Космос.Today IV

Глава 1, в которой лечат депрессию

Волшебник в голубом вертолете не прилетел, кавалерия из-за холмов не прискакала. Эмиссар Доминиона не забрал нас с собой на летающей тарелке.

Гандапас помахал ручкой и улетел, мигая огонечками вдоль бортов, чтобы секунд через пятнадцать с хлопком исчезнуть, оставив после себя одно только невнятное мерцание. И при этом приказ покинуть Фоану никуда не делся — так что пришлось нам его выполнять. Погрузка в бот началась сразу после торжественной церемонии. Наш отряд готовился к подъему на орбиту на латаной-перелатанной консервной банке с прицепленным к ее брюху медэваком. Шикарная перспектива.

Легионерам не место на мирах Доминиона — это закон! Пост сдал — пост принял, и давай до свидания. Как-то страшновато об этом было думать, но я с некоторым облегчением осознавал, что в десантный отсек бота сейчас поместятся все. Бот рассчитан на контуберний, а нас теперь — даже меньше... Из полусотни осталось два десятка — очень хреновая статистика. Если бы все это шло мне в зачет как парамедику — Айболит в симуляции лупил бы меня током до потери сознания. Выживаемость — сорок процентов, полный отстой.

Старый Вождь Лохолона Антитра и его рефаим собрали нас в дорогу с душой. То ли на самом деле благодарили за помощь, то ли очень радовались, что дикари с пулеметами убираются наконец из их дома. Легче верилось во второй вариант, однозначно.

Например, подарили каждому по комплекту традиционной рефаимской одежды. Нам с парнями — нулобаки, эти самые рубашки-пиджаки с воротником-стоечкой и красными пуговичками. Не парадные тсара, как у Гадра Паси, а обычные. Цвета, блин, хаки! А Маше — аканьо, то самое эльфийское платье, похожее на индийское сари. Тоже, блин, цвета хаки. С алыми ленточками. Наверное, они думали, что хаки — это национальный цвет круглоухих азафади из Руска Легио?

Кроме одежды снабдили и провизией тоже. Рогов сильно ухмылялся, когда нам вручили три огромные корзины с яйцами ящеров. Этого продукта он сильно переел после побега с горной базы, пока я бот пытался запустить. Но теперь опцион готов был повторить гастрономический эксперимент уже с новыми силами. Оказалось, эти яйца — замечательная вещь, с практически неограниченным сроком годности, да еще и состав в плане белков-жиров-углеводов почти идеальный. А еще — лепешки, которые так и хотелось назвать «лембас», какие-то фрукты, овощи, вяленое мясо, напитки... Отказываться мы и не думали: запасы «Семерки» небезграничны, что нас ждет дальше — оставалось только гадать.

Мне перед отлетом удалось перекинуться со Старым парой слов: очень уж допекала меня эта тема с Основателями, Доминионом и всем прочим... Он кивнул, услышав мой вопрос исторического характера, а потом рассмеялся:

— Думаю, можно тебе помочь. У меня есть кое-что... Внучка принесет.

И внучка принесла: красивая взрослая эльфийка с арбалетом наперевес. Она вручила мне что-то вроде детской пластиковой книжки. Яркая, цветастая брошюра называлась «Fantatro izao tontolo», или — «Я узнаю мир», если по-нашему. Глянцевые плотные страницы — такие не порвешь и не промочишь, вообще — с кондачка не испортишь. Капитальная вещь!

Детская энциклопедия? Скорее всего — да, судя по исполнению. Лучше, чем ничего. Да и откуда бы взяться большим бумажным книгам в эльфийском обществе, где чип в голове, системные вводные и загрузка знаний прямо в мозг долгое время были делом обыденным? Старый подарил мне настоящий раритет, старинный артефакт — не больше и не меньше.

Я эту библиографическую редкость спрятал в рюкзак и полез в бот — на место пилота. Ни одна падла вместо меня эту обязанность исполнять не согласилась, мол — турецкую барбухайку свою сам пилотируй! Угробишь народ — будешь отвечать, никого больше в это не впутывай. Инициатива имеет инициатора — старая армейская классика.

Наше убытие с Фоаны прошло буднично: никаких речей и пышных мероприятий. Гандапас... То есть — Гадра Паси, эмиссар и полномочный представитель, он же доктор с фиолетовыми глазами — смылся сразу, а местные рефаим трепетной любви к нам не испытывали.

Ну, как к нам? Ко всем, кроме Маши. Старый им пояснил, кто последние месяцы подкидывал ништяки с орбиты — медикаменты, инструменты, оборудование и справочную литературу, так что Стрелу они все за ангела небесного почитали — в фигуральном смысле. Еще бы: благодаря ее выбору и ее помощи они теперь — новая элита, становой хребет народа Фоаны! Эльфятки Машу цветами увешали даже больше, чем Гандапаса, фруктов местных, похожих на розовые ананасы и синие авокадо, надарили...

Ларсен забралась в кабину бота, тут же заполнив ее убойным ароматом от десятка цветочных ожерелий.

— Привет, Тима! — сказала Ларсен. — Я застолбила себе место рядом с тобой. В отсеке с двумя десятками депрессивных мужиков мне будет не сказать чтоб клево, а?

— Всегда рад твоей компании, — честно признался я. — Даже не сомневайся.

— Мне нравится смотреть, как ты пилотируешь, — заявила Маша и повесила мне на шею один из этих странных цветочных венков. — Поехали?

— Поехали! — Я щелкнул тумблером внутренней связи и нудным голосом проговорил: — Граждане пассажиры, переведите свои кресла в вертикальное положение, рейс Фоана — «Семерка» стартует через четыре, три, две... Всё, антигравы работают, можете махать платочком и вытирать слезы из уголков глаз. Сюда мы больше никогда не вернемся. Да и хрен с ним!

Им там было насрать на мои приколы, всем этим депрессивным мужчинам. Они сидели вдоль бортов и пялились друг на друга, пытаясь прийти в себя и осмыслить произошедшее на Фоане.

Я бы и сам порефлексировал с большим удовольствием, но, во-первых, сейчас жизни этих людей зависели от меня — снова. А во-вторых — как бы это наивно-идиотски ни звучало, встреча с девушкой, которая сейчас свободно расположилась в кресле по правую руку от меня, стала переживанием куда более сильным, чем все эти системные приключения вместе взятые.

Вот такой вот выверт. Или — защитный механизм психики, как угодно. Я до сих пор поверить не мог: Маша Ларсен — в космосе! В одном и том же космосе со мной!

— Думаю, Белояров и Рогов найдут способ, как справиться с потерей боевого духа у двух десятков мужиков, — вслух сказал я. — У них большой опыт в плане приведения в чувство людей в стрессовой ситуации. Рогов был моим инструктором на «Чапае» — удивительных педагогических способностей человечище! Да и легионеры из нашего отряда — не мальчики для битья.

Я вел бот аккуратно, не торопясь, и разговаривал с Машей о пустячных вещах вроде кулинарных изысков, которые можно приготовить из рефаимских гостинцев, или о летающей тарелке Гандапаса — мы по этому поводу строили всякие конспирологические теории. Ларсен периодически сверялась с координатами станции — не дай Бог, промажем.

Подумать только — мы свалили с Фоаны! Счастье-то какое, а?

***

Я и понятия не имел, что вопрос с депрессией, оказывается, у наших отцов-командиров на самом деле стоит на первом месте! И методы у них действительно весьма походили на курс молодого бойца, который мы проходили на «Чапае»!

Трибун Белояров влепил мне кросс прямо в челюсть, я пошатнулся, сделал шаг назад, ударился затылком о переборку и помотал головой:

— Хоро-о-о-ош!

Варяг дрался круто. Как и все варяги, впрочем.

Черта с два я бы оклемался за три секунды после такого удара без модификаций. А так — нормально. Ушел в присед, попробовал провести подсечку — но нет, мимо! Белояров подпрыгнул, пропуская мой выпад под собой, а едва коснувшись пола ногами, отскочил назад и поманил меня пальцем. Тоже мне Морфеус!

