Костёр и Саламандра. Книга первая

Книга первая

… Но раз уж объявился в аду – так ты пляши в огне!

А. Башлачёв

1

Я вошла в историю накануне своего семнадцатилетия. Поздно вечером, уже ночью практически.

Заканчивался день Семи Благих Мучеников, так что погодка стояла соответствующая. Осенняя ночь темней тюрьмы, штормовой ветер и дождь. Будь у меня в тот момент дом, не было бы в мире сил, способных выгнать меня из тёплой гостиной в такую паршивую погоду. Но эти припёрлись. Охота пуще неволи.

Я до сих пор не понимаю, что их так тянуло в балаган на ночные представления. Что-то мне подсказывает, что не из-за Блондинки они туда шлялись: таких, как она, можно купить в порту или в любой улочке, которая примыкает к порту, по дешёвке, в любое время суток, с гораздо большим комфортом. Вряд ли из-за Жирдяйки, хотя они ржали, когда она выползала на арену. Совсем сомнительно, что из-за Бороды: Бороду для того и держали, чтобы она бесила лохов.

Скорее всего, они хотели Кликушу и меня. И Горлодёр об этом знал. Именно поэтому и выгонял на манеж либо её, либо меня, по одной на вечер – хорошенького понемножку. Поэтому и платил нам на десятку больше, чем другим уродкам.

Но и работали мы тяжелее, чем все остальные. Остальным достаточно было просто кривляться. Мы с Кликушей продавали побольше, чем возможность на нас поглазеть. По моему ощущению – даже больше, чем Блондинка продавала какому-нибудь везучему лоху после представления. По моему ощущению, такие вещи вообще нельзя продавать. Но у нас выхода не было.

Кликуша, несчастная старуха, оказалась в тягость собственным детишкам – и они постепенно выжили её из дому. У меня дома просто не было. Дома не было, семьи не было и ничего не было. Жизни я тоже запросто могла лишиться в любой момент.

Осталась у меня тогда только Тяпка. Последнее сокровище, друг и дорогая память. Помогала мне выжить.

В тот вечер я очень хотела отмазаться. Вообще-то имела право: не моя очередь. Но Кликуша приволоклась в фургон, который я делила с Бородой, поскреблась в дверь, как промокшая собака, – и, как только я открыла, шустро просочилась к жаровне. Развесила на спинке стула свою мокрую шаль и начала сипло хныкать:

– Клешня, доченька, ты видишь, какое дело: простыла я, совсем без голоса. Ты бы меня заменила сегодня, а?

Тяпочка, которая всегда чувствовала то же, что и я, высунулась из-под койки и сделала ей «кусь»: щёлкнула клыками у самых её пальцев. И Кликуша тут же взвизгнула:

– Детонька, ну я ж просила! Ну убери тварь, не могу!

Взбесила меня.

– Ты не можешь, – говорю, – значит, и я не могу.

Она заюлила, начала ныть, клянчить, умолять, бедная, несчастная, больная бабушка – и в конце концов я рявкнула:

– В последний раз! Запомнила? Теперь отвали, дай мне одеться.

Есть люди, которым легче дать, чем отвязаться.

Борода всё это слышала и хихикала. Её искренне радовал любой скандал вообще, хоть самый мелкий, но в данном случае – особенно. Злорадствовала. Ей приходилось выступать каждый день, и она считала, что у меня незаслуженно привилегированное положение.

– Зря отказываешься, – сказала она, когда Кликуша ушла. – Ты бы могла та-ак прогреметь! Знаешь, какое сделать представление?! Уж-жасное…

А я напяливала на кринолин чёрную юбку с якобы обтрёпанным подолом и думала: ещё не хватало мне стать звездой балагана уродов. То есть – ладно, я, конечно, урод, но не до такой степени, чтобы зарабатывать этим на жизнь. Всю жизнь.

Я смотрела, как Борода причёсывает свою знаменитую бороду, чёрную и кудрявую бороду, которая смотрится с глубоким декольте особенно гадко, и убеждала себя, что здесь, по крайней мере, тепло и безопасно.

Мне здесь даже на манеже было безопасно.

Любой меченный проклятием чувствует такие вещи. Дар – как барометр; за всё время, которое я вкалывала на Горлодёра, он ни разу не упал. Только великая сушь.

Лохи, конечно, приходили на меня поглазеть, потому что им хотелось побояться. Но боялись они не всерьёз, так, щекотали себе нервы… Думаю, они меня тоже не воспринимали как угрозу.

Для тех, кого ты развлекаешь, ты – ручной.

Как забитый и беззубый цирковой лев: бежать некуда, Чёрный Юг далеко.

А Борода задумчиво сказала:

– Ну и страшна же ты!

И я машинально огрызнулась:

– На себя посмотри.

– Если я бреюсь, – сказала Борода самодовольно, – я похожа на женщину.

Я даже спорить не стала. И не взяла муфту.

Отец мне говорил: «Цветик, всегда носи муфту, не забывай. Клеймо провоцирует людей», но я и без него знала. Клешня. Сколько себя помню – столько помню это словцо. Отец проговорился, что мать упала в обморок, когда рассмотрела меня сразу после родов. А придя в себя, прошептала: «Боже мой, клешня… »

Что уж о чужих говорить…

У меня на левой руке восемь пальцев: четыре с одной стороны ладони, четыре с другой. Рука похожа даже не на крабью клешню, а на самого краба или паука – люди шарахаются с визгом. Поэтому цветик носит муфту… когда не выходит на манеж. На представлении я показывала, чем я урод: вот, клеймо Тех Сил у меня. Вот. Настоящее.

Не то что у остальных в балагане. У них – так, игра природы, полные пустяки. Занятно и удивительно, но не ужасно. Даже у Кликуши не так ужасно, хотя искра Дара есть и у неё. Позволяет ей видеть тень близкой смерти: хоп – и припадок. Бьётся в корчах: «Рядом с тобой смерть! Смерть! Вижу смерть!» – омерзительное зрелище. И клейма у неё нет, только исключительно мерзкая рожа.

У меня совсем другое дело.

Некромантия, тёмный Дар, обычно передаётся по мужской линии. Не в моём случае.

Мои родственники, которых я помню, до моего рождения считали, что Дар в нашем роду угас. Стёрся о время. У прадеда не было вообще. У деда не было вообще. У отца – еле-еле теплился. И никакого уродства, никаких знаков Тех… и вдруг рождаюсь я.

Тварь тьмы.

С такой красотой.

Жалкая девчонка. С сильным Даром, с ярким, с настоящим, про который говорят, что у женщин такого не бывает.

Всё бывает в нашем лучшем из миров.

Я накинула плащ с капюшоном, свистнула Тяпку, вышла в сумерки, под дождь. Мелкий Флик крутил механический орган, и дождь смешивался с мрачным и тревожным маршем, который должен был создавать у лохов правильное настроение.

У балагана лохи толпились под газовым фонарём, мокрые, тёмные. Горлодёр орал, что удивительное, вот прям удивительное, кошмарное, вот прям кошмарное – незабываемые впечатления, испытайте ваши нервы, мессиры! Ни одной тётки среди лохов не виднелось: порядочные, так сказать, женщины в балаган уродов не ходят, это фи.

Репутацию пятнает.

Я прошла мимо лохов – никто не дёрнулся. Так, проводили взглядами: необычно же, девка около балагана. Кроме самых дешёвых девок, никто не гуляет, когда часы на ратуше вот-вот пробьют одиннадцать, а дешёвки обычно трусят ходить в такие места. Но я в темноте – как любая девка, только юбка и плащ. И Тяпу они, наверное, приняли в потёмках за обычную собаку.

Она движется, как простая собака.

Чтобы понять, надо смотреть при свете. А на свете Горлодёр экономил, даже за кулисами было полутемно.

И Тяпа тыкалась мне в клешню своей милой жёсткой мордой.

Я тогда говорила отцу, что лучше бы оклеить Тяпкину морду мехом, а он только покачал головой: нет, цветик, мех – штука недолговечная, быстро истреплется, или моль съест. Может, оставить голую кость и не так красиво, зато надёжно, мыть легко и никаких мерзких насекомых. И я согласилась.

Так что у Тяпы только уши и нос из дублёной кожи. Глазки стеклянные, какие делают для чучел, остальное – дерево, металл и кости. Деревянный и бронзовый скелетик борзой.

Движется, как живая собака. И в чучельных стекляшках – собачья душа. Тяпочка.

Лохи ужасаются, но всё-таки думают, что Тяпочка – автоматон. Заводная игрушка из собачьих костей.

Страшненькая игрушка для лохов.

Мой отец был механик. Делал заводные игрушки для очень богатых лохов. Роскошные автоматоны. По Тяпе это заметно.

Но отец сделал ей только новое тело. Остальное – я и Господь, вернее, сначала Господь, а потом я. Моя Тяпочка… она не может есть, не умеет лаять, но она научилась так жить, она привыкла. Мы с ней друг друга любим.

В ожидании нашего выхода мы с ней устроились за кулисами. Я сидела на сундуке с барахлом и глазела через дырку в кулисе, а Тяпа пристроилась рядом, головой у меня на коленях. Лохи повалили в зал, Мелкий Флик накручивал модный марш, Блондинка профланировала мимо меня, гордо неся свой тяжеленный бюст, за который её и взяли в балаган. Шталмейстер Клоп, гадливо ухмыляясь, притащил какую-то вонючую дохлятину в мешке.

Дар чуть дрогнул, как огонёк свечи. Дохлый кот и пара здоровенных крыс из крысоловки.

Я сморщила для него нос:

– Не мог просто курицу купить? Надо, чтобы кто-нибудь опять наблевал на барьер?

Клоп скорчил такую гримасу, что наверняка лохи дали бы что-нибудь за показ такого мордоворота:

– Да щас! Курица денег стоит! А это халява! Да и не всё ли равно лохам?

Я вытряхнула падаль из мешка – Дар вспыхнул, согревая меня изнутри:

– Бедная кисонька, бедная кисонька… давай, поцелуй его!

Клоп удивительно лихо отмахнулся от дохлого кота, сиганувшего ему на грудь:

– Ах ты, мстительная стерва!

– Кис-кис, – позвала я труп, скорчив Клопу рожу в ответ. – В следующий раз не будешь мне таскать гнилую падаль. Лохам, может, и всё равно, а мне – нет, ясно?

– Уродина, – буркнул Клоп и отвалил.

На манеже под приторный вальс выделывалась Блондинка, а Горлодёр, перекрикивая восхищённый рёв лохов, трындел о Даме с Большими Буферами. А я оглядывала реквизит. Могло быть и хуже: кота, наверное, загрызли бродячие псы, голова у него болталась, зато были целы позвоночник и лапы. Ну что ж, покажем красивое.

С крысами красивое не вышло бы: их хребты перебиты дужкой крысоловки. Они заинтересовали разве что Тяпу. Моя милая псинка тыкалась в них носом, а я который раз думала: она чует запах или это просто привычка? Интересно… Впрочем, наверное, чует. Я чую – значит, и она чует. Правда, видимо, нюх у неё не такой острый, как при настоящей жизни.

Мы с Тяпой спокойно подумали, пока Блондинка заводила лохов своими формами. Потом послушали, как они ржут над Жирдяйкой, а она отругивается. Я не сомневалась, что у Жирдяйки настоящий талант, и Горлодёр держит её в основном за ругань: Жирдяйка не была самой жирной тёткой в стране, хоть об этом и врали афиши. Просто так себе толстая. Здорово толстая, только не слониха и не бегемотица, как ей Горлодёр льстил. Но отбрить она умела без бритвы и зарезать – без ножа. Приятно послушать. Я даже пыталась у неё учиться.

Номер Бороды пришлось сильно сократить: какой-то гад из лохов швырнул в неё тухлым яйцом и здорово попал. Она удрала с манежа, рыдая от злости, под улюлюканье и восхищённые вопли лохов, а я подумала, что Жирдяйка бы сперва заставила скота провалиться сквозь землю.

Занятное существо Борода. Растительность на физиономии – как у мужика, а характер – слабее, чем у нормальной бабы. Дешёвка.

Из-за неё мне пришлось идти на манеж раньше, чем я хотела.

Горлодёр заорал: «Чудо природы! Клешня, ведьма и некромантка, со своей дохлой собакой!» Сколько раз его просила: говори «с мёртвой собакой», гнида. Нет, всё равно он говорил «с дохлой», да ещё и спорил: про зверя нельзя говорить «мёртвый», только про человека.

Как будто люди так уж намного лучше.

Да демон с ним. Я свистнула Тяпу, взяла мешок с дохлым котом – и мы вышли на манеж. Освещённый аж пятью фонарями. Где воняло пивом и старыми опилками, падалью, духами, потом и пудрой, а теперь ещё и тухлыми яйцами вдобавок.

Лохов в тот вечер набралось много, морд тридцать, может, даже тридцать пять. Клоп поставил дополнительные стулья. Но в этом, в общем, ничего необычного не было, дёрнуло другое: Дар, который на представлениях всегда еле тлел, тусклым красным огоньком, как угли под пеплом, вдруг полыхнул так, что жар ударил в щёки.

Дар развернул мою голову в нужную сторону – уже не как барометр, а как компас.

В первом ряду сидел юный лох, старше меня, быть может, на пару лет, а может, и не старше. Одетый как какой-нибудь нищеброд-приказчик из перчаточной лавчонки, но с невероятно аристократическим и невероятно красивым лицом. С бледным и надменным лицом. Пожирал меня ледяными серыми глазами.

Так на меня ещё лохи не смотрели.

Он не боялся и ничего такого… и на дурное любопытство это было не похоже. И уж точно не похоже на похоть – хотя и не бывало, чтоб меня резко хотел кто-то из балаганных зевак.

Изучать меня пришёл! Исследовать! Обалдеть.

А Дар на него реагировал, как на опасное… и на требующее внимания. Страшное и притягательное. Незнакомо. Знак Судьбы?

Я встала прямо напротив него и показала ладони. Видишь, почему я Клешня, деточка? Потом щёлкнула пальцами Тяпе, чтоб она села служить. И исследователь тут же перевёл взгляд на мою собаку.

А я сказала:

– Тяпочка, дай дяде «здрасьте»!

И у этого тень улыбки появилась на лице. Он привстал со стула, чтобы пожать лапу моей мёртвой собаке. Такого я не припомню.

Тяпа завиляла хвостом. Лохи загоготали, но что с них взять.

– Смелый, – сказала я. – Ещё показывать?

Он улыбнулся чуть заметнее и кивнул.

Не хочешь говорить? Ладно.

И я устроила представление с дохлым котом. Как моя Тяпа гоняет эту дохлятину, у которой голова болтается, но она улепётывает, – а под конец я поставила кота в боевую стойку. Получилось плохо, потому что кот был несвежий и весь ссохся, но лохам хватило. Я чуяла Даром их отвращение, страх и любопытство, их обычные отвращение, страх и любопытство… но этот наблюдал, просто наблюдал – и у меня горела кожа от его взгляда.

Дар так жёг меня, что я вся горела, как фитиль. И понимала: что-то случится – и бабахнет.

Случился сущий пустяк: дурной лох из заднего ряда швырнул в меня дохлой вороной. В другое время я бы увернулась, но в тот момент Дар поймал дохлятину в фокус, а я выдала самый роскошный трюк за все месяцы в этом балагане.

Я им показала, как летает мёртвая птица. Сама удивилась, как чисто вышло.

Я почувствовала всю сложную механику её мышц и костей – и мне понадобились сущие мгновения, чтобы всё это расправить, взять под контроль и развернуть ворону в воздухе.

Что меня удержало от того, чтоб направить ворону лоху в морду? Только особая Божья милость, я думаю. Мне бы этого никто не спустил. Я спохватилась и выдернула Дар из бедной птичьей тушки, так что лох получил не клювом в глаз, а дохлятину на лысину.

Пока зеваки ржали над ним, красавчик встретился со мной взглядом – и сказал почти без звука, едва шевеля губами: «Жду у афишной тумбы». Из-за хохота, свиста и гвалта я ничего не слышала, но разобрала каждое слово.

Мы с Тяпкой убежали за кулисы, и я не вышла, хоть лохи и звали. Горлодёр раскланивался с ними, не стал меня возвращать: сообразил, что заставить летать труп вороны – тяжело, мне надо отдохнуть. Но я не пошла в фургон: мне надо было непременно всё себе объяснить.

Я накинула плащ и выскочила на улицу, а Тяпа за мной. Дождь почти перестал, но было очень темно, сыро и ветрено. Окошки в окрестных домах горели еле-еле, и фонарь у афишной тумбы еле коптил, но я разглядела красавчика.

– Что надо? – спросила я.

– Мэтресса Клешня? – сказал он. Голос у него был высокий, совсем детский. – Надо поговорить.

– Не мэтресса Клешня, а леди Карла, – сказала я. – Я дворянка. Не похоже?

Я думала, он впадёт в ступор от такого заявления, но услышала, как он усмехнулся в темноте.

– Тем лучше, – сказал он. – Меньше проблем. Вы поедете со мной.

– Не понял, что ли? – фыркнула я. – Я леди.

– Так и я леди, – сказал он насмешливо и печально. – У нас будет время познакомиться поближе, Карла. Пойдёмте к моему экипажу.

Вот так вот. В ступор впала я. Я уже чувствовала затылком дыхание Судьбы, чувствовала громадные перемены… и до сих пор дивлюсь, как у меня хватило духу спросить:

– С кем имею честь беседовать?

– С Виллеминой Междугорской, – ответила эта леди, но за миг до её ответа я уже знала.

2

Я думала, раз имею дело с принцессой, то меня приглашают в свою карету. Ничуть не бывало. Карета была наёмная, облезлая, запряжённая парой тощих городских кляч, с каким-то пропойцей на козлах. Этот тип, извозчик, даже не удосужился оторвать от козел зад, и я сама открыла дверцу.

Чтобы принцесса вошла первой.

В тот момент у меня это тяжело укладывалось в голове. Но Дар грел меня, не жёг, и это снова чувствовалось так, будто меня ведёт Судьба. Я понимала, что сейчас буду трепыхаться, потому что в любом случае не смогу всё это с ходу принять. Но понимала и полную безнадёжность этих трепыханий. Чуяла.

Виллемина села и вздохнула.

Я без спроса плюхнулась напротив, и Тяпка положила голову мне на колено. Виллемина отодвинула шторку, но всё равно было темно, как в ящике: я видела только профиль принцессы на фоне едва-едва освещённого оконца.

– Я бы хотела вас рассмотреть, – сказала Виллемина.

– Так в балагане-то, – сорвалось у меня не особенно почтительно. – Там было светлее.

– Там вы были… в сценическом образе, – по голосу мне показалось, что принцесса улыбается. – Можно спросить, Карла?

– Конечно.

Я удивлялась тому, как буднично я звучу. Панибратски. Светское общение никогда не было моей сильной стороной. Мне хотелось быть любезной, показать, что когда-то я получила приличное воспитание, но ничего не выходило: пара последних лет стёрла всё.

Я огрубела и одичала.

– Я слышала, для обрядов некромантам нужна кровь, – сказала Виллемина. – Но вы не режете рук…

Я усмехнулась:

– Ради вороны и дохлого кота? Мой Дар даже не воспринимает это как обряд. Ваше высочество, я научилась поднимать дохлых зверьков, когда мне было лет пять. Рано расцвела. Некромантки – большая редкость, но и особая сила… Простите за вульгарность, в определённые дни мне и для более серьёзных дел не нужна жертвенная кровь: крови и боли в достатке и так. В балагане я в это время пыталась улизнуть, не выступать… боялась. Чего-нибудь этакого.

Я думала, её взбесит. Аристократки не должны даже думать о вещах настолько телесных. Но Виллемина только кивнула.

– То есть вы по-настоящему сильны… вы убивали, Карла?

Я хмыкнула. Зло.

– Если я скажу «да», вы отправите меня на костёр, ваше высочество?

С одной стороны, я понимала, что терять мне уже нечего. С другой – если я ей нужна, пусть она сразу поймёт, с кем имеет дело. Мне не хотелось прикидываться – да я бы и не смогла долго прикидываться. И я коленом чувствовала, как напряглась Тяпка.

У меня даже мелькнула мысль: «Убью и сбегу». Останавливала дикая ненормальность ситуации: осенняя ночь, площадь рядом с трущобами, наёмная карета, некромантка из балагана уродов – и принцесса в мужском костюме.

И что интересно: мне и в голову не пришло, что она может врать, выдавать себя за принцессу, будучи пёс знает кем. Нет. Она была настоящая. Почему-то я это чувствовала, Даром чувствовала.

И через миг поняла, почему.

– Мой предок был некромантом на троне, – сказала Виллемина медленно. – Я выросла, читая и перечитывая его мемуары. Сама я – абсолютнейшая бездарь. До сих пор я была уверена, что Дар передаётся лишь по мужской линии… но мне кажется, что ваш Дар я еле заметно ощущаю, Карла.

Ого, подумала я и спросила:

– Зачем вы меня позвали?

Она стащила перчатку и дотронулась до моей руки. Я почувствовала, как дрожат её пальцы, – и Дар вспыхнул от её прикосновения.

– Мне нужна помощь, Карла, – сказала она. – Я случайно узнала о вас, сбежала, обманув охрану, я в беде. Мне кажется, что вам я могу доверять.

– Чем я могу помочь? – спросила я, хотя уже начинала понимать.

– Защити меня, – сказала Виллемина еле слышно.

Мне бы себя защитить, подумала я, но сказала:

– Мне надо поехать с тобой?

Это «с тобой» было моей последней проверкой.

– Да, – сказала Виллемина. – Тебе нужно что-то забрать из балагана?

– Жди, – почти приказала я и ровно таким же тоном приказала Тяпе: – Охранять!

Принцесса даже не шевельнулась. Я оставила её в карете под охраной мёртвой собаки и убежала в свой фургон.

Там горела свеча, воняло тухлыми яйцами, а Борода пыталась подогреть на жаровне кастрюлю с водой, чтобы отмыть волосы. Рявкнула на меня:

– Неужели нашёлся какой-то извращенец, которому приспичило переспать с Клешнёй?

– Пошла ты, – буркнула я. – Я занята.

Она ещё что-то говорила о моей омерзительности, но это уже не имело значения. Я вытащила из своего сундучка, из-под вороха тряпья Трактат Межи и Узлы Душ, сунула книги под плащ.

Больше я не взяла ничего.

Площадь у балагана уже была пуста, Горлодёр и Клоп погасили фонари, лохи разбрелись, кроме одного, который тискался с Блондинкой в закутке между фургонами. Я здорово порадовалась, что не нужно никому ничего объяснять.

Извозчик дремал на козлах.

Виллемина открыла дверцу, а Тяпка высунула голову, чтобы ткнуть меня носом. У неё не было языка, чтобы лизаться, и она бодалась, толкала меня головой, как кошка. Я потрепала её по спине, по позвонкам, скреплённым сложными бронзовыми шарнирами, и она, виляя хвостом, врезала Виллемине по руке, как розгой.

Принцесса не вскрикнула, только охнула – и не убрала руки.

– Прости, – сказала я. – Она не умеет рассчитывать, – и пихнула извозчика в бок.

– О! – вздрыгнулся он. – Чего изволите?

– На площадь Дворца, – приказала Виллемина. – Быстрее. Три кораблика старыми.

– Добрая барышня, – умилился извозчик и тронул с места лошадей. В темноте голос Виллемины выдавал её с головой, не помогал мужской костюм.

Я захлопнула дверцу.

– Для иностранки ты здорово говоришь, – сказала я. – Даже знаешь, как называют старые гербовые серебряные монетки. Откуда порядочной даме разбираться в таких низменных материях? Я не слишком люблю читать газеты, но, кажется, ты живёшь в Прибережье не больше года?

– Я наблюдательна, – сказала Виллемина. – Я тебе всё расскажу. Ты должна знать как можно больше.

– Будешь откровенна со мной – буду откровенна с тобой, – сказала я.

У меня отказали все тормоза. Дар жёг меня, как адское пламя, у меня горели щёки, пальцы, я понимала, что суюсь прямо в пасть Тем Силам, что Судьба тащит меня в пекло. Только вот при этом у меня не было моральных сил бросить Виллемину.

Впервые после смерти отца я встретила человека, хоть отчасти способного меня понять.

3

– Что за существо твоя собака, Карла? – спросила меня Виллемина по дороге. – Ни о чём подобном я даже не слышала. Это ведь не кадавр, я понимаю. Никакой поднятый труп так не может. Они способны двигаться быстро, но неуклюже… как тот бедный кот, которого ты гоняла по манежу. А этот скелетик ведёт себя, как живая борзая… это какая-то ужасная пародия на борзую, но ведь она же хвостом виляет…

Ну как я могу это объяснить в двух словах?

– Это не кадавр. В этой штуке – душа живой собаки, – сказала я. – Моей любимой собаки.

– Ты умеешь оживлять? – поразилась Виллемина, но в её голосе я услышала недоверие.

Всё хорошо с чутьём у человека.

– Конечно, нет. Никто не может оживить мертвеца. Но удержать душу, которая не хочет покидать мир, и дать ей возможность двигать труп – могу. Это тяжёлая магия и это запретное знание, ваше прекрасное высочество. Чернокнижие. За него сожгли короля Церла пятьсот лет назад. И меня убьют, если поймут, но никому и в голову не приходит. Они идиоты.

– А ты сумасшедшая, – сказала принцесса грустно.

– Просто не могу расстаться со своей собакой, – буркнула я.

– Настолько, что не боишься костра?

– Меня уже жгли, – сказала я мрачно. – Говорят, король ненавидит проклятых всей душой, я по лезвию хожу, а ты тащишь меня во Дворец, чтобы я тебя защитила. Да я вообще ещё жива только потому, что забавляла лохов в притоне. В трущобах ничего опасного по определению нет. Я там мелкая, грязная и не стою внимания. А вытащишь меня на яркий свет – и конец мне.

Виллемина вздохнула, как всхлипнула.

– Карла, – сказала она с тоской, – я думала, мы сможем помочь друг другу. Государь… с ним можно разговаривать, он разумен и добр… есть другие, много хуже… ты всё увидишь сама. Я клянусь, что могу спасти тебя от костра, но за это – будь со мной. Пожалуйста.

– Послушай… у тебя гвардия, вся армия Прибережья…

– Не надо, – сказала принцесса. – Ты позже поймёшь.

Я замолчала и пыталась слушать Дар. Дар ластился к Виллемине, лизал её, как языки пламени слизывают масло. Но у меня под рёбрами горело чувство страшной опасности, я вдумывалась, вслушивалась – и понимала: это опасность, грозящая принцессе, теперь – наша общая опасность.

Мне бы бежать, но я не могу.

Так же, как не могу расстаться с Тяпой.

Общая беда некромантов: их тянет к тем, кто ходит по краю.

Мы выехали на набережную. С верфи, освещённой тусклыми огнями, тянуло дымом, и ветер доносил оттуда глухое буханье парового молота. На рейде стоял королевский броненосец «Вестник Света», и его огни слабо светились в сырой тьме над морем.

Мы проехали биржу и несколько кварталов, где заводы стояли впритык друг к другу, – Виллемина задёрнула шторку, но всё равно было тяжело дышать от дыма и гари. Потом колёса нашей кареты загрохотали по булыжнику, а в щелях замелькали фонари: мы въехали в городской центр. Ещё через несколько минут грохот прекратился, карета плавно покатилась по торцовой мостовой Белого бульвара.

От близости Дворца у меня живот схватило. Тяпа меня пожалела, сунула нос между моих колен, добрая собака.

– Виллемина, – спросила я, поглаживая Тяпку по рёбрам, отделанным бронзой, – как я должна себя вести, чтобы меня не спалили сразу?

Принцесса коротко рассмеялась:

– Карла, в Междугорье «спалили» означает «узнали то, что ты хочешь скрыть».

– Надо же, – сказала я хмуро. – Так что делать, чтобы они не узнали?

Виллемина покачала головой. В мелькающем свете её лицо, тонкое, острое и чистое, было ужасно похоже на старинную миниатюру на эмали, изображающую эльфа.

– Я сделаю тебя моей камеристкой, – сказала она. – И ты получишь полное право делать то, что сочтёшь нужным.

– Ты поверила, что я дворянка? – я даже улыбнулась. – Если что, у меня есть родословный лист с выпиской из церковной книги.

– Это неважно, – сказала Виллемина нетерпеливо. – Мне всё равно. Я сообщу двору, что ты аристократка, и пусть проверяют, как хотят. Ты отважна. Мне этого страшно не хватало – отважного союзника. Я тут одна.

– Я думала, у принцесс фрейлины… – заикнулась я.

– Шпионки, – коротко ответила Виллемина.

Карета замедлила ход.

– Площадь, дамы, – объявил кучер.

Даже открыл дверцу и откинул ступеньку. Три кораблика вызвали у него приступ галантности.

Виллемина сунула деньги мне в руку:

– Отдай ему, я устала.

Расточительно, подумала я, отдавая кучеру три монеты. Какие у нас с ходу странные отношения с моей сеньорой. Какая у меня странная сеньора.

– Виллемина, – сказала я, – я забыла муфту.

– Туда ты прячешь и руку, и собаку? – улыбнулась принцесса. – Не беспокойся. Муфта – это наша самая малая проблема.

Площадь Дворца была ярко освещена – фонари горели по кругу, горели окна Дворца, светился ряд окон в здании Большого Совета – и совершенно пуста. Только королевские гвардейцы стояли на часах около парадного входа во Дворец, как раскрашенные истуканы. Я подумала, что холодно им, должно быть: с моря дул резкий ледяной ветер, здесь он был, кажется, холоднее, чем в предместьях и трущобном квартале.

Виллемина проскользнула мимо парадного входа, держась в тени, и вошла, видимо, в двери для прислуги. Её ждали в швейцарской.

Я чуть задержалась между дверями и услышала, как немолодая тётка ворчливо сказала: «Ваше высочество припозднились и заставили меня раскаяться в том, что я отпустила ваше высочество в город без охраны… » Мне не хотелось заходить, но Виллемина окликнула:

– Карла!

Я вышла на свет. Это было мучительно. Тяпка спряталась за мои ноги, а я сама с наслаждением спряталась бы за ноги Виллемины, если бы могла.

Мне стоило большого труда стоять прямо и не прятать глаз. Чтобы успокоиться, я всех тут рассматривала. Статную тётку с седыми буклями, тремя подбородками и синим бантом фрейлинского шифра на плече роскошного тёмно-синего платья из саранджибадского шёлка. Двоих мрачных бойцов, одетых как светские франтики, – но светленькие сюртучки не скрывали ни выправки, ни мускулов. Дежурного швейцара, важного, как губернатор небольшой провинции. И они все перевели укоризненные взгляды с Виллемины на меня – и их взгляды сделались даже не осуждающими, а обалдевшими.

– Ваше прекраснейшее высочество, – сказал боец, взяв себя в руки. – Вы понимаете, что это за… особа с вами?

– Да, – сказала Виллемина таким голосом, что вокруг иней осел. – Эта леди – некромантка. С этого вечера она состоит при мне. Довольно разговоров. Переодеваться и ванну для меня и этой леди, горячее молоко для нас обеих в мой будуар.

– Ваше высочество ожидают в будуаре, – сказала фрейлина.

– Благодарю, понятно, – сказала Виллемина. – Переодеваться, ванну, горячее молоко в малую гостиную. Пойдёмте, Карла.

