Кот маленькой ведьмы

Пролог

Семь месяцев назад

Елена Соболева знала, что умирает, уже девятнадцать дней.

И знала точную дату, с которой начался обратный отсчёт. Она вообще привыкла доверять цифрам больше, чем предчувствиям: двадцать лет проектирования корпусов для артефактов, где ошибка на десятую долю миллиметра означала взрыв на испытательном стенде, приучили её к тому, что цифры не врут. Врут люди.

Два месяца назад весы в ванной неожиданно показали на три килограмма меньше. Она списала на нервы. Через неделю перестала чувствовать вкус кофе. Ещё через три дня утром не смогла сжать кулак. Пальцы слушались с запозданием, нарушилась мелкая моторика рук. А потом она с трудом поднялась с кровати и поняла, что начал пропадать слух.

Тогда она достала лупу и рассмотрела свои ногти. У самого основания, там, где ногтевая пластина уходит под кожу, темнели тонкие полоски. Как окалина на меди.

Она видела такое раньше. Давно. На безнадёжных, которых привозили в лабораторию прямо с фронта — солдаты и офицеры, слишком долго пробывшие в зоне действия вражеских артефактов. Из них вытянули столько энергии, что восстановить резерв было уже невозможно.

Теперь этим безнадёжным была она сама.

Елена отложила лупу и села на край ванны. В голове было пусто и холодно.

Она начала вспоминать.

Три месяца назад Егор притащил со старого рынка подвеску — крупный синий камень в серебряной, потемневшей от времени оправе. «Смотри, мам, какой красивый. Дёшево отдали, почти даром».

Подвеска лежала в маленькой коробочке на бархатной подушечке и мягко переливалась на свету. Мальчишка сиял — нечасто ему удавалось порадовать её такими находками. Она надела подвеску при нём, чтобы сыну было приятно.

Камень неприятно тяжелым и через несколько дней она тихонько убрала подвеску в шкаф.

Она не почувствовала ничего — ни укола, ни тревоги, ни того особенного холодка в кончиках пальцев, который появлялся, когда она брала в руки заряженные вещи. Елена не была одаренной, но двадцать лет работы рядом с артефактами научили её чуять опасность кожей.

В этот раз она ошиблась.

Когда болезнь стала очевидной, она прошла три круга ада. Сначала — врачи. Полное обследование, анализы, консультации. Никто ничего не находил: организм угасал, но причина не поддавалась диагностике. Врачи разводили руками и прописывали витамины. Потом — целители. Те хотя бы чувствовали отток энергии, но не видели источника. Один старый маг с окраины, к которому она попала по знакомству, долго водил руками над её грудью, а потом сказал: «На вас что-то висит. Но я не вижу — что».

Только тогда она вспомнила про подвеску. И пошла к ведьме из лаборатории, с которой они когда-то калибровали защитные контуры.

Ведьма рассматривала подвеску две секунды, даже не вынимая из коробки. Захлопнула крышку и вернула, брезгливо вытирая ладонь о халат, будто испачкалась.

— Убери. И вымой руки. — Она помолчала, и сочувствие в её голосе смешалось с досадой. — Поздно спохватилась, Лена. Оно на тебе.

— Что «оно»?

— Проклятие. Из тех, что не снимают. Перешло, пока ты камень на себе таскала. Теперь хоть выброси — легче не станет.

Дальше были девятнадцать дней войны, которую Елена вела в одиночку и по правилам, потому что других не знала. Архивы. Каталоги. Звонки коллегам — тем, кто ещё помнил её по большим проектам. Столичный ковен, куда её даже не пустили и вежливо выставили.

Везде — одна и та же стена, о которую разбивались все вопросы. Никто не знал. Или знал и молчал так дружно, что молчание само становилось ответом.

Времени почти не осталось. Она перестала выходить из дома — сил хватало только на то, чтобы дойти до кухни и обратно. Шкатулку с подвеской она снова убрала в шкаф ещё после визита к ведьме, решив при первой возможности отнести в полицию. Но возможности всё не было.

Сыну она такое доверить не могла. Не потому, что не доверяла, просто защищать его молча было привычнее, чем пугать правдой.

Она всегда справлялась сама.

Вчера ночью, разбирая старые бумаги в третий раз, она наткнулась на имя, которое искала, сама того не зная.

Виктор Воронов.

Они работали вместе давно, в столице, над защитными накопителями, которые должны были ловить чужую энергию и гасить, не пропуская к носителю.

Война закончилась и проект закрыли как бесперспективный. Воронов с женой уехал в какой-то Затон. Потом кто-то обмолвился, что он погиб — глупо, на собственном эксперименте.

Они не дружили. Но Воронов был единственным, кто понимал обе стороны: и инженерию, и магию. И у его жены наверняка остались дневники или архивы.

Елена выписала все адреса лавок, которые нашла. Она перебрала старые снимки, которые он ей когда-то присылал. Пыталась позвонить, но телефон Воронова был отключён

Оставаться в Москве было бессмысленно. Она умрёт здесь, в квартире, где на столе так и останется лежать незаконченный проект, а в шкатулке — проклятая подвеска. Или она умрёт в дороге, пытаясь достучаться до незнакомой ведьмы, которая, возможно, даже не откроет дверь.

Разница была в том, что во втором случае умирать было не так обидно.

Билет она взяла на завтра. Собрала сумку. Оставила Егору записку на холодильнике — «Уехала по работе на пару дней, деньги в ящике, не забудь поесть». Обычную., такую, чтобы он не встревожился.

Она не собиралась умирать раньше срока.

Судьба, как выяснилось, придерживалась другого расписания.

Елена как раз застёгивала сумку в прихожей, когда услышала тихий металлический щелчок, будто кто-то попросил замок открыться, и замок послушался. Дверь распахнулась сама.

На пороге стояла женщина. Немолодая, в тёмном пальто, с лицом гладким и собранным, как у человека, который пришёл по делу и не привык, чтобы дело затягивалось.

— Подвеску, — сказала она без «здравствуйте». Голос ровный, деловой. — Синий камень в серебряной оправе. Отдайте, и я уйду. Вам она уже без надобности.

Елена не двинулась. Двадцать лет на испытательных стендах научили её одному правилу: если не понимаешь, что перед тобой, не делай резких движений.

— Кто вы?

— Тот, кто заберёт своё. — Женщина шагнула в прихожую, и воздух в квартире изменился, стал плотным, вязким, как перед грозой. — Не усложняйте, Елена Аркадьевна. Вам и так мало времени осталось. Подумайте о сыне.

Она знала имя. Отчество. Значит, следила. Значит, все девятнадцать дней Елена копала не в пустоту — за стеной кто-то стоял и слушал, как она стучится.

