Красная чайка

ДИСКЛЕЙМЕР

Эта книга является художественным произведением. Описанный в ней мир – вымышленная реальность, созданная исключительно в рамках авторского замысла. Все персонажи и события не имеют прямых параллелей с существующими в действительности. Любые совпадения с реальными людьми, организациями, социальными или политическими явлениями случайны и не преднамеренны.

Текст содержит сцены, затрагивающие острые темы, включая психическое здоровье, употребление алкоголя несовершеннолетними, насилие, аутоагрессию, суицид, молодежные субкультуры, протестное движение и антисоциальное поведение. Эти элементы не являются отражением какой-либо политической системы или социального строя. Они служат для художественного осмысления поступков вымышленных героев в рамках альтернативного мира и не несут характер пропаганды или романтизации опасного поведения.

Автор не призывает к насилию, гражданскому неповиновению, нарушению закона или подрыву общественного порядка. Книга направлена на исследование психологических травм, уязвимости подростков, а также отражает их личные трагедии, искаженную систему ценностей и крик о помощи, а не пример для подражания.

Если вы находитесь в кризисе, узнаете себя в этих историях или чувствуете, что вам тяжело — обратитесь за помощью.

Единый общероссийский телефон доверия: 8 800 2000 122.

Помните, Вы – не один, и жизнь любого человека важна, особенно когда она одна.

Берегите себя и своих близких.

ПОДВАЛ

— Именно о такой смерти я и мечтал, — сказал Артём с усмешкой, которая больше походила на гримасу.

Под потолком, свисая на оголённых проводах, мигала лампочка — лениво, будто из жалости. Её свет не столько освещал, сколько подёргивал тьму раздражающими вспышками. От этого казалось, что стены шевелятся: в углах — плесень, по полу — сырость, где-то в глубине — всплески и хвостатые тени крыс. Впрочем, отличить грызунов можно было и в темноте. Март уже подходил к концу, снег сходил, и подвал затопило, поэтому со всех сторон было слышно плескание здешних обитателей.

Артём поморщился, но пошел дальше. Кроссовки хлюпнули, джинсы промокли почти до колен. Всё равно. Он знал, что уже ничего не важно — ни кроссовки, ни джинсы, ни он сам.

Было прохладно, но душно. Спёртый воздух давил на грудь, заставляя нервничать. Уши заложило. Сердце заколотилось быстрее. Артём не знал, это от страха или от предвкушения. А может, от тишины, в которой, наконец, не надо притворяться.

Осторожно ступая, он добрался до центра помещения. Осторожно опустил рюкзак, вытащил штатив, вытянул его до предела, поставил на рыхлый бетон. Камера не слушалась: младший брат разворотил крепёж, и теперь она смотрела в потолок, будто молилась. Артём дрожащими пальцами попытался её настроить. Тревога мешала попадать в кнопки, вспышка билась, как пульс. «Главное – не уронить в воду», — подумал Артём. Наконец, на экране вспыхнул маленький красный кружок — «REC».

У дальней стены — две трубы: одна широкая, вдоль пола, другая тоньше — под потолком. Артём достал армейский ремень — трофей отчима длиной почти с него. Накинул ремень на верхнюю трубу, затянул. Пару раз дёрнул для убедительности — должен выдержать.

Оперевшись о стену, Артём взобрался на нижнюю трубу. Стряхнул влагу с джинсов и кроссовок, уселся на корточки. Из-за пазухи вытащил чёрный блокнот, весь в стикерах и надписях. В ней он писал всё подряд, от философских размышлений до текстов песен и сценариев к роликам. На последней странице — предсмертное послание, которое он и собирался высказать камере. Артём переписывал его несколько раз, стараясь вложить как можно больше смысла в каждое слово, а теперь они будто потеряли значение. Но что ему ещё оставалось сказать? «Всем привет, меня зовут Шурупов Артём, мне пятнадцать лет, я учусь в первой школе и...» И всё. На этом список его достижений заканчивался.

Он раскрыл блокнот. Из-за мигающей лампочки глаза не успевали привыкнуть к темноте, и буквы сливались. Конечно, он помнил каждое слово наизусть, и от того заготовленная речь казалась ещё более глупой. Времени придумывать новую у него не было — старый аккумулятор в любую секунду мог подвести и сорвать запись.

Артём захлопнул блокнот, тяжело вздохнул и начал исповедальное изречение:

— Привет. Меня зовёт Тёма, и я — самое большое разочарование. Так меня постоянно называют дома.

Капля упала на лоб, и он брезгливо смахнул её рукой.

— Каждый раз, возвращаясь со школы, я чувствую себя человеком, идущим на эшафот. Только вместо казни, которая избавила бы меня от всех мучений, меня продолжают убивать морально, в сотый раз напоминая о том, какое я ничтожество и что зря родился...

— Смотря на свою жизнь, я вижу пустоту. Я вижу родителей, которые не ценят меня и не видят моей душевной боли. Я вижу учителей, которым важны не мои знания, а моё нежелание плясать под их дудку. Я вижу отсутствие настоящих друзей, которые бы поняли меня и поддержали... Вот она, моя единственная компания. — Артём похлопал записной книжкой по руке. — Блокнот, в который я вкладываю все свои мысли и эмоции. Но он не может мне ответить, не может обнять, не может протянуть руку, чтобы поддержать меня, как бы это сделал настоящий друг. Я завёл блокнот, чтобы избавляться от негативных мыслей, но в итоге он стал моей тюрьмой. Я ощущаю себя пленником собственных мыслей. И выход я вижу только один...

Лампочка затрещала и потухла. «Перегорела», — с иронией подумал Артём, оценивая символичность. Но нет. Лампочка вновь вспыхнула, только ещё более тёмным, почти коричневым, как цвет фотоплёнки, светом.

— Зачем я пытаюсь быть хорошим? — продолжал Артём, не отрывая взгляда от лампочки. — Зачем я пытаюсь достичь чего-то, если никто не ценит мои усилия?.. Я думал, если делать вид, что мне весело, ко мне потянутся. Если шутить первым — не будет больно, когда шутят в ответ. Но, кажется, я просто стал удобным.

— Я чувствую, что мое существование бессмысленно. Никто не видит мои старания, никто не слышит, когда я кричу внутри, потому что всем плевать на мои проблемы. А я всего лишь мечтал о том, чтобы кто-то увидел меня настоящего, без фасадов и масок, и все равно полюбил. Мечтал о друзьях, которые будут ценить меня, а не прикалываться надо мной и требовать образа шута. Мечтал о родителях, которые гордятся мной, не потому что я соответствую их ожиданиям, а потому что я — это просто я.

Голос дрогнул. Он пытался говорить спокойно, но слова жгли изнутри. Он говорил их вслух впервые, и от этого они звучали, как приговор.

— За что нужно ненавидеть своего ребёнка, чтобы довести его до такого состояния? Чтобы в пятнадцать лет он думал только о смерти и ни о чём больше? Пока все цепляются за свои жизни, я размышляю, как бы поскорее от них избавиться. — Он встряхнул головой, возвращаясь к беспечности. —Для большинства эта тема находится под запретом. Но я хочу о ней поговорить. Я хочу говорить о смерти не как о внезапно вылетевшем из-за угла автомобиле или упавшей с высоты кирпича. Я хочу говорить о желании самому нырнуть под колёса и прыгнуть с крыши. И это не я виноват в том, что не справился с жестокой реальностью. В этом виновато гнилое общество, которое угнетает тех, кто не похож на них самих... Большая часть мира для меня не имеет смысл.

Артём коснулся уголка глаз — нет, не заслезились. Он не умел плакать. Пытался — но никогда не получалось.

— Я не хочу умирать. Но я хочу покончить с от этой жизнью... Без смысла. Без любви. Без хотя бы одного человека, которому я был бы нужен... Я устал... Я, правда, очень, очень устал! — Артём отчеканил каждое слово, выкрикивая его в лицо невидимому зрителю. Все накопленные и подавленные на долгое время чувства разом вырвались наружу. Продолжать монолог у него не осталось сил. — И хочу спокойствия.

Он посмотрел в сторону двери. Но его безразличный взгляд даже не был сосредоточен на выходе. Обратного пути для него не существовало.

Он обернулся на камеру. Мигала. Работала. Значит — запомнит.

Он вставил блокнот в щель между трубой и стеной — аккуратно, чтобы не упал. В его руках больше не было дрожи, как и тревоги, которая оставила его. Сказанные на камеру слова подействовали на него успокоительно, придали сил и уверенности в действиях.

Схватив ремень и закрепив пряжку, Артём туго затянул его на шее.

— Я дошёл до своего эшафота. Вы сами меня к нему привели, — сказал он уже бесцветным голосом.

И шагнул вниз.

ПЕРВЫЙ ЭТАЖ

Я сделал вид, что завязываю шнурки. Детская примета — нагибаться под пролетающей стаей чёрных чаек, чтобы не получить плохую оценку, — превратилась в привычку. Впрочем, именно из-за этой приметы я нарывался на проблемы.

Каждый день я приходил в школу с опозданием. Было сложно каждый раз придумывать новые оправдания, ведь мой дом находился всего в пяти минутах ходьбы, но назвать истинную причину я не мог.

Мне не хотелось видеться со своими одноклассниками до начала занятий. Пока не прозвенел звонок, учителя не разрешали заходить в кабинеты, поэтому школьники толпились в коридоре. Они всегда собирались группами. Девчонки кривлялись перед зеркалом, обсуждали последние сплетни или демонстративно проходили мимо старшеклассников, надеясь привлечь их внимание. Пацаны в нашем классе мало чем отличались от первоклассников: постоянно носились по коридору и прыгали по лестницам, то играя в «сифу», то перекидывая друг другу рюкзак какого-нибудь бедного ботаника. Сами ботаники стояли вдоль подоконников, держа в руках раскрытые учебники и повторяя материал. Раньше в их рядах стоял и я, но к девятому классу мне надоели постоянные издевательства, поэтому к первому уроку я всегда приходил со звонком.

Звонок прозвенел ровно в тот момент, когда я перешагнул порог школы. Я попытался быстро прошмыгнуть к лестнице, но меня остановила влетевшая в меня тряпка.

— Где сменка? — недовольно вскрикнула техничка тётя Галя. — Без сменки не пущу!

Вторую обувь я, конечно же, с собой не брал. Наступило первое апреля, и, несмотря на то, что солнце ещё не грело вовсю, дул прохладный ветер, а кое-где на газоне лежали остатки грязного снега, от надоевшего за зиму обмундирования я уже избавился.

— Я её перед каникулами в раздевалке оставил, — сочинил я на ходу. — Как раз забрать собирался.

— Не было там ничего, не надо мне тут лапшу на уши вешать.

— Да, может быть, вы просто не видели? Я сам схожу, поищу.

— Как сменку принесёшь, так и сходишь куда хочешь, — упрямо сопротивлялась она.

Выхода не было, пришлось отступить. Но возвращаться домой нельзя — десять минут стоили бы мне жизни: последняя четверть начиналась с урока математики, которую преподавала Ирина Георгиевна — женщина с жёсткими принципами и по совместительству наша классуха. Если опоздать хотя бы на пару секунд, она обязательно скажет: «Ну проходи к доске, раз стоишь», а потом специально завалит сложными задачками, чтобы поставить двойку.

Начинать четверть с плохих оценок не хотелось, поэтому в действие вступал план «Б». Я обогнул школу с торца, вбежал по боковой лестнице и посильнее дёрнул дверь. Запасной выход оказался открыт — впрочем, как и всегда.

После весенних каникул школа пахла сыростью. Не той, что от снега в ботинках и мокрых курток, а сыростью внутри — как в квартирах с ободранными обоями и отключённым отоплением, где пахнет не людьми, а смиренностью. Где ни один день не чувствуется новым.

Я стремительно добежал до кабинета, немного отдышался после забега и аккуратно постучал. Надежды было мало, но гомон за дверью заставил меня подозревать, что сегодня — необычный день.

Приоткрыв дверь, я увидел суматоху: все разбрелись по разным местам, столпились в кучки и очень бурно что-то обсуждали. Самой математички не было. Я с опаской занял своё место за первой партой у окна, где зимой дует, а весной греет от батареи и солнца. Закрылся сумкой-почтальонкой, как бронёй.

Захар, мой сосед по парте, не участвовал во всеобщих обсуждениях, но что-то увлечённо смотрел с экрана телефона. Моё сердце ёкнуло: творилось определённо что-то страшное, ведь телефоны на уроках были под строгим запретом. Я оглянулся — оказывается, все смотрели какое-то видео.

— Его, говорят, хотят из школы теперь исключить.

— Не верю я, что он по-настоящему. Он же каждый день какую-то хрень снимает.

— Да, чисто на подписки работает.

— Че, может, ему цветы купить?

Смех. Нервный.

— Что интересного показывают? — как бы невзначай поинтересовался я у Захара, вытаскивая учебные принадлежности. На дне сумки оказался мандарин, оставшийся с прошлой четверти. Хотел выбросить его, но не забыл. Пусть гниёт дальше. Как часть меня, которая никогда не соберётся с силами.

— А ты не в курсе? — усмехнулся он. — На, смотри!

Мне пришлось очень сильно постараться, чтобы хоть что-то разглядеть среди темноты маленького дисплея. Иногда экран слабо возгорался, видимо, это была мерцающая лампочка. На фоне, пытаясь перебить белый шум, звучали всплески воды.

— Привет. Меня зовёт Тёма, и я — самое большое разочарование. Так меня постоянно называют дома.

Из-за искажения динамиков я не сразу понял, что голос принадлежит Шурупу, нашему однокласснику. Я мгновенно оглянулся, но задняя парта, за которой он обычно сидел, оказалась пуста.

— Что он говорит? — пришлось спросить у Захара, потому что из-за шума в классе речь удавалось уловить с трудом.

— Что мы виноваты в его смерти, — произнёс Захар так, будто его это веселило. Я ужаснулся.

— Он что... умер?

— Ага! А потом залил видос в Сеть, а теперь его все передают друг другу по ИК-порту.

— Можешь мне тоже скинуть?

Как только Захар начал передачу, резко раскрылась дверь, и в кабинет вошла Ирина Георгиевна, а вслед за ней и Шуруп.

— А ну быстро убрали свои телефоны! — рявкнула математичка. — И ты садись на место! — сказала она Артёму, толкнув его в спину с силой большей, чем мог бы позволить себе преподаватель.

Наш класс, как и любой другой, можно условно разделить на несколько групп: ботаники, которые зубрили все уроки, стремились к золотой медали и были любимчиками учителей (к ним относился и я); среднички, которые учились хорошо, но без фанатизма; тупицы, которые пытались что-то делать, но не были приспособлены к обучению вообще; и «камчатские» — самые шумные, сидящие на задних партах. Яркими представителями последних были Рома и Виталик. Они не были тупыми, но в школу приходили не ради знаний, а ради веселья, чтобы поболтать друг с другом, позадирать кого-нибудь на переменах, а во время уроков играть на телефоне в «Змейку» и хрустеть чипсами. Именно из-за них я старался приходить в школу со звонком, а на переменах отсиживаться в раздевалке или в классе — на виду у учителя. Еще с начальной школы я стал излюбленной жертвой их приколов. Шуруп меня тоже тусил с ними, но меня никогда не трогал. Все его выходки были обращены только назло учителям, как будто он за что-то им мстил.

Шуруп выделялся среди всех, но в любой компании был «своим». Казалось, что он общается со всеми, кроме меня. Разве что однажды он попросил у меня ручку, снял с нее колпачок и сразу же вернул со словами: «Теперь она дышит».

Одноклассники кинулись за свои парты, открывая учебники и тетради. Мы с Захаром тоже моментально скрыли все следы запрещённой деятельности. Я аккуратно подсмотрел под партой: видео не успело скинуться до конца, но хотя бы сохранилось.

— Из-за всех ваших гаджетов и происходят такие безобразные вещи! — продолжала вещать Ирина Георгиевна. — Я думаю, все уже в курсе той вопиющей ситуаций, которую сотворил наш дорогой Артёмочка. Я даже не удивлена, что как домашнее задание делать, так никто ничего не знает. А как кто-то дурость сотворит, так всю информацию до последней детали изложат! Это настоящий образец антисоциального поведения деградирующего общества. И мне очень жаль, что из-за малоумия, — она постучала указательным пальцем по виску, — некоторых индивидов мне приходится срывать урок, чтобы провести инструктаж.

Далее нас ожидала получасовая лекция о том, что человек является высшим существом, поэтому он наделён семью жизнями, которые необходимо направлять на благие намерения; о том, что мы обязаны нести ответственность за каждую из жизней — не только своих, но и чужих; о том, как важно соблюдать моральные устои и принципы социального общества.

В целом, лекция не возымела должного эффекта. Как только урок закончился, одноклассники ринулись к Шурупу, с восторгом расспрашивая его о произошедшем.

Шурупов всегда был нашим местным клоуном, без задних мыслей творящий лютую дичь, от которой учителя сходили с ума, директор злился, а наши одноклассники смеялись до истерик. И так было всегда. Однажды, в начальной школе, его поставили в угол. Он несколько раз отпрашивался в туалет, но его не пускали. Тогда он нассал прямо в цветочный горшок. Бедный гибискус на следующий день завял. Шуруп мог и линолеум поджечь, и залепить жвачкой замочную скважину, и выкинуть парту из окна, но смерть совсем не была похожа на прикол.

Я пытался подслушать «звёздное интервью», но в основном улавливал только обрывки вопросов:

— А это больно?