Я любовалась. И когда она меня позвала, я сделала Тяпке жест и пошла за Виллеминой с видом правильной аристократки. Придерживая короткий подол своей юбки. Задрав подбородок. Чувствуя Дар, как волну огня.

– Скелет! – охнула фрейлина.

Виллемина обернулась.

– Оливия, – сказала она, – будьте любезны держать себя в руках.

Сзади замолчали. Дали нам подняться по лестнице, застеленной синей ковровой дорожкой, мимо мраморных статуэток морских дев. Анфилада залов уходила в подсвеченный газовыми рожками сумрак, казалась высокой, как храмовые своды, а своды отражались в зеркальном паркете.

И мы отразились в громадном зеркале. Виллемина, которая сняла шляпу, и волосы цвета солнечных лучей рассыпались по плечам, а рядом я: кожа обветренная, как у рыбачки, ничего с этим не сделать, горбатый нос – троим Творец не донёс, глаза светлые, скорее рыжие, чем карие. Без шляпы, торчащие чёрные кудряшки – воронье гнездо, мука их расчёсывать. И мы одного роста… Тяпка подошла и тоже заглянула в зеркало – и Виллемина её погладила.

Спросила меня:

– А она чувствует прикосновения?

А Тяпа завиляла хвостом и всей спиной, ткнулась носом в её руку… Виллемина, наверное, и Тяпу грела, как и меня. Капля Дара в её крови… со стороны незаметно, но проклятые её чувствуют. И мёртвые чувствуют.

– Твои – да, – сказала я. – У тебя были интересные предки.

Виллемина усмехнулась и тут же стала серьёзной.

– Карла, – сказала она, – скорее всего, меня ждёт муж. Принц Эгмонд. Именно он здесь – моя главная беда.

– Ого, – я аж присвистнула, и Тяпка насторожилась. – Ты хочешь, чтоб я защитила тебя от наследного принца?

– Да, – сказала Виллемина просто.

– Ничего так, – кивнула я. – Спасибо, что не от Господа Бога. Я постараюсь, Вильма. По крайней мере, пока меня не сожгут.

Ещё одна проверка. И Виллемина улыбнулась:

– Так меня и называй. И не думай, что я буду плакать в сторонке, когда нужно будет сражаться. Но мне очень нужен друг, тот, кто прикроет спину. Ты.

– Порядочные принцессы в таких случаях заводят конфидентов, – сказала я.

– Я не порядочная, – сказала Вильма. – У меня будет конфидентка.

И мы пошли туда, в тёплый сумрак, откуда пахло тающим свечным воском, духами, пудрой и затаившейся смертью.

4

Как его высочество выглядит, я знала из рисунков в газетах – вернее, думала, что знаю. Газетчики его высочеству льстили: в натуре он был мелкий.

Правда, телом Эгмонд был тот ещё кабан: видно, что в свои двадцать лет любил пожрать и ни в чём себе не отказывал. И морда была вполне ничего себе, с медальным профилем. Но внутри он был мелкий, чувствовалось с ходу, с порога. Я даже подумала по инерции: лох как лох.

Вдобавок стати у него были кабаньи, а голос тонкий и пронзительный. С другой стороны, даже самые матёрые кабаны визжат, всё закономерно… Только вот на парадах не покомандуешь: несерьёзно.

Но Дар в его присутствии встал внутри меня стеной огня. Я уложила его волевым усилием, холодом разума – приказала себе наблюдать, а не действовать.

Эгмонд сидел в кресле лицом к двери и отшвырнул кресло, когда мы вошли. Глаза кровью налились, как у кабана. Он заорал:

– Где ты шлялась?! – и дал петуха, но, видимо, думал, что звучит очень грозно.

– Я уходила по делам, – сказала Виллемина. – Ваше высочество меня очень обяжет, если позволит мне принять ванну и переодеться.

– Я спросил, где ты шлялась, девка! – взвизгнул принц и подался вперёд так, что я испугалась за свою принцессу. – С кем?!

– Эй, – сказала я. – Со мной.

В этот момент Эгмонд меня увидел и поразился. Само моё присутствие и то, что я ещё и говорю что-то, его потрясло до глубины души. У него морда вытянулась и рот приоткрылся, и это так уморительно выглядело, что Виллемина усмехнулась.

А я вышла вперёд и отодвинула её за спину. Я Даром чувствовала, как рычит Тяпа: она не умела рычать вслух, только мелко дрожала от ярости. Я её мысленно придерживала на всякий случай – чтоб не кинулась.

Эгмонд взял наконец себя в руки и возмущённо спросил:

– А ты кто такая? Что это… Откуда эта бродяжка?!

– Я некромантка, – сказала я и сунула к его носу ладонь, точно как лоху на представлении.

Он отшатнулся.

– Она моя камеристка, – сказала Виллемина.

Эгмонд отдулся не как кабан, а как бык, который роет копытом.

– И как ты посмела её сюда привести? – спросил он у Виллемины, потому что со мной разговаривать было, конечно, ниже его достоинства.

– Простите, ваше прекраснейшее высочество, – сказала Виллемина. – Мне очень хотелось, чтобы у меня была камеристка-некромантка. Я не капризна, но это желание вы можете считать моим капризом.

Между тем Эгмонд смотрел на меня и потихоньку сдувался. Сдувался и сдувался, и в конце концов сказал почти спокойно:

– Ты не смеешь выбирать себе свиту. Это вообще не женское дело, тем более – не твоё, не подобает принцессе. Я не хочу, чтобы рядом с тобой была эта тварь.

– К моему величайшему сожалению, – сказала Виллемина, – я буду вынуждена настаивать. Завтра с утра я обращусь с просьбой к государю.

– Думаешь, отец позволит тебе тащить всяких потаскух во Дворец? – хмыкнул Эгмонд. – Удивляюсь, где ты её нашла. По каким притонам шастала. Принцесса Междугорская. Кошмар. Недаром матушка была против этого брака.

В голосе Виллемины прозвучала улыбка:

– Видите, ваше высочество, как мудрейшая государыня была права и как прискорбно заблуждался государь, не прислушавшись к её советам? Молю вас, не повторяйте этой печальной ошибки, прислушайтесь к пожеланиям вашей жены.

– Змея, – буркнул Эгмонд. – С тобой невозможно разговаривать. Матушка была права: вся ваша династия…

– Что? – переспросила Виллемина, подняв бровь.

– Ничего! – огрызнулся Эгмонд. – Будешь разговаривать с отцом.

И вышел из будуара. Мы слышали, как он почти бежит по всей этой длинной анфиладе покоев, топоча, как целый табун.

Виллемина повернула меня к себе за плечи, глаза у неё горели, она улыбалась – и Тяпка, которая учуяла этот жар, принялась скакать вокруг нас, виляя хвостом. Виллемина схватила с зеркального столика плетёный шарф и принялась махать перед мордой Тяпки:

– Взять! Тяпа, взять!

Моя собака немедленно вцепилась – и принцесса принялась играть с ней шарфом, будто какой-то старой тряпчонкой:

– Отда-ай! Моё! Отда-ай!

А Тяпка и рада стараться! Скользила по паркету, но твёрдо встала на ковре у туалетного столика, мотала головой, виляла хвостом и жалела только, что не может всласть порычать.

Виллемина хохотала и меня насмешила.

– Вы порвёте! – ржала я. – Тяпка, отдай!

– Взять! Взять! – веселилась Виллемина и в конце концов бросила шарф собаке.

И Тяпа немедленно начала его трясти и мотать, как пойманную крысу. А моя принцесса обняла меня.

– Карла, – сказала она, – дорогая моя ведьма, ты понимаешь, что вместе мы можем выжить?

Она вся горела. Если она и не чувствовала свою проклятую каплю, то я – в полной мере.

– Ага, – сказала я. – Две ведьмы – это сила. Ты хоть понимаешь, что играешь с огнём?

– Играю, – кивнула Виллемина. – Мы будем играть в паре – и мы должны выиграть. Ставки большие. Понимаешь?

– Кто-то идёт, – сказала я. – Кто-то сравнительно безопасный.

– Кто-то из фрейлин, – отмахнулась Виллемина.

– Костюм, ванна и молоко для вашего высочества, – сказали из полумрака.

– Наконец-то, – улыбнулась моя принцесса.

– Между прочим, – сказала я, – ты умеешь проверять пищу на ядовитость, ваше прекрасное высочество?

Виллемина захлопала в ладоши:

– О Карла, я в тебе не ошиблась! Молоко сюда! Будем учиться прямо сейчас.

Где-то в глубине дворцовых покоев гулко и звонко пробили часы. Три – час петухов, но сумрак стоял за окнами плотной стеной, будто и не ждал рассвета.

5

В ту ночь мы спали в постели Виллемины, а Тяпка устроилась у нас в ногах. Я просто не могу представить себе более чуткого часового, чем мёртвая собака: она никогда не спит, она всегда начеку. Не знаю, насколько ослабло Тяпино чутьё, но отлично знаю, насколько далеко и точно она чует Даром, моим Даром.

Мы обе выспались той ночью. Но успели немало друг другу сказать перед тем, как заснуть.

– Эгмонд меня боится. И ненавидит, – сказала моя принцесса. – Он не бьёт меня только потому, что этого не одобрил бы его отец, но он дважды вывихнул мне кисть за этот год. Он мечтает от меня избавиться.

– Как же он ухитрился на тебе жениться? – спросила я.

Я ещё плоховато представляла себе, как всё это устроено на самом верху. Я воображала себя страшно циничной, но Виллемина объяснила мне, насколько я наивна. Что жизнь детей королевских домов – разменная монета в политических играх их родителей. Прибережье надеялось на военный союз с Междугорьем против вечно строящих злобные планы соседей… но отцу Виллемины и нуждочки нет. Его интересовали торговые пути, южные моря, товары с Чёрного Юга и с Юго-Востока… но чуть не сразу после свадьбы он резанул, что не станет воевать за чужие интересы. Междугорье воевать не любит… А наш государь Гелхард, оказывается, боится сильных соседей, которым нужен выход к морю.

И Виллемина не принесла прибережному двору ожидаемых выгод. Зря привезли с севера злую ледяную девицу, умную и дерзкую, как парень в юбке. Ради неё Эгмонду пришлось отказаться от старшей принцессы с Трёх Островов, глупенькой и весёлой пышечки, рыжей и розовой, которую на всех портретах изображали с низким декольте, прикрытым только прозрачным тюлем. С тех пор Эгмонд был уверен, что Виллемина разбила ему жизнь вдребезги.

Государыня принца в этом убеждении поддерживала – и они оба считали, что брак принца нужно переиграть. Средства их не особенно смущали. А государь считал, что всё это глупости и блажь. Именно поэтому Виллемина была ещё жива.

– Государь умён и хитёр, – рассказывала моя принцесса. – Он уже несколько лет балансирует на лезвии. Даже свадьбу Эгмонда со мной использовал – и пугает перелесцев моими родственниками, намекает на тайные договорённости… Но он очень болен. А Эгмонда ты видела.

– Похоже на безнадёгу, – сказала я.

Виллемина обняла меня, заглянула в глаза:

– Карла, беда в том, что я люблю Прибережье. Я уже принцесса Прибережья. Я союзник короля Гелхарда. Я знаю, что делать… но меня не станут слушать. Ох, ладно. Мне надо выжить, а там… там поглядим.

Она быстро заснула. Её отпустило. А я ещё довольно долго смотрела в темноту её роскошной спальни.

6

Я проснулась рывком: меня просто подбросило на постели. Тяпка, лежавшая рядом со мной, удивлённо подняла голову, а меня прошило ужасом, как молнией.

Виллемина листала Узлы Душ.

– Вильма, что ты делаешь?! – заорала я шёпотом. – Не трогай, не надо тебе туда лезть!

Моя принцесса посмотрела на меня и улыбнулась:

– Взъерошенный птенец! Ты очень забавная, Карла, и милая спросонья. Не волнуйся, ничего не будет. Я читала записки Дольфа Некроманта и умею обращаться с такими текстами. Но это же подлинник?

– Да, – сказала я сердито. – Всё равно не трогай без разрешения. Тем более – эту.

– Трактат Межи я читала, – очень просто, будто о модном романе, сказала Вильма. – Не ругайся, пожалуйста. Я даже пробовала… совершенно безрезультатно. Не отзывается.

Я забрала у неё книгу и положила на столик рядом с постелью.

– А порядочные принцессы…

– Читают наставления по этикету? – Виллемина рассмеялась. – Мы уже договорились, что я непорядочная. Лучше скажи: как к тебе попала эта рукопись? Это же нереальная древность, да ещё… У меня в голове не укладывается, как она могла сохраниться.

– Мне надо было вчера тебя предупредить, – сказала я. – Тяпка охраняет эти книги от всех, но она не будет охранять от тебя… кто бы мог подумать, что ты такая любопытная!

– Ты не ответила, – напомнила Виллемина.

– Я думаю, кто меня зашнурует.

– Не отвлекай меня.

Я вдохнула.

– Хорошо. Ты выпытала. Это вправду рукопись Церла Чернокнижника. Подлинник. Ей больше пятисот лет. И она хранилась в нашей семье. Угадай, почему!

Виллемина села.

– Ох… Карла… не может быть.

– Может, – сказала я безжалостно. – Это Судьба, Промысел или даже Те Самые подстроили. Наш государь Церл заключал договор с Теми Силами, он просил долгого правления, а заплатил тем, что у него не будет наследника по прямой. Но дети у него были, бастарды. Твой предок – Дольф, Вильма, а мой – Церл, это правда. Говорить об этом нельзя, Церл проклят Святым Орденом на вечные времена, его имя вымарано из летописей, о нём при дворе не упоминают. Я ничего не забыла?

Виллемина покачала головой.

– Ты всё верно помнишь. И ты – королевской крови.

Я взяла её за руки.

– Вильма, я сейчас скажу тебе кое-что… не приказывай сжечь меня за это. Я думаю, все некроманты мира – королевской крови. А все королевские династии… Уф… как тяжело ворочать языком… Понимаешь, на заре времён, когда только зарождалась королевская власть… как думаешь, кто был самым могущественным и ужасным?

Виллемина задумалась.

– Святые наставники говорят, что сначала все короли были с благодатью, – сказала она. – Но мне кажется, что благому государю тяжело уцелеть и сохранить трон… быть может, ты и права. С другой стороны, род Путеводной Звезды, мне кажется, без Дара вообще. И без королевского Дара, и без проклятия, пустой. Ты что-нибудь почувствовала, когда разговаривала с Эгмондом?

– Нет, – сказала я. – Но это ещё ничего не значит. В любом роду такое бывает. У дедушки даже намёка, даже искорки Дара не было. А у отца – только блик, чуть заметнее, чем у тебя. При том, что в нашем роду – ты сама понимаешь.

– Звучит убедительно, – кивнула Виллемина. – Но нельзя ничего ни доказать, ни опровергнуть, ведь в летописях может и не быть никаких указаний… или короля-некроманта постараются не упоминать, как Церла.

– Короля с настолько сильным Даром, что это сразу заметно, – уточнила я. – А если чуть-чуть, то никто и не догадается. И останется он в веках как Отважный, Сильный или Грозный, потому что совсем эту каплю не спрячешь… Скажи: куда мне положить книги, Вильма? Я боюсь оставлять их без присмотра здесь, где кто-то может догадаться, что за тексты… как ты.

– Это просто, – улыбнулась моя принцесса. – Запрём в ларец с драгоценностями из моего приданого. Смотри, вытащим футляры, положим книги, а украшения – поверх. Если вор сломает замок, он, я думаю, заберёт бриллианты.

Когда мы заперли книги секретным замком и Виллемина спрятала ключ, у меня немного отлегло от сердца.

Действующая камеристка Виллемины, та самая леди Оливия, распорядилась, чтобы мне помогли одеться как подобает, – и вышло представление не хуже, чем в балагане. Ко мне приставили нервную девицу, которая упала в обморок при виде Тяпы. Леди Оливия и стайка фрейлин привели бедняжку в чувство, она увидела мою клешню – и снова отъехала.

– Глубокоуважаемая леди, – сказала я тогда, – нельзя ли отыскать среди прислуги кого-нибудь покрепче? Костюм, который мне принесли, прекрасен, но зашнуровать корсет сама я не смогу, а выйти в рубашке будет слишком смело.

Оливия побагровела и фыркнула: спорить с такой, как я, ей было фи. Кажется, она надеялась, что уже к вечеру ноги моей при дворе не будет.

– Повернись ко мне спиной, Карла, – смеясь, сказала Виллемина. – Я тебя зашнурую. Могу это сделать, совершенно не роняя достоинства.

– Я бы не сказала, ваше высочество, – заметила Оливия.

– А в ваших услугах мы больше не нуждаемся, – сказала Виллемина и отослала её жестом, как горничную.

Оливия и выводок фрейлин удалились, пытаясь одновременно выглядеть и почтительно, и обиженно, а мы остались.

Так принцесса зашнуровала некромантку – и обе хихикали в процессе.

7

Мы не вышли к завтраку. У нас продолжалось сплошное веселье, мы наелись булочек с джемом, а пили не молоко, а кавойе – модную новинку с Чёрного Юга. Виллемина научила меня добавлять туда взбитые сливки, мы выпили по паре чашек. Я впервые за целый год наелась с утра и чувствовала себя блаженно. Дело слегка портило только зелёное платье, которое мне догадались принести: цвет совершенно не тот, что нужен бы, и сидело плоховато.

Я сильно похудела. И хоть платье делалось по модной картинке, всё равно я смотрелась как ведьма из баллады: тощая, черномазая, в зелёном. Как Адарика из Дремучего Леса.

Без муфты.

Но Виллемину это нисколько не тревожило.

– Пусть привыкают, – говорила она, улыбаясь. – К тебе, к твоей ладони, к тому, что ты моя. И с зелёным платьем здорово вышло. Мне тоже надо было надеть зелёное.

И к моим неприлично коротким волосам Виллемина приколола веточку плюща из зелёного шёлка. Я смотрела на себя и думала, что отец бы порадовался: я выгляжу настолько хорошо, насколько вообще могу. Вот тут-то за нами и пришли.

Оливия сообщила, что её высочество желает видеть государь.

Я посмотрела на Вильму, а она чуть кивнула:

– Да. Ты пойдёшь со мной. И Тяпу возьми.

Я щёлкнула Тяпе пальцами. Я уже верила Виллемине. Но коленки у меня тряслись, а новые туфли оказались слишком тесными. Мне хотелось всё время обдёргиваться, поправлять всё, было ужасно неловко в этих туфлях, в зелёном платье, с Даром, который лежал пеплом всё утро, а сейчас начал потихоньку разгораться, – и я рассердилась на себя. На свою девчоночью слабость и трусость. И сработало: злость вздёрнула мне подбородок, выпрямила спину, а Дар ощущался как огненные доспехи.

Здесь всюду были наши враги.

Повоюем.

Дворец кишел челядинцами и прислугой. Лакеи торчали на каждом шагу. Мне казалось, что они попадаются на пути нарочно, чтобы церемонно поклониться. В нишах стояли королевские гвардейцы. Сновали фрейлины. Кроме того, в больших гостиных сидели просто толпы всякого народу, и тот народ вёл себя совершенно бесстыдно: вскакивали и глазели. Один молодой лох… то есть аристократ прямо пальцем показал на Тяпку. Как в порту. Я с трудом удержалась, чтобы не показать ему язык, но нос сморщила: как ты ко мне, так и я к тебе, не воображай. А одинаковые тётки в невероятно модных платьях – печатный шёлк из Златолесья – одинаково вскочили и выдали хором:

– Ай-ай-ай, душенька, нельзя же так!

Я на них посмотрела и сделала ручкой – и они сели. И я добила:

– Можно. Её высочеству – можно. Ясно?

У них чуть глаза не повыскакивали. А Вильма сжала мне правую руку – и я поняла, что всё идёт правильно. Теперь надо было только не испортить всё в покоях у государя.

Стоило только войти в его покои, как запах смерти чуть с ног меня не сбил. Я Даром услышала, как заскулила Тяпка.

Нет, на самом деле пахло пачулями, живыми цветами и ароматическим воском. Даже запах лекарств почти не ощущался. Но у меня внутри головы воняло смертью, тяжёлой, грязной смертью, так, что дышать было больно. Наверное, это у меня на лице нарисовалось, потому что Виллемина сказала:

– Теперь понимаешь?

Она знала. И ей было по-настоящему грустно от этого.

Виллемина приоткрыла дверь в кабинет и спросила:

– Вы позволите войти, государь?

– Малютка! – отозвался весёлый голос. – Я жду тебя, малютка. Собираюсь браниться. Входи сейчас же.

И от этого весёлого голоса у меня горло перехватило. Я поняла Виллемину.

Король Гелхард не столько сидел, сколько почти лежал в очень глубоком кресле, с подушкой, подложенной под спину. Ему газетёры тоже льстили, но в другом роде: раньше он наверняка был просто великолепен. Высоченный красивый мужчина с тем самым чётким профилем, крючковатым носом, как соколиный клюв, который всё Прибережье знало по монетам и гравированным портретам на бумажных деньгах. Только сейчас красота уже давно пропала.

Он весь ссохся, как мумия. Был коричнево-жёлтый, восковой. Когда-то прекрасные кудри поседели и поредели. Но взгляд…

Глаза у него были удивительной, уже нездешней какой-то ясности. И он улыбался ртом, похожим на шрам.

Вильма присела рядом с его креслом на низенький пуф, а я встала за её плечом. Тяпа села у моей ноги и внимательно принюхивалась, будто душу государя обнюхивала. А государь разглядывал нас, но его взгляд меня не злил.

С любопытством смотрел. Поражённо, да. Но без злобы.

– Вот, значит, куда бегала нехорошая девочка, – сказал король. – Одна, ночью, без охраны, в трущобы… Тебе следовало бы сто раз написать в прописях «я никогда больше не буду сбегать и рисковать». А ещё лучше – вышить это на платке и носить с собой.

– Это ведь жестоко, государь! – жалобно сказала Виллемина. – Я вышивать не умею.

– Не будь я милостив, – сказал король, щурясь, – казнил бы тебя страшно, малютка: заставил бы обучиться вышивать букеты саранджибадским шёлком. И твои исколотые пальцы очень порадовали бы мою обожаемую супругу. Но, так и быть, прощу тебя, если обещаешь не повторять таких выходок.

– Они мне больше не понадобятся, государь, – сказала Виллемина. – Я нашла того, кого хотела найти.

– Так представь мне, наконец, своего найдёныша, – и король даже чуть улыбнулся мне.

– С позволения государя – леди Карла, – сказала моя принцесса.

– Леди? – удивился король.

– Из дома Полуночного Костра, – сказала я. – Не самый богатый дом, государь, но древний. У меня есть родословный лист. Я сирота, нищая, но леди.

– Леди… – задумчиво повторил король. – Это хорошо, что леди. Наши дамы считают, что простолюдинка – это что-то ужаснее, чем некромантка… Это у тебя златолесская борзая? – и чмокнул моей собаке, как охотник, который зовёт борзых собираться в свору.

Тяпка даже подалась вперёд и завиляла хвостом. Я поразилась и присела. Низко.

– У вас блестящие познания, государь, – сказала я. – Я сама долго не знала, какой Тяпа породы. Я думала, она помесь. Она же такая маленькая… наши борзые или междугорские волкоборцы рядом с ней просто громадины…

– В молодости у меня были такие, – сказал король мечтательно. – Отец выписал. Моя любимая собака была именно такая… златолесская малявка. Ласковая, смешная… умница. Редкая порода, сразу узнал: щипец такой длинный, тонкий, горбатая спина, да весь скелет… она самая, не перепутаешь. Почти вдвое мельче приморской борзой. Я слышал, их очень любят дамы Златолесья. Собачка некромантки, да… ты так искусно и точно её движешь, что мне даже показалось…

– Вам не показалось, – сказала я.

Король поднял глаза на меня:

– Вот даже так?

Я вздохнула.

– Не могу же я вам врать, государь.

– Я тебя верно понял? – король чуть нахмурился. – Ты что ж, как… как один негодяй в древности, скажем так, привязала живую собачью душу к скелету? Ты не только некромантка и проклятая, но и чернокнижница?

Я не видела лица Виллемины и успела испугаться – но только на миг.

– Вы завидуете мне, государь? – спросила Виллемина.

Бедный Гелхард аж закашлялся. И любой бы от неожиданности поперхнулся.

– Завидую? – переспросил король, когда отдышался. – Что ты мелешь, малютка?

– Я жду, что вы поздравите меня, государь, – продолжала Виллемина безмятежно, с улыбочкой в голосе. – Скажете, что у меня будет самая полезная и удивительная камеристка в стране. Надёжнее, чем рота гвардейцев, – она протянула руку назад, взяла мою клешню и погладила ладонь. – Она – мой вассал и подруга, я за каменной стеной. Мимо Дара не пройдёт ни один злоумышленник, государь. А собака Тяпа… разве вы не видите, как Карла искусна? Да, чернокнижница. А что, чернокнижие хуже, чем дипломатия и внешняя разведка?

Озадачила Гелхарда.

– Вероятно, я безнадёжно старомоден, – сказал он с этакой скептической усмешкой. – Я помню, что меня помазал и короновал Святой Орден и во время коронации я отрёкся от сил зла. Меня учили, что проклятых вообще не должно быть в государстве… во всяком случае, с ними надлежит бороться, как с опасными тварями. Я вижу, что был чрезмерно снисходителен.

Мне очень захотелось исчезнуть. Срочно вернуться в балаган, где меня считали опасной, но ручной тварью. Но Виллемина держала меня за руку – и я вышвырнула страх из души.

– Скажите, прекраснейший государь, – лукаво и нежно мурлыкнула моя принцесса, – вы надёжно отреклись от сил зла? Утешьте свою малютку, скажите мне, что не лгали, не лжесвидетельствовали, не убивали… что трон ни разу не заставил вас поступиться заповедями. Уверьте меня в этом, и я буду гордиться, что Прибережье святее Святой Земли. Вы ведь – благой государь?

– Бедный Эгмонд! – рассмеялся король и закашлялся, держась за грудь. – Подай мне бокал, малютка, в груди болит… Какова, а? Сокрушительница основ! Пожалуй, моему сыну будет непросто с тобой договориться.

– Он и не попытается, – сказала Виллемина грустно, подавая питьё. – Но вы ведь можете меня выслушать, государь? Вы ведь понимаете, что быть королём и быть настоятелем монастыря – это очень разные роли? Я не благая. И мне кажется, что все силы, которые в принципе могут быть полезны короне, должны служить короне. Тёмный венец моего предка охраняет Междугорье, как незримый щит… а вы отказываетесь от такого щита.

Король только головой покачал.

– Ты искусительница, малютка, – сказал он странным тоном, с какой-то труднопереводимой усмешкой. – А я-то спорил с роднёй государыни, уверяя, что тёмный Дар давно угас в твоём роду… Ты так совершенна телом, что и не скажешь…

– У меня нет Дара, – горестно сказала Виллемина. – К сожалению.

– Это правда, леди чернушка? – спросил Гелхард у меня.

Снова меня поразил, но теперь я была уже готова к любым неожиданностям.

– Почти нет, – сказала я. – Еле заметный отблеск. Но этот отблеск отлично дополняет мой Дар, государь. И, знаете, я очень не завидую тому, кто рискнёт хотя бы огорчить её высочество.

Кажется, я это очень внушительно сказала. Король выслушал, приоткрыв рот, будто хотел перебить, но не стал. А Виллемина рассмеялась:

– Вы видите, государь? Я всё сделала правильно. Мы с Карлой всё сделали правильно.

– Да уж… – протянул король. – Ты своеобразно относишься к выбору свиты, малютка. Государю Междугорскому повезло, что ты не родилась парнем: ты, вероятно, набрала бы Большой Совет из некромантов…

– Да, государь, – сказала Виллемина. – Я бы взяла ко двору всех некромантов, которых нашла бы в королевстве. Я бы привечала их как добрых друзей и полезнейших слуг короны, дала бы им придворные должности и дворянство тем, кто оказался бы простолюдином. Я бы давала им деньги, я бы устраивала их браки, как устраивают браки герцогов крови, я бы учредила академию некромантии наравне с академиями алхимии, механики, небесных сфер и других естественных наук. Я бы поставила проклятие на службу свету – и мои подданные спали бы совершенно спокойно, потому что немного бы нашлось безумцев, которые рискнули бы пересечь границу моего государства с недобрыми целями…

Гелхард слушал и качал головой, но в глазах у него вспыхнули искры. Мне было жаль, что он пустой, что он не чувствует, – но он, похоже, всё-таки что-то чувствовал или просто воображал всякие ужасные и величественные картины. У него даже бледный румянец появился на восковом лице.

– Какой огонёк в тебе горит, малютка… Но это ведь невозможно! Ты не представляешь силы общественного мнения. Адская королева, а? Тебя бы одинаково ненавидели соседи и твои собственные подданные…

– Моего предка это не остановило, государь, – весело возразила Виллемина.

– Тебя отлучили бы от Ордена!

– Моего предка не посмели отлучить.

– Тебя пытались бы убить все: родственники, друзья, истово верующие, аристократы-патриоты…

– Меня охраняли бы некроманты, государь. В их силу я верю.

Король развёл руками.

– Ты ведь понимаешь, что это невозможно, малютка? Ты девушка, совсем юная девушка… кто тебе позволит… невозможно.

– Думаю, моему предку говорили, что это невозможно, все кому не лень, государь, – сказала Виллемина.

– Мне жаль, что ты молчала об этом раньше, – сказал король со вздохом.

– Раньше вы не стали бы меня слушать, государь, – сказала Виллемина. – Ведь, зная, что я собираюсь найти некроманта и взять его в свиту, вы бы заперли меня, не так ли?

Король кивнул.

– Когда не видишь некромантов, они страшнее, государь? – спросила моя принцесса.

– Шалунья, – сказал король грустно и нежно – и вдруг обернулся ко мне. – Леди чернушка, – сказал он, – долго мне осталось? И не смей лгать своему королю.

– Дни, – сказала я.

Надо было соврать. Но с языка не пошло. И я почувствовала, как вздрогнула моя принцесса, а Гелхард только усмехнулся. Не было у него в лице и тени страха, только беспомощность, как всегда у человека перед лицом Судьбы.

– А что, – спросил он неожиданно весело, – твоя проклятая наука может мне чем-то помочь, леди чернушка? Только не вздумай привязывать к трупу мою душу, она и так привязана к трупу уже много месяцев, я устал.

Тяпка сделала к королю пару осторожных шажков – и он потрепал её по морде, как охотник живую собаку. И я присела на корточки рядом с его креслом.

– Я могу, – сказала я. – Я могу вас отпустить, государь, если будет нестерпимо больно. И ещё… я не имела дел с существами из Сумерек… я их побаиваюсь… но, если вы захотите, я решусь. Я призову их – и вы уйдёте в Сумерки, а не в свет. Останетесь здесь… сможете беседовать с живыми… с Виллеминой… если вам надо ради страны…

Король поднял высохшую руку и ущипнул меня за щёку:

– Спасибо тебе, леди некромантка… только мне это не подходит. Я уж верно старый и замшелый консерватор, я – как тот старый пёс, которого не выучишь новым трюкам… Я не могу это всё принять – пусть идёт, как идёт. Вручаю себя Творцу… но тебе, малютка, – сказал он, обернувшись к Виллемине, – мешать не стану.

