Красавчик. Часть 3

Глава 1

Ещё у порога квартиры Александровых я узнал первую новость. Сказала мне её явившаяся в прихожую Рита. Она поцеловала меня в щёку, забрала у меня торт и сумку с продуктами. Рита посмотрела на суетившуюся вокруг меня Кудрявцеву и сообщила: Валентина вчера рассталась со своим женихом. Валя тут же громогласно наградила Давтяна примерно теми же определениями, которые я только что прочёл на стене в подъезде. Разбавила их «литературными» словечками: «кобелина», «козёл», «предатель», «урод» и «импотент». Рита бросила испуганный взгляд в сторону гостиной, где звучала из динамика телевизора музыка. Я посмотрел на лицо выглянувшего из-за Ритиной спины взъерошенного Аркадия Александрова – тот дёрнул плечами и покачал головой.

Подробности расставания Вали и Нарека я узнал уже сидя за установленным в гостиной столом-книжкой. Поведала мне их Кудрявцева. Сделала она это эмоционально, с использованием нелитературных выражений. Аркадий в это время прикрывал ладонями уши Василия, жевавшего принесённую мной колбасу. Рита торопливо расставляла на столе нарезки из купленных мною в «Гастрономе» продуктов (до моего появления ассортимент блюд на столе выглядел очень скромно). Кудрявцева закусила сыром очередные пятьдесят граммов, прижала к моей ноге под столом своё колено, осыпала ругательствами Давтяна и его родственников. На экране телевизора у Вали за спиной размахивал руками дирижёр оркестра, и соревновалась с Кудрявцевой в громкости оперная певица.

Поступок Нарека в изложении Валентины выглядел чудовищным преступлением. Я пропустил слова Кудрявцевой через фильтр в своём мозге и сообразил, что случившееся весьма банально. Любовь Давтяна к Валентине закончилась. Случилось это сразу же после того, как «земляк» (работавший заведующим отделом в универмаге «Москва») предложил Нареку «руку» своей дочери. Эти подробности у Давтяна сегодня выяснил Александров (отправленный Ритой и Валей к Нареку «поговорить по мужски»). Нарек признался Аркадию, что его любовь к Валентине «внезапно угасла». Ещё он похвастался Александрову «связями» и «возможностями» своего будущего тестя. Сказал Аркадию, что раз уж он не умеет долго любить, то хотя бы создаст «крепкую семью».

Выражение «крепкая семья» стало катализатором для новой вспышки Валиного гнева. Она снова прошлась «крепкими» выражениями по Нареку Давтяну: по его внешности, по его моральным и человеческим качествам. Затем от Вали досталось родственникам Давтяна, и родственникам его новой невесты. Особое внимание Валентина уделила самой невесте. Всю эту вспышку женского гнева пятилетний Василий переждал с прикрытыми ушами (жевал сыр и колбасу, рассматривал на чёрно-белом экране махавшего дирижёрской палочкой лысого мужчину). Я тоже заценил купленные в «Гастрономе» колбасы. Признал, что «Докторская» колбаса мне понравилась больше, чем «Любительская». Валя сорвала голос, закашляла. Со слезами на глазах обвинила Давтяна и в этом происшествии.

Рита сменила захрипевшую подругу на посту главного рассказчика и поведала мне вторую «важную» новость (о которой я уже слышал от Сан Саныча). Сообщила, что она и Аркадий решили пожениться. Валя громко шмыгнула и пустила слезу. Рита этого будто бы не заметила: она сообщила мне примерную дату свадьбы (её мне уже говорил Сан Саныч). Призналась, что ей и Васе в квартире Александровых нравится. Назвала Сан Саныча «прекрасным» и «мудрым» человеком. Сказала, что уже в сентябре её сын пойдёт в новый детский сад. Обмолвилась, что присмотрела для Васи школу вблизи их нового дома. Погладила Аркадия по руке. Валино колено под столом потёрлось о мою ногу. Кудрявцева снова всхлипнула, залила печаль прозрачной жидкостью из рюмки.

Я воспользовался паузой в беседе – сменил тему нашего разговора. Сообщил Аркадию о своей встрече с «рыжей» Надей. Рассказал, как донёс до её квартиры тяжёлые сумки. Заявил, что Надя выглядела сегодня прекрасно. Признался, что до сих пор не узнал Надину фамилию. Аркадий тут же вскочил с места и вышел из комнаты. Мы проводили его удивлёнными взглядами. Вернулся Александров – принёс мне обрывок бумаги: небольшой, размером с пачку сигарет (он раньше был частью страницы блокнота). Аркадий заявил, что выяснить Надину фамилию – не проблема. Потому что «рыжая» написала её для меня в записке (вместе со своим адресом). Кудрявцева привстала, опёрлась рукой о моё плечо. Заглянула в записку и тут же насмешливо фыркнула.

- Дурацкая у этой девки фамилия! – заявила она. – Надежда Петрова! Обхохочешься. Этих Петровых, Ивановых и Сидоровых у нас в Москве полным-полно! Тоже мне невидаль.

Я заметил, что Рита нахмурилась. Рита прикоснулась к руке Аркадия и поинтересовалась у меня, о чем мы с Надей Петровой сегодня беседовали. При этом она едва заметно улыбнулась и стрельнула взглядом в свою подругу. Кудрявцева этот взгляд не увидела, потому что рылась пальцем в тарелке с колбасной нарезкой. Выступление оперной певицы в телевизоре сменилось вполне попсовой песенкой о комсомоле, которую исполнил похожий нарядом на бухгалтера темноволосый певец. Я в паре предложений пересказал Надины восторженные отзывы о пансионате «Аврора». Передал Надино разочарование быстротечностью отпуска. Сообщил, что Надежда уже вышла на работу. Рита поинтересовалась: встречусь ли я с Надеждой Петровой снова.

- Надя меня тоже об этом спросила, - признался я.

- Что ты ей ответил? – спросил Аркадий.

Я пожал плечами и сообщил:

- Сказал, что я и эту встречу с ней не планировал. Но встреча состоялась. Потому что Москва – это большая деревня. Не удивлюсь, если наши пути пересекутся уже завтра или послезавтра. Так что новая встреча с Надеждой вполне возможна. Но только она будет случайной. На походы в кино и на прочие свидания времени у меня сейчас нет. Вообще. У меня сейчас много работы.

Я посмотрел на прижавшуюся ко мне уже и плечом Валентину.

Та усмехнулась, тряхнула зажатым между её пальцами куском колбасы.

- Пусть эта девка закатает губу, - произнесла Кудрявцева. – Нашлась тоже…

Валя не договорила: громко икнула.

Василий радостно улыбнулся, его мама вновь нахмурилась.

- Надя девчонка хорошая… - произнёс Аркадий.

Он встретился взглядом с Ритиными глазами и продолжил:

- …Только не очень красивая. Сергею она не подходит. Да и не нужна она ему.

- А какая ему подходит? – спросила Кудрявцева.

Она повернула в мою сторону лицо, пьяно улыбнулась, дыхнула на меня свежим перегаром.

- Елена Лебедева рядом с ним неплохо смотрелась, - заявил Александров.

Валя недовольно скривила напомаженные губы.

- Ленка Лебедева дура! – сказала она. – А все мужики козлы. И ты, Аркашка, тоже… козёл. Все вы!..

Кудрявцева посмотрела мне в глаза – провела ладонью по моей спине. Улыбнулась, зажмурила глаза.

Рита нахмурила брови, но тут же ухмыльнулась.

- Видела бы ты, Кудря, как Лебедева на нашего Сергея в театре посмотрела, - произнесла она. – Как кошка на сметану. Она увела Сергея за сцену. Представляю, чем они там занимались.

Рита погладила Аркадия по руке.

- Я бы этой кошке прямо там шкурку подпортила, - сказала Кудрявцева.

Её рука спустилась по моей пояснице, преодолела преграду в виде брючного ремня…

Я убрал с себя Валину руку, положил её на столешницу рядом с пустой стопкой. Кудрявцева хмыкнула и вновь сунула пальцы в тарелку с колбасой. Другой рукой она придвинула к себе блюдце с сыром.

- Как поживают Пётр и Ольга Порошины? – спросил я.

- Нормально они поживают, - буркнула Валентина. – Все сейчас нормально поживают. Кроме меня.

***

В квартире Аркадия я засиделся до темноты. За это время я выслушал Ритины рассказы о её планах на будущее. Выдержал шквал расспросов о моей работе – отделался намёками на секретность и на «подписку о неразглашении». Уклонился и от обсуждения моих отношений с Еленой Лебедевой. Станцевал с Кудрявцевой два медленных танца под записанную на виниловую пластинку музыку. Валя за время танцев испачкала мою шею и уши губной помадой. Сыграл с Александровым в шахматы (трижды выиграл – на этом наш турнир завершился). Рассказал Василию сказку о приключениях «ужасного терминатора из будущего».

Диктор телевидения с экрана перечислил важнейшие новости сегодняшнего дня. Мы с Аркадием его выслушали, пока женщины шушукались на кухне. Я сообщил Александрову, что мне пора. Поблагодарил Аркадия за гостеприимство, пожал ему руку. Окинул на прощанье взглядом расставленную в гостиной мебель: ту самую, которую я в девяностых годах вместе с отцом спускал по ступенькам вниз и грузил в стоявший около подъезда автомобиль. Погладил по голове уже зевавшего и потиравшего глаза Василия. Пообещал ему (и Аркадию), что вторую часть истории об американском «терминаторе» расскажу в следующий раз.

В прихожей я встретил завершивших свои беседы женщин. Рита предложила, чтобы я задержался ещё «на полчасика» - я ответил, что меня сегодня ещё ждала работа. Рита снова поблагодарила меня за торт (который лично мне показался совершенно невкусным, хотя Вася и Аркадий ели его с видимым удовольствием). Высказала надежду на то, что мы скоро снова встретимся. Кудрявцева нахмурила брови и заявила, что тоже поедет домой. При этом она покачнулась, прислонилась плечом к стене. Рита и Аркадий в один голос ей сказали, что она останется до утра у них дома. Рита заявила Вале: они поедут завтра на работу вместе.

Кудрявцева покачала головой и шагнула к своей обуви.

- Кудря, куда ты сейчас пойдёшь?! – сказала Рита.

Она придержала едва не свалившуюся Валентину и добавила:

- В таком-то состоянии.

- В нормальном я состоянии! – огрызнулась Кудрявцева. – Будешь и ты в таком состоянии, когда женишок тебя бросит.

Валя бросила злой взгляд на лицо Александрова, сунула ноги в туфли. Ухмыльнулась и тут же громко икнула. Схватилась рукой за вешалку – та пошатнулась, но удержалась на стене.

- Красавчик меня проводит до общежития, - заявила она. – До самой комнаты. До кровати. Да, Красавчик?

Она дыхнула мне в лицо – я невольно отклонился назад.

Вешалка снова задрожала.

- Не переживайте, - сказала Кудрявцева. – Ничего плохого со мной не случится. Вот какой здоровый парень со мной поедет. Поможет несчастной брошенной женщине добраться до дома. И ещё… поможет.

Валя протянула в мою сторону руку. Не дотянулась до моего плеча – просто махнула рукой. Посмотрела мне в лицо, чуть приподняла подбородок (будто продемонстрировала мне свою шею), улыбнулась.

- Ничего плохого со мной не случится, - повторила Валентина. – А если что-то и случится, то очень даже неплохое. Должно же и мне повезти. А не только рыжим девицам и всяким там бездарным актрискам.

***

По пути к метро Кудрявцева прижимала к своей груди мой локоть. Она выпустила мою руку лишь у турникетов метро. На эскалаторе Валентина смотрела мне в глаза и улыбалась. Испачкала помадой мою рубашку: стояла на ступень ниже меня – не дотянулась губами до моего лица. Валентина не умолкала ни на минуту. Жаловалась мне на свою «несчастную» жизнь, ругала Давтяна, сыпала колкости в адрес Нади Петровой и Елены Лебедевой. Я заметил, как усмехнулись в вагоне метро наблюдавшие за нами молодые пассажиры. Пассажиры старшего возраста нахмурились и осуждающе покачали головами.

У выхода из метро мы столкнулись с патрулём народной дружины. Дружинники насторожились при виде повисшей у меня на плече Кудрявцевой. Взглянули на меня, завистливо вздохнули. Я кивнул – поздоровался с ними. Дружинники кивнули мне в ответ. С претензиями к нам они не сунулись. Как не заинтересовались нами и остановившиеся около метро милиционеры. Охранники правопорядка обменялись шуточками, посмеялись. Дружинники стрельнули у милиционеров папиросы, закурили. Я взглянул на часы и неспешно повёл по-прежнему не умолкавшую Валентину в направлении общежития завода «Слава».

До общежития мы дошли без приключений. Хотя прогулка выдалась продолжительной: я в итоге пожалел о том, что повёлся на Валино заявление «тут недалеко» и не остановил попутку. Раз пять Валентина говорила, что устала и предлагала посидеть на прятавшихся в полумраке под деревьями лавках. Но я пропускал эти предложения мимо ушей и с упорством ледокола вёл свою едва переставлявшую ноги спутницу по озвученному ею ещё около метро маршруту. Общежитие я увидел издали: мне на него указала рукой Валентина. Мы прошли мимо собравшихся у входа в общежитие мужчин – те проводили нас любопытными взглядами.

В общежитии пахло табачным дымом.

Я остановился около окна вахтёрши – Валя дёрнула меня за руку, но с места не сдвинула.

- Идём, - сказала Кудрявцева. – Чего ты остановился?

- Уже пришли, - сказал я. – Дальше нам: в разные стороны. Тебе в комнату, а мне – обратно к метро.

- Что, ты даже не зайдёшь ко мне? – спросила Валя.

Кудрявцева шагнула ко мне, прикоснулась к моему телу грудью. Запрокинула голову и посмотрела мне в лицо. Чуть приоткрыла рот, будто приготовилась к поцелую.

- Не зайду, - ответил я. – Дальше доберёшься сама. Спокойной ночи, Валя. Приятных снов.

Я отцепил от своей руки Валины пальцы. На мгновение встретился взглядом с глазами наблюдавшей за нами из окошка вахтёрши. Развернулся и пошёл к выходу.

- Ну и ладно! – крикнула мне вслед Валентина. – Все вы, мужики, дураки! Ты, Красавчик, тоже дурак!

Я вышел на улицу, вдохнул полной грудью московский воздух. Стоявшие у входа в общежитие мужчины прервали разговор, взглянули на меня. Я заметил у них на лицах ухмылки.

- Что, Валька не дала? – спросил один из мужчин.

Он сплюнул себе под ноги.

Стоявшие рядом с ним мужчины хохотнули.

- Не взял, - ответил я.

Взглянул на циферблат часов – на метро я пока ещё успевал.

Мужчина снова сплюнул и сказал:

- А что так? Наша Валька клёвая.

Я посмотрел мужчине в лицо и ответил:

- Беру, что хочу. А не то, что дают.

Сунул руки в карманы брюк и зашагал к метро.

***

По дороге домой я поймал себя на том, что думал о намеченном на воскресенье походе к Лебедевой. Я прикидывал, что именно скажу Алёне при следующей встрече. Хотя никогда раньше подобное заранее не планировал.

Я ухмыльнулся, покачал головой и сам себе сказал: «Расслабься, Серёга. Просто ещё одно расставание с девчонкой. Ничего особенного. Сколько их у тебя было и сколько ещё будет. Не стоит из-за чего ломать голову».

***

Вошёл в квартиру своего прадеда и тут же почувствовал витавший в воздухе прихожей запах кофе. Отметил, что это был не тот, уже привычный, аромат привезённого мною из двухтысячного года напитка «Нескафе Голд». Запах был другим. Примерно так же пахло около барной стойки в ночном клубе, где я работал: настоящими жаренными кофейными зёрнами.

Я заметил, что в комнате моего прадеда горел тусклый свет – это светила стоявшая на письменном столе прадеда лампа. Я полюбовался в зеркале на отражение своей испачканной красной помадой рубашку. Пальцем стёр следы помады с шеи и с мочки правого уха. Снова вдохнул полной грудью кофейный запах и заглянул в комнату прадеда – сообщил тому о своём возвращении.

Наряженный в домашнюю одежду Юрий Григорьевич сидел за письменным столом. На столешнице перед ним я увидел знакомую картонную папку и разложенные в три стопки газетные и журнальные вырезки: те самые, которыми меня снабдил Сергей Петрович Порошин (Сергей Порошин из будущего). Прадед повернул в мою сторону лицо, поправил на переносице очки.

Юрий Григорьевич поинтересовался, как прошла моя встреча с Аркадием Александровым. Я заверил его, что «всё было нормально». Подошёл к столу, указал на газетные и журнальные статьи. Поинтересовался, что Юрий Григорьевич в них искал. Прадед снял очки, потёр глаза. Поднял на меня взгляд (задержал его на моей рубашке, где красовались следы от помады).

