Красная королева

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Глава 1

Этот роман посвящается Ларисе Педенко. За ее неоценимую помощь в создании книг, за тонкий вкус, деликатность и чувство такта. За редкое умение незаметно приходить на помощь. С благодарностью и любовью Полина Ром

Кто знает, зачем предки меня вообще на свет рожали. Но по факту никому из них я не была нужна. Нет, я никогда не голодала, меня хорошо одевали и покупали все, что необходимо. Только вот времени поинтересоваться мной они никогда не находили. Никто не ходил на утренники в детском саду, никто не ходил на собрания в школе. Даже разговаривали со мной нечасто.

Желая быть кому-то необходимой, я пристрастилась к чтению. Вымышленные миры давали мне и “друзей”, и “врагов”, и чувство причастности и нужности.

Финансовой нужды в детстве я не ощущала. Родители были в разводе еще с моей начальной школы. Но сперва были алименты от отца, вполне нормальные, а потом пенсия по утрате кормильца и деньги от сдачи его жилья.

Еще лет в двенадцать я поняла, что семьи у меня нет и никогда не было. В пятнадцать моих, с разницей в два месяца ушли из жизни бабушка и мой биологический отец. Я его даже помнила не слишком хорошо, и большое фото у гроба казалось мне совсем чужим. Я не плакала, а думала, что, может быть, это ошибка, и хоронят чужого человека? Но рядом молча стояла мама в черной кружевной накидке и очках от солнца.

Я стала единственной наследницей двух квартир, отца и бабушки, которую вообще не помнила, а моя мама тогда просто сказала:

-- Хорошо. Скоро ты вырастешь и сможешь жить одна.

Как будто до этого я жила не одна! Но мне уже было плевать на ее слова.

У нее были подруги, парикмахеры-салоны, путешествия и мужчина. Дома она ночевала пару раз в неделю. От меня требовалось: оценки не ниже тройки, не курить и в 22-00 быть дома. Так что в мои восемнадцать, когда она погибла в аварии, особого трагизма я не испытывала. Просто еще одни похороны. Ими занимались какие-то женщины с ее работы. Они вздыхали и хвалили меня за крепкие нервы, желали не отчаиваться и прочие благоглупости. Для меня же практически ничего не изменилось. Я всегда была в этом мире одна.

Нет, конечно, у меня были друзья-приятели в садике, а потом и подруги в школе. Но я всегда держала внутреннюю границу. Посидеть в кафе, потрепаться и посплетничать? С удовольствием! Пригласить к себе домой и устроить вечеринку? Ни-за-что!

-- Я тебе, Ленка, прямо завидую. Умеешь ты на своем настоять, – Катерина была одной из самых приятных в общении знакомых, и я с любопытством спросила:

-- Чему завидовать-то, Кать?

-- Я вот так не могу. Иногда упираюсь, но если чувствую, что кто-то обижается, отступаю. А ты – прямо кремень! У меня в этом году осенью собирались. Ковровое покрытие в двух местах прожгли, хотя я и просила не курить в комнате. И никто не сознался. А оно новенькое.

Я только пожала плечами: для меня отказ в какой-то неудачной просьбе никогда не был проблемой.

После отца ко мне перешли две двушки: его собственная, в хорошем старом доме с приличным ремонтом, и его матери, унаследованная им буквально за два месяца до. Их я сдавала, а жила в квартире, оставленной мне мамой – просторная двушка, где моей была “маленькая” комната в двадцать квадратов. В комнату матери я заходила раз в месяц, просто смахнуть пыль.

В девятнадцать лет у меня случился бурный роман, сумасшедшая «любофф» накрыла меня с головой, и я полностью утратила способность мыслить критически. Совместная жизнь в моей квартире не задалась. Я принялась готовить и наводить уют, но очень быстро устала от бытового идиотизма «любимого». Носки по квартире и зеркало в разводах будили во мне «зверя». Я ворчала, мы ссорились. А его нежелание даже чашку за собой убрать поставило точку в отношениях. Я устала слушать лекции о том, что быт – это женская епархия и «ты же не работаешь, чем тебе еще заниматься?». Кроме того, очень не кстати подоспела беременность, хотя он всегда утверждал, что «все под контролем». Добавились вопли на тему «…хочешь запихать пузом в ЗАГС…».

Я выгнала «любофф» и сделала аборт. И больше никогда не полагалась на мужчин в этом вопросе. Потом я иногда встречалась с “для здоровья”, но даже хороший секс не настраивал меня больше на совместное проживание. Мухи отдельно, котлеты отдельно.

Лет до двадцати пяти я судорожно металась в поисках места в жизни. Один курс юрфака, один год художественного училища, курсы кондитерские и автошкола, работа на кассе в сетевом магазине, на ресепшене в паре фирм, снова поступление. На этот раз – ай ти. Бросила после первого семестра, пошла менеджером по продажам. Точнее, продавцом в сотовый салон. Чтение-чтение-чтение… Бессистемное, но захватывающее полностью.

Мою жизнь перевернуло нападение уличной гопоты. Нет, насилия не было, да и потери свелись к минимуму: телефон и несколько тысяч в сумочке. Но ощущение дикой беспомощности, страх унижения…

Я стала бояться выходить из дома. Через три месяца, поняв, что я знаю в лицо уже всех курьеров доставки в окрестностях и что это не слишком правильно, я отправилась к психологу.

Не сказать, что страх прошел в один день. Мозги он мне полоскал долго, вытягивал какие-то детские воспоминания. Я же считала, что это все не важно. Кое-что я даже поняла, а на некоторые вещи посмотрела по-новому. Итогом таких встреч стало то, что я стала искать секцию. Ставила себе знаменитое: «… жили книжные дети, не знавшие битв, изнывая от мелких своих катастроф.»* и методично обходила близлежащие спортзалы.

Довольно быстро я поняла, что все эти боевики, которые я, разумеется, смотрела иногда, не дают никакого представления о реальной уличной драке. Я шерстила интернет и специализированные сайты, знакомилась с людьми и четко понимала одно: супербойцом мне не стать никогда. И то, что преподают сейчас, это вовсе не боевые искусства. Да, искусство, но не для реальной жизни и реальной драки. Все это хорошо работает только на камеру.

Через пару месяцев поисков пришло понимание – не боевые искусства мне нужны, а умении защитить себя. Любым способом, а не красивым «танцем» профессионального каратиста. Бесконтактным танцем, как выяснилось.

Итогом стало поступление в педагогический институт на спортивную кафедру. Я прошла не то, что по нижней планке, а даже хуже, но недобор сделал свое дело, и меня взяли.

Вот там я и научилась пахать. Медленно и методично, изматывая себя. Терпеливо добирая секунды и метры, но всегда чуть лучше. На миллиметр, но лучше. А попутно собирала, даже не знаю как правильно сказать… Пожалуй: собирала приемы самообороны для женщин. Все подряд. Как спортивные и красивые, так и совершенно дикие, «народные», типа пакетика молотого перца в кармане.

К концу института у меня был готов полноценный курс, но работу по нравящемуся мне профилю я не нашла. Знакомые тренеры в мужских спортзалах смотрели на мою идею скептически. Плюнула, оформила самозанятость, арендовала в подходящем зале часы и разместила объявление о приеме. Первых трех учениц я запомнила навсегда. Вряд ли я смогла им дать все, что хотела и могла. Зато они убедили меня: нужно понимать, как с ними работать. Нужно идти учиться на психолога. Так что второе высшее я получала уже в процессе. Практика в моей работе дополнилась теорией.

Я брала всех, даже тех, кто не способен был пройти сто метров без одышки. И честно старалась им дать понять, что не в приемах дело, а во внутреннем стержне. Иногда получалось, иногда не слишком. Несколько раз ученицы возвращались с благодарностью, но я понимала, что есть и те, кто так и не сможет воспользоваться знаниями. Денег работа приносила не слишком много, я не хотела пускать все на поток и тупо рубить бабло: мне на жизнь и так хватало, потому часть учениц брала бесплатно. Я держалась на том, что понимала: я делаю нечто нужное и важное.

Только годам к тридцати пяти я стала ощущать некоторое одиночество. Денег был даже некоторый избыток, они тупо копились на счетах. Дело, которое я вела, мне нравилось. Я могла позволить себе многое: путешествия, хорошую машину и одежду, качественную медицину и еду, но мне не с кем было разделить все это.

Добил меня случайно подслушанный разговор моих учениц:

– …хороший она человек, Елена наша.

– Да разве я спорю? Хороший, конечно. Только одинокая и несчастливая. Оттого и ведет себя, как треска мороженая. Сама знаешь, ни мужа у нее, ни детей.

– Ну, чем такой муж, как мой бывший, лучше вообще никакого! У меня шрамы до сих пор не сошли! И ведь пока на дочку не замахнулся – все мне казалось, что одумается, что не справлюсь без него!

– Тань, да не в мужике дело! Маринка вон у нас, ну, страшненькая которая. Она в приюте волонтёрит собачьем. Сама говорила: детей у них с мужем быть не может. Так она рассказывает про псов своих – аж светится. И муж у нее такой же. И счастливы ведь! Видела, он вчера ее встречал с занятий? А тут… Странная. Денег ей, вроде бы, хватает. И машина вон какая, да и одета хорошо.

-- Зря ты так, Светик. Сама посмотри: Елена ко всем одинаково ровно относится. Даже к Нинке, которую бесплатно взяла. Она с нами всеми не из-за денег такая спокойная и вежливая. Она от природы такая.

-- Может, и от природы, Таня. Только она… холодная вся… Для себя самой, для души у неё и нет ничего. Понимаешь? Я как-то у девочек спрашивала: даже кота у нее нет. Ну, вот вспомни, как мы ели в кафе вместе. Ей ни еда, ни шмотки, удовольствия не доставляют. Она как-то вот мимо жизни идет. Просто живет, и все. Радости в ней нет, Танюша. Не любит она никого, понимаешь? Ей бы хоть кота завести или ребеночка родить… Глядишь, и ожила бы.

-- Может, ты и права… Она вон даже внешне на Хакамаду похожа. Как ёжик, все иголки наружу. Никого близко не подпускает.

-- Вот! Я об этом и говорю!

Два года по врачам и клиникам. Надежда потухла не сразу, я все верила, что найдется чародей, который поможет. Не нашелся.

В сорок лет я жила, скорее, по инерции. Мысли о приемном ребенке отходили все дальше. Несколько раз я ездила в областные детские дома. И сообразила, что сама не из тех, кто может полюбить чужого малыша. А своей участи – понимания, что ты не нужен родителям, я даже осиротевшему ребенку не желала. Могла бы родить, был бы мой, родной и кровный. А нет, значит, нет. Но завещание на приличный подмосковный детдом написала. Пусть будет.

Сорок лет как рубеж. Отличная фигура, и больше тридцати еще никто не дает. Хороший счет в банке и сотни женщин, получивших от меня капельку уверенности в себя и храбрости. В общем-то, все хорошо…

Подсела на книги о попаданках, поражаясь изобретательности авторской фантазии. Все-то они там были умелицы-рукодельницы-красавицы. За ними ухаживали принцы-герцоги, а они кружевами и пирожками выводили герцогства из нищеты и сводили с ума иноземных королей на отборах. Смешно, конечно, но книги были легкими, незатейливыми и частенько погружали меня в мысли на тему: «А я бы захотела так?». Чаще всего решала, что нет. Нафиг надо такое счастье? Без зубных врачей и хирургов, без теплого туалета и горячей воды, без клубники зимой и моего надежного «Форда».

Момент аварии я помню очень смутно. Я возвращалась из подмосковного санатория. Со здоровьем все отлично. Но массажист там лучший на всю область, наверное. Так что я раз в год обязательно отдыхала там и брала полный курс. Плохо было то, что в этом году зима нагрянула слишком рано. Вечером шел дождь и обледеневшая дорога пугала. Я не рисковала ехать больше шестидесяти и думала, что срочно нужно менять резину…

Крутила руль, и мысленно вспоминала разговор с Петром Викторовичем, массажистом. Он умел расположить к себе людей, и мы частенько болтали во время процедуры. Иногда такие разговоры были довольно личными и откровенными. С ним я особо не стеснялась – он профи, и дальше процедурной эти тайны не пойдут.

-- Меня удивляет, Елена Андреевна, что вы так и остались одна. Я вас уже сколько лет знаю? Лет восемь-девять? Мне казалось, что уж такой-то как вы мужчину найти – раз плюнуть.

-- Мужчину – это точно, что раз плюнуть. Только не нашлось такого, чтобы плевать не хотелось – отшутилась я.

-- Железный у вас характер, Елена Андреевна! – то ли восхищение в его голосе, то ли осуждение, я так и не поняла.

Тяжелая фура, груженая металлоконструкциями, вылетела из-за поворота на встречку… На ту встречку, на которой сейчас я была одна… Боковой удар я пережила, даже испугаться сильно не успела -- вспухли подушки безопасности, меня вдавило в сидение… А потом металлический бок машины прошили прутья арматуры… Ну и меня заодно...

Наверное, шок спас меня от слишком уж сильной боли, но то, что вместе с кровью уходит жизнь я понимала…

Глава 2

Первое, что ко мне вернулось – обоняние. Странная смесь запахов: немного горелого дерева и сухой пыли, человеческого пота и сладких дешевых духов…

Где-то далеко слышались голоса, слов я не понимала, а глаза открыть не могла: «Спасатели прибыли? Странно, что металл не режут… И голоса странные… Нужно еще поспать…».

Сознание отплывало медленно и возвращалось через какое-то время. Голоса становились то дальше, то ближе, но смысла бесед я не понимала.

-- Как себя чувствует ее величество?

-- Пока без изменений, ваша светлость. Мы все молим Господа о её здоровье.

-- Я понял, Буллерт. Если что-то изменится…

-- Конечно-конечно, ваша светлость! Я сразу же, обязательно…

Кто это говорит и о чем?! Я не понимала. Не понимала также, почему все тело словно парализованное. Это гипс? Меня загипсовали? Почему не открываются глаза? Или на глазах тоже повязка? Почему я ее не чувствую? Почему часто накатывает сонливость, а сон похож на обморок?

Первый момент реальности был слишком неожиданным – кто-то надавил металлом мне на губы, и в рот полилась жидкость. Странная теплая жидкость со вкусом крепкого вина. Именно она попала мне не в то горло, заставив тело инстинктивно ожить, дернуться и принять более безопасную позу: я резко села в кровати и попыталась откашляться.

Слабость и неуклюжие жесты стали понятны, когда я, наконец, протерла слезящиеся глаза: мой вспученный живот указывал на…

Черт его знает, на что именно он указывал, но я попыталась понять, где я нахожусь. Огромная комната, блистающая зеркально натертым паркетом. Не стандартная елочка, а художественно выполненная мозаика из разных сортов дерева, с узорами и виньетками, сложная работа и очень дорогая, сразу видно.

Легкий сумрак – приближается вечер. Метрах в пяти от меня, за большим столом с двумя огромными подсвечниками сидели несколько женщин. А рядом со мной стоят, склонившись к постели, одетый в старинную одежду полноватый мужчина с большой ложкой в одной руке и женщина в костюме горничной, держащая в обеих руках фарфоровую миску.

Откашлявшись окончательно, открыла рот, желая спросить, где, собственно, я нахожусь… Сделала глубокий вдох и закрыла рот… Слишком все непонятно, лучше не лезть с вопросами. Сидела, вытирала слезы со щек рукавом с пышными кружевными рюшами, закрывающими кисть руки. Рассматривала людей: вскочивших со стульев у стола женщин в длинных платьях, спешащую ко мне пожилую даму с чем-то непонятным в руках. На противоположной от меня стене – два роскошных мраморных камина, где пылают огни, бросая на паркет яркие отблески.

-- Ваше величество! Тише, тише! Вы должны лежать! – мужчина бросил ложку в миску, которую держала женщина в костюме и чепце горничной, и за плечи начал укладывать меня в постель. – Помогите мне, мадам Вербент! Королева не в себе, нужно уложить ее! – Это он говорил той самой даме, которая поспешно навалилась на меня с другой стороны. Для этого ей пришлось заползти на кровать, я чувствую, как под ее телом прогибается перина.

Я перестала трепыхаться, хотя и не понимала, что происходит. Это все было неожиданно и страшно, пришлось притвориться, что я в обмороке: обмякла телом, затихла, пережидая ситуацию. Я почти не играла, мозг отказывался воспринимать увиденное как реальность.

-- Ну вот… Ничего, Господь милостив! Через некоторое время она опять придет в себя, – это сказал мужчина.

-- Надо сообщить его величеству, что королева пришла в себя, – это женщина, похоже, та самая, которая мадам Вербент. Только она стоит с левой стороны от меня.

-- Да-да, вы правы, мадам Вербент. Скоро у меня ежедневный доклад его величеству и королеве-матери. Я обязательно упомяну, что её королевское величество пришла в себя.

Бред продолжался… Или не бред? Я тихо и мерно дышала, стараясь не выдать себя. Зашуршала одежда и послышались шаги: женщина в длинном платье отошла. А к моим губам вновь сунули ложку с вином. Я невольно дернулась, вино потекло по щеке и ниже, по шее, а мне пришлось открыть глаза и сказать:

-- Не нужно вина. Меня тошнит от него.

Чужой голос и чужой язык, хотя говорю я сама… Голос тихий и какой-то трусливый, лебезящий, просящий, а язык… Сложно сказать. Английским разговорным я владела прилично: он необходим был в путешествиях. Как звучит, например, французская, немецкая или испанская речь, знала. Этот язык не похож по звучанию ни на один из них. Резковатый, даже чуть гортанный.

-- Ваше величество! Это не просто вино! Я настаиваю, чтобы вы приняли лекарство! – толстяк не собирался уступать и недовольно хмурился.

Я прекрасно помнила, кто я такая. Я думала на русском языке. Я помнила всю свою жизнь до момента, когда в мое тело попали прутья арматуры. Вывод, хоть и достаточно безумный, напрашивался сам собой: я попаданка в чужое тело. Я в чужом мире. Я совершенно не понимаю, что здесь происходит и как. Потому нельзя выдать себя. Хорошо уже то, что я здесь болею и, это все знают: с больной спрос меньше.

Я просто неловко поелозила в кровати и повернулась спиной к мужчине. Подняла руку на уровень глаз и принялась рассматривать кисть. Очень тонкая, белокожая, слабая. Тонкие прожилки голубых вен, сгрызенные почти до мяса ногти. Противно…

Я опускаю руку: смотреть на нее неприятно. Кровать просто гигантская, не меньше трех метров в ширину. Вдоль изголовья ряд из пухлых подушек. Одеяла такого же огромного размера, а белье, кажется, шелковое. Не белое, а темно-розовое, почти красное.

-- Ваше величество, к сожалению, я буду вынужден доложить королю о вашем непослушании, – толстяк, похоже, был очень недоволен и отступать не собирался.

Больше всего меня в собственном теле смущал этот огромный неуклюжий живот. У меня неоперабельная опухоль? Или же меня держат в кровати перед хирургическим вмешательством? Хотя, если смотреть на их одежду, вряд ли медицина здесь так уж развита. Да и крепленое вино для больных – не лучшая идея.

Шуршание шелка за спиной и голос мадам Вербент:

-- Ваше величество, умоляю! Примите лекарство, иначе ваш муж разгневается!

Я все еще молчу. Мне страшно поворачиваться. Страх глупый и иррациональный – умом я это понимаю, но упорно рассматриваю вышивку на наволочке и молчу. Мне нужно понять хоть что-то, а мозг выдает идеи одну безумнее другой. То я размышляю, что это может быть реакцией моего организма на наркоз, то вдруг мне кажется, что все это просто странный и нелепый сон. Только голос этой самой мадам Вербент продолжает привязывать меня к новой реальности:

-- Ваше величество! Пожалуйста, выпейте лекарство! Клянусь, это для вашего же блага! Ваше величество, неужели вы хотите, чтобы королева-мать нанесла вам визит и высказала свое порицание?! – голос мадам понизила почти до шепота, но притронуться ко мне так никто и не осмелился.

Шаги за спиной дали понять, что и мужчина с вином, и женщина с миской ушли.

Некоторое время я лежала в тишине, прерываемой очень тихим шепотом женщин за столом, шуршанием одежды и поскрипыванием стула. Кажется, кто-то из них негромко читал молитву. Ну, или бормотал под нос нечто стихотворное.

