Обложка Ковчег

Ковчег

Mari A. Kane

0% прочитано
Стандартный
Mari A. Kane

Ковчег

Глава 5. Распределение

Зона распределения располагалась в бывшем административном корпусе — трёхэтажное здание из серого бетона, которое даже в свои лучшие дни выглядело так, будто проектировалось людьми, ненавидящими архитектуру. Сейчас, обнесённое по периметру колючей проволокой и утыканное прожекторами, оно напоминало гибрид тюрьмы, больницы и скотобойни. Именно этот запах — хлорки, антисептика и чего-то металлического — встретил их у входа.

Их выгрузили из фургона и повели через центральный вход, где за обшарпанной стойкой регистрации сидел человек с лицом, на котором было написано: «Я ненавижу свою работу, даже когда вокруг апокалипсис». Перед ним лежал планшет с бумагами — настоящими, скреплёнными степлером, словно мир не рухнул, а просто переехал в бюрократический ад.

— Имена, — произнёс он, не поднимая глаз.

— Мэл, — сказала Мэл.

— Билл.

— Зак. Захария, если официально. Захария Александр, если для суда. Но я предпочитаю просто Зак. Или Эй-ты. Или Господи-блядь-опять-он. У меня много имён.

Регистратор сделал пометку с таким выражением лица, словно каждая секунда общения с ними приближала его к инсульту. Затем он выдал каждому по пластиковому браслету с номером и жестом указал в коридор.

— Направо. Там вас встретят. Дальше по протоколу.

— А какой протокол? — спросила Мэл.

— Стандартный. Полный.

— А если мы не хотим полный? — встрял Зак. — Может, есть опция «лайт»? Без щупания в интимных местах?

Регистратор посмотрел на него. Потом на простыню, которая к тому моменту уже сползла с одного плеча, обнажая грудь Зака.

— Следующий, — сказал он.

Коридор вёл в просторный зал, который когда-то, вероятно, был вестибюлем, а теперь напоминал приёмный покой военного госпиталя. Ряды пластиковых стульев вдоль стен. Люди — человек пятнадцать-двадцать, сидящих и стоящих в очереди. Все новоприбывшие. Все с такими же пластиковыми браслетами. Одни выглядели испуганными, другие — затравленными, третьи — пустыми, как выпотрошенные манекены.

Их встретила женщина в белом халате поверх тактической формы. Высокая, жилистая, с короткой стрижкой и лицом, которое когда-то было симпатичным, но теперь напоминало обветренный камень. На бейдже значилось: «Д-р Шприцберг. Координатор распределения».

— Трое? — она оглядела их с ног до головы. — Хорошо. Следуйте за мной. Сначала — санитарная обработка. Потом — медицинский осмотр. Потом — тесты. Порядок не менять, вопросы не задавать.

Санитарная обработка оказалась именно тем, чем Мэл её себе представляла: длинный бетонный зал, разделённый на мужскую и женскую секции. Душевые кабины без дверей. Шланги с ледяной водой. Хлорка. Дезинфекция. Люди в защитных костюмах, которые молча направляли поток новоприбывших, как стадо.

Им выдали одежду — не новую, но чистую. Серые штаны, серые футболки, серые куртки. Зак, расставаясь со своей простынёй, театрально всхлипнул.

— Я носил её всего ничего. Она была мне как вторая кожа. Мы прошли через такое...

— Зак, — оборвал Билл. — Одевайся. Или я тебе помогу.

— Всё, всё. Молчу.

После душевой их провели в медицинский блок. И вот тут началось то, что Мэл мысленно назвала «сортировкой скота».

Медицинский осмотр в Ковчеге был расширенным. Не просто проверка на укусы — это они прошли ещё на входе, и их отсутствие стало главной причиной, по которой их вообще пустили в зону распределения. Здесь же их развели по отдельным кабинкам и подвергли тому, что в старом мире назвали бы «полным физическим профилем с элементами ветеринарного досмотра».

Рост. Вес. Объём лёгких. Забор крови — несколько пробирок, уходящих в штатив с безличными номерами. Проверка зрения и слуха. Тест на реакцию — вспышки света, резкие звуки. Кардиограмма. Флюорография. Проверка суставов — «согните, разогните, наклонитесь, присядьте, прыгните, ещё раз, быстрее». И отдельный тест на физическую выносливость: бег на месте, отжимания, приседания с утяжелителем.

Зак, когда его попросили раздеться для «урогенитального осмотра», выдал фразу, которая, кажется, разлетелась по всему блоку:

— Док, я на первом свидании так близко не знакомлюсь. Может, для начала ужин? Свечи? Вино?

Медик — уставший мужчина с синяками под глазами — даже не улыбнулся.

— Если бы у меня было вино, — сказал он, натягивая перчатку, — я бы не работал здесь. Повернитесь. Кашляните.

— Я надеюсь, вы не гинеколог?

— Я — всё, что нужно Ковчегу. Кашляните.

Зак кашлянул. И, судя по его сдавленному стону, осмотр прошёл не так, как он надеялся.

Пока их вели по коридорам, Мэл успела заметить, что зона распределения была устроена по принципу конвейера. Люди заходили с одной стороны — грязные, напуганные, сбитые с толку, — а выходили с другой. Чистые, пронумерованные, распределённые по категориям. Она видела, как одних уводили в левое крыло — там, судя по табличкам, находились «жилые блоки класса А и Б». Других — в правое, где значилось «класс В и Г». Третьих — и этих было большинство — провожали в подвальные помещения, куда таблички не вели.

Сортировка. Именно это слово вертелось у неё в голове. Их сортировали как скот. И от результата тестов зависело, будешь ли ты жить в комнате с кроватью или в подвале с парашей.

После медосмотра наступила очередь тестов психологического профиля. Это было почти смешно — если бы не было так жутко.

Их по одному заводили в комнату с белыми стенами, сажали перед столом и задавали вопросы. Много вопросов. Странных, провокационных, повторяющихся. «Что вы будете делать, если увидите, как ваш друг обращается в Регрессора?» «Согласны ли вы пожертвовать одним членом группы ради спасения десятерых?» «Как часто вы испытываете гнев? Ярость? Желание убить?» «Скучаете ли вы по старому миру?» «Готовы ли вы подчиняться приказам без обсуждения?» «Верите ли вы в Бога? В дьявола? В справедливость?»

Мэл отвечала коротко, сухо, не давая интервьюеру зацепиться. Билл — спокойно и ровно, с той самой лёгкой, насмешливой улыбкой, которая бесила всех, кто пытался его контролировать. Зак — многословно, с кучей отступлений, шуток и анекдотов, которые маскировали тот факт, что он на самом деле не отвечает ни на один вопрос.

Когда они снова встретились в общем коридоре, Зак выглядел так, будто только что вышел с допроса в гестапо.

— Они спросили, — прошептал он, — чувствую ли я вину. Я сказал, что чувствую вину только за то, что не выпил ещё одну бутылку. Это плохо?

Последним этапом был тест на профессиональную пригодность. Практические задания.

После тестов их отвели в небольшой зал ожидания. Пластиковые стулья. Белые стены. Тусклый свет. Они сидели и ждали вердикта, как ждут приговора. Мэл смотрела прямо перед собой, и её лицо ничего не выражало. Билл, сидевший рядом, лениво вертел в пальцах пластиковый браслет с номером. Зак сидел, сгорбившись, и массировал запястье, на котором краснел след от хомута.

— Ну, — произнёс он, — и каков наш настрой? Оптимистичный? Панический? Философский?

— Реалистичный, — ответила Мэл. — Мы в ловушке.

— Это потрясающе низкая планка, — заметил Зак. — Раньше у нас были мечты. Дом. Чистая вода. Алкоголь. А теперь мы радуемся тому, что нас не сожрали на входе.

Сейчас у нас задача: выжить, узнать, как устроен Ковчег, и найти способ выбраться. Или разрушить его изнутри. Что раньше подвернётся. — сказал Билл.

— Мне нравится второй вариант, — мрачно улыбнулась Мэл.

Дверь открылась. Вошла доктор Шприцберг с планшетом в руке. Её лицо было всё таким же каменным, но в глазах мелькнуло что-то похожее на... удовлетворение? Или любопытство.

— Результаты обработаны, — объявила она. — Распределение следующее.

Она перевела взгляд на Билла.