— Она в сейфе, — солгала Елена и медленно отступила к комнате, где на письменном столе, под стопкой бумаг, лежал браслет.

Единственный уцелевший прототип накопителя, который они с Виктором так и не довели до ума. Он должен был поглощать чужую энергию, но испытаниях он трижды из пяти шёл вразнос.

Но других инструментов у неё не было.

Женщина шла за ней, не торопясь. Ей некуда было спешить. Она была уверена — так уверена, как бывают уверены только те, кто делал это не раз.

Елена сунула руку под бумаги. Пальцы, непослушные, чужие, нащупали холодный металл. Застёжка не поддавалась.

Женщина подняла ладонь — спокойно, буднично, будто собиралась поправить прическу. На кончиках её пальцев появился мягкий опалесцирующий свет, тёмный по краям.

По-своему это было даже красиво

— Что там у вас? Артефакт? – она покачала головой, – Глупо. Вы даже не одарённая.

— Зато инженер, — ответила Елена и защёлкнула браслет на запястье.

Пальцы вдавили утопленную кнопку активации.

А дальше мир беззвучно взорвался.

Белый свет сорвался с руки женщины за мгновенье превратившись в тьму и расплескался коконом, ударившись в защиту – браслет все-таки сработал. Накопитель не отразил удар — он вцепился в него, жадно втянул, как воронка втягивает воду. На долю секунды Елена увидела, как чужая сила сплетается, скручивается стараясь пробиться и рвется раз за разом. Металл накопителя раскаляется, обжигая кожу и по-прежнему неумолимо тянет энергию в себя.

Проклятие, незаметно сидевшее в ней два месяца, вдруг встрепенулось и потянулось серебристыми тонкими нитями на свет. Елена даже успела ощутить искорку надежды, что все может закончиться хорошо.

Прототип не был рассчитан на два потока разом.

Что-то щёлкнуло — глубоко, не в комнате, а будто в самой ткани мира. Запахло озоном и горелым металлом. Белый свет схлопнулся внутрь, в одну слепящую точку и погас.

В квартире стало очень тихо.

Женщина в тёмном пальто медленно опустила руку. На том месте, где стояла Елена Соболева, оседало на пол что-то серое и лёгкое, как зола прогоревшего костра. Оплавленный браслет с лопнувшим замком лежал около ножки стола.

Подвески на полу не было. И самой Елены — не было. Ни живой, ни мёртвой.

Женщина замерла.

Что-то было не так.

Она проделывала это шесть раз и каждый раз знала, что будет дальше: мертвое тело без видимых причин смерти, привязанная и послушная душа, ушедшая по тонкой нити— туда, где её примет второй камень и её, хозяйки, кровь. Всё чисто, всё по расчёту.

Сейчас нити не было.

Она потянулась чувством туда, где должна была уходить добыча, — и не нашла ничего. Ни следа, ни направления. Будто душа не ушла по проложенному руслу, а плеснула через край, растеклась, ушла в живой мир там, продолжила жить сама по себе, ничья. Без привязки.

По спине женщины прополз холодок, какого она не знала много лет.

Она быстро нагнулась, разгребла золу пальцами. Перетрясла сложенные на диване сумки. Синий камень нашёлся в шкатулке, его она сунула в карман. Обугленный браслет пнула под стол. Провела ладонью по воздуху, стирая запах, гася следы. Торопливо, небрежно, не так, как делала обычно.

Ей нужно было домой. Немедленно.

Пока второй камень ещё держал зов, пока ритуал можно было замкнуть, — она успеет. Должна успеть.

Иначе то, что должно было стать её послушным стражем, останется где-то там, без хозяина, без поводка и без её ведома начнёт кормиться само.

Она не знала — пока ещё не знала, — что уже опоздала. Что через час, в её собственном доме, второй камень расколется во время ритуала и зов, отправленный в пустоту, вернётся и вопьётся в неё саму.

Женщина затворила за собой дверь. Замок щёлкнул так же послушно, как открывал.

В опустевшей квартире оседала серая пыль. Тикали часы на кухне. На холодильнике держалась магнитом записка обычным ровным почерком:

«Уехала по работе на пару дней. Деньги в ящике. Не забудь поесть».

Егор вернётся через два часа.

Он найдёт открытую дверь, запах озона и горелого металла и оплавленный браслет на полу.

Матери он не найдёт.

Глава 1

Не люблю я пафосные вступления. «Меня зовут…» и прочая человеческая суета. Поэтому скажу просто: я Моррис. Кот. Призрак. Последнее — не жалоба, а констатация факта. Да, полупрозрачный, да, невидимый для обычных людей, но всё ещё при деле.

Дело у меня одно, и сейчас оно сидит на подоконнике в бабушкиной лавке, греет пятки о батарею и делает вид, что читает. На самом деле витает в облаках — я хвостом чувствую.

Хвост у меня, к слову, всё ещё есть, хоть и полупрозрачный.

Знакомьтесь: Агата Воронова, семнадцати лет. Моя работа — следить, чтобы она не спалила дом, не поверила в очередную «магию для чайников» и не угробила себя из-за врождённого благородства. Работа несложная, но нервная.

В лавке пахнет шалфеем, пылью и Wi-Fi роутером, который бабушка спрятала за банками с травами — «чтоб не портил энергетику».

Ага, как же.

Роутер греется, а банки с травами того и гляди загорятся.

Про энергетику я тактично молчу.

Стеллажи уставлены склянками, под потолком висят пучки полыни, а на прилавке соседствуют старинные медные весы и современный кассовый аппарат, который периодически глючит.

Видимо, не выносит техника магического фона.

Рядом с Агатой стоит горшок с розмарином, который она опять забыла полить. Земля потрескалась, но я не напоминаю. Из принципа. Пусть учится ответственности, а то привыкла, что бабушка всё исправит.

Но размарин жалко.

— Опять ты тут, — пробурчала она, не поднимая глаз от книги. Пальцы машинально теребят уголок страницы; Верный признак, что мыслями она где-то в другом месте.

— А где мне быть? На форуме «Права призраков Подмосковья»?

Она фыркает и тут же прячется за книжкой, но уголок рта предательски дёргается.

Из подсобки доносится тихий звон стекла: бабушка Лидия колдует над настойками. У неё такой характер, что даже пауки в углах ведут себя прилично. Пауков, кстати, нет — но если бы завелись, ходили бы строем.

Из-за двери раздается негромкое:

— Агата. Не отвлекайся.

Агата вздрогнула, покосилась надверь и сделала вид, что углубилась в чтение. Вот это, если хотите знать, и есть магия рода: слышать через стену то, что внучка старательно не делает.

Лидия Воронова — ведьма старой закалки. Никаких ароматических свечей «на успех», никаких мантр «как покорить мир за тридцать дней». Только чёткие принципы: «Не можешь удержать защиту — не лезь в круг», и «Агата, убери телефон, когда я с тобой говорю».