— А почему решил повеситься? С крыши слабо было прыгнуть?

— А в штаны наложил? Говорят, когда вешаешься, сфинктер расслабляется, и...

Я понял, что нормальных вопросов ждать не стоит, да и ответов тоже. Шуруп не был из тех, кто дает объяснений. Просто делает — и уходит до звонка.

Я часто за ним наблюдал. Чисто из интереса, как за героем комедийного ток-шоу. Только казалось, будто он один играет несколько ролей. Иногда он смеялся не в тему, иногда пропадал на неделю. Он не был «чудаком» в привычном смысле — не дергался, не орал, не строил из себя странного. Он просто был... как будто на грани этой реальности. А теперь — он стал ее центром.

— Ты потом домой? — спросил я у Кати после шестого урока. Она и Диана, другая наша одноклассница, были лучшими подругами Шурупа. После школы они всегда уходили вместе, чтобы снять очередной фильм про зомби-апокалипсис или пародию на какое-нибудь шоу. Но Диана и Шуруп состояли в группе английского языка, которое отменилось из-за внезапного декрета их новой училки, поэтому они ушли раньше, а мы с Катей остались на немецкий.

— Да, — кивнула она. — Вместе пойдём?

— Угу.

Мы с Катей жили в разных от школы сторонах. Но мне нравилось провожать её до дома, потому что так я хотя бы мог с кем-то пообщаться. Раньше мы вместе ходили в музыкалку, но после первого года она бросила, а привычка ходить вместе осталась. Мы не были близкими друзьями и в стенах школы даже не обращали друг на друга внимание, но по дороге домой любили болтать о ерунде, шутить и смеяться.

Но на этот раз я поставил другую цель нашего разговора. Шуруп, как мне казалось, был ее лучшим другом, но стоило мне только упомянуть его имя, Катя сразу запротестовала:

— Ой, не хочу про этого идиота сейчас разговаривать.

— Почему? — настоял я.

— Потому что он идиот! — повторила Катя, но всё же пояснила: — Он ведь совсем о своих родителях не подумал. Ему смешно, а его маме каково было от его слов?

— Ты думаешь, он так прикалывался? Он же сказал, что ему тяжело с родителями...

— Да у него мама — просто волшебная! Я сама сколько раз её видела: она всегда добрая, милая. Постоянно меня чем-нибудь угощала, когда я в гости к ним приходила. А он просто клоун, который захотел, чтобы его все пожалели. Ты же знаешь, что его хотели оставить на второй год?

Я кивнул, хотя на самом деле не знал. Я вообще мало чего о нём знал. Шуруп был как школьный миф — все его знали, но никто толком не знал его.

После этих слов между нами затянулось неловкое молчание. Эмоциональное падение нашей беседы не давало резко сменить тему, а продолжать разговор стало неудобно, но всё же я спросил:

— Думаешь, он по-настоящему умер?

— Надеюсь, что да.

— Надеешься? — от неожиданности я поперхнулся.

— Я хочу, чтобы он получил сполна. Может, это его чему-нибудь научит, и он начнёт думать, прежде чем такое вытворять.

Мне это показалось грубым.

— Я раньше его правда жалела, — будто уловив моё настроение, сказала Катя. — А потом он начал чудить всё сильнее, как будто проверяет, насколько его можно ненавидеть. Понимаешь? Он будто специально делает всё, чтобы его за человека не считали. А теперь — видео. Это уже перебор.

Она шмыгнула носом и прибавила шагу.

На деревянном столбе у перекрестка, где мы обычно расходились, кто-то приклеил свеже распечатанное объявление. Оно было чуть перекошено и держалось на узком скотче. Сверху жирным шрифтом значилось: «ЛЕТНЯЯ ПОДРАБОТКА ДЛЯ ПОДРОСТКОВ». Чуть ниже номер телефона и адрес Молодёжного центра «Вертер».

Я задумался. В прошлом году меня никуда не взяли: сказали, что до шестнадцати лет дети слишком безответственны. Теперь мне шестнадцать, и я хотел накопить на нормальную гитару. Не классическую, с дребезжащими нейлоновыми струнами, а электронную, чтобы можно было подключать к компьютеру и записывать живой звук вместо фальшиво звучащих семплов.

— Как тебе идея? — спросил я Катю, обратив её внимание на объявление. — Не хочешь вместе пойти работать?

Она пожала плечами.

— Давай сначала экзамены сдадим.

Но номер мы все равно записали.

Мы с родителями жили в общежитии семейного типа, или, в простонародье, «скворечнике». Всего в нём было пять этажей, каждый из которых состоял из длинного коридора, двадцати комнат напротив друг друга, общей кухни, а также по одной умывальной и туалетной комнате с каждого конца. В основном все жили по одной семье в комнате. Мне повезло чуть больше — я жил в отдельной, соседней от родителей.

Зайдя в свою комнату и даже не успев скинуть вещи, я первым делом полез в телефон смотреть видео, стараясь уловить каждую деталь и слово.

По мере воспроизведения моё тело всё больше и больше покрывалось мурашками, а финал оставил меня в ступоре. Видео не успело скачаться до конца, но вряд ли там стоило ожидать какого-то продолжения, кроме, разве что, надписи «С первым апреля!»

Я знаю, что Шуруп всегда любил что-то поснимать. Почти каждый день он таскал с собой видеокамеру и после уроков или на переменах снимал блоги, пранки или даже мини-фильмы, в которые вовлекал половину города. Но то, что я увидел сейчас, мало было похоже на постановку. Каждое его слово прошло сквозь меня, и сердце защемило.

Потому что понял: он сделал то, о чем я иногда думал, но не всерьез. А он решился. И как это осмыслить — я не понимал.

Я не заметил, как задремал. Проснулся с дикой головной болью и сушняком во рту. Взглянул на время и ужаснулся: мама скоро должна вернуться с работы, и если она не увидит меня сидящим за уроками, ору не оберешься. Я быстро переоделся в домашнее, изобразил на столе беспорядок, включил тихую музыку на фон. В 17:30 на лестнице раздался цокот каблуков, — мамины шаги я умел различать издалека, — и я сделал умный вид. Дверь открылась.

— Музыку выключи, опять ошибок понаделаешь, — сказала она вместо приветствия.

С русским и обществознанием я расправился быстро, для меня это были самые легкие предметы. А на математику и физику сил не хватило — мысли постоянно возвращались к Шурупу. К этому моменту видео было пересмотрено уже пять раз. Чтобы не мучиться, я списал задачи с решебника, который прятал под столом. Вместе с тетрадками пошел к маме отчитываться о выполненных заданиях.

В коридоре пахло жаренной картошкой и котлетами. Я знал, что это мамины. Во-первых, этот запах нельзя спутать ни с чей любой едой. Во-вторых, сегодня приезжал отец, а мама всегда жарила картошку к его возвращению. Папа работал на стройке вахтами. «Будешь хорошо учиться — возьму с собой». Мне было двенадцать, и тогда это звучало как приключение. А теперь — как угроза, но с собой он бы все равно никогда не взял. Раньше папа с каждой командировки привозил сувениры и гостинцы, теперь — только усталость.

— Почему сменку не взял?

Я застыл.

Откуда она знала?

— Тётю Галю встретила по дороге, — пояснила мама. — Сказала, ты опять через чёрный ход лезешь, как вор какой-то. Ты думаешь, мне приятно слушать это?

Я промолчал, положил тетрадки на проверку.

— Я же говорила тебе сто раз: всё должно быть приготовлено с вечера! — крикнула она.

Дорезав к салату огурцы, вытерла руки, взяла тетрадки.

— Только три предмета?

— И обществознание еще, но там устно.

— Иди повторяй пока что. Позову — расскажешь.

Она всегда выгоняла меня из комнаты на время проверки тетрадок. Я знал, что у нее есть такой же решебник, как у меня, который она тоже прячет и сверяется по нему.

Через пять минут она постучала в стенку — зовет.

— Почему у тебя тут не так сделано? — спросила она, указывая на задание по русскому.

— Нам в школе так объясняли.

Мама взяла телефон, позвонила маме Петровой — моей одноклассницы, тоже отличницы.

— Вы русский уже сделали? А как второе задание выполнили? Ладно, поняла.

Мама отдала тетрадки мне.

— Пока что свободен.

Про обществознание забыла. Супер.

— Мам, а кушать когда?

— Как отец приедет, так и сядем.

— А когда он приедет?

— Скоро. Иди, не мешайся.

— Мам, а можно в компьютер?..

Мы зашли ко мне в комнату, я включил компьютер, она ввела пароль.

— У тебя ровно час. Время пошло.

Заветный час в день я всегда распределял одинаково: сначала полчаса в FL Studio в попытках написать классную музыку, потом полчаса в Visual Studio, пытаясь обучиться программированию по книге из библиотеки. На этот раз сделать все задуманное я не успел: через двадцать минут я услышал в коридоре тяжелые папины шаги, и мама стуком в стену позвала кушать.

Мы с отцом не здоровались. У нас в семье в принципе не было принято приветствовать друг друга или говорить что-то перед уходом. Даже конфликты выглядели так: один говорит, другой молчит. Потом всё замалчивается. Потом оба делают вид, что ничего не было.

И это даже не привычка. Это стиль жизни.

За ужином ничего не обсуждалось. После дороги папа был очень уставшим и раздражительным, поэтому не хотел слышать ничего, кроме новостей по телевизору. Я быстро поел и побежал обратно к компу, пока мелодия еще крутилась в голове, но потом пришел папа и прогнал меня с места. Он закрыл программу, не сохранив уже написанную партию инструментала, и начал рубиться в стрелялки.

На следующий день весь коридор уже гудел: кто-то распечатал скриншот с видео Шурупа и наклеил над унитазом в мужском туалете. Подпись: «Чем больше суицидников, тем меньше суицидников». Никто не срывал. Классуха ходила с кислым лицом, но тему старалась не поднимать. Вчерашняя лекция никого не впечатлила.

После уроков девятые классы собрались в актовом зале. К трибуне вышел директор, Валерий Петрович. У него волосы как у Тома Фелтона в первом «Гарри Поттере», только седые. Он говорил о предстоящем празднике, важности аттестатов, возможностях колледжей и «ответственном выборе жизненного пути». А мне казалось, что все просто играют в кино: один читает по бумажке, другие слушают из вежливости. Из этих речей я никогда не понимал сути, только настроение: пафос с примесью сиропа. Как будто сладость обязательна, но мерзнет на поверхности.

Потом раздали распечатки со сценарием последнего звонка. Стихи, песни, музыка для школьного вальса — всё уже было выбрано и распределено за нас. Нашего мнения никто не спрашивал, да и если бы спросили, все равно бы сделали по-своему. Это был не наш праздник. Это был праздник учителей, которые наконец-то избавятся от «самого худшего класса за все тридцать лет преподавания».

Я посмотрел, где стоит мое имя. Оно стояло почти везде. Решили: раз отличник, значит тонну текста выучит легко. Я сжал кулаки. Никого не волновало, что у меня полно других забот и что я вообще не хочу приходить на этот последний звонок.

Забот у меня и в самом деле хватало. Мало того, что нужно было готовиться к экзаменам в школе, так еще и в музыкалке выпускной — тоже экзамены, да еще и отчетный концерт. Выступить и не облажаться на концерте для меня было куда важнее, чем какой-то последний звонок. С чего вдруг я должен публично рассыпаться в благодарностях, если все девять лет учебы я получал от матери подзатыльники за плохие отметки и пинки от одноклассников за хорошие?

«А вот если возьму — и не приду, что они будут делать?» — подумал я. И от этой мысли мне будто стало легче дышать.

— Что там у вас Шурупов натворил? — спросила мама за ужином. — Мне Петрова сегодня рассказала.

— Ну раз рассказала, значит сама все знаешь.

Мама боязливо оглянулась на отца. Обычно он не терпел таких резких высказываний, но сейчас он был поглощён новостями, и наш разговор воспринимал как фоновый шум.

— А тебе сложно что ли поделиться с матерью?

— Да не знаю я, мам. Повесился он. В подвале. На каникулах.

— Вот ведь идиот... Он что, не в курсе, что ему потом придется отчитываться везде, куда он свою жизнь потратил? Его ведь такого ни на одну нормальную работу не возьмут.

— Может, ему и не нужна нормальная работа.

— Ну хоть ты у нас не такой.

Мне, кстати, тоже не нужна. Для мамы нормальная работа — это когда за копейки надрываешь свое здоровье с утра до вечера. Как она на заводе или как отец на стройке. Мне она желала той же участи, но только из лучших, по ее мнению, убеждений. Если бы она узнала, что после школы я хочу пойти учиться на программиста, она бы сразу сократила мой доступ к компьютеру с одного часа в день до нуля. Поэтому программированию мне приходится учиться тайно и самостоятельно, без репетиторов и доступа к Интернету.

На этом тема с Шуропом была исчерпана. Причина его поступка маму точно не волновала. В любом случае она свела бы все к «Да какие могут быть проблемы в вашем возрасте? Вы еще не знаете, как раньше люди жили».

Спустя неделю от Шурупа отстали. С одной стороны, для меня это было дурной новостью — Рома и Виталик снова стали цепляться ко мне: караулили меня за дверью кабинета, отнимали рюкзак и играли им в футбол. Или волейбол. Смотря сколько в нем было учебников и насколько он был тяжелым. С другой стороны, мне было радостно, что к Шурупу перестали относиться как к герою. Он и так был в центре внимания, куда ему еще больше?

Меня всегда задевала его беззаботность: он делал все, что хотел, а другим это нравилось.

Я тоже пытался быть таким. Смотрел, как тот говорит, и пробовал повторять. Как тот швыряет пенал — и тоже швырял, но мой пенал развалился, и все засмеялись. Как тот пошутил про училку, и я тоже пошутил, только ему сошло с рук, а меня отчитали в кабинете директора: «Как ты до такого докатился? Ты же хороший мальчик».

Однажды Шуруп скачал на телефон бит и зачитал под него рэп. Его обступили. А потом я притащил на классный час гитару и спел свою песню. Все засмеялись, а потом взяли гитару — «Дай попробую!» — и порвали струны.

Поэтому, когда на очередной репетиции последнего звонка Ирина Георгиевна сказала: «А давайте мы финальную песню под гитару споем. А Костя нам сыграет. Да, Костя?». Я сказал жесткое: «Нет».

— Как нет? — опешила классуха. — Костя, ты только представь, как всем будет приятно тебя слышать. А как родителям твоим приятно будет!

Родители мою любовь к музыке никогда не разделяли, поэтому насчет них я очень сильно сомневался. Насчет остальных — тем более.

— Мне как струны в прошлый раз порвали, так и нет у меня гитары больше, — ответил я. Соврал, конечно. Струны я в тот же день заменил, как же мне жить без гитары?

— И что, неужели новые нельзя купить?

«Можно. Купите», — хотелось ответить мне.

— У нас в посёлке такие не продаются, — вместо этого сказал я.

— Жаль, жаль, конечно, — посетовала классуха. — Может еще что-нибудь успеет придуматься, время-то еще есть...

Времени, кстати, не было. С утра — школа и репетиции последнего звонка, потом — музыкалка, три раза в неделю. Потом домашка. Делать мне ее приходилось за кухонным столом в комнате родителей, потому что мой стол занимал отец, до позднего вечера играя в стрелялки. Я ждал, когда он уедет на очередную вахту, но не знал, когда именно это произойдет. Сам он не отчитывался, а вступать с ним в диалог я не рисковал. По ночам я учился программированию — без компьютера, потому что мама отказывалась его включать так поздно. Приходилось исписывать кодами толстую тетрадь. В общем, целые дни я посвящал учебе и ничему кроме.

Я с завистью смотрел в окно, наблюдая, как все нормальные дети и подростки гуляют во дворе. Иногда замечал Шурупа — всегда в разных компаниях. То он тусил с пацанами, у которых магнитола орала на весь район. То снимал с Катей и Дианой очередной блокбастер.

На выходных я сваливал к бабушке Любе. Брал с собой все учебники — но только для видимости, чтобы мама не возражала, и гитару. Бабуля была моей главной фанаткой. Она всегда говорила:

— Ну давай, Костечка, что ты там нового насочинял?

Ей нравились мои песни. Она говорила, что у меня талант, что мне суждено стать музыкантом.

— Это у тебя от деда. Ох, как он на гармони наяривал — все девчонки штабелями ложились.

Про деда она говорила редко, потому что — больно. Если песня про любовь — сразу в слезы. Папа ее постоянно ругал:

— Нечего по нему страдать, сколько ж лет уже прошло. Если бы любил, давно бы пить бросил и вернулся. И гармони у него давно уже нет, отдал за самогонку.

В такие моменты бабушку было жалко. А от папы противно. Неужели он сам не понимал, как лицемерно звучат его слова?

На майских праздниках поехали к бабушке всей семьёй. Этот уикенд мне хотелось избежать. Я знал, что с праздниками ничего общего такая поездка не имеет. Но выхода я не нашел — пришлось сажать картошку.

Вечером пришла тетя Вера, папина сестра, с мужем. Они жили в соседнем доме. Накрыли стол: селедка, сало, холодец, грибы, оливки и маслины — все то, что я не ем. Обошелся толчёной картошкой с котлетами (у бабушки они были вкуснее, чем у мамы) и колбасной нарезкой. И быстрее прочь из-за стола, пока все не напились и не стали расспрашивать: «Уже решил на кого поступать?», «А невестку нашел уже?», «А покажи хоть, чему за пять лет в музыкалке научился. Зря мы, что ли, за нее платим?». Если хотят обсуждать — пусть обсуждают, но без моего участия. Им мои ответы все равно не понравятся, а поучений мне и так хватает.