— Билл. Физические показатели — исключительные. Навыки — боевые, тактические. Психологический профиль: устойчив, агрессия контролируемая, склонность к доминированию. Распределение: класс А. Жилой блок — восточное крыло, офицерский сектор. Назначение: инструктор по тактической подготовке в учебный корпус. Охрана. Патрули. Доступ к оружию — после испытательного срока.

Билл молча кивнул, не выразив ни удивления, ни радости.

Шприцберг повернулась к Мэл.

— Мэл. Физические показатели — выше среднего. Навыки — огнестрельное оружие, рукопашный бой, лидерские качества. Психологический профиль: высокая стрессоустойчивость, склонность к независимым решениям, эмоциональная закрытость. Распределение: класс А. Жилой блок — восточное крыло, офицерский сектор.

Шприцберг перевела взгляд на Зака.

— Зак. Захария. Физические показатели — средние. Навыки — связист, медиатор. Психологический профиль: высокий уровень сарказма, адаптивность, скрытая депрессия, сублимируемая в юмор. Распределение: класс Б. Жилой блок — западное крыло, гражданский сектор.

Зак моргнул.

— Класс Б? — переспросил он. — Я — класс Б? После всего, что я пережил? После того, как я в простыне выдержал осмотр у человека, который, кажется, был гинекологом-садистом?

— Ваши физические показатели не дотягивают до класса А, — бесстрастно пояснила Шприцберг. — Но вы грамотны, умеете обращаться с рацией и, судя по тестам, способны разряжать напряжённые ситуации. Это ценный навык.

— Я — ценный шут, — Зак откинулся на спинку стула. — Меня оценили как ценного шута. Я не знаю, плакать мне или гордиться.

— Рекомендую второе, — сухо сказала Шприцберг. — Класс Б — это не подвал. У вас будет койка, паёк и работа.

Она опустила планшет.

— Жилые блоки находятся в разных крыльях. Класс А — наверху. Класс Б — на первом этаже западного сектора. Сейчас вас проводят. Вопросы?

— Когда я смогу увидеться с ними? — Мэл кивнула на Билла и Зака.

— В свободное от обязанностей время, — ответила Шприцберг. — Класс А и класс Б могут пересекаться в общих зонах. Столовая, зелёный двор, библиотека. Но комендантский час соблюдается строго. После отбоя — каждый в своём блоке.

Зака увели первым — он уходил, драматически запахнув серую куртку, словно плащ, и бросив через плечо: «Я напишу вам. Или передам через голубя. У вас есть голуби? Нет?».

Билла и Мэл повели в восточное крыло — вверх по лестнице, мимо постов охраны, к дверям, за которыми скрывался офицерский сектор. И только у самого входа их наконец оставили вдвоём. Охранник, выдавший ключи, буркнул: «Комнаты 12 и 14, по коридору направо. Отбой в двадцать два ноль-ноль. Подъём в шесть. Вопросы — к дежурному». И ушёл.

Коридор был пуст. Тусклый свет ламп падал на серые стены, и где-то далеко слышался гул вентиляции.

Мэл прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.

— Класс А, — произнесла она. — Офицерский сектор. Звучит почти как повышение.

— Звучит как способ держать нас под контролем, — отозвался Билл, останавливаясь рядом. Он стоял, опираясь плечом о дверной косяк. — Нас разделили. Зака отправили в гражданский сектор. Нас — сюда. У каждого своя работа, свой график. Так легче управлять.

— Я знаю. Я тоже это вижу.

— Ты как? — спросил он.

Вопрос был простым. И именно поэтому она не сразу нашлась с ответом.

— Я не знаю, — сказала она наконец. — Всё, что случилось за последние сутки.... И вот теперь мы здесь. В офицерском секторе гребаного Ковчега. Как будто кто-то нарезал реальность на куски и склеил в неправильном порядке.

— Это шок, — сказал Билл. — Пройдёт.

— Да. Только шок у меня уже с самого начала всей этой вакханалии. Когда он должен пройти?

— Когда мы убьём Морра, — он произнёс это буднично, словно речь шла о бытовой задаче: починить кран, забить гвоздь, убить Морра. — И Маркуса. И выберемся отсюда.

— Ты так уверен, что мы выберемся?

Он помолчал. Потом шагнул ближе. Его рука коснулась её щеки.

— Я уверен, что, пока ты жива, я не сдохну, — сказал он. — И пока я жив, ты тоже не сдохнешь. Это уравнение. Простое. Работает.

Она почти улыбнулась. Почти. Но усталость была сильнее. Она отстранилась.

— Комната 14, — сказала она, кивая на дверь. — Моя.

— Моя — 12.

— Если что — стучи.

— Если что — ломай дверь. Я всё равно не сплю.

Она кивнула и скрылась за дверью. Замок щёлкнул. Коридор опустел.

Билл постоял ещё минуту, глядя на дверь, за которой исчезла Мэл. Потом развернулся и вошёл в свою комнату — такую же серую, как всё в этом месте, но с кроватью и окном, выходящим во внутренний двор. Он подошёл к окну и долго смотрел на стены Ковчега, на прожекторы, на силуэты патрульных.

Где-то в западном крыле Зак, вероятно, уже осваивался на своей койке и жаловался соседям на то, что его разлучили с друзьями. Где-то за стенами, Элис смотрела в темноту и думала о них. А Мэл, в соседней комнате, сидела на краю кровати и смотрела на свои руки и думала сколькое еще поворотов будет перед тем, как вселенной надоест над ними насмехаться.

В это время там куда не проникал дневной свет.

Лаборатория располагалась в подвальном уровне особняка, куда не долетал ни единый звук с улицы. Здесь не было слышно ни патрулей, ни лязга ворот, ни криков новоприбывших в зоне распределения. Только гул вентиляции и тихое, ритмичное попискивание медицинских мониторов. Воздух пах стерильностью. Белые стены, белый пол, ряды приборов, стеллажи с пробирками и колбами. И посреди всего этого — стеклянный куб.

Дверь в лабораторию открылась бесшумно. Маркус вошёл, и его отражение заскользило по стеклянным поверхностям. Он был одет в тёмные брюки и чёрную рубашку с закатанными до локтей рукавами. Кровь смыта, волосы идеально уложены, на лице — выражение лёгкого, почти рассеянного любопытства. Сытый гедонист, заглянувший в зверинец.

Он подошёл к стеклянному кубу и остановился. Несколько секунд просто смотрел на Рори, склонив голову набок, словно оценивал картину в галерее. Потом поднёс указательный палец к стеклу и легонько постучал — раз, второй, третий. Стекло отозвалось глухим звоном.

— Эй, — позвал он негромко. — Рыбка. Проснись.

Рори не пошевелилась. Её губы продолжали беззвучно перебирать сорта винограда.

— Рислинг... Гевюрцтраминер... Мерло...

— Мерло? — Маркус улыбнулся. — Серьёзно? Мерло — это для дилетантов. Я ожидал от тебя большего.

Она не ответила. Он и не ждал ответа. Его ладонь легла на стекло, и он замер так — высокий, холёный, с тенью улыбки на губах. Со стороны могло показаться, что он любуется. И это было правдой. Он любовался.

— А знаешь, — произнёс он наконец, — здесь твоя сестра.

Губы Рори дрогнули. На мгновение — всего на долю секунды — ритм её бормотания сбился.

— Мэл, — продолжил Маркус, и это имя он произнёс с тем же смакованием, с каким пробовал вино. — Она здесь. В Ковчеге. Вместе с тем наёмником, который, кажется, в неё влюблён или что там у них. И ещё один — шут в простыне. Забавная компания. Ты бы посмеялась, будь ты в состоянии смеяться.

Рори молчала. Её палец — указательный, правой руки — едва заметно дёрнулся. Маркус это заметил.

— Она пока не знает про мой маленький сюрприз, — он кивнул на стеклянный куб. — Про тебя. Думает, что ты мертва. Что Морр скормил тебя Регрессорам у неё на глазах. Она сейчас, наверное, сидит в своей серой комнате и думает о мести. Это придаёт ей сил. Месть — отличное топливо. Лучше, чем надежда. Надежда — дерьмо. Я всегда это говорил.

Он отступил на шаг, взял стул — единственный в лаборатории— и поставил его напротив стеклянного куба. Сел. Закинул ногу на ногу. Достал из кармана серебряную фляжку, отпил глоток и поморщился — то ли от вкуса, то ли от какой-то мысли.

