Красавчик. Книга третья. Две столицы

Глава 1

Событие первое

Белый цвет олицетворяет радость. На свадьбах женщины одеты в белое, мужчины — в чёрное.

Волки позорные! Или волк? Да, хоть какая сущность, всё одно - позорные.

Эти гады, гад и прочие нехорошие сущности засунули душонку, або сознание Брехта, в тело графа фон Витгенштейна с помощью синего кристалла, даже не поинтересовавшись, а как оный граф переносит морскую болезнь. А ведь Брехт даже подумывал бросить всё и с Крузенштерном отплыть в кругосветку. Уж больно много всего полезного сулило это путешествие, если на корабле с кучей золота и серебра будет граф Витгенштейн. Но теперь шиш. Оказалось, что вестибулярный аппарат графа проклятого настолько чувствительный, что морские прогулки даже по практически спокойному морю превращают его гигантский богатырский организмус в жалкую стонущую и вечно блюющую тушку, над которой, что особенно обидно, в том числе и такие же блюющие смеются. Они денёк помучились, исторгли из себя всё, что можно, а когда море успокоилось и даже зыби-то не видно, граф фон Витгенштейн один продолжает караулить позывы, валяясь у фальшборта.

А ведь план был хорош. Да, просто умнейший был план. Если из Дербента до Астрахани можно доплыть морем и даже готовый корабль есть, то какого чёрта плестись по жаре на потных вонючих лошадях вдоль моря, если можно не утруждаясь сидеть в шезлонге на палубе, попивать гранатовый сок, подставлять физиономию солёному бризу и смотреть, как персиянская рабыня танец живота исполняет. По-французски неплохо звучит: «danse du ventre». А как там его Мехти обозвал? Пакс, нет, Ракс Шарки. Вот откуда у Шукшина «шаркнем по душе». Любитель был этого дела, не иначе. А чего – душевно.

Отвлёкся. А, про вонючих лошадей вдоль моря и про хлопающий белыми крыльями-парусами корабль, прямо по морю. «Прямо» – в прямом смысле.

Есть разница? Ещё какая. Потому, когда Мехти II Тарковский предложил отправить хана Петера морем, то хан этот дуболомный с радостью согласился. Ещё бы, от Дербента до Астрахани шестьсот с большим гаком километров по очень не простым дорогам. Один раз граф фон Витгенштейн по ним уже нёсся в Столицу с ключами от Дербента. Так себе удовольствие. Так это с тремя всего гусарами его сопровождающими, а сейчас с ним несколько сот человек и куча всякого шмотья и прочих подарков императору Александру. А ещё в Кизляре его должны нагнать грузины. Даже если царицу Мариам и не удастся генералу Цицианову спровадить, то часть знати и часть царевичей с царевнами точно на коронацию поедут. Где их и надо будет захомутать.

С радостью Брехт согласился плыть из Дербента на кораблях. Целых три буса есть в его распоряжение, и они - эти гигантские корабли вполне и горцев всех заберут, и их коней, и подарки все. Согласился. А тут такой пассаж. В первый день море чуть играло, и морская болезнь началась буквально через пять минут, как отошли от пристани. И вот уже больше суток в море. Ветер стих, солнышко светит, лёгким солёным бризом графа обдувает, но радости ему это не приносит. Лежит на кошме у фальшборта и страдает. Раз в десяток минут вскакивает и пугает, увязавшихся за кораблями, чаек, пытаясь чего извергнуть из совершенно пустого желудка. Даже желчи уже нет. Одно мычание наружу выходит.

Корабли эти – бусы, большие и медленные. Миль восемь в час, больше не дают. Благо ветер почти попутный. Нужно южный, а он юго-западный, капитанам всё время приходится чуть лавировать, чтобы их к берегу не сносило. Только ведь восемь миль – это для пешехода и даже всадника вполне себе скорость, а если учесть, что и ночью и в обед корабль продолжает плыть, то и совсем хорошо. Двести миль за сутки прошли, капитан сказал, что сейчас ветер стих, и - пошли ещё медленнее - миль шесть в час, но из пятисот километров уже триста пятьдесят прошли. Утром капитан обещал их высадить уже в Астрахани. Дожить бы до этого утра.

В Дербенте Брехту не только удалось мастеров из селения Кубачи залучить в свой удел, целых трёх, одного совсем аксакала и двух молодых да ранних – учеников и сыновей этого аксакала, но ещё и кучу всего ценного прикупить и просто забрать. А получилось вот что.

Мехти давно зарился на Дербент. Процветающее ханство, хоть и не большое. Полно мастеров, и самое главное - это хаб. Через его порт осуществляется связь России с более южными ханствами и Персией. Солидная часть богатств Кавказа и Закавказья стекается в этот город, и в виде всяких пошлин и налогов много чего в Дербенте остаётся. Как не мечтать этот богатый город к рукам прибрать, но война – это война. Это деньги, это армия, умеющая брать города, и самое главное – это артиллерия, причём крупнокалиберная. А всего этого не было у Мехти. И тут такой шанс подвернулся.

Ну, это шамхал так думал. А оказалось, что не всё так просто.Оказалось, что присутствующие в Дербенте вельможи из соседнего ханства Куба, как только представилась возможность, дёрнули к себе и уже через день под городской стеной, обращённой на юг, выстроилось целое войско Шейх-Али-хана – правителя Кубинского ханства, а в прошлом правителя Дербента.

– Я знаю, что нужно делать, - отозвал Мехти в сторонку Петра Христиановича, когда они налюбовались на стоящее под стенами Дербента войско.

Вообще, Брехт не сильно впечатлился. Там гарцевало около тысячи всадников, половина вообще без огнестрельного оружия и у них нет пушек. А у него пять десятков снайперов с длинноствольным и у многих нарезным оружием. И пушки есть, хоть и не Шуваловские единороги, но каменной картечью пальнуть можно и, самое главное, Брехт, когда узнал, то огромную зарубку себе в памяти сделал, у них в Дербенте есть порох, и этот порох изготавливают здесь. Серу привозят с селитрой вайнахи. Нужно будет узнать, где они это берут, ладно сера – не дефицит, Брехт точно знает, что она есть в Самаре, может, ещё и не открыли, а может и открыли, но есть. В России сера – не дефицит, а вот селитра! Минеральные источники? Но там фосфаты? Селитру внутрь принимать не рекомендуется. Этот вопрос нужно как можно быстрее провентилировать.

Так вот, Пётр Христианович гарцующей под стенами Дербента толпы не опасался, в отличие от Мехти. Ну, может он чего знает, что Брехту неведомо. Может там все альпинисты! Мазохисты!

– Говори, Ваше превосходительство, - осмотрел, заговорщицки склонившегося к нему шамхала, граф.

– Тебе надо принять титул хана Дербента. А для этого взять в жёны Пери-Джахан-Ханум, которая является сестрой Шейх-Али-хана и наследницей ханства.

– Чё? Чё? – Брехт отстранился от спятившего правителя.

– Ни чё! Нужно жениться! – построжел, выпрямившись, шамхал и царственную рожу сотворил из своей, немного на краморовскую похожей, только ещё и монголоидную. – Мехти. Я женат. У меня двое детей.

– Да?! А чего не говорил?! Ладно. Тогда ты должен пообещать на ней жениться.

– Да ты с дуба рухнул. Меня отлучат от церкви в России.

А ведь ни в одной церкви с первого января так и не был. Даже к какому приходу приписан, не знает. А, может, не приписан? Как это у протестантов выглядит. Стоп. А протестант ли он? Жена полячка. Там католики, а никак не протестанты. Снова стоп. Она с Белоруссии, ну, с Литвы, там и православных хватает. Блин блинский. Вот, осел, даже не удосужился такие важные вещи в девятнадцатом веке выяснить. Ну, это ладно. Приедет, спросит жену. Типа, тут помню, тут не помню или «Молилась ли ты на ночь, Антуанетта?». Начнёт молиться и всё выяснится. Русский от немецкого и латинского отличит. Вот интересно будет, если он католик. Брехт попытался в памяти графа Витгенштейна нужную информацию раздобыть. Ничего определённого, церковь помнит – или собор, или костёл, хрен поймёшь, но скамейки. Значит, не православный точно. Плохо, что нет воспоминаний детства и юности. Там бы точно была подсказка, кто он по вероисповеданию. Но сейчас это не важно. Будь он хоть адвентистом седьмого дня, ни в одной христианской религии не допускается многожёнства. ХА! А кто по религиозным канонам мормоны? Христиане же? А ещё папа римский какой-то разрешил после одной из европейских войн, кажется, после тридцатилетней, многожёнство, потому что все мужчины почти погибли.

– Ты не понимаешь, Петер! У нас есть замечательная возможность получить это ханство в состав Российской империи без войны с лояльным, как у меня, населением. И не сделать врагом Кубинское ханство, а наоборот - сделать союзником. Ну, пообещай, что женишься на Пери-Джахан-Ханум. Только тебе для такого брака потребуется разрешение самого императора Александра, а для этого нужно, чтобы тебя объявили ханом Дербентского ханства. А с женитьбой... Ну, либо ишак, либо падишах сдохнет. Решайся, мой друг, судьба всего восточного Кавказа в твоих руках. Если Кубинское ханство станет нашим союзником, то втроём мы легко присоединим к себе и Бакинское ханство, да и Ширванское, а следом никуда не денется и Шекинское. И не будет большой войны, – вознёс к небу руки Мехти.

– Твою же налево! – Брехт отстранился от этого искусителя. Как красиво всё расписал. И ведь зная, как легко в реальной истории Россия через несколько лет приберёт к рукам эти мелкие ханства – можно поверить в то, что говорит генерал-лейтенант Мехти II Тарковский.

– Петер?! – дёрнул за рукав доломана задумавшегося графа шамхал.

– Хорошо. Попробуй договориться. Только имей в виду: у меня дней пять осталось, не больше. Иначе я не успею на коронацию, и все старания почти обесценятся, не прахом, конечно, пойдут, но сам ведь знаешь, что дорога ложка к обеду. И после этого обеда ложку примут, но другой эффект. Степень благодарности совсем другая будет.

– Успеем. Я позабочусь. Да и ускорим немного твою дорогу, дней на пять сократим, я тебя и всей твоих и своих людей, что с тобой пошлю, отправлю на кораблях в Астрахань. Пять дней точно выиграем. Всё, готовься. Сейчас за послами отправлю людей. Переговорщиков. Орденов побольше надень.

– Так нет у меня, вот все, что есть.

– А!!! Что ты за генерал без орденов?! Хорошо, я тебя своим ещё орденом награжу, и не спорь. Как говорит ваша пословица: «встречают по орденам на одежде».

– У вас есть свои ордена?

– Конечно. Вот держи. Считай, что я тебе его вручил. Это мой, но я прикажу сделать себе другой. Отличившиеся в боях мои подданные награждаются серебряными орденами круглой, овальной или треугольной формы. Сам понимаешь, что «европейская» форма креста исключается. Эти знаки украшены растительным орнаментом, выполненным в технике черни. Гравировка надписей на арабском. Вот на этом написано: «Храбр и мужествен», – Мехти скрутил со своей черкески довольно большой круглый орден похожий на пуговицу огромную. Ну, или на щит викинга игрушечный. – Привинти. Я пойду, распоряжусь, чтобы выслали переговорщиков.

Событие второе

Наперёд всегда выходит задом.

Из-за вечной спешки жить вечно мы как раз и не успеваем.

– Мехти, ты же разбираешься, скажи мне, как к хану обращаются? Ну, в смысле, к графу – Ваше Сиятельство, к князю – Ваша Светлость, к принцу – Ваше Высочество. А как к хану? Это кто по иерархии? К тебе как обращаются придворные?

– Машалла! Какая ерунда тебя заботит, Петер. Ты думай о том, согласится Шейх-Али-хан выдать за тебя свою сестру и признать тебя ханом Дербента или нет, – вознёс руки к небесам шамхал.

– Да, и вовремя ты со своей «машалой». Во-первых, что это значит? А во-вторых, ещё таких пару красивых слов скажи, когда можно на небеса смотреть.

Мехти Тарковский покачал красиво седеющей головой и тяжко вздохнул, дескать, и с этим человеком мне Кавказ завоёвывать. О, боги! А, нет. О, Аллах!

– Машалла – знак изумления, радости, хвалы и благодарности богу и смиренного признания, что все происходит по воле Аллаха. По-русски должно быть: "Слава Богу!"

– Машшала! – так же картинно вознёс руки вверх граф Витгенштейн. Не, не получилось, как у Мехти. Тут годы тренировок нужны. У Брехта получилось, словно он приличную такую задницу в руках держит. Вот, если взбирается жена по стремянке, чтобы лампочку вкрутить, а он её снизу поддерживает.

– Иншалла! Ты тупой совсем, Петер. Аллах. Две «л», а не две «ш». Чего ты шипишь на Аллаха? – погрозил ему пальцем правитель шамхальства. - Иншалла. Научишься.

– Помедленнее, я записываю. «Иншалла» - это что?

– Если Бог пожелает, если есть на то божья воля. Сопровождает высказывание о планах или событиях. Выражает надежду на исполнение задуманного. "Бог даст!", "С Божьей помощью!" "Иншалла, все у нас получится"!

– Иншалла! Нормально. Мехти, я тебя спросил, как обращаются к хану?

Шамхал потёр переносицу. Глянул вниз. Переговорщик уже добрался до стоящей отдельно группы всадников и там они, ругались, махали руками. Брехт оценил расстояние. Метров триста, он из своего карамультука точно попадёт не в человека, так в коня, а если с ним одновременно дадут залп все горцы с длинностволом, то всю верхушку Кубинского ханства сразу в раю будут встречать и жениться не надо.

– Тут не всё просто. Есть тюркские названия, есть персидские, есть вообще чисто монгольские. Если тебя монгольские интересуют, то «Таксыр» или«Алдияр».

– Тебя как называют или, вот, хана Дербента? – начал злиться граф. Не на Мехти злился. На себя. В такую авантюру влезает. А ещё на проблему эту языковую. Тут на Кавказе сотня языков и даже если один выучишь, то это тебе никак не поможет. Ну, может, для общения с имамами всякими арабский подойдёт.

– Так бы и сказал. У нас в ходу тюркские обращения. Тебя будут называть: «Хазретлери» - Ваше Высочество.

– Как турецкого султана. Круто, – смотрел Брехт сериалы турецкие, там это слово через дубляж часто проскакивало.

Переговоры меж тем закончились и посланные шамхалом люди потянулись к воротам. Всадники же остались на месте. Можно всё же пальнуть. Ладно, подождём переводчика, послушаем, чего эти батыры наговорили, - решил Пётр Христианович и вспомнил про ещё одно слово непонятное из фильмов.

– Эфенди – это что значит?

– Хм. Эфенди, просто вежливое обращение. Хотя, нет, это всё же вежливое обращение к знати. Наверное – «Господин».

– Эфенди хазретлири – это господин принц?

– Петер, прекрати, давай послушаем, что сказал Шейх-Али-хан.

Переводчик, которого Мехти посылал разговаривать с правителем Кубы, долго кланялся, потом долго говорил. Невежливо же при посторонних говорить на другом языке. Оба же русский знают. Но вмешиваться не стал Пётр Христианович. О себе думал. А нужно ему это? Восток дело тонкое. Тут специалисты нужны. Ну, да сюда таких пошлют, что пятьдесят лет мир будут налаживать. Но если его отправят сюда, то кто будет готовить армию к нашествию Наполеона? Кто будет прогрессорствовать? Хм. А ведь здесь прогрессорствовать, подальше от Европы, проще. Тут английских, немецких и французских шпионов меньше и их легко вообще на ноль помножить. Подумать надо.

– Эфенди хазретлири Мехти, ты переводить собираешься?

– В целом хан согласен. Правда, требует всяких уступок. Ну и Пери-Джахан-Ханум останется здесь правительницей, пока ты не вернёшься с разрешением императора на женитьбу, – кисло так вышло у шамхала, причина понятна: правителем-то, как раз он хотел остаться. А ведь Брехт эту Пери знает. Вернее видел. Она и в прошлый раз осталась правительницей, и даже Екатерина похвалила Валериана Зубова, что он именно её тут оставил. Вот, Павел, идиот, из-за склок с матерью профукал половину Кавказа. Правильно его грузин придушил.

– Что сказать Шейх-Али-хану? – дёрнул Брехта за рукав шамхал.

– Объясни им про коронацию. Через пять дней я уплываю, пусть пошлют со мной делегацию и дары. А Пери пусть срочно сюда едет. Срочно, Мехти, мне её ещё инструктировать.

– Машалла!

Глава 2

Событие третье

Я никогда не проигрываю. Я либо выигрываю, либо учусь

Нельсон Мандела

Коротка кольчужка. Пётр Христианович с наступлением ночи не ушёл в каюту для него приготовленную. Ни на граммульку ему не полегчало. Приказал принести кусок войлока и, свернувшись клубочком, ах, да, в позе эмбриона, так и остался лежать у борта, покачивающегося на лёгких волнах огромного буса. Сверху епанчой прикрылся. Вечером. Днём-то жара. Август наступил. Прикрылся и сейчас мёрз. Ветерок прохладный, а шёлковая рубаха не спасает от него вообще. А ещё босой. Тяжко в сапогах на жаре. И без сапог тяжко, а в сапогах совсем невмоготу. И вот теперь, позывы стали чуть реже. Смирился организмус, что ничего внутри уже нет, лежал просто у борта и мёрз. На плечи натянет плащик этот, пяткам холодно, на пятки попробует натянуть - ветер сразу под рубашку тоненькую лезет. И ведь ни одной души рядом нет. Шах, блин, называется, мат один. Сам разогнал, чего уж. Негоже подданным над господином втихаря издеваться. Не все издевались, многие сами страдали. Но вечером ушли страдать в каюты или трюм, а он решил остаться. Теперь к внутренним страданиям добавились ещё и наружные. Пяточные. Ох, и тяжела она жизнь хазретлирийская.

Наконец, вышла выпустить очередную струю за борт та самая танцовщица животом, и граф порычал на неё, показывая на епанчу. Сразу поняла. Сдёрнула с любимого хана её и убежала в каюту. Ссука. И даже сил не хватило проорать чего ласкового вслед. А тут и его позвали опять рыб кормить.

– Джаным! – Это так местные к молодым девушкам обращаются. А значит это – "душа моя". Брехт доковылял до каюты заботливой танцовщицы и всмотрелся в темноту. Луна-то была на небе, не совсем темно. Джаныма эта лежала в гамаке, укрытая его епанчой, и мычала. Тоже девушке не сладко. Ладно, пусть подавится, решил хан Петер и пошёл в свою каюту. Там был доломан и ментик. Натянул всё это хан на себя и опять к своей кошме вернулся. Уснуть бы.

Нет. Взбудораженный организм не хотел спать, пришлось прокрутить в памяти пять дней последних, что они провели в Дербенте. Более суматошных дней у Брехта, а уж тем более, у графа фон Витгенштейна, точно не было.

Начать стоит с танцовщиц. Они никакие не танцовщицы. Хотя, танцуют ведь. У младшего сына прошлого кубинского хана правителя Фатали-хана — Гасан-хана, которого Брехт ранил и тот, упав с ворот, разбился, как и у всякого хана был гарем. Положено ханам гаремствовать. Всех жён и почти всех наложниц новый избранный хан Дербента Петер-хан раздал своим друзьям генерал-лейтенанту шамхалу Тарковскому Мехти и хану Кубинскому Шейх-Али-хану и только этих вот трёх девушек, которые только попали в гарем в качестве наложниц и танцовщиц забрал с собой. Будет, чем императора удивить. Хазретлири он или рядом стоял?!

Ещё Брехт выгреб из закромов ханских весь запас сушёных корней Марены красильной. Кроме корней там и сам уже приготовленный пигмент был. Брехт не поленился, нашёл специалиста и попросил ему процесс показать и всё с граммами записать. Даже вникать не стал в единицы веса у горцев. Записал всё в пропорциях. Высушенные корни Марены сначала перемалывают, потом заливают уксусом. Пойди, узнай концентрацию, но из вина же делают. Пусть будет десять процентов. Потом нагревают до температуры, когда рука начинает чувствовать тепло, а иначе краска получится коричневой, а не пурпурной. Процеживают и ставят в тёплое место на несколько дней. И нейтрализуют поташем. И тут опять главное лишнего не кинуть, опять цвет другой будет. Затем в воде растворяют квасцы и смешивают в большой ёмкости с раствором марены. Отфильтровывают. И сушат на солнце, вот, полученные чешуйки и есть дорогущая краска. Подумал, подумал Пётр Христианович и решил, что не надо ему в будущем вывозить отсюда коренья. Нужно сразу пигмент. Гораздо дешевле здесь её получать. Все ингредиенты есть и тепло есть. Но пока забрал и коренья и краситель. Там и других цветов немного было и тот самый коричневый, когда перегрели и сиреневый и оранжевый, так и не понял граф, как там их получили. Нет, ему говорили, но что добавляли мастера, по-русски объяснить не смогли, и из чего тот порошок сделан, в смысле, химическую формулу, назвать не могли. Ну и ладно, если решил производство здесь наладить, то не всё ли равно. Местные-то умеют.

Кроме Марены выгреб, из своих теперь закромов, и весь шафран. Больше ничего трогать не стал, дал команду… Хм. Попросил… Уговорил… Договорился с Пери-Джахан-Ханум – будущей женой, которую оставил за себя править ханством, что она продаёт всякую разную хрень и скупает у своих в Дербенте и во всей округе Марену и шафран. И не сидит на попе ровно, а увеличивает мощности по переработке Марены красильной и уговаривает народ в ханстве у себя и у брата в Кубинском ханстве о том, чтобы максимально возможные площади в следующем году отвели под Марену и шафран. Понятно, что на второй год урожай собирают, но если в этом году не посадить, то на второй год ничего не появится.Последнее, что ещё приказал скупать – это селитру. Пусть бросит почтенная ханум клич по всем кавказским весям, что скупаем, везите. Купим столько, сколько привезёте. Нужно же понять, откуда её местные берут, и о каких объёмах вообще идёт речь, может, и не стоит заморачиваться. Лучше подумать о Чили, пока до туда не добрались наглы.

Событие четвёртое

Дисциплина — душа армии. Она превращает немногочисленное войско в могучую силу, приносит успех слабым и уважение всем.

Джордж Вашингтон

Нет, шамхал Мехти Тарковский хороший парень. Только вот Брехт смутно помнил, что то ли сам Мехти, то ли его сын, начнёт в этих местах войну, ничем не хуже, чем Шамиль, устроив восстание против русских поработителей. Поубивает кучу русских солдат, а когда придут войска настоящие, то им придётся со всем населением Дагестана будущего воевать. Ни времени, ни конкретики, даже сам Мехти или сын его накуролесит – не помнил, но подстраховаться Пётр Христианович решил, а потому, всех до единого мариупольских гусар оставил в Дербенте. Старшим над гарнизоном поставил майора Парадовского Феликса Осиповича. Пообещал тому полковничий чин и орден, и, главное, что как только доберётся до Москвы, так сразу замену вышлет. Переговорит с императором. Тут и ежу понятно, что гусары, этот не тот род войск, что нужен для защиты крепости. Нужны артиллеристы и пехотинцы.

Майор, мечтавший появиться во всём блеске побед перед Александром, скис. Подполковника и так бы получил, как и орден, в чем цимес? Так и спросил. Кто их дисциплине учил? Ох, рано Павла задушили.

– Император во всеуслышание заявил, что раздавать деревеньки и крепостных больше не будет, но про деньги не говорил, попытаюсь для вас добиться монаршей милости, - насупился и Брехт. Сталина на них нету с Ежовым. – Только, Феликс Осипович, вы уж тут аккуратней, с местными ни в коем случае в конфронтации не вступать и за дисциплиной в полуэскадроне смотрите. Если гусары будут девок сильничать или грабить местных, то вернусь, объявлю войну кому-нибудь и по законам военного времени всех расстреляю. Главное – ни грамму спиртного, пока здесь находитесь. И вообще постарайтесь, чтобы люди в город не выходили по одному. Только группой и только с офицером.

– Хм.

– Вот и договорились. Да, поручика Манкошева Ивана Николаевича с пятью, скажем, опытными воинами нужно отправить через несколько дней в Кизляр, чтобы он там встретил грузинскую делегацию и проводил их до Астрахани. Там возможно будет сама грузинская царица. Очень важно, чтобы грузинская знать оказалась в Москве. Я Пери-Джахан-Ханум скажу и Мехти, чтобы они тоже выделили человек по пять воинов, в том числе и проводников. Проводит их поручик до Астрахани и пусть возвращается.

– Слушаюсь, Ваше превосходительство.

Интересная история получилась с приобретением мастеров кубачинских. Брехт помнил, что в Дербент ехал не за тем, чтобы ханом стать, а именно за этими мастерами. Которые, выпускаемые на его заводе, часы превратят в произведение искусства. Фаберже яйцами прославился, а граф Витгенштейн часами.

Только дела чудные завертелись и времени для поездки в это селение, что находится в сорока километрах к западу от Дербента, всё не было, то одно, то другое. Помог случай. Разбирал Брехт на второй день воцарения дела в городе и пригласил кади Дербента. Кади – это судья по законам шариата или в более широком смысле. Раз город, то должны быть преступники, должна быть тюрьма. Хотелось узнать, а кого там содержат и заодно полюбопытствовать, а нет ли в городе русских рабов.

Кади был в белом бурнусе, высокий и тощий. По-русски не говорил, и вообще не говорил. Не немой был. Важный был.

– Думаю, что нужно в городе построить такую большую и красивую мечеть, чтобы в неё помолиться приезжали со всего Кавказа. Добыть бы священную реликвию…

– А деньги? – точно не немой.

– Заработаем, если вы поможете.

– Слушаю тебя, хан Петер, - это не панибратство, здесь нет обращения на «вы», можно добавить только слово для уважения, «Эфенди», например, но это всё равно будет на «ты».

– Сколько человек сидит в тюрьме? Есть ли русские рабы в городе, и что надо сделать, если они есть, чтобы их освободить?

– В зиндане восемнадцать преступников, троих завтра должны казнить. Им отрубят головы.

– За что? – начинать правление нужно ведь с амнистии.

– Богохульствовали и оскорбляли хана Гасана. Это пришлые. Они из селения Кубачи, их изгнали из родного села и они решили обосноваться в Дербенте. И на базаре стали ругаться со стражниками и оскорблять Гасан-хана и сквернословить, даже произнесли имя пророка Мухаммеда.

– С чего бы это нормальным людям делать? – Кубачи – это интересно.

– Не всё ли равно. Главное не причины, а действие. Нельзя хулить власть и пророка.

– Пусть их сюда приведут. Хочу расспросить их лично.

Кади пожал плечами и перешёл на рабов. Никто не отделяет русских рабов от не русских, но северные белокожие рабы есть.

– Их можно выкупить? – не начинать же правление с передела собственности, так и до бунта недалеко.

– Наверное, – тощий пожал тощими же плечами. Плечиками.

– А можно объявить в Дербенте, чтобы хозяева белых рабов привели их к … Ну, найдите место и… Как это делается? Торги какие-то? – да, не специалист был Брехт по торговле рабами.

– Это всё, эфенди?

– Всё.

– Хорошо, всё будет сделано.

– Что всё?

– Казна выкупит белых рабов и доставит их вам, – вот, это дисциплина, а не то, что майор там куксился гусарский. Сказал хан – так сделают даже больше.

Трое кубачинцев были как раз мастерами. Сбежали из-за кровной мести. Они работали поздно вечером в мастерской вчетвером, нужно было исполнить срочный заказ и тут на них напали вайнахи. А они кинжалы делали, завязалась потасовка и одного нападающего прирезали мастера. Тогда родичи убитого чеченца или ингуша и начали им мстить. Одного убили и эти трое решили не дожидаться пока и их прирежут и сбежали в Дербент. А на базаре у мастера украли кошелёк, он обратился к стражнику, а тот его послал далеко. Вот нервы у кубачинца и не выдержали. Наговорил лишнего.

– Поедете со мной в Санкт-Петербург? Я там строю часовой завод, - Брехт показал им часы фирмы Мозер, - хочу красивые корпуса делать. Чтобы каждые часы произведение искусства были.

– А семьи?

– Сегодня же за ними пошлю. Много народу? – один чёрт уже за две сотни человек набирается, плюс минус десяток не столь важно.

– С детьми и стариками одиннадцать, – позагибал пальцы старший кубачинец.

– Говорите имена, сейчас пошлю за ними. Сами тоже езжайте, с отрядом из местных стражников никто вам ничего не сделает. Один день вам на дорогу туда и обратно и на сборы. Да прихватите свои инструменты, может, даже у других мастеров купите. Дам вам сто рублей золотом.

– Благодарствую, хазретлири. Век будем Бога за вас молить.

– Бога? А кто вы по вероисповеданию?

– Христиане.

Ну, теперь понятно, чего кади их решил укоротить на голову. Христиане оскорбили пророка. Чтобы другим неповадно было.

Событие пятое

Положено нам всегда больше, чем накладывают.

Самый жадный бывает самым бедным.

Луций Анней Сенека

Жмот. Кубинский хан – самый обычный жмот. Или трус. Не, не. Кубинский хан – трусливый жмот. Брехт ему непрозрачно намекнул, что рвётся на коронацию Александра и долго здесь задерживаться не может, а потому…

– Подумай, брат мой хан, не хочешь ли ты отправить императору немного дорогих подарков и посла с поздравлениями. Опять же тогда мне и о Пери нашей общей легче будет разговаривать.

– Я, я, натюрлих, - начал кивать Шейх-Али-хан, и уехал собирать подарки, оставив с Пери-Джахан-Ханум пятьдесят воинов.

– А наши подарки? – Кадир-бей, который, если на русский перевести, то был начальником сил самообороны Дербента, а теперь стал правой рукой нового хана Петера, присутствующий при спроваживании южного соседа, задал правильный вопрос.

– Салим-эфенди, - повернулся Петер-хан к казначею, толстенькому мужичку с вислыми длиннющими усами, одетому в золотую парчу. – И это, мне такую же черкеску надо. Срочно. Вот из такого материала. Хан я или нет?

– Что же вы изволите эфенди хазлетрили в качестве подарка?

– А веди-ка ты меня Салим-эфенди в закрома Родины.

Думал, что в подвал поведут. Нет. Круто всё. Как форт Нокс. Отдельно стоящее здание с охраной из толстеньких стражников в кольчугах. Прямо сюр. Последние в мире кольчуги. Но смотрится здорово.

– Этих двоих я с собой заберу. Они будут императору дары вручать.

В закромах не густо. Всё время войны. Но две вещи вполне подходили для подарков. Нельзя. Нужно три. Нужно что-то и для Марии Фёдоровны присмотреть. Для жены Александра и любовницы бывшей Адама Чарторыйского – Елизаветы Алексеевны или Луизы Марии Августы – дочери баденского маркграфа Карла Людвига прямо просилась в подарок диадема. Притягивала взгляд. Даже не красотой. Так себе красота. Старинностью вещица брала. Диадема была отлита из золота и довольно посредственно обработана, не было шлифованных плоскостей, которые и придают золоту шарм. И вставки из зелёных камней были обработаны в виде кабошонов. То есть, не умели ещё делать грани на драгоценных камнях, когда изготавливали шедевр сей. Диадема могла принадлежать даже скифам. Веяло от неё древностью. Но никого скифами не удивить. Нужны римские императрицы. Кто там на слуху? Какая-то Феодора была? Стоять, бояться. А как ту тётку звали, которая христианство насаждала? Которая святые реликвии нашла? Святая Елена. Всё! Пусть это будет диадема Святой Елены – матери императора Константина. Кто сможет опровергнуть, она же из Азии родом?! На какой-то иконе Брехт её видел в такой же трёхзубой диадеме.

– Вот взгляните, хазретлири, - ткнул пальцем в кубок Салим-эфенди, - у нас говорят, что это кубок самого царя Дария.

– Ну, нда! – а вообще, смотрится эта вещь ещё древней, чем диадема. Видно, что литьё хреновенькое, с раковинами, от шлака оставшимися, которые обработка до конца удалить не смогла. Дорого опять не смотрится, нет шлифованных плоскостей. И камни какие-то тусклые, даже не все драгоценные, бирюза в основном. Но если объявить, что это кубок самого царя Дария, то просто название перевешивает любую красоту. Ни у одного европейского монарха ничего такого нет. Не терновый венец и не Крест Господень, но не менее круто.

– Ещё матери Александра нужно что-то подобрать, - Салим Эфенди почесал репу.

– Драгоценности есть, но они мелкие. Кольца, серьги, броши. А, вот эфенди хазретлири, вот кубок с острова Мурано в золотой окантовке.

– Во! То, что нужно, – Брехт бережно поднял кубок из красного стекла в обрамлении красноватого-червонного золота со вставками из рубинов. Тоже обработанных в виде кабошонов. Пафосная вещь.

– Хазретлири доволен? – склонился казначей.

– Если в Дербенте есть ордена, то тебе нужно самый большой выдать.

– Есть. В Дербенте всё есть.

В маленьком Дербенте нашли подарки императору, и эти подарки не стыдно подарить. Такие себе ни один король позволить не может. Вещь! А этот трусливый жмот – хан кубинский прислал четыре свёртка материи. Два разных шёлка, ну, да один в пурпур крашен, скорее всего, в настоящий пурпур из ракушек который делают, второй голубой. Тоже яркий. И два куска парчи, одна почти вся из золота, вторая золото с серебром. Смотрится не плохо, но ведь он не тётке какой подарок на день ангела делает, а императору всероссийскому на коронацию. Скупердяй. Ладно, вернёмся, посчитаемся.

– Вашество, вставайте, подплываем, - тряс его Ивашка.

– Отставить кадет. Не вашество сейчас я никакое. Обращайся, как положено: «Ваше высочество»!

Глава 3

Событие шестое

Не застегнуть ширинку — это забывчивость.

Склероз — это не расстегнуть!

Дельта Волги – это сплошные заросли тростника, тысячи гектар тростника. Как-то давно, читал Брехт про фабрику картона, что построили в СССР где-то на Волге в расчёте на дешёвое сырьё - огромные плантации тростника. Тростник выпилили и вскоре он кончился. Пример неправильного понимания природных процессов. Наверное, тростнику нужно осеменяться, а если всё вырубить, то, что будет семена давать?

Вот сейчас по одному из рукавов дельты корабль подходил к астраханской крепости среди просто моря этого тростника. Сейчас смысл крепости здесь непонятен. Теперь сюда с моря, да и с суши никто не полезет, отодвинули границы, а значит и содержание здесь гарнизона – это просто пустая трата денег. Другое дело, если здесь организовать учебный центр для будущих моряков. Нужно будет потом с Чичаговым младшим переговорить, - отметил себе Пётр Христианович. И про картон тоже подумать. Точнее, про бумагу. Сейчас совсем не секрет – как делать бумагу, и в России её делают, нужно побывать на одной из фабрик поновее, найти там специалиста хорошего, и построить здесь свою, только не вырубать весь тростник бездумно, пусть возобновляется себе спокойно. Не нужна гигантомания СССР.

Их встречать вышел весь город, не частое явление, когда три огромных буса приплывают в Астрахань. Есть рыбаки, есть купцы, но это всё мелкие лодчонки, а тут такие громадины, да ещё три сразу. Из крепости прискакал целый генерал-майор разобраться, что происходит.

Про этого генерала ему Мария Фёдоровна рассказала, когда обсуждали устройство Суворовских училищ, сказала, что в Астрахани обязательно одно делать надо и что там есть замечательный генерал Павел Семёнович Попов, которого Сашенька недавно произвёл в генерал-майоры за усмирение и выведение из-за реки Урал и приведение в подданство России 7000 кибиток киргиз-кайсаков, и пожаловал кавалером ордена святого Иоанна Иерусалимского.

