Космос не прощает криков

Команда

ЭКИПАЖ КОРАБЛЯ «ГОРИЗОНТ»

КОМАНДНЫЙ СОСТАВ

1. Капитан Тиберий Корвин (57 лет) Глава корабля. Седые короткие волосы, суровое морщинистое лицо. Родился на севере, в рыбацком посёлке, где ветер дул всегда. Не расслабляется никогда.

2. Старший помощник Веста Ирвин (39 лет) Холодная, расчётливая, не ладит с Адой. Короткие тёмные волосы, строгое лицо.

3. Пилот Ада Громова (23 года) Главная героиня. Холерик, взрывная, импульсивная. Русые волосы чуть ниже плеч, передние пряди выкрашены в белый. Карие глаза.

ИНЖЕНЕРНАЯ СЛУЖБА

4. Бортинженер Рокен Ледов (25 лет) Главный герой. Флегматик, спокойный, медлительный. Высокий, русые волосы падают на лоб, карие глаза.

5. Инженер-механик Александр Сохарев (27 лет) Друг Рокена. Широкоплечий, чёрные взлохмаченные волосы, карие глаза.

6. Инженер-электронщик Зигфрид Оберг (46 лет) Молчаливый, лысый, говорит только с приборами.

7. Техник Лин Вэй (23 года) Азиатская внешность, короткие чёрные волосы, стеснительный.

НАУЧНЫЙ ОТДЕЛ

8. Старший научный сотрудник Ксения Ярви (51 год) Седые волосы собраны в пучок, строгий взгляд, фанатично предана науке.

9. Биолог Таира Шан (30 лет) Тёмные волосы собраны в хвост, на шее амулет из чёрного камня. Сдержанная.

МЕДИЦИНСКАЯ СЛУЖБА

10. Врач Корнелиус Флинт (47 лет) Короткие тёмные волосы с сединой на висках, циник с чёрным юмором.

11. Медсестра Элис Мун (25 лет) Светло-русые волосы, на шее маленький амулет, тихая и застенчивая.

ОБСЛУЖИВАНИЕ

12. Шеф-повар и смотритель запасов Вард Белл (52 года) Крупный мужчина, дружелюбное лицо, всегда в фартуке.

Глава 1. Последний спокойный день

ЧАСТЬ 1. ТИШИНА (главы 1–15)Глава 1. Последний спокойный день

Космос.

Он не чёрный. Это первое, что понимаешь, когда смотришь на него достаточно долго. Он — бесконечно глубокий, бесконечно холодный, бесконечно пустой оттенок, у которого нет названия на человеческом языке. Где-то рядом с тьмой, где-то рядом с синевой, но на самом деле — просто ничто, принявшее форму. И в этом ничто плавают звёзды. Миллиарды. Миллиарды миллиардов. Каждая — маленький ядерный костёр, горящий в пустоте миллионы лет. Каждая — настолько далеко, что свет от неё шёл к наблюдателю дольше, чем существует человеческая цивилизация.

Некоторые звёзды уже умерли. Но их свет всё ещё летит. Врёт наблюдателям, что они ещё живы.

«Горизонт» сейчас находится в секторе, который в навигационных картах обозначен как TS-4, окраина рукава Ориона, на полпути между поясом астероидов и туманностью Тень. Место глухое, малоисследованное. Здесь нет торговых путей, нет станций, нет даже военных патрулей. Только холод и пыль. Космическая пыль здесь густая, она оседает на корпус корабля тонким налётом, забивается в стыки обшивки, и инженеры уже второй месяц жалуются на микроповреждения сенсоров.

Но капитану Тиберию Корвину плевать на инженеров. У него контракт. А контракт предписывает пройти именно этим маршрутом, потому что заказчик — корпорация «Гелиос» — хочет исследовать аномалию в этом секторе. Аномалию, которую их зонды засекли три года назад и с тех пор не могут объяснить.

Никто не знает, что это за аномалия. Ксения Ярви, старший научный сотрудник, предполагает, что это могут быть остатки древней цивилизации. Или новый тип звезды. Или гравитационная аномалия. Или ничего. Просто сбой зонда.

Корабль движется. Медленно, почти незаметно для тех, кто внутри. Двигатели гудят на пониженной мощности — экономия топлива. До ближайшей станции — «Фобос-12» — ещё три месяца пути. До Земли — четыре. Связь идёт с задержкой в четырнадцать минут. Если что-то случится, никто не успеет на помощь.

Таковы правила дальних рейсов.

Слева по курсу, на расстоянии около шести миллионов километров, висит планета. У неё нет названия — только каталоговый номер XT-7. Она необитаема, непригодна для жизни, не представляет интереса для науки и коммерции. Небольшой газовый гигант мутно-фиолетового цвета, опутанный кольцами из ледяной пыли. Кольца почти прозрачные, их можно разглядеть только в мощный телескоп, но при хорошем освещении они переливаются тусклыми оттенками серого и голубого.

Планета смотрит в пустоту своими безжизненными облаками. На её поверхности бушуют штормы, которые длятся тысячелетиями. В их толще иногда вспыхивают молнии — каждая размером с земной континент.

Ада любит смотреть на XT-7. Не потому, что она красивая. Красоты в ней мало — только холодная равнодушная мощь. Но Аде нравится напоминание о том, как мал её корабль. Как мала она сама.

Справа по курсу — ничего. Только звёзды. Миллиарды звёзд. И чернота.

Корабль «Горизонт» — старый, потрёпанный научно-исследовательский корабль. Краска на его корпусе когда-то была белой, но теперь она облезла местами, покрылась тёмными подтёками от космической пыли. На левом обтекателе до сих пор видна вмятина от микрометеорита, которую так и не заделали. Рокен, бортинженер, говорит, что она не влияет на полёт. Ада, пилот, говорит, что он просто ленивый. Оба правы.

На корме, ближе к двигателям, видны свежие заплаты — результат прошлого ремонта на «Фобосе-12». Заплаты грубые, но держатся. Пока держатся.

Внутри «Горизонта» жизнь течёт своей привычной чередой. Где-то в глубине корабля гудят двигатели — ровно, монотонно, почти успокаивающе. Гул этот настолько привычен, что экипаж давно перестал его замечать. Он стал фоном. Базовой линией, от которой отсчитываются все остальные звуки. Если двигатели замолчат — все поймут это сразу, даже во сне. Но пока они гудят. Ровно. Спокойно. Надёжно.

По коридорам изредка проходят члены экипажа — кто-то с кружкой, кто-то с планшетом, кто-то просто идёт из одного отсека в другой, потому что сидеть на месте уже невозможно. Коридоры «Горизонта» узкие, с низкими потолками, заставлены ящиками с оборудованием и запасными частями. Воздух здесь спёртый, пахнет металлом, машинным маслом и чем-то ещё неуловимым — возможно, самим космосом, который просачивается сквозь стыки обшивки, хотя это невозможно. Система фильтрации работает исправно. Но запах остаётся.

В рубке управления кораблём — двое.

Ада Громова сидит в пилотском кресле. Не так, как положено по уставу, а развалившись, будто это её личный диван, а не рабочее место, за которое платят деньги. Кресло старое, кожзам на подлокотниках потрескался, из поролона торчат пружины — но Ада к этому давно привыкла. Ноги в старых разношенных ботинках заброшены на пульт управления. На подошве засохла какая-то гадость, которую Ада подцепила в техническом отсеке. Она собиралась отмыть, но забыла.