— Знаешь, — начал он, и его голос изменился. Стал тише, задумчивее, словно он разговаривал не с полумёртвой девушкой, а сам с собой, — я тебе завидую. Ты застряла. Как бабочка в янтаре. Ни туда, ни сюда. Ни живая, ни мёртвая. Ни человек, ни Регрессор. У тебя был выбор — точнее, вирус дал тебе выбор, — и ты зависла между «да» и «нет». А у меня выбора не было.

Он отпил ещё.

— Хочешь, расскажу, как становятся такими, как я? Всё равно тебе некуда спешить. А мне... мне иногда хочется поговорить с кем-то, кто не будет перебивать.

Рори лежала неподвижно. Её губы шевелились, но слов уже не было слышно — только беззвучное движение. Маркус воспринял это как согласие.

— Это не было красиво, — сказал он. — Совсем не так, как в романах про вампиров. Никакой романтики. Никакой трагической сцены под луной, где прекрасный незнакомец кусает тебя в шею, и ты просыпаешься бессмертным. Это было... как падение в выгребную яму. Медленное. Вонючее. Неизбежное.

Он откинулся на спинку стула и прикрыл глаза.

— Я не помню, как заразился. Серьёзно. Стёрлось. Какая-то суета, паника, люди бегут, кто-то кого-то кусает. Может, меня царапнули. Может, кровь попала в рану. Я даже не заметил. Помню только, что через двенадцать часов началась лихорадка. А потом — провал. Полгода провала. И небольшие отрывки воспоминаний.

Он говорил спокойно, почти лениво, словно пересказывал сюжет скучного фильма, который видел когда-то давно.

— Полгода, — повторил он. — Полгода я был животным. Не Регрессором — у Регрессоров хоть какая-то логика есть, стая, охота, инстинкты. А я был... даже не знаю, как назвать. Бешеным псом. Кусок мяса с зубами. Ни мыслей, ни памяти, ни личности. Только голод. Ты знаешь, что такое голод? Не тот, когда ты пропустил обед и урчит в животе. А тот, который выжигает всё. Ты не думаешь. Ты не чувствуешь. Ты просто жрёшь. Всё подряд. Живое, мёртвое, гнилое — неважно.

Он сделал ещё глоток из фляжки.

— Я сожрал свою семью, — сказал он буднично. — Жену. Сына. Дочь. Я не помню этого. Почти. Мне рассказали потом — те, кто выжил. Соседи, которые забаррикадировались в квартире напротив и слышали крики. Они рассказали, что кто то вломился в квартиру, выбил дверь и... ну, ты понимаешь. Полгода я жил как зверь, а потом что-то щёлкнуло. Вирус закончил перепрошивку. И я проснулся.

Он открыл глаза и уставился в потолок.

— Проснулся в каком-то подвале. Голый. В крови. Вокруг — трупы, которые я, видимо, доедал. И первая мысль, которая пришла мне в голову, была: «Чёрт, у меня закончилось вино». Не «что я наделал», не «где моя семья». А «закончилось вино». Представляешь?

Он усмехнулся — коротко, сухо, безрадостно.

— Вот тогда я и понял, что прежнего меня больше нет. То, что проснулось в том подвале, не было человеком. Это была другая тварь. С памятью человека, с его привычками и вкусами, но без его... как это называется? Мораль? Совесть? Эмпатия? Да, эмпатия. Я помнил, что любил жену. Помнил, как держал на руках дочь, когда она родилась. Помнил, как сын учился ходить и упал, разбил коленку, а я дул на ранку и говорил: «Всё пройдёт, малыш». Но это были чужие воспоминания. Как фотографии в альбоме, который ты нашёл на помойке. Смотришь — и ничего не чувствуешь. Только лёгкое любопытство: «Ага, вот этот парень, оказывается, был счастлив. Прикольно».

Он пожал плечами и подался вперёд, уперев локти в колени. Теперь он смотрел прямо на Рори — сквозь стекло, сквозь её пустые зрачки.

— Говорят, Прогрессоры сохраняют интеллект. Это правда. Но враньё в том, что мы сохраняем себя. Никто себя не сохраняет. Вирус берёт твою память, твои навыки, твой словарный запас — и строит на этом фундаменте что-то новое. Ты помнишь, что такое любовь, но не испытываешь её. Ты помнишь, что такое боль, но она тебя не трогает. Ты помнишь, как плакать, но плачешь только для маскировки. Как я тогда — на похоронах жены. Я ведь устроил похороны. Серьёзно. Собрал останки — то, что осталось, — закопал в саду, поставил крест и даже прочитал молитву. Плакал. Соседи видели и думали: «Бедный Маркус, он так страдает». А я не страдал. Я проверял, насколько убедительно у меня получается. Это был перформанс. Как и всё остальное с тех пор.

Он замолчал. В лаборатории снова стало тихо, только мониторы попискивали в такт замедленному пульсу Рори. Девушка всё так же лежала неподвижно. Её глаза были открыты, но по-прежнему смотрели в никуда.

— Ты, наверное, думаешь: зачем я тебе это рассказываю? — Маркус поднялся и снова подошёл к стеклу. — А больше некому. Морр знает меня только как такого, какой я сейчас. Он сам такой же — перепрошитый, холодный, расчётливый. Но он, в отличие от меня, не прошёл через ту фазу. Он как-то перескочил. Ему повезло. Или не повезло — это с какой стороны посмотреть. А я... — он прижал ладонь к стеклу на уровне лица Рори, — я помню обе стороны. Помню, каково быть человеком, который любит. И помню, каково быть зверем, который жрёт. И знаешь, что самое смешное?

Он наклонился ближе, почти касаясь губами стекла.

— Мне больше нравится быть зверем.

Рори моргнула. Медленно, как кукла с ломающимся механизмом.

— Шардоне... — прошептала она.

Маркус улыбнулся и отступил от стекла.

— Вот именно, — сказал он. — Шардоне. Отличный выбор.

Он развернулся и пошёл к выходу. У двери остановился и бросил последний взгляд на стеклянный куб.

— Твоя сестра скоро к тебе присоединится, — пообещал он. — Я позабочусь об этом. Может быть, тогда ты заговоришь по-настоящему. Мне интересно, что ты скажешь.

Дверь закрылась. Шаги стихли. Лаборатория погрузилась в прежнюю стерильную тишину, нарушаемую только попискиванием мониторов и едва слышным шёпотом:

— Мэл... Мэл... Мэл...

Морр стоял в тени за колонной вентиляционной шахты.

Он спустился сюда за десять минут до прихода Маркуса — проверить показатели Рори, убедиться, что вирус по-прежнему не размножается, что образец стабилен. Но когда он услышал шаги на лестнице, то отступил в нишу и остался там. Не из страха. Из любопытства. Или, может быть, из того самого холодного, научного интереса, который не покидал его даже теперь.

Он слышал всё. Всю историю — от начала до конца. О бешенстве. О семье. О пробуждении в подвале, залитом кровью. Маркус никогда не рассказывал этого. Никому. И тот факт, что он выбрал для исповеди полумёртвую девушку, которая, скорее всего, не понимала ни слова, говорил о нём больше, чем любые тесты.

Морр хмыкнул. Это был тихий, почти беззвучный смешок — так смеются люди, которые только что нашли недостающую деталь пазла..

Он вышел из лаборатории и закрыл за собой дверь. В коридоре было тихо. Только где-то наверху, в гостиной, Маркус, вероятно, уже наливал себе очередной бокал и думал, что он один. Что никто не знает. Что его прошлое погребено под слоем крови и времени.

Глава 6. Цепь

Первые дни в Ковчеге прошли под знаком странного, почти неприличного спокойствия. Мэл ожидала чего угодно: допросов, пыток, принудительных работ, карцера, цепей. В конце концов, она видела Маркуса. Она знала, кто здесь хозяин. Но вместо этого ей выдали форму, ключ от комнаты, график питания и сказали ждать назначения. Ждать. Просто ждать.

Ковчег изнутри оказался именно таким, каким она его себе представляла, когда сидела в фургоне со связанными руками: муравейник. Или, точнее, хорошо смазанный механизм, где у каждой шестерёнки было своё место. Люди здесь не выживали — они жили. Работали, ели, спали по расписанию, ходили в столовую, гуляли по зелёному двору, читали книги в библиотеке. Здесь были семьи. Настоящие семьи — с детьми, которых родители вели за руку, с беременными женщинами, которые сидели на скамейках и грелись на солнце. Беременные. В апокалипсисе. Мэл, увидев одну из них в первый раз, замерла посреди дороги и смотрела так долго, что патрульный окликнул её.

