который всегда поступал по справедливости и судил по закону. А закон гласит, что покусившийся на жизнь дитя должен умереть! – Герхард поклонился и направился к выходу из зала.

- Я не отпускал тебя, вассал! – крикнул ему вслед Генрих. Герхард сдержался, развернулся, не желая злить короля, поклонился.

- Слушаю Вас, Ваше Величество, - произнес он.

- Ты никогда не получишь головы Эрмергарды фон Калв.

- Тогда герцогство Эльзас перестанет платить налоги королевству, будет считаться только с законами, провозглашенными Герхардом фон Нордгау, - смело бросил Герхард.

- Я прикажу тебя казнить, лишу всех титулов за изменнические речи!

- Мой король, Эрмергарда настроила Вас против меня и я готов снести унижения и казнь, если решение примете Вы. Но я не стану мириться с волей Эрмергарды фон Калв, - Герхард поклонился еще раз.

- Я прощаю тебе вассал, за твои дерзкие речи. Прощаю в последний раз. Но казнить Эрмергарду фон Калв не стану до тех пор, пока ты не представишь доказательства её вины! – провозгласил Генрих.

- Как будет угодно Вашему Величеству, - сказал Герхард. Генрих принялся говорить еще о чем-то, но Нордгау уже не слушал короля. У герцога получилось. Дело осталось за малым.

Глава 15

- Не стоило заходить так далеко, - заметил Альбрехт.

Герхард лишь неопределенно хмыкнул в ответ.

- Полдела сделано. Мы выставили Эрмергарду виноватой, ты заявил, что не имеешь к письмам никакого отношения. Других доказательств у них нет. Зато у нас теперь дополнительный козырь – переписка Эрмергарды и Кончини. Ход Генриха. Он либо прикажет казнить Эрмергарду, либо лишится королевства.

- Ты уже рассказывал, - заметил Герхард. – Я не боюсь грядущего, Альбрехт. Меня заботит настоящее. Итальянец не был единственным, кто шпионил для Эрмергарды. У меня нет сомнений в том, что остался еще кто-то.

- Буду искать.

- Ну и замечательно. Иди, у меня сегодня еще много дел, - сказал Герхард.

Тайный советник выскользнул из комнаты герцога. Альбрехт буквально пролетел лестницу и быстро покинул замок. А ведь совсем недавно ему казалось, что он провалился в яму, настолько надежными казались ловушки, расставленные Эрмергардой. Но Альбрехт сумел её переиграть и гордился этим по праву. Нордгау вышел за крепостную стену, попытался раствориться в толпе торговцев, сновавших возле ворот. Жители герцогства были обеспокоены. Среди простолюдинов ходили слухи, что на Нордгау нападет король Германии, сожжет все поселения и передаст герцогство в руки палачам. Поэтому некоторые горожане уже собирали вещи и готовились к отъезду. Альбрехт, которому сообщили об этом, вышел город, что понять, насколько опасен исход части населения. Он-то был уверен, что Эльзасу ничего не грозит, но заразить свое уверенностью никого не мог – увы, это не холера.

Нордгау отошел подальше от торгового квартала, и оказался между низкими двух и трех этажными домишками. Под ноги приходилось постоянно смотреть – всегда существовала вероятность вляпаться в «детскую неожиданность», не обязательно принадлежащую ребенку. На дорожках постоянно разведена грязь, жильцы не стесняясь – выливали тазики с грязной водой и прочими продуктами жизнедеятельности прямо в окна, не боясь залить проходивших снизу людей. Правда, облив кого-нибудь обидчивого, можно было напроситься на трепку, потому элементарное уважение чаще проявляли, не желая наживать себе проблем.

Перескакивая с одного сухого бережка на другой, Альбрехт миновал-таки узкую тропинку и выбрался на выложенную кирпичом дорогу. Запыхавшись, он остановился перевести дыхание и осознание того, что привычный ему мир остался позади, обрушилось на Нордгау. Тайный советник набрал полную воздуха грудь, чтобы поскорее привыкнуть к вони, с которой приходилось мириться жителям района ремесленников. Он осмотрелся, сразу заметил нескольких молодых юношей, праздно раскинувшимся у стены одной из мастерских и о чем-то неспешно болтавшим. Нордгау узнал одного из них – то был сын мельника Дитмар, отчего-то не пожелавший пойти по стопам отца. Он стал подмастерьем горшечника и, хотя особых успехов в этом деле не добился, в средствах никогда не нуждался. Спасибо Альбрехту, который периодически платил своему осведомителю.

Нордгау подошел к юношам и замер на расстоянии трех шагов, смотрел прямо на Дитмара. Парень заметил Альбрехта, что-то сказал друзьям, встал и подошел к тайному советнику. Нордгау отошел в сторону, Дитмар послушно проследовал за ним.

- Ваша Милость, я не ждал встречи с Вами сегодня, - шептал Дитмар. – Мне нечего рассказать, - признался он.

- Это ты так думаешь, - многозначительно заметил Альбрехт. – До меня дошли слухи, что рабочие собираются уезжать из города. Много рабочих. Правда ли это?

Дитмар пожал плечами.

- Мой мастер ничего такого не говорил. Войны боятся, но уезжать не собираются.

- Поспрашиваешь еще. Вечером явишься на постоялый двор, буду тебя ждать. Заодно выясни, многие ли уверены, будто Генрих пойдет войной на Гехарда.

Дитмар кивнул.

- Не опаздывай, - добавил Альбрехт, повернулся к юноше спиной и ушел. Ему нужно было посетить еще нескольких своих осведомителей в других районах города. Но тут случилось непредвиденное – на улице возникла процессия – в город въехал представитель знатного рода. Нордгау замер и склонился, пытаясь разглядеть герб приезжих. Ему удалось прочесть лишь девиз, но этого оказалось достаточно.

В самом низу красовалась надпись: «Constantia et zelo», «Постоянством и усердием», девиз Эмберхов.

После убийства и последовавшего за ним дня, который Бруно провел, погрузившись в пьянство и разврат, совесть мучила бастарда. Он заперся у себя в сарае, рядом с кузницей и показывался оттуда только когда мастер поручал ему задание. Бастард не мог понять, что на него нашло, когда он увидел священника, писавшего донос на Гуго. Но в тот момент внутри Бруно все перевернулось с ног на голову, он опьянялся вседозволенностью, осознанием собственной безответственности. Словно туман окутал его мысленный взор, будто стены, которые бастард сооружал у себя в мыслях, рассыпались в одно мгновение, открыв ему его истинное лицо, его настоящие желания и стремления. Он дал волю себя, позволил упиваться удовольствием, делать всё, что он пожелает. Бруно верил, что расплаты не наступит, но он ошибался, когда утром проснулся и вспомнил, как его кривой кинжал пронзает спину священника, вспомнив, как изменяет слову, данному Альбрехту.

Стыд и страх снова охватили бастарда, ему стало настолько плохо и неприятно, что сама жизнь показалась насмешкой над ним одним. Бруно испытал настоящее отвращение к самому себе, осознал, что не освободился, а наоборот отрекся от себя. Дав волю своим желаниям, которые в нем пытались задушить святые отцы, признав себя жертвой пренебрежительного отношения окружающих, он, по сути, перечеркнул то, кем являлся семнадцать лет своей жизни, создал другого человека. И этот человек не понравился бастарду.

Новый Бруно был способен без зазрения совести убить человека. Он не дорожил ни кем, все время испытывал пресыщенность жизнью и в тоже время хотел большего – денег, власти, уважения. Желания превратили нового Бруно в вещь без воли, без мыслей, одержимого лишь одной целью – потакания им. Обидное воспоминание пробуждало жажду мести – новый Бруно должен был немедленно отомстить, увидев недруга, новый Бруно запросто мог подойти и задушить его. По одной лишь причине – бастарду этого захотелось. Осознав, что он, словно одержимый, не способен чувствовать ничего кроме ненависти в моменты, когда передавал себя в руки нового Бруно, бастард ужаснулся. Теперь больше всего он человека, от которого не спрячешься за колонной в церкви. Бруно боялся самого себя. А еще гнева Божьего. Потому и дал слово стать настоящим аскетом, предаться ремеслу, которое уготовало для него судьба. Бруно не терпел кузницу, но заставлял себя полюбить её. Он приходил туда снова и снова, выполнял поручения старого мастера и уходил. Постепенно Бруно привыкал и к вони, и к физическим нагрузкам, которыми сопровождалась его учеба. За время несения своего поста к Бруно, помимо кузнеца, наведывался лишь Альбрехт. Не смея посмотреть в глаза брату, бастард не открыл ему.

- Уходи и не возвращайся! – крикнул ему Бруно, забившись в угол сарая и спрятав голову между колен.

В свободное от работы время Бруно усиленно молился, обращаясь ко всем святым, которых знал. Но ему не помогали. Бруно просил об откровение, но оно не снисходило ему. Он просил объяснить, зачем Бог испытывает его, но Всевышний ничего не ответил бастарду. Бруно отчаялся, готов был рвать на себе волосы, а потом снова испытал приступ обиды на весь мир, ненависти ко всем людям, которые были близки к нему. Бастард возненавидел даже Бога, которому возносил молитвы.

«Он молчит, - думал Бруно. – Значит, я ему не нужен. Потому что я бастард. Я не угоден даже Творцу. Так ради чего прятаться от мира? Почему я считаю, что в ту ночь совершил ошибку?»

В тот день он вылетел на улицу, потребовал у кузнеца жалования, ушел в город пил у гулял до утра. А наутро чувство стыда снова на него обрушилась. Тревожные мысли не давали ему покоя, сводили с ума, подталкивали к краю пропасти безумия. Сорвавшись вниз, уже никогда не вернешься к нормальной жизни, навечно погрязнешь во тьме.

Однажды священник водил Бруно в тюрьму, показывал сумасшедших. «Здесь, - поучал святой отец, - они не причинят вреда. Одержимые злым духом, помешанные, они глаголют страшные речи. Но не жалей их, они погубили себя сами, своим маловерием, жизнью, полной греха». Бруно не запомнил лиц безумцев, но обобщенный образ страдальца, заключенного в темнице, отпечатался у него в памяти навсегда. Заросший с головы до ног волосами, грязный, вонючий, лишившийся зрения из-за того, что постоянно проводил время в темноте, лишенный всякой человечности – вот как выглядели одержимые, безумцы. Они хуже преступников – у последних есть возможность выбраться на волю, сумасшедшие же закованы в тюрьме навечно, словно заживо погребены. Бруно не поверил священнику, когда тот сказал, что несчастные заслужили свою участь. Никто такого не заслуживал, даже сам Сатана.

Тогда Бруно и понял, что хуже всего на свете приходится душевнобольным. Открытие напугало бастарда, с тех пор каждую ночь он молился Господу о том, чтобы тот помиловал его и сохранил от помешательства. Но молитвы Бруно, похоже, так и не были услышаны. Бастард понимал, что сходит с ума, понимал, что скоро его отведут в темницу и спрячут, но не знал, как себя спасти. Он молился и молился, в надежде, что его словам внемлют, но чуда не происходило. А потом снова пришел Альбрехт.

- Брат, - тайный советник постучался в дверь сарая. – Мне нужно с тобой поговорить. Выходи, или я прикажу сломать дверь, если понадобиться, разобрать твой дом! – слова Альбрехта не произвели на Бруно впечатления, но он не видел смысла скрываться. Может хотя бы Альбрехт сумеет помочь бастарду, единственный человек, который еще помнил о его существовании.

Бруно открыл широкую дверь сарая, зажмурился, когда яркий солнечный свет начал выжигать ему глаза. Выглядел бастард плохо – бледный, словно альбинос, худой, грязный. Одиночество, которым бастард мучил сам себя долгое время, сводило его в могилу быстрее, чем иных людей чахотка. Но Бруно не боялся. Лучше умереть, чем оказаться в темнице с остальными безумцами.

- Что ты хочешь? – спрятавшись в сарае и стараясь не смотреть в сторону Альбрехт, спросил бастард.

- В герцогство приехал сын барона Эмберха. Я считаю, что он может шпионить против нас, замышлять недоброе дело. Говорят, Эмберхи преданные вассалы короля, они не отступятся от него. Пребывание барона у нас в замке может закончиться трагедией, если Эмберха подослал к нам Генрих.

Бруно знал подробности плана Альбрехта, потому понял, о чем говорил тайный советник. Перед тем, как отдать письмо Альбрехту, бастард беззастенчиво вскрыл печать и прочитал его. Гуго по глупости рассказал отцу Кончини о замыслах Герхарда – выставить Эрмергарду врагом семьи Недведов, подчеркнуть её роль в разрыве отношений короля и Герхарда, после заявить, что она виновна в покушении на Эмиха и потребовать её казни. Подробности, которые должен был поведать Герхард Генриху, казались Гуго настолько убедительными, что маршал даже не допускал возможности провала плана. Если Генрих н согласиться казнить свою тайную советницу, этим он оскорбит Герхарда и настроит вассалов против себя. Сеньор обладает высшей судебной властью и должен творить её, ни на кого не полагаясь. Он должен быть честным и объективным, а значит отдать приказ казнить Эрмергарду. Если Генрих этого не сделает, то против него поднимется не один Герхард – королю объявят вогну множество графств, недовольных его политикой, а теперь еще и оскорбленные тем что Генрих не выполняет своих обязательств и не заступается за вассалов, когда они этого просят.

Этот план казался Бруно подлым, оттого не нравился. Но когда он стоял перед выбором – семья или государство, то выбрал всё-таки первое, хотя в семье им и пренебрегали. Бастард не написал Эрмергарде о планах против императора, позволил событиям развиваться без его участия. Больше того, дал письмо Альбрехту, стараясь помочь Герхарду, защитить старшего брата. Однако, и теперь герцог Нордгау не обратил на Бруно никакого внимания.

- Я не понимаю, чего ты хочешь, - выдавил из себя Бруно, осмелившись краем глаза посмотреть на тайного советника.

- Тебя никто не знает, Бруно. Ты – настоящий призрак. Я хочу, чтобы ты пробрался к Эмберху в тайне ото всех и представился человеком Эрмергарды. Скажи Эмберху, что замышляешь убийство герцога Нордгау и тебе нужна его помощь. Запомни всё, что он скажет, выучи произнесенные им слова наизусть и слово в слово передай мне.

- Я не могу уйти отсюда, - тихо пробормотал Бруно.

