Кот и Лиса

Начало. Май.

Красивый край Лукоморье. Дивный. Зовётся изначально так потому, что морская лука – изгиб берега морского. Правда до того берега еще верст сорок будет. Там, где впадает река Полисть в синее море, разлив великий. Вода, когда пресная совсем, когда соленая. Это так местный хозяин Полисти с Сине-морским царем спорят, кому устье принадлежит? Тому или этому?

Но, вправду сказать, последние сто пятьдесят лет назад спор утратил и накал, и смысл. Взял Сине-морский царь в жёны дочек водяника, да так уговорился, не глядучи, что теперь чуть ли не каждую годину, как новые дочки подрастают, так он их, значит, замуж берет.

А то! Уговор дороже денег!

Рад тому морской владыка или бороду себе рвёт, нам в Лукоморье не ведомо, но что жёны его не бедствуют, то известно доподлинно. Разъелись на богатых харчах, похорошели – страсть! Когда в гости к родителям пожалуют, подарки дорогие привозят, перед сестрицами, значит, повыпендриваться. И перед теми, что дома женихов ищут, и перед теми, что за Жёлто-морого царя замуж повыходили. Те-то тоже и в гости наведываются, и гостинцы везут. Вот и форсят сёстры перед друг другом, у кого подарки краше да богаче.

Марыся, женка водяника и мать этих невест да жен, уж бранится всяко, что, мол, девать да ставить некуда, все эти фарфоры да блюда, кораллы, жемчуг. Даже вино заморское в огромных кувшинах приносили, в кувшинах поменьше – масло постное.

Чего только не бывает в краях заморских, державах иноземных. От того и славится торг в Новой тем, что там любую диковину сыскать можно, даже которой сам не знаешь. Да, да, «иди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что» – это о торжище в Новой крепости, не иначе.

Вадик – муж возлюбленный Марыси, Водяник, хозяин Полисти и притоков от самого Стольного града до моря Синего, не смотря на большой выбор вин, да и крепких напитков заморских, больше нашу, беленькую, уважает. Не понимает он изысканности амброзии франкской да фрязкой. Кислятина, говорит, от рисовой водки сивухой, мол, пахнет, а из дерева, хоть и с можжевельника гнать – вообще непотребство какое-то. Нет, нет, не распробует и не привыкнет!

Вот к блинам да пирогам привык. Даже жалует очень. Особенно с той поры, как перешли они с женой жить в опустевший дочкин домик, Софьюшкин.

Обустроились, тесть болотник землицы своей немало уступил, Водяник пруд там большой устроил, да ручеёк до Шуйцы открыл, чтоб добираться, стало быть, сподручнее было.

В домике-то всё по-людски. И печь, и лавки, полати с подушками пуховыми, утварь разная. И на дне пруда тоже всё обустроено чин чином. А главное – не ходит сюда никто.

На Шуйце, у Тихого омута прежде под водою первый терем был, куда привёл много лет назад водяник молодую жену Марысеньку. Да не захотела в том терему Марыся жить: «Всякий раз поминаю, что для утопленной княжны ты его выстроил… небось, дорог он тебе, как память, небось, вспоминаешь её очи черные да перси белые?» Не часто, но донимала мужа Марыся, и тот при первой возможности из злополучного терема семью перевёз…

А место осталось. И терем под водой тоже. Водяник важно его «кабинетом» назвал. Принимал мам, гостей да просителей, суд вершил. Но большей частью спал в тиши да спокойствии подале от своего многочисленного да шумного семейства.

Место то у Тихого омута средь людей, особенно крещеных, считалось этаким нечистым. И про главный терем водяника не то, что догадывались, знали твёрдо. Поговаривали так же, что якобы можно прийти туда да попросить, мол, чего угодно, хоть жену, хоть коня, хоть богатство. Хотя нет, жену не стоит просить. Свою дочку впихнёт водяник, майся потом с ней ни в доме убраться, ни порты зашить… только что стряпаются вкусно, да в утехах горячи. Не, всем, конечно благодетельствовал речной хозяин, вернее, даже мало кто мог тем похвастаться, но те, кому посчастливилось подарочек получить, долго на слуху были.

Еще последнее время к Марысе стали ходить даже больше, чем к водянику. Быстрее отзывалась речная женка на слёзы бабьи. И заметнее. Заметили бабы, что может плодовитая Марыся своей благостью женской поделиться, и самая пустая баба, хоть двоих, но родит.

Вот и приносили туда требы люди «суеверные да неграмотные». Так на посаде в городище вслух говорили. А на самом деле, видать, только семья поповская никогда не срамила себя этим, чтобы старым богам поклонятся, да кромешникам гостинца таскать. А вот дьякова невестка, да, бывало. Только она, конечно, запиралась. Баба есть баба, с пеной у рта отбрехивалась, мол, не было такого, дескать, и близко к Тихому омуту не подходила. Но люди-то знают, что ребеночка у Макоши просила, в Рощу Священную бегала, а потом и к омуту. Вот. У дьяковой невестки трое. Неспроста, как есть! Десять годов сидела пустоцветом! А тут, на тебе, как подосиновики, один за одним, трое!

Церковь же, в свою очередь, как тоже повелось издревна, на такое неуважение к заветам смотрела сквозь пальцы. Да и как по-другому? Устои те давние, переплелось всё тесно, церковные праздники с языческими не разделяют на Святки да на Купаву, Масленицу гуляют широко, без стесненья, с кострами, хороводами да личинами, не боясь осуждения.

Шила в мешке не утаишь, а будешь сильно препятствовать, так не поймут люди, зажмутся, испугаются. А Бога любить надо, всей душою, тогда только вера искренна. Так считали служители. Местный же народ разумел, что от богов надо помощи ждать, от служителей совета, а злобы да гадостей от врогов, или от власти.

Власть та, местная, во всяком случае, не лютовала, а если и лютовала, то за дела поганые.

А если вдруг кто-то самодурствовать начинал иль советы Правды не чтить, хорошим то не заканчивалось, ибо тоже, как гласили преданья, место это богам дорого, и не посмотрят они, боги, ни на чины, ни на род знатный. Так бывало уж в Лукоморье. Не приживались тут самодуры да злыдни.

Испокон веку жили, поживали в Лукоморье перевёртыши–оборотни, и пришлым как мёдом помазано, приходили, приживались. Как тут их охаешь, коли местные люди с ними роднятся запросто? Глаза закрывали служители церкви, будто люди, как люди те и другие, и ничего этакого. Да больше того, некоторые перевёртыши крестики носили и ладанки. Вот и думай, что хочешь, что твориться в этом Лукоморье.

То, что водяник обосновался в омуте, Лиска не верила, ибо знала достоверно, что обитает он со своей Марысей аккурат у Тёмного озера. Бывшее болото говорят, тоже вот языки без костей, что озеро может заболотится, понятно, а вот как болото озером стать?

Говорят, стоит там терем-теремок уж незнамо, сколько лет, и что жила, когда-то в том тереме царевна, от ворогов пряталась да своего царевича дожидалась. Дождалась его царевна, усадил её добрый молодец на коня впереди себя и повез в Стольный град. Где стала она царицею, мудрой да справедливой, мужу помогала, детей ростила. От них-то и дальше нынешняя династия царская идет.

Ах, языки! Ах, сплетни да бывальщины! Сколько сказок в Лукоморье, сколько в них правды…

Много разных сказов о царской династии ходит, и, меж тем говорят, что тот царевич, не первый себе невесту на болоте нашёл, а ещё прапрадед его сподобился там царицу отыскать! Зачарованная в лягушку царевна стрелу его поймала. Да украл ее, царевну, злой колдун Кощей, а царевич освободил и женой сделал. Или наоборот, сначала женой, а потом умыкнул её колдун?

Ой, да чего только не было в Лукоморье. И каждой сказке тут подтвержденье есть: и дуб зачарованный огромный, с цепью, говорят из чистого золота, к которому без малого на век был отец всех ветров прикован, пока не освободили его три богатыря. И кота, того ученого, тоже люди видали, но о коте говорят разное и не всегда хорошее. Вроде как есть тот кот нраву сволочного да вредного. И то, что плохо лежит, завсегда стащит. А вообще и что-то дельное подсказать может, если ты сам не дурак и коту ученому интересно с тобой будет.

Бабу Ягу можно в лесу сыскать, коль надобность сильную иметь. И смелость. Потому как, несмотря на года свои не малые, бьётся Яга любым оружием, и почище витязя иного – не все богатыри с достоинством из тех поединков выходили.

Но туда, в заповедные места, ходу нет, почитай никому, а вот у омута можно водяника дозваться иль хозяйку Марысю, если надобность есть и коль гостинцы хороши будут. Сегодня Лиска притащила двух гусей, да не просто щипаных, а запеченных с яблоками, с прошлого урожая сохраненными. Как могла, старалась! И звала. Уж очень у ней надобность была

Но с омута никто не вынырнул. Шаги послышались совсем с другой стороны. Сам не пришел. Жена его, кикимора Марыся пожаловала. Лиска видала её пару раз, с виду то она баба бабой – ладная, черноволосая, глаза молодые, зеленые в тину болотную, телом пышная, одета нарядно завсегда, подол до земли – это, как поговаривали, чтобы лапы скрыть утячьи.

Девушка поклонилась низко:

– Здравствовать тебе, хозяйка Марыся! Прими гостинцы, не побрезгуй!

– Ишь ты! Гостинцы! Давай, чего тут брезговать. – Марыся издалека принюхалась к гусям. –Ну, благодарствую, Лисавета, что стряслось-то? Кто-то из ваших лопухов товар утопил? И теперь второй час ходят по берегу и чешут задницы? Думают, он сам им всплывет? Недотепы-бездельники, а ты, значит, решила братьям подсобить?

– Знать я ничего не знаю об утопленных шкурах. Наши мужики, сами разумеют, что хотят, а что именно, мол, не бабского ума дело. Но ты подсоби, хозяйка, подсоби, будь ласкова, а я уж отблагодарю, если мои умные братья не догадаются.

Марыся покивала головой, пожала плечами и руки в стороны развела типа, мол, помогу. Про благодарность, как знаешь, а от умников твоих много ждать не придется.

Лисавета вздохнула и посетовала:

– Я за советом пришла. Не знаю, у кого совета в деле моем поспрашивать, дома не могу – отец разгневается, мать опечалится. Нет, любят оне меня, но привыкли, чтобы всё порядком было, как заедено издревна. Хотела к Ягой пойти, но Лешак наш сказал, сначала сюда, на омут, нечего, мол, по пустякам бабку тревожить, Что по бабским делам с тобой лучше посудачить. А у меня не пустяк, у меня жизнь…

– А спрашивай, я конечно не Ягая, мне до еёной мудрости, как и до годов, далеко, помогу, но чем смогу. Так-то ко мне-то больше деток просить бегают, тебе это, как я понимаю, пока без надобности. В крайний случай, сама тебя к Моревне сведу, к Ягой то бишь. Говори свою правду, слушаю.

Марыся много повидала на том месте и баб, и молодок, и девок вовсе. Чаще топиться бегали, а потом слава пошла, что можно прийти на то место бабе аль девке, излить своё горе, и враз горе не таким горьким станет, а то и вовсе, как темная вода его смоет.

Вот и тут, ясно дело, что не столько совета нужно девке, сколь поплакаться, на судьбу посетовать, видать совсем выслушать некому.

Лиска и рассказала, и про семью, про братьев, про Агафью – каргу вредную.

Семья у Лиски справная и для перевёртышей большая. Хоть и в роду, но своей усадьбой живут. Родилась Лисавета последней дочерью и единственной. Четыре брата старших и она самая младшенькая.

Росла, как все перевёртыши: по лесу зверем бегала, на ярмарку с отцом ездила в людском обличье, девчонкой. Родители её любили шибко, баловали, ни в чем отказа не знала, ни в чём воли её не запирали.

Но постарел отец, привели братья жён, постепенно сами во главу семьи встали. И тут кончилась Лискина сладкая жизнь, сравнялось ей пять лет, и стали братья её сговаривать с женихами ручкаться. Конечно, саму девицу никто не спрашивал.

Лиска аж пять раз, будучи просватанной, оборачивалась и сбегала, это значит, мол, не будет толку от такой невесты, отступались женихи. Но вот беда, не отстают родственники, так и хотят ее «покровителю» какому спроворить, что, мол, невместно девице одной жить. Вот непременно надо её к каким-то штанам привязать! Особенно Агафья, старая карга, в роду одна баба в совете старших, но такая, что двух мужиков стоит.

Что она к Лисавете прицепилась? Кто её знает. Отец как-то сказал, что из-за матери. Баба в роду славится не только хваткой и умом, но и потомством, а у Лискиной матери их пятеро, не бывало так ещё, во всяком разе не помнили. У Агафьи четверо деток: два сына и три дочери. И мудра Лискина мать, и нраву спокойного, звали её уж в совет, но та не желала пока. А Агафье не по нраву такой расклад. Некие вопросы, особенно которые бабского племени касаемо, она почитай единолично решала, мужики в то не совались, а там много чего: и договора родовые, и вено за невест. В общем, Лисавета всего не уразумела, но поняла главное – Агафья не угомонится, пока со свету её не сживёт.

Горевала Лисавета е долго, нрав не тот, ежели, что не так идёт, надо иль сладить, иль исправлять. Но не кручиниться.

Подслушивать у лис непотребством не считается, а старшие, ой как много полезного говорят, особенно когда лаются.

– Первое то, что узнала я, что по Правде могу и одна жить, от рода отделяясь. Уйти хочу. Вестимо, иль сама уйду, или выгонят, я ж, как бельмо на глазу, что братьям своим, что золовкам. Живу мол, как знаю, указки ничьей не спрашиваю.

– Вот и второе моё дело: надобно где то избушку поставить, хотела бы я, аккурат на границе леса заветного, поближе к Шуйце, там, где заводь, а Лешак говорит, ваша земля там.

– Ну, мож и прав Лешак, кому пустяк, а кому целая жизнь. По-разному время течет. Про избушку, на Шуйце не дозволит хозяин, заповедно место там. Почему? Не твоего ума дело, туда и перевёртыши лишний раз не шастают, а ты – поселиться! Селись на Полисти, там, где берег круто обрывается, как ножом обрезан. Да-да, там, где река заворачивает, и дубравушка рядом. Лес прозрачный, хороший, чуть правее от течения в лес возьмешь, там и усадьбу поставить можно не то, что избу, с дороги не углядеть. На четыре версты вверх по реке пятеро парней богатырских живут, тож, недавно отстроились. Хорошие парни, тоже разрешения у Вадика выспрашивали, дары приносили… глядишь, и за тобой присмотрят. Так и быть. Ставь там свою избушку! А там глядишь, и терем с милым будет. Детки пойдут…

Марыся хитро улыбнулась. А Лисавета фыркнула:

– Вот ещё! Больно надо!

– Хм. – Марыся расправила сарафан, и покосилась на укутанного в полотенце гуся, вот Вадик гостинцу порадуется… – Смотрю на тебя, и в правду, не дозрелая ты еще, в голове и мыслей о женихах нет. Как так? Сколько лет-то? Уж осьмнадцать минуло?

– Два лета как минуло… матушка Марыся! Ну, вот и ты туда же! Ну не люба мне бабска жизнь! Ну, не мил мне никто, ни как муж, ни как полюбовник! Воля мне по сердцу, сама себе хозяйка.

– Сама себе хозяйка, эээ… так даже у богов не бывает, все мы и люди и нелюди обязательства имеем, только юродивый никому не чиниться долгом…

– Я не про то. Понимаю, что совесть иметь надобно и перед родом, и перед людьми, но посмотрю я, как братья мои невесткам указывают, а те с них сапоги снимают… тфу!

Маруся рассмеялась:

– Ну, это как посмотреть, девка. Вот мой Вадик по суше не особо ходить любит, а в сапогах и подавно, находится, умается, так мне за радость и сапоги с него снять, и спинку помять. Дак люблю его, сердешного. А так-то да, кто гонором да властью кичиться не дело, особенно перед бабой. Но постой, ведь у вас, слыхала, бабе вместно не то, чтоб мужа иметь, а покровителя просто?

– Можно. Вот теперь, после того последнего разу, как от жениха сбежала, родня мне его, покровителя и навязывает, мол, замуж никто уж не возьмет, да хоть так.

– Вот-таки не пойму, а что сама не найдёшь?

– Покровителя?

– Ну да… что такого-то? Присмотрись, там, сям… Человека там, аль перевёртыша. Покровитель, я так понимаю, нигде обычаем не заповедано и не просказано, что «покровитель» вашего роду, племени перевёртышей может быть? То есть Лисьего? И не указано нигде, что с ним, покровителем вашим, постель делить надо?

– Да, нет такого, и волкам отдают, и медведям. И человечек берут в жены.

– Нууу?

Марыся выразительно соболиную бровь выгнула.

– То есть, ты говоришь, что я сама могу… хоть старого, хоть малого… лишь бы покровителем значился, да ко мне не лез? В мои дела не мешался?. .

– Вот, сами-то вертят, как хотят… а девке нельзя как будто. Ты смотри, в Правде написано, что у перевёртышей, как и у прочих кромешников, по укладу все равны, а если кого сомнение возьмет, ты не стесняйся, до Морозовой заимки сбегай, у него та Правда писанною, в книге есть. Если кто там у вас из ума выжил, да обычаев не помнит, так старший брат Мороз, которого вы Велесом зовете, растолкует. – Марыся резко примолкла и гусей поближе подтащила. – Пора мне, Лисавета, Вадик кличет. Небось, опять девки озоруют, совсем ляди распоясались! Ты захаживай, и гостинцев приноси. Особенно кренделей да булок. Не любит Вадик, когда я печь топлю, а булки да блины очень уважает.

Кот Яков и лиса Лисавета (конец мая)

Яков слыл котом умным. Он так считал. Все же прочие, считали его хитрым, а некоторые, очень безмозглые особы, даже наглым.

Да какая наглость?! Помилуйте! Да, у кота есть собственное достоинство, не просто так, между прочим, от папеньки с маменькой приобретенное, а честно отвоеванное в нешуточных поединках, причем не только с соседскими представителями его племени, но и с дворовыми псами лавочника Докукина! Хороша сметанка у лавочника! Да и псы тоже ничего так. С лиходеем справятся запросто. А вот с Яшкой шишь. Потому как Яков кот умный, сильный и красивый. Хозяйка говорила…

– Яшка! Ах ты, паршивый кот! Ах ты, исчадие зла! Ах ты, чёрножопый дармоед!!! Кто сметанку всю с молока слизал??!

Яков вопросительно посмотрел на хозяйку. Сверху вниз. Благо забор позволял.

– Что пялишься? Что, спрашиваю, пялишься, злыдень?! Вот приедет зять? Где сметанки взять? Ну, погоди у меня! Ужо познаешь, как сливки слизывать!

Хозяйка еще долго причитала по загубленном молоке, которое теперь прокиснет непременно, так как Яшка свой нос туда «сувал». Делать ему больше нечего! Носом в молоко! Аккуратно язычком подобрал вершки сливок и был таков! Даже кринки на узкой полке не потревожил!

Вот так вот. Стараешься, для них, стараешься. Посуду бережёшь, мышей отлавливаешь… погоду предсказываешь… а они тебя куском попрекают! Дармоедом зовут!

Вот теперь злыдня неделю молочка не даст. Да еще тряпкой с кухни погонит… кот прикручинился, огляделся, вяло сполз по калиточному столбу с забора, намереваясь обход владений своих сделать.

И тут его накрыло корзиной, той самой, в которой куриц на ярмарку возили.

Яша задергался, завопил, но корзина была крепкая, а хозяйка злая.

Всё приговаривала, что вот теперь-то Яков попляшет, теперь-то он узнает на своей «серой» шкуре, почем фунт лиха, что в лесу его запросто так кормить никто не будет, а на мышей там и других охотников навалом, которые и Яшкой не побрезгуют…

Э?. . Это в каком смысле не побрезгуют?. .

Каждая девушка хочет выйти замуж. Вот прям мечтает, прям сызмальства, что мочи нет – так замуж охота.

А если не мечтает? А если даже напротив? Неохота замуж, аж до ломоты зубовной…

Лисавета повертела головой в разные стороны – красота-то какая! Простор бескрайний! Река широкая течёт, леском да кустарником смороды дикой перемежается, а с другой стороны вверх по реке бор дремучий, лес заповедный. А вниз ближе к устью идут заплатки полей крестьянских… Гречиха цветет, овес заколосился – он сейчас сладкий, твердого зернышка еще нет, только сладкое молочко. А следи колосьев, васильки синие да колокольчики лазоревые.

Запахи, запахи голову кружат… в зверином облике все запахи четче, зрение лучше, тело выносливей. И красивше.

Лисавета провела языком по шелковистой шёрстке. Рыжая лиса-огневка, её вторая ипостась.

Лисавета и в людском облике красива, только глаза больно лукавые. Но это пока. Старшая золовка говорит, что как замуж отдадут, так всё лукавство выйдет. Не до озорства будет. Любят золовки настроение Лиске испортить, словно завидуют тому, что вольно ей по лесу да полям побегать.

Нет, вот они специально это, что ль? Вот не было бы у Лиски четырех старших братовьев, да не приведи они в дом золовок… может быть и по-другому бы Лиска смотрела на жизнь замужем.

Но золовки давно уж отвадили от Лиски весь романтический настрой, и замуж она не хотела искренне, как и первой женой, так и меньшицей.

У меньшицы, как известно, прав то поменьше, но и обязательств тож не много. Главное обязательство постель мужу греть. А так, оборачивайся сколько хочешь, бегай себе. Даже за детьми твоими большуха присмотрит, так как в первую очередь это не твои дети, а мужа, и растить будет их большуха. А то чаще деток может и не быть, если возьмет перевёртыш другого рода, волк, например, или мёд-ведь. Это первой женой своего рода жену берут, а люди то не берут меньшиц вовсе.

Но Лисавета, как уж говорилось, не хотела замуж никак, ни большухой, ни меньшицой. Ни первой и единственной женой к человеку пойти. Вот так вот!

Тропинка, едва заметная, к бору ведет, и по бору, промеж деревьев не теряется. Дельно присоветовала Марыся– место тут укромное, тихое, и красивое очень!

Опять же, на Полисти гуси часто садятся да уточки. В отвесном песчаном берегу в норах стрижи живут, а понизу в невысокой траве зайцы пасутся да перепёлки. Гнезда у них, перепелок приметные: трава бубликом скручена, и норка с боку. Лиска за гнездами только наблюдала, там, есть-то нечего, мелковаты.

Тут, чуть поталь от берега, у самой чащи и обустроилась Лисавета. Сложили братья небольшую, но пятистенную избу, даже печь поставили. Отец на приданое не поскупился, и рухляди мехов дал, и посуды, гривен тоже отсыпал.

И стала Лисавета обживаться.

Хозяйка пыхтела от натуги, потела, но корзину с охрипшим котом, перла всё дальше и дальше. Яков уже не орал, первое – голос надорвал, что даже шипеть больно, второе– обиду затаил на хозяйку ужасную.

Хозяйка тоже на кота обиду имела. Как будто отказ ему в чем был? И молочко парное! И сливочки снятые, и когда убоину иль рыбину разделывает, аккурат коту первый кусок всегда! Но, видать, природу не переделаешь, и вороватые замашки за Яковым всегда водились. Явно ему краденый кусь слаще!

Но тут вот в конец он хозяйку разозлил, и решила та его проучить. Чтоб знал, значит.

Отволокла корзину с котом на саму приграничну кромку, что меж людскими владеньями и оборотнями идетк заповедному лесу. На чужую сторону заходить не стала. Хоть прямого запрета нет, но всяк знает, что у перевёртышей на своей земле своя Правда. А откуда честному человеку её, оборотную Правду знать? Вот то-то. Убоялась-таки за кота по самой посередке оставила. Но так, чтоб не выбрался кот сразу, да следом не увязался. Пусть знает! Потом всё равно выберется и дорогу найдёт.

Щассс. Собака я те, что ль? По пятам бегать? Яков выбрался из корзины быстро, и теперь тщательно приводил себя в порядок, мало ли что, али кто, а кот-то не вылизан.

А до дому он, всяко, доберется, кот он или кто, чтоб плутать? Но торопиться не будет, пусть, пусть помучается, пусть потоскует, гадина.

Пусть мыши у нее все запасы погрызут да растащат! Вот тогда узнает, узнает, как без кота жить! Как для кота сметанки жалеть! Погоди, еще сама прибежит!

Перевёртыш Лисавета

В избушку Лисавета перебралась после огромной склоки промеж родными. Да, из-за нее, конечно. Как-то в раз объявилось, что женихи на Лискин век перевелись все. Все разом, первое, от того, что молодая поросль девок подросла, а второе – женихи, женихами недолго оставались, как в возраст парень войдет, так ему хомут и оденут, чтоб не шлялся больно-то.

Ну, а третье, много стало последнее поколение перевёртышей кровь с людями мешать. Особенно девок людских брали охотно в семьи. Вона, из четырех Лискиных золовок две человечки. Старшие не против вовсе такого дела, так как людские девки тихие да покорные.

А самое оглавное в том списке– нрав Лискин. «С таким нравом тяжко жениха найти будет»–сказала старая карга Анисья, и не седой ещё головой так покачала.

Лиска фыркнула. Вот еще! Она перевёртыш! Сама проживет!

Старшие так не считали. Мнили себя, как все лисы, больно-то хитрыми да ловкими в блазнях всяких. И хотя в избушку жить отпустили, чуяла Лиска тут уговор промеж перевёртышами: об том, что покоя ей не дадут и вынудят хоть меньшицей, пусть не в лисью, так хоть в медвежью семью войти. А поглаже, так и в волчью.

Но волколаки – они однолюбы. Даже после потери большухи бобылями кукуют. У лис, пусть не так упрямо, но там большуха сгнобит. Мало кто из лисиц меньшицу потерпит, даже если отдельно поселится и жить будет. Остаются только медведи – простые, прямые умом, честные и добрые, зазря не обидят.

Так считали братья. А золовки, лупоглазые человечки, им подтявкивали. Лисицы постарше помалкивали. И на том спасибо, хоть права голоса у них на совете пока нет.

А карга старая, Анисья, что в совете в красном углу сидит, только улыбалась загадочно да глаза свои узкие щурила. Шкура. Не иначе ни одну прелесть Лиске придумала чтоб, значит, норову еёному окорот дать.

Вот бежала Лиска в зверином обличье и думу думала, как бы остаться ей в этом прекрасном мире одной одинешенькой, чтоб никто ей не докучал ни играми весенними, ни хозяйством большим, ни храпом ночным. А то известно дело, пока парнем гуляет, так всё ладно, а как оженится, так и в зверином обличье начинает храпеть так, что стены в тереме трясутся.

Земля мелко задрожала. Слыхать всадники. Рысью едут.

Лиска в кустах спряталась.

Мимо протрусило малое войско, числом пять душ. Красивые по людским меркам парни, при оружии знатном, луки справные. Видать на уток поохотиться решили, не на людей сей раз. Про людей Лиска так, к слову подумала. Насколько известно было, братья не душегубствовали. Так слыхала Лиска разговор своих сродственников, что вот если беспредел какой, или бесчестье, или впрямь разбойники заведутся, как в прошлой зимой было, так тут лучше пятерых богатырей помощников не сыщешь: и от люта избавят, и цены не скажут. Тут уж сам благодари, как сможешь.

Младшему из них едва пятнадцать лет сравнялось. Старшему за тридцать лет перевалило. В прошлу зиму оне в здешний лес перебрались. Откуда взялись, то не сказывали, но лес заповедный их принял. Может, корни людские здесь были, может, просто душой к месту пришлись.

Терем зараз отстроили, забор в две сажени огородили, да и поживают, чай с соседями не бесчинствуют. А зверья, его на всех хватит, главное лишку не брать.

А последний всадник обернулся в сторону кустов и подмигнул. Окаянно так.

Поживши полтора года в Лукоморье, как-то наметились разделять братья перевёртышей в звериной шкуре и зверей лесных.

– Ах ты, бесстыдник! –Протявкала ему в след Лиска, совсем позабыв, что в шкуре она, не в сарафане, – еще молоко на губах не обсохло! А он уже в кусты заманивает!

Смех нахального отрока резко оборвался, видать получил подзатыльник от старшего брата…

Шуршат иголки да листва под лапами, нет, Лиска и бесшумно бежать может, просто настроение такое, попридуриваться, пошуршать, поиграться! Лес сосновый прозрачный, играют всеми красками капли росы в паутине, продёрнулась сиреневыми с белым цветущая черника, брусничные листы отливают тёмно-зеленым глянцем, большой тут ягодник, богатый, пройдет месяц, два, и покатится по лесу песня девичья, пойдут деревенские девки по ягоды, песней будут перекликаться, чтоб от своих не отбиться, да и веселее так.

Вдруг со всего маху чуть не налетела на такую же нахалку игручую, только бурую, ни капельки рыжины нет, другого рода она, из-за реки, из земель западных.

Невестка. Старшая. Анфиса.

Баба разлапистая, никакого окороту не знает, как будто Макош перепутала что-то, и вложила в душу Анфиски чуточку мужского начала. Охоту хорошо знает золовка, и в первой и во второй ипостаси, с луком управляется ловко, дротики метать умеет и зайца догонит, не так быстротой как ловкостью. А вот Лиска только с пращей управляется, и в зверином облике не столь ловка, как вёрткая Фиса.

Да и не только в охотничьих уменьях дело. Фиса мало уважения питает к старейшинам рода, да и к старшим в семье, и даже, кажется, к собственному мужу, который как в городище уехал на службу, так и носа почитай в род не показывает, обновками тоже, жену не балует, видать, как и она его лаской.

Лиска слышала как-то, что пыталась мать её уму разуму поучить, на что Фиска отлаялась, мол, надо было сына не на верёвочке жениться волочь, а научить, что баба, то не сума, что выкупил да пошёл, что, мол, даже с кобылой вначале знакомятся, а потом деньги платят, да на двор ведут.

А её, Фиску, тогда никто не спрашивал, облапошили по малолетству, в чужой край, спроворив, а те и рады, невесту старшенькому нашли, так вот и теперь, мол, спросу с нее, Фиски с Гулькин нос. Вообще она другое слово сказать хотела, но видно всё ж свекровки-то постеснялась.

Лисица быстро кувырнулась через голову, обернулась молодкой чернобровой, приглашая Лисавету тоже самое сделать. Вот ведь… всё веселье испортила. Неужто, побегать было нельзя? На перегонки? Шишками позабавиться, лучики ярила половить…

Вроде как её годов золовка, но такая… скучная? Ни разу не видела девушка, чтоб та беззаботно бегала или по траве каталась. А уж о такой глупости, как зайчики, и думать нечего, если только они не в меху или не в сметане.

– Ты, кума, слушай меня внимательно, – невестка никогда особым знанием приличий не отличалась, ни «здоровьичка тебе», ни «как живёшь можешь», сразу петуха за хвост: – Удумали наши мужики, – последнее слово она так пренебрежительно сказала, как плюнула, – что не мытьем, так катаньем тебя под опёку спроворить, а то видано ли, девица без мужика и ладно всё у ней! А коли все так захотят? Так и вообще на самцов поплевывать будут!

Анфиска тряхнула темными кудрями, глазом хитрющим мигнула, словно приглашая тут же начать поплевывать на самцов.

Как будто так кто-то помешал бы ей плеваться. А то и трепку задать…по слухам, не больно-то чинилась Анфиска со своим мужем. Нет, под каблуком не держала, но и воли не давала шибко относясь своей шкуры. А вот посторонним доставалось от своенравной лисы, бывало и крепко…

– Ну, да не об том речь. Сговорились оне промеж собой, что устроят тебе бесчинство сплошное, что не будут помогать вовсе, что, мол, девица ты милована да балована, сама не привыкла свой кусок добывать, что голод-холод почуешь, и по первому снегу любому рада будешь. А тут тебя, тепленькую, Потапыч и подхватит. Поняла?

–Потапыч? Это к нему, что ль, меньшицей? Погодь, так он стар уже!

– Стар? – пожала плечами Анфиса, – а тебе, что его, варить? Тут вот о чём думать надобно: жена вот у него, Наталья Михална, баба крутая, да и не старая ещё… да я боле того тебе скажу, сам-то Потапыч и не помышлял о меньшице, и чаю ему эти весенние игрища ни в хвост, ни в холку. Только вот наши лисы в три глотки тявкали, что, мол, не пристало такому уважаемому перевёртышу и без меньшицы! Жена-то уже того, стара! Вот-вот, – ябеда потерла ладошки, – теперь Наталью Михалну за версту обходят, лапа-то у ней тяжелая, и нрав не мёд, чай из рода она берсеркского. – Примолкла многозначительно и продолжила, – но тебе от сего не легшее, прям искро-искро надо тебе покровителя и заступника искать, да такого, чтоб и наших по уму заткнул за пояс, и Потапычу да волками по силе рядный был. Может, к разбойникам подашься?

– Щассс. Разбежалась. Чтоб тебе сподручнее было перед их старшим хвостом своим вертеть? Смотри Анфиса, надерет тебе братец холку, ох, надерет!

– Ну и разбирайся сама! – Ничуть не обиделась Анфиса, – мое дело бабье, сказать вовремя. А так меня другие дела ждут. Не досуг мне. И… там гуси на Шуйце сели, околось заводи, айда, оборачивайся, да стащим себе по гусаку. Поедим. Да и запасы надо делать…

Солнце еще едва склонялось к вечеру, и вполне можно и до Шуйцы добежать, и гуся словить… Не то, что бы Лиска ленива была, нет вовсе, просто и впрямь балована была, как-то не было заботы до сей поры, припасы там, аль рукоделье.

А тут вот, оказывается, надо думать с «чем» зиму зимовать будешь, коли не хочешь с «кем».

Яков в лесу

Что мышь лесная и мышь домовая– это две породы совсем разные, Яков понял, так сказать, по всей правде жизни. То есть остался без обеда. И с большой долей вероятности понимал, что ужин от него тоже прячется. А тот, что не прячется, заяц, например, ужином быть не может, в виду того, что размером он почти с Яшу.

Запах-то знакомый, хозяйка частенько зайчиков свежевала, и печенку заячью Яша очень уваживал, но не задумывался как-то о размерах ее носителя. Да, а еще баранину. А барашек то чай, самый маленький, как два Яши будет!

И как жить?

С расстройства кот поймал и съел какую-то пичугу вместе с перьями. Теперь изжогой мучился. Эх… молочка бы… оно, молочко, от изжоги самое то!

Сгустились сумерки, Яков терпеливо выжидал мыша у выхода из норки. Мышь по ощущениям был жирный, нажористый и с запахом кошачьим не знаком был. Сидел мышь у самого края норки и раздумывал, как бы проскочить половчее.

Чего-чего, а терпения Якову хватало, так бы и сидели они каждый по свою сторону. И Яков бы точно высидел, но тут накрыло и норку, и Якова тенью зловещей с крылами большими да клювом мощным.

Филин.

Тварь эта ночная, в отличие от мыша, запах кошачий знала, по всему ясно, но растерялась, видать, от отваги такой. Где это видано, что кошак ночью в лесу по буеракам шастает, не таясь почти? Любопытство обуяло птицу. Приземлился хищник носатый на пенёк, да на Якова уставилсяглазищами круглыми.

Яша же с перепугу, не иначе, заместо того, чтоб на дерево сигануть, спинку выгнул, распушился и, поминая все победы свои в деревенских боях, завопил во всю глотку.

Лиска аккурат гуся ощипывать закончила, когда ударил по ушам вопль жуткий, неслыханный! Да единовременно внутренний слух другой вопль уловил, жалобный, как ребятенок малой кричит с перепугу. Но как может детеныш перевёртышей один в такое время вдали от дома очутиться? У перевёртышей детеныши – дело то не частое, и берегут их как зеницу ока! А тут дитя, считай, орет! Помощи просит, «забрать его поскорее отсюда, пока это чудовище не сожрало»!

Не иначе потерялся как-то, не видано дело! А тут эта страхолюдина, чей вопль в ушах звенит, на дитенка напало!

– Сейчас, маленький, бегу уже, – крикнула Лиска со всей мочи внутренним голосом, на ходу перекидываясь в лисью ипостась.

Филин аж осоловел слегка, а может и оглох, но нападать не спешил, отступать, впрочем тоже. Кот поднатужился, и еще один вопль, краше прежнего, потряс ночной лес.

У мыша в норе сердечный спазм случился, а кот неожиданно уловил нутром отклик человеческий. Мол, сейчас, бежит со всех ног человечишка, чтоб его, кота спасать. Так и надо. Правильно.

Однако филин никуда не подевался, паразит. И боевую форму рано отпускать пока. Стоим. Пыжимся. Орём.

Вот и полянка небольшая, луною освещенная, Лиска вылетела на полянку рыжей молнией и оторопела: на пне, нахохлившись и намертво вцепившись когтями в опору, сидел филин. Взлететь не мог, по-видимому, как пришибленный сидел и пялился на…

Существо достаточно небольшое, чуть помельче самой Лиски будет: голова треугольником, клыки для такой головы огромные – белке шею нараз перекусят. Шорстка блестящая, черная, гладкая. Ушки маленькие, как у Лиски формой. Хвост длинный и не пушистый.

Лиска промеж делом вспомнила, что видала такое существо на картинках в книгах мудреных. «Ягуаром» оно зазывалось и чтилось хищником сильным и опасным! Но Лиска почему-то думала, что оно, он, ягуар, покрупнее Лиски раза этак в три! А этот мелкий. Дитеныш? Да нет, орет по-взрослому!

А тут еще внутренним слухом слышится, как малыш аж криком зашёлся, что, мол, еще и лиса пожаловала! Теперь ему, дитенышу, точно конец!

– А ну заткнись! – Мысленно шуганула Лиска, – заткнись! И скажи, где ты? И в какой ипостаси? А то я тебя слышу, а видеть не вижу».

– Здесь я, – уже почти спокойно ответил невидимый, – и в обычной своей ипостаси, а тебя я тоже, кстати, не вижу. Спасительница.

«Спасительница» было сказано как бы с издевкой даже, и не по-детски так.

Лиса обвела взглядом полянку, посмотрела на филина. Филин бочком потихоньку пытался удалиться. Пешком. Взлететь видно уж не чаял.

«Ягуар» сверлил Лиску горящими красным светом глазищами. Вот точно хищник! Царь зверей!

– Ты где прячешься, не бойся, вылезай, я его отвлеку на себя! – Лиска сделала два шага к «ягуару».

Ягуар разом распрямил спинку, потянулся изящно, и глянул искоса:

– Кого ты отвлекать собралась, дурная лисица. Он и так вон, меня испугался. Шею ему свернуть? Но жесковат, наверное. Не вкусный. Вон там, в норе мышь валяется бесчувственный, надо его выковырять и съесть. Жирный.

Лиска аж на задние лапы села:

– Ты перевёртыш?

– Кто? Я? Оборотень? Ты что, сдурела, лисица? Я кот!

– А как же ты нашу речь разумеешь?

– Я кот! Пустая твоя рыжая башка! А котам от веку дано понимать речь человеческую и говорить на ней мысленно, иначе как мы им, человекам, донесем, что нам надобно? Да и не только человеческую, но и любого существа, что общаться умеет. А вот ты, лиса, откуда человеческую речь знаешь?

– Я не лиса. Я перевёртыш, – Лиска быстро обернулась девицей.

Кот смущенным вовсе не глянулся, хоть Лиска весьма крупнее стала, в человечьей то ипостаси. Спокойно и уверенно обошел кругом, понюхал, даже край сарафана потрогал лапкой.

– А оборотень, значит. Поняяятно. – Яков зевнул, – а я кот. И я хочу жрать. Давай, вытащи из норы эту мышь, и мы… тоесть я её съем.

– У меня есть гусь. Свежий. Только что поймала.

Зачем-то призналась Лиска, опешив от удивления.

– Только что? А ощипать успела? Ладно, пусть будет гусь. – Милостиво согласился кот, – но мыша всё равно достань. На завтрак. А молочка у тебя нет? Эх, ленивая ты девка, перевёртыш. Да ладно, что с тобой делать, пошли уж, – и безошибочно направился в сторону Лискиной избушки.

– А печка у тебя имеется? – кот по-хозяйски обошёл маленькую горницу, проверил все углы: дыр, грызенных мышами не было. Плохо. Что есть-то?

– Да вот же, тебе печка, что не разглядел?

Печка, чуть больше сундука бабкиного, низкая, с большою трубой и короткою лежанкой. Непривычно как то.

– Маловата печка будет. Как ты на ней умещаешься? И полатей, никак нет?

– Да я на лавке сплю, лавки широкие… либо лисичкой в пристеночке.

– Ладно. Так и быть. Останусь у тебя. Мне места вполне на печи хватит. Только топить не забывай. Тааак… а корова у тебя есть? Аль хоть коза? Курочки? Овечки?

Лиска только глазами хлопала. Вот так спрос! Похлеще мужа спрашивает! Но не грубо, так, как по голове приглаживает, с ласкою, да с укором не большим. Как это, мол, докатилась ты, девка, до жизни такой, что даже курочки у тебя нету?

– Поняяятно всё с тобой, оборотица. Хозяйства нет, мужика в доме нет. Даже мышей нет!

Яша уловил тихое шебуршание в углу. Ан нет! Мыши таки есть! Хорошо!

Или это та мышь, что из лесу на завтрак принесли?. .

На зловредное для себя слово «муж» перевёртыш аж ощерилась и про всё почтение к «ягуару» вмиг позабыла:

– Да на кой ляд мне он сдался! Муж! Оборонит! Да от кого он оборонит? От таких, как он? Мужиков пустозвонов? Прокормить, что я себя не прокормлю? Что, я себе гуся не словлю? – распалялась Лиска.

– А что, в зиму гуси летают? Или ты из тех, кто по дворам шарит? А кутят своих, ты как прикармливать будешь? – кот был спокоен, смотрел внимательно, доброжелательно даже.

– Не знаю! Не до кутят пока, и не просто у нас с перевёртышей с потомством. По чужим дворам не лазаю. Без нужды. А с нажористого двора не грех и курочку спереть, когда в лесу голодно. Только я к людям не ходила еще. И вообще, одна до сей поры не зимовала. Так-то нелегко, конечно, голодно и у нас бывает. Мышкуем в основном, да мужики на заработки в города ходят в зиму, из города шлют муку да обновки. Шкурками торгуют. Даже свои лавки у нашего рода есть.

