Красная Антарктида 1984-го. Часть 1. Изоляция

Глава 1. Мёртвый лёд

Они думали, что исследуют лёд, но это лёд, исследовал их…

Антарктида. 25 марта 1984 года. Советская научно-исследовательская станция «Восточная». Полюс холода. Цель экспедиции — пробурить скважину до самого большого подледного озера шестого континента и взять из него пробы воды. Количество зимовщиков — 20 человек. Число оставшихся в живых среди людей:

5… 4… 3… 2…

Ночь.

Мрак.

Тьма, хоть глаз выколи.

Фонари и прожекторы не горят. Будто, кто‑то намеренно оборвал все нити, связывающие станцию с миром живых.

Только тусклый свет луны, едва-едва пробивается с небес, освещая своим мертвенным сиянием то, что находится на самой макушке ледяного купола Антарктиды, на высоте 3500 метров над уровнем моря.

Дышать тяжело, словно ты находишься высоко в горах.

Кислорода не хватает. Любой попавший сюда, будет первое время задыхаться, жадно впиваясь ртом в воздух, который обжигает твои лёгкие своим ледяным дыханием и пытается выдавить из тебя саму жизнь.

В ушах начинает звенеть. То ли от разрежённости и возникающего удушья. То ли от ощущения нарастающей паранойи из-за того, что за тобой, как тебе кажется, кто‑то наблюдает из темноты, в которой тебе мерещатся горящие глаза.

Сильный ветер гонит снег вдоль похожих на товарные вагоны и строительные бытовки продолговатых брусков — жилых и технических помещений станции «Восточная».

Их металлические обшивки жалобно позвякивают на морозе.

Дзинь… Дзинь… Дзинь…

Будто заранее предупреждая об опасности любого, кто осмелится к ним подойти.

Заиндевевшие окна блоков заколочены снаружи досками, прибитыми крест-накрест. Отчего они напоминают могильные обелиски.

Рядом виднеется угловатая ДЭС — дизельная электростанция с низкой пристройкой для механиков.

Тут же стоят огромные круглые цистерны для хранения солярки, вмёрзшие в снег и лёд почти по самые заливные горловины.

Цистерны покрыты инеем, и кажется, что они дышат, из-за вьющихся над ними облачков испарений.

Смотрим дальше, совершая облёт станции у себя в голове, чтобы понять, на что она сейчас похожа.

Квадратная будка с полосатым шаром на крыше и ажурной антенной на гудящих на ветру тросовых растяжках — обитель аэрологов.

Ещё дальше стоит почерневшая от пламени сильного пожара высоченная башня, с частично сохранившимся прямоугольным блоком с небольшими оконцами. Это — буровая.

Она обшита уже обуглившейся фанерой и покорёженными от страшного жара стальными листами.

И там, где её меньше всего коснулись языки пламени, размашисто, от руки, красной краской выведены буквы:

«МГИ — Московский горный институт»

А если кинуть взгляд чуть левее, то можно заметить приземистое, почти заметённое по крышу снегом строение. Самое большое на станции — комплекс научной лаборатории с круглым блоком на отшибе.

Блок похож на «бублик» без окон со смотровой площадкой. Он стоит выше остальных строений, на расставленных в четыре стороны металлических лапах, как у спускаемого лунного аппарата.

К нему ведёт лестница на несколько ступеней. А входная дверь «бублика», в виде люка со штурвалом, как на подводной лодке, подперта снаружи металлической трубой.

Поворачиваем голову направо и видим, как из сумрака выступают могучие остовы техники:

Трактора.

Двух гусеничных тёмно-зелёных военных тягачей АТ-Т с капотными кабинами с закрытыми кунгами.

И рыжей «Харьковчанки». Антарктического вездехода с кузовом вагонного типа, похожей на угловатый танк времён Первой мировой войны.

Гусеницы техники приморожены к насту. На кабинах чернеют пулевые отверстия и заметны странные, окровавленные царапины, будто кто‑то пытался взобраться внутрь, впиваясь пальцами в обшивку и обламывая ногти до «мяса».

Рядом с тягачами валяются пустые бочки «двухсотки» для горючего и стоят небольшие походные домики на полозьях — балки — для непродолжительных работ вне основных помещений.

На одной из бочек есть тёмные подтёки, похожие на кровь или пролитое машинное масло. Но, при таком скудном освещении, толком не разобрать, что же это такое на самом деле.

Ещё дальше виднеется оледеневшая бесформенная масса, к которой ведёт одинокая цепочка алых следов от босых ног, уже почти заметенная снегом.

Следы резко прерываются, словно человек, просто исчез, растворился в антарктической пустоте, как призрак.

Пронизывающий ветер, безрезультатно, пытается сломать «ёлку». Столб с десятком деревянных табличек-указателей в виде стрелок с расстоянием и направлением от «Восточной» до разных городов и других станций Антарктиды.

В глаза сразу же бросается:

«Ленинград - 16188 км»

«Москва - 15575 км»

«Южная - 1410 км»

«Молодёжная - 2140 км»

«Амундсен-Скотт - 1253 км»

Красный флаг, с серпом и молотом, яростно трепещет под ударами стихии.

Рядом с ним, большими, в человеческий рост, и тоже красными буквами, закреплёнными на деревянных опорах, сделана надпись:

«Восточная. СССР».

Вокруг — ни души. Один лишь снег, лёд и заунывный свист ветра.

Дизеля не стучат движками.

В окнах строений не горит свет.

Из кают-компании, где обычно, вечерами, крутили кино, не доносится смех и шум возбуждённых голосов полярников, которые в сотый раз смотрят «Афоню», как в первый раз.

Только громко хлопает незапертая алюминиевая дверь в одно из помещений, каждый раз громко ударяясь об дверной косяк.

Бам!

Бам!

Бам!

Звук уносит ветер, но вместо него приносит другой. Надсадный и монотонный гул, работающих на пределе винтовых двигателей самолета.

Гул приближается.

Видно, что самолёт идёт низко, почти стелясь над ледяной пустыней, а пилоты больше полагаются на приборы, чем на своё зрение.

Шум нарастает.

Самолета ещё не видно в сумраке, но уже становится понятно, что он пошел на снижение и заходит на круг, чтобы, сначала, облететь станцию.

Вскоре, над «Восточной» мелькает бело-красный сигарообразный силуэт двухмоторного Ил-14.

С изображением на фюзеляже крылатых серпа и молота.

Надписью на корпусе:

«АЭРОФЛОТ».

И бортовым номером, расположенным ближе к хвостовой части:

«СССР 41707».

Самолёт ещё не выпустил лыжное шасси и идёт на предельно малой высоте, будто пытаясь рассмотреть, что там находится у него внизу под серебристым брюхом.

Едва Ил-14 пролетел прямо над станцией и пошел на разворот, из открытого дверного проёма жилого блока, внезапно, выбегает тень.

Человек падает. Быстро встаёт и, стремглав, бежит к взлётной полосе.

В руке он сжимает ракетницу и быстро поднимает её вверх, чтобы успеть нажать на спусковой крючок.

— Стоять! — хлёстко несётся в спину полярнику, и, из того же проёма, быстрым шагом выходит второй человек, держа в руках двуствольное ружье вертикалку ТОЗ-34.

— Стоять, я сказал! — кричит вдогонку стрелок. — Лёд тебя слышит, а значит, слышат и они!

Но беглец несётся вперед с такой скоростью, будто убегает от самой смерти.

Стрелок резко вскидывает оружие и открывает прицельный огонь.

Бух!

Бух!

Два выстрела подряд сливаются в один.

Беглец вскрикивает, но успевает запустить ракету.

Она взвивается вверх и распускается в темноте огненным цветком, неестественно ярким на фоне чернеющего неба.

Человек же, широко раскинув руки, падает в снег, лицом вниз. Несколько раз судорожно дёргается, и затем, затихает. А под ним, медленно разливается лужа крови, окрашивая белое алым.

Стрелок, проводив самолёт взглядом, и увидев, что Ил-14, пилоты которого явно заметили сигнал из ракетницы, пошел на второй круг, отбрасывает ружьё в сторону.

Возвращается в блок, и, вскоре, выходит оттуда с двумя канистрами.

Подходит к трупу на снегу. Ставит канистры рядом.

Пристально смотрит вверх, глядя на то, как самолёт возвращается, мигая во тьме красными проблесковыми огоньками.

Человек нагибается. Открывает первую канистру.

В воздухе, сразу же, резко пахнуло керосином.

Стрелок выплёскивает горючее на труп. Враскачку, дёрганными и судорожными движениями.

Он явно торопится, чтобы быстро залить весь периметр вокруг тела.

Покончив с этим, человек отбрасывает пустую ёмкость. Берёт вторую канистру.

Поднимает её над головой и обильно поливает себя керосином, пока не опорожняет всё до последней капли.

Стрелок не сводит глаз с летящего на него самолёта, который слепит его ярким светом посадочных фар, расположенных в передней части фюзеляжа, прямо под кабиной пилотов.

Он роется в кармане Каэшки — антарктического экспедиционного костюма, и выуживает из него трубку фальшфейера.

Отводит его от себя, и дёргает за кольцо.

Фальшфейер загорается ярко-красным, почти кровавым цветом, громко шипит и разбрызгивает вокруг себя искры.

Человек, не раздумывая, бросает его себе под ноги, и тут же превращается в факел.

Огонь взметается вверх и быстро пожирает полярника, а вместе с ним и труп, который валяется у него под ногами.

Человек не издаёт ни стона, ни крика. Слышны только треск пламени и вой ветра.

Он смотрит на самолёт прямо из огня и чёрного едкого дыма, который низко стелется над поверхностью жирными маслянистыми клубами.

А затем, также молча, оседает на колени и заваливается набок, пока Ил-14 не проносится над ним так низко, что вздымает вокруг себя тучи белого крошева.

Самолёт быстро уходит на новый круг.

Тела же коптят на снегу, распространяя вокруг себя удушливый смрад горелой плоти.

Ночь постепенно сереет. Уходит. Отступает, уползая прочь, как живое существо, забирая с собой тьму.

Над кромкой горизонта медленно показывается багрово-красная полоса зарождающегося восхода солнца.

Самолёт, будто только этого и ждал.

Ил-14 уходит с очередного круга и летит в сторону посадочной полосы.

И, лишь дверь в жилой блок продолжает бешено хлопать на ветру, открывая и закрывая чернеющий зев, так похожий на вход в преисподнюю.

Бам!

Бам!

Бам!

Ветер усиливается. Снег быстро заметает обугленные останки догорающих тел, превращая их в безликие могильные холмики.

Количество выживших на станции «Восточная» среди людей:

0

***

На борту Ил-14. За полчаса до прилёта на станцию «Восточная».

— Эй! Док! Уже время! Вставай!

Чувствую, как меня, легонько, трясут за плечо.

Я, с трудом, разлепляю веки.

Никак не могу окончательно проснуться.

Сознание ко мне возвращается постепенно, не сразу, будто кто-то включает внутри организма одну систему за другой.

Сначала подрубает зрение. Потом возвращается обоняние. И, наконец, приходит осязание.

Вижу над собой куски теплоизоляции, которую видно сквозь разрывы и порезы в тёмно-зелёной и, видавшей-виды клеёнке, разделённой на квадратики на армейский манер.

Местами стекловата уже отошла от фюзеляжа и обнажила серый гофрированный металл с открытой проводкой.

Вдоль потолка висят мутные плафоны с тускло горящими лампами.

Они постоянно мигают из-за перебоев в электрической сети.

Свет от них идёт холодный, желтоватый, отчего в грузовом отсеке самолёта царит полумрак.

Внутри ощутимо холодно.

Воздушно-тепловая система Ил-14, работающая на энергии от выхлопных газов двигателей, явно не справляется с морозом, поэтому стекла иллюминаторов изнутри затянуты инеем. И, мне кажется, что здесь ещё гуляет сквозняк.

Дышать тяжело. Как будто ты находишься высоко в горах.

Пахнет здесь тоже по-особенному. Смесью из запахов машинного масла, авиационного горючего, раскалённого железа, продуктов в ящиках и вони от выхлопа.

За иллюминаторами царит сплошная темень.

Нудно и надсадно гудят винтовые движки, отчего у меня закладывает уши.

Прям, как тогда, когда в 1980 году, меня, ночью, перебросили на Ан-12 из Ташкента в Кабул. После того, как я прошел двухнедельный курс ускоренной подготовки военных врачей в Интернатуре медицинского состава ТуркВО (Туркестанского военного округа).

Рассвет я встретил уже в Афганистане.

«За речкой» я пробыл ровно один год в составе группы специалистов-инфекционистов. И этих впечатлений мне хватит до конца моей жизни.

Нахлынувшие на меня воспоминания окончательно прогоняют остатки сна.

Я, чуть расстёгиваю спальный мешок, в котором я дремал, неплохо устроившись, лёжа вдоль борта самолёта на боковой откидной скамье.

— Док! Ты в порядке?

Приподнимаюсь.

Поправляю на носу очки, и вижу перед собой круглое лицо Виктора Кима — повара с хитрыми раскосыми глазами.

Но мы все зовём его коротко — Кимчи. За его необыкновенные кулинарные способности сварить кашу даже из топора. Остроту ума. И умение поднять настроение любому, самому мрачному полярнику.

Кореец мне улыбается.

Он держит за ручку двухлитровый термос цвета неба. Заткнутый корковой пробкой. С изображённым на корпусе рисунком из двух роз — красной и белой. И порхающими над ними бабочками.

­— Держи, Док!

Кимчи протягивает мне алюминиевую крышку от термоса.

В ней плещется жидкость, похожая на кофе с молоком, над которой клубится лёгкий дымок.

Между собой мы называем её «будильником», и дальше вы поймёте, почему.

Я снимаю меховую перчатку Каэшки с правой руки.

Расстегиваю спальный мешок уже до конца, в котором я мирно продремал весь, почти пятичасовой перелёт со станции «Южная» до «Восточной».

Сажусь на скамье. Беру у повара крышку.

Она приятно обжигает мои пальцы.

Дую на горячий напиток, от которого, заметно, тянет ароматом апельсина с, каким-то ещё неуловимым запахом из корицы и имбиря.

Делаю небольшой глоток.

Мне в горло льётся чистый огонь!

Горьковато-сладкая жидкость сразу же дарит ощущение тепла. И, слегка, вдаривает по башке, словно я хватанул чистого спирта. Хотя в кружке нет ни грамма алкоголя.

Кимчи мастер делать такие напитки!

Самое то, когда нужно быстро проснуться. А ещё — согреться и взбодриться.

Особенно, при длительном перелёте, в не совсем герметичном салоне Ил-14. Когда обшивка изнутри покрывается изморозью, а у меня изо рта валит пар.

Рецепт Кимчи прост.

В небольшом чайнике заваривается, да покрепче, чёрный «индийский» чай из пачки с изображением слона.

Обязательно, высшего сорта!

Затем он переливает чай через стальное ситечко в термос. И ухает туда целую банку сгущенки.

После этого кореец энергично трясет термос.

Откручивает крышку.

Вынимает пробку.

Добавляет в колбу, как он любит говорить: «Наиважнейший ингредиент».

Что-то вроде сухой смеси из цедры апельсина. И, чего-то ещё очень жгучего и восточного. О чём он нам никогда не рассказывает, считая это своим кулинарным секретом.

А… чуть не забыл!

Кимчи ещё вливает в термос, как следует подогретое, концентрированное молоко из жестяной банки.

Для жирности и сытности.

Снова взбалтывает.

И, вуаля!

Напиток для полярников готов, от которого, даже мертвый проснётся.

Я, чтобы не обжечь нёбо, выпиваю «будильник» мелкими глотками, и протягиваю повару пустую крышку.

— Ещё налить? — спрашивает он меня, и снова хитро улыбается.

— Достаточно! — я смеюсь. — А то, давление подскочит!

— Дык, — кореец закручивает крышку термоса, — нам-то давление, сейчас, прибавить совсем не помешает! Считай, что мы летим в высокогорье! Оно здесь и так пониженное.

— Это, — я стучу себя пальцем по лбу, — немного не то давление. Уж поверь мне!

— Как скажешь, Док!

Кимчи один из немногих в нашей группе полярников, который всегда зовёт меня Доком, а не по имени, как остальные — Глеб.

— Пойду остальных будить, а не то, они свою станцию проспят!

Я провожаю корейца взглядом.

Повар идёт по салону самолёта немного в раскачку. Умело парируя заметные подрагивания фюзеляжа.

Он, сначала, подходит к Яну Платову. Нашему механику-дизелисту. Здоровенному бородатому детине метра под два роста и невероятной силищи.

Плечистому.

С тёмно-рыжеватой бородой.

В необхватной Каэшке. Состоящей из тёплой зимней куртки с капюшоном и штанов-полукомбинезонов на верблюжьей шерсти. В унтах с меховым подбоем.

Отчего он похож на бурого медведя.

Ян, несмотря на всю свою внешнюю свирепость, — добряк и балагур, каких поискать.

Любитель потравить байки о своих прошлых экспедициях.

А ещё — он чёртов гений механики!

Он может починить любой двигатель и сломанную железяку.

Перебрать генератор и запустить даже такой дизель, который все уже давно списали и выкинули на свалку.

За это мы уважительно зовём его Дедом. Как принято называть старших механиков на кораблях.

Дед сидит, полуразвалившись сразу на двух полноценных креслах, которые стоят поближе к кабине пилотов в два ряда.

С самого начала полёта, он, по своей старой привычке, сложил могучие руки на груди, и сразу же завалился спать. Коротко нам бросив с таким видом, будто мы едем в пригородной электричке:

— Братцы, разбудите меня, как будет станция «Восточная»!

Он и сейчас дрыхнет, как ни в чём не бывало.

Громко храпя на весь грузовой отсек.

Временами заглушая натужный вой двух поршневых движков самолета в виде семилучевой двухрядной звезды на четырнадцать цилиндров.

Напротив него, свернувшись калачиком в спальнике, на ещё одной боковой откидной скамье, спит радист нашей группы — Валерий Павлов. Парень двадцати-пяти лет.

Настоящий виртуоз радиообмена!

Он может разобрать и собрать радиостанцию с закрытыми глазами, как автомат Калашникова.

Он, по своему обыкновению, закутался в Каэшку. Нацепил на себя, прямо на подшлемник с прорезями только для глаз, вязаную шапочку. Два свитера с тёплыми подштанниками. И натянул капюшон по самые брови, оставив наружу только нос.

Мерзляка! Что с него взять!

Сухой.

Белобрысый.

С мелкими чертами лица, и постоянно бегающими светло-серыми глазами, он мне, чем-то, напоминает героя мультфильма «Ох и Ах».

Помните в нём такого вечно всем недовольного и ноющего пессимиста? Так вот — точно Валера!

Но мы, по-свойски, без желания обидеть, зовём его Валёк.

Хотя, из-за его, резких и суетливых движений, некоторые, на основной станции, поначалу, попытались дать ему кличку — «Хорёк». За что жестоко поплатились, получив от Валька в зубы, а я ещё и сверху добавил!

Таким, — не место среди полярников! Когда ты рискуешь своей жизнью, то сплочённые отношения в коллективе выходят на первое место.

И, как тогда зимовать на станции целый год? Около восьми-девяти месяцев в полном отрыве от Большой земли?

Когда, случись что, никто не сможет прийти к тебе на помощь! Если к окончанию этого срока вы будете готовы перегрызть друг-другу глотки, а?

Ведь в морозы под семьдесят, а то и больше, к тебе, ни самолёт ни прилетит, ни тягач ни приедет.

И ты живёшь отрезанный от всего остального мира, точно на космической станции. В томительном ожидании очередного санно-гусеничного каравана арктических походников с горючим и припасами.

Поэтому, мы с ребятами такое пресекаем в самом зародыше.

Сработались в общем.

Команда!

Валёк уже во второй раз в Антарктиде, и, до сих пор, не привык к её суровому характеру. А главное — к дикому холоду.

Хотя, как говорят, к холоду невозможно привыкнуть.

Особенно, когда за стенами жилого блока находится ледяной ад. Больше похожий на антураж иной планеты.

С синевато-серыми ледяными торосами и вечной белой пустыней. Тянущейся, на сколько хватает глаз, от края и до края горизонта.

Пока я вам всё это рассказываю, Кимчи уже успел разбудить Деда, и налил ему своего бодрящего напитка. Теперь, пришел черёд Валька.

Кореец, с трудом, расталкивает парня.

Тот, что-то долго мычит из спальника.

Вяло отмахивается.

Наконец, Кимчи это удаётся. И Валёк, ещё толком не проснувшись, сразу же закидывает себе в рот кусок, отломанный от плитки горького шоколада, которой он выудил из кармана.

Жуёт его, запивая наикрепчайшим чаем co сгущёнкой. Морщится, а потом, окончательно вылезает из спальника.

Несколько секунд он недоумённо смотрит на меня. Будто видит в первый раз.

Хлопает себя руками по бокам.

Смешно подпрыгивает на месте, чтобы быстрее согреться.

Затем, виновато улыбается.

Неуклюже протискивается между ящиков и тюков с грузом и припасами для «Восточной».

Проходит мимо меня, в хвост самолета, бросив на ходу:

— Я сейчас! Схожу отлить и обратно!

Валёк скрывается за перегородкой с ширмой, где у нас установлен гальюн — типа сортира. Обычная герметичная ёмкость с сиденьем и крышкой, куда можно, если приспичит, справить нужду большую и малую.

Сидеть на толчке приходится лицом по ходу полёта, практически упираясь носом в ширму. И, при любой нештатной ситуации. Например, неожиданном провале в турбулентность. Или парировании пилотами резкого порывистого шквала. Самолёт дёргается, и ты оттуда вылетаешь, стараясь удержать руками исподнее, которого на тебе надето, как на матрёшке.

— Давай! — я, чуть приподнимаю левый рукав Каэшки вместе со свитером, и смотрю на стрелки часов.

Они показывают без четверти пять утра.

По старой привычке, стучу пальцем по стеклу, и кричу Вальку:

— Только, по-бырому там, а не как, в прошлый раз! Мы на подлёте! Батя ждать не будет! А то, при посадке, тряхнёт так, что весь уделаешься!

— Да… помню я! — эхом отзывается мне радист, и задёргивает ширму.

Я встаю с лежака. Складываю его на шарнире, припечатав к борту, как раскладушку. Сматываю спальник, и кладу его на соседнее сиденье.

Кручу головой направо и налево. Энергично вращаю руками, чтобы размять затёкшие мышцы, и ловлю на себе ещё один взгляд. Уже исподлобья.

Такой, внимательный и недобрый взгляд. Человека, которого я увидел впервые, когда нам срочно приказали грузиться в неожиданно снятый с зимней консервации самолёт и лететь на «Восточную», чтобы…

А хрен его знает, для чего!

В марте на станцию уже никто не летает. Не сезон.

В двадцатых числах февраля заканчиваются все полёты, и самолеты, с зачехлёнными брезентом двигателями, ждут своего часа до короткого антарктического «лета», которое начинается в декабре.

Температура быстро падает за минус шестьдесят, а то и минус семьдесят, и дальше. Садиться на взлётную полосу при таком градусе — чистое самоубийство.

Перемороженный снег превращается в наждак, типа песка. Лыжи по нему толком не скользят.

Из-за этого не успевает образоваться водяная микроплёнка, чтобы уменьшить силы трения между подошвой и полосой. И, при любой остановке самолёта, лыжи намертво примерзают к насту.

И, тогда, никаких сил не хватит, чтобы сдвинуть борт с места.

Хоть тягачом его рви.

Монолит!

Точно шасси залили бетоном.

А если и удастся пойти на взлёт, то нормальную работу гидравлики и топливной системы нельзя гарантировать.

При такой температуре масло загустевает.

Металл становится хрупким.

Моторы тянут еле-еле.

Захлёбываются на разряженном воздухе.

Резко теряют в мощности.

И полосы не хватит, чтобы, как следует разогнаться, и набрать необходимую для отрыва Ил-14 скорость в сто двадцать километров в час.

Всё!

Амба!

Ты становишься пленником Антарктиды.

Вот только запасы станции не рассчитаны на то, чтобы к зимовщикам прибавилось ещё, как минимум, пять ртов членов экипажа самолёта. Да пять полярников, собранных в дикой спешке из тех на «Южной», кто ещё не ушел с кораблём на родину.

Поэтому, когда радист «Восточной» пропустил четыре сеанса связи подряд. (А он должен был выходить в эфир каждые три часа). И радиообмен не наладился, точно «Восточная» провалилась под лёд. На базовой станции забили тревогу. Не на шутку всполошились.

Чтобы такое произошло, должно произойти нечто экстраординарное!

Выходящее за рамки обычной аварии, если зимовщики не смогли запустить резервные дизель-генераторы и сообщить, что у них там приключилось.

Если только…

Мне, почему-то, именно сейчас, неожиданно, пришла в голову такая мысль:

«Полярники специально замолчали!».

Вот только, для чего?

Не знаю!

Они же там бурили скважину до самого глубокого и большого подлёдного озера Антарктиды.

«Добурились до «Восхода»? — думаю я. —Что-то там нашли?»

Ведь моя основная специализация, как медика-инфекциониста, — врач-исследователь, с упором на микробиологию.

А тема моей диссертации, которую я сейчас пишу:

«Влияние экстремальной окружающей среды на жизнедеятельность микроорганизмов, вирусов и бактерий».

Включая, условия их выживания в открытом космосе.

И Антарктида — идеальный испытательный полигон для таких исследований, с её почти невероятным холодом и стерильностью.

Размышляю дальше:

«Почему меня выдрали с «Молодёжной»? Отвлекли от моих исследований, и срочно, спец-бортом, перебросили на базовую станцию?»

Как мне тогда сказали:

«Ты уже два раза зимовал на «Восточной». И, вообще, с Антарктидой на «ты». Бывалый полярник. Даже с санно-гусеничным поездом ходил в поход на тысячу пятьсот километров».

«Так, — думаю я, — что ещё?»

«В моей группе есть радист. На случай, если на «Восточной», с ним, что-то случилось. Ещё есть механик-дизелист. До кучи — сварной. Без этого навыка на станции никуда».

«Кимчи — повар. А повар — это незаменимый человек при длительной зимовке».

Он в Антарктиде, как рыба в воде.

Приготовит всё, что угодно, из чего угодно.

Выносливый.

Столярить и слесарить умеет.

Водить трактор и тягач тоже.

Впрочем, как и мы все.

Да и других людей на базовой станции просто не было.

Наспех насобирали отряд, из кого смогли.

Кто уже уехал на Большую землю. Кто заболел. У кого опыта маловато.

«Ну, а ещё, — добавляю я про себя, — я — врач, прошедший суровую школу выживания в Афгане. Вплоть до боестолкновений с «духами». И с отличным знанием ледяного континента. Всё сходится! Не хватает только начальника нашей команды мечты».

Я смотрю на человека, который сидит в Каэшке особняком от нас. Поближе к передней части самолёта. И делает вид, что он спит.

Хотя, на самом деле, исподволь зыркает по сторонам, из-под низко надвинутого на глаза капюшона. Того самого человека, взгляд которого я на себе поймал.

Рядом с ним, на сиденье, лежит невзрачный серый чемоданчик-дипломат. И я теряюсь в догадках, на кой ляд он ему вообще понадобился в Антарктиде?

Этот человек появился на базовой станции внезапно. Практически, перед самым нашим вылетом.

Он явно прибыл на «Южную» впопыхах. И его сразу же привезли на вездеходе на взлётную полосу, к уже гудящему движками Ил-14.

Нам он представился коротко — Лев Зорин.

Ещё, что-то буркнул невпопад. Что-то неразборчивое. И поднялся на борт. Сразу же расположившись за кабиной пилотов, с правой стороны. Аккурат, за коморкой бортрадиста. Вольготно расположившись в пассажирском кресле первого ряда.

Случайно так сделал? Не думаю! Он хотел знать, о чём будет переговариваться экипаж в ходе полёта.

На зимовщика он не похож. Тщательно выбрит.

Мы же с ребятами, все бородатые. Заросшие. Прям, как лешие.

Загорелые и обветренные под антарктическим солнцем.

Даже Кимчи, и тот, что-то умудрился там жиденько на подбородке отрастить. Как он, когда-то мне сказал: «Какой же я полярник без бороды? Хоть накладную бери!».

А этот новичок — бледный. Точно с материка!

Судя по манере разговора и интонации, из Москвы. Уж мне-то этого не знать!

Держится очень уверенно.

Коротко пострижен.

На вид ему, так сильно за сорок.

Крепкий.

Среднего роста.

Лицо у него, словно выбито из гранита.

Черты резкие. Хищные. Как у древнеримских полководцев.

Но, больше всего меня поразили его серо-синие, колкие и холодные, будто неживые глаза. Прям, как две ледышки.

Он, почти не мигает. Взгляд у него цепкий. Настороженный. Изучающий, как у матёрого волчары.

Зорин сразу же дистанцировался от нас. Точно прочертив между нами невидимую черту.

Только перебросился несколькими общими фразами с Батей. Нашим КВС — командиром воздушного судна. С Женькой — вторым пилотом. Но мы зовём его Евгеном. И Павлом — бортрадистом.

Я, толком не слышал, что именно он им сказал. Был занят на погрузке. До слуха долетели только обрывки фраз:

«Понял!.. Сразу же докладывать… Как только…»

Остальное унёс ветер.

Все движения у Зорина продуманные. Экономные. Чёткие. Выверенные до миллиметра.

В нём чувствуется недюжинная физическая сила, а сам он — точно сжатая пружина.

И, как только он поднялся на борт, я это сразу заметил, Зорин стал внимательно слушать все наши разговоры. Хотя, и сделал вид, что ему безразлично, что происходит в грузовом отсеке.

Что-то тут нечисто!

Да и начальник станции, когда нас провожал, явно нервничал, стараясь не пересечься взглядом с этим человеком.

Вопреки своему обыкновению, был немногословен. Не шутил, как обычно.

Только сказал мне, как-то уж очень вскользь и тихо, скосив глаза в сторону Зорина, когда мы убирали трап:

— Теперь он — ваш новый командир. Прошу любить и жаловать!

Дверь захлопнулась и самолёт взлетел, натужно ревя моторами на морозе.

Я ещё тогда подумал:

«Почему он произнес: «Ваш командир?». Это прозвучало, как-то, слишком по-военному! Что он этим хотел сказать? Намекнул на то, что это за человек? Предупредил меня? О чём?»

Вопросы. Одни вопросы. А ответов, — кот наплакал! Ещё бы знать, что произошло на станции!

Я, мысленно, пока есть время, отматываю события немного назад.

Выстраиваю логическую цепочку, чтобы вычленить суть из той скудной информации, которой я сейчас обладаю.

Итак, «Восточная», неожиданно, замолчала.

С момента последнего радиообмена прошли все разумные сроки по выходу станции в эфир.

Время поджимает. Очень скоро до ребят будет вообще невозможно долететь.

Если на станции произошла катастрофа. Даже, что-то очень плохое. Не могли же разом погибнуть сразу двадцать человек? Кто-то бы, да и остался в живых.

Припасов у них, на год вперёд.

Горючки, хоть залейся!

Если накрылись два основных дизель-генератора, есть ещё два запасных, которые всегда поддерживаются в рабочем состоянии. Запускай, не хочу.

Если и они вышли из строя, что практически невозможно, на «Восточной» предусмотрен резерв.

Можно запитать радиостанцию от небольшого генератора, который находится на буровой, чтобы приводить в движение и поднимать буровой снаряд.

Это, не считая, ещё одного генератора, который может обеспечить электричеством научный блок «Восточной». Там находится особо ценное оборудование, которое, ни в коем случае, нельзя обесточивать и замораживать.

Я там работал. Я это знаю!

А ещё есть один затык. Что-то, прям совсем странное. Как из «Антологии таинственных случаев» из журнала «Техника — молодёжи».

Смотрите сами…

Это было аккурат, когда я улетал со станции в свою крайнюю зимовку. Пару лет назад.

Тогда, на «Восточную», санно-гусеничным поездом, доставили уж очень необычный отсек в разобранном состоянии, похожий на космический аппарат для спуска на Луну.

Такой, «бублик» на стальных лапах, без окон, и с люком, как на подлодках. Его должны были смонтировать и установить зимовщики, которые заменили мою смену.

Для чего он понадобился на «Восточной», тогда, никто на «Молодёжной», и, тем более, на «Южной», толком не знал. Одни слухи и домыслы!

Только ребята, понизив голос до заговорщицкого шепота, и только с глазу на глаз, говорили, что этот «бублик» необходим для экспериментов по изучению, чего-то там, связанного с дальним космосом. Чего именно? А хрен его знает!

Думаю, об этом было точно известно только начальнику станции и малому кругу лиц. Вероятно, давших подписку о неразглашении государственной, а может быть и военной тайны!

А теперь, складываем то, что нам известно на данный момент.

Итак, на «Восточной» бурили скважину до реликтового озера «Восход».

Оно находится под четырёхкилометровой толщей льда, и было изолировано от внешней среды миллионы лет.

Задача — взять оттуда пробы воды и изучить состав ледяных кернов. Это позволило бы проследить климатические процессы в истории Земли.

Также нужно было провести микробиологические исследования льда, взятого с разных глубин, включая и воду из «Восхода».

Учёные надеялись найти там древнейшие микроорганизмы и бактерии, которые способны жить в экстремальных условиях. При пониженных температурах и давлении в сотни атмосфер. А также хотели выявить механизмы их адаптации и этапы эволюции.

Это уже по моей части.

На станции установили новый и непонятный «лунный» блок, связанный, как я думаю, с нашей космической программой. Может быть, с разрабатываемым в СССР первым в мире пилотируемым полётом на Марс.

Сейчас, как раз, у нас в этом плане идёт безумная гонка с американцами. После того, как они высадились на Луну, мы хотели утереть им нос. И отправка на «красную планету» космонавтов с обитаемым модулем для приземления на равнине Утопия — лучшая возможность это сделать.

Связь с «Восточной» пропала неожиданно. Резко. Внезапно. Как отрезало.

Без сигнала SOS. Без запроса о помощи и сообщений об аварии или болезни зимовщиков.

Для меня это означало только одно — ребята сами отключили радиостанцию. Вот только, для чего? Или, правильнее сказать, почему?

С нами на борту находится странный человек с Большой земли.

Явно не полярник.

По виду и выправке — не гражданский.

Какую организацию он может представлять, я, даже не догадываюсь, но точно, не связанную с наукой.

Я раскручиваю свою память, как плёнку в кинопроекторе, только в обратную сторону.

Вспоминаю дальше, складывая разрозненные знания, как картинку в калейдоскопе.

После того, как стало ясно, что связаться со станцией не получается, начальник «Южной», после длительных консультаций с Москвой, и получив с Большой земли «добро», решил отправить на «Восточную» Ил-14.

Типа, организовать разведывательно-спасательную экспедицию, поймав «окно» между падением и кратковременным повышением температуры до минус шестидесяти, которого пришлось ждать больше недели.

Дальше метеорологи прогнозировали только стабильное понижение, да ещё, шквалистые ветра со снежными бурями.

Откладывать полет стало больше нельзя.

Решили, если не удастся приземлиться, то облететь станцию. Посмотреть сверху, что с ней.

Произвести фото- и киносъёмку, которую, тоже возложили на меня. На этот случай, у меня за пазухой, как раз греется «Зенит-ЕТ».

Запасной вариант, — сброс груза с припасами и оборудованием зимовщикам, и разворот на обратный курс.

На всё про всё, у нас останется не более десяти ­— пятнадцати минут. Если мы не уложимся в это время, то у нас просто не останется горючки, чтобы долететь до базовой станции.

И вот, мы здесь. На подлёте к «Восточной».

Я, исподволь, продолжаю наблюдать за Зориным, сделав вид, что я смотрю в иллюминатор Ил-14.

В темноте ночи раскалённые выхлопные коллекторы левого движка светятся темно-малиновым цветом.

В этот момент, самолёт ускоряется, как пришпоренная лошадь.

Движки резко прибавляют оборотов, и из выхлопных патрубков выбрасывается огонь. Такие, короткие пульсирующие вспышки с нарастающим гулом.

Завораживающее зрелище, скажу я вам!

Судя по заметному ускорению борта, пилоты быстро перевели РУД — рычаг управления двигателями в положение больших оборотов. Так сказать, поддали газу. Подача топлива возросла, и часть недогоревшей горючки, воспламенилась уже на выходе из патрубков.

Я уже хочу отойти от иллюминатора, как, внезапно, моё внимание привлекает то, что находится за ним.

Вздрагиваю от неожиданности.

На секунду мне показалось, что там, внизу, в этой гуталиновой черноте, я увидел лёд.

Бесконечные ледовые поля, по которым пробежали синие всполохи. Будто одновременно вспыхнули тысячи искр.

И меня, от этого, разом окатило расплавленным холодом, как бы бредово это ни звучало.

Этот холод прожигает меня до костей. Пробивает, как ударом электрического тока. С головы до пят.

Резко. Молниеносно. До зубовного скрежета.

Вот так — бух!

За секунду.

Было и прошло.

И, подо мной, снова, только одна тьма. А я, будто увидев мираж, всё ещё пялюсь в иллюминатор, пытаясь понять, что же это такое я там увидел.

Оборачиваюсь.

Вижу, как Кимчи подходит к Зорину, и тоже протягивает ему крышку от термоса с «будильником», чтобы тот немного взбодрился.

Но Зорин, грубо останавливает его взмахом руки, как бы говоря повару: «Нет!».

Что же, этот человек, отказавшись, так сказать, испить с нами из одной чаши, окончательно отделил нас от себя. Похерил свой шанс влиться в группу полярников.

Но мне, всё это, как-то по бую! Впереди у нас сложная работа. Нет времени, чтобы ещё думать и об этом! А Антарктида… Она сама всё расставит по своим местам. Уж, поверьте мне!

В этот момент я слышу, как наш штурман — Илья Светлов, говорит Бате через окошко в перегородке. Прямо из своего отсека, который находится слева за кабиной пилотов.

— Внимание! Выходим на точку! До визуального контакта со станцией примерно, десять минут!

«Началось!» — думаю я, и пробираюсь поближе к кабине.

Сажусь на сиденье, со стороны коморки штурмана, чтобы слышать всё, что происходит в радиорубке. Тем более, что она находится от меня, практически, на расстоянии вытянутой руки.

Зорин делает вид, что ему всё равно, а сам тоже внимательно слушает переговоры Бати с остальными членами экипажа.

Рядом со мной, на второе сиденье, плюхается Кимчи. Он прячет термос за отворотом Каэшки и, хитро мне подмигнув, тихо говорит:

— Ну, что, Док, понеслась душа в рай?

— Угу, — киваю, а сам обращаюсь в слух.

В этот момент, Батя, чуть повернувшись, глухо, своим хриплым голосом, бросает нам из-за плеча:

— Эй! На борту! Внимание! Ветер усиливается! У нас началось обледенение! Противооблидинительная система не справляется! Я меняю эшелон! Будет сильно трясти!

Я поворачиваю голову. Смотрю на Валеру и Деда.

Судя по их напряженным лицам, они приготовились к худшему.

Ещё никто и никогда не летал на «Восточную» при таких погодных условиях, и такой температуре за бортом. Как поведёт себя Ил-14 за минус шестьдесят — предсказать невозможно.

Так, что, мы, будем первыми!

Самолёт заметно потряхивает. Фюзеляж наклоняется, и мы явно идём на снижение.

Я перевожу взгляд на Зорина, а он смотрит на меня.

Его восковое лицо ничего не выражает.

Скала!

Он только положил правую руку на дипломат, чтобы он не слетел с сиденья, и придерживает его, ритмично постукивая пальцем по его крышке, точно выбивает морзянку.

Я ловлю себя на мысли, что мне хорошо знаком такой взгляд.

Так смотрели десантники, когда я находился в Ан-12 на пути в Кабул.

Спокойно, хладнокровно. Уперев приклады автоматов в пол, и направив стволы АКМ-эмов вверх, с полным осознанием того, что их там ждёт, и готовностью выполнить боевую задачу.

Зуб даю! Зорин тоже был там! Интересно, в каком звании, и, в каких войсках? Общевойсковая разведка? Спецназ ГРУ? Уж точно не «паркетчик» при штабе.

В этот момент, Зорин, точно прочитав мои мысли, и, прожигая меня взглядом, практически беззвучно, что-то произносит. И мне, с трудом, но всё же удаётся прочитать эти слова по его губам:

«Нас… ждёт… лёд!..»

«Бинго! — думаю я. — Попал в точку! Уверен, он явно, что-то знает! Намного больше, чем сказали нам!»

— Павел! — это Батя бросает уже бортрадисту, и это отвлекает меня от мыслей. — Есть связь со станцией?

— Нет!

— Продолжай вызывать!

— Принял!

Павел глубоко вздыхает. Поправляет на шее ларингофон*.

(*Разновидность микрофона, который преобразует механические колебания кожи в области гортани (возникающие при разговоре) в электрический аудиосигнал. Что позволяет чётко передавать речь даже при сильном внешнем шуме).

Тот плотно прижимается к коже чуть ниже кадыка. Радист нажимает кнопку передачи на шнуре, который закреплён липучкой на рукаве его куртки, и начинает:

— «Восточная»! «Восточная»! Я — борт 41707! Расчётное время подхода — 05:15! Высота две тысячи пятьсот метров! Курс двести шестьдесят. Сообщите состояние взлётно-посадочной полосы, метеоусловия и включите светосигнальное оборудование. Приём!

Его голос, усиленный и, слегка искажённый, отчётливо прозвучал в кабине самолёта, так, что даже наш штурман Илья, сидящий напротив радиста, невольно на него покосился.

— Павел, ты опять ларингофон криво надел? Я тебя, даже сквозь наушники, как по громкой слышу! — взрывается Батя, чуть повернув голову.

— Да? — Павел машинально поправляет датчик. — А, чёрт!.. Опять сполз. Сейчас поправлю!

Он сдвигает ларингофон обратно на гортань. Прижимает его поплотнее и повторяет свой вызов.

— «Восточная»! «Восточная»! Я — борт 41707! Расчётное время подхода — 05:15! Высота две тысячи пятьсот метров! Курс двести шестьдесят. Сообщите состояние взлётно-посадочной полосы, метеоусловия и включите светосигнальное оборудование. Приём!

Его голос звучит тише, но, достаточно слышно для того, чтобы я, сидя в паре метров от Павла, мог всё услышать, впрочем, как и Зорин и Кимчи.

— Ну?! — не выдерживает Батя.

— Ничего! — кричит ему Павел.

— Продолжай их вызывать! Идём на снижение! Потом доложи на базу, что у нас продолжается сильное обледенение! Быстро теряем высоту!

— Принял! — выкрикивает Павел, и громко продолжает, уже не обращая внимания на вновь съехавший с места датчик ларингофона.

— «Восточная»! «Восточная»! Я — борт 41707! Расчётное время подхода — 05:15! Приём!

Самолёт уже не дрожит. Он, будто стонет, вместе с металлом, который, того гляди, треснет, и начнётся разгерметизация!

Движки надсадно воют, работая на пределе своих возможностей.

Под нами сплошная ледяная пустыня. В конце апреля начинается полярная ночь. Если мы сейчас грохнемся, то нас уже не найдут, разве только организуют поисковую экспедицию уже в сентябре, когда этот мир очистится от тьмы, но нам-то будет уже всё равно.

Я гоню эти мысли прочь и только слышу, как радист снова и снова повторяет, как мантру:

— «Восточная»! «Восточная»! Я — борт 41707! Приём!

Но ответа нет. Радиоэфир хранит могильную тишину, будто снаружи остались лишь одни мертвецы…

Глава 2. Бросок в преисподнюю

— «Восточная»! «Восточная»! Я — борт 41707! Приём! — надрывается Павел.

Голос у него хриплый, будто вести рашпилем по металлу.

— Ааа!.. Чёрт!..

Радист снова поправляет ларингофон на шее. Тот, после очередной сильной тряски, видимо, опять, сполз чуть вбок.

