Красная королева

Intro — Bon Jovi — Runaway

Никто не становится рокером, чтобы просыпаться в полшестого утра.

Рокерами люди делаются ради обратного: чтобы ложиться спать после лютой гулянки с девками, бухлом и наркотой, когда добропорядочные клерки уже выползли из-под некрасивых жёнушек и собираются в свои душные офисы. Но сегодня Януш проснулся в полшестого, ради чего пришлось лечь до полуночи — с детства так не поступал! Он наскоро собрался и прыгнул в тачку.

Повод имелся достойный…

Стояла середина лета, так что уже рассвело — но на улицах Кракова почти что не было ни души. Дворник гремел собранными в мешок бутылками, толстая бабка ждала на остановке первый трамвай. Да ещё встретилась парочка сонных легавых: те рефлекторно присмотрелись к машине Януша, дышащему на ладан седану Koral, но ничего подозрительного не заметили — или сами не пожелали заметить. Вот и все люди, что попались музыканту по пути.

Януш был бодр: занюхнул дорожку перед выездом, но даже без этого возбуждение не позволило бы глазам слипаться. День сегодня выдался особенный. День начала новой жизни, решительного сжигания мостов — именно июльским утром, по заветам великой песни Uriah Heep, самое время для чего-то подобного. Музыкант уверенно довёл кашляющую и дребезжащую машину до хорошо знакомого дома.

Приличный, хоть и не особо дорогой коттедж на окраине. Это настоящие краковийцы, к которым Януш причислял себя вопреки слабому владению польским, живут и умирают в провонявших заводским дымом муравейниках! Коллаборантам, выбравшим полвека назад сторону Балканской республики, досталось нечто получше. Впрочем, какое бы презрение Януш ни испытывал к хозяину дома, считавшему на старости лет свои ордена и считавшему Януша врагом Республики, это не меняло кое-чего более важного.

— There I was on a July morning, I was looking for love… — подпевал Януш лившейся из магнитолы песне.

Он ждал, поглядывая на коттедж, но сигналить не стоило. Во-первых, Януш был уверен, что его и так заметили: наверняка она глаз не сомкнула, о да! Глядела в окно всю ночь! Во-вторых, иначе мог бы проснуться вздорный дед, а чего отбитому ветерану Братоубийственной (выдумали же название!) войны придёт в голову — кто знает?

Януш представил, как старикан выскакивает из дверей — и с истеричным воплем «Курва!..» заливает машину свинцом из припрятанного с войны «Калашникова». Красивая смерть для настоящего рокера, но до «клуба 27» Янушу не хватало как семи лет, так и вороха «платиновых» альбомов. Пока он вовсе ещё ни одного альбома не записал — лишь играл по клубам и время от времени шабашил сессионником у ребят поуспешнее. Надо заметить — частенько у ребят серьёзных, и талант Януша они отмечали.

Рановато умирать, а то не пустят на тусовку к Хендриксу, Моррисону и недавно примкнувшему к ним Кобейну.

«Недавно», хм… а ведь сколько выходит: восемь лет прошло? Столько за убийство дают, но за самоубийство настоящих рокеров даже Господь, наверное, не судит. Януш надеялся, что ему всё же проверить не доведётся.

Вряд ли у маразматика есть автомат, конечно. Но вот ружьё в наличии, это Януш знал: имел как-то раз сомнительное удовольствие заглянуть в направленное на него дуло.

Что-то она задерживалась, а Uriah Heep замолчали: даже на рок-станциях крутят новости.

— Просыпайся, Республика! — бодро зарядил ведущий. — Надеюсь, ваше июльское утро столь же прекрасно, как любимая песня! Говорят, сегодня на всей территории крупнейшего государства Европы хорошая погода: редкость, которую нужно ценить! Между тем провинция Краковия вовсю готовится к…

Януш повернул колёсико, чтобы сменить волну. Потом снова. Крутил и крутил, но почему-то везде попадал на новости.

«…глава Балканской народной социалистической партии Слободан Милошевич заявил сегодня о непризнании его парламентской фракцией…»

«…канцлер республиканского правительства Войнич выступит в прямом эфире…»

«…спустя почти год после уничтожения исламскими террористами Башен-близнецов в Нью-Йорке по-прежнему остаётся неясным вопрос о…»

«…состоится сегодня в провинции Восточная Венгрия. Руководитель исламской фракции Сейма пан Хамшири считает, что в связи с этим совершенно необходимо…»

«…на балкано-турецкой границе. Военное ведомство Балканской республики не усматривает в этом печальном инциденте…»

«…причём как на черноморских, так и на адриатических курортах Республики. По оценкам экспертов, ситуация не изменится до конца 2002 года. К другим новостям экономики. Представители крупной промышленности провинции Булгария…»

Скукотища. Януш наконец отыскал на радио музыку: играли Bijelo Dugme. Брегович со своими речами про «балканское народное единство» и прочей сербихрватской блажью никогда не был по душе Янушу. Однако уж лучше он, чем трёп политиканов... Увы, но старая магнитола нещадно жевала кассеты. Нищие не выбирают: хорошо, что недолго уже Янушу оставаться нищим.

Раздражение из-за новостей и прочие тревоги в одно мгновение словно рукой сняло: стоило только дверям коттеджа приоткрыться.

Агнешка всегда была прекрасна, но сегодня — особенно. Януш ожидал, что она вытащит из дома миллион чемоданов: ещё таскать их к машине придётся, и неизвестно, как старенький Koral с такой ношей справится. Но при Агнешке не было ничего, кроме сногсшибательной улыбки и большой сумки на плече.

Они поцеловались через открытое водительское окно, даже не поздоровавшись. Миг спустя сумка оказалась на заднем сиденье, рядом с гитарой и пластинками Януша, а прекрасная попка Агнешки — на переднем пассажирском.

— А ты, солнышко, налегке.

— Пусть дед подавится. Мне не нужно ничего, что он купил.

Януш по вечному безденежью купил Агнешке немногое: больше обещал. В свободное от музыки время он сторожил добро «Балканской железной дороги» на задворках краковского вокзала. Об этом Агнешка любила пошутить, вспоминая песню обожаемой ею Shocking Blue. Мол: never marry a railroad man, he loves you every now, and then his heart is at his new train…

Януш всегда отвечал, что никакого поезда у него нет, а Shocking Blue — это Jefferson Airplane для бедных и вообще попса. Агнешка на последнее утверждение обижалась, но тогда Януш говорил, что она красивее Маришки Вереш и Грейс Слик вместе взятых, что улаживало проблему.

И он вовсе не врал, кстати.

Машина предательски заглохла и какое-то время отказывалась заводиться. Пока Януш вертел ключ зажигания, Агнешка смеялась:

— Смотри! Попадёмся — тебя посадят за похищение несовершеннолетней!

Януш, может, и не воспринимал это особо серьёзно, но Агнешка немного волновалась. Ладно её бабка — та окончательно погрузилась в деменцию и уже не всегда отличала Агнешку от любимого кота. Однако дед поднимет шум, станет её искать. Неизвестно, чем всё это закончится.

Но поколебать решение девушки никакие страхи не могли.

— Руки у твоего деда коротки… — пробурчал Януш, стараясь оживить машину.

— Ха! Учти: разобьёшь мне сердце — сама пристрелю! — Агнешка отыскала в бардачке пачку сигарет. — Ведь Shocking Blue меня предупреждали…

Она торопливо закурила: очень-очень хотелось. Дома-то сигареты под запретом. «Дома»… Она уже приняла окончательное решение, но ещё не перестала звать это проклятое место «домом».

— Have you ever been restless in your bed? And so lonely that your eyes became wet? Let me tell you then one thing… — напевала она между затяжками. — В общем, я предупреждена и вооружена! Так что даже не вздумай!

— Перестань, солнышко. Я ведь люблю тебя, ты знаешь. По-настоящему.

— А я-то тебя как… — Агнешка расцеловала Януша и так увлеклась, что обожгла его сигаретой. — Я же просто прикалываюсь, дурачок.

Агнешка никогда не любила ни деда, ни бабку — по крайней мере с момента, когда перестала быть ребёнком и во дворе ненавистной школы обнаружила дверь в иной мир. Ту дверь, возле которой тусовались ребята в косухах, банданах, футболках с логотипами рок-групп. Поначалу-то Агнешка ни черта не соображала в музыке и думала, что будет рокерам чужой. Но быстро поняла: красивым девушкам рады везде. Особенно если они… готовы на всё.

А коль скоро Агнешка была именно такой — завертелось быстро. И с музыкой, и с музыкантами.

Да, Агнешка не любила деда с бабкой, но ещё больше ненавидела Краков. Не то чтобы сам город был плох: просто здесь слишком многие косо глядели на всех, кто в Братоубийственную войну не позволил Краковии вновь стать частью Польши. А дед Агнешки, цеплявший орден Лазаря четвёртой степени на пиджак даже при походе в магазин, был как раз из ярых республиканских патриотов. Понятное дело — это не могло не сказаться на жизни внучки.

Машина наконец завелась. Воткнув первую передачу, Януш обратил к коттеджу выставленный средний палец.

— Сосите хуй, пан Мицкевич!

Агнешку это привело в восторг. Давно хотелось сказать деду именно эти слова, но почему-то даже в самых яростных ссорах… не получалось. Машина проехала пару перекрёстков, почти добралась до шоссе — и тут Агнешка, выбросив в окно окурок, нахмурилась.

— Ты забыл, да?

— Что?

— Я же просила! Нужно заехать сначала…

Янушу стало очень неудобно. Серьёзная просьба, однако он действительно забыл. Испугался, что теперь девушка всерьёз обидится — и какое-то время был вынужден гадать, не произошло ли это взаправду. По счастью, не произошло: дулась Агнешка лишь до тех пор, когда машина подъехала к не самому приятному местечку.

Это всякие блэкари обожают кладбища, а Януш ничего интересного в них не видел.

— Я тут подожду, хорошо? — он очень надеялся, что компания Агнешке не потребуется. Неловкая получилась бы сцена.

— Хорошо. Я быстро.

— Не торопись, я ж понима…

Агнешка перебила его поцелуем.

— Я правда быстро.

На долгие прощания у Агнешки не хватило бы нужных слов, а рыдать над могилой она точно не собиралась: слишком хорошее настроение. О доме, который пора перестать так называть, и его обитателях Агнешка не печалилась, а что до этого расставания… немного грустно, да. Но бывает такая штука: «светлой грустью» называется, кажется.

Надгробие было ухоженным, чистым. Агнешка сама об том заботилась, но увы: сегодня это — в последний раз.

Имя, которое так сложно соотнести с оставшимся в памяти образом: будто оно выдуманное, честное слово. Знакомые даты. 15 сентября 1955: почти ровесница самой Балканской республики. Дед валялся в армейском госпитале, бабка работала там медсестрой — сошлись быстро и ребёнка зачали ещё до конца войны. И 18 декабря 1992: Агнешка тогда только-только пошла в школу.

— Я пришла попрощаться. Не обижайся, пожалуйста, что я тебя бросаю… Так получается. Мы едем в Црвениград. Януш очень хороший, я думаю… думаю, он бы тебе понравился. Я думаю, всё будет хорошо. Я уверена.

Помимо имени и дат — ещё фотография красивой женщины, на которую Агнешка абсолютно не была похожа. Девушка понятия не имела, кто её отец: оставалось предположить, что внешность досталась от него. Получается, хоть что-то хорошее отец ей дал.

Мать тоже дала немногое. Виделись редко, всю жизнь Агнешка провела в доме деда. Мама почти не бывала в Кракове — и погибла далеко от него. Хоронили в закрытом гробу, так что последняя встреча вышла смазанной. Девочке так ничего толком и не объяснили: бабка туманно говорила про «такую уж она выбрала работу», а дед на расспросы лишь ругался.

— Прости, но больше я сюда не вернусь. Никогда. Ни за что. Думаю, ты бы поняла… Ты ведь тоже ненавидела сраный Краков. Зато тебе нравился Црвениград, правда? Я помню, ты рассказывала. И мне там наверняка понравится.

В этом Агнешка ни капельки не сомневалась. Даже несмотря на то, что в столице сделалось очень неспокойно: после случившегося зимой взрыва сплошь разговоры про исламских террористов. Но ведь девушка искала теперь чего угодно — только не покоя.

Агнешка думала, что не будет плакать, но когда обняла надгробие напоследок — слёзы по щекам всё-таки побежали. Хорошо, что не стала краситься: тушь не потечёт.

За кладбищенскими воротами грусть растворилась, а слёзы Агнешка тщательно стёрла. Но Януш всё равно заметил, что она плакала.

— Солнышко, ну что ты… Всё будет хорошо.

— Я знаю.

Мотор завёлся не сразу, с хрипением и скрипом, но машина всё-таки понесла их прочь. В новую жизнь.

— Я буду звездой, и ты тоже. — сказал Януш, ища на радио нечто приличное.

— Обязательно… О! Оставь это!

— Ненавижу Bon Jovi.

— Зато очень подходит!

Вопреки нелюбви к глэмарям, Януш вынужден был согласиться. Не только потому, что любимую девушку хотелось утешить любым способом. Именно сейчас, в этот самый момент ни одна песня на свете не могла бы подойти лучше.

All your life all you asked

When is your Daddy gonna talk to you

But we're living in another world

Tryin' to get your message through…

О да! Агнешка сразу повеселела, знакомые шальные огоньки выжгли в её глазках всю печаль. Если есть на свете настоящие чудеса, вроде магии или описанного в фантастике — то речь о музыке. Музыка способна исправить всё. Януш всю жизнь, складывавшуюся нелегко, в это твёрдо верил.

No one heard a single word you said

They should have seen it in your eyes

What was going around your head…

Машина скользила по шоссе, ведущему строго на юг. Словно от музыки даже лучше идти стала — а ведь Януш опасался, что до Црвениграда этот драндулет не дотянет. Столица далековато: ровно половину огромной страны предстоит пересечь.

— Oooh, she's a little runaway!.. — подпевала Агнешка, не глядя на Януша.

Она смотрела только вперёд, только в сторону Црвениграда. И не собиралась оборачиваться, это уж точно. Daddy's girl learned fast all those things he couldn't say — правильно эти глэмари поют. Хоть сами как бабы на вид, но кое-чего понимают в жизни. Хорошо бы сейчас дунуть! И косяки-то в бардачке имелись, а подруга никогда не бывала против, но Януш опасался дорожной полиции.

Агнешка опустила стекло, ветер зашевелил её пышные волосы. Это было чертовски красиво.

— OOOH, SHE’S A LITTLE RUNAWAY! — голосили они вдвоём, пока машина набирала скорость.

Track 01 — Sex Pistols — God Save The Queen

I

Гвардии капитан Богдан Луческу недавно разменял пятый десяток — и понял, что больше не мечтает стать майором. Дело не том, что Луческу был плохим офицером: наоборот. Случается, что в сложной многоуровневой системе, каковой и является армия, человек находит себе идеальное место.

Тем более что гвардии капитан — покруче того майора, который «не гвардии». На сержантских курсах каждый пацан мечтает возглавить как минимум дивизию — но Луческу было достаточно роты в составе 8-й отдельной гвардейской бригады спецназначения сухопутных войск Балканской республики.

В отставку капитан Луческу тоже не торопился. Домик в Карпатах на границе Трансильвании с родной провинцией Молдова вполне мог подождать ещё лет пять. Луческу понимал, что нужен Родине — и всякий её приказ был готов исполнить. Хотя не всегда приходил в восторг от приказов.

Нынешний был из тех, которые восторга не вызывают. Ведь связан оказался с Госбезопасностью, на которую старый солдат привык смотреть настороженно. Все они делают общее дело, конечно… но это хорошо в качестве фигурального выражения. От реальной работы с парнями из Služba Državne Sigurnosti естественно ждать сюрпризов. А сюрпризы после сорока лет люди обычно перестают ценить — особенно если жили до сих пор не очень-то спокойно.

— Они?

— Да ты чо, Петраш? Конечно не они! Это спецборт нам доставил ракию, проституток и цыган с медведем. Плюс шмаль специально для таких, как ты. А они, даст Бог, вообще не прилетят!

Сержант Петраш был толковым малым, но иной раз чертовски Луческу раздражал. Во-первых, маской своей дурацкой: как нацепил в двадцатом году, так и таскал до сих пор, хотя проклятый ковид уже мало кого волновал. Вроде и запретить нельзя — не положено, по-прежнему остались ведомственные рекомендации. А вроде и тупо: в «горячей точке» вирусов бояться!

Во-вторых, как задаст вопросик иногда… Они, кто же ещё! Никакого другого самолёта на базе в ночи не ждали.

Самолёт был привычной армейским модели — здоровенный транспортник балканской сборки, но в ливрее гуманитарщиков. Будто бы привёз жратвы, чистой воды и лекарств замученным войной сирийским детишкам. Ну или действительно проституток на весь оставшийся в Сирии балканский контингент: вот уж гуманитарка бы вышла… Но ясно, что это прикрытие. Сотрудники SDS не желали обратить на себя лишнее внимание.

— Это ж сколько их там? — задался Петраш очередным тупым вопросом.

Как будто через минуту не увидят! Но на этот раз Луческу решил ответить всерьёз.

— Думаю, человек десять. Мне в штабе бригады бумажек про секретность выдали подписывать… я молодым с тоски по супруге столько рукой не работал. Дельце серьёзное: такие гэбэшники без массовки решают.

Капитан ожидал, что сейчас последуют вопросы типа «а что за дельце» — но Петраш только время от времени вёл себя как дурак. Не постоянно.

Самолёт уже приземлился: рулил теперь по полосе, следуя указаниям солдата со смешными светящимися палками в руках. Пока поставят куда надо, пока гости дорогие выгрузятся… время на перекур у капитана имелось. Он достал из нагрудного кармана почти опустевшую пачку, вытащил сигарету — патрон для работы мозгов и смерти лёгких. Закурил, щёлкнув дорогой зажигалкой с дарственной генеральской подписью.

Луческу запрокинул голову: выпущенный изо рта дым заволок россыпь звёзд на чёрном небе. Звёзды красивые. Говорят, что родное небо должно быть каким-то особенным, но Луческу и сирийское нравилось. Может быть, он просто привык.

Торчал здесь ещё с тех пор, когда Республика вписалась в международную коалицию против «Исламского государства». А заодно и за «вооружённую оппозицию» против президента Асада. Проклятое ИГ в целом разгромили ещё в 2018, но внутрисирийские разборки затянулись. Потом на смену «Исламскому государству» пришло новое говно — ещё более смрадное… Это ковид за пару лет более-менее одолели, но терроризм — не вирус. Нету от него прививки. Только лично каждому подонку свинцовую в лоб ставить…

Потому Луческу был нужен Республике здесь. Большую часть контингента из Сирии давно вывели, но самые матёрые не уезжают первыми эшелонами.

Людей из самолёта и правда выгрузилось немного: с дюжину. Поначалу в ночи трудно было их разглядеть. Большинство волокло здоровенные рюкзаки, чехлы и спортивные сумки — только двое шли налегке. Один из тех двоих сразу обращал на себя внимание.

— Етить он здоровый! Гляди, Петраш: зуб даю — этот у них главхуй.

Луческу знал, что настоящие оперативники спецслужб на Джеймса Бонда не похожи. Но этот — даже не Джеймс Бонд: скорее герой «Форсажа». Минимум на полголовы выше всех — метра два ростом. И в плечах, что называется, косая сажень: шкаф страшный, такому в боевиках играть или рестлингом заниматься. На крайний случай — в почётный караул. Увидеть подобного человека в подобных обстоятельствах было довольно-таки удивительно.

— Ваша правда, пан капитан… — пробубнил из-под медицинской маски Петраш. — Главхуй. А что за Гарри Поттер с ним?

Гэбэшники уже приблизились. Все в гражданском, разумеется — но и без погон насчёт «кто тут главный» Луческу не сомневался.

Оказалось, что у шедшего впереди здоровяка красивое лицо: простецкое, улыбчивое, но при том мужественное. Такие и бабам нравятся, и детей не пугают, и у серьёзных мужиков сразу вызывают уважение. Хоть на плакат! Он бы довольно молод: лет тридцати. Усов и бороды не носил, голову тоже брил тщательно.

А второй человек без поклажи был полной противоположностью командиру. Едва доставал тому до плеча, телосложение имел крайне тщедушное. Он носил длинные волосы, собранные в хвост, и круглые очки в стальной оправе. Рожа типично еврейская: Луческу не был антисемитом, просто отметил как факт. А ещё отметил кое-что, не способное вызвать к незнакомцу уважение. Как раз наоборот… но не суть. Раз прислали такого, то неспроста.

— Гвардии капитан Луческу, восьмая «огэбээр эспээн». — он приложил пальцы к краю форменной кепи. — Рад приветствовать.

— Капитан Ковач, SDS. — ответил здоровяк тем же жестом: этим можно воинское приветствие и без головного убора исполнять, ага…

Подкупало, однако, нечто в этом парне. Луческу протянул ему руку.

— Давай без церемоний, капитан. Мы ж не штабные: один песок топчем… Меня Богданом звать.

Гэбэшник оказался не из маниакальных фанатов устава. Улыбнулся, крепко пожал Луческу руку. Так пожал, что аж хрустнуло: силушки не занимать.

— Мирко.

Еврей представляться не спешил: всё мялся за могучим плечом Мирко Ковача. Но когда Луческу протянул руку и ему — не уклонился.

— Авихай Кофман. Переводчик.

— С которого языка переводчик? — бесцеремонно встрял Петраш, как всегда не к месту.

Рукопожатие у переводчика вышло совсем вялым: рука — что девичья. Однако Луческу заметил, каким взглядом из-под очков тот смерил сержанта Петраша в ответ на дурацкий вопрос. Взгляд-то не гимназистский.

— С любого, который здесь потребуется, сержант.

Луческу рассмотрел еврея получше. Он куда старше Ковача: примерно сорокет. И похоже, первое впечатление не обмануло… узнавал Луческу этакую породу, узнавал. Бог знает, что у переводчика в документах написано, а вот на роже явно написано одно.

Наркоман. Как пить дать, наркоша! Отец капитана Луческу, комиссар полиции в Яссах, всю жизнь таких ловил. Вот тебе и Госбезопасность. Вот тебе и секретные операции…

— Ну, панове, пройдёмте в штаб.

Десяток парней за спинами Мирко Ковача и его спутника хранили молчание. Понятно, что они за перцы: такие друг дружку могут по именам не знать, хотя совместно пуд соли заели центнером говна. Спецура SDS, ясное дело. Команда ликвидаторов. Как меч Гидеона, которым соплеменники переводчика нещадно рубили после Мюнхена-72. Карающая длань государства, которую сжатой в кулак над головой не поднимают: в кармане держат.

Луческу не знал пока, зачем гэбэшники приехали — но догадывался, что скучно не будет.

II

Под оперативное совещание отвели зал, в котором сам министр обороны некогда позировал перед журналистами. Помещение просторное, с кучей складных стульев — теперь тут было, можно сказать, пустовато. Дюжина гэбэшников, Луческу с лучшим взводом своей роты, а больше и никого. Противный свет люминесцентных ламп, белая магнитная доска, в углу — столы, на которые оперативники SDS свалили свои сумки и рюкзаки.

Интересно, размышлял Луческу, какие там шмотки и железки? Наверняка высший класс, хоть на показ мод выходи. Ясное дело, что база снабдила бы бойцов невидимого фронта и снарягой, и оружием — любой каприз ради безопасности Республики. Но эти секонд-хенд не пользуют.

Гвардейская бригада тоже не жаловалась на плохое снабжение, конечно. Республика всю свою историю стояла на грубой силе армии. Милитаризованное, как говорится, государство: целый процент населения на службе, личный состав больше турецкого. Даже баб до сих пор в армию призывают, пусть давно уже только в тыловое, не как в Израиле… Страна заботилась об армии, но у SDS — вообще всё, о чём для работы мечтать можно.

Даже родным оружием брезгуют: как в «Джоне Уике» — австрийские сорта, немецкие… сомелье, етить.

— Пару минут, панове… — сказал Мирко Ковач, разбиравший с переводчиком какие-то бумаги. — Сейчас начнём.

Пока заняться было нечем, Луческу украдкой посматривал на спецуру SDS: сидевшую отдельно, на почтительном расстоянии. Через половину зала веяло от этих людей холодком, причём не свежим горным. Нет-нет.

Люди с запахом могилы.

Но это когда знаешь, что называется, контекст. Встретишь такого на улице, в супермаркете, в баре каком — вообще ничего не подумаешь, даже не заметишь его. На первый взгляд обыкновенные люди. Крепкие, конечно, но лица простые. Кто на молодого работягу с завода похож, кто на чуть уже заплывшего офисного клерка. Ярко выделялся только один: молодой парень, худой, но зато повыше остальных. Со впалыми щеками, острыми скулами и модной причёской. Как таких зовут… хипстеры, во. В барах такие крафтовое пиво тянут, а то и вовсе смузи. Для полного образа только очков без диоптрий не хватало.

Командира оперативников Луческу, кажется, вычислил. Тип очень плотный, с волосатыми лапищами и поломанными в «пельмени» ушами: борцовское прошлое, очевидно. До сих пор гэбэшные спецы ни слова не произносили — этот первым заговорил.

— Сходи за дверь, Моряк: попроси кого, чтобы кофейку сварганили. Кофе охота — помираю…

Хипстер поднялся, пошёл исполнять. «Моряк»: интересно… Из морского в нём на вид — только тяга к поке и том-ямам в модных кафешках. Но почём знать, как они позывные выбирают? Да и выбирают ли вообще… Луческу хлопнул по плечу Петраша.

— Скажи этому… Моряку, чтобы и нам сделали.

Запах из горячих пластиковых стаканчиков изысканностью не блистал, однако сделал обстановку немного уютнее. Кофе успели допить к моменту, когда Ковач с переводчиком окончили свои дела. На удивление военных, вперёд вышел именно еврей.

— Пан капитан… — обратился он к Луческу. — В помещении остались только люди, подписавшие соответствующие, соответствующие бумаги? Участники операции?

— Да. — Луческу позволил себе ответить не по уставу, ничего не зная о статусе еврея.

— Прекрасно, прекрасно… — пробормотал тот, перебирая в руках листы бумаги и фотографии. — …это значит, что мы можем, можем перестать ломать комедию. Простите, но уж таковы, таковы формальности, связанные с моей работой.

Стоило догадаться, что это не совсем простой переводчик. Или совсем не простой. Или вовсе даже не переводчик. Вроде как хипстер тот…

— Некоторые из вас догадываются, кто я такой. — он кивнул в сторону гэбэшных спецов, после чего посмотрел на военных. — А некоторые нет. На самом деле меня зовут Авраам Шлиман. Я подполковник Госбезопасности, сотрудник Службы по защите государственного строя и борьбе с терроризмом, управления «Международный антитеррор», начальник отдельной следственно-оперативной группы особого подчинения. Если кто-то из присутствующих слышал байки о пане Ави, а это вполне, вполне вероятно… Словом, пан Ави сейчас перед вами.

Охренеть: подполковник! Да ещё начальник чего-то там «особого подчинения»: такой, может, и к генералам в кабинеты без стука заходит. Век служи — век причудам службы удивляйся… Вот тебе и «главхуй». Главный-то — самый маленький.

Луческу обратил внимание: хотя имя, звание и должность пана Ави не стали для гэбэшников особым сюрпризом, отреагировали они зримо. Наверняка гадали по дороге между собой. Вот служба у людей: в одном транспортнике трясутся от Црвениграда до Сирии, но даже не познакомятся.

— В данном, данном контексте… — продолжал Ави. — …важнее то, что я заместитель начальника штаба операции, участниками которой некоторые из вас являются уже несколько лет, а некоторые стали только что.

— Разрешите обратиться, пан подполковник! — Луческу поднял руку.

— Извольте.

— Можно узнать, кто начальник штаба операции и как она именуется? Это не секретные данные?

Хотелось бы в общих чертах представлять, участником чего именно тебя «только что» сделали. Тем более — если сделали люди из чужого ведомства, которым Луческу простым формальным порядком не подчинялся. Ясно, что его командир теперь — очкарик, но на каких основаниях, кто при случае с Луческу спросит, как отвечать…

— Штабом операции руководит генерал-полковник Вук Рибар, начальник Службы по защите государственного строя и борьбе с терроризмом. В целом она контролируется генерал-аншефом Ротару и соответствующим комитетом при правительстве Республики. Название секретное. Точнее, оно секретнее, секретнее полагающихся вам сведений.

Мда… Как чувствовал: Родина на этот раз подкинула задачку не для младших классов. Сам пан Рибар руководит, враг террористов номер один. А Василь Ротару — директор SDS. Какие фамилии среди участников «соответствующего комитета» — и думать не хотелось.

А ведь в Сирии пару лет ничего особенного не случалось! И вот те нате…

Луческу понемногу догадывался, о какой операции может идти речь. Слухи-то ходили давно: и в прессе, и среди вояк. То одного одиозного террориста грохнул кто-то, то другого. То в Афгане, то в Катаре, то в Иране, то вовсе в Турции. На американцев кивали, на русских, даже на «Моссад» — по старой памяти… и на родную Služba Državne Sigurnosti, конечно.

Наверняка это оно. Оно самое… Тем временем подполковник продолжил:

— Завершая, завершая наше знакомство. Как видите, работать предстоит двум группам. Военную сторону представляет капитан Луческу. С нашей стороны, кроме меня и Мирко, панам из спецназа сухопутных войск стоит знать вот этого человека. Его позывной — Фишер. Близко знакомиться вам необязательно: не предполагается прямое взаимодействие, координировать работу буду лично я. И ещё Мирко — как мой зам.

Хотя бы насчёт командира спецов Луческу не ошибся. «Фишер», значит… Что за люди, вот честное слово — ни имён, ни званий в рабочем обиходе! Клички, словно у бандитов.

— Напоследок, чтобы из-за секретных, секретных сведений не осталось вредного для работы недопонимания... Панове из нашей группы догадываются, какими локальными операциями в рамках общего мероприятия я, я занимался в последние несколько лет. Могу подтвердить: вы не ошибаетесь, так что заочно мы давно, давно знакомы. Что до панов военных, то они могли слышать: SDS недавно признала своё участие в ликвидации Аймана аз-Завахири. Вы слышали об этом, пан капитан?

— Так точно. В Кабуле гада прижучили.

— Да. Словом, Айман аз-Завахири получил ракету с американского беспилотника благодаря тем сведениям, которые собрал я. Просто так вышло, что сработать в Кабуле самим у нас не выдалось возможности. Говорю, говорю об этом исключительно ради одного: я знаю, что не очень похож на лихого гайдука. Но не надо, панове, меня недооценивать. Я на этой, этой работе уже двадцать лет. Вам придётся забыть об том через несколько дней, но в эти несколько дней — будьте любезны: крепко помните, с кем имеете дело. Кстати, к делу.

Раз даже спецы прежде не знали подполковника лично — дело обещало быть захватывающим, что Луческу не радовало. Но служба есть служба. Нравится, не нравится… вопрос только, на кой ляд SDS потребовался военный спецназ?

А этот еврей — какой надо еврей, однако. Не скрипач. Луческу провёл в Сирии много лет, а до того служил в Ираке — пока там международная коалиция не обходилась, конечно, без участия Балканской республики. Третья сила в Европе, постоянный член Совбеза ООН, понимать надо… Пущай без ядерного оружия. И когда вместе с русскими делали из говна и пыли Свободный Курдистан — тоже случались у Луческу командировки. Словом, какое-то количество террористов за свою карьеру он заземлил — или деятельно тому способствовал.

Но этот мужик вообще иного поля ягодка. Иранцы за британского писателя три миллиона баксов дают: а сколько «Тысячелетний халифат» дал бы за пана подполковника? Если бы знал, конечно, о его существовании?

На магнитной доске появилась фотография: пожилой бородатый араб. Или вроде того… муслим, одним словом. Луческу понятия не имел, что это за человек — а вот спецы из SDS зашевелились, кто-то даже присвистнул.

Ави усмехнулся.

— Я вижу, вижу, наш клиент пользуется популярностью. И тем не менее проговорю детали для остальных. Перед вами Кабир ан-Афри. Этого человека не показывают в новостях, потому что он, он не записывает гневных обращений и напрямую не обвиняется в совершении терактов. Однако это, это своеобразный «кошелёк» организации «Тысячелетний халифат» — запрещённой на территории Республики, как известно. Причём почти с самого её возникновения: когда из пепла, пепла всем нам памятного «Исламского государства» проросло… вот это. Полагаю, никому не нужно объяснять, сколько в действительности балканской крови на руках ан-Афри. Хоть он и не отдавал приказов о взрывах, стрельбе или захвате заложников... Этот человек играет важнейшую роль в финансировании заклятого врага нашего великого и прекрасного государства.

Речь пана Ави звучала странно: он говорил чётко и быстро, однако постоянно запинался, повторяя отдельные слова.

— Нами, нами было установлено, что в настоящий момент Кабир ан-Афри совершает визит в Сирию. Если честно, цели этой поездки остаются туманными, однако они не имеют особенного оперативного значения. Для нас важно, важно другое: один из ключевых для «Тысячелетнего халифата» людей сейчас находится в Латакии. И его довольно плохо охраняют.

— Это территория русских.

— Очень точное, точное замечание, сержант, хотя я не передавал вам слово и очень убедительно прошу помолчать. Вы поняли? Спасибо. Да: Латакия действительно находится под контролем Башара Асада — и весь примыкающий регион фактически удерживается вооружёнными силами России. К сожалению, покуда мудрые лидеры нашей страны, России и США продолжают сраться из-за режима Асада, военные антитеррористической коалиции в плане контроля над Сирией остаются по разные стороны баррикад. А особенно печально то, что этим успешно, успешно пользуются террористы.

Классика. Политиканы — болтуны. Пока они разговоры разговаривают, люди дела делают дела. И если военным шагу вправо-влево не ступить без отмашки, то террористы не привыкли сиськи мять. В ихнем клятом террористическом деле нельзя иначе.

— Провернуть с Кабиром ан-Афри то, что вышло с аз-Завахири, не выйдет. Русские ненавидят «Тысячелетний халифат» не меньше нашего, однако очень любят нефтяные доходы. Поэтому ан-Афри не боится находиться в Латакии. Мы ему там ракету в форточку никак, никак не доставим. Зато в окружение ан-Афри внедрён агент SDS — а потому будущего у подонка нет. Здесь уместно было бы задать, задать один вопрос. Почему, установив местонахождение Кабира ан-Афри, мы не устраним его при помощи агента? Зачем привлекать к делу армейский спецназ? Всё дело, дело вот в чём, панове… Я ни слова не сказал о нашем желании убить Кабира.

Судя по довольной харе Мирко Ковача — он один тут знал, что подполковник задумал вместе со штабными. Ави выдержал драматическую паузу, как в театре. Ну говори уже, не томи…

— Через три дня мы возьмём эту курву живьём.

До сих пор-то гэбэшные спецы были тише воды, но теперь заулюлюкали, как новобранцы от вести про лишнее увольнение. Кто-то даже в ладоши захлопал. Дождавшись, пока все успокоятся и переварят этот внезапный поворот, Ави продолжил:

— Смерть ан-Афри стала бы для «Тысячелетнего халифата» не меньшим ударом, чем гибель аз-Завахири, однако гидра всегда отрастит новую голову на месте отрубленной. А вот голова такого персонажа, оставшаяся на плечах и находящаяся у нас в Центре… о! Могу представить, сколько в той голове ценных сведений. Именно поэтому мы ждали, когда Кабир ан-Афри слегка утратит осторожность и появится в месте, откуда его каким-либо образом, образом возможно вывезти. Нынче не времена похищения Эйхмана: совсем другой уровень контроля государственных границ. Но захватить Кабира в Латакии и провезти через зону российского контроля сюда — возможно. В конце недели он собирается лететь в Доху, однако полетит в Црвениград.

— Так русские в деле?

— Ни в коем случае. Вовсе ничего не должны об этом знать.

— И как проехать мимо них? Мы, конечно, сирийский блокпост какой и снести можем, не больно жалко… этих. Но русских убивать нельзя.

— Рад, что вы начали, начали задавать вопросы по сути. Несомненно, русских нам убивать нельзя. Мы и не собираемся этого делать. Можете поверить: мы проедем через любые блокпосты так же легко, как по набережной Дуная. Я об этом позабочусь, я умею. Но это что касается пути «туда». А обратно — возможны различного рода, рода сложности, как по силовой части, так и… по моей. И как раз поэтому, хотя с самой целью работает наша группа, необходимо армейское прикрытие. Невозможно предусмотреть всё, так что нужно быть готовыми ко всему.

Любопытно, конечно, каким образом пан подполковник собирался провезти такую толпу через блокпосты — даже сирийские, не говоря о возможных русских. Но говорил он уверенно, и что бы там ни принимал — на его должности не держат ни дураков, ни пустозвонов.

— И разумеется, пан капитан, нужны отборные люди. Лучшие из лучших, даже по меркам вашего подразделения. Надеюсь, что вижу в этом зале именно, именно таких.

— Не сомневайтесь, пан подполковник. Мы, может, аз-Завахири из-под камня и не доставали… но тоже имеем солидное резюме.

— Я читал. Теперь нужно обговорить подробности, подробности. Мирко! Твой выход.

Подробности обсуждали ещё полночи. Часа через три решили сделать перерыв — мозги у всех кипели. Кто за кофе потопал, кто отлить, а Луческу захотелось сигарету на свежем воздухе: в штабе хоть не запретили курить окончательно, но очень на смолящих ругались.

На улице Луческу обнаружил Мирко Ковача. Ночью в пустыне прохладно — капитан-то в кителе вышел, а этот как был, в рубашке. Явно озяб слегка, однако в помещение не торопился. Луческу вытащил сигарету, протянул пачку Ковачу.

— Спасибо, не курю. Подышать вышел.

— Подышать тоже дело… Перед нашей работой вечно не надышишься. Дай-ка угадаю: ты ж сам армейский? Ну, бывший.

— Да.

— Десантура, небось?

— Нет, я тоже пехотный. Первая горная бригада, спецбатальон.

Неудивительно: «горняки» на призывной лотерее спортсменов с руками отрывают. Им как раз такие быки нужны. В обычной пехоте не очень сложно человека подтянуть по кондициям, но у этих с порога альпинистская подготовка и подобные вещи. Луческу сам-то начинал обыкновенным мотострелком: потом позвали под крыло Штаба специальных операций, ну и понеслось.

— Ааа… ну это тоже серьёзно. В «Милош Обилич» лопухов не держат. Участвовал?

Мирко кивнул.

— Ирак?

— Афганистан.

— Ясно… а то думал: может, пересекались. Но я в Афган не ездил. Слушай, капитан… ты не сочти за грубость. Можешь послать, если что. Просто вопросец созрел: первая горная, спецбат, Афган… Чего ж ты теперь с этими?

Луческу правда опасался, что Ковач обидится — но уж больно интересно. У двух силовых опор государства между собой вечная ревность. Редко кто туда-сюда переходит.

Мирко Ковач задумался над ответом. Может, сам объяснить затруднялся, а может — тоже думал, как собеседника не задеть ненароком. По лицу видно: добрый парень. Не мудак. Наконец слова у Мирко нашлись:

— В армии же как: то база, то отпуска… изредка командировки, и это если попадёшь. Желающих, сам знаешь, полно. А в SDS… словом, подвиг каждый день. Потому и перебрался.

Так-то и не поспоришь.

— Давно?

— После офицерской школы. Капитана уже в SDS получил.

— Ясно…

Сигарета почти догорела, но праздные вопросы у Луческу ещё оставались. Хотя не такие уж они и праздные, если подумать. Понятно — секретность, разные ведомства, разное подчинение… Но всё же надо более-менее представлять, с кем в пекло лезть собрался. Пытаться говорить с Фишером — явно бесполезно, такой даже нахер посылать не станет. С подполковником тоже толку нет. Во-первых, субординация. Во-вторых, ясно же — он человек умственного труда. А Мирко пусть тоже не дурак, но явно ради иного дела такие «банки» и грудак накачал.

Видать, затем его к еврею и приставили: чтобы ценную для Госбезопасности голову берёг. Кстати, вот как раз о…

— Вот этот подполковник твой… ты извини, опять же, если что. Я одного не могу понять... Он же наркоша. Ну прямо видно, не переубеждай уж. Натуральный нарколыга. Я в роте всех, кто дунуть полюбил, и то за километр вычисляю. А этот вообще…

Всё оперативное совещание с лица Мирко Ковача улыбка не сходила — но тут испарилась вмиг. Аж на «вы» перешёл.

— Не говорите так о пане Ави: вы ничего о нём не знаете. Это настоящий герой... И необычный человек. Очень необычный. Возможно, он для Республики сделал больше, чем половина армии.

— Да ладно, ладно…

— Не «ладно»! А что касается наркотиков, то уж поверьте: этому есть веские причины.

— У всех служивых есть причины. Я вот как-то водкой да ракией справляюсь…

— Речь о других причинах. Вы не поймёте, вы этого и представить не можете…

Мирко уж было совсем распалился, но всё-таки взял себя в руки. Поглядел на Богдана Луческу странно: словно на ребёнка, внезапно поинтересовавшегося, откуда берутся дети. Словно вопрос капитана был сколь неудобным, столь и наивным.

— Впрочем, думаю… скоро вы сами кое-что увидите. И тогда, может быть, поймёте.

— Что, например, увижу?

— Например то, каким образом мы проедем через блокпосты с патрулями.

III

Разговор с Мирко Ковачем пробудил в капитане Луческу несвойственное и, наверное, вредное для армейского офицера любопытство. Удовлетворять любопытство — одна из последних вещей, которыми стоит заниматься при выполнении ответственной и опасной миссии.

Однако порыв был настолько сильным, что Луческу даже не воспротивился распоряжению ехать в головной машине вместе с Ави и Мирко — хоть оперативной необходимости подобного не видел. Лучше бы лично командовал парнями в хвосте колонны, получая распоряжения и информацию по рации.

Оказалось, что Фишер тоже едет впереди.

Ави и Мирко разъяснили необходимость этого туманно. Дескать, «лучше бы вам увидеть кое-что пораньше». Чтобы, мол, потом — в более напряжённой обстановке, при случае не было ненужных вопросов и сомнений.

«Приказы не обсуждаются, а исполняются» — это хороший тезис для салаг в простых частях. Офицеры спецназа всё-таки обязаны уметь хорошо думать собственной головой — а потому не оспаривать идеи командования, конечно, однако уметь высказать собственные соображения и уточнить, зачем да почему какие-то вещи делаются так, а не иначе. Но Луческу решил просто довериться гэбэшникам.

Так уж и быть: он посмотрит.

— Боже, храни Республику. — сказал Луческу, когда колонна тронулась. Привычка.

— Королева хранит… — с едва уловимым сарказмом произнёс Мирко. Они с Ави переглянулись, обменялись улыбками.

— Какая королева?

— Красная. — усмехнулся Ави. — Читали Кэрролла? Про Алису в Зазеркалье?

Если это была какая-то шутка про британский гимн, то Луческу её не понял. А если не шутка, то не понял тем более.

Доехать до окрестностей Латакии, где военным полагалось отделиться от группы и спрятаться на загодя подготовленной какими-то агентами позиции, можно было за ночь. Поэтому выехали чуть до заката, чтобы в нужном месте оказаться перед рассветом.

Подполковник, два капитана и загадочный Фишер ехали в обыкновенной легковушке — старой «Тойоте». Следом шёл фургончик со спецгруппой SDS: такой же неприметный. Видавший виды, обшарпанный, грязный, но вполне исправный. Оперативные машины, ясное дело. Позади выдвинулись два армейских грузовика, избавленных от опознавательных знаков Балканской республики — теперь и они не очень бросались в глаза сами по себе. Сирия полна всякой военной и околовоенной техники, в том числе балканских марок Dunav и Koral — ведь родной автопром плотно работает на страны «третьего мира».

Конечно, колонна из четырёх машин всё равно привлекает внимание, однако когда они разделятся — станет более-менее нормально. И не такое все иностранные армии в Сирии иной раз профукивали, а уж местные вояки… С подобными союзничками никаких врагов не надо. В штабе шутили: есть традиция в Сирии — когда рождается сын, отец сажает дерево. Если сын вырастает дураком, то отец дерево срубает. Потому-то здесь кругом пустыня!

Странности начались ещё прежде, чем колонна въехала на территорию асадовцев и русских.

Курили всю дорогу: и Луческу одну сигарету за другой жёг, и Фишер, и Ави. Ковачу не нравилось, но он терпел, почти не подавая вида. Однако вскоре капитан почувствовал другой запах.

Мирко, сидевший за рулём, обернулся к занявшему переднее пассажирское Ави.

— Уже пора?

Они оба были в гражданском, как и группа Фишера. Спецназовцы надели военные шмотки, но без шевронов и неброские: издалека не особо поймёшь, кто такие.

— Ну… — протянул Ави, выдувая дым в потолок. — Я буду тормозиться постепенно. По чуть-чуть. Не хочу, чтобы машиной начала управлять Алиса.

Луческу почти поверил, что нос его подводит и всё это лишь показалось, но… нет. Высунувшись из-за сиденья, он убедился: пахнет действительно травой. Ави неторопливо раскуривал косяк. Самый настоящий, никаких сомнений.

— Разумно. — согласился Мирко. — На дороге от Алисы многого не нужно.

— Ага. Даже жаль, что этот фокус сугубо по её части. Я бы предпочёл пока делать всё сам… Алиса, солнышко, ты только не обижайся. Я очень тебя ценю. И Мирко тоже ценит. И эти двое скоро тебя полюбят… Полюбят.

Господи, что за бред? Луческу и раньше не очень нравилась эта авантюра, а теперь тем более. Ну хорошо: по какой-то причине SDS не смущает, что аж целый подполковник долбит запрещённые вещества. Допустим. Мало ли: творческая личность, аналитический мозг. Как Шерлок Холмс со своими инъекциями.

Но во время операции?..

Однако озвучить подобный вопрос Луческу не позволили крепко вбитые в голову представления о субординации. Фамильярничать с таким же, как он, капитаном — одно. Пристать к подполковнику с чем-то вроде «чего ты, псина кровь, творишь» — уже совсем другое.

Поэтому спросил Луческу об ином:

— Кто такая Алиса?

На вменяемый ответ он особо не рассчитывал. Понятно, что никакой бабы в машине нет. Нет её и во всей колонне. Да тут, может, в радиусе десяти километров на одну местную бабу — километр членов и ведро яиц. Причём зовут ту бабу точно не Алисой!

Подполковника вопрос позабавил.

— Who the fuck is Alice… было время, я сам задавался этим вопросом. Да он и сейчас не решён полностью. Но вы, пан капитан, хотели спросить о другом, правда? Полагаю, полагаю, вопрос был в духе: «Чего ты, псина кровь, творишь?»

Просто удивительное совпадение формулировки. Луческу обернулся к Фишеру, надеясь обнаружить в нём какое-то возмущение или хотя бы волнение. Найти пусть молчаливую — этот всяко промолчит, но поддержку. Однако напрасно. Фишер восседал на заднем сиденье с абсолютно каменным лицом, сложив руки и глядя вперёд, через лобовуху.

— Пожалуйста, не беспокойтесь. — сказал Мирко. — Я понимаю, что для вас всё это выглядит… странно. И пан Ави тоже прекрасно понимает. Но как я и говорил, всему… происходящему есть очень веские причины. Так нужно для работы.

Не очень-то убедительно.

— Да уж. — Ави выпустил очередное облачко дыма. — Мне это уже лет двадцать не доставляет никакого удовольствия. Но иначе нельзя.

Ага… наркоманы со стажем жрут всякое, абы только ломку снять. Но Луческу если ещё не принял, то хотя бы допустил мысль: здесь какая-то хитрость, какие-то скрытые нюансы. Наверное, любое безумное предположение могло сейчас прозвучать адекватнее, чем самое простое: «подпол SDS — конченый нарик, который прямо во время операции может дуть, а то и чего похуже».

Потому как подпол этот не в тёплом црвениградском кабинете сидел, не бумажки перебирал. Он как-то сделался замначальником штаба секретной операции — и до сих пор каким-то образом вёл её успешно.

Если, конечно, Луческу с парнями изначально не рассказали байку. Но зачем? И куда они тогда едут? Тоже бред…

Не имея возможности разобраться с этим вопросом, Луческу радостно схватился за объяснение иного. Насчёт Алисы — всё ясно! Он среди людей, которые поначалу вымышленными именами представляются, а некоторые вовсе под кличками. Странные разговоры про Алис всяких — явно какой-то код. Условное обозначение. Чтобы он, простой армейский, ничего не понял.

С этой мыслью Луческу сразу стало спокойнее.

А вот Мирко Ковач тем временем слегка волновался.

Идея пана Ави посадить Луческу в головную машину ему с самого начала не понравилась. Фишер более-менее готов к тому, что может увидеть: хоть обложись секретностью, но слухи ползут по любой организации, в которой работают живые люди. SDS — не исключение.

Когда пять лет назад Мирко поставили на эту работу и начали всё объяснять, он поначалу решил, что происходит дурацкий розыгрыш. Хотя объяснял сам Петар Шандор, начальник управления «Международный антитеррор» — Мирко впервые видел человека с такими погонами по другую сторону стола, а не из строя на плацу.