– Только ты-то теперь не в роду. Как я понял. Сбегла, да?

– Не совсем… когда мне сказали, что я уж стара в своем роду жить, что, мол, в мужнин род надо идти, я сказала, что не пойду никуда, что лучше зверем жить буду. Но братья у меня всё ж добрые, избушку мне сложили, печь поставили, даже баньку завели, – тут кот поморщился, полагая, что шкуру свою надо чистить исключительно языком, но никак не водою поливая, тем более горячей.

– И рухляди меховой три мешка, дали на обустройство всякое. А вот посуды всего две. Горшок глиняный и котел медный. – Меж тем продолжила отчитываться Лиска.

– Ладно, горшки есть – это хорошо. Ты гуся то выпотроши, печёнку отдельно положи. Мясо поруби крупно, да в печь томиться поставь. Я сырое то мясомогу есть, но только парное уважаю, а убоину только уваренную. Хозяйка приучила…

Так потихоньку, за разделкой гуся, обустройством места на печи, да наведением порядка прогорел вечерок.

Оказывается, хозяйка ко многому приучила Якова. Его послушать, так жил себе, не тужил, и спал на перинке пуховой. И кусок самый лучший со стола – это ему, и требы таскали почаще, чем в рощу заветную Велесу.

Ну, это еще и приврать можно.

Огня не зажигали, в потемках оба неплохо видели, да и от гнилушек небольшой свет был. Яков, конечно, в обустройстве прямого участия не принимал, только руководилда лежанку себе примял.

А чтобы нескучно Лиске трудиться было, разные сказки-небылицы рассказывал.

Вот, например, что он никакой не «ягуар» болезненный, а самый настоящий и вполне здоровый кот четырех лет от роду.

Что их кошачье племя вышним богом отмечено, как избранное, что в некой стороне их, котов, а особливо кошек, почитают божественными. И не за просто так. Даны кошачьему племени, кроме выносливости и выживаемости, еще способности разуметь любую речь разумную, будь то мысленную, будь то жестами, телом иль голосом.

– Эку ты невидаль сказал! Да вся животина, что с человеком рядом живет, его речь понимает!

– Понимает, но не разумеет. Собака иль коза та же заучивает два десятка слов, что их касаются. Некоторые умные особо и больше понимают. Но вот чтоб эти слова сложить, мыслью оформить, да еще отправить, чтоб тебя поняли, вот как ты сейчас понимаешь. Никто, кроме как кот, так не может. Даже вы, перевёртыши, так можете только промеж собой, с людьми – нет. Ты, Лиска, рот-то закрой, да возьми ухват и горшок с гусём поворочай, чтоб не пригорел.

Дальше Яша продолжил, что дана такая сила котам в компенсацию их размерам малым. Еще дана ловкость и ум. Но не всем. Вот Яше, например, ума с избытком досталось.

Хозяйка Якова (июнь начало)

Деревенька Трегорье – самая дальняя от Новой Крепости после Греческой стороны посада, ближе всех стоит к лесу, а, следовательно, и к лесу заповедному.

Дом хозяйки Якова самый первый от околицы, огород почти в лес упирается. Хозяйка, по имени крещёному Настасья, в миру была больше известна как баба Махля. От чего ей досталось такое прозвище, уж никто и не помнил. Давно привязалось, ещё в ту пору, когда муж жив был, а прожил он с молодою женой недолго, годика три всего.

Служивый человек был. С малых лет на царской службе, много где побывал, а достиг средних лет, взял себе жену из державы иноземной, земель западных, осел в Крепости Новой, тож в царском приказе. Жили, поживали, добра наживали. Терем ладный в городище поставили… да вот, как говорится все под богом ходим, упал по зиме в прорубь, да так и не оправился.

Погоревала вдова, поплакала, да как быть? Жить надо, дитё растить. Сначала отправилась она в Стольный град, как уж вышло, говорят, чуть ли не до самого царя дошла баба, но дали ей виру за мужнюю службу.

Вернувшись, перевезла вдова весь свой скраб да хозяйство в деревню, в дом у самого края леса, поменяв на него свой терем. Видать, гривен ей ещё отсыпали щедро, а распорядилась она ими мудро. Земли то на краю деревни много: хошь паши, хошь огород сажай, аль скотину паси. Пахать да сеять Настасья не стала, но коров держала ажно двоих. Огородницей слыла знатной.

Как она одна, да с малой дочкою, как она жила, да дочь растила, то, пожалуй, большим секретом для деревни было. Не местная, по первости даже говорила не понятно, языка не знала толком. Сейчас то выучилась, от местных чуть говорок отличает, иль слово не так скажет, но люди уж привыкли и пришлой не считали вовсе.

Нелюдимая, прясть да кудель трепать на посиделки не ходила, к себе не звала, женихов да примаков метлой со двора гнала, не надо ей, видишь ли.

Так вот и закрепилась за ней слава ведовки.

Справным хозяйством, кубышкой, что от терема да от виры осталась. Видать, и приданое дочери богатое скопила, замуж порядком отдала, посватался человек хороший с города, молодой да хозяйственный. Только что не близко, два дня пути. Но погостить дочь с зятем бывали и внуков привозили.

Зять то от родителей не отделился, сыном последним был. Вот Махля за дочкой и не поехала, осталась одна на краю деревни, с котом только.

А теперь вот и кота нет. Сколько слез пролила, да раскаивалась баба, только домовой и видал, а что теперь поделаешь? Нету кота.

Она и в лес ходила, туда, где кота оставила, уж звала его и аукала, да всё без толку, как в воду канул, даже косточек не нашла. К слову, как и корзину, в которой тащила его в лес.

Но тут повеселела последнее время баба Махля, приметила, что кто-то повадился опять сметанку с крынок слизывать. Легонько, так, как Яша всегда делал. Вот баба и окно на ночь не притворяла, а однажды даже, как надоумил кто, взяла небольшой горшочек топленой сметаны, обвязала чистой тряпочкой и на то самое место отнесла, где кота оставила.

На другой день вернулась – ни сметаны, ни горшка. Чудно. Но на душе потеплело. Жив, стало быть, Яшенька…

Как жить? (конец июня)

– Яшенька, ну до чего же ты пригожий! Шёрстка шёлковистая, лапки мягонькие…

– Лиска, ну, хватит меня тискать! Я не котенок тебе! Я взрослый са…

Яков попытался вывернуться из ласковых рук оборотицы.

– Животик, а животик то у нас не черненький! А бурый, как шкура у Натальи Михалны! А тепленький какой! Яшенька, свет ты мой, зайка…

– Я не зайка! Я взрослый, самостоятельный кот! У меня уж котят третий помет намечается! Лиска пусти меня, хватит приглаживать! Говорю, я не маленький! Облапала всего понимаешь, чистится теперь! Пусти, а не то укушу!

Яша, наконец, ловко вывернулся, и устроился на лавке поодаль, шубку чистить.

– Деньги то ведь нужны, особенно, когда одна живешь, ведь в том, что так-то твой мужик в хозяйстве подправит, бабе денюшку надо дать. Или шкалик. Шкалик то поглаже будет, но его тоже купить надобно.

Яков оторвался от вылизывания задней лапы и выразительно посмотрел на Лиску.

– Да знаю я, у нас в роду всегда мужиков зовут, людских, коли что поделать надо. Наши то больше языком трепать гораздиль на охоту. А мастерить, нет, не любят…

Лисавета, чтоб без дела не сидеть, разложила на столе корешки мытые, что получше сушить можно повесить, что похуже в похлебку завтра кинуть.

– Вот и я о том же, кума. Нужны денежки. Вот, как бы ты без меня, бестолковая. Ни о чем то не подумаешь… Вот, сметанку то забрала ночью?

– Забрала, аккурат на том месте, что тебя нашла.

– Пффф! Нашла она! Я что тебе, башмак потерянный? Это я тебя там повстречал. А откуда сметанка взялась, не твоего ума дело. Пока. Ты, девка, о деле думай, а не баранках. Поелику о денежках.

– В где ж их взять-то? Вот ведь задача… только если рухлядь меховую? Наши всегда мехом торгуют и за то денежки получают.

– А когда, торгуют ваши мехом? В какое время года?

– Да почитай круглый год, лавки у нас на торгу, и так приезжают, как кому надобно. Я тож, бывало, и с отцом ездила, и с братьями…

– Значится, сложной задачи нет, на торгу встать? Кто угодно может?

– Ну, да, для того и торг.

– А если вотбаба станет торговать? Не погонят?

– Да нет, видала, что и бабы торгуют. Но они всё ж с мужиком приезжают.

– С мужиком, то понятно, куда без мужика то. А мехом-то торгуют с размахом, я понимаю…

Яков повернулся и принялся за другую лапу, при этом поглядывая на хозяйку внимательно так.

– Да, наши говорят, что и за хороший мех, цены не возьмешь. Много больно мехов то…и охотники привозят, и наши. Хоть и спрос большой, но привоз тоже, чай не мал.

– Аль с чего цена берется?

– Ну… это… – Лиска лоб наморщила и рукой потерла, чтоб, значит, мысль попроворнее в памяти нашлась, и заученно сказала, – с изнутри шкурка должна быть ровненькой да мягонькой, без дырочек, аки бархат. Шерсть же должна блеск иметь франтоватый, пушистость, но так, чтоб подшёрсток не светил больно. Чем ярче окрас в шкурке, тем она богаче и дороже. А еще по величине разная цена. Кто как нахвалит.

При осмотре Лискиного приданого выяснилось, что шкурки-то не плохие: соболь да куница, белки много, даже горностая две связки нашлось. Неплохие, да и только, кто ж вельми хорошее девке отдаст? Жлобы эти лисы. Как есть жлобы.

Кот вздохнул. Ну да ладно. Он тоже не лыком шит и не зазря старую слушал. Уж очень любила та сидеть за работой да кота поучить, как там блины растворить, капусту на зиму засолить, аль вон те же холсты перебрать. Кого еще учить-то? Если в доме она да кот?

С мехом-то Махля тоже управляться умела, чай не один год на торгу бывала, но куда ей до Якова, который уж свою-то шкурку да мех холил да лелеял.

Весь вечер вычесывали языками шкурки до блеска. Лиска оборотившись лисою да кот, ясно в своем обличье.

Умаялись. Но шкурки стали загляденье! Хоть на царскую шубку! Мех переливается! Глаз радует!

– Но того мало будет…надо прожать споро очень, на торгу долго не отсвечивать, а цену взять честную, по самому дорогому укладу. Поняла?

– Понять то поняла, а как сделать-то? Как исхитриться?

– Вот лиса! А ещё говорят, что вы зело хитры. Как у вас на тогу? Кто живее продает?

– Да кто кричит громче да свой товар нахваливает, тот и продаст шибче.

– Ага… а мы по другому сделаем… но надобно нам в помощь двоих людей будет, так и так. Без мужика там потруднее будет. Причём, справных таких мужиков, пожелательно… мы их денежкой отблагодарствуем, денежку все уважают…

– Ой, Яшенька, а я знаю, где нам таких мужиков сыскать! Будут нам справные мужики! Загляденье!

Торг (июль)

Эх, люди… кабы знали вы, как управлять вами легко… особенно коту.

На торгу в пятничный, базарный день шумно, страсть. Все кричат, горлопанят, кто торгуется, кто товар нахваливает, кто скандалит в три горла. Неприятно коту, но что поделаешь. Не пускать же девку одну было? А так вон всё, как по писаному складывается.

Торг в Новой стоит со стороны причала на реке Полисти. Кипит торг, людское море волнуется, соперничая с волнами речными. Что дивно, каждую пятницу так, словно речной хозяин о себе напоминает.

Вот товары заморские: шелка, бархаты, даже гобелены тканые. Вот парча в ручную золотой да серебряной нитью расшитая. Вот кожи яловые да сафьяновые. Следом седлами торгуют, упряжью. Стоит зверь огромный, на лошадь чуть похож, только уродливую, с горбом да шерстью жёлтой заросший. Местные того зверя уже знают, стороной обходят. Чуть зазеваешься, он в тебя и плюнет. Хозяин зверя, верблюдом тот зовется, шелками торгует заморскими, а на торгу покупает диковины чудные.

Дорогие ряды с теми диковинами стоят обособлено. Народу тут поменьше. Простой люд сюда не ходит, здесь народ богатый.

Тут всё вперемешку: и птицы говорящие, и самоцветы-яхонты, и оружие стали булатной и золотой чеканки.

Вот идут по тем рядам два мужа важных. Одеты нарядно: шапки красного сукна соболиной опушкой, кафтаны с пуговицами серебро с чеканкою, из под кафтана рукава рубахи виднеются, перехваченные расшитыми бисером наручами. А поверх кафтана охабень, у одного цвета василькового, у другого алого. Рукава охабней позади завязаны. Сразу видно, мужи не бедные, о чём и кошели тяжелые у пояса говорят.

Один постарше, который с едва заметной сединой в бороде, приостановился, пояс расшитый поправляет, обратил взор на младшего, а тот аж степенность позабыл, видно, что сказать что-то хочет, торопится.

Купец заморский, подле которого случайно остановился старший, уши навострил да товарищей за полу придержал, прислушиваются.

Тем временем промеж мужей такой разговор идет:

– Да верно тебе говорю, Герасим! Мех – золото! Такого блеска да щёлка, отродясь не видал! Там такое дело… батька то их померши… а то самому царю… а детки-то… а тут старшой в корчму… да … там… а девка-то не знает ничего, видать только крайнюю цену запомнила… дороговато, но на стольном граде, на торгу … цены возьмешь… да с того краю третья стоит. Рыжуха такая, голосу не подает, говорю, совсем торговать не умеет, считает цену, что гуртом можно взять, делит на штуки и ту цену говорит!

Тот, кого назвали Герасимом, почесал бороду

– Ну, не полная дура, счет знает…

– И грамоту, брат ей там берёсту оставил, постоянно глядит туда, да что толку, если в торговле не разумит? Мы у нее сейчас гуртом всю рухлядь заберем, еще цену скинем, она и рада будет! А нам прибыток какой!

– Вот ввалит ей потом братец по первое число!

– Не наша то забота! Надо поменьше по кабакам ходить!

– А то и верно! Давай-ка быстро к Михалычу, ссудимся у него деньгой, да к той рыжухе за товаром!.

Расторговалась Лиска справно все, как Яков и полагал, быстро и прибыльно. Даже зазывать никого не пришлось, всё благодаря хитрости и находчивости кота, да помощи богатырей лесных, что купцами представились. Ещё даже торг с заморскими гостями устроили. Лиска даже испугалась на миг, вдруг те отступятся, но нет, всё ладно вышло.

Дальнейшие планы (июль)

С торга возвращались по реке Полисти на небольшой лодии. В хозяйстве у соседей и такое водилось.

Добрались, дальше каждый к себе отправился, условившись, что вечёр братья за расчетом честным явятся.

В избушке, после ужина, Лиска кашей с маслом да потрошками, кот ножкой утиной. Яков велел сначала на четыре кучки деньги разложить.

Кот кивнул головой на три кучки по очереди:

– Это та цена, за которую бы ты на хорошем торгу за рухлядь выручила, а четверть братьям разбойникам пойдет. Без них мы бы с такою выгодой не расторговались. Теперь оставшиеся смешай и снова на четыре подели. Так и этого опять тоже четверть выдели, тоже не след жадничать. Тоже братьям, ибо без них мы бы, как знать, ушли бы с базара с такой выручкой? Вооот. А теперь, что осталось опять на четыре кучки: первая на хозяйство пойдет, вторая – на обустройство, третья и четвертая, чтоб, значит, мужикам платить. Терем будем ставить.

Лиска воззрилась на Якова с удивлением, так ловко даже большуха не управлялась с деньгами! Да так ладно всё разложил! Только вот больно щедро денежки делит. Чего это братьев привечать деньгами?

– Эх, дурная ты девка! Верно люди говорят: баба – дура не потому, что дура, а потому что баба…

Вот, гляди-ко, ты денежки сегодня отдашь, что скажут?

– Что дура. Насыпала много.

– А от чего мало аль много считается? Пррально, от общего весу. Значит, что? Решат, что ты хорошую цену взяла, да на базаре долго не стояла. Значит, что?

– Что?

– Значит, ты умна. Как будто. А это что значит? Умных, оно что?

– Уважают да привечают… а мне то что их уваженье?

– Уваженье, девка – это и монеты, и глухаря тушка, и меда боченок… да мало ли чего?

– А чем я им пособить-то могу?

– Ты, ты ни чем. А вот я могу. А ты скажешь. Есть у меня мысль умная. И не одна, но мы их потихоньку выпускать будем. Вот, к примеру, могут они своё воинское уменье с пользой пустить, как?

– Обоз охранять. Только от кого? У нас то и разбойников нету. И лихих людей тоже. Еще волкодаки всех… извели.

– Это у нас, в Лукоморье, а по всей Росс еще не перевелись худые люди. А вот ежели товар везут от Лукоморья да до стольного града?

– Да там тоже летом по реке везут. Ну, зимой санным обозом идут с охраною. Так там охранников хватает, даи братьев всего семеро, на охрану обоза всяк больше народу надо.

– Мы, девка, про зиму пока не думаем. Мы про лето мыслим. Что летом опасность для купцов являет?

– Вестимо, что Полисть да речной хозяин. То потехи ради, то от обиды какой, но дань свою он берет. Вот, не так давно, братья мои непутевые, что-то не так поделали или не то молвили вслух, лодия перевернулась, и товару до беса утопили. Спасибо водянику батюшке, пожалел, да отдал всё до последней шкурки, даже не порченное. Потом благо ему дарствовали. Да и я требы носила.

Кот очень выразительно так посмотрел. Потом хвостом себя по бокам хлопнул, и ещё раз посмотрел:

– Ну?

– Водяник, значит… захотел – взял, захотел – отдал…

Кот продолжал хлестать хвостом по бокам, знать пришла ему в голову какая-то мысль дельная, и ждет он, когда до Лискиного ума эта мысль дойдёт.

– Ить значит, что от водяника зависит, будут ли лодии тонуть и уцелеет ли товар?

– Эко диво! До тебя только дошло?

Лиска фыркнула:

– Да это все с младенства знают! Но далее то, что? Не у всех ума палата. А тут так вовсе только у тебя.

Кот приосанился.

– Так, это ладно, ум – дело наживное, даже для девки. Но нам-то, как провернуть, чтобы, значит, в прибыли быть и в почёте? Вот как? Присоветуй, пока своего ума не нажила?

– Эх, не лиса ты, Лисавета, вовсе, а безмозглая перепёлка! Сама говорила, что Марыся – водяника жёнка и гостинец от тебя взяла, и заходить приглашала?!

– Ты думаешь, что с водяником сговориться можно, чтобы он все лодии вовсе не тревожил???

– Ну, первое, – в своей обычной манере начал кот, – не все, а только некоторые, насчет которых мы сговоримся. А сговариваться будут братья. Пустим слух, что оне все такие разумные, что и погоду угадать могут и пути водные, как ты тропинки в лесу знают. В общем, кто с ними в путь пустится, заведомо товар привезёт целым и сохранным. А второе – сговориться с любым можно, кто подарки да подношения любит. Хоть с водяным, хоть с думным дьяком.

– А думный дьяк то причём?

– Да так, к слову пришлось. Говорила моя хозяйка, когда за мужа служивого человека, пенсию просила, думный дьяк сразу сказал, что, мол, подмаслить надо, чтоб дело ехало.

– И как? Подмаслила?

– А то, как же. Подмаслила. Четыреста гривен серебром получила, сто пятьдесят дьяку отдала. Ну, это боле двадцати лет назад было, ещё до меня.

– Вот проныра мздоимец… а вот так, я мыслю, если с водяником сговориться, чтоб он лодии не топил, а ему товаром отдариваться? Нееет, Марыся сетовала, что у них девать уж этого барахла некуда, а вот пироги да гусей хозяин речной жалует… гляди-ка, Яков, если мы хозяйство заведем, да будем с водяником ласковы, да и с лешим тоже, чтобы не имел обиды, то…

– Что? Что замолчала то, как в рот воды набравши?

Лиска выдохнула, вздохнула обратно, и зачастила:

– Гляди, Яшенька: ежели у водяника всякого добра в избытке и девать его некуда, а мы справным хозяйством обзаведемся, да припасов всяких наделаем, да вкусностей разносолов разных у нас в избытке будет, предложить ему мену честную. Он нам-то, что ему без надобности, а мы ему к столу все, что он пожелает… ведь то, что у него в закромах хранится, да для него не ценно вовсе. На торгу-то, а то и в столице цену хорошую взять можно! Я знаю, моей матушке, как-то кикимора таким ожерельем отдарилась, княгине надеть не стыдно! А кикиморе Марыся отдала, за ненадобностью… а сама Марыся наряжаться любит по-человечески, в сарафаны, летники да душегреи, вот и она порадует. А это, говорила моя матушка, что ночная кукушка всех дневных перекукует…

Спустя два дня Марыся поставила на стол небольшой горшок, доверху заполненный серебряными монетами.

– Вот, Лисавета. Как уговаривались, это вам на обзаведенье, а нам, пожалуй, не пожадничай, молочка с маслицем, гусей и окорок, нет, целую свинью к празднику. Да еще беленькой, но не много, так, Вадику побаловаться. Уж не знаю, сама ты до того додумалась, аль покровитель твой тебя надоумил, – Марыся на кота поглядела, – но лепо всё выходит.

Лиска чуть пирогом не подавилась, угощенье на столе стояло знатное: пироги с зайчатиной, кисель ягодный, каша с маслицем. С собой Марысе тоже котомку собрали, взрослый мужик не утащит, почитай все вкусности, что на торге прикупили, но для дела дорого благо не жалко!

Жена водяника усмехнулась лукаво:

– Что, милая? Аль не хорош тебе покровитель? Аль не помогает тебе? Аль ликом не пригож?

Яков сурово посмотрел на Лиску.

– Пригоож…– задумчиво та ответила, – а ведь и правда твоя, тётка Марыся! Вот и покровитель мне сыскался! Мил, хорош и пригож ладно! И не надобно мне другого! Ай да тётка Марыся, ай да умна!

Кот увернуться не успел, всё-таки Лисавета – перевёртыш, ловка да проворна. Подхватила на руки, наглаживает да к сердцу прижимает:

– Яшенька! Да ты моя жадобушка, да ты мой ненаглядный, сугревушка моя, сокол ясный!

Яков вывернулся кое-как, распушился, расфыркался. Что это за глупости ещё, мало того, что когда одни позволяет себе Лиска лишнего, ну это еще куда ни шло, даже приятно вначале, но при гостях то! Невместно это вовсе!

Приосанился, шёрстку пригладил, и песенку – мурлыку завел:

– Благодарствуем тебе, речная княгинюшка, и князю твоему речному благодарствуем за расположение ваше, за доверие. А уж мы-то аккурат всё чин чином подведём, будут в Лукоморье речного хозяина почитать, аки в старь, и лесного хозяина тоже. Будут тут леса заповедные, реки чистые и народ к вам уважительный.

Марыся почесала кота за ушком.

Вот. Ещё одна.

У них что, у баб, это с материнским молоком впитывается? Или инстинкт материнский? Языком несподручно вылизать, так хоть рукой погладить?

– Умный он у тебя. И вежливый. Правильный зверь. Корогушу напоминает. Тот тоже хоть хитрован еще тот, но умный зело. Да ладно, хорошо у вас, но дома всяко лучше. Да и Вадик там без меня скучает шибко, пойду я потихоньку.

Жена водяника, не чинясь вновь присвоенным статусом княгинюшки, легко подхватила на плечо мешок, и только сарафан новый в дверях промелькнул.

Братья «разбойники» (июль)

– Эко братец! – Сколько монет прихватили?! Да еще серебром! Неужто обобрали кого? На торгу?!

Все пятеро братьев стояли возле большого стола, покрытого чистой скатертью, посередине, на белой скатерти тускло поблескивали две горсти серебра.

Не то, чтобы денег таких оне не видывали, но серебром последнее время удачи не приходило разжиться.

Как добрались до Лукоморья, советом решили, всё скопленное на дело потратить: Терем поставить, утварь прикупить, обосноваться насовсем, в общем.

А терема здесь строили знатные, с размахом, просторные, светлые, с множеством горниц и печами белыми, а то еще и изразцами выложенными.

Мужчины сами все видные да справные, годов разных. Старшему, видно, уж тридцать минуло, а младший едва пятнадцатую весну встретил. Молодой, любопытный, шею тянет, не столь интерес на серебро глянуть, сколь ни пропустить бы какого слова интересного!

Те, что постарше, хмурятся, не одобрительно глядят. Ведь был зарок не разбойничать без нужды, тем паче на торгу. Место это исконно такое, безобразия там лучше не чинить, дорого может выйти.

Старший бороду пригладил, деньги в кошель сгреб неторопливо, велел меньшому взвару подать да пирогов, на торгу купленных, и кивком предложил за стол сесть.

– Нет, братья мои меньшие, нет, братья мои кровные, худое, про нас со Вторушей и не мыслите. Щас расскажу вам толком, как мы те деньги получили, да получили честным оборотом…

– А я догадываюсь, – влез сорокой в размеренную речь старшего четвертый брат, – я так и понял, что не зря намедни его полюбовница с Рыжухой, что на выселке живет, давяче прибегала. Заполошные обе, глаза хитрющие. Я было думал девке, кого их нас сосватать хочет иль так погулять. Девку-то, Лиску, их рода отделили на выселки, а тут зима скоро, но никуда с верхнее горницы не ходили и вообще не баловались, только судии да рядили, как твои менялы постом Анфиска его… – и резко примолк, прикусив язык от подзатыльника.

– Правильно, Тарас. А я еще добавлю, чтоб не лез поперёк батьки в пекло. А тебе, Белобока, накостыляю, как неродному, коли ещё раз Анфису полюбовницей назовешь! – Тяжело зыркнул из-под бровей старший, но, увидев виноватость на лице братца, потеплел взором, – сорока она и есть сорока, природа такая у Идара, но ребра поломаю!

Четвертый братец притих, бормоча себе под нос, мол, чего ребра-то, коли природа такова? Третий брат, как всегда, будто мысли подслушал, на ухо шепнул, мол, на то ты и человек, чтоб природу свою в узде держать.

Меж тем старший продолжил:

– Да прибежала третьего дня к нам на двор Анфиса, да не одна, с родственницей, и говорит: дело такое есть, как купцов заморских перехитрить и товар Лискин сбыть поскорее, да с выгодой. Мы со Жданом прикинемся перед заморскими купцами, людьми торговыми, а Лиска как будто дура-дурой и цены своему товару и знать не знает. Товар-то и в правда у ней хорош был, но чтоб поскорее расторговаться, стало быть, такую вот интригу закрутить надобно, абы люди пуще всякой похвальбы падки на то, что им удача улыбнулась, за пятак взять то, что целковый стоит. А если ещё подмаслить тем, что это в тайне держится – дело в кармане!

Старший улыбнулся в усы, прихлебнул сбитня и стал в красках да лицах рассказывать, как на торгу дело было, да как заезжие купчины с ними торг перебивали, набивая Лисавете цену на товар, да как они со Жданом, «пригорюнившись» уходили, а купчины укладывали лискин товар и спрашивали, не будет ли ещё…

– А эта хитрая лиса и говорит: а вы через седмицу приезжайте, я скаже братцу, что сговорилась с вами, да зарок от моего имени дала, он нам по той же монете и отдаст! Братца, говорит, Иваном зовут. Это она мне потом сказала, когда серебро забирал. Да после того, как Ждан попенял, что многовато отсыпала девка, товар свой расторговала весь, деньжата ещё самой пригодятся. А она тут и говорит. Мне, говорит, мой Яков, это на кота, значит, так велел сделать, деньги по-честному поделить. Да вам такое дело обсказать, что вы и свою рухлядь меховую с выгодой продадите, и, что если мы с вами по совести, то и вы нас не обделите. Вот так вот сказала!

– Эт хитра девка! Это она, значит, смекнула нам, что и свою рухлядь мы хорошо отдадим? И с ней тоже поделимся, мужи мы или жопники какие, да еще после дел таких! Да и соседи мы теперь. Помогать надобно. Что девка одна в лесу?!

– Так и есть, хитра. А кот тот чудной, умен, аки чародей какой. Вот сидит, значит, на лавке, а глазами так и жрёт. Ну нешто. Худого то не присоветовал. Только вот сначала надо ей ту рухлядь ей отвести, чтоб, значит, блеску придать!

– Это как же, братей, она придает-то? Колдовством что ль?

– Не поверишь! Кот её языком каждую щурку вычесывает!

– И не повторишь… – задумчиво произнес Белобока.

У тёмного озера (июль)

Если бы какой случайный путник двумя днями ранее вышел бы из Новой, прошёл через посад, миновал старый мост через Шуйцу, оставляя по левую руку усадьбу Ольсонов, рощу березовую, а возле мельницы круто повернул вправо и, никуда не сворачивая, аккурат уперся бы в Чёрное озеро. Если бы дошёл, конечно, но мы же представляем особо удачливого путника?

На самом озере, частью прямо над водой, стоит небольшой домик на два крылечка. Одно к озеру выходит, другое к лесу. Домик ладный такой, дым из трубы идет, несмотря на то, что лето еще только завершается, и холодов нет еще, а хлеб печь? Так кто ж будет на ночь глядя хлеб печь? Да тот, кто ж и на ночь глядя по кромешному лесу шляется.

И вот если бы прислушался недалече от дома путник услыхал бы занятный разговор, благо жившие в дому кромешники не таились вовсе.

– А я тебе говорю по два гуся с лодии. И кабанчика за пять. За пять лодий.

– Эко ты, Марысенька, высоко забрала! Ты не с Кощеем, часом сегодня обедала?

– С Мореной чаёвничали. Снова ей травки надобно с батюшкиного болота.

– Ну, понятно тогда, муж и жена – одна сатана. Научила тебя Морена стяжательству…

– Да чему учить-то меня, свет мой! Я и сама грамотная.

Слышен звон стаканов да журчание кипятка, потом кто-то на воду дует…

– Вадик, солнце моё, но не побежишь же ты сам охотиться на кабанчика? А утку? Много ли утащишь? Да и в зиму ты спишь всё меньше, а я и подавно не сплю. К зятьям гостить не поеду в этот раз, дома хочу остаться. А это надобно припасы сделать, жирка накопить. Тебе, чтоб спалось хорошо, мне, чтоб не бедствовать… Я и так, бьюсь вот как рыбина об лёд, стараюсь, уют делаю, кашу вон, варю, печь топлю, чтоб тебе теплее было… а ты! Гусика для жены любимой жалеешь!

Послышалось жалобное всхлипывание.

– Милая, да мне для тебя ничего не жаль, хоть всю рыбу в Полисти забери, даже сома моего верного…

Тут со стороны озёрного крыльца что-то забулькало, словно кто-то очень большой на глубину уходил. Верно упомянутый сом.

Меж тем хозяин продолжил:

– Мне не жаль для тебя ни гусей жирных, ни лебедей белых, ни жемчугов, ни самоцветов. Да хоть жизнь мою забери, пава моя!

– Ладно, Вадичек, ладно, прости дуру, о тебе стараюсь…

– Да милая моя, ты-то стараешься, но люди то, пожелают ли такую цену давать? Последнее время тощей курицы, что уж нестись перестала, от них еле дождёшься.

– Станут, свет мой, станут, тебе говорю. Как увидят, что откупленные лодии легонько да быстро до Стольного Града плывут, да обратно вертаются целёхоньки, давиться будут, чтоб в тот откуп попасть!

– Это мне что ж, рядится с каждой лодией?

– Нет, мой свет, – тут слышно, как Марыся прихлебнула горячего да захрустела чем-то, – хорош чаёк, спасибо зятю, не забывает. Нет, милый, Лисавета всё обскажет сама, и с людьми тебе не надо будет рядится. Ах, и сахарок хорош!

– Кушай, милая, кушай, чтоб бочка не опали. Яблочко ты мое наливное…

– Вадик… – хихиканье слышно, – Вадик, не нахальничай, чаем обольюсь… давай я обскажу тебе порядком…

– Так вот, Эти Собакины, да те самые, потомки, не, не прямые, это дядьки Поляниного роду, а не отца Михаила. Пятеро их, все, как на подбор, богатыри! Так вот. Подрядятся оне, значит, лодии по Шуйце провожать, да не, не вести по реке. Ты не перебивай, слушай! Хочет, значит, купец лодию по Полисти провести, а страшно, особенно в осеннюю да весеннюю непогоду, и вот платит за свой страх Собакиным деньгу.

– А…

– Не перебивай, я ж кому сказываю?! Платит, значит, деньгу, и теперь это не его страх будет, а Собакиных… не перебивай! Потому что ежели с лодией, аль с товаром по пути что случиться, те ему или товар в целости, аль деньгу по стоимости.

– А если ничего не случится? С товаром-то да с ладьями?

– Так ничего, купец с товаром целым останется, а Собакины с деньгами.

– А много ли денег, против товару? Это я так, праздно любопытствую, не подумай, что я денежки чужие считаю.

– Да я не думаю, ой, рукой махнула, чуть стаканы не опрокинула, я не думаю, я всё уж сосчитала давно, и эти два гуся, да кабанчик, им, Собакиным капля в море будет. А тебе, свет мой, не скушно.

– Ай ты моя умная да пригожая! Дай я тебя расцелую!

– Тебе бы всё расцеловывать, не тронь там, щекотно… на третий день от завтрева, придет к тебе Собакин поручкаться, скажу, чтоб к омуту приходил. Аль сначала пусть на мельницу? Ну, как скажешь… только чтоб без беленькой! Смотри там у меня, мне одно дело, сомушка твой всё доложит… ой, щекотно… а так нет…

Далее случайный путник подслушивать бы не стал, потому как речи и звуки пошли вовсе неприличные да игривые. Но что нам до чужих игрищ? Да и путника в тех местах уж много лет не встречалось…

Дела домашние (июль)

Перевёртыши исконно хозяйство не заводят, что огороду, что скотине пригляд постоянный да основательный нужен, а когда раз в месяц луна зовет, так, что у иных оборот сам собою идет? Как тут быть? Пока бегаешь в зверином обличье, и огород посохнет, и скотина сдохнет.

Не то, что бы этому противостоять никак нельзя. Можно, наверное, не секрет в роду, что те, немногие, что к людям уходили, вообще забывали про свою звериную суть, но рода хранили традиции, память. Держались сути своей.

Хотя с каждым новым годом, всё больше перевёртышей стремилось к людям, что и говорить, у людей-то удобства больше, и дома чище и теплее, и посуда краше, с каждым разом всё больше придумок интересных, таких, что и работать легче и жить лепно.

Вот, к примеру, та же придумка с рессорами на коляску, красота: нетряско, едешь, словно в лодочке плывёшь. Старейшины говорили, мол, ни к чему перевёртышам эти придумки и коляски тоже ни к чему. Лапами скорее добежишь. Аль по неведомым дорожкам пройдешь. Говорили, а сами чай из самовара прихлебывали. Вот ведь лицемеры! А вот если, к примеру, на гулянье? Или в гости? С гостинцами? Растрепой прибежать? А на гулянья, мол, и в гости к своим надо бегать, а не по безобразиям людским. И опять разговор поворачивал на ту же колею.

Яков эту суть объяснил просто – что все, молвил, от денег идет и от власти:

– Смотри, Лиска, у вас те оборотни, что доживают до лет преклонных, славно живут? Славно. А кто их кормит? Род кормит. Почему кормит? Традиции и устои.

Тобишь каждый перевёртыш знает, что доживи он до седых волос, будет жить припеваючи, на всем готовом, шкурою не рискуя да еще власть имея. И никто не спрашивает, заметь, умом тот старейшина шкуру сохранил иль трусостью, это так, к слову.

Так вот, а подвинутся устои, сольются, а вдруг, перевёртыши с людьми, а у людей свои порядки. Десятину не старейшинам несут, а барину. Барин царю. И всё учёт строгий имеет. Кто будет старейшинам кусок давать?

Ну, кусок давать, может, и будут по-родственному. У людей тоже стариков не бросают, но власти уже не будет. И спокойствия тоже. Имея власть, ты знаешь, что прикажешь, и тебе принесут, хоть в лепешку разобьются, а тут, как придется, нету у тебя власти, чтоб указывать.

И денежки тоже. Думаешь, в сундуках старейшин ваших оседает мало? Не мало. А как же, неужто мимо них маржа пойдет. Не, оне такого бесчинства к себе допускать не хотят

А себя то они удобствами и премудростями не обделяют. Самовары вон, печи по белому, с трубами ставят. Говоришь, раньше вовсе не ставили? Дымно? Вот и я об том.

Так что, Лиска, своим умом жить надобно.

Давай покупать корову.

А прежде хлев для коровы отстроить надо, с теремом вместе, как следует. С горницей да гридницей, на две печи, светелки чтоб были, а как же? Где шить-вышивать будешь?

Сеновал да амбар, внизу сеновала двор для скотины, там и корова, и коза, и курятник. А посреди терема сени просторные сразу делать, это значит, чтоб и воду в кадках там держать, и упряжь конскую.

Как какого коня? Надо! И коня, и кобылу какую.

Сени… опять же в сенях молоко держат, сметану. Как отстоится, в погреб несут, а на творог в сенях оставляют.

Под горницей и гридницей подпол. Там тоже припасы хранить, те, что достать быстро надо.

Крышу дранкой будем крыть, не соломой, мало ль искра какая? И стоит дранка долго. У моей старухи еще при моем пращуре крышу дранкой крыли, по сей день держится.

Денежек нам теперь на всё хватит: и на терем, и на хозяйство, и на посуду да утварь всякую, еще и на наряды останется.

Ты Лиска, бежи бегом в Михайлово, нечего зазря время терять, там мужики степенные, работящие, зелено вино не любят, дело свое знают. Всем миром навалятся, за неделю нам терем сложат в два жилья. Ну и что, что по одно говорил? Будет в два, верхнее и нижнее, да узорами резными украсить. Крылечко поставить высокое. Да чтоб резное тоже затейливо.

Наличники на окошки, да ставенки. Печи по белому сложить с изразцами. Лавки, чтоб ковром крытые. Не хуже, чем у семьи соседей-богатырей будет!

– У братьев-то большой терем! В два жилья больших и три мезонина! А вот амбаров у них не видала, только конюшня большая да баня.

– Нет у них амбара, видал. И огорода нет. Да что с них взять мужики! Какое мужику хозяйство! Правда, сеновал есть большой, и рига, и овин. Но зато навозу у них, немеряно, с двадцати-то коней! Навоз мы у них заберем намедни, огород сажать будем.

– Вместе сажать будем? – удивилась Лиска

– Много ты без меня насажаешь! Конечно, вместе. Я – смотреть, приглядывать, учить, ты – сажать да землю рыхлить. Терем не большой, но и не маленький поставим. Замуж пойдешь, терем твое приданое будет, аль мужа примаком возьмешь, если с его родней жить не пожелаешь, своим-то домом поглаже! Но дом должен быть домом! Так что бежи, Лиска, в Михайлово, нам ещё огород копать да скотину купить…

Анфиса (июль, после сенокоса)

Небо светлое, прозрачное, но уж нет той чистоты весенней. По небу журавли кружат, птенцов в полете натаскивают. Скоро в дорогу, а потом по весне обратно, сызнова гнёзда вить, птенцов на крыло ставить.

Даже птицы не свободны в воле своей, куда заповедано им лететь, туда и летят. Где богами велено птенцов растить, там и растят. Что уж говорить о оборотице, у которой границ да уложений, что у собаки блох?

Вот любимый есть, единственный по сердцу, жизнь, солнце её. Но как тут быть, человек – он, она – перевёртыш, что каждое полнолуние оборачивается. Цикличный оборотень Анфиса. Это значит, что не только по своей воле или надобности она оборачивается, как обычные перевёртыши, а каждый месяц, где бы полнолуние не застало, будет бегать Анфиса лисицею, пока луна на убыль не пойдет. И в тот день не помнит себя Анфиса вовсе. Ни зверем, ни человеком.

Как тут быть?

Анфиса перевернулась на живот, шурша свежим сеном, не те мысли птицы навеяли. Зря это всё.

Рядом завозился любимый, кафтан подстилая.

– Не колко тебе, ладушка?

– Колко, соколик мой, колко. И с тобой колко, и без тебя колет. Здесь.

Анфиса прижала руку к груди.

Ждан повернулся, обхватил что есть мочи, к груди прижал:

– Не пущу. Скраду. Биться за тебя буду!

– Соколик, – Анфиса погладила его по виску, глядит печально, – куда же ты меня скрадешь? В одном лесу живем, это ты, вольный сокол, а мне отсюда никуда. Тут кромка. В другом месте чахнуть буду, оборот тяжело пойдёт… помру. Да мне и помереть не жаль, но только долго это будет, неприятно, обузой буду, нежеланной.

– Анфисушка, лада моя, не будешь ты мне никогда обузою! И желанна и ненаглядна для меня всегда будешь!. . Но и на муки тебя мочи нет толкать…

– Не лукавишь… как всегда впрочем… лето на исходе, Ждан. По зиме повстречались, летом полюбились, по осени прощаться пора. Солнце не повернешь вспять, мою породу не переделаешь. И плетью обуха не перешибешь. Род есть род.

– У меня ведь муж есть.

– Муж?!

Похолодело в груди у Жадна. Вот ведь как. Муж. А что раньше-то было? Почему не открылась? А что поменяло-то? Да ничего, хоть муж, хоть дети малые. Люба она ему, одна она для него, на всем свете белом другой не сыщется…

– Давно он тебе муж? – Спросил глухо, в сторону глядючи.

– Пятое лето пошло, – Анфиса смотрела в небо, глаза зеленые, блестящие, иль то слезы в них.

– Детишки есть?

– Нету у нас детишек, не складывается. Не даёт Макошь детишек, если Лада благоволенье не даст. Да все не так в моей жизни, с Янушем то первый год еще бегали в весенних игрищах, а потом разделились как-то. Он в Новой Крепости на посаде у ювелира знатного служит. Роду помогает, меня кормит. И всё на этом. Хватит. Не желаю боле об этом говорить.

