Космос.Today III

Глава 1, в которой обнаруживается хозяин гостиницы

Где-то в глубине представительства Доминиона зазвенел зуммер, ворота цокольного этажа поднялись, из сияющего слепяще-белым светом туннеля вышли командиры экипажей в сопровождении разведчиков. На контрасте с матово-черным геометрическим зданием казалось, будто открылся портал в другое измерение, не меньше.

Нефоры держались напряженно, настороже: цепкими взглядами осматривали окрестности, пальцы легионеров лежали на спусковых крючках. После того что случилось с гостиницей «Космос», такие предосторожности не казались мне лишними. По всему выходило: тут, на Убахобо, да и вообще — в Доминионе, в Легионах происходило что-то еще, не связанное с освобождением миров рефаим от влияния Системы. Просто нас, нижних чинов, если можно так выразиться, держали на информационной диете.

«Каждый солдат должен знать СВОЙ маневр!» — именно так, с акцентом на «свой», произносил эту суворовскую фразу легат Верхотуров. Я смотрел пару его интервью для пресс-службы и видео публичных выступлений. Вялотекущая грызня между Легионами с подлянками и подставами для друзей-врагов? Противоборствующие группы внутри Доминиона? Агентурная сеть Системы — что-то вроде терминаторов Т-1000, которые внедряются в общество, чтобы уничтожить изнутри? Какие-то другие, неизвестные нам инопланетяне? Беспредельщики? Террористы? Сектанты?

Гадать было бессмысленно. Но после смерти Сомова и пожара в гостинице, к которой вел след — в совпадения я верить отказывался. С другой стороны — легату, Доминиону, галактике и всей Вселенной наплевать было на всё, во что верил или не верил отдельно взятый Тимур Сорока. Не те масштабы. Важные дяди, небось, не лаптем щи хлебают! Что-то там себе соображают, принимают меры, держат на контроле и ставят галочки где надо.

Славин, который возглавлял процессию, сказал что-то и погрозил пальцем. Под куполом Убахобо шлемы мы не надевали — предпочитали алые легионные береты, так что сути его реплики мы не услышали. Командиры рассмеялись и направились к машинам. Я смотрел на Багателию: он нес в руках матовый черный контейнер кубической формы — точно такой же, как и у остальных. Каждому из пяти экипажей достался совершенно одинаковый на первый взгляд груз. Наниты?

Одиссей Хаджаратович, Бошетунмай и Хриплый подошли к нашему «Мастодонту», Бляхер открыл створки задней двери медэвака, я мигом распахнул крышку одной из медкапсул. Именно здесь, в высокотехнологичном саркофаге, в полной безопасности должен был находиться драгоценный контейнер.

— Ора, я хочу, чтобы вы понимали, — проговорил Багателия, когда груз закрепили внутри, медкапсулу закрыли наглухо и все мы собрались внутри медэвака. — Пять контейнеров, совершенно идэнтичных, одинаковых на вид. И на вэс тоже. Но! В каком из них находятся наниты — мы понятия не имеем, швахама? Может быть — в одном. Может быть — в трех. Или во всэх! Это знает только Доминион и командование. Сэйчас мы разделимся, у каждого экипажа — свой маршрут, свое время отбытия из Аньямы. И свои точки, которые прэдстоит посетить. Мы ведь приехали за медикаментами, помните?

Мы покивали. Одиссей Хаджаратович быстро глянул на меня и продолжил:

— Наша точка — госпиталь. Заберем кое-кого до Драмсарая, у человэка досрочно командировка окончилась. Нэ смотрите так — поместимся! И препараты заберем, пару ящиков. Уасся, опять смо́трите? В мэдкапсулы положим, айей? Вы на броне сюда ехали — нормально было, чего теперь начинаете, мои золотые? На БДК отдохнете! Сорока, в госпиталь пойдем с тобой, остальные — на парковке, за старшего — Падаван.

Падаван кивнул. Он, как я понял, тоже имел звание центуриона, просто нефоры в основном плевали на иерархию с высокой колокольни: даже нашивки почти никогда не носили, не светили своими «галочками» на рукавах. Разве что на парадах и официальных мероприятиях. Нередко у них и декурион центурионами командовал, если того требовала ситуация, а соответствующие компетенции имелись только у конкретного человека.

— Поехали? — спросил Палыч. — У меня тут на навигаторе точка уже стоит.

— Поехали, раз стоит!

На сей раз на броне никто не сидел, мы теснились в медэваке. С другой стороны, «теснились» — это я погорячился. Помню, как-то с товарищами на восьмерых заталкивались в один «Фольксваген Гольф» — вот это настоящие пятнашки! И какое удивление было у двух хамов на джипе, которые сами нас подрезали и сами же решили бычить, и вдруг оказались лицом к лицу с восемью очень раздраженными мужчинами… В общем — в медэваке всем нашлось и место, и вода, и перекус. «Мастодонт» — машина вместительная!

А Яма, или — Аньяма, если угодно — город большой. До госпиталя мы добирались минут двадцать или тридцать! Наверное, под куполом (точнее, под целым их каскадом) тут жило тысяч двести рефаим, которых в свое время освободили от Системы. У многих в затылке — нерабочий имплант, без этой штуки в приличном системном обществе существовать было не принято. Но и после изгнания Системы с Убахобо удалять такое сомнительное украшение некоторые из эльфов не торопились: кто-то, например, работал напрямую с механизмами, как пилоты ОБЧР, другие боялись трогать — а ну как центральную нервную систему повредишь и имбецилом станешь? Ну да, можно подлечиться — но дорого же!

— Слушай, а бонусы у них тут ходят? — спросил я Лилу. — Или какая-то другая валюта?

— Ну ты и вопросы задаешь! — удивилась девушка с фиолетовыми волосами. — Бонусы точно принимают, я тут себе как-то такой бодик купила классный, и чулки, и… — Тут она покраснела, закончила скомканно: — …в общем, наши бонусы они точно принимают. А есть у них своя валюта или нет — никогда не задумывалась.

— Есть, — сказал Хриплый, который внимательно слушал наш разговор, особенно — про чулки. — Называются во́лы. Но легионерам они не полагаются. Мы можем приобретать кое-что за бонусы, но в строго обозначенных магазинах и кафешках. Особенно не разгуляешься. К тому же — почти все из того же ассортимента, что есть на дредноуте. Кроме нижнего белья, похоже…

Машина в этот момент закачалась, явно нарезая какие-то хитрые маневры, пошла задним ходом и остановилась.

— Приехали, — сказал Палыч, который был удивительно немногословен.

— Сорока, на выход. Остальные — рассрэдоточиться вокруг машины. Внутри остаются Палыч и Раиса, — скомандовал Багателия. — Винтовку не бери, рэвольвера хватит, воевать там не будем.

Он-то выбрался из кабины, а я-то проталкивался между закованными в средний боевой доспех бойцами! Матерясь, похихикивая и комментируя варианты — к кому лучше поворачиваться задницей, а к кому — передницей, я все-таки выбрался из машины на свет Божий и на секунду залип: все-таки три светила в небе — это феерия. Небеса сейчас имели яркий янтарный, золотисто-оранжевый оттенок — Кеплер-Большой стоял в зените!

— Идем, мой золотой, — прищурился Багателия. — Я пока про мэдикаменты справлюсь, а ты внизу подождешь. Стой, по сторонам смотри, уахама?

Все это было чертовски подозрительно, но командиру я доверял даже больше, чем себе. Потому что если не верить командиру — то лучше сразу в калоны переводиться. Или в редакцию. То есть — в пресс-службу!

По аккуратным тротуарам, залитым какой-то штукой, похожей на белый асфальт, мы прошли к стеклянному сверкающему фасаду госпиталя, на котором на дюжине языков были написаны пожелания здоровья.

— «Здоровьица и не кашлять!» — прочел Багателия. — Ора, их дом труба шатал, над великим русским языком издеваются, да? Но вообще — молодцы, молодцы. Стараются.

Здание было высокое, красивое, ажурное — как эльфы любят. Что-то вроде регистратуры, или, если угодно, ресепшена, располагалось сразу напротив входа. Красивая бело-синяя стойка, какие-то экраны, табло и вывески на рефаимском должны были помочь народу сориентироваться в управляемом хаосе госпиталя. Три дроида, похожие на телепузиков, и две эльфийки, напоминающие молодых Клаудию Шиффер и Клаудию Кардинале, общались тут с пациентами, демонстрируя чудеса выдержки и хладнокровия.

— Давай стой тут, никуда не уходи, — сказал мне командир. — И смотри в оба! А я договорюсь, куда нам на загрузку поехать.

Он подмигнул эльфийкам, лучезарно улыбнулся остроухому доктору в белом комбинезоне и, словно матерый фокусник, в одно мгновение исчез из виду. Я стоял некоторое время посреди холла, как памятник самому себе: весь такой грозный и эпичный, в броне и берете, с револьвером и ломиком, как натуральный кретин.

Потом решил подойти поближе к ресепшену — там, вокруг стойки, виднелись древовидные колонны с чем-то вроде столиков на уровне груди. Рядом с ними я мог бы отсвечивать не так сильно. Если бы я находился в Беларуси, то подумал бы, что на этих столиках нужно заполнять бланки, справки и прочий кошмар. Но здесь, в Доминионе, бумагой не пользовались вообще и в принципе. Браслеты, голографические экраны и прочая футуристика — вот что было в ходу! И зачем тогда столики?

— Нису афо тао амин-ну трано франдраисан вахину! Ахоноана, но ханазавако изану аминао? Твою-то мать, такая красивая и такая тупая… — вдруг услышал я и мигом развернулся.

Вот это «франдраисан вахину» точно обозначало что-то вроде «гостеприимный дом» и вполне могло касаться гостиницы «Космос»! А последняя фраза тут же переводила тумблер «свой-чужой» в нужное положение: у стойки явно маялся русский, и он пытался донести до девушек-рефаим какую-то свою, самую исконно-посконную правду.

— Ну не знаю я, куда отбуду после выписки! Тсу фантатро! А, блин. Это! Пиши: Драмсарай! Соратру изану: Рама Сари, понятно? — Кудрявая русая шевелюра, борода лопатой, серый комбез калона, полное жизни круглое лицо и такое же пузо.

Пузатый мужик! Впервые в космосе я видел пузатого мужика и почему-то сразу проникся к нему симпатией. Он выглядел очень уютно и по-домашнему. В Русском Легионе все если и не Аполлоны и Геркулесы поголовно — то как минимум весьма поджары и вообще — держат тело в тонусе, и мужчины, и женщины. А этот — он прямо напомнил мне о Земле. Эдакая странная ностальгия…

— Земляк! — сказал я. — Ты что — на Драмсарай едешь?

— Видимо — да, — кивнул он. — Понимаешь, работу-то мою сожгли!

— Как — «сожгли»? — слегка фальшиво удивился я.

— Да вот так, сгорела моя гостиница к японой матери, — развел руками он. — Прямо сегодня. Какой-то пид… ублюдок просто швырнул в окно второго этажа зажигательную гранату! И ни одна камера его не зафиксировала. Это в Убахобо-то! Тут камер — как… Как… Как негров — в Африке!

Мимо нас прошли как раз таки два чернокожих амбала из Атлантического легиона — гладко выбритые, подтянутые. Они синхронно повернули головы в сторону говорливого калона.

— Сорри, герлз, ам сак зе дик, — произнес с извиняющимся видом мой собеседник и развел руками.

Атлантики переглянулись, заржали и пошли дальше.

— А что я такого сказал? — спросил калон с невинным выражением лица. — Извинился вроде…

— Ну, в общем, ты назвал их девчонками, а потом сказал, что… Э-э-э-э… Сосешь, в общем, — перевел я. — Как, на хрен, тебе в голову пришло вообще такое ляпнуть?

— Да я в английском не очень… У одного типа из постояльцев было написано на футболке… — Он выглядел ошарашенно. — Ну, я знал, что «сорри» — это извинения, подумал, так нужно говорить… А ты кто вообще?

Ситуация была максимально нелепой.

