Краски и пыль

Глава 1. В которой я допрыгался

— А теперь, — Вадик оседлал стул и заговорщицки подмигнул нам, — Настало время покататься, а, парни?

— Нет, — застонал Серега, изображающий на диване мертвого тюленя. — Мы слишком сыты.

— И пьяны, — добавил я.

— А у меня четыре снегохода, а за окном куча свежего снега, — не отставал Вадик. — Вставайте, лентяи!

— Мальчики, давайте завтра, — Катя, самая, пожалуй, разумная в нашей компании, отодвинула свой стул к выходу, преграждая его. — Тем более, скоро подоспеет дичь.

— Вот! — обрадовался Вадик. — Все слышали! Необходимо растрясти место для дичи! Рота, подъем!

— Вадик, не дури, — Настя подошла к нему сзади и по-хозяйски положила руки на плечи. — Уже темнеет. Завтра утром...

— Мороз завтра до минус двадцати пяти. А сегодня хорошо, всего минус пятнадцать. Солнышко!

— Село, солнышко.

— Ну и ладно, фары есть.

Когда Вадим седлал боевого носорога, спорить с ним было бесполезно. Я уже прекрасно понимал, что сейчас мы пойдем кататься на чертовых снегоходах. Это было так же неминуемо, как приход весны. Дело довершила Маринка:

— Я еду с вами! — бодро заявила она. — Тут такой лес красивый, и водохранилище. Там же лед, да?

— Маринка, ты дура? — Катя только что у виска не покрутила. — Там темно, какой лес ты увидишь?

— Красивый, — мечтательно протянула Марина. — И зловещий, появляющийся, как в фильме ужасов, в свете фар — ветки-ветки и труп!

Вадик заржал.

— Не, Мариш, до трупа мы не докатаемся, если только девочки дичь не выпустят на дорогу. А Женька у нас вообще каскадер, из него захочешь, труп не сделаешь.

Усмехнувшись, я потянулся и встал.

— Давайте на дорожку, для храбрости, — Вадим уже накапал всем по полстопочки водки и притоптывал на месте от нетерпения.

Серега махнул рукой в нашу сторону, но с дивана так и не поднялся.

— Ребята, сегодня без меня. Стар я уже для ваших развлечений.

— Свободный снегоход, — чокнувшись со мной рюмкой, Вадик выпил, и паясничая, двинулся за одеждой в коридор. — Свободный снегоход — кому?

— Поеду с вами, — подхватив свитер, отправилась за ним Настя. — А то ей-богу, убьетесь.

Маринка, уже одетая, стояла на крыльце, ждала, пока мы выкатимся из дома. Стемнело еще не до конца, лес хорошо просматривался. Красивые места были вокруг дачи Вадика. Покрытые светлым сосновым лесом холмы выходили к широкому заливу водохранилища. Солнце сейчас садилось, и последние ярко-оранжевые лучи пробивались среди стволов, придавая деревьям совершенно сказочный вид. Когда-то в детстве, мы строили в этом лесу шалаши, гоняли с берега мальчишек из соседней деревни. Рыбачили. Позже, когда завелись первые деньги, Вадик купил гидроцикл, и мы по очереди носились между песчаными островами, спуская всю зарплату на топливо.

— Ты правда каскадер? — тронула меня за руку Маринка. — Я не знала.

С ней я познакомился всего месяц назад. Пока у нас был осторожный конфетно-букетный период. Я даже сильно сомневался, стоит ли брать ее к Вадику. Был уверен, что компания девчонку препарирует, но Маринка удивительно вписалась. Нашла подход и к девочкам, и к мужикам. Так и не скажешь, что остальные знакомы с детства, а она тут первый раз.

— Инструктор по вождению, ты же знаешь, — слукавил я. — Но иногда такие ученицы попадаются, что только каскадерством с ними на дорогах и приходится заниматься.

Маринка хихикнула.

Вадим распахнул двери гаража, включил свет.

— Нифига себе, какой тут парк техники... — ахнула Маринка, едва заглянув внутрь.

— Женька, иди помоги, — крикнул Вадик. — Заводим, проверяем топливо, если все ок, выгоняем на дорожку за забором. Девчонки, отвалите от выхода. Ждите снаружи.

Незаправленным оказался всего один снегоход, его я оставил себе, выгнав первые два девчонкам. Вслед за ними выкатился Вадик. Пока я заливал топливо, группа уже отъехала, и мне пришлось догонять.

Вадик повел девчонок по лесной дорожке в сторону от водохранилища. Там была пара пригорков, а после дорога шла ровно, по кругу возвращаясь к даче. Легкая прогулка.

Я глянул на часы. Через час уже совсем стемнеет, нужно успеть вернуться до этого времени. Девчонки неуверенно держатся за рулем. В темноте им будет совсем неуютно.

— Женёк! — обернулся на меня Вадим, останавливаясь на первом взгорке. — Покажешь фронт-флип?

— Чего? — не поняла Маринка.

— Сальто, — притормозив, Настя отогнала свой снегоход на край дороги, освобождая проезд.

— Это же опасно... — с сомнением в голосе протянула Маринка, но ее поза и взгляд выдавали, что посмотреть сальто на снегоходе она вовсе не против.

— Это, — пафосно изрек я, вставая на снегоходе, — Называется кризис среднего возраста. Когда некоторым, — кивнул в сторону Вадика, — Кажется, что возможности и мечты юности упущены, а старость наступит довольно скоро.

— Ой, да прекращай ты свою психотерапию, — фыркнул Вадик.

— Вот-вот! Вместо того, чтобы заканчивать финансовый отчет по результатам первой половины квартала, ты рванул с нами на дачу, а теперь отправился в лес за эмоциональным потрясением.

Оглядев взгорок, я покачал головой.

— Поехали дальше. Здесь негде набрать скорость.

Вадик неудовлетворенно крякнул и двинулся вперед. За взгорком лес проредел, открыв большую, нерастоптанную поляну. Дав по газам и обогнав ребят, я вылетел на нее. Надавил на подножку, отклонился влево и, добавив газа, поднял фонтан снега, почти положив снегоход на бок. Чтобы завернуть дугу еще круче, слегка отклонил руль в противоположную сторону. Пятка лыжи вбурилась в сугроб, дав снегоходу хороший угол наклона и крутизну поворота. Оставалось держать газ, за счет центробежной силы, не давая снегоходу окончательно завалиться.

Вираж вышел отменный. Захотел бы сделать лучше — не смог бы.

— Офигенно! — завизжала Маринка, когда, выйдя из поворота, я поставил снегоход на обе лыжи. — Научи меня тоже!

— Не сегодня, — вспомнил я набивший уже оскомину мем.

Но собой остался доволен.

Мы довольно ровненько двинулись дальше. Снова обогнав меня, Вадим уверенно вел нашу колонну вперед по дороге, пока очередная шлея не попала ему под хвост, и он не свернул в просвет деревьев направо, к водохранилищу.

— Ты куда? — крикнула вслед ему Настя. — Поехали уже к дому!

— Сейчас Женек нам покажет еще пару трюков, и поедем.

— Сегодняшний день объявляется днем эксплуатации Женька, — вздохнул я.

Берег в этом месте заканчивался высоким обрывом, перед которым было достаточно места для разгона. Кругом росли сосны, подлеска не было. В сумерках обрыв прекрасно просматривался. Прикинув расстояние, я развернулся, отъехал на несколько метров назад и рявкнул:

— А ну, к берегу живо и расступились!

— Жень, не надо, — Настя единственная из нас сохраняла какой-то здравый смысл.

Во мне уже бушевал адреналин и хотелось подвигов.

Несмотря на Настин протест, вся компания распалась на две части и растеклась по берегу. Я прикинул траекторию и необходимую нагрузку. Выжал газ и понесся к обрыву. Прижиматься к рулю нужно в строго определенный момент прыжка, давить с четко выверенным весом, иначе снегоход грохнется на голову. Я справился, хоть и уронил машину на лед неуклюже, можно было сделать все намного аккуратнее. А лед с нашим прибытием не справился. За спиной раздался треск. Я увеличил скорость, намереваясь уйти от разлома льдины, но внезапно лед треснул и впереди, и по бокам. Вокруг меня развезлась огромная полынья, и я на скорости буквально влетел в нее. Хрюкнув мотором, снегоход пошел ко дну. А я, зацепившись одеждой за руль, вместе с ним.

Ледяная вода обожгла тело. Одежда быстро намокала, становясь тяжелой. Мы успели упасть почти до самого дна, когда я, наконец, выпутался, и рывками стал подниматься наверх.

Из-под воды края полыньи почти не просматривались, ориентиром над головой служило лишь светлое пятно. В воде было абсолютно темно. Я греб, уже понимая, что всплываю слишком медленно. Легкие жгло огнем, а пятно почти не приближалось. Одежда тянула ко дну. Начинало казаться, что каждый рывок — последний, и на следующий сил уже не хватит.