Вороновы — ведьмы потомственные, их род здесь с основания города, ещё когда на месте мостовой были болота, а вместо фонарей — факелы. Шурш мне рассказывал, он тут у нас самый старый, ему четыреста лет, характер, соответственно, имеет такой, что хоть святых выноси. Но чего вы хотите? Попробуй тут не испортиться за четыре века

Я с удовольствием зевнул и потянулся.

Так, что-то я задумался.

— А что ты читаешь? — решил я поддержать беседу.

— «Основы энергетических потоков», — вздохнула с тоской Агата. — Скучнее только инструкция к микроволновке.

Которую, к слову, Лидия отказывается покупать: пища должна готовиться на живом огне.

— Зато полезнее. - возразил я, — В прошлый раз твоя «интуитивная магия» чуть дом не спалила.

Она вспыхнула:

— Это был эксперимент! С полынью! Я не знала, что фен нельзя…

Из-за шкафа проскрипело — сухо, довольно, с оттенком мстительного удовольствия:

— А окна кто открыл? Я. И дыма почти не было. И хоть бы кто спасибо сказал. А ты, Моррис, опять за своё — критикуешь, а сам в тот вечер на шкафу сидел и усы мыл, пока полдома дымилось.

— Я контролировал ситуацию, — отрезал я с достоинством. — Усы тут ни при чём, они всегда в идеальном состоянии, и это не обсуждается.

Шурш. Наш хранитель.

Сегодня, судя по интонации, в образе обиженного дедка — хотя дедок он такой же, как я болонка. Но объяснять, что такое эгрегор четырёхсот лет от роду, дольше, чем терпеть его характер.

Агата раздраженно сдула волосы, упавшие на лицо и хмуро смотрела в окно.

— Знаешь, что самое паршивое? — сказала вдруг она, не мне даже, а стеклу. — Читаю эти умные книжки, пытаюсь разобраться, как всё устроено, а потом смотрю на бабушку и думаю: а вдруг она тоже не всё понимает? ? Просто делает вид, что понимает.

О. Прогресс.

— Наконец-то. А я думал, ты до тридцати будешь молиться на «древнюю мудрость предков».

— Ты циник.

— Я кот. Это одно и то же.

Она засмеялась — впервые за день по-настоящему. И тут же осеклась, и с опаской снова покосилась на дверь в подсобку.

День тянулся, как очередь в поликлинике. Я как раз дремал на прилавке, размышляя о тщете бытия, когда звякнул входной колокольчик.

Старый, бронзовый, с вязью по ободу — не магический, просто красивый. Звякнул знакомо и вопросительно: «Ну, кто там?»

Я приоткрыл один глаз, хотя и так знал, кто вошёл. Запах старого табака, сырой земли и ещё чего-то неуловимо-человеческого — так пахнут старики, которые много ходят пешком и не жалуются на погоду.

Савельич. Семён Савельевич, бывший военный фельдшер, а ныне просто пенсионер и завсегдатай. Он захаживает к Лидии каждые две недели, и всегда за одним и тем же: травами от поясницы, настойкой для сна и пакетиком сушёной мяты и мелиссы «для внучки, пусть хоть чай пьёт, а не эту химию».

— Доброго дня, Лидия Петровна, — прогудел Савельич от двери, притопывая ногами, чтобы стряхнуть несуществующую грязь. Привычка у него такая: даже летом, даже в сухую погоду — притопнет, посмотрит на ботинки, будто проверяет, не прилипло ли что.

— Здравствуйте, Семён Савельич, — отозвалась Лидия, выходя к прилавку . В ее руках была ступка, и она с силой растирала там что-то едко-зелёное; запах прошиб даже меня, а я, напоминаю, призрак.

Агата тем временем сползла с подоконника и спрятала книгу за спину. Я прыгнул на прилавок и уселся рядом с кассовым аппаратом. Отсюда было отлично видно всю лавку.

— Опять полынь? — поинтересовался Савельич, кивая на ступку.

— Нет, — Лидия наконец оторвалась от работы и смерила его взглядом. — Вы мазь-то мою использовали?

— Использовал, — Савельич с готовностью задрал полу плаща, демонстрируя поясницу, обмотанную старым шерстяным шарфом. — Третий день уже. Отпускает.

— Отпускает его, — фыркнул я с прилавка. — Конечно, отпускает. Лидия на эту мазь сил положила, а он — «использовал». Хотя бы «спасибо» сказал.

Савельич, как назло, именно это и сделал:

— Спасибо вам, Лидия Петровна. Руки у вас золотые.

Лидия хмыкнула и, кажется, даже чуть порозовела. . Её редко благодарят, ничего при этом не выпрашивая.

— Чай будете? — спросила она, уже поворачиваясь к старому электрическому чайнику. Чай Лидия заваривала особый, не из лавки, а из собственных запасов: с мятой, зверобоем и каплей мёда.

— Если не помешаю, — просиял Савельич.

— Помешаете, — сообщил я в пространство, поудобнее устраиваясь на прилавке.

Пространство меня, как всегда, проигнорировало.

Пока закипал чайник, Савельич, кряхтя, устроился на стуле для посетителей, с протёртой до дыр обивкой, который Лидия всё грозилась выбросить, но так и не собралась. Стул этот помнил, кажется, ещё деда Воронова.

— Как город? — спросила Лидия, расставляя чашки. — Всё шумите?

— А когда мы не шумим? — Савельич принял чашку и с удовольствием вдохнул пар. — На прошлой неделе у храма опять цирк устроили. Молодые ведьмы из ковена экспериментировали. Слышали ? Хорошо хоть в соцсетях не транслировали.

— Нет, — покачала головой Лидия. — Но эксперимнтировать на улице ... плохая идея. Тем более рядом с храмом.

— Вот и я так думаю, — поддакнул Савельич. — Ваша-то как? — он кивнул на Агату, которая снова уселась на подоконник и листала учебник.

— Учится, — отрезала Лидия таким тоном, что любому стало бы ясно: расспросы о внучке она готова пресечь на корню.

Но Савельич — старый друг, ему можно.

— Всё читаешь? , — Савельич отставил кружку и посмотрел на Агату, — Молодец. Мой внук в твои годы только комиксы листал.

— Я не просто читаю, — Агата хмурится, но тут же смягчается, будто сама испугалась, что прозвучало слишком резко. — Пытаюсь понять логику.

— Какую логику?

— Почему одно работает, а другое нет. В травах, в заклинаниях… — она запнулась, поймав строгий взгляд Лидии.

— Потому что у всего есть закон, — сухо говорит бабушка. — Если ты его не знаешь — сиди и учи. А не экспериментируй.

