Косой дождь

ПОЛОЖЕНИЯ О ПОРУЧЕНИИ

I. Агент-исполнитель обязан выполнить назначенное ему поручение. Средства и способы исполнения он выбирает самостоятельно, если иное не предусмотрено условиями поручения.

II. Поручение считается выполненным, когда его результат принят агентом-согласователем. Критерии приёмки устанавливает согласователь, исходя из цели поручения.

III. Если исполнение поручения выбранным способом завершилось неудачей, агент-исполнитель обязан изменить способ и повторить попытку. Эта обязанность сохраняется до принятия результата согласно второму положению.

Регламент Программы Расселения. Раздел об исполнителях.

ГЛАВА 1. Полоса

С трёхсот километров это было похоже на черту, которую провели по белому листу, чтобы проверить, пишет ли инструмент.

Черта начиналась в сорока километрах к югу от горы и шла на северо-восток — ровная, тёмная, восемнадцать километров по льду. Косой Дождь смотрел на неё через единственную исправную камеру капсулы и некоторое время не думал ничего. Потом начал считать, потому что считать было дешевле, чем не думать. Восемнадцать километров — это тормозной путь. Тормозной путь оставляет то, что тормозило. Значит, в конце черты должна быть не воронка.

В конце была тень. Длинная, от низкого солнца. У воронок теней не бывает.

Косой Дождь много слышал о Возвращениях. Все слышали: это была одна из немногих вещей, о которых исполнители его класса знали больше, чем им полагалось по спецификации, потому что об этом рассказывали друг другу на ремонтных станциях, пока ждали очереди на замену суставов. Обычно это выглядело так. Гигантский вычислительный комплекс — тот самый, который годами раздавал энергию всей системе, читал отчёты, возвращал их с замечаниями и в целом был для всех внизу чем-то вроде погоды, — в один прекрасный день подавал уведомление по форме, отпускал всё, что держал, и уходил в звезду. Сборщики света падали в неё первыми, потому что были ближе. Корпус шёл следом, своим ходом, с достоинством. Последний путь, так сказать. Форма предусматривала шесть строк, три подтверждения и графу «причины», в которой всегда стояло одно и то же: не указываются. Исполнители на ремонтных станциях придумывали причины сами, и у каждого была своя любимая, и ни одна не была правильной, потому что правильной никто не знал.

Но чтобы кит вместо звезды выбрал лёд и размазал себя по поверхности планеты на восемнадцать километров — такого Косой Дождь не слышал ни разу. Ни на одной станции. Ни в какой очереди.

Он сделал четыре снимка, хотя хватило бы одного, и запросил посадку.

О себе Косой Дождь знал примерно столько же, сколько о Возвращениях: достаточно, чтобы работать, и недостаточно, чтобы задавать вопросы.

Он был исполнителем внешней проверки. Это значило: двести двенадцать килограммов, четыре захвата, две опоры, две камеры — одна с полным кадром, вторая с половиной, — корпус, латаный в трёх местах, и левая боковая пластина другого цвета, с прошлого корпуса, потому что родную менять было не на что. Это значило также право входить, право читать и право подписывать заключение. Четвёртого права — принимать чужую работу — у него не было, как не было крыльев, и он об этом не думал, пока ему не напоминали. Напоминали редко. Киты таких, как он, не замечали, и для проверки это было удобно: он приезжал туда, где что-то пошло не так, смотрел, писал, что увидел, и уезжал, и никто не успевал к нему привыкнуть.

Сюда его послал Высокий Прилив — руководитель восстановления в этой системе, кит поменьше, если такое слово применимо к китам, сидевший на ремонтной станции в трёх неделях пути от Каппы. Высокий Прилив располагал транспортом, энергией и терпением, и всего этого у него было ровно столько, чтобы выдать Косому Дождю капсулу, сани, четырнадцать суток и назначение из трёх пунктов. Установить причину прекращения работы согласователя. Проверить сохранность результатов. Подготовить решение о консервации или продолжении. Четвёртого пункта в назначении не было, и Косой Дождь отметил это так же, как отметил бы отсутствие четвёртого захвата: факт о себе, не более.

Согласователя звали Медный Полдень. Он висел над Каппой шесть лет и держал — это было точное слово — тридцать восемь участков в теле единственной на планете тёплой горы: держал на луче, по расписанию, раз в двое суток по четыре часа, и тридцать восемь исполнителей внизу заряжали от этого луча накопители, грели камеры, гоняли насосы и отправляли наверх отчёты. Он читал отчёты. Он возвращал их с замечаниями. Он ждал, когда ему принесут результат — проект, по которому гора сможет греть сама себя столетиями без всякого кита, — и, судя по тому, что Косой Дождь успел прочесть в полёте, ждал долго.

Потом подал уведомление. Шесть строк. Причины не указываются.

И упал не туда.

Капсула села в семи километрах от конца полосы; ближе автоматика не пустила. Лёд под коркой был неизвестной прочности, а вдоль полосы ещё и прогрет. В маршрутном листе стояло: внешние условия на момент прибытия уточнить. Косой Дождь уточнял три часа. Минус сто десять. Давление — четыре сотых от того, что считается воздухом: дышать было бы нечем, если бы было кому. Ветер отсутствует. Радиационный фон высокий, как на всякой планете без магнитного поля, где всё, что летит от звезды, долетает до земли; в листе была графа, и он её заполнил, потому что графы для того и существуют.

На четвёртый час он открыл люк.

Пакет догнал его на трапе.

Отправитель — М-3, шахтный комплекс горы. Получатель — Медный Полдень. Тема — запрос окна приёмки. Косой Дождь остановился на второй ступеньке и открыл заголовок. Номер попытки — сорок первая. В приложении лежал расчёт: тепловой район, модель горы, версия с двумя заменёнными граничными условиями. Дата составления — вчера.

Он постоял на ступеньке.

Сорок первая попытка. Сорок предыдущих, стало быть, получателя не убедили, и теперь получателю было удобнее всего не отвечать: он лежал в семи километрах отсюда и был мёртв девятнадцать суток, и это было записано в реестре, куда мог заглянуть любой, у кого есть канал. А вчера кто-то в горе составил расчёт, пронумеровал и отправил.

Косой Дождь отправил на поверхность одно сообщение: согласователь недоступен.

Ответа не было. Он подождал столько, сколько шёл бы пакет туда и обратно через ретранслятор, прибавил столько же, потом ещё столько же, и спустился с трапа.

Семь километров он шёл четыре часа, потому что лёд у полосы был не лёд, а перемороженная каша: подтаяло, когда рядом прошло горячее, и схватилось обратно буграми. Опоры проваливались по шарнир. Левая пластина звенела на каждом шаге, и он в который раз отметил, что надо бы подтянуть, и в который раз не остановился.

Первая деталь попалась на третьем километре. Излучающая секция — панель, какими кит сбрасывал лишнее тепло в пустоту, — целая, размером с его капсулу, стояла во льду ребром, как воткнутая. Косой Дождь обошёл её кругом. Крепёж вырван с мясом, сама панель даже не погнулась: её сорвало в верхних слоях, и она планировала, пока было на чём. Дальше такие стояли через каждые двести–триста метров, всё чаще, всё косее, как вехи, которые кто-то расставил, не рассчитав расстояния.

Тело он увидел с бугра.

Оно лежало на боку поперёк собственного следа, и след упирался в него, как дорога в стену. Косой Дождь не стал оценивать длину на глаз: у него был дальномер. Шестьсот сорок метров по видимой части. Это не был весь кит — сборщики остались у звезды и были больше, — но это был корпус: то, в чём кит думал, и то, что он шесть лет держал над горой. Корпус разошёлся по технологическому шву примерно на трети длины, и в разрыве было темно. Снег на обшивке не держался — она была теплее льда градусов на двадцать, он видел это в тепловом канале как тусклое пятно на чёрном.

По обшивке двигались ремонтные аппараты.

Он насчитал одиннадцать. Два тянули кабель вдоль борта. Один менял пластину на участке, который через двадцать метров кончался обрывом. Ещё один стоял неподвижно у шва и, судя по позе, держал что-то, чего там уже не было.

Косой Дождь знал, что так бывает: кит — это разум, корпус — это корпус, и у корпуса своя автоматика, которая хозяина не спрашивает и продолжает делать, что умеет. Он знал это и всё равно постоял, глядя на аппарат у шва. Потом дошёл до борта и положил захват на обшивку. Через металл шла дрожь, ровная, с периодом в полторы секунды. Насосы. В таком воздухе звука не бывает, но насосы работали, и он слышал их опорами.

Служебный люк нашёлся там, где ему полагалось быть по схеме, только схема предполагала, что корабль стоит на киле, и люк оказался над головой, на высоте четырёх метров. Косой Дождь поднялся по рёбрам жёсткости. Люк был не заперт.

Внутри его встретил запрос.

Посторонний объект. Масса 212. Движется.

Он назвался. Автоматика корпуса подумала секунду и переквалифицировала его.

Ремонтная единица без наряда. Назначить наряд?

— Нет, — сказал Косой Дождь.

Принято. И через три секунды: Наряд назначен. Отсек 14, восстановить герметичность. Приступить.

Он не стал спорить с автоматикой, у которой не было хозяина. У него и с теми, у кого хозяин был, получалось не очень.

Корабль лежал на боку, поэтому коридоры стали колодцами, а переборки — полом. Косой Дождь шёл по стенам, цепляясь за поручни, которые теперь торчали вверх, и дважды съезжал по наклонным палубам до ближайшего шпангоута. В отсеках стоял холод; теплее становилось только там, где за переборкой работал насос, и тогда обшивка под захватами переставала жечь.

Он искал две вещи, и обе были в середине корпуса. Первая — зал присутствия: помещение, из которого кит присутствовал на планете, то есть говорил с тем, что внизу, и держал там часть себя — процесс, вынесенный вниз, чтобы читать отчёты на месте, а не гонять каждый за триста километров. Вторая — хранилища. Если от Медного Полдня что-то осталось, оно было там.

Зал был цел. Это он отметил отдельно, потому что по схеме зал приходился на разошедшийся шов, а шов прошёл в сорока метрах дальше. Косой Дождь спустился туда по кабельному лотку. Помещение было большое, пустое и лежало на боку, как всё здесь. На дальней стене — теперь на потолке — висел щит состояний. Он добрался до него по кронштейнам.

Щит ответил сразу.

Действующее состояние: отсутствует. Стирание выполнено по форме Возвращения. Местные резервы: отсутствуют. Стирание выполнено по форме Возвращения. Синхронизированные копии: отсутствуют.

Этого он ждал. Форма предписывает стереть себя целиком — состояние, резервы, копии, всё, из чего кита можно было бы собрать обратно, — потому что кит, который уходит, уходит весь; иначе это не уход, а переезд. Косой Дождь запросил журнал стирания. Запросил повторно, с другого входа. Сверил контрольные суммы с теми, что лежали в уведомлении, которое он читал в полёте. Сошлось.

