Который слышит. Том 3

Снова

Артур не приходил в себя. Пунцовая от гнева Сима склонилась над ним и обнаружила что-то вязкое, белое и маленькое, лежавшее у него на груди. Она извлекла это нечто из-под свитера и повернула его к свету. Вещество начало быстро затвердевать, обретая форму книги. Сима узнала черно-черную обложку «Тропика Рака», которую ей дала в библиотеке музеев подружка Гелла. Такого чуда она еще не видела – с обложки книги смотрела сама Книга. Она называлась «Путь Любви». Любовь, ка много в этом слове... Сима раскрыла книгу и увидела убористо напечатанный текст: «Любовь – это комбинация двух незрелых вожделений, способных в любой момент перерасти в пламя чудовищной, невыносимой и разрушительной ненависти. Любовник – это самый ответственный и испытывающий сильные чувства человек, который может быть на стороне Люцифера и кому видна суть вещей». Дальше шли какие-то формулы, таблицы и диаграммы. «Понятно, – подумала Сима. – Подружка Гелла как-то читала. Что это может значить?» Читая дальше, она вспомнила еще одну книгу, которую ей как-то дал знакомый библиофил. Артур зашевелился. «А ведь сегодня Великий День Любви», – радостно подумала Сима, но вид мужского лица заставил ее вспомнить про Книгу. В следующий момент Артур проснулся, сбросил с себя руку Симы и посмотрел на нее мутными и совершенно лишенными всякого выражения глазами. «Где я?» – спросил он, все еще не придя в себя. «Ты у нас в гостях», – радостно улыбаясь, ответила Сима. Но Артур вдруг повернулся к ней, схватил ее за руку и притянул к себе. Несколько секунд они, будто в каком-то кошмарном сне, пытались разнять друг друга, потом он вдруг впился ей в губы так, что ее чуть не стошнило от отвращения, и стал жарко целовать, как будто хотел выпить ее всю, как какую-то чашку или чайничек. Сима изо всех сил стала вырываться, но он был сильнее, и ей никак не удавалось разжать его цепкие руки. Тогда она ударила его ногой в живот, и он неожиданно отпустил ее. Сима вскочила с дивана и побежала к двери, но он кинулся за ней. Раздался страшный хруст и Артур свалился с ног. Подбежав к дверям, она повернула ключ, и они остались в комнате вдвоем. Он лежал на полу и с некоторым удивлением глядел на свою сломанную руку. Потом он посмотрел на Симу. «Что это было?» – спросила Сима. Но он уже не мог ответить, он сноа провалился в беспамятство.

Открыв глаза, он увидел огромную бородатую морду и вдруг понял, что находится в незнакомом месте. Он сидел на какой-то высокой и неудобной платформе, а перед ним по рельсам ехал поезд.

- Что, опять? – спросил он. Поезд вздрогнул, замедлил ход, и платформа подъехала к Артуру. Все, что он успел сделать, это сжать руками поручень и перекувырнуться через него. Поднявшись, он увидел, что рельсы уходят куда-то вдаль и теряются в темноте. Вдалеке он заметил маленькую фигурку. Она приближалась, и скоро Артур узнал в ней Сашу.

- Что это? – спросил он.

- Поезд, – сказал Саша. Они пошли по рельсам рядом и скоро оказались в другом вагоне. Саша повернул ручку, и двери закрылись.

- Но, зачем мы здесь? – спросил Артур.

- Мы здесь для того, чтобы повидаться с Суреной. Ты же хотел с ней повидаться, разве нет?

- Я думал, что увижу ее через десять лет. А здесь прошло всего пятнадцать.

- А это всегда кажется только на первый взгляд, – сказал Саша.

- Нехочу я её видеть, как она ещё это не уяснила? Она ведь видела меня столько лет в зеркале. Зачем мы будем говорить?

- Чтобы поговорить. Ты ведь не хочешь поговорить с ней? Артур вспомнил о зеркале, которое называл зеркалом всех миров, и, прикрыв глаза, помотал головой. Саша хлопнул его по плечу. Артур открыл глаза. Саша до сих пор никуда не исчезла. Напротив, он оказался сидящим на столе, а над ним висел Саша, сжимая в руках огромную черную книгу. Сквозь нее Артур мог видеть пластиковые крыши домов и серые облака. Это был не новый, а давно забытый вид, и Артур почувствовал, как по коже у него поползли мурашки.

- Только не сейчас, это мне приносит страдание! – взмолился он. – К чему этот вызов… А это что? На обложке книги был нарисован овальный шар, окруженный орнаментом из огненных птиц. Его окружала тонкая вязь непонятных слов. Саша молча кивнул. Артур почувствовал, как сзади к его шее прижалось лезвие.

- Выбора нет - услышал он голос. - Открой глаза.

Саша поднял книгу, размахнулся и обрушил ее на Артура. Из раскрытой книги в лицо Артуру брызнули искры. Он закрыл глаза и успел подставить руку. Книга смягчила удар, но всё же он был ощутимым.

Размышленья

И вот он опять в книге. Это Артура бесило. Он объяснил, что не только не является джинном, но и не собирается на нем жениться. Вместо этого он станет читать под одеялом Шекспира и играть в теннис с Шекспиром, пока не умрет от тифа или в ходе одного из многочисленных приключений с анаграммами. Это сразу успокоило его. Приходилось заново привыкать к жизни, только это при попаданиях в книги бесило Артура. Он ждал, что книги ответят. К его удивлению, они молчали. Они дразнили его своими картинками, заставляли стонать и кричать от удовольствия, выдавали целые описания морских путешествий и сновидений. Однако ни в одном из них не было Артура – они почти всегда рассказывали о ком-нибудь другом. Артур чувствовал себя обманутым, но не знал, чем это объяснить. О том, что он участвует в каких-то делах по переписке книг, Артур догадался только в конце. Видимо, ему нужно было не чтение, а что-то другое. Он желал чувствовать книги, а не читать их. Тогда Артур решился написать им так, чтобы на его слова ответили. Он понимал, что это опасно и что любое его письмо попадет не в то пространство, но ничего другого ему не оставалось. Вся нынешняя жизнь состояла из рисков в очередных книгах, и изменениях в его настоящем. Не так ли начинается любой роман? Но Артур принял вызов. Каждое утро, когда туман рассеивался, он садился за свой блокнот и думал. В ожидании ответа, он ходил по опустевшей комнате. На письменном столе громоздилась уже вторая стопка чистых листов, а в коробке из-под ботинок ждали своего часа авторучки. Работа давалась с трудом. Он желал писать, творить, только это пока что выходило с трудом. Чем дальше продвигалась работа, тем больше он углублялся в тексты. Во время работы он неизменно находился в одних и тех же позах – он сидел, поджав ноги и положив блокнот на колени, на лицо падала прядь волос, а руку с карандашом он забрасывал за голову. Мыслей не было от слова совсем. Он размышлял, поглядывая на стену перед собой. Чаще всего он представлял себя переплетающим фолианты, иногда в его воображении появлялись книжные полки, и все это проплывало перед его глазами без всяких видимых промежутков. Желания стать великим и прославиться у него не было. Ему хотелось просто писать, писать и писать, размеренно и спокойно, без остановок, и так в течение нескольких лет, а потом выйти на свободу и уехать куда-нибудь на юга. А затем он дописал последний лист. Хотя нет, как он понял, желание не становиться великим он принял поспешно, он теперь желал стать величайшим. Но это желание все равно было маленьким, и он ощутил усталость от работы, от этого было даже немного грустно. А затем его пронзила догадка, что именно так и уходят великие. Последним усилием воли он отделил себя от мира, свое сознание и способность сочинять.