- Так… - произнёс прадед. – Кхм. Я сегодня кое о чём задумался.

- О чём? – спросил я.

Юрий Григорьевич вздохнул и спросил:

- Сергей, хочешь, я сварю тебе кофе? Настоящий. Зерновой.

- Хочу, - ответил я.

- Тогда идём на кухню, - сказал Юрий Григорьевич. – Там и поговорим.

Глава 2

Юрий Григорьевич сварил кофе в медной турке на газовой плите. Разлил его по чайным чашкам. Поставил чашки на стол – одну придвинул ко мне. Уселся напротив меня на табурет, снова потёр глаза и зевнул. Я склонился над чашкой, принюхался. Мне вдруг почудилось, что я снова вернулся на работу в ночной клуб. Потому что там я за смену выпивал по пять-шесть чашек пахнувшего примерно так же напитка. Прадед бросил себе в кофе две ложки сахара. Я от сахара отказался. Пригубил чашку – сделал из неё маленький глоток. Взглянул на Юрия Григорьевича и одобрительно кивнул.

- Неплохой кофе, - сказал я. – Лучше, чем растворимый. Гораздо вкуснее.

Мой прадед усмехнулся.

- Ну, тут уж на вкус и цвет… - произнёс он. – Кхм. Лично мне твой кофе из будущего понравился. Надеюсь, что ты, Сергей, скоро передашь мне из своей заграницы хоть пару таких же банок.

- Обязательно передам, дед. Если там такой кофе уже производят.

Юрий Григорьевич улыбнулся и пожал плечами.

- Не такой, так другой, - сказала он. – Растворимый кофе за границей сейчас точно производят. Лишь бы в том кофе не было злаков и цикория. Потому что кофе с добавками я куплю и здесь.

- Договорились, дед.

Юрий Григорьевич шумно отхлебнул из чашки и снова взглянул на моё плечо – там красовались оставленные губами Валентины Кудрявцевой следы красной помады. Прадед указал на них чашкой и поинтересовался, где это я «с бабами тёрся». Я рассказал Юрию Григорьевичу о встрече с Валей; о том, что она рассталась с Давтяном. Сообщил, что Аркадий по желанию невесты и её подруги ездил на разборки к Нареку – Юрий Григорьевич покачал головой. Я описал прадеду своё путешествие до общежития завода «Слава». Тот выслушал мой рассказ, не перебивал – лишь усмехался.

- …Вот такие дела, дед.

Юрий Григорьевич кашлянул и поинтересовался:

- Снова будешь спасать этого своего Петра… как там его фамилия… от Валентины?

- Порошина? – сказал я.

Пожал плечами и произнёс:

- С чего бы это, дед? Сергей Петрович попросил, чтобы его отец не загулял с Кудрявцевой в пансионате. Я эту его просьбу выполнил. Так что мы с ним в расчёте. В будущем подброшу ему миллион баксов. Но это уже другая история. А на данном отрезке времени я свои обещания выполнил. Сопли Петру Порошину вытирать не буду. Это без вариантов.

Юрий Григорьевич хмыкнул.

- А если Порошин снова увлечётся Кудрявцевой? – спросил он.

- Да и пожалуйста, - ответил я. – Горбатого только могила исправит. Я над Петром шефствовал в пансионате. По возвращении Порошиных в Москву этот мой договор с Сергеем Петровичем считаю выполненным. Так что моя совесть чиста, дед. Сам я жениться на Кудрявцевой не собирался и не собираюсь. Лишать её жизни или здоровья тоже не намерен.

Я поднял на уровень груди руки, показал прадеду свои ладони.

Заявил:

- Так что дальше Петя поплывёт по жизни без моей помощи. Он не маленький: справится… наверное. Про обещанный миллион я помню. Но кроме него я Порошиным больше ничего не должен. У меня и без проблем Порошиных сейчас дел по горло. Разве не так? Два месяца до твоих похорон осталось. А я всё ещё с этим дурацким платком не разобрался.

Я покачал головой.

- Кстати, о платках… - сказал Юрий Григорьевич. – Кхм.

Он смочил горло очередным глотком кофе и сообщил:

- Виделся я сегодня с Саней. Поговорил с ним о наших дальнейших планах. Я пересказал ему наш с тобой вчерашний разговор. О том, что для тебя в нашей стране жизни не будет. В общем… Саня с твоими утверждениями согласился. Он сказал, что твои документы – филькина грамота. Не советовал их светить даже перед участковым.

Юрий Григорьевич развёл руками.

- Получается, Сергей, что ты совершенно прав, - сказал он. – Твоя нынешняя легенда о жизни во Владивостоке серьёзной проверки не выдержит. А вот шпион из тебя получится вполне правдоподобный. Саня так и сказал. Так что уговаривать тебя не буду. Собрался за границу – поезжай. Саня считает, что так даже будет лучше: для тебя и для нас.

Я кивнул и поднял со стола чашку.

- Санечка сегодня вечером уехал, - сообщил Юрий Григорьевич. – В очередную командировку. На этот раз в Ворошиловград. Пообещал, что привезёт оттуда ещё один платок. Я так понял, что Саня кое-что разузнал о Луганском маньяке. Он что-то говорил о военной части. Сказал, что нашёл уже не первое подтверждение тем статьям, которые ты привёз.

Прадед указал рукой на стену, за которой (на письменном столе в его спальне) лежала полученная мною от Сергея Петровича Порошина папка с газетными вырезками.

- Мне кажется, Сергей, что Саня уже поверил в твой рассказ о будущем. Как и в то, что в статьях из твоей папки описаны реальные истории. Думаю, что скоро у нас появится много платков с кровью. Саня разберётся со всеми преступниками. А вот кто разберётся со всем остальным? Кхм. Ведь ты же привёз информацию не только о маньяках.

Юрий Григорьевич вздохнул и сообщил:

- Вот я и заглянул сегодня… снова в ту папочку. Почитал статейки из будущего. Интересные статейки, честно тебе признаюсь. Вот только от описанных в ней историй мне стало грустно. Потому что они все, как одна, невесёлые. Как и те истории о будущем нашей страны, которые ты мне рассказывал. Вспомни хотя бы… это крушение теплохода «Александр Суворов».

Прадед вновь потёр глаза, взглянул на меня.

- Страшная история описана в той статье. Не хочу в неё верить, Сергей. Ой, не хочу! Но ведь… почти полтысячи человек при том столкновении погибнут. Как они там сказали: будет «мясорубка страшная». Мясорубка, которая перемолола… перемелет сотни наших советских людей: мужчин, женщин, детей. Хочется верить, Сергей, что всё это чей-то вымысел. А если нет?

Юрий Григорьевич заглянул в свою чашку, будто гадал на кофейной гуще.

- Тринадцать лет до этого события осталось, - сообщил он. – Вряд ли я до него доживу. Но… если доживу?

Прадед поднял на меня взгляд.

- Как я в глаза людям посмотрю? – спросил Юрий Григорьевич. – Кхм. Если такое случится.

Он шумно выдохнул – по столешнице покатились подсохшие хлебные крошки.

- А этот пожар на Чернобыльской станции, о котором ты, Сергей, говорил? В тех вырезках о нём мало что сказано. Но кое-какая информация всё же есть. Кхм. Через двенадцать лет погибнут те восемь человек на станции «Авиамоторная». Которая пока ещё даже не построена. Двадцать пять тысяч человек погибнут во время землетрясения в Армении.

Юрий Григорьевич качнул головой.

- Это не считая той войны в Афганистане, - сказал он. – И развала нашей страны. В это я даже верить не хочу. Но понимаю, что будущее приготовило нам не только приятные сюрпризы. Саня вон… уже двоих маньяков за решётку упрятал. По наводкам из тех газетных вырезок. Скоро к ним отправит и третьего. А что делать с другими статьями… из будущего?

Прадед усмехнулся и сообщил:

- Вот об этом, Сергей, я сегодня задумался. Перед твоим возвращением.

Я пожал плечами и ответил:

- Что-нибудь придумаем, дед. Вместе. Потому что ты до всего этого доживёшь. Приложу к этому все усилия, как и обещал. Переупрямлю ваш дурацкий платок. Мне и родители, и тренер всегда говорили, что я упрямый. Вот только я не упрямый, а упорный. Сколько, говоришь, ты искал ту «жизненную энергию»? Семнадцать лет?

Юрий Григорьевич улыбнулся.

- Семнадцать лет прошло от того момента, - сказал он, - когда я впервые воспользовался «поиском» до первого успешного «лечения». Первый раз я воспользовался нашей семейной способностью, когда был ещё ребёнком. А первое «лечение» совершил, будучи уже дипломированным врачом. Вот только ты не думай, что всё это время я использовал способности…

Юрий Григорьевич указал на меня пальцем.

- …Так же, как ты сейчас. «Поиск» мне в детстве не нравился: ты сам знаешь, почему. А во времена учёбы в институте мне и без использования «поиска» головной боли хватало. Поэтому я не вспоминал о своей способности месяцами. В лучшем случае, демонстрировал её раз в неделю. Эксперименты над ним случались нечасто. Хотя я тоже упорный.

Прадед усмехнулся.

- Упорство, - сказал он, - это наша семейная черта. Поэтому я всё же проводил эксперименты со своей способностью. Когда для этого было время. Не так часто, как это делал сейчас ты, разумеется. Кхм. Да и экспериментировал я… часто совершенно бестолково. Помимо платков с кровью я перепробовал множество других вариантом получить чужую энергию.

Юрий Григорьевич покачал головой.

- Но результата добился лишь с платком. На этом варианте в итоге и остановился. Перешёл к экспериментам с «лечением». Пробовал и прямое наложение рук на тело пациента и… не только это. Многое перепробовал, пока не выработал собственную методу. Вначале случилась и неудача. Которая стала предвестницей успеха. Об этом случае я расскажу тебе потом…

Прадед махнул рукой.

- …Когда перейдём к «лечению». Если перейдём к нему. Кхм. Всё же… времени у нас осталось не так много.

Юрий Григорьевич потёр ладонью свою грудь – с левой стороны.

- Чувствую, Сергей, что и это твоё предсказание исполнится, - сказал он. – Будет вам моя могилка. Сердечко пошаливает. Кхм. Но время у нас ещё есть. Поэтому будем работать. Проверю твоё упорство. Хотя ты его уже продемонстрировал: там, в лесу. Саня признался, что «зауважал» тебя после того случая. А Санино уважение, Сергей, дорогого стоит.

Прадед отсалютовал мне чашкой.

- Так что работаем дальше, Сергей. Завтра продолжим твои тренировки…

- Не завтра, а сегодня, дед, - сказал я.

Юрий Григорьевич взглянул на часы.

- Поздно уже, Сергей, - заявил он.

Я покачал головой.

- Поздно будет в октябре, дед.

- До утра ведь промаешься с головной болью.

Я ухмыльнулся и ответил:

- Мы с ней уже сдружились. Потерплю. Ты мне лучше вот что скажи, дед. Что конкретно ты ощутил в тот момент, когда почувствовал эту самую «жизненную энергию»? Про онемение на коже я слышал. Что было ещё? Ты не задумывался, почему получилось именно в тот раз, а не в предыдущие? Может… ты использовал тогда новый способ «поиска»?

Юрий Григорьевич пожал плечами.

- Конечно, я думал над этим, Сергей. Особенно в последние дни. Потому что для меня твои успехи в деле освоения наших семейных способностей тоже важны, как ты понимаешь. Но ничего «такого» не вспомнил. Я столько всего тогда перепробовал… Наверное, чаша терпения у судьбы тогда просто переполнилась. Последняя капля моих усилий заполнила чашу…

Прадед развёл руками.

- …И вот, - сказал он, - у меня тогда всё получилось.

Юрий Григорьевич улыбнулся.

- «Поиск» без головной боли, - сказал он, - это совсем иные ощущения. Кхм. Не мучения.

- Охотно верю, - ответил я.

Допил кофе и заявил:

- Давай-ка потренируемся, дед. Прямо сейчас. Пока ты не уснул.

- Ты уверен, Сергей? – спросил Юрий Григорьевич.

Он отодвинул от себя чашку.

- Уверен, - сказал я. – Так надо, дед. Сегодня у нас будет два «поиска». Я так решил. На три не замахнусь. Только сразу глотну таблетку. Надеюсь, что к утру головная боль всё же пройдёт. Потому что утренние пробежки с головной болью удовольствия мне не доставляют. Это ещё мягко сказано. Так что же мы с тобой сейчас отыщем, дед? Какие у тебя идеи на этот счет?

***

Оба сегодняшних обращения к моему внутреннему компасу принесли лишь головную боль.

Юрий Григорьевич ушёл спать, а я уселся в его любимое кресло и прикрыл глаза. Не шевелился; ждал, пока подействует таблетка. Снова вернулся к обдумыванию воскресной поездки к Лебедевой. Эти мысли меня уже злили, но избавиться от них пока не получилось. Поэтому я пришёл к выводу: если есть силы на глупости, то их хватит и на полезные дела.

Достал из рюкзака тетрадь, открыл её на результатах футбольных матчей за тысяча девятьсот семьдесят второй год. Глазами отыскал надпись «Кубок европейских чемпионов 1972-1973». Забежал взглядом вперёд и узнал, что этот трофей третий раз подряд завоевал амстердамский «Аякс».

- Что тут у нас? – пробормотал я. – Тринадцатое сентября семьдесят второго года. Болгарский ЦСКА и Панатинаикос. Два – один. Та же дата. Галатасарай и Бавария. Один – один…

***

В среду я отработал с внутренним компасом четыре раза (все эти разы «искал» лежавшую в шкафу старую кепку Юрия Григорьевича). После того случая в Лидинском лесу в четвёртый раз я воспользовался «поиском» настороженно. Дед меня даже отговаривал это этого «подвига». Но я Юрия Григорьевича не послушался; и в обморок не свалился. Хотя и получил мощный заряд головной боли. Из-за него я в четверг утром после пробежки сразу же вернулся домой – не отважился на занятия на спортплощадке. Тетрадь со спортивными результатами в ночь со среды на четверг я даже не взял в руки.

Зато достал её в ночь с четверга на пятницу. Потому что в четверг я тренировал «поиск» под присмотром бабушки Вари. Варвара Юрьевна явилась к нам по окончании рабочего дня, вместе со своим отцом. Официально она пришла, чтобы проведать меня. Но я так понял: она попросту заскучала дома в отсутствии уехавшего в Ворошиловград Сан Саныча. Варвара Юрьевна в четверг вызвалась стать моим «подопытным» (хотя мне показалось, что опыты ставили надо мной). С помощью бабушки я дважды нашёл у прадеда в шкафу мамины детские рисунки. В третий раз мы искали ключ от бабушкиной квартиры.

Четвёртый раз я внутренний компас в четверг не побеспокоил: этому воспротивилась Варвара Юрьевна. Она заявила, что брат-идиот ей не нужен. Сказала, что идиотом я обязательно стану, если «перестараюсь» с тренировками. Юрий Григорьевич с доводами дочери согласился. Поэтому я остался без помощника. Вместо четвёртого использования «поиска» я сидел в кресле и выжидал, пока подействует таблетка. Слушал бабушкины рассказы о её покойном муже – «раньше» она мне о нём почти не рассказывала. Узнал, что мой дед стал инвалидом во время войны. То старое ранение в итоге его и «убило».

Чуть схлынула головная боль, как Варвара Юрьевна накинулась на меня с расспросами. Причём, расспрашивала она меня не о моей маме и не о моей жизни во Владивостоке. Сегодня она интересовалась… моими отношениями с Еленой Лебедевой, о которых ей сообщили Аркадий и Рита. Она призналась, что Сан Саныч на эту тему «стойко молчал». Заявила, что я её удивил. Сказала, что рассказы Аркадия о моей «интрижке» с актрисой «расставили всё на свои места». Благодаря им она поняла, почему её отец не пожалел на лечение «актриски» «два платка», и почему Сан Саныч «отставил» её без билета в театр.

Головная боль сыграла свою роль: о своих отношениях с Алёной я поведал бабушке без утайки. Начал с той самой первой встречи на пляже и завершил рассказ визитом Сан Саныча в квартиру Лебедевой. Мне почудилось, что я вернулся в детство; когда вот так же сидел рядом с бабушкой и делился с нею своими секретами. Вот только сейчас бабушка выглядела моложе, чем раньше. Она называла меня не Серёженькой – величала меня ироничным словом «братец». Слушала меня, улыбалась. Поинтересовалась она и моими дальнейшими планами: разумеется, имела в виду мои «планы» на дальнейшие отношения с Алёной.

- Нет никаких планов, - ответил я. – Это было весело. Но всё закончилось.

- Почему? – спросила Варвара Юрьевна.

- Дельфин и русалка, - сказал я, - не пара. Как и мы с Лебедевой.

