Космический перекуп

Глава 1

Я нашел течь по звуку. Где-то в корме «Скворца» капало, и капало неправильно: не тонко, как вода, а гулко, как кислота по дорогущей обшивке. Для обшивки такой цены это был дорогой звук во всех смыслах.

— Гайка, — сказал я, не оборачиваясь. — Если ты опять таскаешь охлаждайку в свою нору, я тебя продам. Собирателю редких зверей. Дорого!

Из ящика с упаковочной стружки высунулись два уха. Потом появилась сама кошка. Обычная кошка: серая, с металлическим отливом, двойные зрачки. Если не считать привычки менять цвет, самая обычная.

Год назад я вытащил ее из вентиляции корабля, который шел под пресс. Она трое суток просидела в трубе, меняла цвет и молчала, и никто ее не нашел. Кроме меня. Чтобы достать кошку, пришлось выкупить корабль целиком, так что по факту это самая дорогая кошка на станции Ковш. Честно ни разу не пожалел.

Течь нашлась на стыке, из дешевых. Я заделал ее герметиком из тюбика с надписью «навсегда». «Навсегда» в моем деле это до первого покупателя.

Док двенадцать освещался одной панелью и настроением. Фонарь у меня имелся, но батарейки я берег: бабушка была с Каэллы, и глаза достались от нее. Янтарные, светящиеся ровно настолько, чтобы читать маркировку проводов в темноте. В регистрационной конторе это называли словом «третьекровка» и вписывали в документы с той интонацией, с которой сообщают о царапине на кузове.

«Скворец» стоял на подпорках и выглядел подозрительно. Нос со списанного почтовика. Силовая ферма с баржи, побывавшей в пожаре. Разгонный блок, собранный из трех разных, потому что целый стоил дороже всего корабля вместе взятого. Зато летал «Скворец» отлично. Вопрос был только в том, насколько долго. Я отвечал на этот вопрос бодро, и это еще никого не разочаровало. Пока.

Аренда дока съедала треть дохода, страховка еще четверть, а страховщики при слове «третьекровка» добавляли к тарифу «поправочный коэффициент». Поэтому я давно решил для себя: честный бизнес это когда обманываешь не больше, чем обманывают тебя. Получалось с переменным успехом.

Сосед по одиннадцатому доку варил нелегальные самогонные аппараты и уходил от налоговой с достоинством, которого мне всегда не хватало. Самогон у него был так себе. Утешало.

До прихода покупателей оставался час, и я занялся косметикой. Трещину на борту заклеил пленкой под карбон. Три ящика компрометирующего инструмента вынес в подсобку. В вентиляцию воткнул баллончик с надписью «Запах нового корабля».

— Сегодня, — сказал я кошке, — продаем мечту. Веди себя дорого.

Объявление я составил позавчера и, честно говоря, гордился им: «Скворец», четвертая серия. Не бит, не крашен. Один владелец, летал мало. Все правда. Просто не вся.

Однажды я напишу в объявлении всю правду и посмотрю, что будет. Наука требует жертв, но не до такой же степени.

В салоне дребезжала приборная панель. Я ударил ее плечом, и дребезжание исчезло. Я оглянулся. Док был пуст. Гайка, которая все видела, притворилась спящей и на всякий случай стала цвета стружки.

Таблетка на запястье пискнула: «Будем через час». Покупатели приехали на платформе, гремевшей наклейками гоночных команд. Опоздали на час, что для молодежи Пояса считается вежливостью.

Покупателей было двое: зеленый и красный.

— Ворн? — Зеленый спрыгнул с борта первым.

Кожа цвета молодой травы, гребень вдоль головы, куртка с чужого плеча.

— Рибор. Это Басти.

Басти был на голову выше и вдвое шире в плечах. Татуировка трассы шла у него от уха до ключицы.

— Слышь, — сказал Басти вместо приветствия. — Это и есть твой почти новый? Он же дед.

— Деды это единственные корабли, которые уже пережили все, что с ними могут сделать идиоты.

— Кай, — представился я, — проходите. Только ноги вытирайте, у меня чистота.

Про чистоту я, конечно, приврал. Пыль в двенадцатом доке лежала таким слоем, что Гайка в дальнем углу проваливалась в нее по брюхо.

Рибор сразу залез в кресло пилота и взялся за штурвал.

— А руль отзывчивый?

— Отзывчивый. Откликается на доброе слово.

— А на плохое?

— На плохое он разгоняется. Логика у него простая.

Басти прошел вдоль борта и занес кулак.

— Стучать можно?

— Стучи, — сказал я и встал так, чтобы между его кулаком и кормой оказалось мое плечо. — Только сюда. Тут ферма двойная, борт усиленный.

Он стукнул. Звук был глухой. Накладку туда я наварил еще утром, и, честно говоря, это была лучшая моя идея за неделю.

— Крепкий, — сказал Басти.

— Сплошной карбон, — сказал я.

Карбон был только на пленке, но гляделся убедительно.

— Мы по «восьмерке» бегаем, — сказал Рибор из кресла. — Ночная трасса вокруг Пояса, ставки тройные. Наш «Комар» на прошлой неделе развалился на четвертом повороте.

— Он развалился на старте, — сказал Басти.

— Он развалился от твоего веса. Разница принципиальная.

— Он был легкий!

— Он был дешевый. Разница принципиальная.

Я таких парней любил: денег мало, гонору много, покупают сердцем. Сердце, в отличие от техпаспорта, не читает.

— Показывай, — сказал Рибор. — Что он умеет.

И я показывал. Маневровые включал левым бортом, который отвечал бодро. Правый борт в этот момент прогревался. Так я это назвал. Из салона заранее было вынесено все, что звенело. Свистящий клапан я просто придержал локтем: я облокотился, а люди облокачиваются, когда им хорошо, это всем известно.

— Двигатель можно? — спросил Рибор.

— Конечно.

Двигатель завелся со второй попытки. Первой никто не заметил, потому что в этот момент Басти чихнул. Совпадение? Я его не планировал, но запомнил: рука у судьбы легкая.

На малых оборотах движок покрикивал, будто ломал голос.

— Он че, болеет?

— Это характер. Он всегда так разговаривается. Порода. Честно.

— Красная обшивка быстрее, — сказал Басти. — Все знают.

— Зеленая. На Хольмгарде все чемпионаты берут зеленые.

— Это из-за пилотов.

— Это из-за краски.

— Быстрее та обшивка, за которую доплатили, — сказал я.

Оба замолчали и посмотрели на меня, как на старшего по цеху.

— На «восьмерке» поворот у маяка все срезают, — сказал Рибор. — Я срезаю по внутренней.

— По внутренней там риф.

— Это не риф. Это коллекция обломков бывших умников.

Басти заглянул под сиденье и достал баллончик с надписью «Запах нового корабля».

— Это че?

— Увлажнитель. Для обшивки. У хорошего корабля кожа чувствительная.

— Корабли не потеют.

— Хорошие — не потеют, — сказал я. — В этом и разница.

Басти посмотрел на баллончик и спрятал в карман. Подарок принят.

— Движок чей? — спросил Рибор.

— Импортный.

— Откуда импорт?

— Из другого сектора. Дальше не скажу. Секреты у меня тоже имеют цену.

— Он же с баржи, — сказал Басти.

— Баржа была быстрая.

Гайка вышла из стружки, обошла гостей кругом и стала цвета кресла. Рибор моргнул.

— Слышь. У тебя кресло шевелится.

— Это не кресло. Это Гайка. Она не входит в комплект.

— А если доплатить?

— Она не продается. Она сама решает, где жить.

Рука Рибора потянулась к панели технического отсека.

Не открывай, подумал я. Не открывай, не открывай, не открывай. В техотсеке лежали три запасных блока, которые честнее было бы назвать запасными проблемами.

— Техотсек открою сам, — сказал я вслух. — Я его лично протер. Там стерильно, как в процедурной.

— Стерильно, а это че? — Басти ткнул пальцем в подтек герметика у люка.

— Декоративный шов. Модно.

— Похож на герметик.

— Хороший герметик это и есть мода.

— Сколько? — спросил Басти.

Я назвал сумму. Басти посмотрел на Рибора, Рибор на Басти, и хором они назвали другую, втрое меньше.

— За эти деньги я отдам только левое крыло.

— А правое за сколько?

— Второй аккумулятор, — сказал Рибор.

— Второй уже в цене.

— В цене у тебя подтеки.

— Подтек — декоративный.

— Да его на разбор никто не возьмет, — сказал Басти. — Он же дед.

— Дедов берут коллекционеры. Я вам делаю скидку по-человечески.

— Ты нам по-человечески? — Рибор поднял гребень. — Мы, вообще-то, не люди.

— Тем более щедро с моей стороны.

Сошлись посередине, плюс перчатки, плюс канистра. Кредиты пришли на счет с тем звуком, который я люблю больше всего на свете. Честно ради этого звука и работаю.

— Если он развалится на первом повороте... — сказал Рибор.

— Он не развалится.

— Если развалится, мы вернемся, — сказал Басти.

— Вернетесь продам вам второй. Постоянным клиентам скидка.

— А если не развалится, приходи на «восьмерку», — сказал Рибор. — Посмотришь, как он делает всех.

— Приду.

«Скворец» отошел от дока в седьмом часу вечера. Платформа с парнями укатила к причалу, гремя наклейками. Гайка смотрела ей вслед и делала вид, что ей все равно. Кошки в этом лучше нас.

В доке остались я, Гайка и тишина. Я посмотрел на счет, потом на пустое место, где утром стоял «Скворец». Выходило, что на эти деньги на полигоне можно набрать столько всего, что двенадцатый док перестанет закрываться. Ну, почти.

— Едем, — сказал я кошке. — Пока деньги горячие.

Гайка забралась в инструментальный кейс и легла на единственную чистую тряпку во всем доке. Кейс она считала своим законным креслом в любом транспорте.

По дороге к шлюзам я набросал список: панели, контроллеры, изоляция, пара стыковочных узлов, разгонный блок, если повезет. Список выходил на полторы цены «Скворца». Лучшего вида списка в природе не существует.

Полигон официально назывался полигоном утилизации К-4. Все остальные называли его Отстойником.

Под куполом лежала пыльная равнина, и на ней рядами стояли мертвые корабли. Целые секции, обрезанные носы, горы двигателей, хвостовые оперенья без хвостов. Дроны-шакалы ползали между рядами и растаскивали то, что еще можно продать по весу. Марки попадались знакомые, из справочников. Попадались и другие, которых не было ни в одном справочнике, и мимо таких я старался проходить побыстрее.

За третьим куполом лежала военная секция, куда пускали по особым пропускам. Охранял ее дрон с плохим характером и хорошей памятью. Даже Тибор, по его словам, не знал, что там лежит. По словам Тибора, он и знать не хотел.

Сам Тибор нашелся у разборочной линии. Старик лет семидесяти, наполовину собранный из замененных суставов, он сидел на перевернутом контейнере и лудил дрона. Дрон висел рядом с видом пациента, смирившегося с судьбой.

— Ворн, — сказал Тибор. — Опять за дешевкой?

— Опять за будущим. Что есть по панелям?

По панелям было все. Я взял две секции обшивки с крейсера «Пронзающий», ящик контроллеров и бухту изоляции. Торг занял десять минут и прошел честно: каждый остался при своем мнении о цене.

Крейсер «Пронзающий» лежал в ряду пять, разрезанный на четыре части. Я в свое время подавал заявку на закуп целиком и получил отказ с формулировкой «не по чину». С тех пор брал у «Пронзающего» по чуть-чуть. Как все.

— Чаю? — Тибор поднял термос. — Нет? Тогда не мешай работать.

Он кивнул на дрона. Дрон не работал и не собирался.