Ждану грудь словно звери рвали, сердце ретивое вырваться хотело.

Как так? Почему не думал – не знал, что мужнюю жену любит? А сам виноват, не расспрашивал о житье бытье, о сородственниках, о батюшке с матушкой спросил, ответила сирота, мол, круглая, в роду живёт. И не лгала ведь, лишь не сказала, что в роду мужнином!

Ах, дурак! А может, не всерьёз с ним Анфиса? Может так, лишь потешиться?

Да нет, больное, колко.

А ведь слышал он, что не так уж и крепки семьи у перевёртышей, если ладу в семье нет, то и расходятся, по согласию.

– Анфиса! Уходи из рода, от мужа, клянусь солнцем, жизнью своей, ни мгновенья не пожалеешь! Анфиса… или люб он тебе? Иль жалеешь его?

– Нет, не люб. И я ему не люба. Чую я. Но… тебе не понять.

Отворачивается любимая, глаза прячет, смотреть на него не хочет. Только вот смеялась да ласкова была, а тут что? Что на неё навеяло, о чём подумала, что вспомнила?

Если взаправду, любит, почему не хочет к нему уйти? Чего боится?

– Не понять! Не понять! Почему ты хвостом крутишь? Ведь вижу, что любишь! Чую, что сердечко твое со мною! Иль достатку тебе мало? Так горы сверну! Иль терем свой хочешь? Завтра же строить начну! Клятвы хочешь? Любые клятвы дам! Анфиса?!

Только что рядом была, горячая, гладкая, с губами алыми, косою черной, растрепанной, и вмиг чернобуркой лисой обернулась, тявкнула. Зубы оскалила.

Не выдержал, вырвалось сердце отчаяньем да словами грубыми:

– Ну и иди к своему Роду! И к своему ироду блохастому! Раз ты сама выбираешь, принимаю твой выбор! Беги, рыжая! Беги! Ату тебя

Иноземные купцы, подлые люди ( две недели после торга)

– Так что ты говорил там, брат Флавий?

– Ведьма! Истинно говорю тебе, брат Юрий Ведь-ма! Брали-то меха задорого! Ну как задорого, так и стоят оне, по правде если. Но мы-то думали, что зело дешево берем! Что ловко дуру девку облапошили! Понимаешь? Так мало то, еще и задаток за такие же меха оставили. Хошьбери, хошь нет, задаток не вернут!

– Это я так понимаю, брат Флавий, облапошить хотели вы, но по итогу надурили вас?

– Выходит так, брат Юрий.

– По совести вы не в убытке? Мех хорош?

– По совести хорош. Но гляделся-то лучше. И казалось…

– Мы уже обсудили это, вам казалось, что дурите девку. Я помню. И понимаю. Не понимаю лишь, что ты сейчас-то хочешь?

– Как что? Ведьма она!

– Допустим, что так, брат Флавий, допустим, что так. Но она не в нашей власти, живет на земле царя Стольградского. Нашей власти там нет. И церковь у них там другая, и через церковь нет. Да и у нас последнюю ведьму сожгли боле, чем полвека назад.

– Потому и не жгут, что все ведьмы и все твари на Лукоморье сбежали!

– Неважно то. Не в нашей власти. И всё с этим. Одно не пойму, что привязался ты к той ведьме?

– Как? Ты не понял еще, брат Юрий? Я ж тебе с рассвета о том толкую! Умеет та ведьма любой товар краше делать, чем он изначально есть!

– Морок что ли напускать? – поморщился Юрий

– То-то и оно, брат, что не морок! В том-то и дело, что товар истинно глядится и на ощупь, и как не кинь – лучше прежнего!

– Так может, и есть тот товар лучше?

– Нет брат… пока везли, шкурки слежались и стали обыкновенными, не такими блестящими и шёлковыми…

– С-с-сын греха, ты плохо сохранил товар, а теперь пытаешься свалить на какую-то ведьму!

– Бог с тобой, брат, было бы так, я бы просто промолчал. Купил и купил меха, не в убыток всё же. Тут другое. Представь, была бы у нас та ведьма, и делала бы она любой товар, что продает наш монастырь, более… красивым?! Как поднялся бы наш авторитет и достояние?

– А у кого товар бы стал вид терять со временем, мы бы сказали, что тень грехов владельца мешает вещи сиять по-прежнему!

– А кто у нас, брат, без грехов?

– Даже сам святой папа, я слыхал…

– Тсссс… надо заполучить нам ту ведьму!

– Да так, чтоб никто не знал зачем!

– И кто!

Ждан в городе (август)

Главный город в Лукоморье называется Крепость Новая или просто, как промеж собой люди зовут Новая. Стоит он без малого две сотни лет там, где сливаются две реки: Шуйца, что поменьше, и Полисть, большая река, полноводная, что несет свои воды аккурат к Синему морю. Приходят корабли богатые из-за моря, многие товар далее везут до самого Стольного града. Но и здесь на торгу есть кому задержаться. И товар продать, и диковин прикупить. Славится торжище на Новой и мехами соболиными, и медом бортовым, воском, кожами чистой выделки, конями славными. По всей Роси таких не сыщешь, да и в других странах таких нет. Приезжают со степи на торжище басурмане, что царю на верность присягали, привозят дивной красоты ковры да ткани, украшения из серебра да золота. Доспехи тонкой чеканки, да редкой прочности, тонкие, что полотно кольчуги, тонкие, но кинжальный удар да шпаги заморской крепко держат. А еще соль. Здесь её задешево купить можно и везти дальше с прибытком. Богатый край Лукоморье, привольный.

Терема да палаты справные, строятся просторно. Давно уж город в стенах крепости не удержался, перекинулся мостом через Шуйцу, к Лисовинскому именью, потеснил лес, охватил бережно заповедную березовую рощу. Прибились к городу села да деревни: Михайлово, Тригорье, Замятово. За мостом в Лисовино, где когда-то было барское село, а так уж боле ста лет люди вольно живут, селятся огородники. А вот к лесу ближе, в Белояровой слободе, там боле те, кто ремеслом владеет да саблей. Говорят, да и сами жители Белояровой слободы не отрицают, что ведет та слобода основание от перевёртышей. В старые времена тут волк-перевёртыш Белояр свой род держал и получил право на ту землю для своих потомков на веки вечные за храбрость и мужество людей своих, которые за одно царствие царя Василия не раз державе помощь большую оказывали и клятву на верность давали. Люди тут работящие, но и гулять умеют широко, весело, кошелём да родовитостью не чванствуют. Единственно, чужаков не шибко привечают, но тут уж как есть, в каждой избушке свои игрушки.

Еще, говорят, были времена, когда люди в Лукоморье с кромешниками тесно жили и свадьбы вместе гуляли, и роднились, и вставали плечом к плечу в битве лютой.

То дела дней минувших, но из уст в уста передаются были и небыли. Будоражат те сказы молодые головы, дают уверенье, что было бы желание, и всё сладится. Если чист ты помыслами и добр душою, помогут тебе силы земли сокровенные, и любое чудо свершиться, любое желание исполнится.

Ждан шел по улицам неторопливо, терема да палисадники беззастенчиво оглядывает, а чего чиниться, если на него с каждого терема без сраму девки да бабы глядят, а иные и подмигивают. Только толку с тех подмигиваний, фють. Бабы тут нахальные, да на язык острые, так подденут, что за словом в карман полезешь, но бабы-то честные, себя блюдут строго. О молодках и девицах и говорить нечего.

В Лукоморье пришел Ждан с братьями уж без малого год, а до того еще три годины по свету скитались. Ввязался отец боярин в какую-то боярскую свару, что-то худое замышляли против царя батюшки, которому, к слову, четыре сына старших служили верой и правдой на рубежах Росских. За ту службу и миновал страшный гнев государев, не полетели головы, но всего наследства да звания боярского лишились братья. И не разбежались, не рассыпались, одной пядью держались. Голова есть, здоровьем боги не обидели, остальное приживется. Помотало по земле братьев, много чего повидали, много чему научились, много чего поняли.

Вот место хорошее нашли, обжились потихоньку, охотой промышляют. Там глядишь, служба какая найдется. Вот, к примеру, можно и в крепость к воеводе пойти. Может быть, нужны крепости вои? Аль как присоветовал тот учёный кот подряжаться обозы купеческие сохранять, тоже дело справное, достойное.

Только пока вот не до крепости. Занозой в сердце свербит кручина. Не дает думу думать о грядущем. Прикоснулась Лада к сердцу вроде мягкой ладошкой, а на деле рваную рану оставила. И как тут быть? Полюбил мужнюю жену, а она взяла да ответила и лаской, и душою. И вот ведь дело в чем. И до того, бывало, и солдатками путался, и с вдовыми, и на девиц посматривал. Но не было ничего этакого, не играло сердце, не пела душа.

Повстречались они с Анфисой на исходе зимы, прям как в сказке какой: целился из лука в лисицу, а попал в красну девицу! Как сейчас помнит капли крови алые на снегу, да шрам небольшой на правой ягоде. Ждан с шумом втянул воздух. Как там она? Фисонька-лисонька, ладушка ненаглядная.

Обычно с бабами, а тем паче с девками, Ждану пары слов не связать было, хихоньки у них да хаханьки, а Ждан не знал, не ведал, как с тем быть. Вот Белобока ловко с девками разговоры вел, оне ему слово, он в ответ три, и хихикают вместе, довольные. Ждану то не дано.

А вот с Фисой, как-то сразу разговор завязался. Пока та рубаху рвала да к ране прикладывала, как потом сказала ему, неловко было при нем оборачиваться. А может, сробела, что добьет, не посмотрит, что перевёртыш. Шкура больно редкая, черно-бурая. Ждан пошел стрелу искать, жаль было, стрела хорошая, каленая. Нашёл.

Фиса, кровь остановив, между делом расспросила про стрелы да про лук. Даже подержать попросила, не удержала. Тяжел больно.

Потом шли обратно, к терему, вдвоем на одних лыжах. Фиса сзади пристроилась, обняла его крепко, аж через зипун её жар кожей чуял. Поговорили про лыжи, про то, чем их смазать лучше, да из чего мастерить. Береза, осина – что лучше? Анфиса сказала, что лучше черного тополя для лыж нету. Ждан вспомнил, как у отца в усадьбе именно такие и были, легкие да прочные. Перешли на деготь да смолу, для чего еще-то годится. Ждан, к примеру, кроме как доспех смазать аль сосновым дегтем телегу и не знал ничего боле. А Анфиса с ходу поведала и про врачебные свойства, и как лодки смолить, и как сапоги, к примеру, чтоб воду не пускали. Разговор далее пошёл про паруса, что тоже сосновым дегтем смолят, потом на лодки да на лодии, а с них и о краях далеких заговорили.

Фиса то, знамо, о далеких краях ничегошеньки сказать не могла, лишь о тех землях, где уродилась, а вот Ждан не на шутку разошёлся. Сразу всего столько припомнил: и о народах чудны, что рыбьи шкуры шьют да одежду себе из них ладят, и о людях, кои в горах живут, носят одежду из бараньих шкур мехом наружу. Анфиса на диво не ахала да не причитала, мол, в шкурах, как звери, что ль? А расспрашивала, что едят те люди, да что за дома у них. Ждан рассказывал, самому дивилось, какой мир разный, оказывается!

За одну короткую дорогу всё не расскажешь. Да и чего таить, не насмотришься на красавицу. Потому сговорились, что через седмицу опять встретятся, аккурат у той сосны, что надвое делится. Молнией расщепило, а она всё равно растет.

Ждан тогда как-то пригляделся к той сосне, поражаясь живучести её и упорству, а Анфиса шершавый ствол погладила и говорит: «смотри, она как ты… её до корня молнией раскололо. Порой Перун громовержец в пылу гнева не видит, куда посохом своим лупит. Вот и ты так же, поколотила тебя жизнь, попытала, но ты всё едино, за корни свои держишься. И живешь».

Ждан тогда грешным делом подумал, что ведовку встретил, аль перевертыши, какой дар имеют, в душу заглядывать.

Тогда всё дивным казалось, интересным, Анфиса и говорить, и слушать умела.

И любить. И кинулась она в эту любовь окаянную, как в омут, и Ждана за собой утащила. Да он и не сопротивлялся, сам в тот омут стремился пуще неё.

А тут вдруг оказалось, что любимой муж жив-живехонек, в городе приказчиком служит. И живет она с его семьей, не со своей. И аккурат лето закончилось, пора, значит, прощаться. Нагулялись, намиловались и баста.

Дурак он, конечно, вспылил, кровь в голову ударила. Да что и говорить! Сам, бестолочь, виноват! Надо было сразу, как только в стогу проснулись, бабу в охапку и в терем, и к батюшке, аль к дубу там какому, иль в рощу, как там у них, перевёртышей заведёно клятвы там творить, да хоть землю жевать, лишь бы его была перед людьми и богами.

А тут дурак. Как есть дурак бесталанный. Выбесился, гневу волю дал. Зачем, спрашивается? Как теперь быть? Где искать её? Как в сказке: обернулась любимая голубкой и улетела в неведомые края. Только тут не голубкой сизой, а лисой чернобуркой. И не в края далекие, а здесь где-то в лесу прячется, но ей-то лес – дом родной, а вот Ждана да братьев с осторожностью принимает.

Одно душу греет – любит она его, как есть любит. Боится только. Чего? Что Ждан с перевёртышем не сладит? Да и скуден умом тот муж, что дело силой сразу решить пытается. Сначала и поговорить можно, для того речь и дана, чтобы зубы целее были.

Про мужа Анфисиного, Януша, Ждан не просто, но вызнал. Трудился тот на посаде в Греческой стороне у мастера знатного, ювелира Увельского, в приказчиках. Говорили о Януше, как о муже строгом да правильном. И хозяин к нему с уважением, и работники. Это, как по опыту знал Ждан, ловко извернуться нужно, дипломатию понимать да норов держать в узде. По всему видать, тому того и другого хватало. Может, и поймет, может, и сладится разрешить всё честь честью.

Ждан и Огюст (август)

Дом ювелира Огюста Увельского отыскался сразу. Пройдя по Лекарской улице, свернуть в Мастеровой проулок, и вот терем сразу выделяется несхожестью своей с прочими.

Забор– он высок, но окна-то в тереме ещё выше, это понятно, чтобы свет был. Снаружи не украшен лишку, можно сказать скромно, лишь вывеска, что на цепях висит, искусно сделана, на вывеске весы да кольцо. Чтоб и неграмотный видал, золотых дел мастер тут обитает.

Стучаться в калитку долго пришлось, молоточек специальный в помощь подвешен, да на крепкой цепи, чтоб не потерялся как-то.

Калитка приоткрылась, выпуская огромную собачью морду. У Ждана, что, так или иначе, об оборотнях думал, аж сердце ёкнуло, неужто и тут? Но нет, следом человек, наверное, человек, показался.

Муж годов многих, но непреклонных еще, пятый десяток, по виду, едва разменял.

Телом крепок, двигается легко, болячек ещё не нажил, видать. Высок. Волосы длинные в хвост на затылке завязаны. Рыжий, но те того цвета, что перевёртыши лисицы. Не ярко. Такая приглушенная рыжина, как красное золото. Борода небольшая, ухоженная, стрижена да маслом смазана. Глаза светло-карие, лучики морщин к вискам расходятся. Глянул, калитку распахнул широко:

– Огюст Увельский. Золотых дел мастер. С кем имею честь познакомиться?

Голос зычный, глубокий, смотрит хозяин прямо и руку для пожатия протягивает.

Ждан ошалел слегка от такой напористости. Обычаем чином ворота-то открыты завсегда, да коня надо за воротами оставить, да пешим до крыльца дойти, а там хозяин тебя встретит.

Ты поклон хозяину, потому как знаешь, к кому пришёл. Имя он не называет, а ты называешься. Как тебя звать аль величать, а хозяин уж сам решит: в горницу звать иль на крыльце тебя слушать. А по рукам бьют, когда дело рядят. А тут сразу по рукам? А дело какое?

И с этого недоумения выпалил своё полное имя:

– Герасим Собакин. Бывший боярин. Мастер клинка да сабли. Тьфу, ты, вольный охотник я.

– Вижу, Герасим, что вольный… охотник. Да и мастер, вижу, не из последних…

Глаза Увельского цветом, как майские жуки, и такие же цепкие. Быстро оценили и сапоги яловые, топтаные, но добротные, и пояс из мягкой кожи с серебряным узором, и кинжал булатный за поясом, даже сквозь чугу (чуга – кафтан для верховой езды, с разрезами по бокам) рубаху разглядел, наверное.

– Какими судьбами в нашу глушь?

Ждан крякнул. Эко! В нашу! Да давно ли сам тут обосновался чужеземец Увельский?! Но мнение свое поглубже спрятал, сказав вместо этого:

– Зови меня Жданом. Как все. Герасим – имя крещеное, Ждан – нареченное.

– Вот как? А ты меня, в таком случае, Вторушей зови, – мотнул головой Увельский, – тоже нареченное имя! – И улыбнулся широко, белозубо.

Вот тебе и раз «понаехали» и давно ли, если имя росское наречённое имеет, стало быть, и корни тут.

– Прошу, Ждан, пройдем в дом. Так случилось, что день у меня сегодня свободен, угощу тебя чарочкой, побеседуем. Может, вещицу какую, милой закажешь, может, наручи себе выберешь. Ценой не обижу, а если и не выберешь ничего, просто буду знакомству рад!

Огюст, или Даян, вернее, так будет хозяина звать, провёл гостя через малую горницу. А там, на большом длинном столе, зелёном сукне, разные украшения разложены: подвески височные, серьги мужские да женские, отдельно наручи с каменьями и без. За столом парень сидит чернявый, не Януш, видно.

Следующая горница – мастерская. Вот те огромные окна чистой слюдой выложены. Видать, для света – много надо, не поскупишься.

По стенам горницы залавки, на залавках по порядку инструменты выложены да заготовки.

По праву руку, побоку от окна печь небольшая, с мехом малым и тоже инструментом всяким. Стол длинный, не широкий, посреди горницы. За столом три мужа сидят, от пятнадцати до пяти десятков лет отроду.

Перед каждым на треножной подставке шар стеклянный, чистый, водой наполненный, да работа лежит. Каждый что-то мудрит, делает. Нет-нет, берет работу, да через шар на неё смотрит. Вещь-то сразу в разы больше глядится, проверяет, стало быть, всё ли ладно. А у самого старого ювелира в глазу стекло зажато, через него тот на работу смотрит, эмаль тонкую выводит.

Прошли в третью горницу. Тут сразу видать, место хозяйское: по залавкам свитки пергаментные да из бумаги лежат, у окна столешница на высокой подставке, на столешнице книга.

Стол дубовый, потемневший от времени, гладкий, на столе опять бумаги углем почерканные, с рисунками.

Вот пчела нарисована величиной с ладонь и четко посередине тонкой линией рассечена, а пером от руки циферки арабские нарисованы на крыльях, на брюшке, даже на лапках.

Огюст-Даян потянулся к залавку, вытянул короб какой-то, и потянул на ладони… красоту писаную. Та же пчела, что на рисунке угадывалась, только меньше, не боле мизинца будет. Брюшко серебром, золотом да эмалью черной выложено. Крылья прозрачные со слюдой, золотыми прожилками тускло поблескивают, как живая пчела глядится. Если бывают такие пчёлы.

– Нравится? – Огюст-Даян так и этак поделку покрутил, с каждого боку показывая. – Моя личная работа! Только у неё ещё голова не готова.

– Дюже нравится! Как живая!

У Ждана аж дыханье спёрло. Видал и самоцветы, и серебро, и злато в дорогих, тяжёлых украшеньях, а тут мелочь такая, а до чего хороша!

– А можно потрогать?

И сам себя обругал. Ну как мальчишка право! Но красота-то какая!

– Да потрогай, конечно! И в руки возьми, поверти так и этак. Она прочная, не сломаешь.

Ждан бережно взял в руки поделку, приподнял на ладони, представил эту пчелу в волосах Анфисы… все, что ни возьми, везде Анфиса мерещится. Вздохнул и бережно на стол положил.

– Это я для Фейри, кромешницы с западных земель, венец мастерю, вот глянь:

Ювелир открыл другой ящичек, бархат шелковый развернул: красота-то какая! Венец, как венок из живых цветов сплетенный: васильки, ромашки в нем, розовые цветы кипрея, колосья золотистые, капельки росы на зеленых листьях поблёскивают, а на цветах стрекоза сидит, глаза огромные, крылья прозрачные. Видать, и пчела к тому венцу прилажена будет.

– Красота-то, какая! Глаз не оторвать! А от чего ты такие поделки, для людей не делаешь? Лепо-то как!

– Людям то не по нраву, у нас же так ценится, чтоб очелье или там кика, чем тяжелее, тем богаче, злата чтоб много да самоцветов, а тут всего ничего, злата-то и серебра. Яхонтами, вон только роса выложена, всё остальное эмаль тонкая. А второе – этот венец на не покрытую голову носить красиво будет, с волосами распущенными. А где ты видал бабу с головою непокрытой? Тем паче с косами расплетенными?

Это увидал я как-то раз её, Фейри, в венке таком, из живых цветов, восхитился необычайно! Вот говорю, такую бы красоту, да рукотворно сделать! Чтоб как живая на взгляд была! А она мне в ответ, мол, если решишь, иди в науку к моим мастерам, много узнаешь, много сумеешь потом, такого мастера по обе стороны моря– окияна не сыскать будет. Но условие есть одно: науку ту, передавай, кому вдумается, тайной тут тебя не обязываю, но где сию премудрость постигал и как, не смей никому сказывать. Как и о местах тех, где ученье пойдет. Учиться будешь двенадцать лет.

– И что? Ты согласился?

– Конечно, согласился, это ж раз в сто лет, кому такой шанс дается!

– И где ученье шло? В подземелье каком?

– Почему подземелье-то? Остров то большой в землях Фейри, город там ремесленный, люди живут, и нелюди, как везде. По острову вдоль и поперёк ходи, не возбраняется. Только пока учение не закончишь, уплыть с острова не можешь. А как закончишь ученье да покинешь остров, то возврата уж нету.

– Так там только ученики живут?

– Да нет, говорю же, люди живут и нелюди, семьями, многие выучившись, остаются там. Невест забирают, иль родителей, кто на острове приживается, те и на большой земле бывают, особенно по торговым делам, но всегда возвращаются обратно. Мне тоже предлагали, но на родину тянуло, тосковал сильно. Вот, вернулся. Два года уж. А этот венец уж четвёртый раз переделываю, теперь уж набело, так и будет. Отблагодарить хочу её, Фейри, от всей души подарок мастерю.

Хозяин как-то посмотрел, словно прикидывал, не зря ли пооткровенничал. Венец, ни слова не говоря, в тряпицу завернул и в короб выдвижной убрал.

– Сейчас прикажу медовухи нам подать, посидим, побеседуем.

Медовуха оказалась лёгкой и почти не забористой. Хозяин человеком открытым и весёлым.

– Ой, Ждан, всё хорошо, и работа в радость, и денежки в кошель текут, но скучно порой бывает. Друзья есть, конечно, друзья. Но они сейчас все люди семейные, последний вон, две седмицы назад хозяйку в дом привел. Женатому мужу не до посиделок, особенно на первом году супружества.

– Ты по опыту знаешь?

– Холост. Да что-то не сложилось, сначала молод был, потом учился вот, в иноземье ходил, здесь, когда вернулся, дело своё поднимал. А когда хватился годы-то, уж седина в бороду. Вот так и вековую один.

Огюст улыбнулся широко и белозубо, не оставляя ни малейших сомнений, что его такое положение дел вполне устраивает.

– Неужто совсем без семьи? – с сочувствием спросил Ждан, вспоминая своих братьев, – братья-то сёстры есть?

– Да не отличается плодовитостью наш род, сестра есть, но она в дочки мне годится, семнадцать годков ей. Родители мои на старость лет себя потешили доченькой.

– Ого! А им-то сколь лет? Если сыну почти сорок, а дочери осьмнадцать?

– Матери шестьдесят сравнялось, отец на десяток лет старше, но крепкий еще. Говорит, мол, ещё одну доченьку не против вырастить. Да у нас кровь такая, живем долго, и во здравии умственном и телесном до самой старости пребываем. Так что у моих родителей еще впереди лет тридцать.

Огюст-Даян глянул и улыбку за чарочкой с медовухой спрятал.

– Перевёртыши? – предположил озадаченный Ждан

– Кровь есть, не слукавишь, но уж несколько поколений никто не оборачивается.

Очень любопытно Ждану было прознать, какую ж ипостась предки хозяина имели, но тот прямо не сказал, а спрашивать неуместно как-то.

– Ну а ты, мил человек, кто да откуда будешь?

Ждан таиться не собирался, хоть и не по душе было вспоминать жизнь прежнюю, но как-то само собой, слово за слово рассказал и про службу царскую, и про отца заговорщика, про братьев меньших… Про Анфису только ни словечка не сказал.

– Вот надо же, как вас помотало! Но если этот край вас принял, приживетесь. Мой прадед тоже в Лукоморье пришлым был. Ему столько же примерно, как тебе сейчас лет было, только он один был, а у тебя четверо братьев! Здорово!

Ждан уж было прощаться собрался, но тут зацепился взгляд за одну штуковину знакомую:

– Э, а что это у тебя за ларчик плоский там, в углу лежит? Не шах-мат, случайно?

– Он самый! А ты что? Играешь?

– Да маленько, нравится мне эта игра, занятная. Только сыграть не с кем.

– А ну, друг сердешный, да как же ты удачно зашёл! Доставай-ка тот ларчик. Ты, как гость, белыми играть будешь!

Час с четвертью погодя Огюст– Даян озадачено взирал на доску:

– Это как же то мат? Точно мат! И не отыграть, ловко ты ко мне подкрался конём! Свою ладью разменял на моего слона, а конём мат!

Проигравший хозяин поменял в воздухе пленённой ладьёй.

– А неплохо ты играешь! Приходи еще! Очень рад буду!

– Да чего бы и не зайти, зайду, конечно! И ты, Даян, не побрезгуй, тоже приезжай в гости. Это как поедешь, будет по большой дороге, вдоль Полисти вверх по течению, а у дубравы, влево, в лес свернешь, увидишь, не ошибешься, тропочка там притоптана. Сначала один терем минуешь, что к реке ближе, по праву руку мезонином виднеться будет, там Лисавета живет, перевёртыш, а может и ведьма, не суйся туда лучше, всякое говорят. Девка-то она хорошая, но незваных гостей не привечают там.

– А у вас в терему, значит, привечают? Иль ты деву ревнуешь? Небось, запер в терему и не пускаешь никого, страшилками запугиваешь!

Даян чуть ли не прихохатывал над собственной шуткой, которая не так уж и далека была от правды. Что Анфиса к Лиске в терем перебралась, он прознал уже и шутку мимо ушей пропустил.

– Перво– наперво, ты званый гость, а так-то всех привечаем, потом разбираемся, что мы, пять здоровых лбов с лихом не сладим? По сути-то дверей мы не запираем, мало ль кому кров в лесу понадобится.

Так вот, по тропинке поглубже в лес пройдешь и увидишь усадьбу за частоколом. Дальше дороги нету. Ворота открыты, двери тож, проходи, будешь гостем, коль в тереме никого, обожди, квасу попей, значит, мы на охоте.

– Эх, с удовольствием бы сходил на охоту! Сто лет не бывал! Сейчас на уток охота хороша, так?

– На уток, да, а можно и на кабана, тут Лиска то, хозяйственная наша, засадила огород, а на тот огород кабаны повадились, она уж и к лешаку бегала, отвадь, мол, батюшка… а лешак сказал, мол, создания они, кабаны, уж больно твердолобые, и хозяина слушают, только когда он напротив стоит, и потому дозволяет он нам, значит, охотится на ту животину в любое время. Вот мы всё лето мясо едим да коптим, а тем кабанам, как мёдом помазано у Лиски на огороде. Так что приходи! Поохотимся. Если своего копья нет, подберем, оружия-то у нас много. Всю батюшкину оружейную забрали.

– Вот и хорошо! Договорились! Обязательно приду! – Огюст– Даян опять руку подал, Ждан пожал вежливо, и тут хозяин как мысли его прочел!

– Ох, прости друг сердечный, так уж я обрадовался новому человеку, да еще не торопится, и шах - мат играет, что совсем забыл тебя спросить, зачем пожаловал то?

– Да ищу я приказчика твоего, Януша. А теперь еще думаю очелье тебе заказать.

– Эко! Точно понравилась видать! Ладно, как закончу, для тебя оставлю. Очелье девичье?

– Молодке. Невесте…

– Чернявая наверное?

– Да ты никак колдун?!

– Просто видел, как ты поделки разглядывал, всё боле смотрел на те, которые чернявым пойдут.

– Угадал, чернявая. Благодарствую, больно у тебя хороши убранства всякие выходят!

– А приказчика моего, Януша, найдешь в Новом Городище. Там лавку Огюстову спроси, всякий покажет. – Огюст-Даян широко улыбнулся, – только не прибей его, случаем, мужик он неплохой и приказчик толковый.

Ждан и Януш (август)

Лавка Увельского без труда сыскалась. Здесь мастерской не было, и товары попроще: меди больше, серебро изредка. Височные кольца, опять же наручи, ножны для оружия, колчаны для стрел да наконечники, много товару разного. Приказчика Януша кликнул паренёк, что всем тем добром торговал. Януш вышел из задней двери, поклонился скупо, на выход кивнул. Видать, кабинету тут своего нет, а при лишних ушах говорить не желает, точно знает, зачем Ждан пожаловал.

Януш мужик в кости тонкий, росту среднего, становой кафтан ладно по фигуре сидит, а сафьяновые сапожки по ногам. Пуговицы на кафтане чистой бирюзы, но не сверлены, а каждый камешек как в чаше цветка сидит. Рукав кафтана едва до локтя доходит, ниже рубаха шёлковая с самоцветными обручьями. Ну да, не зря у ювелира служит, и не запросто так франтится, поглядят на него покупатели да себе захотят не хуже.

Тем временем, Януш лавку обогнул, дорогу показывая, да к уличной скамье у колодца вывел, прямо на земле расщепленное надвое дерево лежало. Точнее, то, что осталось от него, видать молния в дуб ударила, повалила наземь гиганта могучего. Макушку-то с отрубом отпилили да утащили – всё в хозяйстве сгодится. А вот комель велик больно да тяжел, вот не поленились мужики, распилили надвое. Из одной части корыто огромное выдолбили – коней поить, а другую затесали набело, и получилась славная скамья.

Днем то здесь от кумушек да девок не протолкнуться, где ж еще добрых молодцев поглядеть, как не на водопое?

А сейчас на закате, нет никого, цикады трещат, травой скошенной пахнет. Януш свободно расположился на лавке, травинку покусывает, выжидает.

– Януш, меня Жданом звать. Мы с братьями на выселках, в усадьбе живем, недалече от твоей сестрицы, Лисаветы.

Ждан замолчал, не зная, как дальше речь вести.

Перевёртыш потянулся, ненамеренно гибкость да стать свою показывая. Это у них перевёртышей в природе их. Анфиса тоже так бывало, ненамеренно повернётся аль потянется…

– Ладно тебе, Ждан, знаю, зачем пришёл, поджидал я тебя, но мыслил позже горазд появишься.. . Что смотришь? Иль думал, что раз я дома не живу почитай, так и не знаю, что там творится?

– Как узнал, так и появился. Вчерась узнал, сегодня пришёл. Давай порядком, разрешим как-то это дело. Виноватым сочтешь? Верно. Вину признаю и от вины не шкерюсь. Вот я перед тобой, как лист перед травой. Только Анфису не тронь!

– Втюрился? Эко тебя угораздило! – Перевёртыш усмехнулся. – Знаешь, думал сначала речь, по-другому с тобой вести, но вижу, какой ты… прямой, что клинок гишпанский, шпага зовется. Противиться я не буду, Анфису хоть завтра отпущу, как сама захочет, так уйдет. С тебя виру возьму, четыре сотни гривен серебром.

– И вся недолога? Всё просто так?

– Э, мил человек. Просто да не просто, ты вот до конца послушай да не перебивай:

У нас за невесту виру давать положено, чем крепче любовь, тем вира больше. Виру берут деньгами чаще, а то бывает по согласию, рухлядью меховой аль тканями или посудой, как с девкой сговорятся. То добро, иль монеты потом в приданое ей пойдет. Парень сам должен заработать, иль собрать виру. Не из кубышки вытащить и не из отцовской заначки, а именно заработать, иль собрать в определенный срок от сговора до свадьбы – это от двух до двенадцати лун. Тем самым показать, на что он способен как хозяин, готов ли он семью содержать? Готов ли трудиться много? А девка в это время в тереме сидит, ждет, не оборачивается, зверем не бегает, тоже проверяет свою натуру, сможет ли себя в узде держать. Если всё сладится, отдают парень виру роду невесты и забирает её в свой род. Если девка раздумала замуж идти или зверем побежала, значит, не быть свадьбе. Если парень передумал, иль сгинул где, и такое бывает, а девка на сносях, и такое тоже бывает, то виру дают все едино девке в приданое, да еще род добавит. Часто ли так бывает? Не часто, но бывает. Вон моей сестре уже двадцатое лето минуло, и уже пятое лето, как просватают, так лисой обернется и сбежит. Её Агафья уж в чулане запирала, а толку? Пол подрыла и сбежала! А чтоб мужняя жена… не, то пореже, но бывает. В крепкой семье разлада нет, и на сторону не глядит никто, а коли глядит, значит, рано или поздно шило из мешка вылезет. Погоди, Ждан, всё не просто. Перво-наперво, как ты понял, должен ты собрать виру за две луны, сам, своим трудом и разуменьем. Второе… может, среди людей и негоже так считается, но у нас такая Правда, что муж за жену волен говорить, что жена за мужа. Так вот, Анфиса – перевёртыш. Лунный. Что знал? Что перевёртыш? И от луны зависит? Неее, не совсем то. Мы вот можем оборачиваться, когда хотим, и держаться можем от оборота, всегда. А оне, лунные, или как сами себя зовут, цикличные, тоже, и по желанию могут, но когда полнолуние, мочи у них нет терпеть. Хош, не хош – обернешься и зверем побежишь. А потом себя не помнят в звериной шкуре. От страха обернуться могут. От чего так? Говорят, это первородная кровь с людской не мешаная. Да гляжу, тебя это не пугает.

– Да меня-то ничего не пугает, только вот как-то больно гладко выходит…

Януш пожал плечами:

– Да мне тоже удивительно это, и вправду гладко. Даже бока друг другу не намяли и морды не начистили.

– А что так надо?

Януш опять пожал плечами:

– Мыслю не обязательно. Мы с тобой одне тут, никому невдомёк будет, как мы тут рядили да как сладили. А кафтан да рубаху жалко, надысь, новые справил.

Лис хихикнул, Ждан тоже, не выдержал, прыснул, вспомнил, как всё утро наряжался в новое да чистое, выбирал, чтобы и не франтовато гляделось, но с достоинством. И сейчас в этом в пыли валяться?!

Хохотали оба до слёз, потом еще раз сговорились, как да когда встретятся, и разошлись в разные стороны.

Ждан взял своего скакуна, одним махом в седло взлетел и поехал не спеша в родную сторонушку, надежды да чаянья лелея.

Януш же вихрем ворвался в свою камору за лавкой, рубаху на свежую сменил, серьгу прицепил в ухо, пояс широкий перекрутил заново:

– Эх, ладушка моя! Лебёдушка ненаглядная! И на моей поляне зайцы резвятся! Думал я век так вздыхать и мучиться буду, а тебя тем временем замуж отдадут! А вона как! Свободен я, оказывается! Аккурат к весне вовсе свободен буду! Теперь-то ты никуда не денешься, милая. Видал я, как взоры в мою сторону украдкой бросала да вензеля с моим именем вышивала… где там моя шапка с соболем? Аркашка! Скажешь хозяину, если спрос будет, что я в Михайловское побежал.

– А что на ночь, глядя-то? Все люди уж дома сидят, вечеряют да спать ложатся.

– Да хоть под окнами постою… вдруг выглянет? – Януш мечтательно закатил глаза. – Увидит твою довольную рожу и плеснет, чем-нибудь, нехорошим… – уже в след хихикнул ему Аркашка.

Новый дом и визит Свера (конец июля)

Мужики Михайловские бороды почесали, подивились, куда, мол, одной девке такой терем? Всем миром пришли дом ставить. Судили, рядили, но терем сложили. Любо-дорого!

С высоким крыльцом, в два жилья и два мезонина. Резьбой узорчатой разукрашенный в цвет разный: лазоревый, алый, белый. Нарядный да расписной, что пряник с ярмарки! Хорошо глядится, глаз радует!

Сени большие, просторные, потолка нет. Из сеней прям крышу видно, только подними голову. Запах трав пряный, какое-никакое сенцо уже на сеновал сложили. Сенокос еще только в пору вошёл, но уж больно хотелось поскорей всё как надо умастить.

Балки толстые над головой, на балках веревки висят да ремни, хомуты да упряжь. Коня в хозяйстве нет еще, но упряжь уж есть. Как сказал Яков: запас холку не дерет.

По леву руку из сеней, через толстую, дубовую дверь - клеть. Большая горница - гридница зовется, с большой печью в изразцах. На лежанке той печи две Лиски в полный рост уместятся, причем в человечьем обличье.

Печь стоит тремя стенами в гриднице, но одним боком в другую клеть выходит – в горницу малую, что под прямым углом к основному срубу идет. Малая горница и еще одна, тоже с печью приделом срублены так, чтоб одна печь две клети грела. В те горницы вход из сеней прямо.

По праву руку лесенка наверх, на сеновал и дальше в светелки, что вторым жильем идут. Да вниз лесенка на теплый двор, к скотине.

Хорош терем получился, справный. Со стороны только светелки да мезонин видать, деревья да кусты скрывают. Окна со свинцовыми переплетами стеклом застекленные, и вторые рамы на зиму припасёны, дорого-богато!

В одной из горниц Яков одрицу велел устроить, то есть спаленку. Кровать поставили настоящую, как у барыни, подстилку да подуши сеном набили. По осени, как гуси пойдут, Яша сказал, пухом переиначить.

В гриднице куть, бабий угол, широкий, утвари всякой: и горшки, и ложки, плошки, даже сковорода медная и таз для варенья. Да большой дубовый стол, чтоб вечерять да гостей потчевать, а вообще, это Яшино место, особенно печь.

Вторая горница меньшая, пусть пока так, пустая почти – только лавки широкие вдоль стен, да крупа в мешочках к потолку подвешена. От мышей. Хоть мыши и «свои», но, как говорится, живя в мире, порох держи сухим, а крупу к потолку подвешенной. Те хоть не озоруют, но зачем братьев меньших в искушение вводить? А ещё травы там посушить можно, медок поставить, чтоб бродил, да мало ль чего? Пока детки не пойдут, та горница и без надобности, но наперед думать сразу надо.

Про деток Лиска мимо ушей пропустила. И думать нечего. Мужа она не хочет. А без мужа какие детки?

Огородик невеликий посадили, и курочки уже есть, нестись вот-вот начнут. Корову только Яков никак выбрать не может, всё перебирает. А сено косит да сушит Лиска потихоньку, приноровилась с косой управляться.

Баня, овин, рига да амбар – это чуть поодаль от дома, рядом со старым погребом, почти пустые пока, но всё будет, вот прямо сейчас задел идет…

Этот задел и увидал старший брат Лиски Свер.

Плетня аль забора еще никакого не было, только столбы под него вкопаны, потому прошёл Свер беспрепятственно до самого терема, не успел на терем подивиться, а дальше…

Сначала перевёртыш помыслил, что Лиска дорожку домотканую разложила, может, на просушку, мало ли.

Потом глядь, а дорожка-то шевелится! Мыши плотно, спинка к спинке, бегут в ту и другую сторону, туда, к риге, колоски тащат, обратно пустые вертаются! Вот дело невиданно!

Это что ж, Лиска с какой-то ведовкой снюхалась? Аль с самим Лесным Хозяином шашни завела?

Он-то думал, сестрица простенько живет. Хотя слухи ходили, что расторговалась хорошо меховой рухлядью. Но слухам тем Свер не поверил, видал он те меха: шелковисты да блестящи, даже самые лучшие, что в роду были, с теми рядом не поставить, а кто ж извергнутой из роду лучшие отдаст? Аль опять колдовство? Да как бы не расторговалась, экий терем! Это никаких мехов не хватит зараз такой поставить. Ну, верно, темнит что-то девка! Ничего, сейчас поглядим.

– Здорова будь, сестрица!

– И тебе не хворать, братец.

Лиска стояла на высоком крылечке, руки на груди сложила, чисто барыня иль большуха, глядела смело.

Ладно, гляди-гляди, Свер тоже поглядит.

Хорошо, что гостинца прихватил.

– Как живешь-можешь? Я вот к тебе орешки принес да медку.

– Благодарствую, Свер, проходи в дом, гостем будешь.

Повернулась и павой в дом повела. Хозяйка, мать её!

Сени большие, просторные. Тут семьей жить можно в таких сенях! Пол деревянный из струганных досок, ровненько сложен, ни одной щели. Выскоблен добела. Вдоль стен широкие лавки стоят. На лавках короба да туески берестяные, ведра деревянные, кадушки. Даже веревка пеньковая. Любопытно, зачем сестрице веревка?

Провела в горницу. Тоже большая да светлая: стол посреди, лавки в коврах. Богато!

Стол большой, дубовый. И что стол, что лавки, что пол – всё как будто мокрым глядится.

– Это, братец, не мокро, пропитано смешенным с воском льняным маслом, чтоб дерево воду да грязь в себя не брало, чисто будет и прослужит долго. Я потихоньку во всем тереме так делаю и в сенях тоже.

Свер всё осматривался да диву давался. Как так? Откуда богатство такое?

– Садись к столу, братец, самовар аккурат поспел, попей взвару с кренделями да с медком, сейчас в плошку переложу, текут уж соты.

Лиска отошла к печке. В бабьем углу горшки разные по лавке и под лавкой, на залавке ложки, плошки, надо же! Два ковша с резными ручками на стол поставила, калачи румяные, медок в плошке:

– Если ты голоден, то каша есть с уткой, холодная, горячего нету. Не стряпалась сегодня.

