Кошачья Слобода или как я изменил свою Жизнь

Глава 1

Говорят, что Москва — не Россия, а Россия — не мир. Но я вам больше скажу: есть миры, где пятиэтажки выше сосен, метлы дороже «шестёрок», а бабкины пирожки могут рассказать тебе всю её жизнь, если ты, конечно, не местный.

И если ты вдруг упал в такой мир — не спеши вставать. Сначала понюхай воздух. Если пахнет пирожками — значит, не всё потеряно.

— Из записок Кота Учёного Валеры, библиотекаря Слободской читальни

В себя я приходил долго и мучительно.

Сначала была темнота. Потом — звон в ушах, такой противный, будто рядом с головой комар-самоубийца в набат бил. Потом — запах.

Запах был непонятный. Сырой землёй пахло, это точно. И ещё чем-то сладковато-кислым, подгнившим, но не тошнотворным, а скорее... натуральным, что ли. Как на даче у бабушки, если туда год не заезжать. И поверх всего этого — тонкий, едва уловимый аромат свежей выпечки. Странно. Очень странно.

Я разлепил глаза и пожалел об этом.

Надо мной расстилалось небо. Хмурое, серое, совсем не московское. В Москве даже в пасмурный день небо другое — ниже, тяжелее, с рыжим отливом от городских огней. А здесь — чистое, высокое, будто выстиранное и выжатое, но забытое повесить сушиться.

Я попытался пошевелиться и понял, что лежу на куче мусора. В прямом смысле. Под спиной хрустели пластиковые бутылки, в поясницу упиралось что-то острое, похожее на сломанную табуретку, а левая нога вообще увязла в чём-то мягком и противном. Я выдернул ногу и увидел, что это старый матрас. Пятнистый, в разводах, явно видавший лучшие времена (и не одну пьяную ночь).

— Твою ж дивизию, — выдохнул я.

Голос прозвучал сипло, будто я неделю не пил. Хотя пил я вчера, и даже много, но совсем по другому поводу. Сослуживец уходил на пенсию, мы сидели в «Раке» на окраине, я выпил граммов триста, не больше, и поехал домой на маршрутке. А потом... Что было потом?

Я зажмурился, пытаясь вспомнить.

Маршрутка. Кондукторша с вечным недовольством. Я выхожу на своей остановке. Решаю срезать путь через стройку, потому что в обход через дворы — топать минут пятнадцать, а ноги уже гудят после смены. Стройка. Котлован. Темнота. Я оступился, полетел вниз, успел подумать: «Куртку испачкаю, блин». И всё.

Вот тебе и «всё».

Я сел, морщась от боли в затылке. Пощупал голову — крови нет, шишка есть, но небольшая. Куртка... куртка цела. Странно. Я летел в котлован, а приземлился на свалку. Физика, мать её.

Осмотрелся.

Я сидел на краю огромной мусорной кучи. Вокруг простиралось царство разрухи и запустения: ржавые бочки, битый шифер, куски арматуры, груды прелой листвы и ещё какое-то барахло, в котором не сразу и разберёшься. Вдалеке темнел лес — настоящий, высокий, сосновый. А между лесом и свалкой виднелись дома.

Вот дома меня и зацепили.

Потому что это были не просто дома. Это были пятиэтажки. Самые обычные панельные хрущёвки, из тех, что в спальных районах каждого российского города. Балконы застеклённые, балконы не застеклённые, бельё кое-где висит, антенны на крышах торчат. Но...

Что-то было не так.

Я присмотрелся и понял, что именно. Наличники. На окнах были резные наличники. Как в деревне у бабушки, с петухами и виноградом. И на крыше... на крыше одной из пятиэтажек торчал самый настоящий деревянный петух. Флюгер, что ли? Но петух был здоровенный, метра полтора, раскрашенный яркими красками, и вертелся на ветру.

— Бред какой-то, — сказал я вслух.

Встал, отряхнулся. Куртка на рыбьем меху, купленная на рынке прошлой осенью за полтинник, выдержала испытание свалкой достойно — только пара потёков грязи на рукаве. Штаны спортивные, «Адидас» (настоящий, с рынка, три полоски — огонь), тоже в порядке. Кроссовки «Найк» (тоже с рынка, но кто разберёт) немного промокли, но терпимо.

Я спустился с кучи и побрёл в сторону домов.

Ноги увязали в мусоре, подошвы хрустели по битому стеклу, но я старался выбирать тропу почище. Через пять минут такого путешествия я выбрался на грунтовку — обычную просёлочную дорогу с колеями от колёс. По обочинам росли лопухи размером с детскую голову и крапива, которая так и норовила тяпнуть за ногу.

Дорога вела прямо к пятиэтажкам.

Чем ближе я подходил, тем больше убеждался, что с этим местом что-то нечисто. Вроде бы обычный спальный район на отшибе, но... детали резали глаз.

Вон мужик идёт с авоськой, в которой торчат бутылки из-под кефира и свёрток с колбасой. Обычный мужик, лет пятидесяти, в трениках и растянутой майке-алкоголичке. Идёт себе, насвистывает. И только когда он подошёл к подъезду и достал из кармана... метлу... я понял, что свихнулся.

Он достал самую настоящую метлу. Длинную, с прутьями, обычную такую метлу, какими бабушки подметают дворы летом. Только эта метла... она светилась. Чуть-чуть, едва заметно, синеватым светом по черенку.

Мужик поставил метлу на землю, уселся на неё верхом (ловко так, привычно), и тут я заметил, что к поясу у него пристёгнута цепь. Велосипедная, с замком. Он отстегнул цепь, присел, примотал метлу к дереву у подъезда, защёлкнул замок и пошёл в подъезд с авоськой, даже не взглянув в мою сторону.

Я стоял столбом.

Потом до меня дошло. Цепь. Он пристёгивал метлу цепью. Как велосипед. Чтобы не украли, что ли?

Я пересёк дорогу и подошёл к дереву. Метла висела, пристёгнутая за черенок, и слегка подрагивала, будто живая. Я протянул руку, тронул прутья. Обычная метла. Сорго, наверное. Но пальцы почувствовали лёгкое покалывание, как статическим электричеством.

— Охренеть, — сказал я.

Из подъезда вышла бабка. Самая обычная бабка: платочек в цветочек, фланелевый халат поверх ночнушки, тапки на босу ногу. Вышла, глянула на меня, на метлу, на меня снова.

— Ты чего тут топчешься, милок? — спросила она строго. — Чужая метла, не тронь. Свою купи.

— Бабушка, — я сглотнул. — А где это я?

Бабка окинула меня цепким взглядом. Куртка, штаны, кроссовки, физиономия помятая.

— С перепою, что ль? — спросила она без особого сочувствия. — Так это Слободка. Кошачья Слободка. Район такой.

— А... а город? Область?

Бабка посмотрела на меня как на дурачка.

— Ты с дуба рухнул? Княжество Китежское, Волховский уезд. Слободка наша. Да ты проходи давай, не маячь. Вон участковый едет, не любит он, когда подозрительные у мётел трутся.

Я обернулся. По дороге катила машина. «Лада-Приора», только вместо обычных колёс у неё были какие-то... диски? Крутящиеся, с шипами? Или это мне кажется? Машина притормозила, из окна высунулся мужик в фуражке, глянул на меня, на метлу, на бабку, махнул рукой и поехал дальше.

Я проводил её взглядом и заметил, что из выхлопной трубы идёт не чёрный дым, а зеленоватое облачко с искрами.

— Бабушка, — я повернулся, но бабка уже исчезла. Только дверь подъезда хлопнула.

Я остался один.

Значит так. Либо я сплю, либо меня ударили по голове на стройке и теперь я в коме и брежу, либо... либо случилось что-то совсем нехорошее.

Я ущипнул себя за руку. Больно.

— Не спишь, Колян, — сказал я себе. — Не спишь, родимый.

Я побрёл дальше.

Дворы здесь были обычные. Детские площадки с ржавыми качелями, песочницы, лавочки у подъездов. На лавочках сидели бабки. Обычные бабки, обсуждающие свои бабьи дела. Я прислушался.

— ...а она ему говорит: ты, говорит, леший бессовестный, а он ей... — ...огурцы в этом году совсем не солятся, вода не та, водяной опять нахимичил... — ...у Нины опять пирожки подгорели, старая совсем стала, берегиня, а туда же...

Я прислушался внимательнее. Бабки говорили вроде бы по-русски, но слова какие-то странные проскакивали. Леший, водяной, берегиня... И тут одна из бабок повернулась, и я увидел, что из-под платка у неё торчат маленькие рожки. Самые настоящие, чёрненькие, сантиметра по три. А другая бабка, когда ногу на ногу перекладывала, показала копыто. Не туфлю, не тапок, а именно копыто. Раздвоенное. Козлиное.

Я остановился как вкопанный.

Бабка с рожками посмотрела на меня, толкнула локтем соседку, и обе уставились в мою сторону с откровенным любопытством.

— Чтой-то за фрукт? — спросила рогатая. — Не местный, — ответила копытная. — Одёжка чудная. И не пахнет ничем. — Может, беглый? — Откуда? Тюрем у нас нету. Княжеский суд сразу в ссылку отправляет, в Заболотское княжество. — А этот не ссыльный, этот... чужой. Глянь, как глаза вылупил.

Я понял, что стою с открытым ртом, и постарался придать лицу безразличное выражение. Не вышло. Бабки уже вставали с лавочки и подходили ко мне.

— Здоров будь, молодец, — сказала рогатая. — Откуда идёшь, куда путь держишь?

Язык ворочался с трудом, но я выдавил:

— Я... я не знаю. Я упал. В котлован. А очнулся — на свалке.

Бабки переглянулись.

— Портал, что ль? — спросила копытная. — Похоже на то, — кивнула рогатая. — Давно таких не было. Годов пять уже, как последний чудак из-за грани вывалился. В лесу его нашли, в берлоге медвежьей. Так и жил с медведем, пока не научили говорить. Потом в город подался, вроде прижился. — А этот хлипкий какой-то, — копытная оглядела меня с ног до головы. — Не выживет.

— Бабушки, — я поднял руки. — Подождите. Вы о чём? Какой портал? Какая грань? Где я?

Рогатая вздохнула.

— В Слободке ты, мил человек. Кошачья Слободка, Волховский уезд, княжество Китежское. А если по-простому — ты в другом мире. И обратно, скорее всего, дороги нет. Портал у нас односторонний, давно уж никто не открывал.

У меня подкосились ноги. Я сел прямо на землю, на пожухлую траву у лавочки. Другой мир. Я в другом мире. Где бабки с рожками и мужики летают на мётлах.

— Как... как это? — спросил я тупо.

— А вот так, — философски заметила копытная. — Магия, она штука тонкая. Где портал разверзнется — никому не ведомо. Бывает, что к нам залетают. Редко, но бывает.

— И что мне делать?

Бабки снова переглянулись.

— К Нине его отведи, — сказала рогатая. — Она добрая, приютит, накормит. А там видно будет.

— К Нине? Это которая пекарня? — спросил я, вспоминая, что бабки упоминали какую-то Нину с подгоревшими пирожками.

— Она самая. Баба Нина, берегиня наша. У неё и пекарня, и зелья, и всё такое. Живёт вон там, — рогатая махнула рукой в сторону пятиэтажек, — в третьем подъезде, на первом этаже. Окна во двор выходят, там вывеска есть.

Я встал, поблагодарил бабок (они только отмахнулись) и побрёл в указанном направлении.

Пекарня «У Нины» оказалась обычной квартирой на первом этаже. Только окна были распахнуты, и из них действительно торчала вывеска — деревянная, резная, с нарисованными пирожками и надписью старинными буквами. Из окон валил пар, пахло сдобой, ванилью и ещё чем-то травяным, горьковатым.

Я постучал в дверь подъезда. Никто не открыл. Постучал ещё. Тогда из окна высунулась голова.

— Чего ломишься? Заходи давай, не заперто!

Я вошёл. Подъезд как подъезд — обшарпанный, только с мётлами на лестничной клетке и запахом кошачьей мочи. Дверь в квартиру на первом этаже была приоткрыта, я толкнул её и оказался внутри.

И внутри было... уютно. Очень уютно. Маленькая прихожая, заваленная какими-то коробками и банками, ведро с углями в углу, на вешалке — несколько фартуков и странная одежда, похожая на сарафаны. Из кухни доносилось шипение и вкусный запах.

Я прошёл в кухню и остолбенел.

В центре кухни стояла русская печь. Самая настоящая, белая, с заслонкой. Рядом — газовая плита, старая, ещё советская, с двумя конфорками. На газовой плите булькал чайник. А в печи что-то шкворчало и испускало тот самый божественный аромат.

У печи стояла женщина. Бабушка, лет семидесяти, сухонькая, в цветастом халате и фартуке. Седые волосы собраны в пучок, лицо морщинистое, но глаза — молодые, цепкие, живые. Она помешивала что-то в большом котле длинной деревянной ложкой, и от котла шёл пар с травами.

— Проходи, чего встал? — сказала она, не оборачиваясь. — Садись вон за стол. Сейчас пирожки поспеют.

Я сел за деревянный стол, покрытый выцветшей клеёнкой. На столе стояли банки с соленьями, вазочка с вареньем, сахарница и глиняная кружка. В углу кухни висели пучки сушёных трав, пахло мятой, чабрецом и ещё чем-то незнакомым.

— Баба Нина? — спросил я.

— Она самая, — женщина обернулась. — А ты, значит, тот самый пришлый, про которого бабки у подъезда галдят. С портала, стало быть.

— Я не знаю, — честно сказал я. — Я упал.

— Все вы падаете, — вздохнула Нина. — Редкий гость с той стороны приходит своим ходом. Ладно, не трясись. Сейчас поешь, легче станет.

Она достала из печи противень с пирожками. Румяные, пухлые, они источали аромат, от которого у меня свело скулы. Я только сейчас понял, как голоден. Сколько я провалялся на той свалке? Час? День? Неделю?

Нина положила передо мной три пирожка и налила в кружку чего-то тёмного, пахнущего ягодами.

— Ешь. С капустой, с картошкой и с мясом. Только с мясом осторожнее, оно с сюрпризом.

Я откусил пирожок с капустой. И мир взорвался.

Я не просто жевал — я видел. Видел, как Нина, молодая, красивая, стоит на берегу реки, а рядом с ней — мужчина в богатой одежде, с мечом на поясе. Князь? Видел, как они вместе открывают пекарню — маленькую лавку в деревянном доме, как пекут первые пирожки, как смеются. Видел, как мужчина уходит на войну и не возвращается. Как Нина стареет, как пекарня переезжает в этот дом, как она стоит у печи сотни, тысячи раз...

Я выронил пирожок и отшатнулся.

— Ты чего? — Нина с тревогой смотрела на меня.

— Я... я видел... — выдохнул я. — Вашу жизнь. Молодость. Мужчину с мечом. Войну.

Нина охнула и всплеснула руками.

— Ох ты ж, батюшки! Перепутала! Это ж пирожки с памятью! Для своих, для домовых, чтоб не забывали ничего! А ты, видать, не свой. Ты откуда такой взялся, что на пирожки с памятью так реагируешь?

Я смотрел на неё, и мозг отказывался переваривать реальность. Пирожки с памятью. Она сказала это так обыденно, как будто речь шла о пирожках с повидлом.

— Я из Москвы, — сказал я. — Из России. Из другого мира, как я теперь понимаю.

Нина села напротив, на табуретку, и внимательно посмотрела на меня.

— Рассказывай.

Я рассказал. Всё по порядку: маршрутка, стройка, котлован, свалка, бабки у подъезда, мужик с метлой. Нина слушала молча, только качала головой.

— Да, — сказала она, когда я закончил. — Портал. Точно. Давно таких не было. Лет пять, а то и больше. Ты, парень, влип. Обратно дороги нет. Портал у нас односторонний. Был когда-то и двусторонний, да закрыли его, ещё при князе Владимире. Теперь только сюда попасть можно, а назад — никак.

У меня упало сердце.

— То есть я здесь навсегда?

— Похоже на то, — Нина вздохнула. — Не убивайся раньше времени. У нас тоже люди живут. Не хуже, чем у вас. А где родился — там и пригодился. У нас тоже жизнь идёт, и пирожки пекутся, и проблемы случаются.

Она встала, подошла к окну, выглянула во двор.

— Вот, кстати, и проблемы на подходе.

Я подошёл к окну. По двору к подъезду шли двое. Странные типы: молодые парни, одетые в спортивные костюмы, только костюмы были не простые, а с каким-то зеленоватым отливом. Лица бледные, глаза без зрачков, волосы торчат в разные стороны, будто их долго трепало ветром. И от них исходило... ощущение. Будто ветер сырой и холодный.

— Лешачата, — сказала Нина. — Шестёрки Силыча. За процентами пришли.

— За какими процентами?

— За долгом, — Нина помрачнела. — Мой покойный муж, домовой Фёдор, занял у Силыча денег на расширение пекарни. А потом сгорел. Не уберёгся от жара в печи. Теперь я одна долг тяну. А Силыч проценты накручивает. Скоро уже и отдавать нечем будет. А не отдашь — заберёт пекарню. А куда я тогда?

В дверь заколотили.

— Нина! Открывай, старая! Разговор есть!

Нина пошла открывать. Я остался у окна, но краем глаза следил за происходящим.

В прихожую ввалились двое. Те самые лешачата. Вблизи они выглядели ещё неприятнее — зелёная кожа, волосы похожи на мох, глаза мутные, белесые. От них пахло сыростью и прелыми листьями.

— Должок принесли? — спросил тот, что понаглее, разваливаясь в прихожей и пиная ногой ведро с углями.

— Нету у меня пока, — Нина стояла перед ними, маленькая, худенькая, но спина прямая, голос твёрдый. — Послезавтра будет. Выручка подойдёт, тогда и приносите.

— А мы не хотим послезавтра, — второй лешачок подошёл к Нине вплотную. — Мы хотим сегодня. Силыч сказал: если завтра не будет всей суммы, пекарня отойдёт ему. А ты, старая, пойдёшь на вольные хлеба. То есть совсем без хлеба.

— Не трогайте её, — сказал я, выходя из кухни.

Лешачата обернулись. Уставились на меня, принюхались.

— Это кто? — спросил первый. — Хахаля завела, Нина? Старовата уже для хахалей.

— Я её помощник, — сказал я. — И вы, я вижу, пришли по делу. Давайте по-человечески.

— По-человечески? — второй заржал. — Ты кто вообще такой? Человек, что ли? Откуда ты тут взялся? Не местный, сразу видно.

— Неважно. Вы пришли за деньгами. Денег сейчас нет. Будут через неделю. Приходите через неделю.

— Ах ты... — первый шагнул ко мне, но я не отступил. В Москве я таких видал. Мелкая шпана, которая умеет только наезжать на слабых. С такими надо сразу ставить себя жёстко.

— Слышь, пацаны, — сказал я, глядя прямо в мутные глаза первому. — Вы вообще оборзели? Бабушку обижаете. Она вам не должна ничего, пока срок не вышел. А срок, я так понимаю, послезавтра только. Так что валите отсюда, пока я не рассердился.

Лешачата переглянулись. В их глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. На них ещё никто так не орал. Обычно в Слободке все боялись Силыча и его людей.

— Ты... ты охренел? — выдавил второй.

— Это вы охренели, — отрезал я. — Послезавтра в это же время подходите. Будет вам разговор с руководством. А сейчас — брысь отсюда. Людям работать надо. И ведро поставьте на место.

Первый лешачок машинально поднял ведро, которое сбил ногой, поставил обратно. Потом опомнился, хотел сказать что-то, но я смотрел на него в упор, и он сдулся.

— Ладно, — буркнул он. — Послезавтра так послезавтра. Но если не будет денег, Силыч с тобой сам поговорит. Ты хоть знаешь, кто такой Силыч?

— Догадываюсь, — сказал я. — Послезавтра поговорим. Валите.

Лешачата вышли, хлопнув дверью. В прихожей повисла тишина. Потом Нина выдохнула и оперлась о стену.

— Ох, напугал ты меня, милок. Они же злые, они же...

— Ничего, — сказал я. — С этими надо сразу на понятия ставить. Я в Москве таких клиентов знаешь сколько обламывал? Которые платить не хотели, а потом удивлялись, почему товар не отгружаем.

Нина смотрела на меня с уважением и страхом.

— Ты хоть понимаешь, что послезавтра придёт Силыч? Не эти шестёрки, а сам Силыч. Леший. Настоящий.

— Понимаю, — я вздохнул. — И что? Леший не человек, что ли? Тоже, наверное, есть какие-то понятия. Будем разговаривать. А пока, баб Нина, дайте мне ещё пирожок. Только без памяти, ладно? Обычный.

Нина кивнула, пошла на кухню. А я остался стоять в прихожей и смотрел на закрытую дверь.

Другой мир. Лешие, бабки с рожками, порталы. И долги, которые надо отдавать. В общем, ничего нового. Клиенты везде одинаковые. И проблемы — тоже.

Я усмехнулся и пошёл есть пирожки.

Глава 2

*— Ты сначала накорми человека, потом спрашивай, откуда он. А то разучились совсем по-людски: сразу — кто, да откуда, да зачем. А он, может, три дня не жрамши. А может, вообще с того света._ — С какого ещё "того"? — А с другого. Бывают такие. Падают к нам, как снег на голову. Потом живут, привыкают. Некоторые даже женятся. На кикиморах, правда, редко — больно боевые они у нас. — Баб Нина, вы про что? — Про жизнь, милок. Про нашу, слободскую.

— Из разговора Бабы Нины с новеньким, записано Гошей-сантехником в дневнике наблюдений (который он ведёт, когда трезвый)

Я проснулся от запаха. Навязчивого, тёплого, родного — так пахнет только у бабушки в деревне ранним утром, когда она уже час как встала и печёт блины, а ты ещё валяешься на печи и делаешь вид, что спишь, потому что вставать лень, но запах всё равно пробирается в ноздри и будит желудок раньше головы.

Только печи здесь не было. Был диван. Старый, продавленный, с пружинами, которые впивались в спину, если повернуться не так. Было одеяло — ватное, тяжёлое, пахнущее нафталином и ещё чем-то травяным. Была комната — маленькая, заваленная коробками, банками, связками сушёных грибов под потолком и странными тряпками в углу.

Я сел, потёр лицо ладонями. Голова гудела, но уже не так, как вчера. Вчера вообще был какой-то кошмар. Свалка, бабки с рожками, мужик на метле, лешачата в подъезде... Может, это всё сон? Может, я сейчас открою глаза и окажусь в своей однушке в Бирюлёво, и будильник заорёт, и надо будет вставать на работу, и начальник опять будет доставать планом продаж, и...

Я закрыл глаза. Открыл.

Комната не изменилась. Грибы под потолком всё так же висели. Из угла таращилась пустыми глазницами старая кукла в вышитом сарафане. За стеной что-то грохнуло, и чей-то голос пропел: «Ой, да не вечерняя зорюшка заиграла...»

Не сон.

Я вздохнул и пошёл на запах.

Кухня встретила меня паром, шипением и бабой Ниной у печи. Она стояла в том же цветастом халате, помешивала что-то в котле и напевала ту самую песню про зорюшку. Увидела меня, кивнула на табуретку.

— Садись, завтракать будем. Умылся бы сперва, но вода сегодня холодная, водяной наш опять нахимичил с подогревом. Так что не обессудь.

Я прошёл в угол, где висел рукомойник — самый настоящий, жестяной, с педалькой, как на даче у деда. Плеснул на руки ледяной водой, растёр лицо, вытерся висящим рядом полотенцем (жёстким, домотканым, пахнущим мылом и травой). Стало легче.

За столом уже дымились две тарелки. В одной — каша. Гречневая, с маслом и какими-то поджаристыми шкварками. В другой — пирожки. Три штуки, румяные, пухлые.

— Ешь, — Нина поставила передо мной кружку. — Чай, иван-чай, свой, слободской. Заварен на родниковой воде, Гоша вчера принёс, пока трезвый был. Полезно.

Я отхлебнул. Чай был тёплый, чуть терпкий, с медовым послевкусием. Хороший чай. Домашний.

— Спасибо, баб Нина, — сказал я. — Вы меня и приютили, и накормили. Я в долгу не останусь.

— А куда ты денешься, — философски заметила Нина, подсаживаясь к столу со своей кружкой. — Ты теперь здесь. В Слободке. Обратно, сам понимаешь, не отправить. Портал односторонний. Давно уж никто не открывал двусторонний, ещё при царе Горохе, говорят, последний раз пользовались.

— При ком? — переспросил я.

— При царе Горохе. Не слыхал? Ну, это у нас сказка такая. А может, и не сказка. У нас тут с этим сложно — где сказка кончается, где быль начинается, никто не разберёт. Да и не надо, пожалуй.

Я жевал кашу и пытался систематизировать происходящее. Итак, я в другом мире. В мире, где есть бабки с рожками, мужики на мётлах и цари Горохи. В мире, где пахнет пирожками и травами, а из крана течёт вода, которую регулирует какой-то водяной Гоша.

— Баб Нина, — спросил я, проглотив очередную ложку. — А расскажите мне про это место. Про Слободку. Про то, кто тут живёт, какие порядки. А то чё я как слепой котёнок.

Нина отхлебнула чай, помолчала, собираясь с мыслями.

— Слободка наша, — начала она, — место не простое. Мы тут на отшибе живём, на окраине княжества. До Китеж-Града, столицы нашей, часов пять лёту, ежели скорость хорошая. А ежели с ветерком — и за два можно, но это уж молодёжь так гоняет, бесшабашные. У нас тут народ простой: домовые, лешие, кикиморы, оборотни всякие. Те, кто в столице не прижился. Или кто оттуда сбежал. Или кто просто любит, чтоб тихо было.

— А люди? — спросил я. — Люди есть?

— Есть, — кивнула Нина. — Мало, но есть. Я, например, человек. Была когда-то. Теперь берегиня. Это статус такой, вроде хранительницы домашнего очага. Мне княжество дало право на пекарню и на зелья. Я и пеку, и варю. И людям помогаю, и нелюдям.

— А как человек становится берегиней?

Нина усмехнулась, и в глазах её мелькнуло что-то далёкое, печальное.

— Долго жить надо. И правильно жить. И чтоб душа светлая была. А там уж само приходит. Или не приходит. Кому как повезёт.

Она встала, подошла к окну, выглянула во двор.

— Главный у нас тут — Леший Силыч. Ты вчера его шестёрок видел. Сам Силыч — мужик серьёзный. Раньше лес хранил, порядок в своём лесном хозяйстве наводил. А как пошла мода на урбанизацию, так и он перестроился. Теперь район держит. У него и бригада своя, и точки, и долги ему все должны.

— Криминал, значит, — сказал я.

— Не то чтоб криминал, — Нина поморщилась. — Понятия у него свои. Он по справедливости, но по-своему. Если слово дал — сдержит. Если обидел кто — накажет. Но и проценты дерёт зверские. Я вот ему должна — и не знаю, как отдавать.

— А сколько должны?

Нина назвала сумму. Я присвистнул. По местным меркам это было очень много. По московским — тоже немало.

— И как вы собрались отдавать?

— А никак, — вздохнула Нина. — Пекарня еле концы с концами сводит. Клиентов мало. Кощей Бургер всех переманил.

— Кощей Бургер? — я поперхнулся чаем. — Это что, шутка?

— Какие уж шутки, — Нина махнула рукой. — Кощей Бессмертный, царь подземный, открыл сеть фастфуда по всему княжеству. У него и бургеры, и картошка, и напитки. Вкусно, дёшево, быстро. Только вот мясо там, говорят, нечистое. Из василисков, из упырей всяких. Но кто проверять будет? Кощей — он бессмертный, у него связи в столице, ему всё можно.

Я откинулся на спинку стула. Мир, где Леший — криминальный авторитет, Кощей — владелец сети фастфуда, а бабки пекут пирожки с памятью. Это не сон. Это цирк.

— А ещё кто тут есть? — спросил я.

— Да много кто, — оживилась Нина. — Гоша-сантехник, водяной наш. Вечно пьяный, но мастер золотые руки. Любую трубу починит, любой кран запарит. Только расплачиваться с ним надо натурой — то бутылкой, то пирожками. Деньги он не любит, говорит, бумага не та.

— Водяной — и сантехник? Логично.

— А то, — улыбнулась Нина. — Ещё Яга-мэн есть. Молодой парень, внук той самой Бабы-Яги, что в лесу живёт. Только он не в лесу, он у нас тут, на окраине. В избе на колёсах. Метлы тюнингует, энергетики варит, музыку слушает странную. Хороший парень, но чудной.

— Яга-мэн, — повторил я. — Боже мой.

— И кот Валера, — добавила Нина. — Учёный. В библиотеке местной работает, при ней же и живёт. Стихи пишет, книги читает, очень интеллигентный. Только вредный иногда, особенно когда стихи не печатают.

— Кот, который учёный? Прямо как у Пушкина?

— А ты откуда Пушкина знаешь? — удивилась Нина. — У нас тоже Пушкина знают. Он к нам захаживал, говорят, в молодости. Даже поэму написал про Лукоморье. Только у него там кот учёный по цепи ходит, а наш Валера по библиотеке шастает. Тоже учёный, но более... как это... оседлый, что ли.

Я закрыл глаза и глубоко вздохнул. Пушкин был здесь. Конечно, Пушкин был здесь. Куда ж без него.

— А люди обычные есть? — спросил я. — Без магии, без рожек, без хвостов?

— Есть, — кивнула Нина. — Мало, но есть. Кто из соседних миров попал, как ты. Кто родился уже здесь, от смешанных браков. У нас тут с этим просто: если душа светлая — значит, свой. А хвост или рога — это уже детали.

Она помолчала, потом добавила тише:

— Только ты это... с рогами поаккуратнее. Не все их любят. Бывают предрассудки. Но у нас в Слободке терпимо. Мы тут все свои.

***

После завтрака Нина отправила меня «прогуляться, осмотреться, с народом познакомиться». Я вышел во двор и побрёл по Слободке, пытаясь понять, как устроена эта странная реальность.

Дворы были обычные. Детские площадки с качелями, песочницы, лавочки у подъездов. На лавочках сидели бабки — те самые, с рожками и без, с копытами и просто в тапках. Они проводили меня взглядами и зашептались. Я сделал вид, что не замечаю.

Зато заметил другое. На балконах сушилось бельё, и это было обычное бельё — простыни, пододеяльники, носки. Но кое-где висели странные тряпки, расшитые узорами, и сапоги — высокие, кожаные, явно не для прогулок по асфальту. А на одном балконе сушились... мётлы. Целый ряд мётел, как велосипеды на парковке.

Из подъезда выбежал пацан лет десяти, с рюкзаком за спиной, крикнул: «Мам, я в школу!» — и... взлетел. Просто оттолкнулся от земли и полетел над тротуаром, набирая высоту. Я проводил его взглядом и увидел, что к его кроссовкам приделаны какие-то странные насадки, которые слегка светились и гудели.

— Летающие кроссовки, — раздался голос сбоку. — Последняя модель. Дорогие, зараза. Мой вон тоже просит, а где я ему возьму? Я на метле всю жизнь, и ничего, летаю.

Я обернулся. Рядом стоял мужик в трениках и майке, с метлой в руке. Тот самый, который вчера пристёгивал её к дереву.

— Здоров, — сказал мужик. — Ты вчерашний, со свалки? Я слышал, тебя Нина приютила.

— Здравствуйте, — сказал я. — Да, я.

— А я Кузьма, — мужик протянул руку. — Местный. Домовой я. Вон в том подъезде живу, — он кивнул на пятиэтажку. — Сантехник на полставки, но больше по хозяйству. Нине помогаю иногда, дрова колю, воду ношу. Ты это, если что надо — обращайся. У нас тут просто: ты Нинин, значит, и наш.

— Спасибо, — сказал я. — Кузьма, а можно спросить? Вот эта метла... она что, летает?

Кузьма посмотрел на метлу, потом на меня, потом снова на метлу. Ухмыльнулся.

— Ты с какой планеты, парень? Метла, она и есть метла. Летает, конечно. Как без этого?

— А... как она работает?

— Как-как, — Кузьма пожал плечами. — Магией работает. Зарядил — и полетел. Заряжается от домашнего очага, от печки, от костра. Или от специальных зарядок, они на столбах висят. Вон там, видишь?

Я посмотрел. На столбе у дороги висела конструкция, отдалённо напоминающая фонарь, но с какой-то странной насадкой вроде разъёма.

— Кинешь шелест — и полчаса летишь, — пояснил Кузьма. — Удобно. Но дорого. Шелесты нынче не резиновые.

— Шелесты — это деньги?

— Ну да. Местная валюта. А ты что, без денег совсем?

— Совсем.

Кузьма посмотрел на меня с сочувствием.

— Тяжело тебе будет. У нас без шелестов никуда. Даже в туалет платить надо, если общественный. Хотя какой у нас общественный... одни кикиморы на постах, гребут шелесты лопатой.

Я поблагодарил Кузьму и пошёл дальше. Мне нужна была информация. И, кажется, я знал, где её искать.

***

Гоша-сантехник обнаружился у подъезда соседней пятиэтажки. Он сидел на корточках над открытым люком, откуда валил пар, и матерился так виртуозно, что я заслушался. В Москве я слышал разное, но такое — впервые. Гоша умудрялся вплетать в трёхэтажные конструкции названия каких-то мифических существ, княжеских указов и, кажется, частей тела древнеславянских богов.

— Здравствуйте, — сказал я, когда Гоша сделал паузу, чтобы перевести дух.

Мужик поднял голову. Лет пятидесяти, лысый, с пышными усами и сизым носом классического сантехника. Одет в промасленную телогрейку и резиновые сапоги. В руке — разводной ключ, которым, судя по виду, можно было не только гайки крутить, но и медведя завалить.

— Ты кто? — спросил Гоша подозрительно.

— Я Колян. Новенький. Баба Нина сказала, вы тут главный по воде.

Гоша расплылся в беззубой улыбке.

— А, Нинин! Слыхал про тебя. Лешачат вчера построил, молодец. Давно их никто не строил, обнаглели совсем. А по воде — да, я. Водяной я. Гоша. Можно просто Георгий, но Гоша привычнее.

Он вылез из люка, вытер руки о телогрейку и протянул мне ладонь. Я пожал. Рука была мокрая и холодная, как рыба.

— Трубу тут чиню, — объяснил Гоша. — Живая вода прет, зараза. Напор не тот. Кто-то на магистрали ворует, точно тебе говорю. Я уж и Силычу докладывал, и участковому, а толку? Все заняты своими делами. А вода между тем уходит.

— А куда уходит?

— А хрен его знает, — честно сказал Гоша. — Чую — уходит. Водяное чутьё у меня, понимаешь? Я ж не просто сантехник, я Водяной. Вода — моя стихия. Если где-то течь, я за версту чую. А тут — чую, а где — не пойму. Вроде всё цело, а вода уходит.

Он почесал затылок ключом, задумался.

— Может, параллельный водоотвод? — предположил я.

— Чего? — не понял Гоша.

— Ну, трубу провели незаконно, воду сливают.

Гоша посмотрел на меня с уважением.

— А ты головастый, парень. Надо проверить. Только где? У нас под землёй такие лабиринты, сам чёрт ногу сломит. Я и то не всё облазил. А ты, значит, из другого мира? Говорят, там у вас всё по-другому.