Я не Нео, кунг-фу не знаю, но бокс и кое-что из рукопашки — это всегда пожалуйста! С растяжкой у меня раньше было не очень, поэтому еще в юности завел привычку: ногами бить по ногам, руками — по верхнему ярусу.

Вот и кинулся молотить лоу-кики, пытаясь все-таки лишить его равновесия. Если было удобно — добавлял двоечки в голову и корпус. Хватило меня секунд на тридцать плотной атаки, а потом Белояров поймал мой ритм, стал удачно уклоняться и хлестко контратаковать. И в какой-то момент — р-р-раз! — и у меня ноги оказались выше головы, пол и потолок поменялись местами, и я грянулся на спину, а трибун-варяг-долбослав уже склонился надо мной и наметил три удара в голову, едва коснувшись костяшками пальцев моего лба:

— Бам-бам-бам! И все, Сорока, закончился ты.

— У-у-у-у... — завыли легионеры, которые ждали своей очереди и наблюдали за спаррингом.

— Это что было? — поинтересовался я, глядя на трибуна с пола.

— Это я тебя через плечо бросил, — пояснил довольный Белояров.

— Сверху ноги, снизу ноги... — пробормотал я, с кряхтеньем вставая. — Полезно получилось. Надо будет повторить.

— Повторим! Боевую подготовку никто не отменял! Раз не можем стрелять — значит, будем отрабатывать тактику и физуху. Раномасина — это замкнутые пространства подводных городов и островных баз, а у нас тут — орбитальная станция. Нормально! У вашей тройки — через полтора часа боевое слаживание.

Наша тройка — это я, Рогов и Стрела. Белояров не стал наводить тень на плетень и оставил все как есть. И медэвак он тоже нам поручил, присоединив к временному экипажу парамедика Портоса из «Очка», научника Севу и одного из коммуняк — дупликария Щербину. Младшего сержанта, если угодно. Щербина больше помалкивал, но вроде как в технике разбирался и водить умел все что угодно. По штатной должности он проходил как мехвод «Смилодона», так что квалификация была подходящая. Командиром внезапно назначили Севу, а точнее — центуриона Цветкова, да и черт с ним, пусть руководит. Он вроде как рангом капельку выше Стрелы и с медкапсулами дело имел. Базовые настройки знал, а нюансы — это только военврачи в курсе. А наш военврач Борис закопан где-то на Фоане, так что придется справляться самим.

— Принял! — сказал я. — Через полтора часа — боевое слаживание.

И двинул по коридору.

— Шкаликов, Дзагоев — в центр круга! Готовы? Бой! — послышался за моей спиной голос трибуна.

Телесно ориентированный треннинг по проработке депрессии продолжался. Но уже без меня. Мне — хватило.

Вообще-то на станции было полно людей. А точнее — угрюмых мужиков. Ну, то есть двадцать человек — это не прямо-таки полно, но Маша от этого явно стрессовала. Она привыкла жить здесь одна, быть полновластной хозяйкой. К тому же — единственная девушка... Нет, подкатывать пока никто не подкатывал, но — дискомфорт присутствовал.

А как ему не быть? Всем было дискомфортно! Они — обосрались. Мы все обосрались, по большому счету. Если бы высадка прошла штатно, наш отряд размотал бы всю системную базу — методично, с чувством, с толком, с расстановкой. Может быть, пришлось бы повозиться с ОБЧРами, но, скорее всего, в случае их обнаружения Марьванна точно так же разблокировала бы ЭМИ-бомбы, или «Смилодоны» и «Мастодонт» штатно отработали бы ПТУРами и артиллерией… В итоге ситуация пришла бы к общему знаменателю, точно.

А так — чудовищные потери, более половины личного состава. Плен, из которого освободились только чудом, но — с промытыми мозгами, фрагментарной амнезией и спутанным сознанием. Нет, внешне каждый легионер, как в той песне Матова — «с бледно-мертвенным лицом он держался молодцом», но я примерно представлял, что за дичь у них в головах творилась.

Белояров сразу после того, как мы прибыли на «Семерку», вызвал меня на разговор и задал только один вопрос: «КАК?» Ну, я ему и выдал правду-матку. Три счастливых обстоятельства вытащили меня: бунт Рогова — он разогнал эмоции и всколыхнул гормональный фон; кастомизированный доспех, точнее — шлем, который поймал сигнал с орбиты; и Стрела — мой персональный привет из прошлого — я сказал, что мы были знакомы, не вдаваясь в подробности. Была и четвертая чудесная штука: курсы пилотов, на которых настоял Барух. Точнее — настоял Папа, а Барух нам просто об этом рассказал.

— Систему связи с твоего шлема надо масштабировать, — сказал тогда трибун. — Толково мастера сработали.

Было видно, что ему тошно. Еще бы: какой-то черт — не то парамедик, не то военкор — всех спас. По крайней мере, это он так видел ситуацию. Я-то знал, что главная моя заслуга — это вовремя и к месту примененные растяжки из ЭМИ-гранат и мин направленного действия.

Любой легионер — штурмовик или разведчик — сработал бы в несколько раз лучше. Но Белоярова мои домыслы утешить не могли. Это он выбрал квадрат для высадки, он должен был руководить операцией по уничтожению Системы. А в итоге камни таскал и тела хоронил — в состоянии, близком к овощному.

Но скотиной командир отряда не был. Нормальный оказался офицер. Кроме расспросов он сделал еще кое-что:

— Дай сюда свой браслет! Вот так... Декурион-иммун Сорока, поздравляю с повышением. Моих полномочий хватает, чтобы поднять тебя в звании. Можешь считать это моей личной благодарностью и признанием высокой эффективности действий во время операции на Фоане. А уровень допуска и бонусы — это уже на «Ломоносове» получишь, тут тебе пока что ничем помочь не могу. — И пожал мне руку.

Так внезапно я оказался кем-то вроде сержанта. А вообще — мне нравился оптимизм трибуна. Получить бонусы на дредноуте — это, конечно, здорово. Но по всему выходило: на «Ломоносове» мы окажемся очень нескоро. Когда? Черт его знает.

Скорее всего, нас на Убахобо закинет «Армстронг» после того, как атлантики решат свои вопросы на Раномасине. Но — дредноут Атлантического Легиона все еще не прибыл в систему Траппист-1! Более того, как выяснила Стрела во время сеанса связи с гарнизоном на океанической планете — «Армстронг» только-только начал разгон где-то там, в космических далях. В связи с этим за нами должны были выслать грузовик с Раномасины — атлантики долго телились, но прямой приказ эмиссара Доминиона проигнорировать не могли. Надо Доминиону, чтобы русских на Фоане и в окрестностях и след простыл — значит, придется забрать. Лететь тут всего ничего!

Орбиты вращения небесных тел вокруг звезды в системе Траппист-1 — очень тесные, диски планет можно было разглядеть на небосклоне невооруженным глазом. Так что полтора миллиона километров, которые предстояло преодолеть космическому кораблю Атлантического Легиона прежде, чем он пристыкуется к «Семерке» — это по космическим меркам мелочи.

Для сравнения: от Земли до Луны — 380 тысяч километров. В общем — ждать было недолго.

***

Стрелу и Рогова я нашел в центре управления станцией. Опцион сосредоточенно что-то записывал в планшет, Маша — крутилась в кресле и грызла карандаш.

— О! — Рогов посмотрел на меня. — Что-то в тебе изменилось.

— Морду набили, — признался я. — Лично Белояров. И через плечо меня швырнул. Но ты не думай — я ему тоже крепко вломил.

Ларсен вздохнула:

— Он про декурионское звание, а не про ваши странные методы лечения депрессии. К тому же... У Тимы же нет депрессии, правда, Тима? — Она улыбалась, и это было круто.

