Космонавт. Том 2

Глава 1

Двигатель мерно гудел, как послушный котёнок. Я держал строй, чётко следуя за Борисовым, ловя каждое движение его машины. Первые фигуры прошли идеально — взлёт, сближение и виражи с креном ровно в тридцать градусов. На трибунах нам бурно аплодировали, но я не отвлекался.

Пока всё шло как по маслу.

Мы начали выполнение фигуры «зеркало»: Борисов шёл впереди, я дублировал его манёвры с точностью до метра. На третьем витке, когда мы развернулись против солнца, я вдруг почувствовал лёгкий, едва уловимый рывок. Словно кто-то слегка дёрнул самолёт за хвост.

Я нахмурился, пробежал взглядом по приборам. Обороты в норме, давление масла стабильное, температура — в пределах допустимого. Всё в порядке.

Или нет?

На следующем вираже, когда я начал доворачивать, ручка управления вдруг стала тяжелее. Не критично, но ощутимо, словно в системе что-то сопротивлялось каждому движению. Я сильнее нажал на педаль, парируя крен, и в этот момент услышал едва различимый скрежет где-то в глубине фюзеляжа.

Что за чёрт?

— Громов, ты отстаёшь! — в шлемофоне раздался голос Борисова.

Я взглянул вперёд — дистанция действительно увеличилась.

— Понял, исправляю, — бросил я.

Добавил оборотов, подтянулся. Но рули по-прежнему отвечали с какой-то странной задержкой.

Такого быть не должно. Я проверил триммеры — всё в норме. Шасси убрано, закрылки на месте. Но что-то однозначно было не так.

— Борисов, у меня… — начал я, но тут же замолчал.

Что докладывать? Никаких явных признаков поломки нет. Может, просто показалось?

Но когда мы пошли на следующий манёвр (боевой разворот), я понял, что мне не показалось.

При резком наборе высоты двигатель на секунду захлебнулся. Не заглох, нет. Просто будто кто-то перекрыл ему воздух на долю секунды. А потом… я почувствовал запах горючего.

Я резко опустил нос, проверяя крыло. Никаких видимых повреждений, утечек нет. Но запах усиливался.

— Громов, что у тебя? — снова Борисов.

Я не ответил. Вместо этого перевёл взгляд на приборную панель — температура масла росла. Медленно, но неуклонно. Стрелка уже была в жёлтой зоне.

Не похоже, что это обычная случайность. Я крепко сжал ручку управления, чувствуя, как самолёт стал чуть хуже слушаться. Похоже, что-то не так с топливной системой. Но что именно?

Мы вышли на финальный этап — проход над трибунами. Борисов дал сигнал, и мы синхронно снизились, пролетая над головами зрителей. В этот момент я почувствовал новый рывок. И на этот раз он был сильнее. Следом из-под капота повалил дым.

— Чёрт! — выругался я.

— Громов! — крикнул Борисов.

Я ответил не сразу, потому что всё моё внимание было сконцентрировано на приборах. Давление масла падало. Температура зашкаливала.

— Отказ двигателя, — коротко бросил я Борисову.

Но почему? Мы же проверяли всё перед вылетом! Дым становился гуще. В кабину потянуло гарью.

— Громов, уходи на посадку! Немедленно! — скомандовал Борисов.

А то я сам не понимаю. Я резко сбросил газ, начал разворачиваться. Но самолёт вдруг клюнул носом, будто что-то заклинило в управлении. Прекрасно… Рули не слушаются.

Я сильнее нажал на педаль, почувствовав сопротивление.

Сам по себе самолёт тоже не мог сломаться. Очень похоже на саботаж. Но я не видел, чтобы кто-нибудь подходил к самолёту… Кроме техников. Мысль промелькнула на долю секунды, но я отбросил её. Сейчас не время строить догадки. Нужно посадить самолёт, а обо всём остальном подумаю позже.

— Теряю управление! — коротко доложил я.

— Сбрасывай скорость, держи прямо! — в шлемофоне голос Борисова звучал резко, но без паники, спокойно.

Я перевёл взгляд на полосу. До неё ещё метров триста.

«Дотяну? — мысленно спросил я себя и сам же ответил: — А куда деваться? Дотянешь, Громов!»

Двигатель захлёбывался, дым валил уже сплошной пеленой. Но самолёт ещё слушался. Я сбросил обороты, выпустил закрылки. Шасси… Чё-о-орт… Шасси не выходит.

— Механизм заклинило! — сквозь зубы выругался я. — Придётся садиться на брюхо.

На трибунах уже заметили проблему. Люди повскакивали с мест, тыча пальцами в мою сторону.

Паниковать нельзя… Я мельком взглянул на суету, которая творилась на земле. Медленно выпустил воздух сквозь сомкнутые зубы.

Я с силой потянул ручку, выравнивая самолёт. Хоть дым и резал глаза, но полосу я видел. Главное — не задеть ангары, потому что там находились люди, а жертвы нам не нужны. Не в мою смену, как говорится.

Последние метры казались вечностью. Земля приближалась слишком быстро.

Удар.

Скрежет металла. Искры во все стороны.

Я вжался в кресло, изо всех сил удерживая штурвал.

«Хоть бы не перевернуться», — подумал я, плотнее стискивая челюсть.

Самолёт пронёсся по бетону, разбрызгивая за собой шлейф искр, и, наконец, остановился.

В ушах зазвенело от наступившей тишины. Затем в мир начали медленно возвращаться звуки: рёв пожарных машин, крики бегущих ко мне людей.

Когда самолёт окончательно остановился, я резко дёрнул рычаг аварийного сброса фонаря. Тот со скрежетом откинулся, впуская в кабину едкую смесь запахов. Глаза слезились от дыма, но я всё же разглядел, что остановился почти у самого края лётного поля — в зоне аварийной посадки, метрах в двухстах от главных трибун.

— Фух, жив, — выдохнул я себе под нос.

Но когда я выбрался из кабины и оглянулся на свой Як, вернулась зудящая мысль, которая не давала мне покоя ещё в небе: это не было случайностью. Кто-то намеренно сделал так, чтобы я разбился. И теперь предстояло выяснить личность доброжелателя.

Я завертел головой по сторонам. Трибуны в ДОСААФовском аэроклубе были устроены особым образом: высокие, с крутым подъёмом, как на стадионе. И даже с такого расстояния я смог различить лица.

Особенно одно.

Катя вскочила с места первой. Её ярко-рыжий платок мелькнул, как сигнальный флажок. Она стояла, вцепившись в ограждение, и даже отсюда я видел, как подрагивают её плечи.

А рядом сидит… Мать.

Она не бросилась вперёд, не закричала. Сидела неподвижно, со слишком прямой спиной. И лицо у неё было застывшим, словно маска. Только побелевшие пальцы, вцепившиеся в край скамьи, выдавали, что она не каменная.

«Блин, мать зря испугалась…» — мелькнуло в голове.

Я хотел было помахать им, чтобы успокоить, но в этот момент ко мне прорвался Крутов, заслонив обзор. Его обычно непроницаемое лицо, сейчас было бледным, а в глазах читалось что-то непривычное для меня. Страх, что ли? Точно. Настоящий, неприкрытый командирской строгостью страх. Во дела…

— Громов! — он схватил меня за плечи, резко осмотрел с головы до ног, будто проверяя, цел ли я. — Жив?

— Так точно, товарищ майор. — Я выпрямился, стараясь говорить чётко, хотя слова вырывались с хрипом, и отдал честь. — Самолёт посадил. Жертв нет.

Крутов резко кивнул, сжал моё плечо, а затем и вовсе обнял так, что аж кости хрустнули. Чего это с ним? Я аж опешил от такого открытого проявления чувств.

Тем временем Крутов отстранился от меня, заглянул в глаза и громко проговорил:

— Молодец, курсант! — И тут же рявкнул в сторону механиков: — Быстро осмотреть машину! Разобрать всё до винтика, но найти причину поломки!

В этот момент ко мне прорвался Борисов. Он буквально сбил меня с ног, обхватив так, что рёбра затрещали.

— Чёртов герой! — сказал он, похлопывая меня по спине. —Ты, блин, псих! — он дышал мне прямо в лицо, глаза бешено сверкали. — Я думал, ты сейчас…

Борисов недоговорил. Просто стиснул челюсть и ещё раз встряхнул меня, будто проверяя, не мираж ли перед ним. Если у меня до этого момента травм не было, то после всех этих медвежьих объятий они точно появятся. Я слегка поморщился и с улыбкой проговорил:

— Я в порядке, всё хорошо.

Потом подбежали механики во главе с дядей Петей.

— Сынок, двигатель, говоришь, забарахлил? — он уже лез в кабину, не дожидаясь ответа. — Щас посмотрим, сволочь…

Медики в белых халатах ухватили меня под локотки.

— Товарищ курсант, проходите на осмотр.

Я попытался вырваться:

— Да я в порядке!

— Курсант, не разговаривайте! — старший врач, суровый мужчина с посеребрёнными сединой висками, тыкнул пальцем в сторону носилок. — Стандартная процедура после аварийной посадки. Шок, перегрузки, возможные внутренние травмы. И это только малая часть. Так что не сопротивляйтесь.

Меня усадили на носилки и принялись щупать, слушать сердце, светить в глаза фонариком. Кто-то из медсестёр торопливо записывала данные.

— Дайте ему воды! — крикнул кто-то.

Мне сунули в руки алюминиевую кружку. Вода оказалась тёплой, но я выпил залпом. Всё это время вокруг царила самая настоящая суматоха, со всех сторон слышались выкрики:

— Пожарные, отойдите от самолёта!

— Где акт осмотра? Быстро составить!

— Товарищ майор, вас срочно вызывают…

Крутов, бросая на меня обеспокоенные взгляды, коротко кивнул:

— Громов, после осмотра — ко мне. Без промедлений.

— Есть, прибыть к вам без промедлений, товарищ майор! — отозвался я.

Меня подхватили под руки и повели в медпункт. За спиной по-прежнему слышались обрывки фраз:

— Смотрите, вон сам Брежнев встал…

— Говорят, он геройски посадил…

— Да нет, это же диверсия! Механик сказал…

Я нахмурился. Диверсия? Похоже на то. Самолёт был исправен перед полётом — это я точно знаю. Проверял. Но разбираться сейчас было некогда. Медики уже тащили меня в сторону палатки с красным крестом.

А где-то за спиной, в дыму и искрах, лежал мой Як. Изуродованный, но посаженый. А ведь кто-то очень хотел, чтобы я его не посадил.

Медосмотр занял меньше времени, чем я ожидал. Врачи, убедившись, что переломов и внутренних кровотечений нет, отпустили меня с предписанием «двое суток покоя». Я тут же засунул в карман эту бумажку, забыв о ней в эту же секунду, и направился к кабинету Крутова.

Дверь была приоткрыта. Постучав для виду, я вошёл без ожидания ответа. Крутов сидел за столом, курил папиросу и что-то писал. Увидев меня, он отложил ручку в сторону.

— Садись, Громов, — он указал на стул. — Рассказывай всё подробно. Пока ждём доклад механиков.

Я сел и начал с самого начала: странный рывок, запах горючего, заклинивание управления, посадка. Крутов слушал, не перебивая, лишь изредка задавал уточняющие вопросы. Когда я закончил, он откинулся в кресле и задумался. Побарабанил пальцами по столу.

— Ты уверен, что перед вылетом всё проверил? — наконец спросил он.

— Так точно. Я лично осмотрел машину вместе с дядей Петей. Всё было в норме.

Крутов кивнул. В этот момент в кабинет вошёл главный механик — старший лейтенант Воробьёв. Выглядел он очень серьёзным, я бы даже сказал — обеспокоенным. В руках он держал какую-то деталь, обёрнутую в промасленную тряпку.

— Товарищ майор, версия подтвердилась, это диверсия, — Воробьёв положил на стол металлическую трубку с треснувшей резьбой. — Вот причина отказа.

Я присмотрелся. Хм, топливная труба.

— Его специально подпилили, — объяснил Воробьёв. — Но не до конца, а так, чтобы он выдержал первые минуты полёта. Под нагрузкой металл устал, трещина пошла по всей длине. Топливо начало подтекать, пары скопились в отсеке…

— И при нагреве двигателя воспламенились, — закончил я.

— Именно так, — кивнул механик. — А ещё… — Он достал из кармана маленький металлический осколок. — Это нашли в системе управления. Впихнули между тягами элеронов. Сначала всё работало, но при виражах осколок сместился и заклинил механизм.

Крутов медленно поднялся из-за стола. Его лицо приобрело схожесть с гипсовым бюстом — такое же белое и окаменевшее.

— Кто мог это сделать? — холодно спросил он.

— Только тот, кто имел доступ к самолёту после предварительного осмотра, — ответил Воробьёв. — И знал его устройство. Профессионал.

В кабинете повисло тяжёлое молчание. Я вспомнил, как перед вылетом видел возле моего Яка незнакомого техника в комбинезоне. Тогда я не придал этому значения, а зря…

— Товарищ майор, — начал я, — сегодня утром я заметил…

В этот момент дверь резко распахнулась и на пороге показался запыхавшийся дежурный:

— Товарищ майор! Срочно в ангар! Нашли ещё кое-что!

Мы втроём переглянулись и последовали за ним. В ангаре у самолёта Борисова собралась толпа механиков. Они расступились, когда подошёл Крутов. Дядя Петя, бледный как мел, протянул ему какой-то предмет и растерянно проговорил:

— Нашли в хвостовом отсеке… Примагниченным к обшивке…

Это был маленький радиопередатчик. Самодельный, но явно профессиональной сборки.

— Дистанционный подрывник, — хрипло сказал Крутов. — Чудом не сработал…

Я чуть не присвистнул. Это уже не похоже на месть одному конкретному курсанту, как я изначально подумал. Это уже нечто большее. Попытка сорвать показательные выступления, на которых присутствовали иностранные гости, пресса… Кто-то очень хотел не просто аварии, а гарантированной гибели, а значит, позора советского союза на весь мир. И это был не мелкий саботаж — это была спланированная операция.