Павел вздыхает. Отстегивает ларингофон и, вместо него, берёт ручной микрофон, закреплённый на кронштейне рядом с пультом радиста с кнопками переключения режимов управления.

— Внимание! Внимание! — говорит он микрофон, нажав на тангенту. Проверка связи! Раз! Два! Три!

— Слышу тебя отлично! — кидает ему Батя. — Что с ларингофоном?

— Ремешок ослабел. Датчик болтается! — поясняет ему Павел, не отпуская тангенту. — Он половину слов глотает, а половину в эфир не отдаёт. Пока буду работать на микрофоне!

— Лады! — кивает ему Батя. — Продолжай!

— Мы находимся на высоте две тысячи триста метров! Идём на снижение! Приём! — повторяет радист.

Я, будто сам нахожусь в кабине рядом с пилотами. Сижу между ними на переносном «табурете», вместо бортмеханика, и пропускаю через себя весь этот разговор.

Чтобы ещё лучше слышать и видеть, что происходит в кабине пилотов, штурманской и радиорубке, я нагибаюсь вперёд и опираюсь руками на колени.

Самолёт заметно подрагивает.

Его пробивает, такая мелкая и противная вибрация, как от работы бормашины дантиста. И у меня, от этого, сразу начинают ныть зубы.

Я вижу, как Павел колдует над радиостанцией.

Он пробегает пальцами в перчатках по регуляторам массивного корпуса Р 805 «РСБ 5» — коротковолнового радиопередатчика.

Рядом мерцают тусклые зелёные огоньки индикаторов блоков остального оборудования, напичканного в коморку радиста так плотно, что, как говорится: «там карандаш некуда просунуть». А на самой приборной панели, практически, застыв на месте, едва подрагивает стрелка вольтметра.

И это — хорошо.

Питание держит норму, несмотря на перепады напряжения в бортовой сети из-за перегрузки генераторов.

Замечаю, что радист, ещё раз проверил положение тумблеров радиопередатчика. Так, на всякий случай. Убедился, что он выбрал КВ-диапазон, и бросил взгляд на указатель выпускной антенны.

Этот — почти 150-метровый тросик со свинцовой «грушей» на конце, вытянут из-под фюзеляжа самолёта, и болтается вслед за нами, как маркитанская лодка. Если на нём тоже нарастёт лёд, то связь может накрыться медным тазом. А это — хреново.

Лёд уже блестит на остеклении кабины, а наросты вдоль кромки крыла, если посмотреть в иллюминатор, видны даже с моего места.

— Батя, глухо! — кидает Павел командиру. — С «Восточной» ни ответа, ни сигнала! Как будто там, вообще никого не осталось!

— Понял! Продолжай их вызывать! И сообщи на «Южную», что радиомаяк на станции не работает! Видимость на нуле! Идём на «Восточную» по координатам и ищем её визуально!

— Принял! — отвечает радист, и я слышу, как он, снова нажав на тангенту микрофона, и переключив станцию в режим передачи, настойчиво вызывает базовую станцию:

— «Южная»! Я — борт 41707! Приём!

Голос Павла звучит ровно, но в его интонации я уловил нарастающее напряжение, которое он попытался скрыть.

— «Южная»! Я — борт 41707! Приём!

Секунды тянутся, как вечность.

Павел переключает режим на приём, и прислушивается к шипению, доносящемуся из его наушников.

Наконец, сквозь шум помех и треск радиоэфира пробивается спокойный и, чуть отстранённый голос, который мне удаётся услышать из динамиков:

— Борт 41707! Это — «Южная»! Докладывайте! Приём!

Павел глубоко вдыхает, и начинает быстро говорить в микрофон:

— «Южная!» Докладываю! На высоте две тысячи пятьсот метров у нас началось интенсивное обледенение. Противообледенительная система не справляется! Температура за бортом минус шестьдесят два градуса ниже нуля, и продолжает падать!

В кабине повисает мёртвая тишина, которую нарушает только надсадный гул движков. Наконец, базовая станция отвечает:

— Борт 41707! Понял вас! Подтвердите своё дальнейшее решение! Приём!

— Передай! — приказывает Батя радисту: — Меняем эшелон! Снижаемся до тысячи пятисот! Сильное обледенение! Скорость падает! Самолёт плохо слушается руля! Продолжаем поиск «Восточной»! Пытаемся установить с ней связь!

Павел кивает. Проверяет уровень модуляции на радиопередатчике. Удостоверившись, что стрелка находится в зелёной зоне, он отвечает базовой станции:

— Бортом сложно управлять! Пытаемся выйти из зоны обледенения. Приняли решение снизиться до тысячи пятисот метров! Продолжаем попытки установить связь с «Восточной»! Ответа, по-прежнему, нет!

— Борт 41707! Вас понял! Продолжайте доклад! Приём! — отвечает «Южная».

В этот момент, самолёт резко встряхивает. Так, что я едва не слетаю со своего места, а по корпусу пробегает сильная вибрация, с каким-то животным стоном.

Радист же продолжает:

— Снижаемся! Наблюдаем нарастание льда на крыльях и фюзеляже. Сильная тряска! Возрастает! Возможна потеря управляемости. Скорость — двести восемьдесят! Курс — двести шестьдесят!

— Борт 41707! Приняли! — подхватывает «Южная». — Снижение до тысячи пятисот! Обледенение критическое. Связи с «Восточной» нет. Подтвердите запас топлива и ваши планы? Приём!

Павел выглядывает из своей коморки и смотрит на Батю. Тот, не отрывая взгляда от приборов, и, вцепившись, в пытающий вырваться у него из рук штурвал, коротко ему бросает:

— Топлива до точки возврата хватит, примерно, ещё на двадцать пять — тридцать минут поиска. Если мы за это время не найдём станцию, то ляжем на обратный курс! Штурман, координаты!

Илья, за отсеком которого я и сижу, быстро сообщает Павлу координаты. И я понимаю, что Батя приказал это сделать на всякий случай. Если мы разобьёмся, то, на «Южной», хотя бы примерно будут знать, где нас искать.

— Что, Док, — тихо спрашивает у меня Кимчи, — плохи наши дела, да? Может быть ещё чайком подзаправимся, чтобы повеселей стало?

Глаза у корейца улыбаются, хотя, всем нам, совсем не до веселья. Повар пытается шутить, но костяшки сжатых в кулак пальцев у него побелели.

— На «Восточной» чаи гонять будем! — резко отвечаю я. — Не боись! И, не из такого дерьма выруливали! Проврёмся! — а сам, в это время, пересекаюсь взглядами с Зориным.

Он сидит, как статуя, чуть прикрыв глаза, будто всё это его не касается, но сам, очень внимательно слушает разговор, не переставая барабанить пальцами по крышке дипломата.

Раз… два… три…

Пауза.

Снова.

Раз… два… три…

Пауза.

Ритм ровный. Механический. Будто он, кому-то, отбивает некое сообщение.

Явно волнуется! И в его броне есть брешь!

Раз… два… три…

Пауза.

Раз… два… три…

Пауза.

Сука! Это меня уже порядком подбешивает!

Я смотрю вглубь грузового отсека.

Дед сидит, как ни в чём не бывало. Даже мне улыбается, хотя это и смотрится немного наигранно, а вот Валёк… Парень выглядит неважно!

Весь бледный, как сама смерть. Глаза стеклянные. Он вжался в кресло, и смотрит, куда-то, сквозь меня, жадно ловя каждое слово радиста.

А Павел всё не унимается:

— «Южная!» До точки возврата двадцать пять — тридцать минут лёта. Снизились до тысячи пятисот метров. Идём по приборам. Продолжаем визуальный поиск «Восточной». Наши координаты: 78 градусов 48 минут южной широты и 106 градусов 75 минут восточной долготы. Это, примерно, в десяти километрах к северо‑западу от станции.

— Борт 41707, — отвечает «Южная», — ваши координаты зафиксированы. Удачи! Конец связи! Следующий сеанс по вашему усмотрению!

Павел выдыхает. Утирает лоб рукавом куртки и на ткани остаётся тёмный след от пота. Он трёт шею, будто она затекла, и продолжает:

— «Восточная»! «Восточная»! Я — борт 41707! Вы меня слышите? Сообщите состояние взлётно-посадочной полосы, метеоусловия и включите светосигнальное оборудование. Приём!

Тишина. Только помехи и гул двигателей Ил-14, работающих на пределе.

В этот момент, Батя, не поднимая головы, приказывает Павлу:

— Проверь резервную линию! Может быть на УКВ проскочит сигнал?

Радист кивает.

Быстро переключает тумблер на Р 860 «Перо» — командной УКВ-радиостанции.

Крутит ручки настройки и проверяет выбранный диапазон, быстро водя глазами по шкале.

Через пару секунд Павел снова берёт микрофон:

— «Восточная»! «Восточная»! Я — борт 41707! Работаю на УКВ! Приём!

И снова ничего!

— Батя, и тут тишина! — докладывает радист. — Возвращаюсь на КВ!

— Лады!

— «Восточная»! Я — борт 41707! Приём! «Восточная»! Я — борт 41707! Приём!

Снова и снова повторяет радист, пока уже окончательно не срывает голос.

Он кашляет в кулак, и откладывает микрофон.

Снимает с рук видавшие виды кожаные перчатки. Сжимает и разжимает пальцы, и я замечаю, как сильно они у него дрожат.

Радист бросает взгляд на приборную панель, и я делаю это вместе с ним.

Все индикаторы горят ровным светом, но я-то знаю, что, при такой температуре за бортом, любой из блоков радиопередатчика может отказать на раз, два.

Видимо, общее волнение передалось и Павлу. Поэтому, на всякий случай, он протягивает руку к аварийной радиостанции с автономным питанием, и проверяет, что тумблер стоит в положении «Готов».

Если мы потерпим авиакатастрофу, то она станет нашим автоматическим маяком, непрерывно передающим сигнал бедствия.

Павел, вопросительно смотрит на Батю.

Тот, явно почувствовал его взгляд, но не поворачивает головы.

Он крепко держит штурвал в виде Г-образной колонки и пристально всматривается сквозь лобовое остекление в чёрную пелену полярной ночи.

Командир понимает, что, от его решения, зависит наша жизнь, а ещё, возможно, жизни ещё двадцати человек на станции.

Представляю, что сейчас происходит у него в голове.

Наконец, Батя негромко нам говорит:

— Ну, что, парни, — его голос звучит твёрдо и уверенно. — Теперь остались только мы и этот самолёт. Вытянем!

— Летим дальше! — шепчу я Кимчи. — Тут, без вариантов! Нам нужно, хотя бы, пролететь над станцией и произвести разведку, а то, всё это было зря!

— Главное, — кореец мне улыбается, — мимо «Восточной» не промахнуться! А то, ищи иголку в стоге сена, и нас с ней заодно!

— Найдём! — я поворачиваюсь, и хлопаю Кимчи рукой по плечу. — Батя своё дело знает!

Кореец мне ничего не отвечает, только откидывается на спинку сиденья. Закрывает глаза и, как мне кажется, начинает, что-то беззвучно шептать. Что-то очень похожее на молитву.

Самолёт кренится. Снижается, пробиваясь сквозь ледяную мглу.

Где-то впереди должна находится станция «Восточная» — последняя обитель людей в этой ледяной пустыне.

***

— Илья, — хрипло спрашивает Батя, не отрывая взгляда от высотомера, — сколько ещё примерно осталось до станции?

Штурман быстро сверяется с картой и навигационными приборами. Отвечает командиру. Его голос звучит практически без эмоций:

— По пеленгу радиокомпаса и координатам, мы в пяти километрах к северо‑западу от «Восточной». Если держать курс двести шестьдесят, через минуту мы должны выйти на визуальный контакт со станцией. Но, видимость… сами знаете, какая!

Я поворачиваю голову и смотрю в иллюминатор. За стеклом только тьма и снежная круговерть. Будто самолёт летит в пространстве, залитом чернилами с серыми росчерками.

— Подтверждаю, — вклинивается второй пилот, — Евген. — Высота по альтиметру — тысяча триста метров. Скорость — двести пятьдесят километров в час. Курс — двести шестьдесят. Продолжаем снижение!

— Экипаж, внимание! — говорит Батя, и продолжает уже громче, чтобы Дед и Валёк услышали его в грузовом отсеке: — Мы вышли в район «Восточной»! Связи с ней нет! Видимость, минимальная. Работаем по запасному плану. Ищем станцию. После её обнаружения, летаем кругами на безопасной высоте. Тимофей! (это — наш бортмеханик) Проверь резервные батареи! Включи посадочные фары на короткий импульс. Посмотрим, что там находится внизу. Штурман, ещё раз уточни координаты по счислению и радиокомпасу!

— Остаток заряда резервных батарей, —— отвечает бортмеханик, сидя на «табурете» чуть позади Бати и Евгена, благо размеры кабины Ил-14 позволяют это сделать, — восемьдесят пять процентов. Фары готовы. Температура масла на пределе. Двигатели работают с перегрузкой!

— Ничего! Он выдюжит! — тихо отвечает Батя и управляет самолётом, будто у него в руках бьётся живое существо. — Не в первой! Работаем!

— По счислению, мы уже в четырёх километрах от расчётной точки! — быстро говорит Илья. — Радиокомпас ловит, какой-то слабый сигнал. Возможно, это — остатки импульса от станции, но связи всё ещё нет!

— Снижаемся и ищем! — настаивает Батя. — Обратной дороги для нас нет!

После этих слов, в кабине, да и в грузовом отсеке, повисает звенящая, почти мёртвая тишина. Её нарушает, какой-то надрывный, будто они находятся на последнем издыхании, гул двигателей.

Так проходит минуты три – четыре, которые показались мне вечностью.

— Командир! — Евген крутит головой по сторонам. — Я, пока, ничего не вижу! Луна скрылась за облаками. Под нами сплошная позёмка. Фары дали отблеск, но, что это было — непонятно! Может быть, надув от ветра. А может быть, и крыша блока станции!

Батя чуть поворачивает голову. Несколько секунд смотрит в боковое остекление кабины. Затем, снова переводит взгляд вперёд, и отдаёт приказы:

— Илья! Всё время докладывай удаление и курс! Тимофей! Продолжай контролировать температуру двигателей. Евгений! Переходи на навигационные огни! Фары выключи! Пока, они нам мешают.

Я сижу, и всё это слушаю. Пропускаю сквозь себя, будто я сам нахожусь за штурвалом самолёта или прокладываю курс.

У меня, невольно, сжимаются кулаки, и я, прильнув к иллюминатору, всматриваюсь во мрак, стараясь первым увидеть станцию.

— Удаление меньше километра! — тараторит Илья. — Снизились до пятисот метров! Высота продолжает уменьшаться. Ветер — двадцать метров в секунду. Порывы до двадцати пяти. Направление — боковой слева. Курс корректирую. Влево на пять градусов!

— Принял! — отвечает Батя.

Он отклоняет штурвал влево вместе с капитальной левой педалью управления самолётом, куда свободно поместилась его нога в унте.

Ил-14 поворачивает нос в заданном направлении. Так проходит секунд тридцать и…

Евгений, едва не кричит:

— Вижу впереди слабый отблеск! Возможно, это — лёд на полосе. Подтверждаю! Впереди, что-то светлое! Вытянутое. Длиной, метров в восемьсот. Но огней нет совсем. Либо они не горят. Либо их не видно из-за метели!

Батя быстро бросает взгляд на второго пилота:

— Примем зеркалку за ориентир! Тимофей! Обороты на семьдесят пять процентов. Евгений! Закрылки полностью убираем! Шасси не выпускаем! Кружим с постоянным снижением и уменьшением радиуса, пока точно не поймём, что там внизу.

Бортмеханик сразу же отвечает:

— Обороты снизил. Давление в гидросистеме в норме. Температура масла не повышается. Двигатели, пока, держат заданный режим.

Илья тоже не отстаёт:

— Фиксирую координаты первого круга! 78 градусов и 28 минут южной широты и 106 градусов и 48 минут восточной долготы! Высота — сто пятьдесят метров! Скорость двести десять. Курс двести семьдесят. Затем, левый разворот.

Батя отвечает ему спокойным и уверенным голосом:

— Сокращаем радиус. Илья, снос?

— Снос влево десять градусов! — мгновенно отвечает штурман. — Удаление от ориентира — пятьсот метров. Полоса видна слабо. Только по контрасту снега и надувов.

В этот момент, из-за облаков, выныривает луна, и она, точно пялится на нас ликом мертвеца, сквозь разрыв в сплошной пелене мрачных небес.

Едва это произошло, как Евгений сразу же взрывается:

— Внимание! Полоса по курсу! Тёмные прямоугольники! Возможно, — блоки станции. В центре, что-то яркое. Может быть поймали отражение от металла строений, но это — точно не огни «Восточной»!

— Вижу! — говорит Батя, — Ориентируемся по отблескам. Павел, — приказывает Батя, — ещё раз вызови станцию! На всех диапазонах! По очереди! И, держи передачу подольше. Секунд пять. Вдруг, пеленг поймает хоть слабый сигнал.

Радист снова берёт микрофон:

— «Восточная»! «Восточная»! Я — борт 41707! Мы находимся рядом с вами! Повторяю! Мы находимся рядом с вами! Сообщите состояние взлётно-посадочной полосы! Приём!

Тишина. Только эхо помех в наушниках радиста.

— Батя, — Павел оборачивается к командиру, — может быть, они не могут ответить? Что-то случилось с оборудованием? Или…

— Или с людьми… — заканчивает за него негромко командир. — Продолжай вызывать!

В этот момент, самолёт резко встряхивает.

Ил-14 мгновенно проваливается вниз на пару десятков метров.

Фюзеляж стонет, как живое существо, а двигатели издают странный, надсадный вой.

— Теряем скорость! — кричит Батя. — Евгений, работай двигателями! Держим! Держим его! Павел, вызывай!

Павел судорожно нажимает на тангенту:

— «Восточная»! «Восточная»! Мы рядом с вами! Если вы нас слышите, подайте любой сигнал! Любой! Ракетницей! Фонарём! Что угодно! Приём!

В этот момент я, до боли в черепе прижавшись к иллюминатору лбом, замечаю внизу слабое мерцание. Будто, кто-то чиркнул спичкой во тьме. И меня снова накрывает расплавленным холодом, как тогда, когда я наблюдал за двигателем.

— Батя! — кричу я. — Внизу, что-то есть! Там был свет!

— Где? — спрашивает у меня командир.

— Слева по борту! Тридцать градусов!

Батя резко поворачивает штурвал. Самолёт кренится, и мы снижаемся ещё ниже.

— Есть! — восклицает Евгений. — Вышли!

Я вижу, как внизу, из снежной пелены и тёмно-серой хмари, точно из-за горизонта, хотя это и обман зрения, проступают очертания строений «Восточной».

Они надвигаются на нас, как мираж, будто с моих глаз сдёрнули невидимую пелену.

Замечаю знакомые мне контуры буровой, лаборатории и жилых блоков.

Отсюда они кажутся кукольными домиками, постепенно увеличиваясь в размерах

И рядом со мной, словно возникнув прямо из воздуха, оказывается Зорин.

Он тоже смотрит в иллюминатор, держа в левой руке свой чертов дипломат!

«Что же у него там такое? — думаю я. — Золото, бриллианты?»

— Павел! — приказывает Бати радисту, отвлекает меня от раздумий, — сообщи на «Южную». Мы обнаружили станцию! Снижаемся для разведки. Будем летать кругами над «Восточной» на высоте до ста метров и ниже. Затем, попытаемся сесть!

Радист быстро передаёт сообщение командира.

— Борт 41707, — отвечает «Южная», — вас поняли! Будьте осторожны! Конец связи.

Ил-14 приближается к станции, и время для всех нас, будто останавливается.

Мы жадно всматриваемся в строения.

Всё выглядит заброшенным, мёртвым. Ни единого огонька. Ни движения. Будто люди, просто внезапно исчезли, оставив всё, как есть.

— Ничего не понимаю, — шепчет Кимчи, глядя вместе со мной в иллюминатор. — Как будто там, все разом испарились…

Самолёт проносится над станцией. Уходит на левый разворот и… внезапно, у блока, что-то мелькает.

Фигура!

Человек!

— Видите? — кричу я. — Там, кто-то есть! Живой!

Я едва не сворачиваю себе шею, пытаясь увидеть, что там происходит внизу.

Вижу, как полярник, что есть духа, несётся в сторону взлётной полосы.

Падает.

Поднимается.

А дальше…

— Смотрите! Там ещё второй! — кричит Илья.

У штурмана, в его коморке, по левому борту, есть выпуклый прозрачный блистер с оптическим визиром, выступающий за габариты фюзеляжа Ил-14. И, если в поле зрения есть земля с приметным ориентиром, с его помощью можно было определить угол сноса самолёта.

Между собой мы называем его «аквариум», и лучшего места для наблюдения сейчас не придумаешь.

Самолет ныряет в серую хмарь, уже посеревшего, предрассветного неба.

— Чёрт! — вполголоса ругаюсь я, не успев всё рассмотреть.

Только замечаю, как вторая, и, едва различимая фигурка, что-то резко вскидывает. В сумраке вспыхивают две вспышки. Первый человек падает в снег, а в небо, тут же взвивается ракета и распускается в нём ярко-красным, почти кровавым цветком.

Я поворачиваю голову, и пересекаюсь взглядом с Зориным.

Он видел тоже, что и я.

Глаза нас не обманули. Второй убил первого, два раза шмальнув из ружья, но беглец успел выстрелить из ракетницы, прежде, чем замертво упал в снег.

Глаза Зорина ничего не выражают. В них словно застыла пустота. И я дам голову на отсечение, что он был готов, к чему-то подобному, будто заранее знал, что со станцией и полярниками, что-то не так!

Самолёт уходит на разворот. Движки гудят, и я, не говоря ни слова, бросаюсь к кабине пилотов.

Застываю в проходе. Прямо передо мной, посередине, за пилотами, сидит бортмеханик. Слева Батя, а справа Евген.

Пилоты напряжены и всё своё внимание переключили на управление самолётом.

Я же смотрю вперёд, сквозь лобовое остекление.

«Восточная» несётся прямо на меня, возникая прямо из сумрака, который всё больше истаивает, сгорая в начавшемся рассвете.

Окружающая меня действительность уходит на второй, даже на десятый план.

Переговоры пилотов. Голос радиста за спиной. Всё это — теперь, неважно.

Я, будто выхожу за пределы кабины.

Бам!

Подо мной врубаются фары самолёта, который летит на предельно малой высоте, едва ли, не стелясь над ледяными торосами, словно тень.

Станция всё ближе, а вместе с ней и человек, который смотрит, как мне кажется, прямо в остекление кабины.

У его ног валяется бездыханное тело первого полярника.

Человек поднимает над собой горящий красным огнём фальшфейер, а затем, бросает его себе под ноги, мгновенно превращаясь в живой факел.

И все мы — я, Батя, второй пилот, а также Кимчи и Зорин, вставший у меня за спиной, видим, как пламя взметается вверх, коптя чёрным и густым дымом.

Огонь пожирает обоих, точно изголодавшийся зверь.

Ил-14 проносится над трупами и «Восточной», вздымая вокруг себя белые клубы снега.

Самолёт летит навстречу ярко-кровавому солнечному диску, который медленно поднимается над горизонтом, как последний вестник живых.

Ил-14 уходит на очередной разворот, в сторону посадочной полосы. А я ловлю себя на мысли, что, возможно, нам не стоило вообще сюда прилетать.

Возможно, «Восточная» должна была остаться забытой во льдах, навсегда …

Глава 3. 62 градуса ниже нуля

— Что это, нахрен было?! — спрашивает Евген у Бати.

— Не знаю! — рявкает он. — Нам сейчас о живых нужно думать! Может быть, там ещё кто-то остался! Глеб! — обращается он ко мне. — А ты, что обо всём этом думаешь?

— Я ­— не психиатр, — отвечаю я. — Может быть один из полярников сошел с ума. Такое, пусть и редко, но бывает при длительной изоляции и воздействии сверхнизких температур. Вот он и учудил такое! — я, намеренно, увожу разговор в другое русло, а в голове у меня так и вертится:

«Изоляция! Как в средние века, во время эпидемий чумы, в городах и поселениях, заражённых сжигали вместе со всеми домочадцами, заперев их в домах. Так и здесь. Этот полярник решил разом убить двух зайцев. Сжег себя, вероятного больного, и, заодно, послал нам сигнал — типа, не суйтесь сюда! Но всё это — лишь — моё предположение, которое, впрочем, объясняет, почему, так внезапно, замолчала «Восточная». Карантин!»

— Кто знает, что там произошло? Пока не приземлимся — не поймём! — заканчиваю я.

Мне, совсем не хочется проверять мою догадку на собственной шкуре, но, заднюю я тоже не дам. Я же — врач! Это — всё равно, что отказаться входить в чумной барак, только потому, что тебе страшно за свою жизнь. Долг — превыше всего!

Пока мы это обсуждали, Ил-14 пошел на ещё один круг над станцией.

— Смотрите! — это доносится голос штурмана, который всё это время продолжал наблюдать за «Восточной» через «аквариум». — Буровая на станции! Она полностью сгорела!

Мы все в кабине, поворачиваем головы, а бортмеханик даже привстаёт со своего места, чтобы получше всё рассмотреть.

Мы видим сквозь остекление, что «Восточная» выглядит так, будто она пережила набег орды.

В свете восходящего солнца отлично видно, что техника, жилые блоки, научный отсек и станция метеорологов явно заброшены. Выморожены. Двери открыты настежь. Окна заколочены, точно полярники решили забаррикадироваться.

Вокруг, как попало, валяются бочки из-под горючего, а чуть дальше от научного блока, левее от цистерн с дизелем, чернеет непонятная масса.

Что-то здесь нечисто! И Зорин знает, что именно! Только нам ничего не говорит!

Но, раз его к нам прислали в такой спешке, значит на Большой земле хотят узнать, что точно здесь произошло. И там — на Большой земле, владеют лишь общей информацией. И им нужно больше информации, прежде, чем принять окончательное решение, что делать дальше. Иначе бы, вместо одного Зорина, сюда бы прислали целый отряд.

Всё это время Батя молчит, сжимая штурвал и наблюдая за приборами. А я ощущаю, как Зорин прожигает своим взглядом мой затылок.

— Нам нужно садиться, — неожиданно произносит Зорин.

В его голосе звенит сталь, хотя он и произнёс это негромко, заставив к себе прислушаться всех.

— Немедленно! — а это прозвучало уже намного громче.

Он, как невидимка, нависает над всеми нами, точно кукловод, который дёргает за ниточки.

Евген поворачивает голову и кидает быстрый взгляд на Зорина. Он силится открыть рот, чтобы, что-то ответить, но его опережает Батя:

— Пока, продолжаем облёт! — произносит он. — Снижаемся до пятидесяти метров. Нужно проверить, в каком состоянии находится взлётно-посадочная полоса! Мне совсем не хочется разбить самолёт при посадке!

— Это — приказ! — чеканит слова Зорин.

— Чей?! — кидает, точно харкает Батя.

— Мой! — взрывается Зорин. — Вы же получили инструкции перед вылетом, не так ли?

Зорин делает акцент на слове: «инструкции».

— Получил, — цедит Батя, — только на воздушном судне командую я! И я несу ответственность за экипаж, полярников и… — Батя старается скрыть в голосе нотки сарказма, — пассажиров!

Зорин пропускает это мимо ушей и только настаивает:

— Нам нужно высадиться на станции! Как вы это сделаете, меня не волнует! Выполняйте!

Ситуация накаляется. Воздух в салоне, будто наэлектризован. Ещё немного, и Батя взорвётся. Я-то хорошо знаю его суровый характер. Поэтому, я решаю вмешаться:

— За бортом, за минус шестьдесят градусов, — говорю я, повернувшись к Зорину. — При таком морозе лыжное шасси почти не скользит. Это — всё равно, что попытаться приземлиться на песок. Даже если и сядем, при любой, даже самой кратковременной остановке, лыжи намертво примёрзнут к насту. Самолёт потом просто не взлетит!

— И ты предлагаешь, — Зорин подчёркнуто усмехается, — покружить здесь, пока мы не выработаем горючку, а потом, убраться отсюда восвояси?!

— Я предлагаю, — я, в свою очередь, прожигаю Зорина взглядом, — приземлиться. Только не останавливаться, а десантироваться с борта на ходу, как мы делали «за речкой»! Знакомый расклад, да? — подначиваю я его.

Зорин, как мне показалось, на мгновение, вскинул от удивления бровь. Значит, я попал точно в цель! Он был в Афгане!

— Знакомо, — едва ли не по слогам отвечает он мне. — Командир! — обращается он уже к Бате. — А я смотрю, Док-то в теме! — он тоже решил звать меня Доком, а не по имени. В друзья, что ли, набивается? — Дело выгорит?

— Не проверишь, — жёстко отвечает Батя, — не узнаешь! Шансы есть!

— Тогда, действуем! — торопит нас Зорин.

Я понимаю, что у него приказ с самого верха. И ему, любой ценой нужно проникнуть на станцию. А все мы, типа — такого расходного материала. Группа сопровождения для этого гражданина.

И отвертеться от этого не получится. Значит, у нас, только один выход — выполнить эту боевую задачу, и выжить!

— Да вы, с ума посходили! — в разговор решает вмешаться Валёк. И делает он это — из-за страха. — Мы же там нахрен разобьёмся!

Зорин поворачивается, и смеривает парня с ног до головы тяжелым взглядом. Сжимает кулак правой руки.

Ситуация снова обостряется.

— А тебя, пацан, и не спрашивают!

Зорин делает шаг вперёд. И парень, явно прочитав угрозу в его глазах, быстро отступает. Пятясь назад, как раз, чтобы его перехватил Дед.

Ян кладёт здоровенную ручищу на плечо Валеры, и, стараясь перевести всё в шутку, говорит ему:

— Не боись! Мы ещё на твоей свадьбе спляшем!

— Главное, — Валёк пытается сбросить с себя пятерню Деда, — чтобы не на похоронах!

Наконец, ему это удаётся, и парень плюхается на сиденье, уставившись в одну точку.

— Нам нужно подготовить груз к сбросу! — говорю я Бате.

— Давай! — отвечает он мне, а сам концентрируется на управлении самолётом, который продолжает нарезать круги над станцией.

За иллюминаторами уже разгорелось утро, и белый свет заливает грузовой отсек Ил-14, как молоком.

Я снимаю, немного запотевшие очки. Протираю их, растирая стёкла пальцами в перчатках. Снова надеваю.

— Так! — мой голос разносится от кабины до хвоста. — Как только мы приземлимся, у нас будет всего несколько минут, чтобы, сначала, скинуть припасы и оборудование, а затем, самим выпрыгнуть из самолёта. Окажемся снаружи, живо убираем груз со взлетной полосы, чтобы борт мог разогнаться и взлететь! Дальше двигаемся к станции! Всем всё понятно?

Я обвожу взглядом притихших полярников. Валера сидит молча, уставившись в пол, как отмороженный. Дед. Ну… Яну, как обычно, на всё пофиг. А Кимчи, против обыкновения, серьёзен, как никогда. Он-то хорошо понимает, что нам предстоит сделать. Такое, чего ещё никто и никогда не проворачивал на «Восточной»!

— А мы с тобой сработаемся! — неожиданно говорит мне Зорин и протягивает мне руку. — Зови меня Алтаем, Док! Как там, «за речкой». — и Зорин мне подмигивает. — А остальные, — он смотрит на Кимчи, Деда и Валеру, — Львом Николаевичем!

Я пожимаю его руку в ответ, чувствуя, как мою ладонь, с силой обхватывают, точно выкованные из железа пальцы. Но и я, не лыком шит!

— Сработаемся! — отвечаю я, понимая, что всё это — напускное.

Просто Зорину нужен кто-то, кто поможет ему выполнить его работу, а, для этого, все средства хороши.

Психолог!

А мне же нужно, вопреки всему, попасть на станцию, чтобы разобраться в этой головоломке и…

Даже не хочу об этом думать.

Слишком много неизвестных в этом уравнении.

Если же мои, самые худшие опасения подтвердятся, то, тогда…

Я гоню эту мысль прочь.

Не сейчас.

Потом!

Сначала нужно найти подтверждение моей догадке. Пока ещё очень смутной, как ускользающая тень.

— Так! — Батя прерывает наш поединок с Зориным, пока мы оба не сломали друг другу руки. — Начинаем! Садитесь там уже! Набираю высоту! Потом делаем заход на посадку!

Я сажусь на прежнее место. Зорин напротив меня. Вместе со своим чемоданчиком.

Отворачиваюсь, и смотрю в иллюминатор.

Мы кружим над станцией, и картина внизу не внушает оптимизма.

Взлётно-посадочная полоса заметена снегом. Местами видны снежные бугры и острые ледяные заструги.

Наверняка они образовались после пурги. Нам придётся пройти по самому острию бритвы, чтобы приземлиться и не воткнуться носом в снег.

Обычно, перед посадкой, зимовщики, заранее расчищают полосу трактором. Приглаживают её гладилками. Утрамбовывают. Заледеняют до состояния камня.

Убирают «иголки» — нетронутый перестывший снег, который похож на тысячи шипов, разом вонзающихся в лыжи самолета, что тормозит борт при наборе скорости.

«Да, ужж, — думаю я, — сесть на эту полосу — это одно, а вот потом, взлететь с неё — это — совсем другое!»

Но, выбирать нам, не приходится.

Я снова прислушиваюсь к разговорам в кабине.

— Батя! — напряжённо говорит штурман. — Полоса визуально просматривается, но её состояние, хуже некуда! Она же, совсем не расчищена! Занесена снегом! По моим расчётам, её длина, меньше километра. Для нас, даже при частичной загрузке и на лыжах — это — минимум, чтобы оторваться! Если напоремся на заструг передним лыжонком, то уроним борт!

— Вижу! — хрипло отвечает командир. — Надо это сделать! Надо! Это — мой приказ! Евгений, — Батя обращается ко второму пилоту, — готовься к посадке! Борт я пилотирую сам! Ты только на подстраховке! Понял?

— Да, — глухо раздаётся в ответ.

— Павел! — это Батя говорит уже радисту. — Сообщи на «Южную». Приняли решение садиться. Риск высокий, но нужно это сделать! Ещё им скажи… — командир задумывается, — что наблюдаем на поверхности, рядом со станцией, тела двух полярников. Код: «Красный» два! Без подробностей того, что мы видели! Это я сам передам уже шифровкой! Возможно, на «Восточной» есть ещё выжившие! На этом, всё!

Павел быстро нажимает тангенту:

— «Южная»! Я — борт 41707! Приняли решение садиться на ВПП станции «Восточная»! Состояние полосы, неудовлетворительное! Видимость низкая! За бортом, минус шестьдесят градусов! Температура всё время падает! Обледенение продолжается! Внимание! Код «красный» два! Повторяю! Код «красный» два! Без признаков движения! Может быть там, кто-то есть ещё! Далее, будем действовать по обстановке. Приём!

Секунды тишины, и в наушниках раздаётся ответ:

— Борт 41707! Вас понял! Код «красный» два! Передам по цепочке далее! Действуйте осторожно! Конец связи!

Батя кивает:

— Штурман, курс на полосу! Евгений, держи скорость на снижении 180! Потом плавно сбрасывай до 140! И я беру управление на себя! Павел, следи за радиомаяком! Если поймаешь сигнал, сразу докладывай. Кимчи, Дед, Валёк! Готовимся к жёсткой посадке! Закрепитесь, как сможете! Глеб! Ты у них за главного! Как только сядем, груз быстро на полосу! Потом выставляете трап! И сами долой с борта! Тимофей! Илья! Помогаете им! Я буду ходить по полосе зигзагами! Если остановлюсь, то лыжи примёрзнут к насту! Внимательнее там, чтобы не попасть под шасси! Все всё поняли?

В ответ ­— тишина.

— Молчание, — наигранно смеётся Батя, — знак согласия! Начали!

«А вот Зорина он не упомянул, — думаю я, — специально так сделал. Типа он — сам по себе. Не в команде?»

Самолёт кренится. Идёт на снижение.

В отсеке слышно, как Батя и Илья переговариваются друг с другом:

— Высота 300… 250… 200… — отсчитывает штурман. — Полоса прямо по курсу! Ветер боковой! Пятнадцать метров в секунду. Порывами до двадцати! Сильный снос борта! Обледенение крыльев продолжается!

— Понял, — хрипит Батя. — Держим курс! Евгений, работай двигателями! Так, так… Плавно, плавно… Теперь я! Держу его! Держу! Выпустить шасси!

Это уже работа бортмеханика, которому приходится для этого выполнить ряд последовательных и физических действий. Прям, целый магический обряд!

Я, почти вижу, как Тимофей это делает.

Он, стиснув зубы, нагибается и быстро снимает «морской болт» с цепочки, который служит «защитой от дурака» для блокировки механизма.

Откидывает расконтренную этим болтом фиксирующую «серьгу». Далее, следует поворот муфты. Чётко, без задержки, до совмещения прорезей.

Затем, бортмеханик нажимает на защёлку рукоятки. Освобождает рычаг уборки-выпуска шасси, и тянет его на себя.

Раздаётся глухое клацанье механизмов.

Скрип гидравлики.

Стойки медленно выходят из ниш, до характерного щелчка.

В кабине мигают зелёные индикаторы:

«Шасси выпущено, зафиксировано».

— Готово! — коротко докладывает бортмеханик, и вытирает испарину, выступившую у него на лбу, несмотря на холод в кабине.

Самолёт, при этом, как бы спотыкается. Сказывается возросшее сопротивление воздушному потоку лыжного шасси, но винты тащат Ил-14 вперёд, как пушинку.

— Закрылки пятнадцать! — отдаёт новый приказ Батя.

Евгений активирует выпускной механизм.

Закрылки выходят на расчётный угол с глухим металлическим лязгом, с трудом преодолевая сопротивление обледеневших механизмов.

По корпусу самолёта пробегает лёгкая дрожь. Крыло изменяет профиль, увеличив подъёмную силу, но, одновременно, возрастает и лобовое сопротивление.

Батя поддаёт газу, и двигатели Ил-14 натужно взвыли, чтобы самолёт поддерживал постоянную скорость снижения.

— Двадцать пять! — торопит Батя.

Я вижу в иллюминатор, как массивные панели закрылков, расположенные на задней кромке крыла, отделились от основной плоскости, пошли вниз, и образовали в крыле узкие щели.

— Тридцать пять!

Воздух с шипением прорывается сквозь эти щели, создавая дополнительный тормозной эффект.

— Сорок пять! На максимуме!

Самолёт ощутимо просаживается, но тут же выравнивается.

Батя чуть тянет на себя штурвал и ещё увеличивает тягу, передвинув РУД — рычаги управления двигателями вперёд, компенсируя возникающий пикирующий момент.

— Закрылки выпущены, — коротко докладывает штурман. — Угол в норме! Контроль по индикатору — зелёная зона!

— Понял! — отозвался Батя. — Держим режим! Держим! Евгений, следи за тягой! Не дай скорости упасть ниже ста сорока!

Я же продолжаю смотреть через иллюминатор, на то, что происходит снаружи.

Закрылки продолжают работать.

Их опущенные контуры чётко выделяются на фоне снежной круговерти, а сквозь щели, то и дело, вырываются вихри снежной пыли и ледяного крошева.

— Снижаемся! — почти скороговоркой проговаривает Батя. — Снижаемся! Внимание! Держитесь там!!!

Со своего места мне кажется, будто сами крылья напряглись, вцепившись в разреженный антарктический воздух, чтобы удержать многотонную машину над коварной полосой.

— Скорость 160… 150… — продолжает штурман. — Касание через…

Самолёт дрожит, вибрирует.

Мы все замираем.

Я чувствую, как моё сердце колотится, где-то уже в горле.

— Садимся! — выкрикивает Батя.

Самолёт дрожит и лыжи касаются рыхлого снега.

— Есть! — выкрикивает штурман.

Бух!

Удар!

Ещё один!

И ещё!

Бух!

Самолёт проваливается в наст, как в пуховую перину. Уплотняет его своей массой. Подпрыгивает, как мячик.

Бух!

Снова уходит вниз.

Бух!

Удар!

Бух!

Снова удар!

Млять!

Эта бешеная болтанка вынимает из тебя саму душу, и грозит вытряхнуть все потрохи!

Мы скачем в облаке снежной пыли, точно плывя по волнам в бурном море, тяжело переваливая через гребни, каждый из которых может стать для нас последним.

А ты сидишь и знаешь, что ты ничего не можешь с этим поделать! И тебе только остаётся надеяться на свою удачу и мастерство Бати и его экипажа, от которого сейчас зависят наши жизни!

Глава 4. Шаг в пустоту

Батя плавно сбрасывает газ, почти до холостого хода. Закрылки полностью выпущены.

Они работают, как воздушный «парус», отлично нас замедляя.

— Не торопись с тормозами! — бросает Батя Евгению — второму пилоту. — Пусть лыжи прикатаются! Работай нежно! Нежно! Как с девушкой!

Секунды тянутся, как вечность. Самолёт скользит, слегка виляет из стороны в сторону. И Батя чуть подруливает рулём направления, выравнивает курс.

Ил-14 вздрагивает. Каждая его часть стонет, как живое существо. И, мне кажется, что корпус, вот-вот развалится от перенапряжения и хрупкости металла на морозе.

Самолёт трясёт на неровностях, а вокруг нас, из-за вращающихся винтов, вздымаются клубы белого крошева, из которых Ил-14 вырывается, будто объятый белым племенем.

— Убрать закрылки! — приказывает Батя. — Плавно, без рывков! Держим! Держим его! Евгений, не спи! Подруливай! Не дай ему зарываться передним лыжонком!

В голосе командира чувствуется сталь, а ещё — хорошо скрываемое волнение. Только он один сейчас знает, чего нам стоила эта посадка.

— Второй! — рявкает Батя, адресуя этот окрик Евгению, когда он злится. — Не зевай там! Закрылки!

— Готово! — отвечает Евгений, выполнив приказ командира.

С прежним лязгом и натужным гулом гидравлики, выдвижные панели начинают возвращаться в исходное положение.

А Ил-14 рвётся вперёд, прорываясь сквозь снег, как торпеда.

— Тормоза! — рявкает Батя. — Работаем короткими! Раз-два! Раз-два!

Евгений жмёт на тормозные гашетки.

Вот так:

Импульс — пауза.

Ещё один импульс — пауза.

Лыжи цепляются за уплотнённый под ними снег выдвижным «плугом». Шипят, высекая белое крошево.

— Гребёнки вышли! — коротко докладывает Евгений. — Идёт торможение!

Скорость самолёта падает, но не так быстро, как нам хотелось бы.

Двигатели ревут. Ил-14 дёргается, но продолжает скользить вперёд.

Мы мчимся к краю полосы, и я чувствую, как внутри меня всё сжимается.

«Хватит ли нам длины?» — думаю я.

Теперь, главное — не дать лыжам примёрзнуть к насту.

Глухие удары сменяет частая дрожь, которая пробивает самолёт до самых заклёпок, а меня до печёнки.

Мы сидим в грузовом отсеке, ни живые не мёртвые. Всё время ожидая, что шасси не выдержат, обломятся, и мы уткнёмся носом в снег или завалимся на одно из крыльев.

— Полоса неровная! — кричит Евгений. — Ямы, бугры!

Ил-14 качается. Его заносит в сторону.

Раздаётся резкий скрип.

Батя выравнивает штурвал и борется с управлением, как с атакующим его хищником.

— Тормозные щитки открыты! — докладывает второй пилот. — Скорость падает! Замедляемся!

— Медленно! — рычит командир. — Теперь мы идём слишком медленно! Лёд намертво схватит лыжи, если мы остановимся!

— Батя, — встревоженно кричит Илья, — до конца полосы примерно триста метров! Если не успеем, то…

— Знаю! — отрезает командир. — Евгений! Стоп тормоза! РУД вперёд! Даём форсаж!

Двигатели ревут. Самолёт дёргается. Скользит вперёд. Мы все хватаемся, за что попало, чтобы не упасть.

— Держимся! — командует Батя сквозь зубы.