Решение посадить Луческу в эту машину Ави убедительно объяснил. Не факт, сказал он, что всё обойдётся лишь разговором с проверяющими. Они могут пожелать осмотреть грузовой транспорт. Ситуация при этом возникнет, прямо скажем, напряжённая. А если насчёт Фишера и его группы сомнений нет, то с этими военными ни он, ни Мирко прежде не работали. Как те себя поведут — поручиться на сто процентов нельзя. Лучше, если командир всё будет видеть собственными глазами, отдаст уверенный приказ в хвост колонны лично.

Логично, обоснованно. Только вот Мирко знал Ави давно и, вероятно — уже ближе, чем кто-либо на свете. Если не считать Алису, но она и не считается. Пусть очень редко, но доводилось замечать за подполковником желание потешить самолюбие. И сам Вук Рибар предупреждал, что подобное возможно — он-то знал Ави двадцать лет.

До сих пор это никогда не вредило работе. Но всё бывает в первый раз. К тому же — до сих пор и не было таких дерзких операций с их личным участием. По крайней мере за границей.

Ави потягивал косяк без спешки, но всё-таки выкурил уже достаточно. Так что Мирко, пока не замечавший привычных маркеров, спросил:

— Алиса с нами?

— Ну, она уже немного присутствует. Она рядом. Всё идёт нормально, не волнуйся.

— Я просто уточняю.

— Ты не замечаешь привычных маркеров. Алиса сегодня строит из себя скромную девочку: она и это умеет. Но мы-то с тобой знаем, знаем, что это за панночка, да?

Нет, кое-какие маркеры всё же были. В присутствии Алисы всегда происходили изменения: у Ави менялся взгляд, что-то в позах и жестах. Проявлялось нечто, пожалуй, женское. Мирко не сразу, но научился замечать такие вещи.

Вскоре зазвучала музыка.

Мирко не прикасался к магнитоле: даже не имел понятия, что она в этой одноразовой машине рабочая. Может, и не была на самом деле рабочей, но Алисе такие мелочи никогда не мешали. Мелодия показалась Мирко очень смутно знакомой — и совсем не подходящей к тому, как нежно её наигрывали на единственной акустической гитаре. Видимо, обычно песню должны исполнять совсем иначе.

Знакомый женский голос, чистый и низкий, зазвучал после долгого проигрыша.

God save The Queen

Beloved regime

She made you a fighter

An almost H-bomb…

Как говорил пан Рибар: «Мы не русские и не американцы. У нас нет ядерного оружия. Зато у нас есть пан Ави». Излишний пафос, пожалуй. Преувеличение. Но что-то было в этой мысли — вот и Алиса оценила.

Песню Мирко вспомнил, хоть Алиса и любительница переврать текст. Кажется, недавние слова о королеве ей тоже понравились.

God save The Queen

She's not a human being

And your sovereign

Is not what she seems…

Конечно же: она — кто угодно, но только не человек.

You love your Queen

And she saves…

Потом магнитола внезапно выключилась.

— А вот и сирийцы.

Ави сказал это прежде, чем людей на дороге оказалось возможно рассмотреть в деталях — едва дальний свет фар выхватил очертания из густой тьмы.

— Точно не русские? — обеспокоенно поинтересовался Луческу.

— Точно. Русские будут через час, насколько я могу видеть.

Луческу принял это то ли за бред накурившегося, то ли за ещё одну великую хитрость гэбэшников. Мирко же прекрасно понимал, о чём речь и в чём проблема. Алиса-то, конечно, знает всё — как в песне по мотивам упомянутого Кэрролла. Но Ави не всегда способен разобраться в её знаниях.

— Притормаживай, Мирко. Плавненько. Фишер, Луческу: рации. Сигнализируйте своим.

Наконец-то чёткий и вполне рациональный приказ, который Луческу был рад исполнить. Ави продолжал:

— Говорить буду я. Это значит, что все вы, все трое — молчите, даже если к вам обратятся. Даже если обращусь я. Молчите в тряпочку и ничего больше. Это, это понятно?

— Да.

— Так точно.

— Вас понял, пан Ави.

— Хорошие мальчики… — это уже точно прозвучало с интонацией Алисы, хотя обычным голосом Ави. — Далее: никто ничего не делает, пока я не скажу. Никто. Ничего. Это значит — даже в носу не ковыряться, только моргать можете. Понятно?

Возражений не последовало. Колонна остановилась перед перекрывшим дорогу патрулём армии Асада. Не глуша двигатель, Мирко продолжал левой рукой придерживать руль — расслабленно, стараясь сделать позу непринуждённой. Правую он на всякий случай опустил на бедро: поближе к пистолету.

На всякий. Мирко полагал, что неожиданностей не случится. А уж в том, что Фишер всё равно выстрелит гораздо быстрее, если потребуется — был уверен на все сто.

Да что там: Фишер половину вшивого патруля положит прежде, чем Мирко выцелит кого-нибудь одного. Пусть сам-то далеко не из кабинетных, но эти парни играют в другой лиге. Если Мирко — любимый «Кошице» из балканского чемпионата, то позади едет автобус Мауриньо.

Луческу поддел мыском лежавший у ног автомат. Ничего не говорить, ничего не делать — приказ отличный: исполнять его предельно просто. Но если последует другой, что по-прежнему казалось армейскому офицеру весьма вероятным — стоит быть готовым.

Из-за направленного в окно машины фонаря разглядеть рожу сирийца не получалось, но вряд ли там было чем полюбоваться.

Наверняка патрульный ощутил из салона запах травки. Наверняка это — последнее, что его сейчас заинтересует.

— Кто такие? Документы!

Луческу показалось странным, что остановили их совершенно рутинным образом, и хотя асадовец говорил по-военному резко — чувствовалась в его тёмной фигуре вальяжность, типичная для скучающих патрульных. А ведь перед сирийцами четыре машины, причём три из них большие — явно не на пикник выехали. Даже не журналисты какие-нибудь.

Ави никаких документов не показал: просто заговорил с патрульным. Причём на столь бойком арабском, в таких витиеватых и многоступенчатых выражениях, что хотя Луческу по долгу службы прилично изучил язык — почти ничего не успевал понять. В целом не слышалось чего-то необычного: пустой трёп, как с дорожным полицейским в центре города.

Не соврал подполковник: ещё как переводчиком работать может!

— Хорошо. Счастливого пути!

И колонну просто, чёрт возьми, пропустили.

Капитан Луческу утёр лоб. Он бы поломал голову над загадкой случившегося, но заранее признал, что не сумеет её разгадать. Да и не самое время пытаться.

Машины вновь двинулись по укатанной грунтовке. В свете фар не попадалось ничего, кроме песка и мелких камней. По бокам тоже без интересных пейзажей — одна сплошная тьма, словно через бутылку колы глядеть пытаешься. Разве что звёзды: небо, как обычно в этих краях, чистое. Фишер молчал, а Мирко с Ави время от времени говорили о чём-то, совершенно непонятном Луческу — гэбэшные делишки, обсуждаемые полунамёками, без деталей.

Чуть позже опять включили музыку. Кантри, песня о призрачных всадниках в небе: Луческу узнал голос Джонни Кэша. Ави, которого заметно разморило, говорил: текст очень подходит к ситуации. Увы — познания Луческу в английском не ушли особенно дальше «Ландан из зэ кэпитал оф Грэйт Британ», слов старины Джонни он не понимал. Подполковник-то наверняка и в английском сечёт: интересно, на скольких ещё языках балакает?

Зато звучание песни Луческу очень нравилось. Кантри — это музыка для мужиков. Не то дерьмо, которое Петраш вечно слушает! Туц-туц, йоу, мазафака… поганая молодёжь.

Капитан Луческу успел немного расслабиться и почти забыть про странную ситуацию с патрулём, даже про выкуренный командиром косяк. Но тут музыку опять резко выключили: не успел Вилли Нельсон допеть что-то про Новый Орлеан.

— Русские.

— Где?

— Через минуту увидим.

Минуту назад Луческу даже ощущал лёгкую сонливость, но вновь моментально собрался.

— Правила прежние. — сказал Ави. — Говорить буду я. Вы ничего не говорите. И ничего, я ещё раз подчёркиваю: ничего не делаете. Не делаете. Пока я не скажу.

У русских был не сраненький патруль на пикапах: целый блокпост, хотя и временный, развёрнутый недавно. Неудивительно — их подход всегда основательный. Это нормальная регулярная армия, решившая хорошенько поиграть мускулами, использовать повод показать мощь державы. Как и армия Балканской республики. Можно было долго спорить, кто забил больше гвоздей в крышку гроба «Исламского государства»: русские, американцы, балканцы, все прочие… Но это не имело значения теперь, когда на месте одних джихадистов появились другие, ещё хуже прежних. Словно сольпуга из песка выскочила.

Хотя какая из «Тысячелетнего халифата» сольпуга? Та хоть мерзкая на вид, но не ядовитая. А эти…

Русские колонну заметили издалека — и встретили сурово, совсем не как сирийцы. Нет, эти приготовились к бою: наверняка готовы из гранатомёта шмальнуть.

В глаза ударили прожекторы.

Подошёл к головной машине уже не один ленивый офицеришка: сразу трое, и прикрывали их как следует. Вновь приготовившись быстро схватиться за автомат, Луческу очень понадеялся, что до такой нужды не дойдёт. Не только из-за «русских убивать нельзя»: людям в легковушке вряд ли светило в случае перестрелки что-либо, кроме посмертной награды.

Русского языка Луческу не знал совсем, так что разговор остался для него тарабарщиной. Однако капитан заметил: по-русски Ави говорит ничуть не хуже, чем по-арабски. Тоже бегло, длинными фразами — и будто без акцента. Звучал балканский подполковник точно так же, как его русский собеседник.

Говорили на этот раз долго. Русский вновь и вновь светил в салон здоровенным фонарём, глядел, потом опять задавал Ави вопросы. Тот отвечал совершенно спокойно. А потом обернулся.

— Фишер, Луческу: на выход. Пойдём с ним. Мирко — сиди тут. Держи руки на руле, улыбайся. Ты это, это умеешь.

Луческу выбрался из легковушки, только теперь ощутив, насколько всё тело затекло. А ещё ощутил мерзкий холодок: и привычный для ночной пустыни, и от всей этой стрёмной ситуации.

— Мы идём смотреть машины. — пояснил Ави. — Дайте своим какие-нибудь знаки, чтобы сидели тихо. Только не словами.

— Приказал уже.

— Подтвердить не помешает. Важно, важно, чтобы никто не дёргался. И чтобы ни слова.

Трое русских и трое балканцев двинулись вдоль колонны. Под ботинками слегка хрустели мелкие камни, подыгрывая урчащим моторам: заглушить приказали только головную машину.

Сначала русские велели открыть кузов фургона. В холодном свете фонаря рожи спецов Фишера напоминали вампирские. Всё чётко: никто не двинулся, ни слова не проронил. Это нисколько не удивило Луческу — удивило иное.

Русского десяток крепких мужиков, пускай и одетых в гражданское, не заинтересовал ничуть. «Курва…» — беззвучно пошевелил губами капитан Луческу. Это уже не «отбрехаться от сирийца»…

Дальше пошли к грузовикам. В своих парнях Луческу сомнений не испытывал: сказано замереть — замрут. Но их целый усиленный взвод, притом одетый по-военному и с оружием. Если даже это не вызовет у русских вопросов, то останется признать: происходит дичь.

И дичь произошла. Русский глядел в кузова грузовиков так, словно они были пустыми. Луческу не перекрестился лишь потому, что Ави велел не совершать лишних движений — да и перед своими бойцами, замершими на лавках, негоже показывать волнение.

Однако перекреститься очень хотелось.

Минут через пять Луческу вновь расположился на заднем сиденье головной легковушки. Мирко завёл мотор, русские отогнали перекрывавший дорогу броневик. Чуть буксанув, машина пошла к Латакии — и фургон с грузовиками беспрепятственно двинулись следом.

— Пан подполковник, разрешите обратиться… — кое-как, поборов сухость в горле, проговорил Луческу минут через десять, когда русского блокпоста позади уже не было видно.

— Извольте.

— Можно не по уставу?

— Да как вам, вам будет угодно.

Луческу глубоко вздохнул, собрался. Не положено так общаться с серьёзными чинами, но других слов на уме просто не было:

— Что за хуйня сейчас случилась?

Ави рассмеялся, Мирко тоже хихикнул. Чёрт побери, им ещё и весело! Фишер по-прежнему сидел без звука и движения — словно ему на всё насрать и никаких вопросов нет. Подполковник не особо торопился с ответом. Сначала порылся в карманах, щёлкнул зажигалкой: по крайней мере, теперь он закурил обычную сигарету. А ответил, как настоящему еврею положено, вопросом на вопрос:

— Вы, пан капитан, женаты?

— Так точно, женат. Трое детей. Дочки. — Луческу сам не понял, зачем добавил эту информацию.

— Ну, здесь-то вашей супруги нет, по счастью! Самое, самое время признаться в любви Алисе. Она это заслужила. Всё, Мирко: дальше рули спокойно. Никого, никого не встретим больше. Мне надо поспать: уже хреново становится… Разбуди за полчаса до точки. Понял?

Мирко кивнул, а из магнитолы снова послышалось кантри.

IV

Туристический центр из Латакии вышел посредственный. Нечто на уровне черноморских курортов Балканской республики, причём даже не лучших — и точно не чета балканским адриатическим. Зато назвали его «Лазурным берегом», Шати аль-Азрак. Не стеснялись писать и по-французски: Cote d'Azur — вдруг кто-то не понял отсылки?

Местный пятизвёздочный отель, один из всего-то парочки, вдали смотрелся неплохо — особенно вечером, когда призывно светил множеством огней на фоне тёмно-синего неба. Но при близком рассмотрении, увы, разочаровал. Даже пальмы перед пляжем какие-то куцые — словно облезлая рождественская ёлка, не выброшенная к концу февраля.

Но Ави рассудил: какой из него Джеймс Бонд — такая и обстановочка для встречи. Он сам-то, пожалуй, выглядит хуже тех пальм. Всегда выглядит, а теперь уж особенно — после тяжело давшейся дороги и последующей работы в городе, почти не позволившей отдохнуть. Напрячься по пути пришлось порядочно. С тех пор по-прежнему пульсировала боль в левом виске и очень гадко ныли ноги.

А лобби-бар не так уж и плох, если особо не выпендриваться. Пускай здесь бедно и безвкусно, но вполне опрятно: персонал очень старался. Сирия не избалована толпами туристов, каждого ценит.

К тому же женщина, сидевшая за столиком, была чертовски красивой.

На вид чуть младше Ави. Хотя почему «на вид»? Он точно знал: тридцать пять. Во внешности пани, по оперативной легенде русской, было что-то итальянское. Не как у Моники Белуччи, нет: скорее как у Линды Фиорентино. Ну точно, вылитая Линда — даже красивее.

— Костюмчик у вас, признаться, не джеймсбондовский. — сказала она, сменив бокал в руке на сигарету.

— Жаль: я как раз хотел, хотел немножко поиграть в Джеймса Бонда. — честно признался он. — Редко выпадает случай. Опасная работа, море, отель, женщина. Как в кино. Ладно: из меня Шон Коннери не выйдет. Не выйдет даже Джордж Лэзенби. Зато вы — вылитая, вылитая девушка Бонда.

Пани улыбнулась и даже подмигнула. Она не из тех, конечно, кто падок на шпионскую романтику: слишком много знает о настоящей шпионской работе. Но комплименты приятны всем, пусть и не самые изысканные.

Пани выпустила дым тонкой струйкой, поигрывая сигаретой в пальцах. Длинных, с прекрасным маникюром и очень дорогим кольцом.

— Должна признать, что всё это слегка неосторожно. За мной наверняка присматривают.

— Присматривают. Двое мужчин, мужчин в теннисках за столиком в левом углу. Но не волнуйтесь. Я для них сейчас… мимолётное видение, которое не запомнится. Однако давайте на всякий случай говорить по-русски.

Естественно, она знала русский в совершенстве. Ави же мог говорить вообще на любом языке: это первое, чем проявились его силы. В раннем детстве. Ещё задолго до Алисы.

— Видение, говорите… — она пригубила белое вино. — Значит, вы и правда тот, о ком я думала.

— Вы обо мне думали?

— Ещё бы. Пан Ави — легенда. Ваша репутация будоражит.

— Я предпочёл бы не иметь никакой репутации среди тех, кому не полагается по допускам.

— Что поделать: слухи ползут. Кто-то что-то видел… что-то слышал. Историями о работе с вами трудно не поделиться, какие бы бумаги ни подписал. В узком кругу, конечно.

Несмотря на всю секретность должности, Ави давно смирился с тем, что информация потихоньку утекает. Хорошо бы ему уметь стирать людям память, как агенты из «Людей в чёрном», но увы. Алиса, вероятно, могла бы… однако он не позволял Алисе копаться в мозгах коллег. Или старался не позволять: так точнее.

— Давно хотела спросить: почему «агент Пенелопа»?

— Это отсылка к Эрике Чемберс. Которая…

— …убила Али Хасана Саламе для «Моссада». В семьдесят девятом, я знаю. Вы придумали?

— Нет. Рибар.

— Так себе фантазия у старика. Я думала, это тонкая ирония: Пенелопа ведь ждала мужа с войны, насколько помню Гомера. А у меня всё наоборот.

— О, на месте вашего мужа я бы ревновал.

— Но вы не на его месте. — произнесла Пенелопа весьма холодно, но тут же вновь улыбнулась. — Хотя прямо сейчас выглядит похоже на то.

Любуясь собеседницей, Ави невольно задумался о пребывании на месте её мужа. Пусть тот редко видел супругу — но любое число больше нуля. Ави в последние пять лет женщину разве только за руку держал пару раз, и то по случайности. Ближе, чем через столик, оказываться с ними отвык.

Он немного устыдился своих мыслей. Не из-за мужа Пенелопы: скорее от осознания собственной жалкости. И ещё потому, что Алиса все мысли Ави слышала. Ей не понравилось, это точно.

Из-за нахлынувших в этот момент переживаний Ави сморозил страшную глупость.

— Ох, я даже не на месте Кабира.

Прежде Пенелопа скорее разыграла холодную реакцию, а вот теперь ей стало обидно. По-настоящему, это Ави легко почувствовал бы даже безо всяких сил. Пани отставила бокал.

— На что вы намекаете?

— Простите. Ни на что.

— Нет, не «ни на что».

— Правда. Я не, не то имел в виду…

— А что тогда? Если сказали гадость, так хоть будьте любезны это признать. Будьте мужиком.

Теперь Ави сделалось совсем погано. Во-первых, он и правда сказал гадость, причём совершенно напрасно. Агент Пенелопа замужем десять лет, родила двоих детей: вряд ли ей нравится всё, что приходится делать на работе. Во-вторых, это попросту было ужасно непрофессионально. Даже для какого-нибудь вшивого легального резидента из консульства! А уж на уровне Ави — просто позор.

Разыграл из себя Джеймса Бонда, называется!

— Простите. Я сказал глупость.

— Чтобы вы знали, всё это не доставляет мне никакого удовольствия. — вместо бокала она взяла стакан с водой. — Любовь к Родине я, поверьте, не симулирую. В отличие от... мда. Ради страны я готова на всё.

— Я знаю. И я тоже готов. Такая у нас работа.

— Похоже, вы сейчас не о работе думаете.

Иной раз женщины и без сил читают мужчин не хуже, чем Ави. Как в том романе Стивена Кинга про людей, обладающих «сиянием». Там старый экстрасенс говорил малолетнему герою: «Кажется, все матери немного сияют».

— Боюсь, это правда. — ничего лучше было не придумать. — Ещё раз: простите. Просто вы очень красивая.

Ави показалось, что последние слова — самые идиотские на свете. Но как ни странно, именно они сработали лучше всех извинений. Агент Пенелопа вновь улыбнулась.

— Знаете, я много чего умею, умею… — продолжил Ави, хотя наверняка не стоило. — Но общение с женщинами удаётся плохо. Как-то, как-то вот так получается.

Чёрт возьми, зачем ей эта информация? Едва только выдав одну тупость, Ави сразу зарядил новую. Джеймс Бонд, ничего не скажешь! Стоило послать на встречу Мирко: вот уж у кого никаких проблем с женщинами…

Удивительно, но и эти слова агенту Пенелопе понравилось. Наверное, получилось хоть предельно жалко — но искренне, а потому мило.

Ави тоже достал сигарету, а пока искал по карманам зажигалку — женщина наклонилась через стол и дала прикурить от своей «Мальборо».

— Вы курите ментоловые? Никогда бы не подумала.

Хоть что-то мужественное в его образе, выходит, оставалось. Должно быть — дело в той самой репутации, с которой начался разговор. Репутация заслуженная. Такой и Джеймс Бонд не нажил! Имейся в SDS киношный Бонд — калымил бы на побегушках у Ави. Впрочем… примерно так и обстояло с Мирко Ковачем.

— Я? Нет, я курю «Кэмел». Ментоловые курит Алиса.

«Кэмел» просто не попались под руку. То ли случайно, то ли вовсе забыл их на конспиративной квартире. Ментоловые-то необходимы для работы — когда Алиса требует, так что их Ави очень старался не забывать.

— Алиса! Очень к месту вспомнили… Итак, вы брякнули знатную гадость, пусть и случайно. Прощу, если расскажете что-нибудь о ней. Мне интересно.

— Что?

Агент Пенелопа откинулась на спинку стула, забросила ногу на ногу, сдвинула со лба прядь.

— Какая она? Похожа на меня?

— Совсем нет. — торопливо ответил Ави. — Она рыжая. Волосы до поясницы, немного вьются. Очень худая, высокая… чуть повыше меня. Бледная. Совсем не как вы.

— А глаза, наверное, зелёные?

— Голубые.

Агент Пенелопа положила сигарету на край пепельницы, потянулась за бокалом. Выпила немного, а потом опять поднесла к губам сигарету. Пуская дым, она задумчиво смотрела в потолок: должно быть, представляла Алису.

Ави смотрел на неё — оторваться не мог, да и не пытался. Даже фотография агента Пенелопы «четыре на шесть» в личном деле производила впечатление. А теперь — когда она в элегантном платье, с распущенным волосами, умелым макияжем, под мягким приглушённым светом, да ещё чуть расслабленная от вина, раскованная в позах и движениях… Не грех залюбоваться. Ави от того даже стало полегче: боль в голове унялась, хотя ноги продолжали ныть и живот немного крутило.

По счастью, Алиса из-за этой сцены капризничать и возмущаться пока не начала. Пока.

— Когда по-настоящему пригласите женщину на свидание… — начала Пенелопа совершенно неожиданно. — …ради Бога, не одевайтесь так ужасно. Если не умеете выбирать костюмы сами, так попросите кого-нибудь. Или, я не знаю… наденьте форму! Уж наша форма-то всем идёт.

— Боюсь, это было бы не очень разумно. Я ведь секретный сотрудник, сотрудник.

Агент Пенелопа фыркнула.

— Ради женщин и ведут себя неразумно! Вы чертовски многого добились на опасной службе, но такой мелочи не понимаете? Впрочем, дело ваше… А мы, однако, всё-таки не на свидании. Мы должны поговорить о работе, верно?

Верно, конечно. Немного сбросить напряжение не мешало, однако главное впереди. Дело нужно делать. Ави это объяснять не требовалось: ничему, кроме службы, его жизнь уже двадцать лет не была посвящена.

Агент Пенелопа отложила сигарету и подалась вперёд, положив локти на стол.

— Мне есть что рассказать, иначе встреча бы не потребовалась. Я так понимаю, мальчики из нелегальной резидентуры давно наблюдают за виллой? И план наверняка достали?

— Да. Я его уже изучил.

— А я изучила виллу изнутри и могу дать кое-какие комментарии. В том числе о точках входа, про которые спрашивали: полагаю, что смогу помочь с проникновением. Но это потом. Сейчас должна рассказать кое-что гораздо более важное.

— Это, это интригует.

— Ха! Я думала, вы уже прочитали мои мысли.

— Я не делаю это постоянно. — серьёзно ответил Ави, хотя она-то пошутила, быть может. — Даже стараюсь не делать без нужды. Это очень утомительно.

— Ну тогда слушайте. Кабир ан-Афри не просто развлекаться и болтать о нефти приехал. Он ждёт гораздо более интересных гостей. Они прибудут завтра.

— Кто?

— Только не падайте в обморок. Яхья Бакр и Абу Умар аль-Агаль.

— Охренеть…

Обморок Ави не угрожал, но хороший глоток потребовался: горло вмиг пересохло. Конечно, по отдельности Яхья Бакр и аль-Агаль не тянули на статус «цель номер один» — они где-то в хвосте первой дюжины. Однако вместе с Кабиром, втроём… это уже не просто крупная рыба. Это просто невероятный улов.

— Вы абсолютно уверены?

— Абсолютно.

— Но что им делать в Сирии?

— Понятия не имею. Однако факт есть факт. Разумеется, это означает усиление охраны, но едва ли очень значительное: они не захотят привлекать много внимания. Им, в отличие от Кабира, русские рады не будут.

— Признаться, вы меня удивили. Никакие разведданные на прибытие в Сирию таких людей не указывали.

— Вероятно, в этом и состоит смысл секретной встречи? Знай наши люди о планах «Тысячелетнего халифата» всё — ни одного теракта не случалось бы.

— Это, это правда.

Агент Пенелопа пристально глядела на Ави: чтобы не разорвать зрительный контакт, наклонилась к самому столу, когда тот в задумчивости опустил глаза. Вид на декольте получился захватывающим.

— Вы ведь не отмените операцию, правда? Такой сладкий шанс может не выпасть уже никогда.

— Нужно подумать. — Ави понимал, насколько вырос банк, но риски представлял не хуже. — У меня мало людей. Мы рассчитывали лишь на Кабира и его небольшую охрану. Совсем не на такую ситуацию.

— Только не говорите мне, что струсили.

Глаза Ави сверкнули из-под очков так, что женщине сделалось не себе. Она заигралась, и Ави это очень не понравилось.

— Держите себя в руках! Если мы немного полюбезничали — это отнюдь не значит, что можно пытаться манипулировать мной так же, как вашими, вашими подопечными. Я подполковник и замначальника штаба операции. Я отвечаю за, за её успех и жизни нескольких десятков людей, включая и вашу, кстати. Не смейте так со мной разговаривать!

— Виновата. Теперь и я сказала глупость: мы квиты.

— Кажется, вы не поняли. Наша милая беседа не имела отношения к работе. А когда речь идёт о работе — ничего подобного я не терплю. Раз уж вы столько знаете о моей репутации — должны, должны это понимать.

— Простите. Не повторится.

— Хорошо. Впрочем, всё это уже и не ваша забота… вам нужно уезжать. Самое позднее — утром. На виллу не возвращайтесь.

— Вот ещё!

Над ними моргнула люстра, бокалы на столике дрогнули. Агент Пенелопа, было распалившаяся и дерзнувшая ответить столь резко, дёрнулась: она поняла, что это не случайность.

— Пани, я должен объяснять вам значение слов «командир» и «приказ»? Что это за тон? Что вы себе позволяете?

— Простите… — в её глазах действительно читалось ощущение неправоты и даже испуг. — Я не хотела нарушить субординацию. Ничуть не подвергаю сомнению ваш авторитет. И что такое «приказ» — понимаю. Но… разрешите изложить свои соображения?

— Излагайте.

— «Наружка» работает, и вы… если верить слухам, умеете кое-что необычное. Однако я считалась полезной внутри виллы по изначальному плану операции, так? Значит, если целей и охраны будет больше — то и польза от меня лишь увеличится. Живые глаза и уши внутри. Да я и руками кое-что умею.

— Допустим. Но риск тоже возрастёт.

— Я бы гораздо чаще видела детей и мужа, если бы избегала риска.

— Это риск для всех: не только для вас лично. Лишний человек, которого нужно вывести с виллы. Которого нужно учитывать при любом шаге. Ситуация совершенно, совершенно изменилась… И план придётся менять, чёрт возьми, на ходу. Ходу. Лишние переменные не нужны.

— Придётся менять, разумеется. Но я в этом плане пригожусь.

— Совсем не уверен.

— Пан Ави…

Она потянулась пальцами к ладони Ави, но тот отдёрнул руку.

— «Пан подполковник». — произнёс он, сделав голос максимально механическим. — И вы, агент, что-то совсем забываетесь. Кажется, я ясно дал понять, понять, где проходят границы?

— Прошу вас, пан подполковник… Я тоже не зелёная девочка-лейтенант. Я прекрасно понимаю, насколько сложна операция и чем грозит её провал. И мне, и вам, и коллегам, и Республике. Но поймите правильно: я несколько лет жизни на всё это положила. И мне…

Она осеклась, отвела взгляд. Потом взяла бокал — ещё наполовину полный, и осушила его одним глотком. Вздохнула.

— …и мне действительно пришлось делать всякие вещи: вы ведь были правы на эту тему. Вещи, о которых я точно не буду рассказывать детям в старости. И которые, поверьте, дорого стоили. Я не хочу оставаться в стороне, когда наступит решающий момент. Я занималась разработкой Кабира ан-Афри с самого начала — и должна довести дело до конца.

Агент Пенелопа выглядела так, словно была готова упасть на колени. Ави на мгновение стало неловко за то, как он её отчитал. Но только на мгновение: быстро вернулось понимание, что всё сделано правильно. Служба — это служба. Свои погоны Ави носил не только из-за Алисы и собственных сил. И хотел верить, что даже не столько из-за них. Он полагал, что прежде всего является отличным офицером — хоть полжизни и представить себя таковым не мог.

Женщина собиралась с духом, чтобы сказать нечто ещё. Ави не стал перебивать.

— И если позволите, пан подполковник… Я думаю, вы лично приехали сюда отчасти по той же причине. Не только потому, что без вас мальчики не справятся. Может, они бы и справились. Но вы тоже хотите поставить точку в операциях последних лет лично. Дело ведь не в наградах и не в званиях. И вам, и мне они достанутся в любом случае. Есть вещи, которые нужно делать самому.

— Не стану отрицать.

— Я была уверена, что вы поймёте. Знаете, я пару лет без таблеток не засыпаю… И хочу увидеть лицо Кабира ан-Афри в тот самый момент, когда он поймёт, что произошло. Только после этого буду спать спокойно.

— Разочарую: не будете. Поверьте, поверьте моему опыту. Я много раз думал, что после какого-то момента станет так. Не стало.

— Может быть, вы и правы… Но есть только один способ проверить.

Ави размышлял — но не очень долго.

— Ничего, ничего не обещаю. Мы обсудим всё это с группой. Нужен новый план. Пока я не могу сказать, каким он будет. Пока даже, даже не могу сказать, станем ли мы работать в изменившихся условиях. Новый телефон для оперативной связи вы получите. Чистый. К счастью, счастью, мы всё же не против государства работаем… Всего лишь против террористов. Ждите звонка.

— Спасибо.

— Надеюсь, у вас хорошая легенда насчёт этой встречи. Потому что сцена явно вышла за рамки непринуждённой беседы в баре.

— Не беспокойтесь. Я работаю давно и знаю, что делаю. Впрочем… вы ведь сказали, что они вас всё равно не запомнят?

Коллеги вечно или недооценивали, или переоценивали способности Ави. Лишь немногие толком понимали, как они работают. Да и сам подполковник далеко не всегда бывал во всём уверен.

— Сказал. Но я не сраный Альбус Дамблдор.

— Зато очки у вас — прямо как у Гарри Поттера.

— Вам не нравится?

— Гарри Поттер мне нравится. Он очень милый.

Людей в лобби-баре и прежде было порядочно, но постепенно он наполнялся под завязку. И если до сих пор звучали расслабляющие мелодии в восточном стиле, то теперь управленцы отеля решили угодить белой публике. Её как раз становилось всё больше. Не поймёшь, какого чёрта эти люди приехали в Латакию, а не какую-нибудь Хургаду или Шарм-эль-Шейх… но приехали. Может, дешёвый пляжный отдых поблизости от войны становится немного интереснее.

Выглядело бы странно, разойдись они с Пенелопой сразу после напряжённого разговора. Возможно, для наблюдающих это и не будет иметь значения: Алиса позаботится. Но нельзя надеяться только на Алису. Надо посидеть ещё немного, чуть сгладить внешнее впечатление.

Насчёт того, что разговор не слышали, Ави был уверен. Для этого потребовалась бы аппаратура, с которой у террористов плохо. Имейся она — Ави бы узнал. Наверняка бы узнал.

Тут Кабиру могли помочь русские, однако Ави категорически отрицал предположения некоторых людей из Центра, что русские настолько его ценят. Ан-Афри для России — ситуационный партнёр по локальным экономическим вопросам. Позволить ему вольготно чувствовать себя в Латакии — да, но по-настоящему защищать…

А подозревай Кабир в чём-либо Пенелопу всерьёз — ноги бы её не было и близко к вилле, когда туда нагрянут Яхья Бакр и аль-Агаль. Двое дурачков в дальнем углу зала — всего лишь дежурная предосторожность. Всё идёт нормально. С неожиданностями, однако неожиданности — извечная часть работы. Никогда ничего не бывает строго по плану.

Очень странно, что Алиса до сих пор молчала. Это не было на неё похоже. Ави ощущал само по себе присутствие, но и только. Вот это, возможно — не к добру.

Джазовая композиция сменилась песней Нэнси Синатры. Вернее — песней Роберты Флэк, которую все знают в этой версии. Нэнси — как Джонни Кэш: если спела вашу песню, то та уже больше не ваша.

— I heard he sang a good song, I heard he had a style… — подпела агент Пенелопа, прижав бокал к щеке и стряхивая пепел. — And so I came to see him, to listen for a while…

Ох, лучше бы ей не петь сейчас! В присутствии Алисы. Алисе это точно не понравится: только она может петь для Ави. Но получалось красиво — а улыбка, что вернулась на прекрасное лицо, была ещё красивее. Не хотелось останавливать.

— And there he was, this young boy, a stranger to my eyes…

— Не очень-то я молодой.

— Но ведь и не старый? И вообще, не портите всё! Песня хорошая. Telling my whole life with his words, killing me softly with…

— Это уже зловеще звучит, хоть и про, про хорошее.

— Умеете же вы занудствовать. — сигаретный дым слегка заволок её глаза. — А знаете, пан подполковник: мне понравилось, как вы меня осадили. Это было… хорошо. В вас есть мужество, настоящее мужество. Хотя… только без обид, прошу — но на первый взгляд особо не скажешь.

— Вы многого обо мне не знаете.

— Конечно: так по вашему служебному статусу положено.

— Я имею в виду не только секретность.

— Всё равно. Но знаете, я… была бы не против узнать вас немного получше. Как только всё это закончится.

В начале разговора Ави был бы счастлив услышать подобное — но где-то с его середины начал наконец думать тем, чем офицеру SDS думать положено.

— Боюсь, против будет Алиса. И потом, как же ваш муж?

— Ох! Я ведь ничего такого сразу и не предлагаю. Мы взрослые люди, разберёмся по ходу дела. Неужели Алиса настолько ревнива?

— Можете поверить: именно настолько.

— Посмотрим. А муж… — её взгляд погрустнел, но только на миг. — Что было на работе, остаётся на работе. Наша служба подобна Лас-Вегасу.

Алиса дала о себе знать лишь после того, как Ави попрощался с агентом Пенелопой и неторопливо зашагал вдоль морского берега, прочь от отеля. Один из тех придурков увязался за ним, но это не беспокоило подполковника: обрубит хвост на раз-два. Прихвостень Кабира сам не поймёт, как потерял цель. Ночь была чудесная — тёплая, лунная, с лёгким свежим ветерком. Кругом гуляли, смеялись, фотографировались. Наверняка и на той самой вилле сейчас весело: подонки понятия не имеют, что их судьба уже решена.

— Oh Queen save history, Queen save your mad parade…

Плеер с наушниками не требовались: в голове зазвучало. Или прямо над ухом, хоть никто к нему осязаемых тёплых губ не подносил.

— Ну наконец-то... Я соскучился.

— Не ври, негодник. Тебе было очень весело без меня! Неужели она лучше?..

Ави плюнул на асфальт. Началось…

— Алиса, ты сама знаешь. Мы вели этот разговор миллион раз. Годами. Да уже десятилетиями…

— Ты меня расстраиваешь.

— Никого нет, кроме тебя. Ты в курсе. Давай просто сделаем нашу работу, хорошо? Как обычно.

— Ооой, сладкий, скажи это ещё раз…

— Никого, кроме тебя.

— Так и быть: поверю. Может быть. Oooh have mercy, all crimes are paid…

— Да: они за всё заплатят.

Но Алиса напевала совсем про другое.

— I’m the flowers in the dustbin, I’m the poison in your human machine, I’m the future, your future…

— Да, конечно.

— …and no future, no future, no future… for her.

— Не надо про неё, пожалуйста. Тем более так. Возьми себя в руки, будь профессиональной.

— Профессионализм по твоей части. Я про другое, ты знаешь.

Это правда. Ави оставалось надеяться, что хотя бы Алиса не подкинет проблем — взамен тех, которые успешно решает. Он всё ещё не был уверен, что именно придумает и как настроит всех действовать по новому плану. Однако пребывал в уверенности, что новый план родится и будет исполнен.

Агент Пенелопа сказала верно: не для того Ави лично попёрся в Сирию, чтобы взять и отступить. Тем более — когда рукой подать не просто до приза: там настоящий джек-пот.

Если тебя называют легендой — веди себя как легенда, чёрт возьми.

V

Мирко всегда напрягался в моменты, когда нужно полагаться на заграничную резидентуру. Эти люди — из другого крыла SDS, Службы внешней разведки. У них своё начальство, свои подходы. И хотя к названию Службы по защите государственного строя ещё двадцать лет назад добавилось «…и борьбе с терроризмом» — сотрудников вроде Мирко и Ави многие «настоящие разведчики» продолжали воспринимать борцами с протестующими студентами из Кракова или венгерскими ультранационалистами.

Если агент Пенелопа-то из своих, из управления Шандора, то прочую работу в Латакии делали как раз разведчики. И стоило признать: справились неплохо.

Место для размещения группы подыскали отличное: давно арендованный дом на окраине, не вызывающий у местных никакого интереса. Достаточно комфортный, с высоким глухим забором и просторным двором, где фургон без проблем поместился. Ребята Фишера обклеили машину под транспорт продуктового магазина, а от легковушки избавились. Вместо неё Питон, числившийся при группе водителем, угнал такси.

— Номера поменял. — уточнил он. — С розыском машин в Сирии плохо. Без палева.

Темперамент у мужика был действительно питоний — спокойнее Фишера. А рожа напоминала пропитого механика из сомнительного цыганского гаража. Но кабы SDS людей по лицу ценила — Мирко давно стал бы генералом.

Информации агенты внешней разведки собрали достаточно: по устройству виллы, по движениям последнего времени вокруг неё. Наблюдение работало. Этого хватило бы для изначального плана, но когда всё резко изменилось — обилие данных ничуть не облегчило совещание.

Ави несколько раз звонил в Центр, выходя со спутниковым телефоном во двор. Возвращался каждый раз со всё более кислым лицом, но в итоге на один-единственный вопрос Мирко ответил:

— Рибар не хочет ни запрещать, ни разрешать напрямую. Говорит: для того я и здесь, здесь, чтобы мне было виднее, можно ли работать.

— В принципе, это логично.

— Хуично! Отвечать, если что, тоже мне.

Ави тут, конечно, немного сгущал краски. Во-первых, в случае какого-нибудь провала хорошо ещё уйти целым — любые проблемы с начальством заведомо на десятом плане. Во-вторых, уж если кто в штабе операции точно не рисковал карьерой, так это он. Что с Ави сделают? Такой ценный для Госбезопасности, уникальный актив с должности не снимут. Полковника не дадут, хоть операциями последних лет Ави сто раз новые погоны заслужил? Невелика потеря. Кем Ави точно никогда не являлся, так это карьеристом. Совсем другое было для него на службе по-настоящему важно.

План перекраивали долго и мучительно, большую часть ночи.

Фишер сидел под низко свисающей лампочкой, резкие тени делали лицо суровее прежнего. Три пуговицы цветастой рубашки были расстёгнуты: на широкой груди, покрытой седеющими волосами, виднелся православный крестик. Мирко был убеждённым католиком, но эта деталь всё равно вызывала у него симпатию.

— Людёв было мало и для старого плана. — Фишер говорил об этом не впервые. — Спецом шли на риск брать по минимуму. Чтобы тише. Теперь чо ни придумай... Всё одно: нас мало.

Мирко расположился с другой стороны стола, заваленного схемами и снимками. На фоне его могучей фигуры даже Фишер смотрелся невзрачно — что говорить о прочих бойцах…

— Определённо. Даже если Яхья Бакр и аль-Агаль очень шифруются — человек по пять каждого сопровождает точно. Такие люди без охраны в туалет-то не ходят. А это уже как вся наша группа… И не считая охраны Кабира.

Ави стоял у стены, прислонившись к ней и сложив руки на груди. Он распустил волосы, что делал крайне редко: только когда рабочий процесс очень выматывал. Вроде того, как иные люди галстук ослабляют.

— Если вы, вы считаете задачу невыполнимой с технической точки зрения, то это веский повод свернуть операцию. Я не разбираюсь в силовых, силовых вопросах. Это не моя сфера. Вы считаете, что работать нельзя?

— Другого такого шанса не будет. — Мирко озвучил очевидное.

— Я не тебя спрашиваю! Без тебя это понимаю. Все понимают. Даже агент Пенелопа. Я спрашиваю Фишера.

— Работать можно. Но не нашими силами. Надо вояк кликать.

— Мы не собирались вводить их в город.

— Мирко! Вот уж будь, будь добр: расскажи мне изначальный план! Наверное, я его забыл. Наверное, не сам согласовывал с Рибаром, да? Ты иногда страшно тупеешь. Я сам отлично знаю, блядь, чего мы не собирались делать! Но военных, военных подключали именно на случай какой-нибудь неожиданности. Неожиданность случилась до операции.

— Я не это имел в виду, пан Ави… Просто они спецназ, конечно, но ведь не антитеррор даже — и тем более не группа… подобного назначения, словом. Они совсем на другое натасканы.

— Стрелять умеют. Тактику боя знают. — отметил Фишер. — Если охраны будет много, пусть анал-карнавал у ворот устроят. Оттянут внимание. Когда мы внутрь зайдём. Уже решение.

— Плохое. Я ведь сам в спецбатальоне служил: понимаю кое-что. У вас с группой Луческу никакое взаимодействие не отработано! Одно дело — сюрпризы на отходе: там мы бы просто положились на военных. Другое — штурм.

Фишер посмотрел на Мирко так, словно спецбатальон 1-й горной бригады «Милош Обилич» был в его глазах чем-то вроде подготовительной группы в детском саду.

— Споёмся на ходу. Умеючи-то недолго. Уж друг друга всяко не положим. А вот бабу оттуда надо убрать.

— А это уже не ваше, в свою очередь, дело. Дело. Я сказал, что агент Пенелопа в здании нужна — значит, стоит и задача её оттуда вывести. Если, если это невозможно — тогда не работаем вовсе. Мы имеем право всё отменить, за это никто не осудит. Не имеем права обосраться.

— Да всё возможно. Любой цирк на радость Республике. Труппа опытная, класс игры высокий. Как скажете.

Хоть какие-то контуры решения появились — уже немалый прогресс. Мозговой штурм мало-помалу добавлял штрихов, делал тактическую картину всё более похожей на приличный набросок. В какой-то момент, впрочем, Мирко задумался о фундаментальном вопросе, который прежде не обсудили.

— А они вообще заедут в город? Русских на пунктах пропуска не окажется?

— Не окажется. — уверенно ответил Ави. — Там только сирийцы. А сирийцев-то Луческу проедет: даже при случае, случае мнения их не спросит. Из-за нескольких асадовцев никто не станет говниться. Всем на них похер.

— Меня всё-таки беспокоит какое-нибудь наблюдение русских за виллой. Или вроде того.

— Твою-то матушку, Мирко… Хоть полслова о русских — я бы сию секунду свернул всё. Конфликт с русскими — не вариант ни при каких обстоятельствах. Но о русских непосредственно возле Кабира никто ничего не говорил. Ни Алиса. Ни резидентура. Ни даже Пенелопа.

— Но русские присутствуют в городе.

— Да, однако на постах их нет. Как и у виллы. Забудь: первых и последних русских мы видели на той дороге. Дороге. С другими просто избежим встречи.

Обсуждения продолжились. Мирко оставался за столом с Фишером, а пан Ави то ходил вокруг, то возвращался к стене, то поглядывал в окно. Несколько раз он покидал комнату: наверное, чтобы пообщаться с Алисой. Бойцы Фишера иногда добавляли или уточняли что-то, но в основном были заняты свои делом: проверяли разложенное по столам оружие, приборы ночного видения и все прочие игрушки.

— Вывезти троих всё равно сложно.

— Но и не нужно. Достаточно будет взять живым одного. А даже, даже если нет — три таких трупа разом стоят одного живого Кабира. Более или менее. Но если ставить, как говорится, сверхзадачу — то живым нужен именно Кабир.

Моряк возился в углу с квадрокоптером: свою винтовку, едва ли не в рост Ави длиной, уже успел проверить. На взгляд Мирко — самый занятный персонаж среди спецов.

В феврале 2021 на побережье Антальи был убит Абу Ашраф аль-Гамди: отбитый даже по меркам «Тысячелетнего халифата» подонок, за которым Služba Državne Sigurnosti гонялась с самого начала активных заграничных операций. Абу Ашраф не сидел в какой-нибудь пещере под огромной охраной — или хотя бы в кабульском чулане, как аз-Завахири. О нет: он жил красиво, однако абсолютно не позволял подобраться к себе. Взорвать, отравить, накрыть с беспилотника, застрелить с какой-нибудь крыши — дохлый номер.

В итоге пуля из .338 Lapua Magnum прилетела к борту яхты с такого расстояния, которое даже эта старая крыса считала безопасным — и расплескала мозги Абу Ашрафа по сиськам эскортниц. В тот день работала группа Фишера, это Мирко знал точно. Похоже, теперь он видел человека, который тогда нажал на спуск. А прежде представлял его совсем иначе, конечно… не похожим на любителя тофу и соевого молока.

— Ладно. Это уже похоже на план.

— Плюс-минус.

— Если бы. Всё одно эта… Пан подполковник знает, наверное, как называется…

— Импровизация.

— Ага. Да и похер. Слабаем как-нибудь концертик.

Спать пришлось в первой половине дня, но хотя бы немного отдохнуть требовалось. Спецы и Мирко отрубились как по команде — с их опытом не привыкать, а Ави уснул будто прямо перед тем, как его разбудили. Таблетки от головы, как в той самой песне Jefferson Airplane, эффекта не имели ровно никакого. То и дело начинало жутко болеть в совершенно случайных местах — это «полиневритом» люди в халатах называют. Редкая дрянь.

Понятно, как все это можно было легко прекратить. Набор нелегальных веществ при себе — круче чемодана Рауля Дюка. Но наркотики, давно не приносившие никакого удовольствия, в основном требовались Ави по другой причине. Куда более важной, чем «почувствовать себя нормально, а не как обычно». Лучше потерпеть.

Разбудил его Мирко.

— Пенелопа прислала сообщение. Они приехали.

— Что с охраной?

— Окончательного подтверждения нет. Предварительно — по минимуму, как мы и ожидали.

Ожидали и правда именно этого, но Ави всё равно нечто казалось подозрительным. Он не мог понять: дело в том, что нормальные люди зовут «интуицией» (и тогда всё это чушь), в его силах — или что-то очень невнятно подсказывает Алиса, присутствие которой ослабло вместе с очисткой крови от вчерашних химических соединений. Алиса почти скрылась за своей красной дверью.

— Как вы, пан Ави?

— Сам знаешь: у меня «здоровье» — это когда, когда каждый день болит в другом месте. Я в порядке.

Мирко уже напялил бронежилет, а поверх него — пальто, которое глупо смотрелось бы даже в Црвениграде, не говоря о тёплой Латакии. Но ничего не поделаешь: им с Ави сидеть в машине на улице, выглядеть нужно хоть сколь-нибудь естественно. А без бронежилетов нельзя. Потому Ави пришлось поступить так же.

Бойцам Фишера маскарад был ни к чему: подъедут в фургоне и сразу начнут работать. Теперь все они были одеты в околовоенные оливковые шмотки, намотали красный скотч на рукава, надели и тяжёлую броню, и разгрузки, и шлемы. Наушники, баллистические очки, экшн-камеры, приборы ночного видения — как полагается, полный парад тактической моды.

Ави проверил пистолет — полноразмерный «Глок». Будь его воля, он предпочёл бы оружие вовсе не использовать, держать его от себя подальше. А когда всё-таки приходилось — брал что-нибудь покомпактнее. Но тут уж без вариантов: так надо. Затвор в порядке, спуск срабатывает. Хорошо.

— Итак, панове… — Ави очень старался не запинаться. — У нас нетривиальная задача, сильно отличающаяся от изначальной. А и прежняя, вы знаете, была непростой. Тем не менее я уверен: мы справимся. В конце концов — «Моссад» такое проворачивал не раз, а мы-то круче «Моссада». Как в том фильме, если помните: тухлые яйца оказались в одной корзине, так что наша задача — размозжить яйца. На киногероев мы не очень похожи, наверное… Разве только Мирко. По телеку нас не покажут и в торжественной обстановке не наградят. Зато у нас есть дело, которое никто другой не осилит. Люди, по души которых мы собрались — террористы высшего звена, на их руках кровь сотен балканцев. И раз сегодня работаем мы — у этих ублюдков нет будущего. Слава Республике, слава всем нам, далее по тексту. Поехали.

