Котёнок. Книга 1

Глава 1

Дверной звонок не умолкал – дребезжал настойчиво, будто неизвестный гость будил спящих.

Но я не спал – мне так казалось. Хотя и допускал, что ошибаюсь: всё, что я видел вокруг себя, больше походило на сон – не на реальность. Потому что реальность (в моём представлении) была иной. В ней не было оклеенных дешёвыми обоями стен давно позабытой комнатушки в трехкомнатной рудогорской квартире. Не было этих густых елей и высоких сосен, что покачивали сейчас ветвями за окном. Не было старенького холодильника в кухне и лампового телевизора в гостиной. Моей настоящей реальностью было тускло освещённое помещение отделения интенсивной терапии в больнице Нижнего Новгорода, привычная боль в теле (уже не имевшая одного, конкретного источника) и гул аппарата искусственного дыхания.

Но дребезжание звонка не походило на шум медицинских аппаратов. А урчание в пустом желудке не имело ничего общего со ставшей мне за год привычной болью. Всё не пропадал и островок карельской тайги за кухонным окном, куда я уже около четверти часа заворожено смотрел, силясь осознать произошедшую со мной сегодня метаморфозу. Боли не ощущал. Ноги не дрожали и не подгибались в коленках. Но усталость не исчезла. Пусть она и не была физической. Её я по-прежнему чувствовал даже здесь: в этой новой реальности, в этом медикаментозном сне или в этом наркотическом видении (чем бы ни была квартира моих родителей в городе Рудогорске Карельской АССР образца тысяча девятьсот восемьдесят первого года).

«Кого это там принесло?» - подумал я. Не получил ответ.

Взглянул на покрытые мелкими царапинами наручные часы «Слава» (подарок родителей на мой двенадцатый день рождения). «Вспомнил», что мама вернётся с работы лишь вечером, а отец уже два месяца, как уехал в Первомайск. Я иронично усмехнулся: отреагировал на собственные мысли. Потому что не понимал, как реагировать на них иначе. Ведь я знал: мои родители умерли. Я хорошо помнил, как чуть больше года назад в последний раз приходил к их могилам на Верхнем кладбище в Первомайске. И в то же время… не сомневался: мама придёт с работы в начале шестого – принесёт хлеб, мы вместе будем ужинать картошкой с жареными грибами (в прошлое воскресенье я насобирал ведро подосиновиков – около озера).

Подумал: «Всё так и было. Папа уехал в июле. Мы с мамой свалили отсюда только в ноябре».

Вспомнил, как тридцатого августа ходил за грибами. И то же время: как пятого ноября тысяча девятьсот восемьдесят первого года мы уехали из Рудогорска навсегда: вернулись в родной Первомайск. У деда (маминого отца) в начале того года сильно пошатнулось здоровье – ехать к нам в Карельскую АССР он отказался. Зазывали нас обратно и папины родители. Отцу предложили хорошую должность по предыдущему месту работы – папа и уехал первым: «на разведку». К первому ноября нашлась в Первомайске работа и для мамы. Вот только обмен квартиры затянулся до середины следующего тысяча девятьсот восемьдесят второго года (полгода мы теснились в доме деда – без центрального отопления, с «удобствами» во дворе).

Пронзительный зов звонка не позволил мне углубиться в воспоминания.

- Слышу, слышу, - пробормотал я. – Сейчас открою.

Побрёл в прихожую.

По пути к входной двери не удержался – снова заглянул в зеркало. И опять увидел там круглолицего давно не стриженого очкарика (юношу – не взрослого мужчину, которого я привык видеть в зеркале). Долго на него не любовался: трель дверного звонка твердила, что явились гости. Я ладонью пригладил растрепанные волосы, поправил очки (те сползли едва ли не к кончику носа). Заправил в брюки «любимую» зелёную рубашку: купил её летом в Ленинграде (тот пока не стал Санкт-Петербургом). Пошаркал старенькими отцовскими тапками по полу – добрался до входа в квартиру. Руки привычно щёлкнули замком – я запоздало сообразил, что не посмотрел в «глазок».

«Надеюсь, это не Мосгаз», - подумал я.

Резко распахнул дверь.

Гость вновь потянулся к кнопке звонка. Но не нажал на неё – замер при виде меня. Точнее, это была гостья: невысокая девица примерно моего нынешнего возраста.

«Алина Волкова, - «вспомнил» я имя этой девчонки. – Мы с ней уже второй год сидим на уроках за одной партой. Сегодня она опоздала на первый урок…»

Вздохнул.

Разглядывал гостью – внешне спокойную и словно сонную (такой она мне и запомнилась).

«Лучше бы мне приснились родители…» - промелькнула мысль.

- Привет, - сказал я.

Выдал реплику – замолчал.

Смотрел на бледное, будто слегка выцветшее на солнце лицо девчонки. Рассматривал «холодные» голубые глаза, присыпанные веснушками нос и скулы, подборок с ямочкой, белую полосу шрама на правой брови. Взглянул на собранные в «конский» хвост густые насыщенно рыжие волосы (с оранжево коричневыми нотками). Прошёлся взглядом по короткой болоньевой куртке, из-под которой выглядывало коричневое школьное платье. Посмотрел на голые порозовевшие от холода коленки и на туфли-лодочки. Отметил, что Волкова вовсе и не «страшненькая», как я считал тогда – в школьные годы. Должно быть, со временем мои понятия о женской красоте изменились. «Или я с возрастом поумнел».

Девчонка гипнотизировала меня взглядом.

Я охотно поддался на гипноз: замер, молчал.

- Здоровались уже, Крылов, - произнесла Алина.

Говорила она тихо и словно нехотя – с лёгкой хрипотцой в голосе.

- Вот, держи, - сказала Волкова.

Протянула мне небольшой чемодан с блестящими серебристыми «защёлками». «Память» опознала в нём мой школьный «дипломат».

- Снежка велела тебе отнести, - сказала Алина.

Она устало вздохнула – будто намекнула, что не обрадовалась этой просьбе.

«Снежка – Галина Николаевна Снежная, - подсказала мне «память». – Наша классная руководительница. Приняла наш класс в прошлом году. Ведёт уроки литературы. Жена директора школы».

Глаза Алины блеснули подобно двум льдинкам.

Девчонка тряхнула дипломатом (внутри того громыхнуло, словно в погремушке).

- Бери, чего смотришь?! – сказала Волкова.

Я вспомнил, что ушёл сегодня из школы с пустыми руками. «Память» услужливо подсказала, что явился я туда «утром» с вот этим самым коричневым дипломатом («голландским» из «настоящей кожи»), подаренным мне полгода назад родителями в честь получения паспорта. Дипломат я оставил «сегодня» в кабинете русского языка и литературы, откуда ушёл посреди урока. Буркнул преградившей мне путь к выходу женщине грозное «отвали». Тогда я не понимал, что происходит. Впрочем, мало в чём разобрался до сих пор. Только теперь я «сообразил», что забыл в школе не только дипломат с тетрадями и учебниками – ушёл и без уличной одежды, которую утром повесил в школьном гардеробе.

«Я позабыл в школе одежду – сюрреализм какой-то… или бред сумасшедшего», - подумал я.

Послушно перехватил у Волковой холодную ручку дипломата.

Спросил:

- А куртка где?

Алина нахмурилась – шрам на её правой брови стал тоньше.

- Что? – переспросила девчонка.

- Я куртку в школе оставил.

- И что с того?

Я не заметил в глазах Волковой ни иронию, ни насмешку.

Махнул рукой.

- Ладно, - сказал я. – Забей. Одежду завтра сам заберу. После уроков.

Мысленно повторил: «После уроков…»

Фразочка показалась мне нелепой.

Я покачал головой.

- Спасибо за чемодан, Волкова.

Встряхнул дипломатом.

Алина повела плечом.

- Снежке спасибо скажешь, - ответила девчонка. – Это она меня попросила.

«Снежке…»

- Обязательно скажу, - пообещал я.

Волкова вздохнула.

- Зря ты ей сегодня нагрубил, - сказала девчонка. – Галочка на тебя обиделась.

Говорила она тихо, без заметных эмоций.

Я пожал плечами.

- Переживёт.

- Переживёт, - согласилась Волкова.

Кивнула.

- Снежка переживает за тебя, Иван, - сказала Алина. – Спрашивала у меня, что с тобой случилось.

Уголки её губ дрогнули, будто Волкова попыталась улыбнуться (безуспешно).

- А я разве знаю? – сказала Алина.

Девица покачала головой.

- Странный ты сегодня, Крылов, - сказала она. – С урока-то ты зачем ушёл?

Я развёл руками.

- Устал.

Громыхнул содержимым дипломата.

Девчонка хмыкнула.

- Устал он…

Выдержала паузу и добавила:

- Бывает.

Мне почудилось, что девица повеселела – Алина будто сбросила с плеч тяжкий груз.

- Ну… тогда я пошла, - сообщила она. – Счастливо оставаться, Крылов!

- И тебе не хворать, Волкова, - произнёс я.

Алина резво развернулась – махнула похожими на лисий хвост волосами, застучала каблуками по ступеням.

Я проводил её взглядом. Прикрыл дверь и вновь подошёл к висевшему на стене в прихожей ромбовидному настенному зеркалу. Заметил на стеклянной поверхности несколько блестящих наклеек. Но не разглядывал их. Сосредоточил внимание на взъерошенном пареньке в больших уродливых очках. Тот смотрел на меня из зеркала настороженно (будто тоже не верил, что является моим отражением), устало. Я поправил средним пальцем широкий пластмассовый «мост», придвинул его к переносице. Круглолицый очкарик проделал то же действие: поправил очки. Или он показал мне неприличный жест? Я покачал головой (и моё отражение проделало то же самое).

«Настоящий ботаник, - подумал я. – Неужто я таким и был?»

Повернул голову: сперва вправо, потом влево. Полюбовался на нос с маленькой горбинкой и острым кончиком – небольшой, не совсем такой, к какому я привык (пока не побывавший в автомобильной аварии). Оскалил зубы – белые, ровные, крупные: «настоящие». Хмыкнул. Парень в зеркале походил на моих сыновей: больше на старшего. И, без сомнения, был точной копией меня – того меня, что остался лишь в воспоминаниях и на фото в школьном выпускном альбоме. Я взглянул на большие и толстые губы («от уха до уха», как говорили мои жёны) и на широко открытые темно-карие глаза. Приподнял очки… но тут же вернул их на прежнее место: без помощи толстых линз я сейчас видел лишь чуть дальше кончика своего носа.

- Круглая морда, огромный рот, - пробормотал я. – Не человек, а очкастый смайлик.

Ухмыльнулся – моё отражавшийся в зеркале иронично скривило губы.

- Буратино, блин…

Я покачал головой. Подумал, что у моего юного тела нашлось и преимущество перед прошлым, постаревшим: явное, заметное. И даже несколько. Во-первых, тот парень, что виделся мне в отражении, не походил на шестидесятилетнего «старикашку» (так я себя величал в больнице). «Ему шестнадцать лет», - всплыла в памяти подсказка. Я вспомнил, как полгода назад получил свой первый паспорт: гражданина Советского Союза. И в то же время не сомневался, что сменил за свою жизнь уже несколько паспортов. В моём последнем паспорте (гражданина Российской Федерации) красовалась фотография сорокапятилетнего мужчины с залысинами и «мешками» под глазами – постаревшим вариантом парня, что смотрел на меня сейчас из зеркала.

Снова оценивающе взглянул на свою заправленную в штаны рубаху (с приколотым к карману комсомольским значком), на плохо отутюженные брюки. Промелькнула мысль, что этот мой наряд (и очки в придачу) будто извлекли из «дедушкиного» сундука для фотосессии в стиле «ретро». «Но никакой инвалидной коляски», - подумал я. Отметил, что мои ноги не казались мускулистыми, но они двигались – не походили на толстые неподвижные макаронины (как в реальности). Я не удержался, подпрыгнул на месте: снова проверил, как слушались моих команд ноги. Вспомнил, как легко они несли меня к дому, а потом и по ступеням на пятый этаж. «Что там нести-то: кожа, да кости», - подумал я.

Поправил очки. И мысленно добавил: «Теперь ещё и слепой, как крот». Вспомнил, что первые контактные линзы я приобрёл только в середине девяностых годов. А откорректировал зрение уже в двухтысячных. Повертел головой: прикинул, что должен делать в этом своём видении (не представлял, сколько времени в нем пробуду, прежде чем очнусь в больнице… если вообще очнусь, конечно). Из прихожей я видел все три комнаты. Уже прошёлся по ним (когда вернулся из школы) и полюбовался на ковры на стенах, на мешанину из разноцветной мебели (часть обстановки мы привезли сюда из Первомайска, часть шкафов и пару диванов докупили уже в здесь, в Рудогорске).

- Ну… и что дальше? – сказал я.

Вошёл в свою комнату, бросил на кровать дипломат (не заглянул в него: не испытал такое желание). Снял со стены новенькую гитару («Купил её этим летом в Ленинграде»). Вспомнил, что в молодости так и не научился на ней играть: инструмент уже в этом в ноябре «погиб»... «погибнет» при перевозке в Первомайск (превратится в гору щепок). Новый инструмент ( Gibson J-35) мне подарил старший сын – через год после того, как я стал неходячим инвалидом. Жизнь для меня тогда замедлилась (в то время мне казалось, что она и вовсе замерла). Но «Гибсон» отвлекла меня от грустных мыслей. И показала, что я напрасно не взял гитару в руки раньше (те три месяца, что ленинградская гитара пылилась на фоне ковра – не в счёт).

В брюках и в рубашке я улёгся на кровать – пристроил музыкальный инструмент на животе. Приласкал руками струны – те застонали, будто пожаловались на жизнь. Я угомонил их жалобы – уже через пару минут струны заплакали в унисон со звучавшими у меня в голове нотами. Не мучил гитару долго: сразу понял, что держал в руках далеко не «Гибсон». Проверил работу пальцев – сыграл разминочный этюд. Отметил, что ленинградский музыкальный инструмент вполне соответствовал моим нынешним умениям. В этом своём видении я не только научился ходить и снова потерял зрение – мои пальцы двигались непослушно, будто никогда прежде не касались струн.

Однако этюд я проиграл – не идеально, но вполне сносно (для новичка – ведь в этом сне-видении-реальности я и был «новичком»). Накрыл струны ладонью – гитара замолчала. Потом вновь оживил струны и исполнил композицию посложнее: лежать в тишине мне не понравилось. Отметил: отвратительно исполнил. Хмыкнул – проиграл мелодию вновь: на этот раз добился узнаваемого звучания. Пальцы будто пробуждались от долгой спячки: медленно, но обретали гибкость, твёрдость и уверенность. Я позволил им работать самостоятельно. Лишь прислушивался к звучанию нот (часто – «фальшивому»). Музыка чуть отогнала усталость – ту усталость, что накопилась во мне за проведённые в больнице месяцы.

Я прекрасно помнил, как меня везли в отделение интенсивной терапии (в очередной, но в последний раз). И даже сам себе сейчас назвал дату того события: «Семнадцатого ноября». Воскресил в памяти мысли и желания, что вертелись тогда у меня в голове. Я хотел в тот день, чтобы «всё закончилось» (так или иначе); и уже не верил, что покину когда-либо больницу (даже в инвалидном кресле). Вспомнил я и как провалился в беспамятство. И как потом вдруг открыл глаза и увидел ярко освещённое помещение, большие окна (за которыми рассмотрел затянутое облаками небо) и людей (больше двух десятков подростков и светловолосую женщину – без медицинских масок и белых халатов).

Наверняка бы вспомнил, что не умел ходить – если бы в тот момент я хоть на минуту задумался. Но резкая смена обстановки будто помутила мой разум. Я вскочил на ноги (сам, без посторонней помощи) – привлёк к себе внимание сидевших за столами людей. Сейчас я вспомнил, что подростки зашумели, взбудораженные моей выходкой. Тогда же я не обратил на этот факт внимания. Мне будто не сиделось на месте. Я понял, что очнулся не в больнице. И что вокруг меня не больные и не медперсонал. Зажмурился от яркого света, мазнул ладонью по лицу – не нашёл там ни маски, ни трубок. Почувствовал, как пугливо заметалось в груди сердце (хотя дышал я легко: вдох, выдох…). Взглядом отыскал выход из комнаты; и устремился к двери.

Я извлекал из струн ноты – прокручивал в памяти те мгновения, когда уходил сегодня из класса. Вспомнил маску удивления на лице Снежки. Тогда я не узнал свою бывшую… нынешнюю классную руководительницу. Нагрубил ей – об этом мне напомнила и Алина Волкова. Я сообразил, что очутился в рудогорской школе, лишь когда шёл по смутно знакомым коридорам. Тогда я и отправил в свою память запрос: «Где я?» Тут же «получил» чёткий адрес: «Карельская АССР, город Рудогорск, улица Первооткрывателей, дом один: в первой средней общеобразовательной школе». Подумал, разглядывая смутно знакомые интерьеры: «Какое сейчас число?» И тут же «вспомнил»: «Второе сентября тысяча девятьсот восемьдесят первого года».

Гитара сфальшивила – я заново повторил проигрыш, добился не идеального, но сносного звучания нот. Под звуки незамысловатой мелодии вновь предался воспоминаниям о том, как на своих ногах (не в инвалидном кресле) выскочил сегодня из школы на улицу: очень спешил туда, где светило солнце, где покачивали ветвями деревья – пока не закончилось действие лекарств. Торопился хотя бы во сне насладиться вновь обретённым умением ходить. Я помнил, как сегодня двумя руками толкнул застеклённую дверь, вдохнул полной грудью свежий воздух (уловил в нём аромат прелой листвы и мокрой древесной коры) и увидел перед собой небольшую заасфальтированную исписанную белым мелом площадь.

Узнал её: здесь «вчера» (первого сентября) проходила торжественная линейка в честь Дня знаний. Я замер около школьной двери, запрокинул голову – взглянул на вершину флагштока, где трепыхалось на ветру полотнище красного флага (различил на нём золотистую звезду и того же цвета скрещённые серп и молот). Пальцем поправил очки – флаг не исчез и не сменил цвет. Я повернул голову, посмотрел на украшавший стену школы ещё не выгоревший на солнце баннер (с всё теми же серпом и молотом). Прочёл: «Слава КПСС!» Подумал, что школьное руководство разместило рядом с главным входом не самый уместный слоган ко Дню знаний. «Как и тогда, в начале десятого класса», - отметил я.

Струны всё более охотно откликались на ласки моих пальцев. Память активно сыпала воспоминаниями: о том, как от школы я рванул к своему бывшему (а в этом видении – нынешнему) дому. На двери «своего» подъезда я не увидел домофон. А у входа в подъезд я не нашёл намёков на «советскую действительность». Зато множество этих «намёков» обнаружил уже за дверями. Советские граждане и в моём видении остались верны своим привычкам. Надписи на стенах погрузили меня в эпоху. Помимо стандартных и «вечных» фраз я прочёл проклятия в адрес ненавистных империалистов, ознакомился с именами и предпочтениями жильцов подъезда. Но не встретил восхвалений в адрес КПСС и конкретных вождей партии.

Взобрался на пятый этаж – легко и быстро. Ключ от квартиры нашёл у себя на груди: тот висел на тонком текстильном шнурке (поначалу я подумал, что мою кожу на улице холодил нательный крест – о ключе вспомнил не сразу). Замок не доставил мне проблем. Я распахнул пластиковую (совсем не советскую) дверь и шагнул в прихожую – не тесную, но и не просторную (толпа гостей в такой бы не поместилась). Хлопнул ладонью по выключателю на стене (будто по привычке). Сощурил глаза из-за яркого света. Вдохнул витавший в воздухе приятный аромат женского парфюма. «Climat от Lancome – мамины духи», - подсказала тогда память. И тут же я «вспомнил», что мама вернётся с работы только под вечер – «обед и ужин в холодильнике».

Музыка смолкла: мои руки неподвижно застыли – после того, как я подумал о том, что скоро… увижу маму. «Второе сентября», - мысленно повторил я. Отправил в память «запрос» на точное время маминого «сегодняшнего» возвращения с работы. Взглянул на циферблат часов и тут же отложил гитару. Память подсказала: мама сегодня придёт рано. Не как обычно: она отпросилась с работы. Стрелки подсказали, что в прихожей вот-вот щёлкнет замок, приоткроется дверь… Я не удивился столь точному предсказанию: не успел. Потому что услышал шум и вскочил с кровати. Не вспомнил о том, что уже пятнадцать лет не умел ходить – рванул из комнаты. И увидел знакомое, молодое и такое родное лицо.

- Мама… - произнёс я.

- Здравствуй, сынок, - услышал в ответ. – Бери сумку – неси её на кухню…

***

Спать я отправился после полуночи – уставший (уже физически), но счастливый.

Случилось это после того, как мама уснула.

Я долго ворочался на кровати: вновь и вновь воскрешал в памяти события сегодняшнего вечера. Вспоминал мамин смех; а ещё: её рассказ о разговоре с папой (папа позвонил ей рано утром) и об её обещании, что скоро мы отправимся к отцу в Первомайск. Подумал, что мамин голос – лучшая мелодия для моих ушей (такую не озвучила бы даже «Гибсон»). Я улыбнулся: снова пробудил воспоминания о том, как удивилась мама моему стремлению поухаживать за ней за столом и перемыть грязную посуду. Мама повторила мне вечером недавние слова Волковой о том, что я сегодня «странный». Хмыкнул. Вспомнил, что обещал накормить маму завтраком – перед тем, как она завтра отправится работать, а я пойду учиться…

«Учиться…» - мысленно повторил я.

Подумал, что если моё «видение» не закончится «сегодня», то «завтра»…

«А что будет завтра?» - сам у себя спросил я.

Мне показалась абсурдной мысль о том, что утром я пойду в школу. Представил, как отутюжу брюки (не сделал это вечером), надену свежую рубашку, соберу в дипломат учебники и тетради (память подсказала «завтрашнее» расписание уроков). «И… что потом?» - подумал я. Представил себя за школьной партой (но почему-то не шестнадцатилетнего – того «старикана», что смотрел с фотографии на странице моего паспорта РФ), усмехнулся. Вообразил, как буду тянуть на уроках руку, решать примеры и заучивать стихотворения. Представил себя на уроке физкультуры: в чёрных шортах и белой футболке. Прикинул, как буду списывать «домашку» у всегда молчаливой соседки по парте – у Алины Волковой.

Потёр уставшие за день глаза.

- Бред какой-то, - пробормотал я.

Зевнул.

С рассуждений о школе я вдруг переключился на воспоминания об Алине Волковой. Воскресил в памяти наш с ней сегодняшний недолгий разговор. Вспомнил… её порозовевшие от холода коленки. Улыбнулся. Задумался вдруг: «А что я вообще помню о своей однокласснице?» Я нашёл в «каталоге» воспоминаний не так уж много сведений об этой девчонке. Припомнил, к примеру, что за одну парту нас с Волковой усадила Снежка – в начале прошлого учебного года. Отметил, что мало общался с Алиной: соседка по парте не отличалась разговорчивостью. Вне школы я её не часто встречал – лишь случайно: Алина редко посещала внешкольные мероприятия. Знал, что училась Волкова хорошо: без троек…

Нахмурился.

Потому что нашёл в своей памяти и кое-что поважнее, чем оценки Волковой.

Я приподнялся на локтях – подо мной жалобно скрипнули пружины кровати.

Сообразил, что четвёртого сентября у Алины день рождения. Послезавтра Снежка её поздравит (перед уроком литературы, во всеуслышание). Сейчас я чётко вспомнил этот момент. Как и то, что мои одноклассники словно и не заметят поздравление классной руководительницы – не присоединят к ним свои пожелания.

Нашёл я в своих воспоминаниях и другое событие. Вспомнил, что десятого сентября тысяча девятьсот восемьдесят первого года Алина Волкова погибла. Она выпала из окна пятого этажа – умерла в машине скорой помощи по дороге в больницу. Случилось это через три дня после того, когда мы с классом ходили в поход к озеру.

«Точнее, она пока не выпала, - подумал я. – А только выпадет – в следующую среду».

А вслух произнёс:

- Десятого сентября…

Глава 2

Утром я проснулся за четверть часа до того, как задребезжал будильник.

Поднялся не сразу – лежал на кровати неподвижно, шарил взглядом по комнате (по той самой, что в рудогорской квартире – не по больничной палате). И «переваривал» тот факт, что во сне увидел сон.

Отчётливо помнил: этой ночью мне снилось, что я вместе с сыновьями прогуливался по Музею космонавтики в Москве. Причём, видел главную странность этого воспоминания не в том, что оба моих мальчика были в моём видении примерно одного возраста, будто двойняшки (я держал их за руки, как малышей). И не в том, что разговаривали они, как те взрослые и уже неюные мужчины, которые примерно раз в месяц проведывали меня в больничной палате в Нижнем Новгороде. Удивило, что я спал, и при этом смотрел сновидения. Ведь… спал? Вчера я не сомневался, что моё пребывание в Рудогорске тысяча девятьсот восемьдесят первого года было лишь медикаментозной галлюцинацией.

«А что… если нет?» - мысленно процитировал я слова песни.

Ударил ладонью по кнопке на истерично затрезвонившем будильнике.

В комнату заглянула мама.

- Ваня, пора вставать, - сказала она. – Завтрак уже на столе.

***

Третье сентября тысяча девятьсот восемьдесят первого года (как и в прошлый раз) началось для меня с плотного завтрака: мама проснулась раньше, чем я, и испекла оладьи.

Мы сидели за кухонным столом. Я не отводил взгляда от маминого лица. Слушал мамины наставления о том, чем именно должен сегодня пообедать. Жадно глотал свежую выпечку, будто голодал до сегодняшнего утра не меньше недели. Не вспоминал о диете и о запрете на «мучное и сладкое». Потому что снова полюбовался в зеркало на своё очкастое отражение, когда перед завтраком чистил зубы. «Какая для меня сейчас может быть диета? - мысленно удивлялся я, поглядывая на свои тощие ноги с острыми коленями. – Мне есть нужно, как не в себя. И делать зарядку, чтобы превратиться из задохлика в человека». Макал оладьи в черничное варенье, шумно запивал их горячим чаем.

И всё больше помалкивал: не пугал маму своим «странным» поведением – лишь изредка в ответ на мамины слова кивал головой и улыбался. При этом мысленно настраивал себя на поход в школу. Потому что решил: во сне я поглощаю оладьи или наяву – это не так уж важно. Но на уроки я сегодня пойду. Не потому что соскучился по одноклассникам. И не для того, чтобы получить знания и подготовиться к выпускным экзаменам. А чтобы не расстраивать маму. Я хорошо помнил, как легко она «пускала слезу» (мама всегда была впечатлительной). Ни в зрелом возрасте, ни будучи подростком, я не любил, когда мама плакала. И не хотел снова пережить подобную сцену даже в медикаментозной галлюцинации.

Мама попрощалась со мной, поцеловала меня в щёку и убежала на работу. Доедал я оладьи в одиночестве. Посматривал в окно на затянутое серыми тучами небо, на сосны и ели, следил взглядом за гонявшимися друг за другом по ветвям деревьев белками. Вспоминал о том, что в нашей первомайской квартире не было подобного вида из окна (там окна выходили на шумную проезжую часть). Размышлял, что буду делать, если проснусь в Рудогорске и завтра, и послезавтра. В голове вертелась мысль: «Что если я теперь здесь навсегда?» Я помнил, что уже не надеялся вернуться из больницы домой. Но и не предполагал тогда, что снова окажусь в этом затерянном в карельской тайге среди озёр и болот городе (да ещё и в далёком прошлом).

- Ладно, - сказал я, отодвинул пустую чашку. – Хватит жевать сопли, Ванюша. Помни: ты теперь ученик средней школы. В ближайшие полчаса тебе нужно собрать портфель. И погладь нормально свои брюки – не позорься в штанах с двойными стрелками! Будешь сегодня гладить, как в старые времена: с мокрой марлей.

Ухмыльнулся.

- И кстати, Ванюша! – добавил я. – Не забудь перед уроками написать домашку. Потому что вчера ты о ней не вспомнил. Можно, конечно, списать её у Алины Волковой. Но это позорно… для тебя, человека с высшим образованием. Ведь ты справишься с детскими примерами самостоятельно? Не позорь мою седую голову.

***

До школы я добирался быстрым шагом. Не потому что опаздывал на уроки. А потому что сентябрь в Рудогорске был вполне осенним месяцем. Капли росы блестели на листве черничных и брусничных кустов в лесочках вдоль дороги. Ветер приносил холодный воздух со стороны так и не прогревшегося за лето озера, на берегу которого расположился город. Мрачное небо грозилось обрушить мне на голову капли дождя. Но пар изо рта не вылетал – и на том спасибо. «А в Первомайске сейчас солнечно, - подумал я. – Мы там обычно купались в реке до начала октября». Втянул в плечи голову – спрятал от ветра шею. Моя куртка вчера осталась в школе. Пиджак я не надел. Мою спину и живот сейчас согревала лишь тонкая ткань рубашки и мысли о горячем чае. А сердце грел приколотый к нагрудному карману комсомольский значок.

Главной особенностью Рудогорска я всегда считал его необычную для Советского Союза архитектуру (город в прошлом десятилетии спроектировали и построили финские строители). И то, что пяти- и девятиэтажные жилые дома Рудогорска с двух или даже с трёх сторон окружала настоящая тайга (в которой росли ягоды и грибы, бегали зайцы и белки). Летом (во время долгого полярного дня) здесь едва ли не круглосуточно светило солнце. А долгими зимними ночами город днём и ночью блистал яркими огнями фонарей. Зимы здесь всегда случались снежными. Весна обычно плавно перетекала в осень. Лето тоже ежегодно наступало – часто лишь календарное. Жара в летние месяцы случалась редко. Местные поговаривали, что лето в городе… бывает. И обязательно добавляли: «Вот только я в этот день работал».

Свежий ветерок пригладил на моей голове волосы – напомнил, что нужно подстричься. Я ещё на углу своего дома влился в многоголосый поток школьников. Вышагивал по едва ли не идеально ровному асфальту тротуара (финны хорошо строили) и наблюдал за тем, как к зданию школы спешили наряженные в одинаковую школьную форму дети. Разглядывал мальчишек, щеголявших по улице в синих куртках и брюках. Посматривал на девчонок, у которых из-под разноцветных болоньевых курток выглядывали коричневые подолы платьев. Здесь и там видел яркие алые пятна пионерских галстуков; замечал на одежде детей блеск октябрятских и комсомольских значков. Вместе с группой старшеклассников прошёл через гостеприимно распахнутые деревянные ворота. Совсем уж черепашьим ходом добрался до дверей школы.

