Красная Грива. Две души.

Глава 1. Четвёрка жезлов.

Если лето принадлежит Красной Гриве, то зима в городе — мой тихий рай. Снег хлопьями, огни гирлянд, ранние сумерки. Люблю вечерние прогулки, даже несмотря на слякоть под ногами.

Заснеженная, почти безлюдная улица на окраине города убаюкивает своей тишиной. Дара, как всегда, рядом. Она шагает, но босые ноги не касаются земли — очертания стоп тают в сантиметре от снега, ведь земная твердь не для неё. Сейчас я точно знаю: она — дитя Сварога, а Земля — чужая для неё стихия. Эти силы не враждуют, но противоположны: от снега под ногами веет холодом, а от Дары — всегда исходит тепло.

Мысли прерывает одинокая сгорбленная фигура в сером пальто. Она поворачивает прямо на проезжую часть, где нет перехода. На секунду теряюсь, не понимая, а Дара уже смотрит на меня, в ожидании моего решения.

— Стойте! — поскальзываюсь, но делаю рывок вперёд. Фигура замирает в самом центре проезжей части, не замечая несущихся на неё машин.

Не решаюсь выскочить на дорогу, только кричу изо всех сил:

— Уйдите с дороги! — Сердце колотится в предчувствии беды.

С поворота вылетает машина. Я замираю с открытым ртом, в голове проносятся варианты: броситься под колёса? Истерично махать водителю, чтобы остановился? Но в этот момент незнакомка оборачивается — и я вижу лицо старушки, которая улыбается мне. А в следующий миг машина проходит насквозь, как через дымку. Призрачная старушка так и остаётся на своём месте.

Сначала мозг отказывается осознавать произошедшее, но через пару секунд накатывает волна облегчения. Я снова не распознала, что передо мной не живой человек. Призрак смотрит на нас с Дарой, кивает и продолжает свой путь, медленно удаляясь по другой стороне улицы.

У меня подкашиваются ноги от страха, который сейчас уходит, оставляя слабость в теле. Дара всегда знает, когда нужно действовать. Почувствовав мою дрожь, она прикладывает ладонь к моей груди — и всего за несколько секунд тревога отступает, сменяясь привычным теплом.

Она почти не говорит. С того дня, как я забрала её из развалин, Дара произнесла всего несколько слов.

«Кошка». Это было первое. Спустя недели две после возвращения из Красной Гривы, когда я выходила из подъезда, она увидела соседского кота. Я тогда обрадовалась, думала, что она теперь заговорит, как раньше. Но она снова молчала.

«Неприемлемо». Это случилось осенью, на уроке физики. В окно был виден мужчина, который справлял нужду прямо у дерева, под которым на перемене сидели две девочки с учебниками. Дара, сложив руки на груди, чётко произнесла: «Неприемлемо».

«Анна». Это она сказала однажды перед сном, заметив родимое пятно у меня на бедре, пока я переодевалась. С тех пор — ни слова.

В глазах Дары читается понимание, куда более глубокое, чем простое знание. Она не говорит, но всё видит — и окружающий мир, и то, что скрыто внутри людей. Мне не приходится гадать о её мыслях — мы связаны тоньше слов.

Она не только помогает справляться с тяжёлыми эмоциями, страхами, сомнениями. Дара чувствует опасность издалека. Поэтому я не боюсь гулять одна, даже в парке поздним вечером. Ей не нужно ничего говорить: она либо мягко направляет меня в сторону, либо во мне вдруг рождается её тревога.

Однажды, во время очередной прогулки, я внезапно почувствовала ледяной ужас — беспричинный, сжимающий горло. Обернувшись к Даре, я встретила её пристальный взгляд и безмолвный приказ свернуть в ближайший переулок. И лишь отойдя на приличное расстояние, услышала оглушительный грохот. С той улицы, где я только что стояла, доносились визг шин и пьяные крики — машина с подвыпившей компанией врезалась в столб как раз в том месте, откуда Дара отвела меня за несколько мгновений до аварии.

***

Школьная столовая. Оглушительный шум, хлебные мякиши, пулей пролетающие над головами. Моё самое нелюбимое место в школе. Воздух пропитан запахом жирного борща и дешёвых сосисок. Видно, что всем остальным здесь весело, а я своей эмпатией впитываю в себя весь этот коктейль из чужих энергий — восторг, скуку, злость, гормональный всплеск. Мне не хочется выглядеть странной, отдаляться от своих подруг, поэтому я регулярно следую за ними в это ненавистное пекло. Правда, потом приходится подолгу гулять в полном одиночестве, чтобы по кусочкам собрать себя заново.

— Ну что, как там твой загадочный художник? — спрашивает Полина, как всегда, с нарочитой невинностью, но в глазах — живой, неподдельный интерес. Её вообще интересуют любые отношения, если они касаются темы любви, романтики или флирта. Для неё это лучший сериал.

— Как обычно, пишет мне, рисует меня — отвечаю, отодвигая тарелку с остывшим супом.

— Отношения с художником, — протягивает Поля, снимая свою ветровку и бросая её на спинку стула. Она не замечает, как рядом со мной, вернее с Дарой, всем становится жарко, и они один за другим снимают верхнюю одежду, хотя те, кто сидят чуть дальше, могут ежиться от холода и зябко потирать руки.

Дара в таком месте никогда не проявляется, слишком людно. Не рискует. Ведь мы не знаем, кто может обладать способностями видеть её. Она здесь — лишь смутное давление в воздухе, сдвиг в температуре и моё внутреннее знание, что я не одна.

— Так вы виделись на прошлых выходных? — не унимается Поля, заглядывая мне в глаза.

— Виделись, правда недолго, — отпиваю глоток удивительно вкусного компота из стеклянного стакана. Сладкая прохлада разливается по горлу, на мгновение смывая вкус столовской пищи.

— А чего так? — Поля делает то же самое и оценивающе разглядывает стакан, будто пытаясь определить секрет рецепта.

— У него слишком много домашки. Они там всей общагой по ночам рисуют, лишь бы успеть всё сдать. Это он ещё сильно подставился, выделив мне всего пару часов на встречу. И то, полтора из них мы просто бродили по снежному парку, общались.

— Целовались? — Вопрос Полины, заданный с невозмутимым видом, заставляет меня подавиться вкуснейшим компотом. Он идет не в то горло, вызывая приступ кашля.

— Всё-то тебе надо знать, сплетница! — я заливаюсь смехом, краснея и откашливаясь одновременно, а её хитрющая улыбка на загорелом лице становится ещё шире от моей реакции. Она добилась своего, выудила ещё одну крупицу из моего личного романа для своей коллекции.

Громкий взрыв смеха с другого конца столовой заставляет нас обеих повернуться. Кажется, сегодня здесь народу куда больше, чем обычно. Воздух гудит от десятков одновременных разговоров, а столы у дальней стены заняты незнакомыми ребятами в форменных жилетах.

— Что происходит? — переспрашиваю у Поли, чувствуя, как нарастает знакомая тревога от этого скопления людей.

— А, это кстати, снова из универа зазывалы приехали, а к ним и учеников с других школ привезли — на экскурсию и на выступления, — объясняет Полина, с интересом разглядывая новые лица. — Не хочешь сходить послушать?

— Нет, не сегодня, — морщусь я от одной мысли об этом.

— Тогда идем, если ты всё, — Поля указывает на мой полупустой стакан компота.

— Всё, — отвечаю, отодвигая стул.

Мы проходим по коридору, где подростки помладше, пока не чувствуя укора от сверстников, что должны вести себя как-то иначе, занимаются паркуром и скачут по стенам, притворяясь ниндзя. Они даже не видят, кто у них на пути — старшеклассник или учитель, — и то и дело приходится уворачиваться. Это похоже на коридор препятствий, где каждое движение должно быть выверенным.

Остановившись у нашего кабинета, я чувствую, что на этот раз утомилась сильнее, чем обычно. Голова гудит от многоголосия, впитанного в столовой. Но в современном обществе не принято избегать людей и пропускать школу — приходится терпеть, даже когда каждое прикосновение взгляда отзывается легкой болью.

Я то и дело пропускаю мимо ушей то, что продолжает мне говорить Полина про какого-то новенького парня Андрея. Вижу лишь боковым зрением, как Дара стоит рядом, придавая мне сил и согревая теплом у ледяного окна.

Но тут я словно вырываюсь из сна. Тепло резко сменяется ледяным уколом тревоги — это не моя тревога. Вижу, как пальцы Дары сжимаются, и её бездонные голубые глаза пристально устремлены на меня. В чём дело?

Поворачиваю голову вслед за её взглядом.

Она смотрит на незнакомую девушку со светлыми волосами, собранными в косичку и растрепанной чёлкой. Её лицо мне кажется смутно знакомым. Та стоит в паре метров от нас, не отрываясь глазеет то на меня, то на Дару.

Поверить не могу.

Она видит её?

Поглядываю на Дару, в надежде, что она что-то скажет или сделает. Я не знаю, как вести себя в ситуации, когда кто-то с диким взглядом и сжатыми челюстями уставился на тебя. Но Дара, как всегда, молчит. Она застыла, но от неё исходит такое напряжение, что воздух вокруг звенит.

— Юль, ты идёшь? — окликает светловолосую девушку её подруга, бросая на нас настороженный взгляд.

— Мы знакомы? — решаюсь спросить я, надеясь, что атмосфера вокруг наконец станет более ясной.

— Нет, — отвечает эта Юля, и в её голосе звучит такая неприкрытая злость, что я невольно отступаю на полшага. — Но я тебя знаю, — продолжает она и теперь я чувствую опасность, которую излучает для меня Дара.

Всматриваюсь в голубые глаза незнакомки, пытаясь понять, что она от меня хочет, и вдруг вижу… Артёма. Слишком близко, с улыбкой на лице. Яркие, как вспышка, образы проносятся в моём сознании. Кто она? Я отшатываюсь, не ожидав увидеть такое. Она знает Артёма? Это кто-то из его факультета?

Наконец, она отступает, когда её подруга решительно тянет её за рукав, и только сейчас я замечаю, как вокруг столпилось ещё больше народу. Камеры смартфонов нацелены на нас, в ожидании девчачьих разборок.

— И кто это был? — спрашивает Поля, когда незнакомка скрывается за поворотом, а толпа медленно, с разочарованием начинает расходиться.

— Я впервые её вижу, — отвечаю честно, но продолжаю украдкой посматривать на Дару. Та всё ещё полна тревоги, но не может сказать мне, из-за чего. Она лишь смотрит в пустоту там, где только что стояла девушка, и её безмолвие пугает куда больше, чем та злоба.

***

— Дара? — лежу на кровати и бросаю слова в пустоту, пока она не проявляется у изножья. — Пожалуйста, поговори со мной. — Голос дрожит, я так устала от её тишины, мне до боли не хватает наших старых разговоров, а она всё время ранит меня своим молчанием.

На мою просьбу Дара медленно садится рядом, и указывает на телефон, который я бросила на одеяле.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — Ком подкатывает к горлу, я вот-вот сорвусь на плач от тоски по той, старой Даре, что вела со мной диалоги. Но она лишь снова смотрит на телефон, и я покорно беру его в руки. Экран загорается, освещая её неподвижное лицо, и я поворачиваю его к ней, ожидая дальнейших указаний. Она медленно, почти церемонно, указывает на лицо Ники на моей заставке. Любимое фото: наше трио, счастливое и беззаботное, в поле из жёлтых лилий.

— Хочешь сказать, что Ника знает ту девчёнку? — начинаю понимать её намёки.

Дара кивает, и взгляд пронзает меня насквозь, цепляясь за самую душу.

Набираю номер Ники. Палец дрожит — непривычно, ведь обычно мы днями переписываемся голосовыми.

— Ало? — Ника явно удивлена. — Что-то случилось? Ты обычно не звонишь… — Она мгновенно начинает беспокоиться, и в голосе слышится напряжение.

— Ника, привет. Слушай, ситуация странная, но ты случайно не знаешь девушку с голубыми глазами и светлыми волосами? Не уверена, но, возможно, она знает Артёма… — Осознаю, как глупо это звучит. Таких девушек может быть сотня.

— А поконкретнее? Можешь просто рассказать, из-за чего у тебя такие вопросы? — Я вдруг представляю, как Ника лежит на кровати, болтая ногами в воздухе и держит в руках домашний красный стационарный телефон, как в фильмах двухтысячных. Игриво прокручивает в пальцах спиральный шнур от трубки, и улыбка тут же проступает на моём лице сквозь тревогу.

Выкладываю все детали встречи, не утаивая даже реакции Дары. Как же приятно говорить без утайки, не скрывая мистических деталей.

— Вот оно что… — выдаёт Ника после паузы. — Я знаю, кто это был.

Я перестаю дышать, ожидая продолжения.

— Это Юля, бывшая Артёма. Но думаю, злится она не из-за него…

Я молчу, вдавливаясь в подушку, слушая тишину в трубке, которая становится всё тяжелее.

— Ау, Саш, ты тут?

— Тут, — голос кажется чужим. — Ты думаешь… она знает о том, что случилось с её домом на самом деле?

— Думаю, да, — отвечает Ника после пары секунд раздумья. — Иначе с чего бы ей так реагировать на тебя?

— Думаешь, если мы с Артёмом приедем в Гриву этой зимой, то нас ждут разборки?

— Артёма? Не думаю. Но вот если эта Юлька тоже приедет… то тебя, возможно, и ждут, — она отчего-то хихикает в трубку. Её это явно не пугает, а лишь будоражит. А я думаю о том, что долгожданные каникулы у бабушки снова могут окунуть меня в водоворот разборок местных жителей и мистических событий любимой деревни. И снова покоя не видать.

— А тебе не кажется странным, что она видела Дару? — спрашиваю, вглядываясь в потолок и бессознательно ища в её голосе поддержки и подтверждения, что я не сошла с ума.

— Ну… На самом деле не очень, — отвечает Ника, и в её голосе снова появляется игривая нотка, предвещающая какую‑то пикантность. — По крайней мере, это объясняет кое‑что. — Она явно наслаждается моментом и ждёт моего вопроса.

— Что объясняет? — поддаюсь на провокацию, уже предчувствуя, куда она клонит.

— То, что в ней нашёл Артём! — она фыркает прямо в трубку, и я слышу, как скрипит её кровать. — По крайней мере, ясен его тип — парню нравятся только ведьмы! Ха‑ха!

Ника так заразительно и заливисто смеётся, что я не могу устоять и через секунду уже хохочу вместе с ней.

— Дара так и молчит? — Спрашивает Ника, когда наш смех затихает.

— Молчит. Я и свечи жгла, думала, может, ей огонь поможет. Даже костёр на улице развела из веток и щепок. — Вздыхаю. — Думаю, ей просто нужно домой. В Красную Гриву.

В трубке — тишина на пару секунд. Потом Ника решается:

— Хочешь, на Таро разложу?

— Что именно?

— Спросим, что ей нужно, чтобы заговорить.

Я слышу шорох — кажется, Ника тасует колоду. Минутное ожидание, её задумчивое хмыканье — и внутри у меня разгорается любопытство.

— Ты права! — восклицает она.

— Что там?

— Выпало две карты: Четвёрка Жезлов и Мир. Дом, родная земля. Это не совпадение, Саша! Я точно знаю! Её нужно домой. Только здесь она снова заговорит.

В ответ на Никины слова — Дара, до этого сидевшая неподвижно и безучастно, впервые за долгое время улыбается. Не просто легонько изогнутые губы — она расплывается в широкой, почти человеческой улыбке, мечтательной и немного отстранённой. Будто уже пробует на вкус то, что должно случиться, предвкушает возвращение. Это длится всего несколько секунд, но этого достаточно, чтобы внутри меня разлилось тихое изумление — а следом, где-то под рёбрами, загорелась надежда.

Глава 2. Юленька.

— Ну, как дела? В школе? На работе? — начинает мама, как всегда, одновременно обращаясь ко мне и к папе, пока её вилка мягко разрезает запечённую картофельную дольку.

— Всё как обычно, Мариш, — папа отвечает своей стандартной, умиротворяющей фразой, даже не отрываясь от тарелки. Он явно устал, но это спокойная, привычная усталость.

— А к нам сегодня приезжали из университетов, зазывали поступать, — выдаю я первое, что приходит в голову, помимо истории с Юлей, и сразу чувствую на себе мамин внимательный взгляд.

— О, как интересно! — она наклоняется вперёд, а глаза загораются деловым любопытством, которое не исчезло даже после увольнения. — И что рассказывали? Может, уже что-то присмотрела?

— Не-а, — пожимаю плечами, ковыряя вилкой в салате. — Пока что нет.

Мама тихо вздыхает, но не настаивает. Её взгляд на секунду становится отстранённым и она снова принимается за картофельные дольки.

Я откусываю кусочек ароматного филе и смотрю в окно, где уже давно стемнело. До поездки в Гриву я была уверена, что пойду по стопам родителей — в IT, в логичный мир кодов и алгоритмов. Это казалось правильным, безопасным путём. Теперь же эта мысль кажется чужой, как невыносимо тесная одежда. С каждой неделей, проведённой с Дарой, с каждым разом, когда я чувствую, как её тепло проникает в меня и успокаивает тревогу — я понимаю яснее. Мой дар… Наш дуэт может помочь людям. Возможно, моё дело — не в создании новых систем, а в исцелении уже существующих. Не в строках кода, а в живых людях, в их боли и страхах.

Может, лучше посоветоваться с бабушкой, когда мы с Артёмом приедем в Гриву через несколько дней. Не по телефону, а там, на её кухне, под тиканье старых часов. С этой мыслью я смотрю за мамину спину, в дверной проём, где стоит Дара.

— Ну вот опять! — мама оборачивается, хотя, конечно, знает, что никого там не увидит. — Куда ты опять смотришь, Саш?

— Да никуда, это просто привычка, мам, — отнекиваюсь я, как всегда, и утыкаюсь в тарелку.

— Привычка, ага, — бурчит мама, вытирая рот салфеткой. — Прямо как твоя бабуля. Вы меня до чёртиков доведёте.

Папа многозначительно вздыхает, привыкший к нашим перепалкам за столом. Его вздох означает: если мы не прекратим, он уйдёт в гостиную и будет ужинать перед телевизором.

***

— Ну что, пришло время тебе признаться… — Артём произносит это, глядя куда-то поверх моей головы, на темнеющее небо. Он выглядит чуть смущённым. Вокруг нас толпятся люди, кутаются в шарфы, дышат паром и ждут своего автобуса, ровно как и мы наш — до Гривы.

— В чём признаться? — подыгрываю я, хотя по его лицу уже всё понятно.

— В том что… сегодня у меня день рождения, — он наконец выдыхает, и я открываю рот, намеренно преувеличивая удивление.

— Сегодня? Серьёзно? Тридцатого декабря? — Я знала, что этот день настанет. Он упрямо отшучивался все эти месяцы. Поклялся, что скажет только в самую последнюю минуту, чтобы я ничего не дарила и не устраивала праздника. Но он не знал, с кем связался. Его подарок я уже давно носила с собой — на такой вот случай.

— Тогда у меня для тебя кое-что есть! — объявляю я, и рука ныряет во внутренний карман куртки, туда, где лежало что-то маленькое, твёрдое и тёплое от затаённого ожидания.

— Чего? Как ты… — он не успевает договорить, его тёмные глаза расширяются от изумления, когда мои пальцы находят то, что искали. На черном шнурке висит маленький тигр. Не нарисованный, а вырезанный из тёмного, почти чёрного дерева. Каждая полоска, каждый мускул знакомы до боли — это точная, только в миниатюре, копия тигра на воротах его дома. Тигра, что когда-то нарисовал его отец.

Пальцы Артёма, холодные от декабрьского воздуха, осторожно, почти с благоговением, принимают брелок. Он переворачивает его в руках, проводит большим пальцем по гладкой, тщательно отшлифованной спине.

— Где ты…?

— Ну, я конечно сама бы такой не сделала — тихо признаюсь, наблюдая, как он изучает каждую черточку, нахмурив брови. — Заказала у одного мастера. По фотографии. Думала… тот, на воротах, он ведь когда‑нибудь сотрётся. А этот… — я делаю паузу, давая ему понять. — Этот останется с тобой настолько, насколько ты сам захочешь.

Артём ничего не отвечает. Я и не ждала от него бурной благодарности, но в его глазах что‑то гораздо глубже и тише — молчаливое, полное признание того, что я не просто подарила ему безделушку. Я вернула ему кусочек добрых воспоминаний об отце. Я сомневалась, но попала в точку.

— Спасибо, — наконец произносит он, и это слово звучит весомее любых длинных речей.

В этот момент подъезжает наш автобус, и толпа оживляется, сдвигаясь вперёд. Артём, не отпуская брелок, быстрым, почти незаметным движением прячет его во внутренний карман своей куртки, прямо у сердца.

Наши места — в самом конце автобуса. Удобный трон, открывающий обзор на всех входящих. Но даже не будь этого преимущества, я бы всё равно ощутила уже знакомую тревогу, сжимающую живот. В ожидании неизбежного, я начинаю кусать губы и цепляться взглядом за каждого входящего.

Голубые глаза и пушистые светлые волосы, торчащие из‑под серой шапки, я нахожу сразу.

Юля.

Бывшая Артёма.

Ведьма.

И она тоже сразу замечает меня. Нас с Артёмом — мою руку поверх его, на общем подлокотнике.

— Эй, вы проходите? — раздражённый голос женщины в меховой шапке разрезает напряжённую тишину на входе. Она ждёт, пока Юля сдвинется с прохода. Пальцы Артёма разжимаются, и моя рука остаётся в пустоте. Вот чего я действительно не ожидала.

Юля проходит в поисках своего места, а я цепляюсь за подлокотник, мысленно выталкивая её подальше. Ряд за рядом. Она приближается, минуя пустые сиденья, и с каждым шагом моя надежда тает. Ещё три ряда. Два.

Она останавливается через одно сиденье от нас — не рядом, но и не далеко. Достаточно, чтобы чувствовать. Бросает ещё один короткий, колючий взгляд в нашу сторону, затем резко отворачивается, натягивая наушники. Их серебристый блеск ловит свет фонаря и на секунду ослепляет, словно вспышка камеры, фиксирующая этот неловкий момент.

Артём набирает в грудь воздух, чтобы что-то сказать, но, повернувшись, видит мою грустную улыбку и замирает. В его глазах — немой вопрос.

— Да я знаю, кто это, — тихо отвечаю я, прежде чем он успевает спросить.

— Ох, ничего не скрыть от маленькой ведьмы, — с облегчением выдыхает он, и его плечи чуть опускаются.

— Но мою руку не обязательно было выпускать, — я слегка, наигранно отворачиваюсь к виду за окном, хотя на самом деле это маленькое отступление и правда кольнуло где-то глубоко внутри.

— Извини, — слышу его шёпот. Его ладонь снова находит мою, накрывает её сверху, и пальцы крепко, с извиняющейся настойчивостью, переплетаются с моими. Тепло возвращается. В этой хватке нет неуверенности, нет страха. Есть только твёрдая, безмолвная благодарность. Благодарность за то, что не нужно объяснять. За то, что я уже всё вижу, всё знаю. Для него, человека, который скорее нарисует чувство, чем назовёт его, — такая тишина между нами дороже любых слов.

Слишком близко сидит эта Юля. Я не смотрю на неё, но всю дорогу ощущаю её раздражение — колючее, как репейник. То ли из‑за Артёма, то ли из‑за сгоревшего дома, а может, всё вместе. Не знаю, как бы я сама отреагировала на ведьму, что спалила мой дом, но явно не с цветами. Интересно, понимает ли она, что Огонь Сварога был очищающим? Что теперь в её доме, наверное, стало тише? По крайней мере, так говорила бабуля. Я там ни разу не была.

После нескольких остановок в паре поселений по пути, в салоне остаётся горстка людей. Ехать ещё около часа, и я заставляю мысли течь в обход — мимо пепелища, возможных проблем и её лица. Смотрю в окно, считаю столбы, вникаю в рокот мотора — лишь бы не думать.

— Эй, — шёпотом обращаюсь к Артёму, который уже начал клевать носом.

Он медленно поворачивает ко мне лицо, в глазах — усталая пелена.

— Как думаешь, Нике понравится тот факт, что у каждого в нашей троице есть цифра три в дате рождения?

Артём на секунду отводит взгляд в потолок и начинает перечислять:

— У меня — тридцатого декабря. У тебя — двадцать третьего ноября. А у Ники… — его губы складываются в трубочку, вспоминая.

— Третьего сентября, мы созванивались втроем по видеосвязи, — уточняю я.

— Да уж. Только она‑то не знает, когда у меня день рождения.

— Вот блин! Ты же не запретишь мне говорить об этом? Она будет в ярости, если узнает, что мы скрывали.

Артём с тихим смешком машет ладонью, как бы говоря: да говори уж, если хочешь.

— Главное, чтобы она не стала мне праздник устраивать. Иначе я перестану с ней общаться.

Я улыбаюсь его наивности. Перестать общаться с Никой? Этот живой фейерверк найдёт тебя даже в самой глухой тайге и заставит полюбить воздушные шарики. А если не заставит — будет подкалывать до ста лет.

За окном проплывают последние однообразные поля, и их сменяет частокол высоких, тёмных елей. Они встают по обе стороны дороги, как молчаливая стража, встречающая своих. В отражении на стекле, рядом со мной проявляется Дара. Её широкие голубые глаза жадно впитывают мелькающие стволы. Она кажется взволнованной — не тревожно, а как бывает, когда после долгой разлуки видишь что-то бесконечно родное.

Я наблюдаю за её отражением, за тем, как тени от проносящихся деревьев скользят по её лицу, и не могу сдержать улыбки.

На улице уже совсем темно, хоть и только половина девятого. Глубокая ночь чувствуется за окнами, когда автобус наконец вползает в Гриву. Он останавливается у Дома творчества на Главной, и оставшиеся пассажиры медленно тянутся к выходу. Юля, будто забыв о нашем присутствии, выскальзывает первой. Даже не взглянув, растворяется в темноте за дверью. Мы же не спешим, пропуская всех вперёд.

Медленно проходя по опустевшему салону к выходу, я разглядываю заледеневшее окно. Контур знакомой фигуры за стеклом заставляет сердце замереть. Катерина Петровна. Стоит под фонарём, неподвижная, и смотрит прямо на автобус, встречая дочь.

Только бы она меня не увидела, не узнала и не стала ничего говорить. Но меня бросает в жар от волнения. Дара тут же становится тревожной, её взгляд метается по фигурам, толпящимся у автобуса в промёрзлом свете фонарей.

Выходя из автобуса, я вижу из-за плеча Артёма, как Юля что-то шепчет матери. И, конечно, они говорят обо мне — в ту же секунду взгляд Петровны, цепкий и налитый холодной злобой, находит меня в тени. Я в ответ лишь слегка поднимаю подбородок. Так бы сейчас сделала бабушка. Не прятаться, а занять своё пространство. Молча.

К моему облегчению, Петровна не говорит мне ни слова. Она лишь демонстративно, с неприкрытой брезгливостью, подталкивает Юлю вперёд, прочь от остановки, подальше от нас.

— Всё нормально, — тихо роняет Артём. — Трезвая она не настолько отчаянная, чтобы начать скандал.

К счастью, им нужно на Кузнечную, поэтому нам не по пути. Мы же сворачиваем на Заповедную и медленно бредём по заснеженной улице. Воздух потихоньку начинает отпускать ледяную хватку тревоги.

— Удивительно, — вырывается у меня, когда я вижу настоящее море огней. В каждом окне — гирлянды, на крышах — светящиеся фигуры, а заборы увиты мерцающими лентами, будто вся Заповедная готовится не к Новому году, а к соревнованиям по украшательству домов.

— Ага, — Артём с лёгкой ухмылкой окидывает взглядом ряды домов. — В Гриве любят выделываться.

— И вправду, — я фыркаю, указывая на крышу одного из домов, где красуются огромные светящиеся сани, запряжённые парой оленей с горящими носами. — Выглядит так, будто они вот-вот сорвутся и умчатся в звёздное небо.

В конце улицы, у последнего дома, я наконец вижу бабушку. Стоит на крыльце, обняв себя за плечи, и её лицо, освещённое золотым светом из окна, такое счастливое, что от одного взгляда душа согревается изнутри.

— Встретимся позже? — тихо шепчет мне на ухо Артём, уже отступая к тропинке, ведущей к его дому напротив. Я киваю, не отрывая взгляда от бабушки.

Бегу по утоптанной снежной тропинке, а она навстречу. И снова эти объятия, как полгода назад, но на этот раз в родной запах белого шалфея врезается зимний холод от нашей одежды.

— Ох и скучала я, Шурочка! — её голос звучит прямо над ухом.

— Я тоже, бабуль.

Я зарываюсь лицом в её плечо и едва сдерживая глупую, щемящую слезу.

— Дедушку увидеть можно? — спрашиваю, уже вглядываясь в даль двора, к старому забору.

— Можно, только недолго, — отзывается бабушка, хлопая калиткой. — Мороз вон какой стоит! Замёрзнуть можно за два счёта.

— Бабуль, — смеюсь я, — забыла, что я мороза не боюсь?

Рядом, как в доказательство, возникает моя тихая, невесомая спутница.

— Здравствуй, Дара, — бабушка оборачивается, и её лицо озаряется мягкой улыбкой. У меня внутри вдруг тает что-то колкое, и становится так тепло, так спокойно, будто я только что познакомила свою дочь с её прабабушкой.

Дара, будто поймав эту мысль, делает почтительный, старомодный реверанс, от чего бабушка заливается звонким, беззаботным смехом.

— Ну, ладно, вы заходите, а я к дедуле, поздороваться! — кричу им, уже выскальзывая в тёмный двор.

Через несколько секунд сквозь тишину и морозный воздух доносится знакомый хрипловатый голос:

— Ооох ты, кто пожаловал!

Дедушки не было здесь ещё мгновение назад, но едва я дохожу по сугробам к его месту у забора — он уже тут как тут, вырастает из самой тени.

— Говорил ведь, не отпустит тебя Грива, всё звать будет в свои места.

— Привет, дедуль, — говорю я, и от слов стелется морозный пар.

— Совсем уже взрослая ты стала, погляди-ка! — в его голосе, как всегда, смешиваются радость и лёгкая печаль. — Лицом в мать пошла, а вот глаза… Вера, моя Вера, прямо глядит. Не замёрзла ты?

— Нет, — улыбаюсь я, опираясь на деревянный забор.

— То-то, — он одобрительно кивает. — А то зима нынче… недобрая. Тихая. Такой тишиной иной раз только покойники да духи довольны. Всё слышно. Летом трава, листва шелестит, душу прячет. А сейчас — каждый шорох на снегу, как на чистом листе прописан.

Он замолкает, смотрит куда-то мимо меня, в чёрную прорубь между елями. Я впервые вижу его таким… совсем неживым — как статуя, но потом он машет рукой, отгоняя свои мысли, и снова смотрит на меня уже просто тёплым, почти живым взглядом.

— Ладно, чего это я. Заходи-ка в дом скорее! Вера, небось, тебе уже пирогов напекла!

— А ты… Ты не можешь с нами? — спрашиваю я, хотя знаю ответ. Если бы мог, он бывал бы у нас каждый вечер.

— Не могу, Сашка, — его голос звучит тихо, но без печали, как констатация простого закона. — У бабули в доме обереги крепкие. Если б я мог за порог переступить, то и всякая другая не́жить смогла бы. Так что уж лучше мне здесь, на своём дворе.

Я это понимаю, но спросить стоило — просто чтобы ещё раз услышать его голос, такой живой и одновременно далёкий. Помахав дедуле на прощание, поворачиваюсь к дому. Переступаю порог, и тёплый воздух, пахнущий выпечкой, обволакивает меня, смывая с кожи колючий холод.

Видеть Дару за бабушкиным столом всё ещё странно — она не ест, не пьёт, сидит с прямой спиной и ловит каждое бабушкино слово, впитывая не звуки, а само тепло голоса. Мясной пирог смывает последние следы усталости от дороги, а позади меня, у входа в зал, мигает огоньками наряженная ёлочка. Её свет, отражаясь в тёмном окне, наполняет комнату тихим, домашним праздником.

— Бабуль, а Матвей… он тебя больше не достаёт? — осторожно спрашиваю, стараясь, чтобы голос прозвучал будто между делом. Иначе она сразу замкнётся в своём вечном «всё хорошо, родная».

— Ну, его «подарков» на крыльце я больше не находила, — бабушка откладывает вилку, и в её глазах мелькает усталая снисходительность. — Пьёт, конечно, но уже не до чертиков, как прежде. — Она переводит взгляд на Дару и вдруг подмигивает ей, будто делится секретом. — Дело-то ваших рук, верно?

Вопрос, конечно, риторический.

— Я сегодня Петровну видела, — продолжаю, следя за её реакцией. — Юлю с автобуса встречала.

— Юленька? — Лицо бабушки вдруг озаряется неподдельной, мягкой радостью. — Ой, вернулась? Давненько её не было… Максимка-то всё спрашивал, когда она уже приедет. Очень он по ней скучает.

— Он у тебя спрашивал? — вырывается у меня, и я сама чувствую, как брови ползут вверх. Максим — тихий мальчик из самой проблемной семьи — общается с моей бабушкой. А, значит, и Юля, его старшая сестра, скорее всего, тоже. Это осознание накрывает тихой волной.

Бабушка медлит с ответом, отпивает чаю и только потом говорит:

— Юле я помогала с её судьбой нелёгкой, Шурочка. Как и многим в деревне. Только Петровна с Матвеем, конечно, не знают об этом.

— Вот как… — только это и могу выдавить, обдумывая, что же у неё за судьба такая, что бабушке пришлось вмешаться.

— А её нелёгкая судьба как-то связана с тем, что она видела Дару? — спрашиваю я, чувствуя, как голос слегка дрожит. Тянусь за следующим куском пирога, делая вид, что вопрос не задел меня за живое. Когда кладу его на тарелку, вижу, как бабушка смотрит на Дару — с тихой, давней грустью.

— Многое она видит, Шурочка. Да не только Дару.

Глава 3. Ветер, слухи и печенье.

— Многое она видит, Шурочка. Да не только Дару.

— А кого же? — Любопытство берёт верх над волнением, внутри что-то ёкает.

— Нечисть разную. Ту, что в доме их обитала, пока вы с Дарой её оттуда огнём Сварога не выжгли. — Бабушка произносит это спокойно, как факт, который не требует лишних эмоций.

Я прокручиваю услышанное в голове, не произнося ни звука. Если это правда, почему они до сих пор злятся? У них новый дом, чистое место, никакой нечисти — а я всё ещё враг народа, будто вот-вот заберу последнее. Внутри поднимается глухое, горькое негодование от несправедливости. От той холодной, колючей злобы, которую я так отчётливо ощутила сегодня при встрече с Юлей.

— Матвей не видит никаких теней в их доме, как и мать его, — продолжает бабушка, не глядя на меня. — Только Юля видела. А кроме меня, никто ей не верил. — Она смотрит в окно, будто ждёт кого-то, и молчит с минуту, давая мне время обдумать.

— Значит, она… тоже ведьма?

— Тоже.

— И у какой стихии силу берёт? — Осторожно спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Только бы не у Сварога. Почему-то эта мысль пугает меня больше всего. Вдруг она окажется сильнее? Опытнее?

— Когда она впервые пришла ко мне и рассказала всё как есть, я сразу поняла: Стрибог её покровитель. Ветер даёт ей силу. Как тебе — Огонь.

Дара, до этого почти недвижимая, вдруг оживляется. Её взгляд притягивается к чему-то за окном. А через несколько секунд на пороге, отряхивая ноги от снега, уже стоит Ника. Как яркий солнечный луч, она врывается, заполняя дом теплом и своей лучезарной улыбкой.

Я вскакиваю и влетаю в её объятия. В нос сразу бьёт запах кокоса — конечно, она выбрала самый сладкий аромат из всех возможных.

— Я уж думала, не дождусь вашего приезда! Чуть с ума не сошла от скуки! — восклицает Ника, скидывая с плеч фиолетовую куртку.

Приглядываюсь. Волосы отросли, в лице появилась какая-то новая чёткость — повзрослела. И за полгода, кажется, стала только красивее. А вместо привычных ярко-жёлтых вещей — нежно-лимонный джемпер и серые джинсы. Смотрю и не могу отвести взгляд. Неужели так быстро меняются?

— Ты… похорошела, — вырывается у меня.

— Ой, спасибо, Саш, — Ника слегка розовеет и проходит к столу.

Бабушка с улыбкой указывает ей на свободный стул — тот, что ближе ко мне, занят Дарой. Моя тихая спутница тоже осматривает Нику, подмечая изменения — не сверлит, а скорее изучает, с детским любопытством.

— Чуть не забыла! У меня же печенье овсяное стынет! Собственного приготовления! — бабушка подскакивает к шкафчику, достаёт вазочку, прикрытую вязаной салфеткой. Ставит на стол — и в воздухе повисает тёплый, мягкий шлейф корицы.

— Повод ещё чайку поставить, — заключает она, щёлкает кнопку чайника и возвращается к столу.

Вот и собрались. Бабушка, её внучка, соседка, которая за полгода превратилась почти в незнакомку, да прислужница ведьмы — невидимая для одной из нас, но для двоих самая настоящая, сидящая с нами за одним столом. Компания выходит интересная.

Снова пар от чая, бряканье ложек, запах выпечки.

— Так, девочки, — бабушка ставит свою чашку с лёгким стуком. — Завтра уже тридцать первое. И у нас в Доме творчества для всей деревни — праздник.

Она делает паузу, давая словам просочиться в сознание, как чайному пару.

— Все идут на ёлку. И вам нужно. — Её взгляд становится целенаправленным, почти деловым. — Тебе, Шурочка, особенно.

Внутри что-то тихо ёкает, настораживается.

— Местные жители, — продолжает бабушка, и в её голосе появляется знакомая, ироничная нотка, — особенно некоторые, должны наконец познакомиться с тобой. Кое-кто об этом вообще мечтает. Все месяцы спрашивали.

Сначала я просто слышу слова. Потом их смысл медленной, тяжёлой волной накрывает с головой.

Я знала, что рано или поздно так случится. Что местные захотят разглядеть внучку Веры Михайловны поближе. Может, попросить о помощи, а может — просто потрогать, чтобы убедиться, что я настоящая. Но чтобы мечтали познакомиться? Чтобы все месяцы спрашивали?

Пальцы холодеют, хотя в комнате тепло. В голове проскальзывают мысли: а до чего разрослись местные слухи за полгода? Что они там нашептали друг другу про меня, про Дару, про тот пожар и про Гриву? И насколько их мечты о знакомстве совпадают с моими представлениями о тихом деревенском отдыхе?

Прикусываю губу и киваю бабушке — коротко, один раз. Теперь ясно: моё присутствие на празднике — не прихоть. Это первый, чётко обозначенный ход в игре, в которую я вступила полгода назад. Знак для деревни: ко мне теперь можно обращаться. Не только как к внучке Веры Михайловны. А как к…

Мысль обрываю, не договаривая даже про себя. Но бабушка ловит этот недосказанный вопрос в моих глазах и отвечает едва заметным кивком. Да. Именно так.

— Заодно с нашим старостой познакомишься, с дядей Мишей. Он у нас теперь деревней управляет, — заключает она, возвращаясь к деловому тону.

— Точно! — встревает Ника. — Помнишь, он на Ивана Купалу на баяне играл? Ну такой, с усами?

— Ага. Так он тоже будет?

— Будет, — подтверждает бабушка и тут же понижает голос до конспиративного шёпота, от которого по спине бегут мурашки. — Кстати, он-то мне и рассказал кое-что про прежнюю хозяйку твоей спутницы. — Она делает лёгкое движение подбородком в сторону стула — пустого для Ники.

Ника слегка сжимается, её взгляд скользит по спинке стула. А Дара теперь не обращает внимания на Нику — всё её внимание устремлено к бабушкиным губам.

— Его семья раньше на Кузнечной жила, по соседству с домом Анны и её отца, Еремея. Прадед его рассказывал… — Бабушка делает паузу, и в кухне повисает такая тишина, что слышно, как снежинки бьются о стекло. — Анна в лес ушла после. Когда и Еремея не стало, и самой Гривы. Подальше от людей. Да только люди к ней всё равно дорогу находили. Несли добро за помощь.

— Она им помогала? Ну… как ведьма? — голос звучит тише, чем хотелось бы. Ответ я знаю, но сейчас важно другое: бабушка может рассказать то, чего нет в сухих фактах. Чего я не видела сама.

— Помогала. Да не только. — Она отпивает чай, и этот бытовой звук кажется сейчас оглушительным.

— А что ещё?

— К ней и ведьмы разные приходили. Не только наши местные. — Бабушка бросает взгляд в окно, будто проверяет, не притаился ли кто под ним. За стеклом уже гуляет метель, огни соседних домов почти не видны. — Слышали тогда в лесу и видели… всякое.

— Всякое? — Ника не выдерживает. Её любопытство всегда сильнее страха.

— Крики нечеловеческие. Костры, от которых небо алым окрашивалось. Песни на языках, которых в наших краях не водилось. Поговаривают, у Ведьминого камня целые сборища устраивали. — Бабушка переводит взгляд на Дару. — Вот тогда-то мне и стало понятно, откуда Анна, отшельница, могла такие тайные ритуалы знать. Смогла создать настоящее чудо.

Я чувствую, как у меня слегка сводит челюсть. Видения. Пожар. Сила Сварога, льющаяся через Дару. И она. Анна. В темноте старого зеркала в лесной избушке. Её лицо — моё отражение.

— А Дара так и не заговорила? — Ника осторожно, будто боясь спугнуть, возвращает нас в настоящий вечер.

Я качаю головой, поджимая губы. Взгляд мой встречается с Дарой, и в её голубых глазах я вижу отражение собственной, уже непоколебимой уверенности. Она заговорит. Потому что мы пришли туда, где началось её молчание — здесь ему и конец.

