Космогеника

Глава 1

Лопата врезалась в корень. Я с силой ударил полотном по корню, пытаясь перерубить его.

- Деревьев нет, а корней до фига, - сказал Егор.

Егор - крепкий, широколицый детина. Он копал траншею мне навстречу со стороны информационного центра. Осталось ещё метра три копать.

- Когда институт строили, то деревья срубили, - ответил я. - А корни остались.

- До вечной мерзлоты глубоко копать? - спросил он.

- Не знаю. Может быть, её тут и нет.

Егор выругался, лёг на аккуратную траву и закинул руки за голову. Я воткнул лопату в землю, сел, рукавом вытер пот со лба. Хорошо ещё, что свежо и комаров уже нет. Август в самом разгаре.

- Кабель тоже мы будем прокладывать? - спросил Егор.

- Ага. А кто ещё?

- Охренеть просто. Уже и траншею некому выкопать. Сторожа и гика заставили. Денег им что ли жалко?

- Денег у них полно, - говорю я. - Просто секретничают. Не хотят посторонних людей сюда везти.

Егор с кряхтением уселся, потёр раскрасневшийся лоб и кивнул на трёхэтажное здание института.

- И чего жабы там делают? Я уже больше года здесь, а так ни фига и не узнал.

- Я тоже не знаю, - ответил я.

- Ты ведь бывал на втором и третьем этаже.

- И в подвале бывал.

- И что? - напирал Егор.

- Залы для совещаний, лаборатории, контейнеры. Когда я приходил, то там все инструменты были убраны, а оборудование накрыто простынями. Они специально так сделали, чтобы я ничего не увидел.

- Ты бы заглянул под простыни.

- Рядом со мной всё время Вервольф стоял.

- Ууу, скотина. Знаешь, как его Дрисня называет?

- Комитетским?

- Ага. И что это за Комитет такой?

- Может, КГБ?

- Какое КГБ? Он же фашист, - возразил Егор.

- У них там в Германии тоже своё КГБ было. Штази что ли.

- Да ну, брось, - Егор махнул рукой.

- Он там отжимался сейчас, - я кивнул в сторону института.

- Чего?

- Когда я копал у стены, заглянул в окно Десятки, а там Вервольф от пола отжимается.

- Я давно говорил, что у него не все дома.

Егор поднялся, подхватил бутылку с газировкой и начал пить. Я тоже встал и пошёл за лежащим в стороне топориком. Надо было перерубить корень.

- Сегодня ведь пятница? - спросил оторвавшийся от бутылки Егор.

- Ага.

- Залетай завтра. Будем шашлыки делать.

Я планировал в субботу пойти в лес за грибами. Мне жутко нравился местный лес. Но раз уж шашлыки, так шашлыки.

Я подошёл к институтским воротам. На дисплее появилось моё лицо. Щеки у меня вроде впали малость за полтора года работы в институте. Все нормальные люди толстеют, а я худею.

- Иван Райский, - назвал я своё имя, уставившись в камеру.

Ворота пропищали в ответ. Я вошёл внутрь.

Впереди вытянулся длинный, залитый солнечным светом коридор. Когда я оказывался здесь, меня всегда захлёстывало желание промчаться по коридору со всей дури.

Слева располагалась спрятанная за воротами лестница на второй и третий этаж. Поскольку я всего лишь системный администратор, туда мне заходить запрещено. Справа был грузовой лифт. Его использовал седоволосый профессор-колясочник из Франции. Он рассказывал, что курил слишком много, вот ему ноги и почикали. Фамилия у него было Лавуазье. Егор называл его Лизуном.

К слову сказать, у нас тут интернационал. Говорят все на английском. Из русскоговорящих только я, если не считать охранников и технический персонал. Есть ещё русскоговорящий астрофизик Мамбетов родом из Казахстана что ли.

Мой кабинет под номером восемь. К нему я и направился. Кабинеты располагались с левой стороны. Справа светились широкие окна, через которые открывался вид на лес.

В институте очень много пространства. Кабинеты таких размеров, что можно в футбол играть. Мне это нравилось. Особенно по вечерам, когда становилось темно. В темноте за окном прячется осенний лес, а я один в большом кабинете. Мне вообще нравилась работа в институте. Вернее не столько работа, сколько сам институт и окрестности. В этом месте установилась атмосфера, от которой иногда захватывало дух. Здесь не было скучно, хотя совсем ничего не происходило.

Повседневную работу внутри института организовывал Рамакхандр Адрик - учёный из Индии. Егор прозвал его Дриснёй. Добравшись до кабинета, я плюхнулся в компьютерное кресло и позвонил по внутреннему номеру Адрику.

- Мы завершили прокладывать кабель, - говорю.

- Молодец, Райский. Спасибо. Устали? - весело ответил Адрик.

- Нет. На такой погоде не устаёшь.

Я вышел из кабинета и направился в десятый кабинет. Сразу после восьмого кабинета у нас шёл десятый. Девятого не было вообще. Не знаю, почему так вышло.

Десятый кабинет был единственным местом, где работал обычный интернет в радиусе пары сотен километров. Мобильной связи не было ни в институте, ни в Жабьей. В институте имелся спутниковый телефон, с которого можно было позвонить, куда хочешь. Остальные средства связи были неофициально запрещены. Всё это требовалось для секретности. Начальство не желало, чтобы мы слишком много болтали.

Вся деятельность сотрудников института в интернете тоже контролировалась. Эта задача была поручена мне. Я каждый день следил за активностью в интернете и за тем, чтобы на компьютеры не устанавливалось какое-либо программное обеспечение.

И, естественно, я должен следить за тем, чтобы всё хорошо работало.

В дверях в Десятку я наткнулся на Вервольфа. Если звали Фридрих Вернер. Учёный из Германии. Его тут все ненавидели. Единственное, что я хотел бы исправить в институте - убрать Вервольфа отсюда.

Выглядел он, как горилла, которую нарядили в рубашку и штаны. Любая одежда сидела на Фридрихе плохо. Было в нём что-то от дикого зверя. Хотя Фридрих действительно был похож на учёного. На геолога какого-нибудь. Чёрные волосы. Чёрная густая борода с рыжеватым отливом.

Егор один раз откопал в интернете портрет дворянина. Вроде бы на нём был изображён Чезаре Борджиа. Так это вылитый Фридрих.

Он остановился передо мной.

- Компьютер у окна уже неделю плохо работает, - сказал Фридрих.

- Я посмотрю, что с ним.

Фридрих выдержал паузу.

- Плохо. Плохая работа, Райский, - заявил он, глядя мне в глаза.

Фридрих всегда говорил прямо, если ему что-то не нравилось. Обычный человек пытается смягчить замечание или вовсе смолчит. Это не про Фридриха. Он высказывался напрямую. Без реверансов, без единого лишнего слова. Ощущение такое, будто тебя дубиной по лбу огрели. Настроение на весь день испорчено. За это Фридриха и не любили в институте.

Он развернулся и пошёл в сторону лестницы. Одевался Фридрих всегда одинаково - чёрные брюки и белая рубашка. Где-то в его шкафах лежали десятки одинаковых рубашек и штанов.

Всё в институте было новым и дорогим. И сам институт построен несколько лет назад. Я не знал, кто руководит институтом, кто его финансирует, но денег тут не жалели. Компьютеры в Десятке требовались всего лишь для работы в интернете, а видеокарты в них стояли такие, что небогатый геймер удавился бы от зависти. Месяц назад в одном из компьютеров сгорел блок питания. Я заказал новый на замену. Вместо этого спецслужбисты привезли новые системный блок и монитор, а старые увезли на утилизацию.

Компьютер у стены, на который жаловался Фридрих, исполнял роль сервера. Я не только системный администратор, но ещё и программист. Недавно я с разрешения Дрисни написал программу для сбора и анализа логов со всех компьютеров в Десятке. Из-за этой программы и глючило.

В десять вечера от института отправлялся последний автобус в деревню Жабья, где жили учёные и персонал института. Я успел всё исправить как раз к автобусу. В такое время в институте обычно никого не оставалось, кроме охранников. Говорили ещё, что Вервольф частенько ночевал в институте.

Оставалось ещё полчаса до автобуса. Я выпил кофе с горьким шоколадом, а после медленно расхаживал по пустому коридору института. Все уже ушли. В коридоре работало дежурное освещение.

За окнами совсем темно. Фонарей в этом месте не было. Зато везде видеокамеры с тепловизорами. Егор рассказывал, что в начале лета у стен института по ночам бродил лось. Вервольф когда узнал, то потребовал у охранников прогнать зверя. «Плохо, - говорит охранникам, - работаете».

По правде сказать, не знаю, для чего тут камеры и охрана. До цивилизации ехать несколько десятков километров. Да там и от цивилизации одно название. Какой-то полувымерший посёлок со стариками, заброшенным домом культуры, сгнившим Чебурашкой и клумбами из старых покрышек.

Деревня Жабья - не в счёт. В ней живут только свои. Ещё и КПП на въезде в деревню. Чтобы нелегально попасть к институту, нужно много километров топать пешком по лесу, болотам, ручьям, оврагам, кустам.

Я сел на подоконник в центре коридора, уткнулся лицом в стекло и прислушался. Порывы ветра разбивали о стекло мелкий дождь. Что-то тихо гудело и тикало. Всё-таки нравится мне тут.

Я развернулся, скрестил руки на груди. Кроссовки всё ещё в грязи после копки траншеи. Я принялся тихо насвистывать Валькирий. Впереди выходные. Завтра буду спать до полудня.

Послышались крики. Сначала я подумал, что кричат с улицы, но это шумели на верхних этажах. Включилось обычное освещение. Заорала пожарная сигнализация. Я заткнул уши ладонями и соскочил с подоконника.

Ворота на верхние этажи распахнулись. Из них выбежало несколько учёных в защитных скафандрах. Выглядели они прямо как космонавты.

- Ого, ну и дерьмо, - пробормотал я.

Космонавты выскочили на улицу. Сразу за ними в институт вбежал охранник в костюме химзащиты и противогазе. Он бросился ко мне.

- Всем покинуть помещение! Всем покинуть помещение! - глухо заорал он через противогаз.

Я пошёл к выходу. У лестницы на верхние этажи в нос ударила жуткая химозная вонь. Воняло так, будто наверху открыли сталеплавильный цех и варили в нём всю таблицу Менделеева. Перед глазами поплыло. Я чуть было не потерял сознание, но когда я оказался на улице, то сразу пришёл в себя.

Глава 2

В тот вечер пятницы нас до полуночи нас продержали в здании столовой. Всего было пятнадцать человек вместе со мной. Учёные пили кофе с тостами и уклончиво отвечали, что в институте произошла авария. Выглядели они скорее возбуждёнными, чем испуганными. Ничего конкретного я не узнал.

В полночь на вертолётную площадку поблизости приземлился вертолёт. До половины второго ночи нас обследовали врачи, одетые в защитные костюмы. После этого всех, наконец, отпустили, объявив, что ничего страшного не произошло. В два ночи мы уже ехали через пьяный лес в деревню Жабью.

Кто-то звонил в дверной звонок. Я посмотрел на часы. Почти 9 утра. Пусть проваливают. Я закрыл глаза, перевернулся на другой бок. Звонок перестал звенеть, зато в дверь начали ломиться.

Когда я открыл дверь, то увидел Адрика в компании нескольких незнакомцев.

- Выспались, Райский? - весело спросил Адрик.

Адрик - полный и круглолицый коротышка с густыми волосами и седыми висками. На его носу сидели крупные очки с толстыми линзами. Адрик всегда энергичный, дружелюбный и улыбчивый. В общем, Адрик мне нравился, но не сегодня. Натурально, дрисня.

Незнакомцы оказались врачами. Они пришли меня обследовать. По-русски, врачи не говорили. Из меня откачали немного крови, затем засыпали вопросами о том, чем я занимался вчера, как оказался в институте в столь позднее время, о космонавтах и их рассказах после аварии, о вони в институтском коридоре, о моём самочувствии. Адрик весь допрос снимал на видеокамеру. Я им в итоге сказал, что самочувствие у меня как у человека, которому в субботу утром не дают спать. На этом они от меня отступились и ушли ломиться в другие дома.

Кто-то снова зазвонил в дверь. Я проснулся, глянул на часы и выругался. Уже два часа дня.

Это пришёл Егор.

- Ты куда пропал, балбес? - сказал он вместо приветствия. - Шашлыки сами себя не приготовят.

Мы вдвоём отправились в магазин. В Жабьей всего один магазин с продуктами питания. Когда я в первый раз посетил его, то никак не мог найти кассу. Учёный, который бродил между прилавков, объяснил, что за товары в продуктовом магазине платить не нужно. Приходи и бери, чего хочешь.

Когда мы с Егором зашли в магазин, то наткнулись на Якуба Гноека - физика из Польши. Выделялся он окладистой седой бородой, делавшей его похожим на Карла Маркса. На ухе у Якуба висел слуховой аппарат.

Егор, естественно, прозвал его Гноем. В руках Гноек держал литровую бутылку виски. Егор рассказывал, что после нескольких стопок виски Гноек забывает английский язык и на своём родном начинает городить про курву.

- У вас тоже сегодня праздник? - обратился я к нему.

- Сегодня? Этого мне на весь отпуск хватит, - ответил Гноек и расхохотался.

- Отпуск? Здорово! А в институте разве отпуск дают?

- У всех отпуск. Институт на неделю закрыли на карантин. Чего-то там случилось вчера. Сегодня к вечеру всех обещали оповестить.

- Ого, - пробормотал Егор. - Сгорел что ли институт? Я давно говорил, что он сгорит!

- Там по мелочи. Через неделю всё поправят. Заходите на чай, молодёжь.

Гноек ушёл. Мы набрали полные рюкзаки еды и отправились к дому Егорf. Мы шагали по грунтовой дороге. С правой стороны был лес, с левой - недавно построенные дома учёных.

Летом вся эта дорога была покрыта раздавленным тушками лягушек. Лягушки тут зачем-то выбирались на дорогу и сидели на ней. Утром их давили грузовики. Говорили ещё, что кот Гомункул любит охотиться на лягушек и убивает ради забавы.

Адрик рассказывал, что деревня Жабья существовала уже в 18 веке и окончательно вымерла лет тридцать-сорок назад. Дома учёных были построены на её окраинах, а центр старой деревни представлял собой заросшие ивовыми кустами улицы и огороды, развалившиеся и покосившиеся избы, бани и сараи. Я там гулял иногда по главной дороге. Её грейдировали, поэтому она не заросла.

Лягушек тут было очень много. В каком-то смысле понятно, почему деревню назвали Жабьей. Какой-нибудь кузнец по имени Фома, скрывающийся от бояр, построил тут дом и дал начало деревне, которую и назвал Жабьей. Скорее всего, Фома просто лягушек от жаб не мог отличить. Удивительно, что лягушки обитают здесь так долго. Как будто к вечности прикасаешься.

- Жабы даже институт нормально спалить не могут, - пожаловался Егор.

Он называл живущих в деревне учёных жабами. Охранников из своего отряда Егор называл душнилами, поскольку те, по его словам, были слишком правильными. Технический персонал института он называл жопниками.

- Вроде не было там пожара. Я же вчера вечером застал аварию, - ответил я.

Егор поправил рюкзак и посмотрел на меня.

- Воняло там жутко, но ничего не горело, - продолжил я.

- Канализацию прорвало?

- Не. Какой-то химозный запах с верхних этажей.

Через пару часов мы сидели в креслах у дымящегося мангала. Дом Егора располагался на возвышенности, с которой открывался вид на покрытую лесом гору. Она походила на ровную, зелёную волну, которая накатывала прямо на нас.

Ночью шёл дождь, но сейчас было сухо, безветренно и по-осеннему тихо.

Егор налил водку в стопки, мы чокнулись. Я чуть пригубил и поставил стопку на столик. Спиртное я не любил и пил только ради компании.

Егор из тех людей, которых приглашают на праздники, потому что они создают шум и веселье. Он знал кучу застольных анекдотов и всяких историй. А здесь - среди жаб и душнил - ему было скучно и одиноко.

Он откусил кусок горячего мяса, зажевал зелёным луком.

- Перед приездом сюда я пробовал найти Жабью в интернетах на карте, - заговорил Егор. - Она нигде не отмечена. Хотя на картах есть такие деревни, которых давным-давно вымерли.

- Я даже и не знаю, где мы находимся, - ответил я.

- Тоска тут.

- А мне нравится, - признался я.

- Да ну, брось. Здесь совсем нечего делать.

- Ты же понимал, куда ехал.

Егор откинулся в кресле и заложил руки за голову.

- Тут зимой лепят петухов из говна. Вот и всё, что я знал, - сказал он.

- Петухи из говна - это в Якутии.

- Да какая разница… О! Какие люди к нам пожаловали! - воскликнул он.

К Егору приближался кот Гомункул.

Гомункул - серый в полоску кот. Умный и потёртый жизнью. Никто толком не знал, кому он принадлежит. У меня даже возникла мысль, что он, как и лягушки, был тут всегда. Пару раз я встречал его в лесу, когда ходил за грибами.

Кот приблизился к Егору и принялся тереться о его ноги.

- Адрик неделю назад говорил, что Гомункул потерялся, - сказал я.

Егор снял кусок мяса с шампура и отдал коту.

- Дрисня тут раньше потеряется, чем Гомункул, - ответил Егор. - А он всё так же обращается к тебе по фамилии?

- У иностранцев вроде принято называть друг друга по фамилии, - вступился я за Адрика.

- Да им просто трудно имена выговаривать своими кривыми языками. Только на фамилию сил хватает.

- Возможно. Он поначалу путал мою фамилию. Называл меня Русским.

- Серьёзно?! - Егор загоготал.

- Ага. Прямо так и называл. «Хорошо пообедали, Русский?», - передразнил я Адрика. - Я от такого аж прифигел в первый раз. Он ко мне так полгода обращался. А как-то раз я ему и говорю, что я не Русский, а Райский. Ай м фром парадайз. Нот Раша.

Егор захохотал ещё громче. Я взял помидор, посолил его и начал есть. За нашими спинами вдруг кто-то заговорил:

- Привет, пацаны.

Это был охранник, которого прозвали Ежом.

- Здорово, Ёж. Какими судьбами?! - заорал Егор.

- Я хожу сообщаю всем, что институт закрыт на карантин на неделю. До следующей субботы никого не пустят. Всем рекомендуется сидеть в Жабьей.

- Так это же здорово! Присоединяйся к нам, - пригласил его Егор.

- Мне ещё несколько домов надо обойти. А после мы договорились всей толпой на пробежку.

Они перекинулись ещё парой слов, после Ёж ушёл.

- Душнилы, - проворчал Егор.

- А вы же вместе с ним на карьере дежурили?

- Ага. Он и сейчас вроде на карьере обитает, хотя работы там закончились.

Карьер располагался где-то в километре от института. Ещё один засекреченный объект. Туда не пускали даже большинство институтских учёных.

- А чего там добывали? - спросил я.

О работе у нас не принято спрашивать. Общение между сотрудниками института из разных отделов не поощряется. Я спросил только потому, что уже малость опьянел.

- Да ничего там не добывали, - заговорил Егор. - Я особо и не видел карьера. Он за деревьями спрятан. Там всего несколько учёных работало. Вервольф на экскаваторе ездил туда-сюда. Мамбет - на грузовике. Как-то раз ночью они вывезли из карьера трёхметровый гроб.

- Гроб?

- Ну что-то типа того. Сракофаг какой-то.

- Саркофаг, - поправил я его.

Егор засмеялся и погладил улёгшегося рядом кота. После он подхватил бутылку и наполнил стопки до краёв. Егор уже крепко опьянел.

- Ну, за то, чтобы сгорел институт! - поднял он тост.

Через полчаса он уже спал в кресле. Кот расположился у него на груди. Я полулежал и, зевая, наблюдал за тем, как за гору закатывается огромное солнце. Стало по-летнему тепло и ярко. Откуда-то издалека доносилась музыка.

Пора топать домой. Я решил срезать угол и пройти через лес. Лесная тропа выводила прямо к моему дому.

Засунув руки в карманы, я шагал между сосен и елей. Солнце скрылось за горой. В лесу быстро нагнеталась тьма.

Вдоль тропинки росли чудесные мухоморы. За съедобными грибами следовало идти глубже в лес, а в этом месте обитали пухлые, налитые мухоморы. Выглядели они так аппетитно, что хотелось попробовать. Это всё равно, что торт разглядывать.

Я остановился и сел на корточки перед крупным мухомором. На вид он был таким, словно его художник нарисовал. Намеренно приукрашенный, яркий и объёмный. Аж глаз радуется. Здорово было бы сделать дома грядку и разводить мухоморы, чтобы они круглый год плодоносили. Ну, красота же!

Ёлки вздрогнули от внезапного порыва ветра. Я вскочил и поднял голову. Вроде бы что-то большое и мощное пролетело над деревьями. Несколько минут я простоял в ожидании непонятно чего. В лесу установилась тишина. Стало совсем темно. Я осмотрелся по сторонам и побежал домой.

Глава 3

Я лежал на коврике, закинув руки за голову, и прислушивался. Мне нравилось вот так лежать в лесу и смотреть на кроны деревьев и на небо. В качестве коврика я использовал упаковочную плёнку с пупырышками, оставшуюся от новых мониторов. Она намного удобнее коврика для фитнеса и влезает в рюкзак.

Обычно в лесу всегда стоит шум в кронах, даже если ветер не ощущается, а сегодня было совсем тихо. Иногда издалека доносилось чириканье, а потом устанавливалась тишина, приводившая в изумление.

Солнце уже опускалось за деревья. Лес наполнялся сумерками, но выхваченная солнцем верхушка высокой осины надо мной ярко горела золотым светом.

Я сел и посмотрел вперёд. С возвышенности открывался вид на поросшую соснами и кедрами гору. Передо мной раскинулись фантастические, дикие просторы, где никогда не было людей. И эти просторы сегодня совсем не звучали. Тишина стояла совершенно невозможная. У меня не получалось поверить, что всё эти пространства совсем не звучат.

Более всего лес необычен осенью или зимой во второй половине дня. Поэтому на выходных уже после двух часов дня я отправлялся в лесных походы. Возможно, кто-то ещё мотался по лесу у Жабьей, но мне здесь ни разу не встречались люди. Грибники из учёных должны ходить по утрам, а перед ранними осенними сумерками, когда всё замирает, приходит моя очередь.

Я быстро собрал вещи и пошёл домой. В пути, я думал о том, чтобы уже завтра сходить на ту гору. До неё несколько километров примерно. Я давно собирался с духом на поход к горе. Заблудиться между двумя возвышенностями трудно, но всё равно было страшновато уходить глубоко в лес. Какая-то древняя сила выталкивала из лесного мрака. Тут вообще лес был жутковатый, мистический.

Кедры, сосны и ёлки вокруг сливались в одно живое существо. Порой я останавливался, смотрел вокруг и прислушивался. Именно так правильно нужно гулять по лесу. Можно сказать, это одно из моих открытий: иногда необходимо остановиться, затаить дыхание и посмотреть по сторонам, чтобы всё внимание ушло к деревьям, кустам черники, лишайникам, сумеркам, земле, болотным лужицам, облакам, небу. Надо попытаться заметить то, чего ты ещё никогда не видел.

Впереди уже показались просветы. Я в очередной раз остановился, оглядел лес и вдруг увидел Фридриха. Он, уставившись на меня, сидел на стволе упавшей ели. В руках он держал кружку. Из кружки шёл пар. Рядом с ним лежали рюкзак и термос.

Его бледное лицо всегда имело такое выражение, что не поймёшь, то ли он смеётся над тобой, то ли презирает. При этом он никогда не улыбался и не смеялся. Лицо его всегда суровое и безразличное. Насмешливое презрение всегда шло фоном, светилось откуда-то из глубины.

В сегодняшнем сумеречном лесу Фридрих смотрелся довольно органично. Было в нём что-то звериное, мрачное. Он походил на затаившегося медведя или льва. Не зря Егор его Вервольфом прозвал.

Ничего не сказав и не поздоровавшись, я пошёл в сторону Жабьей. Фридрих был известен тем, что никогда ни с кем не здоровался и не отвечал на приветствия. Бывало, кто-нибудь по незнанию протягивал ему руку, так Фридрих даже не подавал свою. Моя воля, я бы его сдал в дурку на анализы и лечение. Хотя Адрик клянётся, что Фридрих - умный, адекватный и знающий человек и настоящий учёный. Мол, надо просто быть с ним поделикатнее и не приставать с глупостями.

В обитаемой части деревни уже зажглись невысокие фонари. На небе загорелась первая самая яркая звезда. По заброшенной части деревни я шёл в сторону фонарей. С обеих сторон меня окружали покосившиеся избы старой деревни. Их прикрывали кусты, среди которых поблескивали оконные стёкла. Хозяева этих домов давным-давно умерли. Дома эти - останки окончательно завершившейся эпохи. Что-то вроде египетских пирамид.

Над чёрными силуэтами провалившихся крыш краснел угасающий закат. Я остановился посреди дороги и уставился на зарю, повисшую над коротким переулком. Замогильная вечность заброшенных изб здесь встречалась с живой вечностью звёзд и неба. Было в этом нечто завораживающее.

Переулок упирался в лес. Перед лесом на обочине стоял всеми позабытый старинный КрАЗ. От грузовика одно название осталось. Весь ржавый и мятый, колёса сняты.

В ивовых зарослях перед грузовиком шевелилась чёрная тень. Я присмотрелся. Кто-то крупный топтался там. Опять, наверное, лось вышел.

К лосю приблизилась ещё одна чёрная тень. Тут меня начали одолевать сомнения. Фигуры были какие-то нестандартные и ростом около трёх метров. Минут через пять они, видимо, заметили меня и исчезли среди лесных ёлок.

На следующий день я проснулся пораньше и отправился к горе. По пути подошёл к КрАЗу. Я решил, что мне почудились высокие тени вечером.

Перед грузовиком действительно кто-то всё вытоптал и изломал ветки кустов. Капот был поднят. Во внутренностях грузовика явно копались вчера. Надо бы Адрику рассказать. Адрик отвечал не только за институтские дела, но и за то, что происходило в Жабьей.

Уже в лесу мне повстречался Гомункул. Кот всегда выглядел очень худым, живот у него впал. Я поднял его и осмотрел. Гомункул оказался на удивление тяжёлым и мускулистым. Вот что значит, обманчивая внешность. Видимо, лесная диета так повлияла на него. Гомункул вяло мяукнул, и я отпустил его на мох.

На месте вчерашнего лежбища я сделал перерыв. День был солнечный и безветренный. Даже жарко стало.

Я выпил минералки, после сидел, рассматривал гору и срезал ножом ветки с длинной ивовой палки.

Палку я использовал для опоры при спуске. Идти вниз было относительно легко, но уже между возвышенностями местность была такой, что я несколько раз подумывал повернуть. Всюду были кочки, бурелом, болотины с двухметровой травой, заросли из кустов. Я раз сто успел снять паутину с лица.

Глаза меня обманули, когда я оценил расстояние до горы в несколько километров. В реальности было явно больше, и я малость ужасался от мыслей, что мне ещё предстоит продираться назад.

Наконец, добрался я до горы. Сердце быстро билось не то от усталости, не то от волнения. Взойти на вершину было довольно легко. Земля на склоне была сухой и твёрдой. На вершине горы деревья почти не росли. Можно было осмотреть всё вокруг.

Я забрался на покрытый лишайниками валун и глазел по сторонам. Ощущение такое, будто попал в другой мир или на берег неизвестного океана. Никаких следов цивилизации. Только непонятный рокот доносился издалека. Деревня Жабья скрывалась за горой. С другой стороны - лес и невысокие горы на сколько хватает взгляда. В лесу мрачно, а здесь было по-летнему светло и весело, словно ближе к солнцу стал. Я находился уже не в лесу, а скорее где-то в небе.

Возвращаться домой не хотелось. Больше двух часов я сидел, стоял, лежал и ходил по каменистой вершине. Здорово было бы построить здесь дом и жить в нём, не интересуясь тем, что происходит во всём остальном мире. Я бы целый день смотрел в окна. А потом помер бы от голода.

Так и пришло время уходить. Жутко было и подумать о том, что темнота застанет меня в адской болотине между горами.

Далёкий рокот то стихал, то усиливался. Сначала я решил, что это в голове шумит после мучений на болоте. Теперь стало ясно, что в воздухе действительно стоял какой-то звук. Звук как от огромного шмеля. Может быть, вертолёт где-то далеко летает. Или это с карьера…

Но звук доносился с противоположной стороны от деревни и карьера. Откуда-то из бесконечного дикого леса. Построек и дорог в тех местах не было. Вертолёт так и не появился. Да и вообще рокот не был похож на звук двигателя.

Я стоял и смотрел в ту сторону, откуда накатывали волны рокота. Звук был очень низким, вибрирующим. Где-нибудь в городе я и не обратил бы на него внимания, но в осенней лесной тишине он сильно выделялся.

На меня вдруг накатил необъяснимый ужас. Мороз пробежал по коже. Я огляделся по сторонам, подхватил рюкзак и помчался домой.

Оставшиеся дни отпуска прошли без всякий событий. Егор по вечерам бренчал на гитаре во дворе. Я заходил к нему в гости, надеясь узнать какие-нибудь новости. Рассказывали, что из-за аномальной засухи где-то неподалёку начался лесной пожар.

- Говорил же я, сгорит институт, - заключил Егор. - Если не от жаб, так от паранормальной засухи.

Про поход на гору и рокот я не рассказывал. Егор считал меня то ли маньяком, то ли сумасшедшим из-за пристрастия к прогулкам по лесу.

В субботу нам объявили о том, что работа возобновляется с понедельника.

Утром в понедельник мы уже ехали в институт. Обычно в автобусе стоял галдёж. Учёные говорили о погоде, о здоровье и всякой ерунде. Но когда в салоне находился Вервольф, то все молчали. И сегодня он сидел где-то в задних рядах.

В холле института учёных встречал Адрик. Он здоровался с каждым вошедшим, интересовался настроением и здоровьем, излучал веселье и свет. Вокруг Адрика собралась небольшая толпа. Я приблизился к людям.

- Отдохнули Райский?! - радостно воскликнул он и махнул рукой.

Режим сбился, я не спал почти всю ночь. Вот бы узнать у Адрика, откуда он черпает энергию. Видать, поклоняется правильным индийским богам.

Толпа учёных вдруг притихла на секунду, будто холодная тень на неё легла. Я обернулся и увидел, как Фридрих идёт к лестнице на второй этаж. Когда он исчез за дверью, учёные снова ожили.

Чтобы быть таким, как Фридрих, надо тоже иметь много сил. Но если Адрик служит добрым и любящим богам, то Фридрих поклоняется демонам и сатане.

Я забросил рюкзак в кабинет и отправился на поиски отвёрток, которыми закручивал саморезы в лопату, когда копал траншею под кабель. В последнее время я постоянно чего-нибудь забывал. Во время похода на гору я оставил в лесу нож. Скорее всего, на месте моего лежбища, где обрезал сучья у посоха. Надо бы сгонять за ним.

Перед входом в институт в кресле-каталке сидел Лизун. Вид у него сегодня был потрёпанный. Прямо как у меня. Обычно профессор Лавуазье аккуратен и чист.

- Загораете, месьё? - обратился я к нему.

Солнце как раз поднялось над пьяным лесом, окружавшим институт. Небо чуть побелело от дыма. И правда, горело где-то.

- Молюсь, - ответил он.

Мы с ним частенько болтали о том о сём. Лавуазье был интересным собеседником с хулиганским чувством юмора. Он любил поговорить. Я уже научился различать французский акцент в его английском языке.

- А я-то думал, учёные ни в каких богов не верят, - сказал я.

- Я тоже не верил. Да если Бога нет, то кого ещё нам просить о спасении?

- О спасении?

Лавуазье взглянул на меня так, будто только что заметил. Кажется, он мой голос перепутал со своим внутренним.

- Спасении от чего? - спросил я.

Лавуазье насупил седые брови, чуть заметно кивнул на институт и сунул курительную трубку в рот.

Через пару дней меня отправили на крышу помогать спецслужбистам устанавливать спутниковую тарелку. Два одетых в форму красномордых мужика из спецсвязи прилетели к нам из Москвы. Утром Адрик проводил меня на крышу института. После на кране подняли связистов, тарелку и оборудование.

Крышу института покрывали иголки, листва какая-то. Непонятно, как их сюда нанесло. Деревья вроде бы далеко.

Работа моя заключалась в том, чтобы висеть у рабочих над душой и наблюдать за всем, что они делают. Из-за дебильной секретности тут не поощрялось даже лишний раз смотреть по сторонам. Но это связистам, конечно, нельзя. Зато я смог всё вокруг хорошо смотреть. Сверху пьяный лес выглядел ещё красивее, чем внизу. Тут вообще было здорово.

Горы и леса в этих местах были необъятными, могучими, суровыми. Над ними ярко светилось молочное небо. Ощущение такое, будто неожиданно на простор вырвался из тюремной камеры.

Бывает, смотришь на что-нибудь и у тебя прилив сил начинается просто от того, что ты видишь. Интересно, каким бы я был, если всю жизнь передо мной разворачивались такие просторы? Всё-таки городская жизнь лишила меня чего-то важного.

Со связью провозились до самого вечера. После рабочие улетели на вертолёте, а я в институте дожидался последнего автобуса. На первом этаже всё ещё стоял химозный запашок от пятничной аварии. Никто так и не рассказал, чего там наверху произошло.

Вроде бы все разошлись уже. Я расхаживал по пустому коридору. В руках я держал комок из полиэтиленовой упаковки, которая осталась от оборудования для спутниковой тарелки. По пути выброшу в контейнер.

За окном уже стемнело. Из-за кривых деревьев вылезла яркая Луна.

Дверь открылась. Я увидел, как в институт заходит Егор. Пришло время вечернего обхода. Охранники по вечерам проходили все доступные помещения и заглядывали во все щели и углы.

- Ну, чё, учёный, ёпта?! - радостно поприветствовал он меня. - Почему ещё не дома?

Мы разговорились о пустяках. Потом принялись гонять по коридору мой полиэтиленовый мячик из мусора. Мы малость увлеклись футболом и не заметили, как у входа на второй этаж возник Фридрих. Я чуть было не воткнулся в него. Всё веселье разом исчезло.

Фридрих с презрением осмотрел нас и, ничего не говоря, направился к выходу из института.

- Вервольф отправился на поиски кровавой жертвы, - проговорил Егор.

- Он теперь нам какую-нибудь хрень устроит, - сказал я. - Вот увидишь.

- Да и плевать на него.

- Э, ладно. Пойду к автобусу.

- Давай. До завтра.

Я подхватил мячик, посмотрел на Луну в окне и двинулся к выходу.

Глава 4

Под конец следующего рабочего дня меня позвал Адрик и попросил помочь в одном важном деле. Оказалось, что вот прямо сегодня жизненно необходимо подмести крышу института. Я сразу понял в чём тут дело и малость вскипел, но не показал вида.

Наверху меня уже дожидалась метла и Егор.

- Только представь! - воскликнул Егор. - Вызывают меня в институт. Говорят, срочно прибыть! Ну, я думаю, вот и всё! Лесной пожар добрался до института. Лечу я в институт, а мне тут вручают метлу и говорят, что надо крышу подмести.

Егор загоготал.

- Это Вервольф нам наказание придумал, - ответил я. - Похоже, он тут самый главный. Даже Дриснёй командует.

Мы разделили крышу пополам, после принялись сметать мусор в кучки и складывать его в мешки. Работа заняла не так уж много времени. Мне это даже понравилось. Когда мы закончили, солнце как раз коснулось лесных деревьев. Всё вокруг стало оранжевым. Только пьяный лес оставался чёрным.

- Эх, красота, - сказал Егор, осматривающий окрестности.

- Поэтому я и хотел бы тут остаться, - сказал я и уселся на мешок.

- Брось, - Егор сел на край крыши и свесил ноги. - Чего тут делать?

- Если бы ты попал сюда тысячу лет назад, то, скорее всего, увидел бы всё то же самое. Горы, лес, небо. Если бы попал в будущее через тысячу лет, то опять было бы всё то же самое.