Увидел: группа пионеров с повязками дежурных на руках преграждала путь выстроившимся около входа в школу ученикам. Останавливали даже старшеклассников. Дежурные по школе проверяли у школьников наличие сумок со сменной обувью.

- Сменка где? – спросила у меня черноволосая пионерка (ученица шестого или седьмого класса).

Она сверлила меня взглядом – исподлобья.

Я указал рукой на свои до блеска начищенные туфли.

Заявил:

- Сменка уже на мне. Неужели не видишь?

Пионерка нахмурилась. Скосила взгляд на «прикрывавшего» группу дежурных завуча (та застыла неподалёку от школьных дверей, сонно посматривала на заходивших в школу детей). Покачала головой.

- Сменку нужно приносить с собой, - сказала пионерка. – В сумке!

Кивнула, будто в подтверждение собственных слов. Сжала кулаки – спрятала в них большие пальцы. Нервно лизнула губы.

Я ответил:

- Моя сумка висит в гардеробе. Вместе с курткой. Разве не видишь: я уже переоделся!

Топнул каблуками.

- Дай пройти, злобный ребёнок, - потребовал я. – На улице уже не май месяц. А я стою здесь в тонкой рубашке.

Шагнул вперёд – дежурная не посторонилась. Она решительно покачала головой. С двух сторон к ней придвинулись насупленные соратники – готовились совместными усилиями сдержать мой натиск.

Чей-то кулак подтолкнул меня в спину.

Я едва не свалился на дежурных – привлёк внимание завуча.

- Крылов! – воскликнула она. – Явился.

Строго осмотрела меня с ног до головы (будто тоже искала сменную обувь).

- Михаил Андреевич тебя искал, - сообщила завуч. – Просил, чтобы ты до звонка явился к нему в кабинет.

Я кивнул.

Сказал пионерам-дежурным:

- Слышали, злобные дети? Меня директор ждёт.

Погрозил им пальцем.

- Не злите начальство! – сказал я.

Громыхнул дипломатом.

Малолетние стражи школьного порядка неохотно расступились – я поспешно шагнул в тепло вестибюля.

***

Протёр рукавом рубахи запотевшие стёкла очков. Скрипнул шарнирами, сунул наконечники заушников в давно нестриженые волосы на висках, ощутил прикосновения к коже холодных носоупоров. Моргнул. Прошёлся мимо стендов с расписанием уроков, мимо больших ростовых зеркал – оценил свой внешний вид, признал его удовлетворительным (особенно мне понравились мастерски отглаженные стрелки на брюках). Мазнул взглядом по украшавшей стену большой мозаике (две трети пространства в которой занимало с детства знакомое мне лицо вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ульянова-Ленина). Свернул в длинный узкий коридор, что шёл параллельно главному переходу в младший корпус – в конце этого прохода пряталась неприметная дверь в кабинет директора.

Память уже ответила на мой запрос: сообщила, что в «прошлый раз» третьего сентября меня на ковёр к начальству не вызывали. Я посещал директорский кабинет лишь в конце восьмого класса, когда Михаил Андреевич Снежин (директор первой школы) беседовал со мной и с моей мамой на тему учебы в старших классах. В сентябре тысяча девятьсот восемьдесят первого года Полковник (так директора прозвали старшеклассники) меня не вызывал. Но это «тогда» - не «теперь». «Снежка пожаловалась, - подумал я. – Не понравилось ей моё вчерашнее «отвали». Настучала на меня муженьку». Усмехнулся. Прикинул, как отреагировал бы я на этот вызов, будучи настоящим школьником, а не скрывавшимся под личиной подростка «старпёром». «Испугался бы? – подумал я. – Наверняка бы разволновался. А не тянул лыбу, как сейчас».

У двери директора я прогнал со своего лица улыбку. Напомнил себе, что я теперь не «вредный старик», а «наивный рудогорский юноша». И что я пришёл не «наводить порядок» - буду оправдываться. Вспомнил худощавое лицо Полковника (директор преподавал в школе начальную военную подготовку). Будто наяву увидел его обычно сощуренные глаза. Воскресил в памяти примечательную черту директора школы: тот разговаривал короткими, будто рублеными фразами и редко улыбался. Зато он часто курил – от полковника постоянно пахло резким одеколоном и табачным дымом. Я поморщил нос, будто уже почувствовал воскрешённые памятью ароматы. Заправил за пояс рубаху, стряхнул с брюк сосновые хвоинки. Ладонью пригладил волосы на затылке. Неуклюже громыхнул дипломатом и решительно постучал в дверь.

Заглянул в кабинет – увидел сидевшего за письменным столом Полковника.

- Здравствуйте, Михаил Андреевич, - сказал я. – Разрешите войти.

Директор школы одарил меня невесёлым взглядом.

- Здравствуй, Крылов, - сказал Полковник. – Заходи. Присаживайся.

Хозяин кабинета указал на хлипкий с виду стул с высокой деревянной спинкой.

- Знаешь, почему я тебя позвал?

- Догадываюсь, Михаил Андреевич, - сказал я.

Полковник закрыл большую толстую тетрадь, отодвинул её в сторону; положил на столешницу шариковую ручку. Постучал пальцем по столу. Кивнул.

- Рассказывай, - велел он.

- Каюсь, - заявил я. – Был неправ. Сегодня же принесу Галине Николаевне свои извинения.

- Принесёшь, - сказал Полковник. – Чуть позже. А пока…

Я не ошибся: на ковёр к школьному начальству меня отправили из-за вчерашнего инцидента со Снежкой. Директор школы вкратце донёс до меня содержание жалобы Галочки. Он заявил, что классную руководительницу десятого «А» класса моё вчерашнее «хамство» «ранило в самое сердце». Короткими (похожими на приказы) фразами (но вполне педагогично) Михаил Андреевич объяснил, что я «вышел за рамки», и что моя вчерашняя «выходка» неуместна в стенах советской школы. Полковник постукивал пальцем по столу, будто подсчитывал количество произнесённых им слов. Пристально смотрел мне в лицо – сверлил его строгим начальственным взглядом. И будто бы намекал, что тоже пострадал по моей вине; и что непременно взыщет с меня виру, за причинённые ему неудобства.

Директор завершил монолог.

Он покачал головой и добавил:

- Не ожидал. От тебя, Крылов. Такого – от тебя я не ожидал.

Я изобразил вздох раскаявшегося человека.

Директор повторил:

- Рассказывай, Иван.

Я развёл руками – показал Полковнику свои пустые ладони (читал в интернете, что подобное действие успокаивает собеседника).

- Мне нет оправдания, Михаил Андреевич…

Вспомнил вчерашний разговор с Алиной Волковой. Но свой короткий и логичный довод «переживёт» я директору не озвучил – пустился в пространные объяснения. Сообщил, что «временами» страдаю от подростковой депрессии – та накатывает неожиданно и часто «застаёт мене врасплох, как вчера». Признался, что скучаю по уехавшему два месяца назад в Первомайск отцу. И что не разделяю стремление моих родителей сменить Карельскую АССР на более тёплый регион нашей страны. Намекнул: помимо всего прочего, страдаю от неразделённой любви и «мандражирую» перед маячившими на горизонте выпускными экзаменами. Сказал, что всё ещё не определился, где продолжу учёбу: заявил, директору, что этот факт тоже меня «тяготил». Сболтнул невнятную фразу о полнолунии.

И добавил:

- Я вчера не выспался, Михаил Андреевич. «Зенит» первого сентября проиграл «Пахтакору». Боюсь, вылетят ленинградцы в этом году из Высшей лиги.

- Не вылетят, - сказал Полковник. – Они…

Он не договорил – вновь постучал по столу.

В окне за спиной директора школы появилось лицо школьника. Пионер прижался носом к стеклу, заглянул в кабинет. Увидел меня – показал мне язык.

Я стиснул челюсти и губы – сдержал улыбку.

- Ясно, - произнёс Полковник.

Он посмотрел в зеркало (пионер тут же сбежал), покачал головой и склонился над столом – ткнул пальцем в красную кнопку на большой пластмассовой прямоугольной коробке.

- Классный руководитель десятого «А» класса Галина Николаевна Снежная, зайдите в кабинет директора, - выдал он необычно длинную фразу.

И снова нажал на кнопку – взглянул на меня.

- Объяснишь ей, - сказал директор. – Сам.

Он поднял со стола ручку, придвинул к себе тетрадь.

И словно позабыл обо мне: вернулся к заполнению таблиц.

Я откинулся на спинку стула (та жалобно заскрипела, но не хрустнула), зажал между туфлей дипломат. Заметил на оконном стекле первые капли дождя. Снова вздохнул. Пару секунд разглядывал залысину на макушке директора (небольшую: размером с советскую пятикопеечную монету). Слушал, как поскрипывала шариковая ручка в руке Полковника. Окинул взглядом кабинет. Посмотрел на гипсовый бюст Ленина, пылившийся на стеллаже и подпиравший стопку разномастных книг. Взглянул и на портрет Владимира Ильича, что красовался на стене над директорским столом. Полюбовался на красное знамя с надписью «Пролетарии всех стран соединяйтесь!» А в шаге от знамени увидел прислонённую в углу к стене шестиструнную гитару – больше похожую со стороны не на «Гибсон», а на мою ленинградскую покупку.

В дверь постучали.

- Можно, Михаил Андреевич? – спросила заглянувшая в кабинет Снежка.

- Входите, Галина Николаевна, - сказал Полковник.

Снежная перешагнула порог.

Я отметил, что у неё неплохая фигура (обтянутые тесной серой юбкой ягодицы женщины, будто магнит, притягивали мой взгляд) – пальцем поправил очки.

- Вот, - сказал директор. – Крылов. Сейчас он вам всё объяснит.

- Здравствуй те, Галина Николаевна! – воскликнул я.

Резво вскочил со стула и вытянулся по струнке. С грохотом упал на бок мой дипломат – я не обратил на него внимания. Громко кашлянул – прочистил горло. И едва ли не слово в слово выдал своей классной руководительнице тот длинный жалобный рассказ, который пару минут назад уже озвучил Полковнику. Говорил я без запинок, почти не задумываясь. Но с выражением и показным раскаянием. Пристально смотрел женщине в глаза (не опускал взгляд на прочие части женского тела). Старался не замечать отложившего заполнение таблиц директора школы. Невольно радовался, что Снежка повернулась ко мне лицом – «тыльную» сторону женщины теперь разглядывал её муж. Полковник изучал ягодицы жены с нескрываемым интересом, будто всё ещё не налюбовался этим зрелищем.

Про «Зенит» я не сказал – замолчал после слов о полнолунии, чем заслужил одобрительный кивок Михаила Андреевича.

- Долго заучивал текст, Крылов? – спросила Снежка.

Она взглянула на мои идеально отутюженные штанины – удивлённо вскинула подкрашенные брови.

Я дёрнул плечами. Промолчал.

Полковник снова кивнул.

- Ладно, Ваня, - сказала Галина Николаевна. – Надеюсь, подобное больше не повторится?

Я покачал головой.

- Иди в класс, - сказала Снежка. – Скоро прозвенит звонок.

Я посмотрел на Полковника.

Директор указал мне на дверь.

- До свидания, Михаил Андреевич, - сказал я.

Удостоился тихого «угу».

Подхватил дипломат и выскочил за порог.

***

По заполненным шумными детьми коридорам я прошёл будто ледокол по едва подмёрзшей водной глади. При помощи тяжёлого дипломата и статуса десятиклассника я без особого труда проложил себе путь через толпы горластых пионеров. С полдюжины раз ответил на устные приветствия, дважды пожал протянутые руки (и тут же «вспомнил», с кем именно здоровался). Мазнул взглядом по группе девятиклассниц – подивился скромной длине их школьных платьев. Мысленным взором пробежался по воображаемым строчкам расписания сегодняшних уроков, вернулся к верхней строке. Воскресил в памяти кратчайший маршрут до кабинета физики.

В кабинет я вошёл не первым – большая часть списочного состава десятого «А» класса уже заняли свои места за партами, громко переговаривались, дожидались начала урока. Я сбавил шаг около школьной доски, взглянул на лица одноклассников. Сразу же выделил из толпы Наташу Кравцову («первую красавицу» нашего класса) и компанию её сателлитов. Задержал взгляд на затылке высокого черноволосого парня – тут же выудил из воспоминаний его имя: Вася Громов (с ним у меня с середины прошлого учебного года шёл вялотекущий конфликт на почве личной неприязни). Нашёл среди разномастных голов десятиклассников и рыжую макушку Алины Волковой.

«Хоронили её в закрытом гробу», - напомнил я сам себе.

И тут же отмахнулся от нахлынувших воспоминаний. Вдохнул витавшие в воздухе около доски частички мела – громко чихнул. Прошёл мимо учительского стола, подмигнул взглянувшей на меня Лидочке Сергеевой. Девчонка в ответ презрительно фыркнула и отвернулась («память» напомнила, что Лидочка хорошо смотрелась в спортивной форме: у неё было на что посмотреть). Я прошёлся между рядов, добрался до предпоследней парты. Взгромоздил дипломат на столешницу рядом с Алиной Волковой, пальцем поправил очки. Волкова не подняла голову – будто бы меня и не заметила. Я громко поздоровался с ней. Что ответила мне Алина, я не разобрал из-за дребезжания школьного звонка.

***

Начало урока я воспринял, как некую обязательную к участию пьесу. Смущали меня и декорации: портреты Маркса, Энгельса и Ленина, что висели в классе на самом видном месте, будто иконостас. Не раз я ловил себя на мысли, что происходившее сейчас в школе действо (с моим участием) – чей-то розыгрыш. Вот только мои руки с гладкой молодой кожей розыгрышем не выглядели. Да и занимавшая рядом со мной место за партой Алина Волкова казалась серьёзной и даже слегка хмурой, но точно – живой. Я пристально посмотрел на профиль своей соседки по парте. Девица заметила мой взгляд – повернула ко мне лицо и вопросительно вскинула бровь, разрезанную тонкой белой полосой шрама.

Я улыбнулся ей. Но Волкова на мою улыбку не отреагировала. Она отвлеклась: резко распахнулась дверь.

Голоса учеников смолкли. По ушам резанул скрежет стульев. Я вытянулся рядом с партой (при появлении учительницы), добавил своё приветствие к нестройному хору десятиклассников.

- Присаживайтесь, - разрешила учитель физики.

Она взглянула на плохо намытую доску.

«Сейчас позовёт Громова», - подумал я.

- Кто у вас сегодня дежурный? – спросила физичка.

С первой парты ей ответила Сергеева.

- Громов! - повторила учительница озвученную Лидочкой фамилию.

Пробежалась подслеповатым взглядом по головам школьников.

Черноволосый Громов не без труда поднялся на ноги (испустил шумный недовольный вздох: при его почти двухметровом росте за партой Василию было тесновато).

- Вася, - сказала физичка, - вот ты где. Намочи, пожалуйста, тряпку. Приведи доску в порядок.

«Все остальные – откройте учебники на седьмой странице…» - мысленно произнёс я.

- Все остальные – откройте учебники на седьмой странице, - послушно повторила учительница. – Вступление мы пропустим. Темой нашего сегодняшнего урока будут…

«…Механические колебания», - мысленно опередил я физичку.

- …Механические колебания.

Я облокотился о парту. Наблюдал за тем, как учительница и ученики в точности повторяли всё то, что я ещё по пути в школу вспомнил о сегодняшнем дне. Вот физичка развернула бумажный свёрток, достала из него кусок мела. Лидочка Сергеева левой рукой поправила причёску (будто воспользовалась моей подсказкой). Вот громко зевнул около доски Громов. «Сейчас стрельнёт взглядом в сторону Кравцовой», - подумал я. И Василий тут же посмотрел в том направлении, где с идеально прямой спиной восседала за партой Наташа Кравцова (Принцесса, как завистливо обзывала её Сергеева). Принцесса Васин взгляд словно и не заметила – ожидаемо: согласно известному мне сценарию.

Я чуть напряг память – и тут же мысленно воспроизвёл первые абзацы первой главы учебника. Опустил взгляд на страницы книги и убедился, что вспомнил предложения дословно. Перед мысленным взором предстали и страницы второго параграфа учебника – стоило мне лишь послать «памяти» соответствующий запрос. Я поднял голову, взглянул на спрятанный в углу под потолком (внутри пластмассовой коробки) динамик. Припомнил, что в конце этого урока голос Полковника через систему оповещения объявит: первую репетицию концерта ко Дню учителя перенесли на понедельник, а все желающие в нём участвовать ещё могут подать заявки. «Раньше у меня такой памяти не было», - подумал я.

Снова посмотрел на Алину – вспомнил, что завтра (в свой день рождения) Волкова уйдёт с последнего урока. И сколько не напрягал извилины – причину, по которой она прогуляет английский, в памяти не нашёл. Потому что в «прошлый раз» Алина свой поступок мне не объяснила (да я её о нём и не расспрашивал). Не отыскал я в воспоминаниях и сведения о том, почему Волкова в воскресенье не пойдёт с классом в поход на берег озера. Сделал вывод, что возможности моей памяти всё же не безграничны. Я находил в ней лишь то, что уже знал (видел или слышал) – эту информацию легко извлекал из своих воспоминаний: будто считывал её из недр сервера, что находился в моём единоличном пользовании.

Учительница физики близоруко щурила глаза и пересказывала нам давно ею заученный наизусть параграф учебника (изредка я замечал в её монологе лишь небольшие отклонения от оригинального текста). Моя соседка по парте прилежно и аккуратно конспектировала слова физички – как и едва ли ни все ученики выпускного десятого «А». Я же в своих записях увековечил лишь сегодняшнюю дату: «Третье сентября». Потому что вести сегодня конспекты не входило в мои планы. Идея писать от руки (не печатать на клавиатуре) мне виделась нелепой, абсурдной и бессмысленной (к тому же, тексты учебников ещё с «прошлого» обучения в десятом классе сохранились в моей памяти). Я не удержался – зевнул (прикрыл рот ладонью).

Рисовал на клетках в тетради короткие чёрточки (изображал работу, чтобы не выделяться на общем фоне). Украдкой поглядывал на своих одноклассников (не вертел при этом головой, чтобы не привлечь внимание учительницы). Вспомнил, что во время воскресного похода на природу Наташа Кравцова упадёт в холодную воду озера и на две недели после этого случая сляжет с простудой. В подробностях воссоздал в памяти, как в конце сентября я дрался за школьной теплицей с Громовым (я отделался тогда разбитым носом и испачканной в крови рубахой). Не забыл я и как в ноябре уезжал из Рудогорска. Никто из одноклассников меня не провожал: десятый «А» тогда укатил в Москву на экскурсию.

«А вот после ноября этого года я никого из них ни разу не встретил», - промелькнула мысль. Но я тут же её опроверг: «Видел Лёньку Свечина. В июле восемьдесят восьмого года. В Ленинграде». Я взглядом отыскал давно нестриженый затылок парня: Свечин сидел сейчас за первой партой у двери, прилежно записывал слова физички. Со Свечиным я во время своей командировки столкнулся случайно, на Московском вокзале. Лёнька тогда меня узнал (сказал, что я почти не изменился). Я перекинулся с бывшим одноклассником парой фраз. Свечин похвастался, что с красным дипломом окончил физико-математический факультет Петрозаводского государственного университета, и что уже два года жил и работал в Москве.

- А как другие «наши» устроились? – спросил я у него. – Где сейчас Кравцова? Сергеева поступила на вышку? Громов пробился в МГУ, как собирался?

- Ты разве ничего не знаешь? – спросил Свечин.

Улыбка исчезла с его лица.

Я пожал плечами.

- Что именно?

- Солдаты их всех убили, - едва слышно произнёс мой бывший одноклассник. – Тогда: зимой. Нас пятеро осталось. Из всего десятого «А» класса. Троих отправили доучиваться в «Б» класс. А нас с Ерохиной – в «В».

Он плотно сжал губы.

- Не понял, - сказал я. – Какие солдаты? Кого убили?

Лёнька после моих слов воровато огляделся.

- Некогда мне с тобой разговаривать, Крылов, - сказал он. – Спешу: сейчас подадут мой поезд.

И шёпотом добавил:

- К тому же, я подписку давал «о неразглашении». Так что… не могу говорить, прости. Мне сейчас только проблем с КГБ не хватает… в довесок ко всему прочему.

Свечин устало вздохнул, похлопал меня по плечу.

- Рад был тебя повидать, Иван, - сказал он. – Прощай. Может, свидимся ещё… когда-нибудь.

С чемоданом в руке Лёнька поспешил в сторону перрона.

Глава 3

На сегодняшних уроках я почти не слушал учителей. И почти ничего не записывал в тетради. Потому что воскрешал в памяти своё «прошлое».

И не только своё.

Вспомнил, что в Рудогорск мы с родителями приехали, когда мне едва исполнилось двенадцать лет. Папа тогда перешёл работать на местный горно-обогатительный комбинат (соблазнился «северными» доплатами). Мама устроилась работать бухгалтером на мебельную фабрику. А я расстался со своими прошлыми увлечениями (с командой по плаванью и со школьным хором) и с друзьями детства (те остались в Первомайске). И пошёл в эту красивую, но совершенно «чужую» школу. «С тех пор прошло чуть больше четырёх лет, - подсчитал я. – Если отталкиваться от нынешней даты. Будто и не было учёбы в институте, работы, жён и детей, аварии, инвалидной коляски…»

Я осознал, что в будущем старался позабыть о проведённых в Карелии годах. Гнал воспоминания о них, как о «потерянном времени». Да и было ли о чём или о ком вспоминать? Я так и не обзавёлся в рудогорской школе ни друзьями, ни новыми увлечениями (исписанную здесь мелким почерком стопку тетрадей я увёз в Первомайск). У меня только-только появились школьные приятели – в предыдущем классе (не друзья). Но год назад они отправились учиться в ПТУ – из моего «Г» класса в девятый перешли только пятеро (из них четверо – девчонки). И лишь двое (я и Лидочка Сергеева) очутились в девятом «А». В «А» классе за год у меня пока не появились даже приятели – лишь несколько «завистников».

С Васей Громовым я поссорился на школьных танцах в прошлом году (под Новый год). Тогда мне казалось, что он позавидовал моему «неотразимому» обаянию: приревновал меня к Кравцовой. Теперь же я понял, что Наташка нарочно со мной в тот вечер заигрывала: мстила Василию, который дважды на её глазах танцевал с Лидочкой Сергеевой. В тот день мне казалось: Кравцова влюблена в меня. Но уже после танцев девица потеряла ко мне интерес. А я ещё долго «питал надежды». Едва ли не до летних каникул пытался воскресить Наташины вдруг угасшие чувства. И видел причину нашего «расставания» в интригах «обиженного» Васи Громова (от его кулаков уже дважды пострадали мои очки).

За лето мои чувства к Кравцовой поостыли. А папин отъезд в Первомайск подарил надежду на возврат «прежней» жизни. Уже с начала сентября тысяча девятьсот восемьдесят первого года я лишь присутствовал на уроках. А мысленно уехал в Первомайск. В октябре даже позвонил (с переговорного пункта) бывшему соседу по парте из первомайской школы – сообщил, что «скоро приеду». С нынешними одноклассниками я почти не общался: «привет», «пока» - не более того. Потому я и не интересовался их дальнейшей судьбой, когда вернулся в Первомайск (где снова влился в компанию друзей детства). Да и о встрече с Лёней Свечиным я быстро позабыл: окунулся в водоворот собственных проблем и забот.

Сегодня во время уроков я всё же задумался о том, как сложилась дальнейшая судьба моих нынешних одноклассников. Заинтересовался я этой информацией в свете воспоминаний о той самой встрече со Свечиным на Московском вокзале. Во время уроков и на переменах я смотрел на лица учеников десятого «А» класса и рылся в памяти: искал любые сведения о будущем этих подростков. Но не вспомнил ни случайных встреч с кем-то из них (за исключением того недолгого разговора в Ленинграде), ни страничек этих людей в социальных сетях, ни их лиц на случайно увиденных в интернете фотографиях. И понял, что с ноября тысяча девятьсот восемьдесят первого года эти парни и девчонки исчезнут из поля моего зрения – навсегда.

«Как там на вокзале сказал Лёня? – подумал я, неторопливо шагая из школы домой. – Солдаты их всех убили. Всех».

***

По пути от школы до своего дома я перебрал в голове множество возможных (и невозможных) вариантов ответов на вопросы: «кто такие «солдаты», и «кого именно Свечин в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году подразумевал под выражением «их всех». Но ни один из ответов я не признал годным (и достоверным). А около своего дома я и вовсе завершил размышления на эту тему. Потому что «вспомнил», какие события мне предстояло сегодня пережить (и не только мне). Намёком на них стал следивший за мной из-за оконного стекла первого этажа большой пушистый рыжий кот. Котяра не сводил с меня глаз, будто был не животным, а системой видеонаблюдения. Я помахал ему рукой, улыбнулся. Котище блеснул зелёными глазами, но больше никак не отреагировал на мой жест – изобразил «похожую на кота» мягкую игрушку.

На лестничной площадке четвёртого этажа я услышал шелест перевёрнутого книжного листа. И вскоре увидел сидевшую под запертой дверью черноволосую соседскую девчонку: Лену Кукушкину. Я помнил, что соседка сегодня забыла взять в школу ключи от квартиры (как и в «прошлый» раз). Теперь она «куковала» под дверью, оправдывая свою фамилию. Я нарочно громко шаркнул ногой. Кукушкина услышала мои шаги. Лена оторвала взгляд от страницы – повернула ко мне лицо. Я не сдержал ухмылку. Соседка мне и раньше напоминала маленького хищного зверька (горностая или куницу). Сейчас же я вспомнил те свои прошлые сравнения, даже не отправляя «запрос» в память – лишь взглянув на острый нос девчонки, на её карие блестящие глаза (похожие на тёмные бусинки) и на торчавшие из-под жидких прямых волос маленькие оттопыренные уши.

Громко поздоровался.

Соседка с печальным вздохом ответила на моё приветствие.

- Опять ключи забыла? – сказал я.

Кукушкина кивнула – разбросала по плечам косички.

- Опять… - ответила она.

Закрыла книгу, поправила узел пионерского галстука. Попыталась прикрыть подолом школьного платья колени, но не смогла. Почесала свежую царапину на ноге.

- Или… потеряла, - добавила Лена. – Папа меня убьёт. Это точно.

Она встала с корточек, выпрямила спину. Взмахнула рукой – отбросила на спину косички. Такой я её и запомнил «тогда»: худющей, тонконогой и тонкошеей семиклассницей.

- А там Барсик, - сказала Кукушкина. – Один. Голодный.

Она покачала головой и добавила:

- Нассал, наверное.

Шмыгнула носом.

- Папа… расстроится, - сказала Кукушкина.

«И ещё как расстроится», - мысленно подтвердил я её предположение.

Тут же отыскал в памяти образ её толстощёкого родителя. Припомнил, что Кукушкин едва ли не каждые полчаса по вечерам выходил на нашу лестничную площадку (в трениках с вытянутыми коленками и в майке-алкоголичке, не полностью прикрывавшей его большой выпирающий живот) и дымил здесь сигаретами. Запах табачного дыма легко проникал к нам в квартиру – моя мама от него чихала. Мой отец едва ли не еженедельно ругался с соседом по этому поводу (до того, как уехал в Первомайск). После этих скандалов Кукушкин на сутки или на двое прятался в своей квартире. Но вскоре снова выползал в подъезд с сигаретой – будто нарочно дразнил моего отца. «В этом августе он и окурки бросал около нашей двери, - вспомнил я. – Знает, что папы сейчас нет в городе».

Я взобрался на пятый этаж, поравнялся с соседкой. Отметил, что девчонка лишь казалась длинной – из-за худощавого телосложения. Но в реальности её лоб с прилипшими к нему влажными тёмными волосками маячил на уровне моего подбородка.

- Что читаешь? – спросил я.

Указал на книгу в руке Кукушкиной.

- Стихи, - сказала Лена.

Она показала мне скромно оформленную серую обложку. Я склонил голову, поправил очки. Прочёл: «А. Солнечная. Рисунок судьбы: избранные произведения».

Поинтересовался:

- Любишь поэзию?

- Очень люблю, - ответила Кукушкина.

И вдруг заявила:

- Ванюша, а ты заходи к нам в гости! Ну… иногда.

Щёки девчонки порозовели, но Лена не отвела взгляд.

- У нас дома много разных книг, - сообщила Кукушкина. – Сможешь брать их… если захочешь.

Она взмахнула короткими ресницами и протараторила почти без пауз:

- Ты же знаешь: моя мама в книжном магазине работает. И каждую неделю приносит новые книги. Она говорит, что книги всегда будут в цене. Они уже не помещаются у нас в шкафы. Папа прячет их в коробки и ставит в углу гостиной. Там уже такая гора коробок скопилась, что можно свой магазин открывать!

Она взмахнула книгой – показала высоту «горы». На запястьях девчонки я заметил следы от кошачьих когтей. Усмехнулся: представил, как обрадуется моим визитам за «ценными» книгами толстощёкий курильщик Кукушкин.

Сказал:

- Мне сейчас не до книг, Лена. Я учусь в выпускном классе. К экзаменам готовлюсь.

Развёл руками.

- Не время читать стихи, - сказал я.

Дипломатом указал на дверь за спиной соседки.

Спросил:

- Долго собираешься тут сидеть? Когда придут твои родители? Если хочешь, подожди их у меня в квартире. Напою тебя чаем, если захочешь. Там у нас оладьи остались – мама утром их напекла.

Девчонка радостно встрепенулась. Даже шагнула в направлении моей квартиры. Но вдруг, словно о чём-то вспомнила – погрустнела, жалобно скривила губы, помотала головой.

- Нет, - сказала она. – Не могу, Ванюша.

Кукушкина шмыгнула носом. Заглянула мне в глаза – преданно, будто верный пёс. «Вспомнил», что она часто на меня вот так смотрела – удивился тому, что раньше не замечал этих её взглядов.

- Папа скоро придёт, - тихо, едва ли не шёпотом сообщила Лена. – А там… Барсик...