— А! Это да, — кивнул я. — То есть — нет, у меня депрессии нет, я просто задолбался. И да — я теперь младший командный состав. Наверное. Но — о Боже! Я вижу на ваших лицах следы напряженного умственного труда? Что на сей раз в муках рожает сумрачный коллективный гений?

— Пф-ф-ф! — фыркнула Маша. — Вот и непонятно, Игнат Вячеславович, он нас обидеть норовит или похвалить?

— Он дурит голову, как обычно, — воззрился на меня Рогов. — Сорока, мы тут действительно заняты серьезной проблемой: станцию-то придется оставить! А имущество-то тут ценное!

— Медэвак и бот мы точно не бросим, — заволновался я. — «Смилодоны» — черт с ними, с планеты вряд ли кто-то их поднимать станет. Но бот и «Мастодонт» — вот они, все под боком, висят-болтаются в безвоздушном пространстве! Бери да вези!

— Именно! — поднял палец Рогов. — Мы и думаем, как так гармонично разной полезной штуки в нашу технику напихать. И грамотно все уложить. Не верю я в теплый прием на Раномасине. Мы с пиндосами не очень-то дружим, хотя, конечно, мочить друг друга, как с туранцами и самураями, напрямую не приходилось. Так — рычим, но не кусаемся.

— Поддерживаю! — решительно кивнул я. — Что наше — то наше, тем мы и сможем распоряжаться, на то и сможем рассчитывать. Двадцать человек нас тут, вот и надо прикинуть — продукты питания, боеприпасы, медикаменты, возобновляемые источники энергии...

— И ЭМИ-бомба, — радостно подхватил Рогов. — Положим ее в медкапсулу. Одна штука осталась, жалко бросать!

— Игнат Вячеславович, с ума не сходите! — закатила глаза Маша.

А я идею поддержал:

— Отличный аргумент последнего шанса. Если влезет — надо брать! — Тут я вспомнил, зачем вообще пришел. — И кстати: у нас боевое слаживание через полтора часа. Будем тактику операций в замкнутых пространствах отрабатывать.

Эти двое синхронно вздохнули. И я мог их понять! У Рогова боевой опыт зашкаливает, Стрела на Мафане в подземельях набегалась — это как минимум. Кажется, она за свои полтора года службы кое-где побывала, кое-чего повидала и кое в чем поучаствовала. К тому же мы — медэвакуационный экипаж, к нам вся эта штурмовка относится весьма косвенно...

— Чем бы солдат ни занимался, абы зае... — начал Рогов, но потом осекся. — Зае...мечательную методику придумал наш трибун! Лечить тренировками ПТСР и депрессию — это хорошо, это правильно. Это я одобряю. Мужики никак в себя не придут, ходили бы тут как неприкаянные, пятый угол искали. Катком по нам Система прошлась, ничего не скажешь... Белояров их делом занимает, ну и нас заодно... Ты бы, парамедик, со своей стороны тоже поспособствовал: магния им какого вколи, валерьяночки...

Им не валерьяночка была нужна, а успешная миссия, в которой они могли бы проявить себя, вот что я думал. Но вслух не говорил. Вслух я согласился с опционом:

— Действительно! Витаминчики для поддержки нервной системы надо организовать. Лошадиные дозы! И какой-нибудь досуг, а? Маш, может, есть что-нибудь из фильмов посмотреть, я не знаю...

— Есть! — обрадовалась Ларсен. — Есть классика советского кино! Подборка, сто лучших фильмов!

— Например, «Кин-дза-дза!»? — уточнил Рогов.

— И «Кин-дза-дза!» — заверила Ларсен.

— Пойду пацанам скажу... — хрустнул суставами опцион, вставая. — За ужином устроим киносеанс. Сорока, вот тебе таблички — прикинь пока, что там куда влезет, по объемам. Ага?

— Ага! — Я кивнул.

Рогов вышел, я некоторое время тупил в планшет, периодически поглядывая на пребывающую все в той же глубокой задумчивости Машу. Делать было нечего — я страдальчески вздохнул и начал:

— Итак, боеприпасы. Одноразовые реактивные гранатометы — двадцать четыре штуки осталось, в трех ящиках по восемь штук, размер ящиков — девяносто на сорок на сорок. Ящики с патронами 5,45, по тысяче штук в каждом — пятнадцать штук, размер каждого — сорок на тридцать на двадцать...

И далее — в том же духе.

Да, теоретически можно было попросить Марьванну, она бы посчитала быстрее. Но что касается впихнуть невпихуемое, катать квадратное и носить круглое — с этим ПсИна помочь не могла. Ей сама идея сунуть ЭМИ-бомбу в медкапсулу показалась бы противоестественной! Так что — ручками, ручками считать. А потом взять рулетку, и лезть через кишку в бот, и мерить, мерить! И таскать — тоже ручками.

Это только в советском кино вкалывают роботы, счастлив человек. Как оно на самом деле обстоит — это мне уже хорошо известно. Плавали — знаем.

Глава 2, в которой имеются кино и немцы

Экран — самый большой из всех, что можно было демонтировать и перетащить — установили в столовой, стулья и столы расставили вдоль стен — полумесяцем. Уж не знаю почему, но весь наш сводный контуберний к просмотру фильма отнесся чрезвычайно серьезно. Попкорна не было, а вот плотный ужин приготовили — омлет из ящериных яиц, десерт из фоанских фруктов, эльфийские лепешки...

— Давай включай уже, — вздохнул научник Сева Цветков, усаживаясь. — Как, говоришь, кино называется?

— «Кин-дза-дза!» — повторила Маша. — Вы что — не помните?

— Тут помню, тут — не помню! — сказал Сева грустно. — Фрагментарная амнезия...

Вдруг его лицо просветлело:

— Слушай, там ведь этот, который Винни Пух... А! Леонов! «Тут помню, тут не помню!» Он ведь шлем искал!

— Это — «Джентльмены удачи»! — покачал головой наш мехвод Щербина. — А «Кин-дза-дза!» — это «Скрипач не нужен!»

— Однако! — почесал затылок научник. — Фильмотерапия. Триггеры. Якоря из прошлого...

Знание терминологии к нему, похоже, вернулось раньше, чем воспоминания о советском кино.

— Тихо вы там! — зашикали все. — Давайте смотреть!

Ко мне-то память к этому моменту практически вернулась, и я был уверен: главной причиной был как раз мой личный якорь из прошлого. Тот самый — вернее, та самая — которая в черном комбезе, с осиной талией и обалдеть какими ножками, вот прямо сейчас кино включает.

У остальных не было Маши Ларсен на орбите. У них на орбите была просто красивая девка Стрела, центурион из научников. Даже скорее не так: центурион Стрела, из научников. А красивая девка — это уже вторично. Эти мужики были ветеранами, у них легионная иерархия крепко въелась в мозг.

Зазвучала музыка, экран загорелся, началось кино. Как же чертовски похоже на Фоану выглядел пейзаж, мелькающий на фоне титров... Я так и стоял у дверей и садиться не собирался — думал пойти поработать, открыть наконец чертов блокнотик. Единственное — неправильно было бы оставлять тут Ларсен. Вдруг она тоже захочет смотреть кино? Все-таки — Данелия. Классика!

Ан нет, не захотела. Тоже вдоль стеночки двинулась к выходу — и выскользнула в коридор. Я пытался понять: уместно или нет будет пойти за Машей? Смотрел ей вслед.

— Ну, ты чего? Идем! — Ларсен обернулась и поманила меня за собой. Когда я догнал ее в четыре шага и пошел рядом, она сказала, как будто сама себе: — Господи, какая роскошь посреди космоса встретить человека, которому доверяешь! Пошли, я тебе кое-что покажу.