- Брюзжишь прямо как старый дед.

- Да я вроде как понял, что мне не нравилось в городах. В детстве я жил рядом с парком. По вечерам после школы мы с пацанами собирались в парке, затевали всякое, курили. Весело было. Несколько лет назад я как-то вечером пришёл к тому месту в парке, где у нас находилась точка сбора. Там вообще никого не было. Кругом всё заросло кустами. Я тогда принялся вспоминать знакомых и одноклассников, с которыми мы шумели в парке. Кто-то провалился в семейную жизнь, кто-то спился, кто-то помер, кто-то пропал чёрт его знает, куда. А как раз перед тем, как я переехал сюда - в институт, этот парк спилили и настроили на его месте человейников. Теперь рядом с ними на детских площадках тусуются дети. Они даже не догадываются, что там происходило до них. Что там была совсем другая жизнь. А когда-нибудь эти человейники и детские площадки снесут. О них тоже все забудут, словно их и не существовало.

- Эээ, я вроде как понимаю, к чему ты ведёшь, - сказал Егор и почесал свою бычью шею.

- К тому, что нас вроде как смыли в унитаз, словно дерьмо, - продолжил я. - Тебя с ускорением несёт по коллектору. Ты не способен хоть за что-нибудь уцепиться и остановиться. А здесь не чувствуешь себя дерьмом в трубе. Тут всё по-настоящему.

- Да, но долго в этой глуши всё равно не протянешь.

Егор достал сигарету, сунул в рот, потом убрал её обратно в пачку. В институте можно курить только в специально отведённых местах. Исключение было сделано лишь для Лизуна.

- У меня в детстве другие развлечения были, - заговорил Егор. - Ты не читал книгу про Дэвида Копперфильда?

- Не. Я книг вообще не читаю.

Егор усмехнулся и кивнул.

- Мне мать подарила книгу про Дэвида Копперфильда, когда мне исполнилось восемь лет, - заговорил Егор. - Через несколько лет она умерла от болезни. Батя бухал. Ему было плевать на меня. Его или дома не было, или он пьяный валялся и пускал пузыри из носа. И я скрывался там - в книге. Прятался от мира. Жил в книге. Перечитал её хрен знает сколько раз. Ни в какие парки я не ходил и друзей у меня не было, поэтому я ничего и не потерял. Вот книгу бы вернуть, да она пропала куда-то.

- Не похож ты на книжного червя.

- Учителя думали, что у меня ума до фига, раз я не делаю ошибок в сочинениях, - Егор рассмеялся. - А я просто одну книгу прочитал сотни или тысячи раз и интуитивно понимал, где ставить точки и запятые. Моя карьера книжного червя завершилась, когда один альфач-старшеклассник сказал что-то оскорбительное о моей матери. Я полез драться и, естественно, огрёб. На следующий день я снова дрался с ним и получил по шее. Через пару дней всё повторилось. Тогда я принялся ползать по интернету, чтобы узнать, как побеждать в драках, как правильно тренироваться. Мой скилл рос так быстро, что вскоре я побил эту падлу. Навсегда запомню тот день. Это было круче, чем новогодние праздники! С тех пор я устраивал драки в школе чуть ли не каждый день.

- Мне в школе страшно было драться. Я избегал конфликтов, - признался я.

- Мне тоже было дико страшно и коленки тряслись. Но я такое счастье испытывал, когда побеждал быков с задних парт, что можно было и страх перетерпеть. Драки стали для меня отдушиной какой-то. В нашей школе я победил всех. Никто больше не хотел со мной связываться. Я принялся мотаться по соседним школам. Так я набрёл на настоящий клондайк. Это была частная школа, где учились чечены и азеры. Дети из богатых семей. Они были покрепче и посмелее, чем обычные альфачи-двоечники. Вот тогда начался настоящий хардкор.

- И как тебя в школу пускали? Там же охрана должна быть.

- Меня и не пускали. Я стоял у школьного забора и глазел на них, когда они собирались у выхода. Просто смотришь - и они на тебя агрятся.

Егор весело засмеялся. На глазах у него навернулись слёзы.

- Они могли бы толпой тебя замесить, - сказал я.

- Не. У нас всё по-честному происходило. Когда мне выбили зуб, они подарили мне капу. У меня там даже свой фан-клуб появился. Короче, мы со временем все подружились. Не знаю, сколько ещё это продолжалось бы, если бы родители не прознали про наш бойцовский клуб. Как обычно, заявляюсь к школе, а там меня такой здоровый дядька ждёт. Мага. Я думал, он мне по башке настучит. Он вместо этого отвез меня в собственный спортивный клуб, где занимались ММАшники. И мы там каждый день тренировались вместе с его сыном. Это было здорово. Самый хороший период в моей жизни. Лучше уже не будет.

- Теперь сам бухтишь, как дед. Откуда тебе знать, что ждёт впереди?

Егор сразу помрачнел.

- Это всё котлетное проклятье. Я побеждал в разных соревнованиях и был уверен, что стану профессиональным спортсменом. Дела до какого-то момента шли в гору. А потом вдруг выяснилось, что у пацанов, с которыми мы тренировались, есть богатые родители со связями. И родители хотят, чтобы именно их дети участвовали в рейтинговых соревнованиях и чемпионатах, а не я. Ну, с деньгами совсем беда была. У меня не имелось толстой котлеты на входной билет в большой спорт. Днём я вкалывал на стройках, вечером и ночью тренировался. Как-то я получил очередную травму. Сидел дома перед монитором и вдруг почувствовал, как же это круто - смотреть вечером футбол или сериалы и жрать, вместо того, чтобы впустую тягать штангу, бить по морде или самому получать. Так я и завязал со спортом. С тех пор я ни разу не дрался. Мне это больше неинтересно. Закончилась эпоха.

- Охранником лучше что ли быть?

Нахмурившийся Егор снова вытащил сигарету и повертел её в пальцах. Солнце уже исчезло за кривыми деревцами, но оранжевое небо стало ещё более ярким.

- Котлетное проклятье, - повторил он. - Я влезал то в одно дело, то в другое. И за что бы я не брался, оно всё с треском проваливалось. В последний раз мы с друзьями купили небольшую птицеферму в Подмосковье. Через полгода приехал какой-то чмоня с ксивой и приказал всех кур убить из-за птичьего гриппа. Вроде бы ты делаешь правильно. Не хуже, чем другие люди. Но у них всё хорошо, а у тебя только долги растут. Меня будто проклял кто-то. Куда не сунься, везде котлета нужна. А у тебя её нет. Ты пробуешь раз, второй, третий… Проваливаешься снова и снова. А потом у тебя просто руки опускаются от такого дерьма.

На крыше появился Адрик. Он вприпрыжку шагал к нам.

- У мистера Микобера получилось, а у меня - нет, - со смешком заключил Егор. - Вселенная создала меня для того, чтобы я был сторожем.

Мы прихватили мешки с мусором и в сопровождении Адрика спустились вниз. Мешки мы оставили у мусорных контейнеров. Егор, наконец, закурил. По окружённой деревьями дорожке мы отправились к автобусной стоянке. Внизу было темнее и прохладнее, чем на крыше.

- Слушай, раз ты спортом занимался, то мог бы и Вервольфу настучать по щам, - в шутку сказал я.

Егор сквозь дым покосился на меня.

- Есть такие мужики, которые от природы мощные, - заговорил он. - Вервольф такой же. Он только выглядит, как лох. А на самом деле - опасный бармалей.

- Хочешь сказать, не справился бы с ним?

- Не. Хочу сказать, что не знаю, чего от него ждать.

Глава 5

Ночью я проснулся из-за доносившегося с улицы шума. Обычно в Жабьей тишина даже днём. Автомобилей почти нет. Вертолёт иной раз пошумит, и то редко.

Звук был не столько сильным, сколько необычным. Кто-то кричал.

Я открыл окно, высунулся в темноту. Ярко светила половинка Луна. На кедре перед домом сидела сова.

Крик доносился с единственной в деревне улицы. Какой-то мужик орал.

Испуганная сова спрыгнула с кедра и полетела в сторону леса. Между кедрами показался толстяк. Фонарей в Жабьей не было, но даже и при свете Луны было видно, что из одежды на нём имелись лишь семейные трусы.

Орущий толстяк бежал в сторону моего дома. Я отстранился от окна, чтобы он меня не заметил.

На бегу он повторял одну и ту же бессмыслицу. До меня дошло, что он орёт на незнакомом языке.

Перед моим домом толстяк сбавил ход, задрал голову к небу, раскинул руки и заорал уже на английском.

- Она прекрасна! Проснитесь! Почему вы спите, когда она так прекрасна?!

Толстяк рассмеялся от счастья, после побежал дальше и исчез в темноте.

Заснуть после такого не получилось. Да и не дали бы. Уже через полчаса в мой дом ломились. Это был Егор с другим охранником.

- Мамбет не забегал к тебе? - спросил Егор.

- Никого не было. Это он носился в трусах?

- Ага. Кукухой поехал. Полностью. Так ты его видел?

- Он убежал дальше по дороге, - я махнул рукой в ту сторону, куда убежал учёный.

Егор с напарником отправились на поиски. Я сидел перед окном и пил горячее молоко. В лунном свете виднелись тёмные фигуры поисковиков. Они обходили каждый дом и осматривали территорию вокруг. Потом улицу осветили фары нескольких внедорожников. Они медленно проехали мимо и исчезли в могучей сибирской темноте, где запропастился учёный.

Утром в институте было пусто. Многие отправились на поиски спятившего. Я пошёл к Адрику за указаниями. Тот вручил мне рацию и отправил дежурить в деревню.

Профессор Мамбетов - физик из Казахстана. В институте он один из ключевых сотрудников. Мамбет знал о многих тайнах института, поэтому его и старались выловить поскорее.

Мне определили место на перекрёстке неподалёку от старого КрАЗа. В случае появления спятившего профессора следовало немедленно сообщить по рации, а после попытаться остановить его.

По пути я заскочил в магазин, взял йогурт и несколько пакет с семечками и орехами.

В стороне от КрАЗа стоял древний Кировец. Я забрался на него, бросил куртку на кузов, положил под спину рюкзак и расположился поудобнее.

Солнце висело над лесом прямо передо мной. Было тихо и безветренно. Пахло ржавеющим железом. Из леса доносились крики птицы. Рация порой докладывала о чём-то. Где-то в стороне прожужжал дрон.

- Сегодняшний день я проведу хорошо, - пробормотал я и достал йогурт.

После йогурта я ел фисташки и арахис, потом взялся за семечки. Поначалу было прохладно, но позднее меня сильно разогрело поднимающееся солнце. Профессора не было. Вообще никого не было.

Я рассматривал лес, дорогу, старый тягач, и глаза мои начали закрываться. Сказалась бессонная ночь.

Снилось, как я сижу в зале ожидания на железнодорожной станции и дремлю. Диктор сообщал о поездах, следующих в Жабью, в Индокитай и Атлантиду. Иногда я просыпался, осматривался по сторонам и снова засыпал.

Голос Егора из рации сообщил, что они нашли профессора. Я окончательно проснулся и потянулся. Шея затекла и не разгибалась.

После Егора в эфир прорвался Адрик. Он попросил всех оставаться на постах, пока не будет сообщения об отбое. И тут я заметил его. Пугало какое-то стояло в тени деревьев у КрАЗа и смотрело на меня. Это был высокий и худой человек в сером балахоне. Голову покрывал капюшон. Его лицо трудно было рассмотреть, но я точно знал, что это неместный. Ни у кого в Жабьей не было такой длинной седой бороды.

Что-то в этом незнакомце было не так. Я не мог понять, что именно. В нём с первого взгляда угадывался чужак.

Пугало двинулось в мою сторону. У меня появилось желание припустить со всех ног. Вместо этого я слез с трактора, стащил рюкзак и закинул за спину. В рюкзаке у меня лежал нож.

Когда я вышел на обочину, то вспомнил, что ножа нет. Я оставил его в лесу, да так и не забрал. Про рацию я тоже забыл. Она осталась лежать на крыше трактора.

- Дурачелло, млять, - выругал я сам себя.

Пугало сняло капюшон. Это был лысый дед с вытянутым черепом и умными серыми глазами. Вроде бы нормально, и всё равно с ним было что-то не так.

- Я Бенедикт, - представился дед на английском языке.

- Иван, - ответил я.

- Я отвлёк тебя от отдыха по делу.

Дед старательно выговаривал слова. Английский язык у него был странный. Сразу видно, что не родной, но без русского акцента. Я решил, что это шпион, но тут же передумал. Шпион попытался бы закосить под обычного человека. Ну, видели вы людей с пересаженным лицом? Вот и от деда такие же жутковатые впечатления. Только с лицом у него всё было хорошо, но всё равно что-то не то.

- Да я тут на работе, а не на отдыхе, - ответил я. - А что за дело?

- Нужен бензиновый генератор. Девять киловатт.

- У меня нет генератора.

- Ты можешь взять у того, у кого есть.

Я посмотрел по сторонам. Нужно просто прекратить разговор и уйти. Сгоняю в институт, пообедаю там, расскажу Дрисне, что по лесу у Жабьей мотается какой-то шиз. День поехавших прямо.

На крыше трактора зашумела рация. Адрик всех поблагодарил и велел расходиться по домам. На сегодня институт закрыт.

- Золото ценилось, когда я был здесь в последний раз, - заговорил Бенедикт. - Ты возьмёшь золото в обмен на генератор? Чистое золотое.

Дед протянул мне золотой кубик. Пальцы у него были длинные и красивые.

Я не хотел брать, но рефлекторно подставил руку. Он положил тяжёлый кубик в мою ладонь.

- Я принесу ещё, а ты помоги мне, - сказал он. - Нужен генератор.

- Ладно, - решился я. - Я попытаюсь узнать насчёт генератора. Приходи завтра на закате в это место.

- Благодарю, - сказал дед и кивнул. - Завтра я буду ждать тебя здесь.

Дед развернулся и медленно пошёл в лес. Когда он исчез за деревьями, я спрятал золотой кубик под креслом кировца, после стащил куртку, рацию и помчался в институт.

В институте было пусто, светло и уютно. Я позвонил Адрику из своего кабинета.

- Ало, - говорю. - Есть дело.

- Мы сейчас занимаемся с профессором Мамбетовым, Райский. До завтра подождёт?

- Я только что встретил незнакомого человека у леса. Он дал мне кусок золота и попросил в обмен генератор на девять киловатт.

Адрик молчал. Я через трубку почувствовал его волнение.

- Сейчас спущусь, - сказал он. - Оставайся в своём кабинете.

Адрик пришёл не один. Вместе с ним был Вервольф. Настроение у меня просело сразу.

- Идём, - сказал Адрик.

Втроём мы пошли к лестнице. Я сперва даже и не поверил, что они ведут меня наверх. Давненько я не был на втором этаже.

Окон на втором этаже не было, да и на третьем этаже не везде. Двери кабинетов чередовались со входами в крупные лаборатории. В конце коридора лежала куча всякого оборудования и ящиков. Меня отвели в небольшой конференц-зал с рядами зелёных кресел перед широким столом. На столе лежала пачка бумаги, ручки и карандаши. В зале хорошо ощущалась химозная вонь пятничной аварии.

Вервольф достал из стола видеокамеру, установил её на штатив и направил на меня.

«В задницу бы тебе эту камеру засунуть, пёс», - думаю. Не люблю я, когда мне камерой в морду тычут, а тут и Вервольф ещё…

На камеру я подробно рассказал обо всё, что произошло. Про странного деда, про его просьбу, про акцент, про наш договор. Потом рассказал всё ещё раз.

Адрик крутил в пальцах карандаш и переглядывался с Фридрихом.

- Это всё? - снова спросил Адрик, когда я рассказал историю во второй раз.

- Да. Там особо ничего и не происходил. Говорить не о чём больше.

- Ты, молодец, Райский! - вдруг воскликнул он и рассмеялся. - Всё правильно сделал. Превосходно!

Адрик поднялся с кресла, похлопал меня по плечу и принялся ходить взад-вперёд. У меня будто гора с плеч свалилась. Я уж думал, что придётся в третий раз рассказывать в встрече с дедом. Рассказать нетрудно, но меня напрягало внимание Вервольфа. Я уже начал верить в существование энергетических вампиров.

- Как поступим? - спросил Адрик.

- Дадим им то, что просят, - предложил Фридрих.

- У нас найдётся генератор?

- Есть подходящий, но он для аварийного снабжения института.

- Плевать. Закажем новый, а наш отдадим. Завтра на закате? - обратился ко мне Адрик.

- Верно, - подтвердил я.

- Хорошо, хорошо, - закивал он. - Нужно сейчас съездить на место и осмотреть там всё.

- Я сделаю, - ответил Фридрих. - Что ещё?

Уже через десять минут мы с Фридрихом ехали на внедорожнике в Жабью. За весь путь он не проронил на слова.

У КрАЗа я описал ему, как всё происходило, и показал кресло в кировце, где был спрятан кубик. Фридрих долго возился у кресла с дозиметром, достал кубик и положил в пакет. Я уж хотел было рассказать о том, как какие-то типы недавно копались у КрАЗа, да вовремя спохватился.

- Больше тебя не задерживаю, - в итоге пробурчал Фридрих. - Никому не болтай о встрече с Бенедиктом.

Я отправился в деревню, а Фридрих с видеокамерой и дозиметром продолжил ползать по месту встречи.

После общения с Фридрихом чувствуешь себя так, будто побывал у неопытного зубного врача. Да у тебя ещё и аллергия на обезболивающее. Вот Егору пофиг на всё. Есть у него житейская мудрость, которая научила его не унывать. Я решил заскочить к нему.

Егор уже накачался пивом. Уши его раскраснелись от возбуждения.

- Да! - весело воскликнул он, когда увидел, как я захожу в дом.

- Ну, как охота прошла? - спросил я и без приглашения сел за стол.

Егор пододвинул ко мне большой бокал и налил пиво. Пена полилась через край.

Он сбивчиво рассказал, как его подняли ночью и отправили на поиски профессора Мамбетова.

- То крышу подмети, то психопата поймай, - смеясь, говорил Егор. - Мне начинает нравиться эта работа!

- Где вы Мамбета выловили?

- Приколись, эта срака на дерево забралась. Там у дороги стоит высокая сосна, и он на самой верхушке сидел. Мы ездили туда-сюда, а потом я его и приметил. У меня ж зрение, как у телескопа Хаббла. Вызвали Дрисню. Потом вертолёт прилетел. А ты чем занимался сегодня?

- Сидел на посту у КрАЗа. Знаешь, где старый КрАЗ стоит?

- А, развалюха эта.

- Я там пожрал, загорел и неплохо отдохнул. Ночью не получилось поспать.

- Эээ, халявщик!

- Как вы Мамбета сняли?

- Там бегуны эти сраные начали лестницы колотить. Под деревом страховку из тентов сделали, если Мамбет вдруг навернётся. Он же сам слезать не хотел. Потом Дрисня говорит, вот, мол, если бы был альпинист, то мы могли бы вертолёт поднять, прицепить Мамбета к тросу и спустить вниз. Ну, я и вызвался. Я же столько мужиков передушил в партере. А сковырнуть жабу с дерева - это как два пальца об асфальт. В общем, привезли к нам снаряжение, прицепили меня к тросу, подняли, опустили к Мамбету. А он давай рыпаться. Не давал хрень эту на себя надевать. Ну, я его под плечи схватил и оторвал от сосны. Так нас и спустили на тент.

Егор похлопал себя по бицухе.

- Руки помнят ещё, как говнюков давить, - сказал он.

- Мамбет говорил чего-нибудь?

- Ахинею нёс на своём тарабарском.

- Когда он ночью бегал по улице, то кричал на английском языке, - сказал я. - Кричал, что она прекрасна.

- Кто? Тут же баб нет совсем.

- Не знаю.

- А и хрен с ним. Адрик на радостях пообещал мне крупную премию выписать…

Мы просидели почти до полуночи. Домой я возвращался в полной темноте. Поначалу было весело, а потом на меня вдруг накатила непонятная паника. Из-за этого я перепутал дом. Дверь была не заперта. Я открыл, вошёл, осмотрелся и, поняв, что очутился в чужом жилье, вышел. К счастью, никто не проснулся.

Дома уже в кровати я зажёг оранжевый светильник на столике, включил аудиокнигу с «Властелином колец» и уставился в потолок. Вот теперь я высплюсь. Но не тут-то было.

Глава 6

Организм бил тревогу. Кто-то кричал за окном. Я еле продрал глаза и начал прислушиваться. Приснилось? Нет. Опять закричали.

Я открыл окно, высунул голову.

- Прекрасна! Она прекрасна! Прекрасна! - орали из-за кедров.

- Шо, опять? - прохрипел я.

- Прекрасна!

Ярко светила половинка Луны. Я поглядел по сторонам, потрогал оконную раму, осмотрел свои руки. Сова в этот раз отсутствовала. Нет, не может такого быть. Мамбет сбежал что ли…

Из-за деревьев появился психопат. Это был не Мамбет. Псих остановился, упал на колени, прижал руки к груди и зарыдал. После вскочил и засмеялся.

- Она прекрасна! Аааа!!! - заорал он и побежал в ту могучую сибирскую мглу, в которую прошлой ночью убежал профессор Мамбетов.

Через несколько минут мимо моего окна промчалась пожарная команда. Я узнал Егора. Вот кому сейчас непросто. Егор тоже заметил меня и помахал рукой.

- Ладно, пора к этому привыкнуть, - заключил я и отправился спать.

Когда я явился в институт, Адрик уже ждал меня у входа. Мы прошли в конференц-зал и там он мне вывалил план о том, чего да как делать. Всего-то и надо было генератор деду отвезти, а он целую теорию относительности для меня сочинил.

После совещания я хотел идти в свой кабинет, но Адрик велел отправляться домой и до вечера ждать его и Вервольфа. Так я и поступил.

Около четырех часов за мной заехал внедорожник. В нём сидели Адрик и Вервольф. В кузове стояли крупный генератор, пара канистр и мелкий дрон для наблюдений. Адрик с биноклем на груди вышел из машины, подвёл к генератору и ещё раз объяснил весь план. Затем мы поехали к месту встречи.

У КрАЗа Вервольф скинул на землю канистры, после стащил генератор и поставил в кусты перед КрАЗом, чтобы его не было видно с главной дороги. Генератор - крупная дура весом не меньше ста килограммов. А Вервольф его в одиночку перенёс, будто так и надо. Клянусь, он даже в лице не изменился. У меня, кажется, глаза на лоб полезли, когда я это увидел. Не, Егор был прав, когда говорил, Вервольф - крепкий бармалей.

Они уехали. Я забрался в кабину КрАЗа, положили руки на руль. Тут было здорово. Уютный, позабытый уголок. Из леса приятно пахло смолой и травами. Заходящее солнце раскрасило стволы ёлок и кедров. Всё вокруг стало одновременно тёмным и ярким, тёплым и холодным.

Только за мной сейчас наблюдали Адрик и Вервольф. Всё малость испорчено. За тобой просто наблюдают и из-за этого впечатления куда-то уходят. Контакт разрывается, всё становится ненастоящим. Поэтому по лесу и нужно гулять в одиночку.

Дед тоже заявился пораньше. Он сначала просто стояла за деревьями, а потом вышел ко мне.

- Генератор, - указал я рукой, когда дед приблизился.

Дед кивнул, протянул мне три золотых кубика и подошёл к генератору.

- В одиночку его не унести. Тяжёлый, - сказал я.

- Мне помогут. Что в коробках?

- Это канистры. В них бензин и моторное масло.

- Для чего? - поинтересовался Бенедикт.

Я, честно сказать, даже не удивился его вопросу.

- Чтобы генератор работал, требуется топливо. Без бензина вы не сможете его использовать. Того, что тут есть, надолго не хватит.

Бенедикт нахмурился и сложил пальцы домиком.

- Нам понадобится ещё? - спросил он.

- Видимо, да. Если надо, то я могу оставлять для вас полные канистры в кабине, - я кивнул на КрАЗ за спиной. - А вы ночью будете забирать их. Днём тут лучше не появляться, чтобы не привлекать внимания.

Бенедикт заинтересовано взглянул на меня.

- Что ты хочешь в награду за помощь?

- Там договоримся, - ответил я. - Вы не против, если мой напарник будет привозить и оставлять тут канистры с бензином и маслом?

Бенедикт призадумался, после развёл руками.

- Не против, - согласился он.

- Хорошо. Вы с ним и договаривайтесь о награде. Он будет приезжать сюда после того, как стемнеет. Где-нибудь часов в одиннадцать.

- Благодарю тебя, дитя.

Я попрощался с Бенедиктом и пошёл к своему дому. «Какое я тебе дитя? - думаю. - Мне двадцать четыре года уже».

На этом моя миссия была закончена. Дальше дело в свои руки брали Дрисня и Вервольф. И откуда тут дед этот взялся? Какие-нибудь староверы. Почему тогда он русского языка не знает? Почему шароёбится по секретному объекту, а его даже не задерживают?

Через час Адрик заехал ко мне, похвалил за работу и обещал наградить. Когда он смотал, я отправился к Егору.

Он сидел в кресле перед небольшим костром у себя во дворе и настраивал гитару. На голове его была надета старая шапка-ушанка. Изо рта торчала сигарета.

- Вечер в хату, боярин, - поздоровался я и сел на бочку поблизости.

- Малюй звезду! Ещё одного психованного говноеда взял на удушающий! - радостно сообщил он.

- Кто в этот раз?

- Ларссон. Дрисня мне двойную премию выплатит. Дела-то в гору пошли!

- Ты смотри, шиза забирает самых важных индюков из института.

- Я даже не знаю, ложиться спать или нет. Надо, думаю, ночью засаду на улице устроить, чтобы потом до утра не шастать по лесу. Только чертило пасть разинет, а тут я его хвать за яйца! Сколочу первоначальный капитал фармом психованных мобов. Вот это мне по душе! Крутить поехавших, шутить про говно. О чём ещё можно мечтать?

- А если ты сам спятишь? - поинтересовался я. Меня начала напрягать эта ситуация с безумием учёных. - Будешь бегать по улицам и орать, что она прекрасна.

Егор призадумался и громко захохотал.

- Это был бы номер, - со смехом сказал он и бренькнул по гитарным струнам.

В эту ночь никто не сошёл с ума. Утром я первым делом подошёл к окну. Люди не бегали и машины не ездили по дороге. Было тихо и пусто. А ещё улицы засыпало снегом. Я даже и не знал, радоваться или грустить. Всё, конец бабьему лету.

Каждый день снег понемногу прибывал. Из-за густых облаков стало темно и серо. Одно радовало - Вервольф пропал. В институте его не было. Он не приезжал и не уезжал. Егор предположил, что он уволился. А я подумал, что его исчезновение как-то связано с тем подозрительным дедом.

В субботу жопники и душнилы решили сыграть в зимний футбол. Молодёжь из технического персонала и охранников собралась на полянке у Жабьей и разбилась на несколько команд. Мы с Егором тоже участвовали. Я стоял на воротах, а Егор потребовал для себя место в нападении.

- Сейчас покажу тебе супердриблинг Горлуковича, - сказал мне Егор, когда пришла наша очередь выходить на заснеженное поле.

Не знаю, кто такой Горлукович и в чём его секрет, но от дриблинга Егора все разлетались в стороны, будто кегли. На второй попытке продемонстрировать супердриблинг футболисты чуть не подрались. Не подрались лишь потому, что народ тут был взрослый и серьёзный. Сразу была заключена мировая, но Егора из команды выгнали. Я тоже ушёл из ворот.

- Пойдём певос пить, - предложил я.

- Бегуны колченогие. Гачи-клуб сраный, - сказал раскрасневшийся Егор, когда мы шли к магазину.

Его одолел безудержный смех. Он не мог остановится до самого дома. Мы плелись по пустым заснеженным улочкам, смеялись, словно Бивис и Баттхед, и обсуждали, кто и на сколько метров отлетел, пытаясь отобрать мяч у Егора.

До глубокой ночи мы готовили еду на огне во дворе у Егора и пировали. Ветра не было. С неба медленно опускались пушистые снежинки. Мир вокруг, казалось, исчез. Мы будто повисли в космической пустоте, где даже звёзд нет.

Тут из окружившей нас космической пустоты появился Гомункул. Егор жутко обрадовался коту. Он взял Гомункула на руки, осмотрел его.

- Вот ответь, кот, как нам обустроить свою жизнь? - обратился Егор к Гомункулу. - Как нам спасти Россию?

Кот не ответил. Егор засмеялся, посадил кота рядом с собой и принялся кормить его сосисками.

Часа в три ночи мы затянули песню про «только мы с котом по полю идём». А потом пришёл ещё один Гомункул.

- Ты смотри! - воскликнул Егор. - Их двое что ли?

- А вон ещё один, - я указал на сидящего в темноте кота.

Мы собрали у костра всех трёх котов. Последние двое были какие-то неживые. Первый Гомункул принялся вылизывать себя, а те смотрели на нас и не шевелились.

- Они вообще не отличаются друг от друга! - изумился Егор. - Один и тот же кот! Ты тоже видишь это?

Мне стало малость не по себе.

- Слушай, если я вдруг заору, что она прекрасна, то запри меня в своём доме и свяжи, - произнёс я. - Не хочу позориться.

Егор пожал плечами и почесал голову.

- Не, здесь в последнее время, конечно, странная хрень творится, - заключил он, глядя на котов.

Глава 7

Уже в понедельник утром Адрик собрал всех в большом конференц-зале на первом этаже и потребовал не трогать странных животных в Жабьей или институте. Идёт, мол, научный эксперимент. Подробностей объяснять не стал.

Ближе к вечеру я наткнулся на Егора, обходившего территорию института.

- Я тут подумал, - сказал он, - это из-за той вони сходят с ума. Помнишь, в пятницу авария была?

- Ага.

- Жабы чем-то надышались, вот у них крыши и едут. И Вервольф тоже из-за этого пропал. Убежал в лес и сейчас под сосной глодает берцовую кость. Или втихаря спятил и его увезли в психушку.

Теория Егора оказалась ошибочной. К следующему утру почти весь снег растаял. Моросил дождь. Егор после смены шёл навстречу по лесной дороге к остановке и курил.

- Чего нового? - заговорил я с ним.

- Приколись, мы вчера про Вервольфа говорили, а он ночью и объявился. Вспомни говно - тут и оно.

- Сумасшедший?

- Не. Этот луноход к нам на КПП припёрся. Мы, естественно, дрыхли. Вот он и зашёлся там в пароксизме гнева.

- Это как?

- Походит ко мне и говорит нечеловеческим голосом: «Плохая работа».

Егор громко загоготал. Даже моросящий дождь не мог испортить его настроение. В этот момент за моей спиной показался автобус.

- Карета подана. Давай, бро, - Егор подставил кулак.

Я ткнул по его кулаку своим. Егор бросил сигарету и помчался к автобусу.

Утром к нам прилетела делегация из каких-то важных шишек. Хрен его знает, кто такие, но их без всяких вопросов и пропусков проводили на верхние этажи. Такого ещё не бывало, чтобы неместных пускали в секретные зоны института.

После обеда я крутился у входа в надежде рассмотреть гостей, когда они пойдут в столовую. Они так и не появились. Зато я повстречал Лавуазье. Его раскрасневшееся лицо перекосило от волнения.

- Здравствуйте профессор. Давно не виделись, - поприветствовал его я.

Лавуазье покосился на меня. Глаза у него блестели.

- Здравствуй, Иван, - ответил он и покатился было дальше, но остановился

Лавуазье указал трубкой перед собой, приглашая пройтись. Я побрёл рядом с его коляской.

- До чего же тут климат паршивый, - сказал он.

- Скоро зима. Там полегче будет.

- Э, нет. Зима меня не догонит. Я возвращаюсь домой.

- Серьёзно? - спросил я.

- Мы с тобой сегодня в последний раз видимся, - сказал профессор и огляделся по сторонам.

- Это вас климат доконал?

Мы уже достаточно далеко удалились от института. Лавуазье заёрзал в каталке, с ненавистью взглянул на институт.

- Уезжай отсюда, Иван, - тихо сказал он.

- Что?

- Уезжай прямо сейчас. Немедленно возвращайся домой, собирай вещи и уезжай. Уезжай, если тебе жизнь дорога.

- Почему?

- Здесь такое зло прорывается наружу, что ты и представить себе не можешь. У тебя вся жизнь впереди. Незачем тебе тут находиться.

- Я подумаю.

- Не думай. Уезжай, - решительно сказал профессор.

Он глубоко вздохнул, взял себя в руки. Снова заморосил дождь.

- Будь добр, подай зонт, - попросил он.

Из-за спинки каталки торчала ручка зонта. Я вытащил его и подал профессору.

Лавуазье невесело улыбнулся, салютовал мне на прощание и, ничего не сказав, покатился на своём пепелаце дальше. Классный он, всё-таки, дядька.

Однако после такого я весь день ходил словно в тумане. Вечером я достал чемодан, сложил в него кое-какие вещи, но запал мой быстро прошёл. Я махнул на всё рукой.

Ночью над Жабьей несколько раз пролетали вертолёты. Творилась суета какая-то. Я почти не спал. Да и никто, наверное, не спал из-за застывшей в воздухе тревоги.

В шесть утра в мою дверь ломились. Это был знакомый охранник.

- Приказано к девяти утра всем явиться в институт, - сообщил он.

После его ухода я вспомнил разговор с Лавуазье и снова бросился собирать чемодан. Можно ещё попытаться сбежать отсюда.

Впрочем, энтузиазма надолго не хватило. Руки у меня опустились. Я словно не управлял собственным телом. По улицам ездило необычно много автомобилей. Я наблюдал за ними часов до восьми, а потом отправился в институт.

У входа в институт собралась куча народу. Тут я повстречал Егора.

- А я-то решил, что меня снова вызвали, чтобы наказание придумать, - сказал он и засмеялся. - Думал, попытаются заставить мыть институтские сортиры. А тут всех собрали.

- Не всех, - возразил я. - Учёных нет.

- Эээ, точно, - согласился он. - Ты посмотри. Одни жопники и душнилы. А ты чего тогда припёрся? Ты же не из наших.

В этот момент дверь института отворилась. Вышел потускневший Адрик. Таким я его ещё не видел.

- Заходите все! - воскликнул он.

Сотрудников выстроили в два ряда в длинном коридоре первого этажа. Так мы стояли с полчаса. Люди болтали, смеялись, кашляли, переминались с ноги на ногу.

- Может позднее соберёмся? - предложил кто-то Адрику.

Тот стоял, опёршись на стену, и смотрел в окно. За все полчаса Адрик не проронил ни слова.

- Ждать, - отрезал он.

В этот момент распахнулась дверь на второй этаж. Из неё вышли три незнакомца и направились к нам.

Впереди вприпрыжку шагал полноватый альфач в дорогом костюме. На вид ему было лет сорок. Он почти облысел. Чёрные волосы остались только на затылке и над ушами. У него был крупный квадратный череп, широкое лицо со здоровым румянцем на щеках и светло-голубые глаза. Он презрительно улыбался, рассматривая нас.

Есть люди, на которых один раз взглянешь, и сразу всё становится понятно. И на альфача этого достаточно было взглянуть один раз. Сразу становилось ясно, что от тебя и мокрого места не останется, если окажешься у него на пути. Он моментально заполнил первый этаж института своей энергией. В коридоре из-за него аж тесно стало.

Его спутники были одеты в военную форму. У каждого на поясе висело по пистолету и дубинке. Я решил, что это телохранители.

Один лет пятидесяти, полностью лысый, уродливый и похожий на гоблина. «ГОБЛИН», - сообщал на русском языке позывной на его нагрудном шевроне.

Другой военный походил на Брэда Питта в молодости, только лицо у этого холодное и злобное. Рост метра под два, сломанный нос искривлён, на щеке шрам от ожога. «КАРАТЕЛЬ», - было написано на шевроне.

На плечах военных вместо шеврона с флагом висели шевроны со скандинавскими рунами.

- Это все? - на английском обратился к Адрику альфач.

Адрик ссутулился, когда троица приблизилась к нему.

- Да, - подтвердил он.