Я надеялся, что вместе с тетей Верой придет Никита, мой двоюродный брат. В детстве, во время семейных застолий, мы постоянно слинивали во двор: перестреливались из водяных пистолетов, строили шалаши, играли в прятки по всему микрорайону.

Бабушка жила в частном секторе на окраине нашего пгт. Это такой микрорайон, где местные жители про центр говорили «поехать в посёлок», будто сами они живут в другом населенном пункте.

Папа с тетей Верой были погодками, учились в одной школе. А муж тети Веры был папиным одноклассником и лучшим другом. Так они с тетей Верой и познакомились, а потом стали жить в его доме.

Никита на два года меня старше. После девятого класса он поступил в колледж в районном центре и теперь жил в общежитии. Домой приезжал редко, мол, учебы много. Но мне рассказывал, что просто не хочет. Что там у него и девушка появилась, и друзей много, и вообще — полная свобода действий. Он даже может на учебу не ходить, всем будет пофиг. Главное, только зачеты и экзамены сдать, но перед его харизмой и конфетами с цветами еще ни одна преподавательница не смогла устоять. Но теперь он как будто играет в кого-то: взрослого, крутого. Его теперь интересуют только клубы, девчонки, новые кроссы и как «сделать бабки». Звонки он сбрасывает, в аське отвечает лениво.

Кроме Никиты я здесь никого не знал. Да мне и не нужно было.

Я вывез из сарая старый велосипед — облупленный, с кривым рулем и педалью, которая все время норовила отвалиться. Смазал цепь, надул колеса и вывез его со двора на улицу, закрыв за собой калитку с внутренней стороны.

Май. Погода тёплая, ветерок, запах сирени, которая разрослась так, что заслонила почти половину калитки. Я сел на велосипед и поехал вперёд — мимо дома тети Веры, мимо дач с покосившимися заборами, с черепичными крышами, с лаем собак за каждой калиткой. Люди надували бассейны, сушили ковры, играли в бадминтон, рубили дрова. Где-то пахло шашлыком, где-то свежей побелкой, где-то дымили кучи прошлогодней травы.

Я проехал расцветшие вишни, потом свернул к шахтёрским девятиэтажкам — две панельки, единственные в поселке здания выше пяти этаже, заросшие мхом, с вонючими подъездами и детской площадкой, на которой всегда пахло кошками и перегаром. Там было совсем другое настроение — не праздничное, а скорее, равнодушное. Как будто эти дома не знали слов «май», «радость», «праздник». Бабки сидели на лавках, матерились на подростков. Подростки матерились в ответ и играли в баскетбол на гремящей кольцом площадке.

Потом начался подъём — дорога к терриконам. Они выглядели как огромные чёрные пирамиды — всё те же, какие были в детстве. Мы с Никитой карабкались по ним, устраивали «выживание», прятались от взрослых. Сейчас там никого не было.

Сначала асфальт, потом гравий, потом земля. Велосипед скрипел, ноги жгло, но мне было всё равно. Я встал на педали, как в детстве, когда представлял, что от моей скорости зависит что-то важное — спасение мира или хотя бы бабушкиных пирожков.

Я остановился на вершине и огляделся: позади — посёлок, впереди — поле, зелёное, звенящее, свободное.

Я помчал по нему на спуске, почти не касаясь руля. Всё внутри — разжималось, как кулак, уставший держать. И с каждой минутой чувствовал, как отпускает. Как будто всё, что было за последние дни — мамины упреки, мысли об экзаменах, тяжесть — всё это отваливается сзади, как сброшенный рюкзак.

Капли пота стекали по вискам, пыль в зубах, лицо обдувало, и вдруг — полная тишина. Только щелканье цепи и хруст сухой травы под колёсами.

Пахло весной — сырой землёй, солнцем и чем-то, что трудно назвать, но что даёт ощущение: ты не зря живёшь.

В поле я пел во все горло. И кричал. И снова пел.

Потом свернул в лес, к карьеру. Он был влажный и густой, со скрипучими соснами и жирной хвоей под колёсами. Я ехал по узкой тропинке, по которой вела колея от мопеда. Местами приходилось спешиваться.

Сквозь деревья донёсся смех. Запах дыма. Громкая музыка.

Я выехал к карьеру. На берегу сидели ребята — человек десять, может, больше. Вода мутная, но парни купались, прыгая с тарзанки или ныряя «бомбочкой». Кто-то с пивом стоял у мангала, кто-то — в платьях, в шортах, ходил босиком. Музыка играла громко, все кричали, смеялись.

Я остановился в кустах. Не потому, что боялся, а потому, что не знал, зачем мне туда. Это было не моё. И как бы мне не хотелось туда, к ним, я буду чужим, как и везде, где есть люди.

Я развернул велик и поехал дальше. Лес был прохладным, синим от теней. Где-то хлопала белая чайка, по ветвям метнулись две белки. Через пару километров тропинка вывела к окраине деревни. Там, где стоял дом бабушки, только с другой стороны.

Я поставил велосипед к забору и сел на траву. Потом лёг. Небо было в разводах, как акварель. И вдруг понял: мне хорошо быть одному. Не потому, что я нелюдим. Просто рядом нет никого, кто бы говорил со мной на одном языке. И мне не надо подстраиваться, угадывать интонации, ловить взгляды, объяснять, что я чувствую. Не нужно уговаривать других сделать то, о чем мечтаю я, а не только то, что хотят они.

Я закрыл глаза.

И почувствовал, что вот он — момент, когда я настоящий.

Когда не надо быть умнее, смелее, веселее.

Можно просто быть.

ПЕРВЫЙ ПРОЛЕТ

Моей первой любовью была Лера. Тогда я ходил в старшую группу в детском садике «Росинка». По утрам у нас была физкультура — я её ненавидел. Мне казалось, она только для тех, кто любит бегать. А я — не любил. Вообще. Я был очень худой, прям совсем. И меня прозвали Скелетом. Может, из-за лопаток, которые торчали как крылья, а может, потому что Костя-Кости-Скелет — у детей в голове всё просто складывается. А может, ещё из-за моей красной кепки, как у скелетона с банки йогурта.

Но всё поменялось в тот день, когда физру стали проводить вместе с младшей группой. Именно тогда я её и заметил.

Лера.

У неё были очень круглые глаза и жёлтая резинка в волосах. Она стояла с косичками и смотрела куда-то вверх, как будто искала в небе вертолёт. Я сразу понял, что это — она.

После этого я начал рваться в садик. Даже физкультуру полюбил. Старался прыгать выше всех, отжиматься правильно, только бы она заметила. Хотел показать: смотри, какой я сильный, смотри, какой я ловкий! Но она не смотрела.

Но потом Леру перевели к нам, в старшую группу — и всё стало по-другому. Мы с ней быстро подружились, будто были знакомы с пеленок. Приходили раньше всех, переодевались в артистов и устраивали концерты для воспитательниц: она пела, я делал вид, что играю на гитаре из теннисной ракетки. Иногда даже сочиняли песни — в них было много слов, которые не рифмовались, но нам было всё равно.

На прогулках убегали за дальний забор. Там был наш секретный угол — мы сидели в высокой траве и придумывали обидные стишки про других детей. А когда нас дразнили «Тили-тили тесто», Лера гордо отвечала, что я её муж. Я ей верил. Даже наши мамы верили — смотрели на нас и умилялись.

Мы вместе выпустились из садика и пошли в первый класс — тоже вместе. Но всё испортилось. В школе Лере стало не до меня. Она сдружилась с Ирой Сорокиной, и теперь чаще бегала с Ромой и Виталиком, которые били их пеналом по голове. Девочкам это почему-то нравилось. Я пытался играть с ними, но Виталик обзывался «Скелет напердел в пакет», и Лера хихикала. Я был уверен, что это она придумала, ведь мы всегда сочиняли такие стишки про других.

Я не понимал. Мне было обидно, но я всё равно хотел снова быть ей важным. Однажды по телевизору показывали какой-то диснеевский фильм, где девочка и мальчик были в лагере и пели под гитару. И я подумал: вот! Я стану музыкантом, и Лера опять меня полюбит. Я попросился в музыкалку.

Но мама сказала: «Глупости это. У музыкантов будущего нет».

И я не пошёл.

На семейных застольях взрослые всегда пили. Мне казалось, они напиваются специально, чтобы ругаться. От папы воняло сигаретами. Особенно, когда он наклонялся и что-то шептал.

Я тогда клялся себе, что никогда не буду ни пить, ни курить.

Однажды мы с Никитой, ускользнув из-за стала, побежали искать клады: жестяные банки, цветные стекла, гранитовые камни — всё, что казалось нам красивым. А потом мы нашли зажигалку, застрявшую в земле. Долго её отковыривали, но все-таки достали. Тогда Никита спросил:

— Ты курил сигареты?

— Настоящие? — переспросил я. И сам подумал: конечно, настоящие. Жвачку-сигарету из школьной палатки ведь не покуришь.

Никита улыбнулся и показал пачку «Короны», торчащую из кармана. Мы спрятались за сараем, сели на корточки — там была куча песка, из-за неё нас не видно. Никита протянул мне сигарету. Я боязливо засунул ее между губ, сердце бешено колотилось, а сам думал: «Круто!». Стали крутить колесико зажигалки, но оно сильно засорилось. Чистили палками, но зажигалка не хотела работать ни в какую. Покурить не получилось. Но что-то внутри щёлкнуло. Было страшно и интересно. Будто я сделал что-то взрослое.

Когда закончилась начальная школа, Катя пошла в музыкалку. Я начал умолять маму снова, и она сдалась. С Катей мы вместе ходили на сольфеджио, а потом в школу. Но в школе она со мной не разговаривала — стеснялась. Говорила, если узнают, что она дружит с таким как я — засмеют.

А Лера... Лера совсем изменилась. Она больше не пахло духами «Маленькая принцесса», теперь от неё тянуло чем-то горьким. Катя как-то шепнула, что Лера тусуется с девятиклассниками, те её угощают. Я не понял, чем. Потом понял. Сигареты. Алкоголь.

В тот же вечер я спер у отца сигарету. А на следующий день дождался, пока они с мамой уйдут, и побежал в туалет — в общаге на нашем этаже было много курящих, и табачный дым из туалета даже не успевал проветриться. Меня бы точно не заподозрили.

Я затянулся — и чуть не вырвало. Всё сжалось внутри, я долго кашлял и плакал. Решил: больше никогда.

Но осенью, уже в шестом классе, попробовал снова. Думал — ради Леры. Чтобы она увидела: я тоже крутой. Смог выкурить полсигареты. И всё. Крутым я так и не стал. Мои надежды вместе с окурком затянуло в слив.

А потом Лера перестала ходить в школу. Я долго не решался, но всё-таки спросил у Иры, что случилось. Она сказала:

— Проводишь — расскажу.

Мы шли молча, пока Ира вдруг не свернула в кусты.

— Пойдём, отойдём, — сказала она и пошла в сторону моего шалаша.

Я до сих пор называл его своим, хотя он давно уже был общим. Каждый ребёнок из ближайших дворов хоть раз там играл. Кто-то его строил, кто-то ломал. Сейчас от него остались только доски из паллетов, набросанные как попало. Но низко наклонённые ветки берёзы и огромные лопухи всё ещё прятали нас от чужих глаз.

— У неё ангина, — сказала Ира и сорвала лопух. — А ты чё, скучаешь?

Я не ответил. Потому что да — скучал. По той Лере, из «Росинки». По нашим концертам и косичкам на физре.

Ира достала из сумки сигарету. Та оказалась сломана под самый фильтр. «LD RED», — прочитал я по окантовке. Как у папы.

— Сука, — яростно шепнула Ира. Достав зажигалку, она сунула её мне. — Помоги зажечь.

Сорокина держала сигарету тонкими, совсем детскими, пальчиками обеих рук у места надлома, стараясь удержать сигарету в исходном состоянии. Я с опаской, будто став соучастником преступления, поднёс зажигалку к кончику сигареты и начал чиркать колесиком. Командная работа удалась: с третьей попытки мне удалось вызвать крохотный огонёк, но его хватило, чтобы Сорокина, делая жадные затяжки, раскурила сигарету. Она ещё дважды глубоко затянулась, прежде чем выпустить длинную стройку дыма.

— Будешь? — спросила она, с издёвкой изогнув бровь.

— Буду, — решительно ответил я на вызов.

— Аккуратней берись.

Ира протянула мне сигарету так, будто чашу, доверху наполненную водой. Я перехватил сигарету у надлома. Эта была уже третья сигарета в моей жизни, и до этого я не понимал, как правильно курить. Но раньше мне было на это пофиг, а теперь, перед Сорокиной, мне стало за это немного стыдно. Нельзя было оплошать перед ней. Внезапно мне подумалось, что курить — это как пытаться заговорить под водой: впускать в рот можно, но в лёгкие — нельзя, иначе задохнёшься. Я набрал сигаретный дым в рот, задержал дыхание на пару секунд и резко выдохнул. Дым вышел не как у Иры, струйкой, а широкой полоской — и очень быстро исчез. Я сделал ещё одну попытку, стараясь принять безмятежный вид, будто для меня это совершенно обычный процесс.

— По две будем, — сказала Сорокина, потянувшись за сигаретой, а после двух затяжек отдала обратно.

Как только я начал вбирать сигаретный дым в рот, она выкрикнула:

— Классуха идёт!

От испуга я сильно вздохнул, и дым проник в лёгкие. Горло неприятно обожгло, а я закашлялся, порционно выдавливая из себя дым.

— Ну наконец нормально затянулся, — оценила Сорокина. Фраза про классуху была всего лишь оказалась провокацией. — А то курил как ребёнок.

Так вот оно что. Значит, моя теория была неверна. И курить нужно так — в затяг.

Я сделал ещё одну затяжку, уже по-настоящему. Снова захотелось кашлять, но я сдержался. Изо рта протянулась длинная стройная струйка. Я заулыбался, довольный своим результатом. Голова закружилась, но было приятно.

Больше Сорокина сигарету мне не возвращала — добила её насколько было возможно, пока огонь не стал касаться пальцев.

— Блин, половинкой так и не накурилась. Пойдём ещё поищем.

Сначала я не понял, что она имеет в виду, а уточнять не решился. Она засыпала меня вопросами, как давно я курю.

— Первую сигарету я попробовал ещё год назад, — ответил я. И не соврал, и в грязь лицом не ударил. Сорокина сказала, что курит с четырёх лет. Правда это или нет, я не знал, но поверил.

Мы стали подходить ко всем ближайшим магазинам. Ира внимательно осматривала мусорки и подбирала окурки, чтобы сделать хотя бы затяжку. Мне она не предлагала, да я бы и не согласился — до такого уровня опускать мне не хотелось. Неужели у неё была настолько сильная зависимость? А ту сигарету, интересно, она тоже нашла возле мусорки?

Эти поиски большим успехом не увенчались.

— Сегодня не повезло, — подтвердила Ира. — Ну ладно, до завтра.

Оказалось, что мы дошли до её дома, и она пошла к себе в подъезд.

«Ну, ладно», — подумал я, развернувшись в сторону своего дома.

Наша с Ирой прогулкой составила практически полтора часа — ещё никогда я не возвращался со школы так поздно. До прихода мамы с работы было ещё полно времени, но внутри меня зрела паника. Вдруг, не успеет выветриться? Вдруг, они поймут, что я курил?

От руки и в правду пахло сигаретами. У папы от частого курения руки так пахли всегда, и мне этот запах никогда не нравился. А изо рта теперь разило табаком — этот запах и даже вкус я теперь хорошо понимал.

Я закинулся жвачкой, но она помогла ненадолго. Тогда я почистил зубы, а руки тщательно вымыл с маминым душистым шампунем, и хоть не до конца, но запах это перебило. Уличную одежду я сразу закинул поглубже в шкаф и накрыл сверху другими вещами.

До конца вечера я старался не выходить из комнаты, не подходить к маме и много не разговаривать. Всё время мне казалось, что они уже давно всё узнали и просто ждали, пока меня загрызёт совесть. Либо решили отложить неприятный разговор на поздний вечер, чтобы я подумал о своём поведении перед сном.

Но вечер прошёл как обычно. Мы поужинали, мама проверила мои уроки и даже разрешила немного поиграть в компьютер. Моя терпеливость оказалась сильнее совести, и уже перед сном я думал только о том, что стал крутым. Ну или хотя бы равным в глазах Сорокиной Иры.

На следующий день по дороге в школу мне казалось, что теперь моя жизнь хоть немного, но измениться. Но не изменилось ничего.

Утром Сорокина прошла мимо, будто меня не существует.

Она подошла ко мне только на перемене после третьего урока.

— Эй, Скелет, — крикнула она, схватила с парты мой пенал и вылетела из кабинета.

Я рванулся следом, побежал за ней через коридор, потом по лестнице, пытаясь не налететь на учителей и игнорируя крики дежурных, а когда наконец достиг её на площадке третьего этажа, откуда бежать можно было только назад, она с силой швырнула мой пенал вниз. Он раскрылся, и все наружности высыпались наружу. Я побежал к нему и начал быстро все собирать, пока кто-нибудь не раскидал их дальше. Почти у всех карандашей оказались сломаны грифы, а стёрка ускакала по ступеням вниз. Я так и не успел её догнать — прозвенел звонок, и пришлось поторопиться на урок.