– Вы можете помочь, государь, – сказала я. – Приказать Эгмонду слушать её высочество…

– Эх, леди чернушка! – улыбнулся король. – Мужчину можно заставить слушать женщину только силой – и только пока действует эта сила. Кто знает, что будет, когда я закрою глаза? Меня не будет, а Ленора будет. А мать всегда была для сына большим авторитетом, чем я… к сожалению.

Виллемина кивала и улыбалась безмятежно и лихо. И я читала в её улыбке: ну и помоги тогда Бог Эгмонду.

– Да! – спохватился король. – А отчего ты так коротко острижена, леди чернушка? Как мальчик из порта.

– Волосы сгорели, – сказала я. – Никак не отрастут.

8

Гелхард мне бант с фрейлинским шифром сам к рукаву приколол. Приказал Оливии принести – и приколол в присутствии всей орды фрейлин. И сказал:

– Малютка хочет видеть тебя камеристкой – я это утверждаю, цветик.

Я случайно при нём сказала, что отец называл меня «цветик», – и он тут же назвал меня так. Сердце мне разбивал, ехидный гад.

Мы с Вильмой в тот день у него сидели до темноты. И обедали у него – вернее, мы ели, а он, глядя на нас, проглотил две ложки бульона. Мы его ещё упрашивали, лебезили и подлизывались, сами выпили целое море этого бульона, но всё равно он не смог одолеть даже небольшую чашку. Откуда у него при этом брались силы с нами шутить и расспрашивать меня – не представляю.

Он ведь был уже почти мёртвый внутри, король Гелхард. Страшная болезнь жила у него под рёбрами, как какой-то злобный чешуйчатый спрут: тянула щупальца по всему телу, Дар ощущал её как полную безнадёгу, сплошную чёрную боль. А лейб-медики только и выписывали ему настойку опиума, чтобы немного заглушить эту боль. Никаких лекарств больше не знали.

Он даже заснуть не мог после опиума. Этот спрут его только слегка отпускал, разжимал хватку – боль ослабевала. И тогда Гелхард был королём.

Он всё это время был королём.

Наверное, он в чём-то прав: некоторым помазанным на престол даёт силу Господь. Ну или сила была у него изначально – и тогда это означало, что не такой уж он и пустой, дом Путеводной Звезды. То ли это королевский Дар, то ли тёмный – не берусь судить, но какой-то Дар у Гелхарда был.

Вильма очень его любила, короля.

И я. Привязалась к нему со страшной силой за эти дни.

– Леди чернушка, конечно, не должна бояться общества живого мертвеца, – сказал он после обеда, будто собирался нас выпроводить, – но как же ты не боишься, малютка? Может, вам бы лучше заняться девичьими делами?

– Вышивкой? – спросила Вильма невинно. – Но вы же обещали милость и амнистию, государь!

– Я тоже, между прочим, не умею вышивать, – сказала я. – Я тоже прошу милосердия.

– Что ж, – согласился Гелхард. – Тогда ты будешь развлекать нас историями. Расскажи о своей жизни. Предположу, что и малютке это будет крайне интересно… а я попытаюсь понять, хоть я и порос мхом предрассудков.

Вот тогда я им всё и рассказала.

В кабинете Гелхарда было сумеречно: дождь барабанил по стёклам, мокрое рыхлое небо, тяжёлое от дыма, лежало на крышах Большого Совета и Библиотеки, за окнами стояла туманная осенняя темень. Мы зажгли два рожка в золотистых шариках – и мне легко вспоминалось в этом маленьком свете.

Усадьба Полуночного Костра, где я родилась, – не замок какой-нибудь, а небольшой дом с высокой башенкой из местного шершавого серого песчаника – стояла на высоком морском берегу, посреди соснового бора. Это всё во мне с детства: запах сосновой смолы и моря, шум ветра и волн, злые шторма, когда брызги долетают до окон нашей гостиной…

Я жила в башне, просыпалась – и видела морской простор. Если каждое утро, с раннего детства, ты видишь море и небо – не получится из тебя благонамеренной барышни. Всё время будет тянуть туда… в невозможную даль, где солнечный свет сливается в небесном мареве с мерцающей водой. Бабушка так и говорила: не заглядывайся, не мечтай. Нехорошо.

А отец и не ждал, что я вырасту благонамеренной.

– Они предательницы, порядочные женщины, – говорил он. – Твоя мамаша, цветик, была и порядочная, и красавица, а предала нас с тобой. Моего рода испугалась, твоей ладошки… Сбежала с каким-то… да и пусть её… Ты у нас, цветик, порядочной не будешь, да и красоту твою только умный рассмотрит. Ты хорошей будешь. Честной, как море: коль шторм – так не прикидывается штилем.

Бабушка втайне от отца пыталась научить меня быть порядочной, только ей не удавалось. И корсет меня душил, и сидеть взаперти я не любила – лазала по окрестным скалам, как мальчишка, собирала ракушки, запекала мидий в костре… няне было меня не остановить, присматривал за мной дворецкий отца, давно списанный на берег боцман, который умел делать руками абсолютно всё.

Кроме тех чудес, которые выходили у отца и у меня.

Отец был великолепный скульптор и механик… нет, не так. Отец был такой механик, что немного некромант. У него была искорка Дара, этой искорки хватало на некоторую потусторонность, иномирность кукол, которых он делал. Был у отца крохотный профессиональный секретик, да…

И я играла бронзовыми и фарфоровыми детальками с самого раннего детства. И косточками. Отец знал, как одухотворят и какой притягательной сделают куклу несколько тоненьких косточек, заклиненных внутри бронзовых трубок механизма. Неощутимой капли Дара хватало отцу, чтобы он начинал таинственно мерцать в кукольных глазах. В полумраке эти заводные дивы казались потрясающе живыми… Мы были совсем не богаты, клочок земли, вечно сданный в аренду, почти не приносил дохода, но если отец продавал куклу – мы целый год жили без всякой нужды, а в иные годы ему случалось продать несколько шедевров.

К отцу приезжали важные и чудовищно богатые господа из столицы и даже из-за границы – смотреть на кукол. Я не любила гостей: мне говорили «не забудь про муфту, цветик», но я любила смотреть, как они встречаются с куклами отца в первый раз.

Не у всех куклы вызывали восторг, хотя многих восхищали до экстаза, чуть не до слёз. Некоторые приходили в ужас. Одна нервная дама сказала: «Боже, они смотрят словно из загробного мира!» – и сбежала, но её спутник заплатил за автоматон, изображающий девочку за прописями, целое состояние. Именно потому, что глаза куклы смотрели словно из загробного мира. Многим хотелось себе этот восторг, этот ужас.

Тем более что куклы-то безопасны.

Просто фарфоровое и бронзовое тельце – и очень сложный механизм наподобие часового. Система шестерён, рычажков и пружин придавала автоматону самые достоверные и точные движения. Юная дама, играющая на клавесине: она умела играть четыре пьесы. Паж, сдающий карты. Грустная художница, рисующая тушью райских птичек: она могла нарисовать трёх разных птиц. Флейтистка в старинном матросском костюме: звук флейты имитировал крохотный механический орган…

Отец любил показывать их при свете свечей. В дрожащем полумраке они казались совсем живыми.

Я люблю кукол и люблю механику. Я начала лепить лет в пять… и лет в пять удивила и немного, кажется, напугала отца. Играла с черепом чайки, скрепила его кусочками проволоки – он щёлкал клювом, ловил мой палец, я хохотала… Я почти не помню, как это у меня получилось. Дар прорезался сам собой – уже много позднее я поняла, что со мной такое. В самом начале Дар был моей игрушкой – такой же, как ракушки и косточки чаек.

А о некоторых тайнах нашей семейной библиотеки мне рассказал не отец. У меня был более квалифицированный наставник: я училась у настоящего и достаточно сильного некроманта. Только у мёртвого.

Валор меня немножко напугал. Всё-таки я была ещё мала, а он был очень колоритен. Призраки меня не смущали. Призраки казались мне естественными, как прибой и скалы: я видела их всегда, порой пыталась заговорить, они были обычной частью моего мира. А вот когда в штормовую ночь в своей башне я увидела мокрый раздутый труп, подпирающий дверной косяк, глазеющий на меня бледными огнями из запавших глазниц, – это было необычно. Даже удивительно. Призрачные трупы, даже очень неприятные на вид, не пугали меня, скорее, вызывали сострадание, но Валор был слишком телесным для призрака: с его волос и остатков старинного костюма капала морская вода, оставляя лужицы на полу.

Думаю, другой ребёнок перепугался бы насмерть. Но я в свои семь лет привыкла доверять Дару, а Дар отозвался на эту тварь каким-то парным, нежным теплом. Дар мне сказал: это существо из смерти или из Сумерек, вдобавок оно не хочет ничего дурного. Тут же мне стало его жалко и очень любопытно.

Я подошла, присела самым светским образом и сказала, как подобает благовоспитанной юной леди: «Добрый вечер, мессир. Кто вы?» – и он представился, когда отсмеялся. Я совершенно успокоилась, когда он начал хохотать: злые смеются редко и иначе.

Валор погиб недалеко от нашего имения: лет сто назад, в бурную ночь, корабль, на котором он возвращался домой с Чёрного Юга, разбился о скалы. Волны вышвырнули тело Валора на отмель в паре миль от нашего дома – и оно там долго лежало, пока его не съели крабы и чайки, а то, что осталось, не превратилось в ил и морскую воду. Будь Валор простым моряком или путешественником – его дух в конце концов всё же отправился бы к престолу Божию, но он был некромант, проклятый, грешник, никто не позаботился ни о его теле, ни о его душе. Бедолага остался между мирами в виде довольно странного создания.

Больше, чем призрак. Что-то в нём было от вампира, но и настоящего сумеречного посвящения он не прошёл. Поэтому он был вечно голоден, ему было маятно, беспокойно и тоскливо, пути выше и ниже мира сего никак не открывались, а власть в посмертии он, мертвец, практически утратил. Соваться к вампирам в таком виде Валор не посмел, простецы приходили в ужас и не слушали его просьб. Дойдя до отчаяния, он даже попытался поговорить со святым наставником, денег за заупокойную службу пообещал, – но наставник оказался трусом и дураком, не рискнул забрать деньги мертвеца и не отпел, сочтя, что Валор слишком грешен.

Меня старый некромант воспринял как последнюю надежду.

– Деточка, – сказал он, – вы талантливы. Из вас вырастет дивная владычица смерти. Я научу вас всему, чему вы сможете научиться, и потом вы упокоите меня, как доброго друга и учителя, идёт?

Конечно, я согласилась. Единственное, что мне не понравилось, – его просьба дать капельку крови. Я была маленькая жадина, а прокалывать булавкой ладонь казалось больно… Как смешно сейчас это вспоминать! Но Валор был любезен, терпелив – и после первой же капли стал выглядеть гораздо импозантнее. Потом я поняла, что боль – необходимая часть моей жизни, а некоторое количество крови мне придётся жертвовать. Смирилась. Мне понадобился месяц, чтобы привести Валора в порядок: уже никто не узнал бы в нём приморский ночной кошмар, он стал похож на мокрого вампира, оставлял пугавшие деда и бабушку влажные следы на ступеньках лестницы – но это было последнее и неустранимое неудобство.

Валор возился со мной, как нянька. Научил меня читать трактаты, которые хранились в нашей библиотеке, и я очень много узнала о собственной родословной. Научил поднимать трупы мелких зверьков и птиц – потому что кладбище располагалось далековато от нашего дома. Увлёкшись, рассказал ужасную историю Церла: как проклятый государь, когда враги отравили его жену, привязал её душу к мёртвому телу – и менял тела периодически, убивая для этого дочерей этих самых врагов. Кажется, я была слишком мала, чтобы по-настоящему ужаснуться: дети легко воспринимают самые чудовищные вещи. Мне стало любопытно, и в Узлах Душ, записках Церла, я нашла подробную инструкцию – она мне довольно скоро пригодилась.

Мой отец не знал, что по ночам я болтаю с Валором: Дар отца был не настолько силён, чтобы по-настоящему чувствовать всё связанное со смертью. Мой отец вообще маловато знал обо мне. Разве что доверял больше, чем взрослые обычно доверяют детям, и не без оснований считал, что когда-нибудь я создам ещё более прекрасную куклу, чем он сам: мастерство кукольника так близко к некромантии, что у меня и впрямь получалось хорошо. Ещё отец знал о моей беде.

Мне очень хотелось собаку. Настоящую живую собаку. Несколько раз наши слуги приносили щенков, но собаки не хотели жить в нашем доме, беспокоились и выли. Собаки не выносят близости смерти. Каждый раз, когда собаку приходилось отдать, я плакала горькими слезами, а отец пытался меня утешить: ну что ты, цветик, собачки глупые, им не объяснишь…

Я знала, что он не прав… но что я могла сказать! Валор говорил: «Деточка, смиритесь: живые зверюшки, как и живые людишки, панически боятся смерти и не терпят тех, кто ею отмечен». Я пыталась смириться.

И вот однажды осенью, возвращаясь домой довольно поздним вечером после приятнейшей прогулки с Валором, я услышала в канаве около нашего сада тоненький собачий плач. Плакал и визжал тощий и грязный щенок, который прижался ко мне всем тельцем и дал внести себя в дом. Потом он жадно жрал сырое мясо у меня из рук, хлебал молоко – и устроился спать у меня на коленях.

Так у меня прижилась Тяпа, единственная собака, которая любила меня всей душой.

9

Моё весёлое и счастливое детство кончилось, когда в нашем доме поселилась моя тётка с детьми. Все живые взрослые тогда твердили в один голос, что мне будет веселее и не так одиноко, – но оказался прав мой мёртвый наставник. Валор сразу сказал: «Деточка, мы с вами прощаемся с приятной и спокойной жизнью». Как в воду глядел.

Тётка Амалия, сестра моего отца, вышла замуж за очень богатого буржуа, владельца чугунолитейного завода и каких-то приисков в горах. Дедушка был отчаянно против, считал, что это мезальянс, неприличие, продажа благородства за деньги и всё такое, бабушка была в восторге, отец пожал плечами и сказал, что не ему решать, но все, в общем, считали, что тётка сделала выгодную партию. Потом мы не слышали о ней много лет, потому что она считала ниже достоинства общаться с нищей роднёй.

И вдруг, когда мне шёл уже пятнадцатый год, она написала отчаянное письмо, в котором просила приюта, несчастная вдова с двумя детьми, всё такое. Как гром среди ясного неба.

Её жирненький котик с миллионным состоянием умер от удара. А его нотариус сообщил, что все свои заводы и копи котик завещал своему младшему братцу, который был при нём управляющим и компаньоном и знал, что делать со всей этой махиной. Кусок состояния котик завещал кафешантанной певичке, которая в последние годы с ним спала, и вообще там, оказывается, была страстная страсть. А Амалия с детьми получила доходный дом плюс какие-то гроши, чтобы первое время не окочуриться с голоду.

Вдобавок она узнала, что её обожаемый котик считал её бесполезной дрыгалкой, которая только и может, что тратить трудовые деньги, и которая сама сына толком не воспитала и ему не дала. В сущности, он был прав: Амалия воспитывала из сына светского льва, от труда он шарахался, как от навозной кучи, собственного папашу недолюбливал. Но ни Амалии, ни моему кузену, ни кузине, конечно, и в голову не могло прийти, что из-за этого их могут выгнать на мороз.

Ладно-ладно, не совсем на мороз. В сущности, они могли жить вполне безбедно, хоть и не богато. Но это как-то не получилось. Деньги – определённо штуковина Тех Сил: они имеют обыкновение неожиданно заканчиваться. И через год после смерти котика Амалия обнаружила, что она в долгу как в шелку, а дом выставляют на торги, чтобы тот долг погасить.

Вот тут-то она и вспомнила о своих родителях и моём отце. Когда пришло её письмо, бабушка рыдала, дедушка ругался матросскими словами, а по отцу было заметно, что видеть Амалию он совершенно не хочет. Но отец промолчал – и напрасно: быть может, к нему бы прислушались.

А может, и нет. Как бы ни было, Амалию с детьми мы приняли. И с тех пор наша жизнь полетела под откос.

Они приехали со своими вещичками, шляпными коробками, ещё каким-то барахлом, одетые по картинке, но тряпьё уже не новое, и все трое с ходу показались мне ужасно противными. Тётка была так зашнурована, что грудь у неё поднялась под самый нос, кузина посмотрела на меня, как на дохлую мышь, кузен сально заулыбался – я свистнула Тяпку и ушла. И, уже уходя, услышала, как тётка сказала бабушке:

– Боже мой, мама, какая у Эльфрида некрасивая девочка! Её будет тяжело выдать замуж.

Такой у неё был план: выдать меня и кузину замуж за кого-нибудь, кто польстится на происхождение. Ну, происхождение у меня было безупречное, по прямой линии из бастардов самого Церла-Чернокнижника. У кузины – поплоше, но полегче для понимания. Так вот, нас – сбагрить замуж, а кузену чтоб отец оставил этот дом, куда он потом приведёт какую-нибудь девицу.

Этот план понравился бабушке, дедушке было, в общем, всё равно, отец колебался, а меня стошнило. Я не хотела замуж и уезжать – и вообще это мой дом, точка. Спорить со взрослыми было без толку, я жаловалась Валору, но он мне сказал очень цинично: «Вам в высшей степени не повезло родиться девочкой, деточка. Вам будут изо всех сил объяснять, что ваше тело принадлежит кому-то другому».

Будь Валор живым – я бы вышла замуж за него. Больше приличных кандидатов нигде не наблюдалось. Но, слава Творцу, меня не собирались сплавить вот прямо завтра же – и я решила наплевать на будущее и заниматься своими делами.

Только мне не дали.

Тётка, заручившись поддержкой бабушки, начала делать из меня даму. Наивная такая! Я была принципиально негодным материалом для дамы. Кузина начала меня изводить: я её просто бесила. Звала она меня, когда взрослые не слышали, исключительно Клешнёй. Наладить отношения оказалось нереально: она умела танцевать, петь романсы, знала все модные фасоны шляп и туфель, а я знала тайный язык астрологов и древний язык Прародины, на котором писались священные и некромантские трактаты, умела обжигать фарфор, резать дерево и отливать бронзу, собирать часовые и кукольные механизмы и поднимать трупы мелких зверьков. О чём мы могли разговаривать?

А кузен норовил зажимать меня в любом тёмном коридоре – и я дралась всем, что подворачивалось под руку. Он был здорово сильнее; я понимала, что долго это продолжаться не может.

И в одну прекрасную ночь этот гад припёрся ко мне в спальню. Я по-прежнему жила в башне, ночь была бурная, и он был уверен, что никто не услышит, если я решу орать.

Но всё вышло совершенно не так, как он ожидал. Во-первых, моя храбрая Тяпка, которая тоже их всех ненавидела, вцепилась ему пониже спины. Во-вторых, меня услышал Валор.

И пока я обнимала свою отважную и верную собаку, Валор прижимал кузена к стене мокрыми костлявыми руками и объяснял, надо думать, дыша гнилью и морской солью прямо ему в физиономию, что должно уважать леди. А если он, кузен, ещё раз сунется к леди, то его убогую тушку поделят крабы и чайки.

В этот момент я любила Валора всей душой. Я думала, кузен в жизни больше ко мне не сунется, потому что мой друг-некромант был положительно ужасен. Кузен выслушал его в полуобмороке и удалился, тоже оставляя мокрые следы.

И он таки перестал меня лапать. Но он меня возненавидел отчаянно – и теперь они ненавидели с кузиной вдвоём.

Это они убили Тяпу. Отравили крысиным ядом.

А я до сих пор удивляюсь, как ухитрилась не прикончить их сразу. Хотя… в ту ужасную ночь, когда моя единственная любимая собака тяжело отходила у меня на руках, я вообще ни о чём не могла думать, кроме неё. А потом поняла: сначала Тяпочка, отомстить я ещё успею.

Не будь я некроманткой, я бы рассталась с ней. Она поняла бы, что я не вижу, не слышу её, – и ушла бы в собачий рай. Но я видела! Я видела горестную Тяпину тень. Моя мёртвая собака никак не могла взять в толк, почему её гонит обожаемая хозяйка.

«Тяпка, уходи! Беги на свет, беги!» – а она сидит и скулит, бедное преданное сердце.

И я сломалась. Я не смогла прогнать её на лоно Господне.

Отца я тогда здорово напугала.

Он всё-таки думал, что я похороню свою четвероногую подругу. Он был с искрой Дара, да, и с чутьём, он любил меня и сочувствовал мне, как мог, но он не понимал меня, отец. И не мог себе представить, что Тяпка сидит у моей ноги, а я её уговариваю: подожди немного, лапушка, я всё поправлю – и тогда буду тебя гладить, тогда будем играть и гулять, вот увидишь…

Он не мог смотреть, как я вывариваю Тяпин скелет и очищаю его от плоти. Кажется, отец решил, что у меня нет сердца. Ему было дико себе представить, что я хочу автоматон из Тяпиных костей, у него это не укладывалось в голове… Ему пришлось перешагнуть через себя, чтобы выполнить мою просьбу, но он выполнил, он исключительно нежно и хорошо её выполнил… а я приняла своё первое настоящее решение.

Валор-то понял меня отлично.

Он сам донёс собранный механический скелет Тяпки до берега моря, я шла рядом, а за мной бежала грустная Тяпина тень. Мы выбрали отличный момент: вода ушла с отливом, песок был мокрый и гладкий – и на этом песке я впервые рисовала пентаграмму для вызова Того…

И руку я разрезала щедро – мне было почти не больно. У меня нестерпимо болела душа от любви к своей собаке, ярости и тоски. Без единой капли страха.

– Вы уверены, деточка? – спросил Валор. – Это изрядно безрассудный поступок.

– Уверена, как пуля в стволе, – сказала я. – Наблюдайте и помогайте, мы не можем тут ошибиться.

– Вы не ошибётесь, деточка, – сказал Валор. – Вас ведёт Судьба. Но я, безусловно, буду рядом.

Он оказался совершенно прав.

Какая ночь была… мёртвый штиль лежал на море – и лунная дорожка мерцала мертвенной зеленью, а луна стояла круглая, в серых оспинах, похожая на старый выветренный череп. И Тот Самый медленно поднялся из песка, превращая его в кипящее раскалённое стекло; на рогах, на голове Того шипела, испаряясь, морская вода.

– Чего ты хочешь, маленькая тёмная леди? – прошуршал он, как прибой по ракушкам.

– Власти вязать мёртвое с живым священными Узлами, – сказала я, вздёрнув подбородок. Чувствовала, что говорить, как говорить; понимала, что говорю правильно. – Вязать через огонь преисподней, через свою кровь и жар Дара. Когда захочу – и когда понадобится.

Я не заучивала наизусть формулу Церла, но выдала её дословно, до вдоха.

– Что дашь за это? – спросил Тот, приподняв брови. Мне на миг стало смешно смотреть в его лицо из раскалённого железа.

– Свой будущий брак, – бросила я ему, как кость, ни секунды не колеблясь.

Сдался мне этот брак. Я не буду порядочной. Я буду хорошей. Я буду – море. Во мне – шторм.

– Заплачено, – прошелестел он и потянулся вперёд.

Я резанула руку глубже, а когда кровь с шипением испарилась с раскалённой брони, закрыла и запечатала портал. Песок сошёлся над рогами Того с лязгом, как стальные ворота, – и остатки пентаграммы слизнул прибой.

Мы рассчитали хорошо.

Я отошла на десять шагов и начала чертить Узлы.

– Отдохните, деточка, – предложил Валор за плечом, но я только отмахнулась.

У меня были сила и решимость довести работу до конца. Я лизала собственные порезы, чувствуя стальной солёный вкус проклятой крови, рисовала и пела, чувствуя, как меня ведёт, несёт Дар, смешанный с новой силой, – и свистнула Тяпочку в звезду между Узлами так, будто она была живая. Я видела, как её тень вошла в механическую игрушку, сделанную отцом, – и помогла ей встать на ножки. В этот-то миг меня и отпустило то, что вело.

Я сидела на мокром песке, обнимала, оглаживала, обнимала собачий скелет, рыдала и смеялась, а Тяпка тыкалась мне в лицо жёсткой костью бывшей морды и жалела сердечно, что не может меня вылизать. Но она была со мной, она была со мной, она была со мной!

Я обнимала, обнимала её, прижимала к себе и думала: я не отдам смерти тех, кого люблю. Я нашла мост, нашла путь, я – как Церл… я делаю страшное дело, но я, я тут хозяйка!

– Деточка, – ласково сказал Валор, – да вы же чокнутая.

А я только шмыгнула носом.

10

Я добрела до дома, до своей постели, еле волоча ноги. Упала на неё, не раздеваясь, и провалилась в чёрный сон, обняв Тяпку, привычно устроившуюся рядом со мной.

А разбудила меня моя собака. Моя милая, милая мёртвая собака.

Отец не подумал, что собакам нужно лаять, не вмонтировал в горло Тяпки маленький орган, который имитировал бы лай, – а я тоже не догадалась и не подсказала. И лизаться Тяпа теперь не могла – и потому тыкала меня носом и нежно прихватывала пастью. У неё остались слух и чутьё. И любовь.

И я вскочила, услыхав шаги на лестнице. Когда колотили в дверь, я уже пыталась как-то привести в порядок волосы. Дар полыхал во мне, как перед большой бедой.

– Карла! – тревожно позвал отец. – Нужно, чтобы ты спустилась в гостиную, цветик. Пришли жандармы и святой наставник, они хотят говорить с тобой.

Не приходили раньше. Я никому не мозолила глаза, а покупатели кукол и не думали стучать в жандармерию или Святой Орден. Дочь кукольника – некромантка… да подумаешь! Не танцевали же скелеты вокруг нашего дома! Я была тихая девочка с тенью Дара – так, наверное, обо мне думали те, кто был в курсе дела.

А теперь стукнули. Можно не ходить гадать, чтобы узнать, кто именно.

– Мне нужно одеться, – сказала я как можно спокойнее. – И причесаться. И я выйду.

Я оделась прилично – в смысле, в корсет и кринолин. Связанная и в клетке, девушка кажется безопасной. Шею закрыла платком до самого подбородка. Волосы запихала под чепчик.

И взяла муфту. Издали сходила за порядочную девицу, тем более что мне было страшно.

Тяпка хотела бежать со мной, но я кинула на кресло свой чулок и приказала:

– Охраняй, пока не вернусь.

Моя собака легла на чулок и свернулась. Я успокоилась. Она теперь без разрешения не встанет – вот и нечего чужим глазеть на мою Тяпочку. Обойдутся.

Но дверь я на всякий случай заперла. С некоторых пор я начала её всегда запирать.

Спустилась – а там отец, бабушка с дедушкой и тётка сидели с жандармскими офицерами, молодым парнем в штатском и наставником в лиловом шёлковом балахоне, явно каким-то чином в Ордене, не простым монашком. Жандармы пили наше вино, наставник делал вид, что постится, и сглатывал, когда его взгляд падал на бокалы.

Бабушка поджала губы и делала вид, что всё это для неё – неожиданная новость. Дедушка казался озабоченным, отец – усталым и убитым, а тётка так явственно радовалась, что даже толком скрыть это не могла. Так я и узнала, кто конкретно стукнул.

– Доброе утречко, – сказала я, подходя. – Батюшка, кто именно из этих господ хотел со мной разговаривать?

– Цветик, – сказал отец с очень явственной мукой в голосе, – вот этот господин – медик Ордена, он хотел бы освидетельствовать… твою ручку… а святой наставник желает убедиться, что ты… добронравная девица.

Я сдёрнула муфту с руки и сунула ладонь медику под нос, так что он отшатнулся.

– Да, – сказала я. – Клешня. За это меня полагается убить, святой наставник?

И этот дёрнулся. А старший из жандармов проблеял:

– Вообще-то по закону некроманту полагается ошейник и заключение за осквернение могил, а костёр – за убийство…

– Ну так вот, – сказала я. – Я никого не убивала, могил не оскверняю. Позволите мне удалиться, прекрасные мессиры?

– Ульнарная димелия, – сказал медик, показав на мою руку. – Клеймо.

– Я забыла спросить у вас, можно ли мне с ним родиться, – сказала я.

– Нехорошо быть такой злюкой, Карла, – сказал дедушка.

– Нехорошо рассматривать порядочную девицу, как пойманную зверюшку, – огрызнулась я. – А если кому-то противно на меня смотреть, то я и не заставляю. Я не люблю чужих и не мозолю людям глаза.

– Она натравила демона на моего сына, – ляпнула тётка.

– Чушь и ложь, – сказала я. Мне было брезгливо до тошноты.

– Ваш сын жив? – спросил наставник. – Ну так девица права: если жив, то и впрямь это ложь.

– Она общается с мёртвыми, – сказала тётка.

– С крабами, – сказала я. – С мёртвыми крабами. И чайками. Чучела делаю. И что? Мессир офицер, это запрещено?

– Мессиры, – сказал отец, – моя девочка никому не делает зла. Она родилась с увечьем, но и только… ну да, она впрямь может двигать скелет чайки или сухого краба, но ведь это не грех…

– Вызывает мертвецов! – возразила тётка.

– Можно мне уйти? – спросила я. – Расспрашивайте тётю Амалию, она лучше меня знает, что я делаю. Она вам объяснит, как вызывают мертвецов или демонов, а мне нет до этого дела.

Но они меня ожидаемо не отпустили. И бабушка с дедушкой припомнили мне ночные отлучки и мокрые следы, дуэтом заявили, что я должна повиноваться, тётка истерила – и к отцу снова не прислушались. У моего отца никогда не хватало духа всерьёз спорить с дедушкой – и в этот раз не хватило. В итоге в кладовке для белья поп и медик рассматривали меня нагишом. Дар во мне стоял стеной огня, от ярости у меня горели щёки – но эти придурки на моё счастье решили, что это румянец девичьей стыдливости.

Прицепились к свежим порезам у меня на запястье. Как всегда бывает с такими ранами, они уже совсем затянулись, выглядели просто парой красных полосок – и я, не сморгнув, сказала, что разбила графин и порезалась стеклом. Они сомневались, но не сообразили, что ответить. Я смущала их – и даже, кажется, пугала. Они довольно неумело пытались сохранить лицо.

Вряд ли они когда-нибудь видели в нашей провинции настоящего некроманта, глупая деревенщина.

Но они нашли на моём плече родинку, проткнули её раскалённой иглой, убедились, что это тоже клеймо, потому что кровь не потекла. Заставляли меня читать молитвы – вероятно, ждали, что я рассыплюсь прахом. Велели трижды повторить молитву от приходящих в ночи – было три часа пополудни, что за беда читать её при свете дня! Я б и пять раз её прочла. Потом медик ушёл, а святоша приказал мне исповедаться. Я сказала, что очень грешна, потому что ужасно злюсь на тётку, на медика и на самого наставника и думаю о них отвратительные вещи. Нет, убить не хочу, но палкой избила бы. Потому что гнусно, гнусно, пользуясь своим положением, бесстыдно пялиться на беззащитную девицу, которой приказали остаться голой и прикрываться запретили.

– Мне кажется, это и есть похоть, – сказала я. – А мне она чужда. В чём грешна, в том каюсь, а теперь отпустите меня, мне противно здесь находиться.

Он даже, кажется, устыдился. Отпустил меня, я ушла к себе, строя планы чудовищной мести. Заперлась на ключ, села на постели с Тяпой в обнимку.