Смотрелся Попов дико. В этом времени не редкость, Брехт уже десяток видел людей с подобными шрамами. Толстый сабельный шрам у Попова начинался со лба и шёл через всё лицо. Даже кончик носа был обрублен. Как только люди после таких ранений выживают при современной медицине? Сейчас Попов представился командиром Астраханского казачьего полка.

– Не помните вы меня, Пётр Христианович, так вы при штабе всегда были, а я в пехоте, - попенял ему генерал, слезая с лошади.

Блин, опять. Вот какого хрена оба раза ему не удалось все кристаллики проглотить.

– Сейчас к другому вашему знакомцу поедем, губернатором-то гражданским у нас сейчас тайный советник Повалишин Андрей Васильевич, что с персиянами тоже в том походе воевал. Он тогда, помните, ещё был переведён в 3-й Кавказский егерский батальон, с которым и участвовал в Персии в экспедиции против Сурхай-хана Кизыкутыкского.

– Я же тогда после Дербента …

– Эх, старость, и забыл совсем, что Валериан Зубов вас тогда с ключами от Дербента к матушке Государыне послал. Эх, Павел Петрович, царствие ему небесное, подарил бусурманам назад всю землицу, что мы кровью полили своей, сколько солдатиков русских полегло. А Дербент! Эх, жалко.

– Наш снова Дербент, взял я его на копьё. Теперь сам хан Дербенский, - успокоил ветерана Брехт.

– Хан! Дербент? Так нет же войны на Кавказе? – отстранился генерал и даже шрам свой стал поглаживать. Жутко всё-таки смотрится.

– Так уж получилось. Павел Семёнович, со мной на коронацию приплыли почти три сотни горцев, там князья есть и прочие знатные господа, их бы на денёк приютить, накормить. Коням корма добыть. И ещё со мной около сорока русских, которых я из плена выкупил в Дербенте, их бы тоже принять.

– Ох, и чудеса вы Ваше сиятельство рассказываете …

– Выше высочество, я теперь. Эфенди хазретлири хан Дербентский Петер.

– Ох, чего деется. Поехали быстрее к Андрею Васильевичу, всё подробно расскажите, а насчёт людишек не беспокойтесь. Сейчас же команду дам накормить и обустроить абреков ваших и пленных освобождённых.

– Михаил Семёнович, отдай их высочеству коня и дай команду казакам всем сюда. Три сотни горцев диких нужно на глазах держать, - подозвал Попов поручика, что с ним приехал.

– Ну, это правильно. Народ голодный и злой в основном. Многие очень плохо морской круиз перенесли. Не моряки, сам страдал неимоверно. Ох, стойте. Там девушки. Как бы чего не вышло. Их нужно с собой забрать. Нет у вас брички или кареты?

– Как и положено хану гарем сразу завели, Пётр Христианович?! – забулькал Попов. Шрам налился кровью и дёргаться стал. Ужас ужасный.

– Почти. Танцовщиц решил Александру показать.

– Ох и выдумщик вы, как там – хазретбули!

– Хазретлири.

– Поручик, пошли кого из казаков срочно в город за бричкой. Показывайте ваш гарем пока, Ваше хазретлибийство.

– Ваньша, давай гони девок с корабля сюда.

– Ох, ти, мать честна!!! Свят, свят! Чего ж они в прозрачном во всём! Нда, не стоит их тут одних оставлять. Не миновать беды. Сам броситься готов.

Событие седьмое

Кому хорошо, тот забывчив, кому плохо - памятлив

Цицерон

Интересно, в Астрахани все почти дома оплетены виноградом и к тому же через настоящие виноградники ехали от порта до города. А ещё люди все почти в странной одежде на улице. Халаты восточные, только короткие и меховые шапки на папахи похожие на голове, даже сейчас в жару.

– Кто это? – поинтересовался у Попова Пётр Христианович.

– Заметили, господин хан. Ха-ха! Так почти половина города у нас армяне. Виноград выращивают, вино делают, соляные прииски за ними. Горчицу делают. Мыло варят из рыбьих остатков, саму рыбку солят. Красильни у них есть. Кожу выделывают. Да много чем занимаются, трудолюбивый народ. Но больше всего купцов, конечно, это у них в крови. В Дербент теперь ваш ходят караванами, да на судёнышках малых, в Тарки. До Баку добираются. Нефть там покупают.

– А что делают из нефти? – осматривая кланяющихся им людей, спросил Брехт у генерала.

– Да, много чего. В лампах используют, а ещё асфальт делают.

– Асфальт? – опять всё украдено до нас.

– «Асфалос» по-гречески означает «вечный». Есть у него и латинское имя - «битумен» - смола. Это армянцев греки местные научили делать. Смешивают песок и мелкий камень с нефтью и дорожки у себя в домах мостят. Да вот смотрите тут у аптеки и улицы часть асфальтом покрыта.

Брехт спешился, даже пальцем пыльный асфальт потрогал.

– А не плавится в жару?

– Знамо, плавится. Так научились. Известняк дробят и добавляют, тогда лучше жару держит, - охотно пояснил генерал Попов.

– Павел Семёнович, а у вас откуда эти познания? – Брехт снова взобрался на своего орловского рысака. Карему запах асфальта не нравился, прядал ушами и дёргал за уздечку, приглашая свалить отсюда побыстрее.

– Так у нас в полку церкву строили в этом годе, вот и решили вокруг асфальтом облагородить. Подсмотрели, как вокруг армянской церкви всё в городе сделано. Армяне и уложили асфальт, выберем время, покажу.

– Вряд ли у меня времени много будет. Я же должен горцев привезти к пятнадцатому сентября к коронации Александра в Москву. А сегодня уже седьмое августа. Чуть больше месяца осталось.

– Жаль, хотелось бы вас про жизнь в столице порасспросить, да про овладение Дербентом. Всё, приехали. Андрей Васильевич приболел, дома уже неделю. Простыл. Кхекает. Вот тут губернатор и проживает с семейством.

– Не плохо.

На самом деле это почти дворец настоящий: колонны ионические даже со всякими завитушками есть.

Губернатор был лишь чуть старше Брехта, не больше сорока точно. Только одновременно с этим видно было, что немощен человек, как бы не чахотка, в смысле туберкулёз, у него. Нужно подальше держаться. Ещё заразит. Да, даже если просто грипп какой, то и в этом случае не хотелось бы в дороге заболеть.

– Добрый день, Ваше превосходительство.

– Пётр Христианович! - точно знает. Охо-хо. Сейчас начнётся: «А помнишь»? Нет. Не помнит ничего этого Брехт. - Так это вы шуму понаделали. На трёх бусах приплыли, сказывают. В купцы подались. А что это за наряд на вас странный. Как хан какой Нахичеванский, – поднялся с большого кресла Повалишин.

– Так и есть, Андрей Васильевич, - вместо Брехта встрял неугомонный Попов, - Сказывает Пётр Христианович, что взял на штык Дербент и его там ханом объявили. Дела какие творятся, а мы тут сидим в своей Тмутаракани и не знаем новостей важных.

– Пётр Христианович, давайте присаживайтесь и рассказывайте о подвигах своих. Эх, скинуть бы лет десять, да вернуть моих егерей, а то кисну тут. Дела хочется настоящего. Зря Павел Петрович егерские батальоны приказал расформировать. Не понимал, какая сила в них при правильном использовании. Сейчас 3-й Кавказский егерский батальон мой по кускам растащен, а егерские полки – это дурость. Одно название. Там винтовальных пищалей меньше, чем у меня в батальоне было. Дурость. Ох, и начудил Павел Петрович, царствие ему небесное. Вы-то, я слышал, вообще в ссылке были в имении, Пётр Христианович.

– В ссылке. Не долго. Несколько месяцев. Андрей Васильевич, там у меня в брички три жены и Ванька казачок. Их бы накормить и помыть, а то тяжко девкам пришлось в море, и я бы помылся и поел, всю дорогу рыб кормил, болезнь морская привязалась, и не ведал, что у меня она есть.

– Три жены? – губернатор плюхнулся назад в кресло с открытым ртом.

– Всё расскажу. Так как насчёт помыться? Ужасно себя чувствую, и девки мои страшны после морской прогулки.

– Непременно всё расскажите. Иона! – Повалишин прикрикнул, но тут же сорвался закашлялся.

Слуга услышал, прибежал.

– Готовь обед на… ну, сам посчитай, и дай его превосходительству умыться и жёнам евоным. Его. Тьфу. Жёны во множественном числе. Точно хан Нахичеванский. Дербенский. И Ксению Андревну предупреди, что гости у нас высокие.

Обедали чинно за большущим длинным столом. Гарем этот кутался в кисею свою, явно в шоке находясь, что их на обозрение нескольких незнакомых мужчин вывели. Брехт за ними наблюдая сделал вывод, что он осёл. Круглый. Сферический. Эти девки не будут танцевать на публике. Не то воспитание. Это они перед одним ханом – мужем – господином могут танцевать, а перед публикой дудки. И что теперь с ними делать? Антуанетте отдать в помощницы. Ну уж нет. Чего жену расстраивать. Ещё инсульт хватит. Надо попробовать раскрепостить девушек, впереди месяц дороги.

Мысли сами в голове роились. А между тем язык делал своё дело, рассказывая про польскую террористическую организацию, что шлёпнулаанглийского посла и двух высокопоставленных поляков – предателей. Про поручение императора Александра привезти ему конвой из абреков, про своё путешествие по Кавказу и, наконец, про событие в Дербенте и избрание его ханом этого города. Только про обещанную женитьбу на Пери-Джахан-Ханум не стал говорить. Гости губернатора, члены его семьи слушали, раскрыв рты. Жюль Верн отдыхает.

– Это же уму непостижимо, Пётр Христианович, а это жёны бывшего хана, которые, как вы сказали, танцуют «танец живота»? – губернатор Астраханской губернии даже про свою простуду забыл.

– Да, хочу, чтобы они поздравили царскую чету после коронации.

– Эфенди хазретлири хан Дербентский Петер! Твою мать! Ой, простите дамы!

Событие восьмое

Воспоминание о былых страданиях, когда находишься в безопасности, доставляет удовольствие.

Цицерон

Под палящими лучами южного солнца огромный караван двигался на север. Брехт был с десятком выделенных ему Поповым казаков в арьергарде. Сам Попов тоже с десятком своих казаков возглавлял колонну. Караван был большой. И ехал медленно. Когда граф Витгенштейн со своими гусарами совершал бросок на Кавказ, то в среднем за день проезжали по семьдесят километров. Так это привычные к коню гусары и плюс имелась полевая кухня, которая минимум на пару часов сокращала перерывы на обед и ужин. Лишних два часа в дороге. Полевая кухня есть и сейчас. Только толку от неё почти нет. Её Брехт даже вперёд не высылает, бесполезно. В отряде сейчас больше трёх сотен человек. Всех не накормить. Шесть таких кухонь надо. Ну и кроме того это раньше купили в деревне кабанчика, зарезали, разрубили на четыре части и два дня каша с мясом свежим получается, а сейчас большая половина отряда это мусульмане, не купишь теперь свинью у крестьян. Да и крестьян пока нет. Едет отряд вдоль Волги в сторону Царицына по совершенно безлюдной степи. Как сказал Попов, до ближайшего поселения русских почти двести вёрст. Там будет большое село Никольское. Потом будет ещё несколько небольших сел, а в семи верстах от Царицына будет село Отрадное, где располагается поместье генерал-майора. Большое село – сотни крепостных, не бедный человек Павел Семёнович.

Теперь за два дня, если верить имеющейся у Брехта карте, проехали меньше ста вёрст. А до Москвы полторы тысячи. Можно и не успеть. Пётр Христианович на такой случай даже уже план «Б» выработал. Если будут опаздывать, то отделиться с отрядом в пятьдесят горцев и мчать на всех парах к старой Столице. Но пока несколько дней в запасе есть, да и нужно время, чтобы отряд его стал хоть немного одним коллективом. Пока – так себе успехи в этом направлении, тем более что в Астрахани интернациональность ещё увеличилась. Добавились двое армян на повозке и десяток казахов: двое на верблюдах и восемь человек на лошадках монгольских, мелких и лохматых. Ну и два десятка казаков с генералом Поповым плюсом, но Павел Семёнович их только до Царицына проводит.

С армянами получилось так. После завтрака у губернатора Брехт попросил проводить его в ту самую армянскую церковь, где дорожки и вся площадь перед ней заасфальтированы. Девчуль с Ванькой оставил отсыпаться в доме Павалишина, тоже ведь настрадались от морской болезни. Брехт, кстати, знал, как с этой болезнью бороться. У его родной тушки та же самая беда была. Даже в автобусе укачивало. Как-то водитель автобуса его и надоумил. Ехал куда-то, точно уже и не вспомнить, и совсем ему поплохело, сейчас вырвет на пассажиров, он в стекло, что водителя отделяет от салона, забарабанил и попросил остановить, мол, вырвет сейчас. Шофёр сразу остановил, понятно, ему ведь потом в автобусе прибираться. Брехт выбежал из двери и вовремя. Прополоскало. Водитель вышел следом, дал платок носовой и спросил вдруг:

– А ты спортом занимаешься?

– Да, лыжами, – Ванька Брехт ему назад грязный платок протянул.

– Себе оставь. Ты бросай свои лыжи и переходи в самбо. Там кувыркаются всё время. Это закаляет вестибулярный аппарат. И вообще, где можно кувыркайся. Раз по сто в день, и не один раз кувыркнулся, а сразу несколько кувырков делай.

Так Брехт и сделал, записался в самбо, и дома ещё на полу в коридоре длинном кувыркался, так и вылечился. Знал бы, что у графской тушки те же проблемы, давно бы начал кувыркаться. Кстати, нужно будет младшему Чичагову посоветовать с моряками этим заниматься.

Про армян. Поехал в церковь и нашёл там священника. По-армянски называется – Каханна. С ним ещё один товарищ, как его представил священник - Саркаваг (дьякон). Брехт вручил каханне Афанасию золотой пятирублевик и попросил помочь ему.

– Мне нужен компаньон. Хочу построить в Астрахани фабрику, которая будет бумагу из местного тростника вырабатывать. Я дам денег, и закажу из Европы оборудование. Ну, а всё остальное забота моего будущего компаньона.

– А при чём тут я? Церковь …

– Я хочу, чтобы мой компаньон был армянином, и чтобы на фабрике работали армяне, которых мы с вами отец Афанасий переселим из Турции, – пояснил Пётр Христианович. По-русски каханна говорил совсем плохо, приходилось по два раза все повторять.

– Почему из Порты?

– На Кавказе скоро будет большая война. И армян будут турки и персы уничтожать. Пусть здесь мирно живут и работают.

– Благое начинание. И что же тебе сейчас надо от меня?

– Мне нужно, чтобы вы послали срочно человека к моему будущему компаньону. Найдите его. Кто захочет с этим связаться. Очень прибыльная будет фабрика, большие деньги в виде десятины потекут вам от этого человека и новых рабочих нашей бумажной фабрики, – поманил Пётр Христианович сладкой конфеткой священника.

– А в чём срочность? – какой настырный попался. Старый совсем дедушка. Весь седой и шрам тоже на лице, хоть и не такой ужасный, как у Попова.

– Я завтра уезжаю на коронацию Александра. Решать нужно сегодня и этот человек должен поехать со мной, я постараюсь договориться, и ему покажут, на каком оборудование и как делают бумагу.

– Я понял тебя, генерал. Хорошо, пройди, вон, в сад, посиди в тени винограда, через полчаса к тебе придут два человека. Одного из них сам выберешь.

– Виноград. Послушайте, отец Афанасий. А ещё мне нужен человек, купец, или несколько купцов, которые здесь выкопают несколько сотен виноградных лоз и доставят их в Крым в селение Судак. Там у меня земля куплена, хочу виноградники разбить. Нужны в основном винные сорта.

– Не близкий путь, –опять завис дедушка седобородый.

– Я оплачу все расходы. И ещё я теперь хан Дербента и там много армян, могу помочь им там, церковь построить большую красивую, а могу и не помогать.

– Я понял тебя, генерал-хан. Будет тебе и купец.

Сейчас с Брехтом в этом караване двое отец с сыном, будущие его компаньоны в производстве бумаги ехали. А ещё двое собирались осенью выкопать молодые кусты винограда и перевести их в Судак дворянам Иннокентию Смоктуновскому, Леониду Брежневу и Семёну Многоухому на их виноградники.

С казахами получилось интересно. Вечером Брехт опять ужинал у губернатора и там опять был Попов. Там и договорились, что Павел Семёнович с двумя десятками казаков на всякий случай, мало ли, проводит Брехта с его двунадесятью языковым караваном до Царицына и там, за символические деньги, снабдит провизией на следующую неделю, за которую надеялись добраться до Саратова. Договорились, а потом зашёл разговор про самого Попова, как он огромное количество киргиз-кайсаков во главе с ханом Букеем, который отделился от Младшего жуза, перевёл через реку Урал и выделил им места для пастбища между реками Волга и Урал.

– Это ведь был последний указ императора Павла. 11 марта 1801 года император Павел I издал указ, а 12 скончался скоропостижно. Вот он, - губернатор показал, достав из бюро, Брехту бумагу. Пётр Христианович прочитал: «Председательствующего в ханском совете киргиз-кайсацкой Малой орды Букея султана, сына Нурали-хана, принимаю к себе охотно, позволяю кочевать там, где пожелает и, в знак моего благоволения, назначаю медаль золотую с моим портретом, которую носить на шее на чёрной (мальтийской) ленте».

– А летом того же года Букей с преданными ему султанами перешёл в эти степи, отделившись навсегда от Малой орды, и с того времени возникла здесь новая орда. По головам не считали, но тысяч тридцать народа. Не меньше чем в твоём Дербенте, только ханом меня не обозвали, да и не надо мне, – попивая вино усмехнулся Попов.

– Так я могу какого представителя их хана с собой взять, пусть присягнёт новому императору, – осенило Петра Христиановича.

– Тебе ворожит кто хан, как там – хазрат?

– Хазретлири.

– Точно. Ворожит тебе кто, хазретлири? Сейчас хан Букей со своим братом Шигаем здесь с небольшим отрядом, договариваемся о продаже им соли и покупке у них шерсти и шкур. Я завтра переговорю …

– Сегодня, Павел Семёнович. Завтра в путь трогаться.

– Эх, вечер испортил. Но дело нужное, поскакал я тогда.

Так и появилось в отряде Брехта десять киргиз-кайсацков во главе с султаном Шигаем. Причём двое воинов ехало на верблюдах. Экзотика. А ещё их потом можно у Брехта и в имении оставить на радость детворе. Тем более что один был верблюд, а вторая, почти белая – верблюдиха.

Глава 4

Событие девятое

Если бы в ямы, образовавшиеся на дорогах, закапывали тех, кто делал и руководил их постройкой, то у нас были бы самые лучшие дороги в мире.

Москва встречала колокольным звоном. Совпало? Или на самом деле обрадовались, что хан Петер приехал? Как узнать? Ещё друг Брехта, американский писатель Эрнест Хемингуэй, спросил его: «По ком звонит колокол?». Колокола звонили заполошно, не в унисон. Какофония. Но громко. Со всех сторон. Большой город Москва. Церквей, храмов, соборов много. И все звонят.

Они доехали. И даже успели на коронацию. Успеют. Сегодня только тринадцатое сентября. Завтра ещё целый день, чтобы помыться. Одежду постирать, сапоги почистить. Жену привезти в Москву. Не честно будет, если Антуаннета будет в деревне на печи сидеть, а он – весь в золоте щеголять на коронации. Да и показать злопыхателям надо, что у него самая красивая жена в империи. Опять же возможные слухи пресечь. Вот он хазретлири со своей ханум.

Поход получился тяжёлым. И это ведь всего триста человек... Вот как Наполеон сумел полумиллионную армию, если верить историкам, в Россию притащить и до Москвы довести? Насколько легче и проще был бросок Витгенштейна с пятьюдесятью гусарами на Кавказ. Все одвуконь, полевая кухня и какая-никакая дисциплина. Здесь ничего этого не было. Потеряла лошадь подкову и нужно обязательно к кузнецу заезжать, и часто ждать, пока он работу начнет: то подков нет, то гвоздей, то нож, которым копыто зачищают-подрезают, тупой. Двоих горцев пришлось оставить на излечение в Пензе и троих в Рязани. В Пензе подрались черкесы с послами от Кубинского хана. И что удивительно, дрались не толпа на толпу, а двое на двое. На кинжалах. Если на современные понятия перевести, то азербайджанцы подрались с черкесами. Дрались на кинжалах и, пока Брехт подбежал и смог это остановить, порезали обоих черкесов, не толстопузов, каких хан Кубы послал, а лучших воинов. Пётр Христианович сам обработал раны и перевязал аскерчи. Порычал на них. Раны не смертельные, но отправляться с ними в дорогу, в пыль, грязь и прочую антисанитарию не нужно. Договорился с губернатором, который их встречать вышел, что абреки у него в доме поболеют недельку. Всё же ворки, то есть дворяне, да ещё будущие телохранители самого Государя.

После этого обошёл всех старших из многонационального своего воинства и предупредил, что следующих раненых сам добьёт. Не поверили, один ржать начал. И Брехт ему хук правой выдал. Народ схватился за кинжалы и давай орать. И не бросился никто, даже кинжалы не вытащили. Пётр Христианович потом в голове промотал по новой ситуацию. Почему не бросились? А нет единства. Все друг другу враги. Ну, и он всё же хан. И он доказал в поединках, что почти самый сильный на Кавказе. Не зря боролся и стрелял. С этого дня ругани между кланами стало меньше, а если и ругались, то до поножовщины дело не доходило.

В Рязани оставили троих не из-за ранений. У них началась дизентерия или холера, а может, и просто съели чего не свежего. Пришлось определить чеченцев, а это были они, в больницу и даже провести пару дней в нескольких верстах от города: Пётр Христианович боялся эпидемию в Москву притащить. Ждали, не заболеет ли ещё кто-нибудь. Но бог миловал, и тронулись на третий день дальше. Может, следовало устроить сей отдых. Народ от этой гонки ежедневной и неустроенности, когда спать приходилось на земле и даже под дождём, устал. Остановились на излучине Оки, травка зелёная, погода наладилась, и хоть уже сентябрь начался, но вода терпимая, все помылись и постирались, поели заказанной Брехтом в трактире горячей стряпни. Пирогов разных, с рыбой, с курятиной, с зайчатиной.

Перед самой Москвой, в селе Софьино, на последней ночёвке, Пётр Христианович отправил Ваньку в Студенцы, чтобы он панику там навёл и передал графине, что в парадном виде ей, без детей, естественно, нужно срочно выдвигаться в Москву.

– Ты же помнишь дом купца немецкого, что я купил. Вот туда и выезжайте. Да, вот еще что: всех коней и кобыл, что на племя отобраны, берите с собой, и обоих конюхов. Коронация пятнадцатого, значит, четырнадцатого должны быть в Москве. Пусть не мешкают. Не успеют – запорю. Всё, езжай. Сам поспеши. Отсюда вёрст сорок до Студенцов. Вот, карту посмотри, через какие сёла проезжать будешь. В Подольск не заезжай. Ещё остановит какой полицейский. Время потеряешь.

Ванька ускакал на его Кареме, а Брехт стоял, смотрел вслед и думу думал. Ладно он, для себя и жены, место, где остановиться, имеет, а вот те триста человек, что за ним сюда притащились, где они будут проживать? Коронация – это не один день. Это месяц, а то и больше. И половина дворян богатых приехала, там даже в конюшнях сейчас графини и баронессы, должно быть, живут. А тут три сотни не сильно адекватных и бедных, как церковные мыши, горцев и казахов, многие себя князьями считают при этом и, почти все – дворянами. Послы, опять-таки, от четырёх ханств. Где их всех размещать и кто это будет делать? Он просто не потянет. Тем более Москвы толком не знает.

графиня фон Витгенштейн

Событие десятое

Тайны и друзьям поверять нельзя,

Ибо у друзей тоже есть друзья.

Старательно тайны свои береги,

Сболтнёшь — и тебя одолеют враги.

Саади

– Куда прёшь, орясина басурманская! – Навстречу отряду хана Петера, от рогаток, перегораживающих дорогу, выехал всадник в шитом золотом мундире, но не военном, за ним с примкнутыми штыками потянулись солдатики в зелёной форме.

Как там потом господин Пушкин напишет в «Евгении Онегине»? «К Таlon помчался: он уверен, что там уж ждёт его Каверин».

– Павел Никитич! Что ж вы так дорогих гостей встречаете? – Строки поэта не про этого господина – про сына его, Петра, написаны. Пётр Христианович мальчика мельком видел, блондинчик такой кучерявый, ангелочек. Как, впрочем, и гарцующий сейчас на кауром жеребце его батянька – обер-полицмейстер Москвы Павел Никитич Каверин. - Рад видеть вас на своём посту вновь!

Действительный статский советник Каверин сощурился, выказывая предрасположенность к дальнозоркости, и шагом подъехал к огромному бородатому горбоносому горцу в золотой парчовой черкеске со странными орденами на груди. Хотя имелся среди двух круглых золочёных орденов и один европейский. Назвать его российским определённо нельзя было. Это был орден святой Анны, но вручённый явно до того, как был причислен к наградам Российской империи и разделён императором Павлом на три степени. Этот же был с бриллиантами и степеней ещё не имел. Голштинский орден, вручённый ещё цесаревичем Павлом.

– Не узнаёте, Павел Никитич? – Брехт тоже ногами заставил выделенного ему горцами аргамака сделать пару шагов навстречу.

Граф фон Витгенштейн, будучи ещё командиром Ахтырского гусарского полка, с обер-полицмейстером Москвы был знаком. Даже утешал того, когда Каверин неожиданно впал в немилость у Павла и был отстранён от должности. Этот кусочек памяти графа Брехту достался. Интересную фортель тогда судьба выкинула с обер-полицмейстером. Павел сам его: и назначил на должность, и чинами новыми, с наградами, каждый год баловал, – и сам же после вдруг резко изменил своё мнение. А виной тому какой-то француз. У обер-полицмейстера возник конфликт с французским подданным (фамилия не запомнилась Витгенштейну), который оскорбил Каверина. Император Павел I, толком не разобравшись, обвинил начальника полиции в жестокости, в декабре 1798 года освободил его от должности и причислил к Департаменту герольдии. И, именно в это время, у Павла Никитича умирает жена Анна Петровна. Тогда-то граф и приехал его утешить.

Вообще, Павел был непредсказуем. Всех своих любимчиков поснимал и в ссылку из-за ерунды отправил, хорошо хоть смертной казни на Руси не было в этом времени. Брехт тогда такую версию от Каверина услышал, мол, всё дело в национальности. Павел тогда воевал руками Суворова с Наполеоном и посчитал, что дуэль с французом ущемляет его честь, будто мстит он Буонопартию таким образом. Вот Каверину и досталось.

Александр, одним из первых своих указов, обер-полицмейстера Москвы вернул на своё место. Как и одиннадцать тысяч других разогнанных отцом чиновников и военных. В том числе, и графа фон Витгенштейна снова сделал шефом Мариупольского гусарского полка. А всего вернул из ссылки триста тридцать три генерала. А ведь на всех этих местах уже служили другие люди. Чехарда первые месяцы правления Александра творилась страшная.

– Пётр Христианович? Да вы ли это? Борода? Одёжка бусурманская? Что это за машкерад неуместный такой? А это тоже всё ваши мариупольцы ряженые? Вроде всего полуэскадрон с вами отправлялся. А тут смотрю сотни, да верблюды. Объясните, Ваше Сиятельство!

– Я теперь не сиятельство, - спрыгнул с каурого аргамака Брехт.

Каверин тоже спешился и, как положено, полез обниматься и целоваться. Хорошо хоть не в засос, как Леонид Ильич.

– Не слыхал я таких новостей. Тут слухи ходили про вас Пётр Христианович…

– Что за слухи? – Брехт поправил папаху на голове.

– Кхм, слухи. Не след их повторять…

– И не надо. Всё врут календари, дорогой Павел Никитич. Прямо с Кавказа я. Мне бы с этими абреками к императору. Где он Москве остановился?

– Государь остановился в Слободском дворце, где сейчас и прибывает. Только боюсь я вас с эдакой ордой дикарей туда отправлять, может, они тут подождут? А вас…

– Не думаю, Павел Никитич. Тут послы от четырёх государств и горцы – все в основном князья и дворяне, что я по приказу Государя собрал для организации его конвоя. Уверен, император зело обрадуется этим людям и тем вестям, что я ему привёз, - Брехт оглянулся. Нда. Та ещё картинка, и зевак уже несколько сотен собралось.

– А ну, ребята, разгоните зевак! – проследил за его взглядом обер-полицмейстер.

– Не, не. Не надо. Пропустите нас, Павел Никитич, устали люди. Больше месяца в дороге. Я за их хорошее поведение отвечаю. Без сомнения, провожатых надо, чтобы зевак отгонять, а то бросаться же будут под копыта. Верблюды опять же нервные, покусают кого.

– Под вашу ответственность, Пётр Христианович, поедем, сам сопровожу, первый и новости узнаю, почему это вы теперь не сиятельство. Любопытно самому, – Каверин повернулся к солдатикам. – Капрал, два десятка человек перед нами по Тверской пусть вперёд бегут и зевак разгоняют. Выполнять!

Елизавета жена Александра

Событие одиннадцатое

Мы рождаемся с криком, умираем со стоном. Остаётся только жить со смехом.

Невозможно злиться на того, кто заставляет вас смеяться.

Виктор Гюго

В саду Слободского дворца …

(Слободской дворец будет основной московской резиденцией императора до пожара 1812 года. Сперва там находилась усадьба канцлера Бестужева-Рюмина. Позже по поручению канцлера Екатерины II Безбородко здание было полностью перестроено по проекту Кваренги. Ещё позже дворец перестраивался архитектором Казаковым. Ныне — Московский Государственный Технический университет).

В саду Слободского дворца прогуливалось всё императорское семейство. Под ручку вышагивали Александр с женой Елизаветой Алексеевной, а чуть поодаль, о чём-то оживлённо разговаривая, шёл цесаревич Константин с матерью вдовствующей императрицей Марией Фёдоровной. Константин говорил на повышенных тонах и размахивал руками, но явно не на мать голос повышал, так как Мария Фёдоровна шла, улыбаясь и покачивая головой, очевидно соглашаясь с сыном. Повдоль дорожки, по которой шли помазанники, стояли рядами гайдуки гигантского роста в мантиях и киверах. За монархами шли, с мамками и дядьками, молодые и маленькие великие князья и княжны.

Брехт, смотрящий на эту картину, поразился: в саду было полно москвичей и, как говорится, гостей столицы, которые находились практически рядом с монархами и никто даже нормального оцепления не организовал. Он с обер-полицмейстером еле пробился сквозь толпу любопытствующих, да и то с помощью, тех самых преображенцев, что их и сквозь толпы на улицах провели.

На центральную эту тропинку Пётр Христианович с Кавериным выскочили из толпы в десяти метрах позади Марии Фёдоровны с Константином Павловичем и быстрым шагом стали их догонять. При этом, увидев золотого бородатого горца огромного роста, толпа зевак заволновалась, послышались крики, и все четверо прогуливающихся повернулись. Обер-полицмейстера Москвы Каверина царственные особы узнали и подались вперёд образовав своеобразный полукруг.

– Павел Никитич, что-то случилось? - выступил вперёд Константин

– Пётр… Пётр Христианович! Вы ли то? – чуть сбилась Мария Фёдоровна.

– Граф? – государь был без шляпы, взъерошил себе чуб. Детская привычка: при волнении чуб себе лохматить.

– Ваше Императорское Величество, разрешите доложить! Ваше приказание выполнено – восемьдесят горцев для вашего конвоя мною доставлены! – проорал «командным» голосом Брехт, задрав голову к верхушкам деревьев.

– Отлично, Пётр Христианович, прямо порадовали меня, – Александр отцепился от руки жены и, подойдя к Витгенштейну, осмотрел его внимательно, – странный у вас вид, граф.

– Выше Императорское Величество, разрешите доложить!

– Говорите, Пётр Христианович.

– Во время выполнения поручения Вашего Императорского Величества мною бы захвачен город Дербент, жители города вынесли мне ключи и провозгласили меня ханом Дербента. Кроме того я привёз с собой трёх послов от Шамхала Тарковского, от хана Кубинского и от хана Младшего жуза Букея, которые клянутся вам в верности. Я, как хан Дербента, тоже хочу принести вам присягу.

Александр отступил на шаг оглушённый известиями и командным голосом. Постоял, мотая головой, вытряхивая из ушей необычные громкие известия, а потом заржал. Весело так, по-детски. Сбитые с толку члены семьи тоже захихикали.

– Хан, значит. Ох и повеселили, Пётр Христианович. Стойте, а как к вам теперь обращаться нужно? – и опять заржал.

– Хазретлири хан Петер!

Александр схватился за живот.

– Ой, не могу. Хватит уже... хазтерлири…

– Хазретлири, Ваше Императорское Величество. Можно по-простому – Ваше высочество.

– Да, хватит уже, Ваше высочество, сейчас упаду. Ой, хорошо-то как, с детства так не смеялся. Вас, Пётр Христианович, нужно с посольством в Париж послать. Вернётесь оттуда императором. Ой, не могу.

– Ну, насчёт Парижу, не знаю, а вот все ханства до Баку могу попробовать.

– Нда, Ваше Высочество, пойдёмте же во дворец, всё подробно расскажете. А где же горцы?

– В ста метрах отсюда, там же послы от ханов и шамхала Тарковского…

– Константин, Павел Никитич, озаботьтесь нашими новыми подданными, нужно разместить и накормить. Послов уж после коронации примем. Пойдёмте же быстрее, Пётр Христианович, поведаете о ваших приключениях. Как? Хазретлири хан Петер? Замечательно!!!

Мария, Екатерина, Ольга и Николай Палкин сидели рядком на оттоманке и с открытыми ртами слушали повествования графа фон Витгенштейна. Когда же он дошёл до ранения Ваньки младшего, то прямо руками закрыли лица, и только самая старшая тринадцатилетняя Екатерина осмелилась спросить, перебив рассказчика:

– И что же с мальчиком? С Ванечкой?

– С Ивашкой? – выбитый из возвышенного штиля не сразу переключился Брехт. - У меня в деревне… – Он оглядел открывших вновь рты детей, да и взрослых, всяких императоров с императрицами, снизил голос до шипящего шёпота, – у меня в деревне есть ведьма.

– Ох, Пётр Христианович! – всплеснула руками Мария Фёдоровна.

– Самая настоящая баба-Яга с бородавками и избушкой на курьих ножках.

– В самом деле? – Александр насупил брови.

– Конечно, Государь. Разве я могу врать императору? Так вот она мне дала с собой много всяких мазей и настоек. Вылечили Ивашке ногу, а мне плечо, зажило всё.

– Необычный вы человек граф... Ах, да-а, Ваше Высочество, – хохотнул из другого угла вернувшийся Константин. – Давайте же дальше, на самом интересном остановились.

– И генерал-майор Попов проводил нас до Царицына, – закончил почти через час свои дозволенные речи Пётр Христианович.

– А вы знаете, Пётр Христианович, я согласен с вашим титулом, владейте. Только «хан» – как-то коробит немного. Давайте-ка, я, после коронации, одним из первых указов пожалую вам титул – «князь Дербентский». Заслужили. Ну, а сейчас напишу указ о награждении вас орденом Святого апостола Андрея Первозванного. Это заодно делает вас генерал-лейтенантом и кавалером орденов Анны первой степени и Святого Александра Невского. Поздравляю вас, князь.

- Сашенька, а я награжу жену нашего героя орденом Екатерины. Малым крестом. Будет отныне ваша Антуаннета Станиславна - «кавалерственной дамой». Натерпелась, вечно вас на подвиги благословляя. И Ванечку чтобы завтра взяли на коронацию.

- А Ванечку?! Наградить? – пискнула Екатерина.

