Котёнок. Книга 2

Глава 1

Как только я снял очки, лица ПТУшников превратились для меня в расплывчатые пятна (но остались в моей памяти). Свет фонаря не слепил (как и тот, что лился из ярко освещённых окон ДК). Я будто бы невзначай размял руки. Взбодрил себя мыслями о том, что «хотя бы петь сейчас не придётся». Очертания обступивших меня полукольцом фигур я видел и без очков. Парни «отрезали» мне пути к отступлению, но не от стены Дворца культуры. Я не видел, но знал, что они сейчас усмехались. Расстегнул стеснявшую движения куртку, шагнул назад (ближе к стене). Взглянул вниз: проверил асфальт под ногами на наличие неровностей или камней. Принял правостороннюю борцовскую стойку. Подумал, что драться с боксёрами – это не то же самое, что ронять на землю неуклюжего Васю Громова (или Кукушкина). «Хоть одного бы уронить, - промелькнула мысль, – пока они мне челюсть набок не свернули».

Отметил, что шестеро из семерых «хабзайцев» выше меня ростом и пошире в плечах (наверняка, и тяжелее). Лишь самый говорливый из моих потенциальных противников (на вид) немного уступал мне в физических габаритах. Я вспомнил относительно «опрятный» вид своих противников. Сообразил, что они не «бились» после «детских» танцев со школьниками. «Расстроились, наверное», - подумал я. Следил за движениями низкорослого: не сомневался, что он атакует меня первым – его приятели присоединятся к «веселью» позже: придут ему на подмогу. «Руку что ли ему сломать?» - промелькнула мысль. Я посмотрел на замершего в паре шагов от меня тщедушного парнишку. Нашёл, что тот даже не выглядел достойным противником. Ощутил укол совести. Покачал головой. Разочаровано вздохнул и отогнал прочь «кровожадные» мысли.

Парни отреагировали на мои «телодвижения» шутками.

Особенно старался «подколоть» меня низкорослый.

- Какой грозный школяр нам попался! – говорил он. – Может, ну его, а, пацаны? Вона как он ручонки-то вскинул! Вы как хотите, а я к нему не подойду! Даже за бутылку пиваса! Это ж не очкарик, а настоящий Талгат Нигматулин! Точно вам говорю! Щас он нам как врежет своим карате!.. Кия! Вот так. Ну его в баню! Вы как хотите, пацыки, а я домой пошёл – к маме!

Парень сделал вид, что попятился от меня. И, наверняка, гримасничал при этом. Вот только я без очков его кривляние не увидел. Посматривал на фигуры противников, прикидывал ход предстоящей схватки. Почти не сомневался, что она случится. И примерно представлял вероятные варианты её развития. Но пока не находил вариант, при котором я отделался бы только «лёгким испугом». «Шрамы украшают мужчину», - сам над собой мысленно пошутил я. Ждал, пока низкорослый ПТУшник исчерпает запас острот. А парень не умолкал, демонстрировал неплохие навыки стендап-комика. Он больше не сокращал дистанцию между нами – сохранял её неизменной: три шага. Смещался то вправо от меня, то влево (словно выбирал момент для нападения). Активно жестикулировал. Другие «хабзайцы» отвечали на его шутки дружным громким смехом.

- Эй, пацаны, вы что творите?!

Все семеро ПТУшников, как по команде, повернули головы. Но не сдвинулись с места, будто не заметили никакой угрозы – по-прежнему стояли спокойно, расслабленно опустив руки. Я тоже бросил взгляд влево (но не выпустил из зоны видимости говорливого низкорослого парня, который оборвал свой монолог на полуслове). Увидел шагавших к нам со стороны автобусной остановки… людей. Без очков не разглядел, кто именно к нам приближался. Хотя узнал голос, да и фигуру Руслана Петрова – именно он и окликнул моих соперников. Вместе с Русиком к ДК шли ещё четыре человека: их я видел сейчас как бесполые человеческие фигуры. Рука метнулась к карману, где лежали очки. Но я одёрнул её. На всякий случай ещё на полшага увеличил дистанцию до ближайшего из ПТУшников. Почувствовал запах табачного дыма: ветер сменил направление.

- Нафига ты вернулся, Русик? – спросил низкорослый (тот, что с задатками стендап-комика). – Забыл тут чего?

- Надюху проводил, - ответил Петров. – А потом пацанов у памятника встретил. Они до леса, что за почтой, школьников гнали – те сегодня снова ссыканули: в бега подались, как те сайгаки.

Руслан и его компания остановились: рядом с моими потенциальными противниками.

- Если бы вы с нами пошли, а не за девками попёрлись, мы бы тех школяров не упустили! – услышал я незнакомый голос.

Не понял, кто именно из спутников Руслана это сказал.

- Бегать нужно лучше, - огрызнулся низкорослый.

Указал на меня.

- Мы вон тоже одного школяра выловили, - сказал он. – Щас морду ему отрихтуем и к моему бате на гараж пойдём. Тама у папаши бутыль с самогоном спрятан. Отольём малёха: грамм по двести на брата. Может… пойдёте с нами, пацаны?

Спутники Петрова ему не ответили.

Вместо них вновь заговорил Руслан.