— Всё понятно, — резко проговорил Крутов, взяв себя в руки. — Воробьёв, опечатать самолёт. Никого не подпускать, я сообщу куда надо, пусть товарищи компетентные разбираются. — Он повернулся ко мне: — Громов, за мной. И пришлите ко мне Борисова.

Мы молча прошли по коридору в кабинет Крутова. Майор закрыл за нами дверь с таким выражением лица, будто собирался штурмовать вражеский дзот.

— Садись, — кивнул он мне, сам занимая место за столом.

Я опустился на жёсткий деревянный стул. Вскоре дверь снова открылась, и на пороге появился Борисов. Его обычно загорелое лицо выглядело сероватым от напряжения и волнения.

— Вызывали, товарищ майор?

— Входи. Закрой за собой.

Борисов осторожно прикрыл дверь, встал по стойке «смирно». Крутов жестом разрешил расслабиться.

— Громов, — майор упёрся локтями в стол, — ты говорил, что видел незнакомого механика у своего самолёта. Опиши его. Подробно.

Я закрыл глаза, пытаясь восстановить утреннюю картину.

— Среднего роста. Широкие плечи. Комбинезон как у всех, но… — я нахмурился, — слишком чистый. Без пятен масла.

— Лицо?

— Обычное, невыразительное, он стоял спиной, копался в инструментах. Но… — меня осенило, — на правой щеке был шрам. От скулы до подбородка. Как будто ожог.

Крутов и Борисов переглянулись.

— Дядя Петя говорил, что вчера вечером видел возле ангара Волкова, — медленно проговорил Борисов. — Того самого, которого отчислили за пьянку в прошлом году.

— И у Волкова похожий шрам, — кивнул Крутов. — Но Волков — дурак, зелёный, а эта диверсия — работа профессионала.

Он откинулся в кресле, потёр лоб.

— Ладно, эту версию всё равно нужно будет проработать, — Крутов помолчал и перевёл взгляд на меня. — Громов, я собираюсь рекомендовать тебя в Качу. Учебный год начался, конечно, но прошло-то всего два месяца с начала занятий. Срок небольшой, да и твои действия сегодня сказали сами за себя — кто, как не ты достоин учится в лётном. Жаль отпускать, ну что ж поделать…

— Спасибо, товарищ майор! — проговорил я с улыбкой. — Я…

Но закончить я не успел, дверь распахнулась без стука. В проёме возник Серый. Его холодные глаза медленно прошлись по кабинету, по нам.

— Не торопитесь, майор, — сказал он тихо. Затем взгляд остановился на мне. — А теперь, курсант, расскажите всё сначала. И подробно. У меня появились к вам вопросы.

В кабинете стало очень тихо. Даже часы на стене будто перестали тикать. Крутов нахмурился.

— Капитан, курсант только что…

— Я понимаю, — перебил его Серый. — Но есть нюансы. — Он достал из папки фотографию и положил на стол. — Этот человек вам знаком?

Я посмотрел на фото. На снимке был запечатлён тот самый «механик». Только в форме капитана ВВС. Я кивнул.

— Это…

— Капитан Морозов, — закончил за меня Серый. — Бывший инструктор Качинского училища. Исключён за халатность. А теперь, — он пристально посмотрел мне в глаза, — расскажите, когда вы с ним познакомились?

Краем глаза я заметил, как Борисов напрягся рядом. Крутов начал медленно подниматься из-за стола.

— Не знаю такого, — спокойно сказал я и откинулся на спинку стула. — Впервые увидел его сегодня утром. Со спины.

Серый изучающе смотрел на меня, затем вдруг улыбнулся, но как-то неестественно.

— Странно. Очень странно… Потому что у него было обнаружено ваше фото.

В комнате снова стало тихо. Я пожал плечами и хмыкнул.

— Ну так спросите у него, откуда у него моя фотография.

— А мы не можем, — холодно ответил Серый.

— Почему же? — я вопросительно изогнул бровь.

Серый достал ещё одну фотографию и припечатал её ладонью к столу. При этом он неотрывно смотрел на меня. Придвинув фотографию ближе ко мне, он проговорил:

— Потому что товарищ Морозов был обнаружен мёртвым.

Глава 2

В наступившей тишине послышалось, как закашлялся Борисов. Он зажал рот кулаком, будто пытался заглушить неожиданный спазм. Я скользнул по нему взглядом, а затем посмотрел на Серого, аккуратно отодвигая пальцем фотографию.

— Туда ему и дорога, — холодно проговорил я. — Люди смертны, иногда внезапно смертны, — я пожал плечами и устроился поудобнее на стуле. — К тому же если Морозов мёртв, то ваши вопросы ко мне теряют смысл, товарищ… — Я сделал паузу, так как не знал, как к нему обращаться. Не говорить же «товарищ Серый».

— Александр Арнольдович, — правильно понял мою паузу Серый.

— Так вот, товарищ Александр Арнольдович, разве я не прав? — Голос мой звучал бесцветно, словно я обсуждал погоду, а не труп человека. — Я не ясновидящий, чтобы знать, зачем ему понадобилось моё фото. Может, он собирал информацию на всех курсантов для стенгазеты. Или готовил мишень для стрелкового кружка. Мне почём знать? — я ещё раз пожал плечами.

Серый хмыкнул, опёрся ладонями о стол и подался вперёд всем корпусом.

— Ёрничаете, Громов? — процедил он сквозь зубы. — Хорошо. Где вы были с…

Крутов резко поднялся, стукнув ладонью по столу, перебив говорившего:

— Александр Арнольдович! Вы что, моего курсанта в соучастии подозреваете? — Уголок его рта дёрнулся от возмущения. — Он сам чуть не убился во время инцидента! Диверсию провернуть, чтобы самому же на посадке кости сломать — это ж надо идиотом быть!

Серый медленно повернул голову к майору, будто робот на ржавых шарнирах:

— Ваша вера в курсантов достойна уважения, товарищ майор. Но моя работа — прорабатывать все версии. Даже абсурдные. — Он потрогал край фотографии, оставив на глянцевой поверхности жирный отпечаток. — Особенно абсурдные.

— Погодите, — я поднял руку в останавливающем жесте. — А почему вы не ищете второго диверсанта? Или он тоже мёртв?

— Второго? — переспросил Серый и удивлённо моргнул. Крутов и Борисов тоже посмотрели на меня в недоумении.

— Ну да, — кивнул я. — Нам доподлинно известно, что мой самолёт намеренно сломали. Также нам известно, что на самолёте Борисова было установлено некое взрывное устройство. И сделано это было в одно и то же время. Морозов физически не мог провернуть это в одиночку. Значит, был второй человек. И этим человеком не мог быть я, потому что я был всегда на виду. Свидетелей куча. Или вы эту версию не прорабатывали, Александр Арнольдович? — я улыбнулся, глядя, как меняется выражение лица у Серого.

Он только собрался что-то сказать, как в дверь неожиданно постучали. Не дожидаясь ответа, в кабинет заглянул человек в сером гражданском костюме — вылитый молодой клон Серого, с такой же неброской внешностью. Только без морщин и с аккуратным пробором сбоку.

— Здравия же… Здравствуйте, — заговорил он. — Разрешите об… То есть, можно вас на минуточку, Александр Арнольдович?

Глядя на этого «молодого специалиста», мне захотелось рассмеяться. Я посмотрел на Серого и еле сдержал смешок. Он сейчас своим видом очень сильно напомнил мне одного известного министра иностранных дел в будущем на одной из популярных картинок моего времени.

Тем временем Серый оттолкнулся от стола и направился к двери. Там он остановился, и его младший коллега что-то торопливо зашептал ему на ухо. Серый слушал его внимательно, уставившись в стену напротив, и еле заметно кивал в такт словам. Вдруг его брови дрогнули (едва заметное движение, но я уловил его), и он мельком посмотрел на меня.

— Принято, — отрезал Серый. — Скоро буду.

Молодой человек в сером кивнул нам и удалился, закрыв за собой дверь.

Вернувшись к столу, Серый начал сгребать фотографии в папку. Бумаги шуршали, мы молча наблюдали за его действиями.

— Курсант Громов, вы свободны. Вопросов по инциденту к вам больше нет… — Он щёлкнул замком портфеля и добавил многозначительно: — Пока нет.

Крутов шумно выдохнул, разжав кулаки. Борисов нервно потрогал воротник гимнастёрки. Я же продолжил сидеть, не меняя позы.

— Не провожайте. Думаю, мы скоро увидимся. — Взгляд Серого скользнул по мне, задержался на царапине на щеке. — Поздравляю с успешной посадкой, курсант Громов. Хорошо сработано… Слишком хорошо.

Он развернулся и широкими шагами пересёк расстояние до двери. В кабине снова воцарилась тишина, нарушаемая ходиками. Крутов швырнул в урну недокуренную папиросу и что-то невнятно проворчал про контору и паранойю.

Я встал и поправил ремень. Сквозь окно виднелся дымящийся Як, вокруг которого копошились люди в защитных комбинезонах. Механик дядя Петя что-то яростно доказывал сгрудившимся в кучку людям, тыча пальцем в двигатель.

— Товарищ майор, разрешите идти? — спросил я.

Крутов устало провёл рукой по лицу и кивнул.

— Свободны, — сказал он, махнув рукой, и мы с Борисовым пошли на выход.

На выходе я обернулся. Крутов сидел за столом и задумчиво смотрел нам вслед.

— Спасибо, Павел Алексеевич, — сказал я, намеренно опустив звание и уставной тон.

— Иди уже, Громов, — вздохнул Крутов и повернул голову к окну.

Мы вышли в коридор, который сегодня был необычайно пуст. Борисов шёл вполоборота и вещал:

— Всё-таки ты, Гром, форменный везунчик, — он ткнул меня локтем в бок, стараясь говорить бодро, но голос то и дело срывался. — Такая посадка и отделался всего лишь царапиной.

Я неопределённо хмыкнул и добавил:

— Ловкость рук и никакого мошенничества.

Борисов хохотнул, а затем вдруг остановился, перекрыв мне путь.

— Слушай, давай как-нибудь вечерком махнём куда-нибудь, а? Пропустим по стаканчику?

Я хотел было по привычке отказаться, а затем подумал: «А почему бы и нет? После показательных выступлений график должен вернуться в норму».

— А давай, — согласился я.

Борисов широко улыбнулся и радостно хлопнул меня по плечу:

— Вот это по-нашему! Время обсудим позже, а то… — он мотнул головой в сторону окна, которое выходило прямиком на площадку перед входом в аэроклуб, — тебя уже делегация встречает.

За стеклом, у бетонных ступеней аэроклуба, меня и вправду ждали. Катя, теребя кончик платка, что-то шептала Володе, который неустанно кивал. Рядом, словно высеченная из гранита, застыла мать. Только краешек её белого платка трепетал на ветру, как одинокий флаг.

Но самый неожиданный сюрприз ждал чуть в стороне. Ваня, бывший наш дворовый хулиган, теперь аккуратно подстриженный и в начищенных ботинках, стоял рядом с Наташей — библиотекаршей из техникума, в котором он сейчас учился. С ней я познакомился ещё в октябре, когда пришёл, как и обещал, к ним в техникум. Наташа прятала руки в карманы клетчатого пальтишка, но улыбка, которой она отвечала на его шутки, говорила сама за себя.

— Бывай, — протянул мне руку Борисов.

— До понедельника, — я ответил на рукопожатие.

Холодный ветер ударил в лицо, когда я открыл дверь и шагнул на ступеньки. Катя первой бросилась ко мне, споткнувшись о бетонный бордюр.

— Серёжа, ты… ты… — она вцепилась мне в рукав, тряся так, будто хотела вытрясти душу.

Я аккуратно разжал её пальцы и негромко проговорил:

— Спокойнее, Катерина. Всё же хорошо.

Следом к нам приблизилась мать. Она медленно подошла, поправив прядь седых волос. Её пальцы дрожали, когда она потянулась поправить мой воротник.

— Врач осмотрел? — поинтересовалась она. — Рёбра целы?

— Всё в порядке, мам, — я взял её руку в свои. — Я абсолютно цел и здоров.

В ответ мать искренне улыбнулась, и только сейчас из её глаз ушла тревога, а из позы — напряжение и скованность.

Ваня с Наташей подошли последними. Девушка робко протянула мне свёрток, обёрнутый «Правдой».

— Это вам… от нашего коллектива. Варенье. Для восстановления сил.

— Спасибо, — я принял свёрток, уловив, как Ваня горделиво выпрямился. Его круглое лицо просияло.

— Ну ты, Серёга, ёлки-палки! — Ваня шлёпнул меня по спине так, что свёрток с вареньем едва не вылетел из рук. — Я как дым из твоего самолёта увидал, так подумал, щас тебе… — он запнулся, сглотнул и покосился на Наташу. — Ну, короче, капут! Ан нет — взял и приземлил, как заправский ас! Чисто по-нашему, кореш!

— Ага, по-нашему, — я улыбнулся, прижимая к груди свёрток с вареньем. — Самолёт жалко, правда… — Образовалась неловкая пауза, и я, чтобы разрядить атмосферу, предложил: — Может, нам всем вместе куда-нибудь сходить?

Мать неожиданно поддержала моё предложение, поправляя платок на плечах:

— Хорошая мысль. Праздник всё-таки.

— Тогда вперёд, — скомандовал я, и мать с Катей тут же взяли меня под руки.

Володя потёр ладони друг о друга и с энтузиазмом произнёс:

— А я знаю, где неподалёку продают отличные пирожки. Есть охота жутко, если честно.

— Веди, раз знаешь, — сказал я, и мы отправились в кафе.

***

Мы выбрали небольшое кафе с занавесками в горошек и плакатом «Слава покорителям космоса!» возле стойки. На ярком изображении ракета «Восход» устремлялась ввысь, а внизу была напечатана надпись: «12 октября 1964 — экипаж из трёх советских героев открыл новую страницу в освоении Вселенной!».