Глава 5

Событие двенадцатое

Главным изобретением человечества до сих пор остаётся палка, из-под которой оно работает.

Стас Янковский

Уезжая весной из Студенцов на Кавказ, Пётр Христианович управляющего своего нового, немца Иоганна Бауэра, ну, который племянник Карла Генриховича Бауэра, что рулил хозяйством соседа секунд-майора Курдюмова, настропалил, чтобы тот, в купленном им в Москве сельхозмагазине «Шмидт и сын», порядок навёл. Магазин находился в самом конце Пречистенского бульвара. Почти на набережной. Брехт точно это помнил. И, как магазин выглядел, помнил. Здание двухэтажное с цокольным каменным этажом и деревянным верхним под деревянной крышей. Сейчас проехал весь Пречистенский бульвар и не нашёл своего дома.

Брехт доехал до самой набережной и остановил коня. Хрень. Что-то пошло не так. Этот Шмидт вместе с семьёй в Баварию и дом перетащил? Нет, немцы, конечно, народ рачительный и даже скупердяйский, но проданный дом утараканить в Фатерлянд не могли. Ну, и не волшебник же герр Шмидт. Потому, Пётр Христианович развернул аргомака, выданного ему Махмудом Мударом в аренду, и порысил в обратном направлении вглядываясь внимательно в дома. Нашёл пропажу. Что можно сказать? А сказать можно, что Иоганн Бауэр перевыполнил его поручение. Целый особняк у него получился. Дом побелили. Нет, не так. Второй этаж обшили поверх чёрных брёвен доской, присобачили поверх мезонин и всё это побелили. Густо, так, что досок и не видно почти. Чуть ли не трёхэтажный дом стоит. Рядом, за забором из штакетника, притулилась новая, сверкающая ещё жёлтыми свежими брёвнами, баня с трубой, а, значит, топится не по-чёрному, и в дыму задыхаться не надо. Ещё чуть дальше, во дворе, просматривался, собранный из досок, сарай с большими воротами, каретник, должно быть.

В доме кто-то обитал. Топилась печь, из новой наращённой кирпичной трубы, под кованным красивым колпаком, вился сизый дымок.

Ворота во двор, Брехту, при первом проезде мимо дома, взгляд и отвели. Раньше забора и ворот не было. Ворота были высокие, окованные железом со всякими завитушками. Красиво. Так ещё и покрашены были красной краской. Это и не позволило признать свою недвижимость. Пётр Христианович слез с аргамака со смешным именем «Жьыбгъэ», которого Махмуд называл просто «Жы». Переводится, как «ветер». Прошёлся вдоль забора, разглядывая дом через промежутки в штакетинах. Чистенько.

–Эй, хозяева, открывайте, - постучал он в калитку.

Не сразу, пару минут тарабанил, но дверь в доме открылась и на пороге показался высокий худой мужик с седой бородой и одним глазом; поверх второго, как у Кутузова, была кожаная чёрная повязка.

–Чего изволи… Иди, бусурманин, отсюда, пока жив. Ещё стукнешь – пальну. – И точно пистоль в руке. Однако!

–Сам ты бусурманин, инвалид. Я граф фон Витгенштейн.

–Что я барина не знаю? Он немец, а не бусурманин, – но пистоль опустил.

–Тебя Иоганн Бауэр нанял? Открывай, старинушка, я правда граф Витгенштейн.

–А как звать тебя, если ты граф? – вот ведь нашёл какого хорошего сторожа управляющий.

–Зовут меня Пётр Христианович…

–Не, барина по-другому зовут, - да что же это такое?!

–Людвиг Адольф Петер цу Зайн-Витгенштейн-Берлебург-Людвигсбург.

–Верно. А как жену его зовут? – Брехт заржал. Как можно на этого Кутузова сердиться? Блюдёт его добро.

–Какого его? Мою жену зовут Антуаннета. А, ну да, тебе же опять, лингвист ты хренов, полное имя нужно. Мою жену зовутАнтония-Сесилия Снарская.

–Понятно. А как…

–Брат, ты бросай мне тут загадки рассказывать, а то я добрый так-то, но выпороть – выпорю.

–Понятно. А как сынка старшего зовут? – не свернёшь с пути истинного.

– Охо-хо. Лев зовут. Открывай. Голоден я, и баню топи срочно. Завтра коронация, мне рядом с государем быть, а от меня потом конским и своим за версту шибает. Морщились сегодня княжны великие и специально от меня отсели.

–Понял, Вашество. Мне немец Баер вас, как гусара голубого расписывал, а вы вон в басурманина вырядись. Баньку-то мигом спроворим. Лучший печник Москвы печь делал. Наш, со Студенцов, – принялся отодвигать засовы «Кутузов».

– Со Студенцов? Что-то я тебя не помню. Как тебя звать-то, вратарь?

–Кириллом записан. Так вы и не могёте меня знать. Меня прежний барин в рекруты забрил, вот, отмаял двадцать пять годочков и домой вернулся, а дома-то и нет, и вся родня померла от холеры. Ну, Баер меня сюда и определил, сначала за стройкой присматривать, а потом и вас, Вашество, дожидаться. Баньку мигом спроворим. Я там чаёвничаю... Может, чайку с дороги? Коня-то давайте, сведу на конюшню. Ой, знатный жеребец. Аргамак, видел таких у грузинцев, когда воевал на Кавказе. Проходьте, Вашество. – Нда, соскучился ветеран по человеческому общению. Фиг этот фонтан заткнёшь.

Кирилл отвёл Петра Христиановича в дом. Внутри тоже всё было перестроено. Вместо магазина со складом сейчас было большое помещение людской и рядом кухня, из коридорчика вела витая лестница на второй этаж. Не хоромы конечно, дом от силы десять метров на десять, ну, на двенадцать. На столе в кухне, куда и отвёл Брехта сторож, стояли кружки глиняные и лежали в большой миске варёные яйца, которые и поглощал ветеран. Весь стол был в скорлупе, словно проводили соревнование, кто, почистив яйцо, больше мусора сотворит.

Дедок кхмыкнул и сгрёб со стола белые скорлупки. Брехт отметил в голове, что это готовый мел, но мысль не задержалась. Затрещало что-то на печи и котелок стоящий на чугунной плите запрыгал – вскипел.

–О, сей момент и запарю чаёк. Матрена знатный выдала. Духмяный, – Кирилл снял с полки берестяной туесок и, взяв оттуда жменю зелёных листиков и веточек, сыпанул не скаредничая в котелок. - Вы, Вашество, сидайте, я мигом. Пока запаривается, так я и затоплю баньку, там печь шустрая и часа не пройдёт, как готово всё сдеется. Сидайте, - и словоохотливый сторож, смахнув второй рукой, не занятой яичной скорлупой, с лавки невидимые пылинки, унёсся из помещения.

Котелок Кирилл с печи не снял и вода в нём продолжала бурлить, время от времени крышку приподнимая. Ароматный пар начал наполнять помещение. Явные нотки смородины присутствовали.

Стоять. Бояться. А ведь на дворе осень 1801 года. Через год Гей-Люссак опубликует свои опыты и выведет закон, что при постоянном давлении объём постоянной массы газа пропорционален абсолютной температуре. А ещё через десяток лет появится закон Авогадро. Хрен им, этим лягушатникам и макаронникам. Он десятки лет эти законы школьникам вбивал, и понимает их лучше и гея этого, и авагадры итальянской. Или это сейчас Австрийская империя? Да без разницы. Нужно срочно описать свои мнимые опыты, сформулировать законы и вывести константу. Гей-Люссак, кстати, не очень точно её определил. Написать и срочно отправить человека во Францию, чтобы он это опубликовал. Параллельно отправить письма, с этими же выкладками, во Французскую академию наук (Académie des sciences). Да и в Великую Британию стоит послать. В Лондонское королевское общество. (Royal Society of London for Improving Natural Knowledge – Лондонское королевское общество по развитию знаний о природе). Чтобы точно эти два открытия за Россией застолбить. Вся Химия вышла из закона Авогадро. Пусть вся химия выйдет из закона Витгенштейна. Двинем вперёд Российскую науку, тут никакого ущерба России нанести нельзя – это не пулемёт, и не цельнометаллический патрон, и даже не бессемеровский метод получения стали. Промышленность эти два закона вперёд не двинут.

А ещё нужно и про Йод вспомнить. Тоже ведь Гей-Люссак откроет, кажется. Хрен ему, нужно отправить человека в Архангельск за водорослями. Стоп. А ещё вроде формулу воды тоже Гей этот открыл. Эх, раззудись, плечо! Размахнись, рука! Ты пахни в лицо, ветер с полудня!

–Всё, Вашество, запалил, - в кухню, пропахший дымком ароматным, вломился сторож, - О, и тут чаёк запарился. Сейчас почаёвничаем и мыться айда, уж обработаю вас веничком. Насушил за лето. Знатно обработаю.

–Кирилл, а тут рядом есть магазин, где бумагу, чернила и перья купить можно?

–Так рядом совсем. Там и Баер покупает, бывал с ним, – разливая в кружки глиняные коричневый отвар ароматный, покивал ветеран.

–Держи золотую пятирублёвку. Мельче нет, и дуй туда, купи лучшей бумаги и чернил тоже лучших, перьев прихвати и пресс-папье, и назад бегом. После бани письма нужно мне написать. Важные.

–А чаёк?

–После споём с тобой, Лизавета, – про себя.

Событие тринадцатое

Имена необходимы для утверждения, что эта вещь обладает тем-то свойством.

Людвиг Витгенштейн

Эх, хорошо... Брехт напаренный, разомлевший и даже отдохнувший, уселся напротив печи в деревянное кресло, покрытое медвежьей шкурой и, вытянув ноги, прикрыл глаза. Надо было идти спать, но понимал, что только уснёт и сразу разбудят. Должны были приехать на коронацию: жена Антуаннета, Ванька и Стеша Котковская – ключница у, убиенных безвинно, Чарторыйских, ну и два конюха ещё. Завтра, чуть свет, выезжать в Слободской дворец ему, и в Кремль: Ваньке, Стеше и Антуаннете, а их до сих пор нет. А ведь ещё, сто процентов, наряды, после перевозки, пару часов развешивать и поправлять будут.

С Ванькой уже не успеть. В смысле, ему теперь тоже положен мундир гвардии Преображенского полка. Александр, под умильные взгляды сестёр, произвёл его своим указом в сержанты этого полка и, за проявленное мужество, наградил орденом Анны четвёртой степени, той самой «клюквой», что на шпагу крепится. За вечер мундир не построить и по нему шпагу не просто найти. Одиннадцать лет только в походе этом исполнилось.

Всё же вырубило, потому как очнулся от того, что Кирилл тряс его за плечо.

– Вашество, гости прибыли. Это … Хозяева. Тьфу. Хозяйка прибыла. Графинюшка.

Брехт поспешил во двор. Мать же ж твою же ж. Ну понятно, почему уже по темноте прибыли. В огромный английский дормез бывшего посланника английского его же четыре шайра и были запряжены. Да, кони здоровущие, но рысью не побегут. Эти тридцать километров тащились со скоростью, чуть больше чем у пешехода. Антуаннета ему на шею кинулась, Ванька тоже обниматься полез и даже Стеша повисла на плече. Воссоединение, блин, семейства в прямом смысле этого слова. Обнял их всех Брехт огромными генеральскими ручищами и покружил немного во дворе.

Поставил назад и критически осмотрел жену. Ну чего уж. Красавица, конечно, только тяжко ей придётся при дворе. Она обычная деревенская простушка, а там интриги, сплетни, борьба за место возле кормушки. Нет. Пусть сидит в деревне. Свежий воздух. Дети. Продукты натуральные. Он же, один чёрт, всё время будет воевать. Защитить от интриг не сможет. В деревню, к ведьмам, в глушь, в Студенцы. Или в Крым перевести? Там солнце, море. Хорошая мысль. Виноградникам опять же пригляд нужен хозяйский. Сейчас уже где-то подъезжают к Судаку те армяне, с которыми он при посредничестве священников договорился. Должны привезти, посадить и месяц ухаживать за пятьюстами саженцами винограда. Сорта разные. В том числе и те самые знамениты дамские пальчики с длиной виноградины в вершок. Очевидно сорт вскоре исчезнет, так как ни о чём подобном, в будущем, Брехт даже и не слышал. Армянин Акоп (вроде, переводится – держащийся за пятку) сказал название на нескольких языках, только ни одним граф Витгенштейн не владел. Перевод потребовал.

– Чёрный сапфир, – ну, если Брехт правильно понял значение слова «йакунд». Яхонт. Так же на Руси сапфиры называли.

По договорённости, на следующую осень, армяне привезут ещё столько же укоренённых молодых лоз. Деньги, за всё это удовольствие, Брехт главе их диаспоры в Санкт-Петербурге отдаст и, вообще, возьмёт над ними шефство. Ещё двое армян сейчас среди тех, кого должны были устроить в числе приехавших с графом Витгенштейном инородцев.

Эти должны через своих родичей договориться о поставке из Европы оборудования для фабрики, по выделыванию бумаги из тростника, и сманить, из той же Европы, несколько специалистов, понимающих в этом деле и способных наладить производство.

– Пойдёмте в дом, прохладно на улице, – Брехт подхватил жену на руки и перешагнул через огромную кучу, что уже шайр один успел наделать. Может это и экологически чистый транспорт, но грязи от него хватает. Чего там в Америке потом наладят – биодизель из навоза? Нужно будет подумать. В Москве этого добра полна. Или биогаз? Эх, химиков нужно парочку хороших выписать из Франции. Блин! А ведь Гей этот Люссак откроет кучу металлов, в том числе натрий с калием. Нужно поговорить с кем-то из академии нашей и пригласить этого подвижника в… А ещё ведь даже нет Петербургского университета. Нужно в ближайшее время уговорить Александра быстрее начинать ту реформу образования, которую он собрался проводить. Сейчас у Петербурге только какая-то Учительская семинария, даже не Педагогический институт. А ещё нужно срочно из малюсенького горного училища в Петербурге сделать Горный университет.

– Петер, ты, может, поставишь меня на пол? – по-французски чирикнула ему в ухо Антуаннета.

– Ох, радость моя, всю жизнь бы тебя на руках носил, – вот блин, вырубило с очередными прожектами.

Где на них на всех деньги брать? Тем более что скоро начнётся вся эта свистопляска с блокадой Великобритании, и экономика России, полностью ориентированная на вывоз сырья в Англию и получение оттуда предметов обихода и роскоши, просто рухнет. В эти несколько лет в основном и начнётся гиперинфляция. Правительство Александра, нуждающегося в деньгах для содержания огромной армии, не найдёт другого способа кроме печатания бумажных денег. Франция в этом смысле – не заменитель. Её экономика почти самодостаточная, ничего из России ей не надо, ни зерна, ни леса, ни пеньки.

Блин, опять отвлёкся.

Пока дамы, на втором этаже, обживали комнаты, Пётр Христианович критически и Ваньку осмотрел. Нда, не смотрится он на бравого Преображенца. Да ещё сержанта. А это ведь гвардия, в егерский какой полк перевести и офицером станет. Но одежду новую уже не сшить. Сейчас Ванька щеголял в чем-то отдалённо напоминающем форму афганку. И такую же вылинявшую. Бледно-жёлто-зелёную. Хотя, может и плюс. Показать на днях императору и получить разрешение на экипировку небольшого разведывательного подразделения в рамках Мариупольского гусарского полка.

А вообще, если его пошлют на Кавказ, да ещё в нагрузку войско дадут, то гусары там не нужны. Это не равнинная Европа. Там нужны именно егеря. А что если попросить сформировать отдельный егерский полк из ветеранов Кавказских и суворовских войн и чтобы у каждого был штуцер? Визг, конечно, командиры полков поднимут, но Александр если примет решение, то его уже тяжело переубедить – как он ответил про мир с Наполеоном: до Камчатки будет отступать, но мира не подпишет. И додавит ведь гадину в Париже, хотя все советчики будут уговаривать вышвырнуть Буонопартия из России и в Европу не лезть. Надо только время подобрать подходящее, когда будет в правильном настроении.

Дамы спустились ужинать. Твою ж! А чем их кормить? Что-то зевнул Брехт. Само не сдеялось. Пришлось импровизировать, заставил конюхов и Кирилла срочно чистить картошку и морковку. Поджарит сейчас на сальце, что есть у сторожа, с дороги и голодухи срубают за милую душу, чай не графья. Ах, да теперь даже князья.

– Стеша, слушай меня внимательно, – пока Антуаннета ушла мыться с дороги, остановил девушку Пётр Христианович, – ты теперь будешь графиней Сайн-Витгенштейн-Берлебург, дочерью моего двоюродного дяди графа Кристиана Генриха. Он умер лет восемь назад. Жену его и твою мать звали Шарлота Фредерика Франциска. Она тоже уже умерла. Да, и она была дочерью графа Кристиана Йохан цу Ляйнинген-Вестервург. Он тоже уже умер. Ты только что приехала ко мне из Гессена, где обучалась при монастыре.

– Монашка!? – фыркнула полячка.

– Нет, это учёба просто. Ну, учат как домашнее хозяйство вести, как варенье варить, ну и слово божие с кучей разных языков. Ты какие языки знаешь?

– Польский, русский, немецкий, французский, латынь.

– Всё, хватит, – Брехт на неё руками замахал. Вот что за век: все вокруг знают кучу языков? Один он недоучка, – Я тебе вот на немецком написал все эти имена. Выучи их, чтобы от зубов отскакивало. Потом я тебе что смогу про Герма… Про наше княжество расскажу, – блин, нет ведь ещё никакой Германии.

Брехт про этого дядю вспомнил, когда на корабле на коврике валялся. Сначала вспомнил про Стешу Котковскую, и про то, что хотел её выдать за дворянина. Копался в памяти Витгенштейна, но ничего хорошего не находилось там. Как были заблокированы участки памяти из детства, так и остались. А вот когда совсем плохо стало вспомнил один из немногих разговоров с отцом графа Витгенштейна. Как раз про этого дядю разговор зашёл, что он бездетный умер и можно бы съездить в родные развалины и побороться за наследство, хотя бы за часть. Так и не решились тогда, весна была, и отец на Украине будущей чего-то там в их имении перестроить решил. Лучше синица в руках.

- А звать-то меня как? – прочитав бумажку, уставилась на него голубыми глазами сестрёнка троюродная.

- Засада! Пусть будет Стефания Августа София.

- Как Матушку Екатерину?

- Как Матушку.

Глава 6

Событие четырнадцатое

— Я думаю остаться здесь на время.

— Вы объявляете или просите?

— Возражений быть не может, жалобы могут быть.

– Вашество! – В дверь тарабанили. Брехт только заснул. Сначала супружеский долг исполнял. Потом воды попил, потом супружеский долг исполнял. Потом пятка зачесалась. Потом супружеский долг исполнял. Потом …

Потом заснул, и вот только сон приснился, как он не супружеский долг выполняет с …

– Вашество!

– Что там? – толкнула его локтем Антуанетта.

Пришлось вставать. Неугомонный Кирилл заговорщицки поманил его за собой, свечкой толстой-претолстой лестницу освещая. Так-то положено ноне в спальных рубашках и мужчинам и женщинам спать, но Брехт эту моду отринул, спал в пижаме, что специально себе заказал у швей, ещё в Студенцах, в ссылке прозябая. Пижама была из материала на фланель похожего, а может ею и являлась. Купил в Москве в магазине красного цвета, красно-коричневого. Теперь чуть полиняла от стирок и просто коричневой была. Считай – форма Ахтырских гусар.

– Вашество, там опять бусурмане.

– Что значит опять? – Пётр Христианович отобрал у ветерана свечу.

– Едрить. Точно ведь.

Брехт спустился с крыльца. Ветрено на улице, свечу сразу задуло. Нда, пора керосиновую лампу изобрести.

– Кто там? – за воротами было полно всадников. Ржали кони, стучали копытами, звенели уздечки.

– Говорю же – бусурмане. Горцы, я их язык слышал, – подсказал сзади сторож кутузовообразный.

– Открывай граф. Это Марат Карамурзин, – ну, точно, его голос. Блин, а ведь он пригласил, по существу, правителя Кабарды на коронацию. Не совсем правителя, скорее, военного вождя – высший совет князей и дворян выбирает верховного князя Кабарды — Пщышхуэ.

Брехт кивнул Кириллу и тот, гремя засовами, распахнул ворота и, на просторном дворе бывшего немецкого магазина, сразу стало тесно. Целый полуэскадрон верхами вломился, оттеснив Петра Христиановича на крыльцо. С одного из коней спрыгнул горец, в черкеске и папахе с серебряными газырями, и легко взбежал по ступеням.

– Здравствуй, аскерчи, еле нашёл тебя! – обниматься полез.

– И тебе, Марат, Ас-саляму алейкум, – а чего, Брехт, что есть силы, сжал князя в объятиях своих медвежьих.

– Эй, да ты ослаб, граф. Хотя ты же хан сейчас... Ты совсем ослаб, хан. Когда боролись, был сильнее. – Но кости-то трещали.

– Слушай, Марат, а как ты меня нашёл? В Москве ни одна собака не знает, где меня найти. – Правда интересно. Никому же адреса не называл. Император спросил, есть ли где ему остановиться, граф кивнул, но ведь адреса не называл.

– Чего проще... Велел полицейскому вести нас к главному полицейскому, тот дал провожатого. Принимай гостей. Аскерчи нужно коней обиходить, напоить, накормить. Самим поесть. Принимай гостей, хан.

Твою же налево. Как он такую банду разместит в своём маленьком домишке? Их человек тридцать, да лошадей шестьдесят. Он жену-то еле накормил вечером, а сейчас, среди ночи, чем кормить тридцать человек? Ну, хорошо хоть на заднем дворе колодец есть.

– Кирилл, где можно купить сейчас куриц или баранов? – Подумал о колбасе, но отбросил сразу эту мысль. Там, сто процентов, свинина.

– Нигде. И завтра нигде.

Точно и завтра нигде, все ломанутся через пару часов на коронацию. Весь город.

Стоять бояться! А ещё ведь где-то сегодня-завтра грузинская делегация пожалует. Чего доброго ещё и с царицей Мариам. Стоп.

– И что обер-полицмейстер Каверин вас сюда направил?

– Кавери не кавери, дал солдата в синей форме, тот довёл, – Марат погладил по шее жеребца. – Воды надо.

Брехт проводил несколько черкесов на задний двор, показал, как пользоваться колодцем с журавлём. А сам соображал сначала, откуда Каверин знает, где он живёт. Однозначно послал кого из полицейских, проследить за князем Дербенским. Плохо. Ну, хотя, вот, пригодилось. Но тайной квартиры теперь нет. Потом бросил эту думу думать. Кормить людей надо.

– Кирилл, а тут поблизости трактира нет? Хотя, не надо. Есть булочная?

– Есть, через два дома на другой стороне улицы, там и пирожки вкусные жарят.

– Беги туда, пусть пекут срочно хлеб и пироги, только не из свинины. Лучше курица. Да хоть с чем, только быстрее. Да и нашу печь раскоче… Нет. Беги к пекарю, любые деньги обещай. А тут Тихон займётся. Или Прохор.

Дальше была беготня и суета. И только она закончилась, как в ворота опять затарабанили, на этот раз прикладами. Пётр Христианович протолкался через спящих стоя лошадей и приоткрыл створку, на улице уже начинало светать, день пасмурный, солнца не видно, да и не взошло ещё, сумерки. За воротами стояли трое преображенцев в тёмно-зелёных новых фрачных мундирах.

– Ваша Светлость, Их Императорское Высочество Константин Павлович приказал передать вам, что вы конно будете сопровождать Их Императорское Величество до Успенского Собора от Слободского дворца. Нужно выехать немедленно. Мы сопроводим. Да, чуть не забыл, Их Императорское Высочество приказал вам быть в горском наряде.

– Вона чё! Понравилось. Сейчас поручик, пять минут, – Брехт закрыл створку и гаркнул:

– Прохор! Седлай Слона! Быстро.

А что? Экзотики Александру хочется? Так потрафим ребёнку. Брехт решил поехать на коронацию на жеребце шайре. Этот мохноногий монстр два метра в холке, не слон, конечно, но при суммарном росте «Слона» и князя Витгенштейна-Дербенского он будет на метр над остальными всадниками возвышаться. Чем не экзотика, да весь в золотой парче и орденах экзотических. А ещё с голубой лентой Андрея Первозванного. Ордена самого ещё нет. За него нужно выплатить в казну пятьсот рублей и заказать у ювелиров придворных. Но ленту ему Мария Фёдоровна вчера вручила.

– Марат! – увидел, выходящего из дома князя Карамурзина, Брехт. – Буди аскеров. Через пять минут выезжаем к императору. Только не одвуконь. На парад поедем.

Событие пятнадцатое

Жизнь бесцветна и постыла, если нету в попе шила.))

Антуанетта фон Витгенштейн проснулась вместе с мужем, в то время как застучали в ворота второй раз. Она уже позвала Стешу из соседней комнаты, когда Петер приоткрыл дверь и, почему-то шёпотом, хотя уже никто не спал, сказал:

– Любимая, меня император вызвал в кортеж. Придётся вам одним справляться. Вон на комоде лежат четыре билета на трибуны, что сколочены в Кремле, там, напротив Ивана Великого, построен большой амфитеатр. У вас билеты на эту, самую престижную, трибуну. Выезжайте как можно быстрее, а то там все места займут. Да, вы же там ничего не знаете. И у вас один лишний билет, прихватите по дороге барыню какую, что пешком идёт. Есть одна проблема. В Кремль на каретах пускают только через Боровицкие Ворота. Там вас Тихон выгрузит, а назад ему выезжать через Никольские. Договоритесь, где он вас до вечера потом ждать будет. Ни в какие другие ворота вас не впустят. Для пеших предназначены Тайницкие ворота, а для входа в Кремль войскам – Спасские. Не перепутайте. Всё убежал. И не забудь, ты теперь княгиня фон Витгенштейн-Дербентская, а Стеша теперь графиня Стефания Августа София Сайн-Витгенштейн-Берлебург. И разговаривайте по-немецки. В крайнем случае, по-французски. Только не на русском. Она не может знать русский. Ванька вообще пусть молчит. И это, любимая, осторожно там. Давка будет. Не лезьте, ничего там такого, за что стоит умереть, нет. Потом всё расскажу. И не пейте ничего утром. Это мероприятие не быстрое, только к вечеру закончится. А кустиков в Кремле нет. И Ваньке со Стешей пить не давай. Всё, вечером увидимся.

Собрались быстро. На улице довольно прохладно было и пришлось, Антуанетте и Стеше, заворачиваться в мантии. Тем более, что поехали не в огромном дормезе, а в обычной двуколке. Уж больно этот английский экипаж велик, его и развернуть-то на улочках Москвы не просто. Да и коней поубавилось, тоже громоздких. Запрягли только одного шайра. На самом большом уехал Петер, а у одного потерялась, по дороге из Студенцов, подкова. Тихон сначала пару хотел запрячь, но передумал, опять будет не развернуться.

Тронулись в путь, когда горизонт окрасился розовым, редеть начали облака.

Расстояние от дома до Кремля не более версты, но они ехали более двух часов потому, что тянувшаяся цепь карет едва двигалась и больше стояла на улице, обтекаемая пешеходами. Антуанетта, памятуя слова Петера о провожатой, окликнула одну прилично одетую девушку и спросила, не хочет ли она попасть внутрь Кремля. Есть у них лишний билет на трибуны. Девушка назвалась Елизаветой Каменскою, дочерью титулярного советника. Болтушкой оказалось.

А дальше, и всё из-за этой непоседы и болтушки Елизаветы, начались приключения. А ведь Петер предупреждал. Перед самыми Боровицкими воротами карета встала очень на долго. Чуть не полчаса стояли уже, и непоседа эта предложила дойти до ворот пешком, вон же, всего в пятидесяти саженях, ворота. Вылезли и, под неодобрительные причитания Тихона и бурчание Вани, пошли. А гренадер их не пустил. И такие торопыги ещё были, кто-то предложил пройти немного до Никольских ворот. Но и там не пустил офицер. Мол эти ворота только для выезжающих карет. Пешеходные – Тайницкие. Но это нужно вдоль берега по грязи идти и довольно далеко. Пришлось вернуться, а их кареты уже нет. Ванька как давай орать на эту Елизавету, та в слёзы. Стеша смеётся, Антуанетта представила, что вечером Петер скажет и тоже в слёзы ударилась. Спас всех Ванечка. Подошёл к солдату и что-то тому сказал. Тот хмыкнул, оглядел дам и пропустил.

– Ванечка, что ты этому гренадёру сказал?

– Что Елизавета пассия Константина Павловича.

– Ванечка, как же можно!? – всплеснула руками графиня, а Стеша опять смеяться.

Но, видимо, не все ещё слёзы они выплакали. Дальше снова с трудностями столкнулись.

Амфитеатр, что был построен около Ивана Великого. Когда пробившись сквозь толпу и чуть не потеряв злосчастную Елизавету, добрались до входа в амфитеатр, то увидели, что он полон и только на самом верху народ сидит пореже. Но пока обсуждали, стоит ли туда пропихиваться сквозь толпу – места и вокруг всей башни, до самых колоколов, оказались набиты людьми. И ведь опять послушались эту Каменскую: пошли к другому амфитеатру. Следующий был построен между Благовещенским и Архангельским соборами. Но солдаты их туда не пустили, так как билеты были именно на первую, самую привилегированную, трибуну. Пришлось, в слезах, опять возвращаться под неодобрительные выкрики спешащих навстречу людей. Солдаты принялись уплотнять людей на трибуне, и только после этого им нашлось место, да и то пришлось разделиться. Ванечка оказался вместе со Стешею, а графиня с этой болтушкой. Та и принялась сразу комментировать увиденное, словно Антуанетта ослепла. Охо-хо, уж и выбрали они себе помощницу, лучше бы вообще не отдавали никому билета.

Между тем всё внутреннее пространство Кремля наполнилось людьми, привели войска, и в 10 часов утра началась процессия.

Событие шестнадцатое

Если человек ничего хорошего не может сказать о себе, а сказать хочется, он начинает говорить плохое о других.

Михаил Литвак

Брехт понял, что он конченный кретин уже через час. А окончательно в этом уверился через два. В театре Большом должна быть только одна прима. И эта прима сегодня точно не он. А вот он выперся на шайре в золотой парче и папахе на всеобщее обозрение и перетянул на себя всё внимание народа. Что заставило такую ерунду придумать? Тщеславие, наверное? Нет, себе-то оправдание нашёл. Причём такое – серьёзное оправдание. Читал где-то, что у русской армии в войнах с Наполеоном была проблема: пушки некому было таскать. Русские лошадки мелкие и маломощные, а у офицеров и просто богатых дворян хоть и повыше лошади, но тоже не тяжеловозы. На красоту ставка и скорость. А у Наполеона были для артиллерии вывезены из Бельгии ардены, самые маленькие и неприхотливые тяжеловозы. Да и першероны были и даже фризы.

Вот у Брехта и появилась шальная мысль, как одной пулей по имени «Слон» убить целую кучу зайцев. Увидят его, сильные мира российского, сегодня на шайре и захотят у себя иметь таких же. Наши мильёнщики: князья и графья, если им шлея под хвост попадёт, то своего добьются. Пойдут массовые закупки шайров в Англии, но сто процентов, что у наглов таких лошадей не сильно много. Кончатся быстро. И тогда, окаравшись, народ ещё больше распалится, тем более, что некоторые друзья-соперники уже будут выезжать на гигантских лошадях. Обратят богатеи внимание на Бельгию. А там есть два типа тяжеловозов: эта самая Арденская порода и бельгийские першероны. Потом пройдутся по фризам, заглянут во Францию за французскими першеронами и Булонскими лошадьми. В результате в России будет на несколько сот тяжеловозов больше, а у Наполеона меньше. Так ведь ещё десять лет впереди. А если большинство производителей и кобыл наши толстосумы вывезут из Европы, то они же здесь будут размножаться, а там не будут. Не просто тяжёлую пушку по современным дорогам из Парижу дотянуть до Москвы мелкими теплолюбивыми лошадками. Пусть нашим будет легче, а французам тяжелее.

Такая вот была задумка. Обратить хотел внимание собравшегося со всей страны небедного дворянства на гигантов. Обратил. Увидели все. Как не увидишь, когда на самом деле князь фон Витгенштейн-Дербентский на полсажени возвышается над толпой. Рядом, на мелких плюгавых лошадках, рысят император и Константин и доходят Брехту только до пояса. И губы от зависти кусают, а ведь оба очень злопамятные люди.

К счастью, продлилось это не долго. По Кремлю уже ходили пешком и там давно все роли были расписаны, и мелкий графинчик нищий в них, этих планах, вообще был не прописан упомянут. Так и тут выпендрился: притащился с новыми абреками. Отвели Петра Христиановича к тем кавказцам, коих он раньше привёл и сказали, что зараз подойдёт граф Николай Петрович Шереметев и скажет, где черкесам быть надлежит при коронации.

Брехт, кляня себя, между тем головой крутил. Не каждый день бываешь на коронации Российского императора. От Красного крыльца до Успенского собора, а потом от него до Архангельского, и дальше до Благовещенского соборов – сделаны были деревянные мостки застланные алым сукном. Нет ещё ковровых дорожек, а если и есть, то не в таком грандиозном количестве. Километр целый нужно застелить. У Красного крыльца стояли лейб-гусары с обнажёнными саблями, ну хоть опущенными. А по обеим сторонам красных дорожек – кавалергарды и рейтары конной гвардии, но спешенные. Брехта с его черкесами и вайнахами срочно отрядили подальше к Благовещенскому собору. Если честно, то Пётр Христианович Шереметева понял. Не смотрелись горцы на фоне кавалергардов. Шика нет. Да и ростом не вышли. Всё же в гренадёры и в гвардию набирали рослых мужиков, а кавказцы пока ростом не блещут. Не тот генотип. Так что дальнейшее действие Брехт смотрел с приличного удаления. Люди в шитых золотом мундирах – камергеры, должно быть, всякие – несли императорский великолепный балдахин. Под этим балдахином прошли в Успенский собор вдовствующая императрица Мария Фёдоровна и Государь с супругой. В самом Успенском соборе, у всех стен, тоже были сделаны места в виде амфитеатра для иностранных посланников и высокопоставленных чиновников. Вот тут Брехт и увидел тот самый божественный знак, о котором будут потом говорить десятилетия. Весь день был пасмурным, солнца вообще не было, даже морось небольшая утром была. И словно и правда, волею каких высших сил: пока Императрица вдовствующая и Александр с Елизаветой шли от Красного крыльца до ступеней Успенского собора – тот кусок неба, где было солнце, разъяснило и солнечный луч сначала упал на бриллиантовую корону Марии Фёдоровны, а потом на корону Александра, пуская зайчики во все стороны? Брехта в собор не пригласили. Ну, сам виноват, нет, не «Слон» подгадил. Просто раз сказали быть с горцами, так и пришлось с ними стоять. Потом рассказали, что Митрополит Платон совершил внутри известный обряд миропомазания и коронации Государя и его супруги. Все же находящиеся снаружи узнали об этом как только грянули все колокола Кремля, а потом и всей Москвы, а следом сотни пушечных залпов. И вот под эту часовую, наверное, канонаду царственная троица по красным дорожкам прошла из Успенского собора сначала в Архангельский, а потом и мимо князя Витгенштейна-Дербенского в Благовещенский. Видно было, что женщины устали, да и Александра покачивало. Пётр Христианович кивнул Марии Фёдоровне и она увидела, ответила слабой улыбкой. На Александре был мундир гвардии Преображенского полка нового образца с двумя болтающимися хвостами и похожий спереди на жилетку. Опять у наглов переняли неудобную хрень. Как в этом можно воевать. Зачем эти хвосты фрачные. Поверх мундира была порфира, на голове корона, а в руках скипетр и держава, рядом с Александром шла императрица также в короне и порфире. А вот следующая фигура Брехту понравилась: с синей бархатной подушечкой, на которую кладётся корона, шёл мощный старик почти с Петра Христиановича ростом. Граф Алексей Орлов. Про этого высокого старика можно много чего говорить. Но два разнонаправленных его деяния останутся на века. Первое явно положительное. Он создаст Хреновский конезавод, где будет выведен Орловский рысак. А вот второе деяние... Именно он завёз в Россию из Валахии первых цыган. Орловских рысаков в двадцать первом веке почти не осталось, а вот цыгане остались.