Один из шакалов подполз и сдал Тибору медную шину. Тибор погладил его по корпусу и выдал премию: каплю масла прямо в зев. Дрон унесся прочь, гремя победой.

А потом у ряда девять загремело. Мимо, лязгая, проползали два шакала. Они волокли на разбор обрезанную корму, и корма цеплялась за все, что стояло слишком близко. На выходе из ряда она задела штабель ферм, штабель поехал, набрал скорость и повалился с грохотом, на который сбежались все дроны в радиусе полукилометра.

Пыль встала стеной. Тибор закричал на шакалов что-то про техобслуживание и его мать. А я смотрел туда, где падал штабель.

Вот тут бабушкины глаза и пригодились. Они пробивали пыль и сумрак лучше всякого сканера. За повалившимся железом, в глубине ряда девять, стоял силуэт. Носатый, горбатый, давно мертвый буксир.

Двухсотлетний «Аргус», если верить профилю корпуса. Ржавый по самые иллюминаторы, с погнутым леером и швом, который кто-то давно заварил и не стал красить. Судовой таблички у буксира не было. Точнее, было место от таблички: кто-то сбил ее давно и грубо, на болтах остался рваный след.

Выглядел «Аргус» совершенно бесполезно. Я влюбился. Честно.

— Тибор, — сказал я. — Вон то что?

— Мусор.

— Продай мусор.

— Это историческая единица. — Тибор сложил руки на груди. — Коллекционная. Такие в музеях стоят.

— В музеях стоят макеты. У этого стыки гуляют, коррозия до несущего набора, а половина иллюминаторов из пластика. Музей за такое платит? Музей за такое просит вывезти за свой счет. Я и вывезу. Считай, оказываю услугу.

— Услуга, — повторил Тибор и задумался, к чему бы ее прицепить.

— С тебя за услугу ничего. Плюс я беру панели и контроллеры, о которых мы уже договорились. Сколько за «Аргус»?

Тибор назвал цену. Не то чтобы смешную, но я прислонился к борту и приложил ладонь к сердцу.

— С этим «Аргусом» еще возиться и возиться. Двигатель разбирать, ферму варить.

— Счастье любителя ретро, — сказал Тибор. — Кому не возиться, тому не счастье.

— Возиться я и дома могу. За полцены.

— За полцены и без гарантий, — сказал Тибор.

— Гарантий тут все двадцать лет никто не спрашивал.

Потом мы еще около часа спорили о цене. Тибор твердил, что машина хорошая, а я напирал на ржавчину и коррозию.

— Такие штуки сейчас днем с огнем не найдешь. Они не валяются на каждом шагу, — упрямо говорил он. — Я все равно отобью свое на запчастях.

— Если бы ее и правда было так просто пристроить, ты бы не мялся столько времени, — ответил я.

В торге я знал толк. В итоге Тибор все же уступил, хотя по нему было видно, что делать этого ему совсем не хотелось.

— А вообще он откуда? — спросил я.

— Да кто его знает, — Тибор пожал плечами. — Наверное, с внешней границы притащили, чтобы почистить орбиту от всякого хлама.

— А что-нибудь известно о хозяине? — уточнил я на всякий случай, для приличия нахмурился.

— Или умер, или просто махнул рукой, чтобы не возиться с утилизацией. Никаких документов не было.

— Понятно. Утильсбор ни с того ни с сего взвинтили. Ладно, теперь он мой, — улыбнулся я.

Я поднялся по трапу и заглянул в кабину. Там были пыльно, приборы не подавали признаков жизни, но все кнопки оставались на месте. Когда вышел то прицепил его к своему тягачу.

Полтонны лишнего веса бортовой компьютер объявил через минуту после стыковки. По прилету к себе сверился с реестром. Сухая масса «Аргуса» была известна уже двести лет как, и столько он весить никак не мог. Я списал все на старый реестр и на два слоя ржавчины, а на полях планшета все-таки записал: «проверить».

Я прикинул, что может весить полтонны. Вода в танках? Танки по реестру сухие. Груз? Акт утилизации говорил «без груза». Против акта у меня не было ничего, кроме тех же полтонны сомнений.

Планшет на «Аргус» отозвался вялым писком и завис. Я решил, что это от пыли, и перезагрузил. Планшет подумал и завис снова.

Гайка вела себя странно. Она обошла «Аргус» кругом, и мурчала она громче обычного. Потом села у грузового люка и уткнулась носом в створку.

Через минуту она начала царапать створку. Три полосы, перерыв, снова три полосы. Как стук в дверь, только вежливее.

Я сколупнул ногтем ржавчину у рамы. Под ней оказался знак: круг и три штриха внутри. Аккуратный, выбитый штампом, из тех, что не ржавеют.

Где-то я это видел. В регистрационной базе? В старом справочнике, который сдал в переплавку за ненадобностью?

— Дома посмотрим, — сказал я Гайке.

Гайка осталась сидеть у люка. Я, честно, не настаивал. От кошки, которая умеет менять цвет, чего угодно ждать можно.

Глава 2

По возвращению решил отдохнуть. Гайка осталась дежурить у грузового люка. Спал я плохо. Бабушка говорила: «Если не спится, значит, жди перемен». Она редко ошибалась и никогда в свою пользу.

Утро встретило меня грохотом. Станция Ковш просыпалась так же, как засыпала: в шесть утра загудели прессы в одиннадцатом доке, в шесть десять по верхней улице прокатили мусорщики, в шесть тридцать барахолка нижнего уровня зашевелилась и запахла прогорклом маслом.

Я проснулся в каморке при доке, упершись носом в потолок. Койка у меня под самым вентиляционным коробом, и короб по утрам гудит что-то ласковое. Так и живем: станция гудит, я слушаю.

Гайка спала на моем комбинезоне.

— Хоть бы цвет сменила, — буркнул я. — Для вида.

Кошка лениво приоткрыла один глаз, посмотрела на меня и так и осталась сидеть.

— Ой ладно, — выдохнул я.

Ковш не всегда был станцией. Двести лет назад тут лежало кладбище кораблей. Которое бросили большой бойни. В учебниках это зовут войной. Потом сюда пришли разборщики, за ними потянулись торговцы, а следом явилась и налоговая. Станции именно так и рождаются. Вначале только груда мусора, потом деньги, а потом уже чиновники.

Сверху по обыкновению стекло, витрины и реклама. На средних уровнях жилые ячейки, кофейни и школы. Внизу доки и барахолка, где я и обитаю. А вокруг всего этого тянется Пояс. Кольцо обломков, по которому по ночам носятся «восьмерки». Днем там висят дроны. Ночью Пояс принадлежит тем, у кого хватает и смелости, и глупости, и реакции.

Они то и были моими покупателями. Потому-что разбивали космолеты быстрее, чем те ломались

Между ярусами шныряют старые, тесные капсулы без остановки. У тех, кто побогаче, маршруты идут наверху, у тех, кто беднее внизу. Я езжу по середине, потому что мой док подключен к центральному узлу. Утренние капсулы это вообще особый случай. Сорок пассажиров, много рас, один общий запах. Тут только и остается, что вжиматься в стену, прижимать сумку к груди и делать вид, будто тебя уже успели обчистить. Так на Ковше и начинается утро.

На нижних уровнях люди перемешаны, как крепеж в ящике. Здесь и зеленые с Пояса, и красные, и чешуйчатые с южных линий.

Главное со всеми дружить, или не конфликтовать. Так как у каждого свои привычки, своя еда и свое мнение о чужой еде. Дерутся тут редко. Это просто невыгодно, потому что зубы лечить дороже, чем сам повод для драки. Зато спорят постоянно. Это считается развлечением.

Кофе я беру у Марты на углу двенадцатого. Марта варила порошок и не скрывала. Зато дешево и с разговором.

— Правда, что притащил целую баржу ржавчины? — спросила она, наливая первую.

— Это ретро-буксир, — сказал я. — Коллекционный.

— Перекуп есть перекуп, — покачала она головой.

— Нет. Я коллекционер.

— Как скажешь, —Марта рассмеялась и налила вторую бесплатно.

Утро удавалось.

— Ты лучше скажи, чего слышно про тарифы, — Марта перегнулась через прилавок. — Мне брат с Хольмгарда писал, что за перевозки теперь платят вдвое, а страховку подняли втрое.

— То есть деньги получает тот, кто везет груз без страховки.

— И без документов.

— И без самого корабля, — сказал я. — Хотя это уже почти высший уровень.

На Ковше слухи стоят дешевле кофе, но приносят куда больше пользы. Я быстро понял, что в Хольмгарде цены в два раза выше. Перекупщик держится на том, что ничего не упускает и проверяет хотя бы половину сказанного.

Совсем рядом с ее ларьком прижалась контора. Регистрационная палата, робот на входе и очередь человек в сорок. Вчера я уже простоял там, когда оформлял «Аргус». Тогда за мной держали место человек, зеленая пара с Пояса и чешуйчатый грузчик, который пришел вместо брата. Никто ни с кем не разговаривал: в таких местах людям обычно не до разговоров. Робот долго жевал данные, потом выдал: «Серия не выпускается». Я ответил, что это переиздание. Он снова завис и в итоге согласился: по прошивке ему не положено спорить с теми, кто улыбается. К вечеру буксир уже был записан на меня. Бумаги, конечно, врут, но без них на Ковше не дадут даже нормально умереть.

Инспектор на нижнем уровне один, Грай.

— Патруль не нужен, я сам все вижу, — она всегда повторяет одну и туже фразу.

Раз в квартал он обходит доки по очереди, пьет кофе и видит. Начинает с Марты, заканчивает обычно мной. Уходит довольный. Совпадение? Я плачу вовремя, если что.

Над входом в палату висела голографическая афиша: «Восьмерка. Суббота. Ставки от ...» и дальше сумма, на которую я однажды мог купить хороший инструмент, а купил опыт. Гонки это красиво. Но красиво бывает один раз, а инструмент каждый день.

Тогда, пять лет назад, я поставил на фаворита. Фаворит разогнался, красиво вошел в первый поворот и там остался, навсегда и частями. С тех пор я на гонках денег не ставлю. Я на гонках зарабатываю: после каждой «восьмерки» ко мне приезжают победители продавать трофеи и проигравшие продавать детали. Обе стороны торопятся, и обе не читают, что подписывают. Люблю субботу.

Обратно я пошел через барахолку. Барахолка нижнего уровня это музей, в котором все продается. Прилавок Оша я прошел нарочно медленно: у Оша сегодня лежал стабилизатор с гражданского лайнера, и цена на нем была написана чужим почерком. Ош цену не снизит, но делать вид будет. Я тоже сделал вид, что не заметил. Договоренность у нас работает годами: он не замечает моего интереса, я не замечаю его наценки.

— Ворн! — крикнул Ош вдогонку. — Чего притаранил, говорят?

— Ничего. Пыль и воспоминания.

— Продашь?

— Все продается, Ош. Вопрос цены.

— Вопрос твоей цены, — сказал Ош и засмеялся первым.

После, наконец, добрался до дока. Я постоял перед «Аргусом», поскреб затылок и начал то, с чего начинается разбор.

Гаечный ключ у меня один и главный. Ему лет шестьдесят, у него кожаная рукоять, пропитанная ладонями трех поколений, и на боку метка «Н». Бабушка Нэя. От нее мне достались ключ, манера говорить с железом и глаза, которые в темноте светятся янтарем.

Бабушка была каэллька. Народ со светом в глазах, так их звали, когда хотели вежливо; когда не хотели, говорили «угольки». Каэлла была миром-маяком на старых маршрутах и погасла до моего рождения: сначала маяк, потом атмосфера, потом все остальное. Каэлльцев по секторам теперь меньше, чем честных страховщиков, и встреча с ними считается удачей. Я встречаю одного в зеркале каждое утро. Если не считать ключа, больше у меня, по сути, ничего и не осталось.