И тут вдруг водную гладь над головой прорезали цветные мазки. Словно кто-то рисовал по воде яркой краской: золотой, красной, охрой. В этих мазках был какой-то смысл, но я никак не улавливал его. От растерянности перестал трепыхаться, и именно это приблизило конец.

Светлое пятно полыньи было все еще далеко от меня. Странные краски гипнотизировали, и тело предпочло сдаться. Руки бессильно повисли, отказавшись грести дальше. Зная, что этого делать нельзя, я тем не менее вдохнул полной грудью ледяную воду. Легкие разорвало нестерпимой болью, в глазах потемнело. Я тонул, возвращался ко дну, туда, где упокоился снегоход. А последнее, что оставалось в памяти — это яркие пятна краски.

*

Вокруг меня орали. Нестерпимо громко. Я сидел в странной позе, на коленях, склонившись вперед. В правой руке держал нож, а руки и рукава одежды были залиты кровью. Липкой и еще теплой. Оторопев от ее вида, я поднял глаза и увидел навзничь лежащего рядом толстяка в странной холщовой одежде. Бок его тоже был в крови.

Что за херня? Я повернулся на голоса. Красивая девушка, высокая, статная, с длинными русыми волосами, в старомодном платье ругалась с какими-то мужиками. Они тоже были странно одеты. И помещение, где мы все находились, залитое ярким солнечным светом, проходящим сквозь огромные проемы окон, было странным.

Кровь на руках быстро густела, становясь липкой и вязкой. Мерзкое ощущение, от которого хотелось немедленно избавиться. Уронив нож на пол, я попробовал вытереть руки об одежду. Одежда... была моя. Зимние горнолыжные штаны и куртка, насквозь мокрые. Кровь о них не стиралась, а размазывалась. Я истерично несколько раз провел руками по бокам и застыл, пытаясь успокоиться.

Девушка, бросив в мою сторону рассеянный взгляд, махнула рукой, и откуда-то сверху на меня упало легкое покрывало. Я хотел возмутиться, но не стал.

Видимо, это все галлюцинации от переохлаждения, а раз они есть, значит, я жив. Надо просто подождать, скоро все закончится. Очнусь, скорее всего, в больнице.

Вокруг продолжали кричать. Речь была незнакомая, но каким-то образом она проникала в меня, приживалась в мозгу. Казалось, еще чуть-чуть, и я пойму, о чем говорят эти люди.

Послышались звуки: сначала волочения, потом кряхтения, перемежаемые разговорами на непонятном языке. Девушка, судя по тону, всеми командовала. Потом раздались удаляющиеся шаги, и голоса стихли.

Я не решался двигаться, так и сидел на коленях под покрывалом, оперевшись одной рукой впереди себя о пол. Внезапно крепкий удар по хребту свалил меня на пол, заставив взывать от боли.

Покрывало отбросили, и развернувшись, я увидел разъяренного мужика в светлых одеждах. Он наклонился надо мной и буквально прорычал:

— За что ты пытался убить дуче Мочениго?

— Чего? — вырвалось у меня. — Какого дуче?

— Это, — мужик ткнул пальцем в сторону похожего на тонкий кинжал ножа, который я до сих пор держал в руках, — Оружие убийц и предателей!

— Стой, Торио, — из дверей показалась девушка, которую я видел ранее. — Он не убийца.

— Ты ненормальная? Мы же видели, как он напал на отца!

— Мы видели, как кто-то, — девушка выделила последнее слово, — Напал на отца, а этот появился позже.

Торио злобно расхохотался.

— Не пори ерунды, Лючи! Сейчас отведу его к судье, и там он быстро все расскажет.

— Оставь его в покое, — холодно осадила мужика девушка. — И проваливай вон. Тебя сюда никто не звал, и присутствие твое неуместно.

— Ты не смеешь меня выгонять! — топнул ногой Торио. —Когда отец умрет, я стану дуче нашего дома. Так что учись проявлять смирение и послушание!

— Отец пока не умер, поэтому пошел вон, — девушка грозно ткнула рукой в сторону выхода.

Потом поманила кого-то у себя за спиной, и из коридора показались два высоченных мужика в темной, похожей на форменную, одежде. Она что-то шепнула им, они подошли, подхватили меня под руки, рывком поставили на ноги и куда-то повели.

Я не сопротивлялся. Ну и кино мне показывают! Надо хоть что-то запомнить, друзьям потом рассказать.

Мы спускались по довольно широкой лестнице. И везде было очень много света — большие окна тянулись вдоль пролетов, освещая каждый уголок у нас на пути. Периодически от лестницы отходили в сторону коридоры. Почему-то я не догадался посчитать этажи, и когда мы, наконец, вышли в одно из ответвлений, понял, что дорогу назад вряд ли найду.

В дальнем конце коридора мои сопровождающие открыли одну из дверей и запустили меня в светлую, просторную комнату.

— Вода здесь, можете умыться. Сменная одежда на кровати, — сухо сообщил один из них, после чего, поклонившись, вышли оба, прикрыв за собой дверь.

Толкнув створку, я с удивлением убедился, что дверь они не заперли. То есть условно я был свободен. Забавно.

С удовольствием стащив с себя мокрую одежду, я подошел к красивой ванной, оказавшейся до половины наполненной водой. Лезть туда с кровавыми руками не хотелось. Я взял с полки изящный позолоченный кувшинчик, слишком легкий для своего размера. Зачерпнул воды, и поливая на руки над стоящим рядом ведром, наконец-то смыл кровь. После чего залез в ванну.

Вода там оказалась чуть теплее температуры тела. На изящном бортике лежала мочалка, похожая на морскую губку. Когда я взял ее в руку, она оказалась твердой, и я хотел было вернуть ее на место, но нечаянно выронил. В воде губка размякла, став похожей на нормальную мочалку. Хмыкнув, я рискнул применить ее по назначению: растер все тело, надеясь, что энергичными движениями и массажем мне удастся разогнать кровь, а это приведет меня в чувство, и галлюцинации закончатся.

Но не сработало. Повалявшись еще минут пять в воде, я вылез. С крючка рядом с ванной подхватил большую тряпицу, надеясь, что это полотенце, но вытереться толком не успел. Дверь в комнату распахнулась и вошла Лючи. Моя нагота, похоже, ничуть ее не смущала.

Я быстро накрутил на себя полотенце. Не знаю, что тут за нравы, но ходить нагишом перед незнакомыми девицами я пока был не готов.

— Кто ты? — тем временем спросила Лючи, беззастенчиво меня разглядывая.

— Евгений. Евгений Микулин.

— Ты из другого мира, — продолжая меня осматривать, заключила Лючи.

Интересно как. Окажись мы в Москве и появись она в моем доме вот в этом своем одеянии, я бы в жизни не предположил, что она из другого мира. Решил бы, что друзья наняли актрису надо мной поприкалываться. И кстати, с них станется.

Я нервно огляделся по сторонам. Нет, слишком уж масштабно для розыгрыша.

— Как ты сюда попал? — сделав шаг в комнату, Лючи остановилась около кучи моей прежней одежды. — Костюм какой вычурный.

— Устроил аварию на снегоходе, — пожал я плечами. — Сейчас, видимо, нахожусь в больнице, обморожение, или, может, травма какая-то, а вот это все, — я обвел комнату рукой, — Галлюцинация!

— Галлюцинация? — заинтересовалась Лючи. — Что такое галлюцинация?

— Это когда человек видит то, чего нет.

— И что же ты такое видишь? — еще больше заинтересовалась Лючи, оглядываясь по сторонам.

Я растерялся.

— Тебя вижу, комнату эту.

— Но я же есть, — теперь удивилась Лючи.

— А на самом деле тебя нет, — твердо сказал я. — И дома этого нет!

— Это не дом. Это крепость семьи Мочениго.

— Прекрасно, — как болванчик закивал я. — Вот этой крепости и нет — галлюцинация.

— Прекрасно, — копируя меня, согласилась Лючи. — Есть будешь?

Я прислушался к себе. Есть хотелось. Интересно, пока лежу без сознания, меня кормят через капельницу?

— Одевайся, подожду тебя.

Лючи отошла к окну и, свесившись наполовину, кому-то помахала рукой.

Подойдя к кровати, я скинул полотенце. На ощупь ткань новой одежды показалась мне льняной, хотя за это я бы не поручился. Штаны были не сильно широкими, но достаточно свободного кроя, без карманов. Рубаха имела довольно высокий ворот и широкие рукава, заканчивающиеся длинными манжетами. В качестве обуви у кровати стояли мягкие кожаные мокасины. Никаких носков не предполагалось, так что я просто сунул в них ноги. Сначала показалось, что мокасины для меня слишком велики, но после того как я пошевелил пальцами, они дрогнули и сжались вокруг ноги, сев очень удобно.