«…Нассал», - мысленно добавил я. Память напомнила, какие огромные лужи создавал этот маленький комок шерсти по имени Барсик. Я тут же пометил в уме, что сейчас же уберу с пола моей спальни ковёр.

- Ну, как хочешь, - сказал я.

Кукушкина дёрнула плечами, обижено оттопырила губы. Переступила с ноги на ногу. Я сверился со «сценарием» сегодняшнего дня – узнал, что её папаша нагрянет с работы примерно через четверть часа.

Сказал:

- Но если передумаешь – заходи.

Лена кивнула.

- Спасибо, Ванечка, - сказала она.

Девчонка улыбнулась.

Я посмотрел на запертую дверь в квартиру Кукушкиных, за которой сейчас дожидался хозяйку маленький пушистый котёнок. Снял с шеи шнурок с ключом. И подумал: «Прости, Барсик. Но сегодня ты снова будешь летать».

***

В прихожей меня встретил запах маминых духов.

«Скоро к нему добавится табачный дым», - вспомнил я.

Мысленно пропел: «Я календарь переверну, и снова третье сентября…»

Сбросил ботинки, повесил на крючок куртку. И задержался около зеркала. Моё отражение за день почти не изменилось – лишь растрепалась причёска. Но в прежнего седовласого мужчину я не обратился. Остался юным очкариком. Я усмехнулся, пальцем начертил на лбу воображаемую молнию. Не вспомнил, продавались ли сейчас такие же оправы для очков, какую носил киношный Гарри Поттер. «Да и какая разница, - подумал я. – Хроноаборигены не поймут этот прикол». Отыскал в памяти информацию о том, что первая книга о Джоан Роулинг о приключениях юного волшебника появится в продаже только через шестнадцать лет; а кино о Гарри Поттере выйдет на экраны четвёртого ноября две тысячи первого года (в Великобритании).

«Можно и поторопить это дело», - мысленно заявил я. Книги Роулинг я читал – при желании, воспроизведу их русский перевод дословно (в двух вариантах). Помнил я и пока не написанные романы Стивена Кинга. Сообразил, что в моей голове сейчас хранилась настоящая электронная библиотека. Прикинул, как бы восприняли нынешние читатели творчество того же Сергея Лукьяненко. Выудил сведения о том, что первый рассказ Сергей Васильевич опубликовал в восемьдесят восьмом году (так утверждала Википедия). Подумал: «А может, помочь ему?» Был уверен: мои собственные творения в СССР сейчас точно не напечатают. Хотя и не сомневался, что многие советские граждане наверняка бы заинтересовались моими историями «для взрослых женщин».

- Вот только в Советском Союзе не публикуют книги с пометкой «восемнадцать плюс», - сказал я вслух.

Подмигнул своему отражению. Уже не в первый раз за сегодняшний день отметил, что мысленно планирую свою дальнейшую жизнь – не жду, что вот-вот проснусь в больничной палате.

- Какая палата, - пробормотал я, – какие книги… Барсика скоро принесут! А я ковёр с пола пока не убрал. Ведь обоссыт же мне его этот мелкий комок шерсти! Как в «прошлый» раз.

***

Дверной звонок задребезжал чётко по «расписанию». Я и не сомневался, что в этот раз Кукушкин отреагирует на проделки Барсика, как и в «прошлое» третье сентября. Поспешно затолкал в рот ложку жареной картошки с грибами (ел прямо со сковороды, чтобы не мыть тарелку). Торопливо прожевал, сделал глоток горячего чая (едва не обварил язык из-за спешки). Вытер ладонью губы – уже по пути в прихожую. Около распахнутой двери в свою комнату я на мгновенье притормозил. Поправил на носу очки. Убедился, что правильно подготовил помещение к появлению в нём усатого и хвостатого зверя. Решил, что в этот раз не буду отмывать и начищать щёткой ковёр. «Предупреждён – значит: вооружён», - мысленно проговорил я. Вынул из кармана носовой платок, в три шага пересёк прихожую; щёлкнул замком и распахнул дверь.

Как и ожидал, увидел на пороге своей квартиры тощую фигуру соседки. Куртку Кукушкина сняла. Но школьную форму Лена не сменила на домашнюю одежду. Она смотрела на меня сквозь скопившуюся на её глазах влагу. Судорожно всхлипывала. Плаксиво кривила губы. По опухшим щекам девчонки струились ручейки слёз. Под носом семиклассницы то и дело надувались пузыри. Я опустил взгляд на руки Кукушкиной: посмотрел в голубые глаза лежавшего на ладонях Лены пушистого белого котёнка – отметил, что шерсть на его мордочке (около носа) испачкана кровью (как и «тогда»). Увидел, как Барсик пошевелил головой. Услышал, как котёнок жалобно промяукал, будто пожаловался. Лена Кукушкина тут же шмыгнула носом (втянула пузыри). И тонким писклявым голосом поддержала жалобы своего раненого питомца.

- Ванечка, помоги! – на одной ноте пропела семиклассница. – Он его с балкона выбросил!

Я протянул ей платок.

Девчонка этого словно не заметила. Лена приподняла на уровень своего лица Барсика, будто показывала мне пятно крови около кошачьего носа.

- Он его бросил за балкон! – повторила Кукушкина. – Барсик разбился! У него течёт кровь!

Она вздрагивала от рыданий – покачивала на руках котёнка.

Барсик не спускал с меня глаз.

Я опустил взгляд, увидел на ногах девчонки испачканные уличной грязью комнатные тапки. В этот раз я не уточнил у соседки, кто такой этот «он»: помнил, кто обидел Барсика. Посторонился.

Велел Кукушкиной:

- Заходи.

Лена послушно переступила порог. Лежавший на её ладонях котёнок пугливо прижал уши, но не замолчал. Девочка баюкала его на руках и тихо подвывала – будто вторила кошачьему мяуканью.

- Вон в ту комнату его неси, - сказал я. – Около своей кровати я постелил полотенце. Видишь? Клади Барсика туда. И под ноги смотри! Не споткнись о порог. Только твоего разбитого носа нам сейчас и не хватало.

Я прикрыл дверь – защёлкнул замок.

Лена протопала в указанном направлении. Но не рассталась с котёнком – замерла в шаге от лежавшего на полу старого полотенца (в «прошлый» раз мама мне выдала его только вечером). Обернулась, всхлипнула.

- Ванечка, он умрёт?

- Да не реви ты так, успокойся, - сказал я. – Ничего с твоим Барсиком не случится – точно тебе говорю. Часа через полтора он уже еду попросит. Блюдце молока выпьет. Вот увидишь.

Кукушкина утёрла нос рукавом школьного платья.

Я едва удержался – не схватился за голову, при виде её поступка. Вновь протянул Лене носовой платок – пионерка его опять будто и не заметила.

- Ванечка, это правда? – сказал Лена. – Барсик поправится?

Барсик поддержал её вопрос пронзительным мяуканьем.

Девочка прижала котёнка к своей груди. Тот осмелел: оттопырил уши.

Я щёлкнул выключателем, зажёг в комнате свет.

- Выживет, - ответил я. – Даже не сомневайся. Поначалу будет слегка подволакивать задние лапы – это недолго. Но к вечеру твой котёнок побежит, как молодой козлик.

Я взглянул на широко открытые кошачьи глаза.

Барсик чуть склонил на бок голову, замолчал.

Я мысленно добавил: «А ночью этот пушистый зассанец заминирует лужами весь пол в моей комнате».

- Ладно… - произнесла девочка. – Ванечка, я его… положу. Можно?

Я кивнул.

Лена нерешительно опустилась на колени. Дрожащими руками она уложила на махровое полотенце вновь заголосившего белого котёнка. Тонкие тёмные косички соскользнули с её плеч и на пару секунд повисли, подобно сталактитам. Я вспомнил, что в «прошлый раз» не сразу нашёл место для пушистого гостя: помнил и тогда о маминой аллергии на кошачью шерсть. Девчонка в прошлый раз выпустила Барсика из рук лишь при появлении своего папаши: она котёнка попросту выронила на пол – под ноги своему родителю. И обзавелась набором свежих царапин на руках: зверёк неохотно покинул пригретое место на девичьих ладонях. Около часа мохнатый в тот день просидел под моей кроватью. Пока не проголодался.

Кукушкина погладила Барсика по голове. Взглянула на меня.

- Ванечка, это я виновата, - затараторила Лена. – Если бы я не забыла ключи, папа бы не вступил в ту большую лужу. И не разозлился бы. Он уставший с работы пришёл. Понимаешь? А там… лужи.

Она покачала головой.

- Барсик ещё маленький, - сказала Кукушкина. – Он пока не знает, куда нужно писать. Я ему объясняла, но… Раньше я протирала пол – после школы. И проветривала квартиру. А сегодня не успела.

Она всё же взяла мой платок – громко высморкалась в него. Рукавом платья пионерка утёрла слёзы. Махнула головой – отбросила на спину косички.

- Это потому что я раззява, - сообщила она. – Я не взяла ключи. Они так и висели на гвоздике около двери. Хорошо, что не потеряла их. Сделать новые ключи – денег стоит! А папа…

Шмыгнула носом.

- Нужно было мне первой в квартиру зайти, - заявила Кукушкина. – Тогда бы я сразу дала папе тапочки. И он не намочил бы носки. А Барсик… Барсик бы тогда не упал с высоты.

Лена снова скривила губы и заскулила.

Котёнок поддержал её завывания жалобным мяуканьем. К дуэту их голосов добавилась громкая трель дверного звонка. Соседка замолчала, насторожилась.

«Явился, не запылился», - подумал я.

Бросил через плечо взгляд – в прихожую. Лена схватила меня за руку (сдавила моё предплечье холодными влажными пальцами). Барсик вновь испуганно прижал к голове уши.

- Кто это? – прошептала соседка.

Она затаила дыхание – прислушалась к доносившимся со стороны лестничной площадки звукам.

- Это ко мне пришли, - ответил я. – Не волнуйся.

Высвободил из девичьего захвата руку.

Сказал:

- Всё будет хорошо, Лена. Оставайтесь здесь. Я скоро вернусь.

Глава 4

Дверь в свою комнату я прикрыл – чтобы не травмировать психику юной гостьи сценой моего общения с её нетрезвым папашей. Не спеша сменил домашние тапки на уличные ботинки (ещё холодные и влажные). Я не гадал, кто именно сейчас топал ногами, шумно пыхтел и терзал кнопку звонка за дверью. Потому что знал: этот шум предшествовал появлению на пороге моей квартиры разъярённого толстощёкого соседа. Я не сомневался, что слышал точно такие же звуки и в «прошлое» третье сентября. Ведь ещё по дороге из школы домой я воскресил подробные воспоминания о событиях того дня: и конкретно – о непрошеном визите в мою квартиру пьяного отца Лены Кукушкиной.

В «тот» раз Кукушкин ворвался в нашу прихожую, будто рассерженный бык. Он тогда буквально отбросил меня со своего пути. Я врезался после его толчка плечом в стену и неподвижно замер – ошалело таращил глаза, следил за беспардонными действиями своего соседа. Кукушкин в тот раз ещё с порога увидел свою дочь; вбежал в мою спальню – отвесил Лене звонкую оплеуху. Звук от его удара прочно засел в моих воспоминаниях. Как и визг котёнка, которого Кукушкин пинком отбросил под кровать. «Стерва!» - вспомнил я крик соседа. Не забыл и то, как он схватил свою дочь за тонкую косичку и поволок жалобно скулившую Лену прочь из моей квартиры – точно непослушную собачонку на поводке.

Я завязал на обуви шнурки, топнул толстыми подошвами по полу. В дверь застучали кулаками – под напором соседа затрещала дверная коробка. Я снял очки, сунул их в карман висевшей на крючке куртки. Мир тут же утратил чёткие очертания, превратился в скопление разноцветных пятен. Я несколько раз сжал и разжал кулаки – размял пальцы. Отметил, что сердце в моей груди билось неторопливо и спокойно – будто перед обычным тренировочным спаррингом. Выстроил в мыслях цепочку дальнейших действий: продумал её сегодня ещё до появления на моём пороге Лены и Барсика. Не дал волю своему воображению – оно не превратило пьяного соседа ни в грозного соперника, ни в стихийное бедствие.

Правой рукой я вцепился в дверную ручку – левой открыл замок. Дверь тут же рванула к моему лицу. Но не добралась до него: ударилась о мой ботинок. В нос мне ворвался украшенный ароматом чеснока спиртной запах. Я невольно затаил дыхание. Сощурил глаза. В дверном проёме увидел силуэт Кукушкина. Не разглядел выражение его лица. Но не сомневался, что сосед (как и в прошлый раз) кривил губы и сверлил мою переносицу грозным взглядом. Не изменился и его наряд. Кукушкин пока не облачился в домашние треники. Но снял дома рубашку. Полосатые подтяжки свисали с его мешковатых брюк подобно аксельбантам. А на его ногах я скорее угадал, нежели рассмотрел, одетые на босые ноги тапки со стоптанными задниками.

- Уйди, пацан! – выдохнул мне в лицо толстощёкий сосед.

Он и навалился на дверь – подошвы моей обуви заскользили по полу.

Я не выпустил дверную ручку (да и дверные петли выдержали напор нетрезвого Кукушкина).

- Где эта стерва?! – прошипел сосед.

Я вновь едва не задохнулся от смрада его дыхания. Но не задохнулся – лишь прослезился (мутная мокрая пелена заволокла мои глаза, плохо видевшие без толстых линз очков).

- Где она?! – повторил Кукушкин.

Он ринулся в щель между стеной и дверью – натолкнулся на преграду в виде моего худощавого тела.

Но он не снёс меня со своего пути: в этот раз я не сдался и не отступил.

- Стоять, бояться! – прокричал я ему в лицо.

Брызгами слюны оросил раскрасневшиеся щёки Кукушкина.

Тот сбавил напор – посмотрел мне в глаза.

- Куда ты прёшь, скотина?! – спросил я. – Вали нахрен из моей квартиры!

Даже без оков я рассмотрел удивление в глазах соседа.

Подумал вдруг, что если Лена мне напоминала горностая, то её папаша больше походил лицом на здоровенного хряка.

- Что ты сказал, щенок?! – произнёс Кукушкин.

Он вскинул руку, смял ткань на моей груди.

- Как ты меня назвал?! – спросил сосед.

Он дёрнул меня за рубашку; но притянуть к себе не сумел: я упёрся плечом в дверь.

- Скотиной, как же ещё, – тихо сказал я (помнил, что в комнате за моей спиной к нашему разговору прислушивалась семиклассница).

Отметил: рука соседа ко мне уже «пришла» (как говорил мой тренер по рукопашному бою.) Я «прихватил» её: прижал к себе сжимавшие мою рубашку пальцы. И резко пнул Кукушкина ногой в голень – для того я и надел ботинки. Попал точно в цель. Мужчина пошатнулся. Я ощутил, что «расслабляющий» удар сработал. «Прихваченная» кисть соседа расслабилась под моей ладонью. Но едва не «сбежала». Я удержал её. Зафиксировал локоть Кукушкина, наклонился вперёд и вбок. Не почувствовал сопротивления – заломил кисть противника. Мысленно произнёс привычное «здравствуйте»: так на тренировках мы называли этот приём. Сосед громко крякнул и отвесил мне «приветственный» поклон.

Я взял в захват два пальца из заломленной кисти (пока Кукушкин не опомнился). В своих борцовских способностях я сомневался: «нынешний я» пренебрегал даже утренней зарядкой. Понимал, что долго не удержу своими тонкими ручонками (и при своём «цыплячьей» массе тела) откормленного мужика. Потому не изображал «крутого бойца». Подчинил противника эффективным, а не эффектным способом. Я отогнул два пальца на руке соседа: в ту сторону, куда те обычно не сгибались. Не взял на излом один лишь мизинец. Помнил, как легко тот ломался (даже такой толстый, как у Кукушкина). Тренер часто об этом напоминал. «Можно не успеть насладиться», - шутил он.

Хрустнули суставы – не мои. Сосед упал на колени (на стене пошатнулось зеркало). И заскулил неожиданно тонким голоском: уже не грозно – жалобно.

- Пусти!.. – провизжал Кукушкин. – Больно!

Его пальцы в моей руке напряглись, но не сломались.

Сосед вздрогнул. Я чуть уменьшил «залом» - повёл руку Кукушкина в сторону. Мужчина послушно развернулся лицом к дверному проёму. Мне вспомнилось, как он «тогда» уводил из моей квартиры свою рыдающую дочь. Рука с заломленными пальцами не походила на поводок. Но годилась на роль длинной ручки-толкателя для детского велосипеда. Я аккуратно надавил на неё – сосед не заскрипел колёсами, а застучал коленями: послушно перебрался из прихожей (через порог) на лестничную площадку. Я отметил, что в это «третье сентября» Кукушкин не виделся мне грозным и большим «взрослым дядькой». «Обычный пьянчуга, - подумал я. – Сопляк. Ещё и паспорт не поменял на «стариковский» - в сорок пять лет».

- Больно! – повторил сосед. – Пусти!

Я наклонился к его голове. Поморщил нос от неприятного запаха.

Суставы заломленных пальцев едва слышно хрустнули.

Кукушкин тихо взвизгнул.

- Так это и хорошо, что больно, - сказал я. – Боль прочищает мозги от дури. И замечательно отрезвляет. Не только при алкогольном опьянении. Но и при излишнем самомнении.

Позволил Кукушкину обернуться, заглянул в его поросячьи глазки.

Заметил: похожие на пудинг толстые щёки мужчины едва заметно вздрагивали.

- Папа передал тебе привет, - сообщил я. – Он просил меня присмотреть за тобой. Я пообещал ему: прослежу, чтобы ты поменьше курил. Особенно – около нашей двери. Курить вредно!

Надавил на пальцы.

Сосед заскрежетал зубами.

- Отец просил, чтобы я отметил каждую выкуренную тобой сигарету, - сказал я. – Гвоздём – на капоте твоей машины. Каждый окурок на лестничной клетке обозначу двойной чертой. Ты понял меня, урод?

Усилил залом.

Сосед похлопал губами.

- Понял! – пропищал Кукушкин. – Понял! Понял! Пусти!

Я заметил на его щеках слёзы: лишь пару капелек – не извилистые ручейки, чьи извилистые русла сегодня блестели на лице семиклассницы Лены. «Папа не ошибся, - подумал я. – Кукушкин – слабовольный трус и слизняк. Странно, что я его испугался – тогда…» Вспомнил слова тренера о том, что чем больше «шкаф», тем он громче падал. Я сам не раз доказывал это утверждение на практике – и когда учился на старших курсах института, и будучи дипломированным инженером. Отметил, что Кукушкин и на «шкаф» не походил – он разве что… напоминал мешок с гнилой картошкой. Именно – с гнилой: на это намекал его тошнотный запах. За «ручку-толкатель» я подвёл Кукушкина к приоткрытой двери соседской квартиры.

Не сломал ему пальцы – выпустил их и вернулся к своему порогу.

Сложил руки на груди – почувствовал: моё сердце билось ровно и спокойно.

- Щенок, - прошипел Кукушкин. – Убью! Раздавлю!

Он неуклюже поднялся с колен – едва не запутался в лямках подтяжек. Сжал кулаки. Взглянул на меня исподлобья и уронил на свой живот струйки слюны.

Я усмехнулся: в моих воспоминаниях сосед остался грозным толстяком – не жалким жиртресом. До самого отъезда в Первомайск я посматривал на дверь его квартиры с опаской. Ни разу не поругался с ним, подобно моему отцу. Изредка поглядывал в дверной глазок: безропотно смотрел, как сосед мусорил около нашего порога. Охотно поддавался на уговоры матери – помалкивал, не ссорился с Кукушкиным. Стыдился своего поведения. Искал ему оправдания. Признал себя слабаком и трусом. «Теория относительности в действии», - промелькнула в голове мысль. Отметил: то, что пугало меня шестнадцатилетнего, у меня нынешнего вызвало лишь брезгливое призрение.

Сосед склонил в мою сторону голову – будто нацелил на меня рога.

Я хмыкнул, взглянув на его босые ноги, и указал на Кукушкина пальцем.

- Если снова нагрубишь моей матери – проткну шины твоей машины, - сказал я. – А узнаю, что ты поднял руку на свою дочь – сломаю тебе мизинец. И не забудь о пометках на бампере!

Ударил ногой по соседскому тапку – в точности, как в «прошлое» третье сентября Кукушкин пнул Барсика.

Тапок улетел в пространство между лестничными пролётами, с тихим шлепком приземлился на одном из нижних этажей.

- За Леной отправишь свою жену, когда та явится с работы, - сказал я. – А до того времени девчонка будет у меня. Сам к моей двери больше не подходи: пришибу. Уяснил?

Я ухмыльнулся – посмотрел в покрасневшие глаза Кукушкина.

И тут же оправил второй тапок соседа вслед за первым.

***

Не меньше минуты бы с Кукушкиным «бодались» взглядами.

Я дожидался, когда растает решимость моего противника взять реванш.

Сосед первым отвёл глаза. Он прошипел ругательство и ушёл в свою квартиру – прихрамывая. Я подумал, что не зря для встречи с Кукушкиным надел ботинки.

***

В прошлый раз соседка у меня не задержалась – её увёл подвыпивший папаша.

Однако в это третье сентября Лена погостила в моей квартире чуть дольше двух часов. Я напоил семиклассницу чаем. Развлек девчонку игрой на гитаре (музыкой заглушил её нескончаемые монологи). Спел десяток пока никем не сочинённых песен – узнал от соседки, что я не только «сильный и смелый», но ещё и «талантливый». Проблем с вокалом я не почувствовал: будто только вчера солировал в хоре. Легко извлёк из памяти слова песен и аккорды мелодий. Не без удивления заметил, что мои руки сегодня будто проснулись. Я вполне уверенно терзал струны – фальшивые ноты гитара издавала всё реже. Я будто вспомнил былые умения. Больше не чувствовал скованности в движениях. А пальцы, пусть и слегка побаливали с непривычки, но уже с заметной ловкостью и уверенностью плясали по гитарному грифу.

Мать Кукушкиной явилась за дочерью на четверть часа раньше, чем вернулась с работы моя мама.

Женщины не встретились – лишь смешались в воздухе прихожей запахи их духов.

Мама не увидела в нашей квартире Лену. Но застала у нас дома Барсика… и огромную блестящую лужу в самом центре моей спальни (хотя я буквально пару минут назад «ликвидировал» предыдущий потоп). Она с печальным вздохом покачала головой. И напомнила мне о своей аллергии на кошачью шерсть.

- Котёнка завтра заберут, - сказал я.

- Точно заберут? – устало переспросила мама.

- Унесут, - заверил я. – Обещаю.

***

Встреча с Леной Кукушкиной и её отцом в это третье сентября отличалась от прошлой.

А вот Барсик вечером и ночью «отработал» чётко по плану (с одной лишь разницей: ковёр не пострадал).

***

Ночью я снова увидел сон.

Но в этот раз он больше походил на воспоминания: не на настоящие – на искажённые моим воображением.

В этом сне я стоял в траурном зале рудогорской больницы.

Здание строили и проектировали не советские строители, а финны. В других городах я подобных не видел. Потому сразу сообразил, где очутился.

Я уже бывал в этом помещении раньше: в сентябре тысяча девятьсот восемьдесят первого года, когда хоронили Алину Волкову. Теперь в траурном зале больницы тоже стоял гроб. Вот только не закрытый, как тогда.

В гробу я увидел свою соседку по парте – бледную, наряженную в белый саван. Замер в изголовье гроба. Рассматривал причесанные рыжие волосы и окрашенные розовым лаком ногти на руках мёртвой девчонки.

А справа и слева от меня стояли наши одноклассники – ученики десятого «А» класса рудогорской школы. Увидел я здесь и Васю Громова, и Лидочку Сергееву, и Наташу Кравцову – никто из них не пришёл проститься с Волковой в «тот» раз.

И уж тем более, десятиклассники на прошлых похоронах не держались за руки (соорудив хоровод). И не напевали тихими голосами: «С днём рождения тебя, с днём рождения тебя…»

***

Я проснулся за минуту до сигнала будильника. Взглянул на циферблат, ударил ладонью по кнопке. Моргнул – развеял остатки не самого приятного сновидения. Голоса поющих десятиклассников смолкли: сменились птичьим щебетом. Я повернул голову – не заметил ни гроб, ни толпу школьников. Увидел размытые очертания своей рудогорской квартиры – не траурный зал и не больничную палату. Нацепил холодные очки, посмотрел на окно. На улице уже почти рассвело. Ветер за ночь разогнал облака. Теперь он покачивал вершины сосен и будто убаюкивал меня, намекал: нет причины выбираться из тёплой постели. Вот только я с ним не согласился. Потому что мой желудок тоже проснулся. К диетам он не привык. Живот тоскливо урчал, подпевая птицам: настойчиво требовал накормить его завтраком.

Но встал я не сразу: отвлёкся на «просмотр» сегодняшних событий – тех, что ещё не произошли, но уже были мною однажды пережиты. Скользил взглядом по стенам и шкафам, рассматривал корешки расставленных на полках книг. Понял, что «то» четвёртое сентября не запомнилось мне интересными событиями. Воспоминания о нём выглядели невзрачными и скучными, как и о большинство учебных дней в том месяце. Но я всё же отыскал в памяти нечто примечательное: «Сегодня у Алины Волковой день рождения». Представил, как Снежка вновь поздравит мою соседку по парте перед уроком; мысленно повторил её слова (хотя в прошлый раз к ним не прислушивался – посматривал на затылок Лидочки). Решил, что поздравление классной руководительницы меня не впечатлило – ни тогда, ни теперь.

Я руками протёр глаза, зевнул.

Отметил, будто между прочим, что до гибели Волковой осталось шесть дней.

Сел, свесил с кровати ноги.

Подумал: «Кукушкин вчера вечером не курил около нашей двери».

Заметил на полу блеск луж – покачал головой.

Добавил: «И ковёр я на этот раз уберёг».

Зевнул и сам у себя спросил: «Так почему Алина Волкова должна умереть?»

Глава 5

Сегодня мама приготовила омлет. И составила мне компанию за завтраком. Я утром снова любовался на её стройную фигуру и на её лишь слегка исчерченное мелкими морщинами лицо. С удовольствием слушал мамин голос, смотрел ей в глаза. Думал о том, что совсем скоро поговорю и с папой: с каждым вновь прожитым в Рудогорске часом я всё меньше верил, что «проснусь». Да и не хотел я «просыпаться»: не чувствовал желания сменить мамину компанию на прикрытые медицинскими масками лица медиков в отделении интенсивной терапии. Почти развеялась (вернувшаяся вместе со мной в прошлое) накопленная за время многомесячной болезни усталость. Боль теперь не сводила меня с ума. Я помнил о ней. Знал, что она снова вернётся. Вот только надеялся, что вновь повстречаю её не скоро.

Вкусный завтрак, беседа с мамой и предчувствие скорой встречи с отцом прогнали тревожные мысли и воспоминания. Я не мечтал о возвращении в нижегородскую больницу и в своё разрываемое болью немолодое тело. Хотя и тянулся изредка в карман за телефоном, гнал мысли об оставшихся в другом времени «нужных» вещах, ловил себя на желании прочесть новости и письма в интернете. Считал выгодной сделкой обмен инвалидного кресла на очки и старого тела на молодое. Жизнь в Советском Союзе и учёба в школе виделись мне отличной альтернативой больничным стенам, уколам и прочим процедурам, ставшим за время болезни привычными. Скучал я сейчас лишь по сыновьям (о третьей по счёту супруге почти не вспоминал). Но понимал, что мои мальчики давно повзрослели – проживут и без меня.

Мама поцеловала меня в щёку и ушла на работу.

А я вымыл посуду, вытер в спальне лужи и отгладил стрелки на брюках.

Белый котёнок прятался под письменным столом и лишь изредка выглядывал из своего укрытия, пока я собирался в школу.

***

- Школьная пора и при всякой погоде… - мурлыкал я слова песни.

Натянул ещё тёплые после встречи с утюгом брюки. Заправил рубашку. Сыновья долго отучали меня от этой привычки, доказывали: «Сейчас так рубашки не носят». «А вот в восемьдесят первом году именно так и носили», - подумал я, застегнул пуговицы на манжетах. Снова задумался: не надеть ли галстук – решил, что «не сегодня». Вышел в прихожую, бросил прощальный взгляд в зеркало. Заметил блестящий пушок на щеках. Поправил воротник куртки, прижал к переносице очки. Снова ухмыльнулся при виде своей причёски. Подумал, что с такими длинными волосами я походил не на Гарри Поттера, а на Трубадура из мультфильма «Бременские музыканты»… только в очках. Отбросил со лба чёлку (шрам в виде молнии на лбу не обнаружил). Громыхнул дипломатом и приоткрыл дверь.

Поднял взгляд – увидел Лену Кукушкину. Семиклассница стояла около двери в свою квартиру. Читала. Я отметил, что из-под куртки девочки выглядывало школьное платье, а на шее Кукушкиной алел пионерский галстук. Увидел прислонённый к стене раздувшийся от тетрадей и учебников портфель, сумку со сменной обувью (тут же проверил, не забыл ли мешок с туфлями: злые детишки не пустят без него в школу). Взглянул на белые гольфы, что почти полностью спрятали тощие голени девчонки; посмотрел на острые колени Кукушкиной. Заметил: Лена сжимала в руке уже знакомую мне книжонку в сером переплёте.«А. Солнечная. Рисунок судьбы: избранные произведения», - вспомнил я. Девочка переминалась с ноги на ногу. Я кашлянул – Кукушкина вздрогнула, повернула ко мне лицо. Улыбнулась. Закрыла книгу, поспешно сунула её в новенький портфель.

- Здравствуй, Ванечка! - сказала Лена.

Я ответил на её приветствие коротким «привет».

- Как там Барсик? – спросила Кукушкина. – У него всё в порядке?

Я кивнул.

Отметил, что на лестничной площадке не пахло табачным дымом. И окурков около своего порога не нашёл.

- Всё у него замечательно, - сказал я. – Пьёт и писает.

Хлопнул по груди рукой – проверил, не забыл ли ключ; захлопнул дверь.

- А я вот… ждала тебя, - сообщила девочка.

Дернула плечами, помахала ресницами.

- Вижу, - сказал я.