В левой руке — кружка с давно остывшим кофе. Кружка керамическая, ручной работы, с трещиной на дне. Подарок от капитана на день рождения. Ада её не выкидывает, хотя из неё вечно течёт. В правой — планшет с полётным заданием, которое она уже трижды прочитала и дважды перепроверила. Планшет старый, экран в царапинах.

Волосы у Ады русые, чуть ниже плеч. Передние пряди выкрашены в белый — она сделала это перед самым вылетом, назло всем правилам. Краска уже выцвела, корни отросли, и теперь это выглядит так, будто она красилась полгода назад и забыла обновить. Но Аде нравится. Ей нравится быть слегка недоделанной. Форма расстёгнута на две пуговицы, рукава закатаны до локтей, на запястье — старые

механические часы с треснутым стеклом. Часы принадлежали её отцу. Они всё ещё идут. Ада их никогда не снимает.

Ей двадцать три года. Она пилот. И она единственный человек на корабле, кто не боится спорить с капитаном и единственная, кто не дрожит перед старшим помощником Вестой Ирвин. Ада — холерик. Взрывная, импульсивная, сначала делает — потом думает. Говорит громко и быстро. Не умеет проигрывать. Выросла в портовом городе на Земле, среди доков, грузчиков и старых кораблей. Отец — механик, мать — домохозяйка. Ада с детства хотела в космос, но ей говорили: «Ты слишком эмоциональная, тебя не возьмут». Она впихнула свои эмоции в кулак и всё равно пробилась. И теперь каждым своим появлением в рубке доказывает, что они ошибались.

Выглядит она так, будто ей плевать на всё вокруг. На самом деле это не так. Ада не пропускает ни одного сигнала с приборов. Она слышит каждый новый звук, каждое изменение в гуле двигателей. Она замечает, когда давление в кислородной системе падает на 0,01 процента. Она чувствует, когда корабль чуть-чуть отклоняется от курса. Просто она не любит показывать, что ей не всё равно. Привычка.

Ада делает глоток кофе. Кофе давно остыл. Она морщится, но допивает. Кофе на «Горизонте» плохой. Растворимый, дешёвый, кислый. Вард, повар, говорит, что это последний мешок и следующий рейс повезёт нормальный. Вард говорит это уже три рейса подряд.

Ада смотрит в иллюминатор.

Слева висит XT-7. Издалека он кажется спокойным, почти мёртвым. Но Ада знает, что там, в глубине, бушуют ураганы, скорости ветра достигают тысяч километров в час, и нет ничего, кроме ядовитой пустоты. Нет ни кислорода, ни воды, ни шанса.

За XT-7 — россыпь звёзд. Ада смотрит на них долго, не моргая. Ей знакомы эти созвездия — она изучала их по картам, запоминала названия, координаты, расстояния. Но здесь, в реальности, карты бесполезны. Здесь звёзды не похожи на точки на бумаге. Они живые. Они дышат своим холодным огнём. Они равнодушны.

Ада не испытывает благоговения. Для неё космос — не романтика. Это дороги. Длинные, скучные, опасные дороги, по которым надо вовремя доставить груз, получить деньги и не умереть по пути. Всё просто.

Хотя иногда, когда никто не видит, она может смотреть на звёзды чуть дольше, чем требуется. Может быть, капля благоговения всё-таки есть. Но она ни за что в этом не признается.

Сзади раздаётся шаг. Один. Второй. Медленные, неторопливые, почти бесшумные. Ада узнаёт эту походку из сотни других. Она не оборачивается.

Голос — ровный, без эмоций, с лёгкой хрипотцой человека, который не спал больше суток, но всё равно не выглядит уставшим:

— Ноги убери с пульта. Там датчики.

Ада медленно допивает кофе. Не спешит. Ставит пустую кружку на подлокотник. Ноги не убирает.

— Ты давишь на них ботинками, — продолжает голос. — Вибрация от твоих ботинок передаётся на сенсоры. Через несколько часов система начнёт выдавать ошибки. Мне потом разбираться.

Ада наконец поворачивает голову.

В проходе стоит Рокен Ледов. Высокий, даже чуть выше её. Русые волосы вечно падают на лоб, хотя он их постоянно убирает. Карие глаза — спокойные, как у человека, который уже видел всё и его ничто не может ни удивить, ни напугать. Он смотрит на XT-7 во время штормов. Он смотрит на неё точно так же, как на пустую стену. С одинаковым выражением — никаким.

Одет в стандартный комбинезон инженера, весь в масляных пятнах. Комбинезон сидит на нём мешковато — Рокен худее, чем полагается по нормам питания. Он вечно забывает еду в столовой, вечно уходит с полной тарелкой, потому что его вызывают в инженерный отсек. Руки в тонких перчатках — тоже испачканных. На правой перчатке, на указательном пальце, выжжено маленькое пятно — результат неудачного эксперимента с микросхемой. Рокен не стал её менять. Работает — не трогай.

Он смотрит на её ноги. Потом на неё. Потом снова на ноги. Выражение лица не меняется.

В рубке темно. Только тусклый свет приборов и далёкие звёзды в иллюминаторе. Свет XT-7 почти не проникает сюда — планета слишком далеко и не даёт собственного свечения. Только отражённый свет далёкой звезды слабо подсвечивает фиолетовую полусферу слева по курсу.

— Я серьёзно, — говорит Рокен.

Ада вздыхает. Очень громко. Очень демонстративно. Медленно опускает ноги на пол. Ботинки глухо стукаются о металлический пол.

— Доволен?

— Отчёт? — Рокен подходит к соседнему пульту. Садится. Запускает диагностику. Пальцы бегут по сенсорной панели быстро, уверенно, без единой заминки. Он работает как машина.

— Какой отчёт?

— Тот, который ты должна была отправить вчера. Капитан просил. Ещё позавчера.

Ада скрещивает руки на груди. Смотрит в потолок.

— Завтра отправлю.

— Сегодня.

— Рокен, ты не мой начальник.

— Слава богу.

Она встаёт с кресла. Подходит к нему. Теперь она стоит сбоку, смотрит сверху вниз. Но Рокен даже не поднимает головы. Смотрит на экраны. Переключает режимы. Что-то записывает на планшет. Его лицо подсвечено голубоватым светом приборов. Он выглядит так, будто весь состоит из углов и прямых линий. Никаких округлостей. Никакой мягкости.

Ада молчит. Ждёт, когда он посмотрит на неё. Он не смотрит.

— Ты когда-нибудь улыбаешься? — спрашивает она наконец.

— Улыбаюсь.

— Когда?

— Когда есть повод.

— И когда у тебя был последний повод?

Рокен поднимает голову. Смотрит на неё. Ровно три секунды. Ни тени улыбки. Ни капли злости. Ничего. Пустота, такая же глубокая, как космос за иллюминатором.

— Когда ты закрыла рот в прошлый раз.

Ада фыркает. Потом неожиданно для себя почти смеётся. Почти.

— Ты невыносим.

Рокен возвращается к экранам:

— Взаимно.

В рубку заходит третий. Дверь открывается с тихим шипением.