В школе мои глаза подарили мне одно прозвище, две драки и репутацию парня, с которым лучше не ссориться, а еще лучше держаться рядом. Тогда я и усвоил первый закон рынка: если тебя все равно заметили, заставь это сыграть в твою пользу.

Родителей я почти не помню. Когда мне было пять, они ушли на вахту к Хольмгарду, а потом их корабль внесли в список пропавших без вести. На Ковше такие записи встречаются чаще, чем праздники. Бабушка сказала мне об этом всего один раз и очень просто: «Небо хоть и большое, Кай. Всем места все равно не хватает». И на этом все. Мы не убивались от горя, а просто продолжали работать.

Она умерла тихо, во сне, где-то между двумя сменами. Мне тогда было девятнадцать. От нее у меня почти все слова остались в памяти, но по-настоящему со мной живут только два: «железо не врет» и «хлам — это чья-то возможность, только без таблички». Именно вторая фраза и написана на вывеске над моим доком. И да, в торговле это отлично работает.

В четырнадцать я собрал одну ховер-тележку из трех убитых и продал ее соседу как полностью рабочую, ни словом не обмолвившись, сколько их было на самом деле. Бабушка посмотрела сначала на деньги, потом на меня и только тяжело вздохнула. В ее взгляде было что-то такое, будто проверяющий уже все заметил, но акт все равно подпишет. Потом она сказала то, что я с тех пор повторяю как пароль: «Железо не врет. Врут бумаги. Стань железом». Лучше совета мне никто так и не дал. Хотя, если честно, я ему следую не всегда.

Разбирать вещи меня тоже учила она. Первый двигатель бабушка заставила меня разобрать с закрытыми глазами и сдать работу на ощупь: «Руки тоже должны уметь видеть. Глаза быстро устают». На это ушло три дня, одна ссора с соседями по этажу и четыре укола по самолюбию. Зато после этого я начал слышать мотор не только ушами. И продавать стал намного лучше.

В семнадцать кинули по крупному. Покупатель обманул улыбкой и забрал отремонтированный катер, а остаток денег не вернул. Стал разбираться. А в итоге плохо заключил договор. Растяпа. Что тут сказать. Ругал я себя, но к сожалению кредитов от этого, больше не стало.

Целый месяц работал, чтобы только бы сохранить док, да и на плаву продержаться. С тех пор придумал для себя два правила.

Первое «Не обманывай сильнее, чем обманывают тебя».

Второе «Всегда вчитывайся в то, что подписываешь».

Потом долго сидел и изучал договор.

— Звездный идиот, — все твердил себе под нос.

Нашел семь пунктов, которые по отдельности выглядели безобидно, а вместе оставляли все права за заказчиком. Вот тогда я и понял, что закон всего лишь инструмент. И человек, который вежливо держит его в руках, может быть куда опаснее пирата с бластером.

Док-12 достался мне через год после смерти бабушки. От нее осталась мастерская на нижнем уровне и долги за аренду. Я продал мастерскую, влез в новые долги и взял док. Три года платил. В месяц последнего платежа открыл соседский самогон и выпил его в одиночку над счетчиком оплат. Так это и отмечается, если что.

Тягач, на котором я таскаю хлам, тоже остался от бабушки. «Последний металл, который я купила себе», говорила она про него и за руль никого не пускала. Это единственная машина, которую я ни разу не пытался продать. Не из памяти. Из уважения к металлу: тягач из тех машин, что переживут и меня, и мои долги.

А выживал я в первый год так. Взял заказ, который никто не брал: контрабандистский катер с заклинившим люком и хозяином, которому надо было уйти до утра. Люк я вскрыл, но заодно увидел, что у катера мертв правый маневровый, и сказал об этом вслух. Хозяин посмотрел на меня как на дурного: чинить некогда. Я предложил ему продать катер целиком, а на вырученное купить другой, быстрый. К утру он улетел на чужом корабле, а я остался с его хламом и правдой в руках. Через месяц из того хлама вышел мой первый корабль на продажу. С тех пор я знаю: чужая спешка это скидка.

Теперь у нас контора: я торгуюсь, Гайка присутствует. С ней торг идет лучше. Покупатели верят человеку с кошкой, а кошке, кажется, льстит работа.

В кабине «Аргуса» нашелся бортжурнал. Половина страниц была вырвана, грубо, с корешком. Из уцелевшего: «...день 214. Груз не вскрывать до...» и обрыв. Ни подписи, ни порта.

Я люблю бортжурналы. Это единственные документы, которые врут от лица человека, а не от лица конторы. Этот даже не врал: из него просто вырвали правду. Кто-то считал, что правда в этом журнале мешает жить, и у меня к этому кому-то появились личные вопросы.

Еще со дна «Аргуса» поднялась казенная кружка с обломанной ручкой. Кто-то двести лет назад пил из нее в этой кабине, вел журнал, заклеивал иллюминатор пленкой от солнца. Я поставил кружку на полку рядом с бабушкиным ключом.

К полудню док стал похож на операционную, где хирург барышник. На полу выросли ряды деталей, и у каждой лежал бумажный ярлык с ценой. Гайка ходила между рядов, чихала от пыли и линяла, так что свежеразобранные панели покрывались серой кошачьей шерстью. Товарный вид падал на глазах. Я сделал вид, что не замечаю: у нас с кошкой договор, она не замечает мои ярлыки, я не замечаю ее шерсть.

В обед пришел сосед-самогонщик, с бутылью и без стука.

— Говорят, очередное ведро с болтами притащил, — сказал он. — Продай фермы. Мне под аппараты.

— Фермы пойдут на ремонт, — поспешил отазаться.

— Все у тебя идет на ремонт, — Вэнс фыркнул, — А живешь на кофейных порошках.

— Зато здоровый, — широко улыбнулся.

— Ну, это пока. С твоим бизнесом, — хохотнул он.

Вэнс оглядел ряды деталей, ярлыки с ценами.

— Ладно, Кай, — сказал он. — Как сдавать будешь, зови.

— Обязательно, — кивнул я.

Таблетка пискнула. Рибор.

«Слушай, а он че, всегда так скрипит на разгоне?»

Я посмотрел на планшет, на «Аргус», на потолок. Совесть у меня маленькая и накормленная, но даже она повернулась посмотреть, что я напишу.

«Это характер, — написал я. — Порода, так сказать. Слушай»

«Он еще и стучал на третьей»

«Разговаривает. Он общительный. Ты с ним поласковее»

«...»

«Проверь масло. Масло это душа корабля. Почаще меняй и не скупись на цену. Бери хорошее»

Пока он читал, я успел подумать главное: не лезь в разгонный блок, парень. Не лезь в разгонный блок до субботы. Разгонный блок, если честно, собран из трех разных, и на третьей передаче они начинают спорить, кто из них главный.

Ответ пришел не сразу: «Проверим». И рожица, из которой торчит гаечный ключ. Меня эта рожица не успокоила ни разу.

Вечером Рибор написал еще раз: «Масло нормальное. Он просто душный». Я перечитал, посмеялся и написал в ответ: «Зато честный». Через минуту пришло: «Лошадь». Мы поняли друг друга.

Через час позвонил Тибор. Спросил, как мусор.

— Отлично, — сказал я. — Лучший мусор сезона.

— Тогда по гарантиям претензий нет?

— Дед, ты продал мне его как хлам.

— Хлам и есть. Претензий нет.

— А если найду брак?

— В хламе нет брака. В хламе есть состав.

Мы поспорили еще немного о вечном: кто кому должен, если хлам оказался лучше, чем обещано. Спор кончился тем, что каждый остался при своем, а Тибор положил трубку первым, что у смотрителей считается победой.

А странности копились.

Во-первых, вес. Я взвесил снятые панели и сличил с реестром. Не сходилось: грамм триста с панели, плюс-минус. Я все заново перепроверил дважды, а потом еще раз. Потом подумал, что проблема, скорее всего, в старом реестре.

Чтобы уже не сомневаться, я снял кормовую панель целиком и взвесил на весах.

— Н-да. Больше на двадцать килограммов, — я дописал это на полях и надолго завис над калькулятором.

У перекупа, по сути, всего три помощника: ухо, весы и калькулятор. Ухо сразу подсказывает, что не так. Весы подтверждают. А калькулятор прикидывает, в какую сумму все это выльется. Я встряхнул головой, чтобы вернуться к делу.

А еще планшет зависал.

— Ну, чего это за восстание машин, — постучал пальцем по экрану.

Стоило отойти всего на три шага, и он снова работал. А вот бортовые часы «Аргуса» пошли. Не сразу заметил: стояли они, наверное, лет сто, ржавый циферблат, стрелки на полдень. И вот на третье утро тик-так. Я стоял и слушал, как двухсотлетний буксир заводит себе время. Тик-так, понимаете? У мертвого корабля завелись часы. Я записал это в список странностей четвертым пунктом.

В-третьих, я поймал себя на том, что глажу «Аргус» по борту и говорю с ним ласково. Рука сама. Я убрал руку и оглянулся. В доке находилась только кошка, но от кошки, которая все видит, не отмахнешься.

В-четвертых, Гайка.

Третьи сутки кошка дежурила у грузового люка. Не спала на нем, что было бы понятно, а сидела напротив переборки в шаге и смотрела на стену. Приносила туда еду: носила куски в угол и клала перед стеной, как в дар. Потом сидела и ждала, с терпением, какого мне в людях не встречать.

Однажды она притащила туда шестерню. Не какую-нибудь, а от редуктора, которую я сам искал два дня. Положила перед стеной, села и уставилась на переборку. Тут бы мне и задуматься. Я зачем-то забрал шестерню и поругался с кошкой вслух. Гайка выслушала меня до конца, посмотрела в глаза и продолжила носить.

Вечером я все-таки вернул шестерню на место. На всякий случай.

— Гайка, — сказал я вечером на третий день, — это просто стена. У стен не бывает ни дверей, ни окон, ни чувств.

Кошка посмотрела на меня тем самым кошачьим взглядом, который обычно значит: «Говори дальше, мне любопытно».

— Ошибешься сдам тебя в аренду на дни рождения.

Гайка снова подошла к стене.

Я допил уже холодный кофе, еще раз на нее глянул и понял, что сдаюсь. Когда живешь с кошкой, просто отмахнуться и ничего не проверять не выходит.

— Надо проверить, — сказал сам себе, глядя на кошку.

В доке я зажег весь свет, надел налобный фонарь, а про себя произнес короткую речь. Она звучала так: «Кай, сейчас ты ночью стоишь перед стеной только потому, что кошка носит туда еду. Да, это смешно. А теперь за работу».

Из профессиональной скромности я повернул камеру дока носом в угол. Не потому что подозревал. Просто на Ковше живут по принципу: не все, что происходит в твоем доке, должны видеть все, у кого есть экран. Особенно если ты сам еще не понял, что у тебя происходит.

Была полночь, док гудел вполсилы, и тени от «Аргуса» стояли на полу отдельными кораблями. Я взял бабушкин ключ и постучал переборку.

Сначала вхолостую, для порядка: звук вышел ровный, скучный, железный. Потом я простучал ниже, где по чертежам не должно быть ничего, кроме ребер жесткости.

Звук был не тот.

Глухой и плотный, как за листом лежал второй лист. Я простучал квадрат вокруг. Граница нашлась сразу: метр на полтора, аккуратный прямоугольник со швом в волос толщиной. Люди, которые умеют прятать дверь так, чтобы ее не находили двести лет, вызывают у меня профессиональную зависть и личное беспокойство.

Я приложил ухо к переборке и постучал еще раз. За листом слышалась пустота. В рыночной терминологии это называется «тайник». В моей практике это называется «бесплатно». Ручки и замка внутри не было, а только углубление, в которое ложилась кошачья лапа, и Гайка уже стояла рядом, положив эту самую лапу внутрь.