Самолёт проносится до конца полосы, слегка заносит хвост.

Батя мгновенно парирует занос. Руль направления, крен чуть влево…

Мы выравниваемся. Идём на малом газу.

— Прошли! — выдыхает штурман.

Ил-14 медленно продвигается вперёд. Разворачивается. Не останавливается.

Батя переводит дух, вытирает пот со лба и кричит, стараясь заглушить рёв двигателей, которые захлёбываются на морозе и разряжённом воздухе:

— Док! Готовь ящики к выбросу! Как только полностью развернёмся, открывайте грузовой люк и скидывайте всё, что успеете! Потом, спускаете лестницу и по ней, уже сваливаете сами! Только живо у меня там! Время не ждёт! На счету каждая секунда! Тимофей, Илья, — вы у них на подхвате! По моей команде!

— Понял! — отвечаю я. — Ребята, к люку! Быстрее!

Я бросаюсь к ящикам и тюкам. Кимчи уже отстёгивает крепления. Дед подхватывает тяжёлые коробки с оборудованием, а Валёк ему помогает.

Тут же уже и Зорин. Тоже не отстаёт о других. Крякнув, он подтаскивает к сдвоенным створкам грузового выхода тяжеленый ящик с аккумуляторами. Молодец! Засунул свою гордыню и норов, куда подальше! Свой человек!

Теперь, мы — отряд!

— Так, — командую я, — сдвигаем всё к грузовому люку! Быстро, но аккуратно! Будем выбрасывать припасы и всё остальное прямо на ходу!

Кимчи, Дед и Валёк уже у грузового отсека. Штурман и бортмеханик тоже подбегают к нам.

Встают в цепь, чтобы быстро передавать нам ящики и тюки.

Я бросаюсь к грузовому люку. Руки дрожат, но я заставляю себя действовать чётко. Некогда паниковать!

— Кимчи, держи ручку! — кричу я. — Дед, помогай! Нужно снять стопор!

Дед наваливается могучим плечом, и отводит предохранительный рычаг. Слышится металлический щелчок. Первый замок разблокирован.

— Ещё два слева! — командую я, ощупывая обледенелые защёлки.

Пальцы в меховых перчатках плохо меня слушаются.

Стаскиваю перчатку с правой руки, закусив её зубами. Хватаюсь за холодный металл. Кожа тут же прилипает к замку. Ощущение, что я дотронулся до раскалённого чайника. Но я дёргаю рычаг на себя.

Ещё щелчок!

Третий замок поддаётся с трудом, видимо его заклинило от мороза.

— Валёк, нож! — я протягиваю руку.

Радист мгновенно вручает мне «бабочку».

Я ловко её раскрываю и поддеваю лезвием защёлку, едва ли не обламывая ногти. Наконец, последний замок сухо щёлкает.

— Отводим створки! — хриплю я.

Мы с Дедом хватаемся за ручки. Зорин нам помогает. Силищи ему тоже не занимать!

Правая, более короткая створка люка идёт туго. Примерзла, скотина!

— Давай! Навались! Раз-два! — орём мы хором.

На третий рывок, створка, с противным скрежетом, откидывается в сторону и фиксируется упором у фюзеляжа. Левая, более длинная створка, уходит влево, к хвосту.

В отсек тут же врывается ослепляющий нас солнечный свет и ледяной ветер, который несёт за собой снежную крупу, которая тут же забивает нам глаза.

Но хуже ветра — мороз!

Иллюминаторы тут же покрываются наледью, а мне в глотку будто забивают ершёный кляп, состоящий из тысячи иголок.

Ни охнуть, ни вздохнуть!

Сердце, будто тоже останавливается. Но я, пересилив себя, кричу, что есть сил, стараясь переорать грохот работающих движков:

— Люк открыт! Погнали! Быстрее! Выбрасываем всё, что успеем! Потом, прыгаем сами!

Кимчи уже толкает к краю, за которым только лёд и снег, первый ящик.

— Раз… два… три! — отсчитываю я. — Взяли! Пошел!

Ящик с медикаментами вылетает наружу.

Перекатывается по снегу.

Наконец, он останавливается.

— Ещё! — кричу я, глядя на полосу под нами. — Быстрее! Быстрее!

За ящиком летят тюки с тёплыми вещами, канистры с горючим, коробки с инструментами.

— Док! В сторону! — орёт мне Зорин, и выкидывает за борт ещё один ящик. За ним другой и третий.

Штурман с бортмехаником и, прибежавший к ним радист, тоже не отстают.

Ребята помогают нам выкидывать всё, что можно, заодно освобождая грузовой отсек Ил-14, чтобы уменьшить вес самолета при взлёте.

В этот момент самолёт резко подбрасывает на бугре, и мы едва удерживаемся на ногах.

Наконец, Дед подхватывает последний — самый тяжёлый контейнер с запчастями для дизель‑генератора, который мы, при загрузке, с трудом, вдвоём, затащили в самолёт.

— Этот — мой! — рычит он. — Не оставлять же его здесь!

Он сбрасывает ящик, как фугасный заряд, и он, ухнув, тоже летит в снег.

— Всё! — кричу я. — Теперь сами! Трап!

Радист и бортмеханик подтаскивают к краю Г-образную лестницу. Спускают её вниз, и закрепляют страховочные крючья в полу грузового отсека.

— Держим! — кричат они нам, сидя на корточках у выхода и, каждую секунду рискуя вывалиться наружу.

— Внимание! — орёт нам Батя. — Я попробую сбавить скорость до минимума! Как только замедлимся — прыгайте!

— По моей команде! — начинаю я. — По очереди! Дед, ты — первый! Затем Кимчи! Потом — ты! — я показываю пальцем на Валька, у которого, из прорезей в маске видны округлившиеся глаза. Затем ты… Алтай! — выдавливаю я из себя, видимо, позывной Зорина в Афгане, и, замечаю, как он, кивнув мне, пристёгивает свой дипломат к левому предплечью, ловко выуженными из кармана наручниками.

— Я — замыкающий! — добавляю я. — На счёт… — я поднимаю руку, внимательно следя за скоростью Ил-14 и бешеной круговерти снега и льда за бортом. Самолёт замедляется, и я даю отмашку. — Раз… два… три! Пошел!

Дед разворачивается. Спиной к выходу. Хватается за поручни лестницы и быстро спускается вниз.

В метре от поверхности, он оглядывается, а затем, мощно оттолкнувшись ногами от перекладины, и, сгруппировавшись, с матом плюхается в снег.

Перекатывается по нему, прижав руки и бокам и прижав голову к груди. Затем, тут же вскакивает и, что есть духа, бежит к лежащим на насте ящикам и тюкам. И начинает оттаскивать их в сторону, чтобы расчистить путь для взлета самолета.

Теперь, Кимчи.

Кореец, буквально скользит вниз по лестнице.

Прям, как пушинка, с ловкостью воздушного гимнаста.

Я не успеваю опомниться, как он уже быстро перекатывается по снегу. Быстро поднимается и тоже бежит к Деду.

— Пошёл! Время! — я подталкиваю растерявшегося Валька к выходу.

Парень, охнув, как-то нелепо перевернувшись, опускается на четвереньки и ползёт задом к проёму.

Держится за руку бортмеханика. Хватается за поручень и начинает, очень медленно, спускаться по лестнице.

— Шевелись! Быстрее! Быстрее! — подначивает его Зорин.

А я же, видя всё это, мысленно прошу только об одном, чтобы он не сломал себе шею при падении.

Несмотря на неуклюжесть, Валёк, благополучно приземляется, хоть он и бухнулся на спину.

Так парень лежит на снегу пару секунд, точно не веря, что он всё ещё жив. Затем поднимается, и ковыляет к Деду и Кимчи, фигурки которых уже скрылись за хвостовым оперением самолёта.

— До встречи на земле, Док! — кричит мне Зорин. И, буквально ныряет в проём, мгновенно развернувшись.

Я даже не успел понять, как он это сделал.

Секунда и он уже оказался внизу, ловко приземлившись на обе ноги, как это делают парашютисты при приземлении.

Зорин бежит в конец полосы. Надеюсь, что ему не придёт в голову глупая идея сорвать с головы маску и вдохнуть воздух через рот.

Если он это сделает — прощай лёгкие! Прихватит так, что потом останется только молиться. Причём, всем богам сразу.

Теперь — мой черёд!

Я снимаю очки. Заталкиваю их в футляр. Мир сразу же заволакивает мутью, будто я открыл глаза под водой.

Да, с моим зрением, только в десантников играть!

Проверяю, как закреплена фотокамера на груди и делаю шаг в сторону проёма, как…

Бух!

Самолёт подкидывает на ледяном бугре.

Стремянка подлетает вверх. Крючья вылетают из креплений в полу, и лестница исчезает в проёме, будто её здесь и не было.

Черт!

Ребята смотрят на меня, и я делаю шаг к открытому проёму, за которым мелькает снежная круговерть.

— Ты, куда?! — кричит мне радист. — Разобьёшься, нахрен!

Я ему не отвечаю.

Быстро подхожу к краю и замираю у распахнутого люка.

Ветер рвёт на мне Каэшку. Швыряет в лицо колючую снежную крупу.

Полоса несётся внизу с пугающей скоростью.

Перед глазами мельтешат бугры, ледяные наросты, сугробы со слежавшимся снегом.

Это, — всё равно, что прыгнуть на твёрдую поверхность на скорости в 60 км/ч.

Если мне не повезёт, то я, в лучшем случае, сломаю себе руку или ногу. А в худшем, позвоночник или шею. И то, и то, здесь, в самой холодной точке планеты, без возможности эвакуации, означает медленную и мучительную смерть.

Значит, я должен выжить.

— Раз… — говорю я сам себе.

Голос у меня хриплый, почти срывается.

— Два…

Я сжимаю кулаки, и глубоко вдыхаю ледяной воздух.

— Три!

— Глеб! — несётся мне вслед голос радиста, но я уже всё для себя решил.

Шаг в пустоту.

Отталкиваюсь от проёма изо всех сил, чтобы не попасть под руль высоты Ил-14.

На мгновение, как мне кажется, я, будто зависаю в воздухе. Вокруг меня только рев двигателей, свист ветра и бескрайняя белая бездна.

Бух!

Удар!

Ноги сгибаются в коленях, но сила инерции бросает меня вперёд.

Кувырок в снегу. Жёсткий, болезненный, с хрустом наста под растопыренными пальцами.

А… чёрт!

Поясницу простреливает острой болью.

Переворачиваюсь.

Лежу.

Дышу.

Стараюсь понять, я цел, или переломал себе все кости?

Судя по ощущениям, цел, но это — не точно.

Заставляю себя подняться.

Делаю это с трудом.

Осторожно. Каждую секунду ожидая будто удара спицы в позвоночник из-за сдавленных нервов.

Вроде… ничего.

Отряхиваюсь. Дышу через нос.

Вдох — выдох.

Вдох — выдох.

Воздух ледяной, обжигающий, как чистый спирт.

Я его буквально пью, жадными глотками, и он, от стерильности, почему-то отдаёт ванилью.

Запускаю руку в карман. Вытаскиваю из него футляр с очками. Надеваю их и осматриваюсь.

Ил-14 движется к концу полосы, давая нам время убрать все тюки и ящики с ВПП и, заодно, утрамбовывая лыжами наст.

Мои товарищи уже бегут ко мне.

Кимчи машет рукой.

Дед, что‑то кричит, но его слова уносит ветер.

Я поднимаю кулак в воздух — знак, что я цел, и со мной всё в порядке.

В груди бешено колотится сердце. Кровь стучит в висках, а руки дрожат от всплеска адреналина.

Я здесь. На «Восточной». Живой!

Ребята меня обступают.

Дед легонько хлопает по плечу, а то, мало ли, вдруг у меня есть скрытые травмы, и говорит:

— Ну… ты блин… даёшь!

Валера молчит. Кимчи тоже, и только Зорин, тяжело дыша с непривычки, глухо произносит:

— Никто, кроме нас! Ведь так, Док?

Я пристально смотрю ему в глаза. Замечаю, как Зорин мне хитро подмигивает, и я ему киваю.

Самолёт, тем временем, докатывается до конца полосы, разворачивается и начинает медленно рулить обратно к нам.

Мы все переглядываемся.

В глазах полярников читается только одно:

«Теперь, мы здесь. И обратного пути у нас нет!»

— Расчищаем полосу! Живо! — командуя, быстро придя в себя. — Время не ждёт! Иначе они не улетят!

Мы бежим, к ящикам и тюкам, разбросанным вдоль ВПП, проваливаюсь по колено в снег, и, стараясь попасть в колею от лыж самолёта.

Нас, в спину, подгоняет гул двигателей Ил-14, который готовится пойти на взлёт.

Если он этого не сделает через несколько минут, то у него не хватит горючего долететь до «Южной».

И, теперь, только от нашей слаженной работы на диком морозе зависят жизни экипажа самолёта Бати.

Ветер свистит в ушах. Завывает, как раненый зверь. Будто сама Антарктика пытается нас остановить.

Снег бьёт в лицо с такой силой, словно тысячи ледяных иголок одновременно впиваются в кожу, проникая даже сквозь маску.

Каждый вдох — испытание.

Морозный воздух обжигает лёгкие, будто я глотаю осколки стекла, чувствуя, как они царапают моё горло.

— Валёк, бери канистры! — хриплю я, хватая ближайший ящик с медикаментами.

Мой голос срывается, звучит глухо, будто мне в глотку набили толстый слой ваты.

— Кимчи, ты с ним! Дед, мы тащим тяжёлые коробки! Их надо убрать первыми! Алтай, помоги нам с аккумуляторами и запчастями для дизеля!

Валёк кивает, но видно, что он на грани.

Пальцы в перчатках едва сгибаются. Дыхание прерывистое. Сквозь маску вырываются куцые облачка пара, и они тут же превращающиеся в иней.

Он хватается за ручку канистры. Дёргает её на себя.

Не выходит!

Она намертво примерзла к насту!

— Чёрт! — бормочет парень. — Не идёт!

— Пинками её! — ору я. — Пинками! Дед! Подсоби ему!

Дед, не говоря ни слова, подбегает. Точнее, ковыляет до Валька, по колено увязая в снегу.

Сжимает кулаки. Делает глубокий вдох (слышно, как морозный воздух с хрипом входит в его лёгкие) и, со всей дури, вдаривает ногой в унте по канистре.

Бам!

Ещё раз!

Ещё!

Наконец, канистра поддаётся, и заваливается набок.

— Учись! Студент! — говорит Дед парню. Бросает короткий взгляд на самолёт, который, медленно, но верно скользит в нашу сторону, и возвращается ко мне.

Я беру ящик с медикаментами. Он весит, как чугунный мост.

Руки дрожат, мышцы ноют от напряжения, а сухожилия гудят, как перетянутые струны.

Делаю шаг и проваливаюсь в снег.

Вытаскиваю ногу, и иду дальше.

Дальше!

Ещё дальше, чтобы освободить полосу для взлёта Ил-14.

Дед и Зорин, тем временем, занимаются аккумуляторами.

Они запечатаны в огромный ящик, килограммов на семьдесят.

Полярники, с трудом, вдвоём, волокут его в сторону, увязая в сугробах.

Каждый шаг даётся им через силу. Снег сопротивляется, как живое существо. Тянет назад, будто хочет оставить их здесь навсегда.

— Быстрее! — кричит Дед. — Самолёт уже на подходе! Мы должны успеть! А иначе…

Глава 5. Никто, кроме нас!

Мы ускоряемся, как можем.

Работаем на пределе человеческих сил. За пределами!

У меня, перед глазами, пляшут разноцветные круги. Несмотря на мороз за шестьдесят градусов, по спине бежит горячий пот, а мышцы и сухожилия стонут от напряжения, будто, вот-вот лопнут.

Вот и край полосы. Швыряю ящик. Руки уже почти меня не слушаются.

Отряхиваю снег с КАЭшки, но он, тут же, налипает снова.

Возвращаюсь обратно, встретив на пути Кимчи, который тащит по снегу пару тюков. Они тяжёлые, мокрые, промерзшие. Ткань хрустит, как старая бумага.

Туда же и их! — кидаю я.

Кимчи мне кивает. Его лицо в маске покрыто инеем. Глаза прищурены от ветра. Он бросает тюки рядом с ящиком и вытирает маску, чтобы лучше видеть.

Валёк перекидывает канистры.

Одну за другой. Одну за другой. Уже приноровился.

У меня в голове мелькает мысль:

«А нахрена мы вообще их сюда потащили? Чьё это было распоряжение? Ведь, на «Восточной», горючки припасено на год вперед! И дизеля. И керосина. А еще есть спирт, который пробовали заливать в скважину, чтобы она не «схлопнулась» под давлением на глубине при бурении. Что на самом деле в этих канистрах, а?»

Как обычно, ответов нет.

Чёрт со всем этим! Мне, сейчас, совсем не до того, как и остальным!

«Давай! Давай! — мысленно подгоняю я сам себя. — Тащи!»

Я уже хриплю на морозе, как при последнем издыхании.

Дед, Валёк, Кимчи и Зорин, тоже выглядят не лучше.

Их маски покрыты инеем. Дыхание прерывистое. Пар изо рта идёт густыми клубами, тут же застывающими в виде льда.

Мы пробиваемся сквозь ветер, сквозь мороз, сквозь саму смерть, и выполняем работу, от которой зависит жизнь экипажа Ил-14.

Ещё пару ящиков! И тот, неподъёмный с запчастями для дизель-генератора, который весит, как все грехи этого мира.

Мы его тащим уже втроём — я, Зорин и Дед.

А эта тварь, точно прибавила в весе втрое и упирается в наст всеми своими углами, будто живая.

Самолёт уже близко!

У меня запотели очки, и я только слышу, как нарастающий рёв двигателей всё ближе и ближе.

Вибрация передаётся через снег. Он дрожит под ногами, как пол при приближении поезда в метро.

— Давай! Давай! — подначиваю я ребят. — Ещё немного!

Мы уже не идём, а ползём по полосе, отталкиваясь от наста свободной рукой и ногами, волоча за собой ящик, за вделанные в него стальные кольца.

Сам ящик, как мне показалось вблизи, тоже странный.

Он оббит снаружи жестью. Углы усилены металлическими полосами, а по центру висит амбарный замок.

Какой-то самодел, сколоченный на скорую руку. Совсем не такой, как обычные деревянные ящики на базовой станции.

Ил-14 медленно рулит в нашу сторону. Двигатели ревут, винты поднимают снежную пыль, которая кружится вокруг борта, как танцующие призраки.

Батя явно готовится к взлёту. Сейчас самолёт добежит до конца ВПП. Развернётся и, без остановки, иначе лыжи примёрзнут, пойдёт на разгон. А нам нужно успеть расчистить полосу, пока он этого не начал.

А ещё, Батя не может свернуть с полосы. Пару метров вправо или влево, и он пойдёт по рыхлому снегу, а не по укатанной лыжным шасси колее на взлётке.

Нужно ускоряться! Надо!

— А… чёрт!

Валёк спотыкается об ледяной бугор, который возвышается сбоку, как бруствер. Падает. Роняет пару канистр. И те, вместе с ним, скользят обратно к полосе, будто это санки, несущиеся вниз с горки.

— Тво…юж… — шипит он, пытаясь затормозить, но у него это не получается.

— Вставай! — я бросаюсь к нему. Догоняю, и хватаю за рукав КАЭшки. — Помогу!

Мы с ним поднимаем канистры. Тащим их обратно к краю полосы.

Валёк дышит тяжело, надсадно, с сиплым хрипом.

Вокруг носа и рта в маске уже наросла ледяная корка, а глаз почти не видно за снежным крошевом.

Он опять спотыкается и падает в снег.

— Поднимайся! — говорю я ему и протягиваю свободную руку. — Осталось ещё немного!

Валера кряхтит. Медленно встает.

В этот момент я слышу громкий окрик Деда:

— Глеб! — надрывается он. — Смотри!

Оборачиваюсь.

Ил-14 движется на нас, как стальной таран.

Из-за запотевших очков, раскалывающейся головы, и постоянного гула в ушах, я прозевал момент, когда мы с Вальком оказались на пути самолёта.

— Валера! — ору я. — В сторону! Живо!

Он замирает. Буквально каменеет. Его глаза расширяются от ужаса.

Самолёт в двадцати метрах.

В десяти!

Двигатели надсадно воют. Лыжи сухо шуршат по перемороженному насту.

— Очнись! — кричу я парню.

Отшвыриваю канистру и прыгаю на него.

Сбиваю Валеру с ног. Мы катимся с ним по насту, едва не попадая под правую лыжу Ил-14. Она проносится менее, чем в метре от моей ноги, обдав нас снежным крошевом.

— Не тормози! — я отвешиваю парню лёгкий подзатыльник, едва мы разминулись со своей смертью. — Иначе, сдохнешь!

К нам подбегают Дед, Кимчи и Зорин.

— Живы? — спрашивают они меня одновременно

— Живы! — киваю я.

Поднимаюсь и отряхиваюсь от налипшего на КАЭшку снега. Холод пробирает до костей, но адреналин ещё бурлит в крови.

— Д…да… — с трудом выдавливает из себя Валера.

Он трясётся. Сидит на полосе. Глаза стеклянные, застывшие. Будто он до сих пор видит перед собой несущийся на него самолёт.

— Ч…чуть не попали под раздачу! Ещё бы немного и…

— Харэ ныть! — в голосе Зорина мелькает неприкрытая ярость. — Прям, как баба!

Он делает шаг вперёд. Сжимает кулак правой руки, явно намереваясь проучить Валеру. Но я преграждаю ему путь, отметит про себя, что его дипломат, по-прежнему, прикован наручником к левому запястью Зорина. И он с ним не расставался, даже когда таскал груз.

Что же у него там такое?

— Вставай! — я протягиваю Валере руку и помогаю ему подняться. — Теперь, точно, всё! Полоса свободна!

Мы забираем канистры и быстро ковыляем в сторону от разгонного участка.

Ветер тут же швыряет нам в лицо горсти колючего снега. Пытается сбить с ног. Каждый шаг даётся с трудом.

В голове точно разлит свинец. Это — из-за пониженного давления и разряженного воздуха. Нам всем, тупо не хватает кислорода, будто Антарктида нас, чуть придушила, оставив немного воздуха, чтобы мы не откинулись раньше времени.

Останавливаемся, чтобы отдышаться. Ноги ватные. Руки дрожат. Дыхание прерывистое, хриплое. Мороз вынимает саму душу. Перед глазами туман, а в лицо, даже сквозь маску, словно одновременно вонзаются тысячи игл.

— Эй, Док! — моего плеча касается тяжелая рука.

Я поворачиваю голову и встречаюсь взглядом с Зориным.

— Двинули на станцию? — он смотрит в сторону «Восточной».

— Нет, — я мотаю головой, — ждём здесь! Пойдём, как только они взлетят! — и я перевожу взгляд на Ил-14.

— Как скажешь, Док! — трудно поверить, что Зорин может, с кем-нибудь согласиться. Но, сейчас, у него просто нет выбора. Он — новичок в Антарктиде, и включать сейчас «начальника», с его стороны, было бы слишком глупо. А главное — это поставит под удар всю нашу миссию, а значит — и его секретное задание.

Поэтому, Зорин и переступил через себя. Вот только — это — ненадолго! Зуб даю, как только он освоится на станции, он себя проявит!

Тем временем самолёт докатывается до конца ВПП. Разворачивается.

Медленно. Очень медленно, на грани прихвата лыж, чтобы мы успели расчистить полосу.

Мне кажется, что самолёт, на мгновение, замирает, но это — был лишь обман зрения в белом безмолвии. Типа — миража в пустыне.

Ил‑14 начинает свой разбег с самого края взлётной полосы, почти чиркнув хвостом залежавшиеся глыбы снега.

Батя даёт короткий гудок. Сигнал, что он готовится к взлёту.

Затем, раздаётся вот такой звук:

УУУУ‑УУУ!

Протяжный, басовитый. Он разрывает морозный воздух и прокатывается над заснеженной равниной. Эхом отражается от заброшенных строений «Восточной» и растворяется в завываниях пурги.

От этого звука у меня щемит сердце. Знаете, такое состояние, когда ты, сам того не желая, ожидаешь худшего, хотя и надеешься на лучшее.

Я хорошо себе представляю, что сейчас предстоит сделать Бате. Вытянуть борт оттуда, откуда это, практически невозможно. Такого ещё никто и никогда не проворачивал в это время года и, при такой температуре.

— Идёт! — кричит Кимчи. — Взлетает!

Ил-14 начинает разгон. Лыжи скользят по утрамбованному снегу. Двигатели ревут на полную мощность. Винты вращаются так быстро, что сливаются в одно размытое серое пятно.

Я знаю, что, сейчас, на кон поставлены жизни всего экипажа самолёта.

И, будто сам переношусь в его кабину, и смотрю на действия Бати со стороны, встав за его креслом, как призрак, или же, — как ангел-хранитель…

***

Кабина Ил-14. За минуту до взлёта.

Я словно стою за плечом Бати. Вижу всё его глазами, и чувствую то же, что и он.

Перед нами находится взлётная полоса.

Нерасчищенная.

Короткая.

Занесённая снегом. С буграми и ледяными застругами, торчащими, как зубы древнего чудовища.

Сбоку полосы мелькают фигуры моих товарищей. Они смотрят на самолёт, а рядом с ними валяется, как попало собранный груз.

Ну, хотя бы он не лежит на ВПП. И то хорошо!

Их силуэты в тяжёлых КАЭшках кажутся размытыми в мутной круговерти, точно они — призраки этого места.

Ветер бьёт в остекление кабины с такой силой, что кажется, ещё чуть‑чуть и оно треснет.

Снег хлещет по корпусу, будто пытается его проломить, чтобы мороз мог дорваться до вожделенной плоти.

От тяжелого запаха выхлопа двигателей начинает мутить.

Капли конденсата на стекле мгновенно замерзают, образуя тонкую корку льда.

В кабине всё вибрирует.

Приборные панели, штурвал, даже пол под ногами. За бортом только белая пелена, сквозь которую едва проступают очертания полосы. Видимость — метров пятьдесят, не больше.

Ил-14 медленно, предельно медленно заходит на разворот, максимально близко пройдя правой лыжей от перестылого снега.

Залезешь в него и, всё, амба! Может прихватить так, точно ты попал на песок, и, тогда, придётся это парировать, увеличивая тягу на одном из двигателей.

— Экипаж! — хрипло произносит Батя. — Внимание! К взлёту готовы? Докладывайте о готовности!

Его руки крепко держат штурвал. Перчатки он заранее снял, чтобы чувствовать малейшее движение самолёта. Пальцы побелели от напряжения. Вены на лбу вздулись, словно канаты, а на виске, едва заметно, пульсирует жилка.

— Штурман готов! — голос Ильи звучит напряжённо. Он впился взглядом в приборы. Лоб покрыт испариной. — Полоса визуально просматривается до 50 метров. Ветер боковой! Порывы до двадцати пяти метров в секунду! Сносит вправо! Температура, шестьдесят два градуса ниже нуля! Обледенение продолжается. Заструги прямо по курсу!

— Вижу! — Батя стискивает зубы так, что желваки ходят ходуном. — Обходим!

— Я — готов! — продолжает второй пилот. — Закрылки проверены! Управление отзывчиво. Тяга на малом газу стабильна!

— Евгений, следи за ней! — приказывает второму пилоту Батя. — Не дай скорости упасть!

— Бортмеханик готов! — подтверждает Тимофей. — Давление масла в норме. Температура правого двигателя плюс восемьдесят! В пределах нормы. Противообледенительная система включена!

— Радиостанция настроена на частоту «Южной»! — присоединяется к этой перекличке радист. — Внешняя связь устойчива!

— Павел, связь с базой — бросает Батя. — Крайний отсюда доклад! Передай: группу и груз высадили. Потерь нет! Готовимся к взлёту! Обледенение! Горючего до точки возврата на пять минут. Следующий сеанс, после выхода на обратный эшелон!

Радист быстро нажимает на тангенту:

— «Южная»! Я — борт 41707! Прием! Как слышите меня? Приём!

Шшш…

Раздаётся из наушников, и, сквозь помехи, треск и вой ветра доносится далёкий голос:

— Борт 41707! Слышу вас! Приём!

Павел, тут же отвечает, практически скороговоркой:

— Борт 41707! Группу и груз высадили! Все на месте! Начинаем взлёт! Полоса короткая! Состояние неудовлетворительное! Обледенение продолжается! Температура за бортом минус шестьдесят два! Повторяю, минус шестьдесят два! И постоянно падает! Топлива до точки возврата на пять минут. Следующий сеанс уже на эшелоне! Как поняли? Приём!

Секунда тишины в наушниках и раздаётся ответ:

— Борт 41707! Вас понял! Удачи! Конец связи!

— Ну, с Богом! — шепчет Батя. — Экипаж! На взлёт!

С этими словами Батя нажимает на кнопку звукового сигнала, встроенную в штурвал.

Снаружи раздаётся короткий гудок. Затем командир вдавливает кнопку до упора, и воздух на «Восточной» разрывается от долгого и протяжного:

УУУУ‑УУУ!

Точно он прощается с полярниками.

Их фигуры на полосе кажутся мне совсем крошечными и застывшими в ожидании, как перед прыжком в омут.

Валёк поднимает руку. То ли машет, то ли просто пытается удержать равновесие в этом вихре из снега и ветра.

Батя плавно добавляет газ.

Двигатели взвывают, срываясь с низких оборотов. Корпус самолёта содрогается, как живое существо, готовое к прыжку. Вибрация передаётся через штурвал в руки Бати. Долбит в позвоночник, и отдаётся в зубах.

Я чувствую всё это! Проживаю за него, даже находясь вне кабины! Здесь! На полосе! Под ударами стихии! И пропускаю через себя, будто я на самом деле внутри!

Ил-14 начинает свой разбег. Машина движется, с каким-то стоном, надрывом. Как бы нехотя. Будто самолёт тоже понимает, что у него только один шанс из тысячи оторваться от полосы.

Лыжи скребут по насту. Винты взметают вокруг снежную пыль, которая тут же облепляет фюзеляж и лобовое стекло.

— Закрылки на десять! — командует Батя.

Евгений тянет рычаг. Механизм скрипит, сопротивляется обледенению, но всё же поддаётся.

— Выдвинуты, — докладывает второй пилот.

— Илья, скорость? — спрашивает Батя у штурмана, не глядя на указатель, полностью сосредоточившись на пилотировании.

— Шестьдесят пять! Растёт медленно! Ветер боковой! Встречный! Снос продолжается!

— Мощность семьдесят! — не дожидаясь вопроса, докладывает бортмеханик. — Мало кислорода! Захлёбываются! Большего пока не выдают!

— Ничего! — цедит Батя. — Вытащат!

— Батя! — быстро говорит Евгений, глядя на то, как быстро приближается конец полосы. — Нам не хватит этой длины для разгона и набора 120 км/ч!

— Знаю! — рявкает командир. — Нам бы только передний лыжонок поднять, а там, пойдём по «целине», как трактор по полю! Докладывайте мне всё время!Евгений! Ты, не вмешивайся! Я пилотирую сам!

— Лады! — кивает второй пилот, и кабину, наперебой, заполняют голоса экипажа: штурмана, Евгения и бортинженера.

— Скорость семьдесят! Семьдесят пять! Растёт!

— Тяга в норме!

— Температура правого плюс восемьдесят пять! Левого плюс восемьдесят три! Давление масла в норме. Двигатели почти на максимуме!

— Хорошо, хорошо… — едва слышно говорит Батя, и, по его интонации, не понять, к кому он обращается. — Плавно… Плавно…

— Восемьдесят! Восемьдесят пять! Девяносто!

— Закрылки пятнадцать! — приказывает Батя! — На ста километрах на двадцать! Евгений, не прозевай этот момент!

— Понял!

Я чувствую, как командир напрягается. Делает глубокий вдох, задерживает дыхание и, буквально срастается с Ил-14. Становится с ним одним целым.

Выдохнешь — уронишь борт, и тогда…

— Двигатели — семьдесят пять процентов мощности! Восемьдесят! Подхват! Вышли на полную! — докладывает бортмеханик. — Температура правого растет! Уже плюс сто пять! Обороты держит! Давление масла стабильное!

— До конца полосы триста, двести пятьдесят, двести метров! — добавляет штурман. — Заструги слева! Ветер боковой! Порывы двадцать пять! Усиливается!

— Скорость девяносто пять! Сто! — говорит второй пилот. — Закрылки двадцать! Точка принятия окончательного решения!

Глава 6. Экипаж

Атмосфера в кабине буквально наэлектризована от напряжения. В любую секунду всё готово бахнуть!

Мне всё это напоминает ту легендарную сцену со взлётом ТУ-154 из фильма 1979 года «Экипаж». Помните? Когда самолет разгонялся по взлётной полосе в горах, а за ним шёл грязевый поток с горящей нефтью. Остаётся только добавить драматическую музыку, щелчки тумблеров, мигание лампочек на приборной панели и рваные переговоры экипажа между собой.

Батя молчит. Он смотрит на набегающую на него полосу и пытается заглянуть за неё, чтобы увидеть, что там. В его глазах только холодная расчётливость, за которой скрывается плохо скрываемая тревога.

Обратной дороги уже нет. Если сейчас нажать на тормоз, то борт просто выскочит за пределы полосы, увязнет в рыхлом снегу, и оттуда его уже не вытащить.

Теперь, только вперёд!

— Экипаж, продолжаем взлёт! — упрямо произносит Батя.

— Сто пять! — отсчитывает штурман. — Сто десять! Держим направление! Снос влево! Держим!

Батя чуть подруливает, выравнивает курс самолёта.

— Евгений, добавь тяги! На полную! Быстро!

Второй пилот передвигает РУД вперёд.

Двигатели ревут ещё громче, и самолёт ускоряется, как пришпоренная лошадь.

— Сто восемнадцать!

— Ещё немного… — голос Бати звучит напряжённо. — Ещё чуть-чуть…

Я чувствую, как в груди у Бати сжимается сердце. Он отлично знает, что минимальная скорость отрыва от полосы для Ил-14 — сто двадцать километров в час. Ещё накинуть два километра, и нос самолёта должен начать уходить вверх.

Раньше нельзя! Хоть ты тресни! Иначе воздух просто не удержит эту тяжесть.

Полоса кончается. Впереди ямы, бугры и ледяные заструги. Они встают на пути, будто возникая из белой хмари, а на их поверхностях играют ослепительно яркие солнечные лучи, которые слепят глаза.

— Сто девятнадцать! — выкрикивает штурман. — Идём на грани!

Все существо Бати вопит: «Тяни! Давай! Тяни! Момент настал!»

Внутренняя струна натягивается до предела. До разрыва аорты.

Человеку безумно хочется чуть потянуть штурвал на себя, чтобы заставить самолёт приподнять нос, только бы уйти от летящей на тебя бескрайней антарктической пустыни. Но Батя заставляет себя этого не делать.

Если поведёшься на это, то всё! Твоя карта бита! Не взлетит!

— Конец полосы! — кричит штурман.

Батя не отвечает. Он управляет Ил-14 буквально кончиками пальцев, каким-то шестым чувством понимая, что передний лыжонок, едва-едва приподнявшись, уже проносится над снежными буграми и ледяными застругами.

Бух! Бух! Бух! Бух… бух… бух…

Удар следует за ударом, словно это ты получаешь их, а не Ил-14. Антарктида колотит по лыжам самолёта, будто не хочет его отпускать.

— Сто семнадцать! — кричит штурман.

Бух!

— Сто шестнадцать!

Каждый удар гасит скорость. Отбрасывает назад. Заставляет начинать всё сначала. Если металл не выдержит, и передняя стойка лопнет, то это — конец!

Бух… бух… бух… Бух… бух… бух…

Звук такой, словно кто-то лупит кувалдой по лыжам, и эти бухи отдают тебе по ногам, отзываясь ноющей болью и ломотой в костях.

— Сто пятнадцать! — надрывается штурман. — Падает!

В этот момент хочется рвануть штурвал на себя и уйти в небо. Только бы прервать эту пытку, которая разрывает твой мозг на тысячу частей и заставляет воображение рисовать сцену авиакатастрофы.

— Батя? — едва слышно спрашивает второй пилот, точно хочет убедиться, что окаменевший рядом с ним человек ещё живой.

Командир не отвечает. И он делает то, против чего восстаёт разум.

Он, приметив впереди небольшой прогал, более или менее свободный от застругов, буквально на доли миллиметра подаёт штурвал вперёд, чтобы, чуть уменьшить сопротивление набегающему потоку.

И Ил-14, будто почувствовав волю пилота, ускоряется, скользя своей тушей надо льдом и снегом. Лыжи прорезают наст, как раскалённый нож входит в масло.

— Сто восемнадцать! — выкрикивает штурман. — Сто девятнадцать!

— Держим! Держим направление! — хрипло командует Батя, не отрывая взгляда от пространства впереди. Его пальцы белеют на штурвале, а жилы на шее вздуваются.

— Сто двадцать!

Батя сразу же плавно тянет штурвал на себя, едва-едва, на грани ощущения борта.

Нос самолёта чуть приподнимается. Сначала неуверенно, но потом, всё решительнее. Машина словно пробует воздух на прочность, проверяет, готов ли он её удержать?

— Есть отрыв! — вставляет второй пилот.

Ил‑14, будто зависает на месте, а Батя, задержав дыхание, держит штурвал в одном положении, по сантиметрам карабкаясь вверх.

Винты молотят воздух. Двигатели ревут. Корпус дрожит, но самолёт идёт! Идёт! Чтоб его! Вопреки всему — снегу, морозу, и разряжённому воздуху, от которого захлёбываются моторы.

— Набираем! — радуется штурман. — Набираем! Братцы!

И, когда всем уже кажется, что можно выдохнуть, кабину заполняет крик второго пилота:

— Бугор слева! Заструг!

На Батя, ни Евгений так и не поняли, откуда он там взялся. Ещё мгновение назад им казалось, что впереди находится относительно чистый участок. А тут…

Преграда возникла, будто восстав из плоти Антарктиды, резко рванув навстречу борту.

Батя тянет штурвал на себя. Самолёт вздрагивает. Идёт вверх. Почти уклоняется от тянущегося к нему спрессованного снега, похожего на чудовищно деформированную руку.

Почти…

Левая лыжа под мотогондолой наезжает на заструг, как на трамплин.

Бух!

Удар!

Лыжа чиркает по застругу, сбивая с него ледяной «колпак». Это, мгновенно, меняет вектор приложения усилия.

Левое крыло сразу же уходит вверх, а правое резко ныряет вниз. И оно задевает своим кончиком снежный наст.

Бах!

Треск!

Грохот!

Ил-14 мгновенно теряет скорость. Корпус кренится. Винты продолжают вращаться, закручивая самолёт вокруг оси, где центром становится впившееся в снежный наст крыло, которое прорезает его, как плуг чернозём.

Вибрация сменяется судорожными рывками, которая бежит по всему фюзеляжу, будто пронзая его электрическим током.

Приборы мигают тревожными огнями и кабину заполняет писк тревоги.

Пииии….

— Выравниваем! — хрипит Батя. — Выравниваем! Сука!

Евгений тоже борется с точно ожившим в его руках штурвалом.

Поздно!

Ил-14, теряя управление, увязает в снегу, и начинает разворачиваться.

— Влево! Влево! И вверх! — орёт Батя, пытаясь удержать машину.

Его руки впились в бешено вибрирующий штурвал. Пот стекает по виску. Он чувствует, что самолёт перестал ему подчиняться, и, как лёд притягивает его к себе.

— Держись! — орёт Батя и вдавливает себя в кресло, чтобы смягчить удар.

Бух!

Самолёт ещё сильнее заваливается набок. Правое крыло с треском врезается в массивный снежный бруствер и складывается пополам.

Лопасти молотят воздух. Корпус содрогается, и, вдруг, резко уходит вниз.

Передний лыжонок вместе со стойкой ломается, как спичка, и Ил-14, на полном ходу, задрав хвост, утыкается правой передней частью в ледяные заструги, взметнув вокруг себя комья мёрзлого крошева, как при мощном взрыве.

Бух!

Раздаётся чудовищный скрежет деформируемого металла.

Самолёт застывает в одном положении — с креном на правый борт. Ил-14 точно врастает в снег.

Движки, с громким хлопком, как при перегазовке, мгновенно затыкаются, будто оборвалась туго натянутая струна.

Сквозь нарастающий шум ветра только слышен отчаянный вопль, раздавшийся из кабины, и шелест останавливающихся погнутых винтов левого двигателя.

В снег капает горячее масло. Оно шипит, дымится чёрными завитками, и разливается грязно-бурой жижей, похожей на кровь.

В кабине уже не кричат.

Там, внутри, воцаряется могильная тишина, словно в Ил-14 живых уже не осталось, и он превратился в скорбный обелиск, который Антарктида воздвигла в память о тех, кто осмелился бросить ей вызов...

***

— Док, мляяя… ты видел это?! — орёт мне Кимчи, стараясь перекричать шквалистые порывы ветра. — Они разбились! Чёрт!

— Идём к ним! Живо! — приказываю я, мгновенно осознав, что я снова нахожусь на взлётной полосе, вместе с остальными ребятами, а не в кабине самолёта, которую размазало об слежавшийся лёд, как об асфальт.

Моё предчувствие беды меня не подвело. Недаром у меня так щемило сердце. Остаётся только надеяться, что в Ил-14, кто-то да остался живым.

— Быстрее! — тороплю я Кимчи, Валька, Деда и Зорина. — Время не ждёт! Идём друг за другом! След в след! Не отставать, и дышать, только через нос, через маску!

Это я сказал больше для Зорина, чем для ребят, они-то знают, что почём в Антарктиде.

Нам предстоит пробежать, точнее пройти, примерно тысячу пятьсот метров. Может быть, чуть больше. Но это — полтора километра при температуре под минус семьдесят градусов! Настоящий ледяной ад. Да ещё при встречном ветре и усиливающейся метели. Нас ждет настоящая пытка, которая может стоить нам жизни.

Неплохо бы было ещё захватить с собой инструменты — лом, лопаты и топоры, чтобы расчистить проход в самолёт, но на то, чтобы распотрошить ящики и тюки сейчас просто нет времени. А станция находится слишком далеко от взлётно-посадочной полосы, чтобы сначала идти на неё, а оттуда уже к месту катастрофы.

— Погнали! — Зорин рвётся вперёд, вместе со своим, пристёгнутым к запястью дипломатом. Прям, хочет побежать, но это только от незнания сурового норова Антарктиды. И она быстро его остудит.

— Никто, никуда не бежит! — рявкаю я, бросив короткий взгляд на Зорина. — Мы, идём! Строго один за другим! — я акцентирую внимание на этом слове. — Валёк за мной, потом ты, — я показываю на Зорина. Кимчи за ним и Дед — замыкающий. Друг друга из вида не терять! Кто-то упал или отстал, ждём! Вперёд не уходим! Не разбредаемся! В такую погоду легко потеряться!

— Док, погодь! — Кимчи, не дожидаясь моего ответа, отходит в сторону. Нагибается к одному из тюков. И, хоп! Прям, как иллюзионист, достаёт из него моток крепкой бечёвки. — Пригодится! — говорит мне кореец. — Мало ли чего, можно будет обвязаться, как это делают альпинисты!

— Хорошо! — киваю я.

Беру у Кимчи бечёвку. Разматываю конец. Привязываю его себе на рукав, прямо поверх КАЭшки и отдаю дальше — Зорину. Он тоже обвязывается. Также поступают и остальные.

— Готовы? — спрашиваю я.

Все молчат.

— Двинули!

Ребята кивают, и я веду наш маленький отряд к разбившемуся Ил-14.

***

Едва мы вышли из-под прикрытия бруствера, на продуваемую со всех сторон взлётную полосу, как нам сразу же стало ясно, что эти полторы тысячи метров до самолёта реально могут обернуться дорогой в один конец.

Будто сама погода восстала против нас!