Глава 7

Событие семнадцатое

Я люблю слушать сплетни о других, а сплетни обо мне меня не интересуют. В них нет прелести новизны.

Оскар Уайльд

Из последующего действа Брехту одно запомнилось. Событий-то много, но когда стали зачитывать Манифест, то стоящий рядом с Александром принц Евгений Вюртембергский, кузен Александра, громко эдак, но вроде бы про себя, поинтересовался: что же, раздачи крепостных не будет? И услышал от, переставшего улыбаться, Александра следующее: «Большая часть крестьян в России — рабы. Считаю лишним распространяться об уничижении человечества и о несчастии подобного состояния. Я дал обет не увеличивать числа их и потому взял за правило не раздавать крестьян в собственность».

Брехту понравилось, как рожа тринадцатилетнего пацана вытянулась, и на глазах слёзы появились. Ох уж эти нищие немецкие принцы и принцессы. Евгений этот, если Брехту память не изменяет, был племянником Марии Фёдоровны и ни разу, кажется, до этого не побывав в России, дослужился до генерал-майора и шефа Драгунского генерал-майора барона фон-дер-Остен-Сакена 3-го полка. Даже вон знак кавалера ордена Святого Иоанна Иерусалимского висит на петушиной грудке. Сейчас же приехал за деревеньками, а тут облом. А вообще, Брехт где-то читал, что во время наполеоновских войн станет одним из лучших генералов русской армии. И храбростью возьмёт, и талантом тактическим. Только не перестанет быть попрошайкой, и потому рассорится, после войны, с Александром и вернётся к родителям в Силезию.

Пётр Христианович часам к пяти еле на ногах уже держался. Поэтому заметив, что все начинают расходиться на гуляния, поспешил с черкесами убраться домой. Тоже оказалось не простым мероприятием. Везде страшная давка, а там, где они оставили своих коней, целое столпотворение. Три десятка аргомаков и шайр были просто облеплены людьми. Кони кавказцев волновались, вставали на дыбы, шарахаясь от этой тянущей к ним руки толпы, еле сдерживали их уздечки и двое молодых воинов. А вот «Слон» охотно позволял себя гладить и милостиво принимал булочки и яблоки. В Кремль абы кого не пускали, только по билетам имеющимся у самых богатых и известных дворян, и Брехт перестал себя корить за то, что приехал на шайре. Вон та девочка, что пихает огромному коню сейчас яблоко, пристанет потом к родителям и те выпишут из Великобритании себе такую конягу. Или вон тот господин, в шитом золоте мундире, явно не бедный человек, захочет молодую жену поразить. И тоже купит. Надо надеяться. И как-то ещё бы простимулировать.

Пробивались по городу домой чуть не с боем. Прямо вся Москва запружена праздношатающейся публикой. И везде иллюминация: в плошках горят тысячи свечей, да даже миллионы, наверное. Интересно организаторы придумали. Сбили щиты, поставили их вертикально, понаделали полок на них и утыкали плошками с горящими свечами. Словно квадрат весь горит. И такими щитами облеплены все дома и даже высокие колокольни церквей. Прямо удивительно, как не спалили всю Москву. Через одиннадцать лет вон как знатно заполыхает. А тут бог, не иначе, приглядывал, чтобы праздник в массовую трагедию не превратился.

Добрались до дома уже когда смеркаться начало. А там картина маслом. Возле дома полно ротозеев и полицейских и даже сам обер-полицмейстер Москвы Каверин ходит на народ покрикивает.

– Павел Никитич! Что тут творится? – Спешился Брехт возле заметившего его и стоящего руки в боки главного полицейского Москвы.

– Да уж случилось. Много чего случилось. Что это вы устроили, Пётр Христианович? Что делать-то мне теперь с вами? – и ведь не рисуется, на самом деле зол презело.

Князь Дербентский Петер вознёс очи горе и потом покорно склонил голову.

– Понять и простить, Ваше превосходительство.

– Ну, прощения у попов проси. Ах, да, ты же бусурманин. А вот понять не могу, почему ты мне не доложил о всех своих гостях!?

– Вона чё?! Ещё кто-то пожаловал? – блин блинский, да не царица ли Мариам пожаловала?

– Поражаешь ты меня, Пётр Христианович. Тут такое творится, а ты невинную овечку из себя изображаешь.

– Павел Никитич, если что и сотворил противоправное, то только о благе Государя и Отечества думая. Ладно, каюсь. А теперь расскажите, что случилось-то, а то даже не догадываюсь с чего каяться начинать.

– Ты, многожёнец проклятый, дурака-то не строй из себя! – нет, не успокоился обер-полицмейстер.

– Многожёнец? И почему толпа? Пришли посмотреть на многожёнца? – яснее ситуация не стала.

– А ты у первой жены спроси, – и кулаком погрозил на ворота крашеные.

– Всё! Павел Никитич, рассказывайте, давайте, по порядку! А то половину Москвы тут соберём, – а чего, он хан целый, может на простого полицейского прикрикнуть. Тем более, за ним стоят тридцать черкесских князей и знатных дворян, тоже уставших и злых.

– По порядку… Где тут порядок? Ладно. Днём… Нет, не так, вчера днём мы часть ваших гостей и абреков этих разместили у графа Шереметева во дворце. Среди них три женщины были восточные в чадры укутанные. Ну их отдельно поселили с дворней. А там холоп один полез к одной под подол, получил, и завопили эти фурии, на крики вся дворня собралась, а тут абреки ваши прибежали и, недолго думая, руку холопу саблей отрубили. Дворня в крик, из окон ломиться стали, пятеро покалечились. Меня вызвали, а я-то на коронации. Побежал полицейский урядник Тихомиров Иван Ильич с десятком унтер-офицеров. Разбираться попробовали, но там гвалт и этот бегает, выпучив глаза, с отрубленной кистью. В дом вломились, а там сорок абреков ваших с кинжалами и саблями. Сбежали, храбрецы, мать их. Потом полковник – товарищ мой – Зотов поехал порядок наводить. А там уже семёновцы, около роты. Еле утихомирил всех. А эти и говорят, толмач там нашёлся, что они жёны хана Дербента Петера. Коронация к этому-то времени закончилась, нашли меня и туда позвали.

Арестовывать ваших горцев я не стал, кровушка бы полилась, да и конец бы пришёл дворцу графа. Решил к вам девушек, жён этих ваших, сюда доставить от беды. Но не тут-то было. Не пускает меня жена ваша, говорит, что одна у вас, князь, жена, правда из-за её плеча ещё одна девица выглядывает. Так и не пустила, да ещё чуть родимчик меня не хватил. Заглянул в щель забора, а там вы стоите, Пётр Христианович, а она вас полотенцем хлещет и кричит, чтобы ворота не открывал.

Слава богу, что тут вы подъехали, а то кругом у меня голова пошла. Что теперь скажете, Пётр Христианович?

– Царица Мариам приехала с дочерями и сыновьями? – это важней.

– Приехала. Граф Кочубей кричит, обещал Государю пожаловаться. Зело злой на вас, Пётр Христианович. И Константин Павлович злится, что не предупредили. Царица всё же. Да и Каталикос всех армян – тоже не простая особа. Вы, в следующий раз, монархов-то в гости приглашая и иерархов церкви, советуйтесь с нашими… Нда, ну… Да хоть с императором.

– Как скажете, Павел Никитич. Давайте теперь с жёнами разбираться. За увечье холопа, я, конечно, заплачу графу Шереметеву. Полицейским вашим бочку вина выкачу за потраченные нервы. Кто там ещё у графа пострадал? Тоже лечение оплачу или выкуплю, если инвалидами станут. Теперь про жён. Это девушки-танцовщицы из гарема Гасан-хана, бывшего правителя Дербента. Я их привёз, как бы подарок императору Александру сделать… – Нет! Нет! – видя округлившиеся глаза Каверина успокоил его Брехт. – Не девушек подарить, а очень необычным восточным танцем порадовать. Такие же глаза, думаю, у Александра Павловича будут, как сейчас у вас. Экзотика – эротика.

– Да, выдумщик вы, Пётр Христианович. А жена ваша с девицей?

– Это моя двоюродная или троюродная даже сестра. Только приехала с Неметчины. Графиня фон Витгенштейн. Сиротка. Замуж хочу пристроить. Бесприданница, там-то всё имущество родственники поделили, чуть не на хлебе и воде сидела. Дам небольшое приданое. Не знаете Павел Никитич сваху хорошую?

– Тьфу на вас, Ваше Светлость!!! – замахал руками обер-полицмейстер, – Идите с женой разберитесь поперёд. А то толпу на половину Москвы зевак собрали. А кто там на вас похожий? Брат? Тоже с империи немецкой?

– Конюх. Подарок Платона Зубова. Потому и подарил, что похож больно. Ладно, пойду со старшей женой мириться. Да, шучу, Ваше превосходительство, – опять глаза у обер-полицмейстера по рублю Елизаветинскому.

Событие восемнадцатое

Самые худшие болезни не смертельные, а неизлечимые.

М. Эбнер-Эшенбах

Силою веры и волей можно излечить любую болезнь.

Парацельс

Антуанетта дулась. Не, не потому что он там себе трёх жён завёл, поверила про танцы, дулась, что у неё нет приглашения или билета на бал. На балы. В Кремль в Грановитую палату, где три ночи подряд будут балы, вход тоже по билетам и выдают эти билеты только самым именитым. Оно и понятно, палата – это только название. Сколько туда народу влезет? Так ещё ведь не танго танцевать, сейчас танцы простора требуют.

– Княжна я, мать твою, или не княжна!? – если с французского прононсного на русский поносный перевести, вопрошала блондинка.

– Ты, жена моя, мать моих детей, как ты могла такое подумать? – изобразил Никулина Пётр Христианович, – Конечно, пойдём, мне сам Государь обещал билеты дать, а Константин Павлович хотел с тобой потанцевать, лично мне сказал: «Хочу, говорит, с самой красивой, после императрицы, женщиной Российской империи полонез или мазурку сбацать. Прямо спать не могу, как хочу».

– Петер, ты лучший муж, пойдём в койку! – почти так.

Бросилась на шею, но вспомнила, что за скандалом наблюдают младшие жёны, отпустила общего мужа и оглядела хоромы. Весь низ занят абреками, и они там спят в тесноте и обиде. Князья всякие, а им на пол попоны бросили. Ну где их разместить в переполненной Москве? Но Марат не бухтел. А нет, бухтел, типа, когда ты сведёшь нас с императором? Зачем звал, если не можешь представить нас Александру? Князь ты или погулять вышел?

А верх тоже занят. Теперь и тут хоть на полу укладывайся. Три турчанки добавились или кто их знает, какой они национальности. Может азербайджанки, может персиянки. Но девахи чернявые и красивые. А ещё с ними увязалась тётечка от графа Шереметева. Тот сам её послал. Она татарка и худо-бедно понимала танцовщиц, ну и присматривает за, непривычными к русским порядкам, сотрудницами дербентского гарема. Ещё Ванька, ещё Стеша. И неожиданно, пока не было Петра Христиановича дома, привёз Тихон, посланный в Студенцы за Йоганом Бауэром, Василису Преблудную. Якобы Матрёна почувствовала, что она понадобится графу. Против Матрёны не попрёшь. Значит, и вправду, понадобится лекарка, а это ничего хорошего не сулило. Что-то плохое случится. Ну и сам немецкий управляющий.

Так что и верхний этаж весь народом заполнен. А весь двор лошадьми, которые за сутки столько навоза произвели, что можно завод по производству биодизеля открывать. Шестьдесят лошадей – это не хухры-мухры. Это полторы тонны навоза за сутки. А съели, а выпили? Нет, нужно быстрее организовывать встречу Марата с Александром и отправлять их назад. И не из-за навоза даже. Из-за времени года. Сентябрь ещё относительно тёплый месяц, а вот потом снег пойдёт, а абреки легко одеты и кони к большим морозам не привыкли. Простынут и те, и те.

Брехт утром, выдвинувшись на Слоне к Кремлю, корил себя, что не переговорил вчера с обер-полицмейстером, чтобы тот встречу устроил ему с императором, вот так на дурика ехать в Кремль, где теперь проживает Государь со всем семейством, не самое перспективное занятие. Поважней есть особы, которым тоже хочется с монархом пообщаться.

Так и оказалось. Подъехал он к Спасским воротам, а они заперты. Всё, разошлись гости. Если есть билет на бал, то приезжайте к восьми вечера. И раньше не надо, не запустим.

– Да, я князь…

– Пётр Христианович, ты чего надрываешься? – из-за плеча огромного гренадёра торчала курносая мордочка Константина Павловича – цесаревича.

– Ваше императорское…

– Обижусь, сто раз повторял, для тебя – Константин Павлович, – пьяненький, но не бухой. Так, навеселе.

– Константин Павлович, мне бы с Александром переговорить, у меня остановился в доме Пщышхуэ кабардинский. Это что-то навроде военного вождя и главного судьи у черкесов. Нужно. Это правильное слово, Константин Павлович, нужно, чтобы Александр Павлович его принял, как можно скорей, и пообещал заботиться о Кабарде и Моздок им вернуть, ну, я объясню императору, как с ним говорить и чего обещать. Этот разговор позволит предотвратить большую войну на Кавказе, в которой погибнут десятки тысяч наших солдат и офицеров. И они — черкесы - помогут нам при положительном исходе этих переговоров в войне с Персией или Ираном, которая вскоре начнётся, а потом и в войне с Портой. Тоже вскоре грянет.

– Стой. Стой. Пётр Христианович, ты наговорил как вице-канцлер целый. Провести тебя к Александру? А что? У него сейчас сестрёнка наша, Елена Прекрасная, с мужем – принцем Фридрихом Людвигом – сыном Фридриха Франца I, великого герцога Мекленбург-Шверинского. Ну, да ты знаешь. Был же на свадьбе.

– Конечно, Константин Павлович, – блин, нет этого воспоминания в мозжечке. Не в мозгах же. Там и нет мозгов. Инстинкты одни.

– Ну, пойдём. Расскажешь про черкесов своих, да и про Царицу Мариам грузинскую, и патриархов двух, что ты с нею заманил.

– Двух?

– Двух. Приехал с царицей Варлаам – архиепископ Грузинский и Давит V – Патриарх-Католикос армянский. Ох и ругается вице-канцлер Кочубей. Прямо слюной брызжет. Хорошо хоть матушка за тебя заступилась. Сказала: раз Пётр привёз их, то есть у него задумка. Пошли. Я тоже послушаю. Интересно, какая может быть задумка – эту мегеру грузинскую в Москву притащить.

Пока шли, налетел холодный ветер и стал развевать полы плаща Константина, так и норовившие опутать ему голову. А ещё этот же ветер прошёлся по загаженному двору Кремля. Десяток тысяч людей за один день превратили святыню в помойку. Бумажки, огрызки яблок, тряпочки цветные. Грустное зрелище. Так уже и стук молотков. Сотен молотков. Плотники и солдаты разбирали трибуны и амфитеатра, кончился праздник.

– Грустное зрелище, Константин Павлович, не находите? – поправил на нём плащ Брехт.

– А? А, да. Нажился кое-кто.

– Народу нужны праздники.

– Александр так же говорит.

Они по Красному крыльцу вошли в Грановитую палату. Члены царской семьи и несколько приближённых чиновников сидели в углу и трепались на французском. В центре внимания как раз и была, вторая дочь Павла, Елена. Муж, лопоухий пацан, сидел в глубоком кресле и дремал кажется. Елена что-то возбуждённо рассказывала матери – Марии Фёдоровне. Вошедших заметили. Чего бы не заметить? Деревянные каблуки сапог, подбитые железными подковками, громко цокали по полу, отдаваясь эхом по большому пустому помещению. Всю мебель уже вынесли, приготовив место для танцев.

– Костик, ну, где же ты пропал? – погрозила ему веером Елена Прекрасная.

Брехт подошёл, щёлкнул каблуками, поклонился.

– Ваше императорское Величество. Явился на расправу.

– Сашенька, ангел наш, повинную голову и меч не сечёт, – вступилась за него Мария Фёдоровна.

– Повинную ли? – Александр встал и похлопал по плечу Елену.

Стоп. Она через пару лет умрёт от туберкулёза, а сейчас симптомы есть? Да, сто процентов. Вон одно плечо ниже другого. Вон блеск в глазах. Вон бледность кожи. А ещё испарина на лбу.

– Ваше Императорское Величество, а могу я задать вашей сестре несколько не совсем скромных, но очень важных для неё вопросов.

– Пётр Христианович? – подскочила мать готовая защитить свою дочь.

– Мария Фёдоровна, это касается здоровья Её высочества. Да и всех вас тоже.

– Князь! Объяснитесь! – Нахмурился Александр. Желваки заходили.

– Мне нужно задать Елене Павловне сначала несколько вопросов. Медицинских.

– Разве вы эскулап? У вас какое образование, Пётр Христианович? – встал рядом с братом и Константин.

Надо, Федя, надо, подбодрил себя, струхнувший от такого напора, Брехт.

– Домашнее. Это сейчас не важно. Так я могу задать вопросы?

– Ну вы и настойчивы, князь. Задавайте.

– Давайте присядем, – Брехт угрюмо оглядел семейство и вскочивших царедворцев.

– Присаживайтесь, месье, – Александр плюхнулся в своё полукресло.

– Слушаем вас, Пётр Христианович, – разрядила наступившую за этим тишину Мария Фёдоровна.

– Елена Павловна, слабость, усталость, быстрая утомляемость – что-то из этого вам знакомо?

– Знаете, после рождения ребёнка я, и правда, стала быстро уставать и, точно, пройду немного и слабость в ногах.

– Пётр! Пётр Христианович? – подскочила императрица.

– Повышенная потливость. Особенно ночью? – забил следующий гвоздь Брехт.

- Я! Я! Она часто просыпаться в пот, – оказывается, этот подросток не спит. Принц, блин. И эти хороши: выдали девочку больную в пятнадцать лет замуж и в шестнадцать она уже родила.

– Князь? – встал снова Александр.

– Прошу всех сесть, - повысил голос Пётр Христианович. Сели. Испугались.

– Потеря веса. Да, можете не отвечать, по вам видно, Елена Павловна. Честно ответьте про кашель. Бывает?

– Чахотка! – взвизгнула Мария Фёдоровна и бросилась к дочери.

Глава 8

Событие девятнадцатое

...Ясновидцев - впрочем, как и очевидцев -

Во все века сжигали на кострах.

Владимир Высоцкий

Все же знают, что Ленин сделал, как только большевики пришли к власти?

Нет? Только сейчас всякие противники большевиков и прочие русофобы закричат, что начал экспроприировать и расстреливать. Садист. Не, не с этого начал, хотя не очень и жалко тех товарищей, у которых бриллианты отняли. Ладно. С другого начал. Он электрифицировал страну. А зачем он это сделал? Правильно, чтобы было куда включать электрошокеры. Которые садисты обозвали «лампочками Ильича». А зачем электрошокеры? Лечить страну от тысячелетнего летаргического сна.

К чему это? А к тому, что Брехт решил тот же способ использовать. Электрифицировать страну? Тьфу. Шоковую терапию применить.

– Чахотка! – взвизгнула Мария Фёдоровна и бросилась к дочери.

Бросились и все остальные.

– Стоять! Бояться! – гаркнул на всю Грановитую палату Пётр Христианович.

Романовы, и прочие Гогенцоллнеры, вскочили; кто ещё сидел, а кто был на пути к Елене Прекрасной, остановились, и только Мария Фёдоровна пренебрегла криком и, обняв дочь, залилась слезами.

К Брехту с закрытыми глазами подошёл Александр, встал напротив, и только после этого открыл их, из голубых его глаз ручьями слёзы бежали.

– Объяснитесь, граф! – на фальцет перешёл.

– Не прежде, чем вы все сядете в кресла и отойдёте от Елены Павловны. Это нужно и вам и ей.

– Костя, – Александр потянул подошедшего брата за руку, и они вдвоём оторвали мать от застывшей в ступоре Елены.

Мария Фёдоровна закрыла лицо руками, позволила усадить себя в кресло, и затряслась в плаче.

Нда, богатые тоже плачут.

– Граф!

– Разжаловали …

– Простите, князь. Слушаем вас, Пётр Христианович.

– Я не доктор, не врач, – Брехт оглядел семью венценосную и побелевших, стоящих теперь у стены, всяких набольших бояр. Правильно поступили, даже не зная почему.

– Говорите уже, Пётр, – всхлипнула Мария Фёдоровна, по-немецки всхлипнула. На родном языке рыдать легче.

– Повторюсь, я не доктор, но несколько советов дам. Первое и самое важное: всех докторов, что наблюдали Елену Павловну рассчитать, высечь до полусмерти на Марсовом поле, оскопить и отправить на Родину. Не заметить признаки чахотки, регулярно наблюдая пациентку, может либо враг, либо враг и дурак к тому же.

– Пётр Христианович, вы забываетесь, - чирикнул стоящий ближе всех к семейству граф Кочубей.

– Второе, не допускать больше до принцессы ни одного доктора.

– Пётр Христианович! – теперь все вместе, но не синхронно, получилось вразнобой.

– Третье, чахотка – заразное заболевание. При разговоре передаётся на расстояние около половины сажени, при кашле – на две сажени. Кроме того, все вещи больной заразны. Потому нужно до минимума свести контакты вашего семейства с Еленой Павловной. Как и у любой заразной болезни, у чахотки есть скрытая фаза. Подойдёт доктор к Елене Павловне, она на него кашлянет и он не заболеет, но заразится и пойдёт докладывать вам, Государь, и заразит вас. Про эпидемии чумы и холеры вы все знаете. Тут разница в том, что болезнь протекает очень медленно и, в первые месяцы или годы, незаметно для окружающих и даже для самого больного.

– А как же лечить? – Константин повернулся за поддержкой к стоящим за ним царедворцам.

– Чахотка не лечится. Известны буквально несколько случаев из десятка миллионов больных, когда болезнь полностью отступила.

– Да что же это такое? Зачем вы его слушаете, Ваше Императорское Величество?! – Кочубей дёрнул за руку стоящего рядом Николая Николаевича Новосильцева, члена Негласного комитета и будущего президента Императорской Академии наук.

– Хватит кликушествовать, граф. У вас есть предложения? – не дождавшись поддержки от соседа, прикрикнул на Петра Христиановича граф Кочубей.

– Ваше Императорское Величество?

– Говорите, князь! – надавил на «князя» Александр.

– Первое, не допускать беременности. Приставить к Елене Павловне женщину, которая не даст порывам страсти совершить непоправимое. Я бы… Нет. Ладно. Я бы вообще прервал контакты Елены Павловны с принцем на время.

– Милостивый государь… – попытался чирикнуть принц Фридрих Людвиг, сын Фридриха Франца I, великого герцога Мекленбург-Шверинского, который герцогом так и не станет. Умрёт раньше отца. Великим герцогом станет его сын, ну и сын Елены, понятно. Мальчик где-то там сейчас, в Неметчине.

– Если этого не сделать, то повторная беременность убьёт Елену Павловну.

– Пётр. Пётр Христианович! Но, ведь, что-то сделать можно? Вы же, раз начали этот разговор, знаете, что делать! – вскочила и бросилась к нему Мария Фёдоровна.

– Нужно отвезти Елену Павловну в мою деревню Студенцы. У меня там есть травница Матрёна. Ведьма, та самая, про которую я рассказывал. Она улучшит состояние принцессы. А в это время около Анапы или Судака нужно строить тёплый терем из кедра. Большой, просторный, с огромными комнатами и большими окнами, повёрнутыми на юг. Очень большими окнами, во всю стену. Эта болезнь боится солнечных лучей. Кроме того нужен сухой климат. Елене Павловне придётся переехать в Крым навсегда. Это существенно продлит её жизнь, а ещё нужно бросить все дела и, выкопав на Кавказе сосны, отвезти их к этому месту и посадить там большой светлый сосновый лес. Фитон… Ароматы, что испускают нагретые солнцем сосны, тоже помогают больным. Да и, конечно, нужны травы. Матрёна… Она не знает трав Крыма. Посылать её с принцессой – не правильное решение. Нужен местный травник или травница. Нужно отправить в Крым, негласно, людей неприметной наружности: и русских, и татар, и греков – и чтобы в Крыму о них не знали. Они должны походить по всем селениям, расспрашивая о лекарях народных, о травниках. Потом собраться и выявить несколько потенциальных кандидатов на роль лекарей Елены Павловны. Потом собрать этих людей и переговорить с ними. Зачем секретность? Элементарно. Найдутся дураки-чиновники, которые захотят выслужиться и подсунуть именно своего лекаря. Возможно, он и будет хорошим лекарем, а возможно, окажется шарлатаном. Этот вариант нужно исключить. Посланные люди должны выявить травников, которые на самом деле лечат людей и скотину; должны быть выздоровевшие, очевидцы. Это действительно просто, к хорошему травнику будет стоять очередь. Народ не обманешь. К шарлатанам он не пойдёт. Нет, сначала-то пойдёт, но убедившись в том, что это – брехло, а не лекарь, ославит, и поток, желающих поправить здоровье у шарлатана, иссякнет.

Ну и, конечно, Матрёна будет присылать свои сборы или отвары. Хотя нет, отвары скиснут. Сборы и рецепты, как их заваривать. Возможно спиртовые настойки.

– Звучит так, словно вы готовились, Пётр Христианович, – Константин криво усмехнулся.

Событие двадцатое

Когда на грабли наступают политики, шишки достаются народу.

В. Зубков

– Вы же знаете, Константин Павлович, зачем я просил вас провести меня к Государю? – Брехт пожал плечами. Может, не нужно было из себя эскулапа изображать? Нужно. Крым точно продлит жизнь Елене и ещё это подтолкнёт богатых людей строить дачи в Крыму для больных жён и детей. Обустроят дороги. Может канал проведут из Днепра. Если пленить в России сотню тысяч наполеоновских солдат, то чем не общественно полезный труд для них.

– Да, конечно. Злюсь неизвестно на кого. В одном граф, ах да, князь, я с вами не согласен. Однозначно против. Это про докторов придворных. Выпороть, оскопить и отпустить? Я против. Выпороть обязательно. Оскопить зачем?

– Чтобы дураки и предатели не плодились, – буркнул Пётр Христианович.

– Ну, да, поддерживаю. А вот дальше я против. В Сибирь, на Колыму, отправить травы изучать. Вот вы, граф, тьфу, вот ты, Пётр, сказал, и я теперь сам отчётливо вижу, что Елена больна, а доктора её регулярно осматривали.

– Костик, нужно думать, что делать с Леночкой, а не что делать с докторами, – всхлипнула Мария Фёдоровна.

- Господа, вы не оставите нас? – поднялся Александр. – Все. Нам нужно в семейном кругу посоветоваться. Да, Пётр Христианович, вы далеко не отходите. Постойте за дверью. Матрёна ваша нам ведь прямо сегодня понадобится.

Царедворцы потянулись к выходу из Грановитой палаты, при этом граф Кочубей ненароком толкнул Брехта плечом. Наивный. Бандеровец. Сколько он весит и сколько Витгенштейн. Отскочил сам, как бильярдный шар от борта. Зашипел.

– Господа! – видимо заметил Александр.

Брехт поклонился и вышел. Нет. Все эти начальники не разошлись – стояли, жиденькой толпой окружая Петра Христиановича. Вопросы у господ были. Первым не выдержал Шереметев. Тот самый, который женится или уже женился на своей крепостной Прасковье Жемчуговой. Граф пожевал тонкими губами, пробуя вопрос на вкус, поправил седые волосы, потом ленту голубую Андрея Первозванного через плечо надетую и, не смотря на Петра Христиановича, просипел.

– Князь… Кхм, Пётр Христианович… Кхм. Прасковья моя тоже подкашливает.

– Да кто-бы сомневался! – нет, не сказал. Из-за того что народ живёт в гиблом климате Санкт-Петербурга, ежегодно умирает сотни и тысячи людей от туберкулёза.

– Николай Петрович, она в Москве?

– Конечно, со мной приехала. Вы же придёте на бал, что я даю в честь коронации Александра Павловича? – наконец посмотрел Брехту в глаза. Довольно высокий. Лет пятьдесят. И сам, скорее всего, уже заразился туберкулёзом, если Прасковья Жемчугова больна. Что-то Брехт смутно помнил про то, что актриса эта почти сразу умрёт, после того как выйдет замуж. Выходит, скоро совсем.

– Николай Петрович, если император решит отправить Елену Павловну в мою деревеньку, то подруга ей там совсем не помешает.

– Пётр Христианович, вы прямо с груди камень у меня сняли. Я догадывался о болезни Прасковьи Ивановны, но даже себе признаться боялся. Голос ещё потеряла. А терем в Крыму я прямо сегодня дам команду управляющему начать строить и лес сажать. А наши сосны не подойдут? – деятельный товарищ.

– Не знаю. Климат разный. Там засушливый. Не знаю.

– Да и ничего. Кавказские сосны, так кавказские. Пошлю мужичков. Ах, да. Вы же этих абреков, что сейчас у меня проживают, дадите парочку, чтобы быстрее и без жертв обошлось.

– «Дать» не правильное слово, но я с ними переговорю. Думаю, сумеем договориться.

– Ох, и обяжете меня. Пётр Христианович, сейчас откланяюсь, побегу Прасковью в дорогу собирать.

Брехт посмотрел на удаляющегося театрала, мысль какая-то в мозгу свербела, но на поверхность не вылазила. Что-то там сыном? А вот интересно, если мать больна туберкулёзом, то почему сын не болеет? Ведь у Елены сын проживёт приличную жизнь и станет великим герцогом Мекленбург-Шверинским.

– Милостивый государь! – вывел его из попыток вспомнить что-нибудь про сына Прасковьи Жемчуговой и графа Шереметева, противный голос Кочубея. – Объясните, кто вам дал право приглашать на коронацию царицу Мариам и её детей? И уж тем более, кто вам дал право приглашать иерархов грузинской и армянской церквей? – и смотрит и зло, и презрительно, и повелительно одновременно.

– Государь, говорите? Так, не государь я вам, граф, – Ваньку изобразил Пётр Христианович.

– Милостивый государь! – взвился вице-канцлер. Петушок. Как это по-украински? Кочет. Кочет не вскочит…

– Чего это я «милостивый»? Я не милостивый. Я злой тевтонский солдафон.

– Объяснитесь, князь! – точно кочет. Чего только хочет?

– Так и быть, милостивый гос… сударь. Вокруг царицы Мариам Георгиевны плетётся целый клубок интриг, она снюхалась с персами, и призывает их напасть на Грузию, хочет посадить одного из сыновей покойного царя Георгия XII на трон. Ну, про царя Давида вы всё знаете и про третью жену Георгия XII. Стоит ли плодить там смуту?! Нужно всех Багратионов вывезти в Россию и расселить их по разным городам, чтобы не могли и тут заговор спланировать. Тяжело плести заговор об убийстве, скажем, Александра Павловича, если один сын будет в Москве, другой в Петербурге, третий в Киеве, а четвёртый в Архангельске. Сама Мариам добровольно не поехала бы, да и детей бы, по крайне мере, своих, не пустила. А так – замечательный повод удалить их всех из Грузии. Надеюсь, милостивый государь, у вас хватит ума не отпускать их обратно.

– Уж не вам решать, сударь! – Как можно доверить этому человеку управлять внешней политикой России? Ничего, кроме амбиций. Ему по фиг на Россию. Ему просто власть нужна и благоволение Александра. Ц. Чего не везёт-то России на министров.

– Теперь по патриархам. Я их не приглашал. Клянусь. Можете поинтересоваться у них самих. Вам бы радоваться, милостивый государь. Не сегодня-завтра начнётся на Кавказе война с Ираном или Персией. Фетх Али-шах не простит России присоединение Картли-Кахетинского царства. И вот тут важно иметь грузин, которые окажутся в нашем тылу не противниками, готовыми всадить нож в спину, а союзниками, пусть их военные силы не велики, но хотя бы не надо будет держать войска в Тбилиси. Потому нужно обязательно заручиться поддержкой Варлаама - архиепископа Грузинского и удалить из Грузии всех Багратионов. Всех до единого, и желательно ещё и большую часть князей. Пригласить их в Петербург на военную службу. Сделать шефами полков. Вреда не причинят, а пользы от них и не нужно. Его святейшество, ну, не знаю, как у него этот сан называется, пусть даст команду во всех грузинских церквях и храмах читать проповеди о роли России и Государя нашего в том, что на Кавказе вскоре наступит мир и благоденствие.

И точно те же доводы по Каталикосу. Только с точностью до наоборот. Если руководство армянской церкви будет за нас, то уже в тылу персов будет наша пятая колонна (блин, Франко ещё не родился), те, кто поддерживает нас, они в самый ответственный момент могут поднять народ против поработителей иноверцев – персов. Ну или хотя бы разведчиками работать. Имея данные о противнике, воевать проще. Так что, мой вам совет, Виктор Павлович, пните там народ в Вашей Коллегии Иностранных дел. Пусть облизывают патриархов. И сами встретьтесь, заверьте их, что, если что, то Россия всегда придёт на помощь. Тут единоверцы и друзья, там поработители и враги, которые притесняют их веру.

граф Шереметев

Событие двадцать первое

По-настоящему храбрым людям незачем драться на дуэли, но это постоянно делают многие трусы, чтобы уверить себя в собственной храбрости.

Эрнест Хемингуэй

Договорить им не дали. Граф Кочубей только хотел высказать этому выскочке и солдафону, что не с его скудным умишком лезть в политику, как дверь открылась. На пороге нарисовалась курносая голова, а потом и всё остальное тело цесаревича Константина Павловича. Голова эта оглядела притихших царедворцев и остановила на Кочубее свой взгляд васильковый.

– Виктор Павлович, если вы не против, то я заберу вашего собеседника. Политика – это важно, но здоровье нашей сестры и, как выяснилось, и всех нас, да и вас в том числе, важнее. Если чахотка заразна, то все мы теперь, как я понимаю, заражены. Хотелось бы пожить ещё. Чего и вам советую. Пойдёмте Пётр Хрис…, пойдём, Пётр, у нас возникли вопросы требующие незамедлительного ответа, – цесаревич открыл дверь пошире, пропустил туда этого выскочку бородатого и закрыл её, чуть не прищемив носы сунувшихся за Витгенштейном царедворцам.

Граф Кочубей, не стал дожидаться, чем всё закончится. Этот немец так выбесил его, что он решил начать действовать немедленно. План был выработан давно. Нет, начать надо с другого. У него не вышло по совету тестя доказать связь графа с вдовствующей императрицей. Ни фрейлины, ни слуги в Зимнем дворце и в Гатчине, которых нанятый им человек подкупил, не готовы были поклясться, что что-то было между графом Витгенштейном и Марией Фёдоровной. Да, граф оставался с императрицей наедине, но ни растрёпанной одежды, ни, тем более, подозрительных звуков слышно не было, а на ночь, огромный немец, ни в Зимнем, ни в Гатчинском дворце, не оставался.

Удалось только нарыть, что дом графа частенько посещает баронесса Бенкендорф, точнее теперь графиня Ливен. Вот у неё точно был роман с графом Витгенштейном. Отчаявшись найти компромат на Петра Христиановича, граф Кочубей решил стравить Христофора Андреевича Ливена с Витгенштейном, но, открыв Ливену связь жены с этим солдафоном и выскочкой, Виктор Павлович добился обратного. Начальник военно-походной канцелярии Его Величества граф Ливен поиграл желваками и попросил Кочубея не лезть не в свое дело и, вообще, пореже ему на глаза попадаться, а когда Виктор Павлович уходил, то расслышал явственно «сморчок», но не обернулся. Испугался, что генерал вызовет его на дуэль.