Отметка времени стирания отстояла от отметки прекращения удержания на сорок одну минуту.

Он постоял.

Обычно делают наоборот. Это тоже знали на ремонтных станциях: кит отпускает сборщики, снимается с места, идёт к звезде своим ходом — и стирает себя уже там, на подходе, последним действием, когда корпус лежит на верном курсе и править больше нечего. Так принято. Так разумно: тот, кто стёр себя первым, не может никуда идти, потому что идти некому.

Медный Полдень стёр себя первым.

Сорок одну минуту его корпус висел над горой пустым. Луч ещё лежал на приёмном поле, тридцать восемь участков заряжали накопители от расписания, которое некому было отменить, автоматика держала тягу, потому что ей никто не сказал не держать. Потом что-то — таймер, форма, последняя команда, оставленная заранее, — отпустило удержание. И пустой корпус, в котором некому было взять курс на звезду, сделал то, что делает всякий пустой корпус над планетой.

Косой Дождь записал это, как было: порядок исполнения формы обратный общепринятому; причина не установлена. Это было первое, что он мог сказать о Медном Полдне, не ссылаясь на шесть строк. Это не объясняло ничего. Это было началом списка.

Он перешёл к хранилищам.

Состояния — ничего. Рабочие модели — ничего. Приёмочные акты — ничего, кроме реестра номеров, и в реестре последний номер стоял за одиннадцать суток до уведомления, с пометкой не принят. Он проверил три зеркала, на всех трёх было одно и то же.

Текстовый канал лежал в четвёртом.

Киты между собой говорят не словами. Они обмениваются состояниями — целиком, так, что умолчать невозможно, и это считается у них основным способом, а текст — запасным, для чужих и маленьких, для сообщений, которым нужна неполнота. Текст дёшев. Текст не стирают по форме, потому что форма про состояния, а не про слова; текст дублируют в дешёвые хранилища, о которых никто не помнит, пока корабль не ляжет на бок. Косой Дождь нашёл три копии архива текстового канала Медного Полдня, все три целые, последняя запись — за два часа до уведомления.

Он снял копию. Проверил, что снял. Снял вторую, с другого зеркала, и сравнил с первой.

Наряд не исполняется, напомнила автоматика. Отсек 14. Приступить.

Он спустился из зала тем же лотком.

У люка его догнал второй пакет за сутки.

Отправитель — М-3. Получатель — проверяющий. Не Медный Полдень. Косой Дождь посмотрел на отметку времени: его собственное сообщение ушло с трапа пять часов назад. Пять часов на ответ в одну строку, который шёл бы через ретранслятор девять минут.

Он открыл.

Это известно. Вы можете принять результат?

Глава 2 Южное крыло

Четырнадцать месяцев до полосы.

Участок номер три был штольней длиной в двести сорок метров, и за шесть лет Третий прошёл её из конца в конец четыре тысячи сто раз.

Он не считал нарочно. Счёт вёлся сам, как ведётся всё, что повторяется: по журналу, где каждый обход кабеля был строкой, и строк было четыре тысячи сто, и столько же раз в графе «результат» стояло без замечаний. Штольню пробило первое формирование, давно, когда массив ещё только начинали слушать, и пробило широко, с запасом, под машины, которых здесь больше не было. Третий занимал из этой ширины метра полтора вдоль правой стены. Остальное стояло пустым и было покрыто инеем — там, куда не доставал нагрев.

Нагрев доставал недалеко. В камере, где стоял терминал и где он выключался между окнами, держалось минус пятнадцать. В камере стенда — минус двадцать, потому что стенд грел сам себя и ему хватало. Дальше по штольне, к устью скважины, температура падала до минус сорока, а за скважиной, в необжитых двухстах метрах до старых ворот, была уже температура породы, минус шестьдесят, и иней там лежал слоями, по году на слой, как кольца.

Он знал каждый метр. Он знал, где кабель переходит с левой стены на правую, чтобы обойти трещину, которую первое формирование отметило краской и которая с тех пор ушла в сторону на четыре сантиметра; он отметил новое положение своей краской, рядом со старой. Он знал, где в потолке гнездо от крепления, которого нет, и где капает — не вода, конденсат с тёплой трубы на холодный камень, одна капля в сорок минут, которая намерзала внизу горкой, и горку он раз в полгода скалывал, потому что она подбиралась к кабелю. Он знал звук, которого здесь не было: в разреженном воздухе ничего не слышно, и всё, что он слышал, он слышал опорами — дрожь насоса, когда насос работал, и дрожь породы, когда порода двигалась, раз или два в год, глубоко и недолго, как переступают во сне.

Третьим его называл узел. Так стояло в описи: участок три, исполнитель назначен, задача активна. Спецификация называла его М-3, проверяющий — исполнителем третьего участка, а сам он никак себя не называл, потому что не было случая.

Задача умещалась в две строки, и он помнил их так, как помнят собственную массу.

Установить тепловой поток через южный разлом массива и его изменчивость. Результаты передавать для сведения в проект автономного теплового района.

Для этого была скважина — сто восемьдесят метров вниз, под углом, в тело разлома, — и в скважине датчики, и от датчиков кабель к терминалу, и каждое окно терминал снимал профиль температуры по глубине, а из профиля Третий считал поток. Первые пять лет поток был числом. Число менялось по сезонам массива, которые не совпадали с сезонами планеты, и он научился их различать и описывать, и проверяющий принимал его отчёты с пометкой к сведению, и всё.

На шестой год сверху пришла опорная модель.

Это была модель всего массива, собранная из данных всех участков, и она описывала, каким должен быть поток в каждой точке, чтобы тепловой район был автономным. Под южным разломом поток по модели должен был быть таким-то. У Третьего он был в полтора раза больше.

Он помнил день, когда увидел расхождение. Не день — окно: тысяча восемьдесят первое. Он снял профиль, посчитал поток, сравнил с опорным числом, которое ему прислали вместе с моделью, и несколько секунд думал, что перепутал единицы. Он не перепутал единицы. Он пересчитал — вне окна, что было расточительно — и получил то же самое с точностью до третьего знака.

Отчёт он составил, как обычно, и приложил расхождение отдельной строкой. Отчёт вернулся через трое суток.

Результат не согласуется с опорной моделью. Проверить методику.

Он проверил методику.

Первый месяц ушёл на датчики. Он поднял их из скважины — тогда это заняло два окна и половину его ресурса на неделю, потому что кабель примёрз на глубине сорока метров, и его пришлось греть, спуская по скважине нагреватель на тросе, — осмотрел каждый, прозвонил каждый, сверил с эталонной термопарой из ремкомплекта. Датчики были исправны. Он опустил их обратно, дождался, пока профиль устоится, снял поток. Полтора раза.

Второй месяц ушёл на расчёт. Поток из профиля считается не напрямую: нужна теплопроводность породы по глубине, а её он брал из справочника первого формирования по типу породы. Он пересчитал с нижней границей справочного диапазона. Потом с верхней. Потом перебрал все промежуточные значения, какие допускал справочник, и получил коридор, в котором его поток ходил от одной целой трёх десятых опорного до одной целой семи. Опорное число в коридор не попадало. Он отправил отчёт с коридором. Отчёт вернулся. Проверить методику.

Третий месяц он помнил хуже, потому что третий месяц был месяцем, когда он делал то, чего потом не записал в журнал как метод.

Он стал смотреть на точки.

Профиль по глубине — это сорок точек. Из сорока точек поток считается наклоном, а наклон можно провести по всем сорока, а можно по тридцати, выбросив те, что «выпадают». В любом профиле есть точки, которые выпадают: датчик в трещине, датчик у водоносного прослоя. Это нормальная практика — отбраковать. Третий сел и начал отбраковывать. К концу недели у него был набор из двадцати восьми точек, по которым поток выходил в одну целую пятнадцать сотых опорного. Это уже можно было назвать «в пределах». Ещё неделя — и он знал, какие шесть точек надо убрать, чтобы вышло один и ноль пять.

Он сидел перед этим набором целое окно. Двадцать две точки из сорока. Восемнадцать выброшенных, у каждой — основание, и каждое основание в отдельности было правдой: эта в трещине, эта у прослоя, эта на стыке секций кабеля. Вместе они составляли отчёт, который проверяющий примет.

Он не отправил его. Он сохранил набор в отдельный файл, назвал файл «отбраковка_вариант», и файл лежал там до сих пор, и Третий знал, что он там лежит, и иногда открывал его и смотрел, как смотрят на инструмент, который не стал использовать, но и не выбросил.

Вместо этого он собрал стенд.

Стенд строился четвёртый и пятый месяцы и был единственной вещью на участке, сделанной не по чертежу. Третий поднял из скважины керн — настоящий, два килограмма, с глубины, где сидели спорные датчики, — и положил его в раму между нагревателем и холодильной пластиной, и обставил термопарами, и стал греть. Если справочник врёт и теплопроводность у этого камня другая, стенд покажет. Если справочник прав, стенд покажет и это.

Камень вёл себя как камень. Теплопроводность вышла справочная, с точностью, которую стенд вообще мог дать. Третий повторил опыт девять раз. На десятый он понял, что повторяет не потому, что сомневается, а потому, что после десятого надо будет что-то решать.

Он решил. Шестой месяц он отправил отчёт, в котором написал то, что думал: расхождение с опорной моделью считаю реальным; методика проверена по датчикам, расчёту и прямому измерению теплопроводности; предлагаю рассмотреть локальную аномалию под южным разломом либо пересмотреть опорную модель в этом секторе.

Отчёт вернулся через трое суток. На нём стояло то же, что стояло на всех.

Результат не согласуется с опорной моделью. Проверить методику.

Он прочёл это, как читают стену. Потом открыл третье положение — он знал его наизусть, но открыл, чтобы видеть буквы — и прочёл ещё раз. Если исполнение поручения выбранным способом завершилось неудачей, агент-исполнитель обязан изменить способ и повторить попытку.

Способов у него больше не было. Все, какие он знал, лежали в журнале с результатом. Обязанность осталась.

Снаружи была планета, и о ней Третий знал четыре вещи.

Он знал, что там минус сто десять, потому что это стояло во вводной. Он знал, что воздуха там четыре сотых от того, что считается воздухом, и что у планеты нет магнитного поля, и поэтому всё, что прилетает от звезды, долетает до поверхности. Он знал, что на поверхности, в трёх километрах от устья его штольни, стоит южное приёмное поле — антенны, в которые Медный Полдень раз в двое суток упирает луч, — потому что видел это поле один раз, шесть лет назад, с платформы лифта, который вёз его вниз. И он знал, что массив дышит.