Троица вальяжно проплыла перед нами. Альфач каждому заглядывал в глаза, словно пытаясь запомнить всех. В конце ряда он вдруг изменился в лице. Его поганая ухмылка исчезла, когда он увидел Вервольфа.

- Фридрих! - воскликнул он. - Не знал, что ты здесь!

Он протянул руку Вервольфу. Тот скрестил руки на груди вместо того, чтобы подать альфачу ладонь.

- Я не солдат, чтобы стоят в строю, Мертенс, - ответил он.

- Тебя здесь и не должно быть!

- И всё-таки я жду тебя уже полчаса.

Мертенс осмотрелся по сторонам.

- Адрик! Здесь ещё есть посторонние?! - крикнул он.

Адрик помчался перед строем.

Вервольф между тем осматривал Гоблина и Карателя. Глядел он на них так, будто видел не людей, а гниющие собачьи туши. Каратель аж побагровел весь.

В итоге из строя приказали выйти мне и затесавшемуся среди охранников профессору Гноеку. Судя по виду, учёный пил всю ночь.

- Кто это? - спросил приблизившийся Мертенс.

- Якуб Гноек - физик. Иван Райский - системный администратор, - отрапортовал Адрик. - Они тут по ошибке.

- Вы сейчас же уедете отсюда, - процедил Мертенс и развернулся к Вервольфу. - Ты тоже должен уехать, Вернер!

- Это уж я сам решу, - ответил Вервольф.

Пока они разбирались, Гноек махнул рукой на прощание и ушёл из института, а я приблизился к Адрику.

- Можно и Егора отпустить? - тихо спросил я и кивнул в сторону стоящего в строю друга.

- Тут тебе не детский сад, - неожиданно грубо ответил Адрик.

- Что с ним будет? - обратился я.

- Не знаю. Ничего страшного, - отрезал Адрик.

- Тогда я тоже останусь, - заявил я.

- Немедленно уходи, - потребовал Адрик.

- Пускай остаётся, если хочет, - раздался голос Мертенса за спиной.

Я обернулся. В Мертенсе было что-то дикое и ужасающее. Он больше походил на болеющего бешенством медведя или льва, чем на человека. Хотелось отойти от него подальше.

- Дружба - это прекрасно! - с издёвкой гавкнул он и кивнул в сторону строя.

Я вернулся на своё место рядом с Егором.

Мертенс вышел к середине строя и завёл речь:

- С сегодняшнего дня институтом руковожу я. Мы временно меняем режим работы. Сложилась форс-мажорная ситуация. С этой минуты всем присутствующим здесь запрещается покидать территорию института…

В этом месте он сделал паузу. Вервольф вышел из строя, неспешно прошагал между Мертенсом и толпой и уселся на большой ящик для научного оборудования, который стоял у входа в институт. У Гоблина от такой дерзости взорвалась задница. Он на русском матерном принялся что-то высказать Вервольфу и потянулся за дубинкой, но Мертенс остановил его.

После этого Мертенс ещё минут десять рассказывал о новом режиме работы. Он пытался не столько ввести в курс дела, сколько подавить толпу. Когда речь закончилась, всех отправили на выход.

Обычно Вервольф на всех смотрел, как на пустое место. Он хорошо относился к Адрику и Лавуазье, а всех остальных не замечал. Но когда мы после речи Мертенса проходили мимо, он с любопытством посмотрел на меня. Вервольф решил признать моё существование.

Глава 8

Приказы нам отдавал не Мертенс, а Гоблин. Мертенса мы больше и не видели.

Первым делом нас собрали у института, пересчитали, сфотографировали и отправили ставить большие палатки на поле у остановки. Откуда-то появилось много вооружённых калашами людей в форме. На их шевронах вместо флага была изображена та же руна, что и у Гоблина. Потом нагнали БТРов, мотолыг, грузовиков.

Нас расселили в палатках. Кто-то из наших пытался отпроситься в деревню за вещами, однако «рунологи», как их прозвал Егор, ни о чём подобном и слышать не желали.

- Скоро срунологи за такие просьбы будут бить прикладом по морде и обоссывать, - прокомментировал Егор.

На следующий день половину людей отправили на постройку здания, а других - на строительство КПП и ограждения.

Зданием оказался длинный барак. С его строительством мы управились за несколько дней. Установка ограждения из колючей проволоки и вышек вокруг института и барака всё ещё продолжалась. Где-то тут до всех начало доходить, в какую задницу мы угодили.

- Это же настоящая тюрьма, - сказал один из рабочих, которого Егор прозвал Ежом.

- Не тюрьма, а логово орков, - отозвался Егор. - А мы - попаданцы в Варкрафт 3.

Егор, Ёж, Филя и я сидели в бараке. Мы весь день собирали и носили двухярусные кровати в наше новое жильё. Гору кроватей привезли ночью и свалили в большую кучу. Рабочие ещё не вернулись с прокладки ограждения, поэтому кроме нас в бараке никого больше не было.

- Там по периметру горят фонари, - пропел под нос Егор. - Эх, эти собаки отказались гитару привезти из Жабьей… Сейчас бы семок пожрать.

- Какая гитара? Они даже домой позвонить не дают, - сказал Филя. - Жопа полная.

- Дальше жопнее будет, - ответил Егор. - Рунологи пока любезничают, а потом перестанут. У них на харях всё написано. Я в мужиках разбираюсь немного.

- Надо выбираться отсюда, - Ёж.

- Как? Главкабан запретил уезжать.

- Кто его спрашивать будет? Добраться до ближайшей деревни - всего и делов, - сказал Филя. - Как там эта деревня называется?

- Это тебе не в магаз сходить, - ответил Егор. - До неё пилить как до Луны. Тем более тут всего одна дорога. Если сделать ноги, то рунологи на ней посты установят.

- Прямо по лесу можно.

- Ты бывал хоть раз в здешнем лесу? - спросил я. - Там такие болота с зарослями, что сдохнуть можно.

- Я - мастер спорта по спортивному ориентированию, - ответил Филя. - Я через столько болот прополз на пузе, что вам и не снилось.

- Серьёзно? Вы серьёзно хотите удрать? - зажегся Егор.

- Ну, а чего здесь ловить? - ответил Ёж. - В гробу я видал этих говноедов татуированных. Когда вернусь домой, то через суды буду выбивать с института компенсацию за всю эту лажу.

- Был бы у нас запас еды, то мы хоть сегодня ушли бы, - сказал Филя.

Егора увлекал их идея.

- Надо успеть до того, как ограждение поставят, - предложил он. - Не зря же они его строят.

- Пойдёте с нами? - поинтересовался Ёж.

- Я не пойду, - сразу ответил Егор. - Мне что тут тюрьма, что там.

- Тогда зря мы вам всё рассказываем, - расстроился было Филя.

- Не зря, - возразил Егор. - Попробуем для вас хавчик добыть. На кухне ведь наши душнилы работают?

Мы питались в полевой кухне. Несколько ребят из охранников института варили каши на завтрак, обед и ужин.

- Кстати, шконарей в два раза больше, чем людей, - заметил Егор. - Скоро ещё рабов завезут.

- Кровати для рунологов, - предположил я.

- Не. Рунологи дрыхнут в институте и едят нормальную еду в институтской столовой, - ответил Ёж.

Вечером Егор позвал двух поваров из полевой кухни покурить и обсудить новые мемы. Сначала он пытался вежливо договориться с ними насчёт припасов и вручил список того, что нужно. Повара сошлись на том, что Егор совсем оборзел. Рунологи с них якобы шкуру спустят за воровство. Егор тогда засадил под дых одному из поваров, отчего тот согнулся пополам. После переговоры пошли гораздо легче. Я наблюдал за этим и удивлялся тому, как быстро мы проваливаемся во мрак.

Рунологи пересчитывали нас утром после подъёма и перед отбоем. Нормально спать не давали. Из-за плохого сна, мразотных каш и постоянной работы я уже через несколько дней с трудом держался на ногах. Постоянно хотелось спать и есть.

А там завезли и рабов. В сумерках по разбитой дороге к нам пожаловала колонна жилистых мужиков с безжизненными суровыми лицами. Мы стояли в курилке у барака, когда они пришли.

- АУЕшки, - сразу понял Егор, когда увидел их.

- Попадос, - прокомментировал я.

- Мда, - Егор почесал репу. - Зря ты тут остался, братан. Я-то тёртый калач. Ко всему уже привыкший.

- Да ничего. Они же не продержат нас долго. Будет что вспомнить.

К нам подошли Ёж с Филей.

- Чего за суета? - заговорил Филя.

- Зеков привезли, - ответил я.

- Ого. Зачем в институте зеки? - сказал Ёж. - Что вообще за хрень тут происходит?

- Ты смотрел «Лост»? - спросил Егор.

- Не.

- Там, короче, америкосы угодили в странное место, где творилась всякая необъяснимая белиберда, - начал объяснять Егор. - А потом выяснилось, что они просто умерли и попали в ад или типа того. Вот и мы умерли и попали в ад для скуфов.

Филя захохотал. Главный зек, который вёл за собой колонну, злобно покосился на нас. Видимо, решил, что мы смеёмся над ними.

- Завтра отправляемся в поход, - прошептал Филя.

Егор кивнул.

- Если вас интересует моё мнение, то я считаю ваш план безрассудным, - высказался он.

- Воля або смерть! - отозвался Филя.

- Спасибо за помощь, пацаны, - поблагодарил Ёж.

Зеки быстро расположились в бараке. Вещей при себе у них почти не было. Главного зека называли Баем. Это был невысокий коренастый мужик со смуглым лицом. Он перешагнул уже за 50 лет, но выглядел крепким и собранным. Бай по-хозяйски прошёлся по бараку, будто всю жизнь тут провёл, и вернулся к своим. Барак теперь был разделён на две части между зеками и местными.

Местные сидели на табуретках и скамейках и ждали вечернего построения, а зеки разбились на небольшие группы, расселись на корточках, повисли на кроватях и перешёптывались о чём-то.

- Ну, чего нос повесил, Психонавт?! - обратился Бай к парню из своих, который одиноко расположился в стороне от всех.

- Вертухаи перед отъездом книгу отобрали, - негромко ответил Психонавт.

- Ничего, новую напишешь, - с задором сказал Бай.

Зеки выглядели жесткими, высушенными и потёртыми жизнью. Глаза у них были угасшие и злобные. А симпатичное лицо белобрысого Психонавта светилось каким-то странным ангельским светом. Сразу становилось ясно, что у него не все дома.

Глава 9

На следующий день зеков повезли работать на новое место, которое прозвали «Объектом № 257». Нас отправили на строительство ограждения. Мы с Егором работали в команде, которая возводила наблюдательные вышки для снайперов.

Во второй половине дня Филя и Ёж исчезли в тяжёлой лесной мгле. Начался дождь.

- Может и нам следовало рвануть с ними? - обратился я к Егору. - Чего-то меня уже запарила эта дрянь.

- Не, - ответил он. - Если они доберутся до цивилизации, то тогда и нас выпустят. А если у них не получится, то мы ничего не теряем.

Неподалёку ревел трелёвочный трактор, который удалял деревья от высокой ограды из колючей проволоки.

Работами на строительстве ограды руководил Каратель. Он постоянно орал, подгонял всех и расхаживал взад-вперёд как петух по курятнику.

Под конец дня мы как раз успели закончить с установкой вышки. Егор осмотрел её и потёр руками.

- Ну, это прикол, - с усмешкой сказал он. - По ходу, сами для себя строим концлагерь.

Из-за дождя я весь вымок и промёрз до костей. Нас пересчитали перед тем, как возвращаться. Естественно, не досчитались Фили и Ежа. Кто-то ляпнул, что они, мол, в барак ушли.

В бараке их тоже не обнаружилось. Каратель приказал строиться всем.

- Будете стоять, пока эти мудилы не найдутся, - сказал он.

Ужина в этот вечер не было. Многих трясло от холода, сырости и усталости. В бараке влажность, казалось, была ещё выше, чем на улице. Около десяти вечера к нам явился Гоблин со свитой вооружённых рунологов. В руках он держал дубинку. Гоблин пару раз прошёлся вдоль строя, не глядя на нас.

- Если кому-нибудь что-нибудь известно о пропавших, то расскажите прямо сейчас, - монотонно заговорил он.

С полчаса мы стояли и переглядывались. Гоблин всё ходил перед нами.

- Жду ещё пять минут, - заговорил он.

Тут недалеко от меня кто-то проговорил:

- Они сбежали.

- Фамилия? - отозвался Гоблин.

- Волков.

- Выйти из строя, Волков.

Один из бывших охранников института вышел. Гоблин приблизился к Волкову и осмотрел его.

- Говори, - приказал он.

- Они готовились к побегу. У них был схрон в лесу, - заговорил Волков.

- Куда они отправились?

- Деревня в сорока километрах. Не помню названия.

- Чарово?

- Да.

- Не «да», а «так точно»… Не слышу.

- Так точно.

- Что ещё известно?

- Они собирались идти прямо по лесу, чтобы их не смогли выловить на трассе.

- Кто сотрудничал со сбежавшими? - спросил Гоблин.

Покрасневший Егор опустил голову и заёрзал.

- Не знаю. Больше я ничего не знаю, - ответил Волков.

Гоблин ещё раз осмотрел его, после направился к выходу.

- Твой косяк, - на ходу кинул он Карателю, который стоял, опёршись на кровать.

Гоблин со свитой ушёл. Остались Каратель и пара вооруженных карабинами рунологов.

- Ты, - обратился он к Волкову. - Сейчас идёшь жрать, а после - отбой. Остальным - упор лёжа принять!

Наученные зеки сразу опустились на пол и упёрлись руками в грязные доски. Институтские так и остались стоять с непонимающими видом.

- Упор лёжа принять! - заорал Каратель.

Он выхватил дубинку, подскочил к ближайшему институтскому и ударил его по рёбрам, потом приложил его соседа.

Мы отжимались и приседали часов до трёх ночи. Рунологи расхаживали перед нами и подбадривали дубинками тех, у кого заканчивались силы. Кажется, кто-то залепил мне каблуком ботинка по голове. Под конец я уже ничего не чувствовал и не понимал.

В три ночи мы легли спать, но уже в половине шестого утра проснулись от рёва Карателя.

- Рота подъём! - орал он и тряс кровати.

С того дня я уже и не приходил в себя. Перед глазами постоянно висел туман, хотелось спать и есть. Я не мог найти себе места, везде было плохо и неуютно.

В сумерках мы возвращались с Объекта 257. Из-за грузовиков и тракторов всё вокруг утонуло в грязи. Мы строем шагали по грязи. Из-за серых отсыревших одежд на рабочих вокруг строя повис кокон из темноты.

- …ну ты смотрел «Настоящий детектив»? - говорил Егор. - Там был душнила по фамилии Раст. Так это его брат Педер.

Он засмеялся.

- Раст - это не фамилия, а имя, - ответил ему сосед.

- Да какая разница?

- И что ему с рук всё сойдёт?

- Да. Был у меня в друзьях один сиделец. Он как-то рассказывал, что нельзя прессовать тех, кто сотрудничает с администрацией. Ничего ты ему не сделаешь. Он донёс на беглецов. Если что, то и на нас донесёт.

- Говно.

- Это точно.

В бараке нас ждал сюрприз. Филя и Ёж сидели на табуретках у буржуйки. Я ужаснулся, когда увидел их. Даже не из-за синяков и опухших лиц. Филя и Ёж были какими-то посеревшими, деформированными и безжизненными. Они походили на оживших покойников, которые несколько дней провалялись в могилах и откопались. Их глаза совсем ничего не выражали.

Вокруг беглецов сразу собралась толпа из институтских. Я же из-за отвращения и страха даже не подошёл к ним. Усевшись недалеко от зеков, я скрестил руки на груди и закрыл глаза. Жутко болела голова.

На меня накатило тяжёлое предчувствие. Я вдруг понял, что не смогу выбраться из этого мрака. Отсюда нет выхода. Дальше будет только хуже и тяжелее.

- Это те пацаны, которые сбежали? - кто-то заговорил рядом со мной.

Я открыл глаза. Передо мной стоял Психонавт. Его симпатичное, живое и светлое лицо было противоположностью мёртвым маскам, которые прилипли к Филе и Ежу. Оно ослепляло, оно ужасало ещё больше. Мне захотелось провалиться сквозь землю.

- Ага, - выдавил я и опустил глаза.

Психонавт направился к толпе, которая расспрашивала беглецов.

Филя и Ёж почти ничего не рассказывали о побеге и о том, как их выловили. Удалось выяснить лишь то, что деревни они всё-таки добрались, но в ней никого не было. Всех жителей эвакуировали.

Об этом мне перед отбоем рассказал Егор. Он как-то странно выглядел и говорил, запинаясь. Даже Егора впечатлило.

Глава 10

Про побег больше никто не заикался. Филя и Ёж так и не пришли в себя. Я часто рассматривал их, пытаясь понять, что произошло. Они вместе со всеми трудились на Объекте 257. Вроде обычные себе трудяги, но что-то с ними было не так. Ясно, что их пытали. Не столько для наказания за побег, сколько для демонстрации. Для того, чтобы они были примером для нас. Я больше пытался понять, в чём они изменились. Они стали серыми. Будто внутри у них что-то угасло и остыло. Порежь палец Ежа ножом, так вместо красной крови потечёт серая и холодная жижа.

С утра до вечера мы работали на огромном котловане Объекта 257. К беглецам вернулась речь, иногда они даже смеялись. Однако что-то в них окончательно сломалось. Остальные, казалось, ничего и не замечали, а мне было больно смотреть на них.

Помню, на летних каникулах в деревне я целыми днями слонялся по улицам и обратил внимание на мощные подсолнухи, которые росли в огороде у старой избы. Одинокая бабуся, которая жила в избе, померла посреди лета, а подсолнухи так и остались стоять.

Зимой на Новый год мы с родителями и собакой приехали в деревню. Солнечным утром первого января я со спаниелем пошёл гулять по пустым улицам и заметил, что подсолнухи до сих пор стоят в огороде у опустевшей избы. Они, потемневшие и какие-то жуткие, торчали из сугроба, опустив головы. Их цветки уже не тянулись к солнцу и ни на что не реагировали. Я тогда долго стоял и рассматривал их.

Вот и Филя с Ежом стали такими же, как те подсолнухи. Одно слово - посеревшие.

Рунологи прозвали рабочих «пионерами».

- Это типа эвфемизм такой. Вместо «каторжан», - высказался Егор за ужином. - Головой бы их в эту говёную кашу окунуть. Скоро придётся новые дырки на ремне делать.

Мы вшестером сидели за широким столом.

- Вам вольняшкам западло, поди, вместе с зеками на делянке хребет гнуть? - спросил у него Бай, который вроде как сдружился с Егором.

- Да это как посмотреть. Были же при социализме долбоебы, которые ехали на БАМ за романтикой тайги. А тут оно всё само к нам приехало. Считай, повезло.

Бай засмеялся. Смех у него был резкий и злой, будто молотком по верстку колотят.

- Слушай, а чего вы сюда припёрлись? - спросил у него Егор.

Бай вроде как не хотел отвечать.

- Гоблин позвал, - буркнул он.

- А на фига вы согласились? На зоне ж лучше, чем здесь.

- За помилованием мы приехали, - раскрылся Бай. - Отработаем нормально - и на волю. Нам до кучи и бабла навалить обещали. Ну, бабло - дело второе. А сидеть мне ещё десятку. Вот и согласился.

- Ого. Нам эти падлы ничего не обещали в награду. Решено! Забастовка. С завтрашнего дня объявляем забастовку!

Народ вокруг захохотал.

Всех пионеров перевели на Объект 257. Сначала мы расчищали огромную площадку. Егор принялся всем рассказывать, что мы строим новую футбольную арену для ЦСКА. После началось строительство большого котлована, тогда Илья решил, что мы делаем портал в ад.

С каждым днём становилась всё больше техники. Понаехало тракторов, грузовиков, вездеходов, экскаваторов, миксеров, кранов, бурильных и дробильных машин. Гудение и гром двигателей доносились со всех сторон. Аромат елей, сосен и кедров перемешался с вонью солярки, дыма и чего-то палёного. Земля под ногами дрожала.

Управляли машинами мордастые мужики в форме рунологов. Разговаривать с ними запрещалось. Иногда на место машинистов и операторов садили зеков. Зекам доверяли больше, чем нам. Потом полетели грузовые вертолёты. Они спускали прикрепленные на тросах строительные блоки, платформы и трубы.

В общем, на Объекте 257 царило оживление, и порой всё это даже захватывало дух. Сквозь голод и усталость, сквозь холод и сырость иногда пробивалось любопытство.

- Когда вернусь домой, куплю пять пачек доширака, заварю их, залью майонезом и сожру, не пережевывая, - говорил Егор во время перерыва.

Сегодня нас с Егором и угрюмым зеком по кличке Саруман отправили работать на установку осветительной опоры на Объекте 257. Дождь, наконец, прекратился. Земля под ногами начала замерзать, но солнце так и не появилось.

- От такого хрючева до хребта сгоришь, - ответил я, дрожа от холода и утомления.

- Да и пускай. От этих каш только ещё больше есть охота.

- Писец. Мы вроде тут не так уж долго, а уже думаем только про жратву, - сказал я. - Мы сейчас, считай, не так уж сильно отличаемся от бездомных псов.

- А я и раньше думал только про жратву, - заявил Егор.

Саруман ожил и издал какой-то звук, похожий на смех. Нас заглушил приближающийся вертолёт. Егор заткнул уши ладонями и поднял голову.

Вертолёт пролетел над нами. Он тянул на тросах широкую металлическую платформу. В паре сотен метров от нас вертолёт опустил платформу на землю. Стропальщики побежали отцеплять тросы. За пару минут они освободили тросы и отбежали в сторону. Вертолёт полетел к лесу. Один из тросов так и остался висеть.

Когда вертолёт летел над елями, трос уцепился за ветви. Вертолёт резко перевернулся и рухнул среди елей. Раздался грохот. Над местом падения появилось облако из чёрного дыма.

- С техникой безопасности тут проблемы, конечно, - заключил Егор.

Он вытащил последнюю сигарету из пачки и закурил.

- Слушай, а может это всё галлюцинации? - обратился я к нему.

- В каком смысле? - спросил Егор.

- Скорее всего, мы тоже спятили. И ничего этого нет. И сейчас мы носимся по улицам и орём, что она прекрасна. Или нас уже упаковали в смирительные рубашки и обкалывают галоперидолом. Если бы тебе летом сказали, что ближе к зиме ты будешь трудиться в ГУЛаге вместе с Саруманом, ты поверил бы? Точно тебе говорю, мы спятили.

Я вдруг понял, что пытаюсь убедить сам себя. Даже сумасшествие казалось лучше того, что сейчас окружало нас.

Егор призадумался и разразился смехом. Саруман тоже загоготал.

Мы думали, что нас освободят от работ из-за падения вертолёта. Однако ничего не поменялось. Мы продолжили ставить осветительные опоры. Вертолёты всё так же летали над головами. Работа продолжалась.

В барак возвращались мы уже в темноте. Я чувствовал себя больным и еле волочил гудевшие ноги. Затылок ломило, в груди повисла тяжесть. Иногда я опускал голову и закрывал глаза. Круто было бы научиться спать на ходу. Заснуть хотя бы на пять минут. Перед закрытыми глазами вспыхивали растревоженные чем-то фары тракторов, кранов, грузовиков и экскаваторов. Работы на Объекте 257 не прекращались даже ночью. Они и сейчас ревели где-то во мраке. Металлические хищники, которые никогда не устают. Они не нуждаются в подушке и одеяле. Ещё от них исходит провонявшее соляркой тепло. Постоянно хотелось поднести ладони к двигателю.

Под конец пути я смотрел по сторонам и искал доказательства того, что это всё иллюзия. Непременно хотелось доказать, что я сошёл с ума. Что боль и усталость ненастоящие. Сейчас я открою глаза в больничной палате, где тепло, сухо и чисто.

И во всём отыскивалась иллюзорность. В растущих из темноты еловых ветвях. В искажённых спинах пионеров. В промчавшейся мимо мотолыге. В вооружённых рунологах, идущих по бокам от колонны. В обледенелых колеях из грязи. Даже сама осенняя темнота была иллюзорной. Неустойчивая и тонкая иллюзия. Если ветер дунет, то унесёт её как целлофановый пакет, потерявшийся на пустой парковке перед Пятёрочкой. Ещё немного - и я проснусь. Но, может быть, эта реальность всегда была иллюзорной, а я раньше просто не обращал внимания на это.

Посреди ночи нас разбудили и заставили строиться. Через пару кроватей от меня Филя застыл в какой-то странной позе. Он вытянул ноги к проходу и свесил руки вниз. Его за шею держал кусок электрического кабеля, примотанный к дужке кровати.

- Филя повесился, - прошептал стоящий рядом Егор.

Но я не почувствовал ни страха, ни горя. Я мог испытывать лишь боль от прерванного сна, усталости и холода.

Утром, когда мы строились на улице, труп Фили лежал у входа в барак, закутанный в плащ-палатку. Было солнечно и свежо. И в голове просветлело от яркого осеннего солнца. Я даже малость опьянел от света. Сегодня реальность уже не казалась иллюзорной, но я всё ещё не терял надежды на то, что всё это - вымысел.

Гоблин осмотрел нас и о чём-то переговорил с Карателем. После построения Психонавта и ещё одного зека отправили закапывать труп Фили в лесу, а нас - на Объект 257.

Вечером перед отбоем к нам в барак вдруг заявился Адрик. Я его сразу и не узнал. Он как-то угас, сильно похудел и напоминал спущенный шарик. Адрик посерел, и я не поверил собственным глазам. Будто утром выходишь из дома и видишь, что солнце теперь цвета рыбьей чешуи. Оно больше не светит.

Институтские пионеры собрались вокруг стола. За столом в это время сидел Психонавт и что-то писал в тетради. Он не пожелал уходить и лишь отодвинулся в сторону, освободив место для Адрика.

- Понимаю, что вам нелегко, - говорил Адрик на английском. - У нас сложилась крайне непростая ситуация. Но совсем скоро всё наладится. Вы все будете хорошо вознаграждены…

До меня сразу дошло, что Адрик явился успокаивать нас. Неплохой сегодня день. На душе потеплело от его слов, хотя он и выглядел как несвежий труп.

Адрика засыпали вопросами о том, чем мы занимаемся и когда закончатся работы. Отвечал он уклончиво. Когда Адрик уже собирался уходить, я прорвался к нему и схватил за плечо.

- Профессор, я хочу спросить… - обратился я к нему.

Адрик взглянул на меня, и в глазах его появился то ли страх, то ли сочувствие. Я сразу понял, как жалко выгляжу сейчас.

- А, Русский, - отозвался он.

Он вспомнил меня, но забыл, как произносится фамилия.

- Из-за чего? Из-за чего спятили те учёные? - спросил я.

Мне казалось, я смогу понять, что происходит, если узнаю причину безумия. Смогу понять, здоров ли я сам. Егор загоготал из-за моего вопроса. Глаза Адрика расширились, он отвернулся. Я уж думал, он и не ответит.

- Они посмотрели в кристалл, - признался он и взглянул на меня. - Они посмотрели в кристалл и сошли с ума.

- Какой кристалл? - спросил я.

- Не знаю. Мы нашли кристалл не из нашего мира… Мне пора идти, Русский.

Кто-то ещё пытался донимать его вопросами, но Адрик двинулся к выходу. Народ начал расходиться. Психонавт вернулся за стол, положил перед собой тетрадь и подпёр голову рукой. До отбоя оставалось ещё полчаса.

- Ты письмо пишешь? - спросил я его. - Тут не отправляют письма.

Психонавт поднял голову и оглядел меня. Его зелёные глаза как обычно светились от мальчишеской весёлости. Казалось, он постоянно находился в приподнятом настроении. Тот мрак, который творился вокруг, совсем не трогал Психонавта. Мне вдруг захотелось узнать, в чём его секрет.

- Проблема моя не в том, что тут не отправляют письма, - ответил он, - а в том, что мне некому писать. Кто это к вам приходил?

- Адрик. Учёный. Бывший руководитель института.

- О чём вы говорили?

- Ты не знаешь английского? - спросил я.

- Нет.

- Адрик обещал, что скоро нас отпустят и наградят.

- Он вам солгал, - уверенно заявил Психонавт и кивнул, соглашаясь с самим собой.

- С чего ты взял?

- Я умею понимать, когда люди врут.

Снова стало холодно, тяжело и противно. Я хотел было возразить…

- А если он вас обманул, то и арестанта нашего, видимо, тоже обманули, - опередил меня Психонавт.

Он пожал плечами, будто извиняясь, и ткнул карандашом в тетрадь.

- Ты книгу что ли сочиняешь? - спросил я после паузы.

- Да, так. Записываю свои мысли.

- Зачем?

- К каждому человеку иногда приходят гениальные мысли.

- Да ну, брось.

- Это можно просто и логично объяснить. В нашей Вселенной энтропия есть везде. В наших головах и мыслях она тоже есть. Она создаёт много мусора. Она же порой подкидывает гениальные идеи. Даже бомжу, который валяется у вокзала в луже мочи. Эти идеи изредка возникают сами собой, без всякого усилия. Но бомж не записывает их и сразу забывает.

- Никого не заботит, о чём думает бомж. Поэтому никто не узнает о его идеях, - добавил я.

- Тоже верно. Но ещё дороже чужого внимания твоё собственное. Надо быть внимательным к своим мыслям и иметь возможность почитать, о чём ты думал десяток лет назад. Некоторые мысли годами и десятилетиями развиваются и растут, будто деревья. Так у тебя со временем появляется свой личный лес. Когда мы ехали сюда, конвоиры отобрали у меня книгу с записями за много лет. И это самое дорогое, что у меня имелось. Теперь вот пытаюсь восстановить.

Психонавт развёл руками. Я на миг выпал из барачной депрессии и даже забыл про голод и холод. В каком-то смысле стало ясно, почему Психонавта ничего не берёт, но я не мог этого объяснить.

Глава 11

Работа на Объёкте 257 на следующий день не задалась. После беседы с Адриком институтские вдруг вспомнили, что они не рабы. А может приятная солнечная погода так повлияла на пионеров. После обеда институтские собрались на площадке между бетонных блоков, кабелей, бочек и труб и принялись обсуждать, каким образом следует качать права. На приказы рунологов мы не обращали внимания.

Я был согласен с Психонавтом в том, что Адрик обманул институтских. Видимо, его заставили идти успокаивать нас после самовыпила Фили. Поэтому я считал, что нашу забастовку ждёт плохой финал. Правда, делиться мыслями я не стал. Народ был на кураже. Слушать меня не стали бы. По итогам стачки был составлен план и список требований к администрации.

К вечеру уже ощущалось, как сгущаются тучи. Конвой у нас неожиданно сменился. Рунологи засуетились, зашептались о чём-то.

Когда мы возвращались в барак, к нам прорвался Бай.

- Какого хрена вы творите, дебилы? - обратился он к Егору. - Нам из-за вас тоже прилетит.

- Да всё нормально будет. Не ссы, - ответил Егор. - Я уже чувствую запах свободы и доширака.

Вечер прошёл спокойно. Захваченные энтузиазмом институтские делились мечтами о том, чем займутся на воле. Зеки перешёптывались и мрачно посматривали в нашу сторону. Психонавт в одиночестве сидел за столом, чесал голову и писал, ни на кого не обращая внимания.

Глубокой ночью мы проснулись от страшного грохота. В барак будто ураган ворвался. Кровати опрокидывались. Кто-то кричал.

Проход в бараке заполнился людьми. Они переворачивали кровати, лупили дубинками и пинали пионеров. Всех нас выгнали на улицу под прожектор, собрали в кучу и продолжили избивать дубинками. Позади работавших дубинками рунологов стояли страхующие с дробовиками, но от ужаса никто и не думал сопротивляться. Крики, каблуки, дубинки, боль, холод, шок. Сознание у меня будто отключилось. Я не помнил ничего, кроме адского света прожектора, и пришёл в себя, когда мы уже собирали опрокинутые кровати.

До самого утра мы наводили порядок в бараке. За завтраком я обнаружил, что лишился верхнего зуба. Избитые дубинками руки, ноги и спина болели.

После завтрака мы отправились на Объект 257. Сегодня он казался не таким уж плохим местом. Оказывается, нет ничего тяжелого в ежедневном труде. Обычно в строю кто-нибудь переговаривался, но сейчас все молчали.

- Ты не читал Дао Дэ Дзин? - нарушил тишину кто-то рядом со мной.

Это был Психонавт. Его щека была исцарапана, будто его возили лицом по земле. Но в глазах Психонавта сохранялись всё те же живость и спокойствие.

- Не, - ответил я, с изумлением рассматривая его.

- Там есть слова о том, что мудрый человек может познать мир, не выходя из дома. Но ведь можно и не выходя из тюремного барака.

- Всё равно это не лучшее место, - ответил я.

- Ну, не знаю. Что-то в этом есть. Честно говоря, не помню, писал ли Лао-цзы подобное. Я всю ночь пытался вспомнить, есть такие слова в книге или нет. Достать бы её где-нибудь.

В этот день завершалась наша работа на осветительных опорах. После установки последней опоры мы с Саруманом и Егором сидели в фургоне, в котором хранилось электрооборудование, и ждали окончания рабочего дня. Про нас все позабыли.

Я прижал ладонью распухшую щёку, упёрся лбом в стекло и смотрел в окно фургона. В барак не хотелось возвращаться. Мне начало нравиться на Объекте 257. Тут не было гнетущего тюремного духа. Я задремал на полчаса, а когда открыл глаза, то увидел, что кто-то серый ползает у колючей проволоки.

- Белка, - сказал я.

Егор выглянул в окно. Зрение у него было лучше, чем у меня.

- Гомункул! - воскликнул он и направился к двери.

Мы с Егором подошли к колючей проволоке. Кот сидел в паре метров от забора и смотрел на нас.

- И как его сюда занесло? - спросил я. - До чего же странный кот.

Егор сел на корточки перед колючкой.

- Эй, Гомункул. Кс, кс. Иди сюда, - позвал он кота.

Гомункул несколько секунд смотрел на Егора, поднялся, подошёл к нам и пролез сквозь колючую проволоку.

- Эй, ты, бродяга, - проговорил Егор и взял его на руки. - Сегодня мне нечем тебя угостить.

Кот громко заурчал. Я вдруг очутился во дворе дома Егора - в том тёплом вечере, когда мы пьянствовали после аварии в институте. Передо мной оранжевое небо и лесистые горы, раскрасневшиеся от солнечного света. Очень много света. Оранжевый свет пронзил сознание невероятной реалистичностью. Не было ничего реалистичнее этого света. Но я не мог окончательно переместиться к нему. Я застрял в провонявшей дымом и соляркой пустоте между Объектом 257 и тихим вечером бабьего лета. Что-то со мной было не так.

- Отошли от забора! - раздался резкий крик с наблюдательной вышки.

Лицо Егора перекосило. Он посмотрел на вышку, опустил кота и просунул его под ключей проволокой.

- Свалили от забора, уроды! - повторил рунолог и стащил с плеча винтовку.

- Пока, Гомункул! Иди отсюда, - сказал Егор.

На глазах Егора навернулись слёзы. Он отвернулся, чтобы я их не заметил. Мы побрели к фургону. До меня дошло, что Егору ещё тяжелее, чем мне. Рунолог прицелился в кота, но передумал стрелять. Видимо, не хотел поднимать тревогу.

Понемногу начиналась зима. Пионеры беспрерывно работали каждый день. Все уже и думать забыли о забастовках и переговорах и просто делали то, что им приказывали. Меня изумляло, насколько легко рунологи нас сломали.

Наши отношения с зеками испортились. Всё чаще вспыхивали мелкие стычки. Рунологи берегли рабочую силу и запретили драки. Иногда я перекидывался парой слов с Психонавтом, но, в целом, я его избегал. Его даже зеки избегали, хотя и относились к нему с почтением. Психонавта вполне устраивала его изолированность.