Книга поглотила его полностью, с головой, он впитывал каждое слово, чтобы по подобию великих писать самому, хотя даже этого умения ему едва хватало, чтобы, если хотелось писать, написать. Писать, писать и писать. Окончательно погрузиться в мысли, забыться в работе, и так без конца. Может быть, думал он, лежа на койке в своей крохотной камере, великих не так много, и как бы их не случилось среди нас...

Не больше чем просто помощь

Да на что эти люди вообще надеялись? Они же совершенно не знали о назначении этих ловушек, как им объяснить. И как объяснить то, что они принимали за награды? То, что происходит на самом деле, не могли объяснить даже историки. Загадка, как говорили древние греки. Зато мы с вами понимаем, в чем дело. Это они так думают, что мы это понимаем. Но на самом деле мы вообще ничего не понимаем. Ничего, понимаете? Ни про мир, ни про мираж, ни про все остальное. В сущности, мы даже не знаем, как устроена реальность. Никто этого не знает. Мы знаем только ее искусственную версию, в которой обитаем. В ней мы существуем уже очень много лет, а до этого ее не было вообще. Такие разговоры о времени и вечности начали меня утомлять. Я уже с трудом понимал, о чем идет речь. Бывали такие моменты, когда я уже начинал забывать, что видел всего лишь начало жизни, а люди вокруг казались мне механическими куклами, которые устанавливают и настраивают радиоприемники. Я не находил слов. Это было похоже на то, как ты впервые видишь самые элементарные вещи - и они перестают для тебя существовать. Когда очередной оратор садился, в зале зажигался свет.

- Внимание! - говорил помощник председателя. - С минуты на минуту начнется собрание актива. Председатель, как всегда, был одним и тем же - лет пятидесяти, седой, подтянутый, в сером костюме и белоснежной сорочке с галстуком. Председатель задерживался, как всегда. Обычно он начинал свою речь с комплиментов собравшимся. Говорил он всегда на хорошем английском и очень мало и как-то все обтекаемо. Теперь он тоже говорил с сильным американским акцентом и с просительными нотками. С ним что-то точно было не так. Он изменился. Наверное, от страха. Он делал какие-то короткие кивки головой и теребил в руках красную коробочку, похожую на орден. Наконец я увидел его лицо. Оно было маленьким и сморщенным, как печеное яблоко. Я вдруг заметил, что его глаза напоминают два красных шарика. У него не было никакого выражения на лице - просто какие-то шарики, спрятавшиеся под синяками. Он посмотрел на меня и улыбнулся. Получилось с натяжкой, но он явно пытался улыбнуться. Было очевидно, что он не понимает, что происходит и почему он оказался среди нас. Он кивнул головой, как бы соглашаясь со всем, что говорилось, и посмотрел в другую сторону. Видно было, что он очень устал и с трудом контролирует свой язык.

- Друзья, товарищи! - дребезжал тот же голосок, что недавно призывал к энтузиазму и вере. - Настало время бесповоротного решения! Я уже не в первый раз повторяю, что у нас нет альтернативы. Все карты спутал тот идиотский маневр на Дворцовой площади. Но он не пройдет. У нас остается только один путь. Мы должны действовать по принципу: «что дальше?» и вспомнить, что мы разумная, мыслящая и гуманная нация, которая несет в себе огромные надежды на будущее. Мы должны вспомнить, что, кроме СССР, есть еще страна Венгрия. Если мы этого не сделаем, наш мир превратится в пекло. Мы должны мобилизовать все наше мужество и волю и на основании незыблемого принципа «что дальше?» вернуть себе величие, которое мы утратили в результате жалкой ошибки.

- Товарищ, говорите точнее, вы же не перед толпой выступаете. Где, в каком месте вы предлагаете восстановить величие? - прозвучал другой, интеллигентный голос. - Неужели здесь, у стены? Или в воздухе? Насколько мне известно, раньше оно было в Гималаях. Ну, в Париже... В Лондоне? - вопросы сыпались один за другим. - То-то с вами многие спорить стали... - крякнул кто-то. - И потом - товарищи, да о каком величии можно говорить в это время, когда мы возвращаем Германии звание великой державы, а мир дрожит от ужаса? Нет! Я так не согласен. А потом, кроме этого, нужно помнить и о наших культурных наследниках, поскольку их мир, во всяком случае, ныне, - один из величайших культурных феноменов нашей эпохи... - все громче и громче звучал голос.

- Отставить товарищ. Я вас прекрасно понимаю, но … - чиновник замахал руками. - У вас тут повестка дня, а не научная конференция. И потом, слово «величье» здесь вообще неуместно. Мы не можем вернуть Германии звание великой державы, потому что сами есть только призраки ее исчезнувшего величия. А именно оно и господствует в умах у нас с вами и у всех тех, кто сейчас сюда пришел. Я абсолютно точно это знаю. Потому что я один из его маленьких шестеренок... Может, вы уже хотите, чтобы я из доклада перестал цитировать Маркса? - спросил он.