Александр Сохарев. Широкоплечий, чуть ниже Рокена, с вечно взлохмаченными черными волосами, которые никогда не лежат так, как надо. И с живыми карими глазами — такими, которые сразу находят собеседника, сразу устанавливают контакт. Он улыбается. Улыбка у него такая, что трудно удержаться и не улыбнуться в ответ. Даже Рокен иногда, очень редко, почти никогда, но иногда — чуть-чуть расслабляет лицо, когда смотрит на Александра.

— Опять воюете? — спрашивает Александр, переводя взгляд с Ады на Рокена и обратно. Он останавливается в проходе, опирается плечом о косяк.

— Мы не воюем, — говорит Ада. — Мы обмениваемся мнениями.

— Я слышал из коридора. Ты кричала. Аж за два отсека слышно.

— Я не кричала. Я повышала голос для убедительности.

Александр смотрит на Рокена.

— Она повышала голос?

Рокен не отрывается от экранов:

— Она всегда повышает голос. Это её стандартный режим. Как у двигателей — рабочий гул.

Александр садится в свободное кресло. Кресло скрипит под его весом.

— Рокен, ты не пробовал просто не замечать её?

— Пробовал, — отвечает Рокен. — Не получается. Она слишком шумная.

— Потому что я слишком яркая, — Ада поправляет волосы. Белые пряди падают на лицо. Она их убирает.

— Потому что ты слишком громкая, — поправляет Рокен, не оборачиваясь.

Александр смеётся. Смех у него громкий, открытый, заразительный. Он смеётся так, будто никогда не видел ничего смешнее, чем эти двое.

— Вы оба невыносимы. Я пойду проверю камбуз. Вард обещал пирог с какой-то начинкой, говорит, что секретная. Рокен, заканчивай с диагностикой и отойди от неё, пока она в тебя чем-нибудь не запустила.

— Я не кидаюсь вещами, — возмущается Ада.

— Ты кинула в меня планшет, — напоминает Рокен.

— Он был старый.

— Тем более, — Александр встаёт, хлопает Рокена по плечу. — Ладно, я пошёл.

Рокен молчит. Ада смотрит на Александра с благодарностью, которую не показывает. Она его уважает. Ей нравится, как он не боится Рокена. Как он единственный на корабле, кто называет её по имени без колкостей.

Александр уходит. Шаги глохнут в коридоре. Коридоры «Горизонта» длинные, извилистые, с плохой акустикой — звук гаснет через несколько метров. Иллюзия тишины.

Ада провожает его взглядом. Потом смотрит на Рокена. Он всё ещё возится с панелью, игнорируя её. Пальцы бегают по сенсорам. Быстро. Точно. Безжизненно.

Она возвращается в своё кресло. Садится. Смотрит в иллюминатор.

Звёзды. XT-7. Полоса колец, едва различимая на краю фиолетовой полусферы.

Ада медленно, назло, не оглядываясь, забрасывает ноги на пульт. Ботинки глухо стукаются о панель.

Рокен качает головой. Но ничего не говорит.

Тишина затягивается.

Гул двигателей — ровный, привычный, убаюкивающий.

Где-то на камбузе Вард ругается с Лин Вэй. Где-то в лаборатории капитан Тиберий спорит с Ксенией Ярви о странных показаниях радаров — аномалия приближается, или это просто помехи. Где-то в медотсеке Корнелиус Флинт раскладывает лекарства, а Элис Мун украдкой поправляет амулет.

Сейчас бы поспать. Но Ада не может. Что-то не так. Что-то в воздухе. Или в гуле двигателей. Или за стенами.

За стенами корабля — космос. Пустота.

И планета XT-7. Фиолетовая, безжизненная, равнодушная.

Глава 2. Аномалия на радарах

Капитан Тиберий Корвин не любил сектор TS-4.

Он вообще не любил сектора, где на картах белые пятна вместо звёзд. За тридцать семь лет в космосе он усвоил простую истину: белые пятна — это не неизведанные территории. Это места, где кто-то не захотел оставлять следы. Или не успел.

Но контракт есть контракт.

Капитан стоял в центре рубки, вцепившись одной рукой в поручень над пультом — привычка, оставшаяся с тех времён, когда корабли трясло на каждом переходе. «Горизонт» не трясло. «Горизонт» вообще двигался так плавно, что можно было не заметить перехода в гиперпространство, если не смотреть на хронометр. Но рука всё равно тянулась к поручню.

Ему было пятьдесят семь. Седые волосы коротко стрижены, лицо в морщинах — не от возраста, от ветра. Тиберий Корвин родился на севере, в рыбацком посёлке, где ветер дул всегда. Там не было ни дня без шторма. Там нельзя было расслабиться.

Он не расслаблялся до сих пор.

— Курс прежний, — сказал он, не оборачиваясь. Голос у него был низкий, прокуренный — хотя он бросил курить двадцать лет назад. — Держим на TS-4.

— Капитан, — голос Ксении Ярви раздался из динамика интеркома. Она говорила быстро, с лёгкой одышкой — то ли от волнения, то ли от того, что бежала по коридору. — У меня новые данные по аномалии. Вам нужно это увидеть.

Тиберий поморщился. Ксения Ярви была хорошим учёным. Фанатичным, одержимым, неутомимым — но хорошим. Её проблема была в том, что она не умела отличать важное от неважного. Для неё каждый новый сигнал был чудом, каждое отклонение спектра — сенсацией.

— Что на этот раз? — спросил он.

— Это не помехи, капитан. Я проверила. Трижды. Сигнал идёт из самого центра аномалии. Он… он структурирован.

Тиберий молчал несколько секунд.

— Структурирован, — повторил он.

— Да. Я не говорю, что это искусственное происхождение. Но он не хаотичный. У него есть периодичность. Закономерность. Капитан, такого не бывает при естественных процессах.

Ада, сидевшая в пилотском кресле, перестала крутиться. Ей это не нравилось.

— Капитан, — сказала она, поворачиваясь. — Может, облетим?

Тиберий посмотрел на неё. Взгляд у него был тяжёлый, испытывающий.

— Облететь? — переспросил он. — Добавить две недели к маршруту, сжечь топливо, которое нам ещё понадобится, чтобы добраться до «Фобоса»?

— Две недели лучше, чем неизвестность, — ответила Ада. — У нас нет данных по этому сектору. Ни карт, ни предупреждений, ни спасательных станций. Если что-то пойдёт не так…

— Если что-то пойдёт не так, — перебил её Тиберий, — мы справимся. Потому что мы профессионалы. А профессионалы не сворачивают с маршрута из-за странных сигналов. Ты это знаешь.

Она знала. Но всё равно сжала подлокотники кресла.

Сзади раздался голос Рокена. Он всё ещё сидел у диагностической панели, но уже не работал — просто смотрел на экран с показаниями радаров.

— Капитан, — сказал он. — Ада права. Сигнал странный.

Тиберий медленно повернулся к нему.

— Ты тоже за то, чтобы облететь?

Рокен помолчал. Поправил перчатку на правой руке.

— Я за то, чтобы быть осторожными, — сказал он наконец. — Аномалия находится прямо по курсу. Зонды корпорации зафиксировали её три года назад, но никто не проверял, изменилась ли она. Она могла расшириться. Сместиться. Стать опасной.