— Тимур Сорока, — сказал я. — Парамедик. Восьмой экипаж Отдельного эвакуационного…

— А я — Пампушный, — представился он и протянул мне руку. — Так-то калон, из Префектуры Кастрорум, ведомства бабы Зины. Заведующий местным филиалом, так сказать…

— Гостиница «Космос»? — выдал я.

— И-мен-но, япону ее мать, гостиница «Космос»!

— А что вы скажете, дорогой вы мой Пампушный, если я сообщу, что наш медэвак направляется на БДК, но по пути обязательно заедет в Драмсарай? Вы же туда собирались?

— О-о-о-о да! — обрадовался он. — Там у меня начальство, и поскольку место работы мое сгорело к черту, то должен я явиться пред ихние… То бишь — евонные… Пред светлы очи, короче!

И тут я достал из-за пазухи листочек с тем самым рисунком Сомова и показал Пампушному:

— У меня к вам, Пампушный, длинный разговор. Если вы согласны — я поговорю с командиром. Мы можем ехать на броне, в принципе…

Лицо его почти не изменилось, калон с видимой благодарностью взял у меня из рук листочек, аккуратно сложил его вчетверо и спрятал на груди:

— Фоток-то гостиницы у меня нет, а рисовал Гена очень хорошо. Будет у меня память о лучших годах в моей жизни! — Одной этой фразой он дал мне понять, что все понял, осознал и разговор состоится. — И вот что, Сорока… Мы ведь с вами давным-давно знакомы… Раз уж так обрадовались встрече, верно? Вы, наверное, мой племянник со стороны жены, да? И ты своего дядю Лёшу увидел, и сильно обрадовался…

Он легко перескочил на «ты», очень естественно.

— А виделись мы с вами в последний раз… — Я понял его игру и поддержал ее.

— А когда ты в старших классах был, то к нам в Туапсе приезжал, вы тогда с мамой в санатории имени Мориса Тореза отдыхали. Я тебя в горы возил, на рафтинг.

— Точно — рафтинг! — обрадовался я. — Брызги в лицо, плоты, пороги. Перевернулись еще.

Интересно — а почему он решил, что это я — его племенник, а не он — мой? Может, ему Сомов что-то про меня сообщал? Но — как? С другой стороны, если нет разницы — то почему бы мне не побыть племянником?

— Вот! Тимка, мой пацан! — обернулся он к рефаимским барышням. — Племяш, понимаешь? Ничего ты не понимаешь… Такая красивая и такая тупая… Тсара тареху ианао, говорю! Ты прекрасна! На эту…

— …Клаудию Шиффер… — подсказал я.

— На Клаудию Шиффер похожа, да! — щелкнул пальцами он. А потом посерьезнел: — А как мы на броне поедем, если у меня скафандра нет?

— А тут мой командир где-то гуляет, уверен — он что-нибудь придумает, — безмятежно сказал я.

Багателия точно знал, кого я тут встречу. Он ведь и говорил, что мы должны забрать какого-то типа. Другой вопрос: знал ли он ВСЕ или его просто попросили подкинуть Пампушного до Драмсарая? Или кроме странного калона тут имелся еще какой-то нужный нам человек и я перемудрил?

Ответ пришел очень быстро. Наш командир — он Командир с большой буквы К, и потому я совсем не удивился, когда Одиссей Хаджаратович материализовался за спиной моего новообретенного дядюшки и с самым серьезным видом сунул ему в руки желтый костюм РХБЗ.

— Алексей Петрович Пампушный? Я — Багателия, вы едете с нами. В машине места нет, придется сидеть на броне. А еще — придется помочь перетащить медикаменты с заднего двора… Я смотрю, вы познакомились?

— А… Да! — закивал Пампушный. — Это племяш мой, по линии жены! Мы лет двадцать назад виделись, и вдруг — такая встреча. Тимка меня так выручил, так выручил… Я тут общий язык не мог найти, а он!..

— Айей, уара, айей! — сделал отстраняющий жест рукой командир. — Кончай халам-балам, вещи свои возьми, костюм надень и пошли за медикамэнтами… А племянник твой тогда тяготы и лишения с тобой раздэлять будет, на броне поедет, да?

— Да, — сказал я. — Пообщаемся, вспомним там… Туапсе и санаторий Мориса Тореза.

— Вещи гдэ? — воззрился Багателия на Пампушного.

— Сгорели! — отрапортовал он. — Всё — сгорело. Браслет новый выдали, как только из медкапсулы тушку мою вынули… А так-то и я сгорел, и борода моя, и вся гостиница!

— Ора, повезло! — констатировал командир. — За вещами нэ надо идти.

И было непонятно, шутит он или вполне серьезен.

Пока мы двигались в сторону склада с медикаментами, я думал о том, что никак не привыкну к местной медицине. Вот — пару часов назад сгорела гостиница «Космос», и я сетовал, что оборвались все ниточки, которые могли бы вести меня дальше по пути Штирлица. Ан нет — хозяина-заведующего вытащили спасатели, в госпитале — подлечили, и вот он, свежий, пампушный, бородатый, несет всякую лютую пургу и называет меня племянником. И недвусмысленно дает понять, что знает автора рисунка!

Палыч подкатил к воротам на «Мастодонте», и мы по цепочке стали передавать ящики с ампулами для инъекторов.

— А этого куда? — удивился Хриплый, глядя на Пампушного.

— На броне поедет, — спокойно пояснил Багателия. — До Драмсарая.

— Один?

— С Сорокой.

— И хватит их? — поднял бровь разведчик.

— Хватит. Дэсять центурий со всех БДК сейчас движутся в сторону Ямы, Верхотуров изволит боевое слаживание проводить, швахама? — выдал командир, и с этого момента все слушали очень внимательно. — Там вокруг эстакады наши по пути так все почистят — тихо станэт, как в морге! Мы завозим груз на «Цой жив» — и возвращаемся обратно, к Яме. Отдельный эвакуационный отряд в полном составе будет следить за тем, чтобы учения в настоящую аибащра не переросли… Чтобы не поубивали друг друга от большого рвения.

— Обратно?! — взвыл Палыч. — Это ж какая-то дрочь!

— Я тебя подмэню, — сказал Багателия. — Ты поспишь в капсуле. Всэм все понятно?

— Мне непонятно, — поднял руку я.

— Сорока, мой золотой… Ты ведь не тормоз почкория! — скрипнул зубами командир. — Что тебе непонятно, дарагой?

— Что такое «аибащра»? — Я не мог не спросить.

— О! — Он заметно подобрел. — Есть только один язык в мире, на котором война называется так, как и должна называться. И этот язык — не рэфаимский, нэт… Аибащра дословно переводится — «взаимоубийство».

рефаимские эльфийки

Пампушный

Глава 2, в которой кое-что проясняется

Желтый защитный костюм, который выдал Пампушному Багателия, не имел такой опции — подключиться к частоте нашего интеркома. Оно и понятно: связь — ключ к войне, защищенная связь — ключ надежный. Бошетунмай провозился с настройками встроенного коммуникатора минут пять, потом плюнул и признался в своем бессилии.

Одиссей Хаджаратович почесал бороду, посмотрел на гостиничных дел мастера, потом — на меня и вынес вердикт:

— Ора, вы оба будете свэрху ехать, да? Сам там будешь с ним трепаться. На произвольной волне, настрой что хочешь. Он же твой дядя, да? Вот и развлекай его… Калоны — тоже люди, да? И на прием нашу частоту оставь, чтобы важные вводные не пропустить, тэхника позволяет… — На этом Багателия посчитал вопрос закрытым и полез на место водителя, а Палыча таки отправил спать — в капсулу.

На броню к нам вылез Барух, но он самым нахальным образом расположился на корме, улегся и смотрел в небеса, на которых как раз появились голубые разводы: Ранамандри вступал в свои права. А мы с Пампушным Алексеем Петровичем, позывной — дядя Леша, наконец имели возможность потрепаться.

— Такое дело, дядя Леша, — сказал я, перекладывая винтовку на колени. — Сомов-то все свое барахло мне оставил. Даже револьвер. И художества. И энергетики…

— Это как раз понятно. — В этом своем резиновом комбезе он выглядел как ученый из фильмов про биологический апокалипсис. — Кому еще ему отправлять было, если, кроме вот такого красивого Сороки, который вроде как коллега и продолжатель почетной миссии, никаких наследников у него нет! Ты же на Землю рисунки отправил?

— Отправил, — согласился я.

— А кому — Петру Петровичу, Василию Васильевичу или Алексею Алексеевичу? — весьма прямолинейно спросил Пампушный.

— Я, наверное, должен какой-то пароль спросить… — задумался я. — Иначе как-то тупо получается. Никакой конспирации. Настоящие Штирлицы так себя вести не должны! Но вообще-то я журналист, материалы отсылаю в «Космос.Тудей», там будут статьи выходить, очерки… А потом — обещали книгу выпустить. Рисунки Сомова я рекомендовал в качестве иллюстраций брать — будет ему дань памяти и все такое. А я вернусь на Землю знаменитым писателем!

От словосочетания «знаменитый писатель» мне самому стало смешно. Не бывает сейчас знаменитых писателей! И композиторов знаменитых не бывает. Спроси случайного человека на улице: кто такой Ханс Зиммер или Сергей Лукьяненко — уж поверьте, ответят очень немногие. А задай вопрос про Тейлор Свифт или Владимира Соловьева — тут же получишь полную шапку позитивных и негативных откликов. Знаменитые в нашем мире те, кто лицом торгует. Вот они — звезды, селебрити, лидеры мнений и совесть нации…

Но Пампушный моего скепсиса не разделял.

— Балдеж! — сказал он. — Приедешь — будешь как сыр в масле кататься. Разбогатеешь! С книгой ты точно разбогатеешь, я тебе отвечаю. Ты шикарно придумал! Я видел сериал «Калифорникейшн», про агента Малдера, который стал писать книжки — и там он был очень богатый. Полететь в космос, чтобы написать про это книжку — охренительный план! А Сомов тематическую выставку графики готовил, даже — целую серию выставок. И тоже — от «Космос.Тудея»… Как это говорится — под планидой? Под Фемидой… А, вот: под эгидой. Ихней. Молодцы вы оба, интеллигенция! Но на выставке не заработаешь, а на книге… Писатели — они знаешь сколько гребут бабла? У-у-у-у!

Ему прямо нравилось рассуждать про чужое «бабло». Это было видно даже через оргстекло защитного костюма. Он некоторое время еще предавался мечтаниям, но в итоге разразился чем-то вроде исповеди:

— А я так — гостиничный работник, что там, что здесь. Я книги писать не могу и рисовать не умею. Сам-то я московский… На Земле я в «Интуристе» двадцать лет трудился. Ну и подрабатывал у Василия Васильевича, не без этого! Он меня и уговорил, сказал — место теплое, почти курорт! Дело, мол, тебе классово близкое. Тоже гостиница и тоже — подрабатывать. Еще и подлечат! А мне совсем кирдык приходил, цирроз печени и некроз поджелудочной… Вот я и согласился. Так ты от Петровича?

— От Алексея Алексеевича, — сдался я. — Тоже — подрабатываю. Но в Легион завербовался не поэтому.

В конце концов, сам проект «Космос.Тудей» и имя моего минского куратора и были чем-то вроде пароля. И ниточка от Сомова вела к этому пузатому балаболу. Я ведь не профессиональный спецслужбист, в академиях шпионских не учился, супергеройские курсы не оканчивал. Нечего и притворяться, значит.

— А! От Алексея Алексеевича? Бульбаш, значит! — заерзал задницей по броне «гостиничный работник». — Братья наши меньшие?

— Я, как приедем, в зубы тебе дам, дядюшка, — пообещал я. — Ты за базаром-то следи. У тебя с этим явные проблемы. Несешь всякую дичь.

— А что я не так сказал? — удивился Пампушный. — Мы же это, как его… Братские народы! Россия, Украина, Беларусь — вместе мы святая Русь! Или ты против?

— Я-то не против, я даже за. Но ты выражения подбирай, звучит отвратно, — вздохнул я. — Братьями меньшими знаешь кого называют?