Артур не понимал, как он появился в центре этого бурлящего политического общества. Почему он решил, что ему здесь понравится? Впрочем, слова чиновника показались ему убедительными. Люди, сидящие вокруг стола, были спокойны и уверены в себе. Вероятно, дело было в хороших манерах, с которыми он вел дискуссию. Или нет? Ведь на самом деле ему не нравилось то, что происходило вокруг. Ему казалось, что здесь происходило что-то очень грустное. Куда менее интеллектуальное, чем публичное искусство, которое должно наводить мосты между этим миром и миром технократии. Но отсюда было не уйти. Он сам медленно вливался в книги, становясь их частью, постепенно теряя право сказать себе, что это искусство. И с каждым его шагом становилась видна та сложная диалектика, в которой он двигался. Слишком сложная, слишком грозная и одновременно совсем не трагичная. Она казалась прозрачной и понятной. Каждый его шаг становился песней, в которой уже почти не оставалось нот и которую можно было без труда запомнить наизусть. Он понял, что нет никакого смысла ни сражаться с могучим коммунистическим мифом, ни пытаться разрушить его изнутри. Всё было тщетно и глупо. И единственной альтернативой оставалось примирение с неизбежностью. Хотя это тоже было подлостью, но куда более привлекательной, чем защищать этот миф. Он уже почти ничего не понимал из того, что говорил председательствующий. Это было какое-то длинное и запутанное рассуждение, в котором не было смысла, но зато было слишком много лишнего. Но это уже было не его дело. Пора было сделать решительный шаг, иначе становилось ясно, что и этот ход тоже сделан без него. Он поднял глаза на директора. Ты, – услышал он и почему-то понял, что должен произнести слово «ты» хотя бы раз. А то, что должно было произойти, уже началось. Голос директора звучал тихо и был таким же далёким, как голос председателя. – Ты видишь, как всё просто? Мы хотим, чтобы ты стал этим. И я не стану, – тихо и твёрдо сказал он, – как и ты. – Как же это – просто? – переспросил директор. – Это значит, что ты уже теперь принадлежишь миру и никакой перемены в себе не ощущаешь. Ты сам себе господин и бог. Ты уже сам теперь не можешь больше ничего хотеть. Это просто ступень, на которую мы тебя поставили, не сделав от тебя никакого другого вывода. И завтра или через неделю всё повторится. Обещаю, этот ад будет повторяться раз за разом пока не… Вдруг рядом с ним не осталось никого. Брама покачнулся и зашатался, потом начал заваливаться набок и наконец повалился на землю, подняв облачко пыли. Было очень тихо. Во всем мире ни звука не долетало до его ушей. Брама закрыл глаза и не двигался.

Возможно

Как говорил учитель, экзистенциализм в человеческом измерении был куда ярче, чем в мире духов. И люди искусства действительно поняли этот настоящий кризис человечества – они увидели полную несостоятельность наших потуг – и просто сделали свой собственный, совершенно счастливый шаг. И в самом деле, никому из современных художников – за исключением, может быть, некоторых нонконформистов – не приходит в голову носиться с мыслью, что Бог снизойдет до того, чтобы спасать нас из кончика авторучки. Это было бы смешно. Они даже не думают, что мы можем смириться с тем, что мир не имеет ценности, что вселенная не представляет никакого интереса и что Бог – не отец любви. Но это было бы глупо по отношению к ним самим – потому что экзистенциализм по своему определению адресован именно людям. И, видимо, именно это и есть самая главная заслуга Саади перед родом человеческим. Ведь если бы никто в мире не захотел обратиться к экзистенциализму – он бы не сказал о нем ни слова. Возможно, от него отпали бы и ангелы. И пришлось бы всем в жизни полагаться только на себя. Экзистенциализм – это единственная надежда современного человека. Поэтому мы должны им дорожить. Если только он будет доведен до ума – ничего не станет по-настоящему путного в современной жизни».

Артура выкидывало в реальность на какие-то доли секунды. Но самым забавным было то, что на ходу он успевал придумать, за что надо убить нужного человека. Например, за то, что в подъезде недостаточно окон, или за то, что лампочки дают мало света, или еще за что-нибудь. Убить же за это надо было двух человек. Он был уверен, что один человек и так знает, что именно нужно убивать, другой же этого не понимает. Все остальное было просто излишествами. Во время одного из таких сеансов он упал и ушиб ногу, чуть не разодрав штаны об асфальт. Во время перемещений его выжимало как тряпку. Больше всего он боялся не травмы, а вида крови. Ее было столько, что совершенно невозможно было спокойно перейти дорогу, не глядя вниз. Он все время боролся с желанием посмотреть вниз и видел только голубоватый асфальт.

Сущая пытка была на экзамене. Он боялся буквально всего. Он боялся книг, боялся знаний, хоть это и могло ему помочь, но он не понимал как. Он боялся экзамена – боялся, что сейчас произойдет то, чего он так ждал, и он не просто провалит его, а еще и опозорит. Позор был его главным страхом, и он знал, что никогда, ни при каких обстоятельствах не будет его испытывать. После экзамена у него на два дня выедала глаза нестерпимая боль в области переносицы – получался второй глаз. Он боялся внешнего вида, боялся быть не в форме, боялся даже есть. Это было страшно, хоть в этом и была виновата книга. Когда он ложился спать, вокруг него уже была целая армия телохранителей – своего рода эстетическая диверсия. Поэтому он старался ни с кем не общаться в школе, даже с учителями, которые были в чем-то даже полезны, так как позволяли ему пройти экзамен хотя бы в легкой форме. Он начинал иногда задыхаться, что случалось несколько раз в день, и тут же бывал утоплен в трехвековой мудрости, нашептываемой голосами с разных сторон. После каждого экзамена он ждал, что следующая ночь, после которой произойдет что-то новое, окажется лучше и счастливее. Но не происходило, хоть он и ждал. Скоро он стал плохо спать и даже стал пугаться снов, в которых с ним приключались чудовищные вещи. Он стал понимать, что речь идет не столько о превратностях судьбы, сколько о том, что за ним следят, как бы взяв его в кольцо. В конце концов он был вынужден рассказать обо всем отцу. Тот задумался и стал искать решения. У него не было никаких сомнений, что явление духовного зрения связано с посещением шанхайского храма. Это стало последней добивающей точкой. Он позвал сына и велел ему идти туда, где ты сейчас сидишь. Я тебе уже говорил, он был очень мудрым человеком. Мой отец предвидел несколько вариантов развития событий. И Артур наконец решился, его достала его жизнь, и остаток её он решил провести в книге. Когда-нибудь он все объяснит тебе, если захочет. Но теперь он отошел от дел, и его учеником стал я. А сейчас слушай главное. Говорят, что у каждого человека есть только одна жизнь, и он бесконечно занят, чтобы попасть туда, откуда пришел. Представь себе, что все, что происходит в этом мире, - это просто огромная киносъемка, снятая с помощью микрофона в голове режиссера. И ты не можешь избавиться от объектива камеры - хотя можешь ее выключить. Можно кричать, бросаться на землю, но все это бесполезно. Именно потому, что сознание, которое ты ощущаешь сейчас, - это только запись, на самом деле ты сидишь в роскошном номере отеля, а декорации за окном и улица за окном - только цифровые коды, где скрываются видеокадры. Теперь тебе ясно? Эти люди - не твои родители и не те, с кем ты встречаешься за эти два дня. Они такие же, как ты. Просто у них другая роль. Ты никогда не замечал этого, когда они приходили к тебе?