— Зонды — надёжная техника, — возразил Тиберий.

— Зонды — дешёвая техника, — ответил Рокен. — Сенсоры устаревшие, калибровка сбивается через год работы. Если они не обновляли данные…

— Не обновляли, — вставила Ксения из динамика. — Я проверила. Последний сигнал с зонда — два года назад. С тех пор он молчит.

В рубке повисла тишина.

Ада обменялась взглядами с Рокеном. Впервые за долгое время они смотрели друг на друга без раздражения.

Тиберий медленно прошёлся к главному экрану. Провёл пальцем по карте — там, где пустота сходилась в точку аномалии.

— Что говорят остальные? — спросил он. — Веста? Александр? Корнелиус?

Голос Весты Ирвин раздался из динамика почти сразу — она ждала.

— Капитан, мы не можем менять маршрут из-за гипотетической угрозы. Если мы прибудем с опозданием, корпорация начислит штраф. А штраф — это наши бонусы. И, возможно, наши контракты.

— Ты думаешь только о деньгах, — бросила Ада.

— Я думаю о выживании, — холодно ответила Веста. — Без контрактов «Горизонт» отправят на слом. А мы все — на биржу труда. Тебе это нравится?

Ада не ответила.

Александр подключился следом — голос у него был спокойный, даже ленивый.

— Капитан, я не специалист по аномалиям, — сказал Александр. — Но как механик скажу: корабль старый. Он не прощает ошибок. Если мы во что-то влетим — не факт, что у нас будут запчасти, чтобы починиться. Я бы не рисковал.

Корнелиус Флинт, врач, отозвался последним:

— С медицинской точки зрения, капитан, я не вижу угрозы. Но психическое здоровье команды зависит от того, насколько вы уверены в своём решении. Если вы сомневаетесь — команда будет сомневаться. А сомнения в дальнем космосе убивают чаще, чем аномалии.

Тиберий слушал. Молча.

Потом он посмотрел на карту. На точку аномалии. На пустоту вокруг неё.

— Идём напрямую, — сказал он. — Это приказ.

Ада открыла рот, чтобы возразить, но Тиберий поднял руку.

— Я сказал — приказ.

Она закрыла рот.

Тиберий повернулся к экрану и добавил тише, почти для себя:

— Если мы начнём сворачивать с пути каждый раз, когда видим странный сигнал, мы никогда не узнаем правду. А правда — это то, за чем мы летим.

Он посмотрел на звёзды за иллюминатором.

— Я не хочу, чтобы через десять лет кто-то другой пришёл сюда и сказал: «А ведь «Горизонт» был здесь. Но они испугались и ушли».

Он посмотрел на Аду.

— Мы не пугаемся.

Ада хотела сказать что-то колкое, но посмотрела на капитана и не сказала. В его глазах было что-то, что заставило её замолчать.

Рокен тоже молчал. Только поправил перчатку на правой руке — ещё раз. И вернулся к экрану с показаниями радаров.

Сигнал аномалии мигал на краю сектора.

Зелёная точка. Ровная. Спокойная.

Никто не знал, что через несколько часов она станет красной.

Глава 3. Первый удар

Никто не понял, что именно произошло.

Одна секунда — всё было спокойно. Ровный гул двигателей, тусклый свет приборов, звёзды в иллюминаторе. Ада сидела в пилотском кресле, смотрела на радары, ждала, когда аномалия останется позади. Рокен ушёл в инженерный отсек. Александр был на камбузе. Капитан Тиберий стоял у главного экрана, листая отчёты.

В следующую секунду корабль тряхануло так, что Ада вылетела из кресла.

Она не успела ничего понять. Удар пришёлся в корпус — такой силы, что зазвенел металл, посыпались изоляционные плиты с потолка, взорвались несколько панелей на пульте управления. Ада ударилась головой о подлокотник, потом о пол, потом ещё раз обо что-то острое. В ушах зазвенело.

Сирены завыли не сразу — сначала была тишина.

Секунда полной, абсолютной тишины, когда Аде показалось, что она оглохла.

Потом звуки обрушились все сразу: вой сирен, треск помех в динамиках, шипение лопнувших труб, крики где-то далеко в коридорах. И запах — горелой проводки, озона, чего-то ещё, чему нет названия.

Ада попыталась подняться. Тело не слушалось. Руки дрожали. В голове — пустота и звон. Она перевернулась на спину, посмотрела в потолок. Там, где раньше были ровные панели, теперь зияла дыра. Из неё свисали провода, сыпались искры.

Корабль кренило.

Она почувствовала это — как палуба уходит из-под ног, как гравитация смещается в сторону. Корабль терял устойчивость. Что-то сдвинулось внутри, что-то важное, что держало его ровно.

— Капитан… — прошептала Ада. Губы не слушались.

Рация молчала.

Только шипение.

Свет мигнул и погас. Рубка погрузилась во тьму. Аварийные лампы зажглись не сразу — несколько секунд Ада лежала в полной, абсолютной черноте, не видя даже собственных рук. Потом тусклый красный свет разлился по помещению, выхватывая из темноты разбитые приборы, обломки кресел, трещины на стенах.

Ада с трудом поднялась. Ноги дрожали. Левый бок болел — кажется, она ударилась рёбрами. Во рту — вкус крови. Она провела языком по губе — разбита.

— Эй! — крикнула она в темноту коридора. — Есть кто?!

Тишина.

Только шипение рации.

Только вой сирен, который постепенно затихал, сменяясь звоном в ушах.

Ада стояла посреди разрушенной рубки, и до неё медленно доходило: она одна. Ни капитана, ни Рокена, ни Александра. Никого.

Иллюминаторы погасли — наружные экраны отключились. Ада не видела, что снаружи. Звёзды исчезли. Только чернота.

Она сделала шаг к выходу. Под ногой хрустнуло стекло — осколки разбитого экрана.

— Я иду, — сказала она в пустоту. — Я иду, слышите? Я сейчас…

Она не знала, к кому обращается.

Наверное, к себе.

Глава 4. Темнота

Ада стояла на пороге рубки, вцепившись в косяк так, что побелели костяшки. В рубке ещё теплился тусклый красный свет аварийных ламп — они мигали, как умирающие маяки. Но коридор перед ней был чёрен. Абсолютно. Ада вытянула руку и не увидела пальцев.

Она сделала шаг.

Второй.

Третий.

Коридор поглотил её. Свет из рубки остался позади — сначала тусклое пятно, потом тонкая полоска, потом ничто. Ада обернулась — позади была только тьма. Рубка исчезла, будто её никогда не существовало.

Она вытянула руку вперёд и нащупала стену. Холодный металл под пальцами. Пошла вдоль неё мелкими шагами, стараясь ступать осторожно — мало ли на полу обломки.

Под ногой хрустнуло стекло.

Ада замерла.

Тишина.

Не та тишина, которая бывает в отключившихся системах. Более глубокая. Ада слышала только своё дыхание — слишком громкое в этом молчании. И стук сердца.

— Эй! — крикнула она.

Крик прозвучал глухо, как в вакууме. Он упёрся в стены и рассыпался.

Никто не ответил.

Ада пошла дальше. Пальцы скользили по стене, натыкались на выключатели, панели. Она нажимала их по привычке. Ничего не происходило — аварийное освещение не работало.