«Магия», — мысленно фыркнул я и обернулся.

Лючи успела отойти от окна и уже протянула руку, чтобы открыть дверь, когда та сама распахнулась ей навстречу. В комнату ввалились четверо рослых мужчин, вооруженных длинными ножами. Один из них оттеснил Лючи к стене, двое других пошли на меня.

— Ты обвиняешься в попытке убийства дуче Мочениго! — рявкнул последний, оставшийся у двери. — Требую подчиниться страже, иначе будешь немедленно убит!

Мне не понравились их взгляды. И испуг на лице Лючи. Еще и форма на них была не та, в которой щеголяли подчиняющиеся Лючи мужики. Но это же кино, так? А кто сказал, что режиссерами должны быть эти странные люди?

Кинувшись к окну, я бросил взгляд вниз. Сколько тут? Два этажа, три? Не очень ясно. Кругом, куда хватало глаз — песок. По крайней мере, я надеялся, что это именно он. Вскочив на подоконник и, завалившись вперед градусов на пятнадцать, так что практически стал падать, я прыгнул, чтобы инерция вынесла меня на кувырок. Приземлился на носки, на полусогнутых ногах и тут же ушел в кувырок через левое плечо, а потом рванул вперед, не разбирая дороги.

Глава 2. Где я сначала убегал, а потом познакомился с садовником

За мной никто не гнался. Вообще. Я ожидал, что, когда рвану в сторону от стены, в меня полетят пули, или стрелы, или чем тут принято убивать. Кто-то кинется вдогонку — у ворот наверняка есть какая-то охрана, которой плевое дело свистнуть и указать цель.

Но ничего такого не произошло. Поэтому минут через десять я сбавил шаг и огляделся. Вокруг, куда хватало глаз, была пустыня. Песок, довольно плотный около крепости, дальше нарастал барханами, и двигаться по нему становилось тяжело — ноги вязли почти по колено. Вот и ответ на вопрос «почему нет погони»: бежать было попросту некуда.

Несмотря на трудности, я отошел от крепости подальше, но так, чтобы она оставалась в поле видимости. И стал обходить ее по кругу. Картинка совершенно не менялась — не было видно ни дорог, ни других строений. Только эта крепость, песок, и яркое, напитанное синевой небо.

Через пару часов своего нелегкого маршрута я выдохся и решил отдохнуть. Ну как, решил. Сильно споткнувшись об очередной песчаный нанос, упал, а вставать было лень. Хорошо, что успел переодеться, и на мне не было зимних штанов, флиски и куртки. Теплый ветерок теребил легкую льняную одежду, обдувал лицо. Что интересно, воздух не был сухим. Ветерок нес с собой влагу, даже пахло водой. Только вот где она тут?

В желудке урчало. Есть и пить теперь хотелось сильно. Жаль, не успела Лючи меня накормить.

Я удобнее устроился на песке. Подгреб «подушку» под голову, закинул нога на ногу и уставился на небо. Красивое, матово-синее, пронзительно-яркое, буквально до слез. Оно сияло так, будто все целиком было светилом, а не просто атмосферой над планетой. Устав напрягать глаза, я их прикрыл. Надо решить, что делать дальше. Просто возвращаться к крепости и сдаваться было обидно. Бегать по пустыне без воды и еды — глупо. Может незаметно вернуться к крепости и спрятаться где-то внутри? Там столько комнат, вряд ли их все ежедневно осматривают.

Я сам не заметил, как задремал. Конечно, первое правило любого выживальщика — попасть в незнакомый мир и прикорнуть на дикой природе. Ведь что такого может случиться в незнакомом мире? Ничего. Именно этому нас учат голливудские фильмы.

Проснулся я от того, что что-то острое уперлось мне в грудь. Таки погоня была, просто неторопливая. Показывать, что проснулся, я пока не спешил. Ждал, что будет дальше. В итоге два впившихся в грудь острия надавили сильнее, даже будто потоптались по мне. Не выдержав, я открыл глаза.

К моему удивлению, в грудь тыкали вовсе не ножами. И рядом был не человек. Надо мной возвышалось огромное насекомое. Оно упирало в грудь длинные членистые ноги, заканчивающиеся острыми не то когтями, не то шипами. Острая морда насекомого состояла, казалось, исключительно из крепких жвал, которыми оно противно щелкало.

Я затаил дыхание. Может, насекомое все-таки сочтет меня несъедобным и отвалит? Или, наоборот, нужно попытаться напугать его? Закидать песком? Сделать, как Настя поступала с насекомыми все детство, навизжать? Только вот вряд ли у меня получится изобразить Настькин ультразвуковой визг. А обычным криком такую тварь, скорее всего, не напугаешь.

Не знаю, сколько времени мы бы еще так бездействовали, но тут откуда-то справа послышался веселый мужской голос:

— Букашечка, ты нашел человека! Какой умница, иди дам тебе вкусняшку.

Насекомое тряхнуло головой, развернулось и проворно потрусило на звук голоса. Я потер рукой грудь. До крови он меня своими копытами не проткнул, но ребра саднило, наверное, синяки останутся. Сев, я уставился на парня лет двадцати пяти. На фоне насекомого парень казался малявкой, хотя рост у него по моим прикидкам был средний. Светловолосый, худой, тряпки на нем болтались как на вешалке. Он то и дело доставал что-то из мешка на поясе, а потом протягивал насекомому, совершенно не опасаясь ни его жвал, ни утяжеленных клешнями набрюшных лап.

Накормив Букашечку, парень повернулся ко мне.

— Ты — Евгень-ий? — спросил он, не осилив выговорить мое имя нормально.

Я кивнул.

— Лючи отправила найти тебя и отвезти в город.

— В город? — тупо спросил я.

— Да. В крепость сейчас лучше не соваться, а в городе у Лючи собственный дом и собственная охрана, людей дуче в ней нет.

Я огляделся по сторонам, собираясь спросить, где же тут город или хоть какая-то дорога, к нему ведущая, и обомлел. Пока я спал, наступили сумерки, но кругом было довольно светло, поэтому смену времени суток я и не сразу заметил. На небе сияли две луны — одна огромная, другая в несколько раз меньше, размером примерно с земную. Их ровный серебристый свет освещал пустыню, а сверху, будто покрывало, чернело небо, расшитое звездами. Дома я никогда не видел на небе столько звезд. Даже на юге.

— Нам лучше поторопиться, — одернул меня парень.

— А ты кто хоть такой? — поинтересовался я вставая.

Честно говоря, ни в какой город я не собирался. Мне нравился план незаметно проникнуть в крепость, и я твердо был намерен его придерживаться.

— Бруно. Садовник Лючи.

— Садовник?

Час от часу не легче. Она бы еще парикмахера прислала. И что он выращивает тут, в этой пустыне? Я начинал подозревать, что парень меня разыгрывает, а сам наверняка вызвал уже охрану и сюда бегут люди с ножами, или чем-то более смертоносным.

— Да, — между тем спокойно пояснил Бруно. — Слежу за ездовыми цветами Лючи.

— Ездовыми цветами? — оторопело переспросил я. Как красиво у меня получается сходить с ума.

— Да.

Повернувшись в сторону,

Бруно громко крикнул:

— Булочка, ну где ты застряла!

Из-за ближайшего бархана выскочил паук, похожий на того, который меня разбудил, и понесся на нас.

— Хотите пить? — Бруно протянул мне мешок, в котором что-то булькало. — Еды я с собой не взял, только воду.

Мешок я взял с благодарностью. Вода мне показалась вкуснейшей, и я выпил больше половины, прежде чем заставил себя остановиться. Пока пил, в голову пришла странная мысль.

— Букашечка и Булочка — цветы? — спросил я, отдавая мешок.

— Ну да. Пустынные кочевники. Они хорошо дрессируются, если выращивать их из семян в теплице. Хотя я подбирал несколько бутонов, и в хозяйстве их также можно использовать. Бери себе Булочку, она спокойная, и ход у нее мягкий. Букашечка еще молодой, дурной. Несется, не разбирая дороги, трясет на нем.

— Э... можно я пешком пойду?

— Головой стукнулся? Пешком тут дня на три пути.

— А куда, кстати? — я снова огляделся по сторонам.

— Туда, — Бруно махнул рукой, как мне показалось, в совершенно произвольном направлении.

— И что там за город? — не отставал я.

— Ловиго. Самый крупный порт на берегу Холодного моря. И самый северный.

— А крепость не в городе? — осторожно спросил я.

— Нет, ты что? — расхохотался Бруно. — Крепости — это городские аванпосты. От них до города даже на быстром цветке несколько часов пути.

— Ясно. И много таких аванпостов у городов?