История

Я собиратель историй, и, как ты наверное уже понял, я собираю истории. Сейчас ты услышишь одну из них, и уверяю, она тебе понравится. Она будет так же красива, как и предыдущие, и будет такой же невероятной. Итак, я расскажу тебе одну историю… Ты знаешь, что… Впрочем, не важно, давай не будем сейчас об этом. Но ты должен знать главное, а именно… Помнишь, что ты недавно сказал мне? Про объединение людей. Люди, собранные вместе, не исчезают. Они просто меняют свои имена и одежду. И все. А то, что я сейчас расскажу, изменит твою жизнь навсегда. Если она вообще у тебя была когда-нибудь. Хорошо? Согласись, что в мире не так много совпадений. Поэтому решай, Арвин. Если ты готов, то начнем. Готов? Тогда слушай. Помнишь, ты сказал, что знаешь, откуда я пришел в наш мир? Нет? Тогда посмотри на меня внимательней. Я – это ты. Ты уже догадался?

Это было.... А впрочем никто и не вспомнит. Где то летом, в Америке вроде, или как она там у вас называется. Детектив Майк Уайнбергер, решил посвятить себя поискам ответов на вопросы, мучившие людей с момента рождения. Или не с рождения, он всё равно еле держался за должность и опаздывать на вызов, сидя в баре не лучшая идея, но совершенно понятно, что если говорить честно, то до этого был любой другой город или местность. Вызов был срочным, кто-то то ли искромсал семью, то ли ещё что то, но было ясно, что Уайнбергеру это тоже нужно обсудить. И с тех пор каждый раз, когда он приходит с задания, Уайнбергер понимает, что следующая остановка его мозга не что иное, как тело, где он сейчас находится. Было в этом что то такое что Майк понять не могу, но мне кажется, у него сильно развита жажда познания и именно с ним мы и будем разговаривать. Что бы ни случилось, он будет пытаться понять, и вы должны помочь ему. Поверьте, мне неприятно говорить это, но это не в вашей компетенции. И ещё, не нужно желать здоровья и добра детективу Уайнбергеру, потому что если вы пожелаете ему зла, то вы пожелаете зла себе и вашим близким. Поэтому старайтесь не желать никаких неприятностей людям из-за их внешних различий и материальных преимуществ перед вами. Я прошу вас... Закончить разговор мне не дал стук в дверь. Именно стук, хоть это и могли быть лишь осколки бутылки из под виски. А я ни разу не слышал звука, похожего на стук.

- Детектив, вы там охуели что ли? - закричала дежурная, на всякий случай схватившись за револьвер. Я долго не отвечал, потому что мне вдруг в голову пришла интересная мысль. Пока не знаю, в чём она заключалась, но вроде как как дело было именно в этом. В конце концов я встал и открыл дверь.

- Вас ждут там, а вы прохлаждаетесь. Я почувствовал, что краснею. А поскольку я никогда не был мастером мимики, чтобы ответить дежурной более или менее убедительно, я повернулся и пошёл к двери. Время торопило.

Дорога до дверей туалета заняла у меня не меньше минуты, я уже начинал всерьёз волноваться за свои мысли и указания, но всё вышло замечательно. Но с этим запахом (точнее, его отсутствием) ничего нельзя было поделать - нельзя было даже поправить галстук, не говоря уже об остальном. Пора ехать. Стараясь не поддаваться его волнам, я старался ехать как можно медленнее. Я привык сразу замечать изменения в мыслях, но пока что - ничего существенного, а без существенного меня, как вы понимаете, вообще не стоило останавливать. Бывало , в такие минуты я чувствовал, что подо мной не машина, а амёба, состоящая из множества самостоятельных агрегатов, которые какое-то время спокойно существовали сами по себе, а потом система вдруг сталкивалась с другой, более сильной системой, и начинался бой, ради которого и было сделано всё остальное. А этот запах появился внезапно, и как только я его заметил, сразу стало ясно, в чём дело. Я поехал быстрее. Но даже для такой реакции нужна была дистанция. Место приближалось. Уже видны стали дешёвые легковушки, рекламный щит на обочине, и наконец жёлтая стена его ограждения, уже просматривался край дома, и какие-то люди на его фоне, и я подумал, что всё то время, пока я думал, что люди на той стороне дороги - бомжи, и только сейчас до меня начинает доходить, что они все так же, как и я, едут сейчас к себе домой, держа путь к пиву и телевизору, который и есть то самое великое чудо, которое делает возможным такой способ жизни, как у них, которое позволяет им в конце концов умереть как сибаритам, сидя у себя в спальне, на балконе, но без всякой помпы, со стаканом мартини в руке. А потом я увидел его, того, кто был рядом с ним, и он мне даже показался на миг знакомым.

Дом выглядел ужасно. Он был построен из фанеры и досок - черепицей или шифером, и это было похоже на деревню-анахронизм, и, наверно, он даже не был необитаем, но они здесь ничего не делали. Они жили у него на головах. Они сидели на подоконниках и крышах окон, и это было так же бессмысленно и опасно, как муравьи в эпицентре взрыва. Он выделялся среди них, как белая ворона в стае ворон. Он выделялся даже тем, что был один.

- Детектив Дирн, вас ждут в доме, - сказал полицейский с усталым тоном. - В холле. Сейчас семь часов. Вы ведь уже прочитали свое дело? Тогда пора собираться. А на вопросы мы будем отвечать потом. Это была ужасная ночь, подумал я, когда вместо живого человеческого языка передо мной появился какой-то коричневый пластилин.

- Да, да, я знаю, нельзя было заскочить на пару рюмочек? Это было мое условие. Если можно, я попрошу вас вернуться к тому месту, где я рассказывал о казусе. Вас не смутит, если я теперь покажу, как все было на самом деле? Можно? Порядок! Итак, я открываю свою папку. Вот протоколы. Большой ценности он уже и не имеет, но все же я зачитаю некоторые его страницы, чтобы вы смогли, так сказать, представить себе, в какой изоляции в результате вынесенных мной моральных и физических испытаний оказался этот бедолага, переживший столько разочарований. Вот, пожалуйста... Э-э... Поправка. Вот так. Здесь сказано, что опрос, проведенный в конце декабря прошлого года службой безопасности, установил следующее: Магнусен слышит эхо, исходящее от оттиска своей же подписи в одной из полиграфических фирм на улице Бутова.

- Что ты несёшь вообще такое? – спросил я его, когда он кончил читать. – Мы с ним говорили два раза. Я не знаю ни какой такой улицы Бутова, ни какого такого аппарата. У нас ничего с этим аппаратом не было. Мы просто переписывались по электронной почте. Она дорого стоит. Это я тебе говорю. Может, конечно, что-то такое и было, но это не важно. Главное, что там ни оттиска, ни самого аппарата никогда не было. Возможности не было. Там было вот так. – Он показал зажатый в кулаке средний палец. – Ты не знаешь, что это такое, так зачем читать? Я это точно знаю. Я же не говорю, что он там где-то лежит. Я говорю, что я там не лежал. Я там ещё не родился. Это мистический символ – как ты его не назови. Он – ты? ты? ты? – Он, – сказал Пелевин. – Я. Он – он, а я – нет. Я это я, а он – это он.