Надо же, сегодня не стряпалась! Можно подумать, что каждый день стряпню разводит. Для кого спрашивается? Кота своего, что ль потчует? Это он всё про себя подумал, не стал ёрничать, вслух сказал:

– Не голоден я, сестрица, а оголодаю, так до дома добегу иль по дороге что съем.

– Ну, расскажи, как там дома? Все ли здоровы? Как матушка с отцом? Всё ли ладно?

– Всё своим чередом, сестрица, матушка тебе вот привет шлёт да гостинцы. Она бы сама рада прибежать. Да Агафья взъелась на тебя, что твой рой осиный. А так всё лепо у нас.

Свер четверть часа рассказывал, как дома всё ладно да складно. Какие детки народились: крепкие, здоровые. Как мужики славно охотятся да в городе служат, какие подарки своим жёнам привозят.

Потом плавно перешёл к тому, зачем собственно и пожаловал:

– Ты-то как сестрица? Тяжко тебе, наверное?

– Как-то, братец, продала рухлядь на торгу, хозяйство вон, налаживаю, грошики что вода, сам знаешь…

– Эх, тяжко тебе, видать, живётся…

Свер, конечно, разумом понимал, что богатство жилья да удел хозяйства говорят отнюдь не о тяжёлой жизни. Но к разговору он готовился тщательно, и свернуть с той колее теперь было сложно.

– Да хоть бы и так, братец, тебе-то, что за печаль? Аль пособить чем собрался? - Сказано это было с иронией, которой Лисавета выучилась изрядно, с котом общаясь, и бровь так красиво выгнула, как Яков учил.

Но братец иронии не учуял, лишь то ухо уловило, что душа услышать хотела. А, именно, что потратилась девка изрядно. Денег чудом на торжище вырученных не осталось вовсе. И как быть дальше, девка даже не думала.

– Ах, – прикручинился с виду братец, кулаком подбородок подпёр, смотрит на Лиску жалостливо, – О тебе сестрица беспокоюсь, вон какой дом большой, но как обогреть-то? Терем-то знатный, да топить-то его как? Это ж, сколько дров надобно? Хворостом одним не протопишь. Да и хворост, тот собрать нужно. А охотиться как? Много не мышкуешь, как же ты, бедная, будешь зимовать-то? Аль ты на ведовку свою надеешься ту, что заставила мышей тебе зерна натащить?

Свер глянул так, победно, смотри, мол, раскусил я тебя в два счёта!

Лиска неопределенно плечом дернула. Какую-такую ведовку?

А, понятно, значит, эта ведовка за дичь какую-нибудь рассчиталась так люди любят дичь, а охотятся плохо, бабы и вовсе не охотятся у людей. Значит, с ведовкой в расчете, боле помощи от неё не будет.

Хорошо.

Свер продолжил:

– Да и то зерно, что есть, всё одно, обмолотить надобно да на мельницу свезти, да смотреть, чтобы мешки не порвались. И мешки те же взять где-то надобно.

– А как же в роду-то справляются, братко?

Свер приосанился:

– В роду мужчины работают, а бабы дома сидят. И привозят им мужи муку да крупу, да репку всякую.

– За деньги, стало быть, покупаете?

– Нет, глупая, нам «бога ради» даром дают. Конечно, покупаем! Только тебе-то уж купить-то не на что, расторговала все.

Свер на лавке поёрзал, поудобнее устраиваясь, кажись, верно, разговор идет.

Лисавета косу на грудь перекинула, подол на коленях расправила. Плеснула не спеша взвару в плошку, добавила кипятку из самовара, калач взяла в леву руку, медком полила неспешно. И зубами в него впилась, словно это была холка братова.

Тому это не по нраву пришлось. Опять норов свой показывает!

Вот ведь выросла – последыш у родителей – её так и звали в роду: «Вынега батюшкина, выхоля матушкина». Дурища балованная!

– Чего зыркаешь на меня, Лиска? Чего хвостом вертишь?! Немыслимо это: перевёртице одной бывать! От веку положено бабе мужа, на худой конец, покровителя иметь! Не нами придумано! И не нам менять! Ну, свезло тебе иль помог кто расторговаться хорошо, терем сладили да двор. Зачем, скажи тебе двор? Кого держать там будешь?

Лисавета ощерилась:

– Да вот покровителя твоего, посажу в загон да кашей с маслом кормить буду! А как откормлю, на шкуру пущу!

На печи громко толи чихнул, то ли фыркнул кот. Еще кот тут фыркает. Смеяться над мужиком вздумал!

У Свера тоже нрав не сахар был, всё любил, чтобы по его было, чай от одной матери да отца с Лиской они рождены.

Вот не стерпел, что какая-то девка-перестарок ему перечить будет!

А еще вдруг обидно стало, что сестра, которую из рода выперли, потому что толку больше, чем замуж отдать, с нее нету, а замуж она уперлась, хоть режь!

И эта за полторы луны разжилась, что твоя барыня! Дворище покраше, чем у родовых старейшин будет. И на торгу так со шкурами обернулась, что озолотилась враз! На гроши такие хоромы не выстроишь! Да что она делала с теми шкурами? Видал Свер, какой рухляди ей дали, не бросовы меха, конечно, но и не те, за которые серебро горстями гребут! А потом тож посмотрел у купцов: диво-дивное, как подменили шкуры! Откель это всё? Колдовство? А может… а ведь и вправду может!

– А что, сестрица, неужели нашла кого? Неспроста это всё у тебя так ладно! Верно, нашла себе покровителя? А где вено в семью? А где договора родственные?

Заговорил брат обманчиво ласково. Знала Лиска такой ласковый говор, после завсегда за косу схватить норовил, оттаскать посильнее. Не столь больно, сколь обидно, когда тебя как, кутенка треплют.

– Да какие к лешему договора, братец? Если вы меня из рода извергли? Какая вира, если по Правде я вам уже не сродственница?

Вона аж на месте подпрыгнула. Ишь, как она разоряется!

Нет, не то тут что-то. А может, с человеком спуталась? С богатеньким? И тот чин чином взять её не может под опеку аль в жёны, вот и таится, терем в лесу поставил… ай да Лиска… вот для кого ты стряпаешься! Вот концы с концами и сходятся. Но что, какой-то там человечишка против перевёртыша? Щассс Свер нахрапом быстро к рукам приберет девку! С таким-то приданым, куда из рода пускать?!

– Да никто тебя не извергал! Как извергли, так и обратно возьмем, как попросишься! Эко выдумала столько воли брать!

– Попрошшшшусь? – Прям по-кошачьи зашипела Лисавета, – а за каким лядом, братец?!

Глаза у ней зеленым горят, сама руки в бока упёрла, но Свера уж понесло:

– За таким, какой придется! Перебирать она ещё вздумала!

– Это ж кто из вас придумал, что мне, не последней девице, надо выбирать лучшее из худого? Уж не ты ли, братец?

– Да ты со своим поганым нравом, скажи спасибо Велесу покровителю, что хоть худой, хоть завалящий на тебя позариться! А то через пару лет, сама кидаться на мужиков будешь, как кикимора болотная, девка гулящая!

Лиска почувствовала, как появляется шерстка на холке и кости чуть ломит перед неконтролируемым перевёртом. Нет, пусть она и полегче раза в два братца будет, пусть потреплет её Свер, но такого она терпеть не станет.

Братец шустрее оказался, вмиг обернулся! Стоит лис крупный во всей красе, зубы белые скалит. Еще мгновенье и кинется трепать.

Крупный он лис. Лиске с ним не справиться.

Полетели со стола плошки да калачи, разлился прозрачной лужицей медок, даже ведерный самовар подпрыгнул, словно удрать попытался. Стоят друг напротив друга два перевёртыша, шерсть дыбом, вот-вот кинутся в драку.

Как снежный ком с крыши, обрушился Яша на голову обидчика. Сзади кинулся со спины на голову, аккурат в чувствительный нос вцепился, а глаза брюшком закрыл, задними лапками в уши упирается, сидит на лисьей морде, как лихой всадник на коне, крепко!

Тактика, четко отработанная на волкодавах лавочника и здесь не подвела. Недаром столько битв с псами сторожевыми Яша выиграл, сколько вражин посрамил! Куда там перевёртышу тягаться, который кота второй раз в жизни видит?

По счастливой случайности, лис не в двери кинулся, а в открытое окошко…кот пригнулся, прижался к морде лисьей накрепко.

Вопль раненого лиса и победный клич кота слились воедино.

Бывалый филин выронил из лап еще живого зайца и быстро улепетывал в родное дупло.

Волк-перевёртыш замер, одурев от эмоций.

Михайло Потапыч озадачился.

Прижившаяся в доме, мышь с гордостью взирала след хозяину.

Свер вылетел во двор, благо пустой, одурев от боли и непонятного страха. Ужас несусветный заставлял мчаться, не разбирая дороги и не понимая, что ужас тот на его морде едет.

Опомнился перевёртыш далеко за опушкой. В лесу.

Кот с морды соскочил, стоит, всем своим видом показывая, что сейчас Свера будут драть.

Нещадно.

На мысленном уровне голос, противный донельзя, в голову вклинивается, орёт благим матом, что его, Свера, паскудника немытого (почему не мытого? Два дня назад в бане был). Сына греха блудной кикиморы болотной и старого облезлого лиса, вступающего в непотребные связи с ослом (кто такой осел?), как с самкой и неестественным образом (А что, бывает такое?). Что будут сейчас ему, королобому перевёртышу, глаза на ягоды натягивать, пасть разом порвут, как Тузик грелку…

Уж кто такой Тузик и что это за зверь страшный – грелка – лис домысливал уже на бегу. От греха подальше.

К победоносному возвращению Якова Лиска уж и прибраться успела, и сметанки, что специально для него хранилась, из погреба достать и в плошку положить, и даже рушник на стол постелить нарядный.

Всё правильно. Когда мужчина силой меряется, женщина смирно ждёт его с победой. Не иначе.

Яков зашёл гоголем, на сметану сразу не кинулся, а сел на лавку методично вылизываться.

Свер же, труся к дому в лисьем обличье, думал, как бы половчее приврать да нагнать жути про того кота.

А то видано ли дело, придет с мордой расцарапанной, но не кровью же истекает?

Кого испугался? Зверя в три раза себя меньше? Вот позорище-то!

А с другого боку посмотреть, змея вон и того меньше, следа от укуса вовсе не оставляет, а смерть от нее мученическую принять можно.

А этот котище еще бы чуть-чуть, может, и не натянул бы глаза, куда не следует, но выцарапал бы точно!

Но, тем не менее, приврать с три короба точно не помешает.

Медведица и Лиска (сенокос, начало июля)

Отшумел игрищами да хороводами, отгорел кострами праздник Купалы. Прыгали через костры девки и парни, очищая душу, а потом с разбегу бросались в речные воды, чтобы очистилось тело. Водили хороводы: люди по солнцу к Яви, водяницы – дочери водяного хозяина – супротив солнца к Нави. В последний день вольно гуляли по Яви речные девы. Целая седмица у них была в миру тешиться, с парнями заигрывать по полям бегать. После Купалы не уйдёшь далеко от берега.

Сам-то водяной хозяин в этот день что именинник: и угощения ему относят, и поздравляют, расхваливают, в общем, подлизываются всячески. Даже Марыся сквозь пальцы смотрит в этот день на его шалости, девку там ущипнёт иль подмигнёт молодке.

Еще есть в Лукоморье обычай давний – свадьбы на Купалу играть. Кто в эту ночь с женой ляжет, да будет Макошью дано зачатие, будет то дитя богами благословленное и талантом наделено.

Ярко горят костры, от души гуляют люди, потому как с Купавы начинается пора страды сенокосной…

Тропка лесная сохатых чуть заметна, чуть притоптанным следом пересекает дорогу наезженную и на реку ведёт. Лиске нравится бегать лесными тропками, принюхиваться, испытывая себя на догадливость: как давно тут прошёл зверь. Да какой молодой аль поживший или вовсе старый. Всё это по запаху распознать можно.

Последнее время мало было дела бегать запросто так по лесу. Хозяйство, оно ждёт внимания и сил. Но, как говорил умный Яков, люди, чай, еще больше трудятся и гораздо меньше роздыха имеют. А перевёртыш выносливее и ловчее во много раз. Где человек весь день повозится, там перевёртыш за час справиться. Ну, похвальба, конечно, не за час, за полдня справится!

А сейчас задача стояла перед Лиской самая что ни на есть задачливая. Сегодня младшие братья да два их конюха по утренней росе спозаранку выкосили заливной лужок. И теперь Лискино сено переворошить, пока зной, да в валки собрать. Потом конюхи, как с делами управятся, придут, сметают валки в копны, а после копны развезут по сеновалам, а что не вместится, в стога сметают. Косить Лиска, вестимо, не умела, косы в руках не держала. Но, слава Велесу, с соседями добрый мир сложился, как Лиска перебралась, все больше помогать друг другу стали. А братья завтра пойдут косить новый лужок, Лиска снова ворошить да сгребать. И так до Перунова дня.

Давно уж убедил её Яков, что необходима им в хозяйстве корова. Корова, в хозяйстве первое дело. Перво-наперво, конечно, молочко, сметанка, творог, варенец и прочая еда, о которой Лиска и не слыхивала. Второе – «добро для огороду», то есть навоз. Третье – это то, что в клети, где та скотина стоять будет, не бывать холоду. Корова в хлеву, что печь в доме, так и курочки не померзнут, и козе с козлятами тепло будет.

Как ту задумку в дело привести, кот с Лиской придумали. Монет из дареного горшка осталось ещё в достатке, не на одну корову хватит, можно покупать.

А вот дальше что? Первым делом сено, конечно.

Только лиса на лужок выскочила, кусты расступились неожиданно.

Наталья Михална. Поджидала, не иначе. Издалека учуяла.

Стоит на задних лапах, передние возле груди сложила крест-накрест, голову набок повернула, ушки маленькие подергиваются.

Нервничает?

Про оборотицу Наталью говорили, что из рода берсерков она вышла. Суровая тётка, ни своим, ни чужим спуску не даёт.

Лиска отошла на два шага и обернулась девицей.

Лисой-то убегать сподручнее, но надо ли? Любопытство играет, зачем та пожаловала?

Медведица тоже чиниться не стала, обернулась в ипостась человеческую. Стоит дородной большухой, коса толстая вокруг головы улажена венком, сарафан в сборку не от груди, от талии, которая и в её годы присутствует, а вот грудь у Натальи Михалны не велика, но крепкая, как у девицы, суконную душегрею распирает.

– Низкий поклон тебе, матушка-медведица!

– И тебе поклон, девица-лисица. Куда бежишь, что ищешь?

– Да вот, матушка, бегу сено поворошить, да благодетелю своему травки собрать…

– А что, приболел твой благодетель? Иль братец твой его зашиб?

Наталья Михална глянула пытливо, а Лиска неторопливо повязалась платком, как у баб Трегорских видала, взяла грабли деревянные, принялась сено ворошить:

– Да зашибешь его, как же! Даром, что мелковат, силы он не малой и живуч, как василиск. Обухом не перешибешь.

Медведица повела головой, глядит внимательно. За тем и караулила девку, чтоб, значит, из первых уст разузнать, что там за зверь появился, что слухи о нем один другого чуднее по лесу ходят.

– Да слыхала я, что больно лют да страшен твой покровитель. Неужто и вправду так и есть?

Слухами на самом деле лес полнился, по всем слободкам да родам средь перевёртышей разнёсся, что страшен тот зверь в гневе. Злее дикого кабана, ядовитее гадюки болотной, что владеет он волшбой необыкновенной, а именно может то ли паралич на любое живое существо насылать, то ли подчинить волю полностью. Что, дескать, сила та необыкновенная самим Велесом ему дана за то, что он, зверь этот, глаза и уши его, Велеса, в лесу заповедном.

Это то, что на правду похоже. А из немыслимого вовсе так то и пересказывать жутко: про глаза вынутые, про барана, одним когтем зарезанного, и на горбу да еще бегом в логово свое, вестимо, к Лисавете в избушку утащенного.

Ещё про врагов изничтоженных, про купцов заморских, что серебром от него откупались, чтоб тот их через лес пустил.

Зачем, однако и куда заморским купцам было переться через лес, слухи умалчивали.

Лиска быстро смекнула, откуда ветер дует. Тоже те сплетни слыхала и всячески их исподволь поддерживала. Вот и сейчас надо маслица в огонь подлить, чтоб полыхало ярче, чтоб от этих всполохов все шарахались, да десятой дорогой их с Яшей терем обходили.

Продолжая своё дело нехитрое, сгребая валок за валком, принялась рассказывать:

– Преисполнился гневом Яков Иванович после того недоразумения. Сказал, что совсем пораспустились тут, не чтут никого: ни старших, ни богов, ни хозяев лесных, да водных! А промеж тем, нашего водяника, водным князем пожаловали, так вот… – с воодушевлением начала рассказывать лисица-перевёртыш.

Медведица рядышком пробирается, не мешает, но и не отстает.

Впечатлена, видать.

Лисавета продолжила нагонять туману:

– Злится, фыркает, говорит, что не для того он сюда поставлен, чтоб, значит, всякое неуважение от лесных жителей иметь!

– Кем поставлен-то, душечка? От веку здесь Лешак хозяйство вел! Он и распоряжался.

– Так Яков Иванович не хозяйство ведет и не лесом заведует. Он наблюдает.

– Зачем наблюдает?

– За всем наблюдает. Чтоб порядок был.

– А Лешак как же?

– Лешак-то порядок чином блюдет.

– А этот твой ягуар? Наблюдает и Лешаку докладывает?

Надо же, «ягуар», запомнили!

Лисавета выпрямилась, опёрлась на грабли и подбородок подняла гордо:

– Не Лешаку. Выше бери.

Медведица задумалась. С одного боку посмотреть – гладко. С другого – небыль какая-то, отродясь никого не посылали боги наблюдать.

А то ведь и роду поменьше было.

Ведь говорят, что ране, мол, не бывало в Лукоморье столько родов перевёртышей. Волки были исконно. Медвежьи перевёртыши аж от времен трех богатырей свой род тут ведут, а вот остальные: лисы, рыси – это всё пришлые.

Тянет сюда нелюдей, ибо здесь очень кромка тонка, близко перейти на нее да обратно. Ворота, опять же с хранителем, внимания да оборона требуют. Взять во внимание то ещё, что на запад по солнцу, в тех державах уж больно притесняли кромешников, всех, не только двуипостасных, даже русалок с лешими повывели, домовые носа из-за печи показать боятся. Вот и потянулись в Лукоморье, как на землю обетованную. А тут, о чудо! Сколько бы пришлых не прибывало, никто не мешает друг другу, всем места достаточно и для житья, и для охоты.

И не диво вовсе в Лукоморье кромешники да двуипостасные. Люди сторонятся, конечно, но зла не держат, даже кровь мешают, не таясь.

Но не сразу же всё взялось? Бабка сказывала, а ей сказывала её бабка, которая слыхала то от своей бабки, что были когда-то времена, что вообще не видали, а лишь слыхали о кромке да о перевёртышах, о хозяевах речных да лесных, о богах старых да духах коварных. Потом враз открылась кромка, да перемешались люди и нелюди, и жили дружно, не то пятьдесят, не то сто лет, а может и двести…

А потом опять, толи старшие боги ушли, толи слишком разбавилась кровь перевёртышей, то ли церковь новая силу взяла, но отгородились оборотни. Не тыном, конечно, но некой тайной и обособленностью своей.

Это всё к тому, что бывало в Лукоморье по-разному. И почему сейчас так быть не может, как раньше не бывало?

Наталья Михална потерла нос ладошкой. Может так, а может этак, но сказать-то по-всякому можно. Тем более лисам, известным по обе стороны заповедного леса своей хитростью да брехливостью.

– Ладно ты всё говоришь, Лисавета. Только вот бы посмотреть на ягуара твоего?

Лиска только руками всплеснула:

– Он что, матушка медведица, в зверинце тебе живет? Чтобы, значит, любоваться на него ходили?

– Что ты, Лисонька, что ты похабство такое говоришь! Зверинец! Мы бы чин чином с гостинцами по уговору…

– Ну… даже не знаю, матушка-медведица, – та сделала вид, что сомневается. – Бирюк он, Яков Иванович, гостей не жалует. А то и знаешь, силу могучую от Велеса имеет, подчиняет себе разум дикий. А может, и не только дикий. Ты бы видела, как мыши нам овес в закрома таскали!

Мыши таскали зерно в закрома как раз по уговору, гостинцы, как бы несли. Но слухи надо укоренять. И преумножить желательно.

Наталья Михална глаза округлила, брови соболиные аж под кикой узорчатой скрылись, слыхала о тех чудесах, но не верила.

– В закрома?

– Да. Закрома. Амбар называется. Всё как у людей.

– Да, знаю, что такое амбар. И про закрома тоже слыхала. А откуда у вас амбар взялся? Да еще как у людей?

– Да почем я знаю откуда? Утром проснулась уж не в избушке, а в тереме, – врала беззастенчиво Лиска, – терем в два жилья, с горницами да светелками, подполом, сеновалом да двором скотным. На дворе и амбар, и рига, и овин стоят! В тереме три печи, да все белые, с трубами…

Медведица слегка ошалела. А Лиска вбила последний гвоздь:

– А на столе самовар ведерный стоит.

Самовар Лиска самолично перла аж с Михайлово, за полтину сторговала, не дорого.

– Ой, Лисавета, запамятовала совсем, у меня внуки там, на опушке брошены, бежать надобно! Ты не забудь, скажи слово Якову Иванычу, у Потапыча бочонок медку есть, майского…

– Ой, славно как! А я тут слыхала, что как славно воском пчелиным полы, столы да лавки натирать!

– И воску, душечка, и воску принесём, нам не жалко. А ты аккурат обскажешь, как и для чего там натирать надо, а покамест побегу я, внуки-то без пригляду, понимаешь.

Чего далее спрашивать-то? Вестимо, правды чистой не скажет Лиска, но и полуправды достаточно для сомнений. И сено не зря ведь ворошит. Видать, хозяйство, как у людей будет. Но распознать всё надо доподлинно.

Быстро распрощавшись, заторопилась оборотица восвояси. С утречка надо бы к лесному хозяину наведаться. И расспросить всё порядком, кто и зачем смотреть поставлен.

Медведица и Лешак (начало июля)

Всю ночь Наталья проворочалась. Мысли разные тревожили, волненье душу томило.

И вот не успела утренняя роса сойти, а медведица-перевёртыш у лесного хозяина в гостях.

У лешего жилище не велико, то ли землянка и была изначально, толи избушка в землю вросла. Но внутри чисто, лежанка шкурами выстлана, земляной пол сеном.

Наталья Михална осмотрелась. Гостинцы: кузовок репки да пояс тканый на лавку по праву руку от входа положила.

Возле маленького окошка, слюдой для свету заделанного, рябины кисть лежит да колосья.

На столе ковш с киселем овсяным да пряники, видать, люди кланяются. Большая плошка с сотами медовыми да поменьше с ягодами. Стол дубовый, скобленый добела, без скатерти аль привычной дорожки. По углам горницы желтые цветы пижмы развешаны – это стало быть, от мух иль так, для запаху.

Лесовик, или, как иногда обзывали, леший, выглядел мужичком мелким, но ладным. Едва трех с четвертью локтей ростом, бородой заросши по самые глаза, кудри русые пополам с сединой, да не, как у взрослых – жёсткие да упрямые, а, как у ребятишек – мягкие, от легкого ветерка разлетаются. Безрукавка кунья мехом внутри, прям на голое тело надета. Да пояском зеленым подпоясана. Руки по плечи голые, мышцы так и перекатываются. Волос на руках у лешего нет, зато от пясти до рамо руки, как тонкой вязью, белыми шрамами покрыты, что складываются в рисунок дивный.

– Что, Наталья, загляделась? Лепо?

Надо бы в другой раз рубахой Лесному хозяину отдариться. А то подумает, бес знает что. Лепо ему. Охальник. Ишь, гляделки свои щурит! Чисто Лискин кот!

– Первый раз у тебя в дому, хозяин. Чисто у тебя, да красиво. Никак разласку свою нашёл?

– Да привык, матушка, привык. Батюшка так приучил, а его матушка с батюшкой…а половинку свою не повстречал еще. Да и куда мне? Молод я зело, всего-то пятьдесят четыре зимушки прожил.

Эко, какой мальчик сыскался! Сам-то на четыре годочка Натальи постарше будет, а всё молод. Да время жизни-то по-разному течет у людей, у кромешников, у смесков. Вон Наталья в свои годы еще ядрена баба. И муж хоть на десяток лет постарше, но тоже мужик справный. Дочь тридцати лет отроду, так вообще молодайка, даром, что детей уж пятеро. А люди в эти года уж возраст помнят.

Наталья еще раз осмотрела избушку внимательно. Нет, лукавит Лешак, какая-то зазноба точно здесь побывала, и видать постель еще не остыла. Вон как сено примято на лежанке густо. А возле лавки, в углу сережка валяется. Не парень же тут серьги ронял…ага, а вот в изголовье лента забытая…

Только забытая ли? Блазиться, что Лешакова зазноба место помечает. Кикимора, что ль? Это они такие наглые.

Ей, Наталье, конечно, дела нету, и обсуждать с соседками она это дело не станет, но Лешак-то! Вот охальник! Вот кобель какой!

– Слыхала я, часто поминают, что лесовик раньше семьей жил, – Наталья прихлебнула киселя из плошки, медок с ложки ловко языком прихватила, прижмурилась. – А как же, хозяин? Ведь бают, что вы, лесовики, ни рода не имеете, ни родства не ведете? Откель у тебя, батюшка?

– Хех, это от чего ж? Мы, лесовики, и плодиться можем, и знатно!

Лесовик грудь выпятил, плечи расправил, словно говоря: я хоть сейчас плодиться готов, ночи ему, кромешнику блудливому, мало! Но тут же сдулся, головушку повесил, глазки кудрями прикрыл.

– Но то, если что ль, Лада благословит. По любви, как вы говорите…

Эко хитрючий какой, агнцем прикидывается! Лада благословит. Ага, а то не у тебя тут соломка примята да ленты разбросаны! Нет, ну вот ведь, бесстыжий! Выиграла кровь, женись порядками хоть замилуйся с дорогой женой, а тут вон одной ещё след не простыл, а он уже сидит, на одиночество печалится.

Наталья спину выпрямила, сарафан поправила. Пусть его, за погляд спросу нет. Не в бане же подглядывает.

– А правда, говорят, что у деда твоего, или кто он тебе по родству, семья была большая?

– Правда… сказать тебе, что ли быль эту?

– Да скажи, скажи, хозяин, ведь шибко интересно!

– Ну, слушай. Жила была девка-перевёртыш, Марфой звалась. И в волчьей шкуре бегала, и девицей ходила.

Увидал её лесной хозяин. Понравилась она ему – страсть! Сначала издалека наблюдал, всё мыслил, как бы поближе сознакомиться?

Стал Лесовик просить за нее у Мороза Стрибоговича, Велеса, по-вашему, мол, хочу ту девку, мочи нет! А тот ему отвечает, мол, племени дева свободного, оборотного, неволить её даже у Велеса Правды нет! Иди, мол, сам, и заполучи девичье сердце!

И так, и этак увивался лесной хозяин за своенравной оборотицей. И подарки дарил, и гулять водил, но ни как не выходило. Вертится рядом, а ближе, на-ко, выкуси, не давалась ему девка!

Но тут вдруг беда случилась, напали вороги на родную сторонушку, ополчилась тьма кромешная. Пошёл лесной хозяин с прочими кромешниками свой лес, свое Лукоморье оборонять, да поранили его вороги смертельно! Чуть не до костей сожгли шкурку! Чуть не на куски изрубили тело!

Как увидала то Марфа-оборотица, залилась слезами горючими, побежала тропками неведомыми до самой Морены, чтоб, значит, взять у неё воды живой и мертвой, да исцелить любимого.

Морена прониклась такой преданностью да смелостью оборотицы, что не побоялась та прийти в медное царство к той, кто, почитай, сама жизни забирает, да не просить, а требовать милости, а взамен, мол, бери, Морена, что хочешь, хоть жизнь мою!

Как будто Морене что-то просить надобно. Захочет, так сама возьмет.

Но дала Морена Марфе воды живой да мёртвой, словам нужным научила. И стал мой дед здоровей прежнего.

Взял свою суженую под белы рученьки, повел в рощу заветную. Принесли они клятвы земле-матушке, да стали жить-поживать, детей растить, лес беречь. Всю дорогу были вместе, пока не пришёл ей срок. Вот такая история…

Но, то сказка, быль-то другая. Мы, лесовики, по природе скромные. Лада-то нам благоволит иногда, а вот Перун храбрости в этом деле не отмерил.

Слыхал я, что Марфа сама деда в оборот взяла, да тот и рад был. Что смелая баба была, то верно, только ревнива – страсть! Слыхал самого деда, пусть он хоть трижды лесной хозяин, за подозренье в измене половником медным по лесу гоняла. А бабы Новинские да Лисовинские большим кругом избушку обходили. Знали нрав её ревностный.

И с Мореной бабка на короткой ноге была, то вот правда. От её с Мореной приятельства много рецептов дельных по врачеванию в роду осталось. Говорил я уже все детки их, то дело переняли да преумножили. Смекую, что и их Морена своим вниманием не обделила.

Я их не застал. Как батя в силу вошел, их уж на Яви не было. Долго они вместе прожили, вместе и за кромку ушли.

Но порядок чистоты в доме, она, Марфа завела.

Деток у них много было, по сути-то перевёртыши, вроде, но в отличие от рода Белоярого, что тоже от перевёртышей наших происходят, не воинскую стезю пошли, а в книжную. Зело умные ведь, вона как кровность-то переплелася.

В город, в столицу перебрались, а кто и заморе уехал науку постигать. С людьми перемешались, как белояровы, но как у тех воинское искусство в крови, и кто-то завсегда из роду здесь торчит, привратнику сторожить помогают. Их, дедовы ить, потомки все по свету разлетелись, даже дети отчий дом особо не чтили… но лес всех помнит.

– Что, заслушалась? А вот тебе, Наталья, ещё одна быль, уж о моем бате.

Мой отец, он в самом цвете был, сказывал, как девчонку в лесу повстречал. Та не спужалась его, калачом угостила, он ей книжку Марфунину показал. Стало той интересно, и давай она захаживать, девка-то. И сам-то батя не понял, как она ему в сердце запала…

Но как признаешься-то? Он кромешник, дух лесной. Она девка красная роду людского. Робел батя.

А девка, Зарянкой её звали, тем временем в возраст вошла, заневестилась, да вот всех женихов отваживала. Тут бы бате смекнуть, с чего бы так?

Ну, видать, не далек тем умом был. Всё вздыхал издали, травкам всяким учил, зверей понимать, да подарками баловал.

Годы шли, девка та уж перестарком стала, потом родителей схоронила, подруги её внуков нянчат, а та всё одна.

Бобылихой жила.

Травки хорошо знала, впрок пошла батина наука да Марфунина книжица. Скотину поднимала от болезни и людям тож помогала…ходили к ней люди за вспоможением даже с дальних деревень, и посадские не брезговали.

Так вот как-то раз батя возьми да спроси, чего ты, мол, Зарянка, всю жись девкой вековухой живешь? Аль не приглянулся никто? Али не было в Лисовино парней пригожих? Али царевича какого ждала иль богатыря?

И тут она ему выдала на орехи!

Да приглянулся, мол, ещё в девках один старый пень, который ни тпру, ни ну! И не зовет, и не гонит! Только глазами своими, коровьими, хлопает, да цветочки, да лукошки дарит! У меня тех лукошек уж по всем полатям, храню да собираю!

Старый ты хрыч, говорит, всю душу вымотал. Сначала мне, мол, боязно было, потом невместно. Потом думала: «а что люди скажут», а теперь насрать! Готовь, говорит, избушку, до заката пожитки соберу, говорит, придешь тихонько, огородами, да в избушку пожитки да посуду перетащишь! И жить теперь вместе будем!

Так вот и стали жить. Деток не случилось у них, годы уже не те у Заряны были… а люди к ней и в лес ходили за вспоможением, а то и за утешением. Никого не обижала, всякому добро-слово находилось. Не знали токмо, что с батей она живёт, с Лешаком.

С батей-то лад у них всегда был. В отличие от с супружницы деда, Заряна тихая да ласковая была, добра ко всем. И по лесу оне вместе ходили – дед деревья поправляет, Заряна зверям помогает, лечит, стало быть. Травы вместе перебирали, и то, что осталось от Марфы передано на словах да на бересте. В книгу переписывали. Дед зачитывает, Заряна буквы выводит. Батя это мне сказывал. И беседы долгие за чаем вели. Самовар-то её, Заряны, приданое.

А когда срок ей пришел, не ушла она совсем. На том месте, где смерть застала, за одну ночь выросла огромная ель. Да не проста, и в холод, и в дождь укроет, и здоровья прибавит, и сердце успокоит. Это, стало быть, Зарянка отца дожидалась.

Под той елью я себя и помню, к слову, появился, стало быть. Мы ведь лешие, лесовики, есть кромешники, но кромешники особенные, лесовик дитем никогда не рождается. Лесовик – это элементаль природы, леса, и природа сама его порождает. Вот и я осознал себя в лесу парнишкой, лет этак десяти, когда меня батя там нашёл, решил, что парнишка из Новинских заплутал, а память, мол, то со страху отшибло.

Ну и повел меня, стало быть, к Морозу Стрибрговичу в терем, а там Воструха как глянула, и ну хохотать, что ты, говорит она бате, из ума старый выжил? Лес тебе сыночка дал, рости преемника. Вот так-то.

Ну а как я в возраст вошел, да пришла пора отцу за кромку идти. В одну ночь осыпалась та ель трухой и иголками сухими. Стало быть, дождалась Зарянка батю, с ним и ушла. А на месте том муравейник огромный образовался, и по сей день там.

Лесовик помолчал немного, старое вспоминая, потом продолжил:

– А что до дела твоего, я хоть и молод, но скажу тебе так: хитрит твоя Лисица. Зачем бы Морозу посылать кого «смотреть»? У меня спросит, аль сам вороном перекинется, да всё осмотрит. Тем паче кота? Какого кота? Корогорушу, что ль? Так тот сам кого хошь пошлёт, так, что во век не доберешься. Дармоед. Кота! Хотя постой… Знаю я такого человека, что котов шибко привечает, говорит с ними, обхаживает… А мобудь оне шпионят для него?

– Да что за человечишко-то, хозяин?

– «Человечишко»! Ты, смотри, мать, не сказани еще, где так про Него. Этому «человечишке» лет немеряно, он ещё Ягую девкой Моревной помнит, наверное. Сам Бурмил, отец ветров, соперником в делах любовных был ему. По кромке-то он туда-сюда ходит, как ты на двор да обратно. Колдун великий и могущественный, грозный, а женат, как есть говорю, на самой Морене. Это…

– Кощей?!

Наталья аж рот ладошкой прикрыла и глаза вытаращила.

– Он самый.

Дома на мягкой перине, пересказала Наталья мужу, Михайлу Потапычу, все в красках да лицах. Потупясь на лукошко малины спелой кивнула – гостинец, мол.

Малина-то еще и не завязалась, а тут как с куста, крупная да сладкая.

И что лесовик сам ликом-то не больно страшон, так мелковат ростом, но справный, кудри как у молодца вьются, а про года и не скажешь, толи дед, то ли нет. А взгляд-то, как у разбойника Белобоки, острый да нахальный.

Михайло Потапыч подгрёб жёнушку под бочок, обнял крепко.

– Что-то давно я тебе, Наталья, медку бортового не носил, кувшинок, что ты любишь, не дарил, да не говорил, какая ты у меня раскрасавица. Жена! Давай-ка, оборотимся мы с тобой, да пробежимся по лесу в игрищах? Ну и что, что не весна? Ну и что, что не молоды, кровь-то молода. У тебя, милая, особенно. Чую, как играет. А к Лешаку ходить больше не…уй!

Кабак (кот и лиса)

От чего мужики ходят в кабак? Наверное, от скуки, чтоб там, в едком угаре подгоревшего мяса и сивухи, выплеснуть свою злость или радость. Потешить хвастовством душеньку, выпустить на волю всё, что трезвый разум сдерживает. Или залить зеленым вином кручину горькую.

Среди обычных посетителей завсегда бывают в кабаке люди, которые приходят сюда с иными целями.

Вот у стеночки сидит муж, на самом краешке большого стола примостился, и ближе к нему никто не подсаживается. А тот сидит себе, пиво из глиняной кружки потягивает. Паршивое пиво, кстати. И по сторонам посматривает. Видать соглядатай чей-то.

Сразу у входа, по леву руку от двери, за маленьким столом устроились двое. Личности лихие, темные. За пазухой кистени угадываются, за голенищем ножи. Кафтаны простые, серого сукна, шапки на глаза нахлобучены, к друг дружке склонились, шепчутся.

По другую сторону монах с макушкой выбритой, в рясе замызганной. Сидит, курочку уминает да вином прихлебывает. Этому что в Лукоморье надо? Бесстрашный какой, собака, посмотрите! Здесь ведь могут и припомнить, как твои собратья кромешников да ведовок на кострах жгли. Твари.

Огюст ещё раз взглядом залу окинул, ферязь поправил. Ну, куда ж он подевался, окаянный? Не так много кабаков в городе, а этот самый темный и, к слову, последний в списке.

Когда Алексейка прибежал с докладом, что друг его, хозяина, то есть друг, не Алексейки, в кабаке упивается до мертвого тела, да не просто упивается, а кулаками размахивает, хорошо, однако, что не сабелькой, честных людей дюлями отоваривает, Огюст враз собрался да побежал искать товарища, пока до лиха безобразие не дошло.

В том кабаке, на который слуга указал, Ждана уж не оказалось, сами спровадили. Не нашёлся Ждан и во втором, только побитых там поболе оказалось. Вот сейчас, почитай обойдя все питейные заведения города, повезло, кажется, нашёлся.

Вот он, голубчик. В самом дальнем углу пристроился, положил буйну головушку на сложены рученьки, посапывает. Кудри русые россыпью, шапка подевалась куда-то… рядом шкалик недопитый и сабелька рядом на скамье валяется. Или положена, чтоб хватить быстрее.

Даян потряс друга за плечо:

– Эй, Ждан, просыпайся, идём до дому. Эко ты набрался! Это какой шкалик будет? И какой по счёту кабак?

Ждан приоткрыл один глаз, к слову, уже подбитый:

– А на кой их считать? О! Даян! Дружище! Садись рядом! Выпьем! – богатырь выпрямился, насколько смог, одной рукой однако за лавку держась, – выпьем! Выпьем, энто, на брундершафт! Это меня кот научил! Я тут скотом пью. Остальные все сволочи! Не понимают меня!

– На брудершафт, – машинально поправил товарища Даян. – Ээ? С каким котом? Смотрю, ты уж до котов допился. Скоро человечки зеленые появятся.

– Не появятся. Патрик слишком занят, чтобы со всякими, Ладой прибабахнутыми, пьянствовать. И вообще, не любят лепреконы это дело.

По правую руку от Ждана, за такой саженью плечи не заметишь сразу, восседал кот.

Огромный, почти с барана будет, дымчато-чёрной масти, пушистый, как соболь. Глаза желто-красные, умные. А самое главное говорит. Вслух.

– Что, Даян-Огюст, Земистокользев праправнук, вылупился? Не признал, что ли? Вот люди… ходишь к ним, ходишь, Сказки сказываешь, с хвостом играть дозволяешь, пряниками заморскими балуешь, а как вырастут, так зенки таращат. Ты еще спроси: «Ты что, говорящий?»

Даян аж на лавку присел:

– Корогуша! Корогуша! Друг сердечный! Да где ж ты пропадал?! Ждан, Ждан, – принялся трясти за плечо пьяного приятеля, – это Корогот, дух волшебный, считай, сказочный. Когда я мальцом был, он ко мне приходил, сказки сказывал, языкам да наречиям иноземным учил. Потом пропал однажды. Горевал я тогда, думал, случилось с ним что…

– Пффф! Что со мной случится?! Познать повзрослел ты, в отрочество вошёл, не интересно с тобою стало. Да и ты сам больше премудростями механическими увлекся да менталом. Мана тебя учить взялась, а мы с ней так не очень дружны как-то

– Корогуша! Как же я рад видеть тебя! – Огюст едва сдержал себя, чтоб не потискать старого знакомца в объятиях, – а тут-то, что ты делаешь?

– Вообще я частенько здесь бываю: народ хмельной, поживиться всегда есть чем. А тут вот сижу с добрым молодцем, кручину его слушаю… жду, когда упьется до положения риз… уж больно у него сабелька хороша!

– Шишь тебе, а не сабелька, Кот! – Ждан сложил фигу, и Корогуше под нос сунул. Дух фыркнул и растворился в воздухе.

– Ох! Ты чего? Даян? Чего это он? Куда исчез? – по виду Ждан даже расстроился, видно от того, что славного собутыльника потерял, понимающего.

– Ну а что ты кромешнику дулю показываешь? Да ещё духу? Разве не знаешь, что кромешники ни мата скверно-словного не любят, ни жестов непотребных?

– Знаю, конечно! Что ты меня учишь? Ты мне скажи, куда делся говорящий кот, с которым я пил на буд… Бруб… Брубршафт!

– Брудершафт. Кот домой пошёл. Спать. И нам пора домой, на перину пуховую…

– Никуда я не пойду. Нет у меня дома. То есть не будет. То есть жены не будет. А жены не будет, не будет и дома. Какой дом без жены? Вот совью на ветвях гнездо и буду жить. А что? Соловей-разбойник жил, не тужил. Пока голову не сложил. И я, ик… тужить не буду. По ней. Занозе.

– Это по милой, по своей? По невесте? Поссорились что ли?

– Да. Анфффисса. Я к ней со всей душой! Всем сердцем! А она меня – ррраз! И по самому мужскому! Как отрезала!

– Кхм, – Даян посмотрел с сочувствием, вот бывает же… наполнил две чарочки, – это, прости, поколдовала, что ли?

– Да лучше бы поколдовала! Как сырое яйцо по пристенку размазала!