- Но ты же, братец, её любишь! – сказала бабушка.

Я усмехнулся и спросил:

- Почему ты так решила?

- Ой, только не нужно отнекиваться! – сказала Варвара Юрьевна.

Она махнула рукой и заявила:

- Вечно вы, мужчины, даже себя обманываете.

***

В пятницу утром я всё же отправился на спортплощадку. Хотя головная боль ещё напоминала о себе (пусть и не в полный голос). Но меня подстегнули вчерашние бабушкины слова о том, что мою «дисциплинированность» Сан Саныч ставил своему сыну в пример. Поэтому я всё же не расслабился, а в полную силу отработал на турнике и на брусьях.

Озадаченная моим упрямством головная боль почти исчезла. Я выполнил финальные упражнения под восторженными взглядами собравшихся рано утром на площадке у школы детей (уже хорошо мне знакомой компании) и замерших у школьного забора проходивших мимо девиц. Попрощался с ребятнёй, подмигнул девицам, набросил на плечо футболку.

Домой я вернулся уставшим, но довольным собой.

***

В пятницу под вечер меня разбудила настойчивая и надоедливая трель дверного звонка.

Я долго не обращал на неё внимания. Затем всё же открыл глаза, взглянул на часы. Прикинул: Юрий Григорьевич должен был уже вернуться с работы (примерно час назад). Я озадаченно вскинул брови, но тут же вспомнил: прадед меня вчера предупредил, что задержится на пару часов. Мелькнула мысль о том, что Юрий Григорьевич потерял ключи.

Звонок снова ожил – дожидавшийся за дверью гость (или мой прадед) напомнил о себе. Я слез с дивана, побрёл в прихожую. Даже спросонья переступил через скрипучие участки паркета. Распахнул дверь и… увидел за порогом Лебедеву. Моргнул – наваждение не исчезло. Наряженная в бледно-лиловое платье Лебедева взглянула на мои китайские трусы.

Алёна улыбнулась, подняла взгляд и посмотрела на моё лицо.

- Здравствуй, Серёжа, - произнесла она. – Прости, что разбудила. Можно я войду?

Глава 3

Я вскинул руку и ладонью пригладил волосы на голове. Заметил в глазах Лебедевой озорной блеск. Коснулся взглядом родинки под Алёниной губой. Взглянул на вполне «пионерское» декольте платья. Увидел у Алёны в руках знакомые мне ещё со времён пансионата «Аврора» солнцезащитные очки. Из подъезда в квартиру проник запах табачного дыма и Алёниных духов. На одном из верхних этажей хлопнули дверью, по ступеням загрохотали шаги. Сквозняк пошевелил Алёнины волосы и подол её платья.

- Серёжа, впустишь меня? – спросила Лебедева.

Мне послышались в её голосе не только весёлые нотки – я услышал в нём ноты смущения и настороженности. Я попятился вглубь прихожей. Снова посмотрел Алёне в глаза, рукой подтянул так и норовившие сползти с меня трусы. Пол под ногами всё же скрипнул: громко (он будто бы порадовался, что перехитрил меня). Я краем глаза заметил в зеркале своё отражение: тёмные чуть растрёпанные волосы, загорелая кожа, широкие плечи, рельефная мускулатура. Поманил Алёну к себе рукой.

- Входи, конечно, - сказал я. – Туго соображаю спросонья. Не ждал тебя. Сначала подумал, что ты мне приснилась.

Лебедева переступила порог, несмело огляделась по сторонам. Взглянула она и в зеркало – тут же приосанилась и приподняла подбородок. Посмотрела на меня. Я ногой придвинул к ней жёлтые бабушкины тапки.

Поинтересовался:

- Как ты меня нашла?

Алёна улыбнулась.

- О! это была долгая история, - сообщила она.

Переобулась, скрипнула паркетом. Поспешно вынула из сумочки клочок бумаги, протянула его мне. Я взял в руку уже знакомый театральный билет. Увидел на нём оттиски печатей «15 августа 1970» и «начало в 19-00».

- Вот, - сказала Лебедева. – Хочу, чтобы ты пришёл. Если сможешь, конечно.

Она дёрнула плечами.

- Не знала, как его тебе передать, - сообщила Алёна. – Потом вспомнила: Женя Хлыстов говорил, что познакомился с тобой через своего знакомого. Я так поняла: через того самого Сан Саныча, который приходил к нам в понедельник утром.

Лебедева развела руками.

- И вот… - сказала она. – Я здесь. Выпытала сегодня днём адрес этого вашего Сан Саныча у Женьки. Поехала к Александру Александровичу домой, но застала там только невесту его сына: Риту. Я уже видела её в прошлую субботу в театре.

Алёна хитро сощурилась.

- Мы с Ритой немного поболтали: о тебе, о жизни, о театре, о кино. Познакомилась с её сыном. Хороший мальчик. Рита мне сказала, что её будущий свёкор дома сейчас почти не появляется. Сообщила мне адрес его подруги. Я поехала и туда.

Лебедева развела руками.

- Но Сан Саныча я не застала и там, - сказала она. – Зато познакомилась с твоей старшей сестрой Варварой. Странно, что ты мне о ней ничего не рассказывал. Вы с ней похожи. Так что я ни на мгновение не усомнилась в том, что вы родственники.

Алёна взглянула на моё лицо – будто сравнила его с лицом бабушки Вари.

- Варя напоила меня чаем, - сообщила Лебедева. – Дала этот адрес. Сказала, что здесь живёт её… и твой папа, Юрий Григорьевич Новых. Сергей, почему ты мне о нём ничего не говорил? Я и не знала, что твой родной отец и сестра живут в Москве.

Алёна пристально посмотрела мне в глаза.

Я усмехнулся, покачал головой. Услышал, как дважды щёлкнул у Алёны за спиной дверной замок. Увидел, как приоткрылась дверь, и в прихожую шагнул мой прадед.

Он заметил Лебедеву – замер и удивлено вскинул брови.

Я указал на него рукой и сказал:

- Познакомься, Алёна. Это и есть Юрий Григорьевич Новых. Мой… отец.

Прадед озадаченно кашлянул.

- Здравствуйте, Юрий Григорьевич! – бодро воскликнула Лебедева.

Она всплеснула руками и заявила:

- Как же вы похожи на Сергея! Особенно ваши глаза! Они в точности такие, как у Серёжи!

Мой прадед усмехнулся.

- Здравствуйте, Елена, - произнёс он. – Я вас сразу узнал. Вы – Елена Лебедева. Ведь так?

Алёна кивнула и смущённо улыбнулась.

- Да.

- В жизни вы так же обворожительны, как и на киноэкране, - заявил Юрий Григорьевич. – Мы только недавно с Сергеем и с его сестрой смотрели ваш новый фильм «Три дня до лета». Превосходная картина! Я думаю, что она так удалась именно благодаря вашей гениальной актёрской игре и вашей несравненной красоте. Кхм.

Прадед взглянул на меня и сказал:

- Сергей, почему ты держишь гостю у двери? Проводи Леночку на кухню. Сейчас я переоденусь и напою вас кофе.

Юрий Григорьевич указал рукой на мои трусы и добавил:

- Приведи себя в порядок… сын. Оденься. Кхм. У нас гостья.

***

- Юрий Григорьевич, на этой неделе у нас в театре очень часто вспоминали о вашем сыне, - сказала Лебедева.

Она уселась за стол спиной к окну – свет вспыхнувшей под потолком электрической лампы осветил её лицо. За спиной Алёны покачивалась занавеска. На улице щебетали птицы.

- Да что вы говорите? – произнёс мой прадед. – Чем же Сергей так привлёк к своей персоне внимание ваших коллег?

Юрий Григорьевич поставил на столешницу три чашки с кофе. Одну из чашек он придвинул к Алёне. В домашнюю одежду он не переоделся. Но сменил рубашку и переобулся в тапки.

- Это всё из-за Андрюшиной шутки, - сказала Лебедева.

Она посмотрела на меня, смущённо улыбнулась.

- Кхм. Андрюша – это…

- Андрюша Миронов.

- Тот самый? – сказал Юрий Григорьевич. - «Берегись автомобиля», «Бриллиантовая рука»…

Алёна кивнула.

- Да, - ответила она. – В прошлую субботу они с Сергеем познакомились. Андрюша тогда в шутку назвал его «сантехником». Это из-за той фотографии, которую я привезла с моря. На том снимке Серёжа стоит около пальмы в одних плавках. Красивый, мускулистый. Я это фото я повесила около зеркала в гримёрке. Я ещё там, в пансионате, пообещала Сергею, что сделаю это.

Лебедева взглянула на моего прадеда и виновато пожала плечами.

- Как раз перед Серёжиным появлением, - сказала она, - у нас в театре рассказали байку о том, что в Москве орудует страшная банда «сантехников». Они… В общем, это наверняка выдумка. Я только не знаю, чья: Андрюшина или Вадика. Но это и не важно. Вот только после той шутки в театре шепчутся, что я привела в субботу за кулисы главаря тех самых бандитов-сантехников.

Алёна неуверенно улыбнулась.

- Они об этом говорят, чтобы меня позлить, - заявила Лебедева. – Потому что я им о Серёже ничего не рассказала. Вот они меня и дразнят, чтобы я перед ними оправдывалась. Чтобы я сообщила им больше информации о Сергее. Но я всю неделю делала вид, что не слышу их разговоры. Так мы и дразним друг друга. Так и будет, пока не появится новая тема для шуток.

Лебедева посмотрела мне в лицо – будто бы извинилась.

Сообщила:

- В нашу гримёрку на этой неделе служащие театра приходили, как на экскурсию. Смотрели на Серёжино фото. Приставали ко мне с расспросами. Слышали бы вы, до чего уже дошли их фантазии! Говорили, что бандиты-сантехники потому и приостановили нападения. Ведь я отвлекаю от «работы» их главаря. Не поверите, но одна актриса на меня по этой причине обиделась.

Алёна усмехнулась.

- Меня буквально атаковали вопросами: когда я снова покажу им «того самого сантехника». Ещё и Женька Хлыстов подливал масла в огонь. Намекал, что Серёжа работает в секретной лаборатории КГБ. Вадик ему подпевал: говорил, что именно КГБ и создало ту самую банду. Якобы, так они борются с недовольными советской властью: присылают к ним «сантехников», чтобы…

Алёна выдержала секундную паузу, посмотрела на Юрия Григорьевича и тут же опустила глаза.

- …Чтобы бандиты над ними надругались, - продолжила она.

Улыбнулась. На скулах и щеках Лебедевой вспыхнул румянец.

- Это глупость, конечно, - сказала Алёна. – Но некоторые актрисы нашего театра в такое поверили. Или сделали вид, что верят. Они рассматривали Серёжину фотографию. Спрашивали у меня, когда банда «сантехников» снова примется за работу. Даже намекали, что давно почитывают Синявского и Даниэля. Видели бы вы, как веселились при этом Вадик и Андрюша.

Алёна покачала головой.

Она сделала глоток из чашки и заявила:

- Прекрасный кофе!

- Это бразильский кофе, - сообщил Юрий Григорьевич. – Зёрна мне принёс… один мой давний пациент. Кхм. Я сам их обжарил: по старинному и секретному рецепту. Рад, что вам, Леночка, понравилось.

Мой прадед улыбнулся.

- Воспользуюсь случаем и поинтересуюсь, - сказал он. – Леночка, какие ваши дальнейшие планы? Я сейчас говорю о кино. Вы уже участвуете в съёмках нового фильма? Или пока выбираете интересные роли? Кхм. Не сомневаюсь, что после оглушительного успеха «Три дня до лета» вас засыпали интересными предложениями. Расскажете? Или мой вопрос неуместен?

Лебедева развела руками.

- К сожалению, мне нечего вам рассказать, - произнесла она. – В съёмках я сейчас не участвую. Не готовлюсь к новым ролям. От всех прошлых предложений я отказалась. Вынужденно. Так сложились обстоятельства. А новые предложения пока не поступили. Да и не поступят в ближайшее время. Так мне кажется. Поэтому я сейчас полностью сосредоточена на театре.

Алёна вновь отвлеклась на кофе.

Юрий Григорьевич хмыкнул.

- «Три дня до лета» показывают в московских кинотеатрах с весны, - сообщил он. – На показах по-прежнему аншлаги. Мы с Серёжей тому свидетели. Сами это недавно видели! Кхм. Честно признаюсь вам, Леночка, что люди сейчас идут в кинотеатр не на сам фильм. А чтобы снова увидеть на экране вас. Так неужели наши работники кино этого пока не поняли?

Алёна улыбнулась.

Улыбка продержалась на её лице лишь пару секунд.

Лебедева опустила взгляд – посмотрела на дно чашки.

- Поняли… наверное, - ответила она. – Юрий Григорьевич, знакомый кинорежиссёр в понедельник сказал мне то же, что и вы сейчас. А ещё он мне сообщил, что на «громкие» проекты в ближайшие месяцы… или даже годы меня не позовут. Посоветовал мне смириться с этим и ждать… своего часа. Сказал, что я ещё молодая актриса: у меня всё впереди. Подождём.

Алёна пожала плечами.

Прадед нахмурил брови, взглянул на меня и снова повернулся к Лебедевой.

- Не понимаю, - произнёс он. – Зачем вам ждать, Леночка? Почему должны ждать мы? Люди желают увидеть вас на экране. Снова. Как можно скорее. Мы по нескольку раз посмотрели «Три дня до лета». Хотим увидеть вас в новых фильмах! Решительно не понимаю: зачем вам и нам ждать? Ваш час уже настал. Это понятно даже мне, далёкому от мира кино человеку.

Лебедева повела плечом.

Она посмотрела на меня и будто бы смущённо отвела взгляд.

- Юрий Григорьевич, - сказала Алёна. – Я полностью с вами согласна. Но поделать ничего не могу. Так уж сложились обстоятельства. Непреодолимые. Путь в кино мне пока заказан. Разве что появлюсь на экране в крохотных ролях. Или в дебютных работах молодых режиссеров – в ролях второго плана. На главные роли в ближайшее время мне сказали не рассчитывать.

- Кхм. Не понимаю. Почему не рассчитывать?

Алёна дёрнула плечами.

- Я… не сошлись характерами с… одним известным режиссером, - сказала она. – Он… я не так давно поспорила с ним. У меня было плохое самочувствие и скверное настроение. Грубо ему ответила. Наверное. Вот теперь и расплачиваюсь за свою вспыльчивость. Мне сказали: я не первая и не последняя, кого он оставил без кино. Посоветовали подождать, пока… изменится ситуация.

Юрий Григорьевич покачал головой.

- Леночка, простите, но это звучит абсурдно. Кхм. Что же вы не поделили с этим человеком? Почему вы поссорились? Почему вы перед ним не извинились? Наверняка же ещё можно всё исправить.

Лебедева усмехнулась.

- Не стала его любовницей? – спросил я.

- Сергей! Кхм.

Лебедева едва заметно кивнула – мой прадед приподнял брови.

- Леночка, это правда? – спросил он.

Юрий Григорьевич опёрся локтями о столешницу.

- Почти, - ответила Алёна. – Иван Леонидович сделал мне предложение. Я сначала подумала: он пошутил. Но он… проявил настойчивость. Я не свела ситуацию к шутке – в этом моя вина. Последняя наша с ним встреча вылилась в ссору. Сцена получилась бурной и некрасивой. Её заметили. Мне тогда было всё равно. Думала, что для меня уже всё это не имело значения.

Лебедева пожала плечами.

- Вот, - сказала она. – Так получилось.

- Можно же извиниться! – повторил мой прадед.

Теперь уже усмехнулся я, спросил:

- Как ты себе это представляешь?

- Всегда!.. Кхм. М-да.

Юрий Григорьевич потёр пальцем переносицу.

Он покачал головой и заявил:

- Можно пожаловаться на него… в Министерство, к примеру. Или даже написать жалобу на самый верх. Леночка, вы сейчас популярная и известная актриса. Наверняка в Кремле тоже смотрели ваш новый фильм. Этот режиссер… такой влиятельный человек? Кто он? Ведь не мог же всего один человек наложить такой запрет. Иван Леонидович… кхм.

Юрий Григорьевич попросил:

- Леночка, назовите его фамилию.

- Зверев, - ответила Алёна. – Иван Леонидович Зверев. Знаменитый режиссер. Заслуженный деятель искусств РСФСР. Лауреат двух Сталинских премий. Лауреат Ленинской премии. Говорят, что он дружит с Екатериной Алексеевной. Причём, давно. Ещё с тех времён, когда она была Первым секретарём Московского горкома КПСС.

Мой прадед хмыкнул, покачал головой.

- Екатерина Алексеевна – это кто? – спросил я.

- Фурцева, - ответил Юрий Григорьевич. – Министр культуры СССР.