— По-другому, — согласился я. — Но трубы везде одинаковые. И вода.

— Истину говоришь, — кивнул Гоша. — Ладно, бывай. Заходи, если что. Я в сто восьмой квартире живу, на первом этаже. Только если жену увидишь — не пугайся. Она русалка, но добрая. Чешуя у неё, правда, блестит, но это она для красоты.

Я пообещал зайти и пошёл дальше.

***

Яга-мэн обитал на окраине Слободки, там, где пятиэтажки кончались и начинался лес. Среди берёз и сосен стояла изба. Самая настоящая, деревянная, с резными наличниками и петухом на крыше. Только стояла она не на курьих ножках, а на колёсах. На огромных колёсах от грузовика, с толстыми протекторами.

Рядом с избой расположился навес, под которым хранились мётлы. Много мётел, десятка два. Они были прикреплены к стойкам, и возле каждой колдовал молодой парень в кожаной куртке с нашивками метал-групп. Длинные волосы стянуты в хвост, в ухе серьга, на пальцах — перстни с черепами. Типичный байкер, только вместо мотоцикла — мётлы.

— Здоров, — сказал я, подходя.

Парень обернулся. Глаза у него были странные — жёлтые, с вертикальным зрачком. Но взгляд дружелюбный.

— О, новый чел! — обрадовался он. — Мне Кузьма говорил, что ты объявился. Я Яга-мэн. Можно просто Яга. А ты Колян, да?

— Да.

— Круто. Смотрел, значит, с того света? У нас тут такие редко падают. Последний лет пять назад был, так он в лесу поселился, с медведями дружит. До сих пор там живёт, говорят, очеловечился почти.

— Я не с того света, — сказал я. — Я с другого мира. Из России.

— Россия? — Яга наморщил лоб. — Не слышал. Это где?

— Далеко, — вздохнул я. — Очень далеко.

Яга пожал плечами и вернулся к метле. Он что-то подкручивал в черенке, и оттуда сыпались искры.

— А это что? — спросил я.

— Тюнинг, — объяснил Яга. — Ставлю форсированный выхлоп. Будет летать быстрее, но жрёт больше энергии. Зато какой драйв! Хочешь прокатиться?

Я посмотрел на метлу. Она выглядела как обычная метла, только с какими-то насадками и трубками.

— Я не умею.

— Научу! Делов-то. Садись верхом, сжимаешь черенок коленями, мысленно задаёшь направление — и полетел. Только осторожно, у меня тут одна клиентка в прошлом месяце так разогналась, что в дерево влетела. Хорошо, заговорённое было, дерево рассыпалось, а она цела.

— Нет, спасибо, — отказался я. — Мне бы пока пешком походить. Осмотреться.

— Как хочешь, — Яга не обиделся. — Заходи, если что. У меня тут и энергетики есть, сам варю. На мухоморах, на поганках, на травах всяких. Бодрит — во! — он показал большой палец. — Только не злоупотребляй, а то глюки будут. Хотя какие у нас глюки, у нас реальность и так та ещё.

Я пообещал зайти и пошёл дальше.

***

Кот Учёный Валера обнаружился в скверике. Скверик был обычный — деревья, лавочки, урны. На одной из лавочек сидел кот. Большой, чёрный, пушистый, в очках. В очках, Карл. На носу, на цепочке. И читал книгу. Самую настоящую книгу, в твёрдом переплёте.

Я подошёл и сел на другой конец лавочки. Кот поднял голову, посмотрел на меня поверх очков, кивнул и вернулся к чтению.

Я молчал. Кот молчал. Минута, две.

— Вы Валера? — спросил я наконец.

— Допустим, — ответил кот голосом интеллигентного петербургского старичка. — А вы, если не ошибаюсь, тот самый гость из-за грани, о котором уже судачит вся Слободка?

— Я.

— Приятно познакомиться, — кот отложил книгу и протянул мне лапу. Я пожал. Лапа была мягкая, тёплая, с выпущенными чуть-чуть когтями — видимо, для солидности. — Валерий Котович, можно просто Валера. Местный интеллигент, так сказать, в шкуре зверя.

— А что читаете?

— Бродского, — Валера показал обложку. — Знаете, как созвучно: «Ни страны, ни погоста не хочу выбирать». Это прямо про меня. И про вас, кстати, тоже. Вы ведь тоже теперь без страны.

Я вздохнул.

— Похоже на то.

— Не печальтесь, — Валера поправил очки. — У нас здесь тоже неплохо. Культурная жизнь, конечно, не бьёт ключом, но есть свои прелести. Библиотека, например. Я там заведую. Фонд богатый, есть редкие экземпляры. Заходите, если будет время. Читательский билет выпишу.

— Спасибо, — сказал я. — А можно спросить? Вы давно здесь?

— Я-то? — Валера задумался. — Лет сто, наверное. Может, больше. Я уж и счёт потерял. Сначала при князе жил, потом при царе, потом при советах местных, а теперь вот при Силыче. Времена меняются, а мы, коты, остаёмся.

— А как вы... ну, стали учёным?

— О, это долгая история, — Валера оживился. — Ещё в молодости я попал в библиотеку. Забрёл случайно, погреться. А там книги. Я и зачитался. Так и остался. Самообразование, знаете ли, великая вещь. Теперь вот стихи пишу. Хотите почитаю?

Я вежливо согласился. Валера продекламировал:

В Слободке вечереет, За окнами — лес и тьма. Кот на печи стареет, А в доме сходят с ума От вечных проблем и долгов, От леших и кикимор, От Кощеевых бургеровв И прочей нечистой силы...

— Ещё не до конца, — извинился Валера. — Рифма хромает. Но тема, согласитесь, благодатная.

— Очень, — согласился я. — А про Кощея поподробнее можно?

Валера посмотрел на меня внимательно, потом оглянулся по сторонам и понизил голос:

— Кощей — это проблема. Большая проблема. Он не просто фастфуд открыл. Он монополизирует всё княжество. У него связи в столице, у него золота куры не клюют, у него бессмертие, в конце концов. Он может ждать годами, столетиями. А мы — нет.

— И что, никто с ним бороться не пробует?

— Пробуют, — вздохнул Валера. — Только он бессмертный. Его даже мечом не зарубишь, потому что смерть его на конце иглы, игла в яйце, яйцо в утке и так далее. Это ж сколько искать надо! А он пока суд да дело, всех конкурентов сожрёт. Вот и Нина ваша — последняя, кто не продался.

— А продаться — это как?

— А так, — Валера развёл лапами. — Кощей предлагает выкупить бизнес. По хорошей цене. А потом либо закрывает, либо переделывает под свою сеть. У Нины пекарня на хорошем месте, в центре Слободки. Ему это место нужно для нового ресторана. Вот он и давит — через Силыча, через долги, через суды. А Нина держится. Только долго ли продержится?

Я вспомнил вчерашних лешачат. Их наглые рожи, их уверенность. Если за ними стоит не только Силыч, но и Кощей, то Нина действительно влипла.

— А Силыч? — спросил я. — Он что, заодно с Кощеем?

— Не совсем, — Валера почесал за ухом. — Силыч — он местный. Ему Слободка не чужая. Он бы и рад Нине помочь, но бизнес есть бизнес. Он дал деньги под проценты, и проценты эти надо платить. А Кощей предлагает ему долю в новом ресторане, если Силыч уговорит Нину продаться. Так что Силыч сейчас между двух огней. С одной стороны — совесть, с другой — выгода.

— И что перевесит?

— Не знаю, — честно сказал Валера. — Силыч — леший старый, с понятиями. Но времена нынче такие, что понятия часто проигрывают выгоде. Вот вы, кстати, зачем к Нине пришли?

— Случайно, — сказал я. — Она меня приютила.

— И что дальше?

— Не знаю, — я пожал плечами. — Может, помогу чем. Я в Москве менеджером работал. По продажам. Людей уговаривал.

Валера посмотрел на меня с интересом.

— Уговаривали? Это интересно. А магией владеете?

— Нет.

— И не надо, — Валера усмехнулся. — Магией тут многие владеют. А вот умением уговаривать — не очень. Может, вы и вправду пригодитесь.

Он встал, отряхнулся, подхватил книгу.

— Пойду я. Клавдия заждалась, наверное. Это библиотекарша наша, кикимора. Строгая, но справедливая. Если книги вовремя сдавать — цены нет. А если просрочишь — такое устроит, мало не покажется.

— А вы просрочиваете?

— Я — творческая личность, — гордо сказал Валера. — Мне можно. Но она меня всё равно ругает. Говорит, ты, Валера, хоть и учёный, а дисциплину должен соблюдать. А я не могу. Муза, понимаешь, не спрашивает, когда ей приходить.

Он пошёл по дорожке, виляя хвостом. На полпути обернулся:

— Заходите в библиотеку! Третий подъезд, цокольный этаж! Вывеска есть! Спросите Валеру!

Я помахал ему рукой и остался сидеть на лавочке.

***

Вечерело. Я сидел, смотрел на закат (здесь он был какой-то особенно красивый, малиново-золотой, будто нарисованный) и пытался переварить всё, что узнал за день.

Мир, в который я попал, был безумным. Но в этом безумии прослеживалась система. Здесь были свои законы, свои авторитеты, свои деньги, свои проблемы. Здесь можно было жить. Вопрос — как?

У меня не было магии. Не было денег. Не было жилья. Была только баба Нина с её пекарней и долгом, и странное желание помочь ей — то ли из благодарности, то ли просто потому, что я не умел проходить мимо чужой беды.

В Москве я тоже не умел. Вечно вписывался за коллег, выручал знакомых, тащил на себе чужие проблемы. Начальник говорил: «Колян, ты слишком добрый, тебя используют». А я не мог иначе. Если видел, что человеку плохо, — помогал.

Может, это и привело меня сюда? Может, этот мир просто собирает таких, как я? Добровольных помощников, которые лезут не в своё дело?

Я усмехнулся своим мыслям. Глупости, конечно. Случайность. Обычная случайность.

Но случайность эта теперь сидела на лавочке в скверике чужого города, слушала, как где-то вдалеке поёт невидимый хор (песня была грустная, протяжная, совсем не похожая на московскую попсу), и думала, что делать дальше.

Завтра придёт Силыч. Завтра всё и решится

Глава 3

*— С лешим договариваться — это тебе не с домовым пиво пить. Домовой — он свой, понятливый. А леший — он лесной, у него законы другие. Но если подход найдёшь — он таким заслоном станет, что никакой Кощей не пробьёт._ — А как подход найти? — Уважай его лес. И не суетись. Лешие суеты не любят. И ещё — не ври. Леший враньё за версту чует. У него нюх на правду, как у собаки на кость. — А если правда горькая? — Горькая правда лучше сладкой лжи. Запомни это, парень. В нашем мире это главное.

— Из наставлений Бабы Нины Коляну накануне встречи с Силычем

Утро началось с того, что я проснулся от собственного храпа. Храпел я знатно — в Москве соседи через стенку стучали, бывало. Здесь стучать было некому: комната Нины была через коридор, а больше в квартире никто и не жило.

Я полежал минутку, глядя в потолок. Потолок обычный, побелённый, с трещиной в углу. Над головой висела связка сушёных яблок, пахло ими и ещё чем-то травяным. Где-то за стеной запел петух. Самый настоящий петух, хотя какие в пятиэтажке петухи? Но здесь, видимо, были.

Сегодня решалось всё.

Вчера вечером Нина подробно рассказала мне о Силыче. Слушал я внимательно, потому что от этого зависело не только её будущее, но и моё. Если Силыч заберёт пекарню — я останусь на улице. А на улице в этом мире я протяну от силы день. Потому что, как выяснилось, даже ночевать здесь просто так нельзя — участковый (полуночник, местный аналог мента) имеет право забрать беспризорного и отправить в работный дом. А работный дом, судя по рассказам Нины, был тем ещё «санаторием».

— Силыч, — говорила Нина, помешивая в котле какое-то варево, — он не злой. Он просто... лесной. По-своему справедливый. У него кодекс есть. Если слово дал — сдержит. Если обидел кто — накажет. Но и с ним по-честному надо. Хитрить с лешим нельзя. Он хитрость чует сразу.

— А как он выглядит? — спросил я.

— По-разному, — Нина пожала плечами. — Может человеком обернуться, может лесом. Обычно он в человечьем облике ходит, когда в городе. В спортивном костюме. Он модный, Силыч-то. Следит за собой. У него даже цепь золотая есть, с лешачьим знаком.

— Лешачьим знаком?

— Ну, символ такой. Листок дубовый, перевитый молниями. Это у них, у леших, родовой герб. Силыч из древнего рода, между прочим. Его предки ещё при первых князьях леса сторожили.

Я слушал и пытался представить этого лесного авторитета. Получался какой-то гибрид дерева и братка из девяностых.

— И что он хочет? — спросил я. — Реально?

Нина задумалась.

— Хочет, чтоб порядок был. И чтоб его уважали. И чтоб лес не трогали. Кощей вон строит свои бургерные, лес вокруг Слободки сохнуть начал. Силыч переживает. Но договориться с Кощеем не может, потому что Кощей — бессмертный, ему на лес плевать. Вот Силыч и злится.

— А долг? Долг он просто так простит?

— Не-ет, — протянула Нина. — Долг он не простит. Он же леший, у них слово — закон. Если дал в долг — значит, верни. Но может отсрочку дать. Или пересмотреть проценты. Если договоришься.

— А вы пробовали договариваться?

— Пробовала, — вздохнула Нина. — Да куда мне, старой? Он меня не слушает. Говорит: «Ты, Нина, баба хорошая, но дела есть дела». Я уж и пирожками его задабривала, и зельями. А он своё: «Деньги давай».

— Пирожками? — удивился я. — А он пирожки ест?

— Ест, — кивнула Нина. — Любит. Особенно с мясом. Только он их считает не платой, а угощением. Типа, уважение оказала — и ладно. А долг отдельно.

Я задумался. Пирожки — это хорошо. Пирожки — это контакт. Значит, можно через них выстраивать диалог.

— Баб Нина, — сказал я. — Испеките завтра пирожков. Самых лучших. С мясом, с капустой, с картошкой. И с сюрпризом каким-нибудь. С удачей, например. Или с добрым словом. Есть у вас такие?

— Есть, — кивнула Нина. — С добрым словом — это пирожки с приветом. Кто съест — тому хорошие вещи говорить будут. Только они слабые, час где-то действуют.

— Сойдёт, — сказал я. — Главное — внимание.

***

Утром я позавтракал и вышел во двор ждать. Нина пекла пирожки и нервничала. Я нервничал тоже, но старался не подавать виду. В Москве я привык к переговорам. Там тоже бывали клиенты — ещё те лесные звери. Иногда казалось, что проще с лешим договориться, чем с каким-нибудь коммерческим директором.

Лешачата пришли ровно в десять. Те же двое — наглый и понаглее. Увидели меня, скривились, но лезть не стали. Один буркнул: «Силыч ждёт. В лесополосе, за гаражами. В двенадцать. Опаздывать нельзя».

Я кивнул. Они ушли, зыркнув на проход злыми глазками.

— Не любят они тебя, — заметил Кузьма, который как раз вышел покурить. Сидел на лавочке, дымил какой-то самокруткой, от которой пахло не табаком, а чем-то мне непонятным.

— А им меня любить не обязательно, — сказал я. — Главное, чтоб дело сделали.

— Дело они сделают, — хмыкнул Кузьма. — Силыч приказал — сделают. А ты это... осторожнее там. Лес — он чужой. А Силыч в лесу — хозяин. Может и тропинки перепутать, если не понравишься. Будешь потом год плутать, пока не выйдешь.

— Спасибо за оптимизм, — сказал я.

Я вышел в пол одиннадцатого. За пазухой — десяток пирожков, завёрнутых в чистое полотенце. Нина хотела идти со мной, но я отговорил. Старушке там делать нечего. Да и мне, если честно, тоже, но выбора не было.

Лесополоса за гаражами оказалась обычным лесочком. Берёзы, сосны, кусты. Только тихо здесь было как-то... неестественно тихо. Птицы не пели, ветер не шумел. Даже листья под ногами не хрустели. Я шёл и слышал только своё дыхание.

Гаражи кончились, началась тропинка. Я пошёл по ней, стараясь запоминать дорогу. Минут через десять тропинка вывела к поляне. На поляне стояла беседка. Резная, деревянная, с узорами. В беседке сидел мужик.

Мужик был колоритный. Лет пятидесяти, крепкий, плечистый. Одет в зелёный спортивный костюм с тремя полоски, только полоски были не белые, а золотые. На шее — золотая цепь с кулоном в виде дубового листа. На голове — кепка-аэродром. На ногах — кроссовки, белые, чистые, будто только из коробки. Лицо обычное, русское, с небольшими усиками. Глаза — зелёные, без зрачков, как у вчерашних лешачат, но не мутные, а прозрачные, глубокие. В этих глазах чувствовалась сила. И древность.

На столе перед ним стоял термос и кружка. И папка с бумагами. Силыч сидел, пил чай и смотрел на меня.

Я подошёл. Остановился в двух шагах от беседки. Поклонился — не в пояс, но уважительно, как учила Нина.

— Здравствуйте, Силыч.

— Здоров, — ответил он голосом низким, чуть хрипловатым. — Садись. Чай будешь?

— Буду, — сказал я и зашёл в беседку.

Внутри оказалось чисто, даже уютно. Стол деревянный, лавки с подушками. На стене — икона, только не святая, а с изображением леса. Наверное, их лешачий бог.

Силыч налил мне чай из термоса. Чай был тёмный, пах травами и мёдом. Я отхлебнул — вкусно.

— Ну, рассказывай, — сказал Силыч, откидываясь на спинку лавки. — Кто такой, откуда, чего надо.

Я рассказал. Коротко, по делу. Без вранья — Нина предупредила, что леший ложь чует. Про Москву, про стройку, про портал, про свалки. Про Нину и её доброту. Силыч слушал молча, только глазами зыркал.

— Значит, с того света к нам? — спросил он, когда я закончил. — Бывает. Редко, но бывает. И чего хочешь?

— Помочь Нине, — сказал я. — Она меня приютила, накормила. Я в долгу не люблю оставаться.

Силыч усмехнулся.

— Долг — это правильно. Это я понимаю. У нас тут тоже все в долгах. Только долг долгу рознь. Нина должна мне. Много. Проценты капают. Если завтра не заплатит — пекарня моя. По закону.

— А по совести? — спросил я.

Силыч посмотрел на меня внимательно.

— Совесть — это хорошо. Но совесть не кормит. У меня бригада, у меня расходы, у меня лес, который сохнет из-за Кощеевой стройки. Мне деньги нужны. На борьбу с Кощеем, между прочим. Так что не в жиру, как говорится.

Я кивнул. Достал из-за пазухи свёрток, развернул полотенце. Пирожки лежали румяные, тёплые ещё.

— Это от Нины, — сказал я. — Угощайтесь. С мясом, с капустой, с добрым словом.

Силыч посмотрел на пирожки. Понюхал. Глаза его чуть потеплели.

— Умеет Нина печь, — сказал он. — Это да. Лучше неё в Слободке никто не печёт. Кощей вон свои бургеры рекламирует, а до Нининых пирожков им как до Китеж-Града пешком.

Он взял пирожок с мясом, откусил. Зажмурился от удовольствия. Жевал медленно, смакуя.

— Хорошо, — сказал он. — Спасибо. Уважила старуха.

— Силыч, — сказал я, пользуясь моментом. — А давайте поговорим по делу. Как мужик с мужиком.

Он открыл глаза, посмотрел на меня с интересом.

— Давай.

— Нина не сможет заплатить долг в ближайшее время. Пекарня еле тянет. Клиентов мало. Кощей Бургер всех перетянул.

— Знаю, — кивнул Силыч.

— Если вы заберёте пекарню — что вы с ней будете делать?

Силыч задумался.

— Продам Кощею, наверное. Он давно просит. У него там ресторан будет.

— И сколько вы за неё получите?

Силыч назвал сумму. Чуть больше долга Нины, но ненамного.

— А если Нина продолжит печь? — спросил я. — Вы будете получать не разовую сумму, а постоянный доход. Проценты. Долю. Сколько лет она ещё проживёт? Лет двадцать, тридцать? А пекарня будет работать. Вы будете получать каждый месяц. В итоге получите в несколько раз больше.

Силыч нахмурился, но я видел, что он считает. Леший, он лесной, но считать умеет. Не зря же папка с бумагами.

— А если она умрёт? — спросил он. — Или пекарня сгорит? Или Кощей её задавит?

— Тогда вы получите то же, что и сейчас, — сказал я. — Пекарню продадите Кощею. Но если она выживет и разовьётся — вы в плюсе. Я предлагаю вам рискнуть. Ненадолго. Дайте нам полгода. Мы поднимем пекарню, расплатимся с долгами, и вы будете иметь постоянный доход. А не разовый.

Силыч молчал. Смотрел в одну точку. Я ждал.

— А чем ты расплатишься? — спросил он наконец. — Ты вообще кто? Менеджер из другого мира. Без магии, без связей, без денег. Чем ты можешь помочь Нине?

— Я могу наладить бизнес, — сказал я. — У нас, в Москве, я этим занимался. Продажи, маркетинг, работа с клиентами. Я знаю, как привлечь людей. Как сделать так, чтоб они шли именно к Нине, а не в Кощей Бургер.

Силыч усмехнулся.

— Маркетинг? Это что за магия такая?

— Это не магия, — сказал я. — Это наука. Как убедить человека купить именно твой товар. Как сделать так, чтоб он вернулся снова. Как сделать так, чтоб он рассказал друзьям.

Силыч задумался. Потом вдруг спросил:

— А лес? Ты про лес что-нибудь понимаешь?

Я растерялся.

— Не очень. А что?

— Лес сохнет, — сказал Силыч. — Из-за Кощея. Он строит свои бургерные, вырубает деревья, отравляет почву. Мой лес гибнет. А я — леший. Я без леса — никто. Понимаешь?

Я смотрел на него и вдруг понял. Он не просто рэкетир. Он — хранитель. Для него лес — это жизнь. А Кощей эту жизнь убивает. И Силыч бессилен, потому что у Кощея деньги, связи, бессмертие. А у Силыча — только его лес и его понятия.

— Я не знаю, как спасти лес, — честно сказал я. — Но если мы поднимем пекарню, у Нины будут деньги. Она сможет покупать продукты у местных, а не у Кощея. Она сможет поддерживать тех, кто не продался. Это создаст силу. Сообщество. А сообщество может бороться с монополией.

— Сообщество? — переспросил Силыч. — Это типа община?

— Типа того, — кивнул я. — Когда люди вместе — они сила. Даже против бессмертного.

Силыч молчал долго. Минуту, две, пять. Я не торопил. Пил чай, жевал пирожок. Надо же, и правда вкусные.

— Ладно, — сказал он наконец. — Даю вам три дня. Я пришлю к вам своего человека, и если за три дня не будет положительных изменений, то ни о каких шести месяцев и речи не будет. Пекарню я заберу. И ты, — он ткнул в меня пальцем, — лично будешь мне должен. За каждый месяц просрочки — отработаешь год в лесу. Тропинки будешь путать для туристов. Идёт?

Я сглотнул. Год в лесу за каждый месяц просрочки. Это если мы провалимся — я отсюда не выйду никогда. Лес большой, тропинки бесконечные. Буду до старости туристов по кругу водить.

— Идёт, — сказал я.

Силыч усмехнулся.

— Смелый. Или глупый. Посмотрим.

Он протянул руку. Я пожал. Рука была тёплая, сухая, сильная.

— А проценты? — спросил я.

— Заморозим, — сказал Силыч. — Но долг основной остаётся. В конце срока — или отдаёте, или пекарня моя. И ты мой.

— Договорились.

Силыч кивнул. Встал, подошёл к краю беседки, посмотрел на лес.

— Знаешь, почему я согласился? — спросил он не оборачиваясь.

— Почему?

— Потому что ты не боялся. Со мной все боятся. А ты пришёл, пирожки принёс, чай пьёшь, разговариваешь. Как с равным. И за бабку впрягаешься, хотя она тебе никто. Это я уважаю.

Он повернулся.

— Но если подведёшь — не обижайся. Лес умеет ждать. И тропинки умеет путать. Запомни это.

— Запомню, — сказал я.

***

Обратно я шёл и думал. Три дня. Три дня, чтоб начать поднять мёртвую пекарню в мире, где у тебя нет ни связей, ни денег, ни магии, а главный конкурент — бессмертный монополист с сетью фастфуда.

Задача, мягко говоря, не из лёгких. А ещё и этот его человек, который будет за всем следить… Может, он и поможет, а может и подлянку какую-нибудь сделает. Хотя, Нина говорила, что Леший честный мужик, но кто его знает…

Выбора всё равно нет. Либо мы вытаскиваем Нину, либо я до конца жизни путаю тропинки в лесу. А я тропинки путать не умею. Я умею продавать. Значит, будем продавать.

***

Мы сидели с Ниной в пекарне и обсуждали дальнейшие планы, как вдруг в дверь постучали.

- Открой. - Кивнул Нина.

На пороге стояла девушка. Но девушка странную, будто не отсюда. На вид ей было лет двадцать пять, одета она была в строгий костюм (тёмно-синий, с юбкой до колена, но с вышивкой по вороту — рубаха, видимо, местный колорит), волосы тёмные, собраны в строгий пучок. Лицо красивое, но серьёзное, даже суровое. Глаза умные, цепкие. В руках — папка с бумагами.

— Вы Николай? — спросила она без улыбки.

— Я.

— Ядвига Силычна. Можно Ядя. Я бухгалтер. Мой отец сказал, вы будете заниматься пекарней. Мне нужно проверить её финансовое состояние.

Отец. Значит, дочка Силыча. Бухгалтер. Интересно.

— Очень приятно, — сказал я. — А вы откуда знаете?

— Отец позвонил, — она кивнула на трубку в руке. Телефон у неё был — самый настоящий, старый, «Нокиа» какая-то, только с выжженным на крышке символом — дубовым листом.

— У вас тут связь работает?

— Магическая, — коротко сказала Ядя. — Пойдёмте на улицу. Нужно кое с чем помочь.

Мы пошли. Ядя шла быстро, деловито, цокая каблучками по асфальту. Я еле поспевал.

— Вы учились в столице? — спросил я, чтобы завязать разговор.

— Да, — ответила она. — Китеж-Град, магическая академия, факультет финансовой магии. Закончила с отличием.

— А почему вернулись?

Она остановилась, посмотрела на меня.

— Потому что отец попросил. У него здесь дела. Нужен свой человек в финансах.

— А сами хотели остаться?

Она помолчала, потом пошла дальше.

— Хотела. Но семья важнее.

Я понял, что лезть не стоит. Девушка явно не в восторге от своего положения. Не думаю, что бухгалтер у папы-авторитета в захолустном районе — это та карьера, о которой мечтают в академии.

***

Когда мы вернулись, Нина уже накрыла стол. Чай, пирожки, варенье. Ядя села, разложила бумаги, достала очки (в тонкой оправе, очень элегантные) и начала просматривать документы.

Документы были — жесть. Тетрадки в клеточку, исписанные корявым почерком Нины. Квитанции на берёсте. Чековая лента с непонятными символами. Записи на салфетках. Я смотрел на это и ужасался. С такой бухгалтерией даже я, далёкий от финансов, понимал — здесь можно утонуть.

Ядя смотрела молча, листала страницы, хмурилась. Нина сидела рядом, теребила фартук, волновалась.

— Баба Нина, — сказала Ядя наконец. — У вас тут учёт не ведётся. Вообще. Я не могу понять, сколько вы зарабатываете, сколько тратите, кому должны, кроме отца.

— А я по-простому, — виновато сказала Нина. — Сколько есть — столько и есть. Что заработала — то и потратила. А записывать... да когда ж мне? Я пеку с утра до ночи.

Ядя вздохнула.

— Нужно налаживать систему. Приход, расход, остатки. Иначе мы никогда не поймём, почему пекарня в убытке.

— А вы можете помочь? — спросил я.

Ядя посмотрела на меня поверх очков.

— Я могу научить. Вести учёт. Но вести его придётся вам. У меня своих дел хватает.

— Я согласен, — сказал я. — Научите.

Она удивилась, но кивнула.

— Хорошо. Придётся начинать с нуля. Сначала — инвентаризация. Что есть на складе, сколько муки, сколько начинки, сколько готовой продукции. Потом — ежедневный учёт продаж. Потом — анализ рентабельности.

Я слушал и кивал. В Москве я тоже с отчётами работал, но там всё было автоматизировано. Здесь — голые руки и берёста.

— А как у вас с компьютерами? — спросил я.

— С чем? — не поняла Ядя.

— Ну, с вычислительной техникой.

— А, вы про счётные машины? Есть, но редко. У отца в офисе одна стоит, магическая. Счётные доски с заклинаниями. Дорогое удовольствие. Нам не потянуть.

— Значит, будем по старинке, — вздохнул я.

***

Вечером мы с Ядей сидели на кухне и разбирали записи Нины. Она учила меня местной системе учёта. Оказалось, не так сложно. Главное — записывать всё сразу, а не надеяться на память.

— А почему вы этим занимаетесь? — спросила Ядя вдруг. — Вы же чужой здесь. Могли бы просто уйти.

— Куда? — усмехнулся я. — У меня здесь никого, кроме Нины. Она меня приютила. Я не могу её бросить.

— Просто так?

— Просто так.

Ядя посмотрела на меня долгим взглядом.

— Странный вы, Николай. У нас тут все ищут выгоду. А вы — просто так.

— Может, поэтому я здесь и оказался, — сказал я. — Чтоб напомнить, что просто так — тоже бывает.

Она улыбнулась. В первый раз за весь день. Улыбка у неё была хорошая — тёплая, живая. Не такая, как строгое лицо.

— Ладно, — сказала она. — Учите дальше. Завтра начнём инвентаризацию. Будем считать муку.

Я кивнул. Нина подложила нам пирожков и ушла спать. Мы остались вдвоём, при свете керосиновой лампы (электричество здесь тоже было, но Нина экономила), и считали, считали, считали.

Где-то за окном пел сверчок. Пахло травами и сдобой. Было уютно и странно. Чужой мир, чужая девушка, чужая жизнь. А я сидел и учился считать муку на берёсте.

Глава 4

— Слышь, Колян, а че это твоя новая знакомая на тебя так смотрит? — Как? — Как бухгалтер на недостачу. Вроде и не злодейка, а страшно становится. — Кузьма, это просто профессия у неё такая. Ответственная. — Ага. А глазки-то стреляет. Тоже, наверное, профессиональное? — Отстань.

— Диалог Кузьмы и Коляна на лавочке у подъезда

Утро началось с того, что в дверь постучали. Нина ещё спала, я вставал первым — привычка с московских времён, когда нужно было успеть на работу раньше начальника. Открыл — на пороге стояла Ядя.

Выглядела она так, будто не спала вообще. Строгий костюм (сегодня тёмно-серый, но опять с вышивкой), волосы уложены в идеальный пучок, под глазами — лёгкие тени, но взгляд ясный и колючий. В руках — та самая папка с бумагами и ещё какой-то свёрток.

— Доброе утро, — сказала она без улыбки. — Я подготовила план инвентаризации. Приступаем через час. У вас есть вопросы?

Я посмотрел на часы. Настенные, с кукушкой. Кукушка спала ещё, было полседьмого утра.

— Есть, — сказал я. — Вы завтракали?

Ядя моргнула. Видимо, не ожидала такого вопроса.

— Я... нет. Не успела.

— Заходите, — я посторонился. — Будете пирожки?

Она хотела отказаться, но живот предательски уркнул. Я услышал, она услышала, и на щеках у неё выступил лёгкий румянец.

— Ну... если можно...

— Нельзя, — строго сказал я. — А нужно. Бухгалтер на голодный желудок — это как леший без леса. Бесполезно.

Она фыркнула, но зашла.

На кухне уже всё благоухало. Нина, не знаю как, уже стояла у печи и колдовала над противнем. Увидела Ядю, всплеснула руками.

— Ядвига Силычна! Гостья какая! Садитесь, садитесь, сейчас пирожки поспеют. С творогом, с изюмом, сладкие. Для хорошего начала дня самое то.

— Баба Нина, я по делу, — начала Ядя.

— Дело не убежит, — отрезала Нина. — А пирожки стынут. Садись, говорю.

Ядя села. Вид у неё был такой, будто она нарушает государственную тайну одним фактом своего присутствия за этим столом. Я усмехнулся про себя и сел напротив.

Нина поставила перед нами тарелку с пирожками — румяными, пухлыми, с золотистой корочкой. Налила по кружке иван-чая. Села сама, подперев щёку рукой, и уставилась на нас с доброй улыбкой.

— Ешьте, ешьте. Молодёжь, ей завтракать надо. А то худая ты, Ядя, совсем. В столице небось одними заклинаниями питалась?

— В столице была нормальная еда, — сухо сказала Ядя, но пирожок взяла. Откусила. И замерла.

— Что? — спросила Нина встревоженно. — Не вкусно?

— Вкусно, — выдохнула Ядя. — Очень вкусно. Я... я забыла, как это бывает. Домашнее. Настоящее.

И она вдруг улыбнулась. Не той дежурной улыбкой, которой меня вчера наградила, а настоящей — тёплой, живой, чуть смущённой. И стала сразу не строгим бухгалтером, а обычной девушкой, молодой и красивой.

Я смотрел на неё и думал: «А ведь она здесь тоже чужая. Своя среди своих, но чужая. Вернулась из столицы в эту глушь, к отцу-авторитету, к бумажкам и долгам. И никто её тут просто так пирожками не кормит. Кроме Нины».

— Спасибо, — сказала Ядя, доев пирожок и аккуратно промокнув губы салфеткой. — Теперь можно и работать.

— Работайте, — кивнула Нина. — А я пойду тесто ставить. Вы тут не стесняйтесь, если что — зовите.

Она ушла в пекарню (бывшую комнату, переоборудованную под производство), и мы остались вдвоём.

Ядя разложила на столе бумаги. Листы были плотные, желтоватые, исписанные ровным, каллиграфическим почерком. Таблицы, графики, какие-то формулы.

— Это план, — сказала она. — Сначала инвентаризация. Учитываем всё: муку, сахар, масло, начинки, готовую продукцию. Потом — учёт продаж за последний месяц. Нужно понять, что пользуется спросом, а что залёживается. Потом — анализ себестоимости. Сколько тратим на ингредиенты, сколько на магию, сколько на оплату труда.

— Оплату труда? — удивился я. — А Нина кому платит?

— Себе не платит, — Ядя покачала головой. — Это ошибка. Она работает бесплатно, считает, что доход — это то, что остаётся после всех трат. А по-хорошему, она должна платить себе зарплату. Как любому работнику. Тогда будет понятно, рентабельна пекарня или нет.

Я смотрел на неё с уважением. Девушка явно знала своё дело.

— А вы давно бухгалтером работаете? — спросил я.

— С детства, — усмехнулась Ядя. — Отец учил. Говорил: «Деньги считать надо уметь, даже если ты леший. А ты девка, тебе вдвойне надо, чтоб мужики не обманывали». Потом академия, потом практика в столице. А теперь вот здесь.

— Скучаете по столице?

Она помолчала.

— Скучаю. Там... там другая жизнь. Там можно быть собой. А здесь я — дочка Силыча. Все смотрят и видят не меня, а его. Боятся или заискивают. А я просто хочу... — она осеклась.