— У всех по-разному, — пожал плечами Бруно. — Обычно не меньше четырех. В крупных городах, таких как Созерина — шесть. В столице, Кастель-Сан-Старичелло — целых восемь. Дуче, которым принадлежат крепости, возглавляют городской совет, управляют городами и прилежащими территориями. А также содержат войска, которые защищают границы и охраняют порядок.

— А какие еще города, кроме Ловиго есть рядом?

— Бандена, — Бруно махнул рукой чуть левее прошлого направления. — Еще на востоке Льянго и Эстениче, — ткнул он в противоположную сторону. — Но это мелкие города, отношения с их дуче у Мочениго сложные, так что нам там делать нечего.

План незаметно вернуться в крепость уже не казался мне хорошим. Если город — это какое-то новое место, на него определенно стоило взглянуть. Вопрос лишь один: этот парень действительно собирается отвезти меня в город или думает по-тихому увести в пустыню и скормить своему цветочному букету?

— Все-таки нужно торопиться, — уже настойчиво одернул меня Бруно. — Садись, сейчас покажу как.

Бруно подозвал паука... цветок... к себе, ухватился за его тонкую шею, после чего шагнул на сгиб членистой ноги, а оттуда плюхнулся на мягкое, покрытое волосами, тельце рядом с местом, где начиналась шея.

— Садиться нужно сюда, у самой цветоножки. Держаться будешь за нее. Надо будет затормозить, тянешь цветок на себя, нужно быстрее, наоборот, отталкиваешь вперед. Ну и рулишь также — влево-вправо подталкиваешь цветоножку. Садись!

Булочка вилась около меня, протягивая в мою сторону морду со жвалами, как будто принюхивалась.

Отстегнув с пояса мешочек, Бруно кинул его мне. Букашечка проводил мешок головой и печально застрекотал.

— Дай Булочке лакомство, — крикнул мне Бруно. — И залезай уже, они перед рассветом начнут закапываться на сон, нужно успеть доехать.

Сунув руку в мешок, я достал оттуда мерзкого вида насекомое. Толстенькое, с пушистым тельцем, размером с мою ладонь и мягкими прозрачными крылышками.

— Это тоже цветок? — спросил я, протягивая раскрытую ладонь Булочке.

— Это муха! — оскорбился Бруно. — Кормовая.

Булочка стянула муху с ладони и убрала зубастую голову. Вздохнув, я ухватил ее за шею и взобрался в «седло». Сидеть на мягком теле оказалось удобно, а что Булочка побежала вперед, я даже не сразу заметил. Ход у нее, действительно, был мягкий.

Дорога так и не появилась. Мы неслись по пустыне, и как Бруно с цветами здесь определяли направление, оставалось для меня загадкой. Периодически нам попадались такие же всадники, как и мы. Кто-то обгонял нас, тоже, видимо, двигаясь к городу. Кто-то, наоборот, ехал навстречу. Были те, кто пересекал наш маршрут.

Луны добрались до зенита, и стало светло почти как днем. Только небо черное.

Вслед за мной, задрав голову наверх, Бруно махнул рукой.

— Бери правее, сделаем привал минут на десять.

Толкать Булочку в шею не пришлось, она сама свернула за Букашкой, едва тот сменил направление. Почти сразу после поворота, Бруно соскочил на песок и протянул руку, требуя с меня мешок с мухами. Цветы мешок узнали, сразу потянули к нему свои зубастые морды, и парень, расслабленно прислонившись к Букашке, стал кормить питомцев по очереди. Закончив с кормлением, достал мешок с водой и вылил ее остатки цветам на клешни. Раскрывшись от влаги, те стали похожи на настоящие цветки.

— Сейчас немного подышат, и пойдем дальше. Город вон там, его уже видно.

Бруно махнул рукой вперед. Взбежав на ближайшую дюну, я увидел впереди что-то похожее на крепость семьи Мочениго, только в несколько раз больше.

— Запомни, — Бруно подошел ко мне совершенно неслышно, так что, когда заговорил, я вздрогнул, — ты новый подмастерий Лючи. Будешь ухаживать за красками, смешивать их во время ее работы, мыть кисти и мольберты, следить за чистотой в студии. Лючи выписала тебя из Вьядалла. Ты незаконнорожденный отпрыск тамошнего дуче. Рисовать так и не смог, но колорист толковый.

— Это шутка? — обернувшись, я уставился на парня.

— Это легенда. Тебя нужно спрятать на время, пока не будет найден тот, кто пытался убить дуче Мочениго. У Лючи есть два подмастерья, оба родовитые, из разных домов. Однажды они смогут рисовать сами. Нельзя допустить, чтобы они думали, что ты им конкурент. Поэтому будь проще. Хотя... — Бруно окинул меня оценивающим взглядом. — У тебя должно получиться.

— Вообще-то, я действительно не умею рисовать, — честно признался я. — А Лючи художница?

— Одна из лучших в наших землях. Мешать краски несложно, даже я умею. — Бруно посмотрел на небо. — Что-то мы заболтались, пора двигаться дальше.

Скатившись с дюны, он решительно подозвал цветы. Я бросил взгляд на едва виднеющиеся у горизонта стены и, вздохнув, последовал за ним.

В город мы прибыли, когда луны опустились почти до горизонта. Теперь они давали мало света, поэтому вокруг стемнело, так что разглядеть толком ничего не получалось.

Спешившись, мы повели цветы сквозь узкие городские ворота. Оглянувшись, Бруно неодобрительно покачал головой:

— В предрассветной темноте выходят хищники. Это тебе на будущее, если еще раз решишь переночевать в пустыне.

За стеной, попетляв по узким, неосвещенным улочкам, мы подошли к невысокому, этажа в три, крепенькому дому, окруженному изгородью. Бруно открыл калитку и загнал Букашечку с Булочкой в небольшой садик за домом. Там цветы встряхнулись, сложили вместе ноги и вбурились ими в рыхлую землю. Тело легло на почву и тут же распушило всю шерстку так, что стало похоже на круглый кактус. Клешни снова раскрылись лепестками.

Бруно убедился, что остальные бродившие внутри садика цветы, тоже вкопались и распустили бутоны, после чего вышел, заперев за собой дверь.

— В доме все спят, пошли на кухне быстро перекусим, и я отведу тебя в твою комнату.

Вдоль коридора горели неяркие, зеленоватые лампы, закрытые выдутыми из стекла красивыми кружевными абажурами. «Неужели тут есть электричество», — думал я, шагая за Бруно. «Да ну, не может быть».

— Что это? — остановил я парня громким шепотом возле очередного светильника.

Внутри абажура рос... цветок. Он и светился, а абажур рассеивал этот свет за счет изогнутых кружевных линий.

— Крупноцветковая сияющая пентелла. Ее люциферин соединяется с кислородом, благодаря этому цветы светятся.

— Люциферин, вон как...

Я решил даже не спрашивать, что это за зверь такой, люциферин.

Коридор закончился массивной деревянной дверью. Бруно уверено ее распахнул, и за ней открылась светлая, также освещенная цветами, столовая. Кроме абажуров по ее периметру, на столе стоял горшок с целым кустом светящихся цветов. Только здесь я обратил внимание, что стены комнаты ничем не обработаны — простая каменная кладка. Камень, скорее всего, белый. Сейчас цветовую гамму нарушал зеленоватый свет, так что подробности придется разглядывать днем. Панорамное окно, почти полностью занимающее одну из стен, обещало дать для этого много света.

— Вяленое мясо, хлеб, — перечислял Бруно, доставая еду из шкафа. — Свежие овощи. Думаю, этого пока хватит. Горячую еду утром приготовит кухарка.

Я отломил себе кусок хлеба и выхватил из плошки с вяленым мясом кусок покрупнее, а после уставился на овощи. Они оказались абсолютно неузнаваемыми. Возможно, какие-то родичи нашим помидорам или огурцам, а, может, и что-то другое.

— Их едят просто так, сырыми, — заметив мой взгляд, пояснил Бруно, тут же показывая пример.

Но я попробовать не рискнул. Мясо оказалось вкусным, так что прикладывался в основном к нему.

Из напитков, Бруно выставил на стол кувшин с каким-то довольно сладким компотом. После того как я выпил второй стакан, стал думать, что компот был слабоалкогольным: в теле появилась какая-то странная легкость.

— Если ты поел, Евгень-ий, то пойдем, отведу тебя туда, где будешь жить, — Бруно сладко потянулся, видимо, тоже готовый поспать.

Я не стал его задерживать. Ополоснув руки водой из ведра у входа в столовую, пошел по коридору следом за Бруно. В холле мы свернули на лестницу, поднялись на второй этаж. Моя комната оказалась в самом его конце. Небольшая, метров, наверное, на восемь, она тем не менее выглядела уютной. Широкое окно, находящееся сразу напротив входа, было распахнуто настежь, пуская в комнату свежий, пахнущий влагой воздух. По правую руку от входа стояла кровать, слева располагался шкаф, а у окна — небольшой стол и крепко сбитая табуретка.

