Красная Антарктида 1984-го. Часть 2. Вечная ночь

Глава 1. «Дружба»

Первая часть книги тут — https://author.today/reader/573352/5443718

Антарктида. Станция «Восточная». Минуту спустя, как Док поговорил с Зориным.

Ширх, ширх, ширх.

Снег мерзко скрипит у меня под ногами, будто я иду по битому стеклу. На душе скребутся кошки. Я до конца не уверен, всё ли я просчитал и верно ли всё прикинул, и не заведу ли я отряд в ловушку?

Что нас ждёт на буровой? Там находятся гибриды? Может быть расположено их «гнездо»? Сколько там этих тварей? Можно ли там вообще находиться без ОЗК или костюма химзащиты с принудительной подачей кислорода?

Вдруг, там, концентрация этой заразы настолько велика, что мы буквально хлебнём её до дна, и это ускорит наше превращение в этих тварей? Я же до сих пор не знаю, как на самом деле происходит инфицирование организма, и почему мы, вопреки всему, всё ещё люди, а не монстры?

Или же…

От этой мысли меня пробивает озноб:

«Часть ребят уже не люди, а твари, которые их искусно имитируют? И, самое главное, — а человек ли я сам? Ведь у меня восстановилось зрение. Вот так, по щелчку пальцев. На раз-два! И, что если, пройдёт совсем немного времени, и я уже сам стану гибридом, и буду рыскать по ночам в поисках новых тел, чтобы себя модифицировать, а?»

Стоп! Хватит!

Я гоню эти мысли прочь. Как обычно, когда у меня появляется немного времени, и я остаюсь в одиночестве, я начинаю заниматься самокопанием. Сейчас же мне нужно сконцентрироваться на главном — нам, до зарезу, нужен генератор!

Часики тикают. Без электричества, мы все — покойники. И мне предстоит непростой разговор с ребятами. Я должен убедить их отправиться туда, откуда всё и началось. На буровую, от которой веет самой смертью.

С таким настроем я подхожу к кают-компании. Ветер уже замёл следы гибридов, которые пытались к нам прорваться минувшей ночью, и нет сомнений, что они вернуться, как только солнце скроется за горизонтом. Точнее, когда его, будто выключат, и на Антарктиду падёт тьма.

Останавливаюсь перед блоком. Делаю глубокий вдох и выдох, как перед прыжком с парашютом из грузового отсека Ан-12.

Из кают-компании тянет теплом, запахом еды, дымом и, немного, бензином с характерным «ароматом» машинного масла. Там находятся живые, которые не дотянут до утра, если мы до вечера не запустим генератор.

«Погнали!»

Говорю я сам себе.

Я рывком открываю и быстро закрываю за собой дверь. Захожу внутрь блока, всё же впустив в кают-компанию снежный вихрь. Запираю дверь на сработанный на скорую руку массивный металлический засов и замираю на пороге.

Осматриваюсь, давая глазам привыкнуть к обстановке.

В помещении царит полумрак, как в подвале. Окна наглухо заложены одеждой и заколочены, и сквозь них не пробивается даже лучик солнечного света. На полках вдоль стен чадят керосинки. Видимо Батя и Дед притащили ещё несколько штук из мастерской.

В центре кают-компании стоит «буржуйка». Самый примитивный её вариант — ребята выбили зубилом в бочке «двухсотке» топку и поддувало, а сверху положили металлическую крышку, предварительно проковыряв в ней отверстия для тяги. Трубы нет и дым выходит в небольшое зарешеченное оконце в потолке, хотя его изрядная часть и остаётся внутри. Так недолго и угореть! Нужно будет, что-то придумать! Спать так точно ложиться нельзя.

На крышке «буржуйки» стоит нехилый такой котелок и чайник. Ребята молча держат в руках металлические кружки и с шумом отхлёбывают из них наикрепчайший чёрный чай, больше похожий на дегтярного цвета кипяток. И только Валера громко наяривает ложкой из оловянной миски, жадно поглощая гречку с тушёнкой. Судя по пустым мискам с остатками каши у остальных, видимо, уминая вторую порцию, следуя своему неизменному правилу — в любой непонятной ситуации сначала нужно набить себе брюхо, а уже потом думать, что делать дальше.

Едва я вошел в кают-компанию, ребята, все как один, перестав пить чай, повернули головы в мою сторону.

Одновременно! С дьявольской синхронностью. Будто им приказали это сделать! А я такое уже видел у гибридов!

Я, на мгновение, как бы спотыкаюсь, словно решая, делать ли мне следующий шаг, или же надо рвать отсюда когти. Вот только… куда, б… чтоб меня?!

Выхода нет. Я с шумом хлопаю себя руками по бокам. Скидываю с Каэшки снег и лёд, как бы давая понять, что всем нам предстоит серьёзный разговор, и прохожу дальше.

Дед, Батя и Кимчи молчат. Взгляды у всех цепкие, напряженные. Глаза смертельно усталые. Ночка выдалась та ещё! И только Зорин (он-то уже знает, что я задумал!) продолжает пить чай, закусывая баранкой, внимательно присматриваясь и прислушиваясь к обстановке.

Подхожу к печке и, сняв шапку, маску и перчатки, протягиваю к раскалённой едва ли не до красна поверхности, озябшие пальцы. Греюсь.

От меня валит пар. Если в центре помещения уже можно снять верхнюю одежду, то на входе ты нахрен околеешь от холода.

— Док, есть будешь? — тихо спрашивает меня Кимчи.

Я поворачиваю голову и, секунду-другую смотрю на корейца, точно не поняв, что он меня спросил.

Со стороны моё поведение тоже выглядит странно, и я решаю списать синхронный поворот ребят при моём появлении на разыгравшуюся у меня паранойю.

— Давай, — наконец, тихо отвечаю я Кимчи, только сейчас осознав, насколько мы все задолбались.

Кореец делает шаг в сторону. Берёт с полки миску, ложку, кружку и, вернувшись, быстро помешав в котелке своё варево, накидывает мне гречку с тушняком «с горкой». Затем засыпает в кружку едва ли не горсть рассыпного чёрного чая и наливает в неё кипяток.

— Сахара, как обычно? — Кимчи вопросительно на меня смотрит.

— Побольше! — я улыбаюсь.

— Хорошо! — кореец кивает, и кидает мне в кружку пять кусочков рафинада.

— Дай ещё пару кусочков, — говорю я Кимчи, и протягиваю ему ладонь.

— Вприкуску? — кореец кладёт мне на ладонь три аккуратных кубика цветом белее, чем снег.

— Угу, — отвечаю я.

— Баранки? — суетится Кимчи.

Я мотаю головой.

— Да дай ты млять, ему уже поесть спокойно! — рявкает Батя.

Кореец вздрагивает и подкидывает в «буржуйку» ещё дров, добытых из разломанного стула.

Я же принимаюсь за кашу. Сначала вяло ковыряю в вареве ложкой, и, выудив из него добрый кусок тушёнки, закидываю его себе в рот.

Мясо плотное, чуть волокнистое, с хорошо узнаваемым привкусом лаврового листа и чёрного перца и прослойками желе, которое в горячей каше быстро растаяло и пропитало крупу жирным и чуть солоноватым соком.

Сытно! Ничего не сказать! Аж пальчики оближешь!

Распробовав кашу на вкус, я жадно поглощаю еду, едва ей не давясь, смакуя каждую порцию, чувствуя, как согреваюсь изнутри, и мне становится немножко похрен на гибридов, жуткий холод и полную неопределённость с нашим будущим.

Съев всё до последней крошки, (жаль нет хлеба, чтобы собрать мякишем весь жир со стенок миски!) я закидываю в рот кусочки сахара и жду, пока они не растают, чтобы запить их крепким чаем.

— Спасибо! — я протягиваю Кимчи пустую миску.

— Ещё?

— Неа, — я отхлёбываю из кружки, чувствуя, как по жилам бежит чистый огонь, а сердце прибавляет оборов, разгоняя кровь по венам. — А теперь, — я обвожу ребят взглядом, — поговорим о делах наших грешных.

Видя, что они меня внимательно слушают, я решаю зайти издалека, а уже потом перейти к сути. Времени у нас в обрез, но и сразу вываливать всю правду-матку, мне, как-то не хочется.

— Обмороженные, раненные есть? — спрашиваю я, включив доктора.

— Нет, — хором отвечают мне полярники.

— Смотрите, — продолжаю я, — если у кого обнаружилась даже небольшая рана или появились: зуд, жжение на коже, пузыри, волдыри, покраснение, или, не дай бог, потеря чувствительности конечностей с синющностью, то сразу же говорите мне! Пока не станет слишком поздно!

— А что будет, если проморгать? — спрашивает меня Валера, наконец, оторвавшись от еды.

— Начнётся омертвение тканей, — отвечаю я. — Затем процесс перерастёт в гангрену, и всё кончится ампутацией. Я, хоть и не хирург… — я специально выдерживаю паузу, чтобы усилить эффект, — но отрезать руку или палец, если понадобится, смогу. Хотя, это может и не помочь. В Антарктиде раны заживают настолько плохо, что можно схлопотать нагноение от простой царапины. И конечность можно резать и резать, а толку от этого не будет. И так, пока не сдохнешь!

Я смотрю на ребят, чтобы оценить, какое впечатление на них произвели мои слова.

Судя по их вытянувшимся лицам, у всех, кроме Зорина, мне удалось завладеть их вниманием.

Валера, поперхнувшись чаем, сразу же затыкается, и откладывает в сторону тарелку, которую он было протянул Кимчи для добавки.

— Дед, — я перехожу к делу, — дизелям реально кранты?

— Хуже не бывает, — глухо отвечает мне здоровяк, — у них лопнули «рубашки» охлаждения с цилиндрами. У первого и у второго. Вместо антифриза в них залили воду. Она замёрзла на морозе и движкам настал каюк.

— Специально так сделали или по недосмотру? — продолжаю я.

— Намеренно, зуб даю! — быстро отвечает мне Дед. — Если первый и работал, то второй движок стоял на консервации. По правилам, он должен быть без охлаждающей жидкости. Моторист заливает её перед пуском дизеля. А тут систему заправили обычной водой. Дали мотору поработать, чтобы жидкость разошлась по охлаждающему контуру и заглушили дизель. Мороз ударил, и всё, амба! Вместо движка мы имеем кусок чугуния. Не могли перепутать! Это совсем дураком нужно быть! И, до кучи, ещё разбили панели управления ДЭС. Прям диверсия! Чтобы никто не смог их запустить.

— Понял! — я решаю ускориться. — Что добыли в мастерской? — это я спрашиваю уже у Бати.

— Да… всего понемногу, — говорит он мне, скосив глаза на длинный стол, где разложено добытое в мастерской, — как раз для таких голодранцев, как мы. Пилы, ножи, несколько керосинок, шахтерский фонарь — «коногонку». Даже аккумулятор оказался рабочим. Ещё один топор, кувалду, лом, всякий мелкий инструмент. Гаечные, накидные и разводные ключи, отвёртки там, пассатижи. И, самое главное, — Батя переглядывается с Дедом, — две бензопилы!

— Марки «Дружба», — быстро вставляет механик. — В отличном состоянии! Так, небольшой марафет навести, и можно будет пилить дрова.

— Бензин, масло для них есть? — тороплюсь я.

— С избытком! — улыбается Дед. — Две канистры по двадцать литров «семьдесят шестого» и «минералка», чтобы приготовить смесь для двухтактного двигателя.

— Отлично! — говорю я. — То, что нам и нужно!

— Они там у стены стоят, под брезентом, — Дед машет рукой в сторону, — греются. Как температура немного поднимется, я попробую их завести.

— А ты чего ими делать собрался? — неожиданно спрашивает у меня Батя. — Лёд пилить? Валера, как пришел, сказал, чтобы мы к вылазке наружу готовились. Ну, там, одежду, припасы собрали. Накой, а?

Некоторая расхлябанность ребят, будто мы тут собираемся тупо, как обычно, перезимовать, а не оказались на грани жизни и смерти, меня, малость подбешивает.

Либо это — пофигизм, граничащий с придурью, или же некая защитная реакция организма, который всеми силами сопротивляется реальности, и пытается оградиться от того ужаса, что находится снаружи.

Нужно будет спустить их с небес на землю, и, как можно жёстче.

И я решаю, как говориться, ударить в лоб:

— Вот только пилить я хочу не лёд, и не дрова, — я говорю так, будто вколачиваю гвозди. В блоке повисает пауза. Только слышно, как в буржуйке потрескивают доски.

— А, что тогда? — удивляется Дед.

— Гибридов! — кидаю я, точно швырнув булыжник. — Будем расчленять тварей!

Если бы тишину можно было потрогать, то сейчас был бы наилучший момент.

Ребята смотрят на меня так, будто я им предложил скинуть одежду и выйти наружу прогуляться, в чём мать родила.

— Ты… — заикаясь начинает Валера, — хочешь… распилить этих монстров, если они сюда придут снова?

— Не если, а когда они сюда придут, — строго говорю я радисту. — Это произойдёт уже этой ночью, и мы не может это изменить, но подготовиться обязаны!

— Мы… что, будем размахивать «Дружбами», когда эти монстры пролезут в блок? — вворачивает Дед. — Да мы тут покалечим себя к херам собачьим! Ты сам подумай! Здесь же будет еле-еле видно! Керосинками всё не осветить! А с этими бандуринами не каждый справится! Это же не лес валить и…

— Погодь! — обрывает здоровяка Батя. Он, прищурившись, хитро смотрит на меня, а затем спрашивает:

— Колись, что ты задумал?

Я обвожу ребят внимательным взглядом, задержавшись на секунду на каждом, а затем выдаю:

— Мы пойдём на буровую за генератором. Без него, мы все — покойники, — жёстко отвечаю я, и, не дав Бате ввернуть ни слова, так сказать, куй железо пока горячо, я продолжаю:

— План простой. Вооружаемся. Утепляемся. Берем с собой бензопилы, чтобы, если что, расчистить себе путь, и суметь отбиться от гибридов, если они окажутся внутри. Запасемся инструментом и отправимся туда вчетвером. Я, ты, — я гляжу на Батю, — Дед и Зорин.

Затем перевожу взгляд и продолжаю:

Валек и Кимчи остаются здесь. Смотрят за печкой, готовят жратву и бдят. Лучше, конечно, пойти вшестером, но кают-компанию нельзя оставлять без присмотра. И по одиночке оставаться тоже нельзя! Мало ли, что может случиться. Вдруг эти твари вернутся, пока нас нет!

— Так они, — быстро говорит Дед, — вроде того, днём же не ходят!

— Это — лишь моё предположение, — рублю я, — стопроцентной гарантии нет. Вдруг они решат, что новое мясо стоит того, чтобы потерпеть ультрафиолет.

— А мясо это — мы? — зачем-то спрашивает Валера, резко побледнев. — Как в ловушке!

— И ты в том числе! — грубо отвечаю я.

Я намеренно выбрал такую тактику разговора с ребятами, чтобы прочистить им мозги, а то они подрасслабились, и осознание того, что мы находимся на грани жизни и смерти, должно их взбодрить.

Пока ребята переваривают услышанное, я продолжаю:

Заходим на буровую. Демонтируем генератор вместе со всеми потрохами и тащим его сюда. Нужно будет успеть его поставить в блоке и запустить до вечера, а ещё запитать от него прожектора. Дед, ты же с этим справишься?

В моём голосе прозвучал вызов, и я это сделал специально, чтобы подстегнуть азарт у здоровяка.

— Справлюсь! — отвечает мне Дед, — быстро включившись в разговор. Как обычно, всё становится намного проще, когда ты поставил перед собой реальную цель. Так сказать, действует правило нескольких шагов.

— Он же небольшой? — внезапно задаёт мне вопрос Зорин.

— Да, — киваю я, — киловатт на пять, не больше. Килограмм двести весит, ну двести пятьдесят. Если возьмём с собой санки, которые использовались для перевозки напиленного льда, то сможем его сюда дотащить.

— На сколько я помню, — Дед почувствовал себя в своей стихии, — генератор на буровой смонтирован в такой стальной раме, которую затем прикрутили к полу. В ней же находится бак с солярой и панель управления. Нам, фактически, придётся только открутить этом модуль, отсоединить провода, и вытащить генератор наружу. Вчетвером сможем загрузить на сани. Нам, потом, конечно, потребуется всякая хрень, проводка, крепёж, клеммы, но этой фигни на станции завались!

— Я пойду с вами! — внезапно вворачивает Кимчи. — Накой ляд мне здесь сидеть?! Валера и без меня справится. Знай себе дрова подкидывай и за котелком с чайником следи!

— Вы с ним остаётесь здесь! — режу я. — Никто по станции в одиночку не ходит и нигде не остаётся! Это, — я внимательно смотрю в глаза корейца, — мой приказ!

— Но… — едва не взрывается Кимчи.

— Никаких, но! — едва ли не рявкаю я. — Это — не обсуждается! Время не ждёт!

— А ты подумал, — я не ожидал, что Зорин задаст мне этот вопрос, — что нас там ждёт?

— Да! — подхватывает Валера. — Что там находится, на буровой? Вдруг эти твари там ночуют? Точнее ныкаются, пока день не кончится. А мы сунемся туда, в самое пекло! И разбудим их! Нате! Здрасьте! Вот и мы! Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста!

Ох! Как в этот момент мне захотелось дать Валере по морде. Да так, чтобы зубы долой! Но я себя сдержал. Делу это не поможет.

Теперь на меня вопросительно смотрят Батя и Дед. Видимо Вальку удалось заронить зерно сомнения и в них.

А Зорин так специально сделал. Он упредил то, что просто витало в воздухе, и, за что бы ребята могли уцепиться потом, когда мы бы уже направились к выходу из кают-компании.

И от того, как я на это отвечу, зависит, как пройдёт наша вылазка.

Я решаю не юлить, и ничего не придумывать, и, тем более, не обещать, что всё пройдёт гладко, как в турпоходе.

— Не знаю, — отвечаю я, — это будет неизведанная территория. Что находится на буровой? А хрен его знает! Как зайдём, так и увидим. Поэтому нам нужно подготовиться к вылазке так, будто мы идём в бой с реальным противником, который хочет нас убить!

Я умолкаю, и, как мне кажется, этого было недостаточно. Точно! Судя по выражению лица Бати, я его не убедил. Впрочем, как и Деда.

— Ты хочешь сказать, — начинает Батя, — что кто-то из нас может не вернуться обратно?

— Вполне! — в моём голосе прозвучал вызов. — Но одно я знаю точно, — теперь у меня появились стальные нотки: — Если мы сегодня не добудем генератор, к завтрашнему утру здесь будет уже шесть трупов, или же нас ждёт, что-то похуже, чем смерть! Никто же из нас не хочет стать кормом для этих тварей, или же превратится в одного из гибридов, а?

Ребята мне не отвечают. Ситуация накаляется, и чаша весов колеблется. Пятьдесят на пятьдесят.

И я решаю прибегнуть к запрещённому, но действенному приёму, как раз для такого случая.

— А если кто-то из вас зассал пойти на буровую, так мне и скажите! — начинаю я. — Если будет нужно, я пойду туда даже один! А вы, оставайтесь здесь!Хавайте, пока дают!

На скулах Бати играют желваки. Дед сжимает и разжимает пудовые кулаки. Валера опустил глаза и молчит. И только Зорин с Кимчи сохраняют невозмутимость.

Я знаю, что мои слова попали в цель. Никто не хочет прослыть трусом. Вот только… и я не могу сбрасывать это со счетов, вполне возможно, что среди нас, кто-то уже не человек, а тварь, которая затаилась, и только имитирует полярника, пытаясь скопировать его личность. И мне удалось застать её врасплох. Существо просто не знает, как надо вести себя в подобной ситуации. Вот и посмотрим, что из этого получится.

«Ха!»

Я улыбаюсь про себя.

Гибридами могут быть все, и только я остался человеком. Свой среди чужих. Вот поэтому тварь, или твари, не хотят, чтобы я пошел на буровую и там убивал их собратьев!

— Ну… — тянет Дед, — ты… это… не начинай! — он говорит так, словно подбирает слова на ходу, стараясь копировать реального здоровяка. — Мы пойдём! Ведь так, командир? — здоровяк смотрит на Батю, а затем снова переводит взгляд на меня: — Док, у тебя же есть мысля, что нам делать, если на буровой находится логово этих тварей, или, что ещё похуже?

— Есть! — сразу же отвечаю я.

— Да, пойдём! — внезапно произносит Батя совершенно невпопад, и мои подозрения крепнут с каждой секундой.