— Это был один раз! — возмутилась Агата, но уже без огня.

— Один раз — это на один раз больше, чем нужно, — парирует Лидия, и Савельич прячет улыбку в усы.

— А вы на свой век поменьше оглядывайтесь, Лидия Петровна. Дети — как трава. Дайте корням силы — сами дорогу найдут.

Ага, Агате волю дай — она полгорода перекопает в поисках истины. Ещё и меня к этому делу припашет.

— Трава, — Лиидя снова взялась за ступку. — Виктор тоже дорогу сам искал. И нашёл.

Агата коротко глянула на бабушку и уткнулась в книгу так, будто там вдруг стало интересно. Имя деда повисло в воздухе.

Я позвал подмогу:

— Эй, Шурш! Что молчишь? Обычно ты первый про семейные драмы рассказываешь.

Шурш, который до этого делал вид, что спит, тут же скрипнул откуда-то из-под пола:

— Вот не надо только меня в это впутывать. Я ему говорил: «Не лезь в это дело, с экспериментами своими..». Так нет же — «я маг, я всё рассчитал». Вот тебе и расчёт.

— Ты говорил ему это после того, как он забор сжёг, — напомнил я.

— Неважно. Главное — я предупреждал.

Савельич поспешил сменить тему:

— А мята у вас есть? Внучка просила.

— Есть, — Лидия поднялась, радуясь возможности отвлечься. — Сейчас соберу.

Пока она шуршала пакетами, Савельич допил чай и осмотрелся.

— А кот-то ваш… он всё тут? Ну, в смысле, призрак ведь? — спросил он с любопытством, но без страха, как человек, который в жизни видал всякое и уже не удивляется.

Я мысленно закатил глаза. «Кот-то ваш» звучало так, будто я часть интерьера.

Лидия обернулась и посмотрела на меня.

— Сидит, — сказала она.

— А куда я денусь-то…

Савельич, разумеется, меня не услышал. Но когда он вставал и забирал свой пакет с мятой, то неожиданно протянул руку. Я дёрнулся, но поздно.

Его пальцы прошли сквозь меня, как сквозь туман.

— И правда, призрак, — сказал он без страха, спокойно, как человек, повидавший всякое. — А всё равно кажется, что тёплый.

Я фыркнул и отвернулся. Люди. Вечно они придумывают то, чего нет.

Когда за ним закрылась дверь и колокольчик звякнул на прощание, Лидия вернулась к столу и, глядя на пустую чашку Савельича, задумчиво сказала:

— Хороший человек. Жаль, что один.

— А ты? — спросил я взглядом и с удовольствием потянулся.

Но Лидия только покачала головой, взяла ступку и снова принялась растирать травы. Движения у неё точные, экономные, будто она не просто толкла сухие листья, а раскладывала по полочкам собственные мысли.

Я переместился на подоконник, подставляя бок вечернему солнцу, которое пробивалось сквозь осеннюю листву уличного парка и рисовало на полу жёлтые квадраты.

Вечером мы идём домой. Вернее, они идут, а я просто жду их на кухне — мне не нужно открывать двери.

Дом Вороновых — двухэтажный, серо-голубой, с зелёными ставнями и кованым навесом над крыльцом. На ночь ставни закрывают, и в резных прорезях загорается синий свет — охранные контуры.

Лавка примыкает к дому, но вход у неё отдельный, так что им нужно пройтись до крыльца, минуя узкий проход, где по утрам всегда лежит длинная тень от навеса.

На кухне тепло. Татьяна уже дома, возится у плиты.

Пахнет печёным и мятным чаем.

Агата садится за стол, и мать ставит перед ней тарелку, не спрашивая, голодна ли. Это у них такой ритуал.

— Как книга? — спрашивает Агата, и её рука тянется к сахарнице, чтобы добавить в чай две ложки, хотя бабушка всегда говорит, что одну достаточно. — Та, что привезли из области?

— Сказки семнадцатого века, — Татьяна помешивает что-то в кастрюле, и ложка тихо стучит о край. — Так забавно читать… Герои там всегда знают, кто враг, а кто друг. Прямо как по этикеткам: на одном написано «злодей», на другом — «герой», и ни тебе двусмысленности, ни тебе подвоха.

— А в жизни не так, — вздыхает Агата.

— Не так, — согласилась мать. — Хотя иногда хочется, чтобы было проще. Посмотрел на человека — и сразу понятно, стоит ли доверять.

— А в жизни враг улыбается и просит чаю, — Агата заглянула в кружку. — А потом исчезает, и ты даже не знаешь, с чем остался — с чашкой или с проклятием.

Татьяна вздрогнула. Ложка звякнула о край кастрюли.

— Агата…

— Шучу, — она улыбнулась, но улыбка вышла кривоватой. — Просто мысли вслух.

Я запрыгнул на стул и посмотрел на Агату

— Ты думай что говоришь.

Татьяна вздрагивает, хотя не слышит меня, и крепче сжимает ложку, а Агата молча кивает.

Ночью она снова сидит над конспектами. Я устраиваюсь на подоконнике, наблюдая за пустынной улицей, где жёлтые фонари рисуют на асфальте неровные круги, а тишина такая плотная, что слышно, как где-то далеко лает собака. Шурш скрипит балками где-то в стенах — проверяет контуры перед сном, перебирает невидимые нити защиты и время от времени недовольно цокает.

— Не спишь? — спрашивает Агата, не отрываясь от записей. Карандаш в её пальцах двигается быстро, уверенно, оставляя на бумаге строчки, похожие на заклинание.

— Я призрак. Я вообще редко сплю.

Я перебрался к ней на кровать и заглянул через плечо.

Страница была расчерчена карандашом: стрелки, кружочки, сноски на полях — «вяз 2 ч + шалфей 1 ч = эффект А. Проверить, конфликтует ли с фазой луны». Выглядит как трактат семнадцатого века. а не записи современной ведьмы.

Вся в бабушку.

— Моррис… — Агата смотрела в тёмное окно, где за стеклом отражалась её собственная бледная фигура. — Сегодня, когда мы закрывались, я видела кого-то странного.

— Кого именно? — Я прикрыл глаза, устраиваясь поудобнее. — Если нашего соседа дядю Толю с вечным вопросом про приворотное зелье, то я уже в курсе.

— Нет, парня. Стоял на той стороне улицы, у фонаря. Я пока ставни закрывала, дважды выглянула — всё стоит. Потом руки в карманы и в сторону старого моста пошел.

Я приоткрыл один глаз.

— И что?

— Он был в одной толстовке, а вечером же холодно. И ещё… — она нахмурилась, подбирая слова. — Когда отошёл от света, мне показалось, что за ним кто-то идёт. От фонаря как будто две тени. Может, конечно, показалось…

Я задумался. Кончик хвоста чуть дёрнулся, но он у меня всегда ведёт себя как хочет, особенно когда я волнуюсь.