- Придется. Пойдем, обсудим детали, - Альбрехт не предлагал, он приказывал. В другой раз Бруно, наверное, подчинился бы, но не теперь.

- Уходи, я не стану тебе помогать,- отмахнулся от брата Бруно.

- Ты мне нужен, брат, больше мне не на кого положиться.

- Оставь меня, - протянул Бруно.

- Я не могу на тебя рассчитывать? – в голосе Альбрехт чувствовалось раздражение. Отказ бастарда разозлил его.

- Оставь меня одного, - повторил Бруно. Молчание послужило ответом. Однако тайный советник не ушел, он стоял в дверном проходе и смотрел на своего брата. Бруно принялся считать, уверенный, что тайный советник скоро уйдет, но Альбрехт замер на месте и изучал брата. Бастард сбился со счету, когда перевалил за триста. Казалось, прошла вечность.

- Если передумаешь, дай мне знать, - произнес, наконец, Альбрехт, закрыв дверь и оставив Бруно наедине со своими мыслями.

Карл фон Эмберх, а именно так звали сына барона, оказался мрачного вида человеком. Густая короткая черная, как смоль, борода скрывала половину лица, поросячьи глазки смотрели в никуда и одновременно на всех вокруг, большой, занимавший половину лица нос, портил и без того неприятное лицо. Венчал картину крутой, широкий, резко выступающий вперед лоб. Приземистый, и худой, Эмберх создавал впечатление человека не благонадежного, злого, жестокого. Поговаривали, чт супруга Карла – красавиц. Если молва правда, ей не повезло с мужем.

Герхард внимательно разглядывал Карла, пока тот представлялся, желал здоровья герцогу Нордгау и его семье. Закончив, Эмберх низко поклонился.

- Рад встрече, молодой рыцарь, - произнес Герхард. – Уверен, вы принесете славу своей семье, а манерами покорите множество дамских сердец, - Нордгау решил прикинуться льстецом, чтобы лучше познакомиться с Карлом.

- То единственное сердце, что мне дорого, я уже покорил, - отстраненно заметил Эмберх. – Как, полагаю, и вы, - Герхард не заметил яда, которым сочилось последнее замечание Карла.

- Да, моя супруга Хильдегарда уже подарила мне четверых детей, - не без гордости сказал Герхард. – Я так и не понял, с какой целью вы навестили меня, рыцарь. Вам нужен кров? Я предоставлю его. Помощь в борьбе с врагами?

- Нет, Ваше Сиятельство, герцог фон Нордгау. Я хотел бы обсудить с вами обстановку, которая сложилась в королевстве.

- Вот как, - Герхард напрягся. У него не было ни малейшего желания говорить с сыном барона Эмберха, который погубил рыцаря Моха, начистоту. – И что же вы хотите узнать.

- Ничего. Я хочу просить вас, - сказал Эмберх. – Будьте благоразумны, Ваше Сиетяльство.

- О чем вы, Эмберх? – голос Герхард переменился, в нем зазвучал вызов. – Еще не хватало, чтобы какой-то выскочка учил герцога политике.

- Я о вашей беседе с королем. Полагаю, что лучше нам поговорить наедине, вопрос не для открытого обсуждения, - сказал Эмберх.

- Рыцарь, а не кажется ли вам, что вы слишком многое себе позволяете? – вмешалась Матильда, выходя из толпы придворных, приветствовавших гостя. – Мы не знаем вас, не слышали о ваших подвигах, а вы требуете у герцога аудиенции наедине.

- Я не требую, госпожа, я её прошу, - пояснил Эмберх. – Я питал теплые чувства к семье вашего отца, графиня фон Нордгау. И поверьте, мной не движет ничего, кроме желания помочь вашему сыну и восстановить дружбу между Мохами и Эмберхами, каковой славились наши семейства много лет назад.

- Хорошо, мы поговорим наедине, когда настанет время, - сказал Герхард.

- О большем я и не прошу, Ваше Сиятельство, - Эмберх снова очень низко поклонился. Герхард внимательно изучал сына барона. Притворяется или говорит правду? Сегодня, когда вот-вот могла грянуть война, глупо отказываться от поддержки. А вдруг сына прислал барон, который поссорился с Генрихом и решил припомнить тому обиды? Вдруг Карл хочет вести переговоры о союзе Эмберхов и Нордгау?

Но не стоит забывать о том, что Эмберхи верно служат короне. Отец Карла сдал дядю Герхарда. Может ли сам Нордгау довериться Эмберхам?

- Я прикажу приготовить комнату для вас и вашей прислуги, рыцарь, - сказал Герхард.

- Примите мою благодарность, Ваше Сиятельство, - Эмберх выпрямился, гордо выпятил грудь. – Тогда, если позволите, я сразу и отправлюсь отдохнуть. Дорога вымотала и меня и моих слуг.

- Конечно, барон. Я переговорю с вами, как только появится такая возможность.

Эмберх поклонился и ушел. А Матильда тут же очутилась рядом с герцогом.

- Почему ты так поступил? – шепотом спросила она у сына.

- Он наш гость, у меня нет другого выбора, - ответил Герхард.

- Эмберхи предатели, сын. Из-за них мой брат гниет в темнице Генриха. Прикажи казнить рыцаря!

- Нет. Мы настроим против себя всех немногочисленных союзников, неужели ты этого не понимаешь?! – Герхард начинал выходить из себя. Матильда выбрала не лучшее время, чтобы учить его политике. Нордгау не хотел, чтобы о нем, как и о Генрихе, ходили слухи, будто он подпал под влияние женщины.

Матильда ничего не сказала в ответ, лишь одарила сына холодным взглядом и ушла. Герхард посмотрел на стражников.

- Ведите просителей, - приказал Герхард. Он продолжил аудиенцию, хотя мыслями был уже далеко. Эмберху удалось заинтриговать Нордгау, герцог продолжал гадать, что же предложит ему молодой рыцарь.

Хильдегарда не любила гостей. Всегда существовала вероятность того, что Герхард попытается соблазнить одну из служанок недавно прибывших дворян. Поначалу она не переживала из-за распутства своего мужа, потому что была помешана на Эмихе, уделяла всё свое время ему. Но потом родился Людвиг, который умер от сильного кашля в два года, после него появилась дочь, потом еще сын. Эмих благополучно взрослел, и психическое состояние Хильдегарды стало улучшаться. Тогда-то она и стала ревновать Герхарда, переживать из-за его измен. Хильдегарда пыталась успокоить себя, повторяла, что сама виновата, не следовало замышлять заговор против мужа. Возможно рано или поздно она бы справилась с обидой, переборола гордость и смирилась бы со своей участью, но Эмих не дал. Однажды мальчишка застал отца с другой женщиной. Герхард был уверен, что сын ничего не понял, но не по годам проницательный мальчик догадался, что отец поступает неправильно.

- Мама, - спросил после того случая Эмих, - папа больше тебя не любит?

Хильдегарда замялась, не знала, что сказать. Но Эмих каким-то образом умудрился и теперь догадаться, бросился к ней, обнял, поцеловал в щеку.

- Я тебя люблю, мамочка, - сказал мальчик. И тогда Хильдегарда поняла, что их с Герхардом жизнь должна перемениться. Когда муж в следующий раз попытался к ней приблизиться, Хильдегарда оттолкнула его, заявила, что не подпустит к себе до тех пор, пока он не разорвет отношения с любовницами.

Герхард пришел в бешенство, Хильдегарде показалось, что он бросится на неё, станет бить, но тут в комнату вбежал Эмих. Герцог принялся сжимать и разжимать кулаки, посмотрел на сына, потом на жену, шумно выдохнул и ушел. Сын оберегал мать от бешенства отца. Эмих появлялся всякий раз, когда дело чуть не доходило до рукоприкладства. Вид мальчика заставлял Герхарда отказаться от своих намерений. Иначе он давным-давно попытался бы избить Хильдегарду. А она, не выдержав такого унижения, зарезалась бы – иного выхода не оставалось. Но Эмих словно бы знал о том, какую роль сыграла мать в его жизни, возвращал должок, не позволяя отцу совершить мерзкий поступок.

В конце концов, Герхард был вынужден пойти на уступки. Его регулярны свидания с любовницами прекратились, их у него оставалось всё меньше и меньше. Хильдегарда, по правде говоря, уже успевшая соскучиться по ласкам мужа, надеялась, что скоро Герхард справится со своим искушением, и они заведут еще одного ребенка.

Но теперь приехал Эмберх. Хильдегарда успела приглядеться к его свите – вроде бы одни мужчины. Этот факт утешил её. Но Хильдегарда знала – если приехал сын какого-то барона, то скоро нужно ждать и самого барона. А значит, появятся симпатичные служанки, которые вскружат голову Герхарду. Хильдегарда знала, что муж с особенной страстью относился именно к простолюдинкам и был довольно холоден с благородными дамами.

Отсидев на приеме, взбудораженная приездом Эмберха, Хильдегарда поторопилась закрыться в комнате сына, прогнав нянек. Она любила смотреть, как Эмих играет со своей трехлетней сестренкой. Дети всегда успокаивали Хильдегарду, восстанавливали душевное равновесие, позволяли забыть о проблемах. Вот и теперь, глядя на них, она понемногу забывала о своих страхах, забывала о возможности приезда барона Эмберха и любовалась вихрастыми непослушными волосами своего старшего сына, голубыми глазами дочери.

Интересно, догадался ли проницательный Эмих о её переживаниях? Или он полностью погружен в возню со своей сестренкой?

Дверь комнаты открылась, внутрь вошёл Альбрехт. И всех родственников мужа младшего брата Хильдегарда любила меньше остальных. Тайный советник все время подталкивал её забыть об обидах и разделить, наконец, с Нордгау постель. «Герцогству нужны наследники» - любил повторять Альбрехт. Тайный советник мельком глянул на детей, повернулся к Хильдегарде. Она встала, сделала реверанс.

- Герцог Нордгау хочет меня видеть? – язвительно спросила она, намекая на то, что Альбрехт бегает у старшего брата на побегушках. Тайный советник не обратил внимания на яд в словах женщине.

- Вас хочу видеть я, сударыня, - небрежно бросил он. – Мне известно, что вы с герцогом до сих пор не помирились.

- По-моему это касается только нас с герцогом, - холодно бросила Хильдегарда.

- Вы ошибаетесь, герцогиня. Это касается всех, кто захочет узнать, каковы отношения в семье герцога. Разлад между мужем и женой можно использовать против них самих.

- Благодарю за интересное мнение, господин Нордгау. Я занята уходом за детьми и не могу беседовать с вами.

- Я не хотел опускаться до угроз, сударыня, но если вы сегодня же не помиритесь с герцогом, то боюсь, вас больше не допустят к детям, - спокойно произнес Альбрехт.

- И кто же мне запретит?

- Герцог. Я уже успел переговорить с ним по этому поводу.

Хильдегарда попыталась скрыть свою растерянность и испуг. Дети – единственная радость в её жизни. Отнимут их, Хильдегарда обезумит от горя.

- Так каков будет ваш ответ? – спросил Альбрехт.

- А каков вопрос?

- Вы помиритесь с герцогом или нет?

- Помирюсь, - выдавила и себя Хильдегарда.

- Замечательно, - Альбрехт направился было к выходу, но остановился, вернулся в комнату, предварительно закрыв за собой дверь, подошел к женщине.

- Мне жаль, но иначе нельзя. Эмберх не должен узнать, что вы в ссоре, - сказал тайный советник. – Прости, Хильдергарда, но иначе нельзя.

Альбрехт ушел, оставив Хильдегарду с детьми. Сдерживая слезы, пытаясь погасить боль, она смотрела, как Эмих кружит сестренку и находила в игре своих детей утешение.

Эмберха проводили в комнату в дальнем конце замка, в которой Герхард обычно читал дипломатическую переписку и обсуждал дальнейшие шаги со своей матерью. Герцог стоял возле наполовину прикрытого тканью окна и смотрел куда-то вниз. Карл вошел, без разрешения сел за свободное кресло и стал дожидаться начала беседы. Кордгау не торопился, улыбался своим мыслям, как казалось Карлу, намеренно мариновал барона. Но Эмберх был терпеливым человеком, сверлил Герхарда взглядом и не шевелился.

- Итак, вы хотели беседовать со мной с глазу на глаз. Я к вашим услугам, Карл, - продолжая смотреть в окно, произнес, наконец, Герхард.

- Ваш ультиматум королю. Вы убеждены в правильности своего решения?

- Должен заметить, что не позволю поучать меня политике и попрошу следить за своими словами, - словно бы продолжая предыдущую свою тираду, добавил Герхард.

- Я задал вопрос, а не поучал.

- Я не намерен на него отвечать, Карл. Что-то еще?

Эмберх глубоко вздохнул. Он был возмущен поведением герцога, но сдерживался.

- В Империи все чаще поднимается вопрос о походе против неверных, Ваше Сиятельство. То, что еще десять лет назад было пустой болтовней, очень скоро может претвориться в жизнь. Паломники рассказывают о зверствах магометан. Неверные позволяют себе оскорблять христиан и Папский престол открыто. Если раньше с этим можно было мириться, то теперь терпение всего христианского мира истощилось.

- Как мне дело до религиозных проблем, Карл? Я не набожный человек и, между нами говоря, недолюбливаю Папу. Почему меня должен заботить предстоящий поход против неверных, даже если он и состоится?

- Магометане могут ворваться в Италию и Галлию, оттуда они доберутся и до Германии. Вы представляете, чем грозит закончиться рост их могущества? Ислам установится на всем западе Европы, наших королей свергнут, а земли заберут и передадут в руки неверных.

- Я не думаю, что арабы располагают армией достаточно сильной для победы хотя бы над Францией, не говоря об Империи.

- Сейчас не располагают, но время идёт, Ваше Сиятельство. Если вы выйдете из состава Империи, мы погрязнем в междоусобных войнах. Вы и без меня знаете, что Генрих слабый король, им управляет тайная советница. Такой король не удержит Империю во время гражданской войны и смуты. Я прошу вас одуматься и переменить своё решение.

- Эрмергарда замешана в заговоре против меня и моего сына. Я располагаю неопровержимыми доказательствами того, что она настраивала Генриха IV против меня, подначивала его лишить меня титула и жизни. Как вы думаете, Карл, могу ли я мириться с подобным поведением и дальше.