Меня охватила жгучая обида смешанная с злостью. Сорокина и раньше так делала. Но после вчерашнего мне казалось, что между нами возникла дружеская связь, только для неё это, видимо, ничего не значило. С этими мыслями я просидел до конца занятий.

Когда я был уже на полпути к дома, меня окликнули.

— Эй, Скелет.

Сорокина — понял я. Я остановился, но не оглянулся. В противоречии вступила моя обида и заинтересованность: чего ещё она от меня хочет?

— Сиги есть? — спросила она, подбежав ко мне.

— Нет, — буркнул я так, чтобы она поняла: если бы и были, всё равно бы не отдал.

— Пошли до тётки дойдём, я у неё возьму.

Она пошла вперёд, а я, будто прикованный наручниками, потянулся за ней.

— А твоя тётка даёт тебе сигареты? — удивлённо спросил я.

— А чё здесь такого?

Её тётка, как оказалось, жила всего в паре домов от нее самой.

— Стой здесь, — приказала она, скрывшись в подъезде.

Я стал ждать: пять минут, десять, пятнадцать. Трудно сосчитать, сколько раз я прошёлся туда-сюда, пока мне в голову не пришла мысль, что она меня обманула. И что же тогда делать? Рано или поздно ей придётся выйти, но не могу же я торчать здесь до утра?

И всё же она вышла. У меня отлегло от сердца, как при объявлении оценок на важную контрольную.

— Ну как?

— Целую пачку спёрла! — радостно поделилась она, демонстрируя Kiss.

Спёрла. Странно, что взволновало меня больше не её обман или кража. Взволновало больше, насколько сильно ей прилетит от тётки, когда та потянется за своими сигаретами и не найдёт их на своём месте? И ещё больше меня волновало: а получится ли потом спереть их ещё раз?

— Да не ссы! — Сорокина толкнула меня в плечо. — Я постоянно так делаю.

Я ей не поверил. Вчера, роясь в мусорных баках, ни про какую тётку она не вспоминала.

Мы вновь пошли в — уже наш! — шалаш. Сигареты были тонкими, от них пахло клубникой, но тянулись они очень плохо. Мне буквально чуть ли не приходилось всасывать их, как сок из пачки через трубочку. Но в конце меня развело: тело обмякло, в голове появилась лёгкость, а перед глазами появилась тёмная пелена. Очень сильно захотелось немножечко прилечь. Поэтому я упал прямо на траву.

— Ты больной, что ли? — спросила Сорокина. А потом легла рядом.

Мы пролежали так минут, наверное, пять. И когда странное состояние стало возвращаться к норме, мы вышли из укрытия.

Я шёл за Сорокиной, твёрдо уверенный, что опять провожаю её до дома, но казалось, что мы просто плутаем дворами. Сорокина рассказывала много историй о том, как она курила дома, как ей приходилось взбираться на смывной бачок унитаза, чтобы включить вытяжку, как её палил отец, как она прятала сигареты и всё в этом роде. А потом мы начали обсуждать школу и сплетни про одноклассников. Мы ходили курить ещё один раз, спрятавшись за трансформаторной будкой и следя за шухером с двух сторон. А потом качались на сломанных качелях, пока внезапно она не сказала:

— Ну, до завтра.

И быстро засеменила в сторону своего дома. Что её опять заставило так резко попрощаться, я так и не понял. А ещё я жалел, что не спросил у неё про сегодняшний поступок, хотя вряд ли бы добился правды.

Вернувшись домой, я ужаснулся: до прихода мамы оставалось всего минут десять. Хорошо, что она работает в другой стороне, иначе бы мы могли и пересечься.

Я быстро переоделся, разложил на столе уроки и сделал вид, что упорно изучаю новую тему по математике. Как раз вовремя — в комнату зашла мама.

— Ты обедал?

— Ещё нет.

— Почему?

— Заработался.

— Тогда пошли ужинать.

За ужином я искоса посматривал на маму: не заподозрила ли они что-нибудь неладное. Но, кажется, она ничего не замечала.

С того дня я перестал бояться быть пойманным. Главное — вовремя вернуться домой, и чтобы к этому времени уже не пахло сигаретами.

Наше с Сорокиной общение стало шаблонным: в школе мы старались не замечать друг друга, а после уроков ходили вместе курить и гулять.

Однажды по всему городу развесили афиши о приезде какого-то шоу. Мы срывали все афиши, которые попадались нам на пути, а потом я притащил их домой и вырезал с плакатов изображения мультяшных персонажей. А как-то раз мы увидели на двери открытого подъезда стрелочку. Проследовав за ней, мы поняли, что подъезд украсили на свадьбу: стрелочки вели к квартире невесты, а ещё на стенах были плакаты с пожеланиями, загадками и многим другим. Мы стырили всё самое интересное вместе со сворой воздушных шариков. Все шарики мы полопали сигаретными окурками, а бумажки я забрал себе. Ира уже знала, что я люблю собирать подобные материалы, чтобы потом использовать их как-нибудь в творчестве. Мама говорила, что я начал таскать в дом всякий хлам, поэтому мне приходилось их прятать, чтобы однажды не увидеть вырезки в мусорке.

Со временем наше побирательство вышло на новый уровень. Мы с Ирой пошли к старому фонтану, который уже отключили, но ещё не успели очистить и законсервировать на зиму. На дне фонтана мы увидели много-много мелочи. Я лазал за мелочью, зацепившись ногами за бортик и уперевшись одной рукой о дно, а Ира придерживала меня, чтобы я не свалился в воду. В первый день мы собрали десять монет, купили пачку сухариков и съели их на этом же фонтане. Это стало ещё одной нашей традицией.

Когда мы вычистили весь фонтан, мне стало грустно, что традиция так быстро закончилась. Но Ира сказала:

— Пошли, я кое-что придумала.

Мы пошли в палатку, в которую всегда ходили и до этого.

— Отвлеки кассиршу, — сказала мне Сорокина.

— Как? — удивился я.

— Не знаю, поспрашивай у неё что-нибудь.

Я неуверенно направился к кассе и начал высматривать всё подряд.

— Скажите, пожалуйста, а жвачки по рублю у вас есть?

— Есть, — ответила продавщица уставшим тоном.

— А по чём они?

— В каком смысле?

— Сколько стоят?

— Жвачки по рублю стоят рубль! — начиная сердиться, ответила продавщица.

— А сколько жвачек можно купить за рубль?

— За один рубль можно купить одну жвачку по рублю! — уже всерьёз разгневалась продавщица. — У тебя сколько есть?

— У меня? — я изобразил изумление. — У меня нисколько...

— Тогда что ты пудришь мне мозги! Выметайся отсюда! И приходи, когда будут деньги!

Я пулей вылетел из палатки. За мной следом вышла Сорокина. Вид у неё был торжествующий.

— Чего такая счастливая? — уточнил я.

Ответом мне послужила огромная пачка чипсов, которую она вытащила из-за пазухи.

Не знаю, насколько далеко могла бы зайти эта история, если бы в один день не произошло сразу два события. Во-первых, Лера выздоровела и вернулась в школу. Во-вторых, нас с Ирой спалил Виталик. Он так и кричал на весь кабинет:

— А Скелет с Сорокиной встречается! Я видел, как они вчера на фонтане целовались!

С Сорокиной мы не целовались, и даже вообразить такое было тошно. Доказательств у нас, конечно, не было. У Виталика тоже, но ему почему-то сначала поверили, а потом Лера влепила ему подзатыльник, и он заткнулся. А Сорокина перестала со мной общаться, и курить я бросил.

Всё вернулось внезапно, в начале седьмого класса. Виталик стянул у меня сменку после уроков — просто выхватил мешок из рук и побежал. Я кинулся за ним, по инерции, не думая. Он нырнул за школу, туда, где обычно толкались Рома, Лера, Ира, какие-то незнакомые ребята с мрачными лицами.

— А чё ты тут забыл? — прищурился один из них. — Тут вообще-то курилка.

— Отдай мне обувь, — сказал я Виталику, чуть отдышавшись.

— Оглох? Тут курилка. Некурящим не рады.

— А может, я курю, — сказал я, сам не веря, что сейчас не отступлю.

— Чё, серьёзно?

— Сигу стрельнешь? — спросил я с вызовом.

Он с прищуром протянул мне сигарету. Я взял. Зажигалку дали сразу. Затянулся — как раньше, ещё с Сорокиной, только теперь не казался себе таким жалким. Не закашлялся, только в голове закружилось и горло обожгло. Но я стоял.

— Во, в затяг! — Виталик хмыкнул. — А чё раньше с нами не тусовался?

— Не хотел, — пожал я плечами.

— Держи, — он швырнул мне мешок. — Завтра перед школой приходи, посидим.

И меня это завело. Одно дело — ковыряться с окурками в кустах с Сорокиной, совсем другое — курить с пацанами за школой. С Лерой. Чувствовать себя будто своим.

Я знал, где достать сигареты. Подошёл к киоску на углу, попросил «LD RED». Тётка за прилавком молча кивнула, прикрыла пачку рукой и скользнула ею по прилавку.

— Быстрей, пока никто не видит.

Пачку я прятал в старой кладке общаги, под расшатанный кирпич. Утром и после уроков мы собирались за школой. Болтали, смеялись. Иногда — надо мной, но чаще просто вместе. Я начинал нравиться им. Начинал нравиться себе.

Однажды нас чуть не спалил трудовик — тоже вышел покурить. Мы рванули в разные стороны, потом встретились у забора.

— А нифига ты, Скелет, быстрый! — поддел Рома. — На физре так не бегаешь.

И я улыбнулся. Впервые без неловкости.

Ничем хорошим это не закончилось.

В один из дней пацаны свалили с последнего урока. Сорокиной не было. Остались я и Лера. Мы пошли за школу, сели на бордюр, закурили вдвоём. Ветер тянул дым к нам в лица, а она рассказывала про какую-то фигню из дома, смеялась. Мне казалось, что всё наконец-то просто. Тихо. Нормально.

И вдруг — чьи-то шаги. Резкие. Уверенные. Мы обернулись.

Дворецкий.

Я не знал, это фамилия или кликуха. Знал только, что он старше нас на четыре года, ездит на мопеде и мутит с Лерой ещё с пятого класса. А теперь ещё знал, что он — огромный. Настоящий амбал. В широких чёрных джинсах и с тяжёлым взглядом, который прожигал насквозь.

Он подошёл, даже не смотрел на меня.

— Это кто?

Лера растерялась.

— Одноклассник. Мы просто...

— Просто, да? А это тоже «просто»? — он поднял окурок с земли.

Лера молчала. Я тоже не знал, что сказать. Не знал, стоит ли вообще.

— Эй, ты, сопля, — он шагнул ближе, — с какого хрена ты с моей татой тут паришься?

Я поднялся. Ноги ватные. Пытался говорить спокойно:

— Мы просто сидели, — выдавил я, чувствуя, как предательски дрожат колени. Лучше бы не вставал. — Разговаривали...

— Просто разговаривали? — он выдохнул, и запах перегара ударил в лицо. — А ты, Лера, чё молчишь?

Лера попыталась заговорить, но он уже схватил меня за шкирку.

— Слушай сюда, падаль. Ты знаешь, с кем она?

— Я... да, я знаю, — выдохнул я.

— Ну и какого чёрта ты рядом с ней сидишь?

Он ударил. Не как в кино — без замаха, без крика. Просто резко, быстро, в живот. Я согнулся пополам. Потом — в лицо. Сначала как будто ничего. Просто свет погас на секунду. Потом — кровь. Горькая на губах, на языке. Горячая в носу. Земля качнулась. Я упал.

— Запомни, шавка. Один раз вижу — прощаю. Второй — кости собирать будешь.

Пнул по рюкзаку. Развернулся к Лере.

— И ты тоже не охреневай.

Он ушёл. Просто развернулся и пошёл, как будто ничего не было. Как будто это был не я, лежащий на земле, а фантик от жвачки. Лера ушла за ним.

Мне было больно. Обидно. Страшно. И самое страшное — не от боли, а от того, что мне стало ясно: я здесь никто. Ни в этом кругу. Ни рядом с ней.

После этого я решил, что больше не хочу курить. Никогда. Ничего общего с этой тусовкой, с этим тупым взрослым миром, где за то, что ты посмеялся с кем-то, тебя бьют. Где надо притворяться. Где быть собой — опасно.

В тот день у меня оставалась одна сигарета. Я не стал её курить. Я завернул её в бумажку, положил в коробку из-под старой Nokia и спрятал в шкафу.

Пусть лежит. Как трофей. Как напоминание, что быть «своим» слишком дорого. А иногда и очень больно.

ВТОРОЙ ЭТАЖ

Сначала меня хотели поставить в пару с Петровой. Типа подходим по росту. У нас с ней давняя, взаимная неприязнь — с самого первого класса.

Когда нам озвучили пары, она с порога сказала:

— Только не он.

— Только не она, — вторил я, не глядя.

Сомнений у училки не осталось. Нас развели.

Все симпатичные девчонки, как по заказу, достались Роме и Виталику. Даже не потому, что так решили организаторы. Просто они выбрали, а остальным — плевать. Лишь бы никто не трогал. Катя, как всегда, была вне этого круга — встала с Шурупом. Они смотрелись рядом как персонажи из другого фильма. Не школьного, а нормального. С выражением.

Мне в итоге досталась Диана. Я не был в обиде — сначала. Но уже на второй репетиции пожалел, что не согласился на Петрову. Диана наступала мне на ноги, будто это ритуал. Вес у неё был солидный, а кроссовки — тяжелые. Я старался стоять подальше, но она всё время сдвигалась ко мне, вздыхала и смотрела в потолок.

Когда очередная репетиция закончилась, я собирался на выход, как вдруг:

— Скелет! — позвала Диана.

Я замер. Она стоял в кругу — с Шуропом, Ромой, Виталиком, Лерой и ещё парой наших. Они стояли плотно, как будто прятали что-то. У всех на лицах — либо ухмылка, либо напряжённое притворство. Я подошёл медленно, с осторожностью, как к собаке, которая вроде машет хвостом, но может и тяпнуть.

— Слушай, — начал Рома. — А ты что думаешь про последний звонок?

— В смысле? — я сразу напрягся.

В голове мелькнула мысль — хотят сорвать праздник: дымовые шашки, розыгрыши с фейерверками в актовом зале, белые рубашки, залитые зеленкой. Я уже представил, как нас всех выгоняют из школы, и родители молча грызут ногти. Зато запомнится.

— Отмечать планируешь? — уточнил он.

— Отмечать?.. — переспросил я, будто впервые услышал это слово.

Я не знал, как на это реагировать. С чего бы им спрашивать? Я ж вроде не в «основной тусовке».

— Короче, мы собираемся бухать, — прямо сказала Лера, — сразу после этого маскарада.

Бухать. Она это сказала спокойно, как «купить хлеб» или «принести тетрадь». Уверенно, будто знала, что я не откажусь. И вот тут у меня внутри что-то затрещало.

— Мы девять лет учимся вместе, а ни разу всем классом не собирались, — добавила она.

— Ну, всем классом мы и не соберёмся, — хмыкнул Рома. — Только нормальной компашкой.

Нормальной? То есть я теперь... в норме?

Я чувствовал, как сжимаются пальцы на лямке сумки. От волнения на подмышках проступила влага. Всё это выглядело как чей-то розыгрыш. Или тест. А может, Лера просто подставляет — для весёлой истории потом: «Прикиньте, мы Скелета позвали, а он реально пришёл!»

— Ну... я согласен, — выдавил я. Голос дрогнул, но я не стал передумывать.

— Вот это по-нашему! — Виталик хлопнул меня по спине так, что отпечаток его руки еще долго прожигал мне между лопаток.

— Я же говорила, — ухмыльнулась Лера. — Он впишется.

Значит, она это придумала. Стало и приятно, и жутко. Насколько я знал, с Дворецким они расстались, но прилюдно появляться с ней на людях было страшно.

— Короче, вечером создам чат в аське, — кинула Лера, — там всё обсудим.

И ушла — резко, уверенно, взмахнув волосами, как в клипе. За ней потянулись остальные.

Я остался один. Стоял в пустом актовом зале и пытался сообразить, что только что произошло. Групповой обман? Или меня и правда позвали? Я не чувствовал радости. Только напряжение. Как перед контрольной, к которой ты не готовился.

Вечером я судорожно открывал аську каждые три минуты. Обновлял страницу, проверял статусы. Сердце подсказывало: не добавят. Не тот ты. Это была просто шутка. Или Лера передумала. Или забыла. Или им уже всё равно.

А потом — «о-оу». Приглашение в чат. Название: «Звонок без тормозов». Админ — Лера. В списке — все те, кто стоял в кругу. Кати не было, но она и не любительница подобных мероприятий.

Я смотрел на экран. Пальцы дрожали.

Началось обсуждение, от которого мне стало нехорошо. Сколько брать еды, кто сможет купить выпивку, у кого будет свободная хата. И всё это — с такой лёгкостью, как будто мы не школьники, которые ни разу не собирались вместе, а компания взрослых друзей. Все уверенные, спокойные, с заранее продуманными вариантами.

Я молчал. Читал всё, но молчал. В один момент Лера скинула список еды и приблизительной расчёт стоимости. Денег надо было немало.