— Чего?

— Неважно, — она снова стала строгой. — Работать надо. Пойдёмте считать муку.

***

Склад у Нины находился в подвале. Обычный подвал пятиэтажки, только сухой и чистый, с полками вдоль стен. На полках — мешки, банки, коробки. В углу — большой деревянный ларь с крышкой.

— Здесь мука, — сказала Нина, открывая ларь. — Пшеничная, ржаная, гречневая. И немного овсяной, для диетических пирожков.

Ядя достала блокнот и начала записывать. Я помогал пересчитывать мешки, открывать банки, проверять содержимое. Работа была нудная, пыльная, но почему-то успокаивающая. Как будто я не в другом мире, а просто помогаю бабушке на даче.

— Тут не хватает, — сказала вдруг Ядя, сверяясь с какими-то старыми записями. — По документам должно быть три мешка гречневой муки. А здесь два.

— А, это я Кузьме отдала, — отозвалась Нина. — Он просил на пироги, у него жена именины справляла. Обещал вернуть.

— Когда?

— Да на той неделе.

— Не вернул?

— Запамятовал, наверное.

Ядя вздохнула и сделала пометку.

— Это называется «дебиторская задолженность». Надо записывать. Кто, когда, сколько взял, когда обещал вернуть. Иначе всё разойдётся по знакомым, и пекарня останется без муки.

— Да какие ж это знакомые? — обиделась Нина. — Кузьма — свой, домовой, он не обманет.

— Он не обманет, — согласилась Ядя. — Но забудет. А мука всё равно ушла. Значит, надо записывать.

Я смотрел на неё и понимал, что она права. В Москве у нас тоже вечно всё раздавали «по знакомству», а потом все удивлялись, почему это фирма в убытках.

— Ядя, — сказал я. — А научите меня этой системе? Чтоб я сам мог вести учёт.

Она посмотрела на меня с интересом.

— Серьёзно? Это же скучно.

— Мне не скучно. Мне надо, чтоб пекарня выжила.

Она кивнула.

— Хорошо. Научу. Но учтите, я строгий учитель.

— А я прилежный ученик, — улыбнулся я.

***

День пролетел незаметно. Мы пересчитали всё: муку, крупы, сухие грибы, ягоды, травы, банки с вареньем, соленьями. Записали каждую мелочь. К вечеру я валился с ног, но Ядя была свежа, как огурчик.

— Это только начало, — сказала она. — Завтра будем считать продажи. Нужно понять, сколько пирожков уходит в день, в какие часы, какие начинки популярнее.

— А откуда данные возьмём? — спросил я. — Нина же не записывала.

— Будем спрашивать у неё. И смотреть остатки. По косвенным признакам.

Она собрала бумаги, сложила их в папку, встала.

— Я пойду. Завтра в это же время?

— А может, поужинаете с нами? — предложил я. — Нина как раз собиралась что-то готовить.

Ядя заколебалась.

— Я... не знаю. Отец ждёт.

— Позвоните ему. Скажите, что работаете.

— Он не поймёт.

— А вы объясните. Что для работы нужно быть в контакте с объектом. Что бухгалтер должен знать не только цифры, но и людей. Что...

— Хватит, — перебила она, но в глазах мелькнул смешок. — Убедили. Останусь. Но ненадолго.

Нина, услышав, что Ядя остаётся ужинать, пришла в полный восторг. Она суетилась, доставала из печи всяческие невероятные яства, накрывала на стол, приговаривая: «Надо же, Ядвига Силычна у нас в гостях! Давно такого не было! Со времён, когда ты маленькой бегала, помнишь? Ты тогда пирожок с мясом утащила с противня и обожглась, плакала, а я тебе сметаной мазала...»

— Помню, — тихо сказала Ядя. — Вы тогда ещё сказали: «Не плачь, маленькая, вырастешь — ещё не так обжигаться будешь». Я не поняла тогда. А теперь понимаю.

Они посмотрели друг на друга, и в этом взгляде было что-то такое... тёплое, давнее, связывающее их через годы. Я почувствовал себя лишним, но мне всё равно было приятно.

— А вы, Николай, — повернулась ко мне Ядя. — Расскажите о своём мире. У вас там тоже есть лешие?

— Нет, — сказал я. — У нас там леших нет. У нас там есть менеджеры, банкиры, олигархи. И все они иногда такие... ну, как лешие, только без леса. С деньгами вместо деревьев.

— Странно, — задумалась Ядя. — Деньги вместо деревьев. Как можно жить без леса?

— А мы привыкли. У нас там леса тоже есть, но мы в них редко ходим. Мы больше по городам.

— И что, хорошо жить в городах?

Я задумался. Как объяснить человеку из другого мира, что такое Москва? Метро, пробки, офисы, бесконечная гонка?

— По-разному, — сказал я наконец. — Там можно быть кем угодно, есть много возможностей. Но там... там мало уюта. Мало такого, как здесь. Чтобы бабушка пирожки пекла, чтобы соседи знали друг друга, чтобы... лес был рядом.

— А зачем вам лес, если вы в него не ходите?

— Не знаю, — честно сказал я. — Наверное, чтоб знать, что он есть. Что можно уйти, если что.

Ядя кивнула, будто поняла.

— У нас так же. Лес — это дом. Даже для тех, кто в нём не живёт. Он защищает, кормит, лечит. И если лес умирает — умирает и душа.

Она посмотрела в окно. За окном темнело, и лес на горизонте казался чёрной стеной.

— Поэтому отец так переживает, — тихо сказала она. — Поэтому он держится за этот район, за эти долги, за эту власть. Он пытается спасти лес. А Кощей его убивает. И никто не может помочь.

— А вы? — спросил я. — Вы можете помочь?

— Я? — она усмехнулась. — Я бухгалтер. Я могу считать деньги. А лес считать бесполезно. Лес — он бесценный.

Мы помолчали. Нина поставила на стол тарелки с ужином — тушёная картошка с грибами, солёные огурцы, пирожки с ливером. Пахло так, что у меня слюнки потекли.

— Ешьте, ешьте, — засуетилась Нина. — А то остынет.

Мы ели молча. Хорошая еда не любит разговоров. Только когда тарелки опустели, Ядя откинулась на спинку стула и сказала:

— Спасибо, баба Нина. Давно так вкусно не ела.

— На здоровье, милая, — улыбнулась Нина. — Приходи ещё. Всегда рада.

— Приду, — пообещала Ядя. И посмотрела на меня. — Завтра продолжим. У вас есть потенциал, Николай. Для человека без магического образования вы неплохо соображаете.

— Это комплимент? — улыбнулся я.

— Это констатация факта, — строго сказала она, но в глазах опять мелькнула та тёплая искорка.

Она ушла. Я провожал её взглядом до подъезда, видел, как она села в машину (старенькие «Жигули», но с какими-то светящимися символами на капоте) и уехала в темноту.

— Хорошая девка, — сказала Нина из-за спины. — Жалко её.

— Почему жалко?

— А ты не видишь? — Нина вздохнула. — Она не своя здесь. В столице привыкла к другой жизни. А тут — отец, долги, лес, который сохнет. И ни подруг, ни друзей. Одна.

— А вы?

— А что я? Я старая. Мне с ней не о том говорить. Ей бы с молодыми, с ровесниками. А молодые её боятся. Дочка Силыча — это статус. Кто ж к ней подойдёт просто так?

Я молчал. Нина была права.

— Ты это... — сказала она осторожно. — Ты с ней по-человечески. Не как с дочкой авторитета. Как с девушкой. Может, оттает.

— Баб Нина, — я покраснел. — Вы о чём?

— О том, — усмехнулась она. — Ладно, иди спать. Завтра рано вставать.

***

Утром я проснулся с мыслью, что Нина, конечно, та ещё сваха. Но в чём-то она права. Ядя — не просто бухгалтер. Она живой человек, который заслуживает нормального отношения. А не только делового.

За завтраком я думал о ней. О её строгих костюмах и тёплой улыбке. О её глазах, которые умеют быть и колючими, и мягкими. О том, как она смутилась, когда я предложил остаться на ужин.

— Влюбился, что ли? — спросил Кузьма, заглянув на огонёк.

— С чего ты взял?

— Да по роже видно, — хмыкнул он. — Сидишь, улыбаешься в пустоту, пирожок жуёшь, а не замечаешь. У нас так коты весной себя ведут. Только ты не кот, а вроде человек.

— Отстань, Кузьма.

— Ладно-ладно, — он поднял руки. — Я ж по-доброму. Девка она хорошая, Ядя. Только сложная. Отец у неё — во! — он показал большой палец. — С таким тестем знаешь как жить надо? Угодить — не переугодить.

— Мы просто работаем вместе, — сказал я.

— Ага, — кивнул Кузьма. — Верю. Прямо как я с женой работаю, когда она мне список дел на выходные выдаёт. Тоже вроде вместе, а вроде и не очень.

Я засмеялся. Кузьма умел поднять настроение.

— Ладно, — сказал я. — Пойду работать. У нас инвентаризация.

— Инвента... чего? — не понял он.

— Считать будем.

— А-а, — протянул Кузьма. — Ну, считайте. А я пойду трубы проверю. Гоша опять бухой, а вода течёт.

Он ушёл. А я сел за стол и начал раскладывать бумаги, которые вчера оставила Ядя. Ждать её.

Она пришла ровно в десять. Опять строгая, опять с папкой, опять деловая. Только сегодня я заметил, что под глазами у неё тени чуть заметнее — видимо, не спала ночью.

— Доброе утро, — сказал я. — Чай будете?

— Буду, — сказала она и вдруг улыбнулась. — Только с пирожком. Вчерашний мне понравился.

— С каким? С творогом?

— С творогом.

Я пошёл на кухню, а сам думал: «Кажется, лёд тронулся».

Глава 5

Говорят в народе: с лешим дружить — не в лес ходить. А я скажу: с лешим по чести — и лес своим станет. Только помни: лес не прощает лжи, вода не прощает грязи, а пирожок не прощает обмана. Съешь пирожок мира — и слово твоё закон. Нарушишь — сам себе животом ответишь.

— Слободская поговорка, записана Котом Учёным Валерой в сборнике «Мудрость нашего околотка»

Утро пятого дня моего пребывания в Слободке началось с того, что я проснулся и понял: сегодня решится всё.

Три дня мы с Ядей перетряхивали пекарню от подвала до чердака. Три дня считали, записывали, анализировали. Три дня я учился местной бухгалтерии и потихоньку привыкал к мысли, что этот странный мир становится моим домом.

И вот сегодня — встреча с Силычем. Окончательная. С подписанием договора. С пирожками мира, которые Нина испекла специально для этого случая.

— Ты не дёргайся, — сказала Нина, глядя, как я нервно перебираю бумаги. — Силыч — он мужик понятливый. Если по делу говорить — поймёт. Главное — не ври.

— Я не вру, — сказал я. — Я предлагаю реальную сделку. Всем выгодно.

— Всем — это хорошо, — кивнула Нина. — Только помни: лешему выгода — это не только деньги. Это ещё и уважение. И лес. Если в твоём предложении будет и то, и другое, и третье — он согласится.

— А с лесом как быть? Я же не могу лес спасти. Я не маг.

— А ты подумай, — загадочно сказала Нина. — Может, и можешь.

Я задумался. Лес. Силыч переживает за лес. Кощей строит свои бургерные, вырубает деревья, отравляет почву. Если мы поднимем пекарню, у нас появятся деньги. Мы сможем покупать продукты у местных, а не у Кощея. Мы сможем поддерживать тех, кто не продался. Мы сможем создать сообщество, которое сможет противостоять монополии.

Сообщество — это сила. А сила может защитить лес.

— Кажется, я придумал, — сказал я.

— Вот и хорошо, — улыбнулась Нина. — А теперь иди умойся и оденься прилично. А то вон в чём ходишь — куртка драная, штаны спортивные. А к Силычу надо с уважением.

Я посмотрел на себя. Куртка на рыбьем меху действительно выглядела уже не очень — после свалки, после трёх дней работы в подвале. Но другой у меня не было.

— Это всё, что есть, — сказал я.

— Знаю, — кивнула Нина. — Потому и говорю. Вон, примерь.

Она достала из шкафа свёрток. В нём оказалась рубаха — белая, льняная, с вышивкой по вороту. И штаны — тёмные, широкие, из плотной ткани.

— Это Фёдора моего, — тихо сказала Нина. — Царствие ему небесное. Он в этом ходил, когда к князю на поклон ездил. Тебе впору будет.

Я хотел отказаться, но посмотрел на Нину и понял: нельзя. Для неё это важно. Это как благословение.

— Спасибо, баб Нина, — сказал я. — Я беречь буду.

— Носи на здоровье, — она отвернулась, чтобы скрыть слезу. — А теперь иди, собирайся. Ядя скоро придёт.

***

Ядя пришла ровно в одиннадцать. Увидела меня в рубахе Фёдора, замерла на пороге.

— Ого, — сказала она. — А вы, Николай, оказывается, можете выглядеть прилично.

— Стараюсь, — улыбнулся я.

Она была сегодня в тёмно-зелёном костюме — под цвет леса. Волосы распущены, только слегка прихвачены заколкой. Выглядела она... потрясающе. Я даже засмотрелся.

— Что? — спросила она, заметив мой взгляд.

— Ничего, — сказал я. — Просто... вы сегодня другая.

— Я всегда разная, — усмехнулась она. — Просто вы меня только с одной стороны видели. С рабочей.

— А сегодня какая сторона?

— Сегодня — нейтральная, — она подмигнула. — Я сегодня не бухгалтер. Я сегодня — дочь. И аудитор. Пойдёмте, отец ждёт.

***

Выехали на машине Яди. Старенькие «Жигули» с магическими символами на капоте тарахтели, но ехали бодро. Лесополоса за гаражами, где мы встречались в прошлый раз, сегодня выглядела иначе. Солнце пробивалось сквозь кроны, птицы пели, и даже трава казалась зеленее.

— Он специально, — сказала Ядя, заметив мой удивлённый взгляд. — Лес — его дом. Сегодня важная встреча, он и лес принарядил.

— Лес можно принарядить?

— Для лешего — можно. Он с лесом разговаривает. Деревья его слушают. Трава стелется. Даже ветер дует, как он скажет.

Я с уважением посмотрел на деревья. Они стояли ровно, спокойно, но в их шелесте чудилось что-то... осмысленное.

Беседка на поляне сегодня была накрыта богато. Стол застелен белой скатертью с вышивкой. На столе — самовар, чашки, вазочки с вареньем и мёдом. И папка с бумагами — та самая, которую я видел в прошлый раз.

Силыч сидел во главе стола. Сегодня он был не в спортивном костюме, а в чём-то вроде кафтана — тёмно-зелёного, расшитого золотыми листьями. На шее — та же цепь с дубовым листом. На голове — ничего, волосы расчёсаны и уложены. Выглядел он как настоящий лесной царь из сказок.

— Садитесь, гости дорогие, — сказал он, указывая на лавки. — Чайку откушайте с дороги.

Мы сели. Ядя — рядом с отцом, я — напротив. Нина скромно пристроилась с краю, положив перед собой корзинку с пирожками.

Силыч разлил чай. Чай был травяной, пах мятой и смородиновым листом. Я отхлебнул — вкусно.

— Ну, рассказывайте, — сказал Силыч. — Что надумали? Чем порадуете старика?

— Можно я? — спросил я, глядя на Нину.

Она кивнула.

Я встал, поклонился Силычу — уважительно, но не заискивая.

— Силыч, мы три дня работали. Считали, проверяли, думали. У нас есть предложение. Выгодное для всех.

— Выкладывай, — кивнул Силыч.

— Пекарня Нины сейчас в убытке. Но это не потому, что пирожки плохие. Пирожки у Нины — лучшие в Слободке. Вы сами вчера говорили.

— Говорил, — согласился Силыч.

— Проблема в том, что клиентов мало. Кощей Бургер переманил всех. У них дешево, быстро, но... некачественно. А у Нины — дороже, но вкуснее и полезнее.

— И что ты предлагаешь? Снизить цены? Так Нина разорится.

— Нет, — сказал я. — Цены снижать нельзя. Качество потеряем. Нужно поднять спрос.

— Чем?

Я разложил на столе бумаги. Те самые, с которыми мы с Ядей работали три дня.

— Вот смотрите. Мы посчитали всё: себестоимость каждого пирожка, средний чек, количество покупателей. Если мы увеличим поток на треть — пекарня выйдет в ноль. Если в два раза — начнёт приносить прибыль.

— И как вы увеличите поток? Магией?

— Маркетингом, — сказал я. — Реклама, скидки постоянным клиентам, специальные предложения. У нас в Москве это работает. Должно сработать и здесь.

Силыч посмотрел на меня с сомнением.

— Реклама? Это как? Объявления на столбах?

— И объявления тоже. Но главное — сарафанное радио. Чтобы люди сами рассказывали друг другу про Нинины пирожки. Чтобы шли к ней не потому, что дешево, а потому что вкусно и... душевно.

— Душевно? — переспросил Силыч.

— Душевно, — подтвердил я. — У Нины не просто пекарня. У Нины — дом. Приходят люди, а там тепло, там пахнет сдобой, там бабушка улыбается. Это не фастфуд. Это... это место силы.

Ядя посмотрела на меня с удивлением. Кажется, я сказал что-то важное.

— Место силы? — задумался Силыч. — Интересно говоришь. У нас в лесу тоже есть места силы. Где деревья старые, где ручьи чистые, где духи живут. Люди туда ходят — подзарядиться, отдохнуть душой.

— Вот и пекарня может стать таким местом, — сказал я. — Для Слободки. Для людей. Для нелюдей тоже.

Силыч молчал. Смотрел в одну точку. Я ждал.

— А лес? — спросил он наконец. — Лес чем поможет?

— Лес — это главное, — сказал я. — Если мы поднимем пекарню, у Нины будут деньги. Она сможет покупать продукты у местных. У тех, кто не продался Кощею. У леших, у домовых, у кикимор. Это создаст общину. Люди, которые работают вместе, — они сила. А сила может защитить лес. Не магией — деньгами, связями, влиянием.

— Община, — повторил Силыч. — Раньше у нас так и было. Пока Кощей не пришёл. Все друг другу помогали, лес берегли, жили по-человечески. А теперь — каждый сам за себя. И лес сохнет.

— Мы сможем вернуть, — сказал я. — Не сразу, но сможем. Если вы дадите нам шанс.

Силыч хотел что-то ответить, но в этот момент со стороны дороги послышался шум мотора. К поляне подъезжал чёрный внедорожник — тонированный, сверкающий лаком, явно не местный.

Из машины вышли двое. Оба в строгих чёрных костюмах, при галстуках, с дипломатами в руках. Лица бледные, глаза красноватые, волосы зализаны назад. Упыри. Самые настоящие упыри — я таких уже видел в Москве, они всегда держались особняком, смотрели свысока.

— Силыч, — сказал один из них, подходя к беседке и слегка кланяясь. — Простите за вторжение. Мы от Кощея Бессмертного. По важному делу.

Силыч нахмурился.

— Я вас не звал. И у меня тут свои гости.

— Мы ненадолго, — второй упырь достал из дипломата бумаги. — У нас предложение. Очень выгодное. Для всех.

— Какое?

Упыри переглянулись. Первый шагнул ближе, разложил бумаги на краю стола, заслоняя наши документы.

— Кощей Бессмертный предлагает партнёрство. Вот здесь — доля в новом торговом центре, который откроется в Слободке через год. Кощей вкладывается в строительство, вы — содействие. А именно — освобождение помещения для пекарни, которая сейчас мешает плану застройки.

Он кивнул в сторону Нины. Та побелела, но смолчала.

— Взамен, — продолжал упырь, — вы получаете вот этот пакет. Проценты от прибыли торгового центра. Гарантированный доход. Без всяких там долгов и хлопот. Подписывайте — и дело в шляпе.

Силыч взял бумаги, пробежал глазами. Я видел, как в его глазах мелькнул расчёт. Цифры там были хорошие. Очень хорошие. Намного больше, чем могла дать пекарня Нины даже в лучшие времена.

— Щедро, — сказал Силыч задумчиво. — Очень щедро. А что взамен? Просто выселить старуху?

— Ну зачем сразу выселить, — улыбнулся упырь, обнажая клыки. — Мы предлагаем достойную компенсацию. Переселение, помощь... Нина сможет открыть пекарню в другом месте. Если захочет.

— В другом месте, где нет клиентов, — тихо сказала Нина.

Упырь сделал вид, что не услышал.

Силыч молчал. Я видел, как он колеблется. Предложение Кощея было реально выгодным. Доля в торговом центре — это деньги на годы вперёд. Это возможность спасать лес, нанимать людей, укреплять власть. А пекарня Нины — это риск, неизвестность, полгода ожидания.

Я посмотрел на Ядю. Она сжала губы, но молчала — не её место было встревать в разговор отца с такими гостями. Посмотрел на Нину — она сидела тихо, сжавшись, и в глазах её была обречённость.

И тут я понял: если я сейчас не скажу — всё пропало. Силыч подпишет эти бумаги, и пекарни не станет. И Нины не станет. И моего нового дома не станет.

Я встал.

— Уважаемые, — сказал я, глядя прямо на упырей. — А вы проверяли, из чего ваши бургеры сделаны?

Упыри уставились на меня. Первый скривился:

— Ты кто вообще?

— Я человек, — сказал я. — И я слышал, что в ваших бургерах — мясо василисков. С просрочкой. Кощей экономит на качестве, а людям продаёт как натуральный продукт.

— Это ложь! — взвился второй упырь.

— А вы проверьте, — спокойно сказал я. — Силыч у нас за экологию переживает. За лес. За то, что Кощей своими стройками травит. А вы ему предлагаете долю в бизнесе, который сам же лес и уничтожает. И кормит людей тухлятиной. Как думаете, долго он после такого продержится?

Упыри побелели. В прямом смысле — они и так были бледные, но теперь стали почти прозрачными.

— Это... это клевета, — выдавил первый.

— Проверим, — сказал Силыч. Голос у него стал тяжёлым, как мокрая земля. — Эй, лешачата!

Из-за деревьев вышли те двое, что приходили к Нине. Выглядели они уже не нагло, а сосредоточенно.

— Дуйте в эту их бургерную, — приказал Силыч. — Возьмите пару бургеров, отнесите к Гоше. Пусть проверит, из чего мясо. Если тухлятина — мне доложить.

— Сделаем, — кивнули лешачата и исчезли в лесу.

Упыри переглянулись. Первый попытался улыбнуться:

— Силыч, ну зачем такие сложности? Мы же по-партнёрски...

— Партнёрство надо проверять, — перебил Силыч. — Я с вами, ребята, не первый год живу. Знаю, что Кощей любит экономить. Если он меня надумал кинуть на тухлятине — я должен знать.

— Да как можно... — начал второй.

— Свободны, — сказал Силыч. — Я подумаю. Когда проверю — тогда и решу. А пока — идите.

Упыри поняли, что спорить бесполезно. Они забрали бумаги, поклонились (холодно, зло) и ушли к своей машине. Внедорожник взревел мотором и умчался прочь.

В беседке повисла тишина.

— Ну что, — сказал Силыч, глядя на меня. — Рисковый ты, парень. А если бы они правду сказали? Если бы мясо было нормальное?

— Тогда бы я предложил проверить ещё что-нибудь, — сказал я. — Наверняка у Кощея есть другие грехи. У монополистов всегда есть.

Силыч усмехнулся.

— Головастый. И наглый. Это я люблю.

Он посмотрел на Нину.

— А ты, старая, молодец. Хорошего помощника нашла.

Нина только кивнула — у неё, кажется, от пережитого голос пропал.

— Ладно, — Силыч хлопнул ладонью по столу. — Давайте ваш договор. Подпишем, пока опять кто-нибудь не приехал.

Я разложил на столе бумаги. Три экземпляра — для Силыча, для Нины, для меня (настоял, чтоб и мне дали — для контроля). Силыч пробежал глазами, хмыкнул.

— Грамотно написано. Кто составлял?

— Ядя помогала, — сказал я.

— Молодец, дочка, — Силыч погладил Ядю по голове, как маленькую. Она смутилась, но не отстранилась.

Силыч подписал все три экземпляра. Нина подписала — дрожащей рукой, но твёрдо. Я подписал — и почувствовал, как что-то щёлкнуло внутри. Теперь я был частью этого мира. По-настоящему.

— Теперь — главное, — сказал Силыч. — Пирожок.

Нина достала из корзинки три пирожка. Румяные, пухлые, с золотистой корочкой. От них шёл пар и тонкий, чуть сладковатый аромат.

— Пирожки мира, — сказала Нина. — Кто съест — тот слово сдержит. Если нарушит — живот прихватит так, что век не разогнётся. Силыч, ты первый.

Силыч взял пирожок, откусил. Прожевал, зажмурился от удовольствия.

— Хороши, — сказал он. — Нина, ты мастерица.

Нина взяла свой пирожок, откусила маленький кусочек. Передала мне.

Я смотрел на пирожок и думал: «А вдруг это не шутка? Вдруг правда живот прихватит, если что?» Но отступать было поздно. Я откусил.

Пирожок был с капустой. Обычный, вкусный, горячий. Никакой магии я не почувствовал. Только тепло разлилось внутри, и почему-то стало спокойно.

— Всё, — сказал Силыч. — Договор скреплён. Полгода вам сроку. Работайте.

Мы встали, поклонились. Ядя тоже встала, но Силыч её остановил.

— Ты посиди, дочка. С отцом поговори.

Я понял, что нам с Ниной лучше уйти. Мы попрощались и пошли к машине.

***

В машине я спросил Нину:

— А почему Силыч Ядю оставил?

— Поговорить хочет, — вздохнула Нина. — По отцовски. Не лезь ты в это. У них свои дела.

Я не лез. Но почему-то было неспокойно.

Мы сидели в машине, ждали. Минут через двадцать Ядя вышла из леса. Лицо у неё было задумчивое, но не расстроенное. Села за руль, завела мотор.

— Ну что? — спросил я.

— Ничего, — сказала она. — Отец просто... советовался. О тебе.

— Обо мне?

— О тебе. Спрашивал, что я думаю. Говорил, что ты странный, но интересный. Что, может, из тебя толк выйдет.

— А ты что сказала?

— Я сказала, что ты упрямый и непонятливый, — она усмехнулась. — Но работу делаешь хорошо. И за Нину переживаешь по-настоящему. А это редкость.

— И про упырей он тоже говорил?

— Говорил. Сказал, что ты вовремя встрял. Он сам не знал, что решить. А теперь будет проверка. И если мясо правда тухлое — Кощей получит по полной.

Я кивнул. Камень с души свалился.

— Николай, — сказала Ядя вдруг. — А ты правда думаешь, что у нас получится?

— Правда, — сказал я. И, как ни странно, я в это верил. В первый раз за долгое время.

— Почему?

— Потому что мы не одни, — сказал я. — У нас есть Нина, есть вы, есть Кузьма, Валера, Гоша. Есть даже Силыч, хоть он и страшный. Мы вместе. А вместе — мы сила.

— И упырей не боимся, — добавила Ядя.

— И упырей не боимся, — улыбнулся я.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Знаешь, Николай, — сказала она. — А ты мне нравишься. Как человек.

— Спасибо, — сказал я. — Ты мне тоже.

Она улыбнулась и нажала на газ. Машина рванула в сторону Слободки, оставляя лес позади.

Вечером, когда мы вернулись в пекарню, Кузьма уже ждал на лавочке. Увидел нас, встал, подошёл.

— Ну что? — спросил он. — Подписали?

— Подписали, — сказал я.

— А я слышал, упыри приезжали. Кощеевы.

— Было дело.

— И что?

— А ничего, — улыбнулся я. — Уехали ни с чем.

Кузьма посмотрел на меня с уважением.

— Ну ты даёшь, Колян. Упырей отшил, с Силычем договорился. Теперь ты у нас в Слободке свой. Официально.

— Неофициально, — поправил я.

— Какая разница, — махнул рукой Кузьма. — Главное, что свой. Значит, будешь за пекарней смотреть? Типа смотрящего?

— Типа того, — согласился я.

— Ну, смотрящий так смотрящий, — Кузьма хлопнул меня по плечу. — Поздравляю. Теперь ты у нас начальник.

— Какой я начальник, — отмахнулся я. — Я просто помогаю.

— Помогает он, — хмыкнул Кузьма. — Ладно, пойду скажу своим. Пусть знают: у Нины теперь свой человек есть. Смотрящий. Из другого мира. С понятиями.

Он ушёл, насвистывая. А я остался стоять у подъезда, смотреть на закат и думать о том, как быстро всё меняется.

Ещё неделю назад я был менеджером в Москве, мечтал об отпуске и ненавидел начальника. А теперь я — смотрящий за пекарней в другом мире. Договорился с лешим, отшил упырей, влюбился в дочку местного авторитета.

Жизнь — она такая. Никогда не знаешь, где упадёшь.

Но падать лучше там, где есть пирожки. Это я теперь точно знаю.

Глава 6

— Сказывают старики: добрый товар сам себя хвалит. А я скажу — в наше время и добрый товар без хвалы не продашь. Потому что кругом один Кощей Бургер со своей рекламой, и каждый куст кричит, что у них вкуснее. А у кого на самом деле вкуснее — того и не слышно за этим криком. — И что делать? — А ты не кричи. Ты сделай так, чтоб люди сами рассказали. Чтоб сосед соседу сказал: «Сходи к Нине, там пирожок с удачей — я после него в лотерею выиграл». Вот это и есть самая лучшая хвала.

— Баба Нина, из разговора с Коляном о маркетинге

Утро после подписания договора началось с того, что я проснулся и долго лежал, глядя в потолок и переваривая вчерашнее.

Мы сделали это. Мы уговорили Силыча. Мы отшили упырей. Мы подписали договор, скреплённый пирожками. У нас было полгода.

Полгода на то, чтобы поднять мёртвую пекарню в мире, где главный конкурент — бессмертный монополист с бездонным кошельком.

Я сел на кровати, потёр лицо. За окном уже светало, из кухни доносился запах свежей выпечки — Нина вставала раньше всех и уже колдовала над тестом.

— Проснулся? — спросила она, когда я вошёл. — Садись завтракать. Сегодня день тяжёлый будет.

— Почему?

— А ты забыл? Мы теперь не просто печём — мы бизнес поднимаем. Ты сам говорил. Значит, и работать надо по-новому.

Я усмехнулся. Нина, при всей своей кажущейся простоте, схватывала всё на лету. Ей бы в Москве своё дело открыть — озолотилась бы.

— Баб Нина, — сказал я, жуя пирожок с творогом. — У нас есть план?

— У тебя есть, — она ткнула в меня ложкой. — Ты у нас начальник по маркетингу. Вот и думай.

Я задумался. В Москве я работал с готовыми схемами — клиентская база, рекламные каналы, бюджеты. Здесь ничего этого не было. Был только я, Нина, её пирожки и куча местных жителей, которых нужно было заинтересовать.

— Для начала, — сказал я, — нужно понять, кто наши клиенты. Кто вообще может покупать пирожки?

— Да все, — пожала плечами Нина. — Кто с утра не успел приготовить, кто в гости идёт, кто просто так, побаловаться. Раньше, бывало, очередь стояла. А теперь...

— А теперь они ушли в Кощей Бургер. Почему?

— Дешево, — вздохнула Нина. — И быстро. У них там магия работает — бургер за минуту делается. А я по старинке, руками. Дольше, но душевнее.

— А кому нужна душевность, когда хочется есть?

Нина промолчала.

— Ладно, — сказал я. — Значит, нужно сделать так, чтоб душевность стала преимуществом. Чтоб люди шли к нам не за скоростью, а за качеством. И за... чем-то ещё.

— За чем?

Я вспомнил вчерашний разговор с Силычем. Место силы. Община. Может, в этом и есть ключ?

— Баб Нина, — спросил я. — А вы можете печь пирожки не просто с начинкой, а с... ну, с эффектом? Как тот, с памятью?

— Могу, — кивнула она. — Только это сложно. И не всегда предсказуемо.

— А что ещё можно?

Нина задумалась, перебирая в памяти рецепты.

— С удачей можно. С добрым словом. С здоровьем. С миром в семье. С деньгами даже можно, но это опасно — если переборщить, человек может с ума сойти от жадности.

— А с любовью?

Нина посмотрела на меня хитро.

— Для кого-то стараешься?

— Для дела, — смутился я. — Для привлечения клиентов.

— Ну-ну, — усмехнулась она. — Ладно, не красней. С любовью тоже можно. Только слабые, чтоб не приворот, а так... подсказка судьбе.

Я задумался. Специальные пирожки — это то, чего нет в Кощей Бургере. Это наше уникальное предложение. Если правильно подать...

— А вы можете сделать партию таких пирожков? — спросил я. — Разных. С разными эффектами. Мы раздадим их бесплатно — первым клиентам. Попробуют — и расскажут другим.

— Разоримся, — вздохнула Нина.

— Не разоримся. Это инвестиция. Вложение в будущее.

Она смотрела на меня недоверчиво, но кивнула.

— Ладно. Попробуем. Только ты уж сам смотри, чтоб не прогадать.

— Не прогадаем, — сказал я. — А теперь — за работу.

***

Первым делом я отправился к Кузьме. Он сидел на лавочке у подъезда, курил свою странную самокрутку и читал газету. Газета называлась «Слободские вести» и была отпечатана на берёсте.

— Кузьма, — сказал я, подходя. — Ты у нас тут старожил. Скажи, как люди узнают о новостях?

— Обычно, — пожал он плечами. — Сарафанное радио. Кто кому сказал, кто где услышал. Ещё объявления на столбах клеят. Иногда в газете пишут, если заплатишь.

— А платить дорого?

— Для наших — не очень. А для Кощея — копейки. Он там всю первую полосу скупил, рекламирует свои бургеры.

Я вздохнул. Конкурировать с Кощеем в рекламе было бессмысленно — у него денег больше. Значит, нужно было искать другие пути.

— А кто в Слободке самый уважаемый человек? — спросил я. — Ну, кроме Силыча?

Кузьма задумался.

— Бабки у подъезда, — сказал он наконец. — Они всё про всех знают, и их все слушают. Если бабки скажут, что у Нины пирожки хорошие — полрайона придёт.

Я вспомнил тех самых бабок, с рожками и копытами, которые встретили меня в первый день. Те, что сидели на лавочке и обсуждали Нину.

— А они к Нине как относятся?

— По-разному, — Кузьма пожал плечами. — Нина своя, слободская. Её уважают. Но и жалеют — старая, одна, долги. А жалость — это не то, ради чего покупают.

— Значит, нужно, чтоб жалость сменилась гордостью, — сказал я. — Чтоб бабки говорили: «Наша Нина! Вот какие пирожки печёт! Не чета Кощею!»

— Это ты хорошо придумал, — кивнул Кузьма. — Только как?

— А вот это мы сейчас и проверим.

***

Я нашёл бабок на их обычном месте — на лавочке у третьего подъезда. Их было трое: рогатая Марфа, копытная Клавдия (тёзка библиотекарши, но не та) и ещё одна, без особых примет, но с глазами такими цепкими, что становилось не по себе.

— Здравствуйте, — сказал я, подходя. — Узнаёте меня?

— А как же, — кивнула Марфа. — Пришлый, который со свалки. Сказывали, ты у Нины живёшь и лешачат построил.