- Я не знаю, герцог, но вы должны понимать, что ваш бунт обречен на неудачу. Полагаю, вы надеетесь на поддержку других недовольных королем графов и герцогов. Ваш расчет верный – они встанут на вашу сторону, постараются свергнуть короля и обрести всю полноту власти. Но вы так же должны помнить, что их восстание не спасет вас от разгрома. Генрих двинет всю свою армию против первого герцога, поднявшего мятеж. И даже если остальные восставшие окажутся в недосягаемости для него, вас-то он успеет казнить, чтобы запугать остальных. Своим восстанием вы ничего не добьетесь, погубите и себя, и Империю, - произнес Эмберх. Рыцарь немного нервничал – как бы герцог не принял его за очередного шпиона Эрмергарды и не приказал казнить. Но Нордгау казался сдержанным и рассудительным человеком. На первый взгляд…

- Это всё, о чем вы хотели поговорить, Карл? – немного помолчав, спросил Герхард, не отводя взгляд от окна.

- Да, Ваше Сиятельство.

- Ну тогда послушайте меня. Вы должны понимать, что я оказываю вам милость, потому что не должен ничего объяснять и всё-таки сделаю это. Я предложил Генриху разумный выход. Он избавляется от Эрмергарды и я остаюсь верен ему до конца своих дней. Но я не вижу возможности подчиняться человеку, которым руководит женщина, желающая мне смерти. Я погибну, что так, что эдак. Разница лишь в том, умру ли я, как мужчина, с мечом в руке защищая свои владения, или как предатель, на эшафоте, под гомон толпы, - Герхард, наконец, посмотрел на Эмберха. – Я не изменю своего решения Карл. Генрих либо избавиться от Эрмергарды, оклеветавшей меня, либо погубит всю Империю. Выбор за ним, а не за мной. Не меня следует призывать к благоразумию, а короля!

Карл хотел было отпустить шутку, усмехнуться над пустой бравадой герцога, но решил, что сейчас не самое подходящее время. Нордгау действительно нечего терять. Если Карл разозлит его, Герхард может и отдать приказ отрубить болтливому рыцарю голову.

- Так пускай вы не пожалеете о своем решение, герцог, - переварив услышанное, сказал Эмберх. – У меня все, с вашего позволения, завтра я покину владения фон Нордгау.

- Если вам так будет угодно.

Эмберх поклонился герцогу и вышел. Карлу необходимо было развязать войну между мусульманами и христианами, но упрямый Нордгау портил все его планы.

- Как же мне достать пергамент? – задался вопросом Карл. Он планировал выкрасть его у араба, отказавшегося продавать столь ценную вещь. Но если войны не будет, то и у Эмберха ничего не получится. Карл поднялся к себе в комнату, замкнулся, приставил к двери кресло, чтобы незваные гости не потревожили его, откинул крышку сундука, который везде возил с собой и достал оттуда маленький коробок – шкатулку.

- Я разгадаю твои загадки. Клянусь жизнью, разгадаю их, - прошептал Эмберх, рассматривая незатейливый узор ларца.

Матильда пробегала строки письма своими глазами и не верила написанному. Неужели она погубила свою семью? Страх, которого она никогда не знала, сковал её. Герхарду следовало немедленно сообщить о случившемся, но Матильда медлила. Может быть она просто не поняла чего-то? Собравшись с мыслями, женщина стала перечитывать письмо. Ответ был жестким, без Эрмергарды здесь не обошлось.

Канцлер герцогства из своего кресла, вышла из комнаты, направилась вниз по лестнице, в зал замка, где сейчас заседал Герхард. Когда случается беда, человек начинает прятаться в своих воспоминаниях. Матильда не была исключением. Она вспомнила своего старшего сына маленьким беззащитным ребенком. Свято уверенная, что колдун не мог обмануть, Матильда всячески оберегала дитя, совсем как Хильдегарда трясется теперь за Эмиха. Словно проклятие из глубины веков, преследовавшее род Нордгау, жен всегда охватывал ужас за жизнь первенца. Но ведь у Матильды были причин, она не напрасно переживала за сына. Ведь всё, абсолютно всё совпадало с предсказанием. Младенец оказался отмечен красным пятном, его пытались убить, но у злоумышленников ничего не вышло.

«Так может дело в этом, мы сумели изменить судьбу?» - подумала Матильда. Но теперь тот, кто должен был погибнуть в младенчестве, умрет теперь и род его оборвется. «Гибель и мор рода узрим мы!» - вспомнилась Матильде строчка из пророчества.

Канцлер вошла в зал, Герхард как раз оглашал приговор. Матильда стала проталкиваться через толпу, через некоторое время она оказалась прямо перед Герхардом. Он заметил её, договорил свое решение. Крестьянин, стоявший перед ним, недовольно огрызнулся. Герхард услышал его слова, вперил в простолюдина тяжелый взгляд.

- Выпорите его плетьми, быть может, это научит его почтению своего сеньора, - приказал Герхард. Крестьянин испуганно залопотал, что ничего не говорил, сеньору послышалось, но Герхард уже не смотрел на простолюдина, он перевел свой взгляд на мать. – Что-то случилось?

- Письмо от короля, - выдавил Матильда. Герхард понял, что ничего хорошего его не ждет, отдал приказ отложить остальные разбирательства до завтра. Они с Матильдой ушли из зала и закрылись в комнате для переговоров.

- Возьми, - Матильда протянула ему конверт, Герхард вытащил письмо, стал читать его. С каждой новой строчкой он хмурился сильнее. Закончив чтение, отложил бумагу, набрал полную грудь воздуха. Ладони герцога стали быстро-быстро сжиматься в кулаки и разжиматься.

- Вы понимаете, матушка, что это конец? – спросил Герхард.

- Я тебя не брошу, сын.

Герхард опустил голову, схватился за свои кучерявые волосы. На секунду Матильде показалось, что герцог сейчас начнет вырывать у себя из головы клочья, она однажды видела, как один купец, лишившись всего товара, делал точно так же. Но Герхард сдержался. Он посидел так немного, потом выпрямился.

- Матильда, нужно собрать всех, я должен делать объявление.

- Сиди здесь, собирайся, я отдам необходимы распоряжения, - Матильда вышла из комнаты, оставив Герхарда одного. Странное дело – её так же, как и прежде грозила смерть, но теперь, когда Матильда поделилась своим знанием с Герхардом, возможность гибели не страшила её. Словно она поделилась своим ужасом, словно грузом, с герцогом Нордгау. Её отдали приказания, она занялась делом, бегала, звала, собирала, отыскала Гуго и Альбрехта. Тайному советнику Матильда приказала привести даже бастарда, о котором не вспоминала много лет.

Уже через час зал замка Нордгау был заполнен солдатами, собранными Гуго, придворными и любопытными торговцами. Альбрехт стал возле матери.

- Что случилось? – спросил он. – Неужели Генрих отказался казнить Эрмергарду?

- Герхард всё скажет, - Матильда отстранилась от сына.

Нордгау встал со своего трона, окинул взглядом собравшийся народ. Матильда видела, что сыном овладела нерешительность, что он боится, не знает, как быть. Хотела бы канцлер помочь своему сыну как он помог ей, сам того не зная. Но Герхард не из тех, кто делится своим грузом.

- Король Германии, Бургундии, Италии и так далее Генрих IV прислал мне письмо, - громогласно произнес Герхард фон Нордгау. – Он отказался по справедливости судить преступницу, которая находясь под моим кровом, в обход всех законов гостеприимства и дружбы пыталась погубить моего наследника – Эмиха фон Нордгау. Генрих не счел письма, которые доказывают, что все это время Эрмергарда фон Калв плела интриги против моей семьи достаточным основанием для суда. Больше того – он счел меня изменником, назвал трусом и предателем. Заявил, что лишает меня титулов и, если мне дорога жизнь, я передам графство Зундгау в руки графу Бадена, фон Калву. Условия, выдвинутые его Величеством, не могут быть мною приняты, - Герхард сделал паузу, ладони его снова затеяли безумную пляску. – В силу этого, я, Герхард фон Нордгау, граф Зундгау и Нордгау, герцог Эльзаса, решил отказаться от данной мною клятвы. Отныне Генрих IV из Франконии не является моим сюзереном, а я его вассалом. Все связи с королевством и Империей мною порваны. Отныне герцогство Эльзас никому не станет платить военный налог и обременять крестьян и торговцев несправедливыми выплатами. Отныне армии маршала Гуго фон Нордгау не подчиняются никому кроме меня, Герхарда фон Нордгау. Отныне я хозяин Нордгау и Зундгау и только перед мной одним вы несете ответственность. Если начнется война, вы пойдете за мной и умрете со мной или разделите радость победы со мной! – Герхард закончил. Толпа не взревела от восторга. Даже самые глупые поняли, о чем ведет речь Герхард. Фон Нордгау развязал войну с Империей!

Матильда чувствовала, как волны страха разливаются по всей собравшейся толпе, но у неё на душе отчего-то стало спокойно. Канцлер была уверена, что войну они выиграют, пускай пока и не знала как.

Глава 16

Запыхавшийся, раскрасневшийся разведчик упал на землю, как только спешился. Подручные Гуго помогли ему встать на ноги. Разведчик попытался заговорить, но не сумел, продолжал жадно хватать воздух.

- Успокойся, приди в себя, после расскажешь обо всем, - успокоил Гуго разведчика. Маршал понимал, что радостных вестей от него ждать не приходилось – Генрих IV двинулся со своей армией к границам герцогства Эльзас. По совету Эрмергарды его собирался подавить мятежника и жестоко его наказать за дерзость. Оставалось выяснить, какие силы ведет с собой король. Если больше десяти тысяч – Гуго не мог представить, как они будут обороняться. У Герхарда всего семь с половиной тысяч солдат, да и решатся ли все они пойти за Нордгау на верную смерть?

- Тьма! - наконец выдавил из себя разведчик. – Их тьма! – словно священник, читавший проповедь, произнес разведчик. – Полки и знамена тянутся до самого горизонта, сотня тысяч рыцарей и мечников, лучников и копьеносцев. Никогда не видывал такой армии и никогда больше не увижу. Нужно сдаваться, бросаем оружие, братья, бросаем его!

- Тебе было приказано сосчитать число солдат противника, - Гуго разозлило начала доклада. – Ты выполнил поручение?

- Тьма! Тысячи тысяч, десятки сотен тысяч! Нет числа и счета, Ваша Милость! Складываем оружие или на всех нас падет страшная кара!

- Да кем ты себя считаешь? Указывать мне, что делать?! – возмутился Гуго. Он краем глаза взглянул на своих подручных. Они были напуганы рассказом разведчика.

- Вы прикажете сложить оружие? – дрожащим голосом спросил разведчик. Но в глазах его Гуго разглядел недобрый блеск.

- Не твоё дело! – рявкнул Гуго.

- Тогда ты – мертвец! – заорал разведчик. – И вы тоже мертвецы! – крикнул он двум солдатам. – Но я живой, я не подниму меча против короля, а вы подыхайте, коли желаете!

Гуго пришел в бешенство. Он бросился было на тощего разведчика, трусливого и жалкого, но тот оказался проворным мужиком. Он умудрился вывернуться из рук-клещей среднего Нордгау, бросился бежать.

- За ним, казнить, отрубить голову! – заорал Гуго. Он обернулся к своим солдатам, те переглядывались друг с другом, приказ полководца не выполнили. – Оглохли вы что ли?!

Только после этого солдаты нехотя побежали за разведчиком. Гуго в свою очередь оседлал взмыленную лошадь, на которой и прибыл предатель, заставил её гнаться за своим хозяином. Маршал быстро обошел солдат, но разведчика уже и след простыл.

- Отыскать его и отрубить голову! – приказал маршал. Сам он погнал лошадь к замку Нордгау. Нужно было сообщить Герхарду о случившемся. Гуго пытался убедить себя, что у страха глаза велики, разведчик был просто сбит с толку. Нет у Генриха такого количества солдат, да и призывать их у герцогов и графов он не стал, об этом бы известили Нордгау. Значит, больше двадцати тысяч король выставить против них не мог. Но теперь, когда паникой заразятся все солдаты, заставить из защищать родную землю не удастся. Они побегут, только заслышав топот копыт врага. Нельзя, чтобы слова разведчика добрались до ушей остальной армии Герхард. Солдат, которые были с Гуго нужно посадить под стражу, беглеца казнить. Пожалуй, никто лучше Альбрехта с такой задачей не справится.

Миновав торговую площадь, маршал добрался до ворот замка, которые были закрыты. У маленькой боковой двери стоял стражник и рассеяно наблюдал за торговцами и покупателями, сновавшими по площади. Гуго соскочил с лошади и направился к нему. Стражник заметил маршала, замешкался, отошел в сторону, пропуская его.

- Закрой дверь и никого, кроме Нордгау в замок не пускай! – приказал Гуго. Стражник принялся выполнять его приказ. Маршал вошел в замок, столкнулся со своей матерью. Заплаканная и бледная Матильда, окинула его с головы до ног.

- Ты жив! – выдавила она из себя и обняла Гуго. Он растерялся, не понимая, чем вызвал такую реакцию.

- Что-то случилось? – спросил Гуго.

- Иди к Герхарду, ты ему нужен, как никто другой, - Матильда побежала вверх по лестнице, всхлипывая и давясь слезами. Похоже, в замке Гуго ожидали новости еще хуже тех, что он принес с собой. Маршал собрался с духом и вошел в зал, где заседал Нордгау. Не смотря на ранее время, помещение пустовало. Обычно Герхард разбирал судебные тяжбы до вечера, но сегодня слишком рано закончил. Герцога в зале не было. Следовало спросить у Матильды, где же он.

У задней стенки приоткрылась дверь, оттуда выглянул Альбрехт. Он заметил Гуго, как показалось маршалу, был рад видеть старшего брата.

- Иди сюда, - позвал его Альбрехт. – Ты уже обо всем знаешь?

«Он говорит об армии Генриха? Или о чем-то еще?» - подумал Гуго. Ему не хотелось выглядеть перед братом глупым и не осведомленным, потому он выдавил из себя:

- Да, знаю.

- Герхард здесь, нужно поддержать его, - сказал Альбрехт. – Он собирается сдаваться, - полушепотом добавил тайный советник, когда Гуго подошел ближе.

- Что за вздор! – возмутился Гуго в полный голос. – Его армия готова сражаться за него до конца! – маршал не очень-то верил своим словам, после случившегося с разведчиком он допускал измену даже самых верных солдат.