Я же делаю вид, что пропустил эти слова мимо ушей, точнее, не придал им значения, и говорю быстро и чётко, отдавая команды:

— Дед, Батя! Вы собираете инструменты! Всё, что нам может понадобиться, чтобы демонтировать генератор. Припасы и тёплые вещи, надеюсь, вы уже подготовили, как я и сказал Валере?

— Приготовили, — кивает мне Батя, ведя себя так, будто минуту назад между нами не было перепалки. — Сможем продержаться ещё несколько часов на морозе.

— Тогда, ты, — я обращаюсь персонально к Деду, — как только вы подготовите инструмент, займись бензопилами. Одна из них — твоя. Вторая «Дружба» будет у тебя, — я перевожу взгляд на Зорина, — справишься с ней? — он мне коротко кивает, и я продолжаю: — Вы двое, самые крепкие из нас, они и будут вашим оружием. Мне нужно, — я понижаю голос, заставляя к себе всех прислушаться, и пристально смотрю на Деда: — чтобы бензопилы шептали!

— Сделаю, Док! — говорит он мне. — Оформлю в лучшем виде! Они у меня будут не шептать! Они у меня петь будут! Вот только… — здоровяк словно налетает на невидимую преграду, — нам придётся запустить их прямо здесь и прогреть движки, пока они тёплые. И иди с ними на буровую не глуша, иначе они могут не завестись на таком морозе. Ты же сам знаешь, как пильщики льда это делали. Никто ещё не дёргал пускач при температуре за семьдесят градусов! Могут и не заработать!

— А ты сделай так, чтобы они заработали! — улыбаясь, говорю я Деду. — Мы же не можем переть на буровую оглашая окрестности треском двухтактных движков! Смекаешь? Мы так себя демаскируем ещё не начав вылазку!

Дед пытается открыть рот, чтобы мне возразить. Пучит глаза, как рыба, выброшенная на лёд, а затем, махнув рукой, отвечает:

— Постараюсь, Док, но гарантии, не дам!

— А ты не постарайся, — резко говорю я, — а сделай! Пытаться не надо! Я знаю, ты это можешь!

— Только, если чудом! — смеётся мне в ответ Дед.

— Вот, и побудь волшебником! — парирую я. — Так, теперь мы с тобой, — я поворачиваюсь к Зорину, — пока они возятся с бензопилами и с инструментом, займёмся оружием ближнего боя и средствами защиты.

— Валяй! — Зорин реагирует, как я и ожидал. Коротко и по делу.

— Сейчас, — я задумываюсь, прокручивая на ходу, что нам ещё может потребоваться при вылазке на буровую.

В голову приходит одна идея, и я поворачиваюсь к Кимчи:

— Собери нам с собой, что-то вроде сухпайка. Такое, чем можно будет перекусить, не разогревая. Небольшое по весу и калорийное.

— А вы, что… — неожиданно вворачивает Валера, — собрались там пару суток просидеть, как суслики в норе, да?

Я понимаю, что за напускной дерзостью Валёк хочет скрыть свой страх, а страшно ему до усрачки, и я решаю ему ответить в том же стиле:

— Если, что-то пойдёт не так, мы можем там застрять, например, до утра, или вообще, на весь следующий день. А на пустой желудок много не навоюешь. Или ты нам туда принесёшь харчи? Один ночью рискнёшь, а?

Валера, опустив глаза, молчит. Я же не хочу его морально добивать, и говорю следующее:

— Ты с нами не идёшь только по одной причине. И знаешь, какой?

— Нет, — тихо отвечает мне парень.

— Ты — наш единственный радист. Никто кроме тебя не сможет оживить рацию если она неисправна, и отправить сообщение на Большую землю о том, что здесь произошло. Понимаешь свою ценность? Мы должны работать командой, и каждый должен делать то, что у него лучше всего получается, чтобы выжили все! Усёк?

— Да, — глаза у Валеры вспыхивают, и он у меня спрашивает: — Док, пока вы туда собираетесь, что делать мне, чтобы не стоять без дела?

— Подготовь фонари, проверь к ним аккумуляторы и батареи, это, как раз по твоей части, чтобы они нас не подвели на морозе, и смастери несколько факелов, так, на всякий случай. Может быть они нам тоже понадобятся.

— Сделаю! — Валера бросается выполнять мой приказ.

— Ты, закончил? — Зорин явно потерял терпение. — Давай, говори уже, чего придумал?

— Так, — отвечаю я, — берём два черенка от лопат и приматываем к ним ножи, да побольше, с длинными лезвиями, — получится, что-то вроде глефы. Можно будет нанести рубящий или колющий удар по тварям. Подрубить им ноги, или отсечь конечность с отростками.

— Неплохо! — присвистывает Зорин. — А для совсем ближнего боя?

— Топоры, — отвечаю я, — и тесак у каждого за поясом. И резать им нервный узел чуть пониже затылка.

— Согласен! — Зорин полностью включился в процесс, и я уже вижу, как у него чешутся руки сделать, что-то подобное.

Мы с ним подходим к выходу из кают-компании. Мороз здесь такой, что дверь уже заледенела, а засов намертво примёрз к алюминиевой обшивке.

Забираем из ниши у стены черенки, и возвращаемся обратно в центр блока. К жарко растопленной печи, которая поддерживает в нас жизнь в этом ледяном аду.

Располагаемся у стола с ништяками из мастерской и принимается за дело. Выбрав пару самых больших кухонных ножей с длинными лезвиями, мы приматываем веревкой их рукоятки к черенкам. Виток за витком. Тщательно, с натягом, понимая, что от надёжности соединения будет зависеть наша жизнь. Добавляем на место соединения ещё по три стальных хомута, и затягиваем винты почти до грани срыва резьбы. Пойдёт!

Работаем молча, впрочем, как и остальные ребята. Каждый погружен в своё дело и не отвлекается.

— Ты ещё сказал про защиту от тварей, — первым тишину нарушает Зорин, - что именно?

— Да так, есть одна идейка, — отвечаю я, не поднимая глаз, и обматываю черенок верёвкой в том месте, где я буду держать его руками, чтобы гладкая древесина не скользила в пальцах, — там, на полках, — я киваю в сторону стеллажей, лежит куча журналов. «Техника-молодёжи», «Моделист-конструктор», и, потолще — «Наука и жизнь». Подборки за несколько лет.

Видя, что Зорин меня внимательно слушает, я продолжаю:

— Так вот, мы берём эти журналы, сгибаем их дугой, и приматываем изолентой себе под Каэшки, прямо на свитера, на предплечья и лодыжки. Потолще, в пару-тройку слоёв. Получится, что-то вроде наручей и поножей, как у воинов в средние века. Это, конечно, будет сковывать наши движения, но зато ни одна из тварей уже не сможет вот так запросто прокусить одежду и впиться в плоть, как это случилось с Ильёй. Смекаешь?

— Ого! — присвистывает Зорин. — А ты, прям Кулибин! Могёшь!

— Жить захочешь, ещё не то придумаешь! — отвечаю я. — Готово!

Я откладываю новодел в сторону и смотрю, что у меня получилось. Реально — глефа, как я себе её и представлял — нож на палке, который в умелых руках превращается в грозное оружие.

Зорин же берёт свою приспособу и вертит её в руках, рассматривая и так, и эдак. Затем, внезапно, поднимает оружие над головой.

Короткий замах и мощный рубящий удар сверху-вниз и наискосок.

Сталь со свистом рассекает воздух и лезвие проносится над полом.

— Отлично! — негромко произносит Зорин. — Я буду называть её «открывашкой» или «дыроколом».

— Открывашка? — улыбаюсь я. — Неплохо! В точку!

Зорин тихо смеётся. Всё это мне реально напоминает подготовку к боевому выходу «за речкой», когда ты неспешно готовишь своё оружие, проверяешь обмундирование и набиваешь магазины «калаша» патронами, успевая обмениваться с ребятами остротами.

— Надо бы сделать ещё пару таких для Кимчи и Валеры, — добавляет Зорин, — чтобы им было, чем отбиваться от монстров, если они сюда полезут, пока нас не будет. — Эх! — мечтательно произносит Зорин. — Признайся, Док. Нам бы сейчас сюда пару РПК (ручной пулемёт Калашникова) и один ПК (пулемёт Калашникова), и боезапаса побольше, то мы бы этих тварей на фарш покрошили!

— Покрошить бы покрошили, — я ухмыляюсь, — да, что толку? Они бы срегенерировали и снова бы попёрли на нас. Здесь нужно средство посерьёзнее!

— Взрывчатка? — удивляется Зорин. — Чтобы их разбросало к херам собачьим?

— Динамит бы нам точно не помешал, — я не поднимаю глаза и мастерю ещё одну глефу, — но я бы не отказался от огнемётов, так сказать для тесных контактов.

— Ха! — смеётся Зорин. — Раскатал губу! Вот только, где бы их нам взять?

— Собрать, — глухо отвечаю я, — будут работать на керосине, а сейчас…

Я не успеваю закончить предложение, как раздаётся характерное: фырх, фырх, фырх, когда дёргают за шнур пускача и, через несколько секунд, кают-компанию оглашает громкий треск двухтактного движка и шелест хорошо смазанной пильной шины с зубчатой цепью.

— Док! — грохочет Дед, стараясь перекричать трескотню движка. — Смотри! Хорошо пошла!

Я поворачиваюсь и вижу, как здоровяк поднимает бензопилу и, удерживая её за причудливо изогнутые, как бараний рог рукоятки, нажимает на рычажок подачи топлива и прибавляет газу.

Треск сменяется на звук, похожий на пулемётную пальбу вперемешку с низкочастотным гулом, от которого в замкнутом помещении закладывает уши. Цепь начинает вращаться так быстро, что её уже толком не рассмотреть.

— Ну, сучары! — кричит Дед, входя в раж и делая такое движение будто он валит ствол дерева, ведя пильным полотном по горизонтали. А я же представляю себе, как расчленяет гибрида, разваливая его пополам. — Не стесняйся! Подходи! Кто на новенького?!

В ручищах здоровяка «Дружба» выглядит, как игрушка. Он легко управляется с пилой и глушит её, поставив на пол.

— Как вам? — он обводит нас восторженным взглядом. — Это просто песня, а не звук!

Ребята молчат, не зная, что ответить на такое Деду, который ведёт себя так, будто ребёнку подарили давно обещанный подарок, и это выглядит реально странно, а я же задаю вопрос:

— Отлично! А что со второй?

Дед, как-то сразу сдувается. От былой удали не остаётся и следа, и он мне виновато отвечает:

— Чёт, не хочет пока заводиться. Хоть ты тресни! Карбюратор барахлит. Нужно его наладить. Дадите мне ещё полчаса, и она у меня заработает!

— На это нет времени, — осекаю я порыв Деда, который уже собрался возиться со второй пилой. — Мы должны выдвигаться! Переигрываем! Ты идёшь с «Дружбой», — говорю я здоровяку, — Зорин вот с этой палкой с ножом, — будем называть её открывашкой или дыроколом, — я киваю на самодельное оружие, — Батя с топором, а я тоже с этой хреновиной. Инструменты и припасы распределяем между собой, чтобы у одного из нас не было перегруза. Каждый берёт ещё по ножу или по топорику. Кому, что ближе, и с чем он привык управляться. Так, смотрите, что можно сделать с журналами.

Я решаю не разводить тары-бары, а сразу показать, что я задумал.

Беру моток синей изоленты. Подхожу к стеллажу. Выбираю пачку «Техники–молодёжи». Возвращаюсь к печке. Снимаю с себя Каэшку. Матерюсь про себя из-за холода, несмотря на рядом стоящую буржуйку, и начинаю быстро-быстро приматывать журналы себе на предплечья и лодыжки.

Ребята молча за мной наблюдают. И это, — хорошо. Наглядность лучше тысячи слов.

— Готово! — говорю я, и хлопаю себя по рукам и ногам, показывая ребятам, что журналы примотаны плотно, прямо поверх свитера и второй пары утепленных штанов, и, что меня реально удивляет, эта защита почти не мешает мне двигаться.

— Смотрите! — я беру нож и пытаюсь пробить свою «броню», тыча лезвием в наручи и поножи. — Бесполезно! Вот и пригодились! Хорошо, что мы их не сожгли.

Пока я снова натягиваю на себя Каэшку, остальные следуют моему примеру и мастерят себе аналогичные «латы». Кто из «Моделиста-конструктора», а кто из журналов «Советский экран».

Все это действо происходит в абсолютной тишине, будто до полярников наконец дошло, что мы готовимся к выходу туда, где нас поджидает смерть. И дикий мороз с пронизывающим до костей ветром, — ещё не самое страшное в Антарктиде.

— Ускоряемся! — я подгоняю ребят. — Маски и очки не забываем! Всё плотно заправить. Застегнуться на все молнии и пуговицы. Проверьте, чтобы не было участков оголённой кожи!

— Из-за мороза? — спрашивает меня Дед.

— И, не только, — отвечаю я, — на буровой может быть, что угодно. Чем меньше мы будем там контактировать с внешней средой, тем лучше.

— Опасаешься заражения? — уточняет Батя. — Ты же нам недавно говорил, что думаешь, что мы уже все хапнули этой дряни! Так, какая сейчас разница?

— Возможно, и хапнули, — отвечаю я, — но, чем меньше её будет, тем лучше. Мы же до сих пор не знаем, как точно это передаётся. Может быть воздушно-капельным путем, а может быть через кровь и слюну. Черт его знает! Поэтому, не будем рисковать. Это может иметь накопительный эффект, как доза радиоактивного обучения, есть грань, после которой в организме начинаются необратимые изменения.

Я смотрю на Батю и на то, как на него подействовали мои слова. Впрочем, как и на остальных.

То, что мне было и нужно. Ребята посерьёзнели и стали предельно собранными и внимательными, как и должно быть перед боем.

— Все готовы? — я скидываю взглядом свой маленький отряд.

— Готовы! — отвечает мне Дед за всех. — Вот только, Док, дай мне несколько минут, чтобы я, как следует, прогрел «Дружбу».

— А что потом? — удивляюсь я.

— Как прогрею, — поясняет мне здоровяк, заверну её в куртку, чтобы тепло сохранить. Так и потащу, а когда придём на место, при необходимости, расчехлю её.

— Заведётся? — уточняю я.

— Заведётся! — уверенно отвечает мне Дед. Если что, я её паяльной лампой прикурю. Никуда она от нас не денется! И смесь для двухтатника с собой ещё возьму. Побольше, чтобы можно было поработать несколько часов, а не скатать один бак за полчаса, и всё, приехали.

— Хорошо, — я киваю, — выдвигаемся по готовности.

— Только, Док, — Дед мнётся, — кроме бензопилы и ножа я возьму с собой ещё вот это, — здоровяк протягивает руку и поднимает с пола кувалду, килограмма так на семь-восемь, на удлинённой рукоятке, судя по текстуре, из дуба. — Так сказать для разговора с глазу на глаз с этими тварями!

— У тебя ещё будут инструменты и «Дружба», — предупреждаю я Деда, — ты всё это дотащишь? Не нужно геройствовать! Мы должны работать в команде!

— Дотащу! — упрямится Дед. — Не ссыте! Смотрите!

Он легко, как пушинку, поднимает кувалду и имитирует ей удар по башке гибрида, которая после такого должна расколоться на тысячу частей.

— Ты это, — главное, никого из нас там своим молоточком не зацепи! — предупреждает Деда Батя. — А то мы костей не соберем!

— Не боись! — усмехается здоровяк. — У меня глаз верный, а рука на дрогнет!

Сказав это, Дед откладывает кувалду, и заводит бензопилу, оставив её работать на холостых оборотах.

— Док! — Кимчи старается перекричать шум от работы движка. — Вот! Собрал вам с собой!

Кореец протягивает мне увесистый сверток, и, до кучи, термос с крепким чаем подслащённым сгущёнкой.

— Что там? — спрашиваю я, кивнув на свёрток.

— Шоколад, конфеты, сухофрукты и сухари, — почему-то виновато отвечает мне Кимчи. — Всё, что смог найти! А уже, как воротитесь оттуда, с меня поляна!

— Отлично, спасибо тебе, друге!

Я хлопаю корейца по плечу. Забираю сверток и засовываю его под Каэшку, туда же, где у меня находится и фотоаппарат, о котором я, как-то позабыл, но решил не оставлять его здесь. Мало ли что, вдруг нужно будет сделать фото того, что находится на буровой. Так сказать, задокументировать обстановку.

— Выходим! — громко говорю я, чтобы перекричать трескотню «Дружбы».

Батя и Зорин уже готовы, и только Дед всё ещё мудохается с пилой, заглушив её и кутая, как дитё в куртку, всё время тихо приговаривая: «Не подведи меня! Заведись! Прощу тебя! А я тебе и смазку дал, и смесь, как надо намешал. Только заведись!»

— Пошли! — наконец-то произносит здоровяк, и перекидывает на верёвочной лямке пилу за спину вместе с алюминиевой канистрой на десять литров, тоже завернутой в одежду, как и пила, и сжимая в своих лапах кувалду.

Батя держит топор, я и Зорин открывашки. За поясом у каждого ещё по ножу, которым можно разделать быка, а за плечами рюкзаки с инструментами и припасами.

Как говорится, вооружены и очень опасны.

— Вот, — Валера протягивает мне коногонку, а второй фонарь Зорину. — Батареи в порядке. И факелов пять штук.

— Спасибо! То, что надо! — я протягиваю парню руку, и он крепко жмёт её в ответ.

На самом деле, это больше нужно ему, чем мне, чтобы не прослыть трусом.

Забираю и Валеры связку распиленных надвое черенков и ножек от стульев, обмотанных ветошью, и от которых разит керосином.

Проверяю, есть ли у меня зажигалка. Есть. И аптечка тоже.

— Ну, с богом! — почему-то говорю я, и мы вместе с Батей, Зориным и Дедом тяжело, едва ли не сгибаясь под тяжесть всего, что мы с собой взяли, двигаем к выходу.

— Стопе! — останавливает меня Кимчи. — Чуть не забыл! На удачу!

Кореец выуживает из-за пазухи металлическую фляжку, и открутив у неё крышку, протягивает её мне.

— Прям, как раз вовремя! — хмыкает Дед.

Я же, чуть взболтнув емкость, и оттянув маску виз, подношу фляжку ко рту.

Мне в нос ударяет характерный запах спирта.

В обычной ситуации мне был бы отвратителен этот вкус, но сейчас, как в годы Великой Отечественной войны, нам не помешают знаменитые «наркомовские» сто грамм.

Я задерживаю дыхание, и, на выдохе, чуть отпиваю.

В горло льется чистый огонь, будто я хватил расплавленного свинца. Пламя бежит дальше, пока не попадает в желудок, и уже оттуда разливается по всему телу приятной теплотой.

Я знаю, что этот эффект — временный. И даже самообман, и больше работает на психику. Но в данной обстановке это — именно то, чего нам и не хватало. Ритуал. Мы — боевой отряд! И вступаем в схватку с противником, от которого можно ждать всё, что угодно.

Я передаю фляжку Зорину. Он из неё отпивает и передаёт ее Деду, а тот, в свою очередь, Бате.

Каждый делает по глотку. Фляжка возвращается Кимчи. Кореец пригубливает и даёт её Валере.

Радист делает глоток больше положенного. Закашливается и, давясь, заставив себя проглотить спиртягу, закручивает крышку.

— Ядрёна вошь! — ругается Валера, а мы с трудом давим смешки, глядя на его слезящуюся физиономию.

Он уже хочет вернуть фляжку Кимчи, как, внезапно, вперившись в нас взглядом, будто ему поступила такая команда, выдает следующее:

— А если…

Валера заметно нервничает. Мямлит и заикается. Но эта мысль и так витает в воздухе.

— Если… вы… не вернётесь? Что делать нам с Кимчи, а?

— Мы, вернемся! — режу я. — Даже не сомневайся! Оружие у вас есть. И, — добавляю я, — не вздумай открывать дверь никому кроме нас, даже если они будут очень просить и… — я задумываюсь, — будут похожи на нас! А чтобы ты не перепутал, запомни условный знак!

Я подхожу к столу и ударяю об столешницу кулаком три раза быстро, и три раза с паузой в секунду.

Валера смотрит на меня, как на сумасшедшего, пытаясь переварить, что я ему только что сказал о том, что те, кто бродит снаружи, могут выглядеть, как мы.

А я, не дожидаясь ответа, подхожу к двери. Берусь за засов. На мгновение задумываюсь, осознав, что, сделав туда шаг, обратной дороги уже не будет. И дергаю за него, с трудом сдвинув в сторону примёрзшую к коробке железяку.

Открываю дверь, и меня едва не сбивает с ног сильный порыв ветра, который бросил мне в лицо снежное крошево.