— Лицо разглядела?

— Только силуэт. Высокий, широкие плечи. Молодой вроде. Ну, по походке. И слегка прихрамывает.

— Молодой, — я помолчал, прикидывая варианты. — Ладно. Если он появится снова, скажешь. У меня на лица память плохая, зато на запахи и повадки отличная.

Она выдыхает — с облегчением, будто сбросила с плеч то, что не решалась сказать вслух. И возвращается к блокноту, но уже спокойнее.

Парень ладно, а вот если Агата и правда что-то заметила… Такое видит не всякий и не просто так. А чтобы это увидела ученица, которая розмарин полить забывает, — надо, чтоб кровь рода откликнулась.

Я зевнул и закрыл глаза.

Надо будет Лидии рассказать.

Глава 2

Утро в лавке всегда начинается одинаково.

Лидия перебирает засушенные травы и кристаллы, сверяясь с гроссбухом — список заказов на сегодня уже распух от пометок. Вечером они с Агатой допоздна заряжали амулеты, а настои и сборы Лидия решила сделать с утра, до открытия, пока клиенты ещё не начали осаждать порог.

Воздух густо пропитан лавандой и чабрецом, и поверх этого плывет тот самый особенный запах — верный знак, что Лидия утром активировала амулеты.

Магия.

Смешно: обоняния у призраков быть не должно, а я чую. Для меня любая магия пахнет по-своему: любовный приворот отдаёт сладкой горечью, защитный круг — металлом и озоном, а заговор на сон — старым одеялом и молоком.

Может, это память тела, которого больше нет. Может, привычка цепляться за живое. Я не спрашиваю.

Не хочу.

Устроившись на подоконнике, я оглядел улицу.

Я собирался рассказать Лидии о вчерашнем парне. Честно собирался. Ещё ночью, пока Агата засыпала над конспектами, я прокручивал в голове её слова: силуэт у фонаря, двойная тень... Всё это следовало немедленно довести до сведения старшей ведьмы дома — по уставу, по логике и по здравому смыслу.

Но наступило утро, и логика дала трещину.

Во-первых, Агата не просила меня молчать. Она вообще ничего не просила, просто поделилась тем, что её тревожило, как делятся с тем, кто не побежит докладывать бабушке раньше времени. И если я сейчас выдам её наблюдение, что она скажет в следующий раз? Промолчит. А промолчав, полезет разбираться сама — я достаточно хорошо её знаю, чтобы не сомневаться.

Во-вторых, что я, собственно, расскажу? Что внучка увидела какого-то парня под фонарём и ей показалось, что за ним шла тень? Лидия выслушает, кивнёт, а потом спросит: «Ты сам его видел, Моррис?» И я честно отвечу: «Нет». Потому что не видел. Я дремал на подоконнике, пока Агата закрывала лавку. И тень эту я не почуял И Шурш тоже. А должен был, между прочим. Это наша работа.

В общем, я решил подождать. Ещё один день ничего не случится. А если парень появится снова, я его увижу сам. И тогда уже пойду к Лидии не с чужими страхами, а с фактами.

По крайней мере, так я себя уговаривал.

— Моррис, слезай с подоконника, — Лидия, вышла из подсобки с охапкой сушёной полыни. — Клиенты увидят твои отпечатки на стекле и решат, что у нас есть кот.

— У вас и есть кот, — напомнил я и перебрался на прилавок, аккуратно обойдя кассу хвостом. — Просто мёртвый. Это, между прочим, придаёт заведению шарм. Не в каждой лавке персональный призрак.

Я вытянул шею, разглядывая как на экране кассы заполошно начал мигать огонек. Не любит техника призраков.

Лидия покачала головой.

— Ещё хуже, — буркает она, раскладывая полынь по бумажным пакетам. — Живой кот хоть мышей ловит и не философствует.

Я промолчал. Следов я, между прочим, не оставляю, если сам не захочу. Но с ведьмой проще согласиться, чем доказывать.

Из-под половицы доносится скрипучее:

— Надо было живого кота завести, Живые мышей ловят, а от этого только шум и никакой пользы.

— Я лучше любого живого кота, — возмутился я. — И мышей бы ловил, если бы они тут водились.

— Мыши умные, — скрипуче хихикнул Шурш. — От призраков удирают быстрее, чем от химии.

— Ба, тебе помочь? — кричит Агата, заглядывая в дверь, и на ходу собирая волосы в хвост.

— Нет, занимайся, — отозвалась Лидия, не поднимая головы. — Потом тему повторим, влияние луны в настойках.

Агата закатила глаза и исчезла — полоть огородик за домом. Она это дело не жалует, но и двух зол, огорода и конспекта по лунным фазам, она всегда выбирает землю.

Вернулась через полчаса: руки по локоть в земле, на щеке грязный развод, в волосах сухой лист. Буркнула про «бессмертные сорняки», вымыла руки и села на подоконник с тетрадью — вид человека, приговорённого к теме «Лунные фазы и травяные настои».

А я говорил, что так и будет.

В половине десятого звякнул колокольчик.

Женщина в сером пальто и красном шарфе прикрыла дверь и постояла у порога, переводя дух. Пальцы теребили край шарфа.

Постоянный покупатель, заходит за сборами для чая, всегда прямая как струна.

Я наклонил голову.

Двигалась она сегодня медленнее, чем месяц назад, а румянец на щеках сухой, ненастоящий.

— Лидия Петровна, — она чуть улыбнулась, — мне бы амулет. От пыли который. Помните, вы Вере с Кузнечной улицы делали?

Лидия сложила руки на прилавке и оглядела её:

— Помню. А вам-то зачем, Маргарита Степановна? У вас всегда чистота, как в операционной.

— Послезавтра внук женится, — та вздохнула, поправила и без того ровный шарф. — Родня невесты приедет, хотят ко мне зайти — посмотреть, какая бабушка у жениха. А у меня… сил нет. Совсем. Убираться — руки не держат, пыль везде, хоть плачь.

Она замолчала. Лидия не торопила.

— Совсем сдала я. Но хоть чтоб дом… чтоб не стыдно. Понимаете?

Лидия опустилась за прилавок, и голос её стал глуше:

— Амулет на три дня, пыли не будет. И вот ещё, воздух будет свежий, как в апреле. — Она поднялась, чуть придерживаясь рукой за край. — Только сами не рвитесь. Он за вас разлитую воду не соберёт.

На прилавок легли мешочек украшенный травяной вязью и маленький камешек на шнурке.

Маргарита Степановна выдохнула, плечи опустились:

— Спасибо. А то лежу и думаю: приедут, увидят — и что скажут?

