Космонавт. Том 4

Глава 1

Я стоял перед этим человеком, и внутри меня всё кипело. После того шквала информации, что обрушила на меня Наталья, после осознания, что все наши с ней планы по спасению Королёва рушатся из-за чьей-то глупой спешки, этот тип в костюме со своими дешёвыми угрозами и театральными паузами вызывал во мне лишь одно — глухое раздражение.

Меня тошнило от его напускной значимости, от этого скрипучего голоса, от всего этого представления, рассчитанного на запугивание несмышлёных юнцов. Он был похож на карикатурного злодея из плохого шпионского романа. Но я-то знал, что в реальности такие «карикатуры» часто оказываются куда опаснее, чем выглядят.

Поэтому, когда он закончил свою пафосную фразу о том, что от меня зависит моё будущее, я мысленно плюнул и решил, что с меня хватит. Если он хочет играть в эти игры, я смогу не хуже. Я демонстративно расслабился, сделал шаг к стулу, на котором сидел до разговора с Натальей, и уселся, устраиваясь поудобнее, как будто мы старые знакомые, собравшиеся поболтать о погоде.

— Что ж, — сказал я почти ленивым тоном. — Я весь внимание. Слушаю ваше предложение.

Мой собеседник медленно вздёрнул бровь. В его глазах, холодных и оценивающих, мелькнула неподдельная искра интереса. Мне даже показалось, что в них проскочило восхищение такой наглостью.

— Наглец, — протянул он беззлобно, констатируя факт.

Я флегматично пожал плечами, сохраняя абсолютно невозмутимое выражение лица.

— Вы не представились. Я не знаю ни вашего имени, ни вашего звания, ни должности. Для меня вы просто случайный человек в кабинете моего инструктора. Так почему я должен стоять перед вами по стойке «смирно»?

Он несколько секунд молча сверлил меня взглядом, пытаясь пробить брешь в моём спокойствии, пытался надавить, но я выдержал, не моргнув и глазом. В гляделки и я играть умею. Затем он коротко кивнул, будто поставил мне оценку в невидимом зачётном листе.

— Принимается, — отрывисто проговорил он и, не спеша, достал из внутреннего кармана пиджака красную корочку удостоверения. Он раскрыл его и на несколько секунд задержал перед моим лицом, давая мне возможность прочитать.

Мой взгляд скользнул по тексту, и я мысленно присвистнул. Белоглазов Владимир Георгиевич. Полковник государственной безопасности. Так, значит, коллега Ершова, но явно из другого подразделения, а может, и вовсе из другого управления.

Значит, «контора» не монолит, в ней есть свои течения и противостояния. И этот Белоглазов явно относится к той группе, что оппонирует Ершову. Интересно. Очень интересно, что за игры идут между ними и к какому управлению он принадлежит.

Я оторвал взгляд от удостоверения и посмотрел на Белоглазова. Он едва заметно поджал тонкие губы. Наверняка он ожидал увидеть на моём лице испуг, волнение или хотя бы удивление. Но не увидел ничего, кроме всё того же спокойного ожидания. Это его явно разочаровало.

Пользуясь его коротким замешательством, я повторил свой вопрос, как будто ничего и не произошло:

— Так какое предложение вы хотели озвучить, товарищ полковник?

Он убрал удостоверение в карман, его лицо снова превратилось в непроницаемую маску.

— О чём вы общались с капитаном Ершовым? — резко сменил он тему. — Не смотрите так невинно. Я знаю, что вы, скажем так, сотрудничали с ним по некоторым вопросам.

Я ожидал подобного вопроса, поэтому ответил без малейшей запинки, сохраняя абсолютно нейтральное выражение лица.

— Спросите об этом у самого капитана Ершова, товарищ полковник. Думаю, он сможет дать вам исчерпывающий ответ в рамках своей компетенции и допустимой секретности. Я же, со своей стороны, подписывал соответствующие документы о неразглашении. — Я даже развёл руками, изображая лёгкое сожаление, мол, и рад бы помочь, но увы, связан подпиской о неразглашении.

Белоглазов поморщился, будто почувствовал неприятный запах. Моя отсылка к формальностям и бюрократии явно пришлась ему не по душе.

— Ладно, оставим это, — отмахнулся он. — Прошлое меня не интересует на данный момент.

Как же, не интересует. Так я и поверил в эту сказку. Я мысленно усмехнулся. Вся его нынешняя выходка была как раз о прошлом: о моих контактах с Ершовым и о том, что за этим стояло.

— Меня интересует будущее, — продолжил он, и его голос приобрёл металлический оттенок. — Скажу прямо, без экивоков. Работайте на меня.

Он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза, пытаясь усилить эффект и надавить ещё сильнее.

— С этого момента любые ваши контакты с капитаном Ершовым, — он чуть выделил имя, — и прочими лицами, — он многозначительно повёл бровью. Я же озадаченно наморщил лоб. Что это? Намёк на моего отца и Королёва? Или что-то другое? — Должны немедленно и в подробностях передаваться мне лично. Все диалоги, все намёки, все встречи.

Я откинулся на спинку стула. Мысленно я тут же перевёл его недомолвки на простой язык: он хочет, чтобы я стал его стукачом. Его личным шпионом в училище и, возможно, за его пределами. Карманным агентом, который будет доносить на сослуживцев и на своего, пусть и своеобразного, но союзника — Ершова. Нет уж, спасибо. На такую роль я не подпишусь.

— Не интересует, — безапелляционно ответил я, качнув головой.

— Я не закончил, — тихо проговорил Белоглазов, но на этот раз его тон был угрожающим. — Вы недослушали о тех преференциях, которые будут вас ждать в случае сотрудничества.

— Благодарю за оказанное доверие, — ответил я и добавил в голос лёгкую, едва уловимую иронию, — но мой ответ не изменится. Я не хочу и не намерен ввязываться в ведомственные склоки или, того хуже, политические игры. Мне учиться нужно, товарищ полковник. Осваивать профессию. — Я сделал небольшую паузу, давая ему понять, что мои намерения серьёзны. — Само собой, я тут же забуду о содержании нашего разговора, как только выйду за порог этого кабинета. Разрешите идти?

С этими словами я поднялся на ноги, демонстрируя, что считаю разговор исчерпанным. Я отметил про себя, что Белоглазов прекрасно владеет собой. На его лице не дрогнул ни один мускул, лишь в глубине холодных глаз зажёгся крошечный огонёк злости.

Я действовал на грани фола, даже за гранью, и понимал, что за такую дерзость мне наверняка ещё аукнется в будущем. Лишняя проверка, внезапные трудности в учёбе, какая-нибудь неприятная командировка. Но становиться чьей-то сучкой, пешкой в борьбе между двумя агентами из разных управлений? Нет, это было неприемлемо. Я сам решу, когда, с кем и на каких условиях сотрудничать.

— Обдумайте моё предложение, — задумчиво сказал мне Белоглазов. — И да, ради вашего же блага — помалкивайте о нашей беседе. Я буду приглядывать за вами. Внимательно. Свободны.

— До свидания, товарищ полковник, — так же официально и бесстрастно ответил я, развернулся и вышел из кабинета, оставив его в одиночестве размышлять над своим провалом.

Дверь закрылась за мной с тихим щелчком. Но я отлично понимал, это не конец. Это только начало новой, ещё более сложной игры.

Выйдя из кабинета Орлова, я спустился на первый этаж и увидел его самого. Он нервно прохаживался по вестибюлю, делая вид, будто, разглядывает агитационные плакаты на стенах. Но его непринуждённый вид не обманул меня. Орлов ждал меня, чтобы услышать детали нашей с Белоглазовым беседы. Услышав шаги, он резко обернулся. Взгляд, полный тревоги, метнулся ко мне. Он хотел что-то спросить, но я не дал ему этого сделать.

Не замедляя шага, я коротко мотнул головой. Здесь и сейчас разговаривать мы не будем. Слишком много ушей, слишком много случайных свидетелей. Орлов, опытный офицер, мгновенно всё понял. Он так же коротко и деловито кивнул, делая вид, будто просто вышел проветриться, и отвернулся к плакату, изображающему радостных курсантов на фоне реактивного истребителя. Я прошёл мимо него, на ходу отдав честь, которую он автоматически вернул, и вышел из учебного корпуса в прохладный вечерний воздух.

То раздражение, что вспыхнуло во мне в начале разговора с Белоглазовым, уже давно схлынуло. Ему на смену пришло холодное, трезвое осознания ситуации. Сейчас не время поддаваться эмоциям или уходить в рефлексию. Как никогда нужно было собрать волю в кулак, отбросить всё лишнее и действовать с максимальной выдержкой и аккуратностью.

От этой мысли мне стало смешно. Да уж, очень «аккуратно» я только что вёл себя в кабинете Орлова. От души дёрнул за усы матёрого тигра. А теперь задумался об осмотрительности. Мир вокруг другой, эпоха иная, а вот привычки, манера идти на принцип и не прогибаться — всё те же. Что ж, по крайней мере, я остаюсь собой.

Пока я неспешным шагом возвращался к нашей аудитории, мозг активно принялся анализировать и взвешивать всё, что произошло за последнее время. Получился своеобразный мысленный подсчёт плюсов и минусов.

С Натальей мы проработали чёткий план действий на январь и даже нашли нужных специалистов — это был жирный плюс. Теперь же сроки неожиданно и резко сдвинулись — огромный минус. И что-то подсказывало мне, что эти перемены произошли не без моего, пусть и косвенного, участия.

Ершов, судя по всему, на моей стороне, раз не стал разглашать нюансы нашего сотрудничества. Ну или его неприязнь к Белоглазову перевесила. В любом случае он остаётся моим союзником — это определённо плюс. Но моя активность привлекла внимание не только тех, на кого я рассчитывал. Да и Ершов своим молчанием сделал меня мишенью для того же Белоглазова, который оказался фигурой покрупнее и обладал большими полномочиями — это уже жирный минус.

Ну и Королёв… Его знаменитое упрямство, его нежелание прислушиваться к мнению даже самого близкого друга в вопросах собственного здоровья — это был ожидаемый, но оттого не менее досадный минус. Всё шло по известному мне сценарию, и остановить эту махину одними уговорами было невозможно.

Однако если Наталья сделает всё так, как я ей наказал во время телефонного разговора, если ей удастся повлиять на ситуацию в больнице, тогда этот плюс может перевесить все минусы. Что ж, сейчас оставалось только ждать и надеяться на её расторопность и смекалку.

Конкретно в этот момент я, Сергей Громов, курсант Качинского училища, запертый в Волгограде, не мог повлиять на ситуацию в Москве абсолютно ничем. Даже если бы я каким-то чудом оказался там, что бы я мог сделать? Ворваться в палату к Главному конструктору и начать орать о грядущей фатальной ошибке врачей и его неминуемой смерти?

Это было не просто смешно, это было бы самоубийственно. Таким поступком я бы ничего не добился, кроме уютной койки в психушке. Хотя, если вспомнить, каковы были советские психиатрические клиники в шестидесятых, «уютной» её назвать было бы сильным преувеличением.

Наконец, я добрался до двери нашей аудитории. Сделав глубокий вдох и выдох, я сменил выражение лица, смахнув с него все следы задумчивости и раздражения. Нужно было возвращаться к своим товарищам в прежнем настроении. Я толкнул дверь и вошёл внутрь с самой широкой, беззаботной улыбкой, какую только смог изобразить.

Ребята сидели в почти прежних позах, но работа у них не шла. Все они смотрели на дверь, и на их лицах читалось ожидание ответов на интересующие их вопросы. Когда я появился, десятки глаз уставились на меня. Зотов, не выдержав, вышел вперёд.

— Ну? — коротко бросил он, и в этом одном слове слились вопросы всех парней: что случилось? это что-то серьёзное? нам что-то грозит?

Я махнул рукой, давая понять, что ситуация выеденного яйца не стоит.

— Да всё в порядке. Ерунда. Как обычно: сделай то — не знаю что, сходи туда — не знаю куда. Орлову отчёт нужно было срочно помочь оформить, вот и вызвали из-за чепухи. Ничего серьёзного.

— А-а-а… — недоверчиво протянул Зотов, но в его голосе прозвучало облегчение.

Он не был дураком и уже довольно хорошо меня узнал. Он прекрасно понял, что если я не хочу говорить, то ничего не выжмешь, хоть тресни. А если сочту нужным — расскажу всё сам, когда придёт время. Доверие было обоюдным.

Я подошёл к своему стулу, возле которого всё ещё стояла гитара, поднял её и бодро, почти весело проговорил, обращаясь ко всем:

— Ну что, продолжим нашу репетицию? Солнце ещё высоко! — Все бросили взгляд на совершенно чёрный оконный проём, и по аудитории поползли сдержанные смешки. — Гхм, в общем, работать надо! До Нового года осталось меньше недели, а у нас, между прочим, далеко не всё готово!

Возвращение к привычному делу, сработало как щелчок выключателя. Неприятный осадок после беседы с Белоглазовым окончательно выветрился из моих мыслей.

Кольцов снова взял в руки барабанные палочки, Абакиров поднёс к губам тромбон, а Толя и Азиз принялись дорисовывать плакаты. Все снова погрузились в работу. Была поставлена задача на сейчас, и я намерен выполнить её блестяще. С остальным разберусь позже.

***

Центральная клиническая больница Четвёртого главного управления при Министерстве здравоохранения СССР.

Сергей Павлович Королёв лежал в больничной палате и неотрывно смотрел в белый потолок. Специфичный больничный запах, приглушённый свет от ночника и монотонное тиканье часов на стене умиротворяли и неплохо ограждали от внешнего мира, где кипела жизнь и работа. Но его мысли были далеки от покоя.

Медленно, словно густой туман, в сознание просачивалось понимание: он стоял на краю. И это не метафора, а самая настоящая реальность. Он. Мог. Умереть. Он едва не потерял всё.

И он бы так и не проснулся, если бы не действия одной расторопной и, как выяснилось, на редкость сообразительной медсестры, которая в критический момент привела других врачей: молодых, талантливых, с прогрессивными взглядами и свежими знаниями. Эту девушку нужно будет обязательно отблагодарить, и не просто устно.

Операция, которая должна была быть рядовой и несложной, оказалась сопряжена с некоторыми трудностями. Обнаружились «нюансы», о которых с такой тревогой говорил Василий.

И хотя в этот раз всё обошлось, итог был ясен и неумолим: его организм, изношенный годами больших нагрузок и стрессов, больше не выдержит прежнего ритма. Но теперь, благодаря этому своевременному вмешательству, у него появилось самое ценное — время.

Мало, катастрофически мало, но оно было! Он успеет подготовить смену, завершить ключевые проекты, расставить всё по своим местам. Он должен успеть.

Королёв прикрыл глаза, сглотнув подступивший к горлу тугой ком. Понимать неизбежность — это одно. Принять её и смириться — это нечто совершенно иное. Пожалуй, это станет самым трудным испытанием в его жизни. Куда более тяжёлым, чем любые технические аварии или бюрократические препоны. Но он справится. Он всегда справлялся.

Он распахнул глаза, и его взгляд, ещё минуту назад отрешённый, вновь приобрёл привычную стальную решимость. Он волевым усилием вернул рассудку ясность и принялся анализировать ситуацию с холодной, инженерной точностью.

Что мы имеем? А имеем мы то, что работать в прежнем режиме он физически больше не сможет. Голова, знания, опыт — всё это при нём, но тело отказывается служить с прежней отдачей. Следовательно, требуется организационное решение. Нужен заместитель? Нет, не так. Формальный заместитель не справится с тем грузом, который лежал на нём. Нужно нечто большее.

Мысль, сначала робкая, а затем всё более уверенная, оформилась в чёткий план. Королёв должен уйти с поста Главного конструктора. Стать своего рода «серым кардиналом», эдаким научным руководителем и главным идеологом программы. Быть у руля, но не нести всей чудовищной административной и представительской нагрузки.

От этой мысли ему даже весело стало. Такая схема была вполне реализуема. Его авторитет, его связи, его прошлые заслуги — всё это позволяло оставаться в тени, но при этом сохранять реальное влияние. Он никогда не гнался за славой и официальным почётом, в отличие от некоторых его коллег. Он просто делал то, что считал нужным для страны. То, что любил всем сердцем.

Решено. Он уйдёт. Но ему нужен человек, который встанет на его место. Не марионетка, не исполнитель, а человек, который будет разделять его взгляды, его одержимость, его готовность идти на риск. Человек, который будет прислушиваться к нему, но обладающий собственным стержнем и волей.

Первым на ум, по старой памяти, пришёл Василий Мишин. Да, хороший, грамотный специалист. Но… слишком осторожный. Характер у него мягче, нет того самого королёвского упрямства и отчаянной смелости, без которых в их деле — никуда. Слишком аккуратный, слишком «правильный». Да и связей, того самого административного ресурса, у него маловато, чтобы отстаивать интересы отрасли в высоких кабинетах. Нет, Мишин пока не готов, ему ещё нужно дорасти.

Тогда кто? Глушко? Королёв не сдержался и с раздражением сплюнул, мысленно ругнувшись. Нет, только не это. С Валентином Петровичем они были слишком разными, их взгляды на развитие космонавтики расходились кардинально.

И тут его осенило. Василий! Ну, конечно же! Громов. Старый, проверенный и временем, и трудностями друг. Тот ещё упрямец со своим, порой весьма своеобразным, видением на многие вещи. За что его, справедливости ради, жизнь и потрепала изрядно.

Это он по всем раскладам должен был стать его, Королёва, первым заместителем, но Василий в своё время наступил на больную мозоль Неделину, и его «подвинули», а потом ещё и та история с аварией Р-16…

Василий — правдолюб, с ним непросто, но договориться можно. К тому же он совсем недавно приносил какие-то записи, блокнот с очень интересными идеями по лунной программе. Тогда, в суматохе, не было времени их внимательно изучить, но теперь, в больничной тиши, как раз появилась возможность.

Королёв чуть заметно улыбнулся. В голове вырисовывался вполне рабочий план. Оставалось лишь немного его отшлифовать.

В этот момент дверь в палату бесшумно открылась, и на пороге появилась та самая медсестра — Наталья. Она тепло, чуть смущённо улыбнулась и вкатила в палату небольшую тележку с медикаментами и инструментами для вечерних процедур.

— Здравствуйте, Сергей Павлович, — мелодично проговорила она, подкатывая тележку к его койке. Она подошла и ловкими, профессиональными движениями принялась поправлять подушку, чтобы ему было удобнее. — Как вы себя чувствуете сегодня?

— Здравствуйте, Наташенька, — отозвался Королёв с неподдельной теплотой в голосе. — Я в порядке. Почти орёл. Только погода нынче не лётная, — он кивнул в сторону окна, за которым плотной, молочной стеной падал снег.

Наталья улыбнулась его шутке и согласно кивнула:

— Да, погода действительно не для полётов. Лучше в такую непогодь под одеялом сидеть, с горячим чаем.

Она отошла к тележке и принялась тщательно готовить всё необходимое для процедур. Королёв слегка откашлялся, собираясь с мыслями.

— Знаете, я хотел вас поблагодарить, — сказал он серьёзно.

Наталья обернулась, и на её милом лице появилось лёгкое недоумение. Она вопросительно вскинула тонкие, аккуратно подведённые брови.

— Вы мне жизнь спасли, — пояснил Королёв, глядя на неё прямо. — Если бы не ваши решительные действия, не ваша… инициатива, не говорили бы мы с вами сейчас. Это не просто слова, Наташенька.

— А, вы об этом… — смутилась девушка, опустив глаза, но затем продолжила заниматься подготовкой к процедурам. — Это моя работа, Сергей Павлович. Я просто делала то, что должна была сделать. Но… пожалуйста. Я бесконечно счастлива, что всё закончилось хорошо. — Она на секунду замялась, закусив нижнюю губку, и быстро глянула на закрытую дверь. — Да и благодарить вам нужно не меня, а ваших друзей.

Королёв непонимающе нахмурился.

— Каких таких друзей?

— Ну как же, — искренне изумилась Наталья. — Громовых. А точнее, Сергея Громова. Именно он забил тревогу ещё в октябре.

— Вот как… — тихо хмыкнул Королёв, и мозг его заработал с удвоенной скоростью. В октябре? Но тогда решение об операции только созревало, о сроках не было и речи. Откуда молодой курсант мог знать о чём-то, о чём не знал даже он сам?

— Да, — тем временем продолжала Наталья, понизив голос до полушёпота. — Он тогда сказал мне, что лучший друг его отца серьёзно болен и, возможно, вскоре поступит в нашу больницу. Он очень просил меня проконтролировать этот момент, чтобы всё прошло на самом высоком уровне. Позже я выяснила, что оперировать должны были именно вас, и планировалось операция на январь. А также…

Она виновато опустила глаза, но затем резко подняла голову и решительно глянула на Королёва. Во взгляде девушки и капли сомнений не было.

— Я узнала ваш диагноз. Простите, я превысила свои полномочия, но я ни о чём не жалею. Если бы я не сделала этого, то вы бы… В общем, это Сергей настоял на том, чтобы я заранее отыскала врачей-дублёров, как он их назвал. Поэтому вашу жизнь спасли не только я и врачи, но и Сергей, который стал главным инициатором всей этой подготовки. Вам действительно очень повезло с друзьями.

Королёв слушал её, не перебивая, и с каждым её словом его лицо становилось всё более задумчивым. Сергея, сына Василия, он помнил по той короткой встрече на дне рождения Катерины — дочки ещё одного друга.

Парень тогда удивил его своей осведомлённостью и смелыми, хоть и осторожными, суждениями о космосе. А теперь вот это… Это не похоже на простое везение или интуицию. Это попахивало гораздо более глубокими знаниями.

Что ж, парень оказался гораздо интереснее, чем ему думалось изначально. Нужно будет обязательно присмотреться к нему повнимательнее.

И да, предстоящий разговор с Василием теперь приобрёл совершенно новые, весьма интригующие грани.

— Благодарю вас, Наташенька, — наконец проговорил он со всей возможной признательностью. — И за ваши старания, и за ту информацию, которую вы мне поведали. Я об этом не знал. И ещё, сделайте мне одолжение, свяжитесь, пожалуйста, с Василием Громовым и передайте, чтобы он навестил меня при первой возможности. Мне необходимо с ним срочно побеседовать.

— Конечно, Сергей Павлович, — улыбнулась Наталья. — Я сегодня же позвоню. А теперь, — она взяла в руки ножницы, — приступим к процедурам. И не надо таких страдальческих гримас, — шутливо добавила она, заметив его непроизвольную гримасу. — Раз-два — и закончим.

— Ну, раз уж только раз-два… так и быть, — с театральным вздохом сдался Королёв, откинулся на подушку и закрыл глаза. В мыслях он уже снова прокручивал будущий, крайне важный диалог со своим старым другом.

Глава 2

— Курсант Громов, исходные данные: высота пять тысяч, приборная скорость семьсот километров в час. Выполняете плановый полёт. Внезапно происходит отказ гидросистемы номер два. Давление падает до нуля. Ваши действия? — голос инструктора, доносящийся из репродуктора, был ровным и бесстрастным, как у диктора, зачитывающего сводку новостей.

Сидел я в тесной кабине тренажёра и готовился к выполнению упражнения. Передо мной была панель приборов, тускло освещённая матовыми зелёными лампами. Спиной я ощущал немного жёсткое кресло. Монотонный гул вентиляторов, имитирующих шум двигателя, заполнял собой всё пространство.

Я принялся анализировать ситуацию. Отказ второй гидросистемы. Ага. Эту неисправность мы тщательно изучали и отрабатывали до седьмого пота. Я мысленно усмехнулся, скользнув взглядом по щитку с гироскопическими приборами. Авиагоризонт начал медленно, но неуклонно крениться.

— Докладываю: отказ гидросистемы номер два, — сказал я чётко, без волнения и суеты, которые даже в тренировочной кабине навредят, а уж в небе так вообще — верная смерть. Одновременно с докладом мои руки начали действовать, отрабатывая доведённый до автоматизма алгоритм. — Отключаю вторую гидросистему, проверяю работу первой. Усилие на ручке управления возрастает значительно, особенно на малых скоростях. Перевожу самолёт в режим прямого управления с учётом ухудшения характеристик. Начинаю контролируемое снижение для выхода из зоны оживлённого воздушного движения, сохраняя безопасную скорость.

— Первая гидросистема работает нестабильно, — тут же парировал инструктор, явно пытаясь вывести меня из равновесия. — Давление скачет. Предупредительная сигнализация «Опасное сближение»: справа по курсу, на встречном, транспортный самолёт. Ваши действия?

Ну конечно, одного отказа мало, надо ещё и «воздушного хулигана» подсунуть. Впрочем, это я просто ворчу из-за недосыпа. На самом деле это стандартная методика. Курсантам намеренно создают максимальное давление, чтобы проверить на прочность психику.

Я мысленно поблагодарил весь свой опыт и всевозможные тренажёры, на которых мне довелось поработать. По сравнению с некоторыми из них эта кабина казалась уютным, почти домашним уголком. Да и практический опыт тоже имелся.

— Докладываю: продолжаю снижение, визуально и по приборам контролирую воздушную обстановку, — мои пальцы легли на рычаг управления двигателем, мысленно я скорректировал траекторию. — Готовлюсь к уборке закрылков и тормозных щитков для увеличения скорости снижения в случае необходимости. На встречном курсе транспортник наблюдаю, расхождение будет безопасным.

— Принято, — сухо ответил инструктор.

Пауза затянулась. Я продолжал вести свой «неисправный» истребитель, следя за тем, чтобы не допустить критического снижения скорости или выхода на закритические углы атаки.

Без гидроусилителей самолёт становился своенравным, его приходилось буквально «тащить» на себе, прикладывая заметное физическое усилие. Хорошо, что здесь это лишь условность. Хотя даже так мышцы предплечий ощутимо напряглись. Но в реальности было бы в разы тяжелее. Это факт.

— Внимание, аварийная ситуация, — голос инструктора вновь приобрёл металлический оттенок. — Пожар в хвостовом отсеке. Сработала сигнализация «Пожар». Дым поступает в кабину.

Перед моим мысленным взором тут же всплыла картинка: едкий, удушливый и ядовитый дым, заполняющий кабину. Паника. Потеря ориентации. Смерть.

Я слегка улыбнулся. Не в мою смену. Эту ситуацию я тоже прорабатывал и не раз.

— Докладываю: пожар в хвостовом отсеке, — действовал я на автомате. Правая рука потянулась к нужному тумблеру. — Включаю систему пожаротушения, первая очередь. Закрываю противопожарные краны. Увеличиваю скорость снижения. Начинаю экстренное приготовление к покиданию самолёта.

Я мысленно представил себе холодный воздух за бортом, свист в разгерметизированной кабине, необходимость дёрнуть за кольцо катапульты. Здесь, в этой неподвижной коробке, это было просто игрой. Но игра, отточенная до рефлексов, могла спасти жизнь в будущем.

— Сигнализация пожара продолжает гореть. Дым усиливается, — не унимался инструктор. — Видимость в кабине ухудшается.

— Активирую кислородную маску, — доложил я, имитируя движение рукой к лицу. — Включаю вторую очередь пожаротушения. Продолжаю экстренное снижение. Осматриваю местность для вынужденной посадки. Впереди, в трёх-четырёх километрах, просматривается поле, пригодное для посадки «на брюхо».

Шансы при таком отказе и пожаре — пятьдесят на пятьдесят. Если не сработает катапульта или её слишком поздно применить — всё, пока этот мир, привет новый.

— Пожар ликвидирован, — наконец-то прозвучало долгожданное сообщение. — Продолжайте полёт к аэродрому на оставшихся системах. Погода ухудшается, нижняя кромка облаков четыреста метров.

Ну вот, теперь самое интересное: посадка с отказавшей гидравликой. Рулить нужно, как на старом поршневом Яке, только в разы быстрее и жёстче. Я мысленно представил полосу, огни подхода. Здесь, в симуляторе, её заменяли лишь схематичные огни на экране.

— Выполняю заход на посадку с учётом особенностей управления при отказавшей гидросистеме, — мои руки крепче сжали ручку управления и рычаг дросселя. Вся моя концентрация была направлена на плавность и своевременность действий. При отказе гидросистемы критически важно соблюдать регламент выпуска механизации. — Выпускаю шасси аварийным механизмом от баллона сжатого воздуха, контролирую индикацию. После подтверждения выпуска шасси выдерживаю необходимую паузу и только затем выпускаю закрылки на посадочный угол, строго следуя временной циклограмме.

Выравнивание. Выдерживание. Плавная, почти невесомая просадка…

— Касание, — проговорил я, убирая тягу до малого газа и аккуратно беря ручку управления на себя для предотвращения опускания носовой части, при этом внимательно контролируя положение самолёта относительно ВПП.

— Полоса занята! Аварийная техника на ВПП! — неожиданно рявкнул инструктор, явно желая добить меня последним, самым подлым сюрпризом.

Вот же дерьмо… Но тело уже начало само действовать.

— Уход на второй круг! — чётко доложил я, одновременно увеличивая тягу двигателей до взлётного режима, и плавно потянул ручку управления на себя с учётом ухудшенных характеристик управления. Тренировочный нос самолёта начал подниматься с задержкой из-за отсутствия гидроусилителей. — Начинаю уборку шасси согласно временной циклограмме аварийного режима. Контролирую процесс по световой индикации и времени.

Мой пульс участился. Не от страха, а от адреналина. Я так погрузился в работу, что буквально позабыл, что я на земле, а не в небе. Да и осознание того, что последнюю провокацию я парировал чисто, без сучка и задоринки, грело душу.