Расположились мы за столом у окна. Он единственный из всех был большим, поэтому мы без труда поместились за ним впятером. Официантка в белом переднике записывала заказ в блокнотике.

— Два компота, три порции котлет с пюре, салат оливье и торт на десерт, — повторила она заказ. — Всё?

— И пять чаёв с лимоном, — добавила Наташа, аккуратно вытирая ложку салфеткой.

— И пирожки, — вставил свои пять копеек оголодавший Володя.

Кивнув, официантка удалилась, ну а мы, пока ждали еду, принялись обсуждать последние новости. Володя, развернув свежий номер «Правды», ткнул пальцем в заголовок:

— Видели? «К 47-й годовщине Великого Октября: Введён в строй новый авиационный комплекс в Куйбышеве!», — зачитал он. — Пишут, завод выпустил первые двигатели для МиГ-21УС. В два раза мощнее прежних!

Ваня, разламывая хлебную горбушку, фыркнул:

— Ну и что? Тоже мне, нашёл, чем удивить. Вот если вспомнить, как Терешкова в прошлом году на «Востоке-6» летала — вот это да! — он важно выпятил грудь и украдкой покосился на Наташу. Мол, оценила его познания или нет. — Она ж потом рассказывала, как звёзды в иллюминаторе выглядят. Говорила, будто алмазы на чёрном бархате. Вот это была новость…

Катя поправила волосы и обратилась к Володе:

— А в «Известиях» вчера писали, что эти двигатели для нового перехватчика. Может, скоро покажут на параде?

Я молча слушал болтовню ребят, размышляя о том, что как же всё-таки странно это — хранить секреты целой эпохи. Ведь никто из них не знает, что их ждёт в будущем, а я знаю…

Голос Наташи вырвал меня из задумчивости. Она, покусывая губу, вдруг негромко спросила, обращаясь ко мне:

— Вам… не страшно было? Когда дым пошёл?

Все замолчали. Даже Ваня перестал крошить хлеб. Я покрутил ложкой в стакане, наблюдая, как растворяются крупинки сахара:

— Страх — это когда не знаешь, что делать. А у нас инструкции на каждый случай. Даже, когда дым в кабине… — Я сделал глоток чая и продолжил: — Вот, например, мой напарник — Борисов — сел как-то раз с заклинившим рулём на картофельное поле. И картошку потом всем аэроклубом ели.

Все засмеялись. Даже мать позволила себе лёгкую улыбку, а Ваня, стукнув кулаком по столу, потребовал подробностей.

— О, а я знаю эту историю, — оживился Володя. — Могу рассказать? — Он вопросительно посмотрел на меня.

— Рассказывай, — кивнул я, и пока он описывал встречу Борисова и колхозника с вилами, я поймал себя на мысли, что вот такие посиделки и беседы стали для меня не менее ценны, чем полёты. В прошлой жизни я подобному уделял гораздо меньше времени, потому что вечно пропадал на работе. А всю прелесть таких встреч понял только сейчас.

Вот так, за разговорами, шутками и даже спорами, время незаметно пролетело. Мы заказали десерты по второму кругу. Пирожные исчезли, оставив на тарелках лишь крошки да липкие следы от крема. Официантка уже третью минуту нервно поглядывала на часы, но Володя, размахивая пустой вилкой, вовсю разглагольствовал:

— А я говорю, к 70-му году и до Луны дотянемся! Вот увидите — наш «Зонд» этих америкосов…

— Время, товарищи», — вежливо, но настойчиво, прервала официантка его словесный поток.

Володя, достав часы-луковицу из кармана, присвистнул.

— Полдевятого! Нам пора, товарищи, а то на троллейбус не успеем.

Мы вывалились на улицу, где уже было темно. Осенний ветер гнал по асфальту пожухлые листья, а по тротуару торопливо шли редкие прохожие. У остановки мы остановились в ожидании троллейбуса.

— До встречи! — шепнула Катя после того, как я поцеловал её на прощание.

Троллейбус подъехал, звякнув дугой по проводам, и ребята запрыгнули внутрь. Володя, уже сидя у окна, стучал кулаком по стеклу:

— Громов! В понедельник зачёт. Не опаздывай!

Я махнул ему на прощание рукой, и мы с матерью неспешно пошли вниз по улице до другой остановки. Шли мы молча, оба думали о своём, да и сегодняшний день выдался насыщенным на события. Так что усталость ощущалась во всей красе.

Мать заговорила только тогда, когда мы поднимались на свой этаж. Она вдруг остановилась, схватив меня за запястье, и произнесла:

— Теперь я верю, Серёжа. По-настоящему верю.

— Ты о чём? — не понял я.

— Когда ты тогда, на кухне, говорил про космос… Я думала, это так — мальчишеские фантазии. А сегодня… — она резко выдохнула, поправляя сбившийся платок, — сегодня поняла — ты сможешь. Лети. Только обещай мне всегда возвращаться.

В этот момент я вспомнил последние моменты своей прежней жизни и нарушенное обещание.

— Обещать не буду, — качнул головой я. — Но сделаю всё для этого.

Мать постояла ещё немного, глядя на меня, а потом вздохнула и продолжила подъём по лестнице. Мы вошли в квартиру, приглушённый свет в прихожей осветил потёртый линолеум и вешалку с отцовским пальто.

На звук открывшейся двери, он вышел из кухни в коридор и, привалившись плечом к дверному косяку, молча наблюдал за тем, как мы с матерью снимаем верхнюю одежду.

Мать кивнула в сторону комнаты, проходя мимо него.

— Василий, — проговорила она устало устало, — я спать.

Только когда дверь в спальню захлопнулась, он выпрямился и серьёзно спросил у меня:

— Случилось чего?

— Небольшой инцидент на показательных, — я скинул сапоги, поставив их аккуратно у порога. Отец скрестил руки на груди и вопросительно посмотрел на меня.

Я прошёл на кухню и направился прямиком к чайнику на плите.

— Только что закипел, — послышался сзади голос отца .

— Вижу, — сказал я и налил себе чаю.

Сев за стол, я прислонился спиной к стене. Отец сел напротив и придвинул к себе свою чашку. Чайная ложка звякнула о дно, когда он принялся размешивать сахар.

— Ну? — спросил он.

— Взлёт, фигуры, на третьем вираже — отказ управления. Посадил на брюхо. Шасси не вышли, — коротко рассказал я суть.

Отец продолжил размешивать сахар, не поднимая глаз:

— Причину выяснили?

— Топливная труба повредилась, — я тоже принялся помешивать чай.

— Повредилась… — Он прищурился, ложка звякнула о дно особенно громко. — Сама?

— Так написано в акте.

Отец вдруг усмехнулся и покачал головой:

— Кровь не водица, — он вытащил ложку и положил её на блюдце, стоявшее рядом. — Топливные трубы сами по себе не ломаются.

Я пожал плечами:

— Завтра механики перепроверят.

— Механики… — он фыркнул, доставая из стола пачку сигарет. — Ладно. Не засиживайся, спать иди. И я пойду.

Он в несколько глотков допил чай, поднялся, но на выходе из кухни остановился.

— Молодец, сын. Горжусь тобой, — сказал он и вышел из кухни, не дожидаясь моего ответа.

Я остался сидеть за столом, медленно допивая чай. Взгляд скользил по стареньким обоям, пока не задержался на дверном косяке — там, где мать когда-то отмечала мой рост. Краем глаза заметил трещину в штукатурке над плитой.

«Если у Крутова всё получится, — подумал я, — то вскоре я уеду в Качинское училище и когда вернусь — неизвестно. Нужно решить вопрос с ремонтом до отъезда».

Поднявшись, потянулся так, что хрустнули позвонки. Через приоткрытую дверь спальни услышал ровное дыхание матери и тихие шаги отца.

В своей комнате поймал себя на том, что мысленно продолжаю строить планы на завтра: нужно сходить в магазин за материалами (или узнать, где они продаются), спросить, где купить новый шкаф в прихожую, написать письмо в ЖЭК насчёт линолеума…

Перед сном приоткрыл форточку, и в комнату ворвался прохладный воздух. Я лёг на кровать и укрылся одеялом, отпуская ворох мыслей.

«Всё завтра… » — подумал я, закрывая глаза.

За окном моросил дождь, стуча по жести водосточной трубы, и гудел ветер. Но здесь, в хрущёвской пятиэтажке, было тихо, спокойно и уютно.

Глава 3

Первая половина дня пролетела в суете. После зарядки и пробежки на стадионе, я направился на стройку.

Пока бегал, ломал голову над тем, где бы достать материал для ремонта. Строительных рынков, как в будущем, ещё нет. Оставлять заявку — долго. В магазинах тоже очередь может быть. Да и рабочие нужны были, потому что у меня учёба, мать работает, отец тоже вечно пропадает.

И вот, пробегая третий круг, я вспомнил про Ваньку, который как раз работает сейчас на стройке. Во время одной из встреч он как-то хвастался, что его бригада «кроет» новую школу к VII пятилетке. А ещё он вскользь упомянул, подмигивая, что там и гвоздь достать можно, и доски. В общем, я решил после пробежки заглянуть к нему.

Ещё на подходе к стройке я услышал рёв моторов. Прищурившись, разглядел, как гружённые щебнем машины медленно ползут по дороге, оставляя за собой шлейф пыли. Через разбитый забор виднелся крановщик в заношенной телогрейке, орущий сверху на грузчиков:

— Эй, Шурик! Куда ящики тащишь? Это ж для фундамента, а не для твоей дачки!

На территории стройки ощущался стойкий запах, присущий всем стройкам мира. Вокруг царил гвалт: бетономешалки урчали, как голодные звери, а по дощатым мосткам сновали рабочие с тачками. На фасаде здания виднелся лозунг: «Догнать и перегнать капиталистов по темпам строительства!», на котором слово «перегнать» уже успело облупиться.

— Мужики, Ваньку не видели? — спросил я у двоих работяг, курящих у штабелей.

Один, с татуировкой якоря на руке, хмыкнул:

— Какого Ваньку? У нас их три: Ваня-крановщик, Ваня-штукатур и Ваня-алкаш.

— Который молодой, — уточнил я. — Русый, здоровый, лицо как у медведя.

— А, Боксёр! — оживился второй, сплёвывая крошки махорки. — Он на втором этаже, арматуру гнёт. Через яму пройдёшь — увидишь леса. Только не вставай под балку, а то череп проломит — не успеешь моргнуть.

Поблагодарив мужиков, я отправился в указанном направлении. Под ногами хрустел битый кирпич, а справа, возле бытовки, женщина в берете разливала компот из бака, ругаясь с прорабом:

— Иван Вениаминович, я ж говорила, что термосы кончились! Пусть сами кружки носят, как в нормальных бригадах!

— Марья, да ты хоть вёдрами лей! — огрызнулся тот, тыча пальцем в очередь из рабочих. — План горит, а они тут…

Не останавливаясь, я зашагал дальше, огибая снующих рабочих. На втором этаже, среди торчащей арматуры, Ваня в рваной робе с закатанными рукавами ворочал стальные прутья. Его русый ёжик поблёскивал на солнце, а круглое лицо с приплюснутым носом (память от драки у пивного ларька, если судить по его рассказам) было красным от напряжения. Увидев меня, он швырнул арматуру в штабель с таким звоном, что даже крановщик сверху вздрогнул.

— Гром! Ты как тут? Небось, за шпунтом пришёл? Или глина понадобилась?

— Кирпичей не хватает, — пошутил я, осматривая леса.

— Хрена с два! — он хлопнул себя по груди, оставляя на робе белую полосу от гипса. — У меня тут каждый кирпич на счету. Так чего надо на самом деле?

Я объяснил про ремонт и в конце добавил, засовывая руки в карманы брюк:

— Готов отдать шпроты «Главконсерв», три банки. Два пузыря и две пачки «Казбека» для твоих шабашников. — Я выдержал паузу. — С тебя люди, у которых руки из нужного места растут и знакомые, к кому обратиться насчёт материалов. За мной не заржавеет. Внакладе ни ты, ни твои люди не останетесь. А если работу выполнят качественно, то и деньжат подкину сверху.

Ваня вытер пот тыльной стороной ладони, оставив на щеке грязный след.

— Линолеум? Побелка? — задумчиво проговорил Ваня и потёр шрам у себя над бровью. — Ладно, отбригадирствую, — он подмигнул мне и достал из кармана потёртый блокнот с телефонами. — Ну вот, Сеня побелит, а Мишка стены заштукатурит… В общем, всё сделают в лучшем виде.

Снизу донёсся крик:

— Вань, ёб твою налево! Ты мне всю подачу перекрыл!

— Сам ты… — рявкнул он в ответ, сжимая кулаки. — Щас спущусь и так перекрою!

Повернувшись ко мне, Ваня понизил голос:

— Что касается материала… После смены зайди. Сторож Гришка — он у нас «левыми» материалами барыжит. Скажешь, от меня…

Гудок тепловоза где-то вдалеке перекрыл его слова. Ваня схватил арматурный прут и, как трость, упёр его в пол.

— Краску достать можно через Шурика, — он запустил руку в карман и выудил оттуда мятый листок. — Вот адрес. Только верни потом, ладно?

Я кивнул, а Ваня продолжил:

— Его брат в депо вагоны красит. Только тушёнкой его задобрить надо будет. Пару банок и будет тебе голубая эмаль, как у секретарши райкома.

Ваня внезапно поморщился, будто вспомнил что-то важное и ткнул арматурой в сторону штабеля досок.

— А с побелкой не прокатит по лёгкому. Известь у Шурика прошлогодняя — комьями. Придётся просеивать через чулок…

Он сбился на полуслове, заметив мой взгляд. А смотрел я на трещину в стене новостройки.

— Не гляди сюда, — махнул Ваня рукой. — Это не наша работа, «СМУ» уродовал. У них, гадов, цемент с песком напополам мешают…

Снизу донеслось громыхание тачки. Рабочий в заляпанной робе, спотыкаясь, выругался:

— Вань, куда ящик с гвоздями дел?!