- Вряд ли стражники и солдаты станут убивать своих матерей и отцов, - заметил Альбрехт. Гуго не понял, что имел в виду тайный советник, но виду не подал. Они в братом вошли в небольшую комнату, где Герхард, насколько было известно Гуго, любил уединяться или беседовать со своими самыми доверенными лицами, к числу которых относились Альбрехт и Матильда.

- Они требуют моей головы, - грустно выдавил Герхард, стараясь не смотреть на среднего брата. Гуго заметил, как герцог осунулся. Казалось, но за один час постарел на десять лет. Руки бессильно болтались, голова низко опущена, волосы небрежно растрепаны. – Хотят выдать меня Генриху. Представляешь, Гуго? Мой народ!

Гуго не понимал, о чем речь, он с недоумением посмотрел на Альбрехта. Тот нахмурился.

- Ты же сказал, что всё знаешь, - заметил тайны советник.

- Выходит не всё, - признался Гуго.

- Какой-то дурак распустил слухи о том, что Генрих с чуть ли не миллионной армией в дне пути от герцогства, намеревается сжечь и убить всех, если ему не выдадут Герхарда. Горожане заволновались, хотят поднять бунт, требуют выдать герцога королю и назначит нового правителя этих земель.

- Я сейчас же созову солдат, мы изобьем толпу и бросим их всех в темницу! – решительно заявил Гуго.

- Не нужно, брат, - произнес Герхард. – Решено – я сдамся.

Альбрехт фон Нордгау стрелой вылетел из комнаты, в которой он беседовал с герцогом. Мешкать было нельзя. Он и так допустил слишком много ошибок. Решил, что Генрих не станет воевать в Герхардом. Решил, что остальные графы и герцоги поднимут восстания. Решил, что доказательства вины Эрмергарды достоверны и убедительны настолько, что король перестанет ей доверять. По всем трем пунктам Альбрехт ошибся. И теперь из-за промахов тайного советника война грозила всему герцогству.

Впрочем, у Альбрехта оставался еще один вариант. Внезапная смерть короля, который не оставил прямого наследника в такой неудачный момент приведет к катастрофе. Маршал может попытаться принять на себя командование армией, но смена главнокомандующего задержит войска. За это время Герхард наведет в герцогстве порядок, Гуго восстановит дисциплину в армии. Нордгау закроются в замке и будут обороняться, когда во Франконии разгорится война за власть. Половина войска Герхарда рассеется, вторая откажется от осады и отступит. Повсеместные восстания погубят Империю, но дадут роду Нордгау шанс на выживание.

Покинув замок, Альбрехт оседлал своего коня и направился к церкви – именно там он рассчитывал отыскать наемного убийцу. Конечно, несправедливо так поступать с Бруно, которому итак досталось от жизни. Бастарда использовали все, кому не лень, он верил только своему брату Альбрехту, но и тот, на самом деле его интересовал не Бруно-человек, а Бруно-инструмент. Еще неделю назад Альбрехт отбросил бы эти мысли, как вздорные, но не теперь, в критической ситуации. Тайный советник с детства пытался убедить себя, что любит младшего брата, хоть тот и бастард. Он продолжал верить в эту придуманную им сказку до сегодняшнего дня, но когда во время беседы с Герхардом Альбрехту в голову пришла идея убить Генриха, он без раздумий решил, что на эту роль лучше остальных подойдет Бруно. Этим своим решением Альбрехт обрекал младшего брата на погибель. Но вот, что странно, утвердившись в нем, Нордгау не ощутил стыда, горечи, раскаяния, лишь легкое возбуждение, которое охватывало его всякий раз когда, как ему казалось, Альбрехт находил выход из сложной ситуации.

Собираясь послать бастарда на верную смерть, Альбрехт стал прокручивать в голове воспоминания о том, когда приходил навестить младшего брата. Тайный советник осознал – он обращался к Бруно, только если хотел получить от него что-то или заставить совершить мальчишку рискованный поступок. Альбрехт разгадал бастарда, понял, что тот за одно только внимание другого человека готов совершить безумство. Тайный советник использовал своё открытие в корыстных интересах. Оттого-то он и перепугался, застав брата в постели с продажной женщиной. Альбрехт был уверен, что управляет Бруно, но бастард проявил своеволие, начал осознавать нечто неприятное обо всех окружающих. Значит, Бруно очень скоро освободится от уз Альбрехта. Потому и не имело смысла беречь его от гибели дальше.

Пригнав лошадь к церкви, Альбрехт ловко соскочил вниз и уже побежал ко входу, как вдруг крики грязного, одетого в дорожный плащ мужчины заставили его остановиться.

- Мы умрем! – орал мужик во всю глотку. Солдаты, что стояли рядом с обнаженными мечами, не решались к нему подойти. – Смерть Нордгау! Он привел нас к погибели!

Альбрехт сверкнул глазами, осмотрелся – послушать крики безумца уже собралась целая толпа. Нордгау подошел к солдатам.

- Почему вы его еще не схватили! – яростно взревел он на солдат.

- Так это… - неуверенно начал один.

- Он у церкви, - выдавил из себя второй.

- И что?

- Убежище. Мы не можем, пленит никого, кто зашел на территорию храма Господа, - разъяснил солдат.

Альбрехт вспомнил об этом законе. Любой преступник, который совершил пускай даже убийство, не мог быть арестован до тех пор, пока находится на территории церкви. Глупость конечно, но солдаты воспринимали её всерьез. И что теперь прикажете делать? Позволить оборванцу голосить и дальше?

-Вот он, Нордгау! – мужчина заметил Альбрехта, ткнул в его сторону пальцем. – Казните его, отдайте голову королю и нас помилуют!

Толпа поглядела на Альбрехта, люди начали перешептываться. Нордгау не понравились их хищные взгляды. Он попятился. Разбойник, что топтался у входа в цкрковь, вытащил откуда-то из-за пояса кинжал.

- Нет, голубчик, никуда ты не денешься! – мужчина заревел и бросился на Альбрехта.

- Взять его, чего стоите! – приказал Нордгау солдатам. Но те, перепугавшись, отошли в сторону. Толпа стала напирать, обступать Альбрехта со всех сторон. Смекнув, к чему идет дело, Нордгау со всех ног бросился к своему коню. Безумец, выкрикивавший проклятия, перескочил через невысокую изгородь, что разделяла его и Альбрехта, очутился прямо перед ним.

- Король помилует меня за твою голову! – похвастался мужчина, перед тем, как нанести удар своим кинжалом. Альбрехт отошел на шаг назад и тут же почувствовал, как его за его плечо ухватилась чья-то сильная жилистая рука. Не на шутку перепугавшись, Нордгау рванулся вперед, выкрутился, едва увернулся от лезвия, которое сумасшедший незнакомец метил ему в живот, оттолкнул того в сторону, ударил коня по крупу. Животное без промедления двинулось с места, Нордгау вскочил на него прямо на ходу. Бушевавшая толпа чудом сумел окружить его. Альбрехт направил своего коня прямо на людей. Стоявшие позади, попятились, те, что были впереди ничего не успели сделать, одному конь копытом размозжил нос, другого с силой огрел по черепушке. Альбрехта ухватили сразу за две ноги, он выхватил плетку, стал отмахиваться ею. Ему в спину полетели камни и комки земли. Крестьяне оказались меткими метателями, снаряды больно врезались в тело Альбрехта.

Ему повезло, шум хлыста и крики избиты копытами коня и плетью, заставили толпу расступиться и выпустить Альбрехта. Тайный советник спасся, но надолго ли? Против Герхарда Нордгау воевал не только король Генрих. Против герцога взбунтовался его народ!

- Эмих, сиди тихо! – шикнула на сына Хильдегарда. Никогда еще ей не было так страшно. И ужас матери передался детям. Малыш постоянно хныкал, девочка прижималась к матери. А Эмих неожиданно решил проявить властность там, где она совершенно неуместна. Мальчишка перечил матери, упирался, не хотел идти с ней. Подчинился, только когда увидел, как по щеке напуганной сестренки стекает слеза.

- Мы должны быть там, где велел отец! – упрямо повторил мальчик. Он скрестил руки на груди, отвернулся от матери. Хильдегарда была уверена, что первенец потерян для герцога Нордгау. Эмих не любил отца, всегда принимал сторону матери. И вот теперь, когда Хильдегарда нуждалась в его поддержке больше всего, сын отвернулся от матери, принялся заступаться за отца.

- Молчи! – Хильдегарда сильно сжала руку мальчика.

Герцогиня не могла понять, как она могла решиться во второй раз попытаться предать мужа. В прошлый раз Герхард не на шутку напугал её, превратил жизнь Хильдегарды в настоящий кошмар. Она обязана была извлечь урок. Но когда детям угрожала опасность, мать не могла думать не о чем другом, кроме как спасти свою плоть и кровь. Герхард он другой. Он жесток и безжалостен, холоден, строг с Эмихом. Иногда Хильдегарде казалось, что отцу наплевать на наследника, настолько отстраненно вел себя Нордгау, когда встречался с сыном. Да и как Герхард мог рисковать жизнью своей семьи, идти против императора. Неужели он не понимал, что выходка может стоить жизни и ему, и его детям.

В отличие от Альбрехта и Матильды, самоуверенно бахвалившихся, что Генрих не решится выставить против Герхарда большую часть своих сил, Хильдегарда была уверена, что выходка Герхарда приведет Эльзас к катастрофе. Так и случилось. Хильдегарда умоляла мужа отказаться от затеи, послать Генриху письмо, помириться с императором. Но он и слушать об этом не хотел. Тогда, как всякая любящая мать, Хильдегарда решила спасти своих детей. Верный её стражник, француз Гастон, согласился помочь устроить побег герцогини и детей. Лишь ему одному Хильдегарда доверилась. Герхард предупреждал, что шпионы императора могут быть повсюду, предупреждал, что Эмиху могут причинить вред другие. Но пока что единственный, кто подвергал жизнь мальчика опасности, был сам герцог Нордгау. Поэтому Хильдегарда пренебрегла его предупреждениями, поступила по-своему.

Гастон всегда был ласков с детьми, он внимательно выслушал герцогиню. Она долго ходила вокруг да около, не знала как начать. Но когда слухи о том, что Генрих с армией двинулся на Эльзас, подтвердились, охваченная ужасом, сбитая с толку, разбитая вдребезги Хильдегарда излила все свои опасения и страхи французу. Поначалу она боялась. Ей казалось, что он может оказаться шпионом, намеренно приставленным Герхардом или Альбрехтом, чтобы следить за ней. Но к счастью, опасения Хильдегарды оказались напрасны.

Вчера вечером, Гастон пробрался в детскую комнату, застал там Хильдегарду.

- Готовьтесь, герцогиня. Сумейте привести одетых детей к себе в комнату, потушите свет и ждите меня к десяти часам вечера. Ради моей жизни и Вашего благополучия, прошу, герцогиня, будьте осторожны. Вас никто не должен заметить, - сказал тогда Гастон.

- Я всё сделаю, спасибо вам, - произнесла растроганная до слез Хильдегарда. Почему же чужой ей человек ближе, чем муж?

Хильдегарда сумела, как ей казалось, бесшумно провести детей к себе в спальню, закрылась и стала дожидаться. Тут-то и началась самая настоящая пытка. Всякий раз, когда около двери раздавались шаги, сердце Хильдегарды замирало. Друг или враг? Гастон или люди Герхарда, выследившие её? Пальцы холодели, Хильдегарда зажмуривала глаза, старалась не дышать, словно бы любым своим движением она могла выдать свои замыслы тому, кто проходил рядом. Что будет, если в комнату ворвется Герхард? Он убьет Хильдегарду прямо на глазах у детей, потом изобьет Эмиха за то, что тот не рассказал ему о замыслах матери.

Герхард казался Хильдегарде полубезумным в мирное время, теперь же, когда началась война и ему нечего терять, герцог окончательно сойдет с ума. Он станет полностью полагаться на интриганов, вроде своего младшего брата и матери. Почему расхваливаемый всеми тайный советник Альбрехт не предложил герцогу обезопасить жену и детей, отчего Матильда Нордгау не беспокоилась о безопасности своих внуков? Значит у них были свои виды на детей Хильдегарды, значит они сами замышляли какую-то мерзость против Герхарда.

Страшная догадка поразила Хильдегарду. Она вспомнила историю, которую слышала от Герхарда. Герцог рассказывал, что мать не желала видеть его графом Зундгау, она всячески старалась столкнуть старшего сына в пропасть и поставить на его место Гуго. Тогда у Матильды ничего не вышло. Но теперь на её сторону определенно должен был стать Альбрехт. Они сговорились вдвоем править герцогством, вращая Гуго в своих руках, как тряпичную куклу. Последнее препятствие на их пути – наследники Герхарда. И они используют войну, чтобы добраться до детей. Иначе не объяснить причины, по которым о Хильдегарде словно бы все позабыли. Они просто лгали Герхарду, который потерял хватку, через чур положившись на советников. А сами спланировали и покушение на Эмиха, и ссору Герхарда и короля.

Отыскав объяснение всем несчастьям, обрушившимся на её голову, Хильдегарда разволновалась еще сильнее. К счастью, дети задремали и не заметили, как мать тревожно металась то к двери, то к окну, дожидаясь Гастона, вознося трепетные молитвы Творцу о спасении. Если бежать не получится, дети погибнут, произойдет катастрофа. Ну а если Хильдегарде все-таки удастся спастись, Эмих подрастет, войдет в силу и отомстит Матильде и Альбрехту, задумавшим совершить страшный грех – убить одного из самых близких им людей.

В дверь Хильдегарды постучались. В этот момент она стояла у окна. Стук, словно зимний холод, заставил всё её тело покрыться мурашками. Она буквально примерзла к месту и не могла пошевелиться. Постучали еще раз. Хильдегарда хотела было спросить, Гастон ли это, но одернула себя. Если Герхард или Альбрехт послал кого-то проверить комнату герцогини, вопрос может погубить Хильдегарду. Но рассудив, что как правило француз сторожит её комнату, женщина решилась.

- Гастон, это вы? – спросила она, стараясь говорить так, будто только что проснулась.

- Гастон уехал, получив мошну золота, - раздался голос из-за двери. – Откройте, герцогиня, или вам будет хуже, - Хильдегарда узнала хозяйку голоса – Матильда. Сердце матери опустилось в пятки, она попятилась назад, оперлась руками о стену. Выпрыгнуть в кокно, чтобы не видеть гибели детей, смерти Герхарда, забыть обо всем! Намереваясь выполнить задумку, Хильдегарда выглянула из окна, высота испугала её, женщина отступила.