Метель усиливается с каждой секундой. Видимость резко падает. Солнца уже не видать. Сквозь снежную круговерть только мелькает тусклый диск, похожий на мутную желтую лампу.

Ветер бьёт в лицо с такой силой, будто кто-то врезал мне кулаком прямо по харе.

Бах!

Бах!

Бах!

Удар следует за ударом, будто я стою в спарринге с боксёром.

Я пошатываюсь, пригибаюсь, но заставляю себя сделать шаг.

Ещё один.

И ещё.

Ноги проваливаются то по щиколотку, то по колено, а иногда и глубже.

То в свежевыпавший снег, рыхлый, как мука. То в наст с ледяной коркой, под которой снова лежит рыхлый снег, твёрдый внизу, как бетон.

Каждый шаг требует максимальных усилий. Повышенного внимания и тщательной координации движений, чтобы не навернуться, что приводит к быстрому утомлению.

Сначала нужно упереться ногой в нижний, слежавшийся слой. Немного его уплотнить, а потом выдрать её из снежного плена. Перенести вперёд. Опять провалиться, и так снова по кругу.

Сука! Здесь даже снег, и тот — иной! Не такой, к которому вы все привыкли, там, у себя на Большой земле.

При температуре под семьдесят ниже нуля, и даже за восемьдесят, не утрамбованный снег меняет свои физические свойства. Он превращается в сыпучую массу, похожую на песок. Где каждая крупинка сама по себе, и ты проваливаешься в него, пока нога не нащупывает зыбкую твердь.

А ещё здесь встречаются ледяные заструги с острыми краями. Они мешают идти, цепляют подошвы унт, рвут их, как ножи, и заставляют осторожничать.

Но больше всего меня сейчас волнует не это. В такой ситуации легко сбиться с курса. Выбрать не то направление.

Если с пригорка было ещё видно, где находится самолёт. То сейчас, когда мы вошли, как бы в низину, у нас накрыла метель, то черт его знает, а туда ли мы идём!

Мы вполне можем сделать круг и вернуться на то место, откуда мы и начали свой путь.

Придётся делать остановки, залезать на ледяные бугры и смотреть, где же упал Ил-14.

Другого выхода у нас просто нет. И это реально тормозит группу. А каждая минута промедления смерти подобна.

За мной тяжело дышит Валёк, а за ним Зорин.

Уверен, что он уже осознал, куда это он попал. И он уже не рвётся совершить самоубийственный спринтерский забег сквозь снег и пробирающий до самого нутра дикий холод, от которого перехватывает дыхание.

Мы с ребятами идем плотно. Вереницей. На расстоянии вытянутой руки друг от друга. Видимость продолжает падать.

— Чёрт! — выдыхает Валёк. — Во попали, так...

Его голос прозвучал глухо, почти беззвучно, и ветер тут же унёс слова парня прочь.

Я не оборачиваюсь. Иду вперёд, механически переставляя ноги, как машина.

Хрум, хрум, хрум.

Наст хрустит под подошвой унт, каждую секунду грозя провалиться подо мной. И нам ещё повезёт, если там не будет расщелины, глубиной в несколько десятков метров, из которой уже не выбраться, и которая станет ледяным склепом для всех нас.

Меня подгоняет вперёд жгучее желание побыстрее дойти до разбившегося самолета, чтобы спасти моих друзей.

И я, никак, не могу отделаться от одной мысли, которая гложет меня и заживо пожирает мой разум:

«Что могло пойти не так?»

Судя по тому, что мы видели, Батя уже практически поднял Ил-14 в воздух.

А дальше…

Дальше ничего не понятно!

Борт, точно налетев на невидимую преграду, сначала ушел вверх. Затем, резко наклонился на правую сторону и задел крылом поверхность.

Это сработало, как рычаг, и самолет, со всей дури, на скорости, спикировал кабиной в поверхность.

А слежавшийся лед на такой скорости… Это… всё равно, что удариться об камень.

Бух!

Я не верю, что Батя не мог допустить ошибку при пилотировании. Вот так, как говорится, практически на ровном месте.

Не с его опытом многолетних арктических перелётов и благополучного выгребания из таких стрёмных ситуаций, когда казалось, что всё, амба, трындец!

Тем более, когда уже можно было выдохнуть. Значит, вмешался неожиданный внешний фактор.

Какая-то непреодолимая сила. Что за чертовщина здесь вообще происходит?!

Я, машинально, опускаю глаза вниз. Смотрю на белое крошево. Оно похоже на бесконечность. Настоящий океан у меня под ногами, только из воды в твёрдом состоянии.

«Воды… — эхом разносится у меня в голове, — а вода — это жизнь! Кто знает, если…»

И, тут меня осеняет!

Снег и лёд.

Мы идём по нему. Буквально дышим им. Микроскопические частицы замороженной влаги проникают в наши лёгкие. Минута за минутой.

Что там? Что в ней находится? Что?!

Я смотрю на лёд уже совершенно другими глазами. Будто он тоже пялится на меня. Смотрит и изучает, как живой!

Это — всего лишь догадка. Даже так, намек на то, в какую сторону мне нужно копать в поисках ответов на мои вопросы.

Но, сейчас, это — не главное! Пока же нам нужно просто дойти до самолета. Спасти экипаж и вернуться обратно на станцию засветло.

Антарктида, — не лучшее место, чтобы шастать по ней по ночам. Тем более, когда ещё неизвестно, что нас ждет на «Восточной».

Там тоже, одна неизвестность, покрытая мраком.

У меня, до сих пор, стоит перед глазами та картина с выстрелами полярника в спину беглеца.

Что же случилось на станции? Раз один зимовщик решил убить другого. Вот так, запросто, как петляющего от него зайца-беляка. А потом сжёг и себя. Не сомневаясь ни секунды, что так и надо было сделать.

Словно этим он хотел нам показать, что произойдёт, если мы переступим порог «Восточной» — обители, а в этом у меня уже нет никаких сомнений, мёртвых…

Глава 7. Сквозь снег

Но я, немного, отвлёкся.

Бах!

И снова ветер в лицо!

Он почти сбивает меня с ног. Заставляет пригибаться и прикрывать глаза рукой.

Метель обернулась настоящей бурей.

Я уже толком не вижу, что находится от меня всего в паре шагов. Будто мне на глаза набросили плотную вуаль.

Мне, почему-то кажется, что я продираюсь сквозь снег в одиночку. И, только постоянные подёргивания бечёвки, примотанной к моей руке, говорят мне о том, что я не остался один посреди этой ледяной преисподней.

Вдох!

Хааа…

Воздух, со свистом, клокочет у меня в горле, как у умирающего от удушья.

Выдох!

Уфф…

Изо рта вылетает облачко пара. Влага тут же кристаллизируется на морозе, прямо на ткани маски, и превращается в крупинки льда, которые ещё больше затрудняют дыхание.

Хотя, я и не новичок в Антарктиде, к этому невозможно привыкнуть. Будто ты находишься на другой планете, с совершенно чуждым для человека климатом, созданным с одной целью — убивать!

Сердце бешено стучит в груди, и я задыхаюсь, будто иду на дно глубокого омута.

Организму реально не хватает кислорода. И я, вопреки благоразумию, чисто инстинктивно, пытаюсь вдохнуть его через широко раскрытый рот, каждую секунду рискуя застудить себе лёгкие.

Морозный воздух дерет горло так, будто я проглотил осколки стекла. Я почти чувствую привкус крови во рту.

Внутри меня всё клокочет, а в голове будто стучат молотки, которые тюкают тебя при каждом шаге в черепную коробку.

Вот так:

Тук, тук, тук.

И это сводит тебя с ума.

Одышка накатывает волнами. Вдох, и тебе кажется, что ты захлёбываешься. Выдох, а в груди всё равно стоит ледяной ком, который ничем не выбить.

Моя маска уже полностью обледенела, а очки запорошил снег.

Снимаю их на ходу, протираю, и снова надеваю. Оборачиваюсь, чтобы посмотреть, как там мой отряд.

Хреново! Тяжело всем. Даже хорошо физически подготовленным.

Это хорошо заметно по тому, как ребята передвигаются.

Медленно. Скрючившись. Выставив перед собой согнутую в локте руку, чтобы, хоть немного, защитить себя от бешеных порывов ветра, стегающих тебя, как кнутом.

— Держись! — кричу я Вальку, хотя я и не уверен, что он меня услышал.

Парень мне не отвечает. Его голова опущена, и он, того и гляди, упадёт, хотя и идёт чётко по моим следам, экономя силы на пробивание снежного наста.

Кидаю взгляд поверх Валеры, чтобы оценить обстановку.

Зорин, несмотря на всю свою мощь, идёт вперёд, заметно наклонившись, как буксир-толкач против встречного течения. Его фигура то появляется, то исчезает в белой круговерти, как в тумане, а сам он мне, в занесённой снегом КАЭшке, напоминает призрака.

Кимчи и Дед двигаются чуть правее. Не всегда попадая в мои следы.

Я приглядываюсь, и, сквозь муть, замечаю, что Дед, периодически, спотыкается. Он, из-за своего немалого веса, проваливается в снег больше остальных, но тут же поднимается и идёт дальше, сжимая свои пудовые кулачищи.

Каждый пройденный метр даётся нам с боем.

Ветер то бьёт в грудь, заставляя нас замедлиться. То резко меняет своё направление, и, будто тебя подгоняя, с силой пинает тебя в спину, едва не роняя на наст.

Иногда он закручивается вихрем и, тогда, снег поднимается снизу, и вьётся вокруг тебя, как смерч. Слепит глаза и забивается под одежду, проникая даже туда, где, как тебе кажется, всё наглухо застёгнуто и десять раз завязано.

В этот момент ты испытываешь реальную боль, словно тебе за шиворот закинули крапиву. Этот перемороженный лёд жалит кожу, вызывая настоящий термический ожог, как от прикосновения раскалённого железа.

В такие моменты ты останавливаешься и пытаешься отдышаться, чтобы, хоть немного, унять бешено стучащее сердце, которое, как тебе кажется, того гляди выскочит из груди и пустится в пляс по снежному насту.

Идём дальше. Как заведённые, с медленно раскручивающимся внутри наших тел часовым механизмом. Уже почти не разбирая дороги, которой здесь нет.

В этих условиях я больше доверяю своей чуйке и ощущению направления, чем глазам. И мне остаётся только надеяться, что она меня не подведёт, и я не уведу отряд прочь от самолета.

Если это произойдёт, то…

Я гоню эту мысль прочь.

Мы просто уйдём вглубь ледяного континента и, если буря не утихнет, да ещё без визуальных ориентиров, мы останемся там навсегда, и уже никогда не вернёмся на станцию.

Антарктида слишком обманчива. Расстояния здесь воспринимается совершенно по-другому, не так, как на Большой земле. Это место нужно чувствовать. Практически на уровне мистицизма, как шаман воспринимает мир, разделив его на этот — мир живых и тот — мир духов, так и ты должен безоговорочно доверять своим чувствам, а не слепо выполнять предписание инструкций.

— Ещё немного… — приказываю я сам себе. — Ещё сто метров! Ещё пятьдесят!

Но эти «немного» растягиваются в вечность.

Руки в перчатках почти потеряли чувствительность. Пальцы уже не сгибаются, а ног я уже давно не чувствую.

Хреново! Это — очень хреново!

Можно незаметно для себя обморозиться, да так, что конечности потом придётся ампутировать.

А раны тоже плохо зарастают в Антарктиде. Несмотря на практически абсолютную стерильность шестого континента. Ха! Здесь, даже микробы не приживаются!

Сказывается экстремальный холод и переохлаждение, что приводит к нарушению кровообращения, ухудшению обмена веществ и спазму сосудов.

Но это — полбеды!

КАЭшка, ещё недавно казавшаяся мне надёжной защитой, теперь превратилась в нечто подобное тяжёлому водолазному костюму прошлого века, который сковывает все движения.

Снег намёрз на ткань и заледенел и, при каждом движении, мне приходится ломать эту корку, работающую, как дополнительный груз.

Чёрт! Чем дальше, тем сложнее всё становится!

Внезапно, я ощущаю резкий рывок бечёвки.

Останавливаюсь и поворачиваюсь.

Вижу, что Валёк стоит, задерживая остальных. Он согнулся пополам, упёрся руками в колени, и тяжело дышит.

— Не могу… идти… дальше… — еле-еле выдавливает он, поднимая голову. — В груди… Всё жжёт… Прям, горит!

Ребята молчат. Только Зорин, по своему обыкновению, я прям это почувствовал, хочет ввернуть едкое словцо в своей манере, но я осекаю его взглядом.

Сейчас нам крик не поможет. И удар кулаком тоже. Тем более, что мы — отряд! Команда!

Я делаю два шага назад, и кладу руку Валере на плечо.

— Успокойся! — приказываю я ему, хотя сам едва справляюсь с одышкой. — Глубоко вдохни. — Медленно! Задержи дыхание на три секунды. Просто, — поясняю я, уловив вопрос в глаза парня, — медленно посчитай про себя: раз… два… три… Потом выдохни! И так, несколько раз! А затем… — я выдерживаю паузу, — иди! Шаг за шагом! Не смотри вперёд и по сторонам! Гляди только себе под ноги! Строго по моим следам! Договорились?

Парень кивает. Делает несколько глубоких вдохов и выдохов. Распрямляется и делает шаг вперёд.

Ещё один и ещё.

Справляется! Так держать! Пересилил себя!

Валера идёт за мной, как за поводырём. Не останавливается. И мы снова углубляемся в пургу, идя сквозь снег, пробиваясь через него, как сквозь встречный поток течения бурной реки.

***

Я упрямо веду отряд вперёд, но, с каждой минутой, моя уверенность в том, что мы идём в верном направлении, испаряется, как вода с перегретой сковороды.

По моим прикидкам, мы уже должны были выйти на Ил-14. Вроде бы мы никуда не отклонялись. Не сворачивали с маршрута, который я проложил у себя в голове. Но… Есть одно большое, НО. В такой хренотени, какая сейчас происходит вокруг нас, сам чёрт ногу сломит!

Видимость метра два-три, не больше. Дальше всё вокруг сливается в одну сплошную белую круговерть, и я не дам и ломаного гроша, что мы не сбились с пути.

Вот она моя — точка возврата. Вот только повернуть назад я уже не могу. Либо мы находим самолёт и возвращаемся. Либо становимся частью этого пейзажа в виде пяти хорошо промороженных трупов.

— Стоять! — рявкаю я, стараясь перекричать шум ветра.

Ребята тут же замирают за моей спиной, а бечёвка, связывающая нас, как пуповина, слегка провисает.

Я осматриваюсь. Кручу головой по сторонам. Отряд молчит.

Ребята явно догадались, что я пытаюсь понять, куда нам теперь идти дальше. Они мне доверили свои жизни, а я их завёл, незнамо куда. Но они мне верят! Моему опыту и чутью на Антарктиду. И, ни словом, ни делом, никак не показывают, что Акела мог и промахнуться!

— Дед, залезай-ка вон… на тот бугор! — я показываю рукой на пологий ледяной заструг слева от меня, высотой метра в два-три. — Ты у нас самый высокий, и у тебя больше шансов разглядеть самолёт!

Дед мне кивает. Отвязывает бечёвку и, отойдя от нас, начинает карабкаться вверх, идя по пологому насту, точно взбираясь на гору.

Он тяжело дышит. Каждый шаг даётся ему с огромным трудом. Его вес работает против него, заставляя проваливаться в снег глубже остальных. Но он упорно лезет вверх, цепляясь за неровности льда, и упираясь коленями в ледышки.

Мы же все стоим, сбившись в кучу, и прикрываем друг друга от ветра.

Зорин тяжело дышит, стараясь не показывать, что ему — новичку в Антарктиде, да ещё без акклиматизации, тяжело. Очень тяжело. Намного хуже, чем другим.

Его плечи вздымаются под обледеневшей КАЭшкой, и я понимаю, какой ценой ему дался этот переход.

Мы-то с ребятами — тёртые калачи! Уже давно привыкли к суровому климату Антарктиды, но и нам не сладко, а вот человеку с Большой земли...

Как бы вам это объяснить? Это — всё равно, что бросить не умеющего плавать в бурную стремнину ледяной горной реки с бурунами, валунами и перекатами, и смотреть с берега, выплывет он или нет?

Представили? А теперь умножьте это в десять раз, и вы примерно поймёте, каково это, быть здесь, когда сама природа восстала против тебя, и каждую секунду пытается тебя убить всеми доступными ей способами.

То ещё испытание! Настоящая проверка на прочность! По поведению человека в точке абсолютного холода сразу можно понять, чего он стоит и, из какого теста его слепили.

Кимчи не теряет время зря. Он деловито растирает перчаткой маску от наросшей на неё корки льда и сбивает с одежды налипший на неё снег.

Валёк же, стоит бледный, с остекленевшими глазами, и держится за бечёвку, будто это — единственная нить, связывающая его с реальностью.

Зорин стоит и дышит, как я заметил, выполняя то дыхательное упражнение, которое я недавно посоветовал Валере. Это реально помогает, когда ты начинаешь задыхаться в Антарктиде, и думаешь, что у тебя, вот-вот, начнётся сердечный приступ. Уж поверьте моему опыту!

«Стопэ!» — говорю я сам себе.

Что-то я тут разговорился с вами! Видимо, я нервничаю из-за нарастающего напряжения. Будто внутри меня накачивается огромный шар, который, того и гляди, лопнет и, заодно, разорвёт и меня.

Ощущение такое, будто я жду оглашения приговора.

«Завёл?»

«Не завёл?»

«Есть самолёт?»

«Нет самолета?»

«Что дальше: жизнь или смерть?»

Я стараюсь не смотреть в сторону Деда. Он же всматривается в метель, стараясь поймать паузу между дикими порывами ветра, когда становится виднее, что находится недалеко от нас.

Ещё одна странность Антарктиды — так называемый низовой ветер, который дует со скоростью более двадцати метров в секунду.

При этом потоки прижимаются к поверхности, слизывая всё на своём пути, но стоит тебе подняться на пару метров выше, как сила ветра ослабевает. И ты, как бы находишься над ним, возвышаясь над неким течением, которое гонит белоснежную массу у тебя под ногами, а сам горизонт практически чист, только подёрнут мутной дымкой, подсвеченной сверху желтым солнечным диском.

— Вижу! — внезапно доносится сверху голос Деда. — Вижу его!

И меня, внутри, что-то сразу же отпускает.

— Где? — кричу я.

Дед машет рукой вправо и, чуть вперёд.

— Да… там! Метров двести от нас! За тем бугром! Виднеется крыло! Сломанное! Торчит под углом. И хвост задран, но целый!

— Точно? — переспрашиваю я. — Не ошибся?

— Точно! — уверенно отвечает Дед. — У нас тут что, есть ещё Ил-14?

Я перевожу дух.

— Хорошо! — громко говорю я, так, чтобы слышали все. — Теперь идём туда. Шаг за шагом. Не отрываться от бечёвки! Дед, спускайся и вставай в строй. Валёк — за мной! Зорин — за ним. Кимчи — следом. Дед — замыкающий!

Механик осторожно спускается, скользя подошвами унт по льду. Он, чуть не теряет равновесие, но успевает вцепиться в наст рукой. Балансирует и встаёт на место.

— Готовы? — спрашиваю я.

— Готовы! — практически хором отвечают мне полярники.

— Пошли!

Теперь я иду ещё увереннее. Знаю, куда направить отряд, да и вывел я его практически точно к борту, будто знал маршрут заранее.

Но вот метель не собирается нас отпускать. Ветер снова усиливается, будто хочет с нами, за что-то поквитаться.

Снег хлещет в лицо, залепляет мне очки, забивается под маску.

Я щурюсь, почти закрываю глаза, ориентируясь больше на ощущение направления, и на то, как проваливаются ноги в наст.

Шаг.

Ещё один шаг.

И ещё.

Чем ближе мы подходим к самолёту, тем сильнее у меня щемит сердце.

«Кто там остался в живых, а кто нет? — думаю я. — После такого страшного удара без потерь точно не обошлось!»

Валёк идёт за мной, механически переставляя ноги. Зорин позади него дышит тяжело, хрипло, надсадно.

Слышу, как он кряхтит при каждом шаге. Как скрипят его унты в снегу. А ещё он тащит с собой свой чёртов дипломат! Явно нелёгкую вещицу! В нём точно есть, что-то особо ценное для Алтая!

Как бы после такого марш-броска у него не развилась горная болезнь с отёком лёгких! В этом случае человек задыхается, как бы тонет в скапливающейся в его собственных лёгочных тканях и альвеолах избыточной жидкости.

Такое состояние приводит к развитию тяжёлой дыхательной недостаточности и гипоксии — фатальному недостатку кислорода в органах и тканях, а затем, и к смерти.

Без срочной госпитализации спасти полярника будет невозможно. Я это знаю! Уже проходил…

Надеюсь, что в этот раз, нас пронесёт.

Кимчи идёт следом. Я чувствую, как бечёвка то ослабевает, то натягивается. Он, то отстаёт, проваливаясь глубже, то догоняет нас. Дед замыкает цепочку. Его дыхание слышно даже сквозь вой ветра, будто гудит мощный механизм.

— Ещё немного! — повторяю я, скорее себе, чем остальным. — Осталось пройти ещё метров сто!

Но эти сто метров растягиваются, как резина. Ветер будто специально замедляет нас. Толкает в грудь. Сбивает с ног, и заставляет пригибаться почти до земли.

И, вдруг, меня, что-то толкает изнутри.

Я вскидываю голову и кричу:

— Вот он!

Сквозь снежную завесу, метрах в пятидесяти от нас, возникает тёмный силуэт.

Сначала, это просто пятно. Затем, как из небытия, проступают очертания фюзеляжа.

Вижу сломанное крыло. Задранный хвост и разбитую правую часть кабины с утопленным в наст стеклянным фонарем. Ил-14 выглядит так будто по нему вдарили кувалдой.

Смятая обшивка. Лужа масла на снегу. Обломанное шасси.

— Дошли… — выдыхает Валёк.

— Да, — киваю я. — Справились!

Мы ускоряемся, насколько нам позволяют силы. Ноги скользят, проваливаются, но теперь мы уже не просто бредём сквозь метель, мы идём к цели! К разбитому самолёту. К тем, кто, может быть, ещё жив внутри.

Наконец, мы оказываемся рядом с бортом. Я останавливаюсь в нескольких шагах от фюзеляжа, оглядываюсь на ребят. Их лица в масках покрыты инеем. Наверняка обморозились. Глаза красные от ветра и напряжения.

— Так, — говорю я. — Кимчи! Проверь левый борт! Нет ли утечки топлива! Валёк, ты с ним! Алтай, — говорю я Зорину, — Дед! — мы идём к задней части. Нам нужно попытаться подняться внутрь!

Пока ребята выполняют мой приказ, я подхожу к носовой части Ил-14, провожу рукой по обледеневшему металлу.

Холодный. Мёртвый. Но внутри должна быть жизнь.

— Держитесь, там! — тихо говорю я, обращаясь то ли к экипажу, то ли к самому себе. — Мы уже здесь!

А ещё меня не покидает странное ощущение, чьего-то взгляда.

Нечто, буквально пялится мне в затылок. Прожигает меня.

Я оборачиваюсь.

Никого!

И тут, меня посещает одна мысль:

«Почему никто из экипажа не подал нам сигнал из ракетницы? Ведь они знали, что мы пойдём к ним даже сквозь метель! Почему они молчат и сейчас, хотя должны были слышать наши голоса? Что всё это значит? Они не смогли, или… не захотели? А если не захотели, то, почему?!»

И меня снова обдаёт жидким холодом, как тогда, на борту самолёта, когда я увидел с высоты искрящийся лёд…

А это, уважаемые Читатели, - мои другие серии, а жанрах эпического ПостАпа о пацане, который за 20 лет постъядерный жизни превратился в убер-снайпера с модернизированной винтовкой Мосина. Космооперы с дуэлянтом-попаданцем, который из 19 века перенёсся в тело звёздного лорда на 5000 лет вперёд, и навёл шороха среди аристо будущего. И лютой боевой фантастики с отрядом ЧВК, который вынужден вступить в схватку с демонами, проникшими из преисподней в наш мир! Ссылки на эти книги в крайней главе!

Глава 8. Выбора нет

— Эй! Док! Ты в порядке?

Я оборачиваюсь на голос и вижу, что на меня смотрит Зорин. Странно слышать о него такое.

— Да, — отвечаю я, отметив про себя, что я, будто выпал из привычного хода времени и вернулся обратно, — так, задумался просто.

— Тогда, погнали! — Зорин кивает в сторону самолёта. — Странно, что там такая тишина, верно, Док?

— Да, — соглашаюсь я.

И… в этот момент, меня бросает в жар, как при температуре под сорок, хотя здесь царит адский холод.

«История повторяется? — думаю я. — Как и на станции? Батя и экипаж решили затаиться? Самоизолироваться, как при карантине? Зачем? Чтобы мы туда залезли, а они… Да… нее… Звучит, как бред!»

— Идём! — я поворочаюсь, как раз в тот момент, когда к нам подходят Кимчи и Валёк.

— Утечки топлива нигде нет, — задыхаясь, докладывает мне кореец, — только масла изрядно выбросило!

— А ещё, здесь дико воняет выхлопом! — неожиданно вворачивает Валёк. — До сих пор! Хотя движки уже холодные!

Ребята, все одновременно, странно смотрят на парня, будто он сморозил чушь.

Я пропускаю последнюю информацию мимо ушей, списав это на особенность восприятия действительности в Антарктиде.

Бывает.

При такой усталости, недостатке кислорода и длительном воздействии сверхнизких температур мозг работает по-другому. Он, как бы сбоит. Ты начинаешь слышать, чувствовать, включая запахи, и, даже видеть то, чего на самом деле нет. Одним словом, бредишь наяву. Галлюцинируешь.

— Работаем! — тороплю я отряд. — Нам нужно забраться внутрь!

Мы подходим к задранному хвосту Ил-14, который торчит метра на три вверх.

Осматриваюсь. Задний люк перекосило. Видимо, из-за удара. Он чуть приоткрыт, а под ним уже наметён сугроб.

— Чёрт, — бормочет Валёк. — И как нам туда залезть? Лестницы-то у нас нет, верёвки тоже…

— Можно будет, кого-то туда подсадить, — предлагаю я. Оборачиваюсь: — Дед, ты у нас самый крепкий и высокий. Тебе и держать! Алтай, — кидаю я Зорину, — ты будешь повыше меня. Если ты встанешь на плечи нашему здоровяку, сможешь достать до люка и открыть его?

— Смогу! — говорит мне Зорин.

— Если получится, то потом, лезем и мы, — я, по очереди, смотрю на Валька и Кимчи, — а потом, все вместе, как-нибудь затащим туда и Деда.

— Эх! — бурчит механик, залезая в сугроб под хвостом Ил-14 и утаптывая унтами наст. — Говорила мне мама, учись сынок, учись! Был бы с дипломом, был бы сейчас в Сочах! И жарился бы себе на пляже в обнимку со знойной бабёнкой!А, с другой стороны… — судя по интонации в голосе Деда, он лыбится себе в бороду, — как бы вы тут без меня справились, а?! Осиротели бы! Давай, становись, — громыхает механик, — залезай, поторопись!

Дед поворачивается спиной к борту, аккурат под заклинившим люком. Складывает руки в эдакий замок, наложив одну ладонь на другую, чтобы не снимать перчатки, и опускается на одно колено.

— Держи! — неожиданно говорит мне Зорин, и протягивает мне дипломат, который он, ловко, прям за секунду, отстегнул от запястья. — Отдаю тебе на хранение!

— Лады! — говорю я, и хватаюсь за ручку чемоданчика, отметив про себя, что он реально тяжелый, будто туда положили гантель.

— Головой за него отвечаешь! — внезапно, посуровев, говорит мне Зорин.

Щёлк!

Я даже не успел понять, как на моём запястье, прямо поверх манжеты перчатки, захлопнулись наручники.

— Потом заберу! — кидает мне Зорин, и направляется к Деду, а я стою, и, малость недоумеваю, как он провернул этот трюк с наручниками. Профессионал прям!

— Ну, долго мне ещё из себя статую изображать? — кричит нам Дед. — Быстрее там! Я задубел уже! Не май месяц!

Зорин подходит к нему. Ставит правую ногу на его ладони. Дед крякает и встаёт, поднимая Зорина, как пушинку.

— Шевелись!

Но Зорину не нужно говорить дважды.

Он, с ловкостью гимнаста, уже оказывается на плечах Деда. Разворачивается. Тянется вверх. Хватается за край люка. Дёргает его. Но тот, не поддаётся!

— Млять! Заело! — ругается Зорин. — Надо, чем-то его поддеть! Какой-то железякой!

— На! — Кимчи, как обычно, у нас самый запасливый. Он достаёт из-за голенища унта нож с выкидным лезвием. — Поймаешь? — спрашивает кореец у Зорина.

— Кидай!

Кимчи подбрасывает нож рукояткой вверх, и Зорин его тут же ловит. Просовывает остриё в щель люка. Давит им на створку и….

Слышится скрежет металла. Потом хруст льда. Люк поддаётся, и открывается ещё на несколько сантиметров. Достаточно, чтобы просунуть в проём руки и ухватиться за край борта.

— Готово! — Зорин, не выпуская ножа, цепляется за металл, подтягивается и, зависнув на правой руке, рвёт левой створку люка на себя с такой силой, что она отваливает в сторону и глухо бьётся об фюзеляж Ил-14. И, по-прежнему, изнутри, не раздаётся ни звука!

Почему?! Что там случилось со всем экипажем? Не могли же они разом все разбиться при падении?

Тем временем, Зорин закидывает себя в проём и переваливается через его край. Исчезает внутри. Через пару секунд он оттуда высовывается:

— Тут можно встать! Я вас подстрахую!

— Валёк, ты — первый, — командую я. — Лезь!

Парень подходит к Деду. Тот его ещё легче, чем Зорина, подкидывает вверх и Валёк хватается за высунутую из проёма руку.

— Давай! — Зорин затягивает радиста внутрь Ил-14.

Следом такой же фокус проделывает и Кимчи.

Теперь, моя очередь.

Я забираюсь так же, как и остальные. Отталкиваюсь от плеча Деда, и Зорин, вместе с Кимчи, тянут меня за рукав КАЭшки.

— Опа!

Влезаю в тёмный проём и оказываюсь в грузовом отсеке.

Пол находится под сильным уклоном, но стоять можно.

— Теперь, ты! — кричу я сверху-вниз Деду. — Мы тебе кинем грузовую стропу!

— Погодь! — Зорин кладёт мне тяжелую руку на плечо. — Сначала верни мой багаж!

— На! — я протягиваю дипломат, и Зорин, также ловко, в одно касание, отстёгивает наручники от моего запястья и защелкивает их на своей руке.

Мне, на секунду показалось, что Зорин, как-то недобро глянул в сторону кабины самолёта, а его пальцы с силой сжались вокруг ручки чемоданчика, точно он решал, что ему делать дальше.

Я тоже смотрю вглубь отсека, заваленного тюками, коробками и ящиками, которые мы не успели выкинуть на ходу, и которые теперь образовали нечто вроде баррикады, перекрыв нам путь.

— Нужно вытащить Деда, — говорю я Зорину, — а потом мы полезем туда, — я скашиваю глаза в сторону кабины, из которой, по-прежнему, не раздаётся ни звука, — проверим экипаж.

— Хорошо, — Зорин мне кивает, — только… — он понижает голос до шепота, так, чтобы его не услышали остальные, и смотрит вглубь отсека, — нужно быть осторожным!

И, я снова ловлю себя на мысли, что он явно знает намного больше, чем мне говорит.

Не подаю вида, что ему удалось меня этим зацепить, и переключаюсь на приоритетное дело.

— Лови! — я кидаю стропу вниз.

Дед её перехватывает. Обматывает конец вокруг правой руки.

— Тяни! — кричит он нам, и мы, вчетвером, крякнув, уперевшись ногами в проём, тащим механика вверх.

При этом у меня возникает ощущение, что он весит целую тонну.

Мышцы стонут от напряжения. Сухожилия натянуты, как струна.

— Ногами там не болтай! — кричу я Деду. — Представить, что ты — веточка!

— Ничего себе… веточка!.. — выдавливает из себя Кимчи. — Да он, так его… целое дубище!

Валёк едва не прыскает со смеха, хотя это, — и больше нервное. Защитная реакция организма, на всё то, что с нами произошло.

Зорин молчит. Только сопит и тяжело дышит.

Наконец, нам удаётся подтащить Деда к проёму. Он хватается за край люка, и мы втаскиваем его в отсек. Наконец, все внутри.

— Уфф! — выталкивает из себя механик, развалившись на полу и пытаясь отдышаться. — Говорила мне мама, не лазай сынок по деревьям! Не лазай! До добра это не доведёт!

— Тссс! — я прикладываю палец к губам, отметив про себя, что поведение ребят мне радикально не нравится. Слишком много они болтают и пытаются не к месту шутить. Показное веселье, как у чуть поддатых. Это может быть связано, как и с влиянием недостатка кислорода, — гипоксией, из-за чего мозг его не дополучает, так и с тем, о чём мне говорил Зорин. Льдом!

Почему нам нужно быть осторожнее, а? На Большой земле знают, что произошло на станции? А если знают, то, почему, ничего не сказали нам, а бросили так, как слепых кутят, выплывут, не выплывут. Типа, разведка боем?

Не успел я об этом подумать, как раздаётся:

Бах!

Люк за нами с треском захлопывается сильным порывом ветра, будто нечто, находящееся здесь, решило отрезать нас от внешнего мира. Изолировать.

В отсеке воцаряется зловещая тишина, хотя снаружи всё ещё ревёт метель, а от ледяного ада нас отделяет лишь тонкий слой металла.

Зыбкая преграда. Ни о чем.

Внезапно закрывшаяся створка подействовала нам всем на нервы.

Если остальные стоят молча, и только переглянулись, то Валёк, по своему обыкновению, начинает ныть.

— Вот, млять! — ругается он. — Чёрт! У меня, чуть сердце не разорвалось! Что это нахрен бы…

— Да, заткнись ты уже! — шикаю я на него.

Парень, тут же проглатывает последнее слово и замирает, боясь и вдохнуть, явно не ожидав от меня такого.

Я тяну носом воздух.

В отсеке пахнет металлом, моторным маслом и свежей кровью. Этот запах, с привкусом меди во рту, ни с чем не перепутаешь.

Кручу головой по сторонам, и быстро осматриваюсь.

Мои глаза, постепенно, привыкают к царящему здесь полумраку, хотя, снаружи, всё ещё день.

Снег залепил иллюминаторы и свет, едва-едва пробивается в отсек, превратив его в склеп.

Зябко ёжусь и выдыхаю облачко пара.

— Нам нужно расчистить проход и проникнуть в переднюю часть с кабиной, — говорю я ребятам, — а там, видно будет.

Дед, Кимчи, Валек и Зорин мне кивают, и мы, все вместе, осторожно идем по наклонному полу вниз, придерживаясь руками за откидные полки, расположенные по борту самолета.

Фюзеляж глухо скрипит под ударами стихии. Самолёт вздрагивает и стонет при каждом порыве ветра, как живое существо, и эта вибрация отзывается мелкой дрожью у нас под ногами.

Мы доходим до груды ящиков и тюков, сорванных со своих мест при падении, и застрявших у пассажирских кресел.

— Растаскиваем их в правую часть, — тихо говорю я отряду, — так, чтобы можно было протиснуться вперёд. Ну, и темень здесь! Кимчи, — обращаюсь я к корейцу, — у тебя там случайно, ещё фонарик не завалялся? Пусть, даже и самый простой.

— Неа, — Кимчи мотает головой, — оставил в мешке на полосе. Чет я не подумал, что он нам здесь понадобится.

— У меня есть зажигалка! — Валёк, порывшись в кармане КАЭшки, выуживает из него небольшой металлический цилиндрик, сделанный из стрелянной гильзы от винтовки Мосина, и протягивает его мне.

— Ты же вроде бросил курить? — удивляюсь я.

— Бросить то, бросил, — смутившись, отвечает мне Валера, — а вот зажигалку оставил. На память! Вот, и пригодилась!

Я беру у Валеры зажигалку. Снимаю перчатку. Согреваю задубевшие пальцы своим дыханием и, откинув крышку, чиркаю колёсиком.

Раз, другой, третий.

Ширх!

На кончике гильзы появляется огонёк, и я освещаю отсек, чтобы, как следует осмотреться.

Пламя бежит по потолку. Перепрыгивает на внутренние части фюзеляжа. И играет призрачными тенями на масках моих друзей, превращая их в черные черепа с пустыми глазницами.

Я медлю, не решаясь пройти к кабине, словно там притаилась сама смерть.

«Давай! Пошел!» — приказываю я сам себе, и делаю первый шаг.

Остальные идут за мной. Я впереди, точно Данко, освещая всем путь.

Протискиваюсь мимо отсека с инженерным оборудованием.

Еще шаг.

Становится темнее.

Вокруг кабины Ил-14 уже намело большой сугроб, и Антарктида, медленно, пожирает самолёт, затягивая внутрь себя фюзеляж, как в болотную трясину.

Кидаю взгляд влево и вправо.

Коморки радиста и штурмана пусты. В них никого нет!

«Куда же они, чёрт возьми, подевались?»

Еще шаг.

Пространство словно расширяется, и, мне кажется, что стенки Ил-14 разбегаются в разные стороны.

«Галлюцинация? — думаю я. — Последствия кислородного голодания? Или же на мой мозг действует нечто такое, с чем я ещё не сталкивался?»

Поднимаю руку с зажигалкой выше, чтобы получше осветить кабину Ил-14.

Огонек трепещет, как мотылек, и в его лихорадочном и тусклом свете я вижу застывшие в странных позах фигуры экипажа.

Батя сидит в своём кресле, в пол-оборота, запрокинув голову.

Позади него, благо места в кабине достаточно, прислонившись к стенке, прямо на полу, находятся радист и штурман.

Второй пилот тоже сидит в кресле, а его голова обмотана окровавленной тряпкой.

Бортинженер же лежит на спине между креслами КВС и второго пилота.

Его шея выгнута под неестественным углом. На лбу виднеется глубокая рана, видимо от сильного удара головой об приборную панель, а из уголка рта тянется уже заледеневшая тонкая нить розовой слюны.

— Мертв! — коротко бросаю я, сразу же оценив состояние Тимофея. — Погиб, практически, мгновенно.

— А остальные? — деловито спрашивает меня Зорин, будто это ему нужно узнать для отчёта.

— Живы, но... — я пробегаю быстрым взглядом по Бате, Евгену, Илье и Павлу, — странно всё это, — медленно произношу я, как это обычно бывает, когда ты, при ответе, кое-что ещё придерживаешь при себе.

Если внимательно присмотреться, то становится заметно, что экипаж все ещё дышит. Все, кроме бортмеханика — Тимофея.

— Что за нах?.. — выдавливает из себя Дед. — Глеб, — обращается он ко мне, — это вообще, нормально?

— Не знаю, — тихо отвечаю я, — никогда такого не видел! Они... будто... — я стараюсь подобрать нужное слово, — вырубились или находятся в коматозном состоянии.

— А ты не думаешь, что… — продолжает Дед, но я его обрываю, подняв руку.

— Оставайтесь здесь! — приказываю я. — В кабину, никто кроме меня не заходит!

Не дожидаясь ответа, я делаю шаг и, боком, протиснувшись мимо кресел пилотов, стараясь не задеть тело Тимофея, подхожу поближе к Бате.

Смотрю на него, пытаясь понять, с чем это я столкнулся.

В свете зажигалки мне плохо видно, да ещё и стоя под наклоном, поэтому я огибаю командира справа. Чтобы не потерять равновесие, опираюсь рукой на штурвал, и, нагнувшись, заглядываю ему в лицо.

Его глаза широко раскрыты. Зрачки расширенные, а взгляд расфокусирован, будто он смотрит сквозь меня.

Кожа у Бати бледная, почти белая, а на лбу выступили крупные капли пота, которые уже застыли и превратились в ледяные бусины.

На секунду мне приходит идея сделать фото, реально, как для отчёта. И я уже тянусь за фотоаппаратом, надёжно укрытым от холода за отворотом куртки, но… Меня, будто, что-то от этого останавливает. Даже не моральные принципы. Как-то негоже, вот так, фоткать Батю, точно это труп в анатомичке, как при вскрытии. А больше некое шестое чувство. Будто у меня в голове появился голос, который жестко произнёс:

«Не делай этого, Глеб!»

А я всегда был уверен, что, если ты слышишь голоса, то это — не к добру!

Поэтому, я, делаю следующее.

— Батя? — я осторожно трясу командира за плечо. — Ты меня слышишь?

Он не реагирует на мое прикосновение. Только его веки чуть подрагивают, а губы беззвучно шевелятся, будто он пытается мне, что-то сказать, но, пока, не может.

Ловлю на себе внимательные и настороженные взгляды полярников.

Ребята сгрудились у меня за спиной и, надо отдать им должное, они не задают мне никаких вопросов, и не пытаются лезть с советами, полностью доверившись моему опыту.

Оборачиваюсь к штурману и радисту — Илье и Павлу. Та же картина!

Они сидят на полу рядышком, почти в одинаковых позах, с остекленевшими взглядами.

Их тела слегка подрагивают, будто их подключили к источнику электрического тока.

— Что с ними случилось, а? — тихо спрашивает меня Валёк. — Они, живые?

Я ему не отвечаю, и продолжаю своё исследование, отметив про себя, что я не сталкивался с подобным ни разу в своей жизни. Даже не слышал о таком, и не читал в учебниках по эпидемиологии.

У экипажа, какое-то ступорозное состояние, на грани жизни и смерти, будто у людей разом отрубили доступ к органам чувств и зрения.

«Да... — тяну я про себя, — очень странные дела! Если это вызвано воздействием некой сторонней силы — неизвестным фактором, то, почему, до сих пор, она не подействовала на нас? На заражение, каким-то вирусом, это — тоже не похоже. Слишком быстро всё произошло».

Я, пока, больше склоняюсь, к какому-то психическому воздействию. Кратковременному раздражителю, мгновенно вызвавшему паралич у всего экипажа, что и привело к катастрофе, и смерти бортмеханика, который, сидя между Батей и Евгеном, разбил себе голову и сломал шею при резком ударе об приборную панель.

«Вот только, — я внимательно смотрю на экипаж, — узнать правду можно будет, только если они придут в себя. А если не придут?.. — эта мысль прибивает меня, как хлёсткий удар плетью. — То, тогда…»

Я присаживаюсь на корточки перед штурманом. Подношу зажигалку к глазам Ильи, и, вижу в них такое, отчего у меня по спине пробегают «мурашки».

Его зрачки… Они…

Глава 9. Выжить после

Его зрачки реагируют на свет, вот только… не как у человека. Точнее, не как у живого существа.

Не подав ребятам вида, что я заметил нечто странное, я повторяю свой опыт. Направляю слабый свет от пламени зажигалки на зрачки Ильи, и внимательно слежу за их реакцией.

Зрачки у штурмана не сужаются, как должно быть, а, наоборот, на долю секунды они расширяются ещё сильнее, будто тянутся к свету! Затем начинают хаотично дёргаться, то увеличиваясь в диаметре, то уменьшаясь, будто они пытаются поймать ускользающий световой пучок.

А дальше вообще начинается жесть. Полный писец!

Я вижу, как один зрачок, на мгновение, замирает, второй же продолжает подрагивать и возникает отчётливая анизокория. То есть один зрачок становится заметно больше другого.

— Что за… — шепчу я, пытаясь сообразить, с чем это таким я здесь столкнулся.

Штурман, по-прежнему, смотрит в одну точку. Не моргает. Отчего я уже начинаю сомневаться, а живой ли он вообще?

Я веду у него перед глазами зажигалкой. Сначала справа-налево, а затем, слева-направо. Медленно. Не спеша. Внимательно наблюдая за его реакцией.

Зрачки Ильи застывают в одном положении и, никак не реагируют на свет, а потом, резко, практически синхронно, расширяются до предела, заполняя почти всю радужку. Отчего возникает эффект глаза, полностью залитого чёрным цветом.