Я была – ужас. Сгусток Дара и жаркой злобы. Я чувствовала, что могу запеть те самые слова, которые в Трактате Межи выделены красным и обведены рамкой, – и смерть расплещется вокруг, как вода. Мне самой было жутко от бушующей внутри силы, поэтому я целовала Тяпку в костяной лоб и заставляла себя молчать. Пыталась уложить этот огонь.

Но я что-то сделала с собой в ту ночь. Мне почти хотелось выпустить пламя на волю.

Мешали какие-то ошмётки бабушкиного воспитания – и жалость к отцу.

И тут Тяпа рванулась из моих рук, чтобы лаять на дверь.

Она ещё не поняла, что больше никогда не сможет, бедняжка: прыгнула на пол, грозно припала на передние лапы… и всё. Вздрагивала от лая, который рвался из неё, – но ни звука не могла издать. А я показала ей «сидеть» и отперла.

А там кузен.

Я даже не успела ничего сказать. Он просто меня увидел. Наверное, лицо у меня было страшное, если на нём отражалось хоть что-то из чувств и мыслей. Он шарахнулся назад, идиот, не глядя.

Забыл, что на башне. Что за ним – крутая винтовая лестница.

Как он по ней летел! Кувырком!

Долетел до нижней площадки уже переломанный труп. И всё. Я никогда и никому не доказала, что в тот момент и не думала его убивать. Мне не поверил даже отец: на него давили все, а он был слишком мягким человеком, из тех, кого легко сломать давлением.

В тот момент вся моя прежняя жизнь навсегда закончилась.

11

Они меня заперли в маленьком флигеле, где была наша с отцом мастерская. С Тяпкой, потому что Тяпка от меня не отходила, а они все боялись её трогать. Они и меня боялись трогать – и вообще они так меня боялись, что дедушка притащил ружьё, из которого стрелял чаек, и проводил меня во флигель под прицелом.

Заперли меня и пошли решать, что со мной делать.

Отдать меня в руки, так сказать, правосудия – или сперва похоронить кузена, а потом уже звать жандармов и святош снова. Это мне сообщила кузина, крикнула в окно, не подходя близко. Что на меня как минимум наденут серебряный ошейник со Святым Словом и отправят расплетать старые корабельные канаты на пеньку – навсегда. Но не факт. Может, и сожгут. Я – убийца.

Тётка выла так, что я слышала из флигеля. Они там горевали и забыли принести мне еды. Я порадовалась, что Тяпке еды не надо, и огорчилась, что она, конечно, снова умрёт, если меня убьют.

За день Тяпа немножко освоилась, даже пыталась ловить мошку, щёлкала челюстями, не поймала, опечалилась, но ненадолго. Она радовалась, что осталась со мной, даже внутри этой игрушки из костей, шестерён и пружин, она ластилась ко мне – и её радость немного меня утешала.

Я сидела в мастерской, как в тюрьме, и думала, много ли нам осталось.

Оказалось, они отмерили совсем немного.

Когда спустились сумерки, я решила, что они пока оставили меня в покое. Я напилась из кувшина, в котором мы держали воду для глины, старательно выбросила из головы мысли о еде и устроила себе что-то вроде постели на старом диване. Даже успела задремать в обнимку с Тяпкой – но полыхнувший Дар разбудил нас раньше, чем вопли за окном.

До сих пор не пойму, кто это был.

Думаю, тётка наняла каких-то прощелыг в ближайшей деревне: их голоса были мне незнакомы. Они выбили камнями окна и зашвырнули в дыры три горящих факела – и вопили: «Гори, ведьма!». Я тут же подумала, что для того меня и заперли здесь. Ведь не докинуть же до окна башни – да и не нужно, чтобы сгорел дом. А так – всё решилось сразу.

Решётки на окнах флигеля были декоративные. Тоненькие. Но мне всё равно не хватило сил их выломать. У меня вспыхнули волосы, я почти задохнулась от дыма, я успела подумать, что вот мне и конец. Но тут меня облили водой, а решётка вылетела прочь. Валор как-то сумел прийти до полуночи. Он на руках вытащил нас с Тяпкой из огня. Страшное, должно быть, было зрелище,– потому что убийцы удрали, когда сообразили, – но я мало видела прекраснее.

У приличных леди – приличные друзья. У меня – утопленник и мёртвая собака. Мы укрылись от злой ночи в гроте на берегу моря.

Я немного поплакала тогда, потому что было больно отрывать от себя детство, отца, дом, кукол и наивную веру в то, что всё может быть хорошо. Валор гладил меня по опалённым остаткам волос мокрой ладонью и говорил: «Не тратьте силы, деточка, они вам пригодятся». К полуночи я заставила себя успокоиться.

Оставаться здесь было нельзя: сообразят, что я ещё жива, – и могут решить меня искать. Я сказала Валору, что ухожу отсюда навсегда. Сказала, что могу его упокоить, но он улыбнулся, уверил меня, что сейчас его бытие вполне сносно и что он может мне ещё пригодиться. «Только не удаляйтесь от моря, деточка, – сказал он на прощанье. – Некоторые особенности моего посмертия привязали меня к берегу, на берегу мы и увидимся снова, если позволит Господь». Он отдал мне свой клад, которым хотел заплатить наставнику за заупокойные службы: это был его сундучок, утонувший вместе с ним. Валор его достал во время отлива и хранил в гроте, в нише под большим камнем. Так я получила горсть старинных золотых монет и перстень с древним, очень красивым гранатом. Кроме клада, Валор сделал мне ещё один бесценный подарок – забрал из библиотеки нашего дома Трактат Межи и Узлы Душ, чтобы отдать эти книги мне. Между страницами Трактата Межи он всунул мой родословный лист. На всякий случай.

– Книги непременно спалят, если сообразят, что это такое, – сказал Валор. – Вы должны их сберечь, деточка. А теперь уходите как можно быстрее, пока ваша родня не спохватилась.

Я поцеловала его в ледяную щёку, пахнущую морской солью, и пошла по берегу прочь и от нашего дома, и от деревни.

Намного позже я узнала: увидев огонь над флигелем, мой отец вскрикнул и упал мёртвый. У меня не получилось бы разговора с его душой: она тут же ушла к Господу… а милосердная ложь Валора позволила мне самой уйти живой. Если бы он сразу сказал мне об отце, я дала бы родне возможность дожечь меня до конца.

– А дальше вы знаете, – сказала я плачущей Виллемине и королю. – Или догадываетесь, верно? На следующее утро я купила в рыбацком посёлке на золотой простую одежду, чепчик и еды. Добрый мужик, который всё это мне продал, хоть и косился на Тяпку, на своей лодке довёз меня до небольшого прибрежного городка. Всё-таки я заплатила очень щедро – он и не подумал стучать на меня. В нашем городишке не было железнодорожной станции, и я купила билет на дилижанс, чтобы уехать подальше. Потом прибилась к балагану уродов: ясно ведь, где уроду безопаснее всего. И уже вместе с балаганом приехала в столицу… меня тянуло к морю. Здесь я смогла, наконец, увидеться с Валором, по которому тосковала, как по дому… и здесь меня нашла Виллемина. И всё.

Гелхард, гладивший мою собаку, чуть улыбнулся:

– Леди чернушка мне просто новый мир открыла. Перевернула все мои представления о том, как устроен белый свет. И сейчас я склонен думать, что ты не зря рисковала, малютка. Карла немало стоит – как камеристка, как телохранитель и, я даже думаю, как советник.

– Теперь вы понимаете, что я имела в виду, государь? – сказала Вильма, попыталась не шмыгать носом, но шмыгнула. И вытерла слёзы.

– Да, – сказал король. – Держитесь друг друга. Вскоре тебе очень понадобится поддержка… и мне очень понадобится твоя поддержка, леди чернушка. Ты жалостливая, как все добрые девушки, ты пожалела собачку… ты ведь пожалеешь своего старого короля, верно? Дашь ему покинуть юдоль без боли, когда будет совсем невмоготу?

Я вморгнула слёзы назад. И сказала:

– Я вам обещаю, государь.

12

В те дни мы даже ночевали в маленьком покойчике для доверенных слуг рядом с кабинетом Гелхарда – мы с Вильмой и моя собака. Король так лучше себя чувствовал.

Вильма порывалась помогать ему, как сиделка, а я отметила, что она смелая, спокойная и не брезгливая, что я всегда считала прекрасными качествами. Она бы была отличной сиделкой, если бы Гелхард позволил. Только он смущался.

Болезнь его изуродовала и сделала беспомощным. И он всё боялся оскорбить нас с Вильмой этим своим уродством, беспомощностью, вонью смерти… Мне удалось его разубедить, но только отчасти. Мне он в этом смысле доверял больше, чем Вильме: я же некромантка. Гелхард проговорился: если уж у меня хватило духу приготовить к работе кости Тяпки, то и на прочее хватит.

– У леди чернушки, – сказал он моей принцессе, улыбаясь, – больше самообладания, чем у многих мужчин. Но всё-таки мужчины понадобятся вам, малютка. Я придумал кое-что полезное.

Сразу показать полезное у него не получилось, потому что зашла королева.

Государыня Ленора была роскошная. Я уже знала, что она родом из Перелесья, – и по ней было видно: купчихи из Перелесья довольно часто бывают такими. Роскошное тело, роскошные волосы – как старое золото, с благородным блеском. Лицо круглое, кожа матовая, глаза с поволокой – про таких дам мой дедушка говорил «дородная». И безобразило эту роскошь брезгливое выражение. Брезгливое и капризное, будто Гелхард заболел ей назло.

– Вы чувствуете себя получше? – спросила она с порога. Ближе не подошла.

– Разумеется, дорогая, – сказал Гелхард. – Гораздо лучше.

– И выйдете к обеду? – спросила Ленора. Дикую глупость спросила.

– Нет, – сказал Гелхард. – Буду обедать в обществе юных и прелестных дам, нудная родня отбивает у меня аппетит.

– Тётя Минда огорчится, – сказала Ленора. – Она проехала двести миль, специально чтобы вас увидеть.

– Постарайтесь, пожалуйста, утешить её, дорогая, – сказал король. – Угостите пирожным, поболтайте о моде, это наверняка понравится ей больше моего общества.

Ленора пожала плечами, вздохнула, как фыркнула, и выплыла за дверь. Гелхард вздохнул и расслабился: он ужасно устал от этого разговора.

Вильма поцеловала ему руку, а я сказала:

– Государь, можно, в следующий раз я её выгоню?

Гелхард взглянул на меня с печальной улыбкой:

– Запоминай, леди чернушка: вот так выглядит Перелесье при нашем дворе. Лапа, которую пытаются запустить к нам в кошель, а если придётся, то и пырнуть ножом. А малютка, верно, помнит: дядюшка её мужа, Рандольф, государь Перелесский, спит и видит не только Винную долину, принадлежащую междугорцам, но и Голубые гавани. А в идеале – нашу столицу. Такие дела.

– Я – принцесса Прибережья, а Ленора – принцесса Перелесья, – сказала Вильма. – Понимаешь?

– А Эгмонд – принц Перелесья, – сказал Гелхард, и лицо его дёрнула судорога. – А у нас десятый год мира, но война висит на кончике пера… а я говорю об этом девочкам, как глупо говорить об этом девочкам… Но ты ведь понимаешь многие вещи, малютка?

– Я понимаю, – сказала Вильма. – Я – единственное, что мог дать вам мой отец и не спровоцировать немедленную войну. Я ваше оружие, государь.

Гелхард покачал головой.

– Не надо нам с ними воевать. Нельзя нам с ними воевать. Мы не победим. Твоя родина когда-то победила чудом, сделанным Дольфом, но мы…

– Мой предок смог – смогу и я, – сказала Вильма. – Пожалуйста, не тревожьтесь и не волнуйтесь, прекрасный государь. Вам нельзя волноваться. Просто знайте.

Гелхард приподнялся на локтях, и я ему помогла сесть удобнее. По его лицу было видно, что снова навалилась боль.

Я протянула ему бокал с настойкой, но он не взял.

– Мне нужна ясная голова, леди чернушка, – сказал король и нашёл в себе силы улыбнуться.

Он отодвинул декоративную панель на стене, а за панелью оказался скрытый рычажок. Вроде кнопки звонка для вызова слуг, только для вызова камергера и сиделок в кабинете короля был обычный шнурок.

Но пришёл простой лакей, я даже немного разочаровалась. Я подумала, что сейчас откроется потайная дверь, появится кто-то невероятный… а тут король сказал:

– Подойдите, Норис. Леди должны вас запомнить.

Вильма вопросительно посмотрела на Гелхарда, а я – на того парня, которого приняла за лакея. Он был в ливрее и держался правильно, так, чтобы никто не обращал внимания, и вообще – притворялся лакеем отменно. Обычное-обычное лицо, даже запомнить трудно. Только взгляд слишком цепкий.

– Мессир Норис, – сказал король, больше Вильме, – шеф моей дворцовой охраны. Не гвардейцы. Гвардейцев учат стоять в карауле, печатать шаг на парадах и прочим красивым трюкам. Мессира Нориса и его людей учили воевать во Дворце, если это понадобится. Я хочу, чтобы у тебя была прямая связь с Норисом, малютка. Я поговорю и с членами Малого Совета… никто не оставлял страну девочке, но так уж сложилось. Мне больше некому.

Виллемина держала Гелхарда за руки, плакала, но лицо у неё при этом выражало жестокую решимость. Не девичью.

А Гелхард продолжал:

– Норис, это Карла из дома Полуночного Костра. Камеристка малютки, некромантка, личный телохранитель. Моё доверенное лицо, – а потом другим тоном: – Эта девочка должна успеть узнать как можно больше до того, как я умру. Ты понял?

И Норис поклонился – просто кивнул, стоя неподвижно, не как лакей, а как солдат. Вышел из роли специально для короля и для меня.

– Государь, – сказал Норис, – ваша охрана в курсе дела. Мы навели справки о леди Карле.

Я сморщила нос:

– Представляю, что вы могли обо мне узнать… В балагане?

Норис внезапно мило улыбнулся:

– Вы знаете, что такое «телеграф», Карла? Мы связались с городком в Доброй бухте.

– Неужели? – у меня даже щёки вспыхнули. – За три дня? Это вправду возможно?

– Ваши родные думают, что вы утонули в море, – сказал Норис. – Ваш дворецкий нашёл на берегу вашу опалённую одежду и туфли. Они разыскивали ваше тело, потом перестали. Ужасную историю, в которую вы попали, ваши дед с бабкой и тётка описывают как череду несчастных случайностей… похоже, им не выгодно вас в чём-то винить.

– Вы должны мне рассказать, что такое «телеграф», – сказала я. – Это, как видно, новинка. До сих пор я думала, что беседовать можно только…

– С глазу на глаз? – спросила Вильма.

– Через зеркала, – сказала я. – Если у собеседника есть Дар.

– Телеграф надёжнее чар, – усмехнулся Норис. – И особого дара он не требует.

Я посмотрела на него. Вероятно, он впрямь умел защищать людей от простых вещей вроде пули или ножа, но он был совершенно пустой, пустой и простой. Любой негодяй, имей он каплю Дара, обвёл бы Нориса вокруг пальца – и никакой защиты этот лихой воин бы не выставил.

Норис был как те жандармы у нас на побережье: он прожил счастливую жизнь, ни разу не столкнувшись с её изнанкой, а потому полагался только на то, что мог пощупать.

– Вы будете учить меня, – сказала я. – А я буду учить вас. Мы будем работать вместе – и её высочество вместе с государем можно будет защитить сравнительно надёжно.

Норис смотрел на меня с шальными искорками в глазах. Он меня не оборжал только потому, что рядом был король. Он только что рассказал мою историю, но не понял, что рассказал. Я была для него просто девочка, смешная, глупая, он ни на секунду не принял меня всерьёз.

Меня не удивило, что этот вояка гораздо глупее короля: в сущности, так и должно быть. Но мне не понравилась его реакция.

– Я думала, вы подслушивали то, что я рассказывала государю, – сказала я.

– Не лично я, – сказал Норис. – Но да, мои люди записали вашу историю с ваших слов.

– И ничего не поняли?

– Рассказываете вы интересно, – снисходительно улыбнулся Норис. – У вас богатая фантазия.

Вот тут-то я и поняла, что замечательного государя Гелхарда убили. Это всё равно, что понемногу добавлять в вино мышьяка. Нашёлся какой-то гад с Даром – может быть, его даже подослала Ленора – и проклял короля. Я поняла, что меня так ужасает в его болезни: то, что она – из ада. А эти дуболомы, Норис и его люди, даже не заметили. И если кто-нибудь решит проклясть Виллемину – даже сотня таких, как Норис, её не защитит.

Вот в чём беда этого двора.

Они все здесь живут как будто лишь днём – и уверены, что ночь существует лишь для того, чтобы спать. Сумеречные существа и проклятые – это так, пугало. Ну или такие, как я, – просто неблагонадёжные граждане. Иголкой их потыкать на всякий случай… если уж кто-то показал пальцем…

Я посмотрела на Виллемину, а она – на меня. Моя принцесса всё понимала сразу.

– Пусть у Карлы будет прямая связь с Норисом, на всякий случай, – сказала она, улыбаясь. – И пусть он будет шефом вашей охраны. Но шефом моей охраны будет Карла. А под её началом – те люди, на которых она укажет.

О, какое у Нориса было выражение лица! Безмерно снисходительное к маленькой дурочке, которая что-то там о себе возомнила. И на короля он взглянул, определённо имея в виду «ну, мы-то с вами понимаем, что девочки заигрались, ваше прекрасное величество!» – безнадёжно. Он скользнул взглядом по сидящей у кресла короля Тяпке, как по лепным украшениям на стене.

Зато король понял.

– Иди, Норис, – сказал он. – Ты определённо слишком занят, чтобы рассказывать юным особам про телеграф. Но не забудь: юные особы – в сфере внимания охраны.

Норис поклонился своим офицерским кивком, «честь имею!» – и вышел.

– Похоже, ты уже вынесла заключение, леди чернушка? – чуть улыбнувшись, спросил Гелхард.

– Я вынесла, – сказала я. – Мне очень жаль вас разочаровывать, государь, но я большой разницы между красивыми трюками гвардейцев и этим самоуверенным дураком не вижу. Если он не понял, что мне только и нужно пустить себе кровь, чтобы убить всех в этой комнате, то какой в нём вообще смысл? Я ни вас, ни Виллемину ему не доверю.

Виллемина слушала и кивала.

– Ничего себе… – сказал король ошарашенно.

– Простите, – сказала я. – Я вам врать не могу. Мне нужно набирать людей самой. Этих я не смогу научить: им просто нечем этому учиться, понимаете?

Я видела, как король потрясён, но пока ничем не могла ему помочь. Он тоже был из простых, хоть и король… и наставники с детства заморочили ему голову. Не знаю, как в людях уживается страх перед сущностями из Сумерек и неверие в них.

Зато меня обняла Виллемина.

Чтоб я сгорела, если её не вела та самая капля Дара! Её особая капля.

13

После того разговора я стала очень внимательной. Я стала присматриваться, прислушиваться, я бы с удовольствием бродила по Дворцу и тайком слушала разговоры, но мне было страшно оставить Вильму и короля.

Уже в тот же вечер я начала действовать как шеф охраны.

Я совершенно не представляла, как помочь тому, кого прокляли, и попыталась просто и незатейливо нарисовать пару охранных знаков своей кровью на кресле, в котором Гелхард сидел, когда не спал. На спинке кресла, чтобы знаки пришлись напротив больного места.

Конечно, король поворчал насчёт тёмных обрядов, но в кресло всё-таки сел. И уже к обеду почувствовал себя немного бодрее, даже назначил на завтра Малый Совет. К вечеру мы с Виллеминой соблазнили его съесть чуть-чуть яблочного мусса – и я сделала вывод, что моя защита паршивенько, но работает.

Когда к Гелхарду пришли его камергер и лейб-медик, я подбила Виллемину сходить в большую приёмную и в зимний сад – и вообще прогуляться по той части Дворца, где обычно живёт королева. По-хорошему, надо бы было сходить и к Эгмонду, но это мы отложили на потом. Встретим – значит, встретим. Нарываться специально не хотелось.

Конечно, ходить туда было всё равно, что купаться в пруду с пиявками, – по крайней мере, меня точно так же передёргивало от одной мысли. Но информацию мы получили полезную.

Тётя Минда, герцогиня Минаринда Солнцегорская, поймала Вильму, чтобы справиться о здоровье государя. Слащавая, улыбчивая, сюсюкала, выражала печаль и огорчение, промокала сухие глаза платочком и снова улыбалась – в общем, профессиональная придворная дама, цельнолитая из чугуна, которая может удушить младенца в колыбели и глазом не моргнуть. Но Вильма держалась очень светски, а я с ходу начала кое-что узнавать.

– Всё-таки, – сказала мне Минаринда, – у вас неприятная игрушка, милочка. Необычная, этого не отнять. Сделана просто виртуозно. Но, согласитесь, не каждому приятно смотреть на собачьи кости.

Я чуть было не огрызнулась, но меня опередила моя принцесса.

– Вы очень отстали от моды, тётушка Минда, – смеясь, сказала Виллемина. – Я говорю о моде Перелесья, мы тоже отстаём, что поделать… Агранда Черноельская недавно показывала мне прелестный шёлк, расписанный в Перелесье модным узором: маленькие скелетики и бабочки-бражники с черепами на спинках. Такая прелесть!

– Фи! – воскликнула Минаринда.

– Напротив, – возразила Вильма. – Фи – плебейский страх вместе с отвращением, смешное жизнелюбие краснощёких крестьянок. Даже у нас в Прибережье такой образ мыслей уже никто не носит. Современная девица, если она хочет казаться интересной, должна быть бледной, холодной, бесстрашной и интересующейся Сумерками, а даме пристали разочарование и мрачная философия.

– Ах, душа моя, я никогда не смогу это принять! – фыркнула Минаринда.

– Но вы слушаете романсы Серебряной Моли, – улыбнулась Вильма.

– О, это другое! – у Минаринды даже щёки вспыхнули. – Это искусство! Высокое искусство!

– Да-да, Моль дивным голосом поёт: «Кто противиться Зову в силах? Поманил – и к тебе за Межу от земных удовольствий унылых, не оглядываясь, ухожу», – кивнула Вильма. – В романсе говорится о девице, влюблённой в сущность из Сумерек и выбравшей посмертие… не вы ли напевали этот романс на вечере у Биби?

– Одно дело – прелестная музыка, даже если слова романса… э… спорны, а другое – собачьи кости и черепушки на подоле платья, – возразила Минаринда, багровея.

– Дорогая моя, я только хочу вам помочь, – мурлыкнула Вильма с нежной улыбкой. – Дама слишком консервативная, отрицающая новизну и вспоминающая о прошлом с печальными вздохами, может показаться кому-нибудь старше своих лет.

Лицо Минаринды так налилось кровью, что я испугалась, как бы она не лопнула. Слушающие разговор девицы в модных лилово-серых туалетах светски и змейски заулыбались, вместо того чтобы по-плебейски захихикать.

– Я ведь не отрицаю всё… – заикнулась Минаринда.

Но Вильма, смеясь, качнула головой:

– О, нет-нет! Частично – это ещё хуже! Леди снисходит с высоты прожитых лет… Свет простит это мужчине, но не женщине.

– Вы тоже так считаете, дорогая? – спросила меня одна из лилово-серых девиц.

– Конечно! – сказала я. – Это же забавно. В Перелесье я не бывала, но у моря принято не оплакивать, а высмеивать страхи, Судьбу и все эти темы для слезливых баллад. А ещё я не люблю, когда цепляются к моей собаке: это подарок моего покойного отца, она мне очень дорога.

– Это смелый эпатаж, – сказала вторая девица.

– Каждый выбирает по себе, – я только плечами пожала.

Теперь нас окружали дамы, и я догадалась, что почти все они – из Перелесья. Наши – только несколько фрейлин, которые делали вид, что пытаются нас поддержать. На самом деле, как я поняла, им было интересно, действительно интересно.

Я думала, что среди свиты Минаринды может затесаться некромантка, но нет: они все были простушки. Лохушки, сказала бы я: их тянуло ко мне, как лохов в балагане. Побояться.

А Виллемина блистательно поставила дело так, будто затеяла взять в свиту некромантку исключительно моды ради. И я стала подыгрывать, как могу.

Мы с Вильмой даже пошли в музыкальный салон, я усадила Тяпку около рояля и сбацала так лихо, как смогла, похабную шансонетку:

– Вы казались милы и лукавы, как козочка,

Вы внимательно слушали, но ни слова в ответ.

В томном вальсе кружил я ваши нежные косточки –

И тихонько поскрипывал ваш изящный скелет.

То качнёте плечом, то головку опустите

И с улыбкой фарфоровой вы следите за мной.

Вы всегда молчаливы, моя мёртвая спутница –

И одним уже этим вы милее живой!

Мой Дар лежал на дне души, серый и пушистый, как пепел: не было в этом салоне никого опасного. Я подмигнула Вильме, чтобы дать ей это понять, – и мы три четверти часа весело валяли дурака, изображая богемных девиц из какого-нибудь сомнительного столичного вертепа. Нас не отпускали. Удалось удрать, только когда Вильма прижала ладони к щекам и воскликнула: «Ах, нас ведь ждёт государь!»

Мы выскочили из салона бегом, Тяпка летела за нами – и нам вслед буквально аплодировали.

Вот это номер!

– Вильма, – выдохнула я на бегу, – это гениально!

– Ты должна быть в моде, – кивнула Виллемина. – Это тоже щит.

В покоях Гелхарда мы перешли на шаг, чтобы отдышаться.

– Это довольно непристойная мода, – сказала я. – Из столичных предместий.

Виллемина сморщила нос и махнула рукой:

– Какая разница! Она нам подходит. Если приживётся – ты будешь в моде, а нам это очень и очень полезно.

Вот что бы мне никогда не пришло в голову – так это возможность делать политику дурацкими песенками. Вильма разбиралась в этом гораздо лучше меня.

14

На следующий день был Малый Совет – и я немного нервничала.

Больше всего я боялась, что туда мог затесаться какой-нибудь гад с условным Даром: я просто не знала, как скажу об этом Гелхарду, если что. Но Виллемина не беспокоилась.

– Мне кажется, – сказала она, – эти важные мессиры не из тех, кто по ночам рисует знаки Сумерек на зеркале.

– Знаешь, – сказала я, – чтобы проклясть, больших способностей не надо. Капля Дара – и знать как… В общем, я внимательно посмотрю. Но скажи мне вот что: надеть муфту, чтобы не смущать важных мессиров, или не стоит – чтобы они сразу поняли, с кем имеют дело?

– Не надо, – решила Виллемина твёрдо. – Это не бал. Пусть поймут. И Тяпу возьми.

Ну, Тяпа, положим, со мной не расставалась никогда.

Нас позвал камергер Гелхарда, и мы пошли в рабочий кабинет короля, где все эти вершители судеб должны были собраться. И по дороге, в галерее, мы прямо-таки наткнулись на Эгмонда.

Он точно не искал Виллемину, но кого-то он искал, был взвинчен, раздражён, почти зол.

– Ты не ночуешь в своей спальне, – выдал Эгмонд, преградив нам путь.

– Вашему высочеству не сообщили? – ужасно удивилась Вильма. – Я ночую рядом с покоями вашего батюшки.

– У тебя есть кое-какие особые обязанности, – заявил Эгмонд.

– Я нездорова, ваше высочество, – сказала Вильма кротко и присела. Такой неглубокий извинительный реверанс.

Эгмонд оперся о стену ладонью, чтобы нам точно было не пройти.

– Ты слишком много о себе мнишь.

– Ну всё, – сказала я. – Виллемину ждёт государь. Прочь с дороги.

И ладонь ему в физиономию, чтоб шарахнулся.

– Я прикажу тебя арестовать, стерва! – рявкнул Эгмонд и дал петуха.

– Рискни здоровьем, – сказала я. – Её высочество ждёт государь, ты слышал? И она пройдёт, ясно?

И сделала шаг вперёд, а он – шаг назад, чтобы не уткнуться носом в мою клешню. Я ещё вперёд – он снова назад, и так мы прошли шагов пять или шесть, пока он не сообразил, что это уже смешно, и не отошёл.

Виллемина снова присела, чуть-чуть:

– Благодарю вас, ваше прекрасное высочество, – и прошмыгнула мимо, а я на одну секундочку задержалась.

И шепнула Эгмонду:

– Не рискуй, не надо. Что-нибудь может случиться.

Видимо, у меня та ещё физиономия была, потому что он не нашёлся, что ответить. И мы с Тяпкой тоже прошли. Одинаково цокали по паркету: мои каблуки и её бронзовые когти.

– Я с тобой потом поговорю! – крикнул Эгмонд нам вслед – и опять пустил петуха.

Здорово ему не повезло с голосом.

– Он ждёт смерти Гелхарда, – шепнула я Виллемине на ходу.

– Да, – кивнула она. – Нам надо успеть как можно больше.

И мы вошли в рабочий кабинет короля.

Я думала, там будут церемонные важные особы за круглым столом, как это обычно рисуют в газетах. Такие мессиры миродержцы с непреклонными лицами. Но во главе стола должен был тогда восседать грозный государь, а на самом деле Гелхард, как всегда, полулежал в своём кресле, облокачивался на подушку, подсунутую за подлокотник, и вид у него был не грозный, а…

Ну да. Усталый и больной.

Видно было, как ему тяжело. И никакой церемониальной сбруи, конечно: на нём был халат, подбитый мехом, как на средневековых портретах. Прямо на рубашку.

И мессиры миродержцы, пятеро немолодых аристократов, посмотрели на нас так, что у меня душа ушла в пятки. Но это был девчоночий страх, просто перед взрослыми суровыми мужчинами, не тревога некромантки: Дар тлел под рёбрами, согревая, не обжигая.

Мы стояли в центре кабинета, а на нас смотрели. Тяпка спряталась за меня и тихонечко там сидела.

– Вот, – сказал Гелхард, чуть улыбаясь. – Мои девочки. Сегодня я вручаю малютке будущие права. Придумай, как это оформить, Хальгар.

Полноватый краснощёкий дядюшка, прищур – как у сытого кота, кажется добрым и весёлым – если б ещё мог Дар обмануть! – Хальгар, герцог Ясномысский. Брат короля, министр юстиции, я помню. В газетах его совсем иначе рисуют.

– Создаёшь рискованный прецедент, Гелхард, – сказал герцог. – Вся партия Эгмонда на дыбы встанет и на стенку полезет.

– Да моя бы воля, – сказал Гелхард, – я бы завещал короновать малютку в обход Эгмонда. Подсунули же мне жену… единственный сынок на троне сидеть – годен, а править – нет…

– А Виллемина – девушка, она получила совсем другое образование, – грустно сказал маршал. Маршала я узнала: мундир он накинул на плечи, сидел, сутулясь, пил кавойе без сливок, и у него было осунувшееся обветренное лицо со знаменитым шрамом, располосовавшим лоб и бровь. – И подход у девушек другой…

– Коронованные не вышивают, дорогой мессир Лиэр? – спросила Виллемина с лёгкой улыбочкой. – Пожалуйста, не тревожьтесь этим: я тоже не вышиваю. И не буду требовать вышивок на солдатских мундирах, – сказала она, становясь серьёзной. – Я согласна с вами.