Выхожу наружу. Солнце светит прямо в лицо. Оно ещё не перешло ту границу на небе, когда светило начинает клониться к закату, а значит, время у нас ещё есть. Несколько часов, не больше.

Следом за мной выходит Зорин, потом Батя и Дед, как замыкающий.

Здоровяк сразу же закрывает за собой дверь в кают-компанию, и я слышу, как с той стороны лязгает засов, точно очертив невидимую границу между двух миров — мёртвых и живых.

Мороз ударяет в лицо, будто ножом. Пронизывающий ветер заставляет пригнуться и прикрыть лицо рукой. В воздухе всё ещё витает тошнотворный смрад сгоревшей плоти Павла и гибрида.

Осматриваюсь. Нахожу глазами громаду буровой, которая похожа на почерневший костяк неведомого гигантского существа, который возник из плоти Антарктиды шагах в ста от нас.

— Пошли, — говорю я, — нам туда!

Наверное, так себя будут чувствовать исследователи неведомых планет. Полная неизвестность.

Я сжимаю в руках древко своего нехитрого оружия, и мы идём.

Четверо против самой судьбы. Против холода. Против тварей, которые ждут нас, где-то там, впереди. И против самих себя. Потому что каждый из нас знает, эта вылазка может стать для нас последней!

Глава 2. Живым здесь места нет

Мы движемся медленно. Осторожно. Не спеша, как саперы по заминированному полю. Каждую секунду ожидая нападения гибридов, которые только могли сделать вид, что они не выносят солнца или света фонаря, чтобы выманить нас наружу и наброситься, когда мы меньше всего этого ожидаем.

Кто знает? Снова одни догадки без малейших доказательств.

Зорин практически дышит мне в затылок. Остальные смотрят в спину, и я чувствую тяжелые взгляды Деда и Бати.

Ветер с ледяным крошевом лупит в лицо с такой силой, будто хочет содрать вязаный подшлемник Каэшки и добраться до кожи, чтобы пройтись по ней, как наждаком. Если бы не специальные защитные очки, как у лыжников, которые мы нашли в кают-компании, то так и ослепнуть недолго!

Свои обычные очки я незаметно снял, чтобы ничем себя не выдать. Когда будет нужно, надену их снова для отвода глаз, а там, видно будет, как всё пойдёт. Может всё так повернуться, что это будет последнее, о чём будут думать ребята, когда мы проникнем в буровую.

Солнце висит низко-низко. Слепит нас, отражаясь от белоснежного снега так, что даже сквозь очки у нас слезятся глаза. И свет этот обманчивый. Лучи нихрена не греют! Только подчёркивает эту стерильную, враждебную белизну, будто мы находимся в мертвецкой с белым кафелем, где всё уже готово к вскрытию трупа.

Тени от буровой ложатся на снег длинными чёрными полосами, как штрихи, которыми кто-то обозначил незримую границу, будто говоря нам:

«Дальше — только смерть!»

Груз инструментов в рюкзаке словно прибавляет в весе каждую секунду, и давит на меня, едва ли не заставляя распластаться на снежном насте.

Пересиливаю себя и кручу головой по сторонам. Мне кажется, что из напрочь вымороженных блоков с выбитыми стеклами на меня пялятся души полярников, превратившиеся в гибридов. Словно от них осталась только одна оболочка, которую твари перекроили по своему усмотрению, создав из людей такое, что ещё никто и никогда не видел за всю историю развития человечества.

Новый вид, который явно хочет доминировать на земле, и, для которого, мы, — всего лишь корм.

«Да, пошли они нах!.. — матерюсь я про себя. — Суки долбанные! И не таких обламывал! Справимся!»

Оружие придаёт мне уверенности в своих силах. Остриё ножа, как живое существо поворачивается из стороны в сторону вместе с моей головой. Оно стало продолжением моих рук. Точно срослось с пальцами, которые уже задеревенели на холоде.

Я веду отряд дальше. Мы петляем между блоков. Выходим напрямки к буровой. В этот момент я поворачиваюсь, и говорю Зорину:

— Внимание! Смотреть в оба!

Он мне кивает, и перехватывает открывашку так, чтобы можно было нанести ей колющий удар.

Батя и Дед тоже подбираются. КВС держит топор наизготовке, как средневековые воины, а здоровяк, умудряясь тащить на себе бензопилу, топливо и больший, чем у всех нас, запас инструментов, снимает с плеча кувалду.

Если попасть ей по башке гибрида, то, думаю, что череп монстра разлетится на куски, и хрен я поверю, что после такого увечья тварь сможет регенерировать. Скорее всего товарищи пустят своего собрата на «запчасти». Не пропадать же добру!

Буровая всё ближе. Она, будто надвигается на нас, нависая над нами мрачным обелиском, и закрывая собой солнце.

Раньше я не придавал значения её размерам, а теперь, даже не верится, что такое сооружение смогли построить здесь, на «Восточной», в этой богом забытой точке на краю земли, привезя всё, что было необходимо, с континента. Сварив здесь металлический каркас, который затем обшили панелями с пенопластом и листами железа.

Сама башня высотой метров в пятнадцать, может быть, чуть больше, чтобы было удобнее работать с буровыми колоннами, вытягивая их на тросах. Рядом с ней, точнее, всё это выполнено в едином комплексе, находится приземистое здание, похожее на огромный барак, почти заметённый снегом по крышу.

Мы останавливаемся. Сбиваемся в кучу, и глядим на буровую, как на древнюю пирамиду, в которую нам предстоит залезть, чтобы вытащить из неё сокровище в виде дизель-генератора.

В этот момент, ветер неожиданно стихает, и на нас обрушивается звенящая тишина, в которой мне чудится шепот самой Антарктиды:

«Не ходите туда! Не ходите! Там — ваша погибель!»

Голос тихий, вкрадчивый, будто тебе говорят на ухо.

И… видимо, не только мне, потому что все мы, как-то разом, инстинктивно, сбиваемся в кучу, где каждый знает, что может рассчитывать только на помощь товарища.

— Московский горный институт, — вслух читает Зорин надпись, размашисто намалёванную на буровой красной краской с грязно-алыми подтёками, напоминающими кровь.

— Нам — туда! — я показываю на вход в торце барака. — Скорее всего дверь напрочь примёрзла, и нам придётся её взламывать.

— Хорошо, что у меня есть, чем! — бубнит мне над ухом Дед, и показывает на кувалду. — Вскрою её с двух-трёх ударов, как суку! Будь уверен, Док!

— Не сомневался! — я улыбаюсь. — Пошли!

— Погодь! — Зорин делает шаг вперёд и поднимает руку, чтобы привлечь наше внимание.

Мы замираем. Стараемся даже не дышать. Он явно, что-то услышал или почувствовал в этой нереальной для Антарктиды тишине.

Я ему ничего не говорю, доверившись его чуйке. Только тоже делаю шаг вперёд и встаю рядом с ним.

— Там… — Зорин кивает вперёд, в сторону буровой. — Слышишь, Док? Там, внутри! Там, что-то есть!

Я напрягаю слух, пытаясь различить, хоть какой-то посторонний звук.

Ничего!

Совсем ничего!

Я мотаю головой.

— Нет, не слышу, — отвечаю я Зорину. — Ты в этом уверен?

Он молчит. Ничего мне не отвечает. Так проходит несколько секунд, которые тянутся и тянутся, и я, без движения, уже начинаю околевать на этом грёбанном холоде, хотя температура немного поднялась. И сейчас, как я думаю, где-то минус шестьдесят, может быть чуть ниже.

Уже хочу дёрнуть Зорина, который словно превратился в статую, как, вдруг…

— Я тоже это слышу! — негромко говорю я.

Зорин медленно поворачивает голову, и пялится на меня сквозь очки. Его глаз не видно, но то, что он пристально на меня смотрит и не мигает, я, нисколько, не сомневаюсь.

— Млять! Мы слышим одно и тоже? — продолжаю я, чтобы исключить слуховую галлюцинацию. — Тихий скрежет, будто кто-то царапает металл?

— Да, — тихо отвечает мне Зорин.

Я оборачиваюсь и смотрю на притихших Батю и Деда.

— Вы тоже это услышали?

— Угу, — синхронно отвечают они, прям, как по команде! Точно сговорившись! И меня снова начинают терзать смутные сомнения. Прям, до дрожи. Только представьте себе на мгновение, что Батя, Дед, и даже Зорин, уже не люди. И мне предстоит зайти вместе с ними в буровую, где я могу остаться один на один с тварями, которые только похожи на человека!

— А может быть это просто лёд трескается на стыках буровой, из-за перепада температур? Вот нам и слышится, всякое, — предполагает Дед, но в его голосе нет уверенности.

— Может быть, и лёд, — внезапно вторит ему Батя, и это меня напрягает ещё больше.

— Может быть… — глухо отвечаю я, — может быть… — стараясь скрыть, что я их подозреваю. — Будем исходить из худшего! Обратного ходу для нас уже нет! Держите оружие наготове! Без резких движений! Никто никуда не лезет без моей команды! Я иду туда первым. Двинули!

До буровой остается метров тридцать. И мы идём, только ещё медленнее, чем раньше.

Каждый шаг даётся тяжелее предыдущего, будто снег становится вязким, как болотная жижа, цепляется за ноги, и не хочет нас отпускать.

Буровая проступает черной, искорёженной громадой с обугленными и покрытыми копотью стенами. А раззявленные трещины в обшивке, видимо возникшие из-за жара при горении, похожи на клыкастые пасти, готовые сожрать нас целиком.

— Ааа… чтоб тебя!

Я оборачиваюсь и вижу, что Дед поскользнулся на ледышке. Его правая нога уходит в сторону, и он, под весом бензопилы, канистры и инструментов, едва не заваливается набок.

— Держись!

Батя успевает схватить его за рукав Каэшки, и удерживает от падения.

— Спасибо, — хрипит Дед, тяжело дыша, и выравнивая груз на спине. — Вот, чуть не растянулся тут, как тюлень на льду!

— Не благодари, — отрезает Батя. — В следующий раз смотри себе под ноги! А то мы хрен тебя поднимем! Ты же сейчас тонну весишь, чертяка! Ты бы еще чего на себя взвалил!

— Дык… — мнется Дед, — всё пригодится! Лучше сейчас взять лишку, чем потом бежать обратно вприпрыжку!

Это лёгкая дружеская перебранка здорово разряжает атмосферу, и мы едва не ржем в голос, но вовремя отсекаемся, вспомнив, что мы, типа, находимся на боевом задании, а враг может выпрыгнуть откуда угодно. Хоть прям из-под снега. С этих тварей ещё станется!

Только сейчас мне приходит на ум эта мысль, что гибриды спокойно могут ныкаться под настом. Им-то пофиг на мороз! Лежать и ждать, а ощутив вибрацию от наших ног и услышав голоса, вылезти из своего укрывища, вот прям сейчас!

— Ша! — я поднимаю руку. — Не болтать! Идём!

Я показываю указательным пальцем вперёд, и вскоре мы подходим к буровой уже вплотную.

Осматриваемся.

Стены блока покрыты толстым слоем инея. Он искрится на солнце мириадами огоньков, которые переливаются на морозе синеватыми вспышками, как россыпи алмазов.

Но я-то знаю, что под этой ледяной коркой может прятаться дрянь, которая убила Илью и превратила его в монстра.

Я останавливаю отряд поднятой вверх рукой со сжатым кулаком. Мы, в двух-трёх шагах от входа в буровую.

Подношу палец к губам, точнее к области рта в маске, давая понять остальным, чтобы они не шумели. Подзываю к себе Зорина и шепчу ему:

— Прикрой меня! Я хочу послушать, что там происходит внутри!

Он мне кивает.

Оборачиваюсь, и, знаком показываю Деду и Бате оставаться на месте.

Держу оружие наготове, и медленно, предельно осторожно, прохожу эти два шага, чтобы прислониться к обшивке блока, и постараться понять, скрывается ли там враг.

Зорин, чуть пригнувшись, прям, как первобытный охотник с копьем, идёт за мной след в след, так, чтобы снег не скрипел у него под ногами.

Он нацелил острие ножа открывашки прямо в дверь блока, чтобы успеть пырнуть гибрида, если он оттуда вылезет.

На наше счастье — это место находится с подветренной стороны, и здесь нет сугробов снега, наметённых выше роста человека. Такое впечатление, что ко входу в буровую ведёт расчищенная дорожка без единого следа!

Внутри у меня всё сжимается от напряжения, и я прислоняюсь к стене, приложив к ней голову, стараясь различить, хоть малейшее движение внутри.

Так проходит примерно секунд тридцать. Минута. Вторая. А для меня — целая вечность.

Ничего!

Ни шороха, ни звука, ни стона!

Даже тот скрежет, который мы все услышали, исчез. Будто нечто внутри решило затаиться, чтобы заманить нас в ловушку.

— Ну? — Зорин легонько постукивает меня ладонью по плечу. — Есть там чего?

— Нет, — я мотаю головой, — тихо, как в морге.

— Заходим? — спрашивает меня Зорин.

— Да, — отвечаю я, — без вариантов!

— Тогда, Док, нам придётся пошуметь! — Зорин показывает мне на стальную дверь, точно скованную ледяной бронёй.

— Угу, — я киваю, — Дед, — я подзываю к себе здоровяка. — Твой выход!

Он отходит от Бати и приближается к нам.

Я же, в это время, смещаюсь правее, останавливаюсь напротив входа в блок, и берусь за металлическую ручку на двери буровой.

С силой дергаю её на себя, чтобы окончательно убедиться, что так просто нам её не открыть.

Дверь остаётся на месте, а у меня возникает ощущение словно её приварили к проему.

В принципе, ожидаемо.

— Дед, давай! — я даю отмашку и, одновременно, достаю из рюкзака монтажку. Вот и пригодилась.

Здоровяк бережно, как закутанного в пелёнку ребенка, снимает с плеча верёвочную лямку, и кладёт бензопилу на снег. Рядом ставит канистру. Скидывает рюкзак и, размахнувшись, что есть дури, лупит по стальной двери кувалдой.

Бам!

На всю округу стоит такой грохот, будто мы ударили в колокол.

Бам!

Второй удар деформирует дверь, и с неё окончательно слетает ледяная корка.

Бам!

От грохота у меня закладывает уши. Дверь проминается и прогибается внутрь. Как раз появляется место, чтобы поддеть её монтировкой.

— Харэ! — я останавливаю не на шутку разошедшегося Деда, который явно хочет долбить дверь, пока она не слетит с петель. Я сейчас её поддену!

— Как скажешь, Док!

Здоровяк отходит в сторону и замирает, как вкопанный, отчего мне становится немного не по себе.

— Заводи «Дружбу!» — говорю я ему. — Мы тут столько нашумели, что и в Москве было слышно! Чего теперь тихариться!

— Сделаю! — резко отвечает мне Дед, словно мой голос вывел его из ступора.

— Алтай! — обращаюсь я к Зорину, — прикрываешь! Батя, пасешь тылы! Начали!

Я откладываю своё оружие, воткнув его комлем в снег. Беру двумя руками монтажку. Засовываю лопатку в образовавшуюся щель между коробкой и полотном двери, и, под громкие маты Деда и характерные звуки ручного пускача бензопилы: фырх, фырх, фырх, пытаюсь её отжать.

Наваливаюсь на инструмент всем своим весом. Давлю так, что у меня начинают трещать кости и едва не лопаются мышцы и сухожилия.

— Ну, — рычу я, — давай! Давай! Пошла, сучара!

Раздаётся негромкий хруст.

Мне показалось, что дверь немного поддалась. Буквально на несколько миллиметров, затем на несколько сантиметров, скрежеща нижней часть об снежный наст, и собирая перед собой вал из снега. А затем… Меня снова окатывает жидким холодом. Мне показалось, что в образовавшемся проёме я увидел кровь!

Жидкую, (мать его кровь!), на таком-то морозе, грязно-багрового цвета, которая протекла тонким ручейком по проёму, откуда-то снизу-вверх! Да, именно так, вопреки гравитации и всем известным законам физики, как змейка от пола к потолку!

На секунду я подумал, что, ну его на хрен, и нужно рвать отсюда когти! Поздняк!

Дверь с грохотом приоткрывается, и, в ту же секунду, за моей спиной, после чихов схватывания двухтактного движка, раздаётся трескотня бензопилы.

— Заработала, родная! — басит Дед. — Ну, кто на новенького?!

Он поддаёт газу, и держит «Дружбу» так, будто он собирается валить дерево.

— Всё! Отступать нельзя! Теперь — только вперёд. Без генератора, нам — смерть!

— Слушайте! — говорю я так, чтобы скрыть волнение в голосе. Я захожу первым. Зорин за мной. Потом ты, — я показываю на Деда, и Батя замыкающий. Если там никого нет, — я смотрю на здоровяка, — глушишь бензопилу и дальше идёшь с кувалдой. Нечего ресурсы разбазаривать! Я вам буду светить коногонкой. Второй фонарь у Зорина. У вас — факелы. Запаливаем их только в случае крайней необходимости! Маршрут у нас простой. Идём всё время прямо по бараку, вдоль тросов подъёмного механизма, никуда не сворачивая, пока не дойдем до самой вышки с буровой колонной. Генератор должен находиться там в техническом помещении. Надеюсь, что он не сгорел во время пожара. Как только найдем его, дальше действуем по обстановке. Всем все понятно?

Ребята молчат.

— И, ещё, — продолжаю я. На буровой нет ни одного окна. Трещины в обшивке не в счет. Так, что там будет темно, как в… Ну, вы в общем сами догадались. Поэтому, держим дистанцию в пару метров, и не теряем друг друга из вида. Никто никуда поодиночке не суется! Только вместе! Если увидели, что-то подозрительное — не орать! Не суетится! Сразу докладывать мне! Хорошо?

Все мне кивают. За масками и очками лиц ребят почти не разглядеть, но решимости им не занимать.

Пора!

Я делаю глубокий вдох. Ледяной воздух обжигает лёгкие. Включаю коногонку, закрепив фонарь на голове, а блок с аккумулятором на поясе.

Шахтёрский светильник светит тускло. Едва-едва на таком морозе. Но это, —лучше, чем ничего.

Мои пальцы уже тянутся к ручке двери и… Я замираю в сантиметре от неё, неожиданно заметив на металле странные наросты — бугристую серо-мясистую массу, будто металл начал гнить изнутри.

«Я такого раньше не видел! — мелькает у меня в голове. — Что-то новенькое!».

Я отдёргиваю руку, будто обжёгся, и смотрю на ребят. Они ждут моего приказа, и я понимаю, от того, что я скажу в следующую секунду, зависит их вера в меня, как командира группы.

И идти туда стремно, и возвращаться с пустыми руками нельзя! Куда ни кинь, везде один клин!

— Готовы? — спрашиваю я, чтобы чуть потянуть время, пока я лихорадочно соображаю, что нам делать дальше, хотя и так знаю ответ.

— Мы, готовы! — резко отвечает мне Дед, крепче сжимая бензопилу с бешено вращающимся зубчатым полотном, установленным по горизонтали.

Внутри меня будто туго натянута стальная струна. На мне лежит груз ответственности за три жизни.

Видимо, мое состояние бьет по глазам. Обстановка требует небольшой разрядки, иначе можно наворотить таких дел!

— Док! — внезапно окликает меня Зорин, стараясь переорать трескотню бензопилы.

— Чего тебе?! — злюсь я, посчитав, что он позвал меня не вовремя.

— Когда ты туда зайдёшь, — как ни в чем не бывало продолжает Зорин, — не вздумай гоняться за рыжим корабельным котом!

— Рыжим котом? — удивляюсь я. Каким ещё к херам котом?! Откуда на буровой вообще может взяться… — я запинаюсь, а потом понимаю, что имел ввиду Зорин, и я решаю ему подыграть: — Котом, говоришь, да? Там же вроде была собака, не? Точнее, — аляскинский маламут.

— Это было в другом фильме! — усмехается Зорин.

— Точняк! — я уже смеюсь вполголоса, и внутреннее напряжение схлынуло, будто его смыло волной.

Батя и Дед смотрят на нас явно, как на идиотов, и я представляю, что они подумали.

Затем, до них доходит, о чем это мы, и они тоже начинают тихо ржать, будто смотрят телепередачу «Вокруг смеха».

Дав нам всем немного выпустить пар, я командую уже серьёзно:

— За мной! Двинули!

И, тяну дверь на себя.

Она поддаётся мне не сразу. Сначала стонет, будто сопротивляется, а потом резко распахивается настежь с протяжным скрипом, похожим на сдавленный крик, выпуская наружу спертый морозный воздух. И, что-то ещё.

Запах. Тяжёлый, металлический, с привкусом сладковатой гнили, будто где-то рядом разлагается тело.