Ждан махом опрокинул чарку, Даян тоже отставать не стал. Это ж надо, не знаешь, что и сказать. И утешать неловко, и сочувствие в таком вопросе проявлять, неуместно…

– Горе, конечно, для нас мужиков, великое, – осторожно начал Даян, – но ты расскажи мне обстоятельно, но без срамных подробностей, что случилось-то? Есть у меня знакомства кой-какие средь лекарей знатных, а и среди кромешников тоже, будет на то воля богов, сладим с твоей бедой.

– Да что рассказывать… замужняя она была. Встречался я с ней, не знал про мужа-то, а потом узнал. Из перевёртышей рода лисиц она – Анфиса. Ну как узнал, до мужа её пошел, всю чисту правду открыл, повинился. А тот, как мне приблизилась, и рад был. В одно дело сказал: давай виру, честным трудом добытую, и отпущу Анфису! Я-то аккурат за службу гривны получил, да еще долю с одного дела, за два дня обернулся, виру ему отдал, по рукам ударили, и я к милой…

– А она что? Не тяни осла за хвост! Говори, наконец!

– А она говорит, что, мол, все вы мужики, козлы. И за это вам рога в украшенье. Что только о себе думаете, кошелями да палицами меряетесь, а бабу ни про что не спрашиваете. Я её вразумить пытаюсь, что вира, то правильно, что отцу, что мужу, ведь растил, кормил, одевал… муж опять-таки, кормил, поил, одевал да еще вено за невесту отдавал. А Анфиса еще больше взвилась, что она никого не просила ни о чем, что сама бы прожила, а если бы сдохла, так, то и лучше, чем то, когда тебя как скотину неразумную продают! Я ей про то, что всерьёз, что ответственность на себя беру, что как за каменной стеной будет. Ну, про то это не покупает никто, что мужик обозначить откупом должен, что он хозяин справный, что есть, на что семью содержать, но она… Такого мне наговорила! До сих пор уши горят. Если без сраму сказать, ни сдалась ей ни в чем ни мужская доблесть, ни камена стена, ни содержание. Послала меня лесом, в общем. А мне зело обидно что-то, чем мужская гордость держится, попрала она напрочь! Вот!

– Аааа, вот оно в чём дело, – протянул Даян, – а я-то грешным делом подумал… неважно, обошлось всё, обойдется. Я тебя понимаю Ждан, но вот еще мне растолкуй… только не здесь, дома у меня. Сейчас мы пойдем ко мне в дом, там Алексейка нам медовушки сообразит, аль зелена вина, аль беленькой, и посидим мы порядком, по-мужски. Разговоры поразговариваем. Пошли?

– Пошли, друг! А кикимор, девок гулящих позовём? – Ждан понизил голос до шёпота, – я с ними ещё того, не пробовал, опасался. Но в сей раз всё одно и жуть как любопытно попробовать!

– Конечно, позовем! Поднимайся, держись за меня. Куда же нам без девок гулящих?! Ты дойди только, а там, во сне, на перине, приснится тебе всё, что пожелаешь…

Кот и Лиска (август)

– Лисавета… – кот отвлекся ненадолго от вылизывания лапы, посмотрел выразительно, – ты бы сходила на опушку. Там бабка опять крынку сметаны принесла. Забрать надобно. Да ту старую крынку на место верни…

– Это что она подумает? Что ты в лапках своих крынки уносишь да меняешь?

Кот фыркнул пренебрежительно, мол, что хочет, то пусть и думает. Думать надо было, когда кота бедного в той корзинке в лесу оставляла! Злыдня! Да, избаловался кот, да, границ дозволенного не видел. Так что ж? Кто избаловал-то кота? Кто ему всё спускал? Ни в чем окороту не давал?! Сама и избаловала! Сама виновата! Путь мучается теперь!

– Что хочет, то и думает, – повторила в слух кошачье Лиска. – А ну как проследит?

– Пффф, – кот посмотрел как на придурочную, – иии? Я вот так и вижу, как моя бабка крадется по лесу, вдоль кромки, с котомкой за плечами, чтоб, значит, кота-разбойника домой возвратить.

– Ну, может, и не так. Но сметану-то она зачем носит?

– Стыдно ей. Совестно.

– А ты почем знаешь?

– Навестил я тут её, – как бы нехотя начал кот, – первый раз через три седмицы, как она меня в лес снесла. Седых волос у неё, конечно, добавилось, как и совести, после того, как меня увидала да услыхала.

– Она что, не знала, что ты говорить умеешь?

– Ну, догадывалась, мыслю так и я не разглагольствовал. Так, понемногу. Дверь там на улицу открыть, водички налить. По двору кто то идёт. Её больше слушал, вопросы задавал, но она думала, что фантазия то её. А тут, когда уразумела, чуть не сомлела вовсе. Но поговорили мы ладно. Я её за науку всякую поблагодарствовал, она меня за то, что мышей отвадил. Я ей про тебя рассказал, она мне, что забрала у соседки весь окот, что та ехидна утопить хотела всех троих. Все черные. Мои. Я проверил, подтвердил. Я ей сказал, как мух в доме вывести так, как вы делаете, цветки те желтые развесить. Она мне как яблоки моченые запарить да бруснику. В общем, хорошо повечеряли, она кашей с маслом, я сметаной. Убедил старую, что не тронулась она умом, просто я намедни более разговорчив, чем обычно. Условились с ней, что приходить буду, котят учить понемногу, мудрость нашу передавать, да и старой, тож не скучно будет. А то и подсобит кое с чем.

– Это с чем же?

– А то не твоего короткого ума дело.

Переезд Анфисы (август)

– Большое хозяйство требует строгого пригляду, – это Яков своей подопечной по три раза на дню говорил. Но что делать? Девка! Вот опять, как будто счёт позабыла! Неужто труд большой пересчитать сколько несушек, столько и яичек быть должно. А если меньше выходит, значит, где-то курица несется не в гнезде. Вот я посмотрел вдоль плетня в траве, там яиц с десяток лежит. Надо забрать поскорее, а то эта клуша еще высиживать их сядет. Надо корзинку ей отдать, ту, в которой я в сенях спал. Аккурат для гнезда будет.

– Хорошо, котик, так и сделаю, какой ты у меня умный да хозяйственный!

Яков усы пригладил, присел на крылечке, вылизываться стал. Конечно, умный и хозяйственный. А ещё красивый. А красоту наводить надо. Регулярно.

Лиска за своей красотой не больно-то заботилась. Вот стоит на крыльце возле здоровой бочки. Яблоки, небось, заливала.

Бочку Лисавета подготовила тщательно. Опыт уже был, когда под руководством кота огурцы на засолку закладывала. Бочку отмыть, ошпарить, а дальше соломкой дно выстлать. Потом яблочки крепкие, не битые, рядами выложить. А промеж рядов листья вишни да яблони, смороды тоже. Потом меда с водицей вареной да с мукой ржаной замешать и в бочку залить. Гнет сверху, потом в погреб.

Самое трудное дело – это бочку в погреб определить. Лиска в человеческом облике жилиста да худа, где уж силы-то на бочку. Огурцы-то, когда затаскивали, умаялась. По шажочку двигала. Потом на удачу зашёл от братьев лесных Малой, соль на обмену принес, да разом бочку и поставил. А тут что к ним бежать? Эх, придётся. Хоть бы пришёл кто.

Видать, та, что прядет дороги людские, подслушала Лискины мысли: калитка приоткрылась тихонько, потом распахнулась настежь.

Анфиса красная, потом обливается, платок набок сбился, две котомки через плечо висят, а за собой следом еще что-то тащит. Сундук вроде.

– Эко понаплела тут плетней, зачем, спрашивается? Зверь зараз перемахнет, человек и калитку откроет, затвор нехитрый! Чего встала? Давай, помоги, неча пялиться. А если я тут не ко двору, так и скажи, развернуться то не долго!

Сноха всегда такою была – на язык бойкая, нрав дерзкий.

Старая карга Агафья сразу сказала, что зря её, каргу ворчливую, то есть Агафью, умную и правильную, не послушали и Анфиску в род взяли. Зря. Всё жадность ихняя, лисья. Заскулили: «Сиротка. Виры большой за невесту не просят, парень в возраст вошёл»… вот тут бы и смекнуть, тупеням малоумным, что не просто так та вира мала, да и девку то, видать, обманом выдают. Лисы вы хитрые или кабаны королобые, чтоб того не видеть?! Не послушали Агафью? Теперь ешьте!

Анфиса оттерла рукавом лоб. Тяжкая-таки, видать, ноша.

Лиска молча вцепилась с другой стороны за куль, что волокла Анфиса, тяжелый. Вопрошать, что и как не стала, потом сама скажет, а вот помощница сейчас кстати будет.

– Вот и хорошо, кума, вдвоем мы с тобой ловчее бочку в погреб затащим…

– И трав еще накосить успеете. Для коровы, – многозначительно добавил кот.

Те же и Анфиса

Погреб радовал глаз припасами, а тело прохладой. Глубокий да обширный, выкопанный Лиской в основании большого холма, он, как нельзя лучше, подходил для хранения припасов. По левой стороне стояли бочонки с огурцами солеными, сверху, на крюках покачивалась пара копченых гусей, так, на пробу сделали. Их время только осенью приходит, когда оне жирные, в теплые края подадутся. Зерно, овес да молодая репка – то уже в амбаре в засеках уложено. Тут же полатях короба из бересты, с сухими ягодами да грибами. Анфиса помнила, как помогала Лиске трясти выставленные на солнце неглубокие корзинки. Диво новое. Вот оно, оказывается, для чего было, чтобы ягоду на зиму сберечь! Чего еще выдумает золовка? Вот он, плетень этот! Для чего, спрашивается, столько сил было тратить? Защиты-то никакой!

– А то, кума, не для защиты вовсе. То, чтоб хозяйство не разбежалось…

– А у тебя хозяйство? И велико ли?

– Да пока не велико: четыре курочки, коза с козлятами, гусей десяток, к осени дорастут, половину тут будут. Для них и огородили. А третьего дня корову привели … справная, буланой масти. – Лиска прижмурилась.

– Корову! Ты хоть знаешь, с какой стороны она молоко дает?! Ты еще шелками вышивать начни, вообще за человечку сойдешь!

– Чего тут знать-то, а то ты старшей снохе не помогала молоко лишнее выдоить. Так и с коровой ничего особенного нету. Все самки, почитай, одинаковы, – это Лиска явно с чужих слов сказала. - А шелком вышивать я бы и рада, да не выйдет у меня. Тому мастерству с детства учатся, а мы в детстве все больше в шкуре бегали, ничему не приучали нас. Зато я как никто шкуры выделывать умею и любую вещь из шкур сшить. Аль рыбий пузырь так сделать, что будет тонок, мягок, да воду не пропустит. Да то много кто из наших умеет, но у меня лучше всех выходит.

– Ты еще поймай таку рыбу, чтобы пузырь нужного размера был…

– Ой, кума, и рыбу знаю теперь, как поймать и из чего еще такую штуку непромокаему сделать! У меня Яша, знаешь, какой умный?

Небольшой черной масти зверь нагло смотрел прямо в глаза: что съела? Так-то!

История Анфисы была простой, как лавка. Отданная замуж в чужой род, едва прожив пятнадцатое лето, молодайка не прижилась. И с мужем взаимности не случилось, и потомства не было. Пять лет, как приживалкой себя чувствовала. Вот не её и всё тут. А по весне его повстречала. Ждана.

Анфиса отпустила ощипываемого гуся. Славно вечёр поохотились – четыре тушки готовились стать зароком благополучной зимовки, а гора пуха – мягкими подушами.

– А теперь что? К нему уйдешь?– Лиска сдула с носа прилипшее пёрышко

– Эх, золовка, да как тут? И так мир про меж нас хрупок. Старшие и так тявкают, что, мол, пришли, поселились, обустроились, что, мол, наше место, исконно перевёртышей земля, а тут люди. А тут еще мужняя баба к ним уйдет. Не спустят, пакостить будут.

Анфиса вздохнула, расправила подол юбки и снова гуся щипать принялась.

– Тебе-то что за печаль? Он мужик, пусть и выворачивается. Сумел бабе голову вздурить, пусть и держит.

– Люб он мне. Не хочу, чтобы лиха хватили, что он, что братья его. Полаялась я с ним. А он прогнал меня. Так-то.

– Милые бранятся, только тешатся. Но может и права ты. Поживи покамест тут, с нами, потом, глядишь, всё своим чередом придет… наши-то сейчас к нам не суются, Яша славно на них страху нагнал.

– Яша твой на весь лес страху нагнал, только не на наших. Сама слыхала, что опростоволосился Свер, да только лицо сохранить надо, а то будет потеха всему лесу. Вот и травят дальше басни, что нету страшнее зверя, чем кот. – Но посмотрев на Якова, добавила, – хотя доля истины в том есть.

Останусь у вас, коль не прогоните. Нахлебницей вам не стану, и корову обучусь доить, и коровник буду чистить. Не могу я там. Тяжко мне. А с вами просто не надо притворяться и лукавить. Не прогоните?

Лиска взглянула на кота, получив его одобрение, кивнула.

– Не прогоним, Анфиса, чего греха таить, баба ты не ленивая, а кучно зимовать и веселей, и сытнее. А там, глядишь, пройдет срок шесть лун, и переберешься ты в терем, к милому. Вот ладно-то будет!

– Да. А вы будете по лавкам сидеть, в окошко глядеть, пока добрый молодец на белом скакуне за вами приедет да всё разрешит.

Кот сидел на печи и разглядывал что-то в углу. Мышь, наверное. Мышь, к слову сказать, прижилась и даже вроде как обзавелась потомством. Но вела себя чинно, по дому не бегала, припасы не воровала. Яков тоже её не трогал и Лиске не велел, мол, дом без мышей и не дом, как вовсе.

– Что? Что я сказал такого? Своим чередом приходит только старость. Всё остальное надо добывать.

Кот подобрался, покрутил пушистым задом и одним махом прыгнул в угол, под лавку.

– Не обращай внимания, Анфиса. Это у них игры такие. С Мышкой. Он её как бы ловит, а она его как бы боится.

Кот, как ни в чем не бывало, переместился на лавку и принялся вылизывать шерстку.

– Развели, понимаешь, мракобесие, девки не знают, кто такой кот! Да кот всему дому начало! – резко поднял голову, глянув в угол. Мышь снова спряталась.

– Да дай ты ей выйти, Яша, у неё наверно детки не кормлены! А тут мало того, что новый житель в доме, да еще ты не в духе.

Лиска поднялась, прошла через горницу, дверь приоткрыла. В щель опрометью проскочила крупная мышь.

Анфиса глаза протерла.

– Эко тут у вас чудны порядки. Мыши еле бока переваливают, коты уму разуму учат. Коза у вас двор не метет?

– Нет. Там мести нечего. Мыши весь мусор на навозную яму тащат, а пыль Лиска веником сбрызгивает, – ответил кот на полном серьезе.

– Ну, раз ты такой умный, да со всеми управляться умеешь, подскажи, присоветуй, как с этой бедой управиться? Януш меня отпустил, виру получивши, это славно. Но как сделать так, чтобы род ко мне не цеплялся? Кума-то тоже не в племени, а ей докучают одна же. А ещё тревожусь, чтобы Ждану с братьями не напакостили.

– Вот знаешь, Анфиса, есть у нас, котов, такая особенность, коли мы живем в одном доме, то имеем доступ к памяти и опыту всех котов, что до нас там жили. Если, конечно, пересекаемся. Передаётся все, ни одно поколение не утрачивает накопленного разума. Я к чему это, вот один кот, задолго до меня живший, и не знаю уж, как переплелось, что память и опыт его мне достались, но жил он у одного именитого мужа, великого интригана и прохиндея. Так вот, тот достойный человек говорил, что не надо простить и уговаривать, чтобы дали, надо повернуть дело так, чтобы сами взять просили, сулили благости и уговаривали. Как сделать это? Не сложно слишком. Надо перво-наперво понять, чего тому надобно? Тому, с кем дело имеешь. Потом подумать, где слабые места его, пороки. Они у всех есть: у кого жадность, у кого спесь, у кого страх, а у кого самохвальство. Не хихикай, Лиска, не о тебе речь. Обо мне?! Да я кот! Какие пороки! Это мои достоинства! Бережливость и домовитость, самодостаточность, осторожность, да и красавец я, о чем речь! Но мы отвлеклись. Итак, зная пороки и чаянья того, с кем дело имеешь, очень просто сделать так, что сам под твою дудку спляшет. Помнишь, Лиска, как меха твои втридорога продали? А потом купцы еще просили? И на будущий год небольшой задаток оставили? А? то-то! Вот и тут подумать надобно, как всё устроить и самим с прибытком остаться. Вот скажи, Анфиса, со стороны-то оно четче глядится, чего боятся в роду Лискином?

– Вестимо, чего боятся, перемен. Что укладу не будет, что каждый день как новый, неясно будет, чего ждать…

– Стабильности, в общем, хотят, да?

– Не знаю, что за слово, но, наверное.

– Стабильность – это от римского слова «стабилис», что означает устойчиво, неизменно, – важно прокомментировал кот, а Лиска посмотрела на него, как будто это он, её первенец, принес свою первую свежепойманную после оборота птичку.

Баба Махля и кот (конец августа)

– Ты кушай, Яшенька, кушай, совсем худенький стал… не кормит тебя твоя лисица? А вы цыть, окаянные! А ну оставили быстро батькин хвост! Поесть порядком коту не дают, нигде.

Махля поменяла блюдечко, с недоеденными косточками подвинула, поставила со сливками. Один из котят сразу сунулся в блюдце.

– - Ах ты, разбойник! Кормленые они, ты, Яша, не думай. Просто ему всегда у других в миске кусок краше!

– Да пускай, не объест чай. Как оне? Озоруют?

– Ох и озоруют, Яша! Но, правду сказать, ты маленький еще хуже был. Энти-то промеж собой озоруют, а ты всё вот: то клубки норовил растрепать, то занавеску на полатях оборвать… ох, ну дался им твой хвост!

– Это они ловкости учатся. Пойду им мыша поймаю.

– Да посиди ещё. Скучала я по тебе. Иди сюда, рядком на лавку, Ты мне помурлычешь, я тебе расскажу что-нибудь…

– Да вот, расскажи мне, как корову правильно выбирать?

– Ну как…голова у коровы должна быть легкая, не большая, шея длинная, а шкура тонкая. Смотреть надобно, чтоб задни ноги длинные были, шибко длиннее передних, а под брюхом молочные жилы толстые. Хвост долгий, до колена, а то и ниже. Хвост резать нельзя, молоко обрежешь… Масть бери, как у твоей Мурки, чёрный с белым. Ну и чтоб здорова была. Но это уж твоя лиса сама по запаху поймёт.

Яков тщательно вылизал блюдечко, прыгнул на лавку, потоптался немного, устраиваясь.

– Расскажи мне ещё, хозяйка, что нового делается? Что на торге говорят?

– Да разное говорят, и были, и небыли. Что в Михайлово у Неклюды корова теленка о двух головах родила. Только телёнка того никто не видал, а сам Неклюда пил в горюкую неделю. Женка его скалкой да валком лупила, а тот от нее в хлеву прятался. Что ему там привиделось, только овинник ведает.

– Разумеется, ведает, сам же и заморочил, как не ведать?

– Твоя правда, Яша, где это видано, чтобы корова едва покрытая теленочка принесла? Липень на дворе, не берёзозоль.

А вот, ещё слыхала, что один из гостей заезжих, напился в кабаке да попался кикиморе. Ну, как все нездешние, думал, девка гуляща. Пошёл, значит, с ней в комнаты, да видать, выпил мало. Выскочил из трактира на улицу в одном исподнем, глаза по ложке, руки трясутся, как от лихоманки, волосы и борода дыбом стоят. Кикимора, видать, первородная оказалась, с зелеными волосьями и лапами утячьими. Говорит, лег на перину с красной девкой, а глаза открыл – чудище лесное его оседлать пытается. Смеху было!

– А мужик-то что?

– А что ему сделается? Наши-то мужики и рады потехе, напоили пошибче, сказали, мол, померещилось ему с пьяных глаз, что девка-то пригожая была. Напоили беленькой и обратно к кикиморе спихнули. Та-то и рада, конечно…

Ещё говорят, что якобы подписал царь батюшка указ, по которому возбраняться будет охотиться в заповедном лесу. Это будет значить – наш лес между Шуйцей и Полистью и краем на том берегу Шуйцы, за мельницу.

– Как так? Царь что там, на старости лет умом тронулся? Что, и гуся теперь не поесть?

– Не, гуся-то можно, и уточку, и зайцев с лосями, да кабанов. Хишников нельзя стрелять, зверей лютых. Третьего дня опять парнишку-перевёртыша подстрелили. Нет, не до смерти. Кости на руке ему в лекарне сложили, лубки поставили, от города гривну виры дали. А воевода кричал: уж скорее бы указ пришёл, а то так скоро казна разорится, на всех бестолочей гривен не оберешься. Взрослые-то перевёртыши, то, как чуют охоту и вмиг шкуру-то скидывают, человеком предстают перед охотником, а ребятне-то всё позабавиться надо…

Махля покачала головой и продолжила наглаживать кота и рассказывать.

– Вот о чем я? Да теперь вот указа из Стольного града ждут. Вот про Стольный град еще. Подрядились братья Ждановы с ним воедино, разумеется, проводить лодии от Новой до Стольного Граду, да так, что, мол, аккурат все целы дойдут. А ежели что не цело будет, то возместно будет либо товаром, либо гривнами.

Уж с неделю торг гудит. И еще, вестимо, две недели, и еще две гудеть будет, пока лодии обратно возвратятся. Яшка-плут, твой тёзка, деньгу берет, люди об заклад бьются. Больше дают на то, что не дойдут лодии целыми. А ведь я мыслю, ежели дойдут, то в большом прибытке будут и купцы, с которыми братья рядились, и оне сами. Ведь берут то всего десятину от честной цены товара, а отдавать то полную. Купцам точно не убыток.

На торжище бают, что Ждан самого князя речного за бороду поймал и такую виру с него стребовал. Так-то…

Знакомство с Кощеем (середина августа)

– Лиска! Дурная девка! Бестолковая твоя башка! Корова-то где? Пропала наша Мурочка! Отвязалась кормилица! Ушла в лес травки свежей попробовать… и теперь её косточки серы волки обгладывают!

– Можно подумать, здесь у нас травка завалящая да жухлая. – Анфиса мыла белье в большом корыте, чтоб не разводить в доме грязь, прямо на крыльце, благо дождя не было – Просто лето к концу, мухи злы больно, вот и сбежала наша Мурка в лесок. Там полянка есть недалече, постоянно её туда тянет, скотину королобу!– Анфиса яростно шлёпнула в корыто стирку, словно то была та самая королобая корова.

Кот выгнул спинку усы расчеперил.

– А ты, ленивая девка, о деле думай, а не о брации, не успела от мужа уйти, как заневестилась, ишь! Об узлах и веревке думать надо, а не о мужских портках, когда корову привязывала!

– Ах ты, недомерок мохнатый! – Анфиса подбоченилась, и было тряпку какую в корыте пошарила…

И тут она увидела воочию, почему половина леса кота боится, а другая половина шибко уважает: в один миг тот стал в два раза себя больше, клыки выдвинулись, что сабли, оскал – медведь позавидует! Грозный вопль грянул по ушам, словно обухом, до самых внутренностей пробирая, страх внушая несусветный!

– Мяааааяауууууу-уууаааааяяяуууу, – выводил кот без слов, просто звуком выдирая из подсознания все ужасы поколений перевёртышей.

Потом кот стих немного и словами неприличными приложил. Выдохнул, опять вдохнул.

Анфиса назад плюхнулась и уши ладошками прижала.

Лиска на крыльцо выскочила.

– Анфиска! Яша! Ну что вы опять! То орёте друг на друга, как оглашенные, а вечерком опять до деревни побежите проказить.

– Муууурррочка моя… какая тут деревня?. . Коссточки… – снова запричитал Яша.

– Да успокойся ты, не придумывай напраслину. Первое, у нас тут в лесу чистых волков реже, чем корову встретишь, всё больше перевёртыши. Второе – какие и есть, сытые они сейчас к осени. А третье – твоя Мурёнка, что лось здоровая, так копытом пнет мало и перевёртышу не покажется!

– Да, да, здоровая, там до косточек неделю всей стаей жрать нужно, – прошипела Анфиса и нарвалась на прожигающий взгляд Якова.

– Вот и то меня беспокоит, – переключился на иную печаль Яков, – что корова-то упитанная и молока дает вволю, но бывает, как сглазит кто, – острый взгляд на Анфису, ¬¬– весь день паслась корова, а молоко как сцежено!

– Может и впрямь? Сцеживает кто?

– Кто? Твои братья-разбойники? Да оне, как Лиска в начале, не имеют понятия, с какой стороны к корове подойти! Иль сороки, иль выхухоль? Ладно, ты, Лиска, беги по следу, ищи Мурку. А ты, Фиска, тряпьё домоешь, в хлеву прибери да сыр переверни, чтоб не улежался. А я пойду на печи полежу. Мышей покараулю… успокоили вы меня.

По следу Лиска не побежала вовсе, корова ожидаемо нашлась на полянке в дубовой рощице. И правда, везде трава уж увядает, а тут разнотравье прям! И запах какой! И как Лиска ране ту полянку не приметила?! Как бы и место знакомое, а вот не видала. Вот вволю бы тут поваляться, хорошо бы! Остановилась, принюхиваясь, и вовремя.

Мурка, крадучись, шла по краю полянки Яшиной повадкой, бегло ощипывала травку – щипнет пару раз немного и как лосиха, прыжок в сторону делает. Ага, это от того, что какая-то баба её прогнать пытается!

– А ну пошшшла отсюда! Тварь наглючая! Мало того, что все заклинания мне тут ломаешь, так еще травы целебные жрешь! Уууу, скотина рогатая! – баба та, что гоняла Мурёнку, была не проста вовсе. Высока, волосы рыжие, как кора у старой сосны. Но не перевёртыш точно! Платье на ней черное, длинное, серебром тонким расшито, но такое платье, что всю фигуру видать. Красивое платье, кто ж в таком по лесу ходит? Между тем незнакомая баба годами-то молода, к слову. Опять к корове обратилась.

– Что, волчья сыть, повадилась на мою полянку заветную? И ведь не отвадить тебя никак! Все мои заклинания под твоими копытами трещат! Ладно, ладно тебе, давай почешу за ухом… молочка дашь мне сегодня? Уж больно вкусное у тебя молочко, даже Патрик отметил… а чего бы ему не вкусным быть? На моих-то травках! И не просто же выбираешь, а те, что для красоты, для женской! Быка какого очаровать хочешь, проказница?

Корова флегматично, уже без страха, пощипывала травку и глазом лиловым на бабу посматривала, как на знакомую. Тем временем промеж разговорами рыжая лярва достала из воздуха медный подойник и, примостившись, вприсядку принялась доить корову! Как Лиске хотелось этой бабе в волосья вцепиться! Но ссыкотно это, мало ли чего еще из воздуха та достать сможет?

Бзынь-бзынь, брызгает в подойник молоко, шумно вздыхает Мурка, пережевывая травку, и ничего против такого самоуправства с её выменем не имеет. А та воровка всё приговаривает.

– И чего ты повадилась сюда бегать? Вот опять веревку оборвала! Ээээ… да ты не оборвала, тут, смотри-ка, погрызено… да у тебя, рогатая, зубастые помощники, смотрю, есть! Ловка! А сюда бежишь что? Мухи кусают? А принесу-ка я тебе в следующий раз колокольчик зачарованный, волков отгонит, не то, что мух. Эх, жаль, поздно познакомились с тобою, рогатая. Полянка-то и зимой цветет, зачарована она, и силы тут много, кромка совсем близко. Да кто ж тебя отпустит зимой-то? В лес? А так бы мы с тобой хорошо дружбу вели. У Лесовика что ль спросить, чья такая Буренка ладная?. .

Лиска стояла ни жива, ни мертва. Эко! Это кто ж молодка такая, что подойники из воздуха берёт, как из своего сарая, да волшебные амулеты коровам запросто так развешивает. Ну ладно, не просто так, за молочко. Но на тот амулет, верно, не то, что молока бочками, коров сто купить можно!

И что делать теперь Лиске? Появляться точно не след! Сидеть, притаившись, подумать… с Яшей бы посоветоваться? Корову тут бросить? А что ей сделается при такой-то прихлебательнице?

Лиска бочком, по кромочке, стала обходить полянку, чтоб, значит, незаметно пробраться. Но белый день еще не исчерпал свои сюрпризы.

Из кустов, обтянутая штанами хорошего сукна, торчала мужская задница. Предположительно мужская, уж больно худосочная. Дале среди жёлто-красных листьев угадывались широкие плечи и макушка блестящей лысины. Рядом плащ валялся, тоже хорошего сукна и с большой золотой бляхою.

Мужик прятался и подглядывал за молодкой.

Лиска огляделась. Хоть и не в городе жила, и людей-то много не знала, но про всяких охальников, что баб сильничают, слыхала.

Видно, так шибко потрясение ей было от увиденного ранее, что не подумала она ни о том, откуда в лесу мужик в таких справных портках да сапогах яловых вообще взялся? Ни о том, что той молодке, что подойники достает из ниоткуда и волшебные колокольчики коровам сулит такой фрукт на один зуб.

Ни о чем таком Лиска не подумала, лишь заметила, что напряглись спина и ноги у мужика, как перед прыжком, высунулась над кустами лысая голова…

Камень из пояса достать – одно мгновенье, еще мгновенье заложить его в пращу и отправить прям в затылок этому злыдню.

Злыдень, услыхал, что ли звук пращи раскручиваемой? Повернулся лицом: породистое, носатое, глаза как уголья, черные, зрачки яркие, да темно-серая радужка. Лоб чистый такой, ровный, высокий. И ровно в середину этого лба впечатывается пущенный Лиской камень.

Мужик снопом в кусты повалился.

Лиска осмотрелась – на поляне никого уже не было. Баба исчезла вместе с приворованным молоком. А Муренка, ломая кусты и деревца, напролом мчалась к дому. Мужик оказался тяжелый – страсть. Тащили его всем миром, даже мышь помогала. Кот важно шествовал впереди, выбирая дорожку поглаже, а Лиска с Анфисой в человеческом обличье волокли болезного волоком на его же плаще.

– Хороший плащ, крепкий! – Анфиса сдунула с лица прядь волос.

– Да, и сапоги ладные, полпуда, наверно, весят. Подковки вон железные…

– Лучше бы лоб у него был железный, – фыркнул Яша, – глядишь бы сам с нашего леса убрался, и не тащили бы его сейчас!

– А зачем его вообще куда-то тащить? Пусть бы себе валялся, где брошен!

– Лиска! Что за дурь тебе в голову пришла?! Мужик справный! Городской! Как бы не из самой столицы! А если еще по делу, какому воеводскому? Искать будут! А ночи-то холодные, окочурится враз! А тебя, дурру в каталажку запрут! Так что тащи и не разглагольствуй! Вот пенечек тут, полегче давай. – И как жеж, эк тебя угораздило, Кощеюшка? Чтоб тебя, почитай бессмертного, девка камнем в лоб чуть ли не насмерть уложила?

Воструха заботливо поправила лоскутное одеялко, коим ноги кощея обернуты были. Ступни по щиколотку покоились в большом медном тазу, из которого шёл пар, а к голове Кощей прикладывал приличный такой кусок льда, завернутый в полотенце.

Сегодня на заимке у Мороза оказались гости, нежданные, но желанные: Кощей, пострадавший от камня, умелой рукой пущенного. Леший, что помог Кощею добраться. Морена, как без неё, жена все-таки. Ягая, или Марья Моревна, но кто ж о том помнит, как там её зовут, морскую королевну? Только Кромешники, для остальных она Ягая. В уголочке, обложившись подушками Фейри, она всегда по осени гостить приноровилась, каждый год в это время. Ну, еще на Купалу, как все. Домочадцы: то Мороз, как хозяин в своём кресле любимом. Вострухи, старшая – сухопарая баба, на вид лет сорока пяти, и младший – кудрявый, лопоухий, толстенький, как паренёк-переросток. И домовой с домовушкой.

Отвечеряли кашей с солеными огурчиками да свежим хлебом. Воструха поставила на стол самовар, новая выдумка людская, но хорошая, особенно с теми травками, что Юки-онна присылает, чаем называются травки. Плошка с медком, да кренделя румяные.

Дверь, что вела в горенку, приоткрылась. в щель Просунулась вихрастая голова парнишки лет восьми.

– Здоровьичка вам! – От души пожелал малец, – дедка! Я скотину накормил, книги в шкапы убрал, грязными рукам не лапал! Побегу я? А то мамка беспокоиться будет.

– Беги, милый, беги. Мамке скажи, завтра дядька дров привезет, хороших, березовых. Как-нибудь распилите. Домовой поможет.

– Благодарствую, деда Мороз! Я тебе блинов гречишных принесу, как мамка спечет!

– Малой, я там тормосок тебе собрала, кренделей да медку немного, беги, не благодарствуй! – подсуетилась домовушка.

Парнишка быстро накинул тулупчик, нахлобучил пушистую шапку, поклонился всем разом и за дверь выскочил.

– Хранитель будущий? – кивнула на дверь Ягая.

– Он самый, – довольно улыбнулся в усы Мороз.

– Не с вами живет?

– Нет, с мамкой, в Лисовино. Хороший парнишка, добрый, два лета назад к нам забрёл, так и бегает, учится потихоньку всему, что надобно, по хозяйству помогает. Матушку свою любит и бережёт.

– А мамка-то, что говорит, про то, что парень с кромешниками знается? – это уже Фейри. Не верила она в добрососедское отношение людей к кромешникам. Всё не забудет, как на её земле костры пылали… да и что толку переубеждать? У каждого своя правда.

– Да что говорит, Спаси тебя бог, говорит, Мороз Иванович, тебя и сродственников твоих, и домочадцев. Если бы не вы, сгинули бы мы с сыночком, как есть…

Стало тихо, только дрова в малой печи потрескивали. Морена закуталась в шаль и снова спросила.

– Так как же случилось, сердешный мой, что ты у этих девок блохастых в тереме оказался? Да еще раздетый до исподнего? Может, таишь-таки что? Ты откройся, не таись, лиха не будет.

Все посмотрели на коварный прищур Морены и дружно усомнились по поводу лиха, которого якобы не будет.

– Ну что ты, жена моя, я тут полянку нашёл случайно, – Кощей потупился, все-таки сложно откровенно врать, когда трое из семи присутствующих ложь сразу чуют, и продолжил, – так вот, значит, решил я ту полянку осмотреть, да исследовать. Уж больно интересные переплетения силы природной на той полянке! Будто общая сторона у неё с кромкой, да не только. Идут там естественные природные потоки силы, причём силы водяной, а там суша везде, а потоки точно…

– Это на карачках что ли ты её, полянку, исследовал? Все штаны в траве вымазал! – Ноздри Морены затрепетали зловеще так.

– Э? На карачках?– Натурально удивился сбитый с мысли Кощей, – это, наверное, когда они меня, беспамятного, волоком волокли!

– Ага. Мордой вниз. Штаны спереди перепачканы!

– А я не помню! – выкрутился Кощей, – и знать не знаю, как они меня тащили! Дотащили и славно! Если бы там бросили, неизвестно что было бы!

– Вот, милок, ты давай об том сказывай. Как ты от простого камня отключился. Да чем бы тебе вредно на земле поваляться было, бессмертному? И на кой ляд тебе понадобилось силовые потоки налаживать, – Ягая кивнула на таз с кипятком.

– Ты, Моревна, опять в бабку Ягу поиграть решила. В зеркало посмотрись и говори нормально, – Кощей поморщился, – а не как с добрым молодцем.

Марья Моревна фыркнула, огладила на груди шёлк платья, вишнёвый, как спелый сок ягоды. И грудь под этим шёлком, надо сказать, смотрелась как те самые вишни, наливные да упругие. Специально ведь старая Морену дразнит!

– Так вот. Как говорил я, на том месте потоки сил разных пересекаются и завихрения дают. А эта оборотица шальная тоже малую силу, но имеет. И камень на Шуйце у омута, вероятно, подобрала. И когда эта воительница засветила мне этим камнем в лоб, я видел, как искрили потоки в замыкании, пока камень летел. А когда в мой лоб впечатался, то и мои потоки силы замкнулись!

– Значит, – Морена улыбнулась ласково-приласково, – это значит, что, как и зачем ты там на четвереньках рыскал, ты не помнишь? А как камень в лоб летел, помнишь?!

– Морена, акастись. У тебя глаза красным светиться начинают! Вообще, давно это у тебя? С глазами? – Полюбопытствовал Мороз.

– Да вот как за этого кобеля гулящего замуж вышла, так и началось…

– Силовые потоки переплелись у нас после клятвы, – пояснил Кощей.

– Успокойся, дура. Тебя он там высматривал, – выдала разом колдуна Воструха старшая.

– Да следил он за тобой, прознал, что ты на заветную полянку зачастила, а зеркало там не берет. Он уж и в свое глядел, и у Ягой глядел, и у Мороза в блюдце глядел! – Слова из Вострухи сыпались, как из мешка горох. – И Лесовика-лешего просил подглядеть, с кем ты там милуешься. Лесовик сказал, что нет и не пахнет там срамом, а он, Кощей не поверил и пошёл выслеживать тебя. А у Лиски-оборотицы, что на выселке от перевёртышей живет, корова удрала на ту полянку, корова тоже не дурная, знает, где травка на вес золота. Вот откуда у перевёртышей корова? А Лиска за коровой побежала, а там Морена её доила втихаря, корову-то, значит, Лискину. А Кощей караулил, когда Моревны полюбовник, которого нет, придет. А Лиска подумала, что наш-то на бабью волю и честь покушается, и запустила ему камнем из пращи, но тот услыхал да повернулся и получил в лоб. Вот. – Воструха выдохся и сел на лавку.

– Ах, вот почему ты, подруга закадычная, спрашивала, отчего Кощеюшка чуть было не скопытился, а не то, что он в том месте позабыл! Знала всё наперёд!

Ягая пожала плечами.

– Так-то в любом раскладе поважнее будет.

– И мне не сказала! Коза ты, драная! А не подруга!

– И ему, заметь, не сказала, – улыбнулась одними уголками губ Ягая, – хорошо иногда сердце потревожить, особенно понапрасну. Вспоминаешь, что любишь крепко…

В усадьбе у Мороза уж давно улеглись страсти. Кромешники осуждали дела насущные, попивали чаёк, кренделями прикусывая. Морена хлопотала вокруг супруга болезного. А на выселках, в тереме у Лиски еще не успокоились…

– Так кто ж то был тот мужчина, золовушка?

Анфиса, распаренная после бани, с наспех заплетенной косой, шумно тянула свой взвар из блюдечка, Лиска на свою чарку смотрела, словно муху в ней увидала.

– Без понятия. Чудной, какой день сегодня. И баба та на полянке не проста.

– Как и сама полянка, – весомо добавил кот. – Сам лесной хозяин прискакал на зайце здоровущем. А этот колдун, как очнулся, не на красных девок стал пялиться, а на мою скромную особу вниманье обратил…

– Да уж, ласкал и наглаживал тут тебя, как родного! А Лесной хозяин уважительно с ним так и просто, как знают друг друга тыщщу лет! Это где видано, чтоб Лесной хозяин сам к простым перевёртышам в гости пришёл?

– Может, там видали, где в гостях кто-то повесомее обычного лешака бывает?

– Яша! Ты на что тут намекаешь? Говори, как есть! Знаешь его, кого я чуть было не умертвила сегодня?

– Нууу, если я думаю правильно, умертвить его не просто, а говорить мне пока не хочется… пойду-ка я к своей старухе сбегаю, проведаю, поговорю с ней. А то всё та одна да одна… жалко. Да, Лиска, она тебе новый сарафан пошить хотела, да рубаху вышитую тонкого полотна отдать. Надо навестить. А ты сходи на то место, сметанку забери да сарафан с рубахой. Не мне ж тащить-то…

Дом Ювелира (конец августа)

Огюст Увельский отдельного жилья на имел, не считал надобным. Двух комнат на втором жилье, так называют тут, на Роси этажи домов, то есть теремов, ему вполне хватало. Одна комната была, по мнению, хозяина кабинетом, а, по мнению его личного слуги, Агея – свинарником, бедламом и свалкой всякого барахла. Какое барахло! Помилуйте! Это старинное оружие, книги, занятные инструменты для опытов и прочие вещицы, порой неизвестного назначения, которые Огюст собирал по всему свету. Хранил. Иногда перебирал и любовался, придумывал назначение или историю каждому предмету, иногда и не одну…

Батюшка говорил, что такая странная страсть к стяжательству – это наследственное, кровь сказывается. И, что удивительно, мол, что так слабо это стяжательство выражается. Ведь кровь драконов сильна, и сколь ни мешалась бы она с человеческой иль еще какой иной, всё равно сильнее будет.

А у Огюста драконья кровь и по матушкиному, и по батюшкиному роду присутствует. Матушка даже беспокоилась, что он, Огюст, вдруг оборачиваться станет. Нет, не стал. Давно уж время того возраста прошло, когда истинная ипостась себя проявляет.

А вот сестрица. Та, да, еще может родителей «порадовать», потому и отказывали родители всем женихам, которые уж не первый год пороги обивали. Мало ли что…

Сами-то они сочетались браком из чувств истинных, которые до сей поры были видны любому, кто был вхож в их дом.

Отец родом был из местных. Его дальний родственник, прапрапра…дед, еще триста лет назад в этих краях обосновался, а полтора века назад нашёл себе жену – драконицу чистокровную. Вот по сию пору живут и здравствуют на западной границе Лукоморья, в горах. В первозданном, истинном облике своем, драконьем.

Огюст даже встречался с ними. Первый раз ещё, когда еще мальцом был. Прапрапра…дед понравился ему очень.

Потомок деду тоже понравился. Дед чешуи свои подарил на доспех. Доспех, к слову, вышел просто сказочный! Легкий, гибкий, прочный! А как замечательно по нему серебряная вязь кружевом легла! Загляденье!