Рация на поясе молчала.

— Рокен? — позвала она. Голос дрожал. — Капитан? Александр?

Тишина.

— Веста? Ксения? Корнелиус?

Ничего.

— Лин? Таира? Элис? Вард?

Никто не отвечал.

Ада шла дальше. Она считала шаги — так было легче. Пятьдесят. Сто. Сто пятьдесят. Коридор тянулся и тянулся. Казалось, он никогда не кончится.

Из темноты впереди донёсся звук.

Ада остановилась.

Что-то скрипнуло. Металл о металл. Негромко, но отчётливо.

— Кто здесь? — спросила она.

Тишина.

Скрип не повторился.

Ада стояла, не дыша. Ждала. Секунду. Другую. Третью.

Ничего.

— Это просто… просто корабль, — сказала она вслух. — Корабли скрипят. Всегда скрипят. Особенно старые.

Она пошла дальше.

Теперь она старалась ступать тише, почти бесшумно. Не потому, что боялась — потому что не хотела пропустить ещё какой-нибудь звук. Может, кто-то зовёт её. Может, кому-то нужна помощь.

На двухсотом шагу стена под рукой исчезла. Ада нащупала пустоту — поворот. Она свернула. Коридор сузился, потолок опустился — она задела головой какой-то балку, выругалась сквозь зубы.

Запах. Резкий, металлический. Горелая проводка. Где-то там, впереди, пахло чем-то ещё. Масло? Смазка? Ада не могла разобрать.

Она сделала ещё несколько шагов и остановилась.

Впереди, в самом конце коридора, она разглядела слабый свет. Тусклый, красноватый, дрожащий. Аварийная лампа — одна из тех, что работают от аккумулятора. Она висела на стене и отбрасывала на пол маленькое светлое пятно.

Ада чуть не заплакала от облегчения.

Она пошла быстрее, почти побежала. Свет приближался, обрисовывая контуры коридора. Теперь она видела: разрушенные панели, разбитые экраны, куски изоляции на полу. Воду из лопнувших труб — она сочилась из потолка и стекала по стенам.

Ада подошла к лампе. Остановилась. Огляделась.

Коридор расходился в три стороны: прямо, налево и направо. На стенах — таблички с указателями. Ада прищурилась, пытаясь разобрать надписи в красном мигающем свете.

Налево — «МЕДОТСЕК».

Направо — «КАМБУЗ И ЖИЛЫЕ ОТСЕКИ».

Прямо — «ИНЖЕНЕРНЫЙ».

Она замерла. Куда идти? Кто мог выжить? Где больше шансов найти людей?

Ада вспомнила, как Рокен всегда говорил: «В экстренной ситуации иди в инженерный. Там управление системами. Там сердце корабля».

— Инженерный, — сказала она вслух.

И шагнула прямо.

Аварийная лампа осталась позади. Свет становился всё тусклее, потом исчез совсем. Ада снова шла в темноте, но теперь — быстрее, увереннее.

В конце этого коридора, она надеялась, кто-то будет.

Живой.

Глава 5. Пустой коридор

Ада шла в темноте.

Инженерный коридор оказался уже, чем основной. Стены здесь сходились почти над головой, трубы тянулись по потолку, иногда нависая так низко, что приходилось пригибаться. Воздух был густой, тяжелый — пахло машинным маслом, нагретым металлом и ещё чем-то приторно-сладким.

Ада старалась не дышать носом.

Она всё ещё вела рукой по стене — холодный рифлёный металл, местами влажный. Пальцы нащупывали швы, заклёпки, болты.

Иногда попадались разбитые панели — она осторожно обходила их, боясь порезаться.

Тишина.

Только её шаги. Медленные. Осторожные.

Ада уже не звала никого — голос пропадал в этой пустоте, не находя отклика. Ей казалось, что коридор поглощает все звуки, как губка. Словно сам корабль слушает. И ждёт.

Стена под рукой исчезла.

Ада замерла. Нащупала пустоту — дверной проём. Она пошарила пальцами по косяку, пытаясь найти панель управления. Нажала — ничего. Свет не зажёгся. Но дверь была открыта.

Ада осторожно шагнула внутрь. Пол под ногами изменился — вместо металлических плит мелкая решётка. Она пропускала воздух снизу. Продувные решётки. Это какой-то технический отсек.

Она сделала несколько шагов и остановилась.

Впереди, где-то в глубине помещения, тускло светился одинокий индикатор. Красная точка, которая то загоралась, то гасла. Ада двинулась на свет, обходя препятствия вслепую. Ногой задела что-то мягкое. Отскочила. Замерла.

— Кто здесь? — шепнула она.

Тишина.

Ада наклонилась и осторожно провела рукой по полу. Пальцы коснулись ткани. Комбинезон. Чья-то рука — холодная, неподвижная. Ада отдёрнула пальцы, будто обожглась.

— Эй, — позвала она громче. — Ты… ты живой?

Никакого ответа

Она заставила себя снова протянуть руку. Нащупала плечо, шею. Пульса не было. Или она не умела искать — пальцы тряслись так сильно, что она не могла ничего понять.

Ада отползла назад, насколько позволяло пространство. Села на корточки, прислонилась к стене.

Сердце колотилось где-то в горле.

«Это кто? — думала она. — Лин? Корнелиус? Веста?»

Глаза привыкали к темноте. Или красный индикатор давал чуть больше света. Ада разглядела силуэт — человек лежал на боку, поджав колени к груди, как ребёнок во сне. Лица она не видела.

— Я вернусь, — сказала она телу. — Я сейчас… я найду других, и мы…

Она не договорила.

И выбежала в коридор.

Она не знала, сколько прошло времени, когда снова остановилась. Может, минута. Может, десять.

Ада стояла посреди коридора, прислонившись спиной к стене, и пыталась отдышаться. Дыхание сбивалось, перед глазами плыли круги — хотя в темноте это было не отличить от обычной черноты.

— В инженерный, — сказала она себе. — Рокен говорил — в инженерный.

Она выпрямилась. Пошарила рукой по стене, нашла ориентир — изогнутая труба, покрытая ржавчиной. Свернула налево.

Коридор расширился. Потолок ушёл вверх. Стены раздвинулись метра на четыре. Теперь Ада могла идти, не касаясь ничего — и это было страшнее, чем когда она чувствовала опору под рукой.

Здесь было просторно.

Здесь было пусто.

И здесь пахло иначе.

Ада остановилась. Втянула носом воздух. Запах горелой проводки стал слабее. Вместо него — холод. И тишина. И пыль. Космическая пыль, мелкая, почти невесомая. Она оседала на лицо, на волосы, на губы.

— Это фильтры, — сказала Ада вслух. — Здесь хорошая вентиляция. Это хороший знак.

Она попыталась улыбнуться. Не получилось.

Сделала шаг. Второй. Третий.

Красный индикатор в конце коридора. Не один — целая россыпь. Маленькие огоньки на панели управления. Ада почти побежала к ним.

Свет приближался. Теперь она видела дверь — массивную, герметичную, с рычагом аварийного открытия. Надпись на ней: «ИНЖЕНЕРНЫЙ ОТСЕК. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН».

— Рокен! — крикнула Ада. — Ты там?