Я пересчитал мелочь в кошельке — едва ли мне хватило бы на пачку чипсов. Просить у мамы не вариант. Вчера орала из-за какой-то платёжки, потом ходила по дому с фразой: «Я не банкомат». А если я спрошу про деньги «на выпускной», скажет, что я неблагодарный, и всё, что у неё есть — это коммуналка и сломанные мечты. Или вообще запрет дома до конца лета.

Я долго думал. Потом вспомнил объявление на столбе у перекрестка. Набрал номер.

Позвонил. Женский голос, хриплый, немного уставший:

— Да?

— Это... насчёт работы, — я старался говорить спокойно, но слышал, как у меня дрожит голос.

— Сколько лет?

— Шестнадцать.

— Приходи в «Вертер» после обеда в пятницу. Скажешь, что к Марине Викторовне.

И всё. Даже не объяснила, что за работа. Просто сказала — приходи.

В «Вертере» частенько проводили какие-то дискотеки, кинопоказы, мастер-классы. Народ там зависал больше не из-за событий, а потому что это был центр посёлка. Перед входом — площадь, на которой по вечерам все лавочки были заняты: сидели школьники, курили, пили «Ягуар», слушали рэп с магнитол. Иногда я проходил мимо — с интересом, но чаще с опаской. Пьяные люди меня пугали.

Но сегодня... Сегодня там было не просто оживлённо — там было столпотворение. Площадь гудела, как растревоженный улей. Музыка из машин, смех, какие-то выкрики, гул голосов, всё это перемешивалось в один поток — громкий, живой, почти агрессивный. Я на секунду замер: глаза щурились от полуденного солнца, воздух тёплый, плотный, пахло жареными семечками, ментоловыми сигаретами и дешевыми коктейлями.

Девчонки с залаченными чёлками до подбородка и наклеенными ресницами в мини-юбках и черно-розовых лосинах. Бритые налысо пацаны в кожанках, цепях, с такими лицами, будто они тут охраняют границу. Я машинально поправил плечо сумки, сверился с телефоном, как будто кто-то мне мог сейчас позвонить. Никто никогда не звонил.

— МС слева, представься, — раздалось из динамика.

Я поднял глаза. Прямо в центре толпы стояли двое. Один в сером оверсайзе, вытянутом до колен, худой, будто повешенный на плечики. Второй — с микрофоном, в куртке с цепью, явно ведущий. Вокруг — плотный круг, словно на битве гладиаторов.

— Бронебой, — бросил первый.

Толпа отреагировала визгом и одобрительным шумом.

— МС справа!

— Хэй-хэй-хэй! Олли Флекс тут! Сейчас оторвемся! — выкрикнула девушка. Голос у неё был низкий, с хрипотцой, но цепкий, как рыболовный крючок. В нём было что-то такое... как будто она знала, что делает. Знала, кто она такая.

Я не понимал, куда попал. Это была уже не просто площадь, а импровизированная сцена. И я шел на звуки, как под дудку крысолова. Ноги дрожали — то ли от волнения, то ли от разрывных басов из машины.

Это был рэп-баттл. Настоящий. Вживую. Прямо тут. У нас.

Толпа ревела. В кругу стояли судьи — пацаны лет по семнадцать и девчонка с блокнотом, вся в чёрном. Шуруп — естественно, тут как тут, с камерой на вытянутой руке. Как же, такое громкое событие не могло обойтись без его участия.

— По жеребьёвке первой читает МС справа. Встречайте Олли Флекс!

Бит врубили с машины. Жирный, с прямой бочкой. В груди забухало. Девушка шагнула вперёд, чуть поправила капюшон, посмотрела прямо в лицо парню и начала:

Слушай сюда, мой рэп — как бриллиант, чистый блеск,

А твой — как битое стекло, режет слух, честно, без лести.

Ты пришёл весь в модном, но под шмотками пусто,

Как на базаре выдаешь говнину за искусство.

Рифмуешь «кот» и «поворот»? Это смешно до слёз.

Ты не МС, ты эхо — без стиля, я в серьёз.

Она была настоящая. Не играла. В её голосе не было фальши — только злость и уверенность. Я почувствовал, как у меня на шее выступает пот. Словно она била и по мне. Только не обидно — как будто за нас всех.

Парень выдохнул. Потёр руки, сделал шаг:

Не горячись, мадам, твой пыл тебе же навредит,

Я ещё не начал — а ты уже вся кипишь.

Да, рифмы просты — зато прямо в цель,

Твой флоу — стоячая лужа. Я — метель.

Говоришь, блестишь? Так это позолота.

Победитель, рассчитайсь. Раз! Конец расчета.

Старался. Видно было, что старался, но уступал и в харизме, и в дикции, и под бит не попадал. Олли Флекс смотрела на него спокойно. Как на уроке, когда знаешь, что твой ответ будет правильным.

Ещё два раунда. Каждый — как выстрел. И каждый раз она попадала точнее. Я стоял, как загипнотизированный. Она читала так, будто рвала когтями — по нервам, по его самолюбию, по воздуху.

И вдруг — конец. Судьи переговорились. Потом — в микрофон:

— Победа — Бронебой!

Я будто услышал щелчок. Толпа начала гудеть, кто-то свистел, кто-то кричал:

— Вы чё, издеваетесь?!

— Серьёзно?!

— Да она его порвала!

— Судьи — подружки, да?

Появилось напряжение. Но участники пожали друг другу руки. Девушка кивнула — и ушла, не дожидаясь объяснений. А Бронебой буркнул в микрофон:

— Ну чё, всем мир, спасибо, типа.

Я сглотнул. Мне стало жарко. Обидно. За неё. И, почему-то, за себя.

Я стоял в стороне, один, и всё равно чувствовал, будто проиграл. Как будто меня тоже кто-то недооценил. Хотел подойти, сказать, что она крутая, что она реально порвала. Но не решился.

Я повернулся и поторопился в «Вертер», пока никто из знакомых меня не заметил и не начал издеваться: «Че приперся? Тоже поучаствовать захотел?». Честно? Захотел. Прямо изнутри свербило: я тоже так могу. У меня есть. Есть слова, чувства, голос. Раньше мои песни слушала только бабушка. А тут — такое заявление о себе как об артисте.

Я вошёл в вестибюль.

На входе охранник, лысый, в очках, уткнулся в телефон.

— На счёт работы, — тихо сказал я.

Он даже не посмотрел, просто махнул:

— Второй этаж, третий кабинет. Там Марина Викторовна.

Я поднялся. В кабинете — женщина лет сорока, с короткой стрижкой, серьгами, будто с блошки, и губами фиолетового цвета. Смотрела внимательно. Но говорила нормально. Без надменности. Я рассказал о себе. Она рассказала о работе. Две недели, по будням, с 10 до 14, помощь с ремонтом здания, уборка ближайшей территории и благоустройство парка. В общем, как субботник, только платят. По деньгам — прилично. Меня все устраивало, даже радовало, кроме одного момента — работа начнется в июне, когда у школьников закончатся экзамены. А деньги мне нужны сейчас. Тем не менее, отказываться я не собирался.

— Нужна подпись родителей. Вот анкета и бланк. Вернёшь — включим в список.

Я кивнул. Поблагодарил, вышел.

И вдруг, на выходе, увидел ее. Олли Флекс. Стояла у двери, рядом с охранником. О чём-то с ним говорила. Не на «вы». Охранник даже смеялся. Я замер. Хотел сказать ей типа: «Ты крутая» или «Они дебилы».

Но получилось только:

— До свидания.

Она даже не обернулась.

Я вышел на улицу. Толпа уже разошлась. Воздух снова стал просторным. Но внутри всё ещё дрожало. Я пошёл домой. В голове всё крутилась одна строчка. Не её. Моя. Та, что когда-то написал. Которую никто не слышал.

Интересно... если бы я решился. Если бы я встал в круг. Кто бы я был? Как бы я представился? Как есть — Скелет? Только писался бы по-другому — $killET, чтобы все понимали, насколько я серьезный.

Документы я сунул маме между тетрадками на проверку. Переживал, что начнёт орать, но всё равно — пусть лучше сейчас, чем потом, когда все места займут.

— Это что ещё такое? — нахмурилась она, держа бумажку двумя пальцами, как будто там таракан прицепился.

— Хочу летом поработать.

Она прищурилась.

— А об экзаменах ты когда думать собрался? Уже меньше месяца осталось, между прочим.

— Так я после экзаменов... — в голосе была надежда, что она хотя бы дослушает.

— Вот после экзаменов и поговорим.

Всё. Как будто врезали. Как будто я у неё что-то украсть пытался, а не просто... шагнуть куда-то. Хоть чуть-чуть. Хотел сказать что-то резкое, но осекся — отец мог услышать. В горле застряла какая-то жёсткая обида, как крошка от сухаря, что не проглотить и не выплюнуть.

Ну и ладно. Как будто я сам не мог за нее расписаться. Мне не терпелось, будто я мог сдвинуть сроки начала работы на пораньше.

Сел у себя, открыл аську. Всё, что узнал, — излил Кате в нескольких абзацах. Добавил: «ну пошлииииии». Через пару минут пришёл ответ: «Давай. В понедельник после школы».

Я аж подпрыгнул на стуле. От сердца отлегло. Вдвоём — уже не страшно.

Суббота. После школы. Захожу домой — и офигеваю: в коридоре летит мелкая пыль, дверь в мою комнату — нараспашку. На пороге мама. Прямо по линолеуму в ботинках ходили двое мужиков в серых комбезах. Один с чемоданом инструментов, другой что-то крутанул в стене, и хрустнуло.

— Мам, что происходит? — я немного напрягся.

— О! Наконец пришёл. Иди посмотри, чтоб всё нормально сделали. Мне ещё отца на работу собирать.

Почему до меня отец не мог посмотреть — непонятно. Сам, наверное, с телевизором сросся, опять «Терминатора» пересматривает.

На стене свежие дырки, торчат провода. Я щёлкнул глазами — и тут увидел модем. Интернет! Нам проводили Интернет!

Работники подключили компьютер к сети, настроили, проверили. Работает. У меня аж сердце затрепетало. Открыли браузер, на ней медленно прогрузилась поисковая страница.

— Пользуйтесь на здоровье.

Ушли, оставив за собой следы от ботинок и удушливый запах мужской работы.

Я метнулся к компу, и растерялся — не знал какой запрос ввести первым. Но тут в дверях появилась мама с ведром и шваброй.

— Я не поняла, а тебе кто разрешал?!

— Мам, ну пожалуйста...

— Полы вымоешь — посидишь.

Хоть так. Не засекла время — уже победа. Полы были вымыты до блеска со сверхзвуковой скоростью. Пока возился — придумал, с чего начать.

Вбил в поисковик: «олли флекс пгт воскресенский». Первый же результат — сайт И вот она — Рыбакова Ольга. В кепке с «LA», в зеркальных круглых очках, рубашке в черно-красную клетку.

Там было написано: «20 лет, родилась в пгт Воскресенский, училась в педагогическом колледже, жанры: рэп, хип-хоп». Глаза зацепились за плейлист. Я ткнул.

И всё. Потонул.

Музыка хлынула из колонок, как летний ливень: тёплый, немного печальный, и такой... живой. В голосе была свобода, как будто она вышла на сцену и спела то, что я держал в себе годами. Тексты — про любовь и одиночество, про надежду и страх, но без нытья, а с жизнерадостностью.

На втором сайте был рэп-форум. Со сложной структурой, с множеством разделов. Пришлось регаться, ник ввёл не раздумывая: $killET.

У нашего поселка была отдельная страница. Там же висело старое объявление о баттле, ниже — его обсуждение, уже свежее. Я перелистывал сообщения, пока не нашёл её профиль. «Olly Flex». Нажал на кнопку «Подписаться на новости», потом — «Написать сообщение».

И написал. Честно, от сердца.

Привет)))))

Я только вчера о тебе узнал, случайно увидел на баттле. Сегодня послушал треки — и, если честно, ты меня просто порвала. Реально. Теперь ты в моём топе. А до этого было всего 5-6 рэперов, которых я уважал. Не знал, что Воскресенский такими талантами кишит.

Повторюсь — я в восторге. Думаю, в ближайшие дни у тебя будет тонна похожих сообщений, но это заслуженно.

Жаль, что не выиграла. Я всем сердцем болел. Но я не буду ныть типа «Ты молодец, не расстраивайся!» — ты и так сильная, это видно. Такой человек точно не сдастся.

Мне б тебя в учителя :)) А то я тоже пишу, но только в стол.

А тебе уже пора альбом на студии записывать!

Короче, удачи тебе! :D

Ответа не было. Час я сидел, проверяя форум через каждые пять минут, и всё напрасно — у Оли под моим сообщением не появилось даже смайлика. В конце концов, мама, как всегда в самый неподходящий момент, заглянула в комнату, постояла в дверях с грозным видом и выдала:

— Всё, хватит сидеть, иди за уроки.

Я только кивнул, потому что спорить было бесполезно.

На этих выходных к бабушке я так и не пошёл. Отец снова уехал на вахту, а у меня появился Интернет. Мир вдруг стал шире — казалось, теперь я могу дотянуться до кого угодно, если просто протяну руку.

Оля ответила мне в ночи, поэтому ее сообщение я увидел только на следующий день: «Спасибо большое». Всё.

Я уставился в монитор, как будто мог выудить из этих двух слов что-то ещё. «Спасибо большое». Даже без восклицательного знака или смайлика. Даже не спросила: «Ты тоже пишешь?» Хотелось чего-то большего. Внимания, признания, хоть какого-то движения в мою сторону. Но, видимо, придётся заслужить.

Я поставил на аву своё фото — старое, ещё с прошлого года. Я там в капюшоне и с гитарой на лавочке. Заполнил описание профиля: имя, возраст, интересы. И сидел, смотрел на пустой список подписчиков, словно он вот-вот сам собой наполнится. Нет, нужно что-то выложить. Может, записать на диктофон, как я пою? Или снять на видео?

Хотелось заняться этим прям сейчас, но не мог — время за компьютером ограничено, растрачивать этот ценный ресурс на другие дела я не мог.

Но я нашел выход. На одном из сайтов нашел обсуждение, как через BIOS заходить в систему без пароля. На всякий случай, чтобы не забыть, переписал инструкцию на листок. Больше я ничего не успел. Час в Интернете будто летел в пять раз быстрее обычного времени. Тогда я взялся за гитару.

Я вспомнил свою песню — «Больше никогда». Написал ее давно, на каникулах, после стычки с Дворецким. Песня начиналась с тихого гитарного боя и слов: «Больше никогда не буду ждать тебя у двери...» — и дальше про то, как доверие сыпется, как стекло. Я записал её на диктофон. Без эффектов, на старенький плеер, который мне достался в наследство от отца. Качество было ни к чёрту, но зато — своё.

Вечером позвонила бабушка. Голос был радостный, но с лёгкой обидой:

— Ну чего ж ты не пришёл, Костечка? Я ж пирожков напекла... с повидлом, как любишь.

— Извини, бабуль, у нас тут такие новости... Интернет провели. Я теперь могу песни выкладывать, представляешь?!

Она помолчала, а потом сказала:

— Ну, если это для дела — хорошо. Только ты осторожнее. В новостях страшное говорят. Мальчик один в компьютер влез — и дом загорелся. Родители на даче были, так у них всё к чёрту сгорело. И мальчик не спасся, остался без первой жизни.

Я пообещал быть осторожным. Хотя на самом деле меня куда больше пугало другое: а вдруг мои песни украдут? Скопируют, подпишут чужим именем, и всё — ни я, ни мои строки никому не нужны. Но кто не рискует, тот не попадает в чарты.

Когда мама легла спать, я закрыл дверь на замок, включил комп и, как прочитал на форуме, зашёл через BIOS — получилось! Первый раз в жизни я обошёл родительский контроль. Сердце стучало так, будто я не просто вошёл в систему, а вломился в чужой дом.

Я залил трек в профиль, подписал: «У меня новый хит, приятного прослушивания!». Потом решил зайти на страничку нашего пгт. Там, среди объявлений и обсуждений песен, висел свежий пост от Оли: «Набираю команду молодых и энергичных музыкантов. Кто хочет — ставьте лайк».

Я лайкнул. Без колебаний.

До лета оставалось три недели. Это могло радовать, если бы не чертовы экзамены. Учеба превратилась в ад — во всех смыслах: жара, духота, вечная гонка за оценками. Сквозняк в классе спасал не больше, чем чай в пустыне. Все сидели как варёные — особенно те, кто у окна. Девчонки обмахивались тетрадками, парни лениво смотрели в потолок, мечтая оказаться где угодно, только не здесь.

А я бегал. По учительским, по кабинетам, с дневником в руках, словно с оружием — вымаливал исправить оценки. Хуже всех было с физручкой. Её звали Нина Алексеевна, и она ненавидела меня с первого класса. Не знаю, за что. Может, за то, что я худой, как скелет, и подтягивался в три раза меньше норматива.

— Три двойки, Костя. Ну ты вообще... Как ты потом в десятом классе учиться будешь? Там у вас Валерий Петрович. Он вас по линейке будет строить, не побегаешь там.

А я, может, и не собирался в десятый. Может, я в колледж подам. В райцентр, в общагу с Никитой. Да, программированию там не учат. Зато учат музыкантов. Живёшь сам, пишешь, поёшь, и никто тебе не капает на мозги.

Я думал об этом иногда. Или часто. Но знал, что все равно не решусь перечить воле родителей.

Я поделился этим с Катей, пока мы шли в «Вертер».

— Не будь дураком, — только и сказала она. — Родителям виднее, как для тебя лучше.