— Откуда ты узнала? — сказал я, — с меня вкусняшки. Много. Честно.

Гайка мурлыкнула и надавила, послышался негромкий, почти учтивый щелчок. Дверца чуть отошла в сторону, и из узкой щели потянуло старым металлом. Сухим, чистым, без намека на ржавчину. Для «Аргуса» это было совсем нехарактерно.

За переборкой обнаружилась ниша.

— Вот это находка, — я стал часто разговаривать с собой.

Стены были обшиты матовыми плитами из темного сплава. Мой анализатор только глянул на них, выдал «ошибка измерения» и выключился.

— Слабак, — потряс я его.

Стало ясно, куда делись полтонны массы. Кто-то упрятал свою тайну с тем же старанием, с каким я обычно берегу только выручку.

Внутри, в нише, стоял цилиндр размером с термос.

— Что это за штука? — машинально спросил Гайку.

Темный, гладкий, на вид даже чуть теплый. Ни марки, ни заводского номера, ни грузовой бирки. Только знак посередине. Круг и три линии.

Я опустился на корточки и несколько секунд просто молчал, дыша. А потом во мне проснулся перекуп.

— Спокойно, Кай, — сказал себе, — это просто деталь двигателя.

Старая, фирменная, в подарочной упаковке. Детали двигателя разбирают: разобранная деталь продается по частям и приносит больше, чем целиком. Такова арифметика, и она, в отличие от людей, не пьет.

Я достал инструмент, выбрал ключ с нужной гранью и прислонил его к торцу цилиндра. Просто нащупать размер и прикинуть.

И цилиндр проснулся.

В руке не осталось ключа. В руке был другой ключ: той же формы, но тяжелый, как молоток, и блестящий, как витрина. Сплав, которого я не видел ни в одном справочнике, а я, чтоб вы знали, продаю металл двадцать лет и знаю его на вкус. Гайка за спиной заурчала так, что задребезжала банка с болтами.

Я аккуратно положил ключ на пол и посмотрел на цилиндр. Цилиндр лежал и делал вид, что он деталь двигателя.

Рядом на верстаке лежала ржавая труба, снятая с «Аргуса» утром. Я взял ее щипцами, поднес к цилиндру и не успел испугаться: ржавчина стекла с трубы, как кожура, и в щипцах остался гладкий прут, тускло и дорого блестевший.

Сломанный манипулятор, снятый с борта и записанный мной «на вес», восстановился на глазах. Целиком. Шов на месте излома прошел волной и исчез.

С полки я снял казенную кружку с обломанной ручкой. Поднес к цилиндру, и ручка тут же встала на место.

Я уже двадцать лет работаю со сплавами. Этот рынок я вижу насквозь. Так вот, сплава, из которого сделан этот ключ, на рынке нет. И дело не в том, что он слишком дорогой. Его вообще не продают. Такой металл добывают, а те, кто его добывает, обычно не спешат рассказывать, где именно.

В голове все встало на свои места, как у меня это всегда и бывает: сначала жадность, потом страх, а следом расчет. Жадность сразу подсказала, что дешево это не отдать. Страх тут же прошептал, что никому нельзя показывать находку. А расчет пока молчал и только перелистывал прайсы.

Я глядел на эту груду свежего металла. На кошку, которая уже третий день все понимала.

— Гайка, — сказал я. — И сколько сейчас платят за тонну такого металла?

Кошка посмотрела на меня с таким уважением, какого я от нее еще не видел. Честно говоря, впервые.

Глава 3

Утро я встретил сидя. Так бывает, когда проспал часа три, а все остальное время объяснял предмету на верстаке, кто в доке главный.

— Повторим, — сказал я цилиндру. — Ты деталь двигателя. Старая, никому не нужная. Я тебя разбираю, продаю по частям, мы расходимся. Все довольны.

Цилиндр лежал и не спорил. Молчаливые партнеры мне нравятся больше разговорчивых: с ними все ясно с первого дня.

Гайка сидела рядом и смотрела на цилиндр, как на котлету, которую нельзя. Я этот взгляд уважаю: у нас с кошкой одинаковый подход к ценному. Смотреть можно, трогать по очереди.

Станция просыпалась во второй раз за мои сутки. Загудели энергошлюзы, к зарядной шине во дворе дока выстроилась очередь: два грузовичка, дрон-разносчик и скиммер соседа с верхнего стыка.

Первыми в очередь всегда встают дроны: у них приоритет по регламенту и наглость по заводской прошивке. Дальше скиммер, потом грузовичок Вэнса, потому что у Вэнса все всегда третий номер: и в очереди, и в сортах самогона.

— Ты седьмой сегодня, — сказал я старику Удогу, который притащил зарядный кабель своего погрузчика.

— Вчера я был восьмым, — сказал Удог. — Уже можно считать, что это шаг вперед.

На Ковше энергия почти как деньги. Даже, пожалуй, важнее. Днем она обходится дороже, ночью заметно дешевле. А в часы пик, когда полстанции кипятит чайники, а вторая половина ставит на зарядку транспорт, счетчики мотают так, что это почти слышно. С часа до четырех ночи цена падает в три раза. Именно на это время я и намечал главное дело. Нормально работать и нормально тратить лучше всего тогда, когда все спят, а тарифы тихо ползут вниз.

У тех, у кого есть деньги, стоят свои генераторы. Те, кто поумнее, вроде меня, работают в ночное окно. А все остальные сидят в холоде и темноте и рассуждают о справедливости.

Я допил вчерашний холодный кофе и достал чистую тетрадь. Если бортжурнал «Аргуса» закончился выдранными страницами, значит, мой начнется с первого уцелевшего листа. На обложке я написал: «Журнал дока 12. Том первый. Кто не я, не читать». У бабушки была такая же тетрадь, только без второй фразы. Она и так никому ничего не запрещала: все равно никто не мог разобрать ее почерк.

План на день был обычный: панели, контроллеры, позвонить Ошу, заехать к Тибору за изоляцией. Но сверху, первым пунктом, я приписал новое: «не умереть от любопытства». А потом еще одно: «купить мел», потому что старый у меня кончился еще на прошлой неделе.

У меня в голове, будто отдельной пометкой, уже не в тетради, а прямо внутри, засел риборовский скрип. Совесть у меня и без того так себе, да еще и сытая, но весь день она этот скрип пережевывала. А ведь суббота уже почти на пороге.

Бабушка бесплатно чинила полрайона. «Железо не виновато, что у людей нет денег», — любила говорить она и брала в оплату все, что оказывалось под рукой: банки, услуги, обещания. Я не такой. Я беру деньгами, потому что обещания, если их долго складировать, тоже начинают ржаветь. Только не на металле, а на душе.

— Ладно, — сказал я и открыл тетрадь. — Первый опыт.

Гайка притащила гайку. Теперь она таскала к верстаку все, что попадалось, будто и правда устроилась лабораторной помощницей. Гайка вся заржавела, была тяжелая и стоила три кредита за ведро. Я положил ее перед цилиндром, накрыл ладонью и загадал желание.

Сначала попробовал совсем просто:

— Пусть все будет хорошо. И у Гайки тоже. И у меня тоже. И всех вна Ковше. И в галактике.

Кошка лишь тихо выдохнула и осталась прежней. Тогда я решил действовать посильнее: сжал кулак, зажмурился, даже крякнул.

Но гайка и это выдержала, а другая Гайка спрыгнула с верстака с презрительным мяуканьем. Она терпеть не может, когда я крякаю.

Потом я вспомнил бабушкины слова. Желание надо формулировать точно, внучок. «Хочу, чтобы все было хорошо» — это не желание, а так, расплывчатое настроение. Я был уверен, что она говорит про моторы. А оказалось, что вообще про все.

— Ладно, я понял тебя, — обратился к кошке.

А потом сказал уже совсем ясно:

— Убрать ржавчину, выровнять края, вернуть металлу прежний вид.

И гайка стала золотым шариком.

— Весьма неплохо.

Я покатал его между пальцами и промолчал. На Ковше золото деньгами не считают, но коллекционеры его берут, а это уже немало. Анализатор помолчал и показал: золото, проба высокая, примесей нет. Прибор, который врет, я продам. А тот, что честно признает, когда не понимает, оставлю себе.

Это уже не просто прибор, а почти напарник.

И, если честно, я пустился в пляс. Сам не понял, как это вышло.

— Стой, дурень! — сказал сам себе и усмехнулся. — Гайка, когда уже с тобой разговаривать буду?

В стену тут же дважды стукнул Вэнс: у него была смена, и моего восторга он явно не разделял.

— Да все нормально! — крикнул ему.

За стеной послышалось что-то нечленораздельное. Наверное, передегустировал свой продукт. А теперь голова болит.

Я сел, пригладил волосы и сделал вид, что просто переставлял ящик. Стыдно не было. Ну, почти.

Шарик я спрятал в подсобке, в ящик с компрометирующим инструментом. Можно сказать, рядом с правдой.

Потом пришла очередь второй строки: кружка. Моя, с трещиной, из тех, что и выбросить жалко, и на опыт не слишком жалко отдать. Кружка превратилась в титановый стакан. Пить из него неудобно, зато выглядит он отлично.

Первую пользу, которую нельзя обратить в деньги, а можно только сразу использовать, я отметил тостом: выпил холодный порошок за бабушку. Из титана. Ей бы такой стакан понравился. И она, конечно, первым делом спросила бы, почему я его не продаю. А я бы, разумеется, соврал, что забыл.

Из титанового стакана Гайка пить отказалась: постучала лапой по краю и ушла. К своей миске вернулась.

Строчка третья: ботинок. Старый, запасный, с продавленной подошвой. Ботинок стал цельнометаллическим. Теперь у меня есть ботинок, которым можно забивать гвозди, один-единственный. Второй, честно говоря, жалко. В журнал: «жертвовать парами».

Четвертым пошел табурет, тот, на котором сидят покупатели, пока продавец думает. Табурет стал монолитом: темный, гладкий, с отливом, который анализатор принципиально не признавал. Я стукнул по нему ключом. Табурет отозвался чистым звоном.

— Ты, конечно, не просился, — сказал я табурету. — Но теперь ты лучший предмет мебели на станции.

Гайка тут же заняла табурет. Кошки чувствуют качество.

Между тестами мы с кошкой выяснили еще одно: цилиндр значил для Гайки не больше, чем новый ящик. Она обошла его кругом, потрогала лапой, попробовала стать его цвета и не смогла. После чего потеряла интерес и ушла следить за мухой.

Муха, которая жила на верстаке третье лето и считалась талисманом, на время опытов переселилась на полку с журналами. Живое мы с цилиндром не трогали, и проверять это правило я не собирался. Некоторые эксперименты лучше не проводить.

Гайка за день принесла еще ложку, два болта и чей-то значок с незнакомым гербом. Значок я отобрал и спрятал подальше: гербы это бумаги, а бумаги врут. Ложку жалко, болты пожалуйста, болтов у нас много. Цилиндр брался за болты охотно и делал их такими, что я впервые в жизни пожалел, что у меня нет покупателя на идеальные болты.

Я попробовал посчитать, сколько стоит грамм этого сплава, если его все же продавать. Бросил. Цифры выходили такие, что их неудобно даже думать.

Наука требует жертв, и под конец дня я положил перед цилиндром бутерброд с пастой. Бутерброд превратился в нечто серое, тяжелое и, я бы сказал, обиженное. Анализатор посмотрел, подумал и отказался классифицировать. Отказался! У прибора обнаружились принципы. Гайка подошла, понюхала, отошла и села так, чтобы этого не видеть.

— Идиот, и даже не звездный, — сказал я вслух.

В журнал: «еду не трогаем. Живое не трогаем тем более. Мы не знаем, что он с этим делает, а он молчит».