И тут у меня возникает стойкое ощущение, что мы находимся на входе в логово зверя, а, сделав туда шаг, обратно мы уже не воротимся.

— Пошли уже! — выдыхаю я, и первым переступаю порог буровой, за которым может находиться всё, что угодно, а живым здесь точно нет места…

Глава 3. Нулевой уровень

Я, будто делаю шаг в пустоту.

Хоп!

И прежний мир за мной исчезает, сузившись до размера точки, за которой смутно маячит дневной свет. А здесь, на буровой, будто открылся вход в другое измерение, где всё по-другому.

Даже грохот бензопилы ушел на второй план. И я его почти не слышу, как и шаги ребят за моей спиной, отчего мне, почему-то кажется, что я здесь остался совершенно один.

Это, где-то на уровне шестого чувства. Ощущение давит, словно на меня взвалили неподъёмную ношу.

Чёрт! Видно хреново!

Мы снимаем защитные очки, иначе здесь уже ничего не разглядеть. Я надеваю свои, обычные. Пусть они мне уже и не нужны, но и выдать себя я не могу.

Делаю глубокий вдох.

Хааа…

И, едва не закашливаюсь. В блоке реально висит трупный смрад, причём, свежачок, с металлическим привкусом, а сам воздух будто стал гуще, насыщеннее, даже тяжелее. И им действительно трудно дышать, словно здесь резко понизился уровень кислорода.

Делаю второй шаг.

Тусклый луч коногонки выхватывает из темноты узкий клин света — метра три-четыре, не больше.

Осматриваюсь.

Я вижу металлические стеллажи, установленные вдоль стен, которые забиты всякими железяками. Бухты запасных тросов для подъёмного механизма и буровые штанги в виде стальных труб с резьбой на концах.

Дальше начинается чёрная бездна, словно барак уходит в преисподнюю, и это, — не просто слова. Видимость ухудшается. Даже несмотря на щели в обшивке, которые затянуты, чем-то, что мне напоминает трухлявую тряпку, которая едва заметно колышется на ветру.

В этот момент я ощущаю руку на своём плече. Поворачиваюсь, и пересекаюсь взглядом с Зориным.

О скашивает глаза в сторону и машет рукой в сторону двери, типа, спрашивает у меня: «Закрыть её или нет?».

— Закрываем! — громко отвечаю я, чтобы перекричать шум от работающей бензопилы.

Судя по округлившимся глазам Зорина, он удивился.

— А если нам придётся быстро отсюда уходить, что тогда? Она же нас задержит! — орёт он мне в ответ.

— А ты хочешь, чтобы нас смогли внезапно атаковать с тыла? — парирую я. — Вдруг, сюда завалятся гибриды? Вот, и бери нас, тёпленькими! Закрываем!

Зорин мне кивает.

Он отходит к двери, и, под настороженные взгляды Деда и Бати, закрывает её на засов. Быстро к нам возвращается, включая на ходу свой фонарик.

Я же стою на месте, и вглядываюсь в сумрак буровой, пытаясь для себя понять, что нас там может поджидать.

Не знаю почему, но я абсолютно уверен, что на буровой мы единственные живые существа. Точнее, единственные живые из людей. Будь это не так, мы бы были уже трупами. В этом я тоже, точно уверен, а поэтому…

— Глуши пилу! — приказываю я Деду.

— Накой?! — огрызается он. — Я же только её завёл!

— Глуши давай! — резко повторяю я.

Дед мне подчиняется, вырубает «Дружбу», и забрасывает её за спину, взяв в руки молот.

На нас обрушивается мёртвая тишина, от которой мне становится не по себе, будто мы оказались в заброшенном склепе.

— Считай, — говорю я Деду, — что ты её, как следует прогрел. Если что, будь готов снова её быстро завести!

— Млять! Туда-сюда! Туда-сюда! — ворчит Дед. — Гоняете меня, точно болванчика!

— Щелкунчика! — подначивает его в своей манере Зорин, и кивает в сторону кувалды здоровяка. — Будешь у нас щелкать бошки этих тварей, как орехи!

Дед уже явно хочет открыть рот, чтобы выдать своё, что-то вроде: «Эх, говорила мне мама…», но я его осекаю знаком руки и подношу палец к губам, давая всем понять, что мы должны вести себя тише воды и ниже травы.

Ребята сразу же подбираются, явно осознав, что мы здесь находимся не на прогулке, а точно перешли незримую границу, которая разделила мир на до и после.

О том, что я видел на входе в буровую — нечто вроде крови, которая пробежала жидкой струйкой снизу-вверх, и странные наросты возле ручки, я, пока, решил ребятам не говорить, чтобы не нагонять на мой отряд излишней жути. Успеется ещё!

А ещё меня не покидает стойкое ощущение, что с буровой, реально, что-то совсем не так. Она совсем не похожа на просто вымороженный и частично выгоревший барак, который находится в Антарктиде. Сейчас, здесь, словно установилась иная атмосфера, совершенно нетипичная для того места, где мы находимся. Мне даже кажется, что, помимо смрада, к которому мы уже привыкли, здесь ещё изменился и уровень влажности. Точнее, при таком морозе, её вообще не должно быть! Воздух в Антарктиде сух, как в пустыне. А тут…

Фраза, так и вертится у меня на языке.

«Какие-то долбанные полярные тропики!»

Заканчиваю я свою мысль. И температура явно не такая, как снаружи. Здесь теплее, пусть всего и на несколько градусов, но это сразу же заметно. И это не списать на то, что мы находимся за стенами. Утеплителя нет, а металл только защищает от ветра, но не от мороза!

Странностей всё больше, а мы только вошли на буровую. Что же будет дальше, а?

Я машу рукой, и мы идем вперёд, углубляясь в барак, который мне кажется намного больше внутри, чем он выглядит снаружи, будто стены раздвинулись, или же мы стали меньше.

Прохожу ещё пару шагов. Ребята за мной, соблюдая полную тишину, словно они боятся потревожить покой мертвецов, чей сон мы решили нарушить.

Снова останавливаюсь, решив ещё раз осмотреться, прежде, чем продвигаться к буровой установке с генератором.

Кручу головой налево и направо. Замечаю пустые канистры, разбросанные на полу. И ещё несколько штук чуть дальше, судя по тому, как они хаотично лежат, явно брошенных от самого входа.

Они почернели от копоти и деформировались, из-за пламени пожара.

Видимо полярники решили сжечь буровую, для чего облили стены и всё, до чего здесь смогли дотянуться, керосином. А потом, как мне думается, кинули ещё несколько канистр вглубь блока, и подожгли их выстрелом из ракетницы.

Лучи моей коногонки и фонаря Зорина лижут обугленные и почерневшие от копоти стены и потолок буровой.

Прямо на входе горело так совсем нехило, деревянная обшивка и утеплитель будто испарились, но металл выдержал натиск пламени, и его только повело. А вот дальше, вроде бы, всё, более или менее, цело.

Чтобы это значило?

К смраду разложения, который усилился, примешивается характерная вонь от сгоревшего пенопласта. Я перевожу луч вперёд, пытаясь рассмотреть, что там.

Видимость, так себе, но мне показалось, что там, в глубине буровой, что-то едва заметно шевельнулось. Причём, что-то такое, мясистое, как на бойне. Моё сердце прибавляет оборотов, и я только крепче сжимаю рукоятку своего оружия.

Это вполне могло быть игрой света и тени, или же плодом моего разыгравшегося воображения. Но нужно быть начеку! Враг может напасть в любой момент. Даже вывалиться из стены, как плод из чрева матери.

— Чтоб тебя! — доносится до меня тихий голос Деда. — Ну, и вонь! Прям, как на помойке в жаркий день!

— Рот закрой! — шикаю я на здоровяка, даже не повернув голову.

Это действует на Деда, как ушат вылитой на него колодезной воды. От неожиданности, и моей резкости, он не находит, что мне ответить, и тупо затыкается.

А я же анализирую обстановку. Что-то здесь совсем не так! Не стыкуется!

«Почему полярники так усиленно сжигали вход в буровую, но не её саму? Почему здесь валяется столько канистр? Судя по внешнему виду барака, пламя пощадило его основную часть. Отделение, где находится сам бурильный механизм и большая часть оборудования. Это, конечно, играет нам на руку. Есть нехилые шансы, что дизель-генератор остался целым. Вот только…

И меня, в этот момент, будто вдаривает молотком по башке.

На!

Получи!

На!

До меня доходит, почему так произошло. Полярники не решились идти вглубь буровой! Они зашли сюда, буквально метров на пять, облили вход керосином, и, прямо отсюда, кинули, так далеко, как только смогли, канистры с горючкой, в надежде, что пламя распространится по всей буровой. Но этого не произошло, а исправить это у них не хватило духу, или же времени. Или, что-то помешало? Кто теперь знает? Как бы там ни было, проникнуть в буровую придётся нам, и, быть может, мы сами суём головы в петлю, а?».

Делать нечего! Вот и посмотрим, чего же так испугались зимовщики, если они решили уничтожить уникальную установку — единственный в мире буровой снаряд, который смог достичь самого глубокого подлёдного озера этого континента.

Я подаю ребятам знак рукой, что нам пора двигаться дальше, но мы не успеваем сделать и шага, как фонарик Зорина начинает моргать, а затем вырубается, и мы остаёмся только с моей коногонкой, луч которой стал ещё тусклее. Видимо, аккумулятор на морозе быстро садится.

Щёлк, щёлк.

Зорин пытается включить фонарик, надеясь, что это просто отошёл контакт. Бестолку! Сдох!

Я представляю, каким трёхэтажным матом он, про себя, его обложил, но Зорин молчит, впрочем, как и Дед с Батей. Эти двое хорошо усвоили урок.

Батя, неожиданно, подходит ко мне вплотную, и показывает на факелы, типа, говорит мне: «Запалить?»

Я мотаю головой.

«Нет!»

Затем, наклоняюсь и шепчу ему на ухо:

«Бережем их! Может быть ещё пригодятся!»

Батя кивает мне и становится в строй, а я же говорю ребятам, очень тихо, но так, чтобы они меня услышали:

— Идём! Ничего руками не трогать! Смотреть в оба! Мы здесь можем быть не одни!

Я добавил последнее предложение, чтобы взбодрить отряд, и Батя с Дедом не вздумали расслабляться.

И я веду их дальше.

Мы проходим по выгоревшему, так сказать, коридору буровой.Слева от нас находятся, какие-то станки, верстаки, справа, на расстоянии вытянутой руки, ещё одни стеллажи с инструментом. Тесно. Не развернуться. Всё это покрыто инеем и густым слоем сажи.

А вот дальше… Не пойму, что-то необычное…

Я делаю ещё один шаг. Ещё, и…

Шмяк!

Под моими подошвами, что-то хрустнуло, но не так, как снег. Этот звук глуше, мягче, будто я наступил, на что-то органическое.

Опускаю голову. Луч света скользит по полу.

— Еб…ть! — невольно вырывается у Деда, едва нашему взору предстало нечто, чего вообще не может быть!

Пол покрыт, чем-то тёмным, бугристым, и, как мне кажется, влажным.

Это… Это… Я даже не знаю, как назвать! Корка? Плёнка? Она тянется от стены к стене сплошным ковром. Доходит до места пожара, и там останавливается, как на незримой границе, и по ней разбегаются тонкие прожилки, как капилляры. При свете фонаря они кажутся тёмно-алыми, почти чёрными. А кое-где матовыми, белёсыми, будто присыпанными мелом. Немудрено, что мы сразу этого не заметили.

Я поднимаю ногу и вижу, что на подошве осталась тягучая нить, как от жвачки. Она удлиняется и не рвётся. И от этой субстанции идёт едва заметная вонь, как от гниющего куска мяса.

Перевожу взгляд на стену. Присматриваюсь к ней, стараясь рассмотреть за нагромождением оборудования, что там находится.

Стена покрыта наростами, вроде того, что я уже видел на входе в буровую на двери, только намного крупнее. Бугристые, мясистые, цвета запёкшейся крови. Они тянутся по вертикальным панелям буровой, как лопнувшие сосуды, расползаясь от стыков к центру.

А поверх этих наростов находится тонкий слой слизи.

Она лежит неровно, повторяя каждый бугорок, каждую впадину наростов, и, от этого кажется, что стена дышит, как живое существо.

Слизь покрыта инеем, который опутал её причудливым узором, и, при свете коногонки, иней переливается грязно-розовым цветом, будто во льду растворили кровь, и эта жидкость потом застыла.

Я поднимаю голову. Луч света бьёт вверх. Потолок тоже покрыт этой хренью. Только наросты здесь другие — вытянутые, как сосульки. Бурого цвета с рыжими прожилками и густыми, как сироп, каплями, типа конденсата, которые свисают вниз в виде тонких тягучих нитей, похожий на красную слюну.

— Всем стоять! — ору я шёпотом, отходя назад, чтобы не попасть под эту субстанцию. — Не двигаться!

Ребята застывают, как вкопанные.

— Док, что это? — тихо спрашивает меня Зорин. — Кровь?

— Не похоже! — также тихо отвечаю я. — Какая-то органика, и это, при минусовой температуре!

— Млять! — добавляет Дед. — Это токсично?

Я пожимаю плечами и говорю:

— Что бы это ни было, мы уже здесь! Надышались этой фигнёй по самые гланды! Если, что и не так, то это уже произошло!

— И?.. — тянет Дед. — Что ты предлагаешь?

— Мы пойдём дальше! — отвечая я. — За генератором! Без него мы не доживём до утра! Вот только… Сейчас…

Не вдаваясь в объяснения, я присаживаюсь на корточки и опускаю голову вниз, чтобы рассмотреть, с чем это мы столкнулись. Теперь луч моего фонаря бьёт в упор, и я вижу детали, от которых меня едва не выворачивает наизнанку.

Плёнка на полу точно живая. Текстура, как у шмата говядины. Сверху она покрыта тонким, почти прозрачным веществом, а под этой внешней оболочкой, видимо защитой, есть ещё, что-то вязкое. И в этой органике я вижу тонкие нити, расходящиеся во все стороны, будто корни дерева, только белёсые и полупрозрачные, прям, как слизь у гибридов!

А вот это уже интересно!

Я упираю комель моего оружия в плёнку, чтобы посмотреть, как она себя поведёт. Вонзать в неё остриё ножа я не решаюсь. Кто знает, как отреагирует эта хреновина на явную угрозу?

Плёнка пружинит. Упирается. И я ощущаю это давление. Она мне сопротивляется и… начинает едва заметно подрагивать в том месте, где на неё оказывается воздействие.

А ещё… От неё идёт тепло. Слабое, едва ощутимое, но тепло! В Антарктиде! При минус шестидесяти на улице!

— Док, что ты делаешь? — спрашивает меня Зорин, увидев, что я снимаю с руки рукавицу. ­ — Ты, сбрендил?!

Я отмахиваюсь. Во мне сейчас говорит врач-исследователь. Если я не пойму, что это такое, то я не смогу это убить!

Подношу ладонь к полу, но так, чтобы случайно не дотронуться до плёнки, и чувствую, здесь реальнее теплее, чем снаружи. Существенно теплее!

Приглядываюсь и замечаю, что пол под плёнкой, покрытый металлическими листами, весь изъеден, будто ржой. Структура стала рыхлой, точно покрытию уже лет сто.

Я поднимаюсь. Снимаю очки. Протираю их, делая вид, что, типа, они запотели. Снова надеваю, заодно и рукавицу. Ребята смотрят на меня, будто я уже знаю ответы на все их вопросы.

— Ну? — тихо спрашивает меня Зорин. — Чего узнал? Что это такое?

— Я думаю, — начинаю я, чувствуя себя предельно неуютно, стоя на плёнке, — это, что-то вроде живой биомассы, типа кораллов. Пусть это будет биоплёнкой. Эта фигня распространяется во все стороны и поглощает то, что под ней находится.

— Поглощает? — удивляется Зорин. А Батя и Дед внимают каждому моему слову.

— Да, — поясняю я, — это — всего лишь, моё предположение, но от этой хреновины исходит тепло. Значит, в ней происходит химическая реакция.

— Как это? — не выдерживает Дед.

Я не хочу вдаваться в подробности. Сейчас, не время, и, не место, но объяснить ребятам, как можно проще, нужно.

— Так, — продолжаю я, — в природе есть микробы, которые выделяют слабые органические кислоты, чтобы добывать питательные элементы из нерастворимых соединений. В нашем случае, из металла. Как мне кажется, здесь мы столкнулись с неизвестным науке видом железоокисляющих бактерий. Проще говоря, они его жрут, путём слабого кислотного травления. Этот процесс ускоряет коррозию металла, делая его пористым и хрупким, что помогает биоплёнке, состоящей из выделений этих микроорганизмов — слизи, проникать в него глубже и распространять себя дальше в поисках еды. Получается, бесконечной процесс.

— А почему у этой хрени красный цвет? — не унимается Дед.

Я задумываюсь, больше для того, чтобы объяснить этот эффект, как можно доступнее.

— При окислении на воздухе, из-за наличия кислорода, — начинаю я, — железо приобретает красноватый оттенок, а они им питаются, насыщая себя до предела, поэтому это так похоже на кровь.

— Ты это серьёзно? — удивляется Дед. Он подозрительно косится себе под ноги, а потом выдаёт:

— А нас они тоже могут схарчить?

— Не думаю, — я мотаю головой, — эти существа, если они пришлю сюда из подлёдного озера, тысячи лет питались там минералами и химическими элементами, содержащимися в растворённых в воде газах, которые вполне могли попасть в «Восход» из трещин на дне. Мы для них — абсолютная неизвестность. Можно сказать, даже не существуем. Но…

— Что, но? — с тревогой в голосе спрашивает меня Дед.

— Бывает, — я тщательно подбираю слова, — что в природе, такие бактерии сосуществует в тесной симбиотической связи с другими микроорганизмами — носителями этих тварей. Быстрыми переносчиками этой заразы на большие расстояния. И, если мы здесь столкнулись именно с таким случаем, то, вероятно, есть, что-то ещё, какой-то организм, — я избегаю произнести слово тихоходка, — который попал к нам из озера и привёл к тому, с чем мы здесь столкнулись.

— К гибридам? — удивляется Дед.

— Угу, — киваю я, — больше я вам всё равно сейчас не скажу. Слишком мало информации.

— И эта хренотень находится там, где пробурена скважина к озеру, куда мы сейчас и идём?! — напирает на меня Дед.

— Да, — честно отвечаю я.

— Тогда, — Дед подходит ко мне, и сжимает в руках кувалду с такой силой, что мне послышалось, как у него хрустнули костяшки, — этой суке несдобровать!

Я ухмыляюсь, промолчав, чтобы не сбивать браваду Деда, что нахрапом эту тварь не взять, и говорю:

— Пошли! У всех нас ещё будет шанс поквитаться с этим существом!

А сам думаю:

«Мы приближаемся к нулевому уровню — точке, откуда всё и началось, по аналогии с нулевым пациентом, и я совершенно не знаю, что нас там ожидает».

Я делаю шаг.

Ещё один.

И ещё.

Биоплёнка под ногами чавкает, будто я ступаю по болотной жиже. Ребята идут за мной. Я оборачиваюсь и вижу, что след, который я оставил, медленно заполняется тягучей массой, будто рана затягивается на коже. За считаные секунды!

Биомасса регенерирует, как тогда, подстреленные нами гибриды, а это означает только одно — нам это не убить. Можно только замедлить её распространение, спалив это место дотла и временно лишив биоплёнку кормовой базы, до тех пор, пока металл снова не остынет, и она не поползёт дальше, пожирая всё на своём пути.

Вот только…

Я задумываюсь.

«Знаете, что мне всё это напоминает? Нет? Терраформирование! Если эта хрень уже перекраивает Антарктиду под себя — место, где практически невозможно никому выжить, то представьте себе, что это нечто вместе с гибридами сможет сделать, если оно попадёт на континент, в нашу машинную цивилизацию, где всё основано на металле, а?..»

Глава 4. Голоса мертвецов

Минуту спустя.

Я веду отряд по центру коридора барака, вдоль длиннющего тросового механизма, для подъёма и опускания бурового снаряда.

Устройство простое — на огромный барабан, как на катушку от спиннинга, наматывается стальной трос, километр за километром. Все это проводится в действие мощным электродвигателем, запитанным от основного дизель-генератора, с возможностью подключения резервного.

Иногда, так и поступали, чтобы поддерживать запасной движок в боевом состоянии.

Главный буровик переключает передачи на шестеренчатом механизме, типа коробки передач, и так регулирует скорость намотки троса, сидя на табурете рядом с блоком управления, который смонтирован у самой вышки.