— Было дело, — улыбнулся я.

— И что надо? — спросила цепкоглазая. — Небось за советом?

— За помощью, — честно сказал я. — Хотим мы с Ниной пекарню поднимать. Чтоб люди снова к ней пошли. А вы у нас самые уважаемые. Если вы поможете — все помогут.

Бабки переглянулись. Клавдия копытцем постучала по асфальту.

— А чем помочь-то?

— Попробовать пирожки, — сказал я. — Новые. Специальные. Нина напекла с разными эффектами. С удачей, с добрым словом, с здоровьем. Вы попробуете и скажете своё слово. Если понравится — расскажете другим.

— А если не понравится? — прищурилась цепкоглазая.

— Тогда скажете, что не понравилось. Мы исправим. Нам правда нужна, а не лесть.

Бабки снова переглянулись. Марфа кивнула.

— Ладно. Уважил. Приходи через час, мы тут будем.

Я поклонился и пошёл обратно в пекарню.

***

Через час я вернулся с корзинкой. В ней лежали девять пирожков — по три на каждую бабку, с разными начинками и разными эффектами. Нина заботливо пометила каждый кусочком теста разной формы, чтоб не перепутать.

Бабки ждали. Уселись поудобнее, приготовились к дегустации.

— Ну, давай, — сказала Марфа. — Угощай.

Я раздал пирожки. Бабки принялись есть — чинно, не спеша, смакуя. Я стоял рядом и ждал.

Первой отреагировала цепкоглазая. Она вдруг широко улыбнулась — в первый раз за всё время — и сказала:

— А пирожок-то с добрым словом. Слышу, внучка моя говорит мне что-то ласковое. А ведь она далеко, в Китеж-Граде учится. Как же так?

— Магия, — сказал я. — Нина постаралась.

— Хороша магия, — кивнула бабка. — Душевно.

Клавдия доела свой пирожок и вдруг охнула:

— Ой, а нога-то... нога болеть перестала! У меня ж радикулит, старая болячка. А тут — как рукой сняло.

— С здоровьем пирожок, — пояснил я. — На час примерно. Но если каждый день есть — и навсегда пройдёт.

— А долго ли? — спросила Клавдия с надеждой.

— Это уж как Нина печь будет, — улыбнулся я.

Марфа доела последней. Зажмурилась, прислушиваясь к себе.

— А мой — с удачей, — сказала она. — Чувствую, сейчас что-то хорошее случится.

И в этот момент из-за угла выскочил лешачок — тот самый, что приходил к Нине с процентами. Увидел бабок, затормозил, подошёл.

— Баб Марфа, — сказал он запыхавшись. — Вам выигрыш! Вы в лотерею выиграли! Десять тысяч шелестов!

Бабки ахнули. Марфа схватилась за сердце.

— Как... какая лотерея? Я ж не играю!

— А билет вам, видать, кто-то подарил, — лешачок пожал плечами. — В общем, выигрыш ваш. В конторе получите.

Он убежал. Бабки уставились на меня.

— Это что ж такое? — прошептала цепкоглазая.

— Пирожок с удачей, — сказал я. — Работает, видать.

Марфа смотрела на меня круглыми глазами.

— Сынок, — сказала она дрожащим голосом. — А сколько такие пирожки стоят?

— Для вас — бесплатно, — улыбнулся я. — Если расскажете соседям.

— Расскажем, — хором ответили бабки. — Ещё как расскажем.

***

К вечеру слух о пирожках с удачей разнёсся по всей Слободке. К пекарне начали подходить люди — сначала по одному, потом по двое, потом целыми семьями.

— Слышали, у Нины пирожки волшебные! — Марфа в лотерею выиграла! — А Клавдия от радикулита избавилась! — Давай попробуем!

Нина сбилась с ног, но была счастлива. Я помогал отпускать пирожки, объяснять, какие с каким эффектом. К восьми вечера мы продали всё, что было напечено на три дня вперёд.

— Коля, — сказала Нина, падая на табуретку. — Я старая, я так не выдержу.

— Выдержите, — улыбнулся я. — Зато теперь у нас есть клиенты. И деньги.

Мы пересчитали выручку. Получилось в три раза больше обычного. Нина смотрела на кучу шелестов и не верила своим глазам.

— Это что ж, так и будет?

— Если правильно работать — будет ещё больше, — сказал я. — Но нам нужно расширяться. Искать помощников. Договариваться с поставщиками.

— С поставщиками?

— С теми, кто продукты даёт. Муку, масло, начинки. Мы же не можем всё у Кощея покупать?

— Не можем, — твёрдо сказала Нина. — У него продукты нечистые. Я только у своих беру, у слободских.

— А слободские — кто?

— Домовые, лешие, кикиморы. У кого огороды, у кого хозяйство. Раньше у них всё покупали, а теперь они сами еле концы с концами сводят — Кощей их тоже задавил.

Я задумался. Если мы начнём покупать продукты у местных, мы не только получим качественное сырьё, но и поддержим всю Слободку. А поддержанные люди — это верные союзники.

— Баб Нина, — сказал я. — А давайте завтра составим список всех, у кого можно покупать. И пойдём договариваться.

— Это зачем? — удивилась она. — Они и так принесут, если попросить.

— Принесут, — согласился я. — Но нам нужно, чтоб они приносили регулярно. И чтоб знали: мы — надолго. Мы — свои.

Нина посмотрела на меня долгим взглядом.

— А ты, Колян, не простой менеджер, видать. Ты думаешь как... Как хозяин.

— Я просто хочу, чтоб у нас всё получилось, — сказал я.

— Получится, — она улыбнулась. — Чувствую — получится.

***

На следующее утро мы с Ниной составили список. В нём оказалось двадцать три имени — домовые, лешие, кикиморы, даже один водяной (не Гоша, другой, который держал пруд с рыбой). Я взял список и пошёл по адресам.

Первый в списке был домовой Прохор. Он жил в соседней пятиэтажке, на пятом этаже, в обычной квартире. Дверь открыла домовиха — полная женщина в фартуке, с добрым лицом и чуть заметными усиками.

— Вам кого?

— Прохора, — сказал я. — По делу. От Нины из пекарни.

— А, от Нины, — оживилась она. — Проходите, он в комнате, телевизор смотрит.

Телевизор у них был — старый, ламповый, с выпуклым экраном. По нему шла какая-то передача про магические новости. Прохор — коренастый мужичок с окладистой бородой — сидел в кресле и смотрел.

— Здоров, — сказал он, увидев меня. — Слыхал про тебя. Садись, рассказывай.

Я сел и рассказал. Про договор с Силычем, про новые пирожки, про то, что Нина хочет покупать продукты только у своих. Прохор слушал внимательно, кивал.

— Дело говоришь, — сказал он, когда я закончил. — Мы с женой держим огород, муку сами мелем. Раньше Нина у нас брала регулярно. А потом, как Кощей навалился, она брать перестала — денег не было. Мы уж думали, всё, конец.

— Теперь будет брать, — сказал я. — Регулярно. Если вы согласны.

— Согласны, — кивнул Прохор. — Ещё как согласны. А ты, парень, молодец. Давно у нас такого не было, чтоб кто-то за своё дело так радел.

Я пошёл дальше. За день обошёл десять адресов. Все соглашались. Все радовались. Все обещали принести лучшее, что есть.

К вечеру я вернулся в пекарню — уставший, но довольный.

— Ну как? — спросила Нина.

— Договорился, — сказал я. — Завтра начнут приносить. Мука, масло, яйца, грибы, ягоды. Всё свежее, всё своё.

Нина всплеснула руками.

— Коля, да ты волшебник! Без магии, а волшебник!

— Это не волшебство, — улыбнулся я. — Это просто умение договариваться.

В дверь постучали. Вошёл Яга-мэн — взлохмаченный, в своей косухе, с каким-то прибором в руках.

— Слышал, у вас тут движуха, — сказал он. — Пирожки новые, клиенты валом. Может, рекламу сделаем? У меня есть идея.

— Какую? — спросил я.

— У меня друг есть, в Китеж-Граде. Он на радио работает. Магическом. Можно передачу заказать, чтоб про ваши пирожки рассказали. Недорого.

Я посмотрел на Нину. Она пожала плечами — мол, решай.

— А сколько?

Яга назвал цену. Я прикинул — вчерашняя выручка покрывала это с лихвой.

— Делаем, — сказал я.

— Отлично! — обрадовался Яга. — Я всё организую. А вы текст придумайте. Чтоб цепляло.

— Придумаем, — пообещал я.

***

Вечером мы сидели на кухне — я, Нина, Ядя (забежала после работы проверить учёт) и Валера (пришёл на запах пирожков и остался). Сочиняли рекламный текст.

— «Пирожки от Нины — вкус детства», — предложил я.

— У нас детство разное, — заметил Валера. — У кого-то детство в лесу прошло, у кого-то в болоте. Надо универсальнее.

— «Слободские пирожки — душа района», — сказала Ядя.

— Хорошо, — кивнул Валера. — Но мало.

— А давайте стихами? — предложил он же. — Я умею.

— Давай, — согласился я.

Валера встал, принял позу, откашлялся:

В Слободке нашей, на окраине, Где лес шумит и пятиэтажки, Живёт бабуля — всем нам маяк, Печёт пирожки без всякой замашки.

У Нины пирожки — не как у Кощея, Там мясо с душой, там тесто с любовью, Придёшь — и съешь, и душой потеплее, Забудешь про беды, про боли, про злости.

С удачей пирожок, с здоровьем, с добром, Любой выбирай — и будет тебе Не просто еда, а магия в нём, Что свет оставляет в каждой судьбе.

Мы помолчали.

— Валера, — сказал я. — А ты гений.

— Знаю, — скромно ответил кот. — Но приятно, когда ценят.

— Это на радио? — спросила Ядя с сомнением.

— Это в самое сердце, — сказал я. — Люди такое любят. Душевное.

Нина вытирала слёзы — то ли от стихов, то ли от счастья.

— Спасибо, Валерочка, — сказала она. — Пирожков хочешь?

— Хочу, — кивнул кот. — С капустой. И с добрым словом, если можно. А то Клавдия меня опять ругала за просроченные книги.

— Будет тебе и с добрым словом, — улыбнулась Нина.

***

Через три дня передача вышла в эфир. Яга принёс магический приёмник, мы слушали все вместе. Голос диктора — приятный, бархатный — читал Валеркины стихи под тихую музыку.

А на следующее утро у пекарни выстроилась очередь. Самая настоящая — от крыльца до самого подъезда. Люди стояли, шутили, смеялись, вдыхали запах свежей выпечки.

— Нина, давай пирожки! — С удачей есть? — А с любовью? — Мне с здоровьем, у меня спина болит!

Нина металась от печи к прилавку, я помогал, Кузьма подносил муку, Гоша (трезвый, редкое дело) чинил протекающий кран на кухне. Валера сидел на подоконнике и читал стихи всем желающим.

К обеду пирожки кончились. Очередь разошлась, но обещала вернуться завтра.

Я сидел на крыльце, смотрел на опустевшую улицу и улыбался.

— Получается, — сказала Ядя, садясь рядом. — У вас получается.

— У нас, — поправил я. — Ты тоже помогаешь.

— Я бухгалтер, — она усмехнулась. — Моя помощь не такая заметная.

— Самая важная, — сказал я. — Без учёта мы бы давно запутались, сколько должны, сколько заработали.

Она посмотрела на меня.

— Коля, а ты не хочешь возвращаться? В свой мир?

Я задумался. А ведь правда — я уже почти не вспоминал о Москве. Офис, начальник, бесконечные отчёты — всё это казалось далёким и ненастоящим. А здесь — здесь была жизнь. Трудная, странная, но настоящая.

— Не хочу, — сказал я. — Здесь мой дом теперь.

— Здесь? В Слободке?

— Здесь, — кивнул я. — Где Нина, где вы, где Валера со стихами, где Кузьма с его прибаутками. Где... Пирожки пахнут по-настоящему.

Ядя улыбнулась — той самой тёплой улыбкой, которую я успел полюбить.

— Знаешь, — сказала она тихо. — Я тоже... я тоже рада, что ты здесь.

Мы сидели на крыльце, смотрели на закат, и мне было хорошо. Просто хорошо.

А в пекарне Нина уже месила тесто на завтра. И жизнь продолжалась.

Глава 7

— Вода — она как душа. Пока течёт — живёт. А застоится — загниёт. У нас в Слободке вода особая, живая. Из подземных ключей бьёт, из древних родников. Ею и лечились, и стирали, и пили. А теперь... теперь сохнет вода. И никто не знает, куда уходит. А я знаю. Я, водяной, всё про воду знаю. Только сказать боюсь. Потому что те, кто ворует, — они сильные. Очень сильные.

— Гоша-сантехник, в минуту редкой трезвости, занесено в дневник Кота Валеры

Утро началось с того, что я вышел на крыльцо с кружкой чая и увидел Кузьму. Он сидел на лавочке в обнимку с какой-то тряпкой и имел такой несчастный вид, что я сначала подумал — не случилось ли чего.

— Кузьма, ты чего?

Он поднял на меня глаза. Тряпка в его руках оказалась рубахой — мятой, несвежей, с пятнами непонятного происхождения.

— Смотреть противно, — сказал он уныло. — Третий день хожу в одном и том же. Жена ругается, соседи косятся. А что я сделаю?

— А постирать?

— Нечем, — Кузьма вздохнул. — Стиральные заклинания не работают. Уже третий день. Во всей Слободке.

Я присмотрелся. Действительно — народ вокруг ходил какой-то помятый. На мужике, который шёл с работы, штаны были в пятнах. Бабка у подъезда отряхивала фартук руками. Даже дети во дворе выглядели так, будто их родители забыли про существование стирального порошка.

— А как обычно стираете?

— Магией, конечно, — Кузьма пожал плечами. — Заклинание есть простое. Кинул на одежду — она и чистая. А тут — ни в какую. Я уж и к Гоше ходил, и к знахарке местной. Говорят — вода не та.

— Вода?

— Ну да. Стиральные заклинания на живой воде работают. А она, говорят, портится. Или уходит.

Я задумался. В Москве проблемы с водой решали сантехники и управляющие компании. Здесь, видимо, тоже были свои специалисты.

— А Гоша где?

— У фонтана, — махнул рукой Кузьма. — Уже третий день там сидит, воду меряет. Совсем с ума сошёл от переживаний.

Я допил чай и пошёл к фонтану.

Фонтан в центре Слободки представлял из себя не просто украшение, а настоящий источник жизни — неглубокую каменную чашу, в которую била вода из подземного ключа. Говорили, вода эта целебная, древняя, намного старше самой Слободки.

Сейчас фонтан выглядел жалко. Воды в нём было едва по колено, хотя обычно до краёв доставала. На бортике сидел Гоша с удочкой (зачем он удил в фонтане, я не понял) и мрачно смотрел на воду.

— Здоров, Гоша.

— А, Колян, — он поднял голову. — Видал? — кивнул на воду.

— Видал. Кузьма сказал, стирать нечем.

— Это цветочки, — Гоша сплюнул. — Ещё неделя — и пить будет нечего. Вода уходит. Я чую.

— Куда?

— А хрен его знает! — Гоша вскочил. — Я всю ночь по подземельям лазил! Трубы целые, вентили на месте, насосы работают! А вода уходит! Не в землю — в трубы! В чужие трубы!

— Думаешь, воруют?

— А кто ж ещё? — Гоша развёл руками. — Только доказательств нет. А без доказательств к Силычу не пойдёшь. Скажет — проверь сначала.

Я оглядел Слободку. Грязные окна, грязные люди, грязное бельё на балконах (которое всё равно не отстирывалось). И представил, как в пекарню заходят клиенты — в мятой, несвежей одежде, с пятнами на рубашках. Кто ж захочет есть пирожки, если сам в таком виде? Да и Нина — она же чистоту любит, у неё в пекарне всегда белоснежные скатёрки и фартуки. А если вода совсем пропадёт...

— Гоша, — сказал я. — А есть у тебя подозрения, кто может воровать?

Он замялся.

— Есть одно место, — сказал наконец. — Прачечная «Чистый Бес». На окраине, у леса. Недавно открылась. И вода у них всегда есть. Даже когда у всех перебои.

— Бесы?

— Бесы, — кивнул Гоша. — Они банщиками раньше были, в бане парили. А теперь вот прачечную открыли. И откуда у них вода — непонятно.

Я вспомнил эту прачечную. Проезжал мимо как-то с Ядей — яркая вывеска, чистое крыльцо, бесы в белых халатах суетятся. Тогда я не придал значения. А теперь...

— Надо проверить, — сказал я.

— Как? Они ж бесы — хитрые. Если мы придём с вопросами — они всё отрицать будут. А если полезем — поймают и Силычу нажалуются.

Я задумался. Действительно, просто так не подойдёшь. Но и оставлять нельзя. Если район будет грязным, клиенты перестанут ходить к Нине. Кому охота есть пирожки в компании немытых людей?

— А ты подземные ходы знаешь? — спросил я.

— Я Водяной, — обиделся Гоша. — Я все подземные ходы знаю.

— Тогда веди. Ночью. Посмотрим, куда их трубы ведут.

Гоша посмотрел на меня с уважением.

— Рисковый ты, Колян. А если поймают?

— Не поймают, — сказал я. — Мы по-тихому. Просто посмотрим и уйдём.

— Ладно, — кивнул он. — Сегодня в полночь. У меня во дворе встречаемся.

Весь день я ходил сам не свой. Нина заметила, спросила, в чём дело. Я рассказал.

— Ох, Колян, — вздохнула она. — Бесы — они хитрые. Если поймают — мало не покажется. Может, не надо?

— Надо, — сказал я. — Если вода совсем уйдёт — пекарня закроется. Люди перестанут ходить. А нам нельзя.

— Тогда возьми, — Нина протянула мне свёрток. — Пирожки с осторожностью. И с удачей. Съешь перед выходом.

— Спасибо, баб Нина.

Ядя забежала вечером — проверить учёт. Увидела моё лицо, сразу поняла: что-то не так.

— Колян, что случилось?

Я рассказал. Она побледнела.

— Ты с ума сошёл? Лезть к бесам ночью?

— А что делать? — я развёл руками. — Если вода пропадёт — всё пропадёт.

— Я с тобой.

— Что? — опешил я. — Ты?

— А что? — она упёрла руки в бока. — Я дочь Силыча. Меня побоятся тронуть. И я магией владею. Немного, но владею. Пригожусь.

— Ядя, это опасно...

— А тебе можно, а мне нельзя? — она посмотрела на меня так, что я понял: спорить бесполезно.

— Ладно, — сдался я. — В полночь. У Гоши во дворе.

— Буду, — кивнула она и ушла, цокая каблучками.

В полночь мы встретились у дома Гоши. Он жил на первом этаже, в квартире, которая больше напоминала пещеру — сыро, темно, пахло тиной и почему-то солёными огурцами. Жена его, русалка, плавала в ванне и махала нам хвостом на прощание.

— Всё, пошли, — сказал Гоша, надевая каску с фонариком. — Я лаз знаю. От подвала прямо в коллектор. А оттуда к прачечной — рукой подать.

Мы спустились в подвал. Там было темно, сыро и страшно. Гоша шёл уверенно, я за ним, Ядя замыкала. Она наколдовала себе светящийся шарик, который парил над ладонью и освещал путь.

— Красиво, — сказал я.

— Учись, — усмехнулась она. — У нас в академии это на первом курсе проходят.

— А меня не брали, — вздохнул я. — В другой мир без подготовки отправили.

Гоша хмыкнул, но промолчал.

Коллектор оказался огромным туннелем, по дну которого текла вода. Пахло здесь уже не сыростью, а чем-то химическим, неприятным.

— Чуешь? — спросил Гоша. — Это не наша вода. В нашей таких запахов нет. Это бесовская химия.

— Значит, мы близко.

Мы прошли ещё метров двести. Туннель разветвлялся. Гоша уверенно свернул направо, потом налево, потом ещё раз направо. Я давно потерял ориентацию, но он шёл как по компасу.

— Здесь, — сказал он наконец, останавливаясь перед массивной трубой, врезанной в основную магистраль. — Видите? Врезка. Левая. Без разрешения.

Я посмотрел. Труба была новенькая, блестящая, явно недавно установленная. От неё шло ответвление вверх — туда, где, по прикидкам Гоши, находилась прачечная.

— Есть, — выдохнул я. — Есть доказательство.

— Теперь надо наверх, — сказал Гоша. — Посмотреть, куда вода идёт. Там, наверное, насосы стоят.

— Полезли.

Мы нашли лестницу, ведущую наверх. Гоша поднялся первым, приподнял люк, выглянул.

— Никого, — шепнул он. — Вылазьте.

Мы вылезли в подвал прачечной. Здесь было сухо, чисто, пахло мылом и отбеливателем. В углу гудели насосы — мощные, магические, перекачивающие воду в огромные баки.

— Вот оно, — прошептал Гоша. — Воруют, гады.

— Сними, — сказал я Яде.

— Что?

— Сними. На телефон. Чтоб доказательства были.

Она достала свою старую «Нокиа» с магической начинкой и начала снимать. Насосы, трубы, врезку, баки — всё.

— Хватит, — сказал я. — Пошли назад.

И в этот момент зажёгся свет.

Глава 8

— Бес, он как вода: вроде прозрачный, а внутри муть. Вроде услужливый, а за пазухой камень держит. С бесами дружить — себя не уважать. Они и предадут, и обманут, и в спину ударят, только улыбаться будут. Потому что бес — он не человек. У него совесть не болит.

— Баба Нина, из разговора с Коляном после ночной вылазки

Свет ударил по глазам так, что я зажмурился. Яркий, магический, режущий — явно не простая лампочка, а какое-то бесовское заклинание.

Когда я проморгался, перед нами стояли трое.

Бесы. Настоящие, не из тех симпатичных, что в прачечной работают. Рога здоровенные, копыта, хвосты с жалами, глаза горят красным. Один держал в руке светящийся шар — источник света. Двое других — какие-то странные приборы, похожие на парализаторы, только магические.

— А вот и ночные гости, — сказал тот, что с шаром, усмехаясь. — Что, рыбки захотелось? Или воды испить?

Гоша встал в боевую стойку — с ключом наперевес. Я заслонил собой Ядю. Бесы рассмеялись.

— Не шумите, — сказал вдруг голос сверху.

По лестнице спускался ещё один бес. Этот был другой породы — в белом халате, рожки аккуратно подпилены и покрыты лаком, хвост элегантно обёрнут вокруг ножки стула (который он нёс под мышкой). На морде — очки в тонкой оправе. Интеллигент, мать его.

— Аполлинарий, — представился он, спустившись и поставив стул. — Хозяин сего заведения. А вы, я вижу, гости незваные?

Он сел на стул, закинул ногу на ногу и уставился на нас с любопытством.

— Мы по делу, — сказал я, стараясь говорить спокойно.

— По делу? — Аполлинарий поднял бровь. — Интересно. Ночью, в подвале, без приглашения. Какое же у вас дело?

— Вода, — сказал Гоша. — Вы воду воруете.

— Воду? — бес изобразил удивление. — У нас своя скважина. Артезианская. Все документы в порядке.

— А это? — Гоша ткнул ключом в трубу, торчащую из стены. — Это тоже своё?

Аполлинарий посмотрел на трубу, потом на нас.

— Ну, допустим, это техническая деталь. Вы же не думаете, что я вам сейчас всё расскажу?

— Мы доказательства собрали, — сказал я. — Снимки. Уйдём — Силычу покажем.

Бесы за спиной Аполлинария зашевелились, но он поднял руку.

— Тише, тише. Гости дорогие, давайте по-хорошему. Вы пришли — я вас встретил. Вы хотите правды — я вам её скажу. Но с условием.

— С каким?

— Молчите о том, что здесь видели. А я вам — бесплатная стирка на год. Для вас и ваших семей. Идёт?

Я посмотрел на Гошу. Он колебался. Бесплатная стирка — это серьёзно. У него жена-русалка, у неё вечно хвост в тине...

— А если не согласимся? — спросил я.

Аполлинарий вздохнул.

— Тогда я вынужден буду сдать вас Силычу. Как диверсантов, которые проникли на частную территорию и пытались повредить оборудование. А это, знаете ли, статья. Силыч у нас хоть и справедливый, но за диверсии не любит. Может и в лесу запереть на пару лет, чтоб неповадно было.

Я понял, что мы в ловушке. Бесы подготовились. У них есть своя версия событий, и если мы придём к Силычу с голыми руками, они нас просто оговорят.

— Ладно, — сказал я. — Мы уходим. Но это не конец.

— Конечно, не конец, — улыбнулся Аполлинарий. — Это только начало. Приятной ночи, господа.

Он встал, поклонился и пошёл вверх по лестнице. Бесы расступились, пропуская нас.

Мы вылезли из подвала через тот же люк. Ночь встретила нас тишиной и звёздами.

— Что делать будем? — спросил Гоша, когда мы отошли подальше.

— Не знаю, — честно сказал я. — Они нас переиграли.

— А снимки? — спросила Ядя. — У меня же всё есть.

— Снимки — это хорошо. Но если они подадут встречный иск — Силыч может не разобраться. Нам нужно что-то ещё. Что-то, что свяжет их с Кощеем.

— С Кощеем? — удивился Гоша. — А он тут при чём?

— Пока не знаю, — сказал я. — Но чую, что без него не обошлось. Слишком всё гладко у них.

Мы разошлись по домам. Я долго не мог уснуть, ворочался, думал. Бесы, вода, Кощей — как это всё связано?

Утром я пошёл к Валере.

— А, Колян! — обрадовался кот. — Заходи, чай пить будешь?

— Буду, — сказал я. — И советоваться.

Мы сидели в библиотеке, пили травяной чай, и я рассказывал про ночные приключения. Валера слушал внимательно, кивал, иногда задавал вопросы.

— Бесы, значит, — сказал он, когда я закончил. — Интересно. Очень интересно.

— Что интересного?

— А то, что я за ними уже неделю наблюдаю, — Валера снял очки, протёр их. — С чердака видно их прачечную. И по ночам к ним машины приезжают. Странные.

— Какие?

— Чёрные, без опознавательных знаков. Приезжают, стоят недолго и уезжают. Я думал, поставки. А теперь думаю — может, связь с кем-то.

— С кем?

— А вот это мы и выясним, — Валера хитро прищурился. — Если я организую слежку — поможете?

— Конечно, — сказал я. — Что нужно?

— Нужен кто-то на земле. Кто сможет запомнить номера. Я с чердака вижу, но не разбираю — магические коды мелкие.

— Я могу, — сказал я. — Сегодня ночью.

— Один не ходи, — предупредил кот. — Бесы хитрые. Возьми с собой Ядю. Или Гошу.

— Возьму, — пообещал я.

Ночью мы с Ядей сидели в кустах напротив прачечной. Ядя наколдовала невидимость — слабую, но для нашего дела хватило.

— Замёрзла? — спросил я.

— Нормально, — она поёжилась. — Долго ещё?

— Должны приехать. Валера сказал, около двух.

Ровно в два из-за поворота выехала машина. Чёрный внедорожник, тонированный, без номеров. Остановился у служебного входа. Из машины вышел человек в чёрном — не бес, человек. Постучал. Дверь открылась, вышел Аполлинарий.

Они поговорили о чём-то, потом человек передал бесу свёрток и уехал.

— Видела? — шепнул я.

— Видела, — Ядя кивнула. — Номер запомнила. Магический код — семь-три-один-девять.

— Откуда знаешь?

— Я ж бухгалтер, — усмехнулась она. — У нас память на цифры.

Утром мы пошли к Валере. Кот уже ждал, нервно расхаживая по библиотеке.

— Ну что? — спросил он.

— Семь-три-один-девять, — сказала Ядя.

Валера записал на бумажке, полез в какой-то древний фолиант.

— Сейчас, сейчас... У меня тут реестр магических номеров... Ага, вот!

Он поднял голову. Морда у кота была торжествующая.

— Это машина курьерской службы «Кощей Бургер». Личный транспорт Кощея.

Мы переглянулись.

— Так я и думал, — сказал я. — Кощей за этим стоит.

— Но зачем ему вода? — спросила Ядя.

— Не вода, — сказал Валера. — Давление на Силыча. Если в Слободке будет грязно, люди начнут роптать. А Силыч — главный. Ему и отвечать. Кощей предложит помощь — в обмен на лояльность. Классическая схема.

— И пекарня Нины — первый шаг, — добавил я. — Потом — всё остальное.

— Надо рассказать отцу, — сказала Ядя.

— Расскажем, — кивнул я. — Но сначала соберём больше доказательств. Чтоб наверняка.

— Я продолжу слежку, — сказал Валера. — А вы готовьтесь к разговору с Силычем.

Глава 9

— Кот учёный — это вам не просто кот. Это разведчик, аналитик и поэт в одном лице. Мы, коты, видим то, что люди не замечают. Слышим то, о чём молчат. Чуем то, что скрыто. А если мы ещё и учёные — то и понимаем, что всё это значит.

— Из лекции Кота Валеры для начинающих сыщиков (никому не читанной, но очень глубокомысленной)

Следующие три дня мы следили за прачечной.

Валера сидел на чердаке и записывал всё, что видел. Я с Ядей дежурили по ночам в кустах. Гоша проверял воду — уровень в фонтане продолжал падать, хоть и медленнее.

Картина вырисовывалась интересная.

Каждую ночь к прачечной приезжала машина из «Кощей Бургера». Иногда с продуктами (подозрительными ящиками, от которых пахло тухлятиной), иногда с людьми. Аполлинарий встречал гостей, они о чём-то говорили, потом уезжали.

— Они не просто воду воруют, — сказал Валера на третий день. — Они здесь штаб сделали.

— Штаб?

— Ну да. Кощей отсюда руководит операцией против Слободки. Прачечная — прикрытие. А на самом деле — центр диверсий.

— Каких диверсий?

— Воду отключают, слухи распускают, лавки подкупают. Всё, чтоб народ был недоволен. А недовольный народ — это проблемы для Силыча.

— И что нам делать?

— Идти к Силычу, — сказал Валера. — Но не с пустыми руками. У меня тут целый отчёт.

Он протянул мне стопку берёсты, исписанную убористым почерком. Там были даты, время, номера машин, описания людей.

— Валера, ты гений, — сказал я.

— Знаю, — скромно ответил кот. — Но приятно, когда ценят.

Вечером мы пошли к Яде.

Она сидела в своей комнате — маленькой, аккуратной, заваленной бумагами. На стене висела карта Слободки, вся в пометках.

— Заходите, — сказала она, увидев нас. — Чай будете?

— Будем, — сказал я. — И разговаривать.

Я разложил перед ней Валеркин отчёт. Она читала долго, внимательно, иногда переспрашивала. Потом откинулась на спинку стула.

— Кощей, — сказала она тихо. — Я так и знала.

— Твой отец знает?

— Не знаю, — она покачала головой. — Он мне не всё рассказывает.

— А ты можешь проверить? Его бумаги?

Ядя замерла.

— Ты предлагаешь мне шпионить за отцом?

— Я предлагаю тебе узнать правду, — сказал я. — Если твой отец в сговоре с Кощеем — мы должны знать. Если нет — тем более.

Она молчала долго. Потом встала, подошла к окну.

— Коля, — сказала она, не оборачиваясь. — Я боюсь. Если я найду что-то... что тогда?

— Тогда мы решим, — сказал я. — Вместе. Ты не одна.

Она повернулась. В глазах блестели слёзы.

— Ты правда так думаешь?

— Правда.

Она подошла, взяла меня за руку.

— Хорошо. Я проверю. Завтра, когда отец уедет на совет.

Утром Ядя позвонила:

— Отец уехал. Приходи.

Я прибежал к ней. Она уже сидела за столом, заваленным бумагами.

— Смотри, — сказала она, протягивая мне свиток. — Я нашла.

Это был договор. Между Силычем и Кощеем. Датированный неделей назад.

«Стороны договариваются о сотрудничестве... передача помещений... снос строений... доля в прибыли...»

Я пробежал глазами. Пекарня Нины была в списке. И ещё пять точек в центре Слободки.

— Он подписал? — спросил я.

— Нет, — Ядя покачала головой. — Смотри.

Внизу стояла подпись Кощея. И место для подписи Силыча — пустое.

— Он не подписал, — выдохнул я.

— Но чуть не подписал, — сказала Ядя. — Смотри на дату. Это неделя назад. Как раз перед тем, как ты пошёл к нему с пирожками.

Я вспомнил тот разговор. Как Силыч колебался. Как упыри приезжали. Если бы я тогда не встрял...

— Ты понимаешь? — сказала Ядя. — Отец был на грани. Ещё немного — и он бы подписал. А ты его остановил.

— Не я, — сказал я. — Пирожки.

— Ты, — она смотрела на меня серьёзно. — Ты и твои слова про лес. Про экологию. Это его зацепило.

Я молчал.

— Колян, — сказала Ядя. — Я теперь тоже выбираю сторону.

— Какую?

— Твою, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Нашу. Я не хочу, чтоб отец был с Кощеем. Я хочу, чтоб он был с нами. С тобой. С Ниной. С Слободкой.

— А если он не захочет?

— Тогда мы его убедим, — сказала она. — Вместе.

Мы сидели на кухне у Нины, пили чай и разговаривали.

— Ядя, — сказал я. — А чего ты на самом деле хочешь?

— В смысле?

— Ну, не для отца, не для Слободки. Для себя.

Она задумалась.

— Я хочу своё дело, — сказала она тихо. — Маленькую кофейню. Где буду сама хозяйкой. Сама решать, что продавать, кому, как. Чтобы ни от кого не зависеть.

— А почему не открываешь?

— Боюсь, — честно сказала она. — Отец не поймёт. Скажет, что дочка авторитета не должна торговать кофе. А если поймёт — всё равно будет лезть с советами. А я устала от советов.

Я смотрел на неё и понимал. Сам таким был. В Москве тоже мечтал о своём деле, но боялся. Боялся уволиться, бояться рискнуть, бояться ошибиться.

— Знаешь, — сказал я. — Я тоже боялся. Всю жизнь. А теперь... теперь я здесь. В другом мире. И делаю то, о чём даже не мечтал. Просто потому, что выбора не было.

— И как?

— Страшно, — улыбнулся я. — Но хорошо.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Коль, — сказала она. — А ты не хочешь вернуться?

— Нет, — сказал я. — Здесь мой дом.

— Здесь?

— Здесь, — я взял её за руку. — Где ты.

Она покраснела, но руку не убрала.

— Дурак, — сказала она тихо.

— Знаю, — улыбнулся я.

Глава 10

— Леший Силыч как-то обронил: «В лесу каждый куст сам за себя, а человек человеку — либо волк, либо брат». Я тогда ещё подумал: ну, Силыч, ты и выдал. А теперь, глядя на нашу Слободку, понимаю: он про то говорил, что каждый сам выбирает, кем быть. Можно волком — грызться за кусок, тени бояться, воду воровать. А можно братом — пирожками делиться, в беде выручать, друг за друга стоять. И знаешь, что смешно? Братом быть выгоднее. Потому что волк всегда один, а братьев — вон сколько.

— Это ты к чему? — А к тому, что Кощей со своей вечностью — он волк. Самый главный волк. А мы — братья. И когда братья встают плечом к плечу, никакой волк не страшен. Даже бессмертный.