- Кого ты рихтовать собрался, дурик? – пробасил он. – Совсем ума лишился? Или на учёбу больше не пойдёшь? А может, ты уже папашиного самогона дерябнул для смелости?

- В смысле? – не понял низкорослый.

Он скрестил на груди руки.

В его голосе я уловил нотки неуверенности.

- Только тронь этого школяра – и тебя наши бабы завтра в хабзе на лоскуты порвут! – заявил Руслан.

Он указал на меня.

- Вот увидишь, дурик! – сказал Петров. – Тронешь этого пацанчика – и девки завтра отрехтуют тебе не только харю, но и кое-что ещё. И моя Надюха – в том числе.

Он добавил:

- А я не стану её отговаривать.

Фигуры парней пришли в движение.

Мне почудилось, что я услышал скрип шейных позвонков.

ПТУшники повернули головы, посмотрели на меня.

- А чё такова-то? – спросил низкорослый. – Чё с ним не так?

Он снова взглянул на Петрова, спросил:

- Руся, ты его знаешь? Это твой кореш?

Теперь я различил в его словах «праведное» недовольство. «Хабзайцы» зароптали. Я чётко расслышал пренебрежительное словечко «школяр».

- Разуй глаза, дурик! – сказал Петров. – Внимательно на него посмотри! Ты чё, в натуре… не узнал его?

Я поёжился от очередного порыва ветра, запахнул на груди куртку.

Мне почудилось, что я вновь очутился на сцене. Почувствовал, что на моём лице скрестились больше десятка взглядов. Поднёс палец к переносице… но тут же сообразил, что очки лежали в кармане.

- А чё такова-то?

Низкорослый пожал плечами. Сразу несколько ПТУшников обратились к Русику с тем же вопросом. Ветер снова бросил мне в лицо клубы табачного дыма.

Петров всплеснул руками.

- Пацаны, - сказал Руся. – Вы это серьёзно спрашиваете? Не прикалываетесь?

Он повертел головой – посмотрел на лица ПТУшников.

- Вы ж были сегодня на танцульках, - сказал Руслан. – Неужто вы там, кроме как на баб, никуда больше не смотрели? Серьёзно? Вы… правда, его не узнали?

Петров хохотнул, хлопнул в ладоши. Звук от хлопка походил на взрыв петарды. Исчез ветер – будто затаился, испугавшись громкого звука.

- Ну, вы даёте, пацаны! - сказал Руся. – Удивили. Это ж Котёнок!

Он снова указал на меня рукой.

Чем спровоцировал очередной синхронный поворот десятка голов.

- Кто? – переспросил низкорослый.

Его голос сорвался в писк – будто скрипнули несмазанные дверные петли.

- Котёнок, - повторил Руслан. – Тот пацан, что пел сегодня на сцене вместо этого дурика Рокотова. Как можно было его не узнать? Может, вам тоже очки пора надеть? «Я же для тебя котёнок…» Неужто не слышали? Я под эту песенку так славно Надюху за жопу помацал! Думал, останусь у неё сегодня. Не повезло: её родаки рано припёрлись – обломали веселье.

Я увидел, что Петров покачал головой.

- Мы с Надюхой уже договорились, что через неделю опять пойдём зажиматься под его песню, - сообщил Руся. – Все наши бабы в следующую субботу сюда снова придут – «на Котёнка»! Так мне Надюха сказала. И даже те, что не были в ДК сегодня – точно вам говорю. Завтра им расскажут о Котёнке – они прибегут на него поглядеть, как миленькие!

Я всё же вынул из кармана очки, протёр линзы о ткань рубашки на груди. Прижал к переносице холодный мост оправы. И тут же рассмотрел направленные на меня удивлённые и внимательные взгляды парней.

- А если они узнают, что вы этому пацанчику морду отрихтовали? - сказал Петров. – Прикидываете, что будет?

Он постучал себя пальцем по голове и добавил:

- Башкой-то своей подумайте, дурики! Это ж не какой-то там школяр. Это Котёнок!

Русик указал пальцем в небо.

- Сечёте?

Секунды три-четыре ПТУшники разглядывали меня. И молчали. Я увидел улыбку на лице Руслана – Петров снисходительно посматривал на своих приятелей. В воздухе над головами парней проплывали клубы сигаретного дыма (ветер, будто нарочно, сгонял их к моему лицу – словно я не надышался запахом тлеющего табака в репетиционной комнате музыкантов).

Свет фонаря мигнул, будто подал сигнал.

Собиравшиеся «рихтовать» мне лицо парни тут же едва ли не хором заговорили. Они указывали друг другу на меня, ухмылялись, разводили руками, покачивали головами и вслух удивлялись своей «слепоте невнимания». В переводе на литературный русский язык их восклицания прозвучали бы как: «Удивительно! Ничего себе! Вот это да! Как такое случилось?»

Я махнул рукой – отогнал застывшее около моей головы облако дыма.

Заметил, что наиболее «образные» выражения использовал низкорослый ПТУшник. Он чуть пригнулся – заглядывал мне в лицо снизу вверх, будто под таким углом надеялся лучше меня рассмотреть. Хлопал себя ладонями по бёдрам, пожимал плечами. Он снова красочно и остроумно подшучивал, но уже не надо мной – над своей «невнимательностью».