Пришлось придумывать им с тестем новый план. Простой. В Петербурге это не очень распространено, но в Европах, по которым оба путешествовали преизрядно, бретёров полно. Не угоден тебе какой господин, так найми профессионального дуэлянта. Заколют твоего недруга в поединке. А не заколет этот, и такое бывает, так за деньги мгновенно сыщется второй. А ты, вроде, как и ни при чём. Труп же врага от того, что это не ты его трупом сделал, хуже не станет. Это всё равно – труп врага.

Бретёр нашёлся не сразу, нужно было так всё устроить, чтобы он не надумал прийти, скажем, и рассказать все графу Витгенштейну, наёмный убийца по определению не мог быть честным человеком. У заказчика денег взял, а потом и сдал его врагу. И с того денежки поимел, да ещё и больше. Пришлось действовать через того же человечка, что и горничных с фрейлинами подкупал, ну, не вышло там, это не значит ещё, что этот шельмец не ловок. Может, и врут всё, и нет ничего между Марией Фёдоровной и графом. Тьфу, князем теперь. Чувствовал Виктор Павлович, что нужно спешить. Вон Витгенштейн теперь князь и кавалер ордена Андрея Первозванного. Так может высоко подняться, что и не достать до него будет. А ещё сегодняшнее происшествие, если ему удастся пусть не вылечить, но отсрочить смерть Елены Прекрасной, то Александр его очень высоко вознесёт. Да какой пример, вон и Шереметев уже в друзья к Витгенштейну набивается. Нужно срочно его устранять.

Насколько понял граф Кочубей своего ушлого малого, бретёр был отменный – польский улан, который сбежал после какой-то очередной смертельной дуэли из Пруссии, которой при разделе отошло герцогство Варшавское. Из Варшавы и сбежал. Причём ещё с двумя уланами, бывшими у него в секундантах. Кого-то влиятельного зарубил на дуэли поручик Волк-Ланевский.

Сегодня удачный день. Будет бал в Грановитой палате. Теснота, давка, случайно наступит этот медведь Витгенштейн на любимую мозоль Кшиштова Волк-Ланевского, и тот его на дуэль вызовет. Ну, а дальше всё понятно. А чтобы наверняка, то и двое его секундантов повторят вызов на дуэль. Один-то из троих точно прикончит этого медведя неповоротливого.

Глава 9

Событие двадцать второе

При этом глаза его делались чрезвычайно сладкими и лицо принимало самое довольное выражение; впрочем, все эти прожекты так и оканчивались только одними словами.

Гоголь Н. В. Мёртвые души

Семейство опять было в слезах и соплях. В том числе и Александр. С первого взгляда можно было понять, что не до чего не договорились, жалели Елену и себя. Можно понять, не каждый день приходит дуболом и такие известия в лицо выплёскивает. Про шоковую терапию не слышали.

– Пётр Христианович, а можно подробнее про вашу деревню? Даже не село? Там храм есть? – Александр вспомнил, что он император.

– Хороший вопрос, Ваше имп…

– Пётр Христианович, для вас отныне только Александр Павлович. Продолжайте, – и носик задрал, какую же милость оказал этому немчику. Ах, да – медведю немецкому.

– Александр Павлович. У меня деревенька в сорок дворов. Храма, да даже часовни нет. Есть школа для детей. Летом пустует, сейчас уже скоро занятия должны начаться у детей, но перенесём их в другое помещение, можно пока школу пере…

– Александр, нужно дать команду построить срочно в деревне у Петра церковь и терем, как он описывал, – встала с кресла Мария Фёдоровна.

– Нет. Извините, Мария Фёдоровна. Нельзя этого делать. Вы не представляете, как громко строятся церкви и терема. И как не быстро. Деревянный сруб должен выстояться. Это год. Нужно пока переделать школу. Ну и у меня там есть дом. Он не большой, но его недавно отремонтировали. Можно и в нём разместить. Там два маленьких сына моих. Их вместе с женой на время переведу в мой московский дом. Слуг оставлю. А по церкви и терему буду премного благодарен, как только Елена Павловна поедет в Крым. Ей, уверен, полезно будет через год вновь поселиться на время в Студенцах. Нужно чтобы Матрёна продолжила наблюдать принцессу и лечить. А пока всё же нужно переделать наскоро школу.

– Так не пойдёт, – Александр головой затряс.

– Нет, у меня там нормальный дом, – не понял этого «нет» Брехт.

– Мы же стесним вас, так не пойдёт! – хрень-то какая. Чистоплюи. Рыцари, блин, последние.

– Нет альтернативы.

– А нельзя Матрёну вашу перевезти в Москву. Не знаю, в Лефортовский дворец или в Коломенский дворец?

– Мария Фёдоровна, просто поверьте, что в Студенцах Елене Павловне будет лучше. Да, извините, но я дал согласие, только что, поселить в Студенцах и Прасковью Жемчугову: очень просил за неё граф Шереметев. Я подумал, что Елене Павловне подруга понадобится с общим несчастьем.

– Это замечательно, князь, – пискнула вышедшая из ступора принцесса.

– Вот и я так подумал. Пару дней есть и, если ваши величества решат чуть облагородить школу...

– Вы так уверены, Пётр, в этой своей ведьме Матрёне? – с надеждой в положительном ответе взглянула на него вдовствующая императрица.

Уверен ли? Нет. Может она и не умеет лечить туберкулёз. Он не доктор, но читал же книжки в будущем про собачий и барсучий жир, про мясо собак, про размолотых насекомых – медведок. Ну а про травы Матрёна точно всё знает. А ещё белковая диета. Можно и соляную пещеру сделать.

– Ваше императорское… Александр Павлович. В районе Царицына, на левом берегу, примерно в ста верстах на запад, есть озеро Эльтон. Оно солёное. Нужно послать туда экспедицию, чтобы напилили пласты соли и, именно этими пластами, доставили ко мне в Студенцы. Много – сотню телег. Чем крупнее и толще пласт, тем лучше. Я слышал, что пребывание в соляных пещерах помогает больным с лёгочными заболеваниями. Основное полезное свойство таких пещер обеспечивается мельчайшими частицами соли, распылёнными в воздухе. При разумном подходе они благоприятно влияют на здоровье человека. Мне… рассказывали, что один сеанс пребывания в соляной пещере равнозначен четырём дням отдыха на морском побережье. Можно сделать искусственную пещеру. Большая комната, в которой построены стены из пластов соли, а снаружи топятся печи. Да и вам всем нужно обязательно посещать эту пещеру. Вы все заражены. Просто на разных людей эта болезнь действует по-разному. Одного за год убивает, а другой и несколько десятков лет живёт. Победил организм болезнь. Лучше, однако, организму помочь. И раз уж об этом зашёл разговор, то послушайте моего совета Го... Александр Павлович, нужно перенести столицу из губительного климата Петербурга в другой город. Москва не очень удачное место. Тут сплошные болота и она далеко от Европы. Конечно, нужно ближе к Европе. Киев хорошее место. Тем более – это первая столица Руси. Одесса, на море, Херсон. Я бы Киев посоветовал.

– Давайте про столицу пока не будем. Про Елену нашу пока поговорим, – остановил увлёкшегося Брехта Александр.

– Конечно, Александр Павлович. Елене нужна белковая диета и витамины.

– Что белковая? – все хором.

Блин блинский.

– Нужно мясо, орехи грецкие, вообще орехов побольше, любых. Мясом-то я их там обеспечу, а вот грецкие орехи и ещё обязательно оливковое масло, вам проще добыть. В Бразилии есть орех макадамия. Его бы ещё как-то заказать. В Португалию может. Сыр нужен, но сыроварню я там уже построил. Да, и всё это нужно и вам, – Брехт помнил, что Елизавета, жена Александра, скромно сидящая сейчас в уголке рядом с креслом Елены, заболеет чахоткой и умрёт, почти сразу после Александра. Кстати в Таганроге, он окажется, потому что решит перевезти больную жену в Крым. Обустраивать будет там для неё Левадию, кажется.

– Хорошо, я сегодня же переговорю с графом Кочубеем. Достанем орехи. А графу Ливену дам команду добыть вам пласты соли. Пусть полк пошлёт. Так надёжней будет. – Александр обернулся к тому месту, где стояли до этого царедворцы. А там нет никого. – Сегодня же. Что-то ещё, Пётр Христианович?

– Нужен жир сурка. Клич бросить охотникам.

– Найдём. А вот по Крыму, там же надо и прислугу размещать.

– Конечно. И тут мне такая мысль пришла. Почему бы там не построить город больничный для страдающих от ту… чахотки. Белые дворцы из местного известняка, парки, много богатых людей захотят там детей или жён больных пристроить. Дорогу бы обустроить. По бокам в несколько рядов деревьями обсадить, чтобы пыли на ней меньше было. Больным-то людям пыль противопоказана.

– Пётр Христианович, вы с каждой минутой всё новые прожекты рождаете. Можно мне поручить вам один общий прожект по борьбе с чахоткой разработать, вот со всеми этими советами, что вы нам дали, – опять задрал носик император.

– Как прикажете, Го… Александр Павлович. Буду рад послужить вам и Отечеству.

– Отрадно. Давайте пока на этом закончим. Вы, Пётр Христианович со своей стороны готовьте переезд Леночки, а мы начнём со своей. Время, я понимаю, дорого.

– А я? – пискнул неожиданно немецкий принц Фридрих Людвиг Мекленбург-Шверинский, муж Елены.

Событие двадцать третье

Ей-ей, и почестей никаких не хочу. Оно, конечно, заманчиво, но пред добродетелью всё прах и суета.

Николай Васильевич Гоголь, из книги «Ревизор»

Брехт уже щёлкнул каблуками деревянными и стал разворачиваться, когда вспомнил о том, зачем ломился в Кремль. Не-не. Туберкулёз туберкулёзом, а политика важней в разы.

– Ваше Императорское Величество!

– Я же просил, Пётр Христианович.

– Нет, я сейчас как должностное лицо к вам обращаюсь.

– Говорите, генерал, – Александр выпрямил спину. Ну а чего – настоящий император. Не зря его бабка готовила. Прямо так и хочется перед ним вытянуться. Учителя подкачали, типа Фредерика Лагарпа. Вбили пацану в голову завиральные идеи. Целый Наполеон понадобится, чтобы их оттуда выбить.

– Ваше Императорское Величество, очень важно срочно принять тех послов, что я привёз. От этого зависит спокойствие всего Кавказа. Если те кто приехал со мной станут нашими союзниками, то не погибнут десятки тысяч русских солдат, и мы выбросим с Кавказа Персию и Турцию. Кавказцы гордый народ и очень обидчивый. Их нужно принять, обласкать, наградить нашими орденами. А ещё нужно создать в Моздоке училище суворовское срочно для детей знати с Кавказа. И дети их если будут у нас, то не станут родители бунтовать. А эти дети потом, обучившись у лучших русских офицеров, выучив язык наш и культуру, станут продвигать наши интересы на Кавказе, когда сами станут князьями. Даже две школы надо. Одну мусульманскую, другую христианскую. Там и армяне есть, и грузины, и осетины, хватает и у других народов христиан.

Блин. Извините, Александр Павлович опять понесло. Сейчас важно, как можно быстрее, поговорить вам с послами и князьями, что со мной приехали. И я не знал, что они приедут, но это тоже важно: встретиться вам с иерархами грузинской и армянской церквей, что приехали на вашу коронацию.

– Да. Я вас понимаю, Пётр Христианович. Долг Государя превыше всего. Спасибо, что напомнили. Завтра в двенадцать я устрою здесь приём для ваших абреков. А вы подойдите к одиннадцати, расскажете мне, как с кем себя вести. Что-то ещё?

– Нет. Спасибо, Александр Павлович.

– Постойте князь. Давайте-ка знаете, что сделаем. Я возьму на время орден Святого апостола Андрея Первозванного у Елизаветы, и вручу его вам на ленте в присутствии послов и князей ваших. Пусть видят, что Мы вас ценим. Потом закажите у ювелиров придворных и вернёте орден императрице.

– Это вы здорово придумали, Александр Павлович. Очень правильный ход. Осмелюсь только предложить и послов с князьями наградить. Не таким высоким орденом, но Владимиром первой степени хотя бы.

– Кхм. Вы же знаете, что мой отец реформировал наградную систему, и исключил за время правления ордена Святого Георгия и Святого Владимира из числа императорских орденов. Мне советовали вернуть их. Решено, сегодня же я издам манифест «О восстановлении орденов Святого Георгия и Святого Владимира во всей их силе…».

Домой Брехт добрался уже после обеда, замахал руками на женщин, решивших в хозяек поиграть, и дал команду готовиться к балу. В последний момент вспомнил про бал. Александр отправил его домой и сказал, что три билета ему привезут. До танцев этих оставалось ещё несколько часов, и Брехт решил пройтись по модным салонам, если они открылись и заказать Ваньке форму, раз он теперь целый сержант гвардии. Посчастливилось сразу, несмотря на праздники мастерская была открыта, и зелёное и красное сукно было. Минус был один. Срок готовности две недели. Всё равно заказали. А заодно и Брехту новый ментик с доломаном синего, наконец, а не голубого цвета. Поинтересовался мастер и орденами. Есть же у генерала?

Брехт фалеристикой не занимался и попав сюда с удивлением обнаружил, что параллельно существует два типа орденов. Одни настоящие из серебра, золота и бриллиантов, а вторые, которых гораздо больше – это просто вышитые на тряпочке. Ну, есть смысл. В атаку бежать с настоящими орденами опасно, оторвутся, а стоят они сейчас как годовое жалование и их нужно заказывать за свой счёт. Тот же орден Святого апостола Андрея Первозванного стоит в придворной мастерской изготовить 500 рублей, а это равносильно генеральской зарплате. Потому металлические ордена надевали только на парады и балы, а так все орденские звезды были вышитыми. А ещё у металлических орденов заколки страшно ненадёжные. До винтовых ещё не додумались. Сейчас это два ушка на ордене, в которые вставляется булавка типа гвоздя. Потерять – раз плюнуть. Так что Брехт согласился на вышитые звёзды к своим новым орденам.

Событие двадцать четвёртое

Не скрещивай шпаги с тем, у кого её нет!

Станислав Ежи Лец

В России две беды – это маленькие танцевальные залы и дураки, которые навыдавали туда огромное количество пригласительных билетов. Как потом напишет Иван Алексеевич Второв, который здесь где-то сейчас мельтешит: «Я был на двух балах и толпился в тесноте между блестящего общества кавалеров и дам. Кто успел приехать прежде, тот и прав, а опоздавшие не могли продраться, кроме самых знаменитых вельмож. Вся императорская фамилия была тут, иностранные посланники и проч. Между прочих обращали внимание многих магометанской религии муфтий с двумя жёнами своими, покрытыми с головы до ног тонкими прозрачными покрывалами. Величина Грановитой палаты не соответствовала многочисленному собранию, и едва могли раздвинуть узкую дорожку для польского танца, в коем танцевал в первой паре император с супругою».

Ничего не добавить, не убавить. Антуанетте и Стеше повезло. Их пропустили, так как они были с Петром Христиановичем. Но и всё, везение на этом закончилось. Танцами это назвать было нельзя. Просто давились, обливаясь потом и слезами люди набитые в залу, как шпроты. Брехт всё время опасался, как бы кто не раздавил его спутниц.

– Может, ну его, домой пойдём? – прокричал он дамам, но услышан не был. Музыку слушали и глазели. В это время преображенские офицеры всё же смогли, в центре зала, раздвинуть дорожку шириной около трёх метров, и император с Елизаветою в самом деле прошлись в польском танце. Брехт уже было хотел пойти с Антуанеттою тоже сбацать чего похожее. Дарьюшка Бенкендорф в перерывах между скачками занималась с графом плясками. Смеясь над неуклюжестью медведика. Немного научился этим изящным танцам. Хотел. Только настроился, как неизвестно откуда, из толпы, вынырнул молодой человек в штатском платье и, толкнув Антуанетту, наступил Брехту на ногу. Даже не наступил, а умышленно топнул по ней. И ведь целился гад, попал каблуком по мизинцу. И стоит рожи корчит. Скривился в презрительный такой ухмылке. Потом уже, анализируя ситуацию, Брехт понял, чего этот рыжий кривится. Он ждал, что оскорблённый граф фон Витгенштейн его на дуэль вызовет. Только вот Брехт – это не аристократ с манерами. Потому, на автомате, как учили, без большого замаха в кривящиеся губы и рыжие усики впечатал Пётр Христианович правой, костяшками пальцев. Губу порвал, зубы штуки три выбил и костяшки пальцев об остальные, только обломанные, зубы в кровь изодрал.

Рыжий вылетел на дорожку, к счастью не на танцующих, подскочил, размазал кровь по лицу и бросился к Брехту.

– Вы подлец, сударь, я вызываю вас на дуэль! – и сразу два похожих субъекта рядом образовалось. Один так вообще брат, наверное.

Так хотелось оплеуху засветить этому рыжему. И французский какой-то странный. Шипящий.

– Пётр Христианович? – вынырнул, блистая золотом мундира и голубой Андреевской лентой, граф Шереметев сбоку откуда-то. – Что-то случилось?

– Я вызвал графа на дуэль! – прошипел рыжий.

– Пётр Христианович? – Нда. Брехт передумал оплеухи развешивать. Больно много народу.

– Николай Петрович, будете моим секундантом? Этот невежда толкнул умышленно мою жену.

– Вы лжец, сударь! – шепелявя взвизгнул рыжий, и размазал, умышленно же гад эдакий, кровь по лицу. – За вами выбор оружия, я надеюсь вы выберете оружие дворянина – шпагу.

Вона чё? То есть этот хмырь рыжий специально ждал, чтобы граф его вызвал на дуэль и тот выбрал, как вызываемая сторона, шпагу. Хрен тебе за воротник, родной.

– Хорошо. Я выбираю ножи. Я их с собой принесу.

– Ножи, вы сиволапый мужик, а не дворянин!

– Я сиволапый мужик, и я убью вас, дорогой друг беззубый, ножом. А теперь пошёл вон. Пусть ваши секунданты договорятся о встрече с моими. Время завтра в восемь утра. В одиннадцать меня ждёт император. Пошёл вон.

– Пётр Христианович! – покачал головой граф Шереметев.

– Николай Петрович, я вам всё объясню. Только не сейчас, мы и так привлекли слишком много внимания. Договоритесь, пожалуйста, с секундантами этого товарища. Чувствую, что это всё неспроста. Пусть вторым секундантом будет Каверин. Это важно. Только пусть будет в штатском.

– Вот уж дела непонятные. Вы уверены, Пётр Христианович? – всё ещё мялся сенатор бывший.

– Уверен. Это важно.

– Хорошо, я всё сделаю. А где вы проживаете? – решился, наконец, граф.

– Павел Никитич знает. Дом с мезонином в конце Пречистенского бульвара, почти на набережной.

– Петер, что это всё значит? – бросилась к нему жена, когда отошёл граф Шереметев.

– Сам не понял, – это про себя. – Всё в порядке, любимая. Этот наглец позволил себе грубость в отношении тебя. За это поплатился.

– Теперь ты будешь драться на дуэли? Он может тебя убить?! – и слёзы потекли ручьями.

– Ну, что ты, любимая. Я ему завтра объясню, что толкать моих жён вредно, и он извинится.

– Жён?! – и слёзы высохли, голубые молнии полетели. Чего и добивался.

– Это всё мой плохой французский. Жену, конечно. Этот невежда завтра извинится, и я его прощу.

– Петер?

– Честное пионерское. Или ты хочешь, чтобы я его покалечил немного?

– А он не может тебя убить? - опять набрякли капельки.

– Где он и где убить? Но если хочешь, то я ему и остальные зубы выбью, что бы он шипеть не мог на тебя.

– Он поляк.

– Поляк? – ну-ка, ну-ка. – Как ты определила?

– По акценту, и он ругался по-польски.

– Пошли танцевать, радость моя. Хорошую новость ты мне сейчас сказала. Я ему скажу, что ты тоже полячка, и он тогда обязательно извинится. Всё, пошли, я вас приглашаю, княгиня.

Поляк, значит. Ох, как замечательно! Кто-то прямо подыгрывает.

Глава 10

Событие двадцать пятое

Благородный муж безмятежен и свободен, а низкий человек разочарован и скорбен.

Конфуций

Пятно на мундире можно прикрыть орденом.

Евгений Кащеев

Пётр I ввёл смертную казнь для всех участников дуэли, но так никого и не повесил. А уж потом и тем более. Ещё милостивей для дуэлянтов законы стали. Мартынова за дуэль с Лермонтовым на богомолье отправят в Киев. Брехт на богомолье не хотел. Дантеса за убийство Пушкина вышлют. Тоже не вариант. Только план, как не поехать в Киев молиться, созрел у Брехта сразу, лишь только жена опознала в рыжем товарище поляка. Насколько понял Пётр Христианович, Александр всю выстроенную им с риском для жизни польскую историю спустил на тормозах. В унитаз смыл. В Белоруссию будущую отправили один пехотный полк, и несколько десятков офицеров поляков, из Санкт-Петербурга, перевели в другие города, часто с серьёзным повышением в звании. И всё! Ничего не получилось у Брехта. История опять над ним посмеялась. Опять буря в стакане воды. Так и не бесплатно работал. Если деньги английского посла и семейства Чарторыйских – это не стартовый капитал, тогда что же стартовый капитал!?

Ладно. Утрёмся и попробуем ещё раз, тем паче, что более подходящего случая, чем в этот раз, просто не сыскать. Убить могут? Поляки они знатные фехтовальщики. Кто же с ними фехтовать будет? Схватка на ножах. Ножевой бой отличается от боя на шпагах очень серьёзно. И Брехта ножевому Светлов обучил. И очень хорошо обучил. А поляк этот будет пытаться ножом фехтовать, пусть. И в этот раз это будут не кортики адмирала Синявина, которые от шпаги не сильно-то и отличаются, почти полуметровое лезвие. Брехт заказал кузнецу два ножа. Пафосных. Сейчас ни у кого нет, не доросла ещё инженерная мысль до таких. Больше всего это похоже на нож Рембо или «Крокодила Данди». Двадцатипятисантиметровое лезвие, широкое и толстое, с хищным, очень острым кончиком. И массивная рукоять, чтобы это тяжёлое лезвие уравновесить. Ни с чем подобным поляк сталкиваться не мог и владеть таким оружием не должен.

Но оружие в том плане, что Пётр Христианович тут же придумал, а потом только чуть деталями разнообразил, не главное. Главное будет в том, чтобы прилюдно вынудить сказать бретёра этого польского, определённую фразу. Или одного из секундантов к этому вынудить. Тогда это ещё лучше даже. Но!!! Каверин не дурак. Вообще людей держать за дураков не стоит. Хоть врагов, хоть друзей, хоть просто мимо проходящих. Лучше считать их умнее себя. Тогда мозг начнёт всякие комбинации вырабатывать. Хитрые. Одна и окажется правильной.

Приехав после бала домой, Пётр Христианович переоделся. Весь вымок в этой давке и толчее. Так в золотой черкеске и спустился в людскую, где собравшись кружком, жарко спорили о чём-то кабардинцы. Был среди них и Марат Карамурзин.

– Марат, завтра в двенадцать часов император Александр Павлович примет тебя и других послов, что со мною с Кавказа приехали.

– Хорошо. Нам пора домой. Скоро зима. Тут будет холодно, – легко вскочил из сидячего положения Пщышхуэ. Тоже так надо научиться.

– Точно. Посмотрим, как ускорить ваш отъезд, и про дорогу подумаем. Купим на рынке вам тулупы. А то пока доберётесь, и, правда, снег уже пойдёт. В степях на Волге или Дону будет холодно.

– Согласен.

– Марат, у меня к тебе необычная просьба есть, – начал, помявшись, Пётр Христианович.

– Слушаю тебя, князь.

Брехт рассказал о своей задумке. Кавказский князь, долго стоял молча, никак не выражая своего мнения. Потом посмотрел на своих притихших воинов. Вздохнул.

– Мне это не нравится. Так себя мужчины не ведут, – Марат почесал кончик носа. – Но я тебя понимаю. Эти твои враги не мужчины. Это подлые твари. Почему ты не хочешь, Пётр, просто их убить?

– Мне нужно, чтобы они сказали эти слова и чтобы после этого их не смогла допросить полиция, – повторил Брехт.

– Нет, это я понял, не понял почему. Они должны сказать ложь?

– Нет, они скажут правду, но они не подтвердят её на допросе и вся затея рухнет. И это очень плохо отразится на мне и на жизни десятков тысяч людей. В том числе и черкесов с кабардинцами.

– Эх. Плохо. Почему нельзя всё сделать честно!?

– Нельзя, – Брехт уже думал, где взять других исполнителей для своего плана, про Тихона подумал, но отбросил эту мысль. За убийство дворянина, да ещё при таких обстоятельствах, конюха крепостного точно закатают в Сибирь. И тут даже Брехт не поможет.

– Хорошо, Пётр, мы сделаем это. Надеюсь, ты прав, и мы не замараем своей чести… и ты тоже.

– Спасибо, Марат. Ты даже не представляешь, как это важно для страны. И для вас.

– Я сказал, мы сделаем. А теперь иди к себе, я буду говорить с аскерчи. Не просто это будет объяснить им.

Событие двадцать шестое

Лучшее в жизни мы приобрели благодаря терпению.

Умар ибн аль-Хаттаб

Разумный властитель всегда терпелив,

И гнева умеет сдержать он прилив.

Саади

Надо же, тут, оказывается, вам не там. За князем фон Витгенштейном приехал на роскошной карете его секундант граф Шереметев.

– Пётр Христианович, может, вы всё же помиритесь? – законючил он почти сразу как тронулись.

– Как звать этого поляка? – поправляя доломан, задравшийся при посадке в этот гроб на колёсах, спросил Пётр Христианович у бывшего сенатора, а ныне заслуженного пенсионера.

Карета была эдаким Роллс-Ройсом начала девятнадцатого века: позолоченная, вся в резьбе снаружи, и в бархатекрасном и парче внутри. Дорогой гроб.

– Кшиштоф Павел Волк-Ланевский, – буркнул Николай Петрович. Переживал. Может и за самого Витгенштейна, но что-то Брехту подсказывало, что больше за будущую жену свою Прасковью Жемчугову. Не будет Брехта и кто её лечить будет?

– Николай Петрович, обрадовать вас хочу. Я не успел вам вчера сказать: император одобрил пребывание Прасковьи Ивановны вместе со своей сестрой в деревне у меня. А Елене Прекрасная даже обрадовалась. Это и понятно, с товарищем по несчастью переживать это несчастье проще.

– Премного благодарен, Пётр Христианович, я и не сомневался в вас. А вот теперь тяжело на сердце, не нравится мне эта дуэль, а ну как…

– Николай Петрович, а вы с обер-полицмейстером договорились?

– Ни за что не хотел Павел Никитич в этом участие принимать. При его-то должности. Еле уговорил его. Он вообще арестовать вас с поляком этим хотел. Очень ругался.

– Поверьте, дорогой Николай Петрович, он после дуэли будет вынужден поменять свое мнение. Ещё и рад будет, что лично при ней присутствовал.

– Да ладно вам, Пётр Христианович, что такое должно произойти, что бы этот безупречный служака обрадовался дуэли? Да ещё с вашим участием, при том, что вы сейчас императору нашему как воздух нужны. Да и мне, если честно.

– Всё будет в порядке. Может вас даже наградят, – и про себя добавил: «Посмертно».

– Наградят, за дуэль. Нет, уж, Пётр Христианович, боюсь, что ничто в сём прискорбном поединке Александра Павловича подвигнуть на награждение его участников не сможет. Скорее поверю, что в Сибирь всех отправит, когда узнает. Так это ещё при благоприятном исходе, – замахал руками граф Шереметев.

– Подождём.

– Пётр Христианович, а почему за нами скачет целый полуэскадрон ваших абреков? – обернулся вдруг бывший сенатор.

– Любопытно им, как мы дуэли устраиваем.

– Ох, не нравится мне этот эскорт.

– Мне весь этот водевиль не нравится, но доиграть его нужно до конца, уж поверьте мне пока на слово. А куда мы едем, Николай Петрович?

– В Сокольники. Там на Москве обычно дуэли устраивают горячие головы.

Пустырь. Чахлые вербы с пожелтевшей листвой, да и, стоящие одинокими свечками, берёзы тоже снизу желтеть начинают. И как костёр среди них, несколько выросших рядом, уже покрасневших, осин. Красиво. К ним и подъехали, точнее почти. Тяжёлая карета завязла в колее, и пришлось выходить и последние метров тридцать преодолевать пешком. Дождей не было давно и практически сухо. Пожухлая трава цеплялась за сапоги, как бы предупреждая, ну не ходите вы туда. Люди, давайте жить дружно.

Поляки уже были под деревьями. Они приехали на лошадях и сейчас ходили вокруг, оглаживая заволновавшихся животных. Да и сами храбрые польские парни явно икать начали. В последний момент тридцать черкесов во главе к Пщэшхуэ Маратом Карамурзином вырвались вперёд, и сейчас, горяча коней, скакали вокруг поляков, прямо, как в фильмах про индейцев, почти идеальный круг выстроив. Тут у любого смельчака нервы сдадут. Так и договаривались. Умение – умением, но вывести соперника до боя из себя - может оказаться той соломинкой, что хребет верблюду переломит.

Последним прибыл хмурый Каверин Павел Никитич. Подошёл, покачал головой, осуждающе и тяжко вздохнул.

– Граф, ах, да... Князь, вы ничего не хотите мне объяснить?

– Позже, Ваше Превосходительство. Просто поверьте, что это нужно для России и для Государя.

– Государя? – поползли вверх брови обер-полицмейстера.

– Просто поверьте, потом всё объясню.

– Хорошо, пойду, поговорю. Ах, да, а что за странное оружие вы выбрали, Пётр Христианович? Впервые слышу про дуэль на ножах.

– Взгляните, - Брехт открыл футляр, в котором лежали два этих монстра.

– Боже мой! Ничего себе ножи. Прямо, как гладий у римлян. Да, таким нужно уметь пользоваться, чуть спокойнее мне стало.

Заглянувший через плечо Каверина граф Шереметев присвистнул.

Поляки, видимо, спешили на тот свет, не стали ждать пока к ним секундант подойдёт. Сами припёрлись.

– Дуэль до смерти! – прошипел товарищ Волк-Ланевский.

– Не переживай, пся крев, я убью тебя не больно.

– Ты! Сам ссука! – бамс. Брехт всё же засветил ему в ухо. Кшиштоф завалился на сухую траву. Вскочил и стал за шпагу хвататься.

Бабах. Это один из абреков в воздух пальнул. Ну, пока всё по сценарию.

– Господа. Вы приехали на дуэль, ведите себя достойно, – встал между дуэлянтами обер-полицмейстер. – Вот оружие, выбирайте.

Ножи делал один кузнец и специально одинаковыми, вот, именно для такого случая. Поляк, увидев их, перестал подпрыгивать и с некоторой опаской потянулся сначала к ближнему, а потом, очевидно, подвох какой заподозрив, взял дальний. Какой подвох? Подвох – это сами ножи. Ими нужно уметь пользоваться.

Событие двадцать седьмое

Планы, которые удаётся сохранить в тайне, лучше всего осуществляются.

Питер Хёг

Вжик, вжик, вжик.

Уноси готовенького.

Брехт переоценил своё умение и недооценил ловкость поляка. Спасло, наверное, только то, что Волк этот был взбешён. Он бросился в атаку стремительно, показал обманное направление удара в грудь и, присев, ткнул ножом снизу в ляжку Петра Христиановича. Спасли ботфорты. Лезвие прорезало толстую кожу голенища и упёрлось, на счастье Брехта, в металлическую заклёпку. Контратаковать возможности не было, единственное, что князь смог сделать, так это лягнуть ногой отгоняя поляка.Отпрянули друг от друга. Брехт с потерями, теперь сапоги новые шить.

Кшиштоф махнул ножом перед грудью соперника и попробовал повторить удар низом. Не, так не честно. Опять чуть не достал. Чуть. Брехт повтора не ожидал, но среагировал, хоть и с запозданием, а всё же быстрее, чем в первый раз. Лезвие не достало до ноги, а вот при повторном лягании, князь его по локтю слегка зацепил. Дзинь, нож из руки поляка выскользнул и отлетел ему за спину. Хорош стервец, не бросился назад всякими перекатами. Волк-Ланевский, развернулся и спокойно, нарочито медленно, прошествовал к оружию и поднял его. Эх, даже жалко убивать, такого бы преподавателем в школу суворовскую, что задумал Брехт в Моздоке открыть, заполучить.

Брехт на спину противника не бросился. Хотя даже метнуть мог нож. Тоже обучен. Подождал. Теперь проще будет, знает, что ждать от Кшиштофа. Бретёр показным движением перекинул нож с правой руки в левую и изобразил, что сейчас ткнёт в правый бок немецкому медведю. Пётр Христианович просто шагнул назад, разрывая дистанцию. Снова поляк нож перебросил и в этот раз чуть глубже провалился, надеясь в левый бок сунуть лезвие. На этот раз Брехт отступать не стал и только чуть развернулся. Поляк оказался на расстоянии вытянутой руки, и Пётр ему оплеуху слева засветил, совсем краем, но чиркнул, взлохматил кучеряшки на плойку завитые.

Поляк отскочил и стал кругами ходить. Пора, понял Брехт, он неуклюже развернулся, попал сапогом на кочку из жёлтой травы и, поскользнувшись, чтобы удержаться, переступил к бретёру, опершись о правую ногу. И в глаза при этом смотрел. Радость брызнула из серых глаз Волка, и он, как рапирой, в глубоком полуприсяде воткнул лезвие ножа в правое плечо немецкого урода.

Ровно за мгновение до того Брехт напружинил правую ногу и дёрнулся к поляку, производя одновременно движение левой рукой снизу вверх. Рука эта, совершенно невооружённая, приподняла руку Кшиштофа, и лезвие прошло в сантиметрах над плечом князя. А весь Волк-Ланевский повис на Петре Христиановиче.

Бац. Это рукоятка ножа прилетела по голове кучерявой рыжей. И Пётр Христианович разорвал дистанцию. Мог и в пузу по самую рукоятку загнать, но план был другой. Нужно дать второму поляку, тоже рыжему, возбудиться. Не нужна быстрая победа.

Кшиштоф поплыл. Тряс головой, отскочив назад, запинался о собственные ноги, раскачивался. Брехт стоял, ждал, приподнял камешек потом с земли и запустил легонько в поляка. Не отреагировал. С сотрясением боролся. По существу в нокауте был. Как ещё на ногах держался. Можно было даже счёт открывать. Наконец, крохи сознания вернулись к бретёру, он сплюнул и, перебрасывая нож из руки в руку, как урка настоящая, попёр на обидчика.

Вот теперь время. Брехт широким шагом отошёл вбок и качнулся телом к поляку. Тот ткнул ножом, в живот целясь. Только Брехт движение лишь обозначил, он вернулся в вертикальное положение, продёрнул чуть Волка за вытянутую руку, перебросил нож на обратный хват и со всей дури вогнал клинок в подставленную спину. Так, чтобы в печень не попасть. Просто кишки там все перерезать. Пусть лежит, мучается, кровью исходя. И кричит.

Заверещав, как кастрируемый кабанчик, Волк-Ланевский рухнул на живот.

Брехт повернулся к поляку, вытащил из спины нож и схватил рыжую голову за кучеряшки. Стал примериваться на показ, как голову отчекрыжит.

– Пся крев! – заорал один из секундантов и бросился к соотечественнику и всё же брату, должно быть. Похож. Рыжий так точно.