Она дёрнула рычаг.

Дверь не поддалась.

Рывок. Ещё. С третьего раза металл со скрежетом подался, и тяжёлая створка медленно поползла в сторону.

Ада шагнула внутрь.

Здесь горел свет.

Настоящий, ровный, белый. Не аварийный. Ада зажмурилась на секунду — глаза болели после долгой темноты. Зажмурилась сильнее, потом открыла.

Перед ней был инженерный отсек.

Столы с инструментами, разобранные агрегаты, схемы на стенах. Всё на своих местах — кажется. Никаких разрушений. Только бардак, который там всегда был.

— Рокен? — позвала Ада.

Она обошла стол. Заглянула за стеллаж. Прошла к пульту управления.

Никого.

— Рокен!

Её голос ударился в стены и вернулся эхом.

Пусто.

Но кто-то же включил свет?

Ада перевела взгляд на панель. Красные и зелёные огоньки мигали в такт. Системы работали. Не все, но некоторые. Фильтрация воздуха. Аварийное питание.

И одна активная камера наблюдения. Красный глазок смотрел прямо на Аду.

Она подошла к пульту, провела пальцами по экрану. Тот ожил, замерцал.

— Где остальные? — спросила Ада у пустого отсека.

Ответа не было.

Только тишина.

И красный глазок камеры, который не мигал.

Смотрел.

Глава 6. Мёртвый капитан

Ада стояла перед пультом инженерного отсека и смотрела на красный глазок камеры.

Она не знала, почему смотрит. Камера была просто камерой — кусок пластика и стекла. Она не могла ответить. Не могла подсказать, куда делись люди. Но Аде казалось, что глазок следит за ней. Ждёт.

— Ладно, — сказала она вслух. — Ладно.

Она отвернулась от пульта и пошла к выходу.

Инженерный отсек был пуст. Это она уже поняла. Но здесь горел свет — значит, где-то рядом есть живые. Кто-то включил генератор. Кто-то запустил фильтрацию. Кто-то был здесь. Минуту назад. Или час. Или…

Ада не стала додумывать.

Она вышла в коридор и остановилась. Свет из инженерного отсека падал на пол широкой полосой, освещая ближайшие метры. Ада скользнула взглядом по стенам — таблички. Указатели.

«РУБКА УПРАВЛЕНИЯ» — стрелка направо. Ада пошла туда.

Теперь она не боялась темноты. Не то чтобы привыкла — просто устала бояться. Усталость притупила страх, сделала его вязким, тягучим, каким-то не настоящим.

Она шла.

Коридор был разрушен здесь сильнее, чем там, где она прошла впервые. Панели на стенах почернели от копоти, изоляция свисала клочьями, пол был усеян обломками — пластик, стекло, какие-то мелкие детали. Ада шла по ним, не разбирая дороги. Хрустело под ногами. Она не обращала внимания.

Она думала о капитане.

Тиберий Корвин. Пятьдесят семь лет. Седые волосы, коротко стриженные. Лицо в морщинах — не от возраста, от ветра. Он родился на севере, в рыбацком посёлке, где ветер дул всегда. Ада слышала эту историю сто раз. Капитан рассказывал её каждому новому члену экипажа.

— Там не было ни дня без шторма, — говорил он. — Там нельзя было расслабиться. Расслабленных ветер уносил в море.

Ада улыбнулась. Слёзы снова подступили к глазам.

Она свернула в следующий коридор.

И остановилась.

Света здесь не было — только слабое свечение от индикаторов на разбитых панелях. Но Ада всё равно увидела. Коридор был залит чем-то тёмным. Масло? Топливо? Она опустилась на корточки, провела пальцем по полу. Жидкость была густой, липкой. Не масло.

— Кровь, — прошептала Ада.

Она поднялась и пошла дальше, стараясь не смотреть под ноги. Но кровь была везде — на стенах, на потолке, на обломках панелей. Коридор превратился в бойню.

— Капитан, — позвала Ада.

Голос сорвался.

Она прошла вперёд. Сделала ещё несколько шагов.

И увидела.

Тело лежало у стены, придавленное обломком панели управления. Капитан Тиберий Корвин. Он был одет в свой форменный комбинезон, седая голова запрокинута, глаза открыты. Но Ада смотрела не на это.

Она смотрела на его лицо.

Оно было высушенным.

Кожа обтянула череп, как пергамент. Губы втянулись, обнажив зубы. Глаза провалились в глазницы, став похожими на две тёмные дыры.

Капитан выглядел так, будто пролежал здесь несколько лет, а не несколько часов.

— Нет, — прошептала Ада. — Нет, нет, нет…

Она упала на колени, смотрела на капитана и не могла поверить.

— Что с тобой сделали? — спросила она у мёртвого.

Он не ответил. Не мог.

Ада протянула руку и коснулась его лица. Кожа была холодной и твёрдой, как камень. Она провела пальцами по щеке — не осталось ни мягкости, ни тепла. Всё высохло.

— Это не от удара, — сказала Ада. Голос не слушался. — Удар не мог… он не мог…

Она замолчала.

На шее капитана, чуть ниже воротника, она заметила маленькую ранку. Круглую, аккуратную, с ровными краями. Похожую на укол иглой.

Или на укус.

— Что это? — спросила Ада вслух.

Она наклонилась ближе, пытаясь разглядеть. Ранка была маленькой — не больше миллиметра в диаметре. Кожа вокруг неё почернела, будто обгорела.

Ада отпрянула.

Встала.

Сделала шаг назад.

Ещё один.

Она смотрела на капитана. На его высохшее лицо. На впалые глаза. На маленькую ранку на шее.

Что-то выпило его.

Не от удара. Не от разгерметизации. Не от радиации.

Что-то выпило его изнутри, оставив только пустую оболочку.

Ада развернулась и побежала.

Она бежала по тёмному коридору, не разбирая дороги, спотыкаясь об обломки, хватаясь за стены. В голове пульсировала одна мысль: «Только не я. Только не я следующая».

Она бежала, пока не кончилось дыхание.

Остановилась в каком-то тупике. Прислонилась к стене и сползла вниз.

Сжала голову руками.

В темноте тишина казалась громкой.

Ада сидела так несколько минут. Или несколько часов. Она не знала.

Потом подняла голову.

— Ты не одна, — сказала она себе. — Рокен жив. Александр жив. Кто-то ещё жив. Ты должна их найти.

Она поднялась.

Вытерла слёзы рукавом — бесполезно, они всё равно текли.

Вдохнула. Выдохнула.

И пошла дальше.

Глава 7. Голос из вентиляции

Ада шла по коридору, не разбирая дороги.

Ноги двигались сами. Мысли застыли. Перед глазами всё ещё стояло лицо капитана — высохшее, пергаментное, с провалившимися глазницами. Она не могла от него избавиться. Оно словно прилипло к сетчатке.

Она не знала, куда идёт. Просто шла — туда, где коридоры казались шире, где не так сильно пахло гарью и где можно было не спотыкаться на каждом шагу.

В какой-то момент Ада поняла, что заблудилась.

Она остановилась. Огляделась.

Тьма. Только тусклое красное свечение от аварийных ламп в конце коридора — они мигали так слабо, что почти не давали света.

— Где я? — спросила она вслух.

Тишина.

