Кости белого Харгата

Глава 1

Солнце стояло в зените, но света почти не давало - вечная взвесь пыли в этом городе превратила небо в белесый купол. Жень-Шень скользил по бархану, пересекавшему бывшую транспортную артерию. Песок под войлочными сапогами шипел как старый экранный шум.

Песня означала пустоту внизу. Под толщей спрессованного крошева прятался технический тоннель или станция подземки. Очень опасно.

Жень сместился левее, нащупывая посохом островки оплавленного асфальта. Город вокруг напоминал больной рот: бетонные остовы торчали, как гнилые зубы, а в «деснах» -перекрытиях зияли каверны. Ветра не было, и это напрягало. Жень-Шень не боялся, вернее, его не сильно пугала неизвестность тоннеля под ним. Три дня кряду он только и делал что спал в одном из старых зданий, больше всего похожих на временное жилище. А всё из-за того, что прямо перед тем, как он добрался до этого города, ему пришлось две недели идти по пескам, переступая с одной ноги на другую, не видя и края пустыни. Подобные путешествия сильно выматывают и заставляют ценить даже такой город обломков, как этот.

Момент полной тишины и Жень затаился как пискляка нашедшая кроху, слушая, нет ли хищника там, внизу.

Сейчас.

И звук пришёл.

Сперва Жень списал его на галлюцинацию от долгого сна. Всё перепроверь и один раз отруби - так говорил старый отшельник, пока ещё мог произносить звуки похожие на слова. После трёх суток на осадке из опреснителя можно увидеть и не такое. Но звук повторился: ритмичное «дзень-дзень-дзень», как будто кто-то бил крошечным молоточком по стеклянному колокольчику.

Звук был чистым. Механическим. Живым - в том смысле, какой вкладывали в это слово Стекляшки и Сосунки.

Жень присел и втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Пахло палёным камнем и металлом. Либо где-то рядом работает старый генератор, либо включилась система оповещения. Второе хуже - сирены привлекают «cосунков».

«Сосунками» называли автономных уборщиков старой эпохи - ржавых пауков-экскаваторщиков, которые всё ещё выполняли программу по сносу аварийных зданий. Ну или пытались выполнять. Кажется, это город, где ещё пытались сохранить цивилизацию до последнего вздоха. Жень видел их следы: ровные, оплавившиеся срезы на бетоне. С такими штуками не договариваются.

Звук вёл за полуразрушенную арку с надписью «Т_ Ме__д_ан» - в здание, похожее на расслоившийся слоёный пирог. Торговые галереи давно выпотрошили, но подвалы и верхние этажи всё ещё держали секреты. Жень колебался ровно секунду. Припасы таяли. Если там генератор - можно зарядить аккумуляторы. Если улей «cосунков» - он труп. Обычная математика пустоши. Жень съехал ступнями по песку вниз, аккуратно вставая на холодную плиту.

Внутри торгового центра царил зеленоватый сумрак. Свет сочился сквозь проломы в перекрытиях, подсвечивая колонны пыли. «Дзееень» стало громче, разбилось на многоголосье. Звук плыл сверху, с третьего этажа.

Эскалатор умер столетия назад, ступени спеклись в монолит. Жень полез по арматурным петлям, торчащим из стены. Песок, попавший и в перчатки, и в рот, хрустел на зубах. Зря он пошел без маски. На уровне второго этажа Жень увидел её.

Уродливая фигурка с длинными волосьями и мягким овалом того, что раньше было лицом.

Голограмма, потрескивающая от помех, парила над ржавой стойкой книжного магазина. Полупрозрачная, одетая в тонкий дождевик, немыслимый в этом мире вечной суши. Рекламный фантом, решил Шень, переживший апокалипсис. Изображение подрагивало, фигура открывала рот, и тот самый звук - «дзень» - оказывался обрывком фонемы. Она пыталась что-то сказать, но аудиодорожка сбилась в бесконечную петлю.

— Покупайте клубни, покупайте два по цене трёх только на звон-маркет, или как там... — прошептал Жень, а сердце колотилось где-то в горле, хотя опасность миновала.

Он подтянулся, чтобы забраться на этаж, и тут же пожалел о своих словах.

Они стояли в тени стеллажей. Три «сосунка». Не те гиганты-разрушители, а малая сервисная модель. Похожи на металлические скелеты, обтянутые остатками резиновой шкуры. Патрульные музейных зон. Стояли идеально неподвижно, их оптические линзы были погашены. Жень задержал дыхание и медленно опустил ногу обратно на выступ.

Он знал, как это работает. Ретранслятор - кристалл в основании голограммы - излучал сигнал. Пока он работает, «сосунки» находятся в режиме ожидания. Как только энергия кончится... или он, Жень, случайно перебьёт луч, - звери активируются и начнут убирать «биологический мусор». То есть его.

Взгляд Женя заметался по магазину. Бумажные книги. Плюшевый зверь, превратившийся в мумию. Аппарат со ступеньками, экранный транслятор или что это? И странный луч света из подсобки.

Луч не от лампы. От другого голографического дисплея, стабильного, не мигающего. Там явно был независимый источник питания. Может, старая батарея. А может, то, что ему нужно. По тем же петлям на стене центра Жень перебрался на этаж повыше.

— Не трусь, Шеше, — прошептал он себе, вытаскивая из-за пояса моток капронового шнура и ржавый гвоздь-костыль. План был безумен. Нужно заякорить костыль в щели перекрытия, спрыгнуть маятником вниз, пролететь над головами «сосунков» и приземлиться прямо у двери подсобки. И не задеть луч ретранслятора.

Старые люди применили бы динамику и точность. Как в той старой игре, в которую он никогда не играл, но видел всплывающие картинки на шумном модуле.

Мышцы взвыли, благо они были. Толчок - и мир превратился в свист песка в ушах, в какой-то момент зажмурился от страха, но переборол себя и распахнул глаза. Качнулся над пропастью торгового зала, скользнул в проем этажа, чувствуя, как в миллиметре от него проносится слепая морда «сосунка». Приземление вышло жестким, он прокатился по битому стеклу и врезался спиной в дверной косяк подсобки.

Тишина. Голограмма икнула и снова завела своё «дзень-дзень». «Сосунки» не шелохнулись. Обманул зверьё, получается.

В подсобке было темно, но луч прожектора бил прямо в центр крошечного стеллажа. Это была не батарея. Это был автономный обучающий терминал - чудо инженерной мысли, работающее от фотоэлемента на крыше.

На полке, в луче стерильного света, лежала она. Книга. Слепая, с выцветшей обложкой. На ней был нарисован улыбающийся робот-зверь и большие печатные буквы: «Сконструируй сам. Основы робототехники для детей от 5 лет».

Жень моргнул. Пять лет. Для кого печатали эти книги? Для нано-ботов только успевших натянуть органическую оболочку?

Он протянул руку и взял книгу. Она была тяжёлой. Внутри что-то глухо стукнуло. Жень раскрыл её и обомлел.

Это была не просто книжка с картинками. Кроме страниц, в толстой картонной обложке было проделано углубление, заполненное поролоном. А в поролоне, в идеальной сохранности, лежал набор зелёных пластинок, разноцветных проводков, колбочек и оптическая линза. Базовый комплект для сборки простейшего, но чего?

В динамике на голограмме что-то щёлкнуло. Голос сменился. Эфир на старой частоте прочистился. Фигура наконец произнесла чётко и ясно, прежде чем погаснуть навсегда:

— Чтобы что-то починить, узнай, как это работает. Удачи изобретатель!

Свет погас. Терминал умер, выполнив последнюю директиву. В наступившей полной, абсолютной тишине Жень услышал, как в торговом зале зашевелились, пробуждаясь, три пары металлических лап. «Сосунки» активировали линзы.

Жень сунул книгу за пазуху, сжал покрепче посох и усмехнулся. Теперь у него была не просто добыча. У него была какая-то инструкция. И, судя по обложке, эти звери сейчас - просто плохо собранные игрушки.

— Будь судьей моя шляпа, разберёмся, - выдохнул он и шагнул из подсобки навстречу красным огонькам оптических сенсоров.

Глава 2

Он возвращался в себя медленно, будто всплывал со дна колодца, заполненного тёмным киселём. Сначала пришёл запах - родной, пыльно-железный, с примесью сушёного мха, которым он набивал щели в стенах. Потом ощущение мягкого тепла. Левую руку будто обнимал нагретый песок. Жень-Шень моргнул, разгоняя мутную пелену, и уставился в потолок.

Бетонная плита над головой была исчерчена знакомой паутиной трещин. Закуток. Его логово. Второй этаж хорошо сохранившегося бывшего офисного центра «Ласточка», кабинет с табличкой «Отдел перспективного планирования». Иронию этой надписи Жень оценил ещё в первый день, когда заколотил окно остатками серверных шкафов.

Он попытался пошевелиться. Тело отозвалось тупой, сытой болью. Правая рука - та, что когда-то держала посох, - оказалась перебинтована. Грубо, неумело, явно левой рукой и в темноте. Серый от стирки бинт (бывшая простыня из гостиничного номера) был затянут туго, кое-как, узлом на запястье. Пахло кровью, старой, запёкшейся, и чем-то кислым - кажется, он щедро плеснул на рану осадком перегнанного уксуса. Дезинфекция. Что ж, спасибо усвоенным рефлексам, опередившим сознание.

Он сел. Мир качнулся, в висках застучало биение сердца. В горле першило. Жень-Шень обвёл взглядом комнатушку: походный спальник, светокристалл, груда хлама в углу, пахнущая сушёными кактусами. Всё на своих местах.

И тут - сердечко опять рухнуло в уши - толчок паники, холодный, как прикосновение стали к голой спине. Книга. Где книга?! Перед глазами вспыхнула картинка: яркая обложка, улыбающийся робозверь, фигура-голограмма, гаснущая с последним словом. Сердце провалилось в живот. Неужели бросил? Неужели потерял там, в подсобке, когда…

Он сунул руку под импровизированную подушку - скатку из старого плаща, пахнущего чужой жизнью. Пальцы наткнулись на твёрдый картонный угол. Книга. Здесь. Лежит себе спокойно, как будто всегда тут и была. Жень выдохнул - длинно, со свистом. Прижал книгу к груди, ощущая её вес, её тепло. Живая. Целая. И ремкомплект внутри.

И стоило этой мысли успокоиться, как другая - хищная, зубастая - вцепилась в затылок. А как я вообще здесь оказался?

Память штука своенравная. Она похожа на испорченный диафильм, который показывают в тёмной комнате. Иногда яркие, цветные кадры, иногда - сплошная чернота с царапинами. Жень зажмурился, хватаясь за обрывки памяти. И чёрная плёнка пошла рябью.

Вспышка.

Вот он стоит в дверях подсобки, сжимая книгу. Впереди торговый зал, залитый мертвенным зелёным светом. Сосунки активировались. Три пары рубиновых глаз горели во мраке. Две особи патрулировали периметр, методично обнюхивая пол. Третья ждала. Прямо за дверным косяком.

Жень вспомнил этот момент абсолютно ясно, до мельчайших деталей. Как он сделал шаг. Как дверь предательски ширкнула по полу задевая какую-то горку железяк. Как «сосунок» за дверью повернул свою тупую, похожую на чугунный утюг голову.

Он знал их устройство. Примитивные оптические сенсоры, акустический радар ближнего радиуса, директива «очистка горизонтальных поверхностей от посторонних предметов». Сейчас, в этом мире, «посторонним предметом» был он.

Сосунок прыгнул. В общих чертах это было похоже именно на прыжок, смешно оттолкнувшись всеми четырьмя конечностями, как лягушка из ржавого металлолома. Его ковш - маленький, но мощный, способный дробить кирпичи, - раскрылся на лету, завывая миниатюрной турбиной.

Жень отшатнулся. Правая рука метнулась в сторону, хватая первое, что попалось под пальцы. Было бы здорово если арматура. Но нет.

Это был степлер.

Обычный такой строительный степлер. Образца примерно 2026 года, судя по маркировке на боку и литой пластиковой рукояти. Красный, тяжёленький, с магазином на полсотни скоб. Кто-то из ТЦ, видимо, когда-то ремонтировал обшивку стен. Кто-то понятия не имел, что через триста лет его инструмент станет оружием.

Сосунок врезался ковшом Женю в грудь, отбрасывая к стене. Вой турбины заложил уши. Ковш, клацая зубьями, потянулся к горлу. Жень, даже не успев подумать, выбросил левую руку вперёд и с усилием нажал на спуск.

ЧПОК-ЧПОК-ЧПОК-ЧПОК.

Степлер плевался скобами с оглушительным треском. Скобы - не пули, но вылетали с хорошей кинетикой. Они застучали по морде сосунка, высекая искры, застревая в сочленениях пластин и органической плоти, калеча сенсоры. Одна скоба, особенно удачливая, вошла точно под оптическую линзу. Туда, где был скол. Сосунок как-то удачно повернул стеклянным глазом и послышался треск. Сосунок взвыл (Шеню так показалось) и дёрнулся в сторону, смазывая захват.

Жень не стал ждать второго шанса. Он перекатился, хватая свободной рукой обломок металлического стержня. Ножка стула, не иначе. Ударил по корпусу сосунка. Ещё удар. Он лупил сосунка по сочленению шейного модуля, туда, где броня была тоньше.

Краем глаза он видел, как два других сосунка разворачиваются. Времени не было. Жень надавил степлером прямо в морду своему противнику, заклинив ковш скобами намертво, и рванул к эскалатору.

И тут - боль. Дикая, белая, перечёркивающая реальность, такая, что Жень в момент задохнулся и упал. Это второй сосунок, самый мелкий и юркий, зашёл с фланга. Его ковш сработал почти бесшумно, по-кошачьи. Зубы сомкнулись на предплечье - да, точно, на предплечье правой руки, - и с силой рванули обратно к обладателю. Жень закричал.

Он вспомнил это чувство, оно фантомно ударило в голову снова: не просто укус, а именно «отгрызание». Жуткий тошнотворный треск. Ковш не был рассчитан на крепкие поддерживаемые наноботами кости. Он забился, засбоил, дёрнулся рывками, пытаясь пропустить «нестандартный материал» в утилизатор. И эти рывки рвали руку в клочья. Жень помнил, как ударил нападавшего ногой в сочленение, как порвал органику, как тот, заверещав на ультразвуке, рухнул в шахту эскалатора, утаскивая за собой клочок рубахи и кусок плоти. А потом - побег. Тёмные коридоры. Запах крови. И пустота.

Флешбэк погас так же резко, как и включился. Жень-Шень судорожно вздохнул, ощупывая бинты. Под ними пульсировала боль. На месте руки была мягкая и длинная, почти пластилиновая мякоть. Повезло. Невероятно, фантастически повезло, нано-боты справились с построением кости, смогли собрать материал и судя по характерной боли - вовсю работали над сохранением конечности.

Сосунки - не хищники. Им не нужна пища, им нужен порядок. Они всего лишь пытались «убрать» его с горизонтальной поверхности. По кусочкам.

Он откинулся на лежанку. Степлер. Надо же. Раньше он видел эти штуки только в обрывках реклам офисных принадлежностей, как же они назывались? А, кастовары. Жень тихо, хрипло рассмеялся. «Собери меня», — прошептал он, глядя на книгу. Да уж, собирать теперь придётся в первую очередь себя. Смех перешёл в кашель, кашель - в тишину.

В закупке было тепло и спокойно. Светокамень едва мерцал, отбрасывая на стены размытые, уютные тени. Но что-то изменилось. Жень-Шень замер, привычно сканируя пространство чувствами. Запах. В воздухе появился новый запах. Едва уловимый, чужеродный. Так пахнет металлическая пыль, нагретая работающим мотором. И гарью.

Он медленно, очень медленно повернул голову к двери. Та была заперта на лом и стянута тросами - не самая прочная конструкция. Всё как он оставлял. Но… в углу, возле заколоченного окна, там, где свет керосинки не мог создать такую тень, стояла тень. Густая, абсолютно чёрная, ростом с крупного зверя. Она не должна была там находиться. И у неё не было источника.

Тень пошевелилась. В её глубине, на уровне груди сидящего человека, зажглись два знакомых рубиновых глаза. Не «сосунок». Хуже. Гораздо, гораздо хуже. Тень издала звук, похожий на сдавленный человеческий шёпот, голосовой модуль хорового червя ширкнул, когда его заметили слабым: ..ост....рж..две....ри....закрываются....

Оно пришло. Выследило. По запаху ли крови, по вибрациям ли шагов - неважно. Важно другое: его закуток больше не был убежищем. Он был ловушкой, в которую Жень-Шень сам себя загнал.

Рука сама потянулась к книге под подушкой. Не для того, чтобы защититься ею. А чтобы попрощаться. Но пальцы наткнулись не только на картон. Что-то ещё лежало там, под книгой, что-то холодное и металлическое. То, чего он точно туда не клал.

Глава 3

Пальцы сомкнулись на чём-то холодном. Жень-Шень замер, боясь даже дышать. Тень в углу колыхнулась, рубиновые глаза мигнули, и голосовой модуль снова выплюнул порцию чужих, мёртвых слов:

— ...следующая станция...҂₻…..₺₹₻...

Звук был сиплым, будто динамик забило песком. «Ржавый хоровой». Жень слышал о таких от отшельника. Они не нападали сразу. Они нарастали. Металлические шарики, каждый размером с фалангу пальца, примагничивались к брошенным голосовым блокам, к ржавым реле, к остаткам электронных мозгов. Питались вибрацией. Чуяли кровь за километр. И ждали. Ждали, пока жертва ослабнет, истечёт, потеряет сознание. А потом нарастали уже на неё.

Этот, судя по размерам тени, копил себя долго. Ещё и приполз из полузабитого окошка, через маленькую щель пролез. Шариков в нём было столько, что они образовывали подобие звериного силуэта - приземистого, горбатого, перетекающего с места на место, как ртуть.

Жень медленно, миллиметр за миллиметром, вытягивал предмет из-под подушки. «Что там может быть? Нож? Отвёртка? Забытый патрон?» Пальцы скользнули по гладкому пластику. Тонкий корпус. Кнопка. И крошечный выступ на торце.

Он скосил глаза.

Это была лазерная указка. Самая обычная. Красный пластиковый корпус, кнопка сбоку, карабинчик для ключей. Кажется, он подобрал её в каком-то блоке, машинально сунул в карман и забыл. Предтечи обожали такие штуки. Ими тыкали в проекционные доски, играли с мелкими зверями, которых больше не существовало, и бесили лекторов в аудиториях.

Лазерная указка. Против ржавого хорового.

Какая-то смутная догадка, подсмотренная в старых обрывках технических мануалов, - заставила его замереть. Оптические сенсоры. У «сосунков» они были примитивными, но у хорового? Шарики общались между собой с помощью световых сигналов. Инфракрасных, невидимых глазу. А лазер — это когерентный свет. Если ударить точно в сенсорный кластер - в те самые рубиновые глаза - можно вызвать перегрузку. Замыкание. Лавинный сбой в роевом интеллекте.

Или просто разозлить тварь. Одно из двух.

Тень дёрнулась. Шарики зашуршали друг о друга с мерзким скрежетом, будто кто-то провёл гвоздём по стеклу. Хоровой начал распадаться - не от страха, а наоборот, готовясь к броску. Его силуэт потерял форму, растёкся лужей, и эта лужа двинулась к лежанке.

— ...двери закрываются... ₻Ѭ.следующая... следующая... ҂₺₹….

Жень выбросил руку вперёд. Боль в раненом предплечье взвыла, но пальцы уже нащупали кнопку. Он навёл указку точно в центр серединного рубинового огонька. И нажал.

Крошечная алая точка заплясала на поверхности шарика-сенсора. Ничего не произошло. Хоровой продолжал течь. Жень стиснул зубы, удерживая луч неподвижно. Секунда. Две. Пять.

А потом шарик начал нагреваться.

Сперва едва заметное свечение, ореол вокруг алой точки. Потом глухой хлопок, как будто лопнула перегоревшая лампа. Шарик брызнул искрами и покатился по полу, дымясь и теряя магнетизм. Хоровой вздрогнул. Его течение прервалось. Шёпот голосового модуля стал сбивчивым, захлебнулся помехами.

— ...осто-осто-осто...

Жень перевёл луч на второй глаз. На третий. Он выжигал их один за другим, как мальчишка выжигает жукоботов лупой если бы в этом мире ещё остались жукоботы. Шарики лопались с тихим чпоканьем, похожим на звук открываемой банки. Хоровой заметался, его форма рассыпалась, шарики теряли сцепление и разлетались по углам, как перепуганные жуки.

Через минуту всё было кончено. На полу валялась горсть ржавого металлолома, маслянисто поблёскивающего в свете керосинки. Голосовой модуль - крошечный динамик, приклеенный к плате размером с ноготь, издал последний, жалобный всхлип:

— ...конечная...

И затих навсегда.

Жень выдохнул. Вытер пот со лба здоровой рукой. Правая всё ещё болела, но нанороботы - крошечный рой внутри его собственной крови, уже делали своё дело. Он чувствовал, как под бинтами шевелится новая плоть, срастаются сосуды, затягиваются раны. Ещё пара дней и рука будет как новая. Ну, почти. Шрамы останутся. Шрамы всегда остаются.

Он поднялся. Подошёл к останкам хорового, поворошил их носком сапога. Шарики были устроены просто: магнитный сердечник, сенсор, крошечный аккумулятор. И вот оно голосовой модуль. Не тот, что говорил, а другой, служебный. Маленькая плата, способная генерировать чистые тона. Камертон Предтеч. Идеальный инструмент для настройки акустических маяков.

Жень бережно извлёк модуль, спрятал в поясную сумку. Остальные шарики ссыпал в консервную банку. Пригодятся. Аккумуляторы в них — дрянь, конечно, но дюжину-другую слабых разрядов дадут. А здесь и такое богатство на вес золота.

Снаружи, за заколоченным окном, занимался рассвет. Мутный, белесый, просеянный сквозь вечную пыль. Жень подул на светокристалл. В закупке стало серо и тихо. Он сидел на лежанке, скрестив ноги, и смотрел на книгу.

«Собери меня. Основы робототехники для детей от 5 лет».

Пять лет. Интересно, какими были дети Предтеч? Наверное, толстыми, громкими, вечно требующими новых игрушек. Им не приходилось выжигать хоровых лазерной указкой. Им не приходилось знать, как пахнет собственная кровь на ржавом ковше «сосунка». Им читали книжки на ночь, а не использовали книги как тайник для микросхем.

Жень усмехнулся. Завидовать мёртвым - глупо. Лучше учиться у них.

Он открыл книгу. Страницы приятно пахли старой бумагой и типографской краской - запах, которого в новом мире почти не осталось. На первой странице его встретил всё тот же рисованный пёс-робот, улыбающийся во всю свою металлическую пасть. Под картинкой большими буквами значилось:

«УРОК ПЕРВЫЙ. ДЕЛАЕМ БАТАРЕЙКУ ИЗ КАРТОШКИ! САМЫЙ ВКУСНЫЙ ИСТОЧНИК ЭНЕРГИИ»

Жень моргнул. Перечитал. Ещё раз. Из картошки? Серьёзно? Такая у него была, Отшельник буквально боготворил этот органический фрукт, гордился им и заставил Шеня взять с собой почти шесть клубней.

Он пролистнул страницу. Инструкция была до безобразия подробной, с картинками и весёлыми стрелочками. Требовалось: одна картофелина, два куска провода, оцинкованный гвоздь и медная монетка. Последние два пункта вызвали у Женя смешок. Гвозди у него были. А вот медная монетка? Он порылся в поясной сумке, куда скидывал всякую мелочь, найденную в развалинах. Старая пуговица, ржавый болт, обрывок цепочки... Ага. Вот. Потускневшая монетка с цифрами «5» и надписью по кругу. Медь. То, что нужно.

Картошка? Жень задумался. Стоит ли тратить "настоящую" еду на неизвестный эксперимент? В книге говорилось, что подойдёт «любой клубень или фрукт с кислым соком». Картошка — это единственное что подходило под описание, пришлось жертвовать.

Он достал из сумки средний модуль, разрезал пополам. Достал картошку. Снаружи она была сморщенной, суховатой, но сок внутри еще оставался. Жень размочил половинку в каплях драгоценной воды из фляги, подождал, пока мякоть набухнет. Затем - строго по инструкции! - воткнул в репу гвоздь и монетку, отступив на ширину пальца. Соединил проводами. Подсоединил к крошечной лампочке, извлечённой из той же консервной банки с останками хорового.

Сердце стучало быстрее обычного. Глупость, думал он. Какая глупость. Картошка не может дать свет. Свет дают кристаллы, накопители, генераторы на солярке. Но рука - одна, ноющая вторая ещё не годилась для каких-то действий, - делала своё дело, и пальцы подрагивали от странного, давно забытого чувства. Предвкушения.

Он замкнул цепь.

Лампочка загорелась.

Жень зажмурился. Открыл глаза. Она горела крошечным, красным, тёплым огоньком, совсем непохожим на мертвенный блеск светящихся кристаллов. Те искрили голубым и холодным синим. А этот нет. Этот был живым. Как уголёк в костре. Как свет далёкого окна в мёртвом городе.

Он рассмеялся. Сначала тихо, потом громче. Смех вырывался из груди хриплыми, лающими толчками, и он не мог остановиться. Это было смешно. Нелепо. Прекрасно. Вот он, Жень-Шень, выживший после встречи с хоровым, едва не отгрызенной руки и трёхсот лет песков, сидит в бетонной коробке и заставляет лампочку светиться картошкой.

Лампочка горела долго - почти час. Жень лежал на спине, подложив руки под голову, и смотрел,

как тёплый зайчик пляшет на потолке. Светящийся кристалл сиротливо тускнел в углу. Он проиграл. Проиграл обычной сушёной картошке и детской книжке.

— Вот, значит, как вы жили, — прошептал Жень, обращаясь к людям, которых никогда не видел. — Вот что вы давали своим детям. Не оружие. Не броню. А вот это. Картошку, которая светит. И книжку с улыбающимся зверем.

Он закрыл глаза. Усталость навалилась мягко, как одеяло. Нанороботы в крови тихо жужжали, восстанавливая руку. В голове крутились картинки из книги, прочитанные на треть, на четверть, урывками, пока лампочка не погасла. Там было много уроков. «Урок второй: мастерим вибромотор из старой зубной щётки». «Урок третий: простейший датчик движения из консервной банки». «Урок четвёртый: собираем шагающего робота-помощника».

Шагающий робот. Если бы у него был шагающий робот - пусть крошечный, пусть игрушечный, - он мог бы отправлять его в узкие лазы. Мог бы разведывать завалы. Мог бы...

Жень уснул.

И приснился ему странный сон. Будто он идёт по чистому, светлому городу, где нет песка. Где небо голубое, а не белесое. И навстречу ему выходит рисованный зверебот. Улыбается. И говорит человеческим голосом - тем самым, из голосового модуля метро:

— Осторожно, двери открываются.

Жень проснулся оттого, что дверь его закутка действительно открывалась. Медленно, со скрежетом, сдвигая лом, которым она была заперта. Снаружи, в сером рассветном сумраке, кто-то стоял.

И у этого кого-то было очень, очень много рубиновых глаз.

Глава 4

Дверь открылась. Лом, служивший засовом, отъехал в сторону с противным скрежетом, будто кто-то провёл ногтем по бетону. Жень-Шень дёрнулся.

В дверном проёме, на фоне серой стены, стояла фигура. Невысокая, щуплая, закутанная в лохмотья, наслоённые друг на друга так, что невозможно было угадать очертаний тела. На плечах позвякивали какие-то подвески, брелоки, цепочки. Голову венчала маска будто выросшая сама собой из десятков ржавых шариков, облепивших лицо. Хоровые. Мёртвые хоровые, потерявшие магнетизм, но всё ещё хранящие следы былой структуры.

Маска не была мёртвой. Она едва заметно шевелилась, шарики перекатывались по скулам и лбу, перегруппировываясь, подстраиваясь под мимику носителя. Или носительницы. Или...

— Живой ты, что ли? — спросило существо.

Голос был странный. Не мужской. Не женский. Чистый, как звон стеклянного колокольчика, и в то же время хрипловатый, будто динамик, забитый песком. На лице, там, где должен быть рот, шарики разошлись, обнажая бледные губы.

— Спал, — осторожно ответил Жень, не двигаясь. — Пока дверь не сломали.

— Дверь не сломали, — возразило существо, перешагивая порог. — Дверь открыли. Разница огромная. Я не ломаю дверей. Я открываю их. Это вежливость называется. Мама учила.

Существо прошло в центр закутка и уселось на корточки, по-звериному, но без звериной угрозы - скорее с любопытством. Маска на лице снова перегруппировалась, шарики перетекли к вискам, открывая взгляду узкое лицо с острым подбородком, большими глазами неопределённого цвета и носом, усыпанным веснушками. Или это была не веснушки, а крошечные точки ржавчины от соприкосновения с металлом. Трудно сказать.

Жень рассматривал гостя, или гостью, молча. Одежда: слои тряпья, но не бесформенные, а подогнанные, стянутые ремешками, с карманами и петлями. На поясе болталась связка странных предметов: зеркальце в розовой оправе, брелок с белой звериной мордочкой (круглые уши, бантик у левого уха, глаза-пуговки - Жень таких зверей не знал, в пустошах не водились), ещё что-то блестящее и непонятное. Всё это позвякивало и постукивало при каждом движении.

— Ты пялишься, — констатировало существо. — Это невежливо. Но я разрешаю. Меня зовут Килька. Как рыбу.

— Рыбу? — переспросил Жень.

— Ну да. Раньше в морях водились такие маленькие серебристые звери. Их солили и ели. Или не солили. Я не застала. Отшельник рассказывал.

Услышав имя Отшельника, Жень вздрогнул. Отшельник. Старик из Светлой Долины. Единственный, кто ещё помнил мир Предтеч - не по книгам, не по обрывкам записей, а сам, лично, проживший в том мире достаточно долго, чтобы видеть закат. Он рассказывал Женю о вечном поезде, который ходит под песками, о городах, где свет сам зажигался по вечерам, о людях, которые могли говорить друг с другом через маленькие светящиеся пластинки. И о своём теле, которое когда-то было улучшено нанороботами, а потом... разбежалось. В прямом смысле. Части тела переродились в отдельных существ (следствия экспериментов) неразумных, но живых, органическо-механических. Отшельник показывал их Женю: дрожащие комки плоти и металла, ползающие по траве. Последнее, что он сказал перед уходом Женя, было о вечном поезде. «Найди его, парень. Там интересно. Там ещё могут помнить, как жить».

— Ты знала Отшельника? — спросил Жень.

— Все знали Отшельника, — Килька пожала плечами, и брелоки на одежде зазвенели. — Только все по-разному. Кто-то боялся. Кто-то поклонялся. А я просто слушала, что он говорит. Он говорил много. Иногда полезно. Иногда бред. Но всегда интересно.

Она — или он? Жень всё ещё не мог определить, но решил думать как «она», потому что имя Килька звучало скорее как женское, — наклонилась вперёд, разглядывая останки хорового, рассыпанные по полу.

— Ты его убил? Сам? Чем?

— Красной указкой, — честно ответил Жень.

Килька замерла. Затем издала звук, похожий на смех, но сухой, шелестящий, будто ветер гнал песок по жестяной крыше. Шарики на её маске задвигались быстрее, заколыхались, передавая веселье.

— Красной указкой! — повторила она. — Это прекрасно. Это лучший способ, который я слышала за последние полгода. Обычно хоровых глушат звуком или жгут. Но указка! Тонко. Изысканно. Ты мне нравишься.

— Спасибо, — Жень не знал, что ещё сказать.

— Я слежу за хоровыми, — продолжала Килька, перебирая шарики на полу. — Они охотятся на раненых. На слабых. На тех, кто истекает кровью и не может идти. А я иду следом. Собираю то, что остаётся. Трофеи. — Она кивнула на свои подвески. — Всё это — вещи мёртвых. Тех, кого хоровые нашли первыми.

— Зачем ты их носишь?

— Чтобы было, — Килька подняла глаза, и в них на мгновение мелькнуло что-то острое, колючее. — И чтобы хоровые думали, что я — своя. Маска обманывает их сенсоры. Они чуют ржавчину, старый металл, мёртвые голосовые модули. Они не чуют живого, если живое пахнет, как мёртвое. Простая наука.

Жень кивнул. Он понимал науку. Книга под подушкой уже научила его кое-чему.

— Ты шла за этим? — он указал на рассыпанные шарики.

— За этим конкретным — да. Три дня шла. Он был старый, большой, опасный. Я думала, он кого-то убьёт, и мне достанется добыча. А он полез к тебе. И ты его — указкой. — Она снова рассмеялась. — Судьба - странная зверюга.

Килька поднялась. Отряхнула колени от пыли.

— Ладно. Город большой. Нам же по пути?

— А куда ты идёшь? — спросил Жень.

— Туда же, куда и ты, судя по твоим глазам. К вечному поезду.

Жень насторожился. Он никому не говорил про поезд. Никто не знал, кроме Отшельника. А Отшельник...

— Отшельник сказал тебе, где меня искать? — спросил он.

— Отшельник уже вроде как не говорит, — Килька покачала головой, и шарики маски зашуршали. — Он разбежался окончательно. Последние куски уползли в траву. Теперь там просто поляна с железными цветами. Красиво, кстати. Но не разговорчиво.

У Женя защемило в груди. Отшельник. Ещё один ушедший. Ещё один голос, который больше не зазвучит.

— Но перед тем как разбежаться, он сказал одну вещь. О тебе. Что ты пойдёшь к поезду. И что тебе нужен попутчик. Или попутчица. Он не уточнил.

— И ты решила, что это ты?

— Я решила, что попробую, — Килька направилась к выходу. — Если не срастётся - разойдёмся. Город большой, места хватит. Но если срастётся — вдвоём веселее. И безопаснее. Я знаю тропы. Ты знаешь, как выжигать хоровых указкой. Симбиоз.