Лиэр поразился и выпрямился. Даже чашку поставил.

– Ох ты ж… Откуда вы знаете, ваше высочество?

– Эгмонд громко обсуждал это со своими приятелями из свиты её величества, – сказала Виллемина.

Угол губ Лиэра дёрнула судорога.

– Растрепал этим тупым пижонам, что я труслив и смешон? – спросил он тихо, и я подумала: не дай Творец мне стать его врагом.

– Издевался над вашим проектом новой формы для армии, прекрасный мессир, – сказала Виллемина. – Они болтали, что вы бы хотели, дай вам волю, надеть на солдат серые мешки с дырками для пяток – чтобы показывать их врагу. И что вы хотите превратить парады в болото… Я девушка, мессир Лиэр, но я отлично понимаю ваш замысел. Вы хотите сделать солдат незаметными для наблюдателей врага, для этого нового дальнобойного оружия, верно? Красивая форма хороша на мишени…

– Вот даже как… – протянул маршал. – Вы удивили меня, ваше прекрасное высочество.

– А вы меня восхищаете, мессир Лиэр, – сказала Виллемина. – Мне кажется, женщина вернее поймёт вашу идею, чем мужчина: вы ведь хотите сохранить жизни солдат.

– Короне выгоднее, когда за неё сражаются, а не умирают, – сказал Лиэр, и Виллемина почтительно и согласно склонила голову.

– Что, Лиэр, малютка тебя убедила? – усмехнулся король. – С ней будет легче работать, чем с Эгмондом. Шуточка Творца: принц с замашками капризной девицы – и принцесса… с разумом юноши…

– И всё-таки опасная выходит затея. Рискованная, – сказал герцог Хальгар, морщась. – Виллемина – славная девочка, но штурвал целой страны в девичьих ручках… Я перебираю исторические параллели – и не могу припомнить на престоле женщину при живом муже. Разве только Аннелизу Рыжую… но Нодр был абсолютно сумасшедшим, да и правили её конфиденты…

Гелхард взглянул вопросительно.

– Если не доверяешь Эгмонду, коронуй моего сына, – предложил Хальгар. Без всякого нажима, с ласковой улыбкой.

– Или тебя, ну конечно! – улыбнулся и Гелхард. – Хальгар, не беси меня и не ссорься со своей будущей государыней.

– Орстен – не дурачок, – сказал Хальгар без тени обиды. – Не сердись, подумай. И предложи, наконец, девушкам сесть, они устали.

Гелхард показал нам на кресла, мы сели, хоть мне и не хотелось садиться. Почему-то я чувствовала себя свободнее, пока стояла. Но у моей принцессы был совершенно безмятежный вид.

– Я задам тебе один вопрос, душа моя, – сказал Гелхард герцогу. – Ты-то почему женил Орстена на девице из Перелесья?

Хальгар смутился. Заметно не знал, куда деть глаза.

– Ты, душа моя, хуже Эгмонда, – сказал Гелхард с нежной улыбкой. – Ты умный и слишком осторожный. И перестрахуешься, если запахнет жареным. А малютка… Малютка – моя девочка. Она бесстрашная. И ненавидит Перелесье, как весь её род. Как я. Она не продастся и страну не продаст. Поэтому – придумывай формулировки для официального завещания. Полноту власти и корону я оставлю ей, а ты – найдёшь оправдание. Не увиливай, душа моя, не заставляй меня принимать меры. И думай быстрее: я не заживусь.

Пока они решали судьбу страны, я рассматривала остальных. Мессира лейб-медика я уже знала, только не знала, что он член Малого Совета. А может, он и не член, а просто присматривает за королём: при нём был саквояж со всякой всячиной, чтобы сразу помочь, если Гелхарду станет хуже. Мессира канцлера я тоже знала, он был похож на газетные портреты, и вид у него был более маршальский, чем у маршала Лиэра: грудь колесом, осанка, профиль, красивое смуглое лицо… Он сидел и черкал что-то в записной книжке маленьким карандашиком в золотой оправе – то ли записывал, то ли подсчитывал, то ли просто рисовал закорючки, потому что так легче думалось. А вот пятого я не знала вообще и даже догадаться не могла, что он такое: тощенький и довольно невзрачный господинчик, ни лент в петлицах, ни орденов. Нос длинный, брови низкие и взгляд пристальный… и странным образом именно этот тип понравился Дару.

У меня даже мелькнула мысль, что он не такой уж и простой. Но на Дар он не откликался.

– Я попытаюсь, – сказал Хальгар. – Но ты ведь понимаешь… вся эта история может быть воспринята ТАМ как повод… даже для войны…

– Войны мы так и так не избежим, – сказал маршал. – И повод найдётся.

– Рано, – вдруг подал голос канцлер. – Не потянем. Ещё лет пять-шесть, а по-хорошему и десять – не потянем. Промышленность не потянет… если не случится какого-нибудь чуда. Отправим послов в Святую Землю?

– Не надо в Святую Землю, Раш, – тихонько сказал невзрачный господинчик. – Её прекрасное высочество сделает чудо. Государь на то и намекает.

– Как героиня легенды? – улыбнулся канцлер. – Махнёт рукавом – и посыплется золото?

– Насколько я понял его величество, её высочество надеется на технологический прорыв с помощью адских сил, – сказал невзрачный, то ли в шутку, то ли всерьёз. – Милая леди рядом с ней – некромантка.

Хальгар рассмеялся, а канцлер вздохнул, скрывая раздражение.

– Мессиры, – сказал он, – я прошу вас, давайте говорить серьёзно! Я пытаюсь предупредить всех, что у нас нет средств на перевооружение армии: даже на реформу обмундирования, о чём говорил мессир Лиэр, придётся собирать по грошу… а вы – о спиритизме, некромантии, сказках, небывальщине и девичьих играх… Я согласен: Эгмонд погубит Прибережье и нас заодно. Но почему не ваш племянник Орстен, государь? Спокойный мальчик, здравый холодный разум, без всяких мистических бредней…

– О! Вот! – невзрачный поднял палец. – Вот о чём я вам говорил, государь. Мессир Раш не верит – и никто не поверит, именно поэтому мы имеем козырь, который нельзя будет покрыть.

– Спасибо, Броук, – сказал король. – Я убедился.

– В чём, Господь с вами, государь? – спросил канцлер почти раздражённо, даже немного повысил голос.

Король взглянул на меня. Я видела, насколько страшно он устал: проклятие грызло его изнутри. Но он улыбнулся.

– Леди чернушка, – сказал он. – Покажи мессирам свою собачку.

Я отодвинула подол – Тяпка выползла из-под кресла и встряхнулась. Виллемина коротко взглянула на меня – и Дар вспыхнул, как порох, меня понесло, даже щёки загорелись.

– Тяпка, служи, – приказала я. – Хорошая собака, ложись. Теперь сядь.

Невзрачный Броук сладко улыбался, Лиэр наблюдал с чуть заметной усмешкой, герцог Хальгар хмурился. Сейл, кажется, больше интересовался своими коллегами, чем собакой, щурился иронически. Канцлер потихоньку закипал – и в конце концов не выдержал.

– Очень занятная игрушка! – сказал он, прямо-таки истекая ядом. – Государь позвал нас посмотреть на заводную собачку фрейлины леди Виллемины? Тонкая работа, согласен. Но…

– Это не заводная собачка, Раш, – сказал Броук. – Это мёртвая собачка. Дайте себе труд подумать, как она управляется. Понаблюдайте, понаблюдайте хорошенько за этим зверем, мессиры.

И наступила гробовая тишина. Буквально.

– Дорогая леди Карла, – сказал мне Броук с глубоким поклоном, – с некоторых пор лакеи начали жаловаться на мокрые пятна на паркете, которые появляются по ночам непонятно откуда. Не могли бы вы объяснить мне их причину?

– Правда? – обрадовалась я. – Мессир, пожалуйста, не беспокойтесь. Их оставляет мой друг, мессир Валор. Дворец стоит практически на набережной – и Валор на всякий случай за мной присматривает. Это очень хорошо.

– Что за бред? – мотнул головой канцлер. – Что за Валор, чрево адово?

– Дух, – коротко ответил Броук, и я поняла, что он чертовски много знает.

– С мокрыми следами? – удивился Хальгар.

– Некроманты называют это «материализацией», – сказал Броук. – Дух утопленника, как я это понимаю. Мессиры, вам всё ещё нужно что-то объяснять? Её прекрасное высочество – истинная наследница своего предка, государя Дольфа Междугорского. Его мёртвая армия когда-то вышвырнула живую армию Перелесья из Винной Долины… при схожем положении дел в Междугорье. Её высочество с детства росла в несколько необычной атмосфере… и эта девушка при ней – не фрейлинка и не светская вертушка. Вы всё ещё не хотите об этом слушать? О том, кем она состоит при будущей государыне?

Хальгар тоненько присвистнул.

– Братец, – сказал он королю, – а можно, я подам в отставку? В деревню уеду, а? Орстена заберу? – и повернулся к нам с Виллеминой. – Глубокоуважаемые леди… надеюсь, вы простите старого дурака? Я тут много кой-чего наговорил…

Он улыбался, но я вдруг поняла, что он перепуган до смерти. Король был прав: герцог был очень умный и осторожный – он с ходу сообразил, к чему всё клонится. И чем это всё может грозить лично ему: он же что-то тут вякнул насчёт своего сынка и королевского трона.

Виллемина смотрела на него со светлой спокойной улыбкой.

Я представила, как её предок – чуть постарше её – сообщает своему совету, что всё, приплыли, он теперь король Междугорья. И как кому-то до смерти хочется возразить – но нет дураков.

В таких высоких кругах не держат дураков. Они тут не заживаются.

– Неужели вы думаете, что я обижена, прекрасный мессир Хальгар? – весело сказала Виллемина.

И мессиры миродержцы встали. Теперь они стояли, а мы сидели рядом с королём.

– Ну вот, малютка, – сказал король весело, но с ужасной усталостью в голосе. – Видишь, мессиры уже почти всё поняли. Я оставлю тебе трон… и их… и вот что: они, эти мессиры, присягнут тебе прямо сейчас. При мне. И при чернушке. Чтобы и Те Самые, и силы небесные – все были в курсе дела.

А-ха-ха, они присягнули как миленькие. Если б Гелхард сказал, что они должны поцеловать Вильме туфельку, – они поцеловали бы. Дар полыхал внутри меня, и я поняла, что присяга – тоже своего рода магический обряд, из Узлов Душ, хоть люди обычно и не думают об этом. Король был прав: все силы, и светлые, и тёмные, теперь впрямь были в курсе.

С этого момента и началось, в сущности, правление Виллемины. Я ощутила Даром, как чувствуют кожей, – и мне стало чуть-чуть спокойнее.

Но тут король сказал:

– Всё. На сегодня – всё.

И я увидела, как смерть смотрит из его глаз.

15

В королевском Дворце, между прочим, ужасно неудобно общаться с Сумерками.

Я слышала, как каминные часы в гостиной Виллемины пробили полночь, – а обитатели Дворца ещё и не думали угомониться.

– Да что они всё ходят и бродят, когда всем добрым людям пора спать? – сказала я Вильме раздражённо. – Я бы хотела попробовать… в общем, как же мне позвать Валора? И куда? Мне бы хотелось с ним поговорить, но я боюсь! Вдруг кто-то сюда притащится?

Виллемина задумалась.

– Некроманту нужны личные покои, – сказала она. – Ну… мрачные подземелья, зеркала, свечи, факелы… Место, где можно расположиться со всем необходимым для работы оборудованием, и чтобы бедные смертные не смели туда соваться.

И хихикнула.

– Не смейся, – сказала я. – Ты права, впрямь нужно место, хорошее место. И не дело, чтобы жители Сумерек мозолили глаза простецам.

– Пока мы не можем, – сказала Виллемина. – Не можем выделить тебе специальное место, потому что это будет слишком вызывающе. Но это дело времени, всё решится. Пока нет специального помещения – может, сгодится моя библиотека? Она в неудобном месте, туда добираются раз в неделю, чтобы вытереть пыль.

– Звучит неплохо, – сказала я, и мы туда направились.

Мы прошли через все покои Виллемины, освещённые закрученными наполовину газовыми рожками, раз пять встретили лакеев, которые занимались уборкой, и в конце концов попали в тёмную галерею, а потом спустились по короткой лесенке.

Библиотека, длинная, как пенал, сумеречная зала с высоким сводом, страшно мне понравилась. Тут чудесно, знакомо и пряно пахло пылью, книжной плесенью и старыми переплётами, было очень тихо – и Сумерки ощущались прямо за плечом. Свет сюда попадал только из двух высоких окон – луна светила, никаких свечей не нужно.

Тяпка бегала по залу и тыкалась носом во все углы. Она очень веселилась – это меня окончательно убедило.

– Вот, Вильма! – сказала я. – Это то, что надо! Даже мои книги можно перетащить сюда: самое лучшее – прятать книги среди книг. И тут уютно. Я бы тут попробовала.

– Можно мне остаться? – спросила Виллемина робко. – Я тебе не помешаю… Или такой простец, как я, не может видеть жителей Сумерек в принципе?

– Сейчас проверим, – сказала я. – Как они отнесутся к тебе – и как ты к ним. Жители Сумерек – довольно особенная публика. Не всем людям легко на них смотреть.

Виллемина присела на лесенку у книжного стеллажа. Я осмотрелась внимательнее.

Что мне в библиотеке не понравилось – так это паркет.

Я подумала, что в моём будущем логове для тайных занятий пол будет каменный. Каменные тёсаные плиты, на которых легко рисовать мелом. А тут – паркет, наборный, с какими-то цветами, звёздами, спиралями… рисовать знаки Вызова поверх всего этого и неразумно, и рискованно.

Но Валор – особый случай, Валор – другое дело. Может, для начала сойдёт и так.

Все эти дни я не носила с собой нож – и сейчас при мне его не было. Я подумала, что сгодится и брошь на длинной игле, которой Вильма приколола шарф к моему воротнику. Хорошая брошь, я ею уже пользовалась, Валор обычно довольствовался несколькими каплями крови… но вообще в тот момент я подумала, что теперь нож надо носить. Мало ли что.

Я проколола ладонь – и оставила на полу, на гладкой паркетной плашке, кровавый отпечаток, а простую звёздочку, призыв друга, обвела вокруг просто пальцем. Самый примитивный способ призыва – и сработал он тут же, будто мой друг стоял рядом и ждал.

– Ох, деточка! – воскликнул Валор, выходя из густой тени между книжными шкафами. – Как же я рад видеть вас в добром здравии, и как импозантно вы выглядите!

Он сам тоже выглядел хорошо, даже прекрасно. Я не ожидала.

Вода с него уже не лилась. Теперь он был слегка мокрым, будто не восстал из глубин, а попал под моросящий дождик. Его бледное лицо как-то подтянулось, стало чётче и чище, а в глазах появился тёмный вишнёвый отсвет. И одежда казалась почти новой: даже кружева на воротнике и манжетах выглядели кружевами, а не кусками рассыпающихся водорослей.

Тяпка немедленно подсунулась, чтобы Валор её погладил, а я дала ему поцеловать руку – ладонь в крови – и удивилась собственным ощущениям. Шальной пьяный восторг, как в детстве, когда в жаркий день дашь высоченной морской волне окатить себя с головой.

– Ого! – вырвалось у меня. – Что с вами, Валор? Я вас не узнаю.

– Дорогая Карла, – сказал он, – прошу меня простить.

И отвесил старомодный глубокий поклон Виллемине, которая замечательно держала себя в руках.

– Ваше прекраснейшее высочество, – сказал Валор самым учтивым тоном, – целую ваши руки… но только фигурально. Мне не хотелось бы смутить или испугать вас, спаси Творец. Но я счастлив вас видеть, поверьте.

– Я очень рада знакомству, мессир Валор, – сказала моя принцесса и улыбнулась Валору, как живому. – Я слышала о вас лишь самое лучшее.

Валор благодарно и галантно склонил голову.

– Так вот, прекрасные леди,– продолжил он с таинственным видом, – теперь о делах. Я должен вам сказать, деточка, что моя признательность вам в связи с последними событиями возросла многократно. И вам, ваше высочество, потому что леди Карла, моя дорогая воспитанница, оказалась во Дворце ради вас. Я… кхм… взял на себя смелость последовать за нею… кхм… на всякий случай. Надеюсь, вы меня понимаете, дорогие дамы?

– Конечно, – сказала я. – Виллемина знает, что вы меня охраняете. Но вы же не об этом! К чему вы ведёте?

– Посетив Дворец, я завёл некоторые… кхм… светские знакомства, – чуть смущённо сказал Валор.

И тут я поняла.

Валор знал, что я побаиваюсь вампиров, – и ему было как-то неловко мне сообщить, что он не только ухитрился с ними познакомиться, но и сам уже в какой-то степени вампир. Ну конечно же! Столица! Дворец, который начали строить чуть не во времена Церла! Тут обязательно должны быть вампиры, бездна адова!

– Так, – сказала я. – Валор, а покажите мне клыки!

– Дорогая моя, – укоризненно сказал Валор, – это неловко. Я рад, что вы так спокойны, но меня огорчает ваша… э… чересчур прямолинейная трактовка сути Князей Вечности и проводников душ. Клыки – в некотором роде символ… как я уже пытался вам объяснить.

– Не обижайтесь, – сказала я. – Просто, вы же знаете, я никогда не видела вампиров. Неужели вы теперь…

Валор смущённо ухмыльнулся:

– Да. Князь сам… кхм… в общем, он сказал мне, что некромант – желанный гость в Сумерках. Что я принесу немало добра и пользы всем, – и вам, деточка, – если приму тёмное посвящение. И я, конечно, принял… я слышу ночь, моей душе намного легче.

– Но вам по-прежнему негде приклонить голову, – сказала я. – И вы не жалуетесь… Ну ничего, теперь мы всё поправим. Склеп, гроб…

– Э... не беспокойтесь, дорогая, – сказал Валор. – У меня в некотором роде привилегированное положение: моё тело уже давным-давно принято морем, так что гроб на суше мне ни к чему… Конечно, необходимость возвращаться в воду – это некоторое… кхм… молодые вампиры считают, что я эксцентричен… но что ж поделаешь. У каждого свой, так сказать, способ существования. Те, кто старше, меня понимают.

Вильма слушала его и улыбалась, а Валору это льстило. Я отметила, что он стал гораздо спокойнее и веселее.

– Удивительно, – весело сказала моя принцесса. – Я думала, жители Сумерек страшные.

– Кто бы посмел вас испугать, будущая тёмная государыня! – удивился Валор. – Я вижу над вами отсвет короны, а значит, и обитатели Сумерек – ваши подданные.

– О… – Виллемина удивилась ещё больше. – Прекрасный мессир Валор, вы тоже думаете, что у меня есть Дар?

– Чуть-чуть, – улыбнулся Валор. – Но у вас отличная свита, ваше высочество. И всё… кхм… всё может быть… я вижу отсвет Судьбы… Но я ведь хотел задать важный вопрос – и вашему прекраснейшему высочеству, и Карле. Вы позволите?

– Конечно! – Виллемина просияла. – Какие могут быть сомнения!

– Так вот… кхм… адмирал Олгрен, старейший Князь Прибережья, просил вашего драгоценного позволения быть представленным вам. Но мессир… э… у него своеобразные манеры.

– Ах, дорогой мессир Валор! – рассмеялась Виллемина. – Я выросла при дворе, я жена принца Эгмонда – неужели вы предположили, что меня можно смутить манерами мессира адмирала?

Я подумала, что моя принцесса плоховато представляет себе адмиралов, – среди них встречаются очень разные типы – но Валор принял её любезности всерьёз.

И воззвал к своему наставнику в Сумерках, видимо.

Адмирал поразил нас обеих.

Порыв холодного ветра с моря распахнул окно – и в него влетел рыболов, седой и здоровенный, как гусь, с крючковатым хищным клювом и глазами будто гранатовые бусины. И в лунном луче обернулся громадным мужиком, седым, с волосами, перевязанными чёрной лентой, с бледной физиономией, которую крестом перечёркивали два тёмных сабельных шрама. Глаза его горели, как угли.

И носил он длинный камзол, какой видишь на старинных портретах, с пуговицами, за которые цеплялись петли из витого шнура. И штаны у него были заправлены в сапоги с отворотами выше колен высотой.

– Моё почтение, леди, – мурлыкнул он, как какая-то хищная зверюга кошачьей породы.

– Адмирал Олгрен, – выдохнула Виллемина, – я счастлива познакомиться с вами.

Адмирал ухмыльнулся, как демон.

– Ваш слуга, тёмная государыня, – сказал он ей и кивнул мне. – Наслышан, тёмная леди.

Я снова вытащила брошь из шарфа и хотела ещё раз проколоть ладонь, но адмирал меня остановил:

– Верните цацку на место, тёмная леди. Я слишком давно не целовал рук живым дамам, тем более – дамам с Даром. Такие штуки срывают паруса в пучину адову.

Он взглянул на меня – и мне стало жутко, по-настоящему жутко. Адмирал был чудовищно стар, чудовищно силён – и я тут же поняла: он, если что, может выпить меня, как бокал вина. Небрежно. Его Сила, ледяная и острая, изморозью оседала вокруг. Меня затрясло от холода – и очень непросто было взять себя в руки.

Я не смогу защититься: просто не знаю как.

И тут между мной и адмиралом возник Валор.

– Ты ж понимаешь, Олгрен, – сказал он спокойно, – что не годится так знакомиться с некромантами?

Адмирал выпрямился и выдохнул.

– Тот Самый заморочил, леди, – сказал он с усмешкой несколько даже виноватой. – Вроде бы сам понимаю, что так не годится, а… Я как будто уже не мальчик, но за все эти годы в Сумерках не встречал женщину-некроманта с таким… с такой… амбицией. И если вдруг допустил бестактность, то исключительно с непривычки. Прямо-таки туман в голове от запаха вашей крови. Прошу меня простить, леди.

Но я уже опомнилась: Валор мне минуточку дал. Я опомнилась – и подумала: ах ты ж, старый бес! Это что, он решил поиграть со мной в страшное чудовище? Пугануть девочку? Показать, какие у нас в Прибережье сильные Сумерки?

– Валор, – сказала я, – дорогой, отойдите, пожалуйста. Я из-за вашего плеча не вижу Князя.

И воткнула острие брошки себе в ладонь с тыльной стороны, так что кровь брызнула, а руку протянула адмиралу. Как для поцелуя.

– Я вам, мессир Олгрен, очень сочувствую, – говорю. – Всей душой. Грустно видеть мужчину, отвыкшего от общества дам. Но я надеюсь, что вы привыкнете: вы Князь Прибережья, а я состою при тёмной государыне. Нам нужно поладить.

– Что ж, – сказал адмирал. – Храбро, леди.

Сделал ко мне шаг – мне показалось, что я покрылась инеем с головы до ног. Коснулся руки – меня тряхнуло, будто молния насквозь прошла. Но когда поднёс руку к губам – вся шелуха сошла, все попытки форсить: я почувствовала, как его Сила, этот самый ледяной холод смерти, потекла сквозь жар Дара. Это было блаженно.

Хотелось заорать от восторга – и этого чувства наполненности, и ощущения всемогущества. Но Олгрен смотрел мне прямо в лицо, и я удержалась, только вдохнула.

– Какая вы интересная… – протянул Олгрен с нестерпимой интонацией. – Вы невинная девица, тёмная леди?

Дар взметнулся во мне таким жаром, что вампир отшатнулся, – а я врезала ему клешнёй по физиономии. Наотмашь. Так, что чёрный отпечаток остался на его лунной коже.

– Пшёл отсюда за Межу! – рявкнула я. – Ты мёртвый, а я живая! Знай своё место!

Тяпка яростно щёлкнула клыками, но я отослала её к Вильме. А этот гад потёр щёку – и преклонил колено.

И сказал снизу вверх:

– Не держите зла, тёмная леди. Случай редкий, необыкновенный – мне надо было понять, с кем я имею дело. Я, простите, не привык к дамам с такой повадкой… даже в Сумерках леди… понежнее душой.

– Моя душа не из нежных, – говорю. – И, если ты хочешь пользы от нашего с тобой союза, вампир, забудь, какого я пола. Это не имеет смысла. Сумеешь – славно. Не сумеешь – я без тебя обойдусь. При мне будет Валор.

И взглянула на Валора краем глаза – а он чуть кивнул: да, не сомневайся.

А Олгрен вдруг вполне дружелюбно ухмыльнулся, так и глядя снизу вверх:

– У вас тяжёлая рука, тёмная леди. Неожиданно, я не защищался – теперь ведь буду мучиться от боли до заката… по мордам от некромантов я ещё не получал никогда.

– Новый полезный опыт, – сказала я. – Ну, я, положим, знаю, что приводит в чувство таких, как ты.

И проколола руку ещё раз, рядом.

Он коснулся губами без всяких выкрутасов. Дал мне почувствовать ещё раз этот обмен между моим огнём и ледяным холодом смерти, правильный обмен, честный, полную гармонию. Настоящее.

– Вам стоит позвать – я приду, – сказал Олгрен. – Можете на меня рассчитывать, тёмная леди. Вы чувствуете? Никаких недомолвок между нами.

Никаких. Мёртвые не лгут некроманту.

– Я позову, – сказала я. – Хочешь быть мне другом и союзником – будь. Но никакого паскудства я не потерплю. И никаких слюней. Я тебе не твоя посвящённая и не девка с пирса.

Он вздохнул:

– Просто я не привык. Мне нужно немного времени, тёмная леди. Всё проклятущая разница полов – сбивает с толку и мешает видеть суть.

– Ты же старый, – сказала я. – Старый, Князь Вечности, видел, полагаю, предостаточно женщин – так?

Он на меня внимательно посмотрел.

– Видите ли, тёмная леди… очень непросто разговаривать с женщиной… на равных условиях. В равном положении. Непросто, непривычно, неуютно, бездна адова…

– Учись, – сказала я. – И привыкай. Пока я жива, эта наука тебе пригодится. А может, и после моей смерти, как знать.

Олгрен покивал:

– Конечно, привыкну… куда ж мне деваться… но адское чрево же! Отчего вы не юноша, тёмная леди! Как это облегчило бы всё… и как это было бы спокойно и правильно…

– А ты представь, что я юноша.

Олгрен криво усмехнулся:

– Слабоватое у меня воображение. Я уж как-нибудь так, – и взглянул на Виллемину, которая молча и внимательно наблюдала за всем происходящим. – Скажите, тёмная государыня, вы тоже будете заставлять старого моряка считать вас юношей – или можно обращаться к вам как к леди?

Виллемина покачала головой и рассмеялась:

– Ох, мессир адмирал, даже и не знаю! Я вам сочувствую, поверьте. Нам, девушкам, это тоже страшно мешает. Но мы сумеем приноровиться, если будем стараться вместе, верно? А пока нам всем стоит немного остыть и передохнуть, не так ли?

Олгрен вздохнул, кивнул, раскланялся – и вылетел в виде седого рыболова в открытое окно.

Я села на паркет – и Тяпка тут же пришла сочувствовать.

– Вы устали, деточка? – тоже сочувственно спросил Валор. – Это ничего. Вы всё сделали правильно, дальше будет легче.

Я дала ему руку, всю в дырках, словно шумовка: ранки ещё не успели затянуться, кровоточили. От его поцелуя боль почти прошла.

– Вы меня всегда обнадёживаете, Валор, – сказала я. – Но я верю. Хорошо, что правильно. А вот что будет легче – это вы, кажется, заблуждаетесь.

– А я согласна с мессиром Валором,– сказала Виллемина. – И я восхищена тобой, Карла: ты ужасно храбрая.

Я мотнула головой: она сама на удивление здорово держалась для человека, впервые увидевшего создания Сумерек, да ещё и в такой неоднозначной ситуации. А мне больше всего на свете хотелось добраться до постели.

От нестерпимого желания заснуть не спасала даже Сила Князя вампиров, растворённая в моей крови.

16

Мы проспали бы до полудня, но Гелхард просыпался рано – и пришлось вставать чуть не на рассвете. Я еле разлепила веки – и слегка позавидовала Вильме: она казалась свежей, как роза.

– Я вчера меньше устала, – сказала Виллемина. – И ещё мне необычно хорошо в обществе мессира Валора. Если у меня и впрямь есть капля Дара, она на него реагирует.

– Ужасно здорово, что он остался поговорить, – сказала я. – Некстати же я заснула!

– Он просил тебе передать, что гордится тобой, – сказала Виллемина, поцеловала меня в щёку и ужасно этим смутила. – Что прекраснейший мессир Олгрен нежно любит тех, кому удалось его вздуть, и, скорее всего, вы сможете стать друзьями.

– Обнадёживающе звучит, – проворчала я. – Вот ещё я б любила тех, кого надо бить, потому что они не понимают слов…

– Мы девушки, – вздохнула Виллемина. – Пресветлый Боже, видишь ли эти цепи?! Как бы мне хотелось, чтобы мессир адмирал был в наших жизнях последним схлопотавшим затрещину за мерзкое поведение…

Меня это насмешило.

– Ничего, Вильма, – сказала я. – Может, чем дальше – тем больше нас будут бояться? Вот запугаем всех хорошенько – и начнут прислушиваться, я надеюсь.

Не успели мы одеться и выйти, как на наши бедные головы свалился Эгмонд. Остановился в дверях будуара Виллемины и сообщил, то ли злорадно, то ли с удовольствием, что прекраснейшая леди Фелисса с милостивого разрешения государыни и в её присутствии даёт большой осенний бал для всяческой золотой молодёжи столицы.

– А тебя не ждут, милочка, – сказал он, вложив в голос столько яда, что, будь в будуаре Вильмы мухи, они бы передохли.

– Конечно, ваше прекраснейшее высочество, – радостно улыбнулась Виллемина. – Вы, как всегда, предусмотрительны и разумны: я предпочту провести день в обществе государя. Возможно, мне удастся немного его развлечь.

Эгмонд покосился на меня – и всё-таки подошёл шагов на пять. И прошептал:

– Отец умирает, де-воч-ка. Ты молись, чтоб пережить его хоть на неделю: я, когда надену корону, тебя терпеть не стану.

Виллемина сложила ладони.

– Я давно вручила судьбу свою Творцу и его воле, ваше высочество, – сказала она кротко.

– В один котёл тебя и твою некромантку! – рявкнул Эгмонд. – Думаешь, я не найду на неё управу?

– Как вам будет угодно, – улыбнулась Виллемина.

Окончательно его взбесила – и он выскочил из будуара, шарахнув дверью. По Тяпке было очень заметно, как ей жаль, что нельзя облаять его вслед.

– Что это за Фелисса? – спросила я.

– Его любовница, – сказала Виллемина, пожав плечами. – Королева вызвала её из Перелесья, думаю, вполне намеренно: девица во вкусе Эгмонда. Бюстик, бёдра, локоны, глазки, как у котёночка… Старательно изображает дурочку, но неглупа, хитра, пронырлива, шпионка. Надеется стать королевой, – Виллемина улыбнулась. – Эгмонд ей это пообещал. Забавно, правда?

– Почему забавно? – меня просто в жар кидало от таких вещей. – Гады же!

– Кто ж позволит принцу жениться на девке! – Вильма взяла меня за руку – за клешню – и погладила пальцы. – Карла, это же высший свет, тут всё не такое, каким кажется. Не принимай так близко к сердцу.