— О-о-о-о, я так глубоко не копаю, — беспечно заявил «дядя Леша». — Чего ты к словам цепляешься, племяш? Сначала в госпитале, с этими неграми, теперь тут… Зануда, да?

— Гы, — хохотнул я, вспомнив его натуральный «факап» с английским языком. — Я про твой «ам сак зе дик» еще всему экипажу расскажу, так и знай.

Мы снова ехали по эстакаде, до Драмсарая было еще часа два или три, так что наконец мы могли перейти к сути дела. Хотя, учитывая дурацкую манеру Пампушного разговаривать о чем попало, оказалось, что вывести беседу на правильный курс и придерживаться его, не применяя к «дядюшке» физической силы — задача нетривиальная. Тем не менее выяснить удалось немало.

Например, вот что: Сомов в последний раз ночевал в гостинице «Космос» как раз после командировки в систему Траппист-1, ту самую, с двумя обитаемыми планетами. И Пампушный уверял — именно там Гена и «сломался». Тут его слова и история Смирновой сходились.

— И не думай, это не какой-то ПТСР или типа того. — «Дядя» покачивался на броне, крепко вцепившись рукой в орудийную башню. — Дело тут не в моральных страданиях… Гена не такой был человек! У него с мотивацией всегда все обстояло как положено, он себя считал кем-то вроде палпатина Земли…

— Кого, твою мать?.. — удивился я.

Мои брови поползли на лоб. Палпатина, блин, еще не хватало!

— Паладин! Рыцарь без страха и упрека! — поправился Пампушный. — Он реально считал, что мы тут все должны готовить почву для будущего взрывного роста могущества расы людей. «Галактика просто ждет, когда мы перестанем грызть друг друга на одной крохотной планетке, выйдем — и возьмем космос себе!» — говорил он. «Мы — викинги вселенной, мы всех нагнем!» — вот такой была его идеология. Как его вообще занесло к нефорам — не знаю, ему ж в долбославы прямой путь! При этом, кажется, он знал много больше нашего. Или думал, что знал. Гена уверял, что рефаим — не единственные, что есть и другие… э-э-э-э… Инопланетяне! «И все — лохи!» — я цитирую дословно.

Тут было от чего охренеть. И над чем призадуматься. Если смотреть в лицо фактам, которыми я располагал, то ни Пампушный, ни Сомов достойными доверия источниками считаться не могли. Один — трепло и вообще — тюфяк какой-то, наверняка в этом своем «Интуристе» в замочные скважины за постояльцами подглядывал. Второй — пропащий бедолага, проходимец и алкаш. Ну да, у них наверняка имелись какие-то давнишние заслуги, но с моей стороны все это выглядело довольно сомнительно.

Некоторое время мы ехали молча, наблюдая за стадом хрючил, которые активно копошились в полях вдоль эстакады, выкапывали и жрали какие-то комковатые штуковины — наверное, корнеплоды. Небо окрасилось в бронзовый цвет: Раномандри передавал свои полномочия Кеплеру-Большому, над горизонтом уже виднелся Кеплер-Красный. Медэвак, ведомый твердой рукой Багателии, катил вперед быстро и без остановок, в полтора-два раза быстрее, чем ехали к Яме.

Заговорил «дядюшка» примерно через четверть часа:

— И вот что, племяш… После той командировки на Траппист Гена говорить о «лохах» перестал. Я не знаю, с чем это связано, и ни на что не намекаю…

Конечно, Пампушный намекал, и притом — очень толсто! И продолжал это делать:

— Он все спрашивал меня, не знаю ли я какого-нибудь толкового хирурга, «но чтоб без капсул, капсулы тут не помогут», и заказывал в баре самые разные напитки, которые раньше и не пробовал вовсе. Да — алкашку, и да — тонизирующие всех мастей, только бы в них был кофеин, теобромин, таурин и все такое прочее… Потом остановился на местном варианте «Ягермейстера» и глушил его со страшной силой. И знаешь что еще?

— Конечно, не знаю! Колись давай, — поторопил Пампушного я.

Ситуация выглядела странно. Я прекрасно знал, какой удар по организму и сознанию наносит это самое «бодрое опьянение», которое наступает после злоупотребления коктейлями типа «водка-энергетик». Кирдык постепенно приходит сердцу, сосудистой системе, поджелудочной, желудку… В моменте: кажущаяся бодрость и вменяемость, а по факту — пьяные слюни и кретинские выходки. Ну, по большой глупости таким образом пару раз можно себя попытаться весело уничтожить. Но осознанно, методично и вдумчиво травить себя, как это делал Сомов? Не верю, ёлки! Не верю!

— Он перестал пожимать руки. До этого — очень такой тактичный… Тактильный! Тактильный был человек! Обнимался, ладонь сжимал так, будто сломать хочет… А после Трапписта — как отрезало! — выложил еще один момент Пампушный. — И вот еще что… Может, тебе это пригодится: он бывал на обеих планетах. И на Фоане, и на Раномасине. Ты же будешь расследовать все это, да?

— Наверное… — задумался я. — Может быть… Я вообще-то человек подневольный, все-таки главная моя должность — парамедик в Восьмом экипаже, куда пошлют — туда и еду. Но информацию следующей посылкой точно передам Алексею Алексеевичу.

— Ну и на этом спасибо. Я и сам передам Василию Васильевичу, но лучше — по двум каналам. У меня для тебя много чего было в гостинице… — вздохнул «дядюшка». — Ну, не для тебя — для кого угодно типа тебя. Но увы, увы — все сгорело синим пламенем. Потому я душу травить тебе не буду, даже и говорить не стану. Хотя револьверчик у тебя сомовский, уникальный, можешь себе представить, что там за ништяки были…

— Не трави душу… — отмахнулся я, оглядывая окрестности.

Мы проезжали то самое место, где воевали с гигантской венериной мухоловкой. Сейчас джунгли вокруг даже не шевелились: здорово наши их причесали! Но следов боя видно не было: местная буйная флора быстро брала свое, затягивая раны и переваривая обломки.

Впереди уже виднелся вулкан: сейчас из него не вылетали лавовые бомбы, только валил дым и текли оранжевые раскаленные реки.

— Папа мне подсказывает, что тебе, Сорока, тоже таки нужно выучиться на пилота! — вдруг раздался в интеркоме голос Баруха. — И я имею намерение за тебя в этом плане взяться.

Я аж вздрогнул: разговаривая с Пампушным, я забыл, что мой коммуникатор работал на прием еще и на волне экипажа. Переключиться было делом секунды.

— Это что еще за новости, Барух? — озвучил свое удивление я. — И что значит «тоже»?

— «Тоже» значит, что я уже умею, вот что, — откликнулся Бляхер. — Истребителем ты не станешь, но бот или грузовик водить не тяжелее, чем справиться с управлением подъемного крана! Научишься!

— Но я не умею управлять подъемным краном! У меня права категории В!

— Что ж, прискорбно, что ты такой недоразвитый шлимазл! Управление краном — очень полезный навык, стоило освоить… — Барух явно издевался. — Помимо общефизической и стрелковой подготовки будет у тебя дополнительная нагрузка в капсуле. Боты мы освоим, пока будем киснуть на «Ломоносове» во время перелета.

— Ты чего за меня решаешь, хотел бы я знать? — возмутился я. — Ты, конечно, опцион и вообще мужик авторитетный, но елки-палки, Барух!

— Это не я, — откликнулся Бляхер. — Это Папа! — И снова откинулся на броне.

Когда он начинал говорить про Папу — все, пиши пропало. Толку не будет. Можно просто успокоиться и переждать, и вообще — смириться. Если Папа что-то сказал — Барух в лепешку расшибется, но сделает именно так. И стоило признать — Папа рекомендовал обычно вещи довольно-таки неплохие. Например — что плохого в том, чтобы уметь управлять космическим кораблем, пусть и крохотным, типа бота?

В этот момент меня за плечо потрогал Пампушный — он ведь был отключен от связи и понятия не имел, о чем мы говорим! Ну и слава Папе, если честно. Нечего ему в наши заморочки влезать.

Я переключил канал и спросил:

— Чего тебе, дядя?

— Срать охота.

— Идиот? — уточнил я. — Ты что, в Яме не сходил? Ты ж вообще вроде как только из капсулы, откуда…

— А что я могу сделать?

Пришлось мне вызывать командира и описывать ситуацию. Багателия стал ржать как полоумный, все остальные — тоже. А я был вынужден это слушать.

— Ора, как он это себе прэдставляет? — задыхался командир. — Это же Убахобо! Атмосфэра нэ пригодна для людей, да? Оголит жопу, свесится ею с эстакады и сделает свой халам-балам? Нэт, Сорока, ты ему скажи, чтобы он загэрметизировал себе голову, на уровне шеи — есть такая функция, и гадил вовнутрь костюма, уахама?

Багателия так и сказал — «вовнутрь», и от этого мне стало очень смешно, так что «дядюшке» расклады про позу над эстакадой, халам-балам и герметизацию головы излагал, периодически прерываясь на фырканье и кряхтенье, которыми пытался замаскировать порывы смеха.

— Издеваетесь… — понял Пампушный. — Значит, буду терпеть! Сколько там осталось?

— Часа полтора, — прикинул я. — Хорошо идем.

— Это кабздец, — вздохнул «дядюшка».

Дальше он молчал и крепился. И, честно говоря, я был совершенно не против. Мне было о чем подумать.

Зацепка от Сомова, на которую я возлагал столько надежд, оказалась вот таким вот оригинальным типом, который, с одной стороны, поведал мне кое-что важное, а с другой стороны — практической пользы от нашей болтовни вроде как и ноль без палочки. Да, Алексей Алексеевич не ставил мне четких задач по разоблачению, курощению, дуракавалянию и низведению, но если уж назвался Штирлицем — будь добр соответствовать! По-журналистски и по-шпионски мне сильно хотелось в этом всем разобраться!

А что, если Сомов был прав и инопланетян — больше, чем одни эльфы? Что, если действительно в рядах Легионов действуют неведомые враги? Как быть, если Система окажется не таким уж инфернальным злом, а Доминион — не Звездной Империей, а чем-то другим? Что делать?

Нет, что делать — пожалуй, понятно: делать нужно свою работу. Вытаскивать людей из-под огня и писать материалы! Это даже не обсуждается, на том стояли и стоять будем. Но вот в глобальном смысле?..

Со шпионско-лирического настроя меня сбили танки. Внушительная колонна гусеничных машин катила нам навстречу, и в их принадлежности не было сомнений: алые прямоугольники, нанесенные на башни, говорили сами за себя. Русский Легион! Двадцать или тридцать танков грохотали так, будто началось светопреставление. Сводный броневой отряд двигал куда-то в сторону Аньямы — на полигон, для того самого боевого слаживания.

В интеркоме я слышал переговоры Багателии с командиром колонны. Как выяснилось — Драмсарай, до которого оставалось километров тридцать, был забит войсками, там занимались «слаживанием» снабженцы: организовывали передовую базу и склады. А еще — под куполом формировались маршевые колонны из прибывающих от БДК войск. Они выдвигались на эстакаду с временными промежутками, достаточными для того, чтобы гигантские волны на двух участках побережья — до и после Драмсарая — не доставили проблем. Обычно интервал составлял полтора или два часа, но танки замешкались: у «Славутича» заклинила гидравлика на одной из аппарелей, так что бронетехника варягов оказалась на грунте Убахобо чуть позже, чем положено. Теперь они нагоняли.

Перспектива встретиться с местным цунами танкистов не пугала — машины были герметичны и весьма увесисты, смыть с эстакады бронированную дуру совсем не просто! Но им пока везло, они миновали и первый участок берега моря, и Драмсарай без происшествий.

Мы распрощались без лишних церемоний и продолжили путь.

Двигаясь под безумными небесами Убахобо дальше, мы встретили еще две колонны: похоже, спутники на орбите фиксировали снижение сейсмической активности и как следствие — меньшую приливную активность. Это позволяло направлять колонны с меньшими временными промежутками.