Глава 4. Сестринство.

Анна

Избу Алексей достроил перед самыми заморозками. Сруб плотный, печь сложил так, что одного полена хватает, чтобы до утра тепло держалось. Я ему говорю: «Не благодать ли это — такая избушка в глуши?» А он только топор поправляет в руках, смотрит на работу свою и молвит: «Будет тебе где силу копить. Людям потом отдавать».

Умный он. Понял, зачем я просила строить не у дороги, а в глухом лесу, у старой сосны. Тут и вода близёхонько, ключ из-под камня бьёт, и земля тихая. Не пустая — чувствую, как дремлют в ней старые духи, — но не суетливая. Не мешают.

Лошадей отпустила на волю, как и думала. Гривин жеребёнок, медногривый, дольше всех у ворот стоял, в сторону деревни смотрел. Потом фыркнул, тряхнул гривой — и за другими побежал, в чащу. Пусть бегают. Свободным и место найдётся.

Люди, конечно, скоро дорогу протопчут. Не для разговоров, нет. Вчера уже стучалась Матрёна, с покрасневшими глазами: ребёнок в лихорадке бьётся, знахарка руками разводит. Пошла, положила руку на лобик, прошептала то, что с вечера мне огонь нашептал. Сегодня на пороге горшочек с топлёным молоком стоял — без слов, без поклонов. Так — правильно. Так и должно быть.

Алексей раз в неделю приходит. Дров приволочёт, глянет, не течёт ли крыша. О деле говорит. То забор поправить надо, то дорожку к ключу. Ни разу не спросил: «Не страшно ли одной? Не тоскуешь ли?» Видит, что мне здесь — как рыбе в воде. Иногда сидим на брёвнышке у порога, молчим. Он — про своё думает, я — про своё.

Только вечерами, когда Стрибог затягивает свою нескончаемую песню, чувствую, как старые стены деревни во мне потихоньку рушатся. Не больно. Наоборот — просторно становится внутри. Будто место расчищаю для чего-то нового, что должно прийти. Или для кого-то.

И пришли.

Первой была Злата — с лицом, измотанным бессилием. С бедой пришла, что мужчинам не по зубам была.

— Колодец у нас грязный, Анна, — сказала она без предисловий. — Чистили мужики, и не раз. А он снова тиной заплывает, вода железом да горечью пахнет, скотина пить не хочет. Чувствую я — дело нечисто. А толку? Не даётся оно мне.

Мы пошли к тому колодцу. Смотрели в воду, не мигая, да по запаху мне понятно стало: порча не природная. На дне что-то лежит, чужое, притягивает к себе всю окрестную грязь и дурные мысли.

Выловили. Оказался на дне амулет старинный, костяной, в чёрных восковых наплывах — видно, для обрядов тёмных использовали. То ли по незнанию скинули, то ли со злым умыслом.

Мы его, конечно, от людей подальше унесли. Но огнём такую силу не уничтожить — он только скверну в мир выпустить может. Закопали в глухом месте у речного поворота, да такими словами окружили, чтобы спал вечным сном да силу свою в Землю-Матушку вернул. И колодец в ту же ночь очистился. Вода светлая стала, как слеза.

После этого по земле пошёл иной слух. Не просто про лесную ведунью — про мастерицу, что берётся за то, что другим не под силу. И ко мне стали стекаться тропинки — не только местные с бедой. Потянулись и другие, ведуньи. Раз в сезон, а то и в год. Но шли верно, как по стрелке компаса.

После Златы пришла Ульяна, травница да зверица. Сам Велес за руку её привёл. Та с медведицей раненой разговаривала как с сестрой, а из подорожника и болиголова такие зелья варила, что сама жизнь в них клубилась. Она научила меня слышать не только землю, но и то, что по ней ходит, дышит, болеет.

Каждая ведунья — со своим даром, со своим богом за плечом. И каждая находила здесь, у моего порога, не только помощь, но и родственный отклик.

Но чаще других, всегда нежданно, приходила Ярина. Лет на двадцать меня старше, волосы — седая грива, а в глазах — ровный, вечный жар, что и в моей груди. В ней Сварог говорил не очищающей вспышкой, как во мне, а мудрым, размеренным горением.

В первый раз она просто вошла, будто всегда тут жила, повесила на гвоздь плащ и сказала: «Думала, одна я такая на всю округу. А вот и нет. По духу ты родная мне».

Она приносила с собой не только знания. Она приносила видения. То, что другим снилось, ей являлось наяву, чётко, как картина в луже после дождя. Она видела нити судеб, узлы на них. И однажды, после долгого молчания у костра, вынула из-за пазухи тетрадь в кожаном переплёте, потёртом до мягкости.

— Это тебе, — сказала просто. — Тут не всякое слово прочитаешь, когда захочешь. Оно само откроется, когда придёт пора. Когда вопрос в тебе созреет правильный.

Книга лежала у меня на ладонях — тяжёлая не по весу, а по смыслу. Это не были записи гадалок или знахарок. Это была летопись Огня. Говорилось о том, как отлить из свечного воска стражника для сна. Как вплести искру в узор на одежде, чтобы та жгла завистливый взгляд. Как разжечь внутренний очаг так, чтобы холод души не смог к тебе подступиться.

Ярина приходила ещё много раз. Мы могли просто молча сидеть у огня, и в этом молчании наши силы сливались воедино. Она видела во мне ровню, идущую своей, ещё не протоптанной тропой. И я чувствовала, как простор внутри меня, расчищенный когда-то от обломков прошлого, наполняется. Тихо, как наполняется светом горница на рассвете. Он состоял из тихого напева Ульяны, из твёрдой уверенности Златы. И из мудрого, всевидящего тепла Ярины, которая знала, что мы уже не просто ведуньи с разных деревень.

Мы стали сестринством.

Собирались у реки, неподалёку от камня, когда нужно было общее знание или совет. Разжигали костёр, пели старые песни. И в этих песнях, в этом общем тепле, рождалось то, чего ни одна из нас не смогла бы создать в одиночку: понимание. Как не бороться со злом, а перенаправлять его силу. Как слышать голоса стихий и договариваться с духами. Как сохранять связь между мирами.

В один такой вечер у костра, когда пламя уже лизало ночное небо, Ярина придвинулась и сказала тихо — так, чтобы слышала только я.

— Скоро не будешь ты одна оставаться, когда мы будем уходить.

Не сразу я поняла, о чём она. Но на следующий день Алексей пришёл с охапкой алых маков. Оказалось, цветы эти выросли густо на пепелище моего старого дома, что сгорел вскоре после моего ухода. Цвели там всё лето, будто сама земля пыталась залечить ожог яркой красотой.

— Для тебя, — сказал он, глядя куда-то поверх моих глаз.

И в тот момент до меня дошло. И про цветы на родном пепелище, и про тихие слова Ярины у костра. Всё сошлось в одну точку, ясную и неотвратимую.

Простора внутри было уже столько, что хватило бы и на силу, и на знание, и на ту тихую, тёплую тишину, что была между мной и Алексеем. А значит, хватило бы — и на кого-то ещё.

Кажется, я всегда его любила. И кажется, он отвечал тем же. А зрело во мне теперь не просто продолжение рода. Зрела нить. Самая прочная из всех, что мне доводилось плести — нить, что должна была связать два берега одного и того же потока. Чтобы то, что мы здесь начали, не кануло в Лету вместе с нами.

Ярина, конечно, знала это с самого начала.

Глава 5. Тетрадь Ярины.

Саша

— Так, девочки, — говорит бабушка, отодвигая от себя пустую чашку, — вам наверняка пошептаться о своём охота, а мне как раз кое-куда сходить надо.

Она встаёт и шустро накидывает пуховик.

— А не поздно, бабуль?

— А я тут, неподалёку, соседка просила зайти. — Бабушка ловко зашнуровывает ботинки и выскальзывает в сени, впустив в кухню порцию колючего, свежего воздуха.

Вздохнув, я поворачиваюсь к Нике.

— Хочешь секрет?

— Зачем спрашивать, Сашка? Знаешь же!

Смеюсь в ответ, а она уже округлила свои карие глаза-блюдца, предвкушая какую-нибудь магическую тайну. Но я выдаю лишь:

— У Артёма сегодня день рождения.

— Фу ты, ну ты! — Ника фыркает, разочарованно откидываясь на спинку стула, но тут же в её взгляде вспыхивает азарт. — Козерог?

— Не знаю, не вникала. Но, пожалуйста, не поздравляй его сегодня, а то он перестанет мне доверять секреты.

— В этом году, может, и потерплю, — она подмигивает. — А в следующем не отвертится! Я ему закачу такой праздник, что он краснеть будет до следующего дня рождения.

Мы заливаемся смехом — громким, беззаботным. И тут я слышу. В пространстве комнаты, поверх нашего смеха, звенит ещё один — тихий, серебристый, как хрустальный колокольчик.

Дара смеётся.

Я замираю, и улыбка медленно сползает с моего лица от изумления. Внутри всё продолжает улыбаться, широко и глупо.

— Ты чего? — Ника мгновенно ловит перемену, её взгляд метается по комнате. — В чём дело?

— В Даре. Она… смеётся. Но только когда смеюсь я.

Ника оглядывается вокруг, хотя знает, что Дару всё равно не увидит, но её брови ползут вверх.

Дара, подхваченная лёгкой волной нашего удивления, отрывается от стула и начинает медленно двигаться по кухне. Она не парит, а идёт, едва касаясь пола, разглядывая бабушкины салфетки с вышитыми узорами, трогая кончиками пальцев гранёную сахарницу. В её движениях сейчас нет привычной отстранённости.

— Что она делает? — шепчет Ника, наклоняясь ко мне через стол.

— Исследует, — так же тихо отвечаю я, глядя, как Дара задерживается у полки с глиняными горшками. — Как будто… она тут в первый раз.

И эта мысль кажется мне верной. Да, она была в этом доме. Но та — другая. Та Дара была тенью, осквернённой болью и чужим влиянием. Она помнила стены, но не видела их. А эта… Эта Дара смотрит на вышитые салфетки, на блики на стекле, на пылинки в луче света от лампы — будто видит мир заново. С чистого листа.

Как только она уходит в тень спальни, я придвигаюсь к Нике поближе.

— Ну, рассказывай все сплетни, которые я пропустила.

Ника, конечно, ждала этого. Её лицо тут же озаряется заговорщицким восторгом.

— Во-первых, — начинает она, — пока мы, «молодёж», усердно учились, старики местные по ночам что-то чудили. Я как-то встала и в окно видела: несколько человек в звериных масках идут цепочкой к полю. И тишина такая, что уши закладывает — ни собаки, ни ветерка. Будто деревню накрыли колпаком.

— А зачем маски? — спрашиваю я.

— Понятия не имею, — Ника понижает голос. — Но от местных слышала, что в эти ночи нечисть из леса выползала. Старики, кто силу чует, выходили, чтобы её отогнать.

— Жуть какая.

— То-то! А на следующий день твоя бабушка шепталась с тётей Лидой, и я краем уха слышала: «Справились, слава богам». Я так и не поняла, с чем именно, но жутко было. До утра глаз не сомкнула.

— А кто такая тётя Лида? — интересуюсь, впервые услышав это имя.

— Ведьма, — коротко отвечает Ника, будто это всё объясняет. — С водой работает. Она на Озёрной живёт, в конце улицы. Я почти уверена, что твоя бабушка сейчас именно к ней побежала, тут по тропинке-то недалеко совсем.

— Снова тайны… — я вздыхаю и отклоняюсь на спинку стула. — Как думаешь, эта Юля тоже будет завтра на празднике?

— Ооо, думаю, что да, — кивает Ника с излишне, на мой взгляд, довольной улыбкой.

— Что тебя так забавляет?

Она пожимает плечами, всё ещё улыбаясь.

— Интриги! В деревне бывает скучно, сама знаешь.

— Ты точно про Красную Гриву? — мой удивлённый тон смешит Нику.

— Ха! Конечно! Мистики тут полно, а вот обычных драм жууутко не хватает.

— Ох, я готова к мистике, но только не к драме. Сидеть в автобусе с бывшей Артёма было не очень весело…

— Ага, и тот факт, что ты сожгла её дом, тоже не особо выручает в данной ситуации.

— Не подливай масла в огонь, Ник, — говорю я устало, с ноткой раздражения. — Ты ведь знаешь, что не специально.

Ника тут же становится серьёзной. Вся её минутная весёлость гаснет, будто её и не было.

— Конечно, знаю, Саш. Прости, я как всегда перегибаю. Я знаю, что это была не ты. То есть… это не ты решала.

Я делаю глубокий вдох, позволяя себе несколько секунд тишины, и напряжение внутри меня отпускает.

— Да нет, всё хорошо. Это та самая твоя черта, по которой я скучала.

Ника отвечает тёплой, уже без тени игры, улыбкой. И это правда. Я скучала. Из всех подруг на свете только Ника знает мою ведьминскую изнанку. Только от неё мне не нужно прятать Дару и таить всё, что случилось прошлым летом. Она знает всё.

Пауза между нами становится мягкой, не неловкой. Её прерывает Ника, переходя на будничный тон:

— Зайдёшь за мной завтра, перед тем как на праздник?

— Конечно, зайду.

Проводив Нику и уже закрыв за ней дверь, я, как всегда, задерживаюсь у старинного бабушкиного зеркала. Даже спустя время, оно колышет во мне нотки волнения, когда я смотрю в него. А в этот раз оно пугает меня сильнее, когда ловлю движение за спиной. В его глухой, потускневшей поверхности, прямо за моим отражением, вижу Дару.

Она стоит у двери в кладовую, и это не её обычная, тихая пассивность. Вся её поза — напряжение. Дара смотрит то на дверь, то на меня, указывая туда рукой.

— Ты хочешь зайти? — пытаюсь понять.

Открываю дверь. Впускаю в черноту узкую полосу света из коридора. Воздух пахнет сушёной полынью, пылью и старой бумагой. Оборачиваюсь к Даре. Она замерла на пороге, не пересекая его, а взгляд, обычно рассеянный, сейчас цепкий, острый — выхватывает детали в полутьме, скользит по стеллажам, заваленным склянками, свёртками, забытыми вещами.

Я знаю, бабушка не запрещает мне сюда заходить. Но Дара войти не может. Над косяком висит связка деревянных оберегов — крючковатые фигурки, вырезанные из корня. Я бы и не подумала, что в них есть сила, если бы не чувствовала её кожей — тихое, упругое поле, похожее на тёплую стеклянную стену. Дара чувствует его тоже. Она тянется, но не решается пройти.

— Что ты хочешь, чтобы я здесь нашла?

Мой вопрос, как всегда, повисает без ответа. Но Дара не отводит взгляда. Она будто хмурится и вдруг резко указывает вглубь кладовой, в самый угол позади меня. Там, на полу, под слоем забытья, лежит стопка потрёпанных тетрадей и книг, накрытая охапкой сушёных трав. Аккуратно сдвигаю травы на ближайшую полку и вытаскиваю всю кипу наружу, на полосу света. Пыль вздымается вихрями. Дара осматривает каждую обложку. Её внимание скользит, спотыкается и наконец замирает на одной — тёмно-коричневой, с потёртой, почти стёртой кожей. Она выглядит не просто старой. Она выглядит другой — будто время над ней работало иначе: не стирая, а уплотняя.

Я бережно снимаю верхние книги, освобождая ту, от которой Дара не отводит взгляда. Она смотрит на тетрадь, и её лицо теряет последние намёки на безразличие. Кажется, она вот-вот скажет что-то.

— Ты знаешь, чьё это? — спрашиваю тише.

Дара медленно кивает. Её взгляд мечется между мной и загадочной потрёпанной вещицей.

Беру тетрадь в руки, Дара заворожённо наблюдает. Аккуратно открываю первую страницу. Бумага плотная, шершавая, испещрённая поблёкшими чернилами, буквы угловатые, с непривычными росчерками. Читаю медленно, вникая в каждую линию:

«Сии строки обрящут пользу в жизни твоей. Ярина».

— Ярина? Кто это?

Дара поднимает на меня взгляд. И в этой пустоте, где обычно живёт лишь тихое любопытство или безразличие, сейчас — глубокая, бездонная печаль. Она знает. Знает так, как знают только те, кто помнит.

— Хочешь забрать её?

Дара кивает. Коротко, жадно. И в её молчаливом жесте столько надежды, что у меня сжимается горло.

В этот момент я слышу знакомые шаги. Дверь распахивается, и бабушка входит, впуская густой, морозный воздух. Он сталкивается с теплом, и на полу, среди разложенных мною книг, клубится белый туман, скрывая на пару секунд наше недавнее «преступление».

Я превращаюсь в статую, потому что в тот же миг понимаю, на что похож этот беспорядок. Что мы ворвались в чужое пространство и вытащили наружу чьи-то секреты.

Туман медленно тает, открывая сначала контуры, а потом и все подробности: беспорядок из книг, потрёпанную тетрадь в моих руках, открытую кладовую. На лице бабушки — чистейшее, безмолвное изумление. Но голос, когда он звучит, спокоен и даже слегка насмешлив, будто она делает замечание самой себе:

— Вот те раз. А память-то, выходит, дырявая.

Глава 6. Девочка на сцене.

— Бабуль, что это за тетрадь? Дара уж слишком сильно хотела её достать.

Я только закончила расставлять книги по местам, саму тетрадь положила на тумбу у кровати — и теперь Дара не отходит от неё ни на шаг. Просто сидит, смотрит, с поникшим лицом, и от этого у меня разрывается сердце.

Бабушка уже готовится ко сну, распускает волосы, и отвечает буднично, будто мы обсуждаем погоду:

— Мне эту тетрадку Юленька принесла.

Я замираю, не в силах понять, что она имеет в виду, а бабушка, заметив мои нахмуренные брови, поясняет:

— Юля у своей матери нашла эту вещицу. Поняла, что не их семье принадлежит. Никакой знакомой Ярины у них не было. А мне принесла — почуяла, что вещь ведьмовская. Некоторые слова там ещё можно разобрать, да понять, что рецепты там не для пирогов, а для дел посерьёзнее.

Бабушка уже открывает дверь в свою спальню, лениво зевает.

— Думаешь, Дара знала ту, кому эта тетрадь принадлежала?

Она останавливается, смотрит на меня, что-то обдумывая. Через несколько секунд говорит:

— Да уж наверняка. И если тетрадь оказалась у Юленьки, возможно, кто-то из её семьи нашёл её вместе с куклой в доме Анны.

У меня внутри всё обрывается и падает куда-то вниз. Бабушка желает спокойной ночи и закрывает за собой дверь, а я остаюсь с тем, что только что услышала — с догадкой, которая крутилась в голове с того самого момента, как она сказала про Юлю. Пазлы начинают складываться в картину. И я всё больше понимаю Дару. Её жгучее желание отомстить, которое управляло ею тем летом.

Захожу в бывшую мамину комнату. Дара всё в той же позе — сидит, смотрит в одну точку. Она молча встаёт с кровати, уступая мне место, а потом, уже по привычке, садится рядом — охранять мой сон. Мне с ней так тепло и привычно.

— Жалко, что я не могу, как ты, — вздыхаю я.

Дара поворачивается ко мне, приподнимает бровь.

— Я о том, что не могу забирать твою грусть.

Она слегка улыбается — всего одним уголком губ. И мне становится легче.

Закрываю глаза, но засыпаю не сразу. В голове эта Юля. Прошлым летом я о ней и не думала, но стоило ей появиться в деревне — и теперь от одного бабушкиного «Юленька» внутри поднимается горячее раздражение. Сама не понимаю своих эмоций, но чувствую, как под рёбрами разливается жар, стоит только вспомнить её лицо в автобусе.

Дара тут же кладёт руку мне на грудь. Она не просто забирает плохие эмоции — она берёт часть огня, который принадлежит нам обеим. И я не против. Если это сделает её сильнее и она наконец снова заговорит.

«Сварог… Если это в твоей власти, сделай так, чтобы Дара снова была со мной. По-настоящему. Как раньше».

А я-то думала, что тридцать первое будет таким же морозным, как вчера. Но утро порадовало солнечными лучами, а градусник за окном показывает минус пятнадцать. Дара всё так же поглядывает на тетрадь. Я пролистнула её пару раз, но не смогла разобрать написанного — чернила стерлись, а из того, что осталось, ничего не вычитать современному мозгу.

Бабуля, как всегда, заботливо приготовила завтрак. А пока мы с ней обсуждали деревенские дела, мне писала Ника. Всё утро и половину дня! А ведь она всего через два дома живёт, но не может удержаться от сообщений: кого она уже успела увидеть с утра и как в Доме творчества готовятся к празднику.

«Кажется, и про Красную Гриву не забыли», — пишет Ника и прикрепляет фото ростовой куклы для двоих. Мне это греет душу, я даже показываю фотографию Даре, а она улыбается, рассматривая знакомую лошадь — вернее, её пародию.

Усаживаюсь на диван в гостиной, поближе к бабушке. Она что-то читает, сидя у окна в своём любимом кресле.

— Бабуль, — начинаю я, как обычно готовясь к неудобным вопросам, — а что было около двух недель назад? Ника говорила, что видела людей в масках животных. Говорит, было жутко.

— Хм, — бабушка чуть улыбается, вспоминая о чём-то загадочном. — День этот особенный, Шурочка.

Она, видимо, подбирает слова, не торопится, хитро поглядывает на меня и на Дару, продолжая перелистывать какой-то журнальчик — кажется, с рецептами.

— Ты ведь знаешь, что в деревне есть ещё ведьмы, кроме меня? — начинает издалека. Неужели это я от неё нахваталась таких приёмчиков?

— Ну… Это логично. Думала, что на каждой улице есть хотя бы одна ведьма.

— Верно, Шурочка. Раньше так и было. И у нас, у местных ведуний, есть свои обязанности — как деревню оберегать. А та ночь, про которую тебе Вероничка сказала, — это один из древних праздников, когда рождается новое солнце. Для нас, для тех, кто помнит ещё, — это важно.

— А как же нечисть? Ника говорила, что в эти ночи она из леса выползает.

Бабушка усмехается и машет рукой:

— Эх, Шурочка, вечно слухи страшнее правды. Нечисть, конечно, есть, и она всегда рядом. Но в ту ночь мы ею не занимались. У нас свои дела были. А что до слухов — в такую тишину, когда все сидят по домам, всякая тень чудится. Люди сами себе страху навыдумывают. А мы же просто делали, что должны.

— И что же вы делали? — не унимаюсь я.

— Подношения богам, за свою деревню просили, благополучия семейного да здоровья для всех жителей, костры жгли, как водится, — бабушка чуть заметно улыбается. — Многие-то местные уже и не знают про эти древние праздники, а иные и вовсе в наших богов не верят. Чего уж там, мы их не пугаем, всё делаем тихонько, по-своему. А обычаи храним. Чтим то, что для прадедов свято было.

Она продолжает листать журнал и задерживается на рецепте какого-то пирога с крыжовником. А мне кажется, сказанное ею сейчас невероятно важно. Теперь я точно знаю: я хочу приезжать в Красную Гриву на все важные для деревни события. Но сегодня — другой праздник. Новый год. Я не люблю суеты и чужих взглядов, но хочу стать своей для этой деревни. Пусть даже ради этого придётся потерпеть толпу. Особенно присутствие этой Юли.

***

— Здравствуй, Саша! — приветствует меня дядя Вова, папа Ники, когда я захожу к ним в дом. — Кидай куртку прямо на пуфик, я повешу, — говорит он любезно, а я, смущаясь, благодарю и прохожу к знакомой белой двери.

Стучу три раза, слышу какой-то шорох, и через пару секунд Ника открывает дверь с широкой улыбкой.

— Ну наконец-то! — она хватает меня за руку и втягивает в комнату. Я этого ожидала, но, наверное, никогда не привыкну. — Я тут кое-что поузнавала по поводу праздника и…

Она поворачивается ко мне с такой хитрющей улыбкой, какой я у неё, кажется, ещё никогда не видела, и меня это пугает.

— Кажется, на празднике тебя ждёт сюрприз! — Ника подпрыгивает на месте и хватается за рот, будто хочет удержать слова, но они вот-вот вырвутся наружу.

— Ты… ты о чём это? — меня вдруг бросает в дрожь от накатывающего волнения, и оно совсем не от приятного предвкушения.

— Ну… я подслушала, но говорить не буду. Сюрприз всё-таки!

— Ника, ты разве умеешь держать язык за зубами? Говори уже!

— Эй! Это обидно! Вот из принципа теперь не скажу!

Она отходит и садится на кровать, скрестив руки на груди. Только теперь я замечаю, что изменилась не только Ника, но и её комната: никаких разбросанных вещей, разве что на кровати аккуратно сложены футболки. Только стены всё такие же жёлтые, лимонного цвета подушки, кремовые шторы. Я не могу не произнести это вслух:

— У тебя комната теперь другая.

— Оу, — Ника смягчается. — Спасибо, что заметила. Стараюсь. Мама подогнала всякие штучки-упражнения против СДВГ, но мне пока только одно помогает.

— Какое? — не удерживаюсь от вопроса.

— А ты попробуй! Садись на кресло, чего стоишь? — она машет на компьютерное кресло у рабочего стола, и я послушно сажусь. — А теперь закрой глаза! — командует Ника.

— А ты расскажешь, что за сюрприз? А то я не очень-то сейчас хочу тебя слушаться, я злюсь.

— Пффф. Злишься? Ты? Не верю! Ты самая добрая из всех, кого я знаю. Так что не ври и закрывай глаза.

Меня немного сбивают с толку её слова. Самая добрая? Не думаю, что чувствую доброту к некоторым людям — к таким, как Юля, например. Но глаза всё-таки закрываю.

— А теперь, — продолжает Ника, — вдохни и выдохни. — Она вдыхает, и я повторяю за ней; выдыхает — и я тоже. — У тебя же сейчас есть мысли в голове?

Конечно! Куча! Миллион мыслей, вопросов, загадок без ответов.

— Есть.

— Хорошо. Тогда подумай вот о чём: «Откуда придёт моя следующая мысль?»

Я хмурю брови, подглядываю. Ника сидит с закрытыми глазами и глупой улыбкой на лице. Едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться, но всё же думаю: откуда придёт моя следующая мысль?

Стоп.

Что?

Я секунд пять обдумываю, откуда придёт мысль — но её… нет.

Открываю глаза и с недоумением смотрю на довольное лицо Ники.

— Круто, да? В первый раз я всего на секундочку остановила мысли, но было удивительно. А сейчас могу гонять одну мысль секунд десять!

— Это необычно, — искренне подтверждаю я.

— Пользуйся! — Ника, довольная, вскакивает с кровати. — Когда хочу на чём-то сосредоточиться, например на уборке или уроках, применяю это примерно раз в пять минут. Так и доделываю дела до конца, и не забываю утюг выключить. — Она пожимает плечами и раскрывает шкаф. — Так что же надеть на «ёлку»?

Ника оглядывает меня с головы до ног и чуть насмешливо уточняет:

— Или что — не наряжаться?

Она выбирала наряд минут тридцать, не меньше! А потом столько же наводила марафет — красилась, делала укладку. Хотя я уверена: с утра она уже была собрана. Но стоит отдать ей должное — больше никаких жёлтых теней и блёсток на щеках. Вполне сдержанно и стильно. Мне даже стало неудобно, что я ничего не сделала с волосами, а из косметики — только тушь и блеск для губ. Поэтому я согласилась украсить свой «лук» (если это слово применимо к моим широким джинсам и бордовой водолазке) Никиными украшениями: пара браслетов, милое колечко и колье, которое как раз подошло к водолазке.

— Ну вот! — восклицает Ника, разглядывая меня. — Украшения знают своё дело! Даже самый обычный образ делают праздничным и продуманным. — Она подмигивает, и мы наконец выходим из дома в сторону Дома творчества.

Ника так и не рассказала, что за сюрприз меня ждёт — и от кого? Какой сюрприз может быть на «ёлке» лично для меня? Бред какой-то. Хорошо, что Дара тихо забирает моё волнение, хотя сама не показывается — знает, что не стоит. Но кукла, конечно, всегда со мной, во внутреннем кармане куртки. А вот телефон с собой даже не беру — незачем.

Артём, к тому же, ещё утром написал, что придёт на праздник с семьёй, так что там и встретимся. Кстати, может, сюрприз от него? Нет, он бы не стал — знает, что я не люблю такое. А может, от бабушки? Тогда я даже ума не приложу, что это. Дара снова забирает накатывающееся беспокойство. Мысленно благодарю её. Сварог, что бы я делала без неё.

Ника по пути что-то говорит, но я не могу сосредоточиться на словах.

— Ник, скажи, пожалуйста, что за сюрприз? Я сейчас сойду с ума!

— От любопытства? — улыбается она.

— От мучений! Не люблю сюрпризы.

— Нуу… Если бы мне такое вдруг сделали, я бы была так рада! — она чуть ли не визжит от восторга, и теперь мне становится ясно: для меня это будет совсем не приятно.

Издалека вижу, как у украшенного Дома творчества собирается толпа. Бабушка машет мне, зазывая. Как только мы подходим, она тут же представляет меня:

— Вот, Миша, знакомься. Внучка моя, — в её словах столько гордости, а улыбка до ушей.

— Тооочно, — протяжно произносит мужчина с морщинками у глаз, поглаживая густые чёрные усы. — Сама Александра Никитична.

— Здравствуйте, — произносим мы с Никой одновременно. Дядя Миша слегка наклоняется с улыбкой.

— А ну, проходите скорее, девочки, а то движение задерживаем.

Кивнув, мы заскакиваем внутрь и после недолгой очереди сдаём куртки в гардероб, а затем направляемся следом за всеми в актовый зал. Меня, как всегда, одолевает мысль: вдруг кто-то обнаружит куклу? Было бы лучше взять сумочку или рюкзак, но Дара почувствует неладное, если кто-то задумает что-то плохое — предупредит своей тревогой или появится сама. Хоть говорить она пока не может, но дневник в кладовой нашла и «объяснила», чего хочет.

— Сначала будет представление, — поясняет Ника, — а потом что-то вроде дискотеки. Вот в этом зале.

Мы проходим сквозь помещение с небольшой сценой в углу и входим в двустворчатую дверь, где зрители уже рассаживаются. Артём с младшим братом сидят в самом последнем ряду; завидев нас, Марк машет обеими руками, указывая на свободные места рядом.

— Ну вооот, — протягивает Ника. — А я хотела впереди, чтобы поближе. Вы как всегда — интроверты-отшельники. — Она обиженно складывает руки на груди и плюхается в кресло.

Мы с Артёмом переглядываемся с улыбкой на её комментарии, и внутри у меня порхают бабочки.

— Наконец-то Муза прибыла, — бросает Марк. Он со мной разговаривает редко, но если уж скажет что-то, то обязательно про музу — в насмешку над Артёмом. Тот, в свою очередь, конечно, не реагирует. Хотя, честно признаться, мне приятно это слышать.

Усаживаюсь между Никой и Артёмом. Вдалеке вижу бабушку — она, конечно, в первом ряду, вместе с дядей Мишей. Цепляюсь взглядом за всех, кто входит в зал: знакомые лица соседей, совсем незнакомые люди. Сердце начинает отбивать ритм ещё до того, как входит Юля с матерью. Петровна, как всегда, тащит за собой ауру недовольства всем вокруг. Юля кажется безучастной — лишь один короткий взгляд в нашу сторону, когда они находят свободные места где-то в середине. Я слегка успокаиваюсь, видя, что ко мне у них нет никакого интереса. Артём тоже не выдаёт никакой реакции.

А вот Ника…

— Представление начинается — шепчет она многозначительно: то ли про концерт, то ли про Петровну с её дочерью. И сама тут же чуть вытягивает шею, будто кого-то высматривает.

Впереди нас садится незнакомая женщина, которая одаривает нас доброй улыбкой в знак приветствия. С ней девочка лет пяти — наверняка дочь. Красная мягкая игрушка-лошадка прижата к её груди. Женщина слегка оборачивается ко мне, наклоняется к дочке и что-то шепчет ей на ухо.

— Правда? — вскрикивает девочка и тут же встаёт ногами на кресло, чтобы повернуться и посмотреть, кто же сидит сзади. Увидев меня, её озаряет неподдельная детская улыбка.

— А ты Саша? — спрашивает она.

От неожиданности я оглядываюсь на друзей в поисках поддержки. Артём улыбается одними глазами, прикрывая рот рукой. А глаза Ники вспыхивают восторгом.

— Да. А тебя как зовут? — отвечаю маленькой незнакомке.

— А я Маруся. А это Красная Грива, — она поднимает игрушку повыше, чтобы я рассмотрела. Я только киваю, изображая удивление — хотя и правда удивлена. — А правда, что ты видела её?

— Эм… Кого? Гриву? — уточняю, не уверенная, что именно она имеет в виду.

— Ага! Мама говорила, ты видела! Это правда?

— Правда, — выдаю я, не зная, что ещё сказать. Её вопросы начинают меня смущать. Несколько человек рядом тоже поворачивают головы в мою сторону, изучают, шепчутся. Только не опять…

— Маруся, садись на кресло, нельзя стоять здесь в обуви, — наконец одёргивает её мама. Маруся надувает губы и скатывается обратно.

Я наклоняюсь к Нике:

— Тут что, все знают, что я видела Гриву? — шепчу ей в ухо.

— Наверняка, — пожимает плечами Ника, как будто я упомянула что-то обыденное, а не самый волшебный и мистический момент в моей жизни.

Свет в зале гаснет, и со сцены слышны первые аккорды. Выходит женский хор, который я уже видела летом на Ивана Купалу. Теперь от голосов веет предвкушением — они затронут сердца и унесут куда-то далеко, в прошлое.

Пара звонких новогодних песен, и на сцену выходят дети и подростки разных возрастов. Во время их песен загорается ёлка — мягкими, разноцветными огнями. В какой-то момент одна песня застревает во мне: простая, почти колыбельная: «Спи, ёлочка, до будущей зимы, мы тебя не забудем» — и почему-то щемит в груди. Другая, более задорная, заставляет притопывать ногой. Дети водят хоровод, смеются, и ёлка мигает в такт музыке. Никакого Деда Мороза и Снегурочки с подарками — только песни, свет и тепло.

После долгих, шумных аплодисментов свет снова гаснет. В зале повисает трепещущая темнота, и в ней звучит тихая музыка — одна нота, за ней другая, будто кто-то крадётся по хрустальным осколкам.

Ника молча наклоняется ко мне. Её пальцы внезапно хватают меня за запястье, сжимают — смотри, мол, сейчас будет.

В чём дело?

Я не понимаю, но внутри всё сразу съёживается. Дыхание сбивается. Дара. Где Дара? Она не справляется с нарастающим вихрем внутри меня.

На сцене со скрипом раздвигаются тяжёлые шторы.

Перед нами — декорации. Грубо сколоченные, из крашеного картона и тёмной ткани, но узнаваемые до дрожи. Тёмный лес. Под бутафорским деревом, свернувшись калачиком, спит девочка. В пижаме. Босиком.

Музыка нарастает, вибрирует где-то под рёбрами.

Она открывает глаза. Сначала — пустота. Потом — игра. Детская, старательная, но от этого только невыносимее. На её лице — наигранный, пронзительный страх. Она встаёт, съёживается — изображает холод и растерянность.

Нет.

Не может быть.

Девочка на сцене — это я.

Глава 7. Гори, гори ясно!

Я вжимаюсь в кресло, стараясь слиться с фоном и не обращать внимания на людей из зала. Они то и дело оборачиваются, ловят мою реакцию. Кто-то — с одобрительной улыбкой, кто-то просто хочет посмотреть, куда смотрят остальные. Я не могу двинуться с места.

Артём накрывает своей рукой мою ладонь на подлокотнике, и я делаю глубокий вдох.

— Ты знал? — шепчу ему.

Он мотает головой. Конечно, он бы предупредил.

Артём выпрямляет спину, будто хочет защитить меня от всего мира, но вместо этого просто подносит мою кисть к своим губам. Мягкий поцелуй. И это действует: бабочки в животе куда приятнее тревоги от стольких взглядов. Это успокаивает, уносит в другие ощущения. Но лишь на пару мгновений. Потому что когда маленькая актриса падает на колени и начинает плакать… Эй! Я не плакала!

В этот момент из-за кулис появляется ростовая кукла. Красная Грива. На неё сверху падает свет, будто обозначая помощь свыше. Девочка видит Гриву и громко ахает, а потом… Признаюсь, это красиво и трогает до глубины души, отправляя меня обратно в ту самую ночь. Девочка поднимает руку, касается блестящей гривы. Лошадка склоняет голову, подаваясь вперёд, чтобы её погладили, а затем голос за кадром произносит:

— Идём за мной, Саша. Я приведу тебя домой.

Девочка театрально вскидывает руки в знак благодарности Гриве, и они начинают петлять среди картонных деревьев под нагнетающую музыку, которая постепенно переходит в мелодию надежды. Кто-то выкатывает картонный домик, до боли похожий на дом моей бабушки. Звучат первые хлопки, и все подхватывают аплодисменты, понимая, чей это дом. Все, кроме Катерины Петровны. Её и Юлю я вижу отчётливо — как раз в этот момент они склоняются друг к другу и о чём-то шепчутся.

— Спасибо тебе, Грива! Ты всегда нас спасаешь! — девочка крепко обнимает ростовую лошадку, и у меня непроизвольно течёт слеза. Стараюсь смахнуть её побыстрее, чтобы никто не заметил.

«Грива» поворачивается к зрителям, и голос за кадром снова произносит:

— Вам спасибо за то, что помните! — и делает низкий поклон. Девочка Саша берёт пример с лошадки и тоже кланяется.

Аплодисменты вспыхивают ещё громче. Я тоже хлопаю, нехотя освобождаясь от ладони Артёма.

Шторы снова скрывают декорации. Занавес.

Все лениво встают со своих мест.

Мой взгляд падает только на ноги, тяжело встречаться взглядом с людьми, которые знают о чем была эта сценка, а значит знают меня. Знают, что произошло той ночью. Хотя меня радует тот факт, что никто не упомянул почему я там оказалась. Наверняка многие думают, что я просто ходила во сне. Что в общем-то не далеко от правды. Главное, что никто не знает о Даре. Как же я хочу её сейчас увидеть.

Вся толпа выходит в первый зал, где стоит красивая ёлка. Как только из колонок в углу, у небольшой сцены, начинает играть музыка, Ника хватает меня за руку.

— Ты чего?

Я слежу за её взглядом. Парень за ноутбуком — видимо, сегодняшний диджей. Это его она высматривала?

— Ты его знаешь? — спрашиваю у Ники. Она тут же краснеет. Ника краснеет!

— Ой, да это так… Просто внук тёти Лиды, помнишь? Твоя бабуля с ней общается.

— Ага, бабуля, точно, — поддакиваю я, но сама слежу, как её глаза стреляют в тёмный уголок диджея. Парень с густыми волосами цвета пшеницы склоняется над ноутбуком, и свет монитора подсвечивает его симпатичные черты.

— И как его зовут? — интересуюсь я громче, чем обычно, стараясь перекричать музыку.

— Это Костя. Я ему помогала музыку подбирать для сегодняшней ёлки, — поясняет Ника, стараясь скрыть улыбку. Костя, увидев её, кивает.

— Ясненько, — отвечаю я, пряча улыбку и внутреннюю радость за Нику.

Оборачиваюсь на толпу, которая уже скачет вокруг ёлки под музыку, создавая хоровод. Ох и любят же в этой деревне хороводы. Пытаюсь найти бабушку, чтобы расспросить её об этом неожиданном представлении, встаю на носочки — и тут же получаю удар в плечо. Это Юля.

— Не стойте на проходе, — бросает она нам с Никой. И, кажется, только после этих слов понимает, кто перед ней.

— Видимо, тебе тоже стоит быть повнимательнее! — тут же вскидывается Ника. Спасибо! Что бы я делала без тебя.

Недоумение, жалость, ревность — внутри уже всё вскипает, но я не хочу показывать слабость. Поэтому просто оглядываю её с головы до ног, будто не заметила. Она сжимает челюсть, голубые глаза блестят в полумраке. В ту же секунду Юля видит кого-то позади меня, и лицо смягчается. Она разворачивается и идёт дальше, больше не взглянув на нас.

Тёплая ладонь скользит по моему плечу, которое саднит после неожиданного удара.

— Всё нормально? — конечно, за моей спиной она увидела Артёма.

— Да, — отвечаю с натянутой улыбкой.

— Я тогда схожу на улицу, там мой друг приехал, надо встретить, поздороваться.

Киваю. Артём целует меня в щёку и уходит.

Ника тут же подходит ближе и, как раз когда заканчивается песня, мечтательно произносит:

— Никогда не видела его таким нежным. С тобой он изменился.

Музыка не включается. Проходит три секунды, четыре — тишина в зале становится звенящей. Мы с Никой синхронно поворачиваем головы к Косте. Тот уже ловит наш взгляд и с победной усмешкой поднимает микрофон.

— О, а это была моя идея, — поясняет Ника, и в её улыбке плещется столько самодовольства, что я только теперь начинаю догадываться: что-то будет.

— Эй, народ! — голос Кости раскатывается по залу, заполняя паузу. — Ёлка у нас уже горит, а это значит, пришло время для чего?

Ника тут же вскидывает кулак и кричит так, что у меня в ушах поселяется звон:

— Гори, гори ясно!

И вся толпа подхватывает — голоса сливаются в один гулкий всплеск: «Гори, гори ясно!» Люди, стоявшие до этого в дверях, начинают с радостными лицами заходить в зал, будто только и ждали этого сигнала.

Я хмурю брови, не понимая, но Ника уже шепчет мне на ухо, её голос полон восторга:

— В деревне все обожают эту песню. Щас начнётся!

И тут раздаются первые, оглушительно резкие аккорды незнакомой мне музыки. Фолк, что ли? Бас бьёт прямо в грудь, и на первых же строчках люди сбиваются вокруг ёлки, смыкаясь в круг.

Хоровод.