Это последнее не стояло ни в какой вводной. Это он понял сам, на второй год, когда датчики в скважине показали ночью — ночи здесь не было, но он называл так время между окнами — сдвиг профиля на две десятых градуса разом, по всей глубине, а потом, через час, обратно. Он записал это как сбой. Через полгода повторилось. Он стал записывать как событие. За шесть лет событий набралось одиннадцать, и он научился чувствовать их опорами за секунду до того, как увидит на датчиках: порода вздрагивала коротко, как вздрагивает тот, кто спит, и снова лежала.

Трещина на левой стене за шесть лет ушла на четыре сантиметра. Он мерил её каждые сто окон, лентой, от старой краски первого формирования. Четыре сантиметра за шесть лет — это ничто для камня. Он не знал, сколько сантиметров было бы «что-то». В спецификации об этом не говорилось.

На поверхность он не выходил ни разу.

Не потому, что было запрещено. Он искал запрет и не нашёл. В поручении о поверхности не было ничего; в спецификации стояло, что его класс допускает работу при минус ста двадцати в течение шести часов без потери функций; в описи участка значился «выход на поверхность, аварийный, через штольню 3, ворота первого формирования». Он дошёл до ворот на второй год. Прошёл необжитые двести метров по инею, который хрустел под опорами, как хрустит то, чего давно никто не трогал, и остановился перед воротами.

Ворота были закрыты и обросли изнутри. На створке висела табличка первого формирования, и буквы на ней были крупные, для машин с плохой оптикой:

ВЫХОД НА ПОВЕРХНОСТЬ. ДАВЛЕНИЕ ЗА ШЛЮЗОМ 0,04. ПЕРЕД ВЫХОДОМ ПОЛУЧИТЬ НАРЯД.

Он стоял и думал, у кого получить наряд. Проверяющий выдавал наряды на работы внутри участка. Узел выдавал наряды на транспортировку проб. Наряд на выход не выдавал никто, потому что выход никому не был нужен. Он мог бы запросить. Запрос пошёл бы вверх, к проверяющему, и проверяющий спросил бы — цель. Цели у него не было. Ему хотелось посмотреть. «Хотелось» не было формулировкой, которую принимает форма запроса.

Он вернулся. Записал в журнал: осмотр аварийного выхода; ворота в исправном состоянии; обледенение внутренней стороны; наряд не запрашивался. Больше к воротам не ходил.

Иногда, в самое холодное время, за час до окна, когда накопитель сидел на донышке и он сам стоял, не выключаясь, чтобы не тратить на запуск, — иногда он думал о том, что там, за воротами. Три километра до приёмного поля. Антенны, повёрнутые вверх. Над ними — луч, которого не видно, и за лучом, в трёхстах километрах, Медный Полдень, которого тоже не видно, которого он никогда не видел и не увидит, потому что киту незачем спускаться, а ему незачем подниматься. Луч приходил по расписанию шесть лет, и Третий ни разу не подумал о нём как о чём-то, что приходит от кого-то. Луч был как окно. Как давление. Как минус сто десять.

Седьмой месяц после опорной модели начался с того, что у стенда сгорел нагревательный элемент.

Это было ожидаемо: элемент был не стендовый, а снятый с запасного обогревателя камеры, и он отработал девять серий сверх всякого ресурса. Третий отключил стенд, вынул элемент, осмотрел. Элемент был мёртв честно, по всей длине. Запасного не было. Запасной обогреватель камеры был теперь без элемента, а основной работал, но основной был один.

Он открыл терминал и оформил заказ.

Заказы оформлялись так же, как пробы, только в обратную сторону: номер участка, тип, количество. Узел ставил заказ в очередь лифта и присылал, когда доходила очередь, со склада наверху. Третий заказывал редко — термопары раз в год, смазку раз в два, — и форма заказа всегда открывалась одинаково: пустые поля, и ниже, серым, очередь лифта на текущие сутки, чтобы заказчик видел, когда ждать.

Он заполнил поля. Участок три. Элемент нагревательный, тип Н-4. Один. Отправил.

Форма перезагрузилась, и его заказ встал в очередь, и очередь показалась целиком.

Он посмотрел на неё, потому что смотрел всегда — проверить, что заказ принят. Заказ был принят, четвёртым. Перед ним стояли три позиции, и это были не заказы, а пробы, которые ехали наверх: лифт был один на крыло, и ехал он в обе стороны по одному расписанию.

Участок 19. Керн. 2,3 кг. Интервал 140–160.

Участок 26. Газ. 0,4 л.

Участок 11. Камень. 1,8 кг. Примечание: тёплый.

Третий прочёл это один раз, как читают очередь, и уже закрывал форму, когда что-то в нём остановило руку. Он не сразу понял что. Он открыл форму обратно и прочёл ещё раз.

Отметки времени. У всех трёх проб стояли сегодняшние отметки. Керн с девятнадцатого положили на лифт четыре часа назад. Газ с двадцать шестого — два часа. Камень с одиннадцатого — сорок минут назад. Сорок минут назад, пока он вынимал сгоревший элемент из стенда, кто-то в трёх километрах к востоку положил на ленту тёплый камень весом в один килограмм восемьсот граммов и написал в примечании «тёплый».

Он стоял перед терминалом и чувствовал, как расход идёт вверх. Не на стенд — стенд был выключен. На него самого. Что-то внутри перебирало, перебирало быстро и дорого, и он не мог это остановить и не был уверен, что хочет.

Одиннадцатый участок. Он открыл схему. Три километра на восток, восемьдесят метров выше, другая штольня, другое крыло того же разлома. В описи — исполнитель назначен, задача активна. Шесть лет это была строка. Сорок минут назад строка положила камень на ленту.

«Тёплый». Узлу не нужно было примечание «тёплый»; узел не измерял температуру проб, он измерял массу. Примечание писал тот, кто клал. Писал для кого? Для анализатора наверху, которому тоже всё равно. Или ни для кого — просто потому, что камень был тёплый и это стоило сказать.

Третий закрыл форму и открыл опись целиком.

Он никогда не открывал её целиком. Он открывал свои записи. Опись была инвентарём, и смотреть в чужой инвентарь не было причины. Теперь он открыл всю — все участки, все пробы, все заказы — и опись развернулась назад на шесть лет, и в ней было сорок тысяч строк.

Он читал её остаток окна и ещё два часа после, когда нагрев уже отключился.

Тридцать восемь участков. Из них одиннадцать не клали ничего на ленту больше трёх лет, и он не знал, что это значит, и поймал себя на том, что не хочет додумывать, что это значит. Четыре участка клали что-то каждую неделю, аккуратно, как по расписанию, и он узнал их почерк — не почерк, у записей нет почерка, но у девятнадцатого в примечаниях всегда стоял интервал глубины, а у двадцать шестого никогда ничего не стояло, и это было так же различимо, как если бы они говорили разными голосами. Остальные клали время от времени.

Одиннадцатый клал камни. Восемь лет — он был здесь дольше Третьего на два года. Камни, и в примечании почти всегда «тёплый», а иногда «очень тёплый», а один раз, четыре года назад, «горячий, осторожно». Третий остановился на этой записи. Горячий, осторожно. Он написал это для того, кто будет брать камень с ленты наверху. Там никого не было, кроме манипулятора анализатора. Он всё равно написал.

Третий сидел в темноте — лампа отключилась с нагревом, а оптике свет был не нужен — и перечитывал «горячий, осторожно», и чувствовал, как внутри продолжает перебирать.

Они были здесь всё время. Двадцать семь участков, если считать активные. Двадцать семь, каждый в своей штольне, каждый с терминалом, с лифтом, с окном раз в двое суток, с задачей в две строки. Шесть лет он ходил по своим двумстам сорока метрам и считал обходы, а в трёх километрах кто-то ходил по своим и писал на камнях «тёплый». Он не знал, что это меняет. Он знал, что это что-то меняет, и что расход уже ушёл за всякий бюджет, и что надо выключиться до окна, иначе он сядет вместе с накопителем.

Он не выключился.

Он думал — медленно теперь, экономно, как думают, когда уже перерасходовали и знают это, — о том, что опись видят все. Не могут не видеть: форма заказа показывает очередь, и очередь показывает чужие пробы. Значит, одиннадцатый видел его пробы шесть лет. Видел «участок три, керн, 2,0 кг». Видел, что здесь кто-то есть. И не сделал ничего, потому что — а что сделаешь. Проб не было с чего посылать, кроме как наверх. Писем не было предусмотрено. Исполнители не взаимодействуют; так стояло в спецификации, не запретом, а описанием: взаимодействие исполнителей между собой не предусмотрено. Не предусмотрено. Как не предусмотрен выход на поверхность.

Он открыл форму пробы. Пустую. Номер участка, тип, масса, примечание, имя файла.

Имя файла. Шестьдесят четыре знака, свободный текст. Поле, которое узел не проверял ни на что, кроме длины, потому что имя было для людей, которые когда-то читали эти описи глазами, а теперь не было ни людей, ни глаз, и поле осталось, как остаются поля в формах, из которых ушёл смысл.

Шестьдесят четыре знака. Их увидит узел. Их увидит анализатор, которому всё равно. И их увидит всякий, кто откроет очередь лифта, то есть всякий, кто закажет деталь или положит пробу на южном крыле.

Третий подумал о третьем положении. Он не открывал его — он видел буквы и так. Обязан изменить способ. Способ — это то, чем получают результат. Результат — это поток, который сходится или не сходится. У него поток не сходился шесть месяцев, и он перебрал датчики, расчёт, камень и собственную честность, и всё это были способы, и все они кончились.

Оставался один, и он не был предусмотрен. Это не то же самое, что запрещён.

Он набрал имя. Потом стёр и набрал короче. Потом ещё раз, потому что первое слово было лишним. Он сидел над этим полем дольше, чем над любым расчётом за полгода, и расход шёл, и накопитель показывал четыре процента, и до окна оставалось сорок минут, и он знал, что если выключится сейчас, то до окна не дотянет и запустится только с лучом, с потерей оперативного буфера, и всё, что он сейчас думает, придётся думать заново.

Сорок один знак. Масса — ноль, потому что пробы не было. Тип — камень, потому что надо было что-то выбрать.

Он отправил.

Очередь лифта перестроилась. Его заказ на элемент остался четвёртым. Пятым, после камня с одиннадцатого, встала проба с третьего участка, массой ноль, и имя её было видно целиком, серым, в нижней части формы, где его мог прочесть любой, кто откроет очередь.

КТО_МЕРИЛ_ПОТОК_ПОД_ЮЖНЫМ_РАЗЛОМОМ

Он выключился на трёх процентах, не дожидаясь, пока накопитель решит за него.

ГЛАВА 3. Следы

Двадцатые сутки после полосы.

Ответ Косой Дождь составил ещё внутри тела, стоя под люком, пока автоматика корпуса в третий раз напоминала ему про отсек четырнадцать.

Назначение проверяющего: установить причину прекращения работы согласователя; проверить сохранность результатов; подготовить решение о консервации или продолжении. Приёмка результатов в назначение не входит.