Кровать была застелена постельным бельем нежного розоватого оттенка. Хотя с оттенком вполне могла оказаться осечка из-за освещения.

Подойдя к окну, я бросил взгляд на город. Из соседних домов пробивалось такое же зеленое свечение. Контуры стен надежно прятала уже по-настоящему ночная темнота. Луны окончательно скрылись, зато появилась возможность разглядеть звезды на небе. Яркая широкая полоса необычайного звездного скопления разрезала черное полотно неба на две части. Так бы, наверное, мог выглядеть наш Млечный путь, будь Земля поближе к центру галактики. Где-то там, среди этих звезд, наверное, есть мой дом. А, может, и нет. Может, дело совсем не в звездах, а в каких-нибудь иных измерениях. Или — это просто фантазия больного мозга.

Вздохнув, я подошел к кровати, разделся и залез под легкое, как пух, одеяло. Глаза закрылись сами собой, и уже засыпая, я подумал, как сладко пахнет постельное белье.

Глава 3. Показывающая, что каждая плетка вредна по-своему

Разбудили меня странные скребущие звуки и цоканье. Все еще лежа лицом в подушку, я минут пять прислушивался, но понял, что опознать звуки не получается. Поворочавшись, открыл глаза и замер. Мир вокруг оказался размыт — ни у одного предмета не было четких очертаний. Все вокруг едва заметно колебалось и будто текло по ветру.

Подавив приступ паники, я аккуратно сел и протянул перед собой ладонь. Пальцы были на месте, но их словно заслоняло какое-то марево.

— Что за черт? — пробормотал я.

Аккуратно нащупал босыми ступнями пол. Он был на месте, оставался вполне твердым и устойчивым. Пятки слегка холодил шершавый камень. Я сделал несколько шагов, расставив руки в стороны. Похоже, мир вокруг не изменился, но что-то мешало его разглядеть. Уже более уверенно, я шагнул к окну, коснулся рукой распахнутых створок. Города за окном не было — одно светло-коричневое марево, окутывающее все кругом, куда хватало взгляда.

Я опустил глаза вниз. Судя по всему, прямо под окном располагался садик с цветами, и странные звуки, которые меня разбудили, раздавались оттуда. Заинтригованный, я нашел свою одежду, оделся и, держась рукой за стену, пошел к выходу из комнаты.

Цветы больше не светились, свет шел от окна в торце коридора, а сам коридор был затянут таким же маревом, какое стояло в комнате. Я так и шел до лестницы, держась рукой за стену. На улице марево оказалось плотнее, чем в доме. Видимость упала до нескольких шагов, но меня это не остановило. Добравшись до калитки сада, я заглянул внутрь.

Цветочки питались. Они ловили что-то вокруг себя. Щелкали пасти и клешни. Я заворожено смотрел, как из тумана выскакивают то те, то другие хищные части цветов и клацают по воздуху.

И вдруг все закончилось. Марево вздрогнуло и как по команде рвануло вверх. Я едва успел вскинуть руку и ухватить в горсть мелкие пылинки.

Пространство вокруг залил яркий свет, от которого стало больно глазам. Зато четко проступили очертания домов, улицы, далекие городские шпили.

— Нифига ж себе...

Я заворожено оглядывался по сторонам, пока глаза не разболелись настолько, что решил снова укрыться в доме, где столкнулся с Бруно. На его лице красовались огромные очки с затемненными стеклами. Подняв их на лоб, он смерил меня удивленным взглядом и спросил:

— Ты зачем выходил на улицу в это время? Хочешь стать слепым?

— В смысле? Там стоял такой странный туман...

— Это воздушный планктон. Он с восходом солнца поднимается вверх, всплывает на рассвете и питает растения. И кстати, первые три часа утра очень опасно находиться на улице. Пока планктон не закрыл небо, свет солнц опасен. Его нужно всеми силами избегать, иначе можешь остаться без глаз.

— Солнц? — переспросил я.

— Ну да, — Бруно сдвинул очки на лоб. — У нас всего по два — два дневных светила, два ночных. Даже земли нашей когда-то было две, но потом пришла великая буря, связь со старой землей прервалась, и после катастрофы мир погряз в песке.

— Ясно, — сказал я, ничего не понимая. Поморгал глазами, чувствуя, как в них стоят слезы.

— На кухне есть средство от ожогов, спроси у кухарки, она уже на месте. А мне надо идти, помыть цветы.

Вернув очки на глаза, Бруно махнул рукой и вышел за дверь, а я двинулся по коридору первого этажа, надеясь, что найду кухню и без посторонней помощи.

Кухня оказалась там, где я и рассчитывал. Кухарка — дородная женщина, на вид лет пятидесяти, едва посмотрев на меня, тут же полезла в шкафчик. Достала оттуда огромную бутыль и маленькие тряпочки. Обильно смочив их содержимым бутыли, протянула мне.

— На глаза клади. Ты что же поутру на улицу без защиты вылез?

Я с благодарностью принял тряпки. Сел на стул, запрокинул голову назад и положил их на глаза. Ждал какого-то вау-эффекта от лекарства, но ничего не происходило. Глаза щипало, тряпки лежали, и сколько так надо сидеть, было непонятно.

За спиной раздались шаги.

— Завтрак готов, прошу вас, — засюсюкала кухарка.

Зашаркали передвигаемые стулья, и вдруг на всю столовую запахло ароматной сдобой, какой-то кашей и мясом. Как бывает, включаешь в телефоне музыку, и она заполняет собой тишину, вот так сейчас включили запахи, и они заполнили собой все пространство.

— А это кто? — спросил незнакомый мужской голос.

— Новый ученик моны Лючи.

— А... Почему он тут находится? Насколько помню, он безродный.

— Прошу прощения, дон Остилья.

Ко мне прошаркали тяжелые шаги.

— Снимай уже тряпицы и шагай за мной, — дернула кухарка меня за рукав.

Я послушно отнял тряпки от глаз и уставился на двух молодых людей, сидящих за столом. Оба — худощавые, темноволосые, с тонкими чертами, гладкой кожей, ровно очерченными узкими подбородками. Только выражение лиц у них было разное. Тот, что справа — презрительно гнул тонкие губы. Карие, почти черные глаза лучились раздражением и... чем-то еще, неуловимым, неприятным. Его тонкие руки, словно забытые, безвольно лежали на столе. Второй — более подвижный. Развернулся ко мне всем корпусом. Глаза его, светлее, чем у первого, были безразличны ко всему. Руками он ломал хлеб, и складывалось впечатление, что хотел, чтобы я побыстрее отсюда убрался.

— Как тебя звать? — одернул меня первый.

— Дон Евгений, — я вернул ему его презрительную улыбку.

— Не стоит мне хамить. Какой ты дон? Наполовину безродный, просто тупой слуга. И в твоих интересах не попадаться мне в местах, не предназначенных для таких, как ты. Пшел вон.

Только сейчас я заметил, насколько сильно покраснела кухарка, и как в ужасе вжимает голову в плечи. Ну и нравы тут. Еще, может, и рабство не отменили?

Я не стал дальше связываться с учениками Лючи, пошел следом за кухаркой. Столовая для прислуги оказалась первым темным помещением, которое я увидел в этом мире. Мутное крошечное окно едва освещало кособокий стол с приставленной к нему лавкой. Больше ничего в комнате не было.

Кухарка принесла откуда-то большую кастрюлю, наскребла со стенок каши в тарелку и, поставив ее передо мной, удалилась обслуживать господ. Из тарелки пахло вкусно, но подгоревшие комки каши выглядели отбросами. Тем не менее я подавил первоначальное желание отодвинуть ее и уйти голодным. Пища мне нужна, так что плевать, как она выглядит.

Поел я быстро. У столовой для прислуги был второй выход, скорее всего, в коридор. Но я его проигнорировал, решительно вернувшись в большую столовую. К моему удивлению, Бруно сидел вместе с донами, непринужденно о чем-то болтая. Как только я появился, все сразу замолчали.

— Опять ты? — сквозь зубы процедил дон Остилья. — Бруно, научи своего неотесанного олуха нормам поведения, принятым в нашем обществе.

— Насколько мне известно, Евгень-ий не слуга, а подмастерий моны Лючи, так что имеет право питаться за общим столом, — пожал плечами Бруно. — Присоединишься к нам?

Скривив презрительную мину, Остилья встал. Его приятель нехотя последовал за ним.

— Я отказываюсь находиться за одним столом с ублюдком, — все также презрительно изгибая губы, выплюнул дон. — После того как закончишь есть, Евгень-ий, необходимо вымыть полы в мастерской. До блеска, так, чтобы глаза слезились, на них глядя. А также отдраить стены и привести в порядок все запасные мольберты.