Петров ко мне не подошёл – лишь подмигнул мне и в очередной раз за сегодняшний вечер показал поднятый вверх большой палец.

- Ты молоток, Котёнок, - заявил он. – Настоящий талант. Пел сегодня: просто зашибись! Мне понравилось. А Надюха так просто влюбилась в тебя. Сказала, будь ты хоть на пару сантиметров повыше – бросила бы меня к чертям собачьим и ушла к тебе. Всю дорогу до своего дома пела мне эту твою песенку: «Я же для тебя котёнок…»

«Уже Котёнок, а не Крыло, - отметил я. – Непонятно только, к лучшему ли эти перемены». Застегнул куртку. Хотел было передать через Русика привет его «Надюхе». Приоткрыл рот… но тут же позабыл, что именно намеревался сказать. Потому что ко мне разом ринулись все собравшиеся вокруг меня ПТУшники: не только те семеро, что покушались на мою «морду», но и спутники Петрова (один лишь Руслан поглядывал на меня со стороны и усмехался). Мне наступили на обе ноги (и не раз). От мужских голосов я едва не оглох. Быстро убедился, что в драке против всей этой компании мне ничего хорошего не светило. Парни чуть было не уморили меня одними только запахами одеколонов и перегара! Они похлопывали меня по плечам (вколачивали в асфальт), пожимали руку, осыпали «скупыми мужскими» похвалами. Не «рихтовали» меня, как изначально планировали. Но всё же едва не затоптали, подобно стаду мамонтов.

Парни дружно заверили, что я «клёво спел». Сказали, что у меня «талант». Песню «о котёнке» «хабзайцы» обозвали «просто улётной». Уточнили, в какой школе я учусь («Первая школа – самая нормальная из всех», - высказал своё авторитетное мнение низкорослый ПТУшник). Предложили «обращаться» к ним, «если что». Подкинули идею «бросить» Рокотова и организовать свой «нормальный» ансамбль. Цветы они мне не подарили. И не потребовали автографы. Но угостили тремя сигаретами. Я не закурил. Уклонился от вспыхнувшей у меня перед глазами спички. Но и не отказался от подарков – сжал их в кулаке. Толпа «восторженных поклонников» отступила примерно через минуту (показавшуюся мне едва ли не часом). Напоследок ПТУшники несколько раз стукнули меня по спине – я едва не уронил на землю очки. Попрощались со мной. Все клятвенно пообещали, что придут на моё «следующее выступление».

Я смотрел парням вслед, вспоминал предостережения Сергея Рокотова: парень настойчиво не советовал мне встречаться этим вечером с сегодняшними посетителями танцплощадки. Перед мысленным взором мелькнули описанные Рокотом «ужасы». Сергей признался мне, что однажды «наступил на эти грабли» - с тех пор он «полтора-два часа» после выступления «тихарился» во Дворце культуры («пока всё не успокоится»). Я посмотрел на зажатые в руке сигареты (одну сигарету классифицировал, как папиросу). Подумал: мне ещё повезло, что столкнулся с парнями, а не с девицами. Догадывался, что от школьниц бы я минутой «похлопываний по плечам» не отделался. Воровато огляделся, втянул голову в плечи. Выбросил сигареты в заполненную мусором «с горой» урну. Поднял воротник, сунул руки в карманы, опустил голову. И зашагал домой: придерживался тёмной стороны тротуара и не смотрел на лица прохожих.

***

Воскресенье я начал с утренней зарядки. Вчерашняя встреча с ПТУшниками простимулировала моё желание всерьёз заняться своим телом. Приседаниями и отжиманиями от пола я сегодня не ограничился – сделал полуторачасовой комплекс упражнений. Хотя логика подсказывала, что для подготовки к новой встрече с большой агрессивной компанией мне пригодились бы не отжимания, а регулярные пробежки. Но после полутора десятков лет, проведённых в инвалидном кресле, о беге я часто забывал: так же, как это случилось и вчера вечером. На пробежку сегодня не решился. Зато вдоволь покувыркался на ковре от окна до стены. И отработал самостраховку при падениях – вспомнил о тренировках в секции дзюдо. Грохотом своих костей о пол я разбудил маму. Та умылась, немного понаблюдала за моими стараниями. И тоже решилась на воскресный подвиг: отправилась на кухню жарить блины.

После завтрака я вернулся в свою комнату, немного постоял около окна – невидящим взглядом скользил по двору, по кронам сосен и елей. Понял, что родившаяся ещё после первого похода в гости к Алине Волковой идея окончательно созрела. Я взглянул на приколотый к обоям над письменным столом маленький карманный календарь. Отметил, что до конца года осталось три с половиной месяца. «А там ещё будет пять месяцев до школьного выпускного, - подумал я. – Времени более чем достаточно». Вынул из ящика стола чистую тетрадь на двенадцать листов, повертел её в руках. Увидел отпечатанный на обложке «Государственный гимн» - пробежался взглядом по его строкам. «Партия Ленина – сила народная нас к торжеству коммунизма ведёт!» - мысленно повторил я. Уселся за стол, выпрямил спину. Открыл тетрадь на первой странице и пока ещё вполне разборчивым почерком написал: «Глава 1».