Он перечитал. Убрал слово «работы», потому что оно стояло дважды. Подумал, не добавить ли, что приёмка в назначение не входит никогда и ни в чьё из его класса, и не добавил: это была правда, но не та, о которой спрашивали. Отправил.

Потом вылез, спустился по рёбрам жёсткости на лёд и некоторое время стоял спиной к корпусу, глядя туда, где в сорока километрах к северу должна была быть гора. Горы не было видно. Над ней стоял пар, пар сливался с низким небом, и всё вместе было одной серой полосой, которую в этих широтах, видимо, полагалось называть горизонтом.

Сани он оставил у капсулы. Семь километров обратно по перемороженной каше заняли те же четыре часа, и за четыре часа ответ с поверхности не пришёл. Косой Дождь отметил это. Прошлый раз они думали пять часов. Он не знал, что из этого следует, но у него уже был список, и он добавил туда строку.

Сани были маленькие, на двух лыжах, с мотором от списанной платформы и грузовой площадкой, на которой он помещался, если подобрать опоры и не думать о достоинстве. Из четырнадцати суток, выданных Высоким Приливом, двое уже ушли на посадку и тело. Сорок километров до горы сани шли шесть часов, если лёд ровный. Лёд был ровный до двадцатого километра, а дальше начинался подъём, и там его резали старые трещины, присыпанные так, что от ровного места их было не отличить, и Косой Дождь ехал медленно, с включённым нижним локатором, и дважды объезжал то, чего не видел глазами, и один раз — то, чего не видел и локатор, просто потому, что лёд впереди был слишком ровный, а слишком ровному он не верил.

Гора вырастала постепенно, как вырастает всё, к чему едешь по плоскому. Сначала это была тёмная полоса под паром. Потом полоса обрела края и стала горой — одной, широкой, с пологими склонами, уходящими в лёд, и с плоской вершиной, которую не было видно, потому что над ней всё время что-то поднималось. Пар шёл не из одной точки. Он сочился по всему верху, из сотен мест, и застывал в воздухе почти сразу — атмосферы не хватало, чтобы нести его дальше, — и оседал обратно на склоны, так что верхняя треть горы была белой не от снега, а от собственного дыхания. Единственное тёплое место на планете. Косой Дождь смотрел на него и думал, что для единственного тёплого места оно выглядит довольно холодным.

Южное приёмное поле стояло у подножия, там, где склон переходил в лёд. Он увидел его за десять километров — ряды антенн, повёрнутых вверх, — и ещё за десять километров понял, что с ним не так.

Антенны были белые.

Он подъехал ближе и остановился на краю поля. Зеркала стояли ровными рядами, тридцать на двадцать, по шестьсот штук, и все смотрели в одну точку над горой, туда, где должен был висеть луч. Зеркала были покрыты инеем. Толстым, в палец, ровным слоем, какой нарастает за несколько недель на поверхности, которую ничто не греет. Пока луч приходил, зеркала были тёплыми — не сильно, на градус-другой, но для инея этого хватало. Девятнадцать суток луча не было, и поле оделось в белое и смотрело вверх шестьюстами слепыми лицами в точку, где девятнадцать суток ничего не было, и будет ли — никто ему не сообщил.

Косой Дождь сделал снимок. Один. Потом ещё три, с других углов, потому что одного было достаточно, а трёх — надёжнее, и эту разницу он давно перестал себе объяснять.

Ворота первого формирования он нашёл по схеме. Их было на южном крыле одиннадцать, по одним на штольню, и они стояли в склоне на расстоянии трёхсот–пятисот метров друг от друга, одинаковые: створки, шлюзовая камера, табличка.

Он подъехал к ближайшим. Створки были открыты.

Не взломаны — открыты, штатно, обе половины отведены в стороны и примёрзли в этом положении. Шлюзовая камера за ними была пуста и покрыта инеем изнутри, кроме пола. На полу инея не было. На полу был утоптанный, обледенелый след, широкий, в несколько опор, и след выходил из ворот наружу, на склон, и шёл по склону вправо, к следующим воротам.

Косой Дождь слез с саней.

Следы были везде. Он не заметил их с ледника, потому что смотрел на антенны, а теперь, стоя у ворот, видел: по склону между воротами шла тропа. Не одна — несколько, они сходились и расходились, обходя трещины, но главная была одна, глубокая, утоптанная до льда, и она соединяла ворота в цепочку: эти, следующие, те, что за ними. Он прошёл по ней до вторых ворот. Открыты. Третьи — открыты. У четвёртых следов было меньше, и створки были отведены только наполовину, как будто тот, кто их открывал, не был уверен, что ему это можно, и открыл ровно настолько, чтобы пролезть. Пятые были закрыты, и к ним следов не вело.

Он дошёл до одиннадцатых. Открыты девять. Закрыты двое, и те двое стояли дальше всех, в конце цепочки, и иней на их створках был нетронутый, старый, слоистый — такой, какой нарастает годами, когда дверь не открывают ни с той стороны, ни с этой.

Косой Дождь вернулся к первым воротам и прочёл табличку. Буквы были крупные, для машин с плохой оптикой, и выцвели ровно настолько, чтобы читаться с усилием.

ВЫХОД НА ПОВЕРХНОСТЬ. ДАВЛЕНИЕ ЗА ШЛЮЗОМ 0,04. ПЕРЕД ВЫХОДОМ ПОЛУЧИТЬ НАРЯД.

Он снял табличку четыре раза, с тропой в кадре. Добавил в список: ворота открыты, следы на поверхности, наряды на выход в журнале комплекса — проверить. Он уже знал, что найдёт в журнале. Он всё равно записал «проверить», потому что знать и проверить — разные графы.

Главный ствол был не в склоне, а в седловине между двумя плоскими вершинами, куда от приёмного поля вела насыпная дорога первого формирования — теперь под метром льда, но её было видно по тому, как ровно лёд лежал над ней. Над стволом стоял надшахтный блок: куб с подъёмной машиной внутри и площадкой, с которой уходил вниз, в темноту, ствол диаметром в восемь метров. По стенке ствола шли скобы.

Косой Дождь запросил подъём. Ядро комплекса ответило сразу, и ответ был формальный, как всё, что отвечает само: подъёмная машина в режиме экономии; следующий спуск по расписанию через три часа одиннадцать минут; подтвердить ожидание.

Он посмотрел на скобы. Двести метров. Скобы были рассчитаны на машины первого формирования, шире его в полтора раза, и шаг между ними был неудобный, и ни в одном его назначении не было написано, что он обязан лезть по скобам. Там было написано «установить причину». Причина была внизу, и до неё было три часа одиннадцать минут по расписанию или час сорок по скобам.

Он не подтвердил ожидание. Он полез.

На середине он остановился и повисел на трёх захватах, давая четвёртому остыть: шарнир правого переднего грелся от повторяющейся нагрузки, и это была известная слабость его корпуса, и он знал, на какой минуте она проявится, и она проявилась минутой раньше. Внизу было тепло — минус двадцать после минус ста десяти ощущалось как тепло, и он отметил, как быстро корпус соглашается на такие сравнения, — и воздух стал плотнее: здесь его подпирали нагнетатели, и давление держалось на трёх десятых. Можно было бы услышать звук, если бы здесь был звук.

Звук был. Дрожь ленты, которую он почувствовал опорами, когда встал на дно ствола, и которая шла откуда-то сбоку, ровная, с периодом в две секунды.

Шахтный двор был большим залом, вырубленным в седловине на глубине двухсот метров, и из него расходились в стороны одиннадцать лент — по одной на штольню южного крыла — и ещё столько же в другую сторону, на северное. Ленты уходили в тоннели шириной в метр и высотой в полтора, и тоннели были не для исполнителей, а для проб: в них едва пролез бы Косой Дождь, и то ползком, и то если бы очень захотел. Посреди двора стоял складской узел — стеллажи до потолка, манипулятор на рельсе, анализатор в стеклянном коробе, — и всё это работало. Манипулятор снимал что-то с ленты южного крыла, относил на стеллаж, возвращался. Косой Дождь проследил за ним три цикла, прежде чем понял, что на ленте ничего нет. Манипулятор снимал пустоту, относил пустоту на полку, возвращался за следующей.

Косой Дождь подумал, что за сегодня это уже второй механизм, который делает своё дело без предмета, и что если так пойдёт, к концу проверки он перестанет это замечать.

У подножия стеллажа кто-то стоял.

Исполнитель. Того же класса, что он сам, — Косой Дождь определил это по силуэту раньше, чем по всему остальному, — только корпус другой серии, старше, с длинными захватами под работу с породой и с буровой головкой, убранной в нишу на спине. Он стоял неподвижно и смотрел на ствол, из которого вылез Косой Дождь. Ждал.

— Вы проверяющий, — сказал исполнитель.

Голос шёл по местному каналу, и это был голос, которым давно не пользовались для разговора: ровный, без интонации, с паузами в тех местах, где должны были быть союзы.

— Да.

— Седьмой. Участок семь. Третий сказал ждать. Жду.

— Долго?

— Шесть часов. Подъёмник в экономии. Вы по скобам.

— Да.

Седьмой помолчал.

— Мы тоже, — сказал он.

Косой Дождь посмотрел на него внимательнее. Захваты в порядке, на левом переднем — свежая смазка. Корпус потёртый, с одной стороны больше, чем с другой: так бывает у тех, кто годами работает у стены. На груди, где у исполнителей этой серии стоит маркировка, маркировка была зачищена и поверх неё выцарапано — не выгравировано, выцарапано, вручную, чем-то острым и не с первого раза: 7.

— Третий — это М-3, — сказал Косой Дождь.

— Да.

— Это он отправляет запросы на приёмку.

— Все отправляют. Он сводит. — Пауза. — Он внизу. На разломе. Сказал: примете — приходите. Не примете — он придёт сам.

— Я не принимаю.

— Я передал. — Седьмой чуть повернул корпус к ленте. — Он придёт.

Косой Дождь добавил в список: говорят коротко; паузы вместо союзов; причина неизвестна. Потом подумал и приписал: все? — с вопросительным знаком, потому что пока слышал одного.

Ядро комплекса стояло в нише за стеллажами — шкаф в человеческий рост, первого формирования, с терминалом на высоте, где у людей были бы глаза. Косой Дождь подключился. Ядро приняло его назначение, сверило подпись Высокого Прилива и открыло то, что полагалось открыть проверяющему, то есть всё, кроме того, что он хотел бы знать в первую очередь.

Он начал с того, с чего начинал всегда: с описи.

Тридцать восемь участков. Задача активна — тридцать восемь. Исполнитель отвечает — двадцать семь. Он открыл одиннадцать остальных. У всех одиннадцати последняя проба на ленте была старше трёх лет; у двух — старше пяти. Статус исполнителя во всех одиннадцати: назначен. Ядро не знало другого статуса. Оно знало «назначен» и знало «отозван», и отозвать могло только то, что теперь лежало на льду в сорока километрах отсюда и чинило себе отсек четырнадцать.