Чтобы вам было проще понять, как все это работало, представьте себе лифт, который ходит туда-сюда, только горизонтально.

Тянешь рычаг на себя, и трос разматывается. Чуть отпускаешь, и срабатывает ленточный тормоз, который плавно стопорит механизм.

Включаешь реверс, и вытягиваешь буровую колонну наружу, звено за звеном, чтобы достать ледовый керн, а затем, вся операция повторятся сначала, и так, шаг за шагом, пока бур не достигнет заданной отметки на глубине в три тысячи семьсот метров, где и пробили вход в реликтовое озеро.

Всем этим хозяйством заведовал дядя Ваня. Так мы прозвали сухонького лысого мужичка лет под шестьдесят, который понимал, что там происходит внизу, каким-то особым шестым чувством, и вовремя вносил коррективы в работу механизма, чтобы не потерять бур и избежать обжима колонны из-за невероятного давления льда на глубине.

У меня в голове, до сих пор, как эхо, разносятся его команды, которые он отдавал трем своим помощникам, и их привычная рабочая перебранка с грубоватым юмором полярных буровиков:

«Митяй! Какого хера ты там вялого гоняешь?! С бабой своей, так же елозишь? Быстрее! Быстрее давай! Не тормози! Вставляй колонну! Вставляй на подхвате! Прям, как в ман…ду вставляешь! Ооо… Молодца! Как по маслу пошла!»

«Лёд! Лёд! Чтоб его так! Пласт сдвинулся! Держим колонну, черти! Держим! Не дайте ей уйти в клин! А не то у меня сами за ней нырнёте!»

«Эй, там, наверху! Колонну не лапать! Нежнее с ней, нежнее! Как с девушкой! И так «зубы» стёрли об этот горизонт! Все резцы в кашу!»

«Старшой! Ишь, как давление скачет! Видать, кто-то там, внизу, подо льдом, тоже буравит с той стороны!»

«Точняк! С двух сторон шуруют! Старатели хреновы!»

«Дядь Вань! Мы что, уже в самую мякотку вошли? Или это «подошва», или мы уже в озере, или это я кривой!»

«Как войдем, так сразу это почувствуешь! А если не почувствуешь, то значит и не вошёл!»

«Эй! Там! На пульте! Не гони обороты! Не на Жигулях газуешь! Один рывок, и колонна в «стакане» останется! Мы её тогда оттуда хер потом выколупаем!»

«Ага! Все равно, что занозу из жопы доставать!»

Голоса мертвецов. Трудно поверить, что все они уже погибли. Или же превратились в гибридов, что, практически, одно и то же.

Но больше всего меня резануло по памяти вот это. Фраза, которую дядя Ваня, как-то обронил, когда сверху, видимо поступил приказ, бурить скважину до самого озера. Там-то оставалось всего метров сто, не больше, но эти сто метров растянулись на две зимовки, и обернулись адом на Восточной:

«Чё там эти умники снова придумали? Ого! До конца идти? А они прикинули хер к носу? Озеру же тысячи лет, если не больше! Вот мы, влезем в него, а вдруг, оттуда к нам, кто-нибудь, да и вылезет? Вот тебе и шах, и мат!»

И ведь дядя Ваня, как в воду глядел! Добурились, млять! Точно знал, что так и будет!

Я отгоняю эти мысли прочь и иду дальше. Луч коногонки бьёт вперёд, выхватывая из мрака фрагменты труб, тросы, какие-то механизмы, рычаги, блочные передачи, шестерни, и прочую машинерию. Всё это густо покрыто всё той же биоплёнкой.

Трубы оплетены ею, как лианами, а в тех местах, где металл, по-видимому, стал чуть теплее, наросты толще, темнее и плотнее.

Еще я заметил, что в более холодных зонах, на периферии блока, ближе к щелям, где постоянно сквозит, а мороз обжигает до костей, биоплёнка почти чёрная, сухая на вид, точно дохлая. А здесь же, в центре, она — буро-алого цвета, как мясо, только что забитой скотины. Свежачок! И, при попадании на неё луча фонаря, она, будто оживает. Её поверхность начинает слегка блестеть, точно лоснится от жира, и, мне кажется, что по ней пробегает едва уловимая рябь, будто эта хрень старается ускользнуть от света. Совсем, как тогда вели себя гибриды.

«Она тоже не любит свет? — думаю я. — Надо это запомнить!»

— Док! — Зорин хватает меня за рукав. — Вон! Глянь!

Я поворачиваюсь. Направляю луч коногонки туда, куда он мне показал. В сторону, где вдоль стены тянется ряд металлических шкафов с силовым электрооборудованием. Сейчас они выглядят так… будто… Я не знаю, как вам это точно описать.

Представьте, что эти электрошкафы обернули вывернутой наружу шкурой, которую, только что содрали с коровы.

Биоплёнка вспучилась на дверцах полупрозрачными пузырями с тонкими белесыми прожилками внутри. И, в этих пузырях, что-то явно есть. Какая-то тёмная масса, которая медленно, и, едва заметно, пульсирует.

«Пульсирует!»

— Она, что, дышит? — шёпотом спрашивает меня Зорин.

— Нет, — отвечаю я, хотя и сам в этом не уверен. — Это — побочный эффект от тепла, которое выделяется при химической реакции окисления железа бактериями. При этом, дополнительно, ещё выделяется и сероводород. Тот самый характерный запах тухлых яиц.

— А зловоние и смрад разложения? — вставляет Дед. — Откуда оно здесь?

— Из серы и органики, — сразу же отвечаю я. — Её нужно всего ничего, чтобы ЭТО извлекло из неё все нужные аминокислоты и химические элементы — основу строительного материала для биопленки. Вот только… — я задумываюсь.

— Что, только?.. — спрашивает меня Дед, и в его голосе я улавливаю плохо скрываемое волнение.

— Откуда эта хрень взяла здесь органику? — заканчиваю я свою мысль. — Что послужило основой?

Я уже знаю ответ на этот вопрос, и мне от этого становится не по себе.

— Ты хочешь сказать, что там… — Дед скашивает глаза за меня, в темноту, — находится…

— Тсс!.. — я подаю знак, чтобы Дед замолчал, а сам поворачиваю голову и вглядываюсь в коридор, как в бездну.

В воздухе повисает такая тишина, что от неё начинает звенеть в ушах.

И, в этой тишине я отчётливо слышу, как, где-то в глубине буровой, метрах в десяти от нас, капает вода.

«Капает! — думаю я. — При минус шестьдесят снаружи здесь капает вода! Или же это, — не вода?»

— Слышите? — шепчу я.

— Угу, — одновременно отвечают мне все трое, как по команде. И меня снова передёргивает от мысли, что в я отряде единственный, кто ещё остался человеком.

— Источник там! — я показываю остриём оружия вперед. — И нам этого не обойти! Двинули!

Я и делаю шаг навстречу неизвестности.

***

Мы продвигаемся дальше предельно медленно. Каждый шаг, как по минному полю. Биоплёнка чавкает под ногами, затягивается, чавкает, и снова затягивается.

Воздух становится гуще, тяжелее, а дышать в маске всё труднее.

Меня уже порядком мутит, а голова такая дурная, будто я проснулся с дикого перепоя.

Запах гнили тоже усилился и к нему добавилось, что-то новое. Знаете, такой кисло-сладковатый привкус, как у забродивших фруктов.

Я направляю свет коногонки вглубь барака. Луч тусклый, дрожит. Аккумулятор на таком морозе едва тянет, но его хватает, чтобы высветить картину, от которой у меня всё холодеет внутри.

Биопленка и наросты здесь везде. Они облепили пол, потолок, стены, трубы и тросы толстым слоем. Свисают вниз причудливыми гроздьями, похожими на опухоли.

И тянутся во все стороны, как побеги растений. Тёмно-алые, чуть просвечивающие в местах переходов горизонтали в вертикальную плоскость. В куцем свете фонаря это выглядят так, будто по металлу пустили кровеносную систему.

— Еб…ь! — тянет Дед. —что за нах?!..

— Внимание! — командую я. — Ни к чему не прикасаться! Ничего не трогать! Двигаемся строго посередине! Пошли!

Мы протискиваемся в проход, заставленный деревянными ящиками, который соединяет две части блока в одно целое, и попадаем в… назову это место «предбанником», за которым находится буровая вышка.

Здесь влажность уже зашкаливает. Температура явно повысилась, а на стенах и на потолке появились капли конденсата малинового цвета, которые медленно стекают вниз по наростам, как кровавые слёзы.

Кап.

Кап.

Кап.

Капли собираются на нижней кромке стыка панелей, набухают, и переползают на покрытую слизью трубу. И медленно текут по ней, (представляете!), вверх, как по направляющей, оплетая её алой нитью, уходя дальше в темноту, куда не достаёт свет моего фонаря.

Дед уже снова собирается открыть рот, как я его упреждаю и говорю:

— Тихо! Это — там! — я показываю на тёмный широкий проём, как в складское помещение, который отделяет нас от вышки.

Мы замираем. Прислушиваемся.

Внезапно, оттуда раздаётся скрежет. Тот самый, который мы слышали снаружи, когда подходили к буровой.

Он похож на то, как будто кто-то царапает металл гвоздём.

Скррр… Скррр… Скррр…

Этот звук пробирает до печёнок.

Я не решаюсь сразу туда направить свет коногонки, ожидая увидеть там…

Да всё, что угодно!

Начиная от гибрида и заканчивая очередной хренью, в виде монстра, собранного из нескольких разодранных тел полярников.

— Готовы? — спрашиваю я ребят, и до боли в суставах сжимаю древко своего оружия.

— Готовы! — отвечают они, всем своим видом показывая, что они не сдрейфят.

Зорин выставляет перед собой острие «открывашки». Батя стискивает топор, а Дед, не дожидаясь моего приказа, глухо выматерившись, меняет кувалду на бензопилу, и, в один рывок, заводит «Дружбу».

Гул движка нас сначала оглушает, а затем переходит в утробное ворчание с трескотней и громким шелестом пильной шины.

Бух-бух-бух...

Соблюдать тишину нет причины. Кто бы нас там не поджидал, оно уже знает, что мы здесь, и, чтобы это убить, нам потребуется весь наш арсенал.

Я направляю свет коногонки в проём. Луч скользит по стене. Бежит дальше. Размывается и, едва-едва высвечивает буровую вышку, всю в наростах, которые покрыли металл, как струпья, будто тут взорвалось изнутри нечто живое, и эти ошмётки разбросало во все стороны.

Луч уходит вниз, к основанию буровой, и упирается в такое, что мой мозг отказывается воспринимать, как реальность.

В центре помещения, там, где все тросы подъёмного механизма сходятся воедино, и, через блок, тянутся вверх, на полу стоит… Точнее возвышается нечто запредельное для человеческого разума!

Я вижу…

***

Полусферу из слизи кроваво-красного цвета. Высотой почти в мой рост и больше метра в обхвате.

Матовая бугристая поверхность с венозными прожилками, которая, будто поглощает свет моего фонаря.

От этой хрени разбегаются десятки нитей, напоминающих мне сосуды.

Всё пространство заполнено смрадом разложения. И эта фигня дышит.

Полусфера, то сжимается, то расправляется. Будто внутри неё ритмично сокращается огромное сердце.

И от этой пульсации раздаётся звук:

Скррр… Скррр… Скррр…

Скрежет по металлу, будто внутри этого вместилища находится некий заржавевший механизм.

— Что… это… за… хрень?! — Дед выкрикивает каждое слово по-отдельности, будто пытается осознать то, что он видит.

— Не знаю, — громко отвечаю я, сквозь треск бензопилы.

— Оно… живое? — голос Бати звучит глухо, как будто доносится из бочки.

— Да, — отвечаю я. — Живое, но не в привычном для нас понимании.

В этот момент, полусфера начинает учащённо пульсировать, будто она услышала наш разговор.

Скррр… Скррр… Скррр…

— Оставайтесь на месте! — говорю я ребятам, а сам направляюсь к полусфере.

— Док! Осторожнее! — кидает мне в спину Зорин.

— Знаю! — отмахиваюсь я. — Прикрой! — а сам, соблюдая предельную осторожность, медленно, предельно медленно, подхожу к этой хреновине, выставив перед собой острие «открывашки». Больше для своего успокоения, чем веря в то, что это оружие сможет меня защитить, если полусфера меня атакует, или из неё выползет монстр.

Я свечу на купол, который от этого вздрагивает, и луч коногонки выхватывает ускользнувшие от меня детали.

Внутри полусферы, сквозь полупрозрачную оболочку, видны тёмные сгустки, тонкие нити, расходящиеся от центра к краям, и… движение. Медленное и тягучее, как в киселе. Жар, который от неё исходит, ощущается всей кожей, даже сквозь Каэшку.

Обхожу ЭТО по кругу, одновременно приближаясь всё ближе и ближе. И… замираю, увидев…

Труп.

Вернее, то, что от него осталось. Человеческое тело. Его верхняя часть, торс и голова, вросли в пол рядом с полусферой.

Тело покрыто той же слизью, только белёсой, матовой. Глаза открыты. Пустые. Кожа восковая, белая, будто фигура облита воском. Рот приоткрыт, и из него тянется тонкая нить слизи, уходящая в стену. А из грудной клетки, в том месте, где находятся вывернутые наружу рёбра, растёт… Ветвь? Нить? Щупальце? Тонкий, тёмно-красный вырост, который уходит вверх, к потолку, и там вплетается в общую массу наростов.

— Это… кто? — хрипит Зорин уже за моей спиной, плюнув на осторожность, и подойдя ко мне вместе с Батей и Дедом.

Я приглядываюсь. Пробегаю взглядом по обрывкам рабочего комбинезона на трупе с нашивкой на правом рукаве в виде шеврона стройбата.

— Котов, — говорю я. — Механик. Мы с ним зимовали в мою крайнюю экспедицию. Вот и встретились…

Я ещё раз смотрю на труп, пытаясь для себя понять, что с ним произошло.

Котов выглядит так, будто он проглотил гранату. Его знатно разворотило, а нижняя часть вообще отсутствует. Её либо оторвало, или же ноги вросли в пол, и растворились в биомассе.

Его явно использовали, как корм, для подпитки полусферы, которая высосала из него все соки, как растение-паразит, а сам он стал частью этой хрени, слившись с ней в единую конструкцию.

Мы стоим. Смотрим, стараясь осознать, что нас всех ждёт на «Восточной», и никто из нас не понимает, как справиться с этой заразой. Даже я, имея за плечами опыт противодействия вспышкам холеры.

Это нечто всё время на шаг впереди. Модифицирует себя прямо на глазах. Не простой паразит или вирус, а почти разумный организм, — единственная цель которого — выжить. Выжить любой ценой, и, для этого, он ни перед чем не остановится.

Вокруг царит мертвое безмолвие. До нас доносится только гул ветра снаружи, да лёгкое, влажное шуршание, источник которого я пока не могу определить.

— И… — начинает Дед, — что теперь? Чтобы добраться до дизель-генератора, нам придётся обойти эту штуковину, а я не горю желанием подставиться под эти… — здоровяк показывает бензопилой на нити, — вдруг, это, типа паутины? Мы случайно их заденем, и сюда прибегут эти твари, которых не убить!

Дед прав. Дело осложняется. Мы должны пройти дальше, и, как-то умудриться не потревожить полусферу.

— А если… — не унимается Дед, и поднимает «Дружбу», точно собирается распилить здесь всё к чёртовой матери.

— Тихо! — режу я, заметив движение внутри полусферы. — Назад! Живо!

В этот момент купол вздрагивает. Слегка. Как будто он нас услышал и очнулся от забытья.

А потом, из его глубины, доносится новый звук.

Скррр… Скррр… Скррр…

Меняется на нечто влажное, тягучее и медленное:

Ширх… Ширх… Ширх…

Словно внутри этого лениво перекачивается жидкость.

Меня снова окатывает жидким холодом. Зрение, на мгновение, замутняется, а потом вновь всё проясняется.

— Назад! — кричу я. — Назад! Отходим!

Ребята становятся полукругом, и, медленно, пятятся к выходу.

Но внутри себя я уже знаю, что мы опоздали.

Потому что купол резко вздрагивает, нити приходят в движение, а на поверхности полусферы, в том месте, которое обращено к нам, появляется трещина и из неё сочится густая, тёмно-красная жидкость. А в том месте, где она касается поверхности буровой, появляется дым, будто туда плеснули серной кислоты.

Луч от коногонки начинает мерцать, будто это лампа стробоскопа. Вовремя, млять!

— Факелы! — ору я. — Живо! Запаливаем факелы!

Ребята их поджигают. Помещение раскрашивается багряными языками пламени, а по стенам, в чадящем дыму, начинается безумная пляска теней.

Шлёп!

Я оборачиваюсь и вижу, как проход за нами запечатывает, что-то вроде кожистой перепонки, которая взметнулась из биоплёнки вверх прямо на моих глазах, и затянула собой наш единственный путь к отступлению.

— Док! — кричит мне Дед, с плохо скрываемой паникой в голосе. — Что мы теперь будем делать?!

— Убивать! — рычу я и смотрю на то, как медленно, очень медленно, трещина в полусфере расширяется, и из неё показывается…

Глава 5. Тварь

Из трещины показывается правая человеческая рука. Или, что-то на неё очень похожее.

— Еб... ть! — только и выдавливает из себя Дед.

Батя и Зорин остолбенели, я же молчу, стараясь осознать, с чем это мы столкнулись.

Свечу на ЭТО коногонкой, а остальные факелами. В мерцающих отблесках пламени эта хрень выглядит ещё более жутко. Кровавого цвета, как шмат свежего мяса.

Рука медленно вылезает из купола, вся измазанная в той же хрени, из которой и сделан этот инкубатор.

Из увеличивающейся щели выдавливается густая, тёмно-красная субстанция. Она пронизана белесыми прожилками с тёмными сгустками внутри, которые дрожат, как желе.

Пальцы у конечности неестественно длинные, как лапки у паука, с загнутыми вовнутрь чёрными блестящими когтями, на манер хищного животного.

Рука сжимает и разжимает пальцы, и когти тоже приходят в движение. Выдвигаются дальше, а из их острых кончиков выступают капли белесой слизи.

И, тут меня осеняет.

«Это, — что-то вроде шприцов! Когти внутри полые, и, если тебя зацепит такой фигней, то через рану в организм сразу же попадёт слизь. Инфицирование произойдёт через кровь, которая быстро распространится по всему телу. Максимально быстрое заражение!»

— Когти! — предупреждаю я ребят. — Берегитесь когтей! На них — яд!

Я специально так сказал, чтобы не пускаться в длительные объяснения.

В конце концов яд — это просто и понятно, и сразу же ясно, что тебя ждёт.

Пальцы существа, или, что там вылезает из купола, продолжают сжиматься и разжиматься, будто тварь разминает затёкшую конечность, или же впервые пытается осознать, что это такое.

В этот момент, из щели в полусфере выплёскивается ещё больше слизи, а вслед за ней показывается голова.

Она покрыта кровавыми сгустками, словно из чрева матери появляется ребёнок.

Башка твари (или человека?) выходит из купола с влажным, чавкающим звуком, от которого можно сблевать. Нехотя, с заметным усилием, сквозь вертикальный разрыв в поверхности полусферы, что ещё больше усиливает сходство с родами.

Всё это действо происходит медленно, как в кошмарном сне.

Сперва я вижу темя. Белёсое, по которому хаотично змеятся нити багрового цвета, и покрытое тягучей слизью. Потом лоб. Разворот головы. Показалось лицо. Глазные впадины. Нос. Рот. Подбородок.

Чтоб меня! Это — почти человек, но только… будто слепленный из воска. Ненастоящий, а лишь наше подобие. Копия.

Существо задирает голову, и, тут у меня возникает такое ощущение, будто на меня вылили ушат ледяной водой.

Лицо мне знакомо.

— Млять! Это… Это… — Дед делает шаг назад. Его голос срывается. — Это же!..

Едва не орет здоровяк и смотрит на изуродованный труп, который врос в пол рядом с куполом.

— Котов, — заканчиваю я за него.

Механик. Человек, которого мы считали мёртвым и переработанным. Кормом для полусферы.

Но она его не сожрала. Полусфера его пересобрала в нечто такое, во что отказывается верить мой разум.

В новую форму жизни!

Глаза у существа открыты. В них нет зрачков. И они затянуты мутной, красноватой плёнкой, как у варёной рыбы. Но эти глаза смотрят на нас. Изучают.

В них нет страха, злобы, или боли. Только голод. Первобытный голод существа, которое слишком долго спало и, наконец-то проснулось. И теперь оно хочет только одного — жрать!