Первые предложения получились корявыми, будто составленные человеком, плохо владевшим русским языком. Я безжалостно зачеркнул их и начал повествование в привычном для меня стиле: сразу с диалога. Главный герой книги (пока существовавшей лишь в моём воображении) уже виделся мне реальным человеком: с конкретными привычками и с собственной манерой разговора. Потому я не следил за тем, как будут говорить персонажи – уделял внимание лишь содержанию их диалога. Уже через десять минут заполнил неровными строками первую страницу. С грустью вспомнил о работе на компьютере: о текстовых редакторах, где можно было править текст лишь нажатиями клавиш. Но тут же прогнал эти неуместные сейчас воспоминания. Мысленно вернулся к уже распланированной в уме истории. Удерживал в воображении образы персонажей и старался не перегружать текст сухими историческими фактами.

Ближе к обеду я понял, что при всём желании не уделю работе над книгой много времени. Потому что непривыкшая к длительным нагрузкам рука уже едва удерживала шариковую ручку, требовала отдыха. Я долго откладывал перерыв: персонажи в моём воображении не умолкали ни на мгновение – спешно записывал их беседы, заполняя болтовнёй воображаемых людей пустые строки в тетради. Прервал свои труды, когда в комнату заглянула мама и позвала меня обедать. Из-за письменного стола я выбрался не без труда, но в хорошем настроении. Только теперь признался самому себе, что скучал без писательской работы. По ощущениям, я «бездельничал» уже около года. Придумывать и рассказывать истории о воображаемых людях мне нравилось всегда – сколько бы ни говорил в прошлой жизни друзьям и родственникам, что сочинял свои «сопливые любовные романы» лишь ради денег.

Мама заметила мой «вновь вспыхнувший» интерес к написанию текстов.

- Я думала, ты уже оставил эту затею, - сказала она. – Со дня папиного отъезда не видела, чтобы ты открывал свои тетради. Считала, ты отказался от идеи стать вторым Достоевским.

- Не отказался, мама, - ответил я. – Только сделал паузу в работе. Всё это время я думал над новым сюжетом.

- А что со старым сюжетом?

- Старый – никуда не годится. Изменю его. Кардинально: до неузнаваемости.

- И о чём же будет эта твоя изменённая книга? – спросила мама.

- Это пока секрет, - ответил я. – Но заверяю тебя: папе она точно понравится.

После обеда я продолжил работу.

Но высидел за столом лишь чуть больше двух часов. До тех пор, пока ни заметил, что новые предложения ложились на бумагу всё реже, а я всё чаще снимал очки и потирал глаза. Пальцы уже с трудом удерживали шариковую ручку. Мысли в голове становились всё более путаными. Воображаемые персонажи книги обленились: не искрили эмоциями и никуда не спешили – лишь лениво обменивались ничего не значившими (для основного сюжета) фразами. Я больше не видел логику в их действиях и разговорах. Потому сыпал на страницы тетради необязательными описаниями. «Это уже никуда не годится», - подумал я, просмотрев свою писанину за последние полчаса. Решительно (пусть и неохотно) закрыл тетрадь, бросил её в ящик письменного стола. Встал со стула, размял ноги. Выглянул в окно. Обнаружил, что на небе пока не появилось даже намёка на закат. Подумал, что время для работы ещё есть.

Но вот сил работать у меня не осталось.

- Пора топать к Волковой, - пробормотал я. – Пока она сама ко мне не примчалась.

***

Поднялся на третий этаж – притормозил около двери сорок четвёртой квартиры. Но не нажал на кнопку звонка, а лишь с десяток секунд прислушивался. Ни звуков музыки из радиоприёмника, ни шума телевизора, ни голосов не различил. Безмолвствовали и соседи Волковых: не кричали, не играли на скрипке или на пианино. Не лаяли собаки. Не плакали дети. «Идеальное место для работы», - подумал я. И тут же вспомнил, как несколько дней назад едва ли не до полуночи горланил здесь песни – мой концерт слушали жильцы не только этого подъезда, но и соседнего. «И люди здесь живут хорошие, - мысленно добавил я. – Не злые и понимающие». Нину Владимировну (Алинину бабушку) я не побеспокоил. Возобновил подъём по ступеням – взобрался на пятый этаж. Уже на лестничной клетке я уловил запах табачного дыма. Не усомнился, что тот проникал в подъезд из квартиры под номером сорок восемь.

Решительно постучал.

Минута не прошла, как звякнули дверные запоры.

Дверь резко распахнулась – я увидел… Лену Кукушкину. Семиклассница мгновенно меня узнала, улыбнулась. Резко обернулась, тряхнув тонкими тёмными косичками.

И прокричала:

- Алина! Это наш Ванечка пришёл!

Посмотрела мне в глаза.

- Здравствуй, Ванечка! Заходи.

- Привет.

Лена попятилась – я перешагнул порог. Кукушкина протиснулась мимо меня, зарыла дверь. Подёргала за ручку – проверила, защёлкнулся ли замок.