Громыхнул содержимым дипломата. Сегодня я не наполнил его книгами: поленился (да и не счёл нужным: помнил главы учебников наизусть). Незакреплённый пенал с карандашами и шариковыми ручками свободно перекатывался внутри моего ученического чемодана – от стенки до стенки.

- Ванечка, - сказала Кукушкина (она выделила ударением последнюю букву моего имени).

Заглянула мне в глаза.

- А можно… я вместе с тобой в школу пойду? – спросила семиклассница.

Затаила дыхание.

Я пожал плечами.

- Да пожалуйста… Иди.

Прошел мимо соседки к лестничному пролёту.

- Ура!

Девочка подпрыгнула на месте, хлопнула в ладоши.

Тут же подняла с пола сумку и портфель – согнулась под их тяжестью. И зашагала по ступеням следом за мной, шмыгая носом и громко топая каблуками.

***

Вдоль нашей пятиэтажки Кукушкина прошлась рядом со мной плечо к плечу. И лишь на углу дома взяла меня под руку (тут же горделиво огляделась по сторонам). Мы влились в поток школьников, подстроились по общий темп. Шли неторопливо: не опаздывали. По пути к школе Лена не умолкала. Она скороговоркой выдавала малосодержательный текст, состоявший по большей части из прилагательных и наречий. То и дело заглядывала мне в глаза – будто любовалась в них своим отражением. Девочка глуповато улыбалась, помахивала ресницами. Ветер подталкивал нас в спину; перебирал не убранные в косы волоски на голове Кукушкиной; изредка ронял нам на головы маленькие жёлтые листья берёз. Солнце светило нам в лица. Но оно почти не грело – тоже напоминало, что я сейчас находился в Северной Карелии, а не в Первомайске или в Нижнем Новгороде.

Около главного входа в школу я снова взглянул на развевавшееся на ветру красное знамя. С досадой вспомнил, что не украсил карман своей рубахи комсомольским значком – позабыл его на той, вчерашней, которую бросил в корзину с грязным бельём. Тут же порылся в памяти – узнал, что трагедия не случилась. Многие мои одноклассники страдали похожей забывчивостью: ещё в прошлом учебном году они носили свои значки лишь время от времени. Не страдала подобной рассеянностью лишь Наташа Кравцова, наш классный комсорг (именно из-за личности комсорга я «тогда» следил за наличием значка ВЛКСМ на своей школьной одежде – желал угодить Наташе). Но одноклассников Кравцова за ротозейство не ругала. И не нахваливала меня за столь ответственное отношение к значку с надписью «ВЛКСМ» и профилем Ленина на фоне красного знамени.

К школьной двери я вновь подбирался крохотными шагами, толкаясь плечами с прочими старшеклассниками и нагло оттесняя в сторону пионеров (вход для октябрят находился в другом школьном корпусе). Лена продвигалась к входу рядом со мной – не ослабляла хватку на моём локте, горделиво выпячивала острый подбородок. Многие обладательницы и обладатель красных косынок посматривали на нас с любопытством – некоторые комсомольцы, глядя на нас, усмехались. Меня их пристальное внимание не смущало (я чувствовал себя дедом, провожавшим внучку на учёбу). Кукушкина же грелась в чужих назойливых взглядах, будто в лучах славы. «Никогда раньше мы с ней вместе в школу не ходили», - подумал я. И тут же вспомнил, как соседка изредка брела на учёбу следом за мной – не решалась подойти близко (и уж тем более, взять под руку).

- Сменка?! – выдохнула мне в лицо всё та же суровая дежурная, что преграждала мне доступ к знаниям и вчера.

Я показал её мешок с туфлями.

- Вот, радуйся, злой ребёнок, - сказал я. – Специально ради тебя притащил её из дома.

Пионерка поправила на своей руке повязку, просканировала мой мешок с обувью суровым взглядом. Но не заглянула в мою сумку – лишь скользнула по моему лицу взглядом и потеряла ко мне интерес.

- Сменка?! – рявкнула пионерка на Кукушкину.

Я прошёл мимо дежурной – подумал, что будь она пацаном, непременно отвесил бы ей воспитательный подзатыльник. Взглянул на лицо дежурного учителя – её моя персона сегодня не заинтересовала.

Огляделся.

- Красные галстуки реют над сквером – трамвай переехал отряд пионеров, - пробормотал я.

От обилия ярких красных косынок на плечах детей у меня зарябило в глазах. Я пальцем поправил очки, проводил взглядом молоденькую учительницу. Женщина прошла мимо стендов со школьным расписанием неспешной походкой манекенщицы. «Математичка», - выудил я из памяти информацию об этой женщине. Мысленно произнёс: «Ух, ты какая…» Почувствовал, как забурлила в моём юном теле кровь – она «прилила» не только к щекам. Я хмыкнул. Пожалел, что эта недавняя выпускница института не вела занятия у десятого «А» класса (фигурой своей нынешней учительницы вчера не заинтересовался: меня не привлекали женщины, которых я даже в лучшие годы не смог бы пронести на руках хотя бы пару шагов). Отметил, что смотрю вслед именно математичке, а не стройным голоногим старшеклассницам.

От интересного занятия меня отвлекла Кукушкина – семиклассница вновь взяла меня под руку и повела к гардеробу. Там мы с Леной разделились. Пионерка отправилась к ряду, у которого толпились её одноклассницы. А я подошёл к Лидочке Сергеевой – та уже повесила на крючок куртку, поправляла чёрный фартук от школьной формы. Одноклассница поприветствовала меня едва заметным кивком – я по-приятельски хлопнул её по плечу и провозгласил: «Привет, Сергеева! Хреново выглядишь. Не выспалась? Или приболела?» Ответа не дождался. Повернулся к будто онемевшей девчонке спиной. Лидочка возмущённо таращила на меня глаза: в подобном тоне я с ней до этого момента не общался – всё больше молча засматривался на интересные участки её тела. Я выбрал крючок для своей куртки. Быстро избавился от верхней одежды, переобулся.

На выходе из гардероба вновь встретился с Кукушкиной.

- Я… пойду? – сказала Лена. – У нас первым уроком математика.

«Небось, у той фигуристой учительницы», - подумал я.

Кивнул.

- Иди, - сказал я.

Лена неуверенно улыбнулась и зашагала прочь. Не сразу отвела взгляд от моего лица. Едва не столкнулась с директором школы. Полковник чеканил шаг в направлении третьего корпуса. Семиклассница ударилась грудью о его локоть, испуганно ойкнула. Михаил Андреевич остановился. Придержал Кукушкину за плечи. Поинтересовался, куда школьница так спешила. Не выслушал ответ – легонько подтолкнул девочку в направлении классных комнат. Лена пропищала извинения и посмотрела в сторону наблюдавших за ДТП пионерок. Те громко прокомментировали «аварию» - насмешками. Снежин заметил меня и едва заметно кивнул. Я ответил на его жест громким «здравствуйте». Наряженный в строгий серый костюм директор школы и тощая пионерка с жиденькими косичками проследовали в разных направлениях.

Меня словно подтолкнули в спину. Вот только не вслед за Кукушкиной (хотя я прекрасно помнил, что кабинет литературы соседствовал с классом, где семиклассники сейчас дожидались начала урока математики). Я не обернулся. Лишь убедился, что Полковник затерялся в толпе шагавший в третий учебный корпус школьников. Будто бильярдный шар после удара кием, я поддался инерционному движению. Ноги, словно по чужому приказу, пронесли меня мимо стендов с расписанием, мимо мозаики с огромным ликом Владимира Ильича. Я на ходу взглянул на своё бледное лицо в ростовом зеркале. Вскинул руку – поправил очки. Лишь теперь воровато огляделся. И свернул в коридорчик, где побывал не далее, как вчера утром. Никто за мной не гнался, не шёл мне навстречу.

Лампа над головой мигнула – не иначе как подала сигнал к действию. Уверенным шагом я направился в конец коридора. Беспечно помахивал дипломатом, то и дело поправлял средним пальцем сползавшие к кончику носа очки. Мысленно напевал песню Вениамина Баснера на слова Михаила Матусовского «С чего начинается Родина» (не задумывался над тем, что меня к этому подтолкнуло). Прошел мимо нескольких плотно прикрытых дверей – взглянул на закреплённые на них таблички. Не оглядывался. Но прислушивался. Заметил, что звуки детских голосов стали тише. Всё отчётливее слышал участившийся ритм своего сердца. В конце коридора я резко остановился – около директорского кабинета. Громко постучал в двери – не дождался ответа. Решительно надавил на металлическую ручку и вошел в комнату.

Зажмурился: в глаза мне ударил яркий дневной свет, проникавший в кабинет директора через окно. Уловил запах мужского одеколона, крепкого чая и табака. Я вернул к переносице вновь соскользнувшие к кончику носа очки. Щурясь, пробежался глазами по кабинету. Посмотрел на книжную полку с бюстом Ленина. Перевёл взгляд на висевший между окнами напротив входа портрет того же вождя. Увидел на директорском столе пачку сигарет «Прима», блюдце с кусковым сахаром и пустую чашку. Пару секунд рассматривал настольную лампу и чёрный телефонный аппарат с дисковым номеронабирателем. Взглянул на красное знамя с золотистой надписью. И, наконец, опустил взгляд на гитару – та терпеливо дожидалась меня всё в том же углу. Решительно прикрыл дверь. Потянулся к замку, но одёрнул руку.

Прошёлся по комнате, высвободил из заключения наказанный за неизвестные мне провинности музыкальный инструмент. Взвесил его в руке. Мне почудилось, что он тяжелее того, что остался вместе с Барсиком в моей рудогорской квартире. Провёл ладонью по струнам, будто приласкал их. Гитара совсем по-женски тихо простонала. Почувствовал, что обратного пути нет: уже не поставлю инструмент на пол – пока не услышу его голос. Я мечтательно улыбнулся, мысленно скользнул в кладовую с воспоминаниями: просматривал каталоги скопившиеся в моей памяти музыки. Руки будто сами по себе подёргивали струны, подкручивали колки. Гитара уже не фальшивила, когда я подошёл к столу и уселся в директорское кресло. Кончики моих пальцев покалывало от желания сыграть первые аккорды.

Я прикрыл ладонью струны; откашлялся – прочистил горло. Наклонился к пластмассовой коробке, что возвышалась над столешницей. Нажал зелёную кнопку, рядом с которой на обрезке белого пластыря увидел сделанную синими чернилами надпись «Вкл».

И громко сказал:

- Уважаемые ученики и педагоги школы, прошу уделить мне минуту вашего внимания. Довожу до вашего сведения, что сегодня у Алины Волковой, ученицы десятого «А» класса, день рождения.

Вздохнул.

- Алина! - продолжил я. – Поздравляю тебя. Желаю тебе счастья, здоровья и любви.

Оживил гитару – сыграл короткий проигрыш.

Чуть прикрыл глаза и запел:

- Вот и всё…

Моя память легко воскресила песню «Не плачь, Алиса!» Андрея Державина на слова Сергея Кострова – она едва ли не идеально подошла для моего поздравления. Слова лились легко, чётко ложились на мелодию. Чувствовал, что хорошо вытягиваю ноты – будто снова солировал в хоре. Точно и не было долгого перерыва в выступлениях – я не пел уже несколько лет: с того времени, как мы уехали из Первомайска (вчерашний концерт для Лены Кукушкиной – не в счёт: тогда я не особенно старался). Мой голос уже не ломался, не срывался на писк. Гитара тоже не подвела – не фальшивила и не глушила мой голос. Её звучание почти не уступало пению моей «Гибсон», пусть и было не столь привычно. Но планки для ладов чуть царапали мне пальцы, словно гитара проявляла строптивость, противилась ласкам чужих рук.

- …А детство прошло, - завершил я первый куплет.

Дверь кабинета резко распахнулась – едва не ударилась о стену. На порог комнаты шагнул Полковник. Директор школы отыскал меня взглядом, нахмурил брови.

Я улыбнулся ему.

И перешёл к припеву:

- …Праздник наступил, и тебе уже шестнадцать лет…

Из школьных коридоров моему пению громко вторил мой собственный, чуть искажённый динамиками голос.

Глава 6

Михаил Андреевич Снежин подпёр кулаками бока, плотно сжал губы. Но не ринулся прогонять меня со своего места – наблюдал за моими манипуляциями с гитарой, застыв около порога. Я смотрел ему в глаза, чувствовал, как от звуков моего пения едва слышно позвякивала чашка на столе. Спокойно завершил припев и перешёл ко второму куплету. Вспомнил, как младший сын убеждал меня организовать собственный канал в интернете, чтобы выкладывать там записи моих домашних концертов. Я объяснил ему тогда, что исполнял только чужие песни – без разрешения авторов. Сам я поэзией не увлекался: ещё в школьные годы понял, что это направление в литературном творчестве не для меня. Но уже сидя в инвалидном кресле, легко подбирал мелодии к чужим стихотворениям: дети шутили, что я очередная реинкарнация Моцарта или Бетховена.

- …Опавшие листья…

Звуки моего пения отражались от оконных стёкол, от стен и от потолка – покидали директорский кабинет и сливались с теми звуками, что звучали из школьных динамиков. Позвякивание чашки удачно дополняло звучание струн. Как и выбиваемый моим сердцем неторопливый ритм, чётко соответствовавший темпу мелодии. Я смотрел на Михаила Андреевича сквозь стёкла съехавших с привычного места на носу очков, не позволял себе закрыть глаза – отгородиться от окружающего мира. Не обращал внимания на сопротивление гитары, чётко вытягивал ноты и наслаждался вибрацией своих голосовых связок. Услышал, что за спиной директора школы раздался возмущённый женский голос. Увидел, что Полковник обернулся, шикнул на невидимую сейчас для меня женщину: призвал её замолчать. Снежин шагнул в комнату, прикрыл дверь.

- …А детство прошло.

Я приглушил струны, выдержал паузу. Снова улыбнулся. Но не Полковнику – представил, как там, в кабинете литературы, слушала сейчас моё пение Алина Волкова.

И продолжил:

- Не плачь, Алина…

Звуки музыки теперь не находили выхода из помещения. Они заполнили кабинет, будто коконом окутали меня и стоявшего по другую сторону стола директора школы. Михаил Андреевич Снежин больше не хмурился. Он смотрел на мои перебиравшие струны пальцы, точно надеялся разгадать секрет некого фокуса. Не прерывал моё выступление, даже не шевелился. Очки добрались до кончика моего носа – я теперь плохо видел лицо Полковника. Но ощущал его взгляд. Чувствовал себя уже не обычным музыкантом – индийским заклинателем змей. Пусть и терзал сейчас струны, а не убаюкивал грозного соперника завываниями дудки. Силуэт хозяина кабинета едва заметно покачивался, дополняя его сходство с поднявшейся для атаки коброй. Я невольно расстроился, что не мог сейчас рассмотреть выражение глаз Полковника.

- Прощай, Алина…

За спиной Михаила Андреевича раздался тихий, но решительный стук. Сопровождал его приглушённый дверью и стенами топот множества ног – мне почудилось, что у кабинета собралась толпа разгневанных крестьян собравшихся сжечь поместье ненавистного помещика. Я невольно прикинул, кем считал себя: поместьем или помещиком. Скосил взгляд, посмотрел на подпиравший стопку книг бюст Владимира Ильича Ленина – будто удивился, что тот остался на полке, а не возглавил собравшихся в коридоре людей. Планки ладов всё так же царапали мне пальцы. Струны послушно воспроизводили ноты. Ни стук, ни топот не отвлекли меня от пения и не сбили с ритма. Снежин, поспешно выглянул за дверь, что-то прошептал собравшимся около его кабинета людям (я не расслышал его слов); вновь прикрыл дверь и вернулся к столу.

После проигрыша, я снова повторил припев.

Но теперь больше думал не о нотах или о Волковой – пытался не уронить застывшие на самом кончике носа очки.

Спел заключительные строки:

- …Взрослой жизни первый твой рассвет.

Позволил себе и гитаре замолчать.

Успокоил дыхание. Провёл языком по сухим губам. Ткнул, наконец, пальцем в пластмассовый мост на оправе очков – прижал его к переносице. Увидел, как Полковник резко склонился над столом – он нажал пальцем на красную кнопку на пластмассовой коробке (рядом с ней на пластыре значилось «Выкл»). Я заглянул в притихшую чашку – увидел её сухое дно. Снежин по дуге обогнул стол, но не ринулся ко мне – приоткрыл дверцу тумбочки, достал конусообразный стеклянный графин и гранёный стакан. Заполнил стакан наполовину, поставил его передо мной. Дождался, пока я смочу горло. И лишь тогда забрал у меня гитару – аккуратно и осторожно, будто отнимал у меня хрупкую и невероятно ценную вещицу. Он отнёс музыкальный инструмент в угол. Я тем временем допил из стакана воду.

Михаил Андреевич вернулся к столу – снова прижал кулаки к пояснице.

Наши взгляды встретились.

- Крылов, - произнёс Полковник.

- Я – Крылов, товарищ… директор, - ответил я.

Поёрзал на стуле.

Прикинул, как выберусь из-за стола. С одной стороны мне преграждал путь стеллаж с бюстом Ленина на полке. С другой стороны стола в проходе стоял хозяин кабинета.

- Что будем делать, Крылов? – спросил Михаил Андреевич.

Я посмотрел на циферблат настенных часов.

Напомнил:

- Сейчас прозвенит звонок.

- Ничего, - произнёс директор. – У тебя сейчас литература. Объяснишь Галине Николаевне. Скажешь: я тебя задержал.

Я взглянул на стакан – директор снова наполовину заполнил его водой.

Я поблагодарил его, сделал большой глоток. Потом ещё один – затягивал время: дальше исполнения песни я заранее ничего не запланировал.

- Хорошо поёшь, - сказал Полковник. – Учился?

- С первого по пятый класс занимался в хоре, - ответил я.

- Что за хор? Где такой есть?

Михаил Андреевич сдвинул к переносице брови – будто стимулировал таким образом свою память.

- В Первомайске, - ответил я.

Смотрел директору в глаза.

- Почему бросил занятия? – спросил Михаил Андреевич.

- Мы переехали сюда, - сказал я.

Снежин кивнул, будто в подтверждение моих слов.

- Почему не продолжил петь? – сказал он. – У нас есть хор. При Дворце культуры.

Я усмехнулся.

- Голос ломался. Посоветовали его не напрягать.

- Ясно, - сказал директор.

Он кивнул, взглянул на вновь «наказанную» гитару, пожевал губы.

Я не выпускал из руки стакан, хотя пить уже не хотел – вспомнил вдруг о Барсике, и о тех лужах, что увижу на полу своей комнаты по возвращении домой.

- Концерт, - отчеканил Полковник. – На День учителя. Три песни с тебя, Крылов.

Он показал мне три пальца – на одном блеснуло золотое обручальное кольцо.

- Об учителях, - уточнил Снежин. – Какие подходящие знаешь?

- Песни для концерта? – переспросил я.

Михаил Андреевич нетерпеливо кивнул.

- Месяц остался, - сказал он. – Мало желающих. Опять не получим вымпел. Останется в третьей школе. А это премии.

Полковник указал в потолок пальцем.

- Думай, Крылов. Вспоминай. Что вы там пели? В хоре.

Он ухмыльнулся.

- Я сам уже собирался, - сообщил Снежин. – Хотел выступить на концерте.

Он развёл руками. Плечи его пиджака приподнялись – из-под рукавов выглянули манжеты рубашки и наручные часы. Галстук на груди директора школы собрался складками.

- А что делать? – сказал Полковник. – Надо. Придут из ГОРОНО. Будут смотреть.

Указал на меня рукой.

- Заменишь меня, Крылов. Я побуду на замене. Мало ли что.

Михаил Андреевич повторил:

- Думай, Крылов. Раз уж заварил кашу.

Директор посмотрел на меня исподлобья, постучал пальцем по столешнице.

- Вызываем родителей в школу? – сказал он.

Развёл руками – будто намекал на создавшуюся ситуацию.

Он следил за моей реакцией.

Я сжал челюсти и губы – не улыбнулся.

- Или участвуешь в концерте? – сказал Полковник.

Снежин кивнул в сторону гитары.

Сообщил:

- Выбор за тобой, Крылов.

Я пригубил стакан – сделал крохотный глоток. Посмотрел на лицо директора. Убедился, что Полковник не пошутил: Снежин глядел на меня строго, серьёзно. Я опустил взгляд, рассматривал полосатый галстук Михаила Андреевича (у папы видел похожий). Оправил мысленный «запрос» в каталог своих воспоминаний – не только в поисках подходящих песен. Узнал, что в этом году День учителя будет в воскресенье четвёртого октября. Концерт состоится в этот же день: в воскресенье. «Тогда» на концерте в честь Дня учителя я не был. Потому не представлял сейчас, кто именно примет в нём участие, и какой будет концертная программа. Не вспомнил и судьбу того вымпела, о котором упомянул директор школы: в десятом классе меня такие вещи не заботили. Я поставил стакан, поправил очки.

- «Ваши глаза» из фильма «Чехарда» могу спеть, - озвучил я.

Полковник приподнял брови.

- Напомни, - скомандовал он.

Махнул рукой.

- Будет покой или гроза – с нами всегда ваши глаза… - напел я начало припева.

- Хватит.

Снежин кивнул.

- Добрые, добрые, добрые… - сказал он слова из песни. – Годится. Что ещё?

Я потёр подбородок.

Продолжил:

- «Прощальный вальс» из фильма «Розыгрыш» знаю.

Снежин сказал:

- Погоди.

Полковник вскинул руку – призвал меня замолчать.

Он выдвинул ящик стола, вынул исписанные «пляшущим» почерком листы бумаги. Разложил их на столешнице, провел пальцем по неровным строкам. Покачал головой.

- «Вальс» не годится, - заявил он. – Ансамбль Рокотова из десятого «Б» его уже репетирует.

Михаил Андреевич указал на список.

- Ещё у них будет «Журавлиная песня» и «Золотая осень». Ребята молодцы. Очень меня выручат. Но весь концерт не потянут. Сами. Вспоминай, Крылов!

Я пожал плечами.

- Ладно.

Поправил очки, спросил:

- А как вам «Некогда стареть учителям» Юрия Чичкова на слова Михаила Пляцковского?

Полковник задумался, будто проигрывал в уме песню, проверял её на соответствие теме концерта.

Я заметил, как вздрагивали его пальцы – словно проигрывали мелодию на гитаре.

Снежин хмыкнул.

- Сойдёт, - сказал он. – Что ещё?

Михаил Андреевич выдвинул предназначенный для посетителей кабинета стул, уселся на него – не согнал меня со своего места. Я поводил взглядом по стене: исследовал на ней трещины, изучил едва заметные пятна на красном знамени. Память буквально засыпала меня «предложениями». Но большинство текстов показались мне скучными и неинтересными. А те композиции, что я хотел бы исполнить, лишь очень отдалённо соответствовали заявленной теме. Я перебирал выданный памятью плейлист. Отметал те позиции, где упоминалась лишь школа – не учителя. Браковал и такие песни, которые в советской школе точно не одобрят. Не обращал внимания на совсем уж скучные вещицы. Увидел, что Снежин вынул из пачки сигарету, вертел её в руке, посыпая столешницу табачной крошкой.

- Как насчёт… «С Днём учителя»? – предложил я.

- Это что такое? – спросил Полковник. – Не помню такого. Что-то новое? Подробнее.

Я задумался.

- Ну, как вам сказать…

Не обнаружил в памяти имена авторов песни и дату её создания. Но извлёк её текст и мелодию. И вспомнил, когда и где я исполнял эту песню в своём пока не наступившем прошлом.

Начало припева уже вертелось на языке. Я кашлянул, сделал глубокий вдох. Почувствовал покалывание в лишённых доступа к струнам пальцах. Сжал кулаки, положил их перед собой на столешницу.

Пропел:

- Учителя, для нас вы – свет в окошке, свет знаний, свет ума и теплоты…

- Стоп! – скомандовал Полковник.

Повторил команду жестом, бросил сигарету, вскочил со стула.

Я замолчал. Запрокинул голову, взглянул на лицо директора школы. Поправил очки.

- Под музыку, - сказал Снежин.

Он прошёлся по кабинету – принёс гитару, вручил её мне.

Я погладил струны, взглянул на часы.

- Михаил Андреевич, скоро начнётся урок.

Полковник на секунду задумался.

- У тебя сейчас что? – сказал он. – По расписанию. Литература? Ведь так?

Я кивнул.

- Замечательно, - сказал Снежин. – Пропустишь. Я всё объясню Галине Николаевне. Вечером. Не переживай.

Михаил Андреевич уселся на стул, забросил ногу на ногу – продемонстрировал мне ярко-красные носки. Словно нехотя, он вернул сигарету в пачку. Махнул рукой.

- Слушаю тебя, Крылов, - сказал директор школы.

Полковник откинулся на спинку стула – посмотрел мне в глаза. Гитара царапнула мои подушечки пальцев и послушно выдала первые ноты.

Задребезжал школьный звонок. На его зов не среагировал ни я, но Михаил Андреевич. Снежин сложил на груди руки. Я наигрывал вступление – дождался, пока звонок стихнет.

И лишь тогда запел:

- Мы любим вас, родные ваши лица…

Полковник прикрыл глаза. Он внимательно и с интересом прислушивался к звучанию моего голоса – я понял, что слова песни Михаил Андреевич слышал впервые. Но начало музыкальной композиции явно произвело на него хорошее впечатление – как и качество моего исполнения. Я выдерживал тональность, вытягивал ноты. А память нашёптывала мне, что в это самое время в «прошлое» четвёртое сентября Снежка поздравила Алину Волкову с днём рождения. Я будто наяву снова услышал слова Галины Николаевны. Подумал: «Она поздравит Алину и сейчас. Наверное». Пел об учителях. И прикидывал: «Присоединятся ли ученики десятого «А» класса к поздравительным словам классной руководительницы – теперь, после моей песни? Или они вновь проигнорируют день рождения своей одноклассницы?»

***

Я не помнил о том, что Полковник был любителем музыки и пения. В своих воспоминаниях не нашёл даже намёков на эти увлечения Михаила Андреевича Снежина. Потому что раньше не интересовался личностью директора школы – она никогда не привлекала к себе моё внимание. Да и сталкивался я в прошлом со Снежкиным мужем нечасто – разговаривал с ним и вовсе лишь трижды. Если я и представлял до сегодняшнего дня образ Полковника, то не иначе как в виде эдакого «солдафона» (в соответствии с его прозвищем). Хотя и знал (как оказалось), что директор первой общеобразовательной школы Рудогорска уволился по состоянию здоровья в запас не в звании полковника – капитаном.

Михаил Андреевич выслушал предложенную мной для выступления на концерте песню. После пары секунд размышлений одобрил её – сделал запись об этом в своих бумагах. Он заботливо поднёс мне стакан воды. И тут же велел спеть две другие, предложенные для развлечения учителей композиции – будто надеялся, что я его удивлю и их исполнением. Я исполнил просьбу Полковника. Хотя мои натруженные пальцы уже молили о пощаде. Не разочаровал Михаила Андреевича - «Некогда стареть учителям» и «Ваши глаза» директор тоже пометил в записях. И тут же забросал меня «околомузыкальными» вопросами, будто я был не учеником десятого класса его школы, а заезжим музыкантом.

В процессе бесед с Полковником я задумался: почему вдруг согласился на предложение выступить на концерте. Отметил, что угроза вызвать «на ковёр» мою маму вызывала у меня лишь ироничную улыбку (пусть и понимал, что маму подобный вызов расстроит). Я всё ещё не воспринимал всерьёз ни предостережения учителей, ни саму учёбу в школе (особенно с учётом предстоявшего мне переезда в Первомайск). Но на шантаж Снежина я поддался – будто действительно испугался. Я слушал рассуждения Михаила Андреевича о деградации современной эстрадной музыки («сравни её, Крылов, с песнями конца шестидесятых, начала семидесятых годов»). И вдруг сообразил: в прошлой жизни я ни разу не пел со сцены.

Музыкой я увлёкся, уже усевшись в инвалидное кресло (спасибо сыну за «Гибсон»). Тогда и обнаружил в себе талант к музицированию. Был ли он у меня уже в школьные годы – тогда не представлял. Потому что не прикасался к гитарам (с целью извлечь из их струн ноты) ни в институте, ни позже – до круто изменившей мою жизнь аварии. Лежавший сейчас у меня дома музыкальный инструмент в прошлый раз так и не дождался моего внимания. Но теперь, решил я, его время пришло. Я прикинул: а не взобраться мне на сцену теперь? Ведь мои школьные увлечения изменились: я сейчас бренчал на гитаре, а не записывал мелким почерком в ученических тетрадях «шедевр» (так и не увидевший свет роман о «вечных ценностях»).

Звонок на перемену заставил и меня, и Полковника печально вздохнуть.

- Что у тебя сейчас? – спросил Михаил Андреевич.

- Физика.

Снежин покачал головой.

- Ступай на урок, Иван, - сказал он.

Я послушно покинул директорское место.

- Не забудь, - сказал Полковник. – В понедельник репетиция. Явка обязательна. Для тебя.

Я кивнул.

- Не забуду.

Попрощался с Михаилом Андреевичем (пожал ему руку, чего не делал никогда прежде). Мазнул прощальным взглядом по гитаре; покинул директорский кабинет. И уже в коридоре подумал о том, как отреагировали на моё недавнее выступление ученики десятого «А» класса. Представил, как они перед первым уроком слушали мой голос, доносившийся из динамиков. Отметил, что в «прошлой жизни» я подобные выходки не устраивал – тогда был «серьёзным мальчиком». Усмехнулся. Мысленно произнёс: «Это было весело». Невольно вообразил выражения на лицах Васи Громова, Лидочки Сергеевой, Наташи Кравцовой. Ну… и, конечно, прикинул вероятную реакцию на моё пение Алины Волковой. Логика подсказала, что подобное поздравление имениннице просто не могло не понравиться.

- Вот это мы сейчас и проверим, - пробормотал я.

Тряхнул дипломатом и направился к кабинету физики, рядом с которым уже толпились мои нынешние одноклассники.