Правил к вечеру накопилось три. Первое: цилиндр слушается не силы, а точности. Второе: живое и съедобное он не понимает. Третье, дистанция: через верстак работает, через док нет.

Радиус я замерил шагами: семь моих, или восемь шагов Кая в хорошем настроении. Стоп, это одно и то же. Семь. Для проверки я отнес гайку к воротам дока и положил на пол: восемь шагов от цилиндра ничего, а семь золото. Границу пометил мелом, который купил утром, и не зря.

И еще градация. Гайка прошла легко, кружку я заметил, ботинок потребовал старания, а табурет чуть не убил. Чем больше предмет и глубже желание, тем труднее идет, будто цилиндр берется за работу моими руками и моей головой, только без скидки на усталость. Я записал это в журнал без вывода. Вывод пришел позже, со счетом.

А еще артефакт грелся. Чуть-чуть, у основания, как кружка после микроволновки. В моем деле деталь, которая греется, это либо неисправность, либо счет.

На этом с мелочью я решил закругляться. Во-первых, мелочь кончалась: у перекупа дома не держится ничего дешевого, это профессиональное. Во-вторых, меня смущали взгляды. Гайка смотрела на цилиндр, цилиндр на меня, а я на все это вместе и чувствовал себя в фирме, где меня повысили, а про оклад забыли сказать.

Дальше встал вопрос, который любой перекуп решает раньше всех остальных: куда это продавать.

И вот тут я притормозил. Жестко.

У всего на свете три цены: цена продавца, цена покупателя и моя. Так я торговался всегда. Но у этого товара появилась четвертая цена, цена вопроса. Сколько стоит показать людям вещь, которой не должно существовать? Я знал цену этого вопроса. Я ее однажды уже заплатил.

Лет пять назад я восстановил компас с военного катера. Красивую вещь: латунь, стекло, стрелка, которая тянется к дому. Я его не продала показал двум знакомым, одному коллекционеру, из чистой гордости.

Через три дня ко мне нагрянули с вопросами: откуда у перекупа третьей крови взялся навигационный прибор с закрытой базы.

— Я ни в чем не виноват. Честно, — повторял я им, но они не отстали, пока все не перепроверили.

Пришлось показывать накладные, отдать компас и еще месяц вздрагивать от каждого стука в дверь. Пронесло, но урок я запомнил намертво.

Теперь я стараюсь не светить ценное, сразу тащу его домой и держу рот на замке. Поэтому док двенадцать я берегу как зеницу ока.

Чтобы было ясно, какой ценой мне далась эта осторожность: после продажи «Скворца» на счете было одиннадцать тысяч кредов. Потом я сразу вычел аренду дока на два месяца вперед, страховку, корм для Гайки, которая при своих размерах съедает четверть бюджета, и топливо для тягача. В итоге осталось четыре тысячи. Если честно, в моем деле это либо два спокойных месяца, либо один хороший день.

Можно конечно сэкономить, но это опять же только на себе. Кошке не мог отказать.

И вот сидишь ты с цилиндром, который делает золото, и не можешь продать ни грамма. Профессиональная деформация? Нет. Профессиональное выживание.

С скупом на нижнем уровне все просто. Скупы у нас честные в меру, а именно: Ош берет десять процентов за молчание и никогда не спрашивает, откуда вещь, если вещь хорошая. Но десять процентов это за хорошую. А если Ош увидит вещь невозможную? Тогда он не десять процентов возьмет. Тогда он за полчаса разболтает половине барахолки, и к вечеру у моего дока будет очередь из любопытных, а к утру из людей с вопросами. Уже не любопытных.

А на верхних уровнях сидел Гектор. Перекуп в чистом комбинезоне, с деньгами, людьми на рынке, знакомым в конторе и, говорят, человеком в архиве. Гектор скупает все, что блестит, по цене лома и продает по цене чуда, и ни разу в жизни не назвал свою цену первым. Мы с ним не ссоримся и не дружим. Мы стоим по разные стороны цены, и его сторона просторнее.

Два года назад Гектор предлагал мне работу. Пришел сам, лично, в мой док: Гектор умеет быть вежливым, когда чует прибыль. «Свои люди, свой сбыт, свой процент, — сказал он. — Тебе не придется даже думать».

Я отказался. Не из гордости, так как она на Ковше сдается в аренду дешевле дока.

У Гектора все лучшее сразу перестает быть твоим, а я двадцать лет работаю ради тех минут, когда лучшее мое.

Гектор тогда улыбнулся, как улыбаются людям, которые еще пригодятся, и ушел. С тех пор мы здороваемся. Он первый.

В армию, к слову, меня не взяли. Графа «третьекровка» плюс медицинская комиссия, которая два часа мерила мои глаза и спорила, не светятся ли они слишком. Вердикт: «не по чину». Та же формулировка была у моей заявки на «Пронзающий». Совпадение? На Ковше не бывает совпадений. Бывают шаблоны конторы.

Проверить знак, круг и три штриха, можно было в архиве конторы. Архив это подвал под регистрационной палатой, полки до потолка, архивариус Цоль и тариф: креда за запрос, терпение бесплатно, но в неограниченном количестве. Я откладывал поход со вчерашнего дня. Не из лени, из суеверия. Все, что пролежало в подвале конторы двадцать лет без движения, лучше пусть полежит еще один день.

— Решено, — сказал я кошке. — Продаем ничего.

Гайка выглядела удивленной. В смысле, не выглядела: кошки умеют. Но я-то видел.

— И золотое тоже. Золото объяснимо. А сплав, которого нет в справочниках, не объяснимо никак.

По дороге к этому решению я заскочил к Марте за топливом для тягача. Забрал пять канистр, так как решил перестраховаться.

— Генератор уже завел? — спросила Марта, пока отсчитывала сдачу.

— Ага, — сказал я. — Только топлива жрет, как бешеный.

— Какой именно взял?

— Старый.

— Старые, они как мужики, — усмехнулась Марта. — Много требуют, толком не работают, зато не надо гадать, чего от них ждать.

Я усмехнулся в ответ.

— Это ты к чему?

— Да так, — Марта поморщилась. — о наболевшем.

Я молча кивнул и двинулся обратно. И вдруг меня пронзила мысль, от которой у любого нормального перекупа дернулся бы глаз. Я решил: продавать находку не стану. Оставлю себе. Починю «Аргус». Не на продажу — для себя.

— Извини, бабуля. Твой внук идиот, — бросил я в сторону полки, где лежал ключ.

Когда я уже прятал тетрадь, от Оша пришло сообщение: «Гектор спрашивал, что ты притащил с полигона. Я ответил очередное ведро с болтами. Он не поверил».

Я посмотрел на Гайку, а та на меня.

К вечеру я уже был готов к серьезному разговору.

Ночью на станции все звучит иначе: нет дневного гула, нет криков с барахолки. Лишь гудит зарядная шина да где-то Вэнс выжимает из своего аппарата все до последней капли. Все свои самые крупные сделки я тоже заключал по ночам. Не потому, что любил секретность. Просто ночью цены слышатся честнее: днем все дорогое прячется за суетой.

Ржавую дыру в обшивке «Аргуса» я дотащил до середины дока, уложил на деревянные подкладки и заранее убрал подальше все, что не хотелось случайно угробить. На мне были плотная защита, респиратор и перчатки. Со стороны я, наверное, напоминал человека, который вот-вот начнет варить что-то крайне незаконное. Хотя, если честно, так оно и было. Гайка устроилась на верстаке, явно решив, что оттуда удобнее всего следить за процессом. Тетрадь я раскрыл на чистом листе, а сверху прижал ее титановым стаканом: раз уж взялся, все нужно было зафиксировать.

— Начинаем, — сказал я.

Я положил ладонь на цилиндр. Первый вдох, что я хочу. Второй зачем мне это. Третий ради кого. На третьем я без обиняков признал: ради себя.

И желание стало четким и ясным: убрать ржавчину, заделать пробоины, выровнять все, укрепить и прошить металл насквозь, чтобы он держал сам себя и все, что на него ляжет. Я закрыл глаза теперь смотреть должны были руки. Секция изменилась: ржа и отверстия исчезли, поверхность стала гладкой, темной, с чужим для меня блеском.

Анализатор взглянул на нее и привычно выдал: ошибка измерения. Я снова коснулся металла. Он был теплым и очень прочным. Из такой секции хоть метеориты лови.

Я уже успел открыть рот, чтобы сказать что-нибудь пафосное.

И в этот момент станция моргнула.

Свет дернулся дважды и погас. Вместе с ним исчезло все: гул вентиляции, очередь у зарядной шины за стеной, даже самогонный аппарат Вэнса. Его железки работают от сети, и когда они встают, это слышно почти на весь уровень.

Где-то наверху, в жилых ячейках, тихо охнули холодильники. На барахолке, говорят, в этот момент погасла вывеска, которая горела там сорок лет и которую все считали вечной. Станция перешла на резерв: дежурный свет, красные полосы вдоль полов, полный набор уютов конца света. Муха летала. Видимо у них свой генератор.

Через три секунды станция сказала грубым голосом: «Переход на резервное питание. Причина: перерасход узла двенадцать». Узел двенадцать это доки с одиннадцатого по тринадцатый. Восемьдесят человек, три кофейни и один я.

В темноте горели только мои глаза. Гайка сидела на верстаке и меняла цвет: в темноте это выглядело как отдельное мнение.

Я выглянул в коридор. В красных полосах стоял Удог и вручную сматывал кабель в бухту, потому что зарядная шина уснула. Док тринадцатый, сварщик Лим зажег свечи. Станция в темноте показывает, из чего каждый сделан.

В стену застучали. Дружно, в два кулака.

— Ворн! — орал Вэнс через перегородку. — Ты чего там варишь?!

— Ничего!

— У меня аппарат встал!

— Перезапусти!

— Перезапустил! Он молчит! Половина варки пропадет!

— Свари из нее мыло!

— Ты слышал, что контора сказала? Узел двенадцать! Это ты! Чего ты там прессуешь?!

— Металл.

— Какой металл в два часа ночи?!

— Ухоженный.

Вэнс что-то про себя решил, потому что стучать перестал. Я слышал, как он уходит, ругаясь с той особой нежностью, на которую способен только сосед.

— Ты мне за варку ответишь! — донеслось уже из коридора. — Так и знай!

— Занесу в список, — сказал я двери.

Планшет ожил и выдал уведомление. Контора. Энергосбыт. Счет за перерасход по узлу двенадцать, док двенадцать, владелец К. Ворн. Сумма четыре тысячи двести кредов.

На счету у меня оставалось четыре тысячи ровно. Получалось, контора уже любезно одолжила мне двести под проценты. Золотой шарик, единственная ликвидная радость недели, уходил на покрытие долга целиком.

Отдельным вежливым письмом мне сообщили: «Узловой инспектор Грай заглянет в ваш док в течение суток». У конторы все идет по одной схеме: сначала приходит счет, потом начинается проверка, а следом вопросы. Все чинно, по расписанию, хоть кофе им неси. Энергосбыт на Ковше работает без накладок: если за тобой числится долг, тебе о нем непременно напомнят.

Я сидел в темноте на ящике, а тетрадь подсвечивали мои глаза. И хорошо, что мне досталось такое наследство: счета я мог разбирать даже без света.

— Ладно, — сказал я Гайке. — Тогда четвертое правило такое: чудеса тоже питаются от сети.

Гайка смотрела на меня и вся светилась.

— На Ковше и магия идет по тарифу. Бесплатных чудес не бывает. Бывает только скидка.

Я нашарил карандаш и при свете собственных глаз записал четвертое правило, сумму к оплате и планы на завтра. Сначала отнести деньги в контору, уж потом заглянуть в архив и наконец понять, что за знак я содрал с борта.

Глава 4

Суббота началась с того, что меня разбудила Гайка.

— Что за дурной тон? — спросил ее.