— Скажут, что у жениха прекрасная бабушка, — ответила Лидия, протягивая ей предметы. — Мешочек положите на подоконник в гостиной, а амулет повесите у любого окна.

Маргарита Степановна сжала в ладонях амулеты. Пальцы у неё чуть подрагивали.

— Я вам после расскажу, как всё прошло, — сказала Маргарита Степановна, уже стоя у двери. — И соседям порекомендую.

— Расскажите, — кивнула Лидия.

Я посмотрел в окно. Маргарита Степановна медленно шла по улице, кутаясь в свой неизменный шарф. Остановилась, подняла ярко-оранжевый лист с мостовой и скрылась за поворотом.

— Она раньше громче была. И пуховик розовый носила.

— Не всё лечится., — коротко ответила Лидия, убирая травы. — Иногда остаётся только помочь с тем, что можно.

Я промолчал. Тут спорить не о чем.

Дальше люди пошли чередой, и я довольно быстро понял одну вещь. Приходят они вроде за травами, а на деле — за разрешением. Разрешением поберечь спину. Не тащить всё на себе. Побыть слабым десять минут в комнате, где за это не осудят.

Николай с Верхних выселок ввалился, держась за поясницу, и в лавке запахло старой кожей и табаком.

— Опять? — спросила Лидия.

— Дак огород же, — Николай виновато развёл руками, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на детскую обиду. — Вчера в дом захожу, мазь-то кончилась, а я как без рук. Дайте ещё баночку, а то картошку не выкопаю.

— В больницу вам надо, — отрезала Лидия, плотно закручивая крышку небольшой банки. — И в огороде поменьше копаться.

— Да как же без огорода-то… А больница…да там же день потеряешь. Очередь, анализы… — Он завернул баночку в тряпицу, как драгоценность. — Благодарствую.

Потом забежала Катерина из дома напротив — молодая мама с младенцем в жёлтом комбинезоне. Пахло от неё недосыпом, грудным молоком и настоем фенхеля. Видно, лечила сама и без толку.

Лидия молча выложила на прилавок пузырёк укропной воды, мешочек с заговором на младенческий сон и сухую ромашку для ванночек. Катерина выдохнула — будто ей не травы дали, а билет в санаторий.

— Ты хоть спишь? — спросила Агата, оторвавшись от шкатулки, в которой раскладывала гематит по размерам, и в голосе её послышалась искренняя жалость, смешанная с ужасом перед будущим.

— В перерывах, — слабо улыбнулась Катерина. — Спасибо, девочки.

Агата проводила её взглядом, полным смеси любопытства и сочувствия, и что-то пометила в своем блокноте.

Наступила пауза — та самая редкая минута, когда в лавке никого нет и можно перевести дух. Я перебрался на стул для посетителей и свесил хвост.

Солнце наконец просочилось сквозь низкие облака и заплясало в пылинках.

Из-под пола раздалось задумчивое:

— Вот раньше люди с головной болью по лавкам не бегали. Болит голова — значит, думал лишнее. Ложись спать и не выдумывай. Или работай. Когда работаешь, думать некогда.

— А сейчас? — спросил я, заранее зная ответ.

— А сейчас думать не перестают, а спать не хотят. И удивляются ещё.

Пока он ворчал, зашла наша соседка. Маленькая, сухонькая, в платке, завязанном под подбородком так туго, что, кажется, она сама себя держит в руках.

— Мне для сердца и нервов.

— А нервы от чего, Надежда Сергеевна? — спросила Лидия, делая запись в своем гроссбухе.

— От жизни, — вздохнула баба Надя. — Зять у меня — золотой человек. Но когда он дома, я вся как натянутая струна. Только он шаг ступит, а у меня уже сердце в пятки уходит. И всё говорит, говорит... А что говорит — непонятно. — она достала кошелёк, такой же старенький, как она сама. — Сделай мне такой сбор, чтобы золотого человека в доме выдерживать.

— Сделаю, — кивнула Лидия. — И совет бесплатный: не держите в себе. Скажите, что вам тишина нужна, а не его разговоры о политике.

— Обидится, — покачала головой баба Надя, и платок на ней дрогнул.

— Не обидится. Он у Вас хороший человек.

Баба Надя усмехнулась, забрала шуршащий бумажный пакет и ушла, качая головой — то ли в знак согласия, то ли в знак того, что ничего не изменится.

Когда дверь за ней закрылась и колокольчик звякнул на прощание, Агата потянулась так, что хрустнули плечи, и спросила с неподдельным любопытством:

— Мне кажется, или они все жалуются на одно и то же? Нервы, спина, давление.

— Не на одно и то же, — возразил я. — А на жизнь. Просто у каждого она болит по-своему.

— Философ, — скрипнул Шурш из стены. — Хвостатый Шопенгауэр.

— Завидуй молча.

Агата подошла к прилавку и заглянула через плечо бабушки в гроссбух.

— Всё те же проблемы, всё те же отговорки, — задумчиво сказала она, листая страницы и водя пальцем по строчкам. — Люди не меняются, бабушка. Те же жалобы, что и сто лет назад.

— Ещё как меняются, — возразил я с умным видом. — Раньше говорили «знахарка» и крестились, теперь — «натуропат» и лайкают в соцсетях. Раньше «порча», теперь — «энергетический сбой». Суть одна, а упаковка разная, как у конфет.

— Слова другие, суть та же, — заметила Лидия, перевернула гроссбух и вдруг строго глянула на внучку, которая стояла, согнувшись над прилавком в три погибели. — Не горбись. Нормально спросить не можешь, когда что-то хочешь узнать?

Агата выпрямилась, как солдат по команде «смирно», и в глазах её мелькнул испуг, что бабушка сейчас закатит лекцию о правильной осанке.

— Да всё понятно, ба.

— Раз понятно, расскажи-ка, что входит в заговор на сон. — Лидия закрыла гроссбух и скрестила руки на груди, приготовившись слушать.

Агата задумалась. Этого они точно ещё не проходили, но Лидия иногда устраивала такие мозговые штурмы — чтобы внучка училась анализировать.

— Лаванда, мелисса... — она подняла глаза к потолку и, видимо что-то вспомнив, уверенно продолжила: — Полынь, рябина... чертополох?

Лидия кивнула и потянулась к полке, где лежал её гримуар.

— В целом, верно. Состав длиннее, может меняться. Почему?

— Зависит от задачи, цели, времени... — Агата выпалила это так, будто сдавала экзамен, и даже щёки у неё порозовели.

— И возраста, — добавила Лидия. — Да, всё так. — Она открыла старую книгу. — Вот заговоры. Учи. Переписывать не дам.

Я тут же переместился на плечо Агаты и сунул нос в книгу, от которой разило временем. Интересно же! И магия от неё пахла так вкусно, что хотелось лизнуть страницу, хотя я и без того знал, что вкус будет напоминать пыль и чернила.