Глава 7

«Наутро он проснулся знаменитым», - вспомнил я крылатое выражение, когда очутился среди учеников десятого «А» класса. Тут же поправил себя: «Не на утро. А после исполнения всего одной лишь чужой песенки». Моё приближение заметили все стоявшие около кабинета физики старшеклассники. Тех, кто не увидел меня не сразу – толкнули приятели, указали на меня рукой или наклоном головы. Девочки тихо перешёптывались. Мальчишки обменивались ухмылками и шутками. Одноклассники встретили меня пристальными взглядами и улыбками, будто праздничным салютом – и парни, и девчонки. Я подошёл к ним, беззаботно помахивая дипломатом. Отметил, что моё сегодняшнее выступление из кабинета директора превратило меня из незаметного ученика едва ли не в звезду школы (в звезду класса – так уж точно).

Мужская половина класса вдруг прониклась ко мне дружелюбием. И почтила меня вниманием едва ли не в полном составе (даже те, кто ещё вчера игнорировал факт моего существования). Парни приветственно пожимали мне руку, хлопали меня по плечу, нахваливали за «смелость» (о самой песне ничего не сказали). Они спрашивали, «досталось» ли мне от директора. И интересовались, «чё там» у меня с Волковой. Я отшучивался в ответ на их вопросы, загадочно ухмылялся. Не послал никого «далеко и надолго» (едва сдержал это желание). Не отметился рукопожатием Вася Громов. Но он тоже наградил меня вниманием: я перехватил его недовольный взгляд и заподозрил, что парень завидовал свалившейся на меня популярности. В «прошлое» четвёртое сентября я бы подобному событию наверняка порадовался. Сейчас – лишь равнодушно хмыкнул.

Девочки десятиклассницы на похлопывания по плечу не решились. Ни одна из одноклассниц не пожала мне руку. Однако теперь я рядом с ними не ощущал себя невидимкой. Ещё вчера я с барышнями из десятого «А» класса обитал будто в параллельных вселенных: ничем не привлекал их внимание (разве что позавчерашним побегом с урока литературы). Теперь же, собравшиеся в школьном коридоре девицы будто невзначай удерживали меня в поле своего зрения (некоторые и вовсе – без стеснения рассматривали меня, как диковинного зверя в зоопарке). Глазки прекрасной половины класса обстреливали меня удивлёнными и заинтересованными взглядами. Задумчиво разглядывала меня даже Наташа Кравцова (словно силилась понять, что во мне со вчерашнего дня изменилось). И этот её взгляд явно не нравился Василию Громову.

Я поправил очки, смерил взглядом долговязую фигуру Василия. Отметил длину рук этого парня – порадовался, что Громов увлекался волейболом, а не боксом. Потому что интуиция мне нашёптывала: в этом сентябре мой поединок с Васей на школьной «арене» за теплицей случится не в конце месяца, как «тогда». А как бы уже не на следующей неделе. Потому что я понимал: чем больше Принцесса (Кравцова) метнёт в меня оценивающих взглядов, тем сильнее пожелает Вася «занизить» кулаками мою «стоимость» в глазах Наташи. Я прикоснулся к кончику своего носа – вспомнил, чем заканчивались мои встречи на «арене» с длинноруким одноклассником: то были «игры в одни ворота». «Ну… не пойду же я петь со сцены с опухшим носом», - подумал я. Взглянул на лицо Громова и мысленно сказал: «Прости, Вася. Но не в этот раз».

Я пробежался глазами по лицам одноклассников. Не задержал взгляд ни на одном из них. Лишь подмигнул (в ответ на улыбку) Лидочке Сергеевой – не услышал в ответ презрительное фырканье. Повертел головой: посмотрел на стоявших около окон девятиклассников и на толкавшихся около стены пионеров. Алину Волкову не увидел. «В прошлый раз она ушла с последнего урока, - подумал я. – Не со второго». Вспомнил, что в свой день рождения («тогда») моя соседка по парте присутствовала и на физике, и на математике. В голове промелькнула мысль: «А была ли Алина сегодня на литературе?» Я отыскал в толпе одноклассников Лёню Свечина. Шагнул было к нему – чтобы спросить об Алине. Но не успел: дежурная открыла класс – десятиклассники шумной гурьбой ринулись в кабинет занимать места.

Пристроился в хвосте процессии: рассматривал школьный коридор – высматривал рыжую шевелюру Волковой. Но заметил лишь махавшую мне рукой едва ли не с противоположной стороны коридора пионерку: Лену Кукушкину. Я ответил на приветствие соседки, переступил порог класса. Увидел, что Громов уже намывал доску. В этот раз Василий не проигнорировал свои обязанности. Парень заметил меня – подбросил в руке мокрую тряпку. Я не понял его намёк. Скользнул по Васиному лицу равнодушным взглядом, глазами отыскал свою парту – пока никем не занятую: Алина ещё не пришла. «Неужто, зря старался?» - подумал я. И сам себе ответил: «Зато развлёкся и пробился в артисты». Задел предплечьем локоть Лидочки Сергеевой – в ответ удостоился не презрительного взгляда, а уже не первой за сегодня улыбки.

- Ты хорошо поёшь, Ваня, - сказала Лидочка.

Она взглянула на меня снизу вверх, кокетливо подкрутила пальцем прядь белокурых волос.

- Знаю, - ответил я.

Не остановился – прошёл мимо Сергеевой и мимо двух других девчонок, что следили за моим передвижением, помахивали длинными подкрашенными ресницами.

Но не проскользнул мимо Принцессы. Кравцова ухватила меня за руку, вынудила остановиться. Её тёплые пальцы держали меня крепко, словно зубья капкана.

Я повернул голову. Увидел, что Наташа приосанилась (будто предложила мне «заценить» размер её груди – уже недетский). Дёрнула головой – отбросила со лба чёлку.

- А скажи-ка мне, Ваня, - произнесла Принцесса. – Теперь ты будешь всех наших девочек поздравлять по радио с днём рождения? Или ты поёшь только для избранных?

Она смотрела мне в глаза – эдаким томным взглядом с подволокой. В точности, как во время нашего с ней первого танца – тогда, перед Новым годом. Мы с ней кружили под музыку; Кравцова поглаживала ладонями мои плечи, прикасалась к моей груди спрятанными под нарядное платье плотными чашечками бюстгальтера – я сжимал в руках её талию, тонул в её карих глазах. Вспомнил, что в девятом классе часто видел в своих снах этот наш предновогодний танец и Наташин взгляд. Но сейчас меня глаза Принцессы не заинтересовали. А вот на натянувшуюся у неё на груди ткань платья я взглянул. Невольно покачал головой и усмехнулся. Перед моим мысленным взором промелькнула фигура молодой математички. Я подумал: замужем ли эта симпатичная учительница; прикинул, явится ли она на октябрьский концерт.

- Твой день рождения в июне, Кравцова, - сказал я. – Если я не ошибаюсь: одиннадцатого числа. А это очень и очень нескоро. Так что пока рано загадывать и планировать.

Я пожал плечами и мысленно добавил: «Меня в июне не будет в этом городе. Экзамены сдам уже в Первомайске. А ты ещё доживи до своего семнадцатилетия, деточка».

Высвободил руку из захвата девичьих пальцев. Поправил на фартуке Принцессы комсомольский значок. Подумал: «В девятом классе я бы месяц не мыл локоть после её прикосновения».

По-приятельски тронул Наташу за плечо и сказал:

- Но ты не расстраивайся, Кравцова. Какой у нас ближайший праздник? Седьмое ноября? Верно? Я тебя в честь него поцелую. В щёку. Если хорошо попросишь, конечно.

Не поинтересовался реакцией Принцессы – прошёл к своему столу. Взгромоздил на парту дипломат, вынул из него тетрадь и пластмассовый пенал. Выглянул за окно. Полюбовался на яркую жёлто-зелёную листву берёз и на маленькие, словно игрушечные ели (высаженные около школы в год проведения в СССР летних Олимпийских игр). Взглянул на почти безоблачное небо – заметил пролетавший над городом лебединый клин. Отметил, что ветер почти стих (он едва заметно раскачивал сухие кусты иван-чая). Яркий солнечный свет бликами отражался от оконных стёкол соседнего учебного корпуса, заставил меня зажмурить глаза. Погода будто уговаривала меня покинуть душное и мрачное помещение – отправиться на прогулку. Я поправил очки, тихо вздохнул. Краем глаза заметил движение рядом с собой, повернул голову.

Алина Волкова уже уселась на своё место. Девица вынула из сумки учебник и тетрадь, примостила рядом с ними на столе пенал с изображением олимпийского мишки. На меня она не смотрела – как и обычно, когда готовилась к уроку. Выглядела Алина серьёзной и собранной, словно настроенной на важную и ответственную работу. Её будничная причёска меня нисколько не удивила: знал, что сегодня Волкова явится на учёбу, будто в обычный день. Не заметил на лице девчонки следы косметики. Не уловил и запах духов – мне лишь почудилось, что от одежды соседки по парте сейчас пахло табачным дымом. Алина убрала под парту сумку, поправила манжеты на платье, ладонями разгладила на своей груди фартук (не увидел на нём значок с профилем Ленина). Я развернулся к ней вполоборота и, не таясь, рассматривал веснушки на её лице.

Волкова на пару секунд застыла (будто задумалась) и посмотрела на меня.

Мне почудилось, что её голубые глаза блеснули сейчас не так «холодно», как обычно.

- Спасибо за поздравления, - сказала Алина.

Я пожал плечами.

Ответил:

- Пожалуйста.

Волкова прижала к столешнице ладони, растопырила пальцы и взглянула на свои не окрашенные лаком, но аккуратно остриженные ногти. Склонила голову – изменила угол обзора. Усмехнулась.

- Вот только ты ошибся, Крылов, - сказала она. – Мне сегодня исполнилось не шестнадцать, а восемнадцать лет.

Мой вопрос заглушило громкое дребезжание школьного звонка.

В кабинет вошла учительницы физики – торопливо прошагала к своему столу.

Ученики десятого «А» класса поприветствовали её: неохотно поднялись со своих мест.

***

Сегодня на уроках я почти не слушал учителей – наблюдал за соседкой по парте. Будто не мог на неё насмотреться (эту причину моего необычного поведения после урока математики озвучили сидевшие позади нас одноклассники). Но я не рассматривал девичьи бёдра или колени. А искал в действиях, словах и взглядах Волковой признаки «неправильного» поведения. Ещё утром воскресил в своей памяти несколько прочитанных на эту тему в интернете статей: изучал их, когда заподозрил «странности» при общении с младшим сыном. Составил дюжину заготовок в виде наводящих вопросов; отметил в уме, какие именно признаки должен отыскать. Вот только ни тогда (в случае с сыном), ни сейчас я не заметил у своих поднадзорных указанного в статьях эмоционального состояния.

Алина на уроках не проявила ни чувства изоляции, ни беспомощности. Я несколько раз выводил её на разговор – не заметил в её ответах ни эмоциональных оттенков безнадёжности, ни намёков на чувство собственной незначимости (стыда, сниженной самооценки, ощущения некомпетентности). Не походила она на обладательницу депрессии или на владелицу маниакально-депрессивного психоза. Волкова не посматривала томным взглядом на кого-либо из одноклассников (даже на Васю Громова, в которого была влюблена каждая вторая девчонка из нашего класса). Она буднично составляла на уроках конспекты, намекая на подготовку к грядущим контрольным и экзаменам. Не бросала рассеянных взглядов за окно. И уж тем более ни на что мне не жаловалась. Но отвечала мне неохотно и часто односложно.

Как именно Волкова выпала из окна - «тогда» - мне не говорили. Вот только и я, и наши одноклассники (да и не только мы) заподозрили лишь одну причину. Потому что в построенных финскими строителями домах сложно было «случайно» вывалиться из окошка. Окна в наших квартирах не походили на обычные, советские. На них не красовались крестообразные рамы, делившие застеклённую часть окна на четыре части. Стекло в них стояло лишь одно (в два слоя), но большое. Такое не открывали, чтобы проветрить помещения. Для проветривания хватало узкой высокой форточки, прикрытой решёткой. Разве что… в тот день Алина Волкова намывала оконные стёкла – подобное предположение впервые пришло мне на ум лишь сегодня на уроке математики (отметил его, как возможное, но маловероятное).

С урока английского языка Алина снова ушла. Она не объяснила мне причину своего «побега» - как и в прошлый раз. Моё утреннее поздравление не повлияло на планы Волковой. Но я отметил и некоторые изменения в её поведение – в сравнении с «тем» четвёртым сентября. На этот раз Алина всё же сообщила мне, что уйдёт с урока. И предложила одолжить мне на время сегодняшнего занятия учебник: сообразила, что я оставил дома не только книги по физике и по математике. Её предложение не выглядело описанной в статьях «раздачей долгов». Потому я его отверг (со словами благодарности). Не загрузил в свой дипломат лишнюю тяжесть, содержание которой сейчас помнил наизусть (ещё вчера я определил, что разбираюсь в предмете ненамного хуже нашей англичанки – спасибо начальникам, что в девяностых отправили меня на языковые курсы).

***

После уроков ко мне подошла Лидочка Сергеева – сама, чего не случалось с начала прошлого учебного года. Произошло это уже на выходе из школы, когда я забрал из гардероба верхнюю одежду. Одноклассница поинтересовалась, иду ли я в воскресенье в поход. Спроси она меня об этом вчера – я сказал бы однозначное «нет». Вряд ли бы меня тогда привлекла идея тащиться по заболоченному лесу на противоположный городской набережной берег озера – в резиновых сапогах и с тяжёлым рюкзаком за плечами. Но сегодня «стариковские» хандра и усталость окончательно отступили. Я отчётливо ощутил, что моё тело переполнялось энергией (которую я утром вновь поленился растратить на зарядку). И потому вдруг понял: прогулка по лесу виделась мне уже не в мрачных тонах – казалась едва ли не романтическим приключением.

Ещё вчера серая, жизнь в моих глазах вдруг заиграла яркими красками. И не только потому что уже третий день у меня ничего не болело. Ещё: я не просто ходил – бегал и прыгал, если возникало на то желание. И думал теперь не о тишине и покое – заглядывался на женщин! И смотрел на них не как на «красивые картинки», строил в голове коварные планы по их совращению (в больнице мне ничего подобного на ум не приходило). Заглядывался я не на нынешних одноклассниц: те мне казались малолетними детьми. А на ту же молоденькую математичку. Прикинул: ей ещё не исполнилось и тридцати лет – юное и восхитительное создание. Достойная цель для спрятавшегося в шестнадцатилетнем теле шестидесятилетнего развратника. И что немаловажно: я теперь не выглядел в глазах этой красотки похотливым стариканом.

Я окинул Сергееву взглядом. Умилённо улыбнулся, пробежавшись глазами по её стройным ножкам. Одобрительно кивнул головой, увидев тонкую талию девушки. Поднял взгляд дальше – признал, что Лидочка уже похожа на женщину. Поправил соскользнувшие к кончику носа очки. Вздохнул – разочаровано. Отметил, что уже вполне созревшие женские прелести одноклассницы не будоражили мне кровь. Хотя я и понимал, что они – уже «вполне себе о-го-го», как выражался мой коллега по работе. Но вызывали они у меня лишь одобрение – как у непризнанного художника. И пробуждали во мне едва ли ни отеческую гордость: вон какие у нас красавицы растут! Но эротические фантазии, при виде нежной кожи Лидочки, в моём воображении не появились. Причём, меня этот факт совсем не расстроил – он будто подтвердил, что я не болен.

- Конечно пойду, Лидочка, - ответил я. – Как же вы… без меня.

- И гитару возьмёшь? – поинтересовалась Сергеева.

«Нашла дурака», - про себя сказал я.

- А вот гитару не возьму.

Лидочка обижено скривила губы.

- Гитара есть у Лёни Свечина, - подсказал я.

Мысленно добавил: «Пусть он с ней по болотам бродит».

А вслух сказал:

- Но если будет гитара – я обязательно для тебя сыграю. В воскресенье. На берегу озера. Около костра. И спою.

- Правда?!

Сергеева улыбнулась.

- Обещаю.

«Жаль, что с нами в поход не пойдёт математичка», - подумал я.

***

Вышел из школы, попрощался с Лидочкой, проводил её взглядом.

По уже сложившейся за эти три дня «второй молодости» традиции взглянул на красное знамя, что развевалось на флагштоке (вновь усилился ветер). Вновь прочёл «Слава КПСС!». Шагнул в сторону – пропустил шумную ватагу пионеров. Протёр носовым платком линзы очков. Зажмурился и вдохнул запахи осеннего леса – от дверей школы до ближайшего клочка карельской тайги мне оставалось идти не больше трёх десятков шагов. Подумал о том, что сегодня замечательная погода – идеальная для того, чтобы прогуляться по городу и своими глазами взглянуть на вновь воскресшую советскую действительность. Ведь я пока кроме своего дома и двора посмотрел в этом снова наступившем тысяча девятьсот восемьдесят первом году лишь деревья за окном, да первую общеобразовательную школу.

Я посмотрел на деревянные ворота. Но не на те, через которые вошёл утром. Взглянул туда, где ровная заасфальтированная дорога вела в направлении центра города.

Вздохнул.

Пробормотал:

- Не сегодня.

Память мне подсказала, что через четверть часа в мою дверь позвонит Лена Кукушкина – девица явится за белым котёнком.

***

Соседка пришла чётко по расписанию.

Вот только в «этот раз» Кукушкина не улыбалась – по её щекам скользили крупные слёзы. В руках она не держала «подарок для котёнка». А плечи девочки едва заметно вздрагивали.

- Что случилось? – спросил я.

Девочка всхлипнула.

- Папа сказал, что не пустит к нам домой Барсика, - сообщила она.

И добавила:

- Папа не пустит его никогда!

Громко разревелась.

Я поправил очки и переспросил:

- Что значит… никогда?

Лена развела руками.

«В прошлый раз такого сюрприза не было», - подумал я.

- Ванечка, можно он поживёт у тебя? – спросила Кукушкина. – Пожалуйста!

Я помотал головой.

- Исключено. У мамы аллергия – я тебе об этом говорил.

Лена вытерла щёки рукавом платья.

- Что теперь делать? – спросила она. – Где же Барсик будет жить?

Я посторонился и велел:

- Заходи.

Девочка послушно переступила порог.

- И не реви, - сказал я. – Не бывает безвыходных ситуаций.

Вздохнул.

- Не выбросим мы на улицу твоего Барсика, - пообещал я. – Придумаю что-нибудь. Обязательно. И очень надеюсь, что сделаю это ещё до маминого возвращения с работы.

Глава 8

- Папа пообещал, что снова вышвырнет Барсика за балкон, если увидит его у нас дома, - рассказывала Лена. – А он так и сделает – я его знаю. Не представляю, что теперь делать.

Кукушкина шмыгнула носом.

- Мама его уговаривала простить нас с Барсиком, - сказала она. – Но папа не согласился. Мы очень сильно его расстроили. Он сказал, что не превратит свою квартиру в зоопарк.

Семиклассница печально вздохнула.

Я замер в дверном проёме своей комнаты, слушал болтовню соседки. И прикидывал, дальнейшую судьбу котёнка (искал вариант «накормить волков и сохранить овец»). Посматривал на прятавшегося под письменным столом Барсика. Наблюдал за тем, как Лена Кукушкина вытирала с пола очередную лужу. Влажный блеск под окном намекал: Барсик не терял понапрасну время, пока я общался с соседкой на пороге квартиры. Я ликвидировал «потоп» в квартире, вернувшись из школы. Меня он не испугал и не впечатлил: я представлял, какого рода сюрпризы поджидали меня дома. Помнил: этот мелкий белый пакостник ещё в прошлый раз (когда я на самом деле был шестнадцатилетним школьником) поразил меня своей производительностью.

Меня и тогда, и теперь озадачило: откуда в этом маленьком комке шерсти появлялось так много влаги. Считал, что воды он выпивал меньше, чем извергал из себя. Сейчас деятельность котёнка по смачиванию пола была хорошо заметной – потому что его творения не впитывались в ковёр. Вчера и сегодня я терпел его выходки лишь по двум причинам. Во-первых, из жалости: бедняга приземлился на землю с высоты пятого этажа. А во-вторых, потому что помнил: в моей комнате котёнок проживёт лишь сутки. Теперь невольно порадовался тому факту, что у мамы аллергия на кошачью шерсть. А иначе бы жалобное мяуканье Барсика и несчастный взгляд юной пионерки меня наверняка бы разжалобили – я бы приютил мелкого зассанца у себя в комнате на неопределённое время.

Лена безропотно протёрла пол. Разогнула спину, отбросила на спину тонкие косички. Сполоснула в ведре тряпку, вытерла влажные ладони о школьный фартук. И тут же грохнулась на колени рядом со своим любимцем. Протянула к котёнку руки – Барсик от своей хозяйки не спрятался. Он взглянул девочке в глаза, жалобно мяукнул, будто попросил унести его из моей квартиры поскорее (я мысленно поддержал его требование). Котёнок охотно позволил Кукушкиной себя поймать. Улёгся на девичьи бёдра, прижал уши. Заурчал. Ко мне мохнатый подобного доверия пока не испытывал – в особенности, когда видел в моих руках половую тряпку. Я надавил на оправу очков пальцем (скорее по привычке, чем из необходимости).

Кукушкина обернулась, стряхнула с кончика носа слезу.

- Ванечка, - сказала она, - что нам теперь делать?

Котёнок мяукнул и спрятал нос под её ладонью.

Я снял очки – чтобы не видеть несчастные взгляды детей (на меня смотрела и пионерка, и Барсик).

Спросил:

- Как долго будет злиться твой папа? День? Два? Сколько?

Увидел, что девочка пожала плечами.

- Как скоро ты заберёшь котёнка домой? – уточнил я.

Взглянул на лицо соседки через линзу в оправе.

Услышал:

- Ванечка, мне кажется… никогда.

Девчонка скривила губы и тихонько заныла.

- Никогда, - повторил я.

Постучал дужкой очков по зубам.

И добавил:

- «Никогда» – значительно лучше, чем «не знаю».

Почесал затылок, надел очки.

- Значит: нам нужна не временная передержка, - сказал я. – А место для постоянной прописки.

Посмотрел на соседку – Кукушкина кивнула; но не умолкла – всё так же жалобно подвывала.

- Нам нужен доброволец, - сообщил я. – Или жертва – это как посмотреть.

Перевёл взгляд на ведро с водой и на аккуратно сложенную рядом с ним половую тряпку.

Произнёс:

- И такой у меня есть…

Сунул руку в карман – не нашёл там смартфон. Усмехнулся. Потому что вспомнил: телефоны сейчас в карманах не носили, а информацию искали не в интернете – в библиотеках.

- М-да, - пробормотал я. – Как всё непросто…

Посмотрел на Кукушкину.

- Ты номер телефона нашей школы не знаешь? – спросил я. – Желательно – номер телефона директора.

Девочка помотала головой.

- Нет, - сказала она. – Но я могу посмотреть в справочнике! Сбегать домой?

Я хлопнул себя ладонью по лбу.

- Не надо.

Сообразил, что новенький справочник телефонных номеров города Рудогорска лежал и у нас в гостиной – на столе рядом с телефонным аппаратом. Направился в гостиную. Память меня не подвела: книжица нашлась.

Но нужный мне номер я в ней по фамилии абонента не отыскал.

Потому, как и планировал изначально, позвонил в школу.

***

Диск на телефоне я крутил осторожно, даже с опаской – будто запускал машину времени. Справился с задачей сразу – не нажимал на рычаги для повторного набора. Вспомнил, что в прошлый раз подобным чудом техники пользовался в январе две тысячи двенадцатого года: с его помощью искал в послепраздничном хаосе своей квартиры потерявшийся мобильник. Сейчас я не поленился, отправил в память запрос о правилах использования городских телефонов в тысяча девятьсот восемьдесят первом году – убедился, что не придётся кричать: «Девушка, соедините меня!..» Вспомнил и о том, что динамик нашего домашнего аппарата «чудил»: голоса в нём звучали то едва ли не безупречно, то словно доносились из преисподней. Напомнил себе: «Длинные гудки – идёт вызов. Короткие – значит: занято. А если зазвучит мелодия – придётся проверить слух».

Голос Полковника я услышал уже после второго «длинного» гудка.

Снежин меня узнал не сразу. А только после того, как я представился.

Он переспросил:

- Крылов?

Я подтвердил директору школы, что мой голос ему не приснился. Извинился за беспокойство. И попросил Полковника раздобыть для меня адрес моей одноклассницы – Алины Волковой.

- Михаил Андреевич, не в службу, а в дружбу… - добавил я.

И поначалу подумал, что связь прервалась: какое-то время в динамике около моего уха царила тишина.

Потом Снежин спросил:

- Иван, а ты не обнаглел?

- Михаил Андреевич, вопрос жизни и смерти, - сказал я. – Вы, как старший товарищ, просто обязаны мне помочь!

И добавил:

- Михаил Андреевич, если школьнику не поможет директор школы – то на чью помощь ему тогда вообще в этой жизни надеяться?

***

Вернулся в свою комнату. Провозгласил радостное «ура». Помахал обрывком страницы из ученической тетради – показал его сидевшей на полу около письменного стола Лене Кукушкиной.

Девчонка уже не плакала – лишь изредка шмыгала носом.

- Что это? – спросила она.

- Наше спасение, - заявил я. – Точнее – его адрес.

Сунул бумажку в карман.

- Всё, - сказал я. – Собирайтесь. Пора Барсику познакомиться со своим новым домом.

***

«Прощаться» с Алиной Волковой я «тогда» ходил в траурный зал, что находился в городской больнице (точнее – рядом с городским моргом). На кладбище я не поехал. И не наведался к Волковым домой: меня туда не пригласили, а сам я на поминальный обед не напрашивался (если он в тот день вообще состоялся). Ещё вчера извлёк из своих воспоминаний всю информацию, что, так или иначе, касалась Алины Волковой. Вспомнил, что проживала Алина вместе с бабушкой – Ниной Владимировной (видел эту женщину около закрытого гроба). Приехала она в Рудогорск из Москвы (в Рудогорск большинство жителей откуда-то приехали – «местные» пока ещё посещали лишь детские сады). О родителях своей соседки по парте я ничего не вспомнил, в траурном зале их не видел. Не встречал ни сестёр, ни братьев Алины. Около её гроба в тот день было немноголюдно.

Мне вспомнился спор на интернетовском форуме (теперь я помнил даже такие вещи). Посетители на нём рассуждали о том, как правильно дарить котят. Пользователи в десятках сообщений перебрали множество способов – от нелепых, до забавных. Все эти записи и сейчас пребывали в моей памяти. Но мне тогда понравился совет пользователя с нечитаемым ником (состоявшим из букв, цифр и нагромождения знаков). Этот умный человек предложил собеседникам первым делом спросить у будущего владельца домашнего питомца: готов ли он к такому подарку. Тогда мне его слова показались разумными. Но в этот раз я прислушался к реплике его оппонента: «Дареному коню в зубы не смотрят… даже если это не конь, а кот». «Что может быть правильнее, чем подарить человеку в его день рождения подарок?» – подумал я. Сам себе ответил: «Только… подарить ему Барсика».

Белый котёнок в новый дом переезжал у Лены под курткой. Кукушкина прижимала его к груди. То и дело шёпотом успокаивала своего подопечного. Она не прятала под одеждой мордочку Барсика. Будто надеялась: тот запомнит дорогу и в будущем обязательно вернётся к ней. «Улица Антикайнена, дом 5, квартира 44», - записал я на клочке бумаги любезно предоставленный директором адрес. Теперь прокручивал его в своих мыслях: разбирался, что именно меня в нём смутило – пока не понял. Мы с Леной (и с котёнком) недолго рыскали по городу в поисках Алининого дома. Волкова (как оказалось) проживала неподалёку от меня. Что и неудивительно, раз уж мы с ней учились в одной школе. Добирались мы до дома Волковой в спешке. Потому что Кукушкиной сегодня ещё предстояло идти на занятия в музыкальную школу – девчонка нервно посматривала на часы: боялась опоздать.

- Вон тот дом, - сказал я. – Нам туда.

Указал своей спутнице на притаившуюся за соснами пятиэтажку.

- Квартира сорок четыре.

***

Дверь в сорок четвёртую квартиру мы увидели на третьем этаже. Я тут же сообразил, что именно номер квартиры меня изначально и смутил. Он «царапнул» мне слух в тот самый момент, когда я услышал его от Михаила Андреевича. Но тогда я этому моменту не придал значения – всё больше представлял реакцию моей соседки по парте на наш визит (и на Барсика). Сейчас же… я замер перед гладкой коричневой дверью в нерешительности. Внимательно рассматривал стекло дверного глазка, словно оно содержало ответы на мои вопросы. Главный из которых гласил: «А по верному ли адресу мы явились?» Я поправил очки – затягивал время перед тем, как побеспокою хозяев квартиры. Потому что я чётко помнил: Алина Волкова выпала из окна пятого этажа – не третьего. В голове промелькнуло предположение, что Полковник ошибся: неверно продиктовал мне цифры.

- Ладно, - пробормотал я.

- Что-то не так? – спросила Лена.

Погладила вопросительно мяукнувшего котёнка по голове.

- Сейчас разберёмся, - сказал я.

Приободрил Кукушкину улыбкой, убрал с волос девочки жёлтый берёзовый лист (уронил его на пол); вдавил кнопку звонка.

Прозвучавшая в сорок четвёртой квартире громкая трель известила, что «обратного пути» у меня нет: не в мои годы трезвонить в дверь и убегать. Я откашлялся, носком ботинка отбросил от порога берёзовый лист. Мысленно повторил заготовленную по пути к жилищу Волковой фразу. Усмехнулся, вообразив реакцию Алины… даже не на Барсика – на первую же оставленную котёнком на полу лужу. Участник форума, где обсуждали дарение котов, утверждал: подобные нежданные подарки злили людей и зачастую превращали их во врагов легкомысленного дарителя. «Мы с Волковой и до Барсика не особенно дружили, - подумал я. – Позлится немного – переживу. Недолго осталось: в ноябре укачу с мамой в Первомайск. Зато у Барсика теперь будет дом. А у Алины добавится забот... и появится ещё одна – белая и пушистая – привязка к этому миру».

Дверь приоткрылась.

Я увидел знакомое лицо Алининой бабушки – серьёзное, строгое. Горделиво приосанившаяся женщина выглядела лет на десять моложе, чем тогда: в ритуальном зале. Она взглянула на меня, на Лену, на прижавшего к голове уши котёнка.

Я выдохнул.

Улыбнулся, громко поздоровался. Поинтересовался: можем ли мы увидеть Алину. Сообщил, что «мы из школы».