Через несколько минут после идеального захода и посадки в кабине воцарилась тишина, нарушаемая лишь гудением вентиляторов. Когда инструктор заговорил, его голос звучал уже без прежней бесстрастности. В нём слышалось нескрываемое одобрение.

— Тренировка завершена. Зачёт сдан. Оценка — «отлично». Выйдите из кабины, курсант Громов.

Я отщёлкнул привязные ремни, снял с головы шлемофон и провёл рукой по лицу. Было жарко. Несмотря на всю искусственность происходящего, тело отреагировало по-настоящему: ладони были слегка влажными, мышцы немного ныли.

Люк тренажёра с шипением открылся, впуская в кабину прохладный воздух. Я выбрался наружу, ощутив лёгкую слабость в ногах.

Инструктор сделал несколько пометок в журнале и подошёл ко мне.

— Ну, Громов, — сказал он, глядя на меня с лёгким любопытством. — Как ощущения?

— Вполне комфортно, товарищ старший лейтенант, — ответил я, расправляя плечи. — Ситуация штатная, всё отработано на теориях, — немного слукавил я, чтобы поддеть тех, кто это всё затеял.

— Штатные? — инструктор хмыкнул. — Для кого как. Для большинства курсантов пожар в кабине — это чуть ли не конец света. А вы… вы как будто на прогулку сходили.

— Благодарю, товарищ старший лейтенант. Учат нас хорошо, вот и справляемся с задачами на отлично, — поблагодарил я инструктора и безмятежно улыбнулся.

— Свободны, — махнул головой инструктор в сторону выхода. — И да, Громов: хладнокровие — это хорошо. Только смотрите, чтобы оно в излишнюю самоуверенность не переросло.

— Принял, товарищ старший лейтенант, — ответил я и внутренне согласился с его замечанием.

Для всех остальных наших парней всё это — шаг в неизвестность. И если они начнут мыслить, как я… может случиться непоправимое. Но для меня это скорее возвращение в знакомую, хоть и видоизменённую реальность. Хотя и мне не стоит забывать об осторожности. Просто у меня эта планка завышена за счёт прошлого опыта.

— Разрешите идти?

Получив кивок, я развернулся и направился к выходу. Зачёт был сдан. Ещё одна галочка поставлена.

Дверь с лёгким скрипом закрылась за моей спиной. Я сделал несколько шагов и остановился, давая глазам привыкнуть к яркому освещению ламп в коридоре после приглушённой зелёной подсветки кабины. В ушах ещё стоял гул вентиляторов, поэтому я не сразу сообразил, что кто-то меня зовёт.

Повернув голову, я отыскал взглядом своих. Они стояли у дальнего окна, сбившись в небольшую стайку. Звал меня как раз Кольцов. Он выкрикивал мою фамилию и махал рукой.

Стоило мне подойти, как тут же последовал вопрос:

— Ну что, Серёга? Сдал?

Кольцов тут же весело фыркнул и влез с возражением.

— Толя, ну что за вопрос такой — «сдал»? — сказал он это без злобы, но с видом человека, услышавшего вопиющую глупость. — Конечно же, сдал! Это же Громов! Он на тренажёре как дома. Спрашивать у него, сдал ли он, — это всё равно что у восходящего солнца спрашивать, взойдёт ли оно.

Я улыбнулся его горячности, но тут же возразил:

— Ну не скажи, Андрей. Инструкторы нынче лютуют. Намеренно сильно усложняют задачи. Подкидывают нестандартные ситуации одну за другой. Эти зачёты дались мне непросто, по правде говоря. Местами я думал, что не вывезу.

И я даже знаю источник этих трудностей. Вот она, расплата за дерзость. Белоглазов не стал бездействовать и выжидать. Он принялся наглядно демонстрировать, как сильно может подпортить мне жизнь, если я и дальше буду отвергать его «предложения».

Никаких явных нарушений не было, всё в рамках устава и методик. Но интенсивность, сложность и постоянные провокации, вне сомнений, были частью изощрённого давления. Он хочет, чтобы я сломался, устал, совершил ошибку. Или просто почувствовал, на чьей стороне власть. Но нет, товарищ полковник, мы ещё поборемся.

— Но да, Толя, — продолжил я вслух, выкидывая из головы козни Белоглазова. — Андрей прав, я сдал. На «отлично», если кому интересно.

На лицах ребят расплылись радостные улыбки. Зотов довольно хмыкнул, Абакиров сдержанно поздравил, Кольцов же, сияя так, будто это он сам только что сдал зачёт на «отлично», похлопал меня по плечу одной рукой, а второй принялся рыться в нагрудном кармане. Выудив оттуда несколько ирисок, он протянул их мне:

— На, держи конфетки. Я для каждого из нас припас сладенького в качестве награды за старания.

Я рассмеялся, глядя на его сияющее лицо.

— Спасибо, дружище, — искренне поблагодарил я, принимая «награду» за старания.

Я развернул обёртку и закинул в рот ириску. Пока я смаковал конфету, мои мысли плавно перетекли к более интересным вещам. Этот зачёт был последним в череде зимних сессий. Последний рубеж, который нужно было взять перед зимним отпуском. Ну как перед зимним…

Сессия закончилась в феврале, а сам отпуск выпал на начало марта и продлится он всего две недели. Мало, конечно, но для нас, курсантов, изголодавшихся по дому и воле, — целая вечность.

Новый год с его курьёзами остался позади. Зачёты с нервотрёпкой и прессингом со стороны Белоглазова — тоже. Впереди перед отправлением домой остались лишь общественно полезные работы. Ничего серьёзного, обычные субботники. Почти отдых после штурма наук.

Кстати, о доме. В конце января я получил от отца письмо. Очень странное и необычайно туманное, даже для него.

Вначале он, как обычно, интересовался учёбой, здоровьем и передавал привет от матери. Но затем тон письма изменился. Он настоятельно рекомендовал мне не завалить ни одного зачёта, сделать всё возможное и невозможное, чтобы точно, без всяких отсрочек и дополнительных занятий, приехать в отпуск домой.

Формулировки были настолько размытыми, что я до сих пор ломал голову, чего же мне ждать, когда приеду домой. Первой, но самой маловероятной мыслью было: не ждёт ли меня брат или сестра дома? Ну а что? Мать была ещё не в том возрасте, чтобы подобное исключать совсем. Вторая версия, более вероятная, — карьерное повышение отца. Или всё вместе? Любой из вариантов был возможен. Мне остаётся только продержаться недельку, и я всё узнаю.

***

Поезд неспешно подошёл к перрону с привычным шипением тормозов и лязгом сцепок. Я, стоя у окна в проходе вагона, ждал окончательной остановки состава. На этот раз я предупредил родителей о своём приезде. И потому, протиснувшись между других пассажиров к выходу и спустившись на привокзальную площадь, я стал оглядываться в поисках знакомых лиц. И почти сразу же встретился взглядом с отцом.

— Здорово, отец, — поздоровался я с ним и пожал его руку.

Матери с ним не было, что немного удивило меня, но задавать вопросов я пока не стал. В автобусе спрошу. Мы бодро зашагали на выход.

Но у выхода отец меня снова удивил. Вместо того чтобы пойти к остановке, мы пошли к парковке для автомобилей. Я уже собирался спросить, зачем мы сюда пришли, как отец вдруг остановился возле новенького тёмно-синего «Москвича».

— Запрыгивай, — скомандовал он, открывая дверцу со стороны водителя.

— Это чья красавица? — полюбопытствовал я, закидывая свои вещи на заднее сиденье.

— Служебная, — коротко пояснил отец, заводя двигатель. — Выдали на время. Но, знаешь, глядя на неё, я всерьёз задумался о приобретении чего-то подобного для семьи, если подвернётся.

Я присвистнул, усаживаясь рядом с отцом на пассажирское сиденье. Если появились мысли о машине, значит, дела на работе действительно пошли в гору. Ну или нет.

— А где мать? — спросил я, пока мы выруливали с парковки.

— Дома, — ответил отец, глядя на дорогу. — Чувствует себя неважно. Решила не выходить.

Эти слова вызвали у меня новый всплеск подозрений. Неужели мне и правда ждать брата или сестру? Не в силах терпеть неизвестность, я решил задать прямой вопрос.

— Слушай, отец, насчёт того письма… Ты там так загадочно писал про какой-то сюрприз.

Отец на секунду оторвал взгляд от дороги и с хитрым, каким-то мальчишеским прищуром посмотрел на меня. Ах ты ж! Да он же наслаждается моим нетерпением и совершенно не скрывает этого!

— Всему своё время, Сергей, — сказал он, возвращая своё внимание на дорогу. — Ты всё узнаешь. Но позже. Не торопи события.

Я вздохнул, откинувшись на спинку кресла. Что ж, придётся подождать. По крайней мере, стало ясно, что сюрприз всё-таки есть, и он явно положительный.

Подъезжая к нашему дому, я заметил знакомый ларёк и попросил отца остановиться.

— Минуточку, я быстро, — сказал я отцу.

Я выпрыгнул из машины и подбежал к ларьку с цветами. Купив небольшой, но яркий букет, я поёжился и так же быстро вернулся в салон автомобиля. Погода сегодня не радовала: шёл мелкий, противный не то снег, не то дождь. К тому же дул пронизывающий ветер.

— Для мамы, — пояснил я, усаживаясь поудобнее. Отец одобрительно кивнул, и мы поехали дальше.

Вскоре мы уже поднимались по лестнице нашей пятиэтажки. Дверь открылась, и я прошёл в прихожую. Пока стягивал сапоги и снимал верхнюю одежду, я втягивал носом аппетитные запахи, доносившиеся из кухни. Живот предательски заурчал, напоминая, что ел я ещё на подъезде к Москве. Да и то — всего лишь пару бутербродов.

Отец, снимая пальто, шутливо подтолкнул меня в сторону ванной.

— Марш руки мыть и приводить себя в порядок. А после шуруй на кухню, обедать будем.

Когда я зашёл на кухню, то первым делом окинул мать оценивающим взглядом. Она сидела за столом и перебирала гречку, отделяя зёрна от случайных камешков и соринок. Выглядела она, как обычно, может, чуть более уставшая; нос слегка покраснел и припух, а в целом никаких видимых изменений я не обнаружил.

Никакого пополнения в семействе не предвидится. Просто мать, судя по всему, простудилась. С удивлением я осознал, что эта мысль меня расстроила. Я всегда мечтал о братьях и сёстрах. Причём именно во множественном числе. Мне хотелось иметь большую и дружную семью.

— Мам, привет! — подошёл я к ней, обнял её за плечи и чмокнул в щёку. — Это тебе, — я протянул ей букет.

— Серёженька! — на лице матери появилась нежная улыбка. Она обняла меня в ответ, на секунду прижалась щекой к моей груди, потом взяла цветы и принялась суетиться и благодарить. — Спасибо! Ой… Сейчас, я только гречку досмотрю и сразу на стол накрою. Хотя чего это я? Ты ж с дороги голодный поди…

Она попыталась вскочить, но в этот момент подошёл отец. Он спокойно положил руки ей на плечи, не давая подняться, и нежно чмокнул в макушку.

— Успокойся, Лена. Сиди. Я сам всё сделаю.

С этими словами он взял у неё из рук букет, вышел из кухни, чтобы поставить цветы в вазу, и через пару минут вернулся. Подойдя к плите, отец снял крышку с кастрюли и принялся деловито греметь половником, разливая по тарелкам душистый мясной суп с лапшой.

Я, в свою очередь, сел рядом с матерью и принялся помогать ей с гречкой. Это не заняло у нас много времени, и вскоре на столе уже красовались тарелки с супом, миска с квашеной капустой и с солёными помидорками, а в духовке разогревалось жаркое в горшочках.

За столом о делах мы не говорили. Мать, как и в прошлый мой приезд, с интересом расспрашивала о моей учёбе, о том, как прошли зачёты, как питаюсь, как здоровье. Я отвечал, опустив, разумеется, историю с Белоглазовым и прочие неприятные моменты. Отец в основном молчал, внимательно слушая, и лишь изредка вставлял короткие реплики или что-то уточнял.

Когда вопросы у матери иссякли, я принялся расспрашивать её. Обмен новостями становился нашей доброй традицией. Мать с энтузиазмом принялась рассказывать о событиях на работе, о том, что соседка тётя Шура наконец-то получила ордер на новую квартиру, о том, какие ткани они с мамой Кати урвали в универмаге на костюм, о новых постановках в театре. Словом, обо всей той кипучей, повседневной жизни Москвы, которой мне так не хватало в стенах училища.

После обеда мы с отцом мягко, но настойчиво отправили мать отдыхать. У неё снова поднялась температура и начался лёгкий озноб. Она немного посопротивлялась для вида, но в конце концов сдалась и удалилась в комнату. Ну а мы быстро убрали со стола и вымыли посуду.

Я снова попытался выведать у отца хоть что-то о «сюрпризе», но он лишь покачал головой, вытирая тарелку.

— Позже, Сергей. Всё в своё время, — услышал я то же, что и в машине.

Пожав плечами, я вышел из кухни. До вечера ещё было далеко, а дел никаких не было, поэтому я решил позвонить Кате. Она ответила почти сразу, но голос её звучал глухо.

— Серёжа? Ты уже в Москве? — спросила она после приветствия.

— Да, недавно приехал. Хотел предложить прогуляться, в кино, может, сходить.

Катя чихнула, затем ещё раз и ещё. Ага, понятно. Прогулка отменяется.

— Я простыла, — грустно проговорила она и тяжело вздохнула.

Мы договорились, что я приеду к ней в гости и привезу чего-нибудь вкусненького. Положив трубку, я стал одеваться. В этот момент из кухни выглянул отец.

— Куда собрался? — спросил он, вытирая руки.

— К Кате. Она тоже, как выяснилось, болеет.

— О! Я с тобой. Мне как раз нужно Жоре кое-какие документы завезти. Минуту: мать предупрежу, что мы уходим, и портфель с документами заберу.

Вернулся отец действительно быстро, с коричневым портфелем в руке. Не прошло и десяти минут, как мы снова колесили по Москве, на этот раз в направлении дома Кати.

По пути мы сделали несколько остановок. Сначала у магазина, где я купил небольшой тортик и фрукты, потом снова у цветочного, где приобрёл уже два небольших букета: для Кати и её матери.

Отец, наблюдая за моими приготовлениями, посмеивался. А когда я уселся в машину, закинув покупки на заднее сиденье, показал мне большой палец. Мол, правильно, сынок, одобряем-с. Цокнув языком и закатив глаза, я сказал:

— Поехали уже.

Вскоре мы стояли перед дверью квартиры Кати. Я переложил цветы в одну руку, отец держал торт и фрукты. Мысленно приготовившись к встрече, я нажал на кнопку звонка.

Дверь открыла мама Кати, Нина Павловна. Увидев нас, она сразу же заулыбалась и принялась приглашать нас в дом. Катя, закутанная в тёплый домашний халат, с носовым платком в руке, выглядывала из гостиной. Увидев меня, она радостно улыбнулась, но тут же чихнула несколько раз подряд.

— Прости, я не в форме, — хрипловато проговорила она, обнимая меня в ответ.

Мы прошли в гостиную, а через несколько минут на столе уже стояли чайник с чаем, пять чашечек на блюдцах и торт, который мы принесли.

Минут через двадцать отцы наши поднялись из-за стола и, сказав, что им необходимо обсудить важные рабочие вопросы, удалились на кухню, плотно прикрыв за собой дверь.

Оставшись в гостиной с Катей и Ниной Павловной, мы перешли к беседе на отстранённые темы. Разговор был лёгким, ни к чему не обязывающим, но я видел, что Кате тяжело даётся даже эта неспешная беседа. Она стойко пыталась поддерживать беседу, кивала, улыбалась, но её неумолимо клонило в сон.

Вскоре вернулись и наши отцы. На лицах обоих читалась лёгкая озабоченность, но при виде нас они тут же сменили выражение на более безмятежное.

Долго в гостях мы не стали задерживаться. Я рассудил, что лучшим лекарством для больной девушки будет тишина и отдых. А встретиться с ней мы ещё успеем, ведь отпуск мой только начался.

Поблагодарив за гостеприимство и пожелав Кате скорейшего выздоровления, мы с отцом отправились домой. На обратном пути отец был задумчив и молчалив. Да и мне беседовать особо не хотелось. Поэтому я решил немного вздремнуть, устроившись поудобнее.

Сон сработал как телепорт: вот я сел в машину, а вот уже пора выходить. Дома было тихо, мать уже спала. Я прошёл в свою комнату, достал с полки первую попавшуюся книгу и плюхнулся на кровать. Чтение всегда помогало мне упорядочить мысли, отвлечься от суеты. Но долго насладиться чтением у меня не вышло. Усталость от дороги, вкусная еда, отсутствие жёсткой дисциплины сыграли свою роль, и вскоре книга выпала у меня из рук, а я сам, незаметно для себя, погрузился в глубокий, безмятежный сон.

Утром я проснулся привычно рано. Я проделал свой привычный утренний ритуал: короткая, но интенсивная зарядка, пробежка, контрастный душ. Чувствуя себя бодрым и готовым к новому дню, я вышел на кухню завтракать.

Мать хлопотала у плиты, помешивая в кастрюле овсяную кашу. Она выглядела заметно бодрее, чем вчера. За столом, попивая крепкий кофе и углубившись в свежий номер газеты, сидел отец. Услышав мои шаги, он посмотрел на меня поверх газеты.

— Доброе утро, — поздоровался я.

Отец кивнул, сделал последний глоток кофе и, отложив газету, спросил деловым тоном:

— Ну что, какие планы на день?

Я развёл руками, затем сел за стол и принялся основательно намазывать сливочное масло на хлеб.

— Да в общем-то, никаких, — сказал я, откусывая кусок. — Думал, с Катей сходим куда-нибудь. Но ты вчера видел её состояние. Так что прогулка отменяется.

Отец слушал меня, а на его лице играла едва уловимая, загадочная улыбка. Он снял очки, аккуратно сложил их и положил в футляр.

— Отлично, — сказал он, вставая из-за стола. — Тогда заканчивай завтрак побыстрее. Нам пора выезжать.

— Выезжать? Куда это? — неподдельно удивился я, пережёвывая бутерброд и делая глоток чая.

Отец, в свою очередь, сделал вид, что крайне удивлён моим вопросом. Он даже вскинул брови с самой искренней непосредственностью.

— Как куда? — воскликнул он, всплеснув руками. — Сюрприз показывать! Или ты, — он сделал паузу, лукаво улыбнувшись, — передумал?

Глава 3

Передумал? Как бы не так! Наконец-то эта затянувшаяся интрига подходит к концу. Я быстро управился с завтраком, встал из-за стола, поблагодарил мать и направился в свою комнату, чтобы одеться. Собравшись, я вышел в коридор и заглянул в комнату родителей.

— Готов, — коротко сообщил я отцу, который в этот момент аккуратно складывал в портфель какие-то документы из распахнутой на столе папки.

Отец кивнул, щёлкнул замками портфеля и поднялся.

— Тогда поехали.

Мы спустились во двор и пошли к машине. По пути нам встретился дядя Боря с авоськой, из которой торчала длинная буханка хлеба.

— О, Василий Игнатьич! Привет! И Серёжа с тобой! — обрадовался он, останавливаясь. — С приездом тебя, курсант! — Он пожал нам руки по очереди, затем одобрительно посвистел, окидывая взглядом машину. — А ласточка-то у тебя что надо, Вася! Я уж несколько дней гадал, чья такая красавица у нашего подъезда припаркована. Поздравляю!

— Спасибо, Боря, — поблагодарил отец.

— Ну, бывайте, меня там ждут, — многозначительно поиграл бровями дядя Боря. — Заходите вечерком, партийку в шахматы сыграем. Соскучился по достойному сопернику.

— Сегодня, пожалуй, не выйдет, — покачал головой отец. — Дела. А вот завтра — обязательно. Будет тебе мат, Борис Николаевич.

— Посмотрим, посмотрим, — засмеялся сосед. — Ну, пошёл я. Счастливо!

Мы сели в машину, и вскоре уже катили по утренней Москве. Я смотрел в окно, пытаясь по мелькающим улицам понять, куда мы путь держим.

— Так куда едем-то? — спросил я, повернувшись к отцу.

— В гости. Друга проведать, — ответил отец и мельком посмотрел на меня, будто оценивая мою реакцию.

Кажется, я понял, какого друга мы собираемся проведать, но говорить ничего не стал, вновь повернувшись к окну. Мы ехали по широкому проспекту, и вскоре вдали показался знакомый, величественный силуэт монумента «Покорителям космоса».

Титановая ракета, взмывающая в небо на стометровом обелиске, ослепительно сверкала в лучах утреннего солнца. Её шлейф отражал голубое мартовское небо и редкие облака. Мы проехали совсем рядом, и я на мгновение задержал взгляд на бронзовых барельефах у подножия. Видно было плохо, но моё воображение услужливо дорисовало фигуры учёных, инженеров, рабочих. В общем, всех тех, чьими руками создавалась космическая мощь страны.

Отец свернул на более тихую улицу, затем на ещё одну, застроенную неброскими, но крепенькими особняками, утопающими в ещё голых, но готовящихся к весне небольших садиках. Машина плавно катилась по аллее, и я увидел за зелёным забором тот самый двухэтажный дом, который я много раз видел на фотографиях, да и бывал внутри не раз.

Скромный, светлый, с большими окнами, утопающий в зарослях голых кустарников.

После операции он, должно быть, восстанавливается именно здесь, в тишине и уюте, под присмотром жены и медиков.

Но зачем здесь я? Отец припарковал машину у тротуара неподалёку от калитки. Мы вышли, и я пошёл за отцом по аккуратной дорожке, ведущей к дому. Когда мы подходили, входная дверь открылась, и на пороге появилась… Наталья Грачёва.

Хм, неожиданно. С Натальей мы не общались с тех пор, как она написала мне короткое письмо о том, что операция прошла «насколько это возможно — хорошо». Полностью избавиться от болезни, конечно, не удалось. Да я и не надеялся на это. Но зато удалось купить драгоценное время. И то, что Наталья сейчас здесь, с небольшим чемоданчиком в руке, говорило о многом. Видимо, она заслужила абсолютное доверие семьи Королёвых и стала личной медсестрой Главного конструктора.

Следом за Натальей на пороге появилась Нина Ивановна, жена Королёва. Её я тоже узнал. Женщины тепло попрощались, и Наталья, спустившись по ступенькам, направилась как раз в нашу сторону.

Мы с отцом шли к дому, а я разглядывал Наталью. С каждым разом в ней было всё сложнее узнать ту хоть и умную, но взбалмошную и капризную девицу.

Сейчас на голове у неё был повязан элегантный шёлковый платок, из-под которого выбивались аккуратные белокурые локоны. На ней было приталенное пальто тёмно-синего цвета, подчёркивавшее стройную фигуру, на руках — тонкие перчатки. Но больше всего приковывали мой взгляд её глаза — большие, голубые, открытые, лишь слегка подведённые карандашом для выразительности.

Отец первым поприветствовал её:

— Здравствуйте, Наталья Михайловна. На выезд?

— Да, Василий Игнатьич, — улыбнулась она ему.

Отец кивнул, затем глянул на меня и едва слышно, хмыкнув, сказал мне:

— Ну, я пойду. Ты догоняй.

Не знаю, что он увидел на моём лице, но взгляд его был раздражающе понимающим и весёлым. Отец прошёл мимо нас по дорожке и, ещё не дойдя до крыльца, громко и радушно, раскинув руки, заговорил:

— Ниночка, здравствуй! Всё хорошеешь и хорошеешь, просто загляденье!

Наталья, проводив его взглядом, повернулась ко мне и тихо хихикнула.

— У тебя очень весёлый отец.

Я в этот момент всё ещё не до конца отделался от странного ощущения, разглядывая её. Это не было похоже на привычное романтическое влечение, которое я испытывал к Кате. Скорее, это было сродни тому тревожному, острому волнению, которое возникает, когда интуиция беззвучно кричит о приближающейся опасности.

Но Наталья? Опять? Да ну, бред. Она уже не раз доказала свою надёжность. Не проболталась, сделала всё, о чём я её просил, и даже больше. Так что же меня сейчас так смущает?

Услышав её слова, я от неожиданности кашлянул.

— Весёлый? — переспросил я, подумав, что ослышался.

— Ага, — кивнула Наталья с лёгкой улыбкой. — Он здесь часто бывает после… ну, после операции Сергея Павловича. Мы с ним много общались. Василий Игнатьич — чудесный человек.

— Спасибо, — кивнул я, всё ещё пытаясь совладать с нарастающим внутренним диссонансом. — А ты как? Как поживаешь?

— Хорошо, — ответила она без тени фальши в интонации. Наталья повела рукой в сторону дома. — Нина Ивановна настояла, чтобы я продолжила приглядывать за Сергеем Павловичем и здесь, на дому. Так что, считай, это моё своеобразное повышение.

Говорила Наташа без тени высокомерия, скорее с лёгкой гордостью за доверие, которое ей оказали. Между нами повисла короткая пауза.

Наталья опустила голову и принялась убирать несуществующие соринки с рукава пальто. Я же смотрел на неё и не мог понять, что не так. Ощущение было крайне странным.

— Рад за тебя, Наташа, — наконец проговорил я, и мои слова, кажется, застали её врасплох.

Она резко вздёрнула голову, и её большие голубые глаза, в которых отражалось мартовское небо, устремились на меня.

— Спасибо, — негромко ответила она и провела кончиком языка по пересохшим губам.

Этот жест был абсолютно спонтанным и естественным, не наигранным. Это я видел наверняка. И от этого мой пульс только ещё больше подскочил.

Та-а-ак. Соберись, Громов.

— Рад был повидаться, Наталья. Но меня там ждут. — Я указал указательным пальцем в сторону дома.

— Конечно, конечно, — закивала она, словно спохватившись. — Не буду задерживать.

Я сделал шаг вперёд, протянул руку и слегка коснулся её плеча на прощанье:

— Я пойду. До встречи.

— До встречи, — ответила Наталья и, обогнув меня, поспешила к калитке.

Я пошёл к дому Королёва и, толкнув дверь, пересёк порог. В прихожей я остановился и осмотрелся. Удивительно, но здесь было практически точь-в-точь как там, в будущем, когда этот дом стал музеем.

Встречать меня вышла Нина Ивановна.

— Проходите, пожалуйста, Сергей, — тепло проговорила она, принимая у меня пальто. — Меня зовут Нина Ивановна Королёва. Рада, наконец, познакомиться с вами.

— Взаимно рад, Нина Ивановна, — учтиво поклонился я женщине.

Она улыбнулась и приглашающе повела рукой:

— Пойдёмте. Они вас ждут.

Она провела меня через уютную столовую в светлую гостиную с большими окнами, выходящими в сад. В камине весело потрескивали дрова, отбрасывая на стены и мебель танцующие оранжевые блики.

Возле камина в глубоком кресле сидел Сергей Павлович Королёв. Он был закутан в плед, а в его руках покоилась чашка с чаем. Напротив, в аналогичном кресле, расположился мой отец, неспешно куря папиросу и о чём-то тихо беседуя с хозяином дома.

Когда я вошёл, Королёв поднял на меня взгляд, и его лицо, немного осунувшееся после болезни, расплылось в широкой улыбке.

— О! А вот и мой спаситель! — громко и хрипло провозгласил он, жестом приглашая меня подойти. — Проходи-проходи, присаживайся к нам.

— Здравствуйте, Сергей Павлович, — поздоровался я и прошёл к дивану. — Рад видеть вас. Но, честно говоря, не понимаю, о чём вы. Я никого не спасал. Я вообще только вчера из Волгограда приехал.

Королёв мигом посерьёзнел. Он отставил чашку на столик и устремил на меня свой пронзительный, тяжёлый взгляд. Мне показалось, что он видел меня насквозь и читал каждую мысль, что рождалась в моей голове. Он заговорил неспешно, будто выделяя каждое слово:

— Мальчик мой, я не буду спрашивать, как или откуда ты узнал обо всём. Это твои личные дела. Но прошу тебя лишь об одном, — он сделал небольшую паузу, — не ломай комедию передо мной.

Что ж, раз пошла такая пляска и общаться мы будем прямо, тогда… Я снял маску смущённого юноши-идеалиста, выпрямился на диване и серьёзно, без заискивания, глянул ему в глаза.

— Пожалуйста, Сергей Павлович, — сказал я тем же тоном, что и Королёв. — Рад, что всё получилось.

Королёв удовлетворённо кивнул.

— Так-то лучше.

Отец всё это время молча курил, лишь переводил внимательный взгляд с Королёва на меня и обратно.

Затем Королёв снова взял свою чашку, как-то по-стариковски закряхтел, пытаясь дотянуться до чайника, а потом посмотрел на меня, протягивая чашку.

— Подлей горяченького, пожалуйста, — попросил он.

Я встал, взял со стола небольшой заварочный чайник и аккуратно долил в его чашку ароматного травяного чая.

— Благодарю, — сказал Королёв и, сделав небольшой глоток, повернулся к моему отцу. — Вася, ты ему рассказывал?

В ответ отец так широко и открыто улыбнулся, что я на секунду опешил. Такой улыбки я у него раньше не видел. Даже не знал, что он так умеет. Что эти двое задумали, раз выглядят сейчас, как два лиса в курятнике?

— Не-а, — коротко бросил он, выпуская струйку дыма. — Решил, что лучше это сделаешь ты.

— Что ж, — хлопнул ладонью по подлокотнику кресла Королёв. — Тогда начну. Во-первых, — он посмотрел на меня с весёлым прищуром, — можешь поздравить своего отца. Теперь он главный конструктор ОКБ-1. А я… — Королёв повёл рукой, — буду ему помогать с бумажками, подписывать всякое-разное, советовать, когда попросит.