— Не подглядывай, — Агата дёрнула плечом, пытаясь скинуть меня.

— Я призрак. Мне положено подглядывать, — парировал я с достоинством. — В кошачьем уставе так записано.

После обеда в лавку заглянул Князев.

Кряжистый, тяжёлые плечи, нос сломан и сросся с горбинкой. Твидовый пиджак с кожаными заплатками. Начальник ОМП.

Пахло от него табаком, крепким чаем и бумажной пылью.

— Дмитрий Алексеевич, — Лидия чуть кивнула.

— Лидия Петровна. — Он потоптался. — Я, собственно… Татьяна Викторовна не у вас?

— В мастерской.

— А. — Он покрутил в руках небольшой пакет, перетянутый бечевкой. — Я книгу ей принес. По старому делу проходила, вернули из экспертизы. — Он помолчал, будто выбирал между «до свидания» и чем-то ещё, — Я стучал, но у нее закрыто.

— Можете оставить книгу, я передам ей, — Лидия протянула руку.

— Нет, извините. Я лучше сам.

Они посмотрели друг на друга. Лидия с той едва уловимой усмешкой, которую прячут так же, как нежность. Агата внимательно рассматривала их обоих, заложив пальцем страницу книги.

Он уже взялся за ручку двери и вдруг обернулся.

— Да, Лидия Петровна. Если к вам вдруг занесут книгу или украшение какое, на проверку, не берите. Попросите время подумать и мне звоните.

— Что-то случилось?

Он покрутил кольцо на пальце, засунув книгу под мышку. Лидия поморщилась.

— Пока ничего такого, о чём я имел бы право рассказывать, — произнёс он наконец. — Прошла информация, что всплывают побрякушки. Такие... нехорошие — Он постучал себя по виску.

Лидия нахмурилась. Рука сама потянулась к амулету на шее.

— И что экспертиза?

— Ничего. — Он развёл руками. — Магический фон слабый, почти на нуле. Списали бы на самовнушение, но… уж больно много совпадений. И все они с рынка.

— С чёрного рынка, — уточнила Лидия.

Князев поморщился, но не стал отрицать.

— Я не могу утверждать. Но похоже на то. Кто-то сбывает артефакты, которые выглядят как старый хлам, а на деле… не знаю. Поэтому и говорю: если принесут что-то подобное — не прикасайтесь. Не пытайтесь определить на глаз. Сразу звоните мне.

— Дмитрий Алексеевич, вы не забыли, что я ведьма? — мягко спросила Лидия.

Агата за ее спиной решительно кивнула. Глаза горели таким энтузиазмом, что я почувствовал грядущие неприятности.

— Лидия Петровна, нам важнее источник найти, чем … — он сделал в воздухе неопределенный жест.

— Хорошо, Я поняла.

Князев снова взялся за ручку двери.

— В городе пока ничего такого не было, информация из столицы пришла. Улик нет, так что может всё это совпадение.

— А может, нет, — сказала Лидия.

— А может, нет, — согласился он и вышел.

Я посмотрел ему вслед.

Совпадениям Лидия не верит.

Начальник отдела магических преступлений тем более.

Ближе к вечеру, когда лавка начала тонуть в синих сумерках, зашла женщина с запросом, от которого я навострил уши.

— Лидия Петровна, а у вас есть что-нибудь… чтобы муж в телефоне меньше сидел? — спросила она с такой интонацией, будто просила яд.

Лидия замерла посреди движения, держа в руке пучок мяты.

Я привстал, потому что редко её застают врасплох — обычно она на любой вопрос отвечает без запинки.

— От игромании? — уточнила она, медленно опуская мяту на стол.

— Не только. Он из телефона вообще не вылезает — утром новости, днём ролики, вечером игры, ночью лайки. Я с ним уже неделю нормально, по-человечески, поговорить не могу: он только «угу» и «потом».

— А вы пробовали просто забрать телефон? — съязвил я, хотя никто меня не слышал. — Или роутер выключить и сказать, что магия кончилась?

Лидия, разумеется, сделала вид, что меня нет, но сказала почти то же самое, только вежливее:

— Договориться пробовали? Иногда это работает лучше трав.

— Договаривались уже, — женщина вздохнула с безысходностью. — Он кивает, улыбается… и опять за своё, как отвернусь

— Тогда вам, извините, не травы нужны, а семейный психолог. Или новый муж, — отрезала Лидия, но тут же смягчилась и потянулась к полке с наборами для чая.

Женщина вздохнула. Но травы всё же купила — «хотя бы для успокоения нервов».

Я проводил её взглядом и обратился к Шуршу:

— Вот видишь, а ты говоришь, люди не меняются. Раньше мужики в кабаке сидели, теперь в телефоне. Те же яйца, только в профиль. Прогресс, называется.

— Это не прогресс, — проскрипел хранитель откуда-то из-под потолка. — А дег-ра-дация. В кабаке хоть с живыми людьми общались, а тут — с бездушным стеклом.

Агата всё это время смотрела в окно. За стеклом один за другим зажигались фонари, желтизна их дрожала в мокром асфальте. Проехал автобус, и снова стихло.

— Нет там никого, — сказал я, обвивая лапы хвостом. — Я бы почуял.

— Да, вижу, — но она продолжала смотреть в темноту.

Лидия включила свет в лавке, и на стекле отразились наши расплывчатые силуэты.

Агата уже ушла домой, когда в лавку заглянула Татьяна. Уставшая, с въевшимся под ногти клеем, с запахом старой бумаги в волосах.

— Мам, есть что-нибудь от запаха? Принесли книгу…

— Дмитрий Алексеевич заходил, — не поднимая головы от весов, обронила Лидия. — Тебя спрашивал.

Татьяна на секунду замерла в дверях.

— И что хотел? — Голос ровный.

— Книгу тебе привёз. По какому-то делу проходила. — Лидия наконец подняла глаза, и в них была та самая усмешка, которую она обычно прячет. — Я предложила оставить, но он решил сам занести. Занес?

— Занес, — согласилась Татьяна и зачем-то поправила прядь волос, которая и так лежала как надо. — Поэтому и задержалась, пока все закончила. Он всегда так. Заедет по делу, а потом полчаса чашку в руках греет.

— Полчаса, — повторила Лидия с непередаваемым выражением и поставила маленькую гирьку на весы.

— Мам.

— Ничего не говорю.

Я перевёл взгляд с одной на другую и решил, что вмешиваться себе дороже. Есть темы, в которых даже призрачному коту лучше молчать.

— Так что там с книгой? — спохватилась Татьяна.

— Это ты мне скажи, — Лидия отставила весы.