Пётр Христианович голову отпустил и приготовился. По дороге поляк стал саблю вытаскивать. Или шпагу. Польские сабли, как и английские, в отличие от отечественных, гораздо меньше изогнуты, практически шашки будущие.

Бабах. Опять черкесы вовремя стрельнули из ружья. Поляк остановился и на ещё более шипящем французском, чем у родственника прокричал.

– Вы подлец низкий! Я вызываю вас на дуэль!

Пора.

– Что, панчик, тебе тоже хочется великой Польши от моря до моря?

– Wielkopolska od morza do morza! – и шпагу свою всё же вынул.

– А после меня Александра убьёшь? – громко. Нужно чтобы Каверин услышал.

– Всех русских убьём. Jeszcze Polska nie zginęła.

– Дерёмся на ножах.

– Ты трус, дерись как дворянин! – завизжал поляк.

– На ножах.

Парень подскочил к брату, что дёргался на земле и выхватил у него из руки нож и сразу, без подготовки, попытался воткнуть его в Брехта. Хрясь. Князь отклонился и, перехватив руку, вывернул её за спину, ломая сустав. А когда поляк заверещал и выронил нож, то перерезал ему горло.

– А!!! – и третий поляк бросился, с вытащенной уже шпагой, на Брехта.

Бабах. Бабах. Бабах. Три раза бахнули ружья, и черкесы окутались клубами бело-серого дыма. Завоняло серой.

– Да, что же это такое? – заревел Каверин и из кустов сыпанули полицейские.

– Павел Никитич! – Брехт на всякий случай нож выпустил. – Что тут творится, так-то вы выполняете обязанности секунданта?

– Всем сложить оружие! – бежал впереди полицейских тучный мужик с животиком выпирающим.

– Отставить! – хором заорали Каверин и Витгенштейн.

– Марат, прикажи аскерам опустить оружие.

– Пошли вон все отсюда, - прикрикнул на своих Каверин.

Он обошёл убитых поляков, поднял нож, что выпал из руки второго рыжего и передал его подошедшему, несмотря на крик начальства, пузану.

– Пётр Христианович, вы объясните мне, может, всё же, что это было?! Уж точно не дуэль, – почти спокойно спросил, только желваки играют.

– Павел Никитич, а как часто генерал-лейтенанты тут на дуэлях бьются?

– Никогда.

– Вот то-то. Это не дуэль. Вы слышали, что этот рыжий кричал. Он из организации «Великая Польша от моря до моря», из той самой, что убила английского посла и братьев Чарторыйских. Той самой, что угрожала убить императора. А я привёз аскеров. Теперь они до Александра Павловича добраться не смогут. Вот и решили на мне пока отыграться. Уж больно показательно этот урод мою жену вчера на балу толкнул и мне со всей силы каблуком по пальцам врезал. Да вон, граф Шереметев всё видел и слышал.

– Да! Так какого чёрта вы их убили? Их нужно было допросить, узнать о сообщниках! – взвился обер-полицмейстер.

– Что я и хотел сделать с третьим. Но черкесы решили меня защитить. Может и жизнь спасли, не готов я бы против шпаги с ножом воевать. Проколол бы меня сей молодец.

– Ваша правда, Пётр Христианович. Что творится! Мне нужно срочно обо всё доложить императору. Граф, – он обернулся к стоящему с раскрытым ртом Шереметеву, – вы со мной. Подтвердите мои слова, если у Государя возникнут сомнения. Пётр Христианович. Я слышал, Государь назначил вам аудиенцию на одиннадцать часов. Там и увидимся. Что творится!

Каверин направился было к карете своей, но остановился и вернулся к трупам.

– Афонин. Трупы убрать. И попытайтесь выяснить, где они в Москве проживали. Покажите их всем полицейским, может, кто узнает. Рожи и волосы приметные.

– Ну как, Пётр, твой план удался, – когда все разъехались, от группы черкесов подошёл Карамурзин.

– Спасибо тебе, Марат. Вы отлично сработали.

– И что теперь?

Глава 11

Событие двадцать восьмое

Повинную голову меч не сечёт, зато секут другое место

Брехт глянул на часы. Ещё и девяти часов не было. В Кремль рано. Домой же если ехать, а потом в Кремль, то, что там дома побудешь, несколько минут. И не поехал никуда. Отошёл от суетящихся полицейских и присел на пенёк от срубленной берёзы. А он трухлявый, сразу под его массой развалился. Поискал глазами куда приземлиться. Черкесы круги нарезали чуть в отдалении. Стоп. А на чём он поедет? Его же граф Шереметев на своей карете привёз, а теперь кареты нет, укатила. Пришлось покричать, призывая Марата. Тот среагировал быстро, дал команду одному из своих пересесть на круп к товарищу и отдать коня Брехту. Домой пришлось ехать, не пешком же в Кремль идти. Опять взял Слона. А не фиг, пусть привыкают и завидуют. Зависть – двигатель прогресса.

Пока из Сокольников до Пречистенского бульвара добирались, Брехт думу думал. Объяснил он обер-полицмейстеру, кто эти поляки и чего им нужно было. Вполне правдоподобно получилось. А себе? Себе как объяснить? Что Волк этот специально нарывался на дуэль, понятно, и нужно ему было, чтобы именно Брехт вызвал его на дуэль. А потому ему нужно это было, что он профессиональный бретёр, и его оружие – шпага. В крайнем случае – сабля. А раз он профессиональный наёмный убийца, то кто-то его нанял. И кто же мог это сделать?

Вот тут логика переставала работать. Нужен был враг? Тот однополчанин? Как там его звали-то? Хрен вспомнишь. Возможно? Возможно. Ещё кто. Сосед из Нежино Курдюмов младший? Возможно? Возможно. Муж Дарьюшки? Граф Ливен? Ну, с натяжкой, но тоже возможно. Вчера с графом Кочубеем поругались. Нет, так быстро он найти бретёра не мог. Отбросить нужно Кочубея. Самый вариантный вариант – это однополчанин. Как же его звали? Ротмистр. Ага. Ещё про дым подумал. Ротмистр Дымчевич Пётр Степанович.

Блин блинский. Он уже три дня в Москве, а к себе в полк даже не появился, а ведь нужно объяснить командиру полка, полковнику Мещерекову Григорию Ивановичу, где его люди и почему граф Витгенштейн один вернулся. Да и сменить в Дербенте гусар надо. Или нет, нужно это с Александром обсудить. Туда гусар не надо. Не тот род войск. Туда надо егерей с их штуцерами и умением работать скрытно в лесу.

Нужно будет обязательно заехать вечером в полк. И посмотреть на ротмистра Дымчевича, сейчас народ честный, спросить, в глаза глядя, про поляка. Ответит, а и не ответит, то глаза выдадут, забегают.

В Спасские ворота, закрытые опять, пришлось ломиться. Пропустили. Наверное, не Брехта, а «Слона» признали. Примелькался. Сержант Преображенского полка проводил князя Витгенштейна в который раз в Грановитую палату. Пётр Христианович удивился сначала, чего вдруг, а потом понял. Конечно, сейчас же десятки горцев появятся, такую толпу больше и принимать пока негде. Никаких Георгиевских и Свердловских залов Кремлёвского дворца ещё не существует. Есть Сенатский дворец со своим Екатерининским залом, но там, как по дороге в Сокольники сказал граф Шереметев, будет вечером бал. Приняли решение, после вчерашней давки, перенести туда из Грановитой палаты танцы, и там идёт, должно быть, подготовка.

Александр был с братом и матерью, ещё было полно всяких больших начальников. Прямо рядом с, сидящим в высоком кресле, императором стоял граф Кочубей и что-то вещал. Увидев громадину графа Витгенштейна, замолк и глаза от Брехта отвёл. С чего бы это? Про него опять какие-то гадости говорил. Чего человеку спокойно не живётся?

– Ваше Императорское Величество, – щёлкнул браво Пётр Христианович каблуками.

– Кхм. Да. Пётр Христианович, вы же знаете, что дуэли запрещены! – недовольно почти прокричал после заминки Александр.

– Так, точно, Ваше Императорское Величество. Виноват. Готов понести заслуженное наказание.

– И что? – Александр, по-видимому, ожидал оправданий. Растерялся, весь пафос в трубу вылетел.

– Жду приказаний, – чего выпендривается? Ах, да сзади же царедворцы всякие. Нужно держать марку, а то разбалуются остальные.

– Будете отправлены на Кавказ, князь, – встал с кресла Александр.

– Слушаюсь, Ваше Императорское Величество.

– А теперь объясните, Пётр Христианович, что там произошло, – сел снова Государь.

– Прошу прощения, Ваше Императорское Величество. Я не сразу понял, что происходит. Солдафон простой, не интриган. Это была всё та же организация «Великая Польша от моря до моря», что и английского посла с графом Паленом убила и братьев Чарторыйских. Нужно было этого Волка-Ланевского сразу здесь вчера вечером арестовать. Тупой. Прошу ещё раз извинить, – Брехт опустил голову, потешаясь внутри. Наивный пацан, сейчас обниматься полезет. Не нужно. И так в последнее время граф Витгенштейн у этих, стоящих за троном, вызвал кучу всяких нехороших мыслей. Может и кто из них нанял поляков? Стал опасаться за своё место у трона? Подсидит эта выскочка немецкая.

– С чего вы взяли, князь, что они с этой «Великой Польши»? – вот и первый. Вице-канцлер, управляющий Коллегией иностранных дел, Куракин Александр Борисович.

Интересный персонаж. Скоро освободит всех своих крепостных. Много, несколько тысяч.

– Так они сами сказали это! – пришёл на выручку Петру Христиановичу, обер-полицмейстер Москвы, Каверин. – Я сам слышал. И граф Шувалов Николай Петрович слышал. Я понимаю, Петра Христиановича, у него выбора не было, а вот я старый дурак, должен был эту дуэль пресечь.

– Нет, Павел Никитич. Нельзя было, в смысле можно было, но тогда бы мы не узнали, что эти поляки из этой организации, и что они свои планы не оставили и по-прежнему замышляют убийство Государя.

Народ зашумел. Александр всё же вскочил и обнял Петра.

– Каюсь, Пётр Христианович, я не до конца проникся серьёзностью момента, мало ли думал, какие негодяи есть. Но всё спокойно было несколько месяцев, и посчитал, что закончилось уже. Нужно было последовать вашим советам. Ну да, лучше поздно, чем никогда. Теперь то же самое посоветуете?

Брехт не был готов советы давать по деполонизации Белоруссии. Да и не последует Александр им. Так и сказал.

– Есть действенные способы, Ваше императорское Величество, но боюсь, вы на них не пойдёте.

– Может, Пётр, озвучишь всё же? – подал голос и Константин.

– Вы же кричать сразу на меня начнёте.

– Пётр Христианович, говорите.

– Нужно собрать, на вновь присоединённых землях Белой Руси, всех ксёндзов и других католических и униатских священников, поляков по национальности, и, по договорённости с Пруссией, переместить их через нашу границу. Уверен на сто проц… Полностью уверен, что если потянуть за ниточки этой организации, то они выведут на ксёндзов, а дальше в Рим.

– Поднимутся бунты, – Кочубей влез.

– Конечно. Этого и надо. Туда предварительно нужно ввести полки и, зачинщиков бунта и всех его участников, дворян арестовать, лишить дворянства и собственности, и отправить служить солдатами за Урал, разбив на минимальные партии, чтобы дальше не смогли заговор плести. После этого всю землю, им принадлежащую, раздать крестьянам. Получив землю и свободу никто бунтовать не будет. А на месте костёлов открыть православные церкви, хочешь перестать быть крепостным – переходи в православие. Хочешь земли – переходи в православие. Там не так много католиков. И это наши, русские, в основном, люди, которых именно поляки заставили перейти в католичество и забыть русский язык. Шла полонизация русских людей. Этот процесс нужно остановить и повернуть вспять.

– А если у польского помещика, шляхтича и католика, и люди не будут бунтовать, и сам он не будет? – задал правильный вопрос Константин Павлович.

– И как эти действия помогут в борьбе с этой проклятой «Великой Польшей»? – не менее правильный вопрос задал сам Александр.

– Со второго вопроса начну, – Пётр Христианович не готовился сегодня к этому выступлению. Но ведь читал книжки про попаданцев, там рецептов куча. – Не думаете же вы, Ваше Императорское Величество, что в этой организации крестьяне или рабочие фабрик состоят. Там дворяне. И они поляки. А тут такой повод восстать. Обязательно восстанут и будут в первых рядах. Руководить будут восстанием. Само руководство, когда восстание будет легко подавлено, сбежит, если не погибнет, в Пруссию, но рядовые члены попадут за Урал солдатами и им уже больше будет не до восстаний. А если и там попытаются, то их в чувство быстро в полках приведут. Хорошо бы ещё договориться с Пруссией о выдаче, или лучше казни у них, проникших через границу инсургентов*.

– А те, кто не будет восставать? Среди них тоже могут быть заговорщики? Ждать пока проявятся? – напомнил о себе Константин.

– Ждать нельзя. Александр Павлович вон с женою по парку свободно гуляет, там человек с пистолетом легко подкараулить может. Нужно предложить выбор. Пусть переселяются в нижнее течение Волги, Дона, Урала, в верховья Иртыша. Распределить поляков по русской земле. И не создавать анклавов. А чтобы был не только кнут, но и пряник, нужно придумать хорошую переселенческую программу. Деньгами помочь, лес сплавить по рекам для постройки жилья. Лошадьми помочь, наделы большие дать. Там полно неосвоенной земли, и очень плодородной земли. Чернозёмы. И хлеба больше в стране будет и восстаний меньше. А на освободившиеся земли заселить русских государственных крестьян, которым земли не хватает у них в сёлах и деревнях. Тоже двух зайцев одним патроном убьём: и русские люди будут жить на границе, а не потенциальные предатели, и недовольство крестьян безземельем уменьшится.

* Инсургент — повстанец, член вооружённого отряда гражданского населения, противостоящий властям.

Событие двадцать девятое

Лучший способ добиться успеха – следовать советам, которые мы даем другим.

Гаролд Тейлор

Александр сидел молча, начавшие шушукаться придворные за спиной одумались и тоже замолчали. Гробовая тишина повисла. В зале. Там, за стеной, стучали топоры и молотки. Продолжали разбирать амфитеатры и трибуны. Император даже глаза закрыл. То, что ему сейчас князь Витгенштейн сказал, не укладывалось в его картину мира. Выдворить священников, умышленно спровоцировать бунт, чтобы выявить и уничтожить врагов. Нет. Не этому его учил Лагарп и воспитатель, генерал-майор Александр Яковлевич Протасов, который часто рассказывал, как будучи губернатором Новгородской губернии смог бескровно усмирить бунт крестьян. Опять же его лучший друг – Адам Чарторыйский. Бывший лучший друг. Он же был поляк. А их взгляды на устройство страны, на свободу крестьян, на конституцию были одинаковыми. Нет, в словах графа, ну да, князя было многое, что заставляло Александра морщиться, но разумность предложений была неоспорима. Как разумным было предложение и по освоению новых, завоёванных ещё Екатериной, территорий. А если добавить его предложения по лечению Елены и его триумфальная поездка на Кавказ, в общем, есть над чем подумать.

–Хорошо, Пётр Христианович, я вас услышал. Через неделю мы возвращаемся в Петербург, и там, в самое ближайшее время, я соберу Государственный Совет, чтобы обсудить ваше предложение. Оставим пока эту тему. Скоро уже придут послы, расскажите нам, кто они, что представляют, какой властью обладают, и что мы можем и должны им предложить. И чего следует требовать или ждать от них.

Стоящие за креслами монархов господа вновь зашушукались, но как только Брехт кашлянул, прочистив горло, замолчали. Вновь повисла тишина, нарушаемая только стуком топоров.

– Кхм. Кх. Ваше Императорское Величество, начать стоить с Пщэшхуэ Марата Карамурзина. Это выборная должность. Как раньше у русских был военный князь. Вообще, Кабарда – сословное общество и у них довольно много князей пщы и дворян ворков. Сейчас они довольно враждебно относятся к России. Этому две причины, и главная – это крепость Моздок. Она там несомненно нужна. Только вот плохие советчики, не знаю кто, да и не важно, императрице Екатерине Великой подали плохую идею. Отобрали землю у кабардинцев или черкесов и отдали её осетинам. Переселили к крепости несколько сотен осетин. Сейчас их там и того меньше. Вот представьте, Ваше императорское Величество. Придут, скажем, наши враги французы и под Москвой отберут у русских помещиков земли, объявят их своими и начнут крепость строить, да ещё французов привезут жить там. Как вы к этому отнесётесь? Нужно чтобы это препятствие, между дружеским отношением к нам черкесов, было устранено. Объявить, что земли мы им возвращаем, осетин – эту сотню человек, переселяем за реку Кубань, а на их место приглашаем селиться черкесов.

– Что нам опасаться каких-то диких горцев?.. – гневно начал Кочубей, но Александр холодно на него взглянул и чуть покачал головой.

– Продолжайте, генерал.

– Город Моздок нужно сделать постоянной ярмаркой для всего Кавказа. Дать команду нашим купцам везти туда товары. Объявить по всему Кавказу, что туда свободный доступ для любых народов, торгуйте на здоровье, и нет никакой пошлины или налогов. Только стройте лавки, стройте дома. Облагораживайте улицы, улучшайте дороги, по которым возите товары. Нашим войскам можно дать указание покупать продукты там, в Моздоке. Крестьяне из Чечни, Осетии, Грузии, Ингушетии, Шамхальства Тарковского, Дербента и Кабарды повезут туда продукты. Кстати гречку и кукурузу можно вести и нашим купцам,– Брехт остановился. Нет, никто пока не возражал. Слушали. – Для того чтобы превратить Моздок в своеобразный хаб, э... в центр торговли, для начала нужно пригласить туда армянских купцов, они точно это наладят.

Не всё ещё. Так поступали всегда, со времён древнего Рима. Нужно создать в Моздоке две суворовские школы, одну для мусульман и пригласить в неё сыновей князей и ворков. Тогда отцы не будут воевать с нами, а сыновья вырастут русскими офицерами, которые будут воевать за свою новую великую империю.

Вторая школа для христианских народов Кавказ: грузин, армян, осетин. И вот тут надо сделать так, чтобы эти дети выросли друзьями. И тогда эти народы, через пару десятков лет, перестанут воевать друг с другом, потому что их элита будет друзьями.

И последнее по Моздоку. У кабардинцев или черкесов сейчас нет письменности. Я привёз оттуда очень грамотного черкеса, который, если помогут наши преподаватели из Российской Академии наук, то он сможет создать алфавит для кабардинцев и, вообще, письменность на основе кириллицы. Нет. Вот теперь последнее. Нужно отправить туда наших, ну в смысле православных, священников. Лучших. Которые будут проповедовать православие. Не насильно, а добрым словом и личным примером склоняя к истинной вере. Там сейчас не настоящий ислам, а смесь язычества и мусульманства. Никто не знает арабского. Можно опередить мусульманских священников.

– Хорошее предложение! – подал голос граф Хвостов Дмитрий Иванович, обер-прокурор Святейшего Синода.

– Да, предложение стоящее того, что бы его обсудить, – согласился управляющий Коллегией иностранных дел Куракин Александр Борисович.

– Мы услышали вас, Пётр Христианович. Давайте про остальных послов, а то время приближается к двенадцати, – покивал Брехту Александр Первый.

– По шамхальству Тарковскому. Мехти дружественно относится к России. Только там вскоре будет война с Персией. Шах не простит нам присоединение Грузии, Шамхальства Тарковского и Дербенского ханства. Пойдёт на нас войной и поднимет на войну свои вассальные ханства. Нам нужно сыграть на опережение. Нужно отправить в Дербент ко мне и к Мехти Второму несколько егерских батальонов, только обязательно по максимуму вооружённых штуцерами. Если у нас нехватка штуцеров, то нужно попробовать закупать их у имперцев, у французов, у англичан. И особенно у Пруссии и Швеции. Чем больше мы их закупим, тем лучше, а пока, временно, пока этот маховик раскручивается, нужно выкупить или изъять у тех полков где есть штуцера и укомплектовать ими, отправляемые в Дербент и Тарки, батальоны. А там эти батальоны развернуть в полки, принимая в них местных воинов. Будут всадники и пехота в полку. Ну и, конечно, нужны опытные пушкари с хорошими пушками, которых тоже нужно собрать по всем нашим полкам. Если вместе с русскими, в этих полках, будут воевать местные воины, то шаху придётся не сладко. Это их горы, они там знают каждую тропу. Они смогут вывести в тыл к персам, или договориться с местными, чтобы они открыли ворота крепостей. По послу. Не в праве указывать, но Мехти очень помог мне с захватом Дербента и думаю, что достоин ордена.

– Справедливо, – встал Александр и подошёл к большим напольным часам. Было без пяти двенадцать. – Продолжайте, Пётр Христианович. Что по Кубинскому ханству?

– Пока ничего. Нет, можно тоже орден дать хану. И предложить заключить договор о взаимопомощи. А вот когда начнётся война с Персией, то нужно сразу ввести войска в Кубу. Это ключ ко всему Закавказью.

– Ещё ведь есть послы.

– Да, про тех ничего не знаю. Младший жуз. Нужно помочь генерал-майору Попову, выслать подарки хану, подарки его жёнам и родственникам. И вообще отправить туда посольство, чтобы понять там ситуацию. А ещё нужно налаживать с ними торговлю. Покупать у них шерсть и кожи, а железные орудия труда и оружие везти взамен. Ну и ткани красивы. А ещё можно задействовать киргизцев этих для поставок соли из озёр Эльтон и Баскунчак в Царицын.

И тут часы стали бить.

– Позовите послов, – Александр снова встал и повернулся к дверям.

Глава 12

Событие тридцатое

… Пью спирт «Медицинский», закусываю колбасой «Докторской», а чувствую себя всё хуже и хуже.

Шамхала Мехти II Тарковского, хана Кубы Шейх-Али-хана, хана Младшего Жуза Букея и пщэшхуэ Кабарды Марата Карамурзина Александр наградил орденами Владимира третьей степени, послов, в том числе и брата хана Букея - Шигая, орденами Владимира четвёртой степени, а для … предполагаемой жены хана Дербентского и сейчас правительницы Дербента Пери-Джахан-Ханум Мария Фёдоровна добыла где-то готовый уже орден Святой Екатерины второй степени. Может, с одной из дочерей сняла. На Брехта же в присутствии послов надели голубую ленту с высшим орденом Российской империи Святого апостола Андрея Первозванного с награждением, но тут уже только на словах, в соответствии со статутом этого ордена, орденами: Императорский Орден Святого Благоверного Князя Александра Невского и Императорский орден Святой Анны первой степени. А также присвоением, тоже согласно статуту ордена, звания генерал-лейтенант.

Послы благодарили и заверяли в дружбе вечной. А вот Брехт, как всегда, отличился. Он в ответ вручил подарки не до церемонии, как все послы, а после. Как там Штирлиц говорил, запоминается последняя фраза.

- Ваше Императорское Величество, - принял Пётр Христианович от Ваньки, одетого в черкеску, диадему, - разрешите вручить Их Императорскому Величеству Елизавете Алексеевне от жителей славного города Дербента и от себя лично диадему, что принадлежала самой Святой равноапостольной царице Елене – матери римского императора Константина I, деяниями которой были обретены Гроб Господень, Животворящий Крест и другие реликвии Страстей.

Народ не аплодировал. Народ рты пораскрывал. Потом опомнился и начал креститься, половина на колени свалилась и стала головой по полу стучать. В том числе и все иерархи, что находились в Грановитой палате. Брехт их понимал, не венец или частица креста, но реликвия тоже первой величины. Пётр Христианович подошёл и надел на голову Елизаветы поверх бус, в волосы вплетённых и опутывающих их, золотую невзрачную диадему.

Теперь народ начал креститься на императрицу.

- Ваше Императорское Величество, разрешите также подарить от жителей славного города Дербента и от себя эту чашу с острова Мурано Их Императорскому Величеству Марии Фёдоровне. – Брехт подал знак заранее предупреждённым горцам и те дружно стали бить в ладоши. Похлопали и царедворцы. Через окна Грановитой палату пробивались лучи солнца и Пётр Христианович, поднося чашу, специально остановился в этих лучах, чаша прямо засветилась красным, пуская сполохи во все стороны. Словно огонь живой.

- И последний подарок от переходящего под вашу благословенную руку города Дербента для вас, Ваше Императорское Величество. Мне хранитель сокровищ Дербента сказал, что этот невзрачный кубок принадлежал самому царю персов Дарию Великому. Царю, который покорил всю Азию. Царю, который жил две с половиной тысячи лет назад, за пять сотен лет до Рождества Христова. Пейте из него вино и тоже покорите всю Азию, Ваше Величество. – Брехт передал Александру большой золотой кубок с крылатым львом.

Всё же пацан ещё. Опять в слёзы и обниматься бросился Александр. То-то, знай наших. Никто ведь не сможет опровергнуть подлинность того, что Брехт озвучил. По времени поделки совпадают? Совпадают. Древние? Древние. Так чего тебе ещё, хороняка, надо? Целуй боярыню.

Когда все разошлись, ну почти все, то опять Мария Фёдоровна подняла вопрос о здоровье дочери.

- Что нового, Пётр Христианович?

- Я отправил конюха в Студенцы, чтобы он предупредил Матрёну и перевёз в Москву моих сыновей.

- Пётр Христианович, а что по соснам с Кавказа? – графа Шереметева тоже оставили. У него Прасковья будет подругой Елены Павловны.

- Завтра утром пщэшхуэ Марат Карамурзин и все послы отправляются домой. Готовьте граф и вы, Ваше Величество, экспедицию. Марат её до гор доведёт и сосны поможет выкопать и в бочонки посадить. Ну и семена соберут черкесы, дальше сами. Я договаривался с армянскими купцами, чтобы они в Судак, я там немного земли купил, привезли лозу виноградную. Человек, который возглавит экспедицию, может последовать моему примеру. Армянские купцы помогут переправить саженцы с Кавказа, скажем, с Ростова в Судак. Я тут ещё одну вещь вспомнил, Александр Павлович в Италии сейчас Демидов Николай Никитич нервы лечит, он может помочь поправить здоровье Елены Павловны. Кроме сосен очень полезны для прогулок эвкалиптовые рощи. Нужно выкопать в Италии молодые эвкалипты и морем через Босфор на французском, лучше всего, корабле перевезти их в Судак, ну, и семена тоже нужны. И пусть пришлёт туда хорошего красного вина. Его больной нужно в небольших количествах пить каждый день.

- Александр Борисович! – Государь нашёл стоящего у стены управляющего Коллегией иностранных дел Куракина, - Распорядитесь. - Что-то ещё, Пётр Христианович?

Брехт пытался вспомнить, чего там ещё кроме трав было. Точно.

- Красная икра и ослиное парное молоко. Ещё в Сарепте, недалеко от Царицына, выделывают горчичное масло, салаты нужно делать на нём. И ещё ложку его утром. Я не медик, Александр Павлович.

- Ха-ха, - горько рассмеялся Александр. – Не медик, я вчера пообщался с лейб-медиками. Никого сечь не стал. Двоих только рассчитал. Почти все сменились и Елену не наблюдали. Сейчас лейб-медик шотландец баронет Яков Виллие написал указ о регламентации деятельности придворных медицинских чинов, включив их в «Штат медицинских чинов, непосредственно состоящих при Высочайшем дворе». По этому штату предполагается иметь 33 медиков, в том числе четыре лейб-медика и четыре лейб-хирурга. Так же предполагается расширить штат придворной аптеки. Вчера я просмотрел этот прожект и переговорил с Виллие о Елене. Яков Васильевич, изучавший медицину в Эдинбурге и Абердине, мне сказал меньше, чем вы, и полностью одобрил ваши рекомендации. Обширны же ваши знания Пётр Христианович. Кто были ваши учителя?

Все примолкли, услышав вопрос. Всем любопытно стало.

- Отец. А ещё книги. Поговорка была в нашей семье: «Лучший подарок – книга».

- Отрадно слышать. Нужно будет взять на вооружение.

А чего прогрессорствовать, так прогрессортствовать.

- Александр Павлович, а можно мне ваш лорнет посмотреть?

Екатерина на совесть мальчиков воспитывала и Константина и Александра. В целом выросли крепкими и высокими. Но издержек было больше, чем пользы.

Рано стали царевичей артиллерии обучать. И как-то раз близко были к пушке, а там повышенный заряд положили и как жахнет. Не разорвало. Пушку, а вот с барабанными перепонками хуже. В итоге у Константина всё прошло, а вот Александр заработал тугоухость. А Мария Фёдоровна, вдобавок, передала с генами близорукость. В результате сейчас, когда Александр разговаривал с собеседником, он щурился, вытягивал вперёд голову и поворачивался лучше слышащим левым ухом к говорившему. А ещё постоянно носил лорнеты, привязанные шнурком к правому рукаву мундира. Жалко что ли, сделать для него пафосные очки с золотой оправой.

.

Событие тридцать первое

Если гурия страстно целует в уста,

Если твой собеседник мудрее Христа,

Если лучше небесной Зухры музыкантша

— Все не в радость, коль совесть твоя нечиста!

Омар Хайям

После приёма Брехт ломанулся в Московский университет. Здание сейчас не столь высокое и пафосное. Пётр Христианович мог бы контуры набросать проекта ТОГО университета, но сможет ли кто это в камень превратить? Железобетона нет. Не простое мероприятие будет. Сейчас как такового университета нет. Есть целый университетский квартал.

По указу Елизаветы Петровны учебному заведению передали здание бывшей Главной аптеки недалеко от Куретных (сейчас — Воскресенских) ворот на Красной площади. Занятия в здании рядом с Куретными воротами проходили только первые два года. Вскоре помещений стало не хватать, поэтому в 1757 году по указу Елизаветы Петровны заведение переехало в усадьбу князя Петра Репнина на Моховой улице. Недалеко от него в 1780-х архитектор Матвей Казаков построил новый «университетский квартал».

Пётр, подъезжая на «Слоне» к стоянке карет и лошадей рядом с главным зданием, вспомнил, как смотрел про него передачу. В 1812 году главное здание сгорит вместе с зоологическим музеем и библиотекой в несколько десятков тысяч книг. Очень ценных, в том числе, книг и рукописей. Нужно постараться не допустить Наполеона до Москвы, а если не выйдет, то хоть дать команду книги эвакуировать. Ну, будет ещё время. Сейчас поважней дела есть.

Поднявшись в холл здания на Моховой по высокому крыльцу, Пётр Христианович поймал за рукав одного из бегающих туда-сюда мужей учёных и вопросил:

- Где мне ректора найти?

- Директора? На втором этаже. - И попытался слинять.

- Не так шустро. Кто у нас директор?

- Статский советник Тургенев Иван Петрович.

Это не тот, который «Му-му» написал? Как там в песне? «Тургенев если написал Му-му, то памятник Толстому почему»? Нет, того звали Иван Сергеевич. Выходит, не родственник.

- Отведи меня, вьюнош со взором горящим. – Парень так и подпрыгивал, куда-то спеша. Диарея мобуть?

- Так вон …

- Ты, берега-то видеть, с тобой генерал-лейтенант говорит. Поедешь служить на Камчатку.

- Правда? А вы можете? Отправьте меня, пожалуйста, Ваше Высокопревосходительство.

- Я простое превосходительство, не передёргивай. Веди.

- А вы на Камчатку собираетесь, Ваше Превосходительство? Можно мне с вами? – пристал по дороге это подвижник.

- На Кавказ собираюсь. А чего там на Камчатке? Чего не в Африку например? В Африке горы вот такой вышины, в Африке реки вот такой глубины. Крокодилы, бегемоты, обезьяны, кашалоты и зелёный попугай.

- Правда?! Вы были в Африке Ваше Превосходительство?

Брехт в Египте по путёвке был. Это считается за Африку?

- Был. Жарко там, но готовить не умеют. Пирамиды растащили почти, голод и антисанитария. Эпидемии оттуда прут. Но пирамиды это вещь. Впечатляет.

- Эх, завидую. Вот, пришли, Ваше Превосходительство. Так это на вас Орден Андрея Первозванного? – сейчас молиться начнёт.

- Спасибо. Как звать тебя вьюнош?

- Дмитрий Дашков.

Надо же. Знакомая фамилия, каким-то начальником большим станет.

- Спасибо, Дмитрий. – Брехт потянул за бронзовую массивную ручку на темной дубовой двери.

Вместо длинноногой и красивой секретарши с высоким интеллектом и бюстом сидел старичок с огромными бакенбардами. Просто в два раза больше, чем у императора даже. И в парике. Последний человек в России с париком кучерявым.

- Уважаемый, мне бы вашего директора повидать.

- Вам назначено? – оторвал от бумаг нос старичок.

- Меня послала совесть.

- Хорошо, Ваше Превосходительство, я попробую что-то сделать для вашей совести, у Ивана Петровича сейчас профессора. - Дедушка встал и, чуть прихрамывая, доковылял до двери. Из военных. Ранен был?

Через пару минут инвалид вернулся с разведёнными руками.

- Хрена с два. Они не знают, что от своего счастья отказываются, - отодвинул бакенбардистого дедушку Пётр Христианович и зашагнул в кабинет.

Событие тридцать второе

Я живу в ощущении постоянного страха, что когда-нибудь мне понадобятся школьные знания по физике.

Если человек встаёт после падения — это не физика. Это характер!

Человек десять сидели за длинным столом для совещаний и во главе, за массивным директорским столом под зелёным сукном, восседал статский советник Тургенев, который Му-му не написал. Если бы не бакенбарды и парики на некоторых профессорах, то и от двадцать первого века не сильно отличается. Ну, разве на директоре камзол с золотым шитьём, как и надетый поверх кафтан. Брехт не обращая пока внимание на повернувшихся к нему учёных мужей оглядел помещение. Большое. Метров двенадцать на восемь. Две стены книжными полками заняты, к одной стол приставлен с огромным глобусом, разукрашенным рыбами-китами. Между шкафов за спиной директора дверь, там должно быть афедрон, пардон за мой эльфийский – сральня.

Ещё повыше двери карта Российской империи тоже со слонами нарисованными. Куцая. Даже до Хабаровска не доходит. Так и нет ещё Хабаровска. Там ничейная земля.

- Товарищ, вас тут не стояло! – стал подниматься Тургенев, не написавший Му-му.

- Вы же, Иван Николаевич, русский человек? И чиновник Российской империи, чего же вы на языке врагов разговариваете? Продались? Французы наших солдат и офицеров убивают, а вы на их поганом языке разговариваете!!!

Гоголь отдыхает с Добчинскими и Бобчинскими. Профессора рот раскрыли.

- Ваше Превосходительство, вы кто?

- Я ужас, летящий на крыльях ночи. – Не сказал. – Я глас народа.

- Народа? – Тургенев плюхнулся на царский трон, вернее этому стулу трон бы позавидовал. Тут поколения эльфийский мастеров резало завитушки.

- Господа, а скажите мне, кто главные спонсоры вашего университета?

- А что собственно происходит? – поднялся сухонький мужичок в английском фраке?

- Представьтесь. Кто вас вежливости учил?

- Снегирёв Михаил Матвеевич — профессор логики и нравственной философии.

- Так кто, по-вашему, является крупнейшим спонсором университета Михаил Матвеевич?

- Семейство Демидовых, несомненно.

- Вот это я и хотел услышать. Я тут информацию получил, что у вас три факультета, прошу прощения – отделения. Или факультета? Запутался, но всё одно - три. Медицинский, Философский и Юридический. Все медики у императорской фамилии иностранцы. Кого готовите? И что сделали для Демидовых?! У них мать вашу, Родину нашу, все управляющие и инженеры немцы. Почему они вам книги, деньги, коллекции, а вы им хрен на блюде. Не любите спонсоров, презираете тех, кто не словоблудием занят, а действительную пользу стране приносит? Почему на философском факультете нет отделения, в котором инженеров готовят? Физику же и математику преподаёте? Есть тут профессора, что физику преподают?