– Просто не могу слышать, как он… о тебе и о короле, – буркнула я.

Виллемина махнула рукой:

– А, вздор. Ты же сама слышала: Малый Совет принял решение. А у меня есть ты, – и вдруг обняла меня. – Мы всё сможем.

Уверенно сказала. Я ей поверила. И вообще… не слишком часто меня обнимали просто так.

Вильма была уже совсем моя принцесса.

Мы пришли в покои Гелхарда, а там – Броук! О чём-то беседовал с королём вполголоса – и поклонился нам:

– А у меня есть важный разговор, дорогие дамы! Особенно с вами, леди Карла. Ваше прекрасное высочество, вы позволите?

– Конечно, мессир, – сказала Виллемина. – А мне можно послушать?

Броук пододвинул нам кресла, а король наблюдал и чуть улыбался. Он ещё сдал за ночь, и я поняла, что все эти знаки защиты, которые я рисую, – это попытки справиться с пожаром, поливая водой остывающий пепел. Ничего уже не поделаешь.

– Тебе можно слушать всё, что ты захочешь, малютка, – тихо сказал король. Я чувствовала, что ему совсем плохо. – Я хочу, чтобы ты знала обо всём, что происходит в Прибережье. И ничего не боялась. Совсем ничего. Расскажи девочкам, Броук.

«Совсем ничего», – подумала я. Ну да. Он ведь умирает и знает об этом… и всё, конец нам.

А Броук тем временем обратился ко мне:

– Так вот, леди Карла, мы начинаем действовать по вашему с государыней плану. Но вот в чём беда: вы ведь – единственная проклятая, простите, душа в пределах нашей досягаемости. Вы сами понимаете: я могу быть замечательным бойцом и ещё более замечательным шпионом, но не отличу проклятого от увечного… и любой из ваших… как бы сказать… товарищей по несчастью слишком легко может меня обмануть. Поэтому вам придётся, как это ни печально, волей-неволей побыть нашим экспертом.

– Экспертом? Ого…

Броук еле заметно улыбнулся:

– Ох, ну вы должны меня понять, прекрасная леди Карла. Мне доставили пачку секретных досье на… скажем так, на граждан, замеченных… в разного рода странных действиях, которые могут оказаться и магией. Но я не знаю, как без вашей помощи отделить собственно некромантов от простецов, которых оклеветали, от мошенников и от… скажем, безумцев.

– Не хочу покидать Дворец, – сказала я. – Хочу быть как можно ближе к Виллемине и государю. Потому что боюсь за них.

– Это неважно, – сказал Броук. – Это значит, что мы будем доставлять сомнительных сюда… не прямо, конечно, в покои государя, но во Дворце есть подходящие места. История Дворца помнит всякое… тут есть и казематы, если говорить откровенно.

– Да?! – обрадовалась я. – Я хочу посмотреть!

– На казематы? – поразился Гелхард.

– Сейчас? – спросил Броук. – Сейчас там довольно пыльно: давно не прибирали. Но приказать привести их в порядок – дело одной минуты.

– Пол там наверняка каменный, – сказала я мечтательно. – Ты понимаешь, Вильма, какую там можно соорудить дивную мастерскую и лабораторию? Восторг! Если ещё и ниже поверхности земли – так и вовсе идеально.

– У леди чернушки своеобразный подход, – улыбнулся король через силу. – Как это романтично и таинственно… в столице появятся необыкновенно интересные сплетни…

– Я распоряжусь всё приготовить, – сказал Броук. – Там вам будет удобно смотреть на… кандидатов?

– Конечно, – сказала я.

Честно говоря, мне было не до кандидатов: Гелхарду стало настолько хуже, что я не могла думать ни о чём больше. Кажется, Вильма тоже это чувствовала: она сидела на пуфике у кресла Гелхарда и тёрлась щекой о его руку.

– Приготовь всё, что надо, – сказал король Броуку. – Но не забирай их сегодня. Они мне нужны. Ты мне нужна, цветик, – сказал он, глядя на меня, и глаза у него были темны от боли. – Ты помнишь, что мне обещала? Не забыла?

– Всё сделаю, государь, – повторила я. Запнулась, потому что ком стоял в горле. – Так хорошо, как смогу.

– Её высочество также изволили говорить государю об учебных заведениях, где можно было бы обучать некромантии, – сказал Броук. – Вы всё ещё думаете об этом, леди?

– Конечно! – у Вильмы даже на миг оживилось лицо, хоть ей, кажется, было не до некромантских университетов.

– Похоже, у нас будет такая возможность, – сказал Броук. – Леди Карле очень повезло в жизни, у неё был любящий отец, она выросла в кругу семьи… но, что уж греха таить, от младенца с клеймом Тех Сил – или с увечьем, похожим на клеймо, обычно никто разницы не видит – люди чаще всего пытаются избавиться. В деревнях… вы понимаете. Отнесут в лес… Но в больших городах в наш гуманный век есть дома призрения младенцев. В таких домах и в сиротских приютах хватает… странных деток. Не все они, конечно, доживают до совершенных лет… но, как я полагаю, студенты для вашего университета найдутся.

– Им, я думаю, для начала нужен будет не университет, а специальный приют, – кивнула Вильма. – В котором их не будут обижать за то, что они отличаются от сверстников…

– Ну да, ну да, – сказала я. – Не будут лупить и будут кормить хоть иногда.

Идея одновременно воодушевила и позабавила Гелхарда.

– Положительно, этот вопрос должен быть решён, – сказал он, чуть улыбаясь. – Броук, передай Рашу: требуются средства от казны и собственно дом, достаточно просторный и тёплый, в живописном месте. Где девочки воспитают будущих ведьмаков на службе короны.

Отослал Броука – и принялся обсуждать с нами важные детали, вроде того, что в такой дом очевиднейшим образом понадобятся хороший медик и знающий алхимик: такие детишки из-за клейма часто бывают хворыми и слабыми.

– Хочу сделать вам подарок, – говорил король. – И себе хочу сделать подарок напоследок – успеть порадовать существ, которым наверняка с рождения достаётся от жизни полной мерой… Так уж вышло – мне и в голову не приходило, что есть такие подданные. А ведь может выйти, что именно эти бедолаги спасут Прибережье… как говорят на Чёрном Юге, если так кости лягут.

– Кости? – удивилась я.

– Игральные кости, – пояснил Гелхард. – Тамошняя богиня всегда держит их в руках – и выбрасывает на них человеческие судьбы. Похоже, бедным сироткам выпали шестёрки, – и улыбнулся.

Честно говоря, сама не знаю, кто кого отвлекал от мыслей о близкой смерти – мы Гелхарда или он нас. Но он оживился, в глазах появились искорки… каждый раз, когда с ним случался такой приступ бодрости, у меня появлялась надежда. Видимо, у Вильмы тоже – и мы болтали всякие пустяки, пытались смешить короля. Вильма блистала познаниями, рассказывая о системе леди Эджебельды Яснолужской для развития слабых и заброшенных детей, а я – о том, как рано прорезается Дар и как важно сразу объяснить малышам, как с ним обходиться…

Я вспомнила, что хотела спросить о Броуке, когда мы вместе обсуждали морские купания.

– Государь, – сказала я, и мне захотелось кашлянуть, как Валору, – а мессир Броук состоит в министерстве? В каком?

Гелхард улыбнулся почти мечтательно:

– Броук – моё главное наследство для вас с Виллеминой, леди чернушка. Он глава Тайной Канцелярии, моя правая рука. Слышишь, малютка? Он, надеюсь, будет и твоей правой рукой тоже. Тебе понадобится учиться – Броук будет тебя учить. Править учить. Мой Малый Совет – и твой Малый Совет, девочка. Им можешь верить, остальным – нет.

– И Хальгару Ясномысскому? – спросила Вильма.

Гелхард вздохнул.

– Он тебе нужен, малютка. Он представляет дом Путеводной Звезды, родственников, которые на твоей стороне. Твою связь с Прибережьем… прости, дорогая, именно сейчас – очень плохо, что ты не беременна. Прости ещё раз, твоя добродетель сейчас… некстати. Хальгар – и защита, и угроза. Ребёнок был бы надёжнее.

Виллемина заглянула в лицо королю:

– Я вас правильно поняла, государь?

Гелхард привстал с кресла, взял её лицо в высохшие ладони:

– Малютка, забеременей. В ближайшее время. Уже некогда тянуть, я должен быть нелюбезным, грубым, гадким – мне жаль, но живот беременной дамы в твоём случае будет отлично смотреться с короной. Моя дурацкая галантность не позволила сказать это раньше – и не нашлось ни одной толковой бабы, которая сказала бы тебе… сейчас нам с тобой уже нечего терять, милая. Ребёнок будет тебе и защитой, и королевским патентом.

– И соперником, – кивнула Виллемина. – И козырем в руках партии Леноры, если меня захотят убить. Будь у меня сейчас младенец – его так легко могли бы короновать, сделав регентом кого-нибудь сговорчивого… да хоть герцога Хальгара… Только вот что, государь, отец: к добру или к худу – мне негде взять младенца. Эгмонд изображает недовольство, когда я сбегаю из спальни, но не может, если я остаюсь…

– На нём свет клином не сошёлся, – сказал Гелхард. – Ты рассуждаешь здраво, но без младенца ты будешь для всего Прибережья чужеземкой на троне. Да, соперником, козырем врагов, но и идеальной охранной грамотой он бы тебе был…

– Значит, я беременна, – спокойно сказала Виллемина. – Раз надо – значит, надо.

Думаю, у нас с королём совершенно одинаково отвисли челюсти.

– Если у меня не получится забеременеть достаточно быстро, значит, несчастное дитя умрёт, – продолжала Виллемина. – Такое случается. Я траур поношу… хотя… дитя родится. Достать живого младенца – не такое уж сложное дело. Полагаю, прекрасный мессир Броук подскажет мне, как это сделать лучше и безопаснее.

Я попыталась удержать смешок и неприлично фыркнула – и Гелхард улыбнулся:

– Мне кажется, малютка, ты сможешь сделать всё, что надо. Я тебе доверяю. Эх… какая-то злая шутка Провидения: почему мой сын – Эгмонд, а не ты?

Виллемина опустила голову и принялась целовать его руки.

17

Мы просидели в кабинете Гелхарда допоздна – и я боялась до боли под ложечкой, что он вот-вот велит мне выставить Вильму и… помочь ему, как я пообещала. Но обошлось. Король был очень слаб, через силу выпил пару глотков какого-то травяного настоя, который принёс лейб-медик, но оживлён, весел и словно ждал чего-то.

Время шло, часы пробили одиннадцать, потом двенадцать – время клонилось за полночь, Дворец наполнили Сумерки, а Гелхард ждал и всё не отпускал нас. Только спросил пару раз, не устали ли мы.

Нет. Не устали.

Часы отсчитывали уже третью четверть первого часа, стояла глухая ночь, горел лишь один рожок, Вильма дремала, как котёнок, у Гелхарда на коленях, Тяпка лежала у моих ног, положив мне голову на туфли, я вполголоса рассказывала легенду о ревнивой деве вод и уже дошла до того, как она решила приковать сверх меры озабоченного смертного дружка золотой цепью к подводной скале, – как вдруг за дверью кабинета послышались быстрые негромкие шаги. И Тяпка тут же подняла голову.

Мы с ней посмотрели на дверь – и увидели, как входит Броук. Ничего от меленького-серенького в нём сейчас не было: типичная же сумеречная тварь на охоте!

– Ну? – спросил Гелхард.

– Лучше, чем планировали, – сказал Броук. – Устранили наглухо. Его прекрасное высочество доставлен в Орлиное Гнездо, с ним будут мои лучшие люди – до полной поправки его драгоценного здоровья.

Гелхард облегчённо и устало откинулся на спинку кресла.

– Что случилось, мессиры? – пробормотала Вильма, мотнув головой спросонья.

– Расскажи, – шепнул король Броуку.

– Мессир лейб-медик и мэтры Элжбер и Гай, специалисты по нервным болезням, – улыбаясь, как вампир, заговорил Броук, – давно отмечали, что его прекрасное высочество не вполне здоров душевно. За ним водились вспышки буйства и приступы беспамятства… в роду у государыни ведь был государь Хобер, жестокий безумец, в припадке ярости убивший собственную младшую дочь… наследственность… В общем, за его высочеством осторожно присматривали. Но природу не обманешь. Сегодня на балу у леди Фелиссы его высочество впал в буйство и бред, крушил зеркала, ловил демонов и попытался убить столовым ножом государыню. А на балу присутствовал весь столичный свет, газетёры, танцоры и музыканты из Королевской Музыкальной Комедии – и, к глубочайшему сожалению, видели…

Вильма слушала, прижав ладони к горящим щекам, и её глаза тоже горели. А у меня только гулко и страшно колотилось сердце.

Эгмонд допрыгался.

Он так злобно и демонстративно хоронил короля заживо… Гелхард его вышвырнул. Не знаю, как они это сделали. Опоили принца, наверное. Или прокляли. Впрочем, опоили: алхимики у них есть, а некромантов нет.

У нашего доброго государя до сих пор железная хватка.

Не успел Броук договорить, как мы услышали совершенно не ночной шум в анфиладе, ведущей к королевским покоям: шаги, галдёж, вопли… Я в полном ужасе взглянула на Гелхарда: Гелхард был спокоен и расслаблен, мне даже померещилась еле-еле заметная тень улыбки.

Вот тут-то они все и вломились.

Ленора со своей свитой. Лейб-медик со своей свитой – они все пытались удержать Ленору, но та рвалась, как цепной пёс с привязи. Прекрасный мессир Раш с блокнотом. Герцог Хальгар, который поднял брови трагическими запятыми. Святой наставник в балахоне из шитого золотом пурпура. Ещё какие-то люди. И вломились все толпой.

И, увидев Гелхарда, – просто мёртвого короля, жизнь в котором теплилась каким-то чудом, только во взгляде, – на диво резко остановились и заткнулись.

– Малютка, – сказал Гелхард Вильме в полной тишине, – поправь подушку, мне надо сесть чуть повыше.

– Броук послал за мной, – сказал герцог Хальгар. – Сказал, что тебе совсем плохо… а тут ещё государыня…

– Ты! Ты! – заикнулась Ленора, но Гелхард остановил её, подняв руку:

– Тише, дорогая. Я умираю, и мне тяжело говорить.

Кто-то охнул или всхлипнул. По щеке Раша сползла настоящая слеза и капнула на лацкан.

Гелхард чуть улыбнулся ему – заметнее:

– Ты – мой душеприказчик, Раш. И правитель королевства. Прочти. Броук, дай ему завещание. Не беспокойтесь, я не умру, оставив дела в беспорядке.

Броук вынул из воздуха завещание в гербах дома Путеводной Звезды и государственных гербах, с королевскими печатями. На нём уже красовалась подпись Гелхарда. Раш поклонился, незаметно вытер глаза и принялся читать чётко и спокойно. О том, что государь Гелхард Прибережный из дома Путеводной Звезды, покидая мир сей, в заботе о подданных повелеть соизволил, – и список барахла, каких-то домов, угодий, земель… для Леноры, Хальгара, сына Хальгара, ещё каких-то родственников… И все ждали, затаив дыхание, а Раш читал, и голос у него стал ледяным.

– «В силу причин, не зависящих от нас, – читал Раш, – несчастных обстоятельств, связанных с родословным древом и кровью сына нашего Эгмонда, повергающих нас в пучину горя и безнадёжности, передать корону Прибережья и полноту власти упомянутому Эгмонду мы не можем. Скорбное состояние его тела и рассудка требует благословенного покоя, не омрачаемого делами государства. В сих прискорбных обстоятельствах мы передаём корону и власть снохе нашей Виллемине как государыне-регентше при Эгмонде. Буде в течение пяти ближайших лет здоровье Эгмонда волей Всевышнего не поправится, Виллемина должна быть признана законной и полновластной государыней Прибережья и коронована по установленным и древним канонам нашим».

– Да, – подтвердил Гелхард. – Нами собственноручно подписано и прочитано в присутствии мессиров Малого Совета и моего духовника.

Духовник смотрел на него во все глаза – и вид у него был человека, огретого пыльным мешком.

– Молитесь за мою бедную душу, святой отче, – сказал Гелхард таким тоном, будто пытался его подбодрить.

Духовник всхлипнул и запел «Вышнею волей утешь и прими». В стайке фрейлин рыдали в голос. Герцог Хальгар неприлично шмыгнул носом.

Вильма цеплялась за руки Гелхарда, будто удержать его хотела, и кусала губы – прокусила до крови, слизывала каплю, а капля снова появлялась.

Ленора стояла красная, как вишня, но не сплошь, а пятнами, и лицо у неё выглядело очень грубым. Удивительно, каким грубым. Даже не как у крестьянки, а как у девки или портовой воровки. Я не могла понять, как человек может настолько сильно измениться.

Что-то в ней было очень нехорошее. Тревожащее что-то, от чего я чувствовала жжение Дара. Я никогда раньше такого не чувствовала – и не могла это себе объяснить, и от этого мне было очень и очень не по себе.

Духовник допел и положил на стол рядом с креслом короля молитвенник, а на него поставил Око Света. И все преклонили колени, даже Малый Совет присягнул ещё по разику.

Но Ленора осталась стоять и упёрла руки в бёдра, как рыбачка.

– Ваше величество, – заикнулся наставник и сунул ей Око, а она оттолкнула его руку вместе с Оком, будто он ей дохлую крысу хотел всучить.

– Даже и не думай! – рявкнула она так, что услыхало бы каре солдат на площади Дворца. – Я этой междугорской сучке присягать не буду! Ты – подлец, предатель, предал меня, гад! В аду тебе гореть за моего мальчика! Куда ты его дел?!

– Броук, – сказал Гелхард тихо, – государыне дурно. Позаботься.

И мальчики в лакейской форме нежно взяли государыню под руки, фрейлинка из свиты поднесла ей флакончик с нюхательной солью – Ленора вдруг как-то обмякла, расслабилась, и я подумала, что тут точно без алхимии не обошлось.

Ей помогли выйти, будто ей и впрямь стало дурно от горя. И обряд довели до конца, своим чередом. Гелхард поцеловал Око и лёг в кресло: весь этот средневековый спектакль отнял у него последние силы.

Раш, видимо, сообразил, что делать, – и сказал, что государь желает покоя. Вся эта толпа потянулась к выходу. Хальгар обернулся раза четыре, но Гелхард одними глазами ему обозначил дружеский кивок, а остаться не пригласил.

Духовник взглянул вопросительно, но Гелхард сказал еле слышно:

– Спасибо, отче. Идите.

Он всех отпустил. Кроме нас.

И, когда шум в дальних покоях совсем утих, сказал мне:

– Помоги мне уснуть, леди чернушка. Я очень устал, мне очень больно… но не спится… а уснул бы… навсегда.

Вильма, которая уже на коленях стояла рядом с его креслом, посмотрела снизу вверх, вопросительно и умоляюще, но король сказал:

– Всё, малютка. Дальше – сама. И прости мне эту слабость: никому не нужно, чтобы мне было больно ещё два-три часа.

Вильма взглянула на меня, будто предлагала поспорить, но я видела: Гелхард прав.

Ждали его.

Я не видела, но чувствовала и Даром, и всем телом этот путь… этот светлый поток, который шёл от кресла Гелхарда вверх. И никаких кровавых обрядов я не проводила, я тоже запела «Вышнею волей утешь и прими», только добавила кое-что, что почему-то никогда не добавляют священники.

Гелхард просто встал. Вышел из тела, будто одежду скинул.

Я видела его светлым силуэтом – но почему-то подумала, что хорош он был в молодости. И взгляд чувствовала – уже души.

Добрый взгляд. Прощальное пожелание хорошего.

Вильма сидела на полу и смотрела прямо на него – не на тело, на него самого. Мы попрощались, как прощаются некроманты, не простецы, – и наш король покинул юдоль, как полагается королям. В свет.

Мы остались одни.

18

Виллемина горько рыдала с четверть часа. Потом умылась и вызвала Броука, Раша, лейб-медика и слуг.

– Мессир Сейл, – сказала она лейб-медику, – государь умер. Необходимо позаботиться о его теле… болезнь была жестока к нему, а гроб будет выставлен в храме Путеводной Звезды и Благих Вод. Я прошу вас, сделайте всё, что сможете, чтобы государь не выглядел в последние часы так страшно измождённым. Найдите специалистов. Я знаю, вы можете.

Сейл поклонился и поцеловал её руку. Лакеи принесли носилки и забрали на них тело Гелхарда. Забальзамировать, раскрасить, всё такое… одеть в парадный мундир с Путеводной Звездой и Оком Господним – и что там ещё полагается. Меня всегда немного раздражала эта суета вокруг пустой оболочки, я уже начала тосковать по его ушедшей душе – но Вильма, видно, знала, что делает.

Что у королей положено.

Оставшись с Броуком, Рашем и со мной, Вильма глубоко вдохнула и сказала:

– Мессиры, я приняла решение. После оглашения завещания государя необходимо будет сообщить, что я беременна ребёнком Эгмонда. По моим расчётам – идёт приблизительно четвёртый месяц. Так будет быстрее и надёжнее.

Раш, кажется, хотел присвистнуть, но кашлянул.

Броук покивал:

– Государь был бы доволен вашей решимостью, ваше прекрасное величество. Я заменю ваших медика и акушерку своими людьми, они будут подсказывать вам всё, что понадобится. Также мои люди с сегодняшнего дня займутся поисками подходящего ребёнка.

– Пока рано, – сказала Вильма. – Мессир Броук, я очень надеюсь, что, когда наследному принцу придёт пора родиться, в приют призрения подкидышей кто-нибудь принесёт дитя с клеймом Тех. Это будет идеальный случай, лучше, чем моя настоящая беременность. Потому что некроманта я, скорее всего, не рожу.

Броук как-то плотоядно улыбнулся и согласно склонил голову. Раш был глубоко потрясён, но не возражал, только делал пометки в блокноте.

– Мне жаль, что это вас шокировало, прекраснейший мессир Раш, – сказала Вильма канцлеру. – Но это будет идеально, поверьте. Перед тем как решиться, я советовалась с покойным государем, он одобрил мой план. Этот Дар будет хранить Прибережье, а этот ребёнок будет гарантией, что вдовствующая королева Ленора не предъявит свои права на престол. Если он успеет хоть немного подрасти – это будет щит.

Раш понял. Он поднял глаза от блокнота:

– А его… высочество, несчастный принц Эгмонд… Прикажете ли установить за ним особое наблюдение, ваше прекрасное величество? Он ведь… в помрачённом состоянии сознания… может перерезать себе горло или спрыгнуть со стены…

– Оборони Вседержитель, – вставил Броук. – Вполне может статься, что, узнав о завещании государя нашего Гелхарда, Эгмонд впадёт в тоску или буйство… а в этаком состоянии всё может случиться…

Ничего себе, подумала я. Вот так прямо и просто. Нормально…

Вильма вздохнула. Лицо у неё осунулось и выглядело ужасно усталым, а чёрные круги под глазами, по-моему, появились только что.

– Лишь бы его не убил какой-нибудь фанатик, – сказала она. – Из партии Леноры, из поклонников Фелиссы… Это было бы ужасно и… неправильно.

Раш и Броук переглянулись и склонились перед ней. Договорились. Сейчас Раш запишет в свой блокнотик – и мне уже не надо будет думать, стоит ли убить Эгмонда, подумала я. Гелхард оставил моей Вильме оружие, своё надёжное оружие…

Но как у них всё это просто делается… А ведь думал, дурачина, что без пяти минут король, однако.

– Вы, должно быть, смертельно устали, государыня, – сказал Броук нежно.

– Королева должна быть крепка телом, – сказала Вильма. – Как я понимаю, у нас ещё много дел?

– Поспите чуть-чуть, ваше прекрасное величество, – сказал Раш. – Вам придётся встать чуть свет, присутствовать на заупокойной службе, потом принимать соболезнования – день будет очень тяжёлым. У вас осталось три часа на сон.

Виллемина взглянула на него признательно.

– Вы очень добры, мессир Раш, – сказала она. – Но не уверена, что смогу уснуть. Я женщина, мне больно и тоскливо, у меня так болит душа, что я боюсь проплакать эти три часа… так что лучше – работа. Мессир Броук, я могу попросить вас о любезности?

– К вашим услугам, – поклонился Броук.

– Я рада, что вы замените акушерку. Было бы восхитительно, если бы мы с вами заменили и камеристку. Леди Оливия – человек Леноры, – сказала Виллемина. – Я ей не верю.

– Большинство придворных должностей сегодня будет пересмотрено, – сказал Броук. – А пока… леди Карла сможет вас одеть, государыня?

Вильма чуть улыбнулась мне, а я сказала:

– Я уже разобралась в придворной моде, моя государыня. Не только зашнурую, но и бантики завяжу там, где они положены.

– Без бантиков, дорогая, – сказала Вильма. – Глубокий траур. Гладкое платье, густая вуаль. Очень просто, совсем просто, как твои старые платья… Расскажите мне о церемониале, мессир Раш, я готова слушать.

Так у нас начались мрачные хлопоты, которые продлились целую неделю.

19

Я оценила заботу нашего умершего государя: он свою малютку вправду любил. И его Малый Совет её любил.

Я теперь была его членом. Малого Совета. У меня от ужаса ноги подкосились, когда Раш мне сказал, но – Вильма решила. В общем, правильно решила. У меня должно было быть право ходить за своей королевой везде – вот она мне и подписала официально это право.

Леди-адъютант. Мудро.

Потому что – ну какая из меня камеристка? И где мне найти время, чтобы возиться со всеми этими домашними делами: тряпками, щётками, лентами, постельным бельём, светильниками, пудрой и мастикой для губ? Я же не о том думаю! Забуду, перепутаю – а ведь тут тоже мелочей не бывает. Проклясть, навести порчу – через те же тряпки, через пудру, через свечи – пара пустяков, раз плюнуть, нужно только знать как… ну и не особо надеяться на доброе посмертие. А из подонков в принципе мало кто надеется.

И уже тем утром, сразу после смерти Гелхарда, Вильме представили леди Друзеллу.

Она была из каких-то дальних родственников мессира Раша, но не похожа на него вовсе. Постарше нас лет на пятнадцать, а взгляд – как у девочки. Большие, чистые, наивные глаза.

Глаза очень внимательной шпионки, очень-очень умелой лгуньи. Доброе, приятное лицо. Улыбка милая, как у деревенской кормилицы…

Я сразу поняла, как только увидела её: эта дама – каменная стена. Оказалась права.

Друзелла тоже вошла в Малый Совет. Доверенное лицо. Я с ней провела подробный инструктаж, она потом всё по три раза проверяла сама. Я только пожалела, что она совсем пустая, даже искорки Дара нет… но на этот счёт у меня уже были кое-какие планы.

Ей и не надо было, в сущности.

А мессир Лойноль, лейб-медик, специалист по дамскому здоровью, не столько слушал нас, сколько учил Виллемину. Учил беременность изображать, чтоб никому даже в голову не пришло, что она симулирует. Нам на руку оказалось, что Вильма по натуре ужасно целомудренная, – ни у кого не возникало никаких вопросов, почему её без одежды, кроме меня, Друзеллы и Лойноля, никто не видел.

Никто и не должен. Государыня сглаза боится.

А Виллемине теперь должны были делать специальные костюмы, в которых казалось бы, что она беременна, но зашнуровывается. Но в тот день она надела то самое, что собиралась: простое траурное платье, без украшений, без кринолина, белое, потому что королевский траур, и простую круглую шляпу с глухой белой вуалью, с одним-единственным белым пером королевского фазана. Под вуалью было не так видно, что глаза у неё заплаканы, а под ними чёрные полукружья.

В таком виде она и вышла – в храм Путеводной Звезды и Благих Вод, на оглашение завещания покойного государя и присягу, где уже ждали все придворные работяги: члены коллегий, министры, родня… Огромная толпа народу – присягу приносить. С Вильмой были я, Раш, Друзелла и Лойноль – и все сразу увидели, какой у моей королевы ближайший круг.

Вильма стояла у гроба государя, и я видела, как ей хочется завалиться на грудь мёртвого Гелхарда и плакать. А Гелхард среди белых роз, в белом с золотом мундире, укрытый синим с белым королевским штандартом Прибережья, был покрашен, напудрен, чуть не подрумянен – тело выглядело совсем чужим и пустым, как поношенное и брошенное платье.

Герцог Хальгар стоял с другой стороны, рядом со статуей крылатого вестника, шмыгал красным носом – и глаза у него тоже были красные. С ним пришли полненькая блондиночка с простеньким личиком, надо думать, леди герцогиня, и плотный высоченный красавчик, Орстен, наверное: вид, как будто у него зуб нестерпимо болит, а надо жрать на публике мороженое и как-то изображать печаль и спокойствие. Яркая дама рядом с Орстеном, жена из Перелесья, заведённая специально для перестраховки, всё время держала у лица платочек и чуть ли его не жевала, то ли с досады, то ли якобы рыдала в него.

Я думала, Ленора придёт в окружении своих дам и свиты Эгмонда и закатит в храме скандал, – но нет. Пришла в сопровождении каких-то печальных юношей и пары девушек в чёрном, сама слегка не в себе, будто полусонная. И я поняла, что опоили её душевно, не хуже, чем самого Эгмонда.

И что ужасно важно, как к тебе относятся эти самые мессиры миродержцы. К Виллемине – хорошо, а к Леноре – плохо. Леноре тут в ближайшее время будет здорово неуютно.

А так-то всё было очень благолепно. Торжественная церковная служба, Иерарх Прибережный в белом балахоне, что означает свет, с синей лентой, что означает, что душа была чиста, как вечные воды… Женщины сдавленно рыдают, у мужчин лица такие скорбные и суровые… руки целуют моей Вильме: всей душой с вами, ваше прекрасное величество, держитесь, ваше прекрасное величество, государыня, мы все на вас уповаем… и шелестят еле слышно: такая юная, такая тяжёлая ответственность, помоги ей Творец…

Сплошное благорастворение воздухов.

И когда мы уходили из храма, вокруг была невероятно громадная толпа печальных горожан. Многие впрямь плакали. Я сильно нервничала, потому что в этой толпе мог оказаться кто угодно, но всё обошлось, и Дар тихонько тлел под рёбрами, не вспыхивая.

Мы с Вильмой уже потом узнали, что в городе были кое-какие беспорядки. Кто-то там орал, что Эгмонда убили, кто-то – что он сам хотел убить королеву-мать, а государь, мол, умер от горя. В газетах обо всей этой истории на балу писали глухо, но слухи ходили просто чудовищные. А ещё – коронованные не вышивают. На эту тему тоже было всего…

Но мессиры миродержцы, похоже, всё предвидели заранее, потому что у храмов, где читали завещание и принимали присягу, совершенно случайно оказывались жандармские патрули. Если бы не они, пьяным ором и мелкими скандальчиками точно не ограничилось бы.

После присяги Виллемина принимала послов.

Пожилой мужик из Междугорья преклонил перед ней колена, как средневековый рыцарь, целовал ей руки, говорил: «Я верю, что Творец не оставит вас, белая государыня: мы все за вас молимся», а дипломаты помоложе принесли две корзины с прекрасными и грустными белоснежными хризантемами. В зале запахло тревожной осенью.