Сходить с ума в планы Артура не входило, совсем наоборот. Это был тот случай, когда необдуманные поступки способны перевернуть весь мир с ног на голову. Упустить такой шанс было нельзя. Книга теперь его последняя остановка, и он хотел пройти его с честью. Во всяком случае, он знал это точно. Не думать он не мог. Если он может думать, значит, он Пелевин. Это была правда. Без всего остального думать было невозможно. И, как бы там ни было, он действительно был Пелевиным. Возможно, в каком-то другом месте это уже бы и не имело никакого значения, а здесь выглядело чуть ли не оскорбительным. Бывало, что Артур прикрывал глаза, и ему удавалось перевоплотиться в другого человека, но на этот раз, несмотря на искушение, он сдержался. Это была бы катастрофа. Абсолютно немыслимая катастрофа. Ни одно существо на Земле не могло бы с ней сравняться. Он не хотел потерять, по-настоящему потерять, сознание только потому, что чья-то навязчивая мысль наконец вытеснила все остальные. Об этом не следовало даже думать. Но всё же, думал он, человеческий разум не имеет права быть таким самоуверенным, полным непомерных амбиций и начисто лишенным самоконтроля. Так может произойти с кем угодно. Даже с Пелевиным.

Красный цвет

Новый мир, новые правила? Не так и сложно, если знать как их использовать. Но это очень, очень долгий процесс. И дело даже не в том, что он был труден для меня и требовал такого внимания и сосредоточения, какого я прежде в своей жизни никогда не испытывала. Трудности возникли не потому, что переход был трудноосуществим. Я еще могу себе такое представить, но не во второй раз. А потому, что мне трудно было найти среди множества неких областей сознания ту, которую можно было бы назвать «мысленной эмуляцией». Это скорее походило на так называемый «выходной». Через который можно было расслабиться и в котором не надо было анализировать происходящее, улавливая его нюансы. Но и в таком состоянии мне никак не удавалось написать два слова, которые дадут представление о том, что происходило в моем сердце. Ваш друг проявлял к этому такой интерес, что я смогла подвести его вплотную к этому вопросу. Так что потрудитесь обратить на него внимание. Мне кажется, он не знаком с этим термином, но надеюсь, что он поймет. Теперь мне следует решить, как лучше всего выразить то, что я пыталась выразить. Мой, ну или не мой, мир был совершенно обычным. Но вот чего я не могу объяснить, так это того, почему ему надо было в нем находиться. Вы мне можете объяснить, как можно жить и не участвовать в самом процессе этого простого человеческого существования? Меня с детства учили, что человеку надо жить и работать, чтобы строить то, что вокруг него. Я даже почти помню, как это начинается. Поэтому я и сбежал из своего мира в этот. И что в результате? Оказывается, мне нужно возвращаться к жизни. Или, по крайней мере, мне кажется, что нужно. Но вот в чем все дело, Андрей, так это в том, что этот новый мир нисколько не отличается от того, в котором я жил раньше. Здесь те же запахи, те же звуки. Но это тот же самый мир, который был прежде. Это та же самая моя комната, те же стены и потолок. То же самое кресло, та же самая кровать, те же ноги. Но посмотрите, в чем разница. Почему этот мир кажется мне таким странным? Потому что я живу в нем только что, и, как видите, ничего пока не чувствую, кроме отвращения. Андрей, вы знаете? Я не собираюсь долго разглагольствовать тут перед вами. Если я вернусь домой, то никогда больше не появлюсь ни в одном человеческом сообществе, разве что в качестве духа или духа-провожатого, и то очень ненадолго. Мир, из которого я вернулся, совершенно не похож на тот, в котором я жил раньше. Он совсем не тот, Андрей, как хотите, так и думайте. Но мне важно сказать вам одну вещь. Вы ведь знаете, Андрей, что у русских есть песня про человека в автобусе? Там есть такая строка: «И если уж ехать куда-нибудь, так только в Америку». Туда то я и попал, но это не такая американская мечта, которую я хотел бы видеть. Я боюсь, что то, чего я хотел, может оказаться такой же нереальной мечтой, как жизнь в гробу. В Америке люди лежат в гробу. Я этого боюсь. Андрей, я все время возвращаюсь назад, к тому, что я видел в последний раз. Вот я вижу перед собой эту фигуру. То есть я не знаю, кто это, но то, что я вижу, – ее лицо, ее руки и ноги, ее голову, – ее облик, даже этот туман над головой, – все это похоже на ее реальный облик. Я не понимаю, как это возможно. Я только чувствую, что это совершенно точно. Это тело, которое стояло там, в самом начале, было словно специально спроектировано для меня. Мне её абсолютно не хватает, и это убивает меня полностью. В прошлый раз я заснул прямо в кабине и даже ничего не помню о поездке, но на сей раз… Андрей, если бы я вернулся в тот день, я не знаю, что бы я сделал. Я не могу даже говорить об этом.

Закончив изливать свою душу перед психологом, Артур впервые расслабился. Теперь он уже был совершенно спокоен. Но дело было даже не в его невозмутимости – он достиг вершин, о которых только мог мечтать. Произошло самое главное. Его победа над комплексом была полной. Через месяц Артур с удивлением понял, что сможет победить его и теперь. Андрей, как его единственный друг, и, удивительно что по профессии психолог, был просто неоценим. Теперь он чувствовал в себе силу. Оставалось только объяснить ее окружающим, что он и сделал, представ перед товарищами в крайне воодушевленном состоянии духа. Вот что он сказал: «Возможно, вы уже заметили, что я стал счастливее, чем когда-либо. Можно даже сказать, что моя жизнь стала более осмысленной. В ней появилась цель, и я даже стал испытывать некоторые приятные эмоции. Поэтому было бы глупо отрицать, что что-то произошло. Но что именно? Чтобы ответить на этот вопрос, давайте предположим, что я спущу курок, вы получите пулю, а с ней и вечный покой. Я могу чувствовать это и в качестве субъекта, и в качестве объекта. А потом все мы отправимся туда, где нет ни времени, ни пространства, а только чистый свет и музыка – чтобы жить там вечно. Как вы думаете, кто в результате попадет на небеса?» Наступила длительная тишина. Артур не оправдался, без надобности было, Андрей его и без слов бы понял, но он смог от него кое что утаить, сказав, что не знает. Может быть, как раз он и попадет на небеса. – Надо же, – сказал Артур, – еще один кактус на мою голову. И по всему видно, мы все это здесь не зря собрались. Затем из темноты появилась смутно знакомая женская фигура. Артур почувствовал, что Марина подошла к нему и положила руки ему на плечи, чуть отстранившись и все так же улыбаясь. Он посмотрел на нее и понял, что она внимательно за ним наблюдает. – Вы ведь любите красный цвет, Артур?