У меня в ушах зашумело. Перед глазами комната на мгновение поплыла. А вот и первый мощный удар моего вмешательства в историю. Только что она сделала крутой вираж.

Василий Громов — главный конструктор! Не Мишин, а личность, о которой в будущем и не знали вовсе. А, собственно, не этого ли я и добивался, ввязываясь во всё это и спасая жизнь Сергею Павловичу? Вот он — закономерный итог.

Теперь у руля будет стоять человек с прогрессивным мышлением. Человек, который, если и не дружит с Глушко, то хотя бы способен с ним сотрудничать при необходимости. Человек, который уже знаком с моими идеями и, что главное, воспринял их всерьёз. Что ж, теперь у страны появились вполне реальные шансы.

Но мне потребуется время, чтобы это осознать и переварить. И ещё… Королёв только что фактически раскрыл себя передо мной. Он почти прямым текстом сказал, что это он был всё это время тем самым Главным конструктором, чьё имя было государственной тайной.

Сквозь гул в ушах я услышал голос отца, в котором слышалась лёгкая ирония:

— Ты, Серёга, когда подписывать будешь, убедись, что твоя фамилия в конце списка.

Королёв на его слова лишь беззаботно махнул рукой.

— Вася, я уже живу в долг. Мне-то чего бояться? А теперь… — он как-то по-юношески рассмеялся, — знаешь, так мне легко теперь. Так хорошо. Несмотря на все нюансы со здоровьем и…

В этот момент мимо окон прошли двое мужчин в штатском. Видимо, те самые охранники, которые, как я знал, всегда были неотлучно приставлены к Королёву как к фигуре совершенно секретной. Королёв проследил за ними взглядом и закончил фразу:

— …этих хлопцев.

Затем он слегка наклонился в мою сторону и жестом подозвал меня к себе. Я подался вперёд, встав с дивана, и наклонился к нему. Королёв доверительным полушёпотом проговорил:

— Знаешь, тёзка, я раньше иной раз просыпался ночью, лежал и думал: вот, может, уже нашёлся кто-нибудь, дал команду — и эти же охранники войдут ко мне и бросят: «А ну, падло, собирайся с вещами!»

Он отстранился, откинулся на спинку кресла, и его лицо снова озарила блаженная улыбка.

— А сейчас сплю, как дитя малое: сыто и спокойно.

Отец, невозмутимо докуривая папиросу, вставил с места:

— И даже колики не мучают.

— Именно! — раскатисто рассмеялся Королёв, а отец подхватил.

Что там говорила Наталья о шутках отца? Ну да, вижу. Они оба сидели и смеялись над абсурдной шуткой, понятной только им двоим, прошедшим сквозь жернова эпохи.

Я же сидел и чувствовал, как у меня слегка «офигевает» мозг. Мой отец — главный конструктор. А отец советской космонавтики только что доверительно поведал мне фразу, которую в моей прошлой жизни я читал в мемуарах. И эти люди сидят, странно шутят об одном, но подразумевают совершенно другое.

И только сейчас до меня дошло: то будущее, которое я помнил, уже исчезло. Его больше нет. Не будет теперь Мишина, неудачно запускающего Н-1. Не будет тех трагедий. Возможно, будут новые. Королёв жив…

К чему это может привести? А леший его знает. Но я приложу максимум усилий, чтобы нас ждало лучшее будущее, чем-то, что я своими руками так упорно рушу.

Я поднялся с дивана и подошёл к отцу.

— Поздравляю тебя, отец, — сказал я немного дрогнувшим голосом из-за переполнявших меня эмоций. — Отличная новость. Нет, прекрасная просто. Я… я горд, что являюсь твоим сыном.

Отец тяжело сглотнул и пожал мою протянутую руку. А затем он встал на ноги и, отбросив всю свою привычную сдержанность, крепко обнял меня. Я обнял его в ответ и легонько похлопал по спине. Когда он отстранился, я заметил, как он быстрым, почти незаметным движением провёл костяшкой указательного пальца по внешнему уголку глаза.

— Спасибо, сын, — хрипло проговорил он. — Это много для меня значит. И я тобой горжусь. Очень.

Королёв наблюдал за этой сценой с понимающей улыбкой, сидя в своём кресле у камина. Я повернулся к нему и, собравшись с мыслями, проговорил:

— Раз уж начались поздравления, Сергей Павлович, то позвольте и вас поздравить.

Королёв вопросительно вскинул брови.

— Я имею в виду мягкую посадку «Луны-9» на Луне в районе Океана Бурь. Результаты этой миссии просто поражают воображение, — сказал я, не кривя душой. — Я бесконечно счастлив, что мне довелось лично познакомиться с человеком, под чьим руководством такие чудеса становятся реальностью.

Королёв гордо приосанился и довольно заулыбался.

— Благодарю, Сергей! Приятно слышать. Особенно от человека, который и сам рвётся к звёздам. Это только начало, следующим будет человек.

Я вернулся к дивану, подлил себе чаю и сел. Эмоции потихоньку отходили на второй план. Голова заработала с привычной ясностью. Я посмотрел на отца, отхлебнул душистого чаю и спросил:

— Это и есть тот самый сюрприз, о котором ты говорил в письме?

Отец переглянулся с Королёвым, и на их лицах появилось одно и то же хитрющее, многообещающее выражение. Они синхронно, как по команде, отрицательно мотнули головами и в унисон, словно репетировали, ответили:

— Нет.

Я озадаченно переводил взгляд с отца на Королёва и обратно.

— А что ещё? — спросил я.

Королёв с лёгкой ухмылкой жестом дал понять отцу, что теперь его очередь радовать меня. Отец подался вперёд и опёрся локтями о колени.

— Серёга тебе рассказал про «во-первых», — начал он, пристально глядя на меня. — А я расскажу про «во-вторых». Речь пойдёт о твоём будущем. Как ты смотришь на то, чтобы закончить училище досрочно? Потянешь?

От неожиданности я звякнул чашкой о блюдце. Поставил её на стол, чтобы не расплескать чай, и посмотрел на отца, пытаясь понять, шутит он или нет. И судя по его лицу — не шутит.

В голове мгновенно пронеслись все известные мне исторические прецеденты. Да, был Амет-Хан Султан и многие другие асы, получившие звания и назначения в ускоренном порядке. Но тогда шла война, и стране позарез нужны были лётчики, десятки тысяч лётчиков.

Сейчас же войны нет. Мирное, хоть и напряжённое время. Значит, нет и очевидных причин для такой спешки. Но ни отец, ни Королёв не стали бы затевать этот разговор, если бы не было реального, продуманного варианта.

— Вижу, он уже просчитывает варианты, — с лёгкой усмешкой проговорил Королёв, наблюдая за моей реакцией.

— На такую реакцию я и рассчитывал, — в тон ему ответил отец.

Я поднял на них взгляд. Оба смотрели на меня с видом энтомологов, которые обнаружили любопытный экземпляр и с азартом принялись его изучать.

— Это невозможно, — наконец проговорил я. — Ускоренные выпуски — это для военного времени. Как было с Амет-Ханом Султаном. Сейчас другой период. Нет массовой потребности в лётных кадрах, чтобы нарушать устав и программы обучения.

Отец довольно кивнул, явно одобряя ход моих мыслей.

— В целом верно. Но устроить всё — это уже наша забота. Найдутся и причины, и обоснования. А вот от тебя зависит лишь одно: потянешь ли ты ускоренную программу? Сможешь ли за оставшееся время освоить то, что другие учат годами, и сдать все нормативы на «отлично»?

Я призадумался, откинувшись на спинку дивана. В принципе, это реализуемо. Теоретическую часть я и так знал вдоль и поперёк, причём с поправкой на будущее. Практика… с ней будет сложнее, вне сомнений, но при должном упорстве и количестве вылетов я должен был справиться. В конце концов, у меня был уникальный опыт, недоступный другим курсантам. Но вместо согласия я задал резонный вопрос:

— Зачем? К чему такая спешка?

На этот раз слово взял Королёв.

— Помнится, на дне рождения Катерины ты говорил, что хочешь стать космонавтом. Я ничего не путаю?

— Нет, — подтвердил я. — Хочу.

— Так вот, — Королёв отхлебнул чаю, — если ты закончишь училище по ускоренной программе и покажешь блестящие результаты, я использую свой ресурс и авторитет, чтобы ты попал в отряд. Не в основной, конечно, — он тут же поднял палец, предвосхищая мои вопросы, — сам должен понимать, что для этого ты пока слишком юн и неопытен. Мы с твоим отцом проработали идею создания специального отряда стажёров. В него будут набирать не только перспективных лётчиков, но и молодых учёных, инженеров, медиков. Этот отряд будет учиться, тренироваться, проходить медкомиссии наравне с основными космонавтами. И, возможно, когда-нибудь, при должном усердии, и они полетят в космос. Всё будет зависеть исключительно от ваших личных результатов.

Я сидел и молча переваривал полученную информацию. Создание такого экспериментального отряда я тоже прописывал в том самом блокноте, наряду с идеей о создании единой головной организации по типу будущего Роскосмоса, которая бы объединила все разрозненные КБ.

Значит, Королёв всё же ознакомился с моими записями, и конкретно этот пункт, судя по всему, совпал с его собственными, давно зреющими мыслями. Ведь и он сам не раз подумывал о том, чтобы послать в космос не только военных лётчиков, но и учёных, способных проводить серьёзные исследования на орбите.

Я решил уточнить последний, самый важный для меня вопрос.

— Почему вы это делаете для меня? Лично для меня?

Королёв помолчал, его лицо стало серьёзным.

— Это моя личная благодарность, — сказал он нехотя, словно признаваясь в слабости. — Но и не только поэтому. Я ознакомился с твоими… размышлениями, — он многозначительно посмотрел на меня, подтверждая мои догадки о блокноте. — И многие из них показались мне чрезвычайно разумными и перспективными. Что-то мы уже приняли в работу, и первые результаты, должен сказать, радуют. И всё это ты написал, не имея за плечами ни академического образования, ни допуска к секретной информации. Мне стало попросту любопытно, на что ты будешь способен, если тебе дать настоящие знания, доступ к информации и правильное направление?

— Что ж, — проговорил я, и теперь настала моя очередь хитро улыбаться. — Я закончу училище по ускоренной программе. Я сделаю это.

— Вот и отлично! — Королёв хлопнул в ладоши и потёр их, будто собираясь за дело. — Только ты должен чётко понимать: мы сможем обеспечить тебе лишь саму возможность. Устроим ускоренную программу и предоставим шанс попасть в отряд стажёров. А уж там… всё в твоих руках. Не справишься с нагрузкой, не пройдёшь по медицинским показаниям на каком-либо из этапов — и всё, пиши пропало. Тянуть тебя мы не будем. Да и я сам против этого. Уверен, что и отец твой придерживается того же мнения.

Отец мрачно кивнул.

— Я не буду отправлять в космос человека, если буду знать, что он к этому не готов. Даже если это будет мой сын. Особенно если это будет мой сын, — поправил себя отец. — Это не место для блата, это серьёзная работа. И ошибки здесь стоят жизни.

— Это само собой разумеется, — я согласился с ними. — Тащить меня и не нужно будет. Я сам справлюсь. Я и так бесконечно благодарен вам обоим за предоставленный шанс.

Отец покачал головой, и его взгляд немного смягчился.

— Не стоит думать, Сергей, что мы тебе этот шанс просто так даём. Ты его добыл сам, — он постучал указательным пальцем по своему виску. — Своим умом, своей настойчивостью и своими действиями. Мы лишь открываем тебе дверь. Войти в неё предстоит тебе самому.

— Какие мои дальнейшие действия? — поинтересовался я деловым тоном.

Отец хмыкнул, почесал переносицу.

— Ну, раз ты согласен, то твой отпуск, к сожалению, закончится буквально через пару дней. Послезавтра я сам отвезу тебя на вокзал. И следующий отпуск будет уже только после твоего выпуска.

Я не мог сдержать лёгкий, грустный вздох. Эта новость добавила каплю дёгтя в бочку мёда сегодняшних известий. Всего два дня вместо ожидаемых двух недель…

Мысленно я уже прощался с домашним уютом и бездельем. Но тут же внутренне махнул на это рукой. Плевать! У меня появился реальный, осязаемый шанс приблизиться к своей главной цели. Все мои шаги, все риски, которые я предпринимал с момента моего пробуждения в этом теле, наконец-то начали давать плоды. А отпуск… успеется. Впереди целая жизнь.

Мы обсудили ещё некоторые организационные детали, после чего попрощались с Королёвым и покинули его гостеприимный дом.

По дороге домой отец молча вёл машину, погружённый в свои мысли. Где-то на середине пути отец, не глядя на меня, задал неожиданный вопрос:

— Слушай, а что у вас с этой Наташей?

Я пожал плечами, глядя на мелькающие за окном улицы.

— Да в общем-то ничего особенного. Она работала медсестрой в училище, мы иногда пересекались. Не более того.

— Угу, — многозначительно отозвался отец.

— Что «угу»? — недоумённо переспросил я, поворачиваясь к нему.

Отец скосил глаза в мою сторону, а затем снова уставился на дорогу.

— Да ничего. Только вот смотрите вы друг на друга… не так, как вы с Катей друг на друга смотрите.

Я непонимающе смотрел на его профиль.

— Ну, конечно, не так. С Катей мы в отношениях. А с Натальей — нет.

Отец согласно кивнул.

— Ага. Это да. А ещё, — он сделал небольшую паузу, — отец Кати не пытался убить меня и тебя.

Я поморщился и почему-то почувствовал неприятный укол.

— При чём здесь Наташа? Она не знала о делишках своего отца. Это проверено, причём не только мной. Так что она ни в чём не виновата… Да что? — спросил я, заметив на его лице загадочную, едва обозначенную улыбку.

— Нет, ничего, — отрезал отец и, прибавив газу, обогнал медленно ползущий грузовик. — Не бери в голову.

Остаток дня пролетел не так насыщенно, как первая его половина. Я созвонился с Катей, поговорил с ней. Сказал, что мне придётся срочно вернуться в училище, сославшись на внезапный вызов по учебным делам. Катя расстроилась, но она, как и всегда, отнеслась с пониманием. Я пообещал ей, что завтра обязательно зайду и проведу с ней весь день.

Ночью, когда я уже собирался ложиться спать, я подошёл к окну, чтобы задёрнуть штору. И мой взгляд случайно зацепился за одинокую фигуру, сидящую на детских качелях на площадке прямо напротив наших окон. Человек в тёмном пальто и шляпе медленно раскачивался, освещённый тусклым светом уличного фонаря.

Я не сдержал сокрушительный стон. Ну пожалуйста, только не он. Пусть это будет просто случайный прохожий.

Но я прекрасно понимал, что это не так. Слишком уж знакомый был силуэт. И слишком уж демонстративно этот человек устроился прямо под моими окнами, будто давая понять, что ждёт меня. Не хватало только крика: «Тётя Лена, а Серёжа дома? А скиньте мячик».

Вздохнув, я принял неизбежное и отступил от окна. Быстро одевшись, уже через пару минут, тихо прикрыв за собой дверь, чтобы не разбудить родителей, я спускался по тёмной лестнице на первый этаж.

Выйдя из подъезда, я направился к детской площадке и остановился напротив любителя ночных покатушек на качелях, скрестив на груди руки.

— Не спится, Громов?

Ершов поднял голову. Свет фонаря выхватывал из темноты нижнюю часть его лица и тонкие пальцы, держащие папиросу. Он медленно затянулся, а затем шумно выдохнул струйку дыма в холодный ночной воздух.

Глава 4

— Угу, — буркнул я в ответ на слова Ершова и устроился рядом на соседних качелях.

Так мы и просидели минут пять, молча покачиваясь под скрип несмазанных петель, нарушавших тишину спящего двора. Изредка к нему добавлялся отдалённый гул проезжающих машин.

Ершов достал из кармана портсигар, вытащил папиросу и, прикрыв ладонью от ветра, чиркнул зажигалкой. Вспыхнувшее пламя на мгновение осветило его худое, невыразительное лицо с кругами под глазами.

— Тебя можно поздравить? — произнёс Ершов на выдохе, выпустив струйку дыма.

— Смотря с чем, — флегматично ответил я, глядя на мелькающие взад-вперёд мыски ботинок.

Ершов коротко хмыкнул, а потом сказал, как бы между прочим:

— Спасибо, что не стал сотрудничать.

Я не стал уточнять у него, с кем именно. Это и так было понятно, как ясный день.

— Я это не для вас сделал, — отозвался я, переводя взгляд на тёмные контуры спящего дома.

— Знаю, — тихо ответил Ершов. — И тем не менее.

— Тогда, пожалуйста, — сказал я, задержавшись взглядом на одном из окон нашего подъезда. На втором этаже, в квартире, где жила студентка Московской государственной академии хореографии по имени Лида, горел свет.

Сама Лида, высокая и грациозная, сейчас самозабвенно танцевала перед большим зеркалом, отрабатывая какое-то па. Её силуэт то и дело мелькал за занавеской, а движения её раз от разу становились более плавными и точными. Красиво танцевала. Я следил за ней, а сам пытался понять цель ночного визита.

— Белоглазов не из тех, кто отступает, — снова нарушил молчание Ершов, наконец переходя к основной теме нашей беседы.

А вот и причина, по которой капитан навестил меня в ночи. Я почувствовал, как холодный ветер лизнул мою неприкрытую шею. Поправив воротник кожаной куртки, я коротко ответил:

— Я тоже.

Ершов заговорил не сразу. Послышался едва слышный треск сгораемой папиросы.

— Я тоже, — словно эхо, отозвался он, и в его голосе впервые за всё время нашего знакомства я услышал некую обречённость.

Снова повисла пауза, наполненная скрипом качелей и далёким шумом ночного города. Я смотрел на танцующую девушку и думал о том, что разговор как-то не клеится. Раз Ершов заговорил о Белоглазове, значит у него появилась какая-то информация, но он ещё сомневается, стоит ли её рассказывать мне. Я решил помочь ему поскорее определиться с выбором.

— Это всё, что вы хотели сказать? — спросил я, поворачиваясь к Ершову, и увидел, что он тоже разглядывает танцующую Лиду.

— Хорошо двигается, — произнёс он невпопад.

Я посмотрел на окно, потом снова на Ершова. Он вздохнул глубоко и устало, сбрасывая с себя маску отстранённости, и посмотрел на меня.

— Нет, это не всё, что я хотел сказать, Громов, — проговорил он, и из его голоса окончательно улетучились остатки сомнений. — Белоглазов или те, кому он подчиняется, копают под Королёва. А теперь и под нового главного конструктора будут копать. Деталей я не знаю, сам только недавно узнал. И это было непросто. Не похоже на стандартное распоряжение.

Ершов испытующе посмотрел на меня, оценивая реакцию. Я не подал виду, что это меня взволновало. Но умом я понимал, что спасение Королёва и назначение отца могли разозлить некоторых людей, которым не нужны были столь резкие перемены. Они могли предпочесть тихое, управляемое болото.

— Вы намекаете на то, что он…

— Я пока не знаю, — резко перебил меня Ершов. — Буду копать. Но тебе стоит внимательно смотреть по сторонам. Хотя не уверен, что и это поможет.

Предупреждение было более чем серьёзным. Если за дело взялись на таком уровне, то никакая бдительность не спасёт от хорошо спланированной провокации.

Желая понять мотивы самого капитана, я сменил тему:

— Почему вы с ним разругались?

Ершов ответил не сразу. Он снова поднёс папиросу к губам и затянулся. Красный уголёк на конце папиросы осветил на мгновение его лицо, и я увидел в его глазах застарелую боль.

— Мы с ним со школы дружили, — начал он, немного отстранённо, будто рассказывал не свою историю, а чью-то чужую. — Всегда стояли друг за друга. Вместе учились, вместе пережили войну, вместе поступили на службу. Он был мне буквально старшим братом. А потом… Мы тогда работали над одним делом. Подробностей говорить не буду, но в итоге он предал меня, не пошёл до конца, хотя это было бы правильно. Как итог: он начал стремительно расти по карьерной лестнице, а я выше капитана так и не смог пробиться за все эти годы.

Ершов горько усмехнулся и снова затянулся. Дым заклубился в холодном воздухе.

— Цена многолетней дружбы — погоны полковника. Но если отмотать время назад и знать обо всём, что случится наперёд, я бы сделал ровно тот же выбор, — Ершов внимательно, почти пристально посмотрел на меня. — Как и сейчас делаю.

Я тоже внимательно посмотрел на него и кивнул. Я понял. Понял, что сейчас у капитана тоже был выбор: закрыть глаза, забыть о том расследовании, не приходить сюда, не предупреждать меня. После этого он, как и Белоглазов когда-то, возможно, начал бы расти по карьерной лестнице. И всё у него было бы хорошо. Наверное.

Но капитан выбрал другой путь. Путь, который он сам для себя определил как путь закона и справедливости. Ещё не известно, на кого он выйдет в итоге и чем ему это грозит на сей раз. Возможно, он не отделается простым застоем в карьере. В его деле неверный выбор может стоить не только погон, но и свободы, а то и жизни.

— Вот теперь всё, — сказал Ершов, резко вставая на ноги. Качели дёрнулись и заскрипели ещё громче.

Я тоже поднялся.

— Благодарю, — сказал я и протянул капитану руку. Он посмотрел на неё несколько секунд, затем коротко и сильно пожал её. Руки у него были ледяными.

Ершов развернулся и, не сказав больше ни слова, побрёл прочь со двора. Его тёмный силуэт быстро растворился в ночной темноте между серыми громадами домов.

Я в задумчивости пошёл к своему подъезду. Ершов окончательно обозначил свою сторону, рассказав их историю с Белоглазовым. И он дал понять, что его, скорее всего, попросили, а может, и приказали не лезть в это дело.

Но он мало того, что не отступил, так ещё и пришёл предупредить меня, тем самым явно нарушив какие-то внутренние правила их ведомства. Снова пошёл на прямой конфликт с бывшим другом, а ныне — могущественным врагом. Что ж, спасибо, капитан. Наш шаткий, вынужденный союз обрёл новую, куда более прочную основу.

Я поднялся на свой этаж, стараясь ступать как можно тише. Ключ бесшумно повернулся в скважине. Я вошёл в прихожую, запер дверь и пошёл в свою комнату.

В голове было тесно от переполнявших меня мыслей. Новый статус отца. Ускоренный выпуск. Экспериментальный отряд. Заговор против отца и Королёва. Белоглазов. Ершов. Наталья… Мне было о чём подумать этой ночью.

Весь следующий день я провёл с Катей. Она всё ещё болела, поэтому из дома мы не выходили. Несмотря на насморк и лёгкое недомогание, Катя была в приподнятом настроении и много говорила. А дело было в некоторых изменениях, которые её ждали в будущем.

Сидя на диване и поджав под себя ноги, она с горящими глазами рассказывала о грядущих переменах.

— Папа говорит, что готовит мне перевод на следующий год, — делилась она, поправляя пучок на голове. — В МВТУ, в Бауманку! На кафедру «Автоматические установки». Вот. А сам он станет заведующим кафедрой там, где я учусь сейчас. Здорово, правда?

Я кивал и говорил, что да, здорово. Это и правда было неплохим движением по карьерной лестнице. Да и для Кати откроются интересные перспективы.

— А во время обучения, — Катя сделала драматическую паузу, — меня ждёт практика в КБ Кузнецова!

В общем, Катя ждала перемены и вся практически светилась от предвкушения. Я же с удовольствием её слушал, наслаждаясь этими часами спокойствия, без подковёрных интриг и заговоров.

С Катей я был просто молодым парнем Сергеем Громовым, общался на обычные темы: учёба, работа, вера в будущее. И, собственно, ради этого и стоило бороться. Мне отчаянно хотелось, чтобы вот такие девчонки и парни, как Катя, сохранили свой огонь и дальше. Без разочарований, без тёмных периодов. Смогу ли я? Не знаю. Ведь один в поле не воин. Но я приложу максимум усилий, чтобы добиться желаемого.

Весь следующий день я готовился к отбытию в училище. Отец, как и обещал, отвёз меня на вокзал. Прощание у нас вышло коротким, без лишних эмоций. Папа — это вам не мама. Да и я не маленький, а всё, что нужно было обсудить касаемо дела, мы обговорили ещё вчера. Поэтому вскоре я уже лежал на своей полке и читал книги, которые мне выдал отец.

По приезде в училище я практически сразу ощутил перемену атмосферы. Новость о моём переводе на ускоренный курс разнеслась быстро среди руководящего состава и была воспринята неоднозначно. Не все встретили это с энтузиазмом. Всем было понятно, что решение спустили сверху, а такое «блатовское», как многим казалось, давление мало кому нравилось.

Я всё это отлично понимал и принимал как неизбежные издержки своего выбора. Теперь же к тем, кто излишне требовательно ко мне относился по указке Белоглазова, добавились и те, кто искренне переживал за честь и устои училища. Они считали своим долгом проверить «выскочку» на прочность, удостовериться, что я не опорочу честь мундира и что мои знания действительно соответствуют заявленному уровню.

Пожалуй, из всех инструкторов и командиров не изменили своего отношения ко мне только «слоны» и Орлов, который давно из противника превратился если не в друга, то в надёжного союзника. Матёрые, видавшие всякое асы вроде Максимыча и Павла Ивановича хорошо понимали, на что я способен, и их авторитетное мнение, высказанное в курилке или за стопкой чая в столовой, потихоньку делало своё дело.

Постепенно откровенно враждебные взгляды сменились настороженным любопытством, а давление со стороны некоторых офицеров начало ослабевать. Да и я сам из кожи вон лез, чтобы выдавать стабильно высокие результаты, отлично справляясь с возросшими нагрузками. Летал я чисто, теорию знал назубок, по физподготовке был в числе первых. Сложнее было с человеческим фактором.

Но не все сменили гнев на милость. Как-то раз во время лекции по тактике ведения воздушного боя один из преподавателей, подполковник Галкин, решил устроить мне очередную проверку на прочность. Это был суровый мужчина лет пятидесяти с жёстким, непроницаемым лицом и цепким взглядом. Из той породы людей, о которых говорили, что они старой закалки. А ещё он был ярым приверженцем традиций.

Лекция шла своим чередом, Галкин монотонно разбирал стандартные схемы перехвата бомбардировщиков, как вдруг его взгляд остановился на мне.

— Курсант Громов, — гаркнул он так, что аж стёкла в шкафах задрожали. — Прервёмся. Объясните, с учётом характеристик МиГ-21, оптимальный алгоритм действий пары истребителей при атаке звена стратегических бомбардировщиков Ту-95 в условиях их плотного огневого прикрытия.

Вопрос был каверзным, рассчитанным на то, чтобы запутать. Краем глаза я заметил, как десятки глаз уставились на меня. Галкин стоял у своего стола, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с видимой неприязнью. Он явно ждал, когда я споткнусь.

Я не спеша поднялся. Внутри всколыхнулось раздражение. Мне надоело быть мишенью. Надоело доказывать, что я не просто чей-то протеже. Но я взял свои эмоции под контроль и придумал более интересный выход из сложившейся ситуации. Я понимал, что простое знание учебника не удовлетворит Галкина. Он ждал ошибки, а получит нечто новенькое.

— Товарищ подполковник, — начал говорить я, глядя на доску. — Стандартная тактика, описанная в наставлениях, предполагает поэтапный разрыв боевых порядков. Однако, на мой взгляд, она имеет существенные недостатки в современных условиях.

Я перевёл на него взгляд и увидел, как на его лице мелькнуло удивление. Ага! Не ожидал, что я не стану пересказывать заученные фразы, а сразу пойду в контратаку.

— Продолжайте, — сухо разрешил он.

— Разрешите выйти к доске? — попросил я.

Он кивнул, и я прошёл к большой доске, покрытой слегка потускневшей от частого использования краской. Взял мел.

— Основная проблема стандартных схем — их предсказуемость, — начал я, чертя на доске условные обозначения. — Противник их изучил. Я предлагаю рассмотреть иную концепцию построения. Условно назову её «Тройная спираль».

Я начал рисовать схему: три группы истребителей, движущихся не в линию или клин, а по сложной траектории, напоминающей три переплетающиеся спирали на разных высотах.

— Суть в постоянном взаимном прикрытии, — объяснил я, показывая мелом траектории. — Группа «А» на высоте восемь тысяч метров атакует с фронта, отвлекая огонь на себя. Группа «Б», находясь на эшелоне пять тысяч метров ниже, осуществляет прикрытие первой группы и выходит на атаку с фланга в момент, когда расчёты стрелково-пушечного вооружения бомбардировщиков сконцентрированы на первой группе. Группа «В» в это время находится выше всех, в режиме ожидания, и вступает в бой, когда противник переключается на вторую волну. Таким образом мы создаём для него непрерывную, многоуровневую угрозу, лишая его возможности сконцентрировать огонь в одной точке.

Искоса я следил за Галкиным. Из грозного преподавателя он превратился во внимательного слушателя. Он больше не хмурился. Точнее, хмурился, но теперь задумчиво. Галкин приставил указательный палец к губам и, слегка постукивая им, внимательно глядел на доску.

— Схема примитивна, — пробормотал он. Видимо, не в его привычках было хвалить и не ругать при этом. — Но идея… Идея имеет право на существование. Какие изъяны вы видите?

— Координация, товарищ подполковник, — тут же отозвался я. — Наши средства связи не позволяют пока полноценно использовать эту тактику. Но если решить эту проблему, то, думаю, вполне возможно будет применять её на практике.

Галкин хмыкнул.

— У вас всё, Громов?