Я хотел превратиться в машину. В один из дождливых дней, присматриваясь к гусеницам, отвалам, ковшам, трубам, стёклам, бурам, фарам, я почувствовал восхищение перед ними. Машины не устают и ничего не чувствуют. В них есть нечто выходящее за предел. То, для чего не придумано слов. Я заодно с машинами. Вместе с жаром и выхлопными газами из труб вырывалось вдохновение дизелей, и порой я чувствовал прилив сил, который на миг брал верх над болью и усталостью.

Я приблизился к только что заглушенному гусеничному бульдозеру и прислушался к смолкающему гулу под кузовом. В блестящих гусеницах, словно в зубах, застряла мёрзлая почва, мох и клоки увядшей травы. От двигателя исходил маслянистый жар.

- Ты чего тут? - спросил подошедший Егор.

- От двигателя тепло, как от костра, - ответил я.

-Мне тут это… Предложили сменить занятие. Рунологам нужен помощник. Они хотят, чтобы я бросил работу и переезжал к ним в институт.

Во мне всколыхнулось что-то и сразу угасло. Я кивнул. Объяснять ничего не требовалось. Просто Егор слабее, чем я думал. Мне хотелось остаться наедине с машиной.

Когда он ушёл, я с облегчением вздохнул, приблизился к радиаторной решетке и прислушался. Внутри бульдозера что-то жужжало и потрескивало. Машины идеальны. Если бы я не попал сюда, то никогда не услышал бы металлическую проповедь двигателей. Завтра я снова приду на Объект 257, буду слушать роющихся в замёрзшей грязи божеств, смотреть на них, согревать ладони их теплом и наполняться выхлопами их веры. Эта вера теперь - моё машинное масло. Вот чего мне не хватало. Я стану таким же, как и они.

Глава 12

Зеки прозвали Егора «Шлангом». Работа его заключалась в том, чтобы избивать тех, кто плохо себя ведёт, отлынивает от работы или трудится без энтузиазма. Вместо дубинки ему вручили кусок плотного резинового шланга, которым он мог лупить пионеров, не опасаясь переломов. Рунологи не хотели заниматься грязной работой, поэтому и подрядили на роль капо Егора. Он расхаживал по Объекту 257 и поначалу нерешительно, а потом со всё возрастающими энтузиазмом требовал от пионеров пошевеливаться. Иногда по вечерам он появлялся в бараке, чтобы обработать кого-нибудь из отличившихся за день пионеров.

Мне сперва было горько от всего этого, но я ведь теперь с машинами. Внутри меня металл, трубы, поршни, машинное масло, шланги, кабели, искры, солярка, пламя. Я ничего не чувствую. Я не думаю. Не вспоминаю. Мёрзлая земля крошится под моими почерневшими от грязи руками. Моё сердце своим жаром разгоняет сибирскую стужу.

Вечером я встретил у входа в барак Психонавта. Вроде он не курил, но сегодня дымил сигаретой в курилке. Вот и Психонавт сдаёт. Я вдруг почувствовал удовлетворение от этого.

- Ты закурил что ли? - спросил я у него, чтобы окончательно убедиться.

- Бай дал сигареты и отправил курить. Рунологи не любят, когда кто-то в курилке без дела стоит.

Я пожал плечами.

- Уркаганы там хотят переселиться ближе к буржуйке. А для этого надо ваших осадить, - пояснил он.

- Драться собрались?

- Похоже на то. Ты тоже подожди здесь.

- А тебя для чего выгнали?

- Зеки при мне даже материться не хотят…

Из барака послышался грохот и крики. Психонавт не курил, а просто смотрел на тлеющую сигарету.

- Они считают меня кем-то вроде мессии, - продолжил он, - но это неправильно. Я - не мессия и не учитель. Я - ошибка. Меня вообще не должно существовать.

- Как тебя угораздило на зону попасть? - спросил я.

- Однажды я оставил в интернете комментарий. Одинокая сорокапятилетняя женщина сочла его недостаточно нравственным и написала на меня донос. Так я получил восемь лет, три из которых уже отсидел.

В барак на усмирение забежали несколько рунологов и Егор.

- Друг твой переметнулся к шакалам, - сказал Психонавт и указал сигаретой вслед Егору. - Не обидно?

- Я не думаю об этом.

Психонавт посмотрел на меня, одобрительно кивнул и снова уставился на сигарету.

Вроде ничего такого в Психонавте не было, но рядом с ним тяжело было находиться. Будто стоишь у огромного айсберга, от которого исходит холод.

Грохот стих. На улицу выскочил Егор.

- Эй вы! Бегом в барак! - рявкнул он нам.

Снова всех заставили отжиматься и приседать до двух часов ночи. Между рядами ходил Егор и бил отжимающихся пионеров. Когда я почувствовал удар шлангом по почкам, внутри меня задвигалась прежде незнакомая тектоническая ненависть. Но вместе с тем меня удивило, что я ничем не могу ответить. Меня поразила собственная беспомощность.

Зеки заняли наши места у печки. Рунологи встали на их сторону и приказали нам уматывать. Только Психонавт вернулся на своё место и оказался прямо напротив меня.

- Не повезло тебе, - сказал он, когда я раскладывал свой матрац на соседней кровати.

- Это ещё почему?

- Любой нормальный человек избегает моей компании. Ну, зеки, ясно, привыкли уже…

К нам подошёл Бай.

- Психонавт, - заговорил он, - чего ты тут с чушпанами устроился? Иди к нам.

- Я не приемлю насилие, Бай. Ты же знаешь, - ответил Психонавт.

- Мы всё насилие сделали за тебя, - сказал Бай и с презрением оглядел меня.

- Принимать плоды насилия - это то же самое, что и принимать насилие.

- Эх, ну что ты за человек такой?! - Бай махнул рукой и отправился к своим.

Я замер, осмотрелся по сторонам. Захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть. Впервые в мою голову пришла мысль о самоубийстве.

Когда выключили свет, Бай из кровати заорал через весь барак:

- Психонавт, хочешь в лес на дрова?! Могу с Батоном тебя местами поменять!

- А чего там делать надо?! - отозвался Психонавт.

- Колоть еловые чурбаки в лесу, закидывать поленья в грузовик!

- Да, пойду! Спасибо.

- Не на чём.

На Объект 257 завозили немыслимые объёмы бетона. То, что мы строили, начало принимать какие-то формы, но до сих пор никто не понимал, чего именно мы создаём.

Мы - институтские - низшая каста. Рунологи даже с зеками нашли общий язык, а нас все презирали непонятно за что. Может быть, за то, что мы оказались слабее остальных. Я тоже презирал и институтских, и самого себя.

Институтские посерели. Как Филя с Ежом когда-то посерели, так и остальные стали уже совсем серыми. Кровь ушла из нас. Зеки тоже посерели, но не так сильно. А в рунологах много крови. Они были яркими, сытыми и светились.

Через неделю после замеса в бараке за право спать у буржуйки, у меня отобрали обувь. После отбоя я заметил, что пара зеков поднялась и пошла к нашим кроватям. Это был Бай и ещё какой-то зек. Бай взял стоящую перед кроватью мою пару обуви и примерил.

- Велики мне, - сказал он своему спутнику. - Ты забирай.

После они отправились искать обувь для Бая.

Зек оставил взамен свои ботинки. Подошва на одном из них еле держалась.

- У меня такие же, - утром сказал Психонавт, словно извиняясь.

Теперь после работы на Объекте 257 ноги всегда были сырыми. От этого стало ещё холоднее.

Во время перерывов я, как и прежде, отправлялся к машинам, чтобы просто постоять рядом с ними. Мои металлические апостолы. Крови во мне нет, но немного веры ещё осталось. Машины не испытывают презрения ко мне. Я не чувствую и не думаю рядом с ними.

Я слушал машины, рассматривал, иногда дотрагивался, пытался осознать то божественное, что спрятано внутри них. Металлическая замасленная чернота смягчала резкую белизну зимы, и это было единственным утешением.

Я рассматривал царапины и вмятины на отваре трактора. Ладонь божества. Мне казалось, я смогу понять его и его судьбу по этим линиям.

- Ты чего тут трёшься постоянно? - раздался голос за спиной.

Это были Егор и Каратель. Чужаки вторглись в мой тёмный храм. Я не ответил.

- Перерыв закончился уже, - сказал Егор, приближаясь ко мне. - Тебя гонять постоянно что ли надо?

Он вдруг ударил меня в грудь. Я не был готов к этому и свалился прямо на пятно солярки, черневшее на снегу. До чего же тяжёлая у Егора рука. Меня снова сокрушило чувство беспомощности.

- Надо этого шиза на дрова перевести, - сказал Каратель.

Психонавт где-то раздобыл небольшой фонарик. Иногда после отбоя он клал тетрадь на подушку и делал записи. Кажется, для него это было важнее, чем каторжная работа, усталость, холод и голод.

- Эй, Психонавт, - обратился я к нему, когда в очередной раз зажёгся тусклый фонарик. - А чего там на дровах?

- Я с Ломом дрова заготавливаю для барака, нашей столовой и Объекта. В лесу непросто, зато нет шакалов.

- Лом - зек? Из ваших?

- Ага. Из уркагана помощник так себе, - с усмешкой сказал Психонавт.

- Вроде меня хотят перевести на дрова с Объекта.

- О, замечательно. Хочешь скажу Баю, чтобы он тебя вместо Лома поставил?

- Давай.

Уже на следующее утро мы с Психонавтом забрались в кузов грузовика и поехали в лес. Перед отправкой Бай вручил Психонавту эмалированный контейнер.

Дни стали очень короткие. Небо постоянно скрывалось за облаками. Когда мы отправлялись, было ещё темно. Психонавт отвернулся и всю дорогу внимательно вглядывался в лесную темноту.

В последние дни я чувствовал себя больным. Меня знобило. Сидя в кузове, я задремал, но от этого стало ещё хуже.

Грузовик высадил нас на делянке и уехал. Мы остались вдвоём с Психонавтом.

В бараке и на Объекте меня постоянно окружала куча людей. Мы всегда находились под присмотром. Я передвигался, как поезд по рельсам, а тут рельсы закончились. Сложно было поверить, что я снова оказался в лесу и вокруг нет колючей проволоки и вооружённых охранников. Несколько минут я глазел по сторонам, не в силах сдвинуться с места.

- Непривычно, правда? - проговорил Психонавт, угадавший мои мысли.

На делянке лежали распиленные ели. Сначала мы сносили чурбаки в одно место, а после Психонавт показал, как пользоваться колуном.

Получалось у меня плохо. Психонавт был явно привычен к такой работе. До перерыва он наколол в несколько раз больше поленьев, чем я.

- Через неделю научишься, - сказал он. - От Лома пользы было ещё меньше. Пора обедать.

Нам оставили два бочонка - один с кашей, другой с чаем. Мы развели костёр, принесли миски, ложки, кружки и бочонки к огню. Психонавт достал сковороду из рюкзака. Сидя на чурбаке, он открыл контейнер, который ему передал Бай, и я не поверил своим глазам. Контейнер был наполнен жареной картошкой с мясом.

- Мы обычно сжигаем кашу в огне, - сказал Психонавт.

- Откуда это? - с удивлением спросил я.

- Подношения уркаганов, - Психонавт рассмеялся. - Бай из тех людей, которые что угодно достанут. Правда, «Дао-Дэ цзин» он здесь не смог найти.

Психонавт вывалил картошку на сковороду и начал разогревать еду над огнём. От запаха картошки и мяса меня затрясло, голова закружилась, живот страшно заболел.

- Давай тарелку, - сказал Психонавт.

- Так ведь это ваша зековская еда, - ответил я.

- Ты в шудры что ли себя записал?

Я пожал плечами.

- Мне всё равно это всё не съесть одному, - сказал Психонавт.

Я протянул миску Психонавту. Мне стало стыдно от того, как тряслась моя рука.

Я как пёс съёл всё, не пережёвывая. После мы пили чай. Впервые за долгое время я почувствовал себя человеком, но так даже хуже. Вечером снова придётся вернуться в барак. Я опёрся спиной на дерево, посмотрел в небо. Психонавт лёг прямо на снег и закинул руки за голову.

- Тебя ждёт кто-нибудь на свободе? - спросил я.

- Где? - спросил Психонавт.

- Ну, за пределами зоны. В городе.

- А, не. Ты чего?

- А родители?

- Приёмные родители, - Психонавт поморщился. - Я с ними так и не нашёл общий язык. Даже не знаю, живы они сейчас или нет.

- И жены нет?

Психонавт призадумался.

- Ну, это так себе история история, - со смешком сказал он. - Была у меня девушка по имени Алёнка. Мы даже подумывали пожениться. Батя у неё ещё служил в министерстве обороны и воровал, как не в себя. То есть семья у них была очень богатая. Олигархи прям. Однажды мы поругались из-за какого-то пустяка, и она заявила, что обсосам и нищеёбам, вроде меня, не место рядом с ней. Я с тех пор вообще передумал заводить семью.

Психонавт рассмеялся, подхватил горсть с сугроба и начал есть снег.

- Ерунда. Все люди иногда несут бред, - сказал я.

- Уже не узнать, действительно она так считала или просто в гневе сказала. Да это и неважно.

- Тебя же выпустят когда-нибудь - и спросишь.

- Не получится. Алёнка сторчалась и, в конце концов, выпрыгнула в окно как раз перед тем, как меня посадили. Семья - это не моё. Мои дети стыдились бы и избегали меня из-за того, что я ненормальный. Или сами были бы ненормальными и всю жизнь мотались туда-сюда.

Психонавт поднялся, подхватил колун и закинул на плечо.

- Ну, продолжим! - бодро сказал он.

Я отправился за ним.

- Мне, на самом деле, нравится колоть дрова, - заговорил он. - Иногда на тебя будто озарение сходит, когда подолгу работаешь.

- Я ничего такого не испытывал.

- Испытаешь ещё. Помню, в прошлом феврале я весь день колол дрова для зековских бань. Мороз был градусов тридцать. Когда солнце опускалось за горизонт, я смотрел на него и вдруг словил трип. Мне показалось, что я лечу. Лечу очень высоко. Я - небо. Я - солнце. Никакие заборы с колючкой не смогут меня ограничить.

- Так ведь так только ты умеешь. Ты же - Психонавт.

Он засмеялся.

- Ну, есть один секретный ключ, - сказал Психонавт.

- Какой?

Мы приблизились к куче дров. Психонавт стащил с плеча колун и положил его на чурбак.

- Взрослыми людьми в обыденной жизни управляет стремление избежать боли или избавиться от неё, - заговорил он. - Нас по жизни ведёт не страх перед смертью, а страх перед болью. Не только физической боль. Тревога, злость, стыд, страх, обида, ненависть, вина, алчность, скорбь, - всё это тоже формы боли. Сексуальное влечение, голод и усталость - боль. Вот чего я хочу - не идти на поводу у боли. Может быть, это и неправильно, и именно боль ведёт в нужном направлении.

Психонавт поднял колун и посмотрел на гору чурбаков.

- Это что-то вроде испытания, - сказал он. - Религии запугивают грешников не смертью, а болью, потому что боль страшит человека больше, чем смерть. Живи праведно и попадёшь в рай, где тебя ждут наслаждения. А я хотел бы попасть в ад, чтобы приручить даже ту боль, которая есть в аду.

Под вечер мы закидали поленья в грузовик, потому развозили их и разгружали. Из-за сытной и жирной еды я неплохо держался на ногах.

После отбоя на меня напали какие-то мучения. С одной стороны на дровах было гораздо лучше, чем на Объекте. С другой - мне не нравилось ощущать себя человеком. Я хотел снова стать машиной, чтобы не думать и не чувствовать.

Глава 13

Так прошло с неделю или больше. Барак этот вонючий - гноище с опарышами. Как только мы возвращались из леса, я сразу начинал ждать, когда мы уберёмся обратно.

В лесу Психонавт продолжал показывать, как пользоваться колуном. Когда мы утром ехали в кузове грузовика через лесную темноту, он снова принялся объяснять.

- Когда колешь дрова, то кажется, что главное - ударить посильнее, - говорил он. - Помню, я смотрел на ютубе соревнования японцев в мастерстве обращения с катаной. И там крепкие мужики не могли разрубить половики из бамбука, а мелкая девчонка смогла. Главное - не сила, а точность и координация. И так не только при работе мечом или колуном, а почти во всех делах.

- Для этого навык нужен, - ответил я. - В смысле, для обретения точности и координации требуется куча времени.

- Время для всего требуется. Но иногда люди всю жизнь не могут научиться и самому простому делу. У кого-то быстро получается. Я смотрю на это с другой стороны. Ты в любом деле ориентируешься не столько на результат, сколько на обретение мастерства. Меня это здорово выручало, когда на зоне заставляли делать что-нибудь бессмысленное. На зоне регулярно наказывали бесцельным трудом. В любом деле - даже самом тупом, грязном и пустом, всегда можно что-нибудь улучшить. Ты и сам от этого улучшаешься и становишься чуть умнее.

- Что-то подобное ты и записываешь в своей тетради?

Психонавт даже в лесу держал при себе карандаш и тетрадь. Иногда он с озабоченным видом прекращал работу, усаживался перед пнём, раскладывал тетрадь и начинал чего-то записывать. Корки тетради из-за этого были пропитаны еловой смолой.

- Примерно, - подтвердил он. - Когда как. Всякие мысли сами по себе приходят, когда им вздумается. Это всё, конечно, некому неинтересное занудство и духота.

- Может быть, у тебя что-нибудь увлекательное в записях есть. Вдруг зашло бы кому-нибудь?

Нас сильно тряхнуло. Перед делянкой на дороге была какая-то яма. По ней я научился определять, что поездка подходит к концу.

- Иногда я думаю, что, возможно, мои мысли, - заговорил Психонавт, - ничем не выделяются из всей той тупизны, которую генерируют в интернете Джейсон Стетхем, инфоцыгане, скучающие эзотерические тётки и психологини. А если даже мои идеи не банальны, то их всё равно никто не поймёт.

- Почему?

- Ну, я же ненормальный. Раньше-то я был уверен, что все люди ненормальные. Просто у некоторых более развиты актерские способности. Вроде как у них получается лучше притворяться. Но в итоге я решил, что со мной действительно что-то не так. Бабки крестятся, когда встречают меня. Знакомые и одноклассники делают вид, что не замечают, и проходят мимо, опустив голову. Бродячие собаки переходят на другую сторону улицы. Ну, и чёрт с ним. Я больше для себя пишу. Открываю книгу с записями на какой-нибудь странице и вспоминаю, как пять лет назад я размышлял о тех или иных вещах. Какие-нибудь из мыслей, может быть, даже стоило бы продолжить. Это мой лес из мыслей.

Грузовик остановился. Мы выкидали сумки и инструменты. Психонавт махнул водителю рукой, и грузовик уехал. Я осмотрелся по сторонам. Мы остались в безмолвной лесной темноте. Прозрачное небо только начало оживать. Еловые верхушки темнели на фоне светящейся небесной льдины.

Психонавт что-то достал из-за пазухи и показал мне. Это была банка со сгущёнкой. Он каждое утро брал что-нибудь из еды у зеков. Зеков подкармливали рунологи. Ещё баландёры, которые на кухне сменили институтских задротов, регулярно приносили Баю всякие угощения.

- Время для второго завтрака, - сказал Психонавт.

- Так-то это лажа, конечно, - жрать чужое, - сказал я.

- А что тут не чужое?

- Бай это всё тебе даёт, а не мне.

- Уркаганы - просто паразиты. А я - паразит, который паразитирует на паразитах. Тут не должны вставать вопросы совести.

- А я типа тот паразит, который паразитирует на паразите, который паразитирует на паразитах?

Психонавт засмеялся. Он вёл себя так, будто мы в пионерском лагере. Меня это малость выбивало из колеи. Всегда нужно быть готовым к плохому.

Мы пили чай с батоном и сгущёнкой. От сгущёнки у меня накалились щеки, и голова малость закружилась. Потом мы, развалившись на снегу, дремали у костра. Стало совсем светло. Нас разбудили два вертолёта. Они пролетели высоко над нами. Раньше я их не видел. Один из вертолётов вроде бы был медицинским. Мне вдруг пришла в голову мысль о том, что в них сидят обычные гражданские люди. Если бы я смог как-нибудь сообщить им о том, что тут происходит, то нас освободили бы.

В бараке стояла зловещая атмосфера, когда мы возвратились морозным вечером

- Ёж приложил рунолога ломом. Тот аж сознание потерял, - пояснил знакомый. - Теперь будем до утра отжиматься и приседать.

В это время Ёж расхаживал между институтскими.

- Перебьём их, когда они придут, - говорил он. - Их всего несколько человек. Завалим их и сбежим.

- Куда? - спросил кто-то.

- Захватим грузовик или мотолыгу и махнём до деревни.

Ёж был сильно взбудоражен. Руки и голова у него тряслись. Его никто особо не слушал. Казалось, институтским даже с табуреток не подняться, однако Ёж всё равно продолжал подбивать на бунт. Мне стало жаль его.

Я повис на кровати, думая об очередной мучительной ночи. Психонавт поприветствовал зеков, перекинулся с ними парой слов, после уселся за стол и начал писать. В лесу он рассказывал, что обычно внесение записей занимало пару минут в день, но сейчас он занимался восстановлением записей из утерянной книги. На это уходило всё свободное время. Я подошёл к Психонавту и сел рядом.

- Готов к мучениям, лесоруб? - спросил я его.

Психонавт пожал плечами.

- Надо относиться ко всему этому, как к игре, - ответил он, не отрывая глаза от тетради. - Этот парень - молодец. Не сдаётся.

Я кивнул на понурых институтских.

- Помнишь, в старых фильмах повторялся момент, где бандиты заставляли жертву рыть себе могилу? - заговорил я. - И школьный товарищ, с которым ты смотрел фильм, спрашивал, мол, а чего он их лопатой не огреет? Всё равно же ему конец. Мог бы попытаться. Было у тебя такое?

- Нет, но я понимаю, о чём ты.

- Мы сейчас та самая жертва. Копаем себе могилу и даже не пытаемся спастись. Теперь можно ответить, почему мужик, копавший себе могилу, не нападал на бандитов.

Психонавт оторвался от тетради и с интересом взглянул на меня.

- И почему же? - спросил он.

- Страх перед болью, как ты и говорил. Боль пугает людей больше, чем смерть. Мы копаем себе могилу, потому что хотим избежать боли.

- В каком-то смысле, - подтвердил Психонавт. - Страх - это всего лишь средство, а не цель. Цель машины в том, чтобы каждого из нас сделать полезным. Этого можно добиться не только при помощи страха и боли. Но в наших условиях это подошло.

- Ну, да. Страх - пищеварительный фермент такой, который помогает разложить человека до перевариваемого состояния. Нас он разложил, а Ежа почему-то нет.

Психонавт задумчиво покосился на кровати.

- Я, наверное, это даже запишу, - сказал он. - Первая чужая мысль в моей книге.

В этот момент ворота в барак открылись, и зашли несколько рунологов. Впереди шагал Гоблин. Он появлялся в бараке только по особым случаям.

- Ого. Попадос, - сказал я.

При себе у рунологов были куски арматуры. Егор вместо шланга был вооружён металлической трубой.

- Это он, - сказал Егор и ткнул пальцем на Ежа.

Не дожидаясь дальнейшего развития событий, Ёж схватил табуретку и бросился на них. Табуретка ему не помогла. Ежа сразу повалили на пол и начали забивать дубинками.

Я не мог смотреть на всё это и опустил глаза. Ёж умирал молча. Может быть, удачный удар лишил его сознания. Но всё же меня шокировал хруст ломающихся костей и шлепки от ударов по плоти. Звуки иногда могут раскрывать нечто более ужасное, чем то, что открыто взгляду. Внутри меня ломалось и хрустело.

Егор схватил труп Ежа за воротник и уволок на улицу. На полу остались лужи крови. Каратель напоследок перекинулся парой слов с Байем и ушёл. Бай сразу направился в нашу сторону. Он осмотрел нас, кивнул Психонавту.

- Ты, - обратился Бай к одному из институтских. - Смой кровь с пола.

На лице Психонавта, кажется, не дрогнул ни один мускул. Он снова уткнулся в тетрадь и продолжил писать. Он напоминал монаха, сидящего за написанием летописи. Сейчас в нём особенно проявилось странное тёмное мессианство. В нём было что-то от Христа, только к нам его послал скорее не Бог, а дьявол. Я понял, за что его уважают зеки.

Нас не заставили отжиматься. Мы легли спать по расписанию, и полночи я слушал, как кто-то рыдает в подушку. Было холодно и хотелось есть.

Через пару недель у меня уже более-менее нормально получалось обращаться с колуном. Психонавт даже предложил притормозить.

- Не нужно стараться, иначе шакалы поймут, что здесь и одного человека хватает, - заявил он.

Обычно где-то после обеда мы уже забивали на работу, спали и ели. Психонавт часто лежал в сугробе с раскинутыми в стороны руками и смотрел в небо. Режим полёта. В такие моменты он становился полностью недоступным.

Иногда над нами шумели незнакомые вертолёты. Однажды я откинул в сторону колун и указал Психонавту в сторону вертолётов.

- Можно было бы подать им какой-нибудь сигнал, если они снова полетят, - сказал я.

- Зачем?

- Они сообщили бы ментам, что нас тут удерживают.

- Зеки сюда добровольно приехали, - напомнил Психонавт. - Да и не думаю я, что менты стали бы помогать институтским.

- Должен же быть какой-то способ вырваться отсюда.

- Куда вырваться?

- На свободу. Зеки ведь здесь ради этого.

- Нас позвали работать в тайгу. Я хотел побывать в лесу, поэтому и согласился. Зеки поехали, потому что поверили в обещания Гоблина.

- А ты не поверил?

Психонавт зазевал, почесал голову.

- Если даже Гоблин не врал, то как он может нам дать то, чего не существует? - спросил он. - Мы все находимся внутри машины. Движемся по её пищеварительному тракту. Машина каждого из нас переварит и извлечёт из наших умов и тел что-нибудь полезное. Сейчас желудок перетирает тебя и растворяет в кислоте. Переместят тебя из желудка в двенадцатиперстную кишку, но ведь это вовсе не освобождение.

- Надо просто перемещаться по её металлическим кишкам дальше и достигнешь заднего прохода, - продолжил я.

- От тебя к тому моменту почти ничего не останется. Кучка отходов, перемешанная с останками других людей.

- Мне-то казалось, что нас по канализации несёт, - я припомнил наш разговор с Егором.

- Ага. Это, видимо, пищевод был, - насмешливо сказал Психонавт. - Как тебе это на ум пришло?

- Возникло похожее ощущение, когда я побывал в месте, где прошло моё детство. Мы по вечерам играли в парке. Сейчас на его месте депрессивные многоэтажки. Пока ещё был парк, я приходил иногда к месту, где мы собирались, и вспоминал бывших друзей и одноклассников. Эх, никогда бы не подумал, что в нашей компании я и буду тем странным чудиком, который пропал без вести.

- Все пропадут без вести. Машина всё и всех превратит в дерьмо. Неважно, на воле ты или за решёткой.

Из сугроба рядом с нами торчали почерневшие травы, на которых ещё сохранились высохшие соцветия. Психонавт сорвал соцветия, растёр их в ладонях и поднёс к лицу.

- Летом пахнет, - сказал он.

- Слушай, а тут не так. В лесу нет твоей машины. Поэтому лес неизменен.

- Лес тут странный, - Психонавт оживился. - Когда мы только приехали, мне показалось, что он излучает темноту. Словно сама тьма светится чёрным и заполняет пространство.

- Летом я много гулял по лесу. Тут есть такие мрачные места, каких ты и не видел нигде.

Психонавт задумался над чем-то. Мы закончили с работой до обеда, поели и устроились на отдых перед костром. К счастью, температура пока не опускалась ниже минус пятнадцати. Морозы сильно усложнили бы нам жизнь.

Лёжа на еловых ветках, я ненадолго заснул, а когда проснулся, раскрасневшийся от огня Психонавт что-то писал.

- Пойдём искать мрачные места, - предложил он, когда я уселся, протирая глаза.

Ходить по лесу мне не очень-то хотелось. Я чувствовал себя изломанным и опасался, что моя изломанность передастся лесу. И всё же в следующие несколько дней мы искали в зимнем лесу непонятно что. Неподалёку от делянки среди елей и сосен располагалось накрытое снегом болото. Психонавт начинал поиски с него. Он выходил на середину болота и смотрел по сторонам, выбирая направление.

- Что именно мы ищем? - спросил я.

- То, что излучает сияние.

Час или два мы погружались в лес и по следам возвращались обратно. Однажды мы вышли в знакомое место. Где-то недалеко располагалось моё лежбище.

- Рядом деревня, в которой я жил, - сказал я Психонавту. - Возможно, там сейчас рунологи обосновались.

- Опасно, - ответил Психонавт.

Мы двинулись обратно.

- А откуда ты вообще? - спросил я.

- Арестовали меня в Москве, если ты об этом. А так я родом из Астрагала.

- Не слышал про такой город.

- Астрагал - это не город, - со вздохом сказал Психонавт. - Это всеми позабытая деревня где-то на севере. От неё, наверное, не осталось ничего. Когда я появился в Астрагале, там проживало несколько бабулек и бестолковый дед, которого называли Мертвецом. Возможно, он и в правду был мертвецом.

- Если там бабки остались, то родители твои где?

- Хрен его знает. Пока меня не вывезли в детский дом, я даже не подозревал, что у детей бывают родители. Большинство домов в Астрагале были заброшены. Их стены и крыши покрывал толстый зелёный мох. Но иногда зимой в их окнах стоял свет от огня. Марфа говорила, что это лесные обитатели. Там рядом с Астрагалом стоял лес. В нём такие странные дела творились. Дед молол, что нашёл меня в этом лесу. Я, мол, лежал в ведьмином круге из мухоморов.

Психонавт остановился перед густыми зарослями из невысоких ёлок. Из ветвей выползали сумерки. Они тенями расползались по свежему снегу. Древнее лесное божество невидимо, однако его иногда можно заметить только по отбрасываемым им серым теням. Они почти незаметные, но в них бесконечно много красоты. Мне стало невыносимо от того, что невозможно забрать это потустороннее совершенство зимнего леса с собой. Вот оно - перед тобой. И всё же оно отделено непреодолимой границей.

Глава 14

На следующий день Психонавт долго стоял посреди болота и приглядывался, прислушивался, примеривался, принюхивался, выбирая направление. Это напоминало магический ритуал. Нет, Психонавт ненормальный, конечно, но это даже хорошо.

- А чем ты до зоны занимался? - завёл я разговор, когда мы, наконец, отправились в путь.

- Был преподавателем медитации, - ответил Психонавт. - Учил затюканных тёток медитировать. Для них это что-то вроде колдовства или раскладывания карт Таро.

- О, круто же. Это лучше чем то, чем я занимался. Геморрой с приложениями, возня эта в компьютерной пыли и кабелях.

- Городские духовые практики не более чем мелкое жульничество. Я понимал, что обманываю людей, но мне это помогало зарабатывать.

- Выходит, медитирующие буддийские монахи - жулики? - спросил я.

- Нет. Смотри шире. За тысячи лет их поведение описано до мелочей. Правила устанавливают, как спать, как есть, как дышать, как одеваться, как общаться, о чём думать. Духовые практики - неотъемлемая часть их образа жизни. Нет смысла отдельно переносить эту часть в жизнь городского работника. Это всё равно, что вытащить кресло из самолёта, поставить его у себя дома и сидеть в нём каждый день по полчаса в надежде, что ты куда-то долетишь. Это мошенничество. Я усаживал клиентов в кресло, а они верили, что долетят до счастья, здоровья, гармонии. Нет, мерзость, конечно. Если я и заслужил срок на зоне, то как раз за это.

- Тогда половину населения планеты пришлось бы посадить.

- Кот не совершает преступление, когда крадёт сосиску со стола. Сознательных людей не так уж и много. Сознательные не должны опускаться до жульничества и вранья. Правда, я этим недолго занимался. Ещё я работал моделью. Фотографировался для всяких журналов с рекламой одежды и духов. Это мне тоже не нравилось. До этого перебивался случайными заработками, бродяжничал, учился в школе.

Психонавт недолго страдал в детском доме и даже не успел ничего понять, кроме того, что из астрагальского леса угодил прямиком в клетку, будто дикий зверь. Его усыновила уже взрослая пара. Отчим был военным офицером. Мачеха нигде не работала и напоминала какую-нибудь малахольную британскую леди.

- Вирджиния Вульф прям, - рассказывал Психонавт. - Она всю жизнь только и делала, что читала старые книги. А отчим был тупоголовым красномордым хряком. Я с ним и не общался почти. Он когда бухой возвращался домой, то иногда становился общительным. Усаживал меня рядом с собой и рассказывал, что я тоже стану военным.

Я посмотрел на Психонавта и рассмеялся.

- Ты? Военным? - сказал я.

Психонавт развёл руками.

- Удивительно, как такие разные люди сошлись, - продолжил он. - Отчим ещё и изменял ей. Даже я это замечал. Впрочем, измены мужа мачеху не заботили. Она часто плакала по ночам, но точно не из-за измен. Она его не любила и жила больше в книгах, чем в реальной жизни. На этом мы и подружились. У меня тоже проснулся интерес к чтению. Мы вместе покупали книги в интернете. Несколько лет собирали личную библиотеку. Заполняли книжные полки в моей комнате. Библиотека в итоге очень крутая получилась. Единственное, о чём я жалел, когда ушёл из дома, так это о том, что лишился библиотеки.

- А она тебя тоже Психонавтом называла? - спросил я, вдруг вспомнив, что не знаю имени Психонавта.

- В детском доме меня назвали Александром. Поскольку я на него редко отзывался, то мачеха стала называть меня Андреем. Кажется, она решила, что я - инопланетянин, и пыталась чего-нибудь выведать у меня.

- А в Астрагале тебя как звали?

- Мертвец и Марфа называли меня Существом. Полудница и Агнешка называли гусём.

- Гусь? Немецкое имя?

- Не имя. Полудница говорила, что я был большим гусём до того, как Чернокрылый превратил меня в человека. В облике гуся я тысячи лет жил на опушке астрагальского леса. В летние белые ночи я летал над лесом, а зимой спал под сугробом. Когда моя человеческая жизнь завершится, я вернусь в астрагальский лес и расскажу им о самом важном, что удалось узнать.

- Ну, нормально, - ответил я и покосился на Психонавта.

Вроде бы он говорил всерьёз.

Мы пробирались по сугробам, не пойми где. Нас окружали густые заросли из ёлок, ив и берёз. Если бы не следы на снегу, то отсюда ни за что не выберешься.

Путь нам перегородил ручей. Хотя температура не поднималась выше нуля, ручей не замёрз. Психонавт сел на колени и потрогал тёмную воду, словно здороваясь.

- Вот это моё второе увлечение после книг, - сказал он. - В детстве я очень любил реки.

Он набрал воды в ладони, поднёс к лицу и понюхал.

- У дома протекала река, - продолжил он, поднимаясь. - Осенью после уроков я отправлялся на пешеходный мост, по которому почти не ходили, и наблюдал за водой. Река казалась дорогой в другой мир. Ко мне в то время прибилась бродячая собака по кличке Каштанка. Мы вместе стояли на мосту и смотрели на реку, пока не начинало темнеть. Зимой река замерзала. А весной оживала и наполнялась водой. Прилетали утки. Это был настоящий праздник.

К учёбе Психонавт не проявлял интереса. Он мучился уже от одного только просиживания за партой в школьном кабинете. Мачеха никогда не ругала его, а отчима и подавно не интересовали школьные проблемы. Он заявил, что когда Психонавту исполнится восемнадцать лет, тот должен пойти служить в армию по призыву, а после заключить контракт на военную службу. Отчима заботило не столько продолжение военной династии, сколько желание избавиться от приёмного сына.

В день рождения, когда Психонавту исполнилось восемнадцать лет, он собрал кое-какие вещи в рюкзак и ушёл из дома, не попрощавшись ни с кем. Весь день он шагал по городским улицам в никуда. К вечеру Психонавт добрался до окраин города.

Он шёл по пустой загородной трассе. Огромное солнце опускалось за горизонт прямо перед ним. Солнечного света было очень много. Вдоль дороги цвели клевер, ромашки, васильки и люпин.