Жена же прапрапра-родственника в человеческом облике, на взгляд Огюста, была страшна, как смертный грех: желтолица, узкоглаза, с маленьким носиком кнопкой и ярко алыми губами. Но была добра, приветлива, и отрок привыкся к странной внешности прадедовой жены. Та научила дальнего родственника плавать, как рыба, владеть своим духом и играть в шах-мат. Как ни странно, с ней Огюст виделся даже чаще, чем с прапрапра…дедом.

Давным-давно родился у Земистокольза сын от человеческой женщины, и пошёл от него род. Разветвилось древо, прапрапра…дед всех своих потомков знал и помнил. Вот дали боги память! Хоть и не могли похвастаться они, потомки, плодовитостью, но вот за столько- то лет тоже славно прибыло!

И так случилось, что уж родная бабка Огюста Ярослава вышла замуж за потомка другой драконьей ветви, западной, потомка родного брата Земистокольза. А единственный сын от этого брака в том же роду невесту нашёл. Родства они были весьма и весьма дальнего, но, как сказали знающие колдуны, при таком раскладе кровь может проснуться запросто!

Будучи мальцом ещё, часто мечтал Огюст, что вот проснется кровь, расправит он крылья… и полетит…

Но чуда не случилось, кровь не проснулась. А жена пра…дедова, Мана, отсмеявшись вволю, рассказала, как не просто всё, как многие из рода уходили к людям и проживали жизнь обычного человека, потому что потерю любимого дракон пережить не может. Как горько смотреть, как стараются и умирают твои дети, потом внуки… как сложно жить и прятаться от людей в своей истинной ипостаси, а человеческая жизнь уже непонятна и непривлекательна…

А крылья? Что за ерунда? Если нет своих, можно же сладить запросто!

Долго, почти четыре года трудился, Огюст над своей придумкой, стал ещё прилежнее учиться, искать новые знания. И сумел сделать-таки. Ну не совсем крылья, а что-то вроде воздушного змея, который мальцы запускают по ветру.

Опробовал. Рад был безумно, как подхватывает тебя ветер и проносишься ты над горами и долами. Сам, а не на спине прапрапра...дедовой! И тут, к слову сказать, родоначальник-то совсем не прочь был на спине своей покатать, даже в радость ему было, аккурат приспособления имелись для этого и что-то вроде сбруи. Как рассказывал древний дракон, напоминало ему это о годах славных, о битвах великих и малых, о друзьях верных, трёх богатырях.

Потом сколько еще придумок было, простых и сложных, полезных и не очень…

Но вместе с юностью ушла страсть к придумкам. Вместе с молодостью тяга к путешествиям померкла. К зрелым годам потомственный ювелир Огюст Увельский остепенился, на радость родителям делом семейным занялся. Но острый ум его, жажда сотворить, узнать или хотя бы прикоснуться к чему-то новому никуда не делась. Мастерил неутомимый изобретатель необычные украшения из необычных материалов. А еще новое увлечение – механизмы всякие и придумки.

Вот дом его был просто напичкан разными штуками и приспособлениями: например, рядом со спальней была специальная комната для принятия процедур водных, куда сама собой вода подавалась. Сама-то придумка не нова была – по крепости да по посаду, в усадьбе Ольсеновой, везде водный провод проведен был. Хочешь, мастырь трубы и будет тебе водичка бежать прям с Полисти. Вода подавалась сама собой не только в комнату рядом со спальней, но и в кухню, и в мастерскую, ив кузню даже, только бери да качай палку, и враз польётся.

Но в спальню качать было не надо, только крантик повернуть. И не только обычная вода, но ещё и согретая уже. Правильно уложенные трубы проходили как раз за печью, что была в мастерской и топилась чуть ли не сутками. Так чего добру пропадать? Воевода углядел и попросил себе тоже такую штуку соорудить.

Из кабинета, того самого, который Агей называл свинарником и хламовником, можно было слышать, что говорят из мастерской, и самому говорить через специальное устройство. Агею, кстати, сия придумка весьма нравилась: не надо бегать по лестницам, передавая поручения хозяина. Хозяин сам всё скажет.

Кофе… мужчина потянулся, наклонился к маленькой чашке, вдыхая аромат, да его вкус божественный. Кофе в Россь завозили мало, популярностью он здесь не пользовался, но так уж вышло, привязался Огюст к этому напитку. Ещё раз сладко потянувшись, хозяин ювелирной мастерской начал планировать свой день, прихлебывая маленькими глоточками кофе. Точнее, корректировать планы. И интересно, как там поживает новый знакомый, любитель игры в шах-мат? Увидеться как бы с ним. Хороший парень.

Увельский даже не подозревал, как близок был к своей задумке. Тот самый хороший парень Ждан шёл себе по Новой, припоминая, где находится мастерская недавнего знакомца.

Сегодня спозаранку в крепость приехали, с купцами по рукам ударили, расчёт получили. Братья пошли по торгу погулять да прикупить чего, а Ждан, на дела личные сославшись, направился прямиком к Даяну, без него, чай, до дому доберутся.

Постучав цепным молоточком в калитку, открыл на этот раз не хозяин, а парень, что давяча в зале сидел. Повёл в горницу, обождать велел.

Огюст спустился с лестницы шумно, обнял крепко.

– Как же я тебе рад, дружище! Пойдем, Алексейка! Подай нам самовар да расстегаев с рыбкой! Или медовухи выпьешь? А то смотри, у меня есть чай заморский. Это, брат, повкуснее взвара будет.

– Да знаю я и черный пивал, и белый, что цветами пахнет. Чай, оно самое-то будет.

Кабинет и на этот раз не удивил чистотой и порядком.

– Знаешь, вот не люблю, когда в моих вещах копаются, перекладывают. Не найти потом ничего. Я вот сейчас уголочек нам освобожу. Так это сюда… а это мы сюда запихнём…

– Даян, а что это за флажки? Похожи на те, что на кораблях в море знаки подают!

– А ты с этим знаком? С кораблями да морем?

– Скажу так, доводилось. Даже вот не поверишь, азбуку эту греческую знаю!

Ждан взял по флажку в каждую руку, встал ровнёхонько, одну руку согнув в локте, к груди приложил, другую кверху поднял.

– Гляди-ка, это буква «я» верно? А вот так, – загнул руки с флажками в другую конструкцию, – стало быть, «веди».

– Верно! Ловко ты с ними управляешься!

– Да это так, больше баловство. Мы с братьями на зачатках этой азбуки целую систему знаков придумали, чтоб не буквами, а целыми словами обозначать, ну и буквы тоже. Там дюже много получилось, больше двух сотен фигур, но зато быстро и понятно, не надо каждое слово по буквам выкаблучивать.

– Для чего вам это?

– Первое – мы охотники, в лесу кричать не будешь, знак подать вернее. А второе, ты уж понял, наверное, служим мы державе своей, да царю батюшке, рубеж сторожим. Место здесь приграничное, не спокойное, а завидев ворога, на всю ивановскую глотку драть не будешь.

– Ну и как? Удобно? Помогает?

Даян с интересом смотрел. Даже с азартом.

Гость плечами пожал.

– Не всегда. То видать плохо, то деревья мешают…

– А вот как думаешь, если взять трубу смотровую… вот гляди-ка, – мастер расстелил на столе большой лист пергамента, предварительно смахнув со стола всё на пол. Нет, не перевёртыши у него в роду были – кикиморы.

– Вот глянь, если вот так, на возвышение поставить… а вот тут тоже и так дальше, и смотровую трубу каждому… только вот всё едино: иль высоко очень строить, иль… лес. Деревья мешать будут.

– Деревья – да. Но тут просто поправить можно. Поставить эти башни по реке!

– По реке?! А ведь верно! Как я сам не додумался! Дружище! Ты гениален! Как сказал великий мудрец: всё гениальное просто! Зато я, смотри, какую придумал штуку!

Даян развернул следующий чертёж.

– Вот эти фигуры будет лепить не человек, а вот эта палка с перекладинами, а приводиться в движение она будет толстыми верёвками…

– Знатно! Только глянь сюда, зачем сложно так? Можно и проще, вот!

– Не, не пойдет, тогда вот эта фигура не сложится…

Дальше пошли разговоры сугубо мужские и изобретательские. Алексейка и самовар уж заводил дважды, и под дверью скулил, что, мол, ночь на дворе, все честные люди уж спят давно, только на увлеченных товарищей это действия не возымело.

Под утро только разошлись они, и то ненадолго. Гость – в малую светлицу, хозяин к себе, почивать. Но даже во сне новое изобретение покоя не давало, у Ждана оно приветливо махало ему штангами и семафорило, что ждет его Анфиса. А у Даяна ломалось всю дорогу, падало и даже норовило удрать.

Монашеский ужин (конец августа

Покушать, а правильнее сказать, почревоугодничать, брат Юрий любил. Ну, грешен человек, куда без этого. А брат Юрий прежде всего человеком был. Правда, стеснялся этого очень! Мало ль, что не один он такой, мало ль, кто как грешен. Вон епископ Рейский, что приезжал намедни, за какой надобностью приезжал, осталось так и не понятым. Но кровать, хорошую, кстати, кровать – еще предыдущему настоятелю служила, его преосвященство поломал знатно. Вместе с той гулящей бабой, что с собой приволок, сраму не зная! Как бы эта баба постель ему стелет, палаты метет. Послушница как бы. У этой послушницы три смертных греха из семи крупными буквицами по лбу написаны! Блуд, чревоугодие и лень. И пищу епископ принимал весьма не скромную, не таясь вовсе. Но брат Юрий сейчас был простым настоятелем, а стремился куда выше, потому держался скромно, носил суровую власяницу и с женским полом даже словом не молвился, и публично всегда держал строгий пост, Другое дело – под власяницей две шёлковые рубашки надеты. По вторникам, после молитвы вечерней, захаживал к одной вдовушке, а ужин ему всегда в личные покои подавал личный повар-монах, немой от рождения. Ужинал сегодня его преподобие жареным в масле фазаном, артишоками, начиненными паштетом из печени гусиной, с орехами, а ещё карасями в сметане. И для легкости пищеварения запивал всё это красным сорельским вином. Дверь закрыта на щеколду крепкую, братья после вечерней трапезы разошлись по кельям, а кто не разошёлся, всё равно в покои настоятеля не проникнет. Как хорошо жить-то! Брат Юрий наколол артишок на вилочку двузубую, полюбовался, глаза прикрыл, предвкушая наслаждение гастрономическое… Не то, что грохот, но хлопок, весьма слышимый, заставил вздрогнуть и глаза открыть. Потом и вовсе выпучить. Посреди комнаты образовалось серое облачко. Из облачка вывалился брат Флавий. Артишок упал с вилки. Облачко развеялось. Брат Флавий нет. Вид, надо сказать, он имел самый затерханный: ряса местами порвана и в земле запачкана, в полосах смола и иголки еловые торчат, в ворот двумя руками вцепился и бормочет что-то. Настоятель поперхнулся, прокашлялся и задал самый насущный вопрос для обоих присутствующих: – Ты как сюда попал? – Как я сюда попал?! Эхом отозвался брат Флавий, оглядываясь по сторонам. – Слава Творцу, ваше преподобие, не иначе вашей святостью и безгрешием, – брат Флавий неуверенно покосился на остатки трапезы, но продолжил. – Вашим ореолом, молитвами и властью вашей, спасся я, грешник, от геенны огненной и от съедения. – Постой, – преподобие аж головой потряс, чтобы лишнее вытрясти и вообще в себя прийти, – Какая святость? Какой ореол? – брат Юрий поднял взор кверху. Мало ли? – Давай, выпей, вино неплохое. Вот, ножку держи, ешь. Нет, сначала рассказывай. – Да насилу вырвался я от той ведьмы, и от сатаны – её покровителя, и от оборотней, что сожрать меня хотели! Вашими молитвами, ваше преподобие, святостью вашей… – Так, выпей еще вина и по порядку. Отправился ты в Лукоморье? Так? Так. Пошел проследить за той девкой? Ага, киваешь. Значит, пока всё правильно. Добрался до места нужного. Ага, опять киваешь. А дальше-то что было? И как ты оказался за триста верст, да еще в закрытой комнате, откуда я тебя самолично проводил и благословил на дело праведное неделю назад? – Сейчас, преподобный брат Юрий, – монах жадно в два глотка осушил кубок, – сейчас всё расскажу. По опорядку. Место, терем её, ведьмы проклятущей я легко нашёл. Тайны большой нету. И люди-то ведьмой её не считают. Но там ещё почище дело. Говорят люди, что в тех краях земли оборотней, или по-ихнему перевёртышей. И живут так эти твари вольно, никто зла им не чинит. Оброк в казну, как и все платят, не чинясь, что в шкурах звериных бегают. Думал я, брат Юрий, что брехня это… но нет… Нашел я, значит, без труда дом той ведьмы, притаился недалече, наблюдаю. А чтоб поближе наблюдать, да самому неприметным быть, обрядился я в копну сена небольшую и стою себе на опушке. Тут смотрю, идет мужик, здоровый такой, косматый, как лошадь в телегу впрягся, только без хомута. Оглобли, значит, ручищами держит и не хуже тяжеловоза эту телегу прет. А на телеге-то и бочонки с медом, и короба с ягодой, и туески. Не углядел и не унюхал с чем. Даже окорок кабаний лежал! Это, значит, оброк ведьме притащили. Ну, ну, думаю, вот оно как! Поглядим дальше… Тут ворота растворились. Выходят две девки – одна рыжая, другая черная и кот черный с ними. Кот-то на столб у калитки прыгнул, а девки-то к тому мужику кинулись и ну обниматься, бесстыжие! С мужиком-то! Говорят, какой он распрекрасный, Михайло Потапыч, да как славно, что туеса с воском он привез! И как, им, девкам, благодарить его теперь? А тот знай себе, улыбается да хитро поглядывает. И говорит, мол, пускай ему та, на рыжую показывает, поцелуй подарит! Вот бесстыжие! Мол, черная-то мужняя жена пока, а как будет свободной, молодкой, так и от неё, мол, поцелуй стребует! А кот, тот, паршивый, сидит и всё на меня смотрит в упор, понимаешь! Ведьмы да оборотни меня видеть не могли и чуять не могли тоже, вон на мне сколько оберегов понавешано. А это исчадие ада, кошак, почуял, видать. Ну, не успели они, значит, урядиться о поцелуях да прочем бесстыдстве, как вдруг, откуда ни возьмись, подскакивает к тому мужику баба. Дородная такая, да с мутовкою в руках. А мутовка та, что твой посох, владыка. И давай орать на него, на мужика, что такой он разэтакий старый кобель, мол, мало ему с родной женой по полянкам и по лесу бегать, надо еще … Я ещё подумал тогда, мельком, чего это они по полянам да по лесу носятся, а не на перине любятся? – Чего надо, я уж не услыхал, потому что этот кот взвился аки василиск, заорал дурниной, да как прыгнет! В мою сторону. А мужик, как услыхал тот вопль, аж присел. И баба та тоже присела. А девки вообще уши позатыкали и визжат. Ну вот, кот прыгнул, да не рассчитал или мужик некстати ему под ноги кинулся, под лапы. Взвыл кот пуще прежнего. Гляжу я: батюшки! Мужик на глазах в медведя обращается! И на меня несется! А кот у него на загривке сидит, вцепившись в шкуру, и орет! Как я добежал до той елки да взбираться по ней стал, сам уж не помню. Только глянул вниз, а там тот оборотень за мной лезет – глаза выпучены, пасть оскалена, а внизу кот орет. Я, брат Юрий, себя не помня, на самую маковку и влез! А она, ёлка-то, крениться начала! А снизу-то оборотень лезет! Ну, думаю, ёлка-то плавно кренится, авось не расшибусь, а оборотень-то точно сожрёт! Стал, значит, раскачиваться потихоньку и как поближе к земле склонился, спрыгнул. Да прям ему в лапы. – Кому? Коту? – Если бы! Но это порождение мрака там тоже было. Поднимаюсь я с земли, а рядом поднимается он. Сатана! Высоченный! Глаза красным светом горят! Рогов правда нет и череп лысый, но в разном виде может сатана являться! Плащ на нем темно-красный, а камзол да штаны черные из тонко выделанной кожи, человечьей, наверное. Как бархатные глядятся. За поясом кинжал, рукоять да ножны самоцветами усыпаны, богато! А еще вокруг него дым клубится, и эта черная тварь тут же у ног вьётся и подвывает! «Это что это, мужеложенец немытый, ты тут делаешь?» – это он мне, Сатана. А я ему оберег под нос, и говорю: «Изыди, нечистый, словом Творца тебя заклинаю…». А он мне в ответ: «Святости мало у тебя, мздоимец, меня заклинать! Сейчас я тебя… а ну, отправляйся откуда пришёл!» И тут заклубился вокруг меня серый дым, брат Юрий, думаю, все, смертный час мой настал! Стал я тебя вспоминать да звать. И, о чудо! Стою перед тобой! Дай, брат Юрий, облобызаю край одежды твоей!

Кощей в гостях у Якова (конец августа)

По случаю гостей Лиска накрыла стол белой скатертью, выставила угощенье: блины гречишные, медок, варенье ягодное, творог, сметанку, яблоки моченые, сладкие, молоко в печи топленое. Так приятно хозяйственностью своей хвалиться, оказывается! А гости угощенье пробуют да хозяйку нахваливают. Вкушают аккуратно, неторопливо, На гостя нового косятся. Может, кому и знаком был тот высокий лысый мужчина, которого Лиска на полянке чуть не зашибла, но не Лиске. А может остальные тоже чувствовали, что силой не малой от того мужика веет. Колдун? А может чистой воды кромешник? Любопытно-то как! И чего пожаловал? Сам-то сказал, что очень ему разумный кот понравился, и даже что хотел он тому коту предложить, к нему, колдуну, в царство переехать. Ишь ты! Значит, не последний человек он в том царстве? Если говорит «ко мне» так уверенно? Вот Лиска бы сказала: к нам, в лес или к нам в Лукоморье. Усадили дорогого гостя во главе стола. Сидит, Якова наглаживает, а тот сомлел совсем, развалился на коленях у него, не знает уже, какой бок подставить… Михайло Потапыч с женою помирился. Тише воды, ниже травы, рядышком с ней сидит. Далее после Натальи Михалны, Анфиса уселась, напротив Лиска, поближе к кути, чтоб на стол что подать. И вообще положено хозяйке ближе к печи. Потапыч наручи поправил, а то с этими поскакушками рубаха вылезла, рукава болтаются, того и гляди со стола что зацепят. Ремешок на челе приладил ровно, пригладил усы. Ну вот, теперь можно и сказывать: – Попался, попался, – Кощей, не стесняясь, тщательно облизал ложку с медом под одобрительным взором Якова. – А вот вы не имеете беспокойства, господа хорошие, что некий проходимей подле девичьего терема что-то вынюхивает? Девки-то одни в доме, как бы тот мерзавец худого чего не измышлял? «Хорошие господа» переглянулись между собой и заговорили все разом: – Да что ты, батюшка Кощей, говоришь такое! Даже бабка моя не помнит непотребств этаких! – всплеснула руками Наталья Михална. – Да и двери даже не запираем, нету у нас воровства… – растерянно произнесла Лиска. – Баб и девок у нас уважают. Бабу аль девку обидеть – достоинство растерять… – степенно пояснил Михайло Потапыч. – Причем, достоинство растерять в прямом смысле. Скопцом остаться. Не успеешь мотню расправить, она уже в звериной шкуре и зубками клац-клац!– важно пояснил кот. – А те монахи, шлынды, которые, известно дело, злыдни писюкатые, по-доброму, то к бабе-то им нельзя, а вот срамно подглядывать – запросто. Было дело на городище таких за подгядыванием в бане ловили. И били. – Тююю! К тем бабам-волочайкам только дуралеи ходят, не местные. Местные все знают, что кикиморы так морочат. Прикинуться девкой красной, лишь бы мужика на перину утащить, срамную сущность свою потешить. – Да что там, против породы не попрёшь. Я про кикимор. Хоть не топят сейчас, и то ладно. А так-то воочию бы увидеть морду того сластолюбца, который лег на перину с бабой, а очутился с кикиморой зеленоволосой! Хотя любят, говорят, они жарко! – Где говорят? – Неее, зеленоволосых-то мало совсем сейчас, все чернявенькие… – А ты, Михайло Потапыч, муж мой верный, откуда сие знаешь? – Как откуда? Оне же с непокрытой головой ходят, и косы не плетут почти. Так, ленты в волосы вплетают. – Я про то, милый мой, где это ты с ними, кикиморами, видаешься так часто? – Ой, Наталья, перед опчеством-то меня не позорь! Некоторые болотницы, стыда и совести не ведая, вообще вдоль дорог шатаются с лукошками, как бы по грибы собравши. А то как бы ножку натерла, хромает… подвези, добрый человек… ага, подвези. Там на телеге она тебя и оседлает. Но больше они по кабакам да трактирам, как девки гулящие отираются. Наталья Михална открыла и опять закрыла рот, благоразумно рассудив, что с потенциально гулящим мужем, в гостях разбираться неприлично. Анфиса, пользуясь случаем, решила распознать побольше про кикимор. Тема в присутствии женского полу не обсуждаемая, но очень от того любопытная. – А скажи, Потапыч, отчего местные мужики так кикимор шугаются? Коли оне такие ласковые? Потапыч поперхнулся, покраснел, сидит слова не вымолвить. Ответил всезнающий кот: – От того, Анфиса, что уж больно горячи оне да выносливы. Заездят любого мужика, пока не ухайдокают напрочь, не успокоятся. Да это еще полбеды. Липучие оне, что смола. Прицепится, будет ходить, в глаза заглядывать…да на перину тащить или просто в кусты. Во-вторых, не все шугаются. Слыхал, что некоторые и замуж за человеков выходят, и живут среди людей. Они же кикиморы могут такую красоту на себя навести, людская девка позавидует. За мужем чинно живут, не гуляют, но в дому у них вечно не прибрано, да порядка нет. Домовой наш жаловался: вроде и приберет дома хозяйка, а тут же опять напортачит. Радом и соль, и репку поставит, да еще и шитьё сбоку. Он пожил по молодости с такой. Потом они лавку в городе купили, съехали. Домовой всю припрятанную медовуху вылакал на радостях и кота валерианой угощал. Неделю гудели. Яша резко примолк под строгим взглядом Натальи Михалны. Пауза затягивалась. Выворачивать разговор взялся Кощей: – Вот так, Лисавета, шел я тем временем к вам с гостинцем. Отблагодарить, что не бросили меня там, на поляне, да ещё за молоко вкусное. Очень оно нам по нраву пришлось. И что, никто не додумался никто раньше на таких полянках коров пасти? Но речь не о том. Опять я с пятого на десятое сбился. Выхожу как раз с неведомой дорожки на Явь. По сторонам-то осмотрелся, но нет чтобы дурню вверх глянуть… этот идиот, как раз на меня и шмякнулся. Яшу вот чуть не зашиб и то ли головой ударился, толи мест наших, да реалий не знает вовсе. В общем, начал шипеть да плеваться, мол, порождения тьмы. Это про кота. А самое главное, обо мне, Диявол, говорит, Сатана! Польстил однако. Куда уж мне до владыки Нижнего царства, да и не выходит он на Явь уж более тысячи лет, но я опять отвлёкся. Этот нечестивый монах, с позволения сказать, за амулеты свои хватается, обрежный крест творит, а что толку, если свою силу и веру он вложить туда не может… так-то обрежный крест и я начертить могу. – А почему не может силу вложить? – Потому, дорогая Анфиса, что сила она иль отродясь дается или можно научиться черпать её и внутри себя и вовне, но для этого, первое – вера нужна твердая, второе – себя в узде держать, отказывать себе в чем-то, в соблазнах всяких. Чем больше соблазн, чем боле сил тратится, чтоб устоять, чем больше сил прибывает. – А ты в чем себе отказываешь? – полюбопытствовала Лисавета. – Я? – Кощей удивлённо поднял бровь. – Да ты же человек? Чистокровный? – Я первое – это колдун. Ту каплю силы, которая в каждом человеке есть, я развил сам. Ну, может, у меня чуть больше была. Научным подходом, медитациями и прочим старанием. Первые сто лет вообще в черном теле себя держал, – гость улыбнулся слегка и Яше брюшко погладил, – теперь ничего, хотя до сих пор определенные табу и обеты есть. Ну да это совсем неинтересно. Интересно было еще как. И не только Лиске, а всем присутствующим. Может, кроме кота. Но какой колдун в здравом уме и трезвой памяти будет про обеты и табу свои рассказывать? Ведь это верно то, что силу его держит? Или даёт? А вот любопытно, можно ли научиться тому, ведь сказал колдун, что в каждом искра та есть? Нет, отказываться от многого Лиска была не согласна. Разве что чуть-чуть. Малость самую. Смерч там вызвать или грозу страшную. Или хотя бы бочонки те делать легкими, словно перышки, чтоб невесомыми в погреб отволакивать, а не корячиться на пару с Анфисой. Колдун тем временем посмотрел хитро, бровь приподнял, словно мысли увидал воочию, и ловко так, откуда ни возьмись, торбу, расшитую бисером, достал. И из торбы гостинцы обещанные. – Вот вам, чаровной светец, в ларь его положи, и хоть мясо там, хоть пироги, год пролежат, не пропадет. А это вот, – Кощей положил на стол три золотые монеты, – это от жены моей за молоко по ведерку в день брать будет утрешнего. Если мало будет молока, купи ещё одну корову, ты не одна теперь, потихоньку справишься. Да если и не мало, всё едино купи. Чую я, что на то молоко много охотников найдется. И не только в Медном царстве. – Справится, – подтвердил Яша и выразительно так на Анфису посмотрел. Потом на Лиску. – А пасите своих коров, как раз на той полянке. Морена поколдовала там немножко, она, полянка, и зимой, и летом зелена будет, и молоко с той травки здорово полезно! – А еще в печке молоко перетопить…лепо будет, – девушка аж глаза прижмурила. – Можно и в печке, мне понравилось! Дело-то хорошее, и выгодное. Со временем Морена, конечно, разберется в чём там дело – в корове, в полянке или вместе том особенном. Но к тому времени вы, хозяюшки, озолотиться успеете, уж это я вам точно скажу! Лиска с Анфисой переглянулись и в один голос воскликнули: – Ой, как звать-то тебя, добрый человек, а то Кощей-то, как прозвище какое!? – Да прозвище и есть. Матушка уж всяк так не нарекала… зови меня, как люди кличут – Либреем Августом. – Уж не знаю, как благодарить тебя, Либрей Августович! – всплеснула руками Лиска, а Анфиса только глазами похлопала. – А ты его поцелуй! – ехидно заметила Наталья Михална. Лиска приподнялась с лавки и бесхитростно потянулась к гостю… – Не, не, не, дорогая, вот это точно лишнее… моя жена драгоценная, не всуе будь помянута… она, знаешь… мутовкой, в общем, не отделаемся…

Знакомство (конец августа)

Поодаль от терема, за маленькой избушкой, на полянке, возле двух кумиров старым богам, скрестя ноги по тюркскому обычаю, сидит дева. Даян и не пошёл бы в эту сторону, да больно кумиры его привлекли – дерево темное, но не серое, а как бортовой мёд цветом, резьба до того искусна, что кажется, играет ветер золотыми волосами Макоши, тревожит серебряную бороду Даждьбога. Только уж забыл муж славный и про кумиров-идолов, и про то, зачем вообще пришёл. Сидела она спиной, лицом к солнцу, по спине волосы распущены, ладони кверху повернуты, спина ровная, прямая. Первым делом подумал, что прапрапрадедова жена, каким-то чудным образом тут очутилась. Очень похожа, прям вылитая со спины. Только у той волос черный, что вороново крыло, а у этой рыжий, как мех у лисы огневки. Что она делает? Взывает к богам? Странно так, и к старым, и к новым богам взывали на коленях, подчеркивая своё поклонение, безропотное принятие воли богов. Мана же таким образом «чистила ум», говорила, что грязный ум для живого хуже, чем грязный воздух. Сами собой в памяти всплыли слова: «Медитация — это погоня за небытием. Она похожа на бесконечный отдых. Она лучше, чем самый крепкий сон в мире» «Ты боишься будущего, но находишься в настоящем. Не бойся ничего и страх отступит. Ему просто станет скучно с тобой, и он уйдет к другим, к нуждающимся. А ты, — ты находись в моменте. Почувствуй его тишину, расслабься, растворись в нём, не думая ни о чем тебя не касающимся» Хруст ветки под ногой. Как же не вовремя это. Иллюзия рассеялась. Передним в пол-оборота сидела девушка. Не подскочила, не озаботилась тем, что простоволосая перед мужчиной незнакомым. Вот одним ловким, тягучим движением поднялась на ноги, пошла навстречу. Надо же сказать что-то. Наверное. Стоит, как пыльным мешком по голове огретый. Даян, вспомни вежество. Поприветствуй даму. Девушку. – Доброго дня тебе, прохожий. Чего ищешь? Какого дела пытаешь? Аль от дел лытаешь? Голосок звонкий, глядит прямо, очей не прячет и улыбается одними уголками губ, точно как Мана. – И тебе дня доброго, красна девица. Даян потёр лицо ладонями. Эко как растерялся. – Скорее от дела лытаю. Дома да в мастерской дел невпроворот, а я вот, – он развел руками, словно извиняясь, – сбежал. Прохлаждаюсь тут. Дев пригожих высматриваю. Рассмеялась звонко, волосами тряхнула, хитрым прищуром глянула: – Эх, не повезло тебе, добрый молодец! Это с виду я красна девица, а на деле баба Яга столетняя. Присмотрю добра молодца, в баньке попарю, потом на лопату и в печь. Потом съем. Даян шапку снял и как бы попечалился, смешинки в глазах пряча: – Эка ты, худая хозяйка, баба Ягая! Жаркое-то вначале не только помыть надо, а еще и выпотрошить! Давай я тебя научу! – Нееет, добрый молодец, больше я так не куплюсь. Однажды меня так один царевич чуть не изжарил. Падлюка. – И чего это у нас тут веселье? И кто это тут, незван, неждан, пожаловал? Слова прозвучали на ментальном уровне – перевёртыши так в зверином обличье общаются. Даян огляделся. Ну да, еще коты, огда сами того пожелают. Этот сидел прямо впереди девушки на тропинке. Хвостом машет, уши назад повернуты. Видать размышляет и о деве беспокоится. Ишь ты, защитник. – Как звать-то тебя, кот? Кот посмотрел выразительно, так, как только коты смотреть умеют, и соизволил-таки ответить: – Меня звать не надобно, я сам прихожу. Или не прихожу, если не желаю. И тут я живу. А вот ты нет. И делать тебе тут нечего. – Суров ты, котище, что, и в дом не пустишь? Кот развернулся, спиной выражая крайнюю степень презрения. – Яша, – девушка кота на руки подхватила и как будто на ухо ему шепчет, но громко, так, чтобы всем слышно было, – давай пустим его, видишь, какой здоровый?! Он нам враз бочки с солониной в погреб перетащит… И громко уже вслух: – Как имя твое, добрый молодец? – Даяном нарекали. – Даян – нареченное имя, значит, а в миру как зовут? Чьих будешь? Даян вздохнул. Эх, хотелось сохранить инкогнито. Но не будешь же врать откровенно под прицелом двух пар глаз. Да и не хочется ей врать-то. – Зовут меня Огюст Увельский. Золотых дел мастер, ювелир. – А я Лисавета. Так и зовут. Иль Лиской еще. Но ты так не зови. Это только для своих. – Подбородок так вверх вздернула, мол, мало ли, что я с тобой похихикала, сторонний ты человек. Ну, это пока. – Прошу тебя, добрый молодец, пройди в терем, будь гостем. Не мысли худого. Эко, так в Лукоморье перевёртыши традиционно в дом приглашают. Точно! Перевёртыш она и есть, причем чистокровный. Движения плавные, текучие, в кости тонкая. Лисица, наверное, причем чистокровная. А на язык-то остра… Ответил Даян тоже традиционной фразой: – Обещаю никогда не причинить этому дому зла и бесчестья. Лисавета чуть брови подняла, кот фыркнул. – Развели тут, понимаешь, брачные танцы журавлей. А кот с утра некормленый. Так и быть, веди его в терем. Пусть бочонки перетащит. На Ждана-то надежды нету. Будет только ходить да вздыхать под забором. Ждан? Под забором вздыхает? Не, у него зазноба темноволоса, сам говорил, с чего бы ему врать? Выдохнул. Лисавета словно мысли прочла: – Ждан-то он по моей куме Анфисе сохнет. Мы вместе здесь живем с Анфисой. Вот он под забором и бродит. В дом заходить – не заходит. Отлаяла она его. Вот, проходи, налево горница. Сейчас самовар заведу. – Без гостинца я, неловко как-то… – Неловко ему. Так встань там у стеночки и стой. В чужой двор ввалиться без спросу ему ловко, а когда за стол чин чином приглашают – неловко! Пффф! Хотя стой, не садись. Сначала бочонки! А то поешь и мало ли после еды поднатужишься, кишки завернуться. – Кот, как и многие коты, был абсолютно беспардонен. Только более разговорчив. Даян чуть улыбнулся лукаво и пошёл в сени: – Ну, хозяин, показывай, где те бочки да куда тащить?– Это кто это там бочки таскает? В погреб? Надеюсь, со двора не упрет? А то, сколько сил потрачено на ту солонину! Анфиса в сенях стаскивала чеботы. – Ой, кума, сколь травок я собрала! Да корешков! На ужин репку запарим с уточкой! Лиска, что, самовар ставишь? Это для того молодца, что нашу солонину ворует? – Не уворует. С ним Яков. И не кричи так, что человек подумает? Где мой платок зеленый? Волосы прибрать. – Держи свой платок, и что он на полатях делал? – Даян? – Платок. Я его на полатях увидала. А он, стало быть, Даян… Интеррресно… Анфиса обошла Лиску кругом, голову набок склонила. – Интеррресно… и чего мы румянцем заливаемся? А кума? – Ничего и ничем мы не заливаемся, – девушка ловко закрутила волосы в узел на затылке и убрала под платок. – Он-то, Даян который, зовется Огюстом Увельским. Золотых дел мастер, ювелир, путешественник и умелец на всякие диковины. Забота всех Новинских мамаш, что незамужних дочерей имеют, а ещё хозяин той мастерской и лавки, где мой братец и твой бывший муженёк трудится. – Вот это да! А чего он к нам пожаловал? Заблудился что ли? Наша родовая усадьба подальше будет. – Не нужна ему наша родовая усадьба. Он мне сказал, что от дел прячется да девиц пригожих высматривает. – А ты что? – А я ему сказала, что сама его съем. – А он? – Он обещал научить меня стряпать. – И уже перетаскивает шасть бочонков с солониной в погреб… что-то мне это не нравится, кума. Искра между вами промелькнула? – Не знаю я, – Лиска улыбнулась. Не томно и загадочно, а открыто и весело, – легко с ним и так вот, будто всю жизнь его знала. – Точно. Искра. А ты не заметила часом, кума, за своим весельем, мужик-то не прост, первородная кровь в нём есть. – Кромешник что ли? – Кабы не из изначальных. У обыкновенных-то перевёртышей два, максимум три поколения, и кровь уже не различишь. Так, если только кто видеть умеет. А у этого кровь зело сильна, хотя оборотов в их роду давно не видали. И какого рода он, никак в толк не возьму. – А я вовсе ничего не углядела. Улыбка у него больно хорошая. И веселый он… – Что-то схожее с моим Жданом… – Анфиса потеребила кончик платка, – может, просто родня дальняя? – Моим Жданом! – передразнила подругу девушка. – Он же это… дальней дорогой наш терем обходить должен?! – Да не, помирились уже, только что… – Вижу, – Лисавета вытащила соломинку из-за шиворота кумы. – Всю клуню разворотили, наверное. – Уже собрали. Ждан щас придет. Они там косулю подстрелили вчерась, отлежалась уже. Нам ногу притащит. Давай, ставь самовар, да скажи, что на стол тащить. Вечерять будем. – Ой! А у меня кот некормленый! – Вот-вот. Донеслось от двери. Не вслух, но все поняли.

Палаты воеводы

Палаты воеводы в крепости обычные, не каменные. Из толстых бревен сложены, коврами по стенам увешанные. На коврах оружие разное, иное воевода только в руках и подержал, прежде чем стену им украсить. Дмитрий сидел на воеводстве уж четвертый год вместо положенного устоем года, и вполне выйти так могло, что будет сидеть тут до старческой немочи. Как, право и бывало всегда тут, на Лукоморье – сначала меняются воеводы, как пары в «ручейке», кого отзовут, кто сам в ноги царю кинется, что чаще всего, то голову сложит. Край такой, так ему говорили, если Лукоморье тебя не примет, никакой царь ему не указ. А если примет, то по рукам-ногам повяжет, и никуда ты не тронешься отсюда. Дмитрий Ляксеевич не верил изначально, что, значит, примет-не-примет? Какой такой край? Люди? Да он к ним отношение второстепенное имеет. Его дело крепость в порядке держать, да воев в узде. Чтобы порох был сух, ладьи или, как здесь говорили, лодии, были крепки, а вои сыты. Вменялось ему в обязанность вершить честный суд, да оправлять подати своевременно. Собирали же те подати земские старосты по деревням, да городские приказчики. Местные избирали их сами из своих людей уважаемых. Те подати собирали исправно, народ не теснили. Губной староста, что по лиходейским делам суд да дело вершить был должен, вообще мух в своем тереме ловил. Не то, чтобы лиходейства вовсе не было, просто как-то образовывалось всё своим чередом, а на суд тащили к своим старейшинам. В общем, странное место, прямо сказать. Вроде и есть тут власть царя батюшки, вроде и уважают его, и указы чтут, как Правды заповеди, но всё равно свои порядки и уложения. И уживаются как-то те уложения с царской властью, как умная жена со сварливым мужем: кланяется, головой кивает, во всём-то уступает, а всё равно по её идет, как шея головой им вертит. Без дела воеводе не сиделось. Место неспокойное, приграничье. К югу степи, вроде как давно нам дружные, но тоже своим укладом живут и своим умом, а что в тот ум басурманский придет, кому же, то ведомо. К западу державы облатыненных гуяр, с ними вообще ухо востро держать надобно. Как человека в войнах побывавшего и походы ходившего, боярина Дмитрия Ляксевича Себского порядком удивляло, что такой жирный кусок на самом краю державы остается целым, не вередимым столько лет?! Бывали, конечно, вылазки безуспешные. Облизываются соседи на богатое жильё да торги. Гуярские соглядаи ходят тут беззастенчиво, но пока беспредела нет никакого, то и сказать им нечего. Дмитрий бумаги да на столе разложил, парочку печатями приладил, грустно глянул на оставшуюся кучу. Ну, не его это. Вот четыре года сидит на воеводстве, и всё складно, и кормление хорошее перепадает, и люди – золото, нелюди еще краше, с воями ладится, но вот бумаги… Заглянул мальчишка: – Батюшка Воевода! Там до вас Увельский с Собакиным-старшим просятся! Батюшка воевода бумаги решительно подвинул, чуть не приплясывая. – Зови! Зови эту шельму! – Которого? – Да обоих! Эх, нашли друг друга умельцы, вот дел-то наворотят теперь! Мало нам водного проводу этого, сто с лишним лет назад сладили, а чинить нам досталось! Хорошо хоть чертежи в думном приказе сохранились у того нелюдя. Дайте ему боги здоровьичка да лет долгих… что встал? Зови его! – Нимина Косматого? – Да тьфу на тебя, Собакина с Увельским! К удивлению гостей, новую задумку воевода не обхаял, глупостью не назвал, а напротив, заинтересовался очень, расспрашивал, уточнял и остался очень доволен. Обещался тот час отписать царю батюшке о сией машине полезной, что быстрее голубя вести доносит, и отправить в стольный град аккурат тем же гонцом, что указ о заповедном лесу привез, слава тебе господи, наконец-то! – Сынки! – сжимал в объятьях по очереди друзей воевода, – это ж, какое дело для державы полезное! Это вражина чуть подступится – мы ррраз! Сколько там? А ну с утра до захода точно? Вот! А до захода солнца известие уже в Стольном граде! Это как в той сказке про золотого петушка, что на врагов кукарекал и с какой стороны идет враг показывал. У воеводы задержаться пришлось, чтобы растолковать задумку в подробностях, но вышли оба зало довольные и собой важные. Да кто не обрадуется, когда всё ладится и когда труд твой пользу державе приносит? – Ну вот, седмица гонцом туда, седмица обратно. В поместном приказе не задержится – сразу к царю. Ну, пусть там еще две седмицы. Не позднее, чем через месяц, Даян, можем ответ дать! – А ты почём знаешь, как бумага пойдет? – Дак Ляксеич-то молвил, мол, царским гонцом вобратно отправит, значит, письмо аккурат к царю сразу попадет, приказ минуя. А потом уж царь иль с боярами судить-рядить будет, или сразу в Поместный, Стрелецкий, Бронный иль Пушкарский приказ отошлёт. – Сразу в три? А почему в эти? А не в денежный, к примеру? – Потому что эти приказы за войско державное отвечают, чтоб было оно сыто, обуто, чтоб землица у воев была. Ну, еще всякое, чтоб по оружию да прочим нужды не знали. А Ляксеич-то решил придумку твою по военному делу пустить. Значит, по этим приказам пойдет вначале, а потом в Ямской передадут, потому как гонцы да почта под ними. Ну, я так мыслю. – Эко гладко ты мыслишь! Бывал в стольном граде? Близко к царю сидел? Ждан помрачнел. – Токмо в царских палатах с царевичами играл по малолетству. Батюшка близко к царю сидел, да захотел ещё выше сесть. Выше царя. Вот теперь батюшка чертям на том свете дрова возит. Матушка в монастыре, слава богу, не бедствует. Мы с братьями тут. И никакими калачами меня в Стольный град не заманишь. – Знаешь, друг, согласен с тобой. Много я по свету путешествовал, и в Стольном граде бывал, и в других державах, но лучше наших мест не найдешь нигде! – Верно говоришь! Краше не сыскать!– Вот пойдём на ладьях по Полисти. В самый раз углядим, где сигнальные вешки поставить. Только вот сигнальщика толкового где сыскать? – По перву разу, наши встанут: Малой, Белобока и Тарас. Я на заглавную пойду. Парни смышленые, да и я не дурак. Выучим твою богдойску грамоту. – Любо! Пока да, на сорок вёрст хватит, чтоб задумку опробовать… пусть благоволят тебе боги, Ждан! За помощь твою! – Да что там, самому тож любопытно! А второе – я тож сразу смекнул, что для державы то зело полезно будет. Улицы в Новой Крепости широкие, а на посаде так и вовсе две телеги разъедутся, да еще третьей с боку встать можно. Дома стоят полукругом от Пятничной площади, где аккурат по пятницам большой торг идет, по праздникам игрища да гуляния. Улицы упираются в концы по обе стороны, с одной стороны конец Белоярский, с другой – Рогдаевский. Тамдома стоят не вровень, переулки кривые, сторонились, кому как на ум пришло, но тоже свободно. Посад идет от рек выше, начинаясь сразу за крепостью. Одна сторона посада Шуйцкая, идет от Ивановских ворот, в которые упирается улица Ивановская. Те ворота первый воевода ставил, потому так и прозвали, но люди говорят, что тут другая причина, что именно через эти ворота, Иван Царевич к невесте своей бегал на Шуйцкое болото, именно по этой улице чинно по городу её провозил, чтоб потом по зимней реке отправиться в Стольный град. Другая сторона посада, правее которая, со стороны Полисти зовется Греческою стороною. Выходят туда Добрынинские ворота, тож изначально их три богатыря ставили, назвали Добрынинскими, в честь первого воеводы дядьки. Ведет к тем воротам улица Лекарская, прям от лекарни, что у Пятничной площади, проходит через Добрынинские ворота, через всю Греческую сторону посада и заканчивается в Чумной, или, как ещё говорят, Кузнецовской слободе. От чего те чудные названия пошли, никто уж не помнит, но кузнецы гордятся, и менять прозвище не желают. Даян со Жданом пешими в кремль воеводский пришли, и обратно уж не торопясь, вертаться решили. День солнечный, но не жаркий. Аромат яблок с каждого двора. Перетряхивают девки да хозяйки сухое варенье, варят да сушат пастилу яблочную. – Как приехали мы в край Лукоморья, понял я, от чего богато тут люди живут. – Ждан с наслаждением втянул в себя воздух. – И от чего же, – поддержал его любопытством Даян. – От того, что праздности не знают? – Не совсем. Отдыхать тут любят и умеют. Просто у народа здешнего ничего зазря не пропадает, ни минутки свободной, ни паданца плодового. Второе разумеют, как время свое с большей выгодой потратить. Вот, к примеру, я заметил: хлеба мало сеют, растет он неважно. Тут больше пашут под овес да гречиху, да огороды знатные. Да всё солят, вялят, сушат да на торг купцам. А там и хлеб купить можно. – Это ты верно заметил. Народ наш смекалистый, дети уж с пяти лет счёт и вычет хорошо знают, а к десяти и грамоту. Да без того не проживешь тут. Иноземные купцы правды не знают, так и хотят облапошить. – Я вот как мыслю: праздность и праздник – два дела разных. Праздник – то веселье да радость, а праздность – то лень. Хорошо отдыхают, празднуют и работа веселее идет. Вон на Русальей неделе такие гулянья были, я в Стольном Граде в большие праздники таких не видал. – Вот не серчай, друг, коли я лезу обутый в душу. Природа у нас такая, у рода нашего, любопытство да интерес разный. В общем, не обессудь. Всё спросить тебя хочу: ты за державу нутром болеешь, живота своего не щадишь, братья твои, по примеру твоему тоже, а малой-то, отрок еще. Ну, не об этом. Царь батюшка отца твоего казнил, мать в монастырь сослал, всё богатство ваше в казну забрал, а ты служишь ему… искренне. Как так? Неужто обида не берёт? Ждан вздохнул, задумчиво вдаль глянул, но ликом не потемнел, не насупился. – Я с пятнадцати годов отчизне да царю батюшке служу. Верой и правдой. Потому как здесь моя душа, нет мне на земле другого места. Люблю свою землю, и она мне тем отвечает. Мы все с землёй связаны, приняла она нас… – Выходит, не на пустом месте, вас богатырями зовут?! – воскликнул Даян. – Выходит так. А царь наш тоже не просто так штаны на костяном троне просиживает. Приняла его земля Роская, как приняло Лукоморье Ляксеича. И тебя, Даян, тоже приняла, не смог ты на чужбине остаться. Батюшка мой… Гордыню свою выше головы поставил. Да что выше головы – выше колокольни. Позавидовал богам первоначальным, какую власть оне имеют, и хоть не над всем миром, но абы в одной державе такой же власти возжелал. Ате, кто примкнули к нему, там скорее жадность да стяжательство, каждый хотел кусок поболе проглотить. Сейчас ведь как у нас? Мздоимства вовсе не водится. И не потому, что усовестились люди, а потому, что помнят ещё, как двадцать пять лет назад головы мздоимцев на колах на Красной площади висели. Богатство… почитай, немалу долю отец тем же мздоимцам и роздал, чтоб подмогли ему. От того, что осталось, часть матушке в приданое, в монастырь пошла, чтоб уваженье ей там было. Да она и сама не промах, не простой послушницей ходит, умна зело. Всё, в чем мы надобность имели, царь нам позволил из палат забрать: и оружие, и утварь, и книги, конечно. Ну и гривны, что были припрятаны, – Ждан хитро улыбнулся, – об этом мы, конечно, никому не сказывали, да и не велико там гривен было. И то нам на судьбу сетовать? Живём в довольстве, указчиков на нас нету, службу несем, за рубежом смотрим. Вот Тарас только к столице тянется. Не, не для власти. Он у нас дюже хитрован, дипломатию всякую любит, а где здесь ему интриги распутывать да дипломатию разводить? Скушно. При первой же оказии попрошу государя, чтоб взял Тараса в посольский приказ. Аккурат ему двадцать девять годков сравняется, не скажут, что молоко на губах не обсохло.