- Алиночка у себя, - ответила женщина.

Она взглядом указала вверх.

- На пятом этаже, - пояснила Нина Владимировна, - в сорок восьмой квартире.

- Спасибо! – сказал я.

Мысленно повторил: «Сорок восьмая – это уже похоже на правду». Втянул ноздрями воздух – почувствовал витавшие в прихожей за спиной Нины Владимировны ароматы. Узнал запах запеченной с чесноком курицы, и пирога с корицей. Бросил взгляд поверх плеча женщины. Заметил на вешалке в прихожей Алинину болоньевую куртку. Посмотрел ниже – не обнаружил на полу обуви многочисленных гостей. Подумал: «Все наверху? Там празднуют?» Подтолкнул притихшую Кукушкину к ступеням. Направился следом за семиклассницей. Под присмотром Нины Владимировны мы преодолели два лестничных пролёта. Скрылись от глаз женщины – лишь после этого я услышал щелчок замка. Барсик громко мяукнул – будто почувствовал неприятности. Лена прижала котёнка к груди, обернулась – я жестом велел ей подниматься дальше.

- Нам на пятый этаж, - напомнил я.

Около двери с цифрой сорок восемь я замер, прислушался. Построенные финскими строителями квартиры не славились хорошей шумоизоляцией. Однако я не различил ни громких разговоров, ни топота ног, ни смеха – лишь уловил звуки тихой музыки, узнал голос Аллы Борисовны Пугачёвой. Будущая королева эстрады исполняла «Московский романс». «Я отключаю свой телефон и к двери не подхожу…» - пела Алла Борисовна. Моя память непрошено выдала гитарные аккорды для исполнения этой песни. Я невольно прошептал: «Прочь, прочь, всё то, что постыло…» Пошевелил пальцами, словно нащупывал струны. Барсик возмущённо мяукнул – вернул меня в реальность. Я отогнал мысли о музыке, прикоснулся к кнопке звонка. Однако звонок проигнорировал мои усилия: постеснялся мешать пению Пугачёвой. Я снова вдавил кнопку – с тем же «нулевым» результатом.

- Как скажете, - произнёс я.

Решительно отстучал по поверхности двери ритм кричалки «Спартак чемпион». Стук получился громким, он эхом разлетелся по подъезду – Барсик пугливо спрятался под Ленину куртку. Девочка погладила его пальцем по лбу, прошептала, что «всё хорошо». Музыка в квартире стихла – я понял, что меня услышали. А потом и увидел, как исчезло пятнышко света внутри дверного глазка. Я помахал рукой – поприветствовал смотревшего на меня сквозь глазок наблюдателя. Пальцем поправил очки и будто невзначай заслонил собой Барсика. Вспомнил, что среди советов, как правильно дарить котят, был и такой: спрятать зверька под одежду и тайком пронести его в квартиру будущего хозяина. Мысленно произнёс: «И как только советские люди выживают без мудрых подсказок из интернета? Неужто им хватает обычных библиотек? Они вместо форумов книжки читают?»

Звонко щёлкнул замок, дверь резко распахнулась.

Я вдохнул хлынувший из квартиры запах табачного дыма.

Увидел Алину Волкову, поздоровался.

- Крылов? – сказала моя одноклассница. – Что тебе здесь нужно?

Волкова скрестила на груди руки – будто отделилась от меня и от Лены невидимой стеной. Она посмотрела мне за спину – на Кукушкину. И тут же перевела взгляд на моё лицо. Я отметил несомненное сходство взгляда Алины Волковой с взглядом её бабушки. Вот только глаза девчонки походили не на черные дыры – они напоминали куски льда… или голубые бриллианты. Я пробежался взглядом по наряду именинницы: по старому, местами протёртому едва ли не до дыр короткому халату. Взглянул на её пока не исцарапанные кошачьими когтями бёдра. Хмыкнул. Посмотрел на босые ноги девчонки – маленькие и узкие, будто у Золушки. Отметил, что даже без обуви Волкова не казалась низкой – Алина сейчас выглядела лишь на три-четыре сантиметра пониже меня. Наши глаза находились примерно на одном уровне.

- С днём рождения, Алина! – провозгласил я.

Положил свои руки однокласснице на плечи, поочерёдно поцеловал Волкову в обе щёки.

Почувствовал свежий душок винных паров – шёл он не иначе, как изо рта десятиклассницы.

- Пьянствуешь? – спросил я.

Склонил на бок голову – заглянул Алине в глаза.

На посыпанных веснушками скулах Волковой проявился румянец. Девица повела плечами – высвободилась из моего захвата. На два шага попятилась вглубь квартиры. Не опустила глаза – смотрела на меня с вызовом.

Усмехнулась.

- У меня сегодня день рождения, - сказала она. – Имею право!

Я вскинул руки.

- Конечно, имеешь. Кто же спорит.

Разорвал нить взглядов. Шагнул к застывшей на лестничной площадке с приоткрытым ртом Кукушкиной. Вынул из-под куртки семиклассницы пугливо сжавшегося в комок котёнка.

Вернулся в прихожую, стремительно сблизился с Волковой.

- Держи! – скомандовал я.

Алина послушно протянула ко мне руки – я уложил на её ладони белого пушистого зверька.

Котёнок посмотрел в лицо своей новой хозяйке, призывно мяукнул.

Волкова отвела взгляд от кошачьих глаз – посмотрела на мои.

- Что это? – сказала она.

- Ни что, а кто, - поправил я. – Это Барсик – кот неизвестной, но очень красивой породы. Мы с Леной подарили его тебе на день рождения. Правда, Лена?

Кукушкина не пошевелилась – она зачаровано смотрела на лицо Алины.

Я похлопал Волкову по плечу.

Десятиклассница вновь взглянула на ерзавшего на её ладонях зверька.

- Совсем скоро Барсик вырастет и будет защищать тебя от врагов, - сказал я. – А ещё он переловит в твоей квартире всех мышей.

Алина вскинула брови.

- Каких ещё мышей, Крылов? – спросила она.

- Любых, - ответил я. – Каких найдёт.

Улыбнулся.

Волкова протянула котёнка мне – аккуратно, словно великую ценность.

Барсик возмущённо пискнул, махнул лапой – будто помахал мне на прощанье.

Я спрятал руки за спину, попятился к порогу.

- С днём рождения, Алина! – повторил я. – Рад был тебя повидать.

Выскочил на лестничную площадку и захлопнул дверь.

- Ходу! – скомандовал я.

Схватил Кукушкину за руку и потащил её к лестничному пролёту. Хмыкнул. Чувствовал себя нашкодившим ребёнком – вовсе не умудренным опытом шести десятков лет мужчиной. Отметил, что в больничной палате уже и не представлял, что однажды на собственных ногах убегу от разгневанной комсомолки. «Видели бы меня сейчас мои дети и внуки», - думал я. Грохотал ботинками по ступеням – хватался рукой за поручни. Увлекал следом за собой безмолвную и будто впавшую в ступор семиклассницу. Пионерка не сопротивлялась. Но и не проявляла активность – вела себя будто заторможенная. Оглядывалась. Будто вверху, между рядами перил, высматривала мордочку теперь уже не своего белого котёнка. Мы спустились на междуэтажную площадку, когда дверь в сорок восьмую квартиру распахнулась.

- Крылов, остановись! – прокричала Алина.

Я махнул ей рукой, но не сбавил шаг.

Вместе с Кукушкиной скрылся от взгляда именинницы на лестничной площадке четвёртого этажа.

- Прости, Алина, но мы спешим! – прокричал я. – Опаздываем в музыкальную школу!

Продолжил спуск.

«Улыбаемся и машем, - мысленно проговаривал я. – Улыбаемся и машем…».

И едва слышно проговорил:

- Босая она далеко не убежит.

***

Мы торопливо вышли на улицу – лишь тогда я выпустил руку Кукушкиной.

Лена тут же остановилась. Тряхнула косичками – обернулась. Указала на дверь подъезда.

- Ванечка, неужели это была Алина Солнечная? – сказала она. – Не могу поверить… Вы с ней одноклассники? Она учится в нашей школе? Живёт в нашем городе?

Я поправил соскользнувшие к кончику носа очки.

- Это была моя соседка по парте – Алина Волкова, - сказал я. – У неё сегодня день рождения. Помнишь, я утром пел для неё в школе, перед уроками?

- Волкова? – переспросила Лена.

И тут же помотала головой – косичками отхлестала себя по плечам.

- Не может быть, - сказала она.

Ткнула пальцем в свою бровь.

- И этот её шрам… - произнесла Кукушкина. – Я видела её фотографию в книге! Это Алина Солнечная! Известная поэтесса! «Маленькое чудо» из СССР!

Я снова взял пионерку за руку.

- Давай-ка уйдём из этого двора, Кукушкина, - сказал я. – Пока это «маленькое чудо» не надело башмаки и не догнало нас. Очень не хочу, чтобы она вернула нам сегодня Барсика. А завтра... она к нему уже привыкнет. Ну… или смирится. Нас с тобой устроят оба эти варианта.

Глава 9

По пути от дома Волковой я слушал о фантазиях Кукушкиной: девчонка тараторила без умолку о стихах, о поэтах и о прочей ерунде. Я изредка ей поддакивал. Но думал при этом об уборке. Прикидывал, существовали ли сейчас конторы, предоставлявшие клининговые услуги. Думал о том, что мне бы не помешала помощь профессионалов по уборке помещений и чистке мебели (от кошачьей шерсти). Потому что себя я специалистом в наведении чистоты никогда не считал. А уборка в моей комнате предстояла серьёзная. Я прекрасно помнил, что достаточно одной шерстинки, чтобы у мамы покраснели глаза и появился насморк. До затруднённого дыхания и головной боли вчера дело не дошло лишь благодаря таблеткам. И это притом, что мама после работы даже не входила в мою комнату – для её мучений хватило и той шерсти, что задержалось на моей одежде.

Поэтому, по возвращении домой, я сразу переоделся в старые треники и футболку (будто взятые из той же модной коллекции, что и халат, который видел сегодня на Волковой). Взбодрил себя выражением «надо, Ваня – не боги горшки обжигают». И взялся за тряпку и щётку – чтобы по возможности уничтожить все следы пребывания Барсика в моей комнате. Понимал, конечно, что для гарантированного избавления от кошачьей шерсти годился лишь очистительный огонь. Но маму прокоптившаяся квартира расстроила бы не меньше, чем аллергический насморк. Поэтому я ограничился полумерами: взял из маминых запасов стиральный порошок «Лотос» (заметил на пачке ценник: семьдесят копеек) – щедро сыпанул его в ведро с водой. И тут же усомнился, смогу ли сегодня ночевать в своей спальне – если запах моющегося средства до ночи не выветрится.

Чихнул.

«Окно открою – проветрю квартиру перед сном», - подумал я.

Мысленно отметил, что нашёл ещё один повод открыть не только форточку, но и само окно в «финской» квартире.

- Как вариант… - пробормотал я вслух.

Но не искупал руки в пахучем растворе советского стирального порошка. Потому что в прихожей задребезжал дверной звонок – громко, настойчиво. Я уронил тряпку на край ведра. Озадаченно поправил очки, прислушался. Звонок заголосил вновь – кто-то отчаянно желал меня увидеть. Я отреагировал на визит нежданного гостя мыслью: «Принесли Барсика». Но тут же развеял её, как маловероятную. Заверил сам себя, что Волкова не примчалась бы к моей квартире столь оперативно. Потому побрёл к двери бесстрашно… почти. И всё же проявил осторожность: посмотрел в глазок. Увидел искажённое линзой лицо Лены Кукушкиной. Девчонка вертела головой, подбрасывая косички. Нервно покусывала губы. Я лишь сейчас заметил, что не дышу. Шумно выдохнул, усмехнулся и покачал головой.

Распахнул дверь.

- Ты разве не опаздываешь в музыкалку? – спросил я.

Соседка проигнорировала мой вопрос – протянула мне открытую книгу.

- Вот, - сказала она. – Смотри.

Указала на занимавшую всю страницу (небольшого формата) чёрно-белую иллюстрацию. Я послушно посмотрел на картинку. Увидел на ней девочку лет семи – в нарядном платье, с распущенными волосами, со светящимися от радости глазами Алины Волковой (а ещё с впадинкой на подбородке и с очень похожим шрамом на правой брови). Девочка на картинке радостно улыбалась – демонстрировала ровные зубы и ямочки на пухлых щеках. Держала в руках небольшую статуэтку льва. Я поправил очки. Отметил несомненное сходство между портретом в книге и моей бывшей (и настоящей) одноклассницей – Алиной Волковой. Подумал, что в семилетнем возрасте Волкова выглядела примерно так же, как эта девчонка. Взглянул на надпись под картинкой. Прочёл: «Алина Солнечная – лауреат высокой поэтической награды «Большой Золотой Лев Венеции, 1971 год».

- Похожа, - признал я.

Кукушкина перелистнула страницу – вновь ткнула пальцем в книгу.

- Ванечка, тут сказано, что она родилась четвёртого сентября тысяча девятьсот шестьдесят третьего года, - сказала Лена. – Четвёртого сентября! Понимаешь?! Всё сходится! Это она – Солнечная!

Семиклассница глуповато улыбнулась.

Я посмотрел на её сияющие глаза – покачал головой.

- Всё, да не всё, - сказал я.

Соседка дважды моргнула – будто растерялась.

- Почему это, не всё? – спросила она.

Отступила на шаг назад – смотрела на меня с недоверием.

Я усмехнулся.

- Совпадение, действительно, интересное…

Махнул рукой.

- Это не совпадение! – сказала Лена.

Кукушкина приподняла книгу – я увидел обложку уже знакомого мне томика стихов с надписью «А. Солнечная. Рисунок судьбы: избранные произведения».

Пожал плечами, сказал:

- А ты посчитай сама.

- Что посчитать? – спросила Лена.

Кивнул на книгу.

- Там сказано, что эта твоя Солнечная шестьдесят третьего года рождения, - сказал я. – Правильно я говорю?

Лена кивнула – неуверенно и настороженно. Она будто предполагала, что я её обману. Но всё ещё не поймала меня на лжи, хотя и внимательно прислушивалась к моим словам.

- Шестьдесят третьего, - повторил я. – Это получается… Сколько ей сегодня исполнилось лет?

Кукушкина нахмурилась, сжала губу – подсчитывала в уме.

- Восемнадцать, - подсказал я.

Развёл руками.

- Твоё «маленькое чудо» - уже не маленькое, - сказал я. – Она на два года старше меня. Наверняка, учится не в школе, а перешла на второй курс института.

- Почему это? – сказала Лена. – Почему… в институте?

Она закатила глаза, беззвучно зашевелила губами, принялась загибать пальцы: проверяла мои расчеты.

Я опёрся плечом о стену, терпеливо жал, пока бортовой компьютер Кукушкиной завершит вычисления. Не торопил девочку.

- Восемнадцать… - пролепетала пионерка.

Обиженно скривила губы.

- Как же… так? – сказала Лена. – Но ведь… и шрам, и четвёртое сентября – всё сошлось.

Я кивнул.

- Действительно, невероятные совпадения. Даже не верится. Случается же такое…

Указал на книгу.

- Жаль, что фотография не цветная, - сказал я. – Но тебе не кажется: у девочки на ней не рыжие волосы, а тёмно русые? И веснушек на лице у Волковой больше чем у этой твоей маленькой поэтессы. Обрати внимание на овал лица. И на эти ямочки на щеках. У своей одноклассницы я похожих никогда не замечал.

Кукушкина взглянула на иллюстрацию в книге – пошевелила бровями.

- А мне кажется… - заговорила она.

- Но сходство между ними есть – это несомненно, - перебил я. – Они очень похожи друг на друга. Как родные сёстры. Но я не слышал, что у Волковой есть сестра. Да и кто бы их назвал одинаковыми именами? Но… может быть, они не близкие родственницы? Как считаешь? Единокровные сёстры, к примеру – это когда отец один, а матери разные. Или двоюродные.

Девочка повела плечом.

Я снова отметил, что соседка хоть и вытянулась вверх, но пока мало походила на взрослую женщину. Я бы и подростком её назвал… с большим авансом (да и то – только благодаря росту Кукушкиной). В отличие от моих одноклассниц, Лена пока притягивала к себе мой взор лишь блеском глаз, да забавными косичками.

- Ну… я не знаю… - проговорила девочка.

Я протянул руку.

Спросил:

- Не оставишь мне книгу? На пару дней.

- Зачем?

- Покажу её Волковой, - сказал я. – Может, что-то от неё и узнаю… об этой поэтессе.

Кукушкина нерешительно передала мне томик стихов – будто рассталась с великой ценностью. Проводила перекочевавшую в мои руки книгу печальным взглядом. Сжала кулаки, спрятала внутри них большие пальцы.

- Расскажешь мне? – спросила она.

- Конечно, - сказал я.

Помахал книгой – будто на вес определял её ценность.

И уточнил:

- Расскажу, если выясню что-то интересное.

***

Я попрощался с Кукушкиной (уже не в первый раз за сегодняшний день), вернулся в свою комнату. По дуге обогнул украшенное половой тряпкой ведро, уселся на кровать. Разглядывал позаимствованный у соседки сборник стихотворений – теперь уже не безразлично, а едва ли не с завистью. «Твои шедевры, Ваня, на бумаге так и не напечатали», - сказал я сам себе. Приподнял твёрдую обложку – книга будто нарочно открылась на странице с фотографией юной поэтессы. Я протёр о рукав футболки чуть запотевшие линзы очков, поднёс изображение девчонки ближе к своему лицу. Заглянул юной поэтессе в глаза. Увидел в них искреннюю детскую радость – вовсе не усталый «холодный» блеск. Подумал, что Алина Волкова никогда при мне не улыбалась вот так, как на этом портрете – даже не вспомнил, чтобы видел на щеках соседки по парте ямочки.

Пробежался глазами по стихотворным строфам – «выхватывал» из них лишь отдельные слова и фразы. Не попытался «заценить» «качество» стихотворений: никогда не разбирался в поэзии и не особенно ею увлекался (напечатанной на бумаге). Слушал лишь те стихи, что звучали под музыку – даже под воображаемую. Заметил, что и сейчас пытался наложить творения «маленького чуда из СССР» на музыку. Усмехнулся, мысленно пропев одно из четверостиший. Пролистнул страницы на начало книги – к статье «Об авторе». Зацепился взглядом за первую строку: «Алина Константиновна Солнечная родилась четвёртого сентября тысяча девятьсот шестьдесят третьего года в городе-герое Москва, в семье музыкантов…» Поёрзал на кровати, прислонился спиной к висевшему на стене ковру. Забросил ногу на ногу. Прижал мост оправы к переносице и углубился в чтение.

Статья сообщила, что родители будущей поэтессы были востребованными артистами: без устали колесили по СССР и Восточной Европе с концертами. А за их маленькой дочерью в их отсутствие присматривала бабушка (по материнской линии) Нина Владимировна Волкова. Я трижды просмотрел напечатанные на странице книги знакомые мне имя, отчество и фамилию – убедился, что они мне не привиделись. Двинулся взглядом по строкам – дальше. Узнал, что в четырёхлетнем возрасте Алина Солнечная осталась без отца – тот умер от пневмонии. И примерно в это же время девочка сочинила своё первое стихотворение. Она записала его в тетрадь собственноручно (к тому времени она уже читала и писала). К пяти годам она исписала стихами несколько школьных тетрадей. А её мама показала работы дочери своему приятелю – известному советскому писателю.

С этого и началась карьера Алины на литературном поприще. Мамин приятель пристроил работы девочки в областную газету. Ещё через полгода стихи пятилетней поэтессы перепечатала «Комсомольская правда». Работами девочки заинтересовались мэтры советской поэзии. С того момента лучи славы Алины Солнечной сияли всё ярче. Её приглашали выступать на сцене: сперва на творческих вечерах других поэтов, а потом уже и на собственных. Алину показали по телевиденью – на неё посмотрел весь Советский Союз. Её стихи (и голос) звучали по радио. Девочку засыпали письмами поклонники её творчества. Солнечной исполнилось шесть лет, когда в СССР из печати вышел её первый сольный сборник стихотворений. На момент написания статьи, первую книгу юной поэтессы перевели на пятнадцать языков (на какие именно – автор статьи не уточнил).

Вслед за первым сборником последовал второй. А в тысяча девятьсот семьдесят первом году, благодаря поддержке сразу нескольких известных (не только в СССР) поэтов, Алина Солнечная приняла участие в международном поэтическом фестивале, проходившем в итальянской Венеции. Стала обладательницей главного приза этого фестиваля. Провела европейское турне. За которым последовали выступления в советских городах. В том же семьдесят первом году Солнечная снялась сразу в двух художественных фильмах (в обеих – на второстепенных ролях), где прочла несколько своих стихотворений. Поучаствовала в съемках «Новогоднего голубого огонька». Газеты называли семилетнюю девочку самой читаемой поэтессой страны и напоминали: из советских поэтесс награды на международных фестивалях получала только Анна Ахматова (да и та лишь в шестьдесят лет).

Сборник, который я держал в руках, стал для Алины Солнечной третьим. Я взглянул на дату издания – тысяча девятьсот семьдесят третий год. Подсчитал: Алине тогда исполнилось десять лет. Тираж сборника меня не впечатлил: сорок пять тысяч экземпляров. Я посчитал его маленьким – для советских времен. Сравнивал его с цифрами тиражей художественной литературы (они там были сплошь шестизначные, как я уже увидел в книгах, стоявших на полках в моей квартире). Я не имел представления, как в СССР обстояли дела с тиражами поэтический сборников. Допускал, что сорок пять тысяч – для стихов и сейчас не мало. «Это первый тираж, - сам себе напомнил я. – Совсем не факт, что в следующие годы не было допечаток». Я бросил книгу на кровать, снял очки – потёр глаза. Подумал, что карьера поэтессы Алины Солнечной сложилась просто сказочно, если верить автору статьи.

Вспомнил усталый и невесёлый взгляд своей соседки по парте.

- Ну и что ты забыла в Рудогорске, Алина Солнечная? – пробормотал я.

Оставил книгу на кровати – прошёлся к письменному столу. Из верхнего ящика вынул бумажную папку, бросил её на столешницу. Ни вчера, ни позавчера я к этой папке не прикасался. Хотя в шестнадцатилетнем возрасте считал её своим главным богатством и своим билетом в счастливое будущее. Сейчас прошлые мечты я считал забавными, наивными. Но тогда!.. Я усмехнулся, отодвинул стул – проверил, что под столом не сохранился один из «подарков» Барсика. Присел, вынул из папки стопку зелёных пронумерованных синими чернилами ученических тетрадей. Разложил их перед собой в порядке возрастания написанных на обложках номеров (слева направо). Не ощутил ни трепетного восторга, ни ностальгии, ни интереса пролистнуть страницы и полюбоваться на собственные записи. Не захотел я и прочесть содержимое тетрадей: потому что каждое записанное в них слово помнил теперь наизусть.

В тетради я записывал свой «шедевр»: детективный роман о приключениях двух гениальных и отважных сыщиков. Приступил я к его написанию уже здесь, в Рудогорске, будучи учеником восьмого класса. А завершил своё «монументальное» творение незадолго до школьных выпускных экзаменов, в Первомайске. Заставил отца прочесть мои труды – только теперь я в полной мере осознал папин подвиг. Уже будучи первокурсником, перепечатал рукопись в трёх экземплярах на списанной печатной машине (букву «р» вписывал от руки). И разослал её по редакциям советских журналов. Уверенный, что на меня вот-вот обрушится всенародная (всесоюзная) слава, денежный ливень и дача в Переделкино. Но итогом стали лишь сдержанные ответы редакторов о том, что «автор является мастером короткой формы» (я и без нынешней памяти заучил эту фразу наизусть) – мне предложили направить рукопись в «другую редакцию».

Провал «дела всей жизни» надолго отбил у меня желание сочинять художественные произведения. Мысли о том, что авторы в журналах печатаются лишь «по знакомству» (так мне объяснили «умудрённые жизнью» товарищи) остужали моё рвение всякий раз, когда воображение рождало очередные «гениальные» сюжеты. Обиду на редакторов я хранил в душе и взращивал почти два десятка лет. Пока однажды ни взял в руки эти самые пронумерованные тетради. Я тогда заглянул в них, прочел пару десятков рукописных страниц (проявил упорство). И злость на работников издательств поостыла. Зато я возгордился своим отцом, который стойко прочёл «всё это». Я в тот же день позвонил папе и сказал ему «спасибо». А о писательстве больше не думал. До тех пор, пока авария не усадила меня в инвалидное кресло. «Всё же, и от аварии была польза, - подумал я. – Хоть какая-то…»

Покачал головой – стул подо мной скрипнул.

- М-да, - пробормотал я. – Кто-то гением рождается. А кто-то гением становится – на закате лет.

Сложил тетради обратно в папку.

И сказал:

- В Первомайск я это добро точно не повезу.

***

До маминого прихода я всё же навёл порядок в своей комнате. Там теперь пахло стиральным порошком «Лотос» - не Барсиком. Распахнул окно. За ужином рассказал маме, что нашёл для котёнка новый дом – как и обещал. Выслушал краткое содержание сегодняшнего телефонного разговора моих родителей – той его части, что предназначалась для моих ушей.

И поинтересовался у мамы, слышала ли она что-то об Алине Солнечной.

- Напомни, кто это? – попросила мама.

- Девочка-вундеркинд, - сказал я. – Шестьдесят третьего года рождения. Юная поэтесса. Сочиняла стихи уже в четырёхлетнем возрасте. «Маленькое чудо из СССР».

Мама задумалась.

И уже через десяток секунд вскинула брови.

- Вспомнила! – сказала она. – Алина Солнечная! Конечно!

Улыбнулась.

- Я видела её по телевизору – в «Новогоднем голубом огоньке», кажется. А потом, лет пять назад, читала об этой девице статью в «Комсомолке». Мы эту статью потом с девчонками на работе обсуждали.

Мама кивнула.

- Точно, - сказала она. – Помню такую. Вот только она никакая не поэтесса. Алина Солнечная – мошенница.

Глава 10

- Погоди, погоди, - сказал я. – Мы об одном и том же человеке говорим? Я тебя спросил о девочке из Москвы, которая с четырёхлетнего возраста писала стихи. Она потом опубликовала как минимум три сборника. Алина Солнечная – девочка-вундеркинд, получившая статуэтку льва на Венецианском фестивале в тысяча девятьсот семьдесят первом году, когда ей было лет семь или восемь. В «Комсомольской правде» её называли самой читаемой поэтессой СССР того времени.

Мама постучала ложкой по чашке – размешала сахар. С одной стороны её лицо подсвечивала висевшая в большом плафоне под потолком лампа накаливания – с другой стороны прогонял с лица тени лившийся из окна уже потускневший к вечеру солнечный свет. После работы мама переоделась в домашний халат (новый, яркий). Но не смыла косметику. Она выглядела за ужином нарядной, будто сидела на торжественном приёме. Моя потёртая футболка (старая, папина) и растянутые трико портили атмосферу застолья. А оставшиеся в моей тарелке разваренные макароны (язык не поворачивался обозвать их звучным словом «паста») годились в качестве «главного блюда» лишь для самого «бедного» праздничного стола.

- Говорю же: я поняла, о ком ты спросил, - ответила мама. – Стихи, что присвоила эта девчонка, я читала. Хотя теперь уже их и не вспомню. А вот о чём было в той статье – не забыла. Очень уж она меня тогда потрясла. И не только меня. Все мои подружки возмутились тогда до глубины души. Мы даже собирались написать коллективное письмо в редакцию газеты и потребовать, что бы они разобрались в причинах бездействия милиции. Мы считали: виновные в мошенничестве должны быть наказаны по закону!

Мама вынула из чашки ложку – положила её на край блюдца.

- По какому закону? – сказал я.

- По нашему, по советскому! – услышал ответ. – Иначе получается, что дети мошенников могут выступать в концертных залах, по радио и на телевидении. А наших детей туда никто не приглашает! Это несправедливо, не по-советски! Мы же не в Америке живём – у нас в стране должна быть хоть какая-то справедливость. Вот мы и хотели, чтобы милиция в этом деле разобралась. Несколько дней обсуждали, как лучше оформить наше требование. А там случился годовой отчёт – стало не до писем в газеты, как ты понимаешь.

Я покачал головой.

Спросил:

- И в чём именно заключалось преступление Алины Солнечной?

Мама махнула рукой.

- В том, что вовсе не Алина Солнечная сочинила те стихи. В газете писали, что после похорон матери девочка отменила все выступления и не соглашалась на новые. Не посылала новые сочинения в журналы и газеты. Пряталась от журналистов. И поначалу ей и её бабке все сочувствовали. Пока один известный литературный критик ни провёл исследования текстов, чьё авторство приписывали Алине Солнечной. Он заявил, что те стихотворения сочинил не ребёнок, а не очень талантливая женщина средних лет.

Мама сделала глоток из чашки, снова нахмурила брови.

- Но главная преступница, конечно, не Алина, – ответила она. – Её-то как раз многое жалели. А вот её мать и бабка неплохо нажились на своей афере. В газете писали, что ребёнку за одно только выступление на сцене платили по сто пятьдесят рублей. Это моя месячная зарплата, между прочим. А сколько тех выступлений случалось за месяц? Да во скольких городах? На радио и по телевизору ребёнок читал стихи тоже не забесплатно. И за книжки этим мошенникам, я не сомневаюсь, отвалили огромные деньжищи.

Я отодвину в сторону тарелку с остывшими макаронами.

- Главные преступники, конечно – её мать и бабка, - продолжила мама. – Они устроили всё эту аферу со стихами. Много лет водили за нос всю страну. И даже у иностранцев, как ты сказал, премию выманили. И ведь поначалу никто даже и не подозревал! Мы были горды тем, какой в нашей стране есть талантливый ребёнок. Стихи её читали и слушали. Ведь они, и правда, когда-то часто звучали по радио. И всем нравились. Ты, конечно, этого не помнишь. А когда мать Алины умерла – вот тогда всё и вскрылось.

- Что, вскрылось? – спросил я.

Мама указала на меня пальцем, будто выносила обвинительный приговор.