Развернувшись на каблуках, он вышел из столовой, вместе с вприпрыжку устремившимся за ним товарищем.

— Занятные господа, — протянул я, садясь за стол.

Передо мной стояло огромное блюдо с булочками. Я взял одну, разломил. Внутри оказался какой-то джем. То, что надо после мясной каши. Чая бы еще, но чая тут не подавали, как, впрочем, и кофе. Только воду, да какие-то компоты. Отыскав на столе пустую кружку, я наполнил ее из стоящего рядом с Бруно графина мутноватой бледно-розовой жидкостью. С подозрением принюхался. Пах компот довольно приятно — чем-то горьковато-кислым.

— Когда поймут, что ты им не конкурент, станет проще, — неторопливо намазывая джем, попытался обнадежить меня Бруно.

— Где Лючи? — перевел я тему, налегая на сладкие булочки, отлично сочетающиеся с кисловатым компотом.

— В крепости. Следит за тем, как охрана ведет расследование покушения.

— Думаю, мне лучше туда вернуться, — огорошил я Бруно.

От неожиданности он даже нож выронил.

— Зачем? Помочь ты ничем не сможешь, а раз сбежал из-под ареста, то голову снесут просто за сам этот факт. Ты безродный чужак, никто не будет разбираться, пытался ты кого-то убить или нет.

Я закинул булочку в рот, запив ее смачным глотком компота. Местная еда начинала мне нравиться.

— Наверняка в городе у Торио есть и глаза, и уши. Все уже должны понять, что в крепости меня нет. Городской дом Лючи — очевидное место, с которого стоит продолжить поиски. Найдут ли меня здесь — не вопрос. Найдут обязательно. Вопрос только когда — через час, день, неделю? Лично я бы на неделю не поставил.

— Хм... С этой стороны я не думал, — снова взяв нож, Бруно надрезал очередную булочку. — Что, сбежав из крепости, ты можешь туда вернуться, и правда, никому не придет в голову. Искать будут где угодно, но не там.

— Во-от... — довольно протянул я. — К тому же в то, что я не пытался никого убить, верит только Лючи?

— Да.

— То есть, если реального нападавшего не найдут, все повесят на меня? И придется всю жизнь скрываться?

Бруно молчал.

— Или даже скрываться уже не получится? — молчание Бруно навевало всякие нехорошие мысли. — Я бы хотел вернуться в крепость.

— Передам Лючи твои пожелания, — с непроницаемым лицом пообещал Бруно.

У меня созрела мысль — выкрасть из сада Булочку и самому вернуться на ней в крепость Мочениго. На город, конечно, я еще толком не посмотрел, но то, что в крепости мне, возможно, шьют кровавое дело, наслаждаться туризмом не позволяло. Вообще, похоже, зря сюда поехал. Не знаю, что случится, если меня убьют в этом мире. Смогу ли я очнуться в своем? Проверять не хотелось, значит, прежде всего необходимо обелить имя. А потом уже разбираться, как я сюда попал и как отсюда можно выбраться.

— А скажи, как вы ориентируетесь в пустыне? — как бы невзначай поинтересовался я.

— По звездам, — пожал плечами Бруно. — Передвигаемся между городами мы ночами, когда просыпаются ездовые цветы. Звезды — прекрасные указатели.

Проблемка... Мне их звезды ни о чем не говорят. Но расспрашивать сейчас — значит вызвать подозрения. Придется искать другое время и повод для расспросов.

— Ты поел? — дождавшись моего кивка, Бруно встал из-за стола. — Пойдем, покажу тебе студию Лючи. Убраться придется, легенда обязывает.

Я снова кивнул. Вымыть полы мне несложно. Заодно будет время подумать над следующими своими шагами.

В этот раз мы поднялись на третий этаж. Коридор тут был совсем короткий и вел к одной единственной двери. Бруно распахнул ее, и я аж забыл, что надо дышать, такое впечатление на меня произвела открывшаяся комната.

Большая, метров на пятьдесят, может, даже больше. Стен практически не было — лишь окна, благодаря чему вся она была залита светом. Даже больше, казалось, свет — это все, что есть в этой комнате.

Когда глаза привыкли к его яркости, я заметил рядом с входной дверью притулившийся к стене небольшой шкаф на изогнутых ножках.

— Это секретер, — пояснил Бруно. — Тут хранятся краски, кисти, растворители, палитры и прочие мелочи. Вон там, дальше — кассоне.

Слово было незнакомым, но на полу стоял обычный сундук, очень красиво украшенный резьбой.

— Здесь хранятся холсты. Видишь, два отделения? — Бруно открыл сундук. — Вот эти — обрезанные, готовые для грунтовки. Вот эти — необработанные. Различаются краями, видишь, здесь они неровные, с торчащими нитями? Когда Лючи или кто-то из ее подмастерьев будут работать в студии, им на мольберты необходимо крепить обрезанные холсты. После обеда я покажу, как правильно натягивать их на подрамник и готовить к работе. Это несложно.

Мы прошлись по студии.

— Мольберты Лючи — белые, мольберты подмастерьев — оранжевые. Занавески на окнах регулируют освещенность зала. Задвигая их в разных местах на разную высоту, ты можешь играть светом.

Бруно прошелся, как мне показалось — совершенно беспорядочно, по окнам, где-то задвинув занавески полностью, где-то — выставив их выше или ниже, и студия стала казаться совершенно иной. Если, когда мы зашли, она была светлая, праздничная, юная — почему-то именно такое слово просилось на язык, то сейчас в ней появилась таинственность. На полу вокруг мольбертов легли глубокие ажурные тени. Комната приобрела глубину.

— В общем, развлекайся, — Бруно улыбнулся. — Ведра и тряпки внизу, в хозяйственной постройке рядом с садом. Вода там же, в колодце. Увидишь.

И, махнув мне на прощание, он, не спеша, ушел. Ох, непростой этот паренек — садовник. Не прислуга, не принадлежит к какому-либо дому, по крайней мере, у меня такое впечатление. И при этом очень много знает и много чего себе позволяет. Надо разобраться в местной иерархии.

Сходив за водой, я вернулся наверх и снова раздернул все занавески. Мне нравился этот яркий свет. В моем настоящем мире такого не было. Точнее, был где-то в южной части Земли. А в Москве большую часть года — серость, и на небе, и под ногами: асфальт, лужи или побитая солью снежная каша.

Оглядевшись, раздумывая, откуда начать мытье полов, я заметил, что на одном из белых мольбертов закреплен холст. Мольберт, словно стесняясь этого, стоял в дальнем углу помещения, поэтому и попался на глаза не сразу.

Подойдя ближе, я развернул его холстом в комнату. Картина была доделана лишь наполовину, но даже в таком виде, она была словно живая. Глядя на нее, казалось, что линии, очерчивающие границы форм, в данном случае — гор и далекого жилья, подвижны. Они колеблются, утрачивают ясность, размываются. И от этого настолько реальны, что с картины даже веет легкий ветерок, а если протянуть руку, то можно коснуться дерева, намеченного пока только мазками на переднем плане. Увлекшись разглядыванием деталей, я совершенно забыл про уборку, да и вообще — где нахожусь.

— Ты что делаешь? — вырвал меня из созерцания окрик сзади.

Отдернув руку, я обернулся. В студию вошел Остилья. В этот раз один, без своего приятеля. Гнев, презрение, ненависть создали на его лице такую маску, что казалось, она сейчас затвердеет, а позже ее можно будет снять и просто носить в руке.

— Убираю студию, как и велено, — примирительно произнес я.

— Ты ТРОГАЛ картину! — взвизгнул Остилья, хватаясь за висевший у него на поясе хлыст. — Никому! Не разрешено трогать картины!

«Психопат», — только и успел подумать я. В следующий миг Остилья, взмахнув хлыстом, резко послал плеть в мою сторону. Я мог увернуться. На трюках порой требовалась и более быстрая реакция. Но решил, что если Остилья попадет по мне, это его успокоит, и он уберется. Поэтому лишь слегка развернулся, позволяя хлысту задеть себя по плечу. Это оказалось огромной ошибкой.

Не знаю, что за чудо плеть была в руках неуважаемого дона, только ее удар почти выбил из меня дух. Рука сразу отнялась — я вообще перестал ее чувствовать, как и шею, и часть спины. Пока я хватал ртом воздух, Остилья, подскочив, пнул меня ногой, отчего я кубарем покатился по полу.

Удовлетворившись этим, он пошел к выходу, где и споткнулся о ведро, полное воды. Завалившись на бок, оно печально покатилось к стене, заливая водой пол.

Остилья неразборчиво выругался, после чего развернулся ко мне.

— Хватит отдыхать, быстро встал, принес воды и прибрал тут все!