- Страхов Пётр Иванович — профессор физики, - поднялся мужчина в парике и мантии, как в Хогвартсе.

- А химии есть? – Молчание.

- Прикладные физики?

- Панкевич Михаил Иванович — профессор прикладной математики. Защитил диссертацию по теме «0б особенных гидравлических машинах, которыми с помощью действия упругих паров воды и давления атмосферы вода может быть поднята до чрезвычайной высоты и проч.».

- Сейчас чем занимаетесь?

- Кхм, попечителем университета сенатором Михаилом Никитичем Муравьёвым мне было предложено выполнить перевод на русский язык «Principia» Ньютона, потихоньку …

- Потихоньку. Срок три месяца, господин Тургенев, выделите помощь и контролируйте. Должна быть издана в этом году. Набирать по мере готовности глав отдельными брошюрами. Потом выпустить под общей обложкой. Ньютон умер двести лет назад, а вы перевести за это время не удосужились. Прекратить издавать стихи и всякую философскую дрянь. Издавать перевод на русский язык химических и физических трактатов виднейших зарубежных учёных. И математические книги в том числе. Без математики Физика не возможна.

Брехт оглядел скрючившихся профессоров, не перегнул палку? Половина почти сидела головами вращала. Вона чё, вообще русский не знают. Плохо.

- Иван Николаевич, запретите в стенах университета общаться на французском. Студентам, а преподавателям сделайте надбавку к зарплате, кто усердно русский изучает, ежели они из Европы. Всем же гражданам Российской империи устройте экзамен на знание русского языка. Ясно? – Вот теперь нормально, пора включать заднюю.

- Так точно, Ваше Превосходительство. Могу я узнать, что происходит? – всё же решился на вопрос директор.

Кхм. Занесло конкретно, а ведь пришёл просто передать статьи по законам Гей-Люссака и Авогадро. Бром нужно пить. Не открыли же ещё. Беда. Ничего, не расстреляют же. Можно вечером на балу с Александром на эту тему переговорить. А сейчас? А сейчас нужно отвлечь.

- Господа. У меня для вас есть две статьи. Прошу срочно ознакомиться, не выходя из кабинета. Я подожду в приёмной. Как ознакомитесь, позовёте, - Брехт выдал им исписанные листочки и вышел. Нужно, как все попаданцы скрепку изобрести. Сшил просто нитками пока. Не нашёл тонкой сталистой проволоки. А может и не умеют делать?

Добрый день, уважаемые читатели.

Всё думал, чего в книге не хватет. Юмора? Динамики? И вот понял, не хватает "сердечек".

Кому книга нравится, нажимайте на сердечко.

Награды тоже приветствуются. И то и другое вдохновляет.

С уважением.

Шопперт Андрей.

Глава 13

Событие тридцать третье

Слава! Я тебя не хотела;

Я б тебя не сумела нести…

Марина Ивановна Цветаева

Брехт, описывая закон Авогадро, увлёкся. Он не знал, что делать с молями. Понятие литра не существует. Пришлось выводить моль, потом пришлось кроме доказательства закона Авогадро с помощью опыта Гей-Люссака, в котором из двух газов – хлористого водорода и аммиака получался твёрдый хлорид аммония, добавить опыт получения воды из водорода и кислорода. Опять понял, что сейчас не поймут, и вывел из этого же опыта вывод, что существуют газы состоящие из двух одинаковых молекул. Водород, например. Пришлось и формулу воды представить. Потом развернул понятие Моль на твёрдые вещества. И только тут остановился. А то придётся так далеко забуриться, что ни один физик и химик современности ни черта не поймёт. Ещё и на смех немца из дикой России поднимут, как и Авогадро такие корифеи естественно-научные, как Дальтон и Берцелиус – главные химики в этом времени.

Сидел Пётр Христианович в приёмной, раздумывал над тем, чего делать, если эти товарищи маститые потребуют повторить опыты и показать, а где знаменитая лаборатория герра фон Витгенштейна. Айда все в Студенцы! Ветеран войн время от времени бросал на генерала заинтересованные взгляды. Ох, блин. Он же Андреевскую ленту не снял. А лента эта кому попало не даётся, их с петровских времён две сотни штук раздали. Это знак, что ты с самой верхушки пищевой цепочки, то-то и профессора не дёргались.

Где-то через полчаса, когда Брехт уже начал нетерпеливо ногу на ногу закидывать и на мозеровский будильник поглядывать, дверь дубовая отворилась и появилась парикастая физиономия Страхова Пётра Ивановича — профессора физики.

- Ваше Превосходительство, мы ознакомились с вашим трактатом. Может, вы соблаговолите дать нам пояснения. Возникли вопросы.

Брехт прошёл в кабинет Тургенева.

Директор стоял перед своим зелёным столом.

- Вы, может быть, представитесь, Ваше Превосходительство?

- Князь Фон Витгенштейн – Дербентский. Генерал-лейтенант и шеф Мариупольского гусарского полка.

- Да?! А позвольте спросить, с каких пор мой университет передан в подчинение вашему полку?

- Это хорошо. Хорошо, что думать не разучились. Не подчиняетесь вы мне. Пока. Да и не нужно мне вашего подчинения, я вам, как патриот и гражданин замечания сделал, или вы против свободы слова? Зажимаете? Жаль. Так, что с моими выводами. Первый закон нужно назвать – Закон Витгенштейна, а второй, тот который гласит, что если объёмы различных газов равны и взяты при одинаковых температурах и давлении, то они содержат одинаковое число молекул, назвать Законом князя Витгенштейна. Это чтобы студиозы их не путали. Согласны?

- Кхм, а вот то, что вы тут командовали про язык русский?

- Возможны два варианта. Первый. Это будет ваша инициатива и вас народ не забудет. Во все учебники в будущем попадёте. И второй, я переговорю с Государем, и это будет спущено с самого верха, а про вас в будущем ни одна живая душа не вспомнит. Какой будет ваш обдуманный выбор? Остаться в истории, угадал?

- Кхм. Давайте к этим опытам вернёмся. К сожалению, здесь только трое профессоров поняли, о чём там написано. Профессорприкладной математики Панкевич Михаил Иванович уверяет, что это переворот, как в физике, так и в химии. Только нам, ну, нашему университету нужно провести эти опыты и убедиться в правильности их проведения и получить те же результаты, что и вы, Ваше Светлость.

- Конечно. Только как можно быстрее. Я скоро отбываю с Государем в Петербург, а потом на Кавказ, у вас пара дней. Опыты не сложные. А как убедитесь, то издайте брошюры с указанием вот этого дня. Это чтобы застолбить первенство Российской науки. И как можно быстрее отправьте их переводы в Париж и Лондон. Там должны понять, что российская наука впереди планеты всей.

- Кхм. Мы постараемся Ваше Превосходительство …

- Стараются на горшке. - Не сказал, хоть очень хотелось, - Вы просто сделайте, как я вам говорю. Да, Иван Николаевич, вы серьёзно отнеситесь к созданию факультета, который будет готовить инженеров для промышленных предприятий. Я переговорю на эту тему с Алек… с Их Императорским Величеством, и он одобрит вашу инициативу. А ещё переговорю с Демидовым о спонсировании или даже финансировании этого факультета.

- Сам думал об этом, но …

- Считайте, что вам всё одобрят, начинайте. Задача не тривиальная, но если немцы работают на всех наших предприятиях, в шахтах и даже мелких фабриках, то в Пруссии есть учебные заведения, которые их готовят. Может вам отправить туда людей, чтобы они позаимствовали программы, учебники. Выкупить у студентов конспекты лекций. У нескольких из разных университетов и потом перевести и издать всё это у нас. И последнее, я проспонсирую приглашение сюда из Франции Жозефа Луи Гей-Люссака. Он должен трудиться в Политехнической школе в Париже. Найдите ему место профессора.

- Я не знаю.

- Его расходы на опыты и зарплату буду компенсировать я лично. Или Николай Никитич Демидов. И я переговорю с Павлом Григорьевичем Демидовым, чтобы он выделил средства на основании при вашем университете фабрично-заводского училища, где вы будете готовить разночинцев для поступления в университет на технические дисциплины, которое вы при помощи Гей-Люссака и откроете.

- Ваше …

- Извините, господа я и так уделил вам слишком много времени. Проведите опыты, обсудите со всей профессурой Московского университета то, о чём мы с вами сегодня говорили. Потом поговорим. Я через несколько дней убываю в Петербург вместе с Государем, а через месяц примерно вернусь по дороге на Кавказ. Тогда и поговорим. А по опытам … действуйте быстрее. Нужно, как можно раньше, отправить мои записки в Лондон и Париж. Застолбить приоритет этих открытий за Россией. До свидания, господа.

Событие тридцать четвёртое

Деньги и слава не главное. Вы должны наслаждаться вашей работой.

Дипика Падуконе

Брехт не врал, на самом деле у него было на сегодня запланировано ещё одно посещение интересного места. Идея посетить это местечко пришла во время вручения подарков монархам. Народ, когда молился на диадему, на эту мысль Брехта натолкнул. Попы! Брехта там, в первом ещё теле, воспитывали как пионера, потом комсомольца и атеиста. В теле втором тоже никаких предпосылок к тому, чтобы проникнуться верой в бога не было. Не те были времена. Боролась вся страна с опиумом для народа. А сейчас?

Смешно сказать, но Брехт опять забыл у жены поинтересоваться, к какой конфессии он принадлежит, да и сама Антуанетта к той же самой или нет. Полячка, то есть, католичка. Перешла она в протестантизм или он тоже католик? Ещё раз дал себе зарок Пётр Христианович разобраться вечером. Так вот – попы. Россия православная страна и довольно верующая. А потому эту силу нужно использовать для своих целей. Каких целей? Точных нет. Улучшить жизнь народа. Побить Наполеона. Сделать Россию самой передовой страной. И нельзя идти к одной из этих целей. Это всё взаимосвязанные вещи. Съесть слона можно только по кусочкам.

Путь лежал опять в Кремль. Только не к императору, а к митрополиту Платону в Успенский собор. Митрополит Московский и Коломенский Платон не главный по тарелочкам. Главный всё же Амвросий (Подобедов)

архиепископ Санкт-Петербургский и Новгородский. Но тот остался в Петербурге. А за отсутствием гербовой. Тем более что через пару недель можно и с ним переговорить.

Солдатик, что стоял на карауле у Спасских ворот Брехта признал, недавно ведь выезжал сей великан с голубой Андреевской лентой через плечо на гиганте тоже лошадиного царства мохноногом. Повезло и Брехт пропустили.

Повезло и ещё через пару минут, на крыльце Успенского собора стоял, сверкая парадными ризами в лучах заходящего солнца, Митрополит Платон в окружении не менее парадно одетых монахов. На ловца зверь выбежал. Пётр Христианович подошёл к крыльцу и перекрестился на кресты собора трижды. Только слева направо, рука сделала этот жест привычно, а, следовательно, хозяин тушки точно не православный.

- Ваше Высокопреосвященство, - подошёл Брехт поближе. Митрополит не был тучен в отличие от окружения. Не дрищ, но такой нормального телосложения. Борода седая в кольца завита. Привычно, сейчас все на плойки завитые, от париков мода осталась. Может быть на весь высший свет один генерал Витгенштейн без кучеряшек.

- Сын мой! – митрополит человека подарившего императрице диадему самой царицы Елены запомнил и обрадовался чему-то. А это он решил должно быть, что сейчас Брехт достанет из кармана частицу Тернового Венца и всучит ему. Хотя?! Мысль интересная. Почему бы собор Парижской Богоматери не навестить, когда они будут в Париже, заваливать его мостовые конскими яблоками русских шайров.

Митрополит генерала трижды перекрестил и руку с двумя хреново обработанными камнями в жуковицах протянул. Ну, нет. Ладно, ещё у дам прекрасных ручки целовать, да и то Брехта передёргивало, когда представлял, сколько по ним микробов своеобразных местных ползает. Потому только обозначил это действо Пётр Христианович.

- Ваше Высокопреосвященство, у меня к вам разговор есть.

- Пойдём же в храм сын мой, почему не поговорить? – и смотрит выжидающе, типа, а шип-то где? Будет?

Прошли. Степенно эдак. Вышагивая и посохом по камню пола стуча. Чего люди суетятся. Больше, чем бог отпустил тебе, не сделаешь. Торопись медленно. Брехт в такт не попадал. Холерик, что с такого взять, кроме анализов. Чуть на рясу не наступил. Как-то эта хрень по-другому называется. Ага, вспомнил. Слово классное, интересно это народное творчество или случайное совпадение. Фелонь. Откуда пошло выражение: «Ты не филонь», то есть, не лодырничай. Хотя, вот такая чинно-важная походка неспешная наводила на мысли, что есть связь между словами. Прошли в незаметный коридор за царскими вратами, поднялись на второй этаж и там снова в коридор под непрямым углом. Дверь полукруглая проскрипела при открывании. Эх, точно филонят, жалко маслица лампадного на петли плеснуть. А интересно, что за масло сейчас используют в лампадах. Ох, как интересно. Это же золотая жила.

Стоять. Бояться. Читал же, что обычное оливковое. И его с югов за серьёзные деньги привозят в Россию. Россия большая страна. Много нужно масла. А ещё видел давным-давно ролик в интернете Брехт, что поп один пренебрёг сим маслом и попробовал обычное подсолнечное рафинированное, а для запаха в масло веточки туи бросает. И горит не хуже настоящего лампадного и запах лучше и не коптит, как лампадное. Всё, нужно срочно заняться разведением подсолнуха и производством лампадного масла. На самом деле озолотиться можно.

- Слушаю тебя сын мой, - вывел из созерцания бриллиантового дыма Петра Христиановича бас митрополита Платона.

Высокопреосвященство уселся на что-то лежанку напоминающее, широкая лавка, застланная куском парчи.

- Ваше Высокопреосвященство, можно мне для краткости вас «Владыко» называть? – Брехт перекрестился на целую стену икон.

- Спешишь? Непоседа? Ну, что ж, называй, - хохотнул утробным басом собеседник.

- Владыко, у меня в тридцати верстах от Москвы есть деревенька Студенцы.

- Вестимо. Вся Москва уже про твою деревеньку знает. Вся Москва туда стремится попасть.

Вона как?! Хотя, понятно всё. Чахотка та ещё болезнь, ей всё равно богатый ты или бедный, но богатые пытаются с ней бороться. А тут Брехт взялся принцессу Елену вылечить. У богатых людей есть больные жёны или дети. На самом деле, может всё не очень хорошо кончиться. Вытопчут там все поля ходоки. Подумать над этим стоит.

- Я не про чахотку сейчас, Владыко. Есть ещё одна болезнь, которая не менее страшная на Руси, да и во всём мире, только про неё никто не знает.

- А ты, сын мой, знаешь? – и рентгенами глазами буравит. Серые глаза, под мохнатыми бровями. Умные.

- Книги читал. В соседнем селе Нежино есть церковь небольшая. Настоятелем там отец Ираклий. Он недавно с моей помощью прочитал моим крестьянам проповедь про рога диавола. На самом деле это спорынья, болезнь, что поселяется на зёрнах в колосе. В основном на ржи, но и на других злаковых тоже встречается. Люди, поедая это заражённое зерно, умирают не сразу. Болеют, слабеют. Бабы и животные приплод сбрасывают. Многие с ума сходят. Не хорошая болезнь. Может, видели колоски ржи с такими большими рожками чёрными вместо верхних зёрен?

- Ты сказал сейчас, сын мой, и вспомнил я, точно, видел, и сам тогда подумал, что на рога похожи. – Прикрыл глаза Платон.

- Вам бы пообщаться с отцом Ираклием. Он знает, что за болезни эти рога дьявола несут людям и домашней скотине, и как с этой болезнью бороться. Было бы не плохо, что во всех приходах, что под вашей рукой, священники читали эту проповедь и наставляли крестьян.

- А ты уверен в том, Пётр Христианович. В болезни? Можно твоим латинянским книгам верить? – ещё накосматил брови пальцами Владыко.

- Уверен.

- Я призову отца Ираклия. Всё у тебя, сын мой?

- Даже и не начинал ещё. Есть очень интересный вопрос Ваше Высокопреосвященство.

- Задавай, сын мой.

- А нет, вопрос не в этом смысле. В смысле не плохо бы его порешать. Очень интересный для вас.

- Слушаю.

- Я понимаю, что десятины сейчас нет, и люди жертвуют храмам, кто, сколько считает нужным, но всё же богатый человек может позволить себе жертвовать больше, не правда ли, Владыко?

- Не величиной дар … - Платон внимательно посмотрел на Брехта, усмехнулся. – Говори, сын мой.

- Среди ваших прихожан есть богатые люди, которые просто живут в праздности и сытости, а то и просто в праздности. Ну, принесут крестьяне оброк, с голоду не умирают и ладно. Про таких не будем говорить. Поговорим про тех, у кого деньги есть. Надо как-то сказать им, что почивать на лаврах грех. Человек трудиться обязан. Можно ведь на эти деньги фабрику открыть по производству ткани или мыло варить, или масло льняное или горчишное давить. Разводить больших лошадей для продажи армии, вон как мой шайр. Кирпичный заводик сделать. Лесопилку поставить. Много чего можно придумать. Нужно как-то людей богатых на эту мысль натолкнуть. Если пойдёт у одного, то и сосед захочет и это станет хорошим пример для ещё десяти человек. Люди станут богаче, захотят у себя в богатом селе большой красивый храм построить кирпичный. Больше будут жертвовать на церковь. И сами монахи в монастырях могут заняться этим же. Я могу дать рекомендации, как делать свечи не из воска, а из стеарина. Ну, если вас это заинтересует. Кроме этого могу рассказать, как сделать так, чтобы пчелы жили прямо в самодельных колодах в монастырях, не нужно ходить по лесу и разорять ульи, всё будет под боком. А с увеличением количества пчёл увеличится урожай яблок, вишни, ягод всяких. Кроме всего прочего в этих ульях можно добывать так называемое маточное молочко, которое помогает лечить чахотку. Но главное не монастыри, главное разбудить интерес в помещиках зарабатывать деньги.

- Грех стяжательства.

- Грех – это лень и праздность. А господь велел нам в поте лица хлеб добывать.

- Насельник Данилова монастыря иеромонах Михей подойдёт к тебе завтра князь. Не очень понял, зачем тебе это, но про свечи и маточное это молоко я услышал. Что же касается лени и праздности прав ты тоже. Я поговорю с епископами и архиереями. Не простое это дело Русь на дыбы ставить, тут Петром Великим быть надо. Но с малыми нашими силами и умишком попробуем. Я согласен с тобой, что многие просто оскотинились. Едят, пьют да серут, Прости господи, - Платон перекрестился троекратно, - Всё у тебя сын мой?

- Ещё один вопрос. Понимаю, что в России много дворян, что иных конфессий, не православные. Пока про вашу паству. Скоро грядёт война с сатаной настоящим, что вселился в Наполеона. Многих десятков тысяч жизней эта война унесёт. Нет, я вещих снов не вижу, я воюю всю жизнь и вижу, куда всё движется. Сейчас Наполеону чуть не до нас, он Европу покоряет, а вот как покорит, то за нас примется. К чему я это. Тут меня вчера один товарищ на дуэль вызвал и мне сказали, что ежедневно несколько дуэлей происходит в Москве. Ещё указом Петра Великого они запрещены. Неймётся дворянам. Вы, Ваше Высокопреосвященство, можете эту ситуацию сломать. Скоро каждый офицер на счету будет, а они друг друга убивают. Можете же вы издать, как это называется, не знаю. Указ, ну, не знаю. Отлучать от церкви дуэлянтов и не отпускать им грехи.

- Ого! Не по чину мне. Тут Священный Синод должен … Хм. А мысль здравая.

- Я с Хвостовым переговорю. Только и вы со своей стороны эго подопните. Он же в сущности мирянин. Воин, Суворовым воспитанный. Для него честь это табу. Нужно чтобы инициатива от вас исходила.

- Табу?

- Запрет. У островитян термин позаимствовал.

- Хороший ты человек князь. Жаль латинянин. Не хочешь в православие перейти?

- Не думал об этом.

- А ты подумай. Я над твоими словами подумаю, а ты над моими.

Глава 14

Событие тридцать пятое

Возле горящей свечи всегда увиваются мошки и букашки, но разве в этом виновата свеча?

Чарльз Диккенс

Это пипец. Тут бьёшься как рыба об лёд, послов мочишь англицких и князей польских, а потом видишь вот это и понимаешь, что половину нажитого непосильным трудом, с риском для жизни, граф Николай Петрович Шереметев просто спустил в унитаз. Захотелось императору пыль в глаза пустить. Даже представить тяжело, сколько денег и труда сюда вбухано. И это для одного бала. Для четырёх часов.

Бал Государю граф Николай Петрович Шереметев давал на своей даче в Останкино. В сам дворец позвали только самых-самых именитых по особым билетам, а рядом было организовано угощение прочих гостей и желающих в доме поменьше.

Пётр Христианович в число приглашённых попал и, вместе с женой и Стешей, тронулся, едва начало солнце прятаться за горизонт. Расстояние примерно четыре версты, должны были успеть по свету добраться. Зря переживал. Света хватало. По обеим сторонам всей четырёхкилометровой дороги были вкопаны в землю столбы и к ним прибиты широкие доски сверху, что-то типа перил получилось. Только лестниц нет, обычная грунтовая дорога, хотя и прошлись крестьяне, заровняли и даже затрамбовали. Так вот на этих перилах, длиной в четыре километра, сплошь были уставлены зажжёнными плошками. Примерно через полметра одна, то есть около десяти тысяч этих горящих плошек. Но это не всё. Метрах в десяти от дороги, на расстоянии около трёх-четырёх метров один от другого, горели смоляные факелы, которые меняли крестьяне по мере прогорания. Тоже ведь несколько тысяч факелов. И мало этого показалось Шереметеву. Метров через триста примерно, одни от других, по всей дороге были поставлены высокие щиты, изображающие триумфальные ворота, к щитам прибиты полочки и на них опять зажжённые плошки и цветные фонари.

Вся дорога была забита каретами, потому двигались очень медленно, успели, за два почти часа, этим зрелищем насладиться. И ничего не закончилось, когда въехали в само село. Тут этот пироман чёртов, придумавший всю эту иллюминацию, решил совсем в священный ужас публику вогнать. Дома по обеим сторонам улицы были закрыты огромными, высотой метров в пять, щитами, к которым прибиты опять во множественном числе полочки, а на них опять горящие плошки. Ощущения что внутри стены огня передвигаешься

Дворец графа Шереметева, со стоящими рядом строениями и пристройками, а заодно и сад вокруг со всеми деревьями и кустами, тоже были удивительно иллюминированы. Площадь в саду перед окнами и одна аллея казалась огненною рекою. В разных местах били огненные фонтаны, как будто изливающие вверх расплавленное серебро. Брехт, приглядевшись только, понял, что это каким-то образом движутся, трепыхаются куски серебристой парчи, освещённые с помощью своеобразных прожекторов.

Зрелище было достойно открытия Олимпийских игр. Пётр Христианович, проведённый лакеем, как особый гость, на балкон дворца вместе с женой и Стешей, наблюдал, не переставая удивляться расточительности графа, встречу Государя и его семейства. В небо взвились ракеты и стали бить настоящие пушки.

Потом всех гостей провели в театр, где крепостные графа играли пьесу самого обер-прокурора Святейшего Синода графа Хвостова Дмитрия Ивановича. Комедия называлась «Легковерный» и если с чем сравнивать, то с Лопе де Вега, например, с его запутанным сюжетом. Что-то немного напоминающее «Слугу двух господ», но Константина Райкина явно не хватало. Слишком чопорный был главный герой.

Потом был ужин. Всего гостей было человек триста, столы стояли на двух этажах. Не шведской стол и не фуршет. Чинно сидели за столами, покрытыми белоснежными накрахмаленными скатертями, ели серебряными ложками и вилками. Вот интересно, совпадёт потом количество выставленных ложек на столы с количеством помытых после банкета этого, или кто себе на память, о сем грандиозном действе, приберёт?

После ужина, который часа полтора длился, народ вышел проветриться на лужайку перед домом, Брехт до одного из этих огненных фонтанов прогулялся, посмотрел, что там сумрачный тевтонский гений напридумывал. Оказалось ничего экстраординарного, конструкция типа беличьего колеса, с привязанными кучками шёлка белого и парчи серебряной. Вблизи не смотрелось. Понятно, большое видится на расстоянии.

Сам бал ничем особым не отличался от предыдущего, разве на самую малость места побольше и оркестр получше. Государь с женой и матерью с середины бала уехал, а вот Константин за всех отдувался, меняя одну графиню на другую княгиню.

Пётр Христианович уже было подумал, что пора и ему откланяться, как случилось нечто, что заставило его передумать. Он как раз разрешил какому-то хлыщу потанцевать контрданс с Антуанеттой и отошёл к окну, чтобы подышать воздухом. Граф натопил от души и сотни ещё гостей напыхтели, жара и воздух спёртый. Хорошо хоть кто-то догадался окна открыть. Глянул Брехт вниз и заметил, как по дорожке, крошкой красной засыпанной, вокруг пруда пошли прогуляться две интересные персоны. На предыдущем балу их ему Константин Павлович представил, вернее наоборот. Брехта Константин подвёл к нескольким товарищам и представил. Вот эти двое были среди тех товарищей.

И сейчас они вместе прогуливаются. А товарищи-то не простые. Высокий полноватый мужчина, одетый в новомодный английский фрак из тёмно-синего сукна, был не кем иным как английским дипломатом Бенджамином Гарликом, советником английского посольства, пока исполняющего обязанности английского посланника в России. Так и ладно бы. Много тут послов и всяких прочих иностранцев. Только прогуливался он чуть не под ручку с прусским полковником Карлом Христианом Эрдманом Ле Кокком, адъютантом короля Пруссии Фридриха-Вильгельма III, который, как сообщил ему цесаревич, прибыл для ведения переговоров по вопросам морского нейтралитета.

Мысль пришла в голову мгновенно. Александр опять не принял никаких мер по полякам, а Государственный Совет тему эту замнёт и заговорит. В лучшем случае введут на территорию будущей Белоруссии пару полков и переселят желающих немного на Волгу. Это ничего не изменит, и в Наполеоновские войны десятки тысяч поляков будут на стороне Наполеона уничтожать русских. Не пойдёт так. Нужен Александру ещё один пинок. И пинок должен быть таким, чтобы нельзя уже было спустить на тормозах. И вот они, два самых подходящих, из находящихся на территории Российской империи, человека для этого «пинка», пошли в сад.

Брехт спустился на первый этаж, там, в конце большого фойе, сейчас были на столах грудами составлены тарелки с объедками ужина. Там же и столовые приборы горками лежали. Сновали туда-сюда гости и слуги. Пётр Христианович прошёл мимо стола и постарался незаметно нож спереть. Вроде никто «Держи вора!» не закричал.

Событие тридцать шестое

Не лучше ль мотыльку в огне сгореть,

Чем в пустоте и мраке умереть!

Саади

Стараясь не привлекать внимание слуг и гостей, Пётр Христианович вышел из дворца и спустился по ступеням мраморным на дорожку. Отсюда, снизу, послов не было видно. Направление, где он эту парочку видел, примерно определив, Брехт, стараясь близко к этим щитам с горящими плошками не подходить, двинулся в сторону озера. Поднялся небольшой ветерок и пламя стало дёрганое и неровное, интересный эффект при этом получался, словно цветомузыка какая из будущего. Из окон лилась музыка, и в такт этой музыке то один, то другой щит под дуновением ветерка чуть ярче вспыхивал. И огненная река, что отходила от пруда, будто играла на перекатах.

Пётр Христианович уже дошёл до пруда, а послов не было видно. Дальше в темноту Брехт идти не решился, да и не верилось ему, что иностранные дипломаты туда попёрлись. Что им в темноте делать? Возле живописно разложенных больших глыб каменных он снова огляделся. Не видно. Пришлось на одну из них взобраться. Англичанина с пруссаком видно не было. Махнув рукой, Пётр Христианович решил возвращаться. Поманила удача и в окончании фиг показала. Сам виноват, нужно было активнее ходулями перебирать.

– Гот…

Звук раздался откуда-то справа. Там уходила в темноту дорожка, окаймлённая подстриженными кустами. Проверить стоит, Пётр Христианович дошёл до неё и, за первым же кустом шарообразным, увидел парочку дипломатов. Нет, блудом содомским сер с герром в темноте не занимались, стояли, разговаривали. Петра пока не видели. Были к нему спиной повёрнуты. Брехт огляделся, так-то он на освещённой части парка находился и с крыльца и с окон был виден. Правда, расстояние приличное, и никто не сможет гарантировать, что это был именно граф фон Витгенштейн, много здесь народу пожаловало на бал в гусарских доломанах. Тем не мене, Брехт решил подстраховаться, он пошёл назад к дому, и, проходя мимо последнего щита с плошками, шмыгнул за него. По влажной траве он обогнул этот забор из кустов и оказался на той самой дорожке, на которой и стояли дипломаты, только с другой неосвещённой стороны. Три широких шага и он выскочил прямо на них. Англичанин и немец стояли к нему лицом, и Пётр сделал им знак рукой, подзывая. Видимо его узнали, переглянулись и стали подходить, а Брехт в это время продолжал неспешно приближаться к послам. Когда расстояние сократилось до метра примерно, и те встали, Брехт резко шагнул к более высокому и плотному англичанину и всадил тупой кухонный нож в глаз советнику английского посольства Бенджамину Гарлику.

– Минус один, – Пётр Христианович повернулся к застывшему в ступоре пруссаку. – Он хотел выпить из вас всю кровь, - сообщил он, мотнув головой на свалившегося под круглый куст англичанина.

Немец посмотрел на труп, потом поднял глаза на Брехта, и в один из этих глаз получил нож. По самую рукоятку получил.

– Минус два. Нельзя быть таким доверчивым, – поделился с прусским трупом соображениями Брехт. – Нужно было сразу кричать и бежать. Ничего, земляк, твоя смерть будет отомщена. Ну, надеюсь.

Князь Витгенштейн подошёл к краю шарообразного куста и выглянул из-за него. Играла музыка, колыхались портьеры в окнах второго этажа, по ним проплывали, в менуэте немецком, тени танцующих. Никто к нему с факелами не бежал, да и без факелов не лишку было народу. Хотя люди по дорожкам, красивой красно-коричневой крошкой засыпанных, бродили. Оставалась самая проблемная часть плана. Убить-то товарищей убил, а как сделать так, чтобы вину свалить на созданную им террористическую организацию «Великая Польша от моря до моря»? Два прошлых раза, в Петербурге, у него были заранее подготовленные бумаги, на дуэли он сам подсказал поляку, что кричать... А что делать сейчас? Письма в кармане нет. Бумаги тоже нет, так-то можно было бы написать кровью послов, но не на чем.

Стоять. Почему нет? Брехт склонился над англичанином и стал на нём фрак расстёгивать. Потом жилетку. А вот и белая батистовая рубаха. Вытряхнув из неё Бенджамина Гарлика, Пётр Христианович разложил рубаху на траве под кустом и поближе к ней «Гаврика» этого мясистого подтянул. Попытался ножом горло перерезать, но дудки, тупой. Пришлось с силой в горло воткнуть. Полилась кровь тонкой струйкой. Брехт отломил веточку от куста и стал, макая её в рану, выцарапывать на рубахе «Великая Польша» (Wielkopolska). Про моря не стал добавлять. Это-то слово еле вместилось.

Руки чуть подрагивали. Не мертвецов боялся, опасался, что какой-нибудь князь графиню лёгкого поведения потащит в кусты. Проверять какого цвета у неё нижнее бельё. Ах, нет белья?! Ну, получай.

Закончив с изуверствами, князь фон Витгенштейн-Дербентский чуть углубился по этой дорожке, пробился через куст и вышел позади одного из пылающих щитов. Обогнув его, Брехт оказался в трёх шагах от центральной дорожки, по которой и вернулся к дворцу графа Шереметева. И уже было хотел подняться по ступеням, когда сполохи света выхватили красное пятно в районе колена на его белых чакчирах.

– Твою же налево! Спёкся убивец, – нужно было, что-то делать.

Брехт огляделся. Нужно испачкать штаны. Где? Тут блин всё крошкой каменной засыпано, чистота и порядок. Разве что… Блин блинский! Весь высший свет ржать будет! Ну, лучше быть смешным, чем мёртвым.

Событие тридцать седьмое

— Со сколькими мужчинами вы спали?

— Пять... может, шесть.

— Не слишком-то много для вашего возраста в наше время!

— Да, скучная выдалась неделька.

Ждать карету, необходимую для осуществления коварного плана пришлось недолго, так-то за полночь уже время, и народ послабже домой начал собираться. Увидев карету Брехт вышел с тропинки на дорогу и остановился, а когда пара лошадей почти поравнялась с ним сделал шаг навстречу. Лошади шарахнулись, кучер дёрнул поводья, пытаясь избежать наезда на гусара, а Брехт оступился и заехал коленом в кучу свежих конских яблок.

– Вашество! – бросился поднимать Брехта, спрыгнувший с козел, парень. Дверь открылась и из-за неё показалась мордочка… Бывает же. Графиня Ливен. Она же Баронесса Бенкендорф.

– Петер! Что с тобой?

– Князь? – Из-за плеча Дарьюшки высунулся и сам граф Ливен.

– Христофор Андреевич. Дарья Христофоровна! Извините мою неловкость, споткнулся.

– Это всё Матвей. Его нужно высечь! – повернулась к мужу будущая Мата Хари.

– Христофор Андреевич, не слушайте женщин. Они хорошего не посоветуют. Сам я споткнулся, наоборот, нужно рубль на водку вашему Матвею дать. Вовремя затор… остановил лошадей.

– У вас кровь на колене! – взвизгнула Дарьюшка.

Брехт глянул на правое колено. Получилось в три раза лучше, чем хотел. Правда, чуть поскользнулся, и колено прошлось по яблокам, а потом и по гравию. Чакчиры порвались и колено наджабил.

– Нужно обработать рану, а то грязь попадёт, так и до Антонова огня не далеко, – отстранив жену, из кареты вышел начальник военно-походной канцелярии Его Величества.

– Да. Закончен бал, домой нужно ехать. Так танцевать не комильфо. Ваше Сиятельство, мне не ловко вас просить, но не могли бы вы найти мою жену и сестру двоюродную в доме и приказать мой дормез запрягать. Буду премного благодарен.

– Конечно, князь. Это меньшее, что я могу для вас сделать. Матвей, сбегай на конюшню, вели графа, а ну, всё не привыкну, вели князя фон Витгенштейна дормез запрягать, там не перепутают. Огромные у вас лошади. Как эта порода называется? – Ливен осмотрел колена Петра.

– Шайры. Английская порода. Закажите себе в Англии граф, в путешествии осенью или весной им цены нет, из любой колеи непролазной даже мой огромный дормез вытаскивали.

– Как увидел вашего «Слона», так мне сказали, его зовут, великана вашего, так об этом и думаю. Я сейчас, Пётр Христианович, схожу за вашими дамами. Огорчу их, – граф Ливен ушёл, а Брехт себя неуютно почувствовал. Он с его женой чёрте чем занимается, а граф к нему вполне толерантно относится, если не дружески. Надо с этим заканчивать.

Ага. Не успел Ливен отойти как Дарьюшка к нему прижалась и подпрыгнув впилась в уста сахарные своими… не менее сахарными.

– Дарья, нельзя же так, - оторвал от себя оторву Брехт.

Подержал на вытянутых руках, посмотрел на кучерявую головку красивую и назад привлёк. А чего? Каретой от здания с подсматривающими отделены. А с этой стороны? А с этой засада. На них не мене четырёх пар глаз смотрели. Брехт отпустил Дарью Христофоровну на дорожку.

– Рад встрече. Только ты не бросайся при людях на меня. Что общество скажет? Думать же надо.