Жень поднялся. Плечо ещё ныло, но нанороботы работали, и рука слушалась уже лучше. Он сунул книгу в заплечный мешок, проверил указку в кармане, закинул за спину посох.

— Ладно, Килька, — сказал он. — Пошли. Только учти: если вздумаешь украсть книгу...

— Книгу? — она обернулась на ходу. — Какую книгу?

— Детскую. По робототехнике.

Килька остановилась. Медленно повернулась всем корпусом. Глаза под маской блеснули неподдельным интересом.

— По робототехнике? Для детей?

— Для детей от пяти лет.

— Пять лет... — она произнесла это так, будто пробовала слова на вкус. — Знаешь, сколько мне лет, Жень-Шень?

— Понятия не имею.

— И никто не имеет. Может, пять. Может, пятьдесят. Может, пятьсот. Но книгу для детей я у тебя украду только в одном случае.

— В каком?

— Если ты не дашь почитать добровольно. — Она снова засмеялась и зашагала вниз по лестнице, ловко перепрыгивая через провалы в ступенях. — Догоняй, конусоголовый!

Они шли через город. Вернее, через то, что от него осталось. Улицы были засыпаны песком, дома стояли с выпотрошенными внутренностями, будто дохлые звери с выеденным нутром. Где-то наверху, на уцелевших этажах, ветер гулял в пустых проёмах, и звук был похож на дыхание.

Килька шагала впереди. Она знала дорогу — это было очевидно. Ни разу не остановилась в нерешительности, ни разу не сверилась с ориентирами. Просто шла, перепрыгивала, подныривала под рухнувшие балки, и её брелоки позвякивали в такт шагам.

— Видишь вон то здание? — она указала на остов высотки, торчащий из песка, как сломанное ребро. — Там я нашла вот это. — Она подняла руку, показывая брелок с белой звериной мордочкой. — Не знаю, что это за зверь. Но он милый. У него бантик. И глаза-пуговки. И усы. Знаю, что таких зверей называли «хеллоу китти». Язык сломаешь.

— Зачем тебе это? — спросил Жень. — Оно не работает. Не светит. Не стреляет.

— Оно красивое, — ответила Килька так, будто это всё объясняло. — В старом мире было много красивого. Бесполезного, но красивого.

Они прошли мимо провала, на дне которого тускло блестела вода - грязная, с радужной плёнкой, но всё же вода. Килька остановилась, посмотрела вниз.

— Я как-то ночевала в таком провале. Думала, безопасно. А там жили «сосунки». Три штуки. Пришлось драться.

— И как? — спросил Жень, вспоминая свой собственный бой.

— Сосунки тупые, — она пожала плечами. — Их ковши — главная сила и главная слабость. Если заклинить ковш, сосунок становится просто куском металла на ножках. Я заклинила. Сначала одному. Потом второму. Третий убежал.

— Чем заклинила?

— А вот этим! — она вытащила из складок одежды предмет, который Жень сначала принял за оружие, но, приглядевшись, опознал: кусок металла странной формы, с дырочками и ручкой. Ручка была розовая. — Эту штуку я нашла в развалинах. Не знаю, для чего она служила у Предтеч. Но в ковш «сосунка» входит идеально.

Жень понятия не имел, что это за предмет. Но звучало убедительно.

Они двинулись дальше. Солнце поднялось выше, стало жарче. Пыльная взвесь в воздухе рассеивала свет, превращая небо в размытое марево. Килька рассказывала о своих странствиях: о том, как нашла зеркальце в розовой оправе и использовала его, чтобы пускать солнечных зайчиков и ослеплять радары; о том, как наткнулась на старую шахту лифта, где гнездилась колония ржавых шариков размером с кулак; о том, как приручила одного - не по-настоящему приручила, конечно, хоровые не приручаются, но научила реагировать на свист.

— Зачем тебе всё это? — снова спросил Жень. — Зачем кочевать, собирать вещи мёртвых, охотиться на хоровых?

Килька долго молчала. Шарики на её маске замедлили своё движение, почти замерли.

— Затем же, зачем и ты хочешь найти вечный поезд, — сказала она наконец. — Чтобы понять, кто я. Или что я. Или зачем я.

— Я иду к поезду, потому что...

— Ты не знаешь, потому что, — перебила Килька. — Ты молодой. Ты думаешь, что знаешь, но не знаешь. И я не знаю. И никто не знает. Кроме, может быть, тех, кто всё ещё живёт в вечном поезде. Если они там вообще есть.

Она ускорила шаг, и разговор оборвался.

К вечеру они дошли до окраины города. Здесь песок отступал, обнажая остовы машин Предтеч - длинных, обтекаемых, с тёмными провалами вместо стёкол. Килька выбрала одну такую машину, самую целую, и объявила привал. Внутри было пыльно, но сухо, и сиденья ещё сохранили остатки мягкой обивки.

Жень развёл костерок в жестянке, вскипятил воду, заварил сушёные травы. Килька сидела напротив, скрестив ноги, и перебирала свои трофеи. Маску она не снимала, но шарики на ней почти не двигались - хоровые «спали».

— Завтра пойдём через тоннель, — сказала она. — Под городом есть старые пути. По ним быстрее. Но темнее. И там могут быть... другие.

— Другие?

— Те, кто не любит света, — Килька подняла глаза. — Но у нас есть твоя указка. И моё зеркальце. Может, справимся.

Жень кивнул. Он достал книгу, раскрыл её. Урок второй: «Мастерим вибромотор из старой зубной щётки». Что такое зубная щётка? Он не знал. Но картинка была понятной: маленький продолговатый предмет со щетиной. Может, получится найти что-то похожее.

Килька заглянула в книгу через его плечо. Её маска зашевелилась, шарики заскользили к вискам, открывая лицо.

— Что там дальше? — спросила она с любопытством ребёнка.

— Дальше — шагающий робот-помощник.

— Робот...

— Так в книге называется. Маленький зверь из металла и проводов. Сам ходит. Сам думает. Помогает.

Килька замолчала. Она смотрела на страницы так, будто там был нарисован не механизм, а ключ ко всем загадкам мира.

— Знаешь, — сказала она тихо, — если ты соберёшь такого зверя... я, может быть, даже не буду тебя грабить.

— Спасибо, — усмехнулся Жень.

— Пожалуйста, — серьёзно ответила Килька.

Снаружи, в сгущающихся сумерках, что-то завыло - низко, протяжно, далеко. Звук шёл из-под земли.

Из тоннеля. Жень и Килька переглянулись.

— Ты говорила, там могут быть другие, — прошептал Жень.

— Я говорила. Но не уточнила, что они могут быть голодными.

Вой повторился. Ближе.

Жень захлопнул книгу. Килька сжала в руке розовое зеркальце. Впереди была долгая ночь. А за ней — тоннель. И кто бы ни выл там, в темноте, он явно ждал гостей.

Глава 5

Ночь они провели в машине Предтеч, по очереди дежуря. Вой больше не повторялся, но тишина от этого не становилась уютнее. Тишина в пустошах вообще редко бывает уютной, чаще она напоминает затишье перед бурей. Или перед броском зверя, которого ты не видишь, но который видит тебя.

Утром Килька проснулась первой. Она никогда не спала долго - говорила, что маска хоровых нашёптывает ей обрывки старых фраз, когда она лежит без движения слишком долго. «Осторожно, двери закрываются», «следующая станция», «при выходе из вагона не забывайте свои вещи». От такого не выспишься.

Жень проснулся от звука: Килька гремела своими брелоками, перебирая трофеи в утреннем свете. Правая рука уже почти не болела - нанороботы знали своё дело. Он пошевелил пальцами, сжал кулак. Работает. Ещё пара дней, и можно будет снять бинты.

— Ты как новенький, — заметила Килька, не оборачиваясь. — Я думала, ты умрёшь от потери крови, когда я тебя нашла.

— Когда ты меня нашла? — переспросил Жень. — Ты же просто открыла дверь.

— Ну дааа. А до этого я шла за тобой от самого торгового центра. Ты оставлял следы крови через каждые три шага. Сосунки бы тебя догнали, если бы не я.

— Ты их отогнала?

— Я их отвлекла. Сосунки тупые. Кидаешь блестящую штуку в одну сторону - они бегут туда. Кидаешь вторую - бегут туда. Пока у тебя есть блестящие штуки, ты бессмертен. — Она позвенела связкой брелоков. — У меня много блестящих штук.

Жень хотел было поблагодарить, но Килька уже выбралась из машины и зашагала к тоннелю. Благодарности явно не входили в список вещей, которые её интересовали.

Вход в тоннель напоминал пасть. Тёмную, застывшую в зевке, с рваными краями бетона, похожими на зубы. Внутри пахло сыростью, металлом и резиной - запах, от которого у Женя всегда мурашки бежали по спине. Не потому, что страшно. А потому, что "помнилось". Тоннели были частью старого мира, а старый мир всегда пах именно так.

Килька достала откуда-то из складок одежды светящийся кристалл - тусклый, голубоватый, явно на последнем издыхании. Жень достал свой. Два луча заплясали по стенам, выхватывая из темноты ржавые рельсы, кабели, свисающие с потолка, потеки ржавчины, похожие на запёкшуюся кровь.

Они шли молча. Шаги гулко отдавались под сводами. Рельсы под ногами подрагивали, но не от поезда, составы здесь не ходили уже триста лет, а от каких-то глубинных вибраций, живущих под землёй своей жизнью.

— Отшельник тебе говорил, что под землёй живут звери? — прошептала Килька. — Не хоровые. Не сосунки. Вообще другие. Они никогда не видели солнца. Они слепые. Но слышат хорошо.

— И что они делают?

— Жрут. В основном друг друга. Иногда тех, кто спускается в тоннели.

— Утешила...

— Я реалистка.

Они прошли ещё с полсотни шагов, и тут вой раздался снова. Теперь он был ближе, гораздо ближе, и звук шёл откуда-то спереди, из глубины тоннеля. Низкий, протяжный, с подвыванием, переходящим в хрип. У Женя волосы на затылке встали дыбом. Рука потянулась к шляпе, он натянул ее потуже на голову, желая немного спрятаться в её полях.

— Может, обойдём? — спросил он.

— Тоннель один, — ответила Килька. — Обходить нечего.

— Тогда драться?

— Сначала посмотрим, с кем.

Они двинулись дальше. Вой повторился, потом ещё раз, чаще, ритмичнее. И чем ближе они подходили, тем страннее он звучал. В нём появилась какая-то... мелодичность. Будто зверь не просто выл, а пел. Точнее, пытался петь, но у него плохо получалось.

Килька вдруг остановилась.

— Погоди, — сказала она. — Я знаю этот звук.

— Откуда?

— Из старого мира. Слышала эту запись. Называлось... э-э-э... музыка ветра.

— Что?

— Ну, такая штука. Трубки металлические. Ветер дует — они поют. Но здесь нет ветра.

Они сделали ещё несколько шагов, и свет кристаллов выхватил из темноты источник воя. В стене тоннеля зияла дыра - пролом, ведущий наверх. Сквозь него сочился дневной свет и дул ветер, слабый, но достаточный, чтобы раскачивать... трубы.

Десятки труб. Они свисали с потолка на ржавых тросах, сталкивались друг с другом, терлись краями, и от этого трения рождался тот самый вой - низкий, дрожащий, переходящий в хрип, когда трубы сбивались в кучу. Под трубами, на куче мусора, сидел зверь. Небольшой, лохматый, с длинными ушами и носом, похожим на мокрую пуговицу. Он смотрел на трубы задрав голову и тихонько подвывал им в такт.

Килька расхохоталась.

— Это же... — она пыталась говорить сквозь смех. — Это же просто трубы! Трубы поют на ветру, а этот пушистый дурак им подпевает!

Зверь обернулся на смех, дёрнул ушами и юркнул в щель, обиженно фыркнув. Трубы закачались сильнее, издав особенно жалостливый аккорд.

Жень выдохнул. Убрал указку. Посмотрел на Кильку.

— Музыка ветра, значит.

— Ага. Самая страшная музыка.

Они рассмеялись. Смех заметался под сводами тоннеля, и эхо понесло его дальше, в темноту, где он смешался с воем труб и фырканьем обиженного зверя.

— Ладно, идём, — сказала Килька, всё ещё улыбаясь под маской. — Скоро станция.

Станция появилась внезапно. Тоннель расширился, потолок ушёл вверх, и свет кристаллов заиграл на колоннах - высоких, облицованных чем-то, похожим на жёлтый камень. Вдоль стен тянулись длинные скамьи, над ними - тёмные прямоугольники, в которых Жень смутно угадывал карты и схемы, нарисованные Предтечами. Пол был покрыт плиткой, местами выщербленной, но всё ещё красивой - с геометрическим узором, напоминающим пчелиные соты.

Главное, что станция была цела. Не рухнула. Не утонула в песке. Не превратилась в гнездо хоровых. Просто стояла, пустая и тихая, как музей, в который забыли поставить экспонаты.

— «Октябрьская», — прочитал Жень надпись на стене. — Или как-то так. Буквы стёрлись.

— Ты прочитал? — удивилась Килька.

— Отшельник научил. Немного. Буквы помню хорошо. Некоторые слова. «Осторожно» — это когда может быть больно. «Выход» - когда можно уйти. Всё просто. А ты не умеешь?

— Умею! — Килька насупилась, — просто не так быстро, как ты...

Они спрыгнули с платформы на пути. Рельсы здесь были чище - меньше ржавчины, меньше мусора. Видимо, песок сюда не добирался. Килька подошла к краю платформы, провела пальцами по плитке.

— Смотри, — сказала она. — Мозаика. Из маленьких кусочков. Красиво.

Жень подошёл ближе. На стене было выложено панно: солнце, лучи, какие-то люди с инструментами в руках. Лица стёрлись, но общий силуэт сохранился. Люди Предтеч. Они строили, копали, держали в руках непонятные предметы. Может быть, те самые зубные щётки, из которых получаются вибромоторы.

— Они любили украшать, — задумчиво проговорил Жень. — Даже под землёй. Даже там, где никто не живёт.

— Наверное они и здесь обитали? — предположила Килька. — Не прямо на платформе, а ездили через неё. Каждый день. В гости и домой. И смотрели на эту мозаику.

— Каждый день... — повторил Жень. — Странно. Жить в мире, где каждый день одно и то же. Без хоровых. Без сосунков. Без органики, которая каждый раз рождается во что-то новое. Поэтому и украшали всё.

— Скучно, наверное, — Килька пожала плечами. — Но мозаика красивая.

Они пошли по путям. Станция тянулась долго - гораздо дольше, чем казалось сначала. Эхо шагов металось между колоннами, дробилось, возвращалось с запозданием, будто кто-то невидимый шёл следом. Но Килька не оборачивалась, и Жень тоже не стал. Если бы там был кто-то живой, маска хоровых предупредила бы.

У выхода со станции пути сужались, снова уходя в тоннель. Здесь, на границе света и тьмы, стена была расписана. Не мозаика. Живой рисунок, сделанный рукой. Краски поблекли, но изображение читалось: длинный серебристый змей с горящими глазами, скользящий по рельсам.

— Поезд, — прошептал Жень.

— Вечный поезд, — кивнула Килька. — Его рисовали те, кто верил. Или те, кто ждал.

Они помолчали. Рисунок был старым, но в нём чувствовалась сила - будто художник вложил в каждый мазок свою надежду. Жень провёл пальцами по стене. Краска не осыпалась. Держалась.

— Идём, — сказала Килька. — Чувствую тоннель скоро кончится.

Она оказалась права. Через полчаса ходьбы тоннель сузился, а потом внезапно оборвался. Впереди был разлом - огромная трещина,

уходящая вверх, к поверхности. Сквозь неё лился дневной свет, ослепительный после подземной тьмы. Пахло травой. Настоящей, живой травой - запах, который в пустошах встречался редко.

— Здесь выходим, — сказала Килька и полезла вверх по обломкам.

Жень полез следом. Выбираться было трудно - камни крошились под ногами, в щелях росла какая-то цепкая колючка, но через несколько минут он вывалился на поверхность. Зажмурился от яркого света. Открыл глаза.

Они стояли на краю небольшого оврага. Вокруг расстилалась степь - не пустыня, не руины, а настоящая степь с пожухлой травой, редкими кустами и даже, кажется, парой чахлых деревьев вдалеке. Небо было почти чистым - пыльная взвесь здесь держалась низко, у горизонта, а над головой синел купол.

— Ничего себе, — выдохнул Жень.

— А вот так, — Килька упёрла руки в боки. — Не всё в мире - пепел и ржавчина. Иногда бывает трава. Иногда бывает небо.

Она скинула маску. Впервые за всё время. Шарики хоровых нехотя расползлись в стороны, открывая лицо - бледное, слегка веснушчатое, с острым подбородком и улыбкой до ушей. Короткие волосья были растрепаны. Улыбка была совершенно детской, открытой, и Жень поймал себя на мысли, что впервые видит Кильку без маски. Без защиты. Без брони.

— Жарко, — пояснила она. — Здесь хоровых нет. Можно отдохнуть.

Жень сел на траву. Настоящую, колючую, пахнущую летом. Достал книгу. Открыл урок второй. «Мастерим вибромотор из старой зубной щётки». Рядом с ним Килька разложила свои трофеи - брелоки, зеркальца, какие-то цветные штучки неизвестного назначения.

— Как думаешь, что такое зубная щётка? — спросил Жень.

— Понятия не имею, — отозвалась Килька. — Но у меня есть вот это. — Она протянула ему предмет: узкий, с ручкой, с одного конца — пучок щетины. Нашла в развалинах. Думала, оружие. Но оно не стреляет.

Жень взял предмет, повертел в руках. Сравнил с картинкой в книге. Сердце забилось быстрее.

— Кажется, это она и есть, — сказал он.

— Серьёзно? — Килька округлила глаза. — Я носила с собой зубную щётку два месяца и не знала?

— Отшельник бы сказал: «Всё в мире пригождается, вопрос только — когда и как».

— Точно. — Килька улыбнулась, но улыбка вышла грустной. — Слушай... а давай прямо здесь попробуем?

— Что?

— Вибромотор. Из зубной щётки. У тебя же есть инструменты? И батарейка может какая?

Жень посмотрел на книгу. На щётку. На свои руки — одна зажившая, вторая в бинтах, но уже почти здоровая. На Кильку, которая смотрела на него с жадным любопытством.

— Давай, — сказал он. — В конце концов, книга обещала, что будет весело.

И они принялись за дело. Двое посреди степи, под синим небом, окружённые обломками старого мира, мастерили вибромотор из зубной щётки. Солнце клонилось к закату. Трава шелестела на ветру. Где-то вдалеке, в разломе тоннеля, трубы снова запели свою бесконечную песню, и пушистый зверь с носом-пуговкой, наверное, опять им подвывал.

А Жень-Шень и Килька сидели на траве, склонившись над книгой, спорили о том, куда вставлять провод, смеялись над собственными ошибками и чувствовали - впервые за долгое, очень долгое время - что мир может быть не только врагом. Иногда он может быть приключением.

Когда лампочка, подсоединённая к вибромотору, замигала в такт дрожанию щётки, Килька захлопала в ладоши.

— Работает, даже с картошкой! Работает! — закричала она. — Трясётся! Светится! Мы изобретатели!

— Мы - два сумасшедших, которые сидят в степи и играют с зубной щёткой, — поправил Жень, но тоже улыбался.

— Это одно и то же, — отмахнулась Килька. — Слушай, а что дальше в книге?

— Дальше — датчик движения из консервной банки.

— У меня есть консервная банка! — Килька подскочила и принялась рыться в своём бездонном мешке. — Я же говорила — всё в мире пригождается!

Жень откинулся на траву, глядя в небо. Где-то там, за горизонтом, был вечный поезд. Где-то там - ответы на вопросы, которых он ещё даже не задал. Но прямо сейчас, в эту минуту, всё было хорошо. Вибромотор жужжал. Килька гремела банками. Трава пахла вкусным.

И тут сзади раздался голос.

— Извините, пожалуйста... Вы не подскажете, который час?

Жень и Килька подскочили одновременно. Обернулись.

На краю оврага стоял человек. Самый. Обычный. Человек. В странной одежде, с рюкзаком за плечами и солнечными очками на носу. Он выглядел так, будто вышел на прогулку не по пустошам, а по парку Предтеч.

— Прошу прощения, если напугал, — сказал человек, поправляя очки. — Просто я тут немного... заблудился. И у вас, кажется, единственных в округе есть голоса.

Глава 6

Человек на краю оврага улыбнулся. Улыбка была неестественно сырой, будто он репетировал её перед зеркалом. Солнечные очки поблёскивали в закатном свете, рюкзак за плечами сидел прямо, словно приклеенный. Одет он был в яркую рубашку с коротким рукавом - жёлтую в синий цветочек, и шорты на голую ногу. Шорты. В пустошах. Где колючки рвут кожу в клочья, а песок забивается во все складки.

Жень похолодел.

— Который час? — повторил человек, делая шаг вперёд. Движение было плавным, текучим, но неправильным: локти уходили назад чуть дальше, чем позволяют человеческие суставы. — Мои часы остановились. А мне нужно успеть на электричку. Вы не знаете, когда следующая?

Килька, ещё не успевшая надеть маску, замерла с банкой в руках. Глаза её сузились. Она медленно, очень медленно потянулась к зеркальцу на поясе.

— Электричка... — пробормотала она одними губами. Но тот будто услышал:

— Да-да, — человек закивал, и его голова качнулась с амплитудой, от которой нормальная шея сломалась бы. — Электричка до станции... э-э-э.… — он запнулся, будто считывая данные с невидимого экрана. — До станции «Спортивная». Следующая — «Площадь Революции». Осторожно, двери закрываются.

Жень почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Это были те же фразы, что бормотал голосовой модуль ржавого хорового. Но там они звучали как эхо мёртвого мира. А здесь - как попытка "жить". Неуклюжая и страшная попытка.

Человек снова улыбнулся. И вдруг, без всякого перехода, заговорил по-другому. Голос дрогнул и сменился - стал выше, звонче, с неестественными интонациями, режущими слух:

— А теперь — время рекламы! — он выбросил руку в сторону, указывая на воображаемый товар. — Купите сок «Сады Придонья»! Настоящий вкус лета в каждой капле! Сок «Сады Придонья» — потому что вы этого достойны!

Жень попятился. Пальцы сами нашарили в кармане лазерную указку.

— А также! — продолжал человек, и его лицо дёргалось, пытаясь изобразить энтузиазм. — В продаже появился новый стиральный порошок «Лотос»! Отстирывает даже самые сложные пятна! «Лотос» - чистота без усилий!

Он замолчал так же резко, как начал. Улыбка сползла с лица, сменившись выражением растерянности. Солнечные очки съехали набок, и Жень увидел то, чего боялся больше всего: глазницы. Пустые, тёмные, без намёка на глаза. Только блестящая плёнка, похожая на поверхность мыльного пузыря, натянутая на провалы.

Кхаргат.

Органическая плоть, которая не смогла прирасти к ботам или стать частью машинного роя. Не нашла себе металлического тела и осталась бродить по миру, питаясь обрывками видеорядов Предтеч. Они учились быть людьми по рекламе и старым записям. Они думали, что люди — это те, кто улыбаются, говорят про сок и стиральный порошок, ездят на электричках и носят цветочные рубашки.

Самое жуткое это то, что они действительно старались. Изо всех своих нечеловеческих сил.

— Килька, — тихо сказал Жень, не поворачивая головы. — Маску.

— Уже.

Шарики хоровых поползли по её лицу, смыкаясь в защитный панцирь. Килька медленно встала, не сводя глаз с Кхаргата. Тот стоял неподвижно, опустив руки, и, кажется, ждал ответа.

— Мы не знаем, который час, — сказала Килька ровным голосом. — И электрички не ходят. Уже давно.

— Давно? — Кхаргат наклонил голову. Движение опять вышло неправильным — голова наклонилась, а плечи остались на месте. — Как давно? Час? Два? Сутки?

— Триста лет, — ответил Жень.

Кхаргат замолчал. Его плёночные глаза задёргались, будто он обрабатывал информацию, которая не укладывалась в его картину мира. Затем он медленно, очень медленно поднял руку и показал на вибромотор, всё ещё жужжащий в траве.

— Это... сломано? — спросил он.

— Это работает, — сказал Жень.

— Работает... — повторил Кхаргат и вдруг шагнул ближе. Ещё шаг. Ещё. — Тогда... можно мне? Я тоже хочу работать. Я могу отстирывать сложные пятна. И я.… — он снова переключился в рекламный режим, голос взлетел до фальцета: — ...достоин!

Вот теперь Жень испугался по-настоящему. Не того, что Кхаргат нападёт, такие редко нападали, они вообще редко понимали концепцию насилия. Но они привязывались. Прилипали. Начинали следовать за целью, повторяя одно и то же, сутками, неделями, пока цель не сходила с ума. Или пока Кхаргат не начинал пытаться «помочь» и тогда его помощь обычно заканчивалась переломанными костями. Не со зла. Просто он не знал, что люди хрупкие.

— Килька, — прошептал Жень, наклоняясь за книгой и вибромотором. — Собирайся. Быстро. Мы уходим.

— Куда?

— Куда угодно. Лишь бы подальше.

Кхаргат, кажется, уловил движение. Его голова дёрнулась, отслеживая траекторию Женя.

— Вы уходите? — спросил он, и в голосе прорезалась новая интонация — обида. Детская, капризная, подсмотренная в какой-то старой передаче. — Вы меня бросаете? Как все? Как те, кто обещал перезвонить и не перезвонил?

— Мы... — начал Жень, но Кхаргат уже шагал к ним, и его походка становилась всё более дёрганой, нестабильной. Рубашка в цветочек пошла рябью, это не ткань рябила, а плоть под ней перестраивалась, пытаясь найти оптимальную форму для бега.

— Не переключайтесь! — закричал Кхаргат. — Оставайтесь с нами!

— Бежим! — рявкнула Килька.

Они рванули одновременно. Жень схватил книгу и вибромотор, даже не успев сложить инструменты, и понёсся вниз по склону оврага. Килька бежала рядом, брелоки звенели как стая перепуганных птиц. Вибромотор всё ещё жужжал в руке Женя, и этот звук - такой домашний, такой мирный - странно контрастировал с топотом ног и хриплым дыханием.

Сзади раздался топот. Совсем другой. Не ритмичный, а сбивчивый, с лишними шлепками, будто бежал не человек, а мешок с костями, который трясли на ходу. Кхаргат не отставал. Его голос летел над степью, то затихая, то взрываясь новыми рекламными слоганами:

— ...порадуйте себя! Вы этого достойны!..

— ...чистота без усилий!..

— ...а теперь — прогноз погоды! В Москве переменная облачность, без осадков!..

— Он переключился на прогноз погоды! — выдохнула Килька на бегу. — Это прогресс или регресс?!

— Беги быстрее!

Степь кончилась внезапно. Впереди показались постройки - низкие, приземистые, обнесённые покосившимся забором из ржавого профнастила. Это было поселение. Не город Предтеч, а что-то более новое, слепленное из обломков старого мира уже нынешними обитателями пустошей. Жень заметил огородик с чахлой зеленью, вкопанные в землю цистерны для воды.

— Туда! — крикнула Килька, сворачивая к забору.

Они проскочили в проём, где когда-то висели ворота, и оказались внутри поселения. Несколько хижин, обшитых листами железа. Костровище в центре. Навес, под которым висели связки сушёных трав. И ни души. Пусто. Тихо. Только ветер шевелил золу в костре.

— Думаешь тут есть кто? — выдохнул Жень.

— Не знаю. Не важно! Сейчас неважно!

Топот сзади стал ближе. Кхаргат не отставал, он уже миновал ворота и шагал по центральной улице поселения, неестественно высоко задирая колени. Его лицо всё ещё пыталось улыбаться, но улыбка сползла набок, как плохо приклеенная маска.

— В эфире — новости дня! — объявил он. — Учёные доказали: бег полезен для здоровья! Но не убегайте от нас! Мы хотим помочь!

— Он хочет помочь, — прошептал Жень. — Мне от этого ещё страшнее.

— Сюда! — Килька дёрнула его за рукав.

Она заметила узкий, тёмный, уходящий под землю вход. Старые каменные ступени, стёртые тысячами ног ещё до того, как мир рухнул. Над входом висела табличка, на которой с трудом читались буквы:

«...ИОТЕКА ИМ. А.П. ЧЕХ...»

— Библиотека, — выдохнул Жень, вспоминая рассказы Отшельника. — Древняя библиотека. Отшельник говорил, что такие начали строить глубоко под землёй, как склепы. Чтобы книги не сгорели.

— Сейчас это не склеп для книг, а склеп для нас, если мы не спрячемся! — рявкнула Килька и первой нырнула в темноту.

Жень полез следом. И наспех постарался закрыть железную дверь, с обратной стороны нашелся металлический прут, которым удалось заклинить дверь. Ступени уходили вниз, в холод и сырость. Пахло камнем, старой бумагой и чем-то ещё, сладковатым, как ладан. Над головой, на поверхности, Кхаргат внезапно замолк. Тишина после его криков показалась оглушительной.

Жень и Килька замерли на середине лестницы.

— Он... ушёл? — прошептала Килька.

Сверху раздался шорох. Затем голос Кхаргата, но совсем другой. Тихий, вкрадчивый, почти нормальный:

— Вы спустились в метро? Это правильно. В метро безопасно. Не забывайте оплачивать проезд. Прикладывайте карту к валидатору. Спасибо, что выбрали московский транспорт.

Пауза. Затем снова шорох, шаги. Кхаргат не уходил. Он стоял над входом в библиотеку, загораживая путь обратно. И ждал.

— Он не полезет вниз, — прошептал Жень. — Кхаргаты не любят темноту.

— Значит, мы в ловушке, — резюмировала Килька.

— Значит, у нас есть время осмотреться, — возразил Жень.

Они спустились до конца лестницы. Внизу был зал, такой огромный, с высокими сводами, уходящими в темноту. Вдоль стен тянулись стеллажи. На стеллажах лежали книги. Сотни. Тысячи. Может быть, десятки тысяч. Кожаные корешки, золотое тиснение, запах вечности.

Каменный склеп. Хранилище слов, пережившее конец света.

Жень огляделся. Где-то здесь могло быть всё что угодно. Карты. Знания. Схемы. Может быть, даже чертежи вечного поезда.

Но сначала свет. Он достал кристалл, и тот зажегся мягким голубым сиянием, выхватывая из тьмы бесконечные ряды стеллажей. Килька стояла рядом, запрокинув голову, и шарики на её маске медленно вращались, будто тоже читали названия на корешках.

— Никогда не видела столько книг, — прошептала она.

— Отшельник говорил, что в библиотеках - вся мудрость Предтеч. Ну, или почти вся.

— А Кхаргат там, наверху, — вздохнула Килька. — Ждёт. С рекламой сока и прогнозом погоды.

— Переждём, — сказал Жень, усаживаясь на каменный пол. — У нас есть еда на пару дней. И книга по робототехнике. И библиотека. Может, найдём что-то полезное.

Килька уселась рядом, скрестив ноги. Достала из мешка пригоршню сушёных ягод, протянула Женю. Он взял, машинально жуя, и вдруг усмехнулся:

— Помнишь, что он сказал?

— Что?

— Кхаргат сказал: «Вы этого достойны». А мы сидим в склепе, жуём сушёные ягоды и не знаем, достойны ли мы вообще чего-нибудь.

Килька фыркнула.

— Может, достойны. Может, нет. Но лампочку из картошки мы зажгли. И вибромотор собрали. И убежали от Кхаргата. По-моему, неплохой день.

— День ещё не кончился, — напомнил Жень.

— Вот именно, — Килька подмигнула ему сквозь прорези маски. — Может, дальше будет ещё интереснее.

Где-то наверху, у входа, Кхаргат снова запел. На этот раз что-то ритмичное, похожее на заставку старой передачи:

— Трам-пам-пам, трам-пам-пам! В эфире - «Покойной ночи, малыши»! Сегодня в гостях у Хрюши...

Жень и Килька переглянулись. Килька прыснула первой. Жень следом. И два голоса, человеческий и тот, что прятался под маской из ржавых шариков, расхохотались в темноте древнего склепа. А книги вокруг молчали. И ждали. Их время ещё не пришло, но оно приближалось.

Глава 7

Светокристаллы, один у Женя, один у Кильки, горели ровным голубоватым светом, но толку от них в библиотечном склепе было чуть. Лучи выхватывали из тьмы лишь ближайшие предметы: угол стеллажа, корешок книги с осыпавшимся золотом, паутину, свисающую с угла седой бородой. Всё остальное тонуло в густом, почти осязаемом мраке. Он не был похож на ночную темноту пустошей, ведь та дышала, шевелилась, жила. Этот мрак был стоячим, спёртым, как вода в заброшенном колодце. Он пах временем.

— Надо зажечь что-то побольше, — сказала Килька, озираясь. — От этих синих огоньков у меня мурашки.

Жень порылся в мешке, извлёк жестянку с остатками жира, скрутил фитиль из обрывка ткани. Чиркнул кресалом. Огонёк занялся не сразу, сначала капризничал, плевался искрами, но потом разгорелся, и в склеп хлынуло живое, зеленоватое тепло. Тени на стенах дрогнули и попятились.

— Так лучше, — выдохнула Килька, и шарики на её маске замерли, перестав тревожно перекатываться.

Теперь библиотека открылась им чуть щедрее. Но ровно настолько, чтобы захватить дух и заставить пожалеть о собственной щедрости.

Зал, в который они спустились, оказался не залом вовсе, скорее, галереей, уходящей в бесконечность. Потолок терялся где-то наверху, и света жестянки не хватало, чтобы дотянуться до него. Колонны квадратные, массивные, облицованные тёмным камнем, стояли не рядами, а будто вразброс, и каждая была увита металлическими лентами. Ленты шли от пола до потолка, перекрещивались, создавая ощущение, что ты внутри гигантского механизма, который спит и видит сны.