— Кузьма из разговора с Коляном

Я сидел на крыльце, пил чай и смотрел на Слободку. Район выглядел уныло — грязные окна, мятые люди, на балконах сушится бельё, которое всё равно не отстиралось. Кузьма прошёл мимо в той же рубахе, что и вчера, только пятна стали ещё заметнее.

— Колян, — сказал он, останавливаясь. — Долго ещё терпеть? Жена уже с ума сходит. Говорит, если через неделю не постираем — уйду к маме.

— А мама где?

— В соседнем уезде, — вздохнул Кузьма. — Но она тоже стирать не может. Там вода такая же.

Я задумался. Бесы нас перехитрили, но это не значит, что мы сдались. Просто надо менять тактику. Не лезть в подвалы, а действовать открыто. Через людей.

— Кузьма, — сказал я. — А если мы устроим праздник?

— Какой праздник?

— День открытых пирожков. Позовём всех. Нина напечёт гору. А в середине праздника — поговорим о воде. О том, кто её ворует.

— Думаешь, поможет?

— А что нам остаётся?

Кузьма почесал затылок.

— Ну, попробовать можно. Я своим скажу. Домовые придут, это точно. Им тоже стирать надо.

— Договаривайся, — сказал я. — А я к Нине.

Нина отнеслась к идее с энтузиазмом.

— Праздник — это хорошо, — сказала она, вытирая руки о фартук. — Давно у нас в Слободке праздников не было. Со времён, когда ещё Фёдор жив был, мы Масленицу справляли. А теперь... тьфу, одна тоска.

— Так давайте сделаем, — обрадовался я. — Завтра. Воскресенье же.

— А пирожков сколько надо?

— Много. Очень много. Чтоб всем хватило.

Нина прикинула в уме.

— Муки не хватит. Надо у Прохора брать. И у других.

— Возьмём, — сказал я. — Я договорюсь.

— И Силыча звать? — спросила Нина осторожно.

— Обязательно. Его и бригаду. Пусть видят, что мы не прячемся.

— А если не придёт?

— Придёт, — я усмехнулся. — Я ему пирожки с мясом пообещаю. Он же любит.

До вечера я обегал полрайона. Прохор дал муки. Кикимора Клавдия (библиотекарша) пообещала принести ягод для начинки. Гоша сказал, что организует воду (хоть и не живую, но для чая хватит). Яга-мэн вызвался украсить пекарню магическими фонариками.

Ядя прибежала после работы и, узнав о плане, ахнула:

— Ты с ума сошёл! При всех говорить про бесов? А если они злобу затаят?

— А если не говорить — так и будем в грязи сидеть, — сказал я. — Люди должны знать правду.

— А доказательства?

— Валера записал. Машины, номера. Списки, пароли, явки, всё есть.

Она подумала.

— А если Силыч разозлится? Что мы без спросу такие разборки устраиваем?

— Не разозлится, — сказал я. — Он мужик справедливый. Если узнает, что его использовали — сам бесов накажет.

— Надеюсь, ты прав, — вздохнула Ядя.

Воскресенье выдалось солнечным и тёплым.

С утра у пекарни уже толпился народ. Кузьма с домовыми накрывали длинные столы во дворе. Гоша таскал вёдра с водой для чая. Яга-мэн развешивал фонарики, которые переливались всеми цветами радуги.

Нина пекла без остановки. Пирожки с капустой, с мясом, с картошкой, с ягодами, с творогом — и специальные, с разными эффектами. С удачей, с добрым словом, с здоровьем.

К полудню собралась вся Слободка.

Я даже не представлял, что здесь столько народу. Лешие в спортивных костюмах, домовые в фартуках, кикиморы с мокрыми волосами, оборотни (которые держались особняком и нервно оглядывались), обычные люди — и все ели пирожки, пили чай и улыбались.

В половине первого приехал Силыч.

На чёрном внедорожнике с тонированными стёклами. Вышел — в спортивном костюме, с золотой цепью на шее, при параде. За ним — лешачата, человек пять, тоже приодетые.

— Здорово, Колян, — сказал он, подходя. — Слыхал, праздник у вас. А меня не позвал?

— Звал, — улыбнулся я. — Пирожки с мясом специально для вас держим.

— Уважил, — кивнул Силыч. — Ну, показывай, чем кормить будешь.

Я проводил его к отдельному столику, который Нина накрыла для почётных гостей. Силыч сел, лешачата встали за спиной. Народ косился, но подходить не решался.

— А где дочка? — спросил Силыч.

— Скоро будет. Помогает с чаем.

Я разлил по кружкам иван-чай, поставил перед Силычем тарелку с пирожками. Он откусил один, зажмурился.

— Хороши, — сказал он. — Нина мастерица.

— Силыч, — сказал я, садясь напротив. — Можно поговорить?

— Давай.

— Вы знаете, что в Слободке вода пропадает?

Силыч помрачнел.

— Знаю. Гоша докладывал.

— А знаете, кто виноват?

— Гоша сказал — бесы. Из прачечной.

— А кто за бесами стоит?

Силыч посмотрел на меня внимательно.

— Говори.

— Кощей, — сказал я. — Это его люди. Они воду воруют, чтоб в Слободке было грязно. Чтоб народ был недоволен. Чтоб вы...

Я запнулся.

— Чтоб я что?

— Чтоб вы были слабы, — договорил я. — Чтоб легче было давить.

Силыч молчал. Жевал пирожок, смотрел в одну точку.

— Доказательства есть? — спросил он наконец.

— Есть. Валера! — крикнул я.

Кот вышел из толпы, важно подошёл к столику, поклонился.

— Силыч, — сказал он. — Я три ночи за прачечной следил. Каждую ночь к ним машина приезжала. Из «Кощей Бургера». Вот номера.

Он протянул берёсту с записями. Силыч взял, посмотрел.

— Это всё?

— Не всё, — сказал я. — Ядя снимки делала. В подвале. Там видно, как они воду качают.

— А в подвал вы как попали?

Я вздохнул.

— Незаконно. Но иначе было нельзя.

Силыч усмехнулся.

— Рисковый ты, Колян. Ладно, давай снимки.

Я махнул Яде. Она подошла, протянула телефон. Силыч долго листал фотографии, хмурился.

— Эй, — крикнул он лешачатам. — Проверьте. Быстро. Кто из вас видел машины у прачечной?

Двое сорвались с места и убежали. Остальные остались стоять.

— Если подтвердится, — сказал Силыч, — я с ними сам разберусь. Не люблю, когда меня используют.

— А сейчас? — спросил я. — Сейчас что делать?

— А сейчас, — Силыч встал, — давай праздник. Люди ждут.

Он подошёл к столам, где толпился народ.

— Слободка! — крикнул он. — Я знаю про воду! Знаю про бесов! И я разберусь! Обещаю!

Народ загудел. Кто-то закричал: «Давай, Силыч!», кто-то захлопал.

— А пока, — продолжал Силыч, — ешьте пирожки! Нина старалась! И помните: мы вместе! И никакой Кощей нас не сломает!

Толпа заревела. Я смотрел на это и думал: кажется, получается.

Валера забрался на табуретку и продекламировал стихи. Специально сочинённые к этому дню:

Жил-был Кощей, бессмертный дед, Любил он деньги и обед. Решил он Слободку нашу Засунуть в свою чашу.

Но Силыч наш — лесной отец, Он не допустит беспредел. Кощей получит, наконец, За всё, что натворил, в придел!

Толпа хохотала и хлопала. Даже Силыч усмехнулся.

— Хорош кот, — сказал он. — Надо бы его к нам в лес взять. Стихи читать на посиделках.

— Не согласится, — улыбнулся я. — Он у нас библиотечный.

— Жаль, — вздохнул Силыч.

К вечеру прибежали лешачата.

— Батя, — сказали они, запыхавшись. — Проверили. Точно. Машины с логотипом «Кощей Бургера» каждую ночь у прачечной. И бесы их встречают.

Силыч нахмурился.

— Значит, правда.

— Правда, — кивнул я.

— Ладно, — сказал он. — Завтра буду разбираться. А сегодня — гуляем.

Он налил себе ещё чая, взял пирожок и пошёл в толпу — разговаривать с народом, шутить, обещать защиту.

Я смотрел на него и думал: а ведь он не просто авторитет. Он настоящий лидер. Люди его любят. И верят.

— Колян, — раздался голос за спиной.

Я обернулся. Ядя стояла с кружкой чая и улыбалась.

— Ты молодец, — сказала она.

— Это мы вместе, — сказал я.

— Вместе, — согласилась она. — Но ты придумал.

Мы стояли рядом, смотрели на праздник, и мне было хорошо.

Впервые за долгое время — просто хорошо.

Глава 11

— С лешим шутки плохи. Леший, он добрый, пока его не трогают. А тронешь — лес на уши встанет, тропинки перепутаются, деревья дорогу загородят. И не выйдешь никогда. Так что лучше с лешим по-хорошему. По-честному.

— Слободская поговорка

Утром после праздника я проснулся с чувством, что сегодня случится что-то важное.

Силыч вчера уехал рано, но перед уходом сказал:

— Завтра в полдень. Лесополоса, моя беседка. Берите всех, кто нужен. Будем разбираться.

Я не спал полночи, думал, как всё пройдёт. Аполлинарий, бесы, Кощей — если Силыч действительно решил с ними разобраться, это может быть опасно.

— Колян, — позвала Нина из кухни. — Иди завтракать. И пирожков с удачей возьми. Пригодятся.

— Спасибо, баб Нина.

— Ты это... осторожнее там, — сказала она. — Бесы — они хитрые. А Кощей — страшный. Если что — зови.

— Позову, — пообещал я.

В полдень мы собрались у входа в лесополосу. Я, Ядя, Гоша, Валера. Кот принёс с собой какой-то странный прибор — подарок Яги-мэна.

— Что это? — спросил я.

— Заговорённый диктофон, — гордо сказал Валера. — Яга сделал. Записывает шёпот за десять метров. А ты думал я просто так буду три дня сидеть? — улыбнулся кот.— Я смог записать кое-что... Но, всему своё время Николай, всему своё время.

Что же такое он мог там записать? Ну, если нам это поможет, то м ладно, пусть записывает на здоровье.

— А когда ты его Яге отдашь?- поинтересовался я.

— Когда отдам? — Валера прижал прибор к груди. — Это теперь мой главный инструмент. Буду показания свидетелей записывать для истории.

— И стихи свои, — усмехнулась Ядя.

— И стихи, — не стал спорить кот.

Из леса вышел лешачок.

— Силыч ждёт, — сказал он. — Проходите.

Беседка сегодня выглядела иначе. Вокруг стояли лешачата — человек десять, все серьёзные, с дубинками. На столе — никаких чаёв, только бумаги. Силыч сидел во главе, хмурый, сосредоточенный.

— Садитесь, — сказал он. — Скоро гости будут.

Мы сели на лавки вдоль стен. Ядя рядом со мной, Гоша с краю, Валера устроился на подоконнике (у него была специальная подушка, чтоб мягко было).

Минут через пять приехала машина. Та самая, чёрная, из «Кощей Бургера». Из неё вышли двое: Аполлинарий (в белом халате, рожки начищены до блеска) и упырь в строгом костюме. Тот самый, что приезжал в прошлый раз.

— Проходите, — кивнул Силыч.

Бесы и упыри вошли в беседку. Аполлинарий то и дело почесывал рожки, вертел хвостом, постукивал копытом, а упырь просто смотрели свысока.

— Садитесь, — сказал Силыч. — Разговор есть.

— О чём? — спросил упырей, усаживаясь.

— О воде, — Силыч положил на стол фотографии Яди. — И о ваших делишках.

Упырь взял снимки, посмотрел, усмехнулся.

— И что? Какая-то труба. Мало ли где какие трубы?

— Труба ведёт из городского фонтана в вашу прачечную, — спокойно сказал я. — Мы проверили.

— А ты вообще кто? — скривился упырь. — Молчи, пока старшие говорят.

— Он мой гость, — жёстко сказал Силыч. — Имеет право говорить. А ты, уважаемый, отвечай: вода ваша?

Упырь замялся.

— Техническая ошибка, — вмешался Аполлинарий. — Мы не знали. Строители перепутали. Мы всё исправим.

— Перепутали? — Гоша вскочил. — Да там три дня пилить надо было! Какая ошибка?!

— Сядь, Гоша, — сказал Силыч. — Сам разберусь.

Он посмотрел на упырей в упор.

— Вы от Кощея?

— Мы представители, — осторожно сказал второй упырь.

— Значит, Кощей за этим стоит. Зачем?

— Бизнес, — пожал плечами первый. — Мы расширяемся. Хотим открыть в Слободке прачечную. А вода нужна.

— Вода есть, — сказал Силыч. — Но не ворованная.

— Мы заплатим, — быстро сказал Аполлинарий. — Компенсацию. Сколько скажете.

— Не в деньгах дело, — Силыч покачал головой. — Дело в доверии. Вы меня использовали. Хотели, чтоб народ на меня злился, а вы бы пришли и предложили помощь. Я угадал?

Упыри переглянулись.

— Это бизнес, — повторил первый. — Ничего личного.

— А лес? — тихо спросил Силыч. — Лес вам тоже бизнес?

— Лес? — не понял упырь. — При чём тут лес?

— При том, что из-за ваших строек лес сохнет. А лес — это я. Я без леса — никто.

В беседке повисла тишина.

— Короче, — сказал Силыч. — Признавайтесь. Или я сам всё узнаю. Только тогда разговор будет другой.

Упыри молчали. Аполлинарий смотрел в пол.

— Валера, — позвал Силыч. — Давай.

Кот спрыгнул с подоконника, подошёл к столу и поставил на него диктофон. Нажал кнопку.

Из динамика раздался голос. Чёткий, холодный, властный:

— ...ты понял? Воду отключи. Полностью. Пусть народ взбесится. Тогда Силыч сам приползёт просить помощи. И мы ему поможем. В обмен на район.- Это был голос того самого наглого упыря.

— А если не приползёт? — это уже был голос Аполлинария.

— Приползёт. Куда он денется. Лес-то сохнет. А мы ему предложим сделку. Он согласится. Все соглашаются.

Запись оборвалась.

В беседке стало очень тихо.

— Это он? — Силыч кивнул на представителя.

— Да, — прошептал Аполлинарий.

— Твой голос?

— Мой.

Силыч встал. Лицо у него было страшное — не злое, а какое-то каменное.

— Ты, — сказал он, глядя на упыря. — Вон отсюда. Передайте Кощею: договора нет. И не будет. Никогда.

— Силыч, — начал упырь, но говорил он так, будто ком в горле застрял.

— Вон! — рявкнул Силыч так, что деревья закачались. — В лесу сгною!

Упырь выскочил из беседки, запрыгнули в машину и уехал так быстро, что многие даже не поняли, что сейчас вообще произошло.

Остался только Аполлинарий. Он сидел, сжавшись, и дрожал.

— А ты, — Силыч посмотрел на него. — Что скажешь?

— Я... я не хотел, — забормотал бес. — Мне Кощей сказал... Я боялся... У меня долги по кредитке, ипотека, за метлу ещё не выплатил...

— Кредиты, — усмехнулся Силыч. — У всех кредиты. А воду воровать не надо было.

— Я всё верну, — Аполлинарий вскочил. — Всё! Я трубу заделаю! Я воду верну! Я...

— Сядь, — перебил Силыч.

Аполлинарий сел.

— Наказывать тебя буду не я, — сказал Силыч. — Ты перед людьми виноват. Перед всей Слободкой.

— Я готов, — прошептал бес. — Что угодно.

Силыч посмотрел на нас. На Гошу, на Валеру, на Ядю. Потом на меня.

— Что скажете? — спросил он.

Мы переглянулись.

— Пусть стирает, — сказал Гоша. — Бесплатно. Для всех, у кого вода пропадала.

— Месяц, — добавила Ядя. — И пусть сам стирает. Не магией, руками.

— И пусть напишет признание, — сказал Валера. — Для истории. Чтоб знали, как бесы людей обманывали.

Силыч посмотрел на Аполлинария.

— Согласен?

— Да, — выдохнул бес. — Да, конечно. Всё сделаю.

— Тогда так и порешим, — Силыч хлопнул ладонью по столу. — Прачечная закрывается на переделку. Трубу заделать сегодня же. Воду вернуть. И месяц — бесплатная стирка для всех в Слободке. Лично. Руками. Я проверю.

— Сделаю, — кивнул Аполлинарий.

— Иди, — махнул рукой Силыч. — И помни: если ещё раз...

— Никогда, — бес вскочил и выбежал из беседки быстрее ветра.

Мы остались одни. Силыч сел, откинулся на спинку лавки.

— Устал я, — сказал он вдруг. — Сотни лет лес стерегу. А теперь такие времена — каждый норовит обмануть.

— Ты не устали, — сказала Ядя, подходя к отцу. — Ты сильный.

— Сильный, — усмехнулся он. — А толку? Лес сохнет. Кощей наседает. Люди боятся.

— Люди уже не боятся, — сказал я. — Видели вчера? Весь район пришёл. Пирожки ели, смеялись. Они верят вам.

— Верят, — повторил Силыч. — А я?

— А вы верьте в них, — сказал я. — И всё получится.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты хороший, Колян. Не местный, а лучше многих местных. Спасибо.

— Не за что, — смутился я.

— Есть за что, — Силыч встал. — Ладно, идите. Мне ещё лешачатам команды раздавать. Воду возвращать.

Мы вышли из леса. Солнце светило ярко, птицы пели. Где-то вдалеке уже слышался шум воды — Гоша, наверное, открывал задвижки.

— Получилось, — сказала Ядя.

— Получилось, — согласился я.

— Коль, — она взяла меня за руку. — А что дальше?

Я посмотрел на неё. На её глаза, в которых был страх и надежда. На её руку в моей.

— Дальше — жить, — сказал я. — И работать. И побеждать.

— Кощея?

— И Кощея тоже.

Мы пошли в сторону Слободки. А за спиной шумел лес — живой, настоящий, спасённый.

Хотя бы на один день.

Глава 12

— Вода вернулась — и жизнь вернулась. Глянь, как Слободка заулыбалась. Окна чистые, бельё на балконах белое, люди ходят опрятные. А всё потому, что правда восторжествовала. И пирожки, конечно. Куда ж без пирожков.

— Баба Нина, утро после восстановления воды

Вода вернулась в фонтан на третьи сутки.

Гоша стоял у чаши и смотрел, как журчит прозрачная струя, с таким видом, будто ребёнка родил. Глаза мокрые, усы торчат, ключ зажат в руке как скипетр. Рядом с ним пристроилась жена-русалка — она вылезла из своей ванны и теперь сидела на бортике, болтая хвостом в воде, и смотрела на мужа с таким обожанием, что даже мне стало немного неловко.

— Работает, — бормотал Гоша. — Живая вода работает. Чувствуете? Сила идёт!

Я чувствовал. Воздух вокруг фонтана действительно стал каким-то другим — свежим, чуть сладковатым, как после грозы. Бабки уже тащили вёдра, домовые протирали окна, детвора бегала босиком по лужам, и даже лешачата, обычно вечно хмурые, сейчас улыбались и брызгались водой.

— Гоша, ты гений, — сказал я.

— Не, — отмахнулся он. — Мы вместе. Ты, Ядя, Валера... Если б не вы, так и сидели бы в грязи. А я бы с ума сошёл от этой химии.

Из динамиков на столбах заиграла музыка. Местное радио, которое вещал Яга-мэн по выходным, передавало Валеркины стихи:

Живи, Слободка, и цвети, Воды живой нам принеси! Гоша-сантехник, наш герой, Справился с бесовской игрой!

— Стихи, конечно, так себе, — сказала Ядя, подходя. — Но от души.

— Валера старался, — улыбнулся я. — Он вчера полночи не спал, рифмы подбирал. Клавдия говорит, что он даже во сне бормотал.

— Бедная Клавдия, — усмехнулась Ядя. — Выйти замуж за поэта — это же пожизненное чтение стихов за завтраком.

— Зато никогда не соскучишься.

Мы стояли у фонтана, смотрели на людей, и мне было хорошо. Просто хорошо. Я вдруг поймал себя на мысли, что уже не помню, когда в последний раз так спокойно себя чувствовал. Москва, офис, бесконечная гонка — всё это казалось сейчас таким далёким, будто не со мной было.

— О чём задумался? — спросила Ядя.

— О жизни, — ответил я. — О том, как странно она поворачивается. Год назад я сидел в душном офисе и мечтал об отпуске, а сейчас стою у фонтана в другом мире и смотрю, как русалка хвостом воду мутит.

— Жалеешь?

— Нет, — я взял её за руку. — Ни капли.

***

В пекарне творилось что-то невообразимое.

Очередь выстроилась от крыльца до самого подъезда, изгибалась змейкой вокруг лавочек и уходила куда-то за угол. Люди шли с цветами, с подарками, с благодарностями. Кто-то нёс домашнее варенье, кто-то — свежие яйца, а одна бабка даже притащила связанный собственноручно платок — «для Нины, чтоб не мёрзла по утрам».

Нина металась от печи к прилавку, красная, счастливая, но явно уставшая. Фартук её был весь в муке, на лбу блестели капельки пота, но улыбка не сходила с лица.

— Коля! — крикнула она. — Помогай! Не управлюсь!

Я встал за прилавок. Кузьма подносил коробки с пирожками, при этом умудряясь ещё и шутить с каждой бабкой. Яга-мэн, который забежал за пирожками, остался разносить чай. Даже Гоша, оторвавшись от фонтана, пришёл помогать, хотя от него постоянно текло на пол.

— Две дюжины с капустой! — кричал кто-то. — Мне с удачей! Сын экзамен сдаёт! — А с любовью есть? Дочка замуж собралась! — Мне с здоровьем, у меня спина!

— Всем хватит! — кричала Нина из глубины пекарни. — Я нынче сто дюжин напекла!

— Сто дюжин? — присвистнул Кузьма. — Это ж сколько теста надо было замесить!

— А ты думал! — донёсся голос Нины. — Я ещё затемно встала.

К обеду пирожки кончились. Очередь разошлась, но обещала вернуться завтра. Нина вышла на крыльцо, упала на табуретку и закрыла глаза.

— Всё, — сказала она. — Нет больше сил. Старая я стала.

— Баб Нина, — сказал я, садясь рядом. — Вам помощник нужен. Серьёзно. Вы так долго не протянете.

— Кого ж я найму? — вздохнула она. — Молодёжь работать не хочет, старые все при деле. Вон, Марфа вон еле ходит, а туда же — пирожки просит.

— А мы подумаем.

В этот момент на крыльцо влетела растрёпанная Клавдия. Вид у неё был такой, будто за ней гнались все бесы Слободки разом.

— Нина! — закричала она. — Спасай!

— Что случилось?

— Валера! — Клавдия всплеснула руками. — Он опять! Устроил в библиотеке поэтический вечер, натащил каких-то своих кошачьих друзей, они там стихи читают, а книги — на полах! На полах, Нина! Я ему говорю: «Валера, ты же учёный кот! Как ты можешь!», а он мне: «Поэзия выше порядка!»

— И чего ты хочешь? — улыбнулась Нина.

— Чтоб ты ему пирожков дала! С успокоением! Может, хоть пирожки его образумят!

Нина засмеялась и полезла в печь за последними пирожками.

— Держи, — протянула она Клавдии кулёк. — С добрым словом. И с успокоением. Скажешь ему, чтоб не буянил, а то Клавдия расстроится.

— Спасибо, — выдохнула Клавдия и умчалась.

Я проводил её взглядом и покачал головой.

— Бедная Клавдия. С таким мужем — не соскучишься.

— Зато любит, — философски заметила Нина. — А это главное.

***

Идея пришла через два дня, когда Ядя забежала с бумагами. Она сияла так, что я сразу понял — случилось что-то важное.

— Коль, — сказала она, садясь за стол. — Я решила.

— Что?

— Я ухожу от отца. Не в смысле ссорюсь, а в смысле... своё дело открываю.

Я отложил пирожок и уставился на неё.

— Какое?

— Кофейню, — она достала из папки какие-то наброски, рисунки, даже чертежи. — Смотри. Я в столице видела, как это делается. Маленькие уютные места, где варят кофе по-европейски. С капучино, с латте. У нас в Слободке такого нет. А народ хочет. Я спрашивала.

Я смотрел на рисунки. Уютный зал, столики, стойка. На стенах — книжные полки (Валера бы оценил). На окнах — цветы. И вывеска: «Кофейня у Яди».

— Красиво, — сказал я. — Очень красиво.

— А ещё, — она замялась, — я думаю, это может быть рядом с пекарней. Вон тот пустующий ларёк у входа. Раньше там овощи продавали, а теперь пустует. Если договориться с хозяином...

— Договоримся, — сказал я. — Силыч поможет.

— Я сама хочу, — твёрдо сказала она. — Без отца. Понимаешь? Я хочу, чтоб это было моё. Не папино, не твоё, не Нинино. Моё.

Я посмотрел на неё с уважением. В этой девушке было столько силы, сколько я не видел во многих мужиках из своего мира.

— Тогда помогу я. Чем смогу. Без отца. Чисто по-дружески.

Она улыбнулась.

— Спасибо, Колян.

Вечером мы сидели у Нины и обсуждали план. За столом собрались все: я, Ядя, Нина, Кузьма, Гоша и даже Валера (который уже отошёл от поэтического буйства и теперь мирно попивал чай с мятой).

— Кофейня? — Нина всплеснула руками. — Да это ж замечательно! Я всегда мечтала, чтоб рядом было что-то такое. Чтоб люди приходили, пили кофе, ели пирожки... Красота!

— А вы не будете против конкуренции? — спросила Ядя.

— Какая конкуренция? — удивилась Нина. — У тебя кофе, у меня пирожки. Мы же не одинаковое продаём. А вместе — сила. Ты кофе, я пирожки — люди довольны. Они будут у тебя кофе пить, а потом ко мне за пирожками забегать. Или наоборот.

— Это называется симбиоз, — сказал я. — Взаимовыгодное сотрудничество. В бизнесе это лучшая модель.

— Называй как хочешь, — махнула рукой Нина. — Главное, чтоб дело шло. А ты, Ядя, молодец. Давно пора своё дело иметь. Не всё ж у отца в бухгалтерах сидеть.

— А Силыч? — спросил Кузьма. — Он как?

— Поговорю, — твёрдо сказала Ядя. — Он поймёт. Должен понять.

— Если не поймёт, — вмешался Гоша, — мы ему объясним. Всем миром.

— Всем миром, — поддержала Нина.

Ядя покраснела, но было видно — ей приятно.

***

Через три дня ларёк был наш.

Хозяин — старый леший, который держал там овощную лавку, — согласился сдать помещение за символическую плату. Узнав, что это для Яди, дочки Силыча, он вообще чуть ли не в пояс поклонился.

— Берите, Ядвига Силычна, берите. Для вас — всё что угодно. Если что надо будет — я всегда помогу. И овощами, и советом.

Ядя поморщилась, но смолчала.

Когда мы вышли, я спросил:

— Чего ты?

— Опять «дочка Силыча», — вздохнула она. — Все видят во мне только это. Даже когда помочь хотят — помогают не мне, а дочке.

— Привыкнут, — сказал я. — Перестанут видеть в тебе только дочку. Как увидят твой капучино, как попробуют твой кофе — забудут, кто твой отец. Будут знать только, что Ядя варит лучший кофе в Слободке.

— Думаешь?

— Уверен. Я в своём мире таких случаев видел тысячи. Сначала все говорят: «А, это дочка того-то», а потом: «А, это та самая, у которой лучшие булочки».

Она рассмеялась.

— А ты умеешь утешить.

— Я умею говорить правду.

Вечером мы с Ядей сидели на крыльце пекарни. В руках у неё были чертежи будущей кофейни, она что-то помечала, перерисовывала, спорила сама с собой.

— Тут надо розетку, — бормотала она. — А тут окно побольше. А здесь я поставлю диван, чтоб люди могли сидеть и читать.

— Валера будет в восторге, — заметил я. — Представляешь, он придёт с Клавдией, будет пить кофе и читать ей стихи.

— Только если стихи будут не про меня, — засмеялась Ядя.

— А что, боишься, что Валера в тебя влюбится?

— Боюсь, что он напишет оду «Кофе и счастье» и будет читать её каждому посетителю.

— Это ж бесплатная реклама.

— Это ж кошмар.

Мы засмеялись. Где-то вдалеке лаяла собака, пахло пирожками и приближающейся ночью. Было так хорошо, что не хотелось никуда идти.

— Коль, — вдруг сказала Ядя. — А ты правда думаешь, что у меня получится?

— Правда, — ответил я. — Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что ты не боишься ошибаться. Потому что ты готова работать. Потому что ты умная и красивая и у тебя есть я.

— Скромный какой.

— Я ж говорю — правду.

Она толкнула меня в плечо, но улыбалась.

***

На следующий день случился небольшой конфликт, который, впрочем, разрешился быстрее, чем я ожидал.

В ларёк, который мы уже начали ремонтировать, ворвалась группа лешачат во главе с тем самым, что когда-то приходил к Нине требовать долг. Он теперь выглядел не таким наглым, но всё ещё пытался строить из себя крутого.

— Слышь, — сказал он, обращаясь ко мне. — Это наше место. Мы тут собирались склад сделать.

— С каких пор? — удивился я. — Мы его у хозяина арендовали.

— А мы с хозяином тоже договорились, — усмехнулся лешачок. — Теперь наше.

Я вздохнул. Опять эти разборки. Но с лешачатами у меня уже был опыт.

— Слышь, пацан, — сказал я спокойно. — Ты Силыча спросил? Он знает, что вы тут склад собираетесь открывать?

Лешачок замялся.

— А при чём тут Силыч?

— При том, что это место рядом с пекарней. А пекарня — под защитой Силыча. Ты хочешь с ним проблемы иметь?

— Я... мы...

— Иди-ка ты, пацан, посоветуйся со старшими, — перебил я. — А когда решишь, что действительно хочешь тут склад, приходи, поговорим. По-взрослому.

Лешачок потоптался, почесал затылок и увёл свою банду.

Ядя смотрела на меня с восхищением.

— Как ты это делаешь?

— Что?

— Говоришь с ними так, что они сразу теряются.

— Опыт, — усмехнулся я. — В Москве таких полно было. Главное — не показывать страха и сразу переводить разговор на того, кого они боятся больше.

— Силыча?

— Именно.

Вечером пришёл сам Силыч. Узнал про инцидент, хмыкнул.

— Молодец, Колян, — сказал он. — Моих правильно построил. А то распустились совсем. Я с ними поговорю.

— Не надо, — сказал я. — Сами разобрались. Они поняли.

Силыч посмотрел на меня долгим взглядом.

— А ты, Колян, растешь, — сказал он. — Ещё немного — и сам лешачатами командовать будешь.

— Не надо мне командовать, — улыбнулся я. — Мне бы с пекарней и кофейней разобраться.

— Разберёшься, — кивнул Силыч. — Я в тебя верю.

***

Открытие кофейни должно было состояться через неделю, и Ядя пропадала там с утра до ночи. Я помогал чем мог: таскал мебель, красил стены, спорил с ней о расположении столиков.

— Вот здесь будет стойка, — командовала она, размахивая чертежами. — А здесь я поставлю диван, чтоб люди могли сидеть и читать.

— Валера будет в восторге, — заметил я. — Представляешь, он придёт с Клавдией, будет пить кофе и читать ей стихи.

— Только если стихи будут не про меня, — засмеялась Ядя. — А то Клавдия меня тогда точно невзлюбит.

— Она тебя уже любит. Ты ей пирожки носишь.

— Пирожки — это универсальный язык любви.

Яга-мэн возился с магической кофемашиной — чудо техники, которое он собрал из запчастей старого самовара, каких-то кристаллов и, кажется, деталей от стиральной машины.

— Она будет варить лучший кофе в княжестве, — гордо заявил он, протирая детали. — Я встроил туда регулятор температуры, чтоб кофе не перегревался, и магический фильтр, чтоб вода была чистая.

— А если сломается? — спросила Ядя.

— Не сломается, — уверенно сказал Яга. — Я всё продумал. Но если что — я всегда рядом.

Гоша принёс специальную трубу для воды — отдельную, чтоб кофейня не зависела от общих перебоев.

— Твоя вода будет течь всегда, — пообещал он. — Даже если весь мир засохнет.

— Спасибо, Гоша, — растрогалась Ядя. — Вы все такие... такие...

— Такие, — подтвердил я. — Потому что ты наша.

За три дня до открытия.

— Колян! — Ядя вбежала в пекарню с таким лицом, что я сразу понял: случилось что-то ужасное.

— Что?

— Кофемашина! Она... она не работает!

Мы побежали в кофейню. Яга-мэн уже был там, ковырялся в своём изобретении с самым мрачным видом.

— Что случилось? — спросил я.

— Перегрелась, — буркнул Яга. — Я не рассчитал мощность. Она выдаёт слишком высокую температуру, кофе горит.

— Можно починить?

— Можно, — вздохнул он. — Но нужно время. Дня три. А у вас открытие через три дня.

Ядя побледнела.

— Без кофемашины я не откроюсь. Я не могу варить кофе вручную на тридцать человек!

Я посмотрел на неё. Она была готова расплакаться. Столько трудов, столько надежд — и всё могло рухнуть из-за какой-то железки.

— Спокойно, — сказал я. — Давай подумаем.

Я сел на подоконник и начал перебирать варианты. В Москве, когда у нас ломалась техника, мы вызывали мастера, брали оборудование в аренду, импровизировали. Здесь всё было сложнее, но принцип тот же.

— У кого в Слободке есть кофемашина? — спросил я.

— Ни у кого, — вздохнула Ядя. — Я первая.

— А в столице?

— Есть, конечно. Но везти оттуда — три дня. Даже если Яга-мэн полетит на метле, не успеет.

— Значит, будем импровизировать.

Я подошёл к Яге.

— Скажи, твоя машина умеет варить кофе по-нормальному, если не перегревается?

— Умеет. Но регулировка сломалась.

— А если мы будем варить вручную, но с твоим фильтром? Просто на огне?

Яга задумался.

— Можно попробовать. Но тогда нужно много посуды, много рук, и кофе будет остывать.

— А если использовать термосы? — вмешалась Ядя. — У Нины есть старые, ещё с советских времён.

— Термосы — идея, — кивнул я. — Мы сварим кофе заранее, разольём по термосам и будем подавать. Не так эффектно, но вкусно.

— А если гости захотят разный кофе? — спросила Ядя. — Капучино, латте?

— Капучино можно взбивать вручную, — сказал я. — У нас на кухне есть венчик. Я видел.

— Ты предлагаешь мне взбивать молоко венчиком на тридцать человек?

— Предлагаю нам взбивать молоко венчиком на тридцать человек. Я помогу. Кузьма поможет. Гоша поможет. Даже Валера, если пообещать ему пирожок.

Ядя посмотрела на меня, потом на Ягу, потом на сломанную машину.

— Думаешь, получится?

— Уверен, — сказал я. — Потому что у нас есть то, чего нет ни у одной кофейни в мире.

— Что?

— Друзья. ***

На открытие пришла вся Слободка. Силыч привёл лешачат, Гоша — жену-русалку (она плавала в большом тазу, который специально поставили в углу), Валера — Клавдию, Кузьма — всю свою многочисленную родню. Даже бабки с рожками приковыляли, хотя кофе, по их словам, они «не пьют, он нервный».