И старикам это нисколько не мешает — никто не ворчит, не качает головой. Напротив, их лица озаряются молодым, озорным огнём, и они пускаются в пляс, отдавая этому делу все силы.

Гори, гори ясно

(чтобы не, чтобы не)

Гори, гори ясно

(чтобы не, чтобы не)

Гори, гори ясно

Чтобы не погасло!

Гори, гори ясно

Чтобы не погасло!

Ника вцепляется мне в руку мёртвой хваткой и, не слушая никаких протестов, втягивает в этот безумный, закручивающийся вихрь. Я успеваю мельком заметить свою бабушку — она танцует, легко и свободно, будто сбросила лет двадцать, кружась в паре с какой-то незнакомой женщиной.

— О, а это тётя Лида, — бросает Ника, уловив направление моего взгляда.

Я обычно не танцую. Сопротивляюсь. Но этот мотив впивается в тебя крючками, а всеобщее веселье обрушивается, как волна. И где-то между одним шагом и другим сопротивление ломается — ноги сами начинают отбивать ритм, будто всегда знали, как это делать.

Кто-то просто скачет, держась за руки. А дядя Миша, невероятно бодрый для своих лет, лихо откалывает дроби вприсядку. Мне хочется смеяться — не потому что смешно, а потому что от этого бешеного кружения в висках гудит, а в груди распирает что-то лёгкое, пузырящееся. И хоровод, подхваченный этой всеобщей дрожью счастья, набирает ход, ускоряется, затягивая нас в свою неистовую воронку.

Раздайся народ

Меня пляска берёт

Выхожу я на перёд

Меня горе не берёт

А что стоишь

Глазками водишь

От чего же ты плясать

С нами не выходишь

Даже Марк танцует! Я прекрасно помню, как на Ивана Купалу он топтался на месте, сжавшись в комок нерешительности. Теперь же плечи расправлены, движения — размашистые, уверенные. И ему совершенно всё равно, кто что подумает.

Я не сразу замечаю перемену. Только когда нас уже вовсю раскачало, вижу: за нашим кругом, вплотную к нему, вырос второй. Он движется в другую сторону, создавая встречный поток. Воздух в зале гудит от двойной круговерти, пол под ногами отзывается упругим гулом. Невероятно, как одна песня сплетает в один узор сразу несколько поколений — от раскрасневшихся малышей до седых стариков, чьи глаза горят сейчас по-юношески ярко.

Гори, гори ясно

(чтобы не, чтобы не)

Гори, гори ясно

(чтобы не, чтобы не)

Гори! Гори! Гори! Гори!

В самом центре этого безумия я вдруг спиной чувствую знакомое присутствие. Оборачиваюсь, повинуясь интуиции.

Дара.

Она стоит в углу зала. Я не боюсь, что её увидят — в этой всеобщей круговерти всем не до того. Но она… танцует. И радуется. Более того — подпрыгивает в такт, и на её лице сияет беззвучный, чистый восторг. Такого я ещё никогда не видела. Дара ловит мой взгляд, и её лицо вспыхивает улыбкой — широкой, незнакомой. И в этот миг я понимаю: она здесь не наблюдатель. Она — часть этого общего огня.

Ваши ноги-кривоноги

Ни черта не топают

Посмотрите на мои же

Как они работают!

А мне мама: «Я те, я те!»

И папаша: «Я те дам!»

А братишка из дверей

«Гуляй сестренка веселей»

Шире круга! Шире круга

Шире круга даитя

А походочку мою

Пожалуйста, не хаитя

Участники постарше начинают сдаваться: дыхание учащается, плечи опускаются, они потихоньку отходят к стенам, в тень, — будто их энергия медленно оседает, как остывающая зола. А вот Марк и девочка, которая играла меня в спектакле, — кажется, их только сейчас по-настоящему зажгло. Они держатся за руки и кружатся в маленьком хороводе, замкнувшись в собственном мире из двоих. От них исходит такое ровное, яркое сияние радости, что кажется, они могли бы танцевать так до самого утра.

Гори, гори ясно

Чтобы не погасло

Гори! Гори! Гори! Гори!

«Гори, гори ясно!»

Трек группы ХВОЯ

— Уууу! — Ника захлёбывается от восторга, хлопает в ладоши и улюлюкает в сторону Кости, когда музыка стихает. Его это явно подбадривает. Остальные тоже подхватывают, одобряя выбор.

Я ловлю себя на мысли, что мне нужно знать такие вещи. Не в теории, а так, чтобы не приходилось спрашивать у Ники. Знать, что нравится этим людям, понимать, откуда берутся их праздники и традиции. Хочу быть частью этого не как легенда или внучка ведуньи, а просто как своя. Как Саша.

— Пойду поговорю с ним, — бросает мне Ника и продирается сквозь толпу к Косте.

Я остаюсь одна, наблюдаю за постепенно стихающим, но ещё тёплым весельем. Чувствую рядом Дару — она предусмотрительно остаётся невидимой для других. Маленькая Маруся с красной лошадкой машет мне рукой, всё ещё кружась в медленном хороводе. Теперь играет что-то спокойнее, давая всем перевести дух.

Пара глаз из толпы то и дело скользят в мою сторону. Надеюсь, когда-нибудь они привыкнут ко мне так же, как к бабушке, и перестанут так пристально смотреть.

Отворачиваюсь к окну, чтобы на время избежать этих взглядов. Уж лучше бы они просто подошли, познакомились, спросили о чём-то. Мне неприятно не само внимание, а то, что я не знаю, что у них на уме.

В окне виден вход в Дом творчества. Люди то заходят, то выходят. Кто-то дымит неподалёку. Кажется, это Кирилл, младший участковый. А чуть дальше от входа… Что?

Нет. Мои бабочки в животе начинают неистовый круговорот, похлеще, чем только что вокруг ёлки, потому что там стоит Артём. И сердце начинает печь так сильно, что бабочки вспыхивают и в один момент сгорают, оставляя пустоту. Рядом с Артёмом стоит Юля. И она прикасается к нему. Одно движение — поглаживание по локтю. Но Артём стоит и смотрит на неё, что-то говорит, улыбается.

Нет. Быть не может.

Огонь, гнев, непонимание и несвойственная мне злость сливаются в один комок под сердцем.

— Дара, ты нужна мне, — произношу я вслух, а через пару секунд отчётливо чувствую запах дыма.

Глава 8. Цена голоса.

Когда сердце ведуньи гневом пылает, ревностью аль обидой — Сварог то чует. Не всегда пламя дожидается вечернего костра. Бывает, огонь сам собой вырывается, хватая, что близ лежит. И плата берётся не по приказу, а по согласию души. Умей чуять, когда оно рвётся наружу, — и тогда жертва станет во благо.

Из тетради Ярины

— Пожар! — кричит женский голос за спиной.

Я не успеваю среагировать, как дядя Миша хватает со стены огнетушитель и направляет струю пены на ёлку. Музыка резко обрывается, и только сейчас я понимаю, что стою к ёлке ближе всех. Картина открывается не из приятных. Дядя Миша смотрит на меня — то ли с сожалением, то ли с каким-то пониманием. Толпа, ещё минуту назад кружившая вокруг ёлки, теперь жмётся в углу, почти все смотрят на меня с примесью страха и удивления. Они что… думают, это я подожгла? С чего бы? Я вообще в окно смотрела!

— Ну какой же праздник без огня, верно? Хе-хе, — старается сгладить ситуацию дядя Миша. Я даже не знаю, какую эмоцию выдать в ответ. Застываю в оцепенении и наблюдаю, как народ начинает рассыпаться по залу. Бросаю взгляд на Нику — она, оценив обстановку, тут же что-то говорит Косте. Тот кивает и снова включает музыку.

Не в силах больше выносить эту странную ситуацию и косые взгляды, я направляюсь в холл, хватаю куртку, но, вспомнив про сцену у крыльца, несусь в противоположную сторону — к чёрному выходу.

Выбегаю на улицу — и передо мной предстаёт умиротворяющая картина. Снег только-только начал оседать на деревянную скамейку. Не обращая внимания больше ни на что, я сажусь, слегка поёжившись. Хотя о холоде я сейчас и не думаю — мне жарко, как никогда. Может, у меня температура? Мысли порхают туда-сюда, как летучие мыши: Артём, Юля, пожар, взгляды. Стараюсь успокоиться, дышу. Вспоминаю технику, которой научила меня Ника.

«Откуда придёт моя следующая мысль?»

Вдох. Выдох.

Оглядываюсь, чтобы убедиться: вокруг точно никого.

— Дара?

Она тут же появляется рядом, усаживается на пенёк неподалёку и улыбается мне одним уголком губ, в своей спокойной манере.

— Что произошло, ты понимаешь?

Кивает.

Я снова набираю воздуха в лёгкие, собираясь спросить дальше, но дверь позади распахивается с тяжёлым металлическим скрежетом.

— Вот ты где, Александра! — объявляет дядя Миша с озорной улыбкой. — Могу присесть?

Киваю. Смотрю на место, где сидела Дара пару секунд назад. Там только влажный пень — снег на нём растаял.

Дядя Миша садится на краешек скамейки. Вздыхает, подбирая слова.

— Ты знаешь… Раньше, ну, ещё когда твоя бабуля маленькая была, ёлка у нас вспыхивала каждый год! — смеётся он, поглядывая на меня.

Я хмурю брови и всматриваюсь в его профиль. Лицо у него очень доброе. Дядя Миша снова поглаживает свои чёрные усы и продолжает:

— Это всё ведьмы, что Сварогу служили.

— Что? Были ещё? В смысле, после Анны?

— Конечно были! — оживляется дядя Миша, явно радуясь, что нащупал тему, которая меня действительно беспокоит. — Всегда в нашей деревне была хотя бы одна ведьма, служившая одной стихии. Такие уж порядки. Законы Красной Гривы. А сейчас эта ведьма Огня — ты.

Я не знаю, что ответить. Меня накрывает волнение, и от того, что эти слова говорит мне дядя Миша, староста деревни, становится только тревожнее.

— Так вы… — я прочищаю горло, — вы знаете, что произошло? Ёлка из-за меня загорелась? И все это поняли?

Он смеётся — прямо как бабуля. У них, кажется, много общего.

— Знаю, что ты только что возродила традицию сжигать ёлку. Правда, в помещении это опасно, так что сие действие я остановил, — снова усмехается.

— Но я этого не хотела. Даже не думала. Я…

— Знаю, знаю, — перебивает он. — Просто эмоции. Просто силы, что дают тебе магию, требуют взамен чего-то. Иногда ты сама что-то отдаёшь, а иногда они забирают.

Звучит логично. Бабуля мне об этом твердила: за всё нужно платить, равновесие — важная часть нашего мира.

— Так вот, — продолжает дядя Миша. — В те времена сжигание ёлки в Новый год было у нас традицией. Не всегда специально, конечно. Бывало, как сегодня, — она сама по себе вспыхивала. Каждому богу в важные праздники давали что-то своё. Для Сварога всегда сжигали ценное, но уже отжившее.

— Как на Ивана Купалу? — спрашиваю с хитринкой. Он-то точно знает, кто приложил к тому руку.

— Верно, — он чуть склоняет голову.

— Но бабушка говорила, что это опасно. В доме ведь могли быть люди.

— И это тоже верно. Поэтому и нужно научиться чувствовать, когда Сварог требует что-то взамен, чтобы не нарушать равновесие. Тогда всё будет в порядке.

Он задумывается на несколько секунд.

— Ну, это тебе твоя бабуля расскажет. Или уже рассказывала. Не моё дело молодых ведьм нравоучать, а? Ха-ха.

Я тоже отвечаю лёгким смешком. Его доброта заразительна — кажется, рядом с ним всё вокруг становится теплее, уютнее.

— Ну, — он хлопает себя по коленям, — пойду я. Не хочу мешать твоему уединению. Просто хотел объяснить, чтобы ты не пугалась. Всё ведь хорошо на самом деле. Подумаешь, гирлянду да пару игрушек спалили! Ха-ха! Вон, народ дальше веселится! — машет рукой в сторону окон, откуда доносится музыка и весёлый смех. — Зато Сварог тебе за жертву чего получше даст, а?

— Сварог мне что-то даст? — переспрашиваю и тут же понимаю, как глупо это звучит.

— Может, уже чего просила? Иначе чего бы она просто так загорелась? А если нет — попроси, — он подмигивает. — Кстати, спутница твоя здесь?

Я ошарашенно смотрю в его карие глаза, в уголках которых собрались морщинки.

— А вот и она. Здравствуй, Дара! — улыбается он, взглянув мне за спину.

Оборачиваюсь. Она здесь, на том же месте, и даже не думает скрываться. Я хлопаю глазами, но она просто кивает мне и переводит взгляд на дядю Мишу.

— Здравствуйте, — тихо произносит Дара, склонив голову в скромном реверансе.

Глава 9. Дар отшельницы.

Анна

Впервые я увидела Гриву уже на восьмом месяце, когда тяжесть в животе стала неотрывной частью моего шага, моего дыхания. Сёстры — Ярина, Ульяна, Злата — наперебой рассказывали об огоньке в лесу. Он светил ровно, тепло, и шёл из самой темноты, растворяя её перед путником. Говорили, он то следовал за ними по пятам, то вдруг возникал впереди, ведя сквозь чащобу прямо к моему порогу.

Я лишь прислушивалась к их рассказам, кладя руку на живот, где под сердцем тихо постукивала новая жизнь. Что-то щемило в груди. Смутное, давно забытое узнавание.

Поняла я, кто пришёл, только в полнолуние. Немая сила поманила меня к реке и я повинуясь её зову, вышла к берегу. Луна висела над водой огромным, вылитым из серебра зеркалом. И в его свете всё было слишком явно, слишком наглядно: каждый лист, каждый камешек на тропе. Я наклонилась к воде, и в этот миг услышала позади дыхание. Не зверя и не человека. Оно было глубже, размереннее — словно сама ночь втягивала в себя воздух и выдыхала его горячим паром.

Обернулась.

Она стояла в трёх шагах, залитая лунным светом, и в нём её шерсть отливала жидким, тёплым золотом. Почти такая же, как я помнила её с детства, когда мой отец был жив и в стойле пахло сеном. Но нет — ещё прекраснее. Грива её не просто светилась — она горела тихим, сокровенным огнём, каждый волосок будто был вытянут из недр земных, где спит вечное пламя. А глаза… В её глазах ровное, спокойное сияние, словно два куска янтаря, в которых застыл самый чистый летний день. И в этом свете мне почудилось, что она видит каждую прожитую мною тень, каждую мысль, что сейчас мелькнула в голове, и даже тот тихий стук под рёбрами.

Я застыла. Дыхание перехватило. Никогда — ни в самых ясных снах, ни в самых смелых видениях — я не представляла ничего столь же совершенного. Это была не тварь, не призрак. Это было воплощение самого места — его душа, явившая свою форму.

Грива сделала шаг, потом ещё один. Подошла медленно, беззвучно ступая по берегу, и я поняла — она узнала. Узнала во мне ту девочку, что когда-то, затаив дыхание, протягивала ей краюху хлеба. Она склонила голову, и её горячая грива опалила мне холодные пальцы.

Я подняла руку, дрогнувшую от благоговения, и коснулась её лба, меж глаз. Шерсть под пальцами была теплом тумана над омутом, шелестом листвы в зной, упругим жаром только что потухшего угля. Она была настолько настоящей в нашем мире, насколько может быть сама сказка, сошедшая с языка земли и обретшая плоть.

С той ночи она стала являться чаще. Я чувствовала её присутствие, даже не видя. Она бродила по чащобам, и путники, заплутавшие в темноте, рассказывали потом, как их вывел к тропе странный, необжигающий огонёк. А кого-то, самого отчаявшегося, самого нуждающегося, она приводила прямо ко мне. Будто знала, кому моя помощь нужнее всего.

Сёстры мои тоже видели её не просто огоньком, а в прекрасном обличье лошади. Грива не таилась от них. Она являлась, когда мы собирались у речного камня или у моего костра — величественная, спокойная тень на краю света от пламени. И в её присутствии наши разговоры становились тише, а мысли — яснее, будто она своим сиянием отгоняла всякую суету.

И была она рядом в ту ночь, когда моя дочь решила явиться на свет.

Тяжело мне было. Больше, чем я могла подумать. Казалось, не просто дитя рождается, а само будущее, тяжёлое и огромное, пробивает себе дорогу через моё тело. Я кричала, стискивала зубы, впивалась пальцами в руку Ульяны, и она, не моргнув, принимала мою боль, шепча слова, похожие на звериное рычание, обращаясь к Велесу. Злата стояла у изголовья, и её ладони ловко меняли мокрую ткань, что леденила мой лоб, не давая сознанию уплыть в чёрную пустоту. А Ярина… Она сидела у ног, её руки лежали на моём животе, и сквозь мутную пелену боли я видела, как её лицо было сосредоточено не здесь, а где-то там, куда уходит душа, балансируя на грани. Она разговаривала с тем, кто ещё не родился, уговаривала, направляла.

А за стенами, в кромешной тьме майской ночи, стоял Алексей. Я знала, что он там. Чувствовала его неподвижную, как столб, тень под окном. Он просто ждал. И его молчаливая воля была ещё одной нитью, что удерживала меня в этом мире.

Когда первые птицы зашевелились в ветвях и небо на востоке стало глубоким, усталым синим, раздался крик. Не плач, а именно крик — ясный, сердитый, полный дикой жажды жизни.

Тишина после него оглушила. И только когда Ульяна, вытерла руки и кивнула Ярине, та поднялась с колен и пошла к двери.

— Входи, — сказала она, отворяя её. — Всё закончилось.

Алексей переступил порог, и в его глазах, красных от бессонницы, было столько немого ужаса и надежды, что у меня снова сжалось горло. Он подошёл, не глядя по сторонам, и сел на табурет у ложа. Его большая, грубая рука осторожно, будто боясь обжечься, протянулась к крошечному свёртку в моих руках.

Девочка сморщилась, чихнула и открыла глаза. Такие же синие, как небо за окном, что только начало светлеть. И уже сейчас — внимательные.

Алексей смотрел на неё, и его лицо, обычно неподвижное, будто каменное, потекло, расплылось в улыбке такой чистой и безоружной. На глазах блеснули слёзы.

— Дара, — выдохнул он, и слово прозвучало как признание.

— Да, — прошептала я, прижимая к груди тёплый, бьющийся комочек жизни. — Дара.

Я знала это имя. Носила его в себе все эти долгие месяцы, как ношу в себе силу огня. Она была моим подарком. Моим даром. Моей Дарой. И дух, бродящий за окном в предрассветном тумане, тихо заржал, откликаясь на это имя, утверждая его.

Глава 10. Прошлое садится рядом.

Саша

— Здравствуйте, — тихо произносит Дара, склонив голову в скромном реверансе.

Я цепенею. Одно слово — или она теперь говорит всегда?

— Дара?

Она поворачивается ко мне.

— Ты… ты снова говоришь? — голос садится, внутри всё ходит ходуном от надежды.

— Говорю. Ты же попросила у Сварога, — отвечает так просто, будто не молчала все эти месяцы. Я открываю рот, закрываю, а в груди разливается горячая волна.

— Так, девочки, — дядя Миша поднимается со скамейки, отряхивает снег с полушубка. — Вижу, вам пообщаться надо. Пойду-ка я.

Машет нам и исчезает за металлической дверью. Оттуда всё ещё доносится музыка — веселье в самом разгаре.

Кожу покалывает, но не от холода. Столько дней я пыталась достучаться до Дары, а теперь теряюсь, не зная, с чего начать. И о чём вообще говорить?

— Нам и не обязательно беседовать, — она хитро щурится, усаживаясь обратно на оттаявший пень. — Ты же знаешь, я слышу твои мысли.

Я улыбаюсь — глупо, во весь рот, просто от звука её голоса. Он заполняет всё внутри чем-то тёплым, давно знакомым. Мне становится жарко, но ощущение покалывания не отступает, перебирает кожу на руках, на спине.

— То есть всё это время я могла просто попросить у Сварога, и это бы сработало?

Дара наклоняет голову — привычный жест, который я столько раз видела в её молчании.

— Конечно нет, Саша. Ты попросила, а потом своей силой принесла жертву. Чуть не спалила бедную ёлку. И сделала это в месте нашей силы, — пожимает плечами, будто говорит о самых очевидных вещах.

— Звучит логично, — киваю.

Как же странно слышать её голос, видеть, как шевелятся губы.

— Мне так хочется тебя обнять, Дара. Просто рада, что ты снова говоришь.

— Обними меня в своём уме.

— Как это?

— Закрой глаза и представь, что обнимаешь меня. Я почувствую.

— Л-ладно.

Закрываю. Дёргаю плечом, отгоняя навязчивые мысли — о ёлке, о Юле, о пожаре. В темноте проступает знакомая картинка: Дара, точно такая же, как наяву. Я встаю, подхожу к ней. Она тоже тянется ко мне, улыбается. И вот мы уже стоим в обнимку — кажется, я даже чувствую её запах. Будто всегда знала, как она пахнет. Как родная.

Всего несколько секунд — и я приоткрываю один глаз, чтобы посмотреть, что она делает.

— Так и знала, что подглядишь!

— А! Дара!

Она стоит прямо перед моим лицом — вплотную.

— Ты чего пугаешь?

Сердце ухает в груди, хватаюсь за себя, а она заливается смехом — звонким, совершенно живым. Дара надо мной подшутила?

— Ха-ха-ха! — хохочет, запрокинув голову, и я не могу не подхватить. Наш смех звучит в унисон, переплетаясь в морозном воздухе.

— Вот вы где!

Бабушка выходит на крыльцо, позади с металлическим звоном захлопывается дверь.

— Веселитесь?

— Веселимся, — отвечает Дара игриво, и бабушка врезается в невидимую стену, останавливаясь на полпути. Она явно удивлена тем, что Дара говорит и выглядит более живой, но в своей привычной манере старается не показывать вида.

— Там тебя Вероничка искала, — говорит она мне, но продолжает смотреть на Дару, улыбается.

В груди теплится надежда, что они поладят. Но тут же вспоминаю: когда Дара была «тёмной», бабушка без раздумий вынесла куклу за порог. Я знаю, что сейчас такого не будет, но от воспоминания внутри всё сжимается тугим, холодным узлом.

— Бабуль, я не хочу обратно, — говорю я.

— А чего так, Шурочка? — она наконец переводит взгляд на меня, в нём проступает беспокойство. — Из-за ёлки, что ли? — спрашивает тише, и я понимаю: она видела, что она из-за меня загорелась. Да наверняка там все догадались.

Киваю. Это правда — из-за ёлки тоже. Но главное говорить не хочется. Не рассказывать же, как я смотрела на Артёма с Юлей, как внутри всё полыхало. Слишком липкое, слишком стыдное, чтобы произносить вслух. Даже перед ней.

— Устала, — говорю вместо этого. — Хочу побыть с Дарой. Мы можем пойти домой?

— Ох, — бабушка вздыхает, и в этом вздохе слышится что-то давнее, знакомое. — Совсем как твоя мама. Она тоже деревенские праздники не жаловала.

— Мне понравилось на празднике, честно! — стараюсь её успокоить. — Просто не ожидала, что обо мне целый спектакль устроят.

Бабушка тепло смеётся.

— Знала, что тебя это не сильно обрадует. А вот когда Вероничка узнала, так за тебя радовалась, будто премию выиграла.

— Так ты тоже знала? И не предупредила?

— Вероничка попросила, — объясняет бабушка.

И я понимаю: если бы меня она попросила, я бы тоже не сказала. Даже в ущерб себе.

В помещении по-прежнему гулко, жарко, пахнет мандаринами. Музыка долбит в уши, народ скачет вокруг ёлки — уже не бешеным хороводом, а кто во что горазд. Пробираюсь вдоль стены, шурша объёмной курткой, в которой сейчас душно, но снимать — не вариант. Главное — спрятать лицо, чтобы ни с кем не встречаться взглядом.

Ника у столика с аппаратурой. Стоит рядом с Костей, что-то оживлённо рассказывает, жестикулирует. Он слушает, улыбается.

— Ник, — я легонько касаюсь её плеча.

Она резко оборачивается:

— Сашка! Ты где пропадала?

— Я домой пойду.

— Чего? Сейчас? — В её глазах вспыхивает понимание. — Случилось что? Ты из-за…

— Нет-нет, всё хорошо. Просто… — киваю куда-то в сторону выхода, — Дара. Она… В общем, мне правда надо. Потом всё расскажу, обещаю.

Ника смотрит на меня, и её лицо медленно озаряется догадкой.

— Она?.. — почти беззвучно, но с таким восторгом, будто я выиграла миллион.

Киваю, не в силах сдержать улыбку.

— Иди, — Ника быстро, по-своему крепко обнимает меня. — Завтра чтобы всё-всё рассказала! Без подробностей не отпущу!

— Договорились.

Только отхожу — и в дверях, ведущих в коридор, мелькает знакомая копна чёрных взъерошенных волос. Артём, вполоборота, с кем-то разговаривает. Кто это — не вижу. И видеть не хочу. Не сейчас. Если заметит меня, захочет подойти, заговорить, а я боюсь не сдержаться и снова что-нибудь сжечь от ревности. Или ещё хуже — расплакаться от обиды у него на глазах.

Опускаю голову, ныряю в толпу и пробираюсь к выходу, стараясь держаться подальше от того места, где стоит Артём. Музыка заканчивается на пару секунд, и куртка шуршит, выдавая каждое движение, но я всё равно надеюсь остаться незамеченной. Дара — невидимая, но ощутимая — скользит за мной тенью. Её присутствие — как тёплая нить, за которую можно держаться.

Наконец я выскальзываю на крыльцо, мороз обжигает лицо, и я делаю глубокий, полный вдох — бабушка, оказывается, уже стоит у перил, глядя на звёзды. Мы шагаем по скрипучему снегу в тихой деревне, где почти все ещё на празднике, и только кое-где в окнах теплится жёлтый свет, а на заборах ещё светятся гирлянды, чьи огоньки путаются в снежных шапках, укутавших ветки.

Небо чёрное, глубокое, с россыпью звёзд, и здесь они ярче, чем в городе. Мороз пощипывает щёки, но мне не холодно. Рядом идёт бабушка, её дыхание вырывается белыми облачками, а на Даре, как всегда, лёгкий белый сарафан — это в тридцатиградусный мороз. Она то и дело оглядывается по сторонам, ловит ртом снежинки, подставляет ладони — те проходят сквозь, не задерживаясь. Смотрит на это с детским удивлением. А когда поднимает глаза, я замираю: в них отражается всё ночное небо целиком. Тысячи звёзд мерцают в её зрачках, будто она вобрала в себя этот бескрайний холодный свет. Глаза горят, переливаются, и от этого она кажется живее всех живых, хотя по всем законам её вообще не должно быть.

— Красиво, — шепчет она.

— Очень, — отвечаю тихо.

Дома бабушка сразу проходит к плите, ставит чайник. Я стягиваю куртку, вешаю на крючок в прихожей и прохожу в комнату. Тетрадь лежит там, где я её оставила — на тумбочке у кровати, рядом с моим аметистом. Беру в руки, чувствуя под пальцами тёплую, вытертую кожу, возвращаюсь на кухню и кладу её на стол. Всю дорогу домой мы молчали, и сейчас молчим тоже — будто собираемся с духом перед чем-то важным, и каждая секунда тянется дольше. Дара присаживается на край стула, осторожно «касается» обложки указательным пальцем — едва нависая над ней. В её взгляде столько благоговения, что у меня перехватывает дыхание.

— Это Ярины тетрадь, — говорит она тихо, будто в храме. — Она была... самой старшей среди нас. Самой мудрой.

Бабушка садится напротив, смотрит на тетрадь, потом на Дару. В её глазах — спокойное любопытство и ни тени удивления. Будто говорящий дух за её кухонным столом — самое обычное дело.

— Я про Ярину слышала, — признаётся бабушка. — От своей бабки. Говорили, сильная была ведунья.

— Сильнее многих, — кивает Дара. — Она эту тетрадь много лет вела. Туда всё записывала: заговоры, обряды, что видела, что чувствовала. Даже мысли свои. О будущем.

Я осторожно открываю первую страницу. Буквы расплываются, чернила выцвели до бледно-коричневого, почти невидимого, местами страницы и вовсе пустые — только вмятины от пера, которое когда-то давило на бумагу.

— Я ничего не понимаю, — шепчу, водя пальцем по едва угадывающимся знакам. — Тут же почти ничего не разобрать.

— Это старые чернила, — бабушка склоняется ближе, щурится. — Стёрлись надписи, да и язык не современный. Тут надо или знахарку старую искать, или…

Она замолкает, и мы обе смотрим на Дару.

Дара улыбается. В этой улыбке — и снисходительность, и гордость, и что-то очень тёплое, почти материнское.

— Я могла бы прочесть. — Она проводит ладонью над страницей, не касаясь. — Я эту тетрадь от корки до корки знаю. Когда-то Анна сама давала мне её — читать, учиться, запоминать. — Она замолкает на секунду, и в её глазах мелькает что-то давнее, такое глубокое, что я не решаюсь спросить. — Я много раз её читала. Каждую строчку, каждый знак.

— Так ты всё помнишь? — интересуюсь я.

— Почти всё.

Бабушка переводит взгляд с тетради на Дару. В этом взгляде — уважение и осторожная надежда.

— Расскажешь?

— Расскажу. Но не всё сразу. Там много такого… — она поднимает на меня глаза, и в их глубине я вижу тоску, которую невозможно притворить. Её брови сдвигаются, будто она решает, сколько правды можно выдать сразу. И я чувствую: в этой тетради — не просто знания, а что-то очень личное, что ранит её до сих пор. — Много такого, к чему нужно подходить постепенно, чтобы не обжечься.

Я киваю, хотя внутри всё зудит от нетерпения и желания узнать всё и сразу. Но Дара права — с ней нельзя торопиться. Я это уже усвоила.

— Тогда начни с самого начала, — прошу я. — Кто такая Ярина? Откуда она взялась?

Дара устраивается поудобнее, обхватывает колени руками. В свете лампы она кажется почти прозрачной, но глаза горят тёплым, живым огнём.

— Ярина пришла к Анне в лес, когда меня ещё не было. — Голос её льётся ровно, как река. — Она тоже Огню служила, только умела гораздо больше, чем обычная ведьма. Сварог говорил с ней иначе, чем с другими — не вспышками, а долгим, ровным горением.

Бабушка подливает чай, а я подаюсь вперёд, опершись локтями на стол, чтобы ничего не упустить.

— Она умела видеть то, что скрыто, и то, что ещё не случилось. Она видела нити: судьбы, связи между людьми, между прошлым и будущим. И знала: всё, что напишет, когда-нибудь пригодится. Не ей, так другой. Той, кто придёт после.

Дара замолкает, и меня пробирает холодок. Той, кто придёт после.

— Ярина не жила в Гриве. Она приходила в гости, как и другие ведуньи. У них был свой круг. — Дара делает паузу, будто вслушивается в эхо тех лет. — А тетрадь она оставила Анне.

— Анне? — переспрашиваю с удивлением в голосе.

— Да. — Она снова смотрит на тетрадь и грустно поджимает губы.

Бабушка молча пододвигает мне кружку с чаем. Я беру её в ладони, грею руки и смотрю на Дару — на её лицо, на горящие глаза, на тетрадь, которую она так бережно гладит взглядом.

— Дара, — говорю я тихо. — А что там, в самом начале? О чём Ярина писала?

Дара улыбается — загадочно, чуть лукаво, как умеет только она.

— О том, с чего всё начинается, — отвечает она. — О доме, о корнях, о том, как важно знать, откуда ты пришла. — Она переводит взгляд на меня, и в нём — бездна. — Прочесть тетрадь уже не получится, но я могу пересказать. Хочешь?

Я киваю, боясь дышать.

Голос её течёт, сплетая старые слова в узоры, и я закрываю глаза, чтобы лучше слышать. За окном тихо падает снег. Чай остывает в кружке. А прошлое оживает, входит в эту кухню, садится рядом с нами — и становится настоящим.

Глава 11. Свободный дух.

Иная душа подобна птице: чем крепче её сжимаешь, тем сильнее рвётся на волю. Любить до дрожи — трудно, но отпустить — мудрость. В том и есть сила: не держать в клетке, а дать лететь. Дар свободы не запирай страхом. Пущай гуляет по лесам, пущай учится видеть сны наяву. Тогда и сама узришь больше, чем за стенами избы. А когда отпустишь — она воротится.

Из тетради Ярины

Анна

Дара росла, как лесной цветок — тянулась к свету, к ветру, к каждому новому звуку. В три года она уже знала все тропки вокруг нашей избы лучше меня. В четыре — могла просидеть полдня у муравейника, наблюдая за суетой маленьких строителей, и ни разу не пожаловаться, что комары кусают.

Я брала её с собой всюду. За грибами — она семенила сзади с маленьким лукошком, собирая одни ей ведомые травинки. За хворостом — таскала самые тонкие веточки, пыхтя и гордясь своей помощью. К ключу за водой — сидела на камне, болтая босыми ногами в ледяной воде и распугивая пескарей.

— Мама, а почему мы не живём в деревне? — спросила она однажды, когда ей исполнилось шесть.

Я замешкалась с ответом. Слишком долго молчала.

— Там люди, — сказала наконец. — Много людей. Не все понимают таких, как мы. Да и мне для силы нужно быть в лесу, иначе им не помочь.

— А я хочу к людям, — просто ответила Дара. — У них дети есть. Играть можно.

С того дня это началось. Она всё чаще смотрела в сторону деревни, всё чаще спрашивала про других детей. А когда я не отпускала — замолкала и уходила в лес одна. Я позволяла. Лес — не деревня. Лес своих не обидит.

Она росла, и росла во мне тревога. Я видела, как её тянет к людям, как она ловит каждую новость, что приносят приходящие ко мне за помощью. Я не хотела быть жестокой, но страх за неё был сильнее.

— Не ходи одна в деревню, — говорила я. — Понимаешь, дочка, там...

— Знаю, — перебивала она. — Там не поймут и могут обидеть, говорила ты уже.

И всё равно тянулась.

Алексей приходил всё реже. Сначала раз в месяц, потом и вовсе раз в сезон. Я не искала встреч, не посылала весточек. Знала: его душа — не для лесного одиночества. Он любил меня, любил Дару, но лес... лес не каждому по силам. И я отпустила. Молча, без обид, одной тихой мыслью: живи, милый. Как сможешь.

Даре сказала, когда подросла: «У отца теперь другая жизнь». И всё.

Она не плакала. Только сжала губы и кивнула. Слишком взрослый кивок для семилетней девочки.

В один из дней она всё-таки сбежала. Я собирала травы на дальнем склоне, думала, что она рядом, ворошит листья под ближними кустами. А когда оглянулась — не было.

Я нашла её у околицы. Она стояла и смотрела на деревенских детей, игравших в догонялки. Сама чумазая, в подоле застряли репьи, волосы растрепались. Глаза горят.

— Я только посмотреть, мам.

Я взяла её за руку и молча увела домой. Не ругала. Что толку?

А через год она снова убежала. И на этот раз дошла до деревни.

Я почувствовала — сердцем, нутром — что её нет рядом. Бросила всё и побежала. Лес расступался передо мной, ветки хлестали по лицу, но я не чувствовала боли. Только страх. Липкий, ледяной, высасывающий силы.

Я нашла её у крайней избы. Она стояла и смотрела на крыльцо, где возились двое малышей. А рядом с ними...

Алексей.

Он колол дрова. Из дома к ним вышла молодайка — румяная, крепкая, в цветастом платке.

Я видела лицо Дары — в нём не было обиды. Только удивление и какое-то новое, только рождающееся понимание.

Я подошла, взяла её за плечи. Она вздрогнула, обернулась.

— Мам... а у папы теперь другие дети?

Голос спокойный, но в глазах — бездна. Я прижала её к себе, заслоняя от этой картинки, и увела обратно в лес. Она не сопротивлялась. Всю дорогу молчала. А дома спросила только:

— Он их любит больше?

— Нет, — ответила я, хотя откуда мне знать. — Просто... он другой. Ему нужно жить среди людей. А мы с тобой — лесные.

Дара кивнула и больше никогда не просилась в деревню.

Но тяга к свободе никуда не делась. Она просто стала другой.

Я думала, что Дара обычный ребёнок. Сколько ни всматривалась, ни прислушивалась — ничего похожего на ведьминскую силу. Только чуткая слишком, да лес любит до дрожи.

А потом она сама рассказала.

— Мам, а ты знаешь, что по ночам я в лес хожу?

Я замерла над корытом с травами.

— Как ходишь? Ты спишь. Я проверяю.

— Сплю, — согласилась она. — Тело спит. А я — нет.

Она смотрела на меня своими огромными глазищами и улыбалась той самой улыбкой, от которой у меня сердце сжималось — потому что слишком взрослой она была для восьми лет.

— Я с Гривой бегаю. По лесу. Она меня ждёт, как только ты засыпаешь. Мы играем в догонялки, пугаем зайцев, а один раз волка так загоняли, что он три дня к этому месту не подходил!

— Дара...

— Я знаю, ты не веришь. — Она подошла ближе, взяла меня за руку. — Но это правда. Я могу быть там, где захочу. Тело здесь, а я — там. И Грива меня видит. Я такая же как ты и Ярина. И как Злата с Ульяной, только моя сила — в свободе.

Я смотрела на неё и не знала, что сказать. В голове крутилось только одно: как уберечь? Как защитить ту, что может уходить из тела, когда захочет, и носиться по лесам с духом-хранителем?

— Ты не бойся, мам, — шепнула Дара, будто мысли прочла. — Я всегда возвращаюсь. К тебе.

Она обняла меня, и я поняла: этот ребёнок не для клетки. Ни для какой. Даже если клетка — моя любовь.

Глава 12. Вкус блинов и первый зов.

Не един вид огня. Есть пламя ярое, пожирающее — от гнева сердечного возгорается. Таким огнём Сварог стражей наделяет. Да только грань меж защитой и местью тонка, как лёд по весне. Вопрошай себя, когда жар в груди закипит: сжечь хочешь али обогреть?

Дитя Сварога, запомни: не пламя ты. Ты — свечу держащий. И лишь от тебя зависит, что останется, когда догорит она, — пепел али свет.

Из тетради Ярины

Я мечтала задать эти вопросы полгода. Полгода они мучили меня, не давая уснуть. И теперь, когда Дара снова говорит, я могу задать их все — укутавшись в одеяло, игнорируя сообщения от Артёма, не отвлекаясь даже на редкие фейерверки, которые то и дело освещают тёмную спальню. Дара каждый раз выглядывает в окно, чтобы проводить взглядом очередной всполох, а я с нетерпением расспрашиваю, не в силах остановиться.

— А что тогда случилось в развалинах? Как тебе удалось очиститься от той тьмы? — спрашиваю почти шёпотом.

— Я ничего и не делала, — пожимает плечами, возвращаясь на кровать, садится рядом.

— Это Анна сделала, да? Через моё тело?

Дара молчит несколько секунд, теребит край сарафана.

— Ну… Можно и так сказать. Наверное.

— А о чём вы тогда говорили с Артёмом на Иван Купалу? Тебя ведь почти весь день не было! Я у него спрашивала, но он сказал, что обещал тебе не говорить. Что это за секрет?

Дара хмурит брови, заглядывает мне в глаза.

— А ты сама не догадываешься?

— Нет, Дара, скажи мне. Я иногда уснуть не могу от этих секретов.

— Может, как раз именно сны тебе помогут всё узнать? — В её голосе проскальзывает знакомая хитринка. — Там, знаешь, много подсказок можно увидеть.

— Увиливаешь от ответа?

— Наоборот. Подсказываю. — И снова эта улыбка, от которой внутри разливается тепло. — Не будешь вовремя ложиться спать — быстро постареешь.

— Я же ведьма. Ведьмы не стареют. Ты мою бабулю видела?

Дара тихо смеётся, и я наконец чувствую, как тяжелеют веки. Зеваю, утыкаясь носом в подушку.

— Когда я проснусь, ты ведь будешь рядом?

— Конечно буду, что за расспросы такие? — В её голосе наигранная раздражительность, но глаза смеются.

— Просто хочу быть уверена. Так я быстрее усну.

— Спи, Сашка. И пусть во сне ты найдёшь всё, что ищешь. А главное — дорогу назад.

Сон приходит не сразу. Сначала — темнота, тягучая, как мёд. А потом я просто оказываюсь там.

Лес. Наш лес, но будто сдвинутый во времени — тропинки те же, но пахнет иначе: дымом, травами, ещё чем-то тёплым и домашним. Я сижу на бревне у костра, и руки мои… они не мои. Чуть старше, с тонкими колечками на пальцах, которых я никогда не носила. Рядом возится маленькая девочка. Лет шести, в длинной рубашонке, босая. Тёмные вихры торчат в разные стороны, на щеке — пятно сажи.

— Ма-ам, — тянет она капризно, дёргая меня за рукав. — Я кушать хочу.

Голос тоненький, сонный. Она трёт глаза кулачком и смотрит на меня с таким доверием, что у меня внутри всё переворачивается.

— Сейчас, Дарушка, — слышу я свой голос, но он чужой, низкий. — Дай кашку сварю.

— Не хочу кашку! — Она топает босой ногой по траве и тут же тянется ко мне на руки. — Хочу блинов. Ты вчера пекла, а я мало съела.

Я подхватываю её, усаживаю на колени. Она маленькая, лёгкая и пахнет молоком. Обнимаю её, и меня накрывает такой волной нежности, что дышать трудно.

— Будут тебе блины, — говорю я, и пальцы сами гладят её по голове, путаются в вихрах. — Куда ж я от тебя денусь.

Девочка прижимается ко мне, зевает, закрывает глаза. Костер тихо потрескивает, лес шумит. И так хорошо, так спокойно, что хочется, чтобы этот миг длился вечно.

А потом — темнота. И тишина.

Просыпаюсь рывком.

В комнате светло. Зимнее солнце пробивается сквозь занавески, рисует на полу золотистые полосы. Где-то на кухне бабушка гремит посудой.