- Нехило, - сказал я. – Тогда без вариантов. Жалобы не прокатят.

Алёна кивнула.

- Мне так и сказали, - сообщила она.

- Зверев… - произнёс мой прадед. – Это тот, который снял «Сталинские соколы»? Так ему же лет шестьдесят уже…

- Пятьдесят девять, - сказала Лебедева. – Исполнилось первого августа.

- Кхм. Делааа. Вот это кинооо…

Юрий Григорьевич постучал пальцем по столу.

- Жаль, очень жаль, - произнёс он. – Даже и не знаю, что ещё сказать.

Мой прадед поднял взглянул на Алёну.

Лебедева улыбнулась.

- Всё, как везде и всегда, - заявил я. – Ничего нового и удивительного. Люди не меняются. Даже со временем.

Юрий Григорьевич вздохнул.

- Пожалуй, ты прав, Сергей, - сказал он. – Люди… они такие. Постоянные.

Лебедева кивнула.

Прадед кашлянул и спросил:

- Сергей, так ты пойдёшь завтра в театр?

Я посмотрел на Юрия Григорьевича, сказал:

- Ты не оставишь нас наедине? Минут на пять. Мы с Алёной поговорим.

Мой прадед выбрался из-за стола. Покряхтел, ушёл.

Я сделал глоток кофе – смочил пересохшее горло.

Алёна подпёрла кулаком подбородок, посмотрела на меня.

- О чём мы поговорим, Серёжа? – спросила Лебедева. – О чём ты хотел мне рассказать? Я тебя слушаю.

Я заглянул Лебедевой в глаза и спросил:

- Алёна, ты помнишь, о чём мы говорили с тобой в пансионате?

- О чём?

- Мы ещё тогда договорились, - сказал я, - что наши отношения будут обычным курортным романом. Такой вариант нас устроил. И тебя, и меня. Это было правильное решение. Я до сих пор с ним согласен. Считаю, Алёна, что нам с тобой пора остановиться. Сегодня. Прямо сейчас. У нас слишком непохожие жизни. Несовместимые. Поэтому с сегодняшнего дня каждый из нас пойдёт своей дорогой.

Сердце у меня в груди ударялось о рёбра – подсчитывало время, которое прошло с момента моего заявления.

Лебедева рассматривала моё лицо, не шевелилась. Мне даже показалось: она уже секунд пять не дышала.

- Не понимаю, - произнесла Алёна.

Она покачала головой и добавила:

- Сергей, я не понимаю, почему ты это сказал. Ведь всё же хорошо. Было. У нас. Мне так кажется. Что же случилось? Сергей, что я сделала не так? Почему… мы несовместимые?

Я кашлянул, словно скопировал кашель прадеда.

Лебедева прижала пальцы к чашке – будто бы согревала их.

- Отпуск закончился, Алёна, - сказал я. – Моя ошибка, что наши отношения не завершились вместе с ним. Сейчас я её исправляю. В театр я завтра не приду. В гости меня тоже не жди. Нам с тобой остались приятные воспоминания о летнем приключении. Но здесь, в Москве, мы пойдём разными дорогами. Всё. Дальше нам с тобой не по пути. Грустно, конечно. Но это без вариантов.

Алёна чуть склонила голову вбок – всё ещё не спускала с меня глаз.

- Сергей… почему?

Лебедева моргнула, недоверчиво улыбнулась.

- Сергей, у тебя есть другая женщина? – спросила она.

Я покачал головой, ответил:

- Нет. Мне сейчас вообще не до женщин. Не в этом дело.

- А в чём? – спросила Алёна. – В чём дело? Сергей, я… подожду, пока у тебя появится больше времени.

Лебедева тряхнула головой.

Я сделал над собой усилие: не отвёл взгляда от Алёниного лица.

- Живи своей жизнью, Алёна. Забудь обо мне. Всё. На этом мы поставим точку. Я вызову тебе такси.

Я встал со стула.

Лебедева встрепенулась, схватила меня за руку – кончики её пальцев были холодными.

Алёна запрокинула голову.

- Сергей, ты… меня не любишь? – спросила она.

Я встретился взглядом с её влажно заблестевшими глазами, сглотнул и ответил:

- Не люблю.

Алёна будто бы лишилась сил. Выпустила мою руку.

Влага нашла путь из её глаз – двумя каплями скользнула по Алёниному лицу.

***

На улице ещё не стемнело. С неба светило замершее над крышей соседнего дома солнце. Ветер раскачивал ветви деревьев. Чирикали в листве птицы, кричали на площадке около песочницы дети. Около прадедовского подъезда я и Лебедева стояли, будто чужие друг другу люди. Алёна не смотрела в мою сторону – через тёмные стёкла очков она рассматривала двор. Я её не беспокоил. Изредка замечал, как блестели появлявшиеся на Алёнином лице под очками капли. Лебедева не прикасалась к ним – они пробегали по её щекам, задерживались на нижней челюсти и всё же срывались, падали на землю и на Алёнино платье.

Вызванное Юрием Григорьевичем такси приехало через целую вечность. Мне показалось, что его появлению порадовался не только я, но и Лебедева. Она поспешно уселась в салон. Я протянул водителю такси купюру, назвал Алёнин адрес и обронил: «Без сдачи». Водитель при виде номинала банкноты повеселел и даже поблагодарил меня. Я заглянул в салон – Лебедева отвернула от меня лицо, будто заинтересовалась сидевшими на лавке во дворе женщинами. Я попрощался с ней – Алёна словно не услышала мои слова. Я пожелал водителю такси удачи и пошёл в подъезд. Машина взревела и зашуршала шинами по асфальту.

В прихожей меня встретил Юрий Григорьевич.

- Уехала? – спросил он.

Я кивнул.

- Да.

- Грубо ты с ней обошёлся, - сказал прадед. – Кхм. Жёстко.

Он покачал головой.

- Зато всё быстро закончилось, - ответил я. – Так будет лучше. Для неё.

Юрий Григорьевич хмыкнул.

- Закончилось, - согласился он. – А сам-то ты об этом не жалеешь?

Я махнул на прадеда рукой.

- Не трави мне душу, дед, - сказал я. – Без тебя тошно.

Я вздохнул и добавил:

- Всех женщин разогнал. В этом есть и плюс. Теперь спокойно поработаем. Времени до октября не так много осталось. А я ещё не разобрался с этими дурацкими платками.

Юрий Григорьевич покачал головой.

Я прошёл мимо прадеда в кухню, взял с подоконника авторучку. Огляделся – увидел на столе оставленный Алёной билет в театр. Перевернул его и на обратной стороне билета записал: «Зверев Иван Леонидович. Режиссёр».

Глава 4

В пятницу я воспользовался внутренним компасом четыре раза. Проглотил в этот день две таблетки. Перед четвёртым «поиском» Юрий Григорьевич нахмурился. Но он выполнил мою просьбу и не отговаривал меня.

Ночь я просидел в кресле. Смотрел на подсвеченный лампой аквариум, вертел в руке привезённую с моря белую ракушку. Под утро подумал, что сегодняшняя головная боль пришлась кстати: она гнала из моей головы мысли.

***

В субботу явилась бабушка Варя. Она буквально ворвалась в квартиру своего отца, источая бодрость и хорошее настроение. Разбудила меня и тут же усадила за кухонный стол. Напоила меня кофе и накормила собственноручно изготовленным песочным печеньем (тем самым, которым буквально закармливала меня в детстве).

Рассказала о том, что поговорила вчера вечером по телефону с Сан Санычем – тот всё ещё был в Ворошиловграде. Сообщила о позавчерашней встрече с Аркадием и с его невестой. Выждала, пока я решительно отодвинул от себя тарелку с печеньем. Взглянула на своего молчаливого сегодня отца, затем на меня.

Потребовала:

- Рассказывайте.

- О чем рассказывать? – спросил я.

- Как это о чём? – удивилась Варвара Юрьевна. – О Лебедевой, конечно! Приходила?

Она посмотрела на опустившего взгляд в чашку Юрия Григорьевича.

- Что случилось? – сказала бабушка Варя. – Чего вы хмуритесь? Ленка Лебедева к вам вчера доехала, или нет?

Она склонилась в мою сторону, ткнула меня кулаком в плечо.

- Чего вы хмурые-то такие? – спросила Варвара Юрьевна. – Мужчины! Что стряслось?

Я заверил бабушку, что у нас всё нормально. Сообщил, что вчера тренировал «поиск» - особых успехов не добился, но головная боль ещё не исчезла.

- Да и не выспался я…

Варвара Юрьевна отмахнулась от моих слов.

- Лебедева-то здесь была? – спросила она.

- Была, - ответил Юрий Григорьевич.

- Ну, и? – сказала Варвара Юрьевна. – Мужчины! Мне каждое слово из вас клещами вытаскивать? Рассказывайте уже! Что Лебедева вам рассказала? Когда появится здесь снова?

Я подвинул в сторону бабушки Вари всё ещё лежавший на кухонном столе со вчерашнего дня билет.

Варвара Юрьевна опустила на него взгляд.

- Зверев Иван Леонидович, - прочла она. – Режиссёр.

Варвара Юрьевна подняла на меня глаза и спросила:

- Что это? Кто такой этот Зверев?

Я перевернул клочок бумаги обратной стороной и сообщил:

- Это билет в Московский театр сатиры. На сегодняшний вечер. Спектакль начнётся в семь часов вечера.

- Поняла, что билет, - сказала Варвара Юрьевна. – Я его видела ещё вчера. Лена мне его сама показала. Мне-то, братец, ты его зачем тычешь? Хвастаешься? Хочешь, чтобы позавидовала?

- Это твой билет… сестрёнка, - сообщил я. – Иди на спектакль. Сегодня. Если захочешь.

Бабушка Варя озадаченно хмыкнула, приосанилась.

- Не поняла, - сказала она.

Приподняла брови.

Я пожал плечами и ответил.

- Ты хотела в театр. Ведь хотела? Вот и иди. Сегодня в семь. Твоё желание исполнится.

Варвара Юрьева недоверчиво усмехнулась.

Она сощурилась, спросила:

- А как же ты, братец? Что-то я никак не соображу, что у вас тут случилось. Мужчины, вы мне объясните? Сергей, Лебедева же тебе этот билет принесла. Или она дала вам два билета?

Варвара Юрьевна развела руками, выжидающе замерла.

Юрий Григорьевич кашлянул, прикрыл свой рот чашкой.

- На спектакль сегодня не пойду, - сообщил я. – Так что билет твой, сестрёнка. Радуйся.

Я тоже взмахнул руками.

Бабушка Варя кивнула.

- Нет, я рада, конечно, - произнесла она. – Очень. Наверное.

Варвара Юрьевна повернулась к своему отцу.

- Папа, что за дела? – спросила она. – Я пока не врубаюсь в ситуацию.

Юрий Григорьевич кашлянул.

- Лебедева и Сергей вчера… расстались, - сообщил он.

- Да ладно! – воскликнула Варвара Юрьевна.

Она стукнула ладонью по столу и повернула в мою сторону лицо.

- Братец, неужто она тебя бросила? – спросила Варвара Юрьевна. – С чего это вдруг? А это тогда что?

Варвара Юрьевна припечатала театральный билет пальцем к столешнице.

- Прощальный подарок? – сказала она. – Откупиться от тебя решила? Ленка для этого и приезжала?

Бабушка Варя хмыкнула и заявила:

- Вот же пакость такая! Мне она вчера показалась хорошей девчонкой. А она, значит… вот как? Стерва избалованная! Все они эти… эти знаменитости такие! Стервозные. Лучше бы она с этим билетом знаете что сделала?!

Варвара Юрьевна сжала кулаки.

Будто от испуга притихли за окном птицы.

Мой прадед покачал головой.

- Лена Лебедева вчера плакала, - тихим голосом сообщил он. – Кхм. Леночка ни в чём не виновата. Это Сергей её вчера бросил.

Юрий Григорьевич вздохнул.

Варвара Юрьевна посмотрела на него, затем перевела взгляд на моё лицо.

- В каком смысле… бросил? – спросила она. – Это как так-то?

Бабушка Варя прикрыла театральный билет ладонью.

- Каком кверху, - сказал я. – Как обычно.

Усмехнулся и сообщил:

- Прошла любовь, завяли помидоры; и разошлись, как в море корабли. Вот так. Разве не понятно? Мы с Еленой Лебедевой расстались. Если это можно так назвать. Потому что у нас и была-то… просто обычная интрижка.

Я взмахнул рукой.

Варвара Юрьевна переспросила:

- Интрижка?

Она вновь пошевелила бровями.

Я пожал плечами и заявил:

- Курортный роман остаётся на курорте. Это всем известно. Поэтому ничего странного в том, что он не продолжится здесь, в Москве. Мы не поссорились и не поругались. Всё завершилось тихо и мирно. Как у всех нормальных людей.

Я развёл руками.

- Это Лебедева так решила? – спросила Варвара Юрьевна.

Она вновь прикоснулась к моему плечу.

- Это я так решил. И Алёна со мной согласилась. Так что тут без вариантов.

Я рубанул столешницу ребром ладони – звякнула о край сахарницы ложка.

Юрий Григорьевич кашлянул.

- Без каких ещё вариантов? – спросила Варвара Юрьевна. – Ведь ты же, братец, её любишь. А она любит тебя. Это я вчера у неё на лице прочла. Я такие вещи всегда замечаю и распознаю. Ни разу ещё не ошиблась. Без каких вариантов, братец?!

Последнюю фразу бабашка Варя произнесла в повышенном тоне. Мне почудилось: её глаза гневно сверкнули.

Юрий Григорьевич прикоснулся к руке своей дочери.

- Успокойся, Варенька, - сказал он. – Сергей всё правильно сделал.

- Правильно?!

- Да, правильно, - сказал Юрий Григорьевич.

Он посмотрел дочери в глаза. Примерно пять секунд они «бодались» взглядами.

- Папа, - сказала Варвара Юрьевна, - что же в его поступке правильного? То, что мой братец идиот, я уже поняла. Но ладно бы он вредил только себе. Лену-то он зачем обидел? Папа, тебе эту девочку совсем не жаль?

- Я ей сочувствую, - ответил прадед. – И Сергею тоже. Но таковы обстоятельства. Сергей поступил правильно. Как настоящий мужчина. Я поддержал его выбор. При этом искренне ему сочувствую. Понимаю, как ему сейчас тяжело.

Варвара Юрьевна растерянно улыбнулась.

- Мужчины, вы сошли с ума? – спросила она.

Я услышал в её голосе нотки обиды.

- Папа, тебе жаль Сергея? – переспросила Варвара Юрьевна. – Серьёзно? Ты пожалел Сергея, который отвернулся от своих чувств и растоптал чувства хорошей девочки? Он же самовлюблённый болван! Папа, ты в своём уме?

Варвара Юрьевна отгородилась от нас скрещенными на груди руками.

- Да, я в своём уме, дочка, - ответил Юрий Григорьевич. – Кхм. Лену мне тоже очень жаль. Но таковы обстоятельства.

- Какие обстоятельства, папа?!

У меня за спиной вздрогнуло оконное стекло (то ли от порыва ветра, то ли от резких звуков бабушкиного голоса). Я взял из тарелки печенье, уронил с него на столешницу крошки и кристаллики сахара. Сунул печенье в рот.

Юрий Григорьевич свёл у переносицы брови.

- Сергей через два месяца уедет, - сказал он. – Очень далеко. Надолго. Кхм. Поэтому с Леночкой он всё равно бы расстался. Подумай сама, дочка. Стало бы Леночке легче, если бы расставание случилось позже? А оно непременно случилось бы. Поверь мне. Было бы нечестно со стороны Сергея, дай он Леночке надежду, а потом… случилось бы то же само, что и сейчас.

Варвара Юрьевна тоже нахмурилась.

- Куда это он собрался? – спросила она.

Повернулась ко мне и поинтересовалась:

- Вернёшься в свой Владивосток?

Я похрустел печеньем.

- Он уедет ещё дальше, Варюша, - сказал Юрий Григорьевич. – Но только это секретная информация.

Варвара Юрьевна встрепенулась, расправила плечи.

Спросила:

- Секретная? Куда это Сан Саныч его втянул?

Юрий Григорьевич покачал головой.

Бабушка Варя вскинула руку.

- Только не ври мне, папа! – воскликнула она. – Если поездка секретная, то это явно проделки Сан Саныча. У него эти секретные командировки теперь случаются одна за другой. Что он на этот раз придумал? Во что он втянул моего братца?

Я проглотил печенье и сказал:

- Сан Саныч тут ни при чём, сестрёнка. Я сам создал свои проблемы. Уже с ними приехал в Москву. Приехал… потому что в следующий раз сделаю это нескоро. Решил, что повидаю отца и тебя. С тобой мы в будущем ещё встретимся. А вот…

Я взглядом указал на Юрия Григорьевича.