Мы миновали дверь в центр управления, помещения для личного состава, складские отсеки — и оказались в мини-оранжерее. Сюда Ларсен меня еще не водила. Она говорила, что выращивает микрозелень, но я и не думал, что у нее тут — такое царство! Крохотная комнатенка с прозрачной крышей, сквозь которую пробивались лучи местного красного светила, просто дышала жизнью! Кругом было зелено, тут поддерживался оптимальный микроклимат, и я с некоторым умилением сказал, глядя на заросшие стены:

— Огурчики! Помидорчики! Слушай, а чего тут так классно-то?

— Нравится? Правда — клево? — Она радовалась, как ребенок, который показывает тому-самому-папиному-другу свои сокровища. — Смотри — помидорчики черри! А вот тут, в кадках — базилик, петрушка, кинза, укроп, мята… Вот — любисток!

— Грибами пахнет этот твой любисток... Всерьез ты тут развернулась! А это что? Ма-а-а-аш, ты еще и рисуешь? — Одна из стен тут представляла собой сплошную роспись, один большой пейзаж.

Гомельский парк, дворец Румянцевых-Паскевичей на холмах над рекой Сож, башня с часами, голубое небо, облака и пара лебедей, парящих в вышине. Это реально было очень-очень круто. Но мне вдруг стало тошно — я вспомнил, как смотрел на Машу в школьной юности, как воспринимал ее. Самая лучшая характеристика — «девушка не моего уровня». Где я — и где она? Ларсен всегда умела и могла всё на свете. Учится на отлично, танцует так, что дух захватывает, бегает кросс три километра лучше любого пацана и выглядит как супермодель. Куда мне, елки? Еще и рисует.

— Видишь — немного рисую... Ты чего? Тебе нравится? — как будто заволновалась она.

— Еще как, — признался я. — Гомель! Парк! Красота... Скучаешь?

— Не особенно. Но вид клевый, да. А так мне Минск всегда больше нравился. Лучший город в мире! Кстати — хочешь помидорку? — Она сорвала черри и бросила мне. — Все равно обдерем тут все подчистую перед отлетом на Раномасину...

Помидорка была сочной, свежей — как у деда с грядки. Только маленькая.

— Слушай, Тима, а почему после одиннадцатого класса мы с тобой общаться перестали? — вдруг спросила она. — На год, да?

— Почти на два, — сказал я. — До студотряда.

— Как так получилось? — Она заглянула мне в глаза.

Всегда, когда она так делала, я балдел. Мне просто очень нравилось ее лицо, вот и все. Нравились эти карие глаза, пушистые ресницы, разлет бровей, аккуратный носик, идеальной формы губы и задиристая ямочка на щеке, вообще — мимика, манера разговаривать, держать себя. Маша Ларсен — личное ментальное оружие против Тимура Сороки. Я перед ней был беззащитен, и это меня пугало.

А еще я вспомнил того типа в машине, который забрал ее на выпускной. Ну и все, что творилось в моей жизни на тот момент. И потому тяжко вздохнул.

— Ты чего? Тима, ну скажи, а? Я тебя тогда чем-то обидела? — Она смотрела на меня… ну чисто как котик из мультика про Шрека.

О-бе-зо-ру-жи-ва-ю-ще.

— Да нет, не обидела. — Слова давались с трудом. — Ну, молодой был, знаешь... Короче — имелись причины объективные и субъективные. Тебе правда нужно это знать?

— Ага, — решительно кивнула Маша. — Просто тогда, на выпускном, мне сначала показалось, что у нас что-то... Ну, как будто мы... А потом — р-р-раз, и Тима пропал. На два года! Давай закрой мне девичий гештальт, объясни, будь человеком! Начни с субъективного, ладно? Это обычно важнее всего.

— Парень на «ауди», — выпалил я. — Красивый, спортивный блондин. Я провел тебя с зонтиком, ты села в машину к парню и уехала.

— А? Витька, что ли? О... — Она даже замерла. — А ты что — Витьку не узнал?

— Откуда я должен был знать Витьку? — развел руками я.

— А я думала... Гос-с-споди, и ты подумал, что мы...— Она потерла указательными пальцами друг о друга — жест, которым обозначают, что люди тусуются вместе. — О-о-о-о, блин, какой отстой! Реально, а что ты должен был подумать? Ну и идиотизм! Брат мой двоюродный, Витольд, из Латвии приехал, я думала — вы знакомы! Нет, Тима, погоди, вы ведь вправду знакомы! В войнушку же вместе играли! Рябиной!

— Черт, — сказал я. — Такой тощий конопатый пацан постарше, с вечно разбитыми коленями. О, блин!

Распаковка воспоминаний породила целую бурю в моем мозгу. Какое же это ужасно прекрасное чувство — испанский стыд за себя-молодого.

— И он тебя не узнал, точно... Ну, мало кто мог узнать, правда. Ты на выпускном был такой клевый! — Ларсен махала ладонями, чтобы освежить лицо. — Вот это жесть! Какие мы были тупые, а? А я вся такая ждала, когда ты мне наконец позвонишь, а ты думал, что я на тачке с блондином катаюсь! О-о-о-о... Почему я не позвонила тебе сама?..

Она чувствовала себя дурой, очевидно. Ну и я тоже стоял тут — кретин кретином! Просто клиника. С другой стороны — мы все живем жизнь первый раз. Я не вспомнил Витьку, он не поздоровался со мной, она была вся в своих мыслях и переживаниях — и вуаля! Эффект налицо!

— Ладно, с этим разобрались, — наконец отдышалась она. — Давай про объективные причины.

— Я на журналистику в Могилев поступил. Ты — в БГУИР, в Минск, на кибербезопасность. Знаешь, почему я выбрал Могилев? — Тут, по крайней мере, все было максимально очевидно.

— М? У тебя же результаты были какие-то сумасшедшие по централизованному тестированию, да? Триста восемьдесят? — Маша склонила голову набок. — Тебе бы в БГУ даже на «инфоком» баллов хватило, не то что на журналистику! На бюджет! Со свистом!

Сама она в БГУИР прошла без вступительных испытаний: победитель олимпиады по информатике — это зеленый свет на любой айтишный факультет в стране.

— Триста шестьдесят один, — вспомнил свои баллы я. — На инфоком на бюджет не хватило бы, а вот как раз на журналистику — вполне. Штука в том, Маш, что в Могилеве у меня старший брат учился, на пятом курсе. У кого брат-сестра в универе учатся, тому там приоритетно общагу дают. А денег снимать квартиру в Минске у нас тупо не было. Там родне надо было помогать, потом мы их вытаскивали, в Краснодарский край перевозили из Сирии, и...— Я замолчал.

Наверное, если бы я допустил хотя бы маленький процент вероятности, что у нас с Ларсен могло что-то получиться — я поступил бы в Минск. В конце концов, Гомель — «чернобыльский» город, общагу в приоритетном порядке дают. Или у дядьев бы перекантовался, если бы сразу универ никуда меня не заселил. А так — сошлось одно к одному.

— Больше не пропадай, ладно? — сказала вдруг Маша. — Ты, если что, меня напрямую спрашивай про такие вещи, ладно?

— Договорились. Ну и ты меня — тоже, — усмехнулся я и почему-то подумал про Карину. А потом спросил, оглядывая зеленую оранжерею: — Ну что, соберем здесь все? Мало ли — атлантики с Раномасины нагрянут, а у нас любисток не скошен?

— Ага! — обрадовалась Ларсен. — Давай устроим праздник сбора урожая!

В общем, за блокнотик я так и не взялся. А потом и другого всякого навалилось...

***

— Ахтунг, ахтунг! «Нагель» руфт «Зибен»! Хир шприхт оберлейтенант Лабенбах! Их бин айнгетроффен ум ди безатцунг Фоана нах Раномасин цу эвакуирен! — раздалось в динамике.

Рогов скорчил рожу, переглянулся с Белояровым и погрозил пальцем Стреле. А потом щелкнул тумблером и сказал:

— Йа-йа, натюрлих. Дас ист фантастиш. Гитлер капут!