— В углу за мешками с алебастром! — крикнул в ответ он.

Повернувшись ко мне, Ваня вдруг понизил голос до конспиративного шёпота:

— И ещё… С Гришкой говори чётко. Он глуховат после одного инцидента на карьере. Скажешь «для Боксёра» — поможет. Скажешь «для Вани» — пошлёт на хер.

Ваня вытащил из кармана смятую пачку «Беломора», вытащил одну папиросу и закурил.

— Вот ещё что, — продолжил он, выдыхая облако дыма. — Если надумаешь задобрить старика, «Казбек» ему дай. Гришка «Беломор» терпеть не может. Он всю войну его в зубах вертел.

Я уже хотел поблагодарить Ваню и отправиться дальше по делам, как вдруг его лицо осветила хитрая ухмылка:

— А если Шурик спросит, для чего нужна краска, скажи, для агитплаката. Мол, «Слава КПСС!» рисуем. Он парторгом раньше был — слюни распустит и банки сам притащит.

Я поблагодарил Ваню и пошёл к выходу, обходя лужи цементного молока. На проходной старик-вахтёр, листая «Труд», буркнул не глядя:

— Пропуск!

— Да я к Ване заходил, дядя Миша, — сказал я наугад.

— Ладно, ладно… — он махнул рукой, даже не подняв головы. — Проходи.

Со стройки я направился прямиком к дяде Боре. Во время пробежки мы с ним разговорились, и он рассказал, что сегодня он будет работать на складах, а не на овощебазе. На мой вопрос: «Почему?», он пояснил, что ещё вчера Иван Семёнович сообщил им, что его другу нужна помощь в разгрузке консервов. Дело срочное, объёмы большие, а рук не хватает. Вот Семёнович и предложил подзаработать.

Платить будут «натурой», как выразился дядя Боря. Именно тогда я и подумал, что заглянуть туда будет нелишним. Потому что время такое… Бартер иногда ценился выше денег, а редкие продукты — хорошая валюта.

Поговорю с Иваном Семёновичем и либо отработаю товар, либо выкуплю. Главное, я знаю время и место, где он точно будет сегодня.

***

Склад располагался в промзоне, заросшей бурьяном. Длинное кирпичное здание с зарешеченными окнами и надписью над входом: «База продовольствия».

У стены, прислонившись к груде пустых поддонов, курили дядя Боря в клетчатой кепке и двое рабочих в поношенных куртках. Один из них щёлкал семечки, бросая шелуху под ноги, второй, сутулый, с лицом, как у старого бульдога, что-то ворчал про «нормы выработки».

— О, Серёга, ты вовремя, — проговорил дядя Боря, завидев меня.

— Здорово, — я замедлил шаг и поздоровался с мужиками по очереди. — Иван Семёныч на месте?

Дядя Боря ткнул окурком в сторону входа на склад, где из полутьмы виднелись штабеля мешков с сахарной пудрой на подходах.

— Там, с Николаем Борисовичем чаи гоняют.

— Понял. Спасибо, дядя Боря, — сказал я и направился к входу.

Внутри был полумрак, прорезанный косыми лучами из вентиляционных щелей, а воздух пропитался сладковатым запахом муки, квашеной капустой из бочонков и чем-то ещё терпким, едва уловимым.

Вдоль стен, как солдаты на плацу, выстроились ящики с надписями «Главмаслопром» и «Рыбсбыт». Наверху, на шатких стеллажах, сложили банки зелёного горошка и прикрыли их мешковиной от посторонних глаз.

Иван Семёнович стоял у железного стола, заваленного накладными. Рядом с ним сидел сухопарый мужчина в очках с толстыми линзами, которые делали его глаза огромными, как у ночной совы. Видимо, это и был Николай Борисович.

— …так я ему и говорю: «Федотыч, ты ж не цыплёнок, чтобы зерно клевать!» — смеялся Иван Семёнович, стуча костяшками по папке с бумагами. — Сергей! — Обернулся он ко мне, стоило мне приблизиться. — А вот и мой спаситель! Николай, гляди, это о нём я тебе рассказывал. Не из робкого десятка парень.

Николай Борисович оценивающе щурился, поправляя очки.

— Слышал, слышал, — произнёс он голосом, будто песок сыпался. — Здравствуйте, Сергей.

Я тоже, не стесняясь, стал рассматривать его. Всё в нём выдавало человека, который знает толк в торговле: чуть кривая ухмылка, пальцы, постукивающие по столу, будто отсчитывающие невидимые монеты, да и сам взгляд был цепкий, оценивающий, словно взвешивает тебя на невидимых весах.

«Этот, если надо, и чёрта лысого достанет», — подумал я.

— Садись, Сергей, — тем временем проговорил Иван Семёнович и подвинул мне стул, доставая из-под стола жестяной чайник с выцветшей эмалью. — Чай горячий, сахар есть, если хочешь.

Я поблагодарил его, принимая кружку с исходящим паром, чаем. Запах свежей заварки приятно щекотал ноздри.

— Борис говорил, у тебя дело есть, — продолжил Иван Семёнович, наливая себе. — Какое?

Я поставил кружку на стол и перешёл к делу:

— Да, Иван Семёнович, дело есть. Пришёл я спросить насчёт консервов. Мне нужно две-три коробки шпрот и тушёнки. Готов либо выкупить, либо отработать .Как вам удобнее.

Иван Семёнович приподнял бровь, но в глазах промелькнуло одобрение. Николай Борисович перестал постукивать пальцами и наклонился вперёд, будто учуяв интересное.

— Отработать? — переспросил Иван Семёнович, слегка усмехнувшись. — А что можешь?

— Разгрузка, погрузка, сортировка — что угодно. Если нужно, могу и бумаги подшить, — я сделал паузу, — или с документами помочь.

Николай Борисович фыркнул, но в его взгляде появился деловой интерес.

— Документы, говоришь? — переспросил он, и голос его стал чуть менее «песочным».

— Да, — я уловил направление мысли. — Если есть что привести в порядок — справлюсь.

В прошлой жизни мне постоянно доводилось иметь дело с разного рода документами. Так что и здесь справлюсь, если потребуется.

Иван Семёнович потёр подбородок, обмениваясь взглядом с Николаем Борисовичем.

— Шпроты — дефицит, — начал он, но не в качестве отказа, а скорее, как приглашение к торгу.

— Знаю, — кивнул я. — Потому и предлагаю варианты.

Наступила короткая пауза. Николай Борисович вдруг снял очки, протёр их платком и неожиданно спросил:

— Ты почерк умеешь подводить под общий стиль?

Я понял намёк.

— Если образец дадите — сделаю неотличимо.

Иван Семёнович хмыкнул и налил мне ещё чаю.

— Хорошо, — сказал он, ставя чайник на место. — Берём тебя на разгрузку сегодня. А насчёт шпрот… — он взглянул на Николая Борисовича, тот едва заметно кивнул, — договоримся.

Николай Борисович снова надел очки и добавил уже почти доброжелательно:

— Только смотри, если возьмёшься за бумаги — никаких ошибок.

— Будет так, как надо, — я отпил чаю, давая понять, что условия приняты.

Иван Семёнович удовлетворённо хлопнул по столу ладонью.

— Тогда после обеда начинаем. А сейчас давайте чай допьём, перекусим и за работу.

Я согласно кивнул, разговор пошёл в нужное русло. Николай Борисович снова принялся постукивать пальцами по столу, но теперь ритм был уже не нетерпеливый, а более бодрый и весёлый. Видимо, у него была нехватка кадров не только среди грузчиков.

После чая началась работа. Я вышел на улицу и подошёл к мужикам, которые уже полным ходом таскали ящики с консервами. Дядя Боря кивнул в сторону грузовика.

— Бери с левого борта, — проинструктировал он, затягивая самокрутку. — Там сельдь в томате. Потом справа. Там тушёнка. Не перепутай, а то Николай Борисович мозги вытрясет нам.

Разгрузка оказалась весьма трудоёмкой. Ящики, обвязанные проволокой, оставляли на ладонях ржавые полосы. Солёный пот заливал глаза, а запах рыбы въедался в кожу. Через пару часов спина гудела так, будто в неё встроили трансформатор, но ритм задавали мужики-грузчики. Сутулый Федотыч, не выпуская самокрутку из зубов, таскал по два ящика разом, притопывая ботинками в такт своей одышке.

— Эх, молодёжь, — хрипел он, проходя мимо с очередной ношей, — у нас в сорок пятом за смену эшелон разгружали!

К трём часам дня грузовик опустел, и я отправился к Николаю Борисовичу. Пришло время для второй части нашей сделки — возня с документацией.

Сидя в небольшой каморке за столом с зелёным сукном, Николай Борисович с лязгом выдвинул ящик стола.

— Вот. Накладные за последние два месяца. Сверишь с ведомостями, подошьёшь в дело, — он шлёпнул на стол папку с потрёпанными листами, где чернильные цифры расплылись от сырости. — И здесь, — он ткнул в строку с пометкой «Брак 5%», — добавь карандашом: «усушка-утруска».

Работа с документами оказалась тяжелее, чем таскать ящики. В потёртых ведомостях сквозили хитросплетения «левых» схем: мука, списанная на мышей, сахар, растаявший словно снег, и десяток загадочных «бочек рассола», исчезнувших в пути. Я вписывал аккуратные поправки карандашом, подражая корявому почерку кладовщика, чьи буквы плясали, как пьяные матросы во время качки.

— Недурно, — прошелестел Николай Борисович, появляясь за спиной как тень. Его палец с жёлтым ногтем скользнул по исправленной строке. — Тут бы ещё запятую… для солидности.

К семи вечера у меня глаза слипались от столбцов цифр. Николай Борисович, разминая затёкшую шею, бросил взгляд на незаконченную папку.

— Всё. Завтра с утра доконаем оставшееся. Принесу другие чернила, а то эти, — он поморщился, тыча в фиолетовые кляксы, — похожи на сок бузины.

На прощание он протянул мне свёрток, туго перевязанный шпагатом.

— Это за сегодня, — сказал Николай Борисович.

— Благодарю, но лучше я завтра всё разом заберу. У меня сегодня ещё дела на вечер запланированы, — сказал я, потирая шею.

Николай Борисович возражать не стал. Мы пожали друг другу руки на прощанье и разошлись, каждый по своим делам.

***

Вечерняя стройка напомнила мне опустевший улей. Днём здесь было суетно и шумно, а сейчас рёв машин сменился шелестом ветра, а вместо грохота тачек слышалось лишь потрескивание фонаря над проходной.

Гришку я нашёл в будке. Он сидел, привалившись к стене, и гипнотизировал валенки, которые сушились на печке-буржуйке, поверх газеты.

Заметив меня, он нарочито громко заворочал газетой, делая вид, что не видит и не слышит никого, но уголок его рта еле заметно дёрнулся.

— Вечер добрый, дядя Гриша, — вежливо поздоровался я.

— Какой я тебе дядя? Гриша я, — донеслось мне в ответ.

— Ну, Гриша так Гриша, — проговорил я, пожав плечами, и громче добавил: — Я от Боксёра!

Старик медленно повернулся, изобразив преувеличенное усилие, будто шею заклинило.

— Чего-о? — протянул он, приставив ладонь к уху. — Громче, малец, ничего не слышу!

Сказал он одно, но вот его узкие глазки-щёлки под седыми бровями, говорили другое. Он внимательно следил за каждым моим движением.

«Ах ты хитрый старый лис», — подумал я и шагнул к нему поближе. Достав из кармана две пачки папирос, сунул их в расстёгнутый карман его ватника:

— Я от Боксёра! — крикнул я. — За линолеумом пришёл.

Он тут же оживился, ловко подхватив папиросы, будто сорока схватила блестяшку. Пальцы — узловатые, в шрамах — дрожали нарочито сильно, но хватка была железной.

— А, Боксёр… — задумчиво проговорил он, разминая папиросу в пальцах. — Так бы сразу и сказал. Чего орать-то?

Он чиркнул спичкой о подошву, затянулся, выпустил дым колечками и вдруг фыркнул, будто вспомнил анекдот.

— В пятидесятых, когда мы промзону строили, был у нас прораб — Валерьян Игнатьич. Жадина, как тот… В общем, как-то раз приходит он ко мне ночью и говорит, мол, Гришка, спрячь два мешка цемента, завтра комиссия будет. А сам, ясное дело, планировал их на дачку утартать.

Старик прищурился, разглядывая тлеющую папиросу, будто в ней таилась развязка истории.

— Я ему: «Ладно». А сам позвал ребят с ночной смены: Витьку-штукатура да Марысю, нашу учётчицу. Высыпали мы цемент в бочку с водой, размешали до жижи, а сверху ветошь накидали. Приходит утром Валерьян Игнатьич, орёт: «Где мешки?!». Я ему: «Товарищ прораб, комиссия же! Мы всё в фундамент слили, чтоб брака не нашли!».

Гришка фыркнул, стряхнув пепел на пол.

— Он позеленел, давить начал: «Это бунт!». Тут как раз Марыся подходит с бумагой и говорит, мол, акт подписывайте, Валерьян Игнатьич. Цемент пошёл на укрепление объекта, как вы и велели. Пришлось ему рожу скривить да расписаться. А через неделю дожди зарядили и весь его дачный пристрой из украденного кирпича, поплыл, как кулич из песка.

Он вдруг заковылял вокруг буржуйки, пародируя разгневанного прораба.

— После этого Валерьян Игнатьич меня стороной обходил. А Марыська за смекалку премию получила — отрез на платье «в честь женской инициативы», — глаза Гришки блеснули ехидством.

А ведь в этой истории сквозила своя особая философия: начальство можно переиграть, если действовать в рамках их же правил.

— Размеры? — внезапно перепрыгнул на другую тему Гришка, доставая из-под лавки потрёпанный сантиметр.

— Кухня — два с половиной на три, коридор два на полтора, — ответил я с задержкой, не сразу поняв, о чём он. Так и хотелось ответить ему: «Приборы», как в том анекдоте.