Варвара Юрьевна взмахнула ресницами.

- Что… вот? – спросила она.

- Старый я уже, - ответил Юрий Григорьевич. – До возвращения Сергея вряд ли доживу. Если он вообще вернётся в Москву. Повидал его сейчас – и то хорошо. Да и вас познакомил. Кхм. Или ты, Варюша, считаешь, что Лебедева его дождётся?

Прадед покачал головой.

- Пусть уж Леночка живёт спокойно, - сказал он. – Ей детей рожать нужно. Чай, не девчонка уже. Да и работы у неё в Москве много. Поплачет в подушку день-два и успокоится. Кхм. Она и знала-то твоего брата – всего ничего. Переживёт.

Юрий Григорьевич опустил взгляд в чашку.

Бабушка Варя шумно вздохнула.

- Ничего не понимаю, - призналась она.

Спросила:

- Эта ваша поездка… она действительно нужна?

Юрий Григорьевич кивнул.

- Нужна.

Варвара Юрьевна взглянула на меня.

- Без вариантов, - ответил я.

***

В театр Варвара Юрьевна не пошла. Сказала: не высидит вечер спокойно на предназначенном для меня месте. Заявила, что лучше уж кресло в зале будет пустым, чем Лена увидит на нём не меня, а другого человека. Я её логику не понял. Но в споры не вступил. Бросил билет на журнальный столик. Посматривал на него, когда в ночь с субботы на воскресенье пережидал вспышку головной боли (после четырёх вчерашних обращений к внутреннему компасу). В воскресенье бабушка Варя пришла снова. Вновь разбудила меня и в ультимативном тоне заявила: сегодня мы пойдём в кино.

Шестнадцатого августа мы посмотрели «Возвращение «Святого Луки». Всё в том же кинотеатре «Художественный». На этот раз в кинотеатре не было аншлага. Хотя зал не выглядел и пустым: большую часть мест зрители всё же заняли. Советский детектив (на мой взгляд) смотрелся бледно и скучно на фоне тех голливудских боевиков, которые я просмотрел в девяностых годах. Сюжет фильма мне показался банальным, а игра актёров неубедительной. Я наблюдал за игрой Натальи Рычаговой (которой досталась Алёнина роль в фильме «Офицеры») и представлял на её месте Елену Лебедеву.

***

Понедельник, вторник, среда и четверг – все эти дни прошли для меня по единому шаблону: утренняя тренировка, дневной сон, четыре «поиска» и много головной боли. Плюсом к этому я добавил работу с тетрадью Порошиных (которую мысленно называл «спортивным альманахом»). На прогулки по городу и походы в рестораны или кинотеатры у меня не оставалось ни времени, ни сил, ни желания. Только в пятницу в моё расписание вклинилось изменение: вернулся из командировки Сан Саныч. Он явился в квартиру моего прадеда вечером, до начала моих тренировок. Поставил на кухонный стол банку с окровавленным платком и потребовал кофе.

Измученный вид Сан Саныча отбил у меня желание пошутить. Да и сам Александров выглядел непривычно серьёзным.

Он придвинул к себе полученную от прадеда чашку с парящим напитком.

Сан Саныч указал на платок в банке и заявил:

- Этого используйте смело. Как у вас продвигаются тренировки? Появились успехи?

Юрий Григорьевич покачал головой.

- Пока всё глухо, - сообщил я. – Платки не сдаются. Но я всё же возьму их измором.

- Работай, Красавчик, - сказал Александров. – Оприходуй уже все эти материалы.

Сан Саныч снова показал пальцем на банку.

- Знали бы вы, с каким трудом я уговорил себя не свернуть этой твари шею, - сказал он.

***

В субботу двадцать второго августа я устроил себе вынужденный выходной. Потому что Юрий Григорьевич и Варвара Юрьевна отказались быть моими ассистентами. Прадед заявил, что «такими темпами» я умру от инфаркта раньше, чем он. Настоял, чтобы его дочь и Сан Саныч тоже «не поддались» на мои уговоры.

Вместо работы с «поиском» я сегодня бродил в компании прадеда, Сан Саныча и бабушки Вари по парку имени Горького. Мы рассматривали клумбы с цветами и фонтаны. Ели мороженое, пили лимонад. Поужинали в кафе, несмотря на ворчание Варвары Юрьевны (она твердила, что «здесь всё очень дорого»).

В ночь с субботы на воскресенье я усиленно поработал над запоминанием результатов спортивных соревнований будущего. Без помех в виде головной боли это было несложным делом. Я под утро устроил себе экзамен – убедился, что знания не выветривались у меня из памяти, сохранялись там «на будущее».

***

В воскресенье вечером Сан Саныч и Варвара Юрьевна снова явились к нам в гости. Александров и мой прадед уселись на кухне за столом – в полголоса обсуждали планы Сан Саныча на следующую поездку. Меня и Варвару Юрьевну они в свою компанию не приняли: заявили, что у нас «найдутся дела поважнее». Под «важными» делами они подразумевали мои попытки выцедить из окровавленных платков хоть «каплю» чужой «жизненной» энергии. Я с ними не спорил – бабушка Варя немного поворчала (скорее, просто по привычке). Мы ушли в гостиную, но сразу к тренировкам не приступили: Варвара Юрьевна заговорила о Лебедевой.

Она описала, какое удивление испытала при Алёнином появлении – тогда, в прошлую пятницу. Сказала, что поначалу не поверила собственным глазам, при виде лица актрисы. Но потом узнала и её голос. А после первых же Алёниных слов «всё стало на свои места». Варвара Юрьевна призналась, что даже испытала гордость за меня. Потому что о любви Елены Лебедевой сейчас мечтали все мужчины Советского Союза. Но актриса влюбилась не в коллегу артиста и не в сына «важных родителей». Лебедева «по уши втрескалась» в меня – в «новоявленного братца» Варвары Юрьевны. Бабушка посмотрела мне в лицо, усмехнулась и покачала головой.

- Жалко, что всё так закончилось, - сказала она.

- Мне тоже, - ответил я.

Варвара Юрьевна вздохнула, прошлась по комнате. Остановилась около журнального столика, на котором уже неделю лежал просроченный билет в театр. Взяла его в руки, оглядела со всех сторон.

Бабушка Варя обернулась и спросила:

- На память его себе оставил?

- Рука не поднялась выбросить, - признался я.

Варвара Юрьевна кивнула и заявила:

- Потому что любишь её.

Она посмотрела мне в глаза.

- Хоть себе в этом признайся, братец, - сказала Варвара Юрьевна. – Любишь её?

На кухне громко кашлянул Юрий Григорьевич.

Я посмотрел на шумевший и вращавший лопастями вентилятор, который стоял на тумбе. Перевёл взгляд на окровавленный платок, привёзённый Сан Санычем и Ворошиловграда – он трепыхался под полкой у стены на верёвке. Взглянул и на лампу, светившуюся над аквариумом.

Тряхнул головой и сказал:

- Давай уже поработаем. сестрёнка. Как говорится, раньше сядешь – раньше выйдешь. Может, и головная боль завтра пораньше пройдёт.

Варвара Юрьевна фыркнула.

- Упрямый ты, братец, - сказала она. – Такой же, как и наш отец.

Я улыбнулся, посмотрел на бабушкино лицо.

Спросил:

- Что мы сегодня ищем?

- А вот его и поищи, - ответила Варвара Юрьевна.

Она показала мне билет в театр. Положила его на журнальный стол, отошла к дивану. Я последовал за ней, поправил на правой руке спрятанный под бинтовой повязкой носовой платок.

- Мы ищем маленький клочок бумаги, - сообщила Варвара Юрьевна. – Это билет в Московский театр сатиры.

Я положил руку с прибинтованным к запястью платком на бабушкину голову.

Варвара Юрьевна зажмурила глаза и продолжила:

- На билете стоят две печати. Первая утверждает, что спектакль состоялся пятнадцатого августа. Вторая говорит о том, что спектакль начался в девятнадцать часов. На билете указан первый ряд и десятое место. На обратной его стороне билета ты, братец, синими чернилами написал: «Зверев Иван Леонидович. Режиссёр». Почерк у тебя корявый, буквы пляшут в разные стороны. Правый верхний уголок билета чуть надорван. Да и сам билет слегка помят…

Я тоже закрыл глаза, слушал бабушкин рассказ.

Тикали часы, шумел вентилятор. Со стороны кухни то и дело доносилось покашливание моего прадеда.

Я сам не заметил, в какой момент у меня в голове голос Варвары Юрьевны сменился на голос Елены Лебедевой.

- …Надписи на билете отпечатаны синей краской…

При звуках Алёниного голоса по моей руке (от прибинтованного к запястью платка к голове) побежали мурашки. Я почувствовал, как в моём воображении качнулась стрелка компаса. Она указала вправо.

Я открыл глаза и сказал:

- Почувствовал направление. Всё. Первый «поиск» закончен.

- Молодец, - похвалила Варвара Юрьевна.

Она поправила на голове причёску.

Я привычно помассировал кончиками пальцев виски…

Замер.

Посмотрел на Варвару Юрьевну и сообщил:

- Голова не болит.

Глава 5

На окне гостиной покачивались от сквозняка шторы. Трепыхался под полкой окровавленный платок. Гудел на тумбочке вентилятор. Из кухни доносился голос Сан Саныча и покашливание моего прадеда. Я прислушался к своим ощущениям. Воображаемая стрелка компаса уже не показывала в направлении журнального столика. Она исчезла, как только я разорвал контакт между своей рукой и бабушкиной головой. Обычно после этого сразу же впивались в виски болевые иглы. Но сейчас они запаздывали. Сердце у меня в груди отсчитывало секунды. Я выждал почти минуту. Но боль пока не появилась: ни в висках, ни в затылке.

- Что случилось, братец? – спросила Варвара Юрьевна. – Тебе плохо?

Я покачал головой и вновь прислушался к ощущениям. Почувствовал, как стучала в висках кровь, как билось в груди сердце. Даже услышал урчание в животе.

Ответил:

- Сам пока не понял. Голова не болит. Совсем.

Я накрыл левой ладонью повязку на запястье правой руки. Не ощутил на коже под платком ни тепло, ни холод, ни покалывание. Снова осторожно тряхнул головой.

- Не болит, - повторил я.

Посмотрел на Варвару Юрьевну и скомандовал:

- Давай ещё раз попробуем.

- Сразу?

Варвара Юрьевна удивлённо приподняла брови.

- Сразу, - сказал я.

Бабушка Варя усмехнулась – я не позволил ей возразить.

- Не спорь со мной, сестрёнка, - сказал я. – Не сейчас. Просто сделай, что я говорю.

- Но…

- Никаких «но». Забудь о них. Снова представь билет. Нет. Лучше подумай о рисунке своей дочери. Как в прошлый раз. Он где-то здесь лежит. Не знаю, куда ты его тогда убрала. Подумай о нём. Опиши мне его. Только не спеши.

Я положил руки на бабушкины плечи, посмотрел ей в глаза. Вспомнил, что вот так же мы завершали споры и раньше, в моём детстве. Вот только тогда она меня так же успокаивала взглядом.

Варвара Юрьевна кивнула.

- Ладно, - сказала она. – Только потом не плачь и не жалуйся, братец.

Она усмехнулась, зажмурилась.

- Лист плотной бумаги из альбома для рисования… - произнесла она.

Я кончиками пальцев прикоснулся к тёплой шее Варвары Юрьевны и тоже закрыл глаза. Окунулся во тьму. Слушал бабушкин голос. Ждал, когда отреагирует на него воображаемая стрелка. Варвара Юрьевна говорила тихо, спокойно. Моё воображение реагировало на каждую произнесённую бабушкой фразу. Оно будто бы воспроизводило тот самый рисунок, который описывала мне Варвара Юрьевна. Я представил схематически изображённых на белом листе бумаги людей. Вообразил нарисованные простым карандашом цветы, траву и деревья. Стрелка покачнулась – в тот самый момент, когда по правой руке побежали к голове мурашки.

- Да неужели? – произнёс я.

Посмотрел бабушке Варе в лицо – та открыла глаза.

- Не почувствовал? – спросила она.

Я покачал головой.

- Нет.

- Наверное, я плохо представила, - сказала Варвара Юрьевна. – Попробуем ещё. Я постараюсь.

Я убрал с её плеч руки и улыбнулся.

- Всё нормально, сестрёнка. Расслабься. Рисунок я нашёл. Он лежит вон там, в шкафу. Стрелка сработала чётко. Как всегда. Но я больше не чувствую головную боль. Совсем. Понимаешь?

Я вскинул руку и прижал её к своему лбу.

- Братец, ты хочешь сказать…

- Да! – воскликнул я. – Так и говорю: у меня получилось.

- Ух, ты!..

Варвара Юрьевна на шаг попятилась и уселась на диван. Скрипнули диванные пружины. На кухне кашлянул Юрий Григорьевич. Над аквариумом мигнула лампа – будто бы у меня на мгновенье потемнело в глазах.

Бабушка Варя запрокинула голову, посмотрела на меня и сказала:

- Так это же хорошо?

- Это круто, - ответил я. – Почти месяц мучений… и получилось.

Я уселся на диван рядом с Варварой Юрьевной. Наклонил рукой её голову к своему лицу и поцеловал бабушку в щёку. Варвара Юрьевна ойкнула от неожиданности, смущённо улыбнулась.

- Нужно рассказать папе, - сказала она.

- Надо, - согласился я. – Сейчас расскажем.

***

- Сергей, ты уверен, что тебе не показалось? – спросил прадед.

- Уверен. Я попробовал дважды.

Юрий Григорьевич и Сан Саныч переглянулись.

- Давай ещё раз попробую, - предложил я. – Сколько «поисков» выдержит этот пациент?

Я похлопал рукой по спрятанному под бинтом платку.

- Три раза выдержит, - ответил Юрий Григорьевич. – Если у него здоровое сердце.

- А если больное?

- Тогда головную боль почувствуешь ты, - сказал Сан Саныч. – А этот… пациент откинет копыта.

Я покачал головой и заявил:

- Тогда с третьим разом повременим. Понятия не имею, что там у него с сердцем.

- Нет у него сердца, - сказал Сан Саныч. – Это я тебе точно говорю.

- Серёжа прав, - сказал Юрий Григорьевич. – Рисковать не станем. Прибережём этот платок для нужного дела.

Он посмотрел на меня.

- Сергей, замени платок на тот, который привёз Саня. Он уже высох почти. Для нашей цели сгодится.

***

Головная боль сегодня не появилась ни при третьем, ни при четвёртом «поиске». Несмотря на то, что оба этих раза моим ассистентом при работе с внутренним компасом был Сан Саныч. Не слышал я больше и Алёнин голос. Лишь пробегали по руке мурашки. Они начинали свой путь от участка кожи под платком и добирались до моего затылка.

Юрий Григорьевич кашлянул и сказал:

- Удивительно. Всего за месяц тренировок…

Он посмотрел на Александрова.

- Признаюсь, Саня, мне не верилось.

Юрий Григорьевич замолчал, покачал головой.

Сан Саныч улыбнулся и хлопнул меня по плечу.

- Наш Красавчик – красавчик! – заявил Александров. – Всё у нас получится, Григорьич! Вот увидишь.

- Когда займёмся «лечением»? – спросил я.

Сан Саныч, Варвара Юрьевна и я скрестили взгляды на лице моего прадеда.

Юрий Григорьевич нахмурил брови.

- Не сегодня, - сказал он. – Ты, Сергей, молодец. Но давай сначала успокоимся. Хватит на сегодня тренировок. Отдохни. Завтра хорошенько выспишься. Я вернусь с работы, и мы обсудим дальнейшие занятия.

- Предлагаю отметить сегодняшний успех Красавчика! – сказал Сан Саныч.

Он потёр ладонь о ладонь, взглянул на меня и спросил:

- Красавчик, ты сегодня уже искал коньяк?

***

В понедельник Юрий Григорьевич вернулся домой в компании Сан Саныча. Первым делом мы выпили по чашке кофе. Затем я с помощью Александрова дважды воспользовался «поиском». Оба раза я и сегодня не почувствовал головную боль. Порывался найти Алёнин билет и в третий раз, но прадед скомандовал «отбой». Юрий Григорьевич уселся в своё любимое кресло рядом с журнальным столиком, пробежался рассеянным взглядом по лежавшим на столешнице тетрадям и по театральному билету. Выждал, пока мы с Сан Санычем разместимся на диване. Посмотрел мне в лицо, кашлянул.

- Сергей, ты молодец, - сказал прадед. – Упорный и трудолюбивый. Как и все в нашем роду. Я рад, что у меня такой правнук. Рад, что познакомился с тобой. Что бы ни случилось в будущем.

- Григорьич, не нагнетай! – произнёс Александров. – Всё будет хорошо. Красавчик постарается. Он уже многого добился. Так что на этот-то раз ты сам воспитаешь своего правнука. Сам его обучишь.