Он смотрел на меня, теребя в руках хлыст, и я решил его не провоцировать. Сегодня не провоцировать. Встал, в глазах потемнело, но я собрал себя в кучу и нетвердой походкой пошел к ведру.

Удивительно. Будучи каскадером, я не раз ломался. Мне доставалось и от мотофристайла, и от паркура. Однажды я доделывал свой номер со сломанной ключицей. Но ни разу в жизни мне не было так больно, как сейчас, от нелепого удара хлыстом.

Наклонившись подобрать ведро, я чуть не рухнул рядом с ним на пол.

— Шевелись быстрее! — рявкнул Остилья, продолжая теребить в руках хлыст.

«Ну, подожди у меня, гадина благородная», — пронеслось в голове.

Выйдя в коридор, я добрел до лестницы, но там ноги уже не удержали, и, вместе с ведром, я полетел с нее кубарем. Это было больно, но, к счастью, на середине пролета сознание меня покинуло.

Глава 4. Планы меняются

Очнулся я, лежа на столе в столовой, словно праздничная индейка. Вокруг суетились люди: наша кухарка, Бруно, какой-то незнакомый бородатый мужик и милая, серая, как мышка, девочка, безропотно подающая то воду, то полотенца, то какие-то мази. Ну хорошо, хоть не вилки с ножами. Мужчина сосредоточенно склонился над моим плечом, время от времени сильно сдавливая его пальцами, а потом аккуратно протирая пахнущими аптекой промасленными тряпками.

Лежать на животе было неудобно. Я хотел пошевелиться, но Бруно удержал меня за плечи, а мужчина резко, хоть и не зло рявкнул:

— Лежать!

И я лежал. Чувствительность вернулась и к спине, и к руке. Теперь просто все неприятно болело, но жить с этим было можно, так что я хотел уже, чтобы суета вокруг меня закончилась.

— Очень интересная реакция на яд лакового дерева, — наконец произнес мужчина. — Распространение удалось остановить, но нейтрализовать яд до конца — пока нет.

— Может, это не лаковое дерево, — девочка обвела окружающих взглядом. — Дайте вашу плеть, пожалуйста, — попросила она у кого-то, стоящего вне видимой мною части комнаты.

— Это еще зачем? — по голосу я узнал Остилью. Дон явно был не в своей тарелке, голос звучал неуверенно.

— Нужно определить, каким ядом она пропитана. Вы чуть не убили человека моны Лючи.

— Это обычная плетка, — попытался отпереться неуважаемый дон, но девчонка, судя по затянувшейся паузе, подошла и забрала у него предмет спора.

Передо мной она появилась уже с плеткой в руках, достала какие-то склянки, отрезала от плети кусок и стала разбирать его на более мелкие, каждый новый засовывая в свою баночку.

— Все, — разогнувшись, потер руки бородатый мужчина. — Вот здесь рассеченные ткани уже отмерли, нужно дочистить, и можно зашивать рану. Будет больно.

Я едва заметно пожал плечами. И опять недооценил боль, которую способен причинить этот мир. Я не орал благим матом, хотя, признаюсь, очень хотелось. Но сдержать стоны не получалось, и девчонка, отвлекшись от своих баночек, подошла ко мне и стала успокаивающе поглаживать по голове, щеке, здоровой руке. Удивительно, но это помогало.

— Все, — доктор отошел от стола. — Катерина, готовься зашивать.

— Да, доктор, — послушно кивнула девочка.

Шов ей давался легко, я почти не чувствовал иглы. Закончив, девчонка наложила сверху на рану повязку, пропитанную каким-то средством.

Я снова попытался встать, и меня снова остановили.

— Нужно хотя бы час полежать спиной вверх, чтобы лекарство впиталось в рану и кожу вокруг нее. Можешь поспать немного, тебе сейчас это полезно — улыбнувшись, девчонка вернулась к своим баночкам.

Через некоторое время она прервала молчание:

— Доктор, по составу этот хлыст — лаковое дерево. Никаких иных добавок я не нашла.

— Ну значит, парень, держись подальше от благородных донов, — развел руками мужчина. — Иначе, рано или поздно, какой-нибудь тебя убьет. Сейчас просто повезло, что я оказался рядом. Еще несколько минут, и уже никто бы тебе не помог.

Доктор и его помощница собрались, раскланялись с Бруно и удалились.

В моем поле зрения появился Остилья. Губы все также презрительно изогнуты, но взгляд другой. Испуганный? Остановившись в паре метров от стола, дон, с едва заметным кивком, процедил:

— Приношу извинения.

И, резко развернувшись, вышел.

Когда в комнате больше никого не осталось, Бруно сел на стул и уставился на меня странным, задумчивым взглядом. Потом медленно произнес:

— Ладно, пришелец, может, ты и прав.

— В чем? — я подложил здоровую руку под подбородок.

— Тебе имеет смысл вернуться в крепость.

Я фыркнул.

Бруно помолчал. Потом встал, налил себе из кувшина очередного компота, с сомнением посмотрел на меня и налил вторую кружку.

— Хлысты из лакового дерева очень распространены среди семей управляющих домов. Ты должен постоянно помнить, что для тебя такой хлыст смертелен. Я, конечно, дам тебе мазь, но кто будет ее накладывать, если после удара ты опять потеряешь сознание, а врача рядом не окажется?

— Можно встать? — плечо уже почти не болело, а вот тело от лежания в одной позе на столе, затекло.

Бруно поднялся, отогнул повязку, что-то потрогал там руками, после чего сказал:

— Вставай, но аккуратно. Не дергай пока сильно плечом, чтобы швы не разбередить.

— Ладно, — я осторожно слез со стола.

— И не злись на Остилью. Он не собирался тебя убивать. То, как ты среагировал на легкий яд лакового дерева, было невозможно предположить.

— Хорошо, — я покладисто кивнул. — А расскажи мне про эти ваши дома? Как строится иерархия управления? Про то, что дуче управляют городами, я понял.

— Да, все просто, — Бруно повертел в руках чашку. — Дуче и их семьи — основа нашего мира. У них есть деньги и художники, значит, каждый дуче может оснастить и содержать свою армию. Кто-то лучше, кто-то хуже. Все, кто не имеют родства с дуче — обычные граждане, ремесленники, торговцы, слуги и так далее — подчиняются им и обязаны выполнять правила, установленные домами в регионах их влияния.

— А садовники?

— Садо-о-овники, — протянул Бруно. — Садовники в эту иерархию не входят. Уметь приручать и дрессировать цветы — это особый дар, генетическая аномалия, которая выпадает крайне редко сама по себе, и еще реже проявляется у членов знатных домов.

— Аномалия? То есть вы не регулируете численность садовников?

— Регулируете? Что это?

— Можете управлять поголовьем, — я хихикнул, — Садовников.

— А, — Бруно тоже усмехнулся. — Управлять поголовьем не можем. Иногда бывают периоды, когда садовников настолько мало, что один садовник обслуживает нескольких дуче.

— Как это возможно?

— Да не сказать, что сильно сложно. У меня сейчас на обслуживании три сада. Городской, сад крепости и сад военной части дуче, где дрессируются армейские цветы.

— Армейские?

— Они отличаются от обычных ездовых строением. Их мозговой мешок защищен скорлупой, как орех. А ноги покрыты хитином. Потерять цветоножку и основной бутон им не страшно, она отрастет вновь, а питаться он может и клешнями.

«Мозговой мешок...» Я смотрел на Бруно соображая. И тут до меня дошло.

— Мозговой мешок — это мягкое тело цветка, на которое мы садимся?

— Ну да, а что?

Бруно допил содержимое своей чашки до конца и сейчас крутил ее в пальцах. А я так и не попробовал очередной компот. Исправляясь, быстро глотнул из чашки, и аж горло перехватило, настолько терпкий травяной вкус оказался у налитой в нее жидкости. Прокашлявшись, я сменил тему:

— А тебе когда-нибудь приходилось работать на нескольких дуче?

— Нет. Мне повезло. Когда способности открылись, родители выставили меня на аукцион. Мне тогда было всего восемь лет. Дуче Мочениго выкупил меня. Причем цена была огромная, но он все равно не стал делить сделку с соседями.

— То есть ты раб? — я удивленно уставился на Бруно.

Надо же, а он так свободно держался в доме среди всяких благородных Остилья. На равных.

— Формально я купленная на аукционе вещь, — согласился Бруно. — Но так как никто, кроме меня, не может работать с цветами, то свободы у меня больше, чем даже у моны Люче. Без цветов дом можно считать уничтоженным. Пересечь пустыню пешком практически невозможно. А быть отрезанным от остального мира — это стать слабым. История нашего мира помнит уничтожение великих домов, когда те оставались без садовников и лишались цветов.

— А художники?