– Думать? Жить надо, а не думать!

Кхм. Что-то такое есть у древних, вымерших.

– Vivere est cogitare (вивэрэ эст когитарэ). Жить – значит мыслить. Цицерон обронил при случае.

– Сам ты Цицерон. Я соскучилась.

– Христофоровна. Остынь чуть. Можно отпускать?

– Можно, – но едва Пётр Христианович ослабил хватку, как баронесса бросилась ему на шею.

– Дарья! Вон муж идёт…

Отпустила. Оглянулась. Поняла, что обманул, и хотела было броситься снова на шею, но тут граф Ливен вовремя появился.

- Пётр Христианович, привёл я ваших женщин. Верните мне мою, – хорошие ноне мужья. Не жадные. Ну, Пушкин разве.

– Спасибо, Христофор Андреевич. Вам Государь про соль говорил?

– Да, завтра отправлю, не полк – батальон, и вдобавок десяток возчиков наняли. До свидания, Ваше Ханское Высочество. Гарем у вас, слышал, завёлся.

– Всё врут календари.

Глава 15

Событие тридцать восьмое

Добрый христианин должен опасаться математиков и всех ложно пророчествующих. Есть опасность, что математики вступили в сговор с дьяволом, чтобы очернить Бога и ввергнуть человека в ад.

Блаженный Августин

Супруги Ливен забрались назад в карету и закрыли дверцу. Со стуком, как в жигулях. И этот стук запустил процесс в мозгу у Брехта, калькулятор пискнул, выдавая результат, и Пётр снова бросился под уезжающую карету. Затарабанил в дверцу. Кучер заорал на лошадей, поводья натягивая, и самоубийцу чуть под колесо не занесло. Брехт повис на двери и открыл её своим весом. А там картина маслом. Дарьюшка с мужем целуется. О времена! О нравы! А минуту назад с ним лобызалась. О, женщины! Брехт выровнялся и прикрыл дверь кареты. Однако она почти сразу открылась и появилась встревоженная кучерявая голова графа.

– Пётр Христианович, что опять случилось? – физиономия со встревоженной, немного помедлив, в недовольную превратилась.

– Математика, граф. Математика, геометрия и физика.

– И что с ними?

– Как раз с ними всё нормально. С тем, кто вам команду давал, что-то не так. Я про соляную пещеру или комнату.

Муж Дарьюшки почесал кучеряшки на затылке и принялся выбираться из кареты.

– Слушаю вас, Ваша Светлость.

– Наверное, сам виноват. В смысле, я виноват. Сейчас попытаюсь исправиться. Два шезлонга, столик …

– Что два? На каком это языке? – говорили по-русски.

– Две кровати, плюс два кресла и столик с травяным чаем между ними. Это то, что должно войти в эту соляную комнату. Возьмём пять метров на пять.

– Что возьмём? Странный вы сегодня, Пётр Христианович.

– Метр. Это… Наполеон ввёл новую систему исчисления длины. Это приблизительно три фута. Не важно, давайте я сначала посчитаю в новых единицах, мне так проще, а потом переведу вам в русские или английские.

– Любопытно, – граф попытался закрыть дверцу, но Дарьюшка свой острый носик высунула. И ей любопытно.

– Итак. Пять метров на пять – примерные размеры соляной пещеры или комнаты для комфортного пребывания в ней… в них двух человек. Или пятнадцать футов на пятнадцать. По периметру получаем двадцать метров. Высоту ограничим двумя с половиной метрами, а то совсем запредельные цифры получатся. Двадцать умножим на два с половиной и получим площадь поверхности стен – пятьдесят метров. Чтобы стены были устойчивы, их толщина должна быть двадцать сантиметров или восемь дюймов. Умножим пятьдесят на ноль целых две десятых, получим десять кубометров. Плотность соли две с половиной тонны на метр кубический. Потом переведу, – видя, как у супругов морщинки на лбу собираются, пообещал Пётр Христианович. – Итак, десять кубометров умножаем на два с половиной и получает двадцать пять тонн. Это… – Брехт зажмурился, – около полутора тысяч пудов. Лошадь на телеге может увезти половину тонны или тридцать пудов. И у нас с вами получается, что для перевозки необходимой нам соли нужно взять с собой не десять, а пятьдесят телег. И это ещё не всё. Вот тут точно моя вина. Желательно соль пилить блоками двадцать на двадцать на сорок сантиметров. Э… Восемь дюймов на восемь и на шестнадцать. При этом часть блоков сломается. Нужен запас процентов в двадцать. Итого: нужно шестьдесят телег.

– Прав был Государь, – бросился ему на шею граф Ливен. – Обширные у вас знания, Пётр Христианович. Я бы не выполнил поручение его Императорского Величества и поставил под угрозу здоровье принцессы Елены Павловны. Премного благодарен вам за науку. Познакомите меня потом с этой французской системой? – и опять обнимашки.

Что за времена?

– Конечно, Христофор Андреевич.

– Петер, – графиня Ливен веером отдубасила мужа по плечу. Приревновала поди. Или просто дала понять, что граф ей застит этого Петера.

– Да, Дарья Христофоровна.

– Если эта болезнь заразна, а я каждый день общалась с Марией Фёдоровной и с Еленой раньше, то я тоже заражена чахоткой и Христофор Андреевич через меня и… вы?

–Однозначно.

– Не хотелось бы умирать. И что же делать? – Дарьюшка вообще умная.

– Человек может и не заболеть. Образ жизни, природный иммунитет… хорошее здоровье от рождения. Среда. Вот. Лучше не жить в сыром климате. В Санкт-Петербурге. И профилактика… Не плохо попить отвары и вам с мужем Дарья Христофоровна, и в пещере соляной несколько сеансов, э… часов посидеть в течение месяца. А знаете, Дарья Христофоровна, вы меня сейчас на замечательную мысль натолкнули. Вы самая умная женщина, из тех с кем мне довелось общаться. Нужно не шестьдесят, а сто двадцать телег с соляными блоками. И половину отвезти в Петербург и сделать там вам во дворце такую соляную пещеру. Без всякого сомнения, туда все дамы высшего света будут в очередь на год вперёд записываться. Если брать деньгами, то озолотишься. Если плату получать сплетнями, то станешь самым осведомлённым человеком в России, ну или в Париже, а лучше в Лондоне. А если брать в улыбках, то станешь самым обожаемым человеком в одной из этих столиц, – Брехт на секунду задумался. – Посмотрите вокруг, Христофор Андреевич. Сегодня граф Шереметев истратил денег, достаточных, чтобы вооружить, купив у англичан ружья, и обмундировать ещё целую армию. И у него Прасковья Ивановна тоже больна, как и он, естественно. Николай Петрович легко от себя выделит дополнительных шестьдесят телег, даже парой запряжённых.

– Не дурно. Спасибо, Пётр Христианович, что бросились под карету. Понимаю теперь, что не выполнил бы поручение Государя и заслужил справедливую немилость. Скаредность взыграла, – и опять обнимашки.

Событие тридцать девятое

Подставляя другому ногу, посмотри, на чем стоит твоя вторая нога.

Леопольд Рене Новак

Интрига рано или поздно губит того, кто её начал.

Пьер Бомарше

Граф Виктор Павлович Кочубей прибыл на бал к Шереметеву со своим шурином Алексеем Васильевичем Васильчиковым, старшим братом жены. Сама Мария была непраздна вторым ребёнком и почувствовала себя сегодня не важно. Осталась дома. Они остановились на время коронации в Москве, в доме дяди Марии, на Воздвиженке. Дядя был тем самым Васильчиковым – одним из фаворитов Екатерины – Александр Семёнович. Пробыл фаворитом Васильчиков не долго, всего два года, но за это время Екатерина успела его завалить деньгами, крестьянами и драгоценностями выше крыши. А когда заменила его на Потёмкина, то в качестве отступного или пенсии, богато наградила бывшего теперь уже фаворита. Васильчиков получил пенсию 20 тысяч рублей и 50 тысяч на устройство дома в Москве. Где уже тридцать лет и проживал почти, тратя деньги на приобретение картин западных известных мастеров. Весь дом Александра Семёновича был сплошным музеем. Всё это богатство престарелый фаворит гренадёрского роста завещал племяннику Алексею Васильевичу, с которым граф и прибыл на бал.

Кочубей шурину благоволил и в меру возможностей старался устроить его карьеру. Сейчас шурин руководил Вдовьим домом, Санкт-Петербургским и Гатчинским воспитательными домами, Мариинской больницей, Деревенской экспедицией, Мариинским сиротским отделением при соборе всех учебных заведений, а также участвовал в Попечительном совете заведений общественного призрения (Мариинский от имени императрицы – Мария). Мария Фёдоровна часто принимала его и подолгу расспрашивала о работе этих заведений, а так как Алексей Васильевич лодырем не был и вникал в дела всех порученных ему домов, больниц и приютов, и деньги, на них выделяемые, не воровал, то императрица была своим помощником довольна и часто в разговорах ставила его в пример остальным.

На балу граф Кочубей скучал в отличие от шурина, тот танцевал и флиртовал напропалую, Виктор Павлович же станцевал лишь один польский танец и в основном стоял с шурином, в перерывах между танцами, и перемывал косточки попавшимся им на глаза вельможам, пока не столкнулся взглядом с графом, ах, да, теперь с князем фон Витгенштейном. Немцев Виктор Павлович и так недолюбливал, а в отношении с графом, тьфу, а ладно, с графом Витгенштейном прямо коса на камень нашла. Этот гигант просто бесил Кочубея. Всем. И ростом, и этим нарочитым всегда почти разговором на русском языке. Показывал выскочка немецкая себя более русским, чем сами русские. Но больше всего графа выводило из себя то, как стремительно рос этот, почти никому неизвестный год назад немчик, в глазах и Марии Фёдоровны, и Александра. И всё-то он знает и всегда готов правильный совет дать. Когда Государь отправил его на Кавказ набирать новую конвойную команду из черкесов, то Виктор Павлович даже обрадовался, надеялся, что этот дуболом там сгинет. Но нет Петер этот чёртов вернулся. И с каким триумфом. И Дербент без боя взял, и даже ханом там стал, и договорился о мире с вождями всех народов северного Кавказа и, в итоге, привёз послов из Кубинского ханства, до этого одного из главных врагов России на Кавказе. Всё это было выше понимания вице-канцлера.

Кочубей предпринял попытку устранить конкурента, как он считал, и нанял через доверенное лицо трёх поляков бретёров, но вместо того, чтобы услышать известие о смерти этого проклятого немца, услышал невероятную историю про ту самую, окутанную тайной, организацию «Великая Польша от моря до моря». Это было вдвойне неприятно. Если всплывёт, что он имел дела с этой организацией, то никакая юношеская дружба и сегодняшнее благоволение к нему Александра от монаршего гнева не спасут. Если не повесят, то сошлют в Сибирь точно.

А тут ещё эта история с чахоткой у Елены Прекрасной. Сам Виктор Павлович относился к Елене, как к младшей сестрёнке и часто музицировал с ней, бывая в Зимнем дворце, и известие о болезни принцессы его огорчило. Только гораздо сильнее его огорчило, что этот проклятый немец опять выделился и приобрёл в глазах монаршего семейства незыблемый авторитет. Его чуть за дуэль не наградили. Нужно было как можно быстрее от него избавляться, и Кочубей уже даже предпринял некоторые шаги. Тот самый Игнатов, его доверенное лицо, который договаривался с бретёрами поляками, предложил нанять просто убийц. Татей, которые подкараулят Витгенштейна и просто прирежут. Виктор Павлович сначала согласился, но потом передумал. Уж больно лихо этот гигант разделался ножом обычным с поляками. С лучшими фехтовальщиками, как уверял Игнатов, во всей Польше. С тремя, не с одним. Справятся ли простые душегубы? Лучше не рисковать.

– Пусть его лучше пристрелят из пистоля. Так надёжнее.

– Из пистоля, так из пистоля, – согласился пройдоха и потребовал дополнительно сто рублей. Нужно купить пистолет и потренироваться. Кочубей, не раздумывая, деньги отсчитал, да и не деньги, так мелочь. А нужно татям пострелять перед делом, так пусть постреляют.

Задумавшись об этом деле Кочубей отвлёкся, а когда снова оглядел зал, то возвышающегося на голову над остальными танцующими Витгенштейна видно не было. Виктор Павлович сходил в курительную и выкурил там трубку хорошего турецкого табаку, к которому привык, живя в Стамбуле, и потом вышел проветриться на балкон. И увидел, как этот немчик обнимается с графом Ливеном. Это неприятно в очередной раз покоробило вице-канцлера. Он приложил столько усилий, стараясь их сделать врагами, а они обнимаются. И ведь Ливен отлично знает про связь своей жены с этим солдафоном. Нет. Надо с этим заканчивать. Граф Ливен в чести у Александра и вместе они могут сильно влиять на мысли Государя. Нужно дать команду Игнатову: завтра же пристрелить проклятого немца.

Событие сороковое

Вы не можете добавить дней в вашу жизнь, но вы можете добавить жизнь в ваши дни

Марат Карамурзин уехал ещё вчера утром, со всеми послами и посланниками. С ним отправил телеги с людьми, что выкопают сосны на Кавказе и переправят их в Судак, и граф Шереметев. В отличие от императора. Государственная машина ещё не раскочегарилась. Собирали по весям и ухабам государственных крестьян извозом промышляющих. Их дело. Хотя – ведь родная сестра. Можно было и ногой топнуть. Но нет. Как там: «русские долго запрягают». А ведь верно, пока сейчас долго запрягают, наступит зима, и на санях в разы быстрее, чем на телегах по хлябям и колеям полных водой. А к весне сосны приедут в Крым, и их там можно будет посадить. Нет же особой разницы: успеть посадить поздней осенью или ранней весной.

В доме, от того, что тридцать черкесов уехало, просторней не стало. Даже двадцать девять. Брехт попросил оставить одного воина, пообещал тому большие деньги. Тоже Маратом звать. Он был лучший в этом отряде по джигитовке. И у него была настоящая шашка горская с носиком таким на рукояти, чтобы одним движением выхватывать из ножен. Брехт помнил, что когда у русской конницы появятся шашки вместо сабель, то они станут лучшими в мире. Почему бы не продемонстрировать Александру новое оружие. Не сейчас, а скажем, ближе к Аустерлицу. Пусть сюрпризом станет для Наполеона.

Так вот, просторней не стало в домике. Из Студенцов привезли сыновей и с ними приехали мамки-няньки. Приехало семь человек женского роду-племени и два человечка, а шума и тесноты в доме больше стало, чем когда на первом этаже жило тридцать черкесов. Пётр Христианович уже подумывал, покопаться в газетах, найти более просторный дом и купить, остановило послезнание. А ну как не сможет он ничего кардинально изменить и Буонопартий зайдёт в Москву? И партизаны или пьяные французы с поляками её подпалят. Он деньги вбухает, которых не бесконечное количество, а всё это в головёшки превратится. Потерпеть лучше. Не сегодня, так завтра Государь со всякими Государынями и государятами поедет в Петербург и князя фон Витгенштейна всяко-разно с собой прихватит. Как без него!?

Приехав после бала, Пётр Христианович даже сначала спать не хотел ложиться, ожидая, что его выдернут в Кремль среди ночи. Нет, не на дыбу. На сходку очередную, решать, что делать с Польшей, которой сейчас не существует. Поделили её. И основное количество польского населения сейчас в Пруссии вместе с герцогством Варшавским, и только Тильзитский мирный договор это изменит.

Поляки убили английского посла и это дело Великобритании. На этот раз… А что они могут сделать? Да, ничего. На Пруссию – своего союзника нападут? Дудки. Расследования потребуют? И что?

А что может сделать Пруссия? Хороший вопрос. Там сидит сейчас на троне Фридрих-Вильгельм III – человек довольно решительный и стремящийся к онемечиванию поляков. После убийства посла и с благоволения России, он начнёт это делать гораздо интенсивней. За шесть лет может там много дров нарубить. И если вновь возникнет Тильзит, то поляки могут не Россию главным врагом посчитать, а Пруссию. При таком раскладе можно и греческую Республику Семи Островов за Россией оставить и вообще включить её в состав империи. Ионические острова хуже Мальты, но один чёрт – непотопляемый авианосец в Средиземном море.

Сидел одетым Брехт почти до утра, ожидая вызова в Кремль, а его не было. Рулил Миром, устраивал войны в тяжёлой голове, да так и заснул. И только начал первый сон смотреть про пароходы с реактивными установками залпового огня, базирующиеся на Ионических островах, как в ворота затарабанили.

Ну кто бы сомневался.

Пётр Христианович умылся из рукомойника чугунного и вышел на улицу. Утром зябко уже. Сентябрь за вторую половину перевалил. Кирилл в момент распахнул ворота и во двор, в сопровождении трёх конных полицейских, ворвался обер-полицмейстер Москвы Каверин. Разгорячённый конь чуть Петра не стоптал, Брехт его за уздечку поймал и хотел на дыбы взгромоздить, чтобы главный полицейский упал, оборзел так-то. Передумал. Пусть лучше Каверин себя ему обязанным считает.

– Павел Никитич, и вам крепкого здоровья. Решили стоптать меня лошадкой вашей? Чем я вам не угодил? – Брехт отпустил повод.

– Прощения прошу, Пётр Христианович. Конь сноровистый. Бешеный. А сюда мчались галопом. Беда у нас, Государь за вами послал.

– С Еленой Павловной что-то случилось.

– С Еленой? Нет. Беда же говорю.

– Опять мои горцы чего учудили?

– Горцы? Да горят они огнём, горцы ваши. Послы Прусский и Английский убиты. И опять Польша эта Великая, – Каверин, наконец, успокоил жеребца и спрыгнул на землю.

– Я уже всё сказал Государю, – не преминул высказать укор Брехт и решил после короткого раздумья усугубить. – Не хочет он моим советам следовать, а искать убийц я не обучен.

– Почти так ему граф Кочубей и сказал, что, мол, какой толк от Витгенштейна, он не полицейский же, но Александр Павлович настоял и даже лично меня за вами послал. Собирайтесь быстрее, князь. Как бы войны какой не началось.

Глава 16

Событие сорок первое

Это Рим, да и Рим не весь, это неправда — это худшие из католичества, инквизиторы, иезуиты!..

Достоевский Ф. М. «Братья Карамазовы»

Чего там ехать - десяток минут. Десяток минут по пустым улицам почти. Самые преданные этому делу гуляки пошатываясь и придерживаясь за стены домов чужих в свои возвращались.

Всё та же Грановитая палата, название, кстати, получила из-за того что часть стены выполнена из камней углом на сорок пять градусов повёрнутых, гранями торчащими, или специально такие камни сделали, Брехт точно не знал. Помнил, что рустом называется. Пред Вратами, дверью это назвать тяжело, сидели в креслах Александр и Константин. Кроме них было ещё пару десятков человек. Большинство были Брехту знакомы, а вот двоих ближе всех стоящих к Государю, он не знал.

- Кто эти двое, что рядом с Александром Павловичем, - шёпотом спросил Пётр Христианович у конвоирующего его обер-полицмейстера.

- Невысокий толстячок, справа от императора - прусский посланник в Санкт-Петербурге граф Спиридион Лузи, а высокий – Томас Пайркер. Он комиссар какого-то Лондонского торгового общества. Сам до вас его доставил. Еле разыскал. В … кхм. Развлекался дедок.

Дедок, которого оторвали от развлечения и сняли с проститутки, должно быть, махал руками перед Александром. Интересная нация наглы, какой-то купец может себе позволить голос повышать на императора страны входящей в тройку мировых лидеров. Они белые люди, все остальные для них индейцы.

- Ваше Императорское Величество! - подошли они к креслам, или это троны самого «Иоанна Грозный, за свою жестокость прозванный Васильевичем…»

И это на самом деле не исторический анекдот. Ничего подобного – именно так написано во вполне уважаемом французском словаре Ларусса. – Прибыл князь фон Витгенштейн. – Прервал комиссара Каверин.

- Пётр Христианович! - Слабо улыбнулся Государь. – Хорошо, что вы поспешили, утомили меня послы, крови требуют.

- Требуют - дайте. Предложите совместную операцию по выдворению всех ксёндзов с территорий, где говорят на польском. Теперь на территорию Пруссии их нельзя отправлять. Нужно что-то другое придумать. Ага. У меня есть два похожих совета, но оба вам не понравятся.

- Уже и не знаю. Два дня назад ваша программа борьбы с католичеством мне не понравилась. Так делать нельзя. Человек может верить в тех богов, в которых хочет верить. Так меня учили. Но вот сегодня прямо руки чешутся прекратить это всё. Как мы теперь выглядим в глазах правителей просвещённых государств?

А как мы выглядим. Их Елизавета отправила на виселицу по правдивым вполне сведениям больше сотни тысяч англичан. Там детей вешали за бродяжничество. А все считают Елизавету образцом для монархов.

- Именно об этом я и говорю. Но моя задумка чуть хитрее. Не отправляйте русские полки. Вернее, отправьте, но чтобы они в наведение порядка непосредственно участия не принимали. Послать башкир, и пусть ксёндзов уведут с собой в степи овец пасти. Заставить заняться подстрекателей бунта общественно полезным трудом вместо призывов убивать послов и вредить России, разве это не деяние достойное просвещённого монарха. – Ухмыльнулся Брехт.

- В рабство отдать? – Александр скривился, но тут взгляд его остановился на английском дедке – комиссаре.

- Вы сказали Пётр Христианович два предложения?

- Сейчас даже третье появилось. Но сначала второе. Всё то же самое, только привлечь черкесов.

- А третье.

- Надуть щёки.

- Как это? – Александр даже рот раскрыл и Константин сделал то же самое. Братья, наверное.

- Ничего не делать, обещать помощь Пруссии. И ничего не делать. – Брехт обернулся на немца и англичанина, которых Каверин отвёл от тронов. – Пруссия начнёт делать то же самое, что я предложил, если вы им сейчас это посоветуете. И поляки на их территории восстанут. Но на их территории!!! И Пруссия жестоко подавит этот бунт. А мы будем аккуратно, как я и предлагал, переселять польское население на новые неосвоенные земли. Тоже будут немного сопротивляться, но в Пруссии сильнее.

- И что это даст? – снизил голос до шипящего шёпота Константин.

- Приток поляков и евреев, которые легко согласятся на переселение, хоть на Иртыш, лишь бы подальше от Пруссии. Побегут на нашу землю, спасаясь от жестокости пруссаков.

- И что же мне сказать послу и этому наглому англичанину? Они крови требуют.

- При переселении кровь и так и так прольётся. Паны мелкие не захотят лишаться рабов или холопов. Войска всё одно вводить надо. Ваше право Александр Павлович, но я бы выбрал второй вариант с черкесами. Это усилит наши позиции на Кавказе. Мы приобретём неоценимых союзников в предстоящей войне с Персидским шахом и Портой. А что войны эти не следующем году начнутся, так в восемьсот третьем у меня нет никакого сомнения. Но в любом случае скажите, что у вас есть сведения, что это Польская католическая церковь стоит за этой преступной организацией.

- Но у меня нет таких сведений, - откинулся на высокую спинку Государь.

- Как так нет? Сведения – это когда вам кто-то что-то сказал. Я вам говорю, что подозреваю в этом ксёндзов. Это же сведения. Так им и скажите. Что некоторые люди у нас в Империи подозревают, что за этими фанатиками из «Великой Польши от моря до моря» стоят польские священники.

- Иезуитская метода! – фыркнул с улыбкой Константин.

- Да уж. Ох, втравите вы меня в грех, князь. Что там с деревней вашей?

- Можно сегодня переправить туда Елену Павловну. Всё подготовили. Все кедровые орехи я приказал в Москве скупить, как и грецкие, а дальше Матрёна пусть своими травками попытается помочь Елене Прекрасной.

- Спасибо. Я не забуду этого, Пётр Христианович. Павел Никитич, - Александр махнул рукой обер–полицмейстеру. – Пригласите посла и этого господина.

Брехт обернулся. Пока он говорил, и козни учинял, пруссаком и наглом завладел вице-канцлер Кочубей. Взгляды встретились. И вильнул взгляд Кочубея. С чего бы это?

Событие сорок второе

Вы не можете иметь все. Куда бы вы это положили?

Стивен Райт

- Брат мой во Христе, - дождался Пётр Христианович, когда пруссак с наглом отойдут от Государя и поманил к себе этого комиссара.

- Вы приверженец англиканской церкви? - Говорили на языке Адама Смита, которого Онегин читал.

- Естественно. Я вообще приверженец. Адама Смита почитываю …

- Вы читали его бесподобную вещь «Исследование о природе и причинах богатства народов».

- Да, богатство, нужно пускать в оборот. У меня есть небольшой гешефт для вас. – Брехт понизил голос и воровато оглянулся.

- Что есть? – тоже оглядываться стал нагл.

- А вы мистер кого представляете? – разогнул гордо спину Пётр Христианович.

- Я Томас Пайркер - комиссар Московской торговой компании. А вы? Вы сейчас разговаривали с вашим императором.

- Я вообще разговорчивый. Мистер Пайкер, или мне вас нужно называть сэр Пайкер?

- Лучше сэр.

- Замечательно, вот и познакомились.

- Как познакомились, вы не представились?! – Погрозил Брехту пальцем нагл.

Высокий, метр восемьдесят где-то, почти с Брехта ростом, но ровно в два раза легче. Дрыщ. Глисты, наверное. Или лихорадка какая. Какую только гадость джентельмены не завезли из южных стран.

- Князь фон Витгенштейн Пётр Христианович, - про Дербент лучше не говорить. Англичане соперников не любят.

- Так что вам угодно, Ваша Светлость? – чуть поклонился комиссар.

- Ченч. Хочу продать вам дорогие мне вещи и получить от вас взамен несколько не очень дорогих для вас вещей.

- Как вы запутанно выражаете свои мысль князь. Давайте конкретно говорите, что вы хотите продать и почему именно мне? – Вот сразу видно, что комиссар торговый, по-деловому всё.

- У меня есть шафран. У меня есть пигмент, полученный из марены красильной, и есть сами корни марены красильной, высушенные и в порошок перемолотые.

- И много?! – и блескучими глазёнки наглые сразу стали.

- Много.

- И сколько?!

- И столько. Ладно, у меня около семидесяти килограмм шафрана. Чуть больше. А Марены в разных видах …

- Семидесяти чего, я плохо разбираюсь в русских мерах. Они настолько сложные. – Снова подозрительно огляделся Томас Пайркер, народ толпился возле Александра и Константина, царедворцы обсуждали предложение Брехта, интересно, а его чего не окликнули. Ну, хотя, кто он такой. Да и важнее ему с комиссаром договориться.

- Сто пятьдесят фунтов. Килограмм – это мера веса, что ввёл Наполеон, сам он гад последний, а вот систему мер ввёл удобную. Хорошо. Давайте в фунтах. Сто пятьдесят фунтов шафрана, четыреста примерно фунтов пигмента Марены Красильной, нескольких цветов, и около четырёх тысяч фунтов молотых корней.

- Ого. Это серьёзный товар. Это очень большие деньги. У меня столько нет, - поскучнел Томас.

- Мне не нужны деньги. Мне взамен нужны некоторые английские товары.

- И что же вас интересует, Ваша Светлость? – снова заблестели глазёнки, без хозяина, хозяин притворился скучающим театралом, лорнет вытащил из кармана и стал платочком притирать.

- Шайры и штуцера. Ещё мериносы.

- Ого. Не простые всё вещи, я надеялся, что вам будет нужна хорошая шерстяная ткань.

- Ткань? Нет. Ткань при следующей сделке. А вот паровую машину я бы прикупил. Я не помню фамилии, но ваш изобретатель улучшил паровую машину Джеймса Уатт. Она работает на паре высокого давления. Её я куплю с удовольствие.

- Тревитик. Ричард Тревитик. Он как и я из Корнуолла, мы вместе учились в Камборне.

- Точно. Тревитик. Я бы купил его новую паровую машину.

- Думаю это возможно. С шайрами тоже проблем не возникнет. Хуже со штуцерами. Хотя если вам нужно десять, то и эту проблему решим. Вы же имеете в виду новую винтовку, что принял на вооружение 95–й пехотный полк? Винтовку Бейкера? «Pattern 1800 Infantry Rifle» (пехотная винтовка образца 1800 года), однако куда чаще её называют просто «Baker Rifle» или «винтовка Бейкера». Я приобрёл себе одну. Я ведь страстный охотник, князь. Очень точный огонь у неё. Калибр 0.65 (16,5-мм). Длина ствола 30 дюймов (762мм). Мастер Иезекииль Бейкер сам демонстрировал мне это нарезное ружьё. Он уверял, что ствол в отличие от французских и любых других штуцеров не нужно чистить так часто, так как нарезы делают не полный оборот, а всего четверть. И этого оказалось достаточно, чтобы сохранить все преимущества нарезного оружия.

- Да, именно эту винтовку, - Брехт даже не знал, как в Англии штуцера называются, и что появился новый, - Чем больше, тем лучше. И учтите сэр Пайркер, что следующая партия шафрана и Марены будет больше. И вы можете стать первым, к кому я обращусь с предложением поменять эти богатства на товары из Великобритании.

- Я рад, князь, что вы обратились ко мне, одно, «но» мы не обсудили цены на ваши красители. – Потянул его в сторону комиссар.

- Ваши предложения?

- Фунт шафрана на пять фунтов серебра.

Брехту его новый казначей в Дербенте цены озвучил - такими и были. Но это там. А это здесь. Зачем он его пёр через половину мира?

- Десять.

- Нет. Сто двадцать пять шиллингов максимум.

- Сто пятьдесят и ни одним шиллингом меньше. У вас же двадцать шиллингов в фунте?

- Договорились, - просиял Томас. Эх, продешевил, надо было со специалистами переговорить сначала, упрекнул себя Брехт. Но это если не принимать во внимание, что за сто пятьдесят фунтов доставшегося ему бесплатно шафрана он получит … Два пишем три на ум пошло. Четыреста килограмм серебра.

Совсем не плохо. А ещё Марена.

Торговались долго. Сначала красители, потом по шайрам цену подбирая. На винтовки цены известны, а вот за паровую машину цен никто не знал и решили, что Брехт наглу на слово поверит. Если обман вскроется, то комиссар просто потеряет выгодного партнёра.

Событие сорок третье

Сколько ж надо наплести, чтоб интригу-то сплести.

А. Шопперт

День, который начался для Брехта с вызова в Кремль, продолжился там же. Только решил Пётр Христианович, довольный переговорами с комиссаром Пайркером, свинтить домой, как его опять позвали к Александру. Рядом с троном Васильевича Грозного стоял старенький генерал. Витгенштейн с ним был отлично знаком, но давно не видел. Николая Алексеевича Татищева та же самая длань карающая, что и почти всех остальных генералов Российской империи загнала в деревню. Сейчас потихоньку и не все стряхивают с себя деревенскую пыль, надевают старую форму и перебираются ко Двору и по старому месту службы. Настал черед и генерал-лейтенанта Татищева. Старенький. Он воевал в два раза дольше, чем лет новому императору. И лет двадцать с лихвой назад командовал Преображенским полком, где подполковником был сам Потёмкин. Сейчас Александр вернул его из ссылки и вновь сделал командиром Преображенского полка и, так сказать в качестве извинения, произвёл в генералы от инфантерии, то есть, в предпоследний чин, выше только генерал-фельдмаршал. (ИНФАНТЕРИЯ от infante – юноша, пехотинец), название пехоты как рода войск).

В Преображенский полк в виде исключения сейчас и Ваньку сержантом записали. Пётр Христианович, увидев Татищева, про Ваньку и подумал, но ошибся.

- Пётр Христианович, я так понимаю, что те восемьдесят горцев, которых вы для моего конвоя выбрали, сейчас в имении графа Шереметева размещены? – Александр после разговора с прусским послом и англичанином явно успокоился.

- Так точно, Ваше Императорское Величество, - протянул руку Татищеву Брехт. Само получилось. На автомате, но старый вояка спокойно руку пожал.

- Я думал, куда их определить. Они же во дворцах службу будут нести. Я подписал указ о назначении Николая Алексеевича начальником по инфантерии Санкт-Петербургской инспекции. Решил их ему подчинить.

- Они же кавалерия? – не понял Пётр Христианович.

- Не будут же они по Зимнему дворцу и по Гатчинскому на лошадях скакать. У всех офицеров Преображенцев тоже есть лошади, - резонно заметил Татищев.

- Я что хотел спросить вас Пётр Христианович. С формой мне не понятно. Если они наденут зелёную форму, то … - Александр развёл руками.

- Не нужно этого делать, Александр Павлович! - Вспомнил Брехт, что ему разрешили по имени отчеству Государя называть. – Им нужно сшить … Не так. Там четыре нации по двадцать человек. Нужно сшить черкески, они почти у всех одинаковые по внешнему виду, четырёх цветов. Чёрный, тёмно-зелёный, тёмно-синий и коричневый и пусть они в этих черкесках и несут службу. Ещё дать команду придворным ювелирам наделать серебряных газырей. Ваши горцы должны выглядеть очень парадно. И форму им нужно сшить за счёт казны. Это не большие деньги, но они все довольно бедные и с собой у них вообще денег нет. - Брехт всё слова не мог подобрать, этим товарищам объясняя, что преданность горцев заслужить надо. - Вы поймите, Александр Павлович, что главное в этом конвое даже не ваша безопасность, хотя они умрут, но не предадут своего сюзерена, в отличие от наших гвардейцев, главное – это то, что красивые с орденами и деньгами они вернутся к себе и станут уважаемыми людьми, на которых будут равняться соседи. Через два года этих горцев заменить на других и создать преемственность. Все молодые горцы будут стремиться попасть в ваш конвой. И все станут патриотами России, а не её непримиримыми врагами.

- Конечно, Пётр Христианович, я так и думал, но сразу нашлось десятки советчиков, которые отговаривали меня, а если говорили и принять их на службу в гвардию, то советовали просто рядовыми в Преображенский полк. Вот я и пригласил вас, чтобы вы объяснили всё Николаю Алексеевичу. – Довольно улыбнулся Александр.

Вона чё! Советчики. И вот эти старые служаки в числе прочих.

- Но ведь вы привезли больше восьмидесяти человек? – буркнул Татищев.

- Да, десять черкесов и десять вайнахов я не привёз, это не дрова, а пригласил в свой Мариупольский гусарский полк. И они там будут обучать выездке и сабельному бою с джигитовкой молодое пополнение, да и старичкам есть чему поучиться. И этих я тоже переодевать не буду. Пусть выделяются. Ещё я, предполагая, что грядут непростые времена, выбрал себе в ординарцы, что ли, десять молодых черкесов, а одиннадцать. Они будут учиться у меня лично.

- Десять ординарцев? – оба вскинули брови.

- У ханов свои причуды. – Посмеялись.

- Пётр Христианович, а не возникнут трения у гвардейцев с черкесами вашими? – Татищев парик поправил. Последний в империи с париком. Старенький, лысый должно быть, вот и не снимает.

- Конечно, возникнут, если провоцировать. Но вы же командир полка, объясните гвардейцам, что творится из-за этих поляков. И предупредите, что даже за попытку дуэли с горцами лишение дворянства и ссылка на Аляску. Александр Павлович и вы издайте такой указ. Загубим же всё дело. Наоборот, подожжём Кавказ. Вообще, если честно, я бы все войска удалил из Петербурга, а особенно гвардию. Вот их и нужно послать в Польшу. Очень хороший предлог.

- Прямо как батюшка мой говорите, - поморщился Александр.

Брехт промолчал. Павел сделал ошибку, наехав таким образом на гвардию. Лишил их балов и служить заставил. Нужно было перемолоть гвардейские полки в войнах. С Суворовым в Италию всех до единого послать. Кстати, насколько он помнил историю, именно так Александр и поступит и под Аустерлицем, и в Пруссии будет воевать гвардия. Может, потому и проиграли Наполеону оба сражения.