— Погодите. — сказал Фишер; остальные только кивнули. — Присядем на дорожку. А то ж не по-людски…

VI

Вилла выглядела куда круче того отеля. Никакой стилизации под арабскую старину, в Латакии почти не сохранившуюся: только модный стеклянно-бетонный стиль. Мягко светящиеся окна в пол, рассечённые тёмными линиями жалюзи. Не особенно высокий забор, над которым покачивались кроны пальм и фруктовых деревьев. И ещё красивые кованые ворота. Огромного бассейна во дворе отсюда видно не было, однако Ави уже знал эту виллу не хуже, чем собственную квартиру — план на зубок выучил.

Вилла стояла на первой линии, выходила к морю — но уединённой назвать её было нельзя. Со всех прочих сторон резиденцию всё-таки окружал пригород. Коттеджи попроще, магазинчики, даже обычные жилые дома и какие-то заведения. Это казалось удобным: подобраться проще. Кабир ан-Афри относился к своей безопасности совсем не так параноидально, как упокоившийся от свинцовой инъекции в башку Абу Ашраф аль-Гамди.

Плохо то, что машин на улице почти не было. Свои террористы загнали во двор, прочие стояли тут и там с полчасика назад — да как назло, все куда-то разъехались. Однако старенькое такси, которое Мирко припарковал на почтительном расстоянии, должно было смотреться органично.

— Снаружи периметр не стерегут. Совсем расслабились?

— Я думаю, думаю, они не хотят обращать на виллу большое внимание. Нам-то на руку: никто тачку не подойдёт проверять. Я надеюсь.

Мимо проехал новенький автобус — наверное, возил туристов смотреть развалины Угарита. Прошла компания паршиво одетой молодёжи: Ави ощутил зависть, с которой они смотрели на виллу. Э нет, ребята! Тамошним постояльцам повезло меньше вашего.

Больше не происходило ничего.

Что же: пора приоткрывать красную дверь. Собственные силы Ави в этой операции были почти бесполезны, чего не сказать об Алисе. Которая пока оставалась слишком далеко. Косяк не подойдёт, пожалуй: трава хороша для тонкой настройки, а сейчас требовался сильный, ровный и стабильный эффект. Поэтому Ави извлёк из кармана баночку без маркировки, вытряхнул таблетки на ладонь.

— Дай запить.

Мирко потянулся к заднему сиденью, нащупал бутылку минералки.

— Теперь будь, будь ещё внимательнее. Я сожрал много. Прямо много. Сейчас у Алисы попрёт реальная вольница, меня тут останется мало. Могу плохо просекать то, на что не смотрит она.

— Вас понял, пан Ави.

— Вызови Луческу, уточни.

Связь была в порядке: Луческу сообщил, что вышел на промежуточную точку и ждёт команды. Выходит, что за городом без сюрпризов. Алиса ещё не проявила себя прямо, но присутствие Ави ощущать начинал. Самые-самые первые проявления: их всегда сложно описать. Мозг просто начинал работать чуть иначе. Словно смотришь на хорошо знакомый предмет и кажется, будто его цвет слегка изменил оттенок.

Ави посмотрел на часы. Половина одиннадцатого: агент Пенелопа вот-вот должна была прислать СМС. Однако прошла минута, другая, вот уже пять — сообщения не было.

— Что там? — спросил Мирко, напряжённо сжимавший руль.

— Не знаю, Алиса пока молчит. Думаю, ничего серьёзного: какая-нибудь мелкая проволочка. Если не отпишется, через десять минут наберу с засвеченного номера. Тогда уже будем, будем решать.

Но звонить не пришлось: грошовый кнопочный телефон пискнул буквально сразу после того, как Ави договорил.

— Так… Пенелопа говорит, что всё нормально. Клиенты на нижнем этаже. Начинаем работать. Давай аппаратуру.

Мирко повесил на себя гарнитуру, передал другую Ави — вместе со второй рацией, загодя настроенной. У Алисы имелась мерзкая привычка встревать в радиообмен, но поскольку они в машине — Ави надеялся, что благоверной хватит и магнитолы.

— Фишер, я Первый. Как слышите? Приём.

— Я Фишер. Слышу хорошо.

— Есть сигнал. Всё идёт по плану. Выдвигайтесь.

— Вас понял.

Ещё ничего не поздно отменить, но всё уже началось. Обычно это был последний момент, когда Ави ощущал заметное волнение. Вот и теперь слегка сжалось что-то в животе, пробежала по спине капля — но то скорее от бронежилета и пальто. Почти без мандража. Ави глядел в зеркало заднего вида: ждал фары машины, которая должна показаться на перекрёстке. Вскоре фургон появился. Ави едва разглядел силуэт человека с продолговатым предметом и сумкой, который выскочил на ходу и быстро пересёк улицу.

Фургон двинулся дальше, неспешно проехал мимо такси и свернул возле виллы в застройку. Вскоре опять ожила рация.

— Я Фишер. На позиции. Штатно.

— Я Первый, принято. Моряк?

— Я Моряк, на позиции.

— Принято. Всем: ждите команды.

Пенелопа свою отмашку дала, теперь дело за Луческу — от него сигнала по рации ожидал Мирко. Оставалось минут пятнадцать или около того. Ави вытер ладони об пальто, затем достал сигарету. Не для себя: ментоловую.

Это сразу возымело эффект — едва салон такси на миг осветился пламенем «Зиппо».

— Ну что, сладкий… ты готов?

Словно кто-то запустил пальцы Ави под череп и пригладил мозг: точно между полушариями. Нежно, едва касаясь подушечками, держа длинные ногти подальше.

— Как никогда.

— Ох, сладкий… я тоже готова. Давно готова. Заждалась…

— Покажи, что там.

— Смотри.

«Смотри», конечно — такое себе слово. Ничего похожего на бытующее в фантастике. Ави не видел виллу так, как видят глазами: просто начал чувствовать. Ему, некогда учившемуся на биофаке Балканского национального университета, нравилось сравнивать это с эхолокацией китообразных. Словно озарение: мгновенное получение полной картины. Сразу всё. Человеческий мозг не умеет нормально работать с подобным, разобраться сложно. Человек полагается больше всего на глаза, потому осматривает картину постепенно. Но когда картина не перед взглядом, зыбка, однако при том крайне подробна и многослойна… это нелегко.

Поверх представленного мысленно плана виллы легло всё, что чувствовала Алиса. Ави ощутил людей внутри. Первой узнал агента Пенелопу. У неё всё нормально. Кажется… Нет, наверняка. Ну а дальше… Нет, пока сложно зацепиться за детали. Это словно вращаешь объектив, ища фокус на нужную точку кадра — но главное пока остаётся размытым.

Мирко толкнул его в плечо.

— Луческу проехал в город. Двадцать минут.

— Отлично.

— Как у вас, пан Ави?

— Туговато идёт… надо было закинуться раньше. Но вроде как всё нормально. Настраиваюсь.

— Подождём?

Ави всерьёз задумался. Возможно, лишние минут пятнадцать помогли бы ему. Однако операция не построена вокруг Алисы: и она, и сам Ави — только инструменты, одни из множества. А ждать может быть опасно: грузовики в городе всё-таки привлекут кучу внимания. Даже если на въезде всё решилось абсолютно тихо.

— Нет. — он нащупал нужную кнопку. — Фишер, я Первый. Готовность — десять минут.

— Я Фишер, вас понял. Моряк, пускай дрон.

— Выполняю.

Дрон — тоже штука заметная, однако это туристический город. Всерьёз напрячься по его поводу никто не успеет. На всякий случай Ави высунулся из окна, посмотрел на небо — и не увидел там ничего, кроме звёзд. Звука лопастей тоже не слыхать. Хорошая игрушка: тихая.

— Я Моряк. Крыша, «красный», два. Двор, «жёлтый»: запад — два, север — три.

— Принято. Продолжай наблюдение.

Пока Луческу приближался, а Алиса не давала какой-то значимой информации, оставалось только ждать — а это не самое приятное занятие. Вновь и вновь прокручивая в голове план, Ави испытывал всё больше сомнений. Этот план не был хорош. Он лишь являлся тем единственным вариантом, который возможно было набросать «на коленке», вдали от Центра и при недостатке времени.

Ави не нравилось, что по сути это именно его план.

Мирко редко в чём-либо Ави возражал. Он хороший подручный, но не более того — словно Арчи Гудвин при Ниро Вульфе из нуарных детективных книжек. Фишер — человек, который просто так не скажет «нельзя работать, это невозможно». Он никогда не оказался бы в этом месте, не будь нацелен на результат любой ценой. А Рибар фактически дал карт-бланш — и поступил ожидаемо. Старик всегда умел рисковать, и обычно его ставки оправдывались.

Только вот Ави не был экспертом по тактике. Он был сыщиком: превосходно умел искать людей и выведывать их секреты — не только за счёт сил или Алисы. Американцы гонялись за за-Завахири два десятилетия, обещали за его голову миллионы долларов. Тщетно. Ави разрабатывал эту тему всего около года — и аз-Завахири получил то, что давно заслужил.

Да, в своём деле Ави был хорош. Он сам знал это и понимал, что никто не сомневается.

Но теперь ситуация другая. Ави боялся, что совершил ошибку — и ещё больше волновался от того, что пока никак не мог это проверить. Какое-то предчувствие в глубине мозга пульсировало, а предчувствия Ави имели обычно совсем иную природу, нежели у нормальных людей.

И когда зазвонил телефон — они нашли подтверждение.

Мирко вопросительно посмотрел на Ави: звонок он услышать не ожидал. А набрать на эту симку мог только один человек, разумеется.

— Ох, курва…

Ави долго глядел на монохромный желтоватый экран, слушая противное пиликанье, словно всё ещё надеялся увидеть там какой-то другой номер. Увы: Ави хорошо знал, какие чудеса в мире на самом деле случаются. Это другой случай. Это, конечно же, агент Пенелопа.

— Слушаю.

— У нас проблемы.

Ясное дело, иначе она бы не звонила. Ави не стал задавать вопрос: просто дал агенту продолжить.

— Мне кажется, они всё знают.

— В каком смысле?

— В прямом, псина кровь! Знают об опе…

— Нет. В каком смысле «кажется»?

— Со слов Кабира. Он говорил с одним человеком… который приехал с теми двумя.

— Что за человек?

— Я его не знаю. Никогда не видела, это точно. У него странный акцент… не могу разобрать, какой именно. Не слышала, чтобы так говорили по-арабски.

К «у нас проблемы» Ави был внутренне готов, а вот к этому — не особенно. Агент Пенелопа точно знала в лицо всех людей, которых стоило знать. Что ещё за внезапная незнакомая фигура? Какой акцент? Эх, Ави бы услышать эту речь… он был разобрал. Но увы.

— Хоть какие-то подробности, подробности.

— Пожилой араб. Матёрый, курва. Среднего роста, крепкий, кудрявые волосы и большая лысина. Не было времени лучше рассмотреть… Сначала приняла за охранника, но это точно не охранник. Он серьёзный человек.

— Я запомню. Остальные тоже на месте?

— Пока да. Они будто ничего не предпринимают… Но они знают, я уверена.

Её голос заметно дрожал. Пока Пенелопа не паниковала, но была близка к этому. А паника агента на вилле — точно провал. Ави понимал: прежде всего он должен сохранить спокойствие сам.

— Где вы?

— На втором этаже, южное крыло. В туалете.

Варианта в такой ситуации два: или прикинуться умывальником, или… «Или».

— Вы сможете выйти на улицу? За ворота?

— Могу попробовать. Похоже, меня пока не заподозрили.

— Тогда у вас две минуты. Если не сможете выбраться за две минуты — тогда оставайтесь внутри, прячьтесь. Мы напротив ворот, на другой стороне улицы южнее. Жёлтое, жёлтое такси.

— Поняла.

Ави нажал отбой и посмотрел на часы. Нужно решение. Через две минуты ещё не поздно будет развернуть Луческу — но потом, вероятно, отступать станет некуда.

— Мирко, вызови военных. Уточни их позицию. Если агент выйдет — подбираем её и уезжаем отсюда нахер. Сворачиваем операцию.

— А если нет?

Вроде бы ничто не мешало уехать в любом случае, но… Ави вновь сконцентрировался на видении Алисы. Попытался разглядеть человека со странным акцентом. Попытался понять, права ли Пенелопа насчёт «меня не заподозрили».

Но присутствие Алисы ослабло — и точно не потому, что ослабло действие таблеток. С этим как раз порядок, красная дверь широко открыта. Как будто Алиса шагнула в тень нарочно.

— Алиса, это дерьмовый момент для ревности. Веди себя профессионально.

Никакой реакции.

— Так что, пан Ави, если Пенелопа не выйдет?

— Где Луческу?

— Пять минут. Так всё-таки, если…

— Если не выйдет, придётся её вытаскивать.

Это решение Ави принял быстро, но очень твёрдо. И предпочёл не гадать, чего в нём больше: личного порыва защитить Пенелопу или предчувствия, что она раскрыта — и оставлять ценного агента в руках террористов теперь крайне опасно.

Пенелопа знает слишком многое. Даже знает, кто такой Ави и как он выглядит, в конце концов.

— Фишер, я Первый. До подхода пять минут. Готовьтесь работать.

— Вас понял.

Мирко неотрывно следил за воротами виллы, а Ави — только за часами. Да и то, пожалуй, уже не ради Пенелопы: он чувствовал, что к воротам никакая женщина не приближается. Всё пошло не так: план стремился к форме шара и катился в задницу. Тридцать секунд, двадцать, пятнадцать… Ави засунул телефон в карман: бесполезен.

— Фишер, я Первый. Агент недоступен, содействия не будет. Работайте сами. Все цели прежние. Начинаем.

— Вас понял. Моряк, туши «красных».

В кино и видеоиграх оружие с глушителем издаёт смешное «пиу». В реальности не так, особенно когда речь о мощной винтовке. Но трудно понять, что слышал именно выстрелы, а ещё труднее — разобраться, откуда они прозвучали.

— Я Моряк. Крыша, «красный», минус два.

— Я Фишер, принял. Моряк, огонь по готовности. Мы заходим.

И сразу полегчало — теперь, что бы ни случилось, пути назад нет. Ави вытащит пистолет из кобуры. Странное дело: ощущение оружия в руках никогда не приносило ему такого успокоения, как многим коллегам. Но сейчас оружие почему-то было очень-очень нужно. Он сжал рукоятку изо всех скудноватых сил.

— Сообщи Луческу, Луческу, что мы работаем.

Промелькнули почти неразличимые в ночи фигуры: если не знать — отсюда и не поймёшь, что улицу быстро пересекли тяжело снаряжённые люди с оружием. Заходить на виллу планировали иначе, но как раз для такого случая предусмотрели складные лестницы. Ави видел, как Фишер с парнями перебираются через забор.

И почти сразу понял то, что очень не хотелось признавать.

— А ведь она права, Мирко. Нас поимели.

Мирко и так с начала операции не улыбался: на его лице мало что изменилось. Он уже был готов к подобному.

— Алиса что-то знает?

— Знает больше, чем говорит. — Ави опять нащупал кнопку. — Фишер, осторожно: вас встречают.

— Отзовите их!

Ави покачал головой.

— Нет, Мирко. Во-первых, если работаем — то работаем. Цели по-прежнему в здании. Во-вторых, я думаю — отступать в любом, любом случае поздно. Мы в дерьме. В большем, чем пока кажется. Предупреди Луческу.

Пока Мирко связывался с военными, за забором прозвучали выстрелы: несколько одиночных, затем очередь. Ответной стрельбы было не разобрать — у парней Фишера оружие бесшумное.

— Первый! Двор, контакт!

— Слышу. Продолжайте штурм. Я сам захожу, через ворота.

Мирко рад был бы подумать, что Ави пошутил — но ситуация не предполагала шуток. И тот в самом деле собрался выйти из машины: Мирко остановил начальника в последний момент, схватив за руку. Не «остановил», вернее: задержал.

— Пан Ави, не нужно!

— Нужно.

— Это слишком опа…

— Агента Пенелопу надо вытаскивать. Она всё ещё жива, я чувствую. Я иду туда: если сильно беспокоишься, то иди со мной.

Бросать машину казалось плохой идеей, однако бросать Ави — вовсе недопустимой, ведь его сохранность была главной служебной обязанностью капитана Ковача. Мирко выбрался из такси: не очень ловко, потому что в дверях этой крохотной машинки ему приходилось сгибаться в три погибели. Он избавился от дурацкого пальто, скрывавшего до сих пор бронежилет, и выудил из пространства между передними сиденьями автомат с глушителем.

— Ворота-то закрыты…

— Сейчас мне, мне откроют, будь уверен. Не стреляй, пока не прикажу. Или сам не выстрелю.

Ави запахнул пальто, опустил руку с «Глоком» в карман и быстро зашагал к воротам — наискосок через улицу. Мирко понимал, что на него-то оставшаяся у ворот охрана точно обратит внимание — так что улицу перебежал напрямик, прижавшись к забору виллы и двинувшись дальше вдоль него.

Пана Ави заметили: бородач по ту сторону ворот поднял оружие, но подполковник воспринял это с полнейшим хладнокровием. Он громко, уверенно и очень быстро заговорил: так бегло, что неплохо владевшему арабским Мирко оказалось сложно разобрать всё.

Он только понял, что Ави пытается выдать себя за человека Яхьи Бакра: ведь на воротах точно охрана самого Кабира. Наверняка Ави безупречно изобразил подходящий акцент и ввернул выражения из нужного диалекта. Возможно, сработало именно это — а возможно, помогла Алиса, но калитку в воротах бородач отворил. Он махал рукой, призывая Ави войти как можно скорее.

Мирко Ковач понимал: Ави прекрасно знает, что делает. Однако эта импровизация всё равно казалась слишком рискованной. Мирко вскинул автомат и двинулся дальше, глядя через коллиматор. Ави почти дошёл до калитки: должно быть, в темноте его совершенно еврейское лицо легко принять за арабское, особенно когда звучание столь натурально. Однако Мирко всё-таки показалось: охранник заподозрил неладное.

Стрелять Ави более-менее умел: не хуже, чем полагается любому офицеру SDS на оперативной работе. Необходимые зачёты сдавал. Но Мирко рассудил, что эта ситуация — не лучшая для проверки навыков босса в боевой обстановке. Так что выдохнул, совместил красную метку на коллиматоре с бородой охранника — и выжал спуск.

Араб рухнул: первые две пули успели попасть в голову, третья уже прошла выше. Другой человек возле ворот понял, откуда стреляют — но не успел выбрать цель между Мирко и Ави. Пока он водил стволом туда-сюда, Мирко уверенно перевёл прицел и выпустил длинную очередь. Вышло кривовато: пули высекли искры из толстых прутьев и кирпичную крошку из забора, но главное — второй охранник тоже упал.

Может, Фишер и невысоко оценил бы такую стрельбу, но Мирко остался доволен собой. Ави не особо разозлился из-за нарушенного приказа: только глянул на Мирко, скривив лицо.

— Трус!

Ави скользнул через калитку. Группу Фишера охрана встречала далеко от ворот: пока там гремели автоматные очереди, у Ави была возможность проникнуть в дом с другой стороны. Он чувствовал, что там сейчас нет охранников — а ещё отчётливо ощущал, что агент Пенелопа до сих пор жива. Она внутри, ближе к центру здания: не поймёшь только, первый этаж или второй.

Или не хватало концентрации, или Алиса не очень-то стремилась помогать.

— Ты понимаешь, что меня могут убить?

Смерть Ави — последнее, что нужно Алиса, уж это точно.

— Я не дам тебя в обиду, сладкий.

— Очень надеюсь.

Приближаясь к дому, выставляя перед собой пистолет и пытаясь разглядеть что-то в окнах, Ави не к месту начал размышлять — чем его решение полезть в пекло обусловлено? Точно ли логичными соображениями? Пенелопу нельзя сдавать террористам, однако мёртвой она для них бесполезна. И пока не было похоже, будто халифатские боевики одерживают верх над спецурой Фишера. Если они и захватили агента, то как выведут отсюда? Кабиру, Бакру и аль-Агалю сейчас самим бы уйти живыми…

Так может, спасти агента Пенелопу захотелось по совсем другой причине?

Потому что нельзя допустить гибель своих людей? Это пристойное объяснение. Гораздо лучше, чем другое — навеянное беседой в лобби-баре.

— Алиса. Прекрати.

— Что прекратить, милый?

— Ты поняла. Прекрати выкобениваться, умоляю! Не время!

— Я делаю всё, что могу, сладкий.

Пиздёж. Единственное слово, которое было тут уместно. Впрочем, какой смысл злиться на Алису? Её характер известен. Ави должен был сообразить, к чему приведут его мысли и поступки накануне операции. Но разве он робот, чтобы уметь «не думать о слоне»? Алиса просто не понимает таких вещей: она ведь не человек.

Но зато, к сожалению, женщина.

— Я Фишер. Основное сопротивление подавлено. Потерь нет. Чистим дом.

— Я Первый. Тоже внутри, зашёл с востока. Второй со мной. Не пристрелите нас, пожалуйста.

Ави слышал шаги Мирко за спиной, но тот держался на некотором расстоянии. Почти весь свет на вилле погас — и не было понятно, почему это произошло. Перед Ави оказался длинный коридор: в дверном проёме на дальней стороне горела люстра. Мимо дверей прошмыгнули фигуры, тёмные в контровом свете. Чуть сгорбленные люди в снаряге, выставляющие вперёд автоматы: свои, но лучше им глаза не мозолить. Раздались приглушённые выстрелы.

Фишер разберётся, а вот Ави нужно на второй этаж: это стало ясно. У лестницы пришлось неловко перебираться через трупы. Наверняка обоих боевиков завалил через окна Моряк — они скатились сюда сверху.

— Я Фишер. Цель один устранена.

Ави остановился на ступеньках, прислушался к своим ощущениям. Да: прежде он чувствовал где-то рядом жизнь Кабира ан-Афри, но теперь чуял его смерть. Однако Яхья Бакр и аль-Агаль… обоих словно вовсе нет в здании. Буквально только что были — но теперь нет.

Странно.

— Фишер, что по целям два и три?

— Ищем.

Всё это очень странно. Какие-то минуты назад схватка началась всерьёз, боевики явно поджидали группу. Действительно знали если не всё, то многое: Пенепола не ошиблась. Однако прекратился бой на удивление быстро. Где ещё двое главарей террористов? Не испарились же!

Так, в этом нужно разобраться. Ави прислонился к стене, стараясь контролировать лестницу в обе стороны, сжимая пистолет обеими руками.

— Алиса?

— Я сама хотела бы знать. Подожди. Я разберусь.

Или Алиса совсем потеряла берега от ревности, забыв про суть работы — или происходит лютая дичь. Нечто неправильное. Так не должно быть.

— Мирко, вызови Луческу. Я что-то не слышу его гусарию снаружи.

Дом совершенно затих. Можно было подумать, что враги затаились, устроили засаду — но то для Фишера и Мирко логичное предположение. Ави понял: никакого противника внутри уже нет.

— Фишер, они ушли. Дом чист. Мирко, что с…

Мирко ответить не успел: зазвучала рация.

— Я Моряк. Вижу машины: юг, север. Не наши.

— Курва, они уезжают!

— Нет. — послышался вновь голос Моряка. — Не уезжают. Никто не покидал периметр. Машины идут сюда.

— Псина кровь… Первый, надо уходить.

— Сначала Пенелопа. Поднимитесь сюда кто-нибудь.

Чем хорош спецназ по сравнению с Мирко — он не спорит, когда дерьмо попало в вентилятор. Наверное, прежде и Мирко был таким, но давно перестал.

Ави всё ещё чувствовал Пенелопу. Совсем рядом, буквально за стеной — никаких звуков, но она там и она жива. Пара шагов: под ботинками предательски захрустело битое стекло, однако врага поблизости не ощущалось, так что плевать.

Дверь. Ави кивнул на неё поднявшимся бойцам: Мирко, Фишеру и кому-то ещё. Осторожность не помешает. Будет лучше, если зайдут они: умеют делать это правильно.

За той дверью была комната обслуги, и Пенелопа действительно оказалась внутри: на кровати, вполне живая. По крайней мере — дышащая. Но когда парни в снаряге бросились к ней, Ави кое-что понял.

Это подсказала Алиса. Не словами, но образом, причём размытым — однако Ави удалось быстро и точно прочесть его, как бывало нередко. Прочесть даже быстрее, чем в полной мере осмыслить. Он рванул вперёд, опережая спецназовцев и Мирко: умудрился растолкать их, пробиться — даром что иная женщина весила побольше него.

Образ увиденного Алисой был совершенно понятен, хотя Ави ещё не мог подобрать слово. Как это называется, чёрт возьми…

Ах… да. Конечно.

Это называется «бомба».

Бомба, блядь.

Пытаться крикнуть, предупредить товарищей — бессмысленно. Пустая трата времени на не самые красивые последние слова. Вместо этого Ави мог кое-что сделать — но не сам. Сконцентрировать силы никак не успеть. Или силы, или Алиса: доминирует что-то одно. Да своих сил и не хватило бы.

Зато Алиса кое-что может.

«Стоп»

За прорезанным в дальней стене окном и так было темно, но вмиг всё стянул настоящий мрак. Как будто тёмный свет. Он преодолел стекло, просочился сквозь стены — залил тьмой углы комнаты, почти скрыл от бокового зрения Фишера и Мирко.

«Стоп». Пожалуйста. «Стоп».

Это не тот мрак, которого боятся. Это такая нежная ночь, что Фрэнсису Скотту Фицджеральду и не снилось. Это спасительная темнота, способная побороть совершенно убийственный теперь свет. Время почти остановилось: не до конца, но Ави видел вспышку разгорающейся в сотню раз медленнее, чем гаснет свет в кинотеатре.

«Стоп»

Шрапнель текла по воздуху спокойнее, чем поднимаются пузырьки в стакане. Но даже это — слишком быстро, и Ави подумал, что на этот раз Алиса может его не спасти. Не потому, что это выше её могущества: просто Ави сам не выдержит энергии, которая потребуется. Всё случилось слишком быстро, он не подготовился.

Закружилась голова. Ноги отнялись: Ави понял, что упал на колени, но не почувствовал этого. Он почувствовал только стремительно накатившую тошноту и много, много боли — либо заболело везде разом, либо перегруженная нервная система просто не смогла объяснить, где именно. Надо сконцентрироваться. Потерять сознание нельзя: Алиса на Той Стороне, она ничего не сделает без Ави здесь.

Иначе Ави просто не был бы ей нужен.

Прозрачная плёнка взрывной волны, несущая свет и блестящие в нём стальные шарики, ползла вперёд. Ей навстречу двинулось нечто иное. Прежде настоящие звуки в тягучей темноте ещё циркулировали, но теперь их заслонили грязные гитарные аккорды.

Oh Queen, save homagers

Queen, save this mad parade…

Ясное дело: Sex Pistols играли именно так, как должны играть парадоксально талантливые и бесталанные одновременно люди. Меньше всех рокеров, интересных хоть кому-нибудь, они напоминали Ави: он-то родился с талантом. Ещё каким.

Алиса говорила: странных даже не один на сто миллионов. Один на полмиллиарда, может быть — или того меньше.

Пусть безумный парад продлится ещё немного!.. Как тот танец в бесформенном водовороте, о котором гораздо красивее пел Джим Моррисон. Никому не повредит немного надежды, что всё это дерьмо продлится ещё хотя бы чуть-чуть.

Oh Red Queen, have mercy…

Ну же, любимая Красная королева, твою мать. Ави уже на коленях: тебе это было нужно?

And no future

No future

No future

No future for her…

Поток воздуха, огня и стали разбился об встречный. Часть шрапнели бессильно осыпалась перед Ави, а часть разлетелась в стороны, изрешетив стены и потолок. Они казались чёрными, хотя мрак почти рассеялся. Ави понял, что липкое чёрное повсюду — на самом деле красное. Именно только лишь красное, а не красное.

Это всё, что осталось от прекрасного тела агента Пенелопы.

No future, но смотря для кого.

Фишер и Мирко успели подхватить Ави прежде, чем он рухнул носом в пол. Тело не слушалось, хоть и осталось абсолютно целым. Не слушался и мозг: хватило с него. Большая часть сознания Ави стекла в позвоночник.

Двадцать лет назад он при помощи Алисы остановил пулю, даже не поняв, как это случилось. И не просто остановил, а послал в обратную сторону. Однако проклятая бомба далась слишком тяжело.

Ави сделал для своих людей всё, что мог. Теперь оставалось самому рассчитывать на их помощь.

VII

Окончательно Ави не вырубился, но как его выволокли из дома — запомнил плохо. Окружающие звуки то и дело пропадали: их опять заменяла музыка, и Ави предпочёл бы послушать что-нибудь поприятнее панка. Однако раз за разом пилить начинали Стив Джонс с Сидом Вишесом: это не то радио, где можно сменить волну. Don't be told what you want, don't be told what you need — и так по кругу.

Кое-что из слов Фишера и Мирко он расслышать всё-таки сумел.

— Мы Кабира не убивали.

— Да? А кто же его убил?

— Сами разбирайтесь… просто факт. Нам чужого не надо, говорю как есть.

Слышались выстрелы, но кто в кого палит, насколько близко — понять было невозможно. Алису подполковник не чувствовал.

— И как они сдриснули с виллы?

Вот это хороший вопрос, хотя Ави даже не разобрал, кто именно его задал. Впрочем, Фишер был прав в том, что оперировал сейчас фактами, а не догадками и предположениями. «Разбор полётов» будет позже, до него ещё нужно дожить. А вопрос выживания касался того, что Мирко начал сбивчиво объяснять спецуре.

— Да не мямли… — проговорил Ави, хорошенько прокашлявшись. — Он имеет в виду, панове, что меня ни при каких обстоятельствах нельзя сдавать террористам. Это неприятная, неприятная деталь, но уж как есть.

Похоже, они оказались за забором, на одной из примыкающих к вилле улиц. Ави усадили на землю, прислонили спиной к стене. Только теперь он заметил: треснули очки. Сотни раз за эти двадцать лет ему советовали перейти на линзы или вовсе сделать лазерную коррекцию, но почему-то Ави упорно предпочитал дурацкие круглые очки.

Алисе они напоминали Гарри Поттера, вот и агенту Пенелопе тоже. Ави предпочитал думать о Джоне Ленноне.

— Но вы не ссыте. — продолжил Ави, полагая, что слова «меня нельзя сдавать террористам» могли понять не в полной мере. — Если варианта, варианта выбраться не будет, я сделаю… сделаю всё сам. Вам не придётся.

Вряд ли у Фишера при случае дрогнула бы рука. Однако он то ли впечатлился решительностью Ави, то ли решил разыграть немного сентиментальности. Положил руку ему на плечо.

— Давайте-ка без этого, пан Ави. Мы вас вытащим.

— Будет очень мило.

Ави пришёл в себя, хотя ещё не ощущал способности встать и уверенно идти. Главное — голова прояснилась: головой он тут всем полезен, а не руками и ногами. Разглядеть с этого участка улицы, да ещё через спины и груди спецназовцев SDS, можно было немного. Зато более-менее вернулось видение от Алисы. Ави понял, что вокруг идёт бой. Ну да, потому и стреляют: вот ведь неожиданное открытие!

— Где Луческу?

— Они бой ведут, пробиться не могут. Понаехали шайтан-пикапы: хер знает, откуда. Улицы плотно перекрыты. По крайней мере две.

Вот и секретная операция: обернулась голливудским боевичком средней паршивости. В дешёвых сирийских декорациях.

— Террористов под полсотни. — продолжил за Фишера Мирко. — Хорошо вооружены. Это ни разу не случайность: они подготовились.

— А резидентура полсотни боевиков на тачках проморгала? Это, это как?

Мирко пожал могучими плечами.

— Когда выберемся, сами у них спросите. Не знаю, как так вышло: у меня были те же данные, что у вас. Но сейчас мы почти в окружении.

И чертовски хорошо, что решили притащить Луческу в город: пусть тот пока не прорвался, однако террористам пришлось вести бой «наружу». Иначе, пожалуй, группу Фишера давно раздавили бы. Даже слабых тактических познаний Ави хватало, чтобы это понять.

— Нам надо к фургону. — заявил Фишер. — Пешком от пикапов не свалим. Теперь к резервной точке нужно, а это только на колёсах. На десять рыл случайную тачку не захватим.

— И Питона вытащить надо. — отметил кто-то.

— И Моряка.

— А где Моряк?

— Свалил на север. Через боевиков просочился. Толком объяснить позицию не могёт. Где-то в застройке.

Прекрасно: круг задач очертился. Ави оставалось кое-что уточнить.

— А где фургон?

— Дык, курва, с той стороны виллы. Незамеченными вряд ли пройдём. Накроют… Всё, нельзя дальше сидеть. Пошли в переулок, схоронимся.

Автоматическое оружие тарахтело приглушённо: бой довольно далеко, но стреляют вовсю. Ави попытался вникнуть в рисуемые Алисой образы ситуации. Похоже, пешком до фургона и правда никак не добраться. Террористов там полным-полно.

Ави помогали подняться, но справлялся он с этим так плохо, что в итоге кто-то из спецуры просто поднял командира на руки. Фишер раздал приказы: хватило жестов. Двое парней в безликой форме, прижав приклады к плечам, первыми нырнули в переулок. Ави потащили за ними, Мирко двигался рядом. Ещё двое спецназовцев немного отстали, прикрывая тыл.

— Моряка найдём. — сказал Ави, более-менее представив, где тот находится. — Задача номер один — это фургон. Фургон они не обнаружили.

Фишер и его коллеги не собирались приставать с вопросами, откуда Ави это знает. Деловые люди, приятно положится на таких. Приятно посмотреть, как работают: словно на учениях. Чётко и без всякой суеты.

В переулке было темно, тесно и безлюдно — хорошее место для небольшой передышки. Мирко всё говорил по рации, но Ави особо не вслушивался. И так ясно: ничего хорошего не происходит.

— У военных потери. — сообщил в итоге Мирко. — Со своей позиции не пробьются. А судя по тому, что они видят — скоро весь район будет блокирован.

— Скажи, скажи Луческу, что мы будем уходить на резервную точку. И военные пусть отступают, оттягиваются туда. Луческу прав: террористов тут — как говна, говна в жопе. Алиса знает. А нам надо к фургону: поможет только дверь.

Мирко прекрасно знал, о какой двери идёт речь. А ещё понимал, что другого выхода в самом деле нет. Парни Луческу уже сделали всё, что могли: оттянули на себя внимание, дали группе хотя бы немного времени — уйти с виллы и спрятаться. Но откуда бы ни взялась толпа боевиков, которую бравые разведчики проморгали — враги уже здесь. И все пути отхода перекроют.

Да, нужна дверь. Однако Ави весь взмок, побледнел, прерывисто дышал, в его глазах полопались сосуды. Фокус с бомбой потребовал многого, а ведь и фокус с дверью тоже не даётся легко…

— Вы сейчас сможете?

— А куда деваться? Если донесёте меня до фургона сами — буду только рад. Фишер, ты где… а. Говоришь, к фургону не пробиться?

— Если токмо Господь в темечко поцелует. Можем пробиться. Но будут потери, эт-точно.

— Другие, другие варианты?

— Можем ломиться вперёд. Коли быстро — думаю, нас не перекроют. Но нужен транспорт: без него край. Или найдём, или нет. Как прикажете.

— Ясно… — Ави потёр виски. — Значит, дверь. Веди вперёд: нам нужна красная дверь.

— Не понял.

— Да бля… фух. Мирко, объясни ему. Я не могу.

Пока Ави кашлял, выплёвывая желудочный сок на асфальт, Мирко постарался объяснить всё кратко, но доходчиво. Возможно, стоило разъяснить заранее… но никто не ожидал, что дойдёт до подобной ситуации.

— Нужна любая дверь красного цвета. Не важно, что за дверь и куда ведущая: просто красная. Не розовая, не оранжевая. Красная, как верхняя полоса у нас на флаге. Дальше пан Ави всё сделает.

Вряд ли Фишер с парнями поняли многое, но почти синхронно кивнули. В конце концов, байки про пана Ави они слышали, ситуацию на блокпостах видели: уже более-менее готовы к такому. Поблизости никаких дверей нет, идти назад — не вариант: оставалось продвигаться на юг по переулку.

Фишер протёр запотевшие баллистические очки. Сплюнул, выругался, поправил автоматный ремень-трёхточку. А потом начал делать то, чего от него ожидали: командовать.

— Капитан, шефа возьми. Ты здоровый: дотащишь, только в центре держись. Хобот, Муслим — хвост смотрите. Остальные — за мной. Про красную дверь поняли?

— Так точно.

— Вот и шукайте кляту дверь. Оружие наизготовку, огонь в любого, кто со стволом. Пошли. Живо!

Мирко сдвинул автомат за спину, подал Ави руку. Тот уже был способен идти, но не без помощи. И Фишер решил правильно: лучше сейчас Мирко заняться своим делом. А спецгруппе — своим.

Они двинулись вперёд. При своём огромном росте Мирко хорошо видел переулок через головы полусогнутых бойцов Фишера. К счастью, никаких людей впереди не было. Стрельба вдали стихла: Луческу явно отступил, как было велено. Это и хорошо, и плохо. Теперь террористы уже не заняты серьёзной угрозой снаружи: начнут искать оставшихся внутри.

И всё-таки, откуда их столько вылезло? Куда испарились аль-Агаль с Бакром? Кто и зачем убил Кабира? Масса вопросов, на которые у Мирко появилось время, пока он занимался простым физическим трудом: тащил Ави по переулку. Ответов, однако, не нашлось ни одного.

Они почти добрались до следующей широкой улицы, когда кто-то из бойцов Фишера заметил красную дверь.

Чёрт знает, как умудрился разглядеть: краешек заветной двери едва виднелся в окне второго этажа. Какая-то квартира. Дверь ведёт в санузел или, может быть, спальню — однако это как раз не важно.

— Подходит? — Фишер обратился скорее к Мирко, чем к Ави.

— Я же говорил: любая. Лишь бы красная.

— Чего он будет с дверью делать? Сколько надо времени?

Мирко уже хотел объяснить сам, но Ави опередил его. Пусть выглядел командир дурно, но звучал вполне уверенно.

— Дверь я просто открою. Без ритуалов на полчаса. Но пары-тройки минут это требует.

— Тогда заходим.

Многоквартирный дом по меркам Сирии выглядел неплохо, но подъездная дверь не запиралась и консьержа, способного поднять шум, за ней не имелось. Двое остались внизу, остальных Фишер повёл по лестнице. Там было темно и ужасно тесно. Даже не особо габаритным, но отягощённым снарягой парням из спецгруппы пришлось протискиваться — а уж Мирко, вынужденному тащить Ави, вовсе пришлось нелегко. На повороте автомат задел стену, болезненно воткнулся в бок, прикрытый мягкой частью броника.

С той стороны стены закопошились: наверное, хорошо чуяли людей с оружием. Привыкли к войне, пускай она почти обошла стороной Латакию.

— Какая квартира?

Мирко потерял ориентацию, зато Фишер ответил сразу — и уверенно.

— Вот эта. Отойди.

Мирко отволок Ави подальше, прижался к углу — стараясь не мешать спецназовцам, что при его габаритах было непросто. Парням Фишера приказы «кому где встать» не требовались: сейчас они делали привычную работу.

— Люди внутри.

Ясное дело: свет-то в окне горел. Фишер распоряжался сам, начальника не спрашивал.

— Кладём в пол жёстко. Рыпнутся — тушите. Хмель, открывай.

Ни стучаться, ни выбивать дверь никто не собирался. Видя, как боец Фишера убирает автомат и тянется за висевшим сзади коротким ружьём, Мирко сообразил прикрыть уши. Это у спецгруппы активные наушники… Громыхнуло, вспыхнуло, затрещало — заряд дроби вышиб из деревяшки замок. Хмель схватился за ручку и ушёл в сторону, распахивая дверь. Вскинув оружие, глядя через прицелы, бойцы спецуры нырнули в проём.

Словно балет! Одно удовольствие посмотреть.

— На пол! НА ПОЛ!!!

Арабские слова бойцов Мирко понял, а что верещали в ответ хозяева — не разобрал. Угомонили их быстро, обошлось без стрельбы.

— Руки за голову! Руки, сука!

— Контроль!

— Чисто. — послышалось с одной стороны.

— Чисто. — с другой.

Войдя в квартиру через какие-то секунды, Мирко увидел образцовый порядок — с точки зрения задач штурма, конечно. Мускулистый мужик растянулся на полу, прижав ладони к затылку: он не пытался ни шуметь, ни сопротивляться. Полуголая девушка успела выкрикнуть, что они ни в чём не виноваты — но смысл слова «молчать» дошёл до неё быстро. Спецура даже умудрилась почти ничего внутри не сломать и не разбить.

— Муслим, мы зашли. Чисто. Статус? Принял, хорошо. Хмель, смотри коридор. Боров, окно. Этим объясните, шо не по их души… Командира давай сюды! Вона вам дверь…

— Там туалет.

— Это без разницы.

Ави старался выглядеть уверенно, но вообще-то уверенности в себе испытывал мало. Супергерой из него вышел получше, чем Джеймс Бонд, может быть — но всё равно не чета персонажам комиксов. Ави казалось, что он гораздо слабее, чем полагают стоящий над ним Мирко и ждущий в далёком Црвениграде генерал-полковник Рибар.

Присутствие Алисы слабое, так что нет выбора, кроме как снова глотать таблетки. Мирко пытался что-то сказать по этому поводу — в духе «не стоит», но Ави только раздражённо отмахнулся. И от протянутой фляжки отказался, проглотив пилюли без воды.

Они, возможно, и не подействуют достаточно быстро — но можно убедить себя в обратном, а психосоматику никто не отменял. Ави помогли сесть в кресло, он отыскал в карманах пачку ментоловых сигарет и закурил.

— Дайте пару, пару минут. А этих уберите… глаза мозолят.

Пара минут у группы была, это точно. Возможно, дела Луческу сейчас гораздо хуже... Хозяев квартиры оттащили в соседнюю комнату. Фишер над душой стоять не стал: говорил о чём-то с Мирко, потом они передавали друг другу рацию — видать, общались с военными. Любопытства к действиям Ави спецура почти не проявляла: так, время от времени поглядывали.

— Алиса… Я же знаю, что ты здесь.

И она была. Ави вновь услышал музыку: всю ту же, но играли не панки. Снова, как в машине по дороге в Латакию — нежные акустические струны. Ави думал, что музыка звучит в голове, однако заиграл динамик телефона: колонки или чего-то подобного в квартире не нашлось. Звонок, только не телефонный. Звонят с Той Стороны.

Обычно через границу, отделяющую привычный мир от другого, бросало резко. Теперь нет: глаза в прорезях балаклав таяли, лица бойцов становились абсолютно чёрными. Следом размывались и фигуры, словно сырые акварельные краски потекли по листу. Свет люстры изменил оттенок: от тёплого желтоватого пошёл гулять по кислотному спектру.

Ави почувствовал, что боль и слабость ушли, ничто больше не мешает подняться. От вооружённых людей в комнате остались лишь полупрозрачные тени, зато музыка ощущалась физически: будто пальцы, касающиеся кожи. Ави взялся за ручку красной двери.

Конечно, за дверью теперь был не туалет латакской квартирки. Там был коридор: бесконечный, скорее всего. Уходящий во мрак. Коридор, напоминающий обветшавший отель, который некогда поразил бы изысканной роскошью. Дубовые двери тянулись по левой его стороне: Ави коснулся правой стены, ища опору. Обои выглядели шёлковыми, но ладонь мало что чувствовала.

— Пойдём. — шепнула Алиса ему на ухо.

Сегодня она надела чёрную юбку-карандаш ниже колен и белую блузку, на которой прилично было бы застегнуть ещё одну пуговицу. Однако Алиса любила выглядеть вызывающе, а вовсе не прилично.

— Пойдём, у тебя ведь мало времени.

Она взяла Ави за руку. Как всегда, прикосновение ощущалось явно, но было разочаровывающе ненастоящим. Будто пришёл в роскошный ресторан с ковидом, отшибшим запахи и вкусы: что-то приятное по текстуре жуёшь, но…

Бывало, гуляли они по этому коридору долго — но теперь пришли к нужной двери почти сразу, десятка шагов не сделали. Дверь ничем не отличалась от прочих зримо: никогда Ави не нашёл бы нужную без помощи Алисы. Но Алиса знала, которая именно нужна.

Ави взялся за ручку, закрыл глаза — и открыл их уже в прежней комнате, стоя перед красной дверью туалета. Вернулись звуки вентилятора, голосов Мирко и Фишера — а ещё вернулись боль, головокружение и тошнота. Значит, всё получилось.

— Я открою и зайду первым. Заходите за мной и, пожалуйста, сразу прикройте. Там может быть жарко, жарко. Приготовьтесь.

— Так точно.

Ави отворил дверь туалета и шагнул вперёд.

За дверью была улица, и как всегда — трудно оказалось сориентироваться быстро. Ави надеялся, что спецгруппе это удастся лучше. Едва под ногами оказался асфальт, а над головой — небо, как его ухватили сзади за плечи и оттащили в сторону.

Стоило отдать должное парням Фишера: они не растерялись, хотя никто никогда не готовил их к чему-то подобному. На другой стороне улицы — возле забора, в котором Ави едва узнал ограду виллы, стояли вооружённые люди. Они среагировали быстро, но спецгруппа открыла огонь ещё быстрее — и это было совершенно не то, что Ави понимал под словом «стрельба». Это скорее напоминало смертельное заклинание, сотворённое одной мыслью и, быть может, щелчком пальцев. Даже без пассов волшебной палочкой, никакой «авады кедавры». Едва лязгнули затворы, проглотили большую часть звука глушители — как террористы попадали. Кажется — раньше, чем Ави расслышал звон достигших асфальта гильз.

Фишер знал, где стоит фургон Питона, и моментально понял, куда вести людей — а вместе они действовали так, словно обладали коллективным разумом вроде муравьиного. Ави и моргнуть не успел, как его затащили в кузов. Хлопнули двери, заработал мотор.

— Быстро вы… — удивился Питон.

— Не спрашивай. — вряд ли Фишер и за поллитрой ракии позднее смог бы толком ему что-нибудь объяснить. — Гони. По резервному плану, только через север.

— Моряк?

— Ага, за ним. Пан Ави, вы же подскажете?

Быстро спецы научились полагаться на его силы и Алису! К хорошему легко привыкаешь.

— Я, я объясню. Нужно ехать.

Переднее пассажирское занял Хобот, но Мирко тоже хотел отслеживать ситуацию — пришлось глядеть через лобовуху между сидений, стоя на коленях в кузове. Фургон тронулся, преодолел пару пересекающихся переулков и выбрался на широкую дорогу — там фары осветили два старых пикапа, стоящих поперёк дороги.

Мирко подумал, что сможет стрелять прямо через лобовое стекло, но это не потребовалось. Хотя автомат Хобота был длинноват для нормального использования в машине, тот удивительно ловко извернулся, высунул оружие в окно и дал очередь — умудрившись не только припугнуть террористов, но и срезать кого-то из них.

Казалось, что между стеной дома и пикапом фургону никак не проехать, но Питон провёл машину через это ничтожное пространство, даже не поцарапав.

Стрельба террористов и брань на арабском звучали уже вслед фургону — и оказались одинаково бессильны задеть балканцев. Спецназовцы стреляли в ответ через задние окна, но скорее для пущей острастки. Главное — они стремительно удалялись от виллы.

— Пан Ави, вы как?

— Нормально. Что у Луческу?

— Там Петраш отвечает. Они потеряли один грузовик: сожгли боевики. Каких-то людей тоже потеряли. Идут к точке встречи.

— Надеюсь, надеюсь, людей они не бросили. Даже мёртвых. Выедем и так… Фишер! Направо тут, потом через один перекрёсток, перекрёсток налево.

— Питон, понял?

Водитель только кивнул. Фургон плохо подходил для городских гонок — а две пары фар позади явно светили неспроста. Но Питон был не из тех профессионалов, что призваны выигрывать гонки. Его работа — вывозить оперативников из подобного дерьма, и нельзя было не признать: с этим делом водила спецгруппы справлялся великолепно.

— Дай, дай рацию. Ага. Моряк? Я Первый. Прямо на север, бегом. До угла жёлтого дома.

На перекрёстке фургон пытались подрезать, но Питон ушёл от столкновения ловчее, чем Мирко смог бы на игровой приставке в Need for Speed. Гильзы цокали об пол фургона, кузов успел крепко пропахнуть порохом.

— Жёлтый, жёлтый дом видите? — сам Ави, полулёжа в кузове, видеть его точно не мог.

Но Алиса видела. Как и бегущего через застройку Моряка: хорошо, что хипстер-снайпер оказался не из любителей лишних вопросов. Хотя иного от бойцов Фишера и не стоило ожидать.

— Так точно.

— У его ближнего угла.

Питон ударил по тормозам — Ави по инерции бросило вперёд, и хотя Мирко попытался помочь, подполковник ударился головой обо что-то металлическое. Почувствовал, как волосы мокнут от крови.

Боковая дверь с лязгом и скрипом отъехала в сторону. Моряк заскочил в фургон — и машина сразу же взревела, вновь набирая скорость.