— Художники — это тоже отдельная каста. Правда, они рождаются в основном в благородных семьях. Художники из неблагородных также продаются на аукционах, и обычно их задача — рисовать один и тот же пейзаж раз за разом, ничего в нем не меняя. Благородные могут позволить себе искать новые виды.

— Зачем рисовать одно и то же? — не понял я.

Бруно странно на меня посмотрел и покачал головой.

— Узнаешь. Может быть. А, может, тебе это и не надо, пришелец.

«Ух ты, а тут у нас секретики», — я, как охотничья собака, почуял цель. Но понимал, что сейчас не время с этим разбираться.

— Ну а доктора, — предвосхитил Бруно мой следующий вопрос, — Кто захочет разругаться с доктором? Ведь мы все зависим от них. Один раз поругаетесь, и весь регион будет в курсе. Понадобится помощь, а врачи ее не окажут.

Бруно, наконец, отставил чашку в сторону и встал, тем самым обозначая конец нашей беседе.

— Мне неловко это говорить, — произнес он с виноватым видом. — Но пока мы сохраняем легенду, что ты подмастерье, студию необходимо домыть. Могу помочь принести воды, но...

Я тоже встал.

— Не надо, справлюсь. Но ночью мы поедем в крепость?

— Поедем, — кивнул Бруно.

«Вот и ладненько», — я потер руки и отправился во двор, к хозяйственной постройке.

Больше мне никто не мешал. Я быстро вымыл полы, протер стены. С мольбертами вышло хуже — некоторые краски с них категорически не хотели отмываться. Я уже почти отчаялся, когда внезапно ко мне присоединился Остилья. Он достал из секретера бутылку с какой-то очень вонючей жидкостью. Там же взял тряпки, которые назвал одноразовыми, и вдвоем мы довольно быстро закончили с мольбертами.

Его напарник за весь день нигде в доме мне не попался. Я даже хотел этому удивиться, но Остилья обмолвился, что дон Руско уехал в крепость, помогать Лючи. Жаль, похоже, моя легенда продержится недолго. Хотя по большому счету, все равно.

Ближе к вечеру выдалась пара свободных часов, и я потратил их с пользой — поспал. Что интересно, мне этого хватило. Когда проснулся, луны только поднялись над крышами домов, так что в комнате стоял полумрак. Я еще какое-то время лежал, думая, как же все странно. Странно, что я здесь, а мир выглядит настолько реальным, что выдумкой начинает казаться вся моя предыдущая жизнь.

Встав, неспешно оделся, спустился вниз и умылся у колодца. Затем пошел на кухню и собрал небольшую ссобойку: взял мешок с водой, хлеб и вяленое мясо. Просто на всякий случай. После пошел к саду. За калитку заходить не стал, потому что в саду Бруно зачем-то гонял цветы, устроив целый цирк с конями. Я смотрел минут пять, потом, не выдержав, спросил:

— Что ты делаешь?

— Да вот, Разгильдяя хочу в отдельный загон отправить, — запыхавшийся Бруно прислонился к забору и вытер пот со лба. — Видишь, настроение у него какое?

— Какое? — обронил я, с интересом разглядывая большелапый мохнатый цветок, ощетинившийся жвалами и клешнями в сторону садовника.

— Вандальное. А ведь он самый быстроходный в саду. Но собран был уже бутоном, и никак не приручается настолько, чтобы можно было нормально на нем ездить.

— Хм...

Я с еще большим интересом поглядел на цветок.

— А отдай его мне?

Бруно посмотрел на меня, как на идиота.

— Жить надоело? Он не повезет наездника в седле.

— Ну, дай попробую?

— Мы едем в крепость или нет? — Бруно развернулся ко мне всем корпусом.

По его взгляду стало казаться, что это меня сейчас отправят в отдельный загон. Но я не сдался:

— Едем. Хочешь, и Булочку возьмем. А этот все равно в саду засиделся, давай его выгуляем. Он меньше беситься будет.

— Хм... — задумчиво обронил Бруно и двинулся на Разгильдяя.

Тот сделал длинный прыжок в сторону и со всех своих членистых ног рванул ко мне, словно подтверждая желание прогуляться.

Бруно зарычал, потом пнул какой-то подвернувшийся под ногу камень и сдался:

— Черт с вами обоими, возьмем его.

Стоило только Бруно открыть калитку, как Разгильдяй выскочил наружу и спрятался за мою спину. Бруно покачал головой. Вывел Булочку с Букашечкой и запер за собой калитку.

— А кто за ними ухаживает, когда тебя нет? — спросил я.

Булочка переминалась рядом со мной с ноги на ногу, поглядывая в сторону Разгильдяя, который уже положил морду со жвалами мне на плечо и стрекотал что-то на ухо.

— Мыть их надо раз-два в неделю. Я успеваю переезжать между садами. А в остальном цветы могут сами о себе позаботиться, ежедневного ухода не требуют.

— Ясно.

Развернувшись к Разгильдяю, я смерил его взглядом и сурово спросил:

— Повезешь меня?

Цветок мне, конечно, не ответил, но я в любом случае собирался попробовать. Поэтому ухватил его за цветоножку и уверенно шагнул на согнутую членистую ногу.

— Осторожно... — начал Бруно, но, осекшись, закончил:

— Нормально! Мне ни разу не дал на себя сесть.

Усевшись на мягкую подушечку тела цветка, я победно козырнул садовнику и спросил:

— Ну что, погнали?

Бруно ответить не успел. Потому что мы погнали в буквальном смысле этого слова. Засидевшийся в саду цветок сорвался с места и стремглав рванул по улицам города, удивительным для такой скорости образом, огибая редких прохожих и вписываясь в повороты узких улочек.

Я несколько раз пытался его затормозить — так нестись по городу было опасно для окружающих нас людей. Но Разгильдяй мои попытки игнорировал, пришлось смириться. Вот тут-то и пригодился мой опыт мотокроссов: несмотря на резкие рывки и мелькающие перед глазами то небо, то землю, я уверенно держался в цветочном седле. Ни на одном повороте не слетел на землю.

За воротами цветок стал разгоняться еще быстрее, но тут я рванул его за цветоножку и громко окрикнул:

— А ну, стоять!

Разгильдяй что-то недовольно прострекотал жвалами, но стал оттормаживаться, подняв вокруг себя фонтаны песка. Пришлось срочно закрыть глаза и перестать дышать. Однако песок все равно оказался и в глазах, и во рту, и в носу.

Когда Разгильдяй, наконец, остановился, я, отплевавшись, дернул его за цветоножку.

— Не делай так больше.

Надеюсь, до него дойдет, что это не похвала. Оглядевшись, соскочил на землю. Бруно все никак не показывался, я уже начал волноваться.

Разгильдяй, нетерпеливо стрекоча, ходил возле меня кругами.

Среагировал я скорее инстинктами, чем сознанием. Заметив, буквально краем глаза, мелькнувший на городской стене отблеск, шарахнулся в сторону. В ту же секунду в месте, где я только что стоял, что-то вспыхнуло, фонтаном разметав песок в стороны.

Не медля ни секунды, я вскочил на Разгильдяя и вслух велел:

— Погнали вперед!

Конечно, то, как цветок набирал скорость, очень впечатляло. По ощущениям, до полусотни километров в час он разогнался как гоночный автомобиль, буквально за секунду. Дальше скорость наращивал плавнее. Чем плоха пустыня — нет вдоль направления движения объектов, помогающих оценить скорость. Но по косвенным признакам, спустя минуту, я бы предположил, что мы идем со скоростью километров семьдесят в час.

Пока разгонялись песок за нашей спиной еще несколько раз поднимали в воздух выстрелы. К счастью для меня, усилия снайпера успехом не увенчались. К несчастью — понять, что за оружие было использовано, я не смог.

Выпрыснувшийся в кровь адреналин не позволял останавливаться. Под его действием я бездумно гнал цветок просто вперед, минут двадцать точно, пока сердцебиение не успокоилось, я не отдышался и не начал крутить головой по сторонам, разглядывая однообразный пейзаж. И тут меня шибануло — однообразный! Пейзаж!

Я минимум двадцать минут летел сломя голову, куда глаза глядят. Где крепость Мочениго — понятия не имел. Более того, где город, я теперь тоже не знал! Бруно безнадежно отстал. Ориентировался ли на местности Разгильдяй, так же было неясно.

Сочно выругавшись, я дал команду цветку тормозить. В этот раз тормозил он медленно, так что песка я не наелся, но настроения это почему-то не подняло.

Пожалуй, раз в жизни каждому нужно испытать это ощущение — оказаться в одиночестве посреди пустыни. Вокруг, сколько хватает глаз, всего две сущности: песок и небо. Минимализм, черт бы его побрал! Хоть самому бери кисть и рисуй всю эту неописуемую красоту. На чем? А на чем хочешь! Хоть на песке, хоть на небе!