Багателия перебрался на броню, передав управление проснувшемуся Палычу, и теперь приветствовал своих многочисленных знакомых царственными взмахами руки и комментариями в интерком. За годы своей службы командир вылечил, кажется, добрую половину Легиона, и о его манере «экономить» время контракта и латать людей без участия нанитов уже ходили легенды. Что там говорить — он и человек был неординарный, яркий, запоминающийся.

Когда вдалеке показался купол Драмсарая, на душе стало значительно веселее, пускай это и был далеко не конец нашего убахобского вояжа. А Пампушный — тот и вовсе стал ерзать, и ерзал так интенсивно, что Багателия ткнул его в плечо кулаком и предупредил весьма громогласно:

— Уасся, если дырку в костюме протрешь, заставлю новый покупать, даже если до этого ты успеешь умереть, уахама?

Я услышал эту реплику через оба шлема сразу, без всякого интеркома.

Пампушный все понял и больше не ерзал, хотя лицо его приобрело свекольный оттенок. Похоже, он терпел из последних сил. Едва мы въехали через шлюз на территорию Рама Сари, как «дядюшка» кубарем скатился с брони и помчался куда-то в сторону скверика.

— Ой-вей! — вздохнул Барух. — А штик флейш мит цвей ойгн! Зря он туда побежал, там совершенно нет никаких туалетов, это я со знанием дела говорю!

Спустя секунд тридцать раздалось возмущенное пиликанье роботов-уборщиков и крики сбитого с толку Пампушного, который где-то там, среди декоративных кустов, пытался сделать свое грязное дело. Бляхер был прав: зря он туда побежал. Двери с буквочками М и Ж имелись прямо тут, на КПП!

— Действительно — иногда мы не видим счастья рядом, а ищем его в неведомых далях… — проговорил Палыч, который наблюдал за всей этой картиной, высунувшись из люка «Мастодонта».

— Ваня! — удивилась Раиса. — Это что — романтизм какой-то? Ты меня пугаешь!

— Вот такой вот говенный романтизм! — припечатал Хриплый, и мы немного погыгыкали.

Так, не сильно. В конце концов — ничего такого особенно необычного не случилось.

Глава 3, в которой отряд собирается в полном составе

В Драмсарае мы успели сходить в душ и вообще — привести себя в порядок. Пампушный тоже привел себя в порядок, но для этого ему пришлось приложить чуть больше усилий. Загаженный костюм РХБЗ бестолковый калон сменил на свой единственный серый комбез и пошел на прием к новому, «долбославскому», коменданту городка уже в приличном виде. Прежде чем расстаться, мы с «дядюшкой» обменялись контактами, мало ли — все-таки переведут «гостиничного человека» на «Ломоносов».

Дальнейшая дорога к Полю Чудес у нас прошла без приключений — гнали со скоростью сто или сто пятьдесят километров в час, да и все. «Мастодонт» на трассе выдавал как положено, ни один земной БТР с ним в этом плане тягаться бы не смог. Тем не менее — из всех экипажей нашей колонны мы прибыли последними. Не знаю, как это у них вышло и какими путями они добирались… Может, без остановок двигали? Казалось бы — и ехали мы по хорошо известной дороге, в отличие от других медэваков, и никаких опасностей на пути нам не попалось, а вот — хоть и не опоздали, а все равно осадочек остался. Не люблю быть последним.

У шлюза «Цой жив» мы расстались с группой Падавана — нефоров перебрасывали на полигон десантным ботом. Разведка есть разведка, они всегда впереди…

А еще — оказалось, что наниты везли ВСЕ экипажи. В каждом контейнере! Сумасшедшая ценность. Это уже настоящий стратегический запас, такому грузу место на дредноуте, а никак не в медэваках… Именно поэтому мы передали драгоценную посылку под охрану «кибальчишам». «Коммуняки» уже покинули Драмсарай, оставив его на попечение «волкам Велеса» и грузились на «Чапай» — они отбывали на «Ломоносов» и в учениях участия не принимали. Центурия тяжелой пехоты — достойная охрана для каких угодно сокровищ!

Не прошло и получаса после погрузки легионеров, как БДК Первой когорты с ревом и грохотом взлетел с каменистого плато, оставляя после себя обожженное дюзами двигателей пятно, наверное, километра три в диаметре. В атмосфере к «Чапаю» присоединились истребители — два звена. Летуны нарезали крутую петлю, оставляя инверсионный след, поджидая громоздкий корабль, и спустя несколько минут они вместе скрылись где-то за облаками.

Ради груза нанитов и целый БДК к «Ломоносову» погнать — не такая уж и глупость… Если хорошенько подумать, получается, что именно наниты и медицинские возможности, которые они давали, являлись точкой сборки для Легионов. Вторая молодость, крепкое, почти совершенное тело — именно за этим сюда приходило девяносто процентов рекрутов… Конечно, все носились с нанитами как дурень с писаной торбой!

После того как «Чапай» скрылся в космических далях, в интерком поступил приказ от Славина — передислоцироваться к «Улитке».

«Улитка» — это большая развязка недалеко от Поля Чудес, от которой в четыре стороны вели эстакадные шоссе. Там же имелась парковка и что-то вроде АЗС под куполом. Здесь можно было зарядить аккумуляторы машин и пополнить запасы топлива, взять себе напитков и закусок в автоматах, подремать на креслах или просто — подышать без шлемов. Палыч, который вроде как выспался в капсуле, вел машину неспешно, насвистывал себе что-то умиротворяющее под нос и, кажется, пребывал в самом безмятежном состоянии духа.

Багателия и Бляхер же, напротив, были максимально заряжены. Энергия и энтузиазм плескали от наших ветеранов во все стороны, они громко разговаривали, обсуждали каких-то общих знакомых, проверяли по десять раз оружие и уже дважды провели диагностику всех систем «Мастодонта». Мы с Раисой и Палычем понять не могли причин такого ажиотажа.

Все прояснилось, когда эстакада вывела нас с плато Поле Чудес и мы увидели «Улитку» — ту самую громадную, даже эпическую развязку в распадке между несколькими грядами холмов. Там на поднятой на опорах над поверхностью Убахобо большой платформе, наверное, в целый квадратный километр размером, под куполом выстраивались медэваки — точно такие же, как наш!

— Десять, двенадцать, двадцать два… — завороженно считал Палыч. — Это что такое?

— Это общий сбор, мои золотые! — светился счастьем Багателия. — Весь Отдельный эвакуационный отряд! Тут будет тридцать машин, швахама? И доктор Ливси, и Славин, и…

Доктором Ливси звали трибуна Рудника, командира отряда. Я его видел только один раз — во время торжественной церемонии после взятия Мафаны. Он действительно много улыбался и говорил прибаутками, но какого-то адекватного впечатления об этом человеке я составить не мог.

Зато я мог представить себе причину радости командира. Наш отряд очень-очень редко собирался вместе для выполнения одной миссии. Экипажи закреплялись за боевыми подразделениями, переходили в подчинение офицеров на местах при сохранении некоторой автономии. Иногда работали парами, тройками, изредка — пятерками, как в истории с нанитами. И вот теперь — такое сборище! Возможность пообщаться с теми, кто реально понимает, что и как ты делаешь, говорит с тобой на одном языке и вообще — решает те же проблемы? Это действительно невероятная роскошь!

Наше появление из внутренних ворот шлюза было встречено аплодисментами и приветственными криками.

— Вось-мой! Вось-мой! — кричали соратники.

Стоило припарковаться и вылезти на свет Божий, как целая толпа людей окружила нас. Легионеры и иммуны, бойцы, техники и медики — все они пожимали нам руки, хлопали по плечам, наперебой называли свои имена и позывные. Черт побери, я даже Тищенке обрадовался, когда увидел его рядом с Каримовым! Все-таки этого оригинала из больницы выпустили… Ну и ладно, ну и пускай, там большим дядям виднее, кто адекватный, а у кого совсем клямка брякнула.

Ну и сам Каримов, и Ростов с ребятами — это само собой. Не чужие люди!

Мы трепались и пили газировку, сублимированный кофе, растворимый чай и прочую гадость из автоматов и появление каждого из экипажей встречали точно так же, как до этого — нас:

— О-дин-надца-тый! О-дин-надца-тый!

— Двадцать семь! Двадцать семь!

Похоже, такая овация была чем-то вроде традиции подразделения, как в детском саду дошколята, глядя на небо, кричат «Вер-то-лет!» или гольфисты орут «фо-о-о-о-ор», всякий раз ударив по мячу. Всех соратников-коллег приветствовали одинаково, и только Двадцать первый экипаж заруливал на свое место под аккомпанемент общего хохота и криков:

— Оч-ко! Оч-ко!

В «Очке» служили, как назло, очень брутальные дядьки. Четыре страшных лысых фантомаса, коренастых и мускулистых, с кривоватыми ухмылками и прищуренными глазами, они, кажется, были рады такому буйному вниманию и чуть ли не раскланивались, купаясь в лучах общего глумления.

— Это Атос, Портос, Арамис и Борис! — представил мне всех по очереди Барух. — И таки Борис у них — командир. Он в прошлом — массажист, костоправ и мануальный терапевт, а теперь вот — военврач. Центурион! А эти три лысых поца вроде как вместе работали санитарами в какой-то психушке, завербовались тоже вместе пару лет назад. Они от своего командира тащатся, фанатически ему преданы. Видишь, даже прически одинаковые. Все — парамедики, и все — универсалы. Стреляют, прыгают — ну прямо с ума сойти! Но в звании так и не выросли, даже декурионов среди них нет. Иммуны — и всё.

Его можно было отличить по короткой рыжеватой бороде, этого Бориса. Но если бы бороду ему сбрить — то вся команда «Очка» точно расплывалась бы перед глазами в одного общего Фантомаса. Их я запомнил лучше всех, именно из-за этой одинаковости. Но были и другие мужчины и женщины, наверняка — интересные и достойные люди, и я уже наметил себе задачу: попросить Багателию рассказать о каждом экипаже и записать все это в блокнот — пока еще девственно чистый, новый.

— Стройся! — выкрикнул Славин, когда приехал последний «Мастодонт».

Первый экипаж, вот кто это был. Первые прибыли последними — прямо по-библейски получилось. Все считали их элитой, и к командиру «первых» относились с неким плохо скрываемым пиететом. Им громко аплодировали, но никаких шуток-прибауток и глумления я не слышал.

— Уролог со всэсоюзным именем! — значительно проговорил Багателия. — Доктор Смолякова. Великая женщина!

Великая женщина со строгим лицом и аккуратным узлом на затылке и ее экипаж — пять таких же подтянутых и опрятных парней и девушек — покинули медэвак и четким, чуть ли не строевым шагом заняли свои места в общем строю.

— Наша задача очень простая! — без долгих прелюдий заговорил трибун Рудник, жизнерадостно улыбаясь. — Мы не должны дать им умереть, вот и все. А-ха-ха! Очень просто, не правда ли? Учения пройдут в обстановке, приближенной к боевой, и, как я могу понять, отрабатывать наш, эм-м-м, экспедиционный корпус будет общевойсковой бой. А общевойсковой бой — это очень поэтично! Грохот, пламя, все бегают, орут, ничего не понятно… Кр-р-расота!

Наш командир выглядел постарше. Похоже, он сразу, еще при омоложении, попросил оставить себе внешность сорокалетнего джентльмена для солидности. Мясистый нос, массивная челюсть, большие уши, крупные белые зубы — все по раздельности оно могло бы считаться некрасивым, но вообще-то доктор Ливси был дядькой обаятельным, даже — импозантным. Он взмахнул руками почти по-дирижерски, оглядел всех нас, решительно кивнул и продолжил:

— Войну репетировать будем не против роботов. На сей раз — против людей! Как показала операция на Зазавави — нам, к сожалению, могут предстоять разные неожиданности, к ним нужно быть готовыми… Поэтому — следуем во втором эшелоне и бдим! Реагируем оперативно, но этому не мне вас учить. Учебные травмы лечим условно, настоящие — по-настоящему. Промедление и смерть для вас — это одно и то же!