Гришка задумчиво почесал переносицу, затем резко встал. Видимо, позабыл, что изображает старого и немощного. Я это почти сразу заметил. То он ковылял, будто развалина, то его движения были резкими и точными. В общем, интересный старик. С ним точно не соскучишься.

Вытащив из-под груды мешков ключ на ржавой цепи, он махнул мне:

— За мной. Только не шуми. Крысы тут злые, прошлой зимой прорабу палец отгрызли.

И снова непонятно: шутит он или серьёзно.

В углу бытовки он отодвинул фанерную панель, за которой оказался тайник. Показались аккуратные полки, на которых виднелись краска в вёдрах с замазанными этикетками, рулоны линолеума, перетянутые проволокой, даже пачка бельгийских обоев с цветочками.

— Вот, — он ткнул заскорузлым ногтем в рулон, — узор «под паркет». Чешский. По документам брак, а на деле — царапина с тыльной стороны.

Вынос Гришка организовал со знанием дела. Завернул рулон в брезент от дождя и сунул мне в руки. После, кряхтя, как столетний старик, провёл меня через дыру в заборе.

— Скажи Боксёру, что мы в расчёте, — бросил он мне вдогонку.

— Спасибо, Гриша, — ответил я ему. — Передам. Бывай.

Махнув мне на прощанье, старик развернулся и зашаркал обратно к будке, нарочито громко причитая: «Ох, спина, совсем замучила, окаянная…». Но в свете фонаря я заметил, как он ловко перепрыгнул лужу, даже не сбавляя шага.

«У каждого свои причуды», — подумал я и зашагал к дому.

Глава 4

Следующее утро началось с сюрприза. После пробежки я сидел на кухне, завтракал и читал газету под шипение сковороды, на которой дожаривалась последняя партия драников. Я протянул было вилку к аппетитному кусочку на своей тарелке, когда на кухню влетела мать с таким видом, будто она решила брать её штурмом.

— Серёженька, представляешь! — Радостно прокричала она, размахивая синим кухонным полотенцем, словно флажком на первомайской демонстрации. — Папа наш нам новую мебель достал! Румынскую! Диван-кровать «Дружба» и стенку с зеркалом! С ума сойти можно!

Вилка моя замерла на полпути к тарелке. В памяти всплыли образы из прошлой жизни. Такая мебель считалась очень престижной, и достать её было ой, как непросто. Как отцу — обычному советскому человеку, по словам матери — удалось провернуть подобное?

— Ничего себе, вот это новость, — произнёс я ровным тоном, нарочито медленно откусывая драник. Горячий картофель обжёг нёбо, но я даже бровью не повёл. — Как папе это удалось?

— Шурин его знакомого в «Союзвнешторге» бумаги подписывал! — Мать схватила со стола тряпку и принялась нервно вытирать уже чистый подоконник. Её глаза блестели, как у пионерки на ёлке в Кремле. — Говорит, вагон с браком пришёл — царапина на задней панели. Ну а брак ведь списывают!

Мысленно я усмехнулся. Этим словом всё объяснить можно. Вчера я так линолеум «купил».

— На днях поедем забирать, — продолжала мать, наконец присев на табурет. Её пальцы дрожали, завязывая и развязывая узелки на фартуке. — Ты только представь — настоящая румынская стенка! С бронзовыми ручками и матовыми узорчатыми вставками!

Я угукнул, слушая мать вполуха и наблюдая, как мимо окна пролетела стайка воробьёв. Мысли мои по-прежнему вертелись вокруг отца.

— Кстати, мам, — вынырнул я из своих мыслей, — я ремонт затеял. Уже договорился. В понедельник вечером придут люди, стены штукатурить, полы перестилать. Вчера не успел сказать, пришёл поздно, а вы уже спали.

Мать ахнула, следом дзинькнула чашка о блюдце.

— Как… ремонт? — Она медленно подняла руку, прижимая ладонь к вязаному жилету поверх ситцевого платья. — Серёжа, ты… как же это? Сейчас такие очереди на мастеров… И материалы…

— Материалы уже есть, — перебил я мать. — Мастера тоже уже есть. Я всё устроил.

Мать обвела взглядом нашу кухню: потрескавшуюся побелку с разводами от времени, старенькие обои, занавеску с выгоревшими цветочками.

— Но мы… мы же не можем просто так… — Голос её сорвался, превратившись в шёпот. — А если спросят откуда?

Я усмехнулся, смакуя последний кусок драника.

— Скажем, через знакомого ремонт ускорили, — сказал я и, ловко смахнув со стола крошки, сбросил их в ведро для мусора. — И даже не соврём. Мастера — шабашники со стройки неподалёку.

Мать медленно выдохнула, разглаживая полотенце на коленях. Её взгляд метнулся к портрету Гагарина на календаре, будто ища у космонавта моральной поддержки.

— Ты… серьёзно подошёл к вопросу, — произнесла она с нотками гордости в голосе.

— А как иначе? Мне пора, дела, — я развернулся и направился в коридор. Пора было отправляться на склад.

Но на пороге я задержался, обернувшись. Мать сидела, прижимая обе ладони к щекам, словно пытаясь удержать наползающую улыбку. В её глазах читалось то самое поколенческое смятение, которое я прекрасно помнил: восторг от неожиданного счастья и страх перед «а вдруг что не так».

— Не волнуйся, мам, — я улыбнулся ей. — Всё будет хорошо. Только лучше.

Выскочив из квартиры, я бегом спустился по ступенькам. Настроение сегодня было отличное, несмотря на странности, связанные с отцом. Во дворе, у подъезда, тётя Маша из четырнадцатой квартиры вытряхивала половик. Завидев меня, она остановилась, чихнула и прогнусавила:

— Серёжа, голубчик! — она подошла ближе, прижимая половик к груди. — Ты ж соображаешь в технике! Скажи, когда уже телефон проведут? Третий год в очереди стою. Вчера в ЖЭКе опять сказали: «Товарищ Никифорова, ваша очередь подойдёт к семидесятому году!».

Я приостановился, поправляя ремень сумки. Со двора донёсся визг мальчишек. Говорила тётя Маша так уверенно, будто точно знала, что я в курсе всего на свете и уж наверняка смогу повлиять на их очередь. И это меня и удивило, и рассмешило.

— Тёть Маш, может, через знакомых? — предложил я. Из рассказов мамы я знал, что её зять работает в горсвете. — У Славы же много знакомых есть.

Соседка недовольно поджала губы и нехотя произнесла:

— Да он уже пробовал! — махнула она в сердцах рукой. — В прошлом месяце пробовал, так они только руками развели: «Ничем помочь не можем. Очередь.» Тьфу!

Я едва сдержал усмешку. Последняя фраза прозвучала у неё как обвинение в шпионаже.

— Потерпите немного, — сказал я, перекидывая сумку на другое плечо. — Слышал, к семилетке каждую квартиру телефонизировать планируют.

— Ох, Серёжа, доживу ли я до этой вашей семилетки… — вздохнула она, и тут же спохватилась: — Ты только не болтай, что я про планы ругаюсь!

— Не буду, тёть Маш, — сказал я, уже не скрывая улыбки.

Путь до склада занял меньше времени, чем вчера, поэтому пришёл я даже раньше, чем было условлено. Как и вчера, склад гудел, скрипел и матерился на разные лады.

Старенький автопогрузчик, ревущий выхлопной трубой, неспешно ворочал грузы туда-сюда. Его кабина тряслась, будто в лихорадке, а вилы с тупым скрежетом впивались в ящики с надписью «Сельдь пряного посола».

Николай Борисович, прикрыв нос платком, тыкал ручкой в сторону каморки, в которой я вчера работал:

— Сергей! — Его крик пробился сквозь рёв двигателя. — Хорошо, что вы пораньше.

Он махнул рукой востроносому мужичку в очках, который, сгорбившись под грузом лет и выцветшей куртки, тыкал палкой в колёса второго автопогрузчика, и пошёл к каморке.

— Сергей, рад вас видеть! — проговорил Николай Борисович, когда мы подошли к месту моей работы. — Всё подготовил, вот, — кивнул он в сторону стола, где аккуратными стопками лежали накладные и банка новых чернил. — Работайте спокойно, а мне срочно к заму надо. Иваныч опять с нормой выработки напортачил!

Проводив взглядом удаляющуюся спину Борисовича, я сел за стол и принялся за работу под лязг вил о бетон и хриплый мат грузчиков.

Работа спорилась, несмотря на шум. На свежую голову я за несколько часов привёл в порядок ведомости, аккуратно вписав «усушку-утруску» вместо брака. К полудню я уже закончил с документами, оставив в углу последнего листа кляксу-автограф. Даже раньше, чем планировал.

Привёл рабочее место в порядок и вышел в общий зал, где грузчики, сидя на ящиках с горошком, резались в «козла». Карты — потрёпанные и с загибами — шлёпались на фанеру с влажным звуком.

— Николай Борисович где? — спросил я у щуплого мужика.

— На улице с Иванычем бодается! — буркнул тот, сплёвывая шелуху от семечек в угол. — Там, у ворот смотри…

На улице Николай Борисович, красный, как флаг над райкомом, тыкал пальцем в грудь тому самому востроносому мужику. Тот стоял, упёршись взглядом в землю, жевал нижнюю губу и упрямо твердил:

— Были акты, Борисыч. Делись куда-то…

— Ты у меня сам сейчас… — начал Николай Борисович, но обернулся, услышав меня. Лицо его сменило выражение так быстро, будто скорость переключили на том самом автопогрузчике. — А, Сергей! Готово?

— Да, Николай Борисович. Примете? — протянул я папку. Ветер швырнул в лицо облако дорожной пыли.

— Потом, — ответил он и сунул бумаги в потрёпанный портфель. — В вас, Сергей, совесть есть. Я это ещё вчера увидел…

Он вдруг замолчал и посмотрел куда-то мне за спину.

— Степан! Подбросишь парня?

Я обернулся и увидел мужчину лет тридцати, стоявшего возле старенькой «Волги» и жующего бутерброд.

— Будет сделано, товарищ начальник. Куда?

— Куда? — переспросил у меня Николай Борисович, повернувшись ко мне.

Я назвал адрес Шурика. Борисыч снова повернулся к шофёру и повторил его, будто и без него водитель не расслышал адрес.

— Подождите здесь, — сказал Николай Борисович и скрылся внутри склада.

Через пять минут оттуда вышли те самые грузчики, что играли в карты, с коробками в руках. Следом шёл Николай Борисович. Грузчики подошли к машине, сгрузили всё на заднее сиденье и вернулись на склад.

— Приятно иметь с вами дело, Сергей, — протянул мне руку на прощанье Николай Борисович.

Пожав руку в ответ и поблагодарив его, я запрыгнул на переднее сидение машины, захлопнув дверь.

— Поехали? — спросил у меня водитель.

— Поехали, — ответил я.

— Меня Федей зовут, — протянул он руку.

— Сергей, — представился я в ответ.

Федя оказался очень разговорчивым. По пути он успел рассказать про тёщу, про паёк из райкома, про то, как Николай Борисович полчаса распекал зама своего, и многое-многое другое. Я молчал и наблюдал через окно, как в лужах на асфальте тонут отражения сталинских высоток.

До места мы добрались спустя час. Оказалось, что по адресу, который дал мне Ваня, находился гаражно-строительный кооператив.

Гаражи, выстроенные в кривую линию вдоль промоины, напоминали зубцы старой пилы — одни покосились, другие стояли ровно, а третьи и вовсе без ворот. Ржавые автомобили и запчасти виднелись то тут, то там.

Федя притормозил у третьего ряда, где парень лет двадцати пяти копошился под капотом «Москвича»

— Это не конечная? — спросил он, высовываясь из окна. — Потом куда?

— Домой, — ответил я, собираясь выходить из машины. — Такси вызову.

— Пф, такси! — Федя фыркнул, выключая зажигание. — Эти стервятники счётчики крутят, как прачки бельё. Я подожду, а потом отвезу, куда скажешь.

— Спасибо, Федя, — сказал я и вылез из салона автомобиля.

На звук моих шагов парень высунулся из-за крышки капота, вытирая руки тряпкой.

— Здравствуй. Не подскажешь, где найти Шурика? — спросил я, доставая бумагу с адресом и зачитывая его.

— Здравствуй, — насторожился он. — А тебе зачем?

— Гостинец от друга передать надо.

Парень вдруг рассмеялся по-доброму, с облегчением.

— Сергей? — спросил он, выдыхая. Я кивнул. — Да я и есть Шурик! Ваня говорил, что ты придёшь. Только он описал тебя так, будто тебе лет тридцать, не меньше. Вот я и не понял сразу. Пойдём, я приготовил всё.

Шурик зашёл в гараж, я же встал у входа, прислонившись к двери плечом. Пока парень рылся в углу гаража, вытаскивая банки с краской, он без умолку трещал:

— Наташка-то моя, сестра двоюродная, тихоня такая, скромница. Никого к себе не подпускала. И представляешь наше удивление, когда она на семейных посиделках Ваньку как жениха представила, — Шурик поставил передо мной мешок с известью. — Отец тогда аж трубку выронил. Хе-хе.

— Ваня такой, своё не упустит и если решил — идёт до конца, — усмехнулся я, проверяя густоту краски.

Шурик вдруг выпрямился и щёлкнул пальцами:

— Момент, — сказал он и исчез в гараже, откуда послышался грохот, а затем вернулся с рулонами обоев. — Обойки есть, надо? Красивые, в цветочек.

Я глянул на «Волгу», где Федя дремал, прикрыв лицо газетой. Хорошо, что моя «оплата за работу» была при мне.

— Давай, — кивнул я. — Пригодятся.

Пока Шурик возился с рулонами, Федя вышел покурить. Увидев обои, свистнул:

— А ты, парень, как я погляжу, не промах, — он пнул колесо «Волги», будто проверяя его на прочность.

Когда грузили в машину последний рулон, я расплатился с Шуриком. Когда я уже садился в машину, он вдруг сунул мне в карман небольшой свёрток.