- Выяснили, что покойная мать Алины тоже писала стихи – об этом вспомнили её подруги, - сказала она. – Но творчество взрослой тётки никого не интересовало. Поэтому Алинина мать вместе с бабкой и выдумали всю эту историю со стихами четырёхлетней девочки. Понимаешь? Они воспользовалась тем, что в нашей стране очень любят детей. И сделали из Алины юную поэтессу. Заставляли ребёнка заучивать тексты и выдавать мамины стихи за свои. А мы все развесили уши и восхищались талантливой малышкой.

Мама покачала головой.

Сказала:

- Ведь сразу ясно было: маленький ребёнок не написал бы взрослые стихи. А стихотворения Солнечной были именно взрослые – даже те, которые она сочинила, будучи совсем крохой. Девчонка, наверное, вообще не умела ничего сочинять. Раз бросила это дело после смерти матери, не попыталась продолжить дурить нам головы. Её рано обучили читать и писать. Но думать по-взрослому ребёнка не научишь – не получится, как ни старайся. Вот и закончилась история девочки поэтессы.

Последнюю фразу мама произнесла с грустью, будто посочувствовала Алине.

- А как же все эти знаменитые поэты, что прилюдно нахваливали творчество Солнечной? – спросил я. – Они-то куда смотрели? Ничего не замечали? Не почувствовали подвох, когда выступали вместе с ней? За столько лет нашёлся только один знаток поэзии, который распознал обман?

Мама хмыкнула.

- В газете намекали, что отец Алины был ей вовсе и не родным отцом, - сказала она. – Прямо, конечно, не утверждали. Но в «Комсомолке» предположили: у матери Алины в молодости был роман с одним небезызвестным поэтом. Не назвали, кончено, его имени. Девчонки у меня на работе высказали пару предположений. Мы сравнивали фотографию Солнцевой с портретами её возможных папаш – взяли их книги в библиотеке. Был в одной похожий на неё гражданин – этот…

Мама щёлкнула пальцем.

- …Забыла его фамилию.

Я представил лицо Алины – той Алины: семилетней девочки из книги – но с усталым взглядом моей соседки по парте.

Придвинул к себе чашку с чаем.

- И что случилось с Алиной Солнечной после той статьи? – спросил я.

Мама пожала плечами.

- Откуда мне это знать? - ответила она. – Сказала же тебе: письмо в газету мы так и не написали.

***

После ужина мы вместе с мамой смотрели по первой программе повтор «вчерашнего» хоккейного матча «Кубка Канады». К просмотру хоккея и футбола маму приучил мой отец. Мама часто составляла ему компанию около телевизора во время игр папиного любимого «Спартака» или трансляций игр сборных. Сегодня показали встречу сборных СССР и Швеции. В прошлый раз результат этого матча не попался мне на глаза. Я помнил только, что победили наши хоккеисты («тогда» услышал об этом в школе). А потому с удовольствием посмотрел сегодня вечером, как Сергей Капустин оформил дубль, как отметились заброшенными шайбами Макаров, Касатонов, Мальцев и Крутов. В ответ шведы поразили «наши» ворота лишь трижды, чем не испортили нам с мамой впечатление от победы сборной СССР. Я вспомнил, что «наши» в этом году завоюют «Кубок Канады» - в финале восемь-один разгромят хозяев турнира.

После просмотра телевизора я всё же прошёл к письменному столу и обложился школьными тетрадями – учебники из ящика не вынул. Устные домашние задания я сделал ещё в прошлое четвёртое сентября (воспоминания о прочитанной в параграфах информации прочно засело в моей памяти). А вот письменные уроки пришлось «переписывать» заново: не из тетрадей или из учебников – из собственной памяти (где вся «домашка» сохранилась в уже исправленных учителями вариантах). Но даже на обычное «списывание» я потратил почти полчаса вечернего времени. После чего завалился на кровать – с гитарой в руках. Бренчал невнятные мелодии, что служили хорошим фоном для размышлений (позаимствовал эту идею у Шерлока Холмса). Смотрел на небо за окном: следил, за тем, как таяли краски заката. И «переваривал» полученную сегодня информацию: об Алине Волковой… и о поэтессе Алине Солнечной.

Несколько раз в мою комнату заглядывала мама – смотрела на мои манипуляции с гитарой, слушала дребезжание струн. Похвалила меня. Заявила, что у меня «неплохо получается». Я поблагодарил за похвалу. Ответил маме: «Стараюсь». И даже исполнил специально для мамы композицию «В траве сидел кузнечик» (на одной струне) – сорвал своим выступлением «бурю оваций». Уже решил, что подготовку к октябрьскому концерту преподнесу родителям, как обучение игре на шестиструнной гитаре. По сути, скажу им правду: ведь репетиции – это и есть тренировки. Мама вряд ли посетит концерт – это и замечательно. Но потом она не так сильно удивится моему прорезавшемуся вдруг таланту, когда всё же услышит мою игру на гитаре: вспомнит, что мои «успехи» не взялись ниоткуда. Мама сообщила, что «уже поздно». Я послушно отложил в сторону музыкальный инструмент. Вернулся за письменный стол.

Вырвал из тетради-черновика лист и написал: «Первый урок: физика…»

***

Утром пятого сентября на лестничной площадке меня снова встретила Лена Кукушкина. Соседка поприветствовала меня громким восклицанием и сияющей улыбкой. Осыпала меня фразами о погоде, о своих снах – заверила, что я прекрасно выгляжу. Вновь заручилась моим разрешение «проводить» меня в школу. Уже около подъезда Лена взяла меня под руку и горделиво вздёрнула кончик носа – направила его в уже посветлевшее небо. Я поправил очки и нехотя побрёл на учёбу: с Кукушкиной на одной руке – с дипломатом и сменой обувью в другой. Зевал, шаркал ногами по опавшей берёзовой листве. Бодрая соседка-семиклассница несмолкаемой скороговоркой лила мне в уши информацию, почти не отвлекавшую меня от размышлений.

Я жмурил глаза от яркого света сентябрьского солнца. Думал о том, что моим детям повезло: они не учились по субботам. Немного завидовал я и маме, которая сегодня не пошла на работу. Мысли о том, что «нормальные люди» по субботам отдыхают, вынуждали меня печально вздыхать. А вот Лена печальной не выглядела. Она вышагивала рядом со мной энергично, распрямив спину. Мечтательно улыбалась. То и дело кокетливо подёргивала головой – отбрасывала с плеч косички. Смотрела Кукушкина только на меня и за горизонт. Она будто не замечала любопытные взгляды шагавших с нами параллельными курсами пионеров. Лишь шаловливый блеск глаз выдавал: Лену радовало внимание сверстников – моя спутница наслаждалась им, словно лучами славы.

На входе в школу нашу пару вновь разделили хмурые дежурные. Строгие пионеры проверяли у прочих школьников наличие сменной обуви, будто искали оружие или бомбы. За их трудами, как и прежде, наблюдала дежурная учительница – в спины им со стены щурился бдительный Ленин. Я не отказал Кукушкиной в удовольствии немного пройтись со мной под руку и по школе. Довёл девочку до гардероба. Где нарвался на удивлённые взгляды Лидочки Сергеевой и Наташи Кравцовой. Мои одноклассницы смерили Лену оценивающими взглядами (от чего на скулах семиклассницы вспыхнул румянец), пренебрежительно хмыкнули. Я проигнорировал их внимание – лишь небрежно им кивнул и повернулся к девицам спиной. Повертел головой. Но Волкову в гардеробе не увидел.

***

Сегодня моё появление не привлекло столько же внимания одноклассников, как вчера. Парни приветствовали меня, но руку пожимали не все (некоторые ограничились скупыми «привет»). Да и не многие девчонки десятого «А» отвлеклись от своих дел при моём появлении. Отзвуки вчерашней славы ещё витали в воздухе. Но уже едва ощутимые. Я вспомнил слова из песни Владимира Высоцкого: «Лишь мгновение ты наверху и стремительно падаешь вниз». Отметил, что моя вчерашняя выходка долгой славы мне не принесла. Хотя и подняла мой авторитет в глазах сверстников: не с самого низа и не на самый верх. Все эти мысли лишь промелькнули в моей голове и тут же развеялись. Потому что место в школьной иерархии меня сегодня не интересовало. Я вошёл в класс – бросил взгляд на свою парту. Алину Волкову там не увидел.

В прошлое пятое сентября Волкова в это время уже сидела за партой. Этот факт я извлёк из памяти, пока раскладывал на столе пенал и тетради (учебник физики остался дома). Алина тогда уже чирикала карандашом в своём блокноте, когда Лёня Свечин устроил шуточную потасовку с соседкой по парте. Я услышал шум, повернул голову – взглянул на Свечина в тот самый момент, когда Леонид получил по лбу ученической деревянной линейкой. Вспомнил: в прошлый раз я наблюдал эту сцену, глядя поверх Алининой головы. Сегодняшний день не в первый раз отклонился от известного мне сценария. Сперва это случилось, когда меня на лестничной площадке встретила Кукушкина. Второй сюрприз преподнесла соседка по парте: выбилась из графика. Что могло сегодня задержать Алину Волкову, я представлял: не только что, но ещё и кто – Барсик и его лужи.

Понял, что почти наверняка угадал, когда Алина вошла в класс.

Волкова подошла к парте, поставила на неё сумку и сказала:

- Крылов, сегодня же заберёшь своего котёнка!

Заметил на запястье Алины пару свежих царапин, очень похожих на те, что украшали руки и ноги Лены Кукушкиной. Подумал: мне повезло, что котёнок не оставил и на моём теле подобные метки. Мысленно похвалил Барсика: «Соображает мелкий, с кем лучше не связываться». Я взглянул на лицо Волковой. Скользнул глазами по небрежно собранным на затылке в хвост волосам. Снова рассмотрел шрам на правой брови, веснушки и крохотную впадину на подбородке. Увидел чуть опухшие веки; голубые глаза, в которых отражался яркий прямоугольник окна. Снова отметил, что лицу Волковой будто недоставало яркости: его преобразило бы даже минимальное присутствие косметики. Задумался над тем, сохранились ли на щеках девицы ямочки (на картинке в книге они выглядели симпатичными). Повод, чтобы Алина улыбнулась, не придумал.

Волкова склонилась над партой, упёрлась в столешницу ладонями – посмотрела мне в глаза.

- Ты меня слышал, Иван? – сказала она. – Сегодня же заберёшь своего Барсика! Сразу после уроков.

Я вздохнул, откинулся на спинку стула (её вершина упёрлась мне в позвоночник).

Махнул рукой.

- Не маячь над головой, Волкова. Присядь.

Девица ударила ладонью по столу.

С её плеча соскочила чёрная лямка фартуку и повисла, будто косички Лены Кукушкиной.

- Крылов, я не шучу!..

Моя соседка по парте не кричала, но говорила громким шёпотом.

Я смотрел Алине в глаза – «холод» в её взгляде не видел.

Сказал:

- Сядь, Волкова, тебе говорю.

Указал на стул.

Алина не сразу, но выполнила мою просьбу.

Стул под ней даже не пискнул – хотя на моё тщедушное тело школьная мебель неизменно реагировала усталым скрипом.

Я сообщил:

- Нет никакого «моего» Барсика. Сейчас он целиком и полностью твой. От кончика хвоста до ушей.

Девица выдохнула:

- Крылов!..

- Да погоди ты! – сказал я. – Послушай!

Показал Алине пустые ладони.

Волкова сложила на груди руки.

- У моей мамы аллергия на кошачью шерсть, - сообщил я. – Так что у меня было два варианта: убрать из квартиры маму или кота. Какой подарок тебя устроил бы больше?

Я развёл руками.

- Вот и я пришёл к тому же выводу. Барсик жил у моей соседки. Но её папаша разозлился на него из-за лужи…

Волкова хмыкнула.

Я улыбнулся.

- Ты поняла, что я имел ввиду. В четверг он выбросил котёнка с балкона – с пятого этажа, между прочим. А вчера пригрозил сварить из него суп…

- Какой суп? – сказала Алина.

Выпрямила спину.

Я пожал плечами.

- Рецептуру он не уточнил. Но спрошу её у соседа, если это для тебя так важно.

Волкова нахмурилась.

- Твой день рождения пришёлся как нельзя кстати, - сказал я. – А белый котёнок стал превосходным подарком. Разве не так? И полезным. Барсик теперь будет тебе и за сына и за мужа. Потренируешься на нём ухаживать за мужчинами, Волкова. Прежде чем заведёшь собственную ячейку социалистического общества.

Алина сказала:

- Крылов, но так же нельзя поступать – это нечестно.

В её голосе не почувствовал прежней агрессии и уверенности.

Я прикоснулся к её плечу.

- Смирись, Алина. Это уже случилось.

Вынул из тетради сложенные пополам листы – придвинул их к Волковой.

- Лучше взгляни сюда, - сказал я.

Девица опустила взгляд, отдёрнула руки.

- Что это? – спросила она.

Я покачал головой.

Сказал:

- Не переживай, Алина, это не любовные записки.

Усмехнулся.

Заметил, что соседка по парте смутилась.

- Разверни, не бойся, - сказал я. – Там всё понятно написано.

Алина нерешительно прикоснулась к бумагам, разогнула их. Пробежалась взглядам по строкам – разбирала мои каракули. Взглянула на меня, вскинула брови.

- Что это за списки? – спросила она.

Я ответил:

- Там всё написано.

Волкова вновь склонилась над партой.

- Первый урок: физика, - прочла она. – Сергеева – 5, Свечин – 4, Волкова – 3…

Алина посмотрела на меня.

- Что это за список такой?

Показала мне верхний лист.

- Это фамилии тех, кто попадёт под раздачу учителей на сегодняшних уроках, - ответил я. – Сперва написан предмет. Например – физика. А рядом с ними – оценки, которые физичка поставит за ответы. Сергеева получит «пятёрку». Лёня – «четвёрку». А ты сегодня схлопочешь «трояк»…

- Почему это я – тройку? – спросила Алина.

Я улыбнулся.

- А чего ты ждала? Чуда? Физичка тебя ещё и пожалеет: не влепит «пару». Хотя ты именно на «двойку» и ответишь. Сама виновата: плохо подготовилась. Не знаешь, что такое «фаза колебаний».

Развёл руками.

Волкова встрепенулась.

- Всё я знаю! – сказала Алина. – Я вчера полчаса штудировала эту тему. И термины заучила! Физичка всегда их спрашивала. Так что не переживай: отвечу. Не на «тройку» так уж точно.

- Уверена? – спросил я.

- Уверена.

Алина кивнула – собранные в «хвост» волосы подпрыгнули.

- Тогда ответь, - сказал я. – Прямо сейчас. Раз заучила термины.

Волкова повела плечом.

- Что ты хочешь услышать? – спросила она. – О «фазе колебаний»?

Я кивнул.

- О ней, родимой.

Соседка по парте вскинула взгляд к потолку.

- Фаза колебаний – это…

Сделала паузу.

- …Это явление резкого возрастания амплитуды вынужденных колебаний, - сказала она, - при совпадении частоты изменения внешней силы, действующей на систему с частотой свободных колебаний.

Я похлопал в ладоши.

Волкова победно усмехнулась.

- Вот потому и получишь «тройку», - сказал я.

Девчонка вновь тряхнула волосами.

- Не понимаю, - сказала она.

Я постучал пальцем по учебнику.

- Ты мне только что рассказала о «резонансе», - сказал я.

- Я… что?

На переносице Волковой появилась морщинка.

- О «резонансе», - повторил я. – А вовсе не о «фазе колебаний».

Волкова опустила глаза на исписанные моим почерком листы. Но тут же взглянула на затылок одноклассницы, что маячил впереди, в полутора метрах от её лица. Прижала указательный палец к губам.

Тихо сказала:

- Ой. Действительно.

- Вот тебе и «ой», - сказал я. – За подобные «ой» ставят «двойки», а не «тройки».

Снова постучал рукой по учебнику физики (Алина положила его на середину стола).

- Ученье свет, а неученье – плохие оценки, - сообщил я. – Зубри определение «фазы колебаний», Волкова. Пока ещё есть на это время. Можешь мне поверить: именно это знание тебе сегодня пригодится.

Моя соседка по парте нахмурилась, придвинула к себе учебник.

Но не открыла его – вновь указала на мои записи.

- Хочешь сказать, меня сегодня спросят только на физике? – спросила она. – Больше я свою фамилию тут не вижу. Почему тогда Сергееву ты записал и на этот урок, и на литературу, и на историю?

- У Лидочки сегодня счастливый день, - ответил я. – Получит три пятёрки. Вот что значит: внимательно слушала на уроках и выполняла все домашние задания, даже устные.

Волкова фыркнула.

- А это тогда что? – спросила она.

Ткнула пальцем в один из листов.

- Это список домашних заданий, которые нам сегодня зададут, - сказал я. – По всем предметам. Начиная от физики, и заканчивая историей. Если заскучаешь на переменах – заранее приготовь домашку. Чтобы дома не отвлекалась от общения с Барсиком.

Алина недоверчиво качнула головой.

- Ну и где ты всё это раздобыл? – спросила она.

- Где раздобыл – к этому мы ещё вернёмся, - ответил я. – Всему своё время, Волкова.

Увидел, что в классную комнату вошла Наташа Кравцова.

Сказал:

- На счёт три.

- Что на счёт три? – переспросила Алина.

- Раз.

Я отогнул указательный палец.

- Два.

К указательному присоединился средний.

- И три.

Задребезжал звонок к уроку.

- Готово! – сообщил я. – Магия! И никакого обмана.

Волкова легонько стукнула меня по плечу кулаком (чего никогда прежде не делала).

И сказала:

- Шарлатан ты, а не волшебник.

***

- Присаживайтесь, - сказала учительница физики.

Ученики десятого «А» класса послушно уселись на свои стулья.

Физичка бросила рассеянный взгляд за окно, где ярко светило солнце – началось «бабье лето». Вновь посмотрела на притихших школьников. Печально вздохнула.

- Ну что, десятый «А», - сказала она. – Проверим, как вы усвоили вчерашнюю тему.

Она опустила глаза на классный журнал.

Я толкнул коленом ногу соседки по парте, показал пальцем на фамилию «Сергеева» в своём списке.

- Кто у нас будет первым? – пробормотала физичка.

Приподняла лицо, посмотрела перед собой.

- Сергеева, - сказала она.

Добавила:

- Вставай, Лида. Давно я не слышала твой голос.

Сергеева резво вскочила на ноги, застыла у края парты. Я посмотрел на спину Лидочки… и чуть пониже её спины. Вспомнил, что сегодня будет урок физкультуры.

- Как ты узнал? – едва слышно прошептала Алина.

Волкова обожгла моё лицо подозрительным взглядом и придвинула к себе учебник физики.

Глава 11

- Фаза колебаний – это физическая величина определяющая отклонение колеблющейся величины от положения равновесия в данный момент времени, - сказала Алина. – Обычно, фазу любого колебательного процесса измеряют в градусах. А полный цикл колебания совершается за триста шестьдесят градусов. Независимо от периода колебательного процесса.

Она замолчала.

Учительница физики указала на неё рукой.

- Вот! – сказала физичка. – Коротко и понятно.

Потрясла указательным пальцем.

- Вот так и нужно отвечать! – заявила она. – Чётко и по существу. А не мычать и придумывать отсебятину. В учебнике для вас всё чётко сформулировали. Не нужно ничего придумывать. Тогда и не будет никаких «четвёрок». Ты слышишь меня, Свечин?

- Слышу, - отозвался Лёня.

Физичка победно улыбнулась.

- Молодец, Волкова, - сказала учительница. – Свою «пятёрку» ты честно заработала. Присаживайся.

Она пробежалась взглядом по лицам учеников десятого «А» класса (в том числе и по моему).

Школьники следили за ней, затаив дыхание.

- А теперь все открывают учебники на двадцать четвёртой странице, - сказала физичка.

Десятиклассники шумно выдохнули.

По классу прокатилось шуршание страниц.

- Мы продолжаем изучать тему колебаний…

***

Сегодня на уроках меня в очередной раз посетило ощущение «неправильности» происходящего. До возвращения в Рудогорск образца тысяча девятьсот восемьдесят первого года я в последний раз посещал школу перед выпускными экзаменами (ЕГЭ) моего младшего сына. Случилось это незадолго до аварии. Вот только тогда – то была совсем другая школа: уже российского образца. И шёл я туда, чтобы задавать вопросы, а не отвечать на чужие. Тогда из моей головы, как мне казалось, уже выветрились не только школьные, но и институтские знания. Да и желание забивать голову ненужной информацией я к тому времени подрастерял. Это желание не вернулось и теперь, вместе с молодым телом. А вот знания, как оказалось, никуда не делись: все те бесчисленные направления физики, которыми меня пичкали в ВУЗе, вспоминались теперь легко и подробно… и не только они.

Первые же слова учителя истории воскресили в моей памяти рассказы, что я уже слышал из уст этого же человека в прошлое пятое сентября. На них тут же наслоилась информация на тему сегодняшнего урока, прочитанная в книгах и в интернет-ресурсах. Я отметил, что в будущем сегодняшнюю тему будут подавать ученикам не в столь радостном тоне, как её преподносил нам историк. Но желания спорить с учителем не испытал. Лишь от скуки всё чаще протирал линзы на очках. В особенности после того, как демонстративно поставил «плюсики» на своих списках – напротив фамилий тех одноклассников, которых (как я и предсказал) сегодня опросил историк. На химии «плюсики» в списке проставляла уже Алина Волкова – с азартом, будто играла в лото. После урока она не поспешила уйти из класса. Придержала за руку и меня. Показала мне список.

- Иван, здесь написано, что на литературе Снежка спросит Громова, - сказала она. – И поставит Васе «двойку».

Я кивнул.

- Спросит. Поставит. Как там и написано.

Класс быстро опустел – уже через две минуты после звонка в нём остались лишь я и Волкова.

Алина огляделась по сторонам.

- Ваня, я понимаю, что ты заглянул в учительские планы…

Она потрясла моими списками, которые не спрятала в сумку.

- …не законным способом. Я тебя не осуждаю за это. Наверное, я бы тоже не удержалась…

- В какие планы? – спросил я.

Алина снова показала мне списки.

- Вот в эти, - заявила она. – Думаю, ты увидел планы учителей на сегодняшний день в кабинете директора. Правда? Вчера, когда… ну, ты помнишь. Я угадала?

Волкова вопросительно вскинула брови.

Я озадаченно поправил очки.

Сказал:

- Интересное предположение. Я о таком объяснении не подумал.

Усмехнулся.

- Считаешь, учителя заранее пишут записки на имя директора: сообщают, кого спросят на своих уроках и какие оценки этим ученикам поставят? – спросил я.

Волкова пожала плечами.

Я стоял около парты – Алина смотрела на меня снизу вверх.

- Откуда мне это знать? - сказала она. – Но где-то же ты эту информацию нашёл.

Я покачал головой.

- Логично.

Волков тряхнула собранными на затылке в хвост волосами.

- Крылов, ты не подумай, - сказала она, - я у тебя ничего не выпытываю. И никому не расскажу вот об этом.

Показала мне бумаги.

- Не знаю, угадал ли ты с оценкой Громова, - сказала Алина. – Пока ты ошибся в своих предположениях только с моей «тройкой». Но мне кажется, что Вася не подготовился к сегодняшнему уроку.

Она выдержала паузу.

В которую я вклинил свой вопрос.

- К чему ты клонишь?

Волкова дёрнула плечами.

- Я думаю: мы должны его предупредить, - сказала она. – Будет нечестно, если мы этого не сделаем. Ты так не считаешь?

Я усмехнулся.

- Предупредить Громова? Предупредить его о чём? О том, что Снежка велела читать «Старуху Изергиль»?

Развёл руками.

- Так все об этом знали, - сказал я. – И Вася Громов – в том числе. И о задании составить анализ рассказа он тоже наверняка слышал. Скажешь: не так? Чем ему поможет наше предупреждение, если он сейчас не отличит старуху Изергиль от Бабы Яги? Даже если он поверит вот в эти учительские планы.

Алина вздохнула.

- Крылов, я понимаю, что вы с Василием ещё с прошлого года не находите общий язык, - сказала она. – Но ведь это…

Она пошелестела списком.

- …К Наташе Кравцовой никакого отношения не имеет.

Она посмотрела мне в глаза.

- Иван, - сказала Волкова. – Ты советский человек. Комсомолец. И понимаешь, что мы не бросим товарища в беде.

***

- Присаживайтесь, - сказала Галина Николаевна Снежная.

Ученики десятого «А» класса послушно опустились за парты, пошаркали по полу стульями. Волкова развернула список, где рядом с графой «литература» значились только три фамилии – прижала его к столешнице новеньким учебником. Двум счастливчикам мои зафиксированные на бумаге предсказания обещали хорошие оценки. Лишь Василию Громову, который сейчас перешёптывался с соседкой по парте, предстояло вполне заслужено «схлопотать» «пару». Снежка зашуршала страницами классного журнала. Соседка по парте тронула меня за локоть. Я отметил, что сегодня мы с Волковой общались как никогда активно. Хотя обычно обменивались за день максимум десятком фраз. Я обречённо вздохнул и нехотя поднял руку. Привлёк к себе десяток любопытных взглядов. В том числе и взгляд Снежки: классная руководительница не сразу, но всё же заметила мой сигнал.

- Что случилось, Крылов? – спросила она. – Тебе уже нужно выйти?

Мои одноклассники отреагировали на её вопросы сдержанными смешками и хмыканьем.

Обернулась Лидочка Сергеева; взглянула в мою сторону Наташа Кравцова; Громов отметился грубоватой и несмешной шуткой.

- Галина Николаевна, - сказал я, - мне никуда не нужно. Во всяком случае, пока. Я целиком и полностью сосредоточен на теме нашего урока. А случилась у меня, как и у вас, «Старуха Изергиль» Максима Горького. Я тщательно разобрал и обдумал этот рассказ. И теперь отчаянно желаю поделиться с вами и с классом своим анализом этого замечательного произведения.

Сергеева хихикнула, ухмыльнулись Кравцова и Громов.

Волкова приободрила меня едва заметным кивком.

Снежка недоверчиво покачала головой – её волосы будто заискрились в лучах светившего из окна на учительский стол яркого солнечного света.

- Похвальное желание, Иван, - сказала учитель литературы. – Раньше не замечала у тебя подобного рвения.

Я пожал плечами.

- Так скоро выпускные экзамены, Галина Николаевна. Пора браться за ум. Экзаменационное сочинение никто не отменял.

- Рада, Крылов, что ты это понял уже в начале учебного года, - сказала Снежка.

Классная руководительница пробежалась взглядом по лицам притихших десятиклассников, словно показала: адресовала свои слова не только мне.

- Время до экзаменов ещё есть, - сказала она. – Но его осталось не так много, как кажется. И промчится оно стремительно. Я вам уже об этом говорила – первого сентября, на классном часе.

Я снова потряс рукой.

Снежная будто нехотя уронила на классный журнал короткую указку, отодвинула его в сторону.

- Что ж, - сказала она, - послушаем твой анализ Иван. Я не планировала тебя сегодня спрашивать. Но ты раззадорил моё любопытство. Не часто ты нас в прошлом году баловал подобной активностью.

Она указала на пространство у доски.

- Выходи, чтобы мы могли на тебя полюбоваться.

Я нехотя выбрался из-за стола, прошёлся между радами. Мысленно похваливал себя за то, что однажды не поленился и помог сыну со сбором информации для школьного сочинения по теме сегодняшнего урока. Будто наяву вновь услышал возмущённые слова своего старшего мальчика: «Кому сейчас интересно читать подобную ерунду? Зачем нам забивают этим голову? Что полезное я узнаю в этом скучном и давно устаревшем рассказе?»

Остановился, повернулся лицом к классу.

- Внимательно слушаем тебя, Иван, - сказала Снежка.

Повысила голос:

- Тишина в классе!

И уже тише добавила:

- Если у кого-то есть желание высказаться по теме урока – сделаете это после ответа Крылов. А пока послушаем Ивана. Все вместе оценим его анализ рассказа «Старуха Изергиль» Максима Горького.

Снежка взглянула на меня.

- Слушаем тебя, Ваня, - сказала она. – Итак: анализ рассказа. Приступай, Крылов, не стесняйся.

Я откашлялся, прижал мост оправы очков к переносице.

Заметил, что многие одноклассники отвлеклись от собственных «важных» дел – смотрели на меня (будто надеялись на увлекательную лекцию).

- Старуха Изергиль, на мой взгляд, один из самых экстравагантных персонажей русской литературы, - сказал я. – В настоящее время в образе этой героини акцентируют внимание на моральных качествах: эгоизме и равнодушии. Кроме того, при анализе рассказа смещают акценты с образа центрального персонажа на…

***

- …Резонерством и сочинительством он исказил легенды – и «Старуху Изергиль», и «Макара Чудру»; он подвиги испортил литературой. Даже досадно видеть, как он в своём недоверии к естественной красноречивости самой жизни, грешит против неё и против самого себя, своё же дело рушит деланностью и не умеет правдиво нарисовать до конца, до завершающего эффекта истины.

Я сделал паузу.

Продолжил:

- Такими отзывами награждали рассказ Максима Горького современники. В частности, Юрий Айхенвальд, чью цитату из «Силуэтов русских писателей» я только что привёл. Но уже в современных изданиях можно увидеть иное отношение к рассказу. И иное мнение о его содержании: к примеру, некоторые критики полагают, что Горький в рассказе прославлял коллективизм.

Пожал плечами.

- Считаю, что не стоит впадать в крайности, - сказал я. – К какой бы формуле мы не свели суть рассказа, но одна из его граней обязательно от нас ускользнёт. Мы можем уподобиться современникам писателя, или нынешним критикам. Но лучше всё же каждому найти в рассказе что-то для себя: благо, что произведение Максима Горького изобилует смыслами и намёками.

Повернулся к Снежке и сообщил:

- Всё, я закончил, Галина Николаевна.

Нарочно, или не специально – учительница литературы скопировала мой жест: прикоснулась пальцем к переносице.

- М-да, - произнесла она. – Не скажу, Крылов, что во всём согласна с твоим анализом. Но признаю, что твоя точка зрения мне ближе, чем высказывания Айхенвальда. И признаю, что ты великолепно подготовился к сегодняшнему уроку. Даже я в твоём выступлении услышала кое-что новое для себя. Молодец, Иван. Присаживайся.

Я вернулся за парту – Волкова показала мне поднятый вверх большой палец.

Галина Николаевна посмотрела на часы.