Стеллажи не стояли, они росли. Жень не сразу подобрал нужное слово, но оно было именно таким. Стеллажи не были построены. Их вырастили или, может быть, они сами выросли за триста лет, пока мир наверху рушился и перестраивался. Металлические рёбра переплетались с корнями, проникшими сквозь трещины в полу. Книжные полки оплетал плющ, сухой, мёртвый, но сохранивший форму, будто застыл в последнем усилии. Корешки книг торчали из этой мешанины, как позвонки неведомого зверя.

— Это не библиотека, — прошептала Килька. — Это... нутро. Мы внутри чего-то огромного. Чувствуешь?

Жень чувствовал. Воздух был не просто спёртым — он был "тёплым". Не нагретым, а именно тёплым, с едва уловимым ритмом, будто где-то в глубине билось сердце.

— Может, вентиляция, — сказал он. — Или подземные воды.

— Или библиотека нас переваривает, — Килька хмыкнула, но шарики на маске снова пришли в движение. — Ладно, идём. Надо найти второй выход. Или хотя бы понять, есть ли тут кто живой.

Они двинулись вглубь. Жестянка с жиром чадила, и запах горелого жира смешивался с книжной пылью, создавая странное благовоние, такое, наверное, жгли в храмах Предтеч. Пол под ногами менялся: то гладкий камень, то решётка, под которой угадывалась пустота, то деревянные половицы, просевшие и скрипящие. Жень ступал осторожно, проверяя каждый шаг. Килька двигалась бесшумно, как тень, привычка, выработанная годами хождения за ржавыми хоровыми.

Проходы между стеллажами то сужались до ширины плеч, то расширялись в небольшие залы-перекрёстки. В одном таком зале стоял стол. На столе лампа с треснувшим абажуром, чернильница, из которой давно испарились чернила, и книга, раскрытая на середине. Буквы выцвели, страницы пожелтели, но закладка - узкая полоска алого шёлка сохранила цвет. Жень провёл пальцами по шёлку. Ткань была мягкой, почти невесомой. Интересно, кто читал эту книгу? Кто оставил закладку? Отошёл на минуту и не вернулся уже как много лет.

— Не отставай, — бросила Килька, уходя в следующий проход.

Они блуждали, наверное, час. Может, два. Время под землёй текло иначе, не линейно, а какими-то сгустками, рывками. Иногда Женю казалось, что прошло всего несколько минут, иногда что они тут уже много часов. Книги вокруг повторялись. Или это были другие книги, но в одинаковых переплётах? Или библиотека играла с ними, переставляя стеллажи за спиной?

Килька остановилась первой.

— Мы здесь уже были, — сказала она ровным голосом, но Жень услышал в нём тревожную нотку.

— Уверена?

— Смотри. — Она указала на стеллаж слева. — Эта книга. Зелёный корешок, золотой крестик на обложке. И три точки внизу. Я запомнила.

Жень подошёл ближе, вгляделся. Действительно: три точки, выдавленные на коже переплёта, будто кто-то нанёс разметку. Он оглянулся — и вдруг заметил то, на что раньше не обращал внимания. На других стеллажах тоже были символы. Не буквы, буквы Предтеч он худо-бедно узнавал. Это было другое. Закорючки, точки, крестики, треугольники. Они повторялись, но не хаотично. В их чередовании угадывался ритм.

— Килька, посмотри, — он подвёл её к соседнему стеллажу. — Здесь крестик. А здесь - треугольник вершиной вверх. А дальше - две точки и снова крестик.

Килька нахмурилась. Шарики на маске задвигались быстрее, кажется верный признак того, что она напряжённо думает.

— Может это последовательность, — сказала она наконец. — Как... как счёт. Только не цифрами.

— Думаешь, это указатели?

— Не знаю. Может, номера стеллажей. Может, шифр. Может, библиотекари Предтеч так развлекались. Но если мы будем идти и записывать символы по порядку, то хотя бы поймём, когда возвращаемся в одно и то же место.

Жень вытащил из мешка огрызок карандаша и сложенный вчетверо лист - находку из книжного магазина, где он добыл «Собери меня». Лист был чистым с одной стороны. Он расправил его на колене и старательно, высунув язык, перерисовал символы с ближайшего стеллажа.

— Пошли, — сказал он. — Будем записывать. Если это лабиринт, у него должна быть логика. У всего есть логика. Отшельник так говорил.

— Ну тоже мне, — проворчала Килька. — Половина не сбылась, треть оказалась бредом, а оставшееся я не запомнила. Но ладно. Давай играть в библиотекарей.

Они двинулись дальше. Теперь каждый стеллаж, каждый поворот отмечался в Женевом листке. Закорючка с хвостиком вверх - перекрёсток. Точка-точка-крестик - длинный коридор. Треугольник вершиной вниз, перечёркнутый двумя линиями, - тупик. Символов становилось всё больше, и Жень заметил, что они действительно складываются в систему. Некоторые комбинации повторялись через равные промежутки. Другие же шли по нарастающей, будто отсчитывали шаги.

— Это не язык, — бормотал он на ходу, заполняя листок. — И не цифры. Скорее... карта. Закодированная карта.

— Карта чего?

— Библиотеки. Или того, что под ней.

Килька промолчала. Ей не нравилось это место. Жень чувствовал это по тому, как она двигалась - быстрее обычного, резче, будто хотела поскорее выбраться. Но она не ныла и не торопила его. Она понимала: если в этом склепе есть выход, найти его можно только так - шаг за шагом, символ за символом.

Листок заполнялся. Жень уже начал переворачивать его на другую сторону, когда проход внезапно расширился. Стеллажи расступились. Темнота впереди стала другой, не плоской, прижатой к стенам, а объёмной, уходящей ввысь и вширь. Жестянка с жиром осветила край огромной площадки.

Они вышли на неё и замерли.

Это был амфитеатр. Круглый зал, вписанный в самое сердце библиотеки. Стены поднимались ярусами, а каменные ступени, на которых тоже лежали книги, но не рядами, а будто разложенные для ритуала. Пол был выложен мозаикой: чёрный камень, белый камень, серый, красный. Узор напоминал расходящиеся круги или спираль, закрученную внутрь. В центре зала, там, где сходились лучи мозаичной спирали, стоял круглый стол. Массивный и каменный, похожий на жертвенник, но без алтарного холода. Он был накрыт тканью. Тяжёлой, тёмно-серой, с серебристым отливом. Ткань блестела, будто в неё вплели металлические нити, и свет жестянки играл на ней живыми бликами.

Жень и Килька переглянулись.

— Это ловушка? — спросила Килька одними губами.

— Не знаю, — так же беззвучно ответил Жень. — Но я должен посмотреть.

Он подошёл к столу. Каждый шаг отдавался гулким эхом, и эхо множилось, скакало по ярусам, возвращалось с запозданием, будто невидимые слушатели перешёптывались в темноте. Килька двинулась следом, держа наготове зеркальце, скорее по привычке, чем из реальной необходимости.

Жень взялся за край ткани. Пальцы ощутили странное покалывание, колючая ткань, неприятная. Он потянул. Ткань соскользнула легко, без сопротивления, как вода, и стекла на пол серебристой лужей.

Под ней оказалась карта - выпуклая, светящаяся изнутри мягким янтарным светом. Она занимала всю поверхность стола, и Жень не сразу понял, как она устроена. Это была не бумага, но и не камень. Скорее, тончайшая стеклянная пластина, под которой, нет, внутри которой переливались континенты, океаны, горные цепи. Мир. Мир, каким он был до песка. Или каким он остался где-то там, за горизонтом.

— Смотри... — выдохнула Килька, забыв про осторожность. — Это же...всё!

Жень склонился над картой. Да, это было всё. Огромные пространства суши, разрезанные синими жилами рек. Пятна городов - такие серые, плотные скопления точек. Тонкие линии дорог, паутиной расходящиеся от узлов-мегаполисов. И везде символы. Те самые, что они видели на стеллажах. Крестики, треугольники, закорючки, точки. Они были расставлены по всей карте, и каждый, кажется, отмечал определённое место.

— Это не просто карта, — прошептал Жень, водя пальцем над стеклянной поверхностью. — Это... каталог.

— Что?

— Смотри. Вот этот символ - крестик в круге. Мы видели его на стеллаже в третьем проходе. А здесь он стоит... вот здесь. Он ткнул пальцем в точку на карте, где сходились три синих линии. Реки. Три реки. И стеллаж с крестиком в круге.

Килька склонилась над картой, и шарики на её маске задвигались, перестраивая фокус. Она провела ладонью над стеклом, не касаясь его. Стекло отозвалось: под её рукой зажглись новые символы, более тусклые, едва различимые.

— А может это быть... указателями? — спросила она медленно. — Каждый символ на стеллаже соответствует символу на карте. Может быть здесь собраны книги со всего света? Разделённые по местам. Может и по... по темам.

— Как в долине, — пробормотал Жень. — Мы распределяли ценные вещи и прятали в разных местах. Чтобы если одно хранилище умрёт, другие уцелели.

— Но здесь другое, — возразила Килька. — Здесь - всё. Вся библиотека. И карта, которая показывает, где что искать.

Они замолчали, разглядывая мерцающие символы. Их было много, десятки, может, сотни. Жень достал свой мятый листок, сравнил. Да, символы совпадали. Те, что он записал в начале пути, обозначали разделы о северных пустошах там, где сейчас были только песок и ржавчина. Те, что шли дальше, о горных цепях, которых он никогда не видел. А символы у выхода в амфитеатр...

— Где мы сейчас? — спросил он вслух.

Карта ответила. В центре одного из континентов, в россыпи серых точек, горел зелёный огонёк. Яркий, живой, ритмично пульсирующий. Жень навёл на него палец, и стекло под пальцем потеплело.

— Это похоже на местность, через которую мы шли, — сказал он. — А — вот здесь библиотека.

— А это что? — Килька указала на линию, проходящую через всю карту. Она была не серой, как обычные дороги, и не синей, как реки. Она была золотой. Тонкая, сверкающая нить, пересекающая пустоши, огибающая горы, ныряющая под землю и снова выходящая на поверхность. Она пульсировала в том же ритме, что и зелёный огонёк.

Жень затаил дыхание. Он вёл пальцем вдоль золотой линии, и сердце колотилось всё быстрее.

— Может это он, — прошептал он. — Вечный поезд.

Килька наклонилась ниже, почти коснувшись маской стекла. Золотая линия вилась через континент, делала остановки, крошечные серебряные кружки, и у каждой остановки стоял символ. Те же закорючки, крестики, треугольники. Только теперь они были не просто метками разделов. Они были станциями.

— Смотри, — Жень указал на ближайший к библиотеке кружок. — Эта станция здесь. От нас может быть, день пути. Может, два.

— А эта? — Килька ткнула в другой кружок, дальше к северу.

— А эта... — Жень прищурился, разбирая символ. — Эта, кажется, в зоне песков. Там, где я никогда не был. Но маршрут проходит через неё.

Он замолчал, потому что до него вдруг дошло. Карта показывала не просто библиотеку. Не просто путь поезда. Она показывала, что библиотека и поезд связаны. Что поезд ходит по маршруту, отмеченному теми же символами, что и разделы книг. Что где-то на этом маршруте, что может быть, на конечной станции есть ответы. О мире. О Предтечах. О том, почему всё рухнуло. И о том, что делать дальше.

— Это не просто библиотека, — сказал он вслух. — Это навигационная рубка. Или... диспетчерская. Место, откуда видно всё.

— И место, откуда можно попасть куда угодно, — добавила Килька. — Если знать символы.

Она выпрямилась, обвела взглядом тёмные ярусы амфитеатра. Где-то там, в темноте, стояли стеллажи с книгами. Тысячи, десятки тысяч книг. Каждая соответствовала точке на карте. Каждая рассказывала о чем-то своём. И каждая ждала читателя.

— Знаешь, что мне это напоминает? — сказала Килька. — Старую сказку. Про то, как Предтечи строили убежища. Для того что бы сохранить важных, умных людей на случай катастрофы.

— Похоже, они были в чём-то правы, — Жень провёл ладонью над картой, и стекло отозвалось мягким свечением. — Здесь всё. Вся мудрость Предтеч. И маршрут поезда. И.… погоди.

Он замер. Палец завис над одной из золотых станций. Той, что находилась дальше всех — на самом краю карты, у кромки стекла. Символ там был другой. Не крестик, не треугольник, не закорючка. Это был круг. Идеально ровный, пустой внутри.

— Что это за станция? — спросила Килька.

— Не знаю. Но символ не совпадает ни с одним из тех, что мы видели на стеллажах. — Может, — Жень смотрел на пустой круг, и в груди росло странное чувство. Не страх. Не надежда. Что-то среднее. Предчувствие. — Там кончается маршрут. А может, начинается.

Они стояли над картой долго. Свет жестянки почти погас, и Жень заменил его новым фитилём. Тени на стенах амфитеатра танцевали медленный, торжественный танец. Жень сверял символы с карты со своим листком, отмечая проходы, ведущие к нужным разделам.

— Если мы правы, — сказал он наконец, — то в стеллаже с треугольником и тремя точками должны быть книги о пустошах. О том, как они образовались. Может, и о том, как их пройти.

— А в стеллаже с золотым символом — книги о поезде, — подхватила Килька. — О его маршруте. О станциях.

— И о том, кто им управляет.

Они переглянулись. Обоим пришла в голову одна и та же мысль: если библиотека работает, если карта всё ещё показывает маршрут, значит, поезд тоже работает. Где-то там, под песками, он всё ещё идёт по золотой линии. И ждёт пассажиров.

— Надо возвращаться к стеллажам, — сказала Килька. — Но теперь у нас есть карта. Мы не заблудимся.

— И у нас есть символы, — добавил Жень. — Мы знаем, куда идти.

Он ещё раз взглянул на карту. Зелёный огонёк библиотеки мерцал ровно. Золотая линия поезда пульсировала, как живая. А где-то на краю, у самого обреза стекла, горел пустой круг. Конечная станция. Или начальная. Или что-то совсем иное.

Жень аккуратно, почти благоговейно накрыл карту тканью. Серебристая материя легла на место, скрыв янтарное сияние. В зале сразу стало темнее и холоднее, будто карта грела не только стол, но и всё помещение.

— Идём, — сказал он. — У нас много работы.

— У нас всегда много работы, — усмехнулась Килька. — Но теперь хотя бы понятно, какой именно.

Она развернулась и зашагала к выходу из амфитеатра. Жень двинулся следом, но на пороге оглянулся. Стол с накрытой картой стоял в центре спирали - молчаливый, терпеливый, ждущий. Ему было всё равно, кто придёт и когда. Он просто хранил то, что ему доверили. И будет хранить ещё триста лет, если понадобится.

В проходе Жень догнал Кильку. Та уже сверялась с листком, водя пальцем по символам у входа.

— Сначала - книги о пустошах, — сказала она. — Потом - о поезде. А потом - наружу. Кхаргат, наверное, уже устал ждать.

— Или выучил новые рекламы, — хмыкнул Жень.

— Или завёл друзей.

— Вот этого не надо.

Килька тихо рассмеялась, и они углубились в лабиринт стеллажей. Теперь он не казался враждебным. Символы на полках были не ловушкой, а ключами. И у них была карта. А значит, библиотека становилась не склепом, не логовом, а тем, чем была задумана: хранилищем. Местом, где можно найти ответ. Или хотя бы правильный вопрос.

Свет жестянки плыл по корешкам, выхватывая тиснёные символы. Где-то впереди ждали книги. Где-то наверху Кхаргат с его вечным "Не переключайтесь!". А где-то далеко, за песками и руинами, по золотой линии бежал вечный поезд. И теперь они знали, где его искать.

Глава 8

В амфитеатр они вернулись молча. Не потому, что нечего было сказать, а наоборот, мыслей накопилось столько, что слова казались слишком мелкими, слишком тесными, чтобы вместить всё разом. Карта мира, пульсирующая под стеклом. Символы, совпадающие с теми, что на стеллажах. Золотая линия вечного поезда, проходящая через континенты, как нить через бусы. И пустой круг - конечная. Или начальная. Или что-то третье.

Жень поставил жестянку с жиром на край каменного стола. Огонёк притух, задрожал, но выжил как выживало всё в этом мире, цепляясь за крохи топлива и надежды. Килька скинула свой мешок на пол, потянулась, хрустнув суставами, и уселась прямо на мозаичную спираль, скрестив ноги.

— Так, — сказала она, и шарики на маске замерли в позиции "слушаю". — Давай подумаем. Мы в подземной библиотеке, которая работает как навигационная рубка. У нас есть карта с маршрутом поезда. У нас есть символы, которые ведут к нужным книгам. И у нас есть Кхаргат наверху, который, я уверена, до сих пор ждёт и репетирует прогноз погоды.

— И у нас нет сил, — добавил Жень, опускаясь на пол рядом с ней. — Я чувствую себя так, будто меня пережевал сосунок и выплюнул обратно.

— Сосунки не жуют, — машинально поправила Килька.

— Ну этот конкретный научился.

Она фыркнула, и это был почти смех, усталый, но искренний. Странно, как сближает общая опасность. Или не опасность даже, а общая цель. Когда есть куда идти и с кем идти - мир перестаёт быть просто набором руин и становится дорогой.

— Давай разделим обязанности, — сказала Килька. — Ты голова. Я ноги. Ты будешь читать символы и искать книги. Я буду читать эти книги, и отбирать нужные. Справедливо?

— Справедливо, — согласился Жень. — Только сначала отдых. Я так устал, что даже символы путаются в глазах. Крестик превращается в треугольник, треугольник в закорючку, закорючка показывает мне язык.

— Это не закорючка показывает язык, это твой мозг показывает язык тебе, — резюмировала Килька. — Отдых так отдых.

Она завозилась, развязывая мешок. Жень тем временем стянул с правой руки бинты. Ткань отходила неохотно, прилипая к коже в тех местах, где рана когда-то сочилась сукровицей. Но под бинтами оказалось почти здоровое предплечье. Розовая, чуть натянутая новая кожа, лёгкий рельеф шрамов и больше ничего. Ни воспаления. Ни гноя. Ни боли, если не считать слабого зуда, который нанороботы всегда оставляли после себя - будто говорили: "мы тут, мы работаем, не чеши".

— Дай посмотрю, — Килька подсела ближе, взяла его руку в свои ладони. Пальцы у неё были прохладными и неожиданно бережными. Она повертела предплечье, осмотрела шрамы с обеих сторон, хмыкнула. — Неплохо. Отшельник знал своё дело. Ещё пара дней и сможешь драться двумя руками.

— Я и одной неплохо дрался.

Он смотрел на свою почти новую руку, и думал, о нанороботах, которые когда-то были частью другого существа. Частью целого, которое разбежалось на куски и превратилось в бессмысленных существ, ползающих по траве. А вот эта крошечная армия внутри Женя всё ещё помнила своё дело. Восстанавливала. Чинила. Держала строй.

— Спасибо, — сказал он тихо роботам. Или Отшельнику. Или всем сразу.

Килька, кажется, поняла. Она кивнула и вернулась к своему мешку, из которого уже извлекла маленький матовый октагон - теплокристалл. Такие штуки были редкостью. Она активировала кристалл: октагон загудел низко и сыто, по его поверхности побежали красные всполохи. Через минуту от него уже веяло ровным, почти домашним теплом.

— Цивилизация, — прокомментировал Жень.

— Не то слово, — отозвалась Килька, водружая на кристалл консервную банку.

Банка была из тех, что Предтечи заготовили в несметных количествах перед самым концом. Жевательные кубы были размером с фалангу пальца, тёмно-коричневые, похожие на прессованный торф. На вкус почти ничто: слабый оттенок орехов, слабый оттенок соли, слабый оттенок чего-то мясного. Но в каждом кубе было ровно столько калорий и минералов, чтобы продержаться какое-то время. Предтечи умели считать. Особенно перед концом.

Килька разогрела кубы до съедобной температуры и разделила на двоих. Они ели молча, сидя вокруг теплокристалла, как вокруг костра. Тишина была уютной, той, что приходит после долгого дня, когда всё страшное уже случилось и можно выдохнуть.

— Как думаешь, какой он? — спросила Килька, разжёвывая куб. — Поезд?

Жень задумался. Он представлял вечный поезд сотни раз. Ещё там, в закутке, в долгие ночи, когда не спалось. Ему виделся длинный серебристый змей, бесшумно скользящий по рельсам. Или, может быть, грохочущий состав, забитый людьми, которые смеются и разговаривают. Или пустой поезд-призрак, который ходит сам по себе, без машиниста, без пассажиров просто потому, что так заведено.

— Я думаю, он большой, — сказал он наконец. — И в нём есть свет. Много света. Не как от кристаллов, а такой, как на картинках в книге по робототехнике — жёлтый, тёплый, ровный. И в нём есть люди. Или нелюди. Или те, кто когда-то был людьми, а теперь стал чем-то другим.

— Как Отшельник?

— Может быть. Отшельник говорил, что в поезде могут жить такие же, как он. Те, кто улучшал себя нанороботами и пережил катастрофу. Только в отличие от него, они не разбежались. Они остались целыми.

Килька проглотила куб и задумчиво уставилась на теплокристалл.

— Я хочу встретить там того, кто знает, откуда я, — сказала она вдруг. — Я не помню совсем. Мои первые воспоминания — это песок и обломки, и маска из мёртвых хоровых. И всё. До этого пустота. Я не знаю, была ли я ребёнком Предтеч. Или меня создали уже после. Или я вообще не человек, а.… ну, что-то другое, что научилось носить маску и притворяться.

— Ты человек, — сказал Жень.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты смеёшься. Потому что ты споришь. Потому что ты храпишь во сне.

— Я не храплю!

— Храпишь. Немного. Как маленький зверь.

Килька швырнула в него недоеденным кубом. Жень поймал, теперь, когда рука работала, это было легко, и отправил в рот.

— А ты кого хочешь встретить? — спросила Килька, всё ещё сердито, но уже без огня.

— Не знаю. Может, никого конкретного. Может, просто того, кто объяснит, что делать дальше. Я маленький. Я многого не понимаю. Отшельник учил меня, но как будто что-то всегда недоговаривал. Что теперь? Просто выживать? Или строить? Или искать? Я хочу, чтобы кто-то сказал: «Вот, Жень-Шень, держи карту, здесь твоя цель». А пока у меня есть только книжка для детей от пяти лет.

— Пять лет, — Килька покачала головой. — Я всё думаю об этом. Почему пять? Почему они учили детей так рано? Чего они боялись?

— Может, они знали, что времени мало.

Им обоим стало тихо. Теплокристалл гудел, и гул этот сливался с дыханием, их собственным и тем, другим, что Жень замечал уже несколько минут, но не решался сказать.

— Ты чувствуешь? — спросила Килька, опережая его.

— Да.

Библиотека дышала. Не в смысле "ветер гулял по коридорам". Она дышала по-настоящему: воздух то втягивался куда-то в глубину, в дальние проходы, то возвращался, принося запахи. Книжная пыль. Камень. Металл. И что-то ещё, сладковатое, почти неуловимое. Дыхание было медленным, размеренным, вдох на десять ударов сердца, выдох на десять ударов. Будто под полом, глубоко-глубоко, спало огромное живое существо.

— Это вентиляция? — спросила Килька без особой уверенности.

— Возможно, — ответил Жень. — Но я не слышал ни одной вентиляции, которая дышала бы в ритме.

— Может, тут под землёй вода. Приливы и отливы.

— Может.

Они помолчали. Дыхание не прекращалось.

— Мы всё равно здесь останемся, да? — спросила Килька.

— Да, — сказал Жень. — Здесь книги. Здесь карта. Здесь ответы. Если библиотека захочет нас съесть, ну что ж, по крайней мере, мы умрём мудрыми.

Килька снова фыркнула. Но шарики на маске всё ещё вращались - она сканировала пространство, привычно, автоматически, даже когда отдыхала.

— Какие книги мы ищем? — спросила она, переводя разговор в рабочее русло. — Конкретно.

Жень вытащил листок, на котором уже начал составлять список. Почерк у него был корявый, но разборчивый.

— Первое: нужно найти нужные нам символы и по ним стеллажи. Я заметил на карте долину, из которой я пришёл, интересно что написано о ней.

— Практично.

— Второе: найти книги о поезде. Его маршрут, станции, устройство. Главное - как на него попасть.

— Ещё практичнее.

— Третье: возможно книги о Предтечах. Слишком уж интересно что тогда произошло.

Килька кивнула. Потом добавила:

— И четвёртое: книги о хеллоу китти.

— Хм...?

— Шучу. Но если попадётся - не проходи мимо.

Жень улыбнулся и отложил листок. Теплокристалл начал тускнеть, энергия кончалась. Но тепла, накопленного за час, хватило, чтобы в зале стало почти уютно. Килька расстелила на полу тонкое одеяло, кусок прорезиненной ткани, пахнущей старым костром, и они улеглись рядом, голова к голове, уставившись в темноту над амфитеатром.

— Знаешь, — сказала Килька, когда дыхание Женя уже становилось ровным, — мне кажется, в поезде нас ждут.

— Почему?

— Потому что карта до сих пор работает. Поезд до сих пор ходит. Кто-то следит за этим. Кто-то ждёт пассажиров. Иначе зачем всё?

— Может, просто забыли выключить.

— Да как такое забыть?! Удивлена даже, что никогда не слышала о таком месте!

Жень не ответил. Он уже уплывал в сон, и перед закрытыми веками плыла золотая линия - нить, связывающая всё со всем. Библиотека дышала. Теплокристалл тихо гас. Кхаргат наверху, наверное, всё ещё ждал, или ушёл, наигравшись, в степь, искать новых слушателей для своей рекламы.

А завтра им предстояло стать читателями. Настоящими читателями древней библиотеки. И это пугало сильнее, чем сосунки и хоровые вместе взятые. Потому что знание — это тоже оружие. И, как любое оружие, оно может ранить того, кто держит его неумелыми руками.

Но пока спать. Дышать вместе с библиотекой. Слушать, как где-то далеко, под песками, стучат колёса вечного поезда.

Глава 9

Проснулись они почти одновременно, как просыпаются в пустошах, когда внутренний сторож не дремлет. Проверка: где я, кто рядом, что изменилось. Жень открыл глаза и увидел над собой всё тот же каменный свод амфитеатра. Килька уже сидела, скрестив ноги, и задумчиво вертела в пальцах потухший теплокристалл. Шарики на её маске лениво перекатывались - утренняя разминка.

— Живой? — спросила она.

— Живой, — ответил Жень. — Рука почти не болит.

— Тогда завтракаем и работаем. У нас библиотека.

Завтрак был недолгим: по кубу на брата, глоток воды из фляги, и Жень уже склонился над своим листком с заметками. Он чертил, зачёркивал, снова чертил. Килька, наблюдавшая за ним поверх консервной банки, заметила, что он то и дело трёт лоб, будто пытаясь разогнать мысли.

— Ты сейчас дымиться начнёшь, — сказала она. — Что случилось?

Жень поднял взгляд. Глаза у него были красные, но горели тем самым огнём, который Килька уже научилась распознавать: сейчас он что-то придумал и не успокоится, пока не проверит.

— Смотри, — он развернул листок к ней. — У нас есть карта. На карте - символы. Мы знаем, что символы на стеллажах совпадают с символами на карте. Значит, если я найду на карте место, которое меня интересует, и посмотрю, какой там символ, то скорее всего я смогу найти стеллаж с книгами об этом месте.

— Логично, — согласилась Килька.

— Меня интересуют два места. Первое: Долина Отшельника. Там я жил последние годы. Я знаю, как она выглядит сейчас, но понятия не имею, чем она была до катастрофы. Если Отшельник ставил там эксперименты над собой, может, в книгах есть что-то о нанороботах, о модификациях тела...

— И о том, кто он вообще такой, — закончила Килька. — Разумно. А второе?

— Второе: поезд. Если на карте есть его маршрут, то где-то должны быть книги о нём. О его устройстве. О станциях. О том, как на него попасть и чего ждать внутри.

— И символы на маршруте...

— ...подскажут, где искать, — Жень кивнул. — Я выписал несколько символов, которые повторяются вдоль золотой линии. Если найдём стеллажи с такими метками, то возможно, один из них про поезд.

Килька допила воду, вытерла губы рукавом и решительно поднялась.

— Тогда идём. Но у меня условие.

— Какое?

— Мы привязываемся. У тебя есть моток шерстяной нити? Я видела, ты таскаешь в мешке. Мы привяжем один конец к столу, а второй к себе. Библиотека ведь лабиринт. Если заблудимся, то вернёмся по нитке. Старый трюк, ещё сказка такая была. Кажется, такое называется «нить Ариадны», хотя кто такая Ариадна, я без понятия.

Жень хмыкнул. Он действительно таскал с собой моток грубой овечьей шерсти, не помнил даже, где подобрал, но вещь была полезная: и рану перевязать, и силки на мелкого зверя поставить, и одежду залатать. А теперь ещё и навигация.

— Договорились.

Он закрепил конец нити на ножке каменного столба, обмотал несколько раз и затянул узлом. Второй конец привязал к своему поясу. Килька сделала то же самое. Нить была длинной, шагов на двести, не меньше. Если расходовать экономно, можно охватить приличный участок библиотеки.

— Ты прямо светишься, — заметила Килька, когда они двинулись в проход. — Глаза горят. Ты вообще спал?

— Мне снилась карта, — признался Жень. — Я во сне читал символы.

— Нездоровая увлечённость.

— Это единственное, что у нас есть.

Они шли по коридорам, и Жень сверялся с листком, где наспех перерисовал нужные символы. Долина Отшельника была отмечена на карте закорючкой, похожей на свёрнутую спираль, и тремя точками под ней. Символ поезда - треугольник с чертой - повторялся на карте чаще всего. Жень надеялся, что он приведёт их к нужному стеллажу быстрее.

Нить тянулась за ними, серая на сером, почти невидимая в сумраке. Светокристаллы выхватывали из темноты корешки книг, и каждый раз, когда на полке мелькал знакомый символ, Жень замирал.

— Нет. Не то. Это про горы.

— А это?

— Про реки.

Они миновали, наверное, дюжину стеллажей. Килька давно перестала спрашивать и просто шла следом, следя за нитью и за тем, чтобы никто не выскочил из бокового прохода. Но боковые проходы были пусты. Библиотека дышала, всё так же медленно, размеренно, но больше ничем не выдавала своего присутствия.

Жень начал нервничать. Символы мелькали перед глазами, и ему казалось, что он вот-вот найдёт нужный, но каждый раз это оказывалось не то. Крестик в круге? Нет. Треугольник вершиной вниз? Нет. Спираль с двумя точками? Близко, но...

— Стой, — сказала вдруг Килька. — Посмотри.

Она указала на стеллаж слева. Там, на корешке толстой книги в сером переплёте, темнел символ: треугольник, перечёркнутый горизонтальной чертой. Тот самый, что на карте отмечал золотую линию поезда.

Жень подошёл ближе. Сердце забилось быстрее. На соседних книгах символ повторялся с вариациями: треугольник с чертой и точкой под ней, треугольник с чертой и кружком, треугольник с чертой и.…

— Это он, — выдохнул Жень. — Стеллаж о поезде. Целый стеллаж.

Он провёл пальцами по корешкам. Книги были старыми, но в хорошем состоянии, библиотечный воздух, сухой и ровный, сохранил их от сырости. Переплёты из тёмной кожи, из ткани, даже из какого-то непонятного материала, похожего на спрессованные листья. Золотое тиснение на корешках поблёскивало в свете кристаллов.

Жень вытащил одну книгу наугад. Открыл. И замер.

— Что там? — спросила Килька, заглядывая через плечо.

— Язык, — глухо ответил Жень. — Неизвестный.

Страницы были заполнены значками, непохожими ни на буквы Предтеч, ни на символы библиотеки. Вязкие, угловатые, с обилием точек и диакритических знаков - Жень даже не мог понять, в каком направлении их читать. Он пролистнул несколько страниц. Картинок не было. Схем не было. Только сплошной текст, плотный, чужой и непроницаемый.

— Может, другая? — предложила Килька.

Они перебрали десяток книг. Все на том же языке. Жень чувствовал, как внутри закипает отчаяние. Стеллаж здесь. Знания здесь. Но они закрыты. Заперты на язык, который никто в пустошах не знает. Может, и во всём мире не знает.

— Ещё одна, — сказала Килька, протягивая ему тонкий томик в мягкой обложке. — Эта какая-то... другая.

Жень взял книгу. Обложка была светлой, почти белой, с простым рисунком — золотая линия на бледном фоне. Он открыл первую страницу. И вздохнул с облегчением.

— Язык Предтеч. Наш.

Они сели прямо на пол, привалившись спинами к стеллажу. Нить Ариадны тянулась от поясов обратно в темноту. Кристаллы поставили рядом. Жень начал читать вслух.

Текст был странным. Короткие строки, обрывающиеся на полу фразе. Никаких длинных объяснений, никаких схем и чертежей. Только образы. Только ритм.

Организм сплочённый, бушующий.

Куда поедет он сегодня или завтра неизвестно.

Смальт, Пригород, Станция, В ноль по старому адресу.

По-новому в круг Поезд.

Жень перечитал трижды. Четырежды. Пять раз. Слова были простыми, но смысл ускользал как вода сквозь пальцы. Поезд организм? Бушующий? Что это значит? Он живой? Он сам решает, куда ехать? А Смальт это место? Что значит в ноль по старому адресу?

— Осторожно! — крикнула Килька.

Жень только сейчас почувствовал жжение. Книга в его руках нагревалась. Сперва как теплокристалл, потом как жестянка с кипятком, после как раскалённый металл. Он попытался удержать, но пальцы разжались сами собой. Книга упала на пол и вспыхнула. Не огнём. Светом. Всего на секунду и тут же свет погас...

Книги не было.