Командир отряда скалил зубы и делал выразительные жесты, точно как тот самый прототип из мультика «Остров Сокровищ». Мы с Барухом переглянулись. Я сразу же вспомнил слова Падавана про «игрушечную войну». Это что же получается — предполагается, что война может быть и не игрушечной? А как же контракт? Мы нанимались крушить роботов! Но, с другой стороны, кто нас спрашивал об этом на Зазавави?

— Легат не хочет отдавать учения на откуп виртуальной реальности, и мы не вправе оспаривать его приказы, — погрозил пальцем доктор Ливси. — Мы должны просто сделать свою работу так хорошо, как только можем. Понятно? Представьте: пехота и танки воюют где-то впереди, все взрывается и грохочет, а мы сидим во втором эшелоне и потираем руки в ожидании работы… Привлекательная картина, правда? А-ха-ха! Ладно, я надеюсь, вы и без моих речей все понимаете и готовы к делу.

— Так точно! — выдохнули мы.

— Конверты с заданиями на бумажных носителях подполковник Славин раздаст командирам экипажей. Действуем автономно, но связь поддерживаем до тех пор, пока она будет работать… И вот еще что — приготовьтесь: возможно, обстановка потребует использования аналогового режима для всех видов вооружения и техники… А-ха-ха, не расстраивайтесь, можете воспринимать это как детокс: свежий воздух, сдобренный гелием и кислородом, прекрасные виды — и никакого электромагнитного облучения! Ха-ха-ха!

Его лошадиные зубы сверкали, весь он излучал оптимизм и лучезарную уверенность в кошмарном завтрашнем дне.

— Кабздец… — проговорил кто-то.

Аналоговый режим предполагал полное выключение электроники, как если бы по нам ударили ЭМИ-оружием. Все легионеры это умели, но очень не любили — высокотехнологичные «костыли» прочно укоренились в нашей жизни, но специфика войны с Системой всегда имела в виду возможную необходимость дубасить кого-то ломом, так что новость была неприятной, но не смертельной. Перебьемся. Наши медэваки имели гибридный движок, винтовки стреляли точно так же, как их предки на Земле — благодаря силе пороха, сгорающего в канале ствола, гранаты — взрывались, ноги — бегали. Даже броня — и та с выключенными «мозгами» продолжала выполнять свою функцию. Бронепластины и без датчиков предоставляли неплохую защиту, герметичность не нарушалась, и гелиокс мог исправно поступать под шлем, нужно было только подкрутить вентиль.

— К машинам! — раздалась команда Славина, и мы рванули к медэваку.

— Он что — шибанутый? — спросил на бегу Палыч.— Наш командир отряда?

— Нэт! — откликнулся Багателия. — У него стаж работы в приемном покое — пятьдесят лет, уахама?

Больше вопросов по поводу манеры общения доктора Ливси мы не имели.

***

Почему было решено, чтобы Отдельный эвакуационный отряд двигался самостоятельно — хороший вопрос, но мы претензий по этому поводу не высказывали. Насколько я знал — обычно боевое слаживание начинается еще на марше, а медэвакам привычно было действовать в составе боевых подразделений, а не вот так — друг с другом. Может быть, в этом и была причина?

Ехали в строгом порядке: Первый, Второй, Третий экипажи — и так далее, до тридцатого. Еще одна КШМ — командно-штабная машина — на базе того же «Мастодонта», несколько бронированных грузовиков и тягачей… Наверное, кто-то остался на «Ломоносове», потому что трех сотен я тут не увидел: экипажи имели в своем составе от четырех до семи человек, плюс командование, плюс снабженцы и огневая поддержка — сотни две с половиной, наверное, стояли в строю на парковке Улитки. Основной состав!

Единственным инцидентом стала условная атака беспилотников противника — и мы среагировали на нее вроде как грамотно: максимально рассредоточились, изготовились для стрельбы, выпустили свои квадрокоптеры — перехватывать возможные тяжелые БПЛА… Командование нам такую активность зачло в плюс, и мы отправились дальше.

Часа два пути — и джунгли предгорий превратились в прерию, поросшую высокой, в половину человеческого роста, травой. С эстакады тут имелся пологий спуск, даже — два, на обе стороны. Следом за Первым экипажем колонна медэваков скатилась вниз и спустя минут пять уже месила колесами сырую землю Убахобо. Впереди виднелись рощицы высоких хвощевидных растений, и Багателия, сверившись с координатами из бумажного приказа, распорядился двигаться «на два часа» — то есть, по военной терминологии, чуть правее нашего курса.

«На два часа» — под этими словами имелся в виду циферблат, самый обычный, земной, на двенадцать делений, и направление определялось как раз этими делениями, в которых «двенадцать» обозначало направление прямо по курсу, «шесть» — с тыла, «три» — справа, а «девять» — слева. Я об этом от наших миротворцев узнал[r1], в Ливане. А до этого — не врубался, чего там крутые спецназовцы в боевиках орут…

— Внимание, Восьмой, Девятый, Десятый экипажи! Противник знает, что мы здесь! Третья центурия Второй когорты подверглась артиллерийскому обстрелу, есть триста и триста один! Немедленно выдвинуться для оказания помощи по обозначенным координатам! — раздался в интеркоме голос Славина, и Палыч зарычал, разворачивая машину.

Следом за нами по густой траве мчались экипажи Каримова и Ростова, мы двигались туда, где раздавался грохот танковых орудий и гавканье винтовочных выстрелов. Триста — это раненые. Это понятно. А вот триста один — это те, кого без капсулы не вытянуть с того света. Чисто легионная терминология, на Земле я такого не слышал.

— Сорока, Барух, Раиса — на вас доставка на борт! — скомандовал Багателия.

— А как мы опознаем тех, кто условно ранен? — спросил я, группируясь у задней двери.

— Они все будут в краске, — сообщил Бляхер. — И вот тебе еще новость: противником выступают все те же дроиды. Только наши, точнее — трофейные. Их в зеленый цвет покрасили, и управляют каждым операторы из виртуальных капсул «Ломоносова». Это будут хитрые сукины дети!

— В каком смысле — «в краске»?! — не понял я, но рассуждать было некогда: «Мастодонт» уже пошел юзом, развернулся, остановился…

— Бегом, бегом, бегом! — заорал Багателия, двери медэвака распахнулись, и я выбежал наружу первым.

Елки-палки, тут и вправду все было в краске — синего цвета! Папоротники, трава, земля… Мы что — играем в долбаный пейнтбол?

— Медик здесь!!! — заорал я. — Где раненые?

— Триста здесь! — выкрикнули из зарослей травы.

— Триста один рядом со мной! — завопили из какой-то вонючей канавы.

И дальше началась моя обычная работа, которая, однако, сильно отличалась от того, что я делал на Мафане. Модификации — это нечто! Я скакал по полю битвы, как гребаный сайгак, носился со страшной скоростью, таскал по два раненых в полной выкладке и даже успевал немного повоевать! И как будто вовсе не устал, как будто — километр или два на беговой дорожке нарезал, такое было ощущение… Фантастика!

Ну, да — вспотел, да — мышцы ныли, но в целом — в плане физической нагрузки я справлялся шикарно. Чего не скажешь о ситуации в целом… Вокруг творился хаос. По сценарию Третья цветная центурия белогвардейцев-«дроздов» — попала в засаду, им всандалили артиллерией, за которую отыграли наши истребители, сбросив бомбы с краской, а потом — атаковала пехота.

По нам стреляли краской, мы в ответ лупили боевыми. Трофейных дроидов никто особенно не жалел, хотя и предполагалось потом собрать весь цветмет с собой. Однако думать о металлоломе в нашей ситуации значило делить шкуру неубитого медведя! Управляемые операторами андроиды вели себя тактически грамотно: прятались за укрытия, прикрывали друг друга, отступали и заходили с фланга… И стреляли! Это не стройные ряды белых болванчиков, которые кидались врукопашную и били током, это — серьезный противник!

Цветные центурии считались элитой Второй когорты — и офицеры даже среди суматохи, подвергаясь атакам с разных сторон, не терялись. Вели огонь, отражали один накат за другим и переходили в контрнаступление, занимая более удобные позиции и зачищая местность.

Ломовая лошадь породы «парамедик обыкновенный» иногда галопом носилась между медэваком и позициями бойцов, иногда — ползла, перетаскивая за собой по грязище волокушу с тяжелораненым, иногда — просто рисовала маркером крестики на броне условных «трехсотых», что обозначало, что первую помощь я оказал. Рядом со мной всегда были Раиса и Барух — прикрывали, помогали тащить, обеспечивали безопасность во время отхода к медэваку.

Был у нас и один реально травмированный — какой-то опцион умудрился сломать лодыжку во время ближнего боя с дроидами. Ага, «белогвардейцы» ходили на роботов «в штыки». Его я доставил пред светлы очи Багателии — он был очень рад такому подарку и взялся за него с энтузиазмом, и не думая помещать в капсулу.

Наконец наступило затишье, офицеры Третьей центурии справились со своей задачей — уничтожили засаду и зачистили квадрат, а мы — со своей. Из всех условно раненых «задвухсотился» один — у него весь шлем был в краске, и по всем признакам его черепушка не смогла бы уцелеть в таких условиях.

— Сорока, заканчивай, у нас новая вводная… — раздался голос Багателии в интеркоме.

Мы вернулись к медэваку, и я наконец взглянул на часы: прошло всего минут двадцать! А я думал — три часа…

— Ора, как тебе организм? — поинтересовался командир, выглядывая из операционной. — Как у него поведэние?

— Шикарно, — признался я. — Я теперь не Сорока, я — ломовая лошадь!

— Ломовая Сорока, — сказал Палыч.

— Восьмой, Девятый, Десятый экипажи, ваша задача — поддержать атакующие действия Сороковой центурии Четвертой когорты! Штурм подземного объекта! — раздался голос Славина. — Принимайте координаты.

— Ненавижу подземелья, — вздохнулаРаиса.

— Подзе-емная дро-о-о-о-очь! Волшебный Восто-о-о-о-о-ок! — пропел Палыч.

— ВАНЯ!!! — хором рявкнули мы все, и Раиса сначала удивленно вытаращилась на нас, а потом рассмеялась.

доктор Ливси

Глава 4, в которой мы возвращаемся с учений

«Всякий солдат должен знать свой маневр!» — так говорил Суворов, и так за ним повторял Верхотуров.

Звучит красиво, но на практике это означало, что мы — Восьмой экипаж — в ходе этих самых двухнедельных общевойсковых учений торчим где-то в зарослях папоротника или посреди прерии под светом трех светил и ждем черт знает чего. А потом мчимся как умалишенные по заданным координатам и кого-то там спасаем.

В основном спасали условно, но дважды все было очень серьезно: один раз вытягивали «Смилодона» из грязевой ловушки — ямы с горячей жижей — и залечивали ожоги экипажу; второй раз — штопали варяга, которого посекло осколками от рухнувшего БПЛА. Ему повредило трубки подачи гелиокса, и он надышался метаном и прочей гадостью, которой полно в атмосфере Убахобо. Бывает, что и доспехи не спасают…

Но реально летальных исходов у нас не случилось, и это была просто милость Божья, на самом деле. Потому что, помимо игрищ в «настоящую» войну, никто не отменял местных условий: землетрясений, гейзеров, селевых и лавовых потоков, гигантской хищной флоры…

Что там за такой великий замысел у Верхотурова был, и получилось ли в итоге слаживание, и что они слаживали, а что — складывали и что — вычитали? Сие нам было неизвестно. Мы просто делали свою работу, сэр! Катались, бегали, таскали, лечили, стреляли и снова катались и бегали. В общем-то, этим и занимается медицинская эвакуация, так что ничего удивительного.

Удивительно было ночевать в полевых условиях. Удивительной оказалась сама «ночь» на Убахобо! Семьдесят земных минут темноты — вот и весь краткий период за двадцать восемь часов местных суток, когда три светила давали нам отдохнуть от их яркого света. Еще примерно полчаса господства Раномандри добавляли в нашу жизнь мягких синих сумерек, а все остальное время на Убахобо царил яркий день с разноцветными небесами.