- Мне интересно было выслушать мнение Крылова, - сказала она. – Но хотела бы ознакомиться и с анализом рассказа от других учеников. Время у нас ещё есть.

Снежная опустила взгляд на классный журнал.

- Вася Громов, - сказала она.

Глазами отыскала темноволосую голову Василия.

- Выходи к доске, Громов, - сказала Снежка. – Надеюсь, ты порадуешь нас не менее интересным и подробным анализом рассказа Максима Горького, чем это сделал Крылов.

- Может, меня спросите в следующий раз, Галина Николаевна? – сказал Громов.

- Выходи, выходи, Вася, - ответила Снежная. – Мы очень хотим послушать твои рассуждения именно сегодня.

Я повернулся к Волковой – пожал плечами.

Та нахмурилась, поставила в моём списке «крестик» рядом с фамилией Громова.

***

За анализ рассказа «Старуха Изергиль» Василий всё же получил «двойку». Громов обжёг меня обвинительным взглядом, шагая к своей парте – словно «оступился» по моей вине. Показал мне кулак.

Я хмыкнул ему в ответ. Мысленно отметил, что напрасно старался: моё выступление не уберегло Василия от фиаско. А вот Лидочку Сергееву оно лишило третьей за сегодня пятёрки: очередной «плюсик» рядом с её фамилией Алина на уроке литературы не поставила.

***

В конце урока литературы Снежка напомнила: в воскресенье мы всем классом идём в поход. Она, как и в «прошлый» раз, произнесла трёхминутную речь о том, что в будущем мы «с особой теплотой» вспомним о своих школьных годах. Пообещала, что «школьные друзья» останутся друзьями на всю жизнь. Скупо упомянула о «маячившей» перед нами «взрослой» жизни с её уже совсем «недетскими» проблемами. Завершила выступление выводом: идти в завтрашний поход нужно всем. «Чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы», - цитатой из романа «Как закалялась сталь» Николая Островского мысленно дополнил я её речь. С усмешкой вспомнил, чем обернулся завтрашний поход для меня «тогда». Решил, что врагу не пожелал бы повторения того кошмарного дня. Задумался: а нужен ли мне этот поход теперь?

***

На уроке химии «плюсики» рядом с фамилиями проставляла только Волкова (уже буднично: без восторга и удивления). Она же в конце урока открыла дневник и сверила записанные там домашние задания с теми, что ещё утром получила от меня. Признала: «Всё верно». Вернула мне списки – к пятому уроку те утратили свою актуальность. Я бросил сложенные пополам листы в дипломат. Задумчиво поправил очки. Меня слова Алины не порадовали. Потому что сообразил: моя затея с «предсказанием будущего» провалилась. Утром я ожидал от Волковой иной реакции – не этого будничного «всё верно». Сообразил, что девчонка «вполне логично» объяснила себе происхождение моих списков. Подумал: тоже поверил бы в некие задокументированные учительские планы, нежели в предсказания будущего (тем более: сделанные соседом по парте, а не дядькой экстрасенсом «из телевизора»).

***

Первый в новом году урок физкультуры начался для меня, как и в прошлый раз – с разглядывания наряженных в короткие шорты и белые футболки одноклассниц. Я влился в группу парней, изображавших разминку перед уроком. Топтался около шведской стенки, постукивал по полу баскетбольным мячом. Вот только в отличие от нынешних сверстников я не прятал свой интерес. А встречал появлявшихся из раздевалки девиц пристальным взглядом, направленным вовсе не на их причёски. В прошлое пятое сентября я поглядывал на девчонок и отмечал произошедшие в их телах за лето изменения. Сейчас я разглядывал одноклассниц и думал: «Не всё то золото, что блестит» и не все те женщины взрослые, кто таковыми выглядят».

Уже третий день я отмечал, что мысли о женщинах не покидали мою голову. Понимал, что для шестнадцатилетнего юноши – это нормальное и объяснимое явление. Вспоминал всю ту умную литературу, что прочёл, как отец двух мальчиков-подростков. Понимал, что рассуждения о завершении пубертатного периода и половом созревании напрямую касались теперь и меня нынешнего. Не видел в своём обострённом интересе к противоположному полу ничего странного. Меня настораживал тот факт, что юношеские желания в моём сознании искажались «стариковскими заморочками». Шестнадцатилетнее тело видело в старшеклассницах «годные» объекты сексуального притяжения. А мой разум считал школьниц детьми… со всеми вытекающими для моего восприятия фобиями.

Вот и сейчас я посматривал на выставленные напоказ женские ноги, сравнивал их (словно на конкурсе красоты). Отметил, что Лидочка Сергеева всё так же «вне конкуренции» со своим третьим размером груди и стройной талией. Заметил, что Наташа Кравцова чуть добавила за лето в объёме бёдер – уже не выглядела тонконогой. Удивлялся, почему раньше не обращал внимания на уроках физры на Алину Волкову: девчонка пусть и владела всего лишь скромным «первым» размером, но обладала пропорциональной фигурой (типаж «песочные часы»), двигалась на удивление грациозно, словно гимнастка. Я рассматривал девчонок, будто моделей на подиуме. Юные тела радовали мой взор. Но не пробуждали в моём воображении эротические фантазии («индикатор» на них не реагировал).

По сути, я по-прежнему чувствовал себя не школьником, а зрелым (и даже «перезрелым») мужчиной. Помнил, как раньше поглядывал на юных (в моём «стариковском» понимании) девиц и прикидывал: «Будь я на пару десятков лет помоложе!..» Моё желание нежданно-негаданно осуществилось. Я и теперь не отрёкся от своих прежних обещаний. Вот только сейчас взглянул на них внимательно (прислушался к своим желаниям). Понял, что «юные прелестницы» для меня это вовсе не ученицы старших классов. Тех я упрямо считал детьми. Мою фантазию разжигали дамы иной возрастной категории: сверстницы приглянувшейся мне учительницы математики. Да и те казались мне очень уж «юными» (едва ли не «на грани фола»). «Вот с математичкой бы я… М-да», - мысленно произнёс я.

Постукивал по паркету зала мячом и вспоминал, как покачивала бёдрами учительница математики. На эти мысли мой «индикатор» откликнулся охотно – пришлось даже притормозить фантазию. Я покачал головой, отогнал нахлынувшие вдруг эротические видения. Сообразил, что уже пару минут пристально рассматривал грудь Наташи Кравцовой (прикидывал: подросла ли та за лето до второго размера, или увеличилась за счёт «женских хитростей»). Причём, Принцесса заметила мой интерес – не смутилась. Она будто нарочно не покидала поле моего зрения. Наташа то чуть наклонялась, то поворачивалась ко мне боком (будто позировала на камеру). Не смотрела на меня, но удерживала меня в поле своего зрения; неторопливо разминалась, насмешливо улыбалась.

Мой интерес к изменившемуся за лето телу Кравцовой заметила не только сама Наташа. Об этом мне сообщил прилетевший со стороны спины баскетбольный мяч. Он врезался мне в затылок – я упал на колени. Правой рукой упёрся в паркет; а левой – подхватил очки (в паре сантиметров от пола). Вспомнил, что позабыл их зафиксировать на голове резинкой (обычной, какие сейчас вставляли в трусы). Близоруко сощурился. Маячившая впереди меня фигура Кравцовой превратилась в размытое пятно. Услышал Наташино хихиканье. Обернулся. Сунул наконечники заушников в волосы – царапнул уши. Прижал пальцем носоупоры. Мир снова обрёл понятные черты. Мой взгляд скользнул по катившимся к стене мячам. А в трёх шагах от себя я увидел долговязого Громова.

Василий оскалил зубы, указал на меня пальцем.

- Мастерский бросок! – объявил он.

Громов победно вскинул руки – продемонстрировал одноклассникам (и одноклассницам) волосатые подмышки.

Он посмотрел мне в глаза.

- Да ты вконец охренел, жертва акселерации! – сказал я.

Встал на ноги, вытер о шорты ладони. Заметил, что голоса школьников притихли. Лица одноклассников повернулись в мою сторону. Ударивший меня по голове мяч остановился около деревянной скамейки. Я смотрел, как Громов вальяжной походкой преодолел разделавшие нас метры. Прикинул, что Вася сантиметров на двадцать-двадцать пять выше меня ростом и килограмм на пятнадцать тяжелее (очередной «шкаф»). Громов остановился. Ткнул меня длинным, чуть изогнутым пальцем в грудину. Я вдохнул запах его одеколона (определил: модный сейчас «Олимпийский», ленинградской фабрики «Северное сияние). Отметил, что мои слова не согнали улыбку с Васиного лица; запрокинул голову, чтобы её увидеть.

- Я тебя предупреждал, четырёхглазый! - сказал Василий.

Говорил он громко – чтобы услышал не только я.

- Не пялься на Наташку! – сказал Громов. – Иначе я все твои четыре глаза тебе же на жопу натяну! Понял?!

В этот раз я обошёлся без расслабляющего удара.

Заломил любезно предоставленный мне палец.

Вася послушно согнулся: приоткрыл в немом крике рот. Я мысленно вместо него произнёс: «Здравствуйте». Подмигнул Наташе Кравцовой, приоткрывшей от удивления рот.

- Смотри, Вася, - сказал я, - чтобы у тебя ничто не треснуло от натуги, натягивальщик малолетний.

- Пусти! – простонал Василий.

Он запрокинул голову, упал передо мной на колени.

Кто-то из девчонок за моей спиной хихикнул.

Я склонился к уху парня и сказал:

- Буду смотреть на кого хочу. И когда захочу. Это не твоё дело. Понял? А сунешься ко мне снова – пожалеешь.

Надавил на заломленный палец.

Василий застонал.

- Я доходчиво тебе всё объяснил? – спросил я.

- Дох… Да! Да! Я всё понял!

- Вот и замечательно.

Мои слова заглушила трель учительского свистка.

- Крылов, Громов, прекращайте эти ваши танцы! – прокричал появившийся на пороге зала физрук.

Я выпустил палец Василия. Поднял руки – показал учителю пустые ладони. Улыбнулся.

- Всё в порядке, Василий Петрович! – сказал я. – Мы с Громовым отрабатывали приёмы самообороны.

Вася поднялся на ноги – снова посмотрел на меня (сверху вниз).

Физрук дунул в свисток и скомандовал:

- Становитесь в строй! Быстро! Быстро!

Я направился к строившимся в шеренгу одноклассникам.

Почувствовал толчок в спину. Оглянулся.

- Встретимся на арене за теплицей, Крылов! - сказал Василий. – Сегодня! После уроков!

Его голос услышали все явившиеся на урок физкультуры ученики десятого «А» класса.

- Как скажешь, Громов, - ответил я.

И добавил:

- Но помни, Вася: ты сам напросился.

Глава 12

На школьной «арене» я в прошлой жизни бился трижды (третий раз – в конце нынешнего сентября). Все три раза – с Васей Громовым. И каждый раз терпел поражение. Хотя проигравшим себя не чувствовал. Тогда я считал: причиной моих неудач были длинные руки моего противника. При схватке «до крови» длина рук виделась мне огромным преимуществом. После каждого поражения я долго ненавидел своё «негодное для драк» тело и мечтал подрасти хотя бы на полтора десятка сантиметров. Убеждал себя, что стань я повыше – Громов бы не выходил из наших схваток на «арене» победителем. Только в институте на занятиях по дзюдо тренер мне объяснил, что длина рук – замечательное преимущество, но «решающее» лишь при встрече «равных» соперников. А на тренировках по рукопашному бою (в первомайском спортивном обществе «Динамо») он наглядно показал мне, что высокий рост – не всегда «хорошо».

Утром я убедился, что моя нынешняя физическая форма далека от совершенства (очень-очень далека). Чувствовал, как побаливали мышцы после пяти десятков приседаний и шестнадцати отжиманий от пола (семнадцатое повторение я себе не засчитал). Порадовала разве что растяжка. На шпагат я не сел (ни на продольный, ни на поперечный). Однако отметил, что моё шестнадцатилетнее тело пусть и хилое, но гибкое – для никогда не занимавшегося «растяжкой» человека. Помнил я и «умения» своего соперника. Все три победы надо мной Громов получил банальными «прямыми» ударами в нос. Схватки получались скоротечными. Поражения в них были обидными. Тогда они виделись мне «случайными» и «несправедливыми». Лишь теперь я признал их закономерными: вспомнил, как всякий раз бездумно лез «напролом», не думая об обороне и… позабыв о Васином преимуществе в длине рук.

На уроке физкультуры мы с Громовым демонстративно избегали стычек друг с другом. Не в последнюю очередь из-за пристального внимания к нашим персонам физрука. Невысокий (примерно моего роста) и широкоплечий физрук – Василий Петрович Лесонен – хитро щурил глаза и поглаживал тонкие усы, посматривая в нашу сторону. По поводу «арены» он не сказал ни слова. Но слышал о нашем поединке – наверняка. Официально драки за теплицей учителя не поощряли. Однако редко являлись разнимать поединщиков. Правильно делали, на мой взгляд. Потому что драки «по правилам» - всяко лучше «стихийных» драк «на эмоциях». Вот и Василий Петрович сегодня своим прищуром намекал: мы решим свои «разногласия» за теплицей – не на его уроке. И даже распределил нас с Василием в одну команду – лишил нас повода для «толкания» около баскетбольного кольца.

В раздевалке Громов всё же отпустил в мой адрес несколько шуток – я пропустил их мимо ушей (как и смех одноклассников). О встрече с Василием за теплицей я ни на физре, ни сразу после неё почти не думал. Не представлял грядущий поединок с шестнадцатилетним школьником чем-то замечательным. Мои мысли вертелись вовсе не вокруг него. Я ухмылялся: вспоминал, во что сегодня вылилась моя затея с «предсказаниями» (мои ухмылки раззадоривали и злили Громова). Натягивал брюки с уже утратившими былую «остроту» стрелками – вспоминал слова Волковой о якобы найденных мной в кабинете директора школы «планах учителей». Покачал головой. Отметил, что предположения Алины выглядели фантастичными. Но всё же не столь невероятными, как «предсказания будущего». Вздохнул и подумал о том, что снова не учёл форс-мажор в виде женской логики.

Вася Громов первым покинул раздевалку – я тут же услышал неискренние слова поддержки от задержавшихся в раздевалке одноклассников. Парни меня заверили, что «Васька» - «слабак». И что у меня есть «неплохие шансы» победить Громова. Парни пообещали, что будут за меня «болеть». Покровительственно похлопали меня по плечу. Я поправил очки. Поблагодарил одноклассников за поддержку. Пожал протянутые руки. Вспомнил, что в «прошлые разы» моим поражениям предшествовали похожие пожимания рук и похлопывания по плечу – тогда они мне не помогли. Как не спасли меня от поражения и крики: «Бей его, Ваня! Ты можешь!» «Я бы его ударил, - оправдывался я после поражений. – Но что я сделаю, если у него руки длиннее?» Пальцем прижал мост оправы к переносице. «Что я с этим сделаю? – мысленно повторил я. – Хороший вопрос. И очень актуальный».

***

У выхода из школы я столкнулся с Алиной Волковой. Девчонка словно нарочно меня дожидалась: топталась в паре шагов от флагштока, будто изучала надпись «Слава КПСС!». Волкова опустила взгляд, шагнула мне навстречу. Солнечный свет не добавил «яркости» её лицу: веснушки на скулах и переносице моей соседки по парте выглядели будто выгоревшие, слегка «подтёртые». Белел шрам на правой брови, темнела впадинка на подбородке. Глаза девицы прятались в тени, выглядели «привычными» льдинками. Лишь волосы Алины блестели в лучах солнца: в них точно плясали искры или запутались крохотные светлячки. Я остановился – в трёх шагах от Волковой. Отметил, что никогда ещё Алина не заговаривала со мной вне школьных стен – по собственной инициативе. Если не считать вчёрашнюю «вынужденную» фразу: «Крылов? Что тебе здесь нужно?»

- Снова будешь драться с Громовым? – спросила Алина. – Опять из-за Кравцовой?

Она посмотрела мне в глаза – почувствовал в её взгляде насмешку. Я прикусил язык: «проглотил» заготовленную фразу о том, что не заберу котёнка. Озадаченно вскинул брови.

- Почему из-за Кравцовой? – сказал я.

Развёл руками.

Спросил:

- Неужто у двух интеллигентных мужчин не найдётся других поводов, чтобы настучать друг другу по лицу?

Алина хмыкнула.

- Ну, конечно, - произнесла она. – Скажи ещё: вы с Васей не сошлись во мнениях по поводу одного места из блаженного Августина.

Ветер встал на мою защиту: приподнял подол девичьего платья – отвлёк внимание Алины на свои проказы.

Волкова справилась с платьем – прижала его к ноге ладонью.

- Причём здесь блаженный Августин? – спросил я. – Мы с Громовым – комсомольцы! И разговариваем только о планах на ближайшую пятилетку и о решениях партии и советского правительства.

Алина покачала головой.

- Насмешил. Знаю я, о чём вы там разговариваете. И что бьёте друг друга только из-за девчонок.

Я пожал плечами.

- Не только из-за вас. Есть масса других не менее стоящих поводов для драк.

- Например?

- Ну…

Я махнул дипломатом.

Заявил:

- Дерусь… просто потому что… дерусь!

- Я так и подумала, - сказала Алина.

Она скривила губы.

- Решила понаблюдать за нашим поединком? – спросил я.

Волкова дёрнула плечом. Тряхнула волосами – те будто заискрились ярче. Алина двумя руками взялась за ручку школьной сумки, словно отгородилась ею от меня.

- Вот ещё, - сказала она. – Делать мне больше нечего? Не собираюсь смотреть, как два идиота колотят друг друга да ещё и по такому дурацкому поводу.

- Зачем тогда меня ждала?

Мне показалось, что Алина растерялась. Девица моргнула. И тут же нахмурила брови, дёрнула плечом – словно отогнала мои «подозрения».

- Не ждала я тебя! – сказала Волкова. – С чего ты так подумал?!

Она вскинула подбородок, фыркнула.

- Вот ещё!

Я зажмурился от яркого блеска её волос.

- Так, просто… задумалась, - сказала Алина. – С чего бы это я тебя ждала?

Волкова снова пожала плечами. Заглянула мне в глаза. И тут же отвернулась, торопливо зашагала к школьным воротам.

- До завтра, Волкова! - сказал я.

Алина не отозвалась.

Ветер покачивал её собранные на затылке волосы. Цокали по асфальту каблуки. Ярко блеснула пряжка на прижатой к девичьему бедру сумке. Я мазнул взглядом по женским ногам – по привычке. Отметил, что сейчас Алина не сутулилась, не шарила задумчивым взглядом по тротуару – не выглядела рассеянной и «не от мира сего», как обычно. Волкова шла, распрямив спину и расправив плечи: будто бы чувствовала моё внимание. Шагала «от бедра», как манекенщица по подиуму. Я снова удивился, что Волкова совершенно «не котировалась» у парней десятого «А» класса. Не вспомнил, чтобы мы заинтересованно посматривали Алине вслед, как той же Лидочке Сергеевой или Наташе Кравцовой. «Потому что обычно Волкова не ходила… вот так», - подумал я. «Она прошла, как каравелла по зелёным волнам…» - прозвучали в моей голове слова песни.

Алина вышла за ворота – не обернулась.

- Ну чё, Крылов, ты идёшь?

Я обернулся – увидел Лёньку Свечина. Тот щурился от солнечного света, заглядывал мне в лицо. За спиной Леонида я заметил ещё двоих одноклассников.

- Васька уже там, - сообщил Свечин. – Ждёт.

Он кивнул в сторону теплицы.

Я посмотрел на столпившихся на углу теплицы школьников – увидел не только одноклассников, но и парней из «Б» класса. Без труда отыскал взглядом долговязого Громова. Поправил очки.

- Вася не сбежал, - произнёс я. – А ведь у него был такой шанс. Ведь был же?

Свечин с сотоварищами (изобразившие то ли моих сопровождающих, то ли конвоиров) приняли мои слова за шутку – откликнулись на них преувеличенно весёлым смехом.

***

«Арена» за школьной теплицей изначально была огородом: я слышал рассказы о том, что в первые годы существования школы там выращивали цветы и «интересные» растения – для уроков ботаники. Но вскоре место облюбовали школьники: прятались там во время перемен для перекуров. От школьных корпусов грядки бывшего огорода отделяла двухэтажная постройка (там располагались кабинеты биологии и множество комнатушек неизвестного мне назначения) и сама теплица. С третьей стороны «арена» пряталась за ещё не полностью сбросившим листву кустарником. Лучшего места для курения около школы не нашлось. Укромный закуток за теплицей идеально подошёл для сборищ курильщиков. Он позволил изгнать любителей никотина из школьных туалетов (поэтому учителя его словно и не замечали). А ещё бывшие грядки стали местом для кулачных боёв.

Перед каждым поединком на вытоптанных курильщиками грядках чертили большую окружность – шесть шагов в диаметре (без «предупредительной» зоны). За пределами которой выстраивались зрители (часто – с дымящимися сигаретами или папиросами в руках). Участники поединка одновременно входили на ограниченную чертой территорию. Но в схватку вступали только по судейской команде (судили такие мероприятия обычно «авторитетные» старшеклассники). Правилами школьных поединков воспрещалось выходить за окружность, бить «лежачих» и наносить удары в «область паха». Продолжались поединки до появления «первой крови» у одного из бойцов. Поэтому длились они обычно недолго. И не привлекали внимание ни школьного руководства, ни милиции (официального внимания: я не сомневался, что Полковнику уже нашептали о предстоящей схватке).

За угол теплицы я свернул под приветственные возгласы старшеклассников. Увидел, что арена уже очерчена. Отметил, что сегодня здесь собралось народу больше, чем на прошлых моих поединках. Решил, что на интересе к предстоящей схватке сказалась моя подросшая в новом учебном году «популярность». Едва ли не все парни из десятого «А» пришли полюбоваться на то, как Вася в очередной раз расквасит мне нос. Явились посмотреть на схватку и шестеро парней из «Б» класса. Девчонки на подобные сходки обычно не приходили. Однако в этот раз среди мальчишек затесалась и одна девочка – семиклассница Лена Кукушкина. Пионерка стояла чуть поодаль от основной группы. Не реагировала на пытавшихся её прогнать старшеклассников. Прижимала к груди портфель, хмурила брови. Улыбнулась девочка лишь при виде меня – помахала мне рукой.

- Ванечка, накостыляй этому длинному! – крикнула Кукушкина. – Дай ему хорошенько по зубам! Слышал бы ты, какие этот негодяй о тебе гадости говорил!

Она ткнула пальцем в сторону Громова. Замерла с поднятой рукой. На лице девочки не дрогнул ни один мускул. Собравшиеся рядом с теплицей старшеклассники взглянули на серьёзное лицо пионерки. И тут же посмотрели на Василия. Уши и скулы у того порозовели. Громов смотрел на Кукушкину с негодованием и смущением, точно девочка застала его в туалете со спущенными штанами. Приоткрыл рот, точно решил заговорить. Собравшиеся за теплицей старшеклассники, будто по команде, расхохотались – даже те, кто изображал Васину группу продержки. От громкого хохота двух десятков молодых мужчин задрожали стёкла теплицы; с кустов пугливо вспорхнула стая воробьёв; и даже молодые берёзки встряхнули ветвями, уронили на землю порцию жёлтых листьев. Василий не издал ни звука – прикрыл рот, плотно сжал губы, стиснул челюсти.

- Капец твоим зубам, Громов!

- Сдавайся, пока не поздно!

- Проси прощения!

- Труба дело, Вася!

- Теперь Ванечка тебя точно порвёт!

Парни хватались за животы, осыпали Василия шутливыми репликами. Указывали на него руками – в точности, как это сделала Лена Кукушкина. Вздрагивали от истеричного хохота. Мне почудилось, что школьники курили за теплицей не «простые» сигареты. Хотя я унюхал лишь запах дешёвого табака. Вспомнил свой третий поединок с Громовым – тот, что случился в конце сентября. «Тогда» понаблюдать за моим «позором» явилось чуть больше десятка человек. За спиной Василия маячила та же троица парней, что поддерживала его и сейчас. Пришёл Свечин с приятелями. Наблюдали за «тем» поединком и пятеро школьников из других классов (они оказались за теплицей случайно: по причине никотиновой зависимости, а не от желания увидеть мой «разбитый» нос). Не было тогда здесь и Сергея Рокотова из десятого «Б» - нашей школьной знаменитости, звезды городской эстрады.

Сейчас Рокотов хохотал вместе с другими парнями, тряс пышными и вьющимися, словно после химической завивки, темно-русыми волосами. Его присутствие поднимало статус грядущего поединка едва ли ни «до небес». Потому что звезда всех танцевальных вечеров редко «снисходил» до школьных дел – всё больше готовился вновь и вновь блистать на сцене танцплощадки рудогорского Дворца культуры. А вот сегодня сделал исключение. Будто моё недавнее пение в кабинете директора забросило меня на вершину школьного олимпа. Или же Сергей с приятелями попросту явились взглянуть, кто именно поучаствует вместе с ними в будущем концерте (если известие о моём внесении в список артистов уже добралось до их ушей). Я не усомнился, что именно Рокотову сейчас доверят судейство поединка: никого даже сравнимого с ним по «авторитету» рядом «ареной» не обнаружил.

Парни не умолкали – шутили, хохотали.

Не смеялась Лена Кукушкина: девочка снова обняла свой портфель (будто отгородилась ним от парней), сверлила лицо Василия ненавидящим взглядом.

Не улыбались и мы с Громовым.

- Ванечка, этот негодяй обзывал тебя тряпкой! – сообщила Кукушкина.

Я хорошо слышал её громкий звонкий голос на фоне мужского смеха.

- Он обещал, что разобьёт тебе нос! - сказала Лена.

Хохот парней стал тише – старшеклассникам не хватило «дыхалки», чтобы смеяться без перерывов.

- Этот мальчишка пообещал, что ты будешь ползать у него в ногах и молить о пощаде! – сыпала информацией Кукушкина. – Называл тебя маленьким четырёхглазым уродом! И слабаком!

«И ещё земляным червяком!» - мысленно добавил я.

Поправил очки.

Взглянул на Ленины маленькие блестящие глаза. Заметил, как топорщились в стороны тонкие косички, как сбился на бок узел пионерского галстука. Снова вспомнил, что сравнивал девочку с маленьким хищным зверьком.

Улыбнулся.

- Ванечка, отлупи этого мальчишку так, чтобы он больше не смел тебя обзывать! – попросила Кукушкина.

Она вздохнула и добавила:

- Пожалуйста!

Притихшие было старшеклассники, вновь разразились хохотом. И снова задрожали на теплице стёкла. Берёзы пугливо взмахнули ветвями, швырнули в сторону «арены» охапку желтых листьев.

- Теперь тебе придётся его отлупить, Крылов, - сквозь смех заявил Сергей Рокотов.

- Мы будем болеть за тебя, Ванечка! – поддержали Рокотова ученики «Б» класса.

- По зубам ему бей! По зубам! Как она попросила!

- Чтобы не обзывался!

- Ванечка, забей нафиг этого негодяя!

Меня хлопали по плечам. Подталкивали в спину. Желали «удачи».

Кукушкина улыбнулась.

- Ванечка, ты самый сильный! – заявила Лена.

И тут же вздрогнула.

Потому что Громов с неожиданной злостью рявкнул:

- Закрой уже свою пасть, дура! Вали отсюда, малолетка! Чего ты вообще припёрлась?!

Вася сжал кулаки, шагнул в направлении Кукушкиной. Словно именно с Леной он теперь вознамерился драться на «арене». Смех за теплицей стих, сменился шелестом берёзовых листьев. Взгляды парней вновь сошлись на лице Василия. Старшеклассники с интересом следили за тем, как Громов скривил губы, заскрежетал зубами – предвкушали нежданное развлечение. Пионерка пугливо отшатнулась, втянула голову в плечи. Но не ушла – лишь взмахнула косичками, испуганно стрельнула в меня глазами. И чуть выше приподняла портфель, будто заслонилась от Громова щитом. Я покачал головой, в два шага оказался между Громовым и Кукушкиной. Поставил на землю свой дипломат. Размял пальцы, как перед игрой на гитаре. Громов не пошёл на сближение со мной. Я сам подошёл к Василию, взглянул ему в глаза – снизу вверх.

- А вот девочку ты, Вася, зря обидел, - сказал я.

Громов ухмыльнулся.

- И что с того?

Василий наклонил голову, плюнул мне под ноги.

В пропахшем прелой листвой и табачным дымом воздухе я различил аромат одеколона «Олимпийский».

Сказал:

- Обычно я детей не бью – из принципа. Но для тебя, Громов, сегодня сделаю исключение.

Василий хмыкнул.

- Очки сними, четырёхглазый, - сказал он. – Чтобы я тебе их не разбил.

Я покачал головой. Улыбнулся. Прижал холодный мост оправы к переносице.

- Не сегодня, Вася, - сказал я.

Громов пожал плечами.

- Потом не жалуйся, - сказал он.

- Не буду.

Несколько секунд мы с Василием «бодались» взглядами.

Я снова отметил, но не видел в Васе серьёзного противника – лишь большого и наглого ребёнка, которого следовало наказать.

- Ёлы-палы, вы драться собираетесь? – спросил Сергей Рокотов. – Или так и будете друг на друга любоваться?

- Собираемся.

- Конечно.

Мы с Громовым одновременно шагнули на «арену» и разошлись по разным сторонам её диаметра – в точности, как бойцы на ринге. Мне вспомнились мои студенческие времена: схватки на ковре – и по правилам дзюдо, и по правилам рукопашного боя. А ещё вспомнились теперь выглядевшие «забавными» случаи из девяностых, когда полученные в молодости навыки борьбы пригодились мне в реальной жизни. Вася Громов выглядел безобидным и неуклюжим в сравнении с моими прошлыми противниками. Я наблюдал за тем, как Василий поднял руки в подобие боксёрской стойки, как он смотрел на меня со злой усмешкой. Сам я приплясывал на месте, помахивал расслабленными руками. Обошёлся без стойки – лишь следил за тем, чтобы не соскользнули с носа очки. Смотрел противнику в глаза, дожидался сигнала судьи.

Рокотов спросил:

- Готовы?

Мы с Васей хором ответили ему: «Всегда готовы!»

- Вот и замечательно, - сказал Сергей.

Он резко взмахнул рукой и громко скомандовал:

- Бокс!