- Обувь снимай, - велела семиклассница. – Алина только-только пол здесь намыла.

Я послушно снял ботинки – взгромоздил их на обувную полку.

Спросил:

- Кукушкина, а ты как здесь оказалась?

Девочка пожала плечами.

- Барсика пришла проведать, - ответила Лена.

Она заглянула мне в глаза.

- Ванечка, - сказала Кукушкина, - а книжку со стихами ты мне когда вернёшь?

Я поправил на носу очки: соображал, о чём меня спросила пионерка. Вспомнил о книжице небольшого формата, которую долго носил в кармане («А. Солнечная. Рисунок судьбы: избранные произведения»). Ударил рукой по куртке – книгу не обнаружил. Вспомнил, что выложил её на книжный шкаф в своей комнате: вчера перед концертом.

Пообещал:

- Сегодня вечером отдам. Если напомнишь.

Лена кивнула. Стрельнула взглядом поверх моего плеча вглубь квартиры. Снова посмотрела на меня.

И вдруг она победно вскинула руки, улыбнулась.

- Ура! – воскликнула Кукушкина. – Ванечка, ты только представь: скоро у меня будет книга с настоящим автографом поэтессы Алины Солнечной!

Глава 2

Ещё до встречи с Алиной Волковой я сообразил, что планы на вечер изменились. Обсуждение моей ленинградской встречи с Лёней Свечиным сегодня не состоится – понял это, как только заглянул в радостно блестящие глаза Лены Кукушкиной. Семиклассница проводила меня в гостиную, где из-под кресла выглядывала настороженная мордочка белого котёнка, а около форточки стояла хозяйка квартиры. Волкова курила (окно Алина не открыла), держала в руке пепельницу. Кукушкина ещё в прихожей обрушила на меня шквал информации. Сообщила мне, что соскучилась по Барсику, что решилась его навестить – принесла ему «вкусности». Рассказала, что они с Алиной «уже подружились». Заявила, что теперь не переживает за своего бывшего питомца: выяснила, что новая хозяйка его любит и заботится о нём. Признала, что в квартире моей одноклассницы котёнку лучше, чем дома у Кукушкиных.

- Здесь очень много места! - сказала Лена, расставив руки. – И столько всего интересного! Барсику тут нравится!

Она кивнула для убедительности.

Котёнок громко мяукнул, будто в подтверждение её слов.

Я замер посреди комнаты – прикидывал, стоило ли располагаться здесь надолго.

- Как прошёл вчерашний концерт? – поинтересовалась Алина.

Барсик и Кукушкина посмотрели на меня, насторожили уши.

- Какой концерт? – спросила Лена.

Волкова пояснила семикласснице, что вчера вечером во Дворце культуры я пел в составе вокально-инструментального ансамбля Сергея Рокотова.

- Правда? – сказала Кукушкина. – Ванечка, ты там выступал?

Мне почудилось, что её удивил не сам факт моего выступления во время субботних танцев. Лену поразило то обстоятельство, что она узнала о моём участии в концерте только сейчас. Семиклассница растеряно помахала ресницами. В её глазах промелькнула тень обиды. Но обиду тут же потеснило любопытство. Кукушкина блеснула глазами, резко вдохнула и забросала меня вопросами. Примерно теми вопросами, которые я и ожидал услышать от ученицы седьмого класса. Я слушал пионерку, озадаченно потирал переносицу. Выделил из потока слов: Лену интересовало, что я чувствовал вчера, на сцене. Она спросила, не испугался ли я, стоя перед большой и шумной толпой. Выпытывала (покусывая кончик тощей косички) громко ли мне аплодировали «девчонки» и понравилось ли им моё пение. Просила «подробно» описать «как всё там было». Но даже не упомянула о Сергее Рокотове, словно лидер ВИА её не интересовал.

Я уселся на диван и едва ли ни поминутно расписал девчонкам события вчерашнего вечера. Рассказал, как и когда пришёл во дворец культуры, и сколько там (к тому времени) собралось старшеклассников. Поделился впечатлениями от своих первых минут на сцене. Признался, что не на шутку волновался перед стартовой композицией. Описал свои ощущения от того, как смотрел сверху вниз на шумную толпу и чувствовал на себе десятки взглядов. Перечислил песни, которые вчера исполнил – вскользь упомянул и о «Котёнке». Сообщил, что «развлекался» только первые полчаса или час – потом уже «просто пел». Описал, как устал после концерта. Сознался, что «позорно сбежал» из танцевального зала, едва там зажгли верхний свет. Алина Волкова прислушивалась к моим словам столь же внимательно, как и Кукушкина (позабытая сигарета в её руке дымилась и тлела, угольками осыпалась в хрустальную пепельницу).

О том, что пел «Котёнка» на бис четыре раза, я не упомянул – лишь сказал, что некоторые песни меня просили исполнить повторно. В шутку пожаловался, что не получил от поклонников своего таланта ни единого «цветочка». Лена меня тут же заверила, что «обязательно» подарила бы мне «самый лучший» букет, если бы родители пустили её на танцы. Кукушкина посочувствовала мне, когда услышала о моих «дрожавших от усталости» (после концерта) ногах. Вновь и вновь с неподдельной искренностью жалела, что не слышала моё вчерашнее пение. Предсказала: теперь «девчонки в школе» будут обо мне «сплетничать». «Записочки тебе станут писать», - предположила Лена и нахмурилась. Я ответил, что «записочки» - это уже «слишком». Алина Волкова хмыкнула, но промолчала. О встрече с учащимися ПТУ я не сказал. Пока ещё не понял, как её трактовать: как стычку с хулиганами или как встречу с поклонниками.