- Я жду, Хильдегарда. Вечно это продолжаться не станет, - сказала Матильда за дверью.

Не смываемый позор, погибель, срам – вот, что ожидало Хильдегарду теперь, как с этим жить дальше? Хотя Герхард велит казнить её, как только узнает о планах супруги. Но зачем они измывались над Хилдьдегардой, почему сразу не сказали, что Гастон предатель. Она ведь поверила, всем своим сердцем поверила, что француз спасет её!

Рассудив, что иного выхода нет, Хильдегарда подошла к двери и отворила Матильде. Канцлер стояла в гордом одиночестве со свечой в руке. Сквозняк чуть было не затушил тоненькое пламя, но гордый огонек сумел снова распрямиться и, подрагивая, продолжил освещать длинный коридор.

Не сказав ни слова, Матильда вошла внутрь, подошла к постели Хильдегарды.

- Дети у тебя, - как показалось Хильдегарде, с облегчением произнесла Матильда. – Ты ведь понимаешь, что будет, когда Герхард узнает о твоем предательстве?

«Убить мерзкую старуху! – пронеслось в голове у Хильдегарды. – Броситься на неё и задушить. Моя жизнь скоро оборвется, но я отомщу обидчице, умру, зная, то победила врагов».

Но Хильдегарда осталась стоять у двери, потупила голову и из последних сил сдерживала слезы.

- Правильно, молчи. Когда ты молчишь, выглядишь умнее. Неужели ты думала, что можешь обмануть меня? – спросила Матильда. – Все вокруг мои уши. Я знаю где мышка шелохнет своим хвостиком. Неужели ты полагала, будто я упущу из виду побег моей невестки?

И правда – как Хильдегарда могла надеяться обмануть эту змею в человеческом обличье? Матильда водила за нос Герхарда, а он, хоть и был безумен, но умом превосходил Хильдегарду. Но даже Герхард попал в сети этой старой чертовки, Она сумела обвести его вокруг пальца, сумела заставить поверить в собственную непогрешимость, наврать про других с три короба, а себя сделать приближенной герцога.

- Я не стану рассказывать Герхарду о твоем проступке, - немного помолчав, сказала Матильда. – Ты боялась за своих детей и это похвально. Но запомни – ты моя должница. Если когда-нибудь что-нибудь мне понадобиться, ты обязана будешь выполнить мою просьбу. Иначе Герхард узнает о твоей слабости, о том, как ты чуть не погубила его, предав во второй раз. Согласна?

Хильдегарда молчала.

«Говори Матильда, говори сколько хочешь. У меня нет сомнений, что ты желаешь погубить моего сына, нет сомнений, что ты губишь Герхарда».

- Молчишь? Ты понимаешь, какую огромную услугу я тебе оказываю? Или думаешь, что очень скоро мы умрем, и я не успею потребовать с тебя должок? – Матильда цокнула языком. – Ты молода и глупа, Хильдегарда. Жаль, яне успею научить тебя женским премудростям и ты так и умрешь, полагая, что Матильда тебе враг.

Канцлер направилась к выходу из комнаты.

- Не забудь о моей услуге, Хильдегарда. Не забудь, - произнесла Матильда, перед тем, как покинуть комнату невестки.

…

Канцлер выбралась из замка через подземелье, о котором было известно ей одной. Снаружи её поджидала лошадь. Матильда проскакала на ней чуть больше километра и добралась до опушки леса, где канцлера поджидали четыре здоровенных мужчины. В своих лохмотьях с обнаженными кинжалами больше всего они походили на разюойников. Заметив Матильду, один из них ушел куда-то и вернулся через минуту, вытащив связанного по рукам и ногам француза Гастона. На лицо стражнику натянули мешок, оттого невозможно было увидеть, достаточно ли хорошо поработали мужчины, избивая его. Матильда остановилась в двух метрах от бандитов, опасаясь подгонять лошадь ближе.

- Убейте его и сделайте так, чтобы тело никто не нашел. Скормите волкам, утопите в мешке, полном камней, одним словом, что угодно, лишь бы о французе больше никто ничего не услышал.

- Гони монету, ведьма, - ощерившись, прокряхтел самый старый из четырех. Матильда, хоть и не привыкла к такому обращению, сдержалась, ничего не сказала в ответ, напомнив, что рискует жизнью, вытащила из-за пазухи кошелек и бросила его бандитам. Один из них подхватил мошну, разорвал её, высыпав золото себе на ладонь, принялся пересчитывать. Матильда знала, что процедура эта моет занять много времени, оттого достала еще один кошелек, кинула его на землю.

- Убейте его как можно скорее, - крикнула она им, погнав лошадь обратно в замок. Матильде было даже немного жаль Гастона – француз оказался верным данному слову, терпел, скрипя зубами, но Хильдегарду не выдал. Если бы только у канцлера были в распоряжении такие люди…

Глава 17

Священники суетились и переругивались, но Бруно их не слышал. Вот уже который день он стоял на коленях возле той самой колонны, за которой всю жизнь прятался, и молился. Только сначала Бруно казалось, что согрешить просто, переступить через принципы, которыми руководствовался всю жизнь, ничего не стоит. Но он ошибся. Разве священник-предатель нарушивший тайну исповеди, может служить примером для подражания? Разве жестокость других доказывает бездействие Бога? Разве участь Бруно настолько ужасно, что он смеет роптать?

А ведь именно эти причины заставили бастарда графа Нордгау отвернуться от религии, от семьи, предаться плоским утехам. Три дня он пытался отыскать в удовольствии смысл, три дня посещал все возможные злачные места, пытался испытать что-то такое, чего никогда бы не узнал, свяжи он свою жизнь с церковью. Но душа его словно бы отвергала новый образ жизни. Его рвало, вино не приживалось в его организме. Бруно один раз поколотили, в другой раз чуть было не зарезали. Но самое страшное – он не нашел того, что искал ни в чревоугодии, ни пьянстве, ни в прелюбодеянии. И тогда бессмысленность существования жизнелюбцев обрушилась на бастарда. Бруно осознал, что рано начал роптать, ведь Господь даровал ему умение видеть истину, понимать действительную сущность жизни. А бастард отказался от этого дара, решил, что те, кто предается мирским удовольствиям, счастливы, остальные страдают. Но он ошибся и теперь понимал это отчетливее, чем когда-либо не было. Они несчастнее Бруно, потому что у них нет надежды вырваться из порочного круга, в который загнала их жизнь. Словно лучшее из лекарств, они будут бежать к вину, женщинам или еде, чтобы заглушить ощущение собственной бесполезности. Но ничего у них не получится, боль лишь на время утихнет, чтобы поутру снова приняться за тебя, заставляя повторять одно и то же изо дня в день. Они могли позволить себе жить без совести и сострадания к ближним, могли пренебрегать всем тем, что было дорого людям, но лишь от озлобленности на самих себя, таких никчемных и никому ненужных.

Узрев истину, Бруно бросился назад в церковь, рассчитывая вымолить прощения у Господа. Он дал слова, что не станет с колен, не прикоснется губами к чаше с водой, не испробует пищи до тех пор, пока Бог ниспошлет ему знамение о его прощении. Бруно целиком и полностью отрешился от внешнего мира, абсолютно погрузился в себя и молился. Голод и жажда докучали, не давали ему возможности сосредоточиться на молитвах, но Бруно терпел, отбрасывал плотские желания, как нечто низкое и второстепенное, молился и молился, стоя у своей колонны и не обращая внимания на крики священников, суетившихся вокруг.

- Мы не можем его отдать, он наш брат, - возмущался кто-то.

- Они требуют Нордгау, их ничто не остановит, - грозился другой.

- Выкиньте этого нехристя! – раздался истерический вопль третьего.

А на улице поднимался шум. Удивительное дело, в мирное время о Бруно фон Нордгау никто и не вспоминал, но когда началась вина и вину за её развязывание народ возложил на брата бастарда, о всеми забытом юноше подумали чуть ли не впервую очередь.

- Они не посмеют напасть, мы в храме Божием, - продолжал заступаться за Бруно кто-то.

- Толпа не разбирает. Они требуют Нордгау, и мы его им отдадим! – прервал его другой. К Бруно подошли и схватили его подмышки двое мальчишек, которых он когда-то знал – они пели в хоре и несколько раз беседовали с бастардом.

- Куда вы меня тащите? – Бруно оживился, дернулся. Но за время, которое он провел у колонны, молясь, мускулы его истощились, Нордгау страшно исхудал. Поэтому мальчишки не ощутили его сопротивления, волокли, словно мешок, забитый зерном, к церковным дверям. Бруно давал клятву и намеревался её исполнить, он не мог предвидеть, что ему помешает кто-то извне. – Пустите, немедленно пустите! – Нордгау стал вырываться, пришел в бешенство, отчаялся, перепугался – всё это за одно, показавшееся ему бесконечно долгим, мгновение.

- Одумайтесь, он наш брат! – вопил кто-то за спиной Бруно, но его оттолкнули. – Он праведник, - никак не мог угомониться этот человек.

- Выбрасывайте его отсюда, да поскорее! – голос этого человека бастард узнал. Старый священник Иоанн, которого в народе прозвали Кривым. Бруно вспомнил как сразу по возвращению святого отца из паломничества бастард заступался за него. Нордгау считал использование прозвища кощунством и непозволительной наглостью. Всякий раз заслышав её, Бруно набирался смелости, чтобы сделать замечание. Его несколько раз побили старшие ребята, но он не переставал заступаться за священника. И ведь добился своего. Робкий тихий мальчишка заставил остальных обитателей церкви уважать старого отца Иоанна.

Теперь же добродушный старичок требует выкинуть Бруно из церкви поскорее. Неужели Бруно снова обманулся? Неужели уверовав в Бога, он совершил неправильный выбор? Не следовало возвращаться в церковь и молиться у колонны. Об этой жизни давно пора было забыть. Но Бруно боялся и верил, что сумеет остановить время.

Мальчишки открыли двери и выбросили Бруно на порог церкви, мигом закрыли за ним. Бастард упал и растянулся на пороге перед храмом. Толпа, заполнившая церковный двор, обступила обессиленного Бруно. От неё отделился мужчина с разбитым лицом в грязной пыльной одежде.

- Бросим его Генриху в ноги! – закричал он. – Пускай даст нам столько золота, сколько весит выводок Нордгау!

Толпа подхватила его клич, цепкие пальцы впились в плечи, бока и ноги Бруно, подхватили его, потащили прочь, от дверей церкви.

- Я еще не закончил службу, - шептал он, будучи не в силах кричать. – Глупцы, вы не понимаете, что творите, отпустите, поставьте на ноги, позвольте мне вернуться! – Нордгау не до конца осознавал, что происходит. Он свято верил в силу колонны, за которой прятался, убеждал себя, что пока он стоит там, ему ничего не грозит. Но Бруно сумели вырвать из привычного мира наружу. Колонна, с которой он практически слился воедино, потеряна навсегда. Господь не прости Бруно, он покарает того за грех и маловерие.

- Я раскаялся, я раскаялся, братья! – то страх, то боль, то смущение и стыд сменялись друг другом, охватывая каждую клеточку тела Бруно. Он хотел умилостивить людей, который разгневались на него неизвестно за что, хотел убедить их, что не виноват, объяснить. Но толпа не собиралась слушать Бруно. Слишком тихо он произносил. Вопли об Антихристе, которого нужно спалить и награде за голову Герхарда Нордгау заглушали шепот Бруно, пытавшегося объясниться перед пленившими его людьми.

«Они ненавидят меня!» - осознал Бруно, взглянув на толпу прояснившимся сознанием. Те, что находились поближе к Бруно, сверлили его своим хищным взглядом, буквально излучали злость, черную зависть и страх, в обилие скопившиеся в их гиблых душах. Бастард с пугающей очевидностью осознал, что его собираются убить. Где же Альбрехт, где Герхард, где здоровяк Гуго? Почему никто из братьев не спасает его, не заступается?

- Сжечь его! Затоптать! Утопить! Забить! – орали одни. – Золото! Продать! – вторили другие. И не было спасения от наваждения, люди словно сошли с ума, Бруно как будто и не был человеком, так, всего лишь пуд гороха, который нужно использовать выгоднее для себя. Приняв свою гибель, как неизбежность, Бруно решил, что умереть надо со спокойной душой. Нельзя отвернуться от Бога теперь, когда с Нордгау случилась беда, пускай же Господь услышит о вере, любви и преданности, которые бастард испытывает к Нему. И Бруно стал молиться, так горячо, как никогда не молился. Внешний мир снова сделался тусклым и бесцветным, Нордгау снова ничего не видел и не слышал, а как будто бы очутился возле своей колонны и молился о прощении. Быть может творящееся вокруг бесчинство – видение, испытание крепости веры Бруно?

Заржали кони, откуда-то со стороны послышались крики, засвистели мечи. Плач и вопли смешались воедино, толпа стала рассыпаться, цепкие пальцы перестали сжимать тело Бруно с нечеловеческой силой. Лицо юноши залила какая-то липкая жидкость, пальцы пропали, Бруно сам не понял, как очутился на земле. Он различал ноги людей, обутые в простые башмаки и стопы солдат, закованные в латные сапоги. Бастарда окружили вторые, толпа рассеялась. Бруно поднял голову и увидел на фоне солнца чей-то силуэт, который выкрикивал его имя. Нордгау был счастлив, ибо понял, что узрел, наконец знамение, которого так долго ждал. Жажда и голод, усталость и боль обрушились на него, Бруно вернулся в мирскую жизнь и, не в силах выдержать охватившее его состояние, лишился сознания.

…

Гуго отбросил одного визжащего нищего одним лишь взмахом руки. Другой трусоватый старик благоразумно попятился, освобождая здоровяку дорогу. Гуго двигался к зачинщику, он разглядел в толпе своего разведчика, которому доверился, позволил собирать сведения о вражеской армии, а вместо этого получил паникера и труса. Предатель тоже видел Гуго, пытался пробиться через толпу, спастись. Но перепуганные простолюдины мигом забыли о том, что когда-то чтили своего нового предводителя, пихали его из стороны в сторону, не позволяя никуда протиснуться. Гуго подходил все ближе, трус уже не знал, куда деться. Метнулся вправо, передумал, побежал влево. Гуго вытащил свой меч. Звон стали заставил простолюдинов завизжать от ужаса. Громадный, способный напугать даже видавшего виды воина, меч Нордгау взметнулся над землей. Простолюдины оттолкнули своего предводителя, он упал прямо к ногам Гуго.