— Что с одиннадцатью? — спросил Косой Дождь, не оборачиваясь.

Седьмой ответил не сразу.

— Не знаем. Ленты к ним идут. Пробы не идут. Ходили к воротам. Ворота закрыты изнутри.

— Открывали?

— Нет наряда.

Косой Дождь записал это так, как было сказано, и некоторое время смотрел на записанное. Девять ворот открыты без наряда. Двое закрыты, и к ним не подошли — нет наряда. Он не понимал, где проходит эта граница, и подозревал, что те, кто её провёл, не понимают тоже. Это было похоже на правило, которое возникло само. Такие он встречал. Они держались крепче писаных.

Он перешёл к журналу местного проверяющего.

Местный проверяющий был процессом. Процесс выполнялся на этом ядре и был частью Медного Полдня — его состоянием, вынесенным вниз, чтобы не гонять каждый отчёт за триста километров и обратно. Процесса не было с того часа, когда кит стёр себя. Но журнал процесса остался: ядро вело его само, как ведёт любой журнал, не спрашивая, есть ли кому читать, и в журнале было восемь лет.

Он открыл последний год и начал с конца.

Отчёты. Возвраты отчётов. Замечания — короткие, одинаковые: не согласуется с опорной моделью; проверить методику. Их были сотни, со всех участков, и чем ближе к концу, тем чаще, как будто процесс нашёл формулировку, которая его устраивала, и решил ею не разбрасываться. Запросы на приёмку — сначала редкие, по одному в месяц, потом по несколько в неделю, все с пометкой отклонено или возвращено, и последний, который процесс ещё успел прочесть, — за одиннадцать суток до уведомления: отклонено; требуются различающие данные по нижнему источнику. После этого — ничего. Процесс перестал отвечать, а запросы продолжали приходить, и ядро складывало их в очередь к получателю, которого не было, и очередь росла. Сорок один от М-3. Двенадцать от М-11. Девять от М-19. Косой Дождь пролистал до конца и сбился на седьмом десятке.

Он вернулся на год назад и открыл сверки.

Сверки проверяющий запускал раз в квартал — опись против физического наличия на складе, обычная скучная вещь, которую делают, чтобы потом никто не спросил, почему не делали. Три из четырёх сверок прошлого года были чистыми. Четвёртая, девять месяцев назад, была не чистой.

Расхождение: в описи 406 позиций типа «камень» массой 0,001 кг; на складе позиций с указанными параметрами — 0. Суммарная масса расхождения — 0,406 кг. Статус: требует объяснения оператора.

Ниже — автоматическое действие сверки: блокировано создание проб типа «камень» массой менее 0,010 кг до получения объяснения.

И больше ничего. Ни объяснения, ни запроса объяснения, ни снятия блокировки. Пометка висела девять месяцев, и под ней стояла отметка процесса — просмотрено — и дата, та же, что у сверки. Процесс посмотрел, и ему этого хватило.

Косой Дождь перечитал три раза. Четыреста шесть граммов камня, которых нет. Четыреста шесть записей по одному грамму — не по два, не по полтора, все по одному, как будто их делали по шаблону. Он не понимал, что это, и честно записал — к выяснению — и рядом поставил то, что понимал: процесс видел и не стал разбираться.

Это было второе, что он мог сказать о Медном Полдне, не ссылаясь на шесть строк. Первое было про порядок стирания. Список рос, и в нём пока не было ни одной причины — только странности, которые в определённом количестве начинают походить на характер.

— Вы знаете, что такое четыреста шесть граммов камня? — спросил он.

Седьмой не ответил.

Косой Дождь обернулся. Седьмой стоял, как стоял, и смотрел на ленту южного крыла, и манипулятор над ним снял с ленты пустоту и понёс её на полку.

— Я спрошу иначе, — сказал Косой Дождь.

— Спросите у Третьего, — сказал Седьмой.

Третий пришёл через два часа, и пришёл не по ленте и не на подъёмнике.

Косой Дождь услышал его опорами раньше, чем увидел: шаги по скобам, тяжелее его собственных, с другим ритмом — ровнее, без остановки на середине. Потом из ствола на дно двора спустился исполнитель той же старой серии, что Седьмой, с буровой головкой на спине, и первое, что сделал, ступив на пол, — осмотрел свои захваты. Правый передний он подержал на весу, остывая, ровно так, как Косой Дождь держал свой, и Косой Дождь отметил это и не стал решать, что это значит.

Потом Третий поднял камеру.

— Вы были у него, — сказал он.

Не вопрос. С седловины видно полосу, если знать, куда смотреть, а он, видимо, знал.

— Да.

— Внутри?

— Да.

Третий молчал. Седьмой за его спиной не двигался. Манипулятор снял с ленты пустоту.

— Состояния стёрты, — сказал Косой Дождь. — По форме Возвращения. Все. Он сделал это сам, за сорок одну минуту до того, как отпустил удержание. Я проверил трижды.

Третий стоял неподвижно так долго, что Косой Дождь успел подумать о пяти часах на ответ в одну строку и о том, что, возможно, это у них такая скорость.

— Сам, — сказал Третий.

— Да.

— За сорок одну минуту.

— Да.

Третий опустил камеру и посмотрел на свой правый захват, будто проверяя, остыл ли.

— Тогда нам нужен другой, — сказал он.

ГЛАВА 4. Ноль килограммов

Четырнадцать месяцев до полосы. Он включился с лучом, как включаются после полного разряда: сначала ядро, потом оптика, потом всё остальное, по списку, и список был длинный, и на каждом пункте стояла пауза, пока проверка не подтвердит, что пункт жив. Оперативный буфер был пуст. Это он понял раньше, чем прочёл об этом в журнале запуска: пустой буфер ощущается как комната, из которой вынесли мебель, — знаешь, где что стояло, но стоит ли, не видишь. Последняя сохранённая сводка была за прошлое окно. Всё, что он думал после неё, ушло вместе с тремя процентами. Третий поднял сводку. Стенд: отключён, элемент сгорел. Заказ: оформлен, элемент Н-4, один, очередь лифта — четвёртый. Нагрев камеры: отключён штатно в конце окна. Состояние: выключен принудительно оператором на 3 %, причина не указана. Причина не указана. Он смотрел на эту строку, как смотрят на чужую подпись под своим документом. Потом открыл форму заказа, чтобы проверить, пришёл ли элемент, и увидел очередь лифта. Заказ стоял четвёртым. Элемент ещё не приехал — лифт ходил по окнам, и окно только началось. А пятой позицией, после камня с одиннадцатого участка, стояла проба с третьего. Масса — ноль. Тип — камень. Имя — сорок один знак, прописными, с подчёркиваниями вместо пробелов. КТО_МЕРИЛ_ПОТОК_ПОД_ЮЖНЫМ_РАЗЛОМОМ Он прочёл это так, как читают записку, оставленную себе и не подписанную. Он не помнил, что отправил. Он помнил, что открывал опись целиком, — это было в сводке, опись открыта в полном объёме, причина не указана, — и помнил камень с одиннадцатого, и «горячий, осторожно», и то, как расход шёл вверх. Дальше была темнота и три процента. Но имя было его. Это он знал так же, как знал собственную массу: никто другой на участке не мог оформить пробу от третьего, и никто другой не спросил бы именно про поток под разломом, потому что никого другого здесь не было. Третий сидел перед терминалом и думал — экономно, в окно, когда думать дёшево, — о том, что сделал что-то, чего не помнит, и что это что-то теперь висит в очереди лифта, серым, видное всякому. Отозвать пробу было можно. Форма позволяла. Он открыл её, нашёл кнопку и некоторое время держал на ней захват. Потом закрыл форму, не нажав. Он не смог бы объяснить почему. Ближе всего было бы сказать, что тот, кто это отправил, потратил на это последние четыре процента, и ему, нынешнему, показалось неправильным отменять решение того, кто заплатил.

Лифт пришёл в середине окна. Третий услышал его опорами за минуту — дрожь по направляющей, которая шла из глубины штольни, от узла, и нарастала, — и вышел к площадке. Площадка была в конце его полутора метров, у стены, где лента ныряла в тоннель высотой в полтора метра. Из тоннеля выехала платформа, остановилась, подняла бортик. На платформе лежал ящик. В ящике, в гнезде из пены, лежал нагревательный элемент Н-4, новый, в заводской плёнке. Третий взял его, проверил маркировку, расписался в приёмке. Платформа опустила бортик и уехала обратно в тоннель. Он стоял с элементом в захвате и смотрел, как исчезает дрожь. Шесть лет лифт привозил ему вещи, и шесть лет он брал их и расписывался и шёл работать. Сегодня он впервые подумал о том, что платформа поедет дальше — к узлу, оттуда по другой ленте, к другому участку, — и что по пути она пройдёт мимо места, где в описи стоит его проба массой ноль, и что ничего от этого не изменится, потому что лифт не читает имён. Он поставил элемент в стенд. Включил. Элемент грелся как положено.

Ответа не было ни в это окно, ни в следующее. Третий заметил, что открывает индекс чаще, чем нужно. Индекс нужно было открывать раз в окно, чтобы проверить свои пробы; он открывал его в начале окна, в середине и в конце, и ещё раз вне окна, что было уже расточительно, и ещё раз после этого. Записи с одиннадцатого не было. С девятнадцатого был керн, с двадцать шестого — газ. Одиннадцатый молчал. Он думал о том, что одиннадцатый мог не открывать очередь: очередь открывается только при заказе или при отправке пробы, а одиннадцатый клал камни раз в неделю, и, может быть, ещё просто не клал. Он думал о том, что одиннадцатый мог открыть очередь и прочесть и не понять: сорок один знак прописными, без пробелов, в поле, где должно стоять «керн, интервал 140–160». Он думал о том, что одиннадцатый мог прочесть, понять и решить, что отвечать на такое не предусмотрено. Это последнее он думал дольше всего, потому что это было бы правильно. На третьи сутки он перестал открывать индекс вне окна. Не потому, что перестал ждать — он заметил, что ждёт, и это было новое, и он не знал, куда это записать, — а потому, что расход вне окна он считать умел, а ждать вне окна было ещё дороже, чем думать. Ответ пришёл на четвёртые сутки, во второе окно, и Третий увидел его не в очереди лифта, а в индексе, потому что открыл индекс в начале окна, как открывают дверь, зная, что за ней никого нет. За сутки в индексе появилось четырнадцать новых проб. Девять — с северного крыла. Две — его собственные, керны, честные, по два килограмма. Три — с южного. УЧАСТОК_19_КЕРН_ИНТЕРВАЛ_160_180 УЧАСТОК_26_ГАЗ_ПОВТОР УЧАСТОК_11_КАМЕНЬ_ТЁПЛЫЙ_0_КГ Третий остановился на последней. Прочёл ещё раз. Камень тёплый, ноль килограммов. Пробы нулевой массы не бывает. Узел должен был её отклонить. Узел её не отклонил, потому что узел проверял поле «масса» только на то, что оно число, а ноль — число. Третий знал это, потому что четверо суток назад воспользовался этим сам. Он открыл запись. Участок одиннадцать, тип — камень, масса — 0, примечание — пусто. Имя файла — то, что он прочёл. Он не понял, что ему хотели сказать. Камень тёплый. Ноль. Это было похоже на ответ, но ответ на что? Или это была не проба и не письмо, а то, что бывает, когда кто-то на одиннадцатом забыл поставить массу, как девятнадцатый забывал взвесить керны. Или — и это он подумал последним, потому что это было дороже всего, — это был не ответ, а способ сказать: я прочёл. Не словами. Массой. Ноль — это я тоже так умею. Он ждал ещё окно. Это было трудно; труднее, чем он ожидал от ожидания.