— Нет, товарищ подполковник. У меня много идей, — ответил я, внутренне потирая руки. А потому что сам напросился!

— Прошу, — сделал он пригласительный жест и присел на краешек стола.

Рядом с первой схемой я начал чертить новую, попутно комментируя:

— Рабочее название: «Перекрёстный заслон». Две пары истребителей движутся не параллельно, а навстречу друг другу, по расходящимся траекториям, постоянно меняя высоту. Цель: создать для стрелков бомбардировщиков хаотичную, постоянно меняющуюся картину, затруднить прицеливание. А в момент сближения они одновременно атакуют разные цели в строю.

Галкин подошёл ближе к доске, его скептицизм окончательно сменился профессиональным интересом. Он встал рядом со мной, задумчиво потирая подбородок, его глаза забегали по нарисованным схемам.

— Столкновение, — произнёс он, но уже не в качестве возражения, а как одну из переменных в тактической задаче. — Риск столкновения огромен.

— Риск существует при выполнении любого манёвра, — парировал я. — Однако его можно минимизировать путём тщательной отработки на тренажёрах с использованием чётко регламентированных, заранее утверждённых схем маневрирования. Это вопрос выучки, а не принципиальной невозможности.

Он кивнул, всё ещё разглядывая доску. Потом повернулся ко мне и прошёлся по мне оценивающим взглядом, будто видел впервые.

— Обоснуйте, — коротко приказал он. — Откуда такие выкладки? На чём основаны ваши расчёты? Это не из учебника.

А вот и главный вопрос, к которому я подготовился загодя.

— Я проанализировал все доступные открытые отчёты о воздушных боях, в том числе и зарубежные, — уверенно начал я и почти не соврал. — А также я изучал мемуары асов Великой Отечественной и не только их. Кое-что я отыскал в переводных технических журналах. Смотрел, какие манёвры приносили успех, а какие приводили к потерям. Потом я взял существующие наставления и попытался понять, что в них устарело и как их можно улучшить.

Я говорил уверенно, глядя полковнику прямо в лицо. Всё, что я сказал, было правдой. Кроме источника моей уверенности. Но и этого объяснения было достаточно. Оно было логичным, рациональным и не выходило за рамки возможного для вдумчивого и увлекающегося курсанта.

— Современные самолёты, — продолжил я, — в частности МиГ-21, обладают повышенной тяговооружённостью и улучшенными манёвренными характеристиками. Традиционные компактные боевые порядки теряют эффективность в современных условиях ведения воздушного боя. Это наводит на мысли о более гибких, нелинейных тактических схемах. Я просто… сложил два и два. Проанализировал тенденции и понял, что наша техника опережает нашу же тактику. Вот и попытался это исправить. Пока, разумеется, только в теории.

Подполковник слушал не перебивая. Когда я закончил, он ещё раз медленно обвёл взглядом схемы на доске, затем посмотрел на меня.

— Он просто сложил два и два, — немного задумчиво произнёс он и хмыкнул. В голосе подполковника проскочило что-то отдалённо похожее на уважение. — Вполне… здраво. Пусть и утопично на нынешнем этапе.

Он помолчал, а затем неожиданно добавил:

— С этого дня, курсант Громов, по части тактики вы будете отчитываться лично мне. Ваши… идеи требуют структурирования и более глубокой проработки. Улавливаете?

— Так точно, товарищ подполковник!

Внутренне я ощущал не столько триумф, сколько облегчение. Конфликт с Галкиным был исчерпан. Более того, я, похоже, приобрёл ещё одного строгого, но объективного наставника.

— Садитесь, — кивнул он и, повернувшись к классу, продолжил лекцию, но уже без прежней монотонности. Он то и дело поглядывал на доску, а в его движениях стала заметна некоторая торопливость. Пытливый ум получил пищу. Я мысленно улыбнулся.

Давление на меня, конечно, никуда не денется. Белоглазов со своей бурной деятельностью никуда не исчез. Но вот этот маленький плацдарм, этот крошечный рубеж, был сегодня отвоёван.

***

Москва.

Ресторан «Прага».

Наталья Грачёва стояла перед зеркалом в женской уборной ресторана и поправляла макияж. Сегодня она себе особенно нравилась. Элегантное чёрное платье, аккуратная причёска и тонко подведённые глаза со стрелочкой. Отличный образ!

Сегодняшний вечер был для неё глотком свежего воздуха после месяцев напряжённой работы и личных потрясений. Приглашение в такой шикарный ресторан стало приятной неожиданностью.

Её спутником был давний друг отца, занимавший высокий пост в Министерстве здравоохранения. Именно он когда-то помог ей устроиться в ЦКБ, за что она была ему безмерно благодарна.

После аскетичной жизни в общаге и постоянного напряжения последнего года эта встреча казалась ей возвращением в ту нормальную, красивую жизнь, к которой она привыкла с детства.

Наталья сомкнула губы, равномерно распределяя помаду, затем разомкнула их с лёгким, едва слышным «па». Поправила платье в зоне декольте, критически окинула себя взглядом, позволила себе лёгкую, довольную улыбку и послала своему отражению воздушный поцелуй.

Подхватив миниатюрный клатч, она покинула уборную, отстукивая по мраморному полу ритмичную дробь.

— Прошу прощения за ожидание, — лучезарно улыбнулась Наталья, когда подошла к столику и заняла своё место.

Статный мужчина немногим за сорок, с аккуратно зачёсанными тёмными волосами и обаятельной, чуть снисходительной улыбкой, встал при её приближении.

— Ничего страшного, Наташенька, — проговорил он приятным, бархатным голосом. — Такую красавицу можно и подождать. Я взял на себя смелость заказать нам вина, пока вас не было.

К ним бесшумно подошёл официант в белой рубашке и чёрном жилете. В руках у него была бутылка дорогого вина. Разлив его по бокалам, он так же тихо удалился. Виктор Анатольевич поднял свой бокал и произнёс:

— За встречу!

Наталья вежливо пригубила вино и поставила бокал на стол. Обведя взглядом богатый интерьер зала, она решилась задать вопрос, который крутился у неё в голове с самого утра:

— Виктор Анатольевич, могу я спросить, почему вы решили встретиться со мной в таком месте?

Мужчина улыбнулся, затем неспешно протянул руку через стол и принялся поглаживать её кисть своими мягкими, ухоженными пальцами. Наклонившись чуть ближе, он промурлыкал, словно сытый кот:

— Неужели у меня должна быть веская причина, чтобы встретиться с красивой девушкой в приятном месте?

От неожиданности Наталья буквально забыла, как дышать. Её ротик округлился, словно она собиралась протянуть букву «О», а затем она несколько раз удивлённо хлопнула ресницами. Такого поворота событий она никак не ожидала.

Наталья прекрасно знала, что Виктор Анатольевич был давно и счастливо женат. А ещё у них с супругой было трое детей. И вдруг такие намёки! Её щёки заалели. Она резко отдёрнула руку и слегка отодвинулась на стуле, глядя на мужчину с внезапно вспыхнувшим гневом.

Тот, вместо того чтобы смутиться, мягко откинулся на спинку стула и тихо, мелодично рассмеялся. Когда смех стих, он произнёс, всё ещё улыбаясь:

— Вы очаровательны, моя дорогая. Этот гнев! Этот взгляд! Эта экспрессия!

Он отпил ещё вина, взял нож и вилку, аккуратно отрезал кусочек мяса и отправил его в рот. Прожевав, он проговорил, слегка помахивая ножом в воздухе:

— Но вы правы, Наташенька. Позвал я вас не только, чтобы насладиться вашей красотой. У меня для вас есть поручение.

Наталья, уже собравшаяся облегчённо выдохнуть, списав всё на неудачную шутку, снова напряглась.

— Поручение? — глупо переспросила она.

Впрочем, она всегда чувствовала себя в его обществе глупенькой маленькой девочкой. И это её бесило. Бесило её и это снисходительное «Наташенька». Не само слово, а именно тот тон, каким он его произносил.

— Помнится, вы говорили, что готовы отблагодарить меня за помощь с устройством на работу, — проговорил Виктор Анатольевич, прожевав очередной кусок и запив его вином. Тон его приобрёл деловые нотки.

Наталья молча кивнула. Чувство долга всегда было её сильной и слабой стороной одновременно.

— Так вот, мне нужен от вас сущий пустяк. Уверен, вам не составит труда выполнить требуемое, — он коротко улыбнулся, но на сей раз Наталья чётко уловила разницу: губы растянулись в улыбке, а вот глаза остались холодными.

Она сглотнула комок в горле.

— Что от меня… — её голос внезапно сорвался на хрип. Она отпила вина, чтобы прочистить горло, и повторила твёрже: — Что от меня требуется?

Виктор Анатольевич отложил приборы, отодвинул тарелку и сложил руки на столе. Его лицо приобрело серьёзный, слегка суровый вид. Таким Наталья его ещё не видела.

— Я знаю, какую роль вы сыграли в судьбе одного нашего важного пациента…

Наталья похолодела. Она смотрела на такие знакомые черты лица и совершенно не узнавала их. У неё засосало под ложечкой от предчувствия неминуемой беды. И она не обманулась в своих ожиданиях.

— И это меня очень радует. Вы молодец, Наташенька, — он сделал паузу, давая ей осознать, что знает совершенно обо всём. — А также я знаю, что вы созванивались с одним молодым человеком, который вам и советовал проявить бдительность и участие в судьбе этого пациента.

У Натальи перехватило дыхание. Она попыталась сохранить самообладание, но внутри всё леденело от неприятного предчувствия.

— Мне нужно от вас лишь одно, Наташенька. Искренность, — его голос стал нарочито мягким, елейным. — Вы же верная дочь коммунистической партии и желаете для страны только блага? Я прав?

Наталья заторможенно кивнула, всё ещё не понимая до конца, к чему он ведёт.

— Прекрасно. Мне нужно, чтобы вы передавали мне всё, что услышите в доме спасённого вами пациента. Всё, абсолютно. Я должен знать о каждом слове, о каждом шаге, о каждом вдохе. А ещё вы должны выяснить, откуда тот молодой человек узнал о болезни нашего уважаемого пациента. И где он выяснил, к чему нужно готовиться.

Наталья, ещё не дослушав до конца, начала отрицательно качать головой. Нет, только не это! Она не может стать доносчицей! Только не с этими людьми, которые ей так доверяют! Только не с Серёжей…

— Я не могу, — сдерживая слёзы, выдавила она.

Лицо Виктора Анатольевича мгновенно преобразилось: его черты заострились, глаза стали колючими. Обаяние слетело с него в один миг.

— Можешь и будешь, — резко бросил он. — Или ты хочешь с треском вылететь с работы и после этого даже уборщицей ни в одну больницу не устроиться?

Он наклонился к ней через стол и зло прошипел:

— Забыла, где сидит твой отец и за что? Забыла, кто тебя из грязи вытащил, неблагодарная ты дрянь?

Наташа застыла, словно парализованная. Она не могла пошевелиться, не могла сделать ни единого вдоха. Горло сдавила ледяная рука страха. Она смотрела в искажённое злобой, покрасневшее лицо человека, которого ещё несколько минут назад считала добрым другом отца и который проявил заботу в тёмный час её жизни, и не могла поверить в происходящее. В этот момент она буквально услышала, как где-то там, глубоко внутри, с тихим звоном рушатся остатки её хрустального замка. Дзинь… дзинь… дзинь…

Виктор Анатольевич выпрямился, плавным жестом пригладил волосы, и на его лице вновь появилась та же снисходительная, спокойная улыбка.

— Ты всё сделаешь, поняла? Всё, что я тебе прикажу.

Он полез во внутренний карман пиджака, достал ключ и, не глядя, бросил его на стол. Металл звякнул о скатерть и подкатился к Наталье.

— Вот. Ты переезжаешь из своей общаги. Эта квартира для наших… — он многозначительно улыбнулся, и в его глазах мелькнул уже ничем неприкрытый намёк, — встреч.

Виктор Анатольевич посмотрел на свои дорогие часы на запястье.

— Всё, мне пора.

Он достал из портмоне несколько крупных купюр и бросил их на стол. Подумал и докинул ещё одну. Подошёл к Наталье, всё ещё сидевшей без движения, словно статуя, и остановился возле неё. Затем провёл своими мягкими пальцами по её щеке, наклонился и прошептал на ухо, касаясь его губами:

— До скорой встречи на нашей квартире, дорогая. Буду ждать… с нетерпением.

Он выпрямился, поправил пиджак и сухо добавил:

— И новостей тоже.

Развернувшись, он направился к выходу, тихо насвистывая какой-то бравурный мотивчик.

Только сейчас Наталья позволила себе моргнуть, и по её побледневшим щекам медленно, одна за другой, покатились крупные, тяжёлые слёзы.

Глава 5

Следующие четыре месяца превратились для меня в одно сплошное поле боя. Каждый день был расписан по минутам, каждая свободная секунда казалась драгоценностью, которую тут же пытались отнять.

Помимо сжатой, как пружина, теоретической программы мне нужно было налетать большое количество часов. Каждый вылет был испытанием не столько даже мастерства, сколько выносливости и концентрации. После нескольких часов в кабине самолёта голова гудела, тело ныло, и хотелось только одного — лечь спать. Но наступал вечер, и я садился за конспекты, расчёты и тактические схемы для Галкина.

Ну и словно этого было мало, на меня свалилась дополнительная нагрузка от комсомола. Оказалось, что мой кружок со временем превратился в некий неформальный центр для самых упорных и успешных в учёбе курсантов.

В него теперь хотели попасть парни не только из нашей учебной группы, но и со всего полка. Само собой, никто закрывать кружок после моего выпуска не собирался.

Напротив, от меня потребовали расписать детальный план занятий на несколько курсов вперёд и подготовить себе смену. Мотивировали это тем, что я обязан знать программу всех курсов, раз собрался досрочно выпуститься. А если так, то мне не составит труда подготовить план. Вынь да положь. Как? А проблемы рабочих шерифа не волнуют.

Я понимал логику командования. Начинание оказалось удачным, и его хотели сохранить. Но свободного времени у меня от этого не прибавлялось. Впрочем, задача поставлена — нужно было выполнять.

На моё счастье, на роль преемника вызвался Андрей Кольцов. После выписки из госпиталя он не просто догнал остальных по программе, но и перегнал. Теперь он был стабильно вторым по успеваемости, сразу после меня.

Упорство и ясный ум Кольцова делали из него идеального кандидата. Мы с ним провели несколько вечеров, превращая мои наработки и идеи в структурированные программы. Смотреть, как он вникает в суть, задаёт точные вопросы, затем предлагает свои дополнения, было настоящим удовольствием. И в некотором роде отдыхом. В общем, я видел в нём не просто помощника, а будущего лидера.

Что касается остальных курсантов, то здесь, как и среди преподавателей, произошёл раскол. Большинство, конечно, реагировали внешне спокойно, соблюдая уставную вежливость.

Но то в столовой, то в казарме, то на плацу я нет-нет да и ловил на себе чей-то пристальный взгляд. И взгляды эти были далеки от дружелюбных. Зачастую в них плескалась едва скрываемая зависть или даже злость.

Открыто мне, разумеется, никто ничего не высказывал. Слишком свежа была в памяти моя посадка наравне с признанными асами училища, когда я, по общему мнению, сделал невозможное.

Да и к моей теоретической подкованности придраться было невозможно. Я не раз помогал многим из парней готовиться к зачётам и экзаменам, объясняя сложные моменты порой доступнее, чем иные преподаватели.

Ирония судьбы заключалась в том, что чем больше я делал для других, тем, как это ни парадоксально, сильнее разгоралась зависть некоторых. Сам факт, что суровый подполковник Галкин, грозный и непримиримый приверженец традиционных взглядов, взял меня под своё крыло и явно зауважал, был для многих как бельмо на глазу. Но и говорил о многом. Если уж сам Галкин признал, значит, Громов действительно чего-то да стоит. А от этого осознания их собственные неудачи и промахи жгли ещё сильнее.

Я относился к этому… философски. Если им хочется терять драгоценное время на ерунду, то кто я такой, чтобы запрещать им это? Лично у меня не было ни времени, ни желания разбираться с недовольными.

А ещё меня забавляла мысль, что я превратился в этакого «сына маминой подруги». Того самого мифического идеала, на которого указывают со вздохом: «А вот он может, а ты почему нет?»

Чем дальше, тем больше я своими действиями доказывал, что способен дойти до конца, и это, видимо, сводило с ума тех, кто сомневался в обоснованности моего перевода на ускоренную программу.

Как-то раз Зотов отозвал меня в сторонку после занятий по физподготовке и заговорщически зашептал:

— Слушай, Серёга, а ты вообще в курсе, что на тебя ставки делают?

— Какие ещё ставки? — устало переспросил я, поправляя спортивную форму.

— Рублёвые, Серёга, рублёвые. Все гадают, провалишься ты или выдержишь. Целый тотализатор по всем полкам организовали. Даже среди старших. Поговаривают, что даже некоторые инструкторы в деле.

Я не сдержался и рассмеялся.

— И какой коэффициент? — поинтересовался я из чистого любопытства.

Зотов усмехнулся, его круглое, добродушное лицо расплылось в хитрой ухмылке.

— Мы с ребятами неплохо так поднимем, когда ты выпустишься в срок, — ответил он и, насвистывая незнакомую мне песню, вышел из раздевалки.

Эта безусловная вера в меня со стороны моих друзей стала для меня самым настоящим подспорьем. Я всё же не железный Арни, а обычный человек, который по счастливой случайности получил право на вторую жизнь и сохранил при этом ценнейшие знания. Да, я многое умею, у меня всё прекрасно с выносливостью и физподготовкой, но и я устаю. И вот в такие моменты друзья и выручали.

Они не просто верили в меня. Они помогали чем могли. Брали на себя мелкие, но отнимающие время организационные хлопоты по кружку, прикрывали меня, когда я засиживался в библиотеке, подкидывали бутерброды, если я пропускал обед. И что самое главное — они, видя мою несгибаемую целеустремлённость, сами стали меняться.

Я всё чаще стал слышать от них что-то типа: «Если Громов смог, то и я смогу. Я не хуже». Они восприняли мой пример не как повод для уныния и зависти, а как вызов, как здоровую конкуренцию. И я был искренне благодарен им за это.

Инструкторы, кстати, стали пользоваться возникшей ситуацией на полную катушку. Видя мои результаты, они принялись ставить меня в пример другим курсантам. Мол, вот посмотрите на Громова и учитесь!

Надо ли говорить, что это лишь подливало масла в огонь зависти тех, кто отставал?

Как-либо повлиять на эту ситуацию я не мог. Или не хотел? Не суть. Я сознательно принял роль «белой вороны», которую терпят за её исключительные качества, но не любят. Это была приемлемая цена.

Если бы я начал тратить энергию ещё и на улаживание отношений с обидчивыми однокурсниками, мне бы просто не хватило её на что-то другое, более важное. А на кону было слишком многое, чтобы допускать промашки.

И однажды фатальная ошибка едва не случилась.

Произошло это во время одного из сложнейших полётных заданий: отработка ведения воздушного боя на малых высотах в условиях сильной турбулентности.

Погода была отвратительная, самолёт бросало из стороны в сторону, а я к тому моменту был измотан до предела несколькими бессонными ночами, проведёнными за штурманскими расчётами и тактическими планами для Галкина.

Я выполнял манёвр, требующий ювелирной точности: выход из атаки с резким разворотом и набором высоты. И в самый критический момент, когда перегрузки вдавили меня в кресло, а земля за окном поплыла в радужных кругах, мой мозг на долю секунды просто отключился.

Причиной этому стала чудовищная усталость. Я потерял пространственную ориентацию.

Это было самое страшное ощущение за все месяцы обучения. Да что там, я даже перед своей первой смертью так не испугался. И это здорово прочистило мне мозги и спустило с небес на землю.

На какое-то мгновение я перестал понимать, где верх, а где низ. Перед глазами поплыл туман, в ушах зазвенело. Руки, действуя на автомате, дрогнули. Штурвал едва не выскользнул из потных ладоней.

— Твою душу, Громов! Соберись! Сейчас подохнешь… — выкрикнул я сам себе.

Честно, не знаю, откуда взялись силы. То ли сработала многовековая память предков, то ли инстинкт самосохранения, то ли отточенные за обе жизни навыки… Не знаю.

Как бы там ни было, я почти машинально перевёл взгляд на авиагоризонт. Дрожащими пальцами выровнял крен, почувствовав, как самолёт послушно, хоть и с некоторой валкостью, вернулся в расчётное положение. Сердце колотилось так, что мне казалось, будто оно ускакало из положенного места и умостилось где-то в горле. Сделав несколько глубоких вдохов, я доложил на землю хриплым от ора, но достаточно бодрым голосом:

— Задание выполнено. Возвращаюсь на базу.

Когда шасси коснулись взлётно-посадочной полосы и самолёт, покачиваясь, покатился по рулёжной дорожке, до меня докатилась вторая волна эмоций после всего случившегося.

Некоторое время я молча сидел в кабине, не в силах пошевелиться, и пытался переварить мысль о том, что только что я был на волосок от гибели. Не от злого умысла Белоглазова, не от интриг врагов, а от банальной, обыденной человеческой усталости.

Это был жёсткий, но своевременный урок. Грань, на которой я балансировал всё это время, оказалась ещё тоньше, чем мне казалось. После череды побед я как-то позабыл, что одного упорства, везения и знаний мало.

Важно и силы распределять грамотно, и время находить для отдыха. А иначе все мои планы пойдут по известному месту в одно мгновение из-за излишней самоуверенности. Да-да, привет тому старшему лейтенанту, который не так давно меня об этом предупреждал, и я даже важно с этим согласился.

Со злости на самого себя я с силой стукнул кулаком по металлической стенке кабины. Удар отозвался острой болью в костяшках, но сейчас мне было откровенно плевать на это. Только стыд кольнул за собственную слабость. В шлемофоне раздался обеспокоенный голос Максимыча:

— Громов, что там у тебя? Почему молчишь и не докладываешь? Уснул, что ли?

Я выругался сквозь сцепленные зубы и, взяв себя в руки, как можно спокойнее проговорил в микрофон:

— Всё в порядке, товарищ инструктор. Задание выполнено. Завершил посадку.

Когда я, наконец, выбрался из кабины и ступил на твёрдый бетон, ноги мои слегка подкашивались. Я снял шлем, провёл рукой по мокрым от пота волосам и глубоко вдохнул. Воздух показался мне в этот момент самым-самым свежим и чистым.

К командному пункту я шёл, словно выжатый лимон. У самого входа я неожиданно для себя повстречал нашего командира роты — капитана Ермакова. Вот уж кого, а его я здесь не ожидал увидеть сегодня.

Он стоял, по привычке заложив руки за спину, и буквально сканировал меня с головы до ног своим внимательным взглядом.

Вбитые на подкорку рефлексы сработали быстрее мысли. Я мгновенно выпрямился и поприветствовал его:

— Товарищ капитан! Курсант Громов после выполнения полётного задания…

Ермаков кивнул и поднял руку, жестом останавливая меня.

— Выглядишь дерьмово, Громов, — слегка поморщившись, констатировал он.

Я не смог сдержать кривую усмешку. В этом был весь Ермаков. Он особо не церемонился с курсантами. И что тут скажешь? Он прав. Выглядел я и правда паршиво.

— Спасибо, товарищ капитан! — бодро ответил я, несмотря на всю абсурдность ситуации.

— Вольно, — разрешил Ермаков и достал из кармана сложенный вчетверо листок бумаги. — Держи. Заслужил.

Я расслабился и взял протянутый листок. Развернул его. Взгляд скользнул по стандартному казённому тексту, но смысл написанного не сразу дошёл до моего уставшего мозга.

Я перечитал: «Курсанту Громову С. В. предоставляется увольнительная сроком на 24 часа…»

В этот момент я почувствовал себя мелким пацаном, который под новогодней ёлкой обнаружил именно тот самый заветный подарок, о котором он писал Деду Морозу в письме.

Волна чистого, ничем не омрачённого восторга накатила на меня. Мне отчаянно захотелось обнять капитана и от души расцеловать его. По-брежневски, в обе щеки, три раза.

Даже не пытаясь скрыть счастливую улыбку до ушей, я проговорил:

— Спасибо, товарищ капитан!

Тот довольно хмыкнул.

— Иди давай. Времени у тебя, считай, нет, — он махнул рукой в сторону стоянки грузовиков, развозящих личный состав.

Я кивнул, мысленно представляя, как доберусь до мягкой кровати, рухну на неё и провалюсь в сон на ближайшие двенадцать часов. А может, и больше.

Я торопливо шагнул в направлении стоянки. Но через пару шагов вспомнил кое о чём важном. Я резко остановился и обернулся.

— Товарищ капитан, а зачёт?

Ермаков, уже повернувшийся было к входу в командный пункт, остановился и отмахнулся.

— Иди, иди. Сдал ты. С остальным разберусь, — он сделал ещё один шаг, затем щёлкнул пальцами, будто вспомнив о чём-то. — А, да, чуть не забыл. Телеграмма на твоё имя пришла. Зайди на почту, получи.

— Ещё раз благодарю вас, товарищ капитан! — выпалил я и снова отдал честь.

Я начал разворачиваться, но на этот раз уже Ермаков окликнул меня:

— Громов!

Я остановился. В голове даже мысль успела промелькнуть: неужели увольнительная — это чья-то не очень смешная шутка?

— Ты молодец, — коротко бросил Ермаков.

Сказав это, он развернулся и зашёл внутрь командного пункта.

Нет, не шутка. И это прекрасно! Я пошёл к машине.

Нет, я не просто шёл, я почти летел, едва касаясь ногами земли. Новость окрыляла меня не хуже редбулла. Усталость, что давила на плечи ещё пять минут назад, испарилась, и на смену ей пришла лёгкая эйфория.

На душе у меня пели птички. Или ангелочки. Или все вместе. Прямо как у диснеевских принцесс.

Впереди были сутки отдыха! Целые, мать его, сутки! Двадцать четыре часа, которые можно было потратить на сон и ничегонеделание.

— Юху! — не сдержавшись, выкрикнул я совсем уж по-мальчишески и подпрыгнул на ходу, забавно стукнув пяткой о пятку. После этого я ускорил шаг и почти бегом пошёл к стоянке.

Прежде чем отправиться в город, я зашёл на почту. Там, как и обычно, сидела тётя Поля.

— Здравствуйте, товарищ ефрейтор! Курсант Громов, — поприветствовал я её. — Для меня должна быть телеграмма.

— А, Громов! — лицо женщины расплылось в доброй улыбке. — Подожди секундочку.

Она порылась в деревянном ящичке с разгороженными отделениями и через мгновение извлекла оттуда искомое.

— Держи, родимый. Видать, хорошие вести, раз улыбаешься так.

— Надеюсь, — ответил я. — Спасибо вам большое! — поблагодарил я и вышел на улицу.

Раскрыв телеграмму, я пробежался взглядом по строкам. Писал отец. Уж не знаю, откуда он узнал, что у меня сегодня будет увольнительная, но факт остаётся фактом. Отец в Волгограде.

Он написал, что будет ждать меня в гостинице «Волгоград» и указал, в каком номере он поселился. Я присвистнул, глядя на текст.

— Кучеряво живём, — негромко проговорил я сам себе, ведь гостиница была не из дешёвых. Свернув телеграмму и убрав её в нагрудный карман, я направился к КПП, предвкушая каплю относительной свободы.

Добравшись до гостиницы, я вошёл в вестибюль и снова достал телеграмму, чтобы вспомнить нужный этаж и номер. Вскоре я уже шагал по коридору и вглядывался в таблички на дверях. Отыскав нужную мне дверь, я постучал.

Через несколько секунд мне открыл отец. Скорость меня поразила. Будто он всё это время стоял за дверью и только и делал, что ждал меня.

— Здравствуй, сын, — поприветствовал он меня и крепко обнял, похлопав по спине. Отстранившись и удерживая меня за плечи, он принялся рассматривать мою физиономию и пришёл к закономерным выводам: — Неважно выглядишь.

— Весь в отца, — со смехом парировал я, но в шутке была лишь доля шутки. Отец и правда выглядел уставшим не меньше моего.

— Что тут скажешь, — ответил он, закрывая за мной дверь и провожая меня в номер. — Новая должность накладывает некоторые обязательства. Спрос теперь совсем другой.

— Ожидаемо, — кивнул я, устраиваясь в одном из кресел. — Проблемы?

Отец наморщил лоб, сел напротив и тяжело вздохнул, словно подбирая слова.

— Проблемы были, есть и будут, — проговорил он и бросил взгляд на часы. — Скоро пойдём обедать. Так вот, дело не столько в проблемах, сколько в задачах. И их очень много. Ты пока многого не знаешь, но скоро, я надеюсь, узнаешь, — он с облегчением откинулся на спинку кресла, будто скинув с плеч тяжёлый мешок. — Ох, ты не представляешь, как я жду момента, когда смогу говорить с тобой открыто, без необходимости что-то недоговаривать или увиливать.

— Понимаю, — искренне отозвался я. Вся моя нынешняя жизнь была построена на недоговорённостях. — Так какие всё-таки проблемы, которые не проблемы? — уточнил я.

Отец немного подумал, потирая переносицу, а потом, отыскав подходящие формулировки, сказал:

— Основные две: время и деньги. Мы безнадёжно опаздываем, и нам отчаянно не хватает финансирования.

Я не удивился. Я и сам отлично знал, с какими трудностями сталкивается советская лунная программа. Мало того что СССР включился в лунную гонку позже американцев, так ещё и ресурсы распылялись между враждующими КБ, а финансирование урезалось.

— Есть какие-то мысли на этот счёт? — спросил я.