- За измену и разжигание бунта, за убийства и бесчинства, ты, ничтожный трус, щлюхин ублюдок, приговариваешься мной, Гуго фон Нордгау, к казни. Я отсеку тебе головы, хотя ты и не заслужил столь простой погибели, - произнес Нордгау.

- Господин, прошу вас, лорд, герцог, граф, повелитель, помилуйте. - Разбойник принялся целовать ноги Нордгау, землю, на которой стоял маршал. Гуго не слушал предателя, он небрежно оттолкнул его от себя левой ногой и опустил меч, одним ударом отрубив голову подлеца. Кровь брызнула во все стороны, облила чернь, что с суеверным страхом наблюдала за казнью. Женщины завопили еще сильнее, когда Гуго, подняв меч, двинулся на простолюдинов. Толпа редела и расступалась. Солдаты еще в нескольких местах пустили в ход свое оружие, убив человек двадцать, но больше никто не осмелился сопротивляться армии герцога. Гуго окинул взглядом поле боя, позволил себе, наконец, опутсить меч, вытер с него кровь.

- Маршал Гуго! – окликнул его кто-то. – Бунтари чуть не убили человека. Солдаты освободили его, но он не приходит в себя. Что нам делать?

- Какого человека?

- Да то наш кузнец! – крикнул один из солдат. – Цыпленок!

Услышав прозвище брата, Гуго перепугался, рванулся к стоявшим полукругом солдатам.

- А ну пропустите, - приказал он расхохотавшимся воинам. Приказ Гуго был в одно мгновение исполнен, Нордгау увидел бастарда склонился над ним.

- Бруно! Бруно! Ты жив? – заорал Гуго.

- … простил меня во имя… - только и сумел выдавить из себя Бруно, перед тем, как сознание его покинуло. Гуго посмотрел на изорванного, покрытого синяками брата и ощутил острый приступ стыда. С тех пор, как маршал бросил брата к старому кузнецу, Гуго не вспоминал о Бруно, наплевав на все вместе взятые родственные связи.

- Несите его в замок! – приказал Гуго. – Он еще жив!

«Выживи Бруно, ты просто обязан выжить!» - начал повторять про себя Гуго словно заклинания, не на шутку перепугавшийся за бастарда.

Солдаты подхватили бесчувственного Бруно, потащили к замку.

Генрих IV всю дорогу был погружен в свои мысли. Он вспоминал прошлое, первые свои семнадцать лет жизни. Герхард постоянно его подставлял, втягивал в какие-то авантюры, рассказывал о короле враки. Генрих обижался, но ненадолго. В детстве Герхард был веселым и жизнерадостным, склонным к интриганству, но не злоупотреблявшим им. А теперь, когда вся Империя погрязла в интригах, направленных неизвестно против кого, Нордгау, похоже, наслаждался процессом.

Генрих вспомнил, как Герхард вел себя во дворце короля. Властно, самоуверенно, нагло. Эрмергарда была права, когда говорила, что подобное нельзя стерпеть. Но начинать войну… А что оставалось Генриху? Его вассал заявил, что откалывается, посмел предъявить ультиматум, обвинить в измене верную соратницу Генриха.

«Она всегда настраивала меня против Герхарда!», - напомнил себе король. Эрмергарда с самого детства не любила Нордгау, но умела скрывала свою неприязнь, укрывшись за щитом манер. Натянутая улыбка, напряженный голос, презрительные взгляды – вот чего удостаивался Герхард при разговоре с Эрмергардой. Но сильнее всего её ненависть проявлялась, когда на глаза женщине попадалось родимое пятно Нордгау. Маленький Генрих подслушал однажды, как Эрмергарда науськивала регента, управлявшего королевством вместо несовершеннолетнего Генриха: «Он отмечен дьяволом. Не дело сыну короля дружить с грязным человеком. Прошу Вас, я беспокоюсь только о королевстве, сделайте так, чтобы Генрих больше не виделся с Нордгау». На что регент всегда отвечал, что договорился с графом и не может разорвать соглашение, но об её предложении подумает.

Так может Герхард говорил правду, может Эрмергарда действительно сумел поссорить короля и герцога, может она и вправду наняла убийцу, чтобы погубить наследника Герхарда, младенца Эмиха?

Чтобы хоть как-то отвлечься от безрадостных мыслей, Генрих стал смотреть по сторонам. Его пятнадцатитысячное войско почти добралось до герцогства Эльзас. Оставалось миновать Рейн в месте его впадения в Боденское озеро, за которым и начинались владения Герхарда фон Нордгау.

Дорога, по которой они двигались, была плохая, лежала между довольно высокими холмами. Маршал предупредил короля, что местность располагает к засадам. Если противник надумает атаковать, то установив на холмах отряд лучников, можно нанести армии Генриха серьезный урон и беспрепятственно скрыться за холмами. Когда Генрих хотел отдать распоряжение следить, Эрмергарда посоветовала королю не загружать людей бессмысленной работой.

- Мои шпионы, - заявила она, - утверждают, что в герцогстве поднялись восстания против Герхарда. Народ им недоволен и с радостью примет своего истинного повелителя, мой король. Не опасайтесь засад, и да не дрогнет Ваша рука, когда потребуется казнить предателя.

Когда Генрих передал слова Эрмергарды маршалу, тот захохотал.

- Не бабье дело война, Ваше Величество. Не слушайте вздорный бред вашей советнице, которой куда ближе строить козни за спиной, чем воевать лицом к лицу. Велите расставить разведчиков.

Генрих прислушался к совету маршала, Эрмергарда лишь снисходительно покачала головой, узнав об этом. Они приближались к озеру, а засады так и не попытались устроить. Маршал заметил, что слухи о полководческом таланте маршала Герхарда Гуго преувеличены.

Теперь, когда цель почти достигнута, король смотрит в даль и пытается разглядеть очертания замка Нордгау. Владения герцога окружают леса, а не холмы, по территории герцогства Рейн не протекает, лишь его притоки. Но торговый пути из Франконии в Зундгау проложены много лет назад, они надежны, а потому Генриху не придется двигаться через густой лес, он беспрепятственно подойдет к замку и сможет его окружить. На что же тогда рассчитывает Герхард? Он не пытается как-то замедлить ход войска Генриха. Если герцог коварен настолько, что долгое время умудрялся плести интриги за спиной Эрмергарды, отчего не пошлет людей отравить воду армии Генриха, не попытается извести скот и людей мором? Наконец, почему не присылает парламентеров, не убеждает Генриха заключить мир, не клянется в своей бесконечной верности и преданности королю? Неужели он решился дать сражение прямо у стен своего замка? Но двукратно превосходящие его армию силы Генриха раздавят отряды Нордгау.

Грязная, размытая дождями дорога резко оборвалась. Генрих расслышал шум струящейся реки, перестал пялиться в небо, взглянул на бренную землю. Холмы, наконец-то кончились, и король со своей армией оказался на склоне, покрытом зеленой травой. Пологий спуск вел к спокойному и гордому Рейну. Вода игралась с солнечными лучами, поглощала отвесно падающий свет, чтобы выплюнуть его, расплескав по всюду и во все стороны. Солнечные зайчики исполняли свой хитрый танец, кружась и вращаясь, словно сотни маленьких мух.

Река. Лучше бы Генрих не видел её.

Им было по пятнадцать лет. Короля везли в гости к какому-то именитому вассалу. Герхард, как и всегда в таких ситуациях, ехать никуда не хотел, но в конце концов, согласился. Привал они устроили в одной деревушке возле Рейна. Простолюдины с любопытством рассматривали королевскую процессию, Генриху не позволяли выходить из своей палатки, к нему не подпускали почти никого, даже Герхарда. Король страшно скучал – ему хотелось хотя б краем глаза полюбоваться жизнью подданных, посмотреть на быт простых людей. Генрих никогда не отличался гордостью и чванством, свойственным сеньорам всех мастей, будь-то герцог или мелкий бургграф. Эрмергарда, однако, отказала королю, сколько он е об этом не просил.

Короля из плена выручил Герхард. Поздно вечером Нордгау сумел забраться в палатку, потащил Генриха за собой. Трусоватый король стал сопротивляться. Он боялся наказания и не хотел понапрасну злить тайную советницу и регента.

- Пошли, говорю. Я покажу тебе что-то такое, чего ты никогда не видел. Да собирайся поскорее, момент можем упустить, - сказал тогда Герхард. Как и всегда, энергия Нордгау передалась королю. Генрих поддался на уговоры своего друга, они вылезли наружу, миновали стражников, праздно шатавшихся по лагерю и тоже сильно скучавших. Мальчишки выбрались из лагеря, Герхард повел Генриха по какой-то тропинке, ведущий в негустой лес, произраставший на берегу Рейна. Они шли недолго, скоро добрались опушки, словно горб, резко выступавшей вперед и разрезавшее Рейн. Тут Герхард остановился сел на корточки и знаками предложил Генриху сделать тоже самое. Король повиновался.

- Смотри туда, - сказал он, подкравшись к самому краю суши, которая в этом месте резко обрывалась. Генрих подполз и действительно увидел то, чего никогда не видел. Внизу, в каких-нибудь двух метрах от мальчишек, в Рейне купались обнаженные девушки. Завороженный Генрих застыл на месте не зная, как себя вести. Погрузившись в приятное тепло, разлившееся по всему телу, король и не заметил, как Герхард бесшумно отодвинулся чуть назад. Девушки тихо переговаривались и совсем не смотрели вверх, король был уверен, что он находится в безопасности в этом своем убежище. Генрих почти полностью свесился с холма, чтобы получше рассмотреть купавшихся, как вдруг Герхард ухватил его за ноги и перебросил вниз. Король плашмя упал в воду, девушки и женщины завизжали, бросились вон из воды, Генрих барахтался, словно медведь, что-то кричал, но никто его не слышал. Буквально за мгновение, вода опустела, Герхард, хохоча, свесился вниз и посмотрел на короля. Испытывая стыд, смущение, злость и раздражение, Генрих сжал кулаки и прокричал своему другу:

- Ну погоди, доберусь до тебя.

- А чего ждать-то? – не переставая смеяться, крикнул Герхард. Он на секунду скрылся за обрывом, а потом пролетел прямо над головой Герхарда, в воздухе прижал колени к груди и упал в воду, выбросив в воздух кучу брызг. Генрих бросился на своего друга, тот принялся улепетывать.

- Генрих, сейчас придут их братья, и нам влетит, - повторял и повторял Нордгау, умудряясь ускользнуть от короля в самую последнюю минуту. Король не верил ему до того самого момента, пока с берега не стали доноситься мужские голоса. Тогда Генрих и вправду перепугался, они с Герхардом на время заключили перемирие и убежали. Поначалу королю было очень обидно, но уже по возвращению в лагерь отходчивый Генрих хохотал над произошедшим вместе со своим другом. Тот случай был одним из самых приятных воспоминаний короля о детстве. Как ни странно, всё самое интересное, что случалось в жизни Генриха связано с именем Герхарда Нордгау.

- Ваше Величество, - маршал вырвал Генриха из пучины воспоминаний, поглотившей короля с головой. – Мы уже сегодня можем переправиться через Рейн. Еще через день окажемся у ворот замка предателя.

- Начинайте переправу, - нехотя отдал распоряжение Генрих.

«Как же мы с тобой оказались по разные стороны укреплений, Герхард? Как?» - пронеслось в голове у Генриха.

Глава 18

- Матушка, я пришел к выводу – жизни Герхарда ничего не угрожает, если он сдастся. Генрих может проявить милосердие и сохранить ему жизнь, позволит семье Нордгау и дальше управлять исконно нашими землями, - Альбрехт говорил быстро, проглатывая окончания слов.

- И чего ты хочешь от меня? – Матильда не глядела на сына, он рассуждала о своей невестке, Хильдагарде.

- Я отговаривал Герхарда от его решения. Если сейчас начну настаивать на том, чтобы он добровольно сдался в плен, он может счесть меня трусом или предателем, - признался Альбрехт. – Мне не хотелось бы, чтобы брат думал обо мне плохо.

- Лучше если он будет думать плохо о своей матери?

- Лучше, если он прислушается к совету мудрого человека, - поправил её Альбрехт. Матильда с презрением посмотрела на младшего сына.

- Нет, своё мнение защищай сам, что касается меня, я полагаю, наш замок подготовлен к осаде.

Альбрехт вздохнул, но ничего не сказал. Они вдвоем, шагая нога в ногу, спустились со второго этажа замка и прошли в общий зал, где Гуго и Герхард отдавали солдатам распоряжения. Выглядел Нордгау-старший бодро и уверенно. Он оживленно размахивал руками и, казалось, осада, которую вот-вот начнет Генрих, не страшила его. Заметив мать и брата, герцог шепнул что-то Гуго на ухо, жестом передоложил вошедшим следовать за ним.

Оказавшись наедине с тайным советником и канцлером в комнате за стеной зала, Герхард избавился от напускной уверенности. Его озорная улыбка растворилась, лицо приобрело суровый вид.

- Гуго сумел восстановить дисциплину. Он подавил восстание горожан, даже спас жизнь Бруно. Гуго обещал поднять знамена над четырьмя с половиной тысячами солдат. Согласитесь, немало.

- По слухам у Генриха сто тысяч, - отстраненно заметил Альбрехт.

- Пятнадцать, я уже выяснил, - ответил Герхард. – Однако наши шансы не так плохи. Трехкратное преимущество не позволит Генриху взять замок быстро. Провизии у нас хватит на полгода. Нужно разослать письма герцогам и графам, с которыми мы успели договориться о совместных действиях. Матильда распишешь всё так, будто мы жертвы, страдаем от произвола короля и просим помощи. Когда восстания поднимутся по всей Империи, Генрих не посмеет продолжать осаду.

- Он уже через месяц получит подкрепление, а нам рассчитывать не на кого, - мрачно заметил Альбрехт. Матильда бросила в его сторону полный злобы взгляд. Раньше Альбрехт казался ей самым способным из трех сыновей, но каким же трусом он оказался, когда дело дошло до драки.

- Я сделаю, как ты приказал, Герхард, - встряла Матильда. – Твой расчет верен, я не сомневаюсь в этом.