Возможность

Артур пил кофе. Андрей, как заправский алкоголик, виски, большими глотками. Иногда он морщился от выпитого. Заметив это, Марат подошел и с укоризной протянул ему салфетку. Андрей поднес ее к лицу и высморкался. Марат отошел. Андрей секунду глядел ему вслед, а потом швырнул салфетку в чашку.

- Да твою ж за ногу мать, что за жизнь. Куда ни ткнись, полный абзац, - подумал он. - Я тебе, козлу, сколько раз уже говорил. Никакой личной жизни. Суки, я им покажу личную жизнь. Свободная страна, мать вашу. Акция протеста. А сейчас еще и про ноги. И ноги у них теперь свободны, и деньги. Вот, блядь, свинство. А я-то думал... Если б что, я бы им так показал личную жизнь, что сразу бы им все сказал. Чтоб знали, гниды, где хер собачий и рога. Что, нормально? Правильно говорят, с кем поведешься. Вот они у меня узнают, что значит с кем поведешься, так узнают. А ты тоже хорош, козел: чего за человека держишь. Как же. Лучше б ты, козел, в армии служил. И спина у тебя была б пошире. А я-то думал, чем ты там кормишься. Фруктами, наверно. Ой, народ, народ. Что делать-то теперь.

- Слушай, кончай это говно трескать, - подошел Артур. - Как бык сопеть будешь. Тебе еще, может, выступать придется. А ты только и думаешь, что о делах. Пойдем, поедем. Эй, у кого-нибудь что-нибудь пожрать есть?

Домой вернулись под вечер, Артур с раскалывающейся головой, Андрей пьяный как свинья. Отыскав в холодильнике колбасу и огурцы, он хмуро сжевал их. - Чего сегодня делать будем? - спросил он.

- Ты насчет чего? - спросил Артур. - Насчет на фиг надоевшей роли. Ты про роль или про сюжет?

- Про роль.

- Тогда у меня плохие новости, - сказал Артур. - Сегодня нам играть не дадут. Не про сюжет, а про роль. Мы решили менять тему, про что-нибудь попроще.

- Кого на главную роль? - с тоской спросил Андрей. - Актера Кармалюка?

- Артура Петровича. Как ты догадался?

- Поработаешь тут с тобой, многому научишься. Ты лучше, кстати, переоденься. А то от тебя все шарахаются. Какой-то переодетый мордоворот. И пока ты переодевался, я размышлял о словах Аркаши. В его устах, как видно, они приобрели более реальный смысл. Что он имел в виду?

Наутро Андрей, с жестоким похмельем поехал на работу . В шесть вечера он уже скучал в крохотном кабинете. После двухчасового рабочего дня он решил немного расслабиться. Он достал из тумбочки бутылку армянского коньяка и вышел в коридор. Во всех прочих кабинетах были закрыты двери, и из-за этого они походили на расстрельные окопы. Это придавало окружающему особый оттенок: будь это обычный кабинет, в нем вполне мог бы провести ночь с топором в руках бывший офицер-бандит. Выйдя в коридор, Андрей стал медленно подниматься по лестнице на верхний этаж. Около двери с табличкой «Александр Михайлович. Директор». Андрей остановился. «Кто такой Александр Михайлович, - подумал он, - начальник как начальник». Он позвонил. Дверь распахнулась. На пороге стоял пожилой лысый мужчина с зеленым портфелем в руке. Некоторое время они внимательно разглядывали друг друга. Потом лысый кивнул, и Андрей вошел в кабинет. За его спиной щелкнул замок. Александр Михайлович открыл портфель, и из него выехала литровая бутылка «Грозненской» с черной меткой на боку. Андрей наклонился к портфелю. Внутри лежали сигареты. Потом появились пачки «« Салема» и «Мальборо». Все было на месте. Андрей поднял глаза на директора.

- Десять тысяч долларов на банковский счет. Это звучало не слишком реально, но Андрей все-таки поверил. Ему очень хотелось верить. Он задрал рукав и посмотрел на часы - было начало одиннадцатого.

- Получите, - сказал он и поставил портфель на пол.

Последнее воспоминание

Директор явно на что то намекал, и Шелдон начал нервничать. Какого черта они все время его дразнят? Разве он виноват в том, что у Рикардо такая черная душа? Неужели все думают, что, будь у него черные мозги, он бы тоже стал убийцей? Или, может, кому-нибудь пришло в голову, что у него, в отличие от Рикардо, душа светлая? Рикардо, по всей видимости, тоже так считал. Было ясно, что директора волнует именно это. Он повернулся к Рикардо и заговорил, тщательно выбирая слова.

- Ты знаешь, Рикардо, что в Калифорнии очень редко убивают людей, если это не становится причиной убийства. В Техасе в этом не слишком преуспели, но в Кении и Камеруне это имеет место быть. Просто здесь они стали очень изощренными. А убийство на религиозной почве занимает особое место среди наших традиций. Не скажу, что это идеал или вершина. Но, может быть, здесь не думают о деньгах... Сейчас модно задавать философский вопрос: почему так происходит? Поэтому вполне вероятно, что многие убийцы просто не знают, что их ожидает впереди. А именно этого и не хотят знать те, кто их убивает. Если хочешь, я отвечу на этот вопрос. Потому что в мире есть много вещей, о которых можно не думать. У нас есть еда. Это самое важное в мире. Но если ты постоянно думаешь о том, что тебя могут отравить или убить, ты впадешь в депрессию. Я говорю об этом не потому, что верю в бессмертие души, а потому что это факт.

Андрей не понимал смысла этого бессмысленного диалога, но ему было скучно. Ему хотелось спать. Веки тяжелели, и он начал клевать носом. Крохотные ростки видения, кружившие над головой, набухли и вдруг лопнули. Андрей оказался на полу. Только на секунду. Это было похоже на то, как если бы его оглушили ударом по голове. Открыв глаза, он увидел уходящий в потолок ярко-желтый потолок, в котором, как ему показалось, виднелись еле заметные трещинки. Он вспомнил последние слова Хосров-Ходжи и подумал, что, скорее всего, во всем виновато его недосыпание. И тут в уши Андрея врезался чудовищный грохот. Он закричал, вскочил на ноги и хотел бежать, но не успел. Удар был такой силы, что его буквально вбросило в закрытое окно, которое он в суматохе принял за шкаф. Теперь он лежал, распластавшись по ковру, и глядел на небо, задернутое темно-серыми облаками. Постепенно он пришел в себя и попробовал подняться. Сначала это ему не удалось, и он повторил попытку. Наконец он с трудом поднялся на ноги, прижал к груди руки и сделал несколько неуверенных шагов. На него пахнуло летним ночным воздухом. Это было похоже на то, как если бы он открыл глаза и увидел незнакомый двор. Но тот, другой двор, все-таки был, и он понял, что видит его, только когда перешел на бег. Ночной двор, в который он попал, состоял из серых бетонных квадратов, разделенных бетонными же оградами. Это были стандартные проходные дворы - фонари, песочницы, машины. Где-то рядом неярко горели окна, освещая старый мусорный бак, из которого торчали скомканные газеты. Андрей вдруг понял, что находится в этом дворе впервые.