Ядя сияла. Она разливала кофе, принимала комплименты, смеялась. Я смотрел на неё и думал: «Какая же она красивая, когда счастливая».

— Нравится? — спросила она, подходя ко мне с двумя чашками.

— Очень, — ответил я, беря чашку.

— Кофе?

— Ты.

Она покраснела, но не отвела взгляда.

— Дурак.

— Знаю.

Мы чокнулись чашками и выпили за Слободку. За воду, которая вернулась. За жизнь, которая продолжалась.

А где-то вдалеке, за лесом, уже собирались тучи. Но об этом мы узнаем позже.

А пока — был праздник.

Глава 13

— Говорят, любовь — это магия. А я скажу: любовь — это когда человеку с тобой хорошо просто так. Без пирожков, без магии, без денег. Просто сидеть рядом и молчать. И чтоб молчалось легко.

— Баба Нина, даёт напуствие Коляну

Жизнь вошла в колею — удивительную, суматошную, полную маленьких радостей и неожиданных проблем. Я и не думал, что простое заведение, где варят кофе, может стать центром вселенной.

Каждое утро начиналось одинаково.

В шесть утра я просыпался от запаха свежесваренного кофе. Ядя уже была на ногах — она вставала затемно, чтобы подготовить зал к открытию. Я тащился в кофейню, садился за свой любимый столик у окна, и она ставила передо мной первую чашку.

— Держи, соня, — говорила она. — Просыпайся.

— Я не соня, — бормотал я. — Я просто наслаждаюсь утром.

— Наслаждаться будешь, когда поможешь мне столы протереть.

И я тёр столы. Потом мы вместе проверяли запасы: сколько осталось зёрен, молока, сахара, пирожков (Нина приносила свежие к половине седьмого). Потом открывали двери.

И начиналось.

Первыми, как по расписанию, приходили бабки. Марфа, Клавдия и цепкоглазая (её, кстати, звали Степанида, но все забывали) оккупировали угловой столик и требовали «кофею с молоком и чего-нибудь сладенького».

— Ядвига, милая, — говорила Марфа, — а сделай нам сегодня с корицей. Мы вчера у Нины пирожки с корицей ели, теперь и кофе хочется такого же.

— Сделаю, — улыбалась Ядя.

И делала. Бабки пили, крякали от удовольствия и начинали обсуждать последние новости.

— Слыхали? У Кузьмы жена опять сковородку новую купила, магическую. Говорит, сама мешает, сама переворачивает, сама моет.

— Да ну? А где такую взяла?

— В столице заказывала. Дорого, но удобно.

— А мой вон, лешак, опять в лесу пропадает, — жаловалась Степанида. — Говорит, деревья с ним разговаривают. А мне одной каково?

Я слушал эти разговоры и думал: а ведь в Москве я даже соседей по лестничной клетке не знал. А здесь — вся жизнь нараспашку.

К девяти подтягивались лешачата. Они работали у Силыча, но перед сменой забегали выпить по чашке самого крепкого кофе, какой только можно было сварить.

— Ядвига Силычна, — робел самый молодой, — а можно нам как вчера? Чтоб глаза открывались?

— Можно, — смеялась Ядя. — Только не обожгитесь.

Она варила им кофе тройной крепости, добавляла туда какую-то свою магию (утверждала, что просто щепотку корицы, но я подозревал, что там что-то ещё), и лешачата улетали на своих метлах, как ошпаренные.

— Они же разобьются когда-нибудь, — ворчал я.

— Не разобьются, — отвечала Ядя. — Кофе их держит.

— Кофе?

— И магия. Но в основном кофе.

В десять появлялся Валера. Он приходил с книгой, садился за столик у окна, заказывал капучино и читал вслух. Себе, нам, всем, кто хотел слушать.

— Послушайте, — говорил он, — я нашёл удивительное стихотворение про осень. «Унылая пора, очей очарованье...»

— Валера, — перебивала Ядя, — это Пушкин. Его все знают.

— А вы вслушайтесь! — не сдавался кот. — «Приятна мне твоя прощальная краса...» Это же гениально!

— Гениально, — соглашалась Ядя. — Но у меня посетители.

— А пусть тоже слушают! Культурное просвещение!

И посетители слушали. Бабки кивали, лешачата затихали, даже Кузьма, который забегал за пирожками, останавливался и слушал.

— А знаешь, — сказал он однажды, — я ведь школу не кончал. А тут такое слушаю — аж за душу берёт.

— Вот видишь! — торжествовал Валера. — Кофе и поэзия — лучшее сочетание.

Я про себя отмечал: Валеру стоило бы нанять постоянным чтецом, но Клавдия уже ревновала его к кофейне. Говорила, что он тут пропадает больше, чем в библиотеке.

— Он у меня поэт, — возмущалась она. — А вы его в кафе превратили!

— Клавдия, — успокаивал я, — он здесь вдохновение черпает. Это же творческая среда.

— Творческая среда у него дома, — ворчала она, но смягчалась, когда Ядя давала ей кофе с собой.

После обеда наступало затишье. Ядя садилась за столик ко мне, и мы пили кофе вдвоём.

— Устала? — спрашивал я.

— Есть немного, — признавалась она. — Но это хорошая усталость. Знаешь, когда всё своё, всё родное, даже усталость в радость.

— Знаю, — отвечал я. — Я тоже так чувствую.

Мы сидели молча, смотрели в окно, слушали, как журчит фонтан. Иногда заходила Нина, садилась с нами, пила чай (кофе она не любила) и рассказывала истории из своей долгой жизни.

— Вот вы думаете, что кофейня — это сложно, — говорила она. — А я помню времена, когда и кофе-то никто не знал. Травы заваривали, мёд добавляли. И ничего, жили.

— А как же бодрость? — спрашивал я.

— Бодрость не в кофе, Коля. Бодрость — в деле, которым занимаешься. Если дело любишь — оно тебя и бодрит, и греет, и кормит.

Я смотрел на неё и думал: мудрая бабка. И как же нам повезло, что она есть.

Однажды случилась накладка.

Утром, как обычно, я пришёл в кофейню и увидел Ядю, стоящую посреди зала с самым растерянным видом.

— Что случилось? — спросил я.

— Молоко, — выдохнула она. — Молоко кончилось.

— Как кончилось? Ты же вчера заказывала!

— Заказывала. Но поставщик подвёл. Говорит, коровы обиделись на что-то и не дают молоко.

— Коровы обиделись? — я не поверил своим ушам.

— У них там свои порядки, — вздохнула Ядя. — Если коровы обижены, молока не будет.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Через час должны были прийти бабки, лешачата, Валера — и всем нужен кофе с молоком.

— Что делать? — спросила Ядя.

Я задумался. В Москве мы бы просто пошли в другой магазин. Но здесь... здесь всё было сложнее.

— А у кого ещё есть молоко? — спросил я.

— У коз, — ответила Ядя. — Но козье молоко — оно другое. Не все любят.

— А у Нины?

— У Нины только на пирожки. Она не даст.

Я вспомнил, что на окраине Слободки живёт бабка, у которой есть козы. Зимой она продавала козий сыр, и он был очень популярен.

— Пошли к козам, — сказал я.

Мы побежали к бабке. Она жила в маленьком домике на краю леса, и у неё действительно было три козы — пушистые, с умными глазами и, кажется, с характером.

— Молоко? — переспросила бабка. — А зачем вам?

— Кофе варить, — объяснила Ядя. — Обычное молоко кончилось, а гости ждут.

Бабка посмотрела на нас, потом на коз.

— Козы не простые, — сказала она. — Они магические. Их молоко не каждому понравится.

— А мы попробуем, — настаивала Ядя.

Бабка подошла к козам, погладила их, что-то пошептала. Козы посмотрели на нас, потом друг на друга, потом одна из них кивнула.

— Согласны, — удивилась бабка. — Редкий случай. Обычно они чужих не любят.

Мы надоили три бидона и побежали обратно.

Кофе с козьим молоком оказался... странным. Непривычным. Но бабки, попробовав, одобрили.

— Необычно, — сказала Марфа. — Но вкусно. Пряность какая-то есть.

— Это козы, — объяснила Ядя. — У них характер.

— А, ну если козы с характером, тогда понятно, — кивнула Клавдия.

С тех пор козье молоко стало нашим фирменным блюдом. Иногда мы специально заказывали его, когда обычное кончалось. Бабки привыкли, лешачата полюбили, а Валера даже написал стихотворение «Ода козьему молоку».

— Сбылась мечта идиота, — усмехалась Ядя. — Я владелица кофейни с козьим молоком.

— Это уникально, — утешал я её. — Ни у кого такого нет.

— Наверное, не зря.

Были и другие проблемы.

Однажды сломалась магическая кофемашина — та самая, которую собрал Яга-мэн. Она просто перестала работать посреди дня, когда в кофейне было полно народу.

— Что случилось? — закричала Ядя.

— Не знаю! — крикнул я, ковыряясь в механизме. — Я в этом ничего не понимаю!

Пришлось звонить Яге. Он примчался через десять минут, раскрыл машину, поковырялся и вынес вердикт:

— Перегорел кристалл. Есть запасной?

— Нет!

— Плохо.

Мы стояли и смотрели на молчащую машину. Посетители ждали кофе.

— Есть запасной план? — спросила Ядя.

— Есть, — сказал я. — Венчик.

— Опять венчик?!

— А что делать?

Мы достали старый медный таз, венчик и начали взбивать молоко вручную. Яга-мэн тем временем колдовал над машиной. Посетители смотрели на это представление с интересом.

— А можно я попробую? — спросил один из лешачат.

— Давай, — махнула Ядя.

Лешачок взял венчик и начал взбивать так быстро, что молоко превратилось в пену за минуту.

— Ого! — удивились мы.

— Я на метле быстро летаю, — объяснил он. — Руки привычные.

С тех пор у нас появился новый аттракцион: любой желающий мог попробовать взбить молоко вручную. Это стало так популярно, что иногда люди специально приходили, когда машина ломалась.

— Надо чаще её ломать, — шутила Ядя.

— Не надо, — строго говорил Яга-мэн. — Я её чинить устану.

Вечерами, когда последние посетители уходили, мы с Ядей оставались вдвоём.

Я мыл посуду, она пересчитывала выручку. Потом мы садились за столик, пили чай (кофе на ночь она не рекомендовала) и обсуждали планы.

— Завтра надо заказать зёрен, — говорила она. — Кончаются.

— Хорошо, — отвечал я. — Я схожу к Кузьме, он знает поставщика.

— И молока ещё.

— Молоко утром привезут. Я договорился.

— И пирожков побольше. Нина говорит, что люди просят.

— Нина напечёт. Она уже знает.

Мы молчали. Где-то за окном гудела Слободка, лаяли собаки, кричали дети. Жизнь кипела.

— Колян, — сказала однажды Ядя. — А ты не жалеешь, что ввязался во всё это? Что помогаешь мне, вместо того чтобы своё дело открывать?

— Не жалею, — честно ответил я. — Во-первых, это и моё дело тоже. Я тут каждый день, я вкладываюсь. Во-вторых, я учусь. А в-третьих...

— В-третьих?

— В-третьих, я с тобой. А это главное.

Она улыбнулась и поцеловала меня.

— Дурак, — сказала она.

— Знаю.

А наутро всё начиналось заново.

Бабки, лешачата, Валера со стихами, драконы со стройки, Гоша с вечными проблемами воды, Кузьма с новостями, Нина с пирожками.

И так день за днём. Неделя за неделей. Месяц за месяцем.

И я понял, что именно так и выглядит счастье. Не в великих подвигах, не в победах над злом, не в спасении миров. А в этом — в утреннем кофе, в улыбке Яди, в разговорах с бабками, в стихах Валеры, в пирожках Нины.

В том, что ты нужен. Что ты свой. Что ты дома. ***

Вечер выдался тёплым и тихим.

Мы сидели у фонтана на старой деревянной лавочке, которую Кузьма починил ещё прошлой весной. Вода журчала, переливалась в лучах заходящего солнца, и каждый всплеск казался мне музыкой. Магические огоньки, которые Яга-мэн развесил по случаю праздника, загорались один за другим — сначала на восточной стороне площади, потом на западной, и вот уже весь фонтан светился разноцветными искрами, отражавшимися в тёмной воде.

— Красиво, — сказала Ядя.

— Ага.

— Ты когда-нибудь видел такое в своём мире?

— Нет, — честно сказал я. — У нас тоже бывает красиво, но по-другому. Фонари, неон, реклама. Всё яркое, резкое, кричащее. А тут... тут как в сказке. Как будто кто-то нарисовал акварелью, а краски ещё не высохли.

— Акварелью? — переспросила она. — Это такая живопись?

— Ну да. Краски на воде. Они расплываются, смешиваются, и никогда не знаешь, что получится. Но всегда красиво.

— Как мы, — тихо сказала она.

Я посмотрел на неё. Она смотрела на воду, и огоньки отражались в её глазах.

— Тебе нравится здесь? — спросил я.

— Нравится.

Она помолчала, потом спросила тихо, почти шёпотом:

— А ты не хочешь вернуться? В свой мир?

Я задумался. Вопрос был сложный. Раньше, в первые дни, я только и думал, как бы выбраться отсюда. Москва, офис, привычная жизнь — казались потерянным раем, который я отдал за какую-то глупость. Я просыпался по ночам, думая о знакомых улицах, о запахе бензина и асфальта после дождя, о том, как хорошо было просто знать, что ты свой, что ты понимаешь правила игры.

Но теперь...

— Знаешь, — сказал я. — В Москве у меня ничего не было. Работа, которая бесила. Квартира, в которой я только ночевал. Друзья, с которыми виделся раз в полгода. Я был как тот маятник на стенных часах — ходил туда-сюда, туда-сюда, и всё по одному и тому же кругу. Каждый день как копия предыдущего.

— А здесь?

— Здесь... — я замолчал, подбирая слова. — Здесь я чувствую, что живу. Не существую, а живу. Я нужен Нине, которая меня приютила. Нужен Гоше, который вечно с трубами. Нужен Валере, чтобы слушать его стихи. Нужен даже Силычу, хоть он этого никогда не признает.

— А мне? — спросила она тихо.

Я посмотрел на неё. В свете магических огоньков её лицо казалось вырезанным из старой фотографии — красивое, немного грустное, настоящее.

— Тебе — особенно, — сказал я. — Ты... ты изменила всё. Когда я тебя встретил, я не знал, зачем я здесь. Думал, что просто выживаю, жду, когда откроется портал обратно. А потом ты появилась со своими бумагами, с бухгалтерией, с этим своим взглядом — строгим, но тёплым, как печка зимой. И я понял, что хочу быть здесь. Что хочу быть с тобой.

Она покраснела. Я видел, как румянец медленно поднимается от шеи к щекам, как она кусает губу, чтобы не улыбнуться слишком широко.

— Коль, — сказала она шёпотом. — Я тоже... я тоже рада, что ты здесь. Ты не представляешь, как я рада.

— Представляю, — сказал я. — Потому что я рад так же.

Мы сидели рядом, смотрели друг на друга, и вокруг словно бы никого не было. Только вода, огоньки и мы. Я слышал, как стучит моё сердце — или это было её сердце? Я не мог различить. Мы дышали в одном ритме, и время, казалось, остановилось.

Я смотрел на её губы. Они были чуть приоткрыты, и я видел, как она дышит. Медленно. Глубоко. Как будто боялась спугнуть этот момент.

— Ядь, — сказал я.

— М?

Я не знал, что сказать. В голове крутились тысячи слов — красивых, правильных, нужных. Но все они казались мне фальшивыми. Слишком книжными. Слишком чужими.

И тогда я решил не говорить. Я просто наклонился.

Мир исчез.

Фонтан перестал журчать. Огоньки перестали мигать. Время остановилось. Я чувствовал только её губы — мягкие, тёплые, пахнущие мятой и ещё чем-то своим, Ядиным, что нельзя было описать словами. И её дыхание, которое смешалось с моим.

Поцелуй был лёгким, почти невесомым, как первый снег. Не таким, как в кино — страстным, голодным, жадным. Он был робким. Неуверенным. Он был как вопрос: «Ты тоже?», и как ответ: «Тоже».

Я чувствовал, как её ресницы дрожат, касаясь моих щёк. Как её пальцы сжимают мою руку. Как мир вокруг медленно возвращается — сначала звук воды, потом мерцание огоньков, потом тихий смех где-то вдалеке.

Мы отстранились, но не далеко. Наши лбы почти касались. Она смотрела на меня, и в её глазах я видел всё — и удивление, и радость, и ту самую теплоту, которую я искал всю жизнь.

— Коль, — прошептала она.

— Ядь.

— Это было... — она не договорила, смутилась, отвела взгляд.

— Хорошо? — подсказал я.

— Да, — выдохнула она. — Очень.

Я улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. Мы сидели, держась за руки, и смотрели на воду, которая снова журчала, и на огоньки, которые снова мерцали. Всё было как прежде. Но уже не так.

— Кхм-кхм, — раздалось сзади.

Мы отскочили друг от друга как ошпаренные.

Сзади стоял Гоша с удочкой и ведёрком. Он смотрел на нас с таким видом, будто случайно заглянул в чужую спальню, но уходить не собирался.

— Я это... рыбачить, — сказал он с самым невинным видом. — Говорят, в фонтане карась завёлся. Магический. Прям золотой. Вот я и думаю...

— Гоша! — закричали мы хором.

— Всё-всё, ухожу, — он попятился, споткнулся о ведро и чуть не упал в фонтан. — Ой, простите, ради бога... Я ничего не видел! Я вообще слепой! У меня катаракта! Водяная!

— Гоша! — снова закричала Ядя, но уже сквозь смех.

— Иду-иду-иду! — он скрылся за поворотом, но не ушёл. Я слышал, как он топчется за углом, как тихонько вздыхает.

Потом из-за поворота донёсся его довольный голос:

— Надо же, а я думал, они только по делу... А оно вон как... Красота! Прям как в кино! Я Яде-то с детства говорю: дождись своего человека! Дождалась!

— Гоша! — крикнул я.

— Молчу-молчу-молчу! — и звук его шагов наконец удалился в сторону дома.

Мы переглянулись. И расхохотались.

Сначала тихо, потом громче, потом так, что у нас потекли слёзы. Мы смеялись над Гошей, над собой, над тем, как нелепо и красиво всё вышло. Смеялись, потому что иначе надо было бы плакать от счастья.

— Дурак, — сказала Ядя сквозь смех, вытирая слёзы.

— Дурак, — согласился я. — Но хороший.

— Я не про Гошу, — она посмотрела на меня. — Я про тебя.

— Я знаю, — улыбнулся я.

Она взяла меня за руку. Не заглядывая, не думая, просто так, будто это было самым естественным в мире.

— Коль, — сказала она. — А что дальше?

— Дальше? — я посмотрел на звёзды, которые начинали проступать на небе. — Дальше — всё. Вместе.

— Вместе, — повторила она, и в этом слове было столько смысла, что хватило бы на целую жизнь.

Мы сидели у фонтана, держась за руки, и смотрели на звёзды. Где-то вдалеке Гоша, наверное, рассказывал жене про то, что видел. Где-то Нина допекала последние пирожки. Где-то Валера спорил с Клавдией о рифмах.

А мне было всё равно.

Потому что сейчас, в этот момент, я был счастлив.

По-настоящему. Тогда я даже не подозревал, что реальные беды ещё впереди...

Глава 14

— Счастье оно такое — быстротечное. Только порадуешься — глядь, а туча уже набежала. И не простая туча, а Кощеева. Чёрная, страшная, с градом и молниями. Но ты, Колян, не бойся. Мы вместе. А вместе мы любую тучу разгоним.

— Баба Нина, утром того дня

Идиллия длилась ровно три дня.

Три дня мы наслаждались жизнью. Кофейня работала как часы, бабки приходили каждое утро, Валера читал стихи, драконы забегали на обед, Гоша рапортовал о стабильном уровне воды в фонтане. Нина пекла пирожки с утроенной силой — спрос вырос так, что она едва успевала.

— Такого никогда не было, — говорила она, вытирая пот со лба. — Даже в лучшие годы.

— Это потому, что люди поверили, — отвечал я. — Поверили, что здесь — правда. Что здесь — по-настоящему.

Ядя светилась. Её кофейня стала местом, куда приходили не только за кофе, но и за общением, за теплом, за новостями. К ней забегали даже те, кто раньше обходил Слободку стороной.

— Ты создала что-то особенное, — сказал я ей однажды вечером.

— Мы создали, — поправила она. — Без тебя ничего бы не было.

Мы сидели на крыльце, пили чай и смотрели на закат. Всё было хорошо. Слишком хорошо.

Наверное, надо было догадаться, что так не бывает.

Утром четвёртого дня я проснулся от странного чувства. Что-то было не так. Воздух будто сгустился, стало тяжело дышать.

Я вышел на крыльцо и увидел их.

Двое. Один — знакомый уже упырь в дорогом костюме, с холодными глазами и презрительной усмешкой. Второй — незнакомый тип в длинном чёрном плаще, с лицом, похожим на старый пергамент, испещрённым морщинами и какими-то магическими знаками.

Они стояли у входа в пекарню, и даже лешачата, которые обычно крутились поблизости, куда-то исчезли. Даже птицы не пели.

— Нина, — сказал упырь без предисловий, когда старушка вышла на порог. — Вам повестка.

Он положил на крыльцо свиток с тяжёлой княжеской печатью, от которой исходил слабый красноватый свет. Нина побледнела так, что я испугался — не упадёт ли.

— Какая повестка? — прошептала она.

— В Княжеский суд, — сказал тип в плаще. Голос у него был скрипучий, как немазаная телега. — Иск от Кощея Бессмертного. Об использовании запрещённых магических ингредиентов, подрывающих здоровье нации.

— Что? — я выступил вперёд, заслоняя Нину. — Каких ингредиентов?

— В пирожках с удачей обнаружены следы приворота, — тип развернул другой свиток, и я успел заметить, что печать на нём была чёрной. — А это запрещено без специальной лицензии. Лицензии у госпожи Нины нет. Следовательно — нарушение. Тяжкое нарушение, караемое по всей строгости закона.

— Это ложь! — крикнула Нина, и в голосе её впервые за всё время прозвучала не мольба, а гнев. — Я никогда не клала в пирожки ничего, кроме того, что велит рецепт!

— Это докажет суд, — пожал плечами тип. — Явитесь через неделю. В Китеж-Град, в здание Верховного суда. Опоздание — автоматическое поражение в деле и признание вины. И помните: попытка скрыться или неявка будет расценена как мятеж.

Он улыбнулся — страшной, беззубой улыбкой.

— А мятежников у нас... сами знаете, что ждёт.

Они развернулись и ушли. Чёрная машина без опознавательных знаков ждала их за углом. Через минуту она исчезла, будто её и не было.

Мы остались стоять как громом поражённые.

Тишина длилась, наверное, целую минуту. А потом из всех углов, из всех дверей, из всех окон начали выходить люди. Они всё слышали. Вся Слободка слышала.

— Вот гад, — выдохнула Ядя, выбегая из кофейни. — Вот же гад бессмертный!

— Что теперь будет? — прошептала Нина, и я видел, как дрожат её руки.

Я взял свиток, развернул, пробежал глазами. Всё было написано красиво, юридически грамотно, с ссылками на какие-то статьи, которых я не знал. Экспертиза, заключение, показания свидетелей. Если не знать, что это подстава — поверишь.

— Это подстава, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Чистой воды подстава. Но доказать будет сложно.

— Сложно, но можно? — спросила Ядя, и в глазах её зажглась надежда.

Я задумался. В Москве я сталкивался с такими исками. Конкуренты иногда пытались задавить через суд. И я знал, что даже в самом надёжном деле можно найти дыры. Если очень постараться.

— Можно, — сказал я. — Нужен хороший адвокат. Кто-то, кто знает местные законы вдоль и поперёк.

— Адвокат? — переспросила Нина. — Это кто?

— Защитник в суде. Юрист.

— У нас в Слободке таких нет, — сказала Ядя. — В Китеж-Граде есть, но они дорогие. Очень дорогие. Элита.

— Сколько?

Она назвала сумму. Я присвистнул. Это было в десять раз больше, чем мы заработали за последний месяц...

— Не потянем, — сказал я. — Даже если всё продадим.

— Значит, сами, — твёрдо сказала Ядя. — Ты же умеешь с договорами работать? В своём мире?

— Умею. Но местные законы...

— Я помогу, — перебила она. — Я в академии учила судебную магию. Немного, но основы знаю. И отца попрошу — у него есть старые связи.

— А я, — раздался знакомый голос с крыши библиотеки, — могу поискать прецеденты.

Валера стоял на карнизе, с книгой в лапах, и выглядел так торжественно, будто собирался читать оду победе.

— Слышал про вашу беду, — сказал он, спрыгивая вниз с грацией, которой я от него не ожидал. — У меня в библиотеке есть старые судебные хроники. Тысячи их, пылятся на верхних полках. Может, найдём что-то полезное. Какое-нибудь дело, где уже такое было.

— Валера, ты золото, — сказал я.

— Знаю, — скромно ответил кот, поправляя очки. — Но приятно, когда ценят.

— А я, — добавил Яга-мэн, вылезая из-под своей метлы, которую он чинил прямо посреди улицы, — могу найти эксперта, который докажет, что экспертиза Кощея — липовая. У меня знакомый алхимик есть в столице, старый ворчун, но честный. Он за пирожки любую бумажку проверит и настоящую правду скажет.

— А если его Кощей купит? — спросил Кузьма, подходя с женой.

— Не купит, — усмехнулся Яга. — Он Кощея на дух не переносит. Ещё с тех пор, как Кощей его лабораторию спалил лет сто назад.

— Сто лет назад? — удивился я.

— Ну да. Алхимики долго живут. Если их не спалить.

Я смотрел на них и чувствовал, как страх отступает. Медленно, но верно.

— Мы справимся, — сказал я. — Вместе.

— Вместе, — повторили все хором. Даже лешачата, которые уже подтянулись к толпе, кивали и сжимали кулаки.

Только Нина молчала. Она стояла, прислонившись к дверному косяку, и смотрела на свиток в моих руках так, будто видела там свою смерть.

— Баб Нина, — подошёл я к ней. — Всё будет хорошо.

— Будет, — эхом отозвалась она. — Обязательно будет.

Но глаза её говорили другое.

Весь день мы готовились.

Ядя ушла к отцу — рыться в его архивах. Силыч, узнав о повестке, побагровел так, что я испугался за его давление, но потом взял себя в руки и выдал ей ключи от всех сундуков.

— Ищи, дочка, — сказал он. — Если что надо будет — я рядом.

Валера заперся в библиотеке и, судя по доносящимся оттуда звукам, скидывал с полок всё, что попадалось под руку. Клавдия металась вокруг, пытаясь спасти книги, но он её не слушал.

— Поэзия выше порядка! — донёсся его крик. — А справедливость выше поэзии!

— С ума сойду с этим котом, — вздыхала Клавдия, но в глазах её была тревога за Нину.

Яга-мэн улетел в столицу на своей самой быстрой метле. Перед отлётом он сунул мне в руку какой-то амулет.

— Держи, — сказал он. — Если что, жми сюда. Я прилечу. Даже если буду на другом конце княжества.

— Спасибо, друг.

— Не за что. Нину спасать — это святое.

Я остался в пекарне с Ниной. Она сидела за столом, перебирала свои рецепты, и я видел, как дрожат её пальцы.

— Баб Нина, — сказал я. — Расскажите мне про этот суд. Что нас ждёт?

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Суды у нас, Коля, не как у вас, — начала она тихо. — Там не правду ищут. Там ищут, кто больше заплатил. Кощей заплатит много. Очень много. У него вечность, чтобы копить.

— Но у нас есть доказательства.

— Доказательства можно купить. Свидетелей можно запугать. Судей можно подкупить. Кощей всё это умеет. Он тысячу лет этим занимается.

— А мы что?

— А мы будем биться, — она вдруг улыбнулась. — Потому что мы — живые. А живые всегда сильнее мёртвых, даже если те бессмертные.

Я обнял её. Худенькую, тёплую, пахнущую мукой и травами.

— Спасибо, баб Нина.

— За что?

— За то, что вы есть. За то, что научили меня, что такое дом.

— И ты есть, — сказала она. — И это главное.

Вечером к нам заглянул Гоша. Он принёс банку с водой из фонтана.

— Держи, — сказал он, протягивая её мне. — Это живая вода. Настоящая. Если что, она может доказать, что вода у нас чистая. А если не докажет... ну, хоть выпьете перед судом.

— Спасибо, Гоша. Оптимист ты наш.

— Я реалист, — вздохнул он. — Просто знаю, что Кощей не остановится. Ему нужна не пекарня. Ему нужно, чтобы мы боялись.

— Не дождётся.

Затем пришёл Кузьма с женой. Они принесли целую корзину продуктов — яйца, молоко, масло.

— Это для пирожков, — сказала его жена. — Чтоб Нина пекла и не отвлекалась. А мы если что — поможем. Чем сможем.

— Спасибо, родные, — растрогалась Нина.

Потом пришли бабки. Марфа, Клавдия и Степанида приковыляли с вязаными носками, платками и банками варенья.

— Это чтоб не мёрзла в дороге, — сказала Марфа. — И вообще, мы с тобой, Нина. Если что — мы в суд придём, скажем, какие твои пирожки хорошие.

— Спасибо, бабоньки.

А потом пришли лешачата. Молча, гурьбой. Встали у крыльца, переминались с ноги на ногу.

— Мы это... — сказал тот самый, что когда-то требовал долг. — Мы если что... тоже поможем. Силыч сказал, вы теперь свои. А своих не бросаем.

Я смотрел на них и думал: вот она, Слободка. Не район, не место на карте. А люди. Которые встанут плечом к плечу, когда придёт беда.

Ночью я сидел на крыльце, пил чай, который принесла Нина, и думал. О том, как всё быстро меняется. Ещё вчера мы праздновали победу. А сегодня — готовимся к новой битве.

— Коль, — раздался голос из темноты.

Я обернулся. Это была Ядя. Она пришла, уставшая, с кипой бумаг под мышкой.

— Нашла что-нибудь?

— Нашла, — она села рядом. — В старых архивах отца. Дело пятидесятилетней давности. Похожее обвинение. Тоже Кощей. Тоже подстава.

— И чем кончилось?

— Проиграли, — вздохнула она. — Те, кого он обвинял, сгорели. Буквально. В магическом огне.

— Но мы не они.

— Не они. Но у нас нет денег, нет связей, нет бессмертия. Только мы.

— И это много, — сказал я, беря её за руку. — Мы — это уже армия.

Она улыбнулась, но улыбка вышла грустной.

— Коль, — сказала она. — А если не получится?

— Получится. Должно получиться. Потому что правда на нашей стороне.

— Правда не всегда побеждает.

— Значит, мы заставим её победить.

Мы сидели на крыльце, прижавшись друг к другу, и смотрели на звёзды. Где-то в лесу ухал филин. Пахло пирожками и приближающейся бедой.

— Завтра начнём готовиться серьёзно, — сказал я. — Найдём адвоката, соберём доказательства, придумаем стратегию.

— А если не найдём?

— Найдём. По другому быть не может. Не может же?

***

А в это время в столице, в роскошном кабинете на верхнем этаже одного из небоскрёбов, пил кровь из хрустального бокала и смотрел на карту Слободки один человек... Хотя человеком его нельзя было назвать.

— Они думают, что смогут победить, — усмехнулся он. — Снова.

— Ваше бессмертие, — склонился перед ним упырь-юрист, — судьи уже предупреждены. Эксперты готовы. Свидетели ждут.

Упырь старался не смотреть на своего господина потому что...Боялся. Даже на подходе к кабинету он начинал чувствовать этот замогильный холод, и эту неописуемую... Тягу к смерти. Всё в нём говорила о том, что срочно нужно бежать, ни в коем случае нельзя подходить ближе. И сейчас... Он прикладывал всю силу воли, которая в нём была, чтоб унять дрожь в голосе, и остаться стоять на месте, а не развернуться и броситься наутёк со всех ног.

— Хорошо, — кивнул Кощей. — На этот раз они не уйдут. Ни старуха, ни её пирожки, ни этот москвич. Они заплатят за всё.

Он сделал ещё глоток и улыбнулся.

— Суд будет через неделю. Я подожду. У меня вечность.

В окно било столичное марево, а где-то далеко, в Слободке, горел одинокий огонёк в пекарне. Нина не спала. Она молилась. ***

Наутро в Слободку пришла новая весть.

Из столицы едет судья. Не простой, а сам верховный магический судья княжества — личность настолько важная, что даже Силыч, услышав это имя, побелел.

— Зачем? — спросил я.

— Проверка, — мрачно ответил он. — Кощей добился, чтоб дело рассматривали не в столице, а здесь. На месте. Судья приедет, посмотрит, послушает, и вынесет приговор.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю, — честно сказал Силыч. — Если судья честный — хорошо. Если куплен — плохо. А купить такого сложно, но можно. Очень дорого.

— Кощей может?

— Может. У него вечность копить.

Новость разнеслась по Слободке мгновенно. Люди зашептались, заволновались. Кто-то говорил, что это шанс показать правду. Кто-то — что это конец.

— Судья едет, — шептались бабки у подъезда. — Сам верховный. Страсти-то какие.

— А вдруг он честный? — надеялась Марфа.

— А вдруг нет? — вздыхала Клавдия.

Я стоял у фонтана и смотрел на воду. Она журчала, переливалась, жила своей жизнью. Вода не знала, что над ней нависла угроза.

— Коль, — подошла Ядя. — Что будем делать?

— Готовиться, — сказал я. — Встречать судью. И доказывать, что мы правы.

— А если не получится?

— Получится, — я взял её за руку. — Потому что мы вместе. А вместе мы — сила.

Она улыбнулась, но в глазах её была тревога.

Где-то над лесом собирались тучи. Чёрные, тяжёлые, не к добру.

Надвигалась буря.

Глава 15

— Тьма перед рассветом — самая густая. Даже фонари в ней — как спички в океане. И кажется, что солнце уже никогда не взойдёт. Но оно взойдёт. Обязательно. Только надо дожить. Продышать. Протянуть. А для этого нужно не смотреть на тьму. Смотреть внутрь себя. И ждать.

— Из записок Кота Валеры, сделанных за три дня до суда

До суда оставалось шесть дней.

Шесть дней, которые должны были стать самыми длинными в моей жизни. Мы засели в библиотеке Валеры, как партизаны в штабе, окружённые врагами и собственной надеждой.

Библиотека помещалась в подвале пятиэтажки — три комнаты, забитые стеллажами до потолка. Валера гордился своим хозяйством и знал каждую книгу по имени. Сейчас это знание пригодилось как никогда.

— Вот, — говорил он, бросая на стол очередной том. — Свод законов княжества Китежского, издание 956 года. А вот комментарии к нему, 1023-го. А это — судебные прецеденты по магическим спорам за последние триста лет. А это — сборник наказаний за лжесвидетельство, очень полезно для запугивания.

— Валера, — простонал я, глядя на гору фолиантов. — Мы это всё не перечитаем до суда.

— Перечитаем, — уверенно сказал кот. — У меня опыт есть. Я, знаешь, сколько за свою жизнь книг перелопатил? Тысячи, не меньше.

— А глаза не устают?

— У котов глаза знаешь какие? — Валера гордо поднял голову. — Мы в темноте видим, а уж при свете — тем более. И потом, у меня очки.