Отец бессильно развёл руками.

— Пока нет. Тупик.

— Понял, — сказал я.

— Сергей Павлович говорит, — понизив голос, продолжил отец, — что попробует пробиться к Генеральному. Но, чтобы к нему идти, у нас должно быть что-то существенное. Не просто отчёты и планы, а что-то, что убедит его в целесообразности выделения дополнительных средств. Что-то весомое.

Он помолчал, а потом добавил ещё тише:

— Знаешь, мне кажется, что там, наверху, — он чуть заметно ткнул указательным пальцем в потолок, — немного остыли к космосу. И это меня тревожит больше всего.

Я мысленно добавил, что, возможно, даже и не «немного». После триумфов Гагарина, Леонова и остальных космонавтов из первого набора эйфория схлынула, а ежедневная, рутинная и дорогая работа по покорению Луны не выглядела такой же перспективной, к тому же появились и новые интересы.

— Ну, если надо что-то принести, то принесёте. Я уверен, что вы справитесь, отец.

Отец тяжело вздохнул.

— Справимся, куда мы денемся. Ладно, — он с силой хлопнул себя по коленям и встал. — Хватит о грустном. Пойдём есть. По правде говоря, я сбежал сюда в том числе и для того, чтобы просто выспаться.

Мы оба рассмеялись. Мысли наши были схожи.

— Не поверишь, отец, но у меня планы ровно такие же.

Когда мы спускались в ресторан, отец неожиданно спросил:

— Слушай, а ты с Натальей давно списывался?

Вопрос застал меня врасплох. Я нахмурился, пытаясь вспомнить.

— Давно, — кивнул я. — Ещё до моего приезда в Москву в последний отпуск. А виделись в последний раз у Сергея Павловича дома. А что?

— Да так, — ответил отец как бы невзначай, неопределённо поводя рукой в воздухе. — Странная она в последнее время. Месяца три-четыре. Исхудала сильно, ходит вся задумчивая. Если и улыбается, то будто через силу. Думал, ты в курсе. Может, случилось что. Или помочь чем надо.

— Не в курсе, — озадаченно проговорил я, и внутри меня шевельнулось то самое, позабытое было за учёбой, чувство тревоги, связанное с Натальей.

— А ещё мне временами кажется, будто она избегает нашего общества, — продолжил отец. — Раньше всегда охотно беседовала, чай с Ниной Ивановной пила, а сейчас… её будто подменили.

— Я выясню, — коротко сказал я, ощущая, как эйфория от увольнительной начинает потихоньку таять, вытесняемая смутным, но настойчивым беспокойством.

Мы поужинали в почти полном молчании, каждый погружённый в свои мысли. После этого мы вернулись в номер и последовали своему гениальному плану — выспались вволю.

Проснулись мы уже ближе к вечеру. Сходили на ужин, а после, поскольку погода к вечеру наладилась, решили прогуляться по вечернему Волгограду.

Во время неспешной прогулки мои мысли вновь и вновь возвращались к Наташе. Сначала интуиция, потом слова отца. Нет, слишком много совпадений. Нужно было позвонить ей и выяснить, в чём дело. Уж мне-то, я был уверен, она скажет правду.

Глянув на часы и прикинув, что время ещё не позднее, я сказал отцу:

— Отец, я схожу… позвоню кое-кому, раз уж появилась такая возможность. В училище-то с этим туго.

— Конечно, сын, — кивнул он. — Я тут постою, квасу выпью.

Я отыскал на улице телефонную будку, зашёл в неё и по памяти набрал номер Натальи. Трубку не брали долго. А когда взяли, ответ меня сильно удивил.

— Паш-шёл к чёрту! — прокричал женский голос, и на том конце положили трубку.

Услышав гудки, я озадаченно посмотрел на трубку в своих руках.

— И что это сейчас было? — спросил я у неё, но ответа, ожидаемо, не последовало.

Набрав номер повторно, я дождался, когда трубку снова снимут, и, не дав никому и слова сказать, быстро проговорил:

— Наталью Грачёву к телефону позовите.

Несколько секунд трубка безмолвствовала, а затем я услышал протяжное: «На-ату-уси-ик, ик! Тебя-я!» Практически через минуту к трубке наконец-то подошла Наталья.

— Ал-ле? — проговорила она в трубку.

— Наталья, здравствуй. Это Сергей.

— О-о-о, — протянула она в ответ. — Сергей! Ну здравствуй, Сергей. Сколько лет, сколько зим. Чем обязана? Снова кто-то приболел, да? — участливо поинтересовалась она.

Я снова озадаченно уставился на трубку. Сарказм? Это было совершенно не похоже на ту Наталью, которую я видел в последний раз у Королёвых. Этот развязный, слегка циничный тон больше подходил той, прошлой Наталье. Да даже тогда… Не похоже.

— Наталья, ты пьяна? — прямо спросил я.

Она хихикнула.

— Чучуточку, — игриво сказала она и продолжила: — Ты не поверишь! Да я и сама не сразу поверила. Но! У подруги жених оказался козлом! Вот, отмечаем чудо такое.

— Понятно, — хмыкнул я. — А ты? — спросил и тут же поморщился от своего косноязычия.

— А что я? Я не козёл, — получил я закономерный ответ на свой вопрос. Я улыбнулся.

— Да, это верно, — проговорил я, чуть смягчив голос. — Ты не козёл.

— Угу, — слегка задумчиво протянула Наталья. — Потому что коза.

Я рассмеялся. Удивительно, но пока мы говорили весь этот вздор, моё беспокойство стало понемногу отступать, сменяясь спокойствием.

— Наташа, — проговорил я уже серьёзно. — Как ты?

Она ответила не сразу. Но когда заговорила вновь, то из её тона исчезла хмельная игривость, словно её и не было.

— У меня всё в порядке, Серёжа. Спасибо, что спросил.

— Точно? — переспросил я.

— Абсолютно, — ответила Наталья.

На заднем фоне послышался тот же женский голос, который настойчиво выкрикивал её имя.

— Ты извини, но мне правда пора. Сам понимаешь, чудо дело такое, непростое.

— Понимаю, — отозвался я. — Ну тогда пока. Рад был тебя слышать.

Я уже собирался повесить трубку, как Наталья внезапно остановила меня:

— Серёжа…

— М?

— Ты… ты мне веришь? — спросила она меня, и в моей памяти всплыло одно воспоминание. Наталья уже спрашивала меня об этом однажды, и причины для того вопроса были не самые приятные.

— Конечно, — практически сразу ответил я.

— Хорошо, — коротко сказала она и положила трубку.

Отступившая было тревога вернулась. Что-то было не так. Однозначно.

Я толкнул дверь телефонной будки и вышел на улицу. В тот же момент над городом грянул оглушительный раскат грома, и с неба упали первые тяжёлые капли дождя.

— Ну что, всё в порядке? — спросил отец, вглядываясь в моё лицо, когда я подошёл к нему. Он, кажется, всё понял без слов.

— Да, — сухо ответил я.

— Точно? — переспросил он, положив руку мне на плечо.

— Абсолютно, — так же сухо проговорил я.

Отец тяжело вздохнул. Но больше расспрашивать не стал. Спасибо ему за это. Мне сейчас нужно было подумать.

— Ну тогда пойдём. Скоро ливанёт как следует.

Кивнув, я пошёл рядом с ним по темнеющим улицам. Теперь я был полностью уверен: Наталья мне соврала.

Глава 6

Суточная передышка подействовала на меня благотворно. Я получил необходимую для организма передышку, и это стало своеобразной перезагрузкой. С новыми силами я ринулся в бой.

До выпуска из училища оставались считаные недели, и финальный рывок требовал максимальной концентрации.

Я активно сдавал последние экзамены. Параллельно с этим кипела подготовка к самому выпускному. Генеральные репетиции торжественного марша, построение, подготавливали парадную форму. Шли и тренировки показательных полётов над городом.

Но учёбой и подготовкой моя деятельность в эти дни не ограничивалась. Разговор с отцом в Волгограде заставил меня в ускоренном темпе взяться за записи, которые я потихоньку вёл ещё с летнего отпуска.

В отдельном блокноте я скрупулёзно записывал свои размышления об ошибках, приведших к проигрышу в лунной гонке. Я старался систематизировать всё — от технических просчётов в конструкции Н-1 до фатальных стратегических решений на государственном уровне.

Конечно, я отдавал себе отчёт, что не всё может получиться так, как я задумал. Всегда существовал человеческий фактор, непредсказуемые обстоятельства, неучтённые нюансы. История, которую я помнил, и архивные записи, которые я штудировал, не в полной мере отражали непростую действительность этих лет.

Да и некоторые мои предложения требовали доступа к таким уровням власти и секретности, которые пока были для меня недосягаемы. Поэтому я продумывал варианты, намечал в уме людей, через которых можно было бы действовать, искал точки влияния.

Я чётко понимал: в одиночку я не смогу напрямую перевернуть ход событий. Это утопия. Но направлять других, вкладывать в умы ключевых фигур нужные мысли, действовать их руками — это было мне по силам.

Оставалось лишь дождаться выпуска и попасть в Москву, где я смогу действовать свободнее, без постоянной оглядки на устав и казарменный режим.

Ну и после того, как я попаду в экспериментальный отряд стажёров-космонавтов и получу соответствующий допуск, я смогу уже логично, с опорой на доступ к секретной информации, обосновывать свои знания и предложения. А пока… Пока приходилось действовать точечно, аккуратно и неспешно. И это не нравилось мне больше всего, потому что время утекало сквозь пальцы как песок.

Меня радовало лишь одно: и отец, и Королёв говорили, что некоторые мои идеи взяты в работу. Значит, движение в нужном направлении уже началось. Пусть медленно, но началось.

Однако сегодня, по дороге на последний экзамен, я думал над другой, куда более масштабной и опасной проблемой.

Допустим, нам удастся создать единую организацию, которая объединит все разрозненные КБ. Допустим, конструкторы начнут внедрять мои предложения. Допустим, даже удастся выбить необходимое финансирование. Но при всём при этом, СССР всё равно катастрофически проигрывало США по одному, самому главному ресурсу — времени.

Они начали раньше, у них была чёткая цель и выверенный план, по которому они неуклонно двигались, не распыляя силы. А ещё, как я прекрасно помнил, именно успешные запуски наших «Зондов», которые стартовали в 1964 году, заставили американцев сильно понервничать и спровоцировали ускорение их собственной лунной программы.

Вывод напрашивался сам собой, и он был безжалостно логичен: США необходимо было замедлить. Во-первых, следовало убедить вышестоящие инстанции если не закрыть, то существенно затормозить работу над «Зондами». Это не только сэкономило бы колоссальные средства, но и позволило бы конкурентам расслабиться и снизить темп.

А во-вторых… Второе было сложнее и опаснее. Требовалась подрывная деятельность на территории самого противника. Само собой, я не могу отправиться в США и лично чем-то там «подгадить». Для этого у меня нет и не было необходимых ресурсов и навыков.

Но у СССР были для этого свои спецслужбы, на которые работали специально обученные люди. И я сильно сомневался, что они уже не внедрены на территорию конкурентов. Возможно, стоило просто подсказать им, куда именно стоит нанести удар. Маленькая, точечная, почти незаметная диверсия в стане врага, могла бы выиграть для нас те самые драгоценные месяцы, а то и годы.

А вообще, мысль о том, что наши неудачи не всегда следствие наших собственных ошибок приходила мне в голову уже давно. Кто сказал, что это не было результатом умелой работы вражеских агентов?

После попытки ограбления, после странного давления на отца, Королёва и прочих сотрудников конструкторских бюро, получалась любопытная ситуация. Велика была вероятность, что на территории СССР уже давно и успешно работают агенты иностранных спецслужб, причём на самых разных уровнях.

А ещё я всё чаще ловил себя на мысли, что Н-1 не всегда сама по себе падала. Были у меня и на этот счёт серьёзные подозрения. Что, если нам помогли проиграть?

Пока, конечно, это были лишь мои домыслы без доказательной базы. Но если сложить воедино все детали в единый пазл, то картина вырисовывалась вполне логичная. Чем больше торопят, тем больше ошибок. Больше аварий, больше жертв, выше затраты и, как следствие, меньше финансирование и энтузиазма у руководства. Идеальная стратегия для скрытого саботажа.

В общем, у меня были идеи по реализации всех намеченных пунктов. Оставалось только дождаться возможности действовать относительно свободно.

С этими невесёлыми мыслями я и направлялся на последний экзамен. Когда я вошёл в аудиторию, моя задумчивость мгновенно испарилась. За столом экзаменационной комиссии, рядом с нашими постоянными преподавателями и приглашёнными из штаба округа офицерами, с невозмутимым видом сидел подполковник Белоглазов. И его присутствие здесь не предвещало ничего хорошего. Для меня.

Я внутренне подобрался и приготовился к неприятностям.

И я не ошибся в своих ожиданиях. На основные вопросы по тактике группового воздушного боя, действиям в сложных метеоусловиях и радиолокационному противодействию я ответил чётко, ясно и полно. Даже самые каверзные дополнительные вопросы членов комиссии не поставили меня в тупик.

Я видел, как экзаменаторы с одобрением кивали на каждый мой ответ и делали какие-то пометки в своих журналах. Белоглазов же на протяжении всего экзамена не проронил ни слова, лишь изредка поднимал на меня свой холодный, оценивающий взгляд, и всё. Он не пытался вмешаться, не пытался как-то помешать или навредить. Он просто наблюдал. И это было не к добру.

После экзамена ко мне подошёл дежурный по роте.

— Курсант Громов, — сказал он. — Тебя вызывает командир курса. Немедленно.

Вот оно. Предчувствие, не отпускавшее меня с момента появления Белоглазова, сгустилось до состояния предгрозового электричества в воздухе. Ещё немного и грянет буря.

Я проследовал за дежурным к кабинету майору Денисенко Станислава Витальевича.

Дверь была приоткрыта. Я постучал и, услышав «Войдите!», переступил порог и чётко отрапортовал:

— Товарищ подполковник! Курсант Громов по вашему приказанию прибыл!

В кабинете, кроме самого Денисенко, находился и Белоглазов. Он откинулся на спинку стула, заложив ногу на ногу, и смотрел на меня с лёгкой улыбкой победителя. Командир курса, напротив, выглядел крайне нервным. Он был бледен, беспокойно теребил в пальцах карандаш и избегал смотреть мне в глаза. В прошлый раз он держался куда увереннее. Сейчас же он производил впечатление человека, сбитого с толку и загнанного в угол.

— Вольно, Громов, — нервно скомандовал Денисенко. Он махнул рукой в сторону свободного стула. — Присаживайся.

Я сел, внешне сохраняя невозмутимость. Мысленно я стал прикидывать причины, по которой меня вызвали, и возможное развитие события. Присутствие Белоглазова в кабинете командира курса после экзамена означало одно: игра входила в новую фазу.

Денисенко, поправил галстук, будто тот его душил и проговорил, глядя на свои руки:

— Поступила жалоба… в училище произошла утечка информации, — майор оторвал свой взгляд от рук и, наконец, посмотрел на меня. — И ты, Громов, ею воспользовался.

О-го-го. Предчувствие неприятностей тут же сменилось жгучим любопытством. Интересно придумали, послушаем-ка дальше.

Денисенко, продолжил, будто выплёвывая слова:

— Тебе, якобы… слили вопросы, которые будут на экзаменах. И ответы на них, — он сделал паузу, чтобы я в полной мере осознал всю тяжесть обвинений. — И именно поэтому ты показал такие блестящие результаты.

Я еле сдержался, чтобы не откинуться на спинку стула и не расхохотаться во весь голос. Так вот, на чём решил сыграть Белоглазов! Пытается натянуть сову на глобус, причём самым примитивным и топорным способом.

Обвинение в получении экзаменационных вопросов выглядело настолько нелепо, что вызывало не гнев, а скорее брезгливое раздражение вперемежку с весельем.

Абсурдность обвинения была настолько очевидна, что даже напряжённая атмосфера в кабинете не могла заглушить во мне вспыхнувшего веселья. С лёгкой, почти насмешливой улыбкой я перевёл взгляд с Денисенко на ликующего Белоглазова и проговорил:

— Какие ваши доказательства, товарищ подполковник? Это же абсурд.

Денисенко громко хлопнул по столу ладонью. Лицо его залили пунцовые пятна, вены на шее набухли.

— Громов! — гаркнул он, слегка приподнимаясь. — Соблюдай субординацию! Со старшими по званию так не разговаривают!

Я перевёл взгляд на разгневанного майора. Этого мужчину я уважал. Он зарекомендовал себя справедливым командиром, который всегда радел за благополучие и успеваемость курсантов. Посерьёзнев, я ему ответил:

— Товарищ майор, но ведь это правда. Обвинение шито белыми нитками. И это легко доказать. Достаточно поднять записи о моей успеваемости за всё время обучения. И не только они свидетельствуют о моих знаниях. Тот же кружок, который я курировал, неплохо говорит о моих познаниях. Как и все практические занятия и зачёты. Все мои оценки — результат работы, а не подсказок.

Денисенко швырнул на стол карандаш, который всё это время крутил в пальцах, затем с силой дёрнул за узел галстука, снял его и тоже бросил на стол. Он тяжело перевёл дух и, с трудом сдерживаясь от ругательств, проговорил уже спокойнее:

— Знаю, Громов. Знаю. Я внимательно следил за тобой. Но информация поступила, и даже найден… виновник. Он сознался, что слил тебе информацию.

Я удивлённо вздёрнул брови и снова посмотрел на Белоглазова. Тот выглядел донельзя довольным, на его губах играла ядовитая улыбка победителя. Денисенко же, снова распаляясь, продолжал:

— А ты идёшь на золотую медаль! Да ещё и по ускоренной программе! Ты понимаешь, какой это будет скандал? Да нас… — он постучал раскрытой ладонью по сжатой в кулак второй руке, красноречивым жестом показывая, что именно всех ждёт, если эта кляуза окажется правдой.

Нас. Значит, Денисенко тоже под ударом. Его карьера и репутация поставлены на кон из-за грязной игры подполковника. Это меня разозлило. Денисенко стал пешкой, которую Белоглазов без зазрения совести подставил под удар.

К тому же он, скорее всего, надавил на ни в чём не повинных людей, чтобы те дали ложные показания. А это было уже не просто пакостной попыткой надавить на меня, а настоящим преступлением.

Я посмотрел на Белоглазова. Тот выглядел донельзя довольным, его лицо выражало плохо скрываемое торжество.

— Я ничего не получал, — сухо, но твёрдо произнёс я, глядя прямо в глаза командиру курса. — Готов это доказать любыми возможными способами.

Денисенко не ответил, лишь тяжело вздохнул и опустил глаза на стол. Но по его взгляду я понял, что он мне верит. Он-то сам прекрасно понимал, что меня намеренно и грубо пытаются очернить, и его сейчас бесила собственная беспомощность, как и вся ситуация в целом.

Наконец, словно дождавшись своего звёздного часа, слово взял Белоглазов.

— Способ доказать невиновность, разумеется, есть, — начал он, наслаждаясь моментом. — Для этого уже созвана новая экзаменационная комиссия. Из других училищ. И подготовлены новые, совершенно другие вопросы по всем предметам, которые вы сдавали. — Он сделал паузу, давая мне прочувствовать всю глубину западни. — Если вы готовы, то можем прямо сейчас отправиться в аудиторию, где нас ждёт экзаменационная комиссия. Там вы заново ответите на вопросы. В противном случае… — он развёл руками и даже сделал вид, что сочувствует мне, — результаты всех твоих экзаменов будут аннулированы. А ты вылетишь из училища. И, смею заверить, больше никогда не сможешь поступить ни в одно лётное. Ни в одно.

Белоглазов гаденько улыбнулся и добавил:

— И даже папочка твой на этот раз не поможет. Руководству училища доложено о возможном чрезвычайном происшествии. Решение будет приниматься на самом высоком уровне.

Вот же сука! Пока я сдавал экзамены и усиленно работал на результат, он старательно готовил западню для меня. И будто этого было мало, так он ещё попытался выставить меня папиным сынком и сыграть на моей усталости.

Я сверлил его взглядом, ощущая, как внутри зарождается холодная ярость. Такой простой, низкий и потому почти безотказный ход. И ведь не побрезговал, смог всё организовать в кратчайшие сроки. Даже «свидетелей» нашёл, которые согласились на подсудное дело!

И время он подгадал идеальное. Он прекрасно знал о тех адских, изматывающих последних месяцах, что я провёл, сдавая экзамены по ускоренной программе, параллельно готовясь к выпуску и поддерживая работу кружка. Мозг был выжат как лимон, тело требовало отдыха.

А сейчас, сразу после последнего, самого сложного экзамена, меня ждал блицопрос не по одному предмету, а по всем, с абсолютно новыми, незнакомыми преподавателями, которые наверняка получили установку быть предельно строгими. И вопросы, без сомнения, будут с подвохом, на самые сложные и запутанные темы. В таком состоянии даже самый знающий и отдохнувший человек может допустить ошибку. А уставший, чьи нервы и так на пределе, и подавно.

Всё это пронеслось в моей голове за считаные секунды. Отступать было некуда. Безусловно, это была ловушка. Но единственный способ из неё выбраться — это пройти сквозь неё, сломав зубы её устроителю.

Я откинулся на спинку стула, намеренно приняв расслабленную, вальяжную позу, и, глядя прямо на Белоглазова, с вызовом улыбнулся и пожал плечами:

— Согласен. Без проблем, — проговорил я.

В кабинете повисла тишина. Денисенко вытаращил на меня глаза. Белоглазов перестал улыбаться. Я продолжил, не отводя взгляда от подполковника:

— Но потом я потребую инициировать ответную проверку. На вашу профессиональную пригодность, товарищ подполковник. Надо бы выяснить, откуда взялся этот «свидетель», кому он «сливал» информацию, и какую именно, — многозначительно добавил я, вкладывая в последние слова намёк на его истинные мотивы.

Я отдавал себе отчёт, что в очередной раз прошёлся по самому краю. Такая дерзость и открытое неуважение в адрес офицера КГБ при свидетеле была неслыханной. Более того, это была прямая угроза. Субординация пошла по звезде, как и инстинкт самосохранения вместе с осторожностью.

Но в данной ситуации его руки были связаны. У него не было против меня ничего, кроме этого липового обвинения. Если бы у него были реальные компромат или рычаги, он бы воспользовался ими сразу, без этих цирковых представлений с переэкзаменовкой.

А значит, моя контратака, хоть и рискованная, но действенный способ показать, что я не намерен молча глотать эту ложь.

Белоглазов зло зыркнул на меня. В его глазах вспыхнула такая ненависть, что я ясно понял: этот разговор мы ещё продолжим, и ничего хорошего мне ждать не следует.

А вот Денисенко, напротив, расплылся в широкой, довольной улыбке и с нескрываемым весельем глянул на мрачного подполковника таким взглядом, будто собирался воскликнуть: «А? Каков!». Но в последний момент он лишь сдержанно кашлянул в кулак и сделал строгое лицо, погрозив мне пальцем. Однако насмешливые искорки в его глазах говорили сами за себя: в этой маленькой схватке курсанта против всесильного подполковника, он всей душой был на моей стороне.

Меня провели в другую аудиторию, где уже собралась новая экзаменационная комиссия. За столом президиума сидело человек десять, в основном незнакомые мне офицеры в форме разных родов войск. Я вошёл и, заняв место, принялся разглядывать их лица.

На большинстве из них читалась скука или деловитая собранность. Некоторые выглядели слегка раздражёнными, словно их оторвали от важных дел ради чего-то неясного и незначительного. Но двое — полковник с седыми висками и молодой худощавый капитан — смотрели на меня исподлобья, с откровенной враждебностью.

Мне объяснили условия. Экзамен будет состоять из двух частей: письменной и устной. Спасибо хоть без практики. Сначала я должен буду ответить на вопросы письменно, а затем меня ожидал устный опрос. И на всё про всё отводилось тридцать часов на письменную часть и восемь часов на устную, без учёта перерыва на отдых. То есть, как минимум, трое суток я терял. Я скрипнул зубами и посмотрел на часы. Что ж, приступим.

Мне выдали толстую папку с заданиями. Я открыл её и пробежался глазами по списку дисциплин. Он был более чем внушительным: высшая математика, физика, теоретическая механика, аэродинамика, конструкция и эксплуатация летательных аппаратов, тактика воздушного боя, навигация, авиационная метеорология, радиооборудование, теория полёта, сопротивление материалов, детали машин, авиационные двигатели, воздушная стрельба, воздушная разведка, авиационная радиосвязь, самолётовождение, авиационная электротехника, материаловедение, технология производства, авиационная электроника, системы управления полётом, авиационное вооружение, военная топография, тактика ВВС, основы военной стратегии…

Молодцы какие, всё учли, ничего не забыли и даже дополнительные дисциплины стороной не обошли, гады.

Выкинув из головы все лишние мысли и взяв под контроль эмоции, я принялся за работу.

Я писал, решал, чертил схемы. Спустя часа четыре, началось движение. Члены комиссии по очереди выходили на перекур, кто-то уходил на обед, а затем возвращался. А я всё сидел и работал, не отрываясь от листов, чувствуя, как мой зад постепенно превращается в квадрат.

Ближе к вечеру я заметил, что члены комиссии начали беспокойно переговариваться, посматривая на меня. Несколько раз в аудиторию заглядывали взволнованные лица наших преподавателей. Наверняка ситуация получила огласку.

Часам к девяти вечера, когда я уже начинал терять концентрацию, в аудиторию ворвался майор Денисенко с багровой от гнева физиономией.

— Вы что тут, Маркс вашу Энгельс, устроили?! Решили угробить парня? — рявкнул он, не стесняясь в выражениях. — Весь день не ел, не пил, да даже поссать его не выпускаете!

Один из членов комиссии, капитан, тот самый, что смотрел на меня враждебно, робко запротестовал:

— Товарищ майор, он сам не просил перерыв…

— Молчать! — гаркнул Денисенко и стукнул кулаком по парте так, что та аж немного в сторону съехала. — Устроили здесь цирк с конями! Громов! Вставай и шагом марш в столовую! Это приказ!

Я мысленно посмеивался, глядя на растерянные и сконфуженные лица комиссии. Я и в самом деле не просил перерыв, желая справиться с заданиями быстрее и не давать им лишнего повода для придирок.

Но отдых был необходим. Я уже и сам чувствовал, что начинаю терять концентрацию. А это чревато потерей баллов из-за глупых ошибок. Да и желудок при слове «столовая» жалобно заскулил, полностью поддерживая приказ майора.

Листы собрали, опечатали и убрали в сейф, стоявший в углу. Денисенко даже охрану к нему приставил.

— Если с ним что-то случится, головы с плеч сниму! — сурово рявкнул он, погрозив кулаком. Развернулся и добавил уже для экзаменаторов: — А если у уважаемых товарищей есть опасения в честности и профессионализме Качинского училища, так они могут идти прямо… к сейфу ночевать и бдеть самолично!

Опасений, разумеется, не нашлось. Комиссия, впечатлённая харизмой Денисенко, быстро ретировалась. Следующие сутки прошли в том же режиме. На этот раз меня насильно заставляли прерываться на обед и справлять естественные надобности. А дабы не было никаких подозрений, меня сопровождал тот самый капитан, который вчера робко попытался возразить Денисенко. Он шёл за мной по пятам с таким несчастным видом, что мне его почти жаль стало. Почти.

После обеда экзамен продолжился. Я хоть и сам был измотан, но радовало и то, что и члены комиссии бодрее не становятся.

Да, они не сдавали экзамен, но сидеть сутками, практически без движения, лишь изредка сменяя друг друга, выматывало не хуже работы в поле. Поэтому со временем они начали зло поглядывать на хмурого Белоглазова, молча сидевшего в углу.

А хмур он был потому, что его авантюра стала достоянием общественности. А за такие «инициативы» его начальство по голове точно не погладит. Я же внутренне ликовал. Белоглазов сам себя переиграл, проявил удивительную для такого зубра недальновидность. Стареет? Теряет хватку? Поддался эмоциям? В любом случае мне сейчас было не до его просчётов. Нужно было справиться с поставленной задачей, а уж потом я своё возьму.

К началу устного экзамена случилось неожиданное. Дверь в аудиторию открылась, и внутрь вошла группа людей. С удивлением я узнал в них замполита училища подполковника Карякина Вячеслава Владимировича, начальника училища генерал-майора авиации Новикова Виктора Ивановича и… капитана Ершова Александра Арнольдовича. Они вошли без стука, с чувством собственной значимости, которое присуще людям, облечённым реальной властью. Члены комиссии встали, приветствуя их. Белоглазов, поскучнел.

— Продолжайте, — спокойно проговорил генерал-майор Новиков, обводя аудиторию тяжёлым взглядом. — С вашего позволения, мы поприсутствуем на экзамене и проверке результатов. Надеюсь, никто не против?

Его взгляд на мгновение задержался на Белоглазове. Тот отчего-то совсем уж скис. Даже во время устного экзамена совсем не следил за его ходом, погружённый в свои не очень приятные думы.

Устная часть, к моему удивлению, прошла быстро и без запинок. Члены комиссии не лютовали и задавали вполне адекватные вопросы. Когда я, наконец, закончил и выходил из аудитории, Ершов, проходя мимо, незаметно для остальных подмигнул мне и слегка улыбнулся. Я выдохнул. Значит, ситуация под контролем.

Результатов пришлось ждать ещё сутки. Это было, пожалуй, самое тягостное ожидание за всё время. На следующий день меня вызвал к себе сам генерал-майор Новиков.