— Конец света! — сказала Раиса, глядя на ночное звездное небо.

Природа в этот момент замирала в шоке. Переставал шевелиться и чавкать хищный лес; хрючилы, мяучилы, ползуны и прыгуны — все представители загнобленной растениями фауны жались друг к другу и тряслись от страха. На Убахобо становилось тихо! И это было обалденно.

И, конечно, командование засрало нам эти недолгие минуты покоя…

— ВО-О-О-ОЗДУХ!!! — заорали в интерком, и меня как ветром сдуло с открытого места.

Этот крик у меня въелся в подкорку еще со времен курсов экстремальной журналистики! Чаще всего он обозначал атаку беспилотников — и теперь никаких исключений не было. На нас сыпались «сбросы», слава Богу — с краской. Грохотали светошумовые гранаты, кто-то уже орал:

— Правая нога! Триста! Жгутуюсь са-а-ам! — И я бежал на голос.

Пожалуй, действительно можно было говорить о том, что эти учения дались нам тяжелее, чем некоторые военные операции на Мафане. Они сбили шапкозакидательский настрой с ветеранов, это точно. Все-таки Система была и оставалась машиной — при почти бесконечных материальных ресурсах ее алгоритмы работали без изменений, а то самое пресловутое самообучение, которое якобы отличает искусственный интеллект от обычного компьютера, представляло собой адаптацию одних и тех же действий под изменяющиеся условия. Ничего нового!

Система всегда выполняла одну и ту же задачу: обезвредить и взять в плен как можно большее количество людей. А смерти и травмы становились лишь побочным эффектом, неизбежным злом. И ветераны, которые сражались уже долгие годы, к таким поблажкам от врага привыкали!

Те ребята на «Ломоносове», из вирткапсул, воевали совсем по-другому. Их задачей было как раз условное уничтожение живой силы и техники, в их распоряжении имелись ограниченные средства, часть из которых попросту отыгрывалась и не имела материального воплощения. Но воевали они с выдумкой, страшно, и потери наносили тоже — страшные. Медэваки не всегда успевали, и большая часть условно убитых приходилась на артиллерийские, авиационные и БПЛА-удары. Сказывалась роковая привычка к плотным построениям — очень удобным для того, чтобы укладывать штабелями наступающих роботов.

Да, наши истребители и специалисты ПВО прикрывали небо, они были такими же участниками учений, как и мы. Но авиаторам тоже приходилось заново привыкать работать против людей — а это совсем не то же самое, что гасить рои дронов, которые летят бестолковой тучей и пуляют шокерами…

Экспедиционный корпус потерял около двенадцати процентов личного состава условно убитыми, в том числе — семь экипажей медицинской эвакуации почти в полном составе… Условно раненых оказалось как бы не в три раза больше, но тут погрешность была гораздо серьезнее: наверняка доспехи взяли бы на себя львиную долю повреждений, небольшие пятна краски не могли служить стопроцентным показателем наличия травмы.

Тем не менее задача нашим экспедиционным корпусом была выполнена, подземный комплекс и местность на сорок километров вокруг — зачищены от противника. Мы победили, но никто не радовался, все мрачно рассматривали синюю краску на бронепластинах своих товарищей и бортах техники. Легионеры были подавлены.

Нас вздрючили. В реальности мы умылись бы кровью, вот и всё.

Двенадцать процентов — это значило, что умер каждый десятый. От примерно двенадцати тысяч легионеров и еще пары тысяч иммунов — это около полутора тысяч человек! Если раненых получилось бы даже не сорок процентов, а в два раза меньше — это все равно две, три тысячи человек! Да, кое-кого мы — экипажи Отдельного эвакуационного отряда — могли поставить на ноги на месте. Другим помогали товарищи, и наше вмешательство не требовалось: все-таки медицина у рефаим и без нанитов была на очень высоком уровне, а доспехи чинились буквально «на коленке», главное — вернуть герметичность. Но раненые — это потеря боеспособности, это отсутствие плеча, которое может поддержать товарищей, падение скорости передвижения, необходимость оставлять охрану, дробить силы и прочее, и прочее, и прочее…

Пока мы сворачивались и покидали полигон, легионеры, центурионы, трибуны обсуждали учения постоянно, в любую удобную минуту. Прокручивали ситуации в бою раз за разом, прикидывали, как поступить было бы эффективнее и правильнее. Кажется, именно для этого Верхотуров и устраивал подобные встряски. К чему он готовился?

Хороший вопрос!

***

Экспедиционный корпус Русского Легиона отходил к Яме настороже. Мы вроде как покидали театр боевых действий, и, согласно вводной, на протяжении всей дороги до столицы Убахобо нас могли подстерегать разрозненные отряды народных мстителей, БПЛА, фугасы на эстакаде… Потому двигались несколькими путями, чтобы не растягиваться в громадную колонну. А еще — наконец-то включился «аналоговый режим». Командование посчитало это хорошей задумкой — отработать взаимодействие подразделений на марше без электроники.

И да, теперь у нас на броне торчали наблюдатели, а на командирских машинах подразделений — сигнальщики. С красным и белым флажками! Самым опытным в этом плане у нас оказался Палыч, так что его отправили наверх, на броню. Он ведь и на Земле служил водителем, в Чехословакии. Ему эти флажки были — как два пальца об асфальт. Так что за рулем его сменил Багателия, а мы с Барухом и Раисой проводили время в десантном отсеке.

— Сорока, знаешь, почему у эльфов таки совсем нет огнестрельного оружия? — спросил меня Бляхер, раскладывая на полу отсека ветошь и принимаясь за чистку своей винтовки.

— А что — правда нет? — удивился я.

— Не-а! Я с самого начала службы в Легионе присматриваюсь. Никаких намеков! — заверил меня Барух. — Пневматика есть, ракеты есть, энергетическое оружие есть, даже тот дрек мит фефер, что на Земле называют «гаусс-пушка» — тоже имеется. И лазеры есть! А огнестрельного — нет!

— И почему же? — Я по его примеру тоже взялся разбирать и чистить «Вал»: после двухнедельных учений в грязище он требовал внимания.

Раиса сидела в кресле стрелка, следила за бортовым вооружением, в случае чего — мы могли быстро взяться за кормовой пулемет, так что забота о личном вооружении не должна была сильно повредить общей боеспособности экипажа.

— Они не додумались стрелять друг в друга собственным дерьмом, — расхохотался Барух. — Знаешь, почему Европа всех нагнула в Новое время? Потому что она была самым засранным регионом в мире! Черный порох — это калийная селитра в первую очередь. А селитра — это дерьмо, моча и гниль, мейн хейвер! До того как в девятнадцатом веке откопали залежи чилийской и индийской селитры, сбор дерьма и гнили был делом государственной важности, а? Селитряницы — по сути, выгребные ямы — располагались в каждом поселении, народ облагался повинностью по сбору дерьма. Что в Англии, что в России, что в Пфальц-Цвейбрюккене! Слыхал про золотарей? Во-о-о-от, таки приятно иметь дело с образованным человеком. Мы веками убивали друг друга с помощью дерьма, разве это может прийти в голову адекватным существам? Эльфы были в шоке, когда поняли принцип действия нашего оружия.

— Но ракеты…

— А нет у них твердотопливных ракет, — щелкнул пальцами Бляхер, чрезвычайно довольный собой. — Те ракеты ПКО, что мы захватили в тундре — имеют ионные двигатели…

— Слушай, я, конечно, гуманитарий, но ионные двигатели — это для космоса хорошо, для зондов всяких… Поднять ракету с поверхности? Очень вряд ли… — Я скорчил скептическую гримасу.

— Не дослушал, мишугине копф! — погрозил мне Барух, не отвлекаясь от чистки оружия. — Ты гуманитарий и потому не знаешь про ступени, разгонные блоки и вот это вот все, да? Для разгона используется все та же пневматика — сжатый газ…

Патроны масляно блестели, когда наш великий стрелок заталкивал их в магазин. Я подумал, что боеприпасы к нашему оружию, да и само оно — от «Валов» до скорострельных пушек «Мастодонтов» — производится на Земле. Именно их перевозят на орбитальном лифте, а также — ботами, ракетами и черт знает чем еще, загружают БДК и тащат к дредноутам… Не только их, еще — привычную пищу, предметы досуга и быта. Но оружие и боевую технику — в первую очередь. Да, многое ремонтируют, многое — модернизируют, как, например, медэваки. Однако точно так, как рефаим не собирались отдавать нам на откуп производство нанитов и секреты работы гиперсветовых двигателей — мы не отдавали им на откуп производство оружия из дерьма.

— Ой-вей, — проговорил великий стрелок, с сытым звуком присоединяя магазин к винтовке. — Сейчас мы используем сферический, нитроглицериновый, флегматизированный порох. В нем нет селитры, зато есть нитроцеллюлоза и нитроглицерин. Но если бы наши предки не догадались убивать друг друга при помощи дерьма — нам нечего было бы предложить рефаим, кроме самих себя! Энергетические поля — одна из любимых игрушек Системы для обороны крупных комплексов на планетах с разреженной атмосферой и в космосе — сыплются на ейнс-цвей-дрей, стоит только всыпать им длинную очередь из крупнокалиберного пулемета! Представь себе — концепция стрельбы очередями им тоже незнакома…

— Офигеть, — сказал я. — Ни фига себе!

— О да! Как там сказал Одиссей Хаджаратович? «Взаимоубийство»? Вот — во взаимоубийстве мы их далеко превзошли, — заверил Бляхер.

— И в сэксе, — вдруг сказал Багателия. — Ора, я вас уверяю — они понятия не имеют, насколько разнообразно и увлекательно можно заниматься сэксом!

Я хрюкнул от неожиданности.

— Сорока, мой золотой, ты чего?

А я уже ржал как сумасшедший. Во-первых — это «сэксом» звучало само по себе очень смешно. Во-вторых, я представил себе каких-то инопланетных ученых-этнографов или там расологов, которые на официальном уровне, в научных работах закрепляют две ключевые черты ментальности рода человеческого — это умение потрясающе убивать друг друга и феерически трахаться. Мол, рефаим — они отличные архитекторы и экологи, Т-образные киты с Тау Кита — музыканты и философы, козероги из созвездия Козерога — прекрасно справляются с математикой и точными науками, а высокоразвитые бараны с Альдебарана — полиглоты, каких Вселенная не видела. А вот люди — они лучше всех убивают и занимаются «сэксом»!

И мы, что характерно, и не подумаем обижаться. Мы ведь этим гордиться будем!

— У него истерика, — сказала Раиса. — Фляга свистнула от перенапряжения. Как его лечить теперь?

— Сэ-э-эксом! — подал голос в интеркоме Палыч.

Связь-то включили, и он через интерком слышал наш разговор, но помалкивал. А потом — выдал. И меня опять скрючило, я ржал уже беззвучно, задыхаясь и корчась. Они тоже не выдержали — и скоро ржал весь Восьмой экипаж.

***

На сутки Яма стала русской. Мы перегородили своей техникой все площади, кругом было полно легионеров в алых беретах, слышался русский мат и русские песни. Конечно — пахло шашлыками.

И да, для атлантиков, самураев, туранцев, латинов и всяких других наших соратников-конкурентов не имелось никакой разницы между мной — бульбашским ассирийцем Сорокой — и волжанином Фроловым, хохлом Кочубеем, евреем Бляхером и кавказцем Багателией. Мы могли сколько угодно пыжиться и подчеркивать свою национальную, социальную или политическую идентичность, но оставались «руска легио».

И да, между «руска легио», «атланта легио» и «туран легио» для эльфов тоже не было особой разницы. Ну, Легиа Вахину! Иностранные Легионы…

Хотя мы и заметили, что нас и атлантиков местные выделяют и ведут дела с нами более охотно. На втором месте у них были латины, а потом уже — все остальные. Впервые я увидел представителей еще одного легиона — как я понял, индийского. Но назывался он почему-то Халистанским. Когда я увидел их офицеров — нескольких сикхов в тюрбанах — кое-что в моей голове прояснилось. Сикхи — народ воинственный, они и в британской полиции массово служат, и в самой Индии войсками командуют… Вот и подмяли под себя руководство легионом.