Она не ответила. Просто пошла дальше, пытаясь уложить в голове этот диссонанс. Маркус, поедающий женщину в гостиной, — и вот это. Улыбающиеся дети. Чистая одежда. Горячая еда. Как будто кто-то взял старый мир, отрезал от него всё хорошее и пришил к гнилому боку нового, не заботясь о том, что швы расходятся.

Биллу повезло меньше — или больше, с какой стороны посмотреть. Его навыки оценили быстро. На третий день его вызвали к начальнику патрульной службы — сухому, поджарому мужчине с седыми висками и взглядом человека, который перестал удивляться задолго до апокалипсиса. Звали его капитан Ривз, и он производил впечатление единственного в Ковчеге, кто не играл ни в какие игры.

— Вы бывший наёмник, — сказал он, не спрашивая, а констатируя. — Ваши тесты впечатляют. Реакция, тактика, владение холодным оружием. Вы нам полезны.

— Рад стараться, — ответил Билл без тени энтузиазма.

Ривз хмыкнул — сухо, как треснувшая ветка.

— Именно поэтому вы не получите оружия сразу. Испытательный срок — две недели. Будете выходить в патрули с группой. Без права голоса. Без права командовать. Ваше дело — слушать, смотреть и, если потребуется, убивать. С этим, я полагаю, проблем не будет.

— Никаких.

Так Билл снова стал тем, кем был, когда присоединился к мародёрам: оружием в чужих руках. Только теперь — в руках Ковчега. Его отправляли на зачистки, в разведывательные рейды, на сопровождение грузов. Он подчинялся, выполнял приказы и параллельно делал то, что умел лучше всего: подмечал. Расположение постов. Смены караула. Слабые места в охране. Кто из патрульных склонен к панике, кто — к излишней самоуверенности, кто — к пьянству. Он собирал Ковчег по кусочкам, как мозаику, и картина, которая складывалась, ему не нравилась.

Ковчег был не просто убежищем. Это была крепость с тотальным контролем. И из этой крепости был только один выход — тот, через который уходили патрули. Но даже если прорваться за стены, дальше — лес, кишащий Регрессорами, и неизвестность. Без оружия, без припасов, без карты — самоубийство.

Значит, нужно было оружие. И карта. И припасы. И план. И Мэл.

Мэл.

С ней творилось что-то странное. Ей не давали задач. Вообще.

Каждый день она являлась в штабной корпус, отмечалась у дежурного, ждала назначения — и каждый раз её отправляли обратно. «Ждите». «Ваш профиль ещё обрабатывается». «Куратор пока не назначен». Это было похоже на бюрократический ад старого мира, и Мэл, которая привыкла действовать, сходила с ума от бездействия. Она тренировалась в спортзале. Ходила в библиотеку, читала всё подряд, лишь бы занять мозг. Пыталась выяснить, где держат Зака. И ждала. Ждала, пока невидимый куратор наконец решит, что с ней делать.

Билла она видела урывками — в столовой, в коридоре, иногда по вечерам, когда он возвращался с патруля. Он был собран, спокоен, но она знала этот взгляд: он накапливал ярость, как батарея накапливает заряд. Рано или поздно она должна была выплеснуться.

Зак — тот, напротив, расцвёл. Его распределили в диспетчерскую западного крыла, и уже через три дня он стал там местной знаменитостью. Его считали идиотом — и он этому активно способствовал. Травил шутки, разыгрывал сценки, изображал дурака, который случайно выжил в апокалипсисе. И пока все смеялись и хлопали его по плечу, он слушал. В диспетчерскую стекалась информация со всего Ковчега: графики патрулей, сеансы связи, сводки с постов, переговоры между подразделениями. Зак впитывал всё, запоминал, сопоставлял. Маска придворного шута была его бронёй — и она работала идеально.

— Я — Джокер, — сказал он Мэл, когда они пересеклись в столовой на пятый день. — Только без грима и с лучшим чувством юмора.

— Тебя кто-нибудь подозревает?

— Меня? — он картинно прижал руку к груди. — Я же местный дурачок. Кому придёт в голову подозревать дурачка? Они думают, я только и делаю, что ору в рацию: «Приём, это Захария Александр, у меня всё условно хорошо». А я, между прочим, уже знаю график смены караула на восточной стене и то, что у капитана Риверса геморрой.

— У Ривза, — поправила она.

— Да, точно. У него лицо такое, будто геморрой у него везде.

Мэл не улыбнулась, но в её глазах мелькнуло тепло.

— Будь осторожен.

— Я — само воплощение осторожности, — заверил он. — Просто моё воплощение носит маску идиота.

На седьмой день всё изменилось.

Мэл сидела в комнате, когда в дверь постучали. Не Билл — он сейчас был в патруле. На пороге стояла доктор Шприцберг с неизменным планшетом и двое охранников за её спиной.

— Следуйте за мной, — сказала она. — Вас переводят.

— Переводят? — Мэл нахмурилась. — Куда?

— В другой сектор. Детали вам сообщат на месте.

— Какой сектор? Класс Б? Класс В?

Шприцберг посмотрела на неё долгим, непроницаемым взглядом.

— Другой.

Мэл почувствовала холод в позвоночнике. Тот самый, который всегда предшествовал чему-то плохому. Она бросила взгляд на дверь комнаты Билла — закрыта, его нет, он в патруле.

— Я могу сообщить своим?

— Вам не разрешено. Приказ сверху.

— Чей приказ?

— Маркуса.

Имя повисло в воздухе, как запах гари. Мэл сжала кулаки, но лицо осталось бесстрастным.

— Дайте мне минуту, — сказала она.

— У вас её нет.

Шприцберг кивнула охранникам, и те шагнули вперёд. Мэл оценила расстояние, количество противников, возможность бегства — и поняла, что сейчас не время. Она не знала, куда её ведут. Не знала, зачем. Не знала, где Билл и успеет ли он вмешаться. Единственное, что она могла сделать, — запомнить каждую деталь и ждать момента. Поэтому она не сопротивлялась. Просто вышла в коридор.

У выхода из восточного крыла Шприцберг обернулась и бросила короткую фразу, которая ударила Мэл под дых:

— Была у нас тут одна брюнетка из сектора Б. Тоже её перевели.

И пошла дальше, не оборачиваясь.

Мэл замерла на полшаге, но охранник толкнул её в спину. Брюнетка. Двадцать три года. Любила джаз и…. Та самая, которую Маркус сожрал в кресле. У Мэл перехватило дыхание. Она хотела рвануться, но сдержалась. Пока нет. Пока ещё нет. Она должна узнать, куда её ведут. Должна выжить. Должна предупредить Билла.

Но Билл узнал сам.

Он вернулся из патруля на час позже обычного — задержались из-за стаи Регрессоров у восточного сектора. Уставший, раздражённый, с запёкшейся кровью на рукаве. В комнате Мэл было пусто. Он проверил столовую, библиотеку, спортзал — нигде. И только тогда, заподозрив неладное, пошёл к диспетчерской, где работал Зак.

Зак выглянул из-за пульта и, увидев лицо Билла, мгновенно стёр с губ улыбку.

— Что случилось?

— Где Мэл?

— Не знаю. Я думал, она у себя.

— Её нет.

Зак набрал что-то на клавиатуре — у него был доступ к внутренней системе учёта перемещений. Пробежал глазами по строчкам и побледнел.

— Тут запись, — сказал он. — Час назад. Перевод. Сектор... — он запнулся, — ...не указан. Просто «перевод по личному распоряжению Маркуса».

Билл ничего не сказал. Он развернулся и пошёл к двери, и его лицо было таким, что Зак, который привык шутить в любой ситуации, не проронил ни слова.

— Билл, — окликнул он, но тот уже вышел.

Дальнейшее произошло быстро. Билл направился прямиком к особняку Маркуса — туда, где его встретили двое охранников. Он прошёл мимо первого, второму сломал нос локтем и даже не замедлился. Он не думал. Он действовал — опрометчиво, яростно, так, как не позволял себе никогда. Потому что он помнил труп на ковре. Помнил кровь. И услышав, что Мэл «перевели» так же, как перевели ту брюнетку, он сорвался.

Его взяли в холле. Пятеро охранников. Он дрался, разбил лицо одному, выбил колено второму, но силы были неравны. Приклад в висок — тот же приём, что и тогда, в доме у озера. Билл рухнул, изрыгая проклятия. Ему заковали руки и потащили в подвал — в карцер, где не было окон, только бетонные стены и железная дверь с засовом.