Хотелось поспорить, но не стал. О том, что я подпись на документах подделал, тоже не стал рассказывать.

Мы освободились быстро. Марина Викторовна приняла мои бумаги, дала такие же Кате на заполнение.

Домой я спешил, будто за мной гналась стая бешенных собак. Думал, поскорее залететь на форум, пока мама не пришла с работы. Делал уже уверенно, почти как хакер. На автомате отключил звук, обошёл пароль и залез на форум. На песне стоял единственный лайк — от меня самого. Сердце сдулось, как шарик. Но зато пришло сообщение от Оли! «Спасибо, что лайкнул, красавец! Приходи на прослушивание. В субботу в 16:00 в концертном зале Вертера».

Я так и не сходил до бабушки — забыл. Она даже не позвонила, наверное, обиделась.

В субботу я проснулся раньше будильника. На уроках не мог ни о чём думать. Всё раздражало: мел скрипел по доске, жар от солнца лез в глаза, и даже школьный звонок звучал не как звонок, а как отсчёт до чего-то. До чего — я не понимал.

После последнего урока выскочил из школы, словно меня выгнали. Забежал домой за гитарой и сразу выскочил, пока мама не остановила с допросами. Отрепетировал во дворе, на детской площадке, еле касаясь струн и напевая шепотом, чтобы никто не слышал.

Пока шёл к «Вертеру», прокручивал в голове, как это будет. Может, Оля улыбнётся мне. Скажет: «Ты тот самый Скелет?» Или просто: «Привет». Этого было бы достаточно.

Когда подошёл, у сцены уже стояли пятеро. Среди них и Оля. С неровно обрезанными светлыми волосами и в джинсовке с нашивками. Что-то говорила.

Я один как лох приперся с гитарой. Но Оля, заметив, сказала:

— О, вижу серьезный подход, подготовленный!

— Привет, — робко поздоровался я.

— Тебя как зовут?

— Скелет. Костя, то есть.

Мне сразу же стало неловко.

— Супер! Я как раз рассказывала, для чего всех собрала. В августе день шахтера, я хочу выступить с бэндом. Если не облажаемся, нас позовут в райцентр на день города. Сегодня послушаем всех. А потом решим, кто что может.

Тут подскочила девчонка, в топике и с проколотым пупком навыкат.

— А мы будем каверы делать? Или только авторские?

— Лучше авторские. Но если у кого пока нет — покажите, как держитесь на сцене.

Потом все стали по очереди что-то показывать. Один паренёк в кепке и широких спущенных штанах зачитал фристайл. Девочка исполнила кавер на песню Бьянки — все сделали вид, что слушают, но переглядывались. Второй пацан а капелла спел свою песню. Голос у него был как у соловья, мне о таком только мечтать. Я почувствовал конкуренцию, и мне стало страшно. Наступила моя очередь. Руки затряслись.

Я расчехлил гитару, ударил по струнам и начал. Голос сначала дрожал, как шаг по тонкому льду. Но потом пошло. Где-то в середине я заметил, как Оля подалась вперёд, чуть кивнула в такт. В её глазах не было жалости или насмешки. Только интерес.

Когда закончил, все помолчали секунду. Потом тот парень в кепке хлопнул:

— Ну, норм. По-настоящему.

Оля сказала тише:

— Слушай, клёвая, — сказала она. — У тебя голос живой. Не вылизанный. И слова — это не просто рифмы для рифмы. Понравилось.

Я почувствовал, что горло пересохло, а ноги ватные. Но внутри было... тепло. Не как от солнца, а как от чего-то, что хочется сохранить. Протянуть пальцами, потрогать, запомнить.

— Только депрессивно очень, — дополнила она. — Нам бы что-нибудь веселое, чтобы качало. Такое можешь?

— Могу, — резко ответил я. Хотя не знал, могу ли? Никогда ничего веселого я не писал, все мои песни были только о внутренней боли и переживаниях.

Оля уже поворачивалась к остальным:

— Ну все, пока расход. Потом напишу всем, что как.

Я хотел сказать, что мы не послушали еще одного парня, с наушниками на шее. Но потом заметил — по его словам, поведению — скорее всего он ее друг. Или парень.

Меня кто-то слил.

Я так и не понял, как именно: может, кто-то спалил мой лайк под постом Оли. Может, видел, как мы расходились после прослушивания. А может, просто у кого-то язык чесался. Но в один день Виталик, вечный стукач, врубил в кабинете «Больше никогда». На всю громкость.

Я сначала не понял. Музыка вроде бы знакомая. Потом пошёл мой голос. Тот самый с записи — глухой, чуть не в ноты, срывающийся на словах. Откуда он его вообще скачал?

— Э, Скелет, а это не ты там воешь? — захрюкали с задней парты.

Смеялись все. Кто-то начал хлопать, кто-то — имитировать фальшивый вокал. У меня в горле пересохло, ладони стали мокрыми, а глаза — стеклянными. Я смотрел в доску, как будто пытался провалиться в неё.

— Расступитесь, звезда идёт! — крикнули мне вслед, когда я после урока побежал прятаться в раздевалку.

— Распишись мне на сиськах! — захихикала Сорокина. Голос у неё, как у чайника — писклявый и бесит.

— Сначала пусть они вырастут, — отрезал я зло.

Она прикусила губу и отвернулась. А мне стало чуть легче.

Про себя же я думал: хотел славы — держи.

Хотя... а может, и правильно. У каждого артиста должен быть хейт. Ни один не обошёлся без. Главное — чтобы потом жалели. Чтобы вспоминали, как смеялись, а потом сами смотрели на тебя снизу вверх. Проглотят ещё.

Оценки уже выставили. Предварительные, по результатам года. Мол, чтобы снять с нас лишнее напряжение и дать больше времени подготовиться к экзаменам. После них выставят уже те, которые пойдут в аттестат. Кто не успел подтянуть хвосты, жалобно обращались к Ирине Георгиевне.

— Эти оценки ничего не значат. Главное — экзамены! — говорила она с наигранной мягкостью. Как будто не она же ставила двойки в октябре за одну забытую тетрадь.

Мама бы таким словам не поверила, но мне и не пришлось оправдываться: год закрыл на «отлично». Пришлось попотеть над рефератами, но Интернет — великая штука. Ctrl+C и Ctrl+V сэкономили мне кучу времени.

Музыкалка тоже шла к финалу. По сольфеджио — зачёт, по музлитре — тоже. Остался только отчётный концерт: одна гитарная пьеса и песня с хором. Но думать об этом я не мог. Я жил другим.

Своим.

Я писал тексты и подбирал мелодии — какие-то на гитаре, какие-то — сразу в FL-ке. Смотрел обучающие видео, скачивал новые плагины, пробовал делать весёлое — по просьбе Оли, но всё равно всё скатывалось в тоску. Вечно что-то про «судьба несправедлива», «прошлое не вернуть» и «жизнь — боль». Иногда я смеялся с самого себя: ну почему, блин, не могу написать что-то тупо про лето и любовь? А потом смотрел на прогресс в FL и думал — да и чёрт с ним. Это — я. И не терпелось показать это бабушке.

Оля назначила встречу на субботу. Оказалось, охранник «Вертера» — ее отец. По субботам днём там никого не было, и мы могли собираться.

Состав утвердился: я, Оля, фристайлер Артур и Саша, который в наушниках — он оказался братом Оли и нашим будущим звукачом. Остальных отсеяли. Ту девочку, что орала кавер — не взяли. Парня с красивым голосом — тоже. Оля сказала:

— Не наш формат.

Я уже было хотел спросить, а я-то в какой «формат» вписался, но промолчал. Видимо, увидела во мне что-то своё. Или просто решил рискнуть.

Название тоже утвердилось: «Fatality».

— Это как в Мортал Комбате? — спросил я.

— Типа, — кивнула. — Мы тоже выносим.

Мне понравилось. Только не вязалось с «веселыми» песнями, которые мы планировали писать. Оля пояснила: концерты — это так, формальность, развлечение перед бабками. Настоящее мясо будет на баттлах.

— Ты знаешь про Кортес? — спросила она.

Я неуверенно пожал плечами. Кажется, видел это слово на рэп-форуме, но не обращал на него внимания.

— А на моем баттле с Бронебоем был?

— Был.

— Ну, вот. Бронебой из Кортеса. Они считают себя типа крутыми, элитной бандой поселка. Все, кто были в судьях, тоже из Кортеса, поэтому я и проиграла.

— Я так и думал! — меня будто прорвало. — Это вообще нечестно.

— У нас всё так. У нас люди дома сидят, под одеялом пишут треки, боятся выйти. А эти — на слуху, поэтому и собирают целые толпы. Я решила: хватит. Надо их подвинуть. Выровнять поле.

Я кивнул. Это звучало как серьезный план.

Репетиция была жаркой.

Сначала — знакомство с аппаратурой. Саша показал, как включать микшер. Артур подкидывал строчки под бит с телефона. Оля пела, как будто на сцене, хотя нас было всего четверо. Я пытался не облажаться. То сбивался, то злился. Но потом пошло. Было трудно, но весело.

Когда всё закончилось, Саша хлопнул в ладони:

— Ну чё, отметим?

Так и сделали. Я шёл за ними, будто в чужой стае. Они — уверенные, шумные. Я — на полшага позади.

В ларьке взяли пиво, сухарики, полосатиков.

— А ты? — обернулась Оля.

— Да не, не хочу, — буркнул я. Стыдно признаться, что не было денег. И пить я никогда не пробовал. А они думали, что мне хотя бы восемнадцать — я же высокий, выгляжу старше, наравне с Артуром. Он-то как раз одиннадцатый класс заканчивал.

Мы пошли за «Вертер» — туда, где битое стекло, запах пыли и крапивы. Сели на трубы. Пили, смеялись. Артур что-то сочинял на ходу. Саша рассказывал, как однажды чуть не замкнул микшер пивом. Я много слушал, но мало говорил — только когда ко мне обращались напрямую. Влезать в разговоры не умел.

— Чё такой тихий? — спросил уже пунцовый Саша. — Хлебни. Поможет раскрыться.

Я покачал головой.

— Не хочу.

Он фыркнул, отвернулся. Мне стало неуютно. Не потому что обидел. Потому что боялся. А вдруг я выпью — и понесёт? Вдруг как отец... Я бы не хотел со всеми поругаться и испортить отношения после первой репетиции. А еще — мама. Учует — и запрет до осени дома.

В этот момент она как раз позвонила.

— Тебя где носит? Ты время видел? — кричала она в трубку.

— Я гуляю, — отойдя в сторону, шепнул я.

— Какой гуляю? Уже десятый час, темень на дворе! — это неправда. На самом деле было 21:03, а солнце едва коснулось крыш. — Быстро домой, я сказала!

— Ладно, скоро буду. — Я со злостью нажал кнопку сброса.

Вернулся. Постоял немного. Потом сказал:

— Мне пора. Там... кое-что.

— Ну, давай, Скелет, — сказал Артур. — Не пропадай.

— До следующей субботы! — крикнула Оля.

Я кивнул.

А внутри — пусто. Будто всё, что было хорошо, сдуло телефонным звонком.

На генеральной репетиции последнего звонка мой позор повторился — даже хуже, чем в первый раз. Только мы разошлись по местам, только Ирина Георгиевна скомандовала «поехали» — и вместо фанфар из колонок загремело: «Больше никогда не буду ждать тебя у двери...»

Секунда, две — пока кто-то сообразил, что это не часть сценария. Я сразу съёжился, будто музыку вывернули изнутри меня. Хотелось исчезнуть, просто провалиться между досок пола. За спиной хохот — вялый, неловкий, но всё равно как пощёчина. Ирина Георгиевна быстро остановила трек и разразилась речью про неуважение к труду, но я её почти не слышал.

Оглядел класс. Шуруп сидел на корточках у колонок, сгибаясь пополам от смеха. Он даже рот прикрывал ладонью, будто прятал этот свой идиотский ржач — но всё равно было видно. Вот и всё. Ясно, кто слил. Кто ещё из наших сидит на рэп-форумах?

Потом, в коридоре, Катя только молча кивнула. Да, это он. Когда нашел — первой ей и включил. Своё мнение она не сказала, и я не стал спрашивать. Но я попросил у неё в долг. Сказал, как отработаем — все верну. Катя заняла всю сумму. Не потому что была богатая, просто ей родители давали карманные деньги и не отбирали то, что родственники вручали в праздничных открытках.

После репетиции мы двинули закупаться нашей компашкой «Без тормозов». Я шёл позади, сверля затылок Шурупа злым взглядом. Так и чесались руки треснуть по его тупой выбритой башке с этой нелепой челкой набок. Смешной, думает, режиссёр. А у меня внутри всё переворачивалось.

Скидывались только на еду. Алкоголь — каждый себе сам. По плану мама Дианы должна была купить всё «по списку»: кто что заказал, то и получит. Мне всё ещё было стремно что-то пить, но с одноклассниками — не так страшно. Даже если облажаюсь — всё равно уже не встретимся.

— А ты что пить будешь? — спросил я у Леры, когда шли вдоль магазина.

— Блейзухи полторашку. Может, две. А ты?

— Да так же, наверное.

В общем, Диане так и сказал: то же, что и Лере.

Поход по магазинам был как квест. Шуруп, как всегда, достал камеру и начал снимать. Мы играли в салки между торговыми рядами, Рома чуть не снес стенд с «Роллтоном», Диана натянула пакет на голову и сказала, что так и будет на шашлыках — «чтобы не обгореть». Всё это было по-детски глупо, но весело. Даже взрослые на кассах улыбались.

— Ну я не пойму, а отмечать-то мы где будем? — вдруг спросила Лера, запыхавшись от смеха. — Мы ж до сих пор не решили.

В аське обсуждали это миллион раз, но так ни к чему и не пришли. На хату — никто не хотел, иначе зачем мы столько вбухали в шашлыки. Парк — рисково, менты по-любому будут патрулировать в этот день.

— Может, на карьер? — неловко предложил я.

— Это где? — Виталик прищурился.

— За Шахтёрским. Там песок, купаться можно. На майских уже плавали.

— Там красиво, — подтвердила Диана. — Я фоткалась летом.

Идею приняли. Всё-таки шашлыки будут! Купили одноразовый мангал, угли, розжиг. Решетку и шампура я пообещал выпросить у бабушки. Мне дико хотелось быть полезным, не чужим. Хотелось, чтобы все думали: «Без Кости — не справимся».

Пакеты с едой мы закинули в дом Дианы. Настроение — огонь. У подъезда Лера хлопнула в ладоши:

— Ну чё, пока время есть — сгоняем, посмотрим место? А то вдруг туда придём, а там грязь.

Пошли.

Идти было весело. Шуруп достал камеру снова и начал снимать мини-фильм про развед-операцию. Без сценария. Каждый сам себе придумал роль и на полную ее отыгрывал. Лера была шпионкой под прикрытием, Рома изображал полковника и отдавал приказы, Виталик завыл, как волк, и бросился на траву. Я тоже вжился в роль. Было странно — но весело. И впервые я понял две вещи. Во-первых: почему в фантазиях Шурупа всегда участвуют толпы людей. Во-вторых: что я умею быть частью этой толпы. Не просто сторонним наблюдателем, а кем-то среди.

Мы дошли до карьера. Он был почти пустой. Вода спокойная, как зеркало, на поверхности — тени от высоких сосен, в небе летали белые и розовые чайки, воздух пах мхом. Мы немного побродили, посмеялись, Шуруп сказал:

— Тут отлично в кадр ляжет. Солнце по диагонали, рельеф... мхм, шик.

Кто-то швырнул камень в воду. Кто-то закричал эхом. Кто-то молча смотрел вдаль. Потом разошлись — нужно было собираться к последнему звонку.

А я шёл обратно и чувствовал, как внутри скапливается странное тёплое чувство. Не от песка в кедах и не от ветра в волосах, а от того, что я — был частью. Сценария. Фильма. Компании. Жизни.

Праздник последнего звонка был каким-то неживым. Сценарий — вылизанный, как пол перед линейкой. Все эти стихи, прощания, дежурные слёзы — чужое. Не про нас. Но мама с бабушкой всё равно пришли. Я увидел бабушку впервые с майских. За весь месяц так и не нашёл времени заехать. Точнее, не захотел. Время было. Просто что-то менялось. Вокруг. Внутри. Во мне самом.

Бабушка прижала меня к себе, как будто я снова первоклашка в нелепом ранце с Молнией Маккуином.

— Совсем взрослый стал... Только недавно, помню, за руку тебя вела, — всхлипнула она и улыбнулась сквозь слёзы. — А теперь вот — мужчина!

С ней и мамой мы доехали до её дома на автобусе — бабушка уже плохо ходила. Я переоделся и, почти не дыша, выпросил решётку и шампуры. Волновался, что не даст — у неё должны были быть гости: тётя Вера с мужем, застолье. Что для ребёнка праздник — для взрослых повод выговориться. Или выпить. Или всё сразу.

Но бабушка всё отдала, даже не спрашивая лишнего. Мол, «у Веры свои будут».

Мама, конечно, устроила допрос:

— А куда? А с кем? А кто родители? А если дождь?

— Мам, хватит, — я уже зашнуровывал кроссовки. — Просто отдыхать. Всё нормально.

— А если милиция? — повысила голос.

— Мам, пожалуйста.

Я слинял, не дожидаясь, когда начнётся «А в моё время...».