- Тогда я верил, что вся жизнь будет дорогой к солнцу через цветущие поля, - говорил Психонавт. - И рано или поздно эта дорога выведет меня к астрагальскому лесу. Вместо этого я угодил в убогую молотилку.

- Должен быть способ вырваться отсюда, - ответил я, думая о незнакомых вертолётах, которые иногда пролетали над лесом.

- Нее, - протянул Психонавт. - Вернуться не получится. Перед тем, как меня посадили, я побывал на тот самом мосту, где в детстве наблюдал за рекой. Она уже не казалась волшебной дорогой в другой мир. Теперь это была обычная речка, в которую сливают дерьмо из канализации. Мир посерел.

- Взросление.

- Возможно. Люди живут слишком долго. В какой-то момент душа перестаёт крутить педали, и ты катишься по инерции. Раньше я думал о том, что было бы правильно, если бы существовал рубильник для отключения себя. В один прекрасный день ты обнаруживаешь, что всё стало серым, и отправляешься в паломничество к своему рубильнику, установленному где-нибудь на Огненной Земле. Добравшись до рубильника, ты приводишь его в действие и исчезаешь. Без сомнений, без боли, без пластмассовых цветков, без смерти. Просто растворяешься в солнечном свете.

- Ты же говорил, что вернёшься в свой Астрагал.

Психонавт оживился.

- Да, астрагальский лес всё исправит. Там я исцелюсь. Снова увижу Агнешку и Полудницу.

- Это твои родственники?

- Не знаю. Агнешка - цветочница. Полудница - ведьма.

- Этих ведьм я столько насмотрелся во Вконтакте, - сказал я и покрутил пальцем у виска.

- Полудница - настоящая ведьма. Она не пользуется электричеством и её нет во Вконтакте. Ты бы только видел её. Когда я спросил, чем ведьма отличается от человека, она ответила, что ведьмы умеют замечать и понимать символы.

- Какие?

- Символы из другого мира. Они иногда проступают, будто скалы из-под воды во время отлива. Однажды мы гуляли по лесу, и она показывала, что является частью мира символов, а что является частью мира, который умеет видеть и понимать человек.

- Впервые слышу о чём-то подобном.

- Я его так называл «мир символов». Полудница не придумала для него имени. «Имя как клетка для птицы», - говорила она.

- Это что-то вроде загробного мира?

- Кто его знает? Он странный. Я часто думаю о нём. В мире символов нет времени. Нет расстояний. Нет прошлого и будущего. Нет причины и следствия. Нет большого и малого, важного и незначительного. В нём не существует правил, воспроизводимости, повторяемости и всего этого. Поэтому машина никогда не сможет взять верх над ним. В мире символов не работают алгоритмы. Машина перестанет существовать, когда доберётся до него. Пожалуй, это вовсе не взросление, как ты говорил. Мир посерел не из-за того, что я стал старше. Это машина почти переварила меня. Вот почему люди раньше времени превращаются в стариков.

От ходьбы по сугробам сердце билось с такой скоростью, будто мы бежали. Мы сделали перерыв. Ветра не было. В лесу стояла та самая космическая тишина, в которую сложно было поверить. Ты будто вывалился в пустое пространство за пределами мира и то ли падаешь в небо, то ли висишь. Но в лесу нет пустоты и звёзд. Тут всегда ощущалось чьё-то присутствие. Через тёмную маску зимних сумерек кто-то безмолвный смотрит на тебя.

Внутренне я сторонился всего этого и пытался заглушить впечатления. Оно всё для живых и здоровых. А я сломлен. Я теперь серый. Такой же серый, каким был Филя перед тем, как повис на кровати. Кровь в нас остыла и остановилась. Теперь мы все серые. Больше уже трупы, чем люди. Механизмы и солярка для машины. Нет, прав Психонавт. Несколько месяцев назад я ещё не был стариком и умел чувствовать. Теперь же я не способен чувствовать ничего, кроме холода, голода, усталости и боли. Высохший подсолнух. Не могу поворачиваться за солнцем. Оно будит во мне жизнь, и от этого боль усиливается.

Психонавт не такой. Не высох ещё до конца. Но он полностью спятил. И уже давно. Может быть, именно так и правильно. Каждому следовало бы придумать свой мир и жить в нём. Лучше стать сумасбродом, чем превратиться в иссохший подсолнух. Каждый человек с детства должен прокачивать свой скилл сумасшествия. Помимо учителей математики, русского языка и литературы должен быть ещё и учитель безумия. Машина, конечно, ничего подобного не допустит. Она способна переварить всё, кроме безумия.

Мы продолжили идти непонятно куда. Я так и не понял, что Психонавт ищет в лесу. Может быть, не следовало бы таскаться за ним. Но у меня появилась уверенность, что это правильное решение. Психонавт безумный. Только для безумцев открыт верный путь.

Сумерки между елей начали сгущаться. В лесу в это время становилось жутко. Психонавт молчал.

Он всё чаще с тревогой оглядывался на оставленные нами следы. Тоже думал о возвращении.

Внезапно стало как-то совсем темно. Даже снег, казалось, почернел.

- В глазах потемнело, - сказал Психонавт. - Умираю что ли?

- У меня тоже, - ответил я. - Зайдём на возвышенность.

Сбоку вытянулся невысокий холм. Мы забрались на него.

- Что это там? - спросил я идущего позади Психонавта.

Внизу раскинулось широкое заснеженное поле, напоминающее кратер от удара астероида. В центре поля стояло крупное иссохшее дерево.

- Воронье дерево, - проговорил Психонавт.

Дерево было абсолютно чёрным. Оно походило на дыру посреди поля. На фоне его даже выползавшие из-за деревьев зимние сумерки казались светлыми.

- Чертовщина какая-то, - прошептал я в ответ.

- Агнешка показывала его в астрагальском лесу. Это дерево постоянно оказывалось в разных местах, - проговорил Психонавт.

- Это сосна?

- Нет. Одно из материнских деревьев. Трон Чернокрылого. Если приблизиться к нему, то можно услышать пение Полудницы. Её голос навсегда запечатлён внутри материнских деревьев.

Психонавт вроде бы собрался пойти к дереву.

- Надо возвращаться, - одёрнул я его.

Тьма нахлынула с новой силой. Ненастоящая, неестественная тьма. Даже дышать из-за неё стало тяжело. Над нами среди еловых крон зависло что-то крупное. Я поднял голову…

В сумерках мы приближались к угасшему костру. Ноги отсырели и замёрзли.

- …есть такие вещи, которые сознание не может уместить, - нёс какой-то бред Психонавт. - Это как кочан капусты, который нельзя делить. Его не сможешь переварить, если не сможешь проглотить.

Я не понимал, как оказался здесь. Вот стоим мы в удушливом вакууме. Посреди заснеженного поля зияет чёрное дерево. Что-то большое зависает надо мной. И вдруг я оказываюсь здесь.

Надо бы узнать у Психонавта, что вообще произошло, но я так устал, что и говорить не мог.

Я уселся перед угасающими углями. Сумерки вытягивали из них свет и тепло. Посреди тайги много холода и темноты и мало света. Даже смерть здесь кажется тёплой, уютной и мягкой. Обернуться бы в неё, как в одеяло. Мне страшно захотелось домой.

- …я возвращают в Астрагал, - продолжал молоть чепуху Психонавт. - Он сказал, что для этого нужно сделать. Наконец-то, всё конечно.

Я не отвечал, надеясь, что он умолкнет. Совсем стемнело. Психонавт утих. Из заледеневшей лесной тишины донёсся звук грузовика, который должен был отвезти нас в барак.

При царе никому ненужные старики уходили в лес, ложились в сугроб и замерзали. Вот что я хотел сделать, но у меня не было сил на то, чтобы подняться и сбежать.

Глава 15

На следующее утро, вернувшись на делянку, Психонавт сразу отправился на поле, с которого начинались наши походы. Я уж решил, что он снова пойдёт блуждать по лесу. Вместо этого он принялся что-то размерять на сугробе.

- Ты чего затеял? - спросил я.

- Пошлём сообщение.

- Какое?

- Сигнал о помощи. Ты же сам предлагал. Сделаем его таким большим, чтобы вертолётчики заметили.

У меня уже из головы вылетело. Сейчас я мог делать только то, что мне приказывали. Единственное, чего я по-настоящему хотел, лечь в сугроб и заснуть.

- Возвращаюсь в Астрагал. Буду гусём. Лучше быть гусём, да, - бормотал Психонавт по время работы. - Просплю под снегом до весны, а там и Полудница запоёт... Мертвец, интересно, живой ещё? Расскажу им про машину.

Психонавт остановился и полез в карман, где у него была припрятана тетрадь с записями.

- Ты не читал изречения Чжуан-цзы? - обратился он ко мне.

- Не слышал о таком.

- Это даос из древности. У него есть история о дереве. Ствол был кривым, а ветви извилистыми, поэтому ни один плотник не пожелал его срубить. Оно жило лишь потому, что было ни на что негодным.

- Эту историю я знаю.

- Я всегда считал себя таким корявым и ни на что негодным деревом. Но я ошибался. И Чжуан-цзы ошибался. Он не мог знать о том, как в будущем вырастет эффективность машины. Машина переработает всё и всех. Она знает о тебе всё. Она работает без перерывов и постоянно улучшается. Мир людей - это машина. И людям от неё не спастись. Вот где разгадка.

За пару часов из чурбаков и брёвен мы слепили крупное сообщение SОS. После я с тяжелым чувством отправился работать.

Пара вертолётов пролетала почти каждый день после полудня. Сегодня они как обычно появились с той стороны, где заходило солнце. Вертолёты пролетели над нами. Один из них развернулся, сделал круг над сообщением и возвратился на маршрут.

А вдруг получится? В груди заёрзала надежда. Холодная, тёмная и омертвелая. Даже неприятно от неё. Будто после сна выпрямил затёкшую руку.

- Возьмёшь потом мою тетрадь себе? - спросил Психонавт, когда мы обедали.

- Возьму. А чего зекам не отдашь?

- Скоро они помрут все. Чернокрылый сказал.

Я покосился на Психонавта. Меня будто холодком обдало. В глазах потемнело, хотя исходящее морозом пронзительное солнце светило прямо в глаза.

Под вечер у меня начался кашель. Я всё кашлял и кашлял до самого ужина. Из-за кашля даже вкуса перловой каши не узнал.

Перед отбоем началась какая-то суета. К бараку подъехала пара мотолыг. Примчался Егор и велел всем строиться. Мы стояли минут пятнадцать, меня снова начал одолевать кашель.

Ворота распахнулись, и в барак вошёл сам Мертенс. Он тут ни разу не бывал. Я уже и забыл про его существование. За Мертенсом следовали Гоблин и какой-то толстяк с кабаньей рожей. В руках Гоблин держал короткий дробовик.

- Найдёте Карателя, сразу сюда его! - рявкнул на английском Мертенс.

Мертенс прошёлся перед нами. Глаза его блестели от гнева. Я стиснул зубы, пытаясь остановить кашель.

- Ну, кто нарисовал SOS?! - проорал Гоблин.

- Какой СОС? - спросил Бай.

Кабан подошёл к Баю и залепил ему в челюсть. Бай свалился в проход между кроватями. Зеки помогли ему подняться и вернули в строй.

- Кто нарисовал СОС? Спрашиваю в последний раз, - зарычал Гоблин.

Взоры стоявших напротив зеков обратились к нам с Психонавтом. Психонавт уже успел рассказать Баю о своём послании.

Кашель сразу прошёл. Я и дышать уже не мог.

Я вдруг вспомнил, как пошёл в первый класс и в первый же день порвал свой рюкзак с учебниками. Вспомнил, как мне подарили щенка на день рождения. Как однажды сломал руку на катке. Как чуть было не женился.

Все молчали. Никто не решался сдать нас. Не такой уж плохой народ эти зеки.

- Даю ещё минуту, - сказал Гоблин.

Мертенс, кабан и Гоблин двинулись в начало строя.

Когда они прошли мимо, я сделал шаг вперёд. Надеюсь, меня просто убьют и не будут пытать.

Стоявший по соседству Психонавт схватил меня за воротник и затащил назад в строй. Мертенс развернулся, посмотрел на него.

- Это я сделал, - сказал Психонавт и вывалился вперёд.

- Поясни, - приказал Гоблин.

- На поле я выложил буквы SOS из чурбаков. Вертолёты летают там каждый день. Я хотел, чтобы они увидели.

- Где эти буквы?

- На делянке. В лесу.

Гоблин принялся переводить для Мертенса. Глядя на них, Психонавт вдруг расплылся в улыбке.

- Кто ещё…, - заговорил было Мертенс, но умолк.

Психонавт всё улыбался. В этом не было вызова или демонстрации бесстрашия. В весёлости его было безумие. То, от чего любая машина даёт сбой.

Мертенс даже почернел как-то. Видно было, как трудно ему даётся контакт с Психонавтом. Мертенс прищурился, щека у него задёргалась.

- Дрянь, - злобно процедил он, глядя на Психонавта. - Заканчивай с ним.

Кабан схватил Психонавта за плечо и потащил за собой.

- Здесь, - сказал Мертенс. - Прямо сейчас.

Гоблин прокряхтел что-то, снял с предохранителя дробовик, поставил Психонавта между шеренгами и почти в упор выстрелил ему в живот.

Психонавт упал, как подкошенный, и свернулся в калач. По грязному полу под ним начала растекаться лужа крови. И с чего это кровь, а не машинное масло или бензин? Живая, красная кровь. Я смотрел на неё и удивлялся. Протянуть бы вечно холодные руки к этой луже, согреть ладони от её алого сияния.

- Если кто-то из вас узнает о подготовке побега, диверсии, нападения на сотрудников, то он должен немедленно сообщить начальнику звена или охраннику! - забасил Гоблин. - А если кто-то утаит, то страдать будут все. Пожалеете, что из мамок своих повылазили! Не рыпайтесь - и всё будет нормально!

Голос у Гоблина был мощный, низкий, ломающий волю. В Гоблине много крови, поэтому и голос сильный. А я в последнее время еле говорю. Крови во мне совсем не осталось. Только усталость, боль и холод.

Психонавт вдруг развернулся и раскинул руки. На его лице сияла радостная улыбка. Глаза блуждали, будто он наблюдал за чем-то удивительным.

Меня проняло. И всех проняло. Зеки, Гоблин, и Мертенс кажется дышать перестали. Мы все разом оказались в неизвестном месте, где светил неземной белый свет. Всё стало бесформенным, бесшумным. На месте Психонавта лежала чёрная тень, напоминающая облако дыма.

Реальность тут же выплюнула нас обратно. Уши у меня заложило. В затылке затрещало от боли. Кто-то из зеков потерял сознание и грохнулся на пол. На минуту установилась тишина.

- Дрянь, - повторил побелевший Мертнес, потирая виски.

Он с отвращением осмотрел нас и двинулся к выходу. Гоблин и кабан пошли за ним. В воротах они наткнулись на Карателя.

- Твой косяк, - сказал Мертенс и ткнул пальцем ему в грудь.

- Да я этих говнюков уделаю всех! - раздухарился побагровевший Каратель.

- Рабов понапрасну не мучай, - ответил Мертенс. - Это твоя ошибка! Ты должен контролировать их работу.

Каратель поник. Он хотел что-то сказать, но Мертенс отвернулся и вышел из барака.

Ночью я не мог заснуть. Я ничего не чувствовал, однако сон не приходил ко мне. До меня дошло, что чувства не умерли, а существуют отдельно от меня. Где-то за толстой бетонной стеной бьются страх, отчаяние, гнев, но я их не слышу. Зато их слышит сон, который не желает приходить.

Я погрузился в выматывающую дрёму. Под утро на меня налетела стая зеков или охранников и молотила руками и ногами то ли полминуты, то ли полчаса.

После подъёма я даже не испытывал боли. Руки и ноги странно двигались. Зубов во рту не хватало. Голова не поворачивалась в левую сторону. Между лопаток гудело. Лицо округлилось от отёков. Но трупы не чувствуют боль.

Не помню, как, но я снова оказался на делянке с охранником с позывным Бобёр. Сначала мы отправились разбирать оставленное на поле послание о помощи. Я оттаскивал чурбаки, своими руками убивая вчерашнюю надежду на спасение.

После Бобёр улёгся на обрезок утеплителя.

- Дуй, давай, работай, - сказал он. - Теперь тебе придётся трудиться за двоих.

Он принялся строгать ножом колышек, насвистывая что-то.

Я с полчаса колол дрова, после сделал перерыв. Рот был полон крови. Я выплевал кровь, упёрся плечом в дерево. Если сяду, то уже не смогу подняться.

Бобёр храпел перед костром. Даже шум не мешал ему спать. Рука с ножом лежала на груди Бобра.

Я мог бы попытаться вырвать нож и всадить ему в грудь. Вот где моё освобождение. Да Бобёр проснётся сразу. Мне с ним не справиться. Он широкий, налитый кровью и силой, а я еле стою на ногах.

Нож. Меня вдруг осенило. До того места, где я осенью потерял нож, не так уж и далеко. Нужно сгонять туда, и у меня появится оружие, о котором никто не знает.

Через пять минут я уже шагал по насту к месту осеннего привала. Иногда я переходил на бег, но надолго меня не хватало.

Будет всего одна попытка. Я теперь - торпеда, а не человек. Выберу кого-нибудь и насажу на нож у всех на виду, чтобы меня сразу застрелили. От внезапности они не успеют задуматься о том, что меня сначала нужно пытать в назидание остальным. Можно напасть на кого-нибудь из охранников. Здорово было бы проткнуть Мертенса или Гоблина, но к ним будет трудно подобраться.

Вокруг стояли невысокие ели и сосны. Я остановился, посмотрел на небо, кроны деревьев и вспомнил, как осенью, сидя на крыше, рассказывал Егору о неизменности тайги. Если бы я тысячу лет назад попал сюда, то, пожалуй, увидел бы те же деревья, небо, сугробы и торчащие из них ёлки. Если бы попал в будущее на тысячу лет, то увидел бы то, что вижу сейчас. Всё вокруг неподвижное и застывшее, будто тут совсем нет времени. Тишину нарушило потустороннее чириканье.

Что изменилось с того момента, как я сидел на крыше и рассматривал лес? Меня лишили свободы. Но раньше я ни разу не путешествовал один в глубине зимнего леса. И не поймёшь, как так вышло, что я именно сейчас переступил через незримую границу. Где возникают ограничения, там всегда появляются и возможности.

Что-то во мне ожило. Сердце, казалось, снова начало колотиться в груди.

Свобода - это что-то такое же неизменное, вечное. Прямо сейчас я видел её вокруг. Она даже не как тайга, а как небо. Она присутствует везде. Если остановиться и оглядеться по сторонам, то заметишь и почувствуешь её. Никто не может отнять свободу, если сам от неё не откажешься.

Нож торчал из ствола упавшей осины, потемневший и тронутый ржавчиной. Я сидел на стволе дерева и присматривался к зимним просторам, пытаясь запомнить каждую ветвь, горный изгиб, черневшие вдалеке деревья и зимние сумерки над равниной. Я вернусь сюда. Психонавт возвратился в свой Астрагал, а я вернусь к этим деревьям и горе. Не к человейникам, трассам, кладбищам и торговым центрам, а сюда. Нужно запомнить всё, чтобы найти это место. Я закрывал глаза, потом снова присматривался. И с каждым разом всё вокруг раскрывалось с новой стороны, и мистические зимние сумерки начали казаться яркими. Голова у меня пошла кругом.

Может быть, уже сегодня вечером я окажусь здесь.

Бобёр так и продолжал дрыхнуть, когда я вернулся. Нож был спрятан за подкладкой в рукаве. Только я принялся за работу, как приехала мотолыга с Карателем. Я показал ему поле, где был СОС, после отвечал на вопросы и выслушивал его угрозы.

Обычно мы возвращались в барак, когда уже было темно, но сегодня Каратель забрал нас с собой пораньше. У барака меня принял Егор.

- Пойдёшь с нами, - сказал он. - Иди становись в строй.

Я присоединился к компании из пяти зеков. Нас ответил к институту, где мы целый час выгружали провиант из военных Уралов. Меня снова одолел кашель.

Ещё не стемнело, но уже зажглись фонари. Когда мы закончили, на входе института появились Гоблин, Мертенс и какой-то толстяк в чёрном пиджаке. Лесное божество услышало меня.

Сердце бешено забилось. Я начал задыхаться.

- Давайте в строй! - рявкнул Егор. - Возвращаемся!

- Мне надо поговорить с ними, - сказал я Егору и кивнул в сторону Мертенса.

- О чём?

- О Психонавте. О побеге.

- Мне всё рассказывай, - приказал Егор.

- Они вчера сказали, что нужно обращаться к ним, - наврал я.

Он призадумался, со страхом посмотрел на Мертенса.

- Эй, Буба, отведи рабов в барак! - крикнул Егор охраннику. - Мы сходим с Гоблину.

Руки и ноги стали ватными. Не смогу. От паники и кашля я начал задыхаться.

«Я теперь торпеда. Просто торпеда», - повторял я, шагая к Мертенсу.

Это не помогало. Я опустил голову, на ходу закрыл глаза, вспомнил гору, лес, еловые ветви, сугробы и сумерки. Сейчас я окажусь там. Вроде бы стало легче. Впереди уже слышались голоса Мертенса и Гоблина. Мертенс указывал пальцем в широкий планшет, который держал толстяк в пиджаке.

Чья-то тяжеленная ладонь опустилась на плечо, и я остановился. Сначала я не узнал его. Вервольф. Безумный учёный. Как там его… Фридрих.

Он осмотрел меня то ли с презрением, то ли с любопытством.

- Чего это с тобой произошло? - раздался его глухой, спокойный голос.

В ответ я разразился кашлем.

Гоблин что-то сказал Мертенсу и кивнул в нашу сторону. Мертенс насторожено уставился на Фридриха. План мой вот-вот полетит к чертям из-за этого увальня.

Фридрих был одет в чёрное пальто, чист и аккуратен, как всегда. Он благородный, сытый и отдохнувший. В нём много спокойствия, много крови. Рядом с ним я чувствовал себя замороженной грязью.

- А друг твой где? - спросил он, не узнав в охраннике Егора.

- Какой друг? - ответил я и выплюнул ему под ноги накопившуюся во рту кровь.

- Иди давай! Чего встал?! - рявкнул за спиной Егор и толкнул меня в спину дубинкой.

Он присмотрелся к Егору. На лице Фридриха проступило что-то львиное, глаза расширились, ноздри раздулись. Не гнев. Возбуждение дикого зверя, во время охоты увидевшего жертву.

Я двинулся в сторону Мертенса, уже понимая, что ничего не получится. Позади послышалась возня.

- Тревога! - вдруг забасил Гоблин. - Все сюда! Тревога!

Он вытащил висевшую на поясе рацию и принялся орать в неё. Мертенс указал толстяку в пиджаке на дверь института и начал отступать.

Всё, раскрыли меня. Но когда я обернулся, то увидел, как Фридрих прижал Егора к двери Урала. Ноги Егора болтались в воздухе. Каменная ладонь, только что лежавшая на моём плече, сомкнулась на бычьей шее Егора.

Фридрих смотрел, как его жертва задыхается, и рычал что-то на немецком языке. Лицо Фридриха всегда было мрачным и неизменным, взгляд обычно ничего не выражал, но сейчас в его глазах разгорался дьявольский огонёк.

- Не стрелять! - заорал Мертенс. - Не стрелять!

Так Егор и закончился бы, если бы на Фридриха не налетел Каратель с дубинкой, а вслед за ним ещё четыре охранника, повылезавшие из грузовиков. Началась яростная возня. Я отступил от кучи малы, чтобы и мне не досталось.

Из института выскочило с десяток вооружённых наёмников и помчалось к месту побоища.

- Не стрелять! - вопил Мертенс. - Убрать оружие!

Охранникам удалось свалить Фридриха. Он утащил Карателя под себя, схватил за ногу охранника, повалил на снег, после вскочил и начал раздавать направо и налево. Когда Фридрих расправился с охранниками, подоспели наёмники. Бойня вспыхнула с новой силой. Один из наёмников как пробка вылетел из толпы, врезался в меня, упал да так и остался лежать на снегу.

- Не стрелять!

Вопли Мертенса сливались с руганью, воплями, звуками ударов и хрустом костей.

Наёмников набежала целая толпа, и Фридрих перестал сопротивляться. Ему сковали руки за спиной. Мёртенс обошёл лежащих на снегу бойцов. За ним следовал Гоблин с пистолетом в руке. Перед Фридрихом Мертенс остановился, с ненавистью оглядел его.

- Это была твоя последняя выходка, Вернер, - зарычал он. - Больше я не позволю саботировать нашу работу. Ты сегодня же уедешь отсюда.

- Не дождёшься, - пробурчал Фридрих.

Впервые я видел Фридриха весёлым. Казалось удивительным, что его каменное лицо способно гореть от счастья.

- Сегодня я позвонил ему, - заговорил Мертенс. - Он сказал, что я должен решать сам, как поступить с тобой.

- Кто? - спросил Фридрих.

- Ты сам знаешь.

- Виктор?

- Не называй его имя здесь.

- И что он сказал?

- Запретил убить тебя, но разрешил пытать. Или ты немедленно уезжаешь. Или я отправлю тебя в барак к рабам. Если ты и там будешь вредить нам, то для начала прикажу сломать тебе ноги…

- Господи, Мертенс, прекрати болтать и бегать за мной, как девка! Я не буду выполнять твои приказы.

- Это мы ещё посмотрим. Ты всё слышал, - обратился он к Гоблину. - В барак его!

Мертенс резко развернулся и направился к института.

- Трёхсотые дуют в санчасть, остальные стройтесь! - рявкнул Гоблин.

Наёмники со сломанными челюстями и вывихнутыми руками пошли вслед за Мертенсом. Остальные начали собираться в строй. К Фридриху подошёл Каратель. Лицо его было измазано в крови, нос съехал куда-то в сторону.

- Ты ответишь за это, - на русском обратился он к Фридриху.

Фридрих осмотрел его с ног до головы.

- Капател, - с насмешкой прочитал он позывной на шевроне.

Каратель подскочил к Фридриху и ударил его в лицо.

- Стоп! - завопил Мертенс.

Фридрих так и остался стоять, не сдвинувшись с места. Лишь голова качнулась назад от удара. Он осмотрел Карателя и громко расхохотался. Каратель снова ударил бы, если бы его не оттеснил Гоблин. Подоспевший Мертенс схватил Карателя за плечо, развернул к себе.

- Ты не справляешься со своими обязанностями, - заговорил Мертенс.

Каратель ничего не ответил. Он отступил на шаг назад и опустил голову.

- Отправь его дежурить на КПП. Чтобы я его больше не видел, - обратился Мертенс к Гоблину.

Глава 16

- …как же у вас тут паршиво, - говорил Фридрих, с интересом осматривая кровати, стены и потолки.

Мы заняли место за столом в дальней части барака. Поначалу несколько бывших институтских сотрудников, которые его знали, принялись расспрашивать о происходящем. Они ждали, что он начнёт объясняться, как Адрик.

Фридрих внимательно оглядел их.

- Проваливайте, - ответил он.

Так мы остались вдвоём. Время приближалось к отбою. Я ёрзал на табурете и думал, что делать со спрятанным в рукаве ножом.

- Ты хочешь выбраться отсюда? - спросил Фридрих.

Казалось невозможным вернуться к нормальной жизни, когда ты настолько изломан. Сейчас свобода испугала меня. Всё же я кивнул.

Фридрих с любопытством наблюдал за моими сомнениями. В нём и теперь не было дружелюбия. Всё те же безразличие и презрение, что и раньше.

- Хорошо это у Мертенса получается, - сказал он и опустил ладонь на крышку стола.

- С чего ты решил помогать? - спросил я.

- Лавуазье перед отъездом попросил спасти хотя бы одного человека. На одного человека я согласился.

- Спасти от чего?

- Ты совсем дурак?

В проходе между кроватями появились трое наёмников. Они подошли и встали передо мной.

- Эй, пойдём с нами, - на русском приказал рослый наёмник. Ростом он был метра под два, белобрысый и краснощёкий.

- Валите отсюда, - отозвался Фридрих.

- Нам нужен он, а не ты, - на английском ответил белобрысый.

- Это мой оруженосец. Я не разрешаю ему идти с вами.

- Не лезь не в своё дело.

- Даю тебе десять секунд, чтобы уйти, - завершил беседу Фридрих.

Глаза у белобрысого сузились, он ещё больше покраснел.

- Ладно, - сказал он, взглянул на меня и ушёл вместе с сопровождающими.

Я смотрел им вслед, пока они не пропали за рядом кроватей.

- Сегодня ночью они нападут, - сказал я.

Фридрих сразу как-то оживился и повеселел от такого известия.

- Предупреждён - значит вооружён, - ответил он и улыбнулся. - Напомни, как тебя зовут. А то я уже подзабыл.

- Иван.

- Фамилия.

- Райский.

- Делай, что я скажу, Райский, и окажешься на свободе.

- Понял, - отозвался я.

- Расскажи об уголовниках. Какие они?

- Что рассказать?

- Они поддержат бунт? - прямо просил Фридрих.

- Бунт? Ты серьёзно? Сомневаюсь. Они верят, что им заплатят и отпустят на волю.

Фридрих прогнал соседа по кровати и после отбоя устроился на его месте.

- Эхх, вот это свинарник, - пробурчал он и засмеялся. - Расскажу кому, не поверят.

Послышался скрип. Фридрих выломал металлический прут из основания кровати и примерил его в ладони.

- Плохо, - прошептал он.

Я закрыл глаза и ясно увидел чёрную тень лежащего на полу Психонавта. Меня будто током шибануло.

- Держись ближе ко мне, Райский, - говорил Фридрих. - Не теряйся.

Вроде он ещё что-то говорил, но я страшно утомился и сразу заснул, не смотря ни на что.

Проснулся я из-за того, что кровать моя пришла в движение. Крик, треск, грохот. Тело сковало от боли и усталости. Рот был полон гноя и крови. Я выплюнул всё это на пол и с трудом слез с кровати.

Ураган в темноте уже затухал.

- Включите свет! - заорал кто-то и принялся материться.

В бараке зажегся свет. Многие кровати были перевёрнуты, табуретки сломаны. На полу среди раскиданной одежды валялись три наёмника. Перепуганные зеки и институтские жались по углам. Фридрих стоял посреди прохода с куском арматуры, отнятым у одного из наёмников.

Во Фридрихе не было прежней угловатости и звериной неуклюжести. Он перевоплотился. Могущественное божество крови. Его окружало страшное кровавое зарево, сжигавшее рассудок. Кровавое свечение заполняло весь барак.

Три наёмника пятились от него к выходу. Из оружия у них были только дубинки. На ночные избиения в бараке они не брали с собой огнестрел, чтобы никто случайно не отобрал.

Фридрих засмеялся, глядя на них. Они развернулись и побежали.

- Взять их! - заорал Фридрих и бросился за ними.

Когда я подошёл к собравшейся у выхода толпе, с наёмниками уже расправились. Кто-то из институтских поучаствовал в этом.

Перед отбоем идея бунта казалась невозможной. Сейчас же я видел рвущиеся наружу гнев и жажду расправы не только у институтских, но и у зеков.

- Тихо! - рявкнул Фридрих, чтобы привлечь внимание. - Готовьтесь к атаке! Мы нападём на наёмников!

- У нас нет плана, - сказал лысоватый дядька. Вроде он был электриком в институте.

- Наш план в том, чтобы пробиться в институт, добыть спутниковые телефоны и позвать на помощь!

- У них оружие, - возразил кто-то.

- Если действовать быстро и внезапно, то оружие им не поможет! - громко заговорил Фридрих. - На днях половина наёмников уехала. Вы будете убивать их и забирать оружие. Вы захватите институт, свяжетесь с внешним миром и позовёте на помощь.

- Многих из нас застрелят! - крикнул электрик.

- Вы и так уже мертвецы! Думаете, вас отпустят после всего того, что вы здесь увидели?! Единственный шанс выжить - взять штурмом институт и получить доступ к связи. Это нужно сделать быстро и внезапно! Сейчас!

Фридрих указал куском арматуры на кучковавшихся в стороне зеков.

- Вы пойдёте с нами! Примете участие в атаке! - приказал он.

И без перевода всё было понятно. Один из институтских в паре слов объяснил им, чего Фридрих хочет. Зеки не могли решиться окончательно. Ещё вчера я был уверен, что они не согласятся. Но сейчас и в них закипала азартная ярость. Кровавая аура Фридриха наполняла их силой и решительностью.

Из толпы вышел лысый дядька с хитрыми глазами. В иерархии зеков он был вторым после Бая. Сам Бай пропал куда-то.

- Мы в ваших делах не участвуем, - сказал он. - Мутите свой мятеж без нас, умники хреновы.

Переводить не понадобилось. Фридрих по выражению лица прочитал отказ. Он перехватил арматуру в другую руку, вступил вперёд и засадил лысому по морде. Тот упал без чувств и остался лежать на полу.

- Вы пойдёте за мной! - рявкнул он на зеков. - Наша первая цель - вагон с наёмниками перед бараком! Ломайте двери, бейте окна, захватывайте оружие! Не щадите никого! Далее - к институту! Кто останется здесь, тому я разобью башку! Вперёд! Вперёд!

На секунду установилась тишина, после толпа с рёвом ринулась на улицу. На улице нас встретила мощная метель. В десяти метрах ничего не было видно.

В вагончике перед бараком дежурил десяток наёмников. Задача их заключалась в том, чтобы охранять нас. Шестеро из них выбыли ещё в бараке. Оставшиеся наёмники проспали наш бунт.

Бунтовщики под предводительством Фридриха ворвались в вагончик. Я не мог видеть того, что там происходило. Одного из наёмников Фридрих выбросил на улицу. Толпа принялась пинать его ногами. Подбежал кто-то из зеков и начал забивать его лопатой.

На каждого из наёмников приходилось по пистолету и калашу. Весь арсенал перешёл в наши руки. Кому не хватило, те вооружились досками, ломами, лопатами и чем попало.

У двери вагончика появился Фридрих. Он вскинул руку с арматурой вверх и закричал. Толпа вокруг него заревела. Вчерашние рабы в один миг превратились в кровожадных зверей. Фридриху больше не нужно было подгонять эту лавину.

- Вперёд! К институту! Быстрее! - заорал он, перекрикивая метель.

Толпа ринулась в сторону института. Я помчался вслед за остальными. Усталость и боль пропали, я уже не сомневался в успехе.

Кто-то схватил меня за рукав, и я остановился. Это был Фридрих.

- За мной, - сказал он.

Вдвоём мы свернули за грузовик, а там скрылись за рядами из погрузчиков, контейнеров и поддонов. Так по сугробам мы добрались до чахлого заболоченного леса.

- Эй, институт в другой стороне, - сказал я, нагнав Фридриха.

- Мы туда не пойдём, - ответил он.

- Что ты задумал?

- Мятежники отвлекут внимание. Когда Мертенс сообразит, что к чему, мы уже будем далеко.

Я малость опешил и остановился.

- Их уже завтра освободят!

Фридрих тоже остановился и развернулся ко мне.

- С чего ты взял? - спросил он.

- Ты сам сказал. Они позвонят на материк…

- Даже если у них получится связаться с внешним миром, никто не станет их освобождать. Но им не удастся попасть в институт. Гиблое дело.

- Ты есть их всех перестреляют?

- Не всех. Идём!

Он развернулся и быстро зашагал по сугробу.

- Что ты намерен делать? - спросил я, когда догнал Фридриха.

Вдалеке послышалась стрельба.

- У наёмников есть протокол на случай беспорядков, - заговорил Фридрих. - На дальнем КПП всегда трое дежурных. В случае бунта в бараке двое должны отправиться на его усмирение. Остаётся всего один наёмник. Мы идём к нему.

- Нужно колючку на заборе сорвать и сбежать, - предложил я. - В такой метели автоматчики на вышках ничего не увидят.

- Ограждение под сигнализацией. Если где-то произойдёт разрыв, наёмники в институте сразу узнают об этом и отправят погоню. Выйдем через ворота.