— Хинди — руси бхай-бхай, — не удержался я и помахал бородачам рукой.

— Хаан, билкул бхай! — откликнулся какой-то смуглый декурион и белозубо улыбнулся.

Я поспрашивал у ребят — никаких терок с халистанцами у нас не было, наши зоны ответственности не пересекались, встречались мы редко — чаще всего как раз в таких вот нейтральных местах, как Убахобо.

У нас оставалось что-то около двадцати часов до отъезда к Полю Чудес, именно к этому сроку должен был вернуться «Чапай», а на орбите — зависнуть грузовики и начаться отправка войск к «Ломоносову». А пока мы были предоставлены самим себе. Тратили бонусы, общались, кто-то — пытался найти подружку на одну короткую убахобскую ночь, выпивку или приключения. А я пошел смотреть на гостиницу. На поясе у меня висела аптечка — потому, что парамедик; на груди расположилась экшн-камера — потому, что журналист. А на бедре, в кобуре — револьвер. Потому, что понторез!

Путь мой лежал через скверик, где устроили инсталляцию местные художники. Выставка голограмм — вот что тут предлагалось вниманию публики, и надо сказать, кое-кто из наших тут бродил. Например — тот самый трибун Рудник, наш ненаглядный доктор Ливси: он разглядывал движущиеся изображения диковинных животных, танцы рефаимских девушек, величественный ажурный замок над утесом… Странно было видеть его серьезным, обычно он просто источал позитив!

С такой же новой стороны вдруг открылся и «элитный» Первый экипаж.

— Давно мы дома не были,

Цветет родная ель,

Как будто в сказке-небыли,

За тридевять земель… — пели эти парни и девчата, сидя на скамеечке под каким-то экзотическим деревцем.

Вокруг них я увидел целую группу рефаим — и взрослых, и детей. Они слушали как завороженные! Еще бы — такое чистое многоголосье и в филармонии не всегда услышишь. А та самая Смолякова — легендарный уролог со всесоюзным именем — пела вместе со своим экипажем, сидя на лавочке и опершись подбородком о ладони.

Это было так странно и так классно — мое поколение уже так не умело и не собиралось учиться, оставив музыку и пение на откуп портативным колонкам или в лучшем случае уличным музыкантам. Да, да, были еще спортивные фанаты, которые орали хором — но сколько их, тех фанатов? Да и вообще — это не одно и то же.

У меня вдруг сердце защемило — я снова вспомнил, рядом с кем я тут вообще нахожусь, кем все эти молодые, красивые девушки и полные сил мужчины могут оказаться на самом деле… И я почувствовал себя… не чужим, нет! Это было совсем другое чувство. Что-то такое шевельнулось в душе, как будто еще мелким пацаном к деду в мастерскую зашел, а там его друзья — большие, красивые седые мужики о чем-то таком говорят, а я вроде слова и понимаю, а суть уловить не могу. И кто-нибудь из них своей огромной шершавой ладонью башку мою вихрастую погладит, а потом — оп! — и посадит рядом на верстак. А потом, может, и конфетой еще угостит. Ириской «Золотой ключик»!

Тут, в Легионе, таких людей было полно. Не все, конечно — но вот, пожалуйста. Поют! На моем лице расплылась улыбка, я двинул дальше, а в скверике всё звучало:

— …Как будто в сказке-небыли,

За тридевять земель.

На ней иголки новые,

Медовые на ней.

На ней иголки новые,

А шишки все еловые,

Медовые на ней…

В какой момент мы, люди, перестали петь? В какой момент вообще человек, который идет и напевает, чтобы скоротать дорогу, стал считаться сумасшедшим? Может быть — тогда же, когда перестали танцевать и приглашать девушек на вальсы?

Тряхнув головой и отогнав дурацкую интеллигентскую хандру, я быстрее зашагал к гостинице «Космос». Зачем — не знаю. Пройтись хотелось в одиночестве. А гулять без цели я не привык. Сожженная гостиница? Чем не цель!

Глава 5, в которой стреляют в ногу

Иногда чуйка действительно работает. Появляется ощущение, что нужно куда-то пойти или что-то сделать — идешь, и тебе улыбается удача. Встречаешь в кофейне нужного человека, находишь на барахолке необходимую деталь на авто. Или наоборот — не хочется выходить из дома, не выходишь — и оказывается, первую пару в универе отменили, или дерево упало на контактную линию, и троллейбус никуда не идет…

А бывает — чуйка обманывает. Вот прямо тянет куда-то: в бар, в другой город или там — встретиться с кем-то, а оно и на фиг не надо. В баре доколупываются мажоры, город встречает неприветливо — дождем и градом, а встреча с человеком проходит максимально неловко. И да, я опять думал про Машу Ларсен. Мне только зацепку дай — и пожалуйста.

Хотя обстановка к воспоминаниям о былой любви совсем не располагала! Прямо сейчас какой-то черт стрелял в меня из развалин гостиницы «Космос»! Чуйка не просто подвела меня, она вывела меня на линию огня придурка с пистолетом! С какого перепуга так получилось — вопрос очень интересный: я просто подошел к обгоревшему крыльцу и смотрел на закопченный циферблат на четырнадцать делений. Четырнадцать — потому что сутки на Убахобо длятся двадцать восемь часов, все логично.

А вот стрелять из окна второго этажа посреди мирного города, полного вооруженных легионеров, в парамедика Русского Легиона — это очень нелогично. Глушитель — фигня. Куда он денется с подводной лодки? Тут же купол!

— А-а-а-щ-щ-щь! — Ногу мне обожгло огнем, сволочь все-таки достал меня!

Благо здесь было где укрыться — бетонная или каменная коробчатая клумба, из которой росло декоративное деревце, стояла в двух шагах от меня. Когда щелкнул второй выстрел — я уже уходил в перекат, и пуля выбила искры из тротура, с визгом отрикошетила… Следом еще пара пуль ударила в клумбу, и все стихло.

— Твою мать! — Я потратил секунду, чтобы рассмотреть кровавое пятно на штанине комбинезона чуть выше колена.

Дурак я, что ли, разгуливать в доспехах после двух недель практически беспрестанного использования брони? Выходит — дурак, в доспехах меня бы так не покоцали… Руки уже автоматически шарили в аптечке, жгут охватил бедро, я затянул как следует, завязал, полез за гемостатиком. Болело сильно, но терпимо — наверное, модификация организма сказывалась. Я совершал привычные действия с максимальной скоростью, четко и быстро, и мысленно даже поставил себе восемь с половиной баллов из десяти за самопомощь.

И вдруг послышались шаги. Тяжелые, размеренные… Черт подери, он шел ко мне! Он хотел меня добить! Я ухватился за рукоять револьвера, потянул его из кобуры… Я тебя, гад такой, очень хорошо встречу! Радушно!

Я слышал, как неизвестный стрелок замер в нерешительности, раздумывая, с какой стороны обойти клумбу. У него точно был пистолет с глушителем, я не ошибся. Будь там машинка посерьезнее — лупил бы очередями. А так — он сделал по мне всего четыре одиночных выстрела. И сейчас думал, как достать меня окончательно… Или — уже не думал?

Раздался едва слышный щелчок, и я, холодея, понял, что сейчас мне придет конец. Именно с таким звуком из гранаты вытягивают кольцо! У меня оставался один шанс…

— …ма-а-ать! — С воплем перевалившись через раненую ногу, я колбаской выкатился из-за своего убежища и пальнул — из положения лежа.

В кого? Да в какого-то типа в болотно-зеленом берете. Он действительно держал в руке гранату — зажигательную! — а в другой руке — пистолет с глушителем и то самое кольцо, выдернутое.

И я промазал! Промазал с пустякового расстояния, из положения лежа! Пуля прошла у врага буквально над ухом, сшибла берет и вроде как никакого вреда не принесла, но этот тип ошарашенно глянул на свою пустую левую руку, потом — на гранату у себя под ногами… Выронил! Клянусь, он ее выронил!

— Сыктыр! — только и успел сказать этот гад, прежде чем граната сработала.

Уже закатываясь обратно за клумбу, я ощутил кожей волну пламени, почувствовал запах паленой псины и внезапно понял две вещи: пахло не псиной, пахло моей шевелюрой — это раз; «сыктыр» — это то самое слово, которое говорят турки в ситуации, когда американец скажет слово на «ф», а русский любой национальности — на «б».

Что характерно — и то, и другое слово я очень скоро услышал. Может быть — через три секунды, или через три минуты, или через тридцать — гадать я не брался.

— Вот, а ФАК, а ю дуинг хиа?! — раздался громовой басовитый голос, и я увидел здоровенного чернокожего атлантика с повязкой патрульного на рукаве.

Мне было чертовски хреново, рана разболелась, обезбол я вколоть так и не успел. Да и взрывом меня, похоже, контузило — и обожгло тоже. Этот самый американец — ну а кто еще это мог быть? — расплывался у меня перед глазами, в ушах у меня звенело. Лицо его казалось мне знакомым, как будто я где-то его видел, но так — мельком. Я не нашел ничего лучше, кроме как спросить:

— Вот из ё нэйм?

— Май нэйм? — удивился патрульный. — Тони!

— Фак ю, Тони! — брякнул я и, кажется, вырубился.

***

— …ять, моего человэка? — Этот голос я бы узнал и в глубинах ада, кажется. — Я тебе сейчас сэрдцэ сдэлаю, мамой клянусь! Уасся, я — доктор, понимаешь? Я буду лечить! Ты что — тормоз почкория?

Слышались английские и русские слова, я почему-то качался на расстоянии примерно метра над землей, и ни черта было не понятно. Чуть приоткрыв один глаз, я рассмотрел конопатую рожу Палыча, который тащил носилки — на них я и валялся. Взгляда вверх хватило, чтобы увидеть идиотскую шапочку, сбитую набекрень: вторым носильщиком подрабатывал Барух!

А рядом со мной вышагивал Багателия.

— Командир! — просипел я. — Я в порядке!

— Мой золотой! — обрадовался Одиссей Хаджаратович. — Жгут нор-р-р-рмально наложил, а обезбол и противошоковое забыл. Кол! Нэзачет по самопомощи!

— Так ногу прострелил мне он! Тут сообрази сразу… — А я-то думал: не кол, а восемь с половиной!

Даже немного обидно стало, если честно.

— Кто? — тут же задал вопрос в лоб командир.

— Туранец!

— Ора, туранец прострелил тебе ногу? Точно? — Его кавказские брови свирепо нахмурились.

— Дык! Елы-палы! — не нашел лучшего аргумента я. — Он «сыктыр» сказал! И берет — такой болотный, зеленый…

— Легионер Туранского Легиона шатался по развалинам гостиницы «Космос», а потом стрелял в иммуна Русского Легиона? Абаапсы, что это такое получается, а? — Брови Багателии поползли вверх.

— Зажигательная граната, — сказал я. — Я выстрелил, а он — выронил и сгорел, да?

Наверное, изъяснялся я несколько сумбурно, но, судя по всему, мне уже вкололи и противошокового, и всякого другого, так что ничего удивительного в путаной речи не было.

— Ора, зажигательная граната, да? Такая же, какой сожгли «Космос»?

— А черт его знает… — Я расслабил шею и откинулся на носилках. — А мы куда?

— В «Мастодонт», конэчно!

— Не надо в медкапсулу…

— Сорока, мой золотой, давай щас ты не будешь мне совэт давать, да? — обиделся Багателия. — Ты лучше вот что скажи: кто-то видел эту твою дуэль с туранцем?

— Лучше, — сказал я. — Я заснял!