Я лежу, глядя в потолок, и пытаюсь поймать ускользающие обрывки сна. Девочка. Костёр. Блины. И это странное чувство, будто давным-давно я потеряла что-то очень важное, а сейчас только что нашла.

Поворачиваю голову.

Дара сидит в углу на табуретке, поджав под себя босые ноги, а в её взгляде — ни удивления, ни вопроса.

— Долго спишь, — говорит она. — Я уж думала, ты до обеда проваляешься.

Я молчу. Она же и так всё знает. И всегда знала.

— Ну и что там? — Дара склоняет голову набок, чуть улыбаясь. — Блинов напечь успела?

У меня перехватывает дыхание. Приподнимаюсь на локтях.

— Ты…

— Что? — пожимает плечами, но глаза смеются. — Просто спросила. Так успела или нет?

Я смотрю на неё и понимаю, что вслух говорить почему-то страшно.

— Не помню, — шепчу.

— Врёшь, — спокойно говорит Дара. И отворачивается к окну, давая мне время. — Ничего, бабуля твоя напекла уже.

Бабушка на кухне напевает весёлый мотив. А я рассматриваю Дару, и внутри у меня ворочается тяжёлый вопрос, который я пока не готова задать.

На кухне жарко от плиты. Бабушка стоит у печи в цветастом фартуке, напевая весёлый мотив. Она переворачивает блины, и они шлёпаются на сковородку с довольным шипением. На столе уже гора готовых — румяных, кружевных, в мелкую дырочку.

— Проснулась, соня? — оборачивается она. — Садись, пока горячие.

Я плюхаюсь на табуретку, собирая волосы в небрежный пучок. Дара остаётся в дверях кухни — прислоняется к косяку, скрестив руки на груди, и наблюдает. В её взгляде — любопытство и сонливость, как будто она тоже только что проснулась вместе со мной.

— Бабуль, это безумие какое-то. Ты с утра встала и напекла? — макаю в сметану первый блин, обжигаясь.

— А что мне, не для кого стараться? — Она пододвигает мне кружку с чаем. — Вон, отощала вся.

Дара тихо хмыкает из своего угла. Бабушка косится на неё, и в глазах у обеих проскакивает какое-то взаимное понимание, от которого мне становится спокойно.

Я доедаю второй блин и вдруг вспоминаю вчерашнее. Всё сразу — и вспыхнувшую ёлку, и Дару, и дядю Мишу на заднем дворе.

— Бабуль, — отставляю кружку. — А дядя Миша… Он же видел Дару. Вчера. И как будто привык к такому.

Бабушка, закончив выпекать последний блин, выключает плиту и присаживается за стол.

— Видел, значит, — доливает себе в кружку кипятка.

— И не удивился вообще. Почему?

Бабушка вздыхает, поправляет седую прядь у лица.

— Миша много чего видит, Шурочка. И всегда видел. Просто молчит всю жизнь.

— То есть он тоже… Кто? Ведьмак? — недоверчиво хмыкаю я.

— Не совсем. — Бабушка подбирает слово. — Мать его, царство ей небесное, старостой была до него. Всю жизнь Велесу служила, скотину берегла, границы деревенские охраняла. Ей многое открыто было. А Миша — единственный сын, отец рано умер, он на себе всю семью вытянул. Работал с утра до ночи, не до учёбы ему было. — Она замолкает на мгновение. — Видит он. Не всё и не всегда, а когда надо — видит. И место старосты ему по праву принадлежит, хоть он дара и не развивал.

— Так он мог бы… колдовать? — спрашиваю тихо.

— Мог, — кивает бабушка. — Выбрал другое. Семью выбрал, хозяйство, деревню. Теперь за всех нас отвечает, хоть и не просил об этом.

Я смотрю в окно, переваривая.

— Ну вот, опять задумалась о своём, внучка, — бабушка пододвигает мне ещё блин. — Ешь давай, а то остынет. Успеешь ещё надуматься.

Я послушно откусываю. Блин тает во рту — тонкий, кружевной, с хрустящими краями. Зимнее солнце уже вовсю заливает кухню, скользит по клетчатой скатерти, кружевным занавескам, по Даре. Она стоит у окна, запрокинув лицо к свету, и жмурится, как кошка.

Чувствую, как губы сами расползаются в улыбку. Ловлю своё отражение в зеркале над комодом: взъерошенный пучок на голове, набитый блинами рот, счастливые глаза — вид такой дурацкий, что я давлюсь от смеха. Чай плещется через край кружки, капает на скатерть. Бабушка поднимает бровь на моё странное поведение.

— Спасибо, — говорю вдруг ни с того ни с сего.

— За что?

— За всё. За блины. За то, что ты есть. За то, что Дару принимаешь.

Она смотрит на меня долгим взглядом, и в её глазах что-то теплеет.

— Дурочка ты, Шурочка, — бабушка встаёт, гладит меня по голове тёплой ладонью и целует в макушку. — Это ж счастье, когда все дома.

Наше безмятежное утро прерывает скрип калитки, а затем громкие шаги у двери. Кто-то старательно отряхивает ноги от снега. Потом дверь открывается, впуская клуб морозного пара, и на пороге появляется женщина. Лицо знакомое — кажется, я видела её на празднике. Средних лет, румяная с мороза, в красной шапке и тяжёлой дублёнке.

— Вера Михайловна, доброе утро! — говорит она громко, снимая шапку. Волосы у неё светлые, чуть влажные от снега, рассыпаются по плечам. Улыбается широко, открыто, но я даже с кухни чувствую — на душе у неё неспокойно.

— Лариса? Доброе утро! — бабушка выходит в прихожую, снимая фартук. — Зачем пожаловала?

— Да я к вам по делу. Помощь мне нужна, да только не совсем обычная у меня проблема.

— Ну проходи, рассказывай. Или наедине нужно? — бабушка кивает в сторону кухни. — А то мы с Шурочкой ещё завтракаем тут.

Лариса мнётся на пороге, переступает с ноги на ногу.

— Ой, Вера Михайловна, дак вот как раз Саша-то мне и нужна.

От неожиданности чай затекает не в то горло. Кашляю, нелепо, взахлёб, прикрывая рот рукой. Дара хмыкает из своего угла, но быстро прячет улыбку.

— Саша, — Лариса делает шаг в кухню, смотрит на меня с надеждой. — Не могла бы ты мне помочь? Думаю, только у тебя получится.

Она замолкает, мнёт варежки в руках, и во взгляде её — такая тёмная тревога, что у меня внутри всё холодеет. Она явно не знает, с чего начать, и от этого становится только тревожнее.

Я сглатываю. Ко мне. Впервые пришли не к бабушке, не к тёте Лиде. Ко мне.

От предчувствия по спине пробегает холодок, потому что в её глазах я читаю то, что она не говорит вслух: это не мёртвые, не трава, не вода. Это то, с чем справлюсь только я. Если вообще справлюсь.

Грудь наполняется тяжестью, где трепет, страх и волнение сплелись в один тугой узел. Ведь я же хотела. Столько раз думала, как буду помогать, как люди будут приходить ко мне с настоящими бедами. А теперь, когда это происходит… Комок встаёт в горле. Я перевожу взгляд на бабушку — она спокойна, чуть заметно кивает, с лёгкой улыбкой и гордостью.

— Хорошо, — киваю, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Что случилось?

Глава 13. Тень за спиной.

Всякая сила от земли коренится. Всякая ведунья — от рода. Не пытай, где твой дом — он там, где кровь твоя след оставила. Памятуй тех, кто до тебя жили. Их радости и обиды, их уменье прощать да терпеть — всё в тебе. Позабудешь прошлое — будешь аки тополиный пух. А вспомнишь — обретёшь корень под ногами.

Из тетради Ярины

Под ногами скрипит снег. Лариса то и дело оглядывается — будто боится, что я передумаю и сбегу обратно к бабушке. Я и сама пока не понимаю, как здесь оказалась. Полчаса назад доедала блины, а теперь шагаю за ней по заснеженной улице, и внутри всё дрожит — от страха и какого-то щемящего, незнакомого волнения.

— Я к тебе потому, — говорит Лариса, — что после того пожара у Петровны много чего в деревне началось. Ты, наверно, сама знаешь.

Она замолкает, ожидая моего подтверждения, но я не отвечаю. Знаю только, что Матвей после пожара по всей деревне разнёс, что видел за моей спиной чёрную тень. Беса, говорит. А люди слушают, да перешёптываются.

Щёки вспыхивают. Хочется провалиться в этот снег, прямо сейчас, и не вылезать. Но Лариса молчит. Просто идёт рядом и молчит.

Вот и Кузнечная. Ну конечно, откуда же ещё идут проблемы? Дома здесь беднее, чем на остальных улицах, а из-за сугробов кажутся ещё ниже. В отличие от нашей Заповедной, где снег чистят каждый день, здесь сплошные узкие тропинки, ведущие от дороги к домам — даже машина не проедет. Лариса показывает на калитку с облупившейся краской:

— Вот тут живём.

Она ведёт меня во двор, и пока мы не спеша пробираемся к крыльцу, рассказывает. Сначала про Юлю — что та ещё давно жаловалась на странное: тени видела, бесов, всякую нечисть. Мать её не верила.

— А после того пожара, летом, — Лариса останавливается у двери, — у нас дома началось.

Я сглатываю.

— Марьяна, дочка моя, ей одиннадцать. Спокойная всегда была, тихая. А теперь… просыпается по ночам. Говорит, кто-то зовёт её — голос прямо в голове. По имени. Почти каждую ночь.

Она проводит дрожащей рукой по лицу — я вижу, как ей страшно, а чтобы унять дрожь, она снова прячет ладони в варежки, достав их из карманов.

— Сначала я думала — возрастное. Подростки, знаешь, всякое мерещится. А потом она про сон рассказала. Про Красную Гриву.

У меня перехватывает дыхание.

— Говорит, лошадь к ней приходит во сне. Огненная. Грива горит, глаза светятся. И когда она рядом — голос замолкает, тихо становится. А как просыпается — снова начинается.

В голове проносятся мысли, осознания. Грива приходит к ней. Защищает?

— А недавно… — Лариса оглядывает окно веранды и понижает голос — Недавно я сама увидела. В отражении зеркала, на кухне. Рядом с Марьяной, за её спиной — тень. Стоит и смотрит на неё. Я закричала, свет везде включила — никого. Но я видела, Саша. Своими глазами видела.

Она хватает меня за руку. Пальцы холодные, даже через варежку чувствую.

— Я поэтому к тебе, — шепчет.

И тут меня накрывает понимание. Юля видела тени. Матвей видел за мной «беса». А теперь что-то похожее объявилось у Марьяны. После пожара. После того, как я… после того, как Дара…

Лариса смотрит на меня с такой надеждой, словно я правда могу всё. Я понимаю, почему она позвала именно меня, не бабушку, не тётю Лиду: раз за мной тот «бес» ходил — значит, я с ними связана. Значит, могу справиться и с её бесом. Договориться. Прогнать.

В горле пересыхает. Хочется сказать: «Я не с ними, я не такая». Но вместо этого я просто киваю.

— Начнём с комнаты Марьяны? — спрашиваю, не отводя взгляда.

Она кивает, и плечи её чуть опускаются — только сейчас, кажется, поверив, что я правда согласилась помочь.

Дара, молчавшая всю дорогу, переступает порог дома следом за нами — и вдруг становится другой. Суетливой. Вертит головой, оглядывает углы, втягивает носом воздух. Я даже не знала, что она умеет принюхиваться.

— Вонь, как от старых носков, — ворчит Дара, смешно морщась.

Она ловит мой непонимающий взгляд и поясняет, будто это самое очевидное дело:

— Так бесы воняют.

Дара, — мысленно обращаюсь к ней, — я ни разу не видела бесов. Я не знаю, что делать.

Она оборачивается, смотрит на меня, округлив глаза — будто только что вспомнила, с кем имеет дело. С местной ведьмой-неумёхой.

— Я помогу. Надо найти его и отправить обратно. Анна тоже не видела, но делала такое много раз. А я была проводником между вашим миром и потусторонним.

Говорит это вслух — спокойно, уверенно, зная, что Лариса не услышит. Я киваю ей с благодарностью, и в груди уже не страх, а решимость.

Постучав три раза, я медленно открываю дверь в комнату Марьяны.

— Привет, — говорю как можно мягче, с доброй улыбкой.

Марьяна сидит на кровати, поджав под себя ноги. Я узнаю в ней ту девчонку — это она играла меня в спектакле о Красной Гриве. В руках — альбом и карандаш. Поднимает на меня глаза: тёмные, внимательные, с тенью той усталости, которую я уже научилась узнавать.

— Здравствуйте, — произносит тихо. Удивительная перемена: от вчерашней весёлой девочки нет и следа.

В комнате сумрачно — бирюзовые шторы задёрнуты, и свет падает только на порог, где стою я.

— Можно? — киваю на стул у письменного стола.

Она кивает, не сводя с меня глаз. Кажется, немного стесняется того, что именно я здесь, но старается не показывать волнения.

Сажусь. Дара остаётся в дверях — я чувствую её присутствие, хотя не вижу. Лариса замерла в коридоре, не решаясь войти.

— Я Саша, — представляюсь.

— Я знаю, — слегка улыбается мне.

— Значит, знаешь, зачем я здесь?

Кивает.

— Из-за тени.

Перевожу взгляд на её стол — на нём рисунок красной лошади.

— Это Грива?

— Да. Она защищает меня во сне. Нарисовала, чтобы засыпать было не страшно.

— Красиво, — говорю честно.

— А ты… — Марьяна мнётся, — Гриву тоже видела такой, как я нарисовала?

— Да, очень похоже.

— А насколько близко ты её видела?

— Я прикоснулась к её голове. Прямо как ты в том спектакле, — улыбаюсь ей.

Марьяна замирает, будто в шоке. Мне приятно — и от того, что Грива была ко мне так благосклонна, и от того, что Марьяна этому искренне удивляется.

— А я-то думала, что это слухи, — заключает она и улыбается своим мыслям.

Я наконец решаюсь спросить главное:

— Ты чувствуешь эту тень? Сейчас?

Девочка молчит долго. Потом медленно кивает, и в её глазах проступает страх, который я уже видела у Ларисы на крыльце.

— За спиной, — шепчет. — Как будто кто-то держит за шею. Холодно. И дышать тяжело.

— Дай руку. Я хочу попробовать почувствовать то, что чувствуешь ты.

Марьяна смотрит на мою ладонь, потом на меня. Колеблется. Но всё же вкладывает свою руку в мою. Пальцы холодные, чуть влажные.

Я закрываю глаза.

И вдруг чувствую. Тяжесть. Не в комнате — во мне. Давит на грудь, наваливается на плечи, будто кто-то невидимый уселся сверху и не слезает. Липкий, тягучий холод разливается внутри, отдаёт в затылок.

— Он прямо за ней, — тихо говорит Дара.

Я открываю глаза. Она стоит в дверях, вглядываясь в самый тёмный угол комнаты. Я сжимаю руку девочки крепче. Марьяна вздрагивает, но не отдёргивает ладонь.

— Где именно? — мысленно спрашиваю у Дары.

— Левее. Прямо за плечом. Он её душит, Саша. Не руками — страхом. Видишь?

Я не вижу. Но чувствую. Тяжесть смещается, перетекает — и я понимаю, где он: за её спиной, чуть слева, там, где холод впивается в шею.

И вдруг — рывок. Резкий, как удар сердца. Тяжесть дёргается и начинает ускользать.

— Он уходит! — кричит Дара. — Бежим!

Я выпускаю руку Марьяны, вскакиваю. Девочка смотрит на меня расширенными глазами.

— Оставайтесь в доме! — бросаю на ходу и вылетаю в коридор.

Лариса стоит у входа, открывает рот, чтобы спросить, но я проношусь мимо. Дара уже за дверью — я чувствую её зов, как нить, тянущую вперёд.

Вылетаю со двора Ларисы, перемахиваю через невысокий серый забор и проваливаюсь в сугроб по колено. Тропинка здесь когда-то была, но давно — теперь только ровное снежное поле до самых огородов соседней улицы. Выдергиваю ногу, делаю шаг, снова вязну. Снег набивается в ботинки, холод обжигает щиколотки, но останавливаться нельзя. Бес где-то там, я чувствую его ускользающий холод в груди, и если сейчас потеряем — всё, не найдём.

— Быстрее! — Дара летит над снегом, ей легко. — Он к домам жмётся!

Я бегу, проваливаясь, спотыкаясь, хватая ртом морозный воздух. Огороды кончаются, впереди вырастают заборы, и я вдруг понимаю, где мы. Последний дом на Кузнечной. Новенький сруб, ещё не успевший потемнеть.

Юлин дом.

Тяжесть в груди обрывается. Всё. Он там.

Я застываю, утопая в сугробе, и смотрю на свежие стены, на окна, за которыми теплится слабый свет ламп.

— Чего стоишь-то? Надо предупредить! — Дара нетерпеливо дёргается рядом.

— Это же дом Петровны, — выдыхаю я и устало плюхаюсь пятой точкой в мягкий снег.

И внутри всё холодеет уже не от беса. Стучать в эту дверь? Ждать, когда сама Петровна выйдет и выльет на меня помои? Не думаю, что она мило поприветствует меня после того, как я сожгла их старый дом. Да она меня на порог не пустит, даже слушать не станет.

А если Юля откроет? Представит, что я пришла на разборки из-за Артёма? Или подумает, что я выслеживаю её? В лучшем случае захлопнет дверь перед носом, в худшем — вцепится в волосы прямо на пороге.

— Что нам делать? — шепчу я.

Дара смотрит на меня, и в её глазах проскальзывает понимание — она наконец чувствует, почему я не могу просто подойти.

— Я зайду незаметно, — говорит она уже спокойнее. — Проведаю, кто чем занят. Меня они не увидят. А тень я точно почую, где спряталась. Жди здесь.

Она исчезает раньше, чем я успеваю кивнуть. Остаюсь одна посреди сугроба, у чужого забора. Прячусь за сухим кустом, хоть и понимаю, что со стороны выгляжу как законченная психопатка. Вжимаю голову в плечи и считаю про себя.

Минута. Две.

В кармане вибрирует телефон. Достаю — Артём.

«Куда ты пропала?»

О, да так: просто стою у дома твоей бывшей. Выгляжу как сталкер. Хлюпаю водой в ботинках — попавший туда снег уже растаял. И жду, когда мой дух-помощник проверит, не затаился ли у них в углах бес.

Убираю телефон, не отвечая. Пока не хочу. Снова оглядываю дом, прислушиваюсь.

Дара, пожалуйста, быстрее.

Ещё несколько минут тянутся бесконечно. Я уже думаю уходить, как из-за угла дома появляется знакомый силуэт. Выдыхаю с облегчением.

Но следом за Дарой выходит Юля.

Глава 14. Неумёха.

— В чём дело? — голос Юли врезается в тишину, и я вздрагиваю. — Почему твоя странная девочка из «Звонка» заявляется ко мне в спальню и просит выйти на разговор?

Она косится на Дару. Та стоит чуть поодаль, сложив руки на груди, и выглядит до неприличия довольной. Выполнила задание — можно похвалить. А я… я вообще не знаю, куда себя деть. Из всех людей, которых я могла сегодня встретить после погони по сугробам, Юля — последняя в списке.

Но вот она стоит передо мной. В чёрной куртке, серая вязаная шапка натянута почти до бровей, из-под неё выбиваются светлые пряди. Смотрит так, будто я ей должна по умолчанию. А я не знаю, что говорить — ситуация абсурдная до невозможности.

— Мы бы не побеспокоили, если б это не касалось ваших… — замолкаю, потому что голос звучит слишком напряжённо. Приходится выдохнуть. — Незваных обитателей дома.

Юля хмурится. Недоверчиво, цепко. Разглядывает меня, подливая масла в огонь моих ощущений, что мне здесь не рады. И молчит. Я чувствую, как щёки начинают гореть даже на морозе.

— Бесятина, что раньше тут жила до пожара, разбрелась по деревне, — встревает Дара, и в её голосе проскальзывает неуместная весёлость. — Одну из них мы нашли у вашей соседки, Марьяны. А сейчас этот товарищ снова в вашем доме.

Юля переводит взгляд на Дару. Задерживается на босых ногах, на белом сарафане. Странная девочка из «Звонка» — это ещё мягко сказано.

— Почему я тебя вижу? — спрашивает с раздражением в голосе.

Дара улыбается своей самой загадочной улыбкой и молчит. Юля фыркает. Смотрит снова на меня. Выжидающе. Руки в карманах куртки, поза закрытая, враждебная. И мне вдруг становится дико неловко — за то, что я вообще здесь стою, за этот разговор, за всё.

— Марьяна очень боится, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Этот бес сидел в её комнате, когда мы пришли. А потом сбежал. Похоже, в привычное убежище.

— В наш дом, — Юля заканчивает за меня, и в голосе прорезается металл. — Значит, пожар, что ты устроила, не помог? Ты просто сожгла дом, и тебя за это никто не наказал?

Голос её становится выше, и я чувствую — не просто злость. Что-то другое. Горькое, старое, копившееся всё это время. Обида. Справедливая обида. И от этого только хуже.

— Я не хотела жечь ваш дом, — говорю тихо, без защиты. Просто как есть.

Мы встречаемся взглядами. Секунда, другая, третья — никто не отводит. Не потому что хотим пересмотреть друг друга. Пытаемся понять. Сожалею ли я? Понимает ли она, что огонь был очищающим?

— Так, мне это надоело, — Дара вклинивается бесцеремонно, как умеет только она. — Будете в гляделки играть или делом займётесь?

— Моих дел здесь нет, — Юля дёргает плечом. — Обереги Веры Михайловны работают отлично. Пусть Лариса разложит по периметру участка — и дело с концом. А с моим домом я сама разберусь.

Разворачивается и идёт к калитке, накидывает капюшон, даже не оборачиваясь. Я смотрю ей вслед и чувствую себя последней дурой. Зачем я вообще пришла? Чего ждала?

— Нам нужно объясниться перед Ларисой, — говорю я Даре, когда мы остаёмся одни.

Она кивает и первой выходит на дорогу — не обратно к заснеженной тропинке, а в сторону дома, где нас ждут и, наверное, волнуются.

***

— То есть как — исчез? — Лариса теребит рукав кофты, только что выслушав весь рассказ. — А что же теперь делать? Оно может вернуться?

— Может, — мой голос звучит увереннее, чем я себя чувствую. — Но я думаю, есть способ защитить ваш дом. Хотя бы на время, пока мы разбираемся.

— Как?

Поворачиваюсь к Даре, ища поддержки, но тут же понимаю — это бесполезно. Она смотрит на меня с любопытством, но молчит.

— Бабушка сможет помочь, — говорю Ларисе. — Обереги поставить, чтобы эта тень обратно не сунулась. Я сейчас схожу к ней, всё расскажу. Думаю, она больше знает о том, что в деревне творится, подскажет, как дальше быть.

Лариса кивает, но в глазах всё ещё плещется тревога. Наклоняюсь, зашнуровываю ботинки — пальцы слушаются плохо, то ли от волнения, то ли от всего сразу. Поднимаю голову и через приоткрытую дверь вижу край Марьяниной кровати. Она там, сидит, притихшая. Сердце сжимается.

Как хочется помочь им прямо сейчас. По-настоящему, без беготни к бабушке за советом. Стою на пороге и чувствую себя ужасно беспомощной.

— Простите, — говорю, уже взявшись за ручку. — Что не помогла сразу.

— Ох, Саша, — Лариса качает головой, и в её голосе столько тепла, что у меня внутри что-то ёкает. — Я рада, что ты не отказала. Всем жителям деревни повезло и с твоей бабушкой, и, думаю, с тобой.

От этих слов под рёбрами разливается тепло. Но его тут же гасит холодная мысль: манипуляция. Хочет, чтобы я не бросила. Подкупает словами. Я даже усмехаюсь про себя — везде ищешь подвох, Сашка. Но если хотя бы часть её слов — правда, если хоть кто-то в этой деревне считает, что с моей бабушкой повезло, значит, я здесь не просто так.

— Я скоро вернусь, — обещаю и выхожу на крыльцо.

Морозный воздух снова холодит щёки, но на этот раз приятно — отрезвляюще, успокаивающе. Сердце стучит ровно, не выскакивая из груди.

Дара всю дорогу молчит. Идёт рядом, чуть улыбаясь чему-то своему, и в этой улыбке столько довольства, будто она только что выиграла спор.

— Получаешь удовольствие от этой беготни? — спрашиваю, косясь на неё.

— А ты сама как думаешь? — в голосе снова хитринка, но ноты выше, звонче. Словно она подзарядилась от всей этой суеты, набралась сил. Голос и правда звучит сильнее, чем утром.

— Судя по твоему виду, тебе нравится всё, что связано с быстрым перемещением по земле, — фыркаю я.

Дара смеётся — легко, довольно.

— А ты полежи на этой самой земле хотя бы год, посмотрим, как запляшешь, когда снова сможешь свободно перемещаться.

В её голосе нет обиды. Только констатация факта. Но мне всё равно хочется её пожалеть, обнять, сказать что-то тёплое. Будто это я виновата, что она не жила по-настоящему. Что меня не было рядом так долго.

Я отворачиваюсь, чтобы она не увидела этого в моих глазах. Смотрю на бабушкин дом, до которого уже рукой подать. И вдруг чувствую запах кокоса.

— Ника там, — подтверждает мою догадку Дара.

— Долго же тебя не было! — голос Ники доносится с кухни, и я уже на пороге слышу, как они с бабушкой вовсю сплетничают. Чайник, судя по звукам, только что вскипел заново.

— Не тебя, а вас, — Дара закатывает глаза с наигранной обидой, но Ника, конечно, этого не слышит. Бабушка тихо усмехается, услышав её комментарий.

— Привет, Ник. Бабуль, — перешагиваю порог и сразу врезаюсь в их уютное чаепитие. — У тебя ещё есть обереги, те, что ты Юле давала?

Улыбка с лица бабушки сползает. Она отставляет кружку и вопросительно поднимает бровь.

— Есть, конечно. А что? — она уже поднимается, направляясь к кладовой.

— Нечисть из дома Петровны по деревне разбрелась, — произношу, чувствуя, как внутри снова нарастает тяжесть. — У Ларисы с Марьяной один объявился. Марьяна его видит, боится сильно.

Бабушка замирает на мгновение, не глядя на меня. Потом скрывается в кладовой, оттуда доносится шорох, позвякивание. Выходит быстро, в руках — свёрток из плотной ткани. И уже через секунду накидывает куртку, на ходу застёгивает ботинки.

— Ты куда? — её молчаливая решительность выбивает из колеи.

— Оставайтесь с Вероничкой, отдыхайте, — бабушка натягивает шапку, поправляя выбившиеся пряди. — Я сама к Ларисе схожу, обереги отнесу.

— Но она меня просила! Я обещала вернуться! — в моём голосе проскальзывают обиженные нотки.

Бабушка оборачивается, и в её взгляде столько тепла, что внутри немного отпускает.

— Ты сейчас там не поможешь, Шурочка. Я просто разложу обереги по углам участка, над входом один повешу. Заговорённые они, чистой силой Матери-Земли защищены.

Я молчу. Бабушка знает, что делает. Но внутри всё равно царапает: Лариса пришла ко мне, я взялась помочь — и в итоге снова бегу за бабушкой. Обратись она сразу к ней, всё было бы проще. Я здесь лишняя. Неумёха.

Груз оседает в груди, тянет вниз. Снова ничего не вышло. И где я вообще могу пригодиться?

— Шурочка, — бабушка перехватывает мой взгляд и, кажется, читает всё, что я не говорю вслух. — Дело не в твоих умениях. Дело в том, что в деревне давно живёт. Ларисе с Марьяной повезло, что столкнулись с этим только сейчас. Я быстро.

Дверь за ней закрывается, оставляя нас с Никой в тишине.

— Что за странная деревня, — Ника наконец подаёт голос и снова подносит кружку к губам.

Опускаюсь на табуретку, и тело сразу наливается тяжестью. Разочарование липнет к груди, но Дара лениво забирает его — я чувствую, как оно сползает в сторону, тает. Она не особо старается, увлечённая сегодняшней беготнёй; сидит на подоконнике, болтает босыми ногами и довольно щурится на солнце.

— Чаю? — Ника уже тянется к чайнику, разливает по кружкам. Пар поднимается вверх, пахнет мятой и чабрецом. — Куртку хоть сними.

Точно. Стягиваю куртку, кидаю прямо на пол возле табуретки. Отпиваю. Травяной чай обжигает губы, но приятно. Ника смотрит вниз, на мою куртку, валяющуюся на полу, и, улыбнувшись, хмыкает.

— Что, нравится, когда я развожу беспорядок? — бурчу я в кружку.

— Ага, на тебя не похоже, — она тоже отпивает, потом смотрит на меня в упор. Глаза уже горят. — Так что я пропустила? Рассказывай всё! И чтоб никаких секретов! Ты же знаешь, я всё равно узнаю.

Улыбается ехидно, предвкушая.

Вываливаю всё как есть. Про вчерашнюю ёлку, про Артёма и Юлю — и как внутри всё вспыхнуло. Только когда дохожу до этого момента, Ника понимающе кивает — мол, вот оно что. Поджимает губы, но молчит. Потом про Дару — как она заговорила, как дядя Миша её увидел и даже не удивился. Ника ахает, подаётся вперёд.

— Дядя Миша? — переспрашивает. — А что он сказал? А ты что ответила? Ах, его мать была ведьмой! Я так и знала, что все старейшины связаны с магией!

Новость про дядю Мишу её цепляет больше всего. Я рассказываю подробности, а она ловит каждое слово, переспрашивает, уточняет.

Потом рассказываю про утро. Про Ларису, которая пришла за помощью — ко мне, не к бабушке. Про Марьяну, про тень, что сидела у неё за спиной. Ника хмурится, подаётся ближе. А когда я дохожу до того, как бес вылетел из комнаты и мы с Дарой погнались за ним по сугробам, её глаза становятся круглыми.

— Вы его догнали? — шепчет она.

— Он скрылся в доме Юли.

Ника открывает рот, но я её опережаю:

— И да, она вышла. И была не в восторге.

— Ох, — только и говорит Ника.

— Потом я вернулась к Ларисе, извинилась, что ничего не смогла сделать, хоть и обещала.

Ника качает головой, но больше не спрашивает. Вместо этого смотрит в окно. А я наконец вспоминаю про Артёма и рассказываю ей про его сообщения, про то, что мы так и не поговорили после «ёлки». И только я заканчиваю, как Ника вдруг показывает пальцем в окно:

— А, ну значит, пришло время. Вон он, идёт сюда.

Наклоняюсь над столом, смотрю на дом напротив. Артём выходит, быстро пересекает улицу и направляется прямо к бабушкиной калитке.

Глава 15. Благословение Стрибога.

Юлиана

Хватило же наглости этой Саше заявиться сюда! Если бы мать увидела, что я с ней говорила, визг стоял бы на всю округу. Но ей же невдомёк — она вообще, кажется, не в курсе, что натворила.

Снимаю шапку, бросаю на верхнюю полку в прихожей. Куртку, как обычно, беру с собой — мама любит шарить по карманам в поисках «запрещёнки». До сих пор вспоминает, как в пятом классе нашла пачку сигарет, хотя я пробовала всего раз. И то Матвей ту пачку себе прибрал. Сейчас, конечно, ничего такого не ношу, но всё равно мерзко, когда кто-то втихую лазит по твоим вещам. Даже если это родной человек.

— Куда ты опять выходила, Юль? — мама лежит на боку на стареньком диванчике, который отдали соседи, и щёлкает пультом.

— Просто на воздух.

— Опять куришь?

— Нет, мам! Не начинай. Ты бы учуяла, если б я курила.

— А я и чую!

— Это от Матвея! — голос сам повышается. В городе я ни разу ни на кого не крикнула, а дома…

— Юль? — Максимка выглядывает из-за двери своей комнаты. — Ты идёшь?

Киваю и ныряю к нему.

Кровати для меня здесь не нашлось — моя сгорела, новую не покупали, я же тут всё равно не живу. Постелили матрас на полу. Максим сказал, что совесть мучает, поэтому спим мы вдвоём. На одном матрасе. Едим, разговариваем, играем в игры на телефонах. Со стороны, наверное, жалкое зрелище — нищета, матрас на полу. Но для нас это почти идиллия. Особенно когда чувствуешь запах нового дома. Древесина пахнет так, что не привыкаешь, а наслаждаешься каждый раз. С ней даже еда кажется свежее, вкуснее.

— Я прошёл его! Тот уровень, прикинь! — Максим закрывает за мной дверь, приглушая перепалку между мамой и братом. Привычные звуки. Даже без алкоголя они вечно что-то делят и ссорятся.

— А куда ты так резко убежала? — теперь он говорит тише, оглядывается. — Ты увидела кого-то из «этих»? Опять?

«Эти» — так он называет тени, которые я видела, пока Вера Михайловна не дала мне оберег. С тех пор я его не снимаю даже в бане.

— Нет, — морщу нос, нарочито смешно, чтобы он не боялся. — Не видела я «этих».

Мы снова усаживаемся на матрас. Куртку кидаю в угол, Максим уже полностью погружён в игру на моём телефоне. Разбросанные по полу инструменты для резьбы по дереву блестят новизной. На полке стоят его деревянные фигурки — пересчитываю, их уже десять. Солдатикам и супергероям не хватает только краски. Рассматриваю их, стараясь отвлечься от мыслей, но не могу выкинуть из головы слова той девчонки из «Звонка». Тени снова в доме? От них вообще нельзя избавиться?

Старые обереги, что Вера Михайловна давала, сгорели. Даже если какие и остались, под снегом не найдёшь. Но если один из «этих» и правда здесь — значит, где-то брешь. Значит, снова тащиться к ведунье за помощью. А там сейчас её внучка сидит. Со своей…

— Куда ты переключил?! Я смотрела сериал!

Мать переходит на ультразвук, и мои мысли разлетаются. Максим косится на меня, я закатываю глаза — мол, совсем уже с катушек съехала. Хочется ещё у виска покрутить, чтобы Максимка засмеялся, но сейчас не до шуток.

В груди холодеет, когда думаю, что он слушает это каждый день, пока меня нет. И ему тоже достаётся, я знаю. Мы договорились: в самые тяжёлые моменты он звонит мне со своего кнопочного телефона — того, что Матвей подарил на день рождения. Отдал свой старый, потому что купил новый. С работы его не увольняли уже три месяца — для Матвея это прогресс космический. Пить каждый день перестал, но по праздникам и выходным всё ещё бывает.

Вот и вчера тоже выпил.

После «ёлки» гуляла одна, ходила на поле, к ветру — сил набираться. Вдруг чувствую вибрацию. Сердце сразу ёкнуло, я ещё на экран не посмотрела, а уже знала — Максим.

— Ты где? — голос испуганный, будто я уже в город уехала. А оказалось, он домой пришёл, а там — бардак полный и музыка на всю. К Матвею друг пришёл. Собутыльник, если честно.

Я прибежала так быстро, будто ветром донесло. Чуть дверь с петель не снесла. Ярость внутри кипела такая, что даже не помню, как выгнала и Матвея, и его дружка, дядю Толю. Вместе с вещами выгнала — и всё равно было, что он участковый, и что с отцом они дружили. Они к нему и потопали, банкет продолжать.

А мать? Мать даже ухом не повела. После праздника тоже выпила, пришла и уселась у своего телевизора, как обычно. И ведь не пойму: почему она на Матвея так спокойно смотрит? Ему всё прощается. А меня воспитывает даже на расстоянии, из города. Но стоит ему посягнуть на пульт или на еду, что на завтра оставлена, — крику на всю улицу. Тут уж она замечает всё.

Мне в голову вдруг приходит идея. Может, проверить? Снять оберег. Посмотреть, есть ли здесь тени и сколько.

Не хочу. Очень не хочу снова видеть. Но нужно убедиться. Если верить Вере Михайловне, нечисть тянется к ссорам и негативу, а здесь его хоть отбавляй. Может, от этого тени и появились.

— Может, чаю? — спрашиваю у Максимки, под предлогом выйти из комнаты.

— А есть с чем? — не отрываясь от игры.

— Ну, я поищу. Хлеб, варенье?

— Давай.

Выхожу, стараясь незаметно проскользнуть на кухню, пока Матвей с мамой в зале что-то обсуждают. Вроде ссора притихла.

Руки начинают трястись. Сердце колотится, сбивая дыхание. Берусь за серую верёвочку на шее, закрываю глаза. Дыхание перехватывает, когда оберег оказывается в ладонях. Страшно открыть глаза без него.

Кладу на подоконник.

Секунда. Две.

Открываю глаза. Промаргиваюсь от света и медленно поворачиваюсь.

Сначала — ничего. Прислушиваюсь к голосам из зала. Смотрю в углы, жду боковым зрением знакомое шевеление.

Ставлю чайник на плиту. Тихо выхожу из кухни. Заглядываю в зал — и сердце проваливается в пятки.

Тень. Не одна.

Рядом с мамой, прямо за её спиной. Вторая ходит за Матвеем, выше его ростом. Кажется, она вот-вот склонится к его голове и поглотит. Меня начинает подташнивать.

Проскальзываю к комнате Максима. Приоткрытая дверь — я специально оставила, чтобы видеть, не заходя внутрь. Вроде чисто. Может, за него можно не бояться?

Выдыхаю.

И тут же боковым зрением ловлю движение. Та высокая тень — совсем рядом. Тошнота подкатывает к горлу. Я стараюсь не смотреть, но чувствую: она знает, что я её вижу. Если бы у неё были глаза, они бы пялились на меня в нескольких сантиметрах от лица.

Меня пробирает дрожь. Пулей залетаю на кухню, хватаю оберег, накидываю на шею. Волна облегчения прокатывается по телу. Больше никогда. Никогда не хочу снова это видеть.

Готовлю чай и нарезаю хлеб кусками, наливаю малиновое варенье в пиалку. Ставлю всё это на деревянную доску — вместо подноса. Руки до сих пор трясутся, поэтому двигаюсь медленно, стараясь не расплескать.

В коридор врывается Матвей. Врезается плечом, доска вылетает из рук, и всё, что я несла, за секунду оказывается на полу и на мне. Матвею достаётся больше всех — его футболка цвета хаки теперь в сладких разводах.

— Рукожопая! — орёт он, будто это я ношусь как угорелая.

— Ты не видел, что у меня в руках поднос? — мой голос срывается на мамин визгливый тон, и я осекаюсь. Не хочу продолжать эту перепалку. Просто собираю осколки, вытираю липкое месиво с пола.

Слёзы наворачиваются сами. Не пойму отчего. Я здесь всего пару дней, а уже хочу схватить Максима и сбежать с ним в город. Прятать в интернате — и то полезнее, чем здесь оставлять.

— Мне тоже чаю нальёшь? — кричит Матвей из зала. Уже в другой футболке, такого же цвета.

— У тебя руки есть!

— Юлька! — мама вклинивается. — Не будь засранкой! Нагрей на всех!

Молчу. Заливаю полный чайник, ставлю на плиту. Пока жду, слышу стук в дверь. Не иду открывать — я не одна, кто-нибудь другой сходит.

Стук повторяется.

— Да чтоб тебя! — топаю по коридору, громко, чтобы слышали. — Так сложно посмотреть, кто там?!

Распахиваю дверь со всей силы — накопившаяся злость ищет выход.

— Ой! — на пороге Марьяна. Чуть дверью не пришибла.

— Прости, — выдыхаю. — Ты чего тут?

Марьяна молчит. Просто поворачивается и смотрит в сторону дороги. Там, вдалеке, стоит Вера Михайловна. Не сразу понимаю, что это значит. А когда доходит — киваю Марьяне и закрываю дверь.

Иду за курткой в комнату. Максиму шепчу:

— Мне нужно выйти. Отвлечёшь их, если что?

Он сразу понимает — про Веру Михайловну знает. И что говорить о ней нельзя — тоже. По-взрослому кивает. Натягиваю куртку. Она громко шуршит, ещё и дверь скрипит. На пороге ловлю мамин окрик:

— Ты куда опять?

— Я рядом! Скоро буду! — бросаю и выскальзываю, пока не посыпались новые вопросы.

Накидываю капюшон, бреду в конец улицы, где ждёт Вера Михайловна.

— Здравствуйте.

Она в ответ улыбается. И снова это чувство — рядом с ней всегда так: вся нечисть вокруг просто исчезает. Над ней купол что ли какой, защитный?

— До меня слухи недобрые дошли, — говорит она и сразу тянется в карман куртки. Достаёт небольшой мешочек, в котором что-то перекатывается.

— Про нечисть? — догадываюсь. Смотрю на мешочек и понимаю — обереги. Новые, взамен тех, что сгорели.

Протягивает мне. Беру, взвешиваю на ладони — лёгкий, но внутри чувствуется что-то круглое, вырезанное из дерева, с узором в центре.

— В этот раз сделаем иначе, ладно?

Киваю, хотя понятия не имею, что именно будет иначе. Но знаю точно: это поможет.

— Сделай так, чтобы никого дома не было, — говорит она. — Снимешь свой амулет, проверишь, есть ли нечисть. Только потом обойди участок по углам, оставь обереги. Один спрячь над дверью. Если не получится — под крыльцо положи. Поняла?

— Поняла, но… — запинаюсь, поворачиваюсь к ней, прокручивая в голове её слова. — А вы уверены, что получится? У меня же нет способностей, как у вас.

Она хмыкает. Отводит взгляд куда-то в сторону, потом снова смотрит на меня и говорит странную фразу:

— Тебя Стрибог ведёт, Юленька.

Треплет по плечу, улыбается.

Я знаю про Стрибога. Читала всякое. Но не понимаю, что это значит на самом деле. То, что ветер даёт мне силы, — разве это значит, что сам бог на меня смотрит? Если бы так и было, наверняка помог бы с семьёй справиться. Или я что-то должна для него сделать? Жертву принести?