Я перевожу взгляд за полусферу. На сколько хватает освещения. Туда, где в сумраке помещения возвышается буровая вышка, и замечаю, что от неё сюда тянутся нити, похожие на кровеносные сосуды, и по им, явно, что-то быстро прокачивается. Будто толчками поднимается из самых глубин подлёдного озера по скважине, пробуренной полярниками.

«Если там находится, — думаю я, — нечто вроде материнской структуры, пусть это будет колония этих долбанных тихоходок, то их одних явно недостаточно, чтобы создать подобное. Требуется еще одно существо, — микроорганизм или некий паразит, который использовал тихоходку, как переносчика, чтобы быстрее выбраться наружу и переделать наш мир под себя. Колонизировать землю, как мы бы колонизировали другие планеты, с той лишь разницей, что мы для них — это просто еда. Практически неограниченный, в понимании эти существ, источник белка, химических элементов и аминокислот — строительного материала для новой колонии. И это, не считая животных, рыб, насекомых, древесины, металла и прочего, прочего, прочего. Пока эта хрень не уничтожит всю землю, а потом снова уснет, на этот раз, навсегда, но нам-то будет уже всё равно…»

Эти мысли промелькнули у меня в голове за пару секунд. Этого, как раз хватило, чтобы вслед за башкой, из купола, наполовину, выползло тщедушное тело существа.

Такими судорожными рывками, как у припадочного.

Торс тоже покрыт такой же окровавленной слизью. Только в тех местах, где у человека должны быть мышцы, поверхность бугрится, и под ней, что-то перекатывается, перетекает, будто внутри копошатся черви. Потом, с громким хрустом, как при вправлении вывиха, из щели появляется левая рука. Словно эту тварь собирали там по частям.

Конечность заметно меньше, чем первая, более уродливая, непропорциональная, точно полусфера не успела её доделать, и тоже с длинными, загнутыми пальцами-когтями. И, наконец, мы видим нижнюю часть этого существа.

— Твоюж… дивизию!.. — теперь говорю я, и крепче сжимаю своё оружие, стараясь светить лучом коногонки прямо на то, чего ещё не было в истории человечества.

У твари нет ног.

Начиная от поясницы тянется толстый, полупрозрачный, тёмно-красный отросток, похожий на гигантскую жирную пиявку, раздувшуюся от крови, который соединён с куполом, как пуповина. По этой связи, внутри которого видны пульсирующие нити, из полусферы в тело твари перекачивается густая масса. Она входит, куда-то в район живота, и там, волнами, расходится по телу, точно кровь по сосудам. Питательная масса, которая впрыскивается в тварь, как переваренная пища.

Слизь заполняет тело существа. И его форма меняется на наших глазах, словно сборка всё ещё продолжается. Туловище деформируется и тварь становится больше. В ней, всё больше от человека, чем от существа.

А мы стоим и смотрим на это действо, как загипнотизированные, не в силах пошевелиться и ударить эту тварь.

Ребята мне, что-то кричат, но я их не слышу. Всё тонет в бешеном реве бензопилы, который, всё больше уходит на второй план по мере того, как тварь преобразуется в нечто невероятное.

— Док! Док! — орёт мне Зорин. — Что будем делать дальше?!

Я ему не отвечаю, только анализирую ситуацию, и решаю сделать то, что уже сделал, когда нас атаковали гибриды. Хочу провести эксперимент, и посмотреть, что будет дальше. Если не понять, что этот такое, то нам это не уничтожить.

А тварь, тем временем, уже почти выползла из инкубатора. Она упирается в пол руками. Приподнимается на них, и использует отросток-пуповину, как третью «ногу», чтобы не упасть.

Существо стоит, немного покачивается, и… (сука!..) смотрит на нас своими немигающими зенками, как на жратву.

Голова твари медленно поворачивается.

Скррр…

Шея издаёт тот самый звук, как будто ржавый механизм сдвинулся с места.

«У него, там, что, шестерёнки заело? — думаю я. — Вполне возможно, если вспомнить, что гибриды вживляли себе в конечности железяки. Но там были люди, а это —явно новый организм, сборка, у которого могут быть заимствованные элементы от разных приспособ. Здесь этого добра навалом!»

Существо смотрит на Деда, потом переводит взгляд на Батю, затем на Зорина, и вперивается в меня.

Я вижу, как мутная плёнка на его глазах чуть проясняется. В глубине появляется что-то тёмное, подвижное. Зрачок? Или просто сгусток слизи, который сместился внутри глазного яблока?

Не важно! Важно, что ЭТО — пялится на меня. И… кажется… узнаёт...

— Дооо…ок… — внезапно произносит тварь хриплым и гортанным голосом, будто тщательно подбирает буквы.

Волосы шевелятся у меня на голове.

— Млять!

Вот это поворот! Не ожидал!

Всё это мне напоминает то, что произошло, когда мы бежали к станции, когда меня окликнул Морзянка. Помните? История повторяется?

— Дооо…ок!.. — продолжает существо, и приподнимается на руках ещё больше, точно хочет встать, но ног то у него нет!

— Что… это… за херня?! — Зорин хлопает меня по плечу. — Док! Я с тобой разговариваю!

— Не ори! — грубо отвечаю я. — Обожди!

Я продолжаю эксперимент, и не надо меня отвлекать.

— Дооок!.. — надрывается тварь, и его голос становится более осмысленным.

И я его узнаю. Так разговаривал Котов. Именно с такой интонацией. С ударением на букве «К».

Хотя звук у существа и выходит, как из-под воды. Булькающий, с влажным придыхом, будто его гортань заполнена слизью, и слова, с трудом, приходится выдавливать сквозь неё.

— До-ок!.. — повторяет тварь. — Ты… пришёл!..

От этого меня вгоняет в дрожь. Представляете, что тогда ощущают Зорин, Батя и Дед? Да им кажется, что происходит, какой-то пиз…ц!

В этот момент существо делает такое движение, будто хочет шагнуть к нам, но его крепко держит пуповина.

Отросток натягивается, и по нему идут волны, как по канату. Внутри него, прямо под лоснящейся поверхностью, начинают быстро пульсировать нити.

Купол за спиной твари тоже оживает. Он сжимается и разжимается, сжимается и разжимается. Ритм возрастает, и я понимаю, что, сейчас, что-то явно произойдёт.

Ширх… Ширх… Ширх… Ширх… Ширх…

Звук от полусферы заполняет помещение. Становится трудно дышать. Перед глазами пляшут разноцветные круги, как при кислородном голодании. Меня ощутимо пошатывает, а пламя факелов дёргается, и едва не гаснет, будто ему тоже не хватает воздуха.

И, я решаюсь.

— Кто ты? — громко спрашиваю я тварь, ощущая себя законченным психом.

Существо наклоняет голову. Матовое, восковое лицо, покрытое кровавой слизью, на мгновение застывает, точно оно пытается… Вспомнить? Понять, что я сказал? Придумать ответ?

Рот твари приоткрывается.

Шире.

Ещё шире!

До хруста в челюстях, и, на грани разрыва… чуть было не сказал, кожного покрова.

И оттуда, из глубины горла, вместо слов, выплёскивается густая, тёмно-красная слизь. Она тяжело падает на металлический пол и растекается, пуская по поверхности тонкие, ветвящиеся нити, которые тут же начинают вползать в трещины между панелями.

Мы шарахаемся от этой субстанции, и светим себе под ноги, чтобы случайно не наступить на эту блевотину, или же она не наползла на нас.

— Доо…ок!.. — хрипит существо. — По-о-мо-ги мне!.. По-о-мо-ги!..

И это пытается ползти в нашу сторону, до предела вытягивая пуповину из купола, и шлепая руками по полу.

Я лихорадочно пытаюсь сообразить, что мне ответить этому существу.

Это — имитация? Полная копия Котова? Или же, нечто иное? Какой-то новый организм, который обладает способностью улавливать обрывки воспоминаний жертвы, которую переработала полусфера?

Если это так, то это, частично, объясняет фразу: «Лёд всё слышит, а значит слышат, и они!»

Если этот паразит находится повсюду. На станции. В снеге. В ледяных торосах, и всё это объединено в некую общую сеть, типа колонии кораллов или грибницы, то, что знает одна из частей этой хрени, даже частицы, знают все остальные.

Я решаю сыграть в эту игру, и говорю твари, чтобы проверить её реакцию и свою идею:

— Я не могу тебе помочь, — выкрикиваю я, едва ли не по слогам. — Ты — не он!

Существо замирает, будто получает молотом по башке. Я даже не представлю, что происходит, даже не у него в голове, в мозге, которого, скорее всего нет, а в том сообществе — колонии из этих существ, которые, как мне кажется, построили на «Восточной», что-то типа подобия примитивной нервной сети.

И, через секунду, глаза твари меняются. Мутная, красноватая плёнка исчезает, а вместо неё появляется, темная поверхность. Чистый антрацит, в котором отражаются наши лица и пламя факелов.

В ещё, это ощущается на уровне ментального восприятия, существо переходит в боевой режим. Это — больше не сборка, умоляющая о помощи. Это — хищник, который вышел на охоту, и которому, чтобы жить, нужно убивать, чтобы инкубатор мог завершить создание нового вида Антарктиды.

Тук, тук. Тук, тук.

Тварь стучит когтями по металлическому полу и явно оценивает расстояние до нас для прыжка.

Его руки медленно, очень медленно, расправляются. Пальцы растопыриваются, и, между ними натягивается тонкая, полупрозрачная перепонка, как у летучей мыши.

Пуповина сворачивается кольцами. Тварь пригибается, подбирается, сжимается в пружину. Счёт идёт на секунды.

Пора действовать!

— Дед! — ору я. — Заходи сбоку! Режь ему пуповину! Отрезай эту хрень бензопилой! Отделяй его от купола, а мы это задержим! Погнали! — приказываю я Бате и Зорину, и первый бросаюсь в атаку, метя остриём своего оружия в глаз существа, надеясь пробить череп насквозь и пригвоздить грёбанную тварь к полу.

Глава 6. Боевой режим

Но Дед меня опережает. Он подлетает к твари с такой скоростью, которую совсем не ожидаешь от такого здоровяка.

Вжжж!..

«Дружба» в его руках превратилась в живое существо. Стала его продолжением.

— На, сука! — орёт Дед. — Жри это!

Он обходит тварь сбоку, и заносит бензопилу над пуповиной.

Бух!

Пильная шина, с каким-то непонятным ударом и воем врезается в тёмно-красный отросток, который соединяет существо с полусферой.

Ширх!

Во все стороны летят ошмётки плоти с брызгами слизи и багрово-алой субстанции, окатывая всех нас этой хренью с ног до головы.

Хорошо, что на нас надеты плотные Каэшки, а лица закрыты масками. Надеюсь, что это не разъест одежду, точно кислотой.

Вжжж!..

Пила прорезает пуповину. В помещении повисает такая вонь, что меня едва не выворачивает наизнанку.

Запах сладковатый, гнилостный, с резким аммиачным оттенком, будто Дед вскрыл гигантский гнойник.

Вжжж!..

Пильная шина вязнет в плоти. «Дружба» буксует. Движок захлёбывается. Ему явно не хватает мощности, чтобы за раз распилить этот отросток. Из рваного разреза брызжет тёмно-красная масса, которая тут же налипает на цепь, шину, и на руки Деда.

— Не идёт! — хрипит Дед. — Не идёт, паскуда!

— Брось! — ору я Деду. — Кувалдой! Действуй кувалдой!

— Отстань! — ярится здоровяк и наваливается на рукоятки пилы со всей дури, плюнув на то, что он может запороть движок, который уже почти встал, а шина, рывками, с остановками, проскальзывает в разрезе.

— Бей его! Бей! — кричу я, и пытаюсь вонзить острие «открывашки» прямо в харю твари.

Зорин и Батя бросают факелы на пол, и делают тоже самое, действуя справа и слева, как тогда, когда мы забили до смерти гибрида.

Бух! Бух! Бух!

Два удара лезвиями и один удар топором.

Мы херачим существо не говоря ни слова. Превращаем его в фарш, пока Дед пытается распилить отросток надвое.

Двойник Котова хрипит. Закрывается руками. Вяло отмахивается, точно не понимает, что происходит на самом деле.

Бух, бух, бух!

Я не ожидал, что у нас получится уничтожить эту тварь так легко. Из рваных ран сборки льётся слизь. Существо распластывается на полу, и мы уже готовимся его добить.

— Батя! — приказываю я. — Отруби ему голову! Вдарь по шее!

— Понял! — отвечает он мне. — Посвети мне! — добавляет Батя. — Здесь и так нихрена не видно!

— Давай! — я направляю луч коногонки на тварь, которая больше не пытается сопротивляться и тупо лежит на полу, как поломанная кукла.

— На! — Батя заносит топор над башкой твари и…

В этот момент, полусфера, как бы оживает. Или же переходит в новое состояние, чтобы спасти своё творение.

Из неё исходит странный звук, что-то низкочастотное. На самой грани возможностей человеческого уха.

От этого звука у меня едва не лопаются барабанные перепонки. Он пронзает меня насквозь, и словно проходит сквозь кости, через зубы до самых корней, и от которого у меня темнеет в глазах, Батю и Зорина скручивает пополам, а Дед рычит, как раненный зверь.

Так проходит пара секунд. Мы, с трудом, оправляемся от этого удара.

Озираемся по сторонам. Луч коногонки бешено мечется по стенам и по буровой вышке.

Как, вдруг, биоплёнка на потолке и на полу оживает. По ней пробегает волна, которая уходит к скважине.

Наросты вздрагивают. Пузыри на электрошкафах лопаются с тихими хлопками, а нити, разбегающиеся от полусферы во все стороны, вибрируют, как туго натянутые струны.

Всё это происходит под мат Деда и рёв бензопилы, от которой уже пошел дым, а выхлоп сменился с сизого на дымчато-белый, будто движок хапнул лишку масла, которое уже и так разведено в бензине.

Я перевожу взгляд с Деда на существо. Затем на полусферу и буровую вышку, которая напоминает мне нечто живое — металлическую конструкцию, покрытую липкой дрожащей субстанцией цвета застарелой крови.

«Что-то происходит! — проносится у меня в голове. И, тут меня осеняет. — Это существо специально нам поддалось, чтобы выиграть время для инкубатора, чтобы он…»

Я не успеваю закончить свою мысль, как Дед выкрикивает:

— На! Получи!

И шина бензопилы, с резким рывком и прокрутом зубчатой цепи, разваливает отросток на две части.

— Назад! — ору я Деду, почуяв неладное. — Назад!

— Чего? — переспрашивает он меня.

— Смотри! — я вытягиваю «открывашку» и показываю остриём на тварь.

Существо, оторванное от купола, начинает бешено молотить руками по полу. Затем издаёт душераздирающий вопль и… уперев ладони в пол, приподнимается, изогнувшись так, что, будь у него позвоночник, он был сломался в области поясницы.

Мы отходим назад. Метра на три-четыре.

Оно пялится на нас, а мы смотрим на него. Его затянутые чернотой глаза словно пожирают нас заживо, и оно щурится от света коногонки.

Свет ему явно не нравится, но оно терпит, терпит эту пытку, подставив под луч свою харю, будто загорая.

«Оно адаптируется к свету, — думаю я, — привыкает к новым ощущениям. Быстро учится, сучара!»

— Смотрите! — кричит нам Дед, и показывает бензопилой, которая глухо урчит на холостых оборотах, туда, где он распилил пуповину надвое.

Мы переводим взгляд и видим, что нижняя часть твари, из которого хлещет слизь, быстро затягивается. Новая ткань нарастает изнутри, слой за слоем, как кора на дереве, и, через несколько секунд, на месте раны возникает зарубцевавшаяся ткань, похожая на застарелую рану.

Существо опирается на этот обрубок, вонзает когти в пол, прямо в биоплёнку, и, я не успеваю моргнуть, как тварь бросается вперёд. Прямо на нас.

Она быстро перебирает руками, как обезьяна, а его нижняя часть тянется по полу с влажным, чавкающим звуком, оставляя за собой шлейф из покрывающей его тело слизи.

Скорость у твари запредельная!

Раз-два-три!

И оно уже рядом с нами. Целится в Деда, согнув свой обрубок, и уперев его в пол, для финального прыжка.

— Вали его! — ору я. — Вали, пока оно не оттолкнулось!

А сам, в это время, захожу справа и вонзаю остриё своей пики в бок существа, погрузив лезвие по самую рукоять.

— Держим его! Давайте! Помогайте мне!

Зорин и Батя не заставляют просить меня дважды.

Зорин также вонзает острие в спину твари, а Батя, с размаху, опускает топор между лопаток существа.

Бух!

Лезвие врубается в плоть, уходит внутрь и… на месте раны тут же запускается рубцевание. Плоть нарастает вокруг металла поглощая его, становясь с ним одним целым, и Батя, с большим трудом, только и успевает вытащить застрявший топор, как из кряжистого чурбака, как Дед, переведя бензопилу на полный газ, снова бросает в атаку.

— Сдохни! — орёт здоровяк.

Он опускает пильную шину «Дружбу» прямо на голову существа. Вой бензопилы переходит в густой, захлёбывающийся рёв. Шина врезается в белёсую оболочку, или, что там у этой фигни вместо черепа, и вязнет.

Цепь буксует, брызжет слизью, а существо не останавливается. Оно, (я отказываюсь в это верить!) насаживает себя на пильную шину и обтекает её, будто у этой твари нет костей, и оно сделано из пластилина.

Башка копии, плечо, конечность, а затем и туловище, перетекают вокруг пильной шины, как тесто, и, через секунду, Дед уже по локоть в этой хрени.

— А…а…а! — ревёт Дед, и я вижу, как его рука, вся в тёмно-красной массе, начинает белеть. Рукав Каэшки и перчатка покрывается тонким, молочно-белым налётом. И этот налёт, похожий на плесень, растёт, увеличивается в размерах и расползается по одежде Деда. — Оно… жрёт! Жрёт меня! — вопит здоровяк.

— Бросай пилу! — ору я. — Отходи, пока мы держим его на месте!

Дед, с силой, рвёт руку на себя, и КАЭшка трескается по шву, оставляя кусок ткани в этой массе.

Здоровяк отлетает назад. Спотыкается об ящик. Падает. «Дружба» воет, захлёбывается в слизи, и, пройдя сквозь тварь, как раскалённый нож сквозь масло, оказывается на полу, где уже окончательно глохнет.

В наступившей тишине я слышу только приглушенное дыхание существа, и мой собственный стук сердца, который отдаётся у меня в висках.

Мы с Зориным едва успеваем выдернуть «открывашки» из твари, пока они не вросли в неё, и делаем три шага назад. Я чувствую себя подопытным кроликом, в каком-то чудовищном эксперименте, где всё поменялось местами.

— Что дальше, Док? — хрипло произносит Зорин. — Нам его не убить?

— Ждём! — отвечаю я. — В этом мире нет ничего, что нельзя уничтожить! Нужно только понять, как нам это сделать.

— Тебе, виднее! — цедит Зорин. — Раз взялся нами командовать, то доведи всё до конца!

Меня злят слова Зорина, но я не подаю вида, и продолжаю наблюдать.

Существо, уперевшись обрубком в пол, медленно распрямляется, доходя нам почти по грудь.

На его изуродованной голове с вытекшим глазом, срезанным носом и туловище зияет чудовищный пропил, из которого сочится густая, белёсая жидкость. Крови нет, как и у гибридов.

Пропил затягивается на глазах. Края раны сближаются, и, через несколько секунд, на месте разреза возникает ровная, матовая поверхность, будто ничего и не было.

Это непохоже на привычное для нас заживление ран, за счёт рубцевания. У этой твари плоть, будто нарастает изнутри, слой за слоем. Заполняется той субстанцией, которая у существа вместо крови, и которая быстро затвердевает.

А Котов, точнее его копия, (чтоб его!), опять смотрит на нас. Наблюдает, как охотник, выбирает себе новую жертву, чтобы использовать её, как строительный материал.

«Нужно изменить тактику, — думаю я, — нахрапом его не взять. Слишком быстро происходит регенерация. А главное — у этой сборки нет внутренних органов, сердца, лёгких, мозга и всего остального. Невозможно нанести ей увечье или рану, которая приведёт к смерти. По сути — это — самоходная оболочка, которая необходима полусфере для добычи питательных веществ белкового типа».

— Не стоять! — отдаю я новый приказ я. — Рассредоточиться! Не даём ему зажать нас в угол и напасть!

Зорин прыгает влево, к ящикам. Батя вправо, к трубам. Дед, уже успев подняться, откатывается в сторону, на ходу доставая кувалду.

Я же обхожу тварь полукругом, выдерживая между нами безопасную дистанцию, и выставив перед собой пику.