У «Без тормозов» уже всё было по плану. Парни — пешком, девчонки подъехали с мамой Дианы на машине. Багажник выглядел, как портал в гастрономический рай: пакеты с едой, бутылки, уголь. В одном пакете — тихо звенели стеклянные горлышки. Звук предвкушения.

Мы дошли до воды. Сосны, ветер, простор. Расстелили пледы. Девчонки — за ножи, нарезали овощи, колбасу, сыр. Парни возились с мангалом, мяли мясо, спорили про «по часовой или против». Я ушёл в лес — собирать ветки. Единственное, что умел на таких тусовках. Лесный мальчик с миссией.

А потом началось.

Первым заорал Шуруп — в руках камера, под ногами плед, в глазах азарт. Он носился между нами, комментируя происходящее как ведущий дебильного шоу:

— Так! Первый пошёл! Диана, ты где взяла такую сумку? Это что, «Москино»?

Кто-то уже пил. Кто-то громко смеялся. Кто-то пил и смеялся одновременно. Рома с Виталиком схватили Леру и, несмотря на визги, закинули её в воду прямо в одежде.

— Гады! — Лера выскочила и, с шампуром в руках, кинулась мстить. — Убью!! В задницу засуну!!!

Она выглядела как бешеная амазонка. Мы ржали. Смеялись до слёз. Шуруп всё снимал, кричал, что будет номинировать наш фильм на «Оскар за лучшую режиссуру в категории "Убейтесь-об-стену"».

Пацаны пили водку и коньяк. Шуруп — как будто за троих. Я сначала думал: играет. Он же всегда играет. Все эти «умираю» — игра. Вечно ему мало внимания. Но когда он, шатаясь, навис над костром, а я еле успел дёрнуть его назад, понял: нифига не игра. Если только он не совсем болван и не решил публично лишить себя второй жизни.

Мы уложили его под сосну, закутали в плед. Он был горячий, бессвязный, будто растворился в себе.

Меня накрыло где-то после полбутылки блейзера. Тело стало лёгким, мир — смешным, я — интересным. Я болтал, шутил, чувствовал, как с плеч сваливается что-то тяжёлое. Я понял, что пить — это прикольно. Вспомнил слова Саши, и понял, про что он говорил.

Я снял футболку. Впервые — не пряча своё тело. Прыгнул в воду. Я не умел хорошо плавать, но в этот момент мне казалось, что я могу переплыть на другой берег.

— Дебил! Там же воронка! — орала Диана.

Я вспомнил, как в детстве рассказывали: если утянет — будешь захлёбываться, регенерировать, снова захлёбываться. Семь раз. Или меньше, если кислород перестанет в мозг поступать.

Когда солнце стало заходить за сосны, стало холодать и кусающихся мошек стало невыносимо много, мы стали собираться по домам. Пацаны ушли первыми, в мокрых плавках, с кроссовками в руках.

— На экзаменах увидимся! — крикнули напоследок.

Я остался. С девчонками. Промыл решётки и шампуры. Помог собрать мусор. Шуруп спал. Никак не разбудить.

— Плед отдай мне, придурок! — тянула его Диана. — Я домой хочу!

Он не реагировал. Я уж подумал — неужели реально умер? Проверил — вроде дышит. Диана все-таки вытянула плед, захватила с собой мусор и, попрощавшись, ушла.

Остались только мы с Лерой. И Шуруп.

— И что с ним делать? — спросил я.

— Я не знаю, Кость. Не бросать же...

Мы подхватили его под руки. Он бормотал что-то, сгибался, как тряпка. Вроде шёл, но не сам.

— Сколько он выпил? — спросил я.

— Бутылку.

— Коньяка, конечно же. Не слышал, как Рома орал? Она на троих была.

И с чего вдруг Шуруп решил так накидаться?

Он начал приходить в себя — открывал глаза, пытался идти. Говорил «сам», но падал.

— Мне к бабушке надо заскочить. Отдать вот, — я показал пакет.

— Дальше сама?

— Ладно... — вздохнула Лера.

По пути я жевал жвачку. Полпачки. Проверял себя на вменяемость — палец к носу, как в военкомате. Норм.

Мама открыла. Уже подвыпившая, но с важным видом.

— Дыши. Скажи скороговорку. Кто был? Что пил?

— Мам, я просто поесть пришёл.

— Иди домой ешь. Там гречка с котлетами в сковородке, разогреешь. Я у бабушки сегодня останусь. Если что — звони.

Вот блин. Знал бы заранее, пацанов бы позвал к себе на продолжение. У них вроде что-то оставалось. Так бы и сдружились в последний день учебы.

Вспомнил о Шурупе, набрал Леру.

— Вы где?

— К парку подходим. Быстрее, Кость. Я не могу уже.

Добежал за пять минут. Шуруп — на лавке, с лицом, как у побитого пса. Леры не было.

— Пойдём, несчастный, — сказал я, протягивая руку.

— Не называй меня так, — прошептал он, но встал.

Мы шли напряженно. Он шатался, путался, отвлекался. Водил меня от одной колонки к другой, будто хотел всю воду из-под земли высосать. Иногда он что-то спрашивал. Я коротко отвечал.

— А че все так быстро закончилось?

— Это бутылка твоя быстро закончилась. Ты полдня под деревом провалялся.

— А че вообще было?

— Камеру свою посмотришь и вспомнишь.

До двора добрались под вечер.

Мимо прошла Диана, уже переодетая, с подружками.

— Вы ещё гуляете? Шуруп, ну ты кадр! — хихикнула она.

Он даже не посмотрел на нее, будто не услышал.

— Подняться сам сможешь? — спросил я.

— Не хочу, — прохрипел он. — Тут останусь.

— Дурак, что ли?

— Кроме кота я там никому не нужен, — выдохнул он. Он уже не казался пьяным. Он казался опустошенным.

И я понял: он и правда один. Его реально никто не ждал. Никто с ним не остался. Даже друзья.

И то предсмертное видео вдруг показалось не игрой. Не позой. А криком. Настоящим.

Я дотащил его до подъезда. Не знаю, добрался ли он до кровати или остался сидеть на лестнице. Может, с котом.

Я вернулся домой. Открыл шкаф, достал коробку из-под Nokia, распечатал трофейную сигарету и впервые за два года закурил.

ВТОРОЙ ПРОЛЕТ

Моим первым другом был Никита. Таким настоящим, до крови в коленках и липких от мороженого пальцев. Я не помнил, как мы познакомились — мне тогда ещё и года не было, но в старом семейном альбоме была фотография, где он, маленький, серьёзный, в отцовской олимпийке на два размера больше, стоял на цыпочках и держал мою коляску. Взгляд у него был такой, будто он не просто держит — охраняет. Будто уже тогда знал, что я свой.

Когда мне было четыре, он вдруг сказал, что мы не друзья. Я замер.

— Мы братья, — уточнил он. — Двоюродные.

Я заплакал, потому что друга у меня больше не было. А кто такой брат, я ещё не понимал. «Брат» звучало чуждо, как будто это уже не игра. У друга можно отобрать лопатку и потом помириться, а у брата — всё по-настоящему, всерьёз, до конца.

— Но мы же друзья, — всхлипывал я. — Просто друзья.

Он пожал плечами. А потом мы пошли собирать ряску с канавы и лепить из неё «суп».

Я часто спрашивал у мамы:

— А почему Никитка в садик не ходит?

Меня это расстраивало. В садике со мной никто не дружил, называли нюней, а Никита в это время катался на велике и строил базы у себя во дворе.

— Потому что с ним бабушка сидит, — отвечала мама.

Я дулся.

— Я тоже хочу с бабушкой. Пусть мы с нашей вместе сидеть будем. Чего он всё время только со своей?

— У нашей и так забот хватает, — устало вздыхала мама.

Бабушка Люба действительно без дела не сидела. Вставала с петухами. Летом — в халате и с лейкой в огород, зимой — вязать и смотреть мелодрамы вполголоса.

Никита часто приходил к нам в гости. Мы устраивали «пещеры» из простыней между деревьями, строили лазареты из подушек и лечили раненых кузнечиков. Они, конечно, быстро умирали, и мы хоронили их в пластиковых яйцах из-под «Киндер Сюрпризов». Мы строили дома из конструктора и устраивали там засаду на тараканов. Никита лепил стены из кубиков, а я ставил на крышу динозавра — охранника. У нас был свой сюжет, своё телевидение, свои новости. Но мне всё равно больше нравилось ходить к нему, потому что у него была «Сега» с двумя джойстиками. Мы постоянно играли в «Мортал Комбат». Никита знал комбо, а я не знал, и жал на все кнопки подряд. Он всегда выигрывал, но говорил:

— Ты почти победил. Ещё чуть-чуть бы.

Я ему верил.

У Никиты было много друзей. Он знал всех пацанов со всего Шахтёрского — и Вовку, и Стаса, и Илью с ржавым велосипедом. Я не понимал, откуда он их знает, ведь в сад он не ходил. А я всех их путал. Старался запомнить, как кого зовут, но не получалось — они для меня были «при Никите», как и я, наверное, для них. Я был приложением. Без него — лишний.

Однажды Никиту загнали домой пораньше, а я остался. Ребята о чем-то перешептывались, но мне не говорили.

— Больше двух говорят вслух! — обиделся я.

— Раз, два...

И все разбежались. Просто врассыпную, даже не глядя. Я остался один. У меня запеклось в горле, и я вдруг заплакал. Потому что не знал, как теперь домой идти. Всё казалось незнакомым. Нашла меня бабушка.

— Ну ты что, Костя? Мы же совсем рядом. Это ж соседняя улица, етит налево.

А мне казалось — целый мегаполис.

Я поклялся, что больше никогда не буду с ними гулять. Но Никита звал, и я все равно шел. Вместе мы сидели на плитах, лазали в карьер за камышами, пускали по воде блинчики.

— Только не говори взрослым, — шептал Никита. — Если узнают, тебя больше не пустят. Я кивал. Мы были как шпионы.

А потом была заброшка. Все перелезли через ржавый забор, а я — под ним, потому что боялся высоты. Пробрались в старую дачку с обвалившейся крышей и выцветшими занавесками. Внутри пахло мокрой штукатуркой и каким-то заброшенным летом. Мы швыряли кирпичи в окна, переворачивали мебель, поджигали старые обои.

Но потом из-под пола выскочила собака и кинулась прямо на меня. И я как заорал — не голосом, а горном. Перепрыгнул через забор, как в кино. Высота вдруг стала неважна. Добежал до дома, запыхавшись, в слезах, и ввалился в коридор как ураган.

Мама устроила допрос.

— Где был? Почему опять грязный? Что за вопли?

— На заброшке...

Я впервые сказал правду — от страха.

Она ахнула.

— Заброшка?! Да как ты только мог?! Ты хоть представляешь, как это опасно? Что вы там делали? Ты ничего не трогал? Там шприцы не валялись?

Шприцы валялись. Валялись везде, по всему посёлку — по весне их становилось больше, чем собачьих какашек. Но я соврал, что нет.

Никиту наказали. Две недели не выпускали дальше калитки.

— Я три часа в углу отстоял! — он будто не жаловался, а хвастался. Или гордился. Но я всё равно чувствовал вину, как будто подвёл.

Больше с ребятами он меня не звал. Только вдвоём. И только во дворе бабушки.

Осенью я пошел в первый класс. Школу я не полюбил сразу, потому что она была далеко. Просыпаться приходилось рано — еще раньше, чем в садик, чтобы мама отвезла меня к первому уроку и успела на работу, а после занятий меня забирала бабушка.

Зимой папа вернулся из армии. Сухой, чужой — не знаешь, как подступиться. Он устроился к маме на завод, чтобы им выдали комнату в общаге, и мы переехали. Всё, что было со мной и Никитой, осталось там, в Шахтёрском. Как забытая игрушка в песочнице.

У общаги был большой двор — один на шесть домов, с качелями, лесенками и ржавыми горками. Со всех сторон слышалось «тай-тай-налетай», радостные крики и смех стояли до темноты — не двор, а бесконечный праздник.

Тут было просто: подходишь и говоришь «давай дружить?» — и уже друг. Я так не умел. У меня внутри вместо голоса жила пуговица: её будто кто-то крепко держал пальцами, чтобы я не заговорил.

Сначала друзья нашлись сами. Прямо в холле, у комендантской. Первой ко мне подбежала взрослая девочка.

— Ты — Костя? — спросила, прищурившись.

— ... — пуговица внутри застряла, но я кивнул.

И вдруг она закричала:

— Он теперь с нами!

И уже через пять минут я носился по этажам, сбивая дыхание, смеялся, будто мы знакомы тысячу лет.

Всего нас было девять. Иногда десять, если считать Мишку из соседнего дома — он часто пришивался к нам, когда на улице было холодно. Кто-то постарше, кто-то младше, кто-то ровесник. С разных этажей, с разными мамами и криками за стенкой. Но вместе собирались нечасто: кто-то наказан, на кого-то обиделись, кому-то уроков много задали, а то просто погода слишком хорошая, чтобы торчать внутри.

За мной в основном приходили девчонки. Стучали кулачками по двери, кричали:

— А Костя выйдет?

— Иди, за тобой, — кивала мама, не отрываясь от утюга.

Мы вместе обходили соседей — стучали, подглядывали в глазок, отбивались от малышни, сжимали кулаки от напряжения, если открывал кто-то из взрослых. Потом поднимались на мой, пятый, этаж — он считался самым спокойным. Там у нас и происходило всё весёлое. Играли в «сломанный телефончик». Я шептал:

— Киса съела колбасу.

А на выходе получалось:

— Пися в носу.

Мы валялись от смеха.

Играли в «бабкины панталоны»: скидывали тапки в одну кучу, надевали как попало и ходили так по коридору. Потом были «жмурки». Сначала завязали глаза Мишке. Он ловил нас, руки у него растопырены, как у настоящего медведя. Все визжали и перебегали, шурша шлёпанцами не своего размера. Потом завязали мне. Я сделал полшага — и бац в угол. Молочный зуб вылетел со звуком пробки от шампанского. Всё стало мокрым: подбородок, футболка, линолеум. Все кричали, я ревел, Настя успокаивала. После этого жмурки навсегда были вычеркнуты из списка игр.

Когда все надоедало, придумывали свои игры. Или становились в паровозик и накрывались огромным одеялом — Настя тащила из комендантской старое, серое, с дырками — и шли так по этажам, хрюкая, рыча и дыша друг другу в затылок. Мы называли это «Чудовищем». Только с Настей играли — без неё как-то не страшно. А с ней — да, было ощущение, что мы правда кого-то пугаем.

Настя была самой старшей, ей почти двенадцать. Внучка комендантши. Она знала всё: кто с кем поссорился, у кого вши, кто с кем целовался и кому принесли повестку. Если она говорила: «С этой не дружите», — никто не дружил. А если говорила: «Сегодня вызываем духов», — значит, вызывали.

Вызывали Русалочку — надо было положить расчёску на воду. Русалочка должна была прийти и причесать волосы, а если обернуться — она могла их выдрать. Вызывали Жвачного короля: на маленькое зеркало намазывали пасту, клали Сникерс и ждали гору сладостей. Но его звали редко — Сникерс был дорогой, а если приходил, всё равно ничего не оставлял. А ещё была Бабка-матершинница — для неё в туалете натягивали нитку над полом. В темноте. Ждали, мол, она за неё зацепится и заорет. При мне не появлялась. Но Настя говорила, что бывало.

Весной все вываливались на улицу. Я у мамы тоже отпрашивался, но она отвечала:

— Иди, только чтобы из окна тебя видела.

А из окна был виден весь двор — один на шесть домов, огромный, как целая страна. Качели, лесенки, ржавые горки, футбольное поле и песочница с крышей, похожей на храм. Детей там было столько, что казалось — улей разворошили. Со всех сторон слышалось «тай-тай-налетай», «салки!», звонки велосипедов, мячи, отскакивающие от стен. Радостные крики и смех до самой ночи. Не двор, а бесконечный праздник.

Но на этот праздник меня не приглашали. Знал только двоих — Артема и Диану. Они были из моего класса, но во дворе, без школьной формы, казались незнакомцами. Они были на своей волне.

— Итак, репортаж «Воскресенье в Воскресенском», — вещал Артем в водосточную трубу. — Диана, ваше слово!

— Наше слово — «побежали!» — кричала она и уносилась к качелям.

Других я не знал: друзья из «скворечника» разбегались далеко — по всему поселку. За них не волновались.

Мама всегда смотрела на других мам с упрёком.

— Ни уму, ни сердцу не научат.

Сначала ещё подходили ко мне: кто позвал в «классики», кто в догонялки. Но снова сдавливала пуговица, и я уходил домой, хныча под нос.

Я с тоской наблюдал за двором из окна.

Однажды во дворе разыграли «войнушку» — в неё втянулись все, даже малыши. Я понял: это мой шанс. Выбежал из подъезда, только успел вдохнуть запах пыли и горячего асфальта — как в затылок прилетела палка.

— Бах-бах, ты убит!

Я всхлипнул, но не заревел. Побежал дальше.

— Ты куда? Ты же умер! — кричали.

— Так я уже регенерировал!

— Нельзя так быстро! До ста считать надо!

Я начал: «Один, два...» — а дальше не знал. Что идёт после десяти? Решил ждать, пока не позовут.

Позвала мама.

— Костя-я! Домо-о-ой!

Голоса во дворе погасли на секунду, как лампочка от скачка напряжения. Я поднялся.

— А завтра ты выйдешь? — спросил какой-то мальчишка, весь в пыли, с красными коленками.

Я кивнул и побежал домой, пропуская ступеньки.