— Наташке передай. Скажи, от меня, — он подмигнул. — Там кое-что для её «золотых рук».

— Передам, — сказал и захлопнул дверь машины.

Федя, закурив вторую папиросу, завёл мотор. «Волга» дёрнулась, разбрызгивая грязь. В зеркале отражался Шурик, который махал нам рукой, будто провожал в долгий путь.

Дорога домой пролетела под аккомпанемент Фединых баек. Он, размахивая сигаретой, живописал, как он однажды овец дрессировал.

— Как-то вёз я рефрижератор с минералкой из Боржоми. Дорога через перевал. Серпантин, туман, камни с неба сыплются. Вдруг вижу — стадо овец перегородило путь. Пастух, дедок в войлочной шапке, курит у обочины, хохочет: «Молодой, — говорит, — тут только орлы летают, а ты на железяке лезешь!».

Федя прикурил, щурясь на закат:

— Я ему: «Дед, дай пройти, план горит!». А он: «А ты спой, как овцы зовутся по-грузински!». Пришлось вспоминать, как в армии в Тбилиси служил. Вспомнил, и как заорал: «ЦО-О-ДА!». Дед аж за живот схватился: «Ладно, — говорит, — проезжай, только гудком их разгони — они к звуку привычные!».

Федя хлопнул ладонью по клаксону, имитируя рёв.

— Так я и ехал. Гудю, овцы бегут, дед машет палкой. А на посту ГАИ меня остановили и спрашивают: «Ты чего, больной, сигналишь?». А я им в ответ: «Так овец дрессирую, товарищи!». Они долго смеялись, потом чаем угостили из фляжки. Если ты понимаешь, о чём я.

Я понимал. Да и Федя мне нравился. С хитринкой парень, но при этом, гнили в нём не чувствуется.

У подъезда нас встретил грохот. Отец и дядя Боря, красные от натуги, выносили старую кухонную тумбу.

— О, Серёга! — поприветствовал меня дядя Боря. — Помогать пришёл или зрителем?

— И то и другое, — усмехнулся я, подхватывая ящик с краской. Федя, не дожидаясь просьбы, взвалил на плечо рулон линолеума.

В прихожей мать металась между кухней и коридором, держа в руках веник и кастрюлю.

— Осторожно! Там же мои банки с огурцами!

Консервы я запихнул под кровать в своей комнате, чтобы не мешали при ремонте. Материалы сложили в углу коридора, где уже стояло ведро для известкового раствора.

Вернувшись в свою комнату, я вытащил пару банок из-под кровати, обернул в газету и вышел из квартиры.

— Держи, — я сунул Феде свёрток. — За терпение.

— Да не надо… — запротестовал он, но руки сами потянулись к свёртку.

— Бери-бери, — сказал я и вложил ему в руки свою ношу.

— Ну, раз настаиваешь… Спасибо, Сергей. У машины Федя снова остановился, прикурил:

— Так, может, подкинуть тебя куда?

— Нет, благодарю, — отказался я. — Накатался уже. Здесь недалеко, пройдусь.

С Ваней мы переговорили быстро. Я передал ему подарок от Шурика для Наташи, он сообщил мне, что завтра к семи парни придут и начнут работу. Поболтав ещё немного с ним, я отправился домой. Дел оставалось много, а завтра уже снова на учёбу.

Обратная дорога заняла полчаса. Уже дома я переоделся в домашнее и вышел в коридор на помощь отцу, который уже сдвигал в углу коридора старую этажерку.

Сначала мы молчали, разговор не клеился, и мы работали в тишине, которую нарушал только скрип половиц. Затем, мало помалу, беседа наладилась. Говорили в основном о незначительных вещах из серии: лото, домино, погода. Так длилось до тех пор, пока отец не заговорил о моих планах на будущее.

— Мать говорит, ты в звёзды целишься, — неожиданно проговорил отец, вытирая пот со лба. — Говорит, космонавтом стать собираешься.

— Собираюсь, — кивнул я, убирая в сторону стопку старых журналов.

— Значит, не забыл мечту детства. Помню, как ты «Туманность Андромеды» под подушкой прятал, — отец усмехнулся, проводя пальцем по пожелтевшей странице журнала.

— Не забыл, — ответил я. — И это никогда не было мечтой. Разве что в самом начале. А затем это превратилось в цель, к которой я и иду.

Отец помолчал, а затем сказал то, чего я не ожидал от него услышать.

— А ведь я в детстве тоже мечтал о космосе, — он поднял глаза к потолку. — Зачитывался Жюль Верном и Гербертом Уэллсом. «Вокруг Луны» и «Первые люди на Луне» были зачитаны мной до дыр. А потом мне попались и «Марсианские хроники» Брэдбери. Эх, было время. До сих пор эти три книги самые любимые.

Отец сделал паузу, а затем продолжил:

— По правде говоря, я до сих пор представляю, каков он. Я о космосе, — отец глянул на меня и улыбнулся. — Наверняка тихий, без суеты, спокойный и необъятный…

Воспоминания нахлынули резко, как вспышка солнечного света через иллюминатор. Я словно снова ощутил упругий вакуум скафандра «Орлан-МКС», слышал щелчки системы терморегуляции. МКС — белый лабиринт модулей. И Земля под нами — гигантский голографический шар, где Амазонка переливалась изумрудной лентой, а пески Сахары мерцали, как расплавленная бронза.

— «Союз МС-25», подтвердите калибровку манипулятора ERA», — голос ЦУПа, звучащий чётко, будто из соседнего модуля, и мои пальцы в перчатках с тактильной обратной связью, которые ловят вибрации роботизированной «руки», монтирующей новые солнечные панели.

Ещё вспомнился момент тишины, когда отстыковались от станции. В иллюминаторе «Crew Dragon» мелькала спутниковая россыпь Starlink, похожая на рой светлячков. И я, как ребёнок, прилипший к стеклу, считал их, пока коллега из JAXA не рассмеялся: «Алексей, ты ж их уже тысячу раз видел!».

Но самым ярким воспоминанием всегда была первая ночь на орбите. Когда выключаешь свет в куполе «Наука» и видишь, как над Тибетом танцуют авроры. Зелёные сполохи, смешивающиеся с огнями Шанхая внизу, будто вся планета пульсирует в такт какому-то космическому сердцу.

— А потом что случилось? — спросил я, выныривая из своих воспоминаний. — Почему не пошёл по этому пути дальше?

Отец ответил не сразу. Он долго молчал, перекладывая с места на место стопки газет. И я уже подумал, что так и не ответит, как это случалось уже много раз, когда я задавал ему неудобные вопросы, но он всё же заговорил:

— Потом… Потом я повзрослел, сын.

И в этом «повзрослел» я услышал звон миллионов осколков от разбитых мечт всех детей мира.

— Но, — нарочито бодрым голосом сказал отец, — я ни о чём не жалею. Ведь я встретил твою мать, потом у нас появился ты. Да и космос ближе, чем нам кажется, — он подмигнул мне. — Пойду перекурю и чаю выпью. Тебе заварить?

— Да, спасибо, — согласился я, обдумывая его слова о космосе, который ближе, чем нам кажется. Ведь он прав. К примеру, от Москвы до Питера по прямой 634 километра. А до космоса — всего 100-122 километра.

Когда отец ушёл на кухню, я остался один на один с грудой хлама. Глянув на тумбочку и оценив её размеры, я решил, что справлюсь с ней и без помощи отца. Тумбочка поддалась с лёгким скрипом, обнажив на полу фотокарточку в пыльной паутине.

— Оп-па, что здесь у нас? — негромко проговорил я, наклоняясь за фотографией.

Подцепил её ногтем, поднял, сдул пыль. Перевернул и вгляделся в снимок, на котором был изображён отец лет двадцати в кожаной куртке, рядом с ним сидят и улыбаются четверо. Лица смутно знакомые, кроме одного… Этого человека я узнаю везде и всегда.

— Да ладно… — неверяще проговорил, рассматривая снимок.

— Ну что, пойдём чай пить? — повеселевший отец вошёл в коридор, вытирая влажные руки о брюки.

Я поднял карточку, повернув её к нему.

— Объяснишь? — спросил я.

Взгляд отца скользнул по фото, и с его лица медленно сползла улыбка. Передо мной снова стоял тот отец, которого я знал до сегодняшнего дня: холодный, осмотрительный, скупой на слова и эмоции.

«Что ж, — подумал я, наблюдая за трансформацией отца. — Это будет любопытный разговор».

Глава 5

Отец стоял в полушаге от меня, поджав губы.

— Нечего тут объяснять, — глухо проговорил он и шагнул через ящик с гвоздями. — Старая фотография, старые знакомые. Всё.

Снимок исчез у меня из рук быстрее, чем я успел моргнуть. Я мысленно хмыкнул, наблюдая, как он прячет карточку в карман старых брюк. Да-а, «старые знакомые». Как же. Ведь у всех «обычных советских людей» было фото с Сергеем Павловичем Королёвым. Которого часто называли человеком без имени или просто «Главный Конструктор». Живая легенда из моих учебников будущего. Но здесь, в 1964-м, его лицо знали лишь избранные. И мой отец — один из них, получается.

— Отец, — я сделал наигранно-восторженные глаза, будто только что увидел диво дивное перед собой. — Да ты же с Константином Петровичем Феоктистовым знаком! Это ж… — я специально запнулся, имитируя юношеский восторг. — Он же в «Восходе» летал! По телевизору показывали, в «Известиях» писали! Один из участников первого группового экипажа и впервые — без скафандров. Шестнадцать раз облетели землю за сутки и семнадцать минут!

Говорил я всё так же восторженно, но взгляд мой цепко отмечал малейшие изменения в позе отца. Стоило мне заговорить про Феоктистова, как я сразу же заметил, что отцовские плечи едва заметно дрогнули, словно с них сняли невидимый груз. Лицо его разгладилось так же стремительно, как мятая простыня после горячего утюга.

— Феоктистов… — протянул он, почёсывая мочку уха. — Ну, пересекались когда-то. То там, то сям, то молодёжные бригады… — рука его машинально потянулась к пачке папирос в нагрудном кармане. — Пути разошлись. Он — в звёзды, я — в цеха.

Я кивнул, делая вид, что верю. Враньё. Особенно если учесть тот факт, что Феоктистов был единственным беспартийным космонавтом. В голове моей уже начал потихоньку складываться пазл. Остальные люди на фото тоже были смутно знакомы: лётчик-испытатель с орденом Красной Звезды, инженер в очках-«велосипедах»… И все они, так или иначе, крутились возле закрытого НИИ-88. Если отец среди них…

— Отдохнул? — перебил мои мысли отец, швырнув в угол смятый журнал «Огонёк». — Давай заканчивать. Поздно уже.

— Но как вы познакомились? — не отступал я, поднимая с пола ящик с гвоздями.

Отец резко обернулся. В его глазах мелькнуло странное выражение, похожее на растерянность, но быстро сменилось отстранённостью.

— На курсах рационализаторов, — буркнул он, хватаясь за тумбочку. — давай, Сергей. Не стоит терять время на пустые разговоры.

Я кивнул, делая вид, что повёлся на байку про рационализаторов.

— Отец, а если… — начал я, но он резко выпрямился и перебил меня:

— Серёжа. — Голос его прозвучал мягче, но со стальными нотками. — Завтра у тебя лекции. А у меня смена в шесть.

Ладно. Сейчас расспросы ни к чему не приведут. Но теперь я знаю, в каком направлении копать и куда смотреть.

— Как скажешь, отец, — пожал я плечами и принялся за работу. — Давай лучше о космосе поговорим.

Мы продолжили таскать хлам под треск разваливающегося шкафа в прихожей. Но теперь между нами висел не просто семейный секрет, а целая вселенная невысказанного. Отец продолжал молчать, а я отслеживал его малейшие реакции на вскользь брошенные слова на тему космоса.

— Ты же «Марсианские хроники» любил… — проговорил я, вернувшись к работе.

Отец фыркнул, но уголки губ дрогнули. В этот миг он снова стал тем парнем с фотографии. Тем, чьи глаза горели живым огнём энтузиазма и увлечённости.

— Брэдбери — фантазёр, — проворчал он, но уже теплее. — Настоящее-то…

Голос его оборвался, будто он вспомнил что-то важное, но не очень радостное. В тишине отчётливо слышно было тиканье ходиков на кухне.

— Настоящее интереснее, сын, — закончил он, с силой дёргая тумбу.

Когда мы вынесли всё из прихожей, отец вдруг обернулся в дверном проёме, заслонив собой свет из кухни:

— Константин Петрович… — проговорил отец тихо. — Он в школе задачи по сопромату решал быстрее всех. Даже преподаватель рвал волосы.

Не цеховик ты, отец. Я мысленно улыбнулся я, глядя на дверной проём, в котором скрылась фигура отца. Ведь он даже трубку зажимал, как микрофон в ЦУПе. Вот что мне это напомнило, когда я подметил эту его привычку.

Лампа под абажуром мерцала последние полчаса, как будто повторяя ритм моих мыслей. Отец давно ушёл спать в комнату, оставив на столе недопитую кружку чая с плавающей чаинкой-полумесяцем. Я перебрал все аргументы, которые могли объяснить ту фотографию, но ответа не нашёл. Даже тиканье часов теперь звучало иначе, более таинственно, что ли.

Сон пришёл под утро, короткий и тревожный. Снилась мне всякая ерунда, в которой переплелись фрагменты из моей прошлой жизни и этой. Проснулся я от резкого звонка будильника — его медная стрелка дрожала на отметке 6:30.

«Проспал», — подумал я, вставая.

В кухне на столе уже дымилась тарелка с геркулесом. Мать, закутавшись в платок, возилась с чайником у плиты.

— Ты в аэроклуб сегодня? — спросила она, обернувшись.

— Угу, — кивнул я и принялся за завтрак.

Отца этим утром я так и не увидел. Вскоре и мать ушла на работу, а после и я отправился в аэроклуб.