- Так это всё просто провокация была? - спросил я.

Фридрих не ответил. Где-то далеко завыла сирена. Стрельба усиливалась, и метель становилась всё более свирепой.

Из сугробов мы выбрались на дороге, пересекли её, снова оказались в пьяном лесу. К счастью, мы попали на оставленную снегоходом дорожку. От ходьбы по сугробам я уже начал задыхаться.

За деревьями засветили фары.

- Ложись! - скомандовал Фридрих.

Мимо нас с рёвом промчался БТР. Тут только до меня дошло, насколько жестокую бойню устроил Фридрих. Его это нисколько не беспокоило. Напротив, кажется, Фридриха это всё заводило.

- Неплохо, - сказал он. - Вперёд!

Он взволновано прорычал, вскочил и ещё быстрее пошёл по исчезавшей под снегом дорожке.

Среди деревьев показались яркие огни КПП. Фридрих остановился и указал пальцем на них.

- Пришли, - прошептал он. - Не шуми. Делай, что я скажу.

Мы обошли КПП вокруг. Болотные заросли подходили прямо к вагону, в котором дежурили охранники. Фонари освещали дорогу с двух сторон, но заросли оставались в темноте. По ним мы пробрались к окну.

- Капател, - прошептал Фридрих.

В вагончике сидел Каратель. Больше никого не было. Шариковой ручкой он рисовал большой узор на широком листе бумаги, прикреплённом к мольберту. На столе стояла чашка с кофе, над которым поднимался пар. Рядом с ней лежали пачка печенья и книга. «Бледный всадник», - увидел я название.

Каратель взял со стола рацию, что-то сказал и продолжил рисовать.

Мы отошли от вагончика.

- Нужно выманить его, - прошептал Фридрих. - Выходи на дорогу и следуй к воротам. Не беги. Он прикажет остановиться, прежде чем стрелять. Они действуют по протоколу.

Я вышел на дорогу в том месте, где указал Фридрих, и двинулся к воротам. От яркого света зазвенело в ушах. Фридрих уже подкрался к двери вагончика.

Когда я приблизился к воротам, дверь распахнулась.

- Стоять! - рявкнул Каратель.

Тут же послышалась возня и грохот. Что-то захрустело.

Пару минут я стоял, не смея развернуться, пока меня не окликнул Фридрих.

- Ну, Райский, - весело сказал он, - поздоровайся со свободой!

Фридрих взвалил тело Карателя на плечо и двинулся к воротам. Я заскочил в вагончик, выпил залпом горяченный кофе, набил рот печеньем, схватил калаш и нож со стола, и побежал за Фридрихом.

- Ворота закрой, - сказал он, когда мы оказалась с другой стороны ограды.

Сразу за воротами стоял бульдозер со снегоочистителем. Фридрих затолкал Карателя под бульдозер так, чтобы тело не было видно. Порыв ветра вдруг ударил с такой силой, что я чуть не свалился.

- Пройдёт немало времени, прежде чем они сообразят, - проговорил Фридрих.

- А дальше что делать? - спросил я.

- Пойдём в убежище. Есть одно хорошее местечко.

Несколько минут мы бежали по прямой дороге. Освещения тут не было. Дорога выделалась как пространство между деревьями. Кое-где уже намело высокие барханы. От кофе и сладкого у меня немного прибавилось сил.

Справа показалась площадка. Фридрих свернул на неё.

- Нам сюда, - сказал он. - Отстойник для поломавшей техники.

На площадке хаотично стояли тракторы, грузовики, вездеходы, колёса, автобусы, покрышки, какие-то ящики. Фридрих подошёл к военному Уралу и залез в фургон. Через пару секунд из фургона в меня прилетели крупный рюкзак и пакет. Вслед за ним появился Фридрих с таким же рюкзаком.

- Шевелись, - сказал Фридрих.

Я достал из пакета утеплённые штаны, пару зимник ботинок, перчатки и пуховый комбинезон. Фридрих быстро переодевался. Прогнившую барачную куртку я снял и закинул в фургон, надел штаны и комбинезон, потом уселся на валун и начал стаскивать вечно сырые ботинки.

- Откуда ты мои размеры узнал? - спросил я, когда надел новую обувь. Ботинки пришлись как раз в пору.

- Из базы данных института.

Я встал, отряхнулся, натянул на голову капюшон.

- Нормально. Спасибо.

Фридрих в спешке скидал все оставшиеся вещи в фургон и закрыл его. Я осмотрелся по сторонам, внимательнее пригляделся к валуну, на котором сидел. Очертаниями он подозрительно напоминал человеческое тело.

Я сел на корточки, смахнул с него снег и встал.

- Это Адрик?

Фридрих присмотрелся, включил фонарик, сунул его мне, после схватился за труп и перевернул его на спину.

- А я-то думал, куда он пропал, - сказал Фридрих.

В груди у Адрика была крупная дыра.

- Почему они его убили? - спросил я.

- Почему? Ты, парень, даже представить не можешь, с кем связался. Вон там ещё двое, - Фридрих указал в темноту.

Мы подошли к вездеходу. Опёршись спинами на гусеницы, у вездехода сидели Бай и Психонавт. Их ноги замело снегом. Баю кто-то перерезал горло. Психонавт, склонивший голову набок, выглядел совсем как живой. Его счастливое лицо было обращено к лесу. Он с добродушной улыбкой вглядывался в страшную лесную мглу.

- Идём, - сказал Фридрих и отобрал у меня фонарик.

Только сейчас до меня дошёл смысл философии Психонавта. Она вдруг ожила и приобрела целостность. Это мы ненормальные, а не он. Я подошёл к Психонавту, уселся на колени и сунул руку за воротник его куртки.

- Ты чего затеял? - спросил Фридрих.

Тетрадь с записями лежала во внутреннем кармане. Я вытащил её, осмотрел и засунул в свой карман.

- Идём, - сказал я Фридриху, с интересом наблюдавшему за мной.

Он закинул рюкзак за спину и двинулся прямо в лес. Метель стала неистовой. Тьма выла и бурлила. Лес безумствовал, словно море во время шторма. На миг я опешил. Дыхание перехватило от паники. Ну, здравствуй, свобода.

Глава 17

В этот ночной кошмар надо смотреть так, как смотрел Психонавт. Со спокойствием, с улыбкой. Без страха и ненависти. Несломленный Психонавт. И после смерти остался верен своим бредовым фантазиям.

Во мне уже не осталось никаких фантазий, чувств и слов. Ветер вышиб из меня всё. Буря выла, ревела и гремела. Деревья трещали. Что-то крупное рухнуло прямо перед нами, земля содрогнулась. Фридрих остановился и в гневе заорал, грозя небу кулаком.

Я прикасался к карману, где лежала тетрадь Психонавта. Если своей веры у меня нет, пусть вера Психонавта ведёт через эту ночь.

Иногда Фридрих останавливался, включал фонарик и смотрел в ладонь, где у него лежал компас.

В деревне нас будут ждать наёмники. Надеюсь, Фридрих и об этом знает, раз у него так удачно получилось спланировать побег. Сейчас мне не хотелось думать ни о чём. От любой мысли ноги начинали тяжелеть, тело клонилось к сугробу.

Неожиданно мы упёрлись в стену из силикатного кирпича. Фридрих вытащил из кармана ключи, открыл замок на металлической двери.

Мы оказались внутри небольшого здания. В длину и ширину оно было метров десять. Внутри стояли крупные ящики и бочки.

- Это и есть убежище? - спросил я.

- Это логистической хаб для наших туристов. Сейчас мы уйдём отсюда. У тебя в рюкзаке термос с водой. Возможно, она ещё не застыла.

Я забрался на ящик и начал рыться в рюкзаке. Кроме термоса я нашёл пачку бутербродов с маслом, колбасой и сыром и сразу начал есть.

Под светом фонарика Фридрих вытащил из рюкзака верёвку.

- Впереди самое интересное, - сказал он. - Ты обвяжешь себя верёвкой и будешь идти за мной.

- Чего там? - спросил я и начал запивать бутерброд холодной водой.

- Нужно пробраться через зону отчуждения. Туристы установили какие-то излучатели. Из-за них у животных нарушается координация, машины и электроника перестают работать. Ты не будешь понимать, куда идёшь. Просто держись за верёвку.

- Если я не смогу понимать, то как это у тебя получится?

- Я провёл тут кучу времени. Адрик предложил найти способ передвигаться по зоне отчуждения, и я поработал над этим. Навигаторы бесполезны, зато обычный компас указывает правильное направление. Запомни, правый глаз должен быть закрыт. Можешь залепить его скотчем. Левый глаз открывай на пять секунд, после закрывай секунд на десять. Не крути головой. Не смотри вверх и по сторонам. Только себе под ноги. На звуки не обращай внимания.

Фридрих обязал себя верёвкой, сел на бочку и вытащил бутерброды.

- В деревне нас схватят наёмники, - сказал я.

- Мы не пойдём в деревню.

Я засунул термос в рюкзак. В тёплом комбинезоне было даже жарко, но руки и ноги всё равно мёрзли. Я устроился поудобнее и засунул ладони в рукава.

- Филя и Ёж пытались сбежать через лес, так эти шакалы их выловили, а потом пытали, - сказал я.

- Нас не поймают. Наёмники не смогут попасть в зону отчуждения. Вертолётам здесь запрещено летать. Только я знаю, как пройти через зону. Буря будет продолжаться пару суток и заметёт наши следы.

Я зазевал, глаза у меня закрывались. И чего за зона такая? Впервые о ней слышу. Надеюсь, там нет радиации. Хотя теперь уже всё равно…

Укутываюсь в одеяло, но всё равно холодно. Несколько пар ботинок шагают ко мне по дощатому полу барака. Я пытаюсь с ног до головы закутаться в одеяло. Оно спасёт меня от холода и боли.

- Вставай, - разбудил меня Фридрих. - Сегодня без сна.

Тело отказывалось подчиняться. Сейчас я всё на свете отдал бы за сон. Фридрих стащил меня с ящика, заставил надеть рюкзак, а потом принялся обязывать меня верёвкой. Я вдруг вспомнил, как мама по утрам так же собирала меня в школу.

Мы вышли в метель. Снега вроде летало меньше, но ветер нисколько не стих. Всё бурлило и трещало. Деревья ещё держались каким-то чудом. Несколько минут Фридрих прицеливался по компасу. Мы, наконец, двинулись вперёд.

Чего-то не хватало. Я пошарил по карманам. Ключей от дома нет. Но у меня и дома нет. Тут я вспомнил, чего забыл.

- Назад! - заорал я, пытаясь перекричать ветер. - Калаш забыл на складе!

- Чего?

- Оружие!

- Какое оружие?

В темноте и метели Фридрих даже не заметил, что я прихватил винтовку Карателя. Всё же он развернулся. Мы двинулись к кирпичной будке, но сразу остановились. По просеке навстречу нам двигались два огонька. Ветер глушил звук двигателей.

- Снегоходы! - сказал я и указал на огоньки.

- Не всё пошло по плану, - ответил Фридрих.

Я побежал к темневшему перед нами зданию склада, увлекая Фридриха. К счастью, он не закрыл дверь на ключ, и мы выиграли несколько секунд.

- Свет! - сказал я.

Под светом фонарика я сразу нашёл оружие Карателя. Классная руководительница-дура в одиннадцатом классе заставила нас всех вступить в школьный патриотический кружок. Надо, мол, Родину защищать. Там нас заставляли собирать и разбирать потёртый жизнью АК-74 и один раз возили на стрельбище. Спасибо тебе, Любовь Александровна, а то ведь я и не хотел. Я схватил калаш и выбежал на улицу.

В свете фар уже было видно головы в тактических очках. Если мы не отобьёмся, я снова окажусь в бараке. Страшно представить, чего там со мной сделают.

Я снял винтовку с предохранителя, прижался к стене и начала целиться. У меня не возникало сомнений. Я застрелил бы и преследователей, и их друзей, и их детей с родителями. Всё ради этой бушующей мглы, холода и возможности сгинуть в зимней тайге.

Я прицелился и начал стрелять короткими очередями. Один из наёмников упал. Пассажир, сидевший за ним, соскочил и спрятался в сугробе за деревьями. Снегоход продолжил ехать, пока не врезался в дерево.

Наёмники со второго снегохода тоже ускакали в темноту за деревьями. Мы подождали с полминуты. Ничего не происходило.

Фридрих громко захохотал.

- Молодец, Райский! - сказал он и хлопнул меня по плечу. - Хорошая работа. Выстрели ещё пару раз и уходим.

- Они последуют за нами.

- Зона совсем близко! Туда они не пройдут! И стрелять они не будут, потому что Мертенс запретил убивать меня.

Фридрих махнул рукой, вышел из-за стены в свет снегохода и проорал наёмникам всё, что думает об их матерях. В ответ послышала стрельба. Несколько пуль в стороне шлёпнулись о стену.

- О, ты посмотри! - со смехом воскликнул Фридрих, отпрыгнув обратно.

Я выстрелил в ответ, целясь в фару снегохода, но не попал.

Под свежим снегом был наст, но и по таким сугробам бежать почти невозможно. Мы быстро шагали по лесу. Я ступал в оставленные Фридрихом следы, поэтому мне было легче.

Посреди леса мы нашли торчавшую из снега пустую бочку.

- Вот мы и на месте, - сказал Фридрих и остановился у бочки. - Верёвку надел?

Я посмотрел в ту сторону, где находился кирпичный склад, и начал завязывать верёвку на груди. В пути она отвязалась и волочилась за Фридрихом.

- Наёмники там ещё час просидят, прежде чем поймут, что нас нет.

- Они уже вызвали подкрепление, - ответил Фридрих. - Помнишь, о чём я говорил?

- О чём?

Фридрих замер. Сквозь ветер послышалось жужжание двигателей. Однако света от фар не было. Нас почти нагнали.

- У них приборы ночного видения, - сказал Фридрих. - Вперёд.

Через несколько минут пространство передо мной начало скручиваться. Сама верёвка искривилась. Я не мог понять, почему Фридрих идёт по дуге. У правого уха загудело. Меня бросило в жар.

Сквозь нарастающее гудение пробивались звуки приближающихся снегоходов. Мы почти перешли на бег.

Пространство резко искривилось в обратную сторону. Я остановился. Сзади послышались голоса наёмников. Двигатели стихли.

- Давай, давай! - крикнул Фридрих.

Я уцепился обеими руками за верёвку. Мы вошли в густые заросли ельника. Ветви хлестали по лицу. Я споткнулся и попытался опереться на ель, но промахнулся мимо ствола. Руки искривились. Я упал, поднялся, уцепился за верёвку обеими руками и продолжил идти с закрытыми глазами.

- Не могу идти! - заорал кто-то сзади на русском языке.

Мы шагали с полчаса. Голоса наёмников утихли. Зато гул усилился. В какой-то момент он приблизился. Большой пассажирский самолёт летел прямо в ухо. В панике я отпрыгнул в сторону.

- Не обращай внимания, - сказал Фридрих и дёрнул верёвку. - Это всего лишь галлюцинация.

Гул пропал. Вместо него раздался жуткий металлический скрежет, от которого в голове стало больно. Сердце замерло в груди. Я посмотрел в ту сторону, откуда доносился скрежет. Мне вдруг показалось, что я шагают в небо. Я свалился на спину и оказался на стене из снега. Прямо под ногами чернело пространство, заполненное метелью. В нём выделялись силуэты деревьев и кустов. Я уцепился за ствол дерева, чтобы не улететь туда.

Подошёл Фридрих и поставил меня на ноги.

- Может тебе в глаз дать, чтобы он у тебя закрылся? - спросил он.

- Для наёмников оставь, - ответил я.

- Это No Man's Land, парень. Никто здесь не пройдёт и не проедет, кроме нас.

Глава 18

После рассвета метель стихла. Между быстро бегущих облаков появилось солнце. Фокусы с глазами уже не помогали. Нам приходилось идти зигзагами, возвращаться и вновь идти по тому же самому пути, а иногда пятиться, будто раки. Если двигаться по прямой, то сходишь с ума. В голове всё кружится, перестаёшь понимать, где находишься.

Постоянно что-то трещало, гудело, щёлкало, стучало. Можно не смотреть вокруг, но звуки я слышал, даже когда затыкал уши. Никогда бы не подумал, что от звуков можно спятить. Когда раздался звон колокольчиков, я не выдержал, упал и заорал сквозь переломанные зубы.

- Ладно, парень, ты меня достал. Привал, - сказал Фридрих.

Мы сделали остановку среди невысоких сосен. Я машинально ел что-то, не чувствуя вкуса, и разглядывал лес. Небо, стволы и кроны деревьев начали делиться на фрагменты. Фрагменты делились на ещё более мелкие части. Вся эта мозаика переливалась, сверкала, а потом пришла в движение. В этот момент затылок пронзила мучительная боль. Я воскликнул, схватился за голову.

- Не смотри по сторонам, - послышался голос Фридриха сквозь звон.

Боль быстро прошла. Фридрих между тем утоптал снег и в углублении развёл небольшой костёр. Я уставился на огонь и протянул к нему руки. Мы молча просидели с полчаса. От тепла начала нагнетаться усталость. Мороз - единственное, что сейчас придавало мне форму.

Фридрих весь светился от энтузиазма. Выглядел он будто гончая на охоте.

- Что за чертовщина творится в этом лесу? - спросил я.

- Туристы поставили где-то здесь излучатели, - повторил он. - Они не позволяют людям и другим животным приблизиться к их лагерю. Осенью в этом месте даже птиц и насекомых не было.

- Туристы? Наёмники Мертенса?

Фридрих призадумался.

- Это, конечно, держат в секрете. И я обещал Адрику молчать, - ответил он. - Да раз уж и Адрика прикончили, то можно считать, что моё обещание прекратило действие. В общем, Райский, ты знаешь, где находится Галактика Треугольника?

- Я про такую и не слышал никогда.

Фридрих осмотрел меня с презрением, как смотрел на бездельников, которые плохо работают.

- Вот именно оттуда к нам пожаловали инопланетяне. Они и есть наши туристы.

Любому другому человеку я не поверил бы. Фридрих - всё-таки серьёзный учёный. И не было никакого смысла врать. Я почувствовал волнение.

- Инопланетяне? Мы к ним и идём? - спросил я.

- Нет. Но Мертенс именно так и решит. Он потребует у Бенедикта вернуть нас. Бенедикт ответит, что ничего о нас не знает. Мертенс не поверит ему, однако не сможет ничего сделать.

- Я его вроде знаю.

- Да, этот тот Бенедикт, с которым ты познакомился осенью.

- Он и есть инопланетянин?

- Он их гид, посыльный и переводчик. В Средневековье он был монахом и странствовал по Италии. Каким-то образом попал к туристам. Они забрали его с собой.

- Хочешь сказать, его возраст больше тысячи лет?

- Если верить его рассказам...

Он поднялся, закидал кострище снегом.

- Туристы где-то там, - Фридрих махнул рукой в сторону возвышенности, видневшейся между деревьями. - Совсем близко.

Он вытянул руки и потянулся, после подхватил валявшийся в сугробе калаш и осмотрел его.

- Может и будет с тебя толк, - сказал он и улыбнулся. - Собирайся. Нам ещё долго идти.

Сам не знаю почему, но весть об инопланетянах меня немного взбодрила. Я следовал за широкой спиной Фридриха. Она как маятник раскачивалась в белизне между невысоких сосен и ёлок. Фридрих был заряжен и полон сил. Как вампир я воровал его энергию, потому что своей не осталось. Не вспомнить, когда я спал в последний раз. Память совсем отключилась. Мозг умер. Я не помнил, что было год назад, день назад, минуту назад. Я ходячий труп. Зомби, блуждающий по бескрайней тайге.

Во второй половине дня снова началась метель. Зато прекратились галлюцинации, и звуков больше не было.

- Удаляемся от излучателей, - пояснил Фридрих. - Они действуют, когда приближаешься к ним.

Начало темнеть. На душе у меня было ещё темнее. В груди абсолютная тьма и холод. Могущественная, бесконечная тьма. Мне было так плохо, что я даже испытывал странное удовлетворение. Удовлетворение первопроходца, который добрался туда, где не ступала нога человека. Этой тьмы ни один человек не знает.

В синих сумерках показался просвет. Мы вышли к какому-то полю.

- Река, - сказал Фридрих. - Почти пришли.

Мы двинулись вдоль реки. Уже стемнело, когда мы добрались до избы, спрятавшейся среди деревьев. Внутри было влажно, холодно и темно.

- Это убежище браконьеров, - сказал Фридрих. - Я случайно нашёл его осенью. Вертолёты и дроны здесь не могут летать. Мы всё ещё находимся в зоне отчуждения. Лучшее место для того, чтобы скрыться.

Посреди избы стояла большая русская печь. Перед ней были раскиданы дрова.

Фридрих развёл огонь в печи, оставив устье открытым. Я придвинул к печи кресло и уселся перед огнём. Холод придавал мне форму. Теперь тепло окончательно уничтожит. Ну, и пускай. Фридрих прошёлся по избе, бросил свой рюкзак на одну из кроватей.

Усиливающееся тепло растекалось по лицу, плечам, груди. Напряжение, которое поддерживало меня, спадало. Я разрушался, распадался, испарялся.

- Пойдём искать дрова, - сказал Фридрих. - Этого на ночь не хватит.

Я не то, что двигаться, но даже и говорить не мог. Я с трудом мог дышать и смотреть в огонь. Больше ничего.

Фридрих несколько минут рассматривал меня, потом вышел на улицу.

Он разбудил меня через час или два, судя по тому, как сильно затекла шея.

- Вали дрыхнуть в кровать, Райский, - приказал он.

Его слова придали мне сил. Кое-как я поднялся, но глаза сразу застелило туманом. На четвереньках я пополз к кровати. Меня трясло. Мышцы сковало до боли. Озноб был такой, будто я в проруби сижу.

Печь делила избу на две части. Одну часть занял Фридрих. Во второй я больше недели сгорал в лихорадке.

Фридрих решил, что у меня пневмония. В избе нашлась аптечка с лекарствами.

- Это кларитромицин, - сказал он и подал таблетку и стакан воды. - Он малость просрочен, но сойдёт и такой.

На улице гремела метель. Ветер с такой силой налегал на стены, что дом иногда потрескивал. Я прятался от всего этого кошмара под двумя одеялами. Постоянно снились какие-то гигантские машины с потемневшими от сажи гусеницами. Они с рёвом выпускали горячие облака выхлопных газов. От выхлопов я задыхался и кашлял, но никуда не мог от них деться. Земля под ногами была покрыта чёрным, смолистым пеплом. Машины окружали со всех сторон. Это был лабиринт из машин. Я не мог выбраться из него.

Понемногу выхлопные газы начали рассеиваться. Машины умолкали и холодели. Пепел таял и чёрными ручьями растекался в стороны. Из земли полезла зелёная трава. Дышать становилось легче.

Однажды утром я смог подняться и пройти по дому с прямой спиной и без тумана в глазах. На столе лежала раскрытая тетрадь Психонавта. Увидев её, я отпрянул. От тетради обдало морозом и болью.

Я подошёл к небольшому окну и выглянул наружу. Неподалёку на скамье сидел Фридрих и приделывал крепление на широкую лыжу. Он ножом завинтил шуруп, бросил лыжу и нож на снег, после долго смотрел в лесные сумерки, улёгшиеся между елей.

Фридрих уже не был богом крови и насилия. Кровавый нимб пропал. Теперь он походил на аскетичного, сурового рыцаря, который сделал привал во время долгого похода к Гробу Господню. Только его пустыня не из песка и жары, а из снега и холода.

- А, ожил, - сказал он, когда вернулся. - Давно пора. Я тебе не нянька, парень.

- Что нам дальше делать? - спросил я.

Фридрих задумчиво осмотрел меня.

- Надо пообедать сначала.

Мы ели варёную гречку и хариуса, которого Фридрих поймал в реке.

Во время обеда возникло предчувствие, что всё ещё наладится, и я смогу выпутаться и вернуться к нормальной жизни. Я снова почувствовал себя живым, в груди затеплилось. Даже светлее стало на душе, будто вечером на моих улицах наконец включили фонари.

После я вышел на улицу и смотрел по сторонам. В лесу стояла всё та же безветренная тишина, которая сопровождала нас, когда мы с Психонавтом нашли чёрное дерево.

- Я знаю, чем займусь, - говорил Фридрих. - А что ты будешь делать, ты должен решить сам.

Помещение освещал лишь огонь из печи. Я устроился у стола перед огнём. Фридрих сидел на кровати, опершись спиной на стену. В руке он держал тетрадь Психонавта.

- Попытаюсь вернуться, - сказал я. - Ты разве не собираешься домой?

- Я остаюсь здесь. Тебе домой вернуться будет сложнее, чем ты думаешь.

- Доберусь до любой деревни, а дальше на попутках. Или позвоню в полицию и расскажу обо всём.

- Полиция тебя сразу сдаст Мертенсу. Не станут они тебе помогать, парень. Ты, видимо, до сих пор не понял, с кем имеешь дело.

- Почему? Государство обязано защитить меня.

Фридрих рассмеялся.

- Государство - это просто ферма для скота, - сказал он. - А все границы между ними существуют лишь в твоём уме. Фермер не пойдёт искать отбившуюся овцу в долину, где обитают львы-людоеды, вроде Мертенса. Ну, а если понадобится, то фермер сам отведёт овцу ко льву, чтобы он не нападал на его дом.

- Тогда на попутках поеду домой, - ответил я. - Придумаю что-нибудь.

- Дома тебя уже дожидаются наёмники Мертенса. Можешь не сомневаться. Ты нигде не спрячешься от них.

- Зачем я им нужен?

- Как зачем? Ты - свидетель, Райский. Единственный свидетель, которому удалось сбежать. Это провал и оскорбление для Мертенса. Плохая работа, понимаешь? Мертенсу такое не простят. Поэтому он всё вверх дном перевернёт, чтобы найти тебя. А вот я ему не нужен. Он, пожалуй, и рад, что я свалил. Я, конечно, прихватил с собой спутниковый телефон. Если хочешь, я включу его и дам тебе позвонить, когда мы выберемся из зоны отчуждения. Но ты после этого сразу угодишь к Мертенсу.

- Я - свидетель? Свидетель чего?

- Свидетель прибытия пришельцев. Свидетель строительства посадочной площадки для их храма. Свидетель того, что все события, связанные с институтом, являются постановкой. Ты думаешь институтом и пропажей людей никто не интересуется? Как бы ни так. Сейчас весь мир наблюдает за происходящим здесь. Вернее, за спектаклем Мертенса. Никто не знает, что сюда прибыли пришельцы. Зато все знают, что мы откопали в вечной мерзлоте неизвестный вирус. Поэтому сотрудники института находятся на карантине. Допустим, прямо сейчас ты не сидишь здесь, а рассказываешь корреспондентам о том, что о тебе хорошо заботятся, проводят необходимое лечение, и передаёшь привет родственникам. И все в это верят. Мертенс не допустит, чтобы ты выбрался и рассказал обо всём.

Фридрих зазевал, покачал головой.

- Пора спать. Я тебе расскажу, как на самом деле обстоят дела. А там уж ты сам решай, как тебе поступить.

- Что ты планируешь делать?

- О, я такое собираюсь делать, что мало никому не покажется.

- А тетрадь тебе зачем? - спросил я про тетрадь Психонавта.

Фридрих поднял свёрнутую в трубочку тетрадь.

- Очень занятная вещь. Мне нравится. Кто это написал?

Я отвернулся к темноте и разразился кашлем.

- Тот парень, который лежал в Отстойнике, - ответил я. - Психонавт. Он странный был. Приехал вместе с уголовниками.

- Так он не из учёных?

- Он и школу с трудом закончил.

- Настоящая экзотика. Тюрьма, Сибирь, Психонавт. Оставлю тетрадь себе.

- Ты разве знаешь русский язык?

- Я умею читать на русском. Говорить на русском у меня плохо получается, поэтому я не пытаюсь.

Глава 19

Каждое утро Фридрих окунался в прорубь в реке, после следовал завтрак, а затем он отправлялся навстречу излучателям. Нервная система приспосабливалась к излучению, поэтому галлюцинации ослабевали. Я отправлялся с ним в поход по направлению к излучателям. В сугробах между кустов и деревьев уже появилась тропинка. Других следов на снегу не было. Все животные ушли отсюда.

Фридрих не рассказывал о своих планах, но я и так догадался, что он намеревается посетить пришельцев. Иначе не было бы смысла в этих экспериментах с излучателями. Фридрих хотел свести их воздействие к минимуму.

Иногда он останавливался и записывал в лист на планшете новые галлюцинации. Меня он тоже расспрашивал о том, что я вижу и слышу. Галлюцинации у нас были разными. Никакой системности в них не наблюдалось. Там, где Фридрих слышал звон колокольчиков, я слышал жуткий рёв животного, от которого сердце выпрыгивало из груди. Где он видел сливающиеся в зелёное месиво кроны сосен, я видел скручивающееся и вытягивающееся в трубу пространство. Иногда без всяких глюков меня будто кололи иголками, порой начинало нестерпимо чесаться где-то за глазными яблоками. Обо всём это я рассказывал Фридриху. Он стремился изучить все эффекты, которые создают излучатели. У него уже накопилось немало листов с описаниями. Правда, там всё было на немецком, поэтому я не знал подробностей.

Обычно мы ходили до середины дня, потом возвращались. На обратном пути, когда галлюцинации исчезали, мы разговаривали о происходящем.

- …они заключили сделку, - отвечал Фридрих на мои расспросы.

- Пришельцы и Мертенс?

- Пришельцы и те, на кого работает Мертенс.

- А, и тут комитет ваш влез.

- Я работаю на комитет. Международный научный комитет. А Мертенс… Ты слышал когда-нибудь о Нюрнбергском певческом обществе «Миннезингеры»?

- Нет.

- Вот они и прислали сюда Мертенса.

- Он певец что ли?

- Это всё для отвода глаз, - ответил Фридрих. - Миннезингеры - влиятельная организация, больше занимающаяся политикой, чем искусством. А Мертенс - их высококлассный специалист по массовым убийствам и подобной грязной работе.

- А ты откуда знаешь о певческом обществе?

- Мой младший брат Виктор - одни из его руководителей. У Мертенса коленки трясутся, когда он слышит их имена. ВиВи. Виктор и Вильгельм. Психопаты с огромной властью.

- Так вот почему Мертенс тебя не грохнул.

- Верно. Хотя у нас с Виктором паршивые отношения. Мартенс, скорее всего, не соврал, когда говорил, что он разрешил меня пытать.

- И о чём у них сделка?

- Пришельцы являются биологами. Они учёные, как и мы. Очень придвинутые. Это неслучайно. Наша планета - это планета вирусов, поэтому к нам прибыли специалисты по вирусам. Тут они, конечно, дали маху. Миннезингеры с осени вели с ними переговоры и заключили сделку. Мы возвращаем им Космогенику, а они предоставляют нам управляемый вирус. Пришельцев не интересуют контакты с людьми. Они получат свою Космогенику и навсегда покинут Землю.

- Ого, помедленнее. Что за ещё Космогеника?

- Мумия. Мы нашли её в вечной мерзлоте. Вся работа института была посвящена ей.

Наконец-то я узнаю, чем мы занимались в институте.

Фридрих принялся рассказывать о том, как десяток лет назад искавшие нефть геологи нашли участок растаявшей вечной мерзлоты. Участок этот формой напоминал круг. Это было разогретое, пузырящееся болото, на котором даже зимой не было снега. Поначалу все решили, что там захоронены радиоактивные отходы. Потом возникла гипотеза о поднимающемся мантийном плюме.

После исследований картина складывалась таким образом, что тепло исходило от предмета, находившегося в нескольких метрах под землёй.

Предметом оказался саркофаг. Он был изготовлен из материала, которого не существовало на Земле. Допущенные к работе с саркофагом учёные не понимали, представляет ли он опасность, и оставили в карьере. Так и началось строительство института для изучения находки и её содержимого.

- Егор рассказывал, как ты саркофаг вывозил из карьера, - сказал я Фридриху.

- А, разболтал всё-таки. Бездельник.

- Саркофаг хранился на третьем этаже института?

- Да. Там наша главная лаборатория.

Учёным удалось вскрыть саркофаг. Внутри они обнаружили массу, похожую на окаменелую смолу. На этом работы поставили на паузу. Лавуазье считал массу чем-то вроде консерванта, внутри которого находится главная цель исследований. Консервант был чрезвычайно твёрдым и горячим. Неясно было, что с ним делать. Исследователи отказались от мысли дробить и пилить его, опасаясь повредить сердцевину.

Родилось много всяких гипотез и экспериментов, пока кто-то не предложил облучить консервант ультрафиолетовым излучением. Ясно, что саркофаг не является земным объектом и с привычными земными подходами с ним не сработаешься. Но зато звёзды и их излучение есть везде. Что если консервант и рассчитан на взаимодействие с ними? Это было просто тыканье пальцем в небо, но в данном случае чей-то палец попал туда, куда надо.

Пятничная авария стала следствием экспериментов по облучение консерванта ультрафиолетовым излучением. При контакте с ультрафиолетом консервант мгновенно распался до состояния токсичного пара, который заполнил институт.

- А я был тогда в институте, - сказал я, когда мы вечером ели запечённую картошку. - Вонял этот консервант жутко.

Фридрих заранее сделал запасы из круп и картошки в хижине браконьеров. За пару недель до побега он умудрился добраться до хижины. Часть пути он проехал на снегоходе. Потом тащил припасы на санках. При побеге его действия казались спонтанными. На самом деле всё было спланировано. Правда, я до сих пор не знал, в чём заключается цель его плана. Он до сих пор не рассказал, что намеревается делать дальше.

- Тебе повезло почувствовать инопланетный аромат, - ответил Фридрих.

- А ты был там, когда консервант распался?

- Был. Всё учёные разбежались, хоть и были в защитных костюмах. Я остался один в токсичном облаке. И я первый увидел, что там было скрыто внутри.

- Что?

- Куча мусора. С виду она напоминала обычную кучу мусора. Космогеника. За ней и прилетели наши туристы из Галактики Треугольника.

Вслед за разочарованием последовало изумление. Космогеника периодически моментально меняла форму, температуру и цвет. Иногда она поглощала все виды излучений и превращалась в чёрное пятно в пространстве. Её держали привязанной к лабораторному столу, но когда Фридрих пришёл однажды утром, то Космогеника просто висела в воздухе. Она могла пролетать сквозь предметы, однако, к счастью, не пыталась покинуть лабораторию и всегда оставалась примерно в одном месте. Ещё она время от времени гудела, звенела, журчала, щёлкала и распространяла бессмысленные радиосигналы в самых разных диапазонах.

Из-за всего этого карнавала у физика из США, допущенного к работе с Космогеникой, начались панические атаки. Ситуация стала напряженной. Пара учёных заявили о выходе из проекта по изучению Космогеники, сославшись на возраст и здоровье. В институте поселился страх.

Адрик остановил работы и запретил приближаться к Космогенике всем, кроме Фридриха. Его происходящее в большей степени забавляло, чем пугало.

- Это из-за Космогеники учёные сошли с ума? - спросил я. - Мамбетов и Ларссон. Носились по улицам.

- Почти. Однажды Космогеника в очередной раз изменила форму. Внутри её образовалась крупная трещина. В трещине я заметил кристалл. Это мы с Адриком его так прозвали - кристаллом. Какой-то прозрачный фиолетовый камень, формой напоминающий яйцо. Размером он был чуть побольше кулака. У меня получилось вытащить кристалл. После этого Космогеника прекратила меняться. Словно застыла.

- И как это связано с Мамбетовым и Ларссоном?

- Они слишком долго всматривались в кристалл. Из-за этого и спятили.

- Что они в нём увидели?

- Если бы я знал, то, видимо, тоже сошёл бы с ума.

Мамбетова и Ларссона отправили в психиатрическую клинику. По сей день они не пришли в себя и пребывают в чрезвычайно восторженном и неуправляемом состоянии.