— Всё, Мирко: дальше без меня. Я в небо с алмазами.

Не могло быть теперь ничего желаннее, чем позволить мозгу расслабиться. Словно ты терпел до туалета дольше, чем мог себе представить: сознание утекало стремительно, как струя в писсуар. Облечение. Ави позволил дерьмово звучащим гитарам Sex Pistols заслонить рёв мотора, визг шин и выстрелы. Даже Sex Pistols лучше, чем всё это.

Боже, храни Королеву — если она в этом нуждается.

VIII

Отключился Ави надолго: когда пришёл в себя — сразу понял, что они уже за пределами Латакии. Алисы не ощущалось совсем: ощущалось нечто вроде похмелья после палёной цыганской водки.

Ави обнаружил, что фургон опустел. Бойцы Фишера стояли снаружи, невозможно было не узнать по одному силуэту и Мирко. На фоне звёзд вспыхивали кончики сигарет. Командиру решили дать отлежаться: выходит, ситуация спокойная.

Едва приподнявшись, Ави испытал жуткую тошноту, но блевать оказалось просто нечем. Не самое приятное ощущение, но приятного этой ночью вообще случилось мало — грех жаловаться лишний раз. Ави обнаружил, что пистолет всё ещё при нём: вытащил «Глок» из кобуры и с отвращением бросил под консоль.

Лучше ему держаться подальше от оружия. И ситуаций, в которых оружие применяют.

— Ну знаете, пан Питон… — слышался голос Мирко. — Будь на мне шляпа, я бы её снял. Вам надо в «Формуле-один» выступать!

На свежем воздухе стало чуть получше.

— Ага, оклемались, пан Ави… — Фишер обрадовался, но не слишком сильно. — Выдыхайте. Из Латакии мы выбрались, хвоста больше нет.

— Угу. Подпалили хвост…

Грузовик стоял рядом, но военные держались поодаль от спецуры. Настроение у них было ещё хуже, чем у сотрудников SDS.

— Вы вояк не трогайте лучше. — сказал Мирко. — Потери у них.

— У нас, вообще-то, тоже.

Но вряд ли смерть Пенелопы сильно тяготила Мирко, а тем более — Фишера и его чистильщиков, что суровее Б-га в день гибели Содома с Гоморрой. Это Ави сделалось погано: и тем поганее на душе, чем лучше становилось физически.

Операция провалилась. Даже несмотря на смерть Кабира — тем более что не ясно, как он погиб. Это провал, и Ави пока не находил иных виновных, кроме себя.

Он всё-таки пошёл к грузовику: военные не решились протестовать, хотя никакой радости тоже не выказали. Они вообще не проявляли ничего — лишь молча курили. В пустыне кругом было темно, тихо и довольно холодно.

На полу кузова лежали три накрытых тела — тем солдатам помощь уже не требовалась, а также раненый. Ногу гвардии капитана Луческу перетянули турникетом, но гораздо хуже была его рана между шеей и ключицей. Крови командир армейского спецназа потерял очень много.

Он с трудом приподнял голову.

— Пан подполковник… дозвольте не по уставу? Ебал я в рот вашу Госбезопасность. В такое говно на старости лет втравили, псина кровь… Троих пацанов наглухо ни за хер! Сигарета найдётся?

— Ментоловая только.

— Вот всё у вас не как у людей: ментоловая… Да насрать! Давайте ментоловую.

Ави протянул пачку: Луческу еле удержал сигарету в пальцах, чуть мимо губ не пронёс. Щёлкнула «Зиппо». Затянувшись, капитан снова опустил затылок на пол грузовика. Вряд ли сигарета была ему сейчас на пользу, но осколки для здоровья ещё вреднее.

— Я так понял, провал?

— Не в сухую просрали, но хорошего мало. Мы, мы тоже потеряли человека, если хотите знать.

— Честно? Не хочу. Будьте любезны: проваливайте.

Ави хотелось поблагодарить Луческу — без стараний его солдат всё обернулось бы хуже. Однако стало ясно: благодарность эта гвардии капитану не нужна. Прочими поощрениями его начальство займётся. Кому на мундир, кому на могилу. No future, no future…

У кого-то есть будущее, а у кого-то нет.

Подполковник вылез из грузовика. Снял пальто, с облечением избавился от бронежилета: бросил их на песок и сам уселся сверху. Ментоловые сигареты нравились только Алисе, не ему. Алисы не было рядом. Но лучше хоть такая сигарета, чем никакой — тут и Луческу верно рассудил.

Прекрасное звёздное небо заслонил Мирко. Ави и так-то лишь до плеча ему доставал — а при взгляде снизу подручный казался каким-то сказочным исполином, титаном из древних мифов. Мирко протянул командиру спутниковый телефон.

— Рибару доложите?

Ави поглубже затянулся ментоловым дымом, задержал его в лёгких. Подумал.

— Сам доложи пока: Кабир мёртв, агент Пенелопа мертва, остальные наши живы. Следов вроде как не оставили. Остальное, остальное… я ещё подумаю, как объяснить. Потом. Потерпит.

Мирко задумчиво посмотрел на аппарат. Наверное, сам хотел подумать над формулировками: не стал звонить в Центр сразу.

— Панове! — послышался голос Фишера. — Пяток минут ищо… и двигать надо.

— Надо. — согласился Ави. — Все слышали? Докуривайте и погнали.

Добираться до резервной точки эвакуации, куда вертолёт без лишнего шума доберётся — это не ближний свет. Ави плохо представлял, где они находятся сейчас, но наверняка далеко: на самом краешке горизонта виднелась полоса света. Городские огни.

Мирко шагнул к грузовику, но Ави остановил его, прихватив за колено.

— Не ходи.

— Я хотел капитана проведать…

Ави затянулся в последний раз: докурил до самого фильтра, огонёк уже жёг пальцы. Он только что ясно и чётко почувствовал, почему Мирко не нужно лезть в грузовик.

— Поздно, Мирко. — сказал Ави, заковыривая окурок в песок. — Умер капитан.

Track 02 — Cream — World of Pain

I

Мирко Ковачу нравилось, когда прилетающий в Црвениград самолёт садился не в гражданском аэропорту имени Николы Тесла — одном из крупнейших хабов Европы, а на военном аэродроме «Киралево». Следующие туда самолёты пролетали над Белградом — уже три с половиной века лежащим в руинах. Город-памятник, символ противостояния между Балканами и исламским миром.

Глядя на развалины старой сербихрватской столицы по пути в новую, общую для всех балканцев — Мирко очень остро чувствовал, за что именно он сражается.

Сам-то Мирко родился в Кошице, столице провинции Абов. Графой «национальность» его паспорт сообщал: «словак», однако в семье военных Мирко воспитали балканским патриотом. С другой стороны, Ави был родом из краёв сербихрватских, из-под Сараево — при том в его документах значилось «еврей», но это ничего не меняло.

Возможно, и у Ави с руинами Белграда было связано нечто особенное: так ведь почти у каждого балканца, которому не плевать на Родину. Однако он обычно в иллюминатор не смотрел.

А уж нынче — особенно. Всю дорогу Ави молчал, перебирая бумаги или просто глядя в потолок. Пытаться завести с разговор в такие моменты — дело пустое, Мирко даже не пытался.

На аэродроме их никто не встречал, и Мирко воспринял это с облегчением. Меньше всего ему хотелось бы прямо сейчас увидеть морщинистое лицо генерал-полковника Вука Рибара. Родина встречала сотрудников SDS с равнодушием, вечер выдался для конца лета на удивление прохладным.

Служебная машина, которой Мирко пользовался постоянно, ждала их в дальнем углу полупустой стоянки. «Кадиллак», но совсем не тот розовый «Флитвуд», который Элвис Пресли подарил маме. Это был «Эскалейд»: чёрный внедорожник, огромный, брутально-квадратный, дорогой и насквозь маскулинный. Он прекрасно подходил образу Мирко, но садись за руль Ави — всеми был бы воспринят известной «компенсацией».

Двери закрылись с услаждающим мягким звуком. Кожаный салон приятно пах, приборная панель радостно засветилась: будто заждавшаяся хозяина собака влияет хвостом и прыгает на руки.

— Отвезу вас домой.

— Нет. — кажется, Ави с момента отрыва от сирийской земли впервые заговорил. — Не хочу домой. Поехали куда-нибудь: выпьем.

— Я за рулём-то не пью.

Дорожная полиция не останавливает машины с номерами SDS, однако у Мирко на эту тему были строгие принципы.

— А я приказываю.

— Пан Ави, я не хочу, правда.

— Душнила. Ладно: можешь соку попить, если так. Но мне, мне нужно нажраться — и не дома.

«Не в одиночестве» — хотел было добавить Ави, но всё-таки не произнёс этого. Сейчас он был совершенно трезв, что случилось редко. Алиса никак не проявляла себя.

— Ну как скажете… — Мирко вырулил на шоссе. — А куда именно?

— Не знаю. Куда-нибудь, где побольше людей, людей. Наших.

«Тех, за кого мы сражаемся» — думал добавить Мирко, однако не добавил. Некоторые мысли лучше не объяснять.

«Эскалейд» нёсся по почти пустому шоссе — пока справа другое, ведущее в Црвениград от гражданского аэропорта, сияло вереницами фар и габаритных огней. Мирко позволил себе разогнать тяжёлый джип как следует, не глядя на спидометр. Нужна была ещё музыка, так что…

Ави скривился, узнав Эрика Клэптона с первых аккордов.

— Только не Cream. Вот уж кого сейчас не хватало…

— А что поставить?

Мирко воспринимал музыку как фон, искушён в подходе к ней не был — но за пять лет работы с Ави привык к классическому року и начал что-то в нём соображать. Ави чувствовал музыку очень тонко. Почти жил ею. Как и Алиса.

— Поставь Led Zeppelin. И пожёстче, пожёстче: не блюзовое нытьё это…

Вот теперь зазвучала нужная музыка. Ави почувствовал мурашки и на миг отпустил вожжи сил: машина без команды водителя сверкнула стробоскопами. Да, вот это кайф: Джон Генри Бонэм забил в барабаны точно по гитарному риффу, следом послышалось отчаянное «А-а-а!..» Планта.

— The hammer of the gods will drive our ships to our land… — подпел Ави куплету: тут и без Алисы было кому переврать текст. — To fight the horde, singing and crying…

Valhalla, I am coming. Вряд ли агент Пенелопа и Луческу разделяли религиозные убеждения викингов, но Ави подумалось, что Вальхаллу оба заслужили. Теперь уж хоть пой — а хоть кричи или плачь: отличное это слово, cry. Ави опустил стекло переднего пассажирского, позволив ветру ворваться в салон: подпеть визгу Планта о «единственной цели».

Чёрт возьми! Музыка — магия не хуже, чем у Алисы. И уж точно получше ограниченных сил Ави. Музыка способна исправить всё. Ави от неё стало пусть немного, но получше.

— So now you'd better stop and rebuild all your ruins!.. — верещал Ави, как на концерте. — For peace and trust can win the day despite of all your losing!

Пожалуй, ему самому сейчас трудно было поверить в эти слова — но сначала важно поверить, а уж потом что-то хорошее действительно может произойти.

Led Zeppelin продолжали играть. Когда плейлист дошёл до Heartbreaker, приближающийся Црвениград уже занял весь горизонт. Огни города стёрли с неба звёзды, бликовали в очках Ави. Западные окраины мегаполиса не особенно поражали воображение, однако Ави искренне любил в этом городе даже самые задрипанные подворотни.

Он вообще любил всё в Республике. Больше-то любить ему было особенно нечего.

Джип уже нёсся по восьмиполосному проспекту Вука Караджича — любимой улице столичных мотоциклистов. Прямой, как лампасы на форменных брюках. Современная застройка окраин сменилась наследием советских архитекторов: когда Республика вошла в силу, она дала развернуться мастерам, тосковавшим при Брежневе по сталинскому ампиру. Этот стиль подходит империи — Балканская республика всегда стремилась доказать, что она не хуже России или США.

А если всё-таки хуже — то чуть-чуть.

Мирко ехал быстрее потока, скользя из одного ряда в другой. Встречные фары мелькали со скоростью трассеров, окна и вывески сливались в длинные цветные линии. Когда джип доехал до набережной Дуная и пришлось чуть притормозить, Роберт Плант начал петь о плохих и хороших временах.

In the days of my youth, I was told what it means to be a man…

Ни в приюте Сестёр Матери Терезы, ни в военизированном детдоме Ави этого объяснить так и не смогли. Справилась только Алиса.

Now I've reached that age, I've tried to do all those things the best I can…

Что ещё остаётся, в самом деле? Ави давно знал, что времени у него немного. Алиса не скрывала этого, а ведомственные доктора — и подавно. На пороге сорокалетия настал черёд стараться пуще прежнего.

Sixteen, I fell in love with a girl as sweet as could be

Only took a couple of days till she was rid of me…

Почти так и случилось некогда, хотя Ави было уже почти девятнадцать. Тогда Алиса, давно бывшая рядом, проявила себя по-настоящему. Тогда Ави и встал на путь, которого никогда не ожидал и не выбирал сознательно. Может, некоторые вещи просто предначертаны. Может, Алиса была права насчёт того, что странные люди — которых один на полмиллиарда или меньше, не имеют права оставаться в стороне и тратить свои жизни попусту. Она любила говорить об Иисусе: дескать, тот был странным и был силён.

Два миллиарда людей слепо верят в Иисуса, однако у Ави были основания для уверенности, что тот правда существовал. И действительно творил чудеса. Алиса утверждала, что видела это.

Ави не доверял Алисе во всём, но полагал, что насчёт Иисуса она не врёт.

Дунай привёл джип в по-настоящему прекрасные места: в сердце старой имперской столицы, что ничем не уступит Вене, Парижу или Лондону. Вдоль великой реки тянулись прекрасные в своей бесстыжей помпезности творения лучших веков: барокко, рококо и неоклассицизм. Ряды колонн, каменные львы, позолоченные орлы, лепные фигуры и бронзовые статуи. Црвениград строили на пустом месте в начале восемнадцатого века: Габсбурги возжелали дать своим восточным землям достойную столицу взамен утраченной.

И построили её так, как сами понимали имперское достоинство. Потом австрийская власть ушла, следом сгинуло и балканское величие — которое после Братоубийственной войны вернули, но не полностью.

Однако Црвениград оставался прекрасным в любые времена. В хорошие, в плохие… и в какие-то средние, как сегодня. Good times, bad times: you know I had my share.

— А куда именно желаете? — уточнил Мирко, свернув с набережной на улицу Маринковича: уже виднелся впереди памятник жертвам Братоубийственной войны. — В «Барон Врангель»?

Ави задумался. Обыкновенно он плевать хотел на свой внешний вид — но вспомнились те слова, услышанные в латакском отеле… Хорош разыгрывать Бонда. Доигрался уже.

— Неважно мы выглядим, выглядим для «Врангеля».

— Тогда «Джойс»?

— В жопу «Джойс». — не хотелось радовать Алису, пусть она и притихла. — О! Давай-ка в «Франц Иосиф»!

Хоть «Франц Иосиф» и носил название на зыбкой границе постиронии с идиотизмом, Ави заведение нравилось. У «Франца Иосифа» были огромные окна, выходящие на пешеходную улицу Рельковича: по субботам там яблоку негде упасть. Миллион счастливых лиц в бесконечных встречных потоках. Именно их хотелось сейчас видеть — не стены квартиры.

Скоро Ави и Мирко сидели у одного из тех окон. В светлом, приятно пахнущем нефильтрованным пивом помещении бурлила вечерняя жизнь. Музыка смешалась со звоном стаканов, цоканьем каблуков, голосами и смехом — хорошо, потому что играла какая-то чушь. По ту сторону оконного стекла, на улице, тоже веселились: црвениградцы гуляли там парочками и компаниями, толпились вокруг уличных музыкантов, фотографировались.

Ави так засмотрелся на жителей любимого города, что не заметил официантку.

— Виски. Ему полста грамм… да-да, Мирко, не спорь: я угощаю, а за командирский счёт офицеру пить всяко, всяко полагается. Так вот… да, ему полста грамм, мне сто. Будьте, будьте любезны.

— Какого виски? — уточнила она лишь после того, как вдоволь постреляла глазками в Мирко. Ну да, всегда вот так…

У официантки был сильнейший краковийский акцент: и по двум словам ясно, откуда родом. Покорение столицы — нелёгкая стезя… В официантках панночка явно задержалась. Выглядела она постарше Мирко, немногим младше Ави.

У Ави почему-то все названия вискарей вылетели из головы — да и в меню он не заглядывал.

— Да не знаю. Лучшего, который есть.

По взгляду официантки Ави ощутил, насколько непрезентабельно выглядит с дороги. А может, гонору у персонала «Франца Иосифа» сделалось не меньше, чем в «Бароне Врангеле»? Ави не бывал тут, наверное, полгода…

— Лучший у нас по две тысячи марок за пятьдесят грамм.

Сделалось немного обидно. Работяга за эти деньги, конечно, семь бутылок водки купит. Да ещё на палку колбасы останется — и горстка фенингов на трамвай. Но подполковники в Балканской республике зарабатывают, мягко сказать, побольше…

— Я, я запинаюсь, конечно, но вроде не шепелявый. Ясно ведь сказал: «лучшего, который есть». Побыстрее, пожалуйста. Мы домой издалека прилетели… очень, очень устали.

Стоило признать: стаканы появились на столе быстро. Ави так и не выяснил, что это за виски — но пах напиток на все деньги.

— Зря вы с ней так.

— Как «так»?

— Про шепелявость. Она же краковийка: наверняка обиделась.

— Да в гробу я видал пшекские обиды. Всё ноют про «оккупацию», «мы поляки»… А сами норовят в Црвениград перебраться при первой, курва, возможности.

— Зря вы так…

Ави понял, что теперь уж точно ляпнул лишнее. Мирко хоть не из-под Кракова, но тоже ведь северянин. А сам Ави — пусть не идеал црвениградца на взгляд мэра Шешеля и его молодчиков в чёрных рубашках, но провёл в столице большую часть жизни.

Аккурат с тех пор, когда монахини Матери Терезы не оценили проявления его сил.

— Не обижайся, Мирко: я в «Балканский фронт» не записался, патлы сбривать не собираюсь. С моей рожей, рожей в националисты не берут. А она переживёт: уверен, не такое слышала. Давай выпьем.

— За что?

— Угадай с одной попытки.

Чокаться не стали. Выпили.

— Вы не должны себя винить. — заявил Мирко. — Ситуация была очень сложной. И странной. Я имею в виду, что Бакр с аль-Агалем, араб тот непонятный… И резидентура нас подвела. Никто не может быть готов ко всему.

— Ты мне в душу, душу решил залезть?..

— Никак нет. Я просто хочу сказать… ваши решения были правильными. Не успешными, однако правильными. Пенелопу нужно было оставить на вилле. А без военных мы вообще не выбрались бы оттуда, так что…

— Мирко, знаешь, я тебя очень ценю… но иногда хочу послать в жопу. Кстати: пошёл в жопу с такими вот утешениями. «Никто не может быть готов ко всему», говоришь? Справедливо. Никто не может, но кое-кому по должности положено. И этот человек — я, к сожалению. А что до Пенелопы… я…

Ави так и не нашёл нужных слов. Ну что «я»? Головка, как в народе говорится, от… Вот и всё «я», если обсуждать ситуацию с агентом Пенелопой.

— …забей, одним словом. Так устроена наша работа: гибнут люди. Я это знаю, ты знаешь. Знали и Луческу с Пенелопой. А разбор моих решений будет в кабинете Рибара. И боюсь — не гладко там сложится.

— Будет несправедливо, если вас не повысят.

— Плевать. Думаешь, что я за звёздочки, звёздочки переживаю?..

— Никак нет. Но…

— Мирко, перестань, я тебя прошу. Пустое это всё… пустое. Лучше бы тебе майора дали, если говорить про звёздочки.

— Молод я для майора.

Сказав это, Мирко подумал о Богдане Луческу. Тот, пожалуй, как раз для капитана был староват — но теперь получит майорские погоны не лучшим из возможных способов.

— Как знаешь. И всё-таки… давай выпьем за твою карьеру.

— Тогда уж за наши обе.

Ави приподнял стакан, взглянул на Мирко через стекло и янтарную жидкость. «За наши обе». Как знать, сколько лет осталось у Ави? Возможно — ещё меньше, чем кажется… И террористам его убивать не придётся. Если Ави ещё не вышел на финишную прямую, то уж последний поворот перед ней впереди видел. Рано или поздно Мирко придётся продолжать борьбу без него. Может, у Мирко есть шанс занять когда-нибудь кабинет Шандора. А то и Вука Рибара, чем чёрт не шутит? У капитана Мирко Ковача есть будущее. А у подполковника Авраама Шлимана будущего… побольше, чем у Луческу с агентом Пенелопой. Но не так чтобы намного.

Озвучивать эти мысли Ави не стал. Он сказал только одно:

— Давай.

Ави залпом опрокинул остаток ста грамм. Горло приятно обожгло, всё его тело словно прижало какой-то силой к мягкой сидушке. Похоже на ощущение, когда машина резко набирает скорость.

Мирко ещё и половину своих пятидесяти не допил.

— Ничего, Мирко… немного боли никому из нас не повредит. Возьму-ка ещё сто… а потом отвези меня домой, домой, будь добр.

II

Во «Франце Иосифе» Ави взял не «ещё сто», а существенно больше — дорога домой миновала его сознание, да и утро он к полудню помнил очень плохо. Припоминал, что Мирко очень долго трезвонил в дверь квартиры, а потом они поехали в Центр — весь путь Ави проспал. Затем принял пару дорожек прямо в служебном джипе. Более-менее оклемался уже у дверей главы Службы по защите государственного строя и борьбе с терроризмом.

Ави понимал, что серьёзного «разбора полётов» не будет прямо сейчас: никто ещё отчётов не настрочил. Никто пока даже толком не придумал, что в них написать. Однако встреча Вуку Рибару всё равно потребовалась.

Собирать весь штаб операции «Меч Топлицы» шеф не стал. Кроме них с Ави присутствовали лишь двое: генерал-майор Петар Шандор, руководитель управления «Международный антитеррор», и Сикора — полковник из Службы внешней разведки, какой-то там по счёту заместитель начальника управления «Ближний Восток».

— Ави, твою-то налево: ты бы хоть в душ сходил.

Вряд ли Вук Рибар ожидал, что Ави будет выглядеть лучше обычного. Вероятно, нынче зрелище вышло совсем разочаровывающее.

— Мне бы, мне бы лучше внутрь водички, пан генерал-полковник.

Ави не без труда, опершись на подлокотники и стараясь опускаться очень медленно, потому что бёдра кошмарно сводило, устроился рядом с Шандором — напротив Сикоры. Рибар сидел во главе Т-образного стола.

— Обойдёшься. У нас нынче канализация вместо водопровода: говно так и хлещет.

— Очень, очень поэтичная метафора. Вы, шеф, нынче в ударе.

Сикора глядел на Ави через стол с плохо скрываемым презрением, но Ави ответить тем же было лень. Едва ли Сикора того заслуживал. У разведчика был превосходный костюм, стрижка в стиле старого Голливуда — такой в латакском лобби-баре смотрелся бы напротив Пенелопы органично.

Вот только Сикора в Латакию не ездил. «Кабинетная крыса», так о подобных людях говорят.

— Думаю, для начала нам стоит выслушать пана Ави. — сказал Шандор.

Рибар и Шандор — почти первые, кого Ави узнал в SDS. В морозный день, когда совершенно неожиданно и даже почти против воли началась его карьера в Госбезопасности.

Около двадцати лет прошло, но Шандор почти не изменился: только погоны носил уже далеко не капитанские. Прямой начальник Ави по-прежнему напоминал комедийного актёра — кого-то вроде Дэнни де Вито: только пуще прежнего расширились за двадцать лет живот и лысина. Да ещё добавилась жиденькая бородка, бессильная добавить образу солидности. Костюм у Шандора был приличный, однако не сшитый на заказ, как у Сикоры: сидел на грушеобразном теле генерал-майора скверно.

Смешной мужик с виду, однако работает далеко не клоуном.

— Ну давай, бомби. — Рибар положил локти на стол и снял с носа старомодные роговые очки.

Это всегда означало, что шеф настроился внимательно слушать.

Ави был одним из немногих, кого генерал-полковник почти не пугал. Рибар и двадцать лет назад выглядел жутковато — а теперь, в начале восьмого десятка, сделался страшнее прежнего. Шефа сравнивали за глаза то с вампиром, то с инопланетянином. Сотрудники помладше вспоминали «Джи-мэна» из Half-Life. Ави всегда на ум приходил Дэвид Боуи — будь знаменитый рокер не жеманно-андрогинным, а человеком с весом и прочностью вольфрамового сплава.

«За глаза», кстати — не только фигуральное выражение. Под дымчатыми стёклами эта деталь почти скрывалась, но потому Вук Рибар и снимал очки в самые напряжённые моменты: один глаз у него был зелёным, другой — карим. Какая-то гротескная деталь: словно и не настоящий человек из плоти с кровью, а выдуманный падким на яркие образы фантастом.

— А что, что именно вы хотите услышать?

— Рассказывай от начала и до конца. Всю, псина кровь, правду-матку режь.

Ави начал рассказывать, но не совсем «всё». Точнее — не всю правду. Ещё по дороге из Сирии он решил: Рибару необязательно знать, что Кабира ан-Афри убили не сотрудники SDS, а неизвестно кто. Причин такого решения Ави нашёл две.

Во-первых, общий провал операции это хоть немного сгладит. Пусть безобразно вышло, но хотя бы с каким-то результатом. Во-вторых — Ави понятия не имел, как произошедшее объяснить. А если у тебя нет ответа — лучше не провоцировать вопрос. Ситуацию с Кабиром правильнее будет до поры не выкладывать на стол. Расследовать лично. Рано или поздно появятся какие-то зацепки. С их помощью можно будет выудить из мутной воды объяснения.

А там уж Ави придумает, как новую информацию начальству подать…

Но прочее Ави, пусть немного сбивчиво, Рибару изложил. Разве только странному арабу уделил совсем мало внимания — да о нём всё равно сказать было особо нечего. Несколько раз доклад Ави прерывал Шандор: когда речь заходила об агенте Пенелопе. Начальник «Международного антитеррора» знал погибшую хорошо. Пенелопа была его человеком.

Скоро доклад достиг особенно острой части: вопросов насчёт работы резидентуры.

— А вот это я, я никак не могу разъяснить. Пусть пан Сикора скажет, каким образом резидентура проморгала полсотни боевиков в городе. Да ещё на транспорте, с тяжёлым оружием…

— В настоящий момент мы изучаем этот вопрос. Пристально.

— Пристально изучаете, изучаете? То есть ответов нет. Тогда о чём мы, панове, разговариваем? У разведки в Латакии была «наружка», была аппаратура… Террористы не импровизировали. Они знали всё заранее и готовились к нашему приезду. Это, это очевидно. Я работал от информации, которую мне предоставили.

— С больной головы на здоровую, пан Ави…

Эти слова Сикоры так возмутили Ави, что у Рибара на столе телефоны запиликали — хотя никто не звонил.

— Над моей, моей больной головой пули свистели, знаете ли! Причём стреляли люди, которых в Латакии вовсе не должно было быть… если, если верить данным резидентуры. Хотелось бы послушать ваш доклад, пан полковник!

— Гладко стелешь, Ави. — прервал перебранку Рибар. — А я одного понять не могу: если всё так, как ты говоришь… Дескать, резидентура группу подвела, операция была провалена до начала… Допустим. Но почему тогда вас, соколов, сходу не положили? Вы зашли на виллу, убили Кабира, и только после этого всё пошло через жопу. Это звучит охренеть, Ави, как странно.

— Согласен. Мне это тоже кажется странным.

— Ну и?..

— Что, позвольте, «и»?

— И какие есть соображения? Не держи в себе: будь любезен поведать.

— Пока, пока трудно выдвинуть версии уверенно. Я даже с Фишером обсудить успел немногое. Нужно всё свести в отчёты, сопоставить…

— Ави, ты умный еврейский мальчик, матушку-то твою за ляжку… Скажи что-нибудь по делу.

— Может быть, они рассчитывали нас, нас захватить. А возможно, недооценили степень угрозы. Могли думать, что речь идёт о простом покушении посредством агента Пенелопы, а группа лишь ради её эвакуации нужна, скажем… Это, это версия.

— Да уж, версия так версия! Херня из под ног коня. Но ладно, предположим. А скажите-ка мне, панове… да-да, Шандор, я и к тебе сейчас обращаюсь. Вы, козлики, уверены в данных Пенелопы насчёт Яхьи Бакра и аль-Агаля?

— То есть?

— Щучий ты пасынок, я ведь ясно выразился! Из твоих слов выходит, что своими глазами никто на вилле не видел ни Бакра, ни аль-Агаля. Вроде как они были, а потом ёпсь — и нету. Вот потому я, панове, вам вопрос и задаю: на чём была основана уверенность в словах Пенелопы? Люди имеют свойство ошибаться. А ещё, псина кровь, имеют свойство предавать.

Ави подобная мысль даже не приходила в голову. Будь со словами Пенелопы что-то не так, имей она какой-то дурной замысел или просто сочиняй сказочки — он обязан был почувствовать. И ещё Алиса… Алиса должна была знать.

Шандора предположение начальника не на шутку задело.

— Агент Пенелопа была надежнейшим человеком! При всём уважении, пан генерал-полковник, но я абсолютно не допускаю мысли о двойной игре! И если она передавала какие-то данные, то значит — была в них уверена.

— Очень, Шандор, убедительно звучит! Шучу: не убедительно. Потому что как ни крути, соколы, а пасьянс у нас с вами не сходится. Либо карт не хватает, либо лишние затесались, либо кто-то кому-то врёт. Вот так. Оспорите, мальчики?

Ни Ави, ни Шандор поспорить не могли. Ситуация была странной, в стройную логичную картину не складывалась. Понятно недоверие Рибара: сиди Ави во время операции в штабе, как прежде — сам теперь разговаривал бы с Фишером подобным образом. Однако Ави видел всё собственными глазами. И, что ещё важнее — глазами Алисы.

Хотя… видел-то он как раз не всё, в этом и проблема.

— Ладно… — Рибар вдруг смягчился, даже снова надел очки. — Вы уж не обижайтесь на старика. Мне с утра звонили сначала из Лэнгли, потом с Лубянки. Что американцам, что русским страшно интересно, знает ли SDS что-нибудь о случившемся с Кабиром. Я сказал, конечно, что не знаем мы ни черта. Да мы и правда мало чего знаем, как вижу… История эта воняет говнищем. Ядрёным. Впрочем, если следов не осталось, как вы тут божитесь — срать на ЦРУ с ФСБ. Пусть друг дружку сношают во все места и уста. Ави верно говорит: нужны отчёты. Всю информацию свести вместе и толково разобрать. С Фишером, с резидентами из Сирии, со всеми. Вот и займитесь. Шандор — по своей линии, Сикора — по своей. Мне от ваших срачей в кабинете толку-то хер облупленный. Всё: свободны.

Шандор со стула буквально подскочил, с удивительной для своей тучной фигуры прытью — ему не терпелось убраться прочь с глаз Рибара. В противоположность ему, Сикора направился к дверям с достоинством и без суеты, важно поправляя галстук. Происходи дело в школьные годы — Ави ему обязательно подножку бы поставил… или, может, плюнул бы в спину.

Сам Ави из-за стола выбирался с трудом: ноги едва слушались, словно вчера со штангой приседал. По крайней мере, подполковнику казалось, что нечто подобное Мирко должен испытывать после тяжёлых тренировок — сам Ави с железом отродясь не упражнялся.

Даже хорошо, что он замешкался. Когда Шандор и Сикора уже были в дверях, послышался голос Рибара:

— А тебя, Ави, попрошу задержаться.

Это или к добру, или наоборот. Ави был настолько разбит, что не ощущал ни присутствия Алисы, ни собственных сил: потому прочитать Рибара не сумел бы, даже возникни такое желание.

Они остались наедине.

Старик поднялся. Поправил пиджак, словно это был форменный китель с погонами и орденами — но форму Рибар надевал лишь в очень торжественной обстановке, как и большинство серьёзных сотрудников SDS. Заложив руки за спину, он прошествовал мимо стола, вдоль широких окон. Снял очки и тут же снова надел их.

Даже без сил Ави понимал: шеф нервничает. Он настоящий кремень, конечно — во главе Службы аж с девяносто шестого, когда та была ещё просто «по защите государственного строя». Не стояла в те годы перед Республикой проблема терроризма — Рибар новый вызов принял и два десятка лет с ним справлялся.

Но в таком возрасте даётся работа нелегко.

— Ави, у тебя сигарета есть? Только не ментоловая!

Курить в Центре давно запретили. Возможно, только Ави с Рибаром регулярно нарушали правило: оба могли себе это позволить.

Ави был почти уверен, что сигареты забыл дома — сам удивился, обнаружив пачку «Кэмел» во внутреннем кармане твидового пиджака.

— И огоньку, будь добр. Спасибо. Старуха замучила: ныкаю сигареты по углам, как в детстве… смех и грех. Только против сигар не возражает.

Закурив, Рибар с облегчением рухнул в мягкое рабочее кресло.

— Ты, Ави, на меня не обижайся. Я знаю, что ты не этот… как ты там говоришь…

— Не Альбус Дамблдор.

— Да. Зато даже без этой твоей сучки в голове — нормальный офицер. Нормальных мало. Тяжело стало работать: идиотов развелось… Республике нужны герои, бабы рожают мудаков. Моя, кстати, не исключение. Но это лирика… речь о другом. Я не требую от тебя невозможного, тем более вот прямо сейчас: с корабля на бал, что называется. Просто дай мне что-нибудь, с чем не стыдно к Ротару на ковёр явиться. Мне надо ему изложить какую-то вменяемую фактуру, понимаешь? Хотя бы до конца недели. Необязательно полную картину, нет. Нормальные контуры.

— Я, я постараюсь.

— Нет. Не ты постараешься.

Рибар затянулся-то всего раз пять, но сигарету потушил. Вновь снял очки и посмотрел Ави в глаза.

— Тебе, сынок, надо очухаться. Выглядишь дерьмово.

— Я в порядке.

— Нихера ты не в порядке! Можешь себя не жалеть, конечно — да и я о тебе, поверь, вовсе не из жалости беспокоюсь. Ты сам себе не принадлежишь. Ты нужен Республике. Поэтому слушай мой приказ: всё дерьмо с отчётами на ближайшие дня три делегируй Ковачу. Ему полезно: пусть не только бицуху, но и мозги качает. А сам, во-первых, выспись как следует. Во-вторых — к докторам нашим сходи.

— Хорошо.

— Не «хорошо»! Сходи, говорю, к докторам. Без медосмотра к работе не допущу. Понял? Если ещё и ты гикнешься на всём этом, так сказать, фоне… тогда вообще хоть вешайся. А я ведь ещё Олимпиаду посмотреть хочу.

До Олимпийских игр в Црвениграде оставалось два года. Рибар не раз говорил: «Вот проведём Игры без косяков — и всё, я на покой». Даже Ави не мог понять, шутит шеф или нет.

От сигареты Ави стало получше. Голова теперь почти не гудела, да и мышцы как-то расслабились. Но насчёт докторов шеф сказал дельное… Ничем особенным они Ави не помогут, конечно — но как минимум напихают полные карманы запрещённых к обороту веществ, словно добрая тётушка — конфет племяннику. А без этого тоже никуда.

И отдохнуть дня три не помешает. Ни Кабир, ни Пенелопа уже никуда не денутся.

— Но имей в виду… — добавил Рибар, когда Ави уже тянулся к дверной ручке. — Я не подобрел ни разу. До конца недели нужна хоть какая-то фактура. Иначе я вооот досюда, гляди — где рукав пришивают, натяну резиновую перчатку. И посюда же каждому из вас, голубки, руку в жопу засуну. Ясно?

За дверью кабинета Ави, к немалому своему удивлению, обнаружил Шандора. Генерал-майор всё это время ждал его в коридоре. Не очень-то по судординации…

— Пан Ави… — произнёс Шандор вполголоса, будто их могли подслушивать. — Хотел сказать, да всё не к месту получалось. Пока вы были за границей, у нас случилось кое-что. В Црвениграде.

— Я, я так понимаю, нечто плохое?

— Да уж мало хорошего… Но ситуация, возможно, дала нам человека из тех, которых вы искали. Для того самого вашего… проекта. Трудно сказать, что теперь станется с нелегальными заграничными операциями вообще и вашей идеей в частности. Но бабушка моя говорила: «Кидай вперёд, потом найдёшь».

— Ваша, ваша бабушка была мудрой женщиной.

— Ха, «была»… она ещё нас с вами переживёт. Этот человек содержится в Центре.

— Тогда он никуда не денется, как я понимаю? Этот вопрос потерпит пару дней?

— Без сомнения.

— Хорошо…

Ави был рад новости, но сразу выкинул её из головы на день-другой: понял, что хочет поговорить с Шандором на иную тему. И момент самый подходящий.

— …потому что я как раз хотел спросить разрешения на одну вещь. Так не полагается делать, но я очень хотел бы решить вопрос лично. И думаю, думаю — вы поймёте, почему. Это касается агента Пенелопы.

III

Шандор не пришёл от идеи Ави в восторг, но и отказывать не стал. От Рибара наверняка поступило бы жёсткое «нет», но к счастью — прямым начальником Ави всё-таки был Шандор, а он человек… не так чтобы «мягкий». Мягкие не дослуживаются в SDS до генералов. «Гибкий»: вот так вернее. И эмпатичный. Качества, которых Вук Рибар был напрочь лишён.

Ави не ставил это в вину старику. Просто давно понял, о чём следует говорить с монументальным шефом, а о чём — с прямым командиром.

Тем же вечером Мирко повёз Ави на южную окраину Црвениграда: в хороший новый район, где по большей части обитали айтишники, дизайнеры и тому подобные личности. Майор SDS Ива Димитрова, она же «агент Пенелопа», жила именно там.

Прежде жила. Но семья пока не знала, что больше пани Димитрова не живёт что в этом модном кондоминиуме, что где-либо ещё.

— Вы правда этого хотите? — спросил Мирко, когда джип проезжал по мосту через Дунай.

Шёл сильный дождь, дворники еле стряхивали потоки воды с лобового, но «Эскалейд» всё равно ехал быстро.

Идиотский прозвучал вопрос, казалось бы, однако Ави всерьёз задумался. Глядя на рябящий от ливня Дунай, брызги из-под колёс и разноцветные огни города, искажённые каплями на стекле, он пришёл к абсолютно логичному выводу.

— Не хочу. Но надо, надо.

«Есть вещи, которые нужно делать самому». Так сказала пани Димитрова в латакском лобби-баре. И она была совершенно права.

Ещё дома Ави крепко принял «для разгона» — выданные врачами таблетки кончились, так что в ход пошёл обычный порошок, которым богатым людям намекают свыше, что они стали слишком богаты. Как всегда, дело было не в удовольствии. Требовалось надёжно заткнуть Алису.

Алиса в этот вечер была совершенно не нужна. Настолько не нужна, что стоило стерпеть и её неизбежную обиду, и необходимость держать в руках собственные силы, что никогда не давалось легко. В последнее время — особенно.

«Силы крепнут с годами» — объясняла Алиса когда-то. «Так выходит у всех странных. Иисус не сразу научился обращать воду в вино».

Ави уже прожил лет на шесть дольше Иисуса — и убедился в этом.

Надёжно запертая за красной дверью Алиса не могла теперь поставить музыку. Даже её голос в голове Ави прозвучать бы не смог. А музыка всё-таки зазвучала: Ави включил её сам, хотя и не специально, не касаясь приборной панели. Чрезмерно разогнанные силы сделали то, о чём он только мельком подумал.

Outside my window is a tree,

Outside my window is a tree…

Не хотелось слушать Cream по дороге с аэродрома, но теперь для них всё-таки настало время. No time for pity, for the tree or me. Да, наверное — для жалости не время. Но то, что Ави хотел сделать, не имело ничего общего с жалостью.

— There is a world of pain in the falling rain around me… — фальшивенько подпел Ави.

Вокал у него был куда хуже, чем у Алисы. Вот та сгодилась бы в любую рок-группу, а что до Ави — его человек двенадцать, наверное, учили в своё время играть на гитаре. Без толку. Музыкальный слух и умение слушать музыку — вещи очень разные.

Мирко удивительно ловко втиснул «Эскалейд» между экологичной малолитражкой и моднейшей «Теслой», припаркованными напротив подъезда. Было ещё не поздно, но граждане вернулись с работы — те из них, конечно, кто после ковидных локдаунов не остался на «удалёнке».

Давно стоило выйти из машины, но Ави медлил. Он всё-таки сомневался.

— Нам необязательно делать это. — повторил свою мысль Мирко. — Есть ведь положенная процедура. Специально обученные люди…

— В жопу процедуру.

Минуту спустя они стояли у квартиры — выглядя в промокших плащах довольно нуарно. Пожалуй, это к месту. Из-за дверей слышались детские голоса, но слов было не разобрать.

Дверь отворили быстро. Хозяин не смотрел в глазок и, кажется, едва с замком справился — руки затряслись. Когда мужчина разглядел Ави с Мирко, сияние его лица померкло.

— Вечеру, панове. Чем могу?..

— Пан Димитров?

Ещё не растаявшая на лице Димитрова улыбка нервно дёрнулась, исказилась.

— Да… — протянул он, пожалуй, с испугом.

Мирко раскрыл перед Димитровым удостоверение. Ави, как обычно, своё оставил в кармане.

— Капитан Ковач, SDS. А это пан Кофман. Мы сотрудники «Международного антитеррора». Нужно поговорить.

В юности Ави видел хороший американский фильм про войну, снятый хорошим еврейским режиссёром. И запомнил самую страшную сцену оттуда. Самым страшным был не бой, не кровь, не чья-нибудь смерть. Запомнилось совершенно другое. Мать, ждущая сыновей с фронта, видит подъезжающую к дому машину. Женщина выходит на крыльцо, а из машины выходят военный и священник. И мать оседает, почти падает на колени — сразу же понимая, почему они приехали.

Пан Димитров тоже понял всё сразу, без слов. Он не упал на колени — но, наверное, лучше бы упал.

Он заплакал. Даже не так: разрыдался, резко и совершенно неприглядно. Это не было похоже на сцену из фильма, которой режиссёр хочет вызвать сочувствие к герою. Вышло настолько же не «по-киношному», насколько далёкой от «бондианы» смотрелась сцена в латакском отеле.

Насколько далёкой от кино была вся работа Ави — вопреки фантастическим дарованиям.

Пан Димитров мелко затрясся, одновременно побледнел и покраснел, под его носом вздулся прозрачный пузырь. Он пытался что-то сказать, но ничего членораздельного не выдавил. Мирко пришлось вести его на кухню под руку, лепеча нечто утешительное.

Нормальному человеку, наверное, стоило испытать сочувствие. Ави лучше всех знал, как жизнь отлична от кино: ему-то не привыкать. Однако испытал он только отвращение, выраженное одной невысказанной мыслью.

«Да что она в нём нашла?..»

Тряпка! И оценив эту мысль, Ави почувствовал отвращение уже к самому себе. Он ведь понимал, на чём именно мысль основана, откуда она взялась в голове. На каком внутреннем перегное произросла.

«Зависть», вот как это называется.

Из коридора Ави увидел мальчика — лет десяти, больше напоминающего внешне отца, чем мать. Похоже, тот понял всё столь же быстро, как пан Димитров. Мальчик ничего не сказал, не выказал эмоций: только увёл в глубину квартиры младшего брата, едва ли уже пошедшего в школу.

Разговор на кухне не клеился. Мирко сам отыскал в шкафчике бутылку виски и сам налил хозяину, но тот проглотил 18-летний «Макаллан» без толку — просто продукт перевёл. Смысл слов Мирко до Димитрова почти не доходил, зато вдовец успел построить в голове собственную вселенную, где чётко определил виноватых в смерти жены.

Виноваты, конечно, были сотрудники SDS — а особенно Ави и Мирко, хотя они благоразумно не стали уточнять, кто командовал операцией. Димитров и так догадался, что явились к нему люди, видевшие всё лично — или поспешил себя в том убедить, потому что было удобно.

Довольно сложно выплёскивать злость, боль и обиду на абстрактное, метафизическое зло, каковым является терроризм. Ави знал это не хуже пана Димитрова — и давно, вот уже двадцать лет. В туманном мире боли люди ищут нечто конкретное.

— Пиздёж! — кричал Димитров в лицо Ави, разбрызгивая слюну. — Вы даже тело не привезли!

Ави хотелось сказать нечто вроде «обязательно привезли бы, кабы не нужно было соскребать его со стен и потолка», но всё-таки сдержался. Мирко и без того постоянно ныл, что начальник ведёт себя с людьми грубо и бесчувственно.

Будто люди заслужили нечто другое и когда-либо всерьёз интересовались чувствами Ави, право слово. По крайней мере — люди вроде этого… пана.

— Вы даже не привезли её тело… — Димитров опять разрыдался и буквально завыл. — Ива!..

Ави это надоело. Он и себе плеснул «Макаллана», быстро выпил, поднялся из-за стола.

— Мирко, разберись с ним сам, пожалуйста, пожалуйста.

Ави думал, что сейчас выйдет из квартиры, спустится и посидит в машине, пока Мирко будет пытаться привести пана Димитрова в чувство. Но почему-то поступил он совсем иначе. Наверное, виной тому стали фотографии на стене.

Вот снимок со свадьбы. Вот Ива-Пенелопа в форме, ещё с погонами лейтенанта… и совсем не как в личном деле. Улыбающаяся, с распущенными волосами. Вот чета Димитровых на каменистом пляже — идеальная фигура жены, пузико и дряблые руки мужа. Вот младенец на руках матери. Вот какой-то спортзал: мать обнимает мальчика в кимоно, тот держит в руках кубок, у него на шее золотая медаль. Оба сияют. На следующем снимке появляется новый младенец. Ещё фото: тут нет детей, это торжественный приём. Ива-Пенелопа целует супруга в щёку, тот показывает камере какую-то грамоту в рамке. Другое фото: женщина здесь одна, в ярком коктейльном платье.

Так, от фотографии к фотографии, Ави незаметно дошёл до комнаты с приоткрытой дверью. Старший сын Димитровых сидел на кровати, глядя в стену.

Ави постучал по дверному косяку.

— Позволишь?..

Тот кивнул.

Квартира Димитровых оказалась большой, детские здесь уже разделили. Комната старшего была обставлена скромно — но не от бедности, просто в этаком «скандинавском» стиле. Парнишка ещё вроде маловат для подростковых увлечений, однако на стенах Ави заметил не только кучу медалей: ещё и постеры. Большинство Ави ничего не говорили, но за один взгляд зацепился.

— Ты любишь Pink Floyd? Надо же…

Трудно было поверить, что подобное слушают в «двадцатые» дети.

— Да. Мама часто слушала.

Ави тоже перенял музыкальный вкус родителей. Музыка — первое, что он о них помнил. Как мама хлопочет на кухне, подпевая Дженис Джоплин, а папа за рулём объясняет маленькому Ави что-то про Хендрикса.

— Mommy’s flown across the ocean, leaving just a memory… — задумчиво напел Ави. — Да уж. A snapshot in the family album.

— Я не знаю текстов. В школе немецкий и русский.

Ави хотел было объяснить про начало того альбома — о ребёнке, чей отец не вернулся с войны. «Папа, что ты мне оставил?» Но решил: это ни к чему.

— Как тебя зовут?

— Богдан.

Вспомнился погибший капитан Луческу, но об этом Ави тоже решил не говорил. Какое мальчишке дело до капитана? У того нынче свои дочки плачут.

— А меня зовут Ави. Я присяду?

Мальчик впервые перевёл взгляд на Ави. Он, в отличие от отца, не плакал.

— А какого вы звания?

Ави как-то даже растерялся. Отвечать на такой вопрос абы кому не полагалось, но…

— Подполковник.

— Ух ты… Присаживайтесь, пан подполковник.

Подобрав полы лёгкого плаща, который в прихожей так и не снял, Ави опустился на табуретку. С мальчиком, в отличие от отца, поговорить хотелось.

— Твоя мама была очень храброй. — начал он так же неловко, как с самой Ивой в баре. — И она очень любила Республику.

— Вы были там?..

— Вообще-то это, это секретные сведения. Но… да, я был там. Я всё видел. Если тебе важно… это случилось быстро. Она, она не мучилась.

Но Богдан вёл совершенно к иному вопросу.

— Вы были командиром, да?

Малец видел Ави насквозь. На миг подумалось даже, не из странных ли он — но нет, конечно. Нет. Такое Ави почувствовал бы очень остро и чётко. К тому же странных, как известно, единицы на весь мир. Ави видел однажды человека с особенными способностям… но то другое. Это было связано с Алисой.

Оставалось одно из двух: отвечать или не отвечать.

— Да, я командовал. Ты имеешь право, право винить меня, но…

— Нет. — перебил его Богдан. — Я понимаю: так всегда бывает. Гибнут люди.

Поразительно, как это совпало с недавними словами Ави. Впрочем — не «совпало». Нет тут никакого совпадения. Это воспитание: просто Ави получил его позже положенного, уже после девятнадцати. А этот мальчик…

— Знаешь, Богдан, мы с тобой похожи. Похожи. Хотя ты, наверное, на Мирко хочешь быть похож… Он тоже дзюдоист, кстати. Призёр Республики в юниорах, даже в сборную, сборную вызывали. Но я про другое.