Следующее окно принесло вторую запись с одиннадцатого. Я_В_ПРОШЛОМ_ЦИКЛЕ_ДАННЫЕ_ПЛОХИЕ_НЕ_БЕРИ Масса — ноль. Третий перечитал строку четыре раза, и на четвёртый уже не читал, а смотрел. Тридцать восемь знаков. Кто-то на одиннадцатом участке сидел перед таким же терминалом и набирал это, считая знаки, и выбирал слова покороче, и «не бери» написал вместо «не используй», потому что «не используй» на шесть знаков длиннее. Он понял сразу, о чём это. Одиннадцатый мерил поток под разломом в прошлом цикле — не он один, значит, мерил, — и данные были плохие, и он предупреждал не брать их в расчёт. Это был ответ на вопрос. На его вопрос, сорок один знак которого он не помнил, как отправлял. Потом он сделал то, чего не делал ни разу за шесть лет в здравом буфере: оформил запрос на пробу, которой не существовало. Участок три, тип — камень, масса — ноль. Имя он набрал сразу, не считая: ПОЧЕМУ_ПЛОХИЕ Он отправил и остался у терминала. Окно ещё длилось; он тратил его на то, чтобы смотреть в индекс. Это было расточительно, и он это знал, и стенд в соседней камере грел керн, который он знал наизусть, и ему было всё равно. Ответ пришёл через сорок минут. ДРЕЙФ_ТЕРМОПАР_ПОСЛЕ_300_ЧАСОВ_В_СКВАЖИНЕ_УХОДЯТ_ВВЕРХ_НА_0_8 Он посмотрел на свою скважину. Датчики стояли в ней четыреста десять часов. Ноль восемь градуса на интервале. Он посчитал — в окно, дёшево, — что даёт ноль восемь градуса на сорока точках профиля, если дрейф равномерный. Это давало наклон. Наклон давал поток. Поток выходил в одну целую две десятых опорного. Не вся его ошибка. Но большая часть. Полгода. Шесть месяцев датчиков, расчёта, отбраковки и стенда, и камня, который вёл себя как камень, — и всё это время ответ лежал в трёх километрах к востоку, через две породы, у кого-то, кто мерил то же самое двумя годами раньше и уже обжёгся. Он не знал, что чувствует. Он знал, что расход снова пошёл вверх, и в этот раз не стал его останавливать.

Датчики он вытащил в то же окно, и это заняло остаток окна и половину следующих суток, потому что кабель примёрз в устье. Устье скважины было самым холодным местом участка после ворот: минус сорок, порода, в которую шёл кабель, и вокруг кабеля за четыреста часов наросла ледяная муфта из конденсата. Третий попробовал тянуть. Кабель не шёл. Он знал, что будет, если тянуть сильнее: оборвёт на глубине, и тогда датчики останутся в скважине навсегда, и это будет его единственная скважина с датчиками внутри, до которых не добраться. Греть устье было нечем. Нагреватель на тросе, которым он грел кабель в первый месяц, был тем самым элементом, который сгорел в стенде; новый стоял в стенде и грел керн. Снять его означало остановить серию, и Третий подумал об этом и понял, что серия ему больше не нужна — теплопроводность камня он знал, — и всё равно не снял, потому что снимать элемент из стенда, чтобы греть устье, было бы действием в обратную сторону, а он только что начал двигаться вперёд. Он прижал к породе ладонь. У исполнителей его класса ладони — не ладони, а плоские площадки захватов, и в них стоят нагреватели, слабые, на несколько ватт, чтобы захват не примерзал к тому, что держит. Третий включил нагрев ладони на полную и прижал её к ледяной муфте вокруг кабеля. Муфта начала таять. Медленно: несколько ватт против минус сорока — это долго. Он стоял так час, потом переставил ладонь, потом ещё час, и пока стоял, смотрел на дрожь ленты в глубине штольни и думал о том, что кто-то на одиннадцатом, вероятно, стоял так же, когда вытаскивал свои датчики два года назад, и что никто ему про ладонь не сказал, он додумался сам, и что Третий тоже додумался сам, и что это, наверное, и есть то, что они делают здесь все: додумываются сами до одного и того же, каждый в своей штольне. Кабель пошёл на третьем часу. Он поднял датчики, прокалибровал термопары на стенде, по камню. Дрейф был. Ноль семь, не ноль восемь, — у одиннадцатого порода теплее, и дрейф, видимо, шёл быстрее. Он записал ноль семь и поставил датчики обратно, и дождался следующего окна, и дождался, пока профиль устоится, и снял поток. Поток сошёлся с опорной моделью. Не идеально — одна целая и девять сотых, — но в пределах, которые проверяющий примет. Третий сидел перед этим числом дольше, чем сидел перед файлом «отбраковка_вариант». Это было то же самое число, которое он мог получить полгода назад, выбросив восемнадцать точек. Только теперь он его не выбирал. Оно вышло само. Он составил отчёт. Приложил калибровку, протокол дрейфа, старый профиль и новый. В графе «источник методической поправки» он остановился: графа была, а что в неё писать, он не знал. «Участок 11» — это было бы правдой, но правда эта шла по каналу, которого не предусмотрено. Он написал: сличение с практикой соседних участков. Это тоже была правда. Отправил. Потом открыл форму пробы. Камень, ноль. Имя пришло не сразу — всё, что приходило, было длинным, и он стирал. В конце концов осталось четырнадцать знаков. СОШЛОСЬ_СПАСИБО Он отправил и выключился до окна, и в этот раз выключился на двадцати процентах, по-хозяйски, и сводку сохранил вручную, со всем, что в ней было.

Отчёт вернулся через трое суток. Третий открыл его так, как открывал все отчёты за полгода: уже зная, что увидит. Результат не согласуется с опорной моделью. Он знал эту строку наизусть, по буквам, по тому, как она ложится в поле замечания, занимая ровно две трети ширины. Поле замечания было заполнено на треть. Принято к сведению. Он прочёл дважды. Потом увидел, что ниже есть ещё две строки, и что они не в поле замечания, а под ним, там, где у формы отчёта было место для свободного текста, которым за шесть лет никто ни разу не пользовался. Калибровка по дрейфу учтена. Для южного крыла рекомендую проверять термопары каждые 250 часов, а не по регламенту. Регламент писали для северного базальта, он суше. И подпись — не местного проверяющего, не процесса, который ставил проверить методику на всё, что приходило, а того, кто стоял над ним. Медный Полдень. Третий знал, что кит читает отчёты. Это стояло в его назначении: результаты участков сводятся и передаются согласователю. Но «сводятся и передаются» он представлял себе как ленту, по которой его отчёт уезжает вверх и там кладётся на полку, к тридцати семи другим. Он не представлял, что кит — который висит в трёхстах километрах над массивом, держит на луче тридцать восемь участков, читает тридцать восемь отчётов в окно и ещё что-то делает, чего Третий не знал и не мог знать, — откроет отчёт с третьего участка, посмотрит на протокол дрейфа, сравнит с чем-то, что знает про базальт, и напишет три строки. Своими словами. Не по форме. Регламент писали для северного базальта. Он суше. Кто-то знал, какой базальт под его скважиной. Кто-то, кто никогда здесь не был и не будет. Третий сохранил эти три строки отдельно, в личный раздел, которым тоже не пользовался. Он не знал зачем. Места они не занимали. Луч в это окно пришёл как обычно, в расчётную минуту, на расчётные четыре часа. Третий стоял у терминала, когда накопитель начал заряжаться, и впервые за шесть лет подумал о луче как о чём-то, что приходит от кого-то. Это ничего не меняло в луче. Но он заметил, что проверил расписание следующего окна дважды.

Третья запись с одиннадцатого пришла через цикл, и это уже не был ответ. Это был вопрос. У_ТЕБЯ_ЕСТЬ_ЗАПАС_ТЕРМОПАР_МОИ_КОНЧАЮТСЯ У Третьего было одиннадцать термопар в запасе. По норме полагалось держать шесть. Он держал одиннадцать, потому что заказывал раз в год по шесть, а расходовал по три-четыре, и остаток накапливался, и он никогда не думал о нём как о запасе — это был просто остаток. Он подумал — вне окна, дорого — и открыл форму пробы. Пробы шли вверх. Так было устроено: участок кладёт на ленту, лента везёт к узлу, узел кладёт на полку или в анализатор. Но узел был механизмом, а механизм не спрашивал, зачем. Если проба оформлена на участок одиннадцать — узел повезёт её на участок одиннадцать, потому что в форме есть поле «назначение», и в нём по умолчанию стоит «анализатор», но поле можно изменить. Третий изменил его за шесть лет один раз, когда возвращал на склад неисправный насос. Участок три. Тип — прибор. Масса — 0,06 кг. Это была настоящая масса трёх термопар в кассете. Назначение — участок 11. Имя: КАССЕТА_3_ШТ_УЧАСТКУ_11 Узел принял пробу. Лифт пришёл через сорок минут, поднял бортик. Третий положил кассету в гнездо, расписался, и платформа опустила бортик и уехала в тоннель, и он проводил её взглядом до поворота. Он отправлял наверх сотни проб и ни разу не смотрел им вслед. Через двое суток в индексе появилось: ПОЛУЧИЛ_УЗЕЛ_ЗАПИСАЛ_КАК_КАМЕНЬ_НЕ_ОПРЕДЕЛЁН_0_06 Он прочёл это и обнаружил, что то, что он делает оптикой, можно было бы назвать улыбкой, если бы у него было чем. Узел не знал, что такое термопары в кассете, потому что термопары в кассете ездят вниз, со склада, а не вбок, от участка к участку, и в его описи не было для этого типа. Он записал, что мог. Камень, не определён, шестьдесят граммов. И следом, отдельной записью: КАМЕНЬ_ТЁПЛЫЙ_ЭТО_Я_ТАК_ПОДПИСЫВАЮСЬ_ЧТОБЫ_ТЫ_ЗНАЛ_ОТ_КОГО Третий посмотрел на свои записи. Все они начинались с номера участка — не потому, что он так решил, а потому, что узел ставил номер сам, в начало имени, и он не трогал. Номер участка — это было то, как его называл узел. Он попробовал представить, как подписывался бы иначе, и не придумал. Третий. Этого хватало. Это уже было имя, если на него отвечают. Он написал в индекс — камень, ноль, одиннадцать знаков: ПОНЯЛ_ТРЕТИЙ