Дорога заняла привычный час с лишним. Через запотевшее стекло я наблюдал, как дворники в брезентовых фартуках скребли лопатами остатки листьев. Где-то в середине пути я задремал, пока кондукторша не ткнула меня в плечо:

— Молодой человек, конечная.

Поблагодарив её, я вышел на улицу, подняв воротник. День был хоть и ясный, но ветреный. Аэроклуб, по своему обыкновению, полнился суетой и приглушённым гулом голосов. Но сегодня учебный день у меня начинался на лётном поле.

— Третья группа! Построение у ангара! Проверка подвесных систем за десять минут! — орал сквозь мегафон наш инструктор.

Володя подскочил ко мне, поправляя кожаный шлем с потёртыми наушниками. Его лицо светилось, как огни на взлётной полосе.

— Слышал? — прошептал он, делая вид, что затягивает подвесные ремни. — Вчера Петрович на Як-18 бочку крутил! Говорят, у завклуба чай из стакана расплескался от такого зрелища!

Я фыркнул, проверяя карабины. За спиной уже висел парашют — двадцать восемь килограммов шёлкового купола и стальных заклёпок.

— Тебе бы, Володь, в «Крокодил» фельетоны писать, — проговорил я. — Вместо парашютиста из тебя анекдотчик первой категории получится.

Он засмеялся, дёрнув за мой страхующий трос. Где-то в небе уже гудел самолёт, готовящийся к выброске первой группы.

— Серьёзно, — Володя вдруг понизил голос, пока мы шли к самолёту. — После третьего прыжка ко мне подошёл кадровик из Чкаловского училища. Спрашивает, не хочу ли я…

Его слова заглушил гул двигателей. Мы втиснулись в брезентовые сиденья, ноги упёрлись в стальные трубы фермы. Самолёт дёрнулся, поплыли мимо полосы бетонки, потом — резкий рывок вверх.

На высоте восемьсот метров инструктор щёлкнул затвором флажковой сигнализации. Один красный — приготовиться. Второй — к люку.

— Главное — группировка! — крикнул я Володе на ухо, пока мы ползли к выходной двери. — А то в прошлый раз ты приземлился, как мешок с картошкой!

— Скажешь тоже, — буркнул Володя и пополз дальше.

Холодный ветер бил в лицо, вырывая слова и унося их прочь. Внизу плыли клочки совхозных полей, будто лоскутное одеяло из учебника по экономической географии.

— Пошёл! — раздалась команда.

Толчок в спину и… тишина, нарушаемая только свистом в ушах. Три секунды свободного падения, пока вытяжной трос не дёрнул купол. Рывок — и меня резко подбрасывает вверх, будто невидимая рука легендарного дяди Стёпы.

Купол расправился чётко, как по учебнику. Внизу уже стоял Володя и махал руками:

— Эй, Гром, сегодня без картошки! — Володя заорал, подпрыгивая на месте, когда мой купол аккуратно коснулся земли.

Я хлопнул его по плечу, сбрасывая подвесную систему:

— Молодца, анекдотчик. Теперь твоя берёза скучать не бу…

Внезапный тоненький визг сверху перекрыл мои слова. Подняв голову, я увидел парня из второй группы. Его парашют крутился волчком, стропы спутались в плотный жгут. Парень хотел раскинуть руки, пытался дотянуться до запасного кольца, но центробежная сила мешала ему это сделать. Я прикинул высоту на глаз — не больше трёхсот метров.

— Запасной! — рявкнул я, но ветер унёс мои слова.

Наш инструктор уже бежал через поле, размахивая мегафоном:

— Группа! Расчистить зону!

Я рванул к месту предполагаемого приземления, сдирая комбинезон. Парень падал с ускорением, жёлтый шлем мелькал среди клубов парашютной ткани.

— Руки к кольцу! — орал я, вскидывая кулаки к груди в универсальном жесте парашютистов.

Он, наконец, ухватился за оранжевую ручку З-5. Рывок — и белый купол резко наполнился воздухом, но слишком низко. Земля приближалась со слишком высокой скоростью.

— Группировка! — закричал Володя, вцепившись мне в рукав.

Парень вжал голову в плечи за миг до удара. Щёлк — и его нога неестественно выгнулась в сторону. Я первым подбежал, успев подхватить его под мышки до полного падения.

— Держись, — прошипел я, укладывая его на расстеленный мной же парашют. — Володя! Шину из ангара!

Он уже мчался к зданию, снося по пути всё, что попадалось под ноги. Парень стиснул зубы, вытирая слёзы рукавом комбинезона.

— Чёрт… Чёрт… Я ж дёрнул вовремя…

— Автоматчик заело, — проговорил я, хмуро осматривая его парашют. Верхний карабин был перекошен. Видимо, погнулся при укладке. — Смотри: вытяжной трос за клипсу зацепился.

Подбежавший инструктор уже принялся накладывать шину из двух досок и бинтов. Его лицо, обычно красное от крика, стало землистым.

— Молодец, Сергей, — кивнул он мне, затягивая узлы. — Запасной на двухстах метрах — это вам не в цирке клоуна ловить.

Через полчаса «скорая» увезла парня с переломом лодыжки. Бледный Володя, сжимая в руке смятый купол парашюта пострадавшего парня, изумлённо смотрел то на удаляющуюся скорую, то на меня.

— Ты как понял? — спросил он, кивая на автоматчик.

— Видел в прошлом месяце на разборе ЧП, — сказал я, поправляя шлем. На самом деле, знание пришло из будущего. Я узнал об этом на курсах аварийных ситуаций в Звёздном городке в 80-х.

После отъезда «скорой» нас собрали у ангара полным составом. Пока все строились, я вчитался в плакат, висевший на стене ангара, и усмехнулся, потому что там было написано: «Комсомолец! Освоишь небо — защитишь Родину!» — и нарисован красноармеец в будёновке, указывающий штыком на истребитель. А под ним кто-то приписал карандашом: «А если не освоишь — будешь рыть окопы».

Инструктор, заметив надпись, рявкнул:

— Кто остроумит — отправится на картошку с Сафроновым!

Он прошёлся взад-вперёд, собираясь с мыслями, и продолжил:

— Сегодняшний случай — не ЧП, а учебный материал! — рявкнул инструктор, тыча пальцем в смятый купол. — Карабин проверяли трижды? Нет! Уложчик торопился на свидание к Марьиванне? Да!

Кто-то сзади фыркнул. Инструктор метнул взгляд в сторону весельчака, но продолжил:

— С завтрашнего дня вас ждёт двойная проверка снаряжения. И чтобы каждый запасной парашют лично ко мне нёс!

Разбор длился ещё полчаса. Потом нас погнали на тренажёры — деревянные макеты люков с пружинами. Тренировали группировку, пока спина не начала ныть как после смены на разгрузке вагонов.

— Серёжа, вот ты где, — услышал я голос Кати.

Я обернулся. Катя, махала мне рукой у ангара. Её косички торчали из-под шлема, как две антенны.

— Привет, — крикнул я и пошёл к ней.

— Серёжа, ты не поможешь мне с азбукой Морзе? — сказала Катя, когда я приблизился и чмокнул её в нос, пока никто не видит. — Завтра зачёт, а я путаю «Й», «Ч», «Ш» и цифры «1», «9», «0» …

— Легко. Что у тебя там?

Мы уселись на ящики из-под парашютов. Катя достала блокнот с ровными строчками:

— Вот тут… «Шифрограмма для связи с экипажем»…

— Погоди, — я остановил девушку. — Пойдём в радиокласс. Если свободно будет, там позанимаемся.

Класс оказался свободен, и мы с Катей засели за отработку ошибок. Час пролетел незаметно. Оказалось, учить её — всё равно что объяснять принцип реактивного двигателя котёнку. Мило, смешно и энергозатратно.

— Ты представляешь, — вдруг сказала она, рисуя в блокноте звёздочки. — Когда-нибудь радисты будут говорить с космонавтами прямо с Земли! Как в «Туманности Андромеды»!

Я едва не поперхнулся.

— Вполне возможно, — проговорил я, вспоминая, как в будущем мы не только говорили, но и вели прямые эфиры с МКС.

***

Ближе к вечеру Володя затащил меня в буфет аэроклуба. Мы сидели за столом, гоняли чаи, а он живописал планы:

— После выпуска пойду прямиком в Чкаловское. Буду на истребителях гонять.

— А как же гражданская авиация? — спросил я, ковыряя ложкой пирожное.

— Ну-у — протянул он. — Истребители интереснее…

— Громов, — послышался голос дежурного от двери. — Тебя Павел Алексеевич к себе вызывает.

— Иду, — крикнул я и добавил Володе: — Бывай, до завтра тогда.

Володя кивнул и начал напевать себе под нос переделанную версию «Чёрного кота»: «Чёрный бумер, чёрный бумер, мне вчера приснился кошмар…»

Пока я шёл в кабинет Крутова, заглянул в радиорубку. Катя, с наушниками на макушке, сосредоточенно выстукивала: «В-Н-И-М-А-Н-И-Е… Всем добрый вечер…»

— Молодец, — сказал я и показал большой палец. — Только паузу между словами делай длиннее.

Она обернулась и приложила указательный палец к губам. Я засмеялся и жестами показал, мол, всё — не мешаю, развернулся и пошёл к Крутову.

Крутов сидел за столом, откинувшись на спинку стула. При моём появлении кивнул на табурет.

— Садись, Громов.

Пока я устраивался, он аккуратно отложил папку с грифом «Для служебного пользования», сцепил руки в замок и посмотрел на меня долгим взглядом.

— Молодец, Сергей, — наконец, заговорил он. — Сегодня проявил хладнокровие во время инцидента на лётном поле. Не растерялся.

— Это долг каждого курсанта, Павел Алексеевич. Любой на моём месте поступил бы так же.

Крутов щёлкнул языком и полез в нижний ящик. Достал оттуда газету и шлёпнул её на стол. Полоса «Подвиги молодых патриотов» пестрела фотографиями комсомольцев на субботнике. Внизу страницы расположилась фотография с моим лицом, сделанная в момент выхода из кабины Як-18.

— Читай, — коротко сказал Крутов.

«Мужество курсанта — во славу Родины!

Курсант аэроклуба им. В. П. Чкалова Сергей Громов проявил выдержку и мастерство во время показательных выступлений. При выполнении фигуры высшего пилотажа на малой высоте у учебно-тренировочного самолёта возникла нештатная ситуация — отказ двигателя. Благодаря грамотным действиям молодого пилота, машина была благополучно посажена. Жертв и разрушений нет.

«Это победа советской школы авиации, — заявил начальник аэроклуба майор П. А. Крутов. — Такие кадры — золотой фонд нашей страны!»

«Нештатная ситуация», — мысленно усмехнулся я, вспоминая как было на самом деле. Ни слова о найденном «подарочке» в самолёте Борисова, ни про нарочно испорченный мой самолёт. В заметке же всё было чисто — стандартная поломка, героизм по уставу.

— Хорошая фотография, — сказал я вслух, — я здесь неплохо получился.

Крутов коротко хохотнул, снова полез в стол и вытащил потрёпанный конверт с незнакомыми мне печатями.

— Пока рано, конечно, — он повертел письмо в руках, — но думаю, проблем возникнуть не должно.

— С чем, Павел Алексеевич?

— С твоим досрочным окончанием аэроклуба, — он вскрыл конверт ножом для бумаг. — Рекомендация в Качинское училище. Лётчики-истребители нужны стране.

В окно ударил луч закатного солнца, подсветив строчку в письме: «…проявил качества, достойные воспитанника …»

— Спасибо за доверие, — сказал я, беря в руки письмо.

Глава 6

Штаб-квартира КГБ.

Москва. Лубянка.

Дверь допросной захлопнулась с глухим стуком, отсекая сдавленные стоны допрашиваемого. Александр Арнольдович замер на секунду, доставая папиросы. Он закурил, щурясь от едкого дыма, и двинулся по коридору, где жёлтые пятна света от голых ламп дрожали на стенах, выкрашенных масляной краской в цвет больничной зелени. Под ногами хрустел линолеум, местами протёртый до бетона. Из-за дверей с табличками доносились сдержанные голоса, лязг телефонов и запах табака. Но мысли капитана были далеки от казённой суеты.

Лицо его было каменным, лишь брови, сдвинутые к переносице, выдавали внутреннюю бурю. Мысли метались, как голуби в запертом сарае. Он ошибся. Дважды. И это не укладывалось в голове. Александр Арнольдович, чьи донесения ложились на стол аж на самый верх, прозевал нечто важное.

Первая ошибка — Громов Сергей Васильевич, курсант аэроклуба имени Чкалова, куратором которого он, капитан госбезопасности, был назначен два года назад. Наблюдать, докладывать, пресекать. Такова была его работа. Аэроклубы — кузницы будущих лётчиков и находились они под особым контролем КГБ. Молодёжь рвалась в небо, но партия знала — романтики часто путают горизонты.

Громов с первых дней привлёк его внимание стальной выдержкой. На вступительных экзаменах по физподготовке курсанты, как щенки, толклись у снарядов, пряча дрожь в голосе под грубоватыми шутками. Громов же стоял в стороне, спокойный, будто наблюдал за муравейником. Даже когда ещё один курсант по фамилии Семёнов, полез на него с претензиями из-за девчонки, Громов не вспылил. Отбрил коротко, точно, без суеты. А ведь это молодые и горячие парни.

Александр Арнольдович, подводя итоги первого вступительного экзамена, беседовал со всеми абитуриентами лично, и все они выдавали привычную реакцию: страх, заискивание, волнение. Это были понятные эмоции. Но Громов отличился и здесь. Стоял напротив, руки в карманах, поза расслабленная, взгляд — чуть поверх плеча капитана, будто видел сквозь него. Так смотрят ветераны, прошедшие огонь. Не по-юношески.

Это смутило Александра Арнольдовича, который имел врождённую подозрительность, и он начал внимательно следить за дерзким и амбициозным курсантом. «Наверх» он не докладывал, ход делу не давал — причин для этого не было. Просто начал копить факты, как копил их всегда: аккуратно и методично. Слишком многое он знал и умел для вчерашнего школьника. Слишком хладнокровно он себя вёл в беседах с ним.