Маркус пришёл через несколько часов.

Дверь открылась бесшумно. В камеру проник свет — тусклый, от лампы в коридоре. Билл сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Руки всё ещё были в кандалах. На виске запеклась кровь. Он поднял глаза.

Маркус был одет в тёмно-серый костюм-тройку, словно только что вернулся с деловой встречи. Ни пятнышка крови, ни следа того безумия, которое плескалось в его глазах в гостиной. Он замер на пороге, оглядывая камеру, и его губы изогнулись в лёгкой улыбке.

— Ты же умный человек, Билл, — произнёс он. — Я слышал, ты тактик. Просчитываешь на десять ходов вперёд. И вот — такая глупость. Бросился на охрану. Без оружия. Без плана. Из-за женщины. Это так... по-человечески.

— Где она? — голос Билла был спокойным, но в нём звенел лёд.

— Жива, — Маркус прошёлся по камере и остановился у стены, разглядывая трещину в бетоне. — Пока. Хочешь, чтобы она оставалась живой? — он повернул голову. — Тогда слушай внимательно. Ты мне нужен. Твои навыки. Твоя эффективность. Твоя способность убивать без колебаний. Но твой хаос, — он обвёл рукой камеру, словно предъявляя обвинение, — твой хаос мне не нужен. Он создаёт проблемы. А я не люблю проблемы.

Он подошёл ближе и присел на корточки перед Биллом. Близко. Слишком близко. Его карие глаза, тёплые и пустые одновременно, смотрели прямо в зрачки Билла.

— Ты будешь делать то, что я говорю. Без вопросов. Без самодеятельности. Без героических бросков. Ты станешь моим инструментом — послушным, точным, эффективным. А взамен она будет жить. В безопасности. В тепле. Сытая. Целая. — Он сделал паузу. — Если же ты ещё раз сорвёшься... — он развёл руками, — ...я сделаю с ней то, что захочу. И поверь, мои желания бывают весьма... специфическими.

Билл молчал. Его ноздри раздувались, желваки играли, но он молчал. Потому что знал: сейчас не время для слов.

Маркус выпрямился. Его тень упала на Билла, накрыв его целиком.

— Добро пожаловать в Ковчег, — сказал он. — По-настоящему. Теперь ты на цепи. Невидимой, но прочной. И знаешь, что самое забавное? — он улыбнулся. — Ты сам на себя её надел.

Он повернулся к двери и вышел. Засов лязгнул.

Билл остался один в темноте, и тишина была гуще бетона, который его окружал. Он опустил голову и закрыл глаза. Перед внутренним взором стояло лицо Мэл — такое, каким оно было в доме у озера, когда она смеялась, откинув голову на спинку дивана.

Он не знал, где она. Не знал, что с ней делают. Но он знал одно: Маркус только что совершил ошибку. Потому что цепь можно носить по-разному. И иногда тот, кто думает, что держит цепь, сам оказывается на привязи.

Он дёрнул кандалы. Металл был прочным. Но Билл уже просчитывал следующий ход.

Глава 7. Комната для важных гостей

Её вели через особняк. Тот самый, где она впервые увидела Маркуса. Мэл ожидала, что её снова приведут в гостиную, но маршрут оказался другим. Боковая лестница, коридор с портретами каких-то давно умерших людей — чопорные лица, тёмные рамы, пыль, — ещё одна лестница, уже, круче, с затёртыми ковровыми дорожками. Охранники тащили её молча, профессионально — один держал за локоть, другой шёл сзади, блокируя возможность побега. А она сопротивлялась. Не истерично — холодно, расчётливо, но непрерывно. Упиралась ногами в ступени, выкручивала плечо, пыталась сбросить хватку. Не потому, что надеялась сбежать. А потому, что помнила про труп женщины.

Двадцать три года, брюнетка, любила джаз. Перевели в другой сектор. Сожрал.

Мысль об этом пульсировала в висках, как второй пульс. Мэл не знала, куда её ведут, но воображение — услужливое, мать его, воображение — рисовало одну и ту же картину. Кресло. Камин. Маркус. Его пальцы, облизывающие каплю крови. И его голос: «Шабли».

— Отпустите, — прошипела она, когда они миновали очередную дверь. — Я сама пойду.

— Приказ — доставить, — ответил охранник. — Не отпускать.

— Тогда доставьте быстрее. Я устала от ваших рож.

Охранники переглянулись, но ничего не ответили. Они остановились перед высокой дверью красного дерева — не такой, как в гостиную, но явно ведущей в какое-то значимое помещение. Мэл успела заметить резные панели, латунную ручку в форме львиной головы, прежде чем её почти закинули внутрь. Сильным, грубым толчком в спину, от которого она пролетела пару шагов и, споткнувшись о край ковра, рухнула на колени. Дверь за спиной захлопнулась. Замок щёлкнул.

Она осталась в тишине.

Первое, что она почувствовала, — запах. Пахло деревом, старой бумагой и чем-то ещё — сухими травами? Лавандой? Воском? В камине — настоящем, мраморном, с резной решёткой — горел огонь. Отблески пламени плясали на стенах, обитых тёмно-бордовыми обоями с едва заметным дамасским узором. На полу лежал ковёр — не персидский, как в гостиной, а другой, попроще, но чистый и мягкий. У стены стояла кровать. Не койка, не топчан — настоящая кровать с резной спинкой, балдахином и горой подушек. Рядом — туалетный столик с зеркалом в тяжёлой раме. У окна, задёрнутого плотными шторами, — книжный шкаф. И два кресла. В одном из них сидел Маркус.

Он был одет в тёмно-серый костюм поверх белой рубашки с расстёгнутым воротом. Никакой крови. Никакого трупа. На носу — очки в тонкой чёрной оправе, которые сидели на его лице с лёгкой небрежностью, словно он только что оторвался от чтения и не успел их снять. В руках он держал книгу. Потрёпанный томик в мягкой обложке, который он листал с таким выражением, будто читал не развлекательное чтиво, а философский трактат.

Мэл, всё ещё стоящая на коленях, медленно поднялась. Она не сводила с него глаз. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо оставалось бесстрастным — насколько это вообще было возможно. Она не позволит ему увидеть страх. Ни за что.

Маркус не обернулся. Он перелистнул страницу, и его бровь чуть приподнялась.

— Хм-м, — протянул он задумчиво. — А знаешь, это не дурно.

Мэл молчала.

— Серьёзно. Я ожидал банального дамского фэнтези. Ну, знаешь: он был вампиром, она была избранной, все хотели её крови, но он хотел её сердца. А тут... — он перелистнул ещё страницу, — ...хороший слог. Остроумно. Интрига — прелесть. И этот Массимо — неплох. Кажется надменным эгоистом, но целеустремлённость... целеустремлённость великолепна.

Он перевернул страницу и нахмурился. Потом ещё раз. Потом заглянул в конец — и его лицо приобрело выражение искреннего, почти детского негодования.

— Но самое обидное — пары страниц не хватает. Кому в голову пришло вырывать страницы почти из середины? Это же варварство. Это как выпить бутылку «Шато Марго», а потом закусить её чипсами.

Мэл узнала книгу. Обложка, потрёпанный уголок, стикер на корешке — стикер с надписью «Аврора Моро». Это была одна из книг её сестры. Из тех, что Рори написала, пока мир не рухнул. Второй том, очевидно, — тот самый, до которого добрался Билл и выдрал пару страниц. Она помнила, как Рори смеялась, рассказывая про «этого невозможного Массимо» и «интриги, которые круче, чем в их семейных чатах».

И теперь этот монстр сидел в кресле и читал книгу её мёртвой сестры. С таким видом, будто это была классика.

— Что. Ты. «Делаешь», —произнесла Мэл. Это не было вопросом. Это было утверждение, выдавленное сквозь зубы.

Маркус наконец поднял глаза. Он посмотрел на неё поверх очков — она была уверена, очки чисто для вида, — и улыбнулся.

— Читаю, — сказал он так, словно это было очевидно. — Я нашёл это в библиотеке. Говорят, раньше было бестселлером. Легко верится.

Он захлопнул книгу, не закладывая страницу — то ли запомнил, то ли ему было всё равно, — и положил её на подлокотник. Снял очки, аккуратно сложил их и сунул в нагрудный карман.

— Присаживайся, — он указал на второе кресло. — Я пришёл просто поболтать. Пока.