Существо кидает взгляд влево и вправо. Смотрит, то на меня, то на Батю, то на Деда с Зориным. И, не решается напасть, явно не определившись, кого атаковать первым.

«Слабое место, — думаю я. — У каждого существа есть слабое место. Где оно у этого?!»

Пока я купил нам немного времени, размышляю дальше:

«Свет. Оно не любит свет. Биоплёнка уходила от луча. Гибриды тоже. И эта тварь тоже. Я видел, как она щурилось, когда я направлял на неё коногонку.

Так… свет — это ключ к пониманию ахиллесовой пяты этого существа. Что ему не нравится? Спектр? Длина волны? Всё не то! Ведь свет — это не только электромагнитное излучение, но ещё и лучистая энергия. А энергия, это — тепло».

Мне хочется воскликнуть:

«Годится!»

Но я продолжаю развивать свою догадку:

«Если предположить, что при нагреве происходит разрушение белков, из которых состоит эта слизь, то это, напрямую, влияет на скорость восстановления существа. Пусть, это его не прикончит, но может существенно замедлить. Огнемётов у нас, пока, нет, но есть факелы, а это — лучше, чем ничего!»

— Факелы! — ору я. — Так мы замедлим регенерацию! Жжём его по очереди и забиваем, как свинью!

Ребята понимают меня с полуслова. Батя и Дед поднимают их с пола, к удивлению, они ещё не погасли, а я протягиваю ещё один Зорину и чиркаю зажигалкой.

— Держи! — говорю я ему. — Поджарим эту суку!

— Нам бы сюда сейчас термобар, — ухмыляется Зорин, — шмальнуть, и ноги делать.

— Ага! — улыбаюсь я. — Спалить здесь всё, вот только это — не поможет, всё равно восстановится, еслитолько… — я сам пугаюсь своей мысли и уже мысленно добавляю: «Если только не засадить сюда тактическим ядерным зарядом. Так, чтобы здесь осталась только расплавленная стекловидная масса».

— Начали! — я быстро перевожу разговор в другую плоскость. — Батя, давай! Только близко не подходи! Швырни в это факел!

Батя выполняет мой приказ.

Факел летит прям в харю твари. Во все стороны летит сноп искр. Факел падает на пол и лижет языками пламени плоть существа.

Тварь издаёт стон, но не пытается улизнуть, чтоб его!

«Терпит! — думаю я. — Эта хрень готова терпеть эту пытку! Для чего, мать его?!..»

Ответ не заставляет себя ждать.

Купол за спиной существа снова приходит в движение. Полусфера, лишённая пуповины, сдувается. И из неё выливается очередная порция слизи, которая растекается по полу и неспешно ползёт в нашу сторону.

И я вижу, как в этой слизи появляются небольшие выросты с крючковатыми шипами. Они шевелятся и тянутся к нам.

И тут до меня доходит, что купол, — это не просто инкубатор. Это, — что-то вроде завода. И то, что из него вышло. Копия Котова… Эта тварь была первой, а эти выросты создаются прямо сейчас, у нас на глазах. И им, чтобы вырасти в нечто новое и невиданное, нужен корм. Строительный материал. Мы! А эта тварь купила им время, играя с нами в поддавки.

— Надо уходить! — хрипит мне Зорин. — Док, надо уходить! Прорываемся через перепонку! Жжём её и уходим!

Я оборачиваюсь. Кожистая перепонка, запечатавшая проход за нашими спинами, точно услышав Зорина, натянулась, затем выгнулась, и в её центре появилось тёмное пятно. Будто она истончается. Или же, кто-то с той стороны давит на неё изнутри, пытаясь прорваться к нам.

«Млять! — мысленно ругаюсь я. — Обложили суки со всех сторон! Но и оставаться здесь нельзя!»

A смотрю, как к нам ползёт эта биомасса с крючковатыми отростками в виде пальцев.

«Что, если таких куполов несколько? — лихорадочно думаю я. Что, если вся буровая это — инкубатор? Что, если мы сейчас находимся внутри огромного организма, и прямо сейчас он проснулся, чтобы нас сожрать и переработать?»

— Палим перепонку! — командую я. — Факелами и, на выход! Батя, руби её топором. Дед, кувалда наготове! Если оттуда, кто-то покажется, лупи тварь по башке! Пошли-пошли-пошли!

— А бензопила?! — кричит мне Дед, и уже делает шаг вперёд, чтобы попытаться её забрать.

— Хер с ней! — ору я. — Накой она нам, если мы сдохнем?!

Дед мне нехотя кивает.

Мы бросаемся к выходу. Упираем оставшиеся факелы в кожистую плёнку, и та сразу же начинает дымиться. От неё воняет горелой кожей и пластиком. По перепонке расползаются коричневые пятна. Она истончается, просвечивает, и, сквозь неё, я вижу коридор, по которому мы сюда и пришли.

Батя заносит топор. Мы стоим наготове.

Ширх!

Удар!

Перепонка рвётся, но не до конца. Края расходятся, и из щели в нас бьёт морозный воздух, от притока которого горящие факелы разгораются ещё сильнее.

Ещё удар!

Ширх!

Дыра расширяется. Батя просовывает в неё руку с топором, чтобы дёрнуть его на себя. Мы ему помогаем. Я орудую ножом, Зорин кромсает перепонку «открывашкой», а Дед, закинув кувалду за спину, тупо рвёт её руками.

И, в этот момент, за нашими спинами раздаётся звук, от которого у меня кровь стынет в жилах.

Смех.

Это звук издаёт копия Котова.

— И…и…и…и… — булькает существо, и это «и…и…и…и…» тянется, и тянется, как резина.

Я смотрю на тварь. В тусклом свете коногонки её глаза похожи на две стекляшки. Её рот расходится в стороны, и она улыбается! Улыбается, представляете? Чтоб её! А затем начинает раскатисто хохотать, как безумец! И это уже выходит за грань разумного.

Ребята опешивают, а, тем временем, слизь с отростками обтекает существо, как вода, и ползёт к нам. Медленно и неотвратимо, как сам смерть.

— Пошли! Пошли! — подгоняю я ребят. — Друг за другом! Не тормозим!

Я толкаю их, решив для себя, что выйду отсюда последним.

— Алтай! — обращаюсь я к Зорину. — Дай мне факел!

— Держи! — он мне его протягивает. — Я тебя прикрою! — добавляет он, явно догадавшись, что я задумал.

— Заметано! — киваю я.

Батя, Дед и Зорин лезут в дыру. Один за другим. Я пячусь, выставив перед собой «открывашку» и факел. Края перепонки тянутся ко мне, пытаются схватить и удержать. Я тычу в них факелом. Они дёргаются, дымятся, воняют горелой плотью, но уже почти смыкаются на мне, как лепестки хищного растения.

Неожиданно, я чувствую, как меня хватают за плечи сильные руки.

— Док, держись! — кричит мне Зорин. И он тащит и тащит меня, пытаясь выдрать из этой живой ловушки. А я же пихаю ярко горящий факел в перепонку, постоянно приговаривая:

— Жри это, сука! Жри!

Уже не обращая внимания на то, что я и сам обгораю.

Хоп!

Раздаётся такой звук, будто рвётся трухлявая простыня. И я вываливаюсь в коридор, на холодный и скользкий пол.

— Заваливаем вход! — хриплю я.

Мы с ребятами хватаем ближайшие к нам ящики, и баррикадируем проход в буровую, а из разодранной и обгоревшей перепонки к нам несётся безумный смех существа, которое отлично знает, что мы уже отсюда никуда не денемся…

Уважаемый Читатель! Буду тебе признателен, если ты поделишься своими впечатлениями о моей работе!

Глава 7. Команда мертвецов

Мы поднимаем ещё один ящик под потолок прохода и ставим его наверх, полностью запечатывая нашу баррикаду.

Стоим. Тяжело дышим, слушая, как за нашей импровизированной преградой, что-то тихо шевелится, будто Котов медленно перебирает руками по преграде.

Раздается тихий смех. Затем звук падения и такие затихающие шлепки, словно тварь уходит, ступая по слизи, хотя у неё нет ног. Уже отрастила?

Мы переглядываемся. Факелы чадят, и отбрасывают на стены багровые тени. А запах гари смешался с тошнотворной вонью гниющей биомассы.

— Ну, и гонка! — Дед первый нарушает тишину и опускает кувалду на пол. — Вот это мы слазили, так слазили! — продолжает он. — По рогам получили! Бензопилу проеб…ли! Чего дальше делать, хрен его знает! И обратно вертать, тоже не с руки! Одним словом — мы в жопе! Причем, в полной!

— Харе ныть! — рявкаю я. — Или ты теперь у нас вместо Валеры будешь, а?

Я смериваю Деда презрительным взглядом, и он тут же затыкается, сделав вид, что смотрит себе под ноги. А я продолжаю, одновременно прислушиваясь, что происходит с той стороны баррикады:

— Мы сюда пришли за дизель-генератором, — произношу я, — и без него мы отсюда не уйдем!

В отсеке повисает тишина. Даже не мёртвая, а будто застыл даже воздух.

Ребята словно перестают дышать, и впериваются в меня настороженными взглядами.

— Ты… — Дед медленно поворачивает голову к баррикаде, а потом обратно ко мне. — Ты сейчас это серьёзно? Мы, что, снова полезем туда?!

— Да, — отвечаю я. — Без генератора мы не запустим освещение в жилом блоке. Без освещения ночью придут гибриды. И тогда нам точно конец. Мы все это отлично понимаем.

— Знаешь… — со злостью в голосе говорит мне Дед, — я-то и раньше думал, что ты того… малость ёб… чокнутый. Совсем повернутый на своих исследованиях, а сейчас уверен, что тебе просто похрен на всё! Включая и наши жизни!

— А что это меняет? — отвечаю я равнодушно, меньше всего желая идти на конфликт, когда каждая минута на счету. — У нас нет другого выбора. Придётся туда идти!

— Да дело не в том, что мы зассали, Док! — взрывается Дед. — Это, просто невозможно! Мы там все сдохнем! Ты же сам видел, что эта хрень сделала! Она же «Дружбу» сожрала, как конфету! И не подавилась, сука! Прошла сквозь пилу, как пластилин! Это, не считая той ползущей хрени с крючками!

— Видел, — отвечаю я. — И именно поэтому мы туда снова зайдем.

— Ты, рехнулся? — в разговор вступает Батя, а Зорин, как обычно, занимает выжидательную позицию.

— Нет. Я просто знаю кое-что, чего не знаете вы.

Я сажусь на ближайший ко мне ящик.

— В ногах правды нет, — добавляю я, и моему примеру следуют остальные.

— Смотрите, — начинаю я, понимая, что от моей уверенности зависит то, как пройдет операция, и, вообще, согласятся ли Батя и Дед снова проникнуть в буровую. В Зорине я не сомневаюсь. — Эти твари не любят свет и высокие температуры. Они их не убивают, но сильно раздражают. Дезориентируют и замедляют. Увеличивают время регенерации. Думаю, экстремальный нагрев приводит к разрушению защитного слоя и белковой структуры слизи на клеточном уровне. Это, как для нас, получить химический ожог серной кислотой.

— Эх, нам бы сюда, хоть один огнемёт! — мечтательно произносит Дед. — Вот бы мы развернулись!

Я ничего не отвечаю, отметив про себя, что здоровяк перестал ныть и включился в работу. Хорошо!

— Та тварь, вылезшая из купола, — продолжаю я, — копия Котова. Наш приход застал её врасплох. Строительство двойника ещё не завершилась. Он, как бы проще это сказать, вылупился раньше времени, и поэтому он нестабилен. Нам его не убить, но мы можем его вымотать, обмануть, заставить совершить ошибку. Главное — не подпускать и себе близко эту тварь, чтобы она не заграбастала тебя своими лапами!

— У тебя есть план? — спрашивает меня Батя.

— Сейчас! — я говорю все быстрее и быстрее, подчиняясь своему внутреннему обратному отсчету времени, чтобы успеть вернуться до момента, когда наступит ночь. — Самое важное, — я поднимаю вверх указательный палец, — купол сдулся. Он вывалил своё содержимое на пол и ему нужны питательные вещества, чтобы запустить новый процесс строительства.

— То есть, мы? — заканчивает за меня Дед.

— Да, — киваю я, — и в этом — наш шанс. Пока нет топлива, машина никуда не поедет. Понимаете, о чем это я?

Ребята молчат. Явно переваривают услышанное.

— А лужа со слизью? — спрашивает меня Зорин. — И эти крючки?

— Они, пока, — отвечаю я, — находятся в зачаточном состоянии. Без подпитки извне они не смогут сформироваться, во что-то крупное. Но пройдёт совсем немного времени, и они станут по-настоящему опасны.

— Допустим, что всё, что ты нам сейчас сказал, — Дед говорит без сарказма, — правда. Тогда, объясни нам, почему эта хрень, — здоровяк кивает в сторону баррикады, — не попыталась сюда прорваться? Чего она ждёт?

— Нас, — сразу же отвечаю я. — Эта тварь знает, что время работает на неё, и, поэтому, никуда не торопится.

— Ты говоришь об этой херне, — Батя явно подбирает нужные слова, — как о разумном существе, а это… это… Я даже не знаю, как это назвать. Какой-то мусор, который способен передвигаться.

— Не надо ЭТО недооценивать! — жёстко говорю я. — У них есть, что-то вроде коллективного сознания. Они могут считывать воспоминания своей жертвы, тупо переделав её в своё подобие. И они способны обмениваться информацией на расстоянии. Что знает один, знают и остальные. Поэтому, нам нужно действовать быстро! Пока эта фигня не очухалась!

Я замолкаю. Ребята на меня посматривают, но ничего не говорят.

— Молчание, — знак согласия, — я перехожу к делу, — План простой, как три копейки. Разбираем часть баррикады. Заходим. Прикрываемся факелами и жжём ими всё, до чего сможем дотянуться, или, если, что-то рыпнется на нас. Ты, — я смотрю на Деда, — твоя задача добежать до дизель-генератора и начать его демонтаж. Мы тебя прикрываем и отвлекаем на себя внимание копии. Как только закончишь его откручивать, мы его поднимаем и тащим к выходу. Вчетвером. По ходу будем отбиваться факелами и прорываться.

— А запасной план есть? — спрашивает меня Зорин. — На случай, если, что-то пойдет не так?

— Нет, — я мотаю головой, — запасного плана нет. Исходим из того, что у нас есть. Кстати, сколько у нас осталось факелов?

— Вместе с теми, что сейчас горят, четыре, — говорит мне Батя.

— Негусто! — присвистываю я. — Будем работать с тем, что осталось.

— А если эта тварь не отступит? — спрашивает меня Дед. — Я так, на всякий случай интересуюсь.

— Мы постараемся удержать его на расстоянии, пока ты будешь крутить гайки. Так, что, не мешкай там!

— Заметано! — Дед уже было поднимается с ящика. — Начали?

— Обожди! — я его осаживаю, а то он взял слишком быстрый разгон. — Сколько, примерно, весит генератор? — спрашиваю я его.

— Ну… — задумывается Дед, думаю, вместе с солярой, кил под двести будет. И нам её сейчас с бака не слить. Она, как желе. Придётся, так переть.

— Двести на четверых, — я выдыхаю облачко пара, — это — по полсотни на брата. Справимся.

— Там ещё пульт управления, кабели для подключения, автомат ввода, предохранители, крепеж, и всякая мелочевка. Ещё килограмм десять наберется, — добавляет Дед, — я всё это себе в рюкзак накидаю. Сам потащу. Если кабели не отсоединятся, то я их срежу.

— Давай, — соглашаюсь я. — Вроде бы всё обсудили.

— А ты про эту перепонку на входе не забыл? — говорит мне Зорин. — Нам же придётся снова через неё пролезть.

— Подпалим её, как и раньше, — быстро отвечаю я. Время! Пошли!

Мы всё встаём. Проверяем оружие. Смотрим, чтобы Каэшки были плотно запахнуты и застёгнуты на все молнии. Распределяем факелы, понимая, что мы можем мне вернуться обратно. Всё, как перед боем.

В этот момент, мне в голову приходит одна мысль. Я задумываюсь на секунду и говорю:

— И, ещё, если кто-то из нас вляпается в биоплёнку с крючками, или его схватит за руку или за ногу та тварь из купола, то не пытайтесь вырваться нахрапом, чтобы не порвать одежду и не нанести себе рану. Тем более, у всех нас есть защита, сделанная из журналов — наручи и поножи. Жгите огнем прямо по тому месту, где в вас вцепились. Хорошенько жгите! Тварь сама отвалит. Лучше обжечься, чем получить заражение через кровь и стать… — я так и не закончил предложение. Все и так всё поняли. — Вопросы есть?

— Только один, — произносит Зорин. — Если за ящиками находится та хрень с обрубком вместо ног, что тогда?

— Тогда эта тварь получит факелом прямо в харю! — отвечаю я. — Готовы?

— Всегда готовы! — подначивает меня Дед.

— Начнём отсюда, — я смотрю на баррикаду, точно решил пронзить её взглядом, — разбираем слева, так, чтобы можно было туда только протиснуться, и я захожу туда первым. Если всё в порядке, расширяем проход. Зорин лезет за мной. Затем Батя, и Дед последним. Оружие держать наготове. Как только мы все окажемся на той стороне, я оцениваю обстановку и даю сигнал. Помним, что мы втроём отвлекаем тварь, а ты, — я смотрю на Деда, — отвинчиваешь раму с генератором. Затем мы его вытаскиваем. И, ещё… — я, всё-таки, решил сказать это ребятам, — полюбому, что-то пойдет не по плану. Без самодеятельности там! Работаем по моим командам! Усекли?

Я смотрю на Батю и Деда. За Зорина я не переживаю. Мы с ним уже сработались. Команда!

— Поняли! — хором отвечают мне Батя и Дед.

— Выдвигаемся! — я даю отмашку рукой, внутренне для себя понимая, что шансы у нас невелики, и мы точно отряд мертвецов, спускающихся в ад.

***

Мы разбираем баррикаду молча. Действуя в абсолютной тишине. Хотя, пофиг на конспирацию! Эта хрень и так знает, где мы находимся.

Я заметил, что деревянные ящики уже затянуты по краям биоплёнкой и, таким тонким налетом в виде плесени, который тянется, как резина.

Слизь ползёт со скоростью улитки. Медленно и неотвратимо, поглощая всё на своем пути. Металл, дерево, и плоть, если она подвернётся.

Всё идёт в дело. Всё — это корм, без которого не создать нечто новое.

— Быстрее! — шепчу я. —Эта хрень жрёт дерево!

Ребята торопятся. Несколько ящиков уже отодвинули в сторону. И скинули ещё три.

Нам открылся узкий проход. Достаточный для того, чтобы протиснуться в него боком.

За ним находится тот самый «предбанник», где капли конденсата стекали по стенам, как кровавые слёзы.

Кап.

Кап.

Кап.

Звук тот же самый. Будто мы никуда и не уходили.

Я подношу факел к проёму. Пламя дрожит, его тянет внутрь, будто сквозняк засасывает воздух в буровую.

Вижу перепонку. Она, и это странно, до конца не заросла, и похожа на обугленные лоскуты кожи, которые свисают с потолка, как рваная материя.

— Я иду, — говорю я ребятам, и лезу внутрь.

Пламя факела мечется из стороны в сторону из-за потоков воздуха.

Коногонку, пока, я не включаю. Экономлю заряд аккумулятора, чтобы, если что, мы не остались в полной темноте.

В нос снова бьёт мерзкий запах. Почти что трупная вонь, от которой меня мутит.

Слизь здесь повсюду. Она, будто почуяла нас, и тянется к живой плоти.

Температура тоже изменилась. Явно повысилась на несколько градусов, даже за то короткое время нашего отсутствия в буровом блоке.

Я продвигаюсь вперед, выставив вперед «открывашку» и подсвечивая себе факелом.

Огонь внушает мне уверенность и надежду. Пусть и мнимую, но это — лучше, чем ничего.

Я прохожу сквозь перепонку, раздвинув её лоскуты древком оружия. Она выглядит дохлой. Не проявляет признаков жизни, и это — странно.

Захожу внутрь бурового помещения и останавливаюсь.

Осматриваюсь, подняв факел повыше, и сразу же замечаю копию Котова.

Тварь находится у основания буровой вышки. Существо вцепилось руками в стальной трос, и там, где оно обхватило его своими пальцами, я замечаю красно-рыжеватые подтеки, будто туда плеснули краской.

Я догадываюсь, что существо пожирает металл. Тянет из него железо, как мы пьем томатный сок.