О поэтессе Алине Солнечной ни Лена, ни Волкова вслух не говорили – молчал и я: опасался сболтнуть лишнее при Кукушкиной. Не упоминали мы с Алиной и о моём «сне». Потому что я не собирался рассказывать о нём семикласснице – хозяйка квартиры поняла это: улыбнулась мне и пожала плечами, когда Кукушкина повернулась к смело выбравшемуся из-под кресла котёнку. Пообещал девчонкам, что спою для них «пару-тройку» песен из репертуара ВИА Рокотова. Но отказался повторить весь концерт: объяснил это тем, «перегрузил» вчера голосовые связки (не признался, что у меня устала рука после сегодняшней писанины). Однако сперва потребовал у Алины «обещанные» чай и печенье. Хозяйка квартиры взглянула на Кукушкину – Лена кивнула и помчалась на кухню греть воду для чая, не спрашивая у Волковой «что, да как», словно уже освоилась в этой квартире.

Алина вернула на журнальный столик пепельницу, указала на меня пальцем и едва слышно сказала:

- Завтра. После школы.

Я кивнул.

Чай мне пришлось пить (и грызть печенье «Юбилейное»), сидя на диване – кресло и табуретку заняли девчонки. Едва только моя чашка опустела, Кукушкина принесла мне гитару. Я выполнил обещание: спел три песни. Начал со злополучной «Олимпиады-80» - удостоверился, что уже привык к нестандартному темпу её исполнения. Раньше я не пел её под гитару. Потому музыкальное сопровождение песни вышло скромным и непохожим на оригинальное. Две другие композиции выбрал по принципу «что умею» - отыграл те мелодии, к которым быстро подобрал аккорды. Не поразил слушательниц виртуозной игрой на гитаре. Но компенсировал «корявую» музыку своим старательным пением. «Котёнка» снова обошёл стороной: Кукушкина и без того пожирала меня восторженным взглядом – решил не провоцировать влюбчивую соседку-пионерку на активные действия.

Запас прочности моих голосовых связок оказался не вечным. Уже на третьей песне я захрипел. Алина Волкова тут же отобрала у меня музыкальный инструмент и сказала семикласснице, что «с него хватит» - я понадеялся, что пожалела она меня, а не гитару. Кукушкина не спорила со старшей подругой, засыпала меня словами сочувствия. Тут же вручила мне ещё одну чашку чая (теперь: невыносимо сладкого) – чтобы «лечил горло». И тут же включила режим «словесного недержания»: завалила меня и Волкову разного рода сведениями. Мы с Алиной всё больше помалкивали, обменивались взглядами. А Кукушкина сыпала на нас информацией. Я искренне удивился её способности «садиться на уши». Лена каждое утро перед школой устраивала моим барабанным перепонкам шумовой штурм. Но ни тогда, ни сейчас не повторяла уже озвученные ею раньше рассказы.

От Волковой мы ушли на закате. Лена долго прощалась с Барсиком, будто покидала его навсегда. Я поджидал семиклассницу около двери, Алина пионерку тоже не торопила. Спускались мы с Кукушкиной по ступеням в тишине: Лена над чем-то размышляла, покусывала губы. Едва мы вышли из подъезда – зажглись фонари, словно они дожидались нашего появления. На улице ещё не стемнело, но подкрашенное красным заревом небо буквально на глазах становилось всё менее ярким. Не слышал я и пения птиц. Но по двору бродила шумная ребятня, оглашая окрестности звонкими голосами. Усилился ветер: он завывал под крышами, шуршал кронами деревьев, срывал берёзовые листья и превращал их в крохотные идущие на посадку самолёты. Лена взяла меня под руку, по-прежнему молчала: будто напрашивалась на вопрос «что случилось?». Я вздохнул и озвучил его, когда мы прошли уже большую часть пути до своего дома.

Лена повернула ко мне лицо – в её глазах отразились яркие пятна фонарей.

- Я знаю, почему Алина в восемнадцать лет всё ещё учится в школе, а не в институте, - заявила Кукушкина.

Она отбросила с плеч косички. Не дождалась моего вопроса «почему?».

Продолжила:

- Это всё из-за Золотого Льва! Из-за той награды, что ей дали иностранцы. Я его видела сегодня – он здоровский! Только он не золотой, а керамический. Я подержала его в руках: Алина разрешила. Он не тяжёлый. Но красивущий!

Семиклассница мечтательно закатила глаза.

- Алина говорила, что её дважды зачисляли в первый класс, - сказала Лена. – В первый раз она не смогла учиться из-за той награды. Сперва они с мамой отправились в Венецию. А после фестиваля Алина поехала выступать по разным городам – за границей.

Кукушкина вздохнула.