Запредельное зрелище, скажу я вам! Что-то уж совсем потустороннее, выходящее за рамки традиционной медицины.

Я отшатываюсь, невольно отведя зажигалку. В голове мелькают тревожные мысли:

«Что это? Синдром Арджил-Робертсона? При котором у зрачков нет реакции на свет, но есть реакция на движение стороннего объекта. Так называемый внешний раздражитель. Атрофия зрительного нерва, из-за поражения нейронных связей в мозге? Или, что-то другое?»

У меня нет ответов на эти вопросы! Но, в одном я полностью уверен — здесь мы столкнулись с нечто таким, с чем ещё никому и никогда не приходилось иметь дела!

«А ведь экипаж, — думаю я, стараясь выстроить логическую цепочку, которая никак не хочет выстраиваться, — всего лишь имел кратковременный контакт с атмосферой «Восточной». Да и то, станция находилась в стороне. В самолёт, да и в саму кабину, попало немного снега и льда. Разве только штурман и радист, когда помогали нам выбрасывать груз из люка, надышались чем-то, что находилось в воздухе на взлётной полосе. И уже, после этого контактировали с Батей, Тимофеем и Евгеном, и заразили уже их. Вот только, — я замираю, и снова смотрю на штурмана, — вся моя идея разом пошла по одному месту! Мы с ребятами гораздо дольше находились вне самолёта. Были на взлётной полосе. Дошли вот сюда, до борта, и, всё это время дышали снегом! Буквально жрали лёд, который забивался нам в глотку! И мы, тем не менее, здоровы! Чувствуем себя, как обычно, с поправкой на дикую усталость и обморожение, но, тогда, почему они такие, — я перевожу взгляд на Батю, — а мы, живее всех живых, а?!»

Это сводит меня с ума. Всё, что я знаю про вирусы, здесь не работает. Ничего не работает! Нет даже малейшей зацепки! Ответы могут быть только на «Восточной», куда ещё нужно суметь дойти.

Итак, проблемы нарастают, как снежный ком. Чем дальше, тем их становится больше. Чтобы окончательно не зарыться, нужно решать их по мере поступления, а не пытаться объять необъятное.

Сейчас, главное — это заставить экипаж прийти в себя, чего бы мне это не стоило!

— Кимчи, — говорю я корейцу, — подсоби мне! Подсвети!

Повар протискивается в кабину. Садится рядом со мной на корточки, и я отдаю ему зажигалку. А сам, закатав рукав куртки у Ильи, и повернув безвольную руку штурмана ладонью вверх, прижимаю подушечки указательного и среднего пальцев к внутренней стороне его запястья. Там отчётливо прощупывается лучевая артерия.

Засекаю время на своих часах, сосредоточившись на ударах пульса человека. Секунды тянутся медленно, как резина.

Считаю пульсацию ровно одну минуту, то и дело поглядывая на циферблат, внимательно следя за секундной стрелкой, чтобы получить точный результат. Отметив про себя, что пульс у Ильи очень частый, а дыхание поверхностное и прерывистое, как у больных тропической лихорадкой.

— Есть биение, — наконец, произношу я, не отрывая пальцев от запястья штурмана. — Пульс около ста двадцати ударов в минуту.

— Это, очень плохо? — спрашивает меня Зорин.

— Хорошего мало, — отвечаю я, поднимаясь в полный рост вместе с Кимчи, — но он, жив. Думаю, — я оборачиваюсь и окидываю взглядом остальных из экипажа Бати, — с ними будет та же картина.

— Сталкивался раньше с таким? — продолжает Зорин.

Его напор меня немного подбешивает, но я понимаю, почему он так себя ведёт. Отрабатывает приказ сверху.

— Точно с таким, нет, — я решаю вести с ним свою игру, — но это не похоже на шок, — говорю я вслух. — Больше напоминает...

Я не решаюсь произнести это вслух, чтобы не нервировать моих друзей раньше времени.

— Что напоминает? — настаивает Зорин.

— Пока у меня не будет всех данных, — режу я, — нет смысла говорить! Зачем бежать впереди поезда?

— И то, верно, — соглашается Зорин, хотя в его голосе слышится совершенно другое. — Есть идеи, что нам делать дальше?

Я задумываюсь. Прикидываю и так, и эдак.

«Ситуация и так вышла из-под контроля, а нам еще нужно придумать, как вернуться на станцию. При таком состоянии, как у экипажа сейчас, не может быть и речи, чтобы транспортировать людей на Восточную. Это просто невозможно сделать! Мы их тупо не дотащим».

Пока я решаю, как нам поступить дальше, внезапно, до моего слуха доносятся тихие слова штурмана, который, неожиданно, пришел в себя, и снова, как ни в чём не бывало, смотрит на нас обычным взглядом.

От слов Ильи Валёк вздрагивает, а остальные обращаются в слух, чтобы понять, что он нам сказал.

Я делаю знак рукой, чтобы Кимчи вышел из кабины, а сам наклоняюсь к лицу штурмана, и поворачиваюсь к нему ухом, чтобы услышать слова, которые заглушает постоянный вой ветра снаружи.

— Не смо...три... — шепчет мне Илья, — не… смотри!..

— Куда мне не смотреть? — переспрашиваю я.

— Не смотри... — продолжает Илья, только еще тише, — не смотри... им в глаза!..

Признаться честно, это вгоняет меня в ступор.

Похоже на бред сумасшедшего. Вот только, если проанализировать состояние экипажа, они не могли все разом сойти с ума! Такого просто не бывает!

— Что он тебе сказал? — спрашивает меня Зорин.

Я поворачиваю голову. Смотрю на ребят, а они смотрят на меня.

Полярники измотаны так, что они едва держаться на ногах. Их маски покрыты тонкой коркой льда, а в прорезях сверкают лихорадочные взгляды.

Они имеют право знать правду!

— Он мне сказал, — начинаю я, — не смотреть им в глаза.

— Кому?! — сразу же, испуганно выдыхает Валера.

— Не знаю, — я пожимаю плечами, — кому-то!

Ребята молчат, явно переваривая услышанное. Гнетущую тишину первым нарушает Кимчи:

— Может быть, что-то произошло при ударе самолета об лёд? Типа, сотрясения мозга?

— Оно, не так проявляется, — быстро отвечаю я, — чтобы были одинаковые симптомы сразу у всех. Такого не бывает! Из всего экипажа только бортинженер погиб мгновенно, а они выжили, но… — я распрямляюсь и пытаюсь подобрать нужное выражение, — как будто, не до конца. Будто их, что-то держит там, с другой стороны...

Я и сам не понимаю, зачем я это сказал ребятам. Захотел нагнать жути? А разве её и так мало? По-моему, больше, чем достаточно!

Но, нам нельзя расслабляться! Лучше перебдеть, чем недобдеть, и поэтому...

Я не успеваю довести свою мысль до конца, как раздается тяжкий хрип, похожий на разрыв трахеи с характерным шипением воздуха:

Хаааа...

Батя, вдруг, судорожно вздрагивает, как при ударе током, и, точно восстаёт из мёртвых.

— Чтоб тебя! — на этот раз не выдерживает Дед.

Остальные, тупо замирают, и только Валёк делает шаг назад, в сторону грузового отсека, чтобы, если что, дёрнуть туда первым.

— Никому не двигаться! — приказываю я, а сам подхожу к Бате.

Взгляд командира, быстро, как по команде извне, фокусируется на мне. И в его глазах я вижу такое, отчего у меня перехватывает дыхание. Проблеск осознания, вернувшегося с того света человека, смешанный с ужасом.

— Глеб!.. — хрипит он. — Глеб! — надрывается Батя, пытаясь привстать с кресла, хотя он ещё очень слаб. И я кладу ладонь ему на лоб, чтобы немного успокоить, отметив про себя, насколько он холодный. — Глеб! — продолжает Батя. — Оно… Оно всё ещё здесь! В воздухе! В стенах! Не дыши глубоко!..

Его голос срывается. Взгляд снова становится пустым, а тело обмякает.

Я замираю. У меня по спине пробегает ледяной озноб. Смотрю на трещины в разбитом остеклении кабины, откуда сюда, внутрь, как бы затекает снег, струясь тонкой струйкой. В этом воздухе, что-то есть. Что-то, чего мы пока не понимаем…

В кабине повисает мёртвая тишина, будто сама стихия застыла в ожидании, чего-то страшного.

И…

В этот момент Батя резко выпрямляется.

Движения у него резкие, механические, как у куклы, которую дёрнули за ниточки.

Его руки вздрагивают. Дрожащие пальцы сгибаются и разгибаются, в каком‑то рваном ритме. Взгляд, ещё секунду назад пустой, вдруг, фокусируется прямо на мне.

Батя смотрит так, будто он видит меня впервые. Или, вообще, видит не совсем меня…

Рядом, так же резко, как после интенсивной реанимации, оживает штурман. Его голова дёргается, как у болванчика.

Илья поднимается с пола и делает глубокий вдох. Слишком глубокий, с надрывом и клокотанием в горле. Вот так:

— Хааа!..

И штурман застывает, наклонив голову набок, словно прислушиваясь, к чему‑то за пределами слышимого.

Радист, также внезапно, как до него Батя и Илья, тоже вздрагивает всем телом. Мгновенно встаёт, вырастая за креслом КВС.

Вскидывает руки, будто отталкивая, что‑то перед собой, и замирает в этой позе, как бы заледенев.

Только его пальцы едва заметно подрагивают, а губы шевелятся, будто он, раз за разом, повторяет давно забытую команду.

Я, видя всё это, невольно, отступаю на шаг, чувствуя, как волосы у меня на голове встают дыбом.

Поведение людей. Их мимика. Движения. Всё это происходит слишком синхронно. Одномоментно. Не как пробуждение человека после шока, а как включение механизма.

Только Евгений продолжает сидеть в кресле, как мёртвый, видимо, из-за глубокой раны на голове, которую экипаж, прежде, чем впасть в это состояние, успел перевязать.

В этот момент, Батя, точно прочитав мои мысли, медленно поднимает руку и указывает пальцем прямо на меня, а затем говорит, хриплым, будто не своим голосом:

— Ты… — он делает паузу, будто тщательно подбирая слова. — Ты не должен был сюда приходить!

В кабине повисает тяжёлая, давящая тишина.

Зорин, Кимчи, Валёк и Дед замирают, не сводя глаз с внезапно ожившего экипажа.

Воздух будто сгущается. Дышать становится труднее. А я ловлю себя на мысли:

«А вернулись ли они на самом деле? Или это, нечто другое, теперь говорит за них?»

А дальше… Происходит новый поворот, который я никак не ожидал.

Батя, медленно, опускает руку. Его взгляд, словно проясняется.

Он моргает несколько раз, будто стряхивая наваждение, и озирается по сторонам, словно впервые осознав, где это он находится.

— Глеб… — вымученно произносит он, уже своим, пусть и очень усталым голосом. — Я... будто… Будто спал с открытыми глазами.

Штурман и радист тоже, одновременно, приходят в себя, словно выныривая из глубин некого забытья. Точнее, становятся прежними, — теми людьми, которых я знал.

Штурман трясёт головой и растирает лицо ладонями. Радист судорожно вздыхает и хватается за грудь, точно ему не хватает кислорода.

— Голова, кружится, — шепчет Илья, — и болит, будто меня ударило током и тут же отпустило.

­— Что с нами было? — резко спрашивает меня Павел.

Я перевожу дух. Напряжение понемногу отпускает, но тревога никуда не исчезает. Я просто забиваю её вглубь своего нутра, чтобы выполнить работу, а не разводить разговоры на полчаса.

У нас, каждая минута на счету. Температура, судя по ощущениям, продолжает падать. Метель не утихает, и нам ещё предстоит обратный путь на станцию, где могло произойти всё, что угодно.

— Всё в порядке, — говорю я, хотя уверенности в этом у меня нет. — Главное, что вы в сознании. Вы просто были в шоке из-за сильного удара самолёта об лёд, — вру я, чтобы избежать расспросов и не потерять драгоценное время. — Нам нужно действовать быстро. Второй пилот ранен! Мне потребуется ваша помощь!

Тоже хитрый ход с моей стороны. Так я переключил внимание экипажа на приоритетную задачу и отвлёк их от размышлений о том, что с ними произошло.

Я, мысленно, до лучших времён, отметаю все странные моменты. Разберусь с ними позже. Сейчас же, для нас, важнее другое, а страх — плохой советчик, когда на кону стоит человеческая жизнь.

Подхожу к раненому пилоту и прикладываю пальцы к его сонной артерии.

— Пульс есть, — говорю громко, чтобы слышали все, включились в работу и вышли из ступора от того, что они здесь увидели с минуту назад. — Слабый, но ритмичный! Кимчи, подсвети мне! — ответа нет. — Кимчи?!

Я оборачиваюсь и вижу, что корейца нет в кабине. Я уже хочу выругаться, как, сквозь сгрудившихся в проходе ребят, протискивается Кимчи.

Кореец держит в руке небольшой фонарик.

— Держи, Док! — он протягивает его мне. — Знал, что пригодится!

— Ты что, — я усмехаюсь, — сбегал за ним на взлётную полосу?

Полярники, вместе с экипажем, тихо ржут, и это разряжает напряжённую обстановку в кабине Ил-14.

— Ага, слетал, как Мук-скороход! — парирует Кимчи. — Места надо знать! Он тут, среди оборудования, в ящике валялся. Хорошо, что вспомнил про него!

— С тобой, только в походы ходить!

Я беру фонарик, щёлкаю кнопкой, направляю луч на лицо пилота, и аккуратно приподнимаю сначала одно, а затем и другое веко, чтобы проверить, как будут реагировать на свет его зрачки.

Стараюсь скрыть волнение, чтобы не нервировать ребят. Нам только паники сейчас не хватало!

Ведь, если сейчас зрачки у второго пилота будут вести себя также, как ещё недавно у Бати, штурмана и радиста, то это означает только одно — нечто, захватившее их сознание — разумно. И оно адаптируется к ситуации — намеренно отпустив из-под своего контроля трёх человек, чтобы оставить себе четвёртого. Вот только, и это — вопрос на засыпку, для чего?..

Глава 10. Точка невозврата

Почему эта тварь так себя повела? Не знаю! Подумаю об этом потом!

А ещё, вы, наверное, это уже заметили, у всех у нас, весьма странная реакция на всё происходящее здесь и сейчас. Будь я психиатром, я бы сказал — нетипичное поведение для людей.

Излишняя веселость. Расслабленность. Даже бесшабашность. Будто мы, рискуя своей жизнью, находимся не в точке абсолютного холода, без возможности отсюда выбраться, а в грёбанном турпоходе! Хотя, вот, в кабине, прямо у наших ног, лежит тело бортмеханика! Нашего товарища, который был жив ещё час назад! А мы позволяем себе шутить, и даже не обращаем внимание на мертвеца, будто это происходит с нами каждый день.

Словно мозг включил некий защитный механизм, чтобы мы, раньше времени, не сошли с ума, да?

Я закидываю эту мысль в самый дальний закоулок своей памяти, чтобы извлечь её из него потом, когда для этого будет подходящее время.

А сейчас, возвращаемся к осмотру пилота.

Я приоткрыл веки Евгена очень медленно. Будто опасаясь, что из его глаз, прямо на меня, может выпрыгнуть…

Что может выпрыгнуть?

Что?.. Что?.. Хрен в пальто!

Я уже настолько проникся этим местом, что ожидаю от Антарктиды всё, что угодно. Даже абсолютно нереального. Тем более, после всего того, что с нами произошло, нужно быть готовым к самому худшему. Даже к такому, о чём ты даже не можешь подумать.

Поэтому, я заглянул в глаза второго пилота с максимальной осторожностью. Как если бы в них находилась ядовитая змея.

И…

Ничего!

Точнее, я не увидел в них ничего необычного, чтобы могло меня насторожить.

— Зрачки расширены, примерно на пять шесть-миллиметров, — громко озвучиваю я свои наблюдения, больше для себя, чем для полярников. — Реакция на свет есть, но, замедленная, — я, то приближаю, то удаляю фонарик, попеременно от правого и левого глаза Евгена, и продолжаю комментировать свои действия и наблюдения: — Так... Вот... Произвожу осмотр дальше, — я заглядываю в глаза человека. — Сначала его зрачки едва заметно сужаются, а потом, медленно возвращаются к исходному размеру. Это может указывать на черепно-мозговую травму средней степени тяжести, — заканчиваю я.

— Он придёт в себя? — спрашивает у меня Батя. — И, нехотя, добавляет: — Как и мы с ребятами?

«Что он имел ввиду? — думаю я. — Он, что-то помнит о том — изменённом состоянии, в котором он находился до того, как стал самим собой? Или же мне реально удалось убедить и полярников, и экипаж в том, что их поведение было вызвано шоком после удара об поверхность, а? Кто знает? И снова ни одного ответа на кучу вопросов! Буду исходить из того, что Батя реально, просто спросил, без всякой задней мысли».

— Должен, — отвечаю я, — вот только, когда это случится, я точно сказать не смогу. Слишком много неизвестных. Будем надеяться, что у него не произошло кровоизлияние в мозг, и не образовалась внутричерепная гематома, которая будет всё время давить на его лобные доли. Иначе, без оперативного вмешательства, это будет невозможно купировать.

— Ты говоришь о трепанации черепа? — продолжает Батя, и в его голосе я слышу плохо скрываемое волнение.

— Да, — киваю я, — чтобы откачать кровь и убрать излишнее давление на мозг. Но такое можно провернуть только в условиях стационара, а не на вусмерть вымороженной станции. Тем более, — я выдерживаю паузу, чтобы акцентировать на этом внимание полярников и пилотов, — я — не нейрохирург!

— А прогноз по нему можешь дать? — вворачивает Зорин.

И, по его интонации, я догадываюсь, что он проигрывает в уме все возможные варианты развития событий. Включая и такой, что, если, это будет мешать выполнению его задания, он, без колебаний, оставит Евгена здесь.

— Прогноз, — в моём голосе звенит сталь, — благоприятный! Ему только нужен покой и отдых, и тепло, и, как можно быстрее!

— Мы что, потащим его на себе на станцию? — с трудом выдавливает из себя Валёк.

— Угу, — я киваю, — другого выхода у нас просто нет. — А теперь…

В этот момент, меня, будто кто-то пихает под руку, и я смотрю на Евгена ещё раз. Словно некто мне сказал:

«Ты, что-то упустил!»

— Что... теперь?.. — удивленно спрашивает меня Батя. —Глеб?..

Слова повисают в воздухе, и я понимаю, что пауза затянулась.

Мне нужно, что-то срочно ему ответить!

— Сейчас! — быстро говорю я. — Минуточку!

Я решаю осмотреть глаза второго пилота ещё раз. Благодаря, (реальному или нет), голосу в голове, вспомнив о том, что в них, моё внимание привлекла одна очень странная деталь, которой я, списав это на своё утомление, сразу не придал значение, подумав, что это мог быть просто оптический обман.

Снова, демонстративно, свечу фонариком в глаза Евгена.

— С ним, что-то не так? — с нажимом в голосе произносит Зорин.

Он явно уловил подвох! А у него, прям звериный нюх на такие вещи!

— Да… нет, — отмахиваюсь я, — но лучше ещё раз убедиться, чтобы решить уже наверняка!

Не дожидаясь ответа, приступаю к новой проверке зрачков пилота, надеясь на то, что ранее, в сумраке, царящем в кабине, да ещё стоя под неудобным углом, мне это просто показалось.

Чувствуя, как все на меня смотрят, навожу на зрачки Евгена луч фонарика. Приглядываюсь к ним. Протираю не вовремя запотевшие очки. Фокусирую взгляд, стараясь даже не дышать, и…

«Чёрт! — ругаюсь я про себя. — Не показалось!».

То, что я увидел, реально, очень необычно. Если не сказать запредельно в своей чужеродности.

Смотрите сами. В центре каждого зрачка человека, в самой глубине глаза, мерцает крошечная тёмная точка, размером намного меньше булавочный головки.

Да, чёрное в чёрном и, тем не менее, эту точку, если к ней, как следует присмотреться и навести на зрачки прямой и яркий луч света, можно рассмотреть.

Видимо, из-за её отражающей способности. Или же, наоборот, из-за поглощающей, словно точка может впитывать в себя свет.

Хрен сейчас разберешь!

Микроскопическая впадина. Идеально круглая и, будто залитая антрацитом.

Она не исчезает при смене угла освещения. Не смещается при движении зрачка, а висит в нём, как посторонний объект, встроенный в саму структуру глаза.

Я задерживаю дыхание. Приближаю фонарик чуть ближе к зрачкам, и проверяю их ещё раз.

«Млять!»

То же самое. Точки остаются на месте, а зрачки человека реагируют с небольшой задержкой, словно, что-то мешает их естественному рефлексу.

«Так… — проносится у меня в голове. — Значит, если предположить самое худшее, то и у Евгена в мозгу, как и у Бати, Павла и Ильи, что-то есть. Типа, вируса безумия в начальной фазе? Если судить по тому, что сделал с собой тот полярник, который сжег себя заживо, убивший перед этим своего напарника? И это нечто, этой точкой, оставило метку, так сказать, промаркировало человека, по принципу: «свой-чужой». Но, из-за травмы головы пилота, оно, до сих пор, себя у него не проявило так же явно, как у КВС, штурмана и радиста. И эта штуковина сейчас спит. Ждёт своего часа, чтобы…»

На этом моменте я почувствовал, как волосы зашевелились у меня на голове.

«Чтобы очнуться вместе с Евгеном! Оно действует, как хищник в засаде! Словно лев поджидает зебру, идущую на водопой! А если это так, то у меня и у других полярников тоже могут быть такие же метки! Точки. И, если их нет, то это означает только одно — инфицирование ещё не произошло, хотя мы и дышали одним воздухом! И сейчас им дышим. Или это... — я задумываюсь, — не находится в воздухе? Тогда, где? Вопрос на тысячу! И проверить, кто из нас заражён, а кто нет — невозможно! Не буду же я светить фонариком всем подряд? Как я это объясню своим друзьям?

Типа, я им скажу, что я думаю, мы все заражены, чем-то, что сейчас находится у нас в мозгу, меняет наше поведение и превращает в безумцев. Вот вы бы поверили в это, а? Я бы, без веских доказательств, нет! Тем более, я, пока, вообще не представляю, с чем я столкнулся. А хуже всего сейчас для нас это — поддаться всеобщей паранойе. Здесь, в замкнутом пространстве самолёта, а затем, станции, когда все мы будем подозревать друг друга, и перестанем доверять тому, с кем ты ещё вчера хлебал щи из общего котла. Это распространится, как яд. Отравит нас. И нам уже будет не до выживания, когда все мы должны работать в команде, как единый организм. Выхода нет. Говорить нельзя! И это, теперь, — моя собственная точка невозврата!»

Я чувствую, что я ухватился за конец нити, которая может вывести меня из этого лабиринта загадок. Остаётся только распутать клубок и выйти на исходную точку — в место, откуда всё и началось. На «Восточную»!

Отпускаю веко пилота, и отвожу от него взгляд, стараясь никак не выдать пробивающий меня озноб.

Сейчас, я должен вести себя, как ни в чём не бывало. В конце концов, всё это — лишь моё предположение. Гипотеза. Нужно собрать больше информации. Что это такое? Откуда оно пришло? Это — вирус, или, нечто иное? Как оно действует? На что влияет? Есть ли инкубационный период? Как, и с какой скоростью оно распространяется? Смертельно или нет? А главное, — какая во всём этом роль умников с Большой земли? И, черт возьми, чем они тут вообще занимались на станции, в этом «лунном» модуле?

Поэтому я говорю ровным и, нарочито спокойным голосом:

— Реакция на свет есть. Замедленная, что ожидаемо при такой травме. Но, ничего критичного нет. Сейчас я заменю у него повязку, проверю его состояние, и мы будем готовиться к возвращению на «Восточную».

— Алтай, — кидаю я Зорину, отдав ему фонарик, — Кимчи! Вы мне помогаете! Остальные, — я смотрю на мёртвого бортмеханика, — осторожно перетащите Тимофея в грузовой отсек и положите его на полку так, чтобы он с неё не скатился. Если нужно, привяжите тело ремнями!

— Ты хочешь оставить его здесь?! — жестко спрашивает меня Батя. — Как ненужную вещь?!

— Да! — рублю я, зная, что нужно пресечь этот «бунт» в самом зародыше. — Нам о живых нужно думать! Ты сам понимаешь, нам не дотащить до станции двоих!

— Я сам его потащу! – упирается Батя.

Ситуация накаляется. Никто не решается вмешаться в мой с Батей конфликт. Даже Зорин молчит. Просто наблюдает, что будет дальше, и как я все это разрулю.

Я понимаю, что в Бате взыграло чувство вины, и он не прислушается к голосу холодного разума. Тем самым, он хочет искупить, как он думает, свой грех, перед погибшим из-за него бортмехаником.

— Батя, — начинаю я, заметив, как вздрагивает командир, который смотрит на меня волком, — я сейчас говорю тебе, не как твой друг, а, как врач! Тимофея уже не вернуть. Буря усилилась. За бортом минус семьдесят и температура продолжает падать.

Скоро самолёт превратится в морозильник. Нам нужно отмахать полтора километра обратно на «Восточную, на которой непонятно, что вообще произошло. Скорее всего, там нет света и тепла. И.… — я замолкаю, а потом снова продолжаю: — и никого не осталось в живых! Помощи нам ждать неоткуда и рассчитывать мы можем только на себя! Нам нужно сэкономить силы, чтобы выжить самим! Как запустим станцию, вернемся за ним, и я понесу Тимофея вместе с тобой!

Я тяжело дышу. Столько говорить на морозе и, при недостатке кислорода, очень тяжело. Приходится выдирать из себя каждое слово, которое, как бы примерзает к твоей глотке.

Батя тоже тяжело, надсадно, и с хрипом дышит. Сжимает и разжимает кулаки. И я внимательно слежу за его поведением, чтобы не прозевать момент, когда он может на меня кинуться.

Чем не поведение, как у того полярника на станции, который выстрелил из ружья в своего товарища?

Остальные смотрят на нас. Либо же боятся спугнуть то хрупкое равновесие, которое сейчас установилось в кабине Ил-14.

Я же отмечаю про себя, что поведение Бати резко изменилось. Всегда хладнокровный и рациональный он, сейчас, сам на себя не похож.

Слишком легко он впал в гнев и ярость. И это не объяснить пережитой им авиакатастрофой и его психоэмоциональным состоянием.

Скорее, что-то спровоцировало его на это. Что-то, что сидит у него в голове! Нечто внутри!

— Хорошо, — нехотя произносит Батя, — будь по-твоему!

— Договори… — я обрываю недосказанное мной слово, едва я услышал:

— По-твоему! — неожиданно, эхом и вполголоса, зачем-то вторит Бате штурман.

И у меня, от этого двойного ответа, почему-то перехватывает дыхание, а за грудиной разливается свинец, как при начинающемся сердечном приступе. Вот только это — другое.

Ребята тоже слышали эти слова, но, как мне кажется, не придали этому значения.

Никто, кроме Зорина, который, сначала, бросил короткий взгляд на Илью, а затем посмотрел на меня, и я сразу же вспомнил его фразу, которую он мне тогда прошептал в самолете:

«Нас… ждёт… лёд!..»

От этого у меня по загривку пробежал холодок, а в голове, будто взрывается фейерверк.

«Он знает! Чёрт возьми! Он знает! Всё к одному!»

Мысли ударяют меня, как разряды электричества.

Одна за другой. Одна за другой.

Смотрите сами:

«Что мы имеем на данный момент? Синхронность. Повторяемость. Механистичность. Будто кто-то, или что-то задало людям программу. И теперь, они воспроизводят фразы, словно заевшие грампластинки.

Батя и Илья. Один сказал, а другой повторил фразу. Как болванчик. Просто воспроизвёл её, хотя в этом не было никакой необходимости».

Я быстро перевожу взгляд с одного на другого, будто пытаюсь найти в них, какой-либо изъян.

Батя всё ещё тяжело дышит, но его взгляд стал прежним, словно кто-то, выключил рубильник. Вырубил режим ярости. Приказал ему затаиться, чтобы… Он снова стал человеком, и, ничем себя не выдал?

Илья же стоит неподвижно. Его взгляд чуть расфокусирован. Губы чуть подрагивают, словно штурман всё ещё прокручивает в голове фразу, которую он произнёс.

Я стараюсь думать обо всём этом, как о заболевании, которое я должен купировать, как врач-инфекционист.

«А что если, — прикидываю я, — это — не единичный случай? И, на Большой земле, знают, что здесь случилось? Пусть, и не во всех деталях, но они уже были знакомы с первоисточником. И… — я развиваю свою мысль дальше, — поэтому, прислали сюда Зорина с секретным заданием, выяснить, что произошло на «Восточной»? Чтобы он, уже на месте, оценил обстановку и подготовил доклад, как прошел секретный эксперимент?»

Я сглатываю горчащую слюну, и продолжаю размышлять, пока у меня ещё есть такая возможность.

Мысли выстреливают в голове с пулемётной скоростью:

«Если это — заражение? Не вирус в классическом понимании, а что-то иное. — Некий паразит, который внедряется в мозг? Что-то, что захватывает сознание человека. Меняет поведение и заставляет повторять команды, исходящие, из некого базового объекта? Пусть это будет, для простоты понимания, матка, как у пчел. А точки в зрачках пилота — это лишь видимый маркер?»

Я ловлю себя на том, что задерживаю дыхание, и заставляю себя выдохнуть.

«Спокойно! Ничем себя не выдавай! Веди себя, как обычно! Действуй, как человек!»

— Тогда, — я снова обращаюсь к ребятам, — действуем, как договорились! Я осматриваю Евгена, делаю ему перевязку, и мы уходим на «Восточную». Батя, аптечку! — коротко бросаю я, не отрывая взгляда от мертвенно-бледного лица пилота.

Батя мне кивает. На мгновение отворачивается, и достаёт жёсткий футляр из-за панели аварийного оборудования, находящийся рядом с его креслом.

Оказывается, он закрепил там аптечку ещё перед началом полёта, чтобы она не мешала экипажу и всегда была под рукой в случае ЧП.

— На, — Батя, как ни в чём не бывало, протягивает мне компактный кейс тёмно-зелёного цвета, размером с толстенную книгу, типа справочника или энциклопедии, и тиснёной надписью сверху: «Аптечка бортовая».

— Отлично! — говорю я, взяв футляр.

Быстро щёлкаю замком и открываю крышку. Осматриваю содержимое, пока мои друзья вытаскивают труп бортмеханика из кабины.

Внутри аптечки всё находится на своих местах: бинты, антисептики, тонометр, стетоскоп, неврологический молоточек, жаропонижающие средство, обезболивающее, успокоительное и таблетки под язык при проблемах с сердцем.

Достаю тонометр, стетоскоп, бинты и антисептики.

— Алтай, держи фонарик ровно! — говорю я Зорину. — Кимчи, накачивай манжету! Будем мерить давление!

Я отворачиваюсь, чтобы никто не увидел, как слегка подрагивают мои пальцы, и снова склоняюсь над Евгеном, а сам думаю:

«Что же вы такое? И сколько вас уже здесь… среди нас?..»

Глава 11. Скрытый враг

Кимчи, сняв куртку с пилота, закатывает рукав его свитера, и закрепляет манжету тонометра на его плече, на два-три сантиметра выше локтевого сгиба.

— Готово! — говорит он мне. — Качать, или ты Док сам будешь?

— Минуточку! — отвечаю я корейцу. — Сейчас!

Я постукиваю молоточком по запястью и колену Евгена, который все ещё находится в бессознательном состоянии, и похож на манекен.

— Рефлексы снижены, особенно с левой стороны, — комментирую я. — Почти не прослеживаются.

Я проверяю пилота, чтобы составить у себя в голове предварительную картину того, как организм человека реагирует на тварь внутри себя.

Какая будет реакция у нервной системы?

Повышается ли температура?

Как выглядит кожный покров?

И прочее, прочее, прочее.

Обычные заморочки врача-микробиолога, который уверен в том, что он находится в центре грядущей эпидемии, и ему нужно узнать, к чему готовиться.

Пока я этим занимаюсь, Дед, вместе с радистом и штурманом, поднимают тело бортмеханика с пола кабины и уже хотят вынести его в грузовой отсек, как я их останавливаю взмахом руки.

— Погодь! — я отвлекаюсь от Евгена и смотрю на мертвеца. — Положите его на пол прямо в проходе! Мне тоже нужно его осмотреть!

— Чего? — удивляется Дед. — Накой ляд оно тебе вообще нужно? Он же уже того, откинулся!

Механик, как обычно, за словом в карман не полез, и говорит первое, что пришло ему в голову.

— Ян, — жёстко говорю я механику, — выполняй мой приказ! Быстро!

В таких случаях, уж я-то хорошо это знаю, нужно гнуть свою линию и не давать времени на размышление. Всё, как было в Афгане. Обычно, это срабатывает.

А ещё, я не стал вдаваться в подробности, что именно я хочу проверить у Тимофея. Просто мне в голову, неожиданно, пришла одна мысль:

«Есть ли у него такая же метка, как и у Евгена? Если «да», то моя догадка насчёт экстра-вирулентности инфекционного агента верна и дело совсем дрянь!»

Пока ребята, пусть и нехотя, опускают бортмеханика рядом со мной, причём, то и дело бросая на меня недоумённые взгляды, я, лихорадочно, продолжаю думать:

«Если точки в зрачках это, — своего рода, «штамп» заражения, значит они должны быть у всех, кого затронуло это нечто. Даже у мёртвого!»

— Готово, Глеб! — холодно кидает мне Дед, осторожно положив голову бортмеханика на пол кабины, и, зачем-то, подложив под неё варежку.

От него, впрочем, как и от остальных полярников, буквально исходит волна… Нет, не ненависти ко мне, а вроде зарождающегося отвращения, словно я, на их глазах, собираюсь сделать, что-то уж совсем нехорошее, как расхититель могил. Без малейшего уважения к погибшему. Типа, глумлюсь над трупом их товарища.

Да… ужж…

Но я должен это сделать! Должен! Пусть даже и ценой уважительного отношения ко мне моих друзей, для которых, в данный момент, моё поведение кажется, чем-то странным, если не сказать больше, — сумасшествием.

«Ну, хватит об этом! — говорю я сам себе. — Время не ждёт! Самолёт быстро остывает и скоро температура здесь сравнится с наружной. Нужно поторапливаться!»

Я смотрю на тело, которое лежит у моих ног.

У меня в горле стоит тошнотворный ком, а сам я себя чувствую так, будто я собрался препарировать мёртвого человека, которого я хорошо знал несколько лет подряд.

Забиваю эти мысли куда подальше. Размышляю дальше:

«Так, Тимофей мёртв уже больше часа. Интересно, метка в его глазах, если она вообще там была, осталась или исчезла вместе с угасшим сознанием? А может быть она проявляется только у живого носителя, как признак активности этой твари внутри носителя?»

Вопросы вспыхивают и гаснут у меня в голове, оставляя после себя липкий холодок, чего-то мерзкого. Словно ты увидел кусок гниющего мяса. Странно. Обычно, раньше, за мной такого не водилось. А уже трупов я в своей жизни повидал немало.

Я подхожу к телу. Наклоняюсь. Руки чуть покалывает от мороза, их пробивает тремор, и я стараюсь это скрыть.

— Алтай, — говорю я Зорину, не поднимая головы, — дай мне фонарик!

— На, — отвечает он мне, совершенно не удивившись моей просьбе, точно он уже ждал этого.

Я беру фонарик и щёлкаю клавишей выключателя.

— Что ты собираешься делать? — настороженно спрашивает у меня Батя.

— Хочу проверить зрачки у Тимофея, — отвечаю я, пристально вглядываясь в восковое, будто обескровленное лицо бортмеханика. — Хочу убедиться… Хммм… — я тщательно подбираю слова, — в одной своей гипотезе.

Не дожидаясь ответа Бати, я быстро приступаю к делу.

Осторожно приподнимаю веко бортмеханика. Навожу на него свет. Луч выхватывает неподвижный и остекленевший зрачок, который уже начал леденеть на морозе.

У меня изо рта валит пар. Впрочем, как и у остальных.

Пальцы задубели. Не слушаются меня, и напоминают мне деревянные заготовки.

Приближаю луч света вплотную к глазу Тимофея.

Делаю это очень медленно, постепенно меняя расстояние и угол падения светового потока.

Вглядываюсь в зрачок и ищу метку, стараясь ничего не упустить.

Так проходит несколько секунд и, мне уже кажется, что метки нет, как…

Есть!

Вот она!

Я, почему-то, этому радуюсь, будто я обнаружил жемчужину. Ликование учёного-исследователя, который нашел подтверждение своей теории.

Вижу точку.

Крошечную. Идеально круглую метку в центре зрачка Тимофея. Чёрного цвета, будто это — капля нефти, застывшая в глубине его глаза. Она не исчезает при свете. Не смещается. Не изменяет своих размеров. Висит также, как и у Евгена.

«Значит… — я пытаюсь привести свои мысли в порядок. — Бортмеханик тоже был заражён. И то, что сидит у него внутри, никуда не делось. Оно, вот здесь. Совсем рядом. Вопрос лишь в том, эта штука до сих пор активна, или нет? Может ли она заразить человека? Чтобы на него ответить, нужно понять, как происходит инфицирование. Воздушно-капельным путём? Через кровь? Или, как-то иначе? Этого, пока, я не знаю».

Я, медленно, опускаю веко Тимофея, и выпрямляюсь. В кабине висит звенящая тишина. Мне кажется, что даже ветер, и тот затих. Все следят за мной.

— Ну? — Батя вопросительно на меня смотрит. — Нашёл чего?

— Неа, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул. — Ничего. Просто хотел исключить одну версию. Теперь можно отнести его в грузовой отсек.

Зорин смотрит на меня долго и пристально. Кажется, что он, о чём-то догадался. Или подозревает. Но говорить об этом не будет.

— Из-за чего он умер? — внезапно спрашивает меня Батя, точно не веря, что я сказал ему правду.

— Ты действительно, хочешь об этом узнать? — спрашиваю я Батю, понимая, какую игру он затеял.

— Да, — кивает мне командир.

— Ну, смотри, — как бы нехотя отвечаю я, и показываю на разбитую голову Тимофея, отметив про себя, что кровь, как-то уж слишком быстро запеклась и уже не течёт.

Продолжаю:

— Видишь у него на лбу большую гематому с разрывом кожи и глубокой тупой раной, как после удара молотком?

— Вижу, — на скулах Бати играют желваки. И я догадываюсь, что он, в данный момент, пропускает сквозь себя каждую секунду полёта перед авиакатастрофой. Проживает всё заново до самого удара Ил-14 об ледяные торосы.

То, что я задумал, жестоко, но Батя сам не оставил мне выбора. Нужно его привести в чувства, а то он будет заниматься бесконечным самобичеванием, а мне же нужен каждый боец в этой схватке!

— Смерть Тимофея, — я делаю упор на имени бортмеханика, — чтобы персонализировать мертвеца, — наступила из-за тяжёлой черепно-мозговой травмы. Судя по характеру повреждения — это был сильнейший удар головой об панель приборов, из-за вмятой внутрь обшивки самолёта. Одновременно с ударом он сломал себе шею, что привело, практически, к мгновенной смерти, — я выдерживаю паузу, и выдаю следующее, играя уже в свою игру: — Тимофей даже не понял, что с ним случилось. И… — я пристально смотрю в глаза Бати, — ему не было больно, а ты ничего не мог с этим поделать!

Если я, хоть немного, разбираюсь в психологии, а особенно в поведении людей в стрессовой ситуации, то моя последняя фраза, должна помочь Бате скинуть с себя чувство вины.

— Ты уверен, Глеб? — тихо спрашивает он меня.

Я ему не отвечаю, просто киваю.

Замечаю, как предательски заблестели глаза у Бати, и он быстро утёр их тыльной стороной ладони.

— За дело! Время! — я хлопаю в ладоши, чтобы вывести ребят из лёгкого ступора, в который они впали.

Дед с радистом и штурманом снова поднимает тело Тимофея с пола и уносят его в грузовой отсек.

Я же остаюсь стоять на месте, чувствуя, как у меня в груди ворочается тяжёлый ком.

Думаю:

«Если метка есть даже у мёртвого, значит она, не просто маркер, она — часть, чего-то большего. Может ли она быть неким маячком? Что-то вроде канала связи, который активен даже после смерти носителя? И… может ли мёртвый, быть… не совсем мёртвым?»

Мне становится не по себе от этой идеи.

Я провожаю взглядом ребят, которые уже вынесли тело Тимофея из кабины и бросаю взгляд на Батю, Зорина, Валька и Кимчи. На живых.

Размышляю дальше:

«Скорость заражения просто невероятна! Как это происходит? Как?! Передаётся ли это через контакт с инфицированным? Через вдыхание воздуха? А может быть, через органы зрения? Звучит безумно, не так ли?»

Мысли проносятся у меня в голове со скоростью молнии. Как пули. Буквально за несколько секунд, точно я их выплёвываю, нажимая на спусковой крючок калаша, целясь в своего врага.

Пока я думаю, я готовлю стетоскоп, и делаю вид, что проверяю его, чтобы купить себе еще немного времени.

«Или, хуже того, — предполагаю я, — через смерть? Что, если гибель носителя запускает, какой‑то скрытый процесс? Выступает неким ускорителем? Как выброс спор у гриба? Что, если смерть, — это не конец, а всего лишь переход из одного состояния в другое, а?»

Идеи так и сыплются из меня. Я отбрасываю одну, чтобы тут же ухватиться за другую.

Вспоминаю полярника, который сначала убил напарника, а потом сжёг себя. Будто выполнил некую программу, и, что‑то выпустил из себя, вместе с тем дымом? А ведь мы им дышали, как раз в тот момент, когда выпрыгнули из самолёта и эти клубы низко стелились над взлётной полосой. Ветер, как раз дул в нашу сторону.

Может быть, может быть…

Если это так, то все мы находились рядом с телом и уже подверглись новому воздействию. Дышали воздухом, которым дышал Тимофей. Касались металла, которого касался он. Стояли в том месте, где находился он. И уже получили свою дозу вируса, который находился в его теле. Типа, как радиоактивное заражение, через контакт с загрязнённым объектом.

Эта гипотеза имеет право на жизнь.

Но, пауза уже затянулась. Я сам сейчас веду себя, как чокнутый!

В этот момент в кабину возвращаются Дед, Павел и Илья, и я, сам от себя этого не ожидая, выдаю:

— Вы не снимали перчатки, когда переносили Тимофея?

— Нет, — медленно и настороженно отвечает Дед.

— Куда вы его положили? — я стараюсь не выдать голосом, что я взволнован.

— В спальник, — быстро отвечает штурман, — и застегнули молнию, и привязали его к полке, чтобы не упал с неё.

— Ты бы ещё сказал нам, чтобы мы его в плёнку завернули и синей изолентой перемотали! — злится Дед.

— Надо будет, — цежу я, — скажу!

Батя хмурится:

— Ты что, Глеб, совсем с катушек съехал?

Я пристально смотрю ему в глаза.

— Может быть, и так, — я обостряю ситуацию, — но, пока я не пойму, что произошло на станции, вы будете выполнять мои приказы!

Ребята смотрят на меня так, будто я действительно попёр против них.

Я уже и сам не пойму, что со мной происходит,

И, в этот момент, меня пронзает, будто ударом тока:

«Мертвец! Он нас меняет! Будто в нём, до сих пор, происходит, какая-то скрытая активность!».

***

Я закидываю эту идею в самый дальний закоулок своего разума. До лучших времён. Слишком безумно всё это звучит, и возвращаюсь к делам нашим грешным.

Нужно, как следует, обследовать Евгена, и постараться найти аномалию в его состоянии.

— Теперь, качай тонометр! — говорю я Кимчи. — Как я тебе, когда-то показывал.