— Про Pink Floyd?

— Нет. Я был примерно, примерно как ты возрастом, когда остался без родителей.

— Их тоже террористы убили?

«Нет. Их убила энергия двух тяжёлых объектов, двигавшихся во встречном направлении с большой скоростью».

— Нет. Это вышло случайно.

— Всё равно плохо.

— Ничего хорошего. Знаешь, часто говорят: люди, погибшие за Родину, умерли не зря. Я думаю, дело не в этом. Важно то, что мы делаем со своими жизнями, помня о том, как умерли другие.

Вряд ли Богдан по малолетству мог понять столь сложную мысль. Да и говорил Ави уже не столько о родителях, сколько о совсем другом человеке. Зато у мальчика нашёлся новый вопрос.

— А орден, о котором ваш капитан говорил… Это тот самый… Красно-жёлтый крест с мечами?

— Да. — и Ави, подивившись знаниям Богдана, зачем-то добавил лишнее. — У меня таких четыре.

Подавленная боль в глазах мальчика сменилась искренним восхищением.

— Значит, вы тоже очень храбрый!

— Приходится. Жизнь, жизнь такая штука: часто проявлять храбрость — гораздо легче, чем не проявлять.

Эту мысль Богдан тоже вряд ли мог понять. Ави в его годы точно не понял бы. Но её и понимать необязательно — всё равно Богдан волей-неволей уже такой же.

Ави брякнул на прощание что-то бессмысленное и вышел из квартиры — а Мирко остался, всё ещё пытаясь достучаться до пана Димитрова. Пустое занятие: не стоило сюда ехать вовсе. Ави не думал, что кому-то в итоге стало лучше, а уж особенно — ему самому.

Он перебежал от подъезда к джипу — громко шлёпая ботинками по лужам, наполовину прикрыв голову воротником плаща. Не очень-то помогло: Ави опять моментально промок. Отыскал в кармане дубликат ключей, нажал кнопку — «Эскалейд» в ответ приятно мурлыкнул сигналкой, моргнул цветными огнями. В салоне было тепло и сухо: оттого ещё противнее ощущались намокшие волосы.

Is there a reason for today? Незаданный вопрос из песни Cream. Ави полагал, что если в каком-то дне смысл есть, то это именно «сегодня». Насчёт «завтра» он давно уже отвык думать: никакого «завтра» может не быть. Завтрашних дней ему отведено немного. А вчерашних накопилось порядочно, и один другого хуже: о них думать — вообще сплошное расстройство.

Потому Ави попытался выбросить из головы и агента Пенелопу с её семьёй, и планы на завтра — они также обещали не самый приятный, но важный разговор. Сегодня же Ави собирался только напиться: привычный, если честно, план на вечер.

IV

Здание Služba Državne Sigurnosti стояло чуть поодаль от Дуная, на площади Саввы — напротив кафедрального собора Балканской православной церкви. А если говорить точнее, стояло прямо на историческом месте собора. В сорок девятом году, в самом начале Братоубийственной войны, контролировавшие тогда Црвениград партизаны-коммунисты церковь снесли. Возможно, они думали, что это сделает левую власть такой же прочной, как у единомышленников в Советском Союзе — поступили так же, как в Москве с тамошним главным храмом.

Через пару месяцев Црвениград заняли будущие «отцы нации». Левых вождей расстреляли прямо на руинах, однако с новым собором не складывалось долго. Сначала появилось будущее здание SDS, а лишь лет через двадцать храм отстроили заново на другой стороне площади. К тому времени военная диктатура правого толка уступила расцветающим демократическим институтам, как в послевоенной Испании.

Отстроили дотошно, по старым чертежам и прорве фотографий, однако смотрелась площадь Саввы с тех пор странно. Ави не был особым ценителем архитектуры, но даже его вкуса хватало, чтобы видеть: в продуманный когда-то ансамбль восемнадцатого века храм уже не вписывается. Он должен стоять именно там, где изначально был построен. А здание SDS — Центр, как его называли сотрудники, на площади вовсе оказалось чем-то инородным.

Иронично, но возводили Центр советские архитекторы: СССР быстро смирился с новой властью на Балканах и поспешил строить прочные отношения. В том числе — выраженные в камне на века. И ладно бы получилось нечто «сталинское», как у коллег Ави с Лубянки. Но нет! Построили в стиле авангардного конструктивизма, в духе другого советского здания госбезопасности: ленинградского «Большого дома». Серо, брутально, в квадратно-прямоугольных формах.

Поэтому туристы и отдыхающие горожане, вечно толпящиеся на площади, не особо смотрели в сторону здания SDS. Предпочитали яркий, жизнерадостный храм, оппонирующий суровому строению с суровой репутацией.

А вот Ави здание Центра нравилось. Не такое уж оно и уродливое! Ави бывал в Лондоне: видел, какое убожество отстроили на берегу Темзы для «Ми-Шесть». Вот это настоящее дерьмо… А тут — грубовато, но соответствует духу организации. Не сидеть же SDS в элегантном неоготическом здании XIX века, как республиканскому парламенту… «Не соответствует ансамблю площади»? Весь Црвениград — сплошная эклектика. Вся Республика — мешанина этносов, языков и религий. Это нормально.

Обычно Ави приезжал в Центр на машине Мирко, но не сегодня: Мирко необязательно было об этой поездке знать. С другой стороны — не стоило и таксисту быть в курсе, что какой-то еврей из дома номер три по улице Йозефа Иоахима едет в штаб-квартиру SDS. Так что Ави указал конечной точкой модное кафе на другой стороне площади. И даже расплатился наличными.

Площадь Саввы обрамлялась квадратом широких улиц. Быстрее было бы пройти наискосок, через подземные переходы и толпу отдыхающих у фонтанов, но Ави предпочёл иной маршрут — мимо окошка кофейни, примостившейся между разменявшим сотню лет книжным магазином и офисом Balkan Airlines.

Хотя кофе тут разливали в обыкновенные пластиковые стаканчики «ту-гоу», сам напиток был куда лучше «старбаксовского». Не как в «Бароне Врангеле», но очень достойно.

— Два, два латте. Больших.

— Шестьсот марок.

Дороговато, но оно того стоило. Пока шипела кофе-машина, Ави смотрел в сторону: то на Центр, то на собор.

В этой кофейне почти каждый день (вот и сегодня) работала очень милая девушка. Некрасивая — с каким-то мышиным личиком и полноватая, но чертовски обаятельная. Ави знал, что она родом из Дебрецена, приехала поступать в Балканский технологический, конкурс не прошла — и теперь надеялась на новые экзамены, деля крохотную квартирку на самой окраине с тремя такими же юными венгерками. Звали девушку Магдой, она очень скучала по оставшемуся в Дебрецене коту, слушала ABBA и пыталась рисовать.

Многое Ави знал о Магде, хоть почти ничего из этого девушка не рассказывала.

Однажды они вдоволь полюбезничали — Ави едва не спросил, свободна ли Магда после работы. На следующий день у девушки оказалась забинтована рука: она пояснила, что сильно обожглась. Алиса отрицала всякую связь с этим — да Ави и сам сомневался, что та способна делать подобные вещи втайне. Алиса на Той Стороне, она не действует в обход сознания Ави. Потому он и нужен, верно?..

Но на всякий случай больше Ави с Магдой не заигрывал.

Взяв кофе, он направился к дверям Центра. Пикнул на входе пропуском Авихая Кофмана, а в идущем под землю лифте использовал уже другой — на настоящее имя, без которого в подвал не попасть. Молодой парень на контроле не знал Ави в лицо. Он попытался объяснить, что проносить напитки нельзя.

— Мне тут всё можно. Могу, могу тебе на стол насрать.

Не стоило грубить, пожалуй — но Ави не всегда себя сдерживал и почти никогда не извинялся. На шум явился начальник смены: грузный мужик с седыми усами, который ситуацию понимал.

— Милан, будь добр, добр объяснить… этому… насчёт меня. Не надо ебать мне мозги.

— Прошу прощения, пан Ави.

— Да к тебе-то вопросов нет. Давай, пропускай уже…

Мало кто из обывателей знал, сколь обширные помещения и ветвистые коридоры находятся под зданием SDS. Вряд ли было обязательно их строить, но какой Центр без мрачного подвала? Хотя подвал вышел не мрачным: скорее холодно-вылизаннным, мертвенно белым, словно секретная лаборатория из научно-фантастического кино. Двадцать лет назад Ави показал здесь сотрудникам SDS кое-какую «фантастику».

Двадцать лет назад он сидел по другую сторону стола — в залитой галогенным светом комнате, где были только этот стол, прикрученные к полу стулья и камера наблюдения. Теперь уже Ави был здесь офицером Госбезопасности, но напротив вновь оказался человек не из тех, которых обычно в Центре допрашивают.

Златко Драган менее всего напоминал террориста. Особенно на взгляд не обывателя, который себе представляет только брутальных бородачей с безумными глазами — а человека, видевшего сотни и тысячи настоящих террористов.

Ави вытащил стаканы из жёсткой картонной подставки, придвинул один к Драгану. Тот учуял приятный запах — и разочарованно приподнял руки: наручники были пристёгнуты к кольцу на кромке стола.

— Несподручно, пан офицер…

Пришлось позвать парня в форме, стоявшего за дверью.

— Отстегните его. Совсем. Наручники, наручники не нужны.

— Не положено…

— Исполняй.

Драган потёр запястья, на которых остались бурые следы. Никаких формальных нарушений: в правилах указано, что на задержанных можно надевать наручники. Ничего не сказано о том, насколько туго они застёгиваются и в каком положении при этом должны быть руки. Всё по закону.

Ави знал, что Драгану едва за шестьдесят — но теперь тот выглядел на все восемьдесят. Перед Ави сидел человек, и прежде-то имевший не самый героический вид, а теперь совсем разбитый и измученный. Причём больше собственными мыслями, нежели внешними обстоятельствами: это сразу видно, и без сил почувствуешь. Интеллигентное лицо осунулось и уже успело приобрести какие-то «арестантские» черты. Железная дверь меняет людей очень быстро. На профессорском лице и очки — почти такие же, как у Ави, смотрелись теперь странно.

— Это хороший кофе. Попробуйте.

— Спасибо. — только теперь пан Драган взялся за стакан. — Вы правы… чудесный кофе. Хотя бы в сравнении с тем, который дают здесь. Местный, знаете, из пакетиков… не подумайте, я совсем не жалуюсь. Удивлён, что здесь вообще дают кофе.

Ави и сам этому удивился. Но пришёл он за другой удивительной историей.

— Я подполковник Госбезопасности. Сотрудник Службы по защите государственного строя и борьбе с терроризмом, управления «Международный антитеррор».

— Я польщён, пан подполковник. Не подумайте: это не сарказм, не злая ирония. Приятно говорить с большим человеком, если слово «приятно» уместно для… таких обстоятельств. И позвольте ещё раз поблагодарить за кофе. Вы знаете, о Госбезопасности говорят много плохого. Особенно в тех кругах, к которым я всегда тяготел: вы знаете, либеральных кругах. Отрадно увидеть человеческое отношение. Даже если вы, как это говорится в кино… «хороший полицейский»?

— Можете, можете поверить: в «хорошего полицейского» я играть не собираюсь. И вы не видели, как здесь играют в «плохих».

— Безусловно, не подумайте… Я не жалуюсь. Со мной обращались… приемлемо. Я бы испытал вашу любезность, попросив сигарету, но давно бросил.

Бросил так бросил. А вот Ави закурил, пусть сто раз это в Центре запретили. В ход пошли «Кэмел»: Алиса сейчас дремала и совершенно не требовалась. Потому и не просила ментоловые.

— Расскажите мне всё.

— Насколько «всё»? — уточнил Драган, оторвавшись от латте. — Я имею в виду, вы знаете, что уже не раз рассказывал эту историю настолько подробно, насколько это в моих силах. Имеет ли пан подполковник в виду какие-то, с позволения сказать, особые аспекты? Что именно вы хотите услышать?

— Я хочу услышать всё. То есть — с самого начала. С того, того момента, откуда эта история на самом деле начинается. Протоколы допросов читал, читал и так. Но теперь я хочу услышать не показания, а историю. Историю.

Драган удивился этому сильнее, чем приличному кофе. Он выпрямился на стуле, как будто собрался читать научный доклад или лекцию в Балканском технологическом — только встать не мог.

— С самого начала? Дозвольте уточнить: не хочу утомлять пана подполковника какими-то лишними подробностями личного характера.

— Я хочу, хочу и подробности личного характера. Абсолютно всё. С самого начала.

Драган следил бледными глазами за кончиком сигареты, с которого Ави стряхивал пепел — на крышечку стакана, потому что пепельницы здесь не было.

— Тогда, если позволите, пан подполковник… сначала я бы всё-таки закурил.

Затянувшись, Драган собрался с мыслями. Ави ожидал, что профессор начнёт говорить, глядя ему в глаза — но поначалу взгляд Драган всё-таки отвёл. Ави догадывался, что эта история начнётся с женщины.

Дерьмовые истории вечно так начинаются.

— Вы знаете, встреча с Марией была настоящим чудом. Волшебством. Глупо говорить подобное при моём научном профиле: на физмате не очень ценят религиозность и художественные образы. Но как иначе? Только так я могу описать этот поворот жизни. Понимаете, мне было уже пятьдесят пять. Я ни на что не надеялся. Откровенно говоря, никогда мне не везло с женщинами… всю жизнь как-то не складывалось.

«Хорошо понимаю вас, пан Драган». Но Ави промолчал, конечно. Он внимательно слушал.

— И вот даже имя: «Мария». В этом есть что-то религиозное. Я влюбился, разумеется. С первого взгляда. Как мальчишка… И удивительно, но она обратила на меня внимание. Не знаю, что нашла во мне: даже если только должность с солидным государственным содержанием… То пусть так. Вы знаете, у Марии была непростая жизнь. Когда-то она связалась с одним молодым человеком, иностранным студентом. Он оказался… не очень порядочным.

Драган говорил тихо, размеренно, с благоговением в голосе. Даже неприязни к тому студенту не чувствовалось: Мария явно затмевала всё. Или напротив — освещала собой самые тёмные углы.

— Мария была воспитана религиозно: не решилась на аборт. И родила тройню, представляете? Бывает же такое… Здесь нужно уточнить одну деталь. Тот молодой человек, отец… Он был… как это теперь политкорректно называется…

— Чернокожим.

— Да, вы в курсе. Трое чернокожих малышей. Никакого жениха. Родители Марии — они очень, очень консервативные люди. Как бы выразиться… словом, они этого не поняли. Не приняли. Ей пришлось тогда очень тяжело, бедняжке. Но представьте: Мария не бросила аспирантуру! Там мы и познакомились.

Ави увидел эту сцену. Не представил, а именно увидел: те самые образы, что рисовала сейчас память пана Драгана. Специально напрягать силы для этого не пришлось — вышло само собой. Слишком сильны были переживания собеседника.

— Всё получилось быстро. Признание, тяжёлый разговор о той ситуации с детьми… тяжёлый для неё, но не для меня. Я сразу принял мысль о том, что это мои дети. И не важно, как они выглядят. Мне было всё равно! Я полюбил их как родных, я не обращал внимания — как на нас смотрят на улице… Господи, какое это могло иметь значение! Я был счастлив. Даже хотел уйти с кафедры, чтобы не возникало лишних вопросов по профессиональной линии… Но без этого обошлось. Ко мне в университете отнеслись с пониманием. Все были рады за меня. А Мария… она даже смогла помириться с родителями. Это была сказка, пан подполковник. Настоящая сказка.

Однако сказочный сюжет привёл профессора в эту комнату. Драган прервался, докуривая, и Ави не стал его торопить. Потом предложил ещё одну сигарету.

— Не стану утомлять вас этими пятью годами. Важно то, конечно, как сказка закончилась. Настал тот самый день… вы знаете, о каком дне речь. Удивительно: его я помню в мельчайших деталях, тогда как… то, о чём спрашивали ваши коллеги… помню очень плохо. Но день, когда…

— Соберитесь, пан Драган.

— Конечно. Простите… Вы знаете, тогда с самого утра всё не клеилось. Была суббота, накануне я посещал фуршет в министерстве. Выпил лишнего, утром чувствовал себя плохо. Не хотелось мне никуда ехать, но я обещал детям. Потом мы поругались с Марией. Ничего серьёзного, нет: просто мелкая бытовая ссора, даже самая счастливая семья без таких не обходится. Но всё-таки было как-то неприятно. Вы понимаете, наверное… вы женаты?

— Нет. Давайте, давайте о вас поговорим.

— Простите. В общем, после той ссоры мы с Марией до полудня не разговаривали. Я решил дать ей остыть, к тому же… гордость, понимаете. Мне стоило просто попросить прощения, уладить всё это. Ерундовый вопрос… Если бы я знал, как всё сложится — конечно, извинился бы. Использовал бы последнюю возможность, которая мне выдалась. Но кто мог знать? Как?

«Алиса. Алиса знает такие вещи». Но пан Драган, на его же счастье, с Алисой ничего общего не имел.

— Это был день премьеры мультфильма. От «Пиксар». Дети хотели увидеть его, разумеется… И мы поехали. Мария всю дорогу молчала. Ещё обижалась на меня. Мы… мы даже не поцеловались на прощание. Вы знаете, я ведь я хотел отвезти их в «Дунай». Что-то подсказывало: надо ехать в «Дунай». И кинотеатр там получше, и… словом, было предчувствие. Но я к нему не прислушался. Понимаю, что винить себя за такое — глупо, но…

Предчувствия пана Драгана, разумеется, ломаного фенинга не стоили. Не бывает у нормальных людей такого — всего лишь когнитивное искажение, психологическая самоманипуляция. Он лишь убедил себя, будто что-то предчувствовал. Ведь у профессора не было никаких сил. И Алисы тоже не было.

Нормальным людям удобно выдумывать себе «предчувствия». Ави, действительно способный к некоторым вещам, рад был бы представить обратное: будто никакими силами не обладает.

— …но мы всё-таки поехали в «Купину». Я рассудил, что это ближе, во-первых. Во-вторых, Марии нравился этот молл: я хотел угодить. Высадил её с детьми… как уже сказал, прощение получилось холодным. Даже без поцелуя. А дети… они были очень возбуждены, им оказалось не до меня. Вы понимаете, наверное, как это бывает: просто упорхнули и всё. Никто ведь не знал, что случится.

Никто не знал. Даже Алиса — если она и знала, то не сумела донести это до Ави. Случилось то, что случилось. Не террорист-смертник в толпе: хорошо продуманный, тщательно подготовленный теракт. Взрыв, повлекший за собой пожар. Владелец торгового центра «Купина» не скупился на взятки, экономя на безопасности. Сигнализация в тот день не работала: её отключили после череды ложных срабатываний. Возможно — вовсе не случайных… Аварийные выходы оказались закрыты из-за мудацкого распоряжения какого-то районного чинуши с острым «синдромом вахтёра» и неумением расставить приоритеты.

Сорок шесть погибших, сотня пострадавших. Большая часть — дети.

Глаза пана Драгана заблестели от влаги, в обрамляющих их морщинах собрались капельки. Но по-настоящему он не расплакался. Это слабый от природы человек, которого страшное горе сделало ещё слабее прежнего. Но даже он сильнее пана Димитрова.

Или наоборот? Трудно сказать.

— Тела так и не нашли. Какой-то биоматериал опознали по генетической экспертизе… Дальше, как уже отмечал, помню обстоятельства плохо. Я пил. Много пил. На кафедре мне дали отпуск, разумеется, но я из него так и не вышел. Равно как из запоя. Не знаю, есть ли смысл описывать моё состояние… Что тут можно сказать? Я в один миг потерял всё. Всё, что составляло смысл моей жизни. Какая кафедра, какие студенты… Словом, да: я пил. Больше не занимался ничем: прямо с момента, как открывал глаза — и пока не засыпал. А потом… вы знаете, что самое смешное?

— Что же? — вряд ли в ситуации могло быть что-то смешное, но на это Ави решил не указывать.

— Я даже не знаю, откуда у меня взялся пистолет. Просто не помню. Но чёрт возьми… ведь я где-то его достал! Каким-то образом. Ваши коллеги… они не верят, что я этого не помню. Но я правда, правда! Клянусь вам! Не помню!..

— Успокойтесь, пан Драган. Я вам верю.

Он не лгал: это Ави ощущал ясно. Когда рассказ дошёл до главного, расклеившийся было Драган вдруг сделался очень собранным. Он затушил почти догоревшую сигарету, поправил очки. Голос звучал теперь чётко, уверенно — как у аудитории.

— Вероятно, пистолет я достал для того, чтобы убить себя. По крайней мере — именно такая идея существовала в тот сохранившийся в памяти момент, когда пистолет у меня уже был. Но я… Да что тут юлить? Я просто не смог. Всегда был трусом, если говорить честно. Сейчас совершенно ясно, что мне действительно стоило убить себя, однако я на такой поступок оказался неспособен. Как минимум в тот момент… Вот и всё. Никаких религиозных причин, вы знаете, страха греха… лишь самый обыкновенный страх. Было легче влачить то мерзкое существование, которое я влачил, чем прекратить мучения.

Ави и теперь хорошо понимал, о чём идёт речь. Суицидальные мысли преследовали его в юности долго: до момента, когда жизнь обрела совершенно неожиданный, но очень важный смысл. Хотя иной раз они возвращались и в последующие годы. Нечасто. Но случалось.

— Так что продолжил пить. И допился. Что случилось потом — вы знаете лучше меня. Я совсем не помню, как родилась эта идея, как всё произошло… Не подумайте: я не пытаюсь представить себя невменяемым. Я ведь проехал четыре квартала до проклятого медресе. Подобное не происходит случайно. Это был умысел, однако я бессилен поведать, каким образом он возник.

Профессор замолчал, ожидая каких-то вопросов, однако Ави тоже держал паузу. Поэтому Драган спросил сам — совершеннейшую чушь и одновременно важнейшую вещь.

— Что со мной будет?..

Наивность слов профессора поколебала то сочувствие, которое Ави почти успел ощутить. Драган действительно не понимает? Или это попытка манипуляции в надежде разжалобить? Ответил Ави сухо.

— Вы убили пятерых детей. Пятерых. Детей. Пусть и мусульман, но всё-таки. Как сами-то думаете: что с вами теперь будет?

Драган опустил глаза. Ответ был очевиден.

«Служба по защите государственного строя и борьбе с терроризмом». Ни слова об исламе — и это неспроста. Иногда стрелочка поворачивается, бумеранг возвращается в затылок метателю: террор оказывает направлен против тех, от кого его ждут. Очень редко, но бывает. И такие случаи — тоже работа для Ави.

Не так уж трудно было посочувствовать Златко Драгану, почтенному профессору с физмата Балканского технологического, после рассказанной им трагической истории. После того, как именно он её рассказал. Да ещё понимая, что на этот раз пострадали мусульмане — те, в ком привычно видеть угрозу Республике.

Только вот Драган убил не террористов. И даже не детей террористов, что ещё можно было бы представить справедливой местью в формате «око за око». Обычные ученики мусульманской религиозной школы. Они не были ни в чём виновны — и их родители, вероятнее всего, тоже. В стране пятнадцать процентов мусульман, а сколько среди них террористов? Или потенциальных террористов? Или хотя бы сочувствующих им? Единицы.

Единицы, которых хватает для трагедий вроде пожара в «Купине». Но всё-таки…

Ави понимал это. И ещё знал другое: какую-то трагическую историю рассказывает на допросе каждый второй террорист. Среди этой погани не так уж много идейных, мало прирождённых убийц. Большинство до поры живёт нормально — а потом либо жизнь мощным пинком бросает их на кривую дорожку… либо они сами не замечают, как оказываются там.

Двадцать лет назад Ави воочию увидел, как это происходит.

Ни к чему жалость. No time for pity for the tree or me. В мире боли у каждого есть своя — никого не удивишь. День ото дня всё это множится. Болевая энтропия, мера необратимого рассеивания энергии. Разница лишь в том, что часть энергии системы можно превратить в, как физики говорят, полезную работу. А часть — нельзя или просто не получается.

Ави придумал эту метафору для профессора, доктора физико-математических наук — но почему-то не озвучил. Он слишком долго молчал: в итоге заговорил Драган.

— Кажется, моя история вас не тронула.

— Я хорошо понимаю вашу, вашу историю.

Драган повёл седой бровью, наклонился вперёд. Ему стало любопытно.

— С вами случилось нечто подобное? Поэтому вы служите?

Профессор-то не лыком шит: понял. «Прочитал», можно сказать — хотя записано всё только в бумагах под грифом «секретно». Он не менее проницателен, чем маленький Богдан Димитров.

— Было, было дело. Давно. Погиб дорогой мне человек.

— Его убили террористы?

«Он стал террористом. Я сам его убил».

Нет, ни к чему рассказывать такие подробности. Лучше обойтись формулировкой, которую двадцать лет назад предложила Алиса. Очень ловкая, очень успокаивающая и одновременно воодушевляющая формулировка.

— Его убил терроризм.

Слова Ави озадачили Драгана. Он задумался — и Ави услышал, о чём. Профессор думал, что тех пятерых мусульманских детишек тоже убил сам терроризм. Не лично пан Драган. Действительно: очень удобная формулировка. Раз Ави в своё время утешился ею, отыскал в ней мужество для начала нового пути — как осудить за подобное профессора?

Меж тем Ави услышал достаточно. Пора было перейти к делу.

— Однако у вас, пан Драган, по-прежнему есть кое-какой выход.

— Что?..

Не ожидал профессор услышать подобное. И вряд ли ожидает то, что услышит дальше.

— Вас, вас не показывали журналистам. Не называли имени. В этом повезло: вас ведь взяла не полиция, а наши, наши. Счастливая случайность. Расследование пока засекречено. Ничего не знают даже в университете.

— Удивительно. Но к чему вы клоните, пан подполковник?

Ави устроился на стуле поудобнее: опять тут и там начинало ныть. Поправил резинку, стягивавшую на затылке волосы. Допил кофе — и только потом продолжил.

— Вы должны, должны понять, что SDS работает по-разному. О ней ведь всякое говорят, верно? Вы сами упоминали. Пять детей… ужасно, но как я отметил, отметил — это мусульманские дети. Для нас не так уж трудно показать прессе какого-нибудь отбитого на всю голову, скажем.. венгра из ультранационалистов. Заслужившего пожизненное. Вроде того, который хлопнул Франца Фердинанда, если вы уроки истории, истории помните. Или, допустим… транспортировка заключённого. Авария. Пожар. Тело сильно обгорело. Закрытый гроб, могила за счёт Республики. Детали здесь не так важны, они могут быть любыми. Новые документы, новая жизнь. Жизнь, которой будет управлять SDS. А если, если начистоту… я сам буду управлять.

— Я вас не понимаю, пан подполковник.

— Так постарайтесь понять: это не так, не так сложно. Мне нужны люди, которым нечего терять. Люди, у которых ничего нет… кроме ненависти к терроризму. Или, например — кроме желания искупить вину перед Родиной. Или перед высшими силами… перед своими жертвами. Успокоить совесть. Придать своей жизни новый, новый смысл. Даже жизнь, которая почти спущена в унитаз, ещё можно сделать полезной… Поверьте, поверьте: мне это когда-то удалось.

— Я ведь не Джеймс Бонд!

— Я тоже. Джеймс Бонд мне и не нужен. А вот кто-то вроде… наши враги называют это «шахид». Речь не идёт о том, что вы будете пить мартини с водкой в компании обворожительных женщин. Речь идёт о том, что вы умрёте. Но не за решёткой, а ради Республики. Деталей пока рассказать не могу… Да я их, признаться, ещё и не слишком продумал.

Ави читал в какой-то фэнтези-книжке: «умирающий от жажды в пустыне берёт воду у того, кто её предлагает». А утопающие имеют обыкновение очень ловко хвататься за любую корягу, которая ещё держится на поверхности. Для этого не нужно быть сильным: наоборот, даже полезна некая слабость. Слишком сильное желание спастись в ситуации, когда спасаться не очень-то нужно, быть может.

Драган был достаточно слаб. Ави видел: оцепеневший, но обретший при том завидную ясность в глазах профессор — как раз их тех, кто не посмотрит, за борт какой лодки хватается.

— И что требуется от меня сейчас?

— Подумать. Какое-то, какое-то время… и очень серьёзно. Мы с вами ещё увидимся.

Ави совсем не был уверен, что это действительно произойдёт. Его идея имела пока лишь самые общие очертания, а Вук Рибар ничего о ней не знал. Возможно, что-нибудь получится.

Возможно — нет. У профессора Драгана вариантов теперь стало немного — а вот Ави их всегда находил достаточно. Включая то серое поле, которое Шандор мягко называл «неэтичной стороной следственно-оперативных процессов». Рибару определение нравилось. А пуще старику нравились результаты, которых Шандор, Ави и прочие подчинённые добивались.

Обычно добивались. Бывает ведь и как с Кабиром… Но об этом Ави вспоминал, уже сидя в такси. Пора было исполнить приказ Рибара: посетить врачей.

Track 03 — Jefferson Airplane — White Rabbit

I

Люди редко общаются с врачами по приятным поводам. Хотя Ави припоминал: Мирко одно время крутил роман с дамой, преподававшей в медицинском универе имени Игнаца Земмельвайса. Наверняка ему тогда встречи с врачом очень нравились. Но кончилось это быстро — как всегда случалось в бурной личной жизни Мирко.

У Ави подобного опыта не водилось. Приятных ассоциаций с врачами не нашлось бы и в самых глубинах памяти. Хотя нельзя было не признать: закрытая ведомственная клиника — прекрасная. Балканцы при больших деньгах за рубежом предпочитают лечиться. Сюда их ни за какие деньги не пустят…

Радован Новотны на фоне прочих докторов казался Ави приятным мужиком. Бывают такие: вроде урод уродом, но и женщинам почему-то нравится, и мужчин к себе располагает. Доктор Новотны в равной мере отличался худобой и ростом, имел огромный крючковатый нос, рано облысел — но здесь тот случай, когда лысина придаёт мужественности. Какой-то маскулинной энергии. Алиса говорила, что доктор Новотны «горяч». Даму-психолога и медсестёр она терпеть не могла.

— Вряд ли я вас сильно порадую. — заявил Новотны неподобающе бодро.

Как будто «не очень огорчу» — уже хорошая новость.

Прежде чем продолжить, доктор ещё раз пробежался глазами по бумагам. Анализы, «катэ», «эмрэтэ», всякая прочая дрянь… Они с Ави остались наедине в элегантном светлом кабинете, который скорее напоминал офис крупной компании, чем нечто больничное.

Новотны и белый халат носил с таким достоинством, как топ-менеджеры носят шитые на заказ костюмы.

— Я от вас, от вас не очень-то и ждал хороших новостей.

— Состояние вашей нервной системы удручает. Это если говорить упрощённо — да я не всё сумел бы объяснить, даже являйся вы специалистом. Наблюдаемые изменения в вашем головном мозге должны бы, конечно, стать предметом обсуждения серьёзного консилиума… Имею в виду — не такого, какой в Республике соберётся. С международными светилами.

— Жаль, жаль что мой мозг — государственная тайна, правда?

— Лучше и не скажешь. Но так или иначе… Динамика негативная, особенно если вести речь о динамике с нашей последней встречи. Выражаясь простым языком — последняя командировка вашу карьеру отнюдь не продлила.

— Насколько всё плохо?

О том, что силы не улучшают его здоровье, Ави догадался ещё в детстве — задолго до того, как Алиса объяснила, что до старости ему не дожить. Саморазрушение, мол — удел всех странных. А потом оказалось: мощь самой Алисы ещё опаснее. Но хуже всего — «переключения», борьба за власть над нервной системой между силами и Алисой.

Как раз то, что так необходимо для работы.

— Насколько? Ну, могу немного утешить: прямо сейчас вы не умираете. Однако дегенеративные процессы развиваются быстрее, чем я оценивал… полгода назад, например. И боюсь, что мы уже подходим к моменту, когда применение фармакологических средств перестанет решать больше проблем, чем создаёт.

Ави рассмеялся, хоть ему и не было весело.

— Хотите сказать, что у меня всё-таки есть шанс умереть от наркоты, а не от работы?

— Хочу сказать, что имеет смысл если не снизить дозы… понимаю, это вряд ли возможно из-за долга службы… то сократить комплексное употребление депрессантов и психостимуляторов.

— У нас, наркоманов, это называется «качели».

— Милый термин, пан Ави. Да, я хочу сказать — «качаться» стоит поменьше.

Принцип стал ясен ещё двадцать лет назад. Психостимуляторы, возбуждающие нервную систему, разгоняли силы. Угнетающие её депрессанты приоткрывали красную дверь для Алисы. Ави давно не помнил дня, когда не приходилось хоть немного править баланс. Иногда хватало кофе, сигарет, травы и лёгких седативных. Далеко не каждый день, увы.

Ави разглядывал фотографии на стенах кабинета — они частенько менялись, но сюжет был всегда один. Радован Новотны видел себя сильным независимым мужчиной: вместо женщин на снимках с ним вечно оказывались собаки. Прорва собак, похожих на волков: хаски, маламуты и лайки. Ави, поступая когда-то на биофак, размышлял о возможности общения с животными. Не такого, ясное дело, что доступно обычным людям. Но так и не проверил толком, способен ли к подобному.

Интересно, что говорит о враче любовь к собакам? Что перед тобой добрый доктор? Или что он, как та французская актриса — полюбил собак, разочаровавшись в людях?

— И я рекомендую хотя бы спать побольше.

— С моими, моими «марафонами» это бывает сложно.

— Вот как раз ради этого имеет смысл принимать то, что доктор Янкова выписывает. Не стану лукавить: за прошедшие годы природа ваших… особенностей… увы, почти не стала яснее. Мы немногим способны вам помочь. Но хороший сон — полезная штука, это точно.

«Хороший сон» доктора рано или поздно обещали. Дескать, если не биологическая смерть — то капут мозгу. Кома, вегетативное состояние, нечто подобное. Потому Ави имел все основания для шуток вроде «отосплюсь в отставке».

— А вообще-то… я бы очень рекомендовал отпуск.

— Прекрасная, прекрасная идея! Буду сердечно благодарен, если вы согласует с «Тысячелетним халифатом» план терактов на положенные сорок пять дней. С удовольствием проведу отпуск в Дубровнике… или в Златиборе, если на зиму выпадет. Наконец-то покатаюсь на лыжах.

«Шутка, не покатаюсь… буду пить глинтвейн и глазеть на чужих женщин в мехах». Тоже не очень-то плохо, если подумать.

— Понимаю вашу иронию.

— А я понимаю, что вы мало чем поможете. Без обид, пан Новотны: и до вас столько докторов разобраться пыталось… Чудес не жду. Просто хотелось бы представлять, сколько у меня осталось для Республики. И как оставшийся ресурс, ресурс получше распределить. Вот и всё.

— Я бы хотел определить эти пределы чётко. И пан Рибар очень хотел знать. Но мы по-прежнему способны предсказать немногое.

— Очень воодушевляюще.

Иисус подошёл к своему пределу в тридцать три. Конечно, он был гораздо сильнее Ави. С другой стороны — не был отягощён Алисой или кем-то, чем-то ей подобным. Хотя это ещё как знать… не зря, может, христиане придумали Троицу? Ави тоже с кое-какой «троицей» был знаком: это давно создало определённые подозрения. Впрочем, не подтверждённые Алисой.

С третьей же стороны — Иисусу не повезло с эпохой. У него не было вороха таблеток всех сортов и расцветок. Что он мог себе позволить? Только покурить нечто, содержащее две аббревиатуры из трёх букв, пожалуй.

One pill makes you larger

And one pill makes you small

And the ones that mother gives you

Don't do anything at all…

Всё правда. От таблеток, которые давала когда-то мама, толку выходило хер. А то, что выдавала в этом здании пани Янкова — работало. Ави припомнил британскую комедию: её герой советовал детям не покупать наркотики. Становитесь, дескать, рок-звёздами — получите наркоту даром!

Как оказалось, это работает и с Госбезопасностью.

— Ладно. Просто дайте, дайте мне побольше всяких вкусных штук и сообщите Рибару, что я готов к работе. Это лучшее, лучшее, что ведомственная медицина может для меня сделать.

— Хорошо. Но я порекомендую пану генерал-полковнику какое-то время поручать вам вопросы попроще.

Ави хотел съязвить о том, как «много» в его работе простых вопросов — но затем подумал, что это неплохая идея. Если Мирко возьмёт на себя волокиту по разбору событий в Латакии — так это самому же Мирко на пользу. Мозгам Ави вряд ли станет лучше, однако если чуть отстраниться от ситуации — она может проясниться. Появятся какие-то идеи. Свежий взгляд.

Уж слишком многое в недавних событиях оставалось совершенно непонятным.

Насчёт смерти Кабира и исчезновения остальных террористов. Насчёт толпы боевиков, которая взялась ниоткуда — сколь бы Ави ни презирал Сикору, ему сложно было поверить в настолько масштабный провал резидентуры, со многими аспектами справившейся образцово. Насчёт того странного араба и подозрений шефа по поводу Пенелопы. Насчёт поведения Алисы, в конце-то концов.

Нужно разобраться, а сейчас Ави не чувствовал себя в силах сделать это. Чувствовал скорее какой-то тупик. И ещё, стоило признать — слишком много эмоций. Совершенно лишних. Им неплохо бы остыть. Как завещал знаменитый советский чекист? «Холодная голова, горячее сердце и чистые руки».

С чистыми руками у Ави не сложилось: запятнаны порядком. Не коррупцией, конечно, но кровью. А когда льётся кровь — сложно объективно судить, по справедливости ли это происходит. И есть ли в том благо.

Да и собственная кровь давно не была не так горяча, как хотелось бы. Остаётся навести порядок хотя бы с одной непреходящей ценностью всякой Госбезопасности.

— Всего, всего доброго, пан Новотны.

— Будьте здоровы, пан Ави. Насколько возможно.

Пока пани Янкова собирала баночки без маркировок, привычно различаемые по цвету крышек, Ави облокотился на стойку и достал телефон.

В прежние годы SDS использовала BlackBerry. Затем Республика пыталась разработать какой-то чудесный аппарат специально для военных и Госбезопасности. Но технические спецы «Моссада» по доброй дружбе разъяснили, какое дерьмо из этого проекта получилось. Так что всё пришло к обыкновенным детищам китайских инженеров, набитым хитрыми программными решениями израильтян.

Республика почти уже построила собственные боевые самолёты, но с айтишниками до сих пор обстояло не так славно, как хотелось бы. Однако особый ведомственный мессенджер считался достаточно надёжным: там-то Ави и общался с Мирко, даже когда речь шла о делах невинных.

«Доктора дают добро. Отвези меня в Центр завтра».

Не успел Ави отвести глаза от экрана, как смартфон пиликнул — будто Мирко полдня ждал этого сообщения, держа аппарат в руке.

«В девять?».

«Вот ещё! К полудню».

Раз доктор велел высыпаться — стоит попробовать, пока есть возможность.

— Пан Ави?

— Да?

— Минуточку внимания. Всё как обычно, смотрите…

Пальцы пани Янковой — толстые, некрасивые, но с хорошим маникюром, лихо пробежали по крышечкам.

— Эти амфетаминового ряда, от лёгкого к сильному. Далее барбитураты: вот эти среднего, эти продолжительного действия. Здесь нейролептики, транквилизаторы. Сильные седативные. А это опиоидные полные агонисты… и антагонисты.

Словно сыграла на том пианино без половины клавиш, за которым Грейс Слик сочинила песенку про пилюли и Белого Кролика. Feed your head. «Я могла слышать внутри головы ноты, которых там не хватало». Црвениград полон наркоманов, и любой из них душу продаст за то, что пани Янкова выстроила перед Ави. Словно витрина с конфетами… Только мальчик давно вырос и понял: мама не врала о вреде сладкого.

— Спасибо. Всё как обычно, обычно, вы правы… не запутаюсь.

Ави сам не очень понимал, почему при свободном доступе к специальным препаратам всё равно часто использовал… как это назвать? Знакомые с юности формы запрещённых веществ? Классику, как говорится. То ли ему правда казалось, что в «классике» есть некий особенный смысл — то ли Ави просто достиг самоубеждения.

Обманывать себя наркоманы умеют превосходно! Ещё лучше, чем обманывать других. Иной раз можно полагаться на Алису, на коллег из иностранных спецслужб, на мусульман, на проституток и бандитов, на краковийцев или мадьяр. Ведь даже среди мадьяр бывают люди вроде Шандора. И даже политикам, чем чёрт не шутит, в какой-то исключительной ситуации не грех поверить…

Но никогда, никогда нельзя доверять наркоману. Особенно — если речь о тебе самом.

II

Мирко припарковал «Эскалейд» прямо у знакомого подъезда — редкая удача на узкой улице, но к полудню-то все уже на работе. Как раз распогодилось: с утра моросил дождь, но теперь солнце выглянуло и асфальт почти успел высохнуть. Заглушив двигатель, Мирко достал телефон и набрал пана Ави. Тот сразу сбросил. Обычно это означало что-то вроде «буду через пять минут».

Или через десять. Хотя бы через пятнадцать.

Прежде подниматься к дверям квартиры не стоило. Пан Ави чувствительно относился к личному пространству и негодовал из-за назойливости: его даже Шандор не всегда решался торопить.

Становилось жарковато. Это по Латакии Мирко рассекал в рубашке, однако на обычной работе всегда носил пиджак. Костюмы его стоили порядочно, но Мирко нравилось выглядеть подороже своего жалования. Глупо экономить на одежде, когда ездишь на такой шикарной машине. Пусть и служебной, но кто со стороны о том знает? Девушкам, например, знать необязательно.

Ави, кстати, это весьма одобрял. «Я — офицер-суперзвезда», говорил он, отсылаясь то ли к какой-то книге, то ли к видеоигре. «Ты должен выглядеть телохранителем суперзвезды».

Мирко жил довольно далеко от центра города, на другом берегу Дуная, в служебной квартире — слишком просторной для него «трёшке» на десятом этаже ведомственного дома.

А вот Ави жил в самом сердце столицы — хотя тихая улочка имени Йозефа Иоахима, упирающаяся одним концом в Парк Патриотов, а другим в бульвар Третьего Сентября, мало напоминала центральную.

Во-первых, из-за тишины. Во-вторых, этот район почти сравняли с землёй во Вторую мировую: постаралась артиллерия Муссолини. Много десятилетий он оставался в руинах, этаким памятником недавнему мрачному прошлому. Власти никак не могли решить, что делать с несколькими улицами в историческом центре. По итогу здесь выросла малоэтажная элитная застройка: сдержанно стилизованные под старину дома, к подъездам которых обязательно вело высокое крыльцо.

Нечто похожее Мирко видел в фильмах про Нью-Йорк, героям которых повезло по жизни.

Ави купил квартиру сам, причём довольно давно. Необычное решение: уж ему Госбезопасность легко могла предоставить жильё не хуже. Мирко не спрашивал, почему так, но подозревал — всё дело в плохих воспоминаниях, связанных у начальника с детдомом.

Казённое есть казённое, будь оно сколь угодно дорогим.

Пять минут явно прошло, близилось уже к десяти — но из машины Мирко вышел не поэтому. Он заметил благообразную старушку, отягощённую пакетами из «Гурмана».

— Добрый день, пани Лазаревич! Дозвольте помочь?

Люди вроде пани Лазаревич, конечно, не отовариваются в «Лидле» или «Алди». Однако на такси старушка имела обыкновение скупиться — и доставку тоже не заказывала. Возможно, ей просто нравились прогулки.

— Мирко! Ох, милый, я так рада вас видеть! Не извольте беспокоиться, дорогой: они совсем не тяжёлые.

Хотя пани Лазаревич на вид было лет девяносто, она сияла здоровьем и тащила пакеты без тени старческого шарканья. Тем не менее Мирко решился настаивать.

— Ох, вы очаровательный молодой человек. Никогда не умела отказать таким, как вы! Зачем вы не родились хоть на полвека раньше?

Пани Лазаревич подмигнула. Пускай нынче она напоминала изюмину, Мирко не сомневался: полвека назад это была сногсшибательная женщина. Высокое достоинство и утончённость вдова знаменитого дирижёра сохранила в полной мере. Как и нечто другое… То, чем некогда покорила пана дирижёра, быть может.

— Детишки приедут. С внуками: целая армия, вы в курсе… Чудно детки мыслят! Три квартиры на набережной им отдала. На что мне эти хоромы? Пусть живут и радуются. Так не зовут! Приятнее, мол, в гости приехать. Ощущения, дескать, другие… А я только рада. Будьте любезны, Мирко… Я сама открою, секундочку…

Пани Лазаревич жила на первом этаже, прямо под Ави. Донести сюда пакеты, благоухающие свежей выпечкой и миллионом пряных трав, для Мирко уж точно труда не составляло.

— Как поживает пан Кофман? — спросила пани в дверях квартиры.

Для неё Ави был, конечно, Авихаем Кофманом из Министерства иностранных дел. Мирко — всего лишь его водителем-ассистентом.

— Неплохо, как мне кажется.

— А мне кажется, что не очень… Грустную музыку слушает. Нет-нет, я не против: мне нравится его музыка. Напоминает молодость. Тогда все такое слушали, даже мы с Дарданом иногда... Только вот грустная нынче музыка. Постойте! Один момент, кое-что…

Пани Лазаревич скрылась в недрах квартиры. Вернулась быстро: с глубоким стеклянным блюдом, накрытым фольгой.

— Испекла вчера шарлотку. Поторопилась, перестаралась: много вышло, да дети шарлотку и не любят. Ничего они не понимают! Отдайте пану Кофману, пожалуйста. Он сам не возьмёт: вечно стесняется, отказывается…

Подкормить Ави через руки Мирко пани Лазаревич пыталась постоянно.

— Он очень милый мужчина. Мне приятно сделать ему приятно, понимаете? Единственный, с кем нынче по-украински беседовать получается: дети язык напрочь забыли, внуки даже не пытались учить. Ох, сколько лет я не была в Лемберге… такие воспоминания… Передайте пану Кофману, я вас очень прошу. Хочется чем-то ему отплатить.

Мирко уже взялся за блюдо, но пани Лазаревич ещё не выпустила его из рук. Задумалась. Скорее всего — о том, стоит ли добавить кое-что ещё. И решила, что стоит.

— Понимаете, дорогой Мирко… он ведь так одинок.

Прозвучало с искренней печалью — и такую же печаль отразили серые глаза старушки. Пожалуй, до сих пор столь же выразительные, как в далёкие дни её молодости. Было время. Словно в ужасно прилипчивой песенке, которую любила Алиса и ненавидел Ави: her weapons were her crystal eyes making every man mad…

О да: когда-то в этой крошечной женщине определённо было нечто, о чём другие только мечтают.

— Вы очень наблюдательны, пани Лазаревич.

— Ох! Да я зорче Госбезопасности!

Мирко успел вернуться в машину прежде, чем Ави наконец-то показался на крыльце. Смотрелся он по обыкновению неважно, но всё-таки лучше, чем в предыдущую встречу. Даже при галстуке, хотя твидовый пиджак и перебросил через плечо, держа за петельку.

Настроение у пана Ави тоже оказалось получше ожидаемого. Но едва забравшись на переднее пассажирское «Эскалейда», он заметил пирог — и стал, как обычно, кривиться по этому поводу.

— Ага, старушка снова обо мне заботится… Детей с внуками ей мало, что ли? Я столько не сожру. Придётся тебе помогать.

— С удовольствием, пан Ави.

— А ты бодрячком сегодня, чувствую. Мила — это новая, новая подружка, верно?

Бритую голову Мирко переполняли мысли о Миле, которую не так-то легко оказалось оставить в постели одну. Однако служба важнее, ничего не поделаешь. Разумеется, Ави прочитал все эти мысли. Мирко кивнул, постаравшись не улыбаться совсем уж по-идиотски.

— Покажи. Ну давай, давай, похвастайся!

Мирко не очень-то хотелось хвастаться — не только из-за консервативного воспитания, в котором уважительному отношению к женщинам (сколько бы их при том ни было у тебя одновременно) оказалось уделено большое внимание. Нет… Ещё и от неловкости именно перед Ави. Однако тот настаивал: пришлось достать телефон и открыть «Инстаграм».

— Охренеть! — Ави присвистнул: пожалуй, любой нормальный мужик отреагировал бы так же. — Ради такой стоило из Сирии выбраться! Ты сам себя превзошёл!

— Спасибо, пан Ави.

— Не, ну серьёзно. Рад за тебя! Она, она потрясающая.

Мирко очень захотелось поскорее сменить тему. Желательно — на рабочую.

— Я сразу два допроса согласовал. Первый тот же… с «Купиной» связано, вы в курсе.

— А второй? Что за клиенты?

— Мелочь на первый взгляд. Придурки, пытавшиеся выйти на связь с «Тысячелетним халифатом»: даже не террористическая ячейка… зародыш. Но они рассказывают нечто любопытное. Есть там деталь, которая вас заинтересует.

— Интригуешь… ладно, я и две встречи осилю. Только ты сегодня работаешь со мной, усёк? Знаю, не особенно твоя епархия — допросы, однако привыкать нужно.

— Как скажете.

— Ну давай: гони.