Но дома мама встретила меня прищуром:

— Я же тебя ясным языком сказала — в шесть! Ты меня за идиотку держишь?

Про «шесть» я помнил. Только не понимал, когда оно наступает. Мама весь вечер заставляла меня учиться определять время по стрелкам. Но зачем, если часов у меня всё равно не было?

На следующий день «войнушки» уже не было. Было «детективное агентство». Меня позвал вчерашний солдат, кажется, Лёха.

— Я — детектив, Федя — убийца, Витька — свидетель, а ты будешь жертвой.

— Почему сразу жертвой? — спросил я.

— Потому что ты умеешь делать мрачное лицо. Давай, покажи.

Я сделал. Они заржали.

По двору разыгрывалась целая сцена: Федя озирался, как будто правда убегает от кого-то, Лёха кричал: «Стой, преступник!», а я валялся на траве, раскинув руки и ноги.

— У нас шпион!

Шпионом оказалась мама: голова в окне, зеленый халат в цветочек.

— Костя! К-О-С-Т-Я! Домой быстро!

— Ма-ам, я умер!

— Я сейчас спущусь и сама тебя убью!

Ребята прыснули, а я попятился к подъезду.

— Мы завтра доиграем? — спросил я шёпотом.

— Доиграем, — махнул рукой Лёха. — Только маму сразу предупреди, что тебе нельзя регенерировать, пока следствие ведется.

Но на третий день я вышел, а они уже играли без меня. Витька с деревянным мечом гнался за кем-то на одной ноге, Лёха скомандовал: «Полундра! Свистать всех наверх!», и Федя карабкался по дереву.

Видимо, в этой игре я был якорем — на самом дне.

Мне больше не нравилось, когда на улице грело солнце и пахло весной. Нравилось, когда шел дождь. Когда гром гремел, и все собирались вместе — чтоб не страшно было. Тогда ходили друг к другу в гости. Мамы угощали: горячий чай, «юбилейное», варенье с косточкой. Я сметал все, что видел, потому что дома сладкое не разрешалось. Гостей мама тоже не любила.

— Тоже мне, дурная привычка. Хочешь дома сидеть — тогда сиди за уроками.

Когда дождь заканчивался, я опять оставался один. Но однажды за мной зашёл Владик.

— А ты чего не гуляешь? — удивился я.

— Меня матушка наказала, — буркнул он. — Узнала, что я киоск мячом разбил.

А узнала она от меня. Но случайно! Какая разница, если теперь мы всё равно вместе?

Мы запускали самолётики из окон, соревновались, чей дальше. Потом набирали пакеты с водой и кидали вниз, на прохожих. Бежали сразу же — слышали, как дверь снизу хлопала по-особенному, чужому. Разбегались как тараканы по комнатам и притворялись, что ничего не знаем.

Соседи не ругались. Все понимали — детство. Или потому, что с бабушкой Насти ссориться никому не хотелось.

Еще была баба Нюра. Она не была моей бабушкой. Вроде бы ничьей бабушкой не была. Но мы все ее так называли, потому что она старая. Мы думали, ей двести лет, но на самом деле, ей было под сто. Она всегда ходила в платке, пахла старыми книгами и сырой землей. И — что удивительно — относилась ко мне с теплом. Только ко мне. Угощала карамельками и мятными пряниками.

А потом она сошла с ума.

Мы с пацанами играли в карты на подоконнике. Было закатное солнце, стекло горело рыжим светом. И вдруг — сирена. Подъём на этаж. Милиция.

— Кто тут Костя?

— Я...

Оказалось, баба Нюра сказала, что мы к ней залезли через окно и подожгли ей счётчик.

Через окно. На пятом этаже.

Счётчик не горел — это просто солнце бликовало на пластике. Но баба Нюра кричала, плакала. Думала, что мы хотим её убить.

Больше она меня ничем не угощала.

Потом её увезли в больницу. С почками. Потом — с сердцем.

Так она и пропадала каждые полгода на пару недель.

А однажды просто не вернулась.

Взрослые ничего не рассказывали, но я слушал, как шепчутся между собой. Говорили, что она истратила все семь жизней.

Я сказал маме:

— Хочу бабу Нюру осквернить.

Меня очень сильно отругали, а я так и не понял за что. Только потом узнал, что «осквернить» — это совсем не про сквер памяти.

Когда наступали летние каникулы, всех начинало резко «разносить»: кто в лагерь, кто на юг. А меня отправляли к бабушке. Чтобы был под присмотром.

Как только я переступал через порог, бабушка тут же становилась командиром огородных войск.

— Бери лейку, помощничек, — говорила она, подмигивая.

Мы поливали грядки: я всегда мимо попадал, лил больше на землю, чем на помидоры. Бабушка говорила, что «так только сорняки растут». Потом пололи — она с корнями, я с верхушками. Она — молча, я — с комментариями.

— Вот этот точно похож на Нину Алексеевну.

Бабушка не знала Нину Алексеевну, но все равно ухмылялась. А вечером она мыла мне руки в тёплой воде с хозяйственным мылом. Терла до скрипа.

— Руки у тебя, конечно, как у поросёнка. Но золотые. Это тебе за труд.

И клала в карман мелочь. Деньги мне были не нужны — их бы все равно потом нашел папа, когда не доставало на бутылку. А мне просто было приятно быть полезным. Пока я полезен — я кому-то нужен.

Когда во двор приходила соседка баба Фрося, бабуля раскидывала подушки на скамейке под сливой, сажала меня на коленки.

— Ну ты бы хоть покрасилась, — говорила баба Фрося, разглядывая бабушку поверх очков. — Ходишь седая, как погребная свечка.

— А у тебя хоть волосы остались? — фыркала та. — У меня длинные, не как у тебя — одни клочья по ушам, я тебе так скажу.

— Ой, я сейчас уйду!

— Сиди, дурында.

Я кушал малину и делал вид, что выковыривал жучков, а сам слушал.

— Может ты мне дашь саженец малины, а? — говорила баба Фрося.

— Кто бы мне что дал! — махала рукой бабушка.

— Да ты что! Я тебе клубнику давала! Вон ту, крупную!

— Да говно ты мне дала! Ни внуки не поели, ни собаки. Одни жуки и радовались! Цветы хоть взошли.

— Гля, а шож ты мне саженцев не дала?

— Так ты и не просила.

— Я и не видела! Ты бы хоть показала! А то понасажала у самого забора — зачем?

— Нормально я посадила! Думаешь, не знаю, как ты ночью забор на десять санти́метров подвинула?

Иногда мне казалось, что бабушки — как стая гусей: покрякают, поклюют друг друга — и всё равно не разлетаются. Им будто скучно по-другому. Как будто без споров не варится суп и не растут грядки. Но внутри — всё равно добро. Просто оно у них колючее. Не такое, как в мультиках.

Когда темнело, я превращался в артиста. В зале — один зритель. Сидела на краешке дивана, подперев щеку. Я переодевался в дедушкину кепку, включал на видике караоке надрывался застольными песнями. Танцевал, прыгал, иногда падал.

Бабушка хлопала, как в театре, и даже один раз прослезилась, когда я опять что-то про любовь спел.

— Вот же ж у тебя голос, Костечка, — сказала она. — Прямо рожден для сцены!

Иногда за мной забегал Никита. Мы носились по Шахтерскому, изображая рейнджеров. Он был красный, я синий. Воображали, что спасаем мир от зла.

Однажды увидели тётку с тяжёлым ведром. Шла медленно, надрываясь.

— Помочь?

— Не надо, дитятки, я сама.

Мы всё равно подскочили, заглянули. А там — они. Мелкие, мокрые, слипшиеся. Дохлые котята.

Она пошла дальше. Мы застыли. А потом она вылила всё это в помойную яму за сараями. Как какие-то отходы. Я видел, как одно тельце зацепилось за край. Потом соскользнуло.

Я застыл. Никита пытался меня увести, а я будто корнями в землю ушел — не пошевелиться. Никите пришлось идти за бабушкой, чтобы она меня забрала.

— Костечка, — она присела, положила руки мне на плечи, осторожно, будто я был фарфоровый. — Жизни... это самое дорогое, что у тебя есть. Беречь нужно каждую как зеницу ока.

Я кивал, не понимая до конца, что значит «зеница». Но понял главное: беречь. И я берег. Иногда даже сильнее, чем нужно.

После лета мне не хотелось возвращаться домой. Хотелось остаться с бабушкой, которая не ругает за четверки. И с Никитой, который не спрашивал: «А что мы будем делать?» или «А кто еще выйдет?».

Я пытался с кем-то подружиться, но не получалось. В прятках вылезал слишком рано — боялся, что меня забудут искать. В салках хватало на три круга — в боку кололо, так что я останавливался и делал вид, что мне просто «надо попить». В «вышибалах» я уходил с площадки первым и ждал на лавочке, пока мяч отскочит «как надо». Мяч никогда «как надо» не отскакивал.

Иногда ребята дрались с крапивой. Просто так. Отрывали большие стебли, били друг друга по ногам, пока не жгло, не щипало. Я боялся драться — вдруг аллергия? Но меня все равно били. Потом чесался, мазался слюнями и чистотелом. Мама ругалась.

Иногда ребята устраивали репейную битву. Сцепляли колючки в большие бомбы и перестреливались. Казалось, что каждый сам за себя, но почему-то целились только в меня. Мама снова ругалась.

В другой раз ребята катались солнышком на качелях. Я стоял в стороне. Думал: вдруг сорвусь?

— Трус, — сказал кто-то. — Ты вообще ничего не можешь.

— Он зато «мрачное лицо» умеет, — пошутил другой. Но получилось как-то кисло. И так каждый раз. Там, где ребята рисковали, я пятился. Там, где смеялись, я молчал. Там, где ссорились, я убегал. Постепенно меня и вовсе перестали замечать.

Мама тоже помогала ломать. Иногда всё было отлично: она улыбалась чужим мамам и говорила, что «дети пусть играют, детство одно». А иногда — как будто другую маму подменяли. Я выбегал во двор, а в небе уже хлопала её фраза:

— Только чтобы я из окна тебя видела!

А за окном — клён, огромный, зелёный. И из-за него — ничего не видно. Но это никого не интересовало.

— Костян, ай-да с нами за гаражи! — шептал Мишка. — Там классно!

— Мне нельзя, мама из окна...

— Блин, да кому ты нужен из окна, — махал рукой Федя. — Мы быстро!

— Нельзя, — говорил я. Сердце колотилось. — Если я уйду, потом... ну...

— Ну ты зануда, — фыркнул кто-то. И побежал. Остальные за ним. А я остался шнурки поправлять — будто это и был весь мой план.

Шло время. То я «не мог», то меня «звали домой», то «больно», то «страшно». И оно накапливалось, как вода в ведре. Однажды переполнилось.

Мы стояли у качелей. Федя грыз семечки. Мишка копал песок ботинком.

— Пошли на площадку, — сказал Федя. — Без Костика.

— Почему без? — выдохнул я, пока пуговица в горле не закрутилась обратно.

— Потому что нудный, — ответил он просто.

Я попытался оправдаться:

— Я же из окна буду виден...

Но они уже шли. Их спины смешались с другими.

Постепенно в моём кармане завелись привычки: «сначала спросить у мамы», «не бегать быстро», «не уходить за гаражи», «не бить крапивой», «не крутить солнышко», «не опаздывать». Они кололись и гремели, но я всё равно их носил.

Владик стал чаще играть по дворе. Но не со мной, а с Лёхой и Федей. Им тоже нельзя было далеко убегать, но они были смелые, резкие, смешные. С ними было интересно. Наши девчонки с ними тоже смеялась. Со мной они оставались добрыми, но отстраненными.

— Привет, Скелет, — говорили, и в голосе их было озорство, но нас двоих уже разделяла дорога за гаражи, где я «не мог». Я не сразу понял, откуда они знают про «Скелет».

Однажды ребята катались по двору на великах. Я тоже вывез свой, совсем новенький, полученный ко дню рождения. Владик разогнался. Я думал — ко мне, а он проехал мимо и нарочно обдал грязью из лужи. Я понял, что стал фоном. Как рябь на воде — есть, пока дождь, а потом исчезает.

А дома мама встречала на пороге с тяжёлым взглядом, поджатыми губами и полотенцем на плече. Это значило: «Я готовила, я устала, и ты — последний, кого я хотела видеть вот в таком виде».

— Посмотри на себя! Ты как бомж! Вот Владик всегда как человек!

— Но Владик...

— Мне не важно, что у других! Я тебя воспитываю, а не их.

— Но ты же сама...

— Не вздумай огрызаться! Я не железная! — вздыхала, хватаясь за сердце. — Всё для тебя, всё ради тебя, а ты...

Я вжимался в стену.

Думал: если бы я был тише, лучше, аккуратнее — она бы любила.

И я снова шел к маме Владика жаловаться, что это он меня лужей окатил.

Я с нетерпением дождался холодов, но за мной не заходили, а в коридоре никто не играл. Я думал: зайду первым. Сперва решил к Владику. Постучал. Тишина. Постучал ещё — шорох за дверью. Постучал сильно.

— Что? — высунулся Владик.

— Ты вый...

— Я наказан.

За его спиной шептались девчонки.

— А к тебе..?

— Иди в другом месте стучи.

Дверь захлопнулась.

Я не понимал, зачем стучать в другом месте. Все же собрались здесь. Я стоял, стучал, а они внутри смеялись, играли.

Другие тоже к себе не впускали. Даже если дождь. Даже если с грозой.

Но потом все поменялось. У меня появилась своя комната.

Теперь приходили ко мне. От мамы, конечно, приходилось скрывать. Она ругалась за малейший бардак. Но я был хитрый. Приглашал к себе не просто так, а «вызывать Золушку». Для этого нужно было идеально убраться. Если не понравится — Золушка придёт во сне и выколет глаза. Все убирали с фанатизмом: блестела каждая полка, кровать натягивали, как барабан.

— А под кроватью тоже?

— Конечно! Она туда в первую очередь заглядывает.

Но потом у Владика появился компьютер. И всё. Снова все перебрались к нему. Сидели в очереди, чтобы тоже поиграть, или кричали:

— Я хожу, а ты прыгаешь.

— Ты вчера уже ходил!

Мне иногда давали «смотреть» — просто сидеть рядом. А иногда опять забывали.

Без меня они долго не дружили. С возрастом все как будто расползлись. Чем старше становились, тем дальше были друг от друга. У всех появились свои дела, свои секреты, свои компании. У кого-то начались сложные уроки и появились репетиторы, у кого-то — друзья, о которых нельзя было рассказывать маме.

Однажды к нам в общагу пришла Лера. Я сначала обрадовался: она снова хочет со мной дружить! Но она пришла к нашим девчонкам. И тогда я понял, что и они теперь тусуются со взрослыми ребятами.

Я всё ещё жил в общаге, но как будто один. И когда слышал знакомые шаги на лестнице, всё равно подбегал к двери. А потом возвращался на место. Потому что не за мной.

Однажды меня позвали играть в футбол. Я обрадовался: наконец-то я нужен. Но ребята сразу поставили меня возле упавших ворот и сказали:

— Ты будешь штангой.

Я застыл. Хотел возразить, но пуговица затянулась на несколько узлов.

«Штанга» — значит, не игрок, даже не запасной. Просто палка. Предмет. Как и в школе, где меня звали Скелетом. Мне хотелось быть Костей. Просто Костей.

Я не выдержал и убежал. Сначала медленно, потом быстрее, пока слёзы не застилали глаза. Бежал, будто если не остановлюсь, то провалюсь в другой мир — туда, где меня не называют вещами, не смеются и не дразнят. Когда отдышался, понял: я уже далеко. Ни двора, ни маминого окна, ни дома — только дорога и высокий кустарник. Стало страшно и одновременно хорошо.

На земле блеснул огромный лопух. На его зелёных листьях белели пятна, будто нарисованные мелом линии. Я подумал: «Это карта. Карта в другой мир». И пошёл по этой карте, пока не наткнулся на чёрное пятно у обочины.

Сначала подумал — пакет. Подошёл ближе.

Это была черная чайка. Настоящая, большая, с раскрытыми крыльями, как будто собиралась взлететь, но кто-то нажал на паузу.

Я тоже замер. Потом сел рядом.

— Привет, — сказал я. — Ты чего здесь?

Она не ответила.

Я ждал. Минут пять, десять. Смотрел, вдруг шевельнётся. Но ничего не происходило. Только ветер шевелил перья на крыле. Вокруг валялись раздавленные ягоды рябины — видно, ребята стреляли в нее из напальчника.

Я не знал, что теперь делать. Просто уходить казалось предательством. Она же никому не нужна. Кроме меня.

Я отыскал старую крышку от кастрюли и начал копать как лопатой. Земля была влажная, давалась тяжело. Я вспотел, испачкал коленки. Мама точно станет ругаться, но мне стало все равно. Носком кроссовки скинул чайку в ямку, засыпал землей, на холмик возложил булыжник.

Я хотел ее осквернить. То есть не осквернить, тут другое слово нужно. Помянуть. Только не знал как. Сказал:

— Ты, наверное, была хорошая. Просто... не повезло.

Потом закрыл глаза, и тихо, чтобы никто не услышал, запел: «Спят усталые игрушки...»

Про себя я вспоминал бабушкин совет. Я думал, что «беречь» — это не драться, не лезть, не спорить. Но оказалось: можно так беречь, что останешься одиноким.

И тогда хотелось отдать одну жизнь кому-то — за дружбу.