- Я тоже на это надеюсь, Саня, - ответил мой прадед.

Он тряхнул седой головой. Пару секунд Юрий Григорьевич задумчиво смотрел в сторону подсвеченного лампой аквариума. Затем он кашлянул и взглянул на меня.

- Что касается «лечения»… - произнёс прадед.

Он выдержал паузу – словно вспоминал начало речи.

- Сергей, ты уже сделал гигантский шаг для освоения этой способности, - сообщил Юрий Григорьевич. – Кхм. Но пока это был лишь чисто технический процесс. «Лечение» и «поиск» похожи. И в то же время они сильно отличаются друг от друга. Отличаются прежде всего последствиями их применения. Хочу, что бы ты, Сергей, чётко эти последствия понял. «Лечение» - это не только помощь больному человеку. Это двойное убийство. При каждом успешном «лечении» ты убиваешь людей. Очень важно, Сергей, чтобы ты осознал этот момент.

Прадед замолчал и указал на меня пальцем.

Я кивнул и сообщил:

- Понял, дед. После каждого «лечения» на моей совести окажутся очередные два трупа. Не скажу, что это меня совсем не беспокоит. Но я с этим легко смирюсь, если то будут трупы таких уродов, как маньячила Василий Гарин.

- Очень надеюсь, что только такие трупы и будут, - сказал Юрий Григорьевич. – Мы с тобой, Сергей, не орудие возмездия. Мы лишь превращаем это возмездие в помощь другим людям. Именно так я понимаю нашу способность.

- Не волнуйся, дед. Кровавый шлейф за мной не потянется. Это я тебе обещаю. Это без вариантов. Кровавые мальчики мне в глазах без надобности. Так что расслабься, дед. Я всё понял. Хватит лирики. Переходи ближе к делу.

Юрий Григорьевич и Сан Саныч обменялись взглядами.

Прадед сказал:

- Сергей, хочу, что бы ты знал: без кровавых мальчиков мы, возможно, не обойдёмся.

- В каком смысле? – спросил я.

- Помнишь, я говорил тебе о «неудаче», что произошла во время моего обучения «лечению»? – сказал Юрий Григорьевич. – Обещал, что расскажу тебе о ней. Кхм. Сергей, я до сих пор помню имя и фамилию человека, ставшего той самой неудачей. На моих глазах умерли десятки, если не сотни людей. Но я чаще всего во снах вспоминаю именно этого человека: мою «неудачу». Он стал для меня тем самым «кровавым мальчиком». Хотя тому человеку и без моего неудавшегося эксперимента оставалось жить от силы три дня.

- «Лечение» не удалось, дед?

- Оно прошло не так, как я планировал.

Юрий Григорьевич вскинул руки.

- Сергей, ты уже видел, как я провожу «лечение», - сказал он. – Такому меня никто не учил. Весь процесс «лечения» от «А» до «Я» придуман мной. Хорош он или плох – по-другому у меня не получилось. Но и само «лечение» в настоящем его виде поначалу сработало непредвиденно. Его суть я тебе уже объяснил: я перекачиваю «жизненную» энергию двух доноров в пациента. На выходе имею два трупа и одного внезапно выздоровевшего человека. При первом использовании этой способности случилось точно так же. Кхм.

Прадед покачал головой.

- Вот только исцелил я не того человека, - сообщил он. – У меня было три платка – три источника «жизненной» энергии. Это сейчас я бы не допустил подобную ошибку. Потому что теперь чувствую каждый источник по отдельности. Но тогда я просто распахнул для энергии три двери. Она хлынула из них стремительно. Кхм. Я не сразу понял, что произошло. Но потом изменить уже ничего не смог. Результатом моих трудов стали всё те же два убийства и одно исцеление. Вот только вылечил я не того человека, кого собирался вылечить.

Юрий Григорьевич развёл руками.

- Вот такая неприятность тогда случилась, - сказал он. – Это был одновременно и прорыв в моих экспериментах с использованием наших семейных способностей. И в то же время, я не добился желаемого результата. Я просто-напросто убил того пациента, к исцелению которого стремился. Произошла врачебная ошибка, как сказали бы мои коллеги. Кхм. Сегодня ночью и весь день на работе я размышлял над тем, как избежал бы такой ошибки теперь. Вот только ничего толкового я не придумал. Поэтому, Сергей…

Мой прадед замолчал – он смотрел мне в лицо и будто бы подбирал в уме нужные слова.

Вместо него продолжил лекцию Сан Саныч.

- Поэтому, Красавчик, ты поначалу поэкспериментируешь не с кровью Григорьича, - сказал он. – Сегодня я попрошу Варю. Она подыщет для тебя подходящего кандидата из пациентов своего отделения. У неё-то там всегда есть такие больные, кому только и осталось надеяться на чудо. Вот такого ты, Красавчик, первым делом и вылечишь. Если успеешь. На смену тому платку мы принесём новый, не беспокойся. В таком ресурсе недостатка не возникнет. За лечение Григорьича возьмёшься, когда появится уверенность в результате.

- Сколько у тебя было таких ошибок, дед? – поинтересовался я.

Юрий Григорьевич дёрнул плечами.

- Такая ошибка была только одна, - ответил он. – Потом «лечение» шло по плану… относительно. После того случая я всегда чувствовал и контролировал потоки энергии. Однажды остановил их и прервал процесс, когда почувствовал неладное – на конечный результат это не повлияло. Но ты, Сергей, пока в этом новичок. Поэтому Саня прав. Хотя мне и самому не нравится такой вариант. Я не хочу, чтобы ты тоже заполучил «кровавого мальчика». Поэтому имена доноров крови мы тебе не скажем. Если и случится в твоей работе осечка, пусть уж она ляжет на…

- Меня такой вариант не устраивает, - заявил я.

Юрий Григорьевич прервался на полуслове.

Он обменялся взглядами с Сан Санычем, посмотрел на меня.

- Почему… не устраивает? – спросил он.

- Потому что я знаю вариант лучше, - ответил я. – Есть у меня на примете один пациент. Вполне подходящий для нашего эксперимента. Им я займусь без спешки. Как раз сегодня утром о нём вспомнил. Он – это, что нам нужно.

Юрий Григорьевич нахмурился.

- Кхм. Сергей…

- Погоди, Григорьич, – попросил Сан Саныч.

Он поднял руку, показал моему прадеду пустую ладонь.

Повернулся ко мне.

- Что за пациент? – спросил Александров. – Красавчик, откуда ты его знаешь?

Я улыбнулся и сказал:

- Совсем недавно с ним познакомился. Это будущий Илья Муромец. Если «лечение» у меня получится с первого раза. Или мой первый «кровавый мальчик». Если с первого раза я облажаюсь.

***

Прадеду не понравилось моё предложение. Он долго доказывал мне, что личное знакомство с будущим пациентом навредит обучению. Говорил, что я буду во время «лечения» излишне осторожен – потому что обязательно настроюсь на «плохой» результат и всячески ему воспротивлюсь (вплоть до того, что сознательно саботирую получение любого результата). Он объяснял, что первое «лечение» - это, по сути, первое убийство. Оно непременно травмирует мою психику. А чёткий образ «невинной жертвы» лишь «усугубит травму», полученную мной при первом использовании способности.

На мои слова о том, что я «дитя перестройки» и «повзрослел в девяностых» прадед внимания не обратил: не понял их смысловую нагрузку. Он приводил мне в пример своих коллег, которым собственные «врачебные ошибки» едва не разрушили жизнь и карьеру. Говорил, что я пока слишком молод и неопытен, «чтобы спорить». Но я с прадедом и не спорил. Соглашался с его доводами, но стоял на своём: говорил, что для дальнейшего обучения меня устроит лишь «мой собственный» кандидат в пациенты. Мой спор с Юрием Григорьевичем едва не зашёл в тупик, пока моё решение не поддержал Сан Саныч.

- Григорьич, успокойся, - сказал он. – Хочет Красавчик собственного «кровавого мальчика» - пусть он его получит. На нашей-то совести и без того много кровавых пятен. Григорьич, поделись одним таким пятном с Красавчиком. Заодно и поглядим.

Александров приподнял брови.

- На что поглядим, Саня? – спросил Юрий Григорьевич.

- Поглядим, как Красавчик справится с такой ответственностью, - ответил Сан Саныч. – Это мы с тобой, Григорьич, через войну прошли. Новые пятна на нашей совести уже и не заметишь. Нынешнее поколение другое. Вот и поглядим, кто придёт нам на смену.

***

Жизнь без головной боли поначалу меня настораживала. Но потом я вновь распробовал её прелести: в ночь с понедельника на вторник я уснул уже через два часа после того, как в своей спальне захрапел Юрий Григорьевич. На пробежку утром отправился в прекрасном настроении. Мне почудилось, что поднимавшееся из-за крыш домов солнце сегодня светило ярче, чем обычно. Лица прохожих выглядели приветливыми. А занятие на спортплощадке около школы завершилось быстро – я сегодня даже почти не устал. Но от прежнего режима я пока не отказался: днём снова завалился на диван и проспал до полудня.

После обеда я дождался, когда с работы вернулся Юрий Григорьевич. Выпил вместе с ним по чашке кофе. Обсудил с прадедом успехи «южновьетнамских» патриотов и «пиратство» бомбардировочной авиации США в Камбодже, о которых сообщили в сегодняшней газете «Правда». Рассказал Юрию Григорьевичу всё, что помнил о войне во Вьетнаме (оказалось, что большая часть моих знаний на эту тему черпалась из американских боевиков). Пояснил ему, что такое «вьетнамский синдром». Неожиданно даже для самого себя вспомнил об Уотергейтском скандале, который привёл к отставке нынешнего президента США Никсона.

На проспект Вернадского я приехал под вечер. Тени на улице к тому времени стали длиннее, жара чуть схлынула. Я купил в ларьке мороженое, неспешно прошёлся мимо того самого магазина, около которого не так давно встретил рыжеволосую Надю Петрову. Покусывая мороженое, я прошёлся до Надиного дома. Поздоровался с сидевшими на лавке около Надиного подъезда пожилыми женщинами. Те проводили меня любопытными взглядами до двери подъезда. Они словно прикидывали, к кому это направился незнакомый им солидно одетый молодой мужчина с коричневым портфелем в руке.

Я чуть вспотел, пока взобрался на пятый этаж: в подъезде было душно.

Вытер ноги о полосатый коврик, нажал на кнопку звонка.

Дверь передо мной распахнула Надя.

Она удивлённо приподняла брови, тряхнула рыжими кудрями и спросила:

- Сергей?

- Он самый, - ответил я. – Тебе не показалось.

Я улыбнулся и сообщил:

- Вот мы снова и встретились, Надя Петрова. Впустишь меня?

Глава 6

- Конечно, Сергей, - чуть запоздало ответила Надежда. – Входи, пожалуйста.

Она попятилась вглубь прихожей. Я тут же воспользовался её приглашением: шагнул через порог. Вдохнул ароматы табачного дыма и коктейль из запахов лекарств. Отметил, что запашок мочи на этот раз не почувствовал. Взглянул поверх Надиной головы на вход в комнату – дверь там была приоткрыта. В спальне Надиного брата бубнил радиоприёмник. Со стороны другой комнаты доносились звуки музыки – там либо слушали другой радиоканал, либо смотрели телевизор. Я заметил, как Надя поспешно взглянула на своё отражение в зеркале. Она торопливо поправила причёску и стёрла следы муки с подбородка.

- Надька, кто там пришёл?! – услышал я голос Вадима.

- Се…

Надин голос сорвался – Надежда кашлянула.

- Серёжа пришёл! – сообщила она.

- Какой ещё Серёжа?!

- Серёжа… из пансионата!

Хорошо поставленный голос диктора радио почти затмил донёсшиеся из комнаты звуки недовольного ворчания. Диктор радостно сообщил, что «…советское кооперативное движение неразрывно связано с именем Владимира Ильича Ленина…» Я посмотрел на Надю, увидел: будто бы от духоты её щёки покрылись розоватым румянцем.

Спросил:

- Чем занимаешься?

- Пирожки леплю, - ответила Надежда.

Она показала мне испачканные мукой ладони.

- С чем пирожки?

- С капустой.

- Пирожки с капустой – это хорошо, - заявил я.

Надя нерешительно улыбнулась.

- Я только начала, - сообщила она. – Ещё ни один не пожарила.

Надежда виновато пожала плечами.

- Тогда не отвлекайся, - сказал я. – Честно говоря, я не к тебе пришёл. У меня есть разговор к твоему брату.

- К Вадику?

Надя недоверчиво посмотрела мне в лицо.

Я улыбнулся и кивнул.

- Именно. К Вадику. Не возражаешь, если я к нему войду?

Я указал на дверной проём комнаты, где виднелось прикрытое простынёй изножье металлической кровати. Надя будто бы с удивлением посмотрела в указанном мной направлении. «…Советские кооператоры способствуют расширению экономических связей между городом и деревней…» - вещал по радио голос диктора.

- Надька, что ему нужно?! – крикнул Вадим. – Зачем этот тип припёрся?!

Я чуть приподнял брови и спросил:

- Пройду к нему?

Я снова показал портфелем на изножье кровати.

Надя ответила с секундной задержкой.

- К…конечно, - сказала она. – Проходи, Серёжа.

Надя вытерла руки о фартук.

Я сбросил полуботинки; прошёл мимо Надежды – чиркнул плечом по стене, оклеенной желтоватыми обоями. Шагнул в комнату (почувствовал запах пота), встретился взглядом с воспалёнными будто бы от недосыпа глазами рыжеволосого мужчины, полусидевшего на кровати. Отметил, что сегодня на щеках и на подбородке Вадима блестела рыжеватая щетина.

Поздоровался с Надиным братом. На этот раз руку ему не протянул. Поставил на пол около кровати портфель.

- Чего пришёл? – спросил Вадик. – Я же сказал, чтобы ты оставил Надьку в покое!

«…Съезд наметил меры по дальнейшему совершенствованию деятельности кооперативных организаций…» - вещал радиоприёмник. Вадим сдвинул к переносице жидковатые рыжие брови. Я повернулся к Надежде, улыбнулся.

- Наденька, - произнёс я, - прости, что отвлёк тебя. Смело возвращайся на кухню к пирожкам. Оставь меня с Вадиком наедине. У меня есть к твоему брату несколько вопросов. Поговорю с ним, как мужчина с мужчиной.

- Зачём? – насторожилась Надежда. – Серёжа, что случилось?

Я поднял на уровень своих плеч руки и показал Наде ладони.

- Ничего не случилось. Всё хорошо. Просто есть вещи, которые должны обсудить мужчины, прежде чем…

Я не договорил, посмотрел Наде в глаза и спросил:

- Ты же понимаешь?

Надежда неуверенно кивнула. Она взглянула на своего брата. Взглядом Надя будто бы поинтересовалась у него, что именно она только что поняла. «…Досрочное завершение планов последнего года пятилетки…» - сказало радио.

- Надька, иди на кухню, - велел Вадим. – Послушаю, что мне твой Серёженька скажет. Надеюсь, что он не свататься пришёл. Потому что такой муж тебе и даром не нужен. Я тебе это уже объяснил. Сейчас объясню и ему.

Вадик поднял на меня глаза, нахально усмехнулся. Я заметил, что румянец с Надиных щёк добрался и до её ушей. Надя вздохнула, качнула головой. Взглянула на брата – затем на меня. Развернулась на месте и ушла. Я посмотрел её вслед. Выждал, пока Надя повернёт в направлении кухни. Звуки радио заглушили поскрипывание её шагов. Я придвинул к кровати деревянный стул, уселся на него. Взглянул на ухмылявшегося Вадима. Снова отметил, что его глаза походили на Надины. Вот только подобного злого и обиженного взгляда я у Надежды пока не замечал. Такие взгляды я видел раньше только у бездомных собак.

Я наклонился к голове Вадика и спросил:

- Вадик, ты слышал сказку об Илье Муромце?

- Чего?

Надин младший брат недовольно скривил тонкие губы. Я взглянул на его будто бы испачканное ржавчиной, а не присыпанное веснушками лицо. Отметил, что рыжие волоски над губой Вадика походили на подстриженные иглы ежа.

- Илья Муромец пролежал на печи тридцать лет и три года, - сообщил я. – Гораздо дольше, чем пролежал на этой кровати ты. Потом Муромец с печи слез и отправился на подвиги. Ты хочешь слезть с кровати, Вадим?

Я постучал по металлическому изголовью кровати костяшкой пальца. Динамик радио захрипел, словно мой стук создал помехи для радиосигнала. На окне пошатнулась тюлевая занавеска.

Вадик нахмурился и спросил:

- Что ты несёшь? Куда… слезть? Издеваешься?