В монастыре

В монастыре стены толстые, окошки небольшие. Солнца мало проникает. От того мрачно глядятся палаты. А может и специально всё задумано так, чтоб не мыслилось душе о приволье да комфорте. Не даром сказано, что человек слаб, человек стремится к комфорту. Дай ему комфорта, он возжелает роскоши, а получив роскошь, захочет изысканного, а получив изысканное, возжаждет безумств. И даже получив всё, о чём только подумал, всё равно скажет, что его обманули и он желал не этого…

Так рассуждал брат Юрий, восседая в резном кресле на мягкой подуши, любуясь в малое оконце, как у реки, за монастырским двором, бабы бельё по веревкам развешивали. Вот ведь бесстыжие!

Оп. Нагнулась станом гибким. Платье хоть и свободное, но обтянуло зад крепкий, так что воображению простора мало. Настоятель потер руками лицо, сотворил крест обрежный и поближе к оконцу придвинулся. Разогнулась молодка. Другая, лицом к первой стоящая тоже нагнулась, так, что спелые груди в вороте видать. Разогнулась, потянулась станом тонким, но за белой простынею не видать ничего. Не беда, сейчас первая нагнётся.

Эх, вот не зря с возрастом Творец дает вдаль зрение острое, а вблизи худо видно. Чем дальше, тем больше издалека на баб засматривается, чем за переписыванием книг мудрых сидит.

Настоятель ещё разок в окошко глянул, оглянулся по сторонам украдкой, даром, что знает, что один в келье. Привычка – вторая натура. И поцелуй воздушный послал бабам. Те-то не видали, а брату Юрию удовольствие.

Вернулся в кресло, вид серьезный да благостный принял. Тот час дверь дубовая отворилась, приснопамятный брат Флавий вошёл. Хороший монах, старательный, без фанатизма глупого, но с подходом правильным. Мысли умные рождает и планы хорошие.

Только вот смущает то, что замахнулся он на место… не то, чтобы нехорошее, неудобное. Но и не хорошее тоже. Видано ли дело, в одном месте столько нечисти собралось! И живет с людьми бок о бок! И царь Михаил смотрит на это безобразие с удовольствием! Как заявил недавно послу гуярскому, что, мол, радуется его душа, что все народы в его царстве мирно живут! Эко! Это оборотней он народом считает?!

– Царь Михаил считает своим народом всех, кто на земле его живет, подати платит и державу уважает. А какому оне богу покланяются, то это их дело, и бога, и никого боле, – проговорил брат Флавий и голову опустил, – вы в слух вопрошали, владыка…

– Ммм… что ещё творит царь Михаил?

Флавий пожал плечами.

– Всё так же. Церкви ставит златоглавые, прославные. И откуда столько золота? И сколько же там мастера воруют, что их того золота купола мастят?

– Эх, брат Феофан, видать, дюже хорошо о тебе подумал, сколько ты в тех краях соглядаешь, а простых вещей как не знаешь вовсе. Воровства там у них почти нету. Как и мздоимства. А жаль. Кстати, а золото то столь тонкое, что в пальцах рассыпается. Его искусно мастера на медную основу кладут, и купола золотом сияют. Нет, знаю, что ты спросить хотел. Нет, не выведали мы пока того секрета, ни как золото столь тонким делать, ни как его к меди… присобачить. Да что об этом. Рассказывай, что там с ведьмой Новинской придумалось?

– Придумалось, владыка, придумалось!

– Не тяни осла за хвост, сказывай.

– Живет та ведьма богато, но не только она одна живет в той стороне. Неподалеку у разбойников лесных терем стоит. Полагаю так, что тоже богатства там немало накоплено. А еще оборотни, считай, по всему правому берегу Полисти расселились хуторами да большими усадьбами. Мыслю я взять людей на двух кораблях, посулить им добычу хорошую, что возьмут и мехов, сколько хочешь, и мёду бочками, и гривны тоже припрятанные там есть.

– Ммм… только не забудь им напомнить про десятину от добычи…

– Уже, уже сказал, брат Юрий, владыка наш!

– Постой, а как быть с разбойниками теми? На оборотней у нас амулеты есть да сети ловчие зачарованные. А вот воя ловчей сетью, хоть трижды зачарованной не возьмешь…

– Тут, владыка, нужно момент выждать. Знаю я определённо, что не всегда братья возле Новой гуляют. Бывает, даже на край Лукоморья уходят. А тут такой слух пошёл, что поведут они корабли Новинские аж в сам стольный град! Вот надо, значит, выгадать именно то времечко и аккурат наше дело обтяпать. Посажу наших людей так и чтоб к разбойничьей усадьбе поближе, и от Новой недалеко, а как придет момент, они нашим людям, тем, что на кораблях купцами прикинуться, свистнут. «Купцы» тут же восвояси соберутся да на обратном пути к правому бережку пристанут… там дела свои темные сделают, нас с ведьмой подхватят и в родные пенаты мы с прибылью возвратимся!

– Так-то гладко у тебя, брат Флавий, всё выходит, но знаешь, как в Лукоморье говорят: «хочешь рассмешить богов, расскажи им свои планы». Поговорка про богов была отчасти правильной. Первородные кромешники, что под стать богам были, частенько любили людям и нелюдям планы попутать. Так, не шибко пакостно, больше от скуки и чтоб самоуверенности да наглости народцу поубавить.

Это к своим-то, а к чужим? Вестимо, не ласковее будут…

Махля и чужие

Старая Махля сплетницей не была вовсе. Даже нелюдимой слыла. Как обычно бывает, забежит баба к соседке, соли там попросить аль закваски для хлеба, и успеет обсудить все новости главные. У Махли закваски не просили никогда, а соли и подавно. Мало ль чего наговорит на соль? Ведовка! Конечно, ведовка, хоть и отпирается! Вона, какого жениха дочери приворожила! справного, работящего, говорят, даже руку на жену никогда не поднимает! Что руку! Все видали, как, возвращаясь из церкви, подхватил молодку муж на руки, да перенёс через лужу. Это, значит, чтоб она белы ноженьки не мочила! Эко видано?! Вестимо, приворот. А так как сама Махля ни по каким колдовкам не ходила, старым богам требы не носила, значит, что? Верно, значит, сама ворожит. И весь тут сказ!

Сама баба тем слухам не перечила, но и поворожить тоже отказывалась. Зато лишних людей в доме не бывало. Ну не любит Махля чужих в доме.

С хозяйством вдова всегда сама справлялась. Жили сытно и на праздник всегда есть и каравай белого хлеба, и медку, и сурья.

На постой, как ни странно, баба людей всегда пускала, с тех пор, как дочь замуж выдала, отказу в ночлеге в её доме не знали. Кто за бога ради, кто дров наколет, а кто и копеечкой отблагодарит.

Потому и посылали в деревне странников да ночлежников к дому Махли. Вот и в этот раз, когда объявились два мужика не из местных, сказали, мол, пришли на работу рядиться по осени и ищут, куда на постой встать, указали им сразу на избу на краю деревни: «Идите, добрые люди, к Махле, она вас за копеечку на постой пустит».

Постояльцы не то, чтобы не понравились, что ей с ними, детей крестить? Просто как-то не гладко: на работу наниматься, а руки-то тяжелее ложки не держали ничего. Не тати, от оружия тож мозолей нет, одежда обычная, чистая, не дорогая, но им как бы непривычна. Что наш мужик под шапку положит, аль за пазуху, эти всё за пояс норовят засунуть. Опять тож наш мужик завсегда шапку в избе снимет, в красный угол поклонится, эти же через раз, словно забывают. А раз даже за стол в шапках сели, но Махля на них так зыркнула, ибо недобро пращуров гневить, что боле не забывали.

В общем, гости были зело темные, но с другой стороны глянуть, не безобразничали, зелена вина не пили, спозаранку отправлялись как бы на работу в Новую, а к темноте вертались, вечеряли да в приделе спать укладывались.

Решила Махля пока присмотреться.

– Яшенька, ты мой котик славный! Иду с огороду, глядь – ты на подоконнике сидишь, как прежде, – баба слезинку непрошеную кончиком платка утёрла, – как славно, что пожаловал! Чего тебе? Сливочек свежих? Молочка? Аль хочешь уточки? Вчерась в печи делала…

Яков хвостом помахал и кивнул снисходительно, мол, давай всё.

– Вот и хорошо, соколик, вот и хорошо. Аккурат как стала молочко то хлебать, что от вашей коровы, и впрямь чудеса! И кости на погоду не ломит, и коса волос не теряет! Ох, охламоны-то твои тут как тут! Знаешь, Яша, стала я замечать, а они тоже, того, мыслеречью владеть начинают, как ты.

– Это все коты могут, но не все начинают. Обычно без надобности. Это я так разболтался. Молоко-то, да, целебное. Мы ещё одну корову приглядываем, а то больно спрос хорош. У тебя как дни идут, старая?

– Ладно, Яшенька, всё ладно идет. Корова доится, телок подрастает, курочки несутся. В пятницу на торг. Когда мне теперь хворать-то? Аниска с зятем намедни гостили, внуков привозили, проказников. Что тут они с твоими отпрысками вытворяли, не передать. А зять-то и говорит: что-то ты больно добрая стала, мама, всё ли у тебя ладно? Здорова ли понемногу? То ли озаботился, толи прикидывает, не пора ли на похороны копить.

– Язва, ты старая, как есть язва. И дочь твоя тоже, что оса. Только зять – святой человек, дайте светлые боги ему терпения да здоровьичка.

– Святой человек, я что, спорю что ли? Аль свою дочь не знаю? Другой на третий день привёз бы на двор вместе с приданым. Нрав у неё… правильно говоришь, не мёд. Думала, хоть муж её приструнит, уму разуму привьёт. А вишь, как наоборот вышло. Ну, дай Господь, живут ладно.

– Ну, раз с дочкой и зятем всё ровно, внуки здоровы, – Яков тщательно облизал усы, – говори, что тебя гложет? Может, легче станет, когда выговоришься?

– Правда твоя. Гложет. Вроде и ничего явного, но…

Махля обстоятельно рассказала о своих постояльцах. О привычках необычных, о чуждости какой-то, как от, к примеру, рукав от рубахи к шубе приладить. Вроде так-то и примастрился, но чисто срам вышел.

А еще внушали гости не то, чтобы страх, бояться-то Махля ни богов, ни чертей не боялась, причем ни старых, ни новых, а людей и подавно. Так вот внушали гости не то, чтобы страх, но опасение.

– А ещё вчерась уж точно поняла: не росские они, и близко нету. Слыхала случайно, что оне на Гуярском говорили. Ты ж, знамо, верно, что я с той стороны родом, святое крещенье в праву веру туточки принимала. Так вот, говорят оне промеж собой на гуярском, точно тебе говорю. От чего ты хвостом машешь? Что говорят? Да блажь всякую, что сидеть им тут скушно, что вина пить не велено, что в один раз всё быть может. А что может – не ясно. На реку не ходят вовсе, а с собою в котомках, сети рыбацкие, веревки. Я от чего посмотрела, убоялась, вдруг греческий огонь с собой притащили? Страшно.

– Греческий огонь, страшно. Сети, говоришь, рыбацкие?

– Как есть, говорю, Яшенька, сети. И плетеные не со льна по-нашему, а с конопляной пряжи, у нас так не мастырят.

– Гуярские?

Вдова пожала плечами, посмотрела внимательно куда-то поверх прялки, словно ей там письмена выписаны.

– У меня на родине, в Мутении, сетями рыбу не ловят вовсе. Ловят острогой или хитрой корзиной с двойными стенами и без дна. А сетями – нет. И если эти люди с тех краёв или близко, сети не на рыбу припасёны.

– Вот что, старая. Приходить к тебе буду каждый день. Хоть дождь, хоть непогода. Чтоб это в плохом разе ты одна не осталась… а ты по соседям слух пустишь, мол, нагулялся Яшенька, вернулся.

– Касатик ты мой пушистенький… вот! Охламоны! Будет теперь на вас закон и Правда! Батька-то с вами теперь разберётся! К слову, Яшенька, вот я раньше не замечала за тобой такой заботы да внимания к деткам?

Яков посмотрел на своё потомство озадачено, за ухом почесал и ответил:

– А что тут, с кем поведешься, от того и блох наберешься. Вестимо, мы, коты, из поколения в поколение перенимаем опыт, привычки и уклад котов тех, старших, кто с нами живет и до нас в том доме жила тут я живу с перевёртышами, а ты сама ведаешь, как оне над своими мальцами трясутся, как орлы над орлятами. Вот и нахватался, видать. Пойду, поиграю с мальцами, на реку свожу, поучу рыбу ловить.

– Ты смотри там, чтоб не утопли! Малые ещё… – заволновалась Махля, а Яша приосанился.

– Не шебути, старая. Всё ладно с моими охламонами будет, сам водяной хозяин теперича у нас в кумовьях ходит!

***

Недалече от Михайлова, после крутого изгиба реки Полисти, есть нелотшая отмель с чистым песочком и прозрачной водою, хорошо там мальков видать. А над водой ива поваленная растёт. Да вот так и растёт, не иначе, как чудом. Видно, Посвист разгневался иль побаловаться придумал, выворотил дерево почти с корнями, но ива упилась за бережок, топляком не пожелала делаться, но и подняться не смогла. Над самой водой висит дерево, нижними ветками за дно держится, верхними к солнцу тянется. Это местечко и приметил кот, чтоб рыбку малую ловить. Сюда и потомство своё привёл. Глубина невелика, если свалится кто, так выплывет. Коты тоже плавать умеют, просто не любят.

В этот раз не всё спокойно было на рыбальем месте. Как раз за поворотом, за мысом выступающим, притаились два корабля. Не так, чтоб больших шибко, но и не лодочки.

Взбежав на высокий берег из зарослей черемухи густой, внимательно Яков разглядывал гостей непрошеных и выводы невеселые делал. Хоть и встали корабли так, что будто по надобности причалили, но что за надобность такая, что до Новинского причала три версты не доплыть? Если ненадолго, то зачем кострище скрытое? И корабли не росские.

Если Фискин воздыхатель, любитель чужие заборы караулить, две недели как отчалил в стольный град, а до того он с братьями этот да и тот бережок каждый светлый день прохаживали да проглядывали. Старухин зять из Стольного града на лодии по реке приплыл, гостинцы привез, у тещи гостил седмицу назад, стало быть, ещё позднее. А Махля говорила, что к ней постояльцы прибились… когда? Аккурат третьего дня.

Яков оглянулся на котят. Потом на Михайлово, затем в сторону терема поглядел. Что делать-то? Куда бежать? И приплод придется тут оставить. С ними долго добираться придется… а как оставить-то? Кутята ещё! Мурка говорила что-то про кутят, как с лихо с ними бывает, да слушал он в пол уха. О другом думал. Вот теперь майся, батька! Что ж она говорила-то? Что кормить устает… что поспать не дают на солнышке озорники. Ну, это Яков теперь на своей шкуре знает, точнее, на хвосте… а говорила, как сами есть начинают, то вольно охотиться уходит, значит, можно оставить!

Последний раз, бросив взгляд на ловящих больше солнечных зайчиков, чем рыбу, котят, Яков бегом пустился к деревне.

Стольный град благодарности царя

До Стольного Града добрались быстро, со свистом в парусах. Благодарствие водяному хозяину да Припегале-проказнику. Первый-то на просьбу откликнулся, а Западный ветер просто, скучно ему было, чего бы и не поучаствовать?

Так что добрались до Стольного рада аж за седмицу. Заместо двух. Купцы ошалевшие даже рады были не понять, с чего боле, что на твердую землю ступили или от того, что скоро и без потерь в городе очутились. Промеж тем сговорились, что о своем путешествии скором и о помощи необычной сказывать никому не станут.

Дальше купцы на торг, братья в царские палаты. Ждали, конечно, братья чего-то хорошего за службу верную от царя батюшки, но тут изумленью края не было.

– И решил я, царь всея Роси, Михаил, волей своей единовластной, да с согласия думы боярской, – думский дьяк говорил громко, чётко, чтобы каждое слово в памяти присутствующих царской печатью легло. – Пожаловать богатырям славным, братьям Собакиным: Герасиму, Тарасу, Петру, Володимиру и брату ихнему отроку Ивану звание боярское.

Грановитая палата зашумела тихонько: возвращает, мол, милости опальным Собакиным царь. Или не опальным вовсе? Ну, постоим, послушаем…

Дьяк меж тем продолжил:

– Вернуть, что в казну от Собакина Мирона, изменщика коварного, изымленое было. А так же наделить братьев на кормление: младшему Ивану поставить деревню Митяево, что близ Стольного града. Брату четвертому – Володимиру деревню Пыжово, Прышкино и Замотаево. Братьям Тарасу и Петру. Старшему брату Герасиму описать деревню Трегорье, что в Лукоморье.

Дьяк сделал паузу, хлебнул кваску из ковша резного.

В тишине слышно, как оса залетевшая гудит да бояре шепчутся:

– Слышь-ко, правильно разумею, что все деревни по Полисти идут?

– Верно, и по правому и по леву берегу.

– Места знатные…

– Хорошее кормление, ишь, царь жалует.

– Да, верно сказать, не жалует, а балует!

– А верно, я слыхал, что старшему Собакину царь царевну Олену сосватал?

– Олена – это та, что самая младшая? Из семи?

– Она самая, любимица…

– Да не старшему, а среднему.

– Не среднему, а вторуше, Тарасу. Мне моя говорила, она эт, в мамках при царевне, что та, Олена-то всех женихов гонит, в девках засиделась. Двадцать первый годок пошёл, что, мол, царевна пятое лето по Тарасу сохнет, а тот-то тож ни к кому не сватается. А намедни, как Олена-то прознала, что Тарас с братьями в Стольном Граде обретутся, перебила все горшки в палатах да плошки, а еще две вазы богдойские…

– Я видал, вазы богдойские Собакины в дар царю привезли…

– Как знали…

– А еще…

– А ещё! – затянул думный дьяк, – поставить Тараса Собакина во главе посольского приказу с полномочиями правными от имени царя. Одарить! Герасима – шубой с барского плеча соболиной, сукном красным крытой! Тараса – шубой соболиной, сукном крытой, да с серебряным шитьём! Петру – сто рублей золотом, да коня валтарского! Володимиру…

Дьяк неспешно перечислял, кого и чем жалует царь, как одаривает. Бояре шептались, мол, точно, Олену за Герасима отдадут. Вот взлетел парень! Сразу в приказ посольский!

Братья переминались с ноги на ногу.

– Что, братко, вечером к Олене в терем?

– Не чин чином. Завтра поутру сватать пойдем! Стосковался…

– Завтра сватать. И ты с Малым оставайся, ему науки нужны, нечего в лесу сидеть. А мы втроём вертаемся скоро. На душе что-то лихо…

***

Кот ушёл с котятками вместе. А Махле всё на месте не сиделось. Уж и в погреб слазила, и на двор сходила. Всё не отпускает тревога, хоть режь!

Села на лавку.

Задумалась.

Хоть и не была вдова ни ведовкой, ни, тем более, колдуньей. Но, видать, каплю силы дали боги, потому как давно она поняла, что чувствует нутром, что добро, что худо. И если сесть в покое, отпустить мысли, то само собою понятно станет, откуда это идет, от кого да с какой стороны.

Так и на этот раз вышло.

Поднялась Махля с лавки, губы упрямо поджала, разделась до исподней рубахи, прихватила плошку и полезла в печь.

В печи еще тепло было, но не горячо. Третьего дня топила, сегодня не сподобилась ещё. Дни теплые, печь лучше к ночи топить. Повозившись, приложилась два раза локтем да головой. Аж зашипела от боли и досады. Плохая примета – два раза подряд ударилась. Знать, третий кто-то поможет. Ну да ладно. Бог в помощь.

Приложила плошку к стене печи, что в придел выходит, к плошке ухо приставила и начала слушать…

Яша бежал со всех ног, даже бояться забыл. Солнце к вечеру клонится, скоро сумерки наступят, поторопиться надо.

Волков кот почувствовал издали. Обычных волков, не оборотней. Они его, вероятно, тоже. Хоть и сытые они в конце лета, но чем Яша хуже зайчика? Нет, он, конечно, их напугает. Возможно. Но время на том потеряет, да еще шкурой рисковать…

Белкой метнулся Яков на дерево, в большом дупле схорониться решил. Дупло филином попахивало, но вроде чистое. Птенцы-то вывелись давно, что ему, филину, в дупле делать?

Спать. Филин думал в дупле спать! Ночь была уж очень не удачная, даже мышь поймать не удалось! Вообще эти мыши на диво разумные стали. Тропки свои все под кустиками прокладывают, осторожничают. Так и с голоду помереть не долго! Вот и решил филин в дупле спать устроиться до ночи, авось сон прогонит голод.

Когда сверху на него повалилось что-то мягкое, а по запаху неприятно знакомое, филин аккурат задремывал. Спросонья давний враг еще страшнее показался, жутче. Тот ещё завопить не успел, как пернатый хищник броском гадюки из дупла вылетел и взмыл в небо ястребом. От греха.

Яков же тоже, слегка ошалев и преисполнившись гордости, из дупла вылез и резво потрусил дальше, к Трегорью.

Махля, из печки вылезая, как нарочно на горшок наступила. Тот вдребезги да со звоном! Черепки по всей кути разлетелись! Вот стоит она, на ступу локтем упирается. Сегодня толокно делать собиралась, ступу из сеней поволокла. Сама простоволосая, в одной исподней рубахе, сажей печной испачканная. В одной руке метла – черепки смести хотела, в другой – плошка.

– Венефика! Венефика! – разом заорали ввалившиеся в горницу постояльцы, за кресты серебряные похвастались.

Махля тоже с перепугу крестик из-за ворота вынула и в кулаке сжала по сторонам озираясь.

– Крещёная ведьма! – воскликнул первый, помоложе который.

– Видать старая да опытная, – озадачено молвил второй.

– Ничего нам не сделается, братья! На нас амулеты из самого Ватикана! Навалились и вяжем её!

Что старой женщине сделать против троих здоровых лбов? Махля не сопротивлялась даже, делая вид, что амулеты ихние действуют. Только раскорячилась пошибче, ведь еще выпутываться придется.

– Что делать-то с ней?

– Покуда в предел бросим да дверь подопрём. Даже если выпутается, никуда не сбежит. Окошко там невелико, едва кошка пролезет, трубы нет. Куда ей деваться? Как дело сладим, с собою прихватим. Две ведьмы привезти – всяко лучше, чем одну. А ты иди, голубя посылай, пока не стемнело…пора.

Добрался Яков до дома на околице, когда солнце уж горизонта коснулось. Но главное, добрался.

Обошел забор по кривой дуге, принюхался, на пса цепного фыркнул. Ишь ты, распустился! Много воли взял на кота голос подавать! Но оказалось, пес-то и не дурак, и не брехливая пустолайка. В окно, что из горницы, высунулась голова отнюдь не старухина, а выскобленная рожа постояльца.

Странно. Что бы им в горнице делать? Да ещё в окошко глядеть? А ведь не просто выглянул, на собачий лай поблазился. Кот навострил уши.

– Нет, брат, никого. Дом у леса, может. какая тварь лесная к курятнику подбиралась.

– Людей точно не было? Это хорошо… голубя выпустили?

– Выпустили, брат, всё как ты велел.

– Долетит ли, вон оно, темень уже!

– А ты, младший, закрой рот и вон кашу ешь. Не каркай тут. До темени еще час будет, а лететь тут птице всего ничего.

– Не ошибется? Голубь-то?

– Не ошибётся, там его голубицей подманивают.

– То хорошо. А нам когда, брат Флавий?

– Да скоро. Как смеркаться начнет, так и пойдем. Чтоб до темна, как раз до терема этой ведьмы добраться успеть. Всё подгаданно. Наши друзья, что на лодках причалили, на хутора оборотней нападут. Мы ведьму схватим и на корабль. Будет время, за этой вернемся, а нет, так посидит. По-любому, когда её хватятся, мы будем уже далеко. Тшш… шебуршится там. Ведьма! Ну, ничего, даже если распуталась, не выберется. Я амулеты тут раскидал повсюду. Чтоб силы ей, шкуре не было!

– А если найдет кто? Амулеты?

– Младший. Ты что, дурак? Кто тебе их найдет? Кто здесь будет бродить? Ночью?

– Не шуми. Брат Флавий надежно спрятал, я дважды обошёл, не нашёл.

Дальше Яша слушать не стал, и так ясно. Прокрался к приделу, к окошку. Старая аккурат распутаться успела. Окошко мало, ей-то не пролезть, а коту свободно.

– Старая! Эй! Хозяйка! Ставню-то открой. Да потихоньку, потихоньку. Эти там уже слышали, что ты выпуталась. Хоть и боятся, но не ровен час, нагрянут.

– И что? Кота испугаются?

Махля отворила ставенку.

– Ещё как. До мокрых портков. Был опыт. Только вот со страху-то и зашибить могут кота.

– Яшенька, – вдова едва слёзы сдерживала, – эти же лиходействовать хотят! Да Лиску твою, рыжую, скрасть!

– Да. За тобой они, пожалуй, не вернутся, но упредить надо кого-нибудь, чтоб выпустили тебя… а я побегу. Скажи мне, старая, да подробно, где в новой мне сыскать этого, золотых дел мастера, рыжий такой и наглый без меры.

– Да он там, Яшенька, один на греческой стороне посада живет.

Кот лупил себя хвостом по бокам. Нервничал.

– Хозяйкааа… я откель знаю, где в Новой Греческая сторона посада? Так же, где сам посад, мне не известно. В какой стороне Новая знаю. Ну?

– От сель недалече, аккурат с нашей стороны она будет, сеча обскажу…

Кот убежал искать помощи. Помогите ему, Светлые Боги и Единый! Да и от тёмных в таком деле помощь принять не грех!. .

Махля замерла, как осенённая светлой мыслью. О темных богах, не иначе.

Быстро расправила исподнюю рубаху. Вот и хорошо, что не одета! Вдова отыскала тряпицу какую-то, наткнулась на кафтан, постояльцев одёжа, видать, в грязи, но ничего, всё ладно будет. Тряпицей тщательно оттёрла с лица да рук сажу, пригладила волосы, повернулась к боку печи, и быстро-быстро зачастила, как муж когда-то учил. В шутку, но вдруг получится?

– Домовой дедушка, я давала тебе хлебушка. Ты мой дом хранишь. В нем всё к ладу ворожишь. Пол прибираешь. Стол накрываешь. Я сейчас тебя ищу. Благодарствовать хочу. Покажи мне личико, дам тебе яичко…

Из ниоткуда, из печного угла выскочил мужичек с ноготок. Резво так, как крыса из ларя с крупой. Росточком Махле едва до пояса будет. Борода большая, кучерявая, но чистая и чёсаная. В рубахе домотканого полотна, поясом красным подпоясан. Баба обыскалась того пояса неделю назад, к слову. Да ляд с ним, с поясом!

Мужичёк тем временем горницу оглядел, сник как-то, подтянул синие штанишки и печально молвил:

– А, это ты, Махля…

Та аж обалдела от удивленья и не почтительно ответила.

– А ты кого здесь мнил увидеть? Лебядь белую?

Домовой вздохнул тяжелёхонько, на лавку залез, бороду кулачком подпёр и молвил.

– Забаву…

– Какую ещё тут Забаву тебе представлять? Скоморохов, чай, нет!

Махля руки в боки, взгляд грозный…

– Какую-какую, обыкновенную. Ту, что до тебя туточки жила. Забава Тятишна.

– Это кикимору что ль?

– Кикииимору, – передразнил домовой и захихикал, – ты на себя бы сейчас посмотрела, Джованна. Что вздрогнула? Забыла, как нарекали? Яхве милая, значит. Стоит тут, простоволосая, чумазая… ох, хи-хи, вот я хохотал, когда ты в печи лазила! Ох, повеселила бабка! Яичка нет? И хлебушка нет? Эх… а вот Забава завсегда мне яичко вареное… и хлебушка… а тыы… Эх. Только к празднику и сподобишься кутьи положить, а в праздник знаешь, сколь тут духов? Пращуры же собираются, потому и дом три дня не метут, чтоб не побеспокоить веником пращура…

Вдова даже растерялась. А что тут скажешь? Не почитала домового, как есть.

– А Забава, значит, почитала?

Не то, чтобы бабу прям волновал сей момент, но надо было что-то сказать? А воспоминания о бывшей хозяйке дома были приятны. Пусть, может, на благой лад его настроят?

– А то! Она ж и заклинанье это придумала, чтоб меня, значит, звать…

– Не может быть! Мне его Ефим покойный говорил!

– А ему, видать, Забава… не спрашивай, всё в прошлом давно. А заклинанье её аккурат меня кликало, чтоб в доме прибирал да мыл. А она мне яичко… а ты! Если бы не Яков, давно бы ноги к долу протянул…

Домовой чуть слезу не пустил, себя жалеючи.

– Дедушко! – Махля, наконец, опомнилась, зачем вообще домового звала. – Да я, я ж не знала, не ведала! Я ж тебе теперь и яичко! И хлебушка! И медку в сотах!

– Три! – моментально оживился домовой и три пальца выставил, а то мало ль, баба неграмотна?– Яичка три, – потупился застенчиво.

– Хорошо, будет тебе по три яичка в седмицу, – Махля не зря тридцать лет на базарном торге простояла, знала, что рядиться сразу надо и подробно.

Домовой причесал бороду, невесть откуда взявшимся гребешком, который у хозяйки еще по весне пропал.

– Эх, хозяйка! До чего ж ты хороша! И что ж раньше-то не позвала?

– Раньше нужды не было. А сейчас есть. Выведи меня отсюда, а то не будет у тебя такой хорошей хозяйки. Небось, сам всё слыхал?

– И куда ты побежишь? В овине прятаться?

– Сдался мне твой овин! К воеводе побегу, Ляксеичу, мож, успею упредить, чтоб собирал воев, а то наделают лиха гуяры проклятые!

– Эко, ты как о своих соотечественниках, Джованна. Да ладно, понимаю я, что не от хорошей жизни ты на чужбину подалась. Кхм, с первым встречным. Ну, дело прошлое. К воеводе, так к воеводе. Что так и пойдешь? Лохудрой?

– Отдай гребешок, причешусь…

– На. Только возвернуть не забудь. – Домовой протянул гребешок и слез с лавки. – А я тебе пока сарафан с рубахой принесу, а то, я гляжу, ты наметилась мужской кафтан на исподнюю рубаху напялить…

Когда тот явился с рубахой да сарафаном подмышкой, Махля была уж причесана, прибрана и душевно собрана.

Гребешок «дедушко» сцапал, подул на его, как бы волосы бабские сдувая, и аккуратно за пазуху спрятал.

– Вот, слушай, Махля, да ничего не спутай. Как выйдешь из дома, сверни в сторону, куда солнце садится, глаза закрой и иди прямо десять шагов, потом открыть можешь. Выйдешь враз в палаты воеводы, только там не теряйся, если он у себя в горнице не сидит, ищи его быстро, пока не опомнились дворовые, что за баба по детинцу шляется. Босая.

Баба посмотрела на свои босые ноги. Чистые, к слову. Кафтан постояльцев зело пригодился. В самый раз.

– Дедушко, а как же я выйду-то?

– Помолчи, дурында. Что я, своему дому не хозяин?

Домовой выпрямился, ладошки перед собой выставил и на стенку уставился. Вдова аж дыханье затаила. Слышно, как сверчок песню завел, где-то собака залаяла.

Стоит, жилы на лбу вздулись, вот уж пот катится, губы поджал, борода торчком, коленки подрагивают.

Вдруг чудо, стена-то, сначала как туманом стала, потом вовсе развеялась!

Махля оглянулась на нежданного волшебника, но сказать ничего не успела.

– Иди давай! После благодарить будешь.

Шагнула, как и не было стены. Вот под ногами трава мягкая. Повернула к западу, глаза закрыла – десять шагов. Открыла. Шаг – по полю идет, другой – по улице, что в крепости от ворот, ещё два шага – палаты богатые. Еще шаг…

– Здравствовать тебе, Дмитрий Ляксеич!

Сумерки ещё не сгустились. Видел в это время филин плохо. И выспаться не удалось. И в животе урчало от голода. Сидел филин на развилке сосны и злился: на мышей обнаглевших, на этого чертова кота остроухого, что выспаться не дал и вообще в лесу завелся, на Лешего, что мышей этих к порядку не призвал, не напомнил, что кормом для филина являются, а не на побегушках у кота служат… нет, на лесного хозяина злиться негоже, а то мало ль, тоже поставит на побегушки. К коту.

И только перед лесным хозяином повинился мысленно за мысли крамольные, как тут… видать, пожалел его Лесной хозяин!

Летит от деревни птичка! Да не просто птичка, а целый голубь!

Хищник подобрался, пропустил голубя вперёд, к лесу, и взмыл в воздух. Точный удар мощных когтей – голубь даже не трепыхнулся.

Расправляясь с долгожданным обедом, филин отцепил от лапки жертвы какую-то трубочку. Несъедобную. Посмотрел. Выплюнул.

Палаты воеводы. Тревога.

Данила Ляксеевич баньку уважал шибко. Друг-соратник Карп заранее нарубил лапника елового, соснового да можжевелового, устелил им полок в мыльне. Веники дубовые запарил… эх, хороша парная! Выходишь в пристенок, кваску холодного, посидишь, охолонёшь немного и снова на полок. Лепота!

После баньки за самовар… Взвару горячего с кипреем да сбитня. И наливочка рябиновая. Расстегаи румяные да ватрушки с творогом. Расслабленный воевода принюхался с удовольствием. Жаль Карпуша повечерять не остался, домой заторопился, а так бы посидели душевно.

Но душевные посиделки так и так бы не удались. Не успел воевода к расстегаю притронуться, дверь в горницу отворилась… рука зависла в воздухе.

– Доброго здоровьичка тебе, Демитрий Алексеевич! Пусть славными будут твои дни и спокойные ночи!

Вот ведь принесла нелегкая этого гнома!

– И тебе не хворать, Нимир Джорхимович! Пусть твои дни будут светлыми…

– Конечно, пусть будут, в темноте много не увидишь, как тут воруют!

Старший дьяк думного приказа сурово свел косматые брови, подёргал себя за косицу, перекинул из руки в руку толстую книгу, такой и пришибить можно, а он её так легонечко!

– Да где же ты углядел? Нимир Джорхимович?

– Где-где. У тебя, воевода, на бороде.

Старый гном занимал место своё, наверно, пожизненно. Еще старожилы крепости утверждали, что мальцами его на той должности помнили.

Был он въедлив, дотошен без меры, зато всегда знал где, чего и сколько. Откуда прибавилось, куда потратилось. А такого слова как «пропало» у Нимира Косматого даже в языке не было.

Воевода вздохнул, с тоской взглянув на расстегай и ватрушки. И не сбежишь же! Что ж, давай, Нимир, чтоб тебя боги залюбили, будем читать и считать твою книгу.

– Овёс, – продолжил многозначительно нарушитель вечернего спокойствия воеводы.

– Садись, Нимир Джорхимович, на лавку, не побрезгуй моим угощением, аккурат после баньки повечерять собрался.

– Благодарствую, Демитрий Алексеевич.

Дьяк ловко вскарабкался на лавку, уселся на пятки, чтоб вровень с хозяином быть.

– Что, Нимир Джорхимович, здорово ли твое семейство? Ладно ли хозяйство?

– Слава богам, всё ладно. Супруга моя, Авдотья Пална, внуками тешится, старшая невестка с хозяйством управляется, один я, старый, на покой уйти не могу!

– От чего же? Друг мой? Сын твой старший в годах славных, без малого двадцать лет при тебе стоит, неужто не выучился?

– Двадцать два года и три месяца. – Поправил педантичный дьяк и прихлебнул сбитень, – выучился, грамотно дела ведет, но вот памяти не хватает, а что поделать, если иные уложенья писались, когда его и в помине не было…

– Вот всё хочу спросить тебя, Джорхимович, сколь годков ты уж в приказе счетом да архивом заведуешь?

– Да лет этак восемьдесят. Восемьдесят два года нынче сравнялось. Пришёл я в Лукоморье при воеводе Словене Ивановиче, и было мне двадцать четыре годочка, сопляк совсем. Неженатый, ни кола, ни двора. Мастерством, которым владею, тут у вас без надобности, тут и гор то нет. Но счёт и грамоту знал. Вот и пристроила меня Полина Евпатиевна, сначала к внукам своим грамоте учить да латыни. Внуки подросли, другие учителя им сыскались. А Словен Иваныч и говорит: женишься – возьму тебе я в думный приказ! Я ему: конечно, женюсь, самому не мило неженатому ходить! Ну, он меня и взял…

– А ты женился? – воевода спешно прикинул возраст жены гнома. Та была обычной людской женщиной и выглядела, ну, годов на пятьдесят пять.