Жуть. Нет уж.

— Я не совсем понимаю, что это значит, — признаюсь честно.

— До какого числа ты в деревне? — спрашивает она вместо объяснений.

— До десятого.

— Вот и хорошо! Тогда будь готова к колядкам. Хорошо?

Я окончательно запутываюсь.

— А что на колядках будет?

— А мы к богам обратимся, да всю деревню наконец от нечисти избавим, — говорит она с такой спокойной добротой в голосе, будто на чай приглашает.

Я поправляю шапку, не зная, что ответить. Но в голове проносится: если нечисть уйдёт, за Максимку можно будет не бояться. Если нечисть не будет лезть в дом, может, и мама с Матвеем хоть немного успокоятся? Эта мысль даёт надежду. Хотя понятия не имею, как будет выглядеть этот обряд и что от меня потребуется.

— Юленька, — она смотрит на меня внимательно, — у нас в деревне впервые за долгое время сразу пятеро, за кем сила богов стоит. Давно такого не было. Твоя помощь для всех неоценима.

Я смотрю на неё во все глаза. Совершенно не понимаю, о чём она.

— Пятеро? — переспрашиваю, и голос звучит по-детски тонко.

— Я, тётя Лида, дядя Миша, моя внучка и ты.

Она замолкает, давая мне время осознать. Я слышу каждое слово, но поверить не могу. То, что я вижу тени, никогда не казалось мне чем-то, что сравнится с её силой.

— Я… я приду. Но мне нужно всё обдумать. Переварить.

Отхожу, но она окликает:

— Юленька! Ты зайди ко мне, как сможешь, ладно? Подготовиться надо.

— Хорошо. Спасибо за обереги.

— Ты справишься! — кричит вслед, когда я уже направляюсь к дому.

Тело дрожит мелкой дрожью. Но это не от страха. Странное ощущение — будто кто-то свыше наблюдал за нашим разговором, будто это было очень важно. И меня… благословили.

Глава 16. Голубоглазая чёрная кошка.

Истинная сила не кричит о себе. Может прикинуться пушистой тенью на подоконнике али птицей за окном. Умей видеть не то, что просится в глаза, а что прячется за обманом. Коли дух, с которым ты в ладу, примет звериный лик — знай, посюсторонний и потусторонний мир для него сошлись теснее. Не пугайся. Сие есть знак: ваша связь окрепла. А когда окрепнет вовсе — сможет он явиться пред миром в человечьем обличье, кем пожелает. Тогда и помощь его станет хитра: врага обманет, весть донесёт, в час нужды под боком окажется. Никто не узрит в нём духа, покуда сам не захочет. Сия уловка — сила для хозяйки.

Из тетради Ярины

Саша

Не успела я решить, хочу ли говорить с ним прямо сейчас, а он уже стоит на пороге. Волосы взъерошены, шапка в руках. Скидывает ботинки, набирает воздух, чтобы что-то сказать, но тут замечает за столом Нику и замирает.

— Привет, Артём! — Ника ловит его замешательство и улыбается во весь рот.

— Привет, Ник.

— Чаю? — спрашивает она, и я мысленно благодарю её. Гостеприимство никто не отменял, и то, что разговор не начался сразу с порога, меня почему-то радует.

— Я не против, — Артём садится на свободный стул, замечает мою куртку на полу и, будто следуя примеру, тоже кидает свою рядом.

— Ну вы даёте! — Ника всплёскивает руками. — И кто из нас ещё бардак разводит, а? В своей комнате я такого не позволяю.

— С каких это пор? — Артём приподнимает бровь, не веря.

— Это правда, — вклиниваюсь. — Я была у неё, там теперь порядок.

— А в игровой? — Артём, кажется, чуть расслабляется. Наверное, ожидал напряжения после моего вчерашнего игнора, но пока всё мирно.

— Нуу, в игровой я бываю не так часто, зимой там холодно. Прибираться там, где я не нахожусь, мне кажется глупым, — оправдывается Ника.

Артём отпивает чай и бросает на меня взгляд — изучающий, долгий. В животе тут же просыпаются бабочки, и волнение накатывает. Не хочу его мучить.

— Ты пришёл поговорить?

Кивает.

— Побудете с Дарой здесь? — поворачиваюсь к Нике.

Она открывает и закрывает рот, как рыба, когда я уже встаю и кивком зову Артёма в комнату.

— Мне что, с ней беседовать? — голос Ники взлетает на октаву выше.

— Ну попробуй, побеседуй, — смеётся Дара, спрыгивая с подоконника и усаживаясь на мой стул.

Не отвечая, прикрываю дверь спальни.

Артём садится на стул у кровати, я — на саму кровать, так, чтобы свет из окна падал на него, а я оставалась в тени. Мне так комфортнее — не люблю показывать волнение, но хочу видеть, волнуется ли он.

— Я видела вчера тебя с Юлей, — выдаю сразу, чтобы не было пути назад. — И чуть не сожгла ёлку из-за этого.

Реакция Артёма — как всегда, внешне никакая. Если бы не чувствовала его эмоции нутром, решила бы, что ему всё равно. Но я чувствую — он зачесывает чёлку назад, выдыхает.

— Но она же ничего не сделала? — спрашивает, не утверждает.

— Я не знаю, о чём вы говорили, но видела, как она держала тебя за руку, а ты улыбался.

— Что? Не было такого! — его глаза округляются.

Сработало. Еле сдерживаю улыбку — получается плохо, но в тени лица не видно.

— Ты разве ей не улыбался? — продолжаю подливать масла в огонь. — А она не гладила тебя по плечу?

— Нет, конечно! Она просто извинилась за прошлое и поблагодарила за Марка.

— О чём это ты?

— Ну… — он пожимает плечами. — Я попросил Марка, чтобы он за Максимом приглядывал. Знаю, в деревне почти все за ним смотрят, но у них дома… не очень здоровая атмосфера.

— А я думала, они просто дружат, без всяких просьб со стороны.

— Так и есть, — он снова зачёсывает чёлку назад. — Но я попросил брата почаще звать Макса в гости.

Я с облегчением выдыхаю — внутри отпускает. Глупая ревность затмила мне разум. Я и правда думала, что они общались или переписывались. А всё оказалось куда проще. По крайней мере, со стороны Артёма. Юлю я всё ещё не оправдываю и не верю ни её словам, ни действиям.

— Ты молодец, — улыбаюсь, и улыбка, наверное, самая дурацкая из всего моего арсенала.

Он тоже делает выдох и закрывает лицо руками, словно хочет умыться от этой неловкости.

— Я дмл, ты мнбрсила, — бормочет сквозь ладони.

— Что-что? — притворяюсь, что не расслышала.

Он чуть раздвигает ладони, оставляя щель, и его лицо выглядит настолько глупо, что я прыскаю.

— Я думал, ты меня бросила, — повторяет снова, сквозь мой смех.

— Ха-ха-ха! С чего бы? Ты ведь даже не знал, почему я не отвечала! — кидаю в него подушку. Он ловко уворачивается, убирает руки от лица, и я вижу ту самую улыбку. Редкую, самую красивую из всех, что я знаю.

Он пересаживается ко мне на кровать и обнимает, зарывается лицом в мои вечно растрёпанные волосы. По коже бегут мурашки, а внутри бабочки, кажется, устроили целое цирковое представление.

Я чувствую его дыхание где-то у виска — тёплое, чуть сбившееся. Руки на спине лежат тяжело и надёжно, словно он боится, что я снова исчезну, растворюсь в этой глупой ревности.

— Дурак, — шепчу куда-то ему в плечо. — Я бы не бросила. Просто… разозлилась.

— На себя? — он чуть отстраняется, заглядывает в лицо. В его глазах — никакого осуждения, только тепло и какая-то новая, непривычная мягкость.

— И на себя тоже, — признаюсь. — Глупо получилось.

Он молчит. Просто смотрит. Так долго, что я начинаю смущаться и отвожу взгляд в сторону окна, где сгущаются сумерки. Но он пальцами осторожно касается моего подбородка, поворачивает обратно и целует. Осторожно, словно спрашивает разрешения. У него губы тёплые, чуть шершавые, пахнут мятным чаем. Я закрываю глаза и проваливаюсь в это ощущение — в его руки на моей талии, в его дыхание, в тишину, которая вдруг стала другой, не тягучей и неловкой, а какой-то светлой.

Когда он отстраняется, я открываю глаза и вижу его совсем близко. Ресницы тёмные, а в зрачках отражается уличный фонарь, только что зажёгшийся за окном.

С кухни доносится Никин голос — кажется, она что-то оживлённо рассказывает, пытаясь втянуть в разговор молчаливую Дару. Интересно, догадалась уже, что та не отвечает? Хотя смех Дары я тоже слышу — видимо, её это забавляет. Наша связь питает меня, так что я тоже начинаю смеяться. Артём приподнимает бровь.

— Даре весело с Никой, — объясняю. — Значит, мне тоже.

Он не удивляется этим странностям, просто закатывает глаза с усмешкой. А я, пользуясь моментом, решаю задать вопрос, даже не подумав:

— Что Дара говорила тебе обо мне в ту ночь на Купала?

Веселье с лица Артёма сползает. И Дара тут же оказывается рядом с моим лицом — материализуется из воздуха прямо передо мной.

— О чём болтаете, голубки?

У меня внутри всё сжимается от неожиданности.

— Ты чего? — Артём напрягается.

— Дара напугала.

— Я не хотела! — оправдывается она. — Просто ваша соседка уже совсем того, — крутит пальцем у виска. — Меня там нет уже, а она всё болтает.

Я снова смеюсь, хотя внутри отмечаю: Дара специально выбрала этот момент. Хитрая.

— Надо идти к Нике, — говорю, поднимаясь. Бесшумно скольжу к двери, чуть приоткрываю и слышу, как из кухни доносится её голос:

— Ну так вот, а мне выпала двойка и рыцарь кубков. Я подумала: ну всё, это точно судьба! А ещё у нас музыкальные вкусы совпадают, представляешь?

— Про кого это она? — шепчу Даре.

— Про того мальчика с «Ёлки».

Бедная Ника. Всё это время сдерживалась, чтобы не говорить о своей влюблённости, — хотела поддержать меня?

Я наконец захожу на кухню, Артём за мной.

— Ну что, поговорили? — Ника встречает нас весёлым тоном. — А мы тут с Дарой болтаем о всяком. — Она машинально машет рукой на соседний табурет, на который я как раз сажусь. — Ой, я думала, Дара на этом стуле сидит…

Ника слегка краснеет и прячет лицо за кружкой.

Я не хочу говорить ей, что Дара с нами уже несколько минут, чтобы не вгонять в краску ещё сильнее. Вместо этого указываю на настоящее место Дары:

— Она на подоконнике. И слушает тебя внимательно.

Плечи Ники с облегчением опускаются, напряжение уходит. Она даже оглядывает подоконник, будто надеется хоть краем глаза застать там Дару, но, конечно, ничего не видит.

— Ох, мне это надоело, — признаётся Дара. — Могу я сделать кое-что? Только пообещайте, что не будете пугаться!

— Что? — не понимаю я.

— Спроси их!

Я слушаюсь:

— Дара хочет что-то сделать, но просит не пугаться. Я не знаю, о чём она, — пожимаю плечами.

Артём хмурит брови, Ника хлопает глазами.

— Ну ладно, — первой отвечает Ника, ища поддержки у Артёма. Тот молча кивает.

Дара исчезает. Я оглядываю комнату — нигде не видно её.

— Мяу? — звучит у меня в голове.

Смотрю на Артёма и Нику — они уставились в одну точку, на подоконник. Оборачиваюсь.

Кошка. Чёрная, с голубыми глазами. Сидит на том самом месте, где только что была Дара, и смотрит на нас. Я думала, мне почудилось — откуда ей взяться? Но это…

— Это Дара? — Ника чуть не роняет кружку.

— Это я, — снова её голос у меня в голове. — Но это пока всё, что я могу.

Кошка смотрит на меня. Это явно Дара — я узнаю её по тому, как медленно, почти по-человечески, она поворачивает голову, как плавно моргает. Шерсть у неё настоящая, чёрная, блестит при свете лампы. Только глаза выдают — слишком яркие, голубые. Если не знать, что это Дара, то от обычной кошки почти не отличить. Она стала настолько сильной здесь, что её способность превращаться в животных снова работает? А если так, то когда-нибудь она сможет обращаться и в людей?

— Мой голос сейчас слышишь только ты, — произносит она мечтательно. — Но хотя бы все будут знать, где я нахожусь. А когда-нибудь и другие начнут слышать.

— Да… Это Дара, — подтверждаю догадку друзей, не сводя глаз с красивой голубоглазой чёрной кошки.

Глава 17. Милость и проклятие.

Анна

Той холодной зимой Ярина осталась у нас на несколько ночей. Домой ей было уже не пробиться: снег завалил все тропы, а метели сменяли одна другую с такой злостью, точно сама зима решила наказать всякого, кто осмелился выйти за порог.

А мне от того было спокойнее.

Даре исполнилось семнадцать, и моя давняя тревога, что жила под сердцем все эти годы, наконец притихла. Я привыкла к тому, что её свободу во снах не могла ни удержать, ни направить, ни защитить, как защищала бы живое тело, но ни разу ещё дочь моя не возвращалась оттуда с бедой. А теперь с нами была Ярина, и дом будто стал полнее: две сестры под одной крышей, дочь младшей у печи, снег за стенами и огонь, перед которым не страшна никакая ночь.

Алексей в ту зиму приходил всего один раз. Принёс Даре подарок — деревянную куклу в белом платьице. Сказал, сам выстрогал. И правда, рука его угадывалась в каждой линии: бережная, неловкая, слишком старательная. Кукла была похожа на Дару — те же длинные волосы, выкрашенные по дереву в чёрный, те же голубые глаза, только неподвижные, нарисованные тонкой кистью.

Дара теперь эту куколку из рук не выпускала, даже к поясу её привязывала, когда ходила по дому. Поначалу от меня прятала — стеснялась, что замечу, посмеюсь или спрошу лишнее, клала под подушку, когда я входила. А как Ярина осталась у нас, после одного их разговора всё переменилось. Не знаю, о чём говорила с ней сестра, только дочка моя стала светлее лицом и уже не таилась: сидела у печи, гладила деревянные волосы своей маленькой спутницы и нашёптывала ей что-то ласковое, как живой подружке.

Я смотрела на них — на Ярину, что сидела у окна с вязанием, на Дару, примостившуюся у печи с куклой на коленях, — и в груди моей разливалось такое тихое тепло, что от него хотелось плакать. Не острое, не жгучее, а ровное, домашнее, давно забытое. Стены поскрипывали от ветра, в трубе гудело, снег бился в ставни, но внутри было ладно: огонь, дыхание родных людей, смех моей дочери и Яринин голос, мягко вторящий ему.

Я подбросила поленьев в печь. Огонь лизнул свежую кору, зашипел, поднялся выше, и я поймала себя на мысли, как же хорошо мне сейчас. Сколько лет я боялась этого: что Дара вырастет, уйдёт, покинет меня, как когда-то покинул Алексей. А она была здесь. Рядом. Смеялась над чем-то, запрокинув голову, и Ярина смеялась вместе с ней, и этот смех переплетался с треском дров, заполняя каждый тёмный угол нашей избы.

Только бы никогда это не кончалось, — подумала я, глядя, как языки огня обнимают полено. Только бы не расставаться. Будем же мы всегда вместе — я и она. Я и моя Дара.

Мысль эта пришла сама собой, не выпрошенная и не вымоленная. Просто вспыхнула в груди, как искра, что вылетела из печи и погасла на каменном полу.

Ярина подняла на меня глаза. Так смотрят не на лицо, а на то, что стоит за ним. Она будто услышала не слова, которых я не произносила, а саму мою просьбу, горячую, жадную, материнскую. Но ничего не сказала.

Наутро Дара не проснулась.

Сначала я не придала этому значения: она любила поспать подольше, особенно в морозные дни, когда даже вставать с тёплой постели казалось мукой. Я успела затопить печь, поставить воду, убрать со стола вчерашние чашки. Но к полудню тревога снова поднялась под рёбрами, тяжёлая, знакомая, и я пошла к её постели.

Лоб под моей ладонью горел. Не просто жаром болезни — злым, глубоким огнём, словно всю ночь дитя моё лежало не под одеялом, а в самой печи.

— Дара, — позвала я тихо. — Доченька, вставай.

Она не ответила и даже не шевельнулась.

Я позвала громче, тряхнула её за плечо, но тело оставалось горячим и неподвижным, а лицо — странно спокойным, слишком далёким от меня. В тот миг мне почудилось, что душа её ушла куда-то глубоко, в тёмную сторону сна, откуда не всякого можно дозваться.

Ярина стояла в дверях. Лицо её было спокойно. Слишком спокойно для сестры, что видит умирающее дитя.

— Ты знала, — выдохнула я. — Ты знала, что это случится. Потому и пришла.

Она не ответила. Только подошла ближе и положила руку мне на плечо.

Два дня мы сидели у постели Дары. Я молилась Сварогу, просила, умоляла, сулила всё, что могла отдать, лишь бы она открыла глаза. Пусть заберёт мой дар, мой голос, мою кровь, мои годы — только пусть дыхание вернётся в её грудь. Ярина вторила мне, но в голосе её не было отчаяния. Только ровное, глубокое спокойствие, от которого я страшилась ещё сильнее.

На вторую ночь Дара перестала дышать.

— Пора, — сказала Ярина.

— Нет, — закричала я и сама не узнала своего голоса. — Нет, она вернётся! Я не отпущу её, слышишь? Не отпущу!

— Анна. — Ярина взяла меня за руки и сжала так крепко, что кости хрустнули. — Боги лучше знают нашу участь. Если будешь держать её здесь силой, не ведаешь, чем это станет для её души. А она Сварогу ещё нужна. И ты нужна.

— Какая теперь разница? — прошептала я, чувствуя, как слёзы жгут лицо.

— Такая, — Ярина заглянула мне прямо в глаза, и от её взгляда нельзя было спрятаться, — что если сейчас не отпустишь, можешь потерять её навсегда. Не тело, Анна. Душу.

Я замолчала. Сжала кулаки так, что ногти вошли в ладони, и кивнула, хотя всё внутри меня кричало против этого кивка.

К ночи мы разожгли костёр у речного камня, там, где ещё летом собирались с сёстрами. Снег лежал глубокий, нетронутый, но огонь быстро выплавил вокруг себя чёрную землю, и пар поднимался клубами, смешиваясь с дымом. Дару мы уложили на камень, подстелив её любимое одеяло.

Я смотрела на её лицо — спокойное, чуть тронутое румянцем, почти сонное, — и не могла поверить, что больше никогда не увижу её живой. Никогда не услышу, как она смеётся, не почувствую, как руки её обнимают меня за шею. Никогда не позову её с крыльца и не услышу в ответ: «Иду, мам».

— Возьми меня за руки, — велела Ярина.

Я протянула ладони. Она сжала их, и по пальцам моим разлилось тепло — не от костра, а откуда-то изнутри, из самой сердцевины боли. Пламя перед нами на миг притихло, словно прислушалось, а потом вытянулось вверх, тонкое и яркое, будто в него вдохнули жизнь.

— Повторяй за мной, — сказала Ярина.

И я повторяла.

Слова шли не из памяти и не из разума. Они поднимались из груди, из нутра, из того места, где жила моя любовь к Даре, и текли вместе с жаром, вместе с горем, которому уже не хватало тела.

Огонь-батюшка, Сварогов сын, услышь меня.

Не за злато прошу, не за славу, не за долгий век себе.

За дитя моё молю.

Души наши связаны, как два полена в одном костре: горят рядом, светят рядом, и пепел их смешается, когда придёт срок.

Коли суждено ей уйти, не дай уйти без следа.

Сохрани её в теле новом, что дано ей любовью.

Пусть будет рядом, покуда я живу.

Пусть и после, когда меня не станет, найдёт дорогу ко мне.

В каждом моём рождении.

В каждой жизни новой.

Через кровь, через память, через огонь.

Не разлучай нас, Свароже.

Костёр трещал, выбрасывая искры в чёрное небо, и каждая искра несла мою просьбу всё выше. Пламя то вздымалось почти до ветвей, то оседало к земле, точно невидимая рука мерила нашу судьбу. Я смотрела, не отрываясь, пока вдруг не поняла: огонь больше не жжёт. Он гладит, обволакивает, принимает.

И тогда дыхание оборвалось.

Сердце замерло, ожидая ответа, и в наступившем безмолвии я услышала не ушами — душой:

Быть по сему.

Я упала на колени, хватая ртом морозный воздух, и сперва не поняла, жива ли ещё. Костёр догорал. Угли тлели красно и глухо, а над камнем поднимался белый пар.

На краю камня лежала кукла.

Дарина кукла. Та самая, в белом платьице. Только она изменилась. Глаза её больше не были нарисованными: они смотрели — живые, голубые, в точности как у моей дочери. Я протянула руку и взяла её. Дерево под пальцами было тёплым.

— Что теперь будет, Ярина? — спросила я, и голос мой прозвучал чужим, глухим, словно пришёл из-под земли.

— Дара останется с тобой, — ответила Ярина. — Свободным духом.

Она указала на куклу, и я поняла. Душа моей дочери была здесь. В этой маленькой деревянной фигурке, что лежала на моей ладони. Не живая и не мёртвая. Не возвращённая в тело, но и не отнятая у меня до конца. Рядом.

Всегда рядом.

Как я и просила.

Тело Дары предала огню Ярина. Я не смогла смотреть. Отошла от камня подальше, прижала куклу к груди, и слёзы текли по лицу, замерзая на ветру. Я слышала треск поленьев, шипение снега, Яринин шёпот, но слов не разбирала. Слышала только, как внутри меня что-то обрывается, падает в бездну, и я падаю следом, всё глубже, пока не остаётся ни мыслей, ни молитв.

Не знаю, сколько времени прошло. Может, час. Может, вся ночь. Костёр давно погас, и над камнем клубился пепел, подхваченный ветром. Я всё стояла и смотрела в небо, где не было звёзд.

И вдруг услышала голос.

— Мам?

Тихий, робкий, над самым ухом.

Я обернулась. Никого. Только Ярина у камня, только снег, да ветер, что пепел разносит.

— Мам, не плачь. Я здесь.

Я опустила глаза.

У моих ног, опустившись на колени, сидела Дара. Босая, с чёрными волосами, распущенными по плечам. Такая же, как всегда. Только в белом сарафане — точь-в-точь как у её куклы.

— Дара, — прошептала я, и сердце моё забилось так сильно, что стало больно.

Я протянула руку, чтобы коснуться её лица, убедиться, что она вернулась, что это правда она, моё дитя, моя живая девочка. Но пальцы прошли насквозь — сквозь плечо, сквозь белую ткань, сквозь воздух, держащий её очертания. Она была здесь — и всё же уже не принадлежала миру, где мать может обнять своё дитя.

— Не плачь, мам, — сказала она. Голос её был ровным, спокойным, совсем не похожим на голос умирающей. — Я с тобой. Всегда.

Я опустилась на колени перед ней и смотрела в эти глаза — живые, настоящие, любимые. Не могла вымолвить ни слова. Хотела засмеяться или закричать, схватить её, прижать к себе, даже если руки снова пройдут насквозь, но только сидела в снегу и чувствовала, как огромная, неподъёмная тяжесть отступает из груди, оставляя после себя место для чего-то нового.

Я ещё не знала, как назвать это чувство. Не радость. Не горе. Не облегчение.

Что-то между милостью и проклятием.

— А кукла? — спросила я наконец.

— Она будет меня держать, — ответила Дара. — И потом тоже. Когда тебя не станет. Как обещано. Сварогу мы ещё нужны, мам.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько света, что я почти поверила: всё будет хорошо. Поднялась на ноги. Дара встала рядом. Я чувствовала её присутствие, её тепло, хотя не могла коснуться. В руке у меня всё ещё была кукла, и она больше не казалась мёртвой деревяшкой. Она ждала. Дышала тихим теплом в моей ладони.

Я посмотрела на Ярину.

Сестра стояла у камня. Лицо её оставалось спокойным, только глаза блестели в темноте.

— Ты знала, — сказала я.

— Знала, — ответила она. — И пришла, чтобы ты не осталась одна.

— Что же теперь?

Ярина долго смотрела на меня, потом на Дару, да на куклу в моих руках.

— Жить, — сказала она. — А когда придёт время — вернуться.

Я вдохнула морозный воздух, и он обжёг лёгкие. Рядом стояла моя дочь, а в руках я держала её новое пристанище, согретое огнём и нашей кровной связью.

— Пойдёмте домой, — сказала я. — Холодно.

Не думая, я потянулась к Дариной руке — как делала всегда, как делала тысячи раз за семнадцать лет. И тут же отдёрнула ладонь, сжала пальцы в кулак, чтобы не чувствовать пустоты.

Дара шагнула вперёд, и снег под её босыми ногами не промялся. Она шла рядом со мной, и только приглядевшись, я поняла: она здесь, но не вся. Глаза те же, и лицо, всё как при жизни, но сквозь неё чуть просвечивала ночь, а края её белого сарафана расплывались в морозном воздухе.

Тогда я могла лишь гадать, что уготовил нам Сварог впереди. Но знала одно: просьба моя была услышана.

Я ещё не понимала, какую цену берут боги за исполненное «всегда». Знала только, что больше мы не расстанемся. Ни в этой жизни. Ни в следующих.

Глава 18. Горела хата — сгорел и сарай.

Боги щедры, да и плату требуют. Бывает находит на деревню морок: скотина без причины сохнет, хлеб на корню гниёт, а младенцы бездыханными родятся. Али чужая злоба из леса выползает, аки стылый туман, людей душит, вздохнуть не даёт. Тогда приходит час расплаты.

Не всякая жертва — кровь. Кровь — последнее, когда иного выхода уж нет. Чаще надобно отказаться от того, что сердцу милее всего.

Одна ведунья голос отдала — три года молчала, зато мор от деревни отвела. Другая зрением пожертвовала — ослепла, но прозрела там, где прежде не видела, и врага углядела. Третья от любви своей отреклась, самой чистой и светлой. Имя милого в огонь бросила, иных спасая.

Ибо есть у огня свойство особое: принять то, от чего сердце болит сильнее всего. Принять, переплавить и силой обернуть. Но лишь когда сама веруешь, что иного пути нет.

Когда придёт твой черёд, не моги торговаться. Боги торга не жалуют. Выбери, что отдать готова, и расстанься с тем без жалости.

Из тетради Ярины

Я уже не понимаю, где заканчивается моя жизнь и начинается её. Глаза открываются, но они не мои — я смотрю на мир из чужого тела, чувствую тяжесть чужого дыхания, слышу мысли, не рождённые в моей голове. И всё же это моё. Было моим.

Вокруг сумерки, но не те, что приходят после заката, — иные: густые, синие, с отблеском далёкого костра. Я стою на главной дороге, ведущей в деревню, под ногами — утоптанный снег, а рядом — люди. Сёстры. Их лица в полутьме словно вырезаны из старого дерева: строгие, сосредоточенные, но в глазах каждой теплится огонь. Тот, ради которого мы здесь.

Впереди, в начале дороги, уже сложен костёр. Поленья уложены крест-накрест, меж ними торчат пучки сухой полыни, вереска, прошлогодних колосьев. Я подхожу ближе — воздух густеет, словно земля прислушивается.

— Пора, — говорит одна из них, та, что стоит ближе всех к огню. Голос у неё глухой, как из-под воды.

Она первой берёт факел, опускает в костёр. Огонь взметается без промедления, охватывает сухие ветки, лижет поленья, и в его свете наши тени вытягиваются, тянутся к домами, к полю, к самому лесу.

— Велес, покровитель скота и леса, — шепчет она, и голос стелется по снегу, точно ветер. — Прими нашу силу. Охраняй границы, где зверь бродит и человек за советом приходит.

Она отступает в сторону, оставаясь у костра. Её дело — ждать здесь, на главной улице, что получит защиту всех богов сразу.

Вперёд выходит молодая женщина с длинными светлыми волосами — они мерцают в свете костра, как льняные нити. Она берёт полено, и руки её не дрожат.

— Стрибог, — произносит она голосом звонким, как первый лёд под ногой. — Храни Вольную улицу, где люди к ветру лицом стоят. Дай им свободы, сколько нужно, и защиты, сколько просят.

Она уходит в темноту, и её светлые волосы долго мелькают между избами, пока не растворяются в ночи.

К костру подходит другая — та, чьё лицо кажется мне смутно знакомым, хотя я вижу её впервые. В её чертах угадывается что-то родное, то, что будет повторяться в поколениях, переходить от матери к дочери, пока не дойдёт до тех, кого я ещё не знаю, но кто уже есть где-то в глубине времени.

— Мать-Земля, — говорит она, беря своё полено. — Защити заповедную улицу, где корни дома держатся. Пусть земля будет мягкой для сеющих, щедрой для жнущих, вечной для помнящих.

Она уходит. Я смотрю ей вслед, пытаясь уловить в её походке, в повороте головы то, что кажется мне таким близким. Но видение ускользает, тает, как утренний туман.

Следующая выступает вперёд — с тёмными, почти чёрными волосами, заплетёнными в тугую косу. В руках она держит полено, выхваченное прямо из середины костра, не боясь жара. Пламя лижет её пальцы, но она не морщится.

— Духи воды, речные, омутные, тихие, — говорит она, глядя туда, где за домами темнеет река. — Примите нашу силу, храните тех, кто у воды живёт, кто к вам за советом приходит. От сглаза, от порчи, от лихой беды.

Полено в её руках тлеет красным. Она уходит, не оборачиваясь.

Я остаюсь у костра одна. В его глубине догорают последние ветки. Теперь моя очередь. Моё полено — самое тяжёлое, пропитанное смолой, с узлом, похожим на застывший язык пламени. Вынимаю его из углей, жар обжигает ладони, но я не выпускаю.

— Сварог, — говорю я, и голос звучит ровно, без дрожи. — Огня покровитель, кузнец судеб. Защити Кузнечную улицу. Дай силу тем, кто её достоин, и огонь — чтобы не погас.

Полено тяжело лежит в руке, но я несу его легко. Моя улица — Кузнечная, та, где я выросла, где когда-то ходила босиком по росе, где теперь стоят чужие дома и живут чужие люди. Я иду вдоль заборов, шаги отдаются в груди глухим, тяжёлым эхом. Люди выходят на крыльцо, замирают у калиток. В их взглядах нет страха, только ожидание. И ещё — что-то похожее на благоговение.

Я прохожу мимо дома, где когда-то жил он. Останавливаюсь сама не зная зачем. Калитка приоткрыта, за ней на крыльце — человек, которого я знала когда-то. Узнаю его сразу, хотя прошло столько лет. В руках он держит маленькую девочку, рядом стоит женщина с ясным лицом, прижавшись к его плечу. Его семья. Те, ради кого он ушёл.

Девочка вдруг вытягивает руку, смотрит прямо на меня. Нет, не на меня. Рядом, чуть позади, стоит Дара — я чувствую её призрачное присутствие, она тоже здесь. Девочка показывает пальцем, что-то говорит, и я не слышу слов, но вижу, как вздрагивает он, как женщина прижимается к нему ближе, как лица людей у калиток становятся ещё напряжённее. Они смотрят туда, где, по их мнению, пустота. Но они чувствуют. Все чувствуют.

Я делаю шаг, второй. Не оглядываюсь. Иду до самого конца Кузнечной, до последнего дома, где дорога обрывается и начинается поле. Там опускаюсь на колени, кладу полено на снег и жду, пока огонь сам погаснет, впитается в землю, отдаст свою силу каждому камню, каждому корню, каждому, кто живёт на этой улице.

И тогда, вдалеке, у самого леса, я вижу Гриву, стоящую на пригорке, — её свет заливает поле, дорогу и одинокие берёзки. Она смотрит на меня, и я понимаю, что всё получилось: связь установлена, договор заключён.

Я открываю глаза. В комнате темно, только за окном едва брезжит рассвет. Тело неприятно покалывает, и я не сразу понимаю, где нахожусь. Мои руки — они мои? Я сжимаю пальцы, чувствую одеяло, подушку, холодный край стены, к которому придвинута кровать — всё на месте, но в груди ещё живёт тот огонь, тот костёр, та тяжесть полена в ладони.

— Дара? — шепчу в темноту.

Она рядом, я чувствую её раньше, чем вижу: сидит на краю кровати, не касаясь. Страх, наваливавшийся после сна, начинает отпускать, стекает куда-то вниз, тает — она забирает, молча, как всегда.

— Это хороший сон, — говорит она тихо. — Не бойся, я здесь. Как и обещала.

Я выравниваю дыхание, закрываю глаза и снова вижу огненную Гриву, уходящую в лес.

***

— Плохо спала, Шурочка? — бабушка выставляет на стол тарелку с пирогами. Румяные, с хрустящей корочкой, они явно не относятся к здоровому завтраку, но отказываться я не собираюсь.

— Снилось всякое, — отвечаю, поглядывая на подоконник. Дара в облике кошки сидит там, что-то разглядывает и делает вид, что нас не слушает.

По улице идут женщина с ребёнком. Маленькая девочка замечает кошку, тычет пальцем в окно, потом машет рукой. Женщина не обращает внимания, а я кожей чувствую, как Дара расправляется изнутри — ей приятно, её заметили, пусть и в таком облике.

— Вы сегодня снова к Нике играть пойдёте? — бабушка разливает чай и наконец садится за стол. Значит, хлопоты закончились, можно есть.

— Наверно, если больше нет никаких дел, — я скорее намекаю, чем утверждаю, отпивая горячий чабрец из кружки с надписью «Александра». — А что, ты куда-то собираешься? А то вдруг я могла бы помочь.

Бабушка на секунду задерживает на мне взгляд, потом кивает и принимается чистить варёное яйцо.

— Есть одно дело, — говорит она негромко. — Как поешь, причешись да умойся, Шурочка.

— У нас гости? — я удивлённо поднимаю бровь.

— Сначала сделай, что говорю, — бабушка машет рукой в сторону умывальника.

Я вздыхаю, молча съедаю пирог с капустой и яйцо, запиваю всё чаем, а в голове уже проносится сотня мыслей: кто придёт? Лариса? Что-то случилось? Может, тётя Лида? Наскоро умываюсь, расчёсываю непослушные кудри, переодеваюсь в любимый тёмно-красный свитер и свободные чёрные брюки. Возвращаюсь на кухню.

— Так кто придёт-то? — спрашиваю, садясь на табурет.

— Юля должна подойти.

Я не двигаюсь, руки прилипли к столу, внутри всё сжимается и затихает.

— Уже пришла, — Дара спокойно поворачивается к столу, снова принимая привычный облик. Наша гостья и так её увидит.

Выглядываю в окно: знакомая фигура в тёмной куртке и серой шапке идёт по дорожке к крыльцу, толкает калитку.

— Зачем? — голос звучит глухо.

— Поговорить нужно, — отвечает бабушка почти шёпотом. — Веди себя прилично, Шурочка.

Скрещиваю руки на груди, откидываюсь на спинку стула и смотрю в сторону. Дара беззаботно болтает ногами, но я чувствую её напряжённое внимание — она не пропустит ни слова.

Слышу, как открывается входная дверь, как Юля стряхивает снег с ботинок, вешает куртку. Пауза — она мнётся в прихожей, не решаясь заходить. Потом тихие шаги, и на пороге кухни появляется она. Светлые вьющиеся волосы распущены на плечах, чуть влажные от снега. Взгляд настороженный, цепкий — но она смотрит не на меня: в пол, на бабушку, прищуренно окидывает Дару. Избегает встречаться со мной глазами, и в этом молчаливом «я тебя не замечаю» столько напряжения, что в комнате будто заканчивается кислород.

— Садись, Юленька, — бабушка указывает на стул напротив меня, голос у неё ровный, но я чувствую: она видит. Всё понимает про этот невысказанный конфликт.

Юля молча садится. А мои руки так и остаются скрещенными на груди — не потому, что хочу показать враждебность, а просто не знаю, куда их деть. Внутри неожиданно поднимается вина за её дом, который я не хотела жечь, но он сгорел.

— Так, девочки, — начинает бабушка, оглядывая нас обеих. — Не знаю, какая кошка между вами пробежала, но это нужно исправлять.

Дара хмыкает — её забавляет, что бабушка так символично объяснила нашу вражду.

— Угощайся, Юленька. Пирожки бери, чай пей, — бабушка старается сгладить напряжение, но Юля лишь натянуто-вежливо улыбается ей. Руки держит на коленях, будто приклеила.

— У нас в деревне впервые за долгое время сразу четыре сильные ведьмы, что работают с разными стихиями, девочки. — Бабушка не упускает из виду Дару, словно это касается и её.

— И что, им нужно теперь помириться, чтобы работать вместе? — спрашивает Дара, попадая точно в цель.

Бабушка кивает, и её лицо становится куда серьёзнее, чем у Дары, которую вся ситуация, кажется, забавляет.

— Юленька, пей чай, — не унимается бабушка.

Юля берёт кружку, из которой идёт пар, но так и не прикасается к ней губами.

— Расскажи-ка первая, как на духу. Что тебя так беспокоит? Почему на Сашку злишься? — бабушка впервые не назвала меня «Шурочкой».

Юля наконец решается посмотреть на меня. В её взгляде — холодная злоба, и меня накрывает с головой: спокойствие, мысли, тревога — всё сметает её буря. Но я не отвожу глаз. Она первая переводит взгляд на Дару, с нескрываемым любопытством, и отвечает только через несколько секунд.

— Думаю, понятно, на что злиться. Вы мой дом сожгли, — произносит она спокойно, но в голосе — строгость и осуждение.

— Так, а ты что на это скажешь, Шурочка? — спрашивает бабушка.

Юля прячет насмешливую улыбку.

— Скажу, что так было нужно. Только я ничего не жгла, — повторяю Юлин тон, отпивая остатки остывшего чая.

Юля хмурится, но молчит.

— Хочешь злиться? Злись на меня, — вклинивается Дара, продолжая болтать ногами. — Это я привела Сашу к твоему дому обманом и провела сквозь неё огонь Сварога.

Лицо Юли кривится от злости — и ещё от того, каким детским, невинным тоном Дара произнесла эти слова. У меня внутри всё сжимается от стыда, как от непослушного ребёнка, который капризничает на людях. Только этот ребёнок — Дара

— Но поверь, этого бы не случилось, если бы не твой родственник, который осквернил меня своими низкими желаниями. Тем, что он просил у бесов через меня. — Голос Дары становится угрожающим. Бабушка чуть выпрямляется, будто готовясь защищать то ли Дару, то ли Юлю. — Если бы я была собой, как сейчас, а не той тёмной сущностью, какой меня сделал твой прапрадед, то и дом был бы цел, и бесов бы там не было. И мать бы твоя не спивалась, Юленька.

Тишина после её слов сгущается. Дара не сводит с Юли взгляда, снова игриво улыбаясь — конечно, она не боится так высказываться, её и ударить-то нельзя, тела нет. Юля молчит с полминуты и только потом произносит удивительно спокойно:

— Для тебя — не Юленька, а Юлиана.

— А для тебя — можно просто Дара, — отвечает тут же.

Юля отпивает чай, затем поднимает взгляд на бабушку.

— Мне плевать на сам дом, — признаётся она. Я невольно хмурю брови. — Сгорел — новый построили. Но вместе с домом сгорел и сарай. — Она смотрит в кружку. — А в том сарае у Максимки была большая коллекция деревянных игрушек. Он сам их вырезал.

Мы с Дарой переглядываемся, и я чувствую, как яд вины расплывается по венам. Бабушка кладёт свою руку на Юлину, молча поддерживая. Юля продолжает:

— У него там инструменты лежали. Их он тоже не нашёл после пожара.

— Мне жаль, — говорю я, и голос не слушается.

Бабушка одобрительно кивает мне, затем смотрит на Дару, ожидая, что и она скажет что-то. Но Дара смотрит в пустоту перед собой, погружённая в свои мысли. Я пытаюсь заглянуть в её голову, понять, о чём она думает, но в её мыслях — только деревянная кукла, которую я всю зиму ношу во внутреннем кармане куртки.

— Дара невольно стала проводником теней, что остались в вашем старом доме, Юля. Не думаю, что настоящая, не осквернённая Дара сделала бы подобное, не стала бы так мстить. — Бабушка заглядывает Даре в глаза. Та моргает, отводит взгляд и начинает теребить край сарафана.

— Не стала бы, — тихо подтверждает она, и в её голосе — искренность.

— А Саша не знала, что подобное вообще может произойти, — продолжает бабушка. — Не понимала, на что способен огонь Сварога.

Юля так и не поднимает голову, смотрит в свою кружку.

— Что… — я запинаюсь, голос дрожит. — Что мы можем сделать? Для Максима.

Юля поднимает на меня глаза — они покраснели, но слёз не видно.

— Артём подарил ему новый набор инструментов. — Она пожимает плечами. — Так что… ничего.

Я невольно хмурю брови. Артём? Он не говорил мне. Мысль колет где-то под рёбрами. Юля замечает мою реакцию, и на её лице мелькает что-то острое, почти торжествующее: ей приятно, что я об этом не знала. Она чуть приподнимает уголки губ, наслаждаясь своей маленькой победой.

В какую игру ты играешь? Могла бы сказать, что уже ничего не нужно, но нет — упомянула Артёма.

— Как хорошо, что мы все поговорили, — торжествующе произносит бабушка. — Думаю, теперь-то мы точно сможем поработать вместе, правда, девочки?

Она радостно потирает руки. Мы переглядываемся, но никто не отвечает.

— Вот и славно! А теперь к делу. Сейчас я всё вам расскажу.

Теперь все взгляды устремлены на бабушку. Она рассказывает, как и что нам нужно делать — почти слово в слово пересказывает мой сон, те действия, что я видела от лица Анны. Мне, Юле, тёте Лиде и бабушке предстоит повторить то, что Анна с другими ведьмами делала много лет назад. Только с одним отличием, и от этого у меня внутри чуть отпускает.