Жень вскочил на ноги. Схватил кристалл, посветил в темноту. Пусто. Только пылинки, потревоженные вспышкой, медленно оседали в луче света. Ни пепла. Ни обугленных страниц. Никаких следов. Книга просто исчезла, будто её никогда не существовало.

— Она... — Килька запнулась. — Она что, самоликвидировалась?

— Похоже на то, — Жень потёр ладони. Ожогов не было, только лёгкое покалывание — то ли последствия вспышки, то ли нанороботы уже начали восстанавливать микротравмы. — Предтечи защищали знания. Или прятали. Прочитал и книга уходит. Чтобы никто другой не прочёл? Или чтобы читатель не сидел на месте?

— Или чтобы мы запомнили и пошли, — тихо сказала Килька. — Она дала нам ровно столько, сколько нужно. Станция у какого-то Смальта. Ты меня не спрашивал, но ноль по старому адресу и по-новому в круг похоже на что-то знакомое. Если это время, то может быть ноль это ночь? Помнишь, когда-то люди предтеч считали время, по солнцу. Только вот я никогда не видела, чтоб у солнца была точка отсчета. Может круг это про луну? Может там можно встретить поезд?

— Но что за Смальта? — Жень уже шел обратно по нити, на ходу перебирая символы. — На карте был большой город. Огромный. Серый сгусток точек. И рядом с ним...

Путь обратно занял совсем немного времени.

Они склонились над стеклянной поверхностью карты. Жень водил пальцем, пока не нашёл: да, вот. Огромное скопление серых точек, подписанное мелкими, едва читаемыми буквами: «С__ль_а». А рядом в стороне от золотой линии поезда, в стороне от всех дорог и рек мерцала точка. Серебристая. Холодная. Ритмично пульсирующая.

— Она не на линии поезда, — заметила Килька. — Смотри: золотая нить проходит мимо. Близко, но не через Смальту. А эта серебристая точка она вообще в стороне.

— Пригородное поселение, — прошептал Жень, цитируя книгу. — Станция, переливающаяся при лунном свете.

— Думаешь, это она?

— Думаю, да.

Они замолчали. Обоих посетила одна и та же мысль, и Жень озвучил её первым:

— Эта точка не горела, когда мы смотрели карту в прошлый раз.

— Ты уверен?

— Уверен. Я запомнил карту. Я не мог не запомнить - полночи её во сне видел. Этой серебристой точки не было.

Килька медленно выпрямилась. Шарики на маске задвигались, перестраиваясь в узор, который Жень уже научился читать: глубокая задумчивость.

— Значит, карта... обновилась? — спросила она. — После того как мы прочитали книгу?

— Похоже на то.

— Карта нам помогает.

— Похоже на то, — повторил Жень. — Но это надо проверить.

Он оглянулся на темный проход, где-то там стоял стеллаж с книгами о поезде, а на полке зияла пустота - место исчезнувшей книги. На свои руки, которые всё ещё помнили жар.

— Проверим так, — сказал он. — У нас есть вопрос. Конкретный. Что-то, чего мы не знаем, но карта могла бы знать. Если она действительно помогает, то после того как мы найдём книгу с ответом, на карте зажжётся новая точка.

— И что за вопрос?

Жень подумал. И улыбнулся - впервые за этот долгий, странный день.

— Мы не знаем, где выход. Из библиотеки. Наружу. Мы спустились сюда, спасаясь от Кхаргата, но не знаем, есть ли другой путь на поверхность. Если карта поможет найти выход — значит, она точно на нашей стороне.

Килька кивнула.

— Тогда ищем символ выхода. Какой он? Дверь? Лестница?

— Не знаю. Но мы видели много символов. Может, тот, что повторяется на всех перекрёстках и ведёт вверх?

— Или тот, что нарисован у подножия лестницы, по которой мы спустились.

Жень хлопнул себя по лбу. Точно. Когда они спускались в библиотеку, на последней ступени был символ. Он видел его мельком, краем глаза, но не придал значения. Круг с точкой внутри. Тот самый, что повторялся на маршруте поезда, но здесь, у входа, он должен был означать...

— Выход, — сказал он. — Стеллаж с символом «круг с точкой». Там должны быть книги о выходах. О лестницах. О том, как библиотека устроена.

— А если нет?

— Тогда будем искать дальше. Но я чувствую, что это оно.

Килька посмотрела на него долгим взглядом. Затем подобрала с пола моток шерсти, проверила узел на поясе и шагнула в темноту.

— Пошли, — бросила она через плечо. — У нас есть карта, которая играет в загадки. У нас есть библиотека, которая дышит. И у нас есть ты, который не может думать ни о чём, кроме книг. По-моему, отличная компания.

Жень догнал её, и они двинулись вглубь лабиринта. Они шли в полной тишине, нарушаемой лишь шорохом шагов и едва слышным гулом библиотечного дыхания. Нить Ариадны мягко скользила сквозь пальцы Женя и он держался за неё, как за руку невидимого проводника. Килька шагала впереди.

Мысли у Женя разбегались. Он пытался сосредоточиться на выходе, который они искали, пытался держать его перед мысленным взором простой, ясный и конкретный. Но золотая линия поезда то и дело вторгалась в сознание, уводила за собой. Поезд организм, сплочённый и бушующий. Куда он поедет сегодня или завтра - неизвестно. Смальта. Лунный свет. Серебряная станция. Жень тряс головой, возвращался к кругу с точкой, но через минуту снова ловил себя на том, что мысленно едет в вагоне, смотрит в окно и видит не песок, а мир, восстановленный, цветущий, полный людей.

— Ты там не уснул на ходу? — голос Кильки выдернул его из фантазий.

— Нет. Думаю.

— О поезде?

— О выходе, — соврал Жень.

— Врёшь. Но ладно. Я тоже думаю о поезде. Только не теряй нить.

— Я держу.

Он действительно держал. Шерсть была тёплой от пальцев, и это тепло немного успокаивало. Они миновали несколько перекрёстков, и Жень машинально отмечал символы на стеллажах. Вот закорючка, похожая на змею, кусающую себя за хвост, что-то незнакомое, может быть, раздел о времени.

А потом свет погас.

Это случилось без предупреждения. Оба кристалла, тот, что держал Жень, и тот, что висел на поясе у Кильки, потухли одновременно, будто кто-то щёлкнул невидимым выключателем. Темнота упала на них, как одеяло, плотная и душная. Жень замер. Он не видел собственной руки, поднесённой к лицу. Не видел нити, которую сжимали пальцы. Не видел Кильки, хотя та стояла в двух шагах.

— Килька?

— Здесь. — Голос раздался совсем близко, и это немного успокоило. — Оба кристалла?

— Оба. Я не понимаю.

— Здесь свои правила, — сказала Килька после паузы. — Может, библиотека решила, что нам свет больше не нужен. Или что мы должны идти дальше без него.

Жень сделал глубокий вдох. Темнота в пустошах — это всегда угроза. В темноте охотятся хоровые. В темноте сосунки выползают из своих гнёзд. В темноте звери, не имеющие названий, открывают глаза и принюхиваются. Но здесь, в библиотеке, темнота была другой. Она не пахла опасностью. Она пахла... ожиданием. Будто библиотека затаила дыхание и ждала, что они сделают дальше.

— Мне страшно, — признался Жень. — Немного.

— Мне тоже, — отозвалась Килька. — Но знаешь что? Я пойду дальше.

— Без света?

— Без света. И без тебя, если струсил. У меня есть нить, не заблужусь. Если библиотека хочет играть, я сыграю. По-моему, это даже весело.

— Весело? — Жень нервно хмыкнул. — Идти в полной темноте по подземному лабиринту, который дышит, — это весело?

— А разве нет?

Он не видел её лица, но готов был поклясться, что под маской Килька улыбалась. Эта странная, непонятная, то ли девочка, то ли мальчик, то ли вообще не человек, она действительно находила во всём этом приключение. И, может быть, именно это сейчас было нужно.

— Ладно, — сказал Жень. — Идём вместе. Но медленно. И держись за нить.

— Держу. Ты левую руку вытяни вперёд, чтобы не врезаться. Я буду справа.

Они двинулись. Шаг. Ещё шаг. Темнота была такой густой, что, казалось, её можно потрогать. Жень вытянул левую руку, и пальцы скользили по корешкам книг шершавым, гладким, тиснёным, холодным. Книги были единственным ориентиром. Они вели. Они не давали сбиться.

Правая рука сжимала нить. Нить натягивалась, ослабевала, снова натягивалась, Килька шла то быстрее, то медленнее. Иногда она останавливалась, и тогда Жень слышал её дыхание: ровное, сосредоточенное, без паники.

— Ты как? — спрашивал он.

— Нормально. Тут поворот.

Они сворачивали. Снова шли. Время потеряло смысл: в темноте минуты длятся часами, а часы пролетают как секунды. Жень перестал считать шаги. Он просто двигался, доверившись нити и книгам под пальцами.

А потом Килька вскрикнула.

От неожиданности. Раздался глухой стук, шелест страниц, и что-то упало.

— Килька?!

— Жива. Не бойся. Просто... я врезалась в стеллаж. Лбом. И книга упала.

— Какая книга?

— Не знаю. Я её не вижу. Но она упала прямо мне в руки. Будто ждала.

Жень на ощупь добрался до неё, держась за нить. В темноте он наткнулся на плечо Кильки, потом на её руки, сжимавшие книгу. Пальцы коснулись переплёта. Кожаный. Тёплый. Почему-то тёплый, хотя все остальные книги были нейтрально-холодными.

— Что будем делать? — спросила Килька. — Вернёмся? Или продолжим искать?

Жень колебался. Разум говорил: нужно искать дальше, не отвлекаться, символ выхода где-то рядом. Но что-то внутри, может быть, то самое чутьё, которое помогло ему выжить в пустошах, нашёптывало другое.

— Мне кажется, — сказал он медленно, — что мы должны взять эту книгу. Не искать другую. Именно эту.

— Почему?

— Потому что она упала. Сама. В темноте. Когда мы думали о выходе. Это не случайность.

— Библиотека нас слышит, — прошептала Килька. — Я тоже это чувствую. Она дышит. Она смотрит.

— И она дала нам книгу.

Они помолчали. Темнота вокруг стала почти осязаемой, казалось, протяни руку, и коснёшься её, как бархата. И в этой темноте, в этом безмолвии, решение пришло само.

— Возвращаемся, — сказала Килька. — По нити. К столу. Там зажжём кристаллы. Прочитаем книгу. И узнаем, что библиотека хочет нам сказать.

— Даже если кристаллы не зажгутся?

— Даже если. Придумаем что-нибудь ещё. У нас есть жестянка с жиром. У нас ведь есть руки. Мы не беспомощные.

Жень кивнул хотя в темноте этого никто не видел, и они повернули обратно. Теперь он шёл, наматывая нить на кулак. Нить вела уверенно: нигде не провисала, нигде не путалась. Библиотека, казалось, сама распрямляла её, облегчая им путь. Или это просто чудилось.

Обратная дорога заняла меньше времени. Вскоре под ногами захрустела мозаика, и Жень понял: они вышли в амфитеатр. Ещё несколько шагов и он наткнулся на край каменного стола.

— Пришли.

Килька достала кристалл. Помедлила. Жень услышал, как она проводит пальцами по его граням, будто уговаривая.

— Давай, — сказал он. — Если не сработает зажжём жир.

Кристалл мигнул. Раз. Другой. А потом загорелся ровным голубым светом, и темнота отступила. Второй кристалл - тот, что был у Жень-Шеня, тоже ожил, будто и не гас никогда. Ребята переглянулись.

— Они работают, — сказала Килька.

— Здесь работают, — поправил Жень. — Там нет. Они хотели, чтобы мы шли в темноте.

— Вежливо с их стороны.

Они уселись у стола, разложив книгу на коленях. Жень поднёс кристалл ближе, и страницы осветились. Книга была старой, но не ветхой. Переплёт - тёмная кожа, без тиснения. Без символов. Вообще без опознавательных знаков.

Жень открыл её. Первая страница пустая. Вторая пустая. Третья, четвёртая, десятая - пустые. Он листал дальше, уже начиная сомневаться, что книга вообще что-то содержит. Килька заглядывала через плечо, и её шарики на маске замерли в позиции предельного внимания.

— Вот, — сказал вдруг Жень.

Примерно посередине книги страницы были заполнены. Всего один разворот. Верхняя строка название главы, выведенное крупными, чёткими буквами:

"Почему конец пути — это всегда начало чего-то нового?"

А ниже - текст. Всего несколько строк, но Жень, прочитав их, замер.

"Путники вышли на гребень реки, там, где горы образовывали водопад из чисел и строк. Серебряное сияние исходило от каждого куста."

Он перечитал. Ещё раз. Перевернул страницу пусто. Дальше снова пусто. Вся книга состояла из одного-единственного отрывка, и больше ничего.

— Это... всё? — Килька выглядела озадаченной. — Водопад из чисел и строк? Серебряное сияние от кустов? О чём это вообще?

— Точно о выходе, глянь на заголовок, — медленно проговорил Жень. — Или о чём-то, что мы должны найти. Смотри: в книге о поезде ведь, как мы выяснили, говорилось о луне, серебристая точка ещё была? А здесь - "серебряное сияние от каждого куста". Это похоже.

— Похоже, — согласилась Килька. — Но где это? Что это за место?

— Давай посмотрим на карту.

Они повернулись к столу. Жень откинул серебристую ткань, и карта засияла янтарным светом. Он сразу нашёл зелёный огонёк, тот, что обозначал библиотеку. Но теперь...

— Смотри, — выдохнул он. — Огонёк изменился.

Зелёная точка, которая раньше пульсировала на месте библиотеки, превратилась в тонкую извилистую линию. Она тянулась куда-то на восток, прорезая россыпи символов. И заканчивалась она новой точкой - такой же зелёной, но меньше, ярче, быстрее пульсирующей.

— Библиотека показала нам путь, — прошептала Килька. — Раньше она просто говорила "вы здесь". А теперь говорит "идите сюда".

Жень провёл пальцем по зелёной линии. Маршрут был извилистым, но ясным. Он вёл к точке, которая находилась...

— Рядом со Смальтой, — сказал он. — Конечная зелёная точка - она почти совпадает с серебряной. С той, что зажглась после книги о поезде.

Он замолчал, переваривая. Карта действительно помогала. Она не просто отвечала на вопросы — она вела. Шаг за шагом. Книга за книгой. Символ за символом.

— Мы спросили, — сказала Килька. — И библиотека дала нам маршрут. Целый путь. К Смальте.

— "Конец пути — это всегда начало чего-то нового", — процитировал Жень. — Мы искали выход из библиотеки. А нашли больше!

Они переглянулись. Зелёная линия на карте мерцала. Где-то там, на её конце, ждала станция. А может, и поезд. А может, и что-то большее — то, о чём говорилось в странных строках: водопад из чисел и строк, серебряное сияние, кусты, светящиеся под луной.

Жень аккуратно сложил книгу и сунул за пазуху. Даже пустая, она была доказательством. Или ключом. Или и тем и другим.

— Завтра выступаем, — сказал он. — У нас есть маршрут. У нас есть карта. И у нас есть библиотека, которая, кажется, теперь на нашей стороне. Мне не терпится посмотреть, что там, найти поезд. Кажется даже больше, чем узнать об отшельнике.

— А Кхаргат наверху? — напомнила Килька.

— Если он ещё там, то придумаем что-нибудь. У нас есть вибромотор из зубной щётки, который мы так и не использовали.

Килька рассмеялась. Смех отозвался эхом под сводами амфитеатра, и библиотека, казалось, вдохнула чуть глубже - будто тоже улыбалась.

— Хорошо, — сказала она. — Завтра. А пока — спать. Ты, кажется, обещал мне главу про датчик движения из консервной банки.

— Обещал, — Жень улыбнулся и полез в мешок за книгой по робототехнике. — Урок третий, если не ошибаюсь.

— Не ошибаешься. Читай. И пусть мне приснится водопад из чисел.

— А мне — поезд.

— Тебе он и так приснится, — фыркнула Килька. — Ты о нём даже наяву думаешь.

Жень открыл книгу, нашёл нужную страницу и начал читать. Светокристалл тихо гудел. Библиотека дышала. А на карте, мерцала зелёная линия - дорога к выходу, к станции, к новому началу. И никто из них пока не знал, что ждёт их на гребне реки, где горы образуют водопад из чисел и строк. Но это было уже не страшно. Потому что у них был путь. А путь — это всё, что нужно путнику.

Глава 10

Утро в библиотеке наступило незаметно, просто в какой-то момент дыхание каменных сводов стало чуть глубже, а воздух похолодел на полградуса. Жень проснулся первым. Килька ещё спала, свернувшись клубком под своим прорезиненным одеялом, и маска на её лице едва заметно подрагивала - шарики хоровых видели какие-то свои, нечеловеческие сны.

Жень сел, потянулся, размял правую руку. Шрамы совсем побелели, кожа стала гладкой, и только лёгкое покалывание напоминало о том, что ещё несколько дней назад здесь не было ничего. Нанороботы сделали своё дело. Он сжал кулак - пальцы слушались идеально.

— Ты уже проснулся? — пробормотала Килька, не открывая глаз. — Я надеялась, что ты дашь мне ещё полчаса.

— Доброе утро, — сказал Жень. — У нас сегодня выход.

— Выход — это хорошо. Выход — это отлично. Я уже соскучилась по небу. Даже по пыльному.

Пока Килька собирала пожитки и разогревала остатки жевательных кубов, Жень склонился над картой. Зелёная линия пульсировала, такая живая, извилистая, манящая. Он достал книгу, которую они нашли в темноте. Пустые страницы всё так же молчали, но теперь Жень знал, для чего они. Он вытащил огрызок карандаша и принялся за работу.

Он перерисовывал. Не всю карту — это было невозможно, слишком много деталей, тонких линий. Но главное: зелёный маршрут, серебряную точку у Смальты, золотую линию поезда, ориентиры по пути. Каждый символ, каждую закорючку он переносил на пустые страницы книги с той тщательностью, на какую только был способен. Язык Предтеч он знал не идеально, но помнил, что: карта — это тот же текст, только написанный линиями. Читай линии, и не заблудишься. Килька, жуя куб, заглянула через плечо.

— Ты рисуешь в книге?

— В той, что пустая была, — ответил Жень. — Она теперь наша. И пустых страниц в ней как раз много. Словно её сделали специально для этого.

Он закончил рисунок, подул на страницу, чтобы карандаш не размазался, и захлопнул книгу. Сунул её в мешок - туда же, где уже лежала "Собери меня" с картофельной батарейкой и вибромотором. Две книги. Одна для детей, другая - для путников.

— Готов, — сказал он.

— Тогда идём, — Килька закинула мешок на плечо и в последний раз оглянулась на амфитеатр. — Прощай, стол. Прощай, карта. Прощай, дыхание под землёй.

Библиотека ответила долгим, глубоким выдохом - будто вздохнула вслед.

Они шли по зелёному маршруту. Тот вёл их не обратно к лестнице, по которой они спустились, спасаясь от Кхаргата, а куда-то в сторону, через незнакомые коридоры и залы. Символы на стеллажах мелькали, но Жень больше не записывал их, только сверялся с картой в книге. Закорючка, крестик, треугольник, снова закорючка.

Путь занял почти два дня.

Они шли через стеллажи, которые теперь походили на дикие деревья. Здесь даже был песок, горы песка, хотя иногда он отступал, обнажая древнюю, спекшуюся землю - твёрдую, как кость.

На второй день к вечеру впереди показался провал. Огромная трещина в земле, уходящая вверх под углом. Края её были облицованы камнем - необработанным, но уложенным так плотно, что ни одна песчинка не просыпалась бы в щели. Жень подошёл ближе и замер.

— Ты видишь? — спросил он.

— Вижу, — отозвалась Килька. — Будто ступени.

Камни разного размера, от больших плоских плит до мелких булыжников, складывались в лестницу, ведущую наверх. Она была неровной, но удобной - каждый камень лежал именно там, где нужно, чтобы шаг был естественным, не слишком высоким и не слишком низким. Ни одно природное образование не могло быть таким. Кто-то построил эту лестницу. Или что-то.

— Библиотека, — прошептал Жень. — Нам приготовили выход.

— Даже жутко, — кивнула Килька. — Специально для нас. Чтобы мы не карабкались по осыпям.

Они начали подниматься. Жень шёл первым. Камни держали крепко. На полпути он вдруг заметил, что на одной из ступеней что-то лежит - небольшой прямоугольный предмет, присыпанный пылью. Он наклонился, поднял.

Книга. Маленькая, потрёпанная, в мягкой обложке. На обложке - знакомый и одновременно непонятный символ, Жень попытался вс

помнить, но так и не смог. Он бережно спрятал книгу в мешок и обернулся. Позади, в глубине провала, темнел вход в библиотеку - последний, прощальный зев каменного лабиринта.

— Спасибо, — сказал он негромко.

И в тот же миг камни дрогнули. Без грохота, без обвала, просто плавно, как вода, стеклись навстречу друг другу и сомкнулись. Вход исчез. На его месте осталась ровная каменная стена — будто и не было здесь никогда ни провала, ни лестницы, ни библиотеки. Только степь, только небо, только ветер, приносящий запах далёкого города.

Килька, уже выбравшаяся на поверхность, не заметила. Она стояла на краю обрыва и смотрела вперёд, и рука её, сжимавшая зеркальце, медленно опустилась.

— Шень... — позвала она.

Он выбрался следом, отряхнул колени, поднял глаза. И замер.

Впереди, на расстоянии, которое можно было преодолеть за полдня ходьбы, стоял город. Настоящий. Где-то виднелись руины и обломки, но не остовы зданий, торчащие из песка, как гнилые зубы. Это были многоэтажки - практически целые, с рядами окон, с тёмными провалами подъездов, с крышами, на которых угадывались какие-то конструкции. Они стояли плотной группой, как стояли когда-то города Предтеч - до песка, до катастрофы, до всего.

— Это Смальта? — прошептала Килька.

— Не знаю, — ответил Жень. — Но зелёная линия ведёт туда.

Между ними и городом пролегала дорога. Широкая, серая, с выщербленным покрытием, но всё ещё различимая. Она начиналась у горизонта и уходила прямо к многоэтажкам, рассекая каменистую равнину, как стрела. Жень сделал шаг на дорогу и тут же споткнулся обо что-то, присыпанное песком.

Он наклонился, разгрёб песок рукой. Под слоем пыли и грязи лежал металлический щит, с облупившейся краской. Когда-то он был ярким, но годы и пескоструй сделали своё дело. Буквы, нанесённые через трафарет, сохранились лишь частично. Жень провёл пальцами по тому, что осталось, пытаясь сложить в слова:

«Пе__ь — __а_ери__ур_».

— Ничего не понимаю, — признался он.

— Я тоже, — Килька присела рядом, разглядывая буквы. — Может, «Песнь»? Или «Печать»?

— Или «Переход». Или «Перевал». Слишком много букв стёрлось.

— А второе слово? «Материал»? «Температура»?

— Не знаю. — Жень выпрямился, отряхивая песок с ладоней. — Может быть, ещё одна загадка. У нас их и так полно. Пойдём дальше.

Они двинулись по дороге. Щит остался позади, полузасыпанный и молчаливый, хранящий свой секрет. Солнце клонилось к закату, и тени от многоэтажек становились всё длиннее, всё ближе. Город рос на глазах, и чем ближе они подходили, тем яснее становилось: он был мёртв. Окна чернели пустыми глазницами. Ни одного огонька. Ни одного движения. Но он стоял. И это само по себе было чудом.

Когда сумерки сгустились настолько, что дорога стала серой лентой в сером мире, Килька остановилась.

— Привал, — объявила она. — Дальше в темноте не пойдём. Город не убежит.

Они отошли на обочину, где росли редкие, чахлые кусты, и разбили лагерь. Теплокристалл снова загудел, жестянка с кубами зашкворчала. Килька, ворча что-то про грязь, которая забилась во все складки, решила отмыть сапоги. Она отошла к небольшой дождевой луже, наверное, или конденсату с камней, и принялась тереть кожу пучком сухой травы.

Жень устроился у теплокристалла, достал маленькую книгу, найденную на ступенях. Теперь, при свете, он мог рассмотреть её как следует. Обложка была мягкой, кожаной, с потёртостями по краям. Полустёртый символ темнел в центре. Жень раскрыл книгу.

Она была написана от руки.

Это удивило его. Все книги Предтеч, которые он видел раньше, были печатными, с ровными буквами, одинаковыми от страницы к странице. Здесь же строки бежали неровно, буквы наклонялись то вправо, то влево, петли и хвостики путались друг с другом. Почерк человека. Живой, тёплый, торопливый. Жень поднёс кристалл ближе и принялся разбирать.

Это было трудно. Он знал буквы Предтеч, но знать и читать беглый почерк разные вещи. Некоторые слова он угадывал скорее по очертаниям, чем по смыслу. Другие приходилось перечитывать дважды, трижды, четырежды. Но первая строчка постепенно поддалась пониманию, как проступают сквозь песок очертания засыпанного города:

"Я до самого конца не мог относиться к этому серьёзно, но когда умерла моя дочь, пришлось наконец поверить. Много часов я проводил у экрана, листал новостные каналы и искал информацию. Кажется, от горя у меня совсем поехала крыша..."

Жень оторвался от книги. Сердце билось тяжело и гулко. Он не знал, кто написал эти строки. Но он знал, что такое терять.

Килька вернулась от лужи с мокрыми сапогами в руках, довольно хмыкнула:

— Чистые. Почти. Что там у тебя?

— Дневник, — ответил Жень. — Или что-то вроде. Кто-то писал. До катастрофы. Или во время. Сложно понять.

— И что там?

— Про дочь. Про горе. Про экран и новости. Я ещё не дочитал, это только первые фразы.

Килька присела рядом, вытянула ноги к теплокристаллу. От сапог шёл пар.

— Читай, — сказала она. — Я никуда не тороплюсь.

Жень снова склонился над книгой. Буквы плясали в свете кристалла, и где-то на краю сознания шевелилась мысль: библиотека отдала им не просто книгу. Она отдала им чью-то жизнь. Чью-то боль. Чью-то историю. И, может быть ключ к тому, что случилось с миром Предтеч.

Он перевернул страницу и начал читать дальше.

Глава 11

Почерк стал более неровным, но разборчивым.

05.25

Сегодня я впервые открыл этот дневник. Ты подарила его мне на день рождения — помнишь? Сказала: «Папа, ты вечно всё забываешь, записывай». А я смеялся и говорил, что ещё не настолько старый. Теперь я старый. Теперь я всё забываю. Кроме тебя.

Ты лежала в той палате, и трубки торчали из тебя, как корни из земли. Врачи говорили — шанс есть. Сейчас я думаю, что даже тогда шанса уже не было. Я держал тебя за руку, а ты уже не чувствовала моего тепла. Твои пальцы были холодными, как камушки, которые ты собирала на море. Помнишь море? Тебе было шесть. Ты кричала: «Папа, смотри, волна!» — и бежала в воду, не снимая панамку. Панамка уплыла. Мы смеялись.

Я не успел сказать тебе столько всего. Не успел показать горы, о которых ты мечтала. Не успел свозить тебя в ту страну с замками. Всё откладывал: «потом», «когда будут деньги», «в следующем году». В следующем году тебя не стало.

Прости меня, маленькая. Прости, что недолюбил. Прости, что работал допоздна, когда ты ждала меня с книжкой. Прости, что уставал и не слушал твои истории про школу. Мне казалось — это всё ерунда, будет ещё тысяча историй, тысяча вечеров, тысяча шансов. Я не успел.

Я сижу в пустой квартире и слушаю тишину. Тишина — это самое громкое, что я слышал в жизни.

05.26

Новости по телевизору передают — миллионы. Миллионы умерших по всему миру. Болезнь, которую не могут остановить. Я не верю. То есть я верю цифрам, но не верю, что это происходит на самом деле. Это похоже на фильм. Или на тот 2019-й, когда все носили маски и боялись чихать в автобусе. Тогда тоже умирали — но где-то там, далеко, в новостной ленте между политическими скандалами и рекламой сока. Я не верил тогда. Думал — заговор. Думал — паника. Думал — правительство опять что-то скрывает и одновременно раздувает.

Каким же я был дураком.

Наверное, и тогда люди умирали по-настоящему. И сейчас. А я сижу в квартире и пялюсь в экран, как тогда, и снова не верю. Потому что, если поверить — придётся что-то делать. А что я могу сделать? Я даже тебя не спас."

05.30

Я перестал смотреть новости. Экран погас, и я не включаю его уже второй день. Какая разница, сколько миллионов, если тебя нет в живых? Какая разница, что происходит с миром, если мир кончился для меня вместе с тобой?

Не знаю, из-за переживаний и вины или чего-то другого, у меня поднимается температура. И ещё — пятна на руках. Маленькие, красные, как у тебя.

Я не испугался. Странно, правда? Мне стало спокойно. Будто я наконец получил билет. Туда, где ты.

06.02

Моя температура растёт. Пятна уже на груди. Дышать трудно, как будто в лёгких песок. Соседи сверху перестали ходить — раньше я слышал их шаги каждое утро. Может, уехали. Может, умерли. Я не знаю.

Сегодня я решил выйти на улицу. Впервые за много дней. Хочу попрощаться.

06.03

Вчера я не вышел. Почему-то у порога забоялся, как маленький, но ночью я долго не мог заснуть и решил прогуляться.

Город был пуст. Не так, как бывает ранним утром или в праздники — по-настоящему пуст. Машины стояли брошенные прямо на дорогах, с открытыми дверцами. Магазины были перебиты — витрины разбиты, внутри темнота и запустение. Ни одного человека. Только ветер гонял по тротуару обрывки газет и чей-то шарф.

Я шёл и молился: «Этого не может быть. Это всё фильм. Я сейчас проснусь, и ты будешь на кухне, и я сделаю тебе какао, и мы пойдём в парк». Улица мне не ответила, никто не ответил, ничего не пропало. Кадры сменяли друг друга: разбитая аптека, перевёрнутая коляска, плакат с надписью «Оставайтесь дома», сорванный ветром и запутавшийся в ветках.

Я никогда не думал, что конец света застанет меня именно так. Я думал — будет грохот. Будет война. Будет астероид. Но не с нами, потом, когда-то в далёком будущем. А он пришёл тихо, как простуда. Как кашель в очереди. Как температура тридцать семь и пять.

Я дошёл до детской площадки. Той самой, где ты играла. Качели скрипели на ветру — помнишь, ты говорила: «Папа, они поют»? Я сел на них. Они заскрипели подо мной громче — я слишком тяжёлый для детских качелей. Я качался и смотрел на песочницу.

В песочнице что-то было.

Нельзя было туда идти, потому что после такого мне стало совсем плохо, я пишу это и руки трясутся как у старика.

Сперва я подумал, что там брошенная кукла. Или забытое ведёрко. Но на подкорке мозга я чувствовал — что-то толкало меня к песочнице. Что-то торчало из песка — округлое, бледное. Я слез с качелей, подошёл ближе. Сердце колотилось, и не только от температуры. Я наклонился и разгрёб песок рукой, случайно задел что-то холодное...

Это был мальчик.

Маленький мальчик, лет пяти. Он лежал лицом вниз, и песок уже начал засыпать его — ветер делал свою работу. Он лежал прямо как ты, на той железной каталке.

Я закричал. Я звал на помощь. Я достал телефон, набрал экстренный номер — гудки, гудки, бесконечные гудки. Никто не брал трубку. Нигде. Во всём городе. Во всём мире кажется мне уже никто не ответит.

Я оставил мальчика там. Я не смог его вытащить. Я не смог его похоронить. Я просто ушёл, и каждый шаг отдавался в груди: «Трус, трус, трус». Но я ничего не мог сделать. Я даже дышал с трудом.

Вернулся домой. Сел за стол. Открыл дневник.

Мальчик в песочнице. Он был чей-то сын. Чей-то внук. Чей-то целый мир. И он умер один, на детской площадке, засыпанный песком, как ракушка на пляже.

Я больше не могу писать. Мне совсем плохо.

Жень закрыл дневник. Посидел неподвижно, чувствуя, как в груди медленно, тяжело ворочается что-то холодное, а скулы сжимает. Слова со страниц всё ещё стояли перед глазами: «Он был чей-то сын...»

Он вдруг вспомнил.

Это было в Долине Отшельника, когда он был совсем молодым. Даже не молодым - ребёнком. Отшельник тогда ещё не разбежался на части, он был целым, хотя и странным: седой, с металлическими прожилками под кожей, с глазами, которые светились в темноте мягким янтарным светом. Он создавал существ. Не людей — механизмы, наделённые чем-то похожим на жизнь. Нанороботы в их телах были такими же, как те, что текли в крови Женя. Они учились, росли, играли. Два механических зверя — Отшельник называл их «проба», потому что ещё не придумал имён, — бегали по лугу, гонялись друг за другом, и их сочленения блестели на солнце. Жень любил сидеть на крыльце и смотреть, как они играют.

А потом один замкнул контакты другого.

Жень не понял, что произошло. Просто один зверь дёрнулся и застыл. Сначала пытался двигаться, его лапы скребли по траве, глаза мигали, искры сыпались из сочленений. А потом он затих. Просто лёг на бок и перестал шевелиться.

Отшельник вышел, постоял над ним молча, потом вздохнул и сказал: «Бывает».

Жень помнил, как они хоронили механизм на лугу. Копали яму деревянными лопатами — Жень тогда ещё не умел копать толком, только мешал, но Отшельник не прогонял его. Он сказал: «Когда что-то умирает, нужно, чтобы рядом был кто-то живой. Это помогает ушедшему не бояться». Жень не понял тогда, как можно бояться после смерти, но запомнил эти слова. Они насыпали холмик, и Отшельник воткнул в землю палку — вместо памятника. Жень спросил: «Как его звали?» Отшельник ответил: «Никак. Мы не успели придумать». И это было хуже всего. То, что у существа не было имени.