С той стороны раздался голос, подобный стону:

— О, шайзе! Ди Руссише Легион! Майн Готт, варум ди руссен унд нихт иргендевас нормалес?

— Аллес гут, йа-йа! Фольксваген, штангенциркуль! — жизнерадостно откликнулся Рогов. — Слушай, дойч, ты, елки-палки, или на английский переходи, или мы продолжим общение в таком позитивном ключе! Майне кляйне либе пупхен, ядрена кочерыжка, понимаешь?

— Ва-а-ас? Э-э-э-э... Спик инглиш?

— Вот! А то — ахтунг, говняхтунг... Твой выход, дочка.

Ларсен свободно владела английским. Это к слову о комплексе неполноценности, танцах, кроссе, рисовании и отличной учебе. Мне даже как-то неловко было слушать такое классное произношение, чисто как в британских фильмах. Сам-то я на языке Шекспира понимал неплохо, тексты и вовсе читал без словаря, а вот говорить... Тут скорее на уровне «Ю а гэнгстерс? Ноу, ви а рашенс!» с этим самым акцентом.

Но всякие арабы, бирманцы и прочие индусы трепались со мной на ура. С ними даже проще было общаться, чем с американцами...

Пока Рогов и Белояров молча глумились над ситуацией, а Маша договаривалась о способах транспортировки, я пошел за личными вещами. Я вообще-то в центре управления находиться был не должен, просто нагло пользовался своим журналистским статусом, чтобы поотираться вокруг Ларсен и поржать с Роговым, вот и все.

— Что там? — спросил Портос, который торчал в коридоре, подпирая плечом стену.

Он вроде как отошел слегка: лысому парамедику очень тяжело далось осознание смерти своих товарищей-неразлучников Атоса и Арамиса и еще тяжелее — гибель Бориса. Он ведь был их кумиром, настоящим гуру! Но погибал Двадцать Первый экипаж как настоящие мужики: во время тушения пожара на горной базе они атаковали огнетушителями и подручными предметами охрану, заблокировали двери, соорудили баррикаду и вместе с другими нашими отбивались минут сорок, пока не прискакали пауканы и не спеленали всех сетями.

Как я понял — бунтовали не все. Некоторые просто стояли и смотрели: у них импланты работали штатно. А кое-кто даже помогал паковать соратников.

Об этом предпочитали не вспоминать, но один из разведчиков и два коммуняки были кем-то вроде отщепенцев, с ними общались весьма неохотно, хотя вроде как и понимали, что их вины в этом нет. Как не было моей вины в дурацком настроении Портоса.

— Какой-то немец прилетел на грузовозе. Заберет нас на Раномасину. Пора собирать манатки... — расплывчато сказал я. — Этим я и собираюсь заняться.

— Бумажечки свои? Блокнотики? Ручечки? — зыркнул на меня Портос.

— Карандашики, скрепочки, — в тон ему ответил я. — Ты вот что... Или выскажи мне, что думаешь, или не зыркай. Нам работать вместе, людей спасать! Мне твои закидоны вообще не нужны, соображаешь?

— В смысле — «спасать»? — удивился парамедик. — Мы ж на Раномасину, там — атлантики, гарнизоны стоят...

— Жопа там, — пояснил я. — Стал бы сюда целый дредноут ломиться, если бы все шоколадно было?

— Что, опять — Система? — Он даже от стены отлепился. — Повоюем? Ух, я этим пидоргам железным...

— Спокойно, спокойно! Повоюем или нет — атлантикам веры нет. Смотреть нужно будет в оба и держаться друг друга. Мне вот эти ваши «почему он, а не я» и даром не нужны! Я бы, может, тоже предпочел, чтобы «он, а не я». Вообще — чтобы мы красиво прилетели, раздолбали базу в Махай Мазине и до прибытия рейдера шашлыки на Фоане жарили из ящериц, а не вот это вот все...

— А не вот это вот все, ага, — кивнул Портос, внезапно сменив тон на вполне дружелюбный.— Эх, япона мать, парней жалко! Ладно, пойду собираться. — И ушел.

А мне действительно оставалось забрать только те самые бумажечки и ручечки. У меня все мое в рюкзак помещалось, а общий скарб мы за прошедшие сутки уже плотно упаковали. Главное, чтобы этот оберлейтенант Лабенбах, который на самом деле центурион ауксилии, не заартачился и наш бот и медэвак с собой взять согласился!

Примерно через полчаса Белояров построил весь личный состав в коридоре. Личные вещи были собраны, люди — экипированы в тяжелую броню. Трибун прошелся вдоль нашего не самого длинного ряда и проговорил задумчиво:

— Соратники... — Белояров поздоровался и взял короткую паузу. — Ситуация следующая: мы летим на Раномасину, островная база «Рихтер», место постоянной дислокации ауксилии «Ганза». Да-да, немцы, шведы, норвежцы, датчане, вроде — голландцы. Орбитальной станции у них нет, спутниковая группировка работает практически вхолостую. Грозовые фронты, понимаете ли, постоянный облачный покров. Раномасина — планета штормов! Поэтому — посадят прямо на поверхность. И это, прямо скажем, хреново. На поверхности у них творится, как я понял, какая-то дрянь. А под поверхностью — в подводных городах рефаим, которые наши союзнички-атлантики уже три года как от Системы освободили — и того хуже. Наш оберлейтенант сообщил, что на «Рихтере» — орднунг, у них — порядок и дисциплина, и если мы будем этого порядка придерживаться — то, вероятно, доживем до прибытия «Армстронга». А еще очень попросил не артачиться и принять как должное все процедуры проверки после прибытия.

— Так и сказал — не артачиться? — выдал кто-то. — Немчик этот?

— Да, Мурашко, он так и сказал — «нихт артачирен», твою-то мать! — рявкнул Белояров. — Я очень рад, что ты такой гребаный весельчак, но если тебе Фоаны не хватило...

— Виноват! — тут же спохватился дупликарий Мурашко.

— В общем, слушайте меня внимательно! — Трибун буквально рычал, а не говорил. — Оружие мы не сдаем ни в каком случае! Проверки проходим по одному — остальные ждут в полной боевой готовности! Размещение — только вместе. Я-а-а-а знаю все эти ваши заходы про «коммуняк», «долбославов» и «булкохрустов»! И я срать на них хотел — у нас там немчура и прочие пиндосы вокруг будут. Для них вы все — русские, и плевать, с каким акцентом говорите и какая у вас нашивка... А вокруг пиндосов так и вовсе — сплошная чертовщина! Ей точно все едино, что русский иван, что пиндостанский джон, что вон — ганзейский иоганн! И Системе на это насрать, если вы еще не поняли!

— Да мы что — совсем зеленые, что ли? — даже обиделся Мурашко, на которого все это время смотрел Белояров. — Все мы поняли!

— Ну и все! — буркнул трибун. — Закончили разговорчики! Готовимся к погрузке на этот их «Нагель»!

Этот их «Нагель» оказался грузовиком рефаимской системной постройки, похожим на те, что выпускались верфями Зазавави. А может, и правда — родом оттуда, кто знает?

Оберлейтенант Лабенбах долго ругался по-немецки, но потом согласился взять с собой нашу технику. В конце концов, немцы — народ практичный, и пойти на страшное расточительство, оставив на орбите Фоаны «Мастодонт» с рабочими медкапсулами, он не мог. Это ведь жизни бойцов, таким не разбрасываются! А «подвижной состав», то есть — десантный бот туранского происхождения — шел в нагрузку. В комплекте!

Да и вообще бубнил немец больше для порядка, так-то трюм у «Нагеля» был пустой, и знай мы об этом раньше — всё бы с «Семерки» вывезли, даже провода бы из переборок повыдергивали. И картину Машину, с гомельским парком, вместе со стеной унесли бы. Мало ли что там ждет, на той Раномасине? Мало имущества много не бывает!