- Потом у неё были выступления ещё и по всему Советскому Союзу, - сказала она. – Со своим Львом она объехала кучу городов! Представляешь? Потому Алина и не смогла учиться – она пошла в первый класс заново: на следующий год.

Девочка посмотрела мне в глаза.

- Ванечка, только ты не говори об этом никому, - попросила она. – Ладно? Алина не запрещала мне об этом рассказывать. Но я ведь понимаю: ей не понравится, если я буду болтать о ней… и о её прошлом. Ты меня понимаешь?

Лена крепко сжала мою руку.

- Пообещай, что не расскажешь никому, - попросила она.

Я сказал:

- Обещаю.

Кукушкина улыбнулась, сверкнула зубами.

- Я знала, что ты умеешь хранить тайны, - сказала семиклассница.

Но больше никакой тайны она мне сегодня не доверила. Потому что о моём умении «хранить тайны» девочка говорила, когда мы уже вошли во двор нашего дома. Где она сразу же замолчала: увидели своего отца – около автомобиля, припаркованного в десятке шагов от двери подъезда, под фонарным столбом. Кукушкин суетился рядом с приоткрытым капотом машины. Покачивал головой, бурчал под нос неразборчивые фразы и часто сплёвывал на землю (будто избавлялся от неприятного привкуса во рту). Вытирал руки о грязную тряпку. Нас он пока не видел. Но Лена при виде него вздрогнула, тот час же выпустила мою руку и отстранилась от меня на шаг в сторону. Семиклассница пугливо ссутулилась, будто надеялась спрятаться за «складками местности». Бросила на меня виноватый взгляд. Лена Кукушкина не пошла вслед за мной к подъезду – она шёпотом попрощалась и понуро направилась к своему родителю.

***

За книгой Кукушкина вечером не пришла.

***

Я вручил соседке семикласснице сборник стихов Алины Солнечной в понедельник утром: когда встретил Лену (как обычно) на лестничной площадке (запах табачного дыма я там снова не почувствовал, не увидел и окурки рядом со своей дверью). Девочка бережно приняла из моих рук потёртую книжицу. Ладонью стряхнула с её обложки пылинки, невидимые невооруженным глазом (незаметные и для глаз, вооружённых обычными очками). Пискнула: «Спасибо». Подняла на меня лицо (заметил её опухшие и покрасневшие веки – Кукушкина либо не выспалась, либо недавно рыдала). Наградила меня счастливой улыбкой. На пару секунд Лена прижала томик стихов к груди, будто соскучилась по нему. И тут же суетливо спрятала его в портфель – не занесла книгу домой. А по дороге к школе семиклассница снова приклеилась к моей левой руке и тихим голосом делилась со мной разведанными вчера тайнами.

- Алину Солнечную стали реже приглашать на выступления, когда ещё была жива её мама, - говорила Кукушкина. – Алина мне призналась, что не очень-то и расстраивалась по этой причине. Сказала, что не любила все эти «многолюдные сборища». И шла на них только потому, что они радовали маму – той нравилось, когда люди нахваливали её дочь.

Лена мечтательно улыбнулась.

- Представляешь, Ванечка, - сказала она, - Алину раньше чуть ли ни каждую неделю куда-то приглашали – после того, как напечатали её первую книжку. Она то выступала на поэтических вечерах, то читала свои стихи для радио, то снималась в телепередачах. Ей каждый день приходили письма от поклонников – со всей нашей большой страны!

Кукушкина покачала головой.

- Алина рассказывала, что иногда почтальон приносил письма ей прямо домой. В мешке! Потому что все конверты не помещались в почтовый ящик. Представляешь? Люди писали, что им нравились её стихи. Писали, что они ею очень гордились. И гордились тем, что такая талантливая девочка жила именно в нашей стране: в Советском Союзе.

Лена вздохнула.

- Алина говорила, что очень уставала на всех этих выступлениях, - сказала она. – Наверное, так же, как и ты после вчерашнего концерта. Она рассказывала, что очень радовалась, когда получила Золотого Льва. Но часто плакала, когда они с мамой потом ездили по загранице: Алина тогда во многих городах читала со сцены свои стихи.

Моя спутница замолчала, когда с нами поравнялась группа шумных пионеров. Она словно заподозрила, что те подслушивали её рассказ. Кукушкина посмотрела на мальчишек, нахмурила брови. Я заметил, что в её косичке застрял яркий жёлтый берёзовый лист. Но не убрал его: уж очень колоритно он смотрелся в волосах семиклассницы.

Сбавил шаги – парни с разноцветными портфелями быстро «ушли в отрыв».

- Алина мне рассказала, что училась в пятом классе, когда её в последний раз позвали сниматься в кино, - продолжила Кукушкина. – Я не смотрела тот фильм. Алина сказала, что получился он не очень интересным, и что роль у неё там была совсем маленькая. Но я бы всё равно глянула его. Жаль, что по телеку его не показывают.

Она дёрнула плечом.

- Алину целый год не приглашали ни на какие выступления – перед тем, как умерла её мама, - сообщила Лена. – Потому что Алина уже не выглядела маленькой девочкой – так говорила её бабушка. Бабушка считала, что людям нравилось смотреть на милого и очень одарённого маленького ребёнка. А потом Алина подросла – резко вытянулась, перестала быть «милой» и «маленькой».