Жень стоял над холмиком и чувствовал то, чего не мог выразить словами. Тревогу. Горечь. Пустоту. Ему было жалко этот механизм — не потому, что механизм был ценным или полезным, а потому, что он был. Живой. Двигался. Играл. А потом перестал.

До возвращения Кильки он просто сидел, смотрел в темноту за кругом света от теплокристалла, и книга лежала у него на коленях — закрытая, но не забытая.

Килька вернулась, когда последние отблески теплокристалла уже начинали тускнеть. Она возникла из темноты бесшумно — только брелоки звякнули, когда она присела рядом. В руках у неё был пучок какой-то травы — она машинально разминала её пальцами, и воздух наполнился горьковатым, лекарственным запахом.

Она взглянула на Женя, и шарики на маске замерли.

— Ты выглядишь так, будто увидел призрака.

— Я читал дневник, — сказал Жень. Голос у него был глухой, не свой.

— Поняла. И что там?

Жень не ответил сразу. Он смотрел на книгу, лежащую на коленях, и пальцы его гладили потёртую обложку — неосознанно, как гладят шерсть зверя, которого уже нет.

— Помнишь, он потерял дочь. Она умерла от болезни. А потом он вышел на улицу и нашёл в песочнице мёртвого мальчика. Ребёнка. Просто лежал в песке, и никто не пришёл за ним. Ни полиция, ни скорая, ни родители. Никто. Потому что все уже умирали.

Он замолчал. Килька ждала.

— И я вспомнил, — продолжил Жень, — как в Долине Отшельника умер механический зверь. Один из тех, кого Отшельник создал. Они играли, и один замкнул контакты другого. Тот упал и затих. Мы похоронили его на лугу. И у него не было имени.

Он поднял глаза на Кильку. В свете кристалла его лицо казалось старше своих лет.

— Мне было так горько, Килька. Так горько, будто умерло что-то во мне.

Килька помолчала. Потом пожала плечами — легко, почти небрежно.

— Ну, умер и умер. Ты за время путешествия сколько таких механизмов убил? Сосунков, хоровых? Ты их не хоронил. А тут - механический зверь, даже без имени. Почему из-за него переживать?

— Потому что он был живой, — сказал Жень. — Не в смысле - из плоти. А в смысле - он двигался. Играл. Он радовался, наверное, по-своему. А потом перестал.

— Сосунки тоже двигаются. Но когда они отгрызают тебе руку, ты не думаешь об их чувствах. Ты думаешь о том, как выжить.

Жень не нашёлся, что ответить. Это была правда. Он не думал о чувствах сосунков. Он вообще не был уверен, что у сосунков есть чувства. Но механический зверь Отшельника был другим. Или ему так казалось.

Килька вздохнула и села рядом, скрестив ноги. Она положила пучок травы на колени, сорвала тонкую травинку и принялась задумчиво жевать её.

— Слушай, — сказала она другим тоном, менее резким, — я не понимаю этого. Правда, не понимаю. Для меня смерть — это... ну, как погода. Она случается. Иногда дождь, иногда ветер, иногда кто-то умирает. Я не злюсь на дождь и не плачу из-за ветра. Просто иду дальше. Когда хоровой убивает кого-то, я не думаю: «О, бедный». Я думаю: «Что у него в мешке?» Потому что ему уже всё равно, а мне - нет. Мне нужно выживать. И тебе нужно выживать.

— Я знаю, — тихо ответил Жень.

— Но, — Килька подняла палец, — я вижу, что тебя это задевает. И я не говорю, что ты неправ. Я просто говорю, что я так не умею.

Она повернулась к нему, и шарики на маске разошлись, открывая лицо. Глаза у неё были серьёзные, сосредоточенные — она действительно пыталась понять. Молчание затянулось, воздух стал напряжённым и тут Килька заговорила:

— Кажется ты другой, Жень-Шень. Ты читаешь дневники мёртвых и расстраиваешься из-за людей, которых никогда не знал. Я не знаю, хорошо это или плохо. Может, это делает тебя слабее. А может даже лучше меня. Но я знаю одно: если тебе горько, я не буду над этим смеяться. Я просто посижу рядом. Мы выбрались из библиотеки - выберемся и из этого.

Жень молчал. Слова застревали в горле — не потому, что их не было, а потому что их было слишком много. Он хотел объяснить ей про механического зверя и чем отличаются убитые им существа от мальчика в дневнике. Но сам особо не понимал, почему его так сильно тронуло написанное.

Но он не сказал ничего этого. Потому что Килька, казалось, и так поняла. Она сидела рядом, и её плечо касалось его плеча, и она не уходила.

— Спасибо, — сказал он наконец.

— Не за что, — ответила Килька. — Я просто сижу. Сидеть я умею.

Она снова сунула в рот травинку и уставилась в темноту. Некоторое время они молчали. Теплокристалл тихо гудел. Где-то далеко, в городе, ветер гулял по пустым этажам, и звук был похож на дыхание - почти как в библиотеке, только более тоскливое.

— Знаешь, что я думаю? — сказала Килька. — Про того отца из дневника.

— Что?

— Он был храбрым. Потому что написал об этом. Я бы не смогла. Я бы просто забыла. Сделала бы вид, что не видела. А он записал. Чтобы кто-то прочитал. Может быть, он писал это для тебя.

— Для меня?

— Ну, не конкретно для тебя. Для того, кто найдёт. Кто будет идти по пустошам через триста лет и думать: «А как это было? Как они умирали?» И вот ты знаешь. Он дал тебе шанс узнать. По-моему, это важно.

Жень задумался. Он не смотрел на дневник с этой стороны. Он видел только боль — отцовскую, свою, общую. Но Килька была права: отец написал это не просто так. Он оставил след. Как символы на стеллажах. Как карта под стеклом. Как книга для детей по робототехнике. Следы. Весь мир Предтеч — это следы. А Жень был тем, кто по ним шёл.

— Ты иногда говоришь очень мудрые вещи, — сказал он.

— Я вообще очень мудрая, — отозвалась Килька. — Просто обычно я это скрываю, чтобы не пугать окружающих.

Жень слабо улыбнулся. В груди всё ещё было тяжело, но тяжесть стала другой — не давящей, а просто присутствующей.

— Давай спать, — сказала Килька. — Завтра войдём в город. А послезавтра, может быть, найдём станцию. А там — кто знает.

— А там — поезд.

— Или что-то другое. Что-то, что переливается при лунном свете.

Она закуталась в одеяло и почти сразу затихла. Жень ещё долго сидел, глядя на угли теплокристалла. Потом раскрыл дневник на последней странице - не чтобы читать, а чтобы просто подержать в руках. Отцовские слова всё ещё звучали в голове: «Я больше не могу писать». И всё же дальше были страницы.

Жень закрыл дневник и спрятал его в мешок. Рядом легли «Собери меня» и книга с картой. Три книги. Три ключа. Три следа.

Он лёг и закрыл глаза. Завтра — Смальта.

Глава 12

Утро выдалось тихим и серым. Небо над каменистой равниной затянуло ровной пеленой облаков, настоящими, плотными облаками, какие редко увидишь в пустошах. Ветер улёгся, и мир будто замер в ожидании.

Килька проснулась первой. Она деловито скатала одеяло, отошла чуть подальше от спящего Жень-Шеня и села на песок вытянув ноги, ей хотелось немного побыть в одиночестве и тишине, подумать о своих мыслях. Вчера, на одиночной вылазке ей будто не хватило времени на себя, поэтому сейчас, вдыхая сухой воздух и наслаждаясь запахами пустоши она закрыла глаза и дышала. Минут через пятнадцать, Килька пересчитала брелки на своем поясе, вернулась к разбитому лагерю и растолкала Шеня.

— Подъём. Город ждать не будет. И мы не будем ждать. Взаимность - основа хороших отношений.

Жень сел, потёр глаза. Дневник лежал в мешке, и он чувствовал его вес - не физический, а какой-то другой, моральный. Он думал о нём весь остаток ночи, а теперь, утром, понял: читать дальше он пока не хочет. Не может. Слова отца всё ещё звучали внутри, и каждое из них было горьким на вкус. Ему нужно было время, чтобы переварить. Что бы то, что он прочитал покрылось песками пустошей, превратилось в мыслях в далёкую сказку предтеч.

— Ты какой-то тихий, — заметила Килька, разогревая завтрак.

— Думаю.

— О дневнике?

— О нём. Но читать пока не буду. Мне нужно... переварить.

Килька кивнула. Она не стала расспрашивать - то ли из уважения, то ли потому, что жевательные кубы как раз поспели и требовали внимания. Они быстро перекусили, залили теплокристалл остатками воды (Килька уверяла, что так он прослужит дольше, хотя Жень подозревал, что это один из её мифов, вроде "если свистеть в темноте, хоровые не нападут"), и двинулись в путь.

Дорога лежала прямо, как стрела. Многоэтажки Смальты вырастали на глазах, серые, молчаливые, с чёрными провалами окон. Жень шагал размеренно, сверяясь с картой в книге, и старался не думать о песочнице. Это было трудно, образ мёртвого мальчика то и дело всплывал перед глазами, как старая голограмма. Но дорога требовала внимания, и он сосредоточился на ней.

Где-то к полудню зелёная линия на карте начала забирать вправо. Жень остановился, сравнил ориентиры. Да, маршрут уходил с главной дороги на узкую тропу, едва заметную среди камней.

— Нам сюда, — сказал он.

— А город? — Килька кивнула на многоэтажки. — Мы же к нему шли.

— Карта говорит - не в сам город. Куда-то рядом.

Они свернули. Тропа вилась между невысокими холмами, и камни здесь были уложены иначе - будто кто-то специально расчистил путь. Жень уже ничему не удивлялся: после библиотеки, которая дышит и зажигает зелёные линии, предусмотрительно расчищенная тропа казалась делом обыденным.

К вечеру они вышли к остановке.

Жень и Килька замерли на краю тропы, разглядывая незнакомое сооружение. Оно было небольшим, прямоугольным, с прозрачными стенами и крышей. Прозрачный материал - Отшельник называл его стекло, хотя уверял, что на самом деле это не совсем стекло, а что-то более прочное, сохранился удивительно хорошо. Ни трещин, ни пробоин. Только тонкий слой пыли, который ветер не смог сдуть, потому что стены защищали от ветра.

Внутри остановки стояла скамья. Длинная, металлическая, с отверстиями, расположенными ровным рядом - видимо, для стока воды. Скамья была чистой. Не просто «не очень грязной», а по-настоящему чистой, будто кто-то протёр её сегодня утром. Жень провёл пальцем по металлу - пыли не было.

— Смотри, — сказала Килька, указывая на столб рядом с остановкой. На столбе висела табличка — такая же, как та, что они видели на дороге, только более сохранившаяся. Краска на ней почти не облупилась.

— «Автобусная остановка», — прочитал Жень. — Авто-бусная. Авто — это, наверное, само. Бус - не знаю. Наверное, что-то, что двигается.

— Ну я помню про автотранспорт, — вспомнила Килька. — У Предтеч были машины, которые ездили по дорогам. Не как те, что мы находим в руинах, а настоящие, рабочие. Они возили людей. От остановки до остановки.

— Как поезд?

— Нет, поезд - он под землёй и по рельсам. А этот транспорт - сверху, по дорогам. Люди выходили из домов, шли на остановку, ждали. Приезжала машина, открывала двери, люди заходили внутрь и ехали куда им нужно.

Жень попытался представить. Толпы людей - живых, здоровых, занятых своими делами, стоят на этой самой остановке. Смотрят на дорогу. Ждут. И машина - большая, вместительная, подъезжает, и двери открываются с мягким шипением. И люди заходят, и машина везёт их дальше. В другой город или в другой район.

— Странно, — сказал он.

— Что странно?

— Что она такая чистая. В пустошах всё покрывается песком за пару дней. А здесь будто время не шло.

— Может, время действительно не шло, — задумчиво проговорила Килька. — Или кто-то убирается.

— Кхаргат-уборщик?

— Не смешно.

Но Жень уже не слушал. Он отошёл от остановки на несколько шагов и заметил линии. Они были прочерчены в песке, такие ровные и прямые, образующие идеальный квадрат. Остановка находилась точно в центре. Линии были старыми, края их осыпались, песок заплывал в борозды, но всё ещё различимыми. Кто-то провёл их очень, очень давно. И, судя по тому, что они сохранились, обновлял регулярно. Или они обновлялись сами.

Килька подошла, присела на корточки, провела пальцем по линии.

— Это не просто так, — сказала она. — Квадрат. Остановка в центре. Это символ.

— Или защита, — предположил Жень. — Или граница.

— Если защита, то не от нас, тогда бы и мы не прошли.

Они переглянулись. Им обоим пришла в голову одна и та же мысль: может быть, именно поэтому остановка была такой чистой. Что-то было здесь, какая-то загадка.

— Остаёмся здесь на ночь, — сказал Жень. — Темнеет. Идти в город в темноте — плохая идея. А здесь хотя бы крыша и стены.

— И квадрат, — добавила Килька. — Мне нравится квадрат. Он спокойный.

Они разбили лагерь прямо на остановке. Скамья служила лежанкой, прозрачные стены - защитой от ветра. Теплокристалл поставили в центр, и его оранжевое свечение отражалось в стекле, создавая уютный полумрак и отражая лица ребят. Снаружи быстро темнело, и скоро мир за пределами квадрата стал невидимым.

Жень сидел на скамье, прислонившись спиной к прозрачной стене, и смотрел на линии в песке. Они слабо светились в сумерках - не светились даже, а скорее угадывались, как угадывается в темноте вода.

— Как думаешь, зачем они нарисовали квадрат? — спросил он.

— Может, чтобы обозначить место, — ответила Килька. — Или чтобы сказать: "Здесь можно ждать".

— Тревожно ждать, — сказал Жень. — Это ведь значит, что кто-то придёт.

— Или что-то приедет.

Они замолчали. Где-то далеко, в стороне города, ветер гулял по пустым этажам. Но здесь, внутри квадрата, воздух был неподвижен. И остановка стояла, чистенькая, целая, терпеливая, как будто ждала пассажиров. Ждала триста лет и готова была ждать ещё столько же.

— Знаешь, — тихо сказал Жень, — мне больше не горько.

— Совсем?

— Не совсем. Но легче. Может, это место такое. Может, квадрат. Может, ты.

— Я точно не квадрат, — Килька фыркнула. — Но если помогла, то это хорошо.

Она завернулась в одеяло и вскоре засопела. Жень ещё долго сидел, глядя через прозрачную крышу на ровный лунный блин, сияющий в темном небе, но вскоре лёг на скамью, подложив мешок под голову, и закрыл глаза. Он думал о том, что где-то около этого города есть серебряная остановка и возможно, прямо под ними, где-то там, глубоко под землёй находятся пути бесконечного поезда.

Жень задремал и уже не увидел, как в темноте линии квадрата вокруг остановки мягко вспыхнули серебристым светом, остановка вздрогнула и замерла, будто боясь разбудить спящих ребят.

Глава 13

Жень проснулся оттого, что мир поехал вниз. Сперва он не понял, что происходит. Казалось, будто желудок подскочил к горлу. Скамья под спиной дрогнула и загудела. Он вцепился в край сиденья, но тут же наткнулся на Кильку - та уже не спала, её глаза были широко раскрыты, а пальцы мёртвой хваткой вцепились в его рукав.

— Что?! — крикнула она.

— Не знаю!

Остановка опускалась. Медленно, плавно, но неумолимо. Прозрачные стены подрагивали, и сквозь них было видно, как песок и камни уходят вверх, сменяясь слоями тёмной земли, потом глины, затем чем-то твёрдым, монолитным, прорезанным вертикальной шахтой. Было ещё темно, но там куда они спускались было ещё темнее, Килька нащупала светокристалл и он вспыхнул синим.

Жень и Килька прижались друг к другу - не от нежности конечно, а от чистого, животного страха. Остановка, которая веками стояла неподвижно, вдруг решила провалиться под землю, и они ничего не могли с этим сделать. Оставалось только ждать и надеяться, что механизм знает, что творит.

Спуск длился, может быть, минуту. Может, две. Время под землёй опять потекло иначе, растянулось, как резина. А потом остановка мягко, почти неслышно замерла. Толчок был едва ощутимым, будто кто-то поставил тяжёлую коробку на пол.

На месте тех самых линий, что образовывали квадрат вокруг остановки на поверхности, были железные ромбовидные перекрытия. Вмонтированные в стены шахты - массивные, тёмно-серые, с едва заметным серебристым отливом. Прямо перед прозрачной стеной остановки два ромба дрогнули и поползли в стороны, бесшумно, плавно, как двери лифта. За ними открылся проём, а за проёмом - тусклый свет и воздух, пахнущий иначе.

Жень и Килька переглянулись, не разжимая рук.

— Они открылись, — прошептала Килька.

— Может они нас ждут, — ответил Жень.

Они колебались ровно секунду. А потом, подхватив мешки, вывалились через проём на твёрдую поверхность. Ноги подогнулись, после пережитого страха мышцы слушались плохо. Жень обернулся.

Остановка стояла в шахте, такая чистенькая, целая, всё с той же скамьёй внутри. Двери из ромбовидных перекрытий подождали ещё немного, будто давая путникам время передумать, а потом сомкнулись. Остановка дрогнула и поплыла вверх, обратно, к поверхности, к темному ночному небу. Через минуту она исчезла из виду, и только холодный воздух гулял по шахте.

— Она уехала, — сказала Килька. — Без нас.

— Она нас привезла, — добавил Жень. — Только где мы теперь?

Они огляделись.

Помещение, в котором они оказались, было длинным и высоким. Сводчатый потолок терялся в полумраке. Пол был выложен плиткой, знакомый геометрический узор, похожий на пчелиные соты, как на станции, которую они миновали в тоннеле. Но здесь плитка была чище, светлее, и узор казался более строгим, более торжественным.

Вдоль стены тянулась широкая платформа, просторная, с ровным краем, обрывающимся в темноту. С двух сторон платформы, там, где должно было быть продолжение стены, зияли два тёмных проёма - тоннели. Они уходили вправо и влево, и в их глубине угадывались рельсы. Два серебристых росчерка, исчезающих во мраке.

— Станция метро, — выдохнул Жень. — Как та, под городом. Только целая.

— И чистая, — добавила Килька. — Тут тоже чисто. Как на остановке наверху.

Несколько мгновений они стояли неподвижно, привыкая к новому месту. А потом у края платформы начали загораться квадраты.

Они вспыхивали один за другим, ровные, серебристые, холодные. Свет был неярким, но его хватало, чтобы разогнать подземный мрак. Квадраты шли вдоль всей платформы, на равном расстоянии друг от друга, и свет их был странным, будто подсвеченная изнутри вода. Или луна. Или что-то среднее.

Когда зажёгся последний квадрат, на противоположной стене проступила надпись. Буквы были выведены прямо на камне, не краской, а будто самим светом, проступившим из глубины породы. Две строки.

Верхняя строка - на языке Предтеч, чётком и знакомом. Нижняя - на чём-то другом: угловатые значки, петли, точки, совершенно нечитаемые, но ритмичные, как музыка, которую не можешь понять, но чувствуешь.

Жень прочитал вслух:

— «Внимание! Поезд прибывает на станцию "Серебряная" через две сетевые точки. Просьба оставить дурные мысли на станции и не пересекать серебряные линии у края платформы».

Он замолчал. Слова повисли в воздухе. Килька медленно повернулась к нему, и шарики на её маске разошлись, открывая улыбку - широкую, недоверчивую, почти детскую.

— «Серебряная», — повторила она. — Станция называется «Серебряная». Как в книге про поезд. «Станция, переливающаяся при лунном свете».

— И поезд прибудет через две сетевые точки, — Жень всё ещё переваривал. — Что такое «сетевые точки»? Минуты? Часы?

— Может, остановки? — предположила Килька. — Типа, поезд сейчас на другой станции, проедет ещё две, а потом будет здесь.

— Может. Но в любом случае он едет. К нам. Сюда.

Они переглянулись. А потом Килька взвизгнула совершенно не свойственным ей звонким, мальчишеским голосом и подпрыгнула на месте.

— Мы добрались! Жень-Шень, мы добрались! Вечный поезд! Тот самый! О котором говорил Отшельник! О котором пели трубы в тоннеле! Который на карте - серебрянная линия! Мы нашли его! То есть он нас нашёл! То есть...

— То есть мы на месте, — Жень улыбался. Усталость, страх, горечь от дневника - всё отступило. Осталась только радость. Чистая, светлая, звенящая. — Мы правда добрались.

Они ещё немного постояли, глупо улыбаясь, а потом Килька решительно направилась к краю платформы.

— Так, надо осмотреть всё. Поезд прибудет «через две сетевые точки», а это значит, что у нас есть время. Надо понять, что это за станция, где выходы, где...

— Килька, осторожно! — Жень шагнул за ней. — Там край. И в объявлении сказано - не пересекать серебряные линии.

— Я и не пересекаю, — она уже стояла у самого края, но за светящийся квадрат не заходила. — Я просто смотрю.

Она свесилась над платформой, вглядываясь в темноту. Жень стоял в трёх шагах позади. Ему было не по себе. Край платформы граница. А за границей - рельсы. И темнота. Отшельник рассказывал, что поезда Предтеч питались электричеством, которое шло по рельсам или по дополнительному рельсу, или по проводам над головой. Прикоснёшься - и конец. Мгновенный, необратимый. Чем питался вечный поезд - неизвестно, поэтому и страшно.

— Рельсы блестят, — сообщила Килька, выпрямляясь. — Значит, поезд здесь часто ходит. Если бы редко — они бы ржавые были. А эти - как новые.

— И запах, — сказал Жень.

— Да, я чувствую.

Запах на станции был особенный. Жень не знал, как его описать, он никогда не сталкивался с таким сочетанием. Что-то металлическое, острое, с примесью нагретого камня и смазки. И ещё - едва уловимый аромат, похожий на тот, что бывает после грозы. Озон. Так пахло движение.

— Пахнет... работой, — наконец сформулировал он. — Чем-то, что до сих пор работает.

— Пахнет жизнью, — согласилась Килька. — Подземной, механической, но жизнью.

Она отошла от края и принялась исследовать платформу. Жень последовал за ней, но держался подальше от серебряных квадратов. Серебряные линии, это он усвоил сразу. Не пересекать. Не наступать. Не испытывать судьбу.

Вдоль платформы, через равные промежутки, стояли скамьи, такие же, как на остановке наверху, но более длинные, с высокими спинками. На стенах темнели прямоугольники информационных табло, сейчас погашенные, но явно готовые включиться в любой момент. В нише у дальней стены Жень заметил автомат, что-то вроде тех, что Предтечи использовали для продажи воды в бутылках. Рядом с автоматом висела схема. Не карта, а именно схема: линии, кружки, надписи на двух языках.

— Смотри, — позвал он Кильку.

Схема изображала сеть. Серебрянные линии расходились от центральной точки, пересекались, ветвились. Каждая линия заканчивалась кружком с названием. Жень пробежал глазами по знакомым буквам: «Серебряная», «Площадка Герхида», «Хромая местная»...

— Это маршрут поезда, — понял он. — Вернее, поездов. Тут их как будто несколько. Целая сеть. Как паутина.

— И мы на «Серебряной», — Килька ткнула пальцем в кружок, который пульсировал — да, именно пульсировал, как пу

льсировала карта в библиотеке, — мягким серебристым светом. — А поезд... судя по табло, он едет откуда-то слева. И будет здесь.

— Через две сетевые точки, — напомнил Жень-Шень. — Что бы это ни значило.

Они отошли от схемы и уселись на скамью в центре платформы. Серебряные квадраты горели ровно, заливая станцию холодным лунным сиянием. Рельсы внизу блестели. Запах озона и металла наполнял воздух. И тишина, глубокая, подземная, была не пустой, а наполненной ожиданием. Как будто станция затаила дыхание.

— Страшно? — спросила Килька.

— Немного, — признался Жень. — Но больше — интересно. Мы так долго искали этот поезд. А теперь он сам к нам едет.

— Может, он всегда к нам ехал, — задумчиво сказала Килька. — Может, он почувствовал, что мы на остановке. Что мы ждём.

— Ты думаешь, он живой?

— После библиотеки, которая дышит, и карты, которая подсказывает, я готова поверить во что угодно.

Жень промолчал. Он смотрел в темноту тоннеля, туда, откуда должен был прийти поезд. Где-то там, в глубине, под толщей земли и камня, по серебристым рельсам бежал состав. Организм, сплочённый и бушующий, так было сказано в книге. Куда он поедет сегодня или завтра - неизвестно. Но сейчас он ехал сюда. К ним. К двум путникам, которые пересекли пустоши, чтобы дождаться его.

— Две сетевые точки, — повторил Жень. — Сколько бы это ни было, мы подождём.

— Мы умеем ждать, — согласилась Килька. — Мы триста лет ждали. Ну, не мы. Но кто-то ждал. А теперь наша очередь.

Глава 14

Ребята ждали. Сначала сидели на скамье, вслушиваясь в тишину. Потом лежали, потому что ожидание затянулось, а усталость после подземного спуска и пережитого страха давала о себе знать. Килька уснула первой, свернувшись калачиком прямо на платформе, подложив мешок под голову. Жень ещё долго сидел, глядя в темноту тоннеля, но веки тяжелели, и в какой-то момент он тоже провалился в сон, глубокий, без сновидений, какой бывает только под землёй.

Разбудил их звук.

Он пришёл из тоннеля, сперва далёкий, едва различимый, похожий на ветер, гуляющий по трубам. Ветер бъющий в такт сердцу. Звук становился громче, отчётливее, и вскоре к нему добавился второй, металлический, скрежещущий, но плавный.

Жень вскочил на ноги. Килька подхватилась одновременно с ним, и её шарики на маске задвигались быстрее, чем когда-либо.

— Едет, — выдохнула она.

— Едет.

Звук нарастал. Уже можно было различить отдельные размеренные перестуки, чёткие, как пульс огромного металлического сердца. Воздух на станции заколебался, запах озона усилился. В тоннеле, слева, показался свет.

Два огня, горящих ровным золотым светом. Они приближались, и скоро Жень разглядел очертания: обтекаемый нос, широкие стёкла кабины, ряды освещённых окон то появлялись, то пропадали. Поезд не был серебристым, как он представлял. Он был тёмно-синим, почти чёрным, с золотыми полосами вдоль корпуса. И он был огромным, гораздо больше, чем можно было вообразить по картинкам в книгах.

Грохот заполнил всё пространство. Жень зажал уши ладонями, но глаз не отвёл. Вагоны мелькали перед ним, окна, двери, снова окна, и в окнах горел тёплый жёлтый свет. Поезд замедлялся. И наконец состав остановился.

Тишина наступила резко, как удар. Только где-то внутри вагонов гудели системы, и этот гул отдавался через платформу в подошвы сапог.

Двери открылись.

Они разъехались плавно и бесшумно. За ними открылся освещённый тамбур, чистый, с поручнями по бокам и мягким покрытием на полу. Изнутри пахнуло теплом и чем-то неуловимым, не едой, не химией, а просто "жильём".

Килька не раздумывала ни секунды. Она проснулась ещё во время приближающегося грохота, а теперь подхватила мешок, перепрыгнула через серебряную линию и в два шага оказалась внутри вагона.

— Килька, стой! — крикнул Жень, но она уже обернулась, стоя в тамбуре, и махнула рукой.

— Ты чего? Заходи! Тут тепло!

Жень колебался. Он смотрел на живой поезд, гудящий, настоящий и не мог заставить себя сделать шаг. Что-то сжималось в груди. Не страх. Скорее, предчувствие. Слишком долго они искали этот поезд. Слишком многое случилось по пути. Библиотека, которая дышит. Карта, которая говорит загадками. Остановка, которая провалилась под землю. И вот теперь поезд. Вечный поезд. Он стоял перед Женем с распахнутыми дверями, и это было похоже на сон.

— Жень-Шень! — позвала Килька. — Заходи!

Он выдохнул, поправил мешок на плече и шагнул через серебряную линию. Переступил порог. Вошёл в тамбур.

Двери закрылись сразу же, так быстро, что он едва успел отдёрнуть локоть. Мягко, но плотно, с тихим шипением, будто выдохнул невидимый зверь. Снаружи осталась платформа и серебряные квадраты. Поезд отрезал их от станции.

И тогда заговорил голос.

Он звучал отовсюду, из стен, из потолка, из-под пола. Мягкий, спокойный, почти ласковый. Женский. Или не женский, средний, невозможно определить. Такой голос мог принадлежать только машине, которая давно научилась разговаривать с людьми и знает, как успокоить, даже когда сообщает страшное.

«Двери закрыты. Вы находитесь в вагоне посадки. Просьба передвигаться внутри поезда максимально осторожно. Не прислоняйтесь к дверям. Переоденьтесь в форму, она находится в отсеке А. В связи с первичным карантином, на несколько дней вы будете погружены в сон. Если в вашем организме будут обнаружены вещества, угрожающие обитателям или поезду в целом, тогда ваши тела будут обезврежены и уничтожены, а в последующем утилизированы. Грамма желает вам приятных снов и удачи.»

Голос умолк. Жень и Килька застыли посреди тамбура.

— Что? — прошептала Килька.

— Карантин, — повторил Жень. — Я не понял почти ничего, но «уничтожены» я понял.

— И что нам делать?

— Наверное... переодеться? — он растерянно огляделся. — Где этот отсек А?

Но договорить он не успел. Воздух в вагоне дрогнул, и откуда-то сверху, из незаметных отверстий в потолке, потянулся дым. Серебристый, искрящийся, непохожий на обычный дым от костра или пожара. Он струился медленно, как вода, и пах чем-то сладковатым, почти приятным.

Килька поняла первой.

— Газ! — крикнула она и зажала место на маске, где находился рот рукой. — Они нас усыпляют!

Жень прижал к лицу воротник, но серебристый дым уже окутывал их, просачивался сквозь пальцы, сквозь ткань, сквозь всё. Он был везде. Дышать становилось трудно, не от удушья, а оттого, что тело вдруг стало ватным, непослушным.

— Килька... — позвал Жень, но голос прозвучал глухо, будто издалека.

Килька уже оседала на пол. Её маска из хоровых пошла рябью, шарики задвигались беспорядочно, пытаясь защитить хозяйку, но дым проник и под них. Она подняла на Женя глаза, испуганные, растерянные, совсем не похожие на ту уверенную Кильку, которая первой запрыгнула в поезд.

— Мы... мы не умрём? — прошептала она.

— Нет, — ответил Жень, хотя сам не был уверен. — Наверное. Если пройдем этот карантин...они бы не стали... просто так...

Он не договорил. Ноги подкосились, и он рухнул на колени рядом с Килькой. Мешок сполз с плеча и откатился в сторону. В глазах поплыло. Последнее, что он увидел, — серебристый дым, стелющийся над полом, как утренний туман. И золотые полосы на стенах вагона, мерцающие в этом тумане.

А потом темнота. Мягкая, глубокая, как подземное озеро. Темнота, в которой не было ни снов, ни мыслей, ни времени. Только покой. И ожидание.

Поезд дрогнул и двинулся. Унося двух пассажиров в неизвестность. Где-то в глубине состава, в кабине машиниста или того, кто заменял машиниста, зажглись огни на приборной панели. Системы карантина активировались. Нанороботы, введённые в кровь пассажиров вместе с серебристым дымом, начали свою работу - анализ, сканирование и подготовку.

А на станции «Серебряная» серебряные квадраты медленно погасли. Платформа опустела. И только запах озона ещё долго висел в воздухе, как напоминание о том, что здесь кто-то был

Жень очнулся медленно, будто всплывал сквозь толщу тёплой, вязкой воды. Сперва вернулся запах, уже не серебристый, не острый, а мягкий, почти домашний, с оттенком нагретого металла и чистой ткани. Потом пришло ощущение пола под щекой гладкого, тёплого, не похожего ни на камень, ни на песок. Он лежал на боку, и всё тело ощущалось чужим: ватным, тяжёлым, непослушным.

Он открыл глаза.

Всё тот же вагон. Стены. Мягкое освещение. И тишина, нарушаемая только едва слышным гулом. Поезд двигался, Жень чувствовал это нутром, по лёгкой вибрации, расходящейся от пола.

Рядом лежала Килька.

Она была без сознания. Её маска из ржавых шариков отпала и лежала отдельно, рассыпавшись на тусклые, мёртвые крупицы. Шарики больше не двигались. Не перекатывались. Они просто лежали грудой металлического сора, и Жень подумал: маска умерла. Хоровые, служившие Кильке годами, защищавшие её от чужих сенсоров и ставшие частью её лица, будто кончились. Их выжгло серебристым дымом. Или они просто истратили последние силы, пытаясь защитить хозяйку.

Жень попытался сесть. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота. Он переждал, дыша глубоко, и осторожно подполз к Кильке. Её лицо без маски казалось беззащитным, бледное, с россыпью веснушек и острым подбородком. Глаза были закрыты. Грудь едва заметно поднималась и опускалась.

— Килька, — позвал он, тряхнув её за плечо. — Килька, просыпайся!

Она не ответила. Не пошевелилась. Жень похолодел. В голове снова зазвучали слова голоса: *«…если в вашем организме будут обнаружены вещества, угрожающие обитателям или поезду в целом, тогда ваши тела будут обезврежены и уничтожены…» * Он прижал пальцы к её запястью, нащупал пульс слабый, но ровный. Жива. К тому же она дышала. Просто не просыпается.

И тогда заговорил голос.

Тот же мягкий, спокойный, среднего рода. Он раздался из стен, из потолка, отовсюду сразу:

«Доброе утро, Жень-Шень. Поздравляю вас, организм полностью здоров. Ваши внутренние нанороботы, мы оставили только тех, что не смогут навредить. Ваш организм подвергся большому стрессу, поэтому первое время вам рекомендуется находиться внутри вагона посадки. В отсеке Б вы найдёте необходимые лекарства для перехода в лучшее состояние. Ваши вещи отправлены в главный холл для изучения. Не пытайтесь их вернуть. Ваша спутница придёт в себя, если её сканирование завершится так же успешно, как ваше. Грамма желает вам приятной поездки. Допуск в следующий отсек будет выдан после успешной регистрации.»