Говорил он тихо. Я с трудом расслышал его слова на фоне слов диктора, который всё ещё рассказывал о советской кооперации. «…Надо формировать торговый ассортимент на основе научных данных о спросе…»

- Куда слезть, - сказал я, - это уже вопрос не ко мне. Подвиги ты найдёшь без моей подсказки. В этом я не сомневаюсь. Я лишь предлагаю тебе, Вадик, возможность с этой кровати всё же встать. Причём, раньше, чем через тридцать лет.

Я услышал, как на кухне громыхнула посуда.

Вадим фыркнул и спросил:

- Что ты несёшь? Я ничерта не понял. Ты пьяный, что ли? Какой ещё Илья Муромец? Причём тут тридцать лет? Куда я отсюда слезу?

- Вот!

Я поднял вверх указательный палец. Помахал им.

- Правильный вопрос, - сказал я. – Ты молодец, Вадик. Ты сразу же уловил суть моего предложения.

«…Партийные организации призваны уделять больше внимания потребительской кооперации…» - заявил диктор. Вадим стиснул челюсти и сощурил глаза. Я увидел в его глазах отражение своего лица.

- У тебя есть два варианта, Вадик, - сообщил я. – Это в два раза больше вариантов, чем их у тебя было до моего сегодняшнего визита. Предлагаю тебе такой вариант: тебя с этой кровати снимут, мёртвого, потому что у тебя остановится сердце…

Вадим поморщил нос. Хмыкнул.

- Ты меня запугиваешь? – спросил он. – Серьёзно?

- Ты боишься умереть?

Надин брат фыркнул.

- Я больше ничего не боюсь… - ответил он.

- Вот и прекрасно, - сказал я. – Потому что в этом варианте есть и вероятность того, что ты просто уснёшь примерно на сутки. Потом проснёшься совершенно здоровым. Встанешь с этой кровати и займёшься, наконец, полезным делом.

Вадик посмотрел мне в глаза, заявил:

- Прекрасный вариант. Мы с Надькой в него верили… два года назад. Она в него верит до сих пор. По крайней мере, так она мне говорила. Вот только в него теперь не верю я. Так что не рассказывай мне сказки. Прямо скажи, что хочешь отправить меня в больницу. Чтобы я не мешал морочить голову моей наивной сестре.

Диктор радио выдержал паузу. Взял паузу и я: посмотрел Вадиму в глаза. «Активную деятельность ведёт советская кооперация на международной арене…» - ожил радиоприёмник.

- Вадим, - сказал я. – У меня нет никаких планов на твою сестру. Вообще никаких. Я пришёл сегодня не к ней, а к тебе. Потому что мне для работы нужен такой человек, как ты. Который самостоятельно сделает выбор…

Вадим хмыкнул и перебил:

- Выберет из двух вариантов?

- Да. Из двух вариантов.

Я снова постучал по изголовью.

- Ладно, я подыграю тебе, - сказал Надин брат. – Я выбрал. Хочу встать и пойти. Как Илья Муромец. Ты доволен?

Я покачал головой.

- Ты неправильно меня понял, Вадим. Два варианта выглядят так. В первом всё в твоей жизни останется в точности, как сейчас. Ты будешь слушать радио, есть пирожки… ну и дальше по списку – не мне его тебе озвучивать. Второй вариант даёт тебе шанс получить одну из двух возможностей. Первая возможность – это встать с кровати, подобно Илье Муромцу.

Вадик вновь ухмыльнулся.

- Вторая возможность, - продолжил я, - это умереть. Вероятность того и другого одинаковая. Это если ты предпочтёшь второй вариант. Ты либо умрёшь, либо полностью выздоровеешь: исчезнут даже вот эти прыщи, что сейчас у тебя на шее. Повторяю: шансы на смерть и на полное выздоровление одинаковые. Тут уж, как тебе повезёт. Но в первом варианте ничего не изменится гарантированно.

Вадик ухмыльнулся.

- Это ты надо мной так поиздевался? – спросил он.

- Я предложил тебе выбор.

«…За мир, демократию и социальный прогресс, против капиталистических монополий…» - убеждал радиоприёмник.

- Это такая шутка?

- Это такое предложение, которое я сделал пока только тебе, Вадим. Но кандидатов на подобный выбор у меня вагон и маленькая тележка. Если ты сейчас выберешь прежнюю жизнь, то я просто уйду и больше не вернусь. А ты останешься наедине с радиоприёмником и с запахом собственной мочи. Это без вариантов. Другого шанса изменить жизнь ты от меня не получишь.

- Жизнь? – переспросил Вадим. – Считаешь это жизнью?! По-твоему, я сейчас живу?

- По-моему, ты сейчас тупишь, - сказал я. – И тратишь моё время.

Я взглянул на настенные часы – на них же посмотрел и Вадим. «…Нет сомнения, что они оправдают высокое доверие партии и народа…» - заверил голос из радиоприёмника. Вадик перевёл взгляд на моё лицо.

- Что тебе от меня нужно? – спросил он.

- Чтобы ты определился. Оставишь всё, как есть? Или рискнёшь?

- Мне кажется: ты надо мной издеваешься…

- Мне плевать на то, что тебе кажется, Вадик. Жду твой ответ.

- Почему ты предложил это мне? Мы с тобой незнакомы…

- Мне плевать на тебя. Мне всё равно: умрёшь ты или встанешь на ноги. Я сделал это, из-за твоей сестры.

- Причём здесь Надька? – спросил Вадим.

Он снова прицелился в меня глазами через щели между веками.

- Она хорошая девчонка, - ответил я. – Планов у меня на неё нет. Никаких. Честное слово. Но я хочу, чтобы у неё была нормальная жизнь, а в перспективе – нормальная семья. Хочу, чтобы ты слез с её шеи. Хочу, чтобы ты отправился либо по своим делам, либо в могилу. То или другое случится, если ты примешь моё предложение. По большому счёту, оба эти варианта в итоге изменят жизнь твоей сестры к лучшему. Или ты со мной не согласен?

Вадим фыркнул.

- Придушишь меня подушкой? – спросил он. – Или насмерть забьёшь своим дурацким портфелем?

- Дурак ты, Вадик. И шутки у тебя дурацкие. Повторяю: твоя судьба мне совершенно неинтересна. Ты мне не нравишься. Если бы не Надя, то я бы тебе вообще ничего не предложил. Нашёл бы для своих целей другого кандидата.

Я распрямил спину, скрипнул стулом.

Сказал:

- Времени на размышление у тебя больше нет. Считаю до трёх и ухожу. А ты продолжишь писать под себя в кровать и слушать рассказы по радио о чужих достижениях. Только не жалуйся потом на судьбу, Вадик. На этот раз ты сам её для себя выбрал.

- Да пошёл ты!..

Вадим злобно сверкнул глазами

На кухне вновь что-то звякнуло. В прихожей скрипнули планки паркета (теперь я их услышал, потому что радио притихло). В комнату вбежала Надя.

Она замерла у кровати.

- Что случилось? – спросила Надежда. – Вадик, почему ты кричал?

Вадим взглянул на сестру и сквозь зубы процедил:

- Уйди, Надька.

- Вадим, что…

- Надька, уйди! – крикнул Вадик.

Надежда вздрогнула и попятилась.

- Надька, выйди из комнаты и прикрой дверь, - приказал Вадим. – Сейчас же!

Радиоприемник поддержал требование Вадима бодрой мелодией. Диктор объявил «московское время». Надежда посмотрела на меня – я кивнул и повторил слова Вадима, пусть и спокойным тоном.

Надя покачала головой и ушла.

Скрипнули дверные петли.

Я повернулся к Вадиму и спросил:

- Что выбрал, Вадик? Каков твой ответ?

- Давай, - сказал Вадим. – Души меня. Или что ты там хотел?

Он вздохнул.

- Какой из вариантов ты выбрал? – повторил я. – Ответь чётко. Чтобы я тебя понял.

Я посмотрел Надиному брату в глаза.

- Любой, - ответил Вадим. – Лишь бы не… как сейчас.

- Рискнёшь?

Я посмотрел на Надиного брата сверху вниз.

Вадим ухмыльнулся.

- Вот же ты зануда, - произнёс он. – Я пока не понял, зачем тебе вся эта комедия. Но я тебе подыграю.

Надин брат закатил глаза и произнёс:

- Да. Я. Согласен. На второй вариант. При котором я подохну.

Он снова направил на меня взгляд, спросил:

- Теперь ты доволен?

- Вполне, - ответил я. – Повторю ещё раз. Чтобы ты помнил, на что согласился. Точную дату я тебе не назову. Это произойдёт завтра, послезавтра, через неделю или через месяц. Случится одно из двух. Ты либо умрёшь. Внезапно: от остановки сердца. Этот вариант ты не заметишь. Для тебя всё вот это просто в один момент закончится и исчезнет навсегда.

Я повёл рукой – указал на кровать, на стол, на окно.

- Либо ты вдруг уснёшь. Надолго. Минимум: на сутки. Разбудить тебя не смогут. Это точно. Пробудишься ты самостоятельно, когда процесс излечения завершится. Проснёшься ты здоровым. Абсолютно. Исчезнут даже прыщи и шрамы. Будут ли у тебя силы, чтобы сразу же слезть с кровати самостоятельно – этого я тебе не скажу. Но ты с неё слезешь.

Вадим ухмыльнулся и спросил:

- Как же ты это сделаешь? Я имею в виду… Как ты меня вылечишь?

Я развёл руками и ответил:

- Никак. Я тут вообще ни при чём. Если тебе повезёт – ты поправишься самостоятельно, без посторонней помощи. Просто… случится чудо. Так всем и говори. Обо мне вслух даже не вспоминай. О нашем сегодняшнем разговоре забудь. Ты поучаствуешь в настолько секретном эксперименте, что тебя скорее убьют, чем позволят о нём болтать. Да и не поверит тебе никто.

Я усмехнулся и добавил:

- Люди не верят в чудеса, Вадик. Так же, как ты сейчас не веришь мне. Но это не имеет значения. Ни для меня, ни для тебя, ни для твоей сестры. Вопрос веры в нашем случае неважен. Плевать мне, во что ты веришь. От твоей веры ничего не зависит. Решает только твой выбор. Это без вариантов. Но раз ты уже решил, тогда приступим. Займёмся делом. Я и так потратил на тебя много времени.

Я поднял с пола портфель, щёлкнул пряжкой. Положил на кровать рядом с Вадиком футляр со шприцем. Поставил на тумбочку около кровати банку с носовым платком.

- Что это? – спросил Вадим. – Что ты делаешь?

- Возьму у тебя кровь на анализ, - ответил я. – Это не больно. Не дрейфь.

Я расстегнул чехол.

Посмотрел на Надиного брата и добавил:

- Сам подумай: какое в наше время может быть чудо… без анализа крови? Мы живём в двадцатом веке, Вадик. Поэтому даже чудеса у нас вполне себе современные.

***

Мои манипуляции со шприцем и с банкой остались для Нади Петровой незамеченными. Надежда заглянула в комнату брата уже после того, как я защёлкнул пряжку на портфеле. Я как раз пояснил Вадиму, зачем пропитал его кровью носовой платок. Надежда десяток секунд постояла у порога комнаты. Послушала мои рассказы о том, кто в странах мира выполнял функции нашего Деда Мороза: я сообщил Вадиму о существовании английского Санта Клауса, французского Пер-Ноэля, финского Йоулупукки и немецкого Ганса Траппа. Информацией на тему «заменителей» Деда Мороза я в своё время разжился в нашем ночном клубе, где зимой проходили забавные тематические вечеринки с раздачей подарков и с участием длинноногих стриптизёрш.

В гостях у Нади Петровой я задержался ещё на полчаса: выпил чай с пирожками.

Привёз я пирожки и домой, угостил прадеда.

Вечером я собственноручно повесил в гостиной платок с кровью Вадика (на верёвку под полкой). Запустил вентилятор. При помощи Юрия Григорьевича я ещё дважды сегодня использовал при работе с внутренним компасом чужую жизненную энергию. Оба раза наградил головной болью Василия Гарина, потому что именно платок с его кровью я использовал для тренировки. Вечер и полночи я провёл в кресле. Зубрил результаты футбольных, хоккейных и баскетбольных матчей; запоминал победителей Олимпийских игр и фамилии призёров чемпионатов мира и Европы по лёгкой атлетике. Без головной боли дело с зубрёжкой шло семимильными шагами. Я невольно пожалел, что там, в двухтысячном, не заучил вот так же выигрышные номера лотерей.

***

В среду под вечер вместе с прадедом явился и Сан Саныч. Александров уселся на диван с бутылкой пива в руке. Он с интересом понаблюдал, за моими первыми потугами в освоении «лечения». Под присмотром прадеда я сегодня вечером вполне осознанно попытался убить бывших владельцев той крови, которая впиталась в прибинтованные к моим рукам носовые платки. Я всё сделал так же, как и Юрий Григорьевич – тогда, при «лечении» Лебедевой. Так же замер с двумя повязками на предплечьях, сжал в руках платок с кровью Вадика Петрова. Рассматривал пламя свечи и ждал, когда волны мурашек помчатся через запястья к моим ладоням.

Вот только мурашки сегодня при попытках «лечения» не появились. Хотя они активно пробегали по моим плечам к голове при работе с внутренним компасом (я сегодня отправил по две порции головной боли каждому из доноров, задействованных в работе над освоением «лечения»). «Чудо» в итоге я сегодня не совершил. Но и не заполучил «кровавого мальчика». Платки вернулись в банки. Я выпил в компании Сан Саныча и прадеда чашку кофе с шоколадными конфетами. Выслушал очередные нотации Юрия Григорьевича на тему того, что с «незнакомым пациентом» я отработал бы спокойнее, без ежесекундного опасения совершить ошибку.

Ответил:

- Я и так спокоен, дед. За это не волнуйся. Москва не сразу строилась. Так же и тут. Прорвёмся, дед, победа будет за нами.

Глава 7

В четверг Сан Саныч пришёл раньше, чем Юрий Григорьевич. Я до его появления уже примерно два часа медитировал в кресле: силился почувствовать энергию окровавленных платков. За это время я вдоволь насмотрелся на пламя свечи и на аквариум, проголодался и едва не уснул. У меня затекла от неподвижности спина. Поэтому я с удовольствием покинул «рабочее место» и рванул Александрову навстречу. Выразил искреннюю радость его визиту. Сварил в медной турке на газовой плите кофе. Уселся за стол напротив Сан Саныча, который всухомятку уплетал бутерброды с колбасой. Придвинул к нему чашку.

- Сан Саныч, у тебя должок передо мной, - заявил я. – Надо бы его вернуть.

Александров приподнял белёсые брови и спросил:

- Что ещё за должок?

Он икнул, сделал осторожный глоток из чашки.

- Сан Саныч, не прикидывайся валенком, - сказал я.

Тоже попробовал кофе и спросил:

- Я машину Хлыстова по твоей просьбе нашёл? Нашел. Ты мне за это подогнал адрес Лебедевой. Было такое? Было.

- Что с того? – спросил Александров.

- Сан Саныч, я тебе девчонку в лесу отыскал? Было такое?

Александров пожал плечами.

- К чему ты клонишь, Красавчик? – сказал он. – Между прочим, за машину ты получил от меня билет в театр. Забыл?

- Не от тебя, а от Хлыстова. Ты, Сан Саныч, к этому билету не примазывайся. Ты мне должен за прогулку по Лидинскому лесу. Я там чуть копыта не откинул, пока выполнял твою просьбу. Так что ты мне за ту прогулку задолжал услугу.

Сан Саныч хмыкнул.

- Зачем ты мне мозг паришь, Красавчик? Какую ещё услугу? Что тебе от меня нужно?

- То же, что и в прошлый раз, - ответил я. – Всего лишь адресок… и номер телефона. Вот этого вот товарища.

Я положил на столешницу перед Александровым билет в Московский театр сатиры. Перевернул его обратной стороной. Пальцем указал на выведенные мною же синими чернилами слова.

- Зверев Иван Леонидович, - прочёл Сан Саныч. – Режиссёр.

Он посмотрел на меня и произнёс:

- Зверев… Погоди. Это тот самый тип, который твою Лебедеву в кино не пускает?

- Он самый, - ответил я. – Тот самый змей. Подколодный.

Сан Саныч ухмыльнулся.

- Что ты надумал, Красавчик? – спросил он. – Морду этому вредному старикану набьёшь? Или вызовешь его на дуэль?

Александров хитро сощурился.

Я покачал головой и ответил:

- Какой толк вас, стариканов, бить? Развалитесь от простого щелчка по носу. Я в комсомольскую организацию на него пожалуюсь. Или анонимку в ЖЭК напишу. Ещё точно не решил. Как раз над этим я и раздумывал перед твоим приходом.

Сан Саныч кивнул.

- Анонимка в ЖЭК, - сказал он, - это сильный ход.

- Ага, - согласился я. – Если вы не отзовётесь, мы напишем в «Спортлото».