И тут командир перевел взгляд на экшн-камеру на моей груди, которая все еще снимала[r1], и лицо его расплылось в довольной улыбке:

— Ай маладэц! Журналист! А про этого туранца мы все-о-о узнаем! Я Наташеньку попрошу или Самвельчика… Его так или иначе в морг определят, а там Самвельчик работает, он у нас в Восьмом экипаже два года служил, такой хороший мальчик…

Мы почти дошли до расположения отряда, когда нас догнали атлантики. И я тут же понял, где видал того высоченного негра: в госпитале! Ему Пампушный втирал про «сак зе дик». И этот негр, и его товарищ, и еще один белый парень — с голубыми глазами и мужественной легкой небритостью — все они шли следом за нами. Синие береты — в цвет флагу Атлантического Легиона, повязки патрульных на комбезах… Тот сержант, который нашел меня, обгорелого, за клумбой, уже увидел, что я пришел в себя. Он за пару гигантских шагов приблизился и ткнул в мою сторону пальцем:

— Хей, рашен! Вот из ё нейм?

— Тимур, — откликнулся я, плохо соображая, зачем ему мое имя, если все можно было уже давно узнать с айди-браслета.

— Фак ю, Тимур! — радостно заявил он и с чувством выполненного долга вернулся к своим товарищам.

Они поржали и ушли по своим патрульным делам. Нормально тут служба поставлена! С другой стороны — Багателия сам их отбрил, взял ответственность за мое здоровье на себя. Чего им тут дальше ловить?

Я бы тоже посмеялся, но сил на это особенных не осталось, так что дальнейший путь до медэвака я просто дремал. Да и там, накачанный обезболом, на операционном столе у Багателии особенно не активничал. Поактивничаешь тут, когда чувствуешь себя как стираный носок, а в ноге твоей ковыряется огромный бородатый мужик! Он провозился недолго: вскрыл рану, достал пулю пинцетом и принялся «запаковывать» дырку. После этого Багателия занялся ожогами: пострадало в основном лицо и руки, ну и шевелюра, не без этого. Он обильно использовал заживляющий спрей, не жалея, так что скоро я весь был покрыт пеной, которая потихоньку сдувалась и впитывалась.

— Ора, надо будэт тебе подстричься, аккуратно так… Да нэ дергайся, там нэмного! — предупредил он мое возмущение. — Виски можно убрать, а то подпалина сбоку, над ухом… Ну и так, укоротить сантимэтров на пять…

— На пять — не страшно, — успокоился я. — И виски — не страшно. А морда?

— А что — «морда», мой дорогой? Ты и так страшноватый, но жэнщины тебя почему-то ценят! — хохотнул командир. — Побриться надо, это точно. Нэмножечко обгорел, но тратить на это бесценные дни контракта — нэлогично, да?

— О да, — согласился я. — Плевать на морду. Это — не главное.

— Нэ надо плевать на морду! — поцокал языком Багателия осуждающе. — И вот что: по одному больше нэ ходим. И оружие — всегда с собой…

В заднюю дверь постучали, потом раздался легкий скрип, и голос Палыча произнес:

— Там это, к Сороке какой-то особист и дивчина рыжая, журналистка… Пускать?

Багателия посмотрел на меня с сомнением. С одной стороны — мы закончили, моей жизни ничего не угрожало, заштопал он меня качественно. С другой стороны — может, и не к месту посетители?

Командир спросил:

— Ты как?

— А что — я? — Мне удалось даже руку за голову закинуть и расположиться на кушетке почти удобно. — Я практически в порядочке. Пускайте! Может, лучше сразу особиста? Мы ему видео скинем, пусть разбирается.

Тот факт, что пришла Смирнова, мне немножко душу согрел, но общаться с ней и держать у порога преторианца — это так себе идея, не рабочая. Потому уже через пару секунд раздался знакомый голос:

— Р-разрешите? — И в операционную, которую Багателия в этот самый момент оттирал от крови, сунул голову Волотовский.

— О! — удивился я. — Это вы?

— Это я, — кивнул преторианец. — А это — опять вы.

— Дык! — Второй раз за сегодня я не знал, что и сказать. — Елы-палы!

— Как так, Сорока? — покачал головой он. — Это у вас талант такой — влезать везде? Почему так получилось?

— Стреляли! — ответил я фразой из моего любимого советского фильма.

Действие препаратов постепенно сходило на нет, и я начинал заново оценивать окружающую обстановку. Например — свой испорченный комбез: Багателия не церемонился, разрезал штанину вокруг раны как положено. И огонь постарался, кругом обгорелости и закопченности… Конец комбезу! Хорошо — шмотки не рефаимские, а военные, легион позаботится, выдаст новые.

— А сжигать этого турка зачем? — продолжал задавать странные вопросы особист. — Откуда он вообще…

— А вы это сами мне скажите! — Я не стал тянуть кота за резину. — Я по городу гулял, у меня экшн-камера работала. Наши там пели хорошо, песня такая, военная: «Давно мы дома не были» — слышали? Вот. Я снимал. А потом пошел посмотреть на сгоревшую гостиницу, и оттуда по мне открыли огонь, со второго этажа. Вступил в бой, получил ранение, уничтожил противника. Он сказал «сыктыр» и сгорел к чертовой матери. Всё!

— Сука, — вдруг сказал Волотовский.

Преторианец явно имел в виду не меня, а ситуацию в целом. И ладно бы такую характеристику выдал какой-нибудь эмоциональный человек: Палыч там или Тищенко, не к ночи он будь помянут. А тут — невозмутимый следователь Волотовский! Я думал, у него чувства вообще атрофированы, может — специальная модификация по снижению уровня стресса и переживаний. Ан нет — живой, даже почти человечный человек!

— Мы изымем вашу камеру, — поиграв желваками, проговорил он.

— Не камеру, а часть записи, которая связана с делом, — попытался я скорректировать его намерения. — Там у меня материалы для работы, оставьте технику, а? Видос мы вам прямо тут можем сбросить.

— Нет уж, давайте камеру. — Он встал и принялся отцеплять ее у меня с груди. — Я вам верну на «Ломоносове». Знаю я вас, журналюг! Мигом в сеть выложите, а потом у нас проблемы с туранцами начнутся, нашим только дай повод…

Я лишь фыркнул. Что бы он там себе ни думал — у меня есть супероружие. Даже два: блокнотик и карандашик! В сеть не выложу, но записать — запишу. Пусть потом его смежники на Земле разбираются… Кстати, запасы блокнотиков надо бы пополнить! Интересно, продают тут где-то вообще блокнотики?

— А мне премия за уничтожение опасного преступника полагается? — дурея от собственной наглости, спросил я.

— Премия? Э-кхе-кхе! — Волотовский, кажется, слюной подавился, а может, и вправду у него в горле першило. — Нам бы с туранцами расплеваться, а то — скандал, убийство легионера! А вы — «премия»…

— Ну, за камерой когда зайду — чаем напоите? — Наверное, из-за препаратов настроение у меня было хулиганское.

— Ушлый он у тебя! — дернул головой в сторону Багателии преторианец.

— Айей, уара, айей! Сам выбирал, теперь — нэ нарадуюсь! — подтвердил командир. — Всё, пациенту нужен покой! Покиньте палату!

Он буквально вытолкал особиста из медэвака и вышел сам. Зато в операционную проскользнула Карина. Она села рядом со мной на кушетку и положила свою руку мне на ладонь. Глаза у нее были красные. Плакала, что ли? Или сутки не спала, материалы писала?

— Сорока, — сказала она. — Тимур!

— М?

— Я думала — ты умер, и всё… — Девушка вздохнула.

— Да ну. Я крепкий. Турок какой-то с пистолетом… Подумаешь!

— Идиот! Ты слышал поговорку: береженого Бог бережет? Куда ты, блин, все время лезешь?

— Береженого Бог бережет, а казака сабля стережет, — откликнулся я. — Я победил. Он сгорел, а у меня только дырка в ноге. Даже болит не сильно. Страдать завтра буду. А ты что — распереживалась за меня?

Она вдруг шмыгнула носом и быстро отвернулась:

— Иди на фиг, Сорока! Я вообще-то к тебе за материалом пришла, про учения! Есть что-то?

— А вот — Волотовский экшн-камеру стырил, прикинь! — Я не мог не поиграть у нее на нервах.

— Только не говори мне, что… — Девушка повернулась ко мне с широко раскрытыми глазами.

— Не нервничай, коллега! Конечно, я сохранил кое-что на терминале медэвака, — мигом успокоил Смирнову я.

— Сорока! Я тебя вообще ненавижу! — Журналистка медленно выдохнула. — Что за шутки дурацкие?

— Монтировать тебе, правда, самой придется. Там три текстовочки, две — про реальные случаи, как мы пацанов вытаскивали из грязевой ямы и про осколки от БПЛА. И да, что-то вроде эссе про разницу между железными болванами Системы и теми же болванами, когда ими управляют наши умники… Нормально?

— А можно я тебя поцелую? — спросила Карина, мигом сменив гнев на милость.

У нее вообще диапазон эмоций очень широкий, не девушка — фейерверк.

— У меня шматочки пены на морде, — с огорчением констатировал я. — Так что, наверное, не надо. А парикмахера посоветуешь? К кому мне обратиться?

— НЕ СМЕЙ СТРИЧЬ ВОЛОСЫ! — Она аж с кушетки вскочила.

— Виски только, под машинку, и укорочу остальное сантиметров на пять, а то — как пудель обсмаленный. Противно! — пояснил я.

— А-а-а-а… Тогда нормально. Виски — это нормально… — Она как-то нервно пригладила собственные волосы.

— А ты чего разволновалась? Думаешь — без волос я буду страшненький? — Настроение у меня стремительно поднималось.

— Ой, мне какая разница?! — возмутилась журналистка. — Хоть налысо брейся, мне-то что?

— Действительно!

Наша пикировка кончилась с появлением Баруха.

— Сорока! — сказал он. — Ты собираешься учиться пилотировать или таки да? — А потом прищурился: — Что вы тут воркуете?

— Мы не воркуем! — Смирнова метала из глаз молнии. — Скиньте мне материалы с терминала — и я пошла.

— Барух, там в моей папке три текстика и фоточки, ага? — сказал я. — Мне доктор сказал пока ногу особенно не шевелить.

— Ой-вей, так у вас тут какие-то журналистские гешефты, да? — Он тут же перестал паясничать и мигом включился: перекинул на браслет Карине все, что было нужно, и повернулся ко мне: — Ну что, раз ты все равно неходячий — я предлагаю запихать тебя в капсулу и врубить симулятор. Начнем с ботов! Каков будет твой положительный ответ?

— Симулятор? Боты? У медэваков капсулы поддерживают VR? — вытаращилась Смирнова. — Обалдеть! Вот это вы устроились, ребята! А я-то думаю, почему Сорока так за место держится… Это ж! Вы ж!

— Уходи из пресс-службы к черту, — ухмыльнулся я. — Переучивайся на парамедика. У нас как раз одного не хватает в экипаже!

— Ну нет! Я в кишках колупаться не хочу, — сделала решительный жест рукой журналистка. — И мужиков на своем горбу уже натягалась, достаточно! Я — пас!

— Нет у тебя горба, — попробовал сделать комплимент я.

— Просто молчи, Сорока! Увидимся на «Ломоносове»! — Она двинула в десантный отсек, к кормовой двери, но напоследок обернулась: — Если помрешь — я тебя убью! — И покинула «Мастодонт».

Бляхер почесал голову и сказал:

— Симпатичная женщина эта твоя Кариночка. Но вздорная. Влюбилась в тебя зачем-то…

— Барух! Ни фига она не влюбилась! Она со мной так, удовольствие от жизни получает, — несколько грустно возразил я.

— Ты маленький наивный ассирийский юноша, Сорока! — воздел палец к потолку великий еврейский мудрец. — Если женщина что-то очень уверенно тебе втирает, иногда это может значить, что убедить в этом она хочет не тебя, а себя! Поверь мне, никто сильнее всех этих решительных, независимых и самодостаточных красавиц не мечтает о крепком мужике рядом! У меня четыре дочки, и я знаю, о чем говорю!

Так я узнал, что у Баруха на Земле остались четыре дочки. Ну и дела!

Турок разочарован)) и нет, он не похож на меня)