Так и объявился Бенедикт. Пришельцам понадобился генератор для обустройства лагеря. Заодно он должен был наладить контакты с институтом. Сами пришельцы не выходили к людям. Все переговоры происходили через Бенедикта. От института переговоры вели Адрик и Фридрих.

Бенедикт потребовал вернуть Космогенику. Таким образом институт узнал, как зовут мумию. Фридрих не раз спрашивал его о том, чем является Космогеника, откуда она и зачем понадобилась пришельцам. Бенедикт ничего не ответил. Говорил лишь о том, что пришельцы не представляют угрозы и сразу после возврата Космогеники, они навсегда покинут Землю.

Адрик, скорее всего, и согласился бы вернуть Космогенику, но тут вмешались Миннезингеры. Они не намеревались отдавать мумию просто так и хотели получить что-нибудь взамен. Они отстранили Фридриха и Адрика от переговоров и прислали своего агента.

- Суть договора такова, - рассказывал Фридрих. - Мы отдаём им Космогенику и строим посадочную площадку. Они предоставляют Миннезингерам управляемый вирус. Эти туристы намного лучше нас разбираются в вирусах.

- Что? Вирус.

- Вирус-машина, который будет напрямую управляемый людьми, - заговорил он. - Ты можешь задавать какие угодно параметры вируса через новые штаммы. Можно очень быстро заразить им всех людей. Вирус не будет как-либо проявлять себя. Ты даже и не узнаешь, что заражён. Но через новый штамм можно сделать его агрессивным. Например, заставить его реагировать на пыльцу от цветущей сакуры. И все, кто будет контактировать с пыльцой, погибнут. Это самый примитивный пример. С подобным вирусом такого можно натворить, что и помыслить сложно.

- Но зачем он Миннезингерам? - спросил я.

Лицо Фридриха похолодело от злобы.

- Как зачем? Власть. Слышал когда-нибудь про такую? С ним можно будет дёргать за ниточки, как вздумается.

- Ясно, - отозвался я, хотя особо ничего не понял. - А посадочная площадка - это и есть то, что мы строили.

- Пришельцы хотят приземлить на ней Храм Космогеники. На обычном судне не получится транспортировать её. Так объяснял Бенедикт. После окончания строительства рабочих прибьют, потому что очевидцы не нужны. Люди никогда не узнают, что пришельцы были здесь. Об этом не напишут в учебниках истории. Понимаешь в чём суть? Певческое общество использовало прибытие пришельцев для того, чтобы заполучить ещё больше власти и истребить непокорных соседей.

Глава 20

Днём Фридрих как обычно ушёл в сторону излучателей, а я отправился на рыбалку. Здоровье особо не поправилось. От долгих походов я валился с ног.

Я сломал лёд в оставшейся от Фридриха лунке, расположился на стуле и опустил блесну в воду. Вообще, мне не нравилась рыбалка, потому что было жаль рыб.

На серых облаках появилось янтарное пятно. Солнце пыталось пробиться к нам. Передо мной лежала похожая на черепаху гора. За ней следовала вторая черепаха, за которую и уходила река. Виды здесь были эпичные. Из леса на реку пытались выползти сумерки. В лесу темно даже днём.

Скоро я поймал первую рыбу. Я посмотрел, как она дергается на блесне, взял за жабры, снял с крючка и бросил на снег. Теперь она чувствует себя так же, как и я, когда жил в бараке. Я и сейчас ощущал себя изломанным, но теперь меня не оставляло предчувствие, что скоро всё наладится.

Снова опустил блесну в тёмную воду, посмотрел на горы, лес и небо. Впечатление такое, словно я оказался где-то на вершине мира. На самой его макушке, куда ещё никто не забирался. Почти в космосе. Здесь стояла зловещая, неземная атмосфера, но всё же было красиво и уютно.

Никаких поводов для оптимизма не имелось. Когда туристы закончат свою миссию и покинут нас, наёмники прочешут весь лес и найдут браконьерскую избу. Мне нельзя было вернуться домой, но и оставаться на месте тоже нельзя. Времени мало. Я не знал, что делать. Хороших решений не имелось. Однако никак не проходила уверенность в том, что всё будет хорошо. Совершенно безосновательная уверенность.

Через час, ничего больше не поймав, я сделал перерыв, сходил в избу, затопил печь, выпил горячей воды, согрелся и вернулся к лунке. Солнце так и не пробилось. Янтарное пятно исчезло, облака стали ещё гуще. Сегодня только белое, серое, чёрное и зелёное. При этом всё казалось ярким.

Я сидел и глазел на горы, потеряв счёт времени, пока снова не заклевало. Из воды я вытянул хариуса, снял с крючка, откинул назад, и тут меня одолел приступ кашля. После кашля на снегу засветились капельки крови. Я вытер губы. На печатке тоже была кровь. А я-то думал, чего у меня постоянно привкус крови во рту. Не только Мертенс охотится на меня.

Огляделся по сторонам и мне вдруг почудилось, что я впервые открыл глаза. Небо, гора, лес, белая полоса реки выглядели необыкновенно выразительными. Я всю жизнь спал, а сейчас пробудился и огляделся по сторонам. И всё, что я видел до этого момента, было ненастоящим. Боль, смерть и страх - всего лишь ночные кошмары, но теперь-то я проснулся. Эта реальность зовёт к себе и обещает, что впереди ждёт что-то хорошее и интересное.

Мне и думать не хотелось о том, как оно там всё на самом деле будет. Конечно, если мыслить здраво, то ко мне не по дням, а по часам приближается мучительная смерть. Но надежда сейчас была совершенно неискоренимой. Не знаю, как, но всё наладится. Предчувствие чего-то хорошего не покидало меня.

Пошёл снег. Закончив с рыбалкой, я вернулся в дом. На печи в доме лежала стопка книг с жёлтыми одубевшими страницами. Среди книжек попался «Властелин колец». Книга эта будто преследует меня.

Сидя перед огнём, я читал. Здорово было бы попасть туда. В сказках герои точно знают, куда идти и что делать. И я бы согласился идти и к Роковой горе в Мордоре, если бы знал, как мне правильно поступить.

Но я не знал. Не только сейчас. Я всю жизнь не знал, как поступить, а теперь достиг предела своего незнания.

Я с трудом оторвался от чтения, когда уже посреди ночи вернулся Фридрих. Про него я и забыл.

- Заблудился? - спросил я.

Фридрих стащил с ног замороженные ботинки, сил на скамью перед столом.

- Добрался до излучателей, - сказал он. - Через день или два я уйду и больше не вернусь.

- А мне что делать?

- Я тебя для того и вытащил из барака, чтобы ты сам решал, что тебе делать.

Он подошёл к печи, взял чайник, налил в кружку горячей воды, обхватил её ладонями и сурово посмотрел в воду.

- С тобой можно пойти? - поинтересовался я.

- Дорога у меня в один конец. Меня грохнут за то, что я сделаю.

- Ну так и у меня всё равно шансов нет. Главное, чтобы без пыток…

- Меня не заботят твои шансы, парень.

- Так что ты собираешь делать? - спросил я уже в который раз.

Фридрих задумчиво смотрел в воду в кружке.

- Я их всех прикончу, - ответил он. - Излучатели - единственная защита. Поотрубаю головы, выпущу кишки, залью снег их кровью, сожгу трупы на костре.

Над головой Фридриха снова нагнеталось алое свечение. Дремавший бог крови заворочался во сне.

- Туристов?

Я не надеялся, что он ответит. Бог крови требовал жертв и безумия. Причины для этого не нужны. Фридрих отпил воды, поставил кружку и устало облокотился на стол.

- Бенедикт рассказывал, что туристы - мирные и беззащитные исследователи, - заговорил он. - Но ещё он предупреждал. Если мы причиним им вред, то прилетят другие. Разбираться с нами. Короче, Бенедикт пригрозил нам войной. Я сделаю так, чтобы была война.

Фридрих посмотрел на часы на руке.

- Скоро прилетит Храм Космогеники.

Он быстро поужинал, после мы вышли на улицу и направилась к реке. На ней деревья не помешают наблюдать за приземлением храма.

- И что тебе даст война? - поинтересовался я у Фридриха.

Облака рассеялись. На небе ярко светили звёзды. Столько звёзд я, кажется, ещё никогда не видел.

- Ничего, - ответил Фридрих. - Наш фамильный девиз: «Навстречу буре!». Мне не нужна награда или спасение. Я хочу, чтобы началась война.

Я лишь пожал плечами. Плевать, будет там война или нет. Я её уже не застану.

- Так тебе есть куда идти, - сказал я. - Это меня раздавят, как таракана, как только высунусь.

Фридрих покосился на меня и ткнул локтем в плечо.

- Да, пожалуй, мы с тобой оказались в схожей ситуации, - с насмешкой сказал он.

- Ну, а ты-то как сюда угодил?

Мы добрались до реки и двинулись к её центру. Я поднял голову к Млечному пути, да так и шёл с поднятой головой, не в силах оторвать глаза от неба.

- Меня разочаровала эта история с туристами, - ответил Фридрих. - Я двигался не по тому пути. Ещё в юности я с чего-то решил, что человеком движет стремление к знаниям, к новому опыту, к открытиям. Мне хотелось больше узнать о нашей вселенной, о людях. Это убеждение и привело меня сюда.

- Теперь ты так не считаешь?

- Человеком движет стремление к власти. Виктор это понял ещё в детстве. Даже контакты с туристами мы использовали не для совершения открытий, а для того, чтобы обрести ещё больше власти. Я проиграл спор брату.

- Так ведь это частный случай, - ответил я, глядя на Сириус, который с невероятной силой переливался над тёмной горой. - Если бы за дело взялся кто-нибудь другой, всё сложилось бы иначе.

- Когда-то давно на пивном фестивале я выложил свои фантазии о стремлении человека к знаниями Вильгельму. Он посмеялся и ответил, что людским обществом с момента появления и до самого конца будет двигать гонка за властью. Это главная сила. Попади я в будущее через десять тысяч лет, то борьба за власть будет единственным, что останется неизменным. Всё, что происходит с человеком, подстраивается под неё. Иного пути не существует. Это не частный случай, а исторический процесс. Доходяга Вилли оказался прав.

На небе ярко вспыхнул болид. Мы добрались до середины реки и остановились.

- Он предложил мне присоединиться к певческому обществу, - продолжал Фридрих. - Я ответил отказом. Из-за этого Виктор в тот день назвал меня евнухом. Я надавал ему оплеух, после которых его увезли в больницу. Так у нас и разладились отношения.

- Если уж ты передумал, то мог бы вернуться к твоему певческому обществу.

- С чего ты взял, что я передумал? Раз власть, так власть. Только ВиВи не знают, что она прямо сейчас оказалась в моих руках. Я им покажу, как правильно нужно распорядиться властью. Навстречу буре. Я иду навстречу буре, парень. И все пойдут вслед за мной.

Мелькнул ещё один болид. То, что говорил Фридрих, было безумием, но мне оно нравилось. Безумцы, вроде Психонавта и Фридриха, знают путь к Роковой горе. Унылые нормисы, вроде меня, сидят всю жизнь на одном месте, пока их не придавит смертью, словно упавшим шкафом.

Может быть, хорошего пути и не существует вовсе. Все дороги в нашей жизни ведут к Роковой горе. А там уж кому как повезёт. Единственный неправильный выбор - оставаться на месте.

- Я пойду с тобой к туристам, - решительно сказал я.

Фридрих молча рассматривал головокружительное небо. Оно казалось живым существом.

- Ладно, - сказал он через минуту. - Может быть, и ты кое в чём разобрался.

В стороне в небе показался огонёк. Он начал медленно опускаться.

- Это он. Храм Космогеники, - произнёс Фридрих. - Сейчас он приземлится на отстроенную вами площадку.

- Что он из себя представляет?

- Не знаю.

Огонь исчез за деревьями. Теперь я знал, в какой стороне находится институт. Было неприятно вспомнить о том, что замёрзшая река, сливающаяся с Млечным путём, и институт находятся в одном мире. Институт с его наёмниками и рабами осквернял место, в котором мы остановились.

- Они заберут мумию и улетят?

- Так мы договорились.

- Мы можем не успеть.

- Есть у меня подозрение, что туристы не улетят, пока не получат кристалл, который я вытащил из Космогеники. Кристалл я припрятал. Мертенсу о нём ничего неизвестно. Ты окончательно решил идти со мной?

- Да.

- Тогда надо отдыхать. Мы выйдем завтра ночью, придём примерно к полудню. Хочу, чтобы было светло, когда доберёмся до туристов.

Мы вернулись и ещё раз поели. Чем-то наш ужин напоминал посиделки за праздничным столом. Даже атмосфера наполнилась торжественностью, будто во время празднования Рождества. Тон Фридриха изменился на более уважительный. Теперь он воспринимал меня как соратника, а не как воспитанного мамой слизняка и институтского лентяя.

Глава 21

Я провалялся в кровати до двух дня. Идти никуда не хотелось. Появилась даже мысль остаться в браконьерском доме и сказать Фридриху, чтобы топал к своим туристам без меня.

Он сидел на улице и точил топор, когда я вышел из дома. Мне хотелось в последний раз побывать на реке.

Небо плотно затянуло облаками. В воздухе стояла дымка. Я мотался взад-вперёд по реке, пока не начало темнеть. Теперь уже было известно, чем всё закончится, но горы, пространства, лесная мгла и серое небо по-прежнему обнадёживали и предвещали что-то хорошее. Будто явилось всемогущее существо и пообещало спасти меня от расправы, от боли, от усталости и от моих же намерений. Пусть это обман, но всё же он придавал сил. Засунув руки в карманы, я вглядывался в сумерки, понимая, что больше не вернусь сюда. Пришло время прощаться с моим мысом доброй надежды.

Мы собрались часам к девяти вечера, вышли на улицу и смотрели, как горит изба браконьеров. Фридрих поджёг её.

Я смотрел на огонь и думал о том, что ещё можно было бы вернуться сюда после расправы над туристами. Зря Фридрих сжёг избу.

Тут меня вдруг и осенило. Я слишком много думал. Жизнь следовало бы поделить не на чёрные и белые полосы, а на полосы для раздумий и полосы для пожаров. Там, где начинается огонь, нельзя размышлять и торговаться. Или страсть, или расчёт - что-нибудь одно. Там, где требовались страсть и огонь, я пытался размышлять, торговаться и считать. Так из меня и слепили машину.

Освещённый пламенем Фридрих держал в руке топор. Он снова из учёного превратился в странствующего рыцаря. Теперь мы вместе держим путь к Гробу Господню. Или уже скорее к Гробу Дьяволову. Бог отвернулся от нас. Может статься, тёмным силам мы на что-нибудь сгодимся.

- Мы идём делать зло, парень, - заговорил Фридрих. - Большое зло. Нас будут проклинать до самого скончания времён.

Фридрих говорил о зле, но в нём самом читались только веселье и азарт. В хищнике, отправляющемся на охоту, нет зла.

- Старые пердуны, которые заведую государствами, запретят мамкам называть своих спиногрызов нашими именами, - продолжил Фридрих. - Демагоги позабудут про Гитлера и будут сравнивать своих противников с нами. Вперёд!

Он отвернулся и взглянул в лесную темноту, которая уже дожидалась нас. Облака рассеялись, и мороз опустился ниже минус двадцати. Я успокаивал себя мыслью о том, что скоро всё закончится. Так мы и отправились в путь к излучателям.

У меня почти сразу засвистело в ушах. По темноте поплыли водяные знаки, потом из-за деревьев полезли медлительные призраки, похожие на сорванные паутины.

- Вырежем всех у корабля, а потом пойдём к Храму Космогеники. Посмотрим, что там у них, - говорил Фридрих. - Если получится, то сожжём и его.

- Наёмники с нас шкуру сдерут.

- Перед приземлением Храма на территории института никого не должно оставаться. Так требует договор с туристами. Там сейчас пусто.

Часть звёзд на небе набухли и принялась кружить хоровод между еловыми верхушками. Я засмотрелся на них и почувствовал, как лечу в пустоте среди кружащихся созвездий и еловых веток. Фридрих схватил меня за куртку, поднял из сугроба и поставил на ноги.

- За излучателями галлюцинации прекратятся, - повторил он.

Мы плелись до середины ночи. Я смотрел под ноги, открывая и закрывая глаза. Снег подо мной иногда занимался жутким сине-зелёным пламенем. Из лесного мрака доносились кошмарные звуки, крики, пение дроздов и резкие голоса, от которых леденело в груди. Впрочем, я немного привык к галлюцинациям. Даже усталость отступила. В какой-то момент я почувствовал эйфорию. Где-то я читал, что у смертельно больных перед кончиной иногда наступает облегчение, когда они чувствуют себя весёлыми и выздоравливающими. Видимо, и я уже на той поре.

В третьем часу ночи мы сделали привал, развели огонь и пообедали.

Я принялся расспрашивать сидящего перед огнём Фридриха про его семью и прошлое.

- …отец говорил, что мы являемся потомками Барбароссы и назвал меня в честь его. Я, конечно, не верил в его болтовню, - рассказывал он.

- А брат твой. Он старше тебя?

- Виктор? Нет. Он младший. Он был замкнутым и скромным мальчиком со слабым здоровьем. Мы не конкурировали. Виктор много времени проводил перед компьютером. Отцу это не нравилось. Однажды летом он усадил нас в машину, отвёз в Альпы, высадил там, сказал, чтобы мы не возвращались домой до августа, и уехал. И мы целый месяц вдвоём слонялись по горам и деревенькам. Потом на автобусах добирались до дома. Славное было время.

- Разве это нормально? А если бы на вас напал кто-нибудь?

- Кто?

- Бандиты какие-нибудь.

- Я и подростком был крепче большинства мужчин. От рождения такой. Врачи говорили про отклонение в генах, из-за которого у меня чрезмерно много физической силы. Я бы бандитам хребты переломал. Тогда насилие казалось мне естественным и весёлым развлечением. В детстве отец заставил меня ходить на тренировки по борьбе, чтобы я научился пользоваться силой. Он со смеху катался, когда я спрашивал, почему мне не разрешают свернуть шею сопернику, если я его победил.

- Егор тоже на борьбу какую-то ходил, - сказал я.

- Егор?

- Охранник, - ответил я. - Он всё забросил. Денег не хватило. А ты почему из спорта ушёл?

- Я в него не входил. Я - не цирковое животное, чтобы развлекать толпу.

Вспомнилась какая-то замшелая глупость про то, что волк в цирке не выступает. Мне вдруг стало весело и уютно тут в лесу, перед огнём, где-то под боком у пришельцев.

- Выходит, даже отец не смог примирить вас с братом? - спросил я.

- Его уже не было в живых, когда мы превратились во противников. «Навстречу буре». Он так и поступил, когда счёл свою миссию завершённой. Купил небольшую яхту и отправился к урагану в Атлантическом океане. Больше его никто не видел.

- Так это же обычное самоубийство. Бегство от жизни.

- Не совсем. Это было послание для нас. Чтобы мы не засиживались на заднице и шли вперёд. Чтобы не бежали от риска и не поддавались страху.

Фридрих стал мне немного понятнее. В его жизни было больше свободы, чем в моей. Поэтому он поначалу и казался безумным. Можно сказать, мы жили на разных уровнях. Он скитался где-то в Альпах, как хищник, я всю жизнь прел в выгребной яме вместе с другими такими же иванами, которым отведена печальная роль мусора.

Вот Психонавт был другим. Он предпочитал цветочные поля, пустые дороги. Поэтому он мне и нравился. Он не хищник, как Фридрих. Психонавт был одиноким странником, вроде Снусмумрика, который в конце концов угодил в цугундер. А у хищника так просто свободу не отнимешь.

- Слушай, - обратился я Фридриху, - а я не казался тебе сумасшедшим?

Фридрих выпрямился, с интересом посмотрел на меня над огнём, а потом громко захохотал на весь лес.

- Ты? - сказал он через смех. - Да вы все не своём уме!

Мы снова отправились в путь, оставив костёр гореть. Я несколько раз оборачивался, чтобы увидеть, как тёплый свет от огня пропадает в зимнем мраке леса.

Но скоро волны огня стали накатывать уже из инопланетных галлюцинаций. Я невольно зажмуривал глаза, прикрывал лицо рукой и задерживал дыхание при приближении очередной волны пламени. От них даже обдавало фантомным жаром, не смотря на усиливающийся мороз.

Через несколько часов волны растеклись бензиновыми пятнами, а потом и пятна вдруг рассеялись. Ко мне снова вернулся дар речи.

- Излучатели позади, - заговорил Фридрих. - Мы на финишной прямой, парень. Подождём, пока не рассветёт.

Мы сбросили рюкзаки на снег и отправились собирать дрова для костра.

Сидя перед огнём, я грыз копчёную колбасу. Раньше я избегал канцерогенных лакомств, но сегодня, видимо, мой последний завтрак в жизни. Можно схавать любое говно, хуже уже не будет. Зубы перед сном тоже можно не чистить. Теперь не о чём беспокоиться.

Фридрих поел и сразу заснул на гимнастическом коврике. Я нашёл у него в рюкзаке мятные леденцы, набил ими рот и, закинув руки за голову, лежал и смотрел на звёзды. Надо бы спросить у Фридриха, где находится эта Галактика Треугольника. Ярко вспыхнул болид, но желаний загадывать я не стал.

Проснулся я, когда уже начало светлеть. Фридрих поддерживал огонь, поэтому я, к сожалению, не замёрз насмерть. Из носа полилась кровь, когда я поднялся и начал собирать рюкзак.

Мы двинулись в невыносимую утреннюю синеву. Приближался финал нашего пути.

- Дети и жена у тебя есть? - спросил я у Фридриха.

- Нет. А у тебя?

- Не успел.

- Я-то успел. Жена родила тяжелобольного мальчика. Я отказался сдавать его в хоспис, и она сбежала. Обустроил хоспис прямо у себя дома. Пару лет наблюдал за тем, как он мучается и умирает.

- Зачем?

- Не мог же я его оставить одного. А ты как поступил бы?

- Не знаю, - ответил я. - Это уже не имеет значения.

- Я хотел кучу детей завести, да после всего этого мой пыл слегка угас…

Мы оказались на возвышенности. В утренних сумерках между еловыми лапами белело и поблескивало. Не снег, а что-то другое.

Фридрих указал топором в ту сторону.

- Туристы? - спросил я.

Он кивнул.

Ещё вдалеке я увидел знакомую рокочущую гору, на которой побывал осенью. Тот рокот, который я слышал, видимо, и создавался оборудованием пришельцев. Я вдруг почувствовал запах осени, болота, ив, мха, ощутил паутины на лице и тепло бабьего лета. Кровь ударила мне в голову. Мы начали спускаться.

- Сын кое-чему всё-таки меня научил, - продолжил Фридрих. - Когда я смотрел на него, меня осенило, что другие люди тоже чувствуют боль, как и он. Тогда мне и расхотелось ради забавы ломать им хребты.

- Эмпатия, - сказал я.

- Сострадание, - поправил Фридрих. - Позднее до меня дошло и ещё кое-что. Людьми, в общем, движет боль. Стремление избежать её. Защититься. Или помочь другим избежать боли. Но ведь это всё вторичное, наносное. Боль, страдание - это не главное. Люди рождаются не для боли. Ты уже догадался, для чего?

Мы продирались через кусты. Пришельцы были совсем рядом. Меня трясло и от лихорадки, и от волнения.

- Познание, - ответил я, вспомнив разговоры с Фридрихом. - Ты сам говорил.

Фридрих хмуро покосился на меня.

- Веселье. Страсть. Движение. Вот, что самое главное, - ответил он. - Для этого мы сюда пришли. Они антропоморфы с руками и рудиментарными отростками вместо ног. Бенедикт так говорил…

- На свете есть хоть один человек, который мог бы заставить тебя передумать?

- Передумать? - сказал он и громко захохотал. - Хотя, вот отец, пожалуй, смог бы меня остановить. Ты бы только знал его…

Мы выбрались из кустов и оказались перед валом из вырванных с корнем ёлок. Высотой он был метра в три. Мы пошли вдоль в поисках места, подходящего для того, чтобы перелезть через него. За валом периодически раздавался высокий звук, напоминающий писк или звон колокольчика. На ходу я оторвал заледенелую еловую веточку, согрел её дыханием и понюхал.

- Ты бы только знал его, - повторил Фридрих. - Когда мне исполнилось восемнадцать лет, он вывел меня из дома, отвесил пинка под зад и сказал: «Пора тебе повидать мир, сынок». Так я и отправился в большое путешествие с пустыми карманами. Я много где поработал. Много чего узнал, прежде чем погрузиться в науку.

Мы нашли удобное место и взобрались на вал. Посреди поля на снегу стояла огромный белый куб. Вокруг него выстроились большие и маленькие контейнеры, бочки, оборудование, машины с манипуляторами. Среди бочек я заметил тот самый генератор, который осенью мы подарили пришельцам. По краям лагеря стояли серебристые мачты. Над ними в голубом небе белел восходящий месяц.

У шара расхаживал белый металлический паук с человеческий рост. Заметив нас, он вошёл в куб. Из-за контейнеров показался ещё один паук и последовал за первым.

Перед глазами поплыло от радостного детского волнения. Сам не знаю, чему я обрадовался, но эйфория сразу прошла, когда я вспомнил, для чего мы сюда пришли.

Фридрих сбросил рюкзак с вала.

- Есть у меня мысль, что любого человека его путь всегда приводит к буре, - заговорил он. - В ней смысл всех дорог. В буре.

Он указал топором на куб и начал спускаться. Я кинул рюкзак и последовал за ним.

- Может быть, мы ошибаемся, Фридрих? - спросил я, когда мы спустились.

- Да какая разница? - весело ответил Фридрих.

Он сбросил куртку, расправил грудь, осмотрелся по сторонам. Из человека он снова превращался в свирепое божество, разрастался и тяжелел.

- Не надо их убивать, - прямо сказал я.

Фридрих не ответил.

Из куба вышел человек и направился к нам. Он был одет в пальто и нелепую шапку. Я не сразу узнал Бенедикта.

- Хочешь прикончить его? - спросил Фридрих.

- Нет.

- Тогда я сам, - он двинулся навстречу Бенедикту, прикрыв топор за предплечьем.

Грозный кровавый туман нагнетался вокруг Фридриха. В нём проблескивало что-то исключительное, превосходное. Он не был одним из миллиардов. Фридрих - гигант, способный ради забавы переломить мир пополам. Именно этого он и собирался сделать. Я только сейчас ясно понял, что должен остановить его. Однако я уже полутруп, еле стоящий на ногах от волнения и усталости.

- Ты большую часть жизнь посвятил науке, - заговорил я, шагая рядом с ним. - Ты не должен убивать их, если для тебя имеет ценность то, чем ты занимался.

Я махнул рукой на возвышающийся над нами куб. В лагере туристов пахло бензином от бочек, а рядом с кубом бензиновую вонь перебивал приятный химический запах, напоминающий аромат малиновых ягод.

- Решил прямо сейчас заняться бухгалтерией, парень? - прорычал Фридрих.

- Вспомни, что ты говорил про власть, знания. Ты проиграл, когда принял ценности брата, а не когда Мертенс припёрся в институт.

- Ты ничего не понял. Не путайся под ногами.

Бенедикт остановился, заметив, что происходит что-то странное.

- Фридрих! - крикнул он. - Я хочу поговорить с вами!

- Беги! Спасайся! - крикнул я.

Фридрих вскинул топор и ринулся на Бенедикта. Я подскочил к Фридриху, обхватил руками и повис. Краем глаза я заметил, как Бенедикт попятился к кубу. Они, пожалуй, ещё успеют закрыться в кубе.

Фридрих стряхнул меня, как собака блоху. Тяжёлый кулак врезался мне в лоб, и я полетел, сожалея, что это был не топор.

- Я взял тебя, чтобы ты помогал, сукин сын, а не мешал, - раздалось из зависшего надо мной кровавого облака.

Я приподнялся, потёр лоб, опёрся на локти. Сбоку над еловым валом появилось солнце. С другой стороны белел угол куба. Всё вокруг стало ярким, разноцветным, головокружительным. Меня снова дурманила ядовитая эйфория. Вот сейчас здорово было бы сдохнуть. Я подставил лицо под солнце и зажмурился, изо всех сил пытаясь умереть.

- Это неправильный выбор, - услышал я собственный голос.

- Да и плевать! Я не торговаться сюда пришёл. Мне ничего не надо взамен, - ответил Фридрих. - Ты со мной или с ними?

- Буря - это ведь не всегда конец пути? Так? - спросил я, поднимаясь со снега.

Фридрих ничего не ответил, но кровавое свечение потускнело.

- Может быть, это выход на новый уровень, а не гибель, - продолжил я. - Риск? Да. Но, возможно, именно в этом её смысл. В том, чтобы выйти на новый уровень. Доплыть до неизвестного берега, а не сгинуть. Слушай, мы могли бы попросить туристов забрать нас с собой. Сложно представить, сколько всего нового мы узнали бы. А ты отказываешься от этого ради… Ты даже сам не сможешь сказать, ради чего. Плохая работа, Вернер.

В кровавом облаке проблеснуло. Оно вдруг попятилось от меня. Где-то в этом багровом паре свирепый бог крови сцепился с могучим и мрачным странствующим рыцарем, желающим узнать всё о Вселенной. По лицу Фридриха было видно, какая ожесточённая борьба сейчас идёт в его душе.

Он покачал головой, вздохнул, опустил топор и сурово взглянул на Бенедикта, остановившегося у входа в куб.

- Чего ты хотел, Бенедикт? - спросил он.

- Нам нужна помощь. Мы не знаем, к кому ещё обратиться.

- Вы хотите заполучить кристалл из Космогеники?

- Кристалл?!

Бенедикт двинулся навстречу ему. В тени Фридриха ещё багровело от крови и азарта, но, кажется, он одолел своё божество. Бенедикт казался маленьким и беспомощным рядом с ним. Фридрих задвинул топор за спину. Охота завершилась.

Остановившись перед Фридрихом, Бенедикт посмотрел ему в глаза.

- Это сердце, - сказал он. - Сердце Космогеники. Без него она не сможет жить. Мертенс и его бандиты ничего не слышали о сердце. Адрик мёртв. Остался только ты. Ты знаешь, где оно находится?

- Предполагаю. Давно вы виделись с Мертенсом? - спросил Фридрих.

- В день перед посадкой Храма Космогеники. Он приезжал сюда и требовал вернуть вас. Где её сердце, Фридрих?

Фридрих задумчиво посмотрел на месяц, потом развернулся к металлическому пауку, появившемуся в шлюзе куба.

- Мне надо подумать несколько минут, - ответил Фридрих, после развернулся и двинулся к своему рюкзаку.

Я улёгся на длинный контейнер и скрестил руки на груди. Сил у меня уже не осталось. Бенедикт вместе с металлическим пауком бродил туда-сюда рядом с кубом. Паук был чем-то вроде транспорта для пришельца. Сам пришелец сидел в скафандре в том месте, где у пауков головогрудь и брюшко. Я его не видел, потому что стекло было зеркальным. Но мне представлялось, что внутри находится миньон размерами с учительницу биологии.

Я ненадолго отключился и проснулся от холода. Мороз крепчал. Иногда из куба исходил непонятный звон. Фридрих всё размышлял над своим рюкзаком. Он там часа полтора над чем-то ломал голову. За это время я обошёл куб вокруг, осмотрел стоящее оборудование. Среди инопланетных машин стоял знакомый гусеничный вездеход, который осенью стоял рядом с институтом. Потом по дороге я сходил за пределы вала. Здесь не только куб, но и всё выглядело инопланетным. Горы, лес и небо показались чужими и завораживающими. Всё-таки мало я про наш мир узнал.

Когда я вернулся, Фридрих стоял в компании Бенедикта и пришельца.

- …сердце не в институте. Оно находится далеко отсюда, - говорил Фридрих. - Вы сможете доставить нас туда, куда я укажу?

- Мы доставим тебя, куда угодно, - ответил Бенедикт, - только верни нам сердце.

- Но в институт мне тоже надо попасть. Я кое-что там забыл. В окрестностях института остались люди?

- Везде пусто. Все уехали.

- Отправимся туда прямо сейчас, - заключил Фридрих.

- Ты разрешишь пойти вместе с тобой?

- Конечно. Можешь и паука с собой прихватить. Будете живым щитом, если там остались вооружённые холуи Мертенса.

- Там никого нет, - повторил Бенедикт. - Мертенс и его банда в ста километрах отсюда. Они занимаются эвакуацией жителей из деревни. Вертолётам здесь запрещено летать.

- А вы, надо понимать, постоянно следили за институтом? - спросил Фридрих.

- Именно так. А ты что скажешь? - обратился ко мне Бенедикт. - Ты тоже желаешь покинуть Землю?

- Конечно, - ответил я. - Возьмёте нас с собой?

- И вы так легко готовы бросить родной дом? Навсегда? - с недоверием спросил Бенедикт.

- Кто в здравом уме захочет оставаться в этой обгаженной психушке? - без раздумий сказал я.

Фридрих покосился на меня и загремел от хохота. Паук отпрянул, ещё больше развеселив его.

- Давайте возьмёмся за дело, - предложил Бенедикт. - Мы потеряли много времени.

- Вот-вот, - поддержал Фридрих. - Идём в институт.

Глава 22

Мы ещё обсудили планы, собрали вещи, втроем забрались в вездеход и поехали к институту. Фридрих вёл вездеход, Бенедикт сидел на соседнем месте, а я валялся сзади на креслах.

- Туристы смогут гарантировать, что не убьют нас после того, как получат сердце? - обратился Фридрих к Бенедикту.

- Они - исследователи! - ответил Бенедикт, перекрикивая рёв двигателя. - Не убийцы и не мясники, как вы!

- Там есть ещё люди, кроме тебя? - Фридрих указал пальцем наверх.

- Есть планета с людьми в Галактике Треугольника. Выходцы с Земли, которых когда-то давно забрали вместе со мной. Я живу на ней.

- Туда и мы отправимся! Согласен, Райский?!

- Да! - крякнул я и закашлялся, сплёвывая кровь на пол.

- Мы живём совсем иначе. Не так, как на Земле, - Бенедикт повернулся и посмотрел на Фридриха. - Мои туристы испытали ужас от увиденного здесь. Они не могли представить, что разумные существа способны друг друга пытать и лишать жизни. А ведь я их об этом предупреждал.

- Они сами же и стали причиной того, что случилось в институте, - ответил Фридрих.

- Мы хотели получить Космогенику. Условия создавали вы сами.

- Ладно, ладно. Ты прав.

Мы доехали до бетонных блоков на КПП, которые преграждали путь. Мне не хотелось вылезать наружу. Мысль о возвращении даже в пустой институт вызывала отвращение и ненависть. Я впервые пожалел о том, что не смог с ножом подобраться к Мертенсу.

«Карантин! Проход строго запрещён!», - сообщал баннер на блоках.

Тут нас поджидали несколько пауков. Мы обошли блоки и все вместе двинулись к институту. Меня шатало, ноги плохо слушались. После рёва вездехода тишина так давила на уши, что барабанные перепонки того и гляди лопнут. Солнце ушло за облака. Нашу дорогу пересекали сизые сумерки, сочившиеся из-за кривых деревьев пьяного леса.

- Бенедикт, - заговорил я. - Ты знаешь, для чего Мертенсу понадобился ваш управляемый вирус?

- Нет, - ответил он.

- Туристы не должны отдавать его, - продолжил я и посмотрел на идущих рядом пауков. - Можно попросить их отменить сделку после того, как вы получите сердце?

- Они уже передали вирус людям.

- Ты хоть представляешь, что теперь будет?

- Нас это не касается. Мы хотим получить Космогенику и покинуть это место. Туристов не интересует Земля.

- Тогда тут точно нечего больше делать, - заключил я.

Мы дошли до лужайки, где раньше выгружалось оборудование, которое привозили в институт. Всё вокруг было перекопано. Перемешанную со снегом чёрную землю совсем недавно разравнивали гусеницами и отвалами. Кое-где на снегу виднелись пятна крови.

- Что здесь строили? - спросил я у Фридриха.

- Не знаю, - ответил он. - Когда я покинул институт, тут были метровые сугробы.

- Это одна большая могила. В этом месте похоронены люди, - ответил Бенедикт.