Конечно, загонял бот с медэваком в трюм грузовика именно я. Стоит отдать должное: мехвод Щербина здорово помог, сидя внутри «Мастодонта». Отцепить медэвак прямо в безвоздушном пространстве, пропихнуть его в открытую аппарель «Нагеля», буквально подталкивая носом бота — та еще задачка, из разряда «слабоумие и отвага»... С меня семь потов сошло, пока мы эти манипуляции проводили. Такого цирка немцы, наверное, в жизни не видели, но комментировать наши действия опасались. Мало ли — это какая-то очередная странная русская традиция?

Потом аппарель задраили, трюм «продули» — запустили внутрь воздух, и с «Семерки» на борт грузовика перебрался весь наш отряд. Поприветствовать нас вышел Лабенбах — высокий, сухой, с аскетичным лицом самого что ни на есть нордического типа — и два члена команды «Нагеля», второй пилот и бортинженер, оба невысокие, гладко выбритые и угрюмые. Немцы как немцы, ничего особенного.

— Вы закончили? — по-английски спросил Лабенбах. — Окей. Попрощайтесь со станцией, вы ее больше не увидите.

Маша украдкой положила руку на один из своих подсумков — там лежал блок памяти с Марьванной. Остальным вообще было пофиг, для них «Семерка» не успела стать чем-то личным.

— Вы сами отдадите приказ на самоуничтожение или нам придется тратить взрывчатку? — уточнил оберлейтенант.

— Сами, — сказала Стрела. — Сработает автоматически, как только мы удалимся на десять километров.

— Тогда займите свои места на сиденьях у бортов. Санузел — у входа в кабину. Беспокоить экипаж во время перелета строго запрещено, за исключением аварийных ситуаций. Планируемое время полета — семнадцать часов. Питание, горячие напитки и прочее — не предусмотрены, но не воспрещаются. — Он был знатным сухарем, этот Лабенбах.

Мы расселись, и Маша оказалась рядом со мной. Она сама так захотела. И сама же положила мне голову на плечо, чем заставила мужиков понимающе переглядываться. А Рогов — тот показал мне большой палец.

И нет, мы никак не ощутили, когда «Семерка» взорвалась на орбите Фоаны. Просто улетели — и все.

дада, я знаю что по сюжету Сорока стриженый. но картинка красивая, хоть и явно преждевременная)

Глава 3, в которой мы знакомимся с Раномасиной

Нам долго талдычили умные дяди: большие корабли на планеты с биосферой не садятся — вредно для экологии. Все это знали, никто так не делал. Но у оберлейтенанта Лабенбаха на этот счет было свое мнение. Да и у Раномасины, похоже, тоже.

Даже внутри массивного грузовоза мы ощущали болтанку: это при включенных антигравах! Буйство стихий за окном я себе довольно хорошо представлял — видел пару роликов о местных красотах в сети «Ломоносова», когда искал информацию про Сомова.

Что происходило за бортом?

...Черные облака, всполохи молний, тугие струи вечного ливня, гигантские морские волны высотой с многоэтажку... И «Нагель», который, полыхая огнем маневровых двигателей, прорывается сквозь все это безумие к островной гряде посреди бесконечного океана!

— Ахтунг! — раздался голос Лабенбаха. — Приготовиться к жесткой посадке и немедленному отражению атаки агрессивной фауны.

— Клево! — сказала Маша, перекладывая пистолет-пулемет на колени. — Сразу с корабля на бал.

Было видно — Ларсен бодрится, но на самом деле никакого энтузиазма от необходимости снова воевать не испытывает. Всю финальную часть пути, часов шесть, она спала. В основном — устроив голову у меня на коленях. Мне было и приятно, и неудобно одновременно. Но перед входом в верхние слои атмосферы нас, конечно, всех растормошили, заставили надеть шлемы и экипироваться. И вот теперь, услышав про возможную атаку, народ зашевелился.

— Атака какого рода, на хрен? — возмутился Рогов. — Эй, дойч! Толком скажи!

Конечно, центурион-оберлейтенант его услышать не мог. Но и дураком не был.

— В зоне посадки возможно появление легкобронированных агрессивных существ. Размером от овцы до слона, — уточнил Лабенбах. — Любят есть людей.

— Зараза, — вздохнул опцион. Но тут же взбодрился: — Ну, значит, придется пострелять. Хоть разогреемся!

— Легкобронированные? — Белоярову понадобилось не больше трех секунд на раздумья. — Экипаж — занять медэвак! Остальные — после посадки сразу на броню! Оберлейтенант — откройте нам аппарель, мы выкатим «Мастодонт» и немножко повоюем!

— О, йа-йа! Дас ист гут! — Внезапно оказалось, что иметь в трюме броневик со скорострельным орудием — это просто замечательно, особенно в критических ситуациях. — Я предупрежу наших. До посадки — меньше минуты!

Мы полезли в машину, занимая свои места. Щербина — на водительское сиденье, командир Сева Цветков — по правую руку от него, Рогов — за орудие, Маша — к экрану управления беспилотниками и ПТУРами (эх, дефицитная вещь!), а мы с Портосом — на корму.

— Я за пулемет. — Мне хотелось застолбить себе какое-то дело, чтобы просто так не отираться у медкапсул.

Портос только плечами пожал — ему было пофиг. Антигравы отключились, грузовоз затрясло, потом — сильно дернуло. После резкого толчка все замерло, и тут же послышался стук подошв по броне: пятнадцать легионеров во главе с Белояровым полезли на «Мастодонт».

С грохотом открылась аппарель, я вцепился в гашетки пулемета и уставился в экран. Щербина набрал скорость с места: бронированная машина вырвалась из нутра космического корабля под черное небо и льющий как из ведра мощнейший раномасинский ливень.

— Полундра-а-а!!! — заорал Рогов, и тут же заработало орудие, следом за ним — винтовки легионеров, которые сидели на броне.

Я пока ничего, кроме «Нагеля» и дождя, не видел. Но мое бездействие было недолгим, Щербина вел «Мастодонт» по кругу, и уже спустя секунд пятнадцать я с сильным удивлением констатировал:

— Омар! Это ж гребаный омар, а?

«Омары» самой разной величины заполнили собой посадочную площадку, многие и многие десятки странных шипастых, бронированных фигур разных размеров я увидел на экране и даже оторопел поначалу. Картина — фантасмагорическая!

— Огонь, Сорока, огонь, чтоб тебя! Омар, лангуст или креветка — гаси его, Сорока! — чуть ли не матюгался Рогов.

И я припал к пулемету. Чисто логически — покрытые панцирем участки должны быть прочнее, а там, где рожа со всеми этими усиками, глазками и жвалами — помягче. Так что первая короткая очередь полетела в морду ближайшей твари: та-та-та-тах!

И, похоже, я таки попал, потому как сие чудище размера лошадиного закрутилось на месте и защелкало клешнями. Вообще-то не бывает членистоногих лошадиного размера! У них там дыхательная система не так устроена и с гидравликой что-то не срастается!

Но местная фауна земные условности в расчет не принимала. А вот земное человеческое мясо у нее очень даже котировалось! «Омары» атаковали, щелкая клешнями, на удивление быстро перемещаясь и не оставляя попыток настигнуть «Мастодонт» и сдернуть кого-нибудь с брони. И конские габариты среди тварей встречались довольно часто, а некоторые экземплярчики и вовсе могли бы запросто заглянуть в окно второго этажа хрущевки!

Орудие грохотало непрерывно, автоматы подпевали ему сухим многоголосьем. Я ловил в прицел омаровые туши — и стрелял, стрелял, стрелял, надеясь, что у ауксилариев из «Ганзы» найдутся походящие пулеметные патроны, потому как наш боезапас таял весьма стремительно.