- Григориьич знает об этом твоём «Спортлото»? – спросил Александров.

Он постучал пальцем по театральному билету.

Я покачал головой.

- Сан Саныч, ты как маленький, - сказал я. – Юрий Григорьевич уже старый. Ему семьдесят лет стукнуло! Это не шутки. Понимаешь? Я берегу его здоровье, не волную прадедушку лишний раз. Побереги его и ты, Сан Саныч. Пусть это будет нашей с тобой тайной.

Я указал на билет.

Александров покачал головой.

- Чтобы ты знал, Красавчик…

Сан Саныч не договорил. Потому что в прихожей дважды щёлкнул замок. Я услышал кашель своего прадеда. Александров цапнул со стола билет и сунул его в карман. Он посмотрел мне в лицо и погрозил пальцем.

- Позже на эту тему поговорим, Красавчик, - сказал он. – Григорьичу пока ни слова!

***

В пятницу я Сан Саныча не увидел. В этот день я воспользовался преимуществом безработного: просидел почти всю пятницу в любимом кресле Юрия Григорьевича. Вечером я мял в руках платок уже под присмотром своего прадеда. Снова отправил всем донорам-убийцам по подарку в виде приступов головной боли. Но сегодня им относительно повезло. Потому что не повезло мне: энергию на «лечение» Вадика я из платков так и не извлёк. Хотя посвятил попыткам «лечения» едва ли не весь день. Но именно в этом я нашёл преимущество тренировок «лечения» перед работой с «поиском»: «лечению» я учился самостоятельно, без участия в процессе ассистента-помощника.

Сан Саныч и Варвара Юрьевна явились в квартиру моего прадеда в субботу. Под их присмотром я снова медитировал в кресле, пока на столе плавилась новая свеча из запасов Юрия Григорьевича. При помощи бабушки Вари я вновь отправил «подарки» убийцам: по две «стандартные» порции головной боли. «Жизненная» энергия из платков послушно откликалась на мой зов при работе с внутренним компасом. Но мурашки пока ни разу не пробежали по коже, когда я пытался вылечить Вадима. Зато я снова заполучил аллергическую сыпь и зуд на коже под платками. Словно это кровь доноров-убийц отомстила мне за глумление над её бывшими владельцами.

В воскресенье мы «всей семьёй» (так назвал наш квартет Юрий Григорьевич) отправились в Останкинский парк, носивший сейчас название Парк культуры и отдыха имени Дзержинского. Там Сан Саныч и Варвара Юрьевна бродили по аллеям в компании моего прадеда. Я же сидел на скамье под клёном с бинтовыми повязками под рукавами рубашки, мял в руках платок (пропитанный кровью Вадика Петрова), изображал индийского йога. Ветер поглаживал меня по голове, словно благодарил за старания. Подтрунивали надо мной птицы. Изредка возвращались ко мне и «родственнички». Они приносили мне поощрительные стаканчики с мороженым.

***

Начавшийся в четверг разговор мы с Сан Санычем продолжили в понедельник тридцать первого августа, в последний день лета тысяча девятьсот семидесятого года. В этот день Александров вновь явился в квартиру моего прадеда раньше, чем вернулся с работы Юрий Григорьевич. Сан Саныч с порога потребовал чашку кофе.

- Рассказывай, Красавчик, - сказал он, как только я поставил на огонь медную турку, - как ты спасёшь карьеру своей ненаглядной Алёнушки. Что ты придумал? Ведь придумал же?

- Придумал, - ответил я.

- Слушаю тебя, Красавчик. Начни с того, как ты явишься к этому режиссеру домой.

- Не вопрос, Сан Саныч.

Я пожал плечами. Вкратце изложил Александрову свою задумку, пока у стенок турки собиралась пенка.

Сан Саныч выслушал меня, переспросил:

- Сериал, говоришь?

Он хмыкнул.

- Не сериал, а многосерийный художественный фильм, - сказал он. – Но я тебя понял, Красавчик.

Сан Саныч замолчал: он понаблюдал за тем, как я разлил по чашкам горячий напиток.

- Прямо тебе скажу, Красавчик. Твоя идея – идиотская. Это её единственное достоинство. Она настолько идиотская, что никто из моих коллег в подобное не поверит. А ведь этот твой Зверев первым делом пожалуется нам – по совету своих друзей.

Александров пригубил чашку, одобрительно кивнул.

- Вряд ли ты меня послушаешь, Красавчик, - сказал он. – Поэтому я не полезу к тебе с запретами. Всё равно ты не послушаешься. Ведь ты же по-любому ринешься на защиту своей Лебедевой. Как и всякий уважающий себя мужчина. Понимаю. Не одобряю.

Сан Саныч пожал плечами и добавил:

- Сам бы я поступил так же. Только опробовал бы другие методы. Поэтому я кое-что тебе посоветую.

Александров поставил чашку, намазал ножом масло на хлеб и поднял на меня глаза.

- Завтра я снова уеду, - сообщил Сан Саныч. – Отправлюсь к одному из этих уродов из твоей папочки. Раздобуду для тебя, Красавчик, ещё один платок. Надеюсь, что он тебе в скором времени понадобится. Буду в разъездах примерно неделю. Не меньше.

Сан Саныч указал на меня ножом.

- Григорьич твою затею точно не одобрит, - сказал он. – Это, как ты говоришь, без вариантов. Григорьич… человек неэмоциональный. Поэтому не рассчитывай на его помощь. А помощь тебе в этом деле понадобится. Ты и сам это понимаешь.

Александров ухмыльнулся.

Я кивнул.

- Понимаю, Сан Саныч. На помощь деда я и не рассчитывал.

- Вот и молодец, Красавчик, что не рассчитывал.

Александров положил нож на столешницу, прислонил его к блюдцу.

- Завтра вечером к вам явится Варя, - сказал он. – Я с ней сегодня договорюсь. Варя пожалуется отцу на мою командировку. Она это хорошо умеет. Пригласит тебя в гости. Повод она сама придумает. Ты на её предложение согласишься. Варя тебе поможет. Но твоя легенда всё та же, Красавчик. Ничего в ней не меняем.

Сан Саныч приподнял брови.

- Никаких рассказов о путешествии во времени и предсказаний будущего. Для Вари ты, Красавчик, по-прежнему единокровный брат. Не усложняй ситуацию. Поживёшь неделю у Варвары. Продолжишь там тренировки. Её дочка во вторник вместе с сокурсниками на картошку уедет. Вот ты во вторник в Варваре и приходи.

Сан Саныч сделал глоток из чашки и сказал:

- Ведь я верно понял, что с Анастасией ты, Красавчик, встречаться не намеревался?

- Всё верно, Сан Саныч, - ответил я. – Не намеревался и не намерен. Я, конечно, с удовольствием познакомился бы с мамой. Пусть ей сейчас и всего восемнадцать лет. Я скучаю по родителям. Но… ну его нафиг. Как бы тут не напортачить. С такими вещами я шутить не буду. А то ещё не появлюсь на свет в семьдесят пятом.

Александров усмехнулся.

- Вот и правильно, Красавчик. В этом я с тобой согласен.

Сан Саныч отсалютовал мне бутербродом.

- Я завтра отчалю. Настя уедет послезавтра утром. На неделю займёшь её комнату. И Варя не заскучает в одиночестве. И у тебя, Красавчик, на всю неделю появится помощница. А там, глядишь, смена обстановки и на твои тренировки повлияет. Думаю, в таком виде мы Григорьевичу и преподнесём Варину просьбу. Если Варвара не сочинит чего-то получше.

Александров сунул руку в карман и сказал:

- Вот, держи, Красавчик. Теперь мы в расчете. Пока ты новые долги мне не придумал.

Сан Саныч положил на столешницу клочок бумаги. Я опустил взгляд на уже хорошо знакомый мне билет в Московский театр сатиры, на котором я собственноручно зафиксировал фамилию, имя, отчество и профессию Алёниного обидчика. Обнаружил, что рядом с моими записями появились новые буквы и цифры: там теперь красовался написанные Сан Санычем адрес и номер телефона.

***

Первого сентября я по обыкновению побежал к входу в метро. Погода была хорошая: небо выглядело безоблачным, а ночная прохлада пока не уступила место дневной жаре. Поначалу я не заметил на улице никаких перемен. Всё так же встречал зевающих прохожих, поглядывал на проезжавшие мимо меня автомобили. Пробежка завершилась всё там же: на спортплощадке около школы. Сегодня я не застал там своих ставших уже привычными компаньонов по тренировкам. Но я увидел их позже, когда приступил к выполнению финальных упражнений тренировочного комплекса. Мальчишки окликнули меня из-за забора.

При виде знакомых детских лиц я улыбнулся. Поздоровался с парнями. И лишь потом осознал, что «мир изменился». Потому что увидел в руках детворы портфели. Я проводил мальчишек взглядом. Тут же вспомнил (казалось бы, позабытую) строку из выученного в ещё детстве стихотворения: «…Он ведь с нашим знаменем цвета одного…» Потому что на шеях детей алели пионерские галстуки. Я заметил, что вдоль школьного забора неспешно шагали и другие школьники. Увидел октябряцкие значки на груди у детей помладше. Обнаружил, что девчонки щеголяли в белых гольфах, белых фартуках и с белыми бантами на голове.

Вернулся домой, но не улёгся по обыкновению досыпать. Вместо этого я уселся в кресло, вооружился платками. К тренировкам сразу не приступил. Сидел неподвижно; смотрел на окно, за которым покачивали ветвями деревья. Вспомнил, как в детстве вот так же шагал в школу с портфелем в руке; как отпаривал утюгом брюки от школьной формы и гладил пионерский галстук; как первого сентября с любопытством рассматривал повзрослевших за лето одноклассников и одноклассниц. С удивлением обнаружил, что сохранил о школе только приятные воспоминания – все прочие поблекли, казались теперь чужими и неправдоподобными.

***

Вечером вместе с моим прадедом явилась и бабушка Варя. Я встретил их, медитируя в кресле. Бабушка выглядела недовольной – словно нахлынувшие сегодня на неё школьные воспоминания кардинально отличались от тех, которые воскресил я. Варвара Юрьевна сразу же оккупировала кухню. Сварила суп и компот из сухофруктов. Пожаловалась нам на Сан Саныча: в очередной раз назвала его командировки дурацкими. Варвара Юрьевна рассказала, что её дочь Анастасия завтра тоже уедет: отправится в подмосковный колхоз на сбор урожая. Заявила, что с завтрашнего дня останется одна в пустой квартире.

- …На целую неделю! – сказала она. – Если Сан Саныч не задержится.

Я посочувствовал бабушке. Юрий Григорьевич тоже пожалел свою сорокалетнюю дочь.

Варвара Юрьевна вдруг замерла и пристально посмотрела мне в глаза.

- Братишка, - произнесла она, - я тут подумала… Ведь ты же скоро уедешь?

- Скорее всего, - ответил я.

Бабушка Варя покачала головой.

- А ведь мы с тобой даже ещё толком и не пообщались. Ты всё время занят… этими вашими тренировками. Да и я до вечера пропадаю на работе. Так мы толком друг друга и не узнаем. Ведь мы и без того уже почти тридцать лет общения потеряли!

Варвара Юрьевна помешал большой деревянной ложкой компот в кастрюле.

Сказала:

- Я сейчас вот о чём вдруг подумала, - сообщила она. – Приглашу-ка я тебя, братишка к себе в гости. Ты ведь ещё не был у меня. Всё у папы тут торчишь. Словно сестры у тебя нет, и никогда не было. Неправильно это. Не по-семейному.

Бабушка Варя положила ложку на мойку, повернулась ко мне, подпёрла бока руками.

- Вот что, братишка. Собирай-ка ты вещички. Поедешь сегодня ко мне домой. Поживёшь у меня неделю, пока Сан Саныч не вернётся. Побеседуем с тобой. Поживём немного бок о бок, как настоящая семья. Я бы сама к вам сюда нагрянула…

Варвара Юрьевна развела руками.

- Да где же я тут помещусь? – сказала она. – Спать на раскладушке я не согласная. Тебя на неё тоже не сгоню: не по-родственному это. А в моей квартире завтра Настькина комната освободится. Поживёшь пока там. Что скажешь, братец?

Бабушка Варя посмотрела на своего отца и потребовала:

- Папа, скажи ему!

Юрий Григорьевич кашлянул.

- В принципе… - произнёс он.

Повернулся ко мне и сказал:

- В принципе… кхм… Варвара права. Смена места тренировок наверняка скажется на тренировочном процессе. В лучшую или в худшую сторону – это нужно смотреть, экспериментировать. Но попробовать, конечно, можно.

- Нужно, папа! – заявила Варвара Юрьевна. – Нужно поэкспериментировать!

Она строго спросила:

- Что нам ответишь, братишка?

Я пожал плечами.

- Можно попробовать, - сказал я. – Раз даже… папа с этим согласен.

Заявил:

- Но сегодня я никуда не поеду.

- Это ещё почему? – спросила Варвара Юрьевна.

Она нахмурилась.

- Потому что тоже не согласен на раскладушку, - ответил я. – Сегодня твоя дочь дома. Вот и соберёшь её в дорогу. Не буду мешаться у вас под ногами. А завтра вечером – пожалуйста. Мне без разницы, где свечи жечь: хоть здесь, хоть у тебя.

Я снова дёрнул плечом.

Юрий Григорьевич усмехнулся.

- Ладно, - сказала Варвара Юрьевна. – Договорились, братец. Завтра жду тебя в гости. Папа расскажет, где я живу. Парень ты не бедный, как я уже поняла. Доберёшься до моего дома на такси. Борщ мой хоть доешь. Не зря же я его вчера сварила.

***

В среду второго сентября я уложил в портфель набор китайских трусов, шорты и чистую белую футболку. Сунул туда же «спортивный альманах», бинты и пропитанные кровью платки. Поместил в портфель футляр со шприцем и банку с чистым платком. Выпил вместе с вернувшимся с работы Юрием Григорьевичем по чашке кофе. Попрощался с прадедом «до следующей недели».

Вызвал такси.

Забрался в салон приехавшей на мой вызов «Волги», поставил на заднее сидение рядом с собой портфель. Отметил, что на небе уже алел закат. Назвал таксисту адрес. Но не тот, по которому проживала Варварам Юрьевна. Я озвучил таксисту адрес, который записал на театральном билете Сан Саныч: улицу и номер дома, в котором проживал режиссёр Зверев Иван Леонидович.

***

В подъезде Зверева я вспомнил слова Сергея Петровича Порошина (он произнёс их, когда мы с коллегами на работе делились своими воспоминаниями о жизни при советской власти). Порошин послушал тогда наши рассказы и заявил, что «СССР был для всех разным». Сейчас я согласился с его выводом. Потому что даже нынешние подъезды в московских жилых домах не походили друг на друга. Одни были украшены полосатыми ковриками и керамическими горшками с комнатными растениями, другие – пошлыми надписями на стенах и чёрными тонкими сталактитами из сгоревших спичек.

Подъезд Зверева больше походил на второй вариант: тут тоже красовались на стенах слова из трёх букв, и лежали по углам окурки. Вот только я увидел здесь и красивые коврики. На один такой (красный) я ступил, когда подошёл к двери кинорежиссера. Не заметил на украшенной красным дерматином двери дверной глазок – одобрительно хмыкнул. Бросил взгляд по сторонам, прислушался. Не услышал звуки шагов и человеческих голосов. Прислонил ухо к красному дерматину – явственно различил рычание холодильника и бормотание то ли телевизора, то ли радиоприёмника.

Я снял с себя рубашку, аккуратно её сложил и сунул в портфель. Стряхнул с кубиков брюшного пресса короткую белую нитку. Парой привычных движений размял мышцы рук, нажал на кнопку дверного звонка. Снова прислушался. Мне почудилось, что звуки радио (или телевизора) в квартире стали тише. Шаги спускавшихся или поднимавшихся по ступеням людей я по-прежнему не различал. Услышал щелчки дверных запоров – на полшага попятился. Напряг бицепсы и грудные мышцы. Дверь шумно распахнулась. Я увидел наряженного в (расшитый золотистыми нитями) шёлковый синий халат толстяка.

Толстяк близоруко прищурился. Его взгляд пробежался по моему телу – от полуботинок до растянутых в улыбке губ. Затем он двинулся ещё выше и встретился с моими глазами.

- Здравствуйте, - сказал я. – Сантехника вызывали?

Тряхнул портфелем.

- Сантехника? – переспросил толстяк.

Он растерянно моргнул. Затем едва слышно ойкнул и закатил глаза. Его обёрнутое шёлковым халатом грузное тело неожиданно плавно и тихо опустилось на расстеленный в прихожей ковёр.

- Впечатлительный какой… - пробормотал я.

Вошёл в квартиру Зверева и прикрыл за собой дверь.