— Есть что-нибудь от запаха? — Татьяна выдохнула, возвращаясь на знакомую, безопасную почву. — Книга семнадцатого века. Пахнет так, будто её сто лет в погребе с мышами держали.

Я зевнул. Если семнадцатого, то могли и двести держать, кто им запретит.

— Шалфей и мята, — не задумываясь ответила Лидия, уже протягивая руку к полке. — Разложи рядом с книгой, но не на страницы — пятна могут остаться, испортишь. И проветри комнату как следует, открой окна настежь, даже если холодно.

— Уже проветриваю, — Татьяна провела рукой по лбу. — Но запах въедливый. Словно книга не просто отсырела, а.… — она поморщилась, подбирая слова, — будто в ней что-то неприятное осталось.

— От старых книг всякое может исходить, — кивнула Лидия, аккуратно убирая медные весы на полку. — Не только запах пыли и чернил. Люди читают, переживают, оставляют эмоции на страницах, как отпечатки пальцев. Вот и накапливается за века.

Я переступил с лапы на лапу и ткнулся носом в джинсы Татьяны, принюхиваясь. Никакой неприятной магии, только старая бумага, клей и пыль.

Я чихнул.

— А что за книга? — Лидия протерла прилавок и посмотрела на меня, — Будь здоров.

— Дневники помещика, — Татьяна пожала плечами, сделав вид, что не заметила последних слов матери. — Хозяйство, расходы... обыденно. Но почерк странный: то аккуратный, то будто в лихорадке писал. И чернила местами расплылись.

— От сырости? — уточнила Лидия.

— Не знаю, — Татьяна машинально потерла запястье, — И нескольких страниц не хватает, вырваны прямо у корешка. Вот как так можно с книгой-то… — пожаловалась она.

— Вырванные страницы? — я поднял голову. — Люди вечно что-нибудь выдирают из старых книг: кому на заметку, кому на растопку, кому картинка понравилась.

Лидия покосилась на меня, но промолчала.

— Работать с ней неприятно, — тихо добавила Татьяна, прижимая пакетик с травами к груди.

— Защиту поставила?

— Зачем? Я же не...

— Татьяна, — голос Лидии стал строже, — ты от дара отказалась, но голова-то на месте? Хотя бы простой контур.

— Хорошо, —согласилась Татьяна, потирая глаза. — Что-то я.… наверное, просто переутомилась.

— Держи, — Лидия протянула ей тонкий браслет, сплетённый из разноцветных ремешков и мелких камешков, которые тускло мерцали в свете лампы. — Это защитный амулет. Магии от тебя не требует, сам сработает, если что-то пойдёт не так. Перчатки, надеюсь, есть?

— Есть, я их всегда надеваю на работу, — Татьяна надела на запястье браслет и затянула ремешки. — Не настолько я ещё поглупела.

Лидия промолчала.

Камешки мягко засветились и тоненькие прозрачные ниточки энергии скользнули по руке, окутали фигуру Татьяны и исчезли. Защита активировалась.

Я проводил Татьяну до двери, размышляя о странности - она отказалась от дара, но всё равно чувствует книги. У неё эмпатия усилилась?

— Шурш, — позвал я. — Чувствуешь что-нибудь странное?

— Я всегда чувствую странное, — проворчал он сверху. — Вопрос в том, какую именно странность ты имеешь в виду.

— Слышал же, Татьяне книга не нравиться.

— Может, просто осень, — раздраженно ответил хранитель, — Время года дурацкое. То дождь, то солнце, то ветер. Людей штормит, вот и придумывают себе страхи. Книга она и есть книга.

— Ты дом, который знает каждую свою трещину. И вдруг спешишь всё списать на погоду. Что проглядел?

Стены отозвались низким гулом — Шурш не любит, когда его ловят.

— Ничего я не проглядел. Завелось бы лишнее, осадил бы на пороге. И браслет ей дал бы и без слова ведьмы. Понял, хвостатый?

— А ну тихо, — Лидия даже не повысила голос, но я уже знал, что это мне. — Моррис, сходи-ка к Татьяне. Посмотри на книгу.

— Я похож на эксперта по антиквариату?

— Ты похож на кота, который два часа философствует на прилавке. — Она закрыла гримуар. — Нюх у тебя есть. Пройдись. Если пусто — скажешь «пусто», и я успокоюсь. Если нет — тем более скажешь.

Спорить с Лидией — всё равно что спорить с погодой: можно, но бессмысленно. К тому же она была права. Что-что, а нюх у меня остался при мне, единственное, кажется, что я забрал с собой оттуда, где перестал быть живым котом при живом хозяине.

Я просочился сквозь стену — так короче.

Мастерская у Татьяны совсем не такая, как лавка. В лавке всё дышит, шуршит, звенит колокольчиком, а здесь тишина.

Здесь магия не живёт, её выпроводили за порог много лет назад, и она послушно ушла. Пахнет клеем, разведённым на рыбьем пузыре, старой кожей переплётов, воском и — едва-едва — мятным чаем, который стынет на краю стола, забытый.

Порядок женский, продуманный. Кисти сложены по размеру, ворсом вверх, обрезки бумаги не свалены, а сложены стопкой: пригодятся. Пинцеты, костяная гладилка, лупа на гнутой ножке.

На спинке кресла — плед, которым, она укутывает ноги, когда работает допоздна. Список дел на дверце шкафа, приколотый канцелярской кнопкой.

На подоконнике — фотография в простой деревянной рамке.

Отец Агаты. Не молодой уже, худой мужчина с улыбкой в глазах. Татьяна на снимке смеялась, прижавшись к его плечу, ещё не зная, сколько им осталось. Или уже зная. С фотографиями не поймёшь.

Может, потому Татьяна и отказалась от дара: устала быть сильной там, где сила всё равно бессильна.

Я тряхнул головой. Не за этим пришёл.

На рабочем столе, под мягкой лампой, книга. Толстая, в потрескавшейся коже, углы обиты потемневшей медью.

Я запрыгнул на стол и опустил нос к переплёту.

Принюхался.

Ничего.

То есть пахло, конечно: сыростью, въевшейся за века, мышами, погребом, чьими-то пальцами, что листали эти страницы поколение за поколением. И поверх — тем самым осадком, о котором говорила Лидия. Люди годами выливали в такие книги всё, что копилось внутри: тревогу, злость, бессонные ночи над расходной графой. Не магия. След. Как запах чужих духов, застрявший в шкафу, — неприятно, но не опасно.

Я посидел над разворотом ещё немного.

Книга как книга. Старая, усталая, пропитанная чужими эмоциями до самого корешка.

Возможно, Шурш прав. Лавка трав — не детективное агентство. На каждую странность внимания не напасёшься.

Даже если ты призрак.

Даже если помнишь, как однажды уже пропустил опасность, и это стоило жизни тому, кого ты любил.