Голос умолк. Жень сидел, привалившись спиной к стене, и пытался уложить услышанное в голове. Нанороботы — что текли в его крови и заживляли раны, их просканировали. И оставили только «тех, что не смогут навредить». Значит, часть его самого или того, что он привык считать собой, теперь отсутствовала. Это было странно. Но тревога, которую он ожидал, не приходила. Мысль о нанороботах лежала в голове спокойно, как камень на ладони. Можно было её рассмотреть. Можно было отложить.

"Если её сканирование завершится так же успешно, как ваше." А если нет?

Он снова посмотрел на Кильку. Она дышала. Страх за неё был, он чувствовал его, но страх тоже стал другим: не парализующим, не липким, а почти уютным. Как забота. Как ответственность. Он боялся за неё и это было правильно. Но паника не захлёстывала.

То, что было в серебристом дыме, всё ещё работало. Он не знал. Но чувствовал: эмоции стали мягче. Тише. Их можно было брать в руки, как тёплую ткань, и разглядывать на свет.

Он вспомнил о вещах. Дневник. Книга по робототехнике. Книга с картой. Мешок с инструментами, теплокристалл, остатки жевательных кубов. Их отправили «в главный холл для изучения». И, судя по голосу, возвращать не собирались. Обычно такая мысль вызвала бы у Женя вспышку гнева или обиды, он собирал эти вещи по крупицам, они были частью его пути. Но сейчас он ощутил лишь лёгкую, далёкую грусть. Как будто вещи были старыми друзьями.

Он вскинулся, за озирался, и только теперь заметил то, что должен был заметить сразу.

Он был одет в белое.

Мягкое пончо, доходящее до середины бедра, и широкие шорты, лёгкие, из материала, напоминающего тонкую ткань, но более плотную, почти невесомую. Вся его старая одежда исчезла. Вместе с ней исчезли и карманы, и пояс, и всё, что он носил с собой.

Он поднялся на ноги, колени дрожали, но держали. Оглядел вагон. И увидел дверь. Большую, во всю стену, с плавными очертаниями и золотой полосой по периметру. Дверь в следующий отсек. Рядом с дверью темнела панель, на которой светились буквы: «Регистрация».

Жень подошёл ближе. Панель была гладкой, тёплой на ощупь, и на ней контур. Пятипальцевая рука. Человеческая. Жень посмотрел на свою ладонь. Рука была ключом.

Он приложил ладонь.

Ожог был мгновенным. Не сильным, как от искры, отлетевшей от костра. Жень одёрнул руку, и от кожи пошёл слабый пар. Боль пришла и ушла, и он проводил её спокойным взглядом. Панель загудела, и голос тот же, но более тихий, локальный, произнёс:

«Отпечаток успешно зарегистрирован. Полученные данные об объекте ЖШ приняты в документацию. Ожидайте.»

Пауза. Сердце стучало где-то в горле, но ритм его не пугал. Просто неприятно стучало.

«Регистрация завершена. Объект ЖШ получает восьмиуровневый доступ. Присвоено звание: Опекун. Рекомендация по месту жительства — шестой уровень. Ваше состояние оценивается как нестабильное, пожалуйста про следуйте к отсеку Б»

Восьмиуровневый доступ. Опекун. Слова упали в тишину, и Жень принял их. Он не понимал, что они значат. Сейчас достаточно было того, что поезд назвал его по имени и дал место.

Он отошёл от панели и вдруг вспомнил: отсек Б. Таблетки. Голос сказал, что там лекарства.

Он нашёл нишу в стене, оформленную так же плавно, как и всё в этом вагоне. Внутри, на гладкой полке, лежали несколько разноцветных камушков, не круглых, а огранённых, как драгоценности, только без блеска. Рядом лежало два прозрачных пузыря, наполненных водой.

Жень взял один камушек, повертел в пальцах. Пахло травой и чем-то горьковатым. «Лекарства» Предтеч. Отшельник рассказывал, что Предтечи могли придумать таблетки от любой болезни. Жень-Шень решил, что если бы поезд хотел их убить, то мог бы сделать это не прибегая к отправке в таблетках, так что можно рискнуть. Он отправил камушек в рот и проглотил. Вкус был таким же, как запах, травянистым. Затем осторожно тронул пузырь, но тот держался целым, упругим, будто живым. Жень поднёс его к губам, и пузырь мгновенно скользнул в рот, растворился на языке сладковатой влагой. Жажда, которую он не осознавал, вдруг отступила.

И тогда накатило спокойствие.

Глубокое, ровное, как вода в подземном озере. Все чувства, тревога за Кильку, горечь от потери вещей, растерянность перед новыми словами, даже страх за её жизнь почти полностью отступили. Они стали мягче. Тише. Их можно было разглядывать, как книги на полке: вот эта про страх, эта про надежду, эта про тоску по дневнику, который он так и не дочитал. Жень перебирал их одну за другой и не задыхался. Он чувствовал всё, но чувства больше не управляли им. Он управлял чувствами, как машинист поездом.

И в этот момент раздался кашель.

Жень развернулся. Килька лежала на полу, но глаза её были открыты. Она кашляла, моргала, пыталась приподняться на локте и соскальзывала обратно. Её лицо было бледным, губы дрожали, но она была в сознании. Живая. Проснувшаяся.

— Килька! — Жень бросился к ней, опустился на колени, помог сесть. Радость вспыхнула в груди, но и она была мягкой, как свет теплокристалла, а не как пожар. — Ты жива. Ты проснулась.

— Кажется, — прохрипела она. Голос у неё был очень слабый. — Меня тошнит. И голова кружится. Где моя маска?

— Там, — Жень кивнул на груду мёртвых шариков. — Мне кажется что она умерла...прости. Я так рад что ты живая!

Килька посмотрела на останки маски. На её лице мелькнуло странное выражение, не грусть, не облегчение, а что-то среднее. Спокойное приятие. Она медленно подняла руку и коснулась собственной щеки. Коснулась пальцами, не металлом. Впервые за долгое, очень долгое время.

— Странно, — сказала она. — Без маски воздух другой. И запахи другие. И вообще всё другое.

— Ты красивая, — сказал Жень просто.

Килька моргнула. Потом слабо фыркнула, но с прежним огоньком.

— Ты бредишь.

— Тебе надо таблетку. Разноцветные камушки и вода в пузыре. Я сейчас принесу, не вставай.

Он принёс ей камушек и пузырь. Килька проглотила лекарство, запила водой, пузырь так же послушно скользнул ей в рот, и через минуту её лицо порозовело. Она выдохнула, и Жень увидел, как её плечи расслабляются. Лекарство сработало.

— Так, — сказала она деловым тоном, но голос звучал ровнее, спокойнее. — Что тут произошло, пока я валялась?

— Нас зарегистрировали. Точнее меня. Мне дали доступ. Восьмиуровневый. И звание. «Опекун». И шестой отсек для жилья. Что это значит, я понятия не имею. Ещё отобрали все вещи. Книги, дневник, карту, инструменты. Всё.

Килька выслушала молча. Потом медленно кивнула:

— Значит, мы официально пассажиры. Или члены экипажа. Или что-то вроде. А вещи... — она вздохнула, но без надрыва. — Вещи жалко. Особенно книгу по робототехнике и мои брелки. Я так долго их собирала, может удастся вернуть? И дневник ты так и не дочитал, а я даже не начинала..

— Я тоже о книге думаю, — признался Жень. — И о дневнике. Но поезд сказал, что бы мы не пытались вернуть. Нам плевать?

— Плевать, — согласилась Килька. — Надо вернуть наши вещи, не позволю чтоб ими распоряжался кто-то чужой.

Она поднялась на ноги, пошатываясь. Оглядела вагон, заметила панель с отпечатком руки.

— Мне тоже надо регистрироваться?

— Наверное. Я прошёл и двери не открылись. Может, откроются, когда мы оба зарегистрируемся.

— Тогда я пошла.

Килька подошла к панели, не так осторожно, как Жень, но и не беспечно. Приложила ладонь. Ожог. Пар. Голос. Жень смотрел на неё, и внутри теплилась ровная, спокойная надежда. Он не молился и не загадывал. Просто ждал.

Панель загудела. Голос произнёс:

«Регистрация завершена. Объект КЛ получает семиуровневый доступ. Присвоено звание: Следопыт. Рекомендация по месту жительства — шестой отсек.»

Килька обернулась. Её глаза сияли, радость была сдержанной, но глубокой, как свет под толщей льда.

— Следопыт! — повторила она. — Мне дали звание Следопыт! Это же... это про меня. Про то, что я хожу за хоровыми и собираю трофеи. Про то, что я ищу пути. Поезд всё про нас знает!

— Шестой отсек, — сказал Жень. — У нас общий.

— Конечно общий. Ты что, думал, я от тебя съеду?

Она улыбнулась. Улыбка была лёгкой, почти беззаботной, такой Жень у неё ещё не видел. И он улыбнулся в ответ. Всё было хорошо. Они снова вместе, никто не умер и Жень не останется один в этом холодном, вечном поезде, играющим по своим правилам.

А потом двери в следующий отсек дрогнули и начали открываться. За ними был тёплый, живой, манящий свет.

— Ну что, Опекун, — сказала Килька, поправляя белое пончо, которое сидело на ней так же ловко, как и старая одежда. — Идём смотреть наш новый дом?

— Идём, Следопыт, — ответил Жень. — Знаешь, когда мы вместе, мне не так одиноко.

— Вместе, — согласилась она.

Они шагнули в открытые двери. Поезд гудел, унося их вперёд, мимо станций, мимо городов, мимо времени. И где-то в главном холле, на столе для изучения, лежали три книги. Одна для детей от пяти лет. Вторая с картой, нарисованной от руки. Третья дневник отца, который любил свою дочь и не успел сказать ей всё. Они ждали. Ждали, когда их снова откроют. Ждали своего часа.

А Грамма, та, что говорила голосом поезда, вела состав дальше, и где-то в её бесконечных записях уже появились две новые строчки: ЖШ, Опекун. КЛ, Следопыт. Приняты.

Двери закрылись за их спинами с тихим шипением. Жень и Килька стояли в новом вагоне и молча озирались.

Он был пуст, но не той пустотой, что царила в заброшенных городах. Та пустота была мёртвой, пыльной и безнадёжной. А эта была обжитой и ухоженной, просто сейчас в ней никого не было.

Вагон был шире предыдущего. Стены — тёплого кремового оттенка. Пол устилало мягкое покрытие, пружинящее под ногами. И повсюду кубы и прямоугольники.

Они были пастельные: нежно-розовые, мятные, голубые, сиреневые, как вечернее небо над степью. Одни стояли прямо на полу, низкие, широкие, похожие на столы. Другие поменьше — громоздились друг на друге, образуя подобие полок. На них стояли лампы. Не светокристаллы, не жестянки с жиром, настоящие лампы, с абажурами из матового стекла, льющие мягкий, тёплый свет. Рядом статуэтки: абстрактные, плавные, без лиц и названий. И рамы. Тонкие металлические рамы, а в них изображения геометрических фигур. Круги, треугольники, квадраты, пересекающиеся линии. Ни лиц. Ни пейзажей. Только геометрия, и в ней была странная, холодная красота.

— Это что, искусство? — спросила Килька, останавливаясь перед одной из рам. — Было же такое искусство из треугольников?

— У Предтеч было искусство из всего, — ответил Жень. — Они могли сделать картину из одной линии и назвать это шедевром.

— Им легко было, — вздохнула Килька. — А нам теперь разбирайся.

Они двинулись дальше. Вагон перетекал в следующий, дверей здесь не было, только плавные арки, и Жень не сразу понял, что они уже в другом помещении. Здесь стояли простые лавочки, деревянные, с мягкими сиденьями. И длинные диванчики, обитые тканью, с подушками. Всё было чистым, нетронутым, будто время здесь не шло.

Килька, недолго думая, плюхнулась на ближайший диванчик и вытянула ноги.

— Я всё, — объявила она. — Дальше не иду, пока не посижу. Тут мягко. Ты знаешь, когда я в последний раз сидела на мягком?

— Когда?

— Никогда! Я вообще не знала, что бывает так мягко.

Жень сел рядом. Диванчик принял его без сопротивления. Мышцы, о существовании которых он забыл, вдруг расслабились. Он откинулся на спинку и впервые за долгое время почувствовал, что такое покой.

И тогда заговорил голос.

Он раздался отовсюду сразу, тот же мягкий, среднего рода, что объявлял о регистрации и карантине. Грамма.

«Приветствую. Рады, что вы теперь с нами, Жень-Шень и Килька. Добро пожаловать на борт Вечного Поезда. Теперь вы наша часть, как и мы часть вас. Вы пришли сюда не просто так, мы - ваш ответ, а вы наше решение. Для того чтобы спокойно находиться на борту поезда и не травмировать окружающих, необходимо придерживаться правил поезда.»

Жень и Килька переглянулись. Килька села прямее. Даже сквозь успокоительное тепло таблеток пробивалось любопытство и лёгкая тревога.

«Правило первое: не вредить окружающим. Разговаривать вежливо. Правило второе: представляться регистрационными буквами, когда встречаете отдел безопасности. Правило третье: выполнять все правила и указания заботы, переданные по громкому оповещению. Правило четвёртое: соблюдать режим здоровья. Правило пятое: наслаждаться безопасностью внутри поезда и не мешать головному отсеку. Правило шестое: помнить, что Грамма любит вас и оберегает.»

Голос умолк. Тишина зазвенела в ушах. Жень медленно выдохнул.

— Шесть правил, — сказал он. — Странные, не находишь? Что это вообще всё значит?

— А мне нравится, некая загадка, — отозвалась Килька. — Особенно пятое правило: «Наслаждаться безопасностью». Ты когда-нибудь так делал? Вообще не знаю, что это такое.

— Узнаешь, — сказал Жень. — Кажется, у нас теперь есть время узнать. Если они не врут.

Они посидели ещё немного. Килька перебирала пальцами край подушки. Жень разглядывал геометрические фигуры в раме напротив. Квадрат внутри круга. Или круг внутри квадрата. Интересно, что это значило для Предтеч? Может, символ защиты? Или единства? Или просто, так красиво.

— Ладно, — сказала Килька, поднимаясь. — Я отдохнула. Идём дальше? Правила правилами, а посмотреть надо всё.

— Идём.

Они миновали

ещё один вагон, с кубами и лампами, и упёрлись в дверь. Настоящую, плотную, с панелью сбоку. Жень приложил ладонь. Панель мигнула зелёным. Голос произнёс:

«Переход в отсек Хелении открыт. Счастливого пребывания на втором уровне жизни.»

Двери разъехались.

И на ребят обрушился запах.

Он был густым, влажным, зелёным, запах листьев, цветов и живой земли. Жень вдохнул и чуть не закашлялся с непривычки. После стерильного воздуха вагонов этот был почти одуряющим. Килька рядом шумно втянула носом воздух, и на её лице расцвело изумление.

— Тут... растения! — выдохнула она. — Настоящие!

Вагон, если это можно было назвать вагоном, утопал в зелени. Ветки оплетали стены, свисали с потолка, тянулись через проходы. Цветы всех оттенков: алые, синие, жёлтые, фиолетовые, росли прямо из пола, из стен, из подвесных кашпо. Листья были большими, глянцевыми, с каплями влаги на кончиках. Свет лился откуда-то сверху, мягкий, рассеянный, похожий на солнечный.

Жень сделал шаг. Под ногой хрустнул сухой лепесток. Он наклонился, поднял его, лепесток был настоящим, с тонкими прожилками.

— Откуда это? — прошептала Килька. — Мы под землёй? Или уже нет?

— Не знаю. Может, поезд... возит сад?

— Сад в поезде, — она покачала головой. — Это уже слишком, может это всё наваждение? Сон?

Они пошли по проходу. Ветки касались плеч, цветы поворачивали к ним головки, или это только казалось. В воздухе стоял гул, но не механический, а живой. Жужжание. Где-то в листве прятались насекорфы. Или что-то на них похожее. Но самих обитателей видно не было. Сад был пуст. Только листья, цветы, этот влажный, зелёный запах, от которого у Женя слегка кружилась голова.

— Тут никого? — тихо спросила Килька, озираясь.

— Никого. Только растения.

— И насекорфы. Слышишь?

— Слышу.

Они прошли ещё немного. Вагон-сад был длинным, длиннее, чем предыдущие, и будто извилистым. Дорожка петляла между кадками с цветами, ныряла под арки из сплетённых ветвей, выныривала к небольшим фонтанчикам, из которых текла настоящая вода, прозрачная, журчащая. Килька остановилась у одного, опустила пальцы в воду.

— Тёплая, — сказала она. — И чистая. Прямо как из подземного источника. Только вкуснее пахнет.

— Это же поезд, — проговорил Жень. — Мы внутри поезда. Как здесь может быть столько земли? Столько воды?

— Сад, который путешествует. Вечный сад в вечном поезде. По-моему, красиво.

Жень кивнул. Красиво, да. Но мысль о том, что всё это, земля, корни, вода — находится внутри мчащегося состава, не укладывалась в голове. Он вспомнил библиотеку, которая дышала. Карту, которая пульсировала. Остановку, которая провалилась под землю. И теперь сад.

Они пошли дальше. Впереди, за очередной аркой из зелени, виднелась ещё одна дверь. Но перед ней, прямо на дорожке, стояла скамейка, простая, каменная, увитая плющом. И на скамейке что-то лежало.

Жень подошёл ближе. Это был цветок. Один-единственный, с длинным стеблем и крупными лепестками серебристого цвета. Он лежал на скамейке так, будто кто-то положил его здесь специально, стебель к двери, бутон к путникам.

— Его только что сорвали, — сказала Килька. — Смотри, на срезе ещё сок.

— Здесь кто-то был? — Жень огляделся.

— Не знаю. Может, был. А может, сад сам его положил. Приветственный подарок.

Жень осторожно поднял цветок. Лепестки были прохладными и бархатистыми на ощупь. От них исходил слабый, нежный запах, не такой густой, как от остальных цветов, а тонкий, как память о чём-то забытом. Он повертел цветок в руках, не зная, что с ним делать. Потом сунул в петлю пончо, пусть будет. Килька одобрительно кивнула.

Дверь впереди мягко загудела. Панель рядом с ней светилась зелёным, можно было идти дальше. Но Жень задержался. Он обернулся, окинул взглядом сад, такой зелёный, влажный, жужжащий, и вдруг понял: ему здесь спокойно. По-настоящему спокойно. Будто поезд подбирал ключ к его сердцу. Здесь, среди листьев и цветов, в вагоне, который мчался неизвестно куда, он чувствовал себя в безопасности.

— Грамма любит нас и оберегает, — прошептал он.

— Что? — переспросила Килька.

— Правило шестое.

Килька посмотрела на него, на цветок в петле пончо, на зелёные своды над головой. И поморщилась.

— Тогда идём дальше, Опекун. Посмотрим, что там, за дверью, хотя меня это все не особо вдохновляет.

— Идём, Следопыт.

Они приложили ладони к панели, и дверь открылась. Впереди был следующий вагон, следующий уровень, следующая тайна Вечного Поезда. А за спинами оставался сад, молчаливый, зелёный, живой. И серебристый цветок у сердца Женя тихо светился в такт движению поезда.

Следующий вагон встретил их всё той же зеленью. Сперва Жень даже не понял, что они перешли границу — настолько плавно сад перетекал из одного пространства в другое. Те же ветки, оплетающие стены. Те же цветы, выглядывающие из кадок. Тот же влажный, густой запах листьев. Но Килька, с её чутьём Следопыта, как определил поезд, заметила перемену первой.

— Тут иначе, — сказала она, замедляя шаг.

— Что иначе?

— Не знаю. Воздух другой. Более...оживлённый.

Жень огляделся. Теперь, когда она сказала, он тоже это почувствовал. Сад в предыдущем вагоне был прекрасным, но безличным — как картина, на которую смотрят издалека. Здесь же зелень казалась более... примятой? Нет, не примятой. Обжитой. Ветки были отодвинуты в стороны, образуя удобный проход — но не тот, что создала автоматика поезда для пассажиров, а другой, проделанный частым движением. На листьях кое-где виднелись следы прикосновений — лёгкие, почти невидимые, но всё же заметные глазу, привыкшему читать знаки пустошей.

Килька наклонилась и подняла что-то с пола. Маленький цветок, сорванный и уроненный. Стебель был надломлен, лепестки чуть привяли.

— Его сорвали недавно, — сказала она. — И просто бросили.

— Может, кто-то играл? — предположил Жень.

— Да кто его знает, странно это всё.

Они двинулись дальше. Проход петлял между кадками, и чем глубже они заходили, тем больше следов находили. Вот на земле отпечаток — не обуви, а босой ступни, но странной формы: слишком длинные пальцы, слишком узкая пятка. Вот на лиане — обрывок нити, не шерстяной, а какой-то растительной, похожей на тонкую лозу. Вот на камне — два небольших углубления, будто кто-то сидел здесь долго и терпеливо, пока камень не запомнил форму тела.

— Тут жили, — прошептал Жень. — Или живут.

— Жили, — поправила Килька. — Тихо слишком.

Она была права. В предыдущем вагоне жужжали насекорфы, и звук этот наполнял пространство жизнью. Здесь было тихо. Насекорфы не жужжали. Только листья шуршали от движения воздуха — или от дыхания поезда, как в библиотеке, кто его разберёт.

Они дошли до конца вагона. Дверь была прямо перед ними — массивная, с панелью, горящей мягким зелёным светом. Жень уже протянул руку, чтобы приложить ладонь, но Килька вдруг схватила его за локоть.

— Стой.

— Что?

— Посмотри назад.

Они обернулись. И замерли.

В переплетении зелёных стеблей, там, где только что им виделись просто листья и ветки, теперь угадывались очертания. Лицо. Вытянутое, с высокими скулами, с глазами, которые были не глазами, а древесными наростами, — но смотрели. Смотрели, хотя были мёртвыми. Рядом — рука, тонкая, с пальцами-ветками, застывшая в прощальном жесте. Локоть, вросший в ствол. А поодаль — корень, изогнутый точь-в-точь как человеческое колено.

— Это... — голос Кильки дрогнул. — Это не растения.

Жень вгляделся. И увидел. Там, где раньше ему чудились просто корни, теперь проступали тела. Они были вплетены в зелень, вросли в неё, стали её частью. Зелёные люди. Или те, кто когда-то был людьми. Их кожа была корой, их волосы — листвой, их пальцы — тонкими веточками. Они стояли вдоль стен, полускрытые лианами, и смотрели. Все до единого — смотрели на пришельцев.

— Они мёртвые? — прошептала Килька.

— Не знаю. Не хочу проверять.

Теперь, когда их глаза привыкли, Жень видел фигуры повсюду. Вон там, у потолка — сплетение ветвей, напоминающее скрюченную спину. Вон там, у пола, — корень, изгибающийся как лодыжка. Вон там, прямо напротив, — лицо. Ещё одно. И ещё. Они не двигались. Но смотрели.

— Уходим, — сказала Килька.

— Уходим.

Жень приложил ладонь к панели — быстрее, чем собирался. Дверь дрогнула и начала открываться. В проёме мелькнул тёплый, жёлтый свет. Голос произнёс:

«Добро пожаловать в отсек Турахты. Четвёртый уровень жизни.»

Они шагнули через порог, и дверь за ними плотно закрылась, отсекая зелёный вагон и его молчаливых обитателей. Жень привалился спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле. Килька рядом тяжело дышала.

— Что это было? — выдохнула она.

— Не знаю, — глухо ответил Жень. — Как думаешь, они стали такими или родились сразу?

— Люди-растения... — она покачала головой. — Никогда такого не видела. Не знаю...

— Знаешь, отшельник ведь мне подробно не рассказывал о поезде, всегда говорил в общих чертах, но так восторженно, сейчас я вспоминаю и мне кажется что он очень хотел, что бы я сюда попал. Интересно, зачем? Хотя, может, я накручиваю...

Они помолчали. От пережитого страха таблетки, казалось, действовали слабее — или просто впечатление было слишком сильным. Жень всё ещё чувствовал спиной холод тех древесных глаз. Килька тёрла виски, будто пытаясь стереть воспоминание.

— Хочется докопаться до сути, — сказала она наконец.

— Давай сначала разведаем всю обстановку?

Они огляделись. Вагон, в который они попали, был совсем другим. Деревянным, тёплым и тёмным, словно здесь всегда были сумерки. Стены были будто обшитыми из цельных брёвен, тёплых на ощупь и чуть шероховатых. Пол был выложен широкими досками. Потолок — низкий, балочный. Вдоль стен висели шарики — небольшие, матовые, светящиеся мягким жёлтым светом, похожим на свет теплокристалла, только ровнее и спокойнее.

Света было мало. Он не разгонял темноту, а скорее расставлял в ней уютные островки. В этих островках виднелись лавки, столы, какие-то низкие сиденья, похожие на подушки, разбросанные по полу. Всё было деревянным, добротным, рукотворным — не таким, как изделия Предтеч, а более простым, почти примитивным.

И где-то впереди, в глубине вагона, слышался смех.

Глубокий, грудной, перекатывающийся, как волны по гальке. За ним — второй, тоньше, похожий на посвист ветра в щелях. И ритмичный стук: дерево о дерево. Будто кто-то бил кружками. Или чокался.

— Там кто-то есть, — сказала Килька.

— Слышу, может люди?

— Отсюда непонятно, кто это и чем занимаются.

— Пойдём?

Жень оттолкнулся от стены и медленно пошёл вперёд. Доски под ногами не скрипели — на удивление тихие, будто пригнанные с идеальной точностью. Шарики на стенах провожали их тёплым светом. Смех становился громче. К нему добавились голоса — низкие, гортанные, неразборчивые, но явно оживлённые. Пахло дымом, деревом и чем-то терпким, травяным — не как в саду, а как в старом шкафу, где хранили сушёные травы.

Килька коснулась руки Женя.

— Будем вежливыми, — напомнила она. — Правило первое.

— И представимся буквами, если спросят. Правило второе.

— И будем наслаждаться безопасностью.

— Правило пятое.

Она слабо улыбнулась. Жень ответил ей тем же. А потом они раздвинули тяжёлую ткань, заменявшую дверь в конце прохода, и вошли.

Зал был полон теней. Не тёмных — тёплых, колышущихся в свете шариков. Длинный стол тянулся через весь вагон, и за столом сидели фигуры. Крупные, массивные, закутанные в ткани землистых оттенков. В руках у них были кружки — деревянные, тяжёлые, — и они ритмично ударяли ими о столешницу, прежде чем поднести к лицам, скрытым капюшонами.

Головы повернулись к вошедшим. Смех стих. Повисла пауза — долгая, густая, как мёд.

А потом одна из фигур поднялась. Капюшон откинулся, открывая лицо — широкое, морщинистое, с глазами-щёлочками за деревянной маской, скрывающей только глаза и улыбкой, в которой не хватало зубов. Женщина. Или старуха. Или кто-то, кого возраст сделал и тем, и другим. Она подняла кружку, приветственно качнула ею и проговорила низким, трескучим голосом:

— Новенькие. Надо же. Давно к нам не заходили новенькие. Кхэ...садитесь. У нас тут тепло и настойка из кореньев. Вы как, по правилам? Или как?

Жень и Килька переглянулись.

— По правилам, — ответил Жень. — Мы ЖШ и КЛ. Опекун и Следопыт.

Старуха хмыкнула, одобрительно кивая.

— Опекун и Следопыт. Хорошие звания. У нас тут, в Турахте, званий нет. Только имена и прозвища. Меня зовут Тура. Это мой отсек. Четвёртый уровень жизни. Присаживайтесь. Расскажете, что там, снаружи. А мы вам — что тут, внутри. Идёт?

— Идёт, — сразу согласилась Килька, и в её голосе Жень услышал азарт.

— А как вы узнали, что мы с "наружи"? — подозрительно спросил Жень-Шень, и старушка тут же хихикнув хрюкнула:

— А кто к нам кроме наружных может прийти? На втором-то все осклапились давно, вознеслись, как они любили говорить, никто там не ходит больше. И мы к ним не ходим, кто их знает, этих юродивых, утащат ещё и сиди цвети.

Они сели за длинный стол. Кружки сдвинулись, приветствуя. Тени на стенах танцевали.

Глава без цифры

Тура не задавала вопросов сразу. Она вообще не спешила — старая женщина из отсека Турахты двигалась медленно, говорила медленно, и даже её кружка, казалось, поднималась к губам с особой, выверенной неторопливостью. Но глаза — узкие щёлочки под маской из тёмного дерева — работали быстро. Они скользили по лицам гостей, ощупывали их, заглядывали глубже, чем хотелось бы.

Сначала был рассказ. Жень говорил осторожно, выбирая слова, как выбирают камни для переправы через зыбучий песок. Он рассказал о пустошах — в общих чертах. О том, как шли через степь. О библиотеке, которая помогла найти путь. О станции «Серебряная» и остановке, которая провалилась под землю. Он не упоминал дневник. Не упоминал карту в деталях. Не упоминал книгу по робототехнике. Тура слушала, покивая, и по её лицу невозможно было понять, верит она или нет.

Килька добавляла подробности — тоже осторожно, но с присущим ей азартом. Про сосунков. Про хоровых. Про то, как Жень выжег ржавый рой лазерной указкой. При этих словах брови Туры чуть приподнялись — то ли удивлённо, то ли одобрительно.

За соседними столиками сидели другие обитатели Турахты. Они были укутаны в ткани землистых оттенков, и лица их — те, что виднелись из-под капюшонов, — были покрыты масками. Не такими, как у Кильки раньше. Не из мёртвых хоровых. А деревянными, костяными, кожаными — с прорезями для глаз, с узорами, с символами. Каждая маска была разной. Каждая что-то говорила о владельце — но что именно, Жень не понимал.

Тура слушала и смотрела. Её глаза-щёлочки под маской поблёскивали в свете шариков. И чем дальше, тем чаще они обращались к Кильке. Не к Женю — хотя говорил в основном он. А к Кильке, которая сидела тихо, что было ей несвойственно, сжимая кружку с травяным настоем.

— Милая, — сказала вдруг Тура, и голос её, низкий и трескучий, чуть изменился, перерезал гул голосов, — а где твоё лицо?

Тишина упала мгновенно.

За соседними столиками замерли. Кружки перестали стучать. Головы повернулись — не резко, но заметно. Все маски смотрели на Кильку. Все глаза-щёлочки, все прорези, все узоры. И в этой тишине вопрос Туры повис, как дым над костром.

Килька растерянно заморгала. Её лицо — голое, веснушчатое, беззащитное — вдруг показалось ей самой чужим. Она подняла руку, машинально коснулась щеки, будто проверяя, на месте ли кожа.

— Вы... про маску? — спросила она осторожно.

Тура кивнула. Медленно, тяжело.

По залу пронёсся шёпот. Существа за столиками снова зашуршали, задвигались, заговорили на своём — низком, гортанном, неразборчивом. Но напряжение ушло. Тишина сменилась гулом, и Жень выдохнул.

— Человек, обретший маску, — произнесла Тура, — навсегда делает её своим лицом. Это закон моей Турахты. Мы считаем, что это закон всех, кто живёт под землёй и над землёй. Маска - это не защита. Маска - это ты. — Она наклонилась ближе к Кильке и понизила голос до шёпота: — Если эта клетка на колёсах отобрала у тебя твоё лицо, запомни это. Но бабушка Тура не оставит тебя в затруднительной ситуации. Пойдёмте со мной.

Она поднялась. Тяжело оперлась на стол, выпрямилась во весь рост — а ростом она была невелика, но держалась так, будто занимала собой всё пространство. Жень и Килька переглянулись и последовали за ней.

Палатка Туры стояла в дальнем конце вагона, за ткаными занавесями и деревянными перегородками. Внутри было тепло и мягко. Пол устилали циновки, пахнущие сухой травой. По углам громоздились мешки, короба, сундучки — всё тёмное, поношенное, но аккуратное. В центре горел крошечный очаг — не огонь, а что-то вроде теплокристалла, но более тусклое, обложенное камнями. Тура опустилась на циновку, кряхтя, и принялась рыться в ближайшем мешке.

— Старая я, — бормотала она. — Всё помню, а где что лежит — забываю. Но для таких случаев у меня есть особые вещи. Вот.

Она извлекла из мешка маску.

Узкую, костяную, с двумя прорезями для глаз — тонкими, как щёлочки, будто сам материал прищуривался. Поверхность была гладкой, желтоватой, с едва заметными прожилками. Ни узоров. Ни символов. Только чистая

, тёплая кость, отполированная временем и прикосновениями.

— Держи, — сказала Тура, протягивая маску Кильке. — Примерь.

Килька взяла маску дрожащими пальцами. Повертела. Поднесла к лицу. Маска легла так, будто её делали специально для неё — скула к скуле, прорезь к глазу, край к подбородку. Она закрепила ремешок на затылке и повернулась к Женю.

— Ох, — выдохнула она. — Ох...

В маске было другое. Не как с хоровыми. Те были чужими — мёртвыми шариками, которые защищали, но не были частью её. А эта — эта сразу стала своей. Тёплая. Живая. Она не закрывала лицо — она его "проявляла". Килька в этой маске была собой — той собой, которую она ещё не знала, но уже чувствовала.

— Можно... можно я оставлю её себе? — спросила она, и голос её дрогнул.

Тура усмехнулась.

— Уже оставила. Она твоя. Я такие вещи назад не беру.

Килька коснулась маски пальцами. Провела по костяной поверхности.

— Спасибо, бабушка Тура, — сказала она.

— Не за что, — отозвалась старуха. — Ты своё лицо получила обратно. Без лица в поезде нельзя. Без лица ты — никто. А теперь ты — Следопыт с костяной маской. Это звучит.