- Однако помощь может и не прийти, - перебил её Альбрехт. Он немного помолчал, опустил голову. – Мне кажется, твое решение сдать замок без боя было правильным, - решился Альбрехт.

- Ты и Гуго убеждали меня, что каждый гражданин Эльзаса прольет за меня кровь, а теперь, выходит отказываешься от своих слов? – спросил Герхард.

- У меня оставалась надежда, теперь её нет. Я полагаю, что ты должен бежать. Возможно, во Франции нас примут, королю нужны претенденты на земли, принадлежащие Империи. Там нас примут.

- Всем Нордгау бежать? – переспросил Альбрехт

- Хотя бы тебе и Эмиху. Мальчику угрожает опасность. Когда подрастет, он может предъявить права на герцогство, попытаться отомстить Генриху за унижение Нордгау.

- Вот значит, как ты теперь запел, - горько усмехнувшись, произнес Герхард. – Не стоило тебе переубеждать меня, Альбрехт. – Теперь уж я твердо решил держаться за замок до последнего.

Матильда пристально наблюдала за перепалкой братьев. Ни один из них не годился для управления государством, не походил на неё ничем. Оба такие же глупые и несдержанные, как и их отец, любят принимать скоропалительные решения и идти против воле другого. Пускай бранятся, сейчас главное Эмих. Судьба Герхарда предрешена – его казнят. Матильда испытывала смешанные чувства – с одной стороны обидно, что он так и не сумеет исполнить своё обещание, не спасет рыцаря Моха из темницы, с другой гордый и своенравный, он уйдет с дороги Матильды. Останется только убедить Генриха сохранить права мальчишки на трон. Матильда была уверена, что сумеет убедить короля. Канцлер станет регентом и вырастит мальчика как полагается, но главное, на время заполучит всю власть в герцогстве. И когда она нанесет удар по Империи, та не устоит. Её дети увы так и не смогли понять, что воевать нужно только ради крови. Матильда на время об этом позабыла, но теперь, когда угроза поражения стала буквально физически ощутимой, она поняла, что воевать с Генрихом можно было не из ненависти к Эрмергаде, а из любви к брату. Тогда бы у них все получилось. Теперь же нужно позаботиться о том, чтобы власть перешла в руки к заранее выбранному ею человеку.

И еще Хильдегарда. Матильда была уверена, что невестка не угомонится, пока не оградит детей от влияния канцлера. Хильдегарду нужно будет убрать с дороги, удивительно, но ничем непримечательная девушка сумела превратиться в серьезную проблему.

- Значит, будем драться? – подытожил Альбрехт.

- Значит, будем драться, - согласился Герхард.

Матильда заметила, как непроизвольно дернулось плечо тайного советника. Мальчишка задумал какую-то пакость, выяснить бы какую.

- Поступай, как знаешь, - недовольно буркнул Альбрехт и направился к выходу.

- Я тебе не отпускал, Альбрехт, - холодно произнес Герхард. – У меня есть к тебе поручения.

Тайный советник вернулся и занял прежнее место. По его виду можно было сказать, что он хотел отпустить какое-то резкое замечание, но сумел сдержаться. Как раз в этот момент в комнату вошел шумный, запыхавшийся Гуго.

- Мы готовы, Ваше Сиятельство, - положив свою руку на рукоять меча, сообщил он. Матильда с интересом посмотрела на среднего сына.

- Готовы к чему? – Альбрехт переводил взгляд с Герхарда на Гуго.

- Я решил дать сражение у стен замка, - сказал герцог. – Лучники смогут обстреливать войска Генриха, а мы будем держать оборону на узком участке, который подготовим сегодня же. Когда враги попытаются нас окружить, сразу же отступим.

- Это безумие! – Альбрехт снова вскочил с места. – Да они разобьют нас! Пятнадцать тысяч против четырех!

- Брат, успокойся, - Гуго не сумел ощутить напряженность, царившую в комнате, дружески похлопал тайного советника по плечу. – Мы солдаты не лезем в премудрости твоих интриг, но я всецело доверяю тебе свою безопасность и уверен, что никто не отравит меня или не воткнет кинжал в спину, потому что ты стоишь на страже. Так же и я прошу тебя не заботиться о делах военных, а довериться своему брату.

Альбрехт совсем поник, опустил плечи, стал ниже ростом.

- И если со мной случится какая-то беда, - добавил Герхард. – Я прошу тебя возглавить оборону замка и, когда мы одержим победу, воспитать Эмиха и подготовить его занять моё место.

Тайный советник посмотрел на брата и огонек надежды загорелся у него в глазах. Матильда заметила это, догадалась, какая мысль поселилась в голове у хитроумного Альбрехта.

«Не рассчитывай, мальчишка, - подумала Матильда. – Я не позволю тебе погубить Герхарда. Не время».

- Если приключится беда, я займу твоё место и поступлю так, как того будет требовать долг, - сказал Альбрехт. Всё в комнате, кроме, может быть, Гуго поняли, что Альбрехт намеренно не произнес: «буду держать оборону до конца».

- Поступай, как того потребует долг, но не забывай, чей совет привел Генриха и его армию в мои земли, - сквозь зубы сказал Герхард. – Завтра утром войска Генриха окажутся у ворот. К тому времени мы будем готовы дать им бой и отступить за стены замка. Гонцов к нашим союзникам нужно послать немедленно матушка. Войскам дать хорошенько выспаться, Гуго. Неустанно следить, чтобы злоумышленники не перебрались через крепостную стену, Альбрехт, - Герхард окинул взглядом всю семью. – Теперь оставьте меня, я хочу побыть один.

Гуго, Альбрехт и Матильда встали с места, поклонились герцогу и ушли. Матильда не сводила глаз с Альбрехта, тайный советник в свою очередь сверлил взглядом канцлера.

«А он ведь прочел мои мысли, догадался, - поняла Матильда. – Но ничего, осада затянется, и я сумею добраться до Хильдегарды, сведу её со свету, так или иначе».

Солдаты Нордгау построились в боевые порядки. Разноцветные ленты и знамена развевались у них над головами, бренчали, ударяясь друг о друга, звенья кольчуги. Грозно гремели мечи, которыми солдаты постукивали по своим щитам. Защитники казались уверенными в себе, готовыми стоять насмерть за родную землю. Предвкушение одних передавалась другим, и возбуждение охватывало всю армию. Герхард фон Нордгау и его брат Гуго отделились от огромной толпы, выступили вперед, чтобы посмотреть на армию противника.

Словно черная туча затмила горизонт. Пехотинцы, стоявшие в центре, растянулись, казалось, непрерывной цепочкой на несколько километров. Всадники, отборные рыцари, лучшие и лучших в королевстве, стояли по флангам, словно рой ос, обнаживших свои жала, хищно щерились копьями. Противостоять такой громаде будет очень сложно, практически невозможно.

Герхард поглядел на брата, положил руку ему на плечо.

- Ты готов, Гуго? – спросил он.

- Готов, Ваша Милость.

- Полагаю, нечего больше ждать. Отдавай приказ к наступлению.

- А переговоры? Перед битвой христианских солдат принято…

- Не та битва, Гуго. Слова здесь ни к чему.

Однако на фоне разношерстной армии Генриха появились две белые лошади, которые рысью неслись к противнику. Через несколько минут парламентеры приблизились к армии Герхарда на расстоянии ста шагов и принялись зачитывать текст. Герцог удивился – он не ожидал, что король захочет поговорить с ним.

- Что передать Его Величеству Генриху IV, - спросил гонец.

- Я принимаю его условия, - крикнул Герхард.

Гонец кивнул, и они вместе с товарищем развернули лошадей, растворились в поднятой копытами их лошадей пыли. Через пятнадцать минут Генрих с делегацией выдвинулся вперед, Герхард взял с собой только Гуго.

- Разумно ли это, Ваше Сиятельство? – спросил маршал.

- Генрих не станет меня убивать, еще солдаты ни к чему.

Генрих в свою очередь, увидев что Герхард движется с одним лишь братом, разогнал свою свиту направился на встречу с Нордгау в гордом одиночестве. Они съехались на лужайке, поросшей густой светло-зеленой травой. Измерили друг друга взглядами. Герхард смотрел на друга и пытался определить, что испытывает при виде короля. Он рассчитывал, что возненавидит Генриха, захочет сыпать ему в лицо проклятиями, но этого не произошло.

- Здравствуй, Генрих, - выдавил из себя мрачный герцог.

- Здравствуй, Герхард, - ответил король. – Отошлешь своего брата, я хотел бы поговорить с тобой наедине.

Гуго занервничал, посмотрел на Герхарда, тот повернулся и шепотом велел маршалу вернуться в расположение войск.

- Ему нельзя доверять, Ваше Сиятельство. Я чувствую, он замышляет какую-то пакость, - прошептал в ответ Гуго, но подчинился. Когда маршал исчез, Генрих слез со своей лошади, Герхард последовал его примеру.

- Если бы не обстоятельства, я был бы рад тебя видеть, - сказал Генрих, убедившись, что Гуго их уже не слышит.

- Я не мог поступить иначе. Она пыталась убить моего сына, твоего крестника.

- Эрмергарда утверждает, что ты лжешь.

- А ты ей веришь?

- Не знаю, - Генрих глубоко вздохнул. – Скажи, только честно, - король посмотрел в небо. – Ты правда переписывался с мятежными герцогами и пытался поднять против меня восстание?

«Солгать или сказать правду? - Герхард знал, что если будет тянуть с ответом Генрих обо всем и сам догадается, но быть неискренним в такую минуту. – Он друг мне, самый настоящий друг. Не ври, пожалуйста, сейчас сознайся во всем!»

- Грязная ложь, - почти без колебаний совершил Герхард. И почувствовал, как сердце пронзило сотни игл. Генрих кивнул, не глядя в сторону друга.

- По-твоему Эрмергада пытается погубить тебя?

- Я не сомневаюсь в этом ни на секунду.

- Ты ведь понимал, что я не могу ей казнить, когда вдвигал свой ультиматум?

- Да, - нехотя сознался Герхард.

- Понимал, что твоя выходка может привести к войне? Не только между нами, в войне погрязнет вся Империя.

- Да.

Генрих снова кивнул, крепко сцепив зубы, и посмотрел в небо.

- Скажи, как могло случиться, что мы, до семнадцати лет друг без друга не видевшие жизни, оказались лицом к лицу с обнаженными мечами? – спросил король.

Герхард потупил взгляд. А ведь, правда, как? К чему амбиции, что герцогу даст возможность править своим герцогством и не присягать никому на верность. Увеличится угроза война с соседними герцогствами и королевствами, не более того. Выходит, Герхард затеял ссору ради одной только своей гордости, из-за того, что не мог смириться с тем, что Генрих IV во всем его превосходил много лет назад?

- Я завидую простолюдинам, Герхард. С ними такого произойти не могло. Может правду говорят и власть портит людей?

Герхард молчал, чувствуя, что заливается краской. Почему ему стало стыдно?

Мужчины стояли на полян, Герхард смотрел на траву, Генрих в небо. Нужно было возвращаться к своим армиям, начинать войну, но ни один из них не желал этого.

- Сказал бы кто лет десять назад, что мы с тобой вот так вот столкнемся, я бы никогда не поверил, - нарушил молчание Генрих. – Я не знаю, могу ли тебе верить, не знаю, могу ли верить Эрмергарде. Но если кто-то действительно хочет нас столкнуть лбами, у него ничего не получится. Мы уйдем, Герхард, войны не будет. Я наверное погублю себя, но мое решение не рушимо и, наверное, первое самостоятельное решение за всё время моего правления. Скоро в Империи начнется война и мы с тобой, наверное, уже никогда не увидимся. Поэтому постарайся стать правителем лучшим, чем был я.

Сказав это, Генрих, не глядя Нордгау в глаза, оседлал свою лошадь и поскакал в расположение своих войск, не дав Герхарду ничего ответить. Герцог нехотя взобрался на своего жеребца, погнал его к себе в лагерь. На душе было погано. Генрих и вправду лучше, чем он, ничего с этим не поделать. Почему Герхард не сознался, что хотел свергнуть короля? А если бы время повернуть вспять, Нордгау принял бы другое решение? К своему ужасу Герхард понял, что даже теперь поступил бы точно так же, от осознания ему стало еще хуже.

- О чем вы договорились? – спросил Гуго, встретив Герхарда на половине пути.

- Король уйдет, оставит герцогство мне, - пробормотал Герхард.

- Это ложь, уловка, Ваше Сиятельство, - уверенно заявил Гуго. Он говорил еще что-то, но Герхард его не слушал. Он пытался посмотреть на себя со стороны и не был рад тому, что открылось его мысленному взору. Герхард вспомнил о родимом пятне, красной линии, что тянулась через его спин, слабо улыбнулся.

«Правду говорят люди – Бог шельму метит», - подумалось Герхарду.

Генрих сдержал свое слово – на следующее утро армии короля и след простыл. А Герхард фон Нордгау, герцог Эльзаса, граф Нордгау и Зундгау, с тех пор больше никогда не улыбался.

Эпилог

1101 год, герцогство Эльзас.

Герхард Нордгау лежал в своей постели, укутанный толстыми одеялами, но они не защищали его от могильного холода, который разливался по всему телу пятидесяти пяти летнего герцога. Он понимал, что умирает.

У постели сидела герцогиня Буссила – в сравнении с ним совсем молодая, ей едва исполнился тридцать один год – да ушлый Альбрехт. Супруга совершенно не любила Герхарда, пошла за него замуж, рассчитывая на богатую жизнь. Герхард никогда бы не подумал, что будет скучать по Хильдегарде, которая умерла шестнадцать лет назад, но теперь понял, что ошибался. Лишь первая жена делила с ним постель не из корыстных умыслов, а из любви, пускай не к самому Герхарду, а к его детям, только теперь это особой роли не играло. Именно оттого, что она любила детей, ей больше всего и досталось от самого Герхарда. После войны он снова предался распутству, не думая о жене. Теперь, лежа на смертном одре, он полагал, что сам и погубил свою первую супругу. Остальных двух он пережил, Буссила оказалась крепче постаревшего герцога.

Альбрехт же сидел у постели Герхарда не потому, что переживал за брата – он просто хотел проконтролировать, чтобы передача герцогства безвольному и слабому Эмиху, который вдобавок ненавидел своего отца, пройдет без неожиданностей. Тайный советник давно мечтал расширить свою власть, Герхарду удавалось ему противостоять, но Эмих станет марионеткой Альбрехта.