Он поправил очки на носу и снова нырнул в стеллажи.

Ядя сидела над бумагами и делала выписки. Она работала с какой-то отчаянной решимостью, будто от каждого её слова зависела судьба мира. Впрочем, так оно и было — для нас.

Гоша приносил чай и пирожки. Он появлялся каждый час, бесшумно ставил поднос на край стола и так же бесшумно исчезал. Я только раз заметил, как он стоит в дверях и смотрит на нас с такой надеждой, что у меня сердце сжалось.

Нина пекла без остановки. Она словно решила, что если мы будем сыты, то и дело выиграем. Пирожки приходили корзинами — с капустой, с мясом, с картошкой, с яблоками, с творогом. Мы ели их, не чувствуя вкуса, просто чтобы поддерживать силы.

На второй день случилась первая катастрофа.

— Нашёл! — закричал Валера, свешиваясь с верхней полки. — Статья семьсот тринадцатая, пункт «б»!

Мы подскочили. Кот кубарем скатился вниз, прижимая к груди толстенный фолиант.

— Читай! — потребовал я.

— «Использование бытовой магии в выпечке не требует лицензии, если магия не направлена на прямое воздействие на волю человека или иного разумного существа», — процитировал он, тыча лапой в страницу.

— То есть? — не понял я.

— То есть пирожок с удачей — это не приворот, — объяснил Валера. — Это просто... рекомендация судьбе. Как если бы ты сказал кому-то: «Желаю тебе удачи». Это не магическое воздействие, это пожелание. А пожелания не лицензируются.

— Ура! — закричала Ядя.

— Погодите, — остановил её Валера. — Там есть нюанс.

— Какой?

— Если доказано, что пирожок реально влияет на вероятность событий — то есть если удача после него случается чаще, чем просто случайно, — это уже считается магией. А у Нины пирожки с удачей реально работают. Марфа вон в лотерею выиграла. Кузьма скатерть купил. Это не совпадение, это факт.

— Но это же хорошо, что они помогают! — воскликнул я.

— Для людей — хорошо, — кивнул Валера. — Для закона — нарушение, если нет лицензии. Получается замкнутый круг: пирожки полезны, значит, они магические, значит, нужна лицензия. А лицензии нет.

Мы замолчали. Все наши надежды рухнули в одно мгновение.

— Значит, надо доказать, что это не магия, — сказал я после долгой паузы.

— Как? — спросила Ядя.

— Свидетели, — ответил я, лихорадочно соображая. — Те, кому пирожки помогли. Они скажут, что никакого принуждения не было. Что они сами захотели есть пирожок, и удача случилась сама по себе.

— А если спросят, почему именно после пирожков?

— А какая разница? — усмехнулся я. — После пирожков, после дождя, после того, как чёрная кошка дорогу перешла. Это не магия, это народные поверья. Стечение обстоятельств.

Валера посмотрел на меня с уважением.

— Колян, ты юридический гений.

— Я просто продажник, — улыбнулся я. — Мы там тоже с клиентами так работали. Если товар хороший — продашь. Если нет — хоть залицензируйся.

На третий день начались проблемы.

Сначала пропал Кузьма. Мы ждали его с утра, чтобы обсудить показания, но он не приходил. Я пошёл к нему домой и застал странную картину: Кузьма сидел на лавочке с самым несчастным видом, а жена его металась вокруг с каким-то свитком.

— Что случилось? — спросил я.

— Повестка, — мрачно ответил Кузьма. — Мне тоже пришла. Из столицы. Вызывают свидетелем... на сторону обвинения.

— Что?!

— Они говорят, я должен подтвердить, что пирожки с удачей — это магия. И что после них у меня начались странные вещи.

— Но это же неправда!

— Я знаю, — вздохнул Кузьма. — Но они пригрозили, что если не соглашусь, то найдут, за что посадить мою жену. У неё, видите ли, лицензия на торговлю просрочена на три дня.

Я похолодел. Кощей играл грязно. Очень грязно.

— Не ходи, — сказал я. — Мы что-нибудь придумаем.

— Не могу, — покачал головой Кузьма. — Они сказали, если не явлюсь, приговор вынесут заочно. Жену посадят.

Я вернулся в библиотеку и рассказал всё Валере и Яде.

— Это только начало, — мрачно сказал Валера. — Они будут давить на всех свидетелей. Одного за другим.

Он оказался прав.

К вечеру того же дня Марфа сообщила, что её внука вызвали в столицу по какому-то надуманному обвинению. Клавдия (копытная) обнаружила, что её дом опечатан «за неуплату налогов». А у Кузьмы (другого, не нашего Кузьмы) сгорел сарай — случайно, но очень вовремя.

— Они не оставят нам ни одного свидетеля, — сказала Ядя побелевшими губами.

— Оставят, — ответил я, хотя сам не верил в это.

На четвёртый день случилось то, чего мы боялись больше всего.

Яга-мэн вернулся из столицы. Бледный, злой, с перевязанной рукой.

— Что с тобой? — бросились мы к нему.

— Напали, — выдохнул он. — По дороге обратно. Трое в масках. Отобрали все документы, которые я собрал. Всё, понимаете? Всё!

— А эксперт? Твой алхимик?

— Исчез, — Яга-мэн закрыл глаза. — Или сам или ему помогли...

Мы сидели в полной тишине. Все наши доказательства, все свидетели, все надежды — всё рухнуло за один день.

— Что теперь? — прошептала Нина, которая тихо сидела в углу, слушая нас.

— Не знаю, — честно сказал я.

На пятый день мы сидели в библиотеке и смотрели друг на друга пустыми глазами. Работа не клеилась. Валера механически перелистывал книги, но я видел, что он не читает. Ядя уткнулась в свои бумаги, но строчки расплывались перед глазами.

— Может, сдаться? — тихо сказала Нина. — Я старая, мне недолго осталось. Пусть забирают пекарню.

— Нет! — рявкнул я так, что все вздрогнули. — Мы не сдадимся. Мы что-нибудь придумаем.

— Что? — спросила Ядя. — У нас нет свидетелей, нет доказательств, нет адвоката. У нас ничего нет!

— У нас есть мы, — ответил я. — И есть голова на плечах.

Я встал и начал ходить по комнате. В голове крутились обрывки мыслей, московский опыт, бизнес-тренинги, которые я когда-то посещал.

— Если они отобрали наши доказательства, значит, они боятся, — сказал я. — Значит, у нас было что-то, что могло им навредить.

— Было, — кивнул Валера. — Но теперь нет.

— А если... — я остановился. — А если нам не нужны доказательства?

— Как это?

— Мы будем давить не на факты, а на эмоции. На человечность. На то, что Нина — не преступница, а бабушка, которая помогает людям. Что её пирожки не вредят, а лечат. Что Кощей — монстр, который хочет отнять у людей последнее.

— Это не аргумент для суда, — покачал головой Валера.

— Это аргумент для людей, — возразил я. — А судьи — тоже люди. Если мы сможем достучаться до них...

— Не сможем, — перебила Ядя. — Судьи куплены.

— Не все, — сказал я. — Не все продаются. Надо только найти того, кто не продался.

Мы замолчали. Идея казалась безумной, но другой не было.

Вечером того же дня случилось чудо.

В дверь библиотеки ворвался Валера, прыгая от счастья и размахивая какой-то бумагой.

- Есть! - кричал он.- Есть! - я выхватил бумагу из его лап и начал читать.

- Поставление от пятого места... Верховной коллегией президиума... Уполномоченного по правам и комиссиям... Слушай, да это же белиберда какая-то.- Я отдал бумаги коту.

- Ни белиберда,- обиделся кот,- а наша палочка выручалочка. - Он замолчал и с умным видом добавил.- Если вы не знали, то у меня в северной столице есть брат, а у него есть кое-какие связи... И он нашёл кое-кого, кто сможет нам помочь.

- Кого!- воскликнули мы хором.

— Верховный судья Мирослав. Он стар, честен и ненавидит Кощея.- Валера направился к выходу.- Брат организует приезд судьи, а вы подготовите всё, что осталось. Даже то, что кажется неважным. Каждая мелочь может стать решающей.

Ночь перед судом мы не спали.

Валера метался по библиотеке, собирая последние крохи информации. Ядя переписывала показания, которые мы успели записать до того, как свидетелей запугали. Я сидел над иском Кощея и искал дыры.

— Вот, — сказал я под утро. — Смотрите.

Все сбежались.

— В иске написано, что экспертиза проводилась в лаборатории номер семь. Но я проверил — этой лаборатории не существует. Адрес липовый.

— Значит, экспертиза фальшивая? — ахнула Ядя.

— Значит, мы можем это доказать. Если, конечно, судья захочет слушать.

— Захочет, — отозвался Валера.- Ещё как захочет.

— А Кощей?

— Кощей думает, что судить будет его человек. Он не знает о замене.

Мы переглянулись. Впервые за шесть дней в глазах появилась надежда.

— У нас есть шанс, — сказал я. — Маленький, но есть.

— Используем его, — твёрдо сказала Нина. — Ради всех.

За окном занимался рассвет. Последний день перед судом.

Мы были готовы.

Глава 16

— Говорят, надежда умирает последней. А я так думаю: надежда вообще не умирает. Она просто засыпает иногда. Как медведь зимой. А ты её не буди — она сама проснётся, когда солнце пригреет. Главное — дождаться.

— Валера, пытаясь успокоить Нину за час до суда

Ночь перед судом выдалась бессонной.

Мы сидели в библиотеке Валеры при свете магических ламп, разложив вокруг себя всё, что удалось собрать за шесть дней. Свитки, книги, показания свидетелей (те, кто ещё не отказался), схемы, выписки из законов. Глаза слипались, но спать никто не мог.

— Ещё раз, — сказал я, обращаясь к Яде. — Что мы имеем?

Она вздохнула и начала перечислять:

— Статья семьсот тринадцатая, пункт «б» — наш главный козырь. Бытовую магию лицензировать не нужно. Но у нас есть проблема: судья Мирослав, хоть и честен, но очень стар и консервативен. Он может решить, что пирожки с удачей — это не бытовая магия.

— А что ещё?

— Свидетели. Из двенадцати человек, которые согласились выступить, осталось четверо. Марфа, Клавдия, Кузьма и... и лешачок Петька, тот самый, что когда-то требовал с Нины долг.

— Петька? — удивился я. — Он же был против нас?

— Он передумал, — сказала Ядя. — Говорит, что после того, как Нина его пирожками угостила, он по-другому на жизнь смотреть стал. Хочет искупить вину.

Я покачал головой. Чудеса, да и только.

Валера, который всё это время молча сидел в углу, вдруг подал голос:

— А ещё у нас есть кое-что, о чём вы забыли.

— Что?

— Запись разговора Аполлинария с упырями. Помните, я сделал её, когда мы следили за прачечной? Там они обсуждают, как Кощей велел им воду воровать, чтоб испортить дела Силычу.

— Это же не относится к делу! — воскликнула Ядя.

— Относится, — сказал я, чувствуя, как в голове начинает складываться картина. — Если мы сможем показать, что Кощей — системный нарушитель, что он фабрикует дела против честных людей, это может повлиять на судью.

— Но запись сделана неофициально, — возразил Валера. — Её могут не принять как доказательство.

— Значит, будем использовать как информацию к размышлению, — ответил я. — Не как прямое доказательство, а как намёк. Судья Мирослав — старый и опытный. Он поймёт, что к чему.

Мы замолчали. За окном начало светать.

— Пора, — сказал я. — Через три часа суд.

***

Слободка просыпалась непривычно тихо. Даже бабки не вышли на лавочки, даже дети не играли во дворах. Все знали: сегодня решается судьба Нины. А значит, судьба всей Слободки.

Мы собрались у пекарни. Нина была бледна, но держалась. На ней был её лучший фартук — белый, вышитый, тот самый, в котором она когда-то встречала самого Велеса (об этом она рассказывала шёпотом, когда никто не слышал).

— Готовы? — спросил я.

— Готовы, — ответили все хором.

— Тогда идём.

Здание суда размещалось в старом Доме культуры — огромном трёхэтажном сооружении времён ещё первых князей, которое местные называли просто «ДК». Когда-то здесь проходили концерты, собрания, праздники. Теперь — суды.

Внутри пахло пылью, старыми знамёнами и ещё чем-то торжественным. Высокие потолки, лепнина на стенах, тяжёлые бархатные шторы. Зал заседаний был бывшим кинозалом — сцена, где когда-то показывали фильмы, теперь служила местом для судей, а в зрительном зале поставили скамьи для публики.

Народу набилось — яблоку негде упасть. Вся Слободка пришла поддержать Нину. Бабки с рожками заняли первые ряды, лешачата толпились в проходах, даже Гоша привёл жену-русалку — она плавала в большом аквариуме, который специально для неё притащили.

Мы прошли к столу защиты — небольшому столику слева от сцены. Нина села, сложив руки на коленях. Я и Ядя — рядом. Валера устроился с краю с кипой документов. Силыч сел в первом ряду, и лешачата образовали вокруг него живой коридор.

Справа от сцены расположились представители обвинения. Те же лица: главный юрист — упырь с холодными глазами, его помощник и тот странный тип в чёрном, от которого веяло древностью. Сам Кощей не приехал — прислал своих людей.

— Встать, суд идёт! — провозгласил глашатай.

Мы встали. Из-за кулис вышел судья.

Мирослав оказался именно таким, каким и должен быть такой судья: старый, очень старый, с длинной седой бородой и глазами, которые, казалось, видели всё на свете. Мантия на нём была потёртой, но чистой, а на груди висел тяжёлый золотой медальон с изображением весов правосудия.

Он медленно поднялся на сцену, сел в кресло, обвёл зал долгим взглядом. Когда его глаза остановились на столе обвинения, в них мелькнуло что-то похожее на брезгливость.

— Слушается дело по иску Кощея Бессмертного к гражданке Нине, берегине Слободской, — начал секретарь дрожащим голосом. — Обвинение в использовании запрещённых магических ингредиентов, подрывающих здоровье нации, а также в незаконной магической деятельности без соответствующей лицензии. Слово предоставляется истцу.

Главный упырь встал. Он явно нервничал — видимо, не ожидал, что судить будет сам Мирослав.

— Уважаемый суд, — начал он, но голос его прервался.

— Громче, — сказал Мирослав. — Я старый, плохо слышу.

Упырь заговорил громче, но уверенность его явно поубавилась. Он начал излагать обвинение: про запрещённые ингредиенты, про приворот, про подрыв здоровья нации. Говорил он складно, но как-то... без души. Будто читал по бумажке.

Когда он закончил, Мирослав посмотрел на нас.

— Защита?

Я встал. Ноги дрожали, но я заставил себя выйти в центр зала.

— Ваша честь, — начал я. — Мы хотели бы начать с того, что все обвинения против гражданки Нины — ложь. Чистой воды ложь, сфабрикованная по заказу Кощея Бессмертного.

— Это клевета! — вскочил упырь.

— Сядьте, — спокойно сказал Мирослав. — Когда защита говорит — вы молчите. Продолжайте, молодой человек.

Я продолжил:

— Ваша честь, давайте разберёмся по порядку. Первое: обвинение утверждает, что в пирожках гражданки Нины содержатся запрещённые ингредиенты. Мы предоставляем заключение независимого алхимика, который подтверждает: в пирожках нет ничего, кроме муки, воды, соли и обычных продуктов... Но заключение у нас украли, а алхимик исчез...- уже не так уверенно закончил я.

А что я ещё мог сказать кроме правды.

- Но экспертизу проводил сам Творимир!- вдруг резко встал со своего места и закричал Яга-мэн.

— Тишина, суд идёт, — недовольно застукал молотком судья. — Ещё одно такое замечание и будете выдворены из зала суда...- Он совсем осупился, но вдруг замолчал и задумчиво посмотрел куда-то вдаль, поглаживая свою бороду.- Творимир,- произнёс он, как бы пробуя имя на вкус.- Я знаю его лично. Он никогда не брал взяток. Это весомое доказательство.

Упырь заёрзал.

— Второе, — продолжал я. — Обвинение утверждает, что пирожки с удачей — это приворот. Но статья семьсот тринадцатая, пункт «б» Свода законов гласит: использование бытовой магии в выпечке не требует лицензии, если магия не направлена на прямое воздействие на волю человека.

Я поднял книгу.

— Вот текст. Пирожок с удачей — это не воздействие на волю. Это пожелание. Как если бы вы сказали человеку: «Желаю тебе удачи». Это не запрещено.

— Но они работают! — выкрикнул упырь, забыв о приказе молчать.

Мирослав посмотрел на него долгим взглядом.

— Вы хотите сказать, что пожелание удачи — это преступление? — спросил он.

— Я... я хочу сказать, что это магия!

— А я хочу сказать, что вы забываетесь, — отрезал Мирослав. — Продолжайте, защита.

— Третье, — сказал я, чувствуя, как уверенность растёт. — У нас есть свидетели, которые готовы подтвердить, что пирожки Нины не причиняют вреда. Наоборот — они помогают людям.

— Пригласите свидетелей, — кивнул Мирослав.

Первой вышла Марфа. Она важно прошествовала к сцене, поправила платок и уставилась на судью.

— Гражданка Марфа, — начал секретарь. — Расскажите суду, что вам известно.

— А что рассказывать? — удивилась Марфа. — Пирожки у Нины вкусные. Я съела пирожок с удачей — и в лотерею выиграла. Десять тысяч шелестов! До сих пор помню.

— Вы чувствовали, что вас принуждают? — спросил я. — Что пирожок заставляет вас что-то делать?

— Да нет, — усмехнулась Марфа. — Я сама его съела. А выигрыш — так удача просто. Может, и не от пирожка вовсе. Просто повезло.

Следующей была Клавдия. Она рассказала про спину, которая прошла. Потом Кузьма — про скатерть. Потом Петька — самый неожиданный свидетель.

— Я, это... — мялся он. — Я раньше Нину не любил. Долг требовал. А она меня пирожком угостила. И я как-то... по-другому всё увидел. Понял, что не в деньгах счастье.

— Это не относится к делу, — попытался вмешаться упырь.

— Относится, — сказал Мирослав. — Характеристика личности подсудимой имеет значение.

Когда свидетели закончили, я решился на отчаянный шаг.

— Ваша честь, — сказал я. — У нас есть ещё одна улика. Неофициальная, но, возможно, важная.

— Какая?

— Запись разговора. Где представители Кощея обсуждают, как они фабрикуют дела против честных людей.

Упырь вскочил:

— Это провокация! Это незаконно!

— Запись сделана частным лицом, — парировал я. — Она не может быть прямым доказательством. Но может помочь суду понять, с кем мы имеем дело.

Мирослав задумался. Потом кивнул:

— Прослушаем.

Валера включил диктофон. Из динамиков полились голоса: Аполлинарий, упыри, обсуждение планов, упоминания Кощея, слова о том, что «старуху надо убрать».

В зале стало тихо. Когда запись закончилась, Мирослав долго молчал.

— Это... интересно, — сказал он наконец. — Очень интересно.

— Ваша честь! — вскочил упырь. — Это не имеет отношения к делу! Это клевета!

— Это информация, — спокойно ответил Мирослав. — И я учту её при вынесении решения.

Он встал.

— Суд удаляется на совещание.

***

Мы ждали три часа.

Три часа, которые растянулись в вечность. Нина сидела неподвижно, глядя в одну точку. Ядя металась по коридору, натыкаясь на лешачат. Валера читал стихи шёпотом, пытаясь успокоиться. Силыч сидел на скамье, сжимая подлокотники так, что они трещали.

— Всё будет хорошо, — сказал я, хотя сам не верил.

— Будет, — ответил Силыч. — Я этого судью знаю. Он не продаётся. Но он стар. Очень стар. Иногда старые судьи выносят странные решения.

— Какие?

— Непредсказуемые, — вздохнул он. — Могут оправдать, а могут и обвинить просто потому, что им так кажется.

Где-то в конце коридора послышался шум. Я обернулся и увидел... Упыря. Он шёл медленно, в сопровождении двух бледных мордоворотов и улыбался.

— Ну что, москвич? — спросил он, проходя мимо. — Дрожишь?

— Не дождёшься, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Судья стар, — усмехнулся упырь. — А старики часто ошибаются. В пользу тех, кто умеет ждать.

Он прошёл дальше и сел на скамью в другом конце коридора. Я смотрел на него и чувствовал, как холод ползёт по спине. Он был слишком спокоен. Слишком уверен.

— Он что-то задумал, — шепнула Ядя.

— Знаю. Но что?

Ответ пришёл через полчаса. В коридор вбежал запыхавшийся Кузьма.

— Беда! — закричал он. — Наши свидетели! Марфа, Клавдия, Петька! Их кто-то запер в подвале! Мы еле нашли!

— Что?!

— Они живы, но в себя придут не скоро. Их чем-то опоили.

Я посмотрел на упыря. Он улыбался ещё шире.

— Теперь у вас нет свидетелей, — сказал он. — А без них — какие у вас доказательства?

Я сжал кулаки. Всё рушилось. Последняя надежда таяла на глазах.

— Есть ещё мы, — вдруг сказал Валера. — Мы сами можем выступить свидетелями. Я, ты, Ядя, Силыч. Мы видели всё.

— Нас не примут, — покачал головой я. — Мы заинтересованные лица.

— А если...

В этот момент дверь зала суда открылась.

— Суд возвращается, — объявил глашатай.

Мы вошли. Нина шла, держась за мою руку. Ядя поддерживала её с другой стороны.

Мирослав сидел на своём месте, и лицо его было непроницаемо.

— Оглашается решение, — сказал он.

Тишина в зале стала такой плотной, что её можно было резать ножом.

— По делу Кощея Бессмертного к гражданке Нине, берегине Слободской, суд постановляет...

Он сделал паузу. Бесконечную, мучительную.

— Учитывая предоставленные доказательства, показания свидетелей и заключение независимой экспертизы, суд не находит в действиях гражданки Нины состава преступления.

Я выдохнул. Ядя сжала мою руку до боли.

— Однако, — продолжал Мирослав, — учитывая, что часть свидетелей не смогла явиться по независящим от них причинам, а также наличие спорных моментов в определении «бытовой магии», суд выносит следующее решение.

Он развернул свиток.

— Иск Кощея Бессмертного отклонить частично. Гражданка Нина признаётся невиновной в использовании запрещённых ингредиентов. Однако, в связи с отсутствием лицензии на магическую деятельность (даже бытовую), она обязана выплатить штраф в размере одной тысячи шелестов.

— Что?! — вскочил упырь. — Это же почти оправдательный приговор!

— Это решение суда, — жёстко сказал Мирослав. — Если вы не согласны — можете подать апелляцию. Но я бы не советовал.

Он посмотрел на стол обвинения.

— Что касается сети «Кощей Бургер», я направляю материалы дела в санитарную службу для проведения внеплановой проверки. Учитывая характер обвинений, это будет сделано в кратчайшие сроки.

Кощей, сидевший в первом ряду, медленно встал. Лицо его потемнело.

— Вы ещё пожалеете, — прошипел он, глядя на судью.

— Угроза судье? — поднял бровь Мирослав. — Это ещё одно дело. Хотите добавить?

Упырь развернулся и пошёл к выходу. Мордовороты побежали за ним да так шустро, будто хотели его догнать, не из-за солидарности, а из-за других боолее нехороших моментов...

Зал взорвался аплодисментами. Люди кричали, плакали, обнимались. Нина упала на колени прямо посреди зала и молилась. Ядя повисла у меня на шее.

— Мы сделали это, — шептала она. — Мы сделали!

— Мы, — ответил я, чувствуя, как слёзы текут по щекам.

***

На улице нас ждала вся Слободка. Фонари, цветы, пирожки. Гоша играл на балалайке. Кузьма плясал так, что пятки сверкали. Даже лешачата улыбались.

Нина вышла на крыльцо ДК, и толпа затихла.

— Люди, — сказала она дрожащим голосом. — Спасибо вам. За то, что были с нами. За то, что верили. За то, что не дали сломать.

— Нина! Нина! Нина! — скандировала толпа.

Я стоял рядом с Ядей и смотрел на это счастье. На этих странных, нелепых, но таких родных существ. На бабок с рожками, на драконов, на водяного с ключом, на кота в очках, на лешего в спортивном костюме.

— Домой? — спросила Ядя.

— Домой, — ответил я.

Мы пошли к пекарне. А за нами — вся Слободка.

Пирожки, кофе, праздник.

И жизнь.

Глава 17

— Победа — она как пирожок: сначала горячая, потом остывает. Но вкус остаётся. И хочется ещё. А ещё — работать. Потому что победа без работы — это просто везение. А работа с победой — это счастье.

— Баба Нина, утро после возвращения из суда

Слободка гуляла три дня.

Это было нечто невероятное. Столы вынесли прямо во дворы, пирожки раздавали бесплатно (Нина настояла), самогон от местного лешего-самогонщика лился рекой. Гоша играл на балалайке до хрипоты, Кузьма отплясывал так, что пятки сверкали, а Валера читал стихи собственного сочинения про то, как «Колян-герой Кощея победил в битве судебной».

— Валера, — сказал я, когда он закончил очередную оду, — ты бы поаккуратнее с рифмами. А то Кощей обидится.

— А пусть обижается, — гордо ответил кот. — У него теперь своих проблем полно. Слышали? Его бургерные сейчас во всю проверяют по всему княжеству. Уверен, это надолго.

— Слышали, — кивнул я. — Но это не значит, что он сдался.

— Знаю, — Валера вздохнул. — Но пока можно и порадоваться.

Я посмотрел на толпу. Люди смеялись, обнимались, ели пирожки. Даже те, кто раньше ходил в Кощей Бургер, теперь стояли в очереди к Нине.

— Баб Нина, — крикнул кто-то. — А пирожки с удачей будут?

— Будут! — ответила Нина. — И с здоровьем, и с добрым словом. Всё будет!

Я улыбнулся. Кажется, мы действительно победили. Хотя бы в этот раз. ***

Утро в кофейне начиналось задолго до того, как первые посетители толкали дверь.

Я просыпался от запаха кофе. Не от будильника, не от криков петухов, а от этого густого, тёплого, настойчивого аромата, который пробирался даже сквозь закрытую дверь. Ядя вставала раньше меня — всегда. Я не знал, как у неё это получалось, но к тому моменту, когда я выползал из нашей комнатки за пекарней, она уже была в кофейне, и кофе уже был готов.

Первый глоток — самый важный.

Я заходил, садился за свой столик у окна (Ядя оставляла его для меня, даже когда кофейня была полна), и она ставила передо мной чашку. Всегда одну и ту же — белую, с синим ободком, ту, которую я выбрал в первый день.

— С добрым утром, — говорила она. — С добрым, — отвечал я.

Потом я пил кофе, а она занималась делами. Проверяла, сколько осталось зёрен (зёрна мы заказывали у Прохора, он привозил их из столицы раз в неделю). Смотрела, не прокисло ли молоко (молоко нам поставляли козы бабки Агафьи, и у них был свой характер). Протирала столики, раскладывала меню, поправляла цветы в вазах (цветы приносила Красимира, она любила ирисы).

— Тебе помочь? — спрашивал я, допивая вторую чашку. — Помоги, — отвечала она.

Я вставал из-за столика и шёл к стойке. Моя работа была простой и понятной: разобрать коробки с пирожками, которые Нина присылала каждое утро, пересчитать, разложить по тарелкам, подписать, какие с чем. Пирожков было много — с капустой, с мясом, с картошкой, с яблоками, с творогом, с вишней, а иногда и экспериментальные — с чем-то таким, что Нина придумывала ночью и уже не могла не испечь.

— Сегодня с грибами, — сказал я, разворачивая очередной свёрток. — С какими? — С лесными. Нина написала: «С подберёзовиками и добрым словом».

— Доброе слово — это хорошо, — улыбнулась Ядя. — Но клиенты спросят, что значит «доброе слово».

— Скажем, что это секрет.

Мы работали молча, но это было хорошее молчание. Такое, когда не нужно ничего объяснять, потому что всё и так понятно. Я знал, что Ядя сейчас проверит, не закончилась ли корица (она заканчивалась каждую неделю, хотя она покупала её с запасом). Я знал, что она попросит меня подсыпать зёрен в кофемашину, когда уровень упадёт до отметки. Я знал, что через полчаса она скажет: «Колян, посмотри, не идёт ли Марфа, она любит столик у окна».

И я смотрел. Марфа приходила ровно в восемь.

Из жизни кофейни: Полдень

В полдень в кофейне всегда был наплыв. лешачаты, которые отсыпались после ночных дежурств, бабки, которым надоело сидеть на лавочках, и просто случайные люди, заходившие отдохнуть.

— Два капучино и один латте! — кричала Ядя. — Есть два капучино и латте! — отвечал я, записывая заказ.

Я был её главным помощником. И единственным. Мы пробовали нанимать кого-то из молодёжи, но они или путали заказы, или убегали в самый разгар, или пробовали украсть рецепты (как будто рецепт капучино — это тайна). В итоге Ядя решила, что справится сама.

— А я? — спросил я. — Ты не помощник, — ответила она. — Ты партнёр.

Мне нравилось это слово.

Партнёр — это не тот, кто выполняет приказы. Это тот, кто видит, что нужно сделать, и делает. Я видел: заканчивается молоко — я шёл к бабке Агафье. Кончаются пирожки — я звонил Нине. Слишком много посуды — я мыл посуду. Гости ждут заказ — я помогал разносить.

В самые суматошные часы мы работали как единый механизм. Ядя варила кофе, я принимал заказы. Она взбивала молоко, я подавал чашки. Она улыбалась клиентам, я улыбался ей.

— У тебя пена на носу, — сказал я однажды. — Где? — испугалась она. — Здесь, — я стёр пену пальцем. — Вкусно.

Она покраснела, но клиенты ничего не заметили. Кажется.

Когда последний посетитель уходил, наступало наше время.

Мы закрывали дверь, выключали вывеску, и кофейня превращалась в наше личное пространство. Ядя садилась за столик, я — напротив. На столе стояли две чашки, блюдце с оставшимися пирожками (те, что не разобрали за день, мы оставляли себе — Нина сердилась, когда они пропадали) и бутылка молока для кофе.

— Устала? — спрашивал я. — Очень, — вздыхала она. — Но хорошо.

— Это главное.

Мы пили кофе и подводили итоги. Ядя пересчитывала выручку, я записывал, что нужно заказать на завтра. Молоко, сахар, корица, зёрна. Иногда — сливки, если бабки просили.

— Сегодня Марфа три раза просила добавки, — говорила Ядя. — Она любит твой капучино. — Она любит бесплатные добавки.

— Тоже любовь.

— Колян, ты циник.

— Я реалист.

Мы спорили, смеялись, иногда молчали. Это было наше время. Никто не мешал, никто не врывался с криком «кофе!». Только мы, две чашки и тишина.

Иногда к нам присоединялись другие. Валера забегал перед закрытием — «проведать, не осталось ли пирожков». Гоша приносил свежую воду — «для следующего дня». Кузьма заходил «по делу» и сидел полчаса, рассказывая новости.

Но чаще всего мы были вдвоём.

— Коль, — сказала однажды Ядя. — А ты скучаешь по своему миру?

— По Москве? — По дому.

Я задумался. По Москве я не скучал. По офису, по маршруткам, по вечным пробкам — нет. Но иногда я думал о том, что оставил там. О маме, которая не знала, где я. О друзьях, которые, наверное, уже забыли меня. О жизни, которая продолжалась без меня.

— Скучаю, — признался я. — Но не так, как раньше.

— Почему?

— Потому что здесь мой дом, — я посмотрел на неё. — Здесь ты.

Она улыбнулась и взяла меня за руку.

— А я здесь, — сказала она. — И никуда не денусь.

Я знал. И это было главное.

*** В пекарне жизнь тоже кипела. Нина, несмотря на возраст, работала с утра до вечера, но теперь у неё появился помощник. Вернее, помощница.

Красимира — та самая молодая кикимора, что работала в библиотеке у Клавдии, — неожиданно пришла к Нине и попросилась в ученицы.

— Я хочу печь, — сказала она. — Как вы. Настоящие пирожки. С душой.

Нина посмотрела на неё долгим взглядом, потом кивнула:

— Приходи завтра в пять утра. Увидим, что из тебя выйдет.

Красимира пришла. И осталась.

Она оказалась на удивление способной. Кикиморы вообще ловкие — пальцы быстрые, глаз острый, а главное — терпение. Она могла часами месить тесто, не уставая, и слушать Нинины рассказы о старых временах.

— Вот так, — говорила Нина, показывая, как заворачивать пирожки. — Не спеши. Тесто любит, когда его чувствуют, а не когда его мучают.

— А как его чувствовать? — спрашивала Красимира.

— А вот так. Руками. Сердцем. Когда месишь — думай о том, кому этот пирожок достанется. О бабке, которая его съест. О ребёнке, который улыбнётся. О муже, который похвалит. Тогда и тесто ответит.

Я иногда заходил в пекарню и заставал их за этим занятием. Две фигуры — старенькая, сухонькая Нина и молодая, зелёнокожая кикимора — стояли у печи, и запах оттуда шёл такой, что у меня слюнки текли.

— Красимира, — спросил я однажды, — а ты правда хочешь стать пекарем?

— Хочу, — ответила она, не отрываясь от теста. — Я всегда хотела делать что-то доброе. А что может быть добрее пирожков?

— Ну, кофе, например, — усмехнулся я.

— Кофе — это от Яди, — серьёзно сказала Красимира. — Пирожки — от нас. Вместе — сила.

Я посмотрел на неё с уважением. Из этой кикиморы выйдет толк.

***

В кофейне Яди каждый день случалось что-то своё.

Вторник, утро. Приходят бабки. Марфа, Клавдия и Степанида занимают свой любимый столик у окна. Заказывают «кофею с молоком и чего-нибудь сладенького». Ядя варит им капучино с корицей, подаёт с пирожками от Нины.

— Ядвига, милая, — говорит Марфа, — а ты знаешь, что у нас в подъезде новенький поселился? Из столицы. Говорят, маг. Хороший.

— И что? — настораживается Ядя.

— А то, что он на тебя заглядывается, — хихикает Клавдия. — Вчера мимо кофейни три раза прошёл. Три раза! Я считала.

Я, который сидел за соседним столиком, напрягся.

— И что, — говорю, — маг? Посмотрим, какой он маг.

Бабки захихикали. Ядя покраснела, но улыбнулась.

— Не волнуйся, — сказала она, погладив меня по руке. — Я только на тебя заглядываюсь.

— Ой, молодёжь, — вздыхает Марфа. — А у нас в наше время...

— В ваше время, баб Марфа, вы за лешим бегали, — перебивает Степанида. — Я помню.

— А ты помалкивай! — возмущается Марфа.

Мы смеёмся. Кофе вкусный, пирожки тёплые, жизнь прекрасна.

Четверг, вечер. Приходит Валера с Клавдией. Они заказывают два капучино и спорят о поэзии.

— Я говорю, что главное в стихах — ритм, — настаивает Клавдия. — А ты всё о душе, о душе.

— А что, без души нельзя? — обижается Валера.

— Можно. Но тогда это не стихи, а так... рифмованные строчки.

— Клавдия, ты меня обижаешь.

— Я тебя люблю, — вздыхает она. — Поэтому и говорю правду.