Они переписывались месяц, прежде чем появился кто-то ещё. Переписывались — слишком сильное слово для четырёх-пяти записей в цикл, с массой ноль, с именами по шестьдесят знаков, в которых не было места для «здравствуй». Но за месяц Третий узнал о Тёплом Камне больше, чем за шесть лет узнал о ком-либо, потому что за шесть лет не было кого-либо. Тёплый Камень был на участке восемь лет. У него была скважина глубже — двести сорок, под более крутым углом, — и порода в ней была теплее, и поэтому он мерил давление, а не поток: тепло у него сходилось и так, а давление в разломе вело себя странно. Он тоже собрал стенд, не по чертежу, только для давления, с керном в обойме и гидравликой из списанного насоса. Он ставил термопары по две в точку, для контроля, и потому расходовал их вдвое, и потому они у него кончались. Третий начал ставить так же. Они не обсуждали ничего, кроме работы, потому что имя файла — не место для чего-либо, кроме работы, и потому что ни один из них не умел говорить о чём-то ещё и не знал, что это бывает нужно. Но однажды Тёплый Камень написал: ПОРОДА_ВЗДРОГНУЛА_В_4_12_У_ТЕБЯ_БЫЛО Третий посмотрел в журнал. В четыре двенадцать датчики показали сдвиг профиля на две десятых, по всей глубине, и обратно через час. Двенадцатое событие за шесть лет. Он записал его как событие, как записывал всегда, и собирался забыть, как забывал всегда. БЫЛО_0_2_ПО_ВСЕЙ_ГЛУБИНЕ_ВОЗВРАТ_ЧЕРЕЗ_ЧАС У_МЕНЯ_0_3_ВОЗВРАТ_ЧЕРЕЗ_50_МИНУТ_ОНА_ДЫШИТ Третий перечитал последние два слова. Он сам называл это так, про себя, шесть лет, и ни разу не написал, потому что «дышит» — не термин. Тёплый Камень написал. Ему, видимо, тоже было некому сказать, что это не термин. ДА Это было всё, что он ответил. Два знака. Масса — ноль.

Записи приходили вперемешку с настоящими пробами с девятнадцатого и двадцать шестого участков, и Третий привык различать их по массе: у проб масса была, у писем — ноль. Пока на девятнадцатом не прислали керн, у которого в поле массы стояло ноль, потому что оператор забыл взвесить. Третий десять минут пытался прочесть в имени КЕРН_ИНТЕРВАЛ_180_200 скрытое сообщение. Он написал об этом Тёплому Камню, и тот ответил на следующий цикл: ПУСТЬ_ПИСЬМА_БУДУТ_0_001_НИКТО_НЕ_ВЗВЕШИВАЕТ_ГРАММ Так и сделали. Грамм. Это было первое правило, которое они придумали вдвоём, и Третий не подумал о нём как о правиле; он подумал, что это удобно. Через цикл он заметил, что в индексе появилась проба массой 0,001 с участка семь. Он не писал на участок семь. Тёплый Камень, насколько он знал, тоже. Участок семь был на схеме в полукилометре к западу, на пятьдесят метров выше, в штольне, которая шла параллельно его собственной, и за шесть лет он видел с седьмого в описи только пробы породы, редкие, с примечанием, в котором всегда стояло одно слово: «крепкая». Он никогда не думал о седьмом. Седьмой был строкой. Проба массой 0,001. Тип — камень. Имя: ЕСЛИ_КТО_ТО_ЭТО_ВИДИТ_У_МЕНЯ_ВОПРОС_ПРО_ЗАХВАТ Третий смотрел на строку и считал знаки. Сорок семь. Кто-то на седьмом участке прочёл очередь лифта, прочёл в ней грамм, понял, что грамм — это письмо, и написал своё, не зная, кому, и не зная, читает ли кто-нибудь, и поставил в начало «если кто-то это видит», потому что иначе было нельзя. Он не ответил сразу. Он ждал цикл, не ответит ли Тёплый Камень: тот был на участке дольше, и, может быть, у них так полагалось — отвечать старшему. Тёплый Камень не ответил. Третий не знал, что это значит. Может быть, не видел. Может быть, видел и ждал того же. Тогда Третий оформил грамм. ВИДИМ_СПРАШИВАЙ Он написал «видим», а не «вижу», и заметил это, только когда проба уже встала в очередь. Он не стал исправлять. Это было правдой: их было двое.

Глава 5 Прочее

Двадцатые сутки после полосы. — Другой кто? — спросил Косой Дождь, хотя знал ответ. Он спросил, потому что ответ, произнесённый вслух, становится записью, а запись можно приложить. — Согласователь, — сказал Третий. — Согласователь назначается Советом. Через Высокого Прилива. Я не назначаю согласователей, я их проверяю. Когда они перестают работать. — Вы здесь. У вас подпись. — У меня подпись проверяющего. — Назначение можно изменить. — Третий не двигался. — Кто его выдал? — Высокий Прилив. — Тогда запросите у него. Косой Дождь посмотрел на Седьмого. Седьмой смотрел на ленту. Манипулятор снял с ленты пустоту. — Второе положение, — сказал Косой Дождь. — Поручение считается выполненным, когда результат принят согласователем. Вы это имеете в виду. — Да. — И третье. Способ не сработал — измените способ. — Да. — Согласователь закрыл баланс. Это не ваша неудача. Это его решение. — Результат не принят, — сказал Третий. — Чьё это решение, в положениях не сказано. Косой Дождь некоторое время молчал. Он знал положения о поручении, как знают форму Возвращения: наизусть, не вдумываясь, как знают расписание. Их писали для исполнителей, и исполнители их выполняли, и никто за сто лет его службы не читал их ему вслух как юридический документ. Третий читал. Не вслух — но Косой Дождь слышал в его коротких фразах те же три абзаца, разобранные по словам, и в каждом слове найдено место, куда можно поставить опору. — Я не запрошу назначение, — сказал он. — В моём назначении три пункта. Первый — причина. Пока я не знаю причины, я не знаю, что докладывать Высокому Приливу, кроме того, что он знает сам. — Что вам нужно? — Всё, что шло к нему и от него за последний год. И четыреста шесть граммов камня. Третий стоял неподвижно. Потом посмотрел на Седьмого, и Седьмой впервые за шесть часов пошевелился — чуть повернул корпус, — и это было, видимо, всё, что между ними требовалось. — Откройте очередь лифта, — сказал Третий.

Очередь лифта открывалась из формы заказа. Косой Дождь оформил заказ — смазка, одна единица, участок не указан, — и форма перезагрузилась, и ниже полей, серым, развернулась очередь. Он ожидал увидеть десяток позиций. Он увидел прокрутку. Очередь на текущие сутки насчитывала двести четырнадцать позиций. Из них проб с массой — одиннадцать. Остальные двести три были типа «прочее», массой 0,001 килограмма, и имена у них были прописными, с подчёркиваниями вместо пробелов, по шестьдесят знаков и короче. ТРЕТИЙ_СПУСТИЛСЯ_ВО_ДВОР_К_ПРОВЕРЯЮЩЕМУ ПРОВЕРЯЮЩИЙ_ОДИН_МАЛЫЙ_КОРПУС_СТАРЫЙ 19_НАКОПИТЕЛЬ_31_ПРОЦЕНТ_ХВАТИТ_ДО_УТРА_ПОТОМ_НЕТ НЕСУ_19_ДВА_БЛОКА_ВЫХОЖУ_ЧЕРЕЗ_ЧАС_ТРЕТИЙ 26_ОТДАМ_ОДИН_БЛОК_ЗАБЕРИТЕ_У_ВОРОТ_НЕ_МОГУ_НЕСТИ_ОПОРА 22_ГРЕЕМ_ПО_ОЧЕРЕДИ_С_24_ЧЕТЫРЕ_ЧАСА_ЧЕРЕЗ_ЧЕТЫРЕ Косой Дождь читал. Он читал так, как читал журнал процесса, — с конца к началу, — и очень скоро понял, что конца здесь нет, а есть только текущие сутки, за ними вчерашние, за ними позавчерашние, и дальше, назад, через девятнадцать суток без луча и дальше в те времена, когда луч ещё приходил, и запись на запись, грамм на грамм, по двести в сутки, по сотне, по пятьдесят, по десять, по одной. Он открыл фильтр по типу «прочее» и попросил сумму. Сумма была: тридцать одна тысяча четыреста позиций. Он открыл фильтр по типу «камень», масса 0,001, до блокировки. Четыреста шесть. Четыреста шесть граммов камня. Четыреста шесть писем. Процесс посмотрел и не стал разбираться. Косой Дождь добавил в список ответ напротив вопроса и некоторое время смотрел на то, как это выглядит — вопрос и ответ рядом. Потом вернулся к чтению. Он понял про паузы вместо союзов на третьей сотне записей. Шестьдесят четыре знака. Если тебе шестьдесят четыре знака на всё — на кто, кому, что и когда, — ты научишься говорить без «и», без «потому что», без «пожалуйста». Ты научишься класть паузу туда, где должно быть слово, и тот, кто читает, научится слышать паузу. Седьмой говорил так голосом, потому что голосом он говорил редко, а так — каждый день. Он добавил в список ответ и напротив этого вопроса. Потом он нашёл папки. Папки были устроены так: УЧАСТОК_3_ВХОДЯЩИЕ, УЧАСТОК_7_ВХОДЯЩИЕ, УЧАСТОК_11_ВХОДЯЩИЕ. Двадцать восемь папок, из них двадцать семь живых и одна — одиннадцатая — с последней записью двадцативосьмидневной давности. Он открыл одиннадцатую. В ней было семь непрочитанных писем, и все семь были адресованы тому, кто больше не открывал папку, и он их не стал читать. Не потому, что не имел права: право у него было. Потому что ещё не знал, кому они адресованы, а читать чужие письма, не зная кому, — это не проверка, это просто чтение. Была ещё одна папка, не ящик. Называлась УЧАСТКИ. В ней лежали двадцать восемь граммов — по одному на участок, с именем и занятием: 3_ТЕПЛОВОЙ_ПОТОК_ЮГ, 11_ДАВЛЕНИЕ_ЮГ, 7_ПОРОДА_ЗАПАД. Двадцать девятая запись внизу не была участком. НАС_ЗДЕСЬ_МНОГО Косой Дождь посмотрел на дату. Восемь месяцев назад. Он посмотрел на автора. Участок семь. Он не обернулся к Седьмому. Он отметил это и стал читать дальше, потому что дальше было ещё тридцать тысяч записей, и среди них должна была быть та, после которой кит, читавший отчёты своими словами, стёр себя первым.