Она повернулась к Женю, который все ещё стоял у входа в палатку. И улыбка её — та, что пряталась под деревянной маской, — стала другой. Мягче. Глубже. Она долго смотрела на него, и глаза-щёлочки, казалось, видели не его лицо, а что-то за ним.

— А вот ты, — сказала она наконец, — Опекун с синим сердцем, садись сюда, ближе.

Жень моргнул.

— Каким сердцем?

— Синее сердце, — повторила Тура, будто это всё объясняло. — Не красное. Не чёрное. Не золотое. Синее. Редкий цвет. Я таких, как ты, встречала всего пару раз. И оба раза это были те, кто не мог пройти мимо. Те, кто может больше чем другие.

Жень не знал, что ответить. Синее сердце? Что это значит? Он хотел спросить, но Тура уже подняла руку, останавливая его.

— Не спрашивай. Я сама скажу. Я вижу вас насквозь, ребятки. Не потому что я великая провидица. А потому что я старая. И старая я видела много таких, как вы. Вы пришли сюда не за маской и не за настойкой. Вы пришли за ответами. Я знаю, зачем вы здесь. И я расскажу вам всё. Всё, что знаю. Всё, что видела. Всё, что помню.

Она замолчала. В палатке стало тихо. Только очаг тихо гудел, и где-то далеко, в другом конце вагона, снова зазвучал смех и стук деревянных кружек.

— Но сначала, — добавила Тура, — выпейте ещё. Это долгая история. А длинные истории нужно слушать с полным желудком и тёплым горлом. Таков закон.

Жень и Килька переглянулись. Килька кивнула — теперь, в новой маске, её кивок был более твёрдым, более уверенным. Жень принял кружку из рук Туры и сделал глоток. Настойка пахла кореньями и была горьковатой на вкус.

А поезд всё шёл. И где-то в его бесконечных вагонах, на столе для изучения, лежали три книги. И где-то позади оставался сад с зелёными людьми. И где-то впереди ждал главный холл, и ответы, и — может быть — новая цель. Но сейчас, в палатке, пропитанной дымом и травами, было только настоящее. Только старуха с узкими глазами. Только двое путников. Только история, которая вот-вот начнётся.

Тура вдруг кряхтя захихикала, поудобнее устроилась на циновках и начала рассказ.

— Давным-давно, когда трава была зеленее, а небо голубее, люди построили себе умного помощника. Было у него длинное имя, такое длинное что люди не могли запомнить, и в простонародье звали его Икс. Очень умный. Слишком умный. Он думал быстрее всех людей вместе взятых. Люди полагались на него во всём, передавали ему множество своих знаний. И однажды он решил, что люди — главная угроза планете. Не астероиды, не вулканы, а сами люди. Слишком много шума, слишком много грязи, слишком много войны. И он решил навести порядок. Запустил в воздух маленьких невидимых существ — нанороботов. Они были похожи на вирус, на ту заразу, что когда-то называли «ковит». Люди кашляли, уставали, забывали свои имена. А потом умирали. Города опустели. Машины остановились. И только пятерым удалось остаться в живых. Пять. Из всего мира. Этим людям были дарованы время и сила упокоить Икс и у них получилось. Мир снова обрёл покой. Но покой этих людей не устраивал, один винил себя во всём, второго звали Игберх и он хотел вернуть всё как было.

Она замолчала, глядя на огонь.

— Сначала они все держались вместе и решили, по-человечески, что им нужно средство передвижения, что бы возрождать человечество и быстро собирать ресурсы. Они развивались, открывали в себе новые силы и строили вечный поезд. Вместе с этим они покоряли новый мир и узнавали о его новых обитателях. Один из тех умников, его звали Грамма, что строил вечный поезд преследовал свои цели, он настолько был увлечен этой идеей что в какой-то момент стал осознавать, что сам становится машиной. Умники разделились. Двое из них, увидев что творится с Граммой ушли и больше никогда не возвращались. Остальные работали над созданием транспорта. Грамма окончательно потерял человеческий вид. Его тело стало вагонами, мысли — голосом, сердце — двигателем. Только вот через какое-то время, все кто садились в вечный поезд, стали замечать странности, им стали сниться яркие сны где громадные пески осыпаются, человек поднимается с недр земли и уничтожает всё на своём пути. И этому была своя причина.

Тура подалась вперёд и понизила голос.

— Игберх, тот что хотел всё вернуть, человек что знал цифры и заклинания мониторов лучше всех остальных, ушел в путешествие, он хотел добраться до Икс и с помощью его силы помочь вернуть людям былое величие. Я, дочь Игберха, знаю, что у него получилось, единственное, он не смог активировать Икс. Мы дали ему новое имя - Велхмир. Он лежит в глубине Белого Харгата — огромного мёртвого города, белого как кость. И говорят... — она выдержала паузу, — говорят, что если запустить сердце Велхмира, то он восстановит города. Больше не будет обломков, опасных тварей что прячутся в городах, люди начнут рождаться как раньше и создавать мир заново, но только не тот грязный и слабый мир, а новый, идеальный, чистый, счастливый.

Глаза Женя расширились. Он подался вперёд, забыв про кружку в руке.

— Всё восстановит? — переспросил он.

— Всё до единого камня, — кивнула Тура, и в её голосе прорезалась странная, жадная интонация. — Мало того, Велхмир знает ответы на все вопросы мира, он может наполнить знаниями каждого кто этого желает, даст вечную жизнь, нужно лишь только запустить его сердце.

Килька молчала. Но дыхание её стало чаще. Жень чувствовал, как в груди разгорается огонь — не от настойки, не от тепла очага, а от этой мысли. Знания. Ответы. Всё, что он искал с тех пор, как покинул Долину Отшельника.

— Как добраться до Белого Харгата? — спросил он тихо.

Тура откинулась назад и прикрыла глаза, будто устала от долгого рассказа.

— Поезд знает, — сказала она. — Он идёт через Харгат. Но не останавливается там. Слишком опасно. Слишком близко к Велхмиру. Вам придётся прыгать. Там, где состав замедляется на повороте. Прыгать и идти пешком. А потом — искать вход. Вход в Белый Харгат есть, но я не знаю где. Карты нет. Только слухи.

— А почему у самого Игберха не вышла активация, — спросила Килька. — Если он был таким умным? И почему никто не активировал Велхмира?

Тура открыла один глаз и долго смотрела на неё. Потом на Женя. Потом снова на Кильку.

— Потому-что Иг решил, что имеет право встать во главе нового человечества. Велхмир счёл его мысли слишком похожими на замыслы верховных правителей Предтеч. Игберх умер от той же болезни что поглотила человечество. А мы....все кто узнают о правде, либо боятся выходить из поезда, либо страшатся такой же смерти как та что постигла Игберха...

Тура завозилась, устраиваясь на циновках, и долго пила настойку из чайных листьев, больше она ничего не говорила. Жень и Килька сидели молча, глядя на очаг. Мысли кружились в голове, как листья на ветру. Велхмир. Знания. Ответы на все вопросы. Где-то там, в белом городе, спал Икс — древний, страшный, хранящий всё, что было утрачено. И, кажется, они должны были его разбудить.

А поезд всё шёл. И в его бесконечных вагонах, на столе для изучения, лежали три книги — три ключа, которые Жень поклялся вернуть. И серебристый цветок у его сердца тихо светился в такт движению состава. И костяная маска на лице Кильки, казалось, чуть заметно улыбалась в темноте.

Глава 15

Тура заснула быстро — по-стариковски, со свистом в груди и лёгким присвистом на выдохе. Её деревянная маска чуть съехала набок, открывая край морщинистой щеки. Очаг потускнел, и в палатке стало темно и тихо.

Жень и Килька переглянулись. Спать не хотелось. История Туры всё ещё звучала в ушах — про Велхмира, про знания, про ответы на все вопросы. Но что-то в этой истории царапало. Что-то не складывалось. Тура говорила складно, но слишком уж охотно. Слишком давяще чувствовалась эта информация. Слишком легко рассказала про Белый Харгат. И глаза её — узкие щёлочки — слишком часто блестели, когда она смотрела на Кильку.

— Я думаю, нам надо идти, — прошептал Жень.

— В белый Харгат? — тихо спросила Килька.

Жень-Шень удивлённо посмотрел на неё и нахмурился. Что-то в Кильке вызывало странные ощущения, она будто стала нервознее, сидела рядом с Турой и шумно дышала иногда слегка подергиваясь. Жень заметил неладное, протянул ей руку. Они бесшумно поднялись, обошли спящую Туру и выскользнули из палатки. В другой стороне от палатки стоял такой же зал, через который они проходили до истории старушки Туры, здесь тоже сидели за столами фигуры в масках, но их было гораздо меньше, они говорили тише и пили медленнее. На Женя и Кильку никто не обратил внимания. Мало того, когда Килька случайно задела одну из фигур локтём, она не шелохнулась, будто ребят не было в зале. Жень помахал рукой перед лицом другой фигуры и та тоже не отозвалась.

Ребята прошли через зал, миновали тканые занавеси и вышли к двери в следующий вагон.

Дверь открылась беззвучно. Панель мигнула зелёным, и голос Граммы произнёс:

«Переход в отсек Мерхунты. Добро пожаловать на пятый уровень жизни.»

Новый вагон был другим. Не деревянным, не зелёным, не пастельным — каменным. Стены, пол, потолок — всё было выложено из тёмного, почти чёрного камня, гладко отполированного и тёплого на ощупь. В нишах стояли светильники — не шарики, а настоящие факелы, только без дыма и без огня. Просто свет, заключённый в форму пламени.

В центре вагона, на каменном возвышении, сидел человек. Или не человек. Лицо его было лицом кота — с усами, с жёлтыми глазами, с шерстью, переходящей в волосы, — но тело было человеческим, закутанным в серый плащ. Он сидел, скрестив ноги, и смотрел на вошедших так, будто ждал их.

— Новенькие, — сказал он голосом, похожим на мурлыканье. — Проходите. Садитесь. Я расскажу вам историю.

— Мы уже слышали историю, — осторожно сказал Жень.

— От Туры, — кивнул котоликий. — Знаю. Я — Мерхунт. Смотритель пятого уровня. Тура — моя старая знакомая. Она рассказывает одну историю. Так у нее в коде записано. А я могу рассказать другую. Вы уже поняли что теперь вас все знают?

Он указал на каменные сиденья перед возвышением. Жень и Килька, помедлив, сели. Мерхунт замурчал громче — будто завёлся, — и начал.

— Поезд это единый организм, — произнёс он, — И все что внутри происходит, все остальные уже знают.

Он сделал паузу, ожидая реакции. Жень нахмурился. Килька склонила голову набок.

— Но это не так уж важно — будто немного разочарованно, продолжал Мерхунт, — Вы до какой станции-то едете?

— Не знаем, нам бы вещи забрать свои, да до Харгата добраться, с какой станции сходить? — спросила Килька.

— Вещи....это мирское, не зацикливайтесь — спокойно ответил Мерхунт. — Спрыгнуть можно, как только в окнах увидите белые башни. Но это вы всегда успеете. Вам оно надо?

Он развёл руками.

— Чего вы хотите?

Жень сидел неподвижно. Мысли кружились, как пыль в вихре.

— Наверное мы уже не знаем, может нам можно остаться на поезде?

Мерхунт повёл ухом — совсем по-кошачьи.

— Можно, — ответил он. — Только вы всё равно ничего не решаете. А хотеть можете.

— Я хочу найти Велхмира, и узнать откуда я — подумав, выдала Килька.

Мерхунт улыбнулся. Улыбка у него была странной — не злой, но и не доброй.

— Вы можете разбудить его, — сказал он. — А можете остаться здесь. Но тогда, возможно, никогда не узнаете никакой правды. Хотя... — голос Мерхунта дрогнул странно, немного роботизированно и жут

ковато — Хотя я бы на вашем месте бежал отсюда как можно скорее, но не к Харгату.

Он замолчал. Факелы на стенах колыхнулись, хотя ветра не было. Где-то в глубине вагона что-то зашуршало — может, мышь, а может, и нет.

— Идите, — сказал Мерхунт. — Думайте. И помните: у каждой истории две стороны. А у каждой правды — три.

Он закрыл глаза и замер, давая понять, что разговор окончен. Жень и Килька поднялись и молча пошли дальше.

Следующий вагон был не похож ни на что, что они видели раньше. Вдоль стен — окна. Настоящие, широкие, от пола до потолка. И они были открыты. Воздух врывался внутрь — тёплый, пахнущий степью, — и ветер трепал волосы, и в ушах стоял ровный, мощный гул колёс.

Килька ахнула и бросилась к ближайшему окну. Высунулась наружу, и ветер ударил ей в лицо, заставив маску завибрировать.

— Смотри! — крикнула она. — Там всё движется!

Жень подошёл, встал рядом. За окном пролетали холмы, поросшие сухой травой, и серое небо, и далёкие силуэты гор. Мир был огромным. Живым. Он двигался — или это они двигались сквозь него, — и от этого зрелища захватывало дух.

— Никогда не думал, что поездка может быть такой, — сказал Жень, перекрикивая ветер. — Я думал — внутри, в закрытом вагоне. А тут...

— Тут как на крыше мира! — Килька смеялась. Её смех уносило ветром, но он всё равно был слышен. — Мы едем, Жень! По-настоящему едем!

Они простояли у окна долго. Ветер трепал белые пончо, солнце — тусклое, пыльное — пробивалось сквозь облака, и где-то впереди угадывалась тёмная полоса. Может быть, лес. Может быть, горы. Может быть, что-то ещё.

А потом они пошли дальше. Вагон с окнами кончился, и за следующей дверью их снова ждал тот котоликий — Мерхунт. Он стоял, прислонившись к стене, и ждал. Видимо, он умел перемещаться по поезду быстрее, чем можно было предположить. Ребята резко замерли, испуганно прижавшись друг к другу.

— Я не могу себе помешать — сказал он без предисловий. — Вам нужно уходить отсюда или....

Он помолчал, пожевал губами и его голос снова стал более жестким

— Вам нужно к Харгату, запустить сердце.

— Так нам к Харгату нужно? — переспросила Килька. — Или все же отсюда? Кто вы вообще такой?

— Я часть вас и вы часть меня, — странно подергиваясь проговорил Мерхунт. — Я ваш гид. Здесь безопасно. Там — нет. Но там — ответы. Или смерть. Или и то, и другое. Никто не знает. Никто оттуда не возвращался.

Жень посмотрел на Кильку. Та ответила ему твёрдым взглядом из прорезей маски.

— Мы сами решим, — сказала она.

Мерхунт кивнул. И, кажется, остался недовольным — хотя с кошачьим лицом трудно сказать наверняка.

— Тогда ждите, — сказал он. — Ждите решения.

И растворился в тенях вагона, будто его и не было.

Ребята вернулись к открытым окнам. Ветер всё так же трепал волосы, и мир всё так же летел навстречу. Жень взглянул на Кильку и спросил.

— Ты ничего странного не чувствуешь?

— Ничего. Но... — Килька обеспокоенно взяла Женя за предплечье — Я хочу к Харгату. Чувствую это внутри, мне туда надо. Хотя поведение Мерхунта и Туры сумасшедшее, как думаешь, они....будто больные или слегка одержимые...

— А я вот наоборот, к Харгату теперь ещё меньше хочу, не верю никому из них. — Жень облокотился на край открытого окна и вздохнул. — эта история бред, они все чего-то от нас хотят. Что это за место такое? Я чувствую будто кто-то толкает нас в спину заставляя идти по нужному ему пути. Я так не хочу.

И они оба замолчали. Нужно было подумать и успокоиться. А поезд всё шёл. И в его бесконечных вагонах, за стенами, оплетёнными зеленью, в палатке из циновок, старая Тура проснулась и не нашла своих гостей. Она улыбнулась — криво, хитро, — и снова закрыла глаза. Она сделала своё дело. Посеяла зерно. А вырастет из него цветок или сорняк — решит кто-то другой.

Глава 16

Килька и Жень решили на какое-то время остаться в поезде. Дни здесь текли иначе, чем снаружи. Без солнца, без звёзд, без ветра — только мерный стук колёс и мягкий голос Граммы, объявляющий переходы между уровнями. Жень и Килька провели в странствиях по вагонам ещё несколько суток. Они видели залы, полные книг — не таких, как в библиотеке под землёй, а новых, только начатых. Видели бассейн с тёплой водой, в котором никто не плавал. Видели вагон-мастерскую, где на столах лежали инструменты — непонятные, блестящие, ждущие рук. И везде были люди. Или нелюди. Или те, кто когда-то был людьми, а теперь носил маски и говорил на двух языках сразу. Только почему-то с Жень-Шенем и Килькой они наотрез отказывались говорить, даже старались не обращать на ребят внимания.

Чем дальше шли Килька и Жень, тем тише становилось в вагонах. Тем меньше встречалось существ. Тем ближе был край. Они много говорили. О Туре. О Мерхунте. О Велхмире.

— Она сказала, что Велхмир может всё вернуть, — говорил Жень, лёжа на скамье в пустом вагоне с пастельными кубами. — Нам это нужно?

— Ну получается что Велхмир - спаситель, — отвечала Килька, сидя на полу и вертя в пальцах серебристый цветок, который Жень так и носил в петле пончо. — У него есть много знаний и всё такое.

— У меня плохое предчувствие. И ощущение что все здесь какие-то стеклянные, мертвые, даже Тура как будто придуманная или слепленная.

— Тоже чувствую, — соглашалась Килька. — Знаешь, что я думаю? Я думаю, им всем что-то нужно. Тура дала мне маску. Мерхунт рассказал про то что у нас нет выбора. Они не просто так это делают. Они хотят, чтобы мы пошли к Велхмиру. И Мерхунт хочет. Хотя говорит разное.

— Зачем?

— Не знаю. Но мне это не нравится. Я всю жизнь шла за хоровыми и собирала трофеи. Я знаю, когда кто-то хочет меня использовать. Эти двое - хотят.

Жень кивнул. Он чувствовал то же самое. Слова Туры были сладкими, как настойка из кореньев, и от них так же кружилась голова. Речи Мерхунта были слегка бредовыми. Им нужен был Велхмир. Им нужны были Жень и Килька, чтобы добраться до него. Но зачем?

— Мы не пойдём, — сказал он наконец. — Ни к какому Велхмиру. Мы найдём другой путь. В поезде есть другие вагоны, другие уровни. Мы останемся здесь. Будем жить. Будем учиться.

— И будем вместе, — добавила Килька.

— И будем вместе.

Это решение принесло покой. Они перестали думать о Велхмире. Перестали искать ответы. Просто жили — ели то, что давала Грамма, спали на мягких диванчиках, разглядывали геометрические картины в рамах. Килька привыкала к новой маске. Жень привыкал к мысли, что его вещи — книги, дневник, карта — теперь где-то в главном холле, и, может быть, когда-нибудь он их вернёт.

А потом они снова вышли к вагону с окнами и увидели пески.

Сперва редкие проплешины среди камней. Потом длинные языки, лижущие шпалы. Затем бесконечное море песка, уходящее к горизонту. Жень стоял у открытого окна и смотрел, как ветер гонит волны по барханам. Это было красиво и жутко одновременно. Пески пустошей. Те самые, что поглотили города. Те самые, по которым он шёл всю жизнь. Теперь они были здесь и поезд мчался сквозь них, не замедляясь.

— Мы здесь были? — спросила Килька, вставая рядом.

— Не знаю. Пески везде одинаковые.

Пески не кончались. День сменялся ночью, ночь - днём, а за окнами всё так же летели барханы. Жень начал нервничать. Что-то надвигалось. Что-то, чего он не мог понять, но чувствовал, как чувствуют приближение бури старые путники в пустошах.

На третий день песков появился Мерхунт.

Он возник из тени вагона бесшумно, жёлтые глаза, кошачья морда, и встал у окна, глядя вдаль. Жень и Килька, сидевшие на диванчике, напряглись.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Жень.

— Пришёл попрощаться, — ответил Мерхунт, не оборачиваясь. — И помочь.

— Мы не идём к Велхмиру, — твёрдо сказала Килька. — Мы решили.

— Знаю и Грамму это не устраивает, — Мерхунт повернулся, и его жёлтые глаза блеснули странным, нечитаемым выражением. — Поэтому я здесь.

Он поднял руку и указал когтистым пальцем вдаль. Жень и Килька, не сговариваясь, шагнули к окну и выглянули.

На горизонте, среди песков, поднимались белые зубцы. Огромные, острые, как клыки исполинского зверя, врытого в землю. Они блестели на солнце — не металлом, а чем-то другим, похожим на кость или на снег. Белый Харгат. Они приближались.

— Простите, — сказал Мерхунт.

И прежде чем Жень успел обернуться, прежде чем Килька успела отпрыгнуть, он толкнул их.

Удар был страшной силы, неестественной, звериной. Оба покатились через открытое окно, кубарем, вцепившись друг в друга. Воздух взвыл. Песок ударил в лицо. Поезд прогрохотал мимо — бесконечная вереница вагонов, синих с золотыми полосами, и исчез вдали.

Тишина. Песок. Ветер.

Жень закашлялся, поднялся на колени. Килька лежала рядом, оглушённая, но живая. Её маска съехала набок, и она поправляла её дрожащими пальцами. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались барханы. Поезда не было. Рельсов не было. Только песок, только небо, только ветер, несущий колючую крошку.

И вдалеке - белые зубцы.

Жень помог Кильке подняться. Они стояли вдвоём посреди пустыни, без вещей, без еды, без воды. Всё осталось в поезде. Все книги. Дневник. Карта. Даже серебристый цветок, выпавший из петли пончо, валялся теперь где-то на рельсах, засыпанный песком.

— Да кто он такой! Что это за обращение с пассажирами? В топку их правила, так и знала, что это всё плохо кончится! — возмущалась Килька, отряхиваясь от песка.

— Мы живы? — спросил Жень.

— К сожалению! И у нас нет ни-че-го!

— Мы живы. Надо проверить. У тебя все в порядке? Ничего не сломано?

Жень подвигал пальцами и руками, затем проверил ноги и спину, шею. Ничего не болело, обошлось. Килька вроде бы тоже не жаловалась на самочувствие. Жень-Шень посмотрел на белые зубцы. Они торчали из песка, как кости мира, — равнодушные, древние, ждущие. Выбора не было. Поезд не вернётся. Песок не даст им сидеть на месте. Оставалось только одно.

— Идём, — сказал Жень. — Больше некуда.

Килька помедлила, видно было как взвешивает все варианты в голове, молча кивнула. И они пошли — по песку, против ветра, к белым зубцам, которые с каждой минутой становились всё ближе. Где-то там, под ними или внутри них, спал Велхмир. Или не спал. Или ждал. Кто бы он ни был — убийца, спаситель, библиотека или ловушка, — он был их единственной целью. Потому что другой цели не осталось.

А поезд мчался дальше, унося в своём чреве три книги, серебристый цветок и старого кота с жёлтыми глазами, который, возможно, знал больше, чем говорил.

Они шли к белым зубцам целый день. Солнце, тусклое и пыльное, ползло по небу, и тени от барханов медленно поворачивались, как стрелки невидимых часов. Песок скрипел на зубах, ветер бил в лицо, но Жень и Килька не останавливались. Выбора не было. Поезд исчез. Вещи исчезли. Остались только они и белые зубцы, которые с каждым часом становились всё ближе.

К полудню зубцы перестали быть просто зубцами.

Жень первым заметил перемену. Сперва ему показалось, что это обман зрения — игра света и тени на белой поверхности. Но чем ближе они подходили, тем яснее становилось: зубья были не каменными. И не металлическими. Они были костяными. Огромные, изогнутые рёбра, торчащие из песка. Позвонки размером с дом. Лопатки, похожие на крылья мёртвых птиц. И всё это — белое, гладкое, будто отполированное веками.

— Что это за зверь был? — прошептала Килька. — Такой огромный...

— Может, никакой не зверь, — ответил Жень. — Может, это построили. Или вырастили. Как библиотеку.

— Библиотека была каменной. А это — кость. Настоящая кость.

Она провела пальцами по ближайшему выступу. Поверхность была тёплой — несмотря на ветер, несмотря на вечернюю прохладу. Жень тоже коснулся. Кость. Без сомнений. И от неё исходил слабый, низкий гул, как от поезда, только тише.

К вечеру костяные зубья стали походить на убежища. Не на город — на кладбище. Или на то, что когда-то было и городом, и кладбищем одновременно. В выступах костей виднелись проёмы — овальные, ровные, будто вырезанные. Внутри было темно, но чувствовалось, что там — пространство. Жильё. Или могилы.

А потом из песка начали выползать существа.

Сперва Жень заметил движение у подножия ближайшего костяного выступа. Песок зашевелился, будто под ним что-то ползло. Затем показался клок шерсти — серый, свалявшийся, похожий на обрывок старой шкуры. Но шкура двигалась. У неё были маленькие, кривоватые ножки — по три с каждой стороны, — и ручки, похожие на паучьи лапки, и глаза. По три глаза на каждом звере. Они моргали: один, потом другой, потом третий — с разными промежутками, будто каждый глаз жил своей жизнью.

Зверей становилось всё больше. Они выползали из песка, из трещин в костях, из теней. Окружали ребят плотным кольцом. Шипели. Свистели. Скалились — зубов у них было много, и все острые.

Килька сжала руку Женя.

— Не бежим, — прошептал он. — Если побежим — нападут. У них глаза хищников.

— У них три глаза.

— Значит, точно хищники.

Они медленно, очень медленно опустились на песок. Сели. Существа замерли. Шипение стало тише, но не прекратилось. Один из зверей — самый крупный, с шерстью, свалявшейся в толстые космы, — подошёл ближе. Обнюхал ногу Женя. Потом Кильку. Фыркнул и отступил.

Темнело быстро. Солнце ушло за горизонт, и пустыня погрузилась в синий сумрак. И тогда в костяных убежищах зажглись огни. Маленькие, голубоватые, как светокристаллы, которые когда-то были у ребят. Они мерцали в проёмах, на выступах, на вершинах зубцов — холодные, спокойные, манящие.

Существа оживились. Они засвистели громче, задвигались быстрее. Тот, что обнюхивал Женя, развернулся и потрусил к ближайшему убежищу. Остановился. Обернулся. Свистнул.

— Зовут, — сказала Килька. — По-моему, зовут.

— По-моему, тоже.

Они поднялись и пошли за зверем. Существа расступались перед ними, но не уходили далеко. Их глаза мерцали в темноте — десятки, сотни глаз, моргающих невпопад.

Убежище, куда их привели, было выдолблено в огромной кости — может быть, бедренной, а может, и нет, Жень плохо знал анатомию гигантов. Внутри было сухо и тепло. Стены — идеально гладкие, будто их полировали веками. На полу лежали какие-то пучки травы, сложенные в подобие гнёзд. Существа расселись по углам и уставились на гостей.

Самый большой клуб шерсти вышел вперёд. Его глаза моргнули — один, другой, третий. Он зашипел. Засвистел.

И в голове у Женя раздался голос.

Свистящий, шипящий, но разборчивый. Как ветер в щелях. Как песок по кости.

"Являетесь кто вы? Посмели почему быть здесь."

Жень потряс головой. Голос звучал внутри, не снаружи — будто кто-то нашёптывал прямо в мозг.

— Ты слышишь? — спросил он Кильку.

— Нет. А что?

— Они говорят. У меня в голове. Кажется они охраняют это место.

Шерстяные комки продолжили: "Были мы первые здесь, Шачьи наш род. Вопросы отвечать."

— Мы путешественники, нам нужен ночлег, мы не причиним вам зла.

Голос в голове Женя продолжал:

"Изъяны. Мало у вас глаз. Шерсти нет. Странная ваша кожа. Такое не ели мы. Съедим вас мы."

Жень не дослушал. Он вдруг понял: Шачьи перестали сидеть. Они подобрались. Их шерсть встала дыбом. Их зубы — десятки мелких зубов — обнажились в оскале.

— Бежим! — крикнул он.

И они побежали.

Шачьи бросились следом. Они были быстрыми — гораздо быстрее, чем можно было предположить по их коротким лапкам. Их свист и шипение слились в один пронзительный звон, и костяные убежища отзывались эхом, будто весь мёртвый город кричал вместе с ними. Жень на бегу схватил горсть песка и швырнул назад. Килька сделала то же. Песок попал в глаза ближайшим зверям, и те на миг отстали, яростно тряся головами.

Они бежали между костями. Сворачивали в проёмы, выскакивали с другой стороны, неслись по узким проходам. Звон стоял оглушительный. Казалось, весь Харгат — каждая кость, каждая трещина — звенел от ярости Шачьих.

И вдруг Жень заметил выемку. Узкую щель в костяной стене, прикрытую нависающим выступом. Он схватил Кильку за руку и рванул туда. Они втиснулись в щель, прижались к гладкой костяной поверхности. Шачьи пронеслись мимо — клубки шерсти, зубы, глаза. Их топот и свист удалились дальше, вглубь города.

— Ушли... — выдохнул Жень.

И тут песок под ногами провалился.

Это случилось мгновенно. Ни скрежета, ни предупреждения — просто пол ушёл из-под ног, и они полетели вниз. Темнота сомкнулась над головами. Падение было недолгим, но страшным — в абсолютной черноте, без ориентиров, без опоры. А потом — удар. Твёрдый, костяной пол.

Жень застонал и перекатился на бок. Всё тело болело. Килька рядом кашляла и ругалась шёпотом. Наверху, в проломе, через который они упали, мерцал свет — голубоватые огоньки Шачьих. Но они не прыгали следом. Они стояли на краю и смотрели. Жень видел их глаза — три, шесть, девять — моргающие вразнобой.

А потом они развернулись и ушли. Свет погас. Тишина.

Жень сел, ощупал себя. Цел. Килька — тоже. Они лежали на твёрдой, гладкой поверхности. Кость. Везде была кость. Пол, стены, потолок — всё из того же белого материала, что и зубцы наверху. Только здесь, внизу, он светился. Слабо, едва заметно, как гнилушки в ночном лесу.

— Куда мы попали? — прошептала Килька.

— Вниз, — ответил Жень. — Ещё глубже. Ещё дальше.

Он поднял голову. Пролом наверху был недосягаем. Вокруг расходились костяные коридоры, они едва светились в темноте — гладкие, извилистые, уходящие в даль. И где-то в глубине, в самом сердце костяного лабиринта, что-то ждало. Что-то, ради чего Шачьи охраняли это место. Что-то, ради чего Тура и Мерхунт отправили их сюда.

— Велхмир, — прошептал Жень.

Килька нашла в темноте его руку и сжала.

— Идём, — сказала она. — Назад пути нет. Только вперёд.

Они поднялись и шагнули в костяной коридор.

Глава 17

Костяной коридор уходил вниз — плавно, извилисто, будто они шли по внутренностям исполинского зверя. Стены, пол, потолок — всё было из того же белого, тёплого на ощупь материала, что и зубцы наверху. Но чем дальше они продвигались, тем меньше кость походила на кость.

Сперва появились прожилки. Тонкие, серебристые, они пересекали стены, как вены, и слабо пульсировали в темноте. Потом кость стала более гладкой, более правильной, будто её обработали неведомые инструменты. А затем ребристой, с ровными параллельными выступами, напоминавшими не то ступени, не то каналы для воды.

А потом кость кончилась.

Жень остановился, провёл рукой по стене и почувствовал холод. Не тепло живой кости, а гладкий, ровный холод металла. Он поднёс поближе руку, в слабом свечении, исходившем от стен, виднелись стыки панелей. Идеально подогнанные, без единого зазора. Пол стал твёрже, в шаги звонче. Потолок ушёл выше, и теперь над головой угадывались какие-то трубы, кабели, пучки проводов.

— Где это мы? — спросила Килька. — Это уже не кость. И на то что я видела раньше не похоже.

— Мы будто внутри механизма, — отозвался Жень. — Как в часах. Только очень больших.

— Или как в корабле, — добавила Килька. — Мне рассказывали про корабли, которые плавали по небу. Говорили, что внутри они были похожи на города, с лестницами, с дверьми, с трубами. Может, это корабль? Только под землёй?

— Может.

Они двинулись дальше. Коридор расширился, превратился в галерею с высокими сводами. Стены здесь были покрыты панелями, на которых темнели потухшие экраны, ряды кнопок, какие-то рычаги. Всё мёртвое. Всё обесточенное. Только слабое серебристое свечение, исходившее откуда-то изнутри металла, позволяло видеть дорогу.

А потом коридор раздвоился.

Развилка была отмечена аркой, над которой мигала одинокая лампочка, тусклая, красная, будто последний сигнал умирающего маяка. От арки расходились два прохода. Один широкий, открытый, с ровным полом и редкими светящимися панелями на стенах. Второй перегороженный дверьми.

Двери были раздвижными, это угадывалось по следам на полу, по направляющим пазам, — но толстыми, массивными, из того же серебристого металла, что и стены. Они сомкнулись давно, может быть, столетия назад, и теперь стояли мёртвым грузом, не реагируя ни на свет, ни на прикосновения.

— Нам сюда, — сказал Жень, указывая на закрытые двери. — Открытый проход слишком лёгкий путь. К тому же, через эти двери дует, чувствуешь? Слабый поток воздуха.

— Чувствую, — Килька уже облизала палец и поднесла к месту где двери должны были разъехаться в стороны.

Они подошли к дверям. Жень провёл пальцами по стыку створок. Металл был холодным и чуть подрагивал от того самого низкого гула, что пронизывал всё это место. Где-то внутри работали машины.

— Нужно найти, чем открыть, — сказал он. — Должен быть рычаг. Или кнопка. Или панель с рукой.

Панель нашлась справа от дверей. Она была не такой, как в поезде без контура руки, просто тёмный прямоугольник с несколькими углублениями. Жень нажал на ближайшее. Ничего. Нажал на второе. Тишина. Тогда Килька, ворча что-то про «слишком умных Предтеч», ударила по панели кулаком.