– Конечно, женился, что холостому-то ходить? – Гном чинно пригладил бороду, подёргал себя за косицу, – через двадцать семь годочков… я ж не сказал, что аккурат в тот же год оженюсь, – дьяк хитро усмехнулся. – Авдотью свою поджидал. Как сровнялось семнадцать годочков ей, так честным пиром да на свадебку… пятьдесят пять лет живем, тоску не жуём. Вот так-то. Воевода, а ты когда хозяйку приведешь? Вона борода седая уж?

Отвечать на неудобный вопрос упёртому холостяку не пришлось…

Прямо посреди горницы, промеж столбов резных, что балку потолочную держат, появилась баба, как из воздуха соткалась или вошла в дверь невидимую.

– Воевода батюшка! Пришла беда, откуда не ждали! Сговорились латиняне гуярские разорение на земле, тебе вверенной, учинить! Пришли на двух кораблях, корабли за мысом на Полисти попрятаны, там народ сидит, а трое у меня в доме остановились постояльцами. Но я-то их речь разумею, из тех краев я. Подслушала, да бегом к тебе.

Воевода переглянулся с дьяком, встал, за дверь выглянул, стража стояла на месте.

– Чего дивишься, Ляксеич, – Нимир рукой махнул, пустяки, мол, какие, подумаешь, баба посередь горницы очутилась? – Неведомы дорожки так открываются.

И уже к бабе обратился.

– Домовой путь открыл? Да? Я так и понял, да в палатах сразу она очутилась, так-то только домовики могут сговориться. И то не все, а те, которым не меньше, чем лет двести. Или очень постараться. А ты баба, чьих будешь? Говори порядком. Всё равно, пока всё не обскажешь, никто тебе не поверит.

– Да и если и обскажешь, тоже не факт.

– Вдова я царского человека, Федота Пантелимоныча, живу в деревеньке Трегорье, у самого лесу. Третьего дня… – всё ещё торопливо начала рассказывать вдова, но сегодняшний день еще не исчерпал свои сюрпризы.

Дверь в горницу с шумом распахнулась.

– Да пусти ты, оглашенный, срочное у меня до воеводы! Державной важности!

Ворвавшийся с боем золотых дел мастер, был деловит и собран.

– Здрав будь, Дмитрий Ляксеевич, высадились на правом берегу Полисти разбойники гуярские идут грабить усадьбы перевёртышей. Много их будет, на двух кораблях пришли. Сами перевёртыши не сладят, подсобить нужно.

Воевода опять переглянулся с дьяком. Видно, и впрямь не пустое говорит баба, и словно в довесок мыслей его послышался шум, возня какая-то, как бы в горнице, но не видать никого.

Потом опять, словно невидимая дверь отворилась, но уже не вошёл, а кубарем вкатился лис крупный, на ходу оборачиваясь мужиком лет не малых.

Да что такое-то! Не палаты воеводские, а проходной двор какой-то!

Невидимая дверь еще не затворилась, как из-за косяка выглянул мужичок ростом с ноготок, взрослому мужику, ниже пояса будет.

– Ты прости, хозяин, не давал я ему проходу, но беда у него, грех не пропустить. Здрав будь, Нимин, проводить тебя?

Перевёртыш огляделся, встряхнулся по-собачьи. Воевода уж штаны натянул и в кольчугу тонкую облачался.

– Воевода. Усадьбу нашу разбоем одолевают. Три десятка их, с Полисти пришли пешие.

– Проводи меня, домовой хозяин, на колокольню… – задумчиво сказал дьяк.

– Ты что, старый гном, ошалел? – ответ был весьма непочтительный. – Совсем мозги высохли? То дом другого бога! А я, кромешник, и в чужой дом незван не суюсь. И дорожки неведомые тож кромешные, как я тебе на колокольню путь открою? До церковной ограды провожу, а там сам попа разбудишь, аль дьякона пусть набат бьют.

– Пусть бьют, - подхватил воевода, - людей подымают. Не ровен час, пожар займётся, этим-то гуярам до ляда всё не с умыслом, так по хабальству своему поджог устроят. А там лес кругом. Прошка!

В горницу просунулась голова отрока дружинного.

– Звал, боярин?

– Прошка! Поднимай воев резво! Пойдем в заповедный лес, к перевёртышам. Пешими пойдем. Темнеет, по лесу кони ноги переломают.

Золотых дел мастер встрепенулся резво.

– Уважаемый домовик!

Домовой приподнял седые брови вместе с шапкой.

– То есть, домовой, то есть хранитель дома почтенный, не откажите мне в такой малости, дозвольте пройти с вами хотя бы до церковной ограды! Дело у меня очень спешное! А так скорее будет.

Домовой посмотрел на Нимина, тот кивнул утвердительно, и сказал вполголоса.

– Земистокользовой ветви отпрыск. Добрый молодец.

– А куда спешишь-то, добрый молодец? Место какое, может, я прям до места тебя провожу?

– Нужно мне в новый терем, что на краю леса заповедного.

– Ах, мил человек, там не мои владенья. А домовых у перевёртышей не водится, некому в терему дорожку отворить… но до околицы открою. Кровь есть, сам дойдешь. Ну, пошлите уже, чего встали?!

Монахи

– Что, брат Флавий? Что-то тревожит тебя?

Монахи расположились в горнице, в красном углу за дубовым столом. Старший из монахов, в который раз с недоверием посмотрел на образа в углу и даже поводил возле них рукой.

– Настоящие. Освященные.

– Как настоящие? Они же это, греческого обряда? – Удивился самый младший.

– Ты, неслух и лентяй, как я погляжу, – проверив иконы на силу живительную, удивленный брат опустился на лавку, – когда рассказывали на уроках о Греко-Кафолической церкви, ты, верно, мух ловил? Придем домой, будешь на коленях книги читать. Вслух.

– А… – заикнулся младший. Нрав у Старшего брата был отходчив и не гневлив, зато узнать можно поболе, чем из книг, через премудрость которых еще продираться нужно. А вот брат Аркадий расскажет интересно, познавательно, а главное, понятно. Но, видать, не в этот раз.

Брат Флавий быстро с лавки поднялся.

– А ну живо поднимайтесь! Да сеть одну возьмите, не нравится мне эта ведьма…

Дверь, что вела в отдельное помещение из сеней, поддаваться никак не хотела, открывалась к наружи и поленом была подпёрта. На полено был амулет церковный положен, чтоб ведьма не сбежала. Полено с амулетом убрали, но дверь не открывалась.

– Заклинило.

– Держит изнутри!

– Наворожила! Ведьма!

С дверью провозились, не то, что время теряя, но изрядно. Брат Аркадий поднатужился со всех сил богатырских, дернул на себя, да так и отъехал в сторону, на двери повисши, как жук.

Отворилась горница со скрипом ужасным, то ли от веса брата Аркадия дверь заскрипела, то ли ставни ветром качнуло…

В приделе было пусто. Только кафтан брата Флавия на полу тряпкой валялся, вымазанный сажей.

Братья переглянулись. Старший приглаживал волосы дыбом вокруг тонзуры вставшие, Флавий за сердце прихватился, а младший, Аполинарий, с любопытством горницу оглядывал.

– Где она? – высказал он вслух вопрос, который сейчас у присутствующих в головах бил колоколом набатным.

– Сбежала. Кошкой оборотилась и в окно выскочила. Одно слово – ведьма!

– Младший, кафтан сжечь. Да не в печи, а на дворе, от крыльца подале. Еще пожара нам не хватало внимание привлекать. Подожги, соломки кинь, и пусть тлеет. А мы идем. Быстро! За ведьмой!

– А что, сигнала дымного не дождемся?

– Опасаюсь, что так и так мы его не дождемся. Либо ведьма сбежавшая сотворит что-то непотребное с бойцами честными, либо оне сами, все договорённости нарушив и наживы алча, грабить и бесчинствовать кинутся. Идем!

Разбойники

У «вольных стрелков», как они сами себя называли, или попросту разбойников. Сегодня день тоже как-то плохо начался.

Сначала один товарищ, что был ответственным за обед, перевернул на себя котёл с кашей, ощутимо обварив руку, правую. Это, считай, не боец, да еще без обеда братию оставил.

Потом, почти до сумерек, собачились из-за доли пострадавшего. Большинство утверждало, что в бою он не годен, что стоит оставить его сторожить корабли, а долю его урезать или вовсе отобрать.

На что ошпаренный товарищ отвечал, что меч он вполне держать может и обваренной рукой, и даже так легко справиться с каким-то хлипким оборотнем, тем более, когда тот лишен возможности обернуться. А если кто-то из товарищей сомневается, то он готов те сомнения рассеять, живот ему, например, распоров.

Пострадавшего знали как бойца опытного, коварного и безжалостного, потому сомневающихся убыло совсем.

Только успокоились и отправили двоих подстрелить дичи какой, новая напасть.

Слышится откуда-то поблизости писк, словно мяучит кто-то. А в придачу чувство такое на душе жалостливое, для разбойников не то, что необычное, а небывалое. И потому как подобного никто из них, пожалуй, в жизни такого ни разу не испытывал, кроме жуткого страха это чувство ничего не вызывало. Приходили на память все легенды и небылицы про Лукоморье. Такие уж легенды? Может и не такие уж небылицы-то вовсе?

– А ну! Цыть! Распустились, как бабы! Кутят кто-то утопить снёс, а те не потопли! Вот и пищат! Сейчас пропищат немного, замерзнут и сдохнут. Что обосрались? Воины вы или крестьяне сиволапые? – Атаман был суров.

Отповедь «воинов» ободрила не сильно. Если с котятами, то понятно, хоть и за уши притянуто, будто ближе к деревне кому-то места не нашлось – надо было аж за версту тащиться. А вот другое, пожалуй, не объяснить было, наипаче, что делиться этим товарищи промеж собой не спешили.

То был щемящий душу шёпоток в голове: «Бросил нас? Помоги! Нам страшно… но мы ждём тебя. Приходи скорее. Согрей…». Мороз по коже, некоторых и холодный пот прошибал. Кто девку вспомнил, что утопилась на сносях будучи, кто мать с отцом, которых бросил на старости лет без плеча и помощи. Понятно дело, что у каждого разбойника грехов за душой было достаточно, и каждый лично на свой счёт принимал, что это именно его зовут.

Атаман был суров, но местная нечисть могла куда суровее на деле быть.

Хоть краем уха, но каждый слыхал, что за ужасы в Лукоморье творятся.

Здесь, в этом месте, до жути чуждом, чужом и диком, всё гляделось очень даже не баснословно. Вот ветка дерева, голая, темно-серая, выделяется средь листвы жёлто-красной, словно чья-то костлявая рука раздвигает занавески. Даже глядится, как пальцы скрюченные, тонкие, шевелящиеся. Коряга, то ли корень сосны выступающий. С утра корень был, а сейчас: змеёй обернулся и под сосной скрылся. Морок?

А ощущение, что тебя разглядывают, словно жука на палочке. Тоже морок?

Жуть, одним словом.

И когда уже разбойничья братия была уж почти готова наплевать на договорённости с монахами и удрать. К месту сказать, бросив двоих своих товарищей, что за пропитанием ушли, как те самые товарищи явились, ни капли не напуганные, не покусанные нечистью иль зверьем, но злые, как шершни.

– Эти серые собаки в рясах! Решили нас через борт шваркнуть! Мы тут стоим, как идиоты, ждем этого чертового голубя! Должны как вроде подать дымный сигнал, когда выступать начнём, – разбойник кивнул на заготовленный костер, – чтоб, значит, вместе, а эти шакалы! Сейчас крадутся по лесу с оружием и мешками, чтоб, значит, поперёд нас самое ценное урвать!

Алчность вмиг затопила тревогу в сердцах разбойников. Шумно обсудив, «какие паскуды оказались эти длиннорясые», шайка дружно двинулась к ближайшей усадьбе. Уж чья она, оборотней, людей, аль еще кого, разбойникам было решительно наплевать.

Корабли тоже никто охранять не остался по той же причине, вдруг что-то ценное ускользнет.

Лиска

Вот у кого этот день складывался, так это у Лисаветы. Дела домашние шли легко, всё ладилось. Успели с Анфисой и постирать, и постряпать. Корову с козой пригнать домой и подоить даже.

Вышла на двор, кота позвать. Что-то запропастился куда-то, как ушел в деревню с утра, так и нет. Даже полдничать не появился.

Что-то не то Лиска почувствовала шкурой. Словно на плечи дюже тяжёлую доху накинули. Давит. Принюхалась – чужим страхом пахнет, знак нехороший. Одновременно через плетень перевалились трое. Правду говорила сноха, что от людей сей плетень, что от лося занавеска.

Вот как прав был Яков, когда говорил, что помощников надо в дом. Всё фыркали с Анфисой: «сами, сами». Вот оно – самство. Был бы тот же конюх-скотник, всё не две девки против трёх мужиков, что уж во двор забрались и к дому идут, не таясь.

Один шёл слева, отрезая подступ к крыльцу. Второй закрывал проход к воротам, третий был уж на дворе, в трех шагах, с сетью.

– Анфиса! Беги! Окно!

Выкрикнув, Лисавета неприлично задрала сарафан, открывая не только колени, но и бедра, и понеслась не терему, как ожидали незваные гости, а к избушке, что в зарослях разросшегося за лето малинника пряталась.

Лиходеи слегка опешили от зрелища девичьих бедер. Ненадолго. Понеслись следом с воплями «Венефика! Венефика!» дальше еще что-то, вероятно, «держи её», на латынянском. Монахи?

Пробегая мимо овина, Лиска ловко жерди скинула, потом новые бочонки, что для припасов уготованы были. Всё. Избушка. Заскочить и дверь подпереть.

С одной стороны, избушка – ловушка та же. Сумей Лиска обернуться, выбралась бы, так или иначе, стену ту же подрыла бы. Но оборот не выходил. На плечи так же давило. Человеком от них не удрать даже в лесу, не такая уж из неё бегунья. Что будут делать? Избу подожгут? То навряд ли. Понятно, что не убивать их пришли, а именно похитить тайно. А если столб дыма будет с новой видать? Какое тайно?

Крышу пробуют разворотить. Гады. Ну-ну. Пусть. Под крышей из новой дранки ещё потолок дубовый имеется.

Пусть. Крыши не жалко. Но время у гуяров это займет.

Лиска успокоилась, припала к окошку наблюдать.

Видно кусок двора и только. Шабуршение на крыше.

Вдруг со стороны крыльца послышались вопли. Потом, как угрозы, оружие язгнуло. Резкий окрик: или стой, или прекрати… а дальше на росском.

– Выходи, ведьма! А не то, клянусь творцом, твой дьявольский кот не проживет и минуты!

Лиска выглянула в окошко – никого. Но тут же глаза в глаза увидела Якова туго замотанного с головой в сеть. Кот смотрел на нее огромными зелеными глазами, явно что-то кричал, но она его не слышала!

Дверь отворила толчком. Смысл прятаться и торговаться из-за двери? Лучше уж показать свою уверенность, пусть и напускную.

– Что вы хотите? – голос прозвучал излишне звонко, слезы застревали в горле, – сжечь меня на костре? Как велит ваш бог?

– Не тебе судить о нашем боге, ведьма. Но ты не умрешь, если добровольно пойдешь с нами. И будешь делать всё, что мы скажем!

«Делать всё, что мы скажем». «Делать», значит, она им нужна, для того, чтобы что-то делать, выполнять какую-то работу, ворожить да хоть порты стирать! Это шанс оттянуть время! Выпутается – помогут. Кот. Надо, чтоб они отпустили Яшу. Нет, не отпустят. Или наврут, что отпустили, а сами убьют. Так нельзя, нельзя, они назвали котом дьявольским, значит, боятся. Все, чего боятся, люди пытаются уничтожить. Решение пришло мгновенно

– Слушай, гуяр! Если тебе нужна моя ведьмовская сила, мне нужен мой кот! Без него я пуста! Нет силы!

– Брат Флавий, боюсь, она говорит правду, нет у нее силы без кота. Кота не было, она и обороняться не стала, побежала сразу!

– Дай ей кота, и она вызовет ураган и сбежит? Или нас отправит куда-нибудь?

– Я думаю, сеть и амулеты удержат их крепко. В сеть обоих, и на корабль! Быстро! Уходим, мы свое дело сделали.

– А как же… эээ… атаман?

– К дьяволу атамана! С его приспешниками! До сих пор нет дымного сигнала! Зато я чую дым со стороны леса оборотней, пожалуй, что они уже начали грабить. Уходим, я поручаю их судьбу Творцу!

Брат Флавий сделал обрежный жест и стал наблюдать, как опутывают сетью ведьму вместе с котом.

Усадьба Мороза

– Чаёк хорош, – Мороз прихлебнул из блюдечка, – но всё одно, наш сбитень милее… Воструха, хватит у печи колоситься, присядь.

– Да я, батюшко, блинков вам, зараз.

– Зараз домовушка тебе скажет, что опять за её дела берешься.

– Каже, каже, что она мне каже?! Ейно дело дом вести, а печь, то моё, бабье дело! – Воструха демонстративно громыхнула медной сковородой.

Кощей чаёвничал со стаканом в серебряном подстаканнике на фарфоровом блюдечке. Где только домовушка выискала красоту такую. За ворчанием вострухи наблюдал с нескрываемым интересом.

– Всё так же? Бранятся потихоньку?

– А то ж! Куда ж без этого. Скучно им. Воспитанников сейчас в терему не живет, а что Егорка приходит, так то учиться. И то успевают и обстирать, и причесать, и накормить, еще и с собой дать. И всё это наперегонки! Ты представляешь? Я уже приказал своим хозяйским словом, не трогать чадо, пока тот наукой занят.

– Иии как? – предвкушающе спросил Кощей.

– Так. Не трогают. Только пироги подсовывают да квасок. На пороге чёботы снимет – враз почистят. Охабень в горнице скинет, надевать – он как новенький, махаться с овинником пойдёт, чтоб тело укрепить и кровь, чтоб не застоялась, рубаху скинет, намоют скоро. А уж в баню пойдёт… – Мороз махнул рукой, признавая свою беспомощность перед женским началом Вострухи с домовушкой. – Уговорились с банником, понимаешь, чтобы тело Егорке править, а тот и рад. Будто богатыря ростим, а не хранителя…

– Знаешь, Мороз, – гость задумчиво повертел в руках стакан. – Я тебе так скажу, нижайше полагаю, что всё, что случается в мире большом – всё по воле, и что даже бы сказал, по плану Его. – Кощей указал взглядом на потолок и продолжил, – вот, когда вы взяли поляну жить да стали давать ей науки всякие, кто знал её судьбу? Сколько девок до неё за простых крестьян да охотников выходили? И всё ладом было. А после неё, Власа? С самой царицей дружбу водила, а всю жизнь здесь у ворот прожила с хранителем. А когда черти бы его драли, Надыр хан с его неупокоенной бабушкой своим бестолковым колдовством всю кромку перекрутили, что даже нас, исконных кромешников, коснулось. А на деле?

– А на деле? – поддержал кромешника Мороз, конечно, он знал всю историю и даже в ней участвовал. Но раз уж пошли воспоминания, пусть друг потешится…

– А то сам не знаешь, – проворчал в ответ тот, раскусив хитрость, – Земистокольз невесту нашёл, оженился. Водяник с Жёлто-морым прямой путь наладил. Я в человечьей тюрьме посидел…

– А еще царевич Иван женился, богатырь Вадим судьбу свою встретил, а богатырь Словен, наконец-то, отцом стал.

– Насколько я помню, отцом он стал ещё раз пять после того. Но дела нету мне до дел людских.

– Эх, Либрей, так ведь тебя на Роси звали? Это ты после той темницы обиду на людей затаил?

– Да какая темница, окстись. Палаты царские, только все в обрегах, что сила заперта. И обида, да. Лукавить не буду. Пока людям всё ладно, оне с тобой ласковы, а чуть что, сожрать готовы.

– Пожалуй, тебя сожрёшь…

– Так-то меня… Оне и с друг дружкой так же.

Из-за печки высунулся домовой в простой рубахе без пояса, в портах. Спал, видать.

– Хозяин, там до тебя Лешак бежит с глазами выпученными, пускать?

– Пускай, конечно. Как не пустить? Кто на моей земле живет, всякому дорога открыта.

Домовой скрылся, а Кощей продолжил беседу.

– Вот скажи, Мороз, вы, изначальные кромешники, что как бы поделили территорию?

– Да что ты, – рассмеялся Мороз, – никто ничего не делил специально. Просто смотри, как выходит. Где больше тебя чтут да благодать возносят, там тебе и глаже. Меня, как бога леса и зверья всякого, больше здесь чтили. Аврору там, где людям о хлебе задумываться мало приходилось, больше о возвышенном да об утехах. Фейри, сам знаешь, яблочко от яблони… Перуна, там его Одиным зовут, почитали там, где и козу не выпасешь толком, и иначе, как разбоем не выжить. Вот так и разделилось… а вот и Лесовик.

– Батюшко Мороз! Беды боюсь! Распоясались энти в конец! Напали на Потапыча усадьбу, грабить хотели, оберегами ватиканскими обвешаны, как бронёй! Воняют на весь лес!

– Ну, мы как бы не вмешиваемся в дела людские, – схмурил брови хозяин.

– Да что ты, что ты, там Наталья Михална, даж без оборота, двоих богатырей стоит. И Дружину малую Демитрий ведет, и прочие перевёртыши помочь прибежали… Пожара боюсь… лесной пожар – это страшно. Даже если он по воле богов. Гибнут твари большие и малые, малые больше, куда ёжику с его лапками короткими деется? Или барсуку? Иль еноту, бобру… всех жалко. А как лосихи лосят подгоняют, жар им зад опяляет уж, а оне глядят, чтоб дите не потерялось… дерева-то вовсе не могут убежать, погибают на корню, плачут, стонут, помощи просят… – лешак смахнул слезу.

– Мороз, вели зеркало принести большое. Сейчас гляну. И если беда грядёт, пойдем, подсоблю тебе сладить.

Усадьба Потапыча

Больше прочих Януш принял к сердцу известие о набеге разорителей гуяроских. Кому, как не клану лисов, пришедших чуть боле полвека назад из земель западных, знать о лютости людей тех? Беспощадности их ко всему инаковому, а само зело, пораженные жаждой поживы, алчностью, будут пользоваться оне любым поводом, чтоб оправдать лиходейство своё.

Стрелой ретивой летел лис к своей усадьбе, вихрем рыжим ворвался в горницу, силой мысли сразу всем поведал, что за беда приключилась, чуть было голова не треснула.

– Сколько их? – вопрошал Старейшина, попутно подзывая меньшиц, чтобы лук да облаченье несли.

– Наших мужиков, в поперёк, десяток без двух душ наберётся, остальные далече, – говорит отец, сразу скумекал, о чем речь пойдет, колчан стрелами набивает.

– Десяток наберется. Моя Милана пойдет да Агафья, – старейшина обрался до своего облачения и прилаживал легкий нагрудник из туровой кожи. – Людским обличьем пойдем. Мало ли, какие у них чудеса диковинные, на заморский манер сотворённые. Не допусти Род, застрянешь в обороте, мучись потом.

– Не стара ль Агафья для бел бранных?

– Ты ей-то скажи. Руки не трясутся, лук крепко держат, глаз зорок, а то, что седа да сморщена, как весенний гриб, так не на смотрины брачные идет.

– Ты, Вилнис, поговори мне ещё. Гриб! Я лук держать начала, когда ты еще в подол сморкался.

Агафья была уж собрана, в полном облачении: штаны мужские кожаные, рубаха по колено длиной тож из кожи мягкой, сапожки, перевязанные поверх ремешками, голова хитро платком замотана, оставляя открытыми уши.

За Агафьей в горницу вошла еще одна баба, так же одетая, с луком во весь свой рост. Агафья сняла со стены лук поменьше.

– Идемте резво, остальные во дворе ждут, – скомандовал Старейшина.

– Вот, – Кощей указал на зеркало, – все думают, что Лисы славятся своей меткостью из зоркости, но это не так. Хоть и зоркий глаз у них, но еще боле чуткий слух. Вишь, уши не закрывают? А когда охотятся, оне голову так, чуть на бок делают, чтоб одноухо подале было. И от того, с какой разницей ухо правое с ухом левым звук учует, понимают оне, как далеко иль глубоко добыча сидит, и даже в какую сторону двинулась и на сколь пядей.

– Еще филинам так дано… – вставил свой грошик леший. – У Потапыча-то в усадьбе сейчас двое чад малых да отрок пестун. Сам-то отроче бледноликий, немочный, а полюбилось ему медведем бегать. Вот его мамаша и отправила к деду в правку, а когда сие безобразие началось, обернуться не успел, так медведем и бьётся.

«Бленноликий немочный отрок» раскроил череп ближнему разбойнику и примерялся к горлу второго.

– Наталья-то, Михална, ишь, колуном рубится. Не любят медведя оружья никакого… – продолжал комментарии леший.

Наталья Михална стояла спиной к спине с мужем. Не плотно, аккурат, чтоб размаху не мешать, но прикрывать спину. Не зря медведица своим родом славна была, ох, не зря! Как дух Перуна в неё вселивши, машет колуном яростно да метко, словно то не колун, а боевой топор урманский. А в лицо ей глянуть. Нет, не глядеть лучше. Вона один гуяр– разбойник глянул, да так и упал навзничь. А внучек её, рожа ехидная, загрыз.

Михайло Потапыч бьётся палицей. Дубовая да медью окована, не любят перевёртыши железо. Бьётся, как пономарь, писание читает, размеренно, спокойно даже, на лице ни гнева, ни ярости.

Жарко сражается с врагами семья медвежья. Метко пускают стрелы лисы-перевёртыши, но теснят законных хозяев враги-разбойники, немерено число больше. Двинулся к зеркалу волшебник Кощей, взглядом впился, пальцы кружево заклинания вязать начинают.

И опустились руки, а уста усмешка тронула. Злорадная.

Вот на плечи разбойнику прыгнула серая тень прямо с дерева. Обхватил врага ногами нападавший так, что тому рукой не шевельнуть, да ловко голову назад свернул и опять сиганул на дерево.

– Ловкий рысь. Минус один, – прокомментировал Кощей.

Леший тоже к зеркалу придвинулся, лавками перебирает, шепчет.

– Где ж оне, где ж?. . А вот! Пришли! – выдохнул с облегченьем.

Они пришли. Статные, не шибко рослые, но сила в каждом движении чуется. Доспех их кожи толстой, дёгтем сосновым пропитанные, на плечах шкуры волчьи, головы не покрытые, волосы сзади ремешком перевязаны, на шее тускло царские гривны поблескивают, обозначая, кому службу несут вои.

Окинул взглядом старший вой светопредставленье врагами устроенное, рыкнул грозно, руку праву поднял, и вмиг обратились вои дружины малой волками серыми.

Замерли на миг все: Кощей да Лешак у зеркала. Это ж сила какая дана, чтоб оберегам заморским противостоять?!

Воевода на своё войско глядучи, аж рот открыл, не знал что ль?

Разбойники, явно смерть свою увидавши больно близко. Только смерть-то свою они не раз близко видывали, а вот волкодаков-оборотней, да еще с царской гривной на шее – таково нет, не доводилось еще.

– Вот так вот, – Кощей потянулся сладко, будто с перины поднялся, – Сей момент всё закончится.

– Удирают, сучье племя, словно козявка приказная, а не вои могучие.

– Волки догонят…

– Ты им, Мороз, силы такой отмерял?

– Сами себе отмеряли по вере да почитанию. Не смотри так на меня, что я? Земли своей матушки. Она им, да и каждому, силы дает.

– А я все-таки схожу. Поброжу, погляжу… порядок рушить не стану, вмешиваться не буду. Но гляну. Выйдя недалече от усадьбы, где волшебное молоко было, кромешник осмотрелся, слегка усиливая все шесть чувств.

Но что же, что же заставило свернуть с дорожки и повернуть сюда? А вот оно. Плачь в ментале. Котята… Да, мимо этого Кощей пройти не мог, по ощущениям где-то у воды, недоутопленники? Вот ведь… люди.

Продвигаясь вдоль берега, кошачий покровитель услышал плачь не только мысленно.

***

– Вот вы где, малыши! И как вас сюда занесло? Неужели таких больших кто-то топить вздумал? Что батька? Чей? Ваш? Хозяйка? Украли? Кого? Малыши, я ничего не пойму…

– Положи на землю котов. Бережно.

Такого юмора Кощей не видал давно.

Напротив него стояла человеческая женщина, ни кем из богов не отмеченная, ни капли силы, ни способностей ведовских. Стояла, сжимая в сухоньких ручках здоровенный дрын, и грозно сверкала очами на него, кромешника, колдуна великого и вообще владыку медного царства!

– Я сказала, положи на землю котов, гуяр! – повторила на латыни баба и даже сделала шаг вперед.

– Тётка! Да ты хоть знаешь, с кем ты говоришь?

– А мне до ляда. Положи котов. Злыдень писюкатый!

– О боги! Извращения-то тут причём? Это анатомически невозможно… воистину, кого вы хотите наказать, лишаете разума! Твои котята? Да всё, всё, вот, положил…

Баба наседкой кинулась к котятам, сгребла в охапку, завернула в шаль: «всё, всё, маленькие, аккурат согреетесь, разом домой пойдем… где ваш батька? Где его леший носит?»

– Гхм… женщина, эти юные создания говорят, что батьку их похитили. Украли.

– Как? – смелая женщина чуть не выронила свою бесценную ношу.

Кромешник пожал плечами.

– Понятия не имею, слишком поздно явился. Вообще, что здесь делается? Гуяры напали? А причем тут кот? С каких пор коты приобрели такую ценность?

Махля хотела что-то ответить, но, как не редко бывает в жизни, что если что-то случается, то разом.

На берег выскочил молодой мужик с вколоченной бородой, но в дорогом кафтане и сапогах изрядно мокрых, указывая рукой куда-то на середину реки. Темень. Не разобрать ничего. Закричал.

– Вот! Вот они! Уплывают!

– Вот! Да они! Батька!

Это уже котята менталом орут.

Следом даже не успел заметить, как черно-бурая лиса находу делает оборот, и в человечьем обличье тоже орёт.

– Да! Это они! Лиску украли!

Кощей вспомнил моментально и эту молодку, и про какую Лиску идёт речь тоже понял. Ту, что в тереме живет, что камнем промеж глаз его приложила, и молоко чудное – это у их коровы. А ещё с ней живёт очень умный кот чёрной масти, которого тоже украли. Кощей начал плести заклинание.

– Водяник-батюшка! Помоги! Задержи супостатов!

В один голос взвыли Анфиса и этот в кафтане нарядном.

Махля, одновременно поддерживая котят, сложила у груди руки и что-то шептала.

Большая волна вздыбилась одновременно с сорвавшимся с пальцев заклинанием волшебника.

Кораблик на середине реки поднялся над водой, крутанулся два раза в воздухе и исчез.

Над водой показалась озадаченная физиономия водяника.

– Кощей?

– И тебе не хворать, Водунай.

– Эт… натворили мы чего-то.

– Не мы. У тех гуярских монахов амулетов было, как блох у собаки. Ватиканских.

– А! А я думал, только корабль водой заговорённой орошён.

– Да нет. Не только, и на корабле, и на них… видал столп света какой?

– Видал. Это силы пересеклись?

– Да, в противовес вступили. А наши линии силы сошлись. Но, куда бы их не забросило, а куда именно, я узнаю в скорости, все амулеты, что на них, силу потеряли. И забросило их в место весьма монахам не дружелюбное. Что вы переполошились? Если бы их в монастырь отвезли, куда бы хуже было.

– Почему ты, колдун, думаешь, что место гуярам не дружелюбное? – это мужик в мокрых сапогах поинтересовался.

– Во-первых, не гуярам, а монахам, разница есть. Второе, просто вижу по реакции силы, что наша перетянула, а стало быть, забросило их туда, где противоположная им сила преобладает.

– Говори понятнее, Кощей, мол, забросило их в такое место, где покровительство первородных богов сильно.

– Это каких первородных? – Анфиса стояла растрепанная, простоволосая, в одной рубахе, молодец кафтан ей на плечи накинул заботливо.

– Каких угодно, – пожал плечами Кощей, – может, наших, может, и нет… не много мест на земле, где первородные боги власть и силу держат. Не много, но и не одно, и не два.

– Да где ж искать-то теперь? – молодец аж шапку оземь бросил.

– Не вари воду, Ждан, – одернул знакомца водяник. – Всё своим чередом узнаешь. Живы оне. И кот, и Лиса…

Чуть ранее. Кот и лиса

Монахи в лесу плохо ориентировались, заплутали еще к тому же, вышли к берегу, почитай, затемно. Корабли стоят, не делись никуда. Только на корабль еще попасть надо, лодку найти. И ведьму перетащить с котом вместе. А потом еще на корабль поднять. Вестимо, что о том не подумал никто. Теперь вот стояли, судили да рядили, как быть?

Ну, для начала надо в лодку перенести живую добычу. Сказано – сделано.

– Брат Флавий! Брат Флавий! Ведьма-то! Представилась!

– Что ты мелешь?!

– То-то! Сетью сильно горло, видать, ей перетянули.

– Распутывай! Быстро! Чего встал!

– Распутываю, распутываю! Разорался тут…

Никто не обратил внимания в суете да темени, как кусты дрогнули. У Даяна, что в кустах сидел, сердце пропустило два удара. Жива ли?

– Живая ведьма! Дышит!

– Так, давай, тащи её в лодку, потом веревками на корабль поднимем, да шевелись! Шевелись, шельма!

Кусты опять чуть заметно шевельнулись. Что ж, что нужно, он услыхал. Теперь действовать надобно.

Разделся донага, одежда только мешать будет. Вода холодна, ну ничего, сдюжит как-нибудь. Даян подвигал руками и ногами, присел несколько раз, чтобы кровь разогнать. В воду без единого всплеска зашёл. В одной руке одежду держа, и плыл тоже так. Корабль иноземный с бортами высокими, но «добры люди» верёвки спущенными оставили, затаившись на носу корабля за кучей хлама, принялся ждать.

Плеск весел, шум, карабкаются, так, теперь поднимают… не обронили бы, сволочи…

– Флавий! Куда ведьму-то уложить?

– Да тут, в сторону, на носу барахло да веревки, туда и клади.

Зашуршало рядом. Шаги вроде отошли.

Даян осторожно выбрался, руку протянул.

– Лиса? Лисавета? Только не шуми, молчи. Слышишь меня? Кивни? Голуба моя, моя радость, всё хорошо. Уже всё хорошо, моя девочка, молчи, молчи ради всех богов! Сейчас я тебя развяжу, аккуратно сеть разрежу, но ты лежи. И кота? А он точно не шелохнётся? Да нет, кот тот не дурак вовсе. Развяжу и его. Вы тут тихонько посидите, а когда я с одним разделаюсь, спускайтесь в лодку. Нет, вплавь не осилите, я плаваю как рыба, и то еле выдюжил, в лодку. Потом еще двое, и приду к вам, если услышите что-то не то, вот нож, режь веревку и пускайся вниз по течению.

И в темноте скрылся. Лиска кулак прикусила. Толи кричать хочется, то ли плакать… Что-то гулко стукнуло. В слабом свете луны видно, как опускается на доски тело. Тихий шёпот: «Пора».

Покачиваясь в лодке, Лисавета тряслась, как осиновый лист, толи от страха, то ли от холода. Со стороны медвежьей усадьбы шум слышится, драка, видать, там не шуточная, успела ли Анфиса? Сбежала ли? Все-таки два корабля, видать, не малым числом лиходеи прибыли. Всплеск, еще всплеск, как будто два камушка утопили… вот еще и еще…

В голове сиреной взвыл голос кота.

– Ляяууууди! Мррразиииуу!

– Яшенька! Я тебя слышу!

– Слышит она меня. Если слышишь, убери свою задницу с моего хвоста! Расселась! Так… а смотри-ка, Лиска, кто это там у нас по бережку бежит хромая?

– Двое… нет, трое… пятеро! Лодку тащат! Сюда плывут! Яшенька! Кличь Даяна скорее, сюда плывут… не успеет…

– Уже кликнул, неужто твоего приказа ждать буду?!

– Успел, – Даян мягко, прям как кот, опустился на дно лодки. Та качнулась, но устояла, – сей момент, мы затихаримся, на дно ляжем. Пусть оне подымутся, даже отчалят пусть, а потом мы отвяжемся. Неизвестно, кто там за ними следом бежит, наши или их сотоварищи брошенные. Тихо!

– Даян, Даян, а тех на корабле монахов ты убил?

– Одного да. Он на меня с ножом пошёл. Двоих оглушил только. Нам лишней крови не надо.

Лиска взглянула вопросительно.

– Что? Моя невеста такая кровожадная? Хочешь вернуться и загрызть?

– Пфф… невеста? Что-то я не помню ваших сватов, добрый молодец, – прищурилась Лисавета.

– Да где уж тебе, красна девица, сколько ты их гоняла, сватов-то.

– Твоих, быть может, и не прогнала бы… Даян.

– Вы это, ещё поцелуйтесь тут, под луной. Вот супостаты-то уже на корабле! Якорь даже не подняли, так цепь бросили, отчаливают. Ложитесь, ложитесь, чего жмётесь-то, всё едино жениться собрались…

Толстая веревка с трудом, но поддалась. Уж на самой середине Полисти удалось отцепиться. Легкую лодочку подхватило течением и понесло вперёд корабля. На палубе заметили и лодку, и пассажиров, забегали, один разбойник топор бросил, но уж далеко отнесло, утонул топор, недолетевши.

Второй поднял лук. Прицелился…

Что дальше случилось, вовсе непонятно было, и чудесато: вначале волна поднялась великая, отродясь Лисавета таких волн не видала. Волной лодочку еще дальше отбросило, потом вспышка яркая и Даяна голос.

– Всем глаза закрыть! Зажмурить намертво!

Лиска зажмурила и на всякий случай в Даяна вцепилась, тоже намертво, а то мало ли, зачем он велит глаза зажмурить?

Открыла только тогда, когда услыхала, как шепчет что-то милый на ухо. Слова какие-то хорошие, ласковые.

Даян обнимал со спины нежно, ласково, и в свой кафтан кутал. А с немым укором в глазах сидел кот.

– Чует мое сердце, дурная от любви девка, опять я сегодня останусь некормленый!

Кощей у Махли

Котята разыгрались не на шутку. Ну, уж очень понравился им этот безволосый мужик! Таким теплом от него веяло, безопасностью и благостью всякой. А вот жена его – так себе. Даже с пояском не дала поиграть. Еще пригрозила, курва.

Хозяйка-то, тоже хороша! Привечает её, чаем потчует. Могла бы и не давать чаю. Лысому бы налила, а этой злючке нет.

Кощей улыбнулся и подмигнул Морене.

– Коты предлагают лишить тебя сладкого. Потому что ты злючка!

– Зато ты у нас добрый. За нас обоих. К котикам, – рыжая красавица отхлебнула чаю из блюдечка, специально из сундука по поводу дорогих гостей вынужденному. – Не пугайся, Джованна, к людям некоторым он тоже ласков.

Хозяйка пожала плечами.

– Чего мне боятся? Не боюсь я вовсе. это, владычица Морена, зови меня как все, Махля. Привыкла я. Или по крещеному имени – Анастасьей.

– Ты бы видела, дорогая, как эта женщина на меня с дрыном наступала! Котят, говорит, отдай! Извращенец! Какой там страх!

– А ведь я злилась на тебя, Махля. Мужа ревновала. Ну, не совсем на тебя. Думала, он к этой, лисе ходить повадился, вот и увязалась сегодня за ним. А тут вон оно что… коты опять!

– Бывает. Та лиса во всю к свадьбе готовится. Кума-то её со Жданом, не мудрствуя, ещё месяц назад клятвы дали да обвенчались скромно. А этой свадьбу подавай! Чтоб всё пышно было! Ревнуешь своёго, значит, дорожишь. Давно замужем-то?

– Да сто лет без малого, да еще сто лет мне голову морочил, по-всякому!

– Да ты что? Сто лет голову морочил?! Вот ведь… – Махля покосилась на владыку медного царства и уверенно продолжила, – какой мужик… обстоятельный. С сознаньем к делу подходил. Ну, милая, ты тоже, плешь ему знатно проела, на всю голову.

Посмеялись от души все, включая обстоятельного мужика с проеденной плешью.

– Не серчай, владыка, я ж не со зла, токмо смеху ради, eдиной потехи для.

– Не серчаю, Махля. А вот, милые дамы, глядите, как что я вам покажу.

Колдун бережно достал серебряное блюдечко да яблочко золотое.

– Помните, тех монахов да лиходеев, что кота с Лисой умыкнуть хотели? Я тут взглянул, ради интереса. Всё думал, в какие чертоги их притянуло…

– Ииии? – в один голос взвыли любопытные бабы.

– Вот, глядите.

Донце блюдечка стало вначале прозрачным, вслед картинка отразилась.

– И сказал Творец! Да будет день! И стал день! И сказал Творец! Да будет Ночь! И стала ночь!– вдохновенно, искренне, вещал брат Флавий, а младший брат держал перед ним раскрытый требник. Лица людей, сидящих перед ними, выражало любопытство и чуть-чуть дружелюбия. Были те люди смуглы, сидели по-басурмански на цветных плетёных циновках. В чашах дымились какие-то благовония. Монахи проповедовали, паства внимала.

А вокруг! Зелено все, да лес-то совсем не наш. Листья у деревьев величиной со сковородку, все вьюны некие переплетаются, плоды дивные в корзине лежат…

– Ой, а где это? Какие края заморские?

– Заморские, даже заокеанские. Чертоги бога Ачиньтьи – первородного кромешника.

– А как же он дозволяет слово Творца нести на землях своих? – удивилась Махля и сделала знак обрежный на образа.

– Кто ж его знает, – ответил Кощей, – может, скучно ему, а может, приобщиться хочет. Я в тех краях не бывал ещё, – и покосился на Морену.