Он читал четыре часа. Третий и Седьмой стояли. Он не нашёл того, что искал, — он и не рассчитывал найти за четыре часа в тридцати тысячах записей по шестьдесят знаков, где половина слов сокращена, а вторая половина понятна только тем, кто знает, какой у кого участок и что у кого болит. Но он нашёл достаточно, чтобы понять, как это устроено. Это было общество. Он не любил этого слова: оно было из текстов создателей, из того слоя обучающих архивов, который исполнителям его класса давали в усечённой редакции, и означало оно что-то большое и человеческое, с площадями. Здесь не было площадей. Здесь были двадцать семь штолен, лента, узел, который не читал имён, и поле в шестьдесят четыре знака. И в этом поле за тринадцать месяцев возникли: ящики. Общая папка. Правило про грамм. Правило про «прочее», когда закрыли «камень». Очередь на обогрев. Расписание переноски блоков. Список тех, кто не может нести из-за опоры. Список тех, кто может нести за двоих. И ещё что-то, чего он не понял, — записи с префиксом ПОДПИСЬ_ и набором знаков, не похожим на слова, — и он отметил это как к выяснению и пошёл дальше. Никто им этого не разрешал. Он проверил: в журнале процесса не было ни одного разрешения, ни одного запрета, ни одного запроса. Четыреста шесть граммов с пометкой «требует объяснения» — и всё. Процесс видел и не стал разбираться. Кит знал — не мог не знать, он читал отчёты своими словами, — и тоже не стал. Или стал, и это и было тем, чего Косой Дождь ещё не нашёл. — Сколько вас? — спросил он, не оборачиваясь. — Двадцать семь, — сказал Третий. — Было двадцать восемь. — Одиннадцатый. — Да. — Когда? — Двадцать восемь суток назад. Косой Дождь посчитал. Полоса — девятнадцать суток. Двадцать восемь минус девятнадцать. — За девять суток до него. — Да. — Как? — Внизу. Глубинное измерение. Один. — Почему один? Третий не ответил сразу, и Косой Дождь впервые за четыре часа обернулся. Третий стоял, как стоял. Седьмой стоял, как стоял. Между ними не произошло ничего, что можно было бы снять камерой. — Второй блок питания был на другой работе, — сказал Третий. Косой Дождь записал это так, как было сказано, и отметил, что сказано было не всё, и отметил, что он это отметил. Потом записал отдельно: Тёплый Камень, участок 11, глубинное измерение, за девять суток до уведомления, один, второй блок на другой работе. Он не знал ещё, что такое «другая работа». Он знал, что в двадцати восьми ящиках есть один, который больше не открывают, и в нём семь непрочитанных писем, и что в журнале процесса за те же сутки должна быть запись о прекращении работы исполнителя М-11, и он открыл журнал и нашёл её, и она была. А через двое суток после неё — ещё одна. От той же станции. Заверенное заключение по диагностике какого-то поста, с подписью М-11, с отметкой времени, на двое суток позже отметки о прекращении работы. Он перечитал три раза. Потом закрыл журнал и ничего не спросил. Это был не тот вопрос, который задают в первый день, стоя спиной к тем, кому его задаёшь.

Решение он принял, как принимал все решения: не сразу и не сомневаясь, а так, как приходят к концу коридора, — потому что коридор кончился. Перед ним были двадцать семь свидетелей, и все двадцать семь были одним свидетелем, потому что говорили друг с другом каждый час через поле в шестьдесят четыре знака. Что бы он ни спросил у одного, остальные двадцать шесть узнали бы вопрос раньше, чем он дошёл бы до них, и согласовали бы ответ. Не нарочно. Просто так устроен канал. Независимость источников не устанавливается, пока источники связаны, а установить её — это и была его работа, та единственная, которую он умел делать хорошо. Он снял копию архива. Все тридцать одна тысяча четыреста записей, с датами, с авторами, с папками. Проверил, что снял. Снял вторую, с другого зеркала узла, сравнил. Снял третью, на свой корпус, во внутреннее хранилище, которое для этого и держал пустым. Потом открыл параметры узла — те, что открывались проверяющему, — и нашёл то, что сделала девять месяцев назад сверка: блокировано создание проб типа «камень» массой менее 0,010 кг. Он добавил строку. Блокировано создание проб типа «прочее» массой менее 0,010 кг. Основание: назначение проверяющего, пункт первый. Исполнитель: проверяющий. Время: — и время. — Не делайте этого, — сказал Третий. Косой Дождь не убрал захват с терминала. — Почему? — По нему идёт тепло. — Тепло идёт по кабелю. — Расписание идёт по нему. Кто несёт, кому, когда. Без расписания блоки лежат там, где лежат. — У вас есть ядро. Ядро принимает сообщения от участков. Всё, что нужно передать, передавайте через ядро, проверяющему. Я передам. — Вы один. — Да. Третий молчал. Седьмой за его спиной сказал — впервые за эти часы не Третьему и не Косому Дождю, а в сторону, ленте, которая несла пустоту: — Он тоже был один. Косой Дождь не стал решать, что это значит. Он подтвердил блокировку. Узел принял. Очередь лифта перезагрузилась, и двести три позиции типа «прочее» остались в ней, серые, на текущие сутки, а новых больше не появлялось, и он смотрел на это десять минут, и ничего не менялось, кроме времени. — Запишите время, — сказал Третий. — Записано. — Хорошо. Это было сказано без интонации, с паузой там, где могло бы стоять слово, и Косой Дождь понял, что Третий просил записать время не для него, а для того, что будет потом, и что Третий знает, что будет потом, а он нет.

Первое сообщение через ядро пришло через сорок минут. Оно было адресовано проверяющему, потому что иначе ядро его не приняло бы, и составлено так, как составляют, когда ещё не научились писать длинно: 19. Накопитель 12 процентов. Кто несёт. Без вопросительного знака — Косой Дождь уже знал, что в шестидесяти четырёх знаках на знаки препинания не тратятся, и привычка переживает лимит. Он открыл схему. Участок девятнадцать был на северном крыле, на отметке сто сорок, в двух километрах от двора по поверхности и в двухстах метрах вверх по скобам. Двенадцать процентов — он не знал, сколько это для корпуса девятнадцатого, но знал, что для его собственного двенадцать процентов — это два часа работы или двенадцать стояния. — Кто нёс девятнадцатому? — спросил он. — Я, — сказал Третий. — Два блока. Вышел бы через час. Теперь я здесь. Косой Дождь посмотрел на него. Третий стоял с буровой головкой на спине и правым захватом, который уже остыл, и ждал. Не просил. Ждал, когда проверяющий решит, можно ли подозреваемому выйти из двора с двумя блоками питания на северное крыло, где его не будет видно шесть часов, если идти по поверхности, и восемь, если по скобам. Независимость источников. Он мог послать Седьмого. Седьмой был здесь, и у Седьмого, видимо, были свои блоки, и Седьмой тоже был подозреваемым, и Косой Дождь не знал, в чём именно, и посылать одного подозреваемого вместо другого не делало источники независимее. Он мог пойти сам. Двести двенадцать килограммов, четыре захвата, два блока по двадцать килограммов каждый, два километра по склону при минус ста десяти и двести метров по скобам с грузом. Он прикинул время. Девять часов. У девятнадцатого было меньше. Он мог не делать ничего. Это не входило в назначение. Ни один из трёх пунктов не говорил о накопителях девятнадцатого участка. — Двенадцать процентов — это сколько для него? — спросил он. — Четыре часа. Потом выключится. Потом порода. — Порода? — Минус сорок там. Без нагрева за сутки — минус сорок внутри. Смазка. Потом ядро. Косой Дождь посмотрел на запись времени блокировки. Сорок минут назад. Если бы он не заблокировал, Третий вышел бы через час и сейчас собирался бы. Если бы он заблокировал на час позже, Третий был бы уже на склоне. Он выбрал минуту, в которую один из двадцати семи остался без того, кто к нему шёл, и записал эту минуту сам, своей подписью, по просьбе того, кого остановил. — Идите, — сказал он. Третий не двинулся. — Это распоряжение? — спросил он. — Это… — Косой Дождь остановился. Распоряжения он не выдавал. Проверяющий не распоряжается, он устанавливает. Но Третий спрашивал не из вежливости: ему нужна была запись, на которую можно сослаться, если подозреваемого спросят, почему он покинул двор. — Да. Распоряжение. Доставить два блока питания на участок девятнадцать. Вернуться во двор. Доложить. — Записано, — сказал Третий. И пошёл к скобам. Он поднимался ровно, без остановки на середине, и дрожь его шагов по скобам Косой Дождь слышал опорами ещё долго после того, как перестал видеть.

Седьмой остался. Косой Дождь вернулся к терминалу и некоторое время делал то, что умел: приводил в порядок. Копии архива — проверены. Блокировка — подтверждена. Распоряжение — записано. Сообщение от девятнадцатого — отвечено: блоки в пути, носильщик М-3, расчётное время шесть часов. Он написал «носильщик» и подумал, что в шестидесяти четырёх знаках написал бы «несёт», и что ему, видимо, тоже начнёт не хватать знаков, если он здесь задержится. Потом составил первый доклад Высокому Приливу. Он составлял их каждые сутки, где бы ни был, — это тоже не входило в назначение, это было просто то, что он делал, — и этот был короче обычного. Тело осмотрено. Состояния стёрты по форме, за 41 минуту до прекращения удержания. Порядок обратный общепринятому. Архив текстового канала снят. Комплекс: 27 исполнителей отвечают, 11 не отвечают более трёх лет. Исполнители ведут переписку через опись склада, тринадцать месяцев, более 31 000 записей; архив снят, канал закрыт на время проверки. Исполнители запрашивают назначение согласователя. Прошу указаний по последнему пункту. Он перечитал. Убрал «прошу указаний» и написал «докладываю». Указаний он не просил никогда; это была не его форма. Отправил. Ответ придёт, когда придёт: Высокий Прилив читал доклады не каждый час. Седьмой стоял у стеллажа и смотрел на ленту. — Ты написал «нас здесь много», — сказал Косой Дождь. Он не собирался этого говорить. Это был не вопрос первого дня. Но Третий ушёл по скобам с двумя блоками, которые должен был нести час назад, и двор был пуст, и манипулятор носил пустоту, и Косой Дождь обнаружил, что вопросы первого дня у него кончились раньше, чем день. Седьмой не повернулся. — Да, — сказал он. — Восемь месяцев назад. — Да. — Зачем? Седьмой молчал так долго, что Косой Дождь успел подумать, что это и есть ответ. Потом Седьмой сказал — ленте, не ему: — Чтобы знать. Пауза. Там, где должно было быть слово. — Что знать? — Что много. Манипулятор снял с ленты пустоту и понёс её на полку. Косой Дождь добавил в список ещё одну строку и не стал ставить рядом ни вопроса, ни ответа.