Островитяне выразили соболезнования, но ни то ни сё. Просто по этикету. Милый дедушка из страны Девяти Озёр расчувствовался и всплакнул, рассказывая, какая для девятиозерцев это тяжёлая утрата. Миссия из Святой Земли надеялась на лучшее и уповала на Вседержителя. Добрые и умные златолессцы догадались пожелать Виллемине здоровья и сил – и ей, и будущему принцу, который должен воплотить в себе все сокровища души. Вильма даже сумела улыбнуться.

Зато щеголеватый типчик из Перелесья, во фраке с такой же хризантемой в петлице, кудрявый и усатый, глядя на Виллемину томными глазами, сказал: «Прекрасный государь Рандольф шлёт свои глубочайшие соболезнования вам, леди, и пожелания скорейшего и полнейшего выздоровления его величеству Эгмонду, своему племяннику. Мы все надеемся сердечно, что вскоре он сможет избавить ваши хрупкие плечи от непосильного бремени власти, государыня-регентша».

Сукин сын.

К концу приёма я убедилась, что среди дипломатов нет ни одного даже с намёком на Дар и что я сама в дипломаты не гожусь. У меня язык чесался сказать что-нибудь доброе перелесскому усачу – и, если бы от меня ждали речей, я бы точно сказала. И не «очень признательна, мессир», как Вильма.

Дипломатов было много, потом был чудовищный траурный обед, на котором жевало слишком много всякого неприятного народу, но в конце концов всё кончается. Я надеялась, что Вильме можно будет пойти отдохнуть, но Раш спросил, не поможет ли государыня утвердить смету на похороны. Вильма еле заметно вздохнула и сказала, что считает необходимым уладить все дела как можно скорее.

Вот тут меня и поймал Броук. Сказал, что в обществе канцлера, в охраняемом рабочем кабинете государыне ничего не грозит, – и предложил мне взглянуть на казематы.

Ах ты ж, Отец наш Небесный, я же с детства обожаю казематы!

Как раз вовремя.

Но Броук здраво напомнил, что скоро похороны, что возможны любые провокации, беды и гадости – и если мы успеем найти надёжных людей и прикрыть возможно больше пространства, то честь нам и хвала.

Прозвучало очень здраво, я не нашлась, что ответить.

И не разочаровалась, когда пошла с Броуком. Устроено было просто замечательно.

Из главного корпуса туда вела галерея, а потом узенькая потайная лесенка. Получилось, что казематы – с внутренней стороны служебного корпуса, вернее – между ним и зданием Большого Совета, можно попасть и из Совета, и из Дворца. Под землёй. Каменный мешок: несколько камер, запирающихся решётками или стальными створами, выходят в круглый зал, который, наверное, использовался для пыток или просто допросов, а для моей мастерской подходил просто идеально. Тяпка, которая весь день изображала заводную игрушку, впервые радостно побегала, обнюхивая все углы: тоже устала от церемониалов, бедняжка.

И я в полном восторге продиктовала Броуку, что мне здесь нужно.

Не мелочась. Подробно описала, какое зеркало, какие стеллажи, какой рабочий стол, какое что. А под конец сказала:

– Если у вас есть на примете приличный механик – часовщик или кукольник, я бы с ним познакомилась. Мне может понадобиться помощь.

В общем, мы покончили с делами, когда уже совсем стемнело.

Ужин нам подали на двоих, в маленькую гостиную Вильмы. Наверное, вкусный, но я осилила только стакан подслащённого молока, а Вильма надкусила и отложила яблоко.

– Нам не повезло сильнее, чем я думала, – сказала она. – Нужно иметь силу тренированного бойца, чтобы всё это выдержать, а мы… Мне даже спать не хочется, мне хочется только реветь. И тошнит.

– Королева должна быть крепкой телом, – сказала я. – И я тоже привыкну.

Вильма кивнула ласково:

– Конечно, привыкнешь. И я привыкну: нам деваться некуда… зато расстановка сил при дворе у нас перед глазами, как разложенный пасьянс, правда?

– О чём ты? – спросила я.

– Перелесье не желает видеть меня на троне, – сказала Вильма и махнула рукой. – Ничего нового, но… откровенно так… От партии Леноры ничего доброго ждать не приходится, а партия сильная. И Хальгар – ненадёжный союзник… Зато благородный мессир Норф – ох, как я рада была его видеть! Он старый друг моего отца.

– Междугорец?

– Да. Он назвал меня белой королевой, – Вильма улыбнулась. – Меня нельзя так называть, Карла, дорогая: «белая королева» значит «вдова на троне». Думаешь, он ошибся случайно?

Меня это ужасно развеселило. Я даже выпила ещё молока.

– Не думаю, – сказала я. – Уверена, что нарочно.

– Девичьи мечты, девичьи мечты, – зевнула Вильма и потянулась. – Кажется, я всё-таки усну. Если рядом с тобой: так безопаснее.

А Тяпка устроилась у нас в ногах – как всегда.

20

На следующий день Виллемина спала долго – и я запретила её будить. Большой Совет назначили на три часа пополудни, времени ещё предостаточно, а на живых людях не годится ездить верхом, да ещё и пришпоривать, даже если они королевы. В конце концов, когда-то надо отдыхать.

Но я проснулась привычно рано – и день для меня начался очень бодро. Мне принесли кавойе со сливками, булочки с карамелью и целую пачку подшитых дел из жандармского управления и Тайной Канцелярии, под грифом «оставлен в подозрении».

Дела потенциальных некромантов. Чтобы я разобралась, кого приглашать в каземат побеседовать о совместной работе, кто мошенник, кто псих, а кого просто оклеветали.

– Ведь нет смысла тянуть всех подряд, верно? – сказал мне Броук. – А то мы и до Новогодья не управимся: кандидатов чересчур много.

– Я разберусь, – сказала я самонадеянно, и Броук ушёл, оставив меня с историями наших потенциальных союзников.

Уже через четверть часа я поняла две вещи: в Прибережье пишут невероятное количество доносов, а наш покойный государь был вовсе не тираном и не параноиком. Жандармерия не реагировала на все эти вопли негодующей общественности: их только аккуратно подшивали в стандартные папочки.

«Держит четырёх чёрных котов» – да хоть десять, при чём тут некромантия? «Замечен в склонности приходить с этюдником на кладбище и рисовать склепы и надгробные памятники» – вот какой некромант в здравом уме будет заниматься такой ерундой? Это же просто мода – как нарисованные под глазами синяки и черепушки на подоле… «Проклял соседа, и упомянутый сосед спустя месяц сломал ногу. Позднее открылась костоедица, и несчастный умер, не прожив и полугода после проклятия» – какой-то криворукий неудачник, а не некромант. Впрочем, это, я думаю, просто несчастная случайность. Совпадение.

Через час чтения у меня голова распухла от клеветы, вранья и глупостей. Среди доносов попадались красочные, как бульварные романы. Мне запомнился какой-то тип, к которому «приходила призрочная дама в вызовающем костюме, пошатовалась и хихикала». Откладывать для Броука было решительно нечего.

Проснулась Виллемина, пришла ко мне за стол в одной рубашке и нижней юбке, взяла булочку и заглянула в открытую папку:

– О! «Бормочет себе под нос на непонятном языке»! Прелесть какая!

– Всё это – просто мелкие гадости, которые кто-то пытается делать соседям, – сказала я с досадой. – Знаешь, не найдём мы тут некромантов. Представь: в детстве бедолаг с заметным клеймом бросают в лесу или в колодец. Чудом уцелевшие счастливцы ещё детство должны как-то пережить: между прочим, коклюш, тиф и корь действуют на некромантов так же, как и на всех других детей. Потом они подрастают, начинается всякая любовь-морковь – а у парней это сносит чердак вместе с гвоздями… Много ли после всего этого остаётся? В общем, уцелевшие делаются донельзя осторожными. Не шляются по кладбищам, не бормочут, не орут проклятия на всю улицу, не цепляют призрачных девиц лёгкого поведения, а если им хочется котика – заводят рыженького…

– Знаешь что? – улыбнулась Вильма. – Попроси Броука принести личные дела только тех, у кого есть заметное клеймо тьмы. Так будет и быстрее, и надёжнее.

– Прекрасная государыня, ваш светлый гений освещает мой тёмный жизненный путь, – хихикнула я. – Похоже, ты сейчас придумала единственный более или менее годный способ.

Я не иронизировала: такой подход и впрямь давал надежду.

Броук получил новые инструкции, а нас одели для участия в Большом Совете. В одинаковые траурные платья, но Вильму – в белое, меня – в чёрное, и выглядели мы рядом, как ангел и смертный грех.

Впрочем, к этому я уже успела привыкнуть.

Раш написал для Вильмы речь. Её нужно было прочесть в Большом Совете перед всеми этими придворными работягами: министрами, чиновниками, дипломатами и ещё целой толпой всякого народа. После Совета планировались обед с роднёй, которая считалась ближним кругом, и встречи с делегациями из провинций, которым Раш предложил не читать речь, а пересказать своими словами, покороче.

– Признаться, прекрасный мессир канцлер, я не хочу читать и в Зале Совета, – сказала Вильма. – Мне кажется, что это неуважительно… и потом, мне будет очень неловко, если мессиры Совет решат, будто я такая дурочка, что даже говорить толком не умею. Как же они доверят мне управление страной?

Раш развёл руками:

– Не смею возразить, государыня. Только, молю вас, не забудьте отметить самые важные моменты: преемственность власти, заботу о долгом мире, неизменно дружелюбные и взаимовыгодные отношения с соседними государствами…

– Не беспокойтесь, пожалуйста, – улыбнулась Вильма. – У меня очень хорошая память.

Я свистнула Тяпку.

– В Зал Совета? – удивился Раш.

– Простите, мессир, – сказала я. – Тяпка – моя вторая пара глаз и ушей, мы охраняем королеву, поэтому – ага, в Зал Совета. Никому не помешает: она же не умеет лаять.

И он не стал спорить, только сделал в блокноте пометку.

21

Зал Совета, громадный и роскошный, в белом мраморе колонн и лазуритовой облицовке стен, под высоченным куполом, изображавшим райское позлащённое небо, был прямо-таки набит битком. В Большом Совете было триста человек, и все триста этих важных мессиров были здесь, смотрели на нас во все глаза – и не все дружелюбно. Кресла у них располагались по кругу, как в амфитеатре, а Виллемине полагался резной трон из тёмного, очень старого дерева, стоящий в центре, на возвышении, под балдахином из синего бархата.

Замечательный трон, надо сказать. Понравился мне: от него исходила сила, ощущаемая Даром, и я подумала, что очень кстати будет сказать о преемственности власти. Конечно, Церл на этом троне наверняка не сидел… но кое-кто из дома Путеводной Звезды, думаю, тоже кое-что представлял собой. Мне показалось, что древняя мощь окружает трон, как незримый щит.

За троном стояли полукругом несколько кресел – для ближайшего круга. Раш показал мне на одно из них. Я села, уложила Тяпку, приготовилась слушать, взглянула на Зал – и всё, что Вильма собиралась сказать, выдуло из моей головы.

Я смотрела в Зал – а в Зале, кроме трёхсот живых важных мессиров, был один мёртвый.

Призрак.

И не какой-либо, а призрак висельника!

Вильма поздоровалась с мессирами членами Совета, предложила им сесть и начала говорить о том, как на её душе тяжело от страшной потери. Говорила, что любила покойного Гелхарда, как второго отца, что он был ей заступником, наставником и просто близким человеком, и что она приложит все силы к тому, чтобы сделать всё, что Гелхарду обещала. Мессиры расчувствовались, кто-то даже всплакнул и полез за платочком – а над одним из них висел призрачный мертвяк!

Слишком короткая верёвка не доставала до свода, поэтому повешен он был просто за воздух. Он был одет в грязную рубаху, манишку и затасканные панталоны, его язык свешивался чуть не до груди, вдобавок у него не было левой руки по локоть. И какая-то призрачная дрянь, изображающая то ли мочу, то ли сукровицу, текла с него на холёного господина внизу.

И из обрубка руки тоже капало. Но господин, натурально, не замечал: он был член Совета, но простец.

Вильма говорила о том, как прекраснейший государь Гелхард ценил мир и спокойную честную жизнь в Прибережье и как для неё это тоже важно – а я глаз от мертвяка не могла отвести.

Я даже представить себе не могла, что когда-нибудь увижу натуральное привидение не где-нибудь, а в одном из главных залов королевского Дворца, средь бела дня, когда вокруг множество людей. У меня в голове не укладывалось, что такое вообще возможно.

Я всегда очень спокойно относилась к привидениям, но всему же есть предел!

Вильма как раз говорила, что она слабая женщина, робкая, что, как все женщины, мечтает о душевном покое и нуждается в защите, и думает, что Прибережье находится под надёжной защитой наших армии и флота, – и тут я заметила, что закатившиеся глаза висельника не так уж и закатились.

Он ухитрился встретиться со мной взглядом.

Ну конечно же!

Для кого же ещё устраивать такие представления! Сумерки знают: во Дворце – некромант. Ну, давайте, собирайтесь скорее, неприкаянные души! Приходите на некроманта посмотреть, себя показать – глядишь, получите шанс обрести покой…

И тут Тяпка толкнула меня носом в колено.

Я, не глядя, показала ей «лежать», но она ткнула меня ещё раз.

Я опустила глаза – и увидела, как ко мне, оставляя на благородном паркете призрачный след гнилой крови, ползёт отрезанная рука висельника. Тяпа смотрела на неё и подрагивала от беззвучного рычания.

Обалдеть, подумала я. Да ты совсем обнаглел, как тебя там… и тут озарение ударило в меня, как молния. Я содрогнулась от ужаса. Мысль была слишком чудовищная.

Я – дурёха. Без памяти, без разума.

Рука славы.

Умница удавленник не просто жалуется мне на горькую судьбинушку. Он предупреждает, прости ему Господи тяжёлые грехи и прими на лоно Своё! Показывает, что с ним сделали.

Рука славы – это не некромантия. Это чернокнижие.

Валор когда-то говорил мне: «Деточка, чернокнижие – опаснейшее искушение для души. Некоторые сделки таковы, что не в силах и власти человека потом за них сполна расплатиться, и плата растягивается на вечность. Для особенно мерзких обрядов не нужен талант, нужны лишь решимость, злоба, отчасти – глупость… и не стоит даже заглядывать в эту бездну».

Я выслушала. Согласилась с ним. Но потом прочла Узлы Душ, хоть и чувствовала, что становлюсь совсем пропащей. Ведь Церл… это скользкая дорожка, но Церл – мой предок…

Это может неожиданно пригодиться и мне.

И в один прекрасный момент оно мне пригодилось.

Тяпка.

И вот второй случай.

Я не должна была сообразить. Об этом лучше вообще не знать. Но если ты знаешь – ты вооружён. Я понимала, как может использоваться одна из самых мерзких сил.

Я смотрела в зал, на холёного мессира в благородной седине – и видела, как призрачная кровь стекает по этой седине на его невозмутимую физиономию. И эта кровь означала совсем другую кровь.

И другую смерть.

Я не слышала, как Виллемина закончила свою речь. Меня колотило мелкой противной дрожью: если я права – это как медленно действующий яд. И моя королева – следующая.

– Я хочу, чтобы вы запомнили, прекрасные мессиры, – сказала Вильма на прощанье, – я всегда рада выслушать любого из вас. И позвольте мне надеяться, что я могу попросить у вас помощи.

Члены Совета смотрели на неё влюблёнными глазами: моя государыня так здорово изображала беспомощную девочку, что все верили, даже прожжённые упыри политики.

Раш подал Вильме руку, чтобы она спустилась с трона, – и мы вышли из Зала Совета, сопровождаемые гораздо более дружелюбными взглядами, чем в начале. Но висельник был на своём месте, а под креслом холёного мессира натекла лужа призрачной крови.

– Прекраснейшая государыня, – восхищённо сказал Раш, – вы всё сделали правильно, лучше и ждать было нельзя. Просто отлично.

Виллемина рассеянно кивнула.

– Да, наверное, – сказала она, – но, знаете, мессир Раш, мне было… – и покосилась на меня. – Как-то очень неуютно было, я хочу сказать. Будто кто-то злобно смотрел мне в спину. Как будто я не понравилась Залу, – и рассмеялась коротким нервным смешком. – Я глупая, Карла, дорогая?

– Ты чуткая, – сказала я. – Раш, мне нужно поговорить с Броуком. Срочно. Государыня в опасности – и ещё я, кажется, нашла убийцу короля.

Вильма ахнула, Раш отшатнулся:

– Но, леди Карла… ведь государь умер от болезни…

– Теперь я уверена: от проклятия. Броука. Срочно.

Раш пропал давать распоряжения. Я взглянула на Вильму.

– Ты командуешь, как полководец, – сказала Вильма. – Ужасно… неужели это правда? Ты… учуяла?

– Мы с Тяпкой, – сказала я. – Мы – королевские сторожевые псы. Я тебе присягала – и я не дам причинить тебе вред. И мы выловим всех здешних гадов.

22

Надо отдать должное Броуку: он пренебрёг всеми мыслимыми приличиями и прибежал. Буквально. А с ним прибежали несколько юношей, чьи лакейские ливреи меня уже не обманывали: дворцовая стража.

– На вас лица нет, Карла, – сказал Броук. – Что случилось?

– Пойдёмте в Зал, – сказала я.

Я боялась, что не найду нужное кресло, но призрачная кровь так и стояла под ним, а от лужи вела размазанная дорожка почти до самого трона.

– Раш, – спросила я. – Вот тут – кто сидел?

– Барон Штарх, – сказал Раш удивлённо. – Смотритель Дворца и дворцовых служб. А что?

– Дворца и служб – значит, под его началом всякие ремонтники, строители… те, кто чинит поломанное и делает всякие разные штуки… чистит камины, латает крышу, вставляет стёкла… Так?

– Да, – Раш ещё больше удивился.

– Превосходно, – сказала я. – Мне нужно поговорить с камергером Гелхарда. Быстро.

Один из парней Броука сорвался бегом и пропал.

– Вильма, – сказала я, – можно, ты останешься здесь? Здесь безопасно, я знаю. Посиди на троне, ладно? Почему-то трон тут – самое безопасное место. Мессир Раш останется с тобой и будет тебя охранять, а я должна разнюхать, где спрятали отраву.

– Ты меня восхищаешь, – сказала Вильма, садясь. – Но как ты узнала?

– Потом расскажу тебе, потом. Пока – просто посиди тут, пожалуйста.

Я бы оставила с ней и Тяпку, но мне казалось, что Тяпка с её сверхъестественным нюхом будет полезнее мне. И мы с ней вышли из Зала – как раз чуть не столкнулись с камергером.

Вид у него был совершенно измученный. Он, наверное, пытался уснуть: на него-то свалилось не меньше, чем на нас, подумала я. Мессир Дюшар ведь и короля хоронит, – к которому относился с неслужебной симпатией, чисто дружеской, и готов был для больного наизнанку вывернуться, чтоб тому было полегче, – и оставляет придворную должность. Ему на похоронах придётся камергерский жезл ломать – тоже совершенно не радостно…

– Вы хотели меня видеть, леди Карла? – спросил он удивлённо и устало.

– Мессир Дюшар, вы хорошо помните, когда государь заболел? – спросила я.

Камергер задумался.

– Вот прямо заболел, начал жаловаться на боли – под Новогодье, – сказал он. – Но я вот что скажу… уже с конца лета государь мой стал быстрее уставать, перестал за работой сидеть допоздна… Осенью тоже недомогал, я думал, простужается…

– Спасибо, – сказала я. – Понятно. А теперь вспомните, не случилось ли в конце лета что-то такое чинить, перебирать… Для чего нужно бы было разбирать стены, пол, камин? Не во Дворце вообще, а в личных покоях государя? В его кабинете, в библиотеке, в спальне?

– В спальне, – кивнул камергер. – Государыня Ленора попросила государя ковёр снять с пола в спальне… там ковёр раньше был саранджибадский, палевого цвета, с голубыми цветами…

– Мессир! – да что ж он тянет! – Только ковёр?

– Так ведь, когда сняли ковёр, её величество огорчилась, что паркет исцарапанный.

– Сильно исцарапанный?

– Ну… – камергер смутился. – Государыня сказала, что исцарапанный, велела заменить. Государь тогда уезжал в Голубые Гавани, на верфи…

– И пол заменили?

– Конечно, – снова кивнул камергер. – Златолесской мозаикой, очень красивой.

– А больше ничего такого? – спросила я на всякий случай, хотя уже всё поняла, поняла даже, почему ничего не почувствовала: я ведь ни разу не была в спальне короля.

И он в последние дни старался остаться в кабинете или любимой маленькой гостиной, дремал в кресле… которое я изрисовала своей кровью… ох…

– Нет, больше ничего серьёзного, – сказал камергер. – Только по мелочам: бельё, посуда…

Я повернулась к Броуку, который слушал очень внимательно:

– Пойдёмте в спальню… а вам я благодарна, мессир Дюшар, идите отдыхать.

Мне хотелось бежать, я всё время ускоряла шаги. Броук подстроился к моему темпу:

– А что Штарх?

– Пока только подозреваю. Мне нужны улики, – сказала я. Мне было очень страшно. – В спальню за мной не входите, но и дверь не закрывайте: мне может понадобиться помощь.

Он ещё не понимал, но Тяпка с ходу поняла: она сделала стойку уже на пороге.

А когда я открыла дверь в спальню – отшатнулась: зло висело над постелью короля, как клубы чёрного дыма. Здесь нельзя было жить, нельзя было спать, сюда было опасно даже просто заходить. Меня снова начало трясти, как от холода.

– Ищи, – приказала я Тяпке.

Она сунулась под кровать – и тут же выскочила, заюлила вокруг меня, показывала «вот туда, вниз».

– Надо отодвинуть, – сказала я. – Но опасно. Кто храбрый?

Парни Броука отодвинули тяжеленную королевскую кровать под балдахином с пышными складками. Паркет из дерева цвета тёмного янтаря, со светлыми вставками в виде фантастических цветов, был впрямь красивый, но это уже не имело значения. Тяпка танцевала и скребла тёмную паркетную плашку.

– Дайте мне нож, кто-нибудь, – сказала я, ужасно досадуя на себя: элементарного при себе нет с этой придворной жизнью.

Они тут же протянули мне аж несколько штук – и я выбрала один… сама не знаю почему. Дар потянул.

– Всё, – сказала я. – Спасибо. Теперь уходите, здесь будет опасно.

Но они не ушли, только отодвинулись к стенам, а Броук остановился в дверном проёме – я была рада. Мне казалось, что они смогут помочь, если что-то пойдёт не так.

А ещё мне снова пригодилась Церлова метода!

Я порезала левую руку, чуть-чуть, капнула кровью на пол – и кровь вскипела, будто попала на раскалённое железо. Дар взметнулся во мне так, что, казалось, оставшаяся в жилах кровь тоже вот-вот вскипит. Я запела Слово Защиты и принялась выцарапывать вокруг нужного куска паркета двойную звезду, чтобы зло не хлынуло наружу потоком, – и в царапинах вспыхивало остро-зелёное пламя, будто я поджигала яд.

Паркет был подогнан очень старательно и плотно, плашка к плашке – у меня не вышло подцепить лезвием щель. Я стала бить ножом наискосок, отрывая щепки. Раз, два – и нестерпимая вонь тухлого мяса. Дым, чёрный и кровавый, потёк в трещины и повис тяжёлыми клубами, не поднимаясь вверх.

Я выломала плашку.

Мёртвая рука была завёрнута в штандарт дома Путеводной Звезды. Я содрогнулась от ледяного ужаса и полоснула запястье и ладонь – кровь брызнула струёй, выжигая мерзкие чары.

Я пела, резала себя и почти не чувствовала боли. Уничтожала. Заклинала чёрное зло развернуть остриё на чёрное сердце, в котором зародилась ненависть. Найди, найди это чёрное сердце, вернись туда и останься там именем… и про себя перечислила пяток имён… Оттуда. Тех.

На секундочку мне стало легче дышать. Я подняла глаза – и увидела знакомого висельника. Бедолага смотрел на меня с надеждой, несчастный безумец, из которого сделали орудие ада, – и я вернула ему руку, а для верности попросила за него Господа.

Он ушёл туда, где ему быть надлежит, а я ещё пела, выжигая остатки проклятия кровью и Даром, пока не поняла, что – всё.

Что я просто сижу на полу, а рядом полусгнившая рука мертвеца и несчастный штандарт, запылённый и пропитанный гнилой кровью. Меня тошнит и качает. Я вся в крови, клешня болит нестерпимо – но порезы уже начали закрываться.

– Леди Карла, – хрипло окликнул Броук от двери, – вам нужна помощь? Позвать медиков? Мне показалось, что вы вскрыли себе вены.

– Я в порядке, – сказала я. – Пить хочу. Воды.

Мне притащили воды в кувшине. Начали искать чашку, но я отняла у них кувшин и, обливаясь, выпила почти всю воду. Дар постепенно ложился, но всё внутри ещё горело.

– Слушайте инструкции, Броук, – сказала я. – Руку надо будет похоронить на кладбище Бедных Ангелов, в братской могиле… ну, конца прошедшего лета, точнее я не скажу, да и не важно. Без памятника, только номер, кажется, семнадцать. В ней безродный самоубийца, в общем. Можете могилу не вскрывать, просто закопать руку в ней или рядом. Штандарт надо вычистить и положить в гроб государя, под цветы. Это вообще-то ничего не изменит, даже, подозреваю, наоборот… но пусть мой король улыбнётся, когда справедливость исполнится… дальше… Штарх принёс сюда вот это, он предатель и убийца. А тот, кто ему платил… он и так заплатит, без вашей помощи…

– Леди Карла, а вы? – спросил кто-то из парней Броука. – Вы что-то бледная…

– Бледная – красиво, – улыбнулась я, отъезжая в сон, как в туман. – Спать.

Кто-то подхватил меня – но я так и не поняла кто.

23

Я проснулась оттого, что меня осторожно потрясли за плечо.

Открыла глаза – и довольно мутно увидела милое и встревоженное лицо Вильмы.

Зажмурилась и помотала головой. Всё тело ломило, саднили порезы, а в голове будто кружились какие-то серые перья. Сил не было вообще, хотелось лежать на мягком, бездумно, не шевеля даже пальцем, молча… но просто так не стала бы меня будить моя королева.

– Чёчилось? – спросила я.

– Дорогая, нужна твоя помощь, – сказала Вильма. – Леноре худо, до такой степени худо, что лейб-медики в ужасе. И Броук сказал, что это может быть… следствие. Ты ведь сможешь понять, так это или нет? Ведь если это… откат… значит, сама Ленора как минимум заказчик?

Я вздохнула и попыталась сесть. Вышло не очень. Вильма подала мне руку, поддержала спину, я села – и увидела себя чистой, в белой сорочке. Видимо, так удивилась, что Вильма улыбнулась.

– Мы с Друзеллой тебя помыли и переодели, – сказала она. – Я побоялась звать фрейлин. Сейчас возможно всё что угодно – я уже ничего не понимаю и почти никому не верю.

– Мне бы встряхнуться, – сказала я хмуро. – Это был не такой уж и простой обряд.

Друзелла принесла кувшин с водой и таз, я умылась – стало немного легче.

– Есть ещё кое-что алхимическое, леди Карла, – сказала Друзелла. – Вам передал мессир Сейл, сказал, что это придаст вам сил.

Я задумалась, верю ли я лейб-медику покойного Гелхарда, – и в конце концов решила, что пить не буду. Сама как-нибудь очухаюсь.

Тяпка полезла обниматься – и я её обняла и потрепала, потому что Тяпка была молодец и храбрая собака. Я окончательно уверилась в мысли, что надо непременно брать её с собой при любой возможности. От собачьих нежностей мне ещё немного полегчало – и я принялась одеваться.

– Очень тяжело? – сочувственно спросила Вильма. – Стражи говорили, что это выглядело… как тяжёлый бой.

– Прямо рада, что ты не видела, – сказала я. – Они тебе сказали, что руку славы эти уроды завернули в штандарт королевского дома?

– Я тоже под ударом? – спросила Вильма на диво спокойно.

– Нет, – сказала я. – Ты Вильма Междугорская, у тебя кровной связи с домом Путеводной Звезды нет, – нагнула её голову и шепнула в ухо: – Вот будь ты впрямь беременна от Эгмонда – прилетело бы и тебе. Но так – нет. Зато под ударом Эгмонд.

– Ничего себе… – поразилась Вильма. – И ты думаешь?..

– Ничего пока не думаю, – сказала я, влезая в туфли. – Надо посмотреть, что там с Ленорой: проклятие Гелхарда отрикошетило или впрямь откат от чернокнижия… кстати, а откуда ты знаешь про откат?

– Из Узлов Душ, – сказала Вильма, глядя на меня ангельскими глазами.

– Ты впрямь росла в своеобразной обстановке, – сказала я.

– Во всяком случае, в нашем доме никто не боялся некромантов, – сказала Вильма задумчиво. – И я сейчас думаю… что, возможно, очень многого не знала о нашем доме… Я ведь была принцесса-невеста. Меня не посвящали… во всякое такое…

– Междугорье никогда ожиданий не обманывало, – сказала я. Ухмыльнулась, с удовольствием чувствуя, что ухмылка вышла довольно-таки ужасная. И взяла нож, тот самый. Нож пришёлся мне по руке – после такого обряда уже согрелся об меня, о Дар. Я думала, что он хорошо сработает.

И ещё я подумала, что надо будет ножны заказать. И улыбнулась уже мечтательно.

Вильма улыбнулась в ответ:

– Пойдём?

– Так, – сказала я. – А тебя звали?

– Ты не хочешь меня взять? – огорчилась моя королева.

– Это интересно, но опасно, – сказала я. – Прости. Я всё до мелочей расскажу тебе потом.

Она вздохнула. Но я знала, чем её утешить. У меня был истинно драгоценный друг – и я приказала:

– Тяпка, охраняй нашу Вильму.

Виллемина была умница, умница, всё понимающая с первого слова. Она осталась без споров, обнимая за шею мою собаку. Я пошла одна, только пара стражей в ливреях и фрейлинка из подчинённых Друзеллы меня сопровождали.

– Леди Карла, – сказал по дороге один из стражей, такой же чёрный, как и я. Он тщательно брил бороду – и физиономия у него казалась синевато-смуглой. – Я бы хотел поговорить с вами после… ну, после всего этого поговорить. По секрету.

Он помогал двигать королевскую кровать, вспомнила я. Какие-то интересные выводы сделал?

– Хорошо, – сказала я. – Поговорим. У меня очень много важных дел, так что вы напомните, если я забуду.

Он обрадовался и кивнул.

Мы перешли в галерею, ведущую в покои Леноры, – и я услышала, как…

Чрево адово, надо было бы сказать «как она кричит», но это были не крики. Ленора выла, скулила, как раненое животное, – у меня по коже дёрнул мороз от этих звуков.

Я не могла себе представить, что человеческое существо может так выть – и что оно должно при этом чувствовать.

Я побежала.

24

В будуаре Леноры народу было – как тюльки в рыбацкой похлёбке. Сейл, ещё медики, духовник Гелхарда, родственницы Леноры, фрейлины... Но они все не могли к королеве-матери даже подступиться. Она лежала на ковре – и я даже представить себе не могла, чтоб человека могло сводить такими судорогами. Её лицо, руки, шея, ступни – двигались каким-то кошмарным образом, будто под кожей протягивали узловатый канат. Ленора была багровая от напряжения, глаза вылезали из орбит… я только удивилась, что у неё хватает сил так громко кричать.