— Всё будет происходить на колядки, — объясняет бабушка. — Никто не узнает, кто под маской и в костюме.

Я с облегчением выдыхаю. Не то чтобы мне было важно, кто увидит моё лицо, но мысль, что я могу снова устроить пожар на глазах у всей деревни, всегда висела где-то под рёбрами. А так — пламя, костёр, маска — и никто не свяжет меня с огнём, если что-то пойдёт не так.

— Маски у тёти Лиды есть, — продолжает бабушка. — Из бересты, из кожи. Нам главное — чтобы лица не было видно, да одежду наизнанку. И чуть не забыла важное! — Она поднимает указательный палец. — Нужна вещь, важная для вас. То, чем вы пожертвуете. Это жертва для богов.

Юля косится на бабушку с подозрением, но молчит. А я пытаюсь вспомнить, что такого важного взяла с собой из дома, что можно было бы отдать, — и ничего не приходит на ум.

Дара, которая до этого внимательно следила за разговором, отворачивается и смотрит на улицу. Видимо, разборки и выяснение отношений для неё куда интереснее подготовки к ритуалам.

— Ну что, девочки, — бабушка поднимается из-за стола. — У нас есть ещё несколько дней на подготовку. А сегодня отдохните, всё обдумайте. И советую зла друг на друга не держать. Кто знает, чем всё может обернуться, если ведьмы не в ладу, а?

Юля даже не одаривает меня взглядом — направляется к выходу, натягивает шапку.

— До свидания, — бросает она и вылетает на улицу, будто за ней гнались.

— До свидания, Юленька, — говорит бабушка. Потом поворачивается ко мне: — И мне идти надо, к тёте Лиде забегу.

Она начинает собираться — куртка, шапка, варежки. Я молча смотрю на неё. Дверь закрывается, и мы остаёмся вдвоём. Дара пожимает плечами — мол, бывает. Проводив бабушку взглядом в окно, я возвращаюсь в спальню. На тумбочке мигает экран телефона — два сообщения от Артёма:

«К Нике идёшь?»

«Зайди сначала ко мне».

Смотрю на них и понимаю: поддержка от Артёма и Ники сейчас нужна как воздух. Перевести дух в компании Ники, залипнуть в игры, утонуть в её громком смехе и болтовне — лучшее лекарство. С этими мыслями я иду к выходу за курткой. Даре ничего не нужно объяснять — она спокойно соскальзывает с подоконника и уже стоит у двери, разглядывая голубыми глазами своё отражение в старинном зеркале.

Глава 19. Когда нас трое.

Огонь не слушается, когда внутри бушуют сильные чувства — гнев, ревность, обида. Он ощущает твой жар и думает, что его зовут. Тогда лучше отойти от всего, что может загореться, и подышать — глубоко, медленно, представляя, что выдыхаешь не пар, а тот самый жар. Сварог не наказывает за эмоции, он ждёт, чтобы их направили в дело.

Из дневника Саши

Снег, подтаявший от солнца, пружинит под ногами, напоминая сладкую вату. Тигр на воротах скалится нарисованной мордой, мешкаю пару секунд, прежде чем дёрнуть калитку. Со двора уже доносятся знакомые голоса Марка и его мамы.

— Маркуша, принеси мне эту самую, в этой, как её там… Мне надо это самое…

— Чего? — переспрашивает Марк, нахмурив брови.

— Давай-ка мне не это самое! Быстрей, сказала, принеси лопату деревянную! — голос тёти Нины набирает требовательные нотки, и она выходит из дровяника.

— Так бы сразу и сказала… — Марк первым замечает меня в проёме калитки и расплывается в улыбке. — О! Муза пришла! — машет мне и кивает в сторону пристройки с баней. — Артём воду таскает, сейчас придёт.

— Привет, Саша! — тётя Нина тут же подхватывает, не сбавляя темпа. — Подожди в доме, а то замёрзнешь. Артёма сейчас к тебе отправлю.

— Здравствуйте, хорошо! — отвечаю, стараясь втиснуть слова в её стремительный поток, и захожу в дом.

Комната Артёма, конечно, заперта на ключ. Он всё ещё не доверяет Марку с прошлого лета. А я-то гадала, с чего вдруг на Ивана Купалу в хороводе он выкрикнул: «Это же ты!», хотя точно видел меня впервые. Оказалось, Марк в своей ребяческой манере указал на меня пальцем, как на предмет воздыхания одного художника, чьи рисунки увидел в его спальне. Позже Артём рассказал, что установил старенький замок на дверь, чтобы Марк не лазил без разрешения и не видел не только нарисованную меня, но и «тёмную» Дару. По его мнению, такие изображения могли напугать Марка, хотя я почему-то в этом сомневаюсь. Всё же первая причина — прятать от чужих глаз личные работы.

Шаги Артёма раздаются с веранды. Первой меня встречает его игривая улыбка — и меня не покидает ощущение, что он что-то задумал. Он даже не говорит «привет», просто подходит, наклоняется и целует. На губах — вкус вишнёвой конфеты.

— А со мной не поделишься? — шепчу, когда он отстраняется.

Артём обдумывает пару секунд, потом берёт моё лицо в ладони и целует снова — уже не так осторожно. Я чувствую, как его язык мягко проталкивает конфету мне в рот, и вишнёвая сладость заполняет всё — дыхание, губы, мысли.

— Так сойдёт? — спрашивает он с хрипотцой.

Я только моргаю, не в силах выдавить ни слова. Щёки горят, и внутри всё дрожит какой-то сладкой, незнакомой дрожью. Артём хмыкает, отпускает моё лицо и поворачивается к своей спальне.

Движение сбоку заставляет повернуться: Дара, скрестив руки на груди, цокает и закатывает глаза. Мне не стыдно ощущать такое перед ней — я знаю, что её питают мои сильные чувства, так что она мешать не будет. Но всё же бросаю на неё слегка осуждающий взгляд, просто на всякий случай, чтобы своим внезапным появлением не испортила что-то важное для меня.

На ватных ногах следую за Артёмом, пока он возится с замком. Когда захожу, он закрывает дверь за нами.

— Дара здесь? — спрашивает.

Я оглядываю комнату. Знаю, что она где-то рядом, но вопрос застаёт меня врасплох.

— Где-то здесь, но… почему спрашиваешь?

Он только поправляет чёлку, убирая выбившуюся прядь. Я не понимаю его поведения, но этот взгляд… Он как у охотника, который выследил добычу. И добыча — я. Меня это не пугает, скорее волнует — где-то глубоко, внизу живота.

Он садится на кровать, рядом со мной.

— В чём дело? — мой голос дрожит.

— Извини, просто… — он набирает воздух, отворачивается и шумно выдыхает. — С тех пор, как мы сюда приехали, ты на меня как-то иначе влияешь. По-другому.

Я мотаю головой, пытаясь понять.

— Ну, знаешь. Может, это твоя сила, может, ещё что, но я постоянно о тебе думаю. Не так, как обычно. Мне всё время хочется тебя целовать.

Я судорожно вдыхаю. Понимаю, к чему он клонит, но не могу ни ответить, ни возразить, ни даже пошевелиться. Только сейчас доходит, почему во время игр у Ники он постоянно держал меня за руку или за колено — отвлекал, и от этого кожу покалывало.

— Так ты… думаешь, это из-за моей силы или… — не успеваю договорить. Артём снова прижимается к моим губам. Я чувствую, как его пальцы скользят по моей шее, зарываются в волосы у затылка, слегка сжимают. Дыхание сбивается, и я проваливаюсь в этот поцелуй, как в тёплую воду. Комната вокруг расплывается, остаются только его руки, его губы, его прерывистое дыхание, которое путается с моим.

Не знаю, как я оказываюсь под ним. Мои пальцы сами находят край его свитера, сжимают шерсть, притягивают ближе. Он отвечает тем же — проводит ладонью по моей спине, останавливается на талии, прижимает меня к себе так, что между нами не остаётся воздуха. Только горячая, колкая теснота.

Всё внутри дрожит, как натянутая струна. В закрытых глазах вижу только вспышки — розовые, вишнёвые, такие же сладкие, как та конфета, что мы делили минуту назад. Мои губы горят, и мне кажется, я сейчас сожгу всё вокруг. Оторвавшись друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, я чувствую запах гари. Пьянящий, едкий, совсем не похожий на вишню.

— Саш? — голос Дары режет тишину.

Я со всей силы отталкиваю Артёма. Он быстро соображает, хватает подушку и начинает сбивать ею пламя на столе. Только тогда я замечаю — его рисунки горят. Со стола скатывается упавшая на бок свеча — видимо, это она загорелась и подожгла бумагу. Отсюда и дым.

— Какого… — он смотрит то на меня, то на стол, волосы взъерошены, вид испуганный.

— Извини, — выдавливаю тихо. Сама не понимаю, в чём провинилась, но просто так рисунки не могли вспыхнуть.

— Это я сделала? — поворачиваюсь к Даре.

Она стоит позади Артёма с виноватым видом, морщит нос. Мне даже не нужно слышать ответ.

— Извини, — снова шепчу, теперь Артёму. — Мне нужно себя контролировать.

— Да… Мне тоже, — отвечает он, бросает испорченную подушку на пол и снова садится рядом, нежно обнимая.

Я знаю: даже если бы случайно сожгла все его рисунки, он бы не злился. Но всё равно чувствую вину за то, что произошло. Обнимаю в ответ, тихонько успокаиваюсь. Сердце приходит в норму, дрожь уходит. Не только из-за объятий — Дара забирает часть испуга.

— Идёшь к Нике сегодня?

— Нет. Сегодня без меня, дел много, нужно маме помочь. — Артём оглядывает меня, задерживает взгляд на лице. — Поэтому и позвал тебя — побыть немного вместе. Правда, не думал, что наедине с тобой у меня так крышу снесёт.

Он тихо смеётся своим мыслям, а я обнимаю его крепче перед прощанием.

Ника уже успела включить обогреватели в игровой над гаражом, поэтому я сразу снимаю куртку.

— Ого, ты чего такая раскрасневшаяся? — первое, что она у меня спрашивает, увидев.

— Долгая история.

— А я люблю долгие истории, — она хлопает ладошкой по дивану, приглашая присесть, и я плюхаюсь, облокотившись на мягкую спинку. — А где Артём?

— Я только от него, сегодня мы вдвоём, — улыбаюсь ей мягко, а Дара хмыкает, напоминая о своём присутствии — ведь нас всё-таки трое. Лицо Ники выдаёт любопытство и предвкушение, что я вот-вот расскажу ей какой-то секрет.

— И что вы делали? — она наклоняется ко мне.

— Целовались.

— И всё?

— И я чуть не сожгла его рисунки в порыве страсти.

От удивления на лице Ники я фыркаю и отворачиваюсь, снова раскрасневшись.

— Что ты опять натворила, ведьма!?

— Я просто увлеклась! — начинаю смеяться, и Ника хлопает меня по плечу. — Я не знаю, как это контролировать, — выдаю уже спокойнее. Теперь на лице Ники появляется лёгкая тревога.

— А что говорит Дара? Она ведь… она должна знать. Ей сколько лет? Двести?

Я смотрю на Дару в другом углу игровой. Та стоит неподвижно, но взгляд прикован к Нике — напряжённый, ожидающий.

— Дай ей куклу, — говорит она.

Меня пробирает холодок. Что она задумала? Но выглядит она серьёзно.

— Что такое? — Ника снова нервничает, голос становится тише. — Дара что-то говорит?

Я молча подхожу к куртке, висящей у выхода, и достаю куклу из внутреннего кармана. Разворачиваю красный платок, на который Дара сама указала, когда я покупала его в ТЦ. Протягиваю куклу Нике. Она смотрит на деревянную фигурку, и её лицо бледнеет. Не двигается, только сжимает пальцы на коленях. Тишина затягивается. Я вижу, как она сглатывает, как напрягаются её плечи.

— Дара попросила тебе передать, — говорю я.

— Зачем? — голос хриплый, едва слышный.

Пожимаю плечами. Ника медленно, с дрожащей рукой, наконец берёт куклу. Пальцы почти не слушаются, но она аккуратно удерживает её.

— Я не держала её с детства, — признается она шёпотом, и в этом шепоте слышится и страх, и какая-то давняя боль.

Она разглядывает куклу, поглаживая, поправляя платье — как, видимо, делала в детстве, когда нашла её. Но теперь каждое прикосновение осторожное, будто кукла может обжечь. Затем поднимает взгляд на меня и медленно переводит его в сторону Дары. Кажется, они обе молчат около минуты. Ника смотрит на Дару с нескрываемым любопытством, но в её позе — застывшее напряжение, готовность отшатнуться.

— А ты изменилась, — говорит она Даре. Голос дрожит, но она старается держаться.

Дара улыбается и наклоняет голову.

— А я скучала по твоему взгляду, полному надежды на дружбу.

— И всё такая же язва! — Ника выдыхает, и в голосе проскальзывает слабое облегчение. Но руки всё ещё мелко трясутся.

Дара подходит к дивану и садится на край. Впервые она таким образом присоединяется к нашей компании по-настоящему — не как дух, которого вижу только я, а как новая, третья подруга. По крайней мере, у меня такое ощущение. А вот Ника слегка отодвигается, примеряясь к безопасному расстоянию, хотя куклу из рук не выпускает — пальцы побелели на деревянных плечиках.

— Саше повезло, что с ней я. Часть её силы я забираю себе, и не всегда всё заканчивается катастрофой. Но когда она не хочет, чтобы я мешала, — Дара поворачивается ко мне и оглядывает с головы до ног, намекая на мои желания, и я краснею, — тогда я не могу контролировать всё, и случаются такие неприятности.

Я мысленно вздыхаю. Получается, Дара в такие моменты выступает моей личной нянькой — чтобы с мальчиками не шалила. Со временем я смогу сама управлять своей силой, но пока без неё никуда.

— Э… Ясно, — шепчет Ника, не шевелясь.

— Спрашивай, что ещё тебя интересует, — говорит ей Дара.

Я не двигаюсь. Мне она такого не предлагала. И хоть сама сгораю от любопытства, молчу — не перебиваю.

Ника поднимает взгляд к потолку, что-то вспоминает, потом набирает воздух — и осекается. В её голове, кажется, тысяча мыслей одновременно, и она не может решить, какую выпустить первой.

— Ты же знаешь, что я могу понять, что у тебя в голове? — спрашивает Дара.

— Ты читаешь мысли? — Ника прикрывает рот рукой, будто её секреты могут вырваться именно через него.

— Нет. Скорее, я просто понимаю и ощущаю мысли других. Ещё вопросы?

— А мне задать можно? — я сажусь на середину дивана между ними.

— Ты и так знаешь, что у меня в голове.

— Я бы так не сказала. У меня тоже есть вопросы.

— Знаю, — отвечает Дара.

Мы с Никой переглядываемся. На её лице — удивление пополам с недоверием.

— А я думала, у вас вообще нет никаких секретов и вы всё друг о друге знаете, — говорит Ника, и в голосе сквозит растерянность.

— Так и есть, — отвечает Дара.

Я хмурю брови. Что значит «так и есть»?

— Просто Саша либо не помнит, либо не понимает, — Дара улыбается Нике. — Глупенькая.

— Эй! — возмущаюсь я, но внутри понимаю: в чём-то она права, даже если шутит.

Нику это веселит — она улыбается Даре в ответ.

— Хорошо, у меня такой вопрос. Ты теперь не та «тёмная» Дара, что была прошлым летом, верно?

— Да.

— Тогда кто тебя избавил от этой нечисти?

— Саша.

У меня потеют ладони. Я не могу пошевелиться.

— Как именно? — не унимается Ника.

— Она знала, что делать, хоть и думала, что это Анна помогла через её тело. Но это была Саша.

Мне не нравится, что они говорят обо мне, будто меня здесь нет. Дара наконец замечает это, но вместо того, чтобы остановиться, просто забирает моё недовольство — и я наконец выдыхаю.

— Она знала, что делать, потому что её вёл Сварог? — продолжает Ника.

— И это тоже, но не только.

— А что ещё?

Дара переводит взгляд с Ники на меня — видимо, ждёт, что я отвечу. И я знаю ответ, но не могу его озвучить. Не потому что не готова сказать кому-то, а потому что если скажу, то сама услышу — и это станет правдой по-настоящему. Вместо этого я решаю перевести разговор на то, что волнует меня сейчас: на то, что предстоит сделать в ближайшие дни, и на ту, кто может всё испортить.

— Дара, — начинаю я, не поднимая на неё взгляд. — Ты знаешь, почему Юля так странно вела себя во время разговора?

— Что? Когда это вы говорили? — вскрикивает Ника ошарашенно.

— Сегодня утром бабуля устроила нам примирительный завтрак.

— И ты молчала!? — Ника повышает голос до ультразвука — уши пронзает боль, даже Дара морщится.

— Просто были другие волнующие вопросы после этого, — напоминаю я.

— Рассказывайте! — командует Ника мне и Даре.

Я выкладываю всё, что было этим утром: и про Юлины реакции, и про то, что нам предстоит на колядках, и что будут не только мы, но и тётя Лида, и, возможно, дядя Миша. И конечно, не упускаю момент, когда Юля уколола меня — казалось бы, конфликт сглажен, она приняла извинения, но игра не окончена. Она чего-то добивается.

Ника слушает. На её лице — тысячи реакций: от возмущения до удивления. Она то и дело прикрывает рот рукой от переизбытка эмоций, скидывает кофту — жарко. Не только от обогревателей и волнующих мыслей, но и от Дары. От неё тепла куда больше.

— Не знаю, нравится ли ей до сих пор Артём, но… — заключает Ника после моего рассказа. — Если Юлька правда со Стрибогом, то это же воздух, ветер.

— И что? При чём тут это? — не понимаю.

— Да при том! Даже в Таро мечевые масти — это воздух, а значит всё, что связано с мыслями, разговорами, а значит — с манипуляциями. В этом её сила, понимаешь?

— Если честно, пока не совсем.

— Ты права, Дара, она и правда глупенькая, — обращается Ника за мою спину к Даре, затем снова смотрит на меня. — В Таро четыре масти, четыре стихии, прямо как улицы в нашей деревне, которые этим стихиям посвящены. Пентакли — это Земля, всё материальное в нашем мире, это наша улица — Заповедная. Это всё, что связано с природой, ресурсами и деньгами. Следующая — Вольная — это мечевые масти, воздух, улица Стрибога. Это всё, что связано с мышлением, словом, а значит, может быть связано и с обманом, манипуляциями. Я думаю, Юля в этом сильна, как никто другой, только вот она ещё и ведьма, эмпат, и точно знает, куда больнее уколоть. Понимаешь?

— Вроде да… А что с остальными стихиями?

— А, про Сварога думаешь? — Ника продолжает уже с важным видом, как учительница, которая объясняет тему, по которой на следующем уроке будет контрольная. — Дальше у нас идут кубки. Это вода и всё, что связано с эмоциями, чувствами. Затонная улица, как вы уже поняли. Бога за ней нет, но есть важные духи, и их больше, чем мы думаем. Тётя Лида, бабушка Кости, как раз с водой работает, порчи снимает, на Красное озеро ходит ритуалить — и живёт на Затонной, конечно.

Тут я замечаю, что Дара тоже подсела ближе. Ника это подмечает и продолжает:

— Ну и конечно, в Таро есть масть жезлов. Это огонь, импульс, действие, страсть. — Ника многозначительно подмигивает мне. — Кузнечная улица, место силы Сварога, поэтому и связана с огнём.

— Получается, Таро для тебя как подсказка к жизни в Красной Гриве? — до меня наконец доходит ход её мыслей.

— Да и не только в Гриве. В Таро заключены основы мироздания, — Ника трёт переносицу, задумавшись о чём-то, — но мне не понятно вот что. Ты — дитя Сварога, но рождена в семье, где были только ведьмы Матери Земли. Почему?

Я открываю рот, но не знаю, что сказать. В голове пустота, только тихое эхо её слов: «Почему?».

Дара смотрит на меня, потом переводит взгляд на Нику.

— Она ещё не готова, — говорит Дара спокойно. — Спроси после колядок.

Ника хмурится, но кивает. Откидывается на спинку дивана.

— Ладно, запомню.

В комнате повисает тишина. Я уже думаю, что разговор окончен, но Ника снова обращается ко мне.

— Так что ты отдашь Сварогу? Жертву, о которой бабушка говорила?

Точно. Я пока об этом не думала.

— Не знаю, — признаюсь. — У меня ничего такого… важного с собой нет.

Дара вздыхает, потом тихо говорит:

— Есть кое-что.

Я смотрю на неё, но она не объясняет. Только отводит взгляд.

— Но об этом потом. Бабушка велела тебе сегодня отдыхать и набираться сил, а не выматывать себя тревогой и мыслями. — Дара говорит это по-матерински, мягко. — Вот и отдыхайте.

Я хочу возразить, спросить, что за «кое-что», но слова застревают. Бабушка права: если я сейчас продолжу копаться в себе, то к вечеру останутся только вымотанные нервы и пустая голова.

— Ну… Тогда можем сыграть, — предлагает Ника.

В её голосе — осторожная надежда. Она не давит, не лезет с расспросами, просто предлагает то, что всегда нас спасало: дурацкие гонки, взрывы пикселей, общий смех.

— Давай, — тихо отвечаю.

— Ой, а можно куклу я пока подержу? — спрашивает она у Дары.

— Конечно. Приятно, когда меня видят и слышат все в комнате.

Дара улыбается Нике — широко, по-настоящему, без тени той хитринки, которая иногда проскальзывает. И от этой улыбки внутри меня разливается тепло.

Ника возится с джойстиками, подмигивает мне, что-то бормочет про «сегодня я тебя разнесу». Она не боится моей силы и больше не шарахается от Дары.

Пока мы играем, речь заходит о поступлении. Я постоянно откладывала эти разговоры до последнего — ведь меня тянет в деревню, а городские вузы не вызывают энтузиазма. Но Ника вдруг предлагает неожиданный вариант: поступить на психолога, как её мама. Ведь моя эмпатия — одно из лучших качеств, а силу ведьмы можно применять и там. Жить же можно где угодно, даже в деревне, после учёбы. Эта мысль меня вдохновляет, но приходится объяснять Даре, кто такие психологи и почему люди платят им деньги за разговоры. Дара слушает, потом задумчиво говорит:

— Раньше женщины просто собирались у костра и рассказывали свои проблемы. Этого хватало, и денег не нужно было платить.

Я не спорю. В её словах есть своя правда.

Ника запускает новую игру, и я чувствую, как напряжение отпускает плечи, как исчезает комок в груди. Впервые мы говорим не поодиночке с каждой, а все вместе. И мне не приходится из раза в раз передавать слова Дары. И пусть скоро колядки, и я пока не знаю, что меня ждёт. Но сейчас, в этой комнате, с Никой и Дарой, мне не страшно.

Глава 20. Вы встретитесь вновь.

Анна

Дни потянулись иначе, чем раньше. Мы с Дарой работали не как мать и дочь — как ведьма и её помощница. Вдвоём мы были сильнее, и это чувствовали все, кто переступал порог моей избы. Наша связь стала не только кровной, но и магической. Дара была проводником между нашим и потусторонним миром. Через неё я видела то, что скрыто от живых, слышала голоса там, где другие слышали только тишину.

Она всегда была рядом. Незримая для чужих глаз — её видели только те, в ком текла сила, такие как Ярина, Ульяна, Злата. Остальные проходили мимо, не замечая. Я привыкла к её шагам без звука, к её присутствию в углу комнаты, к тому, как она молча наблюдала за мной, когда я варила зелья или шептала заговоры над больными. Она впитывала каждое моё движение, каждое слово. Запоминала.

— Зачем тебе это? — спросила я однажды, заметив, как она повторяет про себя заученный рецепт.

Дара подняла голову, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я не сразу поняла.

— Пригодится, — ответила она просто. — Когда тебя не станет.

Я тогда отвернулась, чтобы она не увидела моих слёз. Она была права. Я не вечна. А она останется. И чем больше она знает, тем дольше сможет помогать людям. Тем больше сможет быть полезной. Живой, насколько это возможно для такого духа, как она.

С тех пор я учила её всему, что знала сама. Она ходила со мной к больным, к тем, кто просил помощи. И теперь, когда меня звали в дом, я уже знала, что там случилось. Дара видела раньше меня — чувствовала недуги, порчу, чужие тени ещё на подходе. Её дух скользил вперёд, проникал сквозь стены, осматривал углы, прислушивался к тишине. И когда я ступала на порог, мне оставалось только подтвердить то, что она уже рассказала.

Однажды нас позвали к мельнику с окраины. Его младшая дочь уже третью ночь не спала, металась, кричала, что кто-то ей дышать не даёт. Я вошла в избу, а Дара уже скользнула в горницу. И когда я ступила на порог, она прошептала мне в самую мысль: «В углу за печью лежит старый гребень. Его хозяйка — свекровь, что умерла недавно. Она не ушла, потому что её не простили».

Я повторила эти слова женщине, что встретила нас у входа. Та побледнела, заплакала, достала гребень. Мы сожгли его в печи, а я прошептала слова прощения. Ребёнок уснул той же ночью. С тех пор молва о нас пошла ещё громче.

— У вас в подполе сырость завелась, не от воды, от зависти соседке — у той детей уже трое, а у вас всё не выходит, — говорила я другой хозяйке, и та бледнела, прижимая руку к груди, потому что я не могла этого знать.

Дара стояла за моим плечом, невидимая, и улыбалась. Ей нравилось быть моими глазами и ушами раньше, чем я успевала спросить. Мы работали в лад, как ведьма и дух-помощница. Люди приходили к нам всё чаще — слухи бежали быстрее ветра. «У Анны помощница незримая, — шептали они. — Они вдвоём такое могут, что другим и не снилось». Я не спорила. Это была правда.

Иногда приходили те, кто сам из наших — те, кто видел. Тогда Дара не пряталась. Садилась на лавку, болтала босыми ногами и отвечала на вопросы. Но при чужих она звала меня не мамой — Анной. Так мы договорились. Так было спокойнее.

— Анна, а твой вчерашний отвар помог? Мне показалось, Ульяна повеселела, — говорила Дара, и никто из новопришедших ведьм не удивлялся, потому что привыкли, что дух-помощница называет меня по имени.

А по ночам, когда мы оставались одни, она всё так же шептала «мам» и садилась рядом, положив голову мне на плечо — не касаясь, но я чувствовала.

Сегодня утром пришла весточка. Старуха из соседней деревни принесла записку, перевязанную красной ниткой. Я развернула, узнала почерк — Яринин.

— Когда это передали? — спросила я.

Старуха только покачала головой.

— Две недели назад Ярина-то померла. Перед смертью велела передать. Сказала, ты поймёшь.

Две недели. Я не знала. Не чувствовала. А должна была — ведь мы были сёстрами по духу, по огню. Но она ушла тихо, как и жила — не тревожа чужих снов.

Я развернула бумагу. Дара заглянула через плечо — ей не нужно было читать, она и так знала, что там. Но читала вместе со мной, потому что это была Ярина. Потому что это было важно.

«Анна, не плачь. Я видела то, что будет после. Вы с Дарой встретитесь вновь. Не как мать и дочь — как сёстры. Как мы когда-то сошлись с тобой. Её душа узнает твою по имени и по отметинам на коже, что не стираются даже через смерть. Не бойся уходить. Она придёт к тебе. И вы будете вместе. Ярининого слова не переспорить».

Я перечитала три раза. Слёзы текли по щекам, но я не вытирала. Дара молчала. Потом её рука — невесомая, прозрачная — легла поверх моей. Не касаясь, но я почувствовала тепло, как всегда, когда она была рядом.

— Мам, — сказала она тихо. — Я запомню. Всё. И тебя, и Ярину. И когда придёт время — узнаю.

Я кивнула. Внутри теплилась странная, горькая надежда. Ярина всегда видела дальше других. Если она сказала — значит, так и будет. Где-то там, за гранью посюстороннего мира, мы снова встретимся.

Я спрятала записку в тетрадь, что Ярина мне отдала. Дара села у нашего кострища, обхватив колени, и смотрела, как я развожу огонь.

— Как думаешь, — спросила она, — какими мы станем, когда встретимся снова?

— Думаю, — ответила я, — сёстрами. Не по крови, а по духу. Как она хотела.

— Это хорошо, — тихо сказала Дара. — Быть сёстрами легче, чем матерью и дочерью. Не так больно расставаться.

Я не нашлась, что ответить. Может, она была права. Может, в следующей жизни мы будем просто двумя женщинами, которые узнают друг друга без слов, без той тяжести, что даёт материнство.

Вокруг шумел лес. Костер тихо потрескивал, выбрасывая искры в темноту. А я сидела на старом бревне и думала о том, что когда-нибудь, в новой жизни, я снова увижу её — свою дочь, свою спутницу, свою Дару. И мы будем вместе. Как сейчас.

Глава 21. Дым на Вольной.

Саша

Утро перед колядками встречает меня снегом. Крупные хлопья падают за окном так густо, что улица превращается в белую перину, а соседние дома теряют чёткие очертания, становятся призрачными, почти невесомыми.

Я просыпаюсь сама, без будильника. Внутри — ровное, спокойное тепло, словно кто-то заботливо укутал меня одеялом ещё до того, как я открыла глаза. Тело лёгкое, голова ясная. Я отдохнула по-настоящему, впервые за последние дни.

Дара сидит на краю кровати. Её взгляд прикован к дневнику Ярины на тумбочке рядом со мной — тому, что мы нашли в бабушкиной кладовой. Она просто смотрит на него: неподвижно, долго, будто пытается прочитать невидимые строки. Ночью мы снова перебирали старое, листали исписанные страницы и даже добавили новую запись. Дара сказала, что это очень символично. А я слишком устала, чтобы спрашивать — что именно она имеет в виду. И даже не знаю, сколько она так просидела, глядя на тетрадь. Может, всю ночь.

С кухни доносится запах с ноткой ванили. Бабушка возится у печи, и я слышу знакомое шипение. Сырники. Значит, день начался правильно.

Встаю, накидываю домашнюю кофту, бреду на кухню. Сегодня — день перед колядками. День подготовки. День, когда нужно успеть многое, но при этом не растратить себя до вечера. Я не знаю, что будет сегодня. Не знаю, получится ли у нас. Но внутри, глубоко, теплится странная уверенность: всё идёт как надо.

— Так, Шурочка, — начинает бабушка командирским тоном, услышав скрип стула, как только я сажусь. — Я сегодня к тёте Лиде забегу по делам, потом помогу собраться Юленьке, а потом все вместе придём за тобой. Тебе одной, чтобы не оставаться, позови Вероничку да Артёма. Займитесь чем полезным до вечера, а как стемнеет, как колядовать начнут, так мы и двинемся к озеру.

Только когда она заканчивает свой монолог, поворачивается ко мне, и её тон смягчается. Бабушка кладёт тарелку с сырниками на стол, а следом — чайник с заваренным чаем.

— Артёмку и Веронику сильно не тревожь нашими делами. Пусть идут колядовать, у нас это все в деревне любят. Артёмка так вообще каждый год раньше колядовал, а как отца не стало, так перестал. Так что ты его заставь в этом году, пусть вспомнит ушедших.

— Я всё сделаю, бабуль, — отвечаю, ещё сонная, не до конца осознавая смысл её слов. Слишком хорошо спалось, и слишком уж аппетитно сырники пахнут.

После завтрака бабуля, даже не попрощавшись, убегает по своим делам. Мы с Дарой остаёмся в тишине под тиканье часов. Этот звук одновременно и убаюкивает, и подталкивает на размышления, которые вскоре приводят к тревоге. Руки сами тянутся к смартфону. Набираю сообщение Нике и Артёму в общий чат: жду их у себя.

— Ну хватит уже перед глазами маячить! — не выдерживает Дара моих хождений по кухне. Я не могу отпустить мысли о колядках и о том, что может произойти.

— «Откуда придёт твоя следующая мысль?» Помнишь? — я оглядываю Дару с головы до ног, пытаясь понять смысл её слов. Только через несколько секунд доходит. Ну конечно, совет от Ники. В прошлый раз помогло.

Делаю глубокий вдох, медленный выдох.

— Откуда придёт моя следующая мысль? — секунда, две, три. Тишина. Ещё один вдох, ещё один выдох.

— Ну вот, уже лучше, — хвалит меня Дара с улыбкой.

— Кажется, помогает.

Но тут же Дара хмурится, а через несколько секунд я слышу с улицы скрип калитки.

— Что такое?

— Это не Ника и не Артём, — отвечает Дара. — Кажется, придётся поработать.

Стук в дверь. Тихий, неуверенный. Никто не заходит.

— Войдите? — мой голос звучит тихо, я не уверена, что меня слышно. Подхожу к двери, и она распахивается сама.

На пороге стоит полноватая женщина с раскрасневшимся от мороза лицом. Она кажется знакомой, но я не помню, кто это.

— Саша?

Киваю.

— А я к тебе. Меня… Меня Рая зовут. — Она снимает шапку, оглядывает прихожую.

— Очень приятно, — стараюсь быть любезной. — Чаю?

Почему-то мне кажется, что именно так бабушка всегда встречает гостей, которым нужна помощь.

— Нет, спасибо. Но мне бы присесть. — Рая морщится, давая понять, что стоять ей тяжело.

— Конечно. — Я указываю на стулья в сторону кухни.

Когда мы усаживаемся за стол, Дара занимает своё законное место на подоконнике и с интересом наблюдает. Мысленно слышу её голос:

— Это подруга Петровны.

У меня округляются глаза, я бросаю взгляд на Дару. Рая замечает это и нервно оглядывается в сторону окна.

— Что-то не так? — спрашивает она тихо.

— Нет-нет. Всё хорошо. А вас… Вас что-то беспокоит?

— Эм… Да. В общем, я случайно услышала разговор Катерины с её дочкой. Ну, вы знакомы, наверно?

Киваю. В подробности вдаваться нет надобности.

— Так вот. Я была у них дома и слыхала, как они ругались, про бесов каких-то. Катерина-то ещё давно жаловалась на Юлю, что та выдумщица, будто видит всякое. Я уж и забыла об этом, а потом узнала…

Краем глаза вижу, как Дара щурится и принюхивается.

— Что узнали?

— Что Юля и правда видит всякое. Ну, бесов, тени.

— А как вы узнали?

Рая краснеет, отводит взгляд.

— Ну, слухи всякие ходят у нас по деревне. Да и услышала случайно. Я хотела к Максимке в комнату зайти, поздороваться, а как мимо кухни проходила, услышала, что она сама с собой говорит. Ну, сначала не придала значения — все мы немного… — она крутит пальцем у виска. — Но потом поняла. Она говорила, что семью от нечисти защищает, а её не слушают, не любят. Что она старается, а матери с Матвеем и дела нет.

— Так, — протягиваю я, задумавшись. — А сюда зачем пришли?

Рая тяжело вздыхает.

— Из-за мужа. Я уверена, что один бес точно к моему прицепился. Он ведь нередко у Матвея бывает. То инструменты какие попросят, то к нам придут в долг попросить, то… — она осекается. — Выпивают они.

— А почему вы уверены, что бес прицепился именно к вашему мужу? Вы ведь тоже ходите к Катерине в гости.

— Толик мой изменился, с тех пор как Юля домой вернулась. Мне кажется, она что-то сделала. Может… если она эту нечисть как-то прогнала, может, она к Толику и прицепилась? — Рая заглядывает мне в глаза, ища подтверждения.

Дара вмешивается, произнося вслух:

— По запаху чую, сидит там бес. Спроси про выпивку.

— Ваш муж стал чаще выпивать? — послушно спрашиваю я.

У Раи округляются глаза, она кивает, а затем достаёт из кармана куртки носовой платок.

— Он не только выпивает. Что-то ещё?

Рая начинает плакать.

— Ударил, — утверждает Дара.

Я не мешкая кладу свою руку поверх Раиной в знак поддержки. Та благодарно кивает.

— Ваш муж сейчас дома?

Рая перестаёт плакать, всхлипывает:

— Нет, он на работе. Но может прийти в любое время, если его Кирилл подменит. А в последнее время это случается часто.

— Мы сходим к вам домой. Нужно проверить.

— Ох, да. Спасибо, Саша. Спасибо.

Без лишних слов надеваю тёплый свитер, брюки, накидываю шапку и куртку. Дара уже на пороге, поглядывает на Раю. Выхожу на улицу, уступая дорогу Рае, проверяю телефон, а мои сообщения не прочитаны. Отправляю ещё одно: «Вышла по делам. Если придёте раньше меня, просто подождите».

— Где вы живёте? — интересуюсь у Раи.

— На Вольной. Недалеко от участка полиции.

Снег валит стеной — крупные хлопья кружатся в воздухе, оседают на плечах, ресницах. Белое марево вокруг, ни зги не видно. Тишина такая, что слышно, как снежинки касаются земли.

Мы шагаем молча, поэтому я не упускаю возможности мысленно спросить у Дары:

— Зачем мы идём, если сегодня всё равно ритуал? Разве мы не прогоним всю нечисть?

— Всю? Вряд ли. Но мы помогаем ради твоей тренировки, — Дара отвечает вслух, не боясь, что Рая услышит.

— Ты поможешь?

Она кивает.

— Но ты и сама вспомнишь, что делать. Доверься ощущениям — и всё поймёшь. Как твоя бабушка говорит: послушай.

Дара выглядит довольной, предвкушает. Когда мы проходим мимо белого одноэтажного здания с табличкой «Отделение полиции», я чувствую, как Рая начинает нервничать. Её напряжение передаётся мне, руки начинают дрожать.

— Нам сюда, — Рая указывает на дом, обшитый голубым сайдингом.

Визуально и не скажешь, что что-то не так. Но стоит нам подойти к калитке, Дара останавливается, и я повторяю за ней. Она втягивает воздух носом, хмурится. Я оглядываю серые окна, пытаюсь понять, что не так, но нутром чую что-то плохое, давящее. Заходить в дом не хочется.

— Что такое? — Рая спрашивает дрожащим голосом.

— Пока не знаю, — отвечаю честно. — Зайдём?

Рая распахивает калитку и мы оказываемся во дворе. Обычное убранство: пристройки, баня, дровяник. Поднимаюсь на крыльцо — всего пара ступенек, но тут же ощущаю чей-то взгляд на себе. Кожа покрывается пупырышками, в груди разливается жар.

— Он здесь? — спрашиваю вслух, но обращаюсь к Даре.

— Толик? Нет, на работе, — отвечает Рая, думая, что я спрашиваю её.

— Со входа смотрит, — говорит Дара. Она цепляется взглядом за маленькое окно веранды. Мне кажется, за тюлью и правда что-то есть.

Вопросительно смотрю на Дару: что делать? Она кивает в сторону входа. Я толкаю дверь — она поддаётся со скрипом, но сама остаюсь на пороге. Дара проскальзывает внутрь первой, бесшумно обходит углы, заглядывает в каждую комнату. Мне даже не приходится заходить — не проходит и минуты, как она возвращается и докладывает:

— Он один, но тучный и вонючий. Алкоголем пропах, и шлейф такой… знакомый, — она морщит нос. — Явно от Матвея перешёл. Фу! Выгоним его. Нужен костёр. Попроси Раю накидать дров и найти маленькое ненужное зеркало.

Дара командует, воодушевлённая предстоящей работой, и уже идёт во двор.

— Быстрее! А то и этот сбежит.

Я передаю её слова Рае. Они звучат неожиданно уверенно, будто это моя просьба и я знаю, что делать, хотя это не совсем так.

Когда костёр во дворе начинает дымить, Дара снова командует:

— Скажи ей, пусть отойдёт подальше, вглубь двора.

Мой голос звучит чуть добрее, чем Дарин строгий тон, обращённый ко мне. Я радуюсь про себя, что Рая не слышит её жёстких приказов. Рая, к счастью, слушается и молча исполняет просьбы. А Дара выхаживает вокруг разгорающегося костра.

— Вдохни дым, — говорит она мне.

Я смотрю на неё с недоумением. Она чуть смягчается, увидев моё лицо:

— Прошлым летом, помнишь, что было, когда ты почуяла дым?

Я киваю и наклоняюсь над костром. Пламя разгорается сильнее. Вдыхаю полной грудью — морозный воздух отступает, едкий дым заполняет лёгкие. Лицо Дары расплывается, я вижу её хитрую улыбку, а через секунду ощущаю на спине её касание — не физическое, а иное. Я чувствую её силу, которая проникает в кости, уходит глубоко в землю, выходит из макушки, превращаясь в одну линию, что проходит сквозь меня.

Видения.

Я вижу этот дом изнутри. Вижу зеркала, в них отражается дядя Толя — участковый. А за его спиной — тень. Выше его ростом, бесформенная, как дымка. Ни глаз, ни рук. Тень склоняется над мужчиной. Картинка сменяется: он кричит на Раю, пока та моет посуду на кухне. Он злится, она плачет. Один удар — ладонью, но Рая падает, прижимая руку к щеке. Её взгляд испуганный, удивлённый. Её муж напуган не меньше, но не говорит ни слова. Выходит из дома, хлопнув дверью. За ним эта тень — но она стала больше, плотнее.

Я выдыхаю дым и снова вдыхаю чистый воздух. Понимаю, что стою на коленях, но не помню, как оказалась на них. У костра лежит маленькое зеркало — то самое, что Рая вытащила из дома. Я понимаю, что нужно делать.

— Вытяни его из дома, — подтверждает Дара.

Беру зеркало так, чтобы видеть своё отражение, но лица не вижу — оно размытое.

— Повторяй за мной слова, — говорит Дара. Теперь она звучит у меня в голове. Я не вижу её рядом, но её голос распространяется внутри.

— Сварог-батюшка, приди на зов. Помоги тем, кто силу твою хранит.

Повторяю слова вслух. Дым от костра летит в мою сторону, я невольно снова вдыхаю запах и теперь вижу эту тень, как наяву, как всегда видит Дара. Продолжаю повторять строчки за ней. Уже не уверена, что прилагаю усилия, слова выходят сами, не моим низким голосом. Но я снова и снова вдыхаю дым, он не даёт остановиться.