Мэл не двинулась. Она стояла посреди комнаты, как вкопанная, и её пальцы сжимались в кулаки.

— Где я? — спросила она.

— Это твоя новая комната, — ответил он, обводя рукой пространство. — Нравится? Спальня для очень важных гостей. У нас таких всего три. В одной живу я. Вторая сейчас пустует. Третья — твоя. VIP-билет, так сказать.

— Я не гость.

— О, разумеется, гость. Почётный. Со всеми удобствами. — Он кивнул в сторону двери в противоположной стене. — Там гардеробная. Кстати, — он слегка поморщился, словно вспомнил о чём-то неприятном, — в гардеробе есть нормальная одежда. А не это, — он неопределённо махнул в сторону её серой формы.

Мэл перевела взгляд на дверь гардеробной, потом снова на него.

— Зачем ты это делаешь?

— Что именно?

— Всё. Это. — Она обвела рукой комнату, книгу, его самого. — Ты сожрал женщину. У меня на глазах. А теперь сидишь здесь, читаешь книгу моей сестры и говоришь о «хорошем слоге». Какого хрена, Маркус?

Он не обиделся. Ни тени раздражения не мелькнуло в его глазах. Напротив — он смотрел на неё с выражением искреннего, почти детского любопытства.

— Ты злишься. Это хорошо.

— Ты не ответил.

— А я и не обязан, — он улыбнулся всё той же добродушной, невыносимой улыбкой. — Я здесь не для того, чтобы отвечать на твои вопросы. Я здесь, чтобы задать свои.

— Тогда задавай и убирайся.

— О-о-о, — он покачал головой. — Грубо.

Он поднялся. Медленно, плавно, подошёл к камину и встал к ней вполоборота. Отблески огня легли на его скулы, и шрам — тонкий, едва заметный — стал чуть более явным. В свете пламени его лицо казалось высеченным из тёмного дерева — резкие линии, глубокие тени, глаза, в которых плясали отблески. Он был красив. И это было самое отвратительное в нём.

— Твой любовник, — произнёс он, не глядя на неё, — решился на опрометчивый поступок. Бросился на охрану. Без оружия. Без плана. Это было... эффектно. Глупо, но эффектно. Сейчас он сидит в карцере и, вероятно, размышляет о том, как будет меня убивать.

Мэл дёрнулась, но сдержалась. Её пальцы впились в ладони так, что ногти оставили следы.

— Где он?

— В безопасности, — Маркус говорил так, словно речь шла о нашкодившем питомце, которого посадили в клетку на пару часов для профилактики. — Пока. Я надеюсь, ты не последуешь его примеру. Потому что... — он обернулся и посмотрел ей прямо в глаза, — ...у меня не будет второго предупреждения. Ни для него. Ни для тебя.

— Ты угрожаешь?

— Я предупреждаю, — поправил он. — Разница существенная. Угроза — это обещание. А предупреждение — это забота. Я забочусь о тебе, Мэл. Было бы жаль потерять тебя из-за какого-то... хаоса.

Он направился к двери, но у выхода остановился. Бросил короткий взгляд на книгу, оставленную в кресле. Потом — на неё. И в этом взгляде было что-то, от чего у неё по спине пробежал холодок — не страх, нет. Что-то хуже. Предвкушение. Как у коллекционера, который наконец нашёл последний экспонат для своей коллекции.

— Ты потеряла сестру, — сказал он, и его голос стал тише, мягче, почти интимным. — Какая жалость. Должно быть, тяжело терять того, кто был частью тебя. Кто был твоим отражением. Твоим эхом. Тем, кто знал тебя лучше, чем ты сама.

Мэл замерла. Её лицо не дрогнуло, но внутри что-то оборвалось. Он знал. Знал, куда бить. Знал, как повернуть нож. И этот мягкий, сочувствующий тон был хуже любой насмешки.

— У меня тоже была семья, — добавил он. — Я их потерял. Понимаю твою боль.

Он не уточнил, что сам их сожрал. Не уточнил, что его «потеря» была не трагедией, а трансформацией. Но Мэл видела это в его глазах. И от этого понимания её замутило сильнее, чем от трупа в гостиной.

Дверь открылась и закрылась. Замок щёлкнул — на этот раз тише, деликатнее. Мэл осталась одна.

Она постояла минуту, глядя на дверь. Потом медленно опустилась в кресло — то самое, где только что сидел Маркус. Книга Рори всё ещё лежала на подлокотнике. Она взяла её — осторожно, словно хрупкую вещь, — и открыла на первой странице. Почерк. Мелкий, неровный почерк Рори. «Моей любимой Мэл, чтобы ты помнила: даже в сумеречном мире есть место для магии».

У Мэл перехватило горло. Она захлопнула книгу и прижала её к груди.

— Что ты задумал, ублюдок? — прошептала она в пустоту.

Она оглядела комнату. Настоящая спальня. Кровать с балдахином. Камин. Гардеробная, где, если верить Маркусу, висит нормальная одежда. Не камера. Не карцер.

Это было хуже всего. Если бы её посадили в подвал, приковали к стене или бросили в яму с Регрессорами, она бы знала, что делать. Драться, бежать, умереть, но по-своему. А это — комната с камином, книга сестры и разговоры о литературном слоге — это выбивало почву из-под ног. Маркус играл с ней. Вёл какую-то изощрённую игру, правил которой она не знала. Он давил на неё психологически — книгой Рори, намёком на потерю сестры, спокойным тоном, в котором сквозило почти человеческое участие. И при этом он держал Билла в карцере и намекал, что в любой момент может передумать.

— Дерьмовые игры, — пробормотала Мэл. — Ты играешь в дерьмовые игры, Маркус.

Она встала, подошла к окну и отдёрнула штору. За стеклом был внутренний двор особняка — тот самый, по которому она шла сюда. Патрульные, фонари, чисто выметенные дорожки. И стена. Высокая, бетонная, с прожекторами. Отсюда, из спальни для важных гостей, она была видна особенно хорошо. Каждый прожектор, каждая вышка, каждый охранник — всё было как на ладони. Маркус не боялся, что она увидит систему. Он хотел, чтобы она увидела. Чтобы поняла, насколько она плотная. Насколько безнадёжная.

Мэл прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.

— Рори, — прошептала она. — Если бы ты знала, где я сейчас.

Она не знала, что Рори лежит в стеклянном кубе в лаборатории этажами ниже. Не знала, что её сестра всё ещё дышит и шевелит губами. Не знала, что Маркус, выходя из этой комнаты, спускается именно туда — чтобы постучать пальцем по стеклу и сказать: «Твоя сестра устроилась. Упрямая, как ты. Я начинаю понимать, что в вас было такого особенного».

Она открыла глаза и посмотрела на своё отражение в стекле. Усталое лицо, тёмные круги под глазами, сжатые губы. Но глаза — живые. Горящие. И в них — та самая ярость, которая не давала ей сломаться.

— Ладно, сукин сын, — сказала она. — Давай поиграем.

Она отошла от окна и прошла к книжному шкафу. Корешки — старые, потрёпанные. Классика. Философия. Несколько детективов. И — на нижней полке — книги Рори. Мэл присела на корточки и провела пальцами по корешкам. Сестра. Её сестра была здесь. В этих книгах, в этих строчках, в этих историях. Она всё ещё была здесь. И Маркус знал это. И использовал.

Мэл поднялась. Ей нужно было думать. Нужно было найти способ связаться с Биллом, с Заком. Нужно было выяснить, где её держат, что происходит, какие у Маркуса планы. Нужно было выбраться. Или разрушить это место изнутри. Или умереть, но не просто так. Не как брюнетка, которая любила джаз.

Она вернулась к креслу, села, открыла книгу Рори на первой странице. Она читала эти строки — и впервые за долгое время почувствовала, что не одна. Даже здесь. Даже в логове монстра. Рори была с ней. В словах. В памяти. В ярости, которая горела в её груди.

Глава 8. Холодная голова

Дверь карцера открылась с тем же лязгом, с каким закрылась сутки назад. Билл поднял голову. В проёме стоял не Маркус — всего лишь охранник с постным лицом и автоматом наперевес. Рядом с ним — капитан Ривз, с неизменным выражением человека, который жуёт лимон и запивает его уксусом.

— Выходите, — сказал Ривз. — С вас сняли взыскание.

Билл не двинулся. Он сидел, прислонившись спиной к бетонной стене, и смотрел на вошедших с тем самым выражением, которое так бесило всех, кто пытался его контролировать: лёгкая, насмешливая полуулыбка, за которой не читалось ничего.