Она провела рукой по стене, нащупала табличку. Поднесла лицо в надежде разобрать надпись. Ничего не видно. Она прижалась носом почти к самой табличке — буквы проступили, но название сектора было ей незнакомо. Где-то далеко, в глубине корабля, она никогда здесь не была.

Ада хотела развернуться и пойти обратно. Но не успела.

Тишина перестала быть тишиной.

Сначала — шорох. Лёгкий, почти неслышный. Такой, будто кто-то провёл пальцем по металлу. Ада замерла.

— Эй? — позвала она.

Шорох повторился. Теперь ближе.

Ада медленно повернула голову в ту сторону, откуда, как ей казалось, шёл звук. Стена. Обычная стена. Только внизу, у самого пола, была вентиляционная решётка. Тёмная, узкая, уходящая куда-то вглубь корабля.

Ада присела на корточки. Прислушалась.

— …да…

— Что? — прошептала она.

— …Ада…

Её имя.

Кто-то звал её по имени. Голос шёл из вентиляции. Тихий, приглушённый металлическими стенками, но отчётливый.

— Капитан? — спросила Ада. Сердце забилось где-то в горле.

— …помоги… — ответил голос. — …я здесь…

Это был голос Тиберия. Ада не могла ошибиться — этот низкий, прокуренный голос она слышала каждый день на протяжении двух лет. Она узнала бы его из тысячи других.

— Капитан, вы живы? — крикнула она.

— …помоги мне… — голос звучал слабо, словно шёл издалека. — …лезь… сюда…

Ада не думала. Она вцепилась пальцами в решётку, дёрнула. Металл поддался — решётка отлетела и с грохотом упала на пол. Ада сунула голову в отверстие, потом плечо.

Вентиляция была узкой. Железные стенки сдавили плечи с обеих сторон. Колючая пыль набивалась в волосы, сыпалась за шиворот. Ада не обращала внимания.

— Капитан! — звала она. — Я иду! Я уже здесь!

Голос доносился откуда-то из темноты — впереди, может быть, через несколько поворотов.

— …сюда… — шептал он. — …скорее…

Ада поползла быстрее.

Руками она отталкивалась от холодного металла, локтями цеплялась за края. Дышалось тяжело — воздух в вентиляции был спёртым, пыльным, пахло ржавчиной и старой проводкой.

— Капитан, вы где?

— …я здесь… — голос приблизился. — …поверни налево…

Ада добралась до поворота, изогнулась и свернула. Вентиляция расширилась — теперь почти можно было встать на четвереньки. Она поползла быстрее.

— Я почти на месте, — сказала она. — Я сейчас…

Голос замолчал.

Ада остановилась.

— Капитан?

Тишина.

— Капитан! — позвала она громче.

Ничего.

Ада замерла в темноте, прислушиваясь. Только её дыхание. Только стук сердца. Где-то далеко, в глубине вентиляции, что-то заскребло — тихо, почти неслышно. Ада подумала, что это капитан. Что он зовёт её. Что она почти пришла.

Она поползла дальше.

Навстречу тьме.

Навстречу голосу.

Глава 8. Галлюцинация

Ада ползла в темноте.

Голос капитана смолк, но она продолжала двигаться — по инерции, по надежде, по отчаянию. Ей казалось, что стоит остановиться — и она не сможет тронуться снова. Страх сковал тело, но где-то внутри ещё оставалась искра. Она цеплялась за эту искру.

Вентиляция стала уже. Стенки сдавили плечи, грудь, бёдра. Ада едва протискивалась вперёд, работая локтями, царапая металл ногтями. Пот заливал глаза. Дышать стало трудно.

— Капитан, — прошептала она. — Вы здесь?

Никто не ответил.

Только шорох. Где-то впереди — скрежет. И тишина.

Ада остановилась.

Она лежала в узкой вентиляционной шахте, не в силах двинуться ни вперёд, ни назад. Железный короб давил на спину, на рёбра, на плечи. Ей казалось, что стены сдвигаются, сжимаются, хотят раздавить её заживо.

— Это просто нервы, — сказала она вслух. Голос в железной трубе прозвучал глухо, словно из могилы. — Ты просто переволновалась. Так бывает. Капитан мёртв. Ты сама видела.

Она сжала кулаки, чтобы унять дрожь.

— Тебе показалось. Голос… это ветер. Или скрежет металла. Или…

Она не договорила.

Впереди, в темноте, что-то шевельнулось.

Ада замерла.

Она не могла разобрать, что это. В вентиляции было слишком темно — даже собственных рук она не видела. Но она чувствовала движение. Знала — что-то есть там, впереди. Она не слышала этого. Не видела. Просто знала.

— Кто здесь? — спросила она.

Тишина.

Ада осторожно вытянула руку вперёд. Пальцы скользнули по холодному металлу. Она шарила в пустоте. Ничего.

Ещё ниже.

Пальцы коснулись чего-то гладкого, влажного, тёплого.

Ада отдёрнула руку, будто обожглась.

В темноте — движение. Что-то дёрнулось, ударилось о стенки вентиляции и заметалось. Ада услышала быстрое шуршание — существо развернулось и исчезло в глубже вентиляции, уносясь прочь от неё.

Она не видела, что это было. Но кончиками пальцев, на долю секунды, она коснулась чего-то.

Или ей показалось.

— Это… — Ада попыталась унять дрожь в голосе. — Это просто… кабель. Проводка. Старый корабль, здесь всякое болтается.

Она говорила это себе, но не верила.

Кабели не бывают влажными.

Кабели не бывают тёплыми.

Кабели не дёргаются в ответ на прикосновение.

Ада развернулась в узкой шахте. Теперь она ползла назад, в панике. Вперед она не могла — там было что-то живое. Назад — единственный шанс.

Она вывалилась из вентиляции, кубарем скатилась на пол коридора. Откашлялась от пыли. Села, прислонившись к стене.

— Галлюцинация, — сказала она, глядя в темноту. — Это галлюцинация. Я ударилась головой. У меня тепловой удар. Я слишком долго была без воды.

Она перечисляла возможные причины, как по списку. Ей нужно было убедить себя.

— В старых кораблях бывает. Ада, ты слышишь? Бывает. Трубы скрипят. Проводка искрит. Тебе показалось.

Она посмотрела на свои пальцы. На них была чёрная слизь — маслянистая, липкая.

Ада вытерла руку о комбинезон.

И заставила себя забыть.

Она не знала, что забыть не получится. Что эта слизь будет сниться ей по ночам. Что она будет чувствовать её на своей коже даже спустя дни.

Но сейчас, в этот момент, Ада просто встала. И пошла дальше.

Потому что другого выхода не было.

Глава 9. Живой инженер

Ада брела по коридору, не разбирая дороги.

Она не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, несколько часов. Она перестала считать шаги, перестала смотреть на таблички, перестала надеяться кого-то найти. Она просто шла. Ноги двигались сами. Голова была пустой — только шум в ушах.

Ссадина на скуле болела. Разбитая губа запеклась. Белые пряди волос прилипли ко лбу от пота. Ада не чувствовала ни боли, ни усталости — только пустоту.

Она свернула в знакомый коридор.