— Курсант Громов, — начал он, отложив в сторону папку с моим делом. — Комиссия подтвердила ваши знания. Вы не только доказали свою невиновность, но и с блеском опровергли всю эту гнусную клевету. — Он посмотрел на меня и протянул руку. — Благодарю вас лично от себя. Вы отстояли честь не только свою, но и честь нашего училища, не дав опорочить её лживыми поклёпами.

Он же и сообщил мне, что против подполковника Белоглазова возбуждено служебное расследование. Это была хорошая новость, но я мысленно оставил зарубку в памяти, что нужно будет у Ершова поинтересоваться, как там обстоят дела на самом деле.

Ну а через пару дней меня ждала официальная часть выпуска из училища, присвоение звания и банкет в столовой в честь окончания училища вместе с остальным выпуском 1966 года.

Глава 7

Пять часов тридцать минут утра. Качинское высшее военное авиационное ордена Ленина Краснознамённое училище лётчиков им. А. Ф. Мясникова. 1966 год.

Меня разбудил голос старшины. Но сегодня в нём не слышалось привычной суровой строгости.

— Курсант Громов, подъём! Сегодня ваш день, — торжественно провозгласил он.

Я медленно открыл глаза. Сегодня всё закончится и начнётся новый этап моей жизни.

Поднялся с койки. Парадная форма висела в шкафу и ждала своего часа. Я тщательно перепроверил каждую складку, блеск пуговиц, белизну подворотничка. Положил на тумбочку белоснежные парадные перчатки.

К шести утра училище превратилось в оживлённый муравейник. Все мы, выпускники, были одеты в парадные кителя, при оружии. Курсанты негромко переговаривались, смеялись и нервно шутили.

Командир роты, капитан Ермаков, обошёл строй, проводя последний, придирчивый осмотр. И хоть смотрел на нас он привычно строго, но в глубине его глаз я видел гордость.

Он остановился напротив меня, поправил уже идеально лежащий ремень и, глядя мне прямо в глаза, тихо проговорил:

— Громов, сегодня в училище будут журналисты. Ты снова отличился, курсант. Сегодня ты — лицо не только своего курса, но и всего училища. Не подведи.

— Так точно, товарищ капитан! — отчеканил я, глядя прямо перед собой. Слегка скосив глаза, я слегка улыбнулся и добавил: — Не подведу.

Ермаков похлопал меня по плечу и продолжил свой обход.

К семи утра нас построили на плацу. Чёткие ряды курсантов, офицеров, преподавателей стояли навытяжку.

Ровно в восемь торжественное построение началось. Прозвучала команда: «Смирно!» — и в наступившей тишине раздался мерный барабанный бой. Расступилась шеренга знамённой группы, и под звуки торжественного марша на плац вынесли Боевое Знамя училища.

Это был священный момент, от которого перехватывало дыхание. Алое полотнище развевалось на ветру, а сотни глаз провожали его взглядом.

На трибуну поднялся генерал-майор авиации Виктор Иванович Новиков.

— Товарищи офицеры, курсанты, выпускники! — его зычный голос, усиленный репродукторами, прокатился над плацем. — От имени Министерства обороны и Военного совета Военно-воздушных сил я поздравляю вас с завершением обучения в Качинском высшем военном авиационном ордена Ленина Краснознамённом училище лётчиков им. А. Ф. Мясникова!

Он сделал паузу, обводя строй суровым взглядом.

— Сегодня мы провожаем в большую жизнь новых офицеров, новых защитников воздушных рубежей нашей Родины. Мы ценим в вас высокий уровень подготовки, проявленное упорство, ответственность и готовность в кратчайшие сроки осваивать новейшую авиационную технику. Помните своих командиров, своих наставников, помните родное училище, где вы постигли нелёгкую военную науку. Уверен, что за годы учёбы вы впитали в себя особый, качинский дух — дух стойкости, товарищества и героизма!

Я слушал его, затаив дыхание. Каждое его слово ложилось на душу. Для меня это был не просто очередной ритуал. Это было прощание с братьями. Да, с кем-то мы ещё будем видеться, но это уже будет не то. В училище своя, неповторимая атмосфера.

— Дорогие выпускники! — продолжал генерал. — Желаю вам крепкого здоровья и успехов в нелёгкой службе! Будьте счастливы в выбранной профессии — профессии защитника Советской Родины! Дорожите высокой честью принадлежать к Военно-воздушным силам! В добрый путь, товарищи!

После речи начальника училища началось вручение дипломов, медалей и присвоение офицерских званий. Нас вызывали по списку, составленному не по алфавиту, а по успеваемости. Первыми шли отличники, «краснодипломники» и медалисты. Моя фамилия прозвучала одной из первых.

— Громов Сергей, шаг вперёд!

Я сделал шаг вперёд и вышел из строя. Чеканя шаг, направился к отдельно стоящему столу, возле которого встал наш ротный. Подошёл, встал по стойке «смирно», глядя чуть выше плеча капитана. Сердце отчаянно колотилось от радости и торжественности момента.

— Поздравляю с окончанием училища и присвоением воинского звания «лейтенант»! — громко произнёс Иван Александрович. Он вручил мне тяжёлый, в тёмно-красной коленкоровой обложке диплом, а затем и пару новеньких лейтенантских погон с одним просветом и маленькими золотистыми звёздочками.

Я взял их, ощутив подушечками пальцев фактуру ткани.

— Служу Советскому Союзу! — громко проговорил я, не сдерживая улыбки. Сегодня было можно и не сдерживаться.

Вернувшись в строй, я не сразу смог осознать произошедшее. Лейтенант. Я — лейтенант. В прошлой жизни у меня не было воинского звания. Нам присваивали профессиональную квалификацию. Поэтому эти погоны в моей руке стали для меня не просто знаками различия. Они были пропуском в новую жизнь, символом доверия и ответственности.

После вручения дипломов нас ждал общий снимок всего выпуска. Мы построились перед деревянным фотоаппаратом на треноге, и фотограф, суетливый лысеющий мужчина, скомандовал:

— Смирно! Смотреть сюда! Не шевелиться! Готовы? Снимаю!

Я честно старался выглядеть максимально серьёзным и собранным, но чувствовал, как уголки губ предательски подрагивают. И я был не один такой. Мы все не могли сдержать улыбок. Этот снимок навсегда останется материальным свидетельством самого важного этапа в наших жизнях.

Затем прошёл традиционный марш с моделью самолёта. Мы на плечах пронесли их по плацу, и это было великолепно. Это был символ начала нашего пути в небо и обещание верности ему. Всё, о чём я мечтал, ради чего прошёл через столько испытаний, — всё это стало реальностью. Здесь и сейчас.

Завершающим аккордом торжественной части стало возложение цветов к мемориалу погибшим выпускникам и инструкторам училища. Мы, уже лейтенанты, шли ровным строем к скромному обелиску. В наступившей тишине, под пронзительные звуки траурной мелодии, мы склонили головы. Минута молчания показалась вечностью.

— Мы помним вас, товарищи, — произнёс наш старшина, отдавая честь. — И стараемся быть достойными.

Официальная часть закончилась. Впереди нас ждал прощальный обед в столовой, где была уже совсем иная, радостная и шумная атмосфера. Столы ломились от угощений, гремели песни, слышались звонкие тосты. Ко мне подходили товарищи, преподаватели, пожимали руку, хлопали по плечу.

Подходили и журналисты. Как и в прошлый раз, они задавали вопросы, спрашивали про училище, про учёбу. Я отвечал, но на этот раз не заученно, а от чистого сердца. Ведь я и в самом деле был благодарен преподавателям, инструкторам и парням, с которыми мне довелось учиться.

— Нам повезло с инструкторами, — отвечал я на вопросы журналистов. — И на первом курсе, и потом, когда перешли на боевой самолёт. Нас обучали лётчики первого класса. Благодаря им у нас есть положительный пример, каким должен быть настоящий офицер. Преподаватели и инструкторы очень хорошо продвигали нас по полётной программе и научили нас хорошо летать.

— Почему вы выбрали такую профессию? — задала мне вопрос молоденькая девушка с короткой стрижкой.

— Потому что люблю небо, — ослепительно улыбнулся я. — Я выбрал такую профессию, которая требует от человека максимального приложения как умственных, так и физических сил. Мне с детства казалось, что профессия лётчика именно такова. Особенно лётчика-истребителя. Мы должны уметь выполнять фигуры сложного пилотажа. Да и любой полёт — это эмоциональное напряжение, стрессовая ситуация на полчаса.

— Что вам особенно помогало во время учёбы? — задала очередной вопрос уже другая девушка.

Я призадумался. Хм, ответ нашёлся быстро.

— Улыбки инструкторов, — ответил я со смехом.

— А при чём здесь улыбки? Как они помогают в обучении? — непонимающе нахмурила лобик девушка.

— Улыбка — очень важный элемент в училище, — назидательно поднял я указательный палец. — Вот, допустим, идёт строевая подготовка, а командир возьмёт и улыбнётся. И нам уже легче. Появляется понимание, что все сложности — это приходящее и уходящее. А во время полётов? Допустим, слетал, совершил ошибку, и инструктор начинает ругать. А потом возьмёт и улыбнётся. Значит, что-то положительное есть, что-то взял с полёта. Улыбка инструктора придаёт сил.

Вскоре меня оставили в покое, и я отошёл к открытому окну. Стоял тёплый летний вечер. Я вдохнул полной грудью и прикрыл глаза. Вскоре меня ждёт экспериментальный отряд, а после, я уверен, и космос. Впереди ждут не менее сложные дни, а, возможно, и более.

Но сегодня, в этот вечер, я был просто лейтенантом Громовым, выпускником легендарной Качи. И это ощущение было бесценным. Я ещё раз глубоко вздохнул, расправил плечи и повернулся назад, к шуму, музыке и своим товарищам. Сейчас было время праздновать, а о трудностях можно подумать и завтра.

***

Москва. ЦКБ.

Наталья Грачёва провела весь день на работе как на иголках. Обычно собранная, сегодня она была раздражительной и рассеянной, что не осталось незамеченным коллегами.

Причина была проста: сегодня вечером ей предстояла встреча с Виктором Анатольевичем на той самой квартире. Все эти долгие месяцы она находила причины отложить неизбежное. То она ссылалась на загруженность в больнице, то на недомогание подруги, то она сама внезапно заболевала.

Но к сегодняшнему дню у неё закончились все отговорки. Виктор Анатольевич поставил вопрос ребром: либо встреча, либо она столкнётся с последствиями.

Перед уходом с работы Наталья зашла в туалетную комнату и посмотрела на себя в зеркало. Отражение неприятно поразило её. За последние месяцы она сильно сдала. Щёки впали, под глазами залегли тёмные, почти фиолетовые тени. Губы были искусаны, цвет лица приобрёл нездоровый, землистый оттенок. Она с отвращением отвела взгляд. Дело было не только во внешности. Она чувствовала, как меняется изнутри, как черствеет её душа.

Когда смена, наконец, закончилась, Наталья механически переоделась в гражданское платье, попрощалась с дежурными медсёстрами и вышла на улицу. Вечерний воздух не принёс облегчения, как это нередко бывало в другие дни.

Дома она приняла горячую ванну, стараясь смыть с себя и усталость, и гнетущее предчувствие. Затем надела одно из своих лучших платьев — элегантное, тёмно-синее, и потратила немало времени на макияж, пытаясь вернуть лицу живость и свежесть. Закончив с причёской, она ещё раз взглянула в зеркало и горько усмехнулась.

— А вот тусклые глаза макияжем не исправишь, — тихо проговорила она, глядя на своё отражение.

Из кухни высунулась любопытная мордашка соседки.

— Натусик, ты что-то сказала?

— Ничего, Верочка, это я сама с собой, — ответила Наталья, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Соседка вышла в коридор, окинула её оценивающим взглядом и с хитрой улыбкой протянула:

— Глядь-ка, какая нарядная! И куда это мы такие, на ночь глядя? На свидание, да? Колись!

Наталья бледно улыбнулась. Ей до смерти не хотелось сейчас ни с кем разговаривать. Ей не хотелось вообще ничего. Она с огромным удовольствием сняла бы это нарядное платье, надела бы старый халат и залезла под одеяло с головой, чтобы забыться. Но путь назад был отрезан.

— На свидание, Верочка, на свидание, — со вздохом подтвердила она.

— Ой! — воскликнула соседка, подходя ближе и заглядывая ей в глаза. — А чего это ты такая невесёлая? Жених не очень, да? — участливо спросила соседка. — Ну, так и не ходи!

Наталья резко отвернулась. Пора было идти. Ещё немного — и она разревётся здесь же, в коридоре, как последняя дура. Она взяла свою небольшую сумочку и открыла входную дверь.

— Мне пора, Верочка.

Она остановилась на пороге и, не оборачиваясь, добавила:

— Ты меня не жди. Ложись спать.

Вслед ей полетело многозначительное и протяжное: «О-о-о…»

На улице Наталья поймала такси, села в салон и назвала адрес. Дорогой молча смотрела в окно на мелькающие огни Москвы. Вскоре она вышла у нужного дома. Район был не самый элитный, но тихий и уютный. Таких в Москве было много.

Она нашла нужный подъезд и поднялась на второй этаж. Достала ключ, подаренный Виктором Анатольевичем, и попыталась вставить его в замочную скважину, но тот не поддавался. Дверь была заперта изнутри. Всё внутри Натальи сжалось. Значит, он уже здесь.

Она нажала на кнопку звонка. Послышалась мелодичная трель, а после — и звук отпираемой двери. На секунду ей отчаянно захотелось ошибиться подъездом. Она представила, что вот сейчас дверь откроется и на пороге появится совсем не тот мужчина. Или, возможно, женщина. Это было бы совсем хорошо. Она улыбнётся, извинится, выйдет из подъезда и побежит домой быстрее, чем приехала сюда на такси.

Наконец, дверь открылась, и Наташа вздрогнула. Нет, она не ошиблась подъездом. И в дверях стоял именно тот мужчина.

— Наташенька, — обольстительно, с притворной нежностью произнёс Виктор Анатольевич. — Ну, наконец-то. Проходи.

Он широко распахнул дверь, пропуская её внутрь, и тут же захлопнул, когда она вошла. Повернул ключ в замке.

Сегодня на нём не было официального костюма. Он был одет в светлые зауженные брюки и такую же светлую рубашку с короткими рукавами, что делало его похожим на курортника.

Наташа застыла в центре прихожей, не в силах сделать шаг вглубь квартиры. Сзади к ней вплотную подошёл Виктор Анатольевич. Он провёл ладонями по её обнажённым рукам, а затем обнял, резко прижав её спиной к себе. Он наклонился к её шее и громко, почти по-звериному, втянул носом воздух.

— Как же я ждал этой встречи, Наташенька, — прошептал он губами у самого её уха.

Его руки стали бесцеремонно скользить по её телу. А она стояла как вкопанная, не в силах пошевелиться. Она застыла, и вообще ей казалось, что вот здесь и сейчас в этой чужой квартире стоит не она сама, а какая-то другая несчастная девушка. А она сама лишь наблюдает со стороны за этой унизительной сценой и готова так же заплакать, как и эта несчастная девушка.

— Чего же ты медлишь, Наташенька? — слегка раздражённо спросил Виктор Анатольевич.

Он резко развернул её к себе, грубо взял за подбородок и, пристально всмотревшись в её застывшее лицо, цокнул языком.

— Так даже интереснее, — буркнул он и жадно поцеловал её.

Именно этот поцелуй вывел Наташу из ступора. Резкое осознание реальности ударило по ней. Нет, это не какая-то незнакомка. Это она сама стоит здесь и позволяет какому-то козлу её трогать и целовать!

Она резко отстранилась от него, прервав поцелуй, и сделала шаг назад, мягко, но настойчиво высвобождаясь из его объятий.

— Я есть хочу, — неожиданно для себя самой резко сказала она. — Надеюсь, вы что-нибудь приготовили к встрече с дамой?

Она посмотрела на него через плечо, пока пыталась снять туфли, которые ни в какую не желали сниматься. Виктор Анатольевич смотрел на неё с нескрываемым восхищением. Он цокнул языком и кивнул:

— Приготовил, конечно. Там, в зале.

Наталья, наконец справившись с обувью, прошла в гостиную. Стол и правда был накрыт. На нём красовалась коробка шоколадных конфет, лежали яблоки и апельсины, и в ведре со льдом охлаждалась бутылка советского игристого.

Она с раздражением глянула на это подношение. «Тоже мне еда», — промелькнуло у неё в голове. Она села на край дивана и, схватив из вазы яблоко, поискала глазами фруктовый ножик. Он нашёлся возле вазы. Взяв его, она принялась медленно и методично очищать фрукт от кожуры.

Виктор Анатольевич стоял напротив неё и наблюдал с нескрываемым удовольствием. Дав ей немного «перекусить», он сделал шаг вперёд, и его рука потянулась к пряжке на брюках.

— Ну что, приступим к главному? — сказал он, приближаясь.

— Нет, — твёрдо ответила Наталья и залпом осушила свой бокал с шампанским.

Взглянув на выражение лица Виктора Анатольевича, она вслух рассмеялась. Ну и рожа у него была в данный момент. Такое искреннее удивление и непонимание. Очень забавно.

Наташа смеялась всё громче и отчаяннее, пока слёзы не потекли по её щекам, размывая тщательно нанесённый макияж. Наверное, это было истеричное или нервное, но остановиться она попросту не могла.

Удар! Сильный, наотмашь.

Он пришёлся ей по щеке с такой силой, что она отлетела на спинку дивана. Во рту тут же появился солоноватый привкус крови.

— Ты смеешь смеяться надо мной, дрянь? — прошипел Виктор Анатольевич, снова занося руку.

И в этот момент время для Натальи словно остановилось. Она вдруг с кристальной ясностью поняла, что в этом мире она осталась одна. Совершенно одна. Её никто не ждёт, она никому не нужна, и держаться ей абсолютно не за что. Она могла бы подчиниться, стать его любовницей и осведомительницей, но тогда она потеряет последнее, что у неё оставалось, — самоуважение.

Её рука сама потянулась к маленькому ножику, лежавшему на столе рядом с яблочными очистками. Сжимая в пальцах гладкую костяную ручку, она резко повернулась к Виктору Анатольевичу, вытянула руку с зажатым в ней лезвием и каким-то низким, чужим голосом тихо, но очень убедительно проговорила:

— Убью.

Мужчина отпрянул. Он ошалело посмотрел сначала на крошечный ножик в её руке, затем на её лицо.

— Наташенька, ты что, с ума сошла? — неверяще пробормотал он с улыбкой и отступил на шаг. — Наташенька, ты чего?

Наталья поднялась с дивана, поправила подол платья. Она сдула с лица выбившуюся прядь волос, провела языком по распухшей и кровоточащей губе. Плечи её распрямились.

— А ничего, Виктор Анатольевич, — заявила она, глядя ему прямо в глаза. — Я увольняюсь.

Не опуская руки с ножом и не сводя с него взгляда, она медленно попятилась в коридор. На ощупь нашла свои туфли, надела их, не присаживаясь, и, всё так же не отрывая от него глаз, повернула ключ в замке.

— И спать я с вами не буду, Виктор Анатольевич. И доносить тоже. Пока. Жене привет.

Она рывком открыла дверь и выскользнула в подъезд. Дверь с грохотом захлопнулась за её спиной. Не оглядываясь, она бросилась вниз по лестнице, почти не касаясь ступенек.

Сердце колотилось так бешено, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Она бежала по ночным улицам, не разбирая дороги, пока не упёрлась в какой-то глухой, тёмный тупичок. Забежав за угол, она прислонилась спиной к холодной кирпичной стене и попыталась перевести дыхание.

И только тут до неё дошло, что она по-прежнему сжимает в руке тот самый маленький нож. Всхлипывая всё чаще, она принялась остервенело вытирать лезвие о подол своего красивого синего платья, затем протёрла и ручку. Закончив, она с силой отшвырнула нож подальше от себя.

Наталья медленно сползла по стене на землю, поджала ноги и, обхватив колени руками, громко разрыдалась. До неё, наконец, дошло всё, что только что произошло. Она потеряла всё… Почти всё.

Глава 8

Выпускной мы отпраздновали, что называется, на ура. Последний вечер в стенах училища, прощальные тосты, песни под гитару до хрипоты, крепкие, мужские объятия. А наутро, когда автобус до вокзала уже ждал у КПП, ко мне подошла вся моя учебная группа в полном составе. Некоторое время мы стояли молча, не зная, как выразить все те эмоции, что накопились у нас внутри. Потом Зотов крепко обнял меня и надтреснутым голосом проговорил:

— Серёга, ты постарайся приехать, когда мы выпускаться будем. Чтобы группа в полном составе была.

— Постараюсь, — сказал я, слегка похлопав его по спине.

— Обещаешь? — Кольцов протянул руку для рукопожатия.

Я оглядел лица парней. Уставшие, немного повзрослевшие, такие открытые и уже родные. Конечно же, я пообещал.

— Обещаю, — ответил я, пожимая руку Андрею. — Обязательно приеду. И писать буду регулярно.

Услышав мои слова, парни заулыбались, загалдели, стали хлопать по плечам и всячески выражать свои эмоции. Ну а мне и в самом деле не хотелось терять связь с этими парнями, с которыми я успел прожить немало как сложных, так и весёлых дней, пока учился в Каче.

С тех пор прошло уже четыре дня, как я вернулся в Москву. Сегодня был последний выходной день перед началом прохождения медицинской комиссии для зачисления в экспериментальный отряд стажёров-космонавтов. И я решил провести его с Катей и Вовой.

Накануне Катя позвонила мне и предложила сходить на ВДНХ. Она рассказала, что в Москву приехала её подруга, которая в пятом классе переехала с родителями в Краснодар, где она начала петь в Кубанском казачьем хоре.

Связь друг с другом девушки не теряли. Всё это время они вели активную переписку, в которой делились своими успехами, неудачами и мечтами. Например, Катя рассказала мне, что очень переживала за подругу, когда в шестьдесят первом году её ансамбль, как и многие другие народные коллективы, расформировали.

Но позже выяснилось, что коллектив не сдался. Они вновь собрались и продолжили выступать, пусть и под другим названием. Вот как раз на их выступление Катя и звала. Очень уж ей хотелось поддержать подругу. К тому же вскоре её ожидало начало учебного года, а там времени для прогулок будет мало из-за высокой загруженности. По этому поводу у меня тоже были некоторые соображения. Ещё в Волгограде я приготовил для Кати сюрприз. В дальнейшем это поможет ей заявить о себе. Ну а для меня это станет ещё одним шагом на пути к полёту на Луну.

Поскольку на этот день никаких важных дел не было запланировано, я с готовностью согласился. Заодно и Ваню позвал с собой. Ему тоже не мешало развеяться.

Пока Катя бегала искать свою подругу, мы с Ваней пристроились в очередь к автомату с газированной водой. Ваня, сняв кепку, вытер пот со лба и с явным беспокойством в голосе продолжил:

— …а она меня не слушает, Серёг. Продолжает на работу ходить, дома вертится как белка в колесе. Носится как угорелая по училищу. Я ей говорю: «Наташ, ты бы хоть побереглась», — а она отмахивается.

Я, не отрывая взгляда от автомата, возле которого разворачивалась забавная сценка, ответил:

— Ваня, Наташка твоя беременна, а не больна. Не души ты её так своей опекой. Тем более она под наблюдением врачей. А они, ты сам мне рассказывал, говорят, что всё хорошо.

— Да понимаю я, — скривился Ваня и снова провёл кепкой по лбу. — Просто… А вдруг что-то пойдёт не так? Вдруг я что-то упущу?

Я оторвался от наблюдений и с улыбкой потрепал его по плечу. Мне его переживания были знакомы. Я сам через подобное проходил когда-то.

— С первым ребёнком всегда так, друг мой. Наверное, все отцы через это проходят. Не волнуйся, всё будет хорошо. И с Наташкой, и с ребёнком. Она у тебя девушка крепкая.

— Спасибо, Гром, — он вздохнул с облегчением. — Я что-то и правда слишком как-то зациклился…

Но тут Ваня прервался и фыркнул. Он тоже заметил сцену у аппарата с газировкой.

— Ты смотри, бедолага сейчас расплачется.

А у аппарата с газировкой драма и в самом деле достигла своего пика. Минут десять назад симпатичная девушка в лёгком ситцевом платьице выпила газировки и собиралась поставить стакан на место, как к ней подскочил румяный парень в рубашке. Он что-то настойчиво сказал ей и попытался забрать пустой стакан. Но девушка стала смущённо отнекиваться.

Из-за их забавной возни образовалась небольшая очередь к аппарату. В целом народ не возмущался и с интересом наблюдал за происходящим, а кто-то даже откровенно посмеивался, смекнув, в чём дело. Но нашлись и недовольные.

К парочке подошёл низенький пузатый мужичок лет пятидесяти с блестящей лысиной на макушке. Видимо, он устал ждать, пока они выяснят отношения, потому что он с раздражением выхватил стакан из рук ошарашенной молодёжи, буркнув им: «Что вы дурью маетесь, очередь уже целую собрали». После этого он налил воды с сиропом, осушил стакан залпом и громко крякнул. Вернув его на место, мужичок развернулся и пошёл по своим делам.

Девушка же застыла на месте с таким выражением лица, будто ей сообщили о конце света. И глаза на мокром месте: того и гляди расплачется. Ну а парень стоял рядом и растерянно переводил взгляд с неё на удаляющуюся спину мужичка.

А всё дело было в примете. Считалось, что если парень выпьет из стакана газировки сразу после красивой девушки, да ещё и немытого, то он не только узнает её мысли, но и добьётся её любви.

Молодёжь в это свято верила. Поэтому некоторые парни могли часами караулить у автоматов, высматривая симпатичных девушек. Видимо, и этот молодчик попытался воспользоваться приметой, но девушка упорно не хотела его в женихи.

Теперь же, если верить примете, бедной девушке было суждено влюбиться в этого мужичка с пивным брюхом. Вот она и расстроилась. Зрелище было одновременно и комичным, и жалостливым.

— Вы до сих пор в очереди стоите? — к нам подошла раскрасневшаяся Катя. — Пойдёмте к аттракционам. Там Юлька уже освободилась. Они на качели сейчас пойдут, — она глянула на столпившихся людей и добавила: — И возле аппаратов там нет очереди.

Отнекиваться мы не стали. Возле аттракционов у аппаратов с водой и правда очереди не оказалось. Мы с Ваней подошли к ним, и я налил себе простой газировки без сиропа. Затем передал стакан Ване. Пока он утолял жажду, я наблюдал за происходящим на площадке с качелями-лодочками.

Как и говорила Катя, к ним вскоре подошла шумная группа молодых людей в ярких народных кубанских костюмах. За ними по пятам шли зеваки, привлечённые необычным зрелищем.

Девушки, визжа и смеясь, забрались на качели. Но прежде чем начать раскачиваться, они ловко завязали концы своих пышных нижних юбок между ног. Получалось что-то вроде широких штанин.

Я усмехнулся. Молодцы, девчонки, не посрамили казачью честь! На качелях их широкие юбки развевались бы, как парашюты, но благодаря этой нехитрой уловке никаких нескромных подробностей москвичам и гостям столицы лицезреть не довелось. Выкрутились из ситуации красиво.

Среди них была и Катя. Она, счастливо смеясь, раскачивалась на качелях вместе со смуглой черноволосой девушкой в таком же нарядном костюме. По всей видимости, это и была её подруга детства, ради встречи с которой мы сюда и пришли.

После качелей мы продолжили нашу прогулку, только уже расширенным составом — к нам присоединилась ещё и Юля. Она переоделась в обычное платье, чтобы не привлекать лишнего внимания, и они с Катей почти всё время без умолку болтали, вспоминая детство.

Ближе к вечеру нам пришлось разойтись. Девушки поехали к Юле. Как выяснилось, туда должны были приехать и родители Кати, чтобы повидаться с семьёй подруги. Ваня же помчался за Наташей, которая гостила у своих родственников. Ну а я поехал в ЦКБ.

Я не забыл тот телефонный разговор с Натальей Грачёвой и намеревался выяснить, что же произошло на самом деле. Это был уже мой третий визит к ней на работу за эти дни. И вновь дежурная медсестра, посмотрев в журнал, сообщила, что Грачёвой нет на смене. В ответ на мои расспросы она лишь пожала плечами и сказала, что не в курсе, где она. А потом, смягчившись, добавила, что Наталья, наверное, на больничном и стоит её поискать дома.

В общежитие, где Наталья снимала комнату, я тоже наведывался. Её и там не было. Соседи по коридору лишь разводили руками. Никто не мог дать внятного ответа, куда подевалась Наталья. И что самое странное, у Королёвых она тоже не появлялась уже больше четырёх дней.

Выйдя из больницы, я остановился, чтобы подумать. Что делать дальше? Ехать домой? Или снова поехать в общежитие? Чертовщина какая-то творилась, и это мне решительно не нравилось.

Когда я всё же принял решение ещё раз съездить к Наталье домой, чьи-то пальцы легонько коснулись моего локтя. Я обернулся и увидел молодую девушку. Про таких ещё обычно говорят «кровь с молоком»: пышные формы, румяные щёчки с ямочками и толстая русая коса на плече. Одета она была в белый халат.

— Здравствуйте. Прошу прощения, — проговорила девушка и шагнула ко мне поближе. — Вы ведь Сергей, да?

Я кивнул.

— Здравствуйте. Да, Сергей.

— Я слышала, что вы Наталью искали, — она замялась. — Я посчитала нужным сообщить вам, что Наталья больше здесь не работает. Подробностей не знаю, но… слышала, что случилась какая-то неприятная история. С начальством. Я думаю, Наташе помощь нужна.

Я свёл брови к переносице, нахмурившись. Что-то такое я и предполагал.