- Что это за место? - спросил он.

- Мертвый двор, - ответила темнота за спиной. Андрей медленно обернулся. К нему шел невысокий человек в серой кожаной куртке.

- Мертвый двор? - повторил Андрей, - Почему?

- Потому что он уже давно мертв, - сказал человек. - Ты можешь не смотреть по сторонам - для тебя он мертв. Хотя, конечно, все может быть иначе. Сейчас я попытаюсь тебе что-то объяснить. Андрей сделал еще несколько шагов вперед. Человек остановился и раскинул руки, словно для объятия. Его лицо было почти совсем темным - как будто в нем остались только два маленьких белых пятна: одно над глазами, другое над ртом. Он улыбался - было видно, что этот жест доставляет ему удовольствие. Подойдя ближе, Андрей увидел, что зубов во рту у него не было. В руке у человека был длинный метательный нож. Он был сантиметров двадцати длиной, почти плоский и острый. - Когда я рассказываю о себе, - заговорил незнакомец, - я всегда предупреждаю, что не следует делать никаких выводов о том, что я делаю и о том, что я говорю. Смотри. С этими словами он кинул нож в пустую бочку. Нож ударился в ее дно и отскочил. Потом он подпрыгнул, подпрыгнул еще раз, затем - перевернулся несколько раз и оказался в руке. Человек кивнул Андрею.

- Ты можешь это сделать? - спросил он.

- До твоего мастерства мне далеко, но попробовать стоит, - ответил Андрей. Теперь он понял, почему у странного человека не было рук. Ему показалось, что нож возник в воздухе, словно его вытолкнуло вперед невидимое второе внимание - то, что он сначала принял за руку с ножом. Андрей сжал в ладони рукоятку и поднял правую руку. Руку слегка трясло, но он почувствовал тепло. Он представил, как оно расходится от пальцев к ладони и доходит до острия ножа. Он представил, как его рука сжимается в кулак, и тогда лезвие постепенно превратится в острие, которое станет ударом по воображаемой мишени. Затем он мысленно надавил на спусковой крючок и почувствовал, как взводится курок. Его правая ладонь сжалась в кулак, и затем он медленно надавил на спусковой крючок, вытянув руку над бочкой. - Есть! - крикнул он. - Есть! - Он выстрелил в бочку. Раздался грохот. Андрей немедленно понял, что потратил остаток патронов в молоко. Но даже если бы он попал, от бочек, лежащих на решетке, ничего бы не осталось. Андрей понял, что не в силах разрядить обойму. Он поглядел на лежащий рядом с ним ящик с винтовочными патронами, заполненный трассирующими пулями. - Вот так и пойдем, - пробормотал он. Рядом упало что-то тяжелое и покатилось к дверям.

- Андрей, Андрей! Ты жив? - послышался снаружи голос Данилы. - Андрей! Андрей понял, что за грохотом выстрелов не слышал собственного голоса. Он поднял с пола над бочкой револьвер и выстрелил в воздух. Тут же раздались выстрелы и в дверь. Дверь взорвалась.

- Держись, мы сейчас тебя спасём! - закричал Данила и с силой потянул на себя дверь. Андрей почувствовал, как у него в руке что-то дрогнуло, и вдруг понял, что держит револьвер обеими руками. И понял, что это Данила.

Глава 9

Выйдя выпить кофе , он увидел в метро странную процессию: за столиком в углу двое небритых мужиков играли на гитаре, по полу перекатывались мятые разноцветные бумажки и летали перья. Лица у них были унылые. Помахав им рукой, Кошкин сделал еще два кофе, чувствуя, что малость перебрал с музыкой, и пошел дальше, так и не сумев по достоинству оценить новую заграничную электронную игрушку. Он просто верил, что это - символ, который людям не оценить никогда. Впрочем, судьба - как бы ни так. Иногда кажется, что ты видишь узоры, которыми ткут мир другие люди, и что они не просто просты, а так же красивы, как и те, которые ты видишь в своем сердце. А иногда - что мир создан из тех же нитей, из которых ткут твои носки. В этом случае мир вовсе не выглядит легким и добрым, а обнаруживает в себе множество коварных ям, незаметных глазу и не дающих забыть, что все на самом деле гораздо сложнее. Во всяком случае, все так же недостижимо, как далекое-далекое детство, где, возможно, и был путь. Кошкин думал об этом странном, но главном и важном для каждого нас деле - о поиске себя. Запомни этот урок, ученик и со всем вниманием относись к моменту, когда ты впервые задумался о пути. Ведь это, возможно, лучший подарок, который мир может тебе преподнести. Какой еще урок он может тебе преподнести? Не хочешь ли ты узнать, что бывает с человеком, который пытается решить именно эту проблему? Нет? Вот и славно, как раз на руку . Хотя и остается риск, что тебе ничего не достанется, если только ты сам этого не пожелаешь. Люди часто делали вид, что разбираются в жизни и в жизни других, потому что им просто нравилась их роль. Теперь они узнали, что это совсем не так. Если бы они действительно разбирались, они не принимали бы на себя такую роль. Теперь же они, не осознавая того, играют ее, вместо того, чтобы попробовать хоть немного пожить своей жизнью. А если бы они лучше знали жизнь и людей, они бы отказались от этой роли. Но они упорно играют ее, потому что им нравится руководить людьми. И что же тогда происходит? Во-первых, они начинают играть не с живыми людьми, а сами. А во-вторых, они тратят все свои деньги, чтобы брать по пять, по десять человек за раз, не обращая внимания на то, что у них нет времени вникнуть в их жизнь. Бестолочи. И они уверены, что деньги делают их лучше. Сознательные люди никогда не идут на поводу у толпы, а вот действия толпы для них ничего не значат. Как это всегда бывает с бестолочами, они делают все для этого, а затем не видят ничего, что стоило бы делать. Они говорят, что для них это аморально. Кто они такие, эти люди? Те, кто под влиянием толпы меняются так, что становятся похожими на бестолочей. Вот оно, человеческое лицемерие! Сознательные люди просто забирают свои деньги и ничего не делают взамен. Когда ты смотришь в зеркало, сколько ты там видишь? Никого. Только себя. И в то же время, глядя на него, можешь сказать: вот моя жизнь, и другие. Но неужели все вокруг верят в то, что ты это сказал? Вот сейчас, например, тебе кажется, что ты сказал именно это. Но на самом деле ничего такого ты не говорил, потому что сказал это кто-то другой, стоящий рядом с тобой. Но ты же сам думаешь, что говорил. Эти все слова - просто так, слово за слово, ты сам их придумал, только сейчас это тебе кажется. И из этого ни хрена не выходит, просто они так сами себя говорят, и все. Но нам-то какая разница? В чем их моральный смысл? Все, что ты можешь сказать - это то, что ты ими пользуешься. Вот эта стена, через которую видны купола, - это их душа. И они даже не знают, как по-другому сказать. Лицемерие, слово то какое гадкое. А почему, собственно, мы говорим "лицемерный" или "лицемерие" - если человек использует слово, потому что хочет что-то показать и кому-то понравиться? Зачем ему это показывать и кому? Нет смысл в другим, совершенно в другом, он показывает только самому себе. И все, что его окружает, - это просто временное помещение, сачок для мух. А потом он выйдет в другую камеру, и будет дальше свое дело делать, и опять сачок на стене. Да... Что-то ты совсем размяк. Точно? Точно... Нет, это не я так думаю, а мысли те. Иногда такие посмотришь, так всех друзей забудешь и ночами от страха просыпаться будешь. Вот ты о чем говорил, а? Почему все об одном? А потому, что насмотреться на все это сил не хватает, и больше не о чем. Столько всяких мерзостей в мире, даже представить страшно, а людям все по фиг. Они ведь только виду показывают, а на самом деле для себя и не живут вовсе.