Узнала его не по табличкам — по цвету стен. Здесь, в инженерной зоне, металл был другим, более тёмным, с красноватым оттенком. Ада проходила здесь сотни раз, когда таскала Рокену отчёты или приносила кофе — хотя он никогда его не пил.

Она дошла до конца коридора. Остановилась перед дверью.

«ИНЖЕНЕРНЫЙ ОТСЕК».

Ада толкнула дверь. Та не поддалась.

Она толкнула сильнее — створка со скрежетом поползла в сторону. Внутри горел свет. Сначала Ада зажмурилась — глаза болели после долгой темноты. Потом открыла. Всё та же картина: разобранные приборы, стеллажи с инструментами, стены в схемах.

И он.

Рокен сидел на корточках у разобранной панели. В руках — гаечный ключ. Он даже не обернулся, когда дверь открылась. Пальцы продолжали работать — откручивали что-то, переставляли, проверяли. Он выглядел так, будто ничего не случилось. Будто корабль не разбился. Будто не было темноты, криков, мёртвого капитана.

Ада стояла в дверном проёме, вцепившись в край двери. Пальцы побелели.

— Рокен, — сказала она.

Голос прозвучал хрипло. Она не узнала его.

Рокен медленно поднял голову. Карие глаза смотрели на неё — равнодушные, внимательные одновременно. Лицо ничего не выражало. Русые волосы падали на лоб, он даже не поправил их.

— Ты живая, — сказал он. Спокойно. Буднично.

— Что? — Ада не поверила ушам.

— Я сказал — ты живая. Я искал тебя в рубке. Тебя там не было.

Он вернулся к панели.

Ада смотрела на него. На его спокойное лицо. На ключ в руке. На масляные пятна на комбинезоне. Он сидел среди разрушенного отсека и чинил приборы, как будто завтра утром корабль должен был лететь дальше по маршруту.

— Ты… — начала Ада. Голос дрожал. — Ты видел, что там творится?!

Рокен не ответил.

— Капитан мёртв! — крикнула она. — Ты слышишь?! Я видела его тело! Оно высохшее, как мумия! Кто-то… что-то…

Она запнулась. Не договорила.

Рокен поднял голову снова. Посмотрел на неё. Всё так же спокойно.

— Я знаю.

— Ты знаешь?!

— Я видел его раньше, чем ты.

Ада хотела закричать. Закричать на него, на его спокойствие, на его дурацкий гаечный ключ. Но вместо этого она просто сползла по стене на пол. Села, обхватив колени руками.

Рокен вернулся к панели.

— Ты чего? — спросил он, не оборачиваясь. — Устала?

— Ты… — Ада сжала кулаки. — Ты вообще человек? У тебя есть эмоции?

— Есть.

— Где? Ты их прячешь в инженерном отсеке?

Рокен промолчал.

Ада сидела на полу, смотрела на него и ненавидела. Ненавидела его хладнокровие. Его невозмутимость. Его дурацкую привычку чинить приборы, когда вокруг всё рушится.

Но где-то глубоко внутри она понимала: он единственный, кто сейчас не в панике. Единственный, кто делает хоть что-то полезное.

Она не сказала ему этого.

— Ты хотя бы рад, что я жива? — спросила Ада тише.

Рокен повернул голову. Посмотрел на неё через плечо.

— Рад, — сказал он.

И вернулся к панели.

Ада не знала, верить ему или нет. Но почему-то стало легче.

Глава 10. Перепалка

Ада сидела на полу, глядя на Рокена.

Он всё ещё возился с панелью. Не смотрел на неё. Не говорил ничего. Просто работал — откручивал, проверял, переставлял. Его спокойствие действовало на неё, как наждак. Каждая секунда этого молчания раздражала сильнее.

— Рокен.

Он не ответил.

— Рокен!

— Я слышу.

— Ты видел, что там творится?! — Ада вскочила на ноги. Голос сорвался на крик. — Ты видел капитана?! Ты видел коридоры?! Кровь на стенах, Рокен! Кровь!

Рокен поднял голову. Посмотрел на неё. Сказал тихо:

— Тише.

— Не смей говорить мне «тише»! — заорала Ада. — Ты сидишь тут со своим ключом, чинишь какие-то приборы, а там… там люди мертвы! Они высушены! Как мумии! Что с ними случилось?!

— Я не знаю.

— Ты не знаешь?! Ты инженер! Ты должен знать всё о корабле!

Рокен медленно поднялся с корточек. Бросил ключ на стол. Повернулся к ней лицом. Его карие глаза — спокойные, внимательные — смотрели прямо на неё.

— Ты закончила?

Ада открыла рот, чтобы ответить, но Рокен поднял руку. Жест был мягким, почти усталым.

— Тише, — повторил он. — Не потому что я не хочу слушать. Потому что ты привлекаешь шумом… не знаю что. Но что-то там есть.

— Что — «что-то»?

— Я не знаю. Я не видел. Но я слышал. В стенах.

Ада замолчала.

Рокен опустился на край стола. Скрестил руки на груди. Посмотрел в сторону двери — туда, где заканчивался свет и начиналась тьма.

— Я обошёл инженерный отсек, — сказал он. — Всю секцию. Отсеки 7-B, C, D. Никого. Пусто.

— А трупы?

— Ни одного.

Ада сглотнула. Её крик застрял в горле.

— То есть… ты никого не нашёл?

— Никого живого. Никого мёртвого. Рубку я видел. Капитана видел. Ты нашла кого-то ещё?

— Нет, — прошептала Ада. — Только капитана.

Рокен кивнул. Помолчал. Потом сказал негромко, почти равнодушно:

— Это было не крушение, Ада. Мы не сломались. Мы во что-то врезались.

— Во что? В метеорит?

— Нет. Метеориты пробивают корпус. А тут… тут корпус смят. Со стороны правого борта. Словно кто-то сжал корабль в кулаке.

Ада представила это. Огромная невидимая сила, сжимающая металл, как фольгу. Ей стало холодно.

— Или что-то врезалось в нас, — продолжил Рокен. — Не метеорит. Слишком большой след. И слишком… прямой.

— Что ты хочешь сказать?

— Ничего. Потому что ничего не знаю.

Он встал со стола. Подошёл к панели. Взял ключ.

— Экипаж мёртв. Я не знаю, где остальные тела. Но ты и я — мы единственные, кто ещё дышит. Я проверил системы жизнеобеспечения. Они работают на двадцать процентов.

— И? — Ада затаила дыхание.

— Кислорода осталось на трое суток.

— Трое? — Она не поверила своим ушам. — Всего трое?

— Да. Баллоны повреждены. Часть газа ушла в открытый космос через трещины в корпусе. Фильтрация CO₂ вообще не работает — если не починить, через сутки начнём задыхаться от собственного выдоха.

— Трое суток, — повторила Ада. Голос стал тихим, почти безжизненным. — Это… это ничего.

— Это время, — поправил Рокен. — Хватит, если не сидеть сложа руки.

Ада прислонилась к стене. Посмотрела на него.

— Ты можешь это починить?

Рокен обвёл взглядом разобранные панели, разбросанные инструменты, схемы на стенах.

— Могу, — сказал он. — Но не один. Мне нужны руки.

Ада выпрямилась. Подошла к столу. Взяла какой-то инструмент — она не знала, как он называется.

— Учи меня.

Рокен кивнул.

— Начнём с фильтрации.