— Вы знаете, где она сейчас?

Девушка торопливо кивнула и сунула мне в руку смятый клочок бумаги.

— Вот, возьмите. Она сейчас здесь живёт, у подруги. Но никому не говорите, что это я вам сказала, — сказав это, девушка развернулась и побежала обратно в больницу. Я даже поблагодарить её толком не успел.

Я развернул бумажку и прочёл адрес. Если не ошибаюсь, дом этот находится в соседнем районе. Не теряя ни секунды, я направился к остановке. Пока я ехал в автобусе, в голове прокручивал возможные варианты, которые могли побудить Наталью скрыться и бросить работу, которую она так ценила. Несколько идей у меня всё же было, но хотелось узнать у неё лично, что же произошло на самом деле.

Автобус остановился у остановки, и я вышел на улицу. Вскоре отыскался и нужный дом. Я вошёл в подъезд и поднялся на второй этаж. Возле квартиры номер пять, которая была указана на листке, звонка не было, поэтому я постучал костяшками пальцев по двери.

Долго ждать не пришлось. Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо миловидной рыжей девушки с россыпью веснушек на носу.

— Здравствуйте, — звонко прочирикала она и вопросительно уставилась на меня.

— Здравствуйте, — сказал я. — Меня зовут Сергей. Я хотел бы увидеться с Натальей Грачёвой. Вы не могли бы позвать её?

Выражение лица девушки мгновенно изменилось. Оно посуровело, брови её нахмурились.

— Нет здесь никаких Наташ, — довольно грубо бросила она и попыталась захлопнуть дверь.

Но я успел упереться в неё ладонью. Мой взгляд скользнул за её спину, в узкий коридор, и я увидел знакомую сумочку на вешалке. Ту самую, с которой Наталья приезжала в Волгоград на мою присягу.

— Прошу прощения, но мне очень нужно, — упрямо сказал я и, слегка отодвинув девушку в сторону, шагнул в прихожую.

Девушка пискнула и возмущённо крикнула:

— Вы что себе позволяете?! Я милицию вызову!

Сама хозяйка квартиры была невысокой и худющей, но очень бойкой, прямо как разъярённый воробышек. Девушка проскочила мимо меня и нарочито громко принялась кричать, что я хам и подлец, и что никакая Наталья здесь не проживает. Я собрался пройти дальше, вглубь квартиры, но внезапно скрипнула дверь в ванную, и на пороге появилась Наталья в домашнем халате и с мокрыми волосами. Увидев меня, она замерла.

— Здравствуй, Серёжа, — смутившись, проговорила Наталья и поплотнее запахнула халат.

— Здравствуй, — ответил я, разглядывая её.

Мой взгляд сразу же выхватил некоторые настораживающие детали. Например, она стояла ко мне полубоком и как-то неестественно, слишком старательно прикрывала левую щёку. А на нижней губе виднелась маленькая, уже поджившая, но всё ещё заметная ранка.

— Нам нужно поговорить, — сказал я.

С появлением Наташи её подруга мгновенно смолкла. Наталья коротко кивнула ей, и та, пролепетав: «Ну, я пойду… У меня там борщ на плите», — шустро шмыгнула на кухню, притворив за собой дверь.

Наталья вздохнула.

— Раз нужно… Тогда идём.

Она указала на дверь в комнату. Мы вошли. Прикрыв дверь, Наталья прошла к дивану и села на краешек, сцепив в замок руки на коленях. Такое её поведение немного озадачило меня. Не вязалось это с образом Натальи.

Я подошёл и присел перед ней на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Я протянул руку и аккуратно убрал прядь мокрых волос с левой щеки. На скуле я увидел почти сошедший синяк. Почти.

— Кто? — спросил я, унимая вспыхнувшую злость.

Наталья отвела взгляд. Не говоря ни слова, она встала и отошла к окну.

— Я задал вопрос. Кто это сделал?

Она слегка вздрогнула от резкости в моём голосе и обернулась. Наталья открыла рот, чтобы что-то сказать, но я её опередил:

— Только не ври мне. Как тогда по телефону. Договорились?

Она посмотрела на меня как-то затравленно, будто боролась сама с собой. Во взгляде её быстро сменялись стыд, страх и даже облегчение.

В конце концов плечи её понуро опустились, и Наталья начала рассказывать. Всё, по порядку, без утайки. Про Виктора Анатольевича, про шантаж, про ту злополучную квартиру. С каждым её словом во мне крепло непреодолимое желание найти этого «друга семьи» и устроить ему очень долгую и обстоятельную беседу. Проще говоря, мне захотелось дать ему в морду.

К концу рассказа голос Натальи дрогнул, и она начала шмыгать носом. Вот только женских слёз и истерик мне не хватало. Не любил я это дело, да и утешать не умел. Но делать было нечего. Я подошёл и осторожно обнял её, чтобы успокоить.

Наталья же совсем расклеилась. Она прильнула ко мне и уткнулась лицом в мою грудь. Ну а следом её плечи затряслись от беззвучных рыданий. Я вздохнул и принялся гладить её по голове, негромко приговаривая:

— Ну и почему ты сразу не рассказала всё мне? Я же спрашивал тогда по телефону. Ладно, не хотела говорить по телефону — хорошо. Но могла бы сказать моему отцу или Сергею Павловичу. Они бы помогли. И с работой, и со всем остальным.

Наталья слегка отстранилась и посмотрела на меня. Глаза её были красными и припухшими, нос тоже покраснел.

— Да кому я нужна? — с досадой прошептала она. — Я думала, что одна и со всем нужно разбираться самостоятельно.

Я снова вздохнул и посмотрел на неё с лёгкой укоризной.

— Наташа, я скажу это только один раз. А ты постарайся меня услышать и запомнить то, что я скажу. Договорились?

Она кивнула, глядя на меня во все глаза.

— Вот и хорошо. Запомни: ты не одна. Ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь. Что бы ни случилось, я рядом. И отец поможет, и Сергей Павлович. Я в этом уверен.

Пока я говорил, видел, как меняется её лицо. Щёки покрылись лёгким румянцем, дыхание стало учащённым. Она смотрела на меня, слегка приоткрыв губы, и в этот момент выглядела до невозможности хрупкой и… привлекательной.

Словно горный цветок, пробившийся сквозь камни: красивый, но такой беззащитный. Я попытался вернуть свои мысли в безопасное русло и хотел добавить, что она всегда может рассчитывать на меня как на друга. Но в этот момент Наталья внезапно встала на цыпочки и быстрым, лёгким движением прикоснулась губами к моим.

Поцелуй длился всего мгновение. А затем она резко отпрянула, прикрыла рот пальцами и посмотрела на меня с испугом и изумлением, будто сама не верила в то, что только что учудила.

— Прости, — прошептала она. — Прости. Я… я…

— Не хотела? — уточнил я.

Наталья неуверенно кивнула.

Я запустил руку в волосы и взъерошил их. Развернулся и сделал несколько шагов к дивану, бормоча под нос:

— Пу-пу-пу…

Нужно было прийти в себя.

Остановившись, я посмотрел на Наталью. Она всё так же стояла, прижимая ладонь к губам, и смотрела на меня, что тот кот из мультика «Шрек». И почему-то вся эта нелепая ситуация вдруг показалась мне комичной. Хотя смешного, конечно, было мало. Я потёр переносицу, собираясь с мыслями.

— Ладно, — наконец сказал я. — Будем считать, что ничего не было.

Со стороны Натальи послышался облегчённый вздох. Она опустила руку и, кажется, немного расслабилась.

— Как я и сказал, ты всегда можешь рассчитывать на нашу помощь. Поэтому завтра же возвращайся к Королёвым. Ты поняла меня? — спросил я уже более сурово, возвращая разговор в деловое русло.

— Поняла, — тихо ответила она.

— Прекрасно. А сейчас мне пора.

Я повернулся и направился к двери. Взялся за ручку, но остановился.

— Что касается остального… я разберусь. Ничего не бойся и не переживай. Работай спокойно.

Сказав это, я вышел из комнаты. Коротко попрощался с хозяйкой квартиры, которая робко выглядывала из кухни, и вышел в подъезд.

Нужно было подготовиться к завтрашнему дню. А ещё… к разговору с Катей.

Глава 9

Проснулся я с тяжёлым, неясным чувством тревоги, будто на душе камень лежал. Несколько минут пролежал неподвижно, прислушиваясь к внутренним ощущениям и перебирая в уме возможные причины для беспокойства.

Разговор с Натальей? Нет, там всё более-менее прояснилось. Ситуация, конечно, неприятная, но ясная, и направление для работы понятно. Катя? Да, итог разговора с ней был туманен, и правда жгла язык, но и это было не то. Не та безымянная тревога, что беспокоила меня с утра.

Предстоящая медкомиссия? Задумался на секунду. Нет, вряд ли. За своё здоровье я был спокоен. В училище всех нас регулярно обследовали, и любые серьёзные отклонения выявили бы ещё там.

А чёрт его знает! Я с раздражением отбросил одеяло и поднялся с кровати. Терпеть не могу это состояние неопределённости, когда над головой нависает грозовая туча и неизвестно, в какой момент грянет буря и куда ударит молния.

Я подошёл к окну и отодвинул занавеску. Посмотрел на улицу. Погода за окном гармонично наложилась на моё настроение: хмурые свинцовые тучи заволокли небо, ни единого лучика солнца. Мелкий, назойливый дождь уже начал накрапывать с ночи.

«Прекрасно», — проворчал я про себя, закрыл форточку на случай, если дождь усилится, и принялся одеваться.

Утреннюю зарядку и пробежку никто не отменял. Тем более сегодня мне нужна была ясная голова, без лишних треволнений. А бег всегда прекрасно прочищал мозги. Одевшись в спортивный костюм, я вышел на улицу.

Воздух был влажным и прохладным, а мелкие капли дождя неприятно холодили кожу. Я наскоро размялся, чтобы разогреть мышцы, а потом побежал лёгкой трусцой.

Пока бежал, думал о предстоящих делах. Медосмотр будет проходить в два этапа. Сначала — амбулаторное обследование, которое продлится три дня. Ничего необычного там не предвидится. Помимо терапевта сегодня должны измерить рост, вес и взять кучу анализов. Поверхностно, но досконально. Именно от этого будет зависеть, допустят ли меня ко второму стационарному этапу, который продлится уже три недели и будет куда более глубоким и жёстким.

В том, что меня пропустят дальше, я не сомневался. А значит, нужно в течение этих трёх дней завершить все текущие дела, потому что потом неизвестно, когда появится возможность. К дому я подбегал уже в более благодушном настроении. Пробежка, как всегда, не подвела — тело в тонусе, а голова ясная.

В квартире пахло кофе и выпечкой. Мать расстаралась. Я улыбнулся. Как же хорошо дома. Я сходил в душ, быстренько переоделся в сухое и пошёл на кухню. По пути заглянул в комнату родителей. Ага, мать уже ушла на работу. Мы с отцом одни в квартире. Самое время поговорить с ним по душам.

Я зашёл на кухню, поздоровался с отцом и принялся заваривать себе чай, но вовремя вспомнил, что впереди меня ожидают анализы. Отложив чашку в сторону, налил себе воды. После плюхнулся за стол и с тоской посмотрел на тарелку с аппетитными ватрушками. Эх, не сейчас. Оторвав взгляд от манящей выпечки, я проговорил:

— Отец, разговор есть.

Он отложил в сторону газету и вопросительно посмотрел на меня поверх очков.

— Слушаю.

Я не видел смысла ходить вокруг да около, поэтому сразу перешёл к сути дела:

— Я выяснил, почему Наталья не появлялась у Сергея Павловича. Её шантажировали.

Отец снял очки, положил их на газету, всем видом показывая, что всё его внимание теперь принадлежит мне. Я подробно пересказал всё, что услышал вчера от Натальи: про Виктора Анатольевича, про квартиру, про угрозы карьере и намёки на судьбу её отца. Лишь о поцелуе умолчал. Это личное и к делу не относится. Отец слушал очень внимательно, изредка задавал короткие уточняющие вопросы вроде: «А он прямо так и сказал?» или «Она запомнила его должность?».

Когда я закончил, отец взял очки, медленно протёр линзы чистым краем салфетки и, надевая их, проговорил задумчиво:

— Это что же получается… Под Серёгу кто-то копал?

— Не только под него, — поправил я, делая глоток воды. — Ты тоже под прицелом. Более того, я думаю, что этого Виктора Анатольевича мы больше не увидим.

— Это ещё почему? — удивился отец.

Я пожал плечами и принялся рассуждать, выстраивая логическую цепочку, которая крутилась у меня в голове с вечера:

— Ну сам посуди. Он слишком открыто действовал. Полагаю, расчёт был на то, что Наталья — молодая и неопытная девушка, которая лишилась всего и испытывает жгучую благодарность к своему, хм, спасителю. Наверное, он думал, что даже если она и не испытает восторга от его «предложения», то хотя бы побоится потерять всё, что с таким трудом начала восстанавливать. К тому же яблочко от яблоньки недалеко падает, как он думал. Этот Виктор Анатольевич в курсе же, что случилось с её отцом и почему.

Отец согласно кивнул, его лицо посуровело.

— Но он не учёл характер Натальи.

— Именно, — согласился я. — Не учёл или попросту не знал. Других предположений, почему этот тип действовал так прямолинейно и самоуверенно, у меня нет. Как бы там ни было, Наталья отказалась от его предложения. А это провал миссии. А за провалы в таких делах наказывают. Да и лишние свидетели ни к чему. Поэтому я и думаю, что его мы больше не увидим.

Отец задумался, постукивая пальцами по столу, а потом неуверенно возразил:

— Но ты сам сказал, что, со слов Натальи, он не последний человек в Министерстве.

— Ага, — согласился я. — И это наталкивает на определённые мысли.

— Это на какие же? — отец потянулся за выпечкой.

— Что за ним стоят фигуры повлиятельнее, очевидно же, — резюмировал я. А потом, отодвинув тарелку поближе к отцу, серьёзно добавил: — Отец, это не похоже на простую конкуренцию между КБ. Нутром чую, что здесь ставки слишком высоки, чтобы отмахнуться от этой истории. Вам с Сергеем Павловичем нужно во что бы то ни стало добраться до Генерального и поговорить с ним лично.

— Ну уж прям до Генерального, — со смешком проговорил отец. — Думаю, ты преувеличиваешь масштаб угрозы.

Я замялся, раздумывая, стоит ли говорить дальше. Потом решил, что всё же могу довериться отцу и в этом вопросе, который в своё время доверился мне. К тому же в голове окончательно оформилась одна идея, как можно привлечь внимание руководства страны к лунной программе.

— Помнишь ноябрь 1964-го, когда я выступал? — спросил я и посмотрел на отца.

— Помню, — нахмурился он. — А это здесь каким боком?

— Момент, — сказал я, решив не только рассказать всё, но и показать.

Я встал, прошёл в свою комнату и вытащил из тайника под кроватью маленькую бархатную коробочку. Вернулся на кухню, сел за стол и молча положил её перед отцом. Он открыл крышку, и от удивления у него глаза на лоб полезли. В коробке, на красном бархате, лежал орден Красной Звезды.

— Откуда? — ошеломлённо выдохнул он.

— За спасение жизни Леонида Ильича в тот день, — понизив голос, проговорил я так, будто нас могли услышать. — Мне его вручили позже, с условием не афишировать ни сам орден, ни причины награждения. После этого события последовало ограбление нашей квартиры. А потом, уже в Волгограде, на сцену вышел и Грачёв. Ну а потом вы с Сергеем Павловичем заговорили о возросшем давлении на вас, которое привело к спешке и ошибкам. Всё это, — я постучал указательным пальцем по столу, глядя в упор на отца, — звенья одной цепи. Я в этом уверен.

Отец молчал, его взгляд блуждал от ордена ко мне и обратно. Он снял очки и помассировал переносицу. Наконец он медленно заговорил, взвешивая каждое слово:

— То есть ты хочешь сказать, что в стране зреет заговор? Против космоса? Против прогресса? Или… против власти?

Я откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Да, я решил донести до нужных людей тот факт, что они могут лишиться власти. От прогресса и развития они могут ещё отмахнуться, сочтя иные проекты более важными, а вот от угрозы их положению — нет.

— Я не могу это утверждать, отец, — пришлось признать мне очевидное. — У меня нет доказательств. Да и откуда они могут быть у обычного курсанта? Но если сложить все имеющиеся факты воедино, то…

Я намеренно не стал заканчивать фразу, давая отцу возможность додумать мысль самостоятельно. И он не подвёл. Несколько секунд на его лице читалась борьба с внутренними противоречиями и сомнениями, но в конце концов он решительно поджал губы. Надев очки, отец проговорил:

— Тогда с этим нужно что-то делать. И срочно. Если наши предположения верны, мы можем потерять всё и проиграть гонку.

— Можем, — согласился я. Меня радовало то, что отец сказал «наши предположения». Верит мне и принял ситуацию всерьёз. Это хороший признак. — А теперь нужно хорошенько подумать, кому мы можем доверять. Нужны союзники. Сами мы в одиночку ничего не сможем сделать. Почти ничего.

Отец задумчиво поскрёб щетину на подбородке:

— Есть люди… в разных ведомствах, которые напрямую заинтересованы в успешном развитии космической отрасли. Думаю, с ними можно наладить контакт.

— А ещё есть капитан Ершов, — добавил я. — Ему тоже можно доверять. В определённой степени.

— Контора? — удивлённо вскинул брови отец.

— Угу, — подтвердил я. — Он тоже заинтересован в успехе. У него свои мотивы, помимо долга перед государством. Я в этом убедился лично.

— Понял, — отозвался отец. Он встал и зашагал по небольшой кухне, заложив руки за спину. — Тогда сделаем так, — сказал он, останавливаясь напротив меня. — Я сегодня же переговорю с Серёгой, вместе подумаем, как лучше раскрутить этот клубок. И по поводу Наташи тоже подумаем, как её надёжнее защитить. А ты пока занимайся медкомиссией. Ты, кстати, как? Готов?

— Готов, — уверенно подтвердил я и тоже встал. — С медкомиссией проблем не должно быть.

— Хорошо, — отец впервые за весь разговор улыбнулся. Он хлопнул в ладоши и добавил: — Тогда за работу. Дел у нас, кажется, очень много.

После разговора с отцом тревога моя никуда не ушла, но она немного отступила, затаилась. Я оделся, собрал все необходимые документы, аккуратно сложил их в папку и вышел из комнаты. В прихожей посмотрел на себя в зеркало. Всё в порядке. Пора было выходить. Не хватало ещё опоздать. Наверняка там и так уже очередь образовалась.

***

Подъезжая к институту, я сначала даже не понял, что это именно он: в будущем всё выглядело немного иначе. Здание возвышалось этажей в десять или около того. Серо-голубые плиты, большие окна, чёткие, строгие линии — никаких излишеств. Типичный советский модернизм.

Я приостановился, глядя на него, и в памяти всплыли картинки из будущего: статьи, фотографии, даже какие-то документальные кадры. Я знал, что внутри, за этим солидным фасадом, скрываются одни из самых передовых на сегодняшний день медицинских лабораторий, барокамеры, центрифуги и прочие агрегаты, призванные проверить человеческий организм на прочность.

Это было странное чувство — стоять перед зданием, о котором ты знаешь больше, чем должен, и понимать, что и тебя самого вскоре будут пропускать через все эти жернова во имя науки и космоса.

Широкие парадные двери вели в просторный вестибюль с высокими потолками. Я взбежал по лестнице и открыл дверь. Внутри было шумно и многолюдно, но не сказать, чтобы сильно суетливо. Сразу у входа я увидел пост охраны и принялся готовить документы.

Подошёл, поздоровался с охраной и предъявил документы и пропуск, который оформил заблаговременно. Без него меня бы никто не пустил сюда. Дежурный с невозмутимым лицом внимательно сверил фотографию со мной, затем занёс какие-то данные в толстый журнал, после чего вернул документы и кивком показал на турникет.

Поблагодарив его, я прошёл дальше. Следующим пунктом назначения была регистратура. Я поискал взглядом указатели: где-то здесь они должны быть. Ага, а вот и они. Указатели вели чётко, заблудиться было невозможно.

Вскоре я дошёл и до регистратуры. Возле длинного стола с несколькими окошками уже собралась небольшая группа людей. Как я и предполагал, я не был первым. Прикинул на глаз — человек пятнадцать. Среди привычных военных форм мелькали и штатские.

Наверное, это и были инженеры или учёные из разных КБ, которые тоже претендовали на место в отряде. Все выглядели сосредоточенными и немного нервными. Атмосфера резко контрастировала с училищем и уж тем более с аэроклубом.

Встав в хвост очереди, я принялся разглядывать соседей. Прямо передо мной стоял худощавый парень лет двадцати шести в простом сером костюме. Он безотчётно теребил края своей папки, а взгляд его блуждал по помещению. Я кинул взгляд в начало очереди. До нас было ещё прилично человек, поэтому я решил заговорить с соседом, чтобы скрасить ожидание:

— Первый раз проходите подобное обследование?

Парень вздрогнул, словно очнувшись от своих мыслей, и посмотрел на меня.

— Ага, — смущённо улыбнулся он. — И, честно говоря, немного нервничаю.

— Да уж, понимаю, проходили. Но сейчас уже попривык. Я сам выпускник Качинского училища. Лейтенант Громов. Сергей, — представился я и протянул ему руку.

— Олег, — ответил он на рукопожатие, немного расслабившись. — Олег Воронов. Окончил Бауманку, два года как работаю в КБ Кузнецова, по двигателям.

— Серьёзно? — это меня искренне заинтересовало. — А что привело вас сюда? Инженеру-двигателисту в космос, на первый взгляд, не очень-то и надо.

Олег засмеялся, но потом серьёзно ответил:

— А как же? Я эти двигатели рассчитываю, черчу, собираю, будто они мои дети. И мне до зарезу нужно самому увидеть, как они работают там, в пустоте. Хочется хотя бы разок подняться выше стратосферы и взглянуть на Землю из иллюминатора. Я хочу увидеть то, что видели Гагарин, Титов, Леонов… — Он замолчал, смутившись своей внезапной вспышки. — Звучит, наверное, глупо.

— Нисколько, — честно ответил я. — Я вас прекрасно понимаю.

Наконец и наша очередь наступила. Мы подошли к окошку. Регистраторша, женщина лет пятидесяти в белом халате, без лишних слов взяла из моих рук документы.

— Лейтенант Громов Сергей Васильевич? — уточнила она, пробегая глазами по личному делу.

— Так точно.

— Распишитесь здесь и здесь, — она протянула мне журнал и несколько бланков. — Это ваша регистрационная карта. Не теряйте. С ней будете ходить по кабинетам, врачи будут в неё заносить результаты. Вам сегодня нужно будет пройти антропометрию, сдать анализы и побывать у терапевта. Маршрутный лист приложен. Все кабинеты отмечены на схеме на стене. Вопросы есть?

— Вопросов нет, — ответил я, быстро расписываясь в нужных местах.

— Тогда удачи, — кивнула она и скупо улыбнулась.

С картой и схемой в руках я двинулся по указанному маршруту. Первым делом я отправился в антропометрический кабинет.

Это была небольшая комната, заставленная всякими измерительными приборами. Медсестра, деловитая и шустрая, не тратя времени на пустые разговоры, усадила меня на стул, чтобы измерить рост в сидячем положении.

— Встаньте, выпрямитесь, — бодро командовала она, подводя меня к ростомеру. Я упёрся пятками в платформу, выпрямил спину. Скрипнула планка. — Сто семьдесят четыре сантиметра. Теперь на весы.

Взвесился я тоже быстро. Затем последовали замеры объёма грудной клетки на вдохе и выдохе, длины рук, ног… Всё проходило чётко, быстро, без заминки. Данные тут же заносились в мою карту.

Когда мы закончили, я отправился в лабораторию. По пути я не мог удержаться от разглядывания всего и вся вокруг. Да, я видел центры и клиники и покруче в своей прошлой жизни, но здесь была какая-то особая атмосфера. Это как съездить в Египет и прикоснуться к пирамидам: вроде камень и камень, а ощущение такое, будто касаешься самой истории. Вот и здесь было так же.

Возле нужного кабинета в очереди сидело несколько человек, включая и бледного Олега, по которому было видно, что он явно недолюбливает вид крови.

— Боишься? — спросил я, присаживаясь рядом.

— Ненавижу уколы, — признался он, немного сгорбившись. — С детства.

Когда подошла его очередь, он мужественно зажмурился, пока медсестра ловко жгутом перетягивала ему руку. Я был следующим. Последовала та же процедура: прохладная вата со спиртом, лёгкий укол, алая струйка крови, наполняющая пробирку. Затем мне всучили баночку для мочи и отправили сдавать следующий анализ. С этим тоже проблем не возникло.

Наконец я добрался и до кабинета терапевта. Там меня ждал немолодой уже мужчина с умным, внимательным взглядом и сединой у висков. Он поприветствовал меня и взял мои документы.

— Лейтенант Громов? Присаживайтесь, — он принялся листать мою карту. — Так-так. Что тут у нас… Ага. Из Качинского училища? — он посмотрел на меня. Я же согласно кивнул. — Это хорошо. Жалобы есть?

— Никак нет, товарищ врач. Чувствую себя отлично.

— Сейчас проверим, — он улыбнулся.

Врач встал и приступил к тщательному осмотру. Сначала он прослушал лёгкие и сердце, затем проверил давление, постучал молоточком по коленкам, заглянул в горло, проверил рефлексы. Всё это сопровождалось спокойными, уточняющими вопросами:

— Спортом занимаетесь? Бегаете? Как с выносливостью? Нагрузки в училище тяжело давались?

Я отвечал честно и подробно. Врач кивал, медсестра делала пометки.

— В целом картина хорошая, — заключил он, ставя в моей карте какую-то закорючку. — Завтра приходите, продолжим.

— Спасибо, товарищ врач.

Выйдя из кабинета терапевта, я в приподнятом настроении направился к выходу. В вестибюле повстречал Олега, который стоял в компании двух других парней в штатском — таких же, судя по всему, инженеров, как и он сам. Они о чём-то оживлённо спорили, но Олег, увидев меня, прервался и махнул рукой.

— Сергей! Вы на сегодня всё? — крикнул он, не дожидаясь, когда я подойду к ним.

— Да, на сегодня свободен! — ответил я, приближаясь к ним.

— Товарищи, это тот самый лейтенант, о котором я говорил, — Олег принялся представлять меня своим товарищам. — Сергей, а это Володя и Миша, из моего КБ.

Мы пожали руки, обменялись парой ничего не значащих фраз про «как прошло» и «завтра продолжим». Было видно, что ребята увлечены какой-то общей темой разговора, да и мне не хотелось задерживаться. Вежливо попрощавшись с ними, я вышел на улицу.

За то время, пока я был внутри, погода окончательно испортилась. Дождь из назойливой мороси превратился в настоящий ливень. Крупные, тяжёлые капли с силой били по асфальту, поднимая в воздух водяную пыль и образуя пузырящиеся лужи. Небо превратилось в сплошное серое полотно.

Я посмотрел на часы. Время не позднее, и я вполне успею заехать к Кате. Следовало позвонить ей заранее, предупредить… Да и папка с материалами для неё осталась дома. Нужно ехать домой, а потом уже к ней.

С тоской глянув на разбушевавшуюся стихию, я вспомнил, что оставил зонт дома. Трястись в переполненном автобусе с пересадками в такую погоду мне совершенно не хотелось. Я сунул за пазуху папку с документами, поднял воротник и рванул с крыльца к проезжей части, чтобы поймать такси.

Машину изловил не сразу. Они шустро проносились мимо меня, обдавая тротуар брызгами. Наконец одна остановилась. Я заскочил в салон и назвал адрес, устраиваясь поудобнее на заднем сиденье.

Доехали быстро, почти не разговаривая. Я расплатился, вышел из машины и, пригнув голову от ветра, побежал к своему подъезду. И только сейчас увидел одиноко сидящую фигурку на скамейке у входа. Кому в такую погоду захотелось подышать свежим воздухом? Присмотрелся — и от увиденного у меня неприятно засосало под ложечкой.

— Наташа? — окликнул я, прикрывая ладонью глаза от дождя.

Девушка сидела, сгорбившись, уставившись пустым взглядом в залитый дождём асфальт. Она была в одном лёгком летнем платье, которое промокло насквозь и облепило её тело. Светлые волосы мокрыми прядями свисали по обеим сторонам лица. Вся она мелко дрожала от холода. Но, казалось, совершенно не замечала ни ледяного ливня, ни пронизывающего ветра.

Услышав своё имя, она медленно, будто с огромным усилием, подняла голову. Лицо бледное, на щеках виднелись тёмные потёки косметики.

— Наташа? Ты что здесь делаешь? И почему сидишь под дождём? — спросил я, подойдя к ней.

Она молча смотрела на меня и беззвучно шевелила губами. Определённо случилась какая-то неприятность. Я протянул руку, и Наташа покорно вложила свою ледяную ладонь в мою. Помог ей подняться.

— Я… я… — заговорила она едва слышно сквозь шум дождя.

Продолжения не последовало. Вместо слов её тело снова затряслось, но теперь уже от сдерживаемых рыданий. Она прижала ладонь ко рту, пытаясь заглушить всхлипывания.

У-у-у-у, приехали. Внятных объяснений в таком состоянии я от неё точно не добьюсь. Я притянул её к себе, стараясь хоть как-то укрыть от дождя. Она прильнула ко мне, тихо всхлипывая.

— Ко мне… ко мне приходили… из милиции, Серёжа… — заговорила она, глотая слова. — Они сказали… что нашли Виктора… в той квартире…

В голове у меня всё сразу встало на свои места. К сожалению, утром я оказался прав в своих предположениях. Виктора Анатольевича действительно «убрали» из-за провала. Но то, что милиция пришла с этим именно к Наталье, — это уже плохо. Как бы не попытались на неё повесить это дело. Вздохнув, я понял, что все мои планы на вечер рухнули. К Кате я сегодня точно не поеду. Да и Наталью в таком состоянии отпускать нельзя. Мало ли что взбредёт ей на ум.

— Пойдём, — сказал я, чувствуя, что и сам продрог до костей.

— Куда? — безучастно спросила она, не поднимая головы.

— Ко мне… куда же ещё, — ответил я, разворачивая её и подталкивая к подъезду. — Не стоять же здесь под дождём.

Наташа не сопротивлялась, позволяя вести себя. Поднимаясь по лестнице, я раздумывал, что делать дальше. Сперва нужно отогреть девушку, успокоить и выяснить все детали произошедшего. Ну а после — действовать по ситуации. Эх, день выдался на славу. Нечего сказать.

Глава 10

— Сейчас покажу, где у нас ванная. И найду что-нибудь сухое. Переоденешься, пока твоё платье будет сохнуть.

Я вытащил папку с документами и критически их осмотрел. Папка слегка намокла, но сами документы были в порядке. Вот и хорошо. Я положил её на полку и посмотрел на Наталью.

Она стояла, прислонившись к стене, и пыталась дрожащими пальцами расстегнуть пряжку на своих туфельках. Вода с её платья капала на пол, образуя небольшую лужицу.

На наши голоса из комнаты выглянула мать. Увидев незнакомую девушку, она нахмурилась и перевела свой вопросительный взгляд на меня.

— Здравствуйте, — поздоровалась мать таким ледяным тоном, что мне даже поёжиться захотелось. Не знал, что мать так умеет. Обычно она всегда такая приветливая и заботливая, а тут…

Наталья, услышав голос матери, вздрогнула и обернулась.

— Здравствуйте, — она буквально застыла на месте с одной туфлей в руках.

А вот выражение лица матери начало стремительно меняться. Суровая складка между бровями разгладилась. Взгляд её скользнул по мне, по бледному лицу девушки, по её промокшему насквозь платью — и на лице матери проявилось неподдельное беспокойство.

— Я… я, наверное, не вовремя, — растерянно проговорила Наталья, оглядываясь на меня и делая неуверенный шаг к двери.

— Мам, это Наталья. Вы с ней виделись в училище после моей присяги. У неё случилась неприятность, — проговорил я, разворачивая девушку и взглядом показывая на туфлю. — Снимай вторую и проходи.

— Да как-то неудобно…

Мать, наблюдая за этой картиной, видимо, сделала какие-то выводы, потому что после слов девушки она всплеснула руками и шагнула к нам. Она приобняла Наталью за плечи и мягко, но настойчиво повела её в ванную комнату.

— А ну-ка, милочка, пойдём со мной. В ванную. Согреешься для начала. Куда ты пойдёшь в таком виде? Сейчас я тебе принесу сухую одежду. Всё будет хорошо. Серёжа, не стой столбом, поставь чайник!

Я мысленно поблагодарил мать. Уж она-то наверняка лучше меня знает, как обращаться с расстроенной девушкой. Пока они скрылись в ванной, я пошёл в свою комнату, чтобы наконец скинуть с себя сырую одежду. По пути зашёл на кухню и поставил на плиту чайник.

Переодевшись, я вышел из комнаты и почти нос к носу столкнулся в коридоре с матерью. Она приложила палец к губам и жестом показала мне на дверь моей же комнаты. Пришлось вернуться. Мать плотно прикрыла за нами дверь и зашептала:

— Серёжа, что случилось? Девочка вся на нервах и дрожит как осиновый лист.

Делать было нечего — нужно рассказать хотя бы суть проблемы. Не вдаваясь в подробности, в общих чертах я рассказал, что у Натальи случились неприятности на работе, а до этого — в семье. Вот и сдали нервы.

Мать выслушала, покачала головой.

— Ужас какой… Бедная девочка. Одной в Москве, без поддержки сложно. Ладно, я с ней поговорю.

Она вышла из комнаты, а вскоре из ванной, закутанная в мамин тёплый махровый халат, вышла и Наталья. Мать тут же уволокла её на кухню и усадила за стол, где уже стояли две дымящиеся чашки с чаем и выпечка.

— Ты ела хоть сегодня? — мать скептически посмотрела на Наталью и сама себе ответила: — Вряд ли. Ну ничего. Сейчас мы тебя чайком с малиновым вареньем напоим, чтобы не расхворалась.

Наталья сначала отвечала односложно, сильно смущаясь, и, казалось, вот-вот снова расплачется. Но мать не умолкала, и постепенно её спокойный голос и забота делали своё дело.

Плечи девушки распрямились, взгляд стал более осознанным. Она начала отвечать развёрнуто, проснулся и аппетит. Даже улыбка стала мелькать на её лице в ответ на шутки матери.

Я стоял в дверях, наблюдал за ними и в очередной раз поражался тому, как моя мать очень тонко чувствует, как нужно повести разговор таким образом, чтобы расположить к себе человека и помочь ему позабыть о своих невзгодах. Я это уже не первый раз наблюдал.

Когда Наталья полностью пришла в себя, мать бросила на меня быстрый взгляд и, сказав, что ей нужно зайти к соседке за чем-то там, покинула нас, дав возможность поговорить наедине.

— У тебя замечательная мать, — проговорила Наталья, когда мы остались одни.

— Согласен. Она такая, — я сел за стол. — Рассказывай.

Наталья взяла в руки краешек пояса от халата и принялась его теребить. А после начала рассказывать. И по мере её рассказа я мысленно начал… мягко говоря, негодовать. Ситуация оказалась не просто не такой серьёзной, какой показалась мне изначально, она была абсолютно иной.

Да, к ней и в самом деле приходили из милиции. Говорили с ней вежливо, корректно. Не угрожали и ни в чём не обвиняли. Расспрашивали её о Викторе Анатольевиче: когда она его последний раз видела, о чём говорили, не казался ли он ей встревоженным или странным.

Выяснилось, что его нашли в той самой квартире, но не убитым, как я подумал, увидев её, а… мёртвым от сердечного приступа. Естественная смерть, как заключили медики. Верилось мне в это слабо, но… как есть.

Милиция же отрабатывала все версии, опрашивала всех, с кем он контактировал в последнее время. И Наталья для них была просто одним из свидетелей — молодой медсестрой и другом семьи, которая могла что-то знать о его состоянии здоровья. Ни о каком подозрении в её адрес речи даже не шло.

С одной стороны, новость замечательная, но одновременно с этим я ощутил глухое раздражение. Ох уж эти женщины. Умеют же они накрутить и себя, и всех вокруг.

Из-за истерики Натальи я уж было настроился на худшее. Представил допросы, обыски, обвинения и уже стал продумывать план действий, а тут…

Хотя, если честно, я её понимал. На неё за последнее время действительно свалилось столько всего, что нервы в конце концов не выдержали. Недаром говорят в народе, что у страха глаза велики.

Вскоре пришла мать, и разговор пришлось завершить. Ну а к тому времени, когда домой вернулся отец, обстановка в квартире была уже совершенно иной. Он застал на кухне идиллическую картину: мама, рассказывая очередную забавную историю с работы, жарила картошку с грибами, а Наталья, закутанная в халат, стругала овощи для салата, кивая и улыбаясь в такт маминым словам.

Я отвёл отца в комнату и рассказал всё как есть.

— Ну что ж, отлично, что всё обошлось, — философски рассудил он. — А насчёт Натальи мы с Сергеем Павловичем кое-что придумали. Устроим её к нам в бюро на должность медсестры. Начнёт с самых низов, но ничего, справится. Зато территория там контролируемая, и никакие Викторы Анатольевичи туда не сунутся. Да и под присмотром будет.

Поблагодарив отца за помощь и участие в этом деле, я спросил, сможем ли мы отвезти Наталью домой. Отец, конечно же, согласился, сказав, что и сам хотел предложить это. Время-то уже позднее, а ночевать у нас негде. При этом он так посмотрел на меня, что я не удержался и хрюкнул от смеха.

За ужином я рассказал Наталье, что с работой всё благополучно разрешилось, и предоставил слово отцу. Тот пересказал ей всё, что ранее сообщил мне. Надо ли говорить, что девушка была на седьмом небе от радости и раз десять поблагодарила отца, а ещё раз пять добавила, что ей очень-очень стыдно перед Сергеем Павловичем за то, что пропала без объяснения причин? Услышав это, отец отмахнулся и сказал, что сам давно всё объяснил ему, и чтобы она прекращала выдумывать ерунду. Лучше пусть к работе поскорее возвращается.

После ужина мать снова увела Наталью, но на этот раз в комнату. Платье девушки так и не высохло, поэтому мать предложила своё — не ехать же ей домой в одном халате.

Уже на выходе из квартиры Наталья в очередной раз тепло и душевно поблагодарила мою мать за гостеприимство и заботу. И вдруг, словно боясь передумать, девушка сделала быстрый шаг вперёд и крепко-крепко обняла её, задержавшись на несколько лишних секунд.

Мать слегка удивилась такому порыву, но тут же мягко обняла её в ответ, погладив по спине. А вот я не удивился. Я её прекрасно понимал. Как понял бы и любой другой ребёнок, который с раннего детства был лишён материнской заботы и ласки.

***

Следующие два дня прошли спокойно и почти рутинно. Я продолжал проходить медкомиссию в штатном режиме, и всё шло как по маслу. Я уже расслабился немного, думая, что очередной этап моего пути пройден.

Но на третий день, под конец обследования, когда я вышел из кабинета последнего специалиста и довольный направлялся к выходу, меня остановил молодой капитан.

— Товарищ лейтенант Громов?

— Так точно, — ответил я.

— Прошу проследовать за мной. Вам назначена личная беседа.

Не сказать, чтобы это меня сильно удивило или насторожило. Насколько я знал, ничего необычного в этом не было. Стандартная практика при отборе в отряд. Но червячок сомнений где-то глубоко внутри зашевелился.

С перспективными кандидатами могли побеседовать и представители кадровых органов, и члены отборочной комиссии, чтобы оценить не только физические данные, но и морально-психологический облик. Подобные разговоры всегда были конфиденциальными, без свидетелей. Детали, естественно, разглашать запрещалось. Поэтому я без лишних мыслей последовал за капитаном.

Наконец мы остановились у неприметной двери без названия. Капитан постучал, дождался разрешения, открыл дверь и отчеканил:

— Товарищ подполковник, лейтенант Громов доставлен!

Затем он жестом пригласил меня войти. Сам он заходить не стал, притворил дверь, оставив меня один на один с тем, кто ожидал меня в кабинете.

— Входите, лейтенант, присаживайтесь.

Я вошёл и окинул говорившего быстрым, оценивающим взглядом. Мужчина в летах, в форме подполковника авиации, с испещрённым оспинами и шрамами лицом. Впрочем, смотрел он на меня дружелюбно. Всем своим видом демонстрировал, что расположен ко мне. Его приветливость, напротив, насторожила меня. Слишком уж он старался выдать себя за доброго дядюшку.

Я сел на стул, расправил плечи и приготовился внимать.

— Я заместитель начальника отдела кадрового управления ВВС, подполковник Прохоров Юрий Николаевич, — представился он.

Ага. Любопытное начало. Что же понадобилось такому человеку от вчерашнего курсанта, который толком и зарекомендовать себя не успел пока? Ведь ещё в конце обучения я подал заявление на вступление в отряд. Хотя в будущем была такая практика, когда за молодыми и перспективными кадрами охотились сызмальства. А я, что ни говори, по всем показателям был перспективный.

Прохоров взял со стола моё личное дело и не спеша пролистал его.

— Итак, Громов… Выпускник Качи. Отличные характеристики. Медалист. Лётные навыки на высоком уровне. Проявили себя… в нештатных ситуациях, — он сделал акцент на последних словах, снова посмотрев на меня. — У нас о вас сложилось самое благоприятное мнение.

— Служу Советскому Союзу! — выпалил я на инстинктах. Что-то в его тоне мне не нравилось. Это не похоже на стандартную беседу. Сначала будет пряник, а затем кнут? Или я дую на воду?

— Именно поэтому, — продолжил с мягкой улыбкой Прохоров, откладывая моё дело в сторону и складывая руки на столе, — я хочу сделать вам одно предложение. В нашем управлении в скором времени освободится очень перспективная должность. Помощник начальника отдела по подготовке и распределению лётного состава. Работа ответственная, бумажная, но… с огромными возможностями для карьерного роста. Через пару лет при вашем упорстве вы легко сможете претендовать на руководящую должность. Зарплата, разумеется, тоже порадует. А там и служебная квартира в Москве не за горами будет.

Я сидел, не двигаясь, а мой мозг в это время лихорадочно обрабатывал поступившую информацию. Это было неожиданно. Такая внезапная забота о карьере какого-то выпускника наводила на определённые мысли.

Да, я был хорош. Но я не единственный такой. В стране ещё масса таких же целеустремлённых, талантливых и умных парней. Что это? Удача? Сомнительно. Я слегка прищурился и посмотрел на подполковника, прикидывая в уме, может ли моё предположение быть правдой.

— Товарищ подполковник, — аккуратно начал я, подбирая слова. Дерзить с ходу я не хотел. В конце концов, этот человек ничего плохого мне не сделал. Он даже не стал говорить со мной свысока или давить авторитетом. — Я очень ценю ваше предложение, но моя цель — попасть в отряд космонавтов. Я хочу летать и участвовать в космической программе.

Прохоров снисходительно усмехнулся и покачал головой.

— Лейтенант, уж поверьте мне, я понимаю ваши романтические порывы. Все мальчишки мечтают о космосе. Но давайте посмотрим правде в глаза. Космическая программа — это лотерея. Строжайший отбор, немыслимые нагрузки, непредсказуемый результат. Вы можете просидеть годы в дублёрах и так ни разу не подняться на орбиту. Это если вам повезёт пройти отбор. А если нет? Вы можете распрощаться даже с карьерой лётчика. У нас же вы получите стабильность, уверенность в завтрашнем дне и реальную власть. Вы сможете по-настоящему влиять на развитие нашей авиации и воспитывать новых лётчиков. Разве это менее достойная цель, чем космос?

Я молчал, обдумывая его слова. Сдаётся мне, что этот человек не просто предлагает мне новые возможности. Он будто пытался мягко, но настойчиво увести меня подальше от космоса. И у меня возник вопрос: почему? Либо это стандартная вербовка талантливых кадров в аппарат, либо это чей-то приказ. А со всей этой кашей, которая варится уже не первый год вокруг меня, такой вариант я не стал бы откидывать.

Да, я не шибко значимая персона в масштабах всей игры, но я уже не единожды путал карты заговорщикам или кем они там являются на самом деле. Мне об этом не только Ершов говорил. Что, если и сейчас я кому-то сломаю все планы своим вступлением в отряд? Вот и пытаются меня «купить», раз напугать не вышло. Хотя надо признать, предложение и правда хорошее. Многие бы согласились. Многие, но не я.

— Товарищ подполковник, — я всё же решил настоять на своём. — Ещё раз благодарю вас за оказанное доверие и столь лестное предложение. Цель действительно не менее достойная. Но я принял решение ещё тогда, когда поступал в аэроклуб. Я буду пробиваться в космос. Это моя единственная цель.

После моих слов у моего собеседника нервно дёрнулась щека, а по его лицу пробежала едва уловимая тень раздражения, но он мгновенно взял себя в руки. Маска добродушного дяди-начальника вернулась на место. Но было поздно. Я успел заметить истинное лицо Прохорова. Не такой уж ты и добродушный, да, товарищ подполковник?

— Что ж, — проговорил он, натянуто улыбаясь. — Ваше право. Но не спешите отвергать моё предложение. Подумайте хорошенько. Ведь на кону будущее не только ваше, но и вашей будущей семьи. Когда передумаете, — он сцепил руки в замок, а его улыбка стала такой загадочной, будто он знал что-то такое, чего не знал я, — приходите к нам. На этом наш разговор окончен. Можете быть свободны, лейтенант.

Я встал, отдал честь и, развернувшись, вышел из кабинета.

Уже на улице до меня дошло то, что царапнуло моё подсознание в словах Прохорова. «Когда передумаете», не «если». Стоит приготовиться к очередной подлянке. Уж слишком уверенно говорил подполковник.

***

С Катей мы договорились встретиться в Сокольниках. Вышел я с запасом времени, поэтому пришёл первым. Выбрав место у самого фонтана, я принялся ждать. Посмотрел на безоблачное небо. Солнце всё ещё припекало вовсю, но под кронами старых лип тенисто и наверняка прохладно. Можно будет пойти туда, когда Катя придёт. Или отправиться к прудам — покатаемся на лодках.

Перевёл взгляд на фонтан. Струи воды, взмывая вверх, сверкали на солнце и с шумом разбивались о чашу фонтана. Я смотрел на эту игру света и воды и старательно отгонял мысли о Прохорове. Подумаю об этом, когда приеду домой. А сейчас нужно сосредоточиться на разговоре с Катей.

Вскоре я заметил и её. Она шла по аллее, оглядываясь по сторонам в поисках меня. Одета Катя была в лёгкое голубое платье, в руках — маленькая сумочка. Идёт, болтает ею, походка чуть ли не вприпрыжку. Выглядела она, как и всегда, очаровательно. Невольно сравнил её с Натальей. Вроде и разница в возрасте невелика, но они такие… разные. Катя всё ещё сохранила какую-то девичью непосредственность, не разучилась искренне радоваться всему вокруг. И это подкупало. А вот Наталья уже избавилась от этого, повзрослела.

Я помахал рукой, привлекая её внимание. Когда Катя меня заметила, она улыбнулась и поспешила ко мне. На этот раз и впрямь вприпрыжку.

— Привет! — чмокнула она меня в щёку, когда подошла. — Прости, что задержалась.

— Ничего страшного. Я и сам не так давно приехал.

— Правда? Тогда хорошо, — Катя осмотрелась. — Чем займёмся?

— Предлагаю прогуляться к прудам, — я уже выбрал, куда мы пойдём. К тому же нам никто мешать не будет. — Там сейчас красиво. На лодке покатаемся.

— На лодке? Ух! Я никогда не каталась! Пойдём скорее, — она взяла меня за руку и потянула в сторону прудов.

Мы пошли по главной аллее парка. Вокруг кипела жизнь. Мимо нас проходили семьи с детьми, которые наперебой просились то на карусели, то в детский городок, шумные компании студентов, пожилые пары, неспешно прогуливавшиеся под руку.

В тени деревьев расположились художники с мольбертами, которые с одухотворённым видом водили кистью по холсту, запечатлевая летнюю зелень и играющих детей.

Мы прошли мимо детского городка. Оттуда доносился заливистый смех и визг. Карусель, раскрашенная в яркие цвета, кружилась, унося в весёлом вихре счастливых малышей. Я улыбнулся, глядя на них. В голове заиграл мотивчик песни Шатунова: «Детство, детство, ты куда бежишь». Не удержался и принялся её негромко насвистывать.

Впереди показалась веранда танцев. Там уже играл духовой оркестр, а несколько пар кружились в медленном танце. Я посмотрел на Катю.

— Зайдём? — предложил я, видя, как загорелись у неё глаза.

Катя шагнула в сторону веранды и уже хотела кивнуть, но в последний момент передумала.

— Не-е, — мотнула она головой. — Давай после лодок. Потанцевать можно и вечером.

Настаивать я не стал. Танцевать я умел, но не шибко любил это дело. Но что-то мне подсказывает, что до танцев у нас сегодня дело не дойдёт.

Наконец мы вышли к прудам.

— Посмотри, как красиво, — выдохнула Катя, глядя во все глаза на открывшийся вид. — Вода блестит на солнышке, как расплавленное серебро.

— Угу, — согласился я, выискивая взглядом лодочную станцию.

— Серёжа, надо было хлебушек захватить, — сжала мою ладонь Катя.

— Что? Зачем? — я посмотрел на девушку, а потом проследил за её взглядом.

По гладкой поверхности пруда неспешно скользило утиное семейство, оставляя за собой расходящиеся круги.

— А, — проговорил я. — Утки. А ты в курсе, что их не рекомендуется кормить хлебом? — Катя вопросительно наморщила лобик. — Да-да. Лучше уж давать им вымоченные в воде зерновые или даже варёное яйцо.

— Но почему? — удивилась она и обвела рукой пруд. — Все же так делают.

— Делают, — согласился я. — Но это вредит птицам. Ожирение, деформация крыльев и прочие прелести. И это я молчу о том, что водоём загрязняется. К тому же сейчас лето. Рано ещё для прикорма.

— Откуда ты это знаешь? — сощурилась Катя.

— В энциклопедии вычитал, — сказал я и перевёл тему. — Пойдём, а то сейчас очередь ещё больше станет. А уточек покормим осенью, когда это им на пользу будет.

У лодочной станции и правда выстроилась уже небольшая очередь. Видимо, мы были не единственными, кто решил воспользоваться хорошей погодой.

Пока ждали, Катя рассказывала о своей подготовке к занятиям в училище, о подругах, о новых книгах, которые прочла. В общем, обо всём, что её волновало и интересовало. Я же помалкивал. Девушка была в чудесном настроении, и мне становилось гадко от мысли, что его придётся подпортить.

Наконец подошла и наша очередь. Мы выбрали лодку зелёного цвета, с немного облупившейся краской, но на вид вполне крепкую. Я помог Кате спуститься в неё. Лодка покачнулась, девушка взвизгнула и торопливо присела на лавочку, приложив ладонь к груди.

— Фу-ух, — она перевела свой испуганный взгляд на меня, но тут же рассмеялась, поняв, что струсила на ровном месте.

Я оттолкнулся от причала и взялся за вёсла.

Поначалу я грёб неуверенно, лодка немного виляла. Всё-таки давненько я не пользовался подобным видом транспорта. Но вскоре я наловчился, и мы плавно заскользили по воде. Катя сидела напротив меня, откинув голову назад и подставив лицо солнцу, и довольно жмурилась.

— Как здесь здорово, — она посмотрела на проплывающий мимо берег, заросший деревьями. — Так спокойно.

Она провела рукой по воде, и несколько капель сорвались с кончиков её пальцев, блеснув в лучах заходящего солнца.

— Да, — согласился я, переставая грести. Лодка начала медленно дрейфовать.

Мы замолчали, наслаждаясь моментом.

— Знаешь, я иногда думаю, как всё сложится у нас дальше. Учёба, работа… Всё такое неизвестное.

Катя словно мои мысли прочла и повернула разговор в нужное русло, сама того не зная.

— Неважно, как сложится наша дальнейшая жизнь, я уверен, что всё будет хорошо. Знаешь почему?

Катя посмотрела на меня, ожидая продолжения.

— Потому что я так сказал, — закончил я с улыбкой.

Катя рассмеялась, захватила в горсть воды и брызнула ею в меня.

— Шутник, — проговорила Катя и снова опустила руку в воду, поводила ею.

— А я не шучу, — уже серьёзнее сказал я. — Наше «хорошо» зависит только от нас самих. Как мы будем относиться к жизни, так и будет. Например, я собираюсь приложить максимум усилий, чтобы прожить эту жизнь ярко и максимально насыщенно. И ты такую же жизнь проживёшь. Я в этом не сомневаюсь.

Катя слегка повернула ко мне голову и посмотрела задумчиво.

— А ты не боишься? — спросила она вдруг. — Ведь твой путь… он такой опасный. Космос… полёты.

Я задумался на секунду, глядя на воду.

— Боюсь, — честно признался я. — Кто не боится? Разве что глупцы. Но это того стоит. Это моя мечта. А ради мечты стоит рисковать.

Она улыбнулась и слегка кивнула своим мыслям. Наверное, что-то такое ей самой приходило в голову, поэтому мои слова не стали для неё неожиданностью.

— Я в тебя верю, Серёжа.

— Спасибо, — проговорил я и понял, что просто не смогу сейчас ничего ей рассказать. Не хочу, чтобы этот момент остался в её памяти с червоточиной.

Мы провели на воде ещё примерно около часа, болтая о пустяках, смеясь и просто молча наслаждаясь обществом друг друга. Когда мы вернули лодку, солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в нежные розовые и золотые тона.

По пути назад мы всё же ненадолго задержались на танцплощадке. Оркестр теперь играл что-то более ритмичное. Народу прибавилось, стало тесновато, поэтому вскоре мы, смеясь, ретировались с площадки.

До дома Кати добрались на трамвае. За день девушка здорово умаялась: раз стоило ей положить голову мне на плечо, как она тут же задремала. Я же думал о том, что оттягивать неприятный разговор больше нельзя. Как бы мне ни хотелось не портить этот чудесный вечер, но решение было принято, и отступить я не мог.

На нашей остановке я легонько коснулся плеча Кати. Она встрепенулась, сонно потёрла глаза и взглянула в окно.

— Уже приехали… Спасибо, — промурлыкала она.

Мы вышли в вечернюю прохладу и пошли в сторону её дома.

Возле подъезда Катя остановилась, посмотрела на тёмные окна своей квартиры и обернулась ко мне.

— Поднимешься? Родителей нет, они уехали к родне на дачу, — смутившись, сказала она и зачем-то пояснила: — До утра.

Да бли-ин. Но отказываться я не стал. Мы поднялись в квартиру. Катя щёлкнула выключателем в прихожей и повесила свою сумочку на вешалку.

— Проходи. Чай будешь?

— Не откажусь, — ответил я, хотя чай был последним, чего мне хотелось сейчас.

Мы прошли на кухню. Катя щёлкнула ещё одним выключателем, и над столом зажглась люстра с тремя плафонами. Она подошла к плите, чтобы поставить чайник, потом взяла со стола жестяную баночку с чаем и небольшой заварочный чайничек. Затем достала две чашки и пачку печенья «Юбилейное».

Я сидел, смотрел на её спину, на тёмные волосы, собранные в хвост, на плавный изгиб талии…

— Катя, — позвал я.

— М? — отозвалась она, не оборачиваясь.

— Я целовал Наташу.

Спина девушки напряглась, рука дрогнула, и сахар просыпался мимо чашки. Зашипел и захлопал крышкой чайник.

— Зачем ты мне это говоришь? — хрипло спросила Катя, так и не повернувшись ко мне лицом.

Я вздохнул.

— Потому что не хочу врать тебе, Катя.

Катя промолчала. Протянула руку и выключила плиту.

— Зачем ты мне это сказал? — с нажимом повторила она свой вопрос. — Я же об этом никогда не узнала бы, если бы ты промолчал.

Я запустил руку в волосы и взъерошил их. Встал со стула и подошёл к ней, приобнял её. Катя вся напряглась, но не отстранилась.

— Ты бы не узнала, — негромко сказал я. — Но я знал бы. Одна маленькая ложь порождает другую, побольше. Сначала соврёшь тому, кто тебе доверяет, а потом уже начинаешь врать самому себе, что тебе всё дозволено и любой проступок сойдёт с рук. Я не хочу так. Особенно с тобой. Понимаешь?

Катя стояла неподвижно, глядя на чашки. Дёрнув плечиком, она шмыгнула носом и бросила:

— Уходи.

Ожидаемо. Я отошёл к столу и достал из-за пояса тонкую тетрадь, которую захватил из дома для неё.

— Я тут кое-что оставлю, — я положил тетрадь на стол. — Взгляни потом обязательно. Это мой подарок тебе. Я уверен, ты сможешь во всём разобраться и доработать. Это станет отличной темой для курсовой, а потом поможет тебе громко заявить о себе в мире науки в целом и в космической отрасли в частности.

Она снова не ответила. Я подошёл к ней и слегка прикоснулся к её спине. Катя порывисто провела ладонью по щеке.

— Я знаю, что ты сейчас злишься на меня. Но, пожалуйста, не отмахивайся от этого только из-за того, что принёс это я. Катя, ты способна на гораздо большее, чем просто тихо прожить ту жизнь, которую для тебя выбрали другие.

Я наклонился и поцеловал её в щёку. А затем развернулся и покинул квартиру.

Когда я возвращался домой, на душе было гадко. Мне не хотелось обижать Катю и уж тем более не хотелось причинять ей боль. Но умолчать всё было бы ещё хуже.

Да, тот поцелуй с Натальей был спонтанным, и инициатива исходила не от меня. Но сейчас всё это казалось каким-то детским и жалким оправданием. Я взрослый мужчина и должен нести ответственность за свои поступки.

К тому же не факт, что Катя на эмоциях поверила бы. Позже поговорим с ней, когда успокоится.

С этими мыслями я добрался до своего дома. Но у подъезда меня ждало неожиданное зрелище. Возле скамейки, в свете уличного фонаря, прохаживался мой отец. Он нервно мерил пространство шагами и курил, что было для него редкостью в последнее время.

Почему он здесь, а не дома? Это было на него непохоже. Я огляделся, поискал глазами дядю Борю, с которым отец иногда сиживал вечерами, но двор был пуст.

— Отец? — окликнул я, подходя ближе. — А ты чего тут?

Отец остановился, повернулся ко мне. Он сделал последнюю глубокую затяжку, затем швырнул окурок на асфальт и раздавил его каблуком.

— Тебя ждал. — Голос его был каким-то напряжённым. — У меня новости. Скверные.

— Какие? — спросил я, хотя интуиция уже подсказывала ответ.

Отец посмотрел на меня, затем отвернулся и полез в карман за пачкой папирос.

— Тебя нет в списке тех, кого допустили на второй этап обследования, — проговорил он, прикуривая папиросу.