Кореец начинает методично сжимать «грушу». Я же прикладываю металлическую «головку» стетоскопа к локтевому сгибу пилота. Ловлю точку пульсации плечевой артерии. Вставляю слуховые «оливы» в уши. И, в тишине, будто прямо у меня в голове, раздаётся приглушённое биение.

— Ещё немного, Кимчи! — командую я. — Так, теперь ещё на тридцать выше.

Стрелка манометра тонометра медленно ползёт по циферблату:

«140, 150, 160»

Мысленно отсчитываю я значения на приборе.

Кимчи мне кивает.

— Готово!

— Давай!

Я, плавно, приоткрываю клапан на тонометре. Воздух выходит со слабым шипением и стрелка медленно уходит влево.

Вслушиваюсь. Тишина… И, вдруг, я различаю чёткий и ритмичный стук. Первый отчётливый тон.

— Девяносто, — отмечаю я вслух, отметив значение на манометре. — Систолическое давление. Верхнее.

Стуки продолжаются, становятся глуше, теряют резкость. Я не свожу глаз со стрелки. Ещё несколько ударов, и последний, едва уловимый звук, словно тает в тишине моего сознания.

— Шестьдесят, — фиксирую я, вглядевшись в цифры на шкале манометра. — Диастолическое. Нижнее.

Снимаю манжету, и стравливаю остатки воздуха с тонометра.

Евген всё ещё выглядит, как мертвец, хотя он и живой. Ничего странного, применительно к его состоянию, я не заметил.

Вот только…

То, что находится у него внутри, может ли оно имитировать нормальность, чтобы ничем себя не выдать, а?

Отличная способность, чтобы выжить в экстремальной ситуации, и.… среди своей добычи.

— Девяносто на шестьдесят, — резюмирую я, поймав на себе напряжённые взгляды ребят. — Гипотония. При черепно‑мозговой травме это — тревожный сигнал.

Параллельно, я проверяю пульс на сонной артерии Евгена, прижав к ней подушечки среднего и указательного пальца, и засекаю время по своим часам.

— Пульс ритмичный, — монотонно говорю я так, чтобы меня хорошо слышал, стоящий рядом со мной Зорин, — около шестидесяти пяти ударов в минуту, но слабый. Кожные покровы прохладные, слегка липкие, — продолжаю я озвучивать признаки, как для протокола, прям чувствуя, как Зорин внимательно за мной следит, чтобы я его не обманул, и не накинул Евгению лишних баллов, которые отделяют его от возможности остаться здесь, или же от перехода на «Восточную».

— Кимчи, — говорю я корейцу, — подготовь бинты и антисептик. Будем обрабатывать ему рану.

Я специально стараюсь задействовать всех по максимуму, чтобы никто не остался без дела. Когда ты работаешь и выполняешь приказы, то нет времени на размышления. Именно то, что мне сейчас и нужно в данной ситуации.

— Так… так… — начинаю я, чтобы привлечь к себе внимание. — У Евгена черепно‑мозговая травма средней степени тяжести. Гипотония. Очень низкое давление. Признаков внутричерепной гипертензии нет. Возможно сотрясение, но, ничего критического! — это я уже добавил для Зорина, хотя и не уверен, что у пилота нет сильного ушиба мозга с кровоизлиянием. — При надлежащем уходе, он быстро пойдёт на поправку. Нужно его перевязать и срочно доставить на станцию. Алтай, — говорю я Зорину, — давай, включайся! Держи ему голову ровно, зафиксируй шею! Очень аккуратно, без резких движений!

Зорин наклоняется и осторожно поддерживает голову пилота. Я снимаю окровавленную повязку. Ткань прилипла к краям раны, и мне пришлось аккуратно отмочить её небольшим количеством физраствора из аптечки.

— Рана глубокая, — комментирую я все свои действия, опять же, чтобы вовлечь полярников и экипаж в действо. — Удар был по касательной. Кровотечение остановилось, видимо, само собой. Обрабатываю её антисептиком. Кимчи! Дай мне флакон с раствором хлоргексидина.

Кимчи протягивает мне флакон. Я обильно орошаю рану раствором. Жидкость, смешиваясь с запекшейся кровью, шипит, и образует розоватую пену.

Осторожно промокаю рану салфеткой. Проверяю края, нет ли там осколков кости и инородных тел. Всё чисто.

— Обработано, — говорю я. — Теперь, накладываем повязку! Валёк, дай мне бинт!

Я, вопросительно, смотрю на парня, одновременно поймав на себе удивлённый взгляд Кимчи, но он сразу же понимает, что я задумал.

— А?.. Чего?.. — парень, как обычно, тормозит, и мне нужно вывести его из этого состояния прежде, чем мы пойдём на «Восточную».

— Бинт мне давай! — рявкаю я. — Живо!

Валёк вздрагивает от моего окрика и это приводит его в себя. Если до этого он тупо стоял в проходе и иногда садился на сиденье штурмана. И, вообще, как бы находился не здесь, то сейчас он включается в общую работу.

— Держи, Глеб! — парень протягивает мне бинт, который он выудил из аптечки.

И я начинаю накладывать повязку, стараясь не давить на травмированную область головы Евгена.

Первый слой фиксирующий, вокруг головы, через лоб и затылок. Второй прикрывает рану. Третий закрепляющий.

Я бинтую пилота быстро, аккуратно, но плотно. Проверяю, не передавил ли я намотку, просунув под бинт указательный палец. С трудом, но он проходит. Значит, всё нормально.

— Так, — говорю, закончив с повязкой. — Теперь, аккуратно снимаем его с кресла и пакуем в спальный мешок. Дед! Принеси его из грузового салона, и куртку ещё захвати, и тёплых вещей побольше! Шарф там. Шапку! Он не будет двигаться во время перехода, и нам нельзя допустить, чтобы он обморозился!

— У меня есть свитер! — быстро говорит Илья.

Штурман бросается в свою коморку и возвращается с одеждой.

— А у меня, пуховые варежки!

Радист, не дожидаясь ответа, выбегает из кабины и приносит такие добротные рукавицы, явно сшитые на заказ.

В общем, все в деле. Все заняты. Включились по полной.

А я продолжаю руководить отрядом.

— Кладём его на бок! Да! Так! Осторожнее! Надеваем на него КАЭшку. Теперь в спальник! Алтай, поддерживаешь ему голову. Кимчи, помогаешь мне его перевернуть. Батя, держи ему ноги!

Мы аккуратно укладываем Евгена в спальный мешок. Кутаем его. Обкладываем со всех сторон тёплыми вещами. Надеваем ему на голову еще одну вязаную шапочку.

Я, ещё раз, проверяю у пилота пульс. Он ритмичный. Шестьдесят восемь ударов в минуту. Слабый, но стабильный.

«Только бы избежать отёка лёгких и дотянуть до станции! — думаю я. — Иначе, нам его не спасти!»

Я снова бросаю взгляд на раненого, и… в этот момент, я замечаю у Евгена, кое-что странное, от чего кровь стынет у меня в жилах.

Его глазные яблоки за плотно закрытыми веками. Они едва заметно подрагивают, как если бы он водил глазами туда-сюда, из стороны в сторону.

С некой, математически выверенной периодичностью. Быстро и ритмично.

Вот так:

Раз, два, три. Пауза.

Направо, налево, снова направо. Остановка и снова по кругу.

Раз, два, три. Пауза.

Словно, кто-то их дёргает за невидимые нити.

Я задерживаю дыхание, наклоняюсь ближе, делая вид, что проверяю повязку. Присматриваюсь. Да, точно!

Теперь глаза вращаются вот так:

Вверх, вниз. Пауза.

Вверх, вниз. Пауза.

Как метроном. Точно подавая некий сигнал. Вот только, кому?!

А потом замечаю ещё одну деталь. Под кожей на виске, прямо над линией раны, слабо пульсирует тёмный узор. И это, — не сетка вен.

Тонкие линии, будто прочерченные чёрной тушью, складываются в симметричный геометрический рисунок. Типа паутины. Он появляется и исчезает, пульсируя в такт с подрагиванием глазных яблок.

Никто из ребят этого не заметил. Только я.

«Что это? — размышляю я. — Новая стадия заражения? Или оно начинает проявляться в открытую, пока мы уверены, что Евген просто без сознания?»

Я резко отступаю от пилота, будто это может передаться и мне, как зараза. Делаю вид, что я протираю очки. Поднимаю голову и пересекаюсь взглядом с Зориным.

Он смотрит на меня не мигая, и от этого взгляда веет, чем-то леденящим. Даже угрожающим. Так смотрит бойцовый пёс, перед тем, как на тебя броситься.

— Всё, закончили! — громко говорю я. — Теперь сооружаем носилки и выдвигаемся. У нас, каждая минута на счету!

А сам думаю:

«Кого же это мы потащим на станцию? Что у Евгена находится внутри?»

Глава 12. Обратной дороги нет

— Работаем быстрее! — командую я. — Раз, два! Взяли! Давай!

Мы, все вместе, прямо на руках, несём Евгена к выходу из самолета.

Со стороны это похоже на то, как будто жрецы тащат мумию. Вот только всё это действо происходит в Антарктиде. В минус семьдесят градусов за бортом, а на каждом из нас надето столько одежды, что зимой её хватило бы на несколько человек, где-нибудь в средней полосе СССР.

Ни охнуть, ни вздохнуть. Плёвое дело для трёх мужиков в обычном климате, здесь, в точке абсолютного холода, превращается в настоящую пытку для четверых.

Мышцы стонут от напряжения. Сухожилия, того гляди лопнут, а дышать так тяжело, будто ты уже пробежал марафон.

Любая физическая нагрузка множится на десять. И это мы еще не двинули на станцию по пути, где ты, то проваливаешься в снег чуть ли не по пояс, идя сквозь ледяные торосы, то пытаешься найти любое укрытие, чтобы спрятаться от шквалистого ветра.

— Пока кладем его на полку! — говорю я ребятам, когда до выхода из самолёта остается несколько шагов. Нам нужны носилки. Осмотрите отсек. Ищем всё, что подойдёт, чтобы их быстро сделать!

Ребята расходятся. Я же наблюдаю за состоянием пилота, чтобы, если что-то пойдет не так, успеть вовремя среагировать.

Но, я сам себя обманываю. Это — скорее всего, некий карантин. Я хочу оградить отряд от Евгена, будто он — прокажённый, и приму на себя удар первым. Опять же, если, что-то пойдет не так. Например, он…

Мне не приходит в голову ничего путного. Решаю для себя, что буду действовать по обстоятельствам. А там, как пойдёт.

По отсеку разносятся чертыхания и негромкий говор. Каждый занят своим делом, что мне было и нужно. Так проходит минуты три.

Полярники и экипаж даром время не теряли. Они возвращаются с «уловом».

Зорин нашел две длинных металлических трубы, длиной метра в два, уложенных вдоль борта. Видимо, — это были остатки, какой‑то ранее разобранной конструкции.

Кимчи обнаружил свёрнутый рулон брезента и несколько ремней от креплений для груза.

Валёк вытащил из-под обломков ящиков несколько целых деревянных планок.

Дед нашел моток крепкой верёвки, а Батя вместе с радистом и штурманом, открутили от борта одну из откидных полок.

— Отлично, — киваю я. — Алтай и Дед, привяжите деревянные планки к полке, наподобие ламелей, как у кровати, через каждые тридцать-сорок сантиметров. Затем примотайте этот лежак к металлическим трубам. Это будут типа жерди, за которые мы и возьмемся. Кимчи, расстели между ними брезент и пришнуруй его края ремнями к трубам. И мы привяжем к этим носилкам Евгена. Батя, Илья, Павел, — обращаюсь я к командиру, штурману и радисту, — когда мы закончим, вы первые вылезаете из самолёта и примите его у нас. Так сказать, передадим вам раненного из рук в руки.

Я, уже по привычке, командую ребятами, как если бы это было моё армейское отделение, хотя изначально планировалось, что, когда мы высадимся, то главным станет Зорин.

Чрезвычайная ситуация всё расставила по своим местам. Здесь нужен человек с антарктическим опытом и медицинским образованием, иначе можно таких дел наворотить.

И Зорин не возражает такому раскладу. Пока не возражает... Явно смекнув, что вмешиваться сейчас, — себе дороже, и он может похерить всё дело, а вот уже на станции, когда мы её запустим, можно будет и покомандовать.

Работа идёт быстро.

Зорин и Дед скрепляют планки и привязывают их к полке, а уже её к трубам.

Валёк им помогает.

Я и Кимчи раскатываем брезент и пришнуровываем его к полке, соорудив нечто вроде кокона, куда можно засунуть Евгена в спальнике, а затем нести его на «Восточную».

— То, что надо! — говорю я, рассматривая, что у нас получилось.

А получились у нас примитивные, но очень прочные и надёжные носилки, способные выдержать вес человека. Одновременно, достаточно лёгкие для переноски их вместе с пилотом.

— Будем тащить Евгена попеременно, — продолжаю я. — Нас, как раз, восемь человек. Разбиваемся на две четвёрки. Дед, ты будешь в группе Бати, вместе с Ильей и Павлом, чтобы силы были примерно одинаковые. Кимчи, Валек, Алтай, вы вместе со мной. Возвращаемся обратно по нашим следам, если их ещё не замело. И.… — я осматриваюсь, — забираем из самолета всё, что нам может прямо сейчас пригодиться на станции. Неизвестно, когда мы сможем прийти сюда ещё раз. Исходим из того, что «Восточная» обесточена и заморожена. Что там с генераторами и провиантом, тоже неизвестно. Слишком тяжёлое не брать! Только самое необходимое на первые часы пребывания на станции. Вещи, припасы и прочее. Складываем все в рюкзаки и каждый тащит своё! Всем все понятно?

Я ставлю задачу перед отрядом, как перед боевым выходом. Четко обозначив цель и решение. Сказывается мой опыт нахождения за «речкой».

Ребята молчат, никто не возражает, хотя я командую даже Батей, а он старше меня, лет так на двадцать.

Все, также молча, принимаются за дело.

Валёк собирает тёплые вещи. Сматывает два спальных мешка, несколько шерстяных одеял, положив в них запасные рукавицы и шапки. И у него получается такой баул, которые он стягивает ремнями.

Кимчи, кто бы сомневался, находит еду, распотрошив один из разбитых ящиков.

Он выуживает оттуда несколько банок тушёнки, сухофрукты, концентраты с супами, чай, сгущенку, сухари, с десяток плиток шоколада и, до кучи, вытаскивает металлическую фляжку.

Взбалтывает её, проверяя, что она полная. Быстро откручивает крышку и нюхает содержимое.

— Спиртяга! — хмыкнув, произносит кореец. — Пригодится, если нужно будет сделать компресс, или растирание при высокой температуре. Ведь так, Док?

Кореец смотрит на меня вопросительно.

— А ты, столько дотащишь? — отвечаю я ему вопросом на вопрос.

— Дотащу! — отвечает мне Кимчи. — Куда я денусь!

И я знаю, что кореец мне не врёт. Он, как тот муравей. Если нужно, может нести столько, что диву даешься! И откуда в нем берётся столько сил?

— Если что, – в разговор вступает Дед, – я ему помогу!

— Здоровяк явно лыбится под маской и делает характерный знак колдыря, щелкнув себя пальцами по горлу.

Я, в шутку, показываю Деду кулак, и мы продолжаем лихорадочные сборы.

Батя подтаскивает к выходу ящик с аварийным комплектом. И достаёт из него красный сигнальный фонарь, ракетницу с пятью выстрелами, компас и карту местности.

Я, оставив Евгена без присмотра, его состояние стабильно, проверяю аптечку и добавляю к ней обезболивающие, антибиотики, противоожоговые мази, и перевязочные пакеты, которые я достал из-под сиденья Евгена.

Ещё раз осматриваю грузовой отсек. Проверяю, не забыл ли я чего.

Забираю несколько запасных аккумуляторов для фонаря и, к своему удивлению, нахожу тот самый термос с горячим чаем, который, как я думал, был у Кимчи. Я же собственными глазами видел, как он прятал его за отворот КАЭшки. А тут, на тебе! Вот он! Валяется между сиденьями! Обронил он его, что ли?

Термос чудом уцелел при авиакатастрофе. Как раз, будет ещё один подгон для Кимчи.

Пора!

Обвожу взглядом отсек ещё раз, уж точно в последний, и…

«Что за нах?..» — думаю я, и возвращаюсь к кабине.

— Батя, — я подхожу к командиру, который, и мне это показалось странным, роется вместе радистом и штурманом среди навигационного оборудования самолёта.

На мгновение замираю, наблюдая, как экипаж, действуя синхронно, зачем-то пытается открутить рацию, которую вот так просто, на раз-два, не демонтировать, и, тем более, сейчас нам не дотащить.

— Батя! — я кладу руку на плечо командира, и он от этого вздрагивает. — У нас нет на это времени!

Он поднимает глаза, как и Павел с Ильёй. Снова синхронно!

Взгляд у него потухший. Усталый, опустошённый. Как у человека, видевшего что‑то, чего бы он не хотел бы видеть.

— Отойдём? — говорю я Бате, пока остальные заняты паковкой вещей, перед отходом на станцию. — Поговорить надо!

Мне снова пришла в голову мысль, и я, чувствуя себя сыщиком, провожу своё внутреннее расследование.

Он мне кивает, и мы с ним заходим в кабину.

Батя становится ко мне вполоборота, кладёт руки на спинку кресла, а я застываю в проходе.

Вдохнув, начинаю, решив зайти с козырей. Так сказать, сразу дать в лоб.

— Ты почему нам сигнал после аварии не подал? — бросаю я Бате. — Пока мы шли, мы всё время ждали ракету, чтобы не сбиться с пути.

Командир тяжело вздыхает. Его пальцы сжимают обивку кресла с такой силой, что она проминается.

Так проходит несколько секунд, и, наконец, Батя мне нехотя отвечает:

— Не мог, — шепчет он. — Не до того было!

— Почему? — я подаюсь вперёд. — Евгена вы же успели забинтовать! Ты, что увидел?

Батя молчит. Моргает, будто прогоняя видение. Потом говорит тихо, так, чтобы услышать это мог только я:

— Перед тем, как мы упали, я успел глянуть в боковое стекло. И там…

Он выдерживает паузу. Я же жду.

— Там… — Батя сглатывает вязкую слюну. — Там, снаружи, всё было не так, как должно было быть. Всё было не на своих местах. Словно мир перевернулся. И люди…

— Люди? — искренне удивляюсь я.

— Да! Люди! — горячится Батя, чего за ним обычно не водилось. — Я увидел их на мгновение! На секунду! Там были люди, или же нечто, что мне их напомнило. Они двигались не так, как мы. Как будто они шли не сами. Будто кто‑то, дёргал их за ниточки, как марионеток. Движения у них резкие, неестественные. И тишина! Представляешь, Глеб? Абсолютная тишина, хотя там, с той стороны, бушевала метель. А тут, будто выключили все звуки, а затем эти люди исчезли! Испарились, словно их там и не было!

Меня поразила речь Бати. Он так никогда не разговаривал. Построение фраз. Интонация. Сами слова. Если бы я не знал, что передо мной находится КВС — человек, с которым мы собаку съели в Антарктиде, то я ни бы за что не поверил, что это — на самом деле, — он, а не что-то, что пытается его скопировать так топорно и неуклюже.

Мысли ворочаются у меня в голове, как тяжелые мельничные жернова.

Мне всё время кажется, что от меня ускользает, какая-то мелочь. Вещица, благодаря которой я пойму, что за чертовщина здесь происходит.

— Ты уверен? — спрашиваю я Батю. — Может быть это были последствия от удара, или из-за сотрясения?

— Уверен! — резко отрезает Батя. — Я больше десяти лет в Антарктиде! Я знаю, как выглядят люди. А те, снаружи, выглядели, не как люди. Просто были на них похожи, как пустые оболочки, которые наполнили тем, что тебе нужно в данный момент.

Батя смотрит мне в глаза. И я понимаю, что он не бредит. Не сошел с ума. Он действительно, что‑то видел. И это что-то, напугало его до усрачки!

Его! Батю! Который не боится ни чёрта, ни дьявола!

Проверить это можно только одним способом — выйти наружу, что мы и собираемся сейчас сделать.

«Наружу, — думаю я, — туда, где притаился скрытый враг! Туда, откуда для нас обратной дороги уже нет!»

— Ладно, — я выпрямляюсь. — Сейчас, нам не до этого!

— Ты мне не веришь? — Батя смотрит на меня так, будто я его предал.

— Потом ещё поговорим об этом! — уклончиво отвечаю я. — А теперь нам нужно быстро дотащить Евгена на станцию. Он ранен, и долго здесь не протянет!

— Да… Конечно… — Батя несколько раз кивает, будто возвращаясь в реальность и пытаясь избавиться от сна. — Ты прав, Глеб. Но…

— Что? — я вскидываю голову, а Батя, пристально и, не мигая, смотрит мне прямо в глаза, а затем выдаёт:

— Если там, на «Восточной», и правда, что‑то не так… — он понижает голос до шёпота. — Может быть нам не стоит туда идти, а? Может быть лучше переждать здесь? Пока буря не утихнет? Пока не придёт помощь?

И, от этих слов, у меня по спине снова пробегают мурашки, также, как и тогда, когда меня обдало жидким холодом!

Глава 13. Жидкий холод

Я делаю над собой усилие. Гоню прочь это ощущение жидкого холода. Если поддаться страху, то всё, пиши пропало!

Он распространится по всему телу и отравит тебя, как яд, превратив в безвольное существо, которое уже мертво, хотя оно и живое.

— Батя! — я кладу руку на плечо командира. — Сам подумай! Как долго мы здесь сможем находиться? Ну час, ну два, ну три с натяжкой. А дальше всё, замерзнем. Ты это знаешь лучше меня. Самолёт уже выстужен до самых заклёпок. Ещё немного, и он превратится в настоящий морозильник. Отопления здесь нет. Мы и так уже на пределе! Не костёр же здесь палить!

Батя открывает рот, чтобы мне возразить, но я его опережаю:

— На станции у нас есть шансы выжить, здесь же их вообще нет. Пока у нас ещё есть силы, нужно идти. Даже сквозь бурю! Пока ещё окончательно не замело наши следы. А если останемся здесь, то просто сдохнем! Все! Один за другим!

Есть ещё один довод, о котором я, пока, умолчал, почему я считаю, что помощь нам не нужна. Более того, даже вредна. Но я решаю приберечь его на крайний случай, если Батя будет упрямиться.

Кстати, его поведение больше, чем просто странное. Я уже вам говорил, что у меня сложилось впечатление, что Батя, сам не свой. Какой-то… Кхмм… Ненастоящий, что ли? И это не списать на чувство вины, которое он испытывает из-за гибели бортмеханика.

Нужно за ним присмотреть!

Пока я об этом думал, Батя отвернулся и тупо смотрит в занесенное снегом окно кабины. Ветер бьёт в соседний иллюминатор, будто пытается его выбить и ворваться внутрь.

Антарктида, медленно, но верно, пожирает самолёт, заглатывая его, как удав свою добычу.

Уверен, что уже завтра, из-под наста будет торчать только хвост Ил-14. И если мы захотим сюда вернуться, например, чтобы снять, какое-либо оборудование, то нам придётся вгрызаться в лёд, как червям.

— На «Восточной» есть запасы, — продолжаю я. — Генераторы, топливо, еда, медикаменты. Даже если станция обесточена, там есть стены и крыша, и они защитят нас от ветра. На худой конец, можно будет смастерить «буржуйку» из металлической бочки. Будем жечь доски. Отогреемся, приведём Евгена в чувство, а дальше посмотрим, как-нибудь выдюжим.

Батя сжимает кулаки. Затем разжимает. Я вижу, как в нём борются два человека. Будто один не пускает другого наружу. Держит его насильно. Там, внутри человеческого тела!

Чтобы?.. Чтобы, что?!

Пауза затягивается. В грузовом отсеке всё уже готово для выхода наружу, а мы с Батей торчим здесь, как два муд… Ну, вы в общем поняли.

Ребята нас не беспокоят. Видимо, догадались, что нам нужно переговорить с глазу на глаз. А время уходит. Вот так:

Тик-так.

Тик-так.

Секунды перетекают в минуты, а ветер всё заметает наши следы.Ещё немного и мы уже не сможем отыскать обратную дорогу.

— А что, если там, на станции, то же самое? — Батя снова запускает свою шарманку. Поворачивает голову, и, как бы смотрит сквозь меня, в сторону хвоста самолёта, будто я, стеклянный. — Что мы будем делать, если на «Восточной» находится тоже, что я видел снаружи? Они!

Батя, едва ли не выкрикивает последнее слово, и мне от этого становится не по себе.

Честно говоря я не уверен, что всё, что он мне сейчас говорит, не является плодом его воспаленного воображения. Чем-то вроде антарктической галлюцинации.

— Вот, и проверим! — цежу я, понимая, что всё это нужно кончать, как можно быстрее, а то Батя точно пойдёт вразнос.

А Батя, всё не унимается:

— Глеб, ты как думаешь, через сколько за нами прилетит спасательный борт?

Командир вцепился в свою идею фикс мёртвой хваткой, как бульдог. Ощущение такое, что я разговариваю не с ним, а, допустим, с Валерой, который ударился в панику и…

Бах!

Я точно получаю кувалдой по голове. В мозгу вспыхивает яркая вспышка, и я хватаюсь за появившуюся у меня догадку, как падающий в пропасть за брошенную ему веревку.

«Если допустить, — размышляю я, — что это нечто, которое, и я в этом уверен, теперь сидит в каждом из нас, может обмениваться... — и это звучит по-настоящему безумно, — информацией. Передавая её от одной особи, другой. Создав, что-то вроде локальной разветвлённой структуры co связями, наподобие грибницы. Вот только, как это возможно? Передача информации происходит по воздуху? Но это же не радиоволна! Тогда, как? Что это за технологии?»

И снова, вопросы без ответов. Только одно я знаю точно, нам нельзя возвращаться на Большую землю до тех пор, пока мы не узнаем, с чем мы здесь столкнулись, и, на сколько это опасно и заразно.

— А ты уверен, — медленно отвечаю я Бате, точно кидая в него пудовые слова, — что нам нужно, чтобы нас спасли?

Батя вскидывает голову. Смотрит на меня удивленно. Мы с ним тяжело дышим, и над нами клубятся облачка пара.

— Что ты имеешь ввиду? — спрашивает он меня.

— Ты же уже догадался, что здесь, что-то не так? — говорю я.

— Да, – кивает мне Батя.

— Самое хреновое, что мы не знаем, с чем мы здесь имеем дело, — быстро говорю я, не давая Бате свернуть ни вправо, ни влево. — А теперь, представь себе, что эта хреновина попадёт вместе с нами на континент и начнется эпидемия? Что-то вроде того, что произошло на «Восточной», некой вспышки сумасшествия, только в планетарных масштабах!

Батя стоит молча. Переваривает услышанное. Это должно его отрезвить. Тем более, мне нужен сплоченный отряд! А не тянитолкай, когда каждый будет сам за себя, кто в лес, кто по дрова.

— Ты думаешь... — Батя буквально выдавливает из себя слова, — мы столкнулись… с неким вирусом?

— Не знаю, — я пожимаю плечами. — Все ответы на станции. Чем-то они там таким занимались. Ты же слышал про «лунный» модуль, который туда притащили, и про научный блок с ограниченным доступом?

Батя мне снова кивает, а я продолжаю:

— Тем более, — я предъявляю последний аргумент, — никто к нам больше не прилетит. Слишком низкая сейчас установилась температура. Самолёт просто не сядет, а если и сядет, то гарантированно не взлетит, а на «Южной» никто не будет рисковать еще одним бортом, посылая сюда людей на верную смерть!

Я не стал говорить Бате, что я уверен в том, что нас тоже отправили сюда произвести разведку боем, без шансов на успех. Просто там, наверху, в больших кабинетах, хотят узнать, что пошло не так, а мы — лишь расходный материал — инструмент.

Едва я сказал про то, что никто не пошлет за нами спасателей, взор Бати прояснился, будто он осознал, что теперь мы можем рассчитывать только на себя.

Или же это внутри него, приняло решение вместо него, и отпустило его сознание? Чтобы затаиться до лучших времен? Стать человеком и, ничем себя не выдать, чтобы перезимовать и дождаться самолёта или санно-гусеничного каравана походников весной?

«Если это так, то оно быстро учится. И это… — я задумываюсь, — совсем не похоже на вирус! Скорее, это напоминает некий разумный организм, который хочет выжить любой ценой! И мне предстоит провести долгие месяцы зимовки в ограниченном пространстве, из которого никто и никуда не может уйти. Наедине со скрытым врагом, который может затаиться в любом из нас!»

— Ты прав, — хрипло говорит мне Батя. — Нам надо идти. Надо!

— Вот, и отлично! — я хлопаю его по плечу. — Тогда, выдвигаемся и…

Я не успеваю договорить, как в кабину заходит Кимчи и сходу выдаёт:

— Ну, долго вы ещё здесь собрания будете устраивать?! Потом договорите! Мы там смёрзли к чертям собачьим!

— Да, идём мы уже! — отмахиваюсь я. — Нам нужно было пару вещей, с глазу на глаз перетереть.

— Перетёрли? — лыбится кореец.

— А то! — отвечаю я. — Ходу!

Мы, все вместе, выходим из кабины и направляемся в заднюю часть Ил-14.

Я ловлю на себе настороженные взгляды ребят. И, среди всех, больше всего выбивается взгляд Зорина. Этот смотрит волком. И, только сейчас до меня доходит, что у него на запястье нет его дипломата, а сам чемоданчик лежит на боковой полке, пристёгнутый наручником к металлической ножке. Прям, фокусник, да и только! Ещё бы знать, что там находится внутри? Что-то очень ценное, раз он носится с ним, как будто там — слиток золота.

«Чёрт! — я вспомнил, что нож Кимчи, которым Зорин открыл боковой люк, до сих пор находится у него. А нож — это оружие, которого у меня нет. — Хреново!».

— Так, — я хлопаю в ладоши, чтобы разогнать гнетущую атмосферу и, сразу же приступаю к делу. Беру на себя командование отрядом:

— Приступаем к эвакуации! Алтай, — я смотрю на Зорина, — ты и Дед, аккуратно уложите Евгена на носилки. Держите его голову и ноги. Избегайте рывков! Валёк, проверь, чтобы у него под головой была, какая‑нибудь мягкая подстилка. Сверни шарф в рулон. Да, вот этот! Который ты держишь в руках! — поясняю я, видя, что парень, как обычно в таких ситуациях, начинает тормозить. — Кимчи, помоги мне закрепить его ремнями, чтобы он у нас не соскользнул при переноске. Батя, ты с Ильёй и Павлом, по моей команде, спускаетесь вниз, а мы вам потом подадим носилки.

Батя мне кивает, и ребята берутся за дело. Зорин и Дед осторожно поднимают Евгена и кладут его на носилки. Валёк подкладывает ему под голову свёрнутый шарф. Я проверяю, чтобы повязка на голове пилота не съехала, и, ещё раз, оцениваю его состояние. Пульс по‑прежнему слабый, но стабильный, зрачки реагируют на свет, хотя он и находится в отключке, больше похожей на сон.

— Всё, фиксируем его! — командую я, и мы обёртываем Евгена, прямо в КАЭшке, краем брезента, точно пеленаем младенца. — Кимчи, подай мне ремни!

Кореец протягивает их мне, и мы аккуратно приматываем Евгена к носилкам. Не слишком туго, но так, чтобы он не свалился и не выпал из них при переноске.

— Теперь, главное — не трясти его! — напоминаю я отряду. — Идти будем медленно, шаг в шаг. Алтай, Кимчи, вы несёте носилки сзади. Я и Валёк спереди. Мы — первая четвёрка. Батя, — с перевожу взгляд на командира, моториста, штурмана и радиста, — ты с Дедом, Павлом и Ильёй во второй. Но вы идёте впереди нас! Приминаете наст, чтобы нам было проще нести Евгена, а не пробиваться сквозь снег. Если кто почувствовал, что силы на исходе, сразу мне говорите. Думаю, мы будем нести носилки по двести-триста метров. Потом меняемся. Батя, ты — ведущий. Ориентируемся по следам. Если их уже замело, по компасу. Держим курс на «Восточную». Все всё поняли?

Ребята мне кивают.

— Отлично! Работаем! На раз, два, взяли! Батя, ты со своей четвёркой открываешь люк и принимаешь Евгена снизу.

Я с Вальком, Кимчи и Зорином, ухнув, поднимаем носилки и медленно движемся к выходу.

Это оказалось труднее сделать, чем я думал. Евген, точно прибавил в весе, так килограмм на пятьдесят. Сказывается наша общая усталость и постоянная нехватка кислорода. То ли ещё будет, когда мы выберемся наружу!

В КАЭшке я ощущаю себя космонавтом. Медленный, неповоротливый. Я еле-еле шевелю ногами и сгибаю руки в локтях. Шея вообще не вращается, и мне, чтобы посмотреть направо или налево, приходиться поворачиваться всем корпусом.

Суставы точно заржавели. У всех у нас изо рта идёт пар. Он конденсируется на маске и на ней быстро нарастает корочка льда, через которую дышать ещё тяжелее, а воздуха и так не хватает!

— По одному, по одному! — предупреждаю я четвёрку Бати. — Не сломайте себе ничего при спуске!

— Не учи учёного! — шутит Батя, уже полностью став самим собой. — И не такое проворачивали!

Батя берётся за створку люка и, с трудом, откидывает её в сторону.

Бац!

Она громко хлопает в отсек врывается снежный вихрь, сразу же залепив нам глаза, и точно забив в глотки стального ерша.

Аааа…шшш…

Ощущение такое, словно из Ил-14 откачали весь кислород. Температура, будто разом падает на десять градусов, и всем нам приходится себя заставлять сделать хотя бы ещё один шаг.

— Давай! Пошел!

Теперь командует Батя, и ребята — Дед, Илья и Павел, друг за другом исчезают в белой мгле, спустившись вниз на грузовой стропе.

— До встречи внизу! — выкрикивает Батя и, по-молодецки ухнув, тоже быстро слетает вниз.

«И это в его-то годы! — говорю я сам себе. — Лучше сердце бы поберёг, чем пытаться доказать молодым, что он нам всем ещё даст форы!»

— Теперь, — я смотрю на Валька, Кимчи и Зорина, — наш черёд. Опускаем носилки медленно! Не дай бог мы его уроним!

Мы подходим к люку. Высота метра три, не меньше. Под нами будто дышит снежная бездна, в которую уже утонули Батя и остальные. Ветер воет. С силой бьёт в борт самолёта. Рвёт одежду, словно хочет столкнуть нас вниз раньше времени.

— Держим носилки так крепко, точно сами лежим на них! — хриплю я. — Раз-два, начинаем опускать!

Мы привязываем верх носилок за грузовую стропу. Я и Зорин берёмся за верхние концы труб, чтобы контролировать спуск. Кимчи и Валёк придерживают носилки по бокам. Дед со штурманом и радистом страхуют снизу, уже стоя на притоптанном насте. Батя возится с компасом и картой, чтобы выбрать направление на станцию, следы-то уже заметены, а сам пейзаж вокруг изменился настолько, что глазу, не за что зацепиться.

— Поехали! — командую я.

Мы начинаем опускать носилки, вцепившись в них мёртвой хваткой.

Передняя часть с ногами Евгена выходит за люк на полметра. На метр. Тяжесть возрастает. Мы с Зорином пыхтим, как паровозы, и сами, тоже пододвигаемся к краю люка, чтобы выбрать нужный угол.

Пока, всё идёт гладко. Слишком гладко, чтобы…

Бах!

Шквалистый порыв ветра бьёт по носилкам, будто пытается их выдрать, и они резко уходят вбок.

— Держим! — ору я, вцепляясь в трубу изо всех сил. — Держим!

Кимчи матерится сквозь зубы. Цепляется за привязные ремни, упирается ногами в проём, чтобы не вывалиться наружу. Валёк ему помогает.

Снизу кричит Дед:

— Аккуратнее там! Если что, мы его поймаем!

— Хорошо! — отвечаю я ему. — Держимся!

Мы выравниваем носилки. Дед подаёт команды:

— Ещё полметра… Стоп! Теперь, чуть вправо… Так, хорошо. Теперь, вниз!

Каждый сантиметр даётся нам с боем. Ветер завывает в ушах, бросая в нас ледяное крошево. Руки дрожат от напряжения. Пальцы немеют от холода несмотря на меховые варежки, а металлические трубы точно намазали маслом. И они скользят, скользят, суки, почти вырываясь из нашей хватки.

Снег забивается под отворот КАЭшки. Тает на коже. Потом снова замерзает, превращаясь в ледяную корку, которая становится похожа на шлифовальную шкурку.

— Ещё чуть-чуть! — подбадривает нас Дед. — Вот так, молодцы!

Мы с Зорином перегибаемся. Ложимся на пузо, и опускаем носилки за грузовую стропу, а снизу их принимают Дед, Илья и Павел.

Выравнивают в горизонт и кладут на снег.

— Готово! — кричит нам Дед. — Теперь, ваш выход, маэстро!

— Отлично, — выдыхаю я. — По одному, аккуратно!

Первым идёт Валёк. Он цепляется за стропу. Разворачиваемся спиной к выходу. Перекидывает ногу через борт и, неуверенно, спускается.

За ним лезет Кимчи. Кореец чертыхается, когда порыв ветра начинает раскачивать его из стороны в сторону, и тоже оказывается внизу.

— Теперь, твой черёд, — говорю я Зорину.

Он мне кивает. Отстёгивает от полки наручники с дипломатом. Ловко защёлкивает «браслет» на левом запястье и, взявшись за стропу, уже готовится отчалить, как, замирает, точно вспомнив, о чём-то важным, и, глядя, куда-то за меня, в сторону кабины. Будто там, кто-то есть.

Я напрягаюсь. Собираюсь повернуться, как Зорин, отпустив стропу, запускает руку за отворот КАЭшки и, порывшись под одеждой, достаёт нож. Тот самый — Кимчи, с помощью которого он открыл створку люка.

Взяв нож за лезвие, словно собравшись его метнуть, Зорин протягивает его мне, рукояткой вперёд, и говорит:

— На! Всё время держи его при себе Док! А если… — Зорин раздумывается, точно решая, говорить мне дальше или нет, — с ним, — он скашивает глаза вниз, явно подразумевая Евгена, — что-то пойдёт не так, то… убей его!

Буквально всучив мне нож, Зорин, держась за стропу, быстро скользит по ней вниз, как десантник, и растворяется в снежной круговерти усилившейся метели.

Я же пытаясь осознать его слова:

«Если, что-то пойдет не так, то убей его! Что именно может пойти не так?!»

И ещё одна мысль приходит мне в голову:

«Зорин не сомневается, что я могу отнять жизнь у инфицированного человека, даже если я его хорошо знаю. А это означает только одно, то, что нас ждёт на «Восточной», больше, чем вирус. И, если Оно вырвется на свободу, то уничтожит весь мир. И только я стою на пути этого нечто, которое явно очнулось от тысячелетнего сна».

И меня вновь окатывает жидким холодом, который разгорается внутри меня, как пламя, которое пожирает всё на своём пути...

Глава 14. Нечто внутри

Огонь набрасывается на меня, точно оголодавший зверь, который, наконец, дорвался до вожделенной плоти.

Холод уходит на второй, даже на десятый план. Меня реально бросает в жар только от одной мысли, что мне придётся решить судьбу человека, не имея на руках никаких доказательств, что он представляет реальную угрозу.

«Ладно, — говорю я сам себе, — подумаю об этом потом, а сейчас...»

Я делаю шаг к выходу и замираю перед распахнутым настежь люком. На секунду мне показалось, что там, снаружи, бурлит кипящий водоворот из снега и льда. И я должен нырнуть в него, как в бездну.

Сжимаю в руке нож, который сунул мне Зорин. Оружие приятно тяжелит пальцы и придаёт мне уверенности в своих силах.

Теперь у меня нет никаких сомнений, что Зорин в курсе того, что произошло на станции. Вот только, почему он решил раскрыться именно сейчас? Причем, сделал это так топорно. Буквально, действуя в лоб, без шансов отыграть всё назад.

Или же риск настолько велик, что он решил сработать на опережение событий?

— Эй! Док! Ты чего там застрял?! – орет мне снизу Кимчи, и его слова сразу же уносит ветер. — Давай! Спускайся!

Окрик корейца возвращает меня в действительность.

Я складываю нож, утопив лезвие в рукоять. Кладу его себе в карман. Скидываю вниз рюкзаки с припасами, и опускаюсь на колени.

Разворачиваюсь. Берусь двумя руками за стропу, и.… хоп!

Скольжу по ней вниз, и вот я уже стою на снегу, провалившись в него по щиколотку.

Ветер бьёт в лицо с такой силой, словно хочет свалить меня с ног.

Прикрываю глаза рукой от этого бешеного потока. Осматриваюсь.

Видимость не больше двух метров. Дальше только сплошная белая круговерть, будто мир закончился за этой снежной завесой.

И мы должны пройти сквозь неё, скользнув по самому краю, как по лезвию бритвы.

— Вы берете рюкзаки! — кричу я Бате, Деду, Илье и Павлу. — Мы тащим носилки. Потом, меняемся!

— Лады! — отвечает мне Батя, и подгоняет свою группу: — Давай! Налетай! Бери больше, кидай дальше!

Ребята разбирают рюкзаки. А я с Зориным, который даже не намекнул, что он мне сказал минуту назад, беремся за трубы носилок спереди. Со стороны головы Евгена, а Валек и Кимчи сзади, со стороны ног.

— Ну, вздрогнули! — командую я, и мы отрываем носилки от снежного наста.

— Пошли! — хрипло произносит Батя. Он идёт первым, держа в руке компас, и щурясь в попытке разглядеть хоть что-то, в этом ледяном аду.

Наших прежних следов уже нет. Усилившаяся метель давно все замела, и нам придётся просто идти в заданном направлении, надеясь, что мы точно выйдем на станцию.

А сделать это будет непросто.

Низовой ветродуй уже изменил рельеф Антарктиды, превратив её в неизведанную территорию. Там, где раньше была ровная поверхность уже выросли снеговые шапки, и нам приходится пробивать себе новую тропу.

Самое странное, что, когда мы шли к самолету, ветер дул нам в лицо, и я надеялся, что на обратном пути он будет бить нам в спину, и даже подгонять.

Ха! Накуси-выкуси!

Он снова лупит нам в лицо. Неожиданно меняет направление, и, как хороший боксёр, наносит удар то слева, то справа, в надежде отправить нас в нокаут.

Будто сама Антарктида восстала против нас, и хочет, чтобы мы остались здесь навсегда.

И мы прем сквозь снежную бурю с упорством стального механизма, понимая, что иного выхода нет, а длительная остановка равносильна смерти.

Так проходит несколько минут.

Десять.

Двадцать.

Впереди нас маячат спины ребят. Носилки прибавляют в весе каждую секунду, будто их всё время наполняют свинцом.

Каждый шаг нам даётся с боем. Мы проваливаемся в наст то по колено, то едва ли не по пояс.

Группа Бати старается утоптать снег, чтобы нам было проще нести Евгена. Но поверхность обманчива, и там, где она выдерживала вес одного человека, четвёрка с носилками превышает её несущую способность.

Ноги утопают в снегу, как в болоте. Руки дрожат от напряжения. Носилки ощутимо парусят на ветру, и пару раз их едва не опрокидывает.

Все мы тяжело дышим. Надсадно. С хрипом и клокотанием в горле. Если никто из нас не заработает себе горную болезнь с последующим отеком легких и смертью, то это можно будет считать неслыханной удачей.

Идём.

Иногда мы тащим носилки, как волокушу по снежным буграм. Скользим. Оступаемся. Едва ли не падаем и снова упрямо пробиваем себе дорогу вперед, на «Восточную».

Я не вижу лицо Евгена за низко натянутым на него капюшоном КАЭшки. Только надеюсь, что его не закидало снегом, и он всё ещё жив.

Считаю про себя шаги, чтобы, примерно, прикинуть, сколько мы уже прошли.