Мирко завёл машину, вырулил из-за припаркованного кроссовера Dunav на свободную полосу. Ави опустил спинку сиденья, запрокинул голову. Ожила аудиосистема, но рифф Мирко пока не узнавал.

— А твоя, твоя блондиночка — действительно огонь. Даже не разозлюсь, если из-за неё ты ни хера по отчётам для Рибара.

— Но я всё сделал.

— А говоришь, что молод для майора… Ладно. Поглядим, каких кроликов нынче выловили.

III

Расследование теракта в молле «Купина» дошло нынче до приятной и одновременно не очень-то приятной стадии. Чего хочет общество, когда случается трагедия? Оно хочет двух вещей.

Во-первых — посмотреть в глаза непосредственным исполнителям. Лучше — в зале суда, однако и фотографии убитых при задержании сойдут. Это чертовски важно для народа. Враг всегда должен иметь лицо. Причём лицо человека, который поплатился, а не оказался в вечном международном розыске.

В лицо врага обязательно нужно выстрелить или хотя бы плюнуть.

Во-вторых, широким массам нужен образ абстрактный. Метафизическое, концептуальное зло. Ну как можно поверить в террориста-одиночку, в стихийно возникшую ячейку? Даже двадцать лет назад, когда первый настоящий исламистский теракт в Республике совершили именно такие люди, было много разговоров о следе «Аль-Каиды». Никакой связи с ней террористы не имели, конечно — но люди читают фэнтези и тащат оттуда категории борьбы со злом. Должен быть Саурон. Какой-то далёкий, неосязаемый и, наверное, даже неискоренимый.

При этом общество мало интересует всё, что стоит между Тёмным Властелином и людьми в зале суда. Зато сотрудники антитеррора понимают: важнее именно то, что «между».

Потому что терроризм на Востоке и правда нельзя искоренить. Это как природный резервуар чумы. Каждую крысу, разносящую чумных блох по городу, тоже не выловишь: подлые крысы плодятся быстрее матёрых котов.

Нужно пресекать связь между неуничтожимым резервуаром и родным портом, где с кораблей разбегаются крысы. В этом Ави видел главную суть своей работы.

Потому-то ситуация с делом «Купины» сделалась сколь приятной, столь и неприятной.

Фигура Саурона была очевидна — «Тысячелетний халифат» сразу взял на себя ответственность. В контролируемых им ближневосточных городах праздновали: пучили глаза, рвали глотки и палили из автоматов в воздух.

Непосредственные исполнители живыми не сдались. Телевизионщики с удовольствием показали их трупы, почти не заблюрив. Таким образом балканское общество получило желаемое.

А вот генерал-аншеф Василь Ротару не получил. Как и Вук Рибар с Шандором. Как и сам Ави, разумеется. С одной стороны — на SDS уже не слишком давили: ведь всё ясно и какая-никакая справедливость восторжествовала. Это было приятно. С другой — отныне куда меньше сил и времени можно было посвятить неувлекательным для широких масс деталям. А это уже плохо.

Теперь в руках SDS оказалась ниточка между исполнителями и джихадистскими бонзами. Какая-никакая, но ниточка.

Двадцать лет назад в подвале Центра действительно были прозрачные с одной стороны стёкла — как в любом приличном голливудском фильме про детективов или контрразведчиков. Теперь их заменили мониторы в «смотровой» — следи хоть за десятком допросов, переключаясь между микрофонами.

Зрительских мест в «смотровой» имелось с дюжину. Доберись Кабир ан-Афри до Црвениграда — точно собрал бы аншлаг! Но теперь Ави с Мирко встретили лишь двое: молодой дежурный, имя которого Ави было недосуг запоминать, и капитан Чакир.

— Здравья желаю, пан подполковник!

— Доброго дня, пан Ави!

Мирко здесь не пользовался таким вниманием, как среди официанток.

— Привет-привет… Ну что у нас тут?

— Как заказывали. Вот те мудаки из Булгарии… — Чакир указал на три монитора слева. — Ковач вам, наверное, рассказал про них. А главные звёзды вот: это Гохан Шен, это Айла Гунес.

— Я, я догадался: мужика от бабы отличаю… хотя бы пока при очках.

Капитан Чакир был не самым толковым дознавателем в «Международном антитерроре», но его ценили. Габаритами Чакир лишь чуть-чуть уступал Мирко, имел совершенно злодейскую харю, густую бороду и зычный голос. А главное — террористов сбивало с толку, когда в допросной они встречали не образцового сербихрвата, милого сердцам активистов «Балканского фронта», а натурального турка. Не только в группе Фишера свой «Муслим» водится. Не все мусульмане стоят за дело джихада.

Поэтому Ави нравилось работать с Чакиром. Сначала клиент видит турка, потом вовсе еврея… и от его ожиданий не остаётся даже фундамента.

Ави осмотрел подопечных, немного подумал.

— Так… Булгар посадите в одну комнату. И наручники снимите с них… пусть немного расслабятся. Может, болтать друг с дружкой начнут: мозгов у них небогато. Ну или, или просто помаринуются.

— Мы их здесь с пяти утра маринуем.

— Отлично… — кое-что Чакир соображает, не только орать на подследственных обучен. — А мы, мы пока сконцентрируемся на «Купине». Я вижу, вижу, что с Гоханом очень плотно поработали. Перестарались.

Чакир виновато пожал плечами.

— Я тут ни при чём, пан Ави. Мне его уже… короче, таким вот отдали.

— Угадаю, угадаю с одной попытки: Матич работал?

— Матич…

— Курва! Кто распорядился? Я сто раз говорил: к ценным Матича без меня не пускать!

— Не могу знать, пан Ави. Может быть, сам Шандор?

— Шандор-то не идиот. Он, он лучше меня понимает, когда уместны методики форсированного допроса, а когда нет. И уж точно лучше тебя… Ну ты посмотри, посмотри сам! Что с этим Гоханом теперь делать? Он, блядь, жить больше не хочет. Расскажет сейчас такое, чего отродясь не знал…

Капитан Чакир состроил гримасу, молчаливо выразившую согласие с Ави.

Пытки — отличный инструмент, однако любой инструмент требует от пользователя мозгов. Даже молотком себе самому пальцы отбить легко, а тут дело много более тонкое… Часто пытки вовсе ни к чему. Часто достаточно угрозы их применения. А во всех прочих случаях — критически важно не довести человека до мысли «хуже уже не будет». Даже если на самом деле можно сделать хуже.

Потому как с момента, когда в голове промелькнуло «хуже уже не будет» — человек перестаёт бояться. А с такими клиентами работать труднее, чем с самыми стойкими да упорными. Теперь с Гоханом придётся искать креативный подход, ничего не попишешь…

Девушку, по крайней мере, особо не трогали. Она выглядела гораздо бодрее дружка.

— Ладно… пусть Гохан, Гохан тоже отдохнёт пока.

— Пойдём к девчонке? — поинтересовался Мирко.

— Нет, пока не пойдём. Чакир, ты пойди. Прессани её. Только словами!.. Буду следить, учти. А ты, дежурный… кофейку капитану Ковачу принеси, будь любезен. Мне не нужно.

Темперамент у Чакира был отнюдь не турецкий, однако разыгрывать ярость он умел превосходно: Айлу Гунес, хрупкую девушку двадцати двух лет, проняло моментально.

— Я вас нихуя не понимаю! — ревел Чакир так, что динамики в «смотровой» захлёбывались. — Вы откуда, твари, такие берётесь?! Чего вам, псина кровь, Родина не дала? Золотая молодёжь, блядь! Особняки-хуебняки, мерседесы-хуебесы! Образование элитное. Чего не хватает?! Чем Республика виновата? Какой джихад?!

Айла съёжилась, опустила глаза. Даже Ави казалось, что Чакир вот-вот ей врежет — причём так, что девчонка костей не соберёт. Хотя Ави точно знал: этого не случится. Айла не знала.

Мирко воротил нос от монитора. Зрелище ему не нравилось.

— Смотри, смотри. Это тебе не из автомата шмалять: тут мозги нужны. Артистизм, способность чувствовать. Очень важно чувствовать человека — а то как Матич, Матич будешь.

— Мусульмане! — неслось из динамика. — Вы чо, воинами ислама себя вообразили? Хуйня! Вы позор ислама! Да мои родители с твоими, сука, в одну мечеть ходили. Я сам туда ходил! Когда в мечети велели людей взрывать?!

Чакир хлопнул лапищами по столу так, что он подпрыгнул бы, не окажись прикручен к полу.

— Гляди, Мирко, какая экспрессия! Несёт полную чушь, но это, это действует.

— У меня так не выйдет.

— Тебе и не нужно.

Определённо. Эта Айла, небось, едва Мирко появится перед ней — тотчас потечёт. Несмотря на размеры, пугать людей у такого красавчика не выйдет никогда. Мирко нужно учить иному.

— Покажи мне, курва, это место в Коране! — верещал Чакир. — Покажи! Где там велят убивать детей? Где?!

Перфоманс вышел, может, не «оскаровского» уровня — но главное, чтобы контраст между бесноватым Чакиром и Ави оказался достаточно ярким. Не только внешне, но и по поведению. Небольшая подготовительная процедура. Матич хорошо умеет ломать людей, и увы, часто делает это совершенно понапрасну. Ему слишком нравится насилие… Чакир же играет в команде. Не на главных ролях, но свой вклад в общее дело привносит сполна.

Как говорить с Айлой — Ави уже представлял чётко. Пока она доходила до кондиции в обществе брызгающего слюной бородача, Ави размышлял о подходе к Гохану. Вот это уже задачка… Кролика слишком загнали. Ему не хватит простого человеческого отношения. Ему нужно немного магии.

А потому Ави проглотил пару таблеток. Мирко заметил это, хоть и должен был внимательно следить за мониторами.

— Это для вас или для Алисы?

— Для Алисы. Скоро она пригодится.

Таблетки не действуют сразу, разумеется. Пока они затормозят мозг, приоткроют красную дверь — Ави как раз успеет пообщаться с Айлой. Приятно планировать время спокойно, делать всё без суеты. Не как в Латакии.

— Отзовите, отзовите Чакира.

Турок вернулся взмыленным и запыхавшимся, словно кроссфит-тренировку провёл. Суровая рожа никуда не делась, но взгляд напоминал даже не школьника — скорее студента художки, робко протягивающего мэтру свою акварель.

— Ну как, пан Ави? — спросил он, отдышавшись. — Хорошо?

— Молодец. То, что надо. Ладно… теперь пойду я. А ты, Мирко, Мирко, посиди пока здесь.

Ави протёр очки, поправил смявшуюся сорочку. Чуть подумал — и решил даже распустить волосы. Чем меньше он будет похож на офицера Госбезопасности, тем лучше.

Когда Ави отворил дверь, в чёрных глазах Айлы сверкнул испуг — девчонке не хотелось вновь увидеть Чакира. И тотчас страх сменился недоумением. Всё правильно, так и нужно. Однако важно не переигрывать: Айла — не профессор Драган, ей ни к чему предлагать кофе и сигареты. Слишком пошло выйдет.

— Добрый день.

Она промолчала, отвела взгляд.

— Я подполковник Госбезопасности, сотрудник Службы по защите государственного строя и борьбе с терроризмом, управления «Международный антитеррор».

— А имя у пана подполковника есть?

Могло показаться, будто девушка поняла, что перед ней теперь совсем другой человек. Не имеющий с Чакиром ничего общего. Но нет. Во-первых, точно не «поняла» — насчёт Ави в этом плане Айла могла только ошибиться. Она просто не поверила. Не похож Ави на подполковника.

— Можете называть меня Ави. А я буду называть вас Айлой, если не возражает. Чтобы нам обоим было, было комфортно.

— Комфортно! — фыркнула она, надо признать, очень дерзко. — Да уж, здесь просто «Хилтон»!

Напускная лихость. Айла Гунес — не слишком крепкий орешек, однако и не из слабаков. Человек, родившийся в очень богатой семье, идёт по одному из двух путей. Либо он изнежен, совершенно не приспособлен к жестокому миру — либо с молоком матери впитывает известное достоинство. Айла была вторым случаем, это точно. Запугать несложно, но такая пани всегда постарается страх скрыть. Не всегда сумеет — как Ави только что видел на мониторе, но обязательно попробует.

— Если и «Хилтон», то только «Бангкок». — в силу образования Айла разбиралась в кино, так что Ави счёл отсылку легко читаемой. — Но мы оба, оба знаем, что вы здесь оказались не случайно. Так что обойдусь без извинений. И вы должны понять чувства моего коллеги… Он мусульманин. Ему больно из-за того, что совершается от имени ислама.

— Больно?.. Ну да. Ваш коллега… другой, не мусульманин… — Айла попыталась сохранить сарказм, но голос почти сразу сорвался. — Он показал мне видео. Показал, что сделали с Гоханом.

«Ебанат» — иного слова для Матича в голове Ави сейчас не нашлось. С такими коллегами враги не нужны. Этого обморока нужно срочно убирать из подвала, ставить на работу попроще. Вплоть до полотёра.

— Очень жаль.

— Не издевайтесь.

— Я, я не издеваюсь. Мне действительно жаль. Методы капитана Матича мне не нравятся, можете поверить. Однако должен, должен подчеркнуть: здесь не Америка. У нас не как в «Родине» или «Цели номер один»… Рок-музыкой террористов не пытают. Разве ж это пытка? Однако я бы не хотел, чтобы с вами случилось что-то… что-то вроде случившегося с Гоханом.

Ави постарался произнести эти слова так, дабы ясно обозначить: случиться подобное может. И запросто. До Айлы посыл дошёл, но остатки задавленной Чакиром гордости опять взыграли.

— Не хотели бы? Вы же подполковник: это от вас зависит.

Очень правильное направление беседы.

— Зависит, конечно. Но в той же, той же мере зависит от вас. Поймите, Айла: я бы хотел чем-то вам помочь. Однако не смогу, если вы сами мне не поможете. Это вопрос сотрудничества.

— Ну да, понимаю… «Расскажите то, что мы хотим услышать — и тогда вас, может быть, не станут пытать». Так?

— Грубая, грубая формулировка. Но почему бы действительно не рассказать?

— Я уже всё рассказала. То, что касается «Тысячелетнего халифата», знал только Гохан. И вы из него наверняка всё выбили? Я просто… как это называется…

— Завербовали исполнителей.

— Да.

— И насколько я знаю, сделано это было через благотворительную организацию?

— Через «Руку помощи». Да.

Социальная ответственность богатых, известная история. Очень немногие мусульмане Республики заработали столько, сколько родители Айлы. А жизнь большинства мусульман — тяжёлая, это ни для кого не секрет. Фонд для частных социальных пособий, профориентация, образовательные программы, правозащита… Благие намерения семьи Гунесов многих подняли со дна: даже если не прокатили на скоростном соцлифте, то позволили немного глотнуть воздуха на поверхности.

А других привели в Ад, как это часто бывает. Сорок шесть погибших в «Купине». Драгана и всех его жертв. И саму Айлу тоже.

— Обо всём этом вы действительно уже рассказали. Я бы хотел узнать другое.

— Что?

— Фактически то же, о чём спрашивал, спрашивал мой коллега… но его вопросы, наверное, не так уж легко было понять. Видите ли, Айла: я давно, давно на этой службе. Почти столько, сколько вы на свете живёте. Я видел очень много террористов, и террористы бывают разными людьми. Иной раз они даже чем-то похожи на вас… Они, они бывают из высшего общества. Однако всегда есть какая-то причина. То, что толкнуло человека к терроризму. Понимаете?

Айла кивнула. Кажется, она уже поняла незаданный вопрос — и всерьёз задумалась над ним.

— Но в вашем, вашем случае я не понимаю причин. Могу предположить только одну: связанную с Гоханом.

Девушка едва не подпрыгнула на стуле. Предположение Ави не просто оказалось отвергнуто: оно Айлу всерьёз оскорбило.

— Нет!

— Нет?

— Думаете, я влюбилась в террориста и увлеклась романтикой джихада? Ха… Я знаю, много таких девочек уехало в Сирию и Ирак. Ещё при «Исламском государстве». Те, что теперь судятся за свои аннулированные паспорта… «Рука помощи» занималась ими.

— Верно. Вы, вы на такую не очень похожи, если честно.

— Потому что не являюсь такой. Хотите знать о моих отношениях с Гоханом? Они дружеские. Не более. У нас ничего не было. Мы даже не думали о чём-то подобном.

И она не лгала. Даже полусонные сейчас силы говорили это Ави чётко и ясно. Такую простую ложь он всегда был способен распознать. Нет-нет: никакой истории «увлеклась мальчиком с красивым лицом и красивой речью, шагнула на скользкую дорожку».

— Можете не верить, пан подполковник. Думаю, мне даже выгодно сейчас лгать… Якобы ничего такого не хотела, это всё он втянул, надоумил, обманул… Но нет. Гохан тут ни при чём.

— Я верю. Однако увы, это не ответ на главный вопрос. Хорошо: дело не в Гохане. Но зачем тогда, Айла? Ради чего? Вы же не фундаменталистка, не верите в чушь про газават. И вам точно не за что ненавидеть Республику.

«Даже у меня больше причин её ненавидеть».

Айла тяжело вздохнула.

— Могу ответить, но теперь-то вы точно не поверите.

— За годы службы я слышал самые удивительные истории.

— Моя очень проста, но неправдоподобна. Спрашиваете, зачем я связалась с «Тысячелетним халифатом», зачем мне нужен был этот теракт? Вот вам правда, пан подполковник: я не знаю.

— То есть? — удивить Ави ей всё-таки удалось.

— То есть «не знаю». Не имею понятия. На этот вопрос я не могу ответить сама себе — потому не могу и вам. Да, я никогда особенно не увлекалась исламом. Мне нравятся хорошие белые вина и хамон. Да, Республика не сделала мне ничего плохого. И да, Гохан тут ни при чём.

Айла замолчала, явно ожидая, что Ави рассмеётся. Обвинит во лжи. Но Ави точно знал: девушка сказала именно то, о чём думала.

— Я не знаю, зачем это сделала.

Всякое видел Ави за двадцать лет в SDS. Отбитых религиозных радикалов. Прирождённых убийц, которым только нужен повод. Людей, смертельно обиженных на Республику — иногда у них были на то причины. Оболваненных, обманутых. Тех, у кого просто не было выбора. Или запутавшихся в жизни — не понявших вовремя, куда они катятся. Вроде профессора Драгана. Или того человека, которого Ави убил двадцать лет назад.

Но искреннее «не знаю, зачем» — такого Ави не припоминал.

— Вы, пан подполковник, кажетесь действительно неплохим человеком… — начала Айла, потому что Ави надолго замолчал, задумавшись. — Но насчёт «помочь мне»… Давайте честно: это пустая трата вашего времени. Случилось то, что случилось. Вы мне не поможете, и родители тоже… уже никто не поможет. Разве только канцлер Джуканович подпишет помилование, но он не сделает этого.

«А было бы забавно. Лучший способ политического самоубийства».

— У нас не Америка, но всё-таки правовое государство. Пока не состоялся суд, ничего не решено.

— Бросьте!.. Все заранее знают приговор. Меня бы расстреляли, не будь моратория на смертную казнь. Из тюрьмы я уже не выйду… а жаль. Хотелось бы ещё немного понаслаждаться жизнью. Я благодарна вам, пан подполковник, за человеческое отношение… но рука помощи ни к чему. Лучше дайте верёвку и мыло.

Ави продолжил бы эту беседу — но как раз ощутил, что таблетка подействовала и красная дверь приоткрывается. And your mind is moving low, хоть грибы тут и ни при чём — галлюциногены на него почти не действовали. Ощущение, которое можно объяснить, но совершенно нельзя описать. Что-то чужое пробуждается в голове: не существующее физически, но живое ментально.

Быть может, схожее ощущают беременные женщины, когда ребёнок начинает толкаться.

По крайней мере, так Ави когда-то пытался объяснить Рибару происходящее с ним. Рибар сказал: логично. Беременную бабу, мол, можно бить ногами живот, только если ты находишься внутри. А у Алисы и выбора нет, верно?

Он оставил Айлу, но вместо «смотровой» направился в туалет. Ави никогда не мог понять, как его общение с Алисой выглядит со стороны. Спрашивал Мирко, Шандора, Рибара: они описывали по-разному. Вроде бы иногда это совершенно не заметно — а иногда Ави выглядит как шизофреник.

Туалет в конце коридора нравился Ави не только потому, что представлял какое-никакое уединение — редко в здании Центра на тебя не смотрит камера. Важно было и другое: напротив писсуаров находились кабинки, а их двери кто-то решил выкрасить в красный.

Алиса никогда не поясняла, почему красное столь важно. Кажется, Ави сам нащупал эту связь ещё в самом начале знакомства. Рыжие волосы, красные двери, Красная Королева из детской книжки про Зазеркалье. And the Red Queen's "Off with her head!".

Ави как раз встал напротив огромного зеркала, висящего над умывальником. Оказывается, нынче он выглядел получше обычного — мешки под глазами почти незаметны, как и красные сеточки в белках. Ави опустил веки, наощупь открыл кран, подставил ладони под струю — и не понял, какой температуры вода. Только почувствовал, что она течёт между пальцев. Началось.

Он уже был не совсем на Этой Стороне.

— Какие милые кролики! Правда, сладкий?

Ави почти ощутил, как Алиса прижалась к нему сзади, положила ладони на плечи. Почти. Что на Той, что на Этой Стороне нельзя было рассчитывать на большее.

— Очаровательные. И кое-чем удивляют. Удивляют.

Он открыл глаза и увидел Алису в зеркале. Если обернуться — позади её не окажется, конечно.

На Алисе было наглухо закрытое платье, напоминающее школьную форму. Столь подчёркнуто строгое и невинное, что даже немного пошлое. Она почти не накрасилась: бледный оттенок кожи был не таким ровным, как обычно. Зато без ярко-красной помады не обошлось. Волосы почему-то оказались собраны в огромный пучок, из которого торчали заколки.

— Зачем это? — Ави покрутил пальцем возле своей шевелюры.

— Тебе не нравится?..

— Не очень. Распусти.

— Всё как ты скажешь, сладкий. Всё как ты скажешь.

И она распустила волосы: будто в маленький костёр плеснули бензина — и полыхнуло так, что невольно зажмуришься. Алиса не была человеком, и хоть при том являлась женщиной — но главное, что королевой. Настоящей, кроме шуток.

— Теперь ты доволен?

— Я буду, буду доволен, когда мы сделаем работу.

Алиса скуксилась.

— Скучная работа. Разговоры, разговоры… Ты ведь знаешь, я другое люблю. Побольше огня.

— Тогда тебе стоило выбрать кого-то вроде Мирко.

— Ууу… — Алиса крепко обхватила его руками, поцеловала в щёку. — Мой милый мальчик опять ревнует? Напрасно… верность — это моё качество. Я только твоя, сладкий. Я с тобой до конца.

Ави верил в это, но не полностью. Конечно же, он необходим Алисе. И конечно, отличается от тех, с кем она была раньше: имеет собственные силы. Прежде Алиса не была со странными — если верить её словам. Только с обычными людьми. Нормальными до встречи с ней: tell 'em a hookah-smoking caterpillar has given you the call.

Однако Ави видел смерть человека, которому Алиса была верна прежде. «До конца»? Ну нет: до самого конца она с той женщиной не осталась. Женщина с серебристыми волосами умерла бы в одиночестве, не окажись рядом Ави.

— Как, как по-твоему: Айла не врёт?

Алиса поняла, конечно, о чём именно «не врёт». Насчёт «я не знаю, зачем». Именно эта деталь казалась Ави предельно важной, хотя он не очень-то сумел бы объяснить, почему.

— Ммм, хочешь знать моё мнение?

Алиса запустила пальцы в его волосы: Ави ощутил прикосновение разом и снаружи, и изнутри. Это было хорошо: так хорошо, что колени подкосились. Близость с Алисой — ужасно ненастоящая, но кое-что особенное в ней есть.

— Хочу, конечно… — Ави пришлось опереться на умывальник. — Поэтому, поэтому я и спросил.

— Всё правильно… Go ask Alice: I think she'll know. Хороший вопрос. Ну что ж: давай посмотрим на этих кроликов поближе. И… поглубже. Залезем им в головы. Покажем им немного чудес.

Рибар не одобрил бы подобное. Шеф велел Ави заняться работой попроще не для того, чтобы тот позвал Алису и прошёл через красную дверь обходным путём по Той Стороне. Нужно беречь себя, верно? Разумно расходовать ценнейший ресурс, пределы которого неизвестны и уже кончаются?

Но кабы Ави хотел беречь себя — он бы окончил биофак и говорил нынче с дельфинами. Может, дельфины и туповаты, но приятнее террористов.

— Пойдём, раз тебе это так нужно.

Ави добрался до ближайшей кабинки с трудом, словно в киселе шагал. За выкрашенной красным дверью он, разумеется, никакого унитаза не увидел.

Того самого гостиничного коридора за дверью тоже не оказалось: ведь задача теперь иная, а сам трюк попроще. Но что именно там было… Это Ави не взялся бы кому-то объяснить. Там был мир, каким его видела, чувствовала и понимала Алиса.

Мир, разбитый на миллионы одновременно разворачивающихся сцен из разных времён и разных мест. Сцены, которые можно видеть сразу изнутри и снаружи. Каждый момент по отдельности — и вся картина сущего целиком.

Как такое описать? В популярном фильме о любви в космосе пытались изобразить четырёхмерное пространство, но Алиса вообще не была скована измерениями. Она все их вращала в ментальной калейдоскопической трубе.

Ави видел Айлу и Гохана — в сотне обстоятельств с сотни точек зрения, в полном беспорядке на первый взгляд, но определённую взаимосвязь видения имели. Хорошо, когда ты можешь просто следовать за Белым Кроликом, но здесь у Ави не было явного проводника. Алиса всегда пыталась говорить через музыку: так проще донести вещи, не предназначенные для человеческого разума.

Даром ли в фильме Спилберга через музыку наладили общение с инопланетянами? Быть может, цени Лавкрафт музыку — безумные божества из глубин космоса показали бы писателю не таким уж безумными.

Потому Белый Кролик всё-таки был. Только не кэрролловский, а написанный рокерами в далёкой Калифорнии больше полувека назад. Ави шёл за басовой партией Джека Кэсэди и гитарой Йормы Кауконена — блюзмена, провалившегося в омут психоделического рока. Это мелодия, которую слышали все: хотя бы в одном из множества кинофильмов, использовавших знаменитую песню по поводу и без.

Ави окончательно убедился, что Айла не врала насчёт отношений с Гоханом. Смотри на них хоть с высоты, хоть через микроскоп. Из глаз девушки или парня, с пола или потолка комнаты, с точки зрения кофейной чашки, пролетавшей мимо окна птицы, трещины на потолке или плывущей по воздуху пылинки. Ничего не было, никто никого не уговаривал податься в террористы. Была лишь обычная жизнь, резко сорвавшаяся во мрак — струна порвалась, лёд под ногами треснул. Никто не понял, как это произошло. Вот и всё.

Хотя нет: было ещё что-то.

Или кто-то. Фактор, не выявляемый в деталях даже сейчас, при помощи Алисы — но ощущался он чётко. Вроде мимолётного чувства, будто незнакомец стоит у тебя за спиной: его нельзя увидеть, он не издаёт звуков, но нечто выдаёт чужое присутствие.

Затем перед Ави остался один Гохан Шен: постарше и победнее Айлы, но тоже молодой и отнюдь не обиженный Республикой. На фотографиях из соцсетей он всегда был прекрасно одет — и будто только что вышел из хорошего барбершопа. Теперь Гохан смотрелся жалко.

Похоже, что Ави удивил его. Очень сильно удивил, одновременно напугав и вселив нечто вроде надежды. Когда сталкиваешься с непостижимым — ждешь или очень плохого, или очень хорошего. Удивительное событие не может ничего не изменить. Да и потом — любая книжулька, легшая в основу религии, подаёт удивительные события именно так.

Возникло ощущение, что разговор с Гоханом длится уже очень долго — и беседу до этого момента Ави напрочь забыл, однако сохранил в памяти главные тезисы. Ничего интересного: безопасные мессенджеры, тайники. Никаких ценных для SDS имён и контактов в голове Гохана нет. Просто нет, как ни выбивай.

Гохан оказался в том же пространстве, куда Алиса впустила Ави. Он был на Той Стороне, и только теперь понял это. Не осознал, конечно — откуда ему знать про Ту и Эту Стороны, однако ощутил: что-то не так. Он больше не в допросной, не под зданием Центра.

— Что… это? Где мы?

— Мы не в допросной, не под зданием Центра. Мы не в Црвениграде, не в границах Балканской республики. Мы даже не на Земле. Впрочем, одновременно мы и там же.

По другую сторону границы реальностей Ави совсем не запинался.

— А что ты, Гохан, рассчитывал увидеть? Гурий? В этом Джаннате есть лишь одна райская дева.

Ави почти не мог отделить себя от Алисы. Видел длинные волосы, спадающие на грудь и плечи — но цвет их был изменчив. То почти чёрный, как у Ави, то очевидно рыжий, совершенно огненный.

Гохан вжался в спинку стула. Упёрся ногами в пол, силясь отодвинуться — но бесполезно, стул-то прикручен. Странно, что и здесь оказался стул, прикрученный к полу: ничто более в обстановке не напоминало допросную. Стены вокруг казались красными, но в то же время стен словно не было: если потянуться рукой — никогда не дотянешься.

Ави с Гоханом находились в пространстве, замкнутом и бесконечном одновременно. Это словно мысль, которая выражается в два-три слова — но размышлять над ней можно всю жизнь. Мысль, представленная в физической архитектурной форме. Хотя ясной формы тоже не было: сколько тут стен? Четыре? Восемь? Шестнадцать? Считать бессмысленно, числа здесь бесполезны. Они просто не описывают мир, в котором существует Алиса.

Потому с ней настолько сложно общаться. Числа, имена, факты… пыль. Только музыка кое на что годится. Музыка продолжала звучать: Кэсэди и Кауконен играли White Rabbit, только на какой-то восточный манер.

— Да кто вы такой?

— А как ты думаешь? Тот, против кого ты пошёл с мечом, копьём и щитом — потому как история филистимлянина тысячелетиями никого ничему не учит? Или я сам Саваоф, господь воинств, что ты поносил?

— Ты не Господь. — заявил Гохан неожиданно уверенно, даже перейдя на «ты».

— Не Господь. Я такой же, каким был Иса ибн Марьям: пророк, сам аль-Масих. Речь не про колена Израилевы: речь идёт о сути. Я знаю вещи, в которые ты только лишь веришь. Вещи, о которых ни один проповедник тебе не рассказывал. И уж конечно — знаю вещи, которые ты пытаешься от нас скрыть. Не отягощай душу, Гохан: твоему телу-то уже не поможешь. Давай позаботимся хотя бы о душе.

Ави моргнул — закрыл глаза на Той Стороне, но открыл почему-то уже на Этой.

Теперь он действительно сидел в допросной, напротив Гохана, отделённый от него столом. Это уже не Та Сторона, это привычная реальность: вот люминесцентные лампы, четыре белые стены, подвесной потолок и наливной пол.

Правда, реальность не сменила мир Алисы мгновенно: сначала бы ослепительный засвет, а потом всё начало проявляться, словно полароидный снимок. Ещё задержалось в обычном мире видение с Той Стороны — пару секунд Ави видел в углу допросной старуху, сидящую в инвалидном кресле. Вскоре она растаяла.

Ави задумался о том, как попал сюда из туалета. Пришёл и просто не запомнил этого? Или прямо перенёсся через красную дверь, материализовался в допросной к удивлению свидетелей? Как это выглядело со стороны? Что записали камеры?

Единственное, что убеждало в неразрывной связи между рассеявшимися видениями и нынешним положение дел — изумление и ужас в глазах Гохана. Террорист видел то же самое, что Ави — или, по крайней мере, нечто не менее странное. Видел ещё секунду назад, но теперь также оказался в прежнем месте и времени.

— Расскажите, каким именно образом вы общались, общались с куратором «Тысячелетнего халифата».

И Гохан начал рассказывать: ровно то же самое, что Ави узнал гораздо раньше — едва ступив за красную дверь в туалете. Про мессенджеры, про тайники. Ответы Ави получил уже тогда, но на самом деле задавал вопросы только сейчас.

Ведь для Алисы всё происходит одновременно и в произвольном порядке: она просто взяла да переставила события местами. Для неё это — раз плюнуть. Потому Алиса могла перенести Ави от одной двери в Латакии к другой. Потому могла почти остановить время, когда в комнате с агентом Пенелопой взорвалась бомба. Потому Алиса всегда знала.

Только вот знать мало: нужно ещё объяснить. У Гохана с этим тоже имелись проблемы…

— Я не знаю, почему пошёл на это. Не знаю! Говорил уже сто раз… Но думаю, всё как-то связано с тем человеком.

— Каким человеком?

— Я не помню.

— В каком, каком смысле?

— В прямом… Я не помню, о каком человеке говорю. Но мне кажется, что он был. Понимаете? — Гохан только что видел вещи, позволяющие ему говорить с Ави так. — Кажется, всё случилось из-за этого человека. Со мной, с Айлой…

Ави вдруг почувствовал, насколько устал: словно на плечи набросили тяжеленный мешок. И мозг придавило такой же тяжестью — мысли под ней едва дышали, как жертва теракта под завалами. Ави потянулся к внутреннему карману, за сигаретами — но понял, что ему и полу пиджака сейчас сдвинуть окажется сложно.

— Мирко!

Он хотел крикнуть, чтобы в «смотровой» хорошо расслышали, но получился хриплый шёпот.

IV

После Гохана потребовался солидный перерыв: Ави ушёл куда-то, наверное — поднялся к себе в кабинет. Чакира он отпустил, Айлу и Гохана отправили в камеры: Мирко оставалось наблюдать за тремя булгарами, страдая от скуки почти наравне с ними.

Сама по себе история этой троицы не была особенно интересной. Деревенские из-под Тарново, на волне экономической депрессивности региона загоревшиеся идеей газавата. Не то чтобы джихад обещал сделать Булгарию великой, но уж если назначил виновного в своих бедах (и как всегда, виновато оказалось государство) — может появиться энергия для борьбы. Которой на получение образования парням не хватило.

Заручившись моральной поддержкой местного муллы, эти оболтусы каким-то чудом умудрились выйти на контакт с координатором «Тысячелетнего халифата». Вероятно, мулла рассчитывал, что разговоры парней о священной войне останутся разговорами — а когда те похвастались связью с настоящими негодяями, священник испугался. Может быть, за них. Может — за себя. Или разом то и другое, не суть. Главное — он немедленно позвонил в SDS, заложив паству с потрохами.

Ребята как раз купили билеты на поезд до Црвениграда. Начальник тарновского антитеррора не в меру возбудился и поднял переполох — якобы вот-вот случится теракт! По уму-то парней стоило поставить под наблюдение: тихонько выяснить, к кому они едут и зачем. Но вместо этого спецназ принял гостей столицы прямо в вагоне, остановив поезд на сортировочной станции.

К тому времени мулла уже сидел под замком в Тарново — горячо убеждая местных дознавателей антитеррора, что никаких ячеек на базе своей мечети не создавал и пропагандой джихада никогда не занимался. Собаки тем временем обнюхивали рюкзаки незадачливой троицы: там оказались лишь дешёвые сменные трусы. Ни бомбы, ни оружия, ни инструкций. Экстремистской литературы тоже не было.

— Мы же ничего не сделали! Мы ещё ничего не сделали! — наперебой голосили булгары что в том вагоне, что теперь: сидя напротив Ави и Мирко.

— «Тысячелетний халифат» официально признан террористической организацией. — Мирко вновь пояснил то, что парни уже не раз слышали. — Попытка присоединения к нему образует состав преступления сама по себе. Читали уголовный кодекс? Статья триста восемь дробь два, часть первая.

— До семи, семи лет.

По-дурацки вышло, но теперь уж оставалось работать с тем, что на руках. Ведь несостоявшиеся джихадисты действительно сболтнули на первичном допросе нечто интересное.

— Семь лет!..

Ави ждал, когда хоровые причитания стихнут. Ждать пришлось довольно долго.

— Может, не семь… но на пятёрочку, пятёрочку каждому вы уже наворотили, ребята. Я не очень хорош в арифметике, но кажется… Мирко, поправь, если ошибаюсь… семь минус пять — это два? Два года жизни. Немало.

— Вполне. — согласился Мирко. — Я в офицерской школе два года учился.

— Ну, вас-то с террористической судимостью в армию уже не возьмут. Зато в тюрьме научат шить. Или, я не знаю, не знаю… дерево обрабатывать. Металл, скажем. За лишних два года с рабочей специальностью можно многое успеть. Пойдёте на предприятие, станете нормальными людьми…

— Но это в случае сотрудничества. — продолжил Мирко, следуя разъяснённому Ави сценарию. — Тогда получите по пять лет стандартного режима. С промзоной, с передачами и свиданиями. Но ведь могут влепить и семь лет усиленного, а это совсем другое…

— И ведь это не худший сценарий. Мирко, напомни: это в Тарново полгода назад КПП воинской части подожгли?

— Так точно, пан подполковник. В Тарново.

— Мы ничего не поджигали!

— Это не мы!

— Матерью клянусь!..

— Ну зачем сразу матерью, матерью? Скажу честно, ребята: нам здесь, в столице, плевать на КПП в вашей перди. Это даже не теракт… баловство какое-то. Но в Тарново управление на всё смотрит иначе. Для них это событие, им надо выслуживаться. Пойдут проверки на причастность…

— И кто знает, что они покажут? — Мирко картинно пожал плечами. — В провинции следователи не очень щепетильны. Списать «висяк» на случайных пассажиров… за милу душу!

— Ага. А ведь это, это уже полновесная триста восьмая. Причём вторая часть: группа лиц, сговор. А если притянуть контакты с «Тысячелетним халифатом», то уже и третья… Вплоть до пожизненного даже без жертв.

— Пожизненное за поджог КПП не дадут, конечно. Но по третьей части триста восьмой, если всё это свяжут с членством в террористической организации — лет так двенадцать…

— …но этого, этого можно избежать, если разговор у нас сложится. Понятна ситуация?

Ситуацию юные булгары понимали прекрасно: крестьянской смекалки хватило. Они притихли. Да уж — с такими работать проще, чем с Айлой или Гоханом! Ави не раз объяснял Мирко: тем легче работать с человеком, чем более явный выход он для себя видит. Айла с Гоханом понимали, что в любом случае сядут пожизненно — никакой иной вариант для них не возможен. Общество просто не примет другой приговор для активных организаторов теракта в «Купине».

Совсем иное дело — торговаться в такой ситуации.

— Поэтому, панове… — Ави достал ментоловую сигарету. — Давайте не будем усложнять друг другу жизнь. Тем более что я могу испортить ваши гораздо сильнее, чем вы мою. Расскажите подробно, каким образом вышли на контакт с «Тысячелетним халифатом». Имейте, имейте в виду: я не желаю слышать всякую блажь вроде «переписывались анонимно, контактов и явок не знаем». Начнёте гнать подобную пургу — огорчусь. До невозможности огорчусь. Сразу пойду в Тарново звонить: пусть колют вас на тему сгоревшего КПП. Услышали?

Айла и Гохан наверняка имели безопасную связь с руководством — ведь они играли в другой лиге с самого начала. Не грех поверить, что им напрямую сдавать некого: по крайней мере, сам Мирко верил. Это уже работа для технических специалистов, для агентуры... Но когда вербуют низовых исполнителей — чёткий след есть всегда.

И булгары начали рассказывать. С их слов выходило, что контакт нашёлся через односельчанина по имени Волкан, который укатил покорять столицу года три назад. В Црвениграде у Волкана не всё сложилось легко: вскоре он начал разыгрывать «религиозную карту», присосавшись к местной исламской общине. Запросто мог попасть как раз под крылышко Айлы и Гохана, однако повезло. В настоящее дерьмо Волкан вляпаться не успел.

Зато познакомился с кое-какими людьми.

— Волкан говорил, что есть большая сеть. Почти по всей Республике! Даже с лагерем подготовки.

— Да. Ему старший рассказывал… Только она… как Волкан говорил?

— «Распределённая». Называется, это… «автономные ячейки».

— И взрыв в «Купине» так делали.

Распределённая сеть? Организованные автономные ячейки по всей Республике? Лагерь подготовки? Да ещё всё это связано с терактом в «Купине»? Похоже на фантазию от желания показаться полезными. Мирко не видел никакого повода поверить в такое, тем более при источнике «один деревенский дурачок рассказывал». Рассказывают всякое!

Однако Ави слушал булгар с очень серьёзным видом.

— Знаю я, кто вашему Волкану такое мог рассказывать. Слишком хорошо, хорошо знаю, ребята: мы здесь плотно и вдумчиво работаем. Не верю, что Волкан с той сетью связан. Врёте.

— Не врём!

— Да матерью клянусь!

— Ну тогда убедите меня. Давайте сверим данные. Я-то знаю, о каком координаторе из сети ячеек может идти речь. Как он вербует, под каким прикрытием… Ну-ка: где Волкан с ним познакомился? Если ответ не совпадёт с моими сведениями — разговор окончен.

Ребята напряглись, словно перед последним вопросом в телевикторине. Переглянулись. Наконец самый решительный шумно выдохнул.

— Они в «Новом пути» познакомились. Это…

— …это центр профориентации для мусульман. — тут же перебил его Ави. — Я в курсе. Гляди-ка, Мирко: не врут! Всё сходится. В «Новом пути» та скотина сидит.

Мирко краем уха слышал об этом центре, но не припоминал, чтобы тот всерьёз фигурировал по делам терроризма. И какие сведения на эту тему могли иметься у Ави? Кажется, начальник лишь блефовал — но делал это с завидным артистизмом.

— Но это ещё не конец разговора. Вы на первом допросе, как вижу по бумагам, бумагам… в числе прочего говорили про важного иностранца, о котором Волкан напел.

— Да. Про англичанина.

— Точно, точно. Мне, ребята, давно этот персонаж интересен. Отслеживаю его больше года. И не пойму одного… он же на самом деле не англичанин, правильно? Почему его все так называют?

Мирко еле сдержал смех. В первый момент он сам повёлся на игру Ави, но теперь-то понимал: и про какие-то автономные ячейки, и про связь «Нового пути» с терроризмом, и уж тем более про «англичанина» Ави слышит впервые. Но для неотёсанных булгар, страшно напуганных тюремной перспективой, всё выглядело вполне убедительно. Удалось Ави добиться и кое-чего ещё.

Булгары не просто нащупали шанс полегче выйти из ситуации, в которую вляпались сдуру — уже наверняка сто раз пожалев о содеянном, разочаровавшись во всяком джихаде. Нет! Они ощутили собственную значимость. Почувствовали себя не случайными стрелочниками, на которых спишут поджог захолустного КПП, а ценными информаторами.

— Не англичанин. — ответил тот же парень, что решился сказать о «Новом пути». — Он вроде как араб. Но из Англии. Ну, так говорят.

Мирко вспомнил про араба со странным акцентом, якобы присутствовавшего в Латакии. Однако почти сразу отбросил эту мысль: наверняка Пенелопа сто раз слышала, как говорят по-арабски с британским акцентом. Не обозналась бы. Здесь должно быть что-то другое.

Ничего толком объяснить про «англичанина» булгары, разумеется, не могли. Их показания на счёт Волкана, координаторов, какой-то террористической сети и всего прочего тоже не казались чем-то ценным. Похоже на байку. И даже не факт, что парни на самом деле связались с «Тысячелетним халифатом»: могут свято в это верить, разумеется, но… Волкан запросто мог напеть о своей связи с могучей и грозной организацией. А на деле перед сотрудниками SDS — всего-то безобидная кучка балаболов, слишком поверивших в собственные разговоры о джихаде.

Мелочь, которая не стоит рабочего времени Мирко, и уж тем более — пана Ави.

Такие соображения Мирко высказал начальнику, когда они наконец-то выбрались из подвала: оба не обедали, если не считать шарлотки пани Лазаревич. Теперь уже наступило время ужина. Ави отказался идти в кафетерий Центра — мол, хочет «нормальной еды».

Мирко не считал еду в ведомственной столовой такой уж плохой. Да, это не ресторан — однако перекусить вполне можно. Даже с удовольствием.

Ави упёрся: не желал что-либо обсуждать, пока перед ним не окажется приличный стейк. Спорить было бесполезно. Пришлось выйти на площадь, обогнуть здание Центра, перейти улицу и занять столик в давно полюбившемся «Джойсе». Паб нравился не только самим Мирко и Ави: Алисе тоже. Здесь держали солидную линейку пива, неплохо обращались с мясом и обустроили, может, излишне пафосный — но аутентичный интерьер. После пары-тройки пинт легко поверишь, что оказался в Ирландии.

Как минимум — сам себя ощутишь ирландцем. Известный анекдот: «Шёл ирландец мимо паба…». Всё. Конец анекдота.

На этот раз Мирко твёрдо отказался от выпивки — даже вопреки любимому аргументу Ави насчёт «командир угощает». Ави тоже проявил принципиальность: не проронил ни слова, пока огромный стейк и пинта «Мёрфиса» не появились на дубовом столе перед ним.

— Не знаю, Мирко… — Ави расправлялся со стейком на удивление быстро. — История дурацкая, конечно. Лагеря какие-то, сети… прямо у нас под носом? Курвы шпарят словами из сериальчиков. Но однако же… они искренне, искренне в свои слова верят. Это я могу почувствовать, ты знаешь. Булгары даже не пытались нас наебать. Вопрос, вопрос только в том, не наебал ли кто-то их самих.

— А про «англичанина»?

— Ты тоже араба с акцентом вспомнил?

Мирко кивнул.

— Ну во-первых, вряд ли Пенелопа не узнала бы британский акцент. Во-вторых, вторых, что куда важнее — даже если булгары правда общались именно с «Тысячелетним халифатом» и Волкан им насчёт англичанина не врал… Это ещё не повод как-то связать одно с другим. Где Сирия, а где Црвениград? Если в такие фантазии удариться — я могу и слова Гохана про какого-то «человека» прикрутить к делу… Но дела так не делаются. Есть Латакия, есть «Купина», есть эти дураки. Три разных дела. Реальная связь между ними — лишь в том, что везде фигурирует «Тысячелетний халифат». Но какой терроризм вообще без его следа обходится? Давай, давай пока не множить сущности.

Справедливо. Есть два вечных порока следствия: нежелание связывать эпизоды между собой — что являлось некогда большой проблемой поиска маньяков, и обратное — пытаться везде увидеть головы одной гидры. Либо вовсе одну и ту же голову. Ударяться в крайности всегда вредно.

— Что по Волкану? Прикажем брать его?

— Нет. Ни в коем случае. Один раз из-за тарновских паникёров уже поспешили кликать спецназ! Распорядись установить наблюдение, врубить прослушку… и всё такое. Обычный набор на такой случай, ты в курсе. Посмотрим, с кем общается Волкан в «Новом пути» и вне его.

— Но ведь к ним выехала группа — и не доехала. Пропала. Они заподозрят что-то. Следы заметать начнут…

— Вот на этом и спалятся. Даже если резко оборвут контакты — недолго отследить, с кем Волкан до сих пор плотно общался, но вдруг перестал. Ты прав, конечно: если некая сеть существует, они заподозрят неладное. Но низовых исполнителей ловят часто, они расходный материал. Для террористов это штатная, штатная ситуация. Если взять Волкана сейчас… ну допустим, допустим. Сколько времени мы его будем колоть в Центре? Неизвестно. Допустим, пару дней. За это время гипотетический координатор реально может многое подчистить: поймёт, что его берут за жопу. Нет, так действовать нельзя. Нужно, нужно тоньше.

— Понял. Я обо всём распоряжусь. Будем ждать результатов.

Мирко ещё с половиной ужина не справился, а Ави уже отодвинул пустую тарелку. Момент для шутки из фильма со Шварценеггером — мол, как такой маленький человек может столько есть? Но Мирко шутить не стал. Сил пан Ави сегодня оставил в Центре порядочно.

Разговор прервался: Мирко наконец плотно принялся за еду, а Ави без спешки допивал пиво, провожая глазами снующих по «Джойсу» официанток. Вечер буднего дня — не самое загульное время, но заведение-то весьма популярное. Народу собралось достаточно. Никто особо не шумел: ели и негромко вели разговоры под пиво. Из-за близости к Центру «Джойс» частенько оказывался полон сотрудников SDS, но сегодня знакомых лиц не было.

— А вообще-то, вообще-то… Хорошо, что этот Волкан подвернулся. По делу Кабира мы до сверки всех отчётов никак не продвинемся. Мало информации, информации. Айлу и Гохана допрашивать дальше без толку: пусть технические спецы работают по гаджетам, камеры возле тайников этих проверяют… Авось нароют чего. А мы как раз займём свободное время булгарским следом.

— Думаете, приведёт к чему-то?

Ави направил задумчивый взгляд на дно пустого стакана. Может, и он там мог видеть Алису?

— Есть такое предчувствие, Мирко. Есть.

V

В юности Чобра, фельдфебель погранслужбы Балканской республики, нередко слышал присказку: «Темнота — друг молодёжи: в темноте не видно рожи». С годами, получив небольшую власть на небольшом участке границы с Турцией, он убедился: темнота превосходно скрывает не только чьи-нибудь рожи. Скрывает она и массу более интересных вещей.