Кукушкина хмыкнула.

- Я только не понимаю, - сказала она, - причём здесь её рост? Какая разница: высокая она была или низкая? Ведь стихи же остались прежними! Даже лучше стали! Ванечка, я правду говорю! Алина прочла мне несколько своих стихотворений – из тех, что пока не печатали в книжках. Они замечательные! Тебе бы они тоже понравились! Только… они грустные.

Лена заметила в своей косе берёзовый лист – безжалостно выдернула его из волос, бросила на асфальт.

- Алина написала их уже после маминой смерти, - сообщила Кукушкина. – Она сказала, что с тех пор она сочиняла только такие стихотворения. Сказала, что после маминых похорон у неё… это… не было поводов для веселья. После тех похорон к ней несколько раз приходили люди из разных газет и журналов. Но их не интересовали её стихи: они расспрашивали Алину о маме.

Девочка вдруг яростно пнула попавшийся нам на пути камень – тот будто крохотное пушечное ядро улетел в кусты.

- А потом какой-то гад написал в газете, что Алина никогда не сочиняла свои стихотворения, - продолжила Лена. – Он придумал, что это Алинина мама писала стихи вместо своей дочери. Представляешь? Он назвал Алину Солнечную вруньей. Сказал, что она вместе с мамой обманывала всю страну! Ванечка, я не понимаю: почему этому человеку разрешили такое написать? Ведь это же неправда!

Ещё один небольшой камень умчался на встречу со стволом сосны – с глухим стуком он ударился о сосновую кору. Шагавший впереди нас октябрёнок вздрогнул, обернулся, испугано посмотрел на заросли у дороги. С ветки сосны вспорхнула ворона и, возмущённо каркая, улетела в направлении первой школы.

- Ты представляешь, Ванечка?! – сказала Кукушкина. – Этому обманщику многие поверили! Читатели той газеты писали Алине злые письма. Очень много писем! Они там обзывали её по-разному. Ругали её маму! Грозили, что Алину посадят в тюрьму. Рассказывали, что сожгли книги с её стихами. И даже обещали её поколотить! Правда! Так и было! А кто-то даже пришёл и исписал плохими словами дверь её квартиры!

Девочка судорожно вдохнула, словно задыхалась от обиды или возмущения.

- Алина сказала, что во враньё того человека поверили даже её одноклассники! – произнесла Лена. – Она мне не жаловалась на них, нет. Но… я сама представила, как трудно ей стало ходить в школу. И как неприятно было каждый день слышать оскорбления. Бедная Алиночка! И всё из-за какого-то пакостного вруна! Отлупить бы его хорошенько! И посадить в тюрьму навсегда – за враньё!

Кукушкина махнула портфелем.

- Не представляю, как Алина вытерпела там: так долго! – сказала она. – Ей следовало раньше уехать из Москвы. А не ждать, когда исполнится шестнадцать лет. Она правильно сделала, что записала в паспорт бабушкину фамилию. Теперь ей не смогут писать. Так ведь, Ванечка? Из старой фамилии можно просто сделать… этот… псевдоним. И подписывать новые стихи, как и раньше: Алина Солнечная.

Мы с Леной неспешно прошли вдоль деревянной школьной ограды, подошли к распахнутым воротам. Кукушкина не выпускала мою руку. Но уже не посматривала на встречных сверстниц свысока, с плохо скрываемым превосходством. Сегодня она даже не улыбалась: всё ещё пребывала под впечатлением от своей вчерашней беседы с Алиной Волковой. Я придержал Лену – мы пропустили вперёд торопливых пионеров (те протопали к дверям школы подобно отряду рабочих муравьёв). Девочки с красными косынками больше не прожигали нас взглядами: наша парочка уже примелькалась, не вызывала у пионерок прежнего любопытства. Зато я поймал на себе взгляд парочки комсомолок из десятого «Б» класса. Девчонки разглядывали меня с нескрываемым интересом: будто прикидывали, пригоден ли я для замужества. Моё подмигивание дамочек не смутило и не оскорбило – они мне приветливо улыбнулись.

- Ванечка, смотри! – сказала Кукушкина.

Она дёрнула меня за руку, словно нарочно отвлекала от разглядывания старшеклассниц (те одарили семиклассницу недовольными взглядами). Лена указала на школу. Показывала она не на вход, рядом с которым толпились школьники. И не на хорошо мне знакомый баннер со слоганом «Слава КПСС!» (тот всё ещё не выгорел от солнечного света, выглядел, как новый).

Я проследил направление, куда смотрел кончик указательного пальца Кукушкиной. Увидел надпись на серой стене, написанную красивым ровным почерком (на полтора метра ниже прославлявшей партию лозунга). Пробежался взглядом по нарисованным белым мелом буквам. Поправил очки (тряхнул дипломатом, где лежала сменная обувь). Хмыкнул.

- Котёнок, я люблю тебя! – прочла Лена Кукушкина.

Девочка посмотрела на меня.

Сказала:

- Как это мило! Правда, Ванечка? Интересно, кто такой этот котёнок?