Щербина заложил очередной вираж вокруг «Нагеля», сшибая бортом на ходу нескольких мелких тварей. С воем сорвалась с направляющих ракета — Стрела выпустила первый ПТУР. Судя по торжествующим крикам сверху, попала она куда надо, да и Цветков с командирского места завопил:

— Слоняру завалила! Молодцом! — Совсем не по-научному он выржался, если честно. А потом в его голосе послышались истерические нотки: — Куда, Щербина, куда-а-а-а-а? Люди...

Медэвак тряхнуло, меня подбросило на месте так, что я треснулся шлемом о потолок. Мы явно встряли, колеса буксовали с противным звуком, сверху слышался мат, и по бокам, и сзади — тоже. Я глянул в экран: кое-кто из наших сверзился с «Мастодонта»!

— Что там? Что случилось?

— Столкнулись с раком каким-то шипастым... — меланхолично пояснил Портос, заглянув в кабину и оценив ситуацию через лобовое стекло. — Раку кирдык, наши попадали.

— Триста есть?! — Меня поражала его отрешенность.

Еще одного Тищенки нам тут для полного счастья не хватало!

— Погнали проверять! — тут же собрался с мыслями Портос. И оповестил: — Командир, парамедики идут наружу!

— Я за кормовой пулемет! — включился Сева.

Мне было странно слышать обращение «командир» к кому-то, кроме Багателии, но это к делу не относилось. В первую очередь — люди снаружи! Нужно им помочь!

Я распахнул дверь, спрыгнул на бетон и тут же рванул к двум фигурам в броне цвета хаки, которые лежали среди обломков хитина и луж желто-зеленой слизи. Вроде как шевелились, но бесконечный дождь здорово мешал рассмотреть всю картину.

— Триста есть? — закричал я, хотя в интерком кричать никакой нужды не было. — Здесь медик!

— У Вована, похоже, сотряс! — подал голос один из легионеров и как-то вяло махнул мне рукой. — А у меня левая рука не слушается...

Я решительно двинул в сторону пострадавших, но вдруг между мной и легионерами, совершив некий невероятный прыжок — метров на пятнадцать — очутился омар. Не самый большой, размером с овчарку или типа того.

Вокруг снова грохотали выстрелы: мы уделали крупнейших тварей, но мелочь шастала по посадочному полю и желала нас сожрать! Вот и этот членистоногий гад таращился на меня своими буркалами и семенил ножками, противно клацая ими по бетону. Я схватился за винтовку... Какую винтовку? Не взял я с собой винтовку, я ж за кормовым пулеметом торчал! Рука тут же дернулась к набедренной кобуре, «Пробойник» мигом лег в ладонь.

Тварь дернулась вправо, влево, выбирая траекторию движения, а потом — бросилась на меня одним резким прыжком, таким же, какой позволил ей внезапно преградить мне путь к соратникам.

ГДАХ!

Клинт Иствуд, Чарли Бронсон и Дюк Уэйн аплодировали бы мне стоя.

Омара выстрел из револьвера пробил насквозь, из двух дыр — в морде и хитиновой спине — хлестала слизь, членистоногий дернулся и затих, и я только сейчас понял, насколько ловко выхватил оружие и пальнул от бедра — почти не целясь! Что там Клинт Иствуд? Барух Бляхер бы мной гордился!

Откуда-то со стороны построек, с другого конца поля, двигалась цепь пехотинцев в серой броне, которые вели огонь из стрелкового оружия, добивая ракообразную мелочь. Ну как — мелочь? По меркам Земли — невероятная крупнятина! Омары размером с дога, теленка или мотоцикл «Харли Дэвидсон» — это страшно, очень страшно. Страшнее только омары размером со слона.

Так или иначе — немцы шли нам на помощь, и я мог заняться непосредственными обязанностями: спасать людей.

— У кого там сотряс? Подайте голос!

— Тут, у Вована! И у меня че-то с плечом... Давай, медицина, тащи нас в капсулы, нам болеть нынче некогда! — прохрипел легионер.

И я потащил. Без нормального врача мне больше ничего и не оставалось. Я мог обезболить или остановить кровь, но вправить колено или достать хитиновый шип из бедра — нет, нет и нет. То есть да, конечно, я бы попытался, если бы иного выбора не оставалось и пациенту грозила бы смерть. Но если есть капсулы — то пусть работают наниты. И пофиг на срок контракта: жизни важнее!

— Внимание, отряд! — раздался голос Белоярова. — Перекличка! Парамедикам доложить о потерях.

В интеркоме звучали позывные чужих, в общем-то, мне людей, и я выкрикнул свой — тот самый, который одновременно является моей фамилией.

В итоге столкновения медэвака с гигантской шипастой тварью, которая как будто из воздуха перед нашей машиной материализовалась, у нас пострадали четверо: у одного была вывихнута рука в плечевом суставе (ее все-таки вправил Портос — в отличие от меня он такое практиковал), другой получил сотрясение мозга (он откисал в медэваке), еще двое получили более серьезные травмы — открытые переломы и проникающие ранения. Этих мы поместили в капсулы.

Легионеры перезаряжались, Стрела подняла в воздух беспилотники: ливень слегка поутих, превратился в противную морось — в таких условиях БПЛА могли худо-бедно работать и выполнять функцию дальнего обнаружения.

— Немцы на подходе! — предупредила Маша.

Действительно — ауксиларии из местного гарнизона были уже близко. Они одиночными выстрелами добивали редких выживших омаров и проводили «контроль» — дырявили туши тех, которых прикончили мы.

Из «Нагеля» вылезли Лабенбах и оба его подчиненных, а двигавшаяся по полю цепь из ганзейских пехотинцев собралась вместе, превратившись в плотную колонну, и приблизилась к грузовозу на расстояние метров в двадцать.

Я видел картинку с беспилотника на экране, через плечо у Стрелы: «наш» оберлейтенант что-то докладывал высокому типу в сером кастомизированном доспехе и размахивал руками, показывая в сторону медэвака. Интересно — ругает он нас или хвалит?

— Двигаем к ним, — скомандовал Белояров. — Как подъедем — строимся у машины... И чтоб молодцами мне! Русский Легион мы или херня собачья?

Херней собачьей никто быть не хотел, поэтому Щербина устроил немцам показательный «полицейский» разворот, а мы — показательное выполнение команды «К машине!»

В итоге друг против друга оказались два строя: плотная коробочка ганзейцев и наша шеренга. Очевидно, численное преимущество было за встречающей стороной, но мы зато могли смотреть на них слегка свысока: пока немцы шагали к нам с другого конца поля, живых омаров тут почти не осталось. Русский Легион справился!

— Гутен абенд, камераден! — рявкнул встречающий офицер и продолжил на неплохом русском: — Рад приветствовать храбрых русских зольдатен на земле базы «Рихтер»! Центурион Манфред Штоф — к вашим услугам... Рад вас видеть! Вы отлично сработали!

Мне сразу подумалось, что он наверняка из «наших» немцев, может быть — из ГДР. По-русски ведь шпрехал почти без акцента! Фольксмарине, Национальная народная армия — что-нибудь такое. Может, даже в СССР учился.

Белояров шагнул вперед:

— Господин центурион? — Он протянул руку немецкому офицеру.

Рукопожатие получилось крепким, сильным.

— Добро пожаловать, — сказал Штоф, оглядывая наш строй. — Не в добрый час вы прибыли, но — уже смогли нам помочь. Будем думать, камераден, что вместе у нас больше шансов выжить здесь. Да, мы выживаем здесь, боремся за свою жизнь каждый день, ист дас кляр? И каждый день побеждаем, и потому — живы! Продолжим побеждать вместе. Или умрем — тоже вместе.

Такие его слова, конечно, оптимизма не добавляли. Но центуриона-немца это не волновало. Он кивнул сам себе и продолжил:

— Вас разместят в отдельном модуле, места у нас с недавних пор предостаточно. С вами фройляйн? У нее будет возможность выбирать: после процедуры досмотра она сможет поселиться с женской частью гарнизона — или в общем расположении вашего отряда. Забирайте личные вещи и двигайтесь за нами.