По моим расчетам, от станции нас отделяет не больше двух километров. Мы уже прошли метров триста-четыреста. Еще немного, и мы поменяемся местами с четвёркой Бати.

Тогда мы пойдем впереди и потащим рюкзаки, а я буду выбирать направление.

Так мы проходим еще метров сто. Ничего не меняется. Все тот же унылый пейзаж, где все похоже друг на друга, как две капли воды.

Тусклый солнечный диск, который практически не видно из-за метели, уже клонится к горизонту и вскоре Антарктиду поглотит тьма.

Причем, в отличие от Большой земли, ночь здесь на наступает резко и внезапно, словно кто-то плеснул на небо черной краски, которая быстро заполоняет всё вокруг.

«Если мы не дойдем до станции до темноты, — думаю я, — то это станет билетом в один конец. На «Восточной» не горят фонари и прожектора. В сумерках, да ещё в такую бурю, станция превратится в призрака, которого можно будет искать до скончания времен, если мы только не выйдем прямо на неё».

В этот момент, ко мне наклоняется Зорин, и, прямо на ходу, кричит мне в ухо:

— Ты уверен, что он ведёт нас в правильном направлении?

Его слова пожирает ветер, и я знаю, что Кимчи и Валек его тоже услышали, а вот Батя нет.

— Как дойдём, так и узнаем! — кричу я ему в ответ.

— Ты бы лучше сам нас вел! — неожиданно говорит мне Зорин. — А то, мало ли, куда он нас притащит!

— А что, — парирую я, — компас уже не работает?

— Кто его знает! — уклончиво отвечает Зорин, и, мне думается, что он играет в игру со смертью, поставив на карту свою и наши жизни, только бы провести некий эксперимент, цель которого знает только он.

«Интересно, — размышляю я, — а может ли Батя, если в нем сидит нечто, реально вести нас не туда? Для чего? Чтобы мы погибли? Какая с этого выгода этому организму? Если мы замёрзнем насмерть по дороге на станцию, то навряд ли нас потом вообще найдут. А значит, это существо не попадёт на континент. А любому вирусу нужен носитель. Носитель, который проживёт достаточно долго, чтобы заразить других. Ведь, если заражённый умрет быстро, вирус не успеет распространиться на большую территорию. Что-то здесь не сходится. В этом уравнении слишком много неизвестных, чтобы прийти к верному решению. И, поэтому...»

— Батя! — что есть мочи кричу я, дав моей четверке команду остановиться.

Он оборачивается. Смотрит на меня.

Мы держим носилки с Евгеном навесу, иначе, поставь мы их на наст, его бы сразу же замело снегом.

Батя к нам подходит. Его маска превратилась в ледяную личину, из-под которой только блестят глаза, я никак не возьму в толк, что меня в них напрягло.

Дед, Павел и Илья тоже встают, как вкопанные. Ждут, что будет дальше.

— Чего тебе? — недовольно спрашивает меня Батя. — Нужно вас сменить?

— Неа! — я мотаю головой. — Как думаешь, — я захожу издалека, — далеко нам ещё?

— Четверть пути уже должны были пройти, — отвечает мне Батя, прикрыв рукой компас, — мы идём все время на север. Скоро выйдем точно на станцию.

— Уверен? — в моем голосе сквозит сомнение.

— Уверен! — цедит Батя.

Я задумываюсь:

«Как проверить слова Бати? Поверить ему на так? Это — не в моих правилах!»

— Дай, посмотрю! — выдаю я, скосив глаза на компас.

Как говорится, тут без вариантов. Если он не даст мне компас, то это означает, что Бате есть, что скрывать. А если даст, то я сразу пойму, а туда ли мы идем.

— Накой он тебе?! — упирается Батя, и для меня всё становится ясно.

Вместо ответа я перевожу взгляд на Деда и кричу ему:

— Подмени меня!

Дед подходит. Я передаю ему носилки, а сам, уже вплотную, подхожу к Бате.

Поравнявшись с ним, я ему жёстко говорю:

— Отойдем, потолкуем, с глазу на глаз!

Он мне кивает, и мы с ним чуть отходим от основной группы, чтобы ребята нас не слышали.

— Компас! — я протягиваю руку. — Давай, я сказал!

Батя задумывается, а затем, явно нехотя, отдает его мне.

Я смотрю на него и.… вижу, что стрелка компаса дёргается. Сначала она, колеблясь, как припадочная, уходит вправо. Останавливается, затем идет влево, и цикл повторяется.

Это не похоже на магнитную аномалию. Стрелка компаса будто живёт и существует сама по себе, хотя в её поведении и прослеживается некая закономерность.

— Чего ты нам раньше не сказал?! — ору я шепотом на Батю. — Мы уже столько прошли! А куда, хер его знает!

Батя молчит, точно переваривает мои слова, а затем выдаёт такое, отчего я начинаю сомневаться в его адекватности:

— Мне казалось, — начинает он, — что я слышал зов.

— Зов? — переспрашиваю я. — Что за зов?

— Станции! — выпаливает Батя. — «Восточная» звала меня к себе, и я шёл точно на неё, как на свет маяка. Поэтому, компас мне был и не нужен!

— Ты что, спятил?! — злюсь я. — Ты же понимаешь, что жизни восьми человек зависят от того, дойдем мы до станции или нет?! Мы не можем полагаться только на твои ощущения! Нам нужен точный маршрут, а не догадки!

— Вот! — вместо ответа, Батя поднимает указательный палец правой руки вверх, поворачивает голову, точно к чему-то прислушивается, и тихо произносит:

— Глеб, ты слышишь это?

— Я ничего... — цежу я, — не слышу, кроме свиста ветра! Очнись! — я, плюнув на конспирацию, трясу Батю за плечи. — Нам нужно идти! Живо! Мы замерзаем!

Но Батя, точно выпав из этого мира, продолжает:

— Они зовут нас, Глеб! Там, на станции! И говорят с нами!

— Кто, млять?! — уже ору я. — Кто с тобой говорит?

— Они! — отвечает Батя, а затем говорит, что-то уже совсем шизофреническое:

— Лёд все слышит, а значит, слышат и они!

Бах!

Я прибегаю к последнему и проверенному средству.

Пробиваю Бате хук справа. Наношу ему не очень сильный, но точный удар в челюсть, отчего он теряет равновесие и падает в снег.

— Стоять, я сказал! — пресекаю я первую реакцию Павла и Ильи, которые бросились на помощь своему командиру, и они замирают. — Это было необходимо сделать, чтобы он пришел в себя!

— Глеб! Ты чего? — спрашивает меня Дед.

— Потом объясню! — огрызаюсь я.

— Поднимайся! – я нагибаюсь и протягиваю Бате руку.

У меня не было намерения его вырубать, тем более сейчас, когда каждый человек на счету, а потерять сознание здесь — в этой ледяной пустыне — смерти подобно. Но прочистить Бате мозги было необходимо. Так сказать, встряхнуть его, как следует, несмотря на субординацию.

В этот момент я ловлю себя на мысли, что я ошибся в психологических портретах группы. Я думал, что самым слабым звеном у нас окажется Валёк, с его вечным нытьём и суматошностью, а вот, на тебе! Батя отъехал первым. Хотя, это, — ещё не точно. И есть вероятность того, что это — обычный психологический срыв, из-за последствий авиакатастрофы и экстремальных условий, в которых мы оказались. Но, есть одно «НО». Это также может быть и влияние, чего-то стороннего. Чего-то живого, что теперь сидит в нас, и в каждом, кто оказался на «Восточной»!

— Вставай! — я всё ещё протягиваю руку Бате, который не торопится подниматься, и его, постепенно, заметает снегом.

Батя, как-то странно на меня смотрит, и, только в этот момент я замечаю, что у него меняются глаза. Я вам уже говорил, что минуту назад меня напряг его взгляд, и, вот только теперь я понял, что именно мне не понравилось.

Его глаза, они были пустыми, как бы стеклянными. Это было заметно даже в маске, занесённой снегом. А сейчас, его взгляд прояснился, словно он стал сами собой, и нечто его отпустило.

Батя, очень медленно, протягивает мне руку, и я, рывком, поднимаю его из снега.

Он отряхивается. Дышит хрипло, будто задыхаясь, жадно ловя ртом воздух.

— Ты… Что это было, Глеб? — спрашивает он меня. — Зачем ты меня ударил?

— Затем, — отвечаю я, — чтобы ты пришёл в себя! Ты говорил, что тебя, кто‑то зовёт на станции. Что и она зовёт тебя. И, что лёд всё слышит. Ты это серьёзно?

Батя моргает. Лихорадочно трёт лицо рукой, сбивая с маски ледяную корку.

— Я… — он запинается. — Я и правда это слышал. Или… думал, что слышал. Как будто у меня в голове поселился голос. Такой, тихий, почти неразборчивый. Он мне говорил: «Иди сюда! Сюда! Мы ждём тебя! И мы тебе поможем! Видеть сквозь лёд!». И мне казалось, что я точно знаю, куда нам идти. Что я вижу путь в виде тропы, которая разматывается перед мной, как бесконечная нить. Прямо по снегу!

Я внимательно смотрю на него.

— Батя, — я говорю медленно и чётко, чтобы он меня понял, — это, не голос станции! Это, — что‑то другое! Что‑то, что влияет на нас. Ты же помнишь, что произошло на «Восточной», когда мы сюда прилетели?

— Да, — кивает мне Батя, — один полярник убил другого, а потом сжег себя и труп у своих ног.

— А теперь, ты сам это почувствовал! — я сжимаю его плечо. — И это означает, что оно, всё ещё там. На станции. И оно пытается нас контролировать!

Батя тяжело выдыхает:

— И мы прём туда, как мотыльки летящие на свет! Но это же — чистое безумие, Глеб!

Слова Бати не лишены смысла. Представьте, что в разгар эпидемии бубонной заразы, вам бы предложили искать спасение в чумном бараке? Ну, чтобы вы подумали, и куда бы послали такого человека? То-то же! А вот мы сейчас, делаем нечто аналогичное. Прём на «Восточную», хотя там нас может подстерегать смерть. Но и здесь, — на открытом пространстве, нас тоже ждёт смерть. Причём, стопроцентная. Так сказать, гарантированная. Поэтому, всё, что нам остаётся — это переть вперёд с упорством бульдозера, а там, как карта ляжет. Пан или пропал!

— А ты можешь предложить нечто иное? — говорю я Бате.

— Нет, — он мотает головой.

— Тогда… — слово застывает у меня в глотке, будто его туда забили кувалдой, едва я догадался, почему эта тварь внутри Бати так себя ведёт.

Это существо учится. Всё время, без остановки. Оно нас изучает. Наши мысли, поступки, и делает из этого выводы, чтобы улучшить свои навыки.

«Чтобы лучше нас имитировать! — заканчиваю я свою идею.

— …Значит, компас… — слова Бати доносятся до меня, как из тумана, будто это уже я выпал из реальности, и вернулся в настоящее, не услышав начала предложения, сказанного Батей.

— Чего? — переспрашиваю я.

— Ну, я думал, — начинает Батя, — всё это произошло из‑за магнитной аномалии. Но, что если, это было неким влиянием на меня на расстоянии?

— Точно! — я киваю. — Ты шёл не на станцию! Ты шёл туда, куда это нечто хотело, чтобы ты направился!

Батя застывает, а затем произносит:

— И, куда же?

— Не знаю, — честно отвечаю я.

Мы с ним замолкаем. Ветер воет, и кидает нам в лицо ледяное крошево. Позади, держа носилки с Евгеном, переминаются с ноги на ногу Дед, Зорин, Валёк и Кимчи. Павел и Илья тоже ждут наших решений.

— Что будем делать, Глеб? — наконец, спрашивает у меня Батя. — Вдруг, мы ходим кругами? Представь, что мы, вместо станции, выйдем к самолёту?

Ветер усилился и нам уже приходится орать друг другу на ухо, для того, чтобы понять, что мы говорим.

— Есть один способ, — наконец, отвечаю я, немного подумав, — и других вариантов у нас нет!

Глава 15. Они

— Валяй! — Батя устало машет рукой, как бы давая мне понять, что ему, малость похер на то, что я сейчас ему скажу. Типа, давай, болтай, болтай.

Я не обращаю на это никакого внимания и продолжаю. Прям, рублю с плеча:

— Компас сейчас — наш враг! — выдаю я, чем сразу же привлекаю внимание Бати. — И мы не можем на него рассчитывать, из-за аномалии со стрелкой.

Он уже не смотрит на меня, как на болванчика. В его глазах я вижу живой интерес, а это означает, что моя задумка сработала.

— И на ощущения, — говорю я, — что твои, что мои, и любого из нас, мы тоже не можем полагаться. Нам нужен другой ориентир! Постоянный! Который никуда не денется!

— Какой? — удивляется Батя.

— Видишь солнце? — я указываю рукой вверх, где, сквозь метель, едва-едва, проглядывает тусклый, как бы размытый диск. — Оно садится на западе. Пока мы его ещё видим, мы будем идти строго перпендикулярно его направлению. Так, чтобы солнце всегда находилось у нас с правой стороны. Это будет курс на северо-восток. «Восточная» находится в этом же секторе, и мы её не пропустим, даже если пройдем рядом. В конце концов мы упрёмся во взлётно-посадочную полосу. Она, как раз проходит поперёк нашего предполагаемого маршрута. Её-то ещё не могло замести снегом! Там находятся ящики и тюки с припасами, а от полосы, до станции, рукой подать. Как тебе такой план?

Я стараюсь максимально вовлечь Батю в разговор, чтобы он отвлёкся от тех странных мыслей, которые бродят у него в голове. Так сказать, вырвать его из лап твари, которая сидит у него в мозгу.

Батя мне кивает. Задумывается, а потом выдаёт:

— До захода солнца осталось всего ничего, а ты сам знаешь, с какой скоростью здесь наступает ночь. Бац! И темнота! Хоть глаз выколи! Мы на расстоянии вытянутой руки ничего не увидим! Ты подумал, как мы будем держать направление, когда стемнеет, или, если солнце совсем скроется за облаками из-за этой чертовой метели?

— Подумал, — я ухмыляюсь, хотя от дикого холода едва шевелю языком, — у нас есть верёвка. Мы ей обвяжемся, как альпинисты при восхождении. Мы уже так пришли к самолёту, когда отправились вас спасать, чтобы не потеряться.

— Ну… и?.. — удивляется Батя, будто я сморозил фигню. — Как нам это поможет?

— Погодь! — я его обрываю. — Не торопись!

— Мы выберем направление и запустим одного из группы, с веревкой вперёд, как проводника. Он идёт только прямо. Никуда не сворачивает. Нам-то осталось пройти всего ничего! Около километра. Так вот, — я продолжаю свою мысль, — мы следуем за проводником и держимся за верёвку. Главное, — чтобы он двигался на северо-восток. Строго по прямой линии и никуда не сворачивал.

Батя явно заинтересовался мои предложением, и слушает меня не перебивая, а я говорю дальше:

Если верёвка пойдёт вбок, или вообще уйдёт в сторону, тот, кто находится позади, сразу это заметит. Значит, проводник сбился с курса и нужно его скорректировать. Например, дёрнуть за веревку три раза будет означать, что ты сместился вправо. Дёрнуть четыре раза — влево. Два раза — остановись. После чего на место проводника заступает другой. Главное — не сходить при этом с места, чтобы не нарушить направление веревки. А ещё, — я замолкаю, а потом придумываю на ходу: — каждые двести-триста метров мы будем оставлять метки. Распустим на лоскуты одну из КАЭшек и станем обматывать этой лентой ледяные заструги. Так мы проверим, не ходим ли мы кругами.

Батя хмыкает:

— А если метель заметет эти метки? Что тогда, а?

— Тогда мы будем ориентироваться только на направление от верёвки, — отвечаю я. — Это лучше, чем идти наугад.

Батя обдумывает мои слова, а потом кивает и говорит:

— Ладно. Давай попробуем. Но… Глеб, — он запинается, — если это не сработает, то…

— Сработает! — перебиваю я. — Должно сработать. У нас просто нет иного выбора! И ты идёшь первым, а потом я тебя сменю.

Батя вскидывает голову. Внимательно на меня смотрит.

Я сделал это намеренно. Показал, что я ему доверяю. А доверие в отряде, особенно в нашей ситуации, дорогого стоит!

— Тогда, пошли? — предлагает мне Батя.

— Пошли! Кстати! — я останавливаю Батю и спрашиваю у него: — Ты же ракетницу из самолёта забрал?

— Да.

— С собой?

— Угу! — Батя хлопает себя по карману. — И пять выстрелов к ней. А тебе зачем это?

— Так, — неопределённо отвечаю я, — чуйка есть. Думаю, она нам ещё пригодится.

— Ну-ну! — Батя явно смеётся. — Смотри, сам себя там с этой чуйкой не перемудри!

— Не боись! — отвечаю я. — В нашей ситуации лучше перебдеть!

Мы возвращаемся к группе. Я, громко, перекрывая вой ветра, рассказываю ребятам, что мы с Батей придумали, и, к моему удивлению, они, без возражений, принимают этот план. Будто только этого и ждали.

Мы режем старую, довольно поношенную куртку на длинные ленты, чтобы оставлять метки. Полярники быстро обвязываются верёвкой. Я становлюсь впереди носилок. Илья и Павел меняют Кимчи и Валька, как более слабых, чем Дед и Зорин. Теперь кореец и парнишка берут рюкзаки. И мы вновь продолжаем свой путь, ориентируясь на солнечный диск, чтобы он, всё время, находился у нас с правой стороны.

Батя, сделав несколько шагов, исчезает в круговерти метели.

Я отпускаю верёвку. Слежу за ней, чтобы она не запуталась, и всё время находилась в небольшом натяге, а не провисала.

Батя идёт, как таран, немного пригнувшись, а мы за ним, мысленно проклиная тот день, когда ты решился отправиться в Антарктиду. Сидел бы сейчас в тепле на Большой земле. Чай бы с малиновым вареньем гонял, чем здесь околачиваться. На этой чуждой всему живому территории, где даже микробы не выживают.

Но это вскоре пройдет. Так, секунда малодушия. Защитная реакция организма на тот писец, что творится вокруг нас. Я это знаю. Уже проходили.

Ветер с ледяным крошевом бьёт в лицо с удвоенной силой. Если бы не маска, то он бы просто содрал с него кожу, как если бы провести по харе грубой шкуркой.

Снег слепит глаза. И мы тащимся со скоростью черепахи сквозь метель, надеясь, что мы достигнем станции раньше, чем нас поглотит абсолютная тьма антарктической ночи.

Я иду впереди носилок, утрамбовываю наст, чтобы ребятам было легче нести Евгена, и крепко держу верёвку.

Чувствую, как она, то натягивается, когда Батя делает шаг вперёд, то слегка провисает, когда мы его догоняем.

Солнце, точнее, мутный желтоватый диск, как на другой планете, висит справа. Светило с каждым метром всё больше клонится к горизонту, и я жду момента, когда оно войдет в плоть Антарктиды, и тогда на землю падет кромешная тьма.

Оглядываюсь.

Ребята идут за мной, точно по моим следам. Несут носилки. На которых лежит Евген, больше похожий на белый кокон, облепленный снегом.

Снова смотрю вперед.

Идея с веревкой работает. По тому, под каким углом она уходит вперед, я вижу, что Батя идет прямо, четко по маршруту.

Заодно, я продолжаю считать про себя шаги, чтобы прикинуть пройденное отрядом расстояние и, хотя бы примерно, вычислить, сколько нам ещё осталось.

Раз.

Два.

Три.

У меня в голове пульсируют мысли:

«До станции осталось примерно километр по прямой. Ну, полтора, при самом хреновом раскладе, если петлять. Сколько займёт времени, чтобы до неё дойти? В обычных условиях, если идти по рыхлому снегу, для здорового и сильного человека, это, примерно, полчаса ходьбы. Здесь же, всё иначе. Смотрите сами».

Шаг. И я проваливаюсь в снег по колено. Вытаскиваю ногу и делаю ещё один шаг.

Только шаг не обычный, а короткий. Длиной не больше тридцати-сорока сантиметров.

Это вносит свои коррективы.

Раньше я брал за расчет, что два моих пройденных шага, примерно, равны одному метру. Сейчас же у меня выходит, что за два шага я прохожу немного больше половины метра.

Хреново!

Да и темп ходьбы значительно снизился. Теперь у меня получается не больше тридцати-сорока шагов в минуту, а то и меньше. И темп всё время снижается. Сказывается дикая усталость и недостаток кислорода.

Мы скорее не идём, а ковыляем, как загнанные лошади.

Это — медленно! Слишком медленно!

Я прикидываю в уме:

«Если передвигаться с такой скоростью, то мы проходим не больше километра за час. Если идти в том же ритме и без остановок, то топать нам часа полтора. Но остановок нам не избежать. Мы с ребятами условились устраивать перекур каждые пятнадцать-двадцать минут.

Чутка отдыхаем, чтобы, хотя бы немного, восстановить дыхание. Оставляем метку. Я проверяю, как там Евген, и не несём ли мы уже труп. И мы двигаемся дальше.

Каждые полчаса смена несущих носилки и проводника.

Итого, с учётом пройденного расстояния, если сюда приплюсовать ещё остановки и непредвиденные ситуации, всего нам до станции идти часа три.

Какое-то расстояние мы уже прошли. Итак, если через три часа мы не выйдем на «Восточную, или не пересечем взлетную полосу, то это будет означать только одно — мы прошли мимо! И углубились в самое сердце Антарктиды. С минимумом припасов и без шансов дожить до утра.

«Триста метров, — считаю я про себя, — ещё метров двести, и я два раза дёрну за верёвку, чтобы Батя остановился и я его поменял».

Усталость накапливается, как снежный ком.

Чувствую, как ноги наливаются свинцом и начинают гореть, будто я ступаю по раскалённым углям.

Это — хороший знак. Значит, я ещё не потерял чувствительность.

Как только я её потеряю, и конечности начнут деревенеть, то значит, я точно обморозился, и ампутацией пальцев на ногах уже не отделаешься.

Обычно, первыми отмораживаются большие пальцы и мизинцы, а дальше...

Я гоню прочь эти мысли и полностью сосредотачиваюсь на ходьбе, действуя, как хорошо смазанный механизм с медленно раскручивающейся внутри меня часовой пружиной.

Руки дрожат, но верёвку я не отпускаю.

Видимость резко падает.

«Пятьсот метров».

Время растягивается, как резина. Каждый шаг — это борьба с самим с собой. Каждый вздох идёт сквозь надсадный хрип.

Смотрю на Батю впереди. Точнее, на его силуэт, который то появляется, то вновь пропадает в метели.

«Пора!»

Я дёргаю за веревку два раза и, одновременно, поднимаю левую руку вверх, подавая знак отряду остановится.

Поворачиваюсь, и кричу Кимчи:

— Сюда!

Кореец ко мне подходит, и я ему говорю:

— Держи веревку, пока я дойду до Бати. Когда он сюда придёт, отдаешь её ему, и меняешь с Вальком Зорина и Деда. Они тащат рюкзаки, пока вы с Ильей и Павлом несёте Евгена. И так, до следующего раза. Понятно?

Кимчи мне кивает, и перехватывает у меня веревку.

Я иду вдоль неё к Бате, поворачиваюсь, и кричу корейцу:

— Метку оставить не забудьте!

Кимчи мне, что-то отвечает, но я его не слышу. Мои слова тонут в завываниях ветра.

Дохожу до Бати. Он стоит на месте и не двигается, весь облепленный снегом.

Смотрит вперед. Не реагирует на меня.

Я хлопаю его по плечу, и он оборачивается.

— Мой черёд тянуть лямку! — полушутя говорю я Бате. — Смена бурлаков!

Он, по-прежнему, продолжая молчать, передаёт мне веревку, и так же, не говоря ни слова, уже собирается возвращаться к группе, как, схватив меня за руку, негромко, но так, чтобы я мог его расслышать, шипит мне на ухо:

— Там... впереди нас... в метели. Там, что-то есть! Оно смотрит и наблюдает за нами. И это — не человек!

Сказав это, Батя скрывается в снежной круговерти. Он идёт к ребятам, держась за веревку, оставив меня один на один с ворохом мыслей, главная из которых:

«А не сошел ли он с ума?»

Чёрт с ним! Если мы не дойдем до станции, для всех нас будет уже всё равно, кто чокнутый, а кто нет.

Солнце медленно клонится к горизонту, хотя по ощущениям, день еще не закончился. И его уже почти не видно за снежной пеленой. Еще одна странность Антарктиды в это время года. Это, как если бы, ночь на Большой земле наступала в три-четыре часа дня.

Видимость быстро падает. Скоро мне придется идти едва ли не на ощупь.

«Если мы не доберёмся до станции до темноты, — думаю я, — то потеряемся окончательно. И, в этой метели, без ориентиров, мы будем кружить до тех пор, пока не сдохнем от усталости и холода».

Я привязываю веревку за пояс и делаю шаг в сгущающуюся вокруг меня темень.

Сразу же проваливаюсь в наст и с трудом выдираю ногу.

Следующий шаг, и так, всё время по прямой, никуда не сворачивая. Держа в голове образ, где солнце находилось в последний раз, чтобы идти в верном направлении.

Первые сто метров даются мне с боем. Ноги уже не чувствуют под собой твердой поверхности, будто я ступаю по болоту. Руки дрожат так, что их едва не сводит судорогой.

Я делаю следующий шаг. Ещё один. И ещё.

Ветер завывает вокруг меня, как стая голодных волков. Метель бьёт в лицо, справа, слева, справа, слева.

Стегает меня, точно плетью, едва не разрывая одежду.

Холод пробирает до самых костей, до самого нутра, а впереди не видно ни зги, как если бы я погружался в бездонный омут. И только подергивание веревки говорит мне о том, что позади меня еще остались живые.

Мне на ум приходит идея, что, случись на земле атомная война, так бы могла выглядеть ядерная зима в её самом инфернальном варианте. Только радиации не хватает.

И я иду вперед, едва держась на ногах.

Каждый шаг, как рывок из вязкой трясины. Ступни уже оледенели. Пальцы, будто деревянные.

Каждый вздох отзывается острой болью в легких, будто в них разом вонзают сотни иголок, и это превращается в настоящую пытку.

Шаги уже не считаю. Это — бесполезно. Сознание, как в тумане. И я уже не уверен, прошел я сто или двести метров.

Время для меня потеряло всякий смысл. Есть только лёд, ветер и безумная усталость.

В голове стучат мысли:

«Ещё шаг! Ещё один! Давай! Нельзя останавливаться! Остановиться — значит упасть. Упасть — значит замёрзнуть!».

Если так тяжело мне, то представляю, каково ребятам, которые тащат носилки.

И я пробиваюсь вперед, едва ли не разгребая снег руками, как… вдруг...

Рывок! Второй!

Я останавливаюсь.

Поворачиваюсь, и, до рези в глазах всматриваюсь в сумрак, ожидая прихода Бати.

Кстати, вот и он. Выныривает из тьмы, как призрак. Весь в снегу. Пригибается под порывами ветра и держится за веревку правой рукой.

Поравнявшись со мной, Батя останавливается.

— Ну, как там ребята? — спрашиваю я его, стараясь перекричать шум ветра.

— Пойдет! — отмахивается он. — Давай, мой черед тянуть!

Я отвязываю веревку. Пальцы меня не слушаются. Это — всё равно, что распутывать проволоку.

Наконец, мне это удаётся, и я протягиваю ему привязь.

Батя берёт веревку. Начинает обматывать её вокруг пояса. Замирает и, внезапно, спрашивает меня:

— Сколько нам ещё осталось?

В его интонации я улавливаю двоякость.

Или он спросил, сколько нам еще пробиваться сквозь снег. Или же он хочет узнать, сколько мы еще протянем, пока вконец не замерзнем.

— Не знаю, — отвечаю я, включив фонарик, и посветив на циферблат наручных часов, — уже сбился со счета. Но, судя по тому, сколько мы уже ковыляем, больше половины пути мы уже прошли. Думаю, еще около часа, даже меньше, и мы выйдем на станцию.

— А если не выйдем? — парирует Батя. — Что, тогда?

— Сдохнем! — злюсь я. — Мы, или выживем, или нет, третьего не дано!

— Спасибо за честность! — усмехается Батя, и мне совершенно не нравится его настрой. Идти вперед с такой мотивацией, это означает похерить всё дело, толком его не начав.

— Послушай! — я выключаю фонарик и кладу руку на плечо Бати. — Я ещё не устал. Давай, возвращайся, а я пойду дальше.

— Валяй! — равнодушно отвечает мне Батя. — Всё одно нам подыхать!

— Кончай ныть! — рявкаю я. — Мы дойдём! Я так сказал!

— Как скажешь, Глеб! — отмахивается от меня Батя, и уже разматывает веревку, как, внезапно, дикий ветродуй прекращается. Небо немного проясняется, и мы, из метели, как бы мгновенно перемещаемся в относительно спокойную погоду. Спокойную, по меркам Антарктиды конечно. Ветер всё ещё наяривает так, что заставляет тебя проклясть всё на свете, по-прежнему швыряя комья снега тебе в лицо.

Я уже сталкивался с таким явлением, связанным с резкой переменой атмосферного давления и переходом воздушных масс, так сказать, в другой эшелон.

Это может продлиться, буквально, несколько минут, и всё вернется на круги своя. Или же метель, на самом деле, пошла на убыль, и нам реально подфартило.

Вот только холод никуда не делся, и, хотя ветер уже не пытается содрать с нас кожу заживо, а видимость увеличилась метров до десяти, опасность обморожения велика, как никогда.

— Ну, что, Глеб, везуха? — говорит мне Батя. — Еще побарахтаемся?

Его настроение меняется также быстро, как и погода. И это для меня ещё один тревожный знак.

— А то! — улыбаюсь я ему сквозь маску.

Едва я это произнёс, как Батя, глядя куда-то за меня, вскидывает руку, и показывает, на что-то пальцем, что находится у меня за спиной.

И даже сквозь узкие прорези в его маске, запорошенной снегом, я замечаю, как расширились его глаза.

— Глеб!.. — голос Бати доносится до меня сквозь ослабевшие завывания ветра. — Смотри!

— Что?! — резко спрашиваю я, и поворачиваясь.

— Там… — он указывает рукой вперед. Его голос дрожит, и явно не от холода. — Ты ничего не видишь?

Я вглядываюсь в сумрак, туда, куда показывает Батя. Сначала ничего не замечаю. Только сплошную белую круговерть, снег и вихревые потоки. Но... потом… на мгновение, между разрывами в хмари, мне кажется, что на фоне снежной пелены, метрах в тридцати-сорока от нас, проступают какие-то серые фигуры, похожие на людей.

Фигуры стоят и не двигаются.

Нечёткие. Размытые. Они напоминают призраков.

Это точно не может быть естественным образованием, вроде ледяного заструга, волею случая получившего такую форму.

И они, будто наблюдают за нами!

Жидкий холод, о котором я уже позабыл, вновь пронзает меня насквозь, как копьём.

Бац!

И на меня накатывает леденящий ужас, как при встрече со сверхъестественным явлением, которому мой прагматичный разум отказывается дать рациональное объяснение.

Это чувство проходит за секунду. Я беру себя в руки и стараюсь думать, как ученый и врач.

— Я их вижу! — отвечаю я Бате, и мои губы замерзают, пока я их резко не разлепляю, ощущая во рту медный привкус крови.

Фигуры не пытаются к нам приблизиться. Они просто стоят, как статуи, и, сука, будто пялятся на нас!

— Сколько их? — хриплю я, не отрывая от них взгляда, уже их сосчитав.

Просто хочу проверить, видит ли Батя тоже, что и я. И не может ли это быть галлюцинацией.

— Три… или четыре, — Батя щурится. — Не пойму. Но они… не двигаются. Совсем! Замёрзли? Это, — кто-то из полярников со станции?

— Не думаю! — отвечаю я. — Ты видишь на них одежду? Они, точно голые! Не могли же люди забраться сюда без всякой защиты? При таком морозе, без КАЭшки, человек потеряет сознание уже через пару минут, а через десять у него начнется фибрилляция желудочков сердца. Оно перестанет качать кровь. Далее произойдёт остановка дыхания, наступит сосудистый коллапс и смерть! Даже если и допустить, что их сюда приволокли, то человек, погибая на морозе, инстинктивно примет позу эмбриона, чтобы согреться, а эти стоят на своих двоих!

Я делаю шаг в сторону. Продолжаю наблюдать за фигурами.

Они всё также стоят, не шевелятся, точно хотят посмотреть, что мы предпримем дальше.

У меня в голове возникает мысль. И её нужно проверить.

Я примечаю недалеко от себя ледяной заструг высотой метра в два.

Несмотря на окрик Бати, подхожу к нему. С трудом взбираюсь на эту горку и, поднявшись над низовым ветром, всматриваюсь вдаль, пока у меня на заболели глаза.

Чуйка меня не обманула. Дождавшись разрыва в сумраке, я замечаю, примерно в пятистах метрах от нас, а может быть и ближе, чернеющие квадраты и прямоугольники построек «Восточной» с башней буровой.

До станции, можно сказать, рукой подать. И эти существа решили нам показаться именно в тот момент, когда мы так близко подошли к «Восточной».

«Почему? — думаю я. — Навряд ли они хотели нас отпугнуть. Тогда бы они проявили себя раньше, чтобы сбить с курса. А так, они видимо решили убедиться, что мы точно дойдём до станции и не свернём с намеченного пути».

Хоп!

Едва я об этом подумал, я замечаю среди мёртвых строений «Восточной» красный огонек.

Он, то мерцает, то разгорается, то почти гаснет.

Сомнений нет, это горит огонь. Костёр или факел. Типа маячка. Ориентира для нас.

Вот только, кто его разжёг, черт возьми?! Если мы все здесь, а на станции, как нам казалось, никого не осталось в живых!

И, чтобы попасть на «Восточную» нам придётся пройти мимо тех фигур, которые стоят у нас на пути. А я понятия не имею, что это вообще такое и, что они реально задумали! Может быть это — ловушка, и, добравшись до станции, мы сами сунем головы в петли!»

Глава 16. Призраки Антарктиды

«Не проверишь, — продолжаю я размышлять, — не узнаешь! Обратной дороги для нас нет. Идти в обход станции — смерти подобно. Мы просто не выдержим ещё одного перехода. Это ещё неизвестно, что нас ожидает на «Восточной». Поэтому есть только один вариант — переть вперёд, и будь, что будет!»

Я спускаюсь с ледяного заструга. Подхожу к Бате и говорю ему:

— Я видел станцию. Она впереди нас. Примерно в полукилометре, чуть правее того курса, по которому мы шли и… там…

Батя вопросительно смотрит на меня, хотя это больше ощущаешь шестым чувством, чем видишь глазами. Что-то на уровне инстинктов и обострившегося восприятия действительности.

— Ну! — торопит меня Батя. — Рожай уже!

— Я видел на станции огонь, — быстро добавляю я. ­— Что-то вроде костра или пламени от факела. Похоже на маячок, чтобы мы не заблудились в темноте.

— Да ты, гонишь! — Батя мне явно не верит. — Или просто глаза тебя обманули! Кто его мог зажечь? Мы же все здесь! Не эти же?

Батя кивает в стороны фигур, и мы с ним одновременно холодеем от мысли, что мы столкнулись в Антарктиде с нечто таким, что ещё не видывало человечество.

— Понятия не имею! — резко отвечаю я. — Всё может быть. Но… — я задумываюсь, пытаясь ухватиться за мысль, которая так и вертится у меня в голове. — Сам подумай, огонь — это, как бы слишком по-человечески, а эти, — я киваю в сторону фигур, — совсем не похожи на людей. По крайней мере таких людей, которые могли бы выжить в экстремальных условиях Антарктиды.

— И… — Батя подаётся вперёд, и я всё ещё не уверен, было ли это его желанием, или им, кто-то управляет, — что ты предлагаешь?

— Идём дальше, — цежу я, — как и шли. Пофиг на эти фигуры! Метель, малость утихла. Ветер тоже успокоился. Дойдём! Нам ещё станцию реанимировать!

— А ты — рисковый! — Батя хлопает меня рукой по плечу, и я, уже в который раз, сам себе говорю: «Он — это он, или же — не он? Хрен с ним!».

Я кидаю ещё один взгляд на неподвижно стоящие фигуры, которые, еле-еле видно в темноте, будто они из неё на секунду выныривают, и говорю Бате:

— Зови всех. Быстро!

— Уверен? — спрашивает он меня.

— Да.

Батя кивает, разворачивается и, пригибаясь под порывами ветра, бредёт к группе. Я остаюсь на месте, и не свожу глаз с силуэтов. Они, по-прежнему, неподвижны. Размытые контуры в снежной круговерти. Даже не шелохнутся. Реально похожи на призраков. Призраки Антарктиды.

Я усмехаюсь.

«Только этого мне сейчас не хватало!»

И от них исходит жуткое ощущение, будто они нас изучают, как подопытных кроликов или мышей, перед тем, как вскрыть нам брюхо или залезть в мозг.

Хрум. Хрум. Хрум.

Я слышу тихие шаги по насту.

Вскоре ко мне подтягиваются остальные ребята.

Дед и Зорин несут рюкзаки с нашими вещами и припасами. Кимчи, Валёк, Павел и Илья тащат носилки с Евгеном. За ними шагает Батя. Все облеплены снегом, с красными от напряжения глазами, которых уже практически не видно в заледеневших прорезях масок.

Дойдя до меня, ребята опускают носилки на утоптанный наст и быстро сооружают вокруг них снежный бруствер, чтобы Евгена не замело.

— Ну, что на этот раз? — хмуро спрашивает меня Дед, скидывая с плеча лямку тяжеленного рюкзака со жратвой, который он швыряет в снег.

— Вон там, — я показываю рукой, — видишь? Фигуры. Три или четыре. Так сразу и не скажешь. Стоят и смотрят на нас. И находятся прямо на нашем пути к станции, до которой… — я выдерживаю паузу, чтобы подчеркнуть значимость момента, — примерно метров пятьсот. Ещё немного поднажать и мы дойдём.

Все смотрят туда, куда я показал. Молчат, глядя на эти размытые силуэты, которые действительно напоминают приведений.

И, знаете, ребят это почти не удивило. Будто это в порядке вещей, видеть в Антарктиде такое. Или же все мы настолько устали, что нам уже просто похер!

Но, всё равно, странная реакция на подобную аномалию.

Только Валёк выдавил из себя:

— Чтоб меня!

А Кимчи, сразу же, что-то начал шептать, что-то очень похожее на молитву.

Ну, а Зорине я и не говорю. Он — тёртый калач, и точно знает, что здесь происходит.

Ребята молчат. Только тяжело дышат. Хрип у всех усилился, и я понимаю, что нам всем нужно срочно попасть на станцию. В тепло. Под спасительную защиту стен «Восточной».

Наконец, первым начинает Павел:

— Это… люди?

— Не похоже, — отвечаю я. — Одежды, в привычном для нас понимании, я у них не вижу. И стоят они, как-то уж слишком ровно. Как статуи. Даже не дёрнулись, и это при температуре за семьдесят ниже нуля. Никто не способен выдержать такое. Человек бы уже давно умер!

Отряд молчит. Ребята смотрят на призрачные силуэты, как на материализовавшихся духов, пытаясь понять, как такое вообще возможно?

— А может быть, — говорит Валёк, и я замечаю, как сильно дрожит его голос, — ну, их?.. Обойдём? Свернём в сторону?

— Куда? — резко бросает Батя. — Дать кругаля, чтобы убить ещё несколько часов на этот переход? Мы и без того еле идём! Дойдём! Я сказал!

Отмечаю про себя, что Батя, почти точь-в-точь, повторяет мои слова. И это меня настораживает. Я всё больше убеждаюсь, что то, с чем мы здесь столкнулись, постоянно учится, и оно, имитирует нас, взяв за основу сознание человека.

И я этому ничего не могу противопоставить. Только наблюдать и запоминать, чтобы потом разобраться, что это такое.

— Но они… они же нас ждут! — Валёк начинает задыхаться. — Ждут, чтобы… чтобы…

— Успокойся! — рявкаю я. — Паника нам не поможет! Если бы они хотели на нас напасть, то давно бы уже это сделали! У них был отличный шанс, пока мы ковыляли сквозь снег, почти ни черта, не видя перед собой! А сейчас, и буря утихла, и… — я думаю, говорить ли им об замеченном мной огне на станции или нет. Его видно только если взобраться на бугор.

«Ааа… Всё равно увидят!» — думаю я про себя.

— И ещё, — продолжаю я, — я видел на станции огонь! Кто-то его разжег, пока нас не было!

— Пожар, что ли? — Валёк, как всегда, думает о самом худшем варианте.

— Нет, — я мотаю головой, — что-то вроде маячка. Может быть костёр или факел горит.

— А почему мы его не видим? — спрашивает меня Дед.

— Нужно взобраться повыше, — отвечаю я, — с заструга видно. По крайней мере, пару минут назад он там был.

— Пойду, гляну! — Дед мне явно не поверил, и направился к бугру повыше, чтобы уже оттуда взглянуть на «Восточную».

Вот только небо заволокло серой хмарью, тьма сгустилась, стала насыщеннее, что ли, как кисель, да и метель с ветром, хоть и убавили свой напор, всё ещё швыряют в нас снегом.

И я не уверен, что он увидит этот огонь, или он до сих пор там горит.

Едва Дед прошел пару шагов, как Павел, вдруг, хватается за голову, и шипит:

— Я не пойду! Не пойду туда! Это — ловушка! Мы все там умрём! — он почти срывается на крик.

Внезапно, он делает такое движение, будто хочет от нас убежать. Дёргает привязанную к нему верёвку, и, чуть не сбивает Валька с ног.

— Тихо! — Батя подходит к радисту с Ил-14. Хватает Павла за плечи. Как следует его встряхивает и громко ему говорит:

— Успокойся, слышишь? Мы живы! И мы дойдём! Я это тебе обещаю! Надо двигаться! Ты меня понял?!

Павел замирает, дышит прерывисто, а его глаза расширены от ужаса. Неожиданно, он резко успокаивается, и меня настораживает эта смена в его психоэмоциональном состоянии.

Точно он отработал некую программу, которую ему задал Батя.

Я закидываю этот момент в копилку своих наблюдений, чтобы извлечь в нужный момент.

Не подаю вида, что я, что-то заподозрил, и говорю:

— Слушайте, — я стараюсь произносить слова громко и уверенно. — Мы все видим одно и то же. И мы не знаем, что это такое. Пока не знаем! — говорю я с нажимом и кидаю быстрый взгляд на Зорина. — Но у нас нет другого выхода! До станции, рукой подать. Заведём дизеля. Согреемся. Перекусим. Чай горячий с вареньем попьём, — я намеренно рисую эту картинку для ребят, чтобы замотивировать их идти на «Восточную». — А если мы повернём назад и пойдём в обход, чтобы обойти этих существ, то точно все погибнем!

Зорин мне поддакивает:

— Док прав. Лучше рискнуть и пройти мимо них, чем наверняка сдохнуть в снегу!

— Я за то, чтобы идти! — вворачивает Батя. — И, как можно быстрее!

«Батя тоже рвётся на станцию, — думаю я, — вот только, какую цель преследует он?»

— Итого, трое уже «За»! — говорю я.

— А мы, что, голосование устроим? — мрачно спрашивает Дед.

— Вместе сюда пришли, — цежу я, — вместе пойдём и дальше!

— Я тоже за то, чтобы идти на «Восточную!» ­— поддакивает Кимчи. — Как дойдём и раскочегаримся там, с меня горячий ужин!

Ну, в корейце я не сомневался. Он, как всегда, в своём репертуаре.

Кстати, а вы обратили внимание, что мы рвёмся на станцию, на которой, возможно, находится куча трупов, и ещё есть весьма вероятный фактор заражения, чем-то таким, что приводит к сумасшествию?

Мозг просто заблокировал эту информацию на уровне подсознания, чтобы мы не свихнулись раньше времени и пошли на станцию, даже вопреки инстинкту самосохранения.