— Отвори проход, что хозяйка открыла. Вытолкни тень из этого дома. Загони её в зеркало, в мир иной. Да не вернётся она, пока живые живы.

Вижу, как тень сопротивляется, мечется между крыльцом и зеркалом, которое я направляю в её сторону. Повторяю заученные слова ещё три раза, вкладывая в них искреннее намерение избавить Раю и её мужа от этой напасти. Тень застревает у перил, но на последней строчке вырывается. Я больше не вижу её, но ощущаю тяжесть в зеркале, будто оно стало плотнее, тяжелее.

— Получилось, — шепчет Дара справа от меня. — Теперь уничтожь его.

Кладу зеркало на старый платок и бью камнем, который Рая принесла из дровяника. Зеркало разлетается на осколки. Заворачиваю платок, чтобы ни один осколок не рассыпался, и бросаю всё в костёр. Пламя вспыхивает ярче, искры летят в разные стороны, дым становится тёмным и я только теперь замечаю, что снегопад кончился.

— Ох! — Рая наконец подаёт голос. — Сработало, да?

Оглядываю её, перевожу взгляд на костёр — слабый дым снова становится белым, чистым. Дара сквозь этот дым самодовольно улыбается и склоняется в реверансе. Я не могу спрятать ответную улыбку, да и не хочу.

— Получилось, — отвечаю Рае.

— Ох, а что же теперь? Что с Толиком моим станет?

Я ищу ответ на лице Дары. Она пожимает плечами и говорит: — Если этот Толик хороший человек, то исправится. А если и раньше таким был, то бес просто питался тем, что у него внутри.

Пересказываю Рае слова Дары, чтобы не слишком обнадёживать. Она кивает — понимает, что не всегда нечисть виновата. Задумывается на пару секунд, потом улыбается:

— Спасибо, Саша. Правда спасибо. Я ведь никогда… никогда к бабуле твоей не обращалась. А если бы не ты, не смогла бы… Ты же понимаешь?

— Понимаю. Вы с Катериной Петровной подруги, — отвечаю с понимающей улыбкой.

— Поэтому я благодарна, что ты не отказала.

— Я бы и Петровне не отказала, — признаюсь честно. — Если бы она попросила.

— Но она никогда не попросит, — отвечает Рая с тихим смешком и тут же удивляется: — Как давно я не смеялась.

Внутри разливается тепло. От благодарности, что исходит от Раи в мою сторону, от того, что наконец всё получилось. Дара тоже чувствует это, питается этим.

— Костёр припорошите снегом, когда догорит, — говорю я, уже касаясь ручки калитки. — И дома, как будете печь топить, закиньте полешко в благодарность Сварогу.

Дара кивает, подтверждая.

— Хорошо, Саша. Ещё раз спасибо тебе, — отвечает Рая, теребя в руках промокший от слёз платок.

Дорога домой кажется короче и легче. На душе спокойно. Если я одна смогла избавиться от нечисти, значит, четыре ведьмы точно справятся с ночным обрядом.

— В нашем обряде нужно что-то взамен, — напоминает Дара, услышав мои мысли.

— Но ты сказала, что мне есть что отдать.

— Да.

— И что это?

— Дневник Ярины.

Я останавливаюсь посреди Заповедной.

— Но он не дорог мне, он дорог тебе.

— Верно. А ещё он был дорог Анне. — Грустный взгляд Дары заставляет сердце сжаться.

— Теперь я понимаю, зачем была нужна та запись в дневнике.

Глава 22. В прошлых жизнях, или вроде того.

Некоторые люди приходят в жизнь не впервые. Если встреча повторилась, значит, между душами осталось что-то незаконченное: слово, выбор, обещание, вина или любовь. Сразу не понять, зачем дороги снова сошлись. Может, человек дан как урок, после которого боль отпустит и каждый пойдёт дальше. А может, как редкий подарок свыше — тот, кто останется рядом на всю жизнь.

Из дневника Саши

Во дворе меня ждёт странная картина: Артём чистит снег с таким деловым видом, что я на секунду останавливаюсь у калитки.

— Ты чего тут? — вырывается у меня.

Артём вздрагивает от моего голоса за спиной и оборачивается, так и не сбросив снег с лопаты.

— Снег чищу. А ты? — кивает на меня: куда, мол, делась.

— Помогала кое-кому, — отмахиваюсь я. — А тебя кто заставил?

— Так я сам вызвался. Мне не впервой твоей бабушке помогать.

Он скидывает снег с лопаты и относит её в другой угол двора. Только теперь я замечаю, что бабушкино место для костра тоже аккуратно вычищено.

— Спасибо.

Я подхожу к нему и быстро целую в щёку. Просто в знак благодарности. Ну почти просто. Щёки вспыхивают, и я очень надеюсь, что Артём спишет это на мороз.

— Голубки, — раздражённо бросает Дара и заходит в дом. Даже дверь не открывает. Просто проходит сквозь стену с видом хозяйки, которой здесь вообще никто не указ.

— Ника не приходила? — спрашиваю я. — Она мне не отвечает.

— Не видел её.

Артём садится на деревянную скамейку у костровой чаши и жестом приглашает меня присоединиться. Я устраиваюсь напротив.

Может, сейчас и правда подходящий момент, чтобы поговорить о главном? Дара, только не вмешивайся.

— Так где была? — спрашивает Артём после короткой паузы.

— Помогала тёте Рае.

Победную улыбку сдержать не выходит.

— Которая… жена дяди Толи?

— Ага.

— Но она же… Я думал, она бы не пришла. Они с Петровной вроде как подруги.

— Ну да, — протягиваю я. — Поэтому она ко мне обратилась, а не к бабушке.

Артём кивает и какое-то время разглядывает снег у своих ботинок. На лице появляется задумчивость.

А я почему-то думаю о Юле. И от этого самой становится противно.

— А ты… когда был с Юлей… Она говорила тебе что-то о том, что видит всякое?

Вопрос звучит неуверенно. Слишком неуверенно. И почему меня это всё ещё беспокоит?

Артём морщит лоб. Глаза бегают от одного угла двора к другому. Он явно не понимает, откуда вообще взялся такой вопрос.

— Не помню такого. В деревне говорили, что она нечисть видит. Но… почему ты спрашиваешь?

— Нам с ней сегодня в одном обряде участвовать. С моей бабушкой, тётей Лидой и дядей Мишей.

Артём молчит. В лице у него появляется непонимание, которое я чувствую раньше, чем он успевает что-то сказать.

— То есть ты хочешь сказать, что она… что Юля такая же, как ты?

— Не совсем. Кажется, у неё сила от Стрибога. Мы поэтому сегодня и собираемся. Бабушка говорит, что в деревне давно такого не было, чтобы ведьмы четырёх стихий сошлись вместе.

— Понял.

Он утыкается взглядом в снег. А мне хочется продолжить. Дожать.

— Артём?

— М?

— У тебя остались к ней чувства?

Он начинает часто моргать. Кажется, его внутренний компьютер перезагружается от таких вопросов. Система не выдерживает, а у меня из-за его молчания сердце подскакивает к горлу.

— С чего такие вопросы, Саш? — тихо спрашивает он.

Я молчу. Жду. Пытаюсь прочесть ответ без слов.

— Нет, — наконец выдыхает Артём. — Сейчас — нет. Но тогда… да, она мне нравилась. Сильно. Мы много общались, мне было с ней легко, интересно.

Он опускает глаза на ботинки и поправляет шнурки, будто пытается показать, что сказанное его не беспокоит, хотя моя эмпатия подсказывает, что это не так.

— А потом она начала странно себя вести. При посторонних хватала меня за руку, рассказывала всем, какие мы. Не про нас рассказывала — про картинку. Про то, как это должно выглядеть со стороны. Мне стало неуютно рядом с ней. И всё быстро прошло.

— То есть она пыталась создать видимость идеальной пары?

— Наверное, — пожимает плечами Артём.

— Получается, это у неё остались к тебе чувства.

— Этого я не могу знать. Мы почти не общались после того, как она уехала. Только через Максима изредка. Я не лезу в её дела.

— Но она своим поведением и намёками пытается убедить меня в обратном. Когда она рядом, я постоянно чувствую себя глупой дурой, которая ведётся на твои признания.

На последних словах голос у меня ломается. Я сама слышу в нём уже не злость, а обиду — ту, которую вообще не собиралась показывать. Воздуха становится мало, и я понимаю, что ещё немного — и меня понесёт дальше. Про Юлю. Про себя. Про все эти дурацкие сомнения, которые я таскаю за собой с её появления.

Артём вскакивает со скамейки так резко, что я не успеваю моргнуть, и притягивает меня к себе. Не даёт договорить. Не даёт сорваться окончательно. Просто сжимает в объятиях, крепко, почти испуганно.

— Ты чего, Саш? — говорит он мне в волосы. — Ты ведь чувствуешь. Ты сама всё знаешь. Я люблю тебя.

От этих слов по всему телу бегут мурашки. Он такого раньше не говорил. Да, я знала. Чувствовала. Но не слышала.

Мы чуть отстраняемся. Я смотрю в его карие глаза, а он не прячется. Не закрывается. Позволяет мне. Знает, что я всё прочту без слов.

И я читаю.

Если раньше я чувствовала в нём тяжёлую тоску по отцу, то теперь на её месте светится любовь. Она греет, как маленькая батарейка: заряжает, держит на плаву, вытесняет из него всё тёмное.

Только теперь я понимаю, как много значу для него. И как мало на самом деле стоят чужие игры, намёки и попытки заставить меня сомневаться.

— Я тоже люблю тебя, — наконец признаюсь я. — И вообще… Мне кажется, что мы были знакомы всегда. Это глупо, конечно, так думать, я знаю.

Я мотаю головой и краснею, но Артём берёт меня за подбородок и мягко приподнимает моё лицо, не давая спрятаться.

— А я знаю, что мы и раньше были знакомы. Ну знаешь…

Он наигранно пожимает плечами и на секунду мечтательно смотрит куда-то вдаль.

— В прошлых жизнях. Или вроде того.

А потом улыбается и накрывает мои губы своими, не давая мне возразить. Поцелуй получается нежным и медленным. От него всё вокруг становится тише: и двор, и холод, и мои собственные мысли.

А потом за нашими спинами скрипит калитка.

Артём отстраняется первым, но не отпускает меня сразу. Я всё ещё чувствую его ладони на своей спине, когда поворачиваю голову на звук.

В проёме калитки появляется маска.

Жуткая белая козья морда с красными рожками.

— Бу! Испугались? Ах-ха-ха!

Звонкий голос Ники не спутать даже под страшной маской. Вид у неё, конечно, странный: шуба на несколько размеров больше — скорее всего, мамина. Поверх неё на плечах — красный платок с узорами. Выглядит почти смешно, но я ловлю себя на мысли, что в темноте такой наряд напугал бы сильнее любого хэллоуинского костюма.

— Ну что, идём на колядки? — Ника снимает маску и оглядывает нас. — Вы ещё не готовы?

— Так вроде ещё даже не стемнело, — возражаю я. — Бабушка принесёт маски только к темноте, перед тем как идти.

— А, точно! — Ника бьёт себя ладонью по лбу. — Значит, колядовать идём втроём.

— Втроём? — хором переспрашиваем мы с Артёмом.

— Ну да! Я, Артём и Костя.

Вид у Ники такой довольный, она явно ждёт, что кто-нибудь спросит про Костю. Но Артём вместо этого поправляет:

— Вчетвером пойдём.

Ника недоумённо смотрит то на него, то на меня.

— Марк тоже идёт, — объясняет Артём. — И, возможно, ещё Максима прихватим. Если захочет.

Ника одобрительно кивает.

— Отлично! Эти двое мне нравятся, будет весело. Надеюсь, вам с вашим ковеном, — она тычет в меня пальцем, — тоже.

***

На бабушкиной кухне, за чашками чая, я рассказываю друзьям обо всём, что произошло утром. Нику тоже очень удивляет, что Рая пришла ко мне за помощью.

— Видно, дело было совсем плохо, раз она решилась на такое, — заключает Ника.

Я киваю, но пересказывать свои видения не хочу. Слишком мерзко вспоминать, каким в них был муж Раи. Так что я просто надеюсь, что потом мне это не приснится.

Дара снова оборачивается кошкой и занимает подоконник. Так её видят все — и мы, и редкие прохожие за окном. Она только моргает, щурится на нас по очереди и время от времени с подозрением изучает собственный хвост. Тот живёт своей жизнью и самой Даре до сих пор кажется непривычной деталью.

— Саш, а можно… — Ника смотрит на Дару, но обращается ко мне. — Можно увидеть Дару в её настоящем облике?

Я поворачиваюсь к Даре. Её кошачий кивок видят все.

За куклой приходится идти в прихожую. Я возвращаюсь уже с ней в руках, развязываю платок и кладу на стол.

— Что происходит? — Артём настораживается, не понимая, что я делаю. — Ника, ты видишь Дару?

— И ты тоже можешь, — отвечает Дара уже в своём привычном облике.

Артём открывает и закрывает рот, как рыба, такого эффекта он точно не ожидал. Да, сквозь Дару проходит свет фонарей за окном, но в остальном она выглядит настоящей. Живой. И жутко довольной произведённым впечатлением.

— Давно не виделись, — улыбается она Артёму и закидывает ногу на ногу.

— Точно, — подтверждает он. — С прошлого лета.

— Ага. Только тогда ты сбежал, испугавшись, как девчонка.

— Любой бы испугался твоего дикого оскала в лесных потёмках.

— Но потом ты не мог меня забыть и рисовал ночами. — Дара театрально закидывает голову, касаясь лба тыльной стороной руки.

— Ну, сейчас ты не такая жуткая, — заключает Артём, отпивая чай и косясь на неё.

Меня их перепалка забавляет, но Ника, кажется, вообще не может решить, на кого смотреть. Сидит с открытым ртом и поворачивается то к Артёму, то к Даре.

— А может, вы теперь расскажете, что делали на Ивана Купалу, пока мы вас искали? — спрашивает она у них обоих, а потом смотрит на меня, ожидая реакции.

А я не знаю, как реагировать. Артём тогда постоянно уходил от этой темы. Его что-то беспокоило. Дара тогда вообще не могла говорить, так что я просто опускаю глаза и отпиваю остывший чай.

Артём и Дара сверлят друг друга взглядами. Он явно взвешивает все «за» и «против», а она ждёт, когда он заговорит первым. Но так и не дождавшись, начинает сама:

— Большую часть времени я просто следила за ним, чтобы поймать момент, когда он будет один. И вот когда все ушли на праздник, я с ним заговорила.

— И до чёртиков напугала, — заканчивает за неё Артём.

— Точно. Визжал громче сирены.

— Не было такого! Что за чушь?

— Так что дальше? — вклинивается Ника. — Как вы у дома Петровны оказались?

Артём подливает себе чай, делает глоток и отвечает:

— Дара своей бесконечной болтовнёй уговорила меня. Сказала, что они с Сашей не просто так встретились. Что были связаны давным-давно. И в качестве доказательства предложила мне раздеть Сашу.

— Что?! — одновременно вскрикиваем мы с Никой.

— Ну и фразы ты выбираешь, Артёмка, — спокойно замечает Дара. — Я выразилась не так.

— Не помню, как именно ты выразилась, но по твоим словам я должен был придумать способ увидеть Сашино родимое пятно.

— Ах! — выдыхает Ника. — А ведь мы и увидели тогда! Перед тем как пойти за Дарой в лес!

— Видели, но это не доказательство их связи, — возражает Артём.

— Ещё какое доказательство! — вспыхивает Дара. — У моей мамы было такое же!

Она произносит это слишком звонко. Слишком резко. И сама сразу понимает. Артём опускает глаза в кружку. Ника вертит головой, пытаясь сообразить, что сказать и кто теперь должен заговорить. Дара поджимает губы — видимо, уже жалеет о своих словах.

— Анна не просто бывшая хозяйка Дары, — тихо объясняю я, скорее для Ники. — Она её мама.

Артём, судя по всему, знал об этом ещё со дня Ивана Купалы. Знал о связи наших душ всё это время. И поэтому согласился помочь Даре. Той Даре, которая неизвестно что наговорила ему, чтобы привести сначала его к дому Катерины Петровны и Матвея, а потом и меня. Чтобы свершить свой суд с помощью силы Сварога.

А может, сам Сварог привёл Дару на этот путь. Кто знает.

— Подождите, я не понимаю, — Ника смотрит на меня, потом на Дару и Артёма. — Каким образом ваши души связаны?

— Прошлыми жизнями.

Произносить это оказывается куда легче, чем я думала. Я даже сама удивляюсь, насколько спокойно звучит мой голос.

Ника молчит, Дара тоже. А я почему-то сразу нахожу глазами Артёма.

Он сидит напротив и смотрит на меня без улыбки. Без насмешки. Совсем недавно он говорил о прошлых жизнях так легко, почти играючи: «или вроде того». А теперь мы оба понимаем, что это может быть вовсе не красивая сказка и не случайная фраза. Может, мы правда уже знали друг друга. Когда-то. В другой жизни.

Разговор обрывается сам собой, потому что все слышат, как в сенях скрипит половица, а потом раздаются шаги — бабушкины я узнаю сразу, но рядом с ними слышатся ещё одни, более тяжёлые. Дара выпрямляется на подоконнике, Артём ставит кружку на стол, а Ника так и остаётся с приоткрытым ртом, не успев задать следующий вопрос. Дверь открывается, впуская морозный воздух, и мы переглядываемся.

Пора.

Глава 23. Колядки.

— Шурочка, познакомься, это тётя Лида, — бабушка с порога указывает на женщину, которую я уже видела на «Ёлке».

— Здравствуйте, — отзываюсь я, встав со стула.

Замечаю, что Ника при виде тёти Лиды выпрямляет спину и слегка улыбается. Старается понравиться?

— А откуда так костром тянет, Шурочка? — у бабушки в голосе проскакивают ворчливые нотки.

Она принюхивается, и я тут же напрягаюсь.

— Ой, это, наверное, от моей куртки, я…

— Ты с нечистью водилась?

У бабушки округляются глаза, а я не знаю, что ответить. Вид у неё строгий. Никогда её такой не видела.

Тётя Лида неловко переступает с ноги на ногу и тихонько произносит:

— Не ругай. Пусть в бане омоется.

— Покажи-ка руки, — командует бабушка.

Все затихают. Я несмело протягиваю ладони.

— Тёмные, — отчеканивает бабушка. — Живо в баню. И куклу возьми с собой. Это не шутки, Александра.

— Нам с Артёмом уже пора на колядки, — тихо, но уверенно произносит Ника и, схватив Артёма за плечо, тащит его к выходу.

Бабушка с тётей Лидой отходят, чтобы уступить им проход. Я тоже хватаю куртку и куклу со стола, накидываю первую на плечи и выбегаю на улицу вместе с друзьями.

— Чего это она такая нервная? — шёпотом спрашивает Ника. — Никогда её такой не видела.

— Может, просто волнуется перед обрядом, — отвечаю я и сама пытаюсь себя в этом убедить, потому что такого тона от бабушки тоже раньше не слышала.

— Типа как перед выступлением, что ли?

— Типа того.

— Ладно, до встречи! Расскажешь потом, что было?

— Конечно. До встречи.

Артём легко целует меня в щёку вместо прощания, а Ника накидывает устрашающую маску. Они вместе выходят со двора и тихонько прикрывают калитку.

В бане я наливаю холодной воды в таз. Не понимаю, зачем это делаю и как обычная вода поможет от тьмы на руках, которую я даже не вижу. Да и никакого воздействия не ощущаю.

— А зачем она просила куклу взять? — спрашиваю у Дары.

Она появляется справа.

— Просто протри её слегка водой. Только шалфея брось.

С этим я справлюсь. Шалфея в каждом углу хоть завались, в том числе и здесь. Беру с полки небольшой пучок, кладу в таз, помешиваю воду пальцами, омываю руки, а затем осторожно протираю куклу.

— А правда, чего бабушка такая нервная? Ты почувствовала что-то?

— Думаю, это связано с твоим дедушкой. Может, поговорим с ним? Пока она не заметила.

— С дедом Ваней? А что с ним может быть связано?

— Пойдём и спросим.

Пробираться приходится сквозь сугробы. Даже на расчищенной узкой тропинке ноги то и дело проваливаются, но дедушку видно издалека — он приветственно машет рукой. На нём всё та же фуражка, в руке сигарета. Без дыма, конечно, просто привычный жест. Он молодой, совсем не похож на дедушку.

— А, Сашенька? Тебя бабушка сюда направила?

— Эм… нет. Мы вообще-то хотели спросить, почему она сегодня такая нервная. Ты случайно не знаешь?

Он молчит, прищурившись. Перекладывает сигарету из одного уголка рта в другой. Потом усмехается, грустно.

— Эх, Сашка…

Он подходит к забору, едва виднеющемуся из-под снега, и привычно прислоняется к нему.

— Я рад, что ты приехала. Что я хоть так, издалека, видел тебя в детстве. Что мы наконец-то познакомились. Жаль только, обнять тебя не могу.

Он замолкает, смотрит куда-то в сторону, потом снова на меня.

— А помнишь, как маленькой была? Тебя родители к бабушке привозили. Ты тогда с куклой своей в бочке с дождевой водой играла. Сидишь, булькаешь, что-то ей рассказываешь, а сама смешные звуки издаёшь. А я из-за угла выглядывал, смотрел и мечтал, что ты меня однажды заметишь. Держался изо всех сил, чтобы не засмеяться. А слёзы сами текли по щекам от счастья. Я думал, что разучился плакать. А ты… ты и не знала.

Он сглатывает, затягивается сигаретой, улыбается.

— Александра! — кричит бабушка во весь голос, и я вздрагиваю. Она редко называет меня полным именем.

— Тебе пора, Сашка, — дедушка снова подносит к губам свою измученную сигарету, и я замечаю блестящую слезинку на его щеке. — Скоро увидимся.

Он машет на прощание, а я нелепо бреду по сугробам к дому, не понимая, к чему он так расчувствовался. И почему на мой вопрос так и не ответил?

В доме бабушка снова проверяет мои руки.

— Шалфей? Молодец.

Голос звучит безучастно, без привычной нежности, и меня это настораживает.

— Тётя Лида маски принесла. Выбери одну, какая тебе нравится. — Она машет в сторону мешка у входа и отворачивается, переходя на шёпот с тётей Лидой.

Я подхожу к мешку, запускаю руку внутрь. Маски разные: из бересты, из кожи, с рогами и без. На ощупь шершавые, прохладные. У одной длинный нос, у другой нахмуренные брови. Я вытаскиваю белую берестяную маску с большими красными кругами на щеках. Простая, но самая жуткая: пустые глаза, красные пятна на щеках — мертвенный румянец.

Примеряю у зеркала. Вид жутковатый. Но надеюсь, все в деревне будут в таких же, выделяться не хочется.

— Я бы тоже её выбрала, — говорит Дара, разглядывая моё отражение.

Бабушка берёт себе другую: из тёмной бересты, с вырезанными скулами и узкими прорезями для глаз — строгую, почти суровую. Тётя Лида надевает кожаную, с медвежьими ушами и мягкой рыжей шерстью по краям.

Только мы выходим из дома, как откуда-то издалека доносятся певучие голоса. Они наполняют воздух магией, от которой по коже бегут мурашки.

Коляда, коляда,

Отворяй ворота!

Пришла коляда

На святки, да на холода…

По дороге уже идут толпы. Ни одного человека не узнать: все в масках, отличаются только ростом и цветом одежды. У многих вещи вывернуты наизнанку — швы наружу, как в старину. Кто-то из мужчин измазал лицо сажей и натянул капюшон поверх шапки. Сквозь щели маски знакомые улицы ощущаются по-другому — чужими, таинственными.

Дети перебегают от дома к дому. Стучат в калитки, кричат хором:

— Коляда пришла — подавай со стола!

Им достаются конфеты, пряники, кто-то выносит целую миску пирожков. Дети смеются, толкаются, рассовывают угощение по карманам.

Я держусь ближе к бабушке.

— Пройдём со всеми по Затонной, а оттуда к озеру, — объясняет она.

— А где Юля? — спрашиваю я, оглядываясь по сторонам.

— Должна ждать на повороте.

На Главной улице уже стоит силуэт. Я узнаю её по ощущениям: холодок пробегает по спине, стоит ей только посмотреть в нашу сторону. На Юле чёрная маска с изогнутыми рогами и золотыми разводами у висков.

— Идём, Юленька, — тётя Лида слегка гладит её по плечу, ободряя.

Мне бы сейчас тоже не помешало, чтобы бабушка меня ободрила. Но нет. Сегодня она слишком строга, слишком сосредоточена.

Вдалеке снова слышится:

Уж ты, тетенька, подай!

Ты, лебедушка, подай!

Коляда-коляда, отворяй ворота!

Голоса вплетаются в снежный воздух, и я чувствую, как внутри что-то откликается. Но тут же спиной ощущаю Юлин взгляд. От напряжения Дара появляется сбоку и кладёт руку мне на спину. Прикосновения нет, но защита чувствуется сразу — она словно ставит между мной и Юлей невидимый щит. Мне становится спокойнее.

Затонная улица — одна из самых коротких, домов здесь немного. Поэтому мы быстро подходим к тропе, которая ведёт к озеру.

— Я поведу, — тётя Лида ступает первой. Вода — её стихия.

Все выстраиваются гуськом за ней, и я слышу, как она что-то шепчет, обращаясь к духам воды, призывая помощь уже по пути. Дыхание перехватывает, а вдалеке по-прежнему звучат песни. Вся эта атмосфера пьянит, и мир вокруг кажется ненастоящим.

Когда впереди появляется заледеневшая гладь озера, я ощущаю общее волнение. У берега, на расчищенной проталине, уже ждут подготовленные дрова.

— Нужно, чтобы дерево с землёй соприкасалось, да так, чтобы рядом с водой, — объясняет бабушка мне и Юле.

Голос у неё хрипловатый, и от этого у меня щемит сердце.

Собравшись у костра, мы слышим позади тяжёлые шаги. Дядя Миша, чуть запыхавшись, приближается к нам в маске с рогами.

— Рога, к слову, символ плодородия, — бабушка снова говорит поучительно, обращаясь вроде бы ко мне и Юле, но кивает в сторону дяди Миши. Я готова поклясться, что он краснеет как мальчишка, хотя под маской этого и не видно.

— Ближе не подходите, — мягко говорит тётя Лида, а сама отходит к озеру. Касается льда рукой, закрывает глаза и шепчет что-то очень тихо.

Заметив бабушкин кивок, я начинаю свою часть обряда — зажигаю костёр. Краем глаза вижу, как Юля наблюдает. Наверное, ждёт заклинания или хотя бы эффектного жеста, но у меня с собой обычные спички. Всего пара движений — и огонёк падает на бересту, уложенную под брёвнами. Она вспыхивает мгновенно, пламя поднимается по сухим щепкам, трещит, облизывает края поленьев и разгорается всё ярче.

Следом к огню подходит тётя Лида. Снимает с шеи амулет на верёвочке, бросает в костёр и шепчет заговор одними губами. Когда она открывает глаза, пламя выбрасывает целый сноп искр.

Следующей подходит Юля. Она мешкает, оборачивается на всех нас и только после одобрительного кивка моей бабушки бросает в костёр листок бумаги, обращаясь к своему богу — к Стрибогу. Я не слышу слов, но вижу, как реагирует огонь: языки пламени поднимаются высоко вверх и закручиваются по спирали. Из-за этого зрелища я не сразу замечаю, что на листке. А когда присматриваюсь, меня бросает в жар.

Это рисунок.

На рисунке — Артём со своей обворажительной улыбкой.

— Кажется, Юля отдала в дар свою привязанность к Артёму, — заключает Дара голосом у меня в голове. Она смотрит на меня с хитринкой, но в одно мгновение улыбка сползает с её губ. Дара поворачивается в сторону.

И тут я слышу всхлипы.

Бабушка.

Моя бабушка плачет?

Тело начинает трясти, хотя я ещё не понимаю, что происходит. Бабушка подходит к костру, ожидая своей очереди, но рядом с ней появляется дедушка.

Дед Ваня.

Тётя Лида и дядя Миша молчаливо склоняют головы. Юля оглядывает всех, ничего не понимая.

Дед Ваня слегка приобнимает свою любимую, свою соседку, а потом с грустью оборачивается ко мне.

— Что? Нет! Бабушка!

Она снимает маску и вытирает слёзы. Наверное, считает, что такой момент нельзя прятать под чужим лицом.

— Это твой дар богам? — я указываю на дедушку, которого встретила только полгода назад, а теперь понимаю: мне придётся с ним прощаться. Я тоже срываю маску — хочу ясно видеть то, что вижу.

Бабушка мотает головой.

— Это не мой выбор, Шурочка. Время пришло.

— Верно, Сашка, — продолжает за неё дед Ваня, не убирая руки с её плеча. — Давно мне нужно было уйти. То, что я оставался здесь так долго по собственной воле, отвлекало твою бабушку. Но как узнал, что для защиты деревни нужно отдать дар богам, так и подумал: теперь это и мой долг. Пора.

Я ничего не могу сказать, только мотаю головой. Слёзы душат, ком подкатывает к горлу. А бабушка всё всхлипывает. Я знаю, что так нужно. Понимаю, что когда-то это должно было случиться. Но я же просто внучка. Просто человек, который не хочет прощаться.

И всё же.

Бабушка достаёт из кармана что-то мягкое, гладит пальцами и бросает в огонь. Фуражка. Та самая, с которой дедушка не расстаётся.

Я просто стою и смотрю, как сгорает этот дорогой её сердцу предмет. Слёзы текут по щекам, а бабушка уже читает заговор, обращённый к Матери-Земле. Я не разбираю слов — слышу только монотонное, тягучее звучание.

Через минуту вокруг начинают проступать расплывающиеся силуэты. Сначала десятки. Потом, кажется, сотни.

— Отец здесь, — произносит дедушка, глядя куда-то вдаль.

Я всматриваюсь в сторону леса и вижу лица, медленно приближающиеся к нам.

— Михайловна? А ну глянь, никак Найда рядом? Запах чую.

Все поворачиваются к тёте Лиде. Она стоит как вкопанная, а под её ногами — овчарка. Обнюхивает ноги, но тётя Лида её не видит. Только пытается всмотреться, потом поглядывает на бабушку.

Та кивает, вытирая слёзы платочком.

— Всё такая же активная.

— Найда, маленькая моя, айда к мамочке! — тётя Лида бьёт ладонями по коленям, подзывая овчарку. Но собака смотрит на неё с недоумением: «Я же здесь, почему ты на меня не смотришь?» — и начинает скулить. А тётя Лида уже пустила слезу, хоть и глупо улыбается, радуясь встрече.

Внезапно вдалеке слышится громкий свист, и Найда тут же срывается с места на звук, радостно лая.

— К Лене побежала, — говорит бабушка Лиде, всматриваясь в глубь леса.

Та кивает, вытирая слёзы.

— Вместе они, не переживай, Лидка.

Когда лай стихает, бабушка поворачивается ко мне.

— Твоя очередь, Шурочка.

Я вздрагиваю от её голоса и поспешно натягиваю маску — скорее чтобы скрыть слёзы, чем ради продолжения обряда. Достаю дневник Ярины из внутреннего кармана куртки. Потрёпанный переплёт тяжело ложится в ладонь. Кожа шершавая, углы стёртые. Внутри — чужие записи, подсказки, следы тех, кто знал больше меня. И столько Анны, сколько у нас с Дарой осталось.

Дара встаёт рядом, и я замечаю — она тоже плачет.

— Всё ещё думаешь, что сработает?

— Уверена, — отвечает она, смахивая слезу.

Я оглядываю десятки незнакомых лиц, которые уже подошли достаточно близко и застыли в молчании. Они наблюдают. Вижу пару знакомых — тех, кого встречала в деревне когда-то давно. Некоторые одеты так, что сразу ясно: они из другой эпохи. Вижу лица, которые мне снились.

Такие же ведьмы, как мы.

Они собрались здесь и тоже смотрят. Я разглядываю их, а они в ответ изучают меня с интересом. Кто-то перешёптывается, но слов не разобрать.

— Анны нет… — говорю я Даре.

— Глупая, — отвечает она, шмыгая носом. — Здесь она.

Я крепче сжимаю дневник.

Слова мы с Дарой сочинили накануне. Самые подходящие для сегодняшнего дела. Самые искренние. Она сказала: главное не в том, чтобы слова были правильными. Главное, чтобы они шли от сердца. Тогда костёр примет намерение и передаст его Ветру, а Ветер уже донесёт просьбу до всех богов. Такие нюансы Дара рассказывала мне почти каждую ночь, как только у неё появился голос. И всё это тоже было в дневнике Ярины. Теперь дневник лежит в моих руках — как плата за просьбу.

Я делаю шаг к огню и начинаю:

Огонь-батюшка, Сварог-свет,

Прими нашу просьбу, прими наш завет.

Что люди задумали — к небу неси,

Всех, у костра кто, от беды упаси.

Пусть общее дело в огне оживёт,

И ветер просьбу богам донесёт.

На последних словах я бросаю дневник в костёр.

Пламя подхватывает его сразу. Листы раскрываются, чернеют, вспыхивают один за другим. Костёр взмывает вверх так резко, что я отступаю на пару шагов, а жар ударяет в лицо даже через маску.

И я чувствую: услышали. Моя цена принята.

Дед Ваня долго и тепло смотрит на бабушку, потом переводит взгляд на меня.

— Прощай, Сашка, — говорит он тихо. Голос не дрожит, а в глазах — свет. — Горжусь, что у меня такая внучка.

Я сглатываю, слова вязнут в горле. Он отворачивается, чтобы не видеть, как я ломаюсь.

Бабушка больше не всхлипывает. Только губы дрожат, когда она произносит:

— В следующих жизнях встретимся, Ванечка.

Дедушка кивает, не вытирая слёз. Они катятся по его щекам, а он даже не пытается их спрятать.

— Встретимся, — шепчет одними губами. А потом разворачивается и идёт прямо по замёрзшему озеру. Почти как живой человек, только шаги у него слишком лёгкие: следов не остаётся, снег под ним не проминается.

По ту сторону льда, у самой кромки леса, уже ждут силуэты. Родные. Те, кто ушёл раньше. Они стоят неподвижно, и я вижу, как одна фигура отделяется от остальных, делает шаг навстречу. Дедушка ускоряется.

Замерев, я смотрю ему вслед, пока он не исчезает в темноте. Сжимаю зубы, чтобы не разреветься.

Бабушка стоит ровно, лицо спокойное, только пальцы теребят намокший платок. Она справится, как всегда.

И я справлюсь.

— Догорает, — голос дяди Миши вырывает нас из тишины.

Костёр и правда догорает, угли тлеют красным. Обряд ещё не закончен.

— Саша, ты как? — он смотрит на меня.

Я киваю. Готова.

Дядя Миша первым наклоняется к костру и выхватывает два тлеющих полена. Берёт за самые края — там, где дерево не прогорело и в руках не жжёт. Ему нужны оба: одно он оставит в начале Главной улицы, другое — в конце. Остальным достаточно по одному.

Тётя Лида подходит следом, выбирает короткое поленце, держит за холодный конец и кивает Юле. Та берёт обгоревшую ветку — тоже за неопалённый край и они уходят.

Юля только на мгновение оглядывается, зная, что я пойду следом за ней, но она свернёт раньше, в сторону Вольной. Видимо, поэтому ускоряется, не желая делить со мной тропинку.

Бабушка берёт небольшую головешку.

— Я на Заповедную, — говорит она мне. — А вы с Дарой — на Кузнечную, к кладбищу. Одно полено, в самый конец.

Я протягиваю руку и беру тлеющий кусок дерева. Жар слегка обжигает ладонь, мелкие искры сыплются на снег. Я оглядываюсь через плечо. На той стороне озера ещё стоят несколько фигур. Их очертания то проступают, то тают, будто сотканы из лунного света и утреннего тумана. Но вот представление почти закончилось, и души предков расходятся, как обычные зеваки после ярмарки — спокойно, буднично. Боги ушли и зрители разбредаются.

Бабушка провожает меня взглядом, потом поворачивается и идёт к Заповедной. Я бездумно ступаю по узкой тропинке, по следам, которые оставила Юля. Тишину разрывает только скрип снега под ногами. Сжимаю в руке тлеющее полено — оно не гаснет до конца, только время от времени вспыхивают новые искры, особенно когда я проваливаюсь в сугроб по колено. Видно, по этим тропам зимой ходят редко.

Когда я прохожу мимо поворота на Вольную, тропинка сужается, и теперь остаётся только гадать: провалюсь в снег или нащупаю ногой хоть какую-то опору. Мне чудится, что искры вспыхивают сбоку — не в моей руке и не на тропе, а в лесу, у самой опушки. Оглядываюсь. Нет, пропали.

Смотрю на Дару. Она улыбается, глядя туда же.

— Ты чего это?

— Старые друзья, — отвечает она и снова улыбается своим мыслям.

Вдалеке показывается новый сруб Катерины Петровны — из окон просачивается слабый свет. Почти пришли. Стоит свернуть на дорогу, и до кладбища рукой подать. Там и оставлю полено.

Но как только я равняюсь со срубом, замечаю: кто-то отдёргивает шторку и выглядывает на улицу. Присматриваюсь.

Петровна.

Вид, как всегда, недоброжелательный, глаза сужаются, когда она замечает меня.

— Притворись, что не видишь,— произносит Дара, сама продолжая глазеть на неё. Я послушно не сбавляю шаг и наконец выхожу к дороге. Но всё же не удерживаюсь — бросаю взгляд в сторону окна.

— Что ей нужно? — спрашиваю у Дары, замечая, что Петровна так и не сдвинулась с места.

— Разборок, видимо. Но она ничего не сделает. Дома чисто, ни одного беса не чую. А своих силёнок у неё не хватит, чтобы выяснять с тобой отношения. Вот и остаётся злобно глазеть и притворяться, что чем-то недовольна.

— Все твердили, что она любит скандалить и верещать, — произношу я, замедляя шаг. — А я ни разу этого не видела. Каждый раз думаю: сейчас начнёт кричать, обвинять — и ничего. Почему?

— Злобы в ней много, только выплеснуть её на ведьму не каждый решится. Думаешь, почему они твоей бабушке подлянки устраивали? Дохлых крыс на крыльцо кидали?

Я догадываюсь, но позволяю Даре продолжить.

— Они наверняка сами не понимают, но силу чуют и ничего не могут сказать. Пойти против ведьмы — значит пойти против природы. Вот и остаётся действовать исподтишка.

Впереди вместо привычного кладбища раскрывается заснеженное поле. Из-под снега торчат несколько крестов, и лишь одна тропинка ведёт к памятнику Гриве. Он ближе всех к дороге, и меня тянет к нему магнитом. Кажется, именно здесь нужно оставить часть обрядового кострища.

Дара, похоже, думает о том же — первой направляется к памятнику.

— Мне нужно что-то сказать? — спрашиваю, укладывая полено в снег.

— Всё уже сказали костру. Это всего лишь обозначение границ.

Я смахиваю снег с надписи: «Посвящено Еремею и Красной Гриве». И снова боковым зрением замечаю движение. Искорку.

Улыбаюсь своим мыслям.

Я знаю, кто это.

Я ждала её.

— Грива! — вскрикивает Дара и уже бежит навстречу лошади.

Сейчас Красная Грива выглядит ещё прекраснее, чем летом. На фоне ночного неба, тёмного леса вдалеке и чистого белого снега она не кажется ни чужой, ни сказочной. Она естественная часть этого пейзажа и этой необычной деревни, где каждый мечтает увидеть волшебного духа-защитника хотя бы во сне. Мне, кажется, везёт чаще других.

— И мы скучали по тебе, Грива! — Дара сияет.

Она бросается к лошади, и в её лице столько детской, безоглядной радости, что я тоже невольно улыбаюсь.

Грива переступает с ноги на ногу, мягко бьёт копытом по снегу — негромко, почти пританцовывая. Голова слегка наклоняется то к Даре, то ко мне, а огромные светящиеся глаза не кажутся жуткими. Они завораживают, как и огненная грива, струящаяся до самых копыт.

«Она скучала по тебе».

Меня пронзает воспоминание.

В первый раз, когда я увидела Гриву, Ника в моём видении сказала именно так: «Она скучала по тебе». Только сейчас я понимаю: дело было не в силе, о которой твердила бабушка. Грива ждала знакомую душу. Она узнала её, как только я появилась у камня, и явилась, напоминая, кто я есть. Теперь всё сходится в единый пазл.

Лошадь прикрывает глаза и слегка кивает, приглашая погладить — как сотни лет назад. Поэтому мне и казалось, что я уже делала так.

Потому что так и было.

Дара гладит её по блестящей красно-коричневой шерсти — призрачной, мягко мерцающей в темноте — и довольно щурится. Я подхожу следом, протягиваю руку и ощущаю тепло. Обволакивающий пальцы тёплый туман. Провожу ладонью между глаз, как если бы и вправду гладила, и Грива смело подаётся вперёд. Доверчиво. Всей своей огромной, неторопливой силой.

Слёзы сами брызгают из глаз — от радости, от ожидания, от воспоминаний. Уже не моих, но таких родных, таких правильных.

А в следующую секунду Грива и Дара одновременно поворачивают головы в сторону деревни и замирают. Я следую за их взглядами и вижу вдалеке знакомую фигуру в рогатой маске. Она стоит несколько секунд, не решаясь подойти, потом делает неуверенный шаг в нашу сторону.

И я кожей ощущаю трепет Юли перед огненной лошадью.

Глава 24. Невидимый зритель.

Иногда дар кажется наградой только со стороны. Люди думают, что видеть скрытое — значит знать больше других и меньше бояться. На самом деле чаще выходит наоборот: видишь больше, понимаешь меньше и всё равно должна сделать шаг навстречу.