Та только фыркнула, будто напоминая. Похоже, у кошек негласное правило, что если хозяин спит слишком спокойно, надо срочно напомнить ему, кто тут главный.

Потом я сам пошел в контору и, если честно, до сих пор не знаю, поверили ли мне там вообще. По субботам в очереди обычно пусто: кому надо платить, тот и в будни успеет. Передо мной было всего трое — бабушка со страховкой, парень с зеленым лицом и пропавшим техпаспортом и я. У всех на лице читалось одно и то же: что я здесь делаю?

— Доброе космическое утро, — проявил вежливость.

Мне в ответ кивнули.

Бабушка долго объясняла экрану, что страхует не корабль, а свои седые волосы, потому что они ей дороже и растут куда медленнее. Экран, похоже, все еще думал. А зеленый парень в это время нашел техпаспорт в заднем кармане.

— Я ухожу, — предупредил он меня, — и оплачивать запрос не буду.

— Повезло, — пожал плечами.

Пожалуй, это и была самая удачная сделка за все утро.

Кассовый аппарат без стеснения проглотил мой платеж, а потом выдал чек с вежливым:

— Хорошей субботы, Кай Ворн.

— И вам не хворать форсунками, — пожелал здоровья машине.

Я здесь был три года назад, тогда внес последний платеж за док. Женщина за стойкой долго переводила взгляд с меня на сумму, потом снова на меня и в итоге сказала:

— Молодой человек, что, совесть проснулась?

— Ее я давно заложил, но график платежей все равно остался, — я приторно ей улыбнулся.

Похоже, мы поняли друг друга, хотя каждый остался при своем.

Долг перед конторой был погашен, и я вдруг ощутил себя почти порядочным человеком. Ощущение было странное, будто надел чужие новые ботинки.

Потом я пошел к Ошу. Золотой шарик лежал у меня в кармане и грел ногу, душу, карман и особенно самолюбие.

— Откуда он? — спросил Ош, взвешивая шарик на ладони.

— С неба свалился, — многозначительно поднял указательный палец.

— На Ковше с неба падают пробки и чужие грузы, — нахмурился Ош.

— Значит, пробка.

Ош повертел шарик, посмотрел на меня, потом снова на шарик. Десять процентов за молчание он берет с цены, а не с вопроса, поэтому молчал честно. Взвесил, занес в книгу безымянной графой, отсчитал кредиты.

— Гектор опять про тебя спрашивал, — сказал он в спину. — Я сказал, что ведро с болтами. Он улыбнулся и ушел.

— И что?

— Ничего. Просто не нравится мне его улыбка. Она дорогая.

— И противная, — я сморщил нос, принимая деньги и пересчитывая их.

Ош кивнул, и я ушел. Кредитов выходило ровно на дыру в бюджете, плюс немного сверху, и это «сверху» предстояло прожить две недели.

За всю жизнь я возвращал деньги один раз. Лет семь назад продал мужику конвертер для теплицы, а он через неделю пришел с конвертером обратно и без единого слова. Стоял и смотрел. Я деньги вернул. Помню, рука тогда сделала странное: она помнит, как брать, и напрочь разучилась отдавать. Пришлось учить заново, по одному кредиту.

Почему я об этом вспомнил именно утром в субботу, я понял только к ночи.

Архив конторы находился в подвале под палатой, и спуск туда занимал минут пять: две лестницы, три поворота и одна дверь с табличкой «Не хлопать». Я ее осторожно придержал.

Внутри было довольно пыльно. А еще пахло рыбой. Последнее меня даже обрадовало: значит, не только моя тетрадь такая.

Архивариус Цоль сидел за столом. Сам невысокий, сухой, с лупой на шнурке. Похоже, он был родом с Таурила, которые отличались излишней педантичностью. Он всегда работал в перчатках, правда всегда дырявых. И иногда без пальцев. Он поднял на меня глаза, и в этом взгляде целую вечность решалось, узнает он меня или нет.

— Нэя Ворн, — наконец сказал он вместо обычного приветствия. — Помню. Она мне много чего чинила. И даже не всегда деньги брала.

— Она ко всем так. Добрая была, — сказал я. — Я ее внук. Кай.

— Похож. Особенно глазами. Она еще маленьким водила тебя сюда, ты тут в доках из картонных коробок строил что-то свое.

Я положил перед ним лист с рисунком: круг и три черточки, срисованные из тетради.

— Метка. Нужно понять, чья она.

— Всем это интересно, — сказал Цоль и поднес бумагу к свету. — За такой вопрос — один кредит, и лучше наличкой. Уж прости, но времена ныне такие. А за ожидание я не беру.

— Без вопросов. Все понимаю.

Я заплатил. Цоль бросил монету в ящик с таким железным щелчком, будто внутри стола пряталась касса.

— Загляни к закрытию, — сказал он. — Может, я что-нибудь найду. А может, и нет. У меня здесь вся история станции, а история эта старая, вредная и любит ворчать. Сразу она не отвечает.

Бабушка таскала меня сюда пацаном, и я тогда думал, что архив — это музей бедных. Теперь вижу, что приходила сюда не за справками. Она приходила к Цолю. Они часами ворчали друг на друга и пили чай из одного термоса, а я играл в картонных коробках и подслушивал.

Разговаривали они всегда об одном и том же. О том, что мир вокруг делается наспех, а надо делать насовсем. Я думал, это про железо. Теперь не уверен.

Наверху, у выхода, я обернулся. Лампа Цоля качалась, и тени от полок ходили ходуном, как будто история делала вид, что живая.

Грай пришел к полудню, как и обещало вежливое письмо.

Кофе я сварил заранее: про Грая известно, что без кофе он не видит. Кружку я дал ему свою, чистую, вторую. На фарфоре остался отпечаток его пальца, ровный, как печать, и я потом долго отмывал эту печать и почему-то не смыл до конца.

— Итак, — сказал Грай, усаживаясь на табурет.

Табурет выдержал, хотя по лицу Грая было видно, что он не рассчитывал.

— Ночной всплеск по твоему узлу. Восемьдесят три процента месячной нормы за четыре часа. Что варил?

— Хромировал.

— Хромируешь, — повторил Грай, как будто пробовал слово на зуб, а потом достал планшет, записал. — Из чего хромируешь?

— Из остатков.

— Хорошее слово, остатки. — Он записал и это. — А секция под брезентом тоже из остатков?

Только не смотри в подсобку, подумал я. В подсобке, в ящике с компрометирующим инструментом, лежал цилиндр.

— Ретро-буксир восстанавливаю, — сказал я. — Коллекционный. Ночью дешевле.

— Слышал. Ночное окно. — Грай отпил кофе. — Я твоего соседа уже проведал. Клянется, что у него все в норме. У человека, у которого самогонный аппарат в час ночи пел арию, все в норме.

— Может, у него репетиции.

— Может. — Грай поставил кружку и пошел смотреть. Он ходил по доку медленно, как ревизор по чужой квартире: тронул «Аргус» за борт, заглянул под подпорки, постоял у брезента. Под брезент не полез. Секции он коснулся одним пальцем, через ткань, и палец задержал.

— Хорошее железо, — кивнул он.

— Скорее остатки, — пожал плечами, — остатки былой роскоши и чьей-то былой жизни.

— Ну да. Не исключено.

Грай впервые объявился у меня три года назад. Это случилось через неделю после того, как я закрыл долг за док. Он тогда тоже бродил по комнате и все осматривал, а потом сказал:

— Патент на честность тебе не светит, Ворн, зато с графиком выплат у тебя порядок. Ну или почти порядок.

С тех пор мы с ним почти всегда обходились без долгих объяснений.

— И вот еще что, Ворн, — добавил он, допив. — Слышал про хольмгардские тарифы? За перевозки теперь дают вдвое больше, а страховка подскочила втрое. Все об этом знают, а вот везти никто не торопится. Думаю, к зиме ставки за рейсы на верхние линии еще вырастут. Ты перекуп, тебе это пригодится.

— Спасибо, — и прижал ладонь к груди.

— Чиновник, который делится слухами, — сказал Грай, поднимаясь, — дороже чиновника, который закрывает глаза. Запомни, ты этого не слышал.

Он вернулся к табурету, допил кофе и поставил кружку вверх дном. Так ставят кружку, когда разговор закончен.

— Ворн. Не хромируй по ночам. Соседи завидуют, — он еще раз обвел взглядом док.

— Обещаю. Честно. Больше не буду.

— Вот и правильно.

Он ушел довольный. Я подумал, что врать чиновнику нехорошо. Лучше просто недоговаривать.

К вечеру вся нижняя барахолка сошлась к ларьку Марты: на стене у нее висел экран, а Ош, который в гонках не понимал ничего, принимал ставки и понимал в них все.

Восьмерка — это восемь колец вокруг Пояса, ночью, с маяком на четвертом повороте и рифом на внутренней дуге. Пояс давно растащили на запчасти, и трасса держится на честном слове и разметке, которую обновляют энтузиасты. Энтузиасты на Ковше — это те же идиоты, только с лицензией.

— За красного, — сказал Вэнс, кладя деньги. — Красная обшивка быстрее.

— Зеленая, — сказал Удог. — На Хольмгарде все чемпионаты берут зеленые.

— Это из-за пилотов.

— Это из-за краски.

Спору этому лет больше, чем Поясу, и решается он каждый раз заново, чем обе стороны гордятся. Я встал поодаль с кружкой холодного порошка и болел сразу за всех, потому что мой интерес в этой гонке был особый.

— А ты сам-то когда на трассе был? — спросил я Удога для разгона.

— В молодости. По внутреннему кольцу, один раз. Хватило, — тот сморщил нос.

— Что, так страшно? — вскинул я брови.

— Да больше обидно. Я финишировал предпоследним и понял, что последний был умнее. Он сошел на втором круге и сохранил корабль.

Первую восьмерку я увидел в девять лет, с рук соседа-самогонщика, прежнего, еще до Вэнса. Запомнил три вещи: гул, запах жженого и то, как взрослые, которые весь год считали кредиты, в эту ночь орали, как дети на карусели. С тех пор я на Пояс смотрел с той же улыбкой, с какой смотрят на старую карусель. Красиво, но я уже вырос. Говорил я себе так, честно говоря, каждый раз.

«Скворец» стартовал третьим с конца и к третьему кругу пришел пятым. Рибор гнал его, как краденого, и корабль отвечал: покрикивал на поворотах, но держался. Басти на камере видно не было вообще, и я понял, что он сидит внизу, на грузовой палубе, и держит раму плечами. Так, как умеет только он.

Комментатор орал. Марта раздавала порошок. Вэнс поставил еще и на «Скворца», сказав «за своего». Ош принял и это, и лицо у него при этом было, как у человека, берущего деньги у ребенка. Удог поставил два кредита на зеленого и довольно потер руки, хотя зеленый шел последним, и это была стратегия.

Пятый круг «Скворец» закончил обгоном по внешней дуге, аккурат перед жилыми ячейками, и комментатор заорал так, что у экрана вздрогнул даже Ош. Народ у ларька гудел. На нижнем уровне, где всю неделю считают кредиты, такие вечера стоят целой месячной страховки, и все это знают, и все равно стоят.

Шестой круг. «Скворец» вышел на четвертое место, и я поймал себя на том, что сжимаю кружку так, что она трещит.

— Твой? — спросила Марта.

— Был.

— Болеешь?

— Слежу. Честно, сам не знаю, на что смотрю.

Седьмой круг, поворот у маяка. Рибор пошел по внутренней, там, где риф, там, где коллекция обломков бывших умников.

А потом был маяк.

Экран показал дым раньше, чем звук. Ферма пошла, разгонный блок, собранный из трех разных, наконец выяснил, кто из них главный, и главным оказался никто. «Скворца» вынесло на внешний радиус, он кувыркался красиво, даже как-то торжественно, и комментатор сказал: «И „Скворец“ выбывает! Какая жалость, ребята, какая жалость», и во всей этой жалости было по-своему уютно.