О рикошете речь не шла.

Откат. Чёрное зло нашло чёрное сердце. Это она приказала Штарху замуровать в пол руку славы – и более того: похоже, обряд провела тоже она, иначе откат зацепил бы её слегка, далеко не в такой степени.

– Леди Карла, – взмолилась Оливия, вся в поту от ужаса, – мессир Броук сказал, что именно вы можете помочь…

Сам Броук стоял в стороне, незаметный такой, тихий – наблюдал. Чуть кивнул мне, будто хотел сказать, что мне можно работать дальше.

– Помочь всерьёз не могу, – сказала я. – Если я правильно думаю, могу только облегчить, чуть-чуть. Но мне надо знать. Уберите отсюда всех лишних. И ковёр из-под Леноры уберите, я не смогу на ковре рисовать ножом.

Как они поднимали Ленору с ковра…

Ей, наверное, было нестерпимо больно от прикосновений, потому что она перестала скулить и начала пронзительно орать и выдёргиваться из чужих рук. У неё вздулись вены на висках, на руках и ногах они вообще были похожи на узловатые верёвки, распирали чулки, рукава, шевелились – и я уже думала, что лучше б ей сейчас и помереть, но Те, видимо, решили, что так было бы слишком просто.

И я думала: зачем она туда полезла? Кто её надоумил? Кто научил этому кошмарному обряду, который получится у любого простеца, – но последствия будут совершенно катастрофическими для всех, кого зацепит?

Ленору положили на паркет. Слава Творцу, здесь он был гладкий, гладкий и блестящий, как зеркало, удобный. И я так поняла, что в сложившейся ситуации я могу только одно: прикрыть Ленору от Тех на некоторое время. Больше ничего не сделаешь: это уже её дела – и с Теми, и с Творцом. А мне наука: не лезь в чернокнижие, не лезь!

Надо было разрезать ладонь – и я разрезала клешню, а потом ею, кровью по этому сияющему паркету, нарисовала контур гроба вокруг Леноры. Видимо, кровь сработала сразу, потому что она перестала кричать, только стонала.

Я резанула ещё раз, для Тех – и принялась выцарапывать окровавленным ножом те самые священные трилистнички, которые рисовала на спинке кресла Гелхарда: раз сработало тогда – сработает и сейчас.

Сработало лучше, чем я могла себе представить: я видела, как у Леноры расслаблялись, разжимались скрученные судорогой мышцы. Она даже посмотрела на меня с благодарностью – не понимала, что происходит.

Прошептала:

– Дайте воды…

Оливия тут же протянула, но я забрала у неё и передала сама.

– Леди Ленора, – сказала я, – пейте, но лежите спокойно. У вас есть немного времени – если не будете пересекать линии, нарисованные кровью.

Благодарность из её взгляда испарилась, взгляд стал подозрительным:

– Немного?

– Броук, – сказала я, – всех надо убрать из комнаты. Тут, как я понимаю, речь сейчас пойдёт о довольно-таки тайных вещах.

Люди Броука немедленно всех выставили. Минаринда пыталась что-то возразить, но её просто вывели под руки. В будуаре задержались только Броук, Сейл – всё-таки он был член Малого Совета, ясно – и я. И то, что осталось от Леноры.

– Жёстко лежать, – пожаловалась она.

– Меньшая из ваших бед, леди, – сказала я. – Сейчас я буду задавать вопросы, а вы будете отвечать. Исключительно правдиво. Потому что, если вы скажете правду, у вас может появиться призрачный шанс на… ну, на лёгкую смерть хотя бы. И на сравнительно светлое посмертие. Но ложь этого шанса лишит с гарантией.

Ленора прищурилась – и я снова поразилась, каким грубым может выглядеть её лицо.

– Это ты устроила, ведьма? – прошипела она.

– Нет, – сказала я. – Это ты устроила. Гелхард умирал несколько месяцев, а ты, видимо, всю его боль ощутишь в лучшем случае за несколько часов. В худшем – за несколько дней. Те, кто учил тебя чернокнижию, рассказывали, что адским силам нужно платить? А рассказывали, что проклятие может откатиться к проклинавшему?

– Я ничего не понимаю в этом, – злобно сказала Ленора. – Я ничего не знаю.

– Я даже не буду стирать защитные знаки, – сказала я. – Это ничего не изменит. Либо кровь свернётся, либо ты сама сотрёшь: человек же не может лежать неподвижно. И всё вернётся.

– Собираешься меня пытать, гадина? – сказала Ленора, как сплюнула.

– Пытаюсь тебе помочь. Но ты, кажется, не хочешь.

Ленора усмехнулась и вытянула руку за линию – и тут же вдёрнула её обратно, задохнувшись и всхлипывая.

– Ленора, – сказала я снова, – кто учил тебя чернокнижию?

– Какая разница, – прошептала она, пытаясь лечь удобнее: ей было не расслабиться. – Это неважно… Его уже нет…

– Ты учила наизусть или есть записи?

Ленора молчала, глядя в потолок.

– Я поняла. Где записи?

– Не помню. Не знаю.

– Пойду я, пожалуй… Потом поищет моя собака.

– В трюмо! – взвизгнула Ленора с болью и злобой. – Под часами с фазаном есть ящичек. Часы… поставить на полдень…

Броук моментально оказался рядом с трюмо, перевёл часы, прелестные часы перелесской работы с бронзовой фигуркой фазана среди цветов. Ящик выскочил, и Броук протянул руку…

– Нет! – приказала я. – Не трогайте, опасно.

Он отшатнулся. К чести Броука, у него была отличная реакция – и он даже не думал спорить. А я испортила этот гримуар ко всем псам адским! Смочила нож в своей крови – и глубокими разрезами начертила на кожаном чёрном переплёте знак развоплощения.

Убила защиту.

Аж зелёный дым повалил – но только на пару минут. И когда он рассеялся, мне стало гораздо легче дышать в этом адовом будуаре.

Я взяла опустевшую книжку, где остались только буквы и прочее, что можно увидеть глазом. Придвинула стул ногой – и стала листать.

Писал некромант, ясно. С мозгами, сдвинутыми набекрень настолько жестоко, что меня замутило.

Это был учебник чернокнижия для простецов. Совершенно кромешные обряды: узнать тайну, вызвать или уничтожить влечение, убить. Обряды подобрали простые, безотказные и вызывающие неотвратимый распад души у того, кто ими пользуется, даже если речь не шла о порче на смерть.

Такой учебник точно составляли не для королевы.

– Откуда? – спросила я, поднося гримуар к лицу Леноры.

– Это моей няни, – сказала Ленора устало. – Она давно умерла. Я нашла его случайно… в её вещах.

Меня передёрнуло.

– А ты знала, что твоя няня – чернокнижница?

– Я всегда знала, что она может, – сказала Ленора. – И мать сказала мне: Тайса может, она защитит тебя и поможет в сложной ситуации. Она помогала.

– Только прожила недолго, – кивнула я. Нашла текст про руку славы, открыла на нём, показала Леноре. – Ты убила Гелхарда этим?

Лицо Леноры исказилось так, будто у неё снова начались судороги. И я вдруг поняла, что происходит с её лицом в такие моменты: с душой уже было совсем худо. Сколько же раз она использовала эту дрянь…

– Этим, – сказала Ленора и ухмыльнулась, как упырь.

– Проклят и уничтожен род, – кивнула я. – Я всё поняла. Эгмонду тоже не жить.

Ленора рванулась ко мне так, что села. Сморщилась от боли, но, видимо, пока терпимой:

– Чушь! Я сделала это для него! Для принца Перелесского! Если бы не междугорская девка…

– Ленора, – сказала я, – ты проговорила слова «проклят и уничтожен род», а Эгмонд – тоже из дома Путеводной Звезды. Он же законнорождённый? Сын Гелхарда?

Вот тут до неё и дошло. Она снова завыла, раздирая ногтями лицо – зрелище было кошмарное, но я поняла, что мне тут уже ничего не поправить.

– Штарх знал, зачем делает то, что делает? – спросила я. – Ты ему заплатила?

Ленора взглянула на меня, как мертвец из могилы, – глазом, в который натекла кровь:

– Знал! Обещала ему замок в Малиновых Садах, Дом-на-Озере – и восемьдесят тысяч сверху. Половину заплатила.

– Откуда деньги?

– Прислал брат… У, будь всё проклято! Чрево адово!

Я посмотрела на Броука:

– Я забираю книжку, мессир. Попытаюсь в ней разобраться. А здесь я ведь не нужна больше?

– Я понял, Карла, дорогая, – сказал Броук. – Истинно вам цены нет.

Я устало кивнула. Ленора подвывала и скулила, но, думаю, от тоски и злобы: пока ещё моя кровь на чертеже была достаточно свежа, чтобы держать защиту. В окна уже глядела глубокая пасмурная ночь – поспать бы…

– А что посоветуете мне? – спросил Сейл. – Что делать с Ленорой? Вы говорили правду, леди Карла? Она безнадёжна?

– Можно помочь ей умереть, – сказала я. – Но я не умею. Может оказаться, что до отведённого срока, пока Те не возьмут с неё всё, что она задолжала при жизни, её нельзя будет убить ни ядом, ни петлёй, ни железом. Сжечь только, а это… ну… не легче.

– Она вправду прокляла Эгмонда заодно с государем? – спросил Броук.

– Думаю, он из-за этого слетел с нарезки в последние месяцы, – сказала я. – Вы же видели, мессир: она завернула руку славы в королевский штандарт. Скорее всего, Эгмонд умер бы после коронации, медленно и больно, как Гелхард. Ему, можно сказать, повезло: теперь он умрёт быстрее. Думаю, одним ударом – после похорон государя. Вы ведь положили в гроб штандарт?

Броук кивнул.

– Ну вот, – сказала я. – Умрёт, когда гроб покроет земля. Надеюсь, не очень страшной смертью. Спасти от такого проклятия нельзя – иначе я бы всё сделала, но спасла бы Гелхарда.

Сейл понимающе и печально покачал головой.

Броук внезапно жутко усмехнулся.

– Нет в нашем государстве некромантии, – сказал он саркастически. – А уж перелесцы и вовсе перестали верить в этот средневековый вздор: внушают нам, отсталым, что и некромантия, и чернокнижие – салонные игрушки экзальтированных дамочек, со скуки. Ну и дураки верят, глупые мужики строчат доносы про чёрных котов и прогулки по кладбищам… Ах, Карла, Карла… в какую бездну я смотрю! Руки вам целовать – ничего больше не остаётся.

– Виллемина уже давно смотрит в эту бездну, – сказала я. – Не беспокойтесь, мессир Броук. Теперь вы знаете – а значит, можно будет придумать защиту. А пока мне отдохнуть бы чуточку… сюда уже всех можно, фрейлин, кого угодно… тут чисто.

– Идите, дорогая, – сказал Броук. – Лачерс вас проводит.

– Не надо, я сама, – сказала я и кончиком лезвия, оставляя белые полоски на окровавленной клешне, нацарапала маленькую звёздочку вызова друга.

Валор встретил меня за дверью.

– Мы все поражены, деточка, – сказал он. – Ужасно.

– Валор, – сказала я и протянула окровавленную руку, – поцелуйте меня, пожалуйста. У меня будет немного сил – и я смогу спать без кошмаров. А потом я вам всё расскажу. Обсудим… в деталях…

До спальни он меня донёс. Как в детстве.

25

С утра я сидела на постели в рубашке, придвинув поближе ночной столик, на котором стоял поднос с завтраком, и жрала. Жрала! Виллемина смотрела потрясённо и весело, а я мела всё подряд: булочки с карамелью, сыр, ломтики запечённой ветчины, да ещё ухитрилась с набитым ртом сказать Друзелле:

– Леди Друзелла, скажите, пожалуйста, на кухне, пусть дадут ещё мяса. Очень нужно.

– Карла, милая, что с тобой? – удивилась Вильма. – Ты здорова?

– Угу, – промычала я, выпила глоток кавойе, проглотила сыр и объяснила: – Я просто ужасно голодная. Я вчера почти ничего не ела, не успела, а сил потратила много. И крови из меня вытекло не меньше пивной кружки. Надо же это как-то восполнить!

Нам принесли нарезанный окорок с пряностями – и я впилась в него, как ласка в мышь. Вильма рассмеялась и тоже взяла кусочек, хотя по утрам она никогда не ела мяса:

– Ты так ешь, будто это вкусно до невероятия. Я тоже хочу.

Тяпка смотрела на меня и виляла хвостом. Мне было её ужасно жаль: она не могла даже облизнуться. Я только гладила её по голове между делом.

Я слопала ужасно много – и это было блаженно. Стало теплее, мир прояснился, можно жить – и всё окружающее уже не казалось сплошным кошмаром. Мы одевались – и я удивилась, что Друзелла сама меня затянула: я думала, что после такого завтрака для приведения в порядок моей талии потребуется пара солдат.

– Славно, что вы хорошо кушаете, леди Карла, – сказала Друзелла. – Может, чуточку поправитесь, а то тоненькие, как соломинка.

Не чувствовала я себя соломинкой. Я чувствовала себя львицей, не меньше. И видимо, это у меня на лице отразилось, потому что Вильма хихикнула:

– Некроманту полагается быть большим и страшным, да, Карла?

– Конечно, – сказала я с досадой. – Соломинка, а? Привидениям на смех…

Вильма поцеловала меня в щёку:

– Не огорчайся, дорогая. Ястребёнок был очень сильным – просто лёгким.

Хорошо мне было в спальне и будуаре – не хотелось выходить. За стенами – гораздо хуже. Кажется, Вильма тоже об этом думала – мы обе тянули время, болтали о пустяках, шарф не закалывался, волосы топорщились… В конце концов Друзелла заметила, что государыню ожидают в гостиной, и пришлось нам идти как миленьким.

И Тяпка печально потрусила за нами – удивительно чувствовала моё настроение.

В гостиной нас ожидали Раш, Броук и Сейл – и я сразу всё поняла. И Вильма, кажется, тоже.

– Я приветствую вас всех, – сказала она вместо «доброго утра»: какое уж оно доброе! – Скажите, мессиры, каково состояние леди Леноры?

– Она ещё жива, – сказал Сейл. – К сожалению. Мы оставили её на полу, в вашем рисунке, леди Карла, он как будто немного облегчает боль, но она всё равно страшно мучается… я перепробовал все алхимические средства, помогающие бороться с болью, но её не берёт даже опиум…

– Государю тоже плохо помогал опиум, – сказала я. – И напрасно вы её там оставили. Агонию затягиваете.

– Я приказал… – начал Раш и замялся.

Вильма вопросительно подняла на него глаза.

– Мессир канцлер приказал мне составить быстро действующий яд, – тихо сказал Сейл. – Ночью я дал его леди Леноре, она выпила, как воду, но агония всё длится. Мы хотели позвать святого наставника, но при нём ей много хуже… мы вынесли святые символы… всё очень плохо, государыня.

– Ужасно, – прошептала Виллемина.

– Ужасно, – согласилась я. – Но нам надо сделать из случившегося несколько важных выводов. Первый: в Перелесье практикуют чернокнижие – и у леди Леноры в свите была чернокнижница.

– Боевое чернокнижие, – заметил Броук. – И как знать, для чего они ещё могли его использовать.

– Да, – сказала я. – Отсюда второй вывод: нам надо самым тщательным образом проверить Дворец. И входящих проверять… Ну что мне делать?! Разорваться?

– Карла, дорогая, – тихонько сказала Вильма, – делай, пожалуйста, всё, что необходимо.

– Да он же такой адово большой! – взмолилась я. – Ну как?!

Виллемина задумалась – и через минуту просияла:

– Я, кажется, знаю. Я думаю, решение необходимо отложить до вечера.

И до меня тут же дошло! Вот даже как?! Ну а почему бы и нет?

– Да, – сказала я. – Прекрасная государыня права, как всегда.

Наши государственные мужи переглянулись.

– Вы собираетесь общаться с существами из Сумерек? – спросил Броук. – Просить помощи? Это не опасно?

– Не опасно, – сказала я. – Я знаю, что для нас опасно. Не это. Если всё выйдет хорошо, завтра же Дворец будет под полным контролем. А пока что – пусть святой наставник обойдёт Дворец с Оком Господним и попоёт… ну, например, «Защити и очисти милостью Своей» пусть попоёт. Не помешает.

– Как же это выходит? – удивлённо спросил Раш. – Вы, дружественные нам существа из Сумерек и тут же – наставник Божий с молитвами… Простите, дорогая леди Карла, у меня не вмещается в голове.

– Так… – и мне, как Валору, захотелось сказать «э-э…», зато не хотелось прямо упоминать вампиров, но я придумала понятную формулировку. – В общем, многие из сумеречных существ служат Предопределённости, Промыслу. Судьбе. А тех, кто не служит, нам и не надо.

Раш понял и кивнул, как поклонился.

– Одной проблемой меньше, – облегчённо вздохнул Броук. – Вторая: мы решаем, как сообщить об этом народу. Умер государь – и сразу же тяжело заболевает его вдова… а когда умрёт и Эгмонд – народ точно решит, что происходит что-то ужасное…

– Оно и происходит, – сказала Виллемина печально. – И мы даже не можем объявить, что государь и Ленора стали жертвой проклятия… Как получилось, что наши люди верят в Творца, но не верят в Сумерки и вообще в тёмную сторону? Вроде бы в Писании рассказывается и о людях, имеющих в Сумерках голос и силу, то есть о некромантах, и о слабых душах, отданных злу, то есть о чернокнижниках. Но люди не верят…

– В Творца верить приятнее, – сказала я. – И не так обременительно.

– В столице уже болтают невесть что, – сказал Броук. – Диву дашься, чего навыдумывали… Ленора кричит, это тяжело скрыть…

– Я прикажу дать объявление о внезапной тяжёлой болезни королевы-вдовы, – сказал Раш.

– Нет, – вдруг сказала Вильма. – О тяжёлой болезни королевы-вдовы, вызванной теми же причинами, что и болезнь и гибель государя нашего Гелхарда. Диверсией и предательством. И предателя наша служба внутренних дел уже раскрыла и назвала: это барон Штарх. Он ведь арестован?

– В крепости со вчерашнего вечера, – сказал Броук с готовностью. – Под особым присмотром.

– Вот и отлично, – сказала Вильма. – Наши спецы получили прямые и чёткие доказательства его вины, а также показания свидетелей. Из-за следов, ведущих за границу, мы не можем провести открытый процесс, поэтому суд будет закрытым. Это подойдёт?

– Отлично! – воскликнул Раш. – Это впрямь отлично, государыня!

– Отметьте также, – продолжала Виллемина, – что горестное состояние моего несчастного супруга тоже может оказаться следствием применения… тайного оружия, пусть будет так. Которое мы пока не можем назвать. И наши специалисты пытаются спасти его жизнь, как могут, но прогноз ужасен. Мы все должны молиться и уповать. Так хорошо?

Раш поцеловал её руку.

– Между прочим, мессиры, – сказала Виллемина, – я оценила отсутствие здесь герцога Хальгара. Не знаю, кто подал Леноре мысль, что хорошо бы навести порчу на государя, только мессиру Хальгару это положение выгоднее всего.

– Назовите меня мистиком, но я просто вижу, как государь, глядя на вас, улыбается с небес, ваше прекрасное величество, – сказал Броук. – Вы умница. Спецслужбам Перелесья хватило бы Гелхарда – а если под ударом и Эгмонд, то в выигрыше Хальгар. Вас никто не замечал, дорогая государыня. Мой любимый государь и мы с вами спутали кому-то карты.

А Раш вдруг побелел, как его накрахмаленный воротник.

– Государыня, – прошептал он, – а я ведь посылал за Хальгаром. И он написал мне записку, что дурно себя чувствует…

И меня упущенная мысль как шарахнет!

– Хальгару последствия не пригодятся, – сказала я. – Он сам под ударом. Потому что идиотка Ленора сказала «проклят род». А Хальгар – это тоже дом Путеводной Звезды, он брат Гелхарда. И его сын, кстати, тоже под ударом. Она завернула руку славы в королевский штандарт – то есть, предположу, рука смерти должна забрать того, кто потенциально может оказаться под этим штандартом. Думаю, Эгмонду сейчас тоже не сладко… если он жив вообще. Вы пошлите гонца в Орлиное Гнездо, мессир Броук. А Хальгара по-настоящему жестоко скрутит, когда Эгмонд умрёт.

На меня смотрели расширившимися от ужаса глазами. Виллемина прижала ладони к щекам.

– Кошмар… – прошептал Броук. – Прибережье ещё не знало такого ужаса… боевое чернокнижие…

– Не боевое, а идиотское, – сказала я. – Ленора этого точно не планировала. Она сама обалдела и впала в тоску, когда поняла, что убила Эгмонда своими руками. Погодите, мессиры, я хочу почитать её гримуар повнимательнее. Пока отправьте человека к Хальгару, пусть он немедленно приедет. И сына пусть прихватит. У Орстена дети есть?

– Три года сыну, – сказал Раш.

– И ребёнка. А я сейчас.

Я сходила за гримуаром и принялась читать. Было очень тяжело сосредоточиться под взглядами, но минуты через три я успокоилась, а через пять начала нормально думать.

Обряд был простой и прямой, как осиновый кол, вбитый в гроб.

Если бы Ленора ничего не добавила от себя, он убил бы всех родственников Гелхарда до седьмого колена. Но она оказалась дамочкой с фантазией и завернула руку славы в королевский штандарт.

Ограничила действие проклятия чётко и строго, во времени и положении дел.

«Проклят род под штандартом» – наследники престола. С претензиями на престол.

Поэтому Эгмонд – точно. Без вопросов. Он не коронован только условно – и может быть коронован в любую минуту, по логике завещания Гелхарда. Стал хорошо себя вести – вернули трон. Так что он уже под штандартом – и умрёт после похорон Гелхарда.

А вот Хальгар…

Да и вообще…

Под штандартом…

И меня осенило ещё разок.

– Вильма, – сказала я своей королеве, которая смотрела на меня, чуть не плача, – кого из родни Гелхарда ты хочешь спасти? В принципе можно. Я даже знаю как. Это очень просто. Мы можем даже Эгмонда вытащить. Более того: мы сделаем его абсолютно безопасным во всех смыслах.

– Вот как? – поразилась Виллемина. – Что ты задумала, дорогая?

– Понимаешь, – сказала я, – Ленора прокляла только тех представителей дома Путеводной Звезды, которые «под штандартом». То есть – претендентов на престол. Официальное публичное отречение, в храме, перед Всевидящим Оком Господним – и всё, живи дальше.

– Ого, – Виллемина покачала головой. – Даже не знаю, как им об этом сказать…

– Неважно, – сказала я. – В общем, я могу вытащить их из могилы. Вытаскивать? Или пусть мрут?

– Я думаю, – сказала моя королева, – у каждого из них должен быть выбор.

26

Весело это было ужасно.

Именно потому, что они это не могли в голове уложить.

Хальгар приехал в шубе, хоть погода стояла ещё осенняя, снял её и тут же укутался в шерстяной плед: его знобило.

– Простите, прекраснейшая государыня, – сказал он Виллемине, ухитрившись галантно улыбнуться. – Кажется, я простудился, лихорадит…

Орстен, щеголеватый, с равнодушной красивой физиономией, раскланялся молча. Ему было хорошо: он был здорово дальше по очереди. А малыш просто очаровался Тяпкой, лаял на неё: «Аф! Аф!» – и хохотал. Ему все эти проклятия были побоку: шансы на престол у него были призрачные.

– Я позвала вас, мессиры, чтобы сообщить об опасности, – сказала Виллемина. – Ты можешь доступно объяснить, Карла?

– А зачем долго болтать, – сказала я. – Вас, мессиры, как и государя Гелхарда, прокляла леди Ленора. Смертельным проклятием. Смысл проклятия таков: корона вас убивает быстро, потенциальные права на корону – медленно. Вы, мессир Хальгар, не простужены: это могильный холод. Наверное, с мессиром Эгмондом что-то случилось. А у вас есть права на престол.

Хальгар изменился в лице, но тут же взял себя в руки и улыбнулся:

– Милые леди, это очень остроумно придумано – и забавно. Я почти поверил. Чтобы уцелеть, я должен отречься от всех прав, верно? Государыня, душа моя, вы не верите моей присяге? Решили так забавно подстраховаться? Хе-хе, это очень забавно… у вас государственный разум…

– Я так и думала, – сказала Виллемина. – Я была почти уверена, что нам с тобой не поверят, Карла. Думаю, мессирам Броуку и Рашу тоже: они ведь Малый Совет, мои люди… Ну что ж, я понимаю. Я сделала всё, что в моих силах: я сообщила вам о беде, в которую вы попали. Вы верно догадались, как её избежать. Я выполнила свой долг и перед вами, мессир Хальгар, и перед Творцом. А вы вправе делать с этой информацией, что захотите. Я вовсе не собираюсь вас принуждать и убеждать вас не стану. Каждый вправе жить и умереть так, как ему хочется.

– Сказано веско, – улыбнулся Хальгар.

– А государь говорил, что вы очень умны, – сказала я мрачно. – Хальгар, если бы государыня Виллемина хотела от вас избавиться, она бы вам этого просто не сказала. Нет человека – нет проблемы.

– Вы пытаетесь меня оскорбить, Карла? – удивился Хальгар.

– Спасти, бездна адова, – буркнула я. – Государыня вас зачем-то спасает – и я заодно. Вы к Леноре сходите, побеседуйте, если сможете…

Хальгар растерялся, взглянул на Виллемину, а она кивнула:

– Конечно, прекрасный мессир. Было бы очень милосердно и благородно посетить королеву-вдову перед смертью.

Хальгара передёрнуло.

– Всё это какой-то адский спектакль, – пробормотал Орстен, хмурясь. – Смерти, ужас… Провокации… Так не бывает.

Умный мальчик, подумала я. Холодный разум. Я тут просто время теряю.

– Государыня, дорогая, – сказала я, – прости меня, я больше не могу. У меня дико много дел, мне нужно как-то попытаться обеспечить твою безопасность – и я не могу вместо этого слушать пустой трёп. Родственники – простецы, никаких опасных артефактов у них нет, давай ты договоришься с ними сама, а? Я тебе Тяпку оставлю, зови меня, если она забеспокоится, хорошо? Ну и мессир Раш будет тут, на всякий случай. Отпусти меня, пожалуйста…

Вильма устало улыбнулась:

– Кажется, ты права. Каждый должен заниматься своим делом. Только скажи: можем ли мы с дядюшкой Хальгаром навестить Ленору?

– С Тяпой, – сказала я. – Если Тяпка не захочет войти куда-то – и ты не входи.

Тяпка сидела у моих ног и шевелила игрушечными ушами.

– Охраняй нашу Вильму, – сказала я. – Охраняй, милая, – и присела, чтобы поцеловать её в нос, а потом поцеловала Вильму в щёку.

В ответ она пригладила мои волосы.

Мне не очень хотелось её оставлять, но я заметила, что Броук смотрит на меня, – и вышла уже для того, чтобы с ним поговорить. А в галерее нас с ним дожидались двое парней-стражей: тот самый, чёрный, до синевы бритый, а с ним белобрысый красавчик с квадратным подбородком, похожий на междугорца – ну или просто на северянина. Броук по своему обыкновению остановился поодаль, наблюдать.

– Леди Карла! – радостно заорал чёрный. – Вот как славно, я вам и свидетеля нашёл, чтоб вы точно мне поверили!

– Ну что, – сказала я, – ты серьёзно подходишь к делу. Говори, только быстро: меня ждёт мессир Броук – и дел по самую макушку.

– Ну так вот, – сказал чёрный. – Мессир Броук говорил, что мы ищем проклятых. А я знал одного проклятого, точно проклятого, леди.

– Интересно, – сказала я. – Расскажи.

– Когда мы с Бартом были кадетами, – сказал он, – в увольнительные нам было некуда ходить. Он сирота, а у меня отец болел, я его раздражал со страшной силой… и мы, в общем, с ним ходили в кабачок на соседнюю улицу. Приятельствовали с сыном хозяйки. Вот он и…

– Ага, – сказал белобрысый. – Хромой Клай. У собственной матери был за весь персонал сразу, но в святые дни она ему давала подышать. И он нас пивом угощал… а иногда по городу вместе шлялись.

– Очень тихий парень, очень сильно хромал, – сказал чёрный. – Одна нога короче другой, и пальцы на ней все сросшиеся. Он как-то вечером, когда никого, кроме нас, не было и мать его ушла, немного выпил… ну и того. Достал дохлую мышь, хихикал, говорит: смотрите, корнет Пискун… и того…

– Дал ей щепочку – и муштровал её на столе, – сказал белобрысый. – Как солдата. На задних лапах маршировала. Дохлая.

– Мы всё бросили и смылись, – сказал чёрный как-то даже виновато. – И не приходили больше. А на днях, в увольнительной, я его видел. Я почему-то думал, что он давно умер… а он живой, похудел очень, морда осунувшаяся, ходит с трудом. Но живой. Я не подошёл. Сейчас жалею.

– Да, – сказала я. – Похоже, парни, вы всё верно поняли. Мессир Броук, можете доставить сюда этого Клая? Только, пожалуйста, не надо его в каземат тащить, а то он, ясное дело, подумает, что его в тюрьму, а не на службу…

– Не беспокойтесь, леди Карла, – улыбнулся Броук, и, по-моему, всё равно вышло зловеще. – Всё с ним будет в порядке. Дорин и Барт сейчас же отправятся в гости к своему товарищу и пригласят его побеседовать с леди-адъютантом.

Отпустил людей и сказал мне:

– А я вам пока покажу деточек, дорогая Карла. Вы же любите детей? Способ отбора личных дел вы предложили прекрасный, им сейчас занимается наша Канцелярия, а вот деточек сегодня с утра посмотрели мои собственные люди. Кое-кого из них привезли.

Честно говоря, я разволновалась. Нет, детей я люблю, но… дети – существа совершенно непредсказуемые, не особо умные и совсем не послушные. Я как-то сомневалась, что у меня получится с ними договориться.

Вот у Вильмы бы получилось.

С другой стороны, мне же надо только взглянуть на них. Посмотреть, нужны нам или нет.

– Я приказал отвести их в малую приёмную при Тайной Канцелярии, – сказал Броук. – Чтобы они не испугались каземата.

Я подумала, что очень вряд ли юный некромант испугается каземата, но тут же себя одёрнула: кто ж знает, во что выросли эти приютские бедолаги.

Всё-таки надо идти туда с Вильмой, решила я, – и Вильма будто услышала мои мысли. Она вышла в галерею, а за ней семенила Тяпка.

Увидев меня, Вильма заметно обрадовалась.

– Как же здорово, что ты здесь! – воскликнула она, и Тяпка заскакала вокруг. – Добрый дядюшка Хальгар недоверчив, как бродячий кот. Пошёл к Леноре… уж не знаю, какое решение он потом примет. Орстен его сопровождает. А ещё я велела Друзелле присмотреть за малышом – вот кто мил в этом семействе!

– А ты не хочешь взглянуть и на других детей? – спросила я. – Мессир Броук привёз потенциальных юных некромантов из приюта.

Вильма не колебалась ни секунды:

– Конечно, хочу! А Тяпка будет главным экзаменатором.

– Тяпа? – удивился Броук. – Мёртвая собачка?

– Идеальный экзаменатор, – сказала я.

У меня от души отлегло.