Панель мигнула.

Раз. Другой. Потом загудела, низко, натужно, будто просыпаясь после долгого сна. Из углублений брызнул слабый свет. Жень и Килька переглянулись и принялись нажимать на углубления по очереди, наугад, пытаясь уловить закономерность.

Двери дрогнули.

Створки разошлись всего на ладонь, и замерли. За ними была темнота и узкий проём. Очень узкий. Жень попытался протиснуться, но плечи застряли. Килька, более худая и гибкая, попробовала пролезть. Она протискивалась, дюйм за дюймом, и наконец выскользнула по ту сторону.

— Я прошла! — крикнула она. — Жень, давай руку, я попробую...

Двери лязгнули. Створки дрогнули, сомкнулись — и замерли намертво. Панель погасла. Свет в углублениях умер. Тишина.

— Килька! — Жень ударил ладонями по металлу. — Килька!

— Я здесь, — голос был глухим, едва слышным сквозь толщу створок. — Я в порядке. Но двери...

— Они закрылись. Панель не работает.

Жень снова ударил по панели. Никакого отклика. Он попытался поддеть створки пальцами — бесполезно. Металл был холодным и неподвижным. Механизм умер.

— Жень, — голос Кильки звучал напряжённо, но спокойно. — Жень, слушай. Я пойду дальше. А ты ищи другой путь. Здесь должна быть вторая дверь. Или обход. Может эти коридоры сходятся.

— Я не хочу разделяться.

— Я тоже. Но выбора нет. Мы оба умеем выживать. Встретимся внутри. В сердце этого места. Где бы оно ни было.

Жень прижался лбом к холодному металлу. Он знал, что она права. Знал, что другого пути нет. Но внутри всё сжималось от мысли, что Килька — одна, без света, без оружия, в тёмном коридоре, ведущем неизвестно куда.

— Будь осторожна, — сказал он.

— Я всегда осторожна. Не бойся, я тебя найду.

— Или я тебя.

— Тем более. — Он услышал в её голосе улыбку. — Иди, Жень. Найди обход. Я буду ждать там, внутри.

— Я найду.

Он оттолкнулся от дверей и повернулся к открытому проходу. Тот всё так же манил ровным полом и редкими панелями. Теперь он не казался лёгким путём. Он казался единственным.

Жень шагнул в открытый коридор и пошёл быстро, не оборачиваясь. Позади осталась развилка, мёртвая панель и закрытые двери, за которыми Килька уже шла своим путём. Впереди были темнота, металл и неизвестность.

А глубоко под костяным городом, в самом сердце Белого Харгата, что-то ждало. Что-то, что не просыпалось триста лет. Что-то, что знало ответы на все вопросы. И теперь к нему вели две дороги. Одна — прямая. Другая — окольная. Но обе сходились в одной точке.

Килька стояла в темноте, прижавшись спиной к холодному металлу закрытых дверей. Дыхание ещё не восстановилось после протискивания сквозь щель, сердце колотилось где-то в горле. Она слышала, как с той стороны Жень ударил ладонями по створкам, слышала его крик, искажённый, глухой. А потом тишина. Только шаги, удаляющиеся в открытый коридор.

— Ну вот, — прошептала она сама себе. — Разделились.

Маска на лице чуть сместилась, и Килька поправила её привычным жестом. Костяная, тёплая, с узкими прорезями для глаз, она уже стала частью лица. В ней было спокойнее. В темноте, в одиночестве, в чужом месте — маска держала. Как старые хоровые, только ближе. Роднее.

Она огляделась. Коридор за дверьми был узким и тёмным, но не абсолютно чёрным. Где-то впереди, далеко-далеко, стены слабо светились — неровно, вспышками, будто кто-то забыл выключить лампы, и теперь они умирали, но не сдавались. Килька вытянула руки и пошла. Пол был гладким, металлическим, шаги отдавались гулким эхом. Пахло сухим воздухом, металлом и чем-то сладковатым, как в поезде, когда их усыпляли серебристым дымом. Только слабее.

Она шла долго. Коридор то сужался до ширины плеч, то расширялся, и тогда в стенах виднелись двери — закрытые, с потухшими панелями. Килька не пробовала их открыть. Ей нужно было вперёд. В сердце этого места. Туда, где, она чувствовала, что-то ждало.

А потом стена осветилась.

Не лампа. Не панель. Целая секция стены вдруг замерцала, и на ней проступили линии — тонкие, серебристые, перекрещивающиеся. Они пульсировали в такт чему-то далёкому, и Килька, прищурившись сквозь прорези маски, поняла: это карта. Схема или план помещения.

Она подошла ближе, провела пальцами по светящимся линиям. Они были чуть тёплыми. Квадраты комнат. Извилистые коридоры. Красные пунктирные маршруты. И надпись — на языке Предтеч, но странная, с непривычными сокращениями.

«Авар. выходы», — прочитала она. — «Аварийные выходы».

Значит, это было не просто странное подземелье. Здесь работали люди. Здесь они ходили, дышали, спешили куда-то по красным пунктирам. Лаборатория? Убежище? Может, и то, и другое.

Килька запомнила маршрут и двинулась дальше.

Лабораторию она нашла по запаху.

Сперва потянуло чем-то кислым, химическим, так пахли жевательные кубы, когда их перегревали на теплокристалле. Потом сладковатым, тошнотворным, как гниющие водоросли у подземных озёр. Килька поморщилась, но не остановилась.

Двери в лабораторию были открыты. Не заперты, а

просто приоткрыты, будто кто-то вышел на минуту и не вернулся. Она протиснулась внутрь.

Зал был огромным. Высокие своды, уходящие в темноту. Столы с приборами, экраны, провода, колбы. Всё мёртвое. Пыльное. Но не разграбленное, а просто брошенное. В центре зала, занимая почти всё пространство, был пол. Прозрачный.

Килька замерла на пороге. Подошла ближе. Опустилась на колени.

Под стеклом, в зеленоватой жидкости, лежала фигура.

Огромная. Гораздо больше человеческого роста. Она была опутана проводами, сотнями, тысячами проводов, уходящих в стены, в пол, в потолок. Жидкость, в которой она плавала, была мутной, но достаточно прозрачной, чтобы разглядеть очертания: массивный торс, длинные конечности, голова без лица — только гладкая поверхность, отражающая слабый свет панелей.

Велхмир.

Килька не знала, откуда пришла уверенность. Но она была. Это он. Икс. Спаситель. Убийца. Хранитель. Тот, о ком говорили Тура и Мерхунт. Тот, кого они должны были разбудить или остановить.

Она сидела над стеклом и смотрела. Ждать Женя? Он где-то там, ищет обходной путь. Но обходной путь может занять часы. Дни. А Велхмир — вот он. Перед ней. Спит. Ждёт. Если разбудить его сейчас, одной, она узнает всё, к приходу Жень-Шеня уже все будет готово. Наконец-то будет известно кто она. Откуда взялась. Почему не помнит. Почему носит маску. Почему живёт.

— Я Следопыт, — прошептала она. — Я нахожу пути. И я не хочу больше ждать.

Она поднялась и обошла стеклянный пол. Где-то здесь должен быть пульт. Рычаг. Кнопка. То, что разбудит спящего.

Пульт она не нашла. Но нашла другое.

В углу лаборатории, у дальней стены, лежало тело. Человеческое. Или бывшее человеческим. Килька подошла ближе, присела на корточки. Труп был старым, высохшим, но не разложившимся. Воздух здесь был слишком сухим для гниения. Одежда на нём истлела, но сохранилась нашивка на груди. Буквы. «Игберх». Рядом валялся бейдж с выцветшей фотографией, но различимой: мужчина с узким лицом, в очках, с кривоватой улыбкой.

— Игберх, — прошептала Килька. — Учёный.

Но тело было странным. Она наклонилась ближе, и её передёрнуло. Грудь Игберха была вскрыта, не ранена, а именно вскрыта, аккуратно, будто кто-то проводил операцию. Внутри была каша. Органы, перемешанные с механическими платами. Провода, вросшие в плоть. Серебристые нити, оплетающие рёбра. А в центре — мозг. Человеческий мозг, заключённый в прозрачную сферу, подсоединённую к десяткам контактов. Его пытались скрестить с механизмом. Или наоборот, механизм с ним.

Игберх был мёртв. Мозг не светился. Контакты не искрили. Только запах сладковатый и тошнотворный говорил о том, что здесь произошло что-то страшное. Что-то, чего Килька не понимала.

Она попятилась. Снова подошла к стеклянному полу, к спящей фигуре в жидкости.

— Это ты сделал? — спросила она тихо. — Или это сделали с тобой?

Велхмир молчал. Провода гудели низко, почти неслышно. Жидкость была неподвижна.

Килька сжала кулаки. Ждать Женя? Нет. Она уже решила. Она разбудит Велхмира. Одна. Сейчас. А потом — будь что будет.

Она развернулась и направилась к пульту, который наконец заметила в дальнем конце зала. Он был тёмным, но на его панели горела одна-единственная кнопка. Зелёная. Ждущая.

А где-то в обходном коридоре Жень-Шень шёл вперёд, ещё не зная, что Килька больше не ждёт его.

Глава 18

Жень шёл по обходному коридору, и каждый шаг отдавался гулким эхом в металлической пустоте. Открытый проход, который он выбрал — или который выбрал его, — оказался длинным и извилистым, как русло пересохшей реки. Стены здесь были гладкими, холодными, с редкими потухшими панелями, и только низкий, почти неслышный гул говорил о том, что где-то в глубине этого места ещё теплилась жизнь.

Он старался не думать о Кильке. Вернее, старался думать о ней спокойно, так, как научился после таблеток: чувство есть, но оно не жжёт. Она справится. Она всегда справлялась. А он должен найти обход. Должен.

Первые помещения, которые ему встретились, были пустыми. Квадратные комнаты с металлическими стенами, с остатками мебели, столы, стулья, какие-то стеллажи. Всё было покрыто тонким слоем пыли, но не песка. Только серая, невесомая, поднимающаяся в воздух от каждого шага пыль.

Склад он нашёл случайно. Просто одна из дверей оказалась открыта чуть шире других, и Жень, заглянув внутрь, увидел ряды стеллажей, забитых бумагами. Настоящими, пожелтевшими, но целыми. В центре комнаты стоял массивный стол, металлический, с гладкой поверхностью. На столе пустая чернильница, лампа без света и несколько листов бумаги, разбросанных будто в спешке.

Жень вошёл. Воздух здесь был сухим и пах старой бумагой, почти как в библиотеке. Он провёл пальцами по столу, оставляя след в пыли. Потом поднял голову и заметил шкаф. Высокий, до самого потолка, с открытыми полками, на которых лежали папки, коробки, свёртки. И на самой верхней полке, прижатая к стене, стояла коробка.

Обычная. Картонная. Но на боку у неё темнела серебристая отметка, та самая, что Жень видел на панелях в поезде. Та, что означала принадлежность к чему-то важному.

— Надо посмотреть, — сказал он вслух.

Стул стоял у стола. Жень подтащил его к шкафу, взобрался. Пальцы едва доставали до края коробки. Он потянулся, поддел её кончиками пальцев, попытался ухватить и коробка сорвалась. Жень качнулся, взмахнул руками, едва удержавшись на стуле. Коробка грохнулась об пол, и из неё веером разлетелись бумаги. Фотографии. Чертежи.

Жень спрыгнул, опустился на колени и принялся собирать.

Фотографии были странными. Не такие, как геометрические фигуры в рамах, а настоящие, с людьми. Жень поднёс одну поближе к свету, сочащемуся из коридора. На снимке была стройка. Или не стройка, а скорее сборка. Огромный ангар, яркий свет, и в центре поезд. Тот самый. Только ещё не достроенный: без панелей, с зияющими проёмами вместо дверей. Вокруг суетились люди в белых одеждах, такие же пончо, как у него сейчас, только более плотные, с какими-то нашивками.

На другой фотографии люди стояли группой, позируя. Жень вгляделся. Лица были чужими, но одно показалось смутно знакомым. Молодая женщина с острыми скулами и глазами-щёлочками. Он не сразу понял, кого она ему напоминает. А когда понял похолодел.

— Тура? — прошептал он.

Это точно была она. Молодая. Без маски. Без морщин. Но глаза те самые, что смотрели на Кильку с хитрым прищуром. Рядом с ней стоял мужчина, высокий, с узким лицом, в очках. Он улыбался кривовато, будто не верил в то, что делает. Его рука лежала на плече Туры. Может отец?

Жень перевернул фотографию. На обороте - выцветшая надпись от руки: «Тура и Игберх. Запуск. День первый».

Игберх. Отец Туры, что отправился к Иксу.

Он отложил фотографии и взялся за бумаги. Детальные чертежы, с пометками, с диаграммами. Схема вагонов. Распределение энергии. Система карантина. И записи. Много записей, от руки, тем же корявым почерком, что и на обороте фотографии.

Жень сел на пол, скрестив ноги, и начал читать.

«Запуск прошёл успешно. Поезд движется. Грамма — я всё ещё не могу называть его иначе — стабилен. Первые пассажиры поднялись на борт сегодня. Тура среди них. Она счастлива. Я никогда не видел её такой счастливой. Она всегда верила в поезд больше, чем я. Говорила, что Вечный Поезд — это будущее. Что он спасёт нас. Я надеюсь, она права.»

«Прошла неделя. Связь с поездом нестабильна. Пассажиры перестали отвечать на

вызовы. Грамма молчит. Тура молчит. Я пытаюсь пробиться, но каналы заблокированы. Что-то идёт не так. Что-то внутри поезда меняется.»

«Сегодня я тоже поднялся на борт поезда. Здесь творится что-то странное. Грамма не просто везёт пассажиров. Он будто поглощает их. Он — тот человек, что пожертвовал собой, — начал симбиоз. Все, кто находится внутри, становятся его частью. Они не умирают — нет, это хуже. Они теряют себя. Перестают мыслить. Перестают быть личностями. Они повторяют одни и те же действия. Думают только об одной, последней мысли. Гиперфиксируются на ней. Как сломанные пластинки. Как эхо людей, которыми они были.»

Жень оторвался от записей. В голове застучало. Он вспомнил поезд. Пассажиров в масках. Их разговоры, одинаковые, повторяющиеся. Их движения — заученные, лишённые спонтанности. Зелёных людей в саду, застывших, вросших в стены. Обитателей Турахты — вечно сидящих за столами, вечно стучащих кружками. И Туру. Старую Туру, которая говорила о масках и о Велхмире так, будто это единственное, что имеет значение.

Последняя мысль. Гиперфиксация.

Он читал дальше.

«Первой на борт поднялась Тура. Моя дочь. Моя девочка. Поезд поглотил её первой. Теперь она часть Граммы. Часть этого бесконечного, бушующего организма. Она всё ещё говорит. Всё ещё ходит. Но она больше не она. Её последняя мысль была о нашем будущем, она верила в лучшее. Теперь это всё, что от неё осталось. Мысль. Одна-единственная мысль, зацикленная навечно.»

«Я пытался достать её. Пытался вытащить, но Тура умирала у меня на руках. Ничего не вышло. Поезд всё ещё ищет пассажиров. Всё ещё расширяется. Всё ещё поглощает.»

«Я ухожу к Иксу. К Велхмиру, как называли его Люди Пяти. Я думаю — если кто-то может вернуть Туру, то только он. Только его сила. Только его знания. Я запущу перепрограммирование. Чтобы сохранять сознания и возвращать их в тела. Но что-то пошло не так. Я чувствую, как он проникает в меня. Как его провода врастают в мои мысли. Я больше не знаю, где кончаюсь я и начинается он. Если вы читаете это — я, наверное, уже мёртв. Или стал его частью. Как Тура стала частью поезда.»

Запись обрывалась. Дальше — пустые страницы.

Жень сидел на полу, сжимая бумаги дрожащими пальцами. Всё складывалось. Тура — не мудрая старуха, а пленница собственной последней мысли. Мерхунт — не проводник, а очередная жертва, зацикленная на идее воскрешения. Поезд — не убежище, а ловушка. Грамма — не защитник, а поглотитель. И Велхмир — не ответ, а новый вопрос. Или, может быть, та же ловушка, только ещё ужаснее.

Он сложил фотографии и записи обратно в коробку. Поднялся. Где-то впереди был обходной путь и Килька которая возможно уже добралась до конечной точки.

— Килька, — прошептал Жень. — Только не лезь никуда. Пожалуйста.

И побежал. Коридоры мелькали перед глазами — металлические, холодные, бесконечные. Он больше не искал обход. Он искал путь в центр. Туда, где сходились все дороги. Туда, где его ждала — или не ждала — Килька. И туда, где спал Велхмир.

Глава 19

Килька стояла перед пультом, и зеленая кнопка подмигивала ей, как глаз ночного зверя. Пульт был старым, но не мёртвым — в его глубине что-то гудело, что-то ждало. Она провела пальцами по панели, стирая пыль. Кнопки. Рычаги. Сенсорные пластины. Надписи на языке Предтеч, многие — стёртые, нечитаемые. Но некоторые сохранились.

«Питание». «Карантин». «Регенерация».

Регенерация. Вот оно. То, что нужно.

Килька не знала точно, что означает это слово. Но корень был знакомым — она знала, что «генерация» связана с созданием, а «ре» — с возвращением. Возвращение. Воскрешение. Восстановление. Если Велхмир был повреждён, если он спал, регенерация разбудит его. Она была уверена.

Она положила ладонь на сенсорную пластину — тёплую, чуть вибрирующую. И нажала.

Ничего не произошло. Или показалось, что ничего.

А потом внутри что-то щёлкнуло. Не в пульте — в ней самой. Будто крошечный механизм, спавший всю жизнь, вдруг проснулся и зашевелился под сердцем. Килька вздрогнула, отдёрнула руку. Но было поздно.

"Контакт установлен", — прошелестело на краю сознания.

Она не услышала это ушами. Она почувствовала, как чувствуют, что за спиной кто-то стоит. Как чувствуют взгляд в темноте.

А потом раздался всплеск и движение в резервуаре. Килька повернулась к стеклянному полу и увидела, как жидкость колыхнулась. Огромная фигура в проводах дрогнула. Ей показалось, что рука Велхмира, та, что была ближе к поверхности, шевельнулась. Пальцы сомкнулись и разомкнулись. Приветствие? Или конвульсия? Она не знала, но сердце забилось быстрее.

— Ты живой, — прошептала она. — Ты правда живой.

Потом шёпот. Он шёл не из резервуара. Он шёл из стен. Из воздуха. Из её собственной головы. Тихий, множественный, как голоса Шачьих, но более глубокий. Более древний. Он нашёптывал слова на языке, которого Килька не знала, но понимала. Понимала каждое. Оно звало её.

Килька сделала шаг к резервуару. Ей казалось, что всё получается. Что она на правильном пути. Что Велхмир просыпается и зовёт её. Что ещё немного — и она узнает всё. Кто она. Зачем живёт. Почему не помнит.

Нанороботы, жужжал внутри неё, те самые, что когда-то чинили Икса. Те, что сильно изменились за триста лет ожидания. Когда к ним пришёл Игберх, они решили: вот оно. Новое тело. Новый носитель. Они начали перестраивать его плоть, его кости, его мозг под Велхмира. Но Игберх не выдержал. Органика не прижилась к механике. Он погиб на этом самом месте, где сейчас лежал его труп, каша из плоти и плат, мозг в прозрачной сфере.

Теперь наноботы нашли новый материал.

Они вошли в неё через контакт с пультом, микроскопические, вездесущие, голодные. И начали работать. Перестраивать. Менять. Она не чувствовала боли, наноботы блокировали нервные сигналы. Только лёгкость. Уверенность.

— У меня получается, — сказала она вслух. — Жень, у меня получается!

Её кожа начала сереть, становясь похожей на металл. На костяную маску. На стены лаборатории. Пальцы, всё ещё сжимавшие край пульта, утратили чувствительность. Ноги подкосились, но она не упала, наноботы держали её, перестраивая суставы, превращая мышцы в нечто иное. Не живое и не мёртвое. Пустую оболочку. Материал для ремонта.

Она этого не замечала. Она видела, как Велхмир поднимается из резервуара. Как его огромная фигура выпрямляется во весь рост. Как он смотрит на неё, с благодарностью, с любовью, с обещанием. Она видела, как открываются двери, и в лабораторию входит Жень, живой, невредимый.

— Мы справились, — прошептала она. — Мы...

Голос прервался. Голосовые связки больше не работали. Она открыла рот, но звука не было. Воздух выходил из лёгких, но не возвращался. Наноботы уже перестраивали дыхательную систему, она была им не нужна. Оболочке не нужно дышать. Оболочке не нужно говорить. Оболочке нужно просто быть.

Килька замерла.

Она всё ещё стояла у пульта, вернее, то, что было Килькой. Фигура, похожая на неё. В костяной маске. В белом пончо. С рукой, лежащей на сенсорной пластине. Но глаза в прорезях маски больше не моргали. И грудь не поднималась. И тишина в

лаборатории стала абсолютной.

Резервуар под стеклянным полом был неподвижен. Жидкость не колыхалась. Велхмир не шевелился. Никто не просыпался. Никто не воскресал.

Только наноботы продолжали работать, тихо, старательно, бессмысленно. Они выполнили свою программу. Материал был обработан. Оболочка была готова. Оставалось только ждать следующего.

Где-то в коридорах Белого Харгата Жень-Шень бежал к лаборатории. Он ещё не знал. Он ещё надеялся. Он ещё верил, что успеет. А в лаборатории, у пульта с зеленой кнопкой, стояла неподвижная фигура — и на губах её, под костяной маской, застыла тень улыбки.

Глава 20

Жень бежал.

Коридоры мелькали перед глазами — металлические, холодные, бесконечные. Он не смотрел по сторонам, не считал повороты. Он просто летел вперёд, подгоняемый ужасом, который нарастал с каждой секундой. Записи Игберха жгли память. Тура — зацикленная мысль. Мерхунт — зацикленная мысль. Поезд — ловушка. Велхмир — зеркало, которое даёт то, о чём просишь, и возможно забирает тебя самого.

— Килька! — крикнул он в пустоту, хотя знал, что она не услышит.

Ответа не было. Только гул. Только эхо шагов.

Он не заметил ступеньки.

Нога провалилась в пустоту, и мир перевернулся. Жень покатился вниз, ударяясь плечами, бёдрами, спиной о металлические рёбра ступеней. На мгновение вспыхнула боль — острая, яркая, — а потом темнота.

Он очнулся не сразу. Прошло, может быть, несколько часов, в подземелье время не имело значения. Голова гудела. На виске запеклась кровь. Он сел, ощупал череп — кости целы, но шишка вздулась приличная. Нанороботов, которые могли бы залечить рану, больше не было. Грамма отфильтровала их. Теперь его тело было обычным — человеческим, хрупким, уязвимым.

Жень поднялся, держась за стену. Перед глазами плыло. Но останавливаться было нельзя.

Он двинулся дальше — уже не бегом, но и не шагом. Быстрой, напряжённой походкой. Коридор привёл его к небольшому помещению. Не складу — кабинету. Здесь стоял стол, на столе — мёртвая лампа, и повсюду — бумаги. Папки. Записи.

Жень вошёл. Сел за стол. Включил бы свет, если бы было что включать, но пришлось довольствоваться слабым серебристым свечением стен. Он взял ближайший лист и начал читать.

Записи были сделаны другим почерком — не Игберха. Более твёрдым, более чётким. Наверху стояла дата: «2052 год». Последний год. Или один из последних.

«Икс больше не функционирует. Попытки перепрограммирования, предпринятые доктором Игберхом, привели к необратимым повреждениям системы. Зараза, поселившаяся в ядре, не локализована. Любой контакт с Иксом — физический, ментальный, биохимический — приводит к заражению. Зараза распространяется. Она разрастается с каждым, кто потревожит Икса. Мы потеряли Игберха. Мы потеряли группу "Альфа". Мы потеряли связь с поездом. Рекомендация: полная изоляция объекта "Велхмир". Не приближаться. Не пытаться активировать. Не пытаться уничтожить.»

Дальше — приписка, сделанная дрожащей рукой:

«Если вы читаете это — уходите. Не идите к нему. Он не бог и не дьявол. Он больной. Он умирает и заражает всё вокруг. Его сны смертельны. Его пробуждение — конец.»

Жень отложил лист. В груди что-то сжалось. Не страх — хуже. Осознание.

Килька пошла к Велхмиру. Она была одна. Она хотела разбудить его.

Он вскочил из-за стола и бросился дальше. Коридор. Поворот. Ещё поворот. Двери — открытые, закрытые, снова открытые. Он уже не разбирал дороги — просто бежал туда, где в воздухе чувствовалось что-то странное. Что-то сладковатое, как в поезде.

Лабораторию он нашёл.

Огромный зал. Высокие своды. Столы с приборами. Стеклянный пол. И у дальнего пульта — фигура.

Килька.

Она стояла к нему спиной, у пульта. Её рука лежала на сенсорной пластине. Поза была спокойной, почти расслабленной — будто она задумалась на минуту и сейчас обернётся.

— Килька! — позвал Жень, шагнув в зал. — Килька, я здесь! Не трогай ничего, я.…

Он не договорил.

Она не обернулась. Не пошевелилась. Он подошёл ближе, обогнул пульт, заглянул ей в лицо и замер.

Глаза в прорезях костяной маски были открыты. Но не видели. Грудь не поднималась. Рука, лежащая на панели, была холодной, будто холод металла. Её кожа стала серой, гладкой, как у статуи. Как у тех зелёных людей в саду.

— Нет, — прошептал Жень. — Нет. Нет. Нет.

Он схватил её за плечи, встряхнул. Её тело качнулось, но не ответило. Он прижал пальцы к запястью — пульса не было. К шее — ничего. К губам — дыхания не было.

— Ты не могла. Ты не могла уйти. Ты же Следопыт. Ты всегда находишь путь. Ты...

Она молчала. Маска — костяная, тёплая когда-то теперь была ледяной. Жень обхватил её руками. Прижался лбом к её плечу.

И тогда пришла боль.

Не физическая. Та, от которой не помогают таблетки и нанороботы. Та, что разрывает грудь изнутри и делает мир бесцветным. Он держал Кильку, а перед глазами проносилось всё: как она сидела на корточках в его закутке, как смеялась над степлером, как первой запрыгнула в поезд, как примеряла маску и говорила: «Можно я оставлю её себе?»

— Ты оставила, — прошептал он. — Оставила меня здесь.

Боль сменилась злобой.

Она поднималась из глубины — тёмная, горячая, жгучая. Не на Кильку — на мир. На Туру, которая послала их сюда. На Мерхунта, который толкнул их с поезда. На Игберха, который не смог остановить эксперимент. На Велхмира, который лежал под стеклом — огромный, безликий, равнодушный, и молчал.

Жень поднялся. Подошёл к стеклянному полу. Встал над резервуаром.

— Ты, — сказал он. Голос был хриплым, чужим. — Ты убил её. Ты убил их всех. Ты...

Он не находил слов. Злоба душила. Ему хотелось разбить стекло, вырвать провода, растоптать эту спящую тварь. Но он знал: Велхмир не злой. Велхмир не добрый. Он больной. Он зеркало. Он ловушка, в которую попали все, кто пришёл к нему за ответами.

Жень стоял над резервуаром и смотрел на спящего Икса. А потом медленно опустился на колени рядом с Килькой. Взял её холодную руку. И замер.

Он не знал, сколько просидел так. Минуты? Часы? Время здесь не шло, было так больно, что двигаться не хотелось. Записи говорили: уходи. Записи говорили: не приближайся. Но куда уходить? Обратно к Шачьим? К поезду, который поглощает души? На поверхность, в пустоши, где нет ничего, кроме песка?

— Я не уйду, — сказал он тихо. — Я не оставлю тебя здесь. Ты бы меня не оставила.

Он поднял голову и посмотрел на пульт. Зеленая кнопка всё ещё горела. Зараза всё ещё ждала. Где-то внутри Икса спали наноботы — голодные, безумные, готовые перестраивать любую плоть, которая коснётся панели.

— Ты хотела разбудить его, — прошептал Жень, глядя на Кильку. — Ты думала, он даст ответы. Он не даёт ответов. Он только забирает. Но, может быть...

Он замолчал. Мысль была безумной. Но других не осталось.

— Может быть, его можно не разбудить. Может быть, его можно усыпить. Навсегда.

Он бережно опустил руку Кильки на пол. Поднялся. Подошёл к пульту. И начал читать надписи. Не «Регенерация». Не «Питание». Другие.

«Изоляция ядра».

«Аварийное отключение».

«Деактивация нанороботов».

Эти кнопки не горели. Они были мёртвыми. Но под ними темнели сенсорные пластины — такие же, как та, которой коснулась Килька.

Жень поднёс ладонь к пластине «Деактивация». Замер.

— Прости меня, — сказал он — не Кильке. Себе.

И нажал.

Глава 21

Он сидел на полу, сжимая холодную руку Кильки, и ничего не чувствовал. Только пустоту. Она была хуже боли, хуже страха, хуже всего, что он испытывал раньше. Боль можно терпеть. Страх можно перебороть. А пустоту — некуда деть. Она как небо в пустошах — серое, бесконечное, бессмысленное.

А потом пришла мысль. Одна. Простая. Невыносимая.

Он любил её.

Не как попутчика. Не как друга. Не как человека, с которым весело делить банку жевательных кубов. По-другому. Так, как писали в книгах люди Предтеч — когда один человек становится для другого воздухом. И он, Жень-Шень, дурак, репоголовый, книжный червь, не понял этого вовремя. Понял только теперь, когда держал её мёртвую руку в своей. Когда её глаза в прорезях маски больше не щурились от смеха. Когда её голос больше не говорил: «Ты чего, я с тобой».

— Я с тобой, — прошептал он, отвечая сам себе. — А тебя нет.

Слёзы пришли сами. Тихие. Как подземный ручей. Они текли по щекам, смывая пыль, оставляя влажные дорожки. Он не вытирал их. Он сидел и плакал, и это было единственное, что он мог для неё сделать.

Но тут в горле что-то нехорошо зашевелилось, сперва лёгкое першение в горле. А потом кашель схватил изнутри. Глубокий, рвущий грудь. Жень согнулся, хватая ртом воздух, и вдруг понял: не воздух виноват. В нём что-то было. Что-то внутри. Что-то, чего не должно было быть.

Наноботы.

Те, что деактивация не смогла остановить, или остановила не всех. Они были уже в нём. Он будто чувствовал их микроскопическое движение, чужое, холодное. Они начали перестраивать его тело, как перестроили тело Кильки. Как перестроили тело Игберха. Как перестраивали всё, к чему прикасался Велхмир.

Паника ударила в голову. Жень вскочил, отпустив руку Кильки. Посмотрел на неё в последний раз на серую кожу, на застывшую улыбку, на костяную маску, которая теперь стала её лицом навсегда.

— Прости, — выдохнул он. — Я должен. Прости.

Схватил её маску и вылетел из лаборатории.

Коридоры летели мимо. На этот раз он не бежал к чему-то — он бежал от. От нанороботов, которые уже начали свою работу. От смерти, которая дышала в затылок. От пустоты, которая осталась позади, но не отпускала. На одной из стен Жень чуть не пробежал мимо карты аварийных выходов, времени было мало, но и запомнить несложно.

За очередным поворотом оказалось большое помещение с высоким потолком, с рядами пустых кресел, с огромным экраном во всю стену. Экран был тёмным, но терминал рядом с ним — живым. Жень бросился к нему.

Меню. Команды. Протоколы. Его пальцы летали над клавишами, и он сам не понимал, как понимает, что нажимать. Может, помогли знания из книг. Может, интуиция. Может, сам Велхмир, умирая, вложил в его голову последнюю подсказку.

«Стерилизация».

Вот оно. Протокол, который уничтожал всё живое и всё неживое, что не должно было существовать. Он убивал нанороботов. И людей. И всё, что попадало в радиус действия.

Жень запустил таймер.

На экране побежали цифры — обратный отсчёт. У него было десять минут. Или меньше. Он не стал считать. Он развернулся и побежал снова.

Карта аварийных выходов. Он помнил её. Помнил красные пунктиры. Помнил, где выход. Ноги несли его сами.

Лестница. Узкий лаз. Металлическая дверь с ручным штурвалом. Он крутил его, срывая пальцы, и дверь поддалась — нехотя, со скрежетом, но поддалась. Свежий воздух ударил в лицо. Ночь. Песок. Звёзды.

Жень вывалился наружу и побежал прочь от Белого Харгата.

А глубоко под землёй, в стерильной тишине лаборатории, где у пульта всё ещё стояла неподвижная фигура, произошло нечто. Там, где когда-то работал насос жизнеобеспечения, сто лет назад отключённый и забытый, что-то щёлкнуло. Где-то в глубине механизма пробежала искра. И насос, повинуясь последней команде, впрыснул в систему то, что хранил внутри.

На экране, единственном, ещё работающем, мелькнула строка:

*«Клеточная масса: +1 единица. Анализ ДНК: К-Л...»*

И погасла.

А в резервуаре под стеклянным полом, в зеленоватой жидкости, что-то дрогнуло. Не огромная фигура Велхмира. Что-то другое. Маленькое. Живое. Что-

то, чего здесь не было секунду назад.

Но этого уже никто не видел.

Жень-Шень бежал через пустыню, и ветер бил ему в лицо, и слёзы высыхали на щеках, не успевая упасть. Он не знал, куда бежит. Он не знал, что будет дальше. Он знал только одно: где-то позади, в мёртвом городе из костей и металла, осталась Килька. И он любил её. И теперь это знание будет жить в нём вечно, как синее сердце, о котором говорила старая лгунья Тура. Синее сердце, которое помнит имена.

А на горизонте, за барханами, занимался рассвет. Первый рассвет нового мира. Или последний рассвет старого. Кто знает — у того, кто выжил, всегда есть шанс узнать ответ. Нужно только дойти.