Тогда же, в юности, Чобра грезил большой военной карьерой и представить себя коррупционером едва ли мог. Но карьера не сложилась: в невысоком звании Чобра по ряду причин застрял, словно корабль в арктических льдах. Накрепко. Жить на фельдфебельское жалованье можно, однако без особого удовольствия.

Но когда в твоих руках государственная граница, пусть даже крохотный её кусочек — тут и там лишних марок добудешь. Иной раз даже солидную сумму.

Нынче речь как раз шла о солидной — даже учитывая необходимость поделиться с несколькими людьми, вовлечёнными в дело. Такая сумма, которая слабый голос совести заглушает легко. Да к тому же — не с турецкой стороны на этот раз что-то должно попасть в Республику. Наоборот! А это почти не предательство, верно?

Чобра ответил бы на такой вопрос утвердительно. А чужое мнение его не волновало.

— Я тебя вроде узнаю… видел где-то. По телеку, может…

Фельдфебель впервые попытался разговорит пассажира, сгорбившегося на заднем сиденье.

— Кажется, пан пограничник — вам заплатили за то, чтобы вы не задавали вопросов.

Заплатили в том числе и за это, причём порядочно. Но Чобра всё равно немного обиделся.

— Я вопросов и не задаю. Просто сказал: «вроде бы видел тебя по телеку».

Пассажир ничего не ответил. Яркой внешностью он не обладал: обыкновенный мужичок средних лет, вида интеллигентного. В узких очках, с редеющими волосами, немного тронутыми сединой. Ничего необычного, тем более — подозрительного. По акценту ясно: местный, из Булгарии. Вряд ли на такого случайно обратишь внимание, запомнишь… а вот перепутать с кем-то другим легко.

Может быть, Чобра и обознался.

Машину вёл ефрейтор, подчинённый Чобры: фельдфебель сидел на переднем пассажирском, заднее загадочный мужик делил с рядовым. Машина была отличная. Новенькая «Пума», основной бронеавтомобиль армии Республики, только что с конвейера в Мариборе. Гораздо комфортнее древних британских «Дефендеров», на которых Чобра патрулировал границу большую часть карьеры.

Однако машина приметная: даже не видя маркировку погранслужбы, по одному силуэту в ней узнаешь военный транспорт. Это немного беспокоило Чобру несколько часов назад, когда они подбирали драгоценного пассажира в городке на краю пограничной зоны.

Привезли клиента на дорогущем «Мерседесе» с дипломатическим номерами. Дорожная полиция к таким не пристаёт, но пассажир всё равно выглядел нервным. Он и в бронемашине нервничал, пока Чобра не объяснил детали.

— Спокуха. Нас уже точно никто не остановит: мы же сами патруль. К тому же я людей знаю, они меня знают. Всё на мази. Поедем к участку «ленточки», за который я сам отвечаю. Там никого больше не будет.

Правительство заявило о строительстве «стены» на границе с Турцией ещё пять лет назад. Крутой инженерно-технический комплекс: с пятиметровым забором, колючей проволокой, контрольно-следовой полосой, камерами, датчиками движения и всей прочей петушнёй. Но граница огромная. До сих пор значительная её часть контролировалась патрулями — за счёт пятнадцатикилометровой погранзоны, куда без пропуска или местной регистрации въехать нельзя. Так что машин и праздношатающихся мало, отслеживать их нетрудно.

Патрулей ездило много, работали они на совесть. Но коль скоро Чобра — начальник одного из таких патрулей, то и все карты в его руках.

Подбирали клиента на закате, а теперь уже стемнело: пришлось немного постоять в тихом месте, пока из радиообмена не стало ясно, что не вовлечённых в дело патрулей поблизости больше нет. А значит — и дроны над головой не висят.

— Мы опаздываем. — заметил пассажир.

— Не ссы. Минут двадцать подождут. Я предупреждал: тут не столичное метро, секунда в секунду не ходим.

У мужика-то, похоже, родная земля под ногами горит. Не терпится на ту сторону… Чобра, впрочем, мало задумывался о том, почему клиенту потребовалось незаконно пересечь границу. Раз платят сколько денег — значит, надо. Раз не приняли этого мужика легавые или SDS — значит, не больше всех Чобра подвёл Родину.

С него какой спрос? В конце концов, не для себя упирается: детей кормить надо, одевать, выучить как-то — чтобы тоже фельдфебелями не состарились…

Бронеавтомобиль подкатил к пологому склону, под которым блестела в лунном свете река. Холмы на той стороне — уже турецкие. Чобра велел ефрейтору не глушить двигатель. Нашёл в бардачке купленный с утра мобильник, вставил аккумулятор, включил. Набрал номер.

— Мы на месте. Да где-где, вот прямо где договаривались… Слышь, моргни фарами. Во! Видите? Вы-то где?

На той стороне реки, из-за тёмных силуэтов деревьев, дважды моргнул дальний свет.

— Вижу. Ну всё, высылаем клиента.

Мужик залепетал чего-то: видать, рассчитывал, что его до турецкой земли под ручку доведут.

— Да не ссы! «Колючки» там нет, а уж мин тем более. Речка… тебе по пояс будет, течение слабое, вода тёплая. Переберёшься. Только ноги на склоне не переломай! Если что — мы тебя, конечно, на нейтралке не бросим. Но бесплатно не потащим! Допуслуги, знаешь ли...

Клиент ничего не сказал: даже не попрощался и дверь за собой не захлопнул. На прощание лишь мелькнул в конусе света фар и — как был, в лёгкой курточке, без всякого багажа — канул во мрак, отделяющий прекрасную Балканскую республику от недружественной Турции. В этот момент фельдфебель будто услышал звук, с которым банкомат отсчитывает купюры по пять тысяч марок.

Хотя расплатятся наличными, как всегда. Банкомат не потребуется.

«Дело сделано» — быстренько набрал Чобра на телефоне. Отправил SMS, вытащил аккумулятор. Бросил его вместе с мобильным в бардачок, затем достал оттуда же пачку сигарет. Жестом попросил у ефрейтора огоньку.

— А я этого пидора по телеку видел. — заявил вдруг ефрейтор. — Христо Грозев.

Это имя Чобре ничего не говорило. Но значит — не ошибся, в телевизоре показывали… Пидоров там полно, особенно на музыкальных каналах и в политических ток-шоу.

— Чо, реально пидор? — всё-таки решил уточнит Чобра, когда наконец затянулся. — Прям из этих, активистов радужных?

— Та не… журналист.

Чобра вгляделся во тьму, хотя не мог рассмотреть, как турки встречают этого… Христо Грозева. Он видел только ночь, кормилицу-границу и сигаретный дым в кабине бронемашины.

— Ну правильно. — заключил Чобра. — Журналисты поголовно пидоры.

Track 04 — Deep Purple — Perfect Strangers

I

Дело шло к утру, веселье уже давно кончилось. Многие гости виллы собирались спать до обеда — а некоторые из тех, кто не уснул, начинали разъезжаться. Агнешка и не спала, и уезжать не торопилась.

Она сидела в почти опустевшем главном зале, по одну сторону которого располагалась сцена, ещё недавно занятая музыкантами, а по другую — стеклянная стена с роскошным панорамным видом на Црвениград. Бесчисленные огни города ещё сияли, но и небо уже начинало светлеть, хотя пока не поднялось солнце.

На сцене всю ночь играли джаз. Настоящие гости виллы, ради которых всё устроили, были людьми немолодыми, богатыми и мнящими себя утончёнными. Да уж, первые два пункта несомненны: насчёт третьего Агнешка могла поспорить — но не с кем было, да и незачем.

Вечеринку организовал Юзеф Перепечко — как выражались в прессе, «авторитетный бизнесмен». Эту изящную формулировку журналисты придумали, проиграв пану Перепечко несколько судов по делам о клевете. Все знали, что респектабельный бизнесмен Перепечко и криминальный босс Кит — одно лицо. И сам Кит знал, что все знают. Но не любил, когда о том говорили открыто, тем более в СМИ.

Гости на вилле у Перепечко были соответствующие, разумеется. Если не успешные бандиты, то кто-то похуже — коррупционеры и нечистые на руку дельцы всех мастей. Потому Агнешке казалось, что джаз им не подходит. Кто-то здесь считал себя королём эпохи «сухого закона»? Из них такие же герои голливудских гангстерских саг, как из Республики — Америка.

Агнешка сидела на кожаном диване поближе к стеклянной стене, подальше от сцены и столов. На ней было маленькое чёрное платье — беспроигрышный вариант для любой женщины. Украшения выглядели дороже, чем стоили. Агнешка чувствовала, что начинает трезветь, а трезветь к утру без сна — не самое приятное ощущение. К счастью, в её безраздельном распоряжении имелась почти полная бутылка «Дом Периньон».

Хоть музыканты со сцены уже ушли, последняя их песня в голове Агнешки по-прежнему звучала. Джаз-бэнд пел про Нью-Йорк, но казалось, будто про Црвениград.

Start spreading the news

I'm leaving today

I want to be a part of it…

Двадцать лет назад Агнешка давала себе много разных обещаний, но сдержала только одно: она и правда больше не возвращалась в сраный Краков. И не собиралась — благо что давно не к кому. Помимо могилы матери, конечно.

These vagabond shoes

They are longing to stray

Right through the very heart of it…

Понятное дело, Црвениград — не Нью-Йорк. Но это город на три с половиной миллиона, который тоже никогда не спит. Вот она, бывшая имперская столица, раскинулась перед покорительницей. На окраинах было тихо, горело не так уж много огней: перед самой зарёй ничто не мешало видеть гуляющий до упора центр. Величественные дворцы на берегу Дуная и купола храмов.

— I want to wake up in a city that doesn’t sleep, and find I'm king of the hill, top of the heap… — напела Агнешка беззвучно, почти одними движениями ярко накрашенных губ.

Ах, какая ирония! A number one, top of the list — ничего не скажешь… Агнешка влила в себя ещё полбокала неприлично дорогого шампанского и обернулась к залу. Официанточки, валящиеся с ног и уже почти не старающиеся улыбаться, начали убирать со столов: вместо струн позвякивали фарфор и хрусталь.

Официантки устали, разумеется. Агнешке-то сегодня работать не пришлось, если не считать за работу «манерно сидеть, потягивать шампусик, подъедать икру и красиво выглядеть». Казалось бы, это не проблема: Кшиштоф всё равно заплатит ей, как договаривались. Ставка за само по себе присутствие на месте с вечера до утра — не важно, что при этом происходит. Как гостям угодно.

И денег Агнешке полагалось порядочно, тут не пожалуешься. Многие в Кракове пару месяцев за такую сумму горбатятся. Но радости от того, как легко марки достались, не было.

Агнешка поглядывала на сочных девиц в вульгарных платьях, которые курили возле дверей, что-то шёпотом обсуждая. И размышляла, пригласит ли её Кшиштоф на такое мероприятие в следующий раз.

На следующее, разумеется, пригласит. И ещё пару-тройку раз точно. Но возможно — не так далёк момент, когда этого уже не случится.

И дело не в том, разумеется, что Агнешка недостаточно хороша собой — хотя была, возможно, на пару лет младше матерей этих пигалиц. Ну нет: она до сих пор красивее большинства. И своё дело ой как знает! Проблема в другом. Что прошедшая ночь, вероятно, в очередной раз показала.

Погружаться в невесёлые мысли не очень-то хотелось, тем более что шампанское подействовало. Но и уезжать рано — нужно дождаться, пока объявится Кшиштоф, чтобы стрясти с него деньги на месте. А то потом ловить козла по всему Црвениграду, известное дело… К тому же наличных при себе имелось маловато, а уезжать на дешёвом такси — значит совсем портить настроение.

Нужно было убить время, и точно не беседой с юными коллегами: говорить с ними не о чем. Агнешка быстро придумала, как решить проблему.

Из гостей в зале остался только один — пожалуй, самый любопытный персонаж на этой душной тусовке старых, богатых и во всех смыслах испорченных. Он ещё в середине ночи отобрал у кого-то из лабухов гитару — и до сих пор не расстался с инструментом. Хотя давно не пел: только курил кальян.

Агнешка направилась к нему. Вопреки выпитому, она держалась на высоченных каблуках лучше, чем герой вестерна в седле: учитесь, юные леди! Мастерство не пропьёшь.

— Мне понравилось, как вы пели, пан.

Мужчина улыбнулся: скорее саркастически, чем со смущением. Агнешка сдуру обратилась к нему по-балкански, хотя знала, что это иностранец. Мужчина всё понял, но ответил по-английски.

— Льстите... Музыкант из меня дерьмовый. Но спасибо.

На вид он был, может, капельку постарше Агнешки. Лет сорок — зато на слух моложавый. Если не видеть лицо, возраст не угадаешь. Дресс-код вечеринки гость демонстративно проигнорировал: вместо костюма на нём была пусть дорогая, но совершенно рокерская кожаная куртка. И длинные волосы тоже легли в кассу образа, столь знакомого Агнешке с юности.

— Вот и славно. — английский так английский: при работе Агнешки знать его было необходимо. — Ненавижу музыкантов. Хорошо, что вы не музыкант.

Она присела напротив, привычно повернувшись под выгодным углом, закинув ногу на ногу.

Насчёт музыкантов Агнешка не соврала: для разочарования в Януше хватило двух абортов и одной наркотической комы. Януш оказался таким неудачником, что даже мимо «клуба 27» пролетел, сумев наконец сдохнуть лишь в двадцать девять. От иглы, конечно — и не той, что по винилу бегает.

— Надеюсь, я не нарушаю ваши границы, пан. Кажется, вы сегодня сторонились компании.

Она кивнула на девочек в дверях.

— Ну почему же, компания мне приятна. Девушки очень милые. А вы — самая красивая из всех.

И похоже, он действительно так считал.

— Тогда в чём препятствие?

О ужас! Как отвратительно это прозвучало… Будто Агнешка навязывалась, стремясь доказать то ли Кшиштофу, то ли самой себе, что отнюдь не бесполезна здесь. Мерзость. И хорошо, если только прозвучало так! Агнешка не была уверена, что фраза вышла неловкой случайно. Может быть, она в самом деле…

…тьфу. Мерзость. Агнешку окатила такая волна отвращения, что пришлось немедленно выпить: под руку попалась бутылка синглмолта, которую гость не отдал официанткам. И плевать, что стакан не чистый.

Кажется, пан понял, как погано сделалось собеседнице.

— Вы правда очень красивая. Просто… словом, меня ждёт другая женщина.

Агнешка улыбнулась, но где-то внутри взвыла, словно пароходный гудок. Понятно, что пан хотел сказать приятное — однако сделал только хуже. Агнешке пришлось это скрыть. Профессионализм превыше всего прочего: мужчине рядом с ней должно быть хорошо.

В конце концов, именно подобные вещи отличают Агнешку от тех юных красавиц.

— Надеюсь, вы скоро встретитесь с той женщиной. Ей очень повезёт.

— Ах, бросьте. Вряд ли я самый завидный кавалер в Црвениграде. И даже на этой вилле… Я ведь случайный человек в свите Кита. Если подумать, не очень-то отличаюсь от вас. Я не бизнесмен и не бандит.

— А кто вы?

— Не поверите: писатель.

Поверить и правда было трудно. Писателя иностранец совсем не напоминал — к тому же…

— Не думала, что пан Перепечко высоко ценит литературу.

— Кит страдает типичным комплексом богатого человека. Думает, что все рядом с ним только из-за денег. Со мной у него не возникает подобного ощущения.

— А он ошибается?

Писатель задумался. Скорее над формулировкой, чем над сутью ответа.

— Человеку свойственно ошибаться. Даже очень богатому человеку. Я только что из Курдистана: накропал пару дурных эссе про молодчиков Кита из Chopin. Псевдовоенная гонзо-журналистика. Жалкое подражание Хантеру Стоктону Томпсону. Но Киту это нравится. Почему-то он уверен, что я здесь ради творчества.

Секьюрити-компанию Chopin не стеснялись называть «частной армией Кита». Конечно — только те, кто самого Юзефа Перепечко не стеснялся называть Китом. Агнешка впервые слышала о том, что эти «дикие гуси» дотянулись до Курдистана… хотя, если подумать — неудивительно. Кит суёт свои толстые пальцы в любую грязь, из которой можно вытащить бриллианты.

Стоило сменить тему, пожалуй. Агнешка вспомнила о том, с чего начала.

— И всё-таки: мне правда понравилось, как вы пели. Хотя я мало что поняла… песня ведь была на русском?

— Конечно на русском. Это русская песня. Очень известная.

— Жаль, что я знаю русский плохо. Не очень-то старалась в школе.

«А если бы училась как следует — быть может, посещала бы такие тусовки в другом качестве».

— Если хотите… — он отложил мундштук и потянулся за гитарой. — …я могу спеть эту песню по-английски. Специально для вас.

Самое приятное предложение, которое Агнешка получала от мужчин за… за очень долгое время. Уже и не вспомнишь, когда было приятнее. Она мягко кивнула, уронив прядь из причёски на лицо. Такие заученные движения получаются непроизвольно — даже когда не очень пытаешься понравиться.

Играл писатель гораздо хуже Януша. И пел паршиво, это правда — но не музыкальные таланты тут всё решали.

Honorable Madam, Queen of Separation

Many years we've been the very closest of relations

I beg you, do not taunt me

Don't tear my words apart

If death don't want me

How about your heart?

Агнешка хотела когда-то разлуки со всем, что могла бы назвать «родным» — только отказывалась называть, по естественному подростковому упорству. Дурацкое стремление к протесту, которого мало кто избегает. Желание это давно прошло, давно потеряло ценность и даже казалось полной глупостью, но менять что-либо поздно. Ты радуйся лучше: хотя бы одна жизненная цель успешно достигнута.

Honorable Madam, Lady of the Border

Embracing me so tenderly, like all your other courters

I beg you do not tempt me

With your silken spider thread

My grave is empty —

How about your bed?

Чьи-то могилы пока пусты — а с постелью уж как повезёт, и поди разбери, что в этом деле считать удачей. Другие могилы легко заполняются, словно тот мерзкий раствор по вене пустили: юную мечтательницу врачи когда-то откачали, а некогда любимого ею мечтателя однажды не смогли.

Некоторые могилы зарастают травой в далёком Кракове: давно ведь некому заботиться о них. Деда наверняка зарыли на военном кладбище со всем почестями, с речью о Братоубийственной войне и салютом. Бабку, может, закопали где-то рядом? Хотелось бы верить. А мать и Агнешка остались одинаково одиноки — разве только по разные стороны газона. Пока что.

Honorable Madam, Baroness of Blessing

Mistress of Misfortune, both loving and oppressing

I hear the rifle rattle

And pray the bullets miss

If I lose the battle

May I find your kiss?

Быть может, писатель пел о той самой женщине, которая его ждала. Или не ждала — просто ему хотелось так думать. Может, и не было никакой женщины. А возможно, такая женщина всегда где-то рядом: просто кто-то с ней знаком, а кто-то нет.

Песня Агнешке понравилась. Она даже негромко похлопала — вполне искренне.

— Вот видите? — сказал он, добирая уже не связанные с мелодией аккорды. — Был такой русский поэт, Сергей Есенин… Вы знаете Есенина?

— Разумеется. — соврала Агнешка.

— Он писал: «до зари я читаю стихи проституткам и пью спирт с бандитами». Там немного иное слово насчёт спирта, но не знаю, как лучше подобрать английское. Что же: сегодня ночью из меня немножко получился Есенин. Не зря ночь прошла.

И правда.

Тут в дверях началось оживление: среди точёных миниатюрных фигурок показалась титаническая туша Кита. Юзеф Перепечко, похоже, в молодости был настоящим атлетом и красавцем. Не сказать, что годы его изуродовали, однако заплыл «авторитетный бизнесмен» порядочно.

С Китом был Таркан Гунес — скользкий воротила, дочку которого показывали в новостях из-за теракта, а также незнакомый Агнешке старикан. И ещё мужик, которого она видела по телевизору в форме. Не помнила только, в какой именно. Легавый, прокурор, военный? Да какая разница…

Кит, похоже, уже успел выспаться. Он был на удивление свеж и собран.

— Вот ты где! — окликнул Кит писателя по-балкански. — Обыскался! Ну чего сидишь?.. Поехали!

Пусть едет. Агнешку куда больше интересовало другое: она наконец заметила в зале Кшиштофа. Отлично. Сейчас он, хочется верить, отстегнёт причитающуюся сумму — и можно будет наконец уехать с проклятой виллы.

Как-то безрадостно здесь стало.

II

Ави предпочитал пить дома. В свободное от работы время он вообще редко покидал квартиру. Отчасти потому, что секретный служебный статус предписывал не очень-то светить лицом. Двадцать, пятнадцать, даже десять лет назад с этим было попроще — но теперь не только у государства на каждом углу всевидящее око камеры. Куда ни сунься, попадёшь то на селфи инстаграмщиц, то в объектив трэвел-блогера, то ещё куда.

Отчасти поэтому... На самом деле, конечно, никто в Центре не принуждал Ави к затворничеству. Просто когда большая часть жизни прошла в одиночестве, это уже не только тяготит: в какой-то мере и успокаивает. Как говорил герой «Побега из Шоушенка» про тюремные стены — сначала ты их ненавидишь, потом привыкаешь, а в итоге начинаешь полагаться на них.

Ави всегда любил альбом The Wall и хорошо понимал его главного героя. Когда только начиналась карьера в Госбезопасности — предпочитал интерпретировать сюжет песен Pink Floyd в подобном ключе. Дескать, я построю Стену, которая защитит Республику. И Алиса в этом, конечно, поможет — как мать Пинка помогла ему с внутренней Стеной. Хорошего в сюжете великого альбома было мало: несчастная женщина, потерявшая мужа на войне, окружила сына гиперопекой и порядком испортила ему жизнь, пусть намерения имела самые благие. Двадцать лет спустя настало время признать: с Алисой у Ави вышло примерно так же.

Словом, Ави предпочитал пить дома — но иногда становилось невмоготу. Этим вечером хотелось всё-таки видеть кругом людей, пока он заливает глаза. Сначала решил вызвать такси — поехать во «Франц Иосиф» или даже «Врангель», но почему-то передумал. Накинул лёгкое пальто, вышел из дома и зашагал к бульвару Третьего Сентября.

Как раз отгуляли День Республики — главный государственный праздник, годовщину рождения страны из дыма, пламени и крови Братоубийственной войны. Третье сентября пятьдесят пятого года. Канун праздника для SDS всегда был тяжёлым временем: испортить его пытались не только исламисты, но также радикалы из краковийцев и венгров. Рибар бросал все силы на безопасность торжеств, пресечение возможных терактов. Какой тут праздник для самих сотрудников SDS? Если хоть разок за неделю выспишься — уже хорошо.

Но на это третье сентября не случилось вообще ничего. Даже каких-то заметных провокаций. Так тихо было, что впору заподозрить неладное. Будто враги Родины специально затаились. Дескать, пусть SDS выдохнется перед Днём Республики, гоняясь за собственным хвостом, а уж потом мы…

Недалеко от места, где улица Йозефа Иоахима упиралась в бульвар Третьего Сентября — минут десять расслабленной ходьбы, стоял бар с лаконичным названием «1720». Это год основания Црвениграда: претенциозно, зато патриотично.

Ходьба до бара, правда, вышла не очень-то «расслабленной»: метрах в ста от заведения Ави чуть не упал. Колено прихватило совершенно внезапно — будто снайпер прострелил. Минуту назад Ави чувствовал себя на удивление здорово, но в последнее время сюрпризы со стороны здоровья становились всё более внезапными.

— Ох, курва…

Пришлось опереться на ближайшую стену — лавочки рядом не оказалось. Хорошо бы на такой случай уметь, словно фокусник, извлечь из ниоткуда трость! Стильную, как у доктора Хауса. Но с подобными чудесами у Ави не сложилось.

Через пару минут боль ослабла. Вернее сказать — распределилась. То, что внезапно родилось в колене, сконцентрировавшись в точке размером со след от иглы, растеклось по всему суставу, теряя остроту. Когда боль достигла лодыжки и бедра, она была уже вполне терпимой.

Самое время совершить рывок до дверей «1720».

— Вечерочку, пан!

Этот бармен умудрялся помнить в лицо всех мало-мальски постоянных посетителей. Пускай Ави напрягали люди, хорошо его запоминающие — но всё-таки приятно.

— Привет, Горан. Мне бурбона. Соточку, соточку, будь любезен.

Ави присел на стойку. Во-первых, почти все столики оказались заняты. Во-вторых — высокий стул позволял свободно свесить больную ногу, а это обещало некоторое облегчение.

— О, сегодня у пана нуарное настроение. Старый добрый «Джек»?

Горан был приятным малым. Молодой, симпатичный — с длинной тонкой шеей, мягким чертами лица и кудрями. Даже если бы Ави не знал, что Горан пишет стихи, всё равно догадался бы.

— Лучше «Мэйкерс», если есть.

— Для пана найдётся.

Пока Горан разыскивал бутылку, Ави осмотрелся. Столики-то позанимали, но в целом народу собралось немного.

Помещение «1720» досталось небольшое — и не сказать, чтобы заведение было в моде, хотя располагалось на оживлённой улице. Местную вывеску особо не приметишь среди более пафосных. Здесь было скромно и вовсе не наблюдалось выдержанного стиля. Кабаки вечно косят под Ирландию или Англию, под имперский шик Вены, народную немецкую старину, под любую из сотни культур Республики. Для сербихрватов, для краковийцев, мадьяр, словаков, румын — и кого угодно ещё. Даже для итальянцев, добирающихся до столицы из истрийского Триеста.

«1720» ничего из себя не пытался изображать: возможно, это Ави и привлекало. Впрочем, дело было и в музыке. «1720» не стремился понравиться ни эстетам, жаждущим джаза и французского шансона под хорошее вино, ни молодёжи с её упадочным и порочным музыкальным вкусом. Тут вечно играл старый добрый рок, который так любил Ави.

Когда сто грамм отличного бурбона наконец появились перед Ави, Хендрикс как раз заканчивал петь про сторожевую башню. Ави знал, что зазвучит дальше, и силы позволяли переключить трек, навевавший дерьмовые воспоминания. Но какой смысл? Он ведь всё равно уже их навеял.

Can you remember? Remember my name?

As I flow through your life

A thousand oceans I have flown…

Ага. Эхо прошлого, холодные ледяные духи. Эта песня играла в день, изменивший жизнь Ави — и речь не о дне, когда он убил единственного человека, с которым было приятно выпить. Не о дне, с которого началась карьера в SDS. Главное случилось, конечно же, гораздо раньше.

Глотнув виски, Ави уже было подумал, что решение пойти в бар оказалось плохими — и на самом деле ему не сто

Никто не знает, откуда берутся странные. Даже я не могу объяснить это: я проплыла тысячи океанов и знала тысячи воинов, но странные продолжают удивлять. Поистине меня пленяют. Иногда дар передаётся по наследству, но обычно этого не проследишь. Иногда странные очень сильны, но обычно не слишком. Некоторые странные меняют мир навсегда — но чаще они не могут найти дару великого применения. Либо сам их дар недостаточно велик. И мир не замечает их.

Некоторые появились в нужное время и нужном месте, а другим не повезло. Кто-то успевает многое за короткую жизнь — а жизнь странных почти всегда коротка. Кто-то не успевает.

Силы могут выражаться по-разному. Иногда форма, которую они принимают, пугает людей: так многие странные кончили жизнь на кострах. Кто-то из них читает чужие мысли. Кто-то умеет внушать людям свои. Некоторые видят будущее — а другие помнят прошлое, которое не застали. Одни странные исцеляют чужие болезни, а другие сами выживают, когда это для обычного человека невозможно. Вариантов множество.

Кажется, ничего не решается при зачатии или в утробе матери. Всё случается при родах. При одних родах на полмиллиарда или, самое большее, на сотню-другую миллионов. Где и когда это случится? Почему именно там и тогда? Невозможно сказать.

Бывает так: бедный плотник везёт жену на сносях в соседний город по прихоти иноземных чиновников. Супруги не находят крова и ютятся в хлеву. Начинаются схватки, муж бежит за повитухой — и тут что-то случается. В мир приходит чудо, о котором скоро узнают повсюду и уже никогда не забудут.

А бывает, что силы человека из далёкой заснеженной земли долгие годы почти не заметны — они есть, однако дремлют. Но в итоге просыпаются. Простой мужик быстро обретает славу. Его чудеса не такие яркие, как у сына плотника, их недостаточно для рождения новой религии. Но вполне достаточно, чтобы обрести власть над семьёй императора. А когда враги решают убить странного человека — вдруг оказывается, что яд не действует и даже пули его почти не берут.

Скучно пересказывать эти истории: слишком известные. Мне ближе другая.

Это было в год, когда русские и американцы чудом не сожгли друг друга в ядерном пламени, а на Балканах верили в слепую шарлатанку — которая не была странной и ничего на деле не знала. Пока глупцы слушали сумасшедшую старуху из Пиринии, настоящее чудо случилось в Боснии.

В родителях не было ничего необычного: разве лишь происхождение от колен Израилевых, как у многих странных. Школьный учитель и домохозяйка. Ничем не примечательные добрые люди. Они долго, очень долго не могли сделать ребёнка. А когда наконец получилось — долгожданный сын оказался странным.

ило покидать квартиру. Но теперь отступать оказалось некуда — Ави плохо чувствовал ногу. Боль-то ушла, но ей на смену пришло не менее противное онемение. Если Ави захочет уйти из бара, то до такси придётся комично скакать на одной ноге, а это показалось плохой идеей. Лучше посидеть ещё немного. Дождаться, когда станет получше.

У стойки больше никого не было, а Горана потянуло поболтать, как это часто случалось.

— Кажется, у пана нынче непросто на работе?

Почему люди обожают разговаривать с барменами? Не только потому, что большинству из таких людей больше поговорить не с кем. В подобном общении есть некоторое странное удовольствие. С одной стороны, бармен видит огромное количество людей и волей-неволей начинает в них разбираться — эти парни и девушки бывают на редкость проницательны. С другой, бармен узнает о тебе ровно столько, сколько ты расскажешь. Если он не из странных, конечно, но как-то смешно было бы встретить подобного человека по другую сторону стойки — да ещё прямо в Црвениграде.

— А как ты думаешь, думаешь: кем я работаю?

Горан всерьёз задумался, вопрос показался ему интересным. Бармен облокотился на стойку, потёр подбородок, заглянул Ави в глаза.

— Думаю, у пана серьёзная должность.

— Вот уж удивил! Это, это и по моим чаевым понятно.

«Хотя Пенелопа говорила, что одеваюсь я дерьмово».

— Нет-нет, я не о деньгах, хотя пан весьма щедр. Кажется, на нём лежит большая ответственность. Пан думает за многих людей.

— Полагаешь, я большой начальник?

Горан вновь присмотрелся к посетителю, даже прищурился.

— Нет, мне не кажется, что у пана много подчинённых. Вряд ли пан — какой-нибудь директор. Я думаю, пан имеет должность, на которой важно много думать. Хорошо думать. Пан — какой-то аналитик, полагаю. Может быть, биржевой?

Ави рассмеялся.

— Да это расизм! Что же, еврею обязательно работать с акциями, акциями и облигациями?

А почему бы нет? Способностям Ави в финансах наверняка нашлось бы применение. Выгодное. Но ещё в девятнадцать лет жизнь повернулась так, как повернулась: Ави никто особо не спрашивал. А он и не сожалел.

— Отнюдь! — Горан прекрасно понял, что это шутка и Ави не обиделся. — Но мне не кажется, что пан может быть врачом или преподавателем.

— Мой отец был учителем.

Ави редко говорил о родителях. Даже с ведомственным психотерапевтом всегда старался эту тему обойти. Но тут уж рокеры навеяли…

— Однако сам пан не учитель. И уж точно не айтишник. Ладно, может быть, он… адвокат.

— Уже теплее. Но давай, давай остановимся на тёплых странах: в пекло не полезем.

Горан кивнул и освежил стакан Ави, хотя тот попросить не успел. Deep Purple уже доигрывали — и припев песни, вызывающей дурные воспоминания, оказался как раз в тему.

And if you hear me talking on the wind

You've got to understand

We must remain

Perfect strangers…

Ави лучше ни с кем близко не знакомиться. Из-за работы, из-за Алисы, из-за собственных бзиков — по всему спектру реальных, надуманных и самовнушённых причин.

Горан отвлёкся — наливал пиво здоровому мужику с румынским говором. Этот мужик приехал из Молдовы, он занимается грузоперевозками, подписывает в Црвениграде… тьфу. Силы сами собой запихали в голову Ави абсолютно не нужную информацию. Иногда это случалось вовремя, однако часто — совершенно понапрасну, лишь засоряло голову и утомляло.

Ави отвернулся, чтобы забыть про молдована. Это сработало: силы замолчали, но на глаза тут же попалась парочка за ближайшим столиком. Хорошо одетый, но нескладный паренёк рассказывал подруге какую-то ерунду — увлечённо и, должно быть, вполне увлекательно. Однако девушке это не нравилось. Ави знал, что мысленно она уже полчаса в постели со своим кавалером — не нужны никакие разговоры за столиком. Она хочет, чтобы яппи поскорее схватил её в охапку и потащил домой, но тот не чувствовал ситуацию и продолжал исполнять словесный брачный танец.

«Ну ты и мудак» — подумал Ави и вновь попытался отвлечься, чтобы силы не работали почём зря.

На работе-то было тяжело в основном от… скуки. Дело не только в Дне Республики, который никто не попытался испортить смертью десятка-другого балканцев. Ситуация с Волканом совершенно не двигалась.

Ави по-прежнему испытывал предчувствие, что показания булгар — стоящий след. К чему-то они должны привести. Однако ни наружное наблюдение, ни прослушка и чтение мессенджеров пока не дали ровно ничего. Волкан вёл обычную жизнь бедного мусульманина из деревни, который отчаянно пытается хоть как-то закрепиться в столице.

Террориста он, пожалуй, напоминал меньше всего. Однако Ави ещё меньше готов был поверить, что булгары врали и дело совершенно пустое.

Хреновое ощущение. У тебя как бы полно работы, но по сути её как бы нет. Дежурные хлопоты по поводу государственного праздника поставили на паузу разбор истории в Латакии — который по течению своему напоминал хронический запор. Что до «Купины», то технари добились не большего, чем Ави в допросной. Кибербезопасность у начальства Айлы и Гохана была поставлена как надо, а камеры… Сколько в них вложили денег? Страшно сказать. Но когда на технологии-то вся надежда — никакого толку.

Единственное яркое событие сентября переполошило SDS порядочно, но Ави пока не затронуло. Дело было, конечно, в

Силы того мальчика проявились рано. В пять лет он, едва овладевший родным балканским, слышит по радио похабного содержания песенку: она на английском, но все слова совершенно понятны. Мальчику не ясен только их смысл, потому он спрашивает отца. Конечно, отец не придаёт этому значения: наверное, кто-то из друзей рассказал сыну такую гадость? Хотя у мальчика нет друзей.

Но скоро семья едет на море, в милый адриатический городок, полный туристов. На улице к ним подходит иностранец, не знающий балканского: хочет спросить дорогу. И пока отец вспоминает полузабытые уроки, мальчик вдруг отвечает незнакомцу на чистейшем немецком.

Родителям ясно, что случилось странное. Они быстро выясняют: мальчик даже не осознаёт, что бывают разные языки. Он понимает любую речь и письмо, хоть никто этому не учил. Он сам говорит и пишет на любом языке, который предлагают попробовать.

Конечно, родители никому об этом не рассказывают — и убеждают сына скрывать дар. Их юность пришлась на тяжёлые послевоенные годы. Новорожденное государство вовсю искало внутренних врагов. Были репрессии и была свежа память о большой крови. А уж люди из колен Израилевых привыкли быть особенно осторожными. Пусть времена изменились — но отцу и матери казалось, что ничего хорошего из лишнего внимания не выйдет.

Ничего хорошего силы мальчика в семью и правда не приносят.

Эти силы крепнут быстро. В шесть лет мальчик уже двигает предметы, не прикасаясь к ним — чем пугает деда и бабку, набожных людей. Скоро пугаются и родители: когда сын расстроен, обижен или зол, рядом с ним невозможно находиться. Родители ощущают жуткую боль, только не физическую, а душевную. Любой каприз мальчика превращает дом в Ад.

Родители стараются не говорить о силах мальчика. Делают вид, будто ничего не происходит. Словно проблема исчезнет, если её игнорировать.

А в семь лет мальчик начинает читать мысли — и, как было с языками, поначалу не осознаёт свою способность. Ему кажется, будто прочитанное в чужих головах было сказано словами. Оказывается, что у родителей полно секретов друг от друга: мальчик нечаянно их выдаёт. Брак трещит по швами, но держится. Мальчик невольно разрушает семью, однако он же её и скрепляет: никто из родителей не хочет причинить ему боль разводом.

Дед считает ребёнка проклятым. Одержимым злыми силами. Говорит, что в доме поселился диббук. Мальчику обидно, что его зовут диббуком — и чем больше он злится, тем хуже всем становится. Мальчика забирают из школы, потому что и там силы уже невозможно скрывать. Он проводит всё время дома, от чего жизнь в доме не делается лучше. Во время скандалов сама собой бьётся посуда на полках, взрываются лампочки. Женщины плачут. Дед бушует и однажды едва не расправляется с внуком. Отец начинает пить.

К девяти годам мальчик понимает, как работают его силы — и осознаёт, сколь отличается от нормальных людей. Он пытается сдерживать себя. Привыкает молчать о чужих мыслях, которые услышал. Силится не причинять вреда окружающим, когда расстроен. Но подавлять способности трудно. Мальчик страдает от болей, плохо спит, его здоровье подкашивается. Таблетки, которые даёт мать, не помогают.

Но в целом жизнь становится лучше. Дед терпит внука, пока тот не проявляет сил. Родители мирятся — или хотя бы сами себя в том убеждают. Мальчика даже хотят снова отправить в школу: другую, где о былых странностях не знают. Но потом случается то, что случается.

побеге Христо Грозева. Отвечать за сам факт предстояло полиции и погранслужбе — они упустили, но SDS эта история тоже не обещала ничего хорошего. Кстати!

— А ты, Горан, слышал про Христо Грозева?

Наверное, за последние дни о Грозеве узнал каждый балканец, не сидящий в бункере без всякой связи с внешним миром. А уж Горан-то прекрасно знал о нём и раньше — это было Ави известно. Горан ведь из политически активных студентов, сторонник леволиберальных социал-демократов. Собирается голосовать на выборах мэра за Драгана Джиласа — и хоть Ави не испытывал особой тяги к левым, оппоненты Шешеля с его «Балканским фронтом» вызывали какую-никакую симпатию.

— Слышал, конечно. Но неужто пан хочет говорить о политике?

— О политике, политике я не спрашивал. Я спрашивал о Грозеве.

— Но дело Грозева, думаю, всё-таки политическое.

Трудно было поспорить. Ави понятия не имел, кто курировал вопрос журналиста-расследователя при правительстве, но это явно был не очень умный человек. Или группа не самых умных людей. С точки зрения государственной безопасности понятно было стремление если не заткнуть, то хотя бы как-то заглушить Грозева. Ави это понимал. Когда работаешь на государство — волей-неволей взрастишь в себе некоторый этатизм, начнёшь симпатизировать авторитарным тенденциям.

Ты защищаешь демократические ценности, лежащие в основе государства, коему принёс присягу. Но с другой стороны — очень сложно не возненавидеть людей, которые из любви к свободе слова мешают тебе сражаться за Родину. Что важнее для блага Республики: знание балканцев о методах работы SDS или результаты этой работы?

Вопрос риторический.

Но неужели не было лучшего способа отработать с Грозевым, чем состряпать против него хлипкие обвинения в мошенничестве? Ничего удивительного, что журналист сбежал к туркам.

— Может, может быть. Я не знаю, виновен Грозев или нет. Мне, если честно, это не интересно. А что турки ему дадут политическое, политическое убежище — очевидно. Мне интересно, что ты о его расследованиях думаешь.

— Я думаю, он говорит правду.

— А почему, почему ты так в этом уверен?

Горан только плечами пожал — видимо, не хотел вываливать на гостя свои либеральные взгляды и недоверие к властям.

До сих пор не было ясно, сколь многое Грозев действительно раскопал — а что лишь выдумывал, торгуясь с турками за политическое убежище. Тем более не ясно, что он опубликует, а что осядет в столах сотрудников турецкой Milli İstihbarat Teşkilatı.

Но пока рано было об этом думать. Ситуация всё равно прояснится в ближайшие дни — и не суть, к лучшему или худшему обернётся. Главное, что прояснится. Поэтому

Зимняя ночь, горная дорога. Мальчик спит на заднем сиденье. Отец за рулём, мать сидит рядом. Дорога пустая и тихая, не каждую ночь по ней проезжает хотя бы один автомобиль — но тут встречаются два. Мальчик просыпается от удара. Он сразу понимает, что родители мертвы.

Ещё нет смартфонов, нет умной электроники, способной сообщить об аварии. Людям, попавшим в беду посреди глуши, трудно рассчитывать на помощь — а ведь помощь нужна.

Он выбирается из машины. Снаружи холодно, воет горный ветер. Мальчик одет не по погоде: он наверняка просто-напросто замёрзнет насмерть до рассвета. Однако сейчас это его не беспокоит. Мальчик знает, что в другой разбитой машине погибли не все.

Эта машина красная.

На заднем сиденье умирает красивая женщина с серебристыми волосами. Я хотела бы помочь ей, но не могу: женщина теперь слишком слаба. Мальчик приближается. В машине родителей до сих пор работает магнитола. Из неё звучат Deep Purple: a strand of silver hanging through the sky — touching more than you see… Мальчик хорошо запомнит эту песню. The voice of ages in your mind is aching with the dead of the night.

Женщина спрашивает мальчика, не странный ли он. Она чувствует такие вещи. Понимает, что нужно сделать. Просит мальчика взять её за руку. Предупреждает, что с годами мальчик её за это не поблагодарит, однако нет иного выхода: иначе погибнут оба. А так не годится.

And if you hear me talking on the wind, you've got to understand — we must remain perfect strangers. Мальчик так и не узнает ничего об этой женщине. Даже имени. «Женщина с серебристыми волосами» — так он всегда будет её называть.

Их руки соприкасаются. В этот момент я наконец-то знакомлюсь с мальчиком, который выжил. У него нет шрама на лбу, зато очки — точно как у героя ещё не написанных книг про волшебников.

В ближайшем полицейском участке звонит телефон. Дежурный слышит сообщение об аварии. Из трубки говорю я.

А с мальчиком не говорю. Отныне я буду рядом, но узнает он меня нескоро. Пройдёт ещё около десяти лет. Он снова увидит смерть близкого человека, и тогда всё изменится окончательно. Но началось всё на той горной дороге — тридцать лет назад.

Только чур: я вам этого не рассказывала. Не говорите ни мальчику, ни автору. Это наш с вами секрет, идёт?

III

Едва такси въехало в Црвениград, как Агнешка опять почувствовала себя трезвой. А что ещё хуже — уставшей, но явно неспособной заснуть. Колени грела сумочка с не без труда выбитыми из Кшиштофа деньгами, но радости всё равно ощущалось немного. Агнешка представила себя без толку ворочающейся в постели, затем — пьющей перед телевизором в компании героев какого-нибудь дурацкого фильма. Оба варианта её совершенно не прельстили.

Водитель украдкой поглядывал на Агнешку через салонное зеркало, но приставать с разговорами не решался: на дорогих тарифах таксистов заставляют соблюдать правила. Не только вести себя с пассажирами корректно, но и хорошо одеваться — хотя костюм не делал этого детину приятнее на вид. И костюм, и «Мерседес» ему не шли. Но машину мужик вёл аккуратно — и на том спасибо.

А если ему угодно пялиться, то и пусть. За это денег не берут.

Такси выехало на бульвар Третьего Сентября, тянущийся от Крепостного кольца —опоясывающих исторический центр улиц, выстроенных на месте городской стены, и до здания мэрии неподалёку от Дуная. Агнешка жила ближе к мэрии. Ей нравилось хотя бы благодаря виду из окна чувствовать себя покорившей столицу, пусть и обходилась квартира слишком дорого, пожалуй.

Ещё пять минут — и Агнешка окажется перед дверью этой квартиры, где её даже кошка не ждёт. Нет-нет, плохая идея.

— Остановите здесь.

— Точку поменяйте…

Да ну: пока Агнешка отыщет «Айфон» в сумочке, пока разберётся в проклятом приложении — уже до дома доедут.

— Просто остановите, пожалуйста.

Упираться таксист не стал. Тяжёлая дверь бара «1720» тоже не стала для Агнешки препятствием. Заведению оставалось работать ещё пару часов, однако людей в нем почти не осталось.

— Привет, Горан!

Бедный парнишка явно пахал за стойкой с вечера — полсуток на ногах, но всё равно улыбался. Хотя бы Агнешке. Она бывала здесь часто. И была, что уж говорить — из тех, на кого обращают внимание. Запоминают.

— Ух ты… Пани захотелось выпить необычайно рано!

— У пани была ужасная ночь.

— Полагаю, о подробностях лучше не спрашивать?

— Не спрашивай. Смешай мне что-нибудь вкусное, пожалуйста.

— Сию минуту. Пусть пани располагается… я принесу.

— Посижу рядом с тобой. Ты ведь не против?

— Нисколько. Пани сегодня выглядит великолепно! Впрочем, как всегда.

За стойкой никого больше не было: несколько компаний расселись по углам. Финалисты «барной мили», слишком пьяные и уставшие, чтобы обратить на Агнешку внимание — и слишком скучные, чтобы чем-то заинтересовать её.

Она сама не знала, за что так любит скромный «1720», однако приходила сюда частенько. И почти всегда за стойкой оказывался Горан. Чертовски милый мальчик, возможно — главное достоинство заведения. Иной раз Агнешка задумывалась, не стоит ли затащить Горана к себе домой. И каждый раз приходила к мысли, что это не нужно ни Горану, ни тем более ей самой. Хотя бы потому, что придётся потом искать какой-нибудь другой приятный бар. Мальчик ведь наверняка вообразит себе невесть что…

Или, по крайней мере, захочет узнать об Агнешке побольше. И тогда, конечно, разочаруется. Было куда удобнее и приятнее оставаться для него загадочной эффектной пани, которая всегда платит наличными и очень щедра на чаевые.

— Спасибо. — коктейль появился на стойке удивительно быстро. — Только прошу, включи что-нибудь другое. Ненавижу эту песню.

Остальным в заведении наверняка плевать, что играет. Bijelo Dugme писали альбом с этой песней при помощи толпы сессионников — включая проклятого Януша, как раз ненадолго ушедшего в завязку. Брр. Не хватало только лишних воспоминаний о нём!

Deep Purple в качестве замены Агнешку вполне устроили. Да и песня как раз подходящая. Нет-нет: вопреки всяким порывам — лучше им с Гораном оставаться пусть не совершенно незнакомыми, но… близко к тому.

I am returning the echo of a point in time

And distant faces shine

A thousand warriors I have known…

Агнешка за последние двадцать лет узнала гораздо больше людей, чем хотелось и чем, пожалуй, стоило было. Как она дошла до такой жизни? Удобно сказать: из-за Януша… но нет. Это происходит иначе. Вовсе не в то мгновение, когда понимаешь: подохшее в карете «скорой» ничтожество было единственным человеком в огромном городе, на кого хоть немного, изредка можно было положиться.

А возвращаться домой — не вариант. Во-первых, ты же обещала. Во-вторых, что скажешь деду на пороге? А в-третьих… если он бросит «пошла вон» — те самые слова, которых ты заслуживаешь, это будет слишком плохо. Лучше не пробовать. Есть другая возможность, конечно. Уж с твоими-то, пани, внешними данными она всегда есть.

Сначала думаешь, что сделаешь это только один раз. Такая уж ситуация. Срочно нужны деньги. Ну хорошо, говоришь себе после: не один раз. Несколько. Нужен лишь небольшой рывок — и можно будет легко забыть, каким образом он оказался совершён. Ну ладно, ну потерпи: ещё немного. Не так уж это и страшно, правда? Бросить можно всегда. Ведь с порошка ты соскочила?..

And laughing as the spirits appear

All your life

Shadows of another day…

А в какой-то момент становится ясно: есть в жизни вещи, засасывающие посильнее наркотиков. И поняв это, легко опустить руки. Сначала ты боишься что-то менять, а потом уже просто не хочешь. Иронично: началось-то всё как раз с абсолютной решимости всё изменить.

Разумеется, девочка когда-то смотрела «Красотку». Долгое время всерьёз надеялась, что выйдет как у героини Джулии Робертс. В реальном мире вместо киногероя Ричарда Гира, конечно — Кит, Кшиштоф и им подобные.

И вроде всё совсем неплохо. Деньги-то есть. А работа, при всей специфике, непыльная — ты ведь всегда почему-то чувствовала, чего хотят мужики. Господь каждому даёт какой-то талант, говорят. Тебе достался такой — не хуже многих прочих. Особенно если по лени и глупости ничему больше в жизни не научилась, а теперь уже поздновато пытаться.

Но во-первых, всё чаще Агнешке вспоминался даже не сам дед… чёрт с ним, с дедом — пусть и никогда он не был так плох, как двадцать лет назад казалось. Вспоминался почему-то тот красно-жёлтый крест с мечами. Орден Лазаря четвёртой степени на его лацкане. Целая жизнь в маленьком кусочке металла: жизнь, которая кое-чего стоила. Хотя бы почётных похорон. А твоя чего стоит?