Капитан вошёл в кабинет, щёлкнул выключателем. Лампа под абажуром из жёлтого стекла озарила стол, телефон и пепельницу. Александр Арнольдович щёлкнул замком сейфа, достал папку с фамилией «Громов С. В.» и швырнул её на стол. На первом странице красовалось фото Громова: молодое лицо, острый взгляд, будто бросающий вызов даже на бумаге.

Он сел в кресло, потянулся к графину с водой, но передумал. За окном, в промозглой московской тьме, гудел ветер. Александр Арнольдович откинулся на спинку кресла и уставился в потолок, задумавшись. Он рыл не в ту сторону. Интуиция его подвела. Громов оказался чист. Просто талантливый и целеустремлённый молодой человек, который упорно идёт по намеченному пути. Более того, он теперь герой.

Звонок телефона вырвал его из раздумий. Глянув на него, он взял трубку и представился.

— Ершов! — послышался в ответ голос начальника, который по своему обыкновению звучал как скрип ржавых петель. Александр Арнольдович поморщился. — Жду отчёт по инциденту седьмого ноября.

— Товарищ генерал-полковник, требуется дополнительная проверка. Появились новые вводные. Возможна ошибка в…

— Ошибки у нас исключены, — оборвал его генерал. — Если не можете работать — поедете курировать совхозные склады. Вам ясно?

Александр Арнольдович взглянул на стол, где лежала газета с заметкой о молодом и отважном курсанте, который с блеском справился с аварийной ситуацией и посадил самолёт, избежав жертв среди гражданского населения.

— Так точно, товарищ генерал-полковник. Прибуду с докладом.

Александр Арнольдович поднялся и подошёл к сейфу, отпер его. Дверца скрипнула по-стариковски, обнажая нутро с документами. Взяв папку с надписью «7 ноября 1964 г.», Александр Арнольдович вышел из кабинета.

Захлопнув дверь, он двинулся вверх по лестнице, обдумывая вторую ошибку. Которая была серьёзнее, чем подозрения в адрес хоть и талантливого, но всё же обычного курсанта.

Поначалу капитан грешил на Семёнова — мальчишку с отцовскими деньгами и связями. У того и повод был: после позорного отчисления из аэроклуба не без участия Громова, он мог затаить обиду. Да и Морозов был с гнильцой. За деньги он готов был на любую «грязную» работёнку. Но следствие упёрлось в стену: связи между Семёновым и Морозовым не нашли.

А потом был пойман и второй диверсант — настоящий соучастник преступления, который заговорил под убедительными аргументами конторы. Выяснилось, что авария на показательных выступлениях готовилась не для сведения счётов.

Целью был Леонид Ильич и иностранные гости, которые сидели в первых рядах на трибуне. Диверсия высшего уровня, и следы вели наверх, к кабинетам, где пахло не махоркой, а импортным табаком.

Капитан замедлил шаг, ощущая тяжесть папки под мышкой. Если он прав, его карьера взлетит до небес. Если ошибётся, то совхозные склады станут для него лучшим вариантом. Но хуже всего было другое. Громов оказался втянут в эту игру по воле случая, и теперь парню грозила опасность.

Его талант заметили не только в аэроклубе. Диверсанты взяли курсанта «на карандаш» ещё на первых вступительных экзаменах. Его выбрали не случайно. Диверсанты полагали, что лучшего курсанта-новичка поставят в пару с опытным курсантом Борисовым на показной полёт. Они рассчитывали, что авария уничтожит не только самолёт, но и доверие к нашей авиации на глазах у всего мира, вместе с важными гостями.

Дверь кабинета генерала была массивной, дубовой, словно перенесённой из царских времён. Александр Арнольдович постучал, услышав хриплое «Войдите!».

Генерал-полковник Зуев сидел за столом. Его лицо, изрытое оспинами, не изменилось при виде капитана, лишь глаза немного сузились.

— А, Ершов. Проходи. Присаживайся и докладывай.

Капитан сел, положив папку на стол с видом сапёра за работой.

— У меня две новости, товарищ генерал-полковник. И они взаимосвязаны.

Генерал нахмурился, проводя рукой по подбородку.

— Первое: авария седьмого ноября была не просто неисправностью. Это покушение. На Леонида Ильича и иностранных гостей.

Зуев медленно поднял глаза, будто взвешивая каждое слово.

— Доказательства?

— Здесь. — Александр Арнольдович выложил протокол допроса Синичкина — соучастника Морозова. — Также на фото Громова у убитого Морозова с обратной стороны были отметки: дата полёта, время, схема маршрута.

Зуев взял документы, словно проверяя их на вес.

— И куда нити ведут?

— Наверх, товарищ генерал-полковник, — капитан сделал паузу. — К тем, кто имел доступ к…

Александр Арнольдович не договорил и так всё понятно и без слов. Они замолчали. В окно забарабанили косые капли дождя, словно кто-то пожелал добавить драматичности сцене. Зуев откинулся в кресло, сложив руки на груди.

— Опасные выводы, Ершов. Очень опасные… Но если это правда — орден тебе обеспечен. Если нет…

— Понимаю, товарищ генерал-полковник.

— Вторая новость какая? — Спросил генерал, поправляя рукав форменного кителя.

— Речь пойдёт о молодом курсанте аэроклуба имени Чкалова — Громове Сергее Васильевиче, — сказал Александр Арнольдович и достал вторую папку.

***

Аэроклуб имени Чкалова.

Тушино.

Я вышел из кабинета Крутова, сжимая в руке газету с заметкой обо мне, которую мне презентовал Павел Алексеевич со словами: «На память!», и тут же наткнулся на Шапокляк. Секретарша сидела за своим столом, словно гриф-часовой, и смотрела на меня так, будто я только что разбил бюст Ленина в фойе. Губы её были поджаты в ниточку, а пальцы нервно перебирали стопку конвертов.

— Здравствуйте, курсант Громов, — произнесла она, растягивая слова, будто проверяя, не подменили ли меня шпионом. — Я вас искала. Мне нужно передать вам письмо.

— Здравствуйте, Валентина Генадьевна, — кивнул я, пропуская мимо ушей её тон. — Раз нужно, значит, передавайте, — с улыбкой добавил я и подошёл к её столу.

Злотникова встала с таким видом, будто поднималась на эшафот и потянулась к металлическому шкафу с надписью «Для входящей корреспонденции». Порывшись в папках, достала конверт, слегка помятый по углам, и протянула его мне.

— Благодарю, — сказал я, сунув письмо во внутренний карман гимнастёрки. Шапокляк что-то буркнула про «неблагодарную молодёжь», но я уже разворачивался к выходу.

Пока шёл к выходу из аэроклуба, рассматривал конверт. Бумага была обычной советской сероватой, чуть шершавой на ощупь — точно такие же лежали в почтовом отделении у нас во дворе.

В левом верхнем углу было написано:

«Качинское высшее военное авиационное ордена Ленина Краснознамённое училище лётчиков имени А. Ф. Мясникова

г. Волгоград, СССР»

Ниже расположилась круглая печать Министерства обороны с гербом СССР, оттиск слегка размазался. В правом верхнем углу красовалась марка номиналом четыре копейки. На ней был изображён истребитель МиГ-21, рассекающий небо. Штемпель гласил: «Волгоград, 9.11.1964».

Мой адрес в нижнем правом углу написали синими чернилами, с ошибкой: вместо «Чкалова» вывели «Чкаловская». Видимо, новичок-писарь оформлял. Конверт был аккуратно заклеен, но по краям виднелись следы проверки — цензорский карандаш подчеркнул название училища.

Я развернул письмо с лёгким шелестом. Бумага внутри была плотной, казённой, с водяными знаками в виде звёзд. Вверху — угловатая печать Качинского училища, ниже текст, напечатанный на машинке:

«Курсанту Сергею Васильевичу Громову от генерал-майора авиации Новикова В.И.

Ваш поступок, связанный с предотвращением авиационного происшествия, не остался незамеченным. Командование училища, изучив материалы, считает вас перспективным кандидатом. В связи с началом учебного года (1 сентября 1964 г.) зачисление возможно только в сентябре 1965 г. по льготной программе. Рекомендуем использовать год для подготовки…»

Я сложил письмо вдвое и сунул его в карман кителя. Значит, ждать придётся до следующей осени. Что ж, ускоренного лифта не получилось. Хотя я и так двигаюсь быстрее, чем многие. Время сейчас такое…

Бюрократия — железная дверь с двадцатью замками. Даже если ты Гагарин, тебя в космос запустят только после десятка резолюций из ЦК. Досрочное зачисление? Ха. Тут либо маршал должен похлопать тебя по плечу, либо сам Брежнев в протоколах упомянет.

Нет, система не для прыгунов. Она для тех, кто шагает строем. В СССР были строгие законы, и за их соблюдением внимательно наблюдали. Ничего, я терпеливый и время у меня есть. Вот только я знаю, что времени у истории меньше, чем у меня…

***

Остаток ноября и почти весь декабрь пролетели как один затяжной вираж. Пока Москва утопала в снегу, я выжимал из Як-18 всё, что мог. Летал даже в те дни, когда инструкторы качали головами и приговаривали: «Громов, тебе бы лыжи привязать вместо шасси!» Но я знал, что каждый час в небе приближает меня к Каче. К концу декабря налетал 120 часов — вдвое больше нормы.

Теоретические экзамены сдавал между полётами. Мои знания из будущего помогали. Например, я знал, как работает гироскоп, ещё до того, как нам объяснили. Но приходилось тупить и отвечать ровно по учебнику, будто никогда и не слышал о цифровых автопилотах. «Курсант Громов демонстрирует глубокие знания», — написал завуч в моей зачётке. Глубокие… Как Марианская впадина, где похоронены все мои «знания» из 21 века.

Отец, как и говорил, исчез. Но на этот раз предупредил не только меня, но и мать. Сказал, что нужно уехать в командировку, но обещал вернуться к Новому году. Так что снова вывести его на разговор «по душам» у меня не вышло.

С Катей мы теперь встречались редко. Я ей сразу рассказал и про письмо из Качи, и про то, что в сентябре уеду в Волгоград поступать. Катя обрадовалась, поздравила и сказала, что будет ждать и писать письма.

Ну, а я… Катя отличная девушка, умная и красавица, каких поискать ещё нужно. Вот только наши пути расходятся потихоньку, и держать её я не имею права. В лётном училище у меня будет ещё меньше времени на романтику. К тому же метил я в лётчики-испытатели, а с ними всякое могло случиться.

Поэтому я решил, что не нужно такое молодой девчонке. Найдёт себе парня, создадут семью, заведут детей и всё у неё будет прекрасно без лишней нервотрёпки. Я же вижу, какими глазами её провожают курсанты, так что в одиночестве она долго не пробудет.

В общем, всё шло своим чередом, приближался Новый год. Пока в один день не произошло то, что перевернуло все мои планы с ног на голову.

Как-то раз, прямо во время лекции, с шумом распахнулась дверь, и в проёме показался Крутов собственной персоной.

— Здравствуйте, — поздоровался Павел Алексеевич и обвёл аудиторию внимательным взглядом. Остановившись на мне, добавил: — Громов, за мной.

На меня сразу же уставились десятки пар глаз с одним-единственным посылом: Влип! Я же остался совершенно невозмутим — мало ли что понадобилось Крутову. Вдруг очередные показательные выступления на носу или ещё какие-то соревновательные мероприятия. К чему лишние размышления, если и так всё сейчас расскажут.

— Прошу прощения, продолжайте, — сказал Крутов, когда я вышел из аудитории, и закрыл за нами дверь.

Мы молча шли по коридору, обычно шумному от шагов и пересудов, но сейчас он тонул в тишине — все были на лекциях. Крутов шёл впереди, вышагивая чётко, будто отбивая такт сапогами: раз-два, раз-два. Лицо мрачное, спина прямая, а в уголках губ застыли глубокие морщинки, что бывают у пилотов после жёсткой посадки.

Мне стало любопытно, с чего у Павла Алексеевича такой хмурый вид, и я решил спросить об этом:

— Товарищ майор, случилось что-то?

Он не замедлил шаг, только бросил через плечо короткое:

— В кабинете всё узнаешь.

Пожав плечами, я продолжил шагать вслед за Павлом Алексеевичем. Дверь в его кабинет скрипнула, я шагнул внутрь, и первое, что бросилось в глаза — сизый дымок, стелющийся под потолком. У окна вполоборота стоял Серый в штатском и смотрел в окно. Рядом с ним на подоконнике покоилась шляпа, а его рука с папиросой опёрлась о жестяную банку.

— Садись, — буркнул Крутов, обходя меня и плюхаясь в кресло.

Серый потушил папиросу и обернулся ко мне.

— Здравствуйте, Громов Сергей Васильевич. — Голос низкий, без эмоций. — Я Ершов Александр Арнольдович, капитан комитета государственной безопасности.

Он достал из внутреннего кармана удостоверение с синей обложкой, мельком показал герб. Демонстрация корочки длилась несколько секунд. Ровно столько, чтобы понять: шутить не будут.

— Собирайтесь. Нам требуется проехать в одно место.

Крутов сгрёб со стола папку, недовольно зашуршал бумагами, будто выражая молчаливый протест. Ершов наблюдал за мной, как следователь за подследственным: взгляд фиксировал малейшее изменение в мимике лица, каждый вздох.

— В чём дело? — спокойно спросил я, не отрываясь от его холодных глаз.

— Скоро узнаете, — сказал Серый, и мне показалось, что уголок его губ дрогнул в намёке на улыбку. — Рекомендую не задерживаться.

— Документы при мне, — сказал я, поправляя ремень. — Пойдёмте.

Ершов кивнул, взял шляпу и обернулся к Крутову:

— Вы тоже поедете с нами, майор.

Павел Алексеевич лишь хрипло крякнул, когда услышал последнюю фразу. Я же подумал, что события приняли неожиданный оборот.