Гуго давно не появлялся в комнате своего старшего брата. Зато Иоганн фон Нордгау, сын Герхарда, новый канцлер Эльзаса, часто захаживал, изображал заботу об отце. Герцог знал истинную цену этим визитам. Иоганн воспитывался Альбрехтом и всё, что делал молодой человек, он делал только в личных интересах. Герхарду даже любопытно было узнать, чья же возьмет, кто в конечном итоге станет нашептывать новому герцогу политический курс Эльзаса. Нордгау болел за своего сына – Альбрехт в последнее время вызывал у него лишь раздражение. Герхард даже подозревал тайного советника в причастности к гибели матери, но доказать этого не мог.

Пожалуй, во всем замке не нашлось бы человека, который бы по-настоящему, без притворства и напускных эмоций жалел бы о том, что Герхард умирает.

«Как там теперь Генрих? – задумался Герхард, дрожа всем телом. Холод пытался добраться до самого сердца герцога, но Нордгау пока что держался. – Возненавидел ли он меня? Или будет грустить, когда узнает, что я погиб?»

Пожалуй, смерть Герхарда фон Нордгау на всем белом свете могла не оставить равнодушным лишь бывшего императора. Но из-за Герхарда Генрих лишился всего. Германию до сих пор терзала война, Империя развалилась, Северо-Итальянские герцогства и графства заявили о своей независимости. Мог ли Генрих простить потерянную Империю своему старому знакомому?

Герхард как никогда отчетливо вспомнил свой последний разговор с королем, после которого жизнь круто переменилась для Нордгау. Он вместе с Гуго отправился на войну против отколовшихся от Германии герцогств. Матильда убедила несколько графов присягнуть Герхарду на верность. Эльзас стал сильным и могущественным герцогством. Никто из прежних Нордгау и помыслить о таком не мог. Но Герхард не чувствовал радости от своих свершений. В народе стали поговаривать, что после возвращения войны он стал сильно походить на своего отца Генриха. Улыбчивый и веселый в юности, задумчивый и нервный в молодости, созрев, он превратил в жестокого и агрессивного правителя. Многие думали, что его покалечила война, но Нордгау была известна настоящая причина.

«Почему я не признался тебе Генрих? Почему не сказал правды? Я погубить тебя хотел, а ты простил меня, увел свои войска, когда мог спасти Империю, спасти своё королевство. Нужно было лишь казнить зачинщика, главного подлеца – Герхарда фон Нордгау!»

Холод расползался по всему телу, словно лед зимой по поверхности озера. Смертный час был близок. Герхард посмотрел на Альбрехта. Исполнит ли тот его приказание? Или назовет глупостью, бессмыслицей?

- Альбрехт, мне нужно, чтобы ты написал королю, - выдавил из себя Герхард.

- Вы бредите, Ваше Сиятельство, - тихим голосом начал тайный советник. – Король не ваш сеньор, вам нет нужды писать ему.

- Напиши Генриху. Расскажи, как всё случилось тогда. Ты ведь помнишь о письмах Матильды, помнишь о заговоре против короля. Расскажи Генриху, сознайся в моей вне. Он должен знать, что я предал его, - Герхард говорил и говорил, поток слов изливался стремительным потоком. Альбрехт внимательно слушал и снисходительно улыбался.

«Если бы я только мог подняться, велел бы казнить подлеца, велел бы отрубить ему голову, четвертовать, сжечь! - думал Герхард, глядя на брата, которого возненавидел. – Во всем виноваты они с Матильдой, они, вечно выдумывающие…» - мысль оборвалась, Герхард позабыл о чем начал думать. Холод сомкнулся вокруг сердца, Но спина, на спине что-то жглось. Герхард судорожно запустил руку себе под рубашку, пальцами дотянулся до плеча, нащупал выпуклость врожденного порока. Шрам на теле и на душе – красная линия, что тянулась от плеча до поясницы.

«Я проклят, проклят!» - Герхард хотел кричать и плакать, но холод проник слишком глубоко, заморозил слезы, погубил разум, билось только горячее сердце того молодого и жизнерадостного юноши, что не упускал шанса посмеяться над своим королем. Герхард завидовал Генриху, завидовал и нес печать зависти, как свое родимое пятно, всю жизнь. Очень скоро он освободится от груза. А вдруг унесет его с собой в царство Аида, подобно Сизифу, должен будет тащить свою зависть всюду, где не окажется, до тех пор, пока её растущая тяжесть не раздавит несчастного? Заслуженное наказание за то, что подлостью и хитростью погубил своего друга, предал его, а королевство отдал на растерзание стервятников, давно жаждавших падения Империи.

Образ чудовищного наказания, которое ждет его по ту сторону жизни, предал Герхарду сил для борьбы. Он попытался прогнать холод, попытался заставить себя найти силы жить дальше. Сердце бешено стучало, мысли путались, но цель Нордгау не упускал из виду – спастись, отсрочить наказание, поговорить с Генрихом, написать ему, признаться, услышать от старого друга слова прощения или проклятья.

Кокон холода сомкнулся, сердце, такое горячее и быстрое, остановилось, перед глазами Герхарда поплыли темные круги, словно он упал под воду, и тяжесть уносила его вниз. Дышать было нечем, еще бы, вокруг ведь вода. Он попытался грести, все еще рассчитывая выплыть на поверхность, но груз вины, словно камни, тащил на дно океана, в котором он тонул. Герхард быстро погружался глубже, в абсолютную темноту, куда никогда не пробьются лучи солнца, где ему предстоит провести целую вечность.

Герхард фон Нордгау умер, так и не сумев примириться с собой.

Эрмергарда фон Калв сжимала в руках факел, стараясь разглядеть ступени, на которые уже много лет никто не наступал. Старые глаза плохо различали очертания предметов в темноте, ноги еле держали её. Для чего же было лезть в богом забытое подземелье, откуда уже много лет не вылезал Проповедник.

«Он мертв», - твердили остальные. И Эрмергарда им верила. Но теперь, когда Герхард фон Нордгау скончался, необходимо было убедиться в том, что и Проповедника нет в живых. Если же старик цел, потребовать от него обещанного. Эрмергарда потратила почти всю свою жизнь на борьбу с Нордгау, она не вышла замуж, не родила детей. А Герхард умер. Отчего же пророчество не сбылось, почему сны, которые до сих пор нет-нет да и посещали её, обманули?

Сырые скользкие ступеньки, покрытые слизью стены – в подземелье ничего не изменилось. Хотя нет – отвратительные твари, обитавшие в луже у самой двери, расплодились. Теперь вода буквально кишела ими. Ни света, ни Эрмергарды они не испугались, лениво расползлись в стороны, уступив место некогда тайному советнику короля Генриха, а теперь нищей, выброшенной со двора старухе, которая не сумела переиграть жалкого герцога.

Перебравшись на другую сторону, Эрмергарда бесцеремонно открыла дверь и вошла внутрь. Крик бешенного зверя заставил её отпрянуть назад, задрожать всем своим телом.

В комнате, свернувшись клубком на повалившемся на землю столе, лежал старик в полусгнившей, рванной одежде. Он прятал своё лицо от света, не смея глядеть в сторону Эрмергрды. Видимо, разучившись говорить, он лишь рычал и визжал, пытаясь прогнать незваного визитера.

«Кому мы доверились, - глядя на Проповедника, задумалась Эрмергарда. – Безумному, жалкому негодяю, потребовавшему от нас погубить тогда еще младенца. Кто знает, добился бы Герхард успеха, если бы не моя с ним борьба?»

Проповедник все-таки жив. Сколько же ему лет? Сто, сто двадцать? Просто удивительно, как в таких невыносимых условиях, без еды и воды, он просуществовал. Во что же превратился обещавший Эрмергарде золотые горы человек? Набравшись смелости, она вошла в комнату, испытала приступ тошноты, ощутив мерзкий запах. Старик снова завизжал, принялся крутиться с боку на бок. Эрмергарда осветила его факелом, заставив Проповедника забиться в угол и укутаться в свою рассыпающуюся в пыль одежду. Не человек – лишь его подобие, жалкая тень. Худой, усыпанный язвами, покрытый лишаями, измученный пролежнями, он не жил, а мучился. Во истину – справедливое наказание за то, что старик сотворил с Эрмергардой и остальными, поверившими в его слова.

- Ты соврал, Проповедник, - громко произнесла Эрмергарда. – Нордгау мертв, но мы не получили ничего из обещанного тобой!

Старик шипел и щерился, визжал и трясся, но не издал ни одного членораздельного звука. Он как мог, спрятал свое лицо, потому Эрмергарда не могла посмотреть ему в глаза. Брезгливость не позволяла ей приблизиться к старику, потому она держалась чуть в стороне, не зная, как себя вести дальше. Видя, что свет причиняет Проповеднику страдания, Эрмергарда не торопилась уходить. Однако вскоре старик успокоился, лишь мелкая дрожь выдавала его испуг. Решив, что она больше ничего не добьется, Эрмергарда направилась к выходу. Но старик её окликнул.

- Нордгау жив, - подобно змее прошипел он. – Вы не выполнили поручения, кровь его течет в венах детей и внуков, растекается, подобно кроне, в будущее, не позволяя пророчеству сбыться.

- Ты можешь говорить? – Эрмергарда резко развернулась, свет факела заставил старика снова вскрикнуть. Тогда женщина повернулась к нему спиной, спрятав пламя за собой.

- Погубите потомков Герхарда фон Нордгау и получите то, что было обещано, - произнес старик.

- Это невозможно, Проповедник. Сын Герхарда, Эмих, стал королем. Нам до него не добраться.

- Тогда уходи и больше не возвращайся. Разольется кровь и погибнут все те, кто когда-то пошел за мной., - старик закашлялся.

- Ответь на один вопрос, лжец, всего на один, перед тем как я оставлю тебя догнивать свои дни, - Эрмергарда разозлилась на Проповедника. После всех жертв, которые она принесла во имя этого человека, он смеет сыпать попреками и грозить скорой расправой над своими соратниками! – Если Господу было угодно погубить Герхарда Нордгау, почему Всевышний не помог нам? Молчишь? Ты не проповедник, ты лжец!

В ответ старик тихо захихикал.

- Ты веришь, что сны ниспосланы Всевышним? – старик захохотал в голос и смех этот заставил Эрмергарду содрогнуться.

1107 год, Северная Италия.

Дорога измотала Карла фон Эмберха. Сколько лет он не видел своего двоюродного брата Густава, владевшего небольшим уделом в Италии? Да с памятного девяносто четвертого года, когда Эмберх отправился в Иерусалим, сделавшись крестоносцем. Старик-отец тогда отговаривал Карла.

«У тебя до сих пор нет детей, Карл, - говорил барон Эмберх. – Откажись от своей затеи, пока не поздно, иначе прямая линия нашей семьи оборвется».

Тогда Карла не занимала вопросы родословной и он был доволен тем, что владения на востоке Империи после его смерти перейдут двоюродному брату. В те славные деньки Эмберх был одержим шкатулкой. На брак рыцарь согласился по той простой причине, что нуждался в деньгах для путешествия на Восток, где, как ему казалось, хранились ответы.

Теперь уже поздно думать о детях, но восстановить отношения с братом, позаботиться о своем роде можно. Нужно же Карлу ради чего-то жить.

По дороге к имению брата Эмберху встретилось несколько всадников, явно из богатых семей. Дорогие мечи и кольчуги, замечательные скакуны позволяли высокородным господам смотреть на Эмберха с презрением. Если бы только они знали, что открылось Карлу в Тибете, если бы могли вообразить силу шкатулки, спрятанной в походном мешке Эмберха, они бы спешились и склонили колено перед ним. Но глупцы лишь посмеивались и бросали в его сторону высокомерные взгляды. Карл стерпел. Он не настолько глуп, чтобы начинать учить манерам высокородных господ. Нужно узнать, что случилось на развалинах Империи за прошедшие десять с лишним лет.

У самого поместья толпилась горстка крестьян, что-то живо обсуждая. Карл направил своего коня в их сторону. Крестьяне засуетились, перепугались, начали кланяться.

- Приветствую вас, свободные люди, - поздоровался Карл. – Я приехал к Густаву фон Эмберху. Он в поместье или отъехал по делам.

- Его схватили, славный господин, - промямлил один из крестьян.

- Как схватили? – Карл нахмурился.

- Известно как. Не захотел платить новому королю налоги, его взяли и схватили, - сказал тот же крестьянин.

- Говорят, голову того, - добавил другой, подняв правую руку к плечу и резко опустив её по диагонали.

Карл пришел в бешенство. Если Густава казнят, род Эмберхов и вправду оборвется. Да и смеет ли самозваный король принуждать платить ему налоги.

- Какой король?! – спросил разъяренный Карл.

- Известно какой, - ответил первый крестьянин. – Эмих фон Нордгау, наш сеньор.

- Нордгау, - прорычал Карл, словно пробуя имя на вкус. Фамилию носил предатель Герхард, развязавший гражданскую войну в Империи. Неужели его сын сумел добиться короны? – Куда же они увезли Густава?

- В замок Его Величества. Далеко отсюда, по соседству с Баденом.

Не попрощавшись, Карл развернул свою лошадь и поскакал в обратную сторону.

1107 год. Византия.

Егор Котельников закрылся в своей комнате, приводя в порядок запасы. Теперь, когда рыцарь, о котором его предупреждал Зеленцов, ускользнул, хроналку предстояло совершить еще один скачок. Сначала Егор планировал снова вернуться в прошлое и попытать своё счастье повторно. Но алкалоида осталось слишком мало, может не хватить на обратную дорогу.

Оставалось одно – перехватить Эмберха в будущем. Котельников видел своего противника, запомнил его в лицо. Карл же и не подозревал, кто такой Егор. Если грамотно разыграть своё преимущество, Котельников заполучит шкатулку. Но во второй раз ошибиться нельзя. В запасе последняя папка. Но Зеленцов предупреждал, что не стоит возлагать на неё надежды – добраться в Южную Америку и отыскать храм крайне сложно, слишком опасно. Последняя надежда, забрать шкатулку у Эмберха. Но для этого немца нужно сначала выследить.

Вздохнув, Егор расчесал рукой волосы. Сколько же продлится погоня – десятки или сотни лет?

Спасибо за чтение

Вернуться к книге