— Взыскание? — переспросил он. — А я думал, это был тест на прочность вашей охраны. Она провалилась, кстати. Пятеро на одного — и вы всё равно вызвали подкрепление.

— Выходите, — повторил Ривз без тени эмоций. — Или я закрою дверь и забуду о вас до следующей инспекции.

Билл поднялся. Медленно, не торопясь, разминая затёкшие плечи. Кандалы с него сняли ещё ночью — видимо, Маркус решил, что демонстрация силы состоялась и продолжать спектакль нет нужды. Он вышел в коридор и прищурился от тусклого света ламп.

— Вам напомнить условия? — спросил Ривз, когда они двинулись по коридору.

— Я помню. Я — инструмент. Послушный, точный, эффективный. Без самодеятельности. Без героических бросков.

— Именно. Маркус хочет, чтобы вы это усвоили.

— Я усвоил, — ответил Билл, и это было почти правдой.

Почти. Потому что усвоить — не значит принять. А Билл не принимал ничего, что касалось его свободы и людей, которые были ему дороги. Он просто перекладывал информацию в голове, как пасьянс, и ждал, когда сойдётся нужная комбинация. И пока эта комбинация не сошлась, холодная голова была ему нужнее, чем кулаки. Кулаками он уже попробовал — результат сидел в бетонной коробке двадцать четыре часа и слушал, как где-то за стеной капает вода.

Его выпустили не в общий коридор. Его выпустили в распоряжение капитана Ривза — с пометкой «возвращён к исполнению обязанностей». Никаких разговоров с Маркусом. Никаких извинений. Просто «ты снова работаешь». И Билл работал.

Он вышел в патруль в тот же день. В группе было четверо: двое молодых, горячих, пахнущих тестостероном и желанием выслужиться. Билл выполнял приказы.

Весь день он работал как автомат. А вечером, когда патруль вернулся в Ковчег и он остался один в своей серой комнате, сел на кровать и позволил себе думать.

«Маркус, — думал он. — Ты думаешь, что посадил меня на цепь. Ты думаешь, что я буду сидеть и ждать, пока ты решишь, достаточно ли я послушен. Ты ошибаешься. Я не из тех, кто сидит. Я из тех, кто ищет. Всегда. Везде. Даже в клетке. Особенно в клетке».

Он потёр запястье, где всё ещё краснел след от кандалов.

«Мэл. Где ты? Что он с тобой делает? Ты жива — это я знаю. Маркус не стал бы убивать тебя сразу. Он коллекционер, а не мясник. Ему нужно не мясо. Ему нужно... что? Восхищение? Подчинение? Игра? Это даёт мне время. Но тебе нужно знать, что я здесь. Что я не сломался. Что я ищу».

Он встал, подошёл к окну и выглянул во двор. Патрульные сменялись у ворот. Прожекторы шарили по стенам.

«Мне нужна информация. Мне нужен доступ. Мне нужен план особняка. Мне нужен график смены караула. Мне нужен способ связаться с ней или хотя бы передать весточку, что я жив и что я работаю. И ещё... мне нужен Зак».

Он усмехнулся.

«Зак. Кто бы мог подумать, что шут окажется самым полезным человеком в этой богадельне. Но он уже в системе. У него есть доступ к связи. Он знает графики. Он, чёрт возьми, знает про геморрой капитана Ривза. Если кто и может найти способ протащить информацию незаметно, то это он. Под маской идиота. Зак — не дурак. Зак — гений маскировки. И я намерен использовать его гениальность».

Он надел куртку и вышел в коридор.

Диспетчерская западного крыла была тихой. Вечерняя смена только заступила, и Зак сидел за пультом, закинув ноги на стол и лениво переговариваясь с кем-то по рации.

— ...нет, не слышно, приём, тут помехи, наверное, из-за того, что ты говоришь ерунду, приём...

Увидев Билла, он осёкся. Потом снял наушник и повернулся на стуле.

— О-о-о, — протянул он. — Глядите-ка. Блудный наёмник вернулся. Как оно в карцере? Уютно? Кормят?

— Дерьмово. И нет.

— Значит, лучше, чем в столовой?

— Примерно так же.

Зак кивнул, оглянулся на дверь — не подслушивает ли кто — и понизил голос:

— Ты как? Серьёзно. Я слышал, ты пытался прорваться к Мэл.

— Пытался. Не вышло.

— Я заметил. Пятеро на одного — это как-то... не твой уровень.

— Согласен. Я был идиотом.

— О, — Зак прижал руку к груди, — это первый раз, когда я слышу от тебя признание в идиотизме. Я должен записать эту дату. Шестое апреля? Или седьмое? У меня тут календаря нет, апокалипсис, всё такое.

— Зак.

— Ладно, ладно. Так зачем ты здесь? Соскучился по моему обществу? Или по моим шуткам? Или по моей...

— У меня есть предложение, — перебил Билл, усаживаясь на соседний стул. — На миллион.

Зак замер. Его лицо, обычно кривляющееся в какой-нибудь гримасе, стало серьёзным.

— На миллион? — переспросил он. — Долларов? Евро? Или местной валюты — «спасибо» от начальства и лишняя порция каши?

— На миллион шансов, — сказал Билл.

Зак помолчал. Потом медленно кивнул.

— Я слушаю.

Этим же утром Мэл проснулась от стука в дверь. Не того грубого, каким её выдёргивали из карцера, — нет. Деликатного. Почти вежливого. Три коротких удара, потом пауза, потом ещё один. Словно стучал не охранник, а горничная в дорогом отеле.

Мэл, которая спала одетой — привычка, въевшаяся в кости за годы апокалипсиса, — села на кровати и потёрла глаза.

— Войдите, — бросила она, ожидая увидеть кого угодно.

Вошли двое. Молодая женщина в сером платье — из тех, кого в Ковчеге называли «обслуживающим персоналом», — и дама постарше, с седым пучком на затылке и сантиметровой лентой на шее. В руках у них были коробки. Много коробок.

— Доброе утро, мисс, — произнесла та, что помоложе. — Нам поручено помочь вам подготовиться.

— Подготовиться? — Мэл нахмурилась. — К чему?

— У вас сегодня встреча. И культурная программа. Распоряжение Маркуса.

Имя резануло слух, но Мэл заставила себя сохранить спокойствие. Она смотрела, как женщины раскладывают содержимое коробок на кровати и туалетном столике, и чувствовала себя персонажем какого-то абсурдного сна. Платье. Чулки. Косметика. И туфли. Ебаные туфли на каблуке.

— Вы серьёзно? — она взяла одну туфлю, повертела в руках. — Я последние три года бегала от Регрессоров и мародёров в берцах. В лучшем случае — в кроссовках, снятых с трупа. А вы предлагаете мне это?

— Таковы пожелания, — бесстрастно ответила старшая.

— Плевать я хотела на его пожелания.

— Мисс, — старшая подняла на неё глаза, и в них не было ни капли сочувствия. — Это не обсуждается. Либо вы переодеваетесь добровольно, либо мы вызываем охрану. Выбор за вами.

Мэл посмотрела на неё. Потом на дверь, за которой наверняка уже стояли охранники. Потом снова на платье. Она представила, как её, переодевают, как куклу, и от этой картины её передёрнуло.

— Ладно, — процедила она сквозь зубы.

Час спустя Мэл смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Тонкое платье тёмно-зелёного цвета облегало фигуру, подчёркивая её. Волосы, обычно собранные в небрежный пучок, были аккуратно уложены — мягкие волны спускались на плечи. Лицо тронуто косметикой ровно настолько, чтобы подчеркнуть глаза и скулы, но не превратить её в клоуна. И туфли. Эти чёртовы туфли на каблуке, в которых она чувствовала себя коровой на льду.

— Мисс выглядит... — начала молодая.

— Как идиотка, — перебила Мэл. — Я выгляжу как идиотка, которая собралась на коктейльную вечеринку посреди апокалипсиса.

— Мисс выглядит великолепно, — невозмутимо закончила старшая.

Они забрали её вещи. Всё — серую форму, ботинки, даже носки. Оставили только платье, туфли и то, что было на ней. Мэл стояла посреди комнаты, как дорогой экспонат, который приготовили к показу. Как куклу. Как вещь.

За дверью уже ждали. Двое охранников — на этот раз без грубости, но и без лишних церемоний — повели её прочь из спальни. Они вывели её из особняка через боковой выход и повели по аллее, обсаженной липами, к зданию, которое она не заметила в первый день.