Как раз в это время к ганзейцам подкатили несколько универсальных платформ под управлением иммунов во все тех же серых доспехах. Ауксиларии — их было человек семьдесят, не меньше — погрузились на транспорт и двинули в сторону приземистых построек, которые виднелись сквозь пелену бесконечного дождя.

Рюкзаки, контейнеры и сумки с самым необходимым мы побросали внутрь медэвака, десантный бот так и остался в трюме «Нагеля». Я, если честно, за него переживал, но при этом сильно сомневался, что немцы его внаглую у нас отожмут: так дела не делаются!

Аппарель закрылась, мы погрузились на медэвак и погнали догонять Штофа и его людей. Сверху продолжал дубасить дождь.

***

Бронированная полусфера главного модуля базы «Рихтер» казалась идеально защищенной от любых посягательств. Бетон, пласталь и черт знает что еще — в несколько слоев. Артиллерийские орудия, пулеметы, прожектора, спрятанные до поры ракетные установки — схватившись с «омарами», мы уже представляли себе, против кого могут быть приняты такие меры предосторожности.

И что-то мне подсказывало, что ракообразные — не самая большая бяка на планете Раномасина.

Медэвак загнали в подземный гараж, очень похожий на тот, который имелся на горной базе под хребтом Макай Майзина, и настоятельно рекомендовали легионерам Русского Легиона оставить оружие и экипировку в машине и по одному проследовать на досмотровые процедуры.

— Нет, камераден, не будет такого, — развел руками командир нашего отряда, а мы все перехватили винтовки. — Никто никуда по одному не проследует.

Белояров с ходу заявил, что оружие мы сдавать не будем и даже, наоборот, ожидаем, что с нами поделятся боеприпасами, намекая на их серьезный расход во время схватки за посадочную площадку. Штоф от таких раскладов обалдел и потребовал подчиниться установленному порядку и следовать правилам, которые написаны кровью славных солдат ауксилии «Ганза». И вообще орднунг выработан в соответствии с местными особенностями несения службы.

Наш трибун выдвинул свои условия: один человек оказывается в распоряжении досмотровой группы — иммунов и медиков, остальные дежурят в коридоре в полной экипировке. Для Стрелы он затребовал досмотр исключительно женской командой и никак иначе.

— Вы думаете, что у вас на Раномасине есть проблемы? — Варяг вел себя невозмутимо. — Могу вас огорчить или обрадовать: у нас на Фоане тоже БЫЛИ проблемы. Мы их решили, но заплатили серьезную цену. И больше повторять такого не хотим. Собираетесь нас заставить следовать вашему порядку? Не доверяете нам? Прекрасно! Но и мы вам не доверяем. Или ищем компромиссы, или — мы будем защищаться.

Его уверенность имела под собой веские основания: например, ЭМИ-бомба все еще лежала в одной из капсул «Мастодонта». И да, это было бы сродни самоубийству. Но выруби электронику на базе «Рихтер» — и сколько она продержится под ударами гигантских волн, без работы насосов и автоматической блокировки ворот и амбразур?

Ультиматум немцам не понравился, но центурион Штоф (или — гауптман, как его здесь все звали) все-таки пошел навстречу новообретенным союзникам. То есть — нам.

— Вы можете проходить процедуру в том порядке, который вам больше нравится. — Он сделал умиротворяющий жест ладонями. — Но до того, как ее пройдут все до единого легионеры, ни питания, ни боеприпасов, ни какого-либо иного обеспечения ваши люди не получат. И в казармах не разместятся.

— Но поссать-то можно будет сходить? — брякнул неугомонный Мурашко.

— Доступ в клозет вам обеспечат, и вы сможете справить естественные надобности в полном объеме, — серьезно кивнул Штоф.

А Белояров подошел к Мурашке и врезал ему кулаком в нагрудник. Видимо — от избытка чувств. И скомандовал:

— Первым процедуру проверки проходит Сорока. У него броня кастомизированная, снимается быстрее... — Да-да, так я и поверил, что в этом главная причина...

Так или иначе — я двинул в медпункт следом за молчаливым арийцем в сером доспехе.

Оказавшись во власти одной светловолосой голубоглазой валькирии в белом комбезе и двух коротко стриженных амбалов с бульдозерными подбородками, я, глядя на их черно-белую форму, мигом вспомнил все фильмы про эксперименты нацистов над людьми и того доктора: не то Шмурге, не то — Зорге. Или Зорге был нашим, разведчиком?

— Декурион-иммун Сорока для прохождения процедуры досмотра прибыл, — бодро доложился я.

А сам все про нациков думал. У наших людей оно в голове как: немец в форме равно нацист. Стереотип!

— Доктор Мольтке, — представилась блондинка на английском. — Разденьтесь по пояс и станьте спиной к синей панели.

— А по пояс снизу или сверху? — не удержался я, но нарвался на ледяной взгляд и полное нежелание балагурить.

Ну ладно. Больше выеживаться я не стал и начал разоблачаться. Пока я снимал куртку, в смотровой запахло кофе и — внезапно — самогоном. Менгеле! Менгеле была фамилия у того доктора! Это я вспомнил. Но при чем тут самогон — вот этого понять не мог.

— Двойной эспрессо, — сказала суровая блондинка и протянула мне пластиковый стаканчик с горячим напитком. — Не торопитесь, выпейте медленно.

— Нормальный у вас тут сервис, — сказал я, принимая кофе из ее рук и осматриваясь.

Синяя панель находилась аккурат на уровне грудного отдела позвоночника. Амбалы косились на меня, но ничего не предпринимали. Похоже, они здесь были так, на всякий случай. Если вдруг пациент буйный попадется, например. Я еще раз принюхался: пахло здорово. Ну, я и выпил. И кофе оказался очень даже ничего. Стопроцентная арабика. Шикарно живут!

— Теперь выпейте это. — Она протянула мне еще один стаканчик.

— Это что? — Я вдохнул слегка отдающий сивухой сомнительный аромат и поморщился.

— Шнапс. Пейте!

Делать было нечего. Со своим орднунгом в чужой гарнизон не лезь! Выдохнув, я влил в себя порцию спиртного и почувствовал, как слегка зашумело в голове, а сердце стало тяжко бухать о грудную клетку. По всему выходило: на Раномасине действительно творится некоторое дерьмо.

— Прижмитесь спиной к стене, — указала длинным белым пальцем на синюю панель Мольтке-Менгеле.

— Нет проблем! — откликнулся я.

В висках стучала кровь — ядреная смесь кофеина и этанола уже оказывала свое пагубное воздействие на организм. Встав на нужное место, я прижался к стене и ощутил неприятный пластмассовый холод меж лопаток. Примерно через секунду сзади что-то мерзко запищало — так, что у меня заломило уши.

— Что за?.. — Они использовали ультразвук или что-то вроде того!

— Свободны. Свободны, декурион-иммун Сорока, вы прошли досмотр и имеете полное право находиться, проживать и нести службу на базе «Рихтер», — отчеканила докторша и указала мне на дверь своим этим дурацким пальцем.

Выходил я из смотровой сильно озадаченный. Следующим зашел Мурашко — его, похоже, Белоярову тоже было не жалко. Продолжая напряженно думать над тем, что произошло, я принялся экипироваться: повесил на пояс аптечку, закинул за спину рюкзак... Ко мне подошла Ларсен и подала шлем.

— Ну, что там? — спросила она, а потом наморщила носик. — От тебя что — кофе пахнет? И водкой? Это что такое?

— Ма-а-а-аш... — Я почесал затылок. — Немцы, похоже, кое-что знают.

— Водка и кофе?.. Водка и кофе! — сообразила она. — Это то, о чем я думаю? Обалдеть!

И я был с ней полностью согласен. Таких совпадений быть попросту не могло!

Ахтунг, ахтунг! Ди Раномасина, дер "Нагель", дер шлеп, дер шлеп, дер шлеп!