Я смотрел, самопроизвольно губы поплыли в улыбке, пришлось сделать вид, что икаю. Только никто не поверил. Марта недовольно зыркнула, так что пришлось улыбку спрятать подальше, а Вэнс плеснул мне самогона, как угощение от заведения. Похоже, он просто хотел меня немного взбодрить.

— Твоя работа? — спросил он. — Обычно варишь крепче.

— Да мало ли. Комета тоже может вдруг махнуть хвостом, а потом опять сделать вид, что ничего не случилось, — сказал я и улыбнулся как можно невиннее.

— Не припомню такого, — отозвался Вэнс и посмотрел на экран, где уже догорали обломки корабля.

Внутри у меня было спокойно. Но я знал, что такое затишье обычно бывает перед сильной вспышкой на ближайшей звезде, после которой техника начинает выходить из строя одна за другой. Похоже, все это выльется в долгий разговор. Что ж, болтать я умею.

Эти гонщики появились после одиннадцати. Я как раз листал журнал и прикидывал, с чего лучше начать поднимать «Аргус».

Постучали на удивление спокойно, почти по-домашнему, словно на пороге стоял курьер. Но я уже догадался, кто пришел. Три аккуратных удара.

— Войдите, — голос вышел на удивление спокойно. Хотя чего мне волноваться?

Рибор стоял посреди дока и держал у бока обломок фермы размером с дверь. Черный, обгоревший металл резко тянул гарью, так сильно, будто этот запах можно было схватить руками. За его спиной молча застыл Басти. И от этого молчания становилось тяжелее, чем от любого крика.

— Верни деньги, — сказал Рибор.

— Корабль был почти новый.

— Он выглядел так, будто его собрали из трех старых, — ответил Басти. — Я проверил вес.

Хитро придумал, парень. Я взглянул на него уже с другим уважением, хотя сейчас это было совсем не вовремя, и сразу же задавил это чувство внутри.

— Гарантийных случаев три.

— Гарантия кончилась, когда он расслоился на седьмом круге.

— И слава всем железам, что на седьмом, а не над жилым сектором, — сказал я.

И это было чистой правдой. Риф стоит на внутреннем круге, а за внешним Поясом жилые ячейки начинаются через два километра.

— Ты сейчас шутишь? — вскипел Рибор.

— Секунду. Вы как выбрались-то?

— Люк, — сказал Басти.

— Сам открыл?

— Сам. Он только снаружи открывался.

— ...

— Не спрашивай, — сказал Басти.

Люк я им в тот день открыл с первого раза и даже поставил ему про себя пять баллов из пяти. Теперь ставил все десять: единственная деталь «Скворца», которая сработала как надо, оказалась та, что досталась ему от прошлого хозяина, а не от меня.

Я вздохнул. В этот момент Гайка, не понимая торжественности минуты, выкатила из-под верстака прут и погнала его по полу. Блестело это все, конечно, красиво, но выглядело как что-то очень уж недорогое.

Я наступил на прут ногой. Басти проводил его взглядом.

— Это у тебя что?

— Кошкин прут.

Басти хмыкнул. Рибор тем временем опустил кусок фермы на верстак. Тот жалобно заскрипел, и сразу стало ясно, что разговор будет не про деньги, а про меня.

— А что под брезентом? — спросил Басти, кивнув в сторону секции.

— Остатки.

— Опять?

— Неплохие. Лучше не найти.

— Денег у меня нет, — сказал я, пока они не полезли под брезент по-настоящему. — Зато есть титановый стакан, который переживет нас всех.

Потом я помолчал, пока Рибор тянул паузу, и добавил:

— И сроки есть. Первая часть через неделю, вторая еще через две. И есть обещание, которое стоит дороже всего, что я сюда притащил. Мое. Честно, впервые отдаю его даром.

Рибор посмотрел на Басти, а тот на Рибора. А Гайка устроилась на куске фермы, словно на троне, и тут же стала пепельно-серой, будто ее здесь и не было.

— Оставь осколок, — сказал я. — Погашу им часть долга. Все-таки это металл.

— Он же весь черный, — с сомнением протянул Басти.

— Черный металл дороже, — я специально развел руками.

— Ты совсем с ума сошел? — спросил Рибор.

— Возможно, — ответил я и пожал плечами. — Я перекуп. Что тут еще объяснять? Это моя работа.

И тогда Басти впервые за весь вечер тихо усмехнулся. Всего один раз, коротко, почти незаметно — как деньги, которые жалко тратить впустую.

— Ладно, — сказал Рибор. — Две недели. Если соврал...

— Заходите. Тем, кто пострадал, у меня скидка, — я дружелюбно махнул им вслед.

Они ушли, и дверь за ними мягко прикрылась. Я остался в доке. Пахло гарью, тускло поблескивал прут, а на троне сидела кошка, похожая на беду.

— Ну что, — сказал я ей. — Теперь у нас есть и долг, и репутация. Хотя одно из этого обычно быстро падает в цене.

В журнале я записал: «Долг: Рибор и Басти. Две недели».

Архив закрывался в полночь, и я успел туда буквально в последнюю минуту.

Цоль уже ждал меня с картонной папкой.

— Садись, — сказал Цоль. — Не люблю, когда стоят. А вообще устал, наверное, за целый день.

Он торжественно открыл папку, где был один лист.

— Знак Древних, — сказал Цоль. — Тех самых, про которых рассказывают, будто они летали без скафандров.

Наступила тишина. В подвале тикали часы, где-то капала вода, и вся память станции лежала по полкам и слушала.

— Где ты такое увидел? — спросил Цоль.

— Да мальчишки рисовали на стенах.

— А ты просто спросить пришел?

Я кивнул и глупо улыбнулся.

Домой я шел, не торопясь и, впервые за много лет, оглядывался.

Глава 5

В понедельник утром я сел считать, во сколько мне обойдется чудо.

Считал на бумаге, в три колонки: ночь, цена, что останется от души. Калькулятора я после истории с весами подозревал в паникерстве. Секций у «Аргуса» двадцать шесть, работы на месяц, если по ночам. А ночь по счетчику тянет на месяц аренды дока. Выходило, что к концу стройки я буду должен конторе три таких дока, а себе, по третьей колонке, лет десять раскаяния.

— Ну и дельце, — сказал я журналу.

Журнал промолчал. Гайка сидела на тетради и молчала тоже, но как-то неодобрительно.

Идея пришла оттуда, откуда на Ковше приходит все: от соседа. Ночью, в час, аппарат Вэнса опять запел арию. Тягучая, старинная, на два голоса с перегородкой.

Я лежал и слушал, и в голове у меня складывалось простое. У конторы длинная память, но короткое зрение. Всплеск она видит по узлу, целиком, всей своей бухгалтерской душой. А в чей двор этот всплеск упал, она не разбирает.

И у Вэнса в «норме» можно спрятать слона, если слон не станет петь громче аппарата.

Утром я постучал в одиннадцатый.

— Вэнс. Как ты относишься к искусству?

— К какому еще?

— К музыке. Твой аппарат по ночам поет арии. Красиво, с чувством. Соседи плачут.

— Это совершеннолетние плачут от восторга.

— Я тоже так думал. Теперь плачу по счетам. — Я присел на ящик. — Слушай сделку. Я чиню твой аппарат насовсем, так, что он замолчит навеки. А ты берешь на себя мой ночной шум. По бумагам у тебя все равно резерв, контора твое «в норме» знает наизусть.

Вэнс посмотрел на меня, потом на перегородку, потом на свои руки. Руки у самогонщика честные, вот беда: по ним всегда видно, что он все понял.

— Ты че-то варишь, — сказал он не вопросительно.

— Я, честно, много чего варю.

— Я не спрашиваю. За вопросами надо в контору, а я там не работаю.

— Умница. Так что?

— А если контора?.. — начал Вэнс.

— Контора любит готовое, — сказал я. — Ей приносишь бумагу, а не объяснения. Твоя бумага будет в идеале.

Он подумал еще минуты полторы.

— Приступай, — сказал он наконец и налил мне самогона. — За ремонт. И банку огурцов возьми, не отказывайся. Я от сердца.

Так я оказался единственным человеком на станции, у которого есть чудо и который неделю паяет соседский аппарат за так, руками, без всякой химии. Странная была неделя. К третьему дню я поймал себя на том, что насвистываю, а на пятый Вэнс начал носить мне чай, и мы оба делали вид, что так и было всегда.

За чаем мы один раз поговорили. Я спросил, как он стал самогонщиком. Оказалось, раньше он варил топливо для скиммеров, но топливо стало невыгодно: дешевле оказалось пить его, чем жечь.

— А скиммеры теперь на чем? — спросил я.

— А скиммеры теперь пьют то же самое, — сказал Вэнс.

Я посмеялся, а потом подумал, что это, скорее всего, правда.

Марта за эту неделю спросила один раз:

— Стройка у тебя, говорят?

— Реставрация.

— Культурно, — сказала Марта и больше не спрашивала.

У нее дар: она единственный человек на станции, который умеет не спрашивать.

К воскресенью аппарат молчал, как новая печать. Вэнс послушал, как работает, потом послушал, как молчит, и покачал головой:

— И неужели нельзя было...

— Нельзя было. Не спрашивай.

— Я и не спрашиваю.

Мы поняли друг друга. В час ночи я вернулся в свой док, положил ладонь на «Аргусов» борт и сказал:

— Начали.

Первой пошла носовая секция. Ржавчина, вмятины, разъем, в который влезала только кошка, и то со скрипом. На большой детали желание должно быть длинным, как очередь в контору: убрать, выровнять, усилить, прошить. Собьешься с середины, то начинай заново, а силы не безразмерные.

Честно, я думал, будет легче. На гайках-то получалось играючи, а тут к утру первой ночи у меня дрожали пальцы, и я два раза перепроверял швы, потому что не верил собственному глазу.

Перед носом я проверил дистанцию старым способом, с гайкой у ворот: восемь шаговтишина, семь отклик. Правила держались и на большой работе, и это меня успокоило. Чудо хотя бы соблюдало правила, и за это я его уважал.

Гайка работала при мне экспертом. У чужого металла она ложилась брюхом на панель и смотрела в сторону: тут скучно. У родного поднимала хвост и мурчала в переборку.

Один раз она легла на секцию, которую я уже занес в план, и не просто легла, а вцепилась когтями и пошла задом, как буксир. Я прислушался к этой секции отдельно. Металл оказался чужой дважды: переваренный после пожара, из двух кораблей сразу. Гайку за это я с тех пор кормлю первой.

Вторая и третья ночи ушли на скелет: ребра, шпангоуты, все то, что не видно снаружи и держит все остальное. На невидимом я не экономил, наоборот: внутренности прошивал на совесть, как для себя, потому что для себя и прошивал. Наружные панели, наоборот, только выровнял. Их работа — врать, и с ней они справлялись еще до меня.

Самое большое, что я до этого собирал, был опреснитель на ферме Удога. Месяц работы, и Удог потом год расплачивался огурцами, чем страшно гордился.

А бабушка однажды за одну зиму собрала корабль. Для колонии каэлльцев, которые прилетели на Ковш без всего: без вещей, без денег, с двумя детьми на руках у каждой второй. Бабушка обнесла мастерскую доской, взяла мел и написала: «Несите, что можете. Разберемся».

И разбирались. Люди несли банки, инструмент, ткани, посуду. Один притащил свадебную цепочку и ушел быстрее, чем она успела отдать назад. Корабль получился перекошенным, страшноватым и каким-то слишком живым. На нем колония и улетела весной. Еще до того, как пошел первый слуховой паводок.