Не каждый дух приходит пугать. Иногда он ждёт, пока его заметят. Иногда просит совсем немного — передать слова тем, кто его уже не услышит. Самое трудное в таком даре — не испугаться чужой боли и не отвернуться, когда понимаешь, что помочь можешь только ты.

Из дневника Саши

Юля медленно снимает маску, и на несколько секунд мне кажется, что вместе с ней с её лица исчезает всё привычное: колючесть, высокомерие, вечная готовность сказать что-нибудь обидное первой. Она стоит на снегу совсем тихо, с широко раскрытыми глазами, в которых отражается огненная грива. Юля даже моргать забывает. Смотрит на Гриву так, как смотрят на чудо, в которое очень хотелось верить, но слишком страшно было признаться.

— Так это правда, — шепчет она ни к кому не обращаясь.

Грива переступает с ноги на ногу, и снег под её копытами на мгновение вспыхивает алым светом. От неё тянет теплом — мягким, живым, почти солнечным, хотя вокруг ночь, мороз и пустая дорога у кладбища.

— Она не против, — с удивительной добротой в голосе говорит Дара. — Хочешь — погладь.

Юля открывает рот, потом закрывает. Видимо, не ожидав такого предложения.

— Ты уверена? — тихо спрашивает она, но уже делает осторожный шаг вперёд и протягивает руку — почти так же, как я несколько минут назад.

И Грива правда не против. Она сама подаётся навстречу, понимая: Юля не причинит ей вреда. Юля касается тёплого мерцающего воздуха у её морды, замирает, потом убирает руку и вопросительно смотрит на Дару.

— Новая ведьма в деревне — новая сила, — объясняет Дара. — Грива это признаёт.

— То есть… меня? Грива признаёт меня?

— Ну конечно. Ты же ведьма. — Дара произносит это с таким видом, с каким объясняют совсем очевидные вещи, а Юля смотрит на неё растерянно, как ребёнок, который только что услышал правду о себе, но ещё не знает, что с ней делать.

Кого-то мне это напоминает.

И вдруг я думаю: может, Юля всё это время искала именно признания. Ей так хотелось доказать всем и самой себе, что она не такая, как мать, отец и брат. За ними тянулись тени, питались их злобой и завистью, а уважение деревни исчезало вместе с каждым новым слухом. Юля могла задирать нос и говорить колкости, но, наверное, больше всего боялась оказаться такой же.

А теперь Грива не отворачивается от неё. Признаёт.

Юля — ведьма. За ней всегда стояла Сила Ветра, которая защищала её даже тогда, когда она сама этого не понимала.

Она всё ещё держит руку в воздухе. Боится убрать, но и снова погладить не решается. И впервые я вижу в ней не врага, а растерянную девочку, которая наконец получила доказательство: она не обязана повторять чужую судьбу.

— А куда она потом? Грива? — спрашивает Юля у Дары, когда мы направляемся обратно в деревню, попрощавшись с лошадью. — Она где-то… живёт?

Дара цокает языком — с видом учительницы, которой задали глупый вопрос. Но ей это, конечно, нравится.

— Грива — дух. Она может быть и везде, и нигде. Может прийти к тому, кто в ней нуждается, и всегда знает, где опасность, а где знакомые души. Для нас она является в виде лошади, потому что такой мы с Анной… то есть с Сашей, знаем её.

— Но ты тоже дух? Ты тоже и везде, и нигде?

Дара оглядывает Юлю с головы до ног. Я едва сдерживаю смех.

— Я другой дух, Юленька. Я к кукле привязана.

— Ладно, можешь и так меня звать, — вздыхает Юля, потирая переносицу.

— А что, тебя как-то по-другому зовут? — интересуется Дара.

— Юлиана. Меня зовут Юлиана.

— О, красиво. Юлиаааана, — она специально растягивает гласные. — А тебя правда кто-то так зовёт?

— В деревне — нет, — отвечает Юлиана, склонив голову.

Молчание затягивается. Каждая думает о своём, и я всё-таки решаюсь спросить:

— А как ты поняла, что Стрибог — твой покровитель?

Юлиана поднимает на меня глаза всего на секунду.

— Я и не поняла. Твоя бабушка сказала. Я просто ходила на поляну в конце Вольной. Там ветер сильнее всего, и он мне голову очищал. Я не знала, что это Стрибог помогал.

— Это та поляна, где летом жёлтые лилии растут?

— Она. А ты как поняла? Что ты со Сварогом?

Я вспоминаю прошлое лето. Гриву. Тёмную Дару. Первые странности в школе. Всё складывалось постепенно — кусочек за кусочком.

— Просто ощущала всякое, — отвечаю я. — Но по-настоящему мне это показала Дара.

— Дара тоже служит Сварогу? — в голосе Юлианы звучит удивление.

— Моя хозяйка, Анна, служила ему, когда была жива, — отвечает Дара.

Юлиана хмурится, но кивает. Показывает, что поняла, хотя я не уверена, что такое вообще можно понять сразу.

Когда мы подходим к знакомому срубу, Юлиана сворачивает к узкой, расчищенной тропе. Её мать, конечно, тут же выглядывает в окно и отдёргивает шторку, точно всё это время ждала.

— Эм… увидимся, — говорит Юлиана, обернувшись у калитки.

— Увидимся, — отвечаем мы с Дарой хором и идём дальше по пустой Кузнечной.

Кажется, все уже разошлись по домам. На улице стоит тихое, умиротворяющее безмолвие.

— Думаешь, больше не будет никаких игр с её стороны? — спрашиваю у Дары, запрокинув голову к звёздам.

— В целом она добрая девочка. Пожила бы ты в такой семье с нечистью пару лет — тоже натворила бы делов. А после встречи с Гривой кто угодно будет думать о ней, а не о земных глупостях.

— Ха-ха, точно.

Я вспоминаю, как Грива летом вывела меня ночью из леса. Тогда я даже про искалеченные ступни почти забыла.

Когда мы заходим во двор бабушкиного дома, на меня сразу накатывает гнетущая тишина.

Пусто.

Раньше я даже не понимала, насколько дедушкино присутствие за забором наполняло это место. Дом будто стоял под защитным куполом. А теперь купол исчез.

Стоит войти внутрь, и я всем телом ощущаю: нужно было поторопиться. Ещё не успев увидеть бабушку, я уже понимаю — она в печали.

— Бабуль? — тихонько зову я, входя на кухню.

Бабушка сидит за столом и вытирает слёзы платочком, уже заметно промокшим. Она пытается улыбнуться привычно, но глаза остаются грустными и влажными.

Дара садится напротив неё. Я молча ставлю чайник на плиту, потом разливаю чай по чашкам. Одну ставлю перед Дарой. Она хоть и не пьёт, но мне кажется, чашка ей не помешает. Так она тоже становится частью этого разговора. Частью семьи.

— Спасибо, Шурочка, — бабушка пододвигает к себе горячий чай и кладёт ложку сахара.

Я вместо сахара беру песочное печенье, посыпанное сахарной пудрой.

— Не слишком ценный дар, бабушка? — спрашиваю я.

Мне всё ещё кажется, что богам можно было отдать какую-нибудь безделушку. Что-то важное, но не настолько.

— Ценный, Шурочка. Настолько ценный, что сработал бы и без вас с Юлей.

Она кивает собственным словам и тяжело вздыхает.

— Но если бы не сегодня, то в другой день. Дедушка твой давно об этом думал. Особенно когда узнал, что ты такая же сильная, как я. Вот и решил, что время пришло. Что с тобой я не пропаду.

У меня снова встаёт ком в горле. Даже чай не получается проглотить. К печенью я теперь тоже не притрагиваюсь.

И мы молчим. Каждая о своём. Но вдруг Дара тихо-тихо начинает напевать под нос незнакомый мне мотив:

— Ты уходишь за реку, за дальний лес,

Где кончаются тропы и встают с небес…

Она раскачивается в такт собственному пению. Голос у неё удивительно мелодичный — тягучий, мягкий, совсем не похожий на обычную насмешливую Дару. Бабушка подхватывает, и я рада, что не знаю слов, иначе обязательно испортила бы их своим неумелым голосом.

— А мы здесь останемся — помнить, ждать.

Как трава под снегом — весну встречать.

Как зерно в земле — к теплу пробиваться,

Как по капле росы — по тебе собираться.

За столом снова воцаряется тишина. Только тикают часы да ветер воет за окном. Никто не хочет нарушать это молчание. Бабушка встаёт, собирает пустые чашки и идёт к раковине. Она стоит к нам спиной и, не оборачиваясь, говорит:

— Пора отдыхать, девочки. Утро вечера мудренее. Завтра будет легче.

Умывшись и натянув свою старенькую любимую пижаму, я наконец ныряю в прохладную кровать.

— Дара?

— М? — она садится на край кровати, как обычно, чтобы охранять мой сон.

— Что теперь будет? После обряда?

Я заворачиваюсь в одеяло ещё плотнее и по привычке закрываю уши. С детства боюсь, что туда заползут насекомые. Дара улыбается моим глупым мыслям.

— Очищение. А после него изменения могут быть и маленькие, и большие. У кого-то в деревне жизнь наладится, а кого-то боги могут наказать.

— Наказать? Как?

— Да кто ж знает. Мало ли кто грешил: воровал, завидовал, тёмной магией занимался, порчу наводил. Всякое может быть, и всякому ответ придёт по заслугам.

— А нам? Тем, кто был на обряде, тоже?

— Конечно, — улыбается Дара. — Мы ведь это ради добра делали. Значит, и добром боги ответят.

Мне вдруг становится жарко под одеялом, хотя комната всё ещё прохладная. Я убираю край пониже, до пояса, и прислушиваюсь к тишине. В голове всего один вопрос, — тот, который я долгое время отодвигала подальше.

— И ещё кое-что… — я несколько секунд подбираю слова.

Дара, конечно, понимает, о чём я думаю. Но не торопит. Даёт мне возможность спросить самой.

— Почему ты скрывала от меня с самого начала? О том, кем я была в прошлой жизни? С тобой?

Дара улыбается и теребит край сарафана.

— Я не хотела быть с тобой мамой и дочкой. Я хотела подружиться. По-настоящему. Успеть сделать это до того, как ты всё узнаешь или поймёшь.

— А мой браслет?

Она хмурится.

— В нашу первую встречу ты попросила меня повязать браслет на куклу, чтобы связать нас. Но мы и так были связаны. Зачем ты это сделала?

Дара улыбается во все тридцать два.

— Я просто хотела тебя проверить. Понять, насколько ты готова ко мне привязаться. Хотела убедиться, что не ошиблась в тебе.

— И как? Получилось?

— Ну ещё бы, — смеётся она.

Утро вечера и правда мудренее. Как бы грустно ни было вчера, сегодня солнце за окном светит совсем не по-зимнему. Лучи пробиваются сквозь занавески и добираются до моих сонных глаз. А если за окном уже так ярко, значит, утро давно не раннее.

— Шурочка, ты встала? — бабушкин голос доносится с кухни, потом превращается в монотонный гул, переплетаясь с другим — мелодичным.

Вхожу и вижу интересную картину: Дара снова сидит за столом, смеётся, перед ней чашка чая, а бабушка накрывает завтрак. Я занимаю своё место и наблюдаю за ними, пока передо мной не появляется целая тарелка жареных яиц с овощами.

— Это что, мамино влияние? — киваю на аппетитную тарелку.

— Тю! Скажешь тоже! Думаешь, мама твоя сама рецепты придумала? Это я научила!

— А почему тогда раньше ты меня пирожками кормила по утрам?

— Вырастешь, будут у тебя свои внуки — тогда и поймёшь! — бабушка тоже садится за стол. — Своих внуков ой как хочется побаловать. А чего мама не знает, ей и не повредит.

Бабушка подмигивает сначала мне, потом Даре. Я усмехаюсь и тоже принимаюсь за завтрак.

Тёплая вода течёт по пальцам, губка скользит по тарелкам, и в этом монотонном движении есть что-то успокаивающее. Внутри разливается сладкая нега — не от лени, а от тихой радости. Всё позади. Солнце светит ярко. Близкие рядом. Дара сидит на подоконнике и разглядывает прохожих. Тишину нарушает только звон посуды да лёгкое потрескивание печи.

Медленный поток мыслей прерывает калитка: хлопает так звонко, что я вздрагиваю, а следом по дорожке уже торопливо хрустит снег. Кто-то приближается к двери и заходит без стука — значит, свои.

И прежде чем я успеваю сполоснуть последнюю ложку, в нос ударяет запах кокоса.

— А ты почему ещё в пижаме?! — Ника врывается на кухню, даже не поздоровавшись. — Доброе утро, Вера Михайловна! — спохватывается она, кинув взгляд в сторону зала, где отдыхает бабушка.

— А в чём я должна быть? — не понимаю я.

— Так я же тебе кучу сообщений отправила! Мы в кино идём! Артём сказал, что пойдёт, если пойдёшь ты, я сказала, что ты пойдёшь. Собирайся скорее!

Я вытираю руки о полотенце и, ещё не до конца соображая, бреду в комнату переодеваться.

— Да быстрее ты, ну! — снова командует Ника.

Когда мы выходим на Главную, я уже тяжело дышу. Ника идёт так быстро, что я еле за ней успеваю.

— А что за кино? — спрашиваю я.

— Да не знаю, какое-то семейное, — отвечает она.

— То есть ты даже не знаешь, что за фильм, но тащишь меня как на премьеру? А-а-а…

До меня начинает доходить. Точнее, Дара мысленно подсказывает то, о чём на самом деле думает Ника, а сама улыбается и время от времени посмеивается над Никиной спешкой.

— Что значит «а-а-а»? — Ника отворачивается, пытаясь спрятать от меня свои мысли.

— Да так, — дразню я.

Ника тяжело вздыхает.

— Артём уже, наверное, там. Он Марка привёл пораньше. Да и много кто ещё подтянется.

— Насколько много?

— Точно не знаю, придём — увидим. На кинопоказы в Доме творчества обычно много народу приходит.

— И Костя тоже?

Ника смешно морщит нос и шумно вдыхает, но не отвечает.

Народу и правда много. Тот же зрительный зал, где был новогодний концерт, только теперь проектор светит на белый холст вместо привычных тяжёлых штор на сцене.

Мы сдаём куртки в гардероб, и Ника хватает меня за руку, тащит в самый конец рядов.

— Эй, я думала, ты не любишь сидеть позади всех, — удивляюсь я.

— Тш-ш-ш, — шипит она.

Я вздыхаю и закатываю глаза.

— Ваши с Артёмом места вон там, — Ника указывает на предпоследний ряд сбоку.

Я сажусь, а она устраивается чуть правее и впереди, даже не поворачиваясь ко мне. Люди заходят, занимают места. Я вижу много знакомых лиц. Кто-то проходит мимо, кивает в знак приветствия — я отвечаю тем же. Появляется Марьяна, которая играла в спектакле про Гриву, сразу замечает меня и весело машет. Я машу в ответ, и внутри разливается тепло от мысли, что меня здесь знают и принимают. Её мама, Лариса, тоже находит меня взглядом, когда устраивается в середине зала вслед за дочерью.

Рая, которой я помогала с изгнанием нечисти из дома, садится в мой ряд. Я чуть отодвигаюсь, чтобы она прошла ближе к середине. Она тепло улыбается, наклоняется ко мне и шепчет:

— Всё получилось, Саша. Спасибо тебе. От меня не убудет.

Я даже не знаю, что сказать. Просто киваю — и ей этого достаточно.

— Сильная ведьма всегда радуется победам, — голос Дары доносится прямо над ухом, хотя её не видно. Я вздрагиваю от неожиданности.

— Извини, — тут же шепчет она уже в моей голове.

Наконец в зале появляются Артём с Марком. Я поднимаю руку, машу. Марк сразу указывает на меня пальцем, и они направляются к нашему ряду. Я встаю, пропускаю их на места, а сама сажусь с краю. Уже привыкла к этому месту и хочу следить за Никой впереди.

— Привет, — тихо говорит Артём, устраиваясь рядом. Он берёт мою руку и целует в запястье. В ответ я только улыбаюсь — тепло разливается под рёбрами. Прижимаюсь к его плечу, на секунду закрываю глаза, и мы замираем в ожидании кино.

— Нет-нет-нет! Только не сюда! — стонет Ника.

В зал заходит её отец и весело машет нам рукой. Ника тут же загораживает соседнее сиденье.

— Пап! Найди другое место, оно занято!

— Ты что, отца стесняешься? — смеётся он и кивает в нашу сторону, попутно здороваясь ещё с половиной ряда.

— Здравствуйте, дядь Вова, — Артём приветливо кивает и протягивает ладонь для рукопожатия.

— Кому это ты место припасла, Ник? — снова подкалывает её отец, протискиваясь по ряду на свободное место поближе к Рае. За ним тянется шлейф дорогого парфюма. Рая в присутствии Никиного отца заметно оживает. Ещё бы — приятно, когда компанию составляет хорошо одетый и приятно пахнущий мужчина.

Спина Ники резко выпрямляется. Она чуть ли не подскакивает и машет кому-то. Я приподнимаюсь, чтобы рассмотреть, хотя уже догадываюсь, кто это.

Костя.

Милый парень в толстовке, заметив Нику, стеснительно улыбается и неторопливо идёт к ней, засунув руки в карманы. Ника поправляет волосы, стараясь выглядеть спокойной и уверенной, но даже обычный человек заметит: она натянута, как струна.

— Всем привет, — фильм уже начался, поэтому Костя здоровается вполголоса, оглядывая нас. Он садится на своё место и тут же что-то шепчет Нике на ухо. Та прыскает со смеху.

Мы с Артёмом переглядываемся.

Кажется, картина впереди нас окажется интереснее фильма.

Проходит минут десять. Я даже, наверное, задремала. Фильм не самый захватывающий: лежу на плече у Артёма, он поглаживает мне руку, а впереди слышатся тихий шёпот и смех. Кто-то пару раз даже делает замечание Косте и Нике.

Но блаженному отдыху не суждено продолжиться.

Сначала меня накрывает тревога. Пытаюсь понять, в чём дело, и сразу понимаю: Дара посылает сигнал. Сердце начинает колотиться, а в полутьме краем глаза я замечаю движение.

И стук.

Трость.

Сначала вижу её. Потом старомодные ботинки. Поднимаю взгляд выше: борода, фуражка, голубые глаза. Незнакомый мужчина стоит и смотрит на меня, опустив обе ладони на набалдашник трости.

Оглядываю друзей — никто и глазом в его сторону не ведёт.

Значит, снова вижу только я.

— В чём дело? — Артём замечает мой испуг.

Я мотаю головой: ничего. Стараюсь сделать вид, что всё хорошо. Но этому мужчине явно что-то нужно.

— Меня Елисей зовут, — начинает он. — Ты знаешь мою семью? Вчера у озера я видел, ты говорила с Юлианой. — Незнакомец указывает тростью куда-то в первые ряды.

Я киваю. Артём всё ещё наблюдает за моим лицом, не вмешивается, только крепче сжимает мою руку.

— Вы дружите? — снова спрашивает Елисей.

Я отрицательно мотаю головой. Он поджимает губы.

— Передашь им весточку от меня?

Я теряюсь. Конечно, передам, но… сейчас?

Киваю.

— Я должен поговорить с ними, — его голос становится мягче, но я чувствую: это важно и для него, и для его семьи.

— Что мне им сказать? — спрашиваю шёпотом.

Костя и Ника поворачиваются назад, переглядываются — я говорю со стеной.

— Просто позови их. Поговорим наедине.

У меня внутри всё обрывается.

Но я встаю — на ватных, почти не слушающихся ногах. Подойти при половине деревни к тем, кто обвинял меня в поджоге, страшнее, чем разговаривать с духом.

Артём нехотя отпускает мою руку, но я чувствую: он готов в любой момент пойти следом. Но пока только остаётся на месте и наблюдает.

Ещё несколько человек поворачивают головы в мою сторону. Как назло, Юлиана с матерью сидят в первом ряду, прямо посередине, и эту картину увидит весь зал.

Дара, забери мои нервы. Насовсем. Иначе я упаду прямо здесь.

А что, если Петровна скажет, что я чокнулась, и отвернётся? Нет, хотя бы Юлиана должна отреагировать нормально. Мы ведь вроде… хорошо пообщались.

Дара молча и медленно забирает моё волнение. Сердце перестаёт выскакивать из груди, но тревога остаётся — полностью её не убрать.

Ещё пара рядов — и я у сцены. Весь зал с интересом глазеет на меня. Если бы там сидел кто угодно другой, внимания было бы меньше. Но там Петровна с Юлианой, так что все понимают: дело пахнет жареным.

Юлиана первой замечает меня и заметно напрягается. Я наклоняюсь к ней, и Катерина Петровна тоже поднимает брови.

— Нужно выйти поговорить. Нам втроём, — я смотрю на Петровну.

Она поджимает губы, переводит взгляд на дочь.

— Это насчёт… — Я оборачиваюсь туда, где стоит незнакомец.

— Елисея и его брата Захара, — уточняет он.

Я повторяю его слова.

Петровна прикрывает рот рукой, сдерживая изумление. Юлиана уже тянет её за рукав. Пара мужчин рядом начинают перешёптываться, передают мои слова дальше. С задних рядов люди наклоняются вперёд, пытаясь расслышать, о чём речь. Про фильм забыли почти все.

Я стараюсь как можно быстрее выйти из зала, забираю в гардеробе куртку и вылетаю на улицу.

Елисей ожидает чуть дальше, у одинокого дерева.

Я вдыхаю морозный воздух и чувствую, как он заполняет лёгкие. Потом шагаю к нему.

Исполнять свой долг.

Странно, но сейчас, с колотящимся сердцем и потеющими ладонями, я благодарна за свой дар. Пугающий, неудобный, но удивительный. Это не наказание. Это моя сила. Иначе зачем она мне?

Глава 25. Масленица.

Иногда кажется, что жизнь должна меняться громко: с огнём до неба, с криками, с чудом, которое увидят все. А потом наступает обычный день. Скрипит калитка, кто-то смеётся на улице, пахнет блинами и дымом, солнце слепят глаза, отражаясь в снежной глади. И только внутри становится ясно: всё уже изменилось.

Может, это конец одной истории. Может, начало другой. А может, очередной день в очередной жизни, где снова приходится выбирать, кого простить, кому поверить и за чью руку держаться крепче.

Из дневника Саши

— Шарф надень нормально, Шурочка! — кричит бабушка из кухни, когда я уже стою в прихожей.

— Бабуль, я надела.

— Нормально, говорю!

Я закатываю глаза, но всё-таки поправляю шарф так, чтобы он закрывал горло. В отражении старого зеркала вижу себя: пуховик, шапка, красные от тепла щёки и волосы, которые всё равно выбиваются, прилипая к губам.

— Дара?

— Тут я. — Голос раздаётся справа, и она появляется у двери в своём привычном виде. — Люблю этот праздник. Там же будут сжигать Масленицу.

— Масленицу? — переспрашиваю я, подхватывая куклу и убирая во внутренний карман. — Я думала, зиму.

— И зиму тоже. Чучело Масленицы, Морены, зимы — как кто назовёт. Главное, чтобы сгорело всё старое, холодное и ненужное, а весна дорогу нашла.

Бабушка выходит в коридор, застёгивая пуговицы на пальто.

— Мореной у нас редко кто называет, но смысл верный. Зиму провожаем, весну зовём. Пойдёмте уже, а то всё веселье без нас начнётся.

Она старается говорить бодро, но я всё равно замечаю, как её взгляд на секунду соскальзывает в сторону соседнего дома — туда, где раньше за забором мог показаться дедушка. Он больше не появляется. Но бабушка сегодня улыбается чаще. Не так, как раньше, когда её смех заполнял сразу все комнаты, но уже живее, словно внутри у неё снова понемногу загорается маленькая лампочка.

Я беру её под руку.

— Пойдём, Вера Михайловна. А то без вас не начнут.

— Ох, деловая какая! — бабушка фыркает, но руки не отнимает.

На улице ярко до боли. Снег под ногами уже не такой сухой и злой, как зимой — он оседает, подтаивает у заборов, блестит в колеях и на солнце слепит так, что приходится щуриться. Воздух пахнет дымом, тестом и чем-то сладким — наверное, горячим чаем с травами, который уже разливают у Дома творчества.

Мы идём по Главной, и навстречу попадаются люди. Кто-то несёт стопку блинов, кто-то тащит деревянный ящик, из которого торчат ленты и солома. Дети бегают с раскрасневшимися лицами, с визгом кидаются снежками и тут же получают от взрослых: «Аккуратнее, праздник всё-таки!»

— Я читала про Масленицу в дневнике Ярины, — поучительным тоном говорит Дара, пока бабушка отвлекается на соседку у калитки. — Пепел чучела — как семя. Его по земле разносили, чтобы всё просыпалось. Природа, урожай. Всё, что должно расти.

— Овощи и фрукты?

Дара смотрит на меня с улыбкой, в которой уже прячется что-то ехидное.

— И они тоже.

— А что ещё?

— Дети, Сашенька. Раньше о таком думали проще. Земля плодородная, женщина плодородная, скотина плодится, хлеб растёт. Всё связано. Весну зовут не только ради огурцов.

Я давлю смешок и чувствую, как щёки вспыхивают.

— Могла бы и помягче объяснить.

— Могла бы, но тогда ты бы не покраснела.

— Весело тебе?

— Очень.

Бабушка возвращается к нам, подозрительно смотрит то на меня, то на Дару.

— О чём шепчетесь?

— О земледелии, — быстро отвечаю я.

Дара громко смеётся, но бабушка только качает головой.

— Ну-ну. Земледелки.

Я улыбаюсь и сильнее прячу нос в шарф. Бабушка приняла Дару — как свою, как часть семьи. А маме потребовалось время. И вдруг я вспоминаю, как она смотрела на неё впервые.

Я рассказала ей всё. Ну, почти всё. Некоторые подробности про бесов, Петровну и пожар пришлось смягчить, чтобы она не поседела раньше времени. Но про Дару рассказала честно — про куклу, про Гриву, про то, что больше не хочу врать и придумывать оправдания каждый раз, когда меня тянет в Красную Гриву. Мне хотелось, чтобы мама поняла.

Она не сразу отпустила, не сразу поверила всему, а когда ей показалась Дара, она и вовсе закрылась. Дара после этого не появлялась маме на глаза, сидела где-то рядом невидимая и только иногда тихо говорила мне в голове: «Она привыкнет».

По началу мама входила в комнату и украдкой косилась на куклу. Потом однажды поставила рядом с ней чашку чая и очень быстро ушла на кухню, делая вид, что ничего особенного не произошло. А через пару недель, когда мы сидели вечером на диване, вдруг сказала:

— Знаешь, на Масленицу в Гриве правда было весело. В детстве. Я этот праздник единственный там любила.

И я поняла: это почти разрешение. Не на всё сразу, но на шаг ближе.

У Дома творчества уже шумит толпа. Маленькая площадь перед зданием превратилась в яркое пятно среди снега: цветные платки, ленты, столы с блинами, баранками, вареньем, горячим чаем. На расчищенном почти до земли участке установлено соломенное чучело в старом сарафане и с румяным нарисованным лицом. Руки у него раскинуты в стороны, на рукавах болтаются ленты. Выглядит оно одновременно смешно и немного жутко.

— Вот она, — шепчет Дара. — Зима на последнем выдохе.

— Ты сейчас так сказала, что мне даже жалко её стало.

— Не жалей. Она своё отработала.

Слева кто-то громко смеётся, справа дети водят кривой хоровод, постоянно сбиваясь и наступая друг другу на ноги. У стола с блинами тётя Рая спорит с какой-то женщиной о том, сколько варенья класть «нормальному человеку», а чуть дальше Лариса поправляет шарф Марьяне, которая уже держит в руках два блина и явно собирается взять третий.

Я ищу глазами Нику и почти сразу нахожу. Она стоит у края площади рядом с Костей и держит его за руку. Ника, которая обычно вертится, размахивает руками, командует всеми вокруг и не может спокойно стоять даже две минуты, сейчас улыбается так осторожно, что мне становится смешно и тепло одновременно. Костя что-то говорит ей на ухо, она фыркает, но руку не отпускает.

Я подхожу сзади и уже собираюсь кашлянуть, но Ника резко оборачивается сама — видимо, почувствовала.

— Саша!

Она бросается мне на шею так, что я едва удерживаюсь на ногах.

— Наконец-то! Ты где ходишь? Я тебя уже сто лет жду!

— Мы пришли вовремя.

— Нет, ты пришла поздно, потому что я успела соскучиться.

— Это серьёзное обвинение.

— Ещё какое!

Костя приветствует меня кивком, но тут же находит глазами Артёма в толпе. Тот стоит чуть поодаль с Марком и дядей Вовой, который оживлённо рассказывает что-то, размахивая стаканчиком с чаем.

— Я на минуту, — говорит Костя Нике и осторожно отпускает её руку.

— Иди, — Ника старается произнести это спокойно, но провожает его взглядом так, что Дара тихо хихикает у меня в голове.

Мы остаёмся вдвоём. Ну, почти.

— А вы мило смотритесь, — замечаю я.

— Ой, не начинай! — Ника толкает меня плечом. — Ничего такого.

— Конечно. Просто держитесь за руки для проверки кровообращения.

— Именно.

Она задирает подбородок, но улыбку спрятать не может.

— А ты как? Рада вернуться?

Я смотрю на чучело, на людей, на бабушку, которая разговаривает с тётей Лидой у стола с блинами, потом снова на Нику.

— Нормально. Очень рада.

— А как бабушка?

— Тоже. По-своему.

Ника кивает, становится серьёзней, но ненадолго — её глаза снова загораются.

— А тот случай в кино до сих пор все обсуждают.

— Ещё бы, — вздыхаю я. — Половина деревни решила, что я сошла с ума прямо на семейном фильме.

— Не половина. Вся.

— Спасибо, Ник. Очень поддержала.

— Зато как красиво было! — она всплёскивает руками. — Ты идёшь к Петровне, весь зал замирает. Юля белая, Петровна с лицом «сейчас кого-то прокляну», а потом вы выходите, и за вами высыпают все. Вообще все! Даже те, кто делал вид, что им фильм интересен.

Я прикрываю лицо рукой.

— Это же событие века! Все ждали разборок. Прямо видно было: сейчас Петровна начнёт кричать, ты начнёшь ведьмовать, Юля, может, в обморок упадёт… А потом, — Ника делает паузу для драматичности, — потом Петровна плачет. Плачет, Саш! Кивает тебе, слушает, рот рукой закрывает. А люди вокруг стоят и не понимают, что происходит.

Я невольно смеюсь. Перед глазами всплывает тот день: мороз, Елисей у дерева, Катерина Петровна, которая сначала не верит ни одному моему слову, потом слышит имя Захара и вдруг словно становится меньше, тише, старше.

Елисей говорил долго. Я повторяла. Про брата, с которым они поссорились из-за имущества, про обиду, которая пережила обоих, про дом, землю, деньги, вещи — всё, что когда-то казалось важнее крови. Про то, как злость передалась дальше, осела в семье, выросла в зависть, в подозрительность, в привычку кусать первыми.

Петровна сначала держалась. Потом дрогнула. А Юлиана вцепилась мне в плечо, когда поняла, что речь не только о мёртвых братьях. О них тоже. Я видела надежду в её глазах, видела, о ком она думала. О Максиме, своём брате.

— И что потом? — спрашиваю я, хотя кое-что уже слышала от бабушки.

Ника сияет так, будто принесла главные новости мира.

— А когда ты уехала, соседи начали к Петровне ходить. По очереди. Представляешь? Сначала тётя Галя принесла пирог — типа просто так. Потом Лариса — банку огурцов. Потом кто-то ещё с крупой, с вареньем, с какими-то тряпками для дома. Все, конечно, говорили, что помочь хотят, а на самом деле расспрашивали, что ты ей сказала.

— Ну конечно.

— А Петровна рассказывала! Про дедушку своего, про его брата, Елисея. Про то имущество, которое они не поделили. Говорит, что Елисей её деда простил, и её попросил зла не держать ни на кого. Сама Петровна, это говорила, представляешь? Кто бы мог подумать!

Ника цокает языком, сама не веря тому, что говорит.

— И теперь она ходит на кладбище. Люди видели. К могилам своих ушедших родственников.

Я смотрю в сторону пустыря, где дети уже бегают вокруг чучела и спорят, кто будет стоять ближе, когда его подожгут.

— Хорошо, — тихо говорю я.

— Хорошо? Саш, это не просто хорошо. Это чудо. Ещё немного, и Петровна начнёт здороваться первой. А глядишь, и вместо дохлых крыс будет пироги с капустой приносить соседям.

— Вот тогда точно весна пришла.

Ника смеётся, потом вдруг наклоняет голову и внимательно меня разглядывает.

— А как твоя мама? Приняла твоё решение о поступлении на психолога?

Я выдыхаю. Вопрос почему-то заставляет меня улыбнуться.

— Приняла. Правда, удивилась. Сказала, что не ожидала такого решения, но я всё объяснила, и она не возражала.

— Я же говорила! — Ника победно вскидывает палец.

— Спасибо за идею, Ник.

— Всегда пожалуйста. Будешь потом всех нас лечить.

— Начну с тебя.

— У меня есть свой личный, помнишь?

— Знаю. Но у меня есть помощник, от которого ты не откажешься.

Она прыскает со смеху, а потом вдруг хлопает себя по карманам, как человек, который только что вспомнил о чём-то жизненно важном.

— Ой! Подожди. Я же… Я тебе кое-что принесла.

— Мне?

— Нет, Лешему. Конечно тебе.

Ника расстёгивает сумку и начинает в ней копаться. Достаёт перчатку, фантик, какой-то билетик, маленькую расчёску, потом наконец вытаскивает тёмно-зелёный дневник. Я сразу перестаю улыбаться.

Обложка матовая, глубокого зелёного цвета, как трава в тени. В самом центре — маленький красный мак. Простой, почти незаметный, но у меня внутри что-то сжимается так резко, что я забываю вдохнуть. Точно такие маки растут на поляне, где когда-то стоял дом Анны.

— Я увидела его в магазине, когда к маме в город ездила, — говорит Ника уже тише. — И сразу подумала о тебе. Не знаю почему. Просто… он твой какой-то.

Я осторожно беру дневник. Провожу пальцами по обложке, по крошечному маку.

— Ник…

Голос предательски садится.

— Да брось ты! — Ника отмахивается, но сама смущается. — Просто дневник. Будешь записывать свои ведьминские секреты. А то у всех были тетради, дневники, записи, а ты что, хуже?

Я прижимаю дневник к груди.

— Спасибо.

— Ну всё, хватит, а то я сейчас тоже расчувствуюсь, и Костя подумает, что я слабая.

— Он и так знает.

— Эй!

Где-то у столов раздаётся громкий возглас, потом смех. Кто-то, кажется, уронил блин прямо в снег и теперь доказывает, что «сверху-то чисто». Мы обе поворачиваемся на шум. Дети визжат, взрослые спорят, дядя Миша уже достал гармонь.

А когда я снова смотрю на Нику, улыбка сама расползается по лицу. Потому что рядом со мной стоит ещё одна Ника — такая же: светлые волосы, тот же пуховик, тот же прищур, та же улыбка. Только эта Ника крутит локон пальцем и с любопытством рассматривает настоящую, как отражение, которое решило выйти из зеркала и оценить оригинал.

Настоящая Ника замирает, потом отшатывается на шаг.

— Кого Лешего…

— Да, — подтверждаю я её догадку. — Она теперь и такое может.

Дара в образе Ники звонко смеётся — точно как Ника, даже руку к губам прикладывает так же.

— Ты… ты… — Ника тычет в неё пальцем и не может подобрать слово.

— Великолепна? Неотразима? Лучшее, что случалось с этой деревней?

Дара смеётся ещё раз, но вдруг замечает, что к нам возвращается Костя, и исчезает так быстро, что в воздухе остаётся только ощущение чужой шалости.

Костя подходит и настораживается, увидев Никино лицо.

— Ты чего? Привидение, что ли, увидела? — смеётся он.

— Ага, — Ника не сводит глаз с места, где только что стоял её двойник. — Вроде того.

Я снова слышу смех Дары, но теперь уже настоящий — прямо у себя в голове.

Костя берёт Нику за руку.

— Пойдём, я тебе покажу кое-что. Там блины с шоколадом дают, пока все не разобрали.

— С шоколадом? — Ника оживает, но всё равно ещё раз поворачивается ко мне. Глаза у неё огромные, как блюдца, и улыбка совершенно глупая.

Я машу ей рукой. Когда Костя уводит свою подружку к столам, я тихо спрашиваю:

— Веселишься?

— А то! — отвечает Дара. — Масленица же.

Я оглядываю площадь. Бабушка стоит вдалеке рядом с дядей Мишей. Он наклоняется к ней, что-то говорит, и бабушка вдруг смеётся — легко, звонко, почти как молодая девушка. Потом шлёпает его по плечу, наверное, за какую-нибудь неприличную шутку. Дядя Миша краснеет от удовольствия и тоже заливается смехом.

— Ты охранником работаешь? — спрашивает Артём, подходя ко мне сбоку.

Я вздрагиваю, но не поворачиваюсь к нему.

— С чего ты взял?

— Стоишь вдалеке, наблюдаешь за всеми. Точно охрана.

Он улыбается, и я бью его по плечу почти так же, как бабушка только что ударила дядю Мишу. В ответ Артём, как всегда, наклоняется и целует меня в щёку, а потом поправляет прядь волос, которая опять выбилась из-под шапки.

У стола с блинами снова слышится Никин смех, Костя держит для неё стакан с чаем. Марк спорит с каким-то мальчишкой, кто выше прыгнет через маленький костёр, пока взрослые не видят. Лариса фотографирует Марьяну с блином в каждой руке.

Чуть дальше, у другого стола, стоят Петровна с Юлианой. Рядом с ними Рая — она улыбается уже совсем без той тени, которую я видела в её доме. В руках у Петровны узелок — кажется, с пирогами. Она держится неловко, не зная, куда себя деть среди людей, которые ещё недавно обходили её стороной. Юлиана говорит ей что-то тихо, та кивает, потом вдруг замечает меня.

Наши взгляды встречаются.

Я жду привычного холода, недовольства. Но Петровна только сжимает губы, неуверенно кивает и отворачивается к столу, где тётя Лида как раз раскладывает блины.

— Видела? — шепчет Дара.

— Видела.

— Весна.

Я усмехаюсь.

У чучела начинают собираться люди. Кто-то кричит, что пора, кто-то зовёт детей отойти подальше. Бабушка машет мне рукой, и мы с Артёмом подходим ближе.

Соломенная Масленица возвышается над нами — смешная, яркая, обречённая. Ленты на её рукавах трепещут от ветра, лицо с нарисованными румяными щеками смотрит куда-то поверх толпы.

— Прощай, зима! — кричит кто-то из детей.

— Прощай! — подхватывают остальные.

Зажжённую спичку бросает дядя Миша. Огонь сперва осторожно лижет солому у подола, потом разгорается быстрее. Пламя бежит вверх по сухим стеблям, съедает ленты, подбирается к рукавам. Толпа шумит, дети визжат от восторга, взрослые улыбаются, прикрывая лица от жара.

Я стою и смотрю, как горит зима. Не страшно и не больно. Просто что-то старое уходит, уступая место новому. В огне трещит солома, в небо летят искры, а вместе с ними будто поднимается всё, что больше не нужно держать при себе: страх, обида, чужая злость, прошлые ошибки, недосказанные слова.

Когда чучело начинает оседать, ветер подхватывает тонкий серый пепел и несёт его по снегу. Часть падает у наших ног, часть кружится над площадью, часть улетает к огородам и полям за домами.

— Семена, — тихо говорит Дара.

Я киваю.

Пепел на снегу выглядит почти незаметно, но он есть. Разлетелся, лёг в землю, замер в ожидании тепла.

Артём переплетает наши пальцы и ничего не спрашивает — ему и так всё ясно. А я чувствую, как тепло его ладони растекается по руке, согревая даже сквозь варежки.

Вечером, уже дома, я достаю из сумки тёмно-зелёный дневник. Провожу пальцем по маленькому красному маку на обложке и долго не решаюсь открыть первую страницу. Но открыв, ощущаю плотную, чуть шершавую бумагу. Совсем новая. Такая, на которой страшно ошибиться первой строчкой.

— Ну? — Дара сидит на подоконнике и болтает ногой. — Что напишешь?

— Не знаю.

— Пиши правду. С неё всегда проще.

Я беру ручку.

За окном уже темнеет, бабушка напевает что-то на кухне, мама наверняка скоро напишет и спросит, как прошёл праздник, Ника уже прислала пять сообщений про Костю, а Артём — одно короткое: «Ты сегодня была очень красивая».

Я смотрю на чистую страницу.

И пишу.

«Иногда кажется, что жизнь должна меняться громко…»

Слова идут сами. Не идеально, не сразу красиво, но мои.

Когда запись заканчивается, я ещё несколько секунд смотрю на страницу. Потом ниже, почти в самом углу, вывожу подпись.

Александра.

И под ней, неожиданно для самой себя:

Алексей + Анна + Дара

Спасибо, что остались со мной до самого конца — или до того, что я сама пока считаю концом. На самом деле истории редко заканчиваются, они просто делают паузу, чтобы мы успели перевести дух. В Красной Гриве всегда есть место для новых чудес, и, кто знает, может быть, мы ещё встретимся.

Благодарю от всей души всех, кто подписался, кто оставил отзывы, кто отправлял награды, и всех, кто читал главы самыми первыми.

Отдельное спасибо группе «ХВОЯ» за вдохновение и разрешение использовать трек «Гори, гори, ясно!» во второй части. Ваша музыка помогла этой зимней истории зазвучать правильно.

А пока я приступаю к новой истории — про девушку по имени Яра (Ярина) и про комнату, в которой время течёт иначе. Если в Красной Гриве вам понравилось, то в этой секретной комнате тоже будет весело, необычно, и придётся разбираться с новыми загадками...