Церковь.

Настоящая, мать её, церковь. Небольшая, каменная, с узкими стрельчатыми окнами и покосившимся крестом на шпиле. Входная дверь была приоткрыта, и изнутри тянуло холодом и запахом ладана — или того, что здесь использовали вместо ладана.

Мэл остановилась на пороге. Охранники остались снаружи.

Внутри было полутемно. Свечи горели только у алтаря, и их неровный свет выхватывал из мрака деревянные скамьи, облупившуюся позолоту и распятие. Распятие было необычным. Не стандартное, из церковной утвари, а другое — грубо сколоченное из балок, с массивными цепями, свисающими с перекладины. И на нём, прибитый гвоздями, висел Адам.

Точнее, то, что от него осталось.

Тело высохло, кожа почернела и обтянула череп, делая его похожим на мумию. Но он всё ещё дёргался. Слабо, едва заметно — пальцы скребли по дереву, челюсть приоткрывалась и закрывалась с тихим щелчком. Регрессор на кресте. Вечный монстр. Её рук дело.

Мэл замерла. Она не ожидала увидеть это здесь. Никогда. И уж точно не желала видеть Адама снова — после всего, что он сделал, после всего, что она сделала с ним.

— Впечатляет, правда?

Голос раздался из тени, и Маркус вышел на свет. Сегодня он был одет строже: тёмный костюм, белая рубашка. Только глаза — тёплые, любопытные — блестели в свете свечей.

— Я надеюсь, ты оценила, — продолжил он, останавливаясь рядом с ней. — Честно говоря, я оценил. То, что ты сделала с ним... это искусство. Не просто убить. Не просто обратить. Распять и оставить. Я бы не додумался.

Мэл смотрела на Адама. Его глаза — мутные — казалось, смотрели прямо на неё. Или сквозь неё. Или никуда. Она уже не могла разобрать.

— Ты привёз его сюда? — спросила она глухо.

— Разумеется. Такой экспонат нельзя бросать. Морр, правда, ворчал — говорил, что тащить через полстраны полуживого Регрессора на кресте нецелесообразно. Но я настоял. У меня, знаешь ли, слабость к красивым жестам.

Он обошёл её и встал лицом к алтарю.

— Зачем ты его распяла? — спросил он, не оборачиваясь. — И превратила в монстра? Можно было просто убить.

— Он и был монстром, — ответила Мэл. — Серийный убийца. Притворялся священником. Манипулировал. Убивал. Я просто дала его телу то обличие, которое его душа носила всегда.

Маркус обернулся и посмотрел на неё долгим взглядом. В нём не было ни осуждения, ни удивления — только удовлетворение.

— Ты мне нравишься, Мэл, — сказал он. — Ты честна в своей жестокости.

Он шагнул ближе. Его пальцы легко, почти невесомо коснулись её запястья — и замерли там.

— Я пригласил тебя сюда не для того, чтобы пугать, — произнёс он. — Я хочу, чтобы ты поняла: я вкладываю в тебя своё время. А время — единственный ресурс, который даже я не могу восполнить.

— И что ты хочешь взамен?

— Пока — ничего. Просто... сотрудничества.

— Я не хочу быть чьей-то едой, — отрезала она, не отнимая руки. — И я не хочу быть экспонатом. Если ты планируешь сделать со мной то же, что с той...

Маркус рассмеялся. Тихо, искренне, почти мелодично. Он отпустил её руку и театрально перекрестился, глядя на распятие.

— Я не за этим вкладываю в тебя своё время, — повторил он. — И, поверь, если бы я хотел — я бы уже сделал всё, что желаю.

— Желаю? — она поймала его слово, как ловят рыбу за хвост. — Так чего же ты желаешь?

Он улыбнулся — мягко, почти интимно.

— Это мы обсудим позже. А пока...

— Я хочу видеть Билла, — перебила она. — Я не буду играть в твои игры, если ты держишь его в карцере или отправляешь в патрули, как пушечное мясо. Я хочу знать, что он жив и в порядке. Иначе — никакого сотрудничества. И если решишь меня сожрать, — она подняла на него глаза, и в них горел тот самый огонь, — надеюсь, ты подавишься и подохнешь.

Маркус посмотрел на неё. Долго. С интересом, который граничил с восхищением.

— Ты торгуешься, — сказал он наконец. — В моём доме. В моей церкви. Стоя в платье, которое я для тебя выбрал, и в туфлях, которые ты явно ненавидишь. Это... очаровательно.

— Я не просила ничего из этого. И ты не ответил.

— Хорошо. Ты увидишь Билла. Но у меня есть условие. Вернее, несколько. Но, как я уже сказал, мы обсудим их чуть позже.

Он сделал паузу и добавил:

— Бонусом за принятие того, что я попрошу от тебя, я дам тебе шанс. Одна услуга. Почти любая. Не включающая твоё освобождение, — он мягко улыбнулся. — Но всё остальное — в разумных пределах. Я держу своё слово. Всегда. И это единственное, в чём ты можешь быть уверена.

Позже был ужин, который она вряд ли забудет. И который она окрестила про себя «сомнительной романтикой с каннибалом в психбольнице».

Когда её привели обратно в особняк — не в спальню, а в малую столовую на первом этаже, — стол был уже накрыт. Белая скатерть. Хрустальные бокалы. Серебряные приборы. Блюда под крышками, источающие запах, от которого у Мэл закружилась голова: жареное мясо, свежий хлеб, что-то с розмарином и чесноком. Она не ела так с тех пор, как рухнул мир.

Но внимание её привлекло другое. Персонал. Официанты, которые разливали воду и поправляли приборы, двигались странно. Их глаза были мутными, а кожа отливала мраморной бледностью. Регрессоры. За столом прислуживали Регрессоры. Но свежие — те, что максимально сохранили эстетичный вид. Те, что не гнили. Те, кого, вероятно, специально отбирали. Или выращивали. Или... Мэл не хотела додумывать эту мысль до конца.

Она перевела взгляд на Маркуса. Тот уже сидел во главе стола и лениво поигрывал ножом.

— Не волнуйся, — сказал он, заметив её реакцию. — Они под контролем. Моим, если быть точным. Никаких сюрпризов. Просто... эффективный персонал. Не жалуется, не просит выходных, не требует зарплату.

Он усмехнулся.

— Присаживайся. Еда настоящая. Вино тоже. Сегодня без фокусов.

Мэл села. Её спина была прямой, а лицо — бесстрастным, но внутри всё сжималось. Она ела. Потому что отказываться было глупо — силы ей понадобятся. А Маркус, потягивая вино, излагал.

— Итак, — начал он. — Моё предложение. Ты участвуешь во всех тестах, которые я предлагаю. Добровольно. Не спрашивай пока, в каких — узнаешь в процессе. Не люблю эту беготню, сопротивление и, тем более, уговоры. — Он поморщился. — И уверяю тебя, я не безумный учёный. Никаких опытов в пробирках. Никаких иголок в интересных местах. Просто... диагностика. Я хочу понять, что ты из себя представляешь.

— А если я откажусь?

— Тогда я не смогу гарантировать безопасность твоего любовника, — он пожал плечами, словно речь шла о погоде. — И твоя жизнь станет значительно... скучнее. Ну, или наоборот, более интересной. В общем, как посмотреть. Я ведь могу быть очень гостеприимным, Мэл. Но могу и перестать.

Мэл смотрела на него поверх бокала. Мысли метались. Всё это не складывалось в единую картину. Это была мозаика безумца — но безумца, который почему-то не убил её сразу. Почему?

— Я хочу увидеть Билла, — повторила она. — Сначала. Потом — тесты.

— Договорились, — Маркус поднял бокал. — За сотрудничество.

Она не чокнулась. Просто выпила.

Позже, когда ужин закончился и Регрессоры бесшумно убрали посуду, Мэл вернулась в свою спальню. Она сняла туфли — с наслаждением, почти с ненавистью, — и бросила их в угол. Села на кровать и уставилась в стену.

На что она подписывается? Что за тесты? Что ему нужно на самом деле?

Он сказал: «Я хочу понять, что ты из себя представляешь». Но зачем? Зачем ему она? Ответа не было.

Она легла, не раздеваясь, и уставилась в потолок. В голове крутилась одна мысль, навязчивая, как зубная боль: «И ещё — обещание. Одна услуга. Почти любая».

Почти любая.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге