Космонавт. Том 3

Глава 1

Двигатель умолк. В наступившей тишине звенело в ушах. Но внутри у меня бушевал настоящий шквал эмоций. Я неподвижно сидел в кабине несколько секунд, крепко сжимая ручку управления. Чувство было… эйфорическим. Глубокое, всепоглощающее удовлетворение. Я справился! Да, я не сомневался в успехе, знал, что смогу. Но в авиации всегда есть место непредвиденному — порыв ветра, микропросадка двигателя, любая мелочь. Но всё получилось идеально. Не «примерно», не «рядом», а чётко в цель. Лейтенант Орлов со своей фуражкой получил ответ сполна.

— Громов? — голос Павла Ивановича в шлемофоне был необычно тёплым, даже весёлым. — Доволен?

— Так точно, товарищ подполковник! — отозвался я с улыбкой, снимая шлем.

— Ну что ж… — он сделал небольшую паузу, и я отчётливо расслышал в его голосе нескрываемое одобрение и гордость. — Поздравляю. Посадка отменная. Высочайший класс. Действительно, подвиг, — он выделил последнее слово, напоминая о словах лейтенанта, которые он передал нам с курсантом.

Я распахнул фонарь кабины. Весенний воздух, пахнущий авиационным керосином, прогретым металлом и степью, ворвался внутрь. Солнце слепило. Гул толпы, ждавшей на краю лётного поля, донёсся сразу — это был не просто шум, а нарастающая волна аплодисментов, выкриков, смеха. Народ был в восторге.

Спускаясь на землю, я буквально ощущал, как напряжение последних дней куда-то испарялось, сменяясь приливом сил.

Обменявшись рукопожатием с техниками, я направился к зрителям. По мере того как расстояние между нами сокращалось, я стал различать лица людей. Первыми бросились в глаза Зотов и Максимыч. Степан сиял, как медный таз на солнце, буквально подпрыгивал на месте, махал руками и что-то выкрикивал.

Рядом с ним стоял капитан. Он стоял расслабленно, руки были засунуты в карманы брюк, а лицо выражало безучастность к происходящему. Но глаза его лучились удовлетворением. Да, старый «зубр» был доволен. Очень доволен.

Я мазнул взглядом по лицам и увидел Наташу, которая стояла чуть позади Максимыча. Она не прыгала и не кричала, как Зотов. Она просто… сияла. Широко, открыто, ослепительно улыбалась и хлопала в ладоши. И смотрела. Смотрела только на меня. На этот раз в её взгляде не было ни вины, ни растерянности. Я хмыкнул про себя, удивляясь таким переменам.

— Молодец, Громов! Браво!

— Вот это да!

— Видал, щегол? Вот тебе и выскочка!

— Здорово, Сергей! Обалденно!

Меня окружили. Курсанты хлопали по плечам, трясли руку. Инструкторы пожимали руку крепче, смотрели с новым, уважительным интересом. Даже те, кто раньше скептически косился. Поздравления сыпались со всех сторон. Я улыбался, благодарил, пытался отшутиться, но внутренне сканировал толпу. Искал одну конкретную фигуру. Но лейтенанта Орлова нигде не было. Ни его, ни его компании молодых инструкторов. Исчез — будто испарился.

«Ну и чёрт с тобой», — подумал я без злости и мысленно махнул рукой. — Сбежал. Не вынесла душа литёхи позора мелочных обид. Ну и ладно».

Максимыч подошёл ближе, его трость постукивала по бетонке.

— Доволен? — поинтересовался он и, не дожидаясь ответа, кивнул головой в сторону метки: — Фуражку помял. Теперь лейтенанту в кепке ходить, — он хохотнул и крикнул громче: — По машинам, пора возвращаться. День ещё не закончился!

Общий смех постепенно затих. Последовала ещё пара похлопываний по спине, и толпа начала расходиться к грузовикам. Я бросил последний взгляд на стоянку, на серебристые силуэты самолётов, на бетонку, где темнело очертание метки, и улыбнулся — отличное начало дня.

К машине я шёл вместе со всеми, но теперь изменилось всё. Не просто настроение людей. Изменилось их отношение. И это ощущалось в каждом взгляде, в каждом жесте окружающих. Я стал своим.

Шепотки за спиной о том, что я «проскочил» в училище по блату, что я «выскочка», что мне просто «везёт», — всё это кануло в Лету. Посадить самолёт на «блин» с такой точностью — это не везение, а демонстрация навыков. Для курсанта почти невероятное мастерство. А для первокурсника и вовсе феномен. Это был ответ всем сомневающимся. Яркий, неоспоримый, не на словах, а делом.

Я забрался в кузов грузовика, пристроился у борта. Двигатель заурчал, машина тронулась. Ветер бил в лицо, сметая остатки напряжения. Впереди ещё много дел, много испытаний, но сейчас я позволил себе расслабиться и насладиться моментом. Нужно уметь не только сражаться за место под солнцем, но и пожинать плоды этих сражений. Я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.

***

Одиннадцатое марта 1965 года.

Ж/д вокзал «Волгоград-I».

Привокзальная площадь.

Полдень. Огромное пространство перед вокзалом залито по-весеннему тёплыми солнечными лучами. Вообще погода сегодня выдалась чудесной. Я стоял, греясь на солнце, и рассматривал монументальное, слегка помпезное здание вокзала с колоннами и высокими окнами.

Гул голосов, переклички носильщиков, пронзительные гудки где-то за перронами, скрежет тормозов подходивших поездов — всё это сливалось в особенный фон, который встречается только на железнодорожных вокзалах.

По асфальту, ещё влажному от утренней помывки дворниками, сновали автомобили и автобусы. Куда бы я ни посмотрел, везде натыкался на спешащих людей: военные, женщины в аккуратных пальто и платочках, мужчины в костюмах и студенты.

Стоял я чуть в стороне от основного потока, у края тротуара, ведущего к главному входу, сжимая в руке букет цветов. Поезд из Москвы должен был прибыть с минуты на минуту.

Я вглядывался в поток людей, выходящих из здания вокзала. Вот группа моряков с чемоданами, вот пожилая пара, вот девушка в модном плаще с поясом и шляпке-таблетке… Не Катя. Я сверил часы — время точное. Поезд, должно быть, уже подан.

Вдруг моих глаз коснулись мягкие, немного прохладные ладони. Я инстинктивно напрягся на долю секунды — рефлекс. Но тут же расслабился, вдохнув знакомый запах.

— Приехала… — проговорил я с улыбкой, не пытаясь снять её руки.

Сзади рассмеялись. Весёлый, звонкий смех, по которому я, неожиданно, успел соскучиться. Я аккуратно взял её запястья и опустил руки, разворачиваясь.

Катя стояла, чуть запрокинув голову, и улыбалась. Глаза её сияли. Я шагнул вперёд и обнял её, прижимая к себе. Она мгновенно откликнулась — руки обвили мою шею, прижалась вплотную, уткнулась лицом в шею, чуть ниже уха. Её нос, холодный от уличного воздуха, коснулся кожи. Я почувствовал, как она глубоко вдохнула.

— Я так скучала, Серёжа… — её шёпот был тихим, сдавленным от нахлынувших чувств. — Так сильно…

Я слегка отстранился, чтобы видеть её лицо. Улыбка не сходила с её губ, но глаза поблёскивали от слёз радости. Я смотрел в эти бездонные зелёные глаза, в которых отражалось и небо, и я сам. Наклонился и поцеловал её. На несколько долгих мгновений мир вокруг — гул вокзала, крики носильщиков, свистки поездов — исчез.

Когда мы отстранились друг от друга, глаза её сияли как два изумруда, а щёки горели румянцем. Не от стыда, как когда-то давно в самом начале нашего знакомства, а от нахлынувших чувств, от долгожданной близости.

— Я тоже соскучился, — мой голос прозвучал хрипло, поэтому я слегка кашлянул, прочищая горло. Наклонившись, я поднял с асфальта её дорожную сумку и добавил: — Пойдём.

Взяв Катю за руку, я повёл её к выходу с площади, туда, где дежурили такси. Суета вокзала отступила на второй план, растворилась в нашем общем пространстве. Я чувствовал её шаг рядом, слышал лёгкий стук её каблучков по асфальту, ощущал тепло её руки.

Заметив неподалёку кафе, я остановился и спросил:

— Ты, кстати, как? Дорога вымотала? Голодная? Здесь рядом есть приличное место.

Катя мотнула головой.

— Спать совершенно не хочется — выспалась в поезде от души. А вот есть хочется ужасно! — призналась Катя, легонько сжимая мою руку. — Готова съесть слона. Или, на худой конец, пару пирожков с капустой.

Я улыбнулся и свернул в сторону знакомого кафе, притулившегося в арке одного из зданий рядом с вокзалом.

Дверь с мелкой сеткой от мух открылась с лёгким звоном колокольчика. Мы нашли свободный столик у окна, выходящего на боковую улочку. Официантка в белом переднике и кружевном чепчике тут же подошла к нам, чтобы принять заказ.

— Добрый день! Что изволите?

Катя, разглядывая меловую доску с меню, оживилась:

— О, беляши! И компот вишнёвый! Дайте, пожалуйста, два беляша и компот. И… ватрушку, — решительно добавила она.

— Два беляша, компот, ватрушка, — подтвердила официантка, записывая в блокнотик. — Вам, товарищ военный?

— Пожалуй, тоже беляш и чай, — кивнул я. — Чёрный, крепкий.

— Будет сделано.

Пока ждали заказ, я смотрел на Катю. Солнечный свет из окна играл в её каштановых волосах, выбившихся из-под аккуратной шляпки. Она сняла перчатки и принялась постукивать по столу, поглядывая в сторону кухни.

— Ну, рассказывай, — она положила подбородок на сцепленные руки и посмотрела на меня с ожиданием. — На сколько дней курсант Громов поступает в моё распоряжение?

Я хмыкнул.

— Каждый день после занятий я твой. Но утром у меня полёты или теория. Иногда до обеда, иногда дольше. Но вечером я буду выходить в город.

Катя понимающе кивнула и слегка задумалась.

— Поняла, — проговорила она и, лукаво стрельнув глазками, добавила: — А чем займёмся в эти драгоценные часы? Волгоград я почти не знаю. Музей? На Мамаев курган сходим? Или просто гулять?

Я откинулся на спинку стула.

— Например, на завтра вечером, — проговорил я с деланной небрежностью в голосе, — я уже кое-что приготовил. Я купил билеты в театр. «Трёхгрошовая опера».

Эффект от сказанного превзошёл все мои ожидания. Катя ахнула, всплеснула руками, чуть не опрокинув стакан с водой.

— Не может быть! Брехта?! Серёжа! — Она схватила меня за руку поверх стола, её глаза сияли невероятным восторгом. — Ты даже не представляешь, как я хотела её увидеть! Как ты умудрился? Говорят, билеты практически не достать было! — Она негромко захлопала в ладоши, затем, оглянувшись, смущённо опустила их, но счастье с лица не исчезло. — Я так рада. Спасибо! — Она поднесла ладонь к губам и послала мне через стол лёгкий, почти незаметный воздушный поцелуй. — Это чудесная новость!

Подача беляшей и напитков ненадолго прервала наш разговор. Ароматные, с хрустящей корочкой, они выглядели очень аппетитно. Катя с упоением принялась за еду, подтверждая свои слова о голоде.

— А ещё, — сказал я, отламывая кусочек своего беляша, — меня ждёт одно спортивное мероприятие на днях. Бег. Кросс. Я узнаю, пускают ли на стадион родных и близких. Если да — приглашаю.

Катя проглотила кусок, вытерла губы салфеткой и посмотрела на меня как-то по-особенному серьёзно.

— Обязательно приду! — сказала она. — Конечно, приду! С удовольствием поболею за моего чемпиона, — она подмигнула.

Я фыркнул, отхлёбывая горячий чай.

— Как там наши? — перевёл я разговор, указывая головой в сторону, откуда она приехала.

Катя оживилась и принялась рассказывать:

— О, всё как всегда! Володя вовсю готовится к этим своим соревнованиям по радиоделу — сидит, паяет что-то день и ночь, весь в канифоли. Я тебе писала, что он этим увлёкся.

Я кивнул — писала.

Катя продолжила перечислять, у кого как дела обстоят. А потом сказала, что они сами всё лучше неё расскажут. Видя моё удивлённое лицо, она пояснила, что каждый из ребят написал письмо. Немного помолчав, она со смешком добавила, что каждый из них ждёт ответ на своё письмо, поэтому меня ждут занимательные часы писательства. Я кивнул, улыбаясь. Напишу, не проблема.

Закончив трапезничать, мы вернулись на вокзальную площадь и продолжили прерванный путь.

У выезда с площади стоял тёмно-синий автомобиль с шашечками такси. Шофёр, мужчина лет пятидесяти в кепке и кожаном пиджаке, лениво курил, прислонившись к бамперу. Увидев нас, он бросил окурок и выпрямился.

Я подвёл Катю прямо к машине. Она удивлённо подняла брови, вопросительно глядя на меня, но не проронила ни слова.

Я тоже не стал ничего говорить, просто открыл заднюю дверь такси и жестом пригласил её внутрь: «Прошу».

Она улыбнулась и ловко скользнула на сиденье. Я постучал костяшками пальцев по крыше:

— Шеф, багажник открой, пожалуйста.

Шофёр кивнул, щёлкнул ключом. Я уложил Катину сумку в просторный багажник, захлопнул крышку и сел рядом с ней. Пространство салона сразу наполнилось её запахом, смешавшимся с ароматом кожаных сидений и дымом папирос.

Катя сразу же придвинулась, взяла мою руку в обе свои и положила голову мне на плечо. Я обнял её за плечи, притянул ближе.

— Улица Рабоче-Крестьянская, дом восемнадцать, — сказал я шофёру, назвав адрес.

Машина плавно тронулась, вливаясь в поток транспорта на привокзальной площади. Мы проехали мимо памятника, мимо высоких сталинок с лепниной, свернули на широкий проспект. Волгоград медленно проплывал за окном — ещё не совсем отошедший от военных шрамов, но уже живой, строящийся, с новыми кварталами.

Катя оторвала голову от моего плеча и спросила:

— Серёж, а куда мы едем? Ты сказал… по улице Рабоче-Крестьянской? Но тётя Нина, мамина подруга, живёт не там. У неё свободная комната, и мама договорилась… — Она замолчала и недоумённо посмотрела на меня.

Я встретил её взгляд и кивнул.

— Договорилась. Я помню. И это замечательно. Тётя Нина — добрейшей души человек. Вот и сходишь к ней в гости обязательно, навестишь, чаю попьёшь. — Я сделал небольшую паузу, держа её руку в своей. — Но о своей девушке я позабочусь самостоятельно.

Катя несколько секунд молча смотрела на меня. Лёгкая улыбка тронула её губы — улыбка, в которой было и удивление, и радость, и капелька той самой Катиной строптивости, которая так меня всегда заводила.

— Самостоятельно? — переспросила она, чуть кокетливо наклонив голову. — И что это значит, товарищ курсант?

— Это значит, — ответил я, глядя прямо в её глаза, — что я снял номер в гостинице «Южная» на время твоего пребывания в городе. Чисто, уютно. И полная автономия от маминых подруг, троюродных тётушек и прочего доброжелательного надзора. Разве это плохо?

Она не ответила, но лицо её озарилось такой тёплой, безоговорочно счастливой улыбкой, что стало ясно — я всё сделал правильно. Она снова прижалась головой к моему плечу и зажмурилась, как котёнок на солнышке.

— Се-ерё-ёжа-а… — протянула она, и в её голосе прозвучала вся нежность мира. — Какой ты у меня…

Я улыбнулся, глядя на её макушку и чувствуя, как её дыхание согревает мне шею.

— Какой? — полюбопытствовал я.

Катя улыбнулась, не открывая глаз, и проговорила:

— Замечательный. И самый-самый лучший. Вот какой.

Я не стал ничего говорить. Притянул её ещё ближе, крепче обнял, чувствуя, как бьётся её сердце где-то рядом с моим. Машина мчалась по улицам весеннего Волгограда. Шофёр тактично молчал, лишь изредка переключая передачи.

За окном мелькал проспект Ленина, восстановленный после войны, с новыми домами в стиле сталинского ампира, с магазинами, афишами кинотеатров. Люди гуляли, наслаждаясь первым по-настоящему тёплым днём. Девчонки в ярких платьях, ребята в модных узких брюках и куртках-дудочках. Жизнь кипела. И мы были её частью.

Я поймал себя на мысли, что улыбаюсь, как дурак, глядя в лобовое стекло. И я не стал эту улыбку прятать. Пусть видит весь Волгоград. Курсант Громов счастлив. У него всё получилось. И в небе. И на земле. И вот она, его главная награда, дышит тихо у него на плече, сжимая его руку своими тёплыми ладонями.

Глава 2

Плавный ход машины стал замедляться. Мы свернули с широкого проспекта, и вскоре перед нами выросло массивное здание гостиницы «Южная». Первое, что бросалось в глаза, — это внушительная высота здания. Оно возвышалось над окружающими домами, словно маяк в деловом центре города. Фасад выполнен в светлых тонах, и это придавало «Южной» особую торжественность и нарядность.

— Приехали, — прогудел шофёр, оборачиваясь.

Пока я отсчитывал деньги, успел заметить, как из дверей гостиницы выпорхнула парочка модно одетых дам. Одна что-то увлечённо рассказывала другой, при этом так энергично жестикулируя, что её сумочка чуть не слетела с локтя.

Я вышел из машины, открыл Кате дверь и достал её сумку из багажника.

— Сдачи не надо, — сказал я водителю в открытое окно.

— Благодарствуем, — хмыкнул таксист, трогаясь с места. — Хорошего отдыха.

Кивнув ему на прощанье, я подошёл к Кате и поставил ей локоть, за который она тут же цепко ухватилась.

— Внушительно, — заметила она, окидывая гостиницу оценивающим взглядом.

— Согласен. Пойдём, заселимся.

Вокруг гостиницы раскинулся небольшой сквер. Кусты аккуратно подстрижены, клумбы пока ещё пустые, но несложно вообразить, как здесь всё преобразится, когда зацветут цветы.

Фонари у входа ещё не горели, потому что день был в самом разгаре, но я уже представил, как вечером здесь будет совсем другая атмосфера: мягкий свет фонарей, светящиеся окна, приглушённые голоса постояльцев на входе.

— Ну что, посмотрим, что там внутри? — проговорил я, открывая перед Катей массивную дверь.

Она согласно кивнула, улыбнувшись, и скользнула внутрь, чиркнув подолом платья по двери.

Войдя в вестибюль, я оценил уют этого места: полы блестели, а высокие потолки создавали ощущение простора.

За стойкой из тёмного полированного дерева сидела администраторша: женщина лет сорока, одетая в строгий костюм, с безупречной причёской. Она приветливо улыбнулась нам, когда мы подошли поближе.

— Здравствуйте. Помочь вам?

— Добрый день, — начал я, отпуская Катину руку и кладя локти на стойку. — У меня забронирован номер на фамилию Громов. Сергей Громов. На Екатерину Дмитриеву.

Она кивнула и принялась деловито листать толстую книгу регистрации, проводя пальцем по строчкам.

— Нашла, — администраторша остановила палец. — Номер четыреста двенадцать. На четыре дня и три ночи. Паспорт и документ, подтверждающий бронь, пожалуйста.

Я достал из внутреннего кармана сложенный листок — квитанцию об оплате из кассы гостиницы, которую получил днём ранее, и свой военный билет. Катя подала свой паспорт. Администраторша тщательно сверила данные, переписала их в регистрационную книгу крупным, размашистым почерком.

— Распишитесь здесь, — она протянула Кате книгу и указала на строчку. — И здесь, — добавила она, обращаясь ко мне.

Мы расписались. Администраторша вынула из ящика тяжёлый ключ с крупной бляхой и номером «412».

— Лифт справа. Четвёртый этаж. Номер в конце коридора. Срок размещения — до полудня пятнадцатого марта.

— Благодарим, — кивнул я, забирая увесистый ключ.

Подъём на лифте занял считаные секунды. Коридор четвёртого этажа был длинным, застеленным немарким ковролином, слабо освещённым настенными светильниками. Вдоль стен расположились одинаковые двери с номерами. Наш номер действительно обнаружился в самом конце.

Я вставил ключ в замок, повернул с характерным щелчком и толкнул дверь. Номер оказался просторнее, чем я ожидал. Две односпальные кровати с белоснежным бельём, прикроватные тумбочки, платяной шкаф, стол с телефоном и кресло у окна. На стене висела репродукция какого-то пейзажа в скромной рамке. Дверь в углу вела, видимо, в ванную. Чисто, аккуратно, функционально, но без изысков. Солнечный свет лился из большого окна, выходящего на тихую сторону улицы.

— Прошу, — сказал я, пропуская Катю вперёд и ставя её сумку у шкафа. — Ну как?

Она медленно обвела взглядом комнату, потом повернулась ко мне, сверкая широкой улыбкой.

— Прекрасно, Серёжа. Это и правда в разы лучше, чем у маминой подруги. Уютно и тихо.

Она подошла, обняла меня за талию, прижалась щекой к груди. Я обнял её в ответ и погладил по спине.

— Располагайся, — проговорил я негромко. — Отдохни после дороги, ну или прогуляйся по городу. А мне уже в училище пора.

Катя немного отстранилась, положила руки мне на грудь и посмотрела снизу вверх своими изумрудными глазами.

— Спасибо, — прошептала она, улыбаясь. — И не опаздывай завтра, — добавила она и шутливо погрозила пальчиком.

Я деланно возмутился, округлив глаза:

— К тебе? Никогда! — Я наклонился и поцеловал её. — Ровно в шестнадцать тридцать я буду здесь. После театра погуляем по вечернему городу?

Катя кивнула.

— С удовольствием. Буду ждать тебя, — она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла и доверия, что на душе стало светло.

Я положил ключи от номера на столик, ещё раз окинул взглядом номер — всё в порядке, — и вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.

По дороге к лифту я мысленно переключался на училищные дела. Предстоял вечер работы.

***

Обратно в училище я поехал на трамвае. Весенний ветерок гулял по салону, солнце клонилось к закату, окрашивая сталинские высотки в золотистые тона. В голове, поверх шума колёс и разговоров пассажиров, уже прокручивались пункты плана для будущего кружка.

По прибытии в училище всё свободное время после лекций и перед отбоем я посвятил именно этому вопросу. Сидел в ленинской комнате, окружённый конспектами, уставами и методичками.

План рождался не на пустом месте. Я уже знал слабые места многих: у кого проблемы с аэродинамикой, кто путается в радиоделе, кто формулы штурманские не может запомнить. Задача была не просто «провести дополнительные занятия», а организовать систему взаимопомощи. Нужно было разбить отстающих ребят по проблемным темам и назначить более сильных ребят кураторами, а также составить график консультаций. И главное — найти стимул, кроме страха перед нарядом вне очереди.

Я писал чётко, по пунктам, без воды. Каждую идею подкреплял практическим обоснованием. К полуночи черновик был готов. Оставалось переписать начисто утром, перед занятиями.

***

Следующий день пролетел в привычном ритме. После обеда — физподготовка. Именно перед кроссом, переодеваясь в спортивную форму в раздевалке стадиона, я вдруг отчётливо вспомнил: восемнадцатое марта.

В памяти, как яркая вспышка, возник образ: человек в белом скафандре, парящий на фоне бескрайней черноты космоса и сине-белого шара Земли. Алексей Леонов. Первый выход в открытый космос. Событие, которое потрясёт весь мир. А пока, здесь, в марте 65-го, об этом не знает никто. Строжайшая секретность. Даже дата запуска корабля «Восход-2» была тайной. Никто, кроме меня.

Я застыл на секунду, завязывая шнурок кроссовка. По коже пробежали мурашки, но не от холода. Меня снова посетило это странное чувство: знать будущее, которое для всех здесь ещё неведомое чудо.

Интересно, как это будет выглядеть со стороны? Не на страницах учебников истории или документальных фильмов из моей прошлой жизни, а здесь и сейчас? Как воспримет это страна? Как отреагируют мои товарищи? Армейская среда, да ещё в авиационном училище, наверняка будет одним из первых рупоров восторга и гордости.

Я мысленно отметил дату. Надо будет обязательно послушать радио, почитать газеты, увидеть эту реакцию своими глазами. Увидеть историю в момент её свершения.

Эта мысль окрыляла, поэтому кросс по пересечённой местности за казармами я пробежал в числе первых, ощущая прилив адреналина не только от физической нагрузки, но и от предвкушения грядущих событий.

***

Перед увольнительной я отправился к подполковнику Карякину. План получился компактным, но насыщенным. Он пробежал глазами по нему, хмыкнул, поставил резолюцию «Утверждаю» и свою размашистую подпись.

— В понедельник начнёте внедрять, Громов. Организуйте первую сходку кураторов. Молодец. Иди.

— Есть организовать, товарищ подполковник! — отчеканил я, чувствуя удовлетворение от выполненной задачи. Да и дело, как ни крути, полезное.

Теперь можно было переключиться с учебных дел и подумать о вечере с Катей.

Я тщательно подготовился к походу в театр: парадный китель и брюки были безупречно выглажены, ботинки начищены до зеркального блеска, фуражка сидела как влитая. В зеркале казармы отражался подтянутый, уверенный в себе курсант.

Проверив по списку, дежурный по роте отдал мне увольнительную записку — пропуск в город. Я вышел за КПП, вдохнул вечерний воздух и быстрым, решительным шагом направился к остановке трамвая.

Трамвай, позвякивая, покатил по рельсам, унося меня в центр, навстречу вечеру, который обещал быть незабываемым. Я ловил себя на том, что снова улыбаюсь. Даже предстоящий поход в театр не нагонял сонливость, как это случалось в моей прошлой жизни.

Трамвайный звонок слился с гудком какого-то грузовика, когда я сошёл на остановке у гостиницы «Южная». Вечерний воздух был прохладен и свеж, пах асфальтом после недавнего дождя и едва уловимым запахом мокрой древесины. Я поправил фуражку, убедился, что купленный по дороге букет цветов не помят, и уверенным шагом направился к гостинице. Энергия после насыщенного дня и предвкушение вечера гнали вперёд.

Лифт плавно поднял меня на четвёртый этаж. У номера я был ровно в оговорённое вчера время. Я постучал в дверь и следом услышал приглушённое:

— Входи.

— Катя? — позвал я, входя в номер.

Она стояла у окна, повернувшись ко мне лицом. На мгновение я потерял дар речи. Девушка преобразилась. На ней было элегантное платье глубокого синего, почти чернильного, цвета. Покрой наряда был скромный, но тем не менее он выгодно подчёркивал все достоинства фигуры: рукав три четверти, аккуратный воротничок-стойка, белоснежные манжеты. Талию обвивал тонкий поясок в тон платью. Юбка, чуть расклёшенная книзу, доходила до середины икр. На ногах надеты туфли-лодочки на небольшом каблучке. Волосы Катя убрала в гладкую, невысокую причёску, открывающую шею с тонкой ниткой жемчуга, в ушах — аккуратные серьги.

Катя волновалась. Это было видно по её сцепленным рукам, по тому, как она время от времени переминалась с ноги на ногу.

— Здравствуй, — сказала она, и в её зелёных глазах заплясали искорки лёгкого смущения от моего оценивающего взгляда. — Ты вовремя.

— Прекрасно выглядишь, — проговорил я, шагнув к ней и протягивая цветы. — Здравствуй.

Катя взяла букет, наклонила голову, вдыхая аромат.

— Спасибо, Серёжа. Очень красивые, — её улыбка стала хитрой, игривой. — А у меня кое-что тоже есть для тебя. Подожди секунду.

Она отложила цветы на столик и подошла к своей дорожной сумке, стоявшей на стуле у окна. Порылась в ней и достала небольшую картонную коробочку, аккуратно перевязанную тонкой шёлковой ленточкой. Вернулась ко мне, протягивая её.

— С днём рождения тебя, Серёжа, — сказала она тихо, но очень тепло.

Встала на цыпочки и нежно поцеловала меня в губы.

Я стоял и смотрел то на коробочку в своей руке, то на её сияющее лицо. И… растерялся. Совершенно искренне.

— День… рождения? — переспросил я глупо.

В памяти всплыл бесконечно далёкий день, когда я впервые в новой жизни попал в свою квартиру в Москве и отыскал документы Сергея Громова. И да, он, то есть я, родился двенадцатого марта. А я за бесконечным ворохом дел и событий об этом совершенно забыл. О чём честно признался Кате:

— Совсем забыл. Учёба, дела, подготовка… — Я развёл руки, изображая полную беспомощность перед потоком жизни. — Вот так сюрприз.

Катя рассмеялась. Легко, будто серебристый колокольчик прозвенел.

— Ну ты даёшь, — она покачала головой и шутливо добавила: — И что бы ты без меня делал? Так бы и ходил, не заметив, что стал на год старше и мудрее? — поддразнила она.

— И правда, — проговорил я с улыбкой.

Чувство нежности, смешанное с благодарностью, нахлынуло волной. Я притянул её к себе, крепко обнял за талию. Наши губы встретились снова. Но на этот раз поцелуй был другим. Глубже, медленнее, откровеннее. Мы забыли о времени, о театре, обо всём на свете. Когда, наконец, оторвались друг от друга, оба дышали тяжело, часто. В глазах Кати горел огонь, щёки пылали румянцем.

Я прочистил горло и спросил:

— Идём? — Голос мой прозвучал хрипло. — А то ведь опоздаем. Или… ну его? — добавил я с нарочитой небрежностью, но в шутке сквозило искреннее желание остаться.

Катя энергично замотала головой, отстраняясь, но не отпуская моих рук.

— Не-не-не, пойдём! Ты же билеты достал! Брехта!

Она быстро сбегала в ванную, наполнила вазу водой и поставила в неё букет. После этого покрутилась у зеркала, поправила платье и, подхватив сумочку, выпалила:

— Я готова!

Мы вышли. До Волгоградского драматического театра имени Горького, где и должна была идти «Трёхгрошовая опера», было рукой подать, поэтому было решено прогуляться. Вечерний город преображался на глазах: зажигались фонари, витрины магазинов начинали светиться приглушённым светом. Мы шли не спеша, плечом к плечу, и я чувствовал, как Катя время от времени сжимает мою руку. Она выглядела взволнованной и счастливой.

Подходя к театру, мы увидели, что народу собралось уже много. Здание с колоннами и высокими окнами светилось изнутри. У парадного входа кипела жизнь.

Дамы щеголяли в нарядах словно по подиуму. В основном преобладали элегантные платья, как у Кати, но встречались и костюмы: жакет с юбкой-колокол, часто из шерсти или плотного шёлка. Цвета женщины выбирали глубокие, благородные: бордо, изумруд, тёмно-синий, чёрный. Видимо, они нынче в моде, в которой я был не особо силён.

Встречались и меха на плечах: горжетки или небольшие палантины. А вот с причёсками дамы были смелее. Можно было увидеть всё разнообразие моделей: от классических пучков и каре до более смелых объёмных укладок.

Мужчины же были в основном в костюмах — тёмные, чаще всего серые или синие, с галстуками в мелкую полоску или неброский узор. Молодёжь могла позволить себе свитера под пиджаками или даже просто хорошие брюки и рубашку с воротником под горло. Фуражки, шляпы-котелки или просто аккуратно уложенные волосы.

Отовсюду слышались разговоры, смех, приглушённый гул голосов. Люди узнавали знакомых, обменивались новостями, рассматривали афиши. Чувствовалась атмосфера предвкушения культурного события, выходного вечера в хорошем обществе.

— Ой, Серёж, смотри! — Катя сжала мою руку, её глаза широко распахнулись от восторга, когда мы вошли в вестибюль. — Какая красота!

Она замерла, озираясь по сторонам. Высокие потолки с лепниной, огромные хрустальные люстры, мерцающие сотнями огней, бордовый бархат драпировок на стенах и дверях, зеркала в золочёных рамах, мраморные колонны…

Я видел это всё, когда покупал билеты, но её искренний, детский восторг заставил и меня взглянуть на внутреннее убранство по-новому. Театр действительно впечатлял своей торжественностью, слегка помпезной, но по-советски монументальной.

— Прямо как в кино! — прошептала она.

Мы немного постояли, пока Катя осматривалась, затем двинулись с потоком людей в сторону зрительного зала. Фойе постепенно редело. Пора было занимать места.

Зрительный зал театра был огромным, подковообразным, с ярусами балконов. Партер, бенуар, бельэтаж — всё заполнялось нарядной публикой. Гул голосов становился гуще, слышался скрип кресел, шелест программок.

— Наши места вон там, — я кивнул в сторону центра партера, примерно в восьмом ряду. — Ряд восьмой, места… — я сверился с билетами, — …12 и 13. Идём?

— Подожди секундочку, — Катя слегка смутилась. — Мне нужно… припудрить носик. Вернусь быстро-быстро! — Она виновато улыбнулась и метнулась в сторону, где виднелась вывеска с силуэтом дамы: туалетная комната.

— Тебя проводить? — спросил я.

— Не стоит, — мотнула головой Катя. — Я не заблужусь, — проговорила она, отходя. — Займи пока места, я тебя найду!

Я кивнул и направился вглубь партера, протискиваясь между рядами уже сидящих зрителей и извиняясь. Восьмой ряд… Вот он. Я начал считать места слева направо и… сбился с шага, едва не наступив на ногу сидящей даме.

На месте, которое должно было быть соседним с моим, сидела Наташа.

Она восседала, как королева. На ней было платье не то чтобы очень откровенное, но невероятно эффектное. Ярко-алый, плотный шёлк, облегающий фигуру до бёдер, а затем расклёшенный книзу, с достаточно смелым для театра вырезом декольте, которое выгодно подчёркивало белизну кожи. Плечи были открыты.

Её светлые, почти платиновые волосы были уложены в высокую, сложную причёску, открывающую длинную, изящную шею. Макияж Наташа тоже выбрала броский, с акцентом на глаза, и с алой, словно кровь, помадой. Мне она своим образом напомнила Мэрилин Монро. Только… только куда уж Монро до Наташи? Выглядела девушка весьма и весьма недурственно.

Она сидела прямо, с горделивой осанкой, одна нога изящно закинута на другую. Её голубые глаза, холодные и оценивающие, были устремлены прямо на меня. И когда наши взгляды встретились, на её губах медленно расцвела обольстительная улыбка. Уверенная, чарующая, полная скрытого вызова.

Мой взгляд скользнул дальше. На моём месте сидел Зотов! Он поймал мой взгляд и виновато, но дружелюбно помахал рукой. Да, я отдал ему лишний билет, который хотел вручить Кольцову. Но не срослось — Андрею всё ещё нельзя было покидать санчасть.

Тем временем Наташа неторопливо поднялась со своего места. Её движения были плавными, по-кошачьи грациозными. Она сделала шаг ко мне, перекрывая путь к креслам. Запах её духов — тяжёлых, восточных, с нотками пряностей — ударил в нос.

— Сергей, — произнесла она томно, растягивая имя.

И прежде чем я успел среагировать, она обвила мою шею руками. Её лицо приблизилось.

— Как я рада вас видеть…

И она поцеловала меня. В щёку, правда, но не просто чмокнула и отстранилась. Нет, она намеренно задержалась, продлевая нашу близость. Я почувствовал лёгкое движение, почти потирание щекой о мою. Это был поцелуй-демонстрация, поцелуй-метка.

Я взглянул на Степана, который вдруг оживился. Его глаза расширились, и он стал почти незаметно, но очень выразительно сигналить мне взглядом, резко переводя его куда-то за мою спину и обратно на меня. Его лицо кривила гримаса крайнего предупреждения: «Опасайся! Сзади!»

Я не стал ждать окончания этого театрального жеста. Твёрдо, но без грубости, взял Наташу за запястья и снял её руки с моей шеи, отстранив на шаг. Лицо её на миг отразило недовольство, быстро сменившееся всё тем же холодным вызовом.

Но я уже не смотрел на неё. Я знал, что увижу сзади. Точнее, кого…

Зотов больше не сигналил. Он просто смотрел куда-то позади меня с выражением человека, наблюдающего неминуемую катастрофу.

Я обернулся.

Катя стояла в проходе между рядами, в нескольких шагах от нас. По всей видимости, она только что вернулась. Но этого «только что» было достаточно, чтобы увидеть проделку Наташи. Рука Кати, поправлявшая прядь волос у виска, замерла в воздухе. Широко распахнутые изумрудные глаза были устремлены только на меня. Весь её сияющий вид, вся радость вечера словно испарились в одно мгновение.

На её лице застыло странное выражение, которому я затруднялся дать точное описание. Но длилось это недолго. Спустя несколько мгновений от этого выражения не осталось и следа. Глаза Кати сузились, а губы растянулись в обворожительной улыбке.

«Вот чёрт!» — подумал я и мысленно вздохнул. — Влип.

Глава 3

Катя стояла неподвижно. Я понимал, что она видела Наташу, обвившую мою шею, видела этот демонстративный поцелуй в щёку, поэтому я ожидал и вспышку гнева, и слёзы, и обиды. Эта сцена выглядела откровенной провокацией со стороны Наташи, а Катя — молодая девушка без опыта прошлой жизни, как у меня, например. В общем, я был готов к любому развитию событий.

Но произошло неожиданное. То странное, застывшее выражение на её лице растаяло, как дым. Глаза неожиданно сузились, уголки губ медленно поползли вверх, сложившись в обворожительную, почти игривую улыбку. В ней не было ни капли тепла, только ледяная, отточенная вежливость и… вызов. Она преобразилась мгновенно, как актриса, сменившая маску.

— Вот ты где, — произнесла она звонко, словно ничего не произошло, и легко зашагала ко мне по проходу, минуя случайных зрителей, которые с нескрываемым любопытством поглядывали в нашу сторону.

Катя остановилась прямо передо мной и оценивающе окинула Наташу, всё ещё стоявшую в шаге от меня, холодным взглядом, затем снова посмотрела на меня. Взгляд её при этом потеплел. Я внутренне восхитился такими быстрыми метаморфозами Кати и стал наблюдать за развитием событий с долей любопытства, но оставался начеку.

Тем временем, не говоря ни слова, Катя открыла свою сумочку и достала белый, аккуратно сложенный носовой платочек. Движения её при этом были плавными, мягкими, без единого намёка на нервозность и волнение.

— Ты испачкался, Серёжа, — сказала она негромко, но так, чтобы слова её хорошо расслышали все участники этой сцены.

Катя протянула руку с платочком к моей щеке — туда, где ярким пятном алела помада Наташи. Она тщательно, с преувеличенной аккуратностью вытерла след, не сводя с меня глаз, в которых, помимо всего прочего, плескался ещё и страх, который она старательно маскировала. Это был не просто жест гигиены. Это была метка. Стирание чужой метки и утверждение своей территории.

Я не сдержал улыбки и, когда Катя закончила, удержал её руку и легонько поцеловал.

— Спасибо, — проговорил я, наблюдая, как тот самый страх, который я заметил ранее, полностью исчезает из её глаз, а на его место приходят облегчение, а затем и уверенность.

Катя убрала платок, повернула голову к Наташе и Зотову, который подошёл поближе к нам. Наверное, почувствовал необходимость как-то присутствовать во время этой взрывоопасной сцены, и сейчас он стоял и красноречиво покашливал.

— Серёжа, — голос Кати звучал сладко, как мёд, — а это твои друзья? Познакомишь? — Она смотрела на Наташу обворожительным, ледяным любопытством.

Я уловил мгновенную реакцию Наташи. Её алые губы чуть дрогнули, в голубых глазах мелькнуло что-то вроде ярости, мгновенно спрятанной под маской вежливости. Воздух вокруг нас наэлектризовался до предела, и казалось, что вот-вот полетят искры во все стороны. Но обрубать ситуацию я не стал, позволив Кате отвести душу. Да и что мне было говорить? «Дорогая, ты всё не так поняла?» Жалкое оправдание и лепет мальчишки.

Я оценил выдержку и тонкую игру Кати. Своим поступком Наташа подтолкнула Катю раскрыть очередную грань своего характера, и это меня лишь сильней заинтриговало. Поступи она иначе, как обычная молодая девчонка, и, возможно, я бы отреагировал иначе. Но она поступила так, как поступила, и поэтому мне ещё больше захотелось узнавать и изучать всю глубину личности Кати и дальше.

Я приобнял её за плечи, чувствуя, как она чуть прижалась ко мне, принимая поддержку.

— Конечно, — проговорил я и продолжил: — Знакомься, Катя. Это Степан Зотов, мой товарищ. Учимся вместе. — Я кивнул на Стёпу. Тот, явно обрадовавшись возможности разрядить обстановку, широко улыбнулся и протянул Кате руку.

— Очень рад познакомиться, Екатерина! Серёга о вас много хорошего рассказывал!

Его искреннее переживание тронуло Катю, и она ответила ему тёплой улыбкой, без притворства, ответив на рукопожатие:

— Здравствуйте, Степан. Рада познакомиться.

Затем мой взгляд переместился на Наташу. Она стояла чуть в стороне, склонив голову набок. Поза её была всё такой же безупречной, но напряжение в плечах выдавало истинные эмоции девушки — недовольство.

— А это Наталья Михайловна, — представил я её. — Она медсестра в нашей санчасти. Наталья, Степан — это Катя, моя девушка. — Я сделал лёгкий акцент на последних словах, глядя на Наташу.

Она в ответ елейно улыбнулась. Губы её растянулись в безупречной дуге, но глаза… глаза остались холодными, бездонно-голубыми озёрами, в которых бушевала непогода. Наташа протянула Кате руку с отточенным, светским изяществом.

— Наталья. Очень рада знакомству, — проговорила она певучим голосом. — Катя, да? Красивое имя.

Катя приняла рукопожатие. Её улыбка зеркально отразила Наташину — такая же безупречная, такая же лишённая тепла.

— Спасибо. Наталья. И я рада. Вы… очень эффектно выглядите. — Комплимент прозвучал хлёстко: вежливый, но с двойным дном.

Я ощутил, как пальцы Кати чуть сжали мою руку под локтем. Наташа лишь чуть приподняла бровь и с улыбкой ответила:

— О, спасибо. Вы тоже прекрасны.

Пауза повисла в воздухе, густая и неловкая. Зотов нервно переминался с ноги на ногу.

— Ну что ж, — я решительно вмешался, ломая этот ледяной поединок взглядов. Пора было заканчивать это представление. — Пьеса, кажется, скоро начнётся. Давайте займём места, а то стоим на проходе, людям мешаем. — Я кивнул на зрителей, которые с возрастающим любопытством поглядывали в нашу сторону.

Наташа на мгновение задержала на мне взгляд. В нём я прочёл разочарование и досаду. Понимаю… обидно, наверное, когда провокация заканчивается ничем. Но говорить что-либо на этот счёт она не стала. Лишь грациозно кивнула на мои слова:

— Конечно. Не будем мешать искусству, — сказала она и первой развернулась, направляясь к своему месту.

Зотов метнул на меня взгляд, полный облегчения, и рванул следом. Я жестом пригласил Катю пройти вперёд.

По задумке Наташи я должен был сидеть между ней и Катей, а Зотов — рядом с Наташей с другой стороны. Но Степан, поняв всю пикантность ситуации, резво юркнул вперёд, обогнал Наташу и сел на своё место, которое ранее занимала девушка. В общем, он создал буферную зону между мной и Наташей, которой ничего не оставалось, кроме как занять своё место.

Я едва сдержал улыбку. Молодец, Стёпа! Наташа, подойдя и увидев эту расстановку, недовольно скуксилась, её алые губы надулись в прелестную, но обиженную гримаску. Она бросила на Зотова убийственный взгляд, но тот сделал вид, что увлечённо рассматривает орнамент на спинке кресла впереди. Подойдя к своему месту, она опустилась в кресло с видом оскорблённой королевы, демонстративно отодвинувшись на полсиденья.

Катя же, устроившись в кресле поудобнее, казалось, уже полностью отрешилась от происходящего. Она смотрела на занавес с живым интересом и нетерпением.

Свет постепенно гас. Наконец последние огни люстр и бра погасли, погрузив зал в бархатную темноту, нарушаемую лишь слабыми огоньками аварийных выходов и редкими вспышками зажигалок у курильщиков на балконе. Наступила тишина, полная ожидания.

И вдруг резкий, пронзительный звук оркестровой тарелки разрезал тишину. Одновременно с этим на сцене вспыхнул яркий, почти слепящий луч прожектора. В его круге стоял человек в потрёпанном костюме и шляпе-котелке, с контрабасом в руках.

Он запел. Голос был хрипловатым, нарочито грубым, но невероятно цепляющим. Пел он о трудностях честного заработка и лёгкости жизни бандита. Пел с циничной усмешкой, обращаясь прямо к залу. Музыка оказалась резкой, с акцентами ударных, с диссонансами духовых. Она не была похожа на привычную оперную. Эта музыка била по нервам, заставляла вздрагивать.

Катя сидела, затаив дыхание. Я видел её профиль в слабом отсвете со сцены: глаза широко открыты и блестят от возбуждения. Она неотрывно смотрела на сцену, где теперь появились и другие персонажи. В моменты особенно циничных или острых реплик Катя слегка покусывала нижнюю губу — явный признак полного погружения. Она ловила каждое слово, каждый жест. Брехт с его социальной сатирой и чёрным юмором полностью захватил её внимание.

Сам я, к своему удивлению, тоже втянулся. В прошлой жизни театр нагонял на меня сонливость, но сейчас… сейчас это было нечто другое. Энергия актёров, дерзкий текст, необычная музыка — всё это работало. Я ловил себя на мысли, что слежу за развитием сюжета, улыбаюсь в такт саркастичным куплетам.

Мой взгляд скользнул вправо. Зотов… бедный Степан. Его голова уже клонилась к груди. Он явно боролся со сном, резко вскидывая голову, широко открывая глаза и часто моргая, но через минуту веки снова предательски слипались. Он клевал носом, как студент на скучной лекции. У меня едва не вырвался сдавленный смешок. Уж очень знакомо было это состояние. Сам я в прошлом не раз так «наслаждался» высоким искусством.

Затем я посмотрел на Наташу. Она сидела, откинувшись на спинку кресла, но взгляд её был устремлён куда-то в пространство перед собой, а не на сцену. Наташа не следила за действием. Её лицо было бесстрастным, лишь лёгкая складка между бровями выдавала напряжённую работу мысли.

О чём она думала? О неудавшейся провокации? О Кате? Обо мне? Её пальцы нервно перебирали кружевную отделку сумочки, лежавшей у неё на коленях. Наташа присутствовала физически, но мыслями была далеко. Контраст с увлечённой Катей был разительным.

Я вернулся к спектаклю. На сцене разворачивалась история женитьбы Макхита на Полли Пичем (это мне позже Катя пояснила), его конфликта с тестем, предательства сообщников, махинаций и циничных сделок. Актёры играли энергично, почти гротескно, не боясь быть излишне экспрессивными. Музыка то накатывала волной, то сменялась резкими, почти какофоническими пассажами. Зал то замирал, то взрывался смехом в неожиданных местах. Там, где сарказм Брехта бил точно в цель.

Я снова посмотрел на Катю. Она сияла. Казалось, она впитывает каждую секунду этого действа. Её рука иногда непроизвольно сжимала мою, когда на сцене происходило что-то особенно драматичное или остроумное. Она была здесь и сейчас, полностью отдаваясь искусству, несмотря на бурю, которая бушевала совсем недавно.

Так и шло время: под аккомпанемент хриплого пения Макхита, циничных куплетов Пичема, под смех зала и посапывание Зотова, под ледяную отстранённость Наташи и горячее восхищение Кати. Я ловил себя на мысли, что наслаждаюсь не только спектаклем, но и этим странным контрастом вокруг.

И вот после особенно мощной сцены столкновения Макхита с полицией и его гимну человеческой подлости свет на сцене погас. Занавес медленно пополз вниз. В зале вспыхнули огни. Раздались первые, ещё неуверенные аплодисменты, быстро набирающие в громкости.

Объявили антракт.

Несмотря на то что мне в целом понравилось начало «Трёхгрошовой оперы», я вздохнул с облегчением — первый акт был позади. Теперь предстояло пережить паузу в этой напряжённой мизансцене.

Я ощутил, как Катя ослабила хватку на моей руке. Зотов вздрогнул и проснулся от аплодисментов, смущённо озираясь. Наташа медленно поднялась, выпрямляя спину, её лицо снова стало маской светской неприступности. Игра вышла на новый виток.

***

Драматический театр имени Максима Горького.

Во время антракта.

Аплодисменты ещё не стихли, когда Катя встала, поправляя складки платья. Шум фойе нарастал за тяжёлыми дверями зала: гул голосов, звон бокалов из буфета, смех. Она наклонилась к Сергею, её губы почти коснулись его уха, тёплый шёпот пробился сквозь остатки оваций:

— Отлучусь ненадолго. В уборную.

Он кивнул, его глаза, тёплые и понимающие, встретились с её взглядом.

— Мы будем в буфете, — негромко ответил он, слегка сжимая её руку в знак поддержки.

Этот мимолётный жест снова словно сбросил с её души часть тяжести недавней сцены. Она ответила лёгкой улыбкой и, развернувшись, пошла по проходу к выходу из партера, держа спину прямо, а голову — высоко.

В фойе царила оживлённая суета антракта. Люди группами стояли у стен, курили в отведённых местах, толпились у буфетной стойки, где бойкие продавщицы в белых передниках наливали минералку, сок в гранёные стаканы и прочие напитки, отпускали пирожные и шоколадные конфеты в коробочках. Запах духов, табачного дыма и сладкой выпечки пропитал, казалось, каждый сантиметр стен театра. Но Катя не задерживала взгляд на роскошных люстрах или нарядах. Её путь лежал прямо к двери с силуэтом дамы.

Переступив порог женского туалета, она словно оказалась в другом мире: прохладном, выложенном светлым кафелем, с рядами умывальников и большими зеркалами в золочёных рамах. Тут было тише, лишь приглушённые голоса, шум воды и щелчки открывающихся пудрениц нарушали покой этого места.

Оставшись наедине с собственным отражением в одном из зеркал, Катя оперлась руками о холодный край раковины. Маска спокойствия и уверенности, которую она носила с таким трудом последние часы, дрогнула.

«Кто бы знал… — пронеслась мысль, острая и горькая, в её голове. — Кто бы знал, сколько сил ушло, чтобы не вцепиться в эти блондинистые лохмы… Этой… этой…»

Катя резко вдохнула, стараясь заглушить вспышку ярости, заставившую сжаться кулаки. Гнев, оттеснённый железной волей в зале, вернулся с удвоенной силой, волной горячей дрожи прокатившись по телу.

«Эта Наташа… — думала Катя. — С какой наглостью! Прямо при всех!»

Она открыла кран. Холодная вода хлынула тугой струёй. Катя сунула руки под ледяные брызги, потом плеснула воды на лицо. Прохлада немного остудила пылавшие щёки. Она сделала глубокий, медленный вдох, затем — такой же медленный выдох, глядя на своё отражение. Глаза ещё горели огнём возмущения, но руки уже не подрагивали.

«Справилась. Не сорвалась. Не устроила постыдную возню», — мысленно хвалила себя Катя.

Но под гневом, как холодная змея, скользнул страх. Страх, который она так яростно гнала в зале, но который теперь вылез наружу в этой тишине. Расстояние… Москва — Волгоград. Письма раз в неделю, редкие встречи. Сергей — молодой, красивый, талантливый курсант… и эта Наташа — не просто эффектная женщина, она… опасная. Уверенная в себе, красивая и здесь, рядом с ним.

«А я — далеко. И соблазны… — Катя сжала мокрые пальцы. — Соблазны могут быть слишком велики. А мы так мало видимся…»

Она резко выпрямилась, глядя себе прямо в глаза в зеркале. Нет. Она не позволит страху взять верх. Сергей — её выбор. И сегодня он показал ей главное: он — с ней. Не оттолкнул, не оправдывался жалко, а поддержал. Принял её игру, её территориальное заявление. Он стоял рядом, когда она стирала след чужой помады. Он представил её как свою девушку, глядя Наташе прямо в глаза.

«А значит… — на сердце у Кати потеплело, гнев и страх начали отступать перед этим теплом. — А значит, он здесь. Со мной. И это — главное».

Она улыбнулась своему отражению уже не вымученной, а облегчённой, почти счастливой улыбкой. Расправила плечи, высоко подняла подбородок. Катя решила, что больше не опустит взгляд. Ни перед кем. Взяла платок, аккуратно промокнула лицо, затем достала из сумочки пудреницу и лёгкими движениями припудрила нос, лоб, сглаживая следы волнения. Поправила причёску у висков, убедилась, что жемчуг на шее лежит ровно.

Именно в этот момент дверь в уборную открылась, впуская внутрь знакомый стук каблуков по кафельному полу. В зеркале Катя увидела, как в комнату входит Наташа. Та же безупречная осанка, тот же холодный блеск в голубых глазах. Она прошла мимо Кати, не глядя, и встала у соседней раковины, положив на мраморную столешницу свою изящную сумочку.

Катя продолжила приводить себя в порядок, делая вид, что не замечает соседки. Наташа достала из сумочки свою ярко-алую помаду. Спокойно, с привычной ловкостью, она начала подкрашивать и без того безупречные губы, глядя только на своё отражение. Воздух между ними снова наэлектризовался, тишина стала гулкой, насыщенной невысказанными словами.

Катя закрыла пудреницу, положила её в сумочку, щёлкнула замком. Она собралась уходить. Повернулась к двери, сделала шаг…

— Постой.

Голос Наташи звучал ровно, без повышенного тона, но так властно, словно это была команда.

Катя замедлила шаг, но не остановилась. Не оборачиваясь, она дала понять, что не хочет разговаривать с Натальей. У неё нет ни времени, ни желания выслушивать оправдания или угрозы от этой дамочки.

— Ты утянешь его вниз, — торопливые слова Наташи прозвучали в последний момент, когда Катя была уже у самой двери.

Катя замерла, рука застыла на бронзовой ручке.

— А со мной… — Наташа сделала паузу, придавая своим словам дополнительную значимость, — он взлетит. К звёздам.

Катя по-прежнему не двигалась. Спина её была напряжена, как струна, а сердце билось испуганным воробьём — часто-часто. Маски были сброшены. Игра в светскую вежливость закончилась.

Наташа продолжала, её голос звучал убеждённо, с оттенком превосходства:

— У меня для этого есть всё: связи, опыт, возможности… желание, — она подчеркнула последнее слово. — И я рядом. А ты… — послышался лёгкий, пренебрежительный хмык, — ты далеко.

Услышав из уст соперницы слова, которые совсем недавно всплывали в её собственной голове, Катя медленно обернулась. Лицо её было спокойным, взгляд — прямым и уверенным. Она встретилась глазами с Наташей, которая смотрела на неё с плохо скрываемым торжеством, ожидая замешательства, сомнений, может быть, даже слёз.

— У тебя нет главного, Наташа, — чётко проговорила Катя. И хоть голос её был тихим, но сомнений в нём не было и в помине.

Торжество в глазах Наташи сменилось недоумением, затем настороженностью. Она нахмурилась, её аккуратные брови сдвинулись к переносице.

— Это… чего же? — спросила она, стараясь сохранить прежний тон, но в голосе послышались первые нотки раздражения.

Катя позволила себе едва заметную, едва уловимую ухмылку. Не злую, а… снисходительную.

— Веры, — уточнила она. — Даже не так. Я уверена, — Катя сделала лёгкий акцент на последнем слове, — что он самостоятельно проложит себе путь к звёздам. Как ты выразилась.

Она выдержала паузу, всё ещё глядя в чуть растерянные голубые глаза соперницы.

— И при этом ему не придётся прибегать к… — Катя на мгновение окинула Наташу насмешливым взглядом, от дорогого платья до безупречного маникюра, — сомнительным связям и чужому опыту.

Теперь уже Катя улыбнулась открыто и удовлетворённо. Она видела, как по щекам Наташи разливается густой румянец, как её глаза вспыхивают гневом.

«Того и гляди засвистит, как чайник, и пар пойдёт», — подумала Катя с холодным торжеством.

Не дожидаясь ответа, который, вероятно, был бы уже не столь изыскан, Катя отвернулась, уверенно нажала на бронзовую ручку и вышла из уборной, оставив за спиной негодующую, пунцовую от ярости Наташу. Дверь мягко закрылась, как бы подводя черту в этом противостоянии.

Шагая к буфету по шумному, ярко освещённому фойе, где её ждали Сергей и Зотов, Катя испытывала противоречивую бурю чувств. Удовлетворение от только что состоявшегося поединка было острым, почти сладким. Она не дала себя унизить, не опустилась до крика, не уступила, но дала понять этой самоуверенной медсестричке, кто здесь лишний. И слова о вере в Сергея — это была чистая правда. Катя верила в него безоговорочно. В его талант, его характер, его будущее.

Но под этой победной эйфорией, как подводное течение, клокотала тревога. Наташа, хоть и была посрамлена, задела самое уязвимое место.

«Ты далеко».

Эти слова, как шипы, впились в душу. Сергей был здесь, в Волгограде, погружённый в свою сложную, насыщенную жизнь курсанта-лётчика. А она — в Москве.

Письма и редкие встречи… этого было мало. Слишком мало. А Наташа рядом. Каждый день. И таких, как Наташа, может быть много. Связи, возможности, соблазны…

«Нужно будет найти возможность быть ближе», — решительно подумала Катя, прикусывая нижнюю губу. — Нельзя допустить, чтобы расстояние стало пропастью».

Она увидела Сергея у буфетной стойки. Он разговаривал с Зотовым и ещё каким-то незнакомым парнем постарше с лейтенантскими погонами, но его взгляд тут же нашёл её. Он поднял руку и махнул Кате. Зотов, с полным ртом пирожного, тоже заулыбался. Катя ускорила шаг, отвечая Сергею тёплой улыбкой. Антракт ещё не закончился, и впереди их ждал второй акт.

Глава 4

Ресторан «Маяк».

Вечер двенадцатого марта, примерно 21 час.

Волжский воздух, ещё хранящий дневную теплоту, вливался в открытые окна ресторана «Маяк». Шёл девятый час, поэтому сейчас зал был наполнен ровным, сытым гулом. Над столиками с накрахмаленными скатертями висело ощущение вечернего отдыха. Звенели ножи и вилки, перемежаясь сдержанным смехом и негромкими разговорами.

Посетители разных мастей — от подтянутых военных до семейных пар — наслаждались ужином после рабочего дня. Высокие потолки и большие окна, за которыми темнела ширь Волги, создавали ощущение простора, несмотря на заполненность зала. Откуда-то из глубины доносились негромкие переливы музыки, растворяясь в общем гуле ресторана.

Михаил Валерьянович Грачёв, солидный мужчина в добротном костюме цвета морской волны, с удовольствием разрезал сочный антрекот. Он так ловко управлялся с ножом и вилкой, что стороннему наблюдателю стало бы понятно: этот человек привык к хорошей жизни и высокому положению.

Грачёв мысленно подводил итоги дня: удачные переговоры, перспективная поставка дефицитных материалов через знакомых в министерстве. Всё шло по плану. Покровители довольны, его карман — тоже. Он позволил себе бокал армянского коньяка, смакуя его терпкость.

Именно в этот момент, когда Грачёв подносил кусок мяса ко рту, к его столику бесшумно скользнула тень. Незнакомец сел напротив, не спрашивая разрешения, как будто это было самым естественным делом на свете.

Михаил Валерьянович замер, рука с вилкой застыла на полпути. Он посмотрел на подошедшего и удивлённо заморгал. Если бы незнакомец вдруг исчез, то Грачёв не смог бы описать его. Совсем. Ни одной запоминающейся черты лица: нос обыкновенный, губы тонкие, брови невыразительные. Глаза… серые, почти бесцветные, как мутное стекло. Но взгляд! Взгляд был особенным — пронизывающим, тяжёлым, как пудовая гиря.

Незнакомец посмотрел на Михаила Валерьяновича, и у того по спине пробежал ледяной озноб, а волосы на загривке зашевелились. Ему показалось, что на него не просто смотрят, а безмолвно препарируют, заглядывая в самые укромные уголки его естества.

Одет человек был тоже в нечто совершенно неопределённое: серый, чуть поношенный костюм из дешёвого креп-жоржета, такая же рубашка без галстука. Шляпа лежала рядом на свободном стуле — тоже серая, помятая. Весь он сливался с полумраком угла ресторана, будто размытое пятно на фотографии. Вроде ничего опасного на вид, но инстинктивная тревога сжала горло Грачёва. Аппетит мгновенно испарился.

Незнакомец молча, не торопясь, докурил папиросу, аккуратно притушил окурок в пепельнице с ресторанным логотипом. Потом поставил локти на стол, сцепил пальцы в замок и положил на них подбородок. Его серые глаза, не мигая, продолжили буравить Грачёва.

Михаил Валерьянович попытался проглотить кусок мяса. Комок застрял в горле. Он подавился, закашлялся, лицо покраснело. Незнакомец, не меняя позы, медленно потянулся к графину с водой, стоявшему на столе. Налил в чистый бокал.

— Водички? — спросил он. Голос у него оказался тихим, лишённым интонаций, словно диктор, зачитывающий сводку погоды.

Грачёв, откашлявшись, махнул рукой, ещё не в силах говорить. Потом с трудом выдавил:

— Благодарю… не нужно.

Голос прозвучал неестественно хрипло. Он отодвинул тарелку. Аппетит исчез бесследно, осталась только липкая тошнота от этого пристального взгляда. Тишина за столом стала физически ощутимой, давящей. Шум ресторана отдалился, превратившись в глухой фон.

Минуты две, которые показались Грачёву вечностью, они молчали. Михаил Валерьянович пытался собраться с мыслями. Кто этот тип? Из милиции? Или… хуже? Намного хуже? Его покровители всегда уверяли: «Миша, не переживай. Если что не так пойдёт — тебя предупредят заранее. Главное, за рамки дозволенного не выходи». Он и не выходил.

Но это… это не было похоже на предупреждение от «своих». Тогда что?

— Вы ешьте, Михаил Валерьянович, ешьте, — нарушил тишину ровный голос незнакомца. — Не стесняйтесь.

Грачёв снова покачал головой, пытаясь придать лицу подобие спокойствия, но чувствуя, как холодный пот выступил на лбу.

— Спасибо, — прошипел он. — Я… сыт.

И с паузой добавил:

— Уже.

Незнакомец едва заметно кивнул.

— Понял. Тогда немного пообщаемся. Вы же не против?

«Против? Я чертовски против!» — закричал про себя Михаил Валерьянович. Ему очень хотелось возмутиться и спросить у незнакомца, по какому праву он нарушил его уединение, и вообще — кто он такой. Хотелось позвать официанта, чтобы тот вышвырнул незваного гостя вон. Но интуиция, та самая, что вытащила его из послевоенной разрухи на вершину относительного благополучия, забила тревожную дробь: «Сиди. Молчи. Слушай. Не дёргайся».

Грачёв видел в этих бесцветных глазах напротив не просто угрозу, а приговор, если вдруг ошибётся и сделает что-то не так. Впервые за долгие годы Михаил Валерьянович ощутил полную беззащитность перед непонятной силой. Поэтому он лишь коротко кивнул, сглотнув комок страха.

Незнакомец начал говорить. Тихо, монотонно, как будто читал доклад о бобовых культурах. Он принялся хвалить Грачёва. За дело, которое «процветает». За «эффективное использование ресурсов». За «налаженные каналы поставок». Он упомянул названия некоторых материалов, которые проходили через руки Грачёва. Те самые материалы, которые никак не должны были проходить через его руки. Он назвал имена партнёров — полулегальных дельцов, о которых Грачёв был уверен, что знают только он да его покровители. Он упомянул суммы — не точные, но достаточно близкие, чтобы кровь отхлынула от лица Михаила Валерьяновича.

Чем больше говорил «серый человек», тем бледнее становился Грачёв. Крупные капли пота выступили на висках, пропитали воротничок рубашки. Он знал! Этот ничтожный на вид человек знал такое, за что можно было схлопотать не просто срок, а нечто гораздо более страшное и бесповоротное.

Прямых обвинений не было: только намёки, полутона, скользящие касания опасных тем. Но этого было более чем достаточно. Грачёв уже не сомневался, кто перед ним. Догадки превратились в ледяную уверенность. Это были они. Те самые. Не милиция, не прокуратура — высшая, невидимая инстанция, чьё внимание означало конец всему. Его покровители либо не предупредили, либо… не смогли. Мысль о втором варианте заставила похолодеть ещё сильнее.

— …и, конечно, — продолжал незнакомец, словно не замечая состояния собеседника, — ваша деятельность, Михаил Валерьянович, несомненно, вносит… вклад. Но страна, как вы понимаете, большая. И ей нужны не только ресурсы сегодня, но и кадры завтра. Молодые, талантливые, перспективные. Будущие инженеры, конструкторы, учёные, лётчики. Их нужно беречь, как зеницу ока. Расточительно терять такие дарования, согласны?

Грачёв тупо смотрел на него. Где логика? Откуда прыжок от его «эффективного использования ресурсов» к каким-то кадрам? Его мозг, затуманенный страхом, лихорадочно пытался найти связь. Он кивнул — чисто механически, лишь бы не молчать:

— Согласен… Конечно. Стране нужны молодые и талантливые.

— Вот, — незнакомец поднял указательный палец вверх; жест был внезапным и резким.

Он достал ещё одну папиросу, закурил, выпустил струйку дыма в сторону.

— Вот именно. Позвольте рассказать вам одну… поучительную историю. Совсем недавнюю. Был один молодой человек. Студент. Технический вуз. Говорят, очень способный. Лучший в группе. Уже было решено, что после защиты его возьмут в одно перспективное ОКБ. Очень нужное оборонке, между прочим. Ждала его там интересная работа. А был у этого студента… ну, скажем так, недруг. Неуравновешенный тип, которому всё время казалось, что студент глаз на его жену положил. Как-то раз он сильно выпил, и ревность его разобрала окончательно. Он устроил этому студенту… воспитательную беседу. С применением кулаков. И не только кулаков. Парню голову изрядно потрепали. Очень изрядно.

Незнакомец сделал паузу, давая словам впитаться. Грачёв сидел, как парализованный, и слушал.

— В итоге, — продолжал незнакомец, — ревнивец, понятное дело, отправился в места не столь отдалённые. Надолго. А студент… — незнакомец покачал головой с искренним, казалось, сожалением. — Медики говорят, последствия тяжёлые. Инвалидность. О работе в ОКБ, о конструкторских прорывах речи больше нет. Страна потеряла перспективного специалиста. Возможно, именно он придумал бы нечто важное. Прорывное. Для обороноспособности страны. Для прогресса. Понимаете меня, Михаил Валерьянович?

Михаил Валерьянович был неглупым человеком и, конечно же, понял, куда дует ветер. Кажется, он всё-таки вышел за те самые «рамки», о которых говорили покровители. Вот только…

Ему стало душно. Он потянул за узел галстука, ослабив его, чувствуя, как воротник впивается в шею. Воздуха не хватало.

— Понимаю, — прохрипел он; голос чужим эхом отдавался в ушах. — Величайшая трагедия… и потеря для страны. Непоправимая.

Незнакомец задумчиво покивал. Казалось, он ждал именно этих слов.

— Да… — протянул он. Потом посмотрел на дешёвые часы с помутневшим стеклом на худом запястье. — Что ж, мне пора. Дела.

Он встал так же бесшумно, как и сел. Надел свою серую, помятую шляпу. Взгляд его глаз в последний раз скользнул по лицу Грачёва — вымотанному, покрытому испариной.

— Здоровья вам крепкого, Михаил Валерьянович, выглядите неважно, — произнёс он серьёзно, без тени иронии.

И, развернувшись, растворился в полумраке ресторана так же быстро и незаметно, как появился.

Грачёв сидел неподвижно секунду, две, три. Потом он швырнул на стол салфетку, которую всё это время бессознательно комкал в потной руке. Вскочил так резко, что стул грохнулся на пол. Не обращая внимания на удивлённые взгляды с соседних столиков, он быстрым, почти бегущим шагом направился вглубь зала — к дверям, ведущим в служебные помещения. К администрации. К телефону.

«Чёртов юный лётчик! Талантливая молодёжь! — яростно билась мысль в его голове, отгоняя остатки страха, замещая его злостью и паникой. — Хоть бы успеть!»

Он по инерции улыбался направо и налево, кивая знакомым лицам — директору завода, чиновнику из администрации города, — но его глаза были пусты, а улыбка казалась теперь оскалом.

Он пронёсся мимо, не слыша приветствий персонала. Его мир, только что такой прочный и сытый, готов был треснуть по швам. Телефон. Нужен был телефон немедленно.

Каждая секунда промедления могла стоить слишком дорого. Он уже видел перед собой не уютный ресторан, а серые стены кабинета с тем же бесцветным взглядом напротив.

***

Драматический театр имени Максима Горького.

Оставшийся второй акт «Трёхгрошовой оперы» прошёл для меня словно в тумане. Всё отступило на второй план перед лицом тревожного предупреждения. Виной всему был Пётр Игоревич — тот самый молодой лейтенант, бросивший мне вызов на аэродроме и проигравший.

Я встретился с ним в буфете во время антракта. Только на этот раз от его прежней нагловатой самоуверенности не осталось и следа. Напротив, он был весьма дружелюбен и охотно шёл на диалог.

Он первым подошёл ко мне, представившись. Пока мы беседовали, он рассказал, что перевёлся в Качинское недавно, из другого города. Рядом с ним была миловидная женщина с добрыми глазами — его супруга Ольга.

Мы поговорили несколько минут о театре, о Брехте, о всяких незначительных мелочах, которые обсуждают во время светской беседы. Лейтенант держался вежливо, но я чувствовал его настороженность, как будто он что-то хотел сказать, но не решался.

Под конец антракта в буфет пришла Катя. Её щёки горели лёгким румянцем, да и сама она показалась мне слегка взвинченной. Я сделал зарубку в памяти, что нужно бы расспросить её, что произошло, пока она ходила в уборную.

Когда звонки возвестили об окончании антракта, мы двинулись обратно в зал. У самых дверей, в последний момент, Орлов наклонился ко мне:

— Нужно поговорить, Громов, — шепнул он. — Это очень важно. Я бы сказал, от этого, возможно, зависят жизни и здоровье людей.

Он не стал ждать моего ответа. Быстро отстранился, будто и не подходил, и поспешил догнать Ольгу, уже входившую в темнеющий зал. Фраза застучала набатом в моей голове, рождая массу вопросов. Жизни и здоровье? Чьи? Мои? Кати? Его? И почему он, этот самый лейтенант, который ещё недавно пытался меня «утопить», теперь вдруг предупреждает? В том, что он не врал, я не сомневался ни секунды. Слишком серьёзно, слишком он это сказал. Подвоха я не ощутил.

Поэтому остаток пьесы я просидел, отстранённо следя за действием на сцене, но весь мой внутренний диалог крутился вокруг одной мысли: что он имел в виду? Прокручивал возможные угрозы. Неужели история с посадкой не окончена? Или это что-то другое? Что-то, о чём я даже не подозреваю? Мысли метались в бешеном хороводе.

Я ловил себя на том, что бессмысленно вглядываюсь в полумрак зала, будто могу там разглядеть ответ. Контраст с увлечённой Катей, с посапывающим Зотовым и отстранённой Наташей был разительным. Я был один на один со своей тревогой, пока на сцене Макхит пел о подлости человеческой.

Когда занавес окончательно опустился под гром оваций, я вздохнул с облегчением — не столько от конца спектакля, сколько от возможности, наконец, разобраться в этой загадке. Мы вышли из театра. Прохладный вечерний воздух Волгограда ударил в лицо после духоты зала. Остановились недалеко от входа, под высокими фонарями.

До возвращения в училище время ещё было. Поэтому мы принялись обсуждать наши дальнейшие планы. Катя рассказала о моём дне рождения и, получив порцию поздравлений от Зотова и Наташи, я решил пригласить их куда-нибудь отпраздновать. Вот только осталось определиться с местом.

— Знаю отличное место, на набережной, — начал Зотов, постукивая указательным пальцем по подбородку. — Пельменная. Еда там — пальчики оближешь!

Но он тут же спохватился и посмотрел на часы:

— Тьфу ты… Уже закрыто. Время позднее.

Наташа, стоявшая чуть в стороне, будто только и ждала этого момента. Она сделала шаг вперёд и внесла неожиданное предложение:

— Сергей, — обратилась она ко мне без прежних елейных ноток в голосе. — У меня заказан столик в ресторане «Волгоград». Я… хотела бы подарить его вам. В честь дня рождения. И… — она сделала едва заметную паузу, — в качестве извинения. За ту… неприятную сцену до спектакля. Надеюсь, вы примете этот презент от меня.

Сказав это, она быстрым, острым взглядом зыркнула на Катю, которая стояла рядом со мной, обхватив своими руками мой локоть. Я почувствовал, как её пальцы на мгновение сжались. Скосив на неё взгляд, я увидел, что она поджала губы, но выражение лица сохранила нейтральное, вежливое. Девушки усиленно делали вид, что ничего такого сегодня не произошло между ними. Хотя мне уже было понятно, что это не так.

Именно в этот момент к нам подошли Пётр Игоревич с Ольгой. Они тоже выходили из театра. Я посмотрел на Орлова и подумал, что поход в ресторан — это отличная возможность поговорить с ним вне стен училища.

— Благодарю, Наталья Михайловна, за предложение, — проговорил я, обдумав все «за» и «против». Возможно, дело не такое серьёзное, но игнорировать предупреждение лейтенанта было глупо. По крайней мере, нужно было выслушать его, чтобы понимать, с чем я могу столкнуться. — Принимаю. И приглашаю вас всех отметить со мной, — я обвёл взглядом компанию: Катя, Зотов, Наташа. — И вас, Пётр Игоревич, с супругой, прошу присоединиться. Будем рады.

Я специально посмотрел Орлову прямо в глаза, чуть дольше, чем того требовала вежливость. Уголки губ лейтенанта дрогнули в едва заметной, короткой улыбке. Он верно истолковал мои истинные мотивы.

— Благодарю, Громов. Мы с Олей будем рады присоединиться к вам, — ответил он.

В ресторан мы шли пешком, неспешно, разбившись на пары. Я с Катей шёл чуть позади, Зотов что-то оживлённо рассказывал Наташе, а Орловы шли впереди и тихо переговариваясь. Катя льнула ко мне, крепко держа меня за руку. Выглядела она задумчивой. Видимо, её смущало присутствие Наташи. Да ещё и внезапно появившийся лейтенант с супругой не добавлял ей спокойствия.

— О чём вы говорили с лейтенантом у зала? — тихо спросила она, когда мы немного отстали. — Пётр Игоревич выглядел обеспокоенным.

— Да так… О службе, — уклончиво ответил я. — Он извинился за одну неприятную историю.

Катя кивнула, но я видел, что это её не успокоило.

Ресторан оказался уютным: приглушённый свет, негромкая музыка, пахло очень аппетитно. Нас провели к нашему столику, приняли заказ, и импровизированное празднование началось.

Удивительно, но вечер прошёл душевно. Даже слишком. Напряжение первых минут постепенно рассеялось. Зотов оказался душой компании. Он рассказывал забавные истории из училищной жизни. Ольга расспрашивала Катю о Москве, о её учёбе. Катя оттаяла и отвечала охотно.

Даже Наташа вела себя образцово — показательно: никаких колкостей, только вежливое участие в общем разговоре. Она подняла бокал за моё здоровье, пожелала успехов. Катя ответила тем же. Они даже вполне дружелюбно обменялись парой фраз о спектакле. Казалось, топор войны, если и не зарыт, то надёжно припрятан под толстым слоем светского льда.

Я поддерживал разговор, смеялся шуткам Зотова, рассказывал свои. Но часть меня ждала момента, когда можно будет поговорить с Орловым, который сидел напротив, изредка вставлял реплики в разговор, но в основном молчал и наблюдал.

Засиживаться было нельзя. Уже около девяти, а нам всем, кроме Кати, нужно было возвращаться в училище до отбоя. Подали счёт. Я оплатил его, и наша разномастная компания потянулась к выходу.

У входа в ресторан, пока девушки и Зотов надевали пальто и обсуждали постановку, я поймал взгляд Орлова.

— Пётр Игоревич, на пару слов? — кивнул я в сторону от входа, в чуть более тёмный уголок под выступом здания.

— Конечно, — тут же отозвался он.

Мы отошли шагов на десять. Вечер выдался тихим, только далёкие звуки города и голоса нашей группы позади нарушали его покой. Свет от ресторана падал сюда косо, оставляя наши лица в полутени.

— Что вы имели в виду тогда в театре? — начал я без предисловий. — О каких жизнях и здоровье речь? Что и кому угрожает?

Орлов глянул через моё плечо — туда, где стояли Катя, Наташа, Зотов и Ольга. Быстро, будто спохватившись, отвёл взгляд. Но я заметил. Значит, угроза связана с кем-то из нас.

Лейтенант начал говорить не спеша, тщательно подбирая слова, как человек, боящийся ошибиться или сказать лишнее:

— Громов… Прежде всего, приношу извинения за тот… инцидент с посадкой. — Он поморщился, будто от неприятного воспоминания. — Поступок недостойный и не красит меня ни как человека, ни как офицера, ни как инструктора. Я… был не прав. Глупо и подло.

Я кивнул. Извинение принято. Но я знал, что это было не главное. Поэтому ждал продолжения.

— Дело в том… — Пётр Игоревич понизил голос почти до шёпота, оглядываясь, — что тогда… я действовал не сам по себе. Меня… попросили. Проверить тебя. На прочность. На адекватность. Создать стрессовую ситуацию.

Я снова кивнул. Что-то такое я и подразумевал с самого начала.

— Я не могу раскрыть всех нюансов, — продолжал он. — Не имею права. Но я обязан был предупредить. Своей победой… своей безупречной посадкой тогда… вы, сами того не желая, нажили себе врага. Серьёзного. Точнее… — он поправился, — враг уже был. Но теперь он перешёл от слов к делу. Твоё мастерство его… огорчило. А человек этот опасен. Очень.

Орлов замолчал, и мы оба посторонились, давая пройти даме с собачкой.

— Я не знаю, чем ты мог насолить такому человеку, — продолжил лейтенант, когда женщина скрылась из вида, и явно с трудом подбирал определение, — до Качи. Возможно, я преувеличиваю, и это просто его характер. Натура, если угодно.

Но факт остаётся фактом: он зол, он влиятелен и он будет действовать. Поэтому… будь осторожен, Громов. Очень осторожен. Следи за спиной. Доверяй только проверенным людям. — В его глазах читалась неподдельная тревога.

— Спасибо за предупреждение, Пётр Игоревич, — проговорил я. — Вы назовёте имя этого человека?

Орлов напрягся. Он снова мельком глянул за мою спину, потом посмотрел мне прямо в глаза. Наконец он кивнул, открыл рот, чтобы произнести имя, но его перебили:

— Серёжа!

Голос Кати прозвучал совсем рядом. Я обернулся и увидел её, подходящую к нам.

— Зотов собирается пойти договариваться о такси! — сказала она, уже почти поравнявшись с нами. — Машина подъедет через пару минут. Он предлагает вам вместе поехать в училище, а меня по пути подбросите до гостиницы. Что думаешь?

Она остановилась рядом, вопросительно глядя на меня, потом перевела взгляд на Орлова, словно извиняясь за вторжение.

— Отличная идея, — сказал я, приобнимая девушку. — Спасибо Стёпе передай. Мы с Петром Игоревичем буквально пару слов договариваем — и сразу к вам.

Катя виновато улыбнулась:

— Извините, что прервала.

— Ничего страшного, — вежливо ответил ей Орлов и улыбнулся, хотя глаза внимательно сканировали округу.

Катя развернулась и пошла к остальным, чтобы передать Степану мой ответ. Я повернулся к Орлову и приготовился услышать имя.

— Итак, Пётр Игоревич, вы говорили… — начал я.

Но договорить я не успел.

Резкий, пронзительный визг тормозов разорвал вечернюю тишину улицы. Он прозвучал так близко, так внезапно, что я на несколько ударов сердца подвис. Из этого состояния меня вывел оглушительный, продолжительный гудок, раздавшийся следом.

Я инстинктивно обернулся на звук, разворачиваясь на пятках. Взгляд метнулся к дороге. Прямо в нашу сторону, виляя, мчалась «Победа». И неслась она прямо на Катю, которая шла, ничего не подозревая.

Адреналин хлынул в кровь, когда я понял, что Катя не успевает среагировать. Я рванул к ней, забыв обо всём на свете. Каждый мускул, каждая клетка рвалась вперёд. «Успеть! Успеть!» — кричало что-то внутри.

Я сгрёб её в охапку, почти сбив с ног, и рванул вперёд, пытаясь выдернуть её с траектории этого стального чудовища. Времени не хватало. Совсем.

Я мысленно приготовился к столкновению с автомобилем, но вместо этого ощутил сильнейший толчок в спину. Меня и Катю швырнуло вперёд. Я успел лишь инстинктивно перекрутиться в воздухе, подставив под удар своё плечо и бедро, чтобы принять основную тяжесть падения и уберечь Катю. Мы рухнули на асфальт. Боль, острая и жгучая, пронзила колено, ударившееся о землю. Но Катя была у меня на руках, прижата к груди.

Одновременно с нашим падением послышался глухой удар. Как будто мешок с песком упал с большой высоты. И после этого раздался пронзительный, леденящий душу женский визг. Ольгин.

Я, не разжимая рук, державших Катю, вскинул голову, чтобы рассмотреть, что произошло.

Машина всё же остановилась, резко дёрнувшись. А на тротуаре, метрах в трёх от нас, лежало тело. Неподвижное. В тёмном офицерском пальто. Пётр Игоревич Орлов.

«От этого зависят жизни…» — его слова эхом пронеслись в моей голове.

Лейтенант не соврал. Он предупредил. И он… заплатил.

Глава 5

Я ослабил объятия, отстранив Катю на расстояние вытянутых рук. В свете фонаря её лицо казалось фарфорово-бледным, а глаза — огромными от испуга.

— Цела? — спросил я, окидывая её внимательным взглядом.

— Да, Серёж, цела, — голос её дрожал, но говорила она вполне разборчиво, без паники. — Локоть об асфальт… ушибла. Пустяки.

Катя потёрла руку в месте ушиба и непроизвольно поморщилась. Но мне показалось, что она этого даже не заметила, потому что её внимание было приковано к тому месту, где лежал Орлов.

— Погоди, — бросил я.

Оттолкнувшись руками от холодного асфальта, вскочил на ноги и помог Кате подняться. Убедившись, что она уверенно стоит на ногах, и поспешил к Орлову, возле которого, зажав рот ладонью, сидела Ольга. Звук, который вырывался из её сдавленного горла, был не был похож на обычный плач. Это больше напоминало тихое, непрерывное подвывание на одной ноте.

Я опустился на корточки с другой стороны от лейтенанта. Следом подбежала и Наташа. Действовала она молниеносно, разом сбросив свою маску светской дивы. В её движениях не было ни тени прежней заносчивости, она работала сосредоточенно, с профессиональной сноровкой медика. Пальцы уверенно нащупали сонную артерию на шее Орлова, затем она наклонилась, почти прильнув ухом к его губам, после проверила реакцию зрачков на свет.

— Жив, — с облегчением проговорил я, глядя на Ольгу и вкладывая в голос всю уверенность, на которую был способен. — Ольга, слышишь? Пётр жив. Дышит. Пульс есть. Всё будет хорошо.

Она только сейчас вышла из ступора, её взгляд сфокусировался сначала на мне, затем на муже, и лишь после этого раздались тихие всхлипывания. Ольга схватила его руку и прижала к своей щеке.

— Наташа? — я перевёл взгляд на девушку.

Она в это время осторожно ощупывала голову Орлова, шею, ключицы, грудную клетку. Её движения хоть и были быстрыми, точными, без лишней суеты, но я заметил едва уловимое подрагивание её пальцев, когда она проверяла рёбра. А в глазах, обычно холодных и надменных, плескалось волнение.

— Прогнозы? — спросил я тише.

Наташа дёрнула плечиком, не отрывая рук от осмотра.

— Пока сложно сказать. Сотрясение — точно. Зрачки разные, реакция вялая, — она осторожно провела рукой по его левой руке, лежащей под неестественным углом. — Рука… перелом, скорее всего. Рёбра… — она слегка надавила на грудную клетку, и даже в бессознательном состоянии Орлов болезненно застонал. — Тут похоже на переломы. Минимум пара. Воздуха под кожей пока не чувствую, но… — она снова посмотрела на его лицо, бледное, с проступающей синевой под глазами. — Шок сильный. Точнее скажут в больнице. Повезло, что машина уже тормозила, скорость была невысокая. И… — она на секунду замолчала, глядя на позу Орлова. — Он успел сгруппироваться. Я видела, как он подался вперёд, голову вжал в плечи, руки… В общем, пытался прикрыться. Это спасло его от самого страшного.

Я кивнул, принимая информацию к сведению.

— Зотов! — позвал я. Степан уже был рядом, бледный, но собранный и готовый действовать. — Беги в ресторан и вызывай скорую. Быстро!

Он кивнул, не тратя времени на слова, и рванул к освещённому входу ресторана. Вспомнив ещё одну важную деталь, я крикнул ему вдогонку:

— И в милицию позвони!

Всё, что мы могли сделать в данной ситуации, мы сделали. Теперь оставалось ждать. Я встал на ноги и посмотрел на машину. Она стояла криво, с вывернутыми колёсами, в паре метров от места происшествия. Но водитель так и не вышел, хотя дверь была немного приоткрыта. Странно.

Я подошёл, заглянул в окно. Мужчина в кепке, лет пятидесяти, сидел, откинувшись на спинку сиденья, рот полуоткрыт, глаза стеклянные, устремлённые в никуда. Одна рука бессильно свисала.

— Наташа, — позвал я. — Глянешь?

Она, закончив фиксировать голову Орлова свёрнутой в валик шалью, подошла к машине и осторожно наклонилась, прислушалась, попыталась нащупать пульс на шее. Потом попробовала приподнять веко. Она покачала головой, отступив на шаг. Лицо было печальным.

— Что с ним? — спросил я, уже догадываясь, каким будет ответ.

Лицо Наташи стало серьёзным.

— Не могу сказать наверняка, но… — она указала на его посиневшие губы, неестественную позу. — Похоже на сердечный приступ. Вид у него… нехороший. Очень нехороший.

Мы отошли от машины, а вскоре послышался приближающийся вой сирен.

Сначала подкатила «скорая».

Машина не успела толком остановиться, а из неё уже выскакивали врач и фельдшер с сумками в руках. Наташа выступила вперёд и чётко доложила им о состоянии Орлова:

— Мужчина, примерно тридцати лет. Сбит автомобилем. Находится без сознания около десяти минут. Пульс слабый, аритмичный, около пятидесяти. Дыхание поверхностное. Зрачки разные, реакция на свет слабая. Подозрение на закрытую черепно-мозговую травму, сотрясение мозга. Перелом левой лучевой кости предположительно. Множественные переломы рёбер слева, возможен ушиб лёгкого. Шок II–III степени. Оказывалась только первая помощь — иммобилизация головы и шеи подручными средствами, — Наташа кивнула на свою свёрнутую в валик шаль, — контроль состояния.

Врач кивнул, бросив на неё оценивающий взгляд — явно узнал в ней коллегу. Медики быстро, но аккуратно уложили Орлова на носилки, зафиксировали голову и шею специальным воротником, наложили шину на руку.

Всё это время Ольга крутилась неподалёку, пока врач не спросил, кем она приходится пострадавшему. Узнав, что она жена, у неё стали спрашивать данные мужа — ФИО, год рождения, адрес.

К водителю «Победы» медики подошли позже. Осмотрели на месте. Констатировали смерть и вызвали отдельную машину для транспортировки тела.

Когда они закончили, я поинтересовался у врача, куда именно отвезут Орлова.

— Поедем в Областную клиническую больницу № 1, на Ангарскую, — ответил он мне. — Жена поедет с нами. Остальные смогут навестить его позже, но не сегодня.

Я поблагодарил врача, наблюдая, как Ольгу, почти в полуобморочном состоянии, буквально внесли в салон «скорой» и усадили рядом с носилками. Двери захлопнулись, и машина, включив мигалку и сирену, рванула в ночь.

Скорая ещё не успела скрыться из виду, а к нам уже подъехала милицейская машина. Из салона вышли двое: старший лейтенант — суровый мужчина с уставшим лицом и глубокими морщинами, и молоденький сержант с блокнотом. Мужчина постарше представился:

— Старший лейтенант милиции Сомов. Расскажите, что произошло?

Он окинул взглядом место происшествия: машину, следы торможения, нас.

Я взял инициативу на себя. Коротко, по делу изложил суть случившегося. Старший лейтенант слушал внимательно, задавая уточняющие вопросы: скорость автомобиля — примерно? Запах алкоголя из машины чувствовали? А был ли здесь кто-нибудь ещё?

Потом опросили Катю. Она, всё ещё бледная, подтвердила мою версию. Рассказала, как шла к Зотову, услышала визг тормозов, обернулась, увидела машину, а потом и меня. Рассказала, как мы упали. Как увидела Орлова.

Наташа, как медик, описала состояние Орлова и водителя на момент их прибытия.

Зотов рассказал, как вызывал помощь и что видел с другого ракурса. Его опрос был самым коротким, потому что он был дальше всех от эпицентра. Сержант тем временем скрупулёзно записывал показания каждого из нас в блокнот.

После опроса милиционеры принялись осматривать место происшествия. Сержант с рулеткой замерил тормозной путь, сфотографировали общий план и машину стареньким фотоаппаратом. Забрали водительские права и техпаспорт машины у погибшего водителя. Составили схему ДТП.

— Понятно, — проговорил старший лейтенант, когда все мероприятия были окончены. — Показания записаны. Протоколы подпишете в отделении завтра. Сейчас можете быть свободны. Дадим знать, если что потребуется. Знаете, куда пострадавшего повезли?

— Да, — ответил я. — В Областную на Ангарской.

Сомов кивнул.

— Ясно. Будем на связи. Водителя… тоже туда же, но в морг.

Он махнул рукой водителю УАЗа, который уже грузил тело на носилки.

Нам с Зотовым выписали справку о ДТП для училища. Это на тот случай, если появятся вопросы по поводу порванной формы и опоздания.

— Всем спасибо, — сказал на прощание Сомов. — Будьте осторожнее на дорогах.

Милиция уехала, а мы остались стоять в резко наступившей тишине. Фонарь выхватывал из темноты пятно разлитого бензина, осколки разбитой фары «Победы» и тёмное пятно на асфальте там, где лежал Орлов.

— Такси? — спросил я, прерывая тягостное молчание. — Наташа, ты куда? Подбросить?

Она мотнула головой, отводя взгляд.

— Нет. В училище поеду. У меня утреннее дежурство, — голос её прозвучал устало, но уже слышались привычные ледяные нотки, а на лицо возвращалось привычное надменное выражение.

Пока ждали такси, Наташа вдруг нахмурилась, пристально глядя на мою ногу.

— Громов, у тебя кровь, — проговорила она и указала на моё колено.

Я посмотрел вниз. На правом колене брюк была дырка, а на тёмной ткани вокруг неё расплылось влажное, липкое тёмное пятно. Кровь. Я согнул колено: больно, но не критично. На адреналине я почти не чувствовал боли, но теперь, когда всё закончилось, она напомнила о себе ноющей тяжестью.

— Да, — согласился я. — При падении приложился. По приезде в училище зайду в санчасть.

Наташа согласно кивнула. Сейчас в её взгляде не было прежней игривости или ехидства. Только профессиональная забота.

Такси подъехало довольно быстро. Зотов и Наташа сели на заднее сиденье, я помог устроиться там же и Кате, а сам сел на переднее сиденье. Ехали молча. Город вальяжно проплывал за окном: тёмные улицы, редкие огни, силуэты сталинских домов. Говорить не хотелось никому из нас.

Машина остановилась у гостиницы. Я вышел вместе с Катей, попросив таксиста подождать немного.

— Ты точно в порядке? — ещё раз спросил я, уже на пороге её номера, держа её за руки. — Ничего не болит? Как голова? Тошноты нет?

— Серёжа, честно, всё в порядке, — она попыталась улыбнуться, но получилось так себе. — Только локоть царапнула. И… испугалась. Очень.

Она посмотрела мне в глаза, и в её взгляде я прочёл вопрос прежде, чем она задала его.

— Как думаешь… с ним… с лейтенантом… всё будет хорошо? Он же… он же нас спас…

Я обнял её крепче, стараясь вложить в голос всю возможную уверенность, которую сейчас сам не до конца ощущал, но виду не показал.

— С ним всё будет хорошо, Катюш. Поверь. Пётр Игоревич — боец. Настоящий офицер. Такие не сдаются. Он выкарабкается. Обязательно. Что бы там ни случилось.

Я предложил ей помочь обработать локоть, но Катя отказалась, ответив, что в детстве она коленки расшибала посильней.

Обняв её на прощание, я поцеловал в макушку, шепнув напоследок:

— Не думай о плохом. Ложись спать. Завтра увидимся.

— Хорошо, — Катя кивнула и снова попыталась улыбнуться. — Я так и сделаю. Спокойной ночи.

Она закрыла дверь. Я дождался щелчка замка и только после этого развернулся и зашагал к такси.

Вернувшись в машину, я устроился на переднем сиденье. Колено теперь ныло по-настоящему, особенно после ходьбы по лестнице. Мы тронулись. Зотов и Наташа молчали на заднем сиденье. Городские огни снова замелькали за окном.

Я смотрел в тёмное стекло сквозь пробегающие мимо улицы. Перед моими глазами то и дело всплывало лицо Орлова в момент, когда он открывал рот, чтобы назвать имя. А потом эту картинку сменяла мчащаяся на нас «Победа» и неподвижное тело водителя за рулём. Сердечный приступ, как же. Удобно. Слишком удобно.

«Совпадение?» — подумал я, скептически хмыкнув про себя. — «Не верю ни на грош».

Такси продолжало неспешно катить по ночному Волгограду. Ритмичный шум двигателя и покачивание убаюкивали, но внутри меня всё кипело от холодной ярости. Я посмотрел в прямоугольное зеркальце заднего вида. Наташа сидела, сцепив руки на коленях так крепко, что костяшки побелели. Она смотрела в чёрное заоконное пространство, но взгляд её был пустым, устремлённым куда-то внутрь себя. Между её аккуратно выщипанными бровями залегла глубокая хмурая складка. Что крутилось у неё в голове? Вина? Шок? Или что-то ещё?

Я отвернулся к своему окну. Если моя догадка верна — а я всё больше склонялся к тому, что это не просто догадка, — то сидеть сложа руки больше нельзя. Черта пройдена. Сегодня была попытка убийства. Да, её попытались замаскировать под несчастный случай, но всё же это была попытка убийства. И целью был я. А Орлов… он просто оказался на пути. Жертва обстоятельств и собственной порядочности. Просто отмахнуться, отшутиться, как я иногда делал раньше, теперь не выйдет. Это уже не игра в кошки-мышки. Это война.

Раньше я грешил на Наташу. Думал, это она из ревности или амбиций подбила Орлова тогда, на аэродроме, на ту дурацкую провокацию с посадкой «на блин». Но сегодня… Сегодня я видел их вместе. Видел, как лейтенант смотрел на свою Ольгу с такой нежностью и обожанием, что сомневаться в его чувствах было глупо.

А как он смотрел на Наташу? Взгляды их порой пересекались быстро, украдкой. Но в них не было и тени вожделения или романтического интереса. Это было что-то другое. Настороженность? Уважение? Словно между ними существовала какая-то негласная договорённость, общее знание, недоступное другим. Но не любовная связь. Однозначно. Так не смотрят на женщину, ради которой готовы на безумства.

Тогда что? О каком «влиятельном враге» говорил Орлов? Кому я мог перейти дорогу ещё до училища?

Мысль вспыхнула ярко и неожиданно, как сигнальная ракета: седьмое ноября. Попытка ограбления. События в Москве, в которых мелькали тени людей, о которых позже мне рассказал Ершов. Если верить ему, то и там, и там торчали уши одних и тех же влиятельных людей. Их прошлые действия вполне наглядно демонстрируют, что они не гнушаются грязных методов. Неужели их щупальца дотянулись и сюда?

Больше вариантов у меня не было. Казалось, пазл складывался. Но тут же в голове зазвучал холодный, скептический голос:

«А Ершов? С чего ты взял, что ему можно доверять?»

Да, сейчас Советский Союз, времена расцвета науки и культуры. Но гниль была всегда и везде. Она просто глубже зарылась. Где гарантии, что Ершов не ведёт свою игру? Что он не просто пешка в руках своего начальства? Или, что ещё страшнее, он может искренне верить, что служит делу, выполняя приказы, которые на самом деле выгодны какому-то очень плохому человеку. Он может и не знать всей подоплёки. Слепое орудие в чужих руках.

Я раздражённо потёр переносицу, чувствуя, как накатывает волна усталости. Голова гудела от пережитого, нога ныла тупой болью.

«Так, Громов, завязывай, — строго приказал я себе мысленно. — Ты сейчас дойдёшь до клинической паранойи. Санчасть. Осмотр. Сон. А завтра, на свежую голову, будешь думать снова».

Мне необходимо было переключиться. Хотя бы ненадолго.

Машина свернула на знакомую дорогу к училищу, а вскоре показались и ворота. Покинув такси и пройдя полагающуюся процедуру на КПП, мы зашли на территорию училища.

Зотов тяжело вздохнул:

— Ну и вечер, Серёг… С днём рождения, блин.

Он хлопнул меня по плечу и поплёлся в казарму.

Наташа стояла неподвижно, словно не решаясь идти. Я повернулся к ней и спросил:

— Идём?

Она молча кивнула и двинулась в сторону невысокого корпуса санчасти, расположенного в стороне от основных зданий. Я пошёл следом, стараясь не хромать, но боль в колене с каждым шагом напоминала о себе всё сильнее.

Шли молча. Наши шаги гулко звучали в тишине плаца. Наташа не смотрела на меня, не пыталась заговорить. Её взгляд был устремлён в тёмный асфальт перед ногами. Она шла, ссутулившись, какая-то… потухшая. Весь её боевой, вызывающий задор испарился, оставив только внутреннюю опустошённость. Это было непривычно и даже тревожно.

В санчасти было тихо и, как обычно, резко пахло медикаментами. Дежурная медсестра, пожилая женщина с добрым лицом и в безукоризненно накрахмаленном халате, подняла глаза от журнала. Увидев Наташу, она оживилась:

— Наташенька? Что случилось?

Но тут её взгляд скользнул по мне, по моим окровавленным брюкам, прошёл по моему лицу. Она нахмурилась.

— Здравствуйте, Марья Петровна, — заговорила, наконец, Наташа. — Курсант Громов Сергей. Травма ноги вследствие ДТП в городе. Нужен осмотр.

Она коротко кивнула мне на прощание и, не говоря больше ни слова, направилась вглубь санчасти, к комнате медперсонала. Марья Петровна проводила её взглядом, полным беспокойства, потом вздохнула и повернулась ко мне.

— Пойдём, — проговорила она со вздохом.

Мы дошли до процедурной комнаты, где Марья Петровна снова скомандовала:

— Раздевайся, курсант. Снимай брюки. Сейчас доктор посмотрит.

Через пару минут меня осматривал дежурный врач: немолодой мужчина в очках с толстыми стёклами и с аккуратной седой бородкой клинышком. Представился он майором медслужбы Козловым.

— Рассказывайте, что произошло, — проговорил он, пока я сидел на кушетке, стянув порванные брюки.

Колено покраснело, из ссадины на голени сочилась сукровица. А на бедре уже красовался изрядных размеров синяк, наливаясь багрово-синим цветом. Я коротко описал падение: как рванул, схватил Катю, как нас толкнули, как неудачно приземлился. Опустил детали с машиной и Орловым — это было не к месту.

Врач кивнул, внимательно осматривая травмы. Его прохладные пальцы аккуратно ощупали коленный сустав, надавили вокруг ссадины, проверили подвижность: сгибание, разгибание, вращение. Я стиснул зубы, когда он нажал на особенно болезненное место сбоку от коленной чашечки.

— Гематома значительная, — констатировал Козлов. — Ссадина глубокая, загрязнена. Сам сустав… — он ещё раз повращал мою ногу, заставив меня втянуть воздух. — Целостность связок, судя по подвижности, не нарушена. Кости целы. Ушиб мягких тканей и надкостницы не такой серьёзный, как мог быть. Вам повезло, курсант. Но рентген всё же сделаем.

Он поднял на меня взгляд.

— В общем, травма не критичная, но неприятная. Напрягать ногу не советовал бы. Лучше подержать её в полном покое хотя бы неделю.

Я покачал головой:

— Нет, товарищ майор. Полный покой никак нельзя. Тренировки, режим училища, а четырнадцатого марта у меня соревнования. Я должен участвовать. Не могу я на неделю выйти из строя.

Козлов устало вздохнул, снял очки и протёр перемычку носа. Он смотрел на меня не сердито, а скорее с сочувствием и пониманием. Как на смышлёного, но упрямого ребёнка.

— Курсант Громов, — проговорил он неторопливо, подбирая слова. — Вы можете, конечно, проигнорировать мои слова. Можете побежать на эти соревнования. Вы же боец, выносливый, вам море по колено. — В его голосе послышалась горькая усмешка. — Но есть риск, причём очень высокий, что эта пустяковая травма… — он указал на мою ногу, — перерастёт во что-то гораздо более серьёзное и тогда…

Он не стал договаривать, просто снова надел очки. Но его взгляд был красноречивее любых слов. Если что-то пойдёт не так, тогда прощай лётная карьера. Или как минимум длительный перерыв в ней с непредсказуемыми последствиями.

Он встал, подошёл к шкафу с медикаментами.

— Марья Петровна, обработайте ссадины, наложите асептическую повязку. И дайте ему холодный компресс минут на пятнадцать, — скомандовал доктор, а затем снова повернулся ко мне. — Рентген сделаем завтра утром. А пока можете идти в казарму. И ради вашего же блага держите ногу в покое. Это не просьба, курсант. Это рекомендация врача, которую я настоятельно советую выполнить. Решение за вами, но и ответственность тоже.

Марья Петровна принялась за дело: ловко и без лишней болтовни обработала ссадины перекисью водорода, вызвав шипение и пощипывание, затем смазала йодом по краям, наложила стерильную салфетку и закрепила её бинтом. Потом принесла пузырь со льдом, обёрнутый полотенцем. Я приложил холод к колену, почувствовав мгновенное, но недолгое облегчение.

Сидя на кушетке с ледяным компрессом на колене, я посмотрел на забинтованную ногу. Приплыли, блин. И правда, с днём рождения тебя, Громов! Лучшего подарка и не придумаешь.

Орлов в больнице с переломами и сотрясением. Я сижу в санчасти с перспективой провалить важнейшие соревнования в училище. А где-то там во тьме притаился неведомый враг, который едва не угробил нас обоих и теперь наверняка готовится к следующему шагу.

Я перевёл взгляд на темнеющий прямоугольник окна. Злиться и негодовать смысла нет. Нужно принимать решение и действовать.

Глава 6

Утро четырнадцатого марта выдалось не по-весеннему холодным. Воздух был колючим и казался хрустальным. Каждый шаг по подмёрзшей земле отдавался набатом в ноге, несмотря на плотно затянутый эластичный бинт и жгучую прохладу анестетика, втёртого в кожу перед выходом.

Едва заметно хромая, я шёл к месту старта. Боль превратилась в фон. Назойливый, но терпимый. Как шум в ушах после громкого хлопка. Главное, она не мешала мне двигаться.

Однако мысли мои сейчас были далеки от предстоящего забега. Они вязли, как в болоте, в воспоминаниях о вчерашнем визите на Ангарскую. Я исполнил обещание самому себе и навестил Орлова в больнице.

Его бледное лицо всплыло в памяти. И тут же следом в голове зазвучал его голос. Тихий, хриплый шёпот, едва пробивающийся сквозь хрипы боли и лекарственную муть: «Грачёв… Михаил Валерьянович…» Это было первое, что он выдохнул, как только медсестра закрыла за собой дверь палаты.

Дальше он принялся рассказывать, и с каждым его словом я сжимал челюсть всё сильней. Говорил лейтенант коротко, отрывисто, сбиваясь, но каждое слово врезалось в моё сознание острыми иглами.

Давление. Шантаж. Угрозы. Не ему, а Ольге и их маленькой дочке.

— Он потребовал убедить тебя уйти из училища… или дискредитировать, а иначе… — Орлов не договорил, но страх в его глазах был красноречивее любых слов.

Он пытался тянуть время, пытался сопротивляться и поплатился за это. Та машина, как он считал, была направлена на меня. Но могла достаться и ему. Мы оба стали мишенями.

Я сидел у его койки, слушая сдавленный шёпот, и чувствовал, как во мне зреет взрывоопасная смесь. Холодная, густая ярость, поднимающаяся из самого моего нутра. Мои пальцы сами собой сжимались в кулаки, пока костяшки не побелели.

Угрожать женщине и ребёнку? Использовать семью как рычаг давления? Это… Это выходило за все мыслимые и немыслимые рамки подлости. Я не находил цензурных слов для описания своего отношения к такому поступку.

Тварь…, но даже это слово было слишком мягким для того, чтобы охарактеризовать Грачёва.

Теперь имя врага перестало быть туманной загадкой. Оно стало фактом. Обрело плоть и облик. Михаил Валерьянович Грачёв. Уважаемая в городе личность. Человек с положением. И отец Натальи. Эта мысль добавила в клокочущую во мне ярость новую, горькую нотку.

Я прошёл мимо группы курсантов, бодро переминавшихся с ноги на ногу у края беговых дорожек. Среди них мелькнуло знакомое лицо. Наталья. Она стояла чуть в стороне, в своём безупречно белом медицинском халате поверх формы, руки засунуты в карманы. Неприступная и красивая, как и всегда.

Её взгляд скользнул по мне, по моей ноге. В её обычно холодных глазах мелькнула тревога. Или вина? Или просто профессиональная оценка травмы? Плевать.

Сейчас меня интересовало другое. Глубоко ли она погрязла в грязных делах отца? Знала ли о покушении? И если ответ на все вопросы «да», тогда что с ней делать? Какие действия предпринять?

Я снова устремил свой взгляд вперёд. Сейчас не время искать ответы на все эти вопросы. Позже. Впереди забег, и только он был важен на данный момент.

Подойдя к стартовой линии, я ощутил на себе перекрестье множества взглядов. Курсанты, преподаватели, гости училища — все смотрели на упёртого курсанта, рискнувшего бежать с травмой. За вчерашний день новость об аварии и её последствиях разлетелась по училищу со скоростью лесного пожара.

Я мысленно махнул на них рукой. Пусть судачат. Это тоже сейчас не имеет значения. Я посмотрел на Зотова, который о чём-то беседовал с судьёй. Завидев меня, он оторвался от разговора с ним и быстро подошёл ко мне. Его обычно жизнерадостное лицо сейчас было предельно серьёзным.

— Серёг, — тихо, чтобы не слышали другие, спросил он, — как нога? Только честно.

Его взгляд обеспокоенно забегал по моему лицу.

— Может, ну его? Не геройствуй. Снять заявку — это ведь не позор. Здоровье дороже, чёрт возьми.

Я коротко мотнул головой, смотря прямо перед собой, на беговую дорожку, ещё пустую, ждущую своих победителей.

— Справлюсь, Стёп. Не впервой. Не волнуйся.

Голос мой прозвучал уверенно, без тени сомнения. Зотов глянул на меня со скепсисом, хотел что-то добавить, но в конце концов сжал губы поплотнее, а затем похлопал меня по плечу.

— Ну, смотри… — сказал он. — Удачи, Серёга.

Поблагодарив его, я скосил взгляд и увидел майора медслужбы Козлова. Он стоял чуть в стороне, возле носилок, приготовленных на всякий случай. Рентген мы вчера сделали и ничего серьёзного не выявили, но он повторил, что лучше всё же перестраховаться и не нагружать ногу. Хотя к соревнованиям допустил, потому что не было оснований для запрета. Да и шанс на негативные последствия мал.

И всё равно док смотрел на меня сейчас с выражением глубокого профессионального неодобрения. Его взгляд за толстыми стёклами очков буквально кричал: «Глупец. Сам себя калечишь».

Я едва заметно кивнул ему в знак приветствия. Да, возможно, он прав. Хоть и считаю, что его беспокойства излишни. Но своего решения я не изменю. Майор отвернулся, демонстративно поправляя сумку с медикаментами.

Мой взгляд скользнул по лицам зрителей. Я искал Катю и наконец отыскал её лицо в толпе. Она стояла чуть поодаль от основной толпы зрителей, рядом с Ольгой, которая приехала с дочкой, чтобы поддержать меня на соревнованиях.

По лицу Кати было заметно, что она переживает за меня. Она ловила каждый мой шаг, каждую мою гримасу сдержанной боли. Закусывала губу так, словно она чувствовала всё, что ощущал я.

Но стоило ей поймать мой взгляд, как на её лице расцвела улыбка. Неуверенная, тревожная, но искренняя. Она подняла руку, сжала кулак и резко дёрнула его вниз — старый добрый жест: «Борись! Держись! Я с тобой!» Я широко улыбнулся ей в ответ и подмигнул.

Вероятно, это выглядело немного дурашливо, потому что она фыркнула и улыбнулась шире, махнув рукой. Ольга, заметив наш обмен улыбками, тоже улыбнулась и помахала мне рукой, а потом шепнула что-то дочке на ухо и показала в мою сторону. Девочка посмотрела в мою сторону, а затем серьёзно кивнула мне. Теперь пришла моя очередь фыркнуть. Уж очень забавно это выглядело со стороны.

— Участники, на старт! — прозвучал громкий голос главного судьи. Адреналин резко ударил в кровь, приглушая боль и обостряя чувства.

Подошёл к своей дорожке, третьей слева. Посмотрел на соперников. Все крепкие парни с других курсов, одни из лучших бегунов училища и они уже заняли свои места. Некоторые бросали на меня оценивающие, слегка удивлённые взгляды. Но я проигнорировал их, сконцентрировавшись на дорожке передо мной.

Я занял позицию. Правую ногу я поставил чуть вперёд, травмированную отставил чуть назад, для устойчивости. Центр тяжести сместил вперёд, на переднюю ногу, готовясь к первому шагу. Руки согнул в локтях, расслабив плечи. Нога тут же напомнила о себе глухой болью. Я сжал зубы, мысленно скомандовал себе: «Терпи, Громов. Терпи и делай».

Устремил свой взгляд вперёд, вдоль беговой дорожки, к первому повороту метров через двести. Весь мир сузился до этой линии асфальта, до ожидания резкого свистка судьи, до собственного дыхания. Я сознательно замедлял его, гася учащённый стук сердца.

Гул трибун, перешёптывания курсантов, даже свист мартовского ветра — всё отступило, стало далёким, неважным. Остались только моё тело, натянутое, как струна, и готовое к старту; боль в ноге — назойливый спутник; и стальная решимость.

— Внимание! — резкий, как щелчок хлыста, голос судьи прорезал тишину.

Мышцы напряглись до предела, превратившись в сжатые пружины. Я вобрал в себя воздух, заполнив лёгкие до отказа. Мысленно представил не беговую дорожку, а Грачёва. Его уверенное, наглое лицо. Орлова в больничной палате. Ольгины слёзы.

Сегодняшний забег перестал быть хоть и важным, но просто соревнованием. Это стало началом моей охоты, первым шагом на пути к реализации моего плана.

Медленно выдохнул. Облачко пара вырвалось изо рта и тут же растворилась в прохладном воздухе.

— Марш!

Я сорвался с места. Ногу пронзила острая боль, будто в него всадили раскалённый гвоздь. Я чуть не споткнулся, но инерция первого шага вынесла меня вперёд. Я сделал глубокий вдох, сжал зубы, выдохнул.

«Работаем», — сказал я себе и продолжил бежать.

Я решил использовать знакомую по прошлой жизни технику бега. Здесь, в 1965-м, она ещё не стала нормой даже для спортивной элиты, но у меня она была отработана до автоматизма.

Вместо того чтобы рваться вперёд в азарте старта, как это сделали большинство парней вокруг, я сознательно сдержал первый порыв. Длинная дистанция — это не спринт. Здесь главное — экономия сил и расчёт.

Я сфокусировался не на скорости, а на темпе. Нашёл свой, глубокий и устойчивый ритм дыхания: вдох на два шага, выдох на два. Ровные, размашистые шаги без излишнего выноса голени вперёд. В противном случае я тратил бы силы впустую. Лёгкий наклон корпуса вперёд от лодыжек, а не от пояса. В таком положении сама гравитация помогала бежать. Руки работали расслабленно, двигаясь вперёд-назад вдоль корпуса, без лишнего размаха или скованности. Я просто поддерживал ритм, задаваемый ногами. Экономно и эффективно.

Первые сотни метров я позволил более горячим головам уйти вперёд. Я держался в плотной группе, но не в самой гуще бегущих, выбирая относительно чистую траекторию.

Сейчас для меня важна была не позиция в забеге, а ощущения. Я внимательно прислушивался к телу: к работе лёгких, к биению сердца, к тому самому ритму, который должен был стать моим союзником на многие километры. Я прекрасно знал, что настоящая битва за лидерство начнётся позже.

Наконец, первый километр остался позади. Соперники начали сдавать. Кто-то замедлился, запыхался, сбился с ритма. Я же, упрямо держа свой заданный темп, начал плавно, без суеты настигать и обходить отстающих. Сначала одного, потом другого.

Я ловил их удивлённые, а местами и растерянные взгляды: как так, этот «хромой» идёт ровно и обгоняет нас? Но мне было не до них. Мои глаза видели только дорожку впереди, уши слышали лишь собственное дыхание и стук сердца, а тело послушно выполняло команды мозга.

Потом начался подъём. Настоящий тест на прочность. Именно здесь многие фавориты спотыкались, их резерв силы иссякал. Видел, как спина впереди идущего курсанта вдруг напряглась, шаг стал короче и тяжелее. Кто-то рядом резко сбавил ход, переходя почти на шаг, хватая ртом воздух.

Здесь я снова применил ещё одно знание из прошлой жизни. Я не попытался рвануть в гору, изматывая и без того уставшие ноги. Вместо этого я ещё больше укоротил шаг, сделав его почти семенящим, но резко увеличил частоту. Корпус наклонил чуть сильнее вперёд, руки начали работать, как метрономы, задавая бешеный темп маленьким шажкам.

Это выжимало последние силы из бёдер и пресса, зато позволяло не «закисляться», не сжигать драгоценный гликоген впустую. Я преодолевал подъём не резким рывком, а упорством, сохраняя скорость, близкую к той, что была на ровном участке.

Я продолжил обходить соперников одного за другим. Слышал их хрип, видел, как запрокидывают головы, борясь с кислородным долгом. Я же дышал ровно, глубоко, выжимая максимум из каждого вдоха. Выбранная мной техника приносила свои плоды.

Колено пылало адским огнём, но боль была теперь лишь частью общего напряжения. Фоном, который сейчас легко игнорировался. Адреналин и абсолютная концентрация заглушали всё, кроме цели.

И наконец вот он — последний поворот. Впереди уже виднелась финишная прямая. Метров триста на вскидку. И только одна спина передо мной — рослый, мощный курсант с четвёртого курса. Безусловный фаворит в нашем забеге.

Он тоже выложился на подъёме, это было видно по его движению. Завидев финиш, он попытался сделать то, что делают все — рвануть. Его спина напряглась, шаг стал шире, размашистее, но… тяжелее. Он пытался выжать из уставших мышц последнее, но его форма рывка была неидеальной, а резерв сил — на исходе.

Настал мой момент. Вся энергия, сэкономленная за счёт техники и дисциплины на дистанции, вся ярость на боль и на Грачёва пошли в топку для этого последнего рывка.

Я не стал резко удлинять шаг. Вместо этого я ещё больше увеличил частоту своих коротких, быстрых шагов. Руки задвигались с бешеной скоростью, буквально вытягивая тело вперёд. Классическое финишное ускорение стайера за счёт каденса и выносливости, заложенной в мышцах кора и плечевого пояса.

Ноги налились свинцом, мышцы горели, но техника работала. Я начал неумолимо сокращать разрыв. Метр за метром. Четверокурсник, услышав приближающиеся шаги, бросил взгляд через плечо. В его глазах мелькнуло недоверие. Он попытался ответить, но его широкий шаг уже не мог стать чаще. Его резерв скорости был исчерпан.

Я прошёл мимо него не «пролетая», а плавно обходя, сохраняя свою бешеную частоту шагов. Наверное, со стороны это казалось даже издевательством, но… Это соревнование. А победитель может быть только один. Ничего личного, как говорится.

Впереди маячила финишная ленточка. Вокруг слышался нарастающий гул толпы, сливающийся в единый рёв, но слов я не различал, сосредоточенный на прямой линии асфальта и яркой ленты впереди.

Последний шаг — и я коснулся её грудью. Первым.

По инерции пробежал ещё метров десять, постепенно сбрасывая скорость. Потом остановился, упёршись руками в колени. Грудная клетка работала, как кузнечные меха. Воздух обжигал лёгкие. Пот струился по вискам. Боль напомнила о себе мгновенно, заглушив даже эйфорию от победы.

Но сквозь боль пробилось и другое чувство — глубокое, жгучее удовлетворение. Я справился. Преодолел. Не сломался и выполнил задачу. Эта победа была нужна не толпе, не начальству. Она была нужна мне.

Я выпрямился, откинув голову назад, глотнул морозного воздуха. И широко, по-мальчишески, улыбнулся самому себе. Просто потому, что смог.

Потом обернулся. Зрители взорвались аплодисментами. На лицах отобразилось море эмоций. Восторг у младшекурсников. Недоумение и уважение у тех, кто ещё минуту назад сомневался во мне. Радость на лицах преподавателей.

Генерал Новиков хлопал, стоя рядом с трибуной, его лицо светилось одобрением. А потом меня накрыла волна своих. Курсанты с моего курса, Зотов впереди всех, с криком «Серёга-а-а!», ворвались на дорожку. Они хлопали меня по плечам, по спине, трясли руки. Кто-то пытался поднять на руки, но я резко одёрнул:

— Колено, чёрт возьми!

Вокруг смеялись, кричали поздравления. Я улыбался и благодарил за их поддержку и веру. В этот момент я чувствовал себя центром маленького, шумного, ликующего шторма.

Сквозь толпу парней протиснулась Катя с сияющими глазами и с горящими румянцем щеками.

— Серёжа! — выдохнула она и, не обращая внимания на окружающих, повисла у меня на шее, звонко чмокнув в щёку.

Я обнял её, прижал к себе и зарылся носом в её волосы, вдыхая их аромат.

Продолжая обнимать Катю, я поднял голову и увидел Наташу. Она стояла в стороне от всеобщего ликования, у края дорожек, всё в том же белом халате. Не приближалась. Просто смотрела. На меня, на Катю, на ликующую толпу.

Её лицо было непроницаемым, но глаза… Глаза странно блестели. Влажно. Во взгляде читалась целая буря эмоций. Восхищение. Да, оно было, искреннее и сильное. Досада. Глубокая, гнетущая. И горечь. Такая горечь, будто наступил последний день на Земле.

Наши взгляды встретились на долю секунды. Она дёрнулась, что-то мелькнуло в её глазах — может, желание подойти? Сказать что-то? Но она резко отвела взгляд, сжала губы, развернулась и быстро зашагала прочь, растворяясь в толпе, уходя от общего триумфа, от меня. Я проводил её задумчивым взглядом. Но вскоре я снова переключился на товарищей и Катю.

Поздравляли ещё долго. Даже сам генерал-майор Новиков подошёл. Пожал руку крепко, по-мужски и проговорил:

— Молодец, Громов! — голос его гремел, перекрывая шум. — Настоящий боец! Выход в город на заслуженный отдых — твой! Отмечай победу как следует!

Он хлопнул меня по плечу, его глаза искрились одобрением человека, ценящего упорство.

— Служу Советскому Союзу, товарищ генерал-майор! — отрапортовал я, вытягиваясь по стойке «смирно», игнорируя протест колена.

— Так держать! — кивнул он и отошёл, давая возможность другим поздравить меня.

План на вечер сложился сам собой.

— В город! — кричали ребята.

Зотов уже договаривался с Кольцовым (его обещали подвезти), звал Катю и Ольгу. Предвкушение нормального, человеческого отдыха после напряжённых недель, травм и опасностей грело сильнее любой награды.

Но сначала мне нужно было посетить санчасть. Боль в ноге, приглушённая адреналином, теперь разгоралась с новой силой, напоминая мне о цене победы.

В санчасти майор Козлов ждал меня, стоя у процедурного стола. Увидев моё перекошенное от боли лицо, он лишь тяжело вздохнул и многозначительно покачал головой. И без слов было ясно, что он хотел сказать что-то типа: «Я же предупреждал, балда».

— Ну-ка, показывай ногу, победитель, — проговорил он без особого восторга, указывая на кушетку.

Я не без труда залез на неё, снял кеды и спортивные брюки. Бинт сняли. Картина оказалась хуже, чем вчера: колено немного распухло, ссадина под бинтом снова начала кровоточить, синяки окрасились всеми оттенками синего и багрового. Козлов молча осмотрел, аккуратно прощупал сустав. Я стиснул зубы, когда его пальцы нажали на особенно болезненные места.

— Жить будешь, — констатировал он сухо. — Из-за нагрузки состояние ухудшилось, но поправимо. Если будешь соблюдать рекомендации, всё быстро пройдёт.

В его голосе не слышалось злобы. Так, раздражённое ворчание врача на нерадивого пациента. Но потом, закончив осмотр и глядя мне прямо в глаза, он добавил:

— Но забег… Молодец, Громов. Хоть я и не одобряю такой риск, потому что ты мог лишиться вообще всего. Ты мог лишиться неба. В общем, поздравляю с победой. Сила воли у тебя железная и такая же пустая голова!

— Спасибо, товарищ майор, — кивнул я и улыбнулся и ворчанию. По лицу вижу, что после осмотра он расслабился, успокоился и теперь ворчит для порядка и, чтобы неповадно было.

Док обработал ссадины, наложил новую повязку с мазью, велел держать ногу на возвышении и выписал больничный… на сутки.

— Больше не дам. Знаю, сегодня поедете гулять. Но завтра, — он погрозил пальцем, — полный покой! И холодное приложи на колено вечером после прогулки! — приказал он.

Я послушно кивнул.

Пока Козлов записывал что-то в журнал, в дверях показался Кольцов, который опирался на костыли.

— Серёга! — прокряхтел он, когда я вышел в коридор. — Ну как соревнование прошло? Кто победил? Неужели Семёнов с четвёртого?

Я помог ему устроиться на лавку.

— Свои победили, Андрюха, — ответил я, поправляя штанину поверх свежего бинта. — Я первым пришёл. Семёнов — вторым.

Кольцов свистнул.

— Вот это да! С больной ногой? Серёга, ты жёсткий! Моё почтение!

Он сделал движение рукой, будто снимает шляпу, а затем заулыбался во все тридцать два и протянул руку для рукопожатия. Я пожал его ладонь.

— Ну, рассказывай! Как оно было? Мне нужны все детали!

Я описал забег: как держался сзади, как работал на подъёме, как рванул на финише. Кольцов слушал, кивая и комментируя местами.

Но по мере рассказа я заметил, что его улыбка стала какой-то натянутой, а взгляд — рассеянным. Он продолжал кивать, но мысли его явно были где-то далеко. Даже шутки его стали звучать как-то вяло.

— Андрей, — спросил я, закончив рассказ, — что-то случилось? Вид у тебя… озабоченный.

Он вздрогнул, словно очнувшись, махнул рукой, стараясь вернуть себе прежнюю бодрость.

— Да нет, Серёг, чего там! Просто… — он крутанул кистью в воздухе, изображая нечто неопределённое. — Голова болит немного. Или нога. Да хрен его знает. Всё нормально.

— Точно? — я пристально посмотрел на него. — Может, что-то с гипсом?

— Да нет же, блин! — он слегка раздражённо качнул головой. — Просто… Наташка. Она… Странная какая-то последние дни.

Я насторожился.

— Наташа? Что с ней? Вроде в санчасти работает, как и раньше.

— Работает, работает, — Кольцов хмыкнул. — Но… Не знаю. Не в себе она. Ходит, как тень. На вопросы отвечает односложно. Глаза… пустые. Или, наоборот, слишком напряжённые. Сегодня утром зашла, спросил у неё про тебя — как нога, выйдешь ли на старт. Она так посмотрела… Будто не про ногу твою спросил, а про размер… — он изобразил два полушария на груди. — Ну ты понял. А потом она просто ушла, ничего не сказав. Странно. Очень странно.

Он развёл руками.

— Вот и всё. Не пойму, что с ней.

Я кивнул, вспомнив её уход с плаца и полный противоречий взгляд. «Странно» — это было слишком мягко сказано. Но копаться в истинных причинах её состояния сейчас не было ни времени, ни желания.

— Понятно, — сказал я, вставая. — Ладно, не бери в голову. У женщин такое бывает, — я сделал паузу. — Может, само пройдёт. А нам пора. Город ждёт. Тебя же подвезут?

— Да, меня уже ждут у ворот на газике, — Кольцов оживился. — Ты как, скоро?

— Переоденусь — и к вам. Ждите у КПП.

— Договорились! Не задерживайся, победитель! — крикнул он мне вслед.

Я обернулся через плечо и добавил:

— По жизни.

Выйдя из санчасти, я глубоко вдохнул свежий воздух. Предвкушение вечера в городе, встречи с Катей, возможности наконец расслабиться и отметить маленькую, но важную победу над собой и обстоятельствами — всё это грело изнутри. Наташа и её странности тоже отошли на второй план. Сейчас был момент для своих, для радости.

А завтра… Завтра начнётся охота на Грачёва. Я уже знал, как выманить его. Первый шаг к этому был сделан сегодня, на финишной прямой. Теперь нужно было сделать следующий. Но это — завтра.

Глава 7

В городе было суетно, отовсюду слышалось гулкое эхо голосов прохожих и вспышки смеха молодёжи. Оно и понятно, выходной же. Мы тоже не отставали — бодро шагали по набережной, шутили и смеялись.

На этот раз наш выбор пал не на шикарный ресторан, а на пельменную, что расположилась неподалёку от набережной. Зотов её особенно расхваливал, говорил, что лучшая в городе.

Мы вышли на улицу Краснопитерскую и вошли в небольшое заведение, наполненное аппетитными запахами горячего бульона, уксуса, свежего теста и чего-то поджаристого. Деревянные столы, покрытые клеёнкой в мелкий цветочек, с простыми стульями стояли возле стен. Стены, украшенные репродукциями картин о Волге, были выкрашены в светлые тона.

Я окинул взглядом внутреннее убранство пельменной, оценил уют и чистоту и, выбрав дальний стол, махнул остальным рукой, показывая направление.

Наш шумный отряд из восьми человек (я, Катя, Ольга с Аней, Зотов, Кольцов и ещё двое наших — Лобачев и Сухарев) с трудом втиснулся бы за стол, поэтому мы придвинули ещё один, расставили стулья. Я сел у окна, откуда открывался красивый вид на тёмную гладь Волги, а ещё прекрасно был виден вход в помещение.

— Серёга, — позвал меня Зотов, изучая меню, — ты что будешь?

— Пельмени, естественно, — отозвался я, кидая взгляд на меню, приколотое к стене. — Две порции и сметаны побольше. Окрошку на кефире. Компот ещё. Для начала хватит.

— Для начала? — засмеялся Лобачев, коренастый парень с курносым, озорно вздёрнутым носом, и шутливо добавил: — Не мало ли?

— После забега? В самый раз, — парировал я, чувствуя подступающий волчий голод.

Кольцов, устроившийся с краю, чтобы вытянуть загипсованную ногу в проход, усмехнулся и постучал костылём о пол:

— Верно! Мне тоже двойную порцию и сметаны гору! И квасу, если есть. Жажда замучила.

Катя сидела рядом, то и дело прижималась ко мне и улыбалась, наблюдая за разворачивающейся суетой. Ольга сидела напротив. Она заметно оживилась в нашей тёплой компании и сейчас помогала Ане развернуть бумажную салфетку. Девочка же сидела с важным видом, разглядывая больших дядей в форме.

Наконец к нам подошла официантка — девушка лет двадцати, в простеньком синем платье и белом фартучке, с косой, туго заплетённой вокруг головы. В руках она держала блокнотик и карандаш.

— Здравствуйте, меня зовут Зина, — представилась девушка и улыбнулась нам очаровательной улыбкой. — Что закажете? — звонким голосом спросила она, стараясь перекрыть шум, царящий в заведении.

— Девушка-красавица, спасай усталых воинов! — Зотов, разогретый победой, дорогой и предвкушением вкусного ужина, лукаво подмигнул ей. — Десять порций пельменей, милая, — начал перечислять он. — И побольше сметаны, как товарищ герой сказал! — Он указал на меня.

Девушка недоумённо проследила взглядом за его рукой, но не стала ничего уточнять.

— Компота литра два. И квасу для нашего инвалида! — Он кивнул на Кольцова.

— Я не инвалид, я временно ограничен в передвижении! — возмутился Андрей, но официантка, едва сдерживая улыбку, уже шустро записывала заказ в блокнотике.

— Поняла. Десять порций пельменей, сметана, компот, квас.

— И ещё ваших чудесных пирожков с капустой, Зинаида! — добавил Зотов, заглядывая девушке в глаза. — Тоже штук десять. Для поддержания боевого духа коллектива.

— Пятнадцать, — тут же поправил Лобачев. — Я за Сухарева поручиться не могу, он один съест три. Лучше брать с запасом, не пропадут.

— Клевета! — возмутился Сухарев, но Зина уже внесла в заказ и пирожки. Её щёки слегка порозовели от внимания парней и нашего общего веселья.

— Хорошо. Скоро принесу, — пискнула она и быстро скрылась за дверью, ведущей на кухню.

Пока ждали еду, разговор закипел сам собой. Вспоминали смешные случаи на занятиях, подтрунивали над Кольцовым и его костылями, восхищались видом на Волгу. Ольга тихо рассказывала Кате о Петре, о том, как он себя чувствует. Аня, освоившись, засыпала Сухарева вопросами про самолёты. Кольцов сиял. Было видно, как он рад выбраться из больничных стен, оказаться среди своих, дышать свободой, пусть и с костылями подмышкой. Частенько он шутил невпопад, но зато от души, искренне. Он ловил каждое слово, каждую улыбку, словно навёрстывая упущенное.

— Так, а теперь тост! — провозгласил Зотов, когда на столе наконец появились дымящиеся тарелки с аппетитными пельменями, мисочки со сметаной, пирожки и напитки. Он поднял стакан с компотом. — За нашего стального человека! За Сергея! Который, невзирая на боль и прочие препятствия, пришёл первым! Доказал всем, что настоящий лётчик не сдаётся! За Громова!

— За Громова! — подхватили хором ребята, звонко стуча стаканами. Даже Аня подняла свой стаканчик с компотом и встала на носочки, пытаясь дотянуться до наших стаканов. Катя сжала мою руку под столом, её глаза заблестели от гордости. Я отпил компота, чувствуя лёгкую неловкость от всеобщего внимания, но тепло их поддержки грело душу.

— Спасибо, парни, — сказал я, добавив с полупоклоном и глядя на Аню: — И дамы. Без вас бы не справился. Это общая победа. За наш курс!

Ели с аппетитом, достойным голодных курсантов. Пельмени были отменными: сочные, с тонким тестом, которое словно таяло на языке. Разговоры не умолкали. Зотов периодически ловил взгляд Зины, когда она подносила очередной чайник с чаем или уносила пустые тарелки, и отпускал какую-нибудь безобидную шутку. Девушка краснела, отшучивалась, но улыбка не сходила с её лица. Лобачев и Сухарев затеяли спор о достоинствах новых МиГов. Ольга и Катя о чём-то тихо беседовали. Аня доедала свой пирожок с капустой, счастливая и сонная.

И вот, когда первый голод был утолён, а чайник уже доливали второй раз, Лобачев, отпив кваса, поставил стакан на стол и посмотрел на меня.

— Серёг, а ты так и не рассказал толком. Ну, про тот вечер. Про аварию. Что там милиция? Нашли что? Водитель-то… помер ведь?

Разговор стих, а все взгляды обратились ко мне. Ольга побледнела, её пальцы сжали край стола. Катя прикусила губу и потянулась за своим стаканом. И только Аня, как ни в чём не бывало, продолжала ковырять вилкой в тарелке.

— Милиция работает, — говорил я спокойно, даже слегка небрежно, будто этот вопрос меня нисколько не волновал. — Водитель… да, не выжил. По предварительным данным, сердечный приступ. Личность установили. Мужик с завода, вроде бы ничем не примечательный. Но… — я сделал паузу, медленно обвёл всех взглядом: Зотов смотрел внимательно, Кольцов нахмурился, Лобачев ждал продолжения. — Но дело не такое простое, как кажется на первый взгляд. Похоже, не просто несчастный случай. Есть кое-какие зацепки у следствия. Не буду вдаваться в подробности… — я кивнул в сторону Ольги и Ани. — Не хочу нервы трепать и бередить неприятные воспоминания. Но поверьте, со всем разберутся. На тормозах это дело не спустят.

Я не стал упоминать Грачёва, не стал говорить о шантаже. Но мои слова, сказанные с уверенностью, видимо, подействовали, и Лобачев кивнул, удовлетворённый хоть моим ответом.

— Понял. Главное, что ты и остальные целы и живы, — проговорил он. — А ещё радует то, что дело пахнет керосином для тех, кто это провернул.

— Точно, — поддержал Зотов. — Ну а мы, товарищи, не будем о грустном! Победили сегодня — и ладно! За победу! И за то, чтобы все гады получили по заслугам!

— За победу! — снова подхватили все, и разговор плавно перетёк на другие темы. Ольга выдохнула, её плечи расслабились. Я поймал её благодарный взгляд.

Празднование длилось ещё пару часов. Съели все пельмени и пирожки, выпили чаю и компота. Кольцов, наевшись, развалился на стуле, довольный, периодически подкалывая Зотова за его неудачные попытки выведать у Зины, когда у неё выходной. Наконец, расплатившись, мы вывалились на прохладный вечерний воздух набережной. Газик с водителем, подвозившим Кольцова, уже ждал. Ольга с Аней поехали с ними. Остальные ребята, бодро попрощавшись и ещё раз поздравив меня, отправились ловить автобус в сторону училища.

— Пройдёмся немного? — спросил я Катю, когда мы остались вдвоём под неярким светом фонаря. На Волге тихо шумел ветер, где-то вдалеке горели огни буксира. — День завтра у тебя тяжёлый. Поезд…

— Пройдёмся, — кивнула она, беря меня под руку.

Я старался не хромать, но колено после долгого сидения заныло с новой силой.

Мы шли молча вдоль парапета, слушая плеск воды внизу. Фонари отражались длинными дрожащими столбами в тёмной воде. Было тихо, спокойно. После шумной пельменной эта тишина была благодатной.

— Говорила с отцом? — спросил я наконец, глядя на её профиль.

— Говорила, — ответила Катя, прижимаясь к моему плечу чуть сильнее. — Вчера вечером, по телефону с почты. Подробно всё объяснила. Про Петра Игоревича, про Ольгу, про Аню… про угрозы.

— И?

— Он слушал долго. В основном молчал, лишь изредка задавал уточняющие вопросы. Потом папа спросил: «Катюша, ты уверена? Уверена в этом парне? В его словах? В том, что хочешь в это ввязываться?» — Она спародировала своего отца, а затем остановилась и повернулась ко мне. Её глаза в сумерках были серьёзными и глубокими.

— И что ты ответила? — спросил я, не в силах оторвать взгляд от её глаз.

— Я ответила… — проговорила Катя, слегка понизив голос и приблизившись ко мне ещё ближе. — Да, папа. Уверена. Я Сергею верю. Я знаю, что он не бросает слов на ветер. И он знает, что делает. — Она помолчала. — Папа на это вздохнул и сказал, чтобы девочки приезжали. Место найдём. Только он посоветовал вам не лезть в это дело самим.

Я кивнул. Тёплая волна благодарности накатила на меня. Это был ключевой ход в плане против Грачёва. Нужно было спрятать Ольгу и Аню подальше от его загребущих лап. Такова была просьба лейтенанта. В противном случае было слишком опасно затевать игру против Михаила Валерьяновича. Самого же Петра к этому времени уже должны были перевести в госпиталь.

— Спасибо, Катюш, — искренне поблагодарил я. — Большое спасибо. Ты очень помогла. Ты не представляешь, как это важно. Для них. И для меня. Это… это развяжет нам руки.

Я притянул Катю к себе, крепко обнял, чувствуя, как она прижимается в ответ, доверчиво положив голову мне на грудь. Она обняла меня в ответ, её руки сомкнулись у меня на спине.

— Я знаю, Серёж. Я знаю. Всё будет хорошо. Ты победишь. Я верю. — Она отстранилась, посмотрела мне в глаза. — Только… будь осторожен. Пожалуйста.

— Обещаю, — сказал я искренне, глядя на неё. — Я не геройствую понапрасну. Я просто хочу жить спокойно. И чтобы мои близкие были в безопасности. У нас с лейтенантом есть план…

Катя кивнула, не требуя больше объяснений, и снова прильнула ко мне. Мы простояли так несколько минут, слушая плеск волн где-то внизу и биение наших сердец.

— Пойдём на поиски такси, — проговорил я, разрывая объятия. — Пора возвращаться.

Шли молча, наслаждаясь близостью и редкими минутами покоя. Колено ныло нестерпимо, но я игнорировал эту боль. Эта прогулка того стоила.

Такси отыскалось быстро. В салоне пахло дешёвым одеколоном и папиросами. Катя прикорнула у меня на плече, уставшая от насыщенного дня. Я смотрел в окно на проплывающие огни города, на тёмные очертания знакомых зданий. Мысли снова вертелись вокруг Грачёва. Ольга и Аня скоро будут в Москве, под крылом отца Кати, человека со связями. Это снимало главную угрозу, которой пользовался Грачёв. Теперь мы могли действовать без оглядки. План, рождённый вчера в больничной палате, обрёл чёткие контуры.

Машина подкатила к гостинице. Я разбудил Катю, проговорив:

— Приехали, спящая красавица.

Она потянулась, как котёнок, и сонно улыбнулась.

— Так быстро… — протянула она и зевнула.

Мы вышли. Я проводил её до двери номера. Обнял на прощание, долго держал в объятиях, вдыхая запах её волос, чувствуя её тепло. Расставаться не хотелось.

— Спокойной ночи, — сказал я, отстраняясь. — Сладких снов. Завтра провожу тебя на поезд.

— Спасибо за прогулку, Серёж. За сегодня. За всё, — она ласково провела ладонью по моей груди. — И тебе спокойной ночи.

Затем она встала на цыпочки и поцеловала меня в губы.

— До завтра.

Я дождался, пока дверь за ней закроется, услышал щелчок замка. Потом повернулся и зашагал к ожидавшему такси.

Дорога обратно в училище казалась длиннее. КПП, проверка документов, знакомые корпуса в ночной тишине. В казарме уже горел «ночник» — тусклая лампочка в конце коридора. Внутри было безлюдно, но были слышны скрипы коек за дверями спален и негромкие разговоры курсантов. Я шёл к нашей комнате, шаги гулко отдавались в пустом коридоре. И почти у самой двери из глубокой тени у стены возникла фигура. Зотов. Он оттолкнулся от шинельника, где хранилось обмундирование, и шагнул ко мне.

— Серёг, — позвал он тихо. Его лицо в полумраке коридора было напряжённым. — То, что ты говорил в пельменной… Это ты серьёзно? Про аварию? Про зацепки?

Я остановился. Дневная суета давала о себе знать, и теперь мне хотелось лечь и уснуть. Но отмахиваться от вопросов было нельзя.

— Серьёзно, Стёпа, — ответил я вполголоса. Повёл рукой в воздухе, словно отгоняя назойливую муху. — Орлов… он прояснил некоторые детали. Не всё, но… направление есть. Завтра, если силы будут, он обещал рассказать больше. Милиция в курсе…

В этот момент из дальнего угла коридора, где обычно стояли вёдра и швабры, донёсся громкий лязг металла о бетонный пол, а следом послышалось приглушённое, но отчётливое русское матерное слово. Мы оба резко повернули головы на звук.

Возле стены со шваброй в руках возился курсант. Он не был мне знаком, по виду — без пяти минут выпускник. Но даже так он выглядел слишком взрослым для курсанта. Курсант нагнулся и принялся поднимать опрокинутое ведро, ворча себе под нос и вытирая тряпкой разлившуюся по полу воду. Его движения показались мне нервными и поспешными.

— Тьфу ты… — пробормотал Зотов, отводя взгляд от парня обратно ко мне. — Напугал.

Зотов продолжил что-то говорить, но я слушал вполуха и не отводил глаз от незнакомого курсанта. К этому времени я плюс-минус всех знал если не лично, то в лицо. А этот был мне совершенно незнаком. В мозгу щёлкнуло: а что, если это наблюдение? Но подтверждений догадки у меня пока не было. Только смутное ощущение. Хотя и оно могло стать следствием расшалившихся нервишек.

— Ладно, — Зотов понизил голос почти до шёпота и наклонился ближе. — Держи меня в курсе, а? Хорошо? Это ведь… — он запнулся, — меня тоже касается. Я там был.

Я кивнул, наконец оторвав взгляд от курсанта, который теперь усердно тёр пол, не глядя в нашу сторону.

— Буду держать в курсе, — пообещал я.

Потом моргнул, будто прогоняя усталость и навязчивые мысли.

— А сейчас нужно отдохнуть. И тебе тоже пора, комсорг.

Зотов хмыкнул, но кивнул.

— Это да. Нога-то как? — спросил он, двигаясь к комнате.

— Пойдёт, почти не болит, — сказал я, хватаясь за дверную ручку.

— Что-то слабо верится, — хмыкнул он.

Возражать ему или подтверждать его предположения я не стал, только лишь плечами пожал: мол, думай как знаешь.

Шагнув в комнату, я мягко прикрыл дверь, чтобы никого не будить. Парни уже спали, если судить по слышимому посапыванию. Колено разболелось с новой силой и требовало внимания. Раздевшись, сел на койку, обработал колено мазью и лёг спать.

Но сон не шёл. Образ подозрительно задержавшегося уборщика, его нервные движения, грохот ведра именно в тот момент, когда Зотов заговорил о деле, — всё это вертелось в голове, как назойливая муха. Мысль о наблюдении снова щёлкнула сознание. Грачёв не стал бы полагаться на одни лишь угрозы. Он бы подстраховался. И дядя Витя, этот вечный серый призрак казармы, выглядел единственным логичным кандидатом на «уши и глаза» Михаила Валерьяновича здесь, в училище.

Я встал и подошёл к своей тумбочке. Открыл её, отодвинул учебники и тетради в сторону. В глубине, под стопкой писем от Кати, лежала обычная, потрёпанная записная книжка в синем переплёте. Её мне Орлов тайком передал в больнице, когда медсестры не было рядом. По его словам, он давно хотел соскочить с крючка Грачёва, поэтому собирал материал — компромат, который стал бы страховкой для Петра. Но информации было собрано мало.

Этого было недостаточно для полного разгрома Михаила Валерьяновича, но эта книжечка сгодится для другого.

— Это приманка, Сергей, — шёпотом говорил тогда Орлов с горящими лихорадочным огнём глазами. — Грачёв должен узнать о её существовании. Он должен узнать, что она у меня была. Он обязательно начнёт её искать. Отчаянно. И если он узнает, что она теперь у тебя… он клюнет. Это наш шанс загнать его в угол, заставить ошибиться.

Я взял книжку в руки. Она показалась мне невероятно тяжёлой, хотя это было не так. План был рискованным, сродни намерению дёрнуть тигра за усы. Нужно было дать Грачёву понять, что ключ к его разоблачению — у меня, но так, чтобы это выглядело случайной утечкой, моей неосторожностью. Мне необходимо будет сыграть свою роль. Сыграть так, чтобы поверили.

Я положил книжку обратно, но не на дно, а чуть ближе к краю, прикрыв её только одним письмом. Этого было достаточно, чтобы при беглом обыске её могли не заметить, но при целенаправленном поиске — нашли бы.

«Пусть ищут», — подумал я, надеясь, что моя догадка с наблюдателем или наблюдателями верна. Иначе придётся придумывать что-то другое. «Пусть знают, что она здесь».

Я улёгся, глядя в потолок, погружённый во тьму. За окном казармы стояла тишина, нарушаемая только воем ветра. Словно вторя ему, внутри меня бушевали эмоции. Завтра нужно будет встретиться с Орловым после того, как я посажу на поезд Катю, Ольгу и Аню. Завтра начнётся этот опасный спектакль, почву для которого я сегодня подготовил. И завтра этот дежурный курсант, если он действительно человек Грачёва, должен будет заметить записную книжку Орлова. Это должно заставить его шепнуть своему хозяину о важной информации, которая хранится у меня, и тогда он должен начать действовать более неосмотрительно.

Безопасность Ольги и Ани была обеспечена. Теперь можно расставлять ловушки, приманкой в которых должен стать я сам.

Глава 8

Поздняя ночь.

Лунный свет пробивался сквозь щель в тяжёлых занавесках, узким серебристым клинком рассекая темноту коридора. Он ложился на пол, высвечивая пылинки, кружащие в почти неподвижном воздухе. Вязкая тишина нарушалась лишь частым дыханием мужчины, который крался в этой тишине, как тать, прижимаясь к стенам и стараясь не наступать на те участки пола, где скрип досок был ему доподлинно известен. Сердце колотилось где-то в горле, гулко отдаваясь в ушах. Мужчина смахнул пот со лба и в очередной раз обернулся — не идёт ли кто.

Наконец он добрался до нужного кабинета, аккуратно открыл дверь и юркнул внутрь. Прокравшись вдоль стены, миновал знакомый шкаф с документами. Его тень скользнула по нему длинной, изломанной кляксой.

До телефона на столе оставалось всего несколько шагов. Мужчина подумал, что надо бы не забыть потом уничтожить все следы своего пребывания здесь.

Мысль его оборвалась резко и болезненно. Нога, зацепившись за ножку табуретки, стоявшей чуть в стороне от привычного маршрута, предательски стукнулась о массивный стол. Мужчина едва удержал равновесие, схватившись за край стола, но тихий, сдавленный стон вырвался сам собой:

— Тьфу ты, чёрт подери!.. — почти беззвучно, сквозь стиснутые зубы, прошипел он.

Затем он боязливо замер, прислушался — тишина.

— Фух. Пронесло.

Ещё два осторожных шага — и его потная ладонь коснулась прохладной поверхности телефонной трубки. Дрожащие пальцы нащупали отверстия в диске. Номер он знал наизусть, боялся даже записывать. Цифра за цифрой — тихие щелчки вращающегося диска казались в ночной тишине оглушительно громкими.

Он прижал трубку к уху, вглядываясь в тёмный прямоугольник двери, нервно облизывая пересохшие губы. Гудки. Монотонные, бесконечно долгие. Каждый ощущался как удар молотка по натянутым нервам: «Поднимет? Не поднимет? А вдруг спит? А вдруг…» Мысли путались, страх крепко ухватил мужчину за глотку, мешая дышать.

Наконец гудки оборвались. На том конце провода кто-то резко снял трубку.

— Алло?! — послышался низкий, хриплый, недовольный рык.

Мужчина вздрогнул, едва не выронив трубку. Он инстинктивно пригнулся, словно обладатель голоса мог его увидеть сквозь стены и расстояние.

— Пр-прошу прощения за поздний звонок, товарищ… — залепетал он шёпотом, губы почти касались телефона, — но информация срочная, а вы сами просили тут же докладывать вам, ежели чего…

— Ну? — рявкнуло в трубку, ещё громче и раздражённее.

Мужчина поморщился и чуть отодвинул трубку от уха. Голос был знакомый, властный. Каждый раз, заслышав его, мужчине хотелось стать меньше размером, быть ещё более незаметным.

— Полагаю, ежели чего случилось. Говори давай!

Мужчина вжал голову в плечи, будто защищаясь от удара, и снова прижал трубку к уху, прикрыв её сверху ладонью, словно это могло заглушить его голос для всего спящего здания.

— Сегодня он весь вечер говорил о том, что у него есть какая-то информация… по… ну, по тому делу… Вы понимаете? — выдохнул мужчина, стараясь вложить в слова как можно больше значимости.

— Ну? — снова послышался недовольный, нетерпеливый окрик.

Волнение сдавило горло. Забыв об осторожности, мужчина подхватил телефон со стола и отвернулся к окну, как будто ища в нём поддержки.

— Так вот, он говорит, что у следствия имеются зацепки! И скоро виновники будут наказаны! — слова прозвучали чуть громче, чем он планировал, и на последнем слоге голос его предательски дал петуха.

Сердце ушло в пятки.

«Ох, дурак!» — пронеслось в голове.

Мужчина замер, в ужасе уставившись на дверь, ожидая, что вот-вот она распахнётся и в кабинет кто-нибудь ворвётся. Прошло несколько секунд, которые показались ему вечностью. Тишина. Только трубка недовольно сопела, да сердце стучало, как бешеное.

— Чушь, — раздражённо выдал голос в трубке, но в интонации промелькнуло что-то ещё — настороженность? — Нет у него ничего и быть не может. Пацан блефует. Напугать хочет.

Мужчина, всё ещё держа телефон в дрожащей руке, медленно присел на корточки, прячась за массивным дубовым столом. Азарт внезапно подменил страх. Он знал что-то важное! Он это чуял!

— А вот и нет! — зашептал он страстно, почти шипя в трубку. — Он сказал, что кое-кто… — он специально сделал многозначительную паузу, растягивая момент, — …ему поведал новые детали по делу.

Тишина на том конце провода затянулась. Мужчина живо представил себе нахмуренный лоб своего собеседника, сжатые губы.

— Чушь, — повторил голос, но уже без прежней уверенности, скорее с сомнением. — Нет у него ничего. Этот слизняк и пикнуть не смел в мою сторону. Он у меня был вот где!

Сидящий на корточках мужчина снова представил, как сейчас его наниматель сжал кулак и потряс им в воздухе, сурово сдвинув брови.

— Я сначала тоже так подумал! — заискивающе согласился мужчина, тряхнув головой, словно отгоняя непрошеную картинку и страх. — Но потом… потом я проследил за ним в казарме, когда он вернулся… — он снова замолчал, нагнетая ситуацию и предвкушая награду.

— И?! — поторопил его голос собеседника. — Не тяни ты кота за яйца! Что ты меня окучиваешь, как девку на сеновале? Говори!

— У него книжка есть! — выпалил мужчина, не в силах больше сдерживаться.

— Что? — недоумённо, с явным раздражением в голосе, переспросил собеседник. — Какая книжка? Что за бред?

— Синяя! Записная! Старая и потрёпанная! — зачастил мужчина, чувствуя, что наконец-то завладел вниманием собеседника. — Он как пришёл в казарму, так туда сразу полез, к своей тумбочке! А книжка эта была спрятана под письмами! Он достал её, полистал… вот так, лист за листом… — мужчина жестами изобразил это в темноте, забыв о том, что собеседник его не видит, — …и снова спрятал! Но я видел куда! — Он закончил свой рассказ почти свистящим, торжествующим шёпотом.

— И что в этой книжке? — голос на другом конце звучал уже по-другому. Тяжело, сдавленно. Настороженно. В нём не было прежнего раздражения, только холодный интерес.

Мужчина растерянно моргнул и пожал плечами, хотя собеседник этого видеть не мог.

— Не знаю… Не видел. Темно было…

— Тьфу ты! — раздалось в ответ, и мужчина снова представил презрительно сморщенное лицо. — Ну так узнай! Может, у него там конспекты по аэродинамике или он стихи перед сном перечитывает! Не морочь мне голову! — обладатель голоса снова начал закипать. — И не звони мне больше по таким пустякам, а не то я тебя…

Угрозу собеседник не озвучил, но от этого мужчине стало ещё страшнее.

— Всё, отбой!

В трубке раздались короткие, прерывистые гудки — собеседник бросил трубку. Мужчина, продолжая сидеть на корточках, посмотрел на трубку в своих руках, как на ядовитую змею. Лицо его искривилось в гримасе глубокой неприязни и обиды.

«Сволочь… — подумал он. — Хам… Сам же велел докладывать…»

Он медленно, стараясь не шуметь, положил телефон на стол. Затем встал, ощущая, как затекли ноги. Надо было всё вернуть как было. Он проверил положение стула, положение табуретки, о которую не так давно споткнулся. Поправил телефонный аппарат, обошёл стол.

«Кажется, так…» — подумал он, удовлетворившись проделанной работой.

Его взгляд ещё раз скользнул по столу, по тёмному силуэту телефона. Страх отступил, сменившись обидой и злостью.

«Ничего, ничего… — думал он, направляясь к двери. — Вот узнаю, что там в книжонке, и стребую с него двойную… Нет! Тройную оплату! Будет знать, как честных людей посылать!»

Он приоткрыл дверь, выглянул в коридор. Пусто. Тишина. Выскользнул наружу, плотно, но беззвучно прикрыл дверь за собой. Лунный свет из окна в конце коридора слабо освещал пустое пространство. Он двинулся вдоль стены в обратную сторону.

Мужчина уже практически вернулся к себе, как вдруг услышал шаги: чёткие, уверенные. Кто-то шёл по коридору. Он замер на полушаге. Кровь прилила к лицу. Дежурный? Кто ещё? Он лихорадочно огляделся, заметался. Укрыться? Где? Шкафы? Слишком далеко. Дверь в класс? Закрыта. Его взгляд упал на тяжёлые, тёмные шторы, висевшие у большого окна в конце коридора, как раз по пути. Не раздумывая ни секунды, он метнулся к ним, юркнул за плотную ткань и прижался к холодному стеклу, затаив дыхание. Занавес пах пылью и сыростью, и мужчина еле сдержал громкий чих.

Шаги приближались. Мерные, неторопливые. Неизвестный прошёл мимо его укрытия, даже не замедлив шага. Свет фонаря мелькнул по стене напротив и пропал. Шаги удалялись, пока вовсе не стихли вдалеке, растворились в ночной тишине казармы. Мужчина выждал ещё минуту, две. Сердце бешено колотилось.

«Пронесло… Снова пронесло…» — подумал мужчина.

Только когда в коридоре снова воцарилась сонная тишина, нарушаемая лишь привычными ночными звуками, он выбрался из своего укрытия, отряхнулся от невидимой пыли и поплёлся дальше. Обида на высокомерного нанимателя всё ещё клокотала внутри.

Когда он уже подходил к двери своей комнаты, его рука потянулась к ручке… и вдруг резко остановилась, будто упёрся в невидимую стену. Его озарило идеей: ясной, простой и поэтому — гениальной.

«А что если…» — шевельнулось в мозгу, — «…я сыграю на два фронта?»

Он переступил с ноги на ногу, давая мысли развернуться. А что? Поговаривали ведь в городе, что контора, представителя которой он видел несколько дней назад возле штаба, тоже неплохо платит за интересную информацию. Особенно если она касается определённых лиц. Лиц вроде его нынешнего нанимателя.

Картина представилась яркая: он приходит к тому самому человеку и рассказывает про синюю книжку. Про то, что она у Громова. Про то, что его наниматель очень ею заинтересовался… А он… он наверняка оценит. И заплатит. Щедро. Возможно, даже щедрее, чем тот, кто только что так грубо оборвал разговор.

Лицо его в темноте расплылось в широкой, жадной улыбке. Он даже потёр руки, представляя, как этот напыщенный жирдяй будет корчиться от злости, когда к нему придут те люди. А он будет при этом где-то далеко, с деньгами в кармане.

«Но сначала… — мысли вернулись к реальности. — Сначала нужно стрясти денежки с этого старого борова. За сегодняшний доклад. За испуг. И за информацию о книжке. А уж потом… потом можно подумать и о других покупателях».

Он выпрямился, приосанился. Обида и страх уступили место азарту и жадной уверенности. Путь к богатству, казалось, лежал прямо перед ним, через эту самую синюю книжку. Он уже не таился. Уверенно дёрнул ручку двери и вошёл в комнату. Теперь нужно было хорошенько всё обдумать. Завтра будет великий день. Нужно будет узнать, что же всё-таки в той книжке. И как её заполучить. Или хотя бы заглянуть. План потихоньку формировался в его голове, простой и, как ему казалось, беспроигрышный.

***

Лекции в этот день тянулись невыносимо долго. Солнечные зайчики плясали по стенам аудитории, за окном вовсю грело весеннее солнце, а я чувствовал себя актёром, репетирующим сложную роль. Роль, которая шла вразрез с моим характером: открытого, но неболтливого человека, осторожного в деликатных вопросах. Но план требовал именно этого: создать впечатление человека, обладающего важной информацией и, что было ключевым, не умеющего или не желающего её особо скрывать.

«Таков путь», — напоминал я себе, глуша внутренний дискомфорт. Цель оправдывала средства.

Обеденный перерыв в училищной столовой я использовал по полной. Мы с Зотовым стояли в очереди на раздачу, молча двигая свои подносы. Рядом, чуть впереди, толпилась группа курсантов из другого взвода. Их разговор, громкий и бесхитростный, сам собой зашёл о недавних событиях в городе. Говорили они об аварии, в которой пострадали курсант и инструктор училища. Один из них, румяный паренёк с едва пробивающимися усами, обернулся и громко крикнул, узнав меня:

— О, Сергей! — обратился он ко мне. — А правда, что по тому делу с машиной новые данные всплыли? Или опять дело в долгий ящик положат?

Несколько голов обернулись в нашу сторону. Я почувствовал, как Зотов слегка напрягся рядом. Он слегка повернул голову и хотел что-то сказать, но передумал. Я сделал вид, что раздумываю, перекладывая ложку на подносе.

— Новые данные появились, — ответил я достаточно громко, чтобы слышали рядом, но без особой напористости. — Не всё так просто, как сначала казалось. Выяснились кое-какие интересные детали насчёт того водителя.

Я позволил себе короткую, многозначительную паузу, глядя на паренька.

— Оказывается, незадолго до… события, у него на руках оказалась довольно крупная сумма. А потом деньги как корова языком слизнула. Следствие очень этим заинтересовалось.

— Откуда деньги-то? — тут же заинтересованно спросил другой курсант.

— Тут версии разные, — уклонился я от прямого ответа, делая шаг вперёд по мере движения очереди. — Может, выигрыш, может, ещё что… Неважно. Важно, что деньги бесследно исчезли. А это уже пахнет не просто несчастным случаем. Особенно если там замешаны…

Я намеренно оборвал фразу, будто спохватившись, и кивнул в сторону кастрюль на раздаче:

— Щи, пожалуйста, товарищ повар. Две порции.

Я взял свою порцию щей, ощущая на себе взгляды. Курсанты перешёптывались, явно заинтригованные. Краем глаза я видел Зотова. Он стоял рядом, молча перекладывая на поднос свою порцию, но на его лице застыло выражение крайней степени замешательства и удивления.

Он знал меня как парня сдержанного, не склонного делиться полусплетнями и полуфактами в шумной столовой, особенно по такому щекотливому делу. И моя готовность, с которой я поделился этой информацией с почти незнакомыми ребятами, явно выбивалась из моего обычного поведения. Он это заметил, но промолчал. Ни слова не сказал, ни вопроса не задал. Просто взял свой обед и пошёл к нашему столу вслед за мной. За что я ему был благодарен. Врать другу не хотелось.

После лекций, устроившись в коридоре возле окна, я продолжил спектакль. К нашей разношёрстной компании подтянулись Лобачев и Сухарев. Я снова пустился в рассуждения о «странных совпадениях», о том, что «дело пахнет керосином», и что «есть у меня кое-какие мыслишки», которые я скоро «изложу куда следует».

Говорил я увлечённо, с горящими глазами, временами похлопывая себя по карману гимнастёрки, где ничего, кроме тетради с конспектами, не лежало. Сухарев слушал, раскрыв рот, Лобачев скептически хмыкал, но тоже ловил каждое слово.

Я заметил, как мимо, якобы вытирая пыль с подоконника, не спеша прошёл дядя Витя. Проводив его взглядом, я продолжил играть свою роль, пока мой взгляд машинально не скользнул по циферблату часов на стене.

«Чёрт!» — мысленно выругался я. Увлёкшись спектаклем для незримых ушей, я напрочь забыл о времени. До отправления поезда оставалось совсем мало времени, а ещё до гостиницы нужно было ехать, чтобы девчонок забрать.

Я рванул к выходу, на ходу бросая в ответ на вопросы ребят что-то дежурное про «очень спешу». Выскочив на улицу, я поспешил вдоль корпусов к КПП.

У самых ворот мой взгляд зацепился за знакомый автомобиль. У обочины, рядом со стоянкой для служебного транспорта, стоял неказистый, выцветший от времени грузовичок — тот самый, на котором меня подбросили до училища в мой самый первый день, ещё в январе. За рулём, покуривая и что-то разглядывая в газете, сидел тот же водитель — Степаныч.

Я резко свернул и, прихрамывая, подошёл к кабине. Хлопнул ладонью по холодной металлической двери со стороны водителя.

— Эй, Степаныч!

Окно со скрипом опустилось, выпуская клубы едкого папиросного дыма. Из-за него показалось обветренное, добродушное лицо водителя в старой кепке.

— О! — удивился он, узнав меня. — Курсант! Здорово!

— Здравствуй, Степаныч! — я широко, с облегчением улыбнулся. — Опаздываю жутко! Не подбросишь до города? Очень надо!

— А чего не подбросить? — Степаныч махнул рукой, откладывая газету. — Запрыгивай!

Я вскочил в кабину, захлопнул дверь, а следом, рыкнув мотором, грузовик тронулся с места, выруливая на дорогу.

Пока мы тряслись по неровной дороге, Степаныч покосился на меня:

— Ну, как тебе наше гнездо лётное? Осиливаешь науку?

— Всё хорошо, Степаныч, спасибо, — ответил я. — Учиться интересно. Тяжело порой, но нравится. Летать хочется.

— Это главное! — одобрительно хмыкнул шофер. — Терпение да труд, курсант. Терпение да труд…

Больше он не расспрашивал меня, сосредоточившись на дороге. Я молча смотрел в окно, мысленно торопя старенький мотор. Дорога до городской черты показалась вечностью, но Степаныч высадил меня на нужной развилке гораздо быстрее, чем я добирался бы пешком или ждал автобуса.

— Спасибо огромное, Степаныч! Очень выручил! — крикнул я, спрыгивая на асфальт.

— Не за что! Удачи! — прокричал он в ответ, разворачиваясь.

Помахав на прощание Степанычу, я огляделся. Улица кипела жизнью — машины, люди, трамваи. Поймать такси оказалось делом пары минут. Уже через мгновение я рванул к подъехавшей машине, распахнул дверь и нырнул в салон. Дверь захлопнулась, двигатель взревел, и город за окном поплыл мимо, сменяя картинки улиц, домов, вывесок.

Подъезжая к гостинице, я издалека увидел ожидающих меня девушек. Рядом с ними стояли две объёмные дорожные сумки и картонная коробка, перевязанная бечёвкой. Ольга выглядела напряжённой, её глаза беспокойно скользили по проезжающим машинам. Аня, напротив, сияла от предвкушения поездки на поезде, подпрыгивая на месте. Катя увидела меня и улыбнулась, приветственно махнув рукой.

— Готовы? — спросил я, выпрыгивая из такси. — Простите, что задержался.

— Готовы, — ответила Катя. — Волнуемся немного.

— Ничего, всё будет хорошо, — уверенно сказал я и добавил, больше для Ольги: — Москва — город большой и шумный, но отец Кати вас встретит, всё устроит.

Я открыл багажник такси.

— Давайте грузиться.

Подхватив сумки и коробку, я уложил их в багажник. Помог Ольге и Ане устроиться на заднем сиденье. Катя села рядом с ними. Сам я пристроился на переднем пассажирском сиденье рядом с водителем.

Дорога до вокзала прошла в напряжённом молчании. Ольга гладила Аню по голове, девочка прилипла к окну, разглядывая мелькающие улицы. Катя смотрела в своё окно, изредка бросая на меня быстрые, полные беспокойства взгляды. Водитель включил радио, чтобы оживить обстановку, и из него полилась какая-то бодрая песенка о стройках и комсомольцах. Стало только хуже. Песня звучала сейчас неуместно громко и фальшиво, поэтому, крякнув, водитель выключил радио и прибавил газу.

Вскоре показался вокзал с его привычной суетой и гомоном. Я помог девушкам выбраться из салона, выгрузил багаж и расплатился с таксистом. Нам предстояло пройти к платформе. Я взял обе сумки, Катя подхватила коробку, а Ольга взяла Аню за руку.

Мы протискивались сквозь толпу, мимо киосков с газетами, лотков с пирожками в мятой бумаге. Аня то и дело норовила задержаться, разглядывая витрины или яркие плакаты.

Наконец впереди показался нужный поезд. Двери в вагоны уже были открыты, пассажиры поднимались по ступенькам, проводницы проверяли билеты у входа. Я помог Ольге и Ане подняться в тамбур их вагона.

— Вот ваши билеты, — сказал я Ольге, передавая конверт. — Купе № 5, нижние полки.

Ольга кивнула, её глаза были полны слёз. Она судорожно сжала мою руку.

— Спасибо вам, Сергей… Большое спасибо… — прошептала она. — Позаботьтесь о Петре…

— Само собой. И не за что, — ответил я искренне. — Держитесь. Скоро всё наладится.

Я наклонился к Ане и улыбнулся:

— Счастливого пути, принцесса! В Москве увидишь Кремль!

— Увижу! — радостно крикнула Аня и вдруг обняла меня за шею. — Спасибо, дядя Серёжа!

Этот детский порыв тронул до глубины души. Я прижал её на мгновение, потом отпустил. Ольга, взяв дочь за руку, кивнула мне на прощание и повела её внутрь вагона искать купе. Они растворились в полумраке коридора.

Я спустился на перрон. Катя стояла рядом с коробкой, лицо её было грустным и взволнованным. Шум вокзала на мгновение отступил, остались только мы двое среди спешащих людей. Мы обнялись, забыв на секунду обо всём. Потом наши губы встретились — поцелуй был долгим, с горьковатым оттенком из-за предстоящей разлуки.

— Ты приедешь? — спросила Катя, отстраняясь и глядя мне в глаза. Голос её дрожал. — На день рождения? Мама пирог испечёт… большой-пребольшой.

Я улыбнулся, погладил её по щеке.

— Постараюсь, Катюш. Каникулы ведь скоро. Тем более, — я сделал серьёзное лицо, — я просто обязан спасти тебя от тоски, когда твой отец начнёт спорить с дядей Серёжей, про которого ты рассказывала, о рыбалке.

Катя фыркнула, шмыгнув носом:

— Вот именно! Только ты и спасёшь! Поэтому приезжай обязательно!

— Буду стараться, — пообещал я.

Потом я кое-что вспомнил. Огляделся. Люди спешили мимо, никто не обращал на нас особого внимания. Я наклонился к её уху, прикрыв рот ладонью, как будто просто шепчу нежность:

— Восемнадцатого марта обеспечь себе доступ к радио или телевизору. Включи в первой половине дня, часов в одиннадцать, но лучше пораньше. Это очень важно.

Катя отстранилась, свела брови к переносице, вопросительно глядя на меня.

— Что? Зачем? Серёж, о чём ты?

Я подмигнул ей и приложил указательный палец к губам.

— Тс-с. Не спрашивай. Просто сделай, как я прошу. Увидишь всё сама. И поверь, — я позволил себе лёгкую, заговорщицкую улыбку, — тебе понравится. Обещаю.

Она смотрела на меня, всё ещё не понимая, но всё равно кивнула.

— Хорошо. Восемнадцатое марта. Радио. Запомнила.

Сигнал к отправке прозвучал резко и громко. Катя вздрогнула. Пора было прощаться. Ещё одно крепкое объятие, быстрый поцелуй в губы. Я подхватил коробку, помог ей подняться в тамбур их вагона. Проводница уже нетерпеливо поглядывала в нашу сторону. Катя взяла коробку, обернулась ко мне. Её глаза снова блестели от сдерживаемых слёз.

— Будь осторожен, — шевельнула губами.

— Обещаю, — ответил я тоже беззвучно.

Она скрылась в вагоне. Я отошёл подальше на перрон. Поезд тронулся с тихим стуком колёс, набирая скорость. Я долго смотрел вслед отъезжающему составу, пока он не скрылся за поворотом.

Возвращаться в училище я решил на автобусе. После суеты последних дней размеренный гул двигателя и покачивание автобуса казались почти успокаивающими. Я сидел у окна и бездумно пялился в окно.

На одной из остановок дверь, шипя, открылась, и внутрь вошёл… капитан Ершов. Он мельком окинул взглядом пассажиров, его взгляд задержался на мне. Не говоря ни слова, он прошёл по проходу и опустился на соседнее сиденье, хотя автобус был полупустым и свободных мест было много.

Автобус тронулся с места. Несколько минут мы ехали молча. Потом Ершов, глядя прямо перед собой на спинку впереди стоящего кресла, негромко проговорил:

— Я же говорил тебе, Громов, не ввязываться ни во что. Помнишь?

Я пожал плечами, продолжая смотреть в своё окно:

— Я и не ввязываюсь, товарищ капитан.

Ершов скептически хмыкнул. Наконец он повернулся ко мне, его взгляд был острым, изучающим.

— А что это за спектакль тогда ты разыгрываешь? С чего это ты таким болтуном стал?

Я широко раскрыл глаза, изобразив самое искреннее непонимание.

— Спектакль? Болтун? — мои брови поползли вверх. — Не понимаю, о чём вы, товарищ капитан. Ребята спрашивали о деле — я поделился тем, что знал. И то не все подробности поведал. Разве это запрещено? Это же просто разговор.

Ершов недоверчиво прищурился, его губы плотно сжались в узкую линию.

— Ну-ну, — протянул он медленно, с явным неверием. — Громов… Парень, ты не понимаешь, во что лезешь. Это не детские игры.

Я перестал притворяться. Мой взгляд стал жёстким, я посмотрел ему прямо в глаза, в упор:

— Я никуда не лезу, товарищ капитан, как вы выразились. Всё, что я делаю, — это ответ. Ответ на действия других людей.

Я сделал небольшую паузу, подчёркивая каждое слово.

— Покорно подставлять вторую щёку — не в моих правилах. Никогда не было.

Наши взгляды скрестились в безмолвном поединке. В салоне автобуса будто сгустился воздух. Эта немая дуэль длилась несколько секунд. Потом Ершов отвёл взгляд. Он тяжело вздохнул, глядя впереди себя и о чём-то размышляя. Мы как раз подъезжали к остановке. Двери открылись. Ершов, не оглядываясь и не прощаясь, резко встал и покинул салон автобуса.

Я проводил его взглядом, пока автобус не тронулся с места. И когда улица поплыла мимо окна, уголок моих губ едва заметно дрогнул в улыбке: всё идёт по плану.

Ершов был слишком осведомлён. Его интерес, его предупреждение — всё это было подтверждением того, что ловушка сработала. Информация дошла до нужных ушей, и реакция уже началась. Оставалось только добраться до казармы и проверить ещё одну вещь.

Глава 9

Вернувшись в училище, я первым делом направился в казарму. Нужно было проверить, заглядывал ли кто-нибудь в мою тумбочку и на месте ли записная книжка Орлова.

Осмотрев содержимое тумбочки, я разочарованно выдохнул. Внешне всё выглядело безупречно: тетради и письма, которыми я прикрыл записную книжку, лежали в том же порядке и положении, в котором я их оставил.

Но я решил проверить ещё кое-что. Достал записную книжку и едва слышно проговорил себе под нос:

— Посмотрим-ка…

Я принялся переворачивать страницы и вскоре нашёл то, что искал: небольшой кусочек нитки, которая непременно сползла бы, если бы кто-нибудь листал страницы, не зная, что она там.

Я знал, поэтому, когда перевернул нужную страницу, нитка осталась на месте и лежала ровно, как я её и положил. Никто не трогал записную книжку, а значит, и с содержимым не ознакомились.

Нахмурившись, я закрыл тумбочку и встал. Значит, у человека Грачёва нет доступа к личным вещам курсантов. Оно и не удивительно. Пробраться сюда сложно, да. Казарма — не ночной клуб. Любого сюда не пустят, а лезть в тумбочку курсанта под носом у дежурного и соседей — риск запредельный.

Мои провокации в столовой и мой «болтливый» спектакль — всё это, видимо, не дало должного результата. Грачёв либо не поверил, либо этого было недостаточно для того, чтобы он начал действовать без оглядки. Значит, наживка была слишком мелкой. Нужен удар посильнее.

Что ж, досадно, но ладно. У меня уже зрела идея, как ускорить процесс и как заставить Грачёва запаниковать по-настоящему. Но для этого требовалось участие Орлова и подходящий момент. А пока — сон. Завтра настанет день, который войдёт в историю планеты.

***

Утро восемнадцатого марта 1965 года началось в Качинском училище как и всегда. Подъём, короткая, бодрящая зарядка на ещё прохладном утреннем воздухе, затем построение на плацу. После был завтрак: каша, чай, кусок хлеба с маслом. Всё шло как обычно.

Разговоры вокруг были тоже самые обыденные: о вчерашней лекции по аэродинамике, о предстоящей тренировке на тренажёре, о том, кто кому должен за проигранную в домино партию. Ничто не предвещало грандиозности этого дня.

Только я один, сидя за столом и помешивая остывший чай, чувствовал, как внутри всё сжимается от предвкушения. Знать, что случится через несколько часов, и молчать — задача не из простых. Я то и дело поглядывал на часы, отсчитывая минуты до выхода человека в безвоздушное пространство. До подвига, о котором пока не знал никто, кроме узкого круга посвящённых и… меня.

Первой парой у нас была тактика. Преподаватель методично разбирал схемы воздушного боя. Курсанты, склонившись над конспектами, сосредоточенно водили ручками по листам. Кто-то украдкой зевал.

Солнечный свет, пробиваясь сквозь высокие окна аудитории, ложился тёплыми прямоугольниками на парты. С улицы доносились редкие выкрики инструкторов.

Я сидел, стараясь выглядеть сосредоточенным на предмете, но мысли мои блуждали далеко отсюда. Я украдкой взглянул на циферблат часов: без двадцати одиннадцать. До выхода Леонова в открытый космос оставались считаные минуты.

Окинув взглядом аудиторию, я снова ощутил то самое странное чувство нереальности. Люди сидели, как ни в чём не бывало, погруженные в рутину учебного дня. И только я один знал, что прямо сейчас готовится к шагу в неизведанное Алексей Архипович Леонов.

Я снова посмотрел на часы. Скоро. Очень скоро.

И это «скоро» буквально взорвало упорядоченный распорядок дня в училище.

Ближе к концу пары в коридоре послышался нарастающий гул. Сначала это были отдельные возбуждённые голоса, потом они слились в единый поток. Дверь аудитории резко распахнулась, и на пороге показался запыхавшийся курсант-дежурный. Его глаза лихорадочно блестели.

— Товарищ майор! Разрешите? — выпалил он, не дожидаясь команды. — Леонов! Он вышел в открытый космос! Прямо сейчас! По радио передают!

Эффект от новости был мгновенным и ошеломляющим. Майор Зарубко, только что объяснявший нюансы перехвата, замер с мелом в руке, его рот приоткрылся от потрясения. По рядам будто электрический разряд пробежал: кто-то вскочил с места, кто-то ахнул. Сдержанности и дисциплинированности как не бывало.

— Что?! — переспросил майор, будто не веря ушам.

— Наш человек в космосе, товарищ майор! В открытом космосе! — повторил дежурный дрожащим от восторга голосом. — Трансляция идёт! Вечером в Ленинской комнате будут показывать сам выход в открытый космос! А сейчас в актовом зале включили трансляцию по радио. Все там.

Больше ему говорить не пришлось. Курсанты, забыв про устав, субординацию и дальнейшие наказания, ринулись к выходу. Майор Зарубко бросил мел на стол, стёр с доски недописанную схему одним взмахом тряпки и шагнул вслед за нами. На его обычно строгом и сосредоточенном лице появилось выражение неподдельного изумления и недоверия.

— Если это чья-то глупая шутка… — пробурчал он сердито, когда прошёл мимо меня.

Что будет, если новость окажется шуткой, я не услышал, потому что окончание фразы заглушил взволнованный гомон курсантов.

Буквально за считаные минуты атмосфера в училище изменилась в корне. Весть о выходе человека в открытый космос разнеслась по всем корпусам с быстротой степного пожара. Волна человеческого восторга нарастала с каждой секундой. Коридоры наполнились гомоном, смехом и возбуждёнными криками.

Курсанты, сбившись в кучки, взахлёб обсуждали новость, жестикулируя, хлопая друг друга по плечам. Даже самые суровые инструкторы и преподаватели не остались в стороне. Они улыбались и останавливали знакомых курсантов, чтобы переспросить, убедиться или поделиться охватившим их чувством.

— Слышал? Леонов! В открытом космосе! — эти слова звучали повсюду.

В воздухе витало ощущение праздника и всеобщего ликования. Люди радовались так искренне, так сильно, будто каждый из них лично побывал на месте Леонова, ощутил невесомость и бездну под ногами.

В глазах у каждого — от первокурсника до полковника — читалась неподдельная, глубочайшая гордость. Гордость за страну, за науку, за Человека, способного на такое.

Я шёл в людском потоке к актовому залу и впитывал эту энергию. Знание будущего не притупило остроту ощущений. Наоборот. Видеть эту стихийную, искреннюю радость, эту гордость за общее достижение — было потрясающе, этот энтузиазм был заразителен. Я улыбался, отвечал на ликующие взгляды, чувствуя, как и мою грудь распирает чувство триумфа.

В какой-то момент я представил, как сейчас, точно так же, как и мы все, Катя слушает радио. Хотел бы я увидеть её реакцию. Она всегда очаровательно выглядит, когда даёт волю эмоциям.

После актового зала и, когда первая волна эмоций от сенсационной новости схлынула, мы вернулись к лекциям. Часы будто нарочно тянулись невыносимо медленно, как обычно это бывает, когда сильно ждёшь какое-то событие.

И вот наконец-то наступил вечер. По расписанию у нас был вечерний просмотр новостей в Ленинской комнате. Туда мы с Зотовым и отправились.

Сегодня комната была битком набита людьми. Они стояли в проходах, сидели на подоконниках, теснились у стен. Пространство гудело от возбуждённых голосов.

Перед большим белым полотном для проектора стоял столик, на котором уже лежала стопка свежих, ещё пахнущих типографской краской выпусков газеты «Известия».

На первой полосе издалека был заметен огромный, на всю ширину, заголовок: МИР ВОСХИЩЕН, МИР РУКОПЛЕЩЕТ! Под ним был напечатан ещё земной, постановочный снимок Леонова в скафандре, а дальше шло краткое сообщение ТАСС.

Газета начала переходить из рук в руки. Её жадно хватали, зачитывали заголовки вслух соседям, показывали пальцем на текст. Когда очередь дошла до меня, я взял газету в руки, и мой взгляд заскользил по знакомым строчкам официального сообщения:

«Сегодня, 18 марта 1965 года, в 11 часов 30 минут по московскому времени при полёте космического корабля „Восход-2“ впервые осуществлён выход человека из корабля в космическое пространство.

На втором витке полёта второй пилот лётчик-космонавт подполковник Леонов Алексей Архипович в специальном скафандре с автономной системой жизнеобеспечения совершил выход в космическое пространство, удалился от корабля на расстояние до пяти метров, успешно провёл комплекс намеченных исследований и наблюдений и благополучно возвратился в корабль.

С помощью бортовой телевизионной системы процесс выхода товарища Леонова в космическое пространство, его работа вне корабля и возвращение в корабль передавались на Землю и наблюдались сетью наземных пунктов».

Хоть я и знал практически наизусть каждое слово этой статьи, хоть и видел архивные записи этого подвига не раз и даже не раз сам бывал в космосе в другой жизни, но здесь и сейчас я ощущал то же радостное волнение, что и все, кто сидел и стоял рядом. Эмоции были настоящими, глубокими, идущими из самого сердца.

Я передал газету следующему, поймав взгляд Зотова. Он сиял, как начищенный пятак, и улыбался во все тридцать два зуба. Это он ещё видео не видел…

После того как с газетой ознакомились все, свет в комнате погас, и включили проектор. Гул в комнате стих, наступила тишина. На экране замелькали кадры, снятые кинокамерой, установленной на обрезе шлюзовой камеры «Волга».

На двенадцать минут все присутствующие затаили дыхание и впились взглядами в мерцающий экран. Вот он, Леонов, в белоснежном скафандре, осторожно выплывает из шлюза в чёрную бездну космоса. Вот он отталкивается, медленно удаляясь от корабля. Вот он машет рукой в необъятную пустоту.

В комнате раздались сдавленные возгласы восхищения, кто-то от избытка чувств шлёпнул ладонью по колену, и на него тут же зашикали.

Но где-то на седьмой минуте записи, там, где, как я знал из будущих интервью самого Леонова, начались реальные проблемы, настроение в Ленинской комнате резко изменилось.

Картинка на экране говорила сама за себя, даже без комментариев. Леонов совершал странные, резкие движения, пытаясь развернуться. Было видно, что ему невероятно сложно, что он борется с непослушной, раздувшейся оболочкой скафандра и не может втиснуться обратно в шлюз.

Комната наполнилась тревожным шёпотом. Курсанты невольно подались вперёд, к экрану, переглядывались, обменивались короткими репликами с соседями: «Что случилось?», «Застрял?». На лицах читался немой вопрос и нарастающая тревога.

Затем кадр сменился. На этот раз Леонова и вовсе не было в кадре, и на плёнке зафиксировались потрясающие виды Земли из космоса — белоснежные вихри облаков, синева океанов, коричневые пятна материков. Красиво, но… где космонавт? Шёпот стал громче.

Я знал, что в этот момент на Земле, в ЦУПе, царила настоящая паника. Я знал о проблемах с избыточным давлением в скафандре, о том, как Леонов, рискуя, сбросил давление внутри скафандра до критического минимума, чтобы согнуться и втиснуться в шлюз.

Знал я и то, что после отстрела шлюза «Волги» корабль закрутило из-за нерасчётного импульса, и Беляеву пришлось вручную стабилизировать «Восход-2», тратя драгоценное топливо.

Я знал, что позже, из-за негерметичности люка, в кабине поднялось парциальное давление кислорода до предельно допустимых значений, и в этот момент достаточно было малейшей искры, чтобы экипаж сгорел, как это случилось с «Аполлоном-1» в моей прошлой жизни.

И таких нештатных ситуаций в том полёте, насколько я помнил, было немало. Ошибки, которые можно было избежать, решения, которые могли поставить миссию под угрозу.

Но всё это оставалось за кадром официальной хроники. Об этом люди узнают спустя годы, десятилетия, из мемуаров и рассекреченных документов. А сейчас… Сейчас вся страна видела лишь триумф. Видела героя, шагнувшего в космос и вернувшегося.

Когда на экране наконец показали Леонова внутри кабины, снимающего шлем, в Ленинской комнате разразилась буря аплодисментов, послышались вздохи облегчения.

Все кричали «Ура!», обнимались, подбрасывали фуражки. Даже суровый майор Зарубко вытер платком уголок глаза. Я аплодировал вместе со всеми, искренне, от всей души, глядя на улыбающееся, усталое лицо Алексея Архиповича на экране.

Вернувшись в казарму позже обычного, ещё находясь под впечатлением от увиденного и общей эйфории, я подошёл к своей кровати и сел на неё, задумавшись. Общее ликование не отменяло моей личной задачи. Шум в коридоре стихал, курсанты расходились, но до отбоя ещё было время.

Я лёг на кровать и уставился в потолок. Что мы имеем? Грачёв не клюнул. Мои театральные потуги, если и не прошли впустую, то точно не дали должного эффекта. Грачёв слишком осторожен.

Как я и думал, нужны были более прямые, более рискованные действия. Идея, зревшая в моей голове, требовала воплощения. Если он не идёт к «книжке», значит, «книжка» должна пойти к нему. Вернее, информация о ней. И это должна быть бомба, чтобы Грачёв не смог отмахнуться от неё.

Мне нужно создать ситуацию, когда паника заставит его или его людей действовать необдуманно, совершить ошибку. И всеобщая эйфория от полёта Леонова, это состояние приподнятости настроения и некоторой расслабленности, могла стать идеальным прикрытием для того, что я задумал.

***

Наконец наступили выходные, растворив напряжённую учебную неделю в двух днях относительной свободы. Пора было приступить к выполнению моего плана.

В субботу, переговорив со знакомыми парнями на КПП, я отправился в госпиталь, где сейчас находился Орлов.

Дорога не заняла много времени, благо идти было недалеко. Добравшись до места, я подошёл к сестринскому посту, назвал фамилию лейтенанта.

— Орлов? — девушка слегка нахмурила аккуратные брови и принялась листать журнал. Наконец она отыскала нужную фамилию и ткнула пальчиком в строчку. — Да, он сейчас в палате. Уже ходит сам. Прогресс налицо, — с улыбкой проговорила девушка.

Она указала рукой в сторону длинного коридора.

— Вам туда, палата в конце справа.

Поблагодарив медсестру, я прошёл мимо приоткрытых дверей палат и, постучав, вошёл к Орлову.

В палате было светло и уютно. Солнечные лучи падали на вымытый до блеска пол, а на тумбочке возле кроватей стояли небольшие вазы с цветами. Сам Орлов сидел на краю кровати, аккуратно застеленной серым госпитальным одеялом, и что-то писал в блокноте. Услышав шаги, лейтенант вскинул голову.

— Громов! — в его глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся интересом.

Он улыбнулся, закрыл блокнот и отложил его на тумбочку. Лицо лейтенанта было всё ещё слегка бледным, а под глазами виднелись тени, но взгляд был ясным, без болезненного тумана.

— Рад вас видеть, — он подхватил костыль и, оперевшись, привстал, протягивая руку для приветствия. — Как дела в училище? Курсанты небось без меня скучают?

— Скучают, Пётр Игоревич, не без этого, — ответил я с улыбкой и подошёл к лейтенанту, чтобы пожать ему руку.

Осмотревшись, я заметил, что в палате, кроме кровати лейтенанта, стояли ещё две, но сейчас они пустовали.

— Выглядите значительно бодрее. Говорят, уже на своих двоих передвигаетесь?

— Да, — с усмешкой ответил Орлов и похлопал себя по бедру. — Вернее, на троих, — пошутил он, постучав по полу костылём. — Нога окрепла. Ходить могу, даже по лестнице спускаюсь, хоть и медленно. Чувствую себя неплохо. Врачи говорят, ещё недельку понаблюдаюсь — и можно будет выписываться.

Он говорил, но я видел, что его интересует сейчас не столько собственное здоровье, сколько жена и дочь. Я понимал его беспокойство. Поэтому я не стал мучить его неизвестностью и, не дожидаясь вопросов, проговорил:

— Ольга и Аня в порядке. Они уехали с Катей в Москву. Там их встретят и помогут. Уехали без приключений. Так что всё будет хорошо.

Орлов выдохнул с облегчением и бледно улыбнулся.

— Благодарю за помощь, Сергей. Присядем?

На его лице мелькнула извиняющаяся улыбка. Кивнув, я придвинул стул, присел возле кровати Орлова, и мы некоторое время обсуждали последние новости.

— Сергей, как дела с нашим делом? — спросил Орлов, когда пауза в разговоре затянулась. — Есть прогресс?

Я отрицательно мотнул головой.

— На записную книгу не клюнули. Либо не смогли добраться, — проговорил я и сделал паузу. Затем я серьёзно посмотрел Орлову в глаза и продолжил: — Нужны более решительные действия, Пётр Игоревич. У меня есть план, но вам придётся рискнуть.

Несколько секунд лейтенант молчал, а затем он выпрямился, поджал губы и решительно кивнул:

— Излагай.

***

Мы вышли из палаты, прошли по коридору и, миновав пост медсестры, вышли на улицу. Вокруг было тихо, лишь изредка слышалось пение птиц и из открытых окон доносились негромкие голоса. Медленно шагая по асфальтовой дорожке, огибающей госпитальный корпус, мы обсуждали дальнейшие действия.

— Итак, — проговорил я негромко, когда убедился, что рядом никого нет, — ситуация… замерла. Мои попытки расшевелить их в училище не дали результата, как я уже говорил. Именно поэтому я думаю, что настало время для прямого контакта.

Орлов слушал внимательно, лицо его было сосредоточенным. Я продолжил:

— Как я и говорил, риск есть. И большой. Когда он узнает обо всём, то непременно запаникует, и неизвестно, к чему это приведёт. Отступать будет поздно.

Орлов шёл молча, глядя прямо перед собой. Потом он посмотрел на меня.

— Мне и так уже поздно отступать, Сергей. С того самого дня, как я отказался плясать под его дудку. Сидеть сложа руки — тоже риск. Если мы не заставим его ошибиться, он рано или поздно прижмёт нас так, что и пошевелиться не сможем.

Орлов резко выдохнул.

— Пора переходить в наступление. Я готов.

Мы дошли до конца дорожки и повернули к воротам. Вдалеке виднелись городские постройки. Мне нужна была телефонная будка. Мы вышли за ворота госпиталя и направились в сторону жилых кварталов. Через несколько минут я указал на знакомую стеклянную кабинку на углу улицы.

— Нам туда, — указал я рукой на неё.

Мы остановились перед будкой и завертели головами по сторонам. На улице было тихо, лишь изредка мимо проезжала машина или проходил прохожий. Я открыл дверь будки и положил руку на трубку. Обернувшись к Орлову, спросил:

— Уверен?

Орлов поджал губы и уверенно кивнул.

— Уверен. Давай.

Я снял тяжёлую чёрную трубку с рычага и протянул её ему. Орлов взял её и, зажав между ухом и плечом, достал из кармана сложенный листок бумаги с записанным номером телефона. Развернув его, Орлов положил листок на маленький выступ под аппаратом. Пальцем он начал вращать диск с характерным щёлканьем после каждой цифры: щёлк-щёлк-щёлк… Звук казался невероятно громким в тишине будки.

Я стоял рядом. Гудки в трубке отчётливо были слышны и мне. Один… два… три… десять. Ответа не было. Орлов перевёл взгляд на меня, в его глазах мелькнуло разочарование и вопрос: «Звонить снова?» Я кивнул. Он повесил трубку, дождался коротких гудков «занято», снова снял её и набрал номер ещё раз.

На этот раз после пятого гудка в трубке что-то щёлкнуло. Орлов напрягся, прижал трубку к уху. Я видел, как его пальцы ещё крепче сжали чёрный пластик. Послышался голос: нечёткий, смазанный из-за расстояния и качества связи, но слышно было, что говоривший запыхался, будто человек спешил к телефону:

— Алло? Я вас слушаю.

Мы с Орловым переглянулись. Лейтенант переступил с ноги на ногу, облизнул губы и сухо проговорил:

— Михаил Валерьянович, приветствую вас. Говорит лейтенант Орлов. Нам нужно с вами обсудить один важный вопрос.

Глава 10

Я придвинулся поближе к Орлову, чтобы лучше слышать ответы Грачёва. Но на другом конце провода возникла долгая пауза. Слишком долгая. Казалось, даже сквозь пластик трубки я расслышал, как завертелись шестерёнки в голове Грачёва. Вероятно, он обдумывал возможные темы для беседы и что может последовать после этого.

Наконец послышалось короткое покашливание, и после трубка разразилась ворчливым голосом Грачёва:

— Орлов? Чего тебе? И что это за… важный вопрос такой, что ты решил побеспокоить меня?

Голос Грачёва из ворчливого постепенно становился холодным и сухим. От прежнего замешательства не осталось ни следа. Наверное, Михаил Валерьянович ждал другого звонка, но, услышав в трубке голос Орлова, потерял к беседе всякий интерес.

Орлов тоже уловил перемены в голосе Грачёва. И это его разозлило. Я видел, как его пальцы чуть сильнее сжали трубку, а на скулах заходили желваки. После короткой паузы он произнёс ровным, лишённым всяких эмоций голосом:

— Я хотел поговорить о компромате, Михаил Валерьянович. О компромате, который я собирал всё время, пока работал… — Орлов на мгновение сбился, но тут же продолжил: — под вашим началом. И у меня получились довольно подробные записи.

Тишина на другом конце провода стала почти осязаемой. Казалось, даже помехи на линии замерли. Я тоже задержал дыхание, наблюдая за Орловым. Его взгляд сейчас был устремлён куда-то вдаль, поверх крыш домов, видимых через стекло будки. Только лёгкое подрагивание скулы выдавало внутреннее напряжение.

Одновременно с этим я представил Грачёва, со злостью сжимающего трубку в своём кабинете или в прихожей. Наверняка с его лица слетела вся самоуверенность, а мозг принялся лихорадочно перебирать варианты выхода из сложившейся ситуации.

— Что ты мелешь?! — прозвучал резкий и полный ярости голос Грачёва. А ещё в нём я услышал то, что и планировал услышать, — первые проблески настоящего страха. — Какой компромат? О чём ты говоришь, Орлов?!

Пётр Игоревич проигнорировал тон собеседника, ни один мускул на его лице не дрогнул. Он ответил спокойно, слегка флегматично:

— Михаил Валерьянович, я говорю о компромате, который я собирал, пока работал с вами. У меня имеется записная книжка, которая полна интересных деталей: суммы, даты, фамилии… те, что вы предпочитали не афишировать. Если эти записи попадут куда надо, то, думаю, там найдётся много любопытного. Достаточно, чтобы вопросы возникли не только у парткома. И я намерен передать их Громову, а он…

Он сделал небольшую паузу, словно давая словам осесть в мозгу Грачёва. Я мысленно аплодировал самообладанию лейтенанта. Он здорово отыгрывал свою роль.

— Но, — продолжил Орлов, — как я погляжу, вам это не интересно. Прошу прощения за беспокойство. Прощайте.

Резким движением руки Орлов убрал трубку от уха и направил её к рычагу. Я заметил в глазах лейтенанта промелькнувшую тревогу. Этот момент был решающим и скользким: клюнет Грачёв или нет. Поэтому Орлов не торопился, давая собеседнику лишние секунды на осознание. И не ошибся.

— Постой! — послышался взволнованный голос из трубки. — Петя! Постой!

Орлов замер. Его взгляд метнулся ко мне. Впервые за весь разговор на его лице появилась лёгкая улыбка. Он медленно поднёс трубку обратно к уху, но отвечать не спешил.

Голос Грачёва, когда он заговорил снова, претерпел разительную перемену. Из него исчезла ярость, испарилось пренебрежение. Теперь в нём слышалась вымученная сердечность. Он явно пытался вернуть разговор в русло «своих» отношений:

— Зачем так спешить? — заискивающе проговорил Грачёв. — Не чужие же друг другу люди. Алло? Петя? Ты слышишь?

— Я вас слушаю, Михаил Валерьянович, — сухо ответил Орлов.

— Ну вот… — Грачёв снова затянул паузу, видимо, собираясь с мыслями и подбирая слова. — Объясни толком. Что за записи? О чём речь? И с чего это ты вдруг решил их… Громову отдать? — Он произнёс мою фамилию с заметным отвращением.

Вопросы сыпались на Орлова как из рога изобилия. Грачёв усиленно пытался понять мотивы лейтенанта. А ещё он хотел выведать, что было известно Орлову. И, конечно же, он не упустил шанс напомнить, что это именно он некогда оказал семейству Орловых услугу. Но этим он сделал только хуже.

Пётр Игоревич вздохнул так, чтобы этот вздох хорошо был слышен в трубке.

— Выбора у меня не было, Михаил Валерьянович, — с показной обречённостью в голосе проговорил Орлов. — Ситуация вынудила. Вы меня в эту кашу втянули, а потом бросили, как отработанный материал. Когда грянет гром, я окажусь крайним. А Громов… он человек с принципами. И связями. Он знает, куда с этим идти.

Орлов говорил уверенно, искусно смешивая ложь и истину.

— Я предпочёл подстраховаться. Отдам и… исчезну с глаз долой.

— Подстраховаться… — Грачёв протянул это слово с непонятной интонацией. В его голосе зазвучала язвительная усмешка. — То есть решил сдать меня, Петя?

Дождавшись, когда собеседник умолкнет, Орлов нехотя проговорил, словно колеблясь:

— Но… я могу рассказать вам, когда и где будет проходить эта передача. Точные время, место и дату. За вознаграждение.

Грачёв молчал. Потом послышался короткий, похожий на смешок, звук.

— Не ожидал я такого от тебя, лейтенант, — прозвучало из трубки. Голос Грачёва снова изменился: в нём появились нотки циничного восхищения и… облегчения. — Всё-таки образумился и решил продать пацана? Интересный поворот.

Орлов поджал губы. Между его бровей пролегла хмурая складка, но голос его остался таким же ровным, без тени оправдания или стыда:

— Времена нынче такие, Михаил Валерьянович. Жене нужны наряды, а дочке… — он помолчал и посмотрел на меня, — а дочке лечение. Дорогое лечение. На одну лейтенантскую зарплату не вытянешь. Приходится искать варианты.

Из трубки донеслось негромкое, понимающее хмыканье.

— Да… Лечение… Семья… — пробурчал Грачёв. В его голосе внезапно появилась капля снисходительности, почти сочувствия. Циничного, но всё же. — Это весомый аргумент, Петя. Семья — это святое. Ладно. Согласен на твои условия.

Грачёв снова замолчал. В трубке что-то зашуршало. Когда он заговорил, тон его в очередной раз претерпел изменения. Теперь он звучал деловито и расчётливо.

— И сколько же ты хочешь за… информацию? Сколько тебе нужно, чтобы покрыть твои… нужды?

Я довольно улыбнулся и слегка хлопнул Петра Игоревича по плечу. Торг начался. Как мы и договаривались, Орлов назвал сначала заоблачную сумму. Грачёв в ответ фыркнул и ожидаемо назвал смехотворно низкую.

Я наблюдал, как в процессе торга менялось лицо Орлова. На нём появилось брезгливое выражение. Видно было, что ему противны и Грачёв, и этот торг. Но при этом голос его приобрёл стальные нотки, и он ничем не выдал себя.

Он уверенно парировал доводы Грачёва, ссылаясь на уникальность информации и степень риска. Грачёв же ворчал о наглости юнцов, но ставку всё же поднимал.

— …это уже грабёж средь бела дня, Орлов! — доносился из трубки раздражённый голос Грачёва с примесью досады. Ему отчаянно не хотелось платить, а надо было.

— Риск, Михаил Валерьянович, — отвечал Орлов. — Риск огромный. Я подставляюсь первым. А информация… она стоит того. Гарантия вашей свободы. Или длительного отпуска за государственный счёт. Выбирайте.

Грачёв пытался давить, напоминая о «старой дружбе», говорил о том, что «мы же свои люди», но Орлов был непреклонен. Он не просил, а требовал плату за услугу.

В какой-то момент я заметил на углу незнакомца. Человек стоял в отдалении и пристально наблюдал за нами. Из-за расстояния и надвинутой на лицо кепки я не мог рассмотреть лица.

Поэтому, дав знак Орлову, что скоро вернусь, я вышел из телефонной будки. Но стоило мне сделать несколько шагов, как незнакомец шустро юркнул за угол дома. Я перешёл на бег. Но когда я добежал до угла, там уже никого не было. Наблюдатель словно в воздухе испарился.

Вернувшись к Орлову, я махнул ему рукой, обозначая своё присутствие, но внутрь заходить не стал. Мне хотелось побыть на свежем воздухе и прикинуть, кем мог быть этот человек и зачем он следил за нами. Встав в шаге от будки, я прислонился к тёплой от солнца кирпичной стене соседнего дома и уставился на дорогу.

Шум редких проезжающих машин отвлекал меня от мыслей о неизвестном наблюдателе. Если это был тот, о ком я думаю, тогда он опоздал и его слежка лишена смысла. А если нет, тогда кто? Один он или у него есть напарники?

Я внимательно вглядывался в лица прохожих. Но ничего необычного не замечал. Все они были погружены в свои заботы и мысли. Никто из них не обращал на нас внимания.

Наконец Орлов махнул мне рукой, и я, оттолкнувшись от стены, вернулся в телефонную будку. По всей видимости, цифры у них сошлись и они о чём-то договорились.

Сумма оказалась значительной, насколько я понял из дальнейшего разговора. У меня сложилось впечатление, что Грачёв боялся того, что Орлов мог просто положить трубку, и поэтому не стал артачиться.

— Ладно, — сдавленно проговорил Грачёв. И хоть в его голосе и слышалось недовольство, но было в нём и удовлетворение от достигнутой договорённости. — Договорились. Только смотри, Орлов, если это мура… Ты меня знаешь.

— Знаю, Михаил Валерьянович, — сухо ответил Орлов. — Прекрасно знаю.

Он выдержал драматическую паузу, не в силах удержаться от того, чтобы в очередной раз не потрепать нервы собеседника.

— Ладно, записывайте адрес и место встречи…

Орлов начал диктовать.

— До связи, Михаил Валерьянович, — попрощался в конце Орлов и положил трубку.

Несколько секунд он неподвижно стоял, глядя на телефонный аппарат, потом медленно повернулся ко мне и устало провёл ладонью по лицу. Разговор дался ему нелегко.

— Ну что, Сергей? — спросил он тихо, выходя из будки и вдыхая свежий воздух. — Похоже, поверил.

Я кивнул, оглядывая пустынную улицу. Лейтенант блестяще отработал свою часть плана. Рыба заглотила наживку. И теперь где-то там, в городе, Михаил Грачёв сейчас лихорадочно обдумывал только что услышанное, строил свои планы, отдавал приказы.

В то, что он будет играть честно, я не верил ни на мгновение.

Мы медленно пошли обратно к госпиталю. Орлов шёл, опираясь на костыль, и о чём-то усиленно размышлял.

— А если он почует неладное? — проговорил он спустя несколько минут раздумий. — Или не придёт?

— Придёт, — уверенно сказал я. — Злость и страх — плохие советчики. Он слишком хочет эти записи. И слишком боится, что они попадут не в те руки. Он придёт.

Впереди показались ворота госпиталя. Орлов остановился и повернулся ко мне:

— Ладно. Я буду в назначенном месте в нужный час. С пустым конвертом, для вида. Дальше… как карта ляжет, — проговорил он и протянул руку.

Пожав его руку в ответ, я сказал на прощание:

— До встречи, Пётр Игоревич. Всё пройдёт по плану. Даже не сомневайтесь.

Он кивнул и, развернувшись, заковылял по асфальтовой дорожке к корпусу. Я смотрел ему вслед и думал о том, что теперь всё зависит от того, как поведёт себя Грачёв в назначенный час и хорошо ли я подготовил ловушку.

***

Дом Грачёва.

Волгоград.

Тяжёлая трубка телефона с глухим стуком легла на рычаги аппарата. Звук гудков окончательно смолк, оставив в просторном кабинете Михаила Валерьяновича Грачёва гнетущую тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем настенных часов да собственным тяжёлым дыханием.

Он не отходил от стола, так и стоял, вцепившись пальцами в его кромку и тупо уставившись невидящим взглядом в стену, где висела карта области.

Орлов… Петька… Маленький лейтенантишка… Как он посмел?!

Слова, только что услышанные из трубки, эхом отдавались в его черепе, смешиваясь с яростью и холодным, липким страхом.

Компромат? Записи? Вознаграждение?..

Михаил Валерьянович мысленно перебирал возможные моменты, когда мог допустить оплошность.

Мысль о том, что этот тихий лейтенант годами вёл записи, фиксировал каждую операцию, каждую передачу, каждый неофициальный разговор, вызывала не просто гнев, а животный ужас, смешанный с неверием. Неужели он просчитался? Дал слабину? Допустил, чтобы под носом у него велась такая работа?

Да, Орлов был у него на крючке… Да, он использовал его, как и других. Но чтобы этот тихий червяк оказался таким проходимцем? Чтобы он осмелился ещё и угрожать? Да ещё и кем? Громовым? Этим выскочкой-курсантом?!

Внезапно оцепенение сменилось взрывом бешенства. Грачёв резко размахнулся и со всей дури ударил кулаком по массивной деревянной столешнице.

БАМ!

Удар вышел неудачным. Костяшки врезались в острый угол массивной пепельницы из тёмного стекла. Острая, жгучая боль пронзила руку.

Грачёв взвыл, инстинктивно втянув воздух сквозь зубы и прижав повреждённую руку к груди. Он поднёс кулак к глазам. На костяшках пальцев виднелись рваные ссадины, из которых сочилась кровь.

Боль была жгучей, но она лишь подлила масла в огонь его ярости. С диким, звериным выражением лица он приложил окровавленную руку ко рту и грубо, с отвращением слизнул тёплую, солоноватую кровь.

— А-а-аррргх! — прошипел он сквозь зубы, вытирая губы тыльной стороной запястья.

Он вскочил с кресла, задев его ногой так, что оно отъехало с пронзительным скрипом по паркету, и начал метаться по кабинету. Он ходил от окна, зашторенного плотной тканью, к двери и обратно, как загнанный зверь в клетке. Он не замечал ни дорогих ковров под ногами, ни книжных шкафов. Видел только наглое лицо Громова с его самодовольной ухмылкой и слышал спокойный голос Орлова.

— Да как он посмел?! — Грачёв хрипло бубнил себе под нос. — Червь! Ничтожество! Шантажировать меня…

Он остановился посреди комнаты, зло и с каким-то неверием усмехнулся, оскалив зубы:

— Меня?! Михаила Валерьяновича Грачёва?! Ха! Дерзко, Петя. Очень дерзко. Но глупо. Глупо смертельно.

Ярость кипела в нём, как вода в котле. Но где-то глубоко внутри уже зрело осознание угрозы. Инстинкты хищника, отточенные годами теневых дел, давали о себе знать.

Что если у Орлова действительно есть что-то серьёзное… Что если Громов просто посредник…

Мысли о возможных последствиях заставили Михаила Валерьяновича внутренне сжаться. Он представил допросы, унизительные проверки, потерю всего, что он имел сейчас: власть, влияние, деньги, свобода. Страх был сильнее ярости, но он лишь подстёгивал его к действию.

Платить? Платить вымогателю? Эта мысль вызвала у него новый приступ злости. Не бывать этому!

Это не только унизительно, но и смертельно опасно. Дать деньги — значит признать вину. Или, что ещё хуже, создать прецедент, после которого любая шавка решит, что может тявкать на него — Грачёва Михаила Валерьяновича! Урон репутации, которую он нарабатывал десятилетиями!

Нет, это исключено.

Но и записи, если они существуют, должны быть изъяты. И немедленно. А лучше, чтобы они были уничтожены. Значит, нужно их забрать. Силой. Раз и навсегда покончив с проблемой под названием «Орлов» и заодно с этим назойливым «Громовым».

Он остановился у стола, снова уставившись на телефон, как на ядовитую гадюку, которая только что его укусила.

Мысль о силовом решении принесла некое подобие успокоения. Это был его язык, его методы. Надёжные. Проверенные. У него же есть люди. Верные дуболомы, готовые за хорошую плату и за страх перед ним самим сделать всю чёрную работу за него.

В конце концов, у него есть Гриша. Надёжный Гриша. Туповат, конечно, но исполнителен и не задаёт лишних вопросов.

Сделав два широких, решительных шага, он обогнул стол и схватил трубку. Он принялся быстро набирать номер телефона: щёлк-щёлк-щёлк…

Трубку взяли практически сразу же — прозвучало всего два гудка.

— Алло? — раздался на другом конце низкий, прокуренный голос, лишённый интонаций.

— Гриша! — властно, без предисловий, рявкнул Грачёв в трубку. — Завтра нужно смотаться в одно место. Пустырь на самой окраине города. Точный адрес сообщу завтра перед выездом. И захвати с собой парочку надёжных ребят.

На свою беду, Гриша именно сегодня решил стать любопытным и въедливым, что ранее за ним не водилось. Поэтому он озадаченно спросил:

— Э-э-э… — неспешно протянул Гриша. — А зачем туда, Михаил Валерьянович?

В ответ на это Михаил Валерьянович взвыл и рявкнул:

— Зачем?!

Но он тут же взял себя в руки, вспомнив, что и правда не озвучил вторую часть задания. Понизив голос до опасного шипения, он процедил:

— Потому что я так сказал! Вот тебе и весь зачем! Будешь вопросы задавать? Или мне кого другого найти, чтобы тебя заменить?

Угроза подействовала мгновенно. Голос Гриши потерял последние нотки сомнения, стал ровным и деловым.

— Всё ясно, Михаил Валерьянович. Не нужно искать другого. Во сколько ехать? И что делать надо?

— Вечером. Точное время скажу завтра, вместе с адресом. Там увидишь двух пацанов. Один — тот самый лейтенант, которого ты вёз в Волгоград. Помнишь?

Трубка согласно промычала.

— Другой — курсант, Громов, — продолжил Михаил Валерьянович. — Ты его тоже должен помнить.

Согласное мычание повторилось.

— Так вот, нужно будет забрать у них кое-что. Записную книжку или бумаги какие-то… Короче, всё, что у них будет с собой. А их самих… — Михаил Валерьянович сделал едва заметную паузу. — …убрать. Чтоб и духу не осталось. Понял? На корм червям, Гриша. И чтоб никто не видел, не слышал. Всё ясно?

— Ясно, Михаил Валерьянович. Чего не ясного-то… — последовал незамедлительный ответ. — Разберёмся. Двое пацанов — не проблема. Записи заберём. Ни следов, ни свидетелей.

— Вот, другое дело, — Грачёв немного размяк, слыша в голосе подчинённого послушание и покорность. — Всё, до завтра.

Он положил трубку, на этот раз аккуратно. На лице его появилось выражение мрачного удовлетворения. План был прост, понятен и надёжен. Гриша с ребятами справятся. Орлов и Громов исчезнут, компромат сгорит. Проблема будет решена раз и навсегда. Конец истории.

Он снова принялся расхаживать по кабинету, пытаясь успокоить нервную дрожь в руках. Но странное, неприятное чувство не покидало его. Как будто мелкий камушек застрял в ботинке: не больно, но раздражает и мешает идти.

Что-то не так… Навязчивая мысль вертелась в голове и никак не хотела исчезать.

Вообще всё, что касалось этого Громова, шло наперекосяк. Слишком уж удачлив был этот курсант, слишком много знал, слишком ловко уходил от ловушек. А теперь ещё и Орлов, которого он считал сломленным, внезапно выкидывает такой фортель с шантажом и передачей компромата именно Громову? Слишком много совпадений. Слишком гладко всё складывается для них? Или… для него?

Грачёв резко остановился посреди комнаты. Его интуиция, та самая, что не раз спасала его в опасных ситуациях, вопила об опасности.

Ловушка?

Догадка поразила его, словно током ударила. Что, если Орлов не предатель, а приманка? Что, если эта встреча — спектакль, разыгранный для него?

Отправить Гришу с парнями вслепую… Это рисковать своими людьми, а главное — не контролировать ситуацию лично. И тогда риски вообще запредельные.

Если что-то пойдёт не так, если там засада или просто что-то сорвётся, он останется в дураках, а компромат (если он есть) может всплыть где угодно.

Холодный пот выступил у него на лбу. Нет. Так нельзя. Риск слишком велик. Он не мог позволить себе ошибку. Не сейчас.

Он резко развернулся и почти побежал обратно к столу. Схватил трубку и снова быстро набрал номер.

Гудок. Ещё гудок. Михаил Валерьянович нетерпеливо притопывал ногой.

— Алло? — снова хрипло ответил Гриша.

— Гриша! — крикнул Грачёв в трубку, не давая собеседнику вставить слово. — Планы меняются! Слушай внимательно!

— Слушаю, Михаил Валерьянович, — спокойно отозвался Гриша.

— Завтра заедете за мной в двенадцатом часу! — приказал Грачёв. — А после вместе поедем к этому пустырю. Как раз и дорогу покажу.

— Понял, — без лишних вопросов ответил Гриша.

— И это, — поразмыслив, добавил Михаил Валерьянович, — всех бери. Устроим там засаду. Я сам посмотрю, что там к чему. Понял? Никаких действий без моего сигнала. Я хочу видеть всё своими глазами.

— Понял, — снова флегматично отозвался Гриша.

— Вот и молодец, — Грачёв с облегчением выдохнул. — До завтра.

Он положил трубку на место, на этот раз очень осторожно, глядя на свои окровавленные костяшки. Боль снова напомнила о себе.

Он подошёл к дивану у стены и тяжело опустился на него. Вытащил из кармана платок и попытался обернуть им раненую руку. Получилось криво, но хоть так.

Напряжённость понемногу отступала, оставляя после себя пустоту и тяжёлую усталость. Но решение было принято. Окончательное. Он больше не доверял никому. Ни Орлову, ни Грише, ни судьбе. Он сам должен был убедиться. Сам проконтролировать каждый шаг. Сам должен решить судьбу этих двух наглецов и этих проклятых записей.

Ошибки были недопустимы. Он не мог себе их позволить. Никакие.

— Да… Если хочешь сделать хорошо… Сделай сам… — пробормотал он себе под нос, глядя на забинтованную платком руку.

Глава 11

Пронизывающий мартовский ветер пробирал до костей. Я поёжился, поднял воротник куртки и осмотрелся. Вокруг раскинулся типичный пустырь рядом со стройкой: острые гребни битого кирпича и шлака, сваленные в беспорядке, заросли высокой, пожухлой за зиму травы, колючие голые кусты терновника, лишь кое-где на ветках набухали первые липкие почки.

Вдалеке маячил остов недостроя: серые коробки будущих домов с чёрными провалами окон, подъёмный кран, замерший на фоне серого неба. Стройплощадка была сегодня пуста. Я специально выбрал воскресенье — выходной день.

Я нашёл взглядом поваленное, подгнившее бревно, притоптанное вокруг, и присел. Время тянулось медленно. Я снова и снова прокручивал в голове детали плана.

Мы с Орловым договорились подъехать по отдельности. Решение было принято на тот случай, если Грачёв здесь припрятал своих наблюдателей. До поры до времени он не должен ничего заподозрить, всё должно выглядеть естественно и правдоподобно.

Хотя с Орловым была заковырка. Вырваться из госпиталя — непростая задача, но он заверил, что справится. Ну что ж, значит, справится.

Вскоре тишину пустыря нарушил звук подъезжающей машины. Я вынырнул из своих размышлений и обернулся.

Машина, пыля, подкатила к краю пустыря. Дверь открылась, и первыми из салона высунулись костыли. Потом появилась нога в гипсе, осторожно опустившаяся на грунт. И наконец показался сам лейтенант Орлов. Он что-то сказал водителю, махнул рукой, и машина, развернувшись, укатила обратно в сторону города.

Орлов, опираясь на костыль, начал медленно ковылять в мою сторону по пыльной земле. Я встал с бревна, отряхнул штаны от древесной трухи и улыбнулся ему. Молодец, всё-таки улизнул.

— Привет, Сергей, — поздоровался он, подходя. Орлов был бледен, а под глазами залегли круги, но во взгляде я не заметил ни паники, ни страха. — Не опоздал?

— Как раз вовремя, — ответил я, кивая. — Как себя чувствуете?

— Нормально, — ответил он и нервно огляделся, сканируя взглядом окрестности.

Я так и не понял: то ли он продолжает играть роль нервничающего предателя, то ли волнение было настоящим. Наверное, и то, и другое. Впрочем, сейчас это было не так важно.

— Ну что, начнём? — спросил Орлов после того, как осмотрелся.

Мы начали ещё вчера отрепетированный диалог. Наши голоса в тишине пустыря разносились далеко, подхватываемые гуляющим ветром.

Орлов, изображая подавленность и страх, сказал, что боится мести. Но готов передать мне важную информацию, потому что больше податься некуда. Я играл роль принципиального мстителя и без устали принялся заверять его, что переживать ему совершенно не о чем.

— Вот, — сказал Орлов, делая вид, что достаёт что-то из внутреннего кармана куртки. На самом деле в потрёпанном коричневом конверте лежал сложенный вчетверо пустой лист бумаги. — Держи. Всё, как и договаривались. Записная книжка. Здесь все его махинации. Суммы, даты, фамилии. Хватит, чтобы упрятать его за решётку надолго.

Я сделал серьёзное лицо, взял конверт и сунул его в свой карман.

— Спасибо, Пётр Игоревич. Вы сделали правильный выбор. Тот, кто устроил аварию, кто угрожал вашей семье… — я слегка повысил голос, — …он очень скоро пожалеет. Очень. И получит по заслугам. Справедливость восторжествует.

Орлов кивнул, очень искусно изображая на лице смесь надежды и тревоги. Он открыл рот, чтобы сказать очередную заготовленную фразу, но в этот момент тишину пустыря разорвал натужный рёв моторов и визг тормозов.

Я вскинул голову и нахмурился. С дороги, поднимая тучи пыли, на пустырь въезжали две машины: чёрная «Волга» и видавший виды зелёный «Козлик». Они резко затормозили, рассекая колёсами сухую землю.

Двери распахнулись, и наружу высыпало человек семь. Крепкие, плотно сбитые парни в телогрейках и кепках, с угрюмыми, недобрыми лицами. Они молча, без суеты, начали расходиться, образуя полукруг и отрезая нам путь к отступлению.

— Эй! — Орлов резко повернулся к ним, опираясь на костыль, его голос дрогнул от гнева. — Вы кто такие? Чего надо?!

Я молча наблюдал за этой картиной. Началось.

Как я и думал, Грачёв не стал играть честно. Было ожидаемо, что он не осмелится приехать в одиночку. Я изначально предполагал, что он позовёт с собой группу поддержки. Поэтому подстраховался. Но я не думал, что Грачёв соберёт такую толпу на нас двоих. Лестно.

Тем временем мужики окружили нас и замерли, переглядываясь и ухмыляясь. Я обратил внимание на их взгляды. Некоторые были скучающими, как у рабочих, которые выполняют неприятную, но необходимую задачу. А у некоторых во взглядах горел азарт и нетерпение, как у гончих, учуявших дичь.

Последним из «Волги» выбрался грузный мужчина в светло-синем костюме. Он выпрямился, поправил на голове шляпу с узкими полями и окинул нас с Орловым тяжёлым взглядом.

Михаил Валерьянович Грачёв собственной персоной. Никем иным этот мужчина не мог быть.

Я с любопытством разглядывал его. Лицо крупное, мясистое, с обвисшими щеками и вторым подбородком. Дыхание тяжёлое, с одышкой. Но, несмотря на грузность, в нём чувствовались сила и властность. Он шёл с абсолютной уверенностью в том, что здесь, на этом пустыре, он — хозяин положения.

Грачёв неторопливо подошёл и остановился в паре шагов от Орлова, совершенно игнорируя меня. На его широком лице расплылась обманчиво мягкая, почти отеческая улыбка.

— Ну здравствуй, Петечка, — проговорил он елейным голосом, но в нём отчётливо слышалась угроза. — Давно не виделись. Как дочь? — Он нарочито участливо наклонил голову. — Как жена? Птичка начирикала, что они в Москву укатили. Ну ничего…

Он не стал договаривать, но угроза повисла в воздухе плотнее пыли. Потом он повернулся ко мне. Улыбка исчезла с его лица, как будто её и не было. Его маленькие глазки впились в меня с такой неприкрытой ненавистью, что мне стало не по себе. Я внутренне удивился. Да, я мешал его планам, но эта ярость казалась иррациональной, слишком личной. Будто я был не просто помехой, а его кровным врагом номер один.

— А ты, стало быть, тот самый Громов, — констатировал он, не ожидая ответа. Медленно и оценивающе он рассматривал меня. Его взгляд скользил по мне с ног до головы. Он цокнул языком и с задумчивостью добавил, обращаясь к самому себе: — И что она в тебе нашла?

Она? Кто — Наташа? Но размышлять об этом сейчас было некогда. У нас здесь разворачивались события поважнее.

Грачёв, словно потеряв ко мне всякий интерес, снова повернулся к Орлову. Он резко вытянул вперёд пухлую руку с короткими пальцами и негромко, но жёстко скомандовал:

— Давай сюда.

Орлов выпрямился, насколько позволял костыль. На его бледном лице появилась странная, чуть шальная улыбка. Он посмотрел Грачёву прямо в глаза и абсолютно спокойно проговорил:

— А у меня нет ничего, Михаил Валерьянович.

Тишина на пустыре стала вязкой, даже ветер поутих. Грачёв замер. Его лицо начало медленно наливаться тёмно-багровой краской, начиная со лба и сползая к двойному подбородку. На лбу вздулась небольшая венка. Он наклонил голову вперёд, смотря на Орлова исподлобья, как разъярённый бык перед атакой.

— Не шути со мной, Петечка, — прорычал он. Его голос растерял всю бархатистость. Ну наконец-то, Грачёв скинул маски и явил миру свой истинный лик. — Давай сюда свои писульки. Последний раз по-хорошему прошу.

Орлов отрицательно мотнул головой. Улыбка не сходила с его губ. Он смотрел на Грачёва с вызовом. Лейтенант явно наслаждался этой ситуацией, хоть и понимал, что последует после такого поведения.

— Я не шучу, Михаил Валерьянович. У меня нет с собой никаких записей. Вообще.

Грачёв медленно, очень медленно перевёл взгляд с Орлова на меня. В его глазах мелькнуло понимание, смешанное с бешенством. Он кивнул своим мыслям и, не повышая голоса, бросил через плечо своим людям:

— Ну-ка, парни… объясните им, что шутки со мной плохо заканчиваются. И выясните… где записи. Быстро.

Он отступил на шаг, скрестив руки на груди. Мужики пришли в движение, ухмыляясь и переглядываясь.

Я быстро оценил ситуацию. Я умел драться. Орлов, даже с переломом, тоже не был хлюпиком. Но их было семеро против нас двоих, и один из нас — на костылях. А они — все здоровые, привыкшие к мордобою крепыши. Шансы у нас были мизерные. Но сдаваться мы не собирались.

Первый удар пришёлся по Орлову. Двое здоровяков ринулись на него, пытаясь выбить костыль. Он отчаянно отбивался свободной рукой, нанося резкие, короткие удары в корпус, но силы были неравны.

Кто-то из мужиков сделал подсечку, и Орлов с тихим вскриком грохнулся на спину. Тут же на него обрушились удары со всех сторон. Шестёрки Грачёва пинали Орлова по корпусу, по бёдрам, метили в голову. Он корчился на земле, прикрывая голову, и шипел от боли.

Я рванул к нему, походя отбиваясь от одного из нападавших. Слева метнулась тень. Я успел блокировать удар в голову предплечьем. Боль пронзила руку, но я, сжав зубы, продолжил своё движение, не останавливаясь.

Прорвавшись к Орлову, я увидел здоровяка, нацелившего тяжёлый ботинок на его гипс.

Ну уж нет. Допускать повторной травмы лейтенанта я не собирался. Я зашарил взглядом по земле в поисках того, что сгодилось бы в качестве оружия. Рядом валялся брошенный Орловым костыль. То, что нужно!

Подхватив его, я от души замахнулся. Здоровяк, который занёс ногу для удара, даже не заметил меня. Костыль со свистом рассёк воздух и обрушился мужику на затылок.

Раздался глухой, влажный хряск. Мужик по-бабьи ойкнул, вздрогнул всем телом и рухнул на землю рядом с Орловым, прикрыв его собой с одной стороны.

В этот момент я уловил движение справа. Я начал уклоняться, инстинктивно поднимая руку для блока, но не успел. Что-то чиркнуло меня по голове, чуть выше правого уха, а следом я пропустил удар под дых.

Мир взорвался вспышкой боли. В глазах запульсировали чёрные и белые круги, земля под ногами качнулась, мир поплыл. Я пошатнулся, но удержался на ногах. Почувствовал, как по щеке потекло что-то тёплое и липкое. Провёл ладонью по лицу — кровь.

Мотнув головой, я стряхнул туман перед глазами. И вовремя. В последний момент я увидел, как один из громил, тот самый, что ударил меня, замахивается снова. Инстинктивно я рванул в сторону, махнув в его направлении костылём.

Снова что-то просвистело мимо виска, но сила инерции и моего неверного движения вывели меня из равновесия. Ещё один удар кулаком или чем-то другим, я не разобрал, пришёлся по плечу. Меня закружило.

Следом я пропустил удар в корпус. Воздух с хрипом вырвался из моих лёгких. Потом последовала подсечка, и я полетел на землю.

Упал неудачно — сильно приложился затылком о твёрдую, как камень, землю. Искры брызнули из глаз. Боль в затылке слилась с гулом в ушах и болью от первого удара в одну оглушительную какофонию.

В глазах потемнело, во рту чувствовался солёный привкус крови и пыли. Я сплюнул вязкую слюну и попытался встать, но мне не дали это сделать.

Тяжёлые удары посыпались со всех сторон: по рёбрам, по спине, по ногам. Я прикрыл голову и сгруппировался. Ну где же ты, Ершов? Сквозь щель между руками я увидел лицо одного из шестёрок Грачёва. Скуластое, потное, с тупым выражением злобы.

Наконец, я изловчился, вывернулся и вскочил на ноги. Меня шатало, но в целом состояние было сносное, сил для боя было достаточно. Я вырубил ещё парочку, остался один. Да и тот был почти готов.

И вдруг я услышал резкий, пронзительный вой сирены и визг тормозов нескольких автомобилей.

Наконец-то! А вот и кавалерия.

Я на рефлексах повернул голову, чтобы глянуть на машины. Секунда, но её хватило, чтобы мой противник нанёс мне удар в область шеи. Наверное он и сам не надеялся на успех, потому что повалился после этого на землю. Ну а я следом за ним. Что ж, наверное, так даже лучше, что меня найдут в бессознательном состоянии. Меньше вопросов будет.

***

Сознание возвращалось медленно, но не мучительно, а как будто я просыпался после долгого сна. Я лежал на чём-то жёстком, ощущая холод сквозь ткань одежды. Хотелось пить. Сначала мне показалось, что я слышу какой-то назойливый гул. Потом к нему добавились более понятные мне звуки.

— Гро… ов… — голос доносился издалека, словно из колодца. — Громов!

Я пошевелился, но тело отозвалось волной боли в рёбрах и спине. Что ж, стычка не прошла бесследно. Я не железный Арни и мне тоже прилетало знатно, не только я тумаки раздавал.

Открыв глаза, снова зажмурился из-за яркого света. Я поморчал, чтобы вернуть зрение в норму.

Надо мной склонилось лицо. Знакомое, с резкими чертами, жёсткими морщинами у рта и нахмуренными сейчас бровями. Капитан Ершов.

— Ну, жив? — спросил он, не скрывая раздражения.

— Здравствуйте, Александр Арнольдович, — просипел я и улыбнулся.

— Ты чего скалишься? — Ершов подался лицом ко мне, его глаза сверкнули злостью и… беспокойством? Чего это с ним? — Я же просил тебя, чёрт возьми, не лезть никуда! Сидел бы в училище, занимался делом! А ты? Весь в кровище, чуть башку не проломили! И этот туда же! — он махнул куда-то себе за спину. — Решили в героев поиграть?

Я поморщился от громких звуков. Оправдываться я не собирался, что сделано, то сделано. Но ответить что-то надо всё же. Я повернул голову, оглядывая пустырь.

Пыль ещё стояла в воздухе, но картина изменилась. Машин прибавилось, как и людей. Неподалёку стояла «скорая» с красным крестом. Рядом с ней был припаркован серый автозак с решётками на окнах. Милиционеры о чём-то переговаривались, один из них что-то записывал в блокнот. Медики в белых халатах склонились над одним из громил Грачёва. Я присмотрелся и узнал того, которого я оглушил костылём.

Орлова нигде не было видно.

— Пётр Игоревич… — спросил я, приподнимаясь на локте. — Орлов где?

Ершов, собиравшийся продолжить свою гневную тираду, замолчал. Он набрал воздух в грудь, но потом медленно выдохнул. Провёл ладонью по коротко стриженным волосам, смахнул невидимую пылинку со шляпы. И уже гораздо спокойнее проговорил:

— Орлова уже увезли в госпиталь. Врач осмотрел его. Гипс цел, сотрясение есть, синяков и ссадин предостаточно, но в целом… в порядке. Отлежится.

Я кивнул, чувствуя облегчение. Хоть что-то. Я продолжил осматриваться. Шестёрок Грачёва, помятых, с разбитыми носами или с перевязанными головами, грузили в автозак. Сейчас они не выглядели грозными вояками, да и злоба куда-то испарилась. Смельчаки до первой встречи с законом.

Мимо повели Грачёва. Два милиционера крепко держали его под руки. Его светло-синий костюм был в пыли, на колене виднелась прореха. Шляпа исчезла, взлохмаченные волосы торчали в разные стороны. Лицо, ранее надменное и уверенное, было серым, осунувшимся, на щеке краснела ссадина. Та властная аура, что окружала его час назад, испарилась без следа. Он шёл, тяжело дыша и уперев взгляд в землю. Но когда они проходили мимо того места, где я сидел, Грачёв словно почувствовал что-то и поднял голову.

Наши взгляды встретились. В его потухших глазах снова вспыхнул огонь лютой ненависти. Его лицо исказила злобная гримаса, губы беззвучно шевельнулись, будто он собирался что-то сказать.

Вот его корёжит. Видать, не понравилось, что его, такого важного и влиятельного, переиграл в открытую какой-то курсант-юнец. Снова. Представляю, как его бесит, что его замысел разбился вдребезги, да и сам он теперь арестант. А слабость и бессилие наверняка только подлили масла в огонь его злобы.

Я растянул рот в широкой, дерзкой улыбке, какая только нашлась в моём арсенале, и помахал ему рукой. Легонько, по-дружески. Как тот пацан из старого новогоднего фильма. Один дома, кажись.

Эффект был мгновенным. Грачёв дёрнулся вперёд, словно хотел броситься на меня, забыв про конвоиров. Его лицо побагровело, жилы на шее вздулись. Но милиционеры были начеку. Они резко одёрнули его, заломили руки сильнее, заставив Грачёва вскрикнуть от боли. Он зашипел что-то, брызгая слюной, но его уже грубо развернули и поволокли к автозаку.

— Что за ребячество, Сергей? — сверху послышался сухой голос Ершова. Он стоял рядом, наблюдая сцену, и всем своим видом выражал неодобрение.

Я пожал плечами, тут же пожалев об этом жесте — боль прострелила плечо.

— Вы не спешили, — сказал я, глядя на него снизу вверх.

Ершов хмыкнул. Он достал пачку папирос, выбил одну и прикурил. Дым струйкой поплыл по воздуху.

— Откуда ты вообще знал, что мы приедем? — спросил он после затяжки, изучая меня прищуренным взглядом. — Рисковал ты знатно.

Я дотронулся до повязки над правым ухом — врачи уже успели обработать рану, а ведь даже не заметил её в пылу боя. Я поморщился от боли.

— Врач сказал, тебе повезло, — заметил Ершов, отслеживая моё движение. — Удар пришёлся вскользь, только поцарапало. Кость цела. А ведь всё могло быть гораздо хуже.

— Но не случилось же. Что касается вашего приезда… я сам вас к этому подтолкнул. Помните, в автобусе? А потом… я срисовал вашего человека.

Лицо Ершова вытянулось. Он резко выдохнул дым.

— Какого человека? — спросил он слишком спокойно.

— Да-да, — кивнул я, — ваш уборщик, дежурный курсант. Или кто он там. В училище. Правда, сначала я подумал, что это человек Грачёва. Но потом, возле телефонной будки у госпиталя, он прокололся. Я не сразу его признал, но когда снова увидел в училище, сопоставил фигуру, движения… Он слегка подволакивает левую ногу. Так себе агент, если честно. Слишком заметный.

Ершов кисло поморщился. Он швырнул окурок на землю и раздавил его каблуком ботинка.

— Какой нашёлся, — проговорил он мрачно. — Но по поводу человека Грачёва ты был не так уж далёк от истины. У него в училище был человек.

Я вопросительно вздёрнул бровь. Ершов отрицательно покачал головой, отрезая дальнейшие расспросы.

— Не скажу. Это закрытая информация.

Я пожал плечами. Не так уж и важно. Главное, шпиона схватили. Я полез за пазуху и вытащил записную книжку Орлова.

— Вот, держите, — я протянул её Ершову. — Здесь много интересного. Счета, схемы, имена. В том числе мелькает информация о чиновниках повыше, которые давали ему задания. Косвенно, но след прослеживается. — Я посмотрел Ершову прямо в глаза. — Там и про ограбление моего отца есть информация.

Впервые за всё время нашего знакомства я увидел на каменном лице капитана отчётливую вспышку волнения. Что-то мелькнуло в его глазах. Азарт охотника, который получил долгожданный след? Тревога? Эмоция мелькнула и мгновенно исчезла. Но я успел это увидеть.

— Благодарю, — сказал он коротко, забирая компромат из моих рук. Он быстро пролистал несколько страниц, его взгляд скользнул по строчкам. Потом он так же быстро сунул её во внутренний карман своего серого плаща. — Это… пригодится.

— Что с ним будет? — я мотнул головой в сторону автозака, где уже захлопнулись тяжёлые двери. Мотор заурчал, готовый к отъезду.

Ершов проследил за машиной и задумчиво проговорил:

— Допросим по всем правилам. А потом… — он развёл руками, — …будет видно. Суд. Следствие. У него связи, это факт. Но с такими уликами… — он похлопал по карману с книжкой, — …будет сложно вывернуться. Главное, тебя и твою семью он точно не побеспокоит больше. Этого не допустим.

Я невесело хмыкнул. Его слова «будет видно» и «сложно вывернуться» звучали не слишком обнадёживающе. Я посмотрел куда-то вдаль, за пустырь, где угадывались очертания города.

— Надеюсь, — проговорил я задумчиво, — «ситуация» не сложится таким образом, что Михаил Валерьянович выйдет из воды сухим, как ни в чём не бывало. В нашей жизни преступление и наказание часто существуют порознь. Особенно, когда на доске появляются фигуры побольше.

Ершов не ответил. Он снова посмотрел на автозак, который начинал медленно двигаться по пыльной дороге, увозя Грачёва и его шайку. Потом я услышал его тяжёлый вздох. Глубокий, усталый.

Капитан ничего не ответил, но этот вздох говорил сам за себя. Не всё было так просто. Не всё зависело только от буквы закона.

Я задрал голову и посмотрел вверх. Над Волгоградом повисло низкое, серое, сплошь затянутое тяжёлыми тучами небо. Как бы там ни было, но эта грязная и опасная история закончилась.

Теперь можно выдохнуть и сосредоточиться на том, для чего я сюда и попал: на учёбе, на небе, на космосе. Без этих изматывающих шпионских игр. Просто учиться и летать.

Глава 12

Я шагал по длинному коридору училища, стараясь попасть в ритм общего шага. Впереди, негромко разговаривая, шли мои однокурсники: Зотов, Кольцов и ещё пара ребят. Их разговор о предстоящих зачётах доносился до меня обрывками, но я почти не вслушивался, погружённый в собственные мысли.

Прошло уже больше месяца с того дня на пустыре. Месяц, который вместил в себя выписку из госпиталя, долгие, нудные процедуры и упорное возвращение к нормальной форме. Тело, к счастью, заживало ударными темпами. Рёбра больше не ныли при каждом глубоком вдохе, а на месте раны над ухом остался лишь розовый, слегка продолговатый рубец.

Но последствия той драки давали о себе знать иначе — быстрой утомляемостью, иногда лёгким головокружением, если резко вставал. Врач в госпитале предупредил, что мне необходимо беречь себя, если я хочу продолжить летать. А я мысленно добавил к его предупреждению о полётах ещё и своё: иначе о космосе могу забыть — медкомиссию с такими историями не проходят.

Теперь его слова я повторял про себя как мантру, особенно когда тело просило поблажек, а график тренировок и учёбы их не допускал.

Мысли сами собой вернулись к недавнему разговору с Ершовым. Он ждал меня как раз после одного из осмотров в лазарете, у выхода. Стоял, прислонившись к стене, и курил, словно оказался там абсолютно случайно.

— Ну что, как здоровье? — бросил он вместо приветствия.

— Помаленьку, товарищ капитан. Встаю в строй.

— И это хорошо, — кивнул Ершов. — А то командование чуть ли не истерику закатило: знаменитый курсант едва не отдал концы в какой-то уличной потасовке.

Он произнёс это с привычной едкой усмешкой, но в его глазах читалось что-то другое, чему я не смог дать тогда точное определение.

— С Грачёвым вопрос закрыт, — перевёл он тему. — Окончательно. Так что можешь выбросить его из головы.

Я промолчал, ожидая продолжения. Ершов докурил папиросу, раздавил о ботинок и подошёл ближе.

— Он никуда не денется. Улик хватает, плюс кое-какие… деликатные моменты из его прошлого всплыли. Теперь это не твоя забота. Понимаешь меня?

Я хмыкнул и кивнул. А что тут скажешь? Повторять, что это всё и раньше было не моей заботой, а все мои действия — это меры, чтобы обезопасить себя и своих близких, — не вижу смысла. Тем временем Ершов продолжил:

— Что касается твоих проблем в училище… Я поговорил с нужными людьми. Твоё… самоуправство… сочли извинительными обстоятельствами. Будь ты другим курсантом, могли бы и более суровые меры принять, а так… Твои прежние заслуги и моя рекомендация сыграли свою роль. Так что считай, что тебе повезло. Второго такого шанса не будет.

Он не стал уточнять, что это были за «разговоры» и кто эти «нужные люди». В системе, частью которой был Ершов, такие вещи решались тихо, за закрытыми дверями. Но я понял главное: мне больше не надо оглядываться на возможные неприятности со стороны руководства училища.

Сказав это, Ершов развернулся и ушёл, оставив меня наедине со своими мыслями. Что ж, на одну проблему стало меньше, и это не может не радовать. Что касается подробностей дела Грачёва… Возможно, это и правда лишняя информация для меня. Мне хватает и других проблем, о которых нужно переживать. Например, предстоящие экзамены.

— Эй, Серёга, ты вообще с нами? — окликнул меня Кольцов, оборачиваясь. Его нога уже полностью зажила, но он продолжал по привычке едва заметно прихрамывать при ходьбе. — О чём задумался? Выглядишь так, будто на плаху идёшь.

Я вздрогнул, вынырнув из воспоминаний, и слегка улыбнулся.

— Да так, Андрей. Думаю, как бы эти зачёты благополучно сдать и наконец-то в отпуск отправиться. А то, говорят, кто не сдаст, всё лето здесь будет красить заборы и полоть клумбы.

Зотов, шедший впереди, мрачно хмыкнул, не оборачиваясь:

— Да уж, сачковать не получится. Зуб даю, у Михалыча по конструкции двигателей будет дополнительная контрольная. Он же видел, как я вчера на практическом занятии с карбюратором мучился.

— А я слышал, — подхватил другой парень, — что после экзаменов наш курс на субботник определили. Кое-где в казармах штукатурка сыпется, надо ремонтировать. Командование сказало, что мы должны своими силами сдюжить, по-комсомольски.

Общее разочарование вылилось в коллективный стон. Мысли о летнем отпуске, о Москве, о Кате, о речке и лесе вдруг упёрлись в суровую реальность: сессия, а потом ещё и общественно полезный труд. Таков был ритм жизни у курсантов: учёба, дисциплина, работа. Личное было строго по расписанию, если оставались силы.

— Ничего, — бодро сказал Кольцов, — быстренько всё сдадим и так же быстренько за штукатурку. Главное, чтобы к седьмому числу всё закончилось. А там — на поезд и…

Я мысленно с ним согласился. Перспектива провести тридцать суток вне стен училища, дома, грела душу. Но сначала предстояло преодолеть этот непростой отрезок пути.

Мы дошли до широкой двустворчатой двери, над которой красовалась скромная табличка: «Ленинская комната». Отсюда доносился негромкий гул голосов. Мы вошли и увидели, что помещение уже было наполнено курсантами, рассаживающимися по стульям, расставленным рядами перед небольшим импровизированным помостом.

Взгляд автоматически скользнул по собравшимся и наткнулся на знакомый силуэт у стены. Орлов. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и о чём-то тихо разговаривал с одним из инструкторов. Заметив мой взгляд, он коротко, почти незаметно кивнул. Я ответил тем же. Никаких лишних слов, никаких эмоций. Таков был наш стиль общения в стенах училища. Общее пережитое пекло накрепко связало нас, но выставлять это напоказ ни он, ни я не собирались. Орлов вернулся к разговору, ну а я с ребятами нашёл свободные места у окна и направился к ним.

Мы расселись и стали ждать начала лекции. Глядя в окно, я снова вернулся мыслями к разговору с Ершовым. «Он никуда не денется» — из уст капитана звучало уверенно. Но в глубине души шевелился червячок сомнения.

Ещё в прошлой жизни я видел, как устроена жизнь. Преступление и наказание… Да, они должны идти рука об руку. В книгах, в кино, в лозунгах, на плакатах оно так и есть. Но в реальной жизни между ними часто лежала пропасть, заполненная блатом, связями, деньгами, умелыми адвокатами и закрытыми договорённостями.

Грачёв не был простым уголовником; за ним стояли интересы людей, которые крутились в верхах системы. А сам он был лишь одним из винтиков, пусть и запачканным. Может, его и вправду упрячут надолго. А может, через полгода он выйдет «по состоянию здоровья» или благодаря «образцовому поведению» и «раскаянию».

Но я гнал эти мысли прочь. Ершов, при всей его двойственности, не стал бы врать в таком деле. Слишком уж много сил он вложил в эту операцию. Для него дело Грачёва стало вопросом профессиональной чести. Да и улики были серьёзные. Не думаю, что дело просто «замнут» и влиятельные покровители смогут вырвать его из цепких рук конторы.

Я мысленно пожелал капитану удачи в этом подковёрном сражении. Пусть хоть в этом случае неминуемое наказание настигнет того, кто его действительно заслужил.

— Ну что, страдальцы, — раздался рядом голос Зотова, прерывая мой внутренний монолог. — Готовы внимать про важность политучёбы в свете решений последнего пленума?

— А ты что, против? — поддел его Кольцов.

— Да я хоть… — начал было возмущаться Зотов, но, увидев, как Кольцов давится смехом, махнул рукой и отвернулся. Мы тихо засмеялись, прикрывая рты кулаками.

Дверь открылась, и в комнату вошёл начальник политотдела училища — подполковник с умным, серьёзным лицом и аккуратно подстриженными седыми усами. Разговоры стихли. Лекция началась.

Я откинулся на спинку стула, приготовившись слушать, но часть сознания всё ещё оставалась там, в прошлом. Там, где боль и риски тесно сплелись с надеждой на то, что справедливость — не просто слово из учебника по обществоведению.

Лекция текла плавно и размеренно, как и полагалось партийно-политическим занятиям. Подполковник методично и без особых проявлений эмоций зачитывал тезисы из свежих номеров газет, касающиеся решений очередного пленума ЦК КПСС.

Воздух в комнате становился всё более спёртым и густым, несмотря на приоткрытые форточки. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь стёкла окон, медленно ползли по полу, освещая то один, то другой ряд задумчивых или скучающих курсантов. Я и сам уже начал поддаваться общей дремоте, мысленно составляя список тем для предстоящих экзаменов, как вдруг тон лектора изменился.

— Товарищи курсанты, — голос подполковника стал громче, в нём появились ноты настоящей, неподдельной гордости. — Я снова хочу остановиться на величайшем достижении нашей советской науки и техники. Я говорю о выходе гражданина Советского Союза, лётчика-космонавта товарища Алексея Архиповича Леонова в открытое космическое пространство! Это событие мировой важности, которое вновь доказало всему миру превосходство социалистического строя!

В комнате сразу повеселело. Спины курсантов выпрямились, скучающие взгляды оживились. Леонов был для всех настоящим героем, своим парнем, и его подвиг волновал умы парней куда больше, чем сухие партийные постановления. Подполковник, видя реакцию, оживился и стал с воодушевлением рассказывать детали полёта корабля «Восход-2», о том, как Леонов в специальном скафандре «Беркут» провёл в безвоздушном пространстве двенадцать минут, как чуть не случилась беда при возвращении на корабль и как мужество и выдержка космонавта спасли положение.

— И это только начало, товарищи! — горячо воскликнул один из курсантов с первого ряда, русоволосый парень по фамилии, кажется, Новиков. — Скоро наши спутники долетят до Луны, а там, глядишь, и мы, советские люди, первыми ступим на её поверхность! Верите?

Вокруг раздались одобрительные возгласы. Энтузиазм был искренним и заразительным. Я видел блестящие глаза ребят, их уверенные, гордые улыбки. И в этот момент меня что-то кольнуло внутри. Знание будущего, которое я носил в себе, стало тяжким грузом. Я видел их веру, их надежду и знал, какой долгий, трагический и тернистый путь ждал советскую лунную программу.

Я не сдержался. Не поднимая руки, я просто сказал в наступившей тишине чуть громче обычного:

— Я не сомневаюсь, что советский человек будет на Луне. И будет первым. Но путь туда… он гораздо сложнее, чем кажется.

Все взгляды, включая внимательный взгляд подполковника, устремились на меня.

— О чём это ты, Громов? — спросил кто-то с задних рядов.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как нарастает внутреннее напряжение. Нужно быть очень осторожным. Не выдать лишнего.

— Ну, во-первых, мощность двигателей, — начал я, стараясь говорить максимально гипотетически, как о технических головоломках, а не о свершившихся фактах. — Чтобы оторваться от Земли и отправить к Луне не просто спутник, а корабль с экипажем, нужны совсем другие ракеты. Мощнее, надёжнее. Во-вторых, само путешествие. Несколько дней в пустоте, радиация, метеоритная опасность. Системы жизнеобеспечения должны работать безупречно. В-третьих, посадка. Луна не Земля, атмосферы там нет, тормозить нечем. Значит, нужен специальный посадочный модуль с собственным двигателем. И главное — возвращение. Как взлететь с Луны? Как состыковаться на лунной орбите с основным кораблём? Как вернуться на Землю и точно войти в атмосферу? Проблем масса.

Я замолчал, осознав, что сказал, возможно, слишком много. В комнате повисла тишина. Курсанты смотрели на меня с любопытством и некоторым недоумением.

— Откуда ты всё это знаешь, Громов? — раздался чей-то голос сбоку. — Ты что, в конструкторском бюро подрабатываешь?

Я внутренне поморщился, но внешне оставался абсолютно спокойным.

— С детства интересуюсь космонавтикой, — пожал я плечами, стараясь говорить как можно проще. — Читаю «Технику — молодёжи», «Науку и жизнь». Слежу за всеми запусками. Многое просто логически вытекает из тех задач, которые нужно решить. Это же чистая физика и инженерия.

Пока я говорил, я поймал на себе пристальный и изучающий взгляд подполковника. Он не сводил с меня глаз. Его лицо было невозмутимым, но в глазах читался живейший интерес. Он молчал, давая мне высказаться, но это молчание оказалось красноречивее любых слов.

— Ну, раз вы такой специалист, — наконец произнёс он с едва уловимой иронией в голосе, — расскажите нам, товарищ Громов, как же гипотетически, по-вашему мнению, можно решить эти… загвоздки? Что нужно предпринять?

Я мысленно одёрнул себя. Сейчас главное — не сорваться и не пойти на поводу у своих знаний. Нужно мыслить категориями нынешнего времени. Строить предположения, а не давать готовые ответы.

Я медленно поднялся с места, ощущая на себе десятки взглядов.

— Товарищ подполковник, я не учёный и не главный конструктор, — начал я, выбирая слова с предельной осторожностью. — Это просто мои… рассуждения. Но гипотетически… Думаю, нужно создавать совершенно новые ракеты-носители. Многоступенчатые, с колоссальной мощностью. Возможно, нужно использовать схему с несколькими десятками двигателей в первой ступени.

Я сделал небольшую паузу, чтобы перевести дыхание, и сделал вид, что немного задумался.

— Для полёта к Луне, наверное, логично посылать не один корабль, а два, — продолжил я задумчиво. — Один — основной, для экипажа и возвращения, другой — тот самый посадочный модуль. Стыковка на орбите Луны… это, наверное, ключевая задача. Нужно разработать абсолютно надёжную систему сближения и стыковки. Автоматическую и ручную.

Я знал, что стыковку в космическом пространстве пока что ещё не проводили. Поэтому интонацией выделил места, где говорил о том, что это всё ещё только предстоит. Также я вспомнил и про собак Ветерка и Уголька, которых отправят только в 1966-м году, чтобы проверить влияние радиации на живые организмы. Поэтому я добавил:

— Что касается радиации… тут я тоже не специалист, но предполагаю, что необходимо будет рассчитывать траекторию полёта так, чтобы минимизировать время пребывания в самых опасных поясах. А ещё нужно будет усилить защиту корабля. Ну и тренировки, тренировки и ещё раз тренировки экипажей. Отработать каждую операцию до автоматизма, на земных тренажёрах. Это колоссальный труд тысяч людей. Но, повторюсь, это всего лишь мои размышления. У меня мало информации и знаний. Могу и ошибаться.

Я закончил и выпрямился, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Я сказал слишком много, выдал целую концепцию, которая в общих чертах была верной, но в 1965 году звучала как смелая научная фантастика.

Подполковник несколько секунд молча смотрел на меня, а затем его седые усы шевельнулись и на губах появилась лёгкая улыбка, но глаза по-прежнему оставались серьёзными.

— Очень… интересные рассуждения, курсант Громов, — проговорил он и слегка постучал пальцами по столу. — Благодарю. Видно, что темой интересуетесь. Садитесь.

Я кивнул, опустился на стул и только сейчас ощутил, насколько сильно были напряжены мои плечи. Со стороны кто-то негромко, но внятно процедил:

— Ну и фантазёр…

Я мысленно усмехнулся, глядя в спину впереди сидящего товарища. Ну да, фантазёр, как же. Если бы ты только знал, что это не фантазии, а суровая реальность, которая уже была, а для вас она ещё только будет.

Но вместе с усмешкой пришла и тревога. Не перешёл ли я тонкую грань? Мои слова могли вызвать не только любопытство, но и ненужные вопросы. В стране, где любая техническая информация, связанная с космосом, была под строжайшим грифом «секретно», такие «просвещённые» курсанты могли попасть в поле зрения не только преподавателей, но и совсем других людей.

Я мысленно пообещал себе в будущем быть осмотрительнее. Моя цель — летать и пробиться в космос, а не прослыть местным пророком или, что хуже, вызвать подозрения у компетентных органов.

Подполковник тем временем вернулся к основной теме лекции, но я его уже не слушал. В мыслях я снова унёсся к звёздам. К тем проблемам, которые только что озвучил. Я знал, как можно решить их или хотя бы попробовать решить их. Знал я и цену, которую заплатили за эти решения Королёв, его коллеги и первые космонавты.

Знание будущего было одновременно и благословением, и проклятием. Оно давало колоссальное преимущество, но и накладывало огромную ответственность. И как бы я ни старался, порой было невыносимо трудно молчать, видя энтузиазм окружающих и зная о подводных камнях, которые ждали впереди.

Я закрыл глаза, ненадолго погрузившись в свои мысли, в тот мир, который остался там, в будущем, но который я так отчаянно хотел изменить к лучшему здесь и сейчас.

Наконец лекция подошла к концу. Подполковник закрыл папку, кивнул аудитории и вышел, а мы потянулись к выходу, растянувшись в нестройную, разговаривающую толпу. Воздух в коридоре после спёртой атмосферы Ленинской комнаты показался удивительно свежим и бодрящим.

— Ну что, в столовую? — спросил Кольцов, поправляя ремень. — А то сейчас все ломанутся туда, и нам достанется только остывшая каша с чаем.

Мы единогласно согласились и, подхваченные общим потоком, двинулись по длинным коридорам в сторону столовой. Запах щей и чего-то жареного, пусть и не изысканного, но сытного, становился всё ощутимее.

Поужинав и отодвинув в сторону уже пустые тарелки, мы продолжили разговор. Андрей, отхлебнув компота, посмотрел на меня новым, немного оценивающим взглядом.

— Слушай, Сергей, я и не знал, что ты так глубоко в теме космоса, — сказал он, откровенно восхищаясь. — Я-то думал, ты просто романтик, звёздами бредишь. А ты, оказывается, и по техническим деталям можешь такое рассказать, что даже подполковник заслушался. Откуда такие познания?

Я покрутил в руках стакан с чаем, подбирая слова. Прятаться и отмалчиваться было уже бессмысленно: я и так выдал слишком много.

— Мечта у меня такая, Андрей, — сказал я наконец, глядя на мутный напиток в стакане. — Не просто помечтать и забыть. А реально полететь в космос. Поэтому и интересуюсь. Читаю всё, что попадается, пытаюсь понять, как всё устроено, что мешает, что нужно сделать. Это… цель.

За столом воцарилась короткая, но красноречивая пауза. Ребята переглянулись. Мой тон не оставлял сомнений, и ребята сразу поняли, что слова, сказанные мной, — это не хвастовство или пустая бравада, а нечто серьёзное и обдуманное. После полёта Гагарина мечтать о космосе было нормой, но заявлять о таком как о конкретной цели — это уже нечто иное.

Первым нарушил молчание Зотов. Он хмыкнул и заговорил, но в его голосе не было насмешки:

— Ну, Громов, если ты и вправду туда замахнулся… — он покачал головой, но потом улыбнулся своей открытой улыбкой. — Тогда я буду гордиться, что сидел с тобой за одним столом и ел одну и ту же кашу. Честное слово.

Эти простые, искренние слова тронули меня гораздо сильнее, чем могло бы показаться. В них была та самая настоящая, мужская, немного грубоватая поддержка, которая ценилась мной дороже любых похвал. Я благодарно кивнул:

— Спасибо, Женя. Ценю.

Разговор плавно перетёк на другие темы: на предстоящие экзамены, на летние планы, на парня из соседнего взвода, который умудрился на спор съесть банку сгущёнки и теперь мучился животом. Смех за столом стал громче, настроение в нашей компании поднялось, и тема космоса постепенно отошла в сторону.

После ужина, распрощавшись с ребятами, я свернул в сторону канцелярии почтовой связи, чтобы проверить, не пришло ли письмо от Кати, которое я ждал.

Я вошёл внутрь и вдохнул знакомый запах клея, дешёвой бумаги и типографской краски. За окошком сидела бессменная тётя Поля и что-то старательно записывала в толстую книгу.

— Здравия желаю, товарищ ефрейтор. Курсант Громов. Есть что-нибудь для меня?

— А, Громов, — она подняла на меня глаза поверх очков и полезла в ящик. — Есть, есть. Как же. Вот письмецо из Москвы. И открыточка. Держи.

Я взял конверт с узнаваемым почерком Кати и яркую открытку с видом Ленинграда. От Вани, судя по всему. Сунул их во внутренний карман гимнастёрки, купил пару марок и конвертов, чтобы потом написать ответы, и вышел.

Вечер был на редкость тёплым и тихим. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая кирпичные стены казарм и плац в мягкие золотистые тона. Я медленно пошёл к казарме, наслаждаясь моментом покоя, и уже строил в голове планы на то, как устроюсь поудобнее на койке, вскрою письмо и прочитаю новости из дома…

Но все мои планы рухнули, едва я приблизился к зданию. У входа, в полосе вечерней тени, металась чья-то женская фигура. Невысокая, тонкая, одетая в лёгкое гражданское платье в мелкий цветочек, с небольшим саквояжем в руках. Она нервно прохаживалась взад-вперёд по короткому маршруту, изредка пиная носком туфельки какой-то неприметный камушек.

Я приостановился, всматриваясь. Да, это была она — Наталья Грачёва. Что ей здесь нужно? И почему она в гражданском, да ещё и с сумкой? С момента происшествия на пустыре мы с ней виделись пару раз, и то мельком. В голове мгновенно пронеслись самые тревожные догадки: проблемы с отцом, новые угрозы, какая-то беда.

Она заметила моё приближение, резко остановилась и выпрямилась. Заправила непослушный локон за ухо, потом нервно прикусила нижнюю губу. В её голубых глазах застыла ядреная смесь из решимости, страха и крайней усталости. Она сделала глубокий вдох, словно готовилась нырнуть в холодную воду, тряхнула головой и шагнула мне навстречу.

Я остановился в паре шагов, принял стойку «смирно» — больше по привычке, чем из-за желания соблюдать формальности, — и нейтрально проговорил:

— Приветствую вас, Наталья Михайловна.

— Здравствуйте, Сергей, — выдохнула она чуть хрипловато и сдавленно. — Мне… мне очень нужно поговорить с вами.

Глава 13

Ну вот, приплыли. Весь этот месяц мы с Натальей не разговаривали. Она старательно избегала даже мимолётных взглядов, сразу отворачивалась, делая вид, что не замечает меня в коридорах училища, когда мы с ней случайно сталкивались. Я же, в свою очередь, не стремился к общению. Понимал, что она пока не готова к разговору со мной.

И вот теперь она сама пришла ко мне. И не просто так, а с сумкой, в гражданском платье и с таким потерянным и одновременно с этим решительным видом, что мне сразу стало понятно: к этому разговору она готовилась весь долгий месяц.

— О чём вы хотели поговорить, Наталья Михайловна? — спросил я без намёка на раздражение или любопытство, чтобы не сбивать девушку с мысли.

Она нервно переступила с ноги на ногу, её взгляд скользнул по стенам казармы, по окнам, за которыми мелькали тени курсантов, и, наконец, вернулся ко мне.

— Не здесь, — тихо, но твёрдо произнесла она. — Может… пройдёмся?

Я молча кивнул. Время свободное у меня было, и я не видел ничего плохого в том, чтобы уделить десять минут этому разговору.

— Давайте, — сказал я и жестом показал вдоль аллеи, что вела вокруг плаца.

Мы зашагали неспешно, и какое-то время между нами повисла неловкая пауза, нарушаемая лишь шуршанием её платья и мерным постукиванием моих сапог по асфальту. Я ждал, не торопил.

Наконец Наталья собралась с духом, крепко сжала ручку своего саквояжа и выдохнула на одном дыхании:

— Сергей, я уезжаю.

Я искоса посмотрел на её профиль, резко очерченный в вечерних сумерках, и кивнул.

В голове пронеслись обрывки воспоминаний. Такое её решение было ожидаемо. Ершов, когда мы с ним в последний раз беседовали, обмолвился, что Наталья, скорее всего, не в курсе всех дел отца.

Точнее, кое-что она знала. Например, она знала, что Орлов работал на Грачёва. Знала она и о том, что он должен был «подмочить» мою репутацию. За это Наталья его невзлюбила и сама пыталась ему помешать. Именно поэтому она появилась на аэродроме в тот день, когда случилась та самая провокация со скандалом. Но помешать Орлову Наталья не смогла.

И хотя в училище официально не распространялись об истории с её отцом, слухи, как это всегда бывает, просочились. Теперь на неё косились, а за её спиной перешёптывались. Но открыто никто ничего не говорил. Всё-таки она была не виновата во всей этой истории. Но, полагаю, атмосфера в училище стала невыносимой для девушки.

— Это всё? — обиженный голос Натальи вывел меня из раздумий. — Вся твоя реакция? Просто кивок?

Я остановился и повернулся к ней.

— Слова здесь излишни, Наталья Михайловна, — произнёс я спокойно. — Я понимаю причины вашего отъезда. И я уважаю ваш выбор и ваше решение. Вы смелая девушка.

Она тоже остановилась, посмотрела на меня сначала с недоумением, потом с какой-то горькой усмешкой. Затем провела ладонью по лбу и устало покачала головой.

Наталья продолжила шагать по аллее. Когда я последовал за ней, она вновь заговорила:

— Ладно, это сейчас не главное. Я искала тебя… — она сбилась и сама себя поправила, — вас не для этого. Я хотела попросить прощения… за своё поведение. За то, что пыталась навязать своё общество. За то, что пробовала поссорить вас с Екатериной. А ещё… — её голос дрогнул, но она взяла себя в руки, — я хочу попросить прощения за действия моего отца. Я не знала, что он творит. Совсем.

Я промолчал, снова лишь кивнул. Это всё я знал и понимал.

Наталья снова резко остановилась и на этот раз порывисто схватила меня за рукав гимнастёрки, заставляя остановиться и посмотреть на неё. Она с мольбой во взгляде заглянула мне в глаза, словно пыталась в них что-то прочесть.

— Ты ведь веришь мне? — спросила она тихо. — Веришь, что я непричастна ко всем этим ужасным событиям?

Я смотрел на её лицо, на голубые глаза, в которых уже скопились слёзы, и не видел в них и намёка на прежнюю Снежную королеву, смотревшую на всех свысока.

Сейчас передо мной стояла просто перепуганная девчонка, чей мир рухнул в одночасье. Ей предстояло теперь самой, без помощи семьи и связей, прокладывать себе дорогу в жизни.

— Верю, — ответил я, не покривив душой. — Не думаю, что вы участвовали в делах отца. И… я не держу на вас зла, Наталья Михайловна. Я искренне желаю, чтобы у вас всё сложилось наилучшим образом и вы были счастливы.

Она облегчённо выдохнула, и из её груди вырвалось нечто среднее между смешком и всхлипом.

— Спасибо, Сергей. Это… это было очень важно для меня. Мне необходимо было услышать это именно от тебя.

Я улыбнулся ей уже без прежней натянутости.

— Пожалуйста. Надо было раньше подойти. А не избегать меня и прятаться.

Она тихонько, по-девичьи фыркнула, смахнула с ресниц непрошеную слезинку, а потом посмотрела на меня с внезапной робостью.

— Можно я тебя обниму? — тихо попросила она. — Просто… на прощание.

Я не стал ничего говорить. Вместо ответа я сделал шаг вперёд и обнял её. Наталья прижалась ко мне всем телом, коротко и сдавленно всхлипнула, а потом отстранилась. Когда она подняла на меня взгляд, слёз в её глазах уже не было.

Она снова стала собранной, почти прежней Снежной королевой и снова перешла на «вы».

— Спасибо за беседу, Сергей. И… удачи вам в учёбе, — она немного помолчала, а потом, склонив немного голову набок, добавила: — И во всём остальном тоже.

Наталья светло улыбнулась, кивнула мне на прощание, развернулась и уверенно зашагала прочь, к главным воротам училища.

Я постоял немного, глядя вслед её удаляющейся фигурке, растворяющейся в вечерних сумерках. В голове вертелась мысль, что, возможно, вся эта тяжёлая история с отцом в конечном счёте пойдёт ей на пользу.

Да, сейчас ей больно и страшно. Да, будет непросто. Но у неё обязательно всё получится. Характер-то у Натальи никто не отбирал. А характер у неё — ой-ой-ой. Прорвётся девчонка. Обязательно прорвётся.

Я развернулся и пошёл к казарме. Впереди меня ждало нераспечатанное письмо от Кати, долгие вечерние часы подготовки к экзаменам и долгожданная, маячившая на горизонте, поездка домой.

***

Мы с ребятами занимались побелкой потолка в казарме и негромко переговаривались. Я стоял на стремянке и старался аккуратно пройтись кистью по углу, где особенно любили селиться пауки.

Рядом на корточках сидел Зотов и возился с покраской батареи, измазавшись до этого белилами так, что стал похож на печального мима. Кольцов же в это время рассказывал нам о том, как он собирается сдавать первую сессию.

— Так, значит, по матчасти я уже почти готов, — говорил он, оттирая тряпкой пятно краски на полу. — Осталось только повторить конструкцию двигателя. А вот с историей КПСС беда. Столько дат, что голова идёт кругом.

— Главное — не перепутай съезды с пленумами, — посоветовал Зотов, откладывая кисть. — А то наш политрук за подобное уши надерёт так, что мало не покажется.

Я уже собрался сказать Андрею что-нибудь ободряющее, как вдруг дверь с грохотом распахнулась, и в комнату вбежал запыхавшийся курсант из соседнего взвода.

— Ребята, старшина идёт! — выпалил он и тут же скрылся, словно его и не было.

В казарме на секунду стало тихо-тихо, аж слышно было жужжание мух, а затем со всех сторон послышались сдавленные ругательства. Парни принялись проверять свой внешний вид: кто-то спешно застёгивал гимнастёрки, кто-то пытался пригладить волосы. Двое, стоявшие у окна, в панике попытались вылезти наружу, но их тут же затащили обратно.

— Куда прёте, дураки? — прошипел Зотов. — Он уже на лестнице! Увидит — и тогда всем будет хана!

Я не мог сдержать улыбки, наблюдая за этой традиционной реакцией на приближение старшины Глухова. Реакция на его появление была привычной и предсказуемой.

За время обучения в училище я успел узнать старшину и проникнуться к нему уважением. Этот человек был феноменом — до мозга костей преданный службе, знающий уставы наизусть и помнивший всех курсантов в лицо и по фамилиям, хотя нас были сотни. Но не было случая, чтобы старшина, повстречав курсанта, не сделал ему замечание. Даже самому дисциплинированному.

В этот момент в казарму вошёл сам Глухов. Он остановился на пороге и окинул всех тяжёлым, изучающим взглядом. Его глаза сходу выцепили Пономаренко, который в панике пытался проглотить припасённую с обеда булку. Старшина неспешно подошёл к нему.

— Товарищ курсант! — вкрадчиво произнёс он, а затем показал комбинацию из двух пальцев в виде знака V. — Сколько?

Пономаренко с трудом проглотил кусок и сдавленным голосом ответил:

— Два наряда, товарищ старшина…

Глухов покачал головой, при этом его лицо осталось абсолютно невозмутимым.

— Не два, товарищ курсант! А пять римское!

Пономаренко скуксился, но промолчал. Старшина повернулся ко мне.

— Громов! За мной!

— Есть, товарищ старшина! — ответил я и стал спускаться со стремянки. Отложив кисть в сторону, я последовал за Глуховым.

Когда я проходил мимо ребят, то услышал за спиной вздохи облегчения и один горестный — от Пономаренко. Но расслабляться парням было рано. Всем известно, что Глухов любил такие «контрольные» выходы: уйдёт, выждет пять минут и вернётся, чтобы проверить, не расслабились ли мы, сохраняется ли та самая «бравость и молодцеватость», которую он требовал от курсантов всегда. Так могло повториться два, а то и три раза.

За эту привычку его боялись как огня. Встреча с ним почти всегда означала либо «пять римскую», либо копание траншеи «от отбоя и до меня». Поэтому стоило старшине появиться на пороге, всех, кто был в помещении, буквально ветром сдувало. Парни разбегались кто куда. Бывали случаи, когда курсанты спускались по деревьям со второго этажа. А выпрыгнуть из окна на первом этаже и вовсе считалось делом обычным.

Но, как ни странно, Глухова не только боялись, но и любили. А ещё его уважали. Он был справедлив, пусть и строг, и никогда не унижал подчинённых. Как и не наказывал курсантов без причины. Его требовательность многим из нас даже помогала. Дисциплина, которую он прививал, потом была полезна и в полётах, и в быту.

Мы со старшиной дошли до кабинета капитана Ермакова. Глухов остановился у двери, постучал и, не дожидаясь ответа, открыл её.

— Заходи, командир тебя ждёт, — сказал он мне и отошёл в сторону.

Я вошёл в кабинет и увидел за столом капитана Ермакова. Командир у нас тоже был примечательной личностью. Высокий, подтянутый и с умными, проницательными глазами. И он тоже любил устраивать нам сюрпризы.

Например, он мог появиться в аудитории к любому, установленному только им, перерыву и скомандовать нам: «Взвод! Построение перед учебным корпусом на улице!»

После этого мы должны были незамедлительно спуститься и построиться. Затем он нам, как правило, командовал: «С места бегом марш!» При этом сам бежал впереди нас, а мы — за ним.

Метров через пятьсот-шестьсот звучала очередная команда: «Противник слева!» Теперь мы должны были прыгнуть в снег и «строчить» кто из чего по штатному расписанию взвода. Кто-то изображал ручной пулемёт: «Тра-та-та-та-та-та!», кто-то грохает из гранатомёта: «Бух, бух, бух!»

Затем слышалась команда: «Противник уничтожен, за мной!» И мы продолжали нестись по территории училища за командиром, а над нами уже нависала авиация противника, и по команде «Воздух!» мы рассыпались по снегу, ложились на спину и стреляли по самолётам.

После такой зарядки уснуть на занятиях было абсолютно невозможно. В общем, с командиром и старшиной нам повезло. Скучать нам не приходилось.

Я вытянулся в струнку и чётко отрапортовал:

— Товарищ капитан! Курсант Громов по вашему приказанию прибыл!

Ермаков поднял на меня взгляд, отложил бумагу, которую читал, и кивнул.

— Здравствуй, Громов. Вольно. Садись.

Я сел на стул, сохраняя прямую спину. Капитан немного помолчал, собираясь с мыслями, затем сказал:

— Так вот, Громов, вызвал я тебя по вот какому вопросу. Пришло, наконец, распоряжение сверху относительно тебя. Обстоятельства твоего поступления в училище были… необычными. Ты поступил зимой, пропустив общую присягу. Таких случаев до тебя не было, и командование не сразу определилось, как быть. Поэтому ты до сих пор формально остаёшься не приведённым к военной присяге.

Капитан взял со стола другой документ, пробежал его глазами и отложил.

— Сейчас принято решение, — продолжил Ермаков. — Ты примешь присягу осенью, в октябре, вместе с новым пополнением. На церемонию ты имеешь право пригласить своих родителей. Всё понятно?

Он сделал паузу, давая мне осознать сказанное. Я кивнул в ответ.

Я и правда об этом задумывался, но в итоге пришёл к выводу, что меня приведут к присяге либо в конце года перед отпуском, либо осенью. Собственно, мои выводы были правильными.

— Понятно, товарищ капитан, — сказал я чётко. — Благодарю за информацию.

Ермаков кивнул, его взгляд стал немного мягче.

— На этом всё. Можешь быть свободен.

Я встал, снова вытянулся в струнку, повернулся и направился к выходу. Уже у двери меня окликнули:

— Громов!

Я обернулся. Капитан смотрел на меня с лёгкой, едва заметной улыбкой.

— Я доволен твоими результатами. Стараешься, не халтуришь. Так держать.

Я почувствовал, как на душе становится теплее. Похвала от такого человека многого стоила.

— Но не зазнавайся, — тут же добавил он, уже строже, и погрозил пальцем. — И не расслабляйся. Впереди экзамены. А после отпуска вернёшься — и начнётся новый этап. Будет сложнее.

Я улыбнулся, не сдерживаясь.

— Есть не зазнаваться и не расслабляться, товарищ капитан! Благодарю!

Он кивнул, и я вышел из кабинета. В коридоре было пусто: видимо, Глухов не удержался и всё-таки пошёл навестить ребят ещё раз. Я направился обратно в казарму, где меня ждали ребята и побелка.

Так и прошёл остаток учебного года — в непрерывном движении. Я ощущал себя словно деталь от огромного механизма на большом и шумном конвейере. Каждый наш день был чётко расписан по минутам.

Помимо лекций и подготовки к экзаменам, у нас были бесконечные хозяйственные работы: то красить, то белить, то чинить. А ещё никуда не делись культурно-массовые мероприятия по плану замполита: лекции о международном положении, собрания, концерты самодеятельности.

Времени свободного практически не оставалось. Зато в период сессии нам разрешили задерживаться после отбоя до полуночи для дополнительных занятий. В эти часы казарма гудела, как потревоженный улей. Курсанты сидели с конспектами везде, даже в коридорах, тихо переговариваясь, зазубривая формулы, даты, конструкции двигателей.

Мой «кружок зубрил», как его называли ребята между собой, дал свои плоды. С момента его основания мы регулярно собирались в выделенном классе в свободное время и разбирали сложные темы, решали задачи, зубрили даты и формулы. Я старался не давать готовых ответов, а подталкивать парней к самостоятельным выводам. Так материал усваивался лучше.

И результат не заставил себя ждать: в нашем взводе было минимальное количество тех, кто сошёл с дистанции после экзаменов.

Наше обучение было невероятно насыщенным. Нагрузка была бешеная, и не все её выдерживали. Сложность усугублялась ещё и тем, что раз в неделю каждый из нас заступал в наряд. А это означало, что полтора суток вычёркивались из учебного процесса, а пропущенные лекции нужно было навёрстывать самостоятельно.

Если кто-то что-то упускал или не понимал, догнать становилось почти невозможно. Особенно тяжело приходилось тем, кто из-за собственной недисциплинированности получал наряды вне очереди. Они тонули в задолженностях, как в болоте.

Справиться с нарастающим валом нагрузки могли только хорошо подготовленные и организованные ребята. И вот благодаря взаимопомощи и моему «кружку зубрил» в нашем взводе таких было большинство. Мы занимались вместе, объясняли друг другу сложные темы, делились конспектами.

Остальные же… Начиная с первой сессии начался естественный отсев. Слабых курсантов ждала срочная служба солдатами, и только через два года они уволятся домой. Сильные же останутся в училище и продолжат борьбу.

К отпуску примерно четверть нашего взвода не осилила этот путь. В других подразделениях потери были ещё больше. Но особого сочувствия к этим парням я не испытывал. Они сами знали, куда шли. Понимали, что легко не будет. Это был их выбор. Нельзя было разменивать мечту на мимолётные удовольствия. Нужно было помнить о главном, ради чего они стремились поступить в учебное авиационное заведение. И тогда всё у них было бы хорошо.

— Ну что, парни, бывайте! Увидимся через месяц! — звонкий голос Зубова вырвал меня из размышлений.

Это был тот самый курсант, который в самом начале сессий предупредил нас о приходе старшины. Теперь он, улыбаясь во весь рот, тряс руки товарищам, собравшимся на перроне, чтобы проводить отъезжающих. Подошла и моя очередь прощаться.

— Счастливо, Серёга! — хлопнул меня по плечу Кольцов. — Передавай привет Москве!

— И Кате от нас поклон, — с ухмылкой добавил Зотов. — Только не ленись там без нас!

Я улыбнулся, пожал протянутые руки.

— Не буду, — пообещал я. — Отдохните как следует. Наберитесь сил перед новым учебным годом.

Вместе с Зубовым мы направились к перрону, пробираясь через толпу таких же, как мы, курсантов и офицеров, провожающих семьи. Воздух на вокзале был густым от запахов махорки, пота и сладковатого аромата свежеиспечённого хлеба из вокзального буфета. Где-то вдали плакали дети, смеялись девушки, перекликались взрослые. Вся эта суета вызывала у меня ощущение настоящего праздника и долгожданной свободы.

Зубов, как выяснилось, тоже жил в Москве, но ехали мы в разных вагонах. Постояв немного у его вагона и пообещав встретиться в столице, я продолжил поиски своего вагона.

А вот и мой вагон. Я поднялся по ступенькам, прошёлся по коридору, отыскал своё место. Оно было нижним, у окна. Сунув сумку в багажное отделение, я с облегчением сел и облокотился о стол.

Только сейчас, в тишине полупустого вагона, я начал осознавать, как сильно соскучился по дому. По матери, по её стряпне, по отцу, по Кате, по друзьям. Да даже дядю Борю я буду рад увидеть, как родного.

Поезд дёрнулся и медленно, со скрипом, тронулся. За окном поплыли знакомые пейзажи. Я смотрел на них и думал о том, что впереди меня ждёт целый месяц дома. Месяц покоя, тепла и простых человеческих радостей. Месяц, чтобы набраться сил для новых свершений.

Поезд набирал скорость, увозя меня от суровых будней училища. И это ощущение было таким сладким, таким долгожданным, что я лёг, закинул руки за голову и закрыл глаза. Некоторое время я просто слушал стук колёс. Но потом усталость, накопившаяся за последние месяцы, дала о себе знать, и я провалился в сон, не переставая счастливо улыбаться.

Глава 14

Я всегда любил поезда. В них есть своя, особая романтика и прелесть. Может быть, дело в мерном стуке колёс, убаюкивающем и настраивающем на философский лад.

Может, в том, что за окном проплывают бескрайние поля, леса, маленькие и крупные станции — каждая со своей жизнью и историей.

А может, дело в той особой атмосфере, которая царит в вагонах. Отчего-то в поездах разговоры с незнакомыми попутчиками всегда получаются задушевными, словно сама обстановка располагает к откровенности.

Люди в поездах встречаются абсолютно разные: семьи с детьми, солдаты, студенты, простые рабочие. И мне всегда было интересно услышать истории их жизней.

Я сидел у окна, погружённый в свои мысли, и вертел в руках стакан в подстаканнике. Вот тот же чай. Он в поезде тоже будто бы вкуснее и пахнет по-особенному. Да и спится мне в поезде под укачивающий перестук колёс как-то по-детски сладко.

Неподалёку кто-то засмеялся. Я перевёл взгляд на свою соседку. На вид — бабушка-одуванчик, как таких называли в моей прошлой жизни. Но с очень тяжёлой и трагичной судьбой. Собственно, кто в эти годы без таковой? Сейчас она мирно дремала, обняв свой узелок.

Отложив в сторону стакан, я снова погрузился в изучение отцовского блокнота. Я не доставал его всё время, пока был в Каче. Там было не до этих записей. Но сейчас, в пути, самое время было вернуться к ним.

Пожелтевшие страницы, испещрённые чётким, немного угловатым почерком отца, были полны формул, схем, расчётов и коротких, отрывистых заметок. Я водил пальцем по строчкам, вчитывался, делал на полях свои пометки, добавлял записи со своими размышлениями.

Постепенно в голове складывался новый план. У меня появились мысли, как использовать этот блокнот в будущем. Если мои догадки о нынешней работе отца верны, тогда эти записи могут стать хорошим подспорьем.

За своими размышлениями я не заметил, как ко мне подошла проводница и бодро проговорила:

— Молодой человек, как вы и просили, сообщаю: через полчаса будем на Павелецком.

— Спасибо вам, — поблагодарил я и убрал блокнот в сумку. Пришло время собираться.

Я аккуратно сложил свои вещи, проверил, всё ли на месте, и, поднявшись, пошёл к выходу, где занял место у окна. Привалившись к стене тамбура, я наблюдал, как проносятся мимо знакомые очертания Москвы.

Поезд плавно затормозил и остановился у перрона. Я вышел из вагона, поправил сумку на плече и огляделся. Павелецкий вокзал был пропитан деловой суетой: голоса, шаги, объявления дикторов, доносящиеся из динамиков.

Постояв немного, я направился к выходу.

У площади я сел на автобус и поехал домой. Вскоре я уже был в своём районе. Возле остановки я зашёл в цветочный киоск за букетом для матери. Мне хотелось её порадовать не только своим приездом. Только после этого я зашагал по знакомым улочкам к дому.

Путь мой лежал мимо школьного стадиона, где я бегал по утрам, мимо пивного ларька, где впервые встретил Ваню, мимо детских площадок с их визгом и смехом. Я словил себя на странных ощущениях. Вроде бы времени прошло совсем немного, полгода, а чувство было такое, будто это было в другой жизни.

Я усмехнулся про себя этой мысли. Уж я-то знаю о прошлых жизнях не понаслышке. Но здесь, в этой реальности, всё воспринималось иначе. Проще, что ли, понятнее, душевнее.

Наконец я дошёл до своего подъезда. Поднялся на наш этаж, постоял секунду перед дверью, по привычке проверил внешний вид и только после этого нажал на звонок.

За дверью послышалась возня, торопливые шаги, а затем и голос матери:

— Иду-иду, минуточку!

Раздался звук отпираемого замка, щелчок — и дверь открылась.

На пороге стояла мать. В домашнем халатике, в переднике и с косынкой на голове, из-под которой выбилось несколько прядей волос. На скуле виднелся мучной след. Она вытирала руки полотенцем, но, увидев меня, замерла на несколько секунд. Полотенце выпало из её рук. Мать ахнула, прикрыла рот ладонью, и в её глазах отразились удивление, радость и бесконечная нежность.

Я же стоял с букетом цветов и улыбался во все тридцать два. Из квартиры доносился аппетитный запах выпечки. Внутри меня разливалось то самое тёплое, счастливое чувство, которое бывает только дома и только с родными после долгой разлуки.

— Здравствуй, мама, — сказал я и протянул ей цветы.

— Серёжа! — выдохнула она в ответ и порывисто обняла меня, прижимая к себе так, словно боялась, что я исчезну. — Сынок! Ты почему не написал? Мы бы встретили тебя, подготовились! Я бы вкусненького наготовила…

Я рассмеялся, обнимая её в ответ.

— Полно тебе, мам. У тебя всегда всё вкусное. Да и я не маленький. Уж от вокзала до дома смогу самостоятельно добраться. Удивить вас хотел, вот и не сообщил.

Мать отстранилась, взяла букет, её лицо просияло от радости.

— Удивил, Серёжа, — закивала она, — удивил. А за цветы спасибо, красивые очень. — Она понюхала букет и снова улыбнулась. — Ну что мы на пороге стоим? Проходи давай! Раздевайся и иди на кухню. Голодный, поди?

Я зашёл в коридор, окинул его взглядом. Всё здесь было так, как и прежде. Та же вешалка, то же зеркало, те же обои. Только новая ваза с цветами стояла на полке возле телефона. А так — будто и не уезжал. Словно всё это время я просто вышел ненадолго.

Раздевшись и занеся вещи в комнату, я захватил домашнюю одежду и направился в ванную. По пути заглянул на кухню. Мать порхала там как пчела, накрывая на стол.

— Схожу, ополоснусь с дороги, — предупредил я.

— Давай-давай, — кивнула она, не отрываясь от приготовлений.

Освежившись, я переоделся и пошёл на кухню. Стоило мне сесть за стол, как тут же передо мной появилась тарелка с борщом. Я посмотрел на него, вдохнул запах — и в душе моей запели ангелы и заиграли арфы.

Густой, наваристый, тёмно-рубинового цвета, он дымился, распространяя божественный аромат свёклы, мяса, лука и чего-то ещё, неуловимого, что бывает только в мамином борще. Сверху борщ был щедро посыпан мелко нарубленной зеленью.

Я наклонился поближе и вдохнул полной грудью.

— М-м-м, — не удержался я. Да, в столовой училища кормили неплохо, сытно, но это… это было другое.

Следом на столе появилась тарелка с чёрным хлебом, нарезанным ровными ломтями, и плошка с густой сметаной. Рядом примостилась тарелка с тонко нарезанным белоснежным сальцем с розовой прослойкой, посыпанным крупной солью. На краю тарелки лежали перья зелёного лучка. Довершали картину солёные огурчики — упругие и даже на вид хрустящие. Ну что за красота?!

Я потёр руки, схватил ложку, добавил в борщ сметаны, взял кусок хлеба, положил на него ломтик сала с луком и принялся за еду.

— Мам, как всегда, волшебно, — промычал я с набитым ртом.

Мать польщённо улыбнулась, наблюдая за мной.

— Кушай, сынок, кушай. Картошечку с грибами будешь? Грибы сама закручивала, белые.

Я покачал головой, прожевал и проглотил.

— Нет, спасибо, картошка потом. А вот твои пирожки я съем обязательно.

Мать дождалась, когда я доем борщ, налила нам обоим чаю и тоже присела за стол.

Пока мы пили чай и ели пирожки, мать расспрашивала об учёбе, об экзаменах, надолго ли приехал. Я отвечал охотно. Рассказывал довольно подробно, опуская, конечно, самые опасные и тревожные моменты.

Вместо них я делился забавными случаями из учебных будней: о том, как мы с ребятами готовились к экзаменам, о наших проделках, о строгом, но справедливом старшине Глухове.

Мать слушала очень внимательно: иногда ахала, иногда качала головой, иногда всплёскивала руками и восклицала: «Да ты что?!» В общем, проявляла живой и неподдельный интерес.

Когда в разговоре наступила пауза, я спросил об отце. Она вздохнула и пожала плечами:

— Со дня на день должен приехать. Возможно, сегодня. Вообще, он думал, что ты позже приедешь, но вот — не угадал.

Следом настала моя очередь задавать вопросы, и теперь уже мать охотно делилась информацией о соседях, о новостях в городе, о том, как они с отцом провели весну.

Когда мы вдоволь наговорились, я поблагодарил мать за вкусный обед, поднялся из-за стола, помыл за собой посуду и отправился в комнату переодеваться. Впереди меня ждали дела. Нужно было съездить за подарком Кате на день рождения, который наступит уже завтра.

В комнате я надел свежую рубашку, брюки, привёл себя в порядок перед зеркалом и, вернувшись на кухню, сказал:

— Я ненадолго, мам, скоро вернусь.

— Только не задерживайся, Серёжа, — отозвалась она с кухни. — Отец может скоро приехать.

Я кивнул, хотя она этого не могла видеть, и вышел из дома. На улице было по-летнему тепло, но без одуряющего зноя. Чудесная погода для прогулок. Я зашагал к остановке, погружённый в мысли о подарке для Кати.

Что подарить ей на день рождения, я решил ещё в Волгограде, во время её визита. Поразмыслив тогда немного, я решил написать Ивану Семёновичу. Тому самому, которого мы с дядей Борей когда-то спасли на остановке.

Если кто-то и мог помочь мне достать необходимое, то только он. Тогда мы обменялись с ним парой писем, и вопрос с подарком был решён. Теперь я ехал за ним.

До склада, где хозяйничал Иван Семёнович, я добрался без проволочек. Направляясь к административному зданию, я услышал знакомый голос:

— Ба! Серёга?!

Я обернулся. Из-за угла склада, подслеповато сощурившись, шёл дядя Боря. Выглядел он при этом донельзя довольным. Он хлопнул себя по ноге и широко улыбнулся.

— Привет, дядя Боря, — улыбнулся я в ответ.

Он, посмеиваясь, приблизился и оценивающе оглядел меня с ног до головы, цокнул языком, покачал головой и, похлопывая меня по плечу, сказал:

— Возмужал, возмужал. Не птенец, а орёл настоящий. Давно приехал? Как дела?

— Дела отлично, — ответил я. — Приехал только сегодня. С учёбой тоже всё хорошо. А у тебя как? Что нового?

Дядя Боря приосанился, подбоченился и, задрав подбородок, с гордостью сообщил:

— А я теперь, Серёга, не простой грузчик, а кладовщик! Стало быть, повышение у меня. Вот, осваиваюсь в новой должности.

Я искренне обрадовался за него.

— Поздравляю, дядя Боря! Очень рад за тебя.

Мысленно я отметил, что его слова прошлой осенью оказались не пустым бахвальством. Он всерьёз взялся за свою жизнь, и это не могло не радовать.

— Спасибо, Серёж, спасибо, — смущённо пробормотал он, но было видно, что он доволен. — А ты какими судьбами к нам на склад заглянул?

— К Ивану Семёновичу по делам, — ответил я.

Дядя Боря кивнул с пониманием.

— А, понял. Он у себя в кабинете, в главном здании. Иди прямо по этой дорожке, потом налево — дверь с табличкой «Начальник склада».

Поблагодарив его, я двинулся указанным маршрутом. Вскоре я уже стоял перед дверью кабинета Ивана Семёновича. Постучал и вошёл.

Иван Семёнович, увидев меня, улыбнулся, как родному, и поднялся мне навстречу.

— Сергей! Здравствуй! Давно не виделись. Как ты? Как учёба?

— Всё хорошо, Иван Семёнович, спасибо, — пожал я его протянутую руку. — А у вас как дела?

— Да потихоньку, потихоньку, — он махнул рукой. — Работаем. Проходи, проходи.

Он повёл меня вглубь кабинета, в небольшое отдельное помещение, служившее ему одновременно и кабинетом, и чем-то вроде приёмной. Закрыв дверь, он обернулся ко мне:

— Так, насчёт твоего поручения… Как ты и просил, я кое-что припас для твоей невесты.

С этими словами он подошёл к старому, массивному шкафу у стены, открыл его ключом и с явной гордостью извлёк оттуда картонную коробку размером сантиметров тридцать, на глаз. Он водрузил её на стол с таким видом, будто это была не коробка, а государственная награда.

— Вот, — произнёс он с гордостью.

Я посмотрел на коробку и искренне поблагодарил его:

— Спасибо вам огромное, Иван Семёнович. Это то, что нужно! Вы мне очень помогли.

Внутри коробки была… кукла. Да, именно куклу я решил подарить Кате. В Волгограде она с упоением рассказывала мне о своей коллекции кукол. А потом с лёгкой обидой в голосе поведала историю о том, как не смогла достать куклу из ГДР. И добавила, что увели её прямо у неё из-под носа.

Эта история засела в моей памяти. И вот теперь передо мной стояла та самая кукла из ГДР, которую так хотела Катя.

Я аккуратно открыл коробку.

Иван Семёнович тем временем разошёлся не на шутку, расхваливая куклу:

— Вот, посмотри, Сергей, — он аккуратно помог мне извлечь куклу из упаковки. — Ручки-ножки на резиночках, гнётся, как живая. А волосы? Видишь? Чистый шёлк, можно расчёсывать. И расчёсочка с зеркальцем в комплекте. А ещё смотри…

Он перевернул куклу, и та тоненьким, механическим голоском произнесла:

— Ма-ма!

— Слышал? — торжествующе воскликнул Иван Семёнович. — Голос есть! Прелесть, а не кукла. Находка!

Я внимательно разглядывал куклу. Она и правда была прекрасна. Даже по меркам моей прошлой жизни, в которой можно было отыскать и более совершенные игрушки, эта кукла выгодно отличалась качеством. Лицо у неё было румяное, с тщательно прорисованными глазками в обрамлении пушистых ресничек и с алыми губками. Платьице нарядное, кружевное. Волосы и правда оказались мягкими и шелковистыми на ощупь.

— Согласен, Иван Семёнович, — сказал я с улыбкой. — Кукла замечательная. Сколько я вам должен?

Иван Семёнович слегка смутился, потоптался на месте.

— Ну, она, конечно, дороговата… Двадцать рублей. Но ты же понимаешь, Сергей, вещь-то импортная, дефицит…

Я кивнул. Цена была высокой, но я был готов к этому.

— Понимаю, — я достал из кармана заранее приготовленные деньги и отсчитал двадцать рублей.

Иван Семёнович взял купюры, сунул их в карман и встал в сторонку, наблюдая, как я аккуратно упаковываю куклу обратно в коробку. Я уже собрался попрощаться и уйти, как он неожиданно остановил меня:

— Подожди, Сергей…

Я вопросительно посмотрел на него.

Он помялся на месте, пожевал губу, словно что-то обдумывая, а потом, будто приняв решение, снова направился к шкафу.

— У меня для тебя есть ещё кое-что, — бросил он через плечо. — Вернее, не для тебя, а для твоей невесты. Подарок от меня лично.

Я удивился. О таком мы с ним не договаривались.

Он достал из шкафа ещё одну коробку, побольше первой, старую, деревянную, с потёртой бархатной обивкой. Поставив её на стол рядом с первой, Иван Семёнович бережно, почти с нежностью погладил крышку коробки, глядя куда-то в пустоту. Его лицо стало серьёзным, задумчивым.

— В сорок пятом я тоже был в Берлине… — его голос стал глуше. — Там и нашёл я эту куклу. Подобрал её для младшей сестрёнки. Мы с ней на тот момент уже давно не виделись, и мне очень хотелось её порадовать. Но когда я вернулся домой… — он замолчал и часто-часто заморгал. А затем перевёл свой затуманенный взгляд на меня. — В общем, кукла тогда не пригодилась. А сейчас, думаю, очень даже порадует твою невесту. Что ей пылиться здесь, верно?

Он открыл крышку коробки и жестом пригласил меня заглянуть внутрь. Я посмотрел и негромко присвистнул.

Кукла была бесподобна. Даже я, профан в этом деле, понял, что вещь редкая и качественная. Я рассматривал фарфоровое личико с румяными щёчками и большими стеклянными глазами, которые казались живыми. Изысканное платье из тончайшего батиста, надетое на ней и отделанное кружевами ручной работы, с крошечными бусинками и атласными ленточками. Каждая деталь была проработана с ювелирной тщательностью: от изящных туфелек до миниатюрного кружевного зонтика. Мастерская работа!

Рядом в коробке лежало миниатюрное трюмо с настоящим зеркальцем и набором крохотных аксессуаров: расчёсочка, ридикюль, украшения. В общем, всё то, что могло быть у юной леди того времени. И всё тоже старинное, выполненное в том же стиле, что и кукла. Это была не просто игрушка, а настоящее произведение искусства.

— Кукла эта примерно 1910 года, — тихо произнёс Иван Семёнович, подтверждая мои предположения. — Германия, фабрика «Хойбах Кёпельсдорф». Всё родное, в оригинальной одежде.

Он пододвинул коробку ко мне.

— Держи. Пусть порадует твою невесту.

Я смотрел на него, поражённый таким щедрым и неожиданным жестом.

— Иван Семёнович… Я не знаю, что сказать… Это слишком щедро. Я не могу…

— Можешь, Сергей, — мягко перебил он меня, и в его голосе прозвучала лёгкая грусть. — Я это делаю не для тебя. Эта вещь была предназначена для того, чтобы подарить радость. К тому же… — он помолчал, — Верочке сегодня исполнилось бы двадцать пять лет. Возьми, пожалуйста, порадуй старика. У меня своих детей нет, сестры тоже нет, а продавать я не хочу. Душа не лежит, понимаешь? Пусть хоть твоя невеста насладится этой прелестной вещицей.

Я посмотрел на Ивана Семёновича и увидел в его глазах не только грусть, но и искреннее желание сделать доброе дело. Спорить было бы неуместно.

— Спасибо вам, — сказал я негромко, но очень искренне. — Огромное спасибо. Катя будет в восторге.

Он лишь грустно улыбнулся в ответ:

— На здоровье, Сергей. Передавай привет невесте.

Я аккуратно упаковал обе коробки, бережно поместив их в большую сумку, которую захватил с собой. Попрощавшись с Иваном Семёновичем, я вышел со склада.

Обратная дорога домой прошла в приятных размышлениях. Теперь мне оставалось только красиво упаковать подарки и позвонить Кате, чтобы уточнить время встречи. А потом можно будет спать лечь. Необходимо хорошенько выспаться перед завтрашним днём.

С этими мыслями я и доехал до дома, предвкушая завтрашний день.

***

Утро началось, как обычно. Я проснулся от первого луча солнца, пробивавшегося сквозь щель в шторах, потянулся, сладко зевнул и поднялся с кровати. Первым делом я умылся прохладной водой, которая окончательно смыла остатки сна.

Потом последовала короткая, но интенсивная зарядка у открытого окна: несколько подходов отжиманий, приседаний, упражнений на пресс. Тело, привыкшее к режиму училища, с благодарностью откликалось на знакомую нагрузку.

Закончив, я выглянул в окно. На улице была отличная погода. Я решил не терять времени зря. Быстро переоделся в спортивный костюм и вышел на пробежку. Маршрут я решил не менять, поэтому сразу взял курс на школьный стадион.

Воздух был свежим, лёгкие работали во всю мощь, а мышцы приятно напрягались в такт бегу. За эти полгода в училище я ещё больше привык к физическим нагрузкам, и теперь пробежка давалась легко, почти медитативно.

Я завершил пробежку и вернулся домой. Позавтракав и прибрав за собой, я принялся готовиться. Тщательно погладил свой костюм, приготовил свежую рубашку и подобрал галстук. Закончил с упаковкой подарков и уложил их в сумку.

Время до выхода я заполнил мелкими хлопотами: перечитал пару глав из учебника, прибрался в комнате, вздремнул. Наконец, посмотрев на часы, я понял, что пора. Встав с кровати, я подошёл к шкафу и принялся одеваться. Посмотрев на себя в зеркало, я остался доволен. На меня смотрел строгий, подтянутый, настоящий советский курсант, а не мальчишка.

Причёсываясь перед зеркалом в коридоре, я вышел из квартиры.

Катя жила недалеко от ВДНХ, в одном из тех тихих зелёных районов, что казались островком спокойствия в шумной Москве. По пути я зашёл в цветочный магазин и купил два букета: один пышный и яркий — для Кати, другой, более сдержанный, но не менее красивый, — для её мамы. Знакомство с ней было важным шагом, и я хотел произвести хорошее впечатление.

Подходя к нужному адресу, я ещё издалека заметил Катю. Она выглядела потрясающе в своём лёгком летнем платье в мелкий горошек и с распущенными волосами. На несколько мгновений я откровенно залюбовался ею.

Увидев меня, она радостно всплеснула руками и побежала навстречу, её лицо озарилось такой яркой, счастливой улыбкой, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Серёжа! — крикнула она, ещё не добежав, и бросилась мне в объятия.

Я поймал её, прижал к себе, ощущая тонкий запах её духов. Она подняла на меня сияющие глаза, и я, не сдерживаясь, поцеловал её: быстро, нежно, но с таким чувством, что у меня самого закружилась голова.

— С днём рождения, Катюша, — прошептал я, отстраняясь и протягивая ей букет.

Катя взяла цветы, прижала их к груди, понюхала, а потом снова обняла меня, чмокнув в щёку.

— Спасибо! Я так рада тебя видеть!

Я видел, как её глаза с любопытством скользнули по сумке с подарками, которую я держал в другой руке. Я усмехнулся:

— Что? Уже хочешь посмотреть, что там?

Она кивнула, сияя.

— Конечно, хочу!

— Ну тогда пошли к той лавочке, — предложил я, указывая на скамейку в тени старой раскидистой липы.

По пути Катя то и дело прижимала букет к лицу, вдыхала аромат цветов и блаженно щурилась.

Когда мы сели на лавочку, Катя, с видом ребёнка, получившего долгожданный подарок, осторожно, стараясь не порвать бумагу, начала распаковывать первую коробку. Когда она открыла крышку и увидела куклу, её глаза стали огромными, как два блюдца. Она ахнула, прижала куклу к себе, а потом посмотрела на меня с нескрываемым изумлением и восторгом. Чертовски приятно.

— Сеерёёжаа… — протянула она, глядя то на меня, то на куклу. — Это же та самая… из ГДР… Ты как?!

Она аккуратно положила куклу на колени и снова крепко обняла меня, уткнув лицо мне в шею.

— Спасибо, — пробормотала она приглушённо, и я почувствовал, как она прижалась ещё ближе. — Огромное спасибо.

— Ещё один достойный экземпляр в твою коллекцию, — сказал я, обнимая её в ответ. — Я рад, что тебе понравилось.

Когда она отстранилась, её взгляд упал на вторую коробку.

— А это что? — спросила она с новым интересом.

— Это тоже кукла, — заговорщицки подмигнул я. — Подарок тебе от моего знакомого. Я как-нибудь обязательно вас познакомлю.

Катя кивнула и с не меньшим энтузиазмом принялась распаковывать второй подарок. Увидев антикварную куклу, она замерла, рассматривая её с благоговейным трепетом.

— Боже… Какая красота… — прошептала она, проводя пальцем по кружевному платьицу. — Это же старинная… Сергей, это слишком ценный подарок…

— Он очень хотел, чтобы ты её получила, — мягко сказал я и поведал историю куклы.

Катя выслушала очень внимательно, а в конце покачала головой и грустно вздохнула.

— Передай ему мою благодарность, когда вы встретитесь, — прошептала Катя, разглядывая куклу. — Она замечательная, и я буду хранить её и память о сестре Ивана Семёновича. Но эта Гретточка… — она взяла мой подарок и нежно провела рукой по длинным тёмным волосам, а потом с лукавой улыбкой приложила лицо куклы к своему и спросила, хитро прищурившись: — Похожи?

Я рассмеялся и кивнул.

— Одно лицо, Катя. Но ты красивее.

Катя довольно хихикнула и принялась аккуратно укладывать кукол в коробки. Закончив с этим, она предложила подняться домой.

— Все уже собрались, — сказала она, взяв меня под руку. — Несколько моих подружек, Ольга с Анечкой, папа, мама и ещё пара папиных друзей.

Я кивнул, слушая её рассказ о гостях. Мы вошли в подъезд, поднялись на третий этаж, и Катя, взявшись за ручку, открыла дверь.

В коридоре нас встретила женщина. Высокая, стройная, с удивительно живым и молодым лицом, несмотря на лёгкую седину в тёмных волосах, убранных в аккуратную причёску. Теперь я понял, в кого Катя такая красивая: передо мной была её точная копия, только в более зрелом возрасте.

— Мам, а вот и Сергей! — весело объявила Катя.

Женщина повернулась ко мне, и её лицо озарилось приветственной улыбкой. Глаза, такие же яркие и умные, как у Кати, с интересом принялись изучать меня.

— Сергей, это моя мама, Нина Павловна. Мама, это Сергей, о котором я тебе рассказывала.

— Очень приятно познакомиться, Нина Павловна, — сказал я, слегка кивая и протягивая ей букет. — С днём рождения вашей дочери. Это вам.

— Ой, спасибо, какая любезность! — она взяла цветы, и её улыбка на несколько градусов потеплела. — Катюша только и говорит, что о тебе, — тут же «сдала» она дочь. — Наконец-то я лично могу увидеть того, кто смог завоевать сердце моей дочки. Проходите, проходите, не стойте в коридоре.

Мы разулись, я прошёл в квартиру. Воздух был наполнен дразнящими запахами жареного мяса, выпечки и незнакомых мне пряностей. Катя повела меня в гостиную, откуда доносились голоса гостей.

— Пап, смотри, кто пришёл! — крикнула она, переступая порог гостиной.

Я вошёл следом за ней и на мгновение застыл на месте, как вкопанный, чувствуя, как мои брови ползут на лоб от удивления. Мой мозг отказывался верить в то, что я вижу.

За столом, рядом с её отцом, находился… мой отец. Василий Громов. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и о чём-то оживлённо беседовал с соседом. Услышав голос Кати, он обернулся, и его взгляд встретился с моим. На его лице не было ни капли удивления, лишь лёгкая, едва заметная улыбка тронула уголки его губ.

— Привет, сын, — услышал я спокойный голос отца. — С приездом. Рад тебя видеть.

Я машинально кивнул в ответ.

— Привет, пап, — произнёс я и не узнал собственный голос. Он прозвучал сейчас слегка хрипло. Я прокашлялся и добавил, возвращая себе привычное самообладание: — Не ожидал тебя здесь увидеть.

Но отец не единственный, чьё присутствие меня удивило. Всё моё внимание было приковано к другому человеку, сидевшему рядом с отцом. К человеку, которого я никак не ожидал здесь увидеть. К человеку, встреча с которым в этой квартире показалась бы мне невозможной. И тем не менее он здесь.

В голове промелькнула мысль о том, что узор судеб и правда сплетается весьма причудливым образом.

Предстоящий вечер обещал быть крайне интересным.