Если то, что ждёт нас на станции, всё ещё покрыто завесой неизвестности, то мороз за семьдесят и стопроцентная вероятность замёрзнуть насмерть, если мы проведём на открытом пространстве ещё час-другой, заставляет тебя действовать, не смотря ни на что.

— А если они на нас нападут? — выдаёт Валёк.

— Тогда мы будем от них отбиваться! — отвечаю я, и запускаю руку в карман КАЭшки, чтобы нащупать там рукоятку ножа, который дал мне Зорин. — У Бати есть ракетница. У меня нож, — и я извлекаю свое оружие, — ещё возьмём металлические трубы от носилок. Но сначала попробуем пройти мимо них тихо. Без резких движений. Батя идёт первым. Я за ним. Потом Дед с трубой. За ним Алтай, тоже с трубой, — я перевожу взгляд на Зорина. Кимчи. Павел, Валёк и Илья — замыкающие. Вы несёте носилки.

— И что, мы… просто… пройдём мимо? — спрашивает Павел.

— Да, — отвечаю я, — вот такой у нас нехитрый план.

— А чего это мы тащим носилки? — злится Илья. — Может быть я тоже хочу иметь что-то, чем можно будет отбиваться!

Штурман всё это время молчал, а вот теперь выдал.

— Потому, — я смериваю Илью тяжелым взглядом с ног до головы, — потому, что они самые сильные, и опыта у них побольше, чем у тебя! Ещё вопросы есть?

Я прям веду себя, как, когда-то в армии.

Илья молчит.

— Тогда, считаю собрание законченным! Время не ждёт! И ещё, — я задумываюсь. Понимаю, что я выдумываю это прямо из головы, но чувствую, что я должен это сказать:

— Главное для нас — спокойствие! Идём друг за другом след в след! Как по минному полю. Не отставать! Никто никуда не бежит! В глаза им не смотреть! Если у них вообще они есть. Не разговаривать! Если, что-то пойдёт не так, отходим организованной группой! Батя шмаляет по ним из ракетницы. Дед и Алтай держат их на расстоянии трубами, как копьями. И все мы прикрываем ваш отход с носилками. Усекли?

Ребята мне ничего не отвечают. Только кивают.

— Тогда, двинули!

Батя вынимает ракетницу. Заряжает её, тихо приговаривая:

«Эх! Нам бы сейчас, хоть самое захудалое ружьишко!»

И делает первый шаг на пути к станции, до которой ещё нужно умудриться дойти и выжить…

Глава 17. Боевой отряд

Несколько минут спустя.

Батя идёт слишком быстро, даже если сделать скидку на его возраст. Он, как будто специально нарывается на проблемы. Словно хочет ускорить события, несмотря ни на что. Даже на угрозу сердечного приступа или инсульта, который вызвать в подобной ситуации, раз плюнуть.

Нужно его осечь. Чутка замедлить. Тем более, что мы приближаемся к фигурам, которые стоят на месте и не двигаются.

Если дело выгорит, то мы пройдём шагах в двадцати от них. Не слишком близко, но и не слишком далеко. Хотя это лучше, чем ничего. И мы успеем среагировать, если они захотят на нас напасть.

Я оглядываюсь. Подаю остальным знак рукой, что я хочу догнать Батю, и отвязываю верёвку.

Ускоряюсь, и, с трудом, но всё же нагоняю Батю.

Иду поравнявшись с ним.

— Не беги! — кричу я Бате. — Успеем ещё на тот свет заскочить! Ребята с носилками не успевают за тобой!

— Ааа?.. — Батя поворачивает голову и реагирует на меня, будто видит первый раз в жизни. Но это быстро проходит, и он снова становится самим собой.

— Сейчас!

Батя замедляется, и идёт уже не так быстро, точно он хочет побыстрее откинуться.

— Готов? — спрашиваю я его, кивнув в сторону серых фигур, которые то исчезают, то снова появляются в промежутках между снежными вихрями, четко выделяясь на белом фоне унылого антарктического пейзажа.

— Всегда готов! — Батя пытается острить несмотря на ситуацию.

Его поведение, да и поведение всех остальных ребят в отряде, внушает мне опасение. Какая-то обреченность, что ли, словно все уже махнули на себя рукой, и будь, что будет!

Мы измучены, издёрганы, и нервы у всех на пределе. А ещё эта долбанная неопределённость!

Кстати, это может стать «спусковым крючком» для самых безумных поступков, когда человек, доведённый до отчаянья, готов пойти на всё, только бы прекратить свои мучения. А нам же нужен холодный рассудок.

— Внимание! — я, легонько, толкаю Батю, и смотрю на неподвижные силуэты. — Пошел обратный отсчёт! Мы к ним приближаемся!

И, подумав, добавляю:

— Стрелять по ним из ракетницы только по моему приказу! Договорились?

Батя мне ничего не отвечает. Только кивает. И я возвращаюсь к ребятам, сразу же заметив, что Дед и Зорин поменялись местами.

Значит, Алтай хочет, о чем-то со мной поговорить. И я был прав.

— Сказал ему, чтобы он больше так не частил? — говорит мне Зорин, едва я снова встал «в строй». — Не спринт бежим! Куда нам торопиться?

— Сказал, — холодно отвечаю я, — это у него от нервов!

— Все мы на взводе! — отвечает мне Зорин, легко держа в руках стальную трубу, одновременно умудряясь ещё нести и дипломат, придерживая его за ручку. Получается, что-то вроде щита.

— Самое сложное у нас впереди! — продолжаю я. — Есть что-то, что я должен знать перед тем, как мы дойдём до станции?

Я ещё раз стараюсь выудить у Зорина всю доступную ему информацию, но он, явно намеренно, пропускает мой вопрос мимо ушей и только туманно мне отвечает:

— Как придём на точку, так и узнаем! Чего ради впереди паровоза бежать, а?

— И то, верно! — злюсь я. — Чего ради? «Восточная» всё расставит по своим местам, не так ли?

— Да, — глухо кидает Зорин.

— Вот только… — я хочу выматериться, но не делаю этого, и просто ему говорю: — нам бы всем это пережить!

— Переживём! — цедит Зорин. — Нам-то с тобой, не в первой, ведь так, Док?

И Зорин делает указательным пальцем правой руки такое движение, будто он нажимает на спусковой крючок автомата.

— Ты это, — внезапно выдаёт он, понизив голос до такой степени, что я почти его не слышу: — как подойдём к станции, будем держаться вместе, я и ты. Лады?

Я ничего не отвечаю Зорину, только запускаю руку в карман, и прикидываю, с какой скоростью я смогу извлечь нож, если дело запахнет жаренным.

Быстро. Очень быстро. И это меня немного успокаивает.

Мы снова идём сквозь снег.

Шаг.

Второй.

Третий.

Мы следуем за Батей, как привязанные.

Верёвка между нами, то натягиваются, то вновь ослабевает. Пульсирует, точно жилка, которая, вот-вот оборвётся.

Идём дальше, проваливаясь в наст и стараясь не думать, что поджидает нас в темноте.

Фигуры всё ближе. Уже можно различить их очертания. Серые тени на фоне снега.

Высокие.

Прямые.

Похожие на человеческие, но, с каким-то изъяном. Уродством, даже деформацией.

Но это — не точно. Возможно, мне это просто показалось и, из-за искажения пространства в темноте, я наделил их теми чертами, которых у них нет?

Кто знает, кто знает...

Честно признаться, мне совсем не хочется сейчас узнавать, с чем мы столкнулись. Сейчас я хочу только одного — тепла и горячего питья, чтобы растопить весь тот лёд и мороз, который вбила в моё нутро Антарктида.

А ещё — защиты от этого долбанного пронизывающего ветра, пусть даже и в виде тонких стен жилых бараков на станции.

Мне кажется, что этот заунывный вой вихрей будет преследовать меня до конца моей жизни. Главное только, чтобы здесь не окочуриться, вот так, стать перемороженным мясом, которое никто и никогда не найдёт.

Я гоню эти мысли прочь, и полностью концентрируюсь на настоящем.

Не отрываю взгляда от спины Бати.

Снова считаю шаги, чтобы прикинуть расстояние до станции.

Раз.

Два.

Три.

Неожиданно, ветер утихает. Буквально на несколько секунд, и, в этом промежутке ирреальной тишины для Антарктиды, я слышу странный звук. Какое-то гудение. Похожее на вибрацию, быстро распространяющуюся в воздухе.

Я озираюсь по сторонам. Ребята идут также, как и шли. Молча. Уткнувшись взглядами в наст, словно весь остальной мир вокруг них перестал существовать. Включая и фигуры, которые всё ближе и ближе к нам.

«Интересно, — думаю я, — этот звук слышу только я, или и остальные тоже?»

Батя же не останавливается. Прёт прямо, как танк. И мы идём за ним.

Я смотрю в сторону. На эти призрачные силуэты.

Расстояние сокращается, а они, по-прежнему, стоят, как истуканы. И я уже начиню сомневаться, а живые ли эти существа?

Может быть это на самом деле оптическая иллюзия, вызванная запредельной усталостью и недостатком кислорода. Мы же тут все, как полупридушенные. Вот нам и чудится всякое странное.

«Или же… — и я холодею от этой мысли, — эта такая форма жизни, физиологию которой и способы выживания при сверхнизких температурах мы, пока, просто не можем постичь?»

Сомневаюсь, что во льдах Антарктиды могла бы существовать неизвестная наука цивилизация или реликтовые особи, дошедшие до нас с незапамятных времён.

Здесь нечего жрать. От слова совсем. Не могут же эти твари вести подледный образ жизни, прокапывая в толще слоя этого континента туннели, чтобы есть снег?

Питание нужно всем, даже микроорганизмам, не говоря уже о существах размером с человека.

У них, что, иной метаболизм? Откуда они черпают энергию? Не из солнечных же лучей, которых здесь кот наплакал.

Нет. Всё не то! Как говорил мой преподаватель микробиологии, которого мы, за глаза, называли Колом, потому что сдать экзамен у него было практически невозможно: «Всегда ищи самое просто решение! Оно же и окажется верным!».

Так вот, я отметаю теорию с древней формой жизни, и думаю, что существа, которых мы здесь увидели, это — полярники с «Восточной».

Вот только, что же могло с ними случится, чтобы они превратились вот в это?

Этому нет ни одного рационального объяснения. Какой-то феномен! Они живые, вопреки всему! Этого просто за гранью, чтобы теплокровное существо могло существовать при сверхнизких температурах без всякой защиты, типа меха, прослойки из толстого слоя подкожного жира или хорошо утеплённой одежды.

Это невозможно даже на клеточном уровне!

Человек, в среднем, на семьдесят процентов состоит из воды, большая часть которой находится в крови, легких, желудке, кишечнике, головном мозге и в мышцах.

При замерзании жидкости она кристаллизуется, увеличивается в размерах и просто разрывает все внутренние органы и сосуды изнутри.

С этим то и связана основная проблема со сверхдальними космическими перелетами. Все попытки заморозить человека, погрузить его в анабиоз, чтобы потом разморозить, и он снова мог жить, были неудачными. Точнее, на сколько я знаю, все попытки провернуть такое на мышах и крысах, а за затем и обезьянах, приводили к гибели подопытного.

Единственный вариант, который, чисто теоретически, мог бы сработать, то это — заменить кровь, и, вообще все жидкости в организме на некую субстанцию, которая не замёрзнет при сильном охлаждении.

А для этого нужно, сперва, обезводить тело, так сказать, произвести его полную дегидратацию, лишить воды, и, только потом, ввести это незамерзающее вещество, что-то вроде антифриза.

Это если посмотреть на ситуацию, в которую мы попали, с одной точки зрения, а с другой...

Я, краем уха, на уровне слухов, циркулирующих в научной среде, слышал о неком проекте «Заря». В рамках которого ученые искали способы расширить адаптационные возможности человеческого организма в условиях агрессивной внешней среды.

Представляете, солдат или колонизатор отдаленных планет, который не устает, не мёрзнет на холоде, практически не нуждается в сне, силён, как бык, и легко адаптируется к самым суровым условиям существования.

«А что, если, — думаю я, — это и было сутью этого секретного эксперимента, который решили провернуть в условиях Антарктиды на «Восточной»? Здешний климат для этого подходит идеально.

Что, если им это удалось осуществить в том закрытом модуле в виде «бублика»? Вот только, что-то пошло не так. Возникли побочные эффекты и, поэтому, сюда отправили нас, на разведку, и, видимо, уже списали в расход.

Поэтому Зорин нихрена мне и не говорит! Это многое объясняет в его поведении! И он знает, что это за силуэты. Часть выжившей команды со станции. Вот только назвать их людьми уже невозможно. Особи!

Неужели подобная участь ждёт и нас? И мы сами суём свои головы в раскрытую пасть льва!»

И... Я опять ушел в сторону от главного.

Смотрю прямо перед собой.

Фигуры всё ближе.

До их пересечения с нашим курсом десять метров. Пять!

Напряжение нарастает, и эта нервозность, как вирус, передаётся остальным, будто пробегает по связывающей нас веревке.

Моё сердце готово выскочить из груди, а дыхание перехватывает на морозе.

Один!

Батя проходит мимо них первым.

Мы следуем за ним. Стараюсь не смотреть в сторону тварей, чтобы не спровоцировать их атаку.

Только ловлю боковым зрением эти жуткие, в своей неподвижности, силуэты. Они не шевелятся. Непонятно, дышат ли они вообще.

Подробностей, что они из себя представляют, тоже не рассмотреть. Будто они покрыты туманом, который скрадывает их контуры.

Ветер свистит в ушах. Мороз пробирает до костей.

«Три… четыре… пять, — считаю я про себя шаги после того, как мы прошли мимо этих существ. — Шесть, семь, восемь».

Я, чуть оборачиваюсь. Они остаются на месте. Всё так же стоят, глядя, то ли на нас, то ли куда-то вдаль, как древние истуканы с острова Пасхи.

— Прошли, — шепчу я сам себе. — Одним делом меньше.

Гляжу на ребят. Они тоже идут, не поворачивая головы.

— Не расслабляться, — бросаю я им. — Впереди станция!

Никто мне не отвечает.

Мы перешли грань, отпущенную человеку его физическими возможностями, и дальше идём лишь запредельным усилием воли.

Ветер снова нарастает, но теперь, он будто толкает нас в спины, как бы стараясь нам помочь поскорее смотаться от этих фигур.

Впереди маячит «Восточная».

Огонь на станции уже не горит. Да он нам и не нужен. Все видно и так.

Серые безжизненные контуры жилых, научных и хозяйственных блоков с высоченной вышкой радиосвязи, отливающей серебром из-за наледи на ажурной металлической конструкции и тросовых растяжках.

Как я и предполагал, мы вышли к станции со стороны взлетно-посадочной полосы.

Нужно будет сразу забрать часть раскиданных на ней припасов. Всё, что сможем унести. За остальным вернемся позже. Когда запустим дизеля и, хоть немного, согреемся и обустроимся в одном из блоков.

Мы идём. Задыхаемся. Тащим носилки с Евгеном из последних сил, и только осознание того, что мы почти на месте, не дает нам упасть в снег замертво.

Фигуры остались позади. Там, в темноте, будто сама Антарктида ожила и пожрала эти тварей.

Ну, и хрен с ними! Туда им и дорога!

Мы доходим до края взлетки.

— Нам ещё немного осталось! — говорю я ребятам, и ноги сами собой несут нас туда, откуда мы начали свой путь после падения самолета.

В этот момент, пурга резко прекращается, будто кто-то нажал на кнопку и выключил это природное явление.

Ветер тоже утихает, а сквозь прореху в небесной хмари выглядывает полный диск луны, который взирает на нас бледным лицом мертвеца.

Призрачный лунный свет тотчас разгоняет тьму и серебрит снег, заставляя бежать по нему мириады искрящихся вспышек.

Эти вспышки бегут всё дальше и дальше, подсвечивая станцию, как при новогодней иллюминации, и мы теперь отчётливо видим «Восточную», до которой осталось всего ничего.

— Ну, хоть, что-то хорошее, — говорю я сам себе, и делаю следующий шаг.

Вдруг, Батя поднимает руку и резко останавливается. Остальные тоже замирают.

Я прохожу разделяющие нас несколько шагов, и встаю рядом с КВС, который смотрит себе под ноги.

— Глеб… — его голос заметно дрожит. — Смотри!

И Батя вытягивает руку, пальцем показывая на нечто такое, во что я отказываюсь верить первые несколько секунд.

Я вижу следы!

Вереницу из одиночных отпечатков босых человеческих ног, которые тянутся из глубины ледового поля в сторону станции.

Судя по глубине следов этот... у меня язык не поворачивается назвать это нечто человеком, явно небольшого веса. Раз наст выдержал вес тела и не провалился слишком сильно.

Существо было одно. Шло быстро. Уверенно. Явно зная, куда оно направляется. И прошло оно, совсем недавно. Следы еще не замело снегом, и они отчетливо выделяются на первозданном насте.

— Как думаешь, — почему-то шепотом спрашивает меня Батя, — что это такое?

— Человек! — резко отвечаю я.

— Ты... — Батя запинается, — рехнулся?! По-твоему, что, эта тварь разгуливала здесь босиком в минус семьдесят градусов? Без обуви и без одежды? В антарктическую метель?! Это же — невозможно!

— Ты видишь тоже самое, что и я, — быстро говорю я Бате. — Это — следы босых человеческих ног! А я привык доверять своим глазам!

К нам, на нашу перепалку, подтягиваются остальные.

Ребята тоже смотрят на следы, и также, как и я, не верят в то, что они видят. А поверить придётся!

Первым молчание нарушает Дед:

— Это что еще за херня? — спрашивает он меня.

— Следы, — цежу я, — человеческие.

— Вижу, что не белого медведя! — злится Дед. — Тем более, они здесь не водятся! В этой части Антарктиды вообще ничего не водится!

— Кроме людей! — бросаю я.

Обстановка накаляется. Мы все взвинчены до предела и, достаточно небольшой искры, чтобы всё здесь влетело к чертям собачьим!

— Погодь! — в разговор вступает Зорин. — Док, — обращается он ко мне, — ты можешь объяснить это с точки зрения науки?

— Нет, — я мотаю головой, — нужно хотя бы увидеть, с чем мы столкнулись. А так, это — гадание на кофейной гуще. Хотя!

Я наклоняюсь. Сажусь на корточки рядом со следами. Пристально смотрю на них. Затем выуживаю из кармана фонарик. Раскрываю нож и тычу лезвием в след, чтобы не дотрагиваться до него рукой, пусть даже и в перчатке.

— Глеб! Ты чего? — спрашивает меня Батя.

Я ему не отвечаю, и продолжаю изучать следы.

Вытаскиваю из отпечатков лезвие. Подношу его поближе к глазам. Свечу на сталь фонариком и поднимаюсь.

— Глядите! — обращаюсь я к ребятам. — Это — весьма любопытно!

Они сгрудились вокруг меня, даже Валёк, Кимчи и Павел с Ильёй, продолжая удерживать носилки. И я им показываю, что по лезвию ножа медленно стекает полупрозрачная слизь с беловатыми прожилками. Маслянистая субстанция с резким, уксусным запахом, который можно ощутить даже на ветру, если, как следует, принюхаться.

— И.… — тянет Дед, — что мы должны понять?

— Я могу только предположить, — начинаю я, — скорее всего это существо, — я намеренно избегаю слова «человек», ибо это уже им не является, — покрыто слизью, как внешней оболочкой. Что-то вроде защитного кокона, как у лягушек, когда они впадают в спячку зимой или пережидают сезон засухи. Этот слой защищает эту особь от ветра и холода, хотя, убейте не знаю, как это вообще возможно и работает.

— Этого не может быть! — начинает причитать Валек. — Этого просто не может быть!

— Заткнись! — рявкает на него Дед.

Но Валек всё не унимается и голосит дальше, что порядком действует нам на нервы.

— Нужно остаться здесь и дождаться помощи! — тараторит Валек. — Мы уже несколько часов не выходили на связь! И самолёт обратно не вернулся! На базе должны были уже всполошиться и послать сюда ещё один борт! Нам-то всего ничего подождать осталось!

— Валера! — говорю я, но парень не останавливается, а глаза у него, как стеклянные. — Валерий! — рявкаю я, и отвешиваю ему хлесткую пощёчину, и этим, сразу же, привожу его в чувство. Он переводит на меня более осмысленный взгляд и уже не вопит, как истеричная баба. — Никто за нами не прилетит! — продолжаю я. — Не в такой мороз! Спасателей не будет! Мы можем рассчитывать только на себя! Мы здесь, в полной изоляции!

— Я всё равно туда не пойду! — упрямится радист, и смотрит в сторону станции.

Поведение Валеры меня порядком подбешивает, и я решаю идти ва-банк:

— Если ты останешься здесь, то точно сдохнешь! Если пойдёшь с нами на станцию, то у тебя будет шанс выжить! Решать — тебе! А сейчас…

— Док, смотри!!! — обрывает меня Кимчи.

Я поворачиваюсь на крик. Смотрю, куда показывает кореец, и вижу, как из сумрака, отчетливо видимые при лунном свете, выходят четыре силуэта. Те самые, мимо которых мы недавно прошли, и их, будто поглотила сама Антарктида. А вот, теперь, на тебе! Жри это!

Между ребят проносятся возбуждённые возгласы, некоторые из которых граничат с паникой:

— Млять!

— Что это?!

— Бежим!

— Стоять! — это уже рявкаю я. — Отступаем к станции! Быстро! Организованно! Батя! Готовь ракетницу! Дед, Алтай! Как только они к нам подойдут, будем держать их на расстоянии трубами, как копьями! Ни в коем случае не дать им приблизиться к нам вплотную или окружить нас! Остальные, тащат носилки. Вы впереди, мы за вами! Будем прикрывать ваш отход!

И, с этими словами, я, не сводя взгляда с приближающихся к нам существ, выставив перед собой нож, делаю два шага по направлению к ним, чтобы понять первым, что же это такое.

До них, метров сорок-пятьдесят, не больше. Толком я не могу их рассмотреть. Ходят они на двух ногах, и на них явно нет одежды в привычном нам понимании. Но и на людей они не похожи. Больше напоминают манекенов белого цвета. И от их размеренной поступи веет смертью.

— Готовы? — спрашиваю я, не поворачивая головы, слыша за своей спиной хрипы и сопение ребят.

— Док! — слышу я окрик Алтая.

— Потом! — отмахиваюсь я, вглядываясь в шагающие к нам фигуры.

— Док! — не унимается Алтай, и я разворачиваюсь.

— Чего тебе?! — взрываюсь я.

Только сейчас я заметил, что Зорин не вооружён трубой. Я уже хочу выматериться, как происходит такое, чего я никак не ожидал.

Его левая рука ныряет под за отворот КАЭшки. Одно быстрое движение и в ладони Зорина появляется пистолет Стечкина!

— Держи! — коротко бросает он мне, протягивая оружие рукоятью вперёд. — Даже не буду спрашивать, умеешь ли ты с ним обращаться.

Я почти уверен, что Зорин мне подмигнул, и я хватаю пистолет на автомате, под удивлённые голоса ребят.

— Ещё два магазина! — говорит мне Зорин, и передаёт мне боезапас. — Ну, что, Док, повоюем-на! Как за «речкой»?

Я не успеваю спросить, а чем он сам задумал отбиваться, как Зорин резко дёргает за ручку дипломата и, одновременно, на что-то нажимает на ручке.

Движение у него отработанное, молниеносное.

Раздаётся щелчок и, через мгновение, Зорин держит в руках укороченный АКС‑74У без пламегасителя, а чемоданчик падает в снег.

Предохранитель снят одним движением. Приклад «укорота» резко уходит в плечо, и Зорин передергивает затвор. Звук резкий, металлический, режущий тишину, как нож.

— Готов! — хрипло бросает он.

Почему-то никто не спросил, откуда у него оружие, и, как он протащил его в Антарктиду, где, вообще-то, оно, строго запрещено.

Батя вскидывает ракетницу. Дед сжимает металлическую трубу, и держит её, как дубину.

Валёк, Кимчи, Павел и Илья подняли носилки с Евгеном и готовятся отходить в сторону станции под нашим прикрытием.

Пистолет приятно тяжелит мою руку. Я снимаю Стечкина с предохранителя, который, одновременно, служит и переводчиком режима огня, и опускаю его вниз на один щелчок, поставив в положение «од» (одиночный огонь).

Затем, передёргиваю затвор и досылаю патрон в патронник.

— Не дать им к нам приблизиться! — командую я. — Огонь только по моей команде!

Ребята следуют моему приказу, а у меня самого возникает такое ощущение, будто я ухаю вниз в глубокую пропасть, и лечу в бездну, у которой нет дна.

Фигуры всё ближе.

Нас разделяет метров двадцать. Они идут не спеша. Ровно, размеренно, как машины. Будто знают, что нам некуда бежать.

— Ещё повоюем-на! — цежу я сквозь зубы, и прицеливаюсь в тварей, которые раньше, и я в этом уверен, были людьми.

И, вдруг…

Одна из фигур резко вскидывает руку.

А затем…

Существо глухо, почти гортанно, выкрикивает всего лишь одно слово. И это слово бьёт меня по голове, как удар кувалдой.

На!

Получи!

И это слово:

— Док!

Несмотря на чудовищное искажение, я узнаю этот голос.

Мир падает на меня. Почти в буквальном смысле этого слова, как будто рушится у меня на глазах.

Ветер окончательно стихает. Тишина в Антарктиде становится абсолютной. Почти звенящей от дикого мороза. И, в этой тишине, я понимаю. Мы сами загнали себя в западню, из которой нет выхода.

А самое главное:

«Смогу ли я выстрелить в человека, которого я хорошо знал, даже если он превратился в тварь?..»

Глава 18. Огневой контакт

— Твоюж!.. — слышу я позади себя голос Деда. — Оно разговаривает!

— Кто… Что это такое?.. — вторит ему Валёк.

— Млять! — эхом подхватывают Павел и Илья.

— Тише вы там! — шикаю я на ребят, а сам держу наступающих на нас тварей на прицеле Стечкина.

Мой мозг будто переключился в боевой режим, прям, как в Афгане, и я, оценив обстановку, выдаю приказы:

— Алтай! — кидаю я Зорину. — Не стрелять, пока не выстрелю я! Держим периметр! Батя, левый сектор! Чуть что, шмаляй по ним из ракетницы! Только подпусти поближе! Мало им не покажется! Дед, ты с трубой, паси правый! Кимчи, тылы! Как я скажу, быстро отступаем к станции! Никто не бежит и не двигается без моего разрешения!

— Лады! — слышу я голос корейца.

— Понял! — отвечает Батя.

— Док, я тебя прикрою! — говорит мне Зорин.

И я бы сейчас отдал руку на отсечение, чтобы узнать, с чем мы здесь столкнулись.

А твари, тем временем, прут на нас, как черти, вышедшие из преисподней.

Расстояние неуклонно сокращается. Мы медленно пятимся в сторону «Восточной», а нас настигают… Не пойми, что…

Я приглядываюсь к этим существам. Хотя светит полная луна, подробно мне их не рассмотреть.

Они, для меня, как бы находятся в дымке. Немного размытые силуэты, будто смотреть на них без чёткой фокусировки.

Списываю всё это на дикую усталость и нервное перенапряжение, на которые ещё наложилось кислородное голодание.

А ещё я замечаю в движениях тварей некую синхронность. Странную до жути, будто я вижу одно существо, которое разделилось на четыре, и каждая из этих частей идеально копирует другую. Вплоть до мельчайших действий — шагов, взмахов рук и поворота головы.

— Док! — гортанно, будто ей трудно говорить, повторяет фигура, и меня, на этих словах, опять окатывает жидким холодом, как тогда, на борту самолёта.

— Док!!! — не унимается существо. И, в этой мёртвой тишине, голос звучит ещё отчётливее, точно раздаётся у меня под ухом.

— Док! — злобно рявкает тварь, и делает ещё один шаг вперёд.

Лунный свет падает на лицо существа.

И.… теперь я уверен на все сто, кто это.

Это — Колян. Коля-радист. Или же просто — Морзянка — погоняло, которое я, в своё время, ему дал, когда мы вместе зимовали на «Восточной», в мой прошлый заход на станцию, за его виртуозное владение азбукой «Морзе» и способность расшифровывать радиосигналы, даже в условиях сильных помех.

Прозвище закрепилось и стало почти официальным позывным Коляна.

Но, всё это в прошлом. Теперь это — не человек!

И я на смотрю на то, что ко мне приближается.

На Коляне нет одежды. Вообще никакой. Даже обуви. И, судя по всему, ему пофиг на мороз за семьдесят градусов. Ветер. Снег. Обжигающий лёд. И прочие «прелести» Антарктиды.

Никто бы не смог выжить при такой температуре. Ни одно живое существо, в жилах которого течёт горячая кровь.

«А если… — я ловлю себя на мысли, — у них нет крови? Или их заменила собой некая субстанция? Вещество, которое не замерзает при сверхнизких температурах?».

Нельзя сказать, что Колян и остальные идут на нас нагишом. На них, как я себе это представляю, есть некая внешняя оболочка. Как гидрокостюм у аквалангистов, который защищает их от практического космического холода.

Тела тварей полностью покрыты слизью молочного цвета. Она обволакивает их, как кокон, и переливается в лунном свете маслянистыми бликами. Через неё проступают очертания мышц. Суставов. И явственно выделяются жилы, похожие на туго натянутые стальные тросики.

Лица тоже изменились.

Заострились, как у страдающих от безумного голода. Иссохли, до выпирающих скул.

Глаза у них чёрные. Как бы залитые чернилами. Без белков и без зрачков.

Но вот черты… Черты остались прежними. Пусть и трудно, но узнаваемыми.

Всё это промелькнуло у меня в голове за пару секунд, и я решаюсь ответить. Так сказать, вступить в контакт с этими существами.

— Коля?.. — глухо спрашиваю я.

Колян находится впереди остальной троицы, как разведчик. И он мне не отвечает. Только медленно поднимает правую руку. Как будто хочет привлечь моё внимание. Или же, наоборот, замедлить, перед тем, как остальные на нас нападут.

Быстро бегать по глубокому снегу ещё никому и никогда не удавалось, пусть ты даже и морозоустойчивый. Биомеханику движения не обмануть, и это даёт нам шанс ускользнуть от тварей, даже если они попытаются совершить рывок.

— Не дай ему к нам приблизиться! — рявкает позади меня Зорин. — Док! Не тормози! Стреляй в него!

Я не отвечаю. Анализирую ситуацию. Есть, что-то неестественное в поведении Коляна, даже если сделать скидку на то, что он теперь не совсем человек.

Точнее, неестественное поведение для твари.

Во мне словно борются две сущности:

«Одна мне буквально кричит на ухо: — Вали его! Вали! — а другая, подчиняясь разуму учёного, тихо нашептывает: Дай ему шанс. Узнай, чего оно хочет!»

И я решаюсь на эксперимент, ценой которого может стать моя жизнь.

— Уходите! Не ждите меня! — кричу я ребятам. — Мне нужно, кое-что проверить!

— Чего?! — удивляются они. — Ты спятил?!

— Это — приказ! — рявкаю я.

Я сжимаю рукоятку пистолета с такой силой, что у меня немеют пальцы.

Спусковой крючок почти не чувствую, и мне хочется снять перчатку, но я заставляю себя этого не делать, понимая, что, если я поддамся этому желанию, то я лишусь руки из-за гарантированного обморожения.

В голове чехарда из мыслей:

«Стрелять? Не стрелять? Это же — Коля! Или уже не он?»

— Вы, постепенно, отходите к станции! — приказываю я группе. — Медленно! Не провоцировать их! Батя, внимание! Если они бросятся — пальни по ним из ракетницы! Только раз! Проверим, как они реагируют на свет и высокую температуру. Алтай! — говорю я Зорину. — Ты отходишь с ними! Проходите двадцать метров. Останавливаетесь, и ты пасёшь мой отход! Будем работать двойкой, попеременно прикрывая друг друга. Дед, ты тоже отходишь с ними! Если они нападут, старайся попасть им трубой по голове! Пусть раскинут мозгами! Это ещё никому не шло на пользу!

— Но… — начинает Кимчи, — Док!

— Глеб! — судя по интонации, Батя не на шутку разозлился. — Сукин ты сын! Уходим вместе! Давай! Живо к нам!

— Я сказал, — кричу я ребятам, — уходите! Здесь я решаю, как врач, что делать, а что нет! Это — мой приказ!

Я, конечно, несу полную ахинею, но иного выхода у меня просто нет. Я по опыту знаю, что, если сказать жестко и уверенно, так, чтобы показать свою силу, то обычно, люди подчиняются.

Вот, и на этот раз сработало.

Ребята перестраиваются. Валёк, Павел, Илья и Кимчи осторожно разворачивают носилки с Евгеном, и начинают отступать. Шаг за шагом, то и дело бросая взгляды в сторону идущих по нашим пятам существ.

Дед, Зорин и Батя выполняют мой приказ, и я остаюсь один на один с тварями Антарктиды, в существование которых отказывается верить мой разум.

Неожиданно, Колян останавливается метрах в десяти от меня и, не двигается. Стоит, вытянув руку, и смотрит прямо мне в глаза своими зенками, похожими на провалы глазниц в черепе. Остальные твари тоже замирают. Словно они, чего-то, или, кого-то ждут.

— Чего ты хочешь? — тихо спрашиваю я у Коляна, сам не понимая, зачем я это делаю. — Если ты там… — медленно, едва ли не по слогам, говорю я ему, — если ты, всё ещё в себе… — представляете, как это звучит со стороны? Как разговор умалишенного. — Дай мне знак!

Колян медленно качает головой. Затем, его губы шевелятся, и я, еле-еле, разбираю слова:

— Бе...ги...те!

— Чего? — переспрашиваю я.

— Бегите! — уже громче и отчётливее повторяет он. — Они идут, чтобы…

И, в этот момент, я слышу нечто.

Сначала появляется едва уловимый гул. Такой, низкочастотный. На грани возможностей человеческого слуха. Затем, скрип снега и много шагов. Слишком много для нашего отряда.

Три существа поворачивают головы на этот гул. Все, как один. Синхронно. С точностью до миллиметра.

Колян тоже пытается повернуть голову, но делает это рывками. Будто ему, что-то мешает. Словно он сам находится под внешним управлением, но ещё не до конца, и та часть человека, небольшая крупица его прежнего сознания внутри него, упорно сопротивляется.

Я вглядываюсь в сумрак, который слабо освещает внезапно ушедший за облака диск луны, и вижу, как из снежных завихрений выходят новые силуэты. Несколько штук. Сколько их, толком не рассмотреть.

Они движутся быстро, почти бегом передвигаясь по снежному насту. Точно по нашим следам, что упрощает им задачу.

— Настигают нас, суки! — кричит мне издали Батя.

— Док! — орёт мне Зорин. — Давай ходу! К нам! Я держу их на прицеле!

— Сейчас! — отмахиваюсь я, а сам, до рези в глазах вглядываюсь в приближающихся к нам тварей.

У меня в голове появилась одна идея, и я решил её проверить, даже ценой невероятного риска. Но, я уверен, это ещё спасёт наши жизни.

«Один, — считаю я про себя, дав себе обещание, что на счёт десять я открываю огонь. — Два!»

Мир сужается для меня до точки, в которой есть только я и эти твари, которых я должен изучить и, при этом, не сдохнуть.

«Три»

Сейчас я должен понять, почему Колян ведёт себя не так, как они. В чём причина? Где находится та зыбкая грань, которая отделяет тебя от того, чтобы стать тварью, или остаться человеком?

— Док! — звучит позади меня уже хор голосов. — Чёрт бы тебя побрал! Беги!

А я стою на месте, хотя всё во мне буквально голосит:

«Беги! Беги, пока у тебя ещё есть шанс спастись!»

Но, я остаюсь и жду. Эксперимент в самом разгаре, и я не могу его прерывать.

Я вижу, что, чем ближе к нам приближаются новые твари, и всё больше нарастает гул, тем больнее становится Коляну.

Я ощущаю это шестым чувством, будто от него пошла некая волна. Знаете, как бывает, когда ты видишь, как сильно страдает человек, хотя, внешне, это почти и не проявляется. Вот только ты точно знаешь, что он проходит через настоящую пытку. Его рот искажает гримаса страдания, а тело скручивает от чудовищной судороги, от которой лопаются сухожилия и рвутся мышцы.

Тоже самое сейчас происходит и с Коляном.

Слизь на его теле начинает вибрировать. Сначала чуть-чуть, а потом, всё сильнее и сильнее.

Она чавкает и пузырится. А затем… Это происходит мгновенно, вместе с резким, практически скачкообразным усилением гула, исходящим от других тварей.

По слизи проносится волна, которая идёт сверху-вниз, и Колян застывает. В буквальном смысле этого слова. Деревенеет. Его… Как бы вам это описать? Выключили, что ли. Будто обесточили механизм.

«Эта дрянь на нём… — думаю я, — она, что, живая? — и, тут же сам себе отвечаю, вспомнив слизь, которую я обнаружил, ткнув лезвием ножа в след от босой ноги на снегу: — Это похоже на защитный слой. Точно, как у лягушек при зимней спячке. А ещё, это средство коммуникации для этих тварей на расстоянии. Что-то вроде языка, на котором они общаются между собой, и могут активировать эту субстанцию, как бы щёлкнув тумблером, чтобы каждый стал одним из них.

Стаей, в которой каждая особь это — часть целого. Это, — что-то, прям из мира насекомых, как у пчёл или муравьёв, а не млекопитающих. А если это так, то должна быть и матка, или некий высший нервный узел, который контролирует и координирует каждое существо.

А вот, где это нечто находится, и, существует ли оно на самом деле, я, пока, не знаю. Но, судя по поведению Коляна, в нём ещё осталось, что-то от человека, и эти выродки решили его вырубить, чтобы он не смог меня, о чем-то предупредить. Причём, прям на лету, как только он открыл рот. Так, это уже, хоть что-то. Хоть, какая-то зацепка! Не зря же я решился на этот эксперимент».

Гул нарастает. Пронизывает меня насквозь, покалывая иголками в области висков.

У меня начинает дико болеть голова, и, я никак не могу взять в толк, как эти существа воспроизводят этот звук.

Чем?

Как это вообще возможно?

Млять!

До тварей меньше сорока метров. И я уже могу рассмотреть их во всех подробностях.

Несомненно, раньше это были полярники, многих из которых я знал лично.

Они похожи на Коляна, но, вот их тела. В них уже меньше от нас, и больше... Больше, чего-то неестественного, уродливого и непропорционального. Худого, изможденного, с вытянутыми конечностями, как если бы слепить пародию на человека, намеренно придав скульптуре гротескную форму, идеально приспособленную для выживания в Антарктиде.

Эти твари приближаются ко мне. И они тоже, как бы прикрыты лёгкой дымкой, которая искажает их силуэты.

Я держу их на прицеле и всё думаю, стрелять в них или не стрелять?

Ничего хорошего я от них не жду, но, ведь раньше, это были люди! Зимовщики, с кем я, долгие месяцы делил краюху хлеба и укрывался от пронизывающего ветра и адского холода за стенами жилых блоков. А теперь, я должен их убить, да?!

Почему?

Разве врач так может поступить?

Ведь вирусолог не убивает пациента, заражённого чумой или холерой. Он пытается его спасти!

В этот момент меня, как бы колют иголкой в бок.

Это срабатывает моя чуйка. А она меня ещё ни разу не подводила.

Я ещё более пристально вглядываюсь в силуэты. До режущей боли в глазах.

— А, черт!

И, как я сразу не заметил, что эти твари вооружены? Точно с моих глаз спала пелена. И, теперь, я вижу ЭТО!

У них в руках... Точнее из их конечностей, как диковинные наросты, выпирают заострённые обрезки труб, какие-то железяки и зазубренные обломки полотен от двуручных пил, которыми полярники нарезают на блоки лёд, который затем топят на воду.

Это, уже не люди, а твари, которые идут нас убивать!

Инстинкт самосохранения переводит мое тело в боевой режим.

И я нажимаю на спусковой крючок пистолета.

Бух!

На морозе выстрел из Стечкина звучит, как раскат грома.

Я целился в корпус ближайшей ко мне твари, чтобы попасть наверняка.

Пуля попадает в область груди. Прямо ей в сердце.

Раздаётся глухой удар, точно вдарить молотком по замороженному куску мяса. Существо падает в снег, а я ору ребятам:

— К станции! Бегом! Алтай, прикрывай! Батя, ракетница по готовности!

Мы срываемся с места. Только Зорин, сделав два шага в сторону, чтобы расширить себе сектор для обстрела, тоже открывает огонь на поражение.

Бах! Бах! Бах!

Выстрелы из «ублюдка» звучат глуше, чем из Стечкина.

Мы с Зориным палим одиночными. Экономим патроны.

Бух!

Я валю еще одну тварь, с чем-то вроде заостренного огрызка пилы в руке, и, под крик Зорина:

— Док! Ходу! Ходу!

Я разворачиваюсь и несусь, что есть духа к ребятам, чувствуя затылком, как меня догоняют твари.

У меня, словно открывается второе дыхание, а вся надежда только на Зорина и его меткую стрельбу.

Бах! Бах! Бах!

Пули свистят рядом со мной, и я знаю, что каждая из них настигает свою цель.

Больше всего меня удивляет, что твари не вопят. Не рычат и не воют от боли. Они падают в снег молча, и мне от этого становится реально жутко, будто ты имеешь дело с чем-то, что уже не живое.

— Теперь, твой черед! — задыхаясь, кричу я Зорину, едва я с ним поравнялся. — Давай! Пошел!

Он не заставляет говорить меня это дважды, и тоже срывается с места, в сторону убегающих по взлетке к станции ребят.

Я же резко разворачиваюсь, и готовлюсь палить снова.

Замечаю, что первые четыре твари, вместе с Коляном, продолжают стоять на месте, а мимо них пробегают эти... новые... Слово так и вертится у меня на языке.

Гибриды!

Лучше и не придумаешь.

Бух!

Выстрел.

Бух!

Выстрел.

Я прикрываю отход отряда и палю по гибридам, как в тире.

А они беззвучно падают и лежат, точно мертвые.

Что-то здесь не так. Слишком легко!

Если на станции было двадцать человек. Два трупа мы видели в самом начале, те, которые сгорели. Ещё четыре вместе с Коляном. Итого шесть. Значит, максимум, осталось четырнадцать заражённых. Мне хватит и одного магазина, чтобы всех их перестрелять.

Я быстро оглядываюсь и вижу, что ребята уже доковыляли до конца полосы, срезав её наискосок, чтобы напрямки добежать до станции.

До них, метров сто.

Зорин находится между мной и ими. Машет мне рукой, давая знак, чтобы я бежал к нему, и он меня прикроет.

Я ему киваю. Не знаю, заметил он это или нет. Неважно!

Бух!

Один выстрел — один труп.

Бух!

На этот раз я попадаю к выскочившему на меня гибриду в голову, и он падает в снег, как куль с дерьмом, с аккуратной дырой между глаз.

И...

В этот момент меня снова окатывает жидким холодом. Неприятное ощущение, скажу я вам.

Гул усиливается. У меня все затуманивается перед глазами, но я вижу достаточно, чтобы волосы зашевелились у меня на голове, а по спине заструился горячий пот.

Я вижу то, что еще никто и никогда не видел на нашей земле!

Гибрид с дырой в башке судорожно дёргается. Слизь, покрывающая его тело, дымится, расплавляя вокруг него снег, а затем...

Гибрид медленно поднимается, как восставший из мёртвых. Точнее, реанимированный.

С секунду злобно на меня смотрит, а затем, эта тварь срывается с места, и за ней, также, поднимаются и остальные. Все, в кого мы попали вместе с Зориным!

И, только сейчас до меня доходит, в какой переплёт мы попали.

Мы имеем дело с существами, которых не убить, и вся наша надежда только на то, чтобы успеть добежать до станции и забаррикадироваться в одном из модулей.

— Прикрой меня! — кричу я Зорину, и несусь по снежному насту, чувствуя, как мне в затылок дышит сама смерть!