За деньги люди прозвали этот корабль «Банкой». Бабушка сначала злилась. Месяц пахала, а судно назвали неуважительно. Потом смирилась и сама стала так его звать.

Железо для него собирали где только могли. По всему Ковшу, по частям и через чужие руки. Бабушка принимала его почти как живую кровь. Партиями и с проверкой на совместимость. Все, что не подходило, она откладывала в сторону, а потом чинила то, из чего уже успели что-то сделать до нее. Она говорила, что у железа, как и у людей, бывает плохая наследственность, только, в отличие от людей, ее еще можно переварить.

Раз в год от них приходит открытка. На ней нет обратного адреса, а на картинке чужой берег. Бабушка складывала их в тетрадь, между страниц. Сначала я не понимал, зачем она это делает. Теперь понимаю, что так она считала прибыль.

Я вел ту доску. Записывал, кто что принес и, кто что должен. Мне было восемь, и это была моя первая бухгалтерия. Теперь у меня журнал, мел и свой док. Круг замкнулся, только бабушки в нем не хватает.

На пятую ночь я заснул на верстаке. Проснулся от того, что Гайка лежала у меня на загривке и гудела, как маленький компрессор. Плечи заломило так, что я минуту просто разминал их в темноте, без света, без мыслей.

К тому же на мне обнаружилась куртка. Откуда в доке куртка, я не знал. В последний раз я видел ее на вешалке года три назад. Гайка спала в кармане. Пришлось признать очевидное, что в моем доме живет существо, которое заботится о людях и не признается.

Зато носовая секция к утру стояла новая и снаружи казалась прежней, ржавой. Ее я не красил. Патина это документ.

В среду заглянул Рибор, за первой частью. Я отсчитал деньги из того, что осталось после конторы и Марты.

— Че-то быстро, — сказал он.

— Бизнес в гору пошел.

Внутри меня в это время шла другая беседа, про пустой карман и вторую часть через две недели. Эту беседу я народу не показывал. Рибор пересчитал вслух, как кассир, и на последней купюре задержался, будто хотел забрать ее назад. Не забрал. Кивнул и у самого выхода обернулся:

— Слушай. А аппараты у тебя не починишь?

— Не беру заказов, — буркнул я.

— Вообще? — округлил глаза Рибор.

— Вообще-то у меня есть принципы.

— Слышал уже, — сказал Рибор и, по-моему, чуть не улыбнулся.

— А под брезентом у тебя че?

— Это мое.

— Понятно, — сказал Рибор, — продается?

— Нет! — мотнул головой.

— Ну и ладно, — и ушел.

К концу следующей недели «Аргус» был готов на две трети, и тут зашел Ош. Купил у меня пустую тару, постоял, покосился на брезент и сказал то, зачем пришел:

— Гектор спрашивал, почем твой хлам.

— И ты?

— Я сказал, что не продается. Он сказал все продается. Я сказал кроме этого. Он улыбнулся и ушел. Опять эта улыбка.

Через день Ош передал конверт. В конверте лежала цена: восемь тысяч, за «Аргус» на корню, как стоит, с брезентом и без вопросов. Восемь тысяч это два моих долга, новая ферма и полгода жить, как человек, а не как порошок.

Я посмотрел на конверт, потом на буксир. Он стоил уже в сотню раз больше, и, честно говоря, даже я не знал, в какую именно.

— Передай: не продается.

— Он спросит почему.

— Скажи: принцип. Гектор любит слова про принцип. Они ему как чужие деньги: всегда пригодятся.

Сам Гектор не приходил, и это было хуже визита. Гектор не приходит, пока не знает цены. Сначала он узнает цену, потом приходит, и вещь уже не твоя, вопрос только в подписи.

Ош хмыкнул и унес конверт обратно. А в четверг Удог, заряжавший свой погрузчик, сказал мне через двор:

— Стоял тут один давеча у твоих ворот. Комбинезон чистый, как у верхних. Смотрел, смотрел и ушел.

— Может, засмотрелся.

— Может. Только засматриваются на баб, а на ворота смотрят, когда запомнить хотят.

Я поблагодарил Удога, как положено, то есть двумя банками из Вэнсовых запасов. Удог огурцы не любит, но берет, потому что у нас так заведено.

На всякий случай я переписал мелом номера на брезенте. А в пятницу Удог доложил: чистый комбинезон приходил опять, теперь с планшетом. Сфотографировал ворота и ушел.

— Может, ему нравится, — сказал я.

— Может, — сказал Удог. — Ворота аккуратные, — сказал он и пошел заряжаться.

Оставалась последняя треть, и в ней силовая ферма, сердце корабля. За нее я взялся в ночь с четверга на пятницу, в ночное окно, когда тариф падает втрое, с полной банкой порошка и с Гайкой на верстаке.

«Руки должны видеть», говорила бабушка. Руки видели. Глаза закрывались сами. Я делал ферму по частям, как учила усталость: ребро за ребром, шов за швом. На последнем шве меня повело, и я понял: собьюсь, переделаю все с нуля, а сил на вторую ферму во мне уже нет. Я не сбился.

На шестом шве мне начало казаться, что металл подсказывает, где идти. Не словами и не теплом, а так: рука хочет влево, и шов влево выходит лучше. Я записал это в журнал, в раздел «показалось». Этот раздел с той недели стал самым густым.

Утром я перепроверил все швы шестого ребра. Швы были лучше, чем я умею. Я закрыл журнал. Потом открыл и все-таки записал.

К утру ферма стояла. Я сел на пол у борта, потому что ноги догадались сесть раньше меня. Гайка слезла с верстака, обошла меня по кругу, как врача, и легла рядом, в обнимку с моим сапогом.

— Ну, — сказал я кораблю. — Показывай, что у нас вышло. Я повернул ключ.

И корабль ответил.

Двигатели завелись с полуслова, оба борта сразу, ровно и тихо. У «Скворца» голос был ломкий, подростковый. У этого голос вышел ниже и спокойнее, как у Тибора. Я сидел на полу и слушал, как дышит мой буксир, и думал, что из всего построенного за жизнь это первая вещь, которую не жалко продать, а просто жалко, если с ней что-нибудь случится.

А утром случилось. Я нашел: крепеж на третьей панели, который я точно не дотянул, был затянут. Аккуратно, по резьбе, по одной мне известной технологии. Я трижды проверил. Гайка сидела рядом с самым невинным видом из всех возможных.

— Это не ты, — сказал я ей.

Она согласилась. То есть промолчала, но как-то слишком согласительно.

Тогда я взял мел и вывел на борту, повыше, чтобы читалось с причала «Старье». Буквы вышли неровные, мел крошился, зато последняя вышла самая удачная. Я отошел, посмотрел и почему-то оглянулся, не видит ли кто. Кроме кошки, вокруг больше никого не было. Казалось бы, перед ней и смущаться не из-за чего, но я все равно почувствовал неловкость.

Название тут должно быть честным. С снаружи это ржавая рухлядь, а внутри просто настоящее сокровище.

— Мое сокровище! — улыбнулся я и довольно потер ладони.

Если кто-то спросит, что это за корыто, я без раздумий отвечу, что старая развалюха, которую сам поднял с нуля. И это будет чистая правда. Ну почти.

В конторе меня уже стали узнавать в лицо.

— Вы снова пришли, — сказала женщина за стойкой.

— Да, это опять я, — широко улыбнулся, — Хочу зарегистрировать судно.

В очереди передо мной стояла та же бабушка. Теперь она оформляла страховку на внука. «Он у меня дорогой», — говорила она экрану. А экран в ответ будто что-то обдумывал.

Робот у входа проглотил мои документы и выдал знакомую фразу:

— Эта серия больше не выпускается.

— Переиздание. Снова.

Я выбрал самый удобный вариант «восстановлено из утиля», для личного пользования, не на продажу. В таком случае налог почти смешной: всего ничего, примерно как две кружки порошка у Марты. По мне это очень честно. К заявлению надо было приложить фото судна, и я взял снимок с такого угла, где «Старье» выглядит еще более убитым: ржавая боковина, ржавый нос и ржавая полоса на обшивке. Фото без прикрас и пафоса. Все, что у него еще блестит, спрятано внутри.

В конторе думают, что чудес не бывает, а есть только хлам, который кто-то все равно упрямо любит. Я не стал спорить. Я просто поставил подпись.

— Знаете, сколько новых судов регистрируют на станции за год? — спросила женщина, дожидаясь подтверждения. — Ни одного. Только утиль восстанавливают. Семь штук за прошлый год. Станция честных людей: новое мы не строим, мы старое любим. Осталось только имя.

— Уточните название судна.

— «Старье».

— Возможно, вы имели в виду: «Заря-2»?

— Не имел.

— «Гармония»?

— Нет.

— «Славный путь»?

— Откуда вы их берете?

— Каталог.

— «Старье». Пишется как слышится.

— Название судна должно быть благозвучным.

— Имя должно быть честным.

Экран подумал дольше, чем над моим платежом, и сдался: «Регистрация завершена. Судно "Старье"». Вежливая машина. Мне даже показалось, что она вздохнула, но это, наверное, была вентиляция.

Женщина за стойкой посмотрела на меня поверх экрана.

— У вас все корабли так называются?

— Это первый. Свой.

— Ну, — сказала она. — Тогда пусть плывет.

— Он летает, — поправил я.

— Тем более.

С крыльца конторы я сошел довольный. Честно говоря, довольным с этого крыльца я выходил всего второй раз в жизни: первый был с последним платежом за док.

Я шел домой уже в темноте, и сумка неприятно тянула руку вниз: в ней были две банки, взятые у Марты, и огурцы, которые я занял у Вэнса до зарплаты, той самой, которой у меня, по сути, и не было в обозримом будущем. И именно с этой сумкой я заметил записку, просунутую под дверной уплотнитель. Почерк был ровный, с сильным нажимом.

«Мальчишки больше не рисуют на стенах. Приходи. Ц.»

Я сразу понял, чья это рука: так Цоль подписывал квитанции еще тогда, когда я был ему по пояс у верстака. А вот смысл дошел до меня не сразу. «Больше не рисуют» означало только одно: Цоль уже все проверил.

Я стоял и перечитывал записку снова и снова, так и не решив, идти к Цолю сейчас или отложить разговор до утра. И ответа для себя я так и не нашел.

У ворот дока я увидел девушку, и сначала во мне проснулся не мужчина, а перекуп. На ней была обувь с верхних уровней, но не нарядная, а рабочая. Пальто тоже было хорошее, с манжетами, уже протертыми о верстак: значит, руками она работала часто. Инструмент на поясе был не для красоты, а настоящий, обжитый, подогнанный под ладонь.

Планшет она держала за угол, в левой руке, так держат не дорогую вещь, а привычный рабочий инструмент. Ногти у нее были короткие, без лака. С такими руками я бы без колебаний отдал ей верстак.

На «Старье» она смотрела не как покупатель. Покупатель в первую очередь видит цену. А она смотрела так, как врач смотрит на снимок: где именно болит и почему это до сих пор держится.

Она не стояла у самых ворот. Она встала так, чтобы ей была видна корма: борт, грузовой люк и вообще та часть буксира, на которой обычно и взгляду задержаться не на чем. Я это сразу заметил. Сам так делаю, когда что-то высматриваю.

Я успел подумать только о трех вещах. Во-первых, она знает слово «генератор» и понимает, где у буксира корма. Во-вторых, Цоль не лезет на стены просто так, а если и оставляет свою подпись, значит, на то есть причина. И, в-третьих, что после месяца без сна и нормальных разговоров любой человек у ворот начинает выглядеть либо как посланник, либо как проверка.

— Это ваш буксир? — спросила она.

— Мой.

— Покажете генератор?

Я выбирал между усталостью и осторожностью секунды две. Усталость посоветовала молчать, осторожность с ней согласилась, а рот сказал:

— Старый генератор.

— Именно, — сказала она.