Я пыталась объяснить себе этот мир и не впасть в истерику. Пока получалось плохо. Даже очень. Под одеялом я медленно оглаживала тело и понимала: оно беременно! Живот – не опухоль, там ребенок. Настоящий живой ребенок…

Это подтверждали и налитые груди, и тянущая усталость в пояснице. Тело беременно. И теперь это -- мое собственное тело…

Я не понимала, как к этому нужно относиться. Годы, когда я точно знала, что ребенка у меня не будет, научили смирению. Принятию ситуации. А теперь?! Что я должна думать теперь? Да я даже не могла определить, что я чувствую! Какая-то адская смесь из кучи различных страхов, опасений, любопытства, раздражения и слабой надежды. А вдруг?!

Долго размышлять мне не дали. Голос от дверей комнаты громогласно произнес:

-- Его королевское величество Ангердо Пятый с вечерним визитом к королеве! Склонитесь перед своим королем, дамы и господа!

Я на секунду замерла, а потом неуклюже развернулась в постели. Опасность нужно встречать лицом к лицу. Прятаться под одеяло я не стану. Пожалуй, это был некий момент принятия ситуации.

Ко мне торопливо подскочила та самая мадам Вербент и подсунула под спину подушку, помогая принять полусидячее положение, поправила у меня на голове чепец и подтянула одеяло. Сама же она склонилась в реверансе перед входящими, и теперь я видела только ее плечи, шею и затылок с уложенными в аккуратный узел темными волосами.

Чтобы рассмотреть пришедших, голову пришлось повернуть. Распахнутые двухстворчатые двери, странная фигура с высоченным посохом, как у деда Мороза, в правой руке. Я порылась в памяти: одежда такая называется камзол. Напоминает незастегивающееся приталенное яркое пальто длиной до середины икр. Под ним белая рубашка, очень широкий цветной пояс, узкие брюки, скрепленные под коленями пряжками, дальше -- чулки с вышивкой и туфли с тяжелыми квадратными носами и огромными сверкающими пряжками.

Лет мужчине больше сорока, он высок ростом и грузен, пояс поддерживает солидное такое пузцо. Мне кажется, что у него подкрашены губы, а седые волосы собраны назад. Скорее всего, там или хвостик, или косичка. Он стоит слева от распахнутых дверей и чего-то ждет. За дверью ярко освещенный коридор. Слышны шаги и какое-то странное постукивание.

В распахнутые двери входит компания людей, человек двадцать, не меньше. Впереди высоченный мужик, и я судорожно пытаюсь вспомнить, где я видела его раньше. На нем, как и на остальных мужчинах, камзол, брюки-чулки-туфли. Только все это добро заметно роскошнее. Камзол лазоревый со сложной золотой вышивкой. На рубашке трехъярусное кружевное жабо, сколотое массивной переливающейся брошью, пояс алый, а пряжки на туфлях усеяны стразами. Густые каштановые волосы тщательно завиты в локоны и художественно разложены по широким плечам. Под носом тонко выбритые усики-стрелочки и по центру подбородка небольшой клочок бороды. Пожалуй, он даже красив какой-то манекенной красотой и прилизанностью.

Король опирается рукой на трость с круглым набалдашником. На массивной кисти руки несколько больших перстней, да и сама трость отделана весьма богато. Его губы совершенно точно чем-то накрашены.

О! Сообразила! Нигде я его раньше не видела, просто он очень похож на Аквамена.

-- Как вы себя чувствуете, моя королева?

-- Благодарю вас за внимание, ваше величество, – я отвечаю почти машинально, очевидно эту фразу прежняя Элен произносила много-много раз. И тут же соображаю: нужно сказать про вино. – Ваше величество, у меня есть просьба!

Король недовольно морщиться и на минуту застывает в раздумьях, свита за его спиной смотрит с равнодушием. Их много. Мужчины большей частью в возрасте тридцати пяти-сорока лет. Только один, костистый и большеносый, несколько моложе. Отличаются они цветом камзолов и количеством седины. А вот женщины все юны, нежны и прекрасны. Этакий цветник, где нет ни одной старше двадцати. Большей частью хрупкие голубоглазые блондинки.

Зато единственная брюнетка одета ярче всех. Если на остальных нежно-розовые и светло-голубые туалеты, то на брюнетке малиновое атласное платье с золотом. Слава богу, у них нет кринолинов, да и одежда не волочится шлейфами по полу, а достает только до лодыжек. Зато верхние юбки чуть короче нижних, и можно понять, что этих нижних там накручено штук по пять.

Король кивает головой, как будто пришел к решению, и сообщает:

-- Слушаю вас, Элен.

-- Сегодня мне давали лекарство. Оно приготовлено на вине. Мне плохо от вина, ваше величество. Прикажите, пусть лекарь делает его на простой воде.

-- Ах, да! – король достает из-за широкого обшлага камзола тонкий батистовый платочек с кружевной каймой и несколько картинно утирает уголки губ. – Я вспомнил! Лекарь сегодня жаловался!

Слово «жаловался» говорит мне сразу и о многом. Я королева. Но я та королева, на которую можно жаловаться. Мой так называемый муж это позволяет. Он убирает платок за обшлаг и, наконец, сообщает свое решение:

-- Я велю лекарю готовить так, как вы просите.

После этого он чуть склоняет голову и уходит. Свита, шурша одеждой, следует за ним, двойные двери закрываются и мадам Вербент, с облегчением вздохнув, говорит:

-- Все… На сегодня – все, ваше величество. Если хотите, я могу помочь вам приготовиться ко сну, – она вопросительно смотрит не меня.

-- Нет, я еще немного посижу, – я просто хочу рассмотреть своих придворных дам и комнату и немного отдохнуть, прийти в себя.

Мы обе еще не знали, что, к сожалению, мадам просто ошиблась: это было еще не все на сегодня.

У меня затекла шея за время разговора, и я машинально растираю мышцы. Непонятно, почему муж подошел к изголовью кровати, заставляя меня сидеть в неудобной позе и выворачивать голову. Мадам, заметив мои действия, торопливо просовывает руки мне за спину и начинает разминать.

-- Так вам лучше, Элен? – шепотом спрашивает она.

-- Да, благодарю вас, – я начинаю подозревать, что у этой мадам какое-то особое положение при мне. Возможно, главная фрейлина или просто близкая подруга. И решаюсь на просьбу: -- Мадам Вербент, мне нужно зеркало.

Мадам торопливо отходит и возвращается с зеркалом. Тяжелая золоченая рама, да и само стекло не меньше альбомного листа. В руки она его мне не дает, а держит за ручку так, чтобы я могла смотреть.

Лучше бы я и не смотрела! Внешность, доставшаяся мне, просто ужасна. Совершенно безвольное лицо, мягкое до идиотизма, со слабым вялым ртом. Уголки губ опущены вниз – это естественное положение мышц. Я именно так и выгляжу! Бровей почти нет, редкие белесые ресницы. Светло-серые, какие-то выцветшие радужки глаз. Этого мало! Я сдвигаю чепец и обнаруживаю, что часть головы надо лбом у меня выбрита, а остатки волос невнятно-светлые и редкие.

У меня наворачиваются слезы на глаза. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы истерически не разрыдаться, мадам шепчет слова утешения, но тут вновь раздается голос мажордома:

-- Её королевское величество Ателанита! Приветствуйте королеву-мать!

Ко мне пожаловала свекровь.

Глава 3

Штат дам, сопровождающих королеву-мать, резко делится на две части. Три фрейлины в возрасте около пятидесяти лет. Они чуть старше королевы и одеты в скучные дорогие платья: плотный шелк и тяжелый бархат, цвета или черные, или темно-коричневые. Платья почти без вышивки и кружев, даже драгоценные камни в украшениях темные: черные и мрачно-фиолетовые. В сумерках мерещится, что ни одна цветная искра никогда не касалась их одежд.

Еще четыре совсем молоденьких девушки, почти девочки. Они одеты точно так же неприятно, вместо вееров в руках у всех четки из черных или белых крупных бусин. Все они, и молодые, и старухи смотрят в пол и в спину своей королеве. Как и свита моего мужа, меня они не видят. У всех гладко зализаны волосы и поджаты губы. Кажется, что они все чем-то недовольны.

Следующие четыре фрейлины сделаны из совсем другого материала: они молоды и ярко-красивы. Каждая по-своему. Брюнетка, блондинка, две шатенки. Одежда их, пусть и темная, цветет дорогими вышивками и разноцветными камнями. Да и цвета их платьев на фоне черной стаи кажутся почти вызывающе яркими: очень густого бордового тона бархат брюнетки вспыхивает рядом с насыщенным синим роскошной блондинки. Им всем больше двадцати, но не больше двадцати семи. И вот они разглядывают меня, пусть и с полнейшим равнодушием, как нечто незначительное.

Это сложно описать словами, но я прямо чувствую, насколько выше меня по положению эти женщины. Чувство собственного превосходства и презрения ко мне окружает их аурой властности. Они выглядят так, как, наверное, в молодости выглядела моя свекровь.

Ей около пятидесяти, но крашеные в иссиня-черный цвет волосы добавляют лет. Резкие и все еще четкие черты лица: прямой ровный нос, пронзительный взгляд карих глаз чуть смягчают припухшие от возраста веки. Узкие губы слегка поджаты, что только подчеркивает тяжелый подбородок с несколько обвисшими брылями. Брови, мне кажется, тоже подведены: они очень неестественно смотрятся на бледной коже, а глубокие носогубные складки придают лицу некоторую брезгливость выражения.

Голос у королевы-матери низкий и густой. Говорит она не слишком громко, но тишина вокруг такая, что, кажется, все забыли, как дышать:

-- Доктор доложил, что вы отказались пить лекарство, – она не здоровается и не кланяется, она не спрашивает, как я себя чувствую, она говорит то, что считает нужным: -- Утроба, носящая королевское семя, обязана выполнять все, что ей велено, – королева даже не повышает голос, просто смотрит мне в глаза, и я внутренне сжимаюсь от какого-то животного страха. Есть в ее взгляде нечто парализующее волю. Так, почти инстинктивно, некоторые люди бояться змей или пауков.

Я глубоко вздыхаю, пытаясь сбросить пелену страха и отделить животный ужас Элен от своих собственных ощущений. А этих ощущений много: тут и злость на собственную слабость и беспомощность, и раздражение от ее манеры общаться и приказывать, и понимание – это мой враг. Делаю еще один глубокий вздох и отвечаю:

-- Я не стану пить лекарство, изготовленное на вине. Меня тошнит от него.

Кажется, я слегка ошеломила свою свекровь. На какой-то миг в ее глазах мелькнуло… нет, даже не удивление, а раздражение. Она продолжает давить меня взглядом и через секунду произносит:

-- Вы будете пить все, что я прикажу.

-- Нет.

-- Доктор объявит всем о вашем безумии, и лекарство будут давать принудительно, – она все еще не понимает, с кем столкнулась.

-- Рвота вызывает напряжение живота. Напряжение может вызвать преждевременные схватки и роды. Вы ведь не хотите убить плод короля в моем чреве?

Я говорю спокойно, так же, как и она не повышаю голос. Мой страх съежился и скрылся где-то в глубине. Нет, он не ушел совсем, он еще будет вылезать и пеленать разум, влиять на скорость принятия решения, но я училась бороться с таким половину своей сознательной жизни. И я продолжаю смотреть ей в глаза, не отводя взор ни на секунду, не давая ей возможности отступить с честью, вызывая на скандал. Сейчас, когда здесь присутствуют её и моя свиты, когда все происходит публично, я имею небольшое преимущество.

-- Ко мне следует обращаться «Ваше королевское высочество»! – она совершенно искренне возмущена и, похоже, не слишком понимает, что следует ответить. Я ведь не бросила прямое обвинение, но…

Это временное преимущество, я понимаю. Потому отвечаю:

-- А ко мне следует обращаться «Ваше королевское величество». И кланяться, входя в комнату. Это я ношу королевский плод! -- пусть я и не знаю местных обычаев, но это настолько очевидно, что обвинение в непочтительности я высказала почти машинально.

Лицо королева не потеряла:

-- Я передам сыну, что вы обезумели, ваше королевское величество, – спокойно и ровно говорит она и, повернувшись спиной, выходит из комнаты.

А в моей спальне стоит какая-то совсем уж мертвая тишина. Пульс частит у меня в висках, и я чувствую себя удивительно живой. Прерывается тишина через секунд скрипом, шуршанием и ударом: одна из женщин, что приветствовали королеву-мать, стоя у стола, падает в обморок. Поднимается суматоха, и только мадам Вербент, все еще стоя у моего изголовья, наклоняется и шепотом произносит:

-- Вы сошли с ума, Элен! – и я не могу понять, чего больше в ее голосе – восторга или страха.

Фрейлину выносят из моей спальни, а мне через некоторое время приносят ужин. К королевскому ложу ставят небольшой стол и придвигают кресло.

-- Мадам Вербент, я хочу в туалет.

Мадам гулко хлопает в ладоши, а затем громко и торжественно сообщает:

-- Королеве нужно облегчиться!

Я обалдеваю от такой подставы и чувствую себя очень растерянно. Неужели этот процесс происходит публично?!

Откуда-то появляются две горничные, ловко раздвинувшие большую ширму. Еще две приносят кресло-трон с дыркой по центру. Роскошное кресло, все в позолоте и атласе. Мадам Вербент и еще одна фрейлина помогают мне встать с кровати, почтительно поддерживая за руки, и усаживают на «трон». Как ни странно, их помощь не лишняя: меня шатает от слабости и сильно кружиться голова. А мадам и вторая фрейлина, усадив меня, не уходят, а почтительно остаются смотреть.

Мало того, что в комнате полно фрейлин у большого стола, а за трехстворчатой огромной ширмой топчутся четыре горничных! Так еще и эти… они просто стоят и смотрят! Я чуть прикрыла глаза и сделала дыхательную гимнастику для успокоения. Черт бы всех побрал, но мне придется принять это! Если с людьми я могу выстраивать отношения по-другому, то позволить себе отклонения от местных правил – нет! Пока нет. Очевидно, что та, прежняя Элен, проделывала подобное много-много раз и каждый день всю свою жизнь. Я не могу сейчас устроить скандал и резко поменять привычки. Никто не поймет, и решат, что я реально сошла с ума.

Господи, боже ты мой! Я агностик, но сейчас, сидя на горшке под бдительными взглядами придворных дам, просто молилась всем высшим силам: «Помогите мне сходить в туалет и не лопнуть от неловкости и стыда!»

Хуже всего, что вторая фрейлина полезла меня вытирать! Но я вынесла и это! Зато помыть руки после туалета никто не предложил. Только мадам Вербент заботливо сказала:

-- Ваше королевское величество, у вас, похоже, жар! Лицо совсем красное, сильно прилила кровь! Может быть, стоит позвать лекаря?!

-- Нет. Это скоро пройдет, мадам Вербент. Я чувствую себя нормально и хочу есть.

Ширму и «трон» унесли, а горничные вскоре вернулись, неся подносы с едой. Огромный кусок слабо прожаренного мяса. Большой каравай хлеба с плетеным узором на румяной корочке. Несколько сортов сыра, выложенных крупными ломтями на большое блюдо. На другом, симметрично поставленном на стол, холодная мясная нарезка, добавили какие-то сложные по форме колбаски, целую курицу, истекающую жиром. Узкогорлый кувшин с темной жидкостью. В большой кубок с каменьями мне налили вино.

Одна из горничных так и продолжила стоять, держа поднос на весу: пирожные, ну или что-то похожее, ваза с яблоками и грушами и еще один графин с вином. Для разнообразия с розовым. Одна из девушек нарезала мясо и аккуратно выложила мне на тарелку сочащиеся кровью тонкие ломтики. Вторая нарезала хлеб. Третья так и стояла у меня за спиной: в ее обязанности входило пододвигать мне кресло.

Я смотрела на все это, чувствовала слабость и усталость, но в моем животе мягко ворочался ребенок. Мой ребенок, которого я могу родить сама. Я положила руку на живот, успокаивая малыша, и упрямо повторяла про себя: «Я все изменю!».

Даже на ночь меня не оставили одну. В комнате на кушетках устроились ночевать две фрейлины и у дверей на полу две горничных. В вечерних разговорах я выяснила имена служанок и узнала, что фрейлину постарше зовут миледи Лекорн. Несколько напыщенная дама в возрасте около сорока. Могу ошибаться, но мне кажется, что часть моей свиты отбирала королева мать: слишком уж независимо-нагло держала себя эта самая Лекорн.

Вторая фрейлина, чье имя я еще не знала, молодая молчаливая девушка, не вмешивалась ни в какие разговоры. Кстати, про себя я отметила странность. Мадам Вербент, которая удалилась с остальными дамами, единственная здесь, к кому обращаются именно так – мадам. Все остальные – леди и миледи. Так к ним обращались горничные.

Получается, что мадам Вербент – иностранка? А я? Очень может быть, что и королева Элен не местная. Значит, у меня вполне может быть какая-то семья?!

Вечерний визит доктора опять кончился конфликтом: не знаю, что уж там за травы в вине, но пить я отказалась. И сообщила доктору, что тошнота у беременных может плохо закончится. Он, недовольно покивав, вынужден был со мной согласиться.

-- Так что вы можете уточнить у его величества, но сегодня, во время визита, он обещал мне, что лекарство вы будете делать на воде. Никакого алкоголя – мне от него дурно.

-- Но ее высочество королева-мать…

-- В первую очередь вы служите королю!

Вот тут мадам Легорн и попыталась вмешаться, за что я просто приказала ей молчать:

-- …до завтрашнего утра, мадам! Ваш голос раздражает меня, и я запрещаю вам говорить.

Прямой приказ – отличная штука. Может, она и осталась недовольна, но поклонилась и отошла. Даже ночью в покоях горели свечи, что мне мешало довольно сильно. Спать я не могла, а просто лежала и обдумывала, что и как дальше делать. Как мне выжить в этом непонятном мире? Ведь я не знаю самых элементарных вещей. Даже такой важной информацией, как: «Кому можно доверять здесь?», я не владею. Пока у меня ответов не было.

А еще меня сильно беспокоила слабость тела. Я не представляла даже, сколько сейчас месяцев беременности уже есть, но понимала, что если мне не позволят вставать, я вполне себе могу и умереть родами. Не разродиться просто от физической слабости. Впрочем, тут все было не так и страшно. Некоторые упражнения я вполне смогу незаметно выполнять лежа, даже под одеялом.

Утро началось с возвращения всех фрейлин, довольно церемонного приветствия и поклонов. Умывали меня публично, для туалета вновь ставили ширму. И все это было столь же неприятно, как и завтрак, когда мне заглядывали в рот. Особое раздражение я испытала, когда воду мне подать отказались. С реверансами и извинениями, но отказались. Мне пришлось сделать глоток вина, запивая завтрак: слишком сухо было во рту. К моменту утреннего визита я уже «созрела».

В этот раз визит был совместный – королева-мать пришла ставить меня на место. При молчаливом одобрении сына она выговаривала мне довольно резко, местами по-хамски. Отчитывала, как гулящую девку. Опять звучали слова о том, что я – всего лишь утроба для королевского семени, и веду себя непозволительно. Я в ответ делала вид, что не вижу ее. Я смотрела только на опускающего глаза короля и пыталась достучаться до мужика.

Обе свиты оживленно переглядывались – в этот раз королевский визит выглядел гораздо интереснее. Некоторые поглядывали на меня с презрительным удивлением. В их понимании, я не имела права на такие речи.

А я медленно и монотонно долбила, что в случае, если меня продолжат поить вином, есть риск потерять ребенка. Потом потребовала позвать лекаря.

Очевидно, для короля ребенок все же был важен. Он, трусливо отводя глаза от гневающейся матери, послал прислугу за доктором. Мужу и свекрови подали кресла, они сели, свита продолжила стоять. У меня затекала шея и я незаметно старалась ворочать головой. Эти ублюдские правила приема вынуждали меня смотреть на мамашу с сынком. Муж все больше внушал мне отвращение. В таком возрасте и статусе быть мамсиком – уму непостижимо!