Кажется, этот орден виделся Агнешке и гораздо раньше: в машине «скорой», когда парамедики боролись именно за её никчёмную жизнь. Дыши, дура! Сколько людей погибло ради того, чтобы ты жила? Впрочем, возможно, и не было такого видения. Просто теперь Агнешка его выдумала.

А во-вторых…

— Прошу прощения… — Горан забрал пустой стакан и, не спрашивая, придвинул новый. — Мне кажется, пани нынче грустно. Я не хочу, чтобы пани так грустила. Всё будет хорошо.

Агнешка не поняла: охота ей от этих слов рассмеяться или расплакаться. Рука сама собой нырнула в сумочку, вернувшись оттуда с зажатой в тонких пальцах ментоловой сигаретой.

— У вас тут, наверное, уже курить запретили?

— Недавно.

— Можно мне всё-таки закурить?

— Пусть пани ни в чём себе не отказывает.

Какой же он всё-таки милый! Нет, ни в коем случае нельзя тащить Горана в постель: ягнёночек чего-то получше заслуживает. А от одной ментоловой сигареты бар, наверное, не провоняет… Затянувшись, сдвинув за ухо волосы, Агнешка посмотрела Горану в глаза. Вдруг возник вопрос.

Как раз насчёт «во-вторых». Те самые девочки с виллы… Которые не красивее Агнешки, нет, а что насчёт «моложе» — так это спорная ценность. Агнешка ещё много лет не будет слишком старой. В другом всё дело, совсем в другом…

— Хочу спросить, Горан… Только ответь честно. Обещаешь?

— Трудно обещать такое, пока пани не задала сам вопрос. Я ведь не знаю, о чём он будет.

— Обо мне.

— Забавно…

— Почему?

— Да так, пани, сущая мелочь… Один гость нынче вечером уже просил угадать кое-что о нём.

— И ты угадал?

— Я был близок.

Интересно. Агнешка вдохнула ментоловый дым ещё раз прежде, чем всё-таки решилась спросить.

— Как думаешь, Горан: сколько мужчин у меня было?

Конечно же, бармен смутился. По большому счёту — это уже и был ответ. Ясно же, каким ответом Горан мог побояться её обидеть.

— Ну скажи, пожалуйста.

— Это очень деликатный вопрос…

— Именно поэтому я задаю его бармену.

Горан вздохнул. Он понял, наверное: если откажется отвечать — выйдет только хуже.

— Я думаю, достаточно много.

Вот. Вот оно. Это на лбу написано. Дело не в том, что те пигалицы красивее или хотя бы моложе. Кшиштоф и ему подобные постоянно гонят в Црвениград свежее мясо — потому как на свежее есть спрос. Отработанный материал теряет конкурентоспособность. Подлежит замене. А что будет с ним дальше — не забота Кшиштофа. И тем более — не забота Кита, например.

Вообще уже ничья забота.

— Спасибо, Горан.

Поднять себе настроение Агнешка здесь, конечно, не смогла. Но сиди она сейчас дома — как пить дать, вынесла бы сама себе мозг ещё пуще. Да и потом, приятно было пообщаться хоть с одним нормальным человеком. А тот, писатель… на «нормального» он не потянул. Есенин из него, мол, нынче ночью вышел… стихи читает…

Такой же мудак, как все остальные.

IV

«В офисе президента Турции заявили, что вопрос предоставления убежища Христо Грозеву решён на высшем уровне. Связанные с этим формальности будут улажены в ближайшие дни. Напомним, что на прошлой неделе пан Грозев не явился на допрос, связанный с расследованием ряда дел о мошенничестве, которые сам он называет сфабрикованными и политически мотивированными, связывая со своей…»

«Христо Грозев не скрывает, что пересёк границу Республики нелегально: по его словам, «это был настоящий шпионский боевик». МВД Балканской республики, погранслужба и SDS по-прежнему воздерживаются от каких-либо комментариев по этому поводу. Независимые СМИ предполагают, что побег Грозева был организован турецкими спецслужбами, заинтересованными в…»

«Посол Республики в Лондоне Александра Яксимович была вызвана в Форин-офис из-за ситуации вокруг Христо Грозева. В скандальном журналистском расследовании утверждается, что во время секретных операций по ликвидации террористов за рубежом сотрудники SDS использовали фальшивые британские паспорта. Внешнеполитическое ведомство Великобритании выражает крайнюю…»

«Среди рассматриваемых в расследовании Христо Грозева эпизодов есть два происшествия на территории Турции. Речь идёт о гибели Абу Ашрафа аль-Гамди, убитого снайперским выстрелом на побережье Антальи в прошлом году, а также о взрыве в Стамбуле, в результате которого погиб богослов Адем Бабаджан, открыто поддерживавший…»

«...ещё предстоит выяснить, существует ли связь между обнародованными Грозевым фактами и инцидентом в Латакии, в результате которого погиб нефтяной магнат Кабир ан-Афри. Кроме того, мы считаем…»

«На фоне разворачивающегося международного скандала, связанного с недавней публикацией Христо Грозевым расследования о секретных операциях SDS против террористов, медиакомпания «Аль-Джазира» распространила заявление организации «Тысячелетний халифат», запрещённой на территории БР, в котором боевики угрожают…»

«Мы будем преследовать террористов везде! В Республике — так в Республике. Если в Кабуле их найдём, то мы и там замочим, в конце концов. Пошлём, вы уж меня извините, мальчиков… Всё, этот вопрос закрыт окончательно!»

«Пресс-служба Госбезопасности опровергла слухи о том, что скандальное интервью главы Службы по защите государственного строя и борьбе с терроризмом привело к его отставке. Напомним, что эмоциональными высказываниями о «преследовании террористов везде» пан Рибар косвенно подтвердил сведения о заграничных операциях SDS…»

«Турецкий министр иностранных дел Мевлют Чавушоглу выступил с заявлением по поводу сведений, опубликованных ранее Христо Грозевым. Он назвал предполагаемые действия SDS прямым актом агрессии против Турции и добавил, что…»

«Кто убил Кабира?»

«Христо Грозев обещает вскоре опубликовать новые сведения о незаконной деятельности SDS. По его словам, эти факты должны произвести ещё большее…»

V

О том, какие настроения нынче царят в Центре, Ави догадался ещё прежде, чем Мирко заехал за ним — лишь глянув с утра ленту новостей. Ситуация вокруг Грозева, как оказалось, приобрела самое стремительное развитие. Пока Ави пил в компании Горана и собственных мыслей обо всяком, а затем спал до обеда по заветам доктора Новотны — случилось столько всякого, что в служебный мессенджер и заглядывать стало страшновато.

— Ух, полилось говно по трубам…

— Так точно, пан Ави. Оно самое. Полилось. Про Рибара читали?

— Надеюсь, ты не успел схватить инфаркт от «уток» про его отставку, отставку. Ротару не сольёт Рибара.

— Однако то, что он журналистам выдал… — инфаркт Мирко вряд ли грозил, но было видно, что перенервничал капитан изрядно.

— Да уж. Припекло у старика. Но оцени, оцени слог! За одно скандальное заявление бомбануть отсылочки разом, разом к Путину и Голде Меир — это, знаешь ли, постмодерн генеральский. И ведь явно оно само так вышло: думал Рибар над этими… кхым… словами меньше времени, чем произносил. Думаю, из него на пенсии отличный писатель выйдет.

— Я не очень-то представляю пана Рибара писателем.

Ави даже не стал объяснять, что пошутил. Юмор до Мирко, бывало, словно до жирафа доходил — видать, двухметровый рост способствует. Ясное дело, что мемуаров Рибар писать не станет, а уж шпионскую беллетристику — тем более. Дети давно купили ему яхту: морскую рыбалку Рибар ценил высоко. Как и гольф.

Но и марлины в Карибском море, и штурм лунок в компании ветеранов ЦРУ его ещё подождут.

Конечно, Ротару не сольёт Рибара. Поговаривали-то о директоре SDS всякое… Будто он слишком молод для должности — тем паче что на вид и природные пятьдесят пять не дашь. Будто румын на таком посту — в принципе дурная идея, хоть и из семьи славных республиканских патриотов, отметившихся в Братоубийственную войну. Будто неспроста Ротару ушёл в своё время из внешней разведки, а карьеру в Службе собственной безопасности построил через сомнительные игры между первыми людьми SDS. И будто нынешние его игры — борьба за влияние с МВД, вовсе не идут на благо ни Республике, ни даже самой SDS.

Всякое болтали о Василе Ротару. Самому Ави генерал-аншеф тоже не нравился: в нём ощущалась какая-то червоточина. Какое-то слабое место, которое враги и недоброжелатели, быть может, найти не сумеют — но рано или поздно могут ткнуть туда случайно. Как пальцем в небо.

Прежний директор был лучше. Но чего плохого ни скажи о Ротару — всё-таки не сможешь назвать его идиотом. Идиотских поступков он пока не совершал.

Учитывая, что журналистов возле Центра всё ещё торчало порядочно, к главному входу решили не подъезжать: Мирко закатил «Эскалейд» во внутренний двор через мало кому интересные ворота с другой стороны.

— Пана Кофмана искали в… — начал было парнишка на проходной.

Знать подполковника Шлимана ему по допускам не полагалось, но актуальными инструкциями паренька снабдили. Ави только отмахнулся.

— Мирко, сходил бы ты к Шандору. Разузнай, что да как. К шефу ни тебе, ни тем более мне пока лучше не соваться. Я в кабинете отсижусь: разберёмся, что творится, творится…

Не то чтобы Ави всерьёз рассчитывал собрать важную информацию до встречи с начальством: он просто хотел эту встречу оттянуть, потому как ничего особенно хорошего не ожидал. Раз всплыли липовые британские паспорта — то Грозев не просто копал под SDS, как дворняга под забором. И точно не блефовал. Этот козёл определённо знает очень многое, а что хуже — очень многое готов рассказывать. И не только турецким разведчикам в приватных беседах.

Кабинет Ави находился на предпоследнем, девятом этаже Центра — в самом укромном закутке на углу здания, в конце такого хитросплетения коридоров, что по дороге боишься за поворотом столкнуться нос к носу с минотавром. Десятки дверей по пути вели в ничем не примечательные технические помещения: сюда не каждый уборщик доберётся.

— Добрый день, пан Ави.

За дверью, где на табличке значился только номер 09-217, Ави всегда первым делом видел пани Ядвигу Валош. С эстетической стороны это было не самое приятное зрелище. Ави предпочёл бы, конечно, чтобы работу секретаря при его «отдельной следственно-оперативной группе особого подчинения» выполняла длинноногая блондинка с четвёртым размером. А ещё лучше — кто-то вроде Алисы.

Ядвига не напоминала ни типичную секретаршу, ни Алису. Ей было за пятьдесят, красотой пани и в дни далёкой юности не отличалась, зато суровостью и солидными габаритами при не очень-то женских пропорциях — всегда. Но понятное дело, ценили Ядвигу не за это. И сам Ави тоже ценил.

— Добрее некуда…

— Вас там ждут. — она кивнула на непрозрачную стеклянную дверь за спиной.

— Курва…

Помимо входной, крохотная приёмная — по обстановке самая скучная на свете — имела ещё две двери. Та, что по левую руку Ядвиги, сидящей лицом ко входу — комнатка Мирко, где хозяин появлялся редко, не будучи особо отягощён сидячей работой. А за спиной Ядвиги — дверь в кабинет Ави.

И нетрудно угадать, кто мог ввалиться в него без приглашения.

— Курва. — повторил Ави и шагнул внутрь.

Вук Рибар, услышав его шаги, не обернулся. Остался стоять у окна, вытянувшись, заложив руки за спину и гордо запрокинув голову. Шеф глядел куда-то в горизонт. Удивительное дело, но нынче на Рибаре оказался не привычный костюм: он пришёл на работу в форме.

— Знаешь «Большой дом»? У ленинградских коллег? — здороваться Рибар тоже не стал.

— Знаю. Был там даже… когда русские, русские экстрадировали фигурантов дела Любека.

— На наш Центр похож, правда?

— Похож.

— Есть у русских присказка: мол, почему Большой дом — «большой»? Потому что из него Сибирь видно.

— Магадан.

— Что?

— «Магадан видно». Это город, город такой.

— Но в Сибири же?

— Нет, на Дальнем Востоке.

Рибар слегка вспылил: развернулся так резко, что медали на груди звякнули. Оказывается, нынче шеф надел буквально всё, что на мундир влезло. Его регалии сошли бы за средневековую броню. Награды всех сортов и расцветок, как таблетки в чемоданчике Рауля Дюка: общегосударственные, ведомственные, военные, иностранные… Выше прочих — все четыре ордена Лазаря, а над ним — крест Героя Республики, висящий под стоячим воротником на гербовой ленте.

Многие находили высшую награду Республики опасно напоминающей Железный крест. Впрочем, форма SDS и так изрядно смахивала на эсэсовскую. Разве только не чёрная… И с погонами вместо петлиц. Права была покойная агент Пенелопа: эта форма идёт всем.

— Чё ты мне паришь?! Длинный Восток, короткий хуёк… Я тебе, псина кровь, про другое!..

Выпалив это, Рибар моментально остыл. Его морщинистое лицо дёрнулось, исказилось — будто от боли. Но если и так, то боль была не физической.

— Я про то, что из Центра нынче… Сам глянь: только жопу видно. Причём жирную. Дряблую и всю в говне. Глянь, говорю… Подойди и посмотри!

Ави подчинился. Подошёл к окну. Видно из него было прежде всего особняк князей Бранковичей: нынче Црвениградский иудейский центр, совмещённый с офисом агентства «Сохнут» и ешивой. И хотя мэр столицы Шешель, вероятно, именно так жопу себе представлял — речь шла, разумеется, о другом.

— А у вас, смотрю, полный иконостас нынче… — Ави кивнул на ордена Рибара в попытке сменить тему.

— А как же? С утра к Ротару на ковёр ходил. Хотел, чтобы щёголь видел, кто таков я. Да задумался, кто таков он.

— И как, сработало?

— Сработало… Драли как монашку в цыганском посёлке. Но за меня не волнуйся. Я всех переживу и ещё анализы свои на их могилы вылью! А знаешь… неплохой у тебя кабинетик. Я когда подполом был — на двоих такой делили.

Кабинет был скорее скромный — но Ави всё устраивало. Четыре на шесть его нешироких шагов, со свежим недорогим ремонтом, светлыми стенами и без чего-либо лишнего. Пара шкафчиков, стол, компьютер, телефон, вымпел в цветах государственного флага да пара служебных грамот: Ави их повесил на стену просто потому, что так вроде бы положено. Выделялось лишь очень дорогое, навороченное кресло: из-за вечных болей в ногах, спине и шее Ави высоко ценил возможность посидеть с комфортом.

— Не жалуюсь.

— Это хорошо, что не жалуешься. Потому как хрен ты из этого кабинета в обозримом будущем выглянешь.

Ави захотелось сесть, но располагаться в кресле при стоящем шефе как-то неудобно — потому он присел на край стола.

— Что вы имеете, имеете в виду?

— А как ты думаешь, дорогой? История с левыми британскими паспортами — считай, полшага до личностей группы Фишера. И ей подобных. Оттуда уже рукой подать до тебя. Эта курва Грозев сам не знает, до каких говен почти докопался! Интересный вопрос, кстати: как пидриле-мученику это удалось? Я не смог Ротару объяснить… А ты мне можешь?

Объяснение у Ави навскидку нашлось одно. И не из тех, которые приятно начальству озвучивать. Но он решил, что промолчать в этой ситуации — ещё хуже.

— Полагаю, полагаю, что в ходе заграничных операций мы облажались не только с Кабиром. То есть не только в последний раз… Просто не всё говно всплыло сразу.

— Логично. Я подумал именно так. Но это ты можешь старику Рибару ляпнуть подобное. Ротару такие ответы не нужны. Особенно сейчас — когда он опять с МВД закусился.

— Но что насчёт меня и кабинета?

— А вот что. Заграничные операции — баста. Сворачивай свои разработки, на новые можешь сил не тратить. Это даже не обсуждается. Включая и твой шахид-проект… Если думал, что я о нём не знаю, то не уважаешь старика. Во-вторых, твоя оперативная деятельность — на минимум. И под «минимумом» имею в виду «только когда я прямо прикажу куда-то выехать». Именно я сам: не Шандор. А без приказа ты сидишь вот за этим столом. Всё время. Работаешь тихонько головушкой — ты это умеешь, я знаю. Даже в подвал ходишь на допросы — как школьники в туалет просятся. Это ясно?

Яснее-то некуда, но…

— Херня это полная.

— Чё сказал?..

Ави соскочил со стола, выпрямился перед Рибаром — и успешно скрыл то, как при этом простом движении стрельнуло в коленях. Ростом он не вышел и, как на большинство людей, на шефа был вынужден смотреть снизу вверх. Но это физически.

Морально Ави так себя не ощущал. Даже наедине с Рибаром, человеком-бронепоездом.

— Вы, пан генерал-полковник, слышали. Херня это полная.

«А что ты мне сделаешь, пан? Ротару знает, что не обойдётся без тебя — по крайней мере сейчас. Ты знаешь, что не обойдёшься без меня».

— Ави… Ты, как бы помягче выразиться… охуел.

— Я, как бы помягче выразиться, буквально подыхаю на службе. Вы бумажки от доктора Новотны видели? Какой ещё кабинет? Какое сворачивание наработок? Они у меня больше лет, лет жизни отобрали, чем заняли! Как вы там сказали журналистам… «будем мочить террористов везде»? Так это единственное, единственное, ради чего я живу.

«Иначе не стоило продолжать жить. Сто раз уже не стоило».

— А вот в этом, Ави, ты пиздец как ошибаешься.

Рибар ткнул длинным иссушенным пальцем в вымпел на стене.

— Ты ради этого живёшь, оболтус. Ради Родины. Так что свой подростковый пафос, свои амбиции и свои оперативные интересы засунь, будь любезен — туда же, куда я засовываю регулярно. Есть интересы государства: вот что главное. Мы присягу приносили? Приносили. Никто из нас, курва, сам себе не принадлежит! А уж ты принадлежишь сам себе меньше прочих. Ты, псина кровь, так-то секретный сотрудник, не забыл? Секретный. А секреты наши нынче утекают — как моча Грозева в писсуар... Я не хочу увидеть в новостях левые паспорта группы Фишера. И ещё меньше хочу увидеть там твой! Теперь ясно?

Сложно было возразить, да Ави и не попытался. Попытался он унять силы — потому что, как всегда при сильных эмоциях, они попёрли наружу. Кресло само собой поехало в сторону, сильно врезалось в стену. Стол задрожал, поредевшие волосы Рибара дрогнули — будто его ветром обдало. Однако шеф никак на это не отреагировал. Сделал вид, что ничего не заметил.

Рибара такими вещами не проймёшь. Давно знакомы… слишком давно.

— Ладно, Ави… не серчай на старика. Я бываю неприятен, но и ты тоже. Сигарета есть?

Сигарета у Ави, разумеется, нашлась. И даже не ментоловая — хотя сейчас Рибар, наверное, и от такой бы не отказался.

— Послушай, Ави… Внимательно послушай. Хочу, чтобы ты кое-что понял, причём правильно. У нашей Родины всегда есть и будут враги. Были поляки с турками. Было «Исламское государство». Теперь есть «Тысячелетний» этот, драть его в гузно. Халифат. Это, сынок, бесконечная война. Её нельзя выиграть: можно только не проиграть. Передать, как говорится, новым поколениям. Это хорошая цель — перебить всех врагов… Естественная. Только вот недостижимая. Нужно задавить столько гадов, сколько получится. Не меньше. Но и не больше.

Ави понимал, к чему Рибар клонит. Многие сочли бы, что старик дал слабину. Спёкся. Однако Ави было ясно: всё как раз наоборот. Чтобы лезть на танки с черенком от лопаты, много храбрости не нужно. Достаточно большой глупости. Гораздо больше сил — не тех, что у Ави, а самых обычных человеческих — требуется, чтобы обозначить самому себе пределы разумного и возможного. Признать, что ты можешь и чего не можешь.

Рибар продолжал, и Ави не стал его перебивать.

— Короче, прямо скажу. До Олимпиады два года, так? Я хочу, чтобы Олимпиада прошла без косяков. Уверен, ты тоже хочешь. Проведём игрища в Црвениграде без «аллах-бабахов» — и всё. Я на покой. Скоро и у тебя двадцать пять лет выслуги накапает: тоже сможешь уйти на пенсию. Ну, если захочешь... Держать силой не станут. Ты чертовски ценный для Госбезопасности актив — сам знаешь. Но никто никогда не ожидал, что ты будешь здесь вечно.

Очень возможно, что ещё пять лет Ави и не протянет. А даже если протянет… В отставке он себя не представлял. Это у Рибара есть огромная семья, марлины и гольф-клуб. Но чем Ави заниматься на пенсии? И ради чего?

И что сказала бы о такой идее Алиса? Ничего хорошего, пожалуй.

— Пойми… Олимпиада — это отличная черта. Момент, когда можно будет передать щит и меч молодым, чётко и ясно сказав: мы на своём рубеже не обосрались. Берите, курвы, с нас пример! Только вот важно действительно не обосраться напоследок, а мы к этому опасно близки. Всегда будет ещё один террорист, которого можно замочить. Ещё один теракт, который можно сорвать. Всегда будет новый футбольный сезон, но очки считают под конец текущего. Так что я тебя, сынок, прошу об одном: давай не облажаемся. Давай будем осторожны. Если это значит, что какой-то очередной аль-Членосос покоптит воздух лишних год — херово, но что поделать? Всегда же будет такой Абу-Бубу-Хер-Во-Лбу. Враги у Республики не кончаются. А мы с тобой кончаемся… Кончать нужно достойно. Уходить чемпионом, а не в обосранных портках.

Если подумать — у Ави медалей поменьше, чем на кителе Рибара… но ненамного. Однако каков итог? Чувствует он себя чемпионом? Едва ли. И причина понятна.

— Это, пан генерал-полковник, хорошая мысль. Про чемпиона, чемпиона. И про то, что терроризм в целом нельзя победить. Но тогда, выходит, нужен личный гранд-финал. Главная победа. А то не выйдет чемпиона… выйдет что-то вроде «Мостара».

— Ну давай, давай, ещё про «Мостар» расскажи: мало мне настроение изговняли… Шестьдесят лет за них болею. Шестьдесят лет они меня… ну ты понял. Сказочные футболисты. Хорошо тебе за «Црвениград» болеть!

Ави не выбирал команду по силе, конечно. И вообще странно, что болел именно за «Црвениград». Вырос-то в столице, конечно — но на трибунах лучшего клуба страны вечно бритые головы, флаги «Балканского фронта» и портреты покойного Желько Аркана. Люди, которым подобные вещи не близки, обычно болеют за «Партизан».

Но всё-таки Ави был за жёлто-красных, а не за чёрно-белых.

— Вы же поняли… я, я не про футбол.

— Да понял, не дурак. И какой тебе гранд-финал нужен? Ты достал, например, аз-Завахири. А это двадцать лет бесплодных разработок ЦРУ, на минуточку. Почти как бен Ладен. Этого мало? Даже Олимпиады мало? Допустим… Тогда что нужно?

А ведь Рибар давно наметил для себя черту: теперь стало очевидно, что насчёт Олимпиады он и прежде не шутил. Ави о подобном всерьёз никогда не задумывался. Потому оставалось ответить честно:

— Не знаю.

— Хорошо, когда знаешь, чего не знаешь. Я тебя услышал, Ави. Но своё мнение и свой приказ не изменил. Сиди на жопе ровно и никуда не дёргайся. Себя можешь не жалеть, пожалуйста — но о коллегах подумай. Ты меня услышал?

— Услышал.

— Славно. Кстати… что с твоим булгарским следом? Времени прилично прошло.

— Если честно, честно… пока ничего. Волкан общается с кучей людей, на координатора никто из них особо не похож. По телефону ничего подозрительного не было. Резко оборванных контактов не обнаружено. Скорее всего, затаились курвы. Ясное дело, что заподозрили неладное. Нам бы больше людей, людей для наблюдения…

— Ресурсов слабенькая зацепка и так до хрена жрёт. Ты сам говорил: Волкан мог друзьям байку толкнуть. Нет же доказательств, что они действительно связаны с террористами… Свои сроки за попытку присоединения к Халифату получат, но большего могут не стоить.

— Но я чувствую: тут что-то есть.

Рибар прекрасно понимал, с кем имеет дело. Так что к подобным словам относился серьёзно. Он даже снял очки: привычный маркер внимания.

— Просто чувствуешь или… вот прямо чувствуешь?

Беда в том, что Ави сам не был уверен. Ясного сигнала от сил он пока не получил. Что до Алисы — хорошо бы добиться внятных ответов на тему случившегося в Латакии, но Алиса темнила. Она всё время видела в центре сирийской истории Пенелопу — и вела себя так, как для ревнивых женщин обычно.

Возможно, это была ширма. Возможно, Алиса чувствовала за собой какую-то ошибку. Слабость. И не хотела этого признавать, даже приближаться в разговорах к тому не хотела. Ревность — лишь предлог. Никогда с Алисой не было легко.

Так что пришлось пожать плечами.

— Тогда работай с тем, что есть. Из кабинета! Ну всё, хорош разговоров… Пойду грозевские говны разгребать. А тебе и своих достаточно.

Когда Рибар вышел, Ави наконец-то смог растечься по удобному креслу. Давно хотелось… В боку начало колоть, перед глазами забегали мушки, кожа приобрела излишнюю чувствительность: при малейшем движении рубашка и брюки по ней будто наждаком елозили.

«Жалкая развалина, вот ты кто. Рибар в свои семьдесят два годика здоровее».

Если уходить нужно чемпионом, то у Ави на это не больше времени, чем у Златана Ибрагимовича. Который добился многого, но сборная Республики ограничилась на чемпионатах мира серебром да бронзой. Без золота.

И как это золото искать? Тем более — сидя в кабинете, а не с ситом в руках у речки? Ави любил сравнивать себя с Ниро Вульфом — уроженцем Балкан, как-никак. Но лишь потому, что Мирко уж очень напоминал Арчи Гудвина. Известен стиль того книжного сыщика: вести расследования из мягкого кресла, пока подручный носится по всему Нью-Йорку. Ави привык работать иначе.

Ладно… Проблемы нужно решать поочерёдно. Необходимы хоть какие-то результаты по любому из трёх дел: Кабир, «Купина», булгары с их байками про «Англичанина». Имея на руках какую-то фактуру, можно будет и с Рибаром совсем иначе разговаривать.

— Пани Ядвига! Сделайте мне кофе, кофе, будьте любезны…

Ещё до появления горячей чашки на столе — едва из-за стеклянной двери послышался запах, Ави почувствовал себя спокойнее и увереннее. Ощущая тупик по части Кабира и Айлы с Гоханом, он всё ещё верил в «булгарский след».

Чувствовал: вот-вот должно случиться нечто важное.

VI

Янко Илиев был настолько не похож на мусульманина — даже балканского мусульманина, что на него частенько косо смотрели люди, которым помогал центр профориентации «Новый путь». Имя было вовсе не из типичных для мусульман, лицо тоже, да и одевался Янко в модном среди не бедной молодёжи стиле — а исламская молодёжь редко не бывала бедной. Потому «Новому пути» всегда хватало работы.

Однако он был мусульманином. Причём куда более убеждённым, чем многие люди с турецкими лицами и турецкими именами. Гораздо сильнее убеждённым, чем думали даже самые близкие ему люди. Даже оставшаяся в булгарском Тарново семья.

Настолько убеждённым, что джихад в его душе давно уже восторжествовал. И осознав это, Янко принялся за дело джихада вне пределов собственной головы. Скоро дошло и до газавата, до священной войны на благо ислама: это дело невозможно сотворить одним лишь добрым словом.

Что бы ни было написано в Коране — личный пример Пророка легко этот тезис доказывает. Он же сражался в войнах, верно? Вспомнить хоть Харб аль-Фиджар: кстати, хороший пример в контексте истории Балканской республики. Что Кощунственная война, что Братоубийственная.

В отличие от многих, Янко не считал террор чем-то хорошим. Он скорбел о жертвах терактов, хотя предпочитал помалкивать на эту тему. Искренне скорбел. Но Янко видел разницу между формой своего джихада — отягощающей душу страшными грехами, и сутью — которая душу перед ликом Аллаха так раз очищала.

Это было похоже на то, как некоторые христиане рассуждают об Иуде. Дескать, тот предал Христа и это отвратительно — но ведь кто-то должен был Христа предать. Иначе как бы тот оказался на кресте? А кабы не оказался — то какой вообще смысл во всём, что рассказывает Новый Завет?

Быть может, Иуда любил Христа больше всех прочих апостолов. Так и Янко любил родную страну. Любил столь сильно, что ради блага во главном был готов на предательство в частном.

Потому он работал на «Тысячелетний халифат». Осознавал, что совершает плохое. Но твёрдо верил, что делает это ради хорошего.

— Ты уверен, что это хорошая идея?

Не уверен, но так надо. В частном случае работает привычный общий принцип.

— Волкан, просто доверься мне, прошу.

Волкан — типичный пример человека, ради которого стоит вести газават. Чем парень провинился перед Республикой? Тем ли, что родился в мусульманской, а не католической или православной семье? Почему его жизнь должна быть настолько тяжёлой? Где здесь справедливость, о которой Библия говорит ничуть не меньше Корана?

А ещё Волкан был из людей, которые способны вести газават. В том-то Янко и хотел ему помочь.

— Да не знаю… Ну что они скажут…

— Вот и увидим, что скажут. Уверен: когда посмотрят на тебя — поймут, что ты не предатель. Ты нужен нашему делу. И способен совершить очень многое.

Волкан давно уже показался Янко перспективным кадром — но ситуацию сильно осложнили его булгарские друзья. Напрасно Волкан чесал с ними языком, конечно… И тем более — зря позвал в Црвениград, да ещё так рано. Но от ошибок никто не застрахован, тем паче поначалу. Нужно давать человеку шанс: этим занимался «Новый путь», этому же служило дело «Тысячелетнего халифата».

Шанс для одного человека или шанс для всех балканских мусульман — разницы нет.

Понятно, что Волкан очень волновался. Тайна исчезновения его друзей раскрылась окончательно, когда из-под Тарново пришли вести о деревенском мулле: того арестовали. Значит, заподозрили в SDS что-то. Значит — если не вышли на след Волкана, то были близки к тому.

Усвоенные инструкции велели в таком случае оборвать контакты резко и навсегда. Или хотя бы на очень долгое время. Однако Янко занимался своим делом давно — и научился мыслить немного шире простейших инструкций.

Во-первых, попади Волкан в поле зрения Госбезопасности — наверняка его давно арестовали бы. После «Купины» SDS действовала не только жёстко, что было обычно для неё, но и нервно. Резко реагировала на любые сигналы. Сколько недель после ареста товарищей Волкан разгуливал по Црвениграду? Много. Выходит, арестованные друзья его не выдали.

Во-вторых, даже если предположить обратное — резкий обрыв контактов как раз и должен был дать SDS ясный сигнал. Если постоянно общались, но вдруг перестали — это неспроста, верно? Потому Янко был уверен, что отцеплять Волкана от готовящейся акции не следует. Как раз наоборот.

Ведь если всё получится — так или иначе придётся уйти на дно. Причём надолго… на год или даже несколько лет. Возможно, надо будет уехать из Црвениграда. После этой акции Янко и Волкан ещё долго не смогут помогать делу газавата: так уж всё устроено.

А если не получится, то… Но лучше об этом не думать.

— Ты их хотя бы предупредил?

— Да не было возможности… канал связи односторонний. Не волнуйся, Волкан. В худшем случае с нами просто не станут разговаривать.

Янко в разговорах с Волканом называл себя «координатором», однако это было не совсем верно. Если честнее — то тянул он на что-то вроде «младшего координатора», ведя работу по первичной вербовке рядовых исполнителей, но имея очень мало связи с серьёзным начальством. Только в те моменты, когда начальство само желало поговорить.

Называть настоящим координатором стоило человека, которого Янко знал лишь по имени: Назар. Тот был немолод, определённо не беден, говорил по-балкански с заметным акцентом: из-за этого Янко подозревал в Назаре уроженца Турции. Но, разумеется, о деталях не расспрашивал.

Как раз на встречу с Назаром он Волкана и вёл. Встреча была плановой, и хотя о присутствии на ней Волкана не договаривались — Янко надеялся, что никто не будет против. И получится убедить Назара в полезности друга. «Друга», да… Не очень хорошо, быть может, говорить так. Лишние в их деле сантименты. Однако Янко ощущал Волкана именно другом.

И хотел другу помочь.

— Ну всё, успокойся. А то уже начинаешь подозрительно выглядеть…

Волкан постарался успокоиться. Хотя бы внешне.

Янко почти всегда перемещался по Црвениграду за рулём, но в этот раз выбрал метро: на всякий случай. Общественный транспорт гораздо сложнее отслеживать, тем более подземку — сколько бы там ни понатыкали камер. Камеры позволяют выяснить, куда да как человек ездит, это правда — но ведь ни Янко, ни Волкан уж точно не в розыске. Зато на случай, если кто-то ходит за тобой по пятам, желая знать больше деталей — общественный транспорт очень хорош.

Янко учили тому, как «сбрасывать хвост». И когда точно знаешь, что он есть — и когда страхуешься на всякий случай. Не такая уж великая наука, если честно. Меняешь линии, выходишь из автобуса и тут же садишься обратно, заскакиваешь в последний момент через закрывающиеся двери… Не слишком часто и по возможности естественно, изображая обычную рассеянность. Янко привык.

С Волканом они встретились под землёй: на переходе между «Лазаревской» и «Матери Терезы». Самый центр — там всегда толпа, особенно в час пик, и вечно кто-то кого-то ждёт. Затем друзья совершили пару пересадок, для вида вышли из подземки, заглянули в молл «Дунай», выпили по кофе, дошли пешком до станции другой ветки.

Тогда уже двинулись за пределы исторического центра, к «Университетской». Вопреки названию, Балканский национальный университет находился совершенно не там — станция получила имя из-за сосредоточения старых общежитий множества разных вузов. Отличное место для встречи. И не центр, и не окраина. Людей всегда полно, причём именно молодых: таких, как Янко и Волкан.

Друзья вышли из вестибюля «Университетской», затем перебежали проспект, когда зелёный на светофоре уже мигал. Обогнули пруд, вокруг которого даже зимой толпилась молодёжь — а пока ещё было совсем тепло, едва листья желтеть начали, так что тусовщиков хватало. Им оставалось пройти по пешеходной улице, застроенной столетними кирпичными зданиями. Когда-то на местных фабриках подрабатывали студенты, а теперь фактурные дома сгодились заведениями в лофт-стиле.

Улица упиралась в небольшую круглую площадь, занятую всяким стрит-фудом: фургончики кофеен, кебабных и всего подобного. По центру её располагались пластиковые столики под ярко-красными зонтиками с логотипом «Кока-колы»: там Янко с Волканом и должны ждать.

Может, будут беседовать на улице. Может — пойдут куда-то ещё. Бывало по-разному. Назар любил ждать в очень людных, но при том открытых и хорошо просматриваемых местах.

Янко заметил Назара издалека — и сразу пожалел о своей идее насчёт «привести Волкана». Назар был не один, но это само по себе не беда: так частенько случалось, и Янко даже ожидал, что его на этот раз могут с кем-то знакомить. Ведь очередная атака «Тысячелетнего халифата», кажется, уже на носу.

Проблема в том, кого именно Янко заметил возле Назара. На встречу явился сам Англичанин. Было трудно ожидать подобного…

— Курва!

— Что такое?

Янко чуть было не начал объяснять, но вовремя осёкся. Он и так напрасно рассказал Волкану про Англичанина. Надеялся, что друг никому не разболтает, но всё-таки и это уже ошибка. А знать, как загадочный и определённо очень важный человек выглядит, Волкану уж точно необязательно.

— Да так… Волкан, ты только помалкивай. Пока не спросят о чём. А так говорить буду я. Хорошо?

Пусть для Волкана это будет незнакомец. Не более.

— Ладно…

До столика, за которым Назар и Англичанин пили кофе, оставалось метров двадцать. Янко придал себе беззаботный вид, старался на начальство издалека не глазеть — а те, о чём-то беседуя, вроде бы и вовсе не заметили приближение Янко с Волканом.

Рассматривая витрины баров, красивые кованые фонари и ленточки в государственных красно-оранжево-чёрных цветах, мелко дрожащие от ветерка на натянутых через улицу тросах, Янко чудом не сбил с ног прохожего. Пожилой мужчина с бумажными пакетами из эко-магазина возник перед ним внезапно. Словно из-под земли выскочил. Яблоки, груши и айвы покатились по брусчатке.

— Куда прёшь! — рыкнул старик, пытаясь удержать в руках хоть что-то.

— Простите, пан! Я помогу…

Янко уже согнулся и присел, пытаясь вытащить фрукты из-под ног прохожих — но потерял всякий интерес к яблокам, грушам и айвами, встретившись взглядом с незнакомцем. Взгляд был тяжёлый и совсем не случайный. Сразу же что-то внизу живота свело…

— Ты, шайтан, хвост за собой притащил!.. — прошипел незнакомец. — Наружка за твоим другом ходит. Брысь отсюда! На дно оба!

К счастью, Янко хватило самообладания, чтобы отреагировать правильно. Он унял первый порыв — немедленно схватить Волкана под руку и броситься куда глаза глядят. Нельзя так делать, конечно… Запихивая яблоки и груши в бумажный пакет, он старался сообразить, как уйти отсюда наиболее естественно.

Кажется, Назар и Англичанин всё-таки посмотрели в его сторону. Не к добру это всё…

VII

— O partigiano portami via, o bella ciao, bella ciao, bella ciao…

— Перестань: ты плохо поёшь. — буркнула Йованка. — И мешаешь сосредоточиться.

— Да это я ещё не пою… так, насвистываю.

Партизанская песенка Луке Грифо нравилась — и парень полагал, что не только вполне пристойно её поёт, но также имеет полное право это делать. Лука всегда знал, что его судьба — служить в SDS: так ещё до рождения было решено. Далёкие его предки были славными гарибальдистами, а не столь далёкие — партизанили против Муссолини, осев по итогу в заново отбитом балканцами Триесте. Посему можно было назвать всякий фронт, «невидимый» или различимый лишь смутно, семейным делом мужчин рода Грифо.

— O partigiano portami via che mi sento di morir… — пропел он ещё пару строчек, но Йованка так стрельнула своими поистине ледяными глазами, что пришлось замолчать.

Не столько потому, что такова была воля старшего по званию, командира на оперативном задании — сколько оттого, насколько Луку взгляд лейтенанта Йованки Вучич пленял.

Сам-то Лука лейтенантских погон ещё не получил: в Академии Госбезопасности обучался заочно, с тех самых пор, как дембельнулся со срочной службы. SDS заприметила его как раз в армии. Поначалу Лука тешился мыслью, что интерес связан со славой предков и яркими выступлениями на ведомственных соревнованиях: лёгкий, поджарый сержант отлично бегал длинные дистанции. Но оказалось, что важнее иное — этнических итальянцев в Республике немного, а SDS национальное разнообразие нужно не только из-за веяний политкорректных времён.

По оперативным соображениям нужно.

«Раз ты марафонец, будешь пока на ногах в группе наружного наблюдения работать» — пояснило Луке новое начальство в Службе по защите госстроя и борьбе с терроризмом. «Посмотрим, как у тебя на ходу голова работает, а там будем решать».

Сначала Лука, мечтавший о крутых антитеррористических операциях, немного обиделся. А потом его познакомили с Йованкой — и отношение к работе сразу изменилось.

— Я ценю твой артистизм, конечно… — всё бурчала Йованка. — Но мы не в театре парочку играем. Гляди в оба: я не могу сама постоянно на них пялиться.

Луке особо не объясняли, в чём конкретно SDS подозревает Волкана Милчева — но если служишь в «Международном антитерроре», то ясно, что речь о терроризме. А раз доверили это дело тебе, пусть и под руководством опытной сотрудницы — то видать, птичка не того полёта, что Кабир ан-Афри или Айман аз-Завахири. Что же: мелочь или нет, а с чего-то начинать надо. Надо учиться, и Лука старался это делать.

Хотя рядом с Йованкой трудно было не отвлекаться.

Волкан, небогатый юноша, всюду ездил на метро — а это создавало для наружки сложности. Ведь на машине за таким человеком не поездишь: машина лишь стояла возле его дома, направляя на подъезд постоянно включённый видеорегистратор. За такими клиентами надо ходить пешком: не все детали приметят камеры, тем более что Црвениграду по этой части ещё далеко до Лондона или Москвы.

Так что выносливость Луки Грифо тут приходилась в кассу. Хотя даже ему не всегда легко было поспевать за шагом Йованки: судя по ножкам — у неё с лёгкой атлетикой тоже полный порядок.

— Они вышли на «Университетской». — сообщила Йованка по телефону коллегам «на колёсах». — Прошли мимо кампуса Технологического, мимо пруда. Да, конечно, следуем за ними. В сторону баров на Чоровича. Поняла… поняла, да. Конец связи.

— Так что за чувак с ним? — поинтересовался Лука, когда начальница убрала телефон в сумочку. — Пробили по камерам?

— Это Янко Илиев, волонтёр «Нового пути». Земляк его. Не впервые, говорят, вместе их замечают. Но пока без подозрительных моментов.

— Хипстер какой-то…

— Такие тоже бывают террористами. Видел Гунес и Шена, сладкую парочку из «Купины»? Поэтому будь добр, не расслабляйся.

Йованка Вучич была тем случаем, когда крайние холодность и строгость делают женщину гораздо привлекательнее большинства знойных распутных красавиц. Растопить сердце Снежной Королевы — мечта любого мужчины, а если мужчина пытается утверждать обратное, то он дурак и сам это знает. Кожа Йованки была такой бледной, словно инеем покрылась. Волосы — как спелая пшеница, а уж глазищи… Это не просто лёд: это настоящие айсберги, способные отправить на дно любой «Титаник».

Словом, сконцентрироваться было сложно. Тем более что оперативникам и правда требовалось разыгрывать из себя прогуливающуюся парочку. На шее Луки висел фотоаппарат с неприлично длинным объёктивом-телевиком: чтобы качественно снимать недоступное дешёвым уличным камерам. А для съёмки в условиях наружного наблюдения женщина как прикрытие — классика: делаешь вид, будто фотографируешь её, и остаётся только правильно выбрать «фон». Приём избитый, практически пошлый, но работать он до сих пор не перестал, если речь о людном месте. Девчонки без конца фоткаются повсюду, даже террористы на стрёме не могут приглядываться к каждой. А телевики для портретов серьёзные фотографы применяют постоянно.

Лука в очередной раз украдкой любовался ножками Йованки, когда впереди что-то произошло. Начальница схватила его за локоть.

— Стой!.. Отойдём, туда…

Она потащила Луку в сторону, к яркой витрине. Не сразу он рассмотрел, что именно так внезапно случилось с объектами посреди пешеходной улицы. Как оказалось, хипстер случайно налетел на старика — и теперь помогал тому собрать с мостовой фрукты.

Лука подумал, что Йованка просто не хотела слишком приблизиться к Волкану и Янко, однако… Было здесь нечто ещё. Во взгляде девушки, то и дело бросаемом на мусульман будто бы совершенно случайно, Лука заметил настоящее напряжение. Не такое, как обычно.

— Что?.. Случайность же.

— Нет, подожди… Что-то тут не так. Давай посмотрим… Ну не стой ты столбом! Обними меня, что ли…

Такой приказ исполнить было приятно. Хотя теперь Лука не мог видеть, что происходит впереди.

— Всё, они пошли дальше. Как-то быстро идут, не находишь?

— Да что случилось-то?

— Сама не знаю…

— Доложим?

— Не о чем пока. Пошли.

И всё-таки через пару шагов она выудила из сумочки телефон.

— Возможно, объекты нас заметили. Нет, не уверена. Да, в конце Чоровича, идут через площадь налево. Довольно быстрым шагом. Поняла…

И без того суровое лицо Йованки сделалось мрачнее обыкновенного. Очаровательная снежная тучка.

— Всё, догулялись. Приказано отцепляться. Там машина наша подъезжает: через квартал встретят красавцев, сами за ними пойдут.

— Да вряд ли они нас заметили…

— Рисковать смысла нет.

Лука, конечно, порадовался досрочному завершению работы на сегодня — тем более что ему и правда сложно было поверить в какую-то ошибку, собственную или Йованки. Это обычные молодые оболтусы, вероятно — самым краешком связанные с исламистами… Не бывает у подобных людей глаз на затылке и умения распознать агентов SDS в совершенно непринуждённой паре. Не должно быть.

Лука уже задумался, как бы половчее предложить Йованке выпить кофе или посидеть в пиццерии, раз занять полдня больше нечем — но его прекрасную начальницу заинтересовало нечто ещё. Лука понимал: сейчас не стоит оглядываться. Не надо искать глазами то, на что она смотрит.

— Что ещё?.. — прошептал он.

— Посмотри-ка вон туда… столики посреди площади. Двое немолодых мужчин почти в центре. Только аккуратно.

Лука быстро разобрался, о ком Йованка говорит, но совершенно не понял, чего в этих мужиках уж настолько примечательного. Смугловатые, да: похожи на турок или арабов, но мало ли?

— Мне кажется… Не уверена, но возможно, что наши объекты шли на встречу с ними. Как-то они, ну словом… переглянулись странно, не знаю. Или просто интуиция подсказывает.

Да уж, женская интуиция — вещь в себе… Но Лука уважал немалый оперативный опыт лейтенанта.

— И что будем делать?

— Ничего особенного. Просто давай сфотографируем их. На всякий случай… вдруг пригодится?

Через минуту агенты SDS уже исполняли отработанный номер. Йованка изображала позирование в модной молодёжной локации: поворачивалась так и этак, играла с полами белого пальто, разбрасывала по плечам волосы. Благо что день солнечный, только расцветают осенние краски, свет ложится на красный кирпич стен и камни мостовой чертовски красиво… И множество красивых людей ходит вокруг, хоть никто из них Йованке не ровня. Просто грех не сделать снимок-другой!

Лука навёл длиннофокусную оптику вроде бы на неё — однако в действительности на мужиков за столиком. Ничего в них особенного. Один — возможно, турок, но больше похож на уроженца Булгарии или Пиринии. А вот другой, пожалуй, был именно арабом.

Среднего роста, весьма крепко сложенный. Кудрявые волосы обрамляли обширную лысину, ярко блестящую на солнце. В один момент, пока раз за разом щёлкал затвор, араб посмотрел прямо в камеру. Случайно, конечно, но Луке сделалось немного не по себе.

— Всё, пойдём.

Они обошли площадь по краю, вышли на перпендикулярную узкую улочку — и двинулись в обратную от Волкана с Янко сторону, к метро. Здесь уже не модные молодёжные бары по обе стороны тянулись, а какие-то крафтовые лавки, барбершопы, тому подобная лабужа — людей было немного. Метров через сто прохожих рядом вовсе не стало.

— Пан! Пан, постойте, я прошу вас… Помогите старику!

Голос действительно был старческий, скрипучий и слабый. Лука обернулся.

— Подскажите, будьте любезны, где…

Но дальше Лука или не слышал, или не слушал. Старика он узнал: тот самый, который собирал на мостовой яблоки, столкнувшись с Янко. Хотя, кажется, одет уже иначе? Это могло быть простым совпадением или вовсе ошибкой, но явно стоило привлечь внимание Йованки, которая…

— Йова…

Очень хороший глушитель: расслышат на улице, но мало кто поймёт, что это был выстрел. И тем более — откуда он прозвучал. С реакцией у Луки всё было в порядке — развернулся резко, пальцы уже обхватили рукоятку табельного «страйкера». Лука даже успел выдернуть пистолет из кобуры, но смысла в том оказалось мало.

Он заметил, что Йованка лежит поперёк улицы: роскошные волосы веером разлетелись по брусчатке, но больше не были пшеничного цвета. Красное, только красное.

Стрелял не старик, конечно: он лишь отвлёк внимание человека, показавшегося более опасным. Лука не рассмотрел лицо человека, словно из-под земли выскочившего с другой стороны. Он увидел только дуло.

Лука был готов уже не увидеть больше ничего, но тут словно монтажная склейка в кино случилась: вот перед лицом было оружие, а теперь — осеннее небо с редкими, блестящими на солнце облаками. Боли он почему-то не чувствовал: ощущал лишь, как кровь стремительно наполняет рот и горло. Пистолета в руке больше не было.

Старик наклонился, потянулся к оставшейся на груди Луки камере. Сержант вроде и вцепился в неё, но силы из пальцев утекли стремительно: старик без труда вырвал фотоаппарат.

— Мне жаль, мальчик… Не стоило его фотографировать. Лучше было оставаться совершенно с ним не знакомым.

Лука подумал, что не зря ему пришла сегодня на ум та песенка. Che mi sento di morir, так? Стоило, быть может, сказать террористам какую-нибудь хлёсткую гадость напоследок, но Лука уже не мог говорить — да и не стоил старикан подобного. А его гадкая рожа — вовсе не то, что Луке хотелось увидеть перед смертью.

Так что он кое-как повернул голову к Йованке. Не мог разглядеть лицо — но возможно, это теперь и к лучшему. Пуля-то попала в голову.

O bella ciao.