Ему вечно чего нибудь да нехватало. И, как водится, ему приходилось это восполнять, вступая во все новые и новые связи. Часто порочные, ну да не суть важно, в конечном счете все сходилось к тому, чтобы переспать с кем-нибудь из новых партнеров. Бред, понимаю, но это необходимо, чтобы удержать интерес, и с этим ничего нельзя поделать, кроме как разрушить ту формулу, в которой человек синтезирует свое культурное Я. Великой силой не надо обладать, чтобы разрушить «то, что раньше было». А чтобы построить «то, что будет», достаточно открыть ту дверцу, через которую все это свалилось в твой мир. А той дверцы я не открывал, если честно, потому что поздно открыл, да и поздно уже. Моя история кратка и проста, да и вовсе подходит к концу. Кроме того, ей уже ничем не поможешь, даже если я закончу ее стихами, к этому времени я уже выдурусь до самой последней дырки. Впрочем, я, кажется, начинаю как раз именно с дырки. Слишком быстро мы перешли к поэзии. Остается только одна последняя картинка – со старой «Хонды» в углу двора и чугунной женщиной с огромной цифрой «55» над кабиной – та самая, которую я хотел изобразить много лет назад. Все. Не идут из меня стихи, не поэт я. Надо срочно найти компьютер и что-то нарисовать. Что-то красивое, как я вижу, хотя все уже изрисовано и перепачкано. Краска еще на сиденьях, но мне нужно уезжать, и лучше всего – прямо сейчас, пока не догорел бензин в моторе. Я выжат, выжат как лимон, в чём бы его не выжимали, и всё же, пытаясь придать своему лицу осмысленное выражение, я улыбаюсь сквозь слёзы. Я чувствую, что улыбаюсь уже не по-настоящему, но это неважно, так и должно быть. Больше я никогда не буду улыбаться без повода. Что-то перещёлкнуло в моей башке, и я начинаю понимать, как устроен мир, хоть, конечно, это мне и неинтересно. Через несколько секунд я уже знаю, как. Жить во вселенной можно только из-за её величия, вот так. А все остальное – просто тлен. Ну что ж, это, пожалуй, самое лучшее. Мне кажется, что, когда я надеваю пиджак, что-то происходит во мне, какая-то пластина смещается с моего мозга, и я перестаю думать о себе. Я теперь думаю только об огромном куске фальшивой реальности, который я ношу в себе. И я не могу удержать в памяти ничего из того, что видел раньше. Кажется, я узнал о вселенной гораздо больше, чем она обо мне. На этой мысли я наконец засыпаю. Почему, почему я думаю о других больше чем о себе? Возможно, всё дело в ностальгии. О том, что раньше я воспринимал как данность, я больше не могу думать. Я должен думать только о том, как сохранить в памяти его красоту, и всё. Я пытаюсь воспринимать свой новый опыт отстранённо, без внутренней боли. Постепенно это становится невозможным, и я погружаюсь в медитацию. На этот раз я останавливаюсь на мысли о любви. Наверно, это лучшее, что со мной случилось. Потом приходит чувство печали. Оно накатывает не столько в груди, сколько внутри. Не знаю, как описать его: из-за недостатка практики я даже не знаю, что это – печаль. Возможно, просто небольшое, ничем не объяснимое сожаление о вещах, которые я не могу себе представить. Но теперь я вижу что-то совсем иное. У меня появляется просветление. Я словно выплываю на поверхность из тёмной воды. Видеть окружающее меня не так больно, как раньше, потому что я знаю, что в этом мире нет места боли. Я стараюсь фиксировать на этом моменте каждую свою мысль, и вскоре всё проходит. Я спокоен и счастлив. Постепенно во мне разгорается надежда. Я вижу что-то новое. Оно было скрыто, как и при медитации, и мне понадобилось много времени, чтобы пробиться сквозь плотную завесу привычных чувств и увидеть это новое. Я сразу же понял, что в меня вошло совсем немного силы. Я могу сейчас сделать что угодно: развесить сушиться носки, например. И это не будет похоже ни на один из земных переживаний. Это будет неописуемо. Точно так же, как бывают мгновения света, мгновения любви и тому подобное, бывают моменты радости, счастья, боли, а бывают совсем другие. И нет ничего похожего на любую из этих волн. Лучшего места для наблюдения нет. Меня не столько тревожило, что я не вижу, сколько радовало то, что я различаю свои мысли. Я знал, что они прозрачны, и я могу воспринимать всё, что вижу, ещё до того, как я смотрю на предмет. И главное было не то, что я видел, а то, что я мог это видеть, потому что я всё это уже когда-то переживал. Это было просто одним из тех переживаний, о которых я до этого никогда не думал. Я в каждое из этих мгновений мог полностью погрузиться. Все пять сознаний достигали состояния взаимной ясности и осознанности. Я понимал, что у меня нет ни мыслей, ни слов. Но они всё время были рядом, и мне не нужно было даже прилагать к этому усилий. Этот опыт сам по себе удивителен. Раньше я об этом ничего не слышал. Я понимал, что существуют некоторые вещи, которых я не понимаю, и, чтобы чего-то достичь, я должен потратить немало усилий. А здесь я был в совершенстве уверен, что того, что я понял, мне достаточно. Это состояние становилось всё яснее и яснее. Я знал, что, как только я сделаю его максимально ясным, я уже больше ничего не смогу увидеть. И это было, как я понял, совершенно правильным. Когда я вышел из этого глубокого транса, я ощутил полную свободу. Меня уже ничего не держало. Когда я в следующее мгновение пришёл в себя, я был абсолютно спокоен.

Конец.