Лекарь прибыл не один. Очевидно, он давно служил при дворе, потому и представлял, чем может для него закончиться домашний конфликт в правящей семье. С ним в комнату ввалились еще четыре человека. Та самая горничная, несущая поднос с каким-то кубком, и двое мужчин, весьма солидного возраста – коллеги-врачи. А вот четвертой скользнула невысокая мясистая женщина, которую я видела впервые.

Несколько отечное лицо, платье из дорогой ткани, но почти полное отсутствие украшений и белоснежный чепец, атласный и отделанный кружевом, но фасоном точно как у горничных.

-- Мэтр Борен, огласите ваше мнение, – королева смотрела на сгорбившегося лекаря, как гадюка на мышонка. Мэтр еще уменьшился в размерах и, часто кланяясь, заблеял:

-- Ваше королевское величество! – низкий поклон в сторону Аквамена. – Ваше королевское высочество! – низкий поклон в сторону королевы-матери. – Я и мои коллеги настаиваем на новом, тщательном обследовании Её королевского величества! Позвольте представить вашему вниманию эту скромную даму, – он небрежно указал на женщину в чепце. – Это мадам Менуаш, лучшая акушерка королевства! Это она, если вы изволите вспомнить, помогала Её королевскому величеству при первых родах. Мы, – он обвел рукой всю прибывшую с ним компанию, – нижайше просим дать нам время для принятия решения.

-- Сколько времени вам требуется? – королева была недовольна.

Пока шли эти торги, я с интересом всматривалась в действия свиты. Старухи и девочки, сопровождавшие королеву-мать, тихо и безмолвно перебирали четки. А вот красотки косились в сторону мужчин, пришедших с королем. Оттуда к ним летели любезные улыбки, какие-то тайные знаки, вроде воздушных поцелуев, и прочие намеки на близкие отношения. В общем-то, нечто такое я и предполагала: свекровь стремилась знать все и обо всем. Можно быть уверенной, что своим сыном она управлять умела виртуозно.

Договорились, что к вечернему визиту «высокая комиссия» примет решение о вине, и королевская чета ушла, а меня начали расспрашивать доктора. В общем-то, вопросы были почти стандартные, светила тихо переговаривались между собой, мадам Менуаш не вмешивалась, изредка поглядывая на меня с сочувствием, как мне казалось, а я все больше елозила в постели, ощущая потребность сходить в туалет.

Наконец я не выдержала и позвала мадам Вербент. Опять громогласное:

-- Королева желает облегчиться!

Следом: горничные, ширма и «трон». Слава всем богам, хоть доктора не стали подглядывать. Зато их дальнейшие действия чуть не свели меня с ума. Я и так чувствовала себя отвратительно. Меня трясло от мысли, что теперь мне придется жить в этом мире. А когда горничная по требованию высокого седого старика передала им мой горшок, вынув его из туалетного кресла, я с ужасом увидела, как каждый из них макнул туда палец и обсосал его. Они собирались обсуждать вкус моей мочи!

Рвотный спазм я подавить не сумела, затем, чуть отдышавшись, оттолкнула кубок вина, что пихала мне в руки мадам Верьент и, глядя на засуетившихся лекарей, заявила:

-- За завтраком я пила вино. Вот вам результат! Вы точно хотите, чтобы от натуги я начала рожать преждевременно?

Глава 4

Вердикт докторов явно не порадовал королеву-мать. Впрочем, она оказалась весьма достойным противником: с крепкими нервами и стойкой. Уже ее дневной визит на следующий день дал мне понять, что я выиграла только маленькую битву, а основные бои еще впереди. Она продолжала называть меня утробой, носящей королевское семя. Это слегка раздражало, но не настолько, чтобы я рискнула на открытый конфликт. Я прекрасно понимала, что мне нужно узнать об этом мире как можно больше.

Утром, до визита королевы, но сразу после завтрака и благодарственной молитвы, во время которой я просто складывала руки и шевелила губами, чтобы не привлекать внимание, я попросила мадам Вербент поговорить со мной.

-- Мне немного грустно одной, и я скучаю по прежним временам.

-- Вы сердитесь на меня, ваше величество?

-- Почему вы так решили, мадам Вербент?!

-- Вы больше не называете меня Софи…

Слава всем богам, что она сама назвала имя. Я выглядела бы очень настораживающее и неубедительно, объясняя, что я его забыла.

Беседа проходила в обычном для попаданок ключе. Я использовала все знания из всех романов-фэнтези, которые читала в своем мире: пожаловалась на слабость и плохое самочувствие, на то, что у меня, кажется, проблемы с памятью, и, жалобно глядя ей в глаза, попросила помощи. В целом, беседа оказалась весьма продуктивной. Пусть мадам Вербент и перескакивала с одного на другое, зато я утвердилась в правильности многих своих выводов.

В этой стране я – чужестранка, принцесса из соседнего королевства, отданная замуж по политическим мотивам. Если говорить точнее, то как некий символ перемирия двух государств. Софи не слишком хорошо поняла, какие именно у меня проблемы с памятью, и мне приходилось аккуратно задавать множество наводящих вопросов.

Её ответы подтвердили мою правоту: сама мадам приехала со мной из Сан-Меризо. Она с удовольствием и тоской вспоминала южную цветущую страну, периодически вставляя: “Помните, Элен, как мы последний раз отмечали цветение садов? Ах, какой на вас был прелестный туалет!”. Такими и подобными воспоминаниями мадам Вербент пересыпала весь разговор. Я поняла, что здесь, в этой стране, она осталась не совсем добровольно. Мадам тосковала по родине и, возможно, хотела бы вернуться туда. Потому я спросила прямо:

– Мадам Вербент, вы хотите домой?

Она взяла мои руки и, мягко поглаживая их, глядя мне в глаза, ответила:

– Элен, вы – дитя моего сердца! Я никогда не брошу вас одну!

Я не рискнула уточнить, почему именно она так ко мне привязана, но судя по ее рассказам, там, на родине настоящей Элен, она была с ней с самого детства. Зато я много узнала о семье принцессы. Королем Сан-Меризо был отец Элен, Геральдо Великолепный. Если судить по отдельным фразам мадам, козлом папенька был первостатейным. Недавно он схоронил третью жену и, по слухам, планировал новый брак. На данный момент у Элен, а точнее уже у меня, было восемь законнорожденных братьев и сестер.

Решив, что сейчас прежняя моя семья не слишком важна, я постаралась вывести мадам Вербент на насущные проблемы:

– Софи, почему королева-мать так не любит меня?

Мадам так явно смутилась, так долго отнекивалась и отговаривалась незнанием и непониманием, что я только усилила нажим. В конце концов, она тихим шепотом объяснила мне причину.

Королева-мать лично ездила с посольством, которое договаривалось о прекращении войны между странами, и присмотрела там себе невестку. Ее выбор пал на мою старшую сестру, принцессу Регину. Судя по обмолвкам мадам, старшая сестра Элен отличалась высоким ростом, плотным телосложением и, как и все дети моего отца, покладистым характером.

В общем-то, королеву можно было понять. Она искала сыну жену, способную рожать, и мой папаша практически пообещал ей это. Однако через месяц, нарушая все устные договоренности, он отдал Регину замуж с неприличной поспешностью. Породниться с королевской кровью пожелала семья Горного Князя. Уточнять, кто такой Горный Князь, я не стала – успею узнать потом. И даже причины, побудившие моего папеньку нарушить договор, мне были непонятны. Однако, когда будущий муж Элен, оставив мать управлять страной, заявился в пограничное княжество Серкано, где и должно было состояться знакомство с невестой, вместо обещанной Регины он увидел трех девчонок мал мала меньше. Правда, помимо мирного договора, за каждой из невест было обещано два арфийских жеребца такой стати, что восхищенный король спорить не стал и просто ткнул пальцем в Элен – старшую из трех сестер по возрасту. Похоже, папаша был достаточно умен и знал о женихе многое.

Во всяком случае, свадьба состоялась там же, и домой вместо здоровой, способной к родам жены король привез тощее недоразумение – Элен. Рожая первого ребенка, Элен чуть не умерла, чем вызвала еще больший гнев свекрови. Сын же, чувствуя вину перед матерью за то, что хитрец Геральдо Великолепный обманул его, за жену не вступался, справедливо полагая, что его дело – зачать ребенка, а вынашивание и все остальное его не касается.

Так я узнала, что у меня есть трехлетняя дочь.

Признаться, эта новость привела меня в шоковое состояние. Я вяло махнула рукой, отпуская мадам Вербент и высказав желание полежать. Подушку из-под спины убрали, одеяло подоткнули и я погрузилась в собственные мысли: “Господи Боже мой… Получается, у меня уже есть приемный ребенок! Не представляю, как с этим со всем справляться. Мне же придется контактировать с девочкой, и рано или поздно она поймет, что я ее не люблю! Это просто ужас какой-то!”

Может быть, от общей физической слабости, а может быть, оттого, что сбывался мой самый большой кошмар, я тихо заплакала.

***

Дни тянулись за днями, как бусины на одной нитке. Регламент дня был четко расписан и никогда не нарушался.

Пробуждение, публичный туалет, умывание моей королевской особы ароматизированной водой, утренняя молитва, которую читал вслух кто-то из фрейлин, завтрак, визит доктора, первый визит короля, тупое лежание в постели, молитва, обед, послеобеденный визит королевы-матери, во время которого она клевала мне печень и мозги, перекус фруктами, тупое лежание в постели, второй визит короля, молитва ужин, сон.

Некоторую бессистемность вносил доктор мэтр Борен, который приходил исключительно по велению левой пятки. Может быть, таким образом он давал понять, сколь сложно его лекарское искусство. Несколько раз он приносил мне травяные микстуры, и я, сколь ни мало разбиралась в этом, каждый раз дотошно расспрашивала, что входит в состав. Некие слабые представления о средневековой медицине у меня были, я боялась, что мне предложат ртуть или подобную гадость. Так прошло пять дней.

На шестой день, сразу после визита короля, дверь вновь распахнулась и мажордом провозгласил:

– Ее королевское высочество принцесса Элиссон!

Я вздрогнула и села на кровати. Судя по всему, я сейчас увижу свою так называемую дочь. В распахнутую дверь вошла целая процессия. Первой с трудом двигалась крошечная девочка, одетая по придворной моде. Я смотрела, как бедняжка с трудом передвигается в золотой негнущейся парче. Неудивительно, что девочка споткнулась и неловко упала на колено. Идущая рядом с ней пожилая дама, обладательница выдающейся груди, наклонилась к ребенку. Я думала, что она подхватит принцессу на руки, но нет.

Женщина помогла малышке встать, быстро одернула загнувшийся, как кусок фольги, подол платья, и принцесса продолжила свой бесконечный путь. Подойдя к моей кровати, девочка неловко изобразила книксен и опять чуть не упала, но бдительная дама схватила ее за руку и дернула, выравнивая.

Больше всего меня удивила свита. Ни одного ребенка, только шесть фрейлин в возрасте от тридцати до сорока и замыкающая шествие высокая костлявая старуха в черном, чем-то похожая на королеву-мать. Женщина, которая стояла рядом с малышкой, поклонилась вслед за ней и глубоким грудным голосом произнесла:

— Ваше королевское величество, ваша дочь, принцесса Элиссон, пришла выразить вам свою любовь и почтительность.

Я растерялась, совершенно не представляя, что именно требуется ответить. Очевидно чувствуя мое смущение, мадам Вербент, которая стояла у изголовья кровати, наклонилась ко мне и тихо прошептала ритуальную фразу: “Я выражаю своей дочери благодарность за любовь и внимание.”

Совершенно машинально я повторила слово в слово и выслушала после этого небольшой доклад от няньки:

– Ваше королевское величество, ваша дочь, принцесса Элиссон, хорошо кушала и спала все эти дни. С ее здоровьем все в порядке. Ее ежедневно навещает доктор и следит за питанием принцессы. Позвольте нам откланяться.

В полном обалдении я машинально кивнула головой. Отход процессии совершился несколько быстрее и не так пафосно, как их пришествие. После поклона нянька подхватила принцессу на руки и прошла между расступившимися фрейлинами. Женщины пристроились ей вслед и через полминуты дверь захлопнулась. Глядя на мое ошеломленное лицо, мадам Вербент, похоже, не поняла причины смятения и торопливо начала объяснять.

– Элен, не надо так расстраиваться! Когда вы подарите государю наследника, вам разрешат, как и раньше, брать ее высочество на колени. И у вас будет время для беседы с ней. Королева-мать считает, что отвлекаясь на дочь, вы не приложите достаточно усилий для вынашивания сына, – со вздохом закончила она.

Я смотрела на расстроенное лицо мадам и видела в нем жалость и сострадание. Она искренне любила эту заморенную семейной жизнью королеву и переживала за нее. Я погладила её по руке, чем вызвала смущенную улыбку, и снова улеглась в постель. Мне нужно было обдумать все то, что я узнала.

“Получается, что свекровь запрещает мне видеться с дочерью. Девочка мне, конечно, чужая… Но ведь, скорее всего, ребенка, которого я ношу, тоже отберут.”.

Всплеск адреналина, который я получила при этой мысли, меня удивил. Конечно, мое тело считает ребенка своим, но ведь я же не сошла с ума… Я же понимаю, что волей безумного случая оказалась в чужом теле. И тем не менее все мои мысли постоянно возвращались к тому, кто сейчас слабо толкался у меня в животе.

Глава 5

Дни тянулись и тянулись, вымораживая меня бессмысленным лежанием. Сколько могла, я давала мышцам нагрузку, прячась под одеялом, слегка приподнимая ноги, крепко сжимая кисти рук, стараясь двигаться незаметно. При этом я прекрасно понимала, что такие статичные упражнения дают очень небольшой эффект, но это было все, что я могла себе позволить.

Самым противным было то, что доктор запретил мне мыться. Сперва я думала, что он «отыгрывается» за вино, поднимая свой авторитет, но через некоторое время поняла:

мытье тела в этой стране считается крайне вредным. Воспользовавшись моментом, доктор прочитал мне лекцию о том, что теплая вода раскрывает поры тела, куда потом с легкостью проникают болезни.

Мне запрещали мыться, вставать с кровати, ходить, и уж тем более смотреть в окно. Это тоже признали вредным. Единственное, что мне удалось отвоевать, это фруктовый отвар, который подавали теперь к столу вместо вина.

Была и еще одна хорошая новость. Мадам Вербент, которая приехала сюда вместе со мной, вовсе не считала мытье ужасным. Как-то раз она с тоской вспоминала королевскую мыльню во дворце моего отца. Она так восторгалась горячей водой, льющейся из крана и мраморной отделкой стен, что это меня немного успокоило – не все считают чистоту тела кошмаром.

При том, что купаться мне запрещали, ночную сорочку меняли ежедневно и раз в три дня – полностью постельное белье. Это меня и спасало от запаха собственного пота. Софи тишком проносила за ширму, где меня переодевали, мокрое полотенце и торопливо обтирала мне тело, предварительно выгнав горничных. С каждым днем я все сильнее ощущала, насколько всем во дворце, кроме мадам Вербент, наплевать на меня.

Даже мои собственные фрейлины были ко мне вполне равнодушны. Они выполняли приказ, если я обращалась на прямую, но сами совершенно не проявляли интереса, предпочитая днями сидеть за столом и тихонько сплетничать. Иногда состояние становилось просто истерическим: мне хотелось рыдать и ломать все вокруг. Сдерживать себя стоило больших трудов. Думаю, шалили гормоны. Все же я достаточно много знаю о человеческом теле.

А дни все ползли тоскливой вереницей, похожие один на другой, как бильярдные шары – тяжелые и гулкие. Единственной отрадой были рассказы мадам Вербент. Она так явно тосковала по прошлой жизни: достаточно легкой, веселой и несколько безалаберной, что без конца предавалась воспоминаниям. А я получала хоть какое-то представление о бывшей семье Элен. Сведения эти я сложила в копилку памяти, иногда перебирая и уточняя у мадам кое-какие детали. Я прекрасно понимала, что все это однажды может мне сильно понадобиться.

Самым странным во всей этой истории, пожалуй, было мое отношение к ребенку. Точнее, к двум детям. К маленькой принцессе Элиссон и тому малышу, что все сильнее ворочался в животе.

Раз в семь дней дочку Элен по-прежнему приводили ко мне на несколько минут. У меня было достаточно времени рассмотреть малышку и пожалеть ее от всей души. Хорошо уже то, что красотой она пошла в отца, только цвет волос ей достался от матери. Несмотря на трехлетний возраст, это были достаточно густые и красивые пепельно-русые волосы, тяжелые и гладкие. Их нещадно стягивали в весьма сложную прическу. Девочка иногда напоминала мне карлицу, настолько взрослым и печальным был ее взгляд.

Она была хороша собой и почти всегда грустна, что и неудивительно – ей не давали бегать, играть, одевали в тяжелую и неудобную одежду, без конца муштровали, и я не видела хоть капельки любви от ее фрейлин к бедному ребенку. На кой черт ей эта парча, тяжеленный толстый бархат и массивные золотые серьги, которые оттягивают крошечные ушки, если с утра до вечера над ней измываются взрослые со своими правилами?

С малышом же, которого я вынашивала, все было еще сложнее. Я удивительно быстро привыкла считать его своим, откликалась душой и сердцем на каждое его движение, радовалась активности и с ужасом понимала, что его также заберут у меня. Если слабовольного мужа еще можно было как-то прогнуть, то королева-мать явно мне пока не по силам. Эта мысль тревожила меня все сильнее и сильнее. До самого момента родов.

Со дня, когда лекарь торжественно объявил, что малышу уже восемь месяцев и беременность протекает нормально, в моих покоях в углу поставили небольшую койку, и мадам Менуаш находилась при моей особе неотлучно.

Я благодарна была этой даме уже за то, что по ее настоянию несколько лишних раз в течение суток вставала с кровати. Горничные тащили ширму, она просила меня поднять сорочку и осматривала мой живот. Не знаю, действительно ли она была такой уж великолепной акушеркой и что-то там понимала или же, как и лекарь, просто пыталась набить себе цену, но я была за любую физическую активность.

Несколько раз мне даже удавалось побеседовать с ней, задавая вопросы. Неловкость состояла в том, что в отличие от Софи, она не могла присесть в моем присутствии. Поэтому разговоры были не слишко долгими: я чувствовала неудобство оттого, что мадам вынуждена стоять. Она легко и охотно шла на контакт, отвечала на все мои вопросы. Пару раз она вспоминала в разговоре “мои” предыдущие роды и факты, которые она при этом рассказывала, вызывали у меня нервную дрожь. Мне не верилось, что этот процесс будет происходить так по-идиотски.

Когда дошло до самих родов, я поняла, что акушерка не только не преувеличила творящуюся глупость, но просто не додумалась рассказать мне остальные подробности. Если мадам упоминала о присутствии на родах мужа-короля и моей свекрови, королевы-матери, то ей, похоже, просто не пришло в голову упомянуть, что кроме королевской пары на родах присутствуют еще и все мало-мальски значимые государственные чиновники.

Когда начались первые схватки и отошли воды, в мою опочивальню по одному и группками начали входить мужчины и женщины, которых я никогда прежде не видела. Большинство, конечно, составляли мужчины.

Процентов семьдесят из них были или в солидном возрасте, или как минимум лет двадцати восьми-тридцати. Почти все одеты в стиле “дорохо-бохато”. От разноцветных шелков, бархата и атласа просто рябило в глазах. Чтобы всем все было хорошо видно, зажгли десятки свечей и возле кровати, и по периметру комнаты, и на огромной люстре под потолком. А оба камина напихали дровами так, что пламя просто ревело.

При всем при том этим людям было глубоко наплевать на меня. Они разговаривали о своем, о том, что им было важно, иногда слышались негромкие смешки. Метрах в трех от моей кровати поставили два кресла, куда уселись король и моя свекровь. Их личная свита стояла полукругом за креслами и со скукой в глазах наблюдала, как бегают служанки, как мадам Менуаш пытается успокоить меня.

Чуть в стороне от изголовья группкой стояли лекари. Главным, похоже, был мэтр Борен, потому что говорил в основном он, а два других внимательно слушали, согласно кивая головой. При этом ни один из них даже не смотрел в мою сторону. Я вообще не понимала, на кой черт они здесь нужны!

Людей в комнате становилось все больше: каждые несколько минут дверь приоткрывалась и проскальзывал очередной опоздавший. Как правило, он немедленно присоединялся к одной или другой группе придворных или же просто начинал судорожно метаться между компаниями, разыскивая свою. От этого мне казалось, что я наблюдаю броуновское движение молекул – постоянное перемещение людей, беспорядочное и хаотичное.

Волей случая, взгляд мой зацепился за мужчину лет пятидесяти. Сложно сказать, почему. Возможно, потому что он единственный из всех не болтал, не сплетничал, не искал развлечений. Он держал в руках богато расшитую бархатную папку, в которой лежали какие-то бумаги. Мужчина вдумчиво читал, не отвлекаясь на царящую суету.

В какой-то момент ему понадобилось перевернуть страницу и он, на мгновение оторвавшись, поднял глаза и равнодушно глянул на меня. Но ровно в тот момент, как он глянул на меня, схватки стихли и я ощутила мгновение блаженства и покоя. А столкнувшись с ним взглядами, увидела не циничное любопытство, а нечто вполне человеческое: жалость.

Впрочем, пока я судорожно дышала, он вновь вернулся к своим бумагам, а перед ним протиснулся высокий вальяжный толстяк, ведущий за руку зрелую матрону. Она глянула на меня с брезгливостью, даже не потрудившись скрыть это, и встала спиной к кровати, продолжая что-то рассказывать толстяку.

В покоях, и без того протопленных сильнее, чем надо, становилось совсем уж душно.

Схватки на некоторое время ослабли, потому в перерывах между ними я отдыхала и шепотом беседовала с мадам Менуаш. Эта спокойная женщина удивительным образом умудрялась подбодрить меня, а также кое-что рассказать о прошлых родах:

– Не стоит беспокоиться, ваше королевское величество. Вспомните, как в прошлый раз молодой герцог Палино так хотел проследить за вашими родами, что ухитрился сбить служанку, которая выносила таз с грязной водой. Я даже помню, ваше королевское величество, как вы изволили улыбнуться! Ведь он в тот день пришел в новом костюме!

Из таких мелких деталей у меня складывалось общее представление о королевском дворе. Похоже, прежнюю Элен здесь все поголовно в грош не ставили, и это казалось мне очень странным. Ведь не может же быть, чтобы двор был однороден, чтобы внутри не было никаких партий, течений и группировок. Скорее всего, мои знания просто слишком малы.

Когда срок моего “тюремного” заключения кончится, и я смогу покидать надоевшую мне до тошноты комнату, я постараюсь узнать, как и кого можно перетянуть на свою сторону. Благо, что я воспитывалась в совершенно другом мире и прекрасно понимала, что королевский двор – это уже сложившаяся система из многих компонентов. Значит, я должна выбрать один из компонентов и любыми путями “присвоить” его себе. Этому двору явно не хватает партии королевы. Моей партии.

Между тем, схватки учащались и становились все сильнее и сильнее. В какой-то момент мадам Менуаш начала достаточно громко командовать служанками. Я плохо воспринимала ее речь через призму боли.

– Одеяло убрать! Совсем убрать! Простынь…чистую простынь! Куда лезешь, бестолочь?! Оботри лицо королеве!

То ли от боли, то ли от дикой духоты, временами мне казалось, что я теряю сознание. Воздух в комнате становился все тяжелее. Влажные испарения не давали нормально дышать. Огонь камина и свечей, королевская семья и придворные уничтожили весь кислород и я начала задыхаться. Придворные обливались потом, мелькали платки и веера. Для королевы и ее сына принесли опахала.

Глава 6

Самым омерзительным было то, что с меня окончательно содрали одеяло, довольно грубо и торопливо, и на мои широко расставленные ноги и обнаженное тело сейчас со скучливым равнодушием поглядывали все, кто был в комнате. Ничего более унизительного в моей жизни не было. Чем-то эта сцена напоминала мне тот самый случай, когда меня ограбили гопники. Только этот процесс был гораздо более масштабный, призванный полностью уничтожить меня как личность.

Все это время мадам Менуаш поддерживала и подбадривала меня, а рядом со мной на кровати, подобрав юбки, сидела мадам Вербент, держала меня за руку, периодически тихо сжимая пальцы, как бы напоминая, что она всегда рядом. В моменте просветления, когда боль ненадолго утихала, я чувствовала, как в моем сердце растет благодарность Софи. Несколько раз, почти на грани потери сознания, я просила:

– Только не бросай меня! Мне так больно, Софи, только не бросай меня! Пожалуйста, не уходи… – на что Софи, все также держа меня за руку, торопливо шептала: “Нет-нет, моя королева! Я ни за что не брошу вас! Прошу вас, Элен, тужьтесь сильнее. Вам нужно делать все в точности так, как говорит мадам Менуаш. Помните, Элен, что она лучшая акушерка королевства! Я здесь, я с вами…Тужьтесь, моя королева!”

Схватки все усиливались, хотя казалось, дальше уже и некуда. Свечи стали гаснуть от духоты и я даже не сразу поняла, что вместе со свечами гаснет мое сознание…

В себя я пришла от резкой, даже какой-то острой струи холодного свежего воздуха. Кто-то пихал мне в лицо нечто дымящееся и воняющее. Я слабо отмахнулась, не слишком понимая, что происходит вокруг. Сознание становилось яснее, схватки на мгновение затихли и я различала громкие возмущенные голоса где-то за изголовьем кровати. Даже муж и свекровь отвернулись от меня и смотрели туда, в сторону окон.

К этому моменту мое состояние беспомощности достигло такой степени, что я уже не стеснялась бесстыдного обнажения тела и разведенных в стороны ног – схватки шли мощными толчками. Я еще только стонала, сдерживая рвущийся крик.

Тело пронзила очередная схватка, я истошно закричала и в это время мадам Менуаш навалилась на меня изо всей силы…

Похоже, я снова потеряла сознание на несколько минут и пришла в себя уже когда вокруг королевских кресел толпилась вся эта придворная свора и наперебой восклицала:

– Мои поздравления, ваше королевское величество! Ваше королевское величество, сын – это божье благословение дома Солиго! – несколько скрипучий женский голос обратился из толпы к королеве-матери: – Ваше королевское высочество, поздравляю! Родословная дома Солиго пополнилась новой ветвью!

Практически все в зале стояли ко мне спиной. Тело сотрясали последние спазмы: отходил послед. Но даже в таком состоянии я понимала: королевский инкубатор сработал на славу, больше я никому не нужна. Со мной остались только Софи, мадам Менуаш и три горничные, которые спокойно обтирали меня влажными горячими тряпками, принесли свежее белье и сорочку и, вежливо перекатывая меня по бескрайней постели, торопливо меняли простыни.

Король с маман уже вышли из комнаты и вся толпа, застревая в дверях, валила следом. Мою опочивальню покинули даже фрейлины и лекари.

Ребенка мне так и не показали.

Истерзанная родами, ощущая, как болезненно сокращаются мышцы, как ноет туго перевязанная грудь от прилива молозива, я пыталась уснуть, но предательские слезы все лились и лились. Верная Софи и мадам Менуаш наперебой старались меня отвлечь, но получалось не слишком хорошо. Хотя все их слова я слышала и понимала.

Королевский замок пировал: сквозь разбитое стекло я слышала пьяные вопли под моими окнами. Оттуда изрядно тянуло сквозняком, и мадам Менуаш, взяв одну из подушек, пошла затыкать дыру.

Где-то в ночи грозно рявкала пушка. Салют в честь наследника, как сказала Софи, обязателен:

– Вы же помните, Элен, что в честь маленькой Элиссон пушка стреляла всего шестнадцать раз. Для мальчика же, сына и наследника, священное число повторят трижды!

– Это большая честь – родить королю сына, – мягко добавила мадам Менуаш. – А сейчас, ваше величество, вам нужно поспать.

– Вряд ли я усну, мадам Менуаш, лучше скажите, насколько хорошо прошли роды, все ли в порядке с моим ребенком?

– Старшая фрейлина опочивальни наследника, мадам Суллер, сказала, что ребенок на редкость крепкий. Не плачьте, ваше королевское величество, через три-четыре недели будет назначен День Великой Благодарности, и вам обязательно покажут вашего сына.

На этих словах акушерки в моей душе что-то надломилось, я уткнулась лицом в подушку и завыла, закусывая зубами влажную шероховатую ткань. Даже в этот момент, пусть не полностью, пусть только частично, я старалась контролировать себя. Я не хотела, чтобы этот вой слышал кто-то еще. Похоже, истерика отняла у меня остатки сил, и я не то провалилась в беспамятство, не то все же уснула.

Очнулась я, когда за окнами стоял день, и увидела, что Софи спит, сидя на низкой скамеечке у моего изголовья и положив голову на кровать. А мадам Менуаш в это время пытается раздуть один из каминов. Второй, до сих пор не чищенный, похоже, давно потух.

В комнате было довольно прохладно и неуютно, я не сразу поняла, почему. Потом дошло. Последние несколько месяцев меня всегда окружали люди: фрейлины, горничные, лакеи, приходящие топить камин и приносящие дрова и подносы с едой. Да, здесь, в комнате, они передавали подносы горничным, но в дверях мелькали достаточно часто. Я уже привыкла к почти постоянным звукам и шепотком фрейлин, к тихим шагам прислуги и прочим звукам дворца. А сейчас казалось, что королевский дом вымер.

Почувствовав, что я шелохнулась на кровати, Софи судорожно вскочила и, потирая чуть отекшее, помятое и измученное бессонницей лицо, торопливо заговорила:

– Как вы себя чувствуете, моя королева?

На секунду я даже задумалась – как? Пожалуй, совсем неплохо для того, кто только вчера родил ребенка. Болезненно сокращались мышцы живота, ныло в промежности, грудь напоминала о себе, но в целом, наверное, это нормально? Главное, что у меня была ясная голова, я четко понимала, кто я, где нахожусь, и думала только об одном: “Я хочу увидеть своего сына.”.

Сделала несколько глубоких вдохов-выдохов и попыталась сесть на кровати. Торопливо подошла мадам Менуаш, кланяясь и приговаривая:

– Ваше королевское величество, вам нельзя вставать! Это может очень плохо сказаться на самочувствии.

Решив не спорить, я просто неловко повернулась и сгребла под спину пару подушек.

— А где все? Ну, горничные, фрейлины… Почему никого нет?

Мадам Менуаш и Софи переглянулись и, отводя глаза в сторону, моя подруга заговорила:

– Моя королева… Элен… Вам не надо расстраиваться! Я помню, как вы плакали тогда…– похоже, Софи намекала на мои первые роды. – Вы же знаете, что в честь рождения ребенка принято открывать королевские погреба…

Несколько мгновений я пыталась сообразить о чем, собственно, говорит, Софи. Наконец, до меня дошло: все вокруг пьяны! Чтобы убедиться, что догадка верна, я переспросила:

— Неужели опять все перепились?

Мадам Менуаш в нашу беседу не вмешивалась, а Софи только вздохнула в ответ. Я еще раз прислушалась к собственным ощущениям. Тело ныло, но голова не кружилась. Болезненные ощущения, скорее всего, нормальны. Еще мгновение подумав, я решительно отбросила одеяло и скомандовала:

– Дайте мне одежду!

И акушерка, и Софи кинулись меня отговаривать. Софи, заламывая руки, даже расплакалась. Я пригрозила, что пойду в том, в чем есть – в ночной сорочке, и они сломались. Вздыхая, охая и вяло пытаясь меня отговорить, они все же помогли одеться. Изначально у меня немного кружилась голова, но чем больше я двигалась, поднимая руки, помогая напяливать на себя многослойную одежду, тем больше понимала: я правильно сделала, что не послушалась их.

Сильно смущала конструкция из тонких кожаных ремней, одетая на голое тело. На ней, на этой конструкции крепилась довольно большая, вытянутая, набитая сухой травой подушечка, которая заменяла местным дворянкам нормальные прокладки. Но все это были мелочи по сравнению с тем, что сейчас я смогу увидеть сына. Моего собственного сына!

Понимая, что я еще слаба, шла неторопливо. Да и прокладка сдерживала мое нетерпение: она была чертовски неудобна. В то же время я первый раз за все эти месяцы покинула надоевшую мне комнату и потому залы и коридоры оглядывала с интересом.

Они были роскошны, но абсолютно пустынны. Только в одной из ниш широкого коридора, выложенного по полу мраморной мозаикой, я увидела двух мужчин, спящих прямо на полу в луже собственной блевотины. Рядом аккуратно стояли пустые бутылки и валялась еще одна, из которой выплеснулось не меньше полулитра вина. Сейчас оно высыхало на полу черно-багровой лужицей с рваными краями.

Нам не попадались ни придворные, ни прислуга, а идти пришлось далеко. Мне казалось, что мы прошагали не меньше полукилометра. Ноги, не привыкшие к таким нагрузкам, предательски дрожали, а по лицу струился холодный пот. Софи, видя как мне тяжело, сказала:

– Прошу прощения, моя королева… – и твердой рукой обхватила меня за талию, поддерживая неловкое тело и помогая идти.

Миновав гулкий тронный зал, мы остановились возле огромных резных двустворчатых дверей. Именно оттуда слышалось слабое мяуканье. По просьбе Софи мадам Менуаш толкнула створку и мы вошли.

Комната была просто гигантская, даже больше моей. Четыре огромных окна в пол, блистающий паркет, золоченые трехъярусные люстры, похожие на театральные. Огромное количество комодиков, шкафов и шкафчиков, зеркала над каминами, несколько ковров и много-много других деталей, которые я не успела рассмотреть.

Зато в глаза мне бросился стол, заставленный грязными тарелками, блюдами, бокалами и пустыми бутылками. Мордой в стол дрыхла какая-то массивная тетка и мощно храпела. На полу и в креслах спало около десятка человек, в том числе и четверо лакеев, а недалеко от камина, накрытая огромным бархатным балдахином, сейчас собранным золотыми шнурами, стояла великолепная резная колыбелька, блистающая позолотой и каменьями, из которой доносился тонкий заунывный плач ребенка.

Нетерпеливо отодвинув Софи, я почти бегом пересекла комнату и схватила сына на руки. Его крошечное личико было багрового цвета: малыш кричал давно и безнадежно. Думаю, он не просто был голоден, но еще и замерз. Я коснулась губами крошечного носика и поразилась тому, какой он холодный.

Глава 7

Еще раз осмотрела комнату. Никто даже не шелохнулся. Камины потухли еще ночью, а эти пьяные уроды, похоже, бухали до утра.

– Ваше королевское величество, – торопливо проговорила мадам Менуаш, – надо бы переодеть его королевское высочество.

Она повертела головой, оглядываясь, и решительно двинулась к одному из резных шкафчиков. Мадам распахнула дверцы и мы увидели аккуратные стопки тканей и свивальников. Акушерка, между тем, приговаривала:

– Так, надо бы что-то потеплее батиста… ага… вот тут есть пуховое одеяло и…

– Берите все с собой, мадам Менуаш, я забираю сына в свою спальню, – голос мой слегка подрагивал от злости. Я была готова разорвать каждого, кто мне помешает.

Странным образом, через боль и кровь, судьба связала меня с этим малышом. Он – смысл моей жизни сейчас. Если свекрови нужна будет война, она ее получит. Я мрачновато усмехнулась собственной решимости, но про себя подумала: “Если понадобится, я физически устраню эту гадину.”.

Несколько раз я глубоко вдохнула, выдохнула, пытаясь прийти в себя и не сорваться на крики и визг, и с удивлением подумала о том, что мысли об убийстве меня даже не пугают. В этом мире другие моральные ценности. И ради счастья моего сына я пойду на все.

Назад мы возвращались по таким же пустым коридорам. Мадам Менуаш шла рядом со мной, неся на руках моего сына. Софи подставила мне плечо, на которое я тяжело опиралась, и крепко обхватила за талию, помогая переставлять ноги. Во второй руке Софи тащила битком набитый тяжелый узел с бельем для малыша. Шли мы медленно, так как я совсем ослабла за дорогу, и это сыграло со мной дурную шутку.

Примерно на середине дороги, когда я поняла, что сил идти нет совсем, мы присели на длинной кушетке, расположенной в глубокой нише. Мадам Менуаш положила мне малыша на руки. Сын все также жалобно пищал, а моя грудь разрывалась от прилива молозива.

Проблема была в том, что шнуровка платья находилась на спине. Я решительно повернулась к Софи и потребовала: “Развяжи!”. Очевидно, ее способность сопротивляться была подавлена полностью. Мадам Вербент только вздохнула и шустро принялась расшнуровывать платье. Батистовую сорочку я просто порвала на груди, благо ткань была тонкая и не слишком прочная. Оставался еще тугой бинт. перетягивающий грудь и я, скрипя зубами от усилий, просто сдвинула его вниз.

Организм отзывался на крик ребенка: на соске повисла полупрозрачная мутная капля.

— Сейчас, мой хороший, сейчас, – я подхватила ребенка на руки и, поводив соском по открытому в крике ротику, добилась того, что сын вцепился в грудь.

Раньше иногда в книгах мне попадались умилительные рассказы о том, какое блаженство кормить собственного ребенка. Эти эпизоды всегда были пронизаны теплом и нежностью, но, черт возьми, никто не удосужился написать, что такое кормление вызывает резкие спазмы матки. Что она начинает сокращаться, и процесс этот весьма болезнен!

Возможно, это и полезно для роженицы, но больно. Я даже слегка поскуливала от мучительных ощущений. Мадам Менуаш и Софи с некоторым испугом смотрели на процесс кормления, но возражать не осмеливались. Я же в этот момент испытывала некоторые страдания, но и одновременно сладостное ощущение чего-то невообразимо родного и драгоценного рядом. Я была слишком занята процессом, чтобы обращать внимание на время или изменения в окружающем мире.

Мадам Менуаш первая почувствовала приближение грозы. Шепотом, но весьма торопливо, она заговорила:

– Ваше величество! Королева идет… Королева-мать идет сюда!

Она и испуганная Софи застыли по краям кушетки. И даже я уже слышала надвигающееся на нас по коридору шуршание тканей. Надо сказать, в этот раз свита королевы-матери отличалась скромностью.

Сегодня свекровь сопровождали только три пожилые фрейлины, одна из которых выглядела так, как будто испытывает муки похмелья. Не было ни ярких красоток, ни молоденьких девушек с четками в руках. Тем не менее, королева-мать продолжала оставаться королевой.

Заметив в нише нашу компанию, она остановилась и резко развернулась лицом ко мне. Уголки ее рта брезгливо поползли вниз. Осмотрев меня с ног до головы, как уличную девку, она спокойно, но весьма недовольным тоном заявила:

– Я буду вынуждена рассказать сыну о вашем недостойном поведении.

Взгляд королевы-матери я встретила таким же прямым взглядом: спасибо мадам Менуаш за предупреждение. Не меняясь в лице и не показывая испуга, я слегка склонила голову, приветствуя свекровь, и ответила:

– Я тоже рада видеть вас, ваше высочество.

Мадам свекровь злилась, это было достаточно хорошо заметно: ее лицо побагровело и ноздри крупного носа раздулись. Мне даже показалось, что она испытывает растерянность, не понимая, что делать в этой ситуации. Пауза была долгой, но в конце-концов королева собралась:

– Как посмели вы нарушить предписание лекарей? Для моего внука была специально отобрана лучшая кормилица дворянских кровей! Неужели вы думаете, что в состоянии прокормить сына?! Вы ведете себя как простая деревенская девка, позоря королевский дом! Вы обнажаетесь даже не в уединении собственной спальни, а на глазах у фрейлин и любого, проходящего здесь. Я отпишу вашему отцу о ваших мерзких манерах.

Малыш все это время сосавший грудь, согрелся в руках, и хотя пеленки были влажными, очевидно, сильного дискомфорта он не испытывал. Глазки его закрывались сами собой и он явно собирался спать. Совершенно спокойно, не испытывая даже раздражения, а только тихую ненависть, я заговорила:

– Я думаю, что мне стоит написать не только моему отцу-королю, но и во все королевские дома, где пожелают узнать, что наследника престола бросили без охраны, без должного ухода, в выстуженной комнате, где даже не горел камин! Я думаю, ваше королевское высочество, что вам следует обращаться к своей королеве вежливее. Именно я носила наследника девять месяцев и сейчас спасла его от голодной смерти. Это вы, распоряжаясь прислугой, фрейлинами и всем во дворце, допустили столь преступное отношение к дофину. Я вынуждена буду пожаловаться королю.

Ничего подобного свекровь услышать не ожидала. Но точно также ничего подобного не ожидали услышать ни ее фрейлины, ни мои сопровождающие. Воздух был просто наэлектризован ненавистью и гневом свекрови, и казалось, от малейшей искры все взорвется. И я добавила эту искру!

Придерживая малыша левой рукой, правой я натянула бинты на место, что далось мне несколько легче, подняла ворот платья к ключицам и, повернувшись спиной к Софи, приказала:

– Мадам Вербент, зашнуруйте, пожалуйста.

Четко отследив момент, когда королева-мать созрела до того, чтобы начать мне возражать, и открыла рот, я перебила ее:

– Я обвиняю вас, ваше высочество, в том, что даже охрана моего сына не была организована надлежащим образом. Вместо меня в опочивальню дофина мог войти любой. Он могу войти и украсть или убить наследника. Я потребую от короля публичного разбирательства.

Странным образом королева-мать сдулась. Да, она все еще была багрова лицом и рот от злости был сжат в тонкую скобку, но она не осмелилась спорить со мной. Я передала сына мадам Менуаш и, не давая Софи тащить меня, шагнула вперед, заставляя королеву-мать посторонится и отойти на два метра, чтобы освободить мне проход.

Небрежно кивнула ей, шествуя мимо и чувствуя, как по ногам стекает тонкая струйка крови. Впереди нас ждала еще длинная анфилада залов, идти предстояло долго, но я не могла позволить этой женщине видеть мою слабость. Не сейчас!

Кроме того, я прекрасно понимала, что мой выпад ровным счетом ничего не решает. Королева явно имела огромное влияние на сына, она, безусловно, отвоюет все проигранные позиции. Так что мне нужно было хорошенько подумать, как вести себя дальше.

Полностью я дорогу до опочивальни пройти сама не смогла. Благо, что свекровь нас уже не видела, и Софи снова тащила меня на себе, как раненого партизана. По дороге нам несколько раз попадались люди: то взлохмаченный лакей, явно еще толком не проспавшийся, то двое помятых гвардейцев, которые с унылыми лицами, но достаточно синхронно поклонились нам, то стайка горничных, мелькнувшая где-то вдали.

В моей комнате все было без изменений, но стало немного теплее. Я со стоном рухнула на кровать, подумав о том, что тело нужно восстанавливать. За месяцы лежания мои мышцы почти атрофировались, и сейчас я себя чувствовала как марафонец в конце пути.

Покои мои не были предназначены для ребенка, поэтому прямо на краю кровати мадам Менуаш торопливо разворачивала моего сына, а Софи, развязав узел, понесла к камину греть пеленки. Впрочем, малыш совсем не обращал внимания на эту суету. Его крошечные кулачки были плотно сжаты, а личико выглядело спокойным и умиротворенным. Лежа на боку, я любовалась им: он казался мне маленьким совершенством. Сквозь красноватую кожу просвечивали тонкие голубые венки, на месте пупка красовалась толстая тканевая подушечка.

– Мадам Менуаш, что это такое? – я ткнула пальцем в непонятное приспособление.

– Ваше величество, когда пупок завязывают, чтобы сухой кусочек быстрее отвалился, младенцу кладут вот такую подушечку, набитую корпией и пропитанную лекарственными травами.

– Какими именно травами? – полюбопытствовала я.

Мадам Менуаш взглянула на меня с удивлением, но почтительно ответила:

– Этой смесью, ваше величество, я пользуюсь уже очень давно, она никогда не подводит. Рецепт я получила еще от своей бабушки, она была знаменитая травница.

Надо сказать, такой ответ успокоил меня очень мало, поэтому я сочла нужным уточнить:

– Мадам, я хочу знать, какие именно травы входят в настойку и как ее готовят.

Пеленая малыша, мадам Менуаш торопливо отвечала:

– Сперва, ваше королевское величество, я отрезаю старый лист алоэ, самый большой и самый мясистый. затем я кладу его в погреб на две недели. Потом разрезаю верхнюю плотную шкуру и серебряной ложечкой выскребаю мякоть. В эту мякоть я добавляю такое же по объему количество горного меда. Хочу вам сказать, что такой декокт вообще полезен для любых ран, не только для младенцев годится, но и для взрослых.

Состав пропитки меня более чем устроил. Медом и алоэ пользовались и в моем мире, так что ничего страшного в микстуре не было. Я подумала о том, что нужно выбрать время и поговорить с мадам о ее способах лечения, о ее микстурах и мазях. Она была разумной и опрятной женщиной и казалась мне гораздо приятнее, чем дворцовые лекари. Раз уж я буду собирать свою команду, свою партию при королевском дворце, то и свой лекарь мне не помешает.

Глава 8

Подумав о своей команде, я решила уточнить у Софи одну очень важную деталь: кто именно подбирает прислугу для комнаты дофина. Кто выбирал кормилицу, кто решал, в какой комнате малыш будет жить, и прочее.

Надо сказать, что ответ меня вовсе не удивил: всех придворных и служанок для моего сына, как я и думала, выбирала свекровь, а вот покои малышу достались по наследству. Именно в этой комнате, которую пафосно называли Королевская Детская, выросли все последние поколения мужчин правящего дома. Младенцем там обитал прадед моего мужа, затем дед, затем отец и последним – сам король, мой нынешний муж. Правда, в ожидании наследника его величество приказал произвести в комнате ремонт и обновить мебель. Но поскольку первой родилась девочка, покои простояли закрытыми несколько лет.

Часа полтора я наслаждалась обществом сына. Он спал тихо и очень спокойно, а я с каким-то странным душевным волнением отслеживала каждое микроскопическое движение мускулов на крошечном личике. Вот слегка дрогнули ресницы… Вот смешно поджалась нижняя пухленькая губка… Рот капризно скривился, как будто он собирался заплакать, но потом все успокоилось, и сон его продолжился. Все эти наблюдения казались мне необыкновенно важными, я буквально не хотела отрывать от него взгляд. Впрочем, удовольствие мое продлилось недолго. Двери опочивальни распахнулись, возник уже привычный мажордом, может быть, слегка более помятый, и сипло провозгласил:

– Его королевское величество…

Я со вздохом оторвалась от ребенка, успев подумать: ”Началось…” Ко мне пожаловали муж и свекровь.

На удивление, король выглядел несколько свежее, чем его свита. Свекровь же сейчас сопровождали все ее придворные дамы, даже те четыре красотки. Глядя на них, кстати, никто бы даже не предположил, что ночью они пили и гуляли. Напротив, девицы выглядели свежими, как майские розы, и успевали лукаво и насмешливо поглядывать на помятых мужчин, сопровождающих короля.

Я внутренне собралась и приготовилась к бою. Небрежно кивнув мне, муж с порога заявил:

– Элен, что значит ваш возмутительный демарш? Что делает мой сын в вашей опочивальне? Как смеете вы…

Думаю, это было потрясение местных моральных устоев и дикое нарушение этикета, но я перебила короля:

– Ваше величество, кто должен отвечать за то, что ваш новорожденный сын остался без няньки, без кормилицы и даже без охраны? В комнате, где даже не растоплены камины. Как вы, ваше величество, объяснили бы всему свету гибель новорожденного дофина?!

По моей комнате разлилась мертвящая тишина. Казалось, что придворные забыли даже, как дышать. Не слышно было ни шороха тканей, ни покашливания, ни скрипа паркета. Зато внимание каждого из них теперь было направлено на меня.

Король не сразу нашелся, что ответить, но лицо его весьма сильно побагровело, и я видела, что он с трудом сдерживает гнев. Ровным, преисполненным сочувствия голосом, вмешалась моя свекровь:

– Вы видите сами, сын мой, что бедная Элен не перенесла тяжести родов. Только безумица посмеет так разговаривать с королем, – голос ее звучал почти ласково, даже прорывались нотки сожаления, но я достаточно быстро сообразила, к чему она ведет. Позволить объявить себя безумицей я не могла, поэтому уже без гневных интонаций в голосе обратилась к королю, начисто игнорируя слова свекрови:

– Ваше королевское величество! Если я, королева, но сильно ослабленная родами женщина, в сопровождении всего двух человек смогла пройти половину дворца беспрепятственно и также беспрепятственно вынести сына вашего из опочивальни, то подумайте сами, что могло произойти, если бы человек шел к дофину с дурными намерениями. Вы понимаете, что его могли убить, похитить? Он мог умереть от голода и холода. Поэтому я настаиваю, чтобы было проведено самое тщательное расследование, и наказаны все, кто пренебрег безопасностью и даже жизнью нашего сына.

Вряд ли так уж сильно впечатлила короля моя речь, но тут свекровь сделала ошибку. Она повернулась к сыну и недовольно сказала:

– Эта чужачка смеет критиковать сложившиеся в веках обычаи нашего дома! Рождение королевских детей всегда отмечали открытием винных подвалов. Сын мой, ты сам видишь, как репутации дома Солиго наносят урон слова твоей жены!

Похоже, для короля сын все же кое-что значил, а вот любимая матушка, которая норовила отслеживать каждый его поступок и часто требовала решений, которые ему не нравились, слегка утомила. Ничем другим я не могу объяснить этот взрыв королевского гнева. Резко повернувшись к королеве-матери, мой муж каким-то шипящим голосом сказал:

– Ваше высочество! Не вы ли потребовали у меня права подбирать прислугу в детскую? Не вы ли говорили, что Элен слишком молода, чтобы правильно позаботиться о ребенке?

Тишина в зале стала совсем уж пугающей. И только королева, не привыкшая сдаваться, попыталась поставить сына на место:

– В чем же я была не права, сын мой? Родившей женщине неприлично таскаться на следующий день по дворцу, кормить, да еще и собственной грудью, в месте, где этот позор мог увидеть любой!

– А по-вашему, королева должна была смотреть, как ее сын умирает с голоду? – вмешалась в разговор я. И следующей фразой постаралась добить свекровь: – Я не удивлюсь, если дофин уже болен из-за того, что всю ночь провел в нетопленной комнате.

Похоже, что хоть король и огрызался на мать, но принять какое-то решение самостоятельно все же боялся. Совершенно не по-королевски он каким-то визгливым тоном приказал:

– Замолчите вы! Обе замолчите!

После этого выкрика он несколько минут тяжело дышал, пытаясь прийти в себя. Сердце у меня в груди прыгало так, что мне казалось, это видно даже со стороны. Я ждала королевского решения, понимая, что будет так, как сказал этот слабовольный мужик, и даже представить себе не могла, что он решит.

Король щелкнул пальцами, и двое из его свиты метнулись к столу, чтобы подать его величеству кресло. Он сел не глядя, совершенно точно уверенный, что там, где он садится, будет необходимая мебель. Видеть это мне было немного странно, пусть я и понимала, что каждое пожелание этого мужчины мгновенно выполнялось с самого детства. Сама бы я так сесть не смогла: обязательно обернулась бы и убедилась в наличии кресла.

Король сидел, приходя в себя, а меня радовало то, что матери он сесть не предложил. Впрочем, она перенесла этот каприз с завидным спокойствием. Возможно, таким образом он подчеркивал свой более высокий социальный статус и делал это не первый раз. Король положил трость поперек коленей и потребовал:

– Дайте мне сына.

Возникла некоторая заминка, природу которой я поняла не сразу. Только спустя минуту переглядываний мадам Менуаш и Софи, до меня дошло: сама я встать не могу, значит передать королю ребенка должна была нянька. А нянька здесь не присутствовала. Ждать, пока король разозлится в очередной раз я не стала:

– Мадам Вербент, прошу вас, возьмите дофина, – я аккуратно протянула ей теплый сверток. Смущенная Софи положила малыша на колени королю, поклонилась и встала чуть в стороне, а мой, так называемый, муж застыл, разглядывая сына. Он успокоился и даже черты его лица слегка смягчились. Наконец, вдоволь налюбовавшись, он посмотрел на Софи, передал ей ребенка и вынес решение:

– Я лично проверю детскую моего сына, Элен. Вам не о чем больше беспокоиться.

Свекровь недовольно поджала губу, понимая, что я избежала наказания. А король, между тем, очевидно, желая выказать мне свое расположение, с улыбкой сказал:

– Я вижу, что вы любите нашего сына, Элен. Я позволяю вам видеть его не один, а два раза в неделю. Вы заслужили это своей преданностью наследнику.

От шока я даже не сразу поняла, о чем он говорит. У меня в голове просто не укладывался этот идиотизм. Сложно сказать, сколько убитых нервных клеток мне стоило молчание. Впрочем, свекровь моя тоже была не слишком довольна решением, однако и она не возразила. И вот тут я поняла, почему: у нее еще будет время переубедить сына. А я же, поскольку уже родила и теперь длительное время не смогу принимать его в постели, потеряла доступ к королевским ушам.

Чем больше я смотрела на свою свекровь, тем больше я ее ненавидела. Даже думать о том, в каких условиях будет расти мой сын, какой яд в его уши будет лить эта изворотливая гадина, я представить боялась.

Король с матерью и их сопровождение удалились, а сын остался со мной. Думаю, всем, кто был приставлен к дофину, сегодня достанется от свекрови по полной. Только мне этого было мало. Я собиралась сама участвовать в воспитании ребенка. Если понадобится, для этого я переверну все местные правила и обычаи. Плевать мне на их этикет!

Через некоторое время в дверь робко просочилась первая из моих фрейлин. Чуть позднее пришла королевская нянька в сопровождении фрейлин и двух гвардейцев охраны. Кланяясь, но не поднимая на меня взгляд, она подхватила сына и унесла с собой.

Глава 9

Когда королевская семейка свалила из спальни, унося с собой моего сына, когда робко и неуверенно, по одной в комнату начали возвращаться помятые фрейлины, благоухая запахами перегара и духов и стыдливо пряча от меня глаза с красными белками, я просто от раздражения и желания хоть как-то обратить на себя внимание этих женщин выговорила той самой миледи Лекорн, которая всегда с особым подобострастием: теперь я это уже отчетливо понимала сама, кланялась моей свекрови:

– Мадам Лекорн, вы по возрасту – самая пожилая среди моих фрейлин, соответственно, именно от вас я ждала максимального благоразумия. Но вы бросили меня именно в тот момент, когда мне больше всего требовалась помощь. Вы даже не побеспокоились о том, что в моей спальне разбито окно, и я могу замерзнуть!

Женщина кланялась и бубнила извинения. Софи, слегка потянув меня за руку и переключив мое внимание на себя, тихонько прошептала:

– Ваше королевское величество, местные не любят, когда вы пользуетесь титулами нашей родины. Чтобы не раздражать миледи Лекорн, не стоит обращаться к ней “мадам”.

– Софи, я очень благодарна тебе за поддержку и внимание, но своих фрейлин я буду называть так, как сочту нужным! А тебя, милая Софи, я буду звать так, как ты сама захочешь.

Софи только порозовела и покорно склонила голову, соглашаясь с моим правом на гнев. Через некоторое время я задумалась: а откуда, собственно, взялось разбитое окно? И поскольку сейчас мне не нужно было ссылаться на потерю памяти и прочие глупости, я спросила прямо:

– Софи, я помню, что теряла сознание, когда было очень душно… Очевидно, я пропустила момент, когда разбили окно. Ты не можешь мне сказать, кто это сделал?

– О, ваше величество, это герцог Роган де Сюзор нечаянно уронил подсвечник.

Случайно уронил подсвечник? Странно… Как можно случайно уронить устойчивую железяку, да еще так, чтобы разбилось стекло? И за каким чертом этому самому герцогу понадобилось брать подсвечник в руки, ведь в комнате было достаточно светло. История разбитого окна показалась мне непонятной, и потому имя герцога де Сюзора я накрепко отложила в памяти. В конце концов, именно эта струя свежего воздуха дала мне возможность прийти в себя. Именно благодаря этому роды и завершились благополучно. Не знаю, знак ли это свыше, просто совпадение или же что-то другое, но очень постараюсь выяснить.

Сейчас, когда я родила, интерес двора, короля и свекрови пропал ко мне окончательно. Не было больше ежедневных контрольных визитов мужа утром и вечером. Его величество навещал меня один раз в неделю. Больная жена, которой пока что врачи не рекомендовали рожать нового ребенка, короля не интересовала.

Более того, через месяц, когда мне официально разрешили вставать с кровати, выяснилось, что теперь я сама должна наносить визиты мужу. Впрочем, все это было пустой формальностью, и при встречах мы оба старались сократить время свидания.

Отвары мадам Менуаш помогали мне значительно больше, чем микстуры лекаря. Именно эти отвары поспособствовали тому, что у меня пропало молоко. Моего сына по-прежнему кормила посторонняя женщина, и видеть его мне дозволяли только дважды в неделю. Первое время визиты дофина в мою опочивальню строго контролировала королева. Каждый раз, когда приносили сына, эта дрянь была тут как тут.

У меня не было даже призрачной возможности как-то поладить с кормилицей: поговорить с ней, выяснить, чем она питается, возможно, подарить какую-то безделушку и добиться ее расположения.

Со слов Софи я уже знала, что графиня-кормилица – вдова и практически разорена, но именно ее необычная особенность, почти постоянное наличие молока, держало даму на плаву. Правда, надо сказать, что выглядела она значительно старше своих лет: лицо покрывала сетка мелких морщинок. Она частенько имела утомленный вид и даже ее полнота казалось не приятной пухлостью, а некой отечностью и обрюзглостью. Графине Матильде Аронской было только двадцать семь лет, но навскидку можно было свободно дать на десять лет больше. Возможно, графиня и была неплохим человеком, но в присутствии королевы-матери держалась почтительно и отчужденно.

Молоко у меня перегорело. Слава богу, обошлось без последствий. Мадам Менуаш как-то позабыли удалить из моих покоев, а при очередном визите мужа я выпросила себе право оставить акушерку при своей королевской особе.

Я думала о своем сыне. Я думала о нем постоянно: днем и ночью, с упорством таксы, пытающейся достать из норы крота. Собирала любые крохи информации, которые могут мне помочь хоть чуть-чуть. Очень часто оказывалось так, что какой-то незначительный разговор о самых простых вещах давал мне эту информацию.

Хорошим примером может служить разбитое окно в моей спальне. Я прекрасно помнила момент родов, когда задыхалась от недостатка кислорода и теряла сознание, но я также помню, что очнулась от ледяной струи воздуха, который и привел меня в чувства. Я начала собирать информацию об этом герцоге и обо всех, кто был близок королевской семье.

Разумеется, вставать с постели я стала значительно раньше, чем лекари одобрили мне “выход в люди”. Мне необходимо было, чтобы тело хоть немного окрепло, чтобы не тряслись ноги, когда я пройду сто метров. Большую часть времени я проводила у окон, разглядывая этот новый и жутковатый мир. Прохаживалась, опираясь на руку Софи и разглядывая пейзаж за стеклом.

Спальня королевы, а теперь, значит, моя находилась на втором этаже дворца. Окна выходили в весенний сад. Я не великий ботаник, но то, что видела там, было довольно близко к обычному земному саду. Клумбы, аллеи, полускрытые цветущими сейчас деревьями, несколько фонтанов, песчаные и мощеные дорожки и раскиданные бестолково, но симметрично статуи, беседки и скамеечки.

Раз в день, обычно примерно через час после завтрака, король имел привычку совершать там променад. Он шел в сопровождении свиты со своей прекрасной спутницей, роскошной брюнеткой. Фаворитка короля величественно плыла с ним рядом, каждый день в новом туалете. Однажды, похоже, голубки поссорились: на прогулке его королевское величество сопровождала одна из блондинок, брюнетка же тащилась в самом конце свиты, картинно поднося к глазам платок и не обращая внимания на суетящегося рядом пожилого мужчину. Похоже, девица прекрасно знала короля и все его капризы, потому зорко следила за высоченной фигурой моего мужа. Каждый раз, когда тот, вроде бы случайно, оглядывался назад, она отворачивала лицо и делала вид, что любуется цветущими деревьями.

Впрочем, ссора продолжалась совсем недолго. На третий день нежные влюбленные помирились, и она вновь заняла почетное место рядом с королем. Больше всего меня в этой девице восхищало ее имя – графиня Лисапета Эренская.

Конечно, местные имена отличались от привычных мне земных. Но каждый раз, когда фрейлины упоминали эту даму, я с трудом сдерживала улыбку. С моей точки зрения, имя Лисапета было восхитительно нелепым.

Софи, вынужденная ходить и сидеть рядом со мной возле окон и подбадриваемая моими улыбками и вопросами, бесперебойно поставляла мне информацию:

– Смотрите, Элен… Граф Оренский утешает свою супругу! Конечно, без ее помощи он никогда не попал бы ко двору!

Так я выяснила, что пожилой мужчина, пытающийся облегчить горе красавицы Лисапеты, ее муж. А заодно выяснила, что должность третьего королевского секретаря он получил благодаря жене.

Костистый и большеносый мужчина, который выгодно отличался от всех придворных в свите короля своей молодостью, тот самый, которого я зрительно выделила в первый день, оказался двоюродным братом короля и наследником престола, стоящим на местной иерархической лестнице сразу же за моим сыном.

Через окно я рассматривала его внимательнее и дольше, чем остальных. Даже скудные знания истории моего мира говорили о том, что для меня и сына этот человек чрезвычайно опасен! Великий герцог Саймер де Богерт и де Солиго, казалось, чувствовал мой взгляд и несколько раз я замечала, что он внимательно разглядывает окна моей опочивальни. Думаю, я почти всегда успевала спрятаться за кружевными шторами, но не уверена в этом полностью.

По словам Софи, герцог пользовался безоговорочным доверием моего мужа и служил главным поставщиком королевских развлечений и новых женщин ко дворцу. Именно он привез чету графов Оренских из небольшого графства, расположенного вблизи северных границ.

– Вы же понимаете, моя королева, что там жизнь гораздо беднее. Я слышала, что в тех землях даже не растут яблоки! Конечно, графиня всеми силами будет продвигать мужа при дворе, лишь бы не вернуться в свои ледяные края, – стыдливо потупившись, Софи добавила: – Тем более вы знаете, как щедр на подарки наш король.

Когда мы беседовали с мадам Вербент у окна, я заметила какую-то нездоровую суетливость миледи Лекорн. Это она подходила к нам, протягивая мне шаль:

– Ваше королевское величество, от окна так дует! Умоляю, накиньте это себе на плечи!

То она вдруг тихо подходила к нам со спины и предлагала отведать свежее пирожное или же послушать, какую восхитительную новую балладу читает сейчас миледи Вернстон, одна из моих молоденьких фрейлин. То придумывала еще какую-то ерунду.

И я, и Софи прекрасно понимали, что старшая фрейлина просто пытается подслушать нас, поэтому бдительно следили за ее перемещениями.

За время сидения у окна я успела увидеть и узнать большую часть государственных сановников: пухловатого и одышливого графа Эстеро Шаранского, министра финансов; невысокого, худощавого и юркого лорда-хранителя королевской печати графа Фелиста Матеранского; даже весьма бравого генерала Персо, командующего столичными войсками и отвечающего за безопасность королевской семьи.

Нельзя сказать, что сведения от мадам Вербент поступали какие-то очень уж важные и секретные. Но уже то, что я научилась различать в лицо большую часть государственных сановников и отличать их от толпы придворных хлыщей, которых приглашали исключительно ради блеска дворцового общества, делало меня должницей моей фрейлины. Она была единственным человеком, которому я доверяла полностью. И именно она, однажды кивнув в окно, сказала:

– Смотрите, моя королева! Герцог Роган де Сюзор. Надо признаться, он редкий гость в королевской свите.

Глава 10

Герцог Роган, тот самый, единственный из всех, кто смотрел на меня с сочувствием в ночь родов о чем-то спорил с королем. Звуки через окно не доносились, но я видела, как муж тряс головой и даже остановился, раздраженно сбросив руку Лисапеты со своего локтя. Пожилой герцог был самого обыкновенного роста. Его величество был выше на полголовы, но на фоне злящегося и жестикулирующего короля Роган де Сюзор выглядел спокойным и величественным. Не знаю, чего добивался герцог, но свое он получил.

Раздраженный король щелкнул пальцами, и из самого конца процессии к нему бегом кинулся один из лакеев, таскавших за всей честной компанией всевозможные зонтики, пледы и опахала. Лакей привычно нагнулся, герцог Роган положил ему на спину свою папку, которую до этого крепко держал под мышкой, и подал моему мужу перо, держа на весу какой-то крошечный флакончик. Похоже, король был в ярости. Он подписал то, что требовал герцог, но потом выхватил у него из руки чернильницу – тот самый флакончик, и со злости хряпнул ее о каменные плиты дорожки.

Я наблюдала эту немую сцену и понимала, что мой муж позволяет себе такие выходки регулярно. Видно было, как стоящие за спиной придворные слегка пятились от своего повелителя, заранее предвкушая этот самый бросок. В результате чернила брызнули только на самого короля, лакея и алое платье Лисапетки. Герцог некоторое время стоял молча, пережидая вспышку раздражения яростно жестикулирующего повелителя. Потом коротко, с достоинством поклонился, поправил папку под мышкой и ушел. А его величество был вынужден прервать прогулку и вернулся во дворец не в лучшем расположении духа.

Между тем и прислуга, и фрейлины готовились к назначенному Дню Великой Благодарности. Я аккуратно расспрашивала мадам Вербент и поняла так, что в этот день посмотреть на венценосного младенца допускаются представители местных гильдий, купцы и военные – те, кто не обладал благородством рода. Их допускают в тронный зал, показывают им новорожденного дофина и гости, в порыве энтузиазма, одаривают ребенка и родителей всевозможными дорогими вещами.

– Из-за тревоги его величества о здоровье сына, в этот раз День Благодарности отложили почти на два месяца. Говорят, король даже осмелился спорить со своей матерью! Тянуть дальше становится просто неприлично, – неожиданно вмешалась в разговор мадам Менуаш и тут же испуганно добавила: – Простите мою оплошность, ваше величество! Я вмешалась так некстати…

– Нет-нет, мадам Менуаш, напротив: я благодарна вам за эти сведения, – немного подумав я добавила: – И буду благодарна впредь, если вы сочтете нужным поделится со мной.

Сама идея этого дня мне сильно не нравилась. Тащить новорожденного младенца в огромную толпу, позволять к нему подходить чужим, не всегда здоровым людям – не лучшая мысль. Впрочем, меня, как всегда, никто не спрашивал. Просто однажды вечером в моих покоях появился очередной лакей, который с поклоном сообщил:

– Ваше королевское величество, король, его королевское величество Ангердо Пятый приказал явиться вам в тронный зал завтра, после второй утренней молитвы для приема в честь Дня Великой Благодарности.

Мои фрейлины возбужденно зашептались, а больше всех оживилась мадам Лекорн. Она несколько раз громко хлопнула в ладоши, подзывая к себе горничных, и принялась командовать:

– Проверьте парадное платье королевы! Рузан, проследите, чтобы с утра завтрак подали пораньше, – обратилась она к одной из них. – Не забудьте проверить мантию!

На самом деле мои апартаменты были устроены довольно любопытным образом. К сожалению, я бывала еще не во всех комнатах и сейчас просто увидела хороший предлог посмотреть на гардеробную. Поэтому я встала с кресла, где до этого куталась в плед, и сообщила мадам Лекорн:

– Я хочу лично убедиться, что моя одежда в порядке.

Некоторое время старшая фрейлина растерянно возражала:

– Но ваше величество… Зачем же вам так утруждать себя! Вы же знаете, я строго слежу за прислугой!

Я заставила ее замолчать одним-единственным жестом руки: к этому времени миледи Лекорн уже успела несколько раз убедиться, что возражать мне не следует. Я пользовалась своей крошечной властью по полной: просто запрещала ей разговаривать до следующего дня. Дама бесилась и, возможно, ябедничала королеве-матери, но изменить что-либо пока была бессильна. Потому, заметив мой жест, мгновенно заткнулась. Я посмотрела на слегка растерянную горничную и приказала:

– Ведите меня в гардеробную.

Все рабочие помещения находились по левой и правой стороне моей комнаты. Горничная с поклоном мне открыла неприметную дверь между двумя каминами, и мы с мадам Вербент попали в узкий полутемный коридор. Если встать в моих апартаментах лицом к окнам, то выход в этот коридор был по левую руку. Женщина засветила стоящую на узкой полочке свечу и подняла повыше. Кроме двери, в которую мы вошли, в коридоре было еще три.

– Что находится там?

Приседая и боясь смотреть мне в глаза, горничная отвечала:

– В первой комнате хранятся ваши личные вещи и ткани, в средней – украшения, а последняя дверь ведет в гардеробную.

– Ну что ж, мы идем в гардеробную.

Комната оказалась довольно большой и вытянутой, с одним-единственным длинным окном, расположенным выше человеческого роста. Сквозь пыльное стекло падали солнечные лучи, освещая несколько деревянных манекенов с надетыми на них платьями. Еще три или четыре десятка различных одеяний были развешены по крючкам на стенах, а оставшееся, очевидно, хранилось в нескольких огромных сундуках, стоящих вдоль стен. Парадное платье я определила сразу: на этот манекен, кроме платья сверху была накинута еще и королевская мантия. Нижняя часть ее, довольно длинная, чтобы не валяться на полу, была прикреплена к стене какими-то металлическими штучками.

Если учесть, что внешне королева светлокожая блондинка, то хуже цвет парадного туалета было не подобрать. Ткань платья щедро заткана золотом. Впереди шла роскошная парчовая вставка, серединки вытканных цветов на которой были украшены камнями. Мантия тоже была хороша: огненно-алый атлас и белоснежная меховая окантовка. Но вот само платье было густого зеленого цвета с отливом в болотный. Ничего более неподходящего к цветотипу королевы придумать было невозможно. Наверняка покойная Элен выглядела в нем как бледная моль.

Горничная услужливо развернула ко мне манекен, приседая и кланяясь:

– Вот, ваше королевское величество… Оно в совершеннейшем порядке! Миледи Лекорн всегда проверяет ваши туалеты лично.

Я повернулась к замершей за моим плечом мадам Вербент и спросила:

– Софи, откуда у меня это платье? – при этом я страдальчески поморщилась и коснулась пальцами виска, как бы намекая на проблемы с памятью.

Кажется, Софи удивилась моей забывчивости, но все же послушно ответила:

– Это свадебный подарок вашей свекрови, моя королева.

В общем-то, глядя на этот сложный и не очень приятный оттенок зеленого, можно было и догадаться. Показывая меня людям в этой лягушачьей шкурке, королева мать всем предъявляла уродливую и болезненную невестку. Про себя, на какой-то момент я даже восхитилась свекровью: “Экая стерва! Ни одну мелочь не пускает на самотек! Каждым жестом и движением она пытается меня угробить.”

Остальные шесть манекенов были наряжены в достаточно богатые одеяния, но все же не такие роскошные, как это платье. Немного подумав, я выбрала приятное темно-синее бархатное платье и обратилась к горничной:

– Как тебя зовут?

– Тусси, – кланяясь, ответила женщина.

– Скажи, Тусси, кто ухаживает за моей одеждой?:

– Миледи Лекорн, ваше королевское величество, – с удивлением ответила она.

– Нет, Тусси, ты меня не поняла. Я не думаю, что мадам Лекорн лично зашивает или чистит мою одежду. Я хочу знать, кто из горничных занимается этим.

– Я, ваше королевское величество. А если нужен серьезный ремонт, то я лично отношу вашу одежду в мастерскую и отдаю старшему портному мэтру Хольтеру.

Еще раз посмотрев на туалеты, я приняла решение:

– Тусси, я хочу посмотреть свои драгоценности.

– О, ваше королевское величество, но у меня нет ключей! Ключи есть только у мадам Лекорн, – казалось, горничная даже слегка испугалась моего желания.

– Пригласите сюда мадам, и пусть она возьмет ключ. Я давно не проверяла украшения. Думаю, сейчас для этого отличное время, – распорядилась я.

Поднялась небольшая суматоха. Как выяснилось, даже миледи Лекорн не имела права входить в хранилище одна. Потребовалось вызвать хранителя ключей. Им оказался молчаливый мужчина лет сорока, которого даже по дворцу сопровождали двое солдат. Местный ключник, барон Жибер равнодушно поклонился мне. На поясе он носил две тяжеленные связки самых причудливых железных и бронзовых ключей. Второй ключ от комнаты находился у миледи Лекорн. Они по очереди щелкнули замками, и барон Жибер сдвинулся в сторону, давая мне дорогу. А вот миледи попыталась пройти следом.

– Нет, мадам, останьтесь здесь. Со мной пойдет только Софи.

– Но ваше королевское величество, как можно…

– Вы противитесь моему прямому приказу?!

Нервничающая мадам только глубоко вздохнула и поклонилась, показывая, что смирилась с моим решением. Мы прошли в комнату, и я громко приказала Софи:

– Мадам Вербент, закройте дверь.

Эта комната была меньше по размеру, уже и короче. И узкое окно под потолком забрано толстенной грубой решеткой. Впрочем, света было достаточно, чтобы рассмотреть слегка покрытую пылью мебель: стол, стоящий в том месте, куда падал свет из окна, удобное полукресло, настольное зеркало в тяжелой раме и три массивных комода на высоких толстых ножках.

Я подошла к первому из них и наугад выдернула один из ящиков: два тяжелых браслета, массивное ожерелье, серьги и четыре кольца на подложке из синего шелка. Камни – золотисто-желтые, прозрачные и мелкие. Весь комплект буквально усыпан этими солнечными искорками. Следующий ящик – золотые шпильки, на каждой из которых крепится жемчужинка. Разложены в три отделения по цветам – розовый жемчуг, белый и черный.

Я открывала бесчисленные ящики с ювелиркой, испытывая странное недоумение: на кой черт одному человеку столько?! Тем не менее, в одном из ящиков я таки нашла примерно то, что хотела.

Софи, все это время молча стоявшая у дверей, уточнила:

– Элен, вы хотите надеть эти ожерелья завтра?

– Нет, Софи, скажи, к парадному платью какой комплект украшений положено надевать?

– С рубинами, моя королева.

Я напрягла память и почти безошибочно выдернула верхний ящик из среднего комода:

– Это?

– Да.

“Это” представляло собой самый большой ювелирный набор, который себе только можно представить. В него входили и шпильки для волос, и шесть колец, и несколько брошей. А кроме того: два ожерелья, массивные, похожие на люстры серьги и тяжелый венец, поражающий богатством. Все украшения с крупными алыми камнями.

Усевшись в кресло, я примерила это на себе. Тяжеловато, не очень подходит к внешности Элен, но в целом не так уж и критично. Можно и надеть.

Из комнаты я выходила под бдительными взглядами мадам Лекорн и барона Жибера, неся в руке только длинные нити многорядных ожерелий. Они мне понравилось тем, что в первом каждая из нежно-розовых жемчужин была заключена в тонкую золотую оправу. А во втором - камни алые, окруженные молочно-белыми. Сокровищницу королевы закрыли, и хранитель ушел. А я потребовала:

– Тусси, немедленно отправь в мастерскую мое синее платье. Пусть разберут вот эти ожерелья… А впрочем, нет… Пригласи Мэтра Хольтера сюда. Я хочу лично дать ему поручение.

– Но ваше королевское величество!.. – опять влезла в разговор миледи Лекорн, – Вы не можете…

Я резко развернулась к даме, посмотрела ей в глаза и ответила:

– Вы удивитесь, мадам Лекорн, когда узнаете, как много я могу.

Глава 11

Внешность мэтра Хольтера была весьма причудлива. Если ростом он был под метр девяносто, то весил, дай бог, килограмм пятьдесят пять-шестьдесят, не больше. Очень худой, с длинными неловкими руками и ногами, подвижными худыми пальцами и маленькой головой, где вокруг глянцево-блестящей лысины ручейками к плечам сбегали тонкие желтоватые остатки волос. Большой костлявый нос, глубоко посаженные темные внимательные глазки и глубокий басовитый голос.

Разговаривать при всех с ним я не стала. Отвела его в гардеробную и показала платье, которое хотела украсить. И задала ему вопрос, который казался мне важным:

– Скажите, уважаемый мэтр, вы случайно не знаете, какой туалет выберет на завтра мой муж? – казалось, мой вопрос озадачил мэтра, он чуть поколебался, но все же ответил:

– Ваше королевское величество, я не могу знать этого точно, но предполагаю, что его величество облачится в новый камзол, который он заказывал у меня.

– Что за ткань пошла на этот камзол?

– Прекрасный фландрский атлас! Мне привезли две штуки! – мэтр слегка поклонился мне.

– А цвет? Какой цвет у этого атласа?

– Темно-синий с золотом, ваше королевское величество.

Ответ портного поставил точку в моих колебаниях. Я поняла, что это случайное совпадение пойдет мне на пользу.

Мэтр некоторое время перебирал ожерелья, что-то прикидывал и вынес свой вердикт:

– Ваше королевское величество, я посажу за работу двух самых опытных швей, и к утру платье будет готово. Но если вы хотите, чтобы туалет ваш выглядел самым роскошным образом, то позвольте мне внести одно дополнение?

– Говорите, мэтр Хольтер, я внимательно вас слушаю.

– Третьего дня, ваше величество, в мастерскую доставили прекрасную золоченую кожу из арахонского мархарата. Вы же знаете, какие они искусники! Я посоветовал бы вам сделать на поясе вставку из этой кожи. Это обойдется вам в восемь золотых. – Он вопросительно глянул на меня.

Я судорожно соображала, не слишком понимая, есть ли вообще у королевы деньги, почему он просит плату за свою работу, если он дворцовый портной? Пауза тянулась и становилась неловкой и тогда я приказала:

– Мэтр Хольтер, ступайте в комнату и дождитесь моего решения.

Как только мэтр вышел, я принялась за Софи. Возможно, я была тороплива, но в конце разговора она даже выразила озабоченность тем, что мои “провалы в памяти” слишком велики. Я только отмахнулась от ее тревоги и сказала, что беспокоиться не о чем. Между тем, разговор принес мне довольно интересную пищу для размышлений.

На королевскую семью работали несколько мастеров. Их рабочие помещения находились в полуподвале дворца. Здесь была сапожная мастерская, швейная, чулочная и перчаточная. Возможно, были и еще какие-то, но я не стала уточнять. Мастера эти добились своего места, будучи редкими умельцами каждый в своем деле. Корона всего лишь предоставляла им помещение.

Мастера сами нанимали людей, закупали материалы для работы и даже платили налоги. А вот заказчики у них были непростые. Приоритет, разумеется, отдавался членам королевской фамилии, однако и прочие сановники и придворные не брезговали получить изделие из их рук. Но даже сам король оплачивал и материалы, и услуги.

Со слов мадам Вербент, раньше Элен не так часто пользовалась услугами мастерских и деньги у королевы были. Ее кошельком распоряжалась миледи Лекорн. Она же получала у казначея каждый месяц весьма достойную сумму, выделенную королеве по брачному договору. Также она же следила, как и куда тратятся деньги: оплачивала счета из мастерских, выдавала королеве мелочь для раздачи милостыни и оплачивала все покупки, которые королева захотела сделать на стороне.

По мнению Софи, цену мастер запросил немалую, но и не настолько большую, чтобы от покупки стоило категорически отказаться:

– Вы же понимаете, моя королева, что арахонцы славятся выделкой кожи, а уж золоченую никто не делает лучше них. Кроме того, мэтру придется доплачивать своим служащим за срочность, но я так рада, Элен, что вы проявили хоть какой-то интерес к нарядам! Как будто возвращаются старые добрые времена!

Я вернулась в свои апартаменты и потребовала у миледи Лекорн, чтобы она оплатила работу мастера и материалы. Мэтр ушел в сопровождении горничной, несущей за ним мое платье, а я, чтобы занять себя хоть чем-то, потребовала у старшей фрейлины все бумаги и счета за последний год. Мне кажется, это требование не привело ее в восторг, но и возражать она не осмелилась: в конце концов, это были мои собственные деньги. Для меня же эта самая тетрадь послужила способом ознакомиться с местными ценами.

Мадам принесла очень толстый, плотно сшитый том, где несколько бестолково велись записи. Месяцы разделялись даже не названиями, а только фразой: “Получено на содержание – 300 зл.” Дальше в столбик записывались расходы, как то:

раздача милостыни – 6 зл.;

туфли домашние две пары из красной кожи – по 7 зл., 7х2=14 зл.;

духи и две банки помады из лавки мэтра Суле, общ. цена – 9 зл…

Напротив некоторых строчек было написано: “оплачено”. На некоторых строчках таких записей не было. Самое отвратительное было то, что итоги месяца не подбивались. Я пролистала несколько страниц в начале книги и обнаружила даже там неоплаченные строчки. Было совершенно невозможно понять, сколько конкретно сейчас денег у меня есть, а сколько я должна.

Итак, месячное содержание королевы от казны было триста золотых. Но чтобы понять, сколько у меня долгов, пришлось позвать к себе миледи Лекорн. Помня, как ей не нравится обращение “мадам”, я старалась называть ее только так:

– Мадам Лекорн, я хотела бы знать, какова общая сумма моих долгов и сколько денег сейчас находится в моем кошельке.

– О, ваше королевское величество, но я не могу так сразу назвать сумму долгов, – мадам смотрела на меня такими честными и кристально чистыми глазами, что я почувствовала тревогу. Не исключено, что у меня вполне серьезные долги.

Впрочем, сама убиваться над этим я не собиралась.

– Мадам Лекорн, я хочу, чтобы вы сейчас сели за эту книгу и выписали на отдельный лист все неоплаченные долги от момента моего прибытия сюда. Также я хочу точно знать, сколько наличных сейчас находится в моем кошельке.

– Но ваше королевское величество, это займет, возможно, не один день! Вы никогда не требовали ранее таких отчетов. Вы же знаете, как я предана вам!

– Преданные слуги, мадам Лекорн, тщательнее исполняют свою работу. Если вам понадобится неделя подсчитать все долги, значит, эту неделю вы будете заниматься только расходной книгой.

Фрейлины, сидящие за большим столом, притихли. Некоторые из них так и замерли с иголкой в руке, бросив свое вышивание и прислушиваясь к моему спору с миледи. Я понимала, что рано или поздно мне придется познакомиться с ними ближе, но на сегодня, пожалуй, с меня хватит. Я боюсь наделать слишком заметных ошибок, потому действовать стану неторопливо.

Я уступила место за столиком миледи Лекорн, которая уселась, взяла перо в руки и застыла, страдальчески подняв брови домиком. А мы с Софи отправились к облюбованному мной окну, подальше от фрейлин, с тем, чтобы можно было тихонько поговорить. Секунду поколебавшись, я позвала к нам еще и мадам Менуаш. Разумеется, присутствие в покоях акушерки моим фрейлинам не нравилось, и хотя это была моя воля, они всячески избегали хоть как-то контактировать с ней. Иногда это было весьма заметно, и я прекрасно понимала, что мадам испытывает неловкость, а возможно, даже и обиду. Так что на зависть этим дамам я позволила мадам Менуаш взять вязание и сидеть рядом с собой.

Сама я никогда не была рукодельницей, но понимала, что рано или поздно нечто такое придется освоить. Даже для того, чтобы не выделяться среди местных. Конечно, вышивка или вязание не были обязательной работой фрейлин. Большей частью они просто держали в руках спицы или пяльца и болтали или сплетничали от души. Не думаю, что каждая из них была очень уж искусной мастерицей, но раз так принято, начну учиться. Главное для меня сейчас – выяснить у Софи, чем я “любила” заниматься раньше. Однако разговор пошел совсем о другом. Тему задала мадам Вербент:

– Элен, скажите, я правильно понимаю, что завтра вы собираетесь надеть для церемонии синее платье?

– Да, мэтр Хольтер – искусный мастер. Он разберет эти два ожерелья, что я ему отдала, добавит ту самую золоченую кожу на пояс, и к утру это платье будет выглядеть весьма роскошно.

Мадам Вербент некоторое время молчала, поджав нижнюю губу, и даже покосилась на мадам Менуаш. Я заметила ее взгляд и сказала:

– Софи, мадам Менуаш останется с нами, чтобы следить за моим здоровьем, я больше доверяю ей, чем мэтру Борену. И я уверена, что это доверие мадам оправдает. И никакие наши разговоры не станут известны посторонним. Вы можете говорить спокойно, Софи.

При этих словах мадам Менуаш слегка порозовела, ей явно была приятна похвала из моих уст. Софи вздохнула над моей очередной причудой и заговорила о том, что ее волновало:

– Ваше величество, вы же понимаете, что королева-мать будет этим недовольна.

– Софи, а был ли хоть один раз, когда королева-мать была мной довольна? – от такой постановки вопроса Софи растерялась, а я продолжила: – Королева постоянно наговаривает на меня своему сыну, она не стесняется делать мне выговоры при придворных и сознательно унижает меня. Так чем конкретно может мне грозить ее неудовольствие в данном случае?

– Но ваше величество, ваш муж, возможно, будет недоволен! – Софи искренне тревожилась за меня.

– Моему мужу настолько наплевать на меня, что я считаю вполне возможным пренебречь его гневом.

Возможно, у мадам Вербент и были еще какие-то возражения, но она очень тонко чувствовала мое настроение и потому просто вздохнула и перевела разговор на другое.

Глава 12

Утро Дня Великой Благодарности началось почти обычно: публичный туалет, умывание, свежее белье,прическа. Правда, в этот раз укладку не делали, просто расчесали и подготовили волосы к дальнейшей обработке. А вместо стандартного домашнего платья, которые я носила каждый день, на меня накинули теплый пеньюар, ну если попроще – бархатный халат, который было легко как надеть, так и снять.

Мэтр Хольтер лично доставил в мои апартаменты платье, дождался от меня благодарности и оплаты и ушел совершенно довольный собой. Я не позволила убрать платье в гардеробную, заявив мадам Лекорн, что еще не налюбовалась им: распустив ожерелья, портной закрепил все эти драгоценности именно так, как я ему и сказала: на передней половине одежды. Сейчас бархатный туалет смотрелся более чем роскошно: кровавые рубины в золоте и в окружении молочно-белых камней только подчеркивали глубокую синеву бархата. Шика и богатства добавляла золотая вставка на поясе.

Завтракала я так же, как и всегда, а вот сразу после еды поднялась серьезная суматоха.

Во-первых, вновь был вызван местный ключник, и я достала из собственной сокровищницы тот самый рубиновый набор. Венец оказался очень тяжелым, и чтобы эта штука держалась на голове, ее попросту привязали моими же волосами: выдергивали из прически длинную прядь и несколько раз обматывали ею нижнее кольцо венца, затем прядь заправлялась и закреплялась шпилькой. Теперь, если я вдруг надумаю упасть, эта штука, скорее всего, оторвет мне голову, ну или в лучшем случае, снимет скальп.

А дальше начался тот самый конфликт, который я выиграла только благодаря отсутствию у миледи Лекорн времени. Миледи потребовала принести мое парадное платье, на что я, небрежным жестом руки остановив горничных, заявила:

– Не стоит беспокоиться, мадам Лекорн. Сегодня я надену другой туалет.

Сперва мадам просто уговаривала. Потом начала заламывать руки и давить на жалость:

– Ваше величество! Королева-мать сочтет это неуважительным! Ее высочество воспримет это как личное оскорбление! Она решит, что во всем виновата я! Что я не досмотрела и не указала вам, ваше королевское величество…

– А вы и не можете указывать мне, мадам Лекорн. Королева-мать, безусловно, влиятельная особа при дворе моего мужа. Но нравится вам или нет, королева этой страны – я!

– Но, ваше королевское величество! Вы же понимаете, что это грозит вам гневом вашей свекрови?!

– Главное, мадам Лекорн, чтобы вам не грозил мой гнев. Я думаю, в первую очередь, вы должны беспокоиться об этом.

Больше всего мне не понравилась реакция фрейлин. Поскольку, в отличие от миледи Лекорн, к скандалу я была готова, то успевала краем глаза наблюдать и за ними. Выражения их лиц читались достаточно просто, и кроме изумления, некой гадливости и испуга я заметила еще и сильное недовольство, недовольство именно моим решением.

В общем-то, я и раньше понимала, что все мои фрейлины, кроме Софи, приставлены свекровью, и задачей номер один для меня становилась замена этого гадюшника на что-то более приемлемое. Наверняка не только миледи Лекорн шпионит за мной. Иначе зачем бы сейчас леди Богер, торопливо приседая передо мной, просила разрешения покинуть мою царственную особу:

– Ваше королевское величество! Я только попрошу у мэтра Борена декокт от головной боли, – дама постно смотрела в пол, стараясь показать, как ей плохо.

– Леди Богер, я думаю, если вы просто сядете за стол, а не будете суетиться вокруг меня, ваша голова пройдет сама собой. Я не отпускаю вас.

Поскольку я, как настоящий тиран, категорически отказалась выпустить из комнаты хоть одну из этих женщин, то им пришлось смириться с моим решением. Медленно и неохотно, под вздохи и предсказания моего ужасного будущего, синее бархатное платье надели на меня. Шнуровку я не доверила ни одной из горничных: все эти фокусы с туго перетянутой талией мне не нужны нафиг. Потерять сознание от недостатка кислорода – совершенно недопустимо.

Поверх платья мне закрепили мантию, и я сполна оценила бремя королевской власти: и сжимающий мою голову венец, килограмма на три-четыре весом, и десятки килограммов ткани и меха, давящие мне плечи.

К тому времени, как я выиграла этот маленький бой, настал час выхода. Я шла впереди, а сзади и по бокам четыре фрейлины тащили на весу неподъемную мантию. Я серьезно начала опасаться, что не смогу нормально сесть, имея на плечах такую нагрузку.

Софи шла рядом со мной, как я и попросила. Хотя сперва миледи Лекорн пробовала возражать. Но делала это так слабо и вяло, что я решила просто не обращать внимания на ее слова и даже не удостоила даму ответом. Софи рядом мне нужна была просто для того, чтобы показывать дорогу.

Вся наша процессия на мгновение остановилась около огромных двустворчатых дверей, которые почти мгновенно распахнулись, и чей-то громкий голос прокричал:

– Ее королевское величество Элен из дома Солиго! Подданные, приветствуйте свою королеву!

Когда мы проходили первый раз тронный зал в поисках моего сына, он выглядел холодным и пустым. Сейчас от самых дверей до некоего подиума из трех ступенек в конце тянулась широченная ковровая дорожка густо-зеленого цвета. С двух сторон от этой дорожки, боясь наступить на алые полоски по ее краям, толпились разодетые придворные. Было их значительно больше, чем в моей спальне во время родов.

Софи тихо и незаметно скользнула назад, а я почувствовала настоящий страх: я понятия не имела, как я должна приветствовать придворных, как должна сесть в одно из двух кресел, стоящих на ступеньку ниже трона, да и просто не представляла, какое из двух моё.

Впрочем, выбора у меня все равно не было…

С совершенно каменным лицом я двинулась по проходу между людьми и поняла, что мне нет нужды кого-либо приветствовать: все склонили головы, никто не пытался поймать мой взгляд. Когда дошло до выбора кресла, все оказалось еще проще: фрейлины привычно начали заносить мою мантию так, что у меня даже сомнения не осталось. Моим оказалось кресло по правую руку от трона.

Только сейчас я заметила одну небольшую деталь, которая сперва ускользнула от моего внимания. Третье кресло для королевы-матери стояло на ступеньку ниже моего. Разместившись с максимальным удобством, я дождалась, пока фрейлины займут свое место в толпе, слегка потеснив первый ряд придворных, и застыла с видом сфинкса, одновременно пытаясь разглядеть людей и понять, кто есть кто.

Следующей под вопль мажордома вошла королева-мать. Она прошагала почти две трети ковровой дорожки, когда обнаружила, что на мне не то платье. Я очень четко отследила этот момент. Она на секунду притормозила, но тут же взяла себя в руки и продолжила шествовать, изредка милостиво кивая головой направо или налево. Движение это я запомнила, а скандала прямо сейчас не боялась. У меня еще будет время к нему подготовиться.

Следующим в зал прибыл дофин. Под торжественные возгласы четверо лакеев внеслим люльку, и на нижней ступеньке трона, прямо на ковровую обивку уселась старшая леди опочивальни дофина мадам Суллер. С моего места мне было видно только крошечное личико, выглядывающее из кучи кружев, да и то вверх ногами. Сердце забилось, мне хотелось схватить малыша и прижать к себе, подержать его на руках хоть немного, почувствовать его запах и тепло.

Наконец выкрикнули:

– Его королевское величество Ангердо Пятый из дома Солиго! Подданные, склонитесь перед своим королем!

Сегодня на короле был темно-синий атласный камзол с золотом и королевскими рубинами. На его плечах такая же точно мантия, как и на мне, только еще длиннее. Ее несли восемь человек. Впрочем, сочувствовать мужу я не стала: для такого крупного мужика нагрузка вполне приемлемая. Зато заметила любопытные взгляды придворных, вдруг понявших, что мы одеты похоже.

Засуетились фрейлины королевы-матери и мои, и я, заметив, как кланяется сыну королева – не слишком глубоко, в точности скопировала ее движение. Его величество притормозил у ступеней и, с удивлением взглянув на меня, сказал:

– Вы сегодня хорошо выглядите, Элен.

Смотреть на лицо королевы-матери я не рискнула. Думаю, за эти слова она вполне готова была бы меня убить. Естественно, сегодня я выглядела гораздо лучше: просто потому, что, как и любой сероглазой блондинке, мне шел синий цвет, что мое лицо не казалось бледным и болезненным из-за болотного оттенка парадного платья.

Сама церемония длилась довольно долго, в конце я уже так сильно хотела в туалет, что готова была скинуть корону и мантию и побежать бегом на глазах у толпы. Но я вытерпела все. Под вопли мажордома партиями входили представители гильдий. Придворные брезгливо пятились к стенам, освобождая для простолюдинов место вдоль дорожки.И постепенно эту лакшери-толпу заменяли довольно забавно одетые люди.

Гильдия портных носила на плечах некую нелепую пародию на королевскую мантию – красные пелеринки, достающие до середины предплечья. Гильдия ткачей – удлиненные жилеты, обшитые по низу разноцветными кисточками. Гильдия кузнецов – яркие цветные рубахи с рукавами до локтя, а на запястьях у них были приспособлены кожаные напульсники с медными клепками.

Гильдия цветочниц и гильдия мясников, гильдия моряков и гильдия переплетчиков, гильдия каменщиков и гильдия пекарей… Они все шли и шли, и от воплей мажордома начинала болеть голова.

От каждой гильдии присутствовало по пять человек, очевидно, самых достойных. Молодых лиц не наблюдалось, все это были люди в годах, солидные и серьезные. И каждая гильдия имела какое-нибудь безумное отличие в одежде. Здесь были и преувеличенно пышные жабо пекарей, и высоченные сапоги кожевенников, и даже похожие на треуголки головные уборы шляпников. Кстати, они единственные, кто стоял при короле с покрытой головой. Наконец этот парад закончился, и мадам Суллер на глазах у всей толпы начала разворачивать одеяло и пеленки на моем сыне.

В зале горели два больших камина, но гуляли ощутимые сквозняки. Я только радовалась, что мантия согревает меня. Сейчас, глядя как на эти сквозняки вытаскивают из тепла моего сына в тонюсенькой батистовой рубашке, я с трудом сдерживала гнев.

Мадам Суллер понесла ребенка вдоль правого ряда, и все эти люди принялись рассматривать и одобрительно кивать головой. А я поджимала пальцы на ногах и впивалась ногтями в собственные ладони, только чтобы не закричать от гнева. Я понимала, что они запросто простудят ребенка, и проклинала себя за собственное бессилие. Когда мадам уже возвращалась по левой стороне, произошло то, что и должно было произойти: от холода малыш описался, что вызвало бурный восторг присутствующих.

Я с ненавистью смотрела на даму, видя, что она совершенно не торопится вернуть моего сына в тепло. Наконец этот бессмысленный цирк закончился и кричащего малыша прямо в мокрой сорочке уложили в колыбельку. Мадам прикрыла его одеялом и лакеи, слава тебе, Господи, унесли ребенка. После этого король встал и провозгласил:

– Добрые мои подданные! Сын мой наречен именем Алехандро и показан вам во всей его красе и силе.

Тут я с трудом сдержала усмешку, а король уселся на трон, и дальше гильдии начали подносить подарки. Кучка народу подходила к трону, вставала на колени, старший говорил что-нибудь бессмысленно-пафосное и громко провозглашал:

– Серебряный ковчежец, хранящий в себе фалангу большого пальца с правой руки святого Антонуса, от гильдии каменщиков его высочеству дофину!

– Серебряная сабля с золотой рукояткой от гильдии оружейников его высочеству дофину! – и так далее и тому подобное…

Весь этот балаган занял большую половину дня. Когда мой муж, наконец, покинул зал, с облегчением вздохнули все. И даже моя свекровь, не найдя прямо сейчас сил для скандала, торопливо рысила следом за мной: мы все хотели в туалет.

Глава 13

Королева-мать навестила меня сразу после очень позднего обеда. Она явно до сих пор не понимала, что ненавистная ей невестка слегка изменилась. Да и, признаться, есть большая разница между тем, лежишь ли ты беспомощная в кровати под надзором лекарей и фрейлин или же более-менее твердо стоишь на ногах.

Свекровь я встретила, как и полагается, встав и поклонившись ей. Насколько я поняла местный этикет, кланяться должна была она мне первая. Все же она не правящая королева. Но тут я лишила ее возможности пожаловаться собственному сыну на тему моей грубости и непочтительности: я была максимально вежлива по местным меркам. Зато сразу после поклона я села, не предлагая кресло ей. Нравится это свекрови или нет, но разговаривать со мной она будет стоя.

Когда до нее дошел проделанный мной фокус, лицо свекрови начало наливаться темнотой. Тем не менее, в руки она себя взяла быстро. Думаю, сказывались годы интриг.

– Элен, почему вы не надели на такое важное событие парадный туалет? – очевидно, самообладание мадам было просто железным. Голос звучал мертвенно и ровно.

– Ваше королевское высочество, позвольте, я задам встречный вопрос?

Мадам была сбита с толку, но справилась быстро:

– Слушаю вас, Элен. И поверьте, мне действительно интересно, что вы скажете в свое оправдание.

– Что именно делает туалет королевы парадным, ваше высочество?

Последовала легкая, едва заметная пауза: королева соображала, что ответить и, почувствовав слабость своей позиции, ловко перевела тему:

– Вы не предложите мне стул, Элен?

– Охотно, ваше высочество, – я была довольна тем, что она вынуждена была спрашивать.

Каждый раз, когда она придет ко мне, она будет или стоять, или просить меня. Я кивнула замершим у моего плеча фрейлинам. И поскольку в комнате не было лакеев, миледи Лекорн лично подала королеве легкий стул. Свекровь удобно уселась напротив меня, неторопливо расправила складки платья и после этого заговорила:

– Элен, я обеспокоена вашим здоровьем. Мне кажется, вам стоит обратиться к лекарю и, вполне возможно, съездить помолиться по святым местам.

– Место любой матери рядом с сыном. Вы предлагаете мне взять с собой дофина? Или оставить маленького принца без матери? У меня складывается странное впечатление, ваше высочество, что вы недолюбливаете дофина, – лучшая защита – это нападение, поэтому я продолжила: – Ваш непростительный промах при наборе прислуги в опочивальню дофина, ваше желание отлучить ребенка от благотворного влияния матери – все это наводит меня на странные мысли.

Возможно, противники, с которыми раньше сражалась королева, были мощными фигурами в масштабах дворца. Вполне возможно, что мадам свекровь привыкла рулить и политикой, и мужчинами, и самим королем. Но, похоже, до сих пор никто из женщин не осмеливался ей перечить. Мысль о том, что ей возражает ничтожная слабовольная невестка, явно выбивала даму из колеи. Поняв, что сейчас она не сможет заставить меня отправиться поправлять здоровье, мадам отложила этот момент в собственных мыслях, собираясь позднее поговорить с сыном.

Не то, чтобы я была пророчицей, но эти мысли и желания очень отчетливо читались на ее лице. С одной стороны, мадам от рождения привыкла носить маску невозмутимости, с другой – я не была достойным противником в ее глазах, и сейчас именно это подводило ее. Она вернулась к прежней теме:

– Вы считаете мой свадебный подарок недостойным называться парадным платьем? – в ее голосе прорезался хорошо разыгрываемый гнев.

“Ну что ж, ваше высочество. В такие игры я тоже умею играть!”

– Вы считаете возможным обращаться ко мне, как к горничной? – я добавила немного нежности в свой голос и с улыбкой склонила голову к плечу, вопросительно глядя ей в глаза. – Вы не считаете нужным, ваше королевское высочество, обращаться ко мне с титулом?

В целом королева нарушила правила этикета лишь слегка. В конце-концов, это был частный визит, а не официальный. Однако я понимала, что чем чаще я буду напоминать свекрови о том, что королева в этой стране я, тем больше злости и раздражения вызову. Если раньше я для нее была неким досадным предметом, с которым не стоит считаться, то сейчас я прямо объявляла себя ее врагом .

Да, мне было страшно. Я недостаточно наивна, чтобы скидывать со счетов ее огромный опыт. Но если я заставлю королеву-мать не просто мелко пакостить и унижать меня в глазах придворных, а полноценно интриговать против, это привлечет ко мне внимание всего двора и со временем сделает меня заметной фигурой. Я не могу позволить себе метаться между придворными и, заглядывая в глаза, спрашивать: “А вы не желаете присоединиться к коалиции против королевы-матери?”. Сейчас за мной нет силы, но меня защищает мой титул и рождение сына. Однако я четко понимала, что с сегодняшнего дня мне придется опасаться как минимум отравления.

– Я считаю, ваше королевское высочество, что заслуживаю не одно парадное платье. Это я подарила государству, правящему дому Солиго и собственному мужу наследника престола. Это я рисковала здоровьем, рожая дофина. Вы хотите обвинить меня в расточительности?

Вот тут моя позиция была откровенно слабовата. Я до сих пор не знала, каковы мои финансовые дела. У миледи Лекорн было слишком мало времени, и я еще не получила отчета. Но даже если там беспорядок и я в долгах, как в шелках, то и королева-мать об этом тоже пока не знает.

Решив не продолжать бессмысленное с ее точки зрения противостояние, королева покинула меня. Взгляд, который она метнула в свору моих фрейлин, говорил, что мадам в бешенстве.

Я провела вечер среди моих притихших придворных дам. Сегодня почти не было шепотков, хихиканья и сплетен – каждая из них предвкушала выволочку от королевы-матери и переживала за собственную задницу. Меня такое настроение только порадовало: пусть боятся, крысы!

Для того, чтобы не ослаблять впечатление конфликта и смены власти, я объявила миледи Лекорн, что с этого дня я буду сама выбирать себе туалеты на день. Лекорн только покорно кивнула головой. Единственный человек, кто искренне радовался за меня, была моя Софи. Мадам же Менуаш, похоже, была сильно напугана. И только помогая мне отойти ко сну, она тихонько шепнула:

– Вы восхитительны, ваше королевское величество! А вы не хотите взять в свиту дегустера?

На мгновение я зависла, пытаясь сообразить, что это за неведомый дегустер, а потом прямо спросила у мадам:

– Кто это?

– О, ваше величество. Это человек, который будет пробовать вашу пищу, – шепотом ответила она и опустила глаза вниз. Очевидно, мадам было страшно затрагивать такую деликатную тему. Но я отметила, что наши мысли идут в одном направлении, и раз уж акушерка заговорила об этом, значит, ядами в королевском дворце не пренебрегают. Настроение мое от этого не улучшилось, но и не ухудшилось: я достаточно отчетливо представляла, куда лезу.

Следующий день за праздником Великой Благодарности совпадал с днем, когда я наносила мужу визит. Поэтому к выбору одежды я подошла особенно тщательно. Совершенно ни к чему неподъемная парадная корона и прочие роскошества, но и прическу с тяжелыми валиками по бокам лица я делать больше не стану. У Элен, а точнее уже у меня, весьма специфическое лицо, резко сужающееся к подбородку, но широкое в верхней части. Валики по бокам делают меня уродливой.

По случаю прекрасной погоды я выбрала домашний туалет из тонкого розового батиста на белой подкладке. Ткань платья освежала мое лицо, а простая элегантная улитка, аккуратно свернутая на затылке, делала меня почти миловидной. Кстати, туалетная комната располагалась на противоположной стороне апартаментов от хранилища одежды и драгоценностей.

Это была действительно большая и светлая комната с двумя окнами, огромным зеркалом на стене и вторым, не меньшим по размеру, но расположенным не вертикально, а горизонтально. Это второе зеркало и висело над резным туалетным столиком. Добра, которое стояло на этом столике, хватило бы на целый косметический кабинет. Мазаться этим всем я бы не рискнула, не зная состава, но вполне оценила сами упаковки.

На стеклянных баночках и пузырьках были потрясающе красивые металлические оплетки. По цветному стеклу, по выпуклым бокам флаконов, вились золотые виноградные ветви, цветочные плети, гирлянды с бантами или же сцепленные кончиками крыльев танцующие цапли. Золото и серебро, крошечные вставки драгоценных камней. С моей точки зрения, все это стоило сумасшедших денег. Сегодня у меня было время рассмотреть это богатство поподробнее.

Набор из нескольких расчесок хранился на бархатной подкладке в большом ларце сандалового дерева. Ну, может, это и не сандал, но от ларца исходил очень отчетливый теплый сладковатый запах с фруктовыми нотками. Расчески из слоновой кости были щедро отделаны серебром.

Софи, которая прекрасно разбиралась во всем этом, начала мне рассказывать, что и для чего применяется, но я перебила ее:

– Давай поговорим потом, милая Софи. Будь добра, позови мне мадам Менуаш.

Горничная, которая в это время укладывала мне волосы, с любопытством прислушивалась к разговору.

– Мадам Менуаш, что вы посоветуете мне для лица? После родов остались красноватые пятна, хотелось бы от них избавится.

Казалось, мадам слегка растерялась от моего вопроса, но потом собралась с духом и ответила:

– Ваше королевское величество, я никогда не работала в парфюмерной лавке. Все средства, которые я знаю, это ведь для простых горожанок! Но если вы прикажете…

– Я приказываю… — с улыбкой подбодрила я смущенную мадам.

– Сметану или кефир нужно смешать для густоты с ложечкой муки, и лучше не пшеничной, а ржаной. Лицо, ваше королевское величество, мажут этой массой и смывают через некоторое время. Богатые горожанки пользуются заморским фруктом – лимоном. Сок лимона с медом смешивают и мажутся. Клубничные еще маски делают… Молочком полезно умываться, особенно скисшим.

До этого момента положение мадам Менуаш в моей свите было несколько странным: родившей королеве вроде бы ни к чему акушерка, но сейчас я с огромным удовольствием сказала:

– Назначаю вас, мадам Менуаш, своим косметологом.

Мадам Менуаш склонилась в низком поклоне, а я спросила:

– Мадам, а не знаете ли вы какого-нибудь средства, чтобы сделать ресницы темнее?

– С востока привозят черную краску, ваше королевское величество. Она называется сурьмин. Если пожелаете, у меня есть знакомый купец, который возит оттуда товары, и я могу заказать для вас.

– Пожелаю, мадам Менуаш, и буду вам весьма признательна.

Из полутора десятков флаконов с духами я выбрала только один запах, тот, который показался мне достаточно приятным. Все эти духи изготавливались на заказ, и у них не было названия. Но почти все они обладали очень тяжелыми, насыщенными, знойными ароматами: сладкие фрукты, сандал и ваниль, роза и мускус. Такие запахи, как мне кажется, были бы уместны для какой-нибудь смуглой восточной Шахерезады, но совсем не подходили к моей внешности. Тот флакон, который я выбрала, пах свежескошенной травой с яркими нотками мятой земляники.

Выжав из своего внешнего вида все, что мне было доступно на данный момент, я в сопровождении фрейлин отправилась с визитом к мужу. Похоже, вчера королева-мать посетила сына: король недовольно хмурился, глядя на меня. Зато его придворных мой внешний вид, кажется, снова сильно удивил. Я заметила любопытство и недоумение во взглядах, а некоторые дамы, не скрываясь, рассматривали меня.

Глава 14

Так увидела героиню книги артер. Второй портрет будет тогда, когда героиня полностью приведет себя в порядок.)

Когда с ритуальными приветствиями было покончено, его величество, все также хмуро оглядывая меня, спросил:

– Скажите, Элен, вы специально решили оскорбить своим поведением мою мать?

– Что именно показалось вам оскорбительным в моем поведении, ваше величество?

– День Великой Благодарности – это повод надеть ваш лучший туалет. Почему вы вышли к подданным не в том платье, что было на вас в день коронации? Это платье было свадебным подарком моей матери, и она обижена и оскорблена вашим вызывающим поведением. Признаться, Элен, я тоже недоволен вами.

– Ваше королевское величество! Прошу вас, напомните мне, сколько лет прошло с момента моей коронации?

Казалось, от такого простого вопроса его величество слегка растерялся. За спинкой королевского стула стоял его родственник, герцог Саймер де Богерт. Он наклонился к уху короля и что-то шепнул.

– Четыре с половиной года, Элен.

– Вы считаете, ваше величество, что за четыре с половиной года, надевая коронационное платье множество раз по различным поводам, родив вам двоих детей, один из которых сын и наследник, я не заслужила новый туалет? Когда-то после свадьбы с вашим отцом, ее высочество Ателанита тоже проходила обряд коронации. Почему же она на торжества не надевает то же самое платье?

Я заметила на губах герцога Богерта тонкую, почти змеиную улыбку. Думаю, ему приятно было мое противостояние королеве-матери. Он снова склонился к уху кузена и что-то шепнул. В этот раз король слушал его внимательнее. А я, воспользовавшись молчанием, дождалась, пока герцог замолчит, и жалобно добавила:

– Кроме того, муж мой, новое платье идет мне гораздо больше. Вы сами это отметили.

Этот великовозрастный мамсик, похоже, находился в некотором сомнении. Ему не хотелось воевать с матерью, но точно также ему не хотелось воевать и со мной. Пусть он и не понимал, что его жену заменила другая личность, но изменения в характере не мог не почувствовать. Именно это, еще не осознанное королем противостояние и вызывало его колебание: он не знал, на какую сторону склониться. Я решила бросить еще один довод:

– Ваше королевское величество! Не кажется ли вам, что когда супруги: король и королева предстают перед подданными на больших приемах, то будет правильным показываться в одежде одного цвета? Это будет только подчеркивать, что королева принадлежит вам, ваше величество, как и все остальное в ваших землях. Согласитесь, если вы первый введете такое правило этикета, то ваши потомки будут восхищаться изяществом решения.

– Я нахожу ваши доводы разумными, Элен. Признаться, я и сам давно обдумывал подобное нововведение. Мне оно кажется очень элегантным. Пожалуй, я так и сделаю!

– У вас удивительно тонкий вкус, ваше величество. Я буду благодарна, если ваш камердинер станет накануне сообщать мне, какой цвет одежды мне следует выбрать. Ведь даже в священных книгах пишут, что жена должна следовать за мужем, – я поклонилась и получила дозволение уйти от довольного короля.

Разумеется, никаких священных книг я еще толком не знала. Но раз это общество настолько патриархально, то ничего другого в священных книгах и не могли писать. Практически все религии Земли учат поклоняться сильнейшему, и совсем не важно, кто в обществе считается сильнейшим. Уверена, что в каких-нибудь африканских племенах, где царит жесткий матриархат и, вполне возможно, даже нет письменности, устные предания учат мужчину идти за женщиной. Поклонение сильнейшему – основа любой религии.

Возвращаясь в свои апартаменты, я обратила внимание на одну интересную деталь: комната перед покоями короля называлась приемная, дверь в его личные покои, куда я заходила, охраняли гвардейцы. Там, в этой самой приемной, толпились придворные, которые не были допущены на малый утренний прием. В этой комнате они просто дожидались, пока его королевское величество соизволит выйти.

Перед моими покоями была точно такая же комната, чуть скромнее обставленная и чуть меньше размером. И даже двое гвардейцев, охраняющих вход ко мне, были точно в такой же форме, как и у покоев короля. Но при этом моя приемная была абсолютно пустая. Никто не спешил пожелать доброго утра королеве и попросить её о милости.

Вернувшись к себе, я решила: хватит затворничать! На улице прекрасная весенняя погода, на улице встречаются придворные и служащие. Возможно, это шанс приблизить к себе хоть кого-то. Поэтому я громко объявила:

– Мадам Лекорн, я собираюсь на прогулку.

Миледи очередной раз всполошилась:

– Но ваше королевское величество, скоро на прогулку отправится сам король!

– Встречаться в парке с королем запрещено этикетом?

– Нет, не запрещено… Но так не принято, ваше королевское величество! Мы можем столкнуться с королем на одной аллее!

– Значит, мы отойдем в сторону, уступим королю дорогу и низким поклоном окажем ему все возможные почести.

– Но вы так никогда не делали, ваше величество. Это будет смотреться вызывающе! – миледи Лекорн явно не собиралась отступать.

– Мадам Лекорн, я всего лишь сообщила вам, что я отправляюсь на прогулку. Я же не приглашала вас с собой, не правда ли?

Миледи покраснела и не нашла, что сказать, зато я нашла:

– Я отправляюсь гулять в обществе Софи. А вы, мадам, садитесь и продолжайте готовить мне отчет. Я хочу точно знать свое финансовое положение.

Миледи Лекорн молча поклонилась и обиженно отправилась к столу, где лежала расходная книга. Я с сожалением подумала о том, что у меня нет даже преданной лично мне горничной, которая могла бы проследить: побежит ли миледи на доклад к королеве-матери.

Тщательно прячущая довольную улыбку Софи накинула мне на плечи тонкую кружевную накидку, что-то вроде удлиненой пелерины. Притихшие фрейлины, вооружившись парасольками, выстроились за мной следом, мадам Менуаш замыкала процессию.

В парке и в самом деле было удивительно хорошо! Я находилась в этом мире почти полгода, и только сегодня первый раз за все время смогла выйти на улицу. Софи шла рядом и держала над моей головой зонт из белого атласа с кружевной оторочкой. Весенний воздух даже слегка пьянил, мне хотелось бегать и прыгать, а вместо этого приходилось чинно вышагивать по мощеной дорожке.

Даже такая медленная и неторопливая прогулка радовала меня. Я чувствовала, как постепенно крепнут мышцы, как тело наливается силой. Возраст королевы был, как мне казалось, чуть больше двадцати лет. И то, во что лежание во время беременности превратило молодую женщину, было довольно отвратительно. Я очень быстро устала от ходьбы, ноги начали предательски дрожать от слабости, но я пообещала себе, что вечером совершу еще одну короткую прогулку.

Поскольку, наблюдая за королевскими прогулками из окна, я достаточно быстро запомнила привычные его величеству маршруты, то в этот раз встречи, которая так ужасала миледи Лекорн, не произошло. Я хотела дать своему телу немного больше времени, чтобы окрепнуть. Но в то же время точно знала: мы будем попадаться на пути моего мужа и его сопровождающих, я буду с ними разговаривать, я буду искать там сообщников, я буду создавать свою партию.

***

Возможно, все эти “ужасные” проступки имели бы совсем другие последствия, но, на мое счастье, королева-мать отбыла в паломничество по святым местам в сопровождении личного духовника. Это путешествие она, как выяснилось, проделывала каждый год, продолжая традицию, созданную предками.

У меня, кстати, тоже где-то был свой личный духовный наставник. Первой встречи с ним я весьма серьезно боялась. По моим представлениям, он знал королеву с той стороны, с какой не знал никто. Даже Софи не могла оказать помощь в такой ситуации. Спрашивать ее о местной церкви я не рисковала. Однако постепенно волнения мои чуть успокоились: священник все не появлялся. Как ни странно, но, похоже, церковь не имела здесь слишком сильного влияния на светскую жизнь. Или же пока я не видела этого самого влияния.

Я помню, что на моих родах присутствовал святой отец и где-то там в углу молился. Но пока я лежала и еще с месяц после, никто не пытался приходить и беседовать со мной. Это казалось мне еще одним знаком, подчеркивающим ничтожность королевы в глазах окружающих. Но со временем я поняла, что это не так.

Постепенно утренние прогулки вошли у фрейлин в привычку и больше не вызывали такого возмущения и ажиотажа. Миледи Лекорн, по-прежнему киснущая в это время над записями в книге расходов, приглашения на прогулку не получала, но и возмущаться моим поведением перестала. Кажется, на шестой или седьмой день, бродя по парковым дорожкам, мы встретили забавную пару.

Невысокий сухонький мужчина в серой хламиде. На его груди я заметила непонятную мне эмблему, это был не привычный крест, а скорее буква “Х”. Золотая буква “Х”, вписанная в черный круг с колючками, напоминающий терновый венец. Второй мужчина, идущий рядом, имел не менее колоритную внешность. Также невысок ростом, но пухл и изрядно пузат, одет дорого и весьма кричаще. Он имел расплывшиеся черты лица: вялый двойной подбородок, масляно-пухлые губы, отекшие щеки и расплюснуто-картофельный нос. Но самым необычным в его внешности были очки в круглой золотой оправе. Из-за толстых линз глазки выглядели как две черных изюминки в непропеченной булке.

Забавная парочка отошла на краешек широкой мощеной дорожки, давая путь мне и моим фрейлинам. Когда мы поравнялись, то пожилой, тот, что с эмблемой на груди, поднял руку, осенил меня крестным знамением, исполнив его одним-единственным, указательным пальцем и напевно произнес:

– Да убережет тебя Искупитель, дитя мое!

За это время в новом мире я уже привыкла быть настороже почти постоянно, поэтому краем глаза уловив движение Софи и фрейлин, замерших рядом со мной, я повторила их движение: молитвенно сложила руки на груди и слегка поклонилась.

Священник, а я думаю, что это был именно он, достаточно небрежно заметил:

– Дитя мое, ты давно не посещала храм Искупителя. Как я вижу, после родов здоровье уже вернулось к тебе. Жду тебя завтра с утра.

Я покорно кивнула головой, про себя подумав, что допустила серьезную ошибку в планировании. Я, как и любой агностик, совершенно не принимала во внимание остальных священнослужителей, боясь только встречи с духовным отцом. А ведь они в этом мире присутствовали. И наверняка местная религия чем-то да отличается от привычного мне православия. А если вспомнить историю, то в любой стране моего мира церковь была весьма мощным партнером или противником. С ней стоит считаться.

Тут, главное, разобраться, как действует местная система. В какой-то момент на меня накатило сожаление о том, что я не могу просто взять учебник и разобраться в основных линиях развития этого мира. Впрочем, как накатило, так и откатило: надо работать с тем, что есть в наличии.

Именно этому я учила своих девочек: не можешь убежать – пни по яйцам. Пни так, чтобы напавший не мог разогнуться и у тебя появилось время. Не можешь пнуть или боишься, что не попадешь – кинь перцем в глаза. В любой критической ситуации самое ценное – это время. А я сейчас находилась именно в критической ситуации.

У меня не было доступа к сыну, я не могла воспитывать его и даже просто дарить любовь. Противостояние со свекровью неизбежно, а муж вполне мог встать на сторону матери. Вдвоем они вполне смогут "размазать" меня. На данный момент я, практически, безоружна. Нет верных людей, нет силы за моей спиной, и нет законов, которые защитят меня.

Из оружия пока -- только лесть. Нужно использовать ее по максимуму. Наверняка королева-мать привыкла давить на сына и требовать от него. А венценосный мальчик давно уже вкусил прелестей власти и маменьки опасается исключительно по старой памяти и в силу слабоволия. Так что: грамотная лесть и партизанская война против королевы. Пока это единственное, что поможет мне удержаться на плаву. Да, еще, пожалуй, стоит поинтересоваться как поживает посольство из Сан-Меризо, родной страны Элен и мадам Вербент. Должны же они оказывать хоть какую-то помощь!

_________________________________________

Уважаемые читатели, следующая глава книги будет уже платной. Я долго колебалась, стоит ли разбивать книгу на 2 тома, и решила -- не стоит. Она будет полностью выложена здесь. Цена на подписку будет не маленькая, но прошу учесть, что и размер книги предполагается довольно большой. Цена продержится месяц, а потом поднимется. Как и обычно, скидок на подписки и новинки не будет. Надеюсь, что уложусь в 500 стр. /это около 1000000 знаков/, но если не уложусь -- не страшно, просто книга будет чуть больше)). Выкладка новых глав -- примерно через день.