Котов, точнее его сборка, не обращает на меня никакого внимания. Мне вообще кажется, что он впал в ступорозное состояние, и сам стал частью механизма буровой вышки.

Я переминаюсь с ноги на ногу. Под подошвой тихо чавкает биопленка. Ощущение такое, словно я стою на мху.

Слизи с отростками не видно, будто она рассосалась, или же затаилась в ожидании своей жертвы.

Делаю шаг в сторону. Прислоняюсь к стене, чтобы получше рассмотреть Котова.

Его нижняя часть тела —обрубок, который затянулся после того, как Дед перерезал пилой пуповину, теперь выглядит иначе. Она вытянулась вниз, раздвоилась, и, на концах каждого отростка сформировалось, что-то вроде... Уродливых пальцев? Длинных, как корни дерева, вросших в пол.

Это тварь реально врастает в станцию, чтобы стать с ней одним целым.

И тут, существо медленно поворачивает голову. С тем же самым скрежетом, что и в прошлый раз.

Скррр…

Этот звук пробирает меня до самых пяток.

Тварь внимательно смотрит на меня. Явно изучает. А затем… знаете, это можно увидеть только воочию.

Глаза…

Взгляд.

Он меняется.

Теперь существо глядит сквозь меня, будто я стал предметом на буровой. Ещё одной железякой, о которой не стоит беспокоиться, ведь она уже никуда не денется. Стоит только подождать.

И Котову реально незачем торопиться. У него есть время. Почти вечность. А вот у нас его нет.

Отступать нам некуда. Была не была!

— Алтай! — зову я Зорина, не оборачиваясь. — Батя! Заходите! Дед — готовься!

Зорин протискивается за моей спиной. Батя следом. Оба с факелами. Пламя бросает на стены дрожащие тени, и биоплёнка на них тут же реагирует.

На ней появляется выпуклость, как нарыв.

Я подвожу факел к стене почти вплотную, и наросты на ней сжимаются, втягиваются, словно получив ожог. А там, где свет падает прямо, поверхность темнеет и подсыхает. Как бы обугливается.

Нарыв перерастает в волну, и она бежит по стене, будто одна часть этого организма сказала остальным, что здесь больно. Очень больно!

Пока, моя догадка работает, и я решаюсь.

— Дед! — кричу я. — Давай! К генератору! Беги прямо по центру! Ни к чему не прижимайся! Мы тебя прикроем!

Дед вваливается в проход, как танк, одновременно отпихивая от себя ящики и расчищая себе проход.

Кувалда на правом плече, факел в левой руке, лицо каменное. Он предельно собран, и, вопреки своему характеру, не пытается отстроить или материться.

Не глядя по сторонам, он несется в сторону дизель-генератора, который находится среди другого оборудования справа от буровой вышки.

На сколько я помню, он смонтирован на стальной раме, с топливным баком, панелью управления и выхлопной трубой, уходящей в вентиляцию. Стоит на амортизаторах, прикрученных к полу на здоровенные шпильки.

Чтобы его забрать, нужно: отстыковать выхлоп, открутить четыре гайки, разъединить силовые кабели питания и умудриться приподнять генератор вверх, чтобы рама вышла из креплений, приваренных к полу.

В обычных условиях дело минут на двадцать. Но это в тепле, при свете, и без тварей, которые хотят тебя сожрать.

Нам же сейчас нужно уложиться в пять, максимум десять минут. И это при условии, что нам повезёт, и гайки открутятся, а сталь не лопнет из-за мороза. И…

— Млять! — только сейчас мне приходит в голову, что, прежде, чем откручивать генератор, нужно удостовериться, что он не повреждён. Иначе мы притащим в кают-компанию кусок железа в двести килограмм, от которого не толку!

— Дед! — кричу я вслед здоровяку. — Проверь сначала, что он целый! Иначе, нахера он нам нужен!

— Сделаю, Док! — эхом откликается мне механик, и он протискивается вдоль оборудования к постаменту с генератором.

— Алтай — левый фланг! — приказываю я. — Батя — правый! Я, по центру! Факелы наготове! Подходим! Если эта тварь дёрнется, жжем её!

Едва я это произнес, как копия Котова приходит в движение.

По туловищу существа пробегает судорога. Оно, один за другим, отцепляет пальцы от троса. Поворачивается в поясе на сто восемьдесят градусов. Делает такое движение, будто хочет сойти с места, и…

А я-то уже думал, что видел здесь всё, но сейчас.

Тварь распластывается на полу. Вытягивает руки, вонзает когти в слизь, а затем, как бы подтягивается, скользя вдоль поверхности.

Раздается треск. Место, где существо вросло в пол разрывается, и наружу выплескивается субстанция, похожая на внутренности.

Тварь продолжает тянуть себя вперёд и отделяется от настила, а затем, быстро-быстро перебирая руками, ползёт в нашу строну, оставляя за собой склизкий след, как от гигантской улитки.

Место разрыва на туловище существа зарастает на наших глазах, а тварь, ловко огибая оборудование и элементы буровой установки уже оказывается в трёх метрах от нас.

Замирает. Пялится на нас своими антрацитовыми глазами, в которых отражается пламя факелов.

Огонь твари явно не нравится, или же копия выбирает цель.

— Внимание! Готовсь!

Я выставляю вперед оружие и факел, одновременно поглядывая на Деда, который, чертыхаясь, суетится возле дизель-генератора.

— Ну, что там?! — ору я механику.

— Пойдёт! — кричит мне Дед. — Вроде бы, целый!

— Открутишь? — добавляет Батя.

— Надо будет, оторву с потрохами! — огрызается Дед. — Не мешайте!

— Хорошо! — заканчиваю я, не сводя взгляда с существа, по коже которого пробегает легкая дрожь.

— Чего оно ждет? — спрашивает меня Батя, подняв топор над головой. — Почему не нападает?

— Не знаю! — шиплю я. — Ждет, чего-то! Мы не должны подпустить это к Деду и…

В этот момент полусфера, точнее то, что от неё осталось, оживает. Из неё, медленно и тягуче, выдавливается новая масса. Молочно-белого цвета, напоминающая кашу.

Эта субстанция ползёт по полу. Она тянется к твари, вытягивая к ней нитевидные отростки. Как будто пытается соединиться с ней снова, чтобы восстановить пуповину или же вдохнуть в это существо новую, и абсолютно чуждую нам жизнь!

Глава 8. Выбор жертвы

— Не даём им соединиться! — ору я. — Быстрее! Батя, ты палишь эту хрень с щупальцами, а мы с тобой, — я смотрю на Зорина, — берем на себя тварь! Давай!

Я вскидываю факел и делаю шаг вперёд, прямо к существу. Пламя трепещет в полуметре от его белёсой, восковой головы. Жар ощутимый, даже для меня. А для этой твари он должен быть просто адским.

Зорин встает рядом со мной, и мы начинаем жечь тварь, одновременно нанося ей удары «открывашками».

Справа! Слева!

Справа! Слева!

Удар остриём, и сразу же следует тычок факелом. Прямо в плоть существа, в его кожу, покрытую слизью.

«На! Сука! Получи! На тебе! — приговариваю я про себя. — Жри это!»

Мы с Зориным точно тушим об тварь огромные бычки, стараясь её, как следует прижарить.

Тварь сопротивляется. Шипит. Пытается отмахнуться от факелов, и норовит схватить древко, чтобы вырвать его из наших рук.

И каждый такой удар воспринимается, как будто бы ты приложился об бревно.

— Док! — кричит мне Зорин. — Нужно его прижать к полу и гасить, как суку! Я его наколю, а ты давай, жги его! Прямо бошку ему зажарь, чтобы знал, на кого рыпнулся!

— Давай! — отвечаю я, и мельком кидаю взгляд на Батю, чтобы удостовериться, что он справляется с этой хренью, вылезшей из купола.

Батя не подвёл. Он, несмотря на свой возраст, едва ли не пляшет, и носится, как угорелый, прижигая отростки, которые лезут со всех сторон, не давая им пролезть к нам.

Хоп!

Зорин, выбрав подходящий момент, с размаху, со всей дури, вонзает своё оружие в тварь. Пробивает её насквозь, и пригвождает к полу, как бабочку на булавке.

— Ну?! — орет он мне, навалившись на древко, как на копье. — Док! Туши ему свет!

Я не заставляю повторять себе дважды, и, уклонившись от взмаха руки с когтями, обхожу существо с боку.

Оно поворачивает голову и смотрит в мою строну. Глухо верещит, а затем разевает рот и исторгает гортанный вопль, от которого можно оглохнуть. Что-то первобытное, из давно забытых времен.

— Получи! — ору я, и делаю то, что мне внезапно пришло в голову.

Я втыкаю горящий факел прямо в глотку существа, и проворачиваю древко.

Раздается шипящий звук, как от пригоревшего мяса на сковороде. В воздухе повисает тошнотворный смрад, и тварь захлёбывается в собственной блевотине. Затем, обмякает, и мы с Зориным заваливаем её набок, как куль с дерьмом.

Существо дёргается. Его бьёт частая судорога, как будто его подключили к источнику электрического тока.

Зорин выдёргивает из туловища твари своё оружие, пока его окончательно не затянуло в плоть, а я, факел из глотки. Он снова разгорается, и я отхожу на шаг, чтобы посмотреть на безумную пляску существа, которое хочет регенерировать, но ему явно не хватает питательной смеси, чтобы провернуть этот фокус.

Его кожа желтеет, как бы обугливается изнутри, а на месте ожогов возникают раны, похожие на язвы. Они увеличиваются размерах, и от них, во все стороны, ползут нити, оплетая торс, плечи и спину существа, как паутиной.

— Залить бы все здесь керосином, — тяжело дыша произносит Зорин, — и спалить всё к чертовой матери!

— Не поможет, — глухо отвечаю я, — смотри! — я показываю на ожоги твари.

Они покрываются тонкой коркой, похожей на корку от заживающей раны. Знаете, как бывает, когда ты навернулся с велика, ободрал себе локти и колени, и, через несколько дней всё это покрывается, чем-то вроде рогового нароста темно-коричневого цвета. Тут происходит нечто подобное, только раны твари зарастают изнутри, слой за слоем, который выдавливается прямо из тела.

— Ну, — добавляет Зорин, — хотя бы купили себе время.

— Несколько минут, не больше, — я качаю головой, — нужно поторапливаться! Дед! — кричу я, повернув голову. — Что там у тебя?

— Тут гайки! Хрен отвернёшь! Ржавые, млять! Всё слизью забито!

— Грей! — ору я в ответ. — Факелом грей! Слизь от жара отступит, а гайка должна ослабнуть!

— Уже делаю!

До нас долетает звук:

Шшшш…

Дед прижигает крепёж. Слизь на гайке шипит и пузырится, как масло.

— Пошла! — кричит Дед. — Пошла родимая!

Он крутит разводной ключ, как сумасшедший, на грани срыва резьбы.

— Док! — окрик Зорина заставляет меня резко обернуться. — Смотри!

Зорин показывает остриём «открывашки» на тварь, и отступает от неё на шаг, будто опасаясь, что она сейчас рванёт.

Я вижу, как существо, которое мы, вроде как завалили, и оно включило регенерацию, распластывается по полу, будто хочет в него врасти. Оно, сначала вытягивает руки, а затем складывает их на груди крест-накрест. Голову прижимает к груди. Отросток сворачивается жгутиком, и тварь затихает.

— Сдохло, что ли? — удивлённо спрашивает меня Зорин.

— Нет, — я мотаю головой, — не похоже. Это — криптобиоз!

— Чего? — переспрашивает меня Зорин.

— Оно глубоко уснуло, как медведь в берлоге! — почему-то шепотом отвечаю я, точно опасаюсь разбудить существо. — Выключилось до лучших времён, как тихоходка. Все процессы замедлились до минимума, но оно, всё ещё живо! Гляди!

Я показываю рукой на слизь, в которую эта тварь, словно проваливается, как в трясину, хотя, на самом деле, происходит обратный процесс. Слизь, постепенно, миллиметр за миллиметром наползает на существо, создавая вокруг него, нечто вроде защитного кокона.

— Дай-ка я его приложу! — я едва не вздрагиваю, услышав голос Бати прямо над ухом.

Он поднимает топор, и уже делает шаг к твари, чтобы рубануть по ней с плеча.

— Стоять! — рявкаю я. — Не подходи к нему! Пусть оно спит!

— Какого лешего?! — ярится Батя. — Самое время его прикончить!

— Ты… — я чеканю слова, — всё равно его не убьешь, даже если порубишь на куски! Мы не за этим сюда пришли!

— Но… — Батя всё ещё пытается мне возражать.

Но я уже не обращаю на это внимания и, командую:

— Держим периметр! Прижигаем отростки! Больше ничего не предпринимать! — Дед? — кричу я, освещая пространство вокруг себя факелом, чтобы не прозевать момент, если в сторону дизель-генератора и механика полезет биоплёнка, или ещё какая тварь. — Ну?

— Две гайки уже открутил! — отвечает мне Дед. — Третья не идёт! Резьбу прям ржой забило! Не откручивается!

— Так нагрей её! — ору я. — Прям до красноты!

— Там топливный бак! — Дед размахивает ключом. Если рванёт, то…

— Не рванёт! — возражаю я. — Солярка — не бензин! Грей давай! До талого!

А сам думаю:

«Дед наверняка должен был знать, что соляра так просто не загорится, да и паров горючки тоже нет, учитывая, в каком она сейчас находится состоянии. Как кисель. Но это должен был знать настоящий Дед. Если же допустить, что он уже не совсем человек, то всё становится на свои места. Существо просто не обладало такой информацией, или же просто не успело скопировать её с разума Деда».

Я ёжусь, хотя мне не очень-то и холодно, и меня снова одолевают сомнения, кто из нас всё ещё остался человеком.

— Три! — ревёт Дед. — Три гайки! Осталась последняя!

— Давай! — отвечаю я. — Работай! Не суетись! Мы тебя прикрываем! Медленно идём к нему! — это я говорю уже Бате и Зорину. — Сокращаем дистанцию. Смотреть в оба! Палим всё, что вызывает подозрения!

Мы, все трое, пятимся, постепенно подходя к Деду. Факелы держим, как можно ниже, у самого пола, чтобы отсечь все отростки.

— Готово! — орёт нам Дед. — Я сейчас отсоединю выхлоп и силовые кабели, и можно будет снимать!

— Отлично! — я не свожу взгляда с кокона, в который превратилась тварь. Он слегка подрагивает, а по лоснящейся поверхности пробегают волны, будто там, внутри, происходит, какая-то химическая реакция.

Что-то здесь нечисто. Не сходится, а, что именно, я никак не пойму.

— Всё! — грохочет Дед. — Можно поднимать!

Мы бросаемся к механику. Обступаем раму с генератором.

— Говори, что нам делать! — говорю я Деду. — Только, живее!

— Берём его каждый со своей стороны и поднимаем вверх, как штангу, — тараторит Дед, — нужно сорвать его с опор, и можно будет тащить волоком по полу. Я возьмусь за раму спереди, там находится бак, и будет тяжелее всего, а вы, как хотите.

Я киваю. Мы кладём оружие на пол. Факелы втыкаем в щели между оборудованием буровой, так, чтобы они освещали место с дизель-генератором.

Зорин становится слева. Батя справа. Я же подхожу к Деду и берусь за раму, обхватив металлическую трубу, диаметром с водопроводную, даже сквозь варежку ощущая, насколько она холодная.

Смотрю на движок, мы обычно так, между собой, называли дизель-генератор. Мотор похож на увесистую чушку из чугуна. Черный, покрытый слизью и заиндевевший на морозе. Два цилиндра. На табличке слева выбито «Made in USSR», и еще буквы и цифры.

Провожу по ней рукой, чтобы очистить от наледи и читаю про себя:

«Ленинградский дизелестроительный завод. Год выпуска — 1979».

Остальное, не разобрать. Стёрлось, но я-то хорошо знал, что дядя Ваня гонял его раз в месяц для проверки, и каждый раз матерился, приговаривая: «Что эта дура опять масло жрёт, как лошадь!».

Вблизи дизель выглядит монументально, и я уже начинаю сомневаться, а сможем ли мы его поднять. По виду, в нём, все триста килограмм. Но отступать нам некуда.

— По моей команде! — говорю я ребятам. — На счёт три! И, помните, — добавляю я, — что от этого зависят наши жизни! Ну! Раз! Два! Три! Давай!

Мы тянем движок вверх, упираясь ногами в пол с такой силой, что кажется, что он сейчас проломится.

Не идёт, сука! Не идёт!

— Дааа…вай! — кряхтит Дед. — Ну!

Судя по весу движка, на нас будто взвалили все грехи этого мира. У меня трещит спина, хрустят колени, а руки, вот-вот выдернутся из плечевых суставов.

Но мы не отступаем и…

— Дааа…вай! — стонем мы уже в один голос. — Давай! Ну, пошла, пошла! Чтоб тебя, сука!

Раздаётся скрежет. Та часть, которую тянул Дед, уходит вверх, а вместе с ней и остальная рама, и, через пару секунд, дизель-генератор отрывается от пола, и повисает у нас на руках, как будто мы собираемся нести носилки.

— Выше! Выше! — кричит Дед. — Нам нужно сорвать его с опор!

Мы поднатуживаемся, поднимаем движок и делаем с ним шаг. Нас всех ощутимо покачивает. Ловим равновесие. Ещё шаг. Ещё. И мы, с грохотом и лязгом, едва не кинув движок, ставим его на пол, стащив его с постамента.

— Уфф! — вырывается у нас из груди. — Тяжеленная хрень! Чуть все кишки не выблевали!

— А я, чуть не родил! — смеётся Дед.

— Не расслабляемся! — подгоняю я отряд. — Вытаскиваем его отсюда! Быстрее! Быстрее!

Меня заставляет это делать чувство необъяснимой тревоги. Знаете, когда кошки скребут на душе, и ты нутром чуешь, что скоро случится, что-то плохое.

— Да дай нам перекурить! — Дед хлопает меня по плечу. — Ещё успеем до захода! Пять минут ничего не решают!

— Решают! — злюсь я. — Двигаем! Нам ещё его нужно будет успеть подключить!

Дед глухо матерится сквозь зубы. Возвращается к постаменту, и начинает быстро закидывать в рюкзак детали, которые он свинтил при демонтаже дизелька.

Меня же, будто, что-то кольнуло в грудину. Я перевожу взгляд на кокон и вижу, как внутри этой массы лениво шевельнулся размытый силуэт, который быстро распался на несколько частей.

— Млять! Смотрите! — я вытягиваю руку, показывая на тонкую оболочку.

Кокон лопается по верхнему краю. Из трещины поднимается пар. Густой, белёсый, с тошнотворным сладковатым запахом. И, из этой трещины, медленно и тягуче выдавливается слизь.

— Готовсь! — приказываю я.

Мы, вчетвером, бросаемся за оружием и факелами. Становимся полукругом, сгрудившись вокруг дизель-генератора, и глядим на то, что преградило нам путь к выходу из буровой.

Из кокона показывается что-то, что можно было бы назвать рукой. Вот только это — не рука в привычном для нас понимании. Это — нечто, собранное из того же материала, что и сама полусфера. Густой, тёмно-красный ажурный каркас, пронизанный белесыми прожилками, напоминающими мне сухожилия.

— Док! — шипит мне Дед. — Что это за муйня?

Я не отвечаю, продолжая наблюдать за новой трансформацией существа, которое, как я думал, впало в криптобиоз.

У новой твари невероятно длинные пальцы. Со множеством суставов. Загнутые когти. И всё это похоже на полупереваренную массу, из которой наскоряк лепят подобие человека.

Следом из кокона вылезает вторая рука. Потом… Третья. Небольшая. Недоразвитая, как у уродца из Кунсткамеры в Ленинграде.

Затем выталкиваются куски тел. Фрагменты, в которых уже не понять, что ты видишь. Обрубки, каждый из которых двигается сам по себе и пытается собраться в единое целое.

Из слизи возникает сплюснутая желеобразная голова. Торс без конечностей с отростками, которые заканчиваются крючками.

Они переплетаются. Формируются в утолщения, и перестраивают все эти части в новую биологическую конструкцию, идеально приспособленную, чтобы охотиться и убивать!

Нас!

— К бою! — говорю я ребятам, и покрепче сжимаю древко своего оружия, одновременно подняв над головой факел.

— Куда?! — внезапно раздаётся за моей спиной окрик Зорина. — Назад!

Я поворачиваю голову и вижу, как Дед метнулся в сторону. К бензопиле, которая лежит на полу. А за ним, тотчас, будто восстав из слизи, взметнулось абсолютно невероятное существо, в реальность которого отказывается верить мой разум, и которое уже выбрало свою жертву…