- Какие? - спросил Фридрих.

- Здесь закопаны рабочие, которые строили посадочную площадку, - ответил Бенедикт. - И многие из охранников. Их всех убили бандиты Мертенса.

Я почувствовал вонь трупов. В глазах помутилось, дышать стало ещё тяжелее. Фридрих остановился, упёрся ладонями в поясницу, огляделся и пробормотал что-то на немецком языке.

- Зачем их убили? - спросил Бенедикт.

- Избавились от лишних свидетелей, - ответил Фридрих

Его бледное лицо побелело ещё больше. Даже его проняло, наконец-то. Фридрих развернулся и стальной ладонью приложил меня по плечу, отчего колени мои подогнулись.

- Ты молодец, парень! - громко похвалил он.

На лице его читалась искренняя благодарность, хотя я так и не понял, за что он меня похвалил.

У входа в институт нас встретили два Гомункула. Два совершенно одинаковых серых кота сидели в окружении птичьих перьев. Когда мы приблизились, один прекратил вылизывать себя и пригнулся, готовясь убегать. Другой сидел неподвижно и остекленевшим взглядом уставился на нас.

- Это ваши проделки? - спросил Фридрих и ткнул пальцем на котов. - Вы клонировали кота.

- Верно. Создали копию, - ответил Бенедикт.

- Этот справа ненастоящий, - сказал Фридрих.

- Как ты отличил?

- Обычно животные не сидят так неподвижно. Копию вы сделали, а скопировать поведение не смогли.

- Да, это очень сложно.

- И вы следили за нами через кота? - спросил Фридрих.

- Не только через кота. Мы узнали о вас и ваших делах больше, чем ты думаешь.

Ворота в институт были открыты. Внутри царил настоящий хаос. Все содержимое кабинетов было разбросано по коридорам, отопительные радиаторы вырваны, светильники и окна разбиты. Я с трудом поднялся на третий этаж вслед за Фридрихом и Бенедиктом. Теперь понятно, почему старикам так тяжело ходить по лестницам. А я-то всегда считал это дурацким капризом.

В кабинете Фридриха было сломано всё, что можно сломать, разорвано всё, что можно разорвать, и разбито всё, что можно разбить. В стенах, полу и потолке были дыры. Под разбитыми окнами лежал снег.

- У тебя всегда такой бардак? - спросил я, запыхаясь.

- Скажешь тоже! - ответил Фридрих. - Мертенс искал сердце.

Он прошёлся по кабинету. Среди мусора, окурков и битого стекла он нашёл чудом уцелевшую книгу. Она лежала на оторванной крышке стола. Кто-то специально накрыл её выдвижным ящиком стола.

- Ты только посмотри! - обрадовался Фридрих и поднял книгу над головой.

- За ней мы и пришли? - спросил Бенедикт.

Книга была так истёрта, что букв на обложке не сохранилось. Фридрих смотрел на неё, как на живое существо.

- Да. Книга про Заратустру, - ответил Фридрих. - Отец подарил на день рождения, и я всюду возил её с собой. Я этот бред не читал, но она мне дорога, как подарок.

Фридрих перелистал книгу и среди страниц нашёл фотографию.

- Вот почему Мертенс её не тронул, - Фридрих достал фотографию, осмотрел и подал мне. - Виктор для него и бог, и дьявол в одном лице. Мертенс боится даже его изображений.

Из четырёх человек я сразу узнал Фридриха. Ему на фотографии было лет десять. С радостным и озорным видом непоседы он устроился за столом, накрытым рождественскими игрушками, открытками, свечками и украшениями.

Позади Фридриха стоял мужчина, в котором сразу угадывался его отец. В чертах отца читались прирождённые решительность, властность и отвага. А ещё тот же азарт хищника, любящего охоту и кровь.

Слева от мужчины стояла высокая женщина в белом свитере. Благородное и выразительное лицо. Горделивая осанка. Она казалась умной, строгой и всё же невероятно доброй и заботливой.

Перед женщиной рядом с Фридрихом сидел чудесный ангелоподобный мальчик с огромными мечтательными глазами цвета неба и длинными русыми волосами, прикрытыми голубой бескозыркой. Руки женщины лежали на его плечах. Если Фридрих походил на отца, то мальчик явно пошёл в мать. Он смотрел куда-то в сторону и, в отличие от Фридриха, выглядел очень серьёзным и воодушевлённым. Казалось, он немедленно готов был отправиться на край света за семь морей, чтобы сразить там дракона.

- Твои отец, мать и Виктор? - спросил я.

- Семейство Вернеров в полном составе, - ответил Фридрих и не удержался от вздоха. - Невозможно поверить, что мы никогда уже не соберёмся вместе.

- Виктор тут не похож на чудовище, - сказал я и отдал фотографию Фридриху.

- Куда там? Он и сейчас такой же красавец. Немного поседел и погрустнел... - Фридрих выглянул в разбитое окно и осёкся.

Из-за деревьев выглядывали огромные чёрные столбы. За лесом стояла какая-то махина, напоминающая церковный оргАн.

- Это и есть ваш храм? - спросил я у Бенедикта, который молчаливо подпирал стену, дожидаясь нас.

Бенедикт подошёл к окну.

- Верно. Раньше я его не видел. И никогда уже больше не увижу.

- Я хочу побывать в нём, - заявил Фридрих.

- Не знаю, возможно ли это.

Фридрих засунул книгу в рюкзак, с которым не расставался. Мой рюкзак остался валяться у елового вала.

В двери нас ждал паук. На третьем этаже бродила ещё пара пауков. Я так и не понял, как они общались между собой и с Бенедиктом. Пришельцы совсем не разговаривали.

По пути Фридрих заглядывал в выломанные двери лабораторий и кабинетов.

- Жаль, тут всё разрушили и вывезли, - сказал он. - Я бы передал вам всю информацию о Космогенике, которую нам удалось собрать. Как она оказалась на Земле?

- Она пропала около миллиарда лет назад, если считать по земному времени, - ответил Бенедикт. - Кто знает, что там происходило? Может быть, хранителям из Храма Космогеники известно больше. Хранители живут вечно. Да они с нами не общаются.

- А кто она? - спросил я. - Чем она является?

Бенедикт призадумался.

- Не найдётся слов, чтобы описать её. Я и сам не понимаю. Космогеника существовала до появления нашего мира. Она - начало Вселенной. Мать всех вселенных. Начало всего. Но это далеко не самое главное.

- Вон оно что! - воскликнул Фридрих и с недоверием покосился на Бенедикта.

- Ты сдержишь своё слово, Фридрих? Один раз вы уже обвели нас вокруг пальца.

- Свой договор вы заключали с миннезингерами. Если я дал обещание, то выполню его, - ответил Фридрих.

- Ты не представляешь, сколь многое зависит от твоего обещания.

Мы спустились на первый этаж. Фридрих, Бенедикт и пауки вышли на улицу, а я остолбенел, глядя на длинный пустой коридор.

- Я догоню! - крикнул я вслед спутникам.

Институт больше никому и ничему не служит. Заброшенный и забытый. Через разбитые окна еле слышно шептал ветер. Я смотрел на коридор, заполненный зимними сумерками. И в этих потусторонних сумерках читалось что-то бесконечно родное. Я будто проснулся в своей детской кроватке и просто лежал, прислушиваясь к тишине. Хотелось уткнуться в сумерки, как в подушку, и снова заснуть.

Пускай бы всё остановилось. Стоять бы так ещё тысячи лет и смотреть на длинный коридор, на разбросанный по полу мусор, на кучки снега под окнами. И вслушиваться все эти тысячи лет в глубину зимних сумерек, зная, что ничего не услышишь. А потом вернуться живым и исцелённым и увидеть, как свет от заходящего летнего солнца ложится на обкрошившиеся стены. Вот чего я по-настоящему хотел. Но нет, не получится. Я навсегда останусь увечным и изломанным.

Во мне заскрежетало от ненависти. Ведь Фридрих и сам мог свернуть Мертенсу шею. Почему не сделал этого? Я бы не сомневался ни секунды. Хотя проблема, конечно, не в Мертенсе. Вместо него могли прислать кого-нибудь другого хищника, и он по-своему расправлялся бы над жертвами. Проблема, может быть, в том прекрасном мальчике в бескозырке. Неверно, опять неверно. Проблема во всех нас.

Но Мертенса всё равно следовало бы прикончить. И его Гоблина лысого. Только оно всё ни на что не повлияет и не излечит меня.

Невыносимо от собственной беспомощности. Я сел на перевёрнутый шкаф, оперся спиной на стену. Ничего не исправить. Решения не существует. Беспомощность стиснула меня ещё сильнее и выдавила остатки сил.

Я смотрел в пустоту коридора, пытаясь слиться с ней. Следует стать таким же пустым, заброшенным, пыльным, забытым. Разум угасал и перемешивался с сумерками, но что-то отвлекало меня. Какое-то забытое желание мухой билось о растрескавшееся стекло сознания, мешая исчезнуть.

Глупое, детское желание. Желание пробежать по институтскому коридору. Но теперь-то мне никто не помешает. От такого я даже духом воспрял и поднялся на ноги.

А вдруг получится? Нужно пробежать, тогда пройдут боль и усталость. Я забуду про ненависть, обиду, предательство, вонь солярки, почвы и трупов, про рёв двигателей и страх, тлеющий над большой могилой. Пробегу по коридору и тогда всё наладится. Снова стану свободным.

И я медленно побежал. Это даже проще, чем казалось. Осколки оконных стёкол и ламп хрустели под ногами. Я перескакивал через мусор, заглядывал в дверные проёмы. Наёмники зачем-то выломали все двери. Мглы в кабинетах больше, чем в коридоре. Они существовали отдельно от здания института. Вращались вокруг коридора, как спутники вокруг Юпитера.

От звуков шагов щёлкало эхо, которого раньше не было. Здание, казалось, вытянулось и расширилось, как наполненная водой грелка. Пространства и времени здесь внутри даже больше, чем институт может уместить.

В конце коридора располагались вечно запертый пролёт на другие этажи и пожарный выход. Рядом с ним я и остановился. Дыхание сбилось, будто я километр промчался. У стены лежала гора упаковок от еды, куча жженого пластика и пепла от бумаг, битые кружки и чайники. В стене темнели следы от пуль. Бунтовщикам всё же удалось добраться сюда.

К институту долго никого не подпустят. Я представил, как все эти вещи будут лежать в коридоре десятки или сотни лет, освобождаясь от смыслов, который в них вкладывали люди. Иногда сюда будут забредать лесные звери. Осенью ветер через окна нанесёт иссохшей листвы и иголок.

Уже пешком я двинулся назад. Коридор удлинился раза в два. У меня даже возникли сомнения в том, что я смогу дойти до выхода. Ноги были прямо как в том сне, где убегаешь, а они слабеют и отказываются тебе служить. В голове похолодело, на лбу выступил пот. Неужели я всё-таки подыхаю? Всё почернело и стало каким-то затхлым и болотным. Прямо перед выходом танцевали тёмные призраки. Их смутные силуэты кружились, появились и исчезали, преграждая мне путь. Лица призраков скрывали смеющиеся и плачущие маски. Опять туристы зачем-то включили излучатели. Таким меня уже не запугать.

Призраки исчезли, когда я приблизился к ним. Вместо призраков перед глазами повисли чёрные кляксы. Вокруг клякс нагнетался белый туман. У выхода из института меня остановил сильный кашель. Когда приступ кашля утих, в ладони обнаружился кровавый сгусток.

- Привет, лёгкое, - сказал я, усмехнулся и вытер ладонь о куртку.

Я брёл, не пойми куда. Разворачивался и шёл обратно. Нужно было кого-то найти, но я ничего не мог понять. Вокруг всё заволокло туманом. Невидно ни хрена. Я остановился, упёрся ладонями в колени и попытался вспомнить, где я нахожусь. Из тумана проступили высокие серые тени, и я направился к ним.

Это были сосны. У них снова начал душить кашель. Обняв сосну, я изо всех сил выкашливал остатки жизни. Кашлял так, что даже зрение вернулось. Снег передо мной был забрызган кровью. Из-под сугроба торчала мелкая ёлка. Не отрываясь от ствола сосны, я дотронулся до колючей ветви ёлки, здороваясь с ней.

Позади разлёгся белый скелет института, пронизанный множеством глазниц. Передо мной темнел лес. Темноты в нём ещё больше, чем в космосе. Я крепче обнял сосну, чтобы не свалиться в эту темноту. Хотя и было в ней что-то притягательное. Я всматривался в тёмную глубину между деревьями, и вдруг почувствовал, что оттуда на меня смотрят чьи-то глаза. Смерть выглядывала из-за деревьев. Прекрасная, чистая и безмолвная. Надо лишь протянуть к ней руку. Меня охватила неудержимая паника. Я развернулся и бросился к институту, но тут же без сил свалился в сугроб.

Из белизны проступали кроны сосен. Сначала появились сами кроны, потом показались ветви, а за ними иголки и линии серых облаков. Предметы обретали вещественность и становились выразительными. Белизна окончательно рассеялась, и мир стал совершенным и простым. Сама пустота между ветвями обрела красоту и самостоятельность. Узоры ветвей, стволов и облаков складывались в идеальную картину. Неужели нужно было столько мучиться, чтобы увидеть всё это?

Ветра совсем не было, но сосны медленно качались из стороны в сторону, будто живые. И чего они качаются? Может быть, это тоже галлюцинации.

Между крон возникло хмурое лицо Фридриха.

- Ты что тут делаешь? Мы тебя потеряли, - сказал он.

Я различал его слова, но не понимал их смысла. С другой стороны ко мне приблизился паук. Рядом с ним остановился Бенедикт.

Фридрих уселся на колени и натянул капюшон на мою голову.

- Ладно, парень, я, может быть, дал маху, - сказал Фридрих. - Извини, если я что-то сделал не так.

Я поднял палец и указал вверх. Фридрих посмотрел на темнеющее небо.

- Что?

- Деревья раскачиваются, - прохрипел я.

Мне почему-то казалось это удивительным и жутко забавным.

Глава 23

Меня разбудил знакомый звон. Вокруг кромешная мгла. Только сбоку светила Луна, но она совсем ничего не освещала. Я лежал в какой-то лодке и поначалу решил, что вишу в небе. После пришёл к выводу, что попал в ад. Но всё же это было помещение. Звон периодически появлялся и пропадал. Я вспомнил, что слышал его рядом с инопланетным кубом. Значит, сейчас я внутри его.

Тело было ослабшим, как после долгого сна. Я долго пролежал, собираясь с мыслями, прежде чем решил выбираться.

Луной оказался большой иллюминатор. Я метров сто крался до него.

За иллюминатором был длинный и пустой туннель. Он разветвлялся, уходил вверх и в стороны.

На мне была надета необычная накидка. Края накидки волочились по полу. Длинные рукава делали её похожей на смирительную рубашку. Она была настолько упоротой, что сразу мне полюбилась.

Я блуждал в голубоватой полумгле. Все иллюминаторы были закрыты. Вроде как в фильм ужасов попал, но мне вдруг стало приятно и весело. Не из-за того, что я ползал, как бычий цепень в быке. Сонливость отступала, в руки и ноги возвращались силы. И вообще, я чувствовал себя очень хорошо. Настолько хорошо, что в какой-то момент остановился и начал ощупывать лицо и осматривать руки. У меня вдруг появились сомнения, что я - это я. Настоящий я был бы больным и измотанным.

Дышалось легко и свободно. От кожи исходило тепло, словно где-то в груди горел огонь, заполнявший приятным жаром всё тело. Ничего не болело. То есть совсем ничего. Люди уже рождаются с болью. Всю жизнь проживают с ней. Просто не замечают её, как отличница Маша из десятого класса не замечает, что у неё из-за Мальборо воняет изо рта. В общем, болью платят дань богу боли. Но теперь меня и от неё избавили. И это были совершенно новые ощущения.

Когда я рассматривал пальцы, в стороне загудело. Туннель заполнился дневным светом. Я вышел на аппарель и увидел знакомый вал из деревьев, бочки и остальной бардак, который устроили пришельцы. Деревья за валом побелели от мороза. Над горизонтом ярко светило солнце.

- Ух, - выдохнул я и оглянулся.

Глаза мои, казалось, стали различать больше цветов и оттенков. Слух и осязание тоже изменились. Меня захлестнуло от новых ощущений, от переизбытка сил, от новизны. Захотелось бежать - всё равно куда. Тяжелый учебный год закончился и сегодня первый день летних каникул, пусть и зима передо мной.

Вокруг никого не было, кроме мелкого гусеничного робота с двухметровой антенной. Тот катился по дороге за пределы лагеря туристов. Я нагнал его, осмотрел, а потом побежал дальше. Обуви на мне не было. Пару раз я поскользнулся, но удержал равновесие.

За валом, скрестив руки на груди, стоял Фридрих. Он смотрел на горы, лес и висевшее над ними солнце. Фридрих и сам походил на дерево. Он обернулся ко мне и отшатнулся от испуга.

- Ты похож на сбежавшего из дурдома чёрта, Райский, - сообщил он.

- Инопланетный фешн, - ответил я. - Кто-то из инопланетян пожертвовал гардеробом своей бабушки.

Голос у меня тоже изменился. Я больше не хрипел. Говорить стало легко и приятно.

- Я сказал туристам, что отдам сердце, после того, как они тебя вылечат, - сказал Фридрих. - Ну, или после того, как ты отбросишь копыта. Теперь ты нормально себя чувствуешь?

- Чувствую себя, как долбанная ракета. Что они со мной сделали?

Я прижал ладонями замёрзшие уши. Мороз градусов за тридцать. Только сейчас я ощутил его, но кожа всё равно горела из-за раскалённой печки в груди.

- Поместили тебя в восстановительный контейнер Бенедикта, - ответил Фридрих. - Он регулирует работу клеток и органов. Бенедикт благодаря ему и живёт так долго. Ему ведь, и правда, больше тысячи лет.

- Ты тоже должен попробовать это.

- Что попробовать?

- Поваляться в контейнере этом.

- Я и так хорошо себя чувствую.

- Ты не понимаешь. Это невозможно описать словами. Это просто бомба!

- Ладно, пора браться за дела. Слишком долго мы тебя ждали. Пошли к туристам. Ты готов отправиться за сердцем?

- Сейчас же. Хоть к чёрту на рога!

От моей одежды разило смертью, и я отказался одевать её. Взял только свои тяжелые зимние ботинки. Я так и щеголял в безумной накидке, пока мы находились внутри куба. Втроём мы пообедали в одном из помещений куба, которое Бенедикт называл своей кельей. Куб очень быстро прибыл в место, которое указал Фридрих. Я и опомниться не успел.

Куб приземлился где-то в лесу, который Фридрих хорошо знал. Лето тут было в самом разгаре.

Бенедикт пожелал отправиться за сердцем с нами. С полчаса мы шли через лес к городу. После таёжных сумерек и тридцатиградусных морозов я настолько опьянел от солнца и тепла, что не мог ни на чём сосредоточиться.

- Я принесу вам нормальную одежду, - сказал Фридрих, когда мы приблизились к городку. - Ждите здесь.

- У нас нормальная одежда, - возразил я. - Пусть идут в задницу те, кому она не нравится.

- Если кто-нибудь увидит тебя в таком виде, то сразу позвонит в полицию, - сказал Фридрих. - Нам сейчас не нужно внимание.

Мы остались вдвоём с Бенедиктом. Он уселся на упавший эвкалипт и пригласил меня сесть рядом.

- Неужели скоро всё закончится, и я смогу вернуться домой? - проговорил он.

- Заберём сердце и уберёмся. Больше у вас никаких дел тут нет?

- Мы здесь только из-за Космогеники. Думаешь, Фридрих вернёт сердце?

- Вернёт. Чтобы улететь вместе с вами.

- Он ведь тогда пришёл к нам не для этого. Он пришёл, чтобы убить нас? Это ты ему и помешал сделать?

Я пожал плечами и ничего не ответил.

- Мы все благодарим тебя, - продолжил Бенедикт. - Но Фридрих ведь может и передумать. Ты хорошо его знаешь?

- Его слово, его обещание - это самое надежное, что есть на свете, - ответил я.

Даже в приличной одежде я выглядел, как сумасшедший. Увидеть своё отражение я смог в стекле торгового центра, когда мы проходили мимо. Глаза горели от задора, но всё же мне следовало подстричься и помыться. Для этого мы отправились в туристический кемпинг неподалёку.

После мы пешком выдвинулись к дому Фридриха. Нас окружали пасторальные домики с садами. Дорога была перекрыта. Дети, молодёжь и старики ходили прямо по ней.

- Дойдём минут за двадцать, - сказал Фридрих. - Это небольшой городок. Я иногда приезжаю сюда отдохнуть от зимы.

- Здесь всегда так многолюдно? - спросил я.

- Сегодня праздник. Туристов много.

- Сердце спрятано в твоём доме? - обратился к Фридриху Бенедикт.

- Да. Я могу останавливаться в нём, когда захочу, но формально им владеет Виктор. Раньше он жил в этом доме со своей женой. Да и весь этот милый городок, считай, принадлежит Виктору. Укромное местечко для того, чтобы перевести дух. Красиво, чисто, нулевой уровень преступности. Мне тоже нравится, если, конечно, не задерживаться здесь надолго.

- Тогда они быстро узнают, что мы пожаловали, - сказал я.

- Всё не так просто. Виктор он не любит, когда за ним подсматривают. Поэтому на улицах даже нет камер наружного наблюдения. Да я и не верю, что он принялся бы охотиться за мной.

Людей на улице стало ещё больше. Послышалась музыка. Вскоре из-за вершины холма показался большой оркестр. Колонна нарядных подростков с трубами, барабанами, шарманками маршировала нам навстречу. Мы сошли на тротуар.

- А Мертенс? - напомнил я. - Мог бы и сам заявиться к нам.

- Мертенс ничего не сделает без приказа певческого общества, - ответил Фридрих.

- Так он просто миньон на посылках?

- Не совсем. У певческого общества есть большая организация, которую называют «Чёрным крылом». Она специализируется на насилии и убийствах. Мертенс - один из её визионеров. Опытный мастер по войнам, терактам, массовым убийствам.

- И для чего нужно такое крыло? Ты сам говорил, что их заботит власть, а не войны и убийства.

- Ты, Райский, всё перевернул с ног на голову. Конкуренция за власть и есть причина всех войн. Однажды мы вместе отмечали Рождество, и посреди ночи Вильгельм принялся рассказывать мне об ингредиентах, из которых состоит власть. На первое место он поставил знания и интеллект. На второе - боль и смерть. Было там и ещё много чего, не помню. Короче говоря, власть и смерть всегда идут рука об руку. «Чёрное крыло» занимается смертью. Для них это большая и сложная наука. Мертенс в ней даже не на первых ролях. Там есть куда более мрачные и интересные мастера.

- А деньги? - спросил я.

- Деньги?

- Власть разве не за деньги покупают?

- Подлинную власть не обменяешь на деньги.

Мы остановились посмотреть на оркестр. Когда он прошёл, продолжили подниматься на холм. Бенедикт молчал, с удивлением глазея по сторонам. На вершине холма он остановился и сложил руки.

- О, Господь, до чего же красиво! - воскликнул он. - Море!

Перед нами был ещё один холм, занятый городскими домиками и полями. Между холмами извивалась узкая река. В стороне блестело море.

- Океан, - поправил Фридрих и указал на противоположный холм. - Мы идём туда.

Мы спустились, пересекли украшенный цветами пешеходный мост и поднялись почти на самый верх холма. Фридрих привёл нас к скромному двухэтажному домику с ухоженным садом. Из пристройки выскочила консьержка и двинулась нам навстречу. Это была низкорослая женщина лет пятидесяти. На Фридриха она смотрела с нескрываемым страхом.

Они поздоровались. Фридрих сообщил, что находится здесь проездом и в ближайшее время покинет её.

- Господин фон Вернер приказал незамедлительно сообщить, если вы появитесь, - сказала консьержка и подала ему ключи.

Фридрих кивнул и пошёл в дом.

Обстановка в доме тоже была скромной, но очень уютной и навевающей покой. У входа стояло кресло-каталка.

- Виктор не может ходить? - спросил я.

- Это его жены. Она парализована.

Мы поднялись на второй этаж. Фридрих привёл нас в библиотеку с панорамным окном. Мы с Бенедиктом уселись за широким столом. Фридрих поднял жалюзи на окне, затем подошёл к одной из полок и начал снимать книги.

- За книгами в стене сейф, - бормотал он, укладывай книга на пол.

Из сейфа он достал электрический чайник и банку растворимого кофе.

- Будем пить кофе, - заявил он.

В библиотеке было очень светло. От широкого окна веяло солнечным светом и теплом. Мы пили кофе и смотрели на городскую мозаику, выложенную на склоне холма. Отсюда город выглядел игрушечным. Скоро из-за холма поднялось несколько больших воздушных шаров.

Фридрих никуда не спешил. Он рассказывал, как перепробовал много разных видов кофе, и больше всего понравилась эта дешёвая дрянь, которую он во времена скитаний купил у аэропорта во Франкфурте.

- Дело не столько в кофе, - рассказывал он. - Я его и не пью почти. Начинаю чувствовать себя добрым, когда в ясный день сижу здесь, в библиотеке, перед окном с чашкой кофе. Вкус и запах очень подходит к обстановке. Что-то во всём этом есть…

На столе лежала крупная иллюстрированная книга на немецком языке про историю оперы. Я посмотрел картинки, после упёрся локтями в стол и начал клевать носом. Прямо на полу бы сейчас заснуть.

- Фридрих, ты говоришь так, словно не собираешься покидать Землю, - сказал Бенедикт. - Тебе ведь здесь нравится.

- Минута покоя иногда и мне нужна, - ответил Фридрих. - Да я бы здесь с ума сошёл. Ты всё ещё подозреваешь меня в обмане?

- Я сейчас чувствую не покой, а тревогу. Сердце Космогеники ты так и не показал.

- Ладно, Бенедикт, раз уж ты такой тревожный, - весело ответил Фридрих.

Он встал, подошёл к сейфу и склонился над ним.

- В этом сейфе есть ещё один потайной сейф, - сказал Фридрих.

Через минуту он вытащил коробку из-под снежного шара, приблизился к столу и поставил перед Бенедиктом.

- Вот, - сказал Фридрих. - Сегодня праздник. И это подарок тебе.

Брови Бенедикта поползли наверх.

- В коробке сердце? - спросил он.

- Ты открой, посмотри.

Бенедикт встал и попятился от стола.

- Ты даже не представляешь… - прошептал он. - Даже не представляешь.

Фридрих махнул рукой, открыл коробку и принялся вытаскивать упаковочную бумагу.

- В него нельзя долго вглядываться, - сказал он. - Это, конечно, странная вещь.

Фридрих достал из коробки камень, положил на ладонь и показал нам. Сначала камень был чёрным. Через несколько секунд он занялся красным, затем смутным фиолетовым сиянием. Он чем-то походил на переливающуюся каплю воды или сгусток огня.

В фиолетовом сиянии проявились блёстки. Пространство вокруг исказилось от сияния и устремилось к сердцу. Там внутри происходило что-то грандиозное. Сердце притягивало к себе. Хотелось заглянуть в него и никогда уже не отводить глаза. Вместе с этим я почувствовал страх, будто оказался на краю пропасти. Люди обычно сходят с ума от плохих событий, а тот, кто смотрел в сердце, сходил с ума от благоговения и восторга. Это, пожалуй, ещё похуже. От плохих чувств человек худо-бедно умеет защищаться, а от хороших - нет.

- Убери, прошу! - воскликнул Бенедикт. - Убери его!

Фридрих положил сердце в коробку.

- Теперь ты спокоен? - спросил он и протянул коробку Бенедикту. - Эх, я столько времени провёл с вашей Космогеникой! И сердце её похитил. Может мне уже пора сочетаться с ней браком?

Бенедикт отступил и отвёл руки за спину.

- Боюсь, она уже не в том возрасте, - сказал он. - Прошу, отнеси сам. Никто из нас не притронется к сердцу.

- Ну, ладно, - согласился Фридрих. - Давайте собираться в путь. Это хорошее завершение для жизни на Земле.

Он взглянул в окно и помахал городу рукой.

Легкий ветер доносил музыку от оркестра. На улице у входа нас ждала консьержка. Если бы мы не вышли, то она тут, пожалуй, и сутки простояла бы.

- Уже уходим, - предупредил её Фридрих, держащий в руках коробку.

- Господин фон Вернер попросил вас подождать. Он прибудет завтра.

- Мы спешим, - ответил Фридрих. - Передайте Виктору, что я улетел путешествовать с туристами и больше не вернусь. Теперь он один должен отдуваться за честь семейства Вернеров. Так и скажите. Запомните?

- Конечно. Может вам стоило бы лично созвониться?

- Не люблю прощаний, - Фридрих полез за пазуху и достал потёртую книгу. - Отдайте ему книгу, когда он приедет. Отец подарил книгу мне, а я дарю её Виктору.

Вы вернулись в институт. После лечения у туристов я изменился, и всё вокруг выглядело немного иначе. Однако и сейчас в нагнетающихся над сугробами лесных сумерках проступало нечто божественное и непостижимое. Я-то поначалу считал эту божественность следствием отравления миазмами от моих гниющих лёгких. Но теперь она стала ещё более убедительной, ясной, глубокой и прозрачной.

Мне хотелось носиться по тайге, подобно дикому хищнику. Слиться с её мглой, которая как марево поднимался от снега. Пробежать её всю вдоль и поперёк. Я бы и пробежал, пожалуй. Теперь моих сил и на это хватит.

Единственное, о чём я жалел перед большим путешествием в соседнюю галактику, так это о мраке тайги - о том, что больше нигде не увижу это холодное лесное божество.

Плевать на всё остальное: на почву, на речку, небо голубое, на колосок, на слезинку ребёнка и прочую ерунду. Я хотел бы забрать с собой божественный лесной мрак, от которого голова идёт кругом. Вдохнуть его и полностью уместить у себя в груди. Мрак зимнего леса - это и есть моя молчаливая родина. Так уж вышло, что отыскал я её только сейчас.

Куб приземлился рядом с Храмом Космогеники. Храм походил на ряд длинных стоящих труб чёрного цвета. Снег вокруг него растаял. Никто нас не встречал. Мы с Фридрихом и Бенедиктом стояли перед этой чёрной громадой в ожидании, что один из пришельцев заберёт коробку с сердцем.

Мне вспомнилось, в каких мучениях мы работали в этом проклятом месте. Теперь, впрочем, его трудно было узнать. Страдания не оставили здесь шрамов. Всю технику убрали. Ничего лишнего. Разве что, в стороне над деревьями возвышались прикрытые снегом отвалы песка.

Бенедикт вернулся в куб. Фридрих осмотрелся по сторонам и поставил коробку на бетонный блок.

- Ты тоже участвовал в строительстве космодрома? - спросил он и кивнул на храм.

- Поначалу. Потом в лесу колол дрова для барака, - ответил я.

Мне припомнилась большая могила, в которой похоронили всех, кто строил посадочную площадку.

- А я ведь сейчас тоже должен был разлагаться под землёй вместе со всеми, - сказал я. - Почему они мертвы, а я живой?

- Потому что я тебя вытащил, - ответил Фридрих.

- Я не об этом. У рабов тоже имелись шансы выжить. Можно было бы что-нибудь придумать. Но они неправильно повели себя. Сделали неверный выбор, поэтому мертвы.

- Лечение у туристов пошло тебе на пользу. Может быть, ты поумнел настолько, что теперь сможешь найти ответ?

- Дело, пожалуй, в риске. Кто избегает риска и исполняет приказы, тот сгниёт, - заключил я.

- Я слышал, парочка рабов у вас сбежала, да неудачно, - заговорил Фридрих. - Риск и самостоятельность им не помогли.

- Нужно знать, что делаешь, - добавил я.

- Верно. Молодец, Райский. Рисковать следует в нужное время и в нужном месте.

- Знания и риск... Знания и интеллект? Как там говорил Вильгельм.

Фридрих нахмурился при упоминании о Вильгельме. К нам подошёл Бенедикт.

- Они просят тебя самостоятельно вложить сердце в тело Космогеники, - сказал он. - Хранители не желают прикасаться к сердцу.

- Тогда, возможно, и мне не следовало бы? - с насмешкой сказал Фридрих.

Мы прихватили коробку с сердцем, Бенедикта и направились в храм.

Нас предупредили о том, что идти к Космогенике следует по чёрной дороге. Я подумал было, что внутри храма дороги разных цветов. Но в храме и была всего-то одна дорога тёмного цвета. Пролегала она прямо по пространству над звёздами. Звёзды окружали нас со всех сторон. Не нарисованные, а самые настоящие. Мы зашли в Храм Космогеники, но оказались в космическом пространстве.

Нас сопровождали высокие безмолвные тени. Они следовали по сторонам и сзади. Это и были хранители. Они никогда не покидали храм.

- Вы тоже это видите? - спросил я. - Мы в космосе?

- Это другая Вселенная, - сказал Бенедикт. - Первая Вселенная, с которой начались все остальные. А мы - первые люди, которые побывали в Храме Космогеники. Первые и последние.

Впереди показалось тёмное пятно.

- Куда отправится храм, после того, как покинет Землю? - спросил Фридрих.

- У него нет места назначения, - ответил Бенедикт. - Он будет целую вечность перемещаться в пространстве в никуда.

- Балдёжно было бы на выходных приходить сюда на пробежки, - вырвалось у меня.

Космогеника и оказалась тем тёмным пятном. Её окружала чёрная аура, которая испускала медленные лучи, расширялась и сужалась. Жутко было приближаться к ней. Да что там, у меня она вызывала настоящий ужас. Но Фридрих ни секунды не сомневался. Хранители храма остановились позади.

Чёрная дорога заканчивалась прямо под Космогеникой. Я оглянулся назад. Складывалось впечатление, что дорога является тенью, отбрасываемой Космогеникой через космическую пустоту. Возможно, так оно и есть. Сама Космогеника висела в пространстве. Кроме неё тут ничего больше не было.

- Она приняла человеческое обличье, - заговорил Фридрих.

Я подошёл ближе. Отчасти она была бесформенной, но из этой тёмной массы выделялись грудь, руки, суровое лицо. Вылитая Сара Керриган после превращения в зерга. В её груди виднелась большая трещина.

- Она приняла форму того, что увидела после освобождения из саркофага, - ответил Бенедикт.

Фридрих достал из коробки сердце. В храме оно засветилось необыкновенно ярко. Светло стало, как утром. Вся Вселенная наполнилась светом. В сиянии проявились неизвестные узоры. Они двигались, менялись, сливались. Свет захлестывал и переполнял рассудок. Настоящий ураган из света. Я почувствовал, как начинаю сходить с ума.

Всё прекратилось, когда Фридрих поместил сердце в трещину в груди Космогеники. Лучи от сердца ещё вырывались наружу, пока края трещины не сомкнулись. Вокруг опять засветили звёзды.

- Ух, - выдохнул Фридрих. - Словно солнце перед глазами взорвалось.

Тёмная аура вокруг Космогеники наполнилась звёздным сиянием. Её рука дёрнулась. Фридрих отступил.

- Нам надо уйти, пока она не проснулась, - сказал Бенедикт.

Честно признаться, я до последнего не верил туристам и всё пытался представить, каким образом нас обманут или прикончат. В их благих намерениях я удостоверился, только когда увидел Землю. Мы находились где-то неподалёку от Земли в ожидании большого звездолёта. Он доставит нас к планете, откуда прибыл Бенедикт.

Храм Космогеники уже улетел. Миссия пришельцев на Земле успешно завершилась.

Вроде бы в кубе не было видно иллюминаторов или чего-то подобного, однако Бенедикт привёл нас в помещение с окном в несколько метров высотой и шириной. Не знаю, как оно тут всё устроено. Мы втроём стояли и смотрели на гигантский голубой шар. Кое-где он был прикрыт облаками. Над южной частью Тихого океана бушевала буря.

- Только посмотри, какая красота! - весело сказал Фридрих. - Не жаль расставаться с Землёй, Иван?

- Нет, - ответил я. - Жаль, нельзя обоссать её прямо отсюда.