Валера пьёт кофе и смотрит на неё с обожанием. Ядя подмигивает мне. Мы с ней знаем, что Клавдия права, но Валеру трогать не стоит — он в своём творчестве как ребёнок.

— Валера, — говорю я, — а прочитай что-нибудь новенькое.

Кот оживает, достаёт блокнот и читает:

В кофейне у Яди, где пахнет корицей, Где время течёт, как тягучий сироп, Мы с Клавдией можем не торопиться И пить этот кофе, забыв про озноб.

— Хорошо, — говорит Клавдия. — Даже очень.

— Правда? — радуется Валера.

— Правда. Только строчку про озноб убери. Он у нас в Слободке бывает только зимой, а сейчас лето.

— Уберу, — кивает Валера и делает пометку в блокноте.

Суббота, день. Приходят лешачата. Пятеро. Все в новых куртках, причёсанные, торжественные.

— Ядвига Силычна, — говорит старший, — мы это... жениться решили. Все.

— Все сразу? — удивляется Ядя.

— Не все сразу, — смущается он. — По очереди. Но сначала кофе хотим. Крепкий. Чтоб решимости набраться.

Ядя варит им кофе тройной крепости. Лешачата пьют, крякают, набираются смелости.

— А на ком женитесь-то? — спрашиваю я.

— А мы невест ещё не выбрали, — признаётся младший. — Но решили, что пора. Годы идут, а мы всё по лесам.

Я чуть не поперхнулся кофе.

— То есть вы сначала решили жениться, а потом искать невест?

— А что такого? — удивляется старший. — Сначала цель, потом средства.

Я смотрю на Ядю. Она еле сдерживает смех.

— Мальчики, — говорит она. — Может, сначала найдите невест, а потом пейте кофе?

— А если они откажут? — вздыхает младший.

— Тогда у вас будет больше времени на поиски, — философски замечает Ядя. — И больше кофе.

Лешачата переглядываются, допивают кофе и уходят. На следующий день они приходят снова. И на следующий. Невест пока не нашли, но кофе пьют регулярно. Ядя уже знает их заказы наизусть.

***

— Научи меня летать на метле, — попросил я однажды.

— Что? — удивилась Ядя.

— Летать на метле. Ты же умеешь?

— Умею, — она улыбнулась. — Но это не так просто.

— Научи. Хочу чувствовать себя местным.

— Ладно, — засмеялась она. — Завтра и начнём. Только не жалуйся, если упадёшь.

— Не буду.

На следующий день мы встретились у Яги-мэна. Он выдал мне метлу — старую, учебную, с потёртым черенком.

— Держи, — сказал он. — Эта прощает ошибки. Ну, не все, но многие.

— Спасибо.

Я сел на метлу верхом. Это было... странно. Черенок твёрдый, метла длинная, ноги неудобно.

— Сжимай коленями, — командовала Ядя. — И мысленно задавай направление. Представь, куда хочешь лететь.

— Представил.

— Взлетай.

Я взлетел. Метла дёрнулась, подскочила, и я полетел... прямо в забор.

— Ай!

— Колян! — Ядя подлетела ко мне. — Ты как?

Я сидел на земле, метла валялась рядом. Болело всё.

— Нормально, — прохрипел я. — Попробуем ещё.

— Может, хватит?

— Нет. Я научусь.

Вторая попытка была лучше. Я пролетел метров пять, прежде чем врезался в дерево.

Третья — метров десять, потом кувырок в кусты.

— Колян, — сказала Ядя сквозь смех, — ты самый упрямый человек, которого я знаю.

— Это комплимент?

— Это констатация.

На четвёртый раз у меня получилось. Я пролетел через весь пустырь, сделал круг и довольно неуклюже, но приземлился рядом с Ядей.

— Получилось! — закричал я.

— Получилось, — улыбнулась она. — Ты молодец.

— Теперь я почти местный.

— Почти, — согласилась она. — Осталось научиться не врезаться в заборы.

— Это со временем.

Через неделю я уже летал вполне сносно. Не как местные, конечно, но без аварий. Мы с Ядей часто летали по вечерам — над Слободкой, над лесом, над полями. Смотрели на закаты, разговаривали, мечтали.

— Знаешь, — сказала она однажды. — Я никогда не думала, что буду счастлива здесь. В Слободке. Я всегда хотела уехать. В столицу, в другие княжества, куда-нибудь.

— А теперь?

— А теперь не хочу. Здесь всё моё. Ты, Нина, пекарня, кофейня. Даже отец.

— А лес?

— И лес, — улыбнулась она. — Лес тоже.

Мы сидели на крыльце, пили кофе, смотрели на закат.

— Колян, — сказала Ядя. — А что дальше?

— Дальше? — я задумался. — Дальше будем жить. Работать. Развиваться. Может, сеть кофеен откроем по всему княжеству...

— Мечтатель, — засмеялась она.

— А ты нет?

— Я тоже, — она прижалась ко мне. — Но пока мне хватает одной.

— И мне.

Мы целовались на закате, и мне казалось, что весь мир — наш. Что никакой Кощей нам не страшен. Что всё будет хорошо.

***

Однажды в кофейню пришёл Кузьма. Не такой, как обычно, — не весёлый, не шумный, а какой-то сникший.

— Кузьма, ты чего? — спросила Ядя.

— Да так, — вздохнул он. — Жена обиделась.

— За что?

— А я ей про футбол сказал. Что она важнее меня не поймёт. А она... она и не поняла.

— Ну и дурак, — сказал я.

— Сам знаю, — кивнул Кузьма. — А извиниться не умею.

Я посмотрел на Ядю. Она кивнула.

— Кузьма, — сказал я. — Кофе хочешь?

— Хочу.

Ядя сварила ему двойной эспрессо. Я сел напротив.

— Слушай, — сказал я. — Женщины не футбол понимают. Они другое понимают.

— Что?

— Что для тебя важно. Если ты ей скажешь, что она важнее всего, она простит и футбол, и всё остальное.

— Думаешь?

— Уверен.

Кузьма допил кофе, расправил плечи и ушёл. На следующий день пришёл с женой. Заказали два капучино и пирожков.

— Спасибо, — шепнул мне Кузьма. — Простила.

— Молодец, — сказал я.

— А ты, — добавила его жена, — приходите к нам на ужин. Я пирог испеку. Не Нинин, конечно, но тоже вкусный.

— Обязательно придём, — пообещал я.

Вечером мы с Ядей сидели на крыльце.

— Ты у нас ещё и семейный психолог, — усмехнулась она.

— Я продажник, — ответил я. — Мы умеем находить подход к людям.

— И ко мне?

— К тебе — особенно.

Она улыбнулась и поцеловала меня.

***

В конце недели мы с Ядей зашли к Нине. Она сидела на кухне, пила чай с мятой, рядом возилась Красимира.

— Садитесь, — сказала Нина. — Рассказывайте.

— Да что рассказывать? — пожал я плечами. — Живём.

— Живёте, — кивнула Нина. — А надо не просто жить. Надо счастливо жить. Это главное.

— А мы счастливо, — сказала Ядя.

— Вижу, — улыбнулась Нина. — Глаза горят. И у него горят.

Красимира хихикнула.

— А ты чего? — спросил я. — Как успехи в пекарне?

— Успехи, — ответила она. — Сегодня первый пирожок испекла. Сама. От начала до конца.

— И как?

— Получилось, — сказала Нина. — Немного кривой, но с душой. Это главное.

— А где пирожок? — спросил я.

— Съели, — вздохнула Красимира. — Марфа пришла, увидела, говорит: «Это что за чудо?» — и съела. Потом ещё два попросила.

— Значит, хороший, — сделал вывод я.

— Хороший, — согласилась Нина. — Из нашей кикиморы выйдет пекарь. Настоящий.

Красимира зарделась. На её зелёных щеках проступил румянец.

— Ладно, — сказал я. — Пора нам. Завтра рано вставать.

— Идите, — кивнула Нина. — И помните: счастье — оно в простых вещах. В пирожках, в кофе, в людях, которые рядом. Остальное — суета.

Мы вышли. Над Слободкой занимался закат.

— Колян, — сказала Ядя. — А ты правда не хочешь вернуться?

— Правда, — ответил я. — Здесь мой дом. Здесь ты. Здесь Нина, Валера, Гоша. Здесь пахнет пирожками и кофе.

— И любовью, — добавила она.

— И любовью, — согласился я.

Мы пошли домой, держась за руки. И мне казалось, что всё впереди. И всё будет хорошо.

Глава 18

— Любовь — она как стихи: сначала рифма не клеится, потом размер хромает, а потом бац — и шедевр. Главное — не бросать. И читать вслух. Особенно тому, для кого писал.

— Кот Валера, из цикла «Мысли о вечном» (записанные после трёх чашек валерьянки)

Всё началось с книги.

Я зашёл в библиотеку — нужно было найти кое-что по истории Слободки для Ядиного бизнес-плана. Библиотека помещалась в подвале пятиэтажки, но Валера и Клавдия превратили её в настоящее царство. Стеллажи от пола до потолка, мягкий свет магических светильников, старые кожаные кресла, в которых так хорошо читалось, и тишина — та самая, библиотечная, которую можно было резать ножом и намазывать на хлеб.

Валера сидел за своим столом, но выглядел как-то... странно. Шерсть взъерошена, очки набок, хвост нервно подёргивается, а перед ним на столе лежала раскрытая книга, которую он, кажется, не читал, а просто пялился в одну страницу уже час.

— Валера, ты чего?

Он поднял на меня глаза. В них было такое страдание, что я испугался. В прошлый раз такие глаза были у Гоши, когда он понял, что воду воруют.

— Колян, — прошептал он. — Я пропал.

— Что случилось? Кощей опять напал? Вода пропала? Силыч заболел?

— Хуже, — Валера уронил голову на лапы. — Я влюбился.

Я выдохнул.

— Ну, это не смертельно. В кого?

— В неё, — он кивнул в сторону читального зала.

Я выглянул. Там, за большим дубовым столом, разбирала книги Кикимора Клавдия. Та самая, что заведовала библиотекой вместе с Валерой. Женщина бальзаковского возраста, строгая, в очках с тонкой оправой, с идеально уложенными волосами — мокрыми, конечно, кикимора всё-таки, но это придавало ей особый шарм. Она раскладывала книги по полкам с такой аккуратностью, что казалось — каждое движение выверено до миллиметра. Ни одна книга не ложилась под наклоном, ни один корешок не торчал.

— Валера, — сказал я. — Это же твоя начальница.

— Знаю, — простонал кот. — Она старше меня. Она строгая. Она требует, чтоб книги сдавали вовремя. Она не признаёт стихов, которые не рифмуются. Она считает, что порядок — это главное, а поэзия — это беспорядок, но хороший беспорядок. Я не знаю, что мне делать!

— А ты?

— А я держу у неё одну книгу уже три месяца, — Валера зарылся мордой в лапы. — Три месяца, Колян! И не отдаю, потому что каждый раз, когда прихожу её сдавать, смотрю на Клавдию и не могу сказать ни слова. У меня лапы дрожат, хвост трясётся, стихи из головы вылетают.

— Стихи?

— Я ей поэмы пишу, — признался кот. — Каждый день. Уже сто двадцать три штуки. Но прочитать не решаюсь.

— А показать?

— Она не смотрит. Говорит: «Валера, сначала книга, потом лирика». А я не могу. Я не могу без неё!

Я задумался. Ситуация была классическая. В Москве я таких Валер видел десятками — мужики, которые влюбляются и теряют дар речи. Но валерьянка тут не поможет.

— Ладно, — сказал я. — Что хочешь, чтоб я сделал?

— Помоги, — Валера схватил меня за руку лапами. — Ты же у нас герой. Ты с Кощеем судился, с бесами воевал, Кощей по твоей милости отступил. Неужели с Клавдией не справишься?

— Валера, с Клавдией сложнее, чем с Кощеем, — честно сказал я. — Кощей — враг известный, понятный. А тут женщина. Да ещё и с библиотечным характером.

— Помоги, — повторил кот. — Я тебе все книги в мире достану. Я для тебя стихи писать буду до конца жизни. Я твоим детям сказки сочиню. Только помоги!

— Ладно, — сдался я. — Что-нибудь придумаем.

***

Идея пришла вечером, когда мы с Ядей сидели в её кофейне. Я пил капучино, она пересчитывала выручку, и за окном шёл дождь — тот самый, осенний, который пахнет яблоками и предвкушением праздника.

— Поэтический вечер, — сказал я.

— Что? — Ядя оторвалась от денег.

— Поэтический вечер. В твоей кофейне. Валера будет читать стихи. Пригласим Клавдию. Она увидит его в другом свете.

— Коль, — Ядя посмотрела на меня с сомнением. — Ты уверен? Клавдия — она строгая. Очень. Если стихи будут плохие — она ещё больше рассердится.

— А если хорошие?

— А если хорошие — тогда шанс есть. Но Валера... он же не поэт. Он, конечно, сочиняет, но...

— Но в нём страсть, — сказал я. — А страсть иногда важнее мастерства. Помнишь, что Нина говорит? Пирожок с душой важнее, чем пирожок по рецепту.

Ядя вздохнула. Посмотрела на меня, потом на окно, где дождь уже почти закончился, и на небе показалась радуга.

— Ладно. Уговорил. Когда?

— Через три дня. Чтоб Валера подготовился.

Три дня в Слободке прошли под знаком Валеры.

Кот репетировал. Он читал стихи всем, кто попадался под руку — Гоше, Кузьме, лешачатам, даже Силычу (тот сказал: «Валера, ты, конечно, талант, но если ещё раз прочитаешь про лес и любовь, я тебя в дупло засуну»). Он читал их бабкам на лавочке, он читал их драконам на стройке, он читал их даже самому себе в зеркале (я видел, как он сидит у себя в библиотеке и декламирует, глядя на своё отражение).

— Слушай, — сказал я ему на второй день. — Ты бы хоть немного отдохнул.

— Не могу, — выдохнул кот. — Она сказала, что если я не сдам книгу завтра, она запишет мне выговор. Выговор, Колян! В моём личном деле! А я не могу сдать книгу, потому что если я её сдам, у меня не будет повода приходить к ней каждый день!

— Так сдай, а потом возьми другую.

— Другую? — Валера посмотрел на меня с ужасом. — Другую? Она мне даст другую, и я буду должен её сдать через месяц. А потом ещё одну. И так до бесконечности! Я умру, так и не сказав ей главного!

— Валера, — сказал я. — Ты кот. Ты живёшь долго. У тебя есть время.

— У меня нет времени! — заорал он. — Я люблю её уже сто двадцать три дня! Сто двадцать три! Я написал сто двадцать три поэмы! Это уже не любовь, это эпос!

Я сдался. Спорить с влюблённым котом было бесполезно.

***

Вечер в кофейне удался.

Ядя постаралась на славу. Она расставила маленькие столики так, чтобы всем было видно импровизированную сцену, повесила гирлянды, которые Яга-мэн зарядил мягким золотистым светом, и даже испекла специальные пирожки — с корицей и кардамоном, которые, по её словам, «вдохновляют на поэзию».

Народу набилось — яблоку негде упасть.

Гоша с женой-русалкой заняли столик у окна. Она плавала в тазу, который Гоша специально притащил, и брызгалась от восторга. Кузьма с семьёй пришёл с самого утра, чтобы занять лучшие места. Яга-мэн притащил своё новое изобретение — магический микрофон, который делал голос громче, но придавал ему странное эхо, от которого всё сказанное казалось важнее, чем было на самом деле.

Лешачата пришли все до одного — в новых куртках, причёсанные, торжественные. Бабки с рожками приковыляли с вязанием — они не собирались слушать, но любили быть в курсе событий. Даже Силыч пришёл — сел в углу, скрестив руки на груди, и делал вид, что ему всё равно. Но я видел, как он украдкой смотрит на сцену.

Клавдия сидела в первом ряду. Строгая, подтянутая, в своём лучшем платье — зелёном, под цвет своих волос. На коленях — блокнот для записей (наверное, для регистрации нарушений). Лицо непроницаемое, но я заметил, что она поправила причёску три раза за последние пять минут.

— Волнуется, — шепнула мне Ядя. — А ты откуда знаешь? — Женщина всегда знает.

Валера вышел на сцену, и в кофейне стало тихо.

Он был... великолепен. Я никогда не видел его таким. Шерсть вылизана до блеска, очки начищены, на шее — новая бабочка, которую он, кажется, одолжил у Яги-мэна. В лапах — толстая папка со стихами. Лапы дрожали, хвост ходуном, но он держался.

— Кхм-кхм, — сказал он в микрофон. Голос его прозвучал глубже, чем обычно, и эхо придало ему торжественности. — Дорогие друзья... и недруги... то есть, просто гости... Я сегодня прочитаю вам стихи. О любви. О жизни. О библиотеке.

Он посмотрел на Клавдию. Та нахмурилась, но я видел — она ждёт.

— О книге, которую я должен сдать, — добавил Валера быстро. — Но не могу, потому что... потому что...

— Читай уже, — крикнул кто-то из зала.

Валера глубоко вздохнул, поправил очки и начал:

В библиотеке тишина, Лишь шелест страниц слышу я. Среди стеллажей и томов Я встретил ту, что без оков

Забрала сердце насовсем. Клавдия — муза, Клавдия — свет. Я без неё теперь никем Не стану, нет, и в этом нет

Ни капли лжи, ни капли зла, Она строга, но так мила...

Он читал. И чем дальше, тем увереннее становился голос. Стихи были простые, иногда корявые, иногда рифма хромала, но в них чувствовалось главное — искренность. Сто двадцать три дня тоски, сто двадцать три поэмы, сто двадцать три попытки сказать то, что не умещается в слова.

Он читал про то, как они вместе расставляли книги, и как её рука случайно коснулась его лапы. Про то, как она поправляла очки и он видел в этом движении больше, чем в любом танце. Про то, как она сердилась на него за просроченные книги, и как ему нравилось её сердитое лицо.

Клавдия слушала. Лицо её постепенно менялось. Сначала строгое, потом удивлённое, потом задумчивое, потом... мягкое. Очень мягкое. К концу пятой поэмы она улыбалась.

Валера закончил. В зале повисла тишина.

А потом грянули аплодисменты.

— Браво! — кричал Гоша, хлопая мокрыми руками. — Валера, ты гений!

— Молодец, кот! — орал Кузьма.

— Ай да Валера! — бабки с рожками вытирали слёзы.

Даже Силыч кивнул — чуть-чуть, но я видел.

Клавдия встала. Подошла к сцене. Валера смотрел на неё снизу вверх (в прямом смысле — она была выше) и дрожал.

— Валера, — сказала Клавдия строго. — Стихи хорошие. Очень.

— Правда? — пискнул кот.

— Правда. Но книгу ты всё равно сдашь.

— Сдам, — пообещал Валера. — Завтра же.

— Сегодня, — поправила Клавдия. — После вечера.

— Сегодня, — покорно согласился кот.

Клавдия улыбнулась — в первый раз за всё время, что я её знал. Улыбка у неё была тёплая, немного грустная, и в ней было что-то такое, от чего у Валеры, кажется, отказали все четыре лапы.

— А стихи, — добавила она. — Можешь почитать ещё. Мне понравилось.

Валера чуть не упал в обморок.

***

После вечера мы сидели в пекарне и пили чай. Валера был счастлив и немного ошарашен. Он сидел на стуле, положив перед собой пустую чашку, и смотрел в одну точку.

— Николай, — сказал он. — Ты не представляешь, что я чувствую.

— Представляю, — улыбнулся я, глядя на Ядю.

— Она сказала, что стихи хорошие. Она улыбнулась. Она попросила ещё.

— Валера, — сказала Ядя. — Ты молодец. Но книгу не забудь сдать.

— Сдам, — закивал кот. — Обязательно.

— А что за книга? — спросил я.

— «История библиотечного дела в Китежском княжестве». Том третий, — Валера вздохнул. — Скучнейшая вещь. Но теперь я её даже полюбил. Потому что из-за неё я к Клавдии ходил. Каждый день. Сто двадцать три дня.

— Вот видишь, — сказал я. — Даже просроченная книга может привести к счастью.

— Философ, — усмехнулась Ядя.

— Жизненный опыт, — ответил я.

***

Через неделю Валера и Клавдия уже сидели в библиотеке за одним столом, пили чай и обсуждали книги. Вернее, обсуждали их Клавдия, а Валера смотрел на неё с таким обожанием, что это было заметно даже с улицы.

— Валера, — говорила Клавдия. — Ты прочитал «Хроники водяных»?

— Прочитал, — отвечал кот.

— И что думаешь?

— Думаю, что автор слишком много внимания уделяет техническим деталям и слишком мало — чувствам.

— Чувствам? — Клавдия подняла бровь.

— Ну да. Вот Гоша, например. Он же не просто трубы чинит. Он воду чувствует. Он с ней разговаривает. Автор этого не понимает.

— А ты понимаешь?

— Я понимаю, — Валера посмотрел на неё. — Я вообще много чего понимаю. Когда речь идёт о том, что важно.

Клавдия покраснела. Я видел это из окна кофейни, куда зашёл за пирожками.

— Смотри, — сказала Ядя, подходя ко мне. — Любовь.

— Любовь, — согласился я. — Даже у котов.

— А у нас?

Я посмотрел на неё. Она стояла рядом, в фартуке, с пятном муки на щеке, и была прекрасна.

— А у нас всё только начинается, — сказал я.

Она взяла меня за руку.

— Хорошо, что ты здесь, Коль.

— Хорошо, что ты есть, Ядя.

Мы пошли дальше. А за спиной из библиотеки доносился Валеркин голос — он читал Клавдии новое стихотворение:

О, Клавдия, ты свет в окошке, Ты — лучший том в моей обложке, Ты — самый строгий библиотекарь, Но для меня ты — первый лекарь...

— Валера, — строго сказала Клавдия. — Рифма хромает.

— Сейчас исправлю, — покорно ответил кот.

Но я заметил, что она взяла его за лапу. И он не отодвинулся.

Мы засмеялись.

Жизнь налаживалась.

***

Через неделю Валера и Клавдия уже были неразлучны. Он помогал ей расставлять книги, она слушала его стихи. Он перестал бояться её строгости, а она перестала делать вид, что строга.

— Знаешь, — сказал мне однажды Валера, когда я зашёл в библиотеку за очередной книгой. — Я понял, в чём секрет любви.

— И в чём же?

— В том, чтобы не бояться быть смешным, — он поправил очки. — Я сто двадцать три дня боялся показать ей стихи. А когда показал — она улыбнулась. И мне стало всё равно, хорошие они или плохие. Главное — я их написал для неё.

— Мудро, — сказал я.

— Я учёный кот, — усмехнулся он. — Я должен быть мудрым.

В этот момент из читального зала вышла Клавдия.

— Валера, — сказала она. — Ты опять поставил «Энциклопедию водных духов» на полку с поэзией.

— Это потому что там есть стихи о воде, — возразил кот. — Я отметил их закладками.

— Какими закладками?

— Своими.

Клавдия вздохнула, но я видел, что она сдерживает улыбку.

— Ладно, — сказала она. — Пусть стоит. Но если кто-то пожалуется...

— Не пожалуется, — уверенно сказал Валера. — Я всех предупредил.

— Предупредил?

— Ну да. Сказал, что это экспериментальная расстановка. Поэтическая.

Клавдия покачала головой, но ничего не сказала. Она подошла к нему, поправила очки, которые снова съехали набок, и поцеловала в макушку.

— Ты невыносим, — сказала она.

— Я знаю, — счастливо ответил кот.

Я вышел из библиотеки и столкнулся с Ядей.

— Ну что там? — спросила она.

— Всё хорошо, — ответил я. — У них всё хорошо.

— А у нас?

— А у нас — тоже.

Мы пошли в кофейню. А за спиной снова раздавался Валеркин голос, читающий новые стихи:

Любовь приходит тихо, как библиотекарь, Что ставит книги на свои места. И кажется, что это просто случай, Но это — судьба.

Судьба, которая ждала сто двадцать три дня, Сто двадцать три стихотворения, Сто двадцать три попытки сказать: Я люблю тебя.

И вот она сказала: «Рифма хромает». А я ответил: «Но душа — на месте». И она улыбнулась. И я понял: Это и есть счастье.

Мы засмеялись. Жизнь была прекрасна.

Глава 19

— Тишина перед бурей — она самая обманчивая. Вроде всё хорошо, птички поют, солнышко светит, пирожки пахнут. А внутри уже холодок бегает, чует — придёт беда. Но ты не бойся, Колюшка. Мы вместе. А вместе мы любую бурю переждём.

— Баба Нина, утром того дня, когда пришла весть

Месяц после суда пролетел как один день.

Я просыпался утром от запаха пирожков, завтракал с Ниной, потом шёл в кофейню к Яде, пил капучино и смотрел, как она управляется с посетителями. Днём помогал в пекарне, вечером летал на метле (уже почти не врезался), ночью сидел с друзьями у фонтана и слушал Валеркины стихи.

Жизнь была... хороша.

— Коль, — сказала однажды Ядя, когда мы сидели на крыльце пекарни. — А ты не хочешь вернуться? В свой мир?

Я задумался. Раньше этот вопрос вызвал бы у меня тоску. А теперь...

— Не хочу, — честно сказал я. — Там у меня ничего не было. А здесь — всё.

— Что всё?

— Дом, — я кивнул на пекарню. — Дело. Друзья. — Я посмотрел на неё. — Ты.

Она покраснела, но улыбнулась.

— А не страшно? Вдруг портал откроется и тебя назад утянет?

— Не утянет, — я взял её за руку. — Я уже прирос.

— К пирожкам?

— И к пирожкам тоже.

В тот же день я разговорился с Ниной.

Она сидела на кухне, перебирала сушёные травы, и вид у неё был задумчивый.

— Баб Нина, — сказал я. — А вы верите в судьбу?

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Верю, Коль. А почему спрашиваешь?

— Да так, — я пожал плечами. — Думаю, почему я здесь оказался. Случайно? Или не случайно?

Нина отложила травы, подсела ближе.

— Я тебе скажу, Коль. Я старая, много видела. И знаю: случайностей не бывает. Ты здесь не просто так.

— А зачем?

— Ты — проводник, — сказала Нина тихо. — Между мирами. Ты приносишь новое, но не ломаешь старое. Ты умеешь договариваться, а не воевать. Ты строишь, а не разрушаешь. Таких, как ты, мало.

— Проводник, — повторил я. — Звучит как-то... пафосно.

— Не пафосно, — Нина покачала головой. — Ответственно. Ты здесь, чтоб соединять. Людей, миры, идеи. Чтоб показывать, что можно жить по-новому, не забывая старого.

Я молчал. Слова Нины отзывались во мне чем-то важным.

— Я видела знак, — добавила она. — Когда ты упал. В тот день над свалкой три ворона кружили. А потом сели на крышу пекарни и смотрели на тебя. Вороны — они вестники. Они знают, кто приходит.

— И что, я теперь должен мир спасать? — усмехнулся я.

— А ты уже спасаешь, — улыбнулась Нина. — Слободку. Нас. Себя.

Я обнял её.

— Спасибо, баб Нина.

— Не за что, внучек. Ты главное — не бойся. Мы с тобой.

Вечером мы собрались у фонтана. Валера, Гоша, Кузьма, Яга-мэн, Ядя и я. Сидели, болтали, смеялись. Гоша травил байки про свою жену-русалку. Валера читал новые стихи (про Клавдию, конечно). Кузьма жаловался на тёщу. Яга-мэн показывал очередное изобретение — магический фонарик, который сам загорался, когда кто-то говорил неправду.

— Давай проверим, — предложил я. — Гоша, скажи что-нибудь.

— Я самый трезвый сантехник в Слободке, — сказал Гоша.

Фонарик замигал красным.

Все заржали.

— А если серьёзно, — сказал я, когда смех стих. — Ребята, спасибо вам.

— За что? — удивился Кузьма.

— За то, что приняли. За то, что стали друзьями. За то, что... вы есть.

— Николай, — Валера поправил очки. — Ты нас тоже принял. Хотя мы... ну, не совсем люди.

— Это вы не совсем люди, — улыбнулся я. — А я вообще из другого мира. Но мы же вместе.

— Вместе, — согласился Гоша. — А вместе — мы сила.

— Особенно с пирожками, — добавил Кузьма.

— И с кофе, — вставила Ядя.

Мы сидели у фонтана, смеялись, и мне казалось, что так будет всегда.

Наивный.

***

Утро началось не с петухов, не с запаха пирожков, не с Ядиного кофе. Утро началось с тишины.

Я проснулся от того, что вокруг было слишком тихо. Не было обычного гула — лешачата не галдели во дворе, бабки не перекрикивались у подъездов, даже собаки не лаяли. Тишина стояла такая, будто Слободка затаила дыхание.

Я вышел на крыльцо. Небо было серым, тяжёлым, низким. Облака висели так низко, что, казалось, можно было дотянуться рукой. И в этой серости не было ни просвета, ни надежды на солнце.

В пекарне горел свет. Я заглянул — Нина стояла у печи, но не пекла. Она просто стояла, смотрела на огонь и перебирала чётки.

— Баб Нина, вы чего?

— Не спится, — ответила она, не оборачиваясь. — Чую что-то. Недоброе.

В этот момент с улицы донёсся топот. Кто-то бежал, спотыкаясь, тяжело дыша. Я выглянул в окно и увидел лешачка. Не того, бойкого, который всегда лез в драку, а молодого, тихого, который обычно сидел в тени и никому не мешал.

Он влетел в пекарню, едва не сбив меня с ног. Лицо его было белым, глаза безумными, дыхание — рваным, будто за ним гнались все бесы преисподней.

— Колян! Нина! — выдохнул он. — Беда! Большая беда!

— Что случилось? — я схватил его за плечи, чтобы он не упал.

— Кощей! Он... он апелляцию подал! В столичный суд!

У меня похолодело внутри. Не просто холод — ледяная волна прошла от затылка до пят, заставив замереть сердце на одно долгое, бесконечное мгновение.

— Какую апелляцию? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— На прошлое решение! — лешачок протянул мне свиток. Дрожащими руками, будто в них была не бумага, а змея. — Вот! Силыч прислал! Говорит, срочно собирайтесь!

Я взял свиток. Он был тяжёлым. Не физически — магически. Чёрная печать Кощея на сургуче казалась не просто воском, а сгустком тьмы. Я развернул его, и буквы на пергаменте засветились красным — так, что в пекарне стало темнее.

Текст был официальный, сухой, но смысл ясен: Кощей нанял лучших юристов Китеж-Града, тех, кто не проигрывал дел тысячу лет. Требует пересмотра дела. Новые свидетели. Новые доказательства. Новая экспертиза. Итог: приговор отменить, Нину — в тюрьму, пекарню — снести, жилую воду — опечатать. Неявка будет расценена как мятеж. А мятеж карается...

— Вот гад, — выдохнул я.

— Что там? — подбежала Ядя. Она выскочила из кофейни без фартука, без обуви, босиком на холодное крыльцо, но даже не заметила холода.

Я протянул ей свиток. Она прочитала. И я увидел, как из её лица уходит цвет. Не постепенно, а сразу — будто кто-то выключил свет.

— Это серьёзно, — прошептала она. — Очень серьёзно.

— Почему? — спросил я, хотя боялся ответа.

— Потому что столичный суд — это не местный наместник, — её голос дрожал, но она старалась говорить ровно. — Там заседают не люди. Там заседают... они.

— Кто — они?

— Волхвы. Трое. Они стары как княжество. Их не подкупить. Их не обмануть. Их можно только убедить. Если Кощей нанял лучших юристов, значит, он уверен, что сможет их убедить.

— А мы? — спросил я. — У нас есть кто-то?

— У нас есть правда, — сказала Нина.

Слова повисли в воздухе. Мы смотрели на неё, и в её глазах я увидел то, чего не видел раньше. Страх. Настоящий, древний, как сама Слободка.

— Баб Нина, вы боитесь, — сказал я.

— Боюсь, — кивнула она. — В первый раз за столько лет. Потому что этих волхвов я знаю. Они справедливы. Но их справедливость — не наша. Их справедливость — это буква закона. А Кощей умеет с буквой играть.

***

Через час мы сидели в беседке у Силыча.

Лес встретил нас не так, как обычно. Не шелестел листвой, не пел птицами. Он молчал. Даже ветер не гулял между стволами. Деревья стояли, будто наблюдали. Будто ждали.

Силыч сидел во главе стола, и я никогда не видел его таким. Он не пил чай, не перебирал бумаги, не смотрел на лес. Он смотрел на свиток, который лежал перед ним, и лицо его было как каменная маска.

— Плохи дела, — сказал он без предисловий. — Кощей не шутит. Он нанял всю юридическую элиту Китеж-Града. Тысячелетние, Колян. Не люди. Существа, которые помнят, как создавались законы. Эти ребята кого угодно засудят.

— А мы? — спросил я. — У нас есть кто-то? Какой-нибудь адвокат? Защитник?

Силыч покачал головой. Медленно, тяжело, как старый дуб, который решает, падать ему или ещё постоять.

— У нас есть я, леший из глубинки. Есть вы, пришлый человек и дочка моя. Есть кот с диктофоном и водяной с ключом. Этого мало. Очень мало.

— Но мы же выиграли прошлый суд, — сказала Ядя. В голосе её звучала надежда, но я видел, что она уже не верит в неё.

— Прошлый суд был у наместника, — Силыч вздохнул. — Наместник — человек. Тем более вы его знали, и он был на вашей стороне. А эти... — он посмотрел на свиток, будто там было что-то живое. — Эти не ошибаются.

— А Кощей? — спросил я.

— Кощей играет по-крупному. Он не просто хочет отменить решение. Он хочет уничтожить нас. Всех. Пекарню — снести. Нину — в подземелья. Воду — опечатать. А нас... — он посмотрел на Ядю. — Нас с тобой, дочка, тоже проверят. Всё припомнят. Каждый долг, каждую просрочку, каждую тень.

Я посмотрел на Ядю. Она сидела, прямая, бледная, и сжимала мою руку так сильно, что пальцы побелели.

— Что делать? — спросил я.

— Готовиться, — сказал Силыч. — Собирать доказательства. Искать свидетелей. И... надеяться.

— Надежда — это хорошо, — сказал я. — Но нужен план.

— Есть план? — усмехнулся Силыч. Усмешка вышла страшной — без радости, без тепла, только скрежет зубов.

Я задумался. В Москве, когда на нас подавали в суд конкуренты, мы действовали по схеме: собирали все возможные доказательства, нанимали лучших юристов и давили на совесть. Но здесь не было денег. Не было юристов. Была только Слободка.

— Есть, — сказал я. — Но нужна помощь.

— Какая?

— Мне нужно всё, что есть на Кощея. Все его махинации, все нарушения, все факты. Валера, ты можешь собрать?

Кот сидел в углу беседки, сжавшись в комок, и его шерсть стояла дыбом. Я никогда не видел его таким.

— Могу, — сказал он тихо. — Но нужно время.

— Сколько?

— Неделя. Если буду работать без сна.

— А деньги? — спросила Ядя. — На юристов?

— А деньги... — я посмотрел на Силыча. — Силыч, вы можете занять? Под проценты, как обычно?

Силыч посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах что-то дрогнуло.

— Колян, ты наглый, — сказал он. — Но я это люблю. Займу. Без процентов. Если пообещаешь, что не проиграешь.

— Не проиграю, — твёрдо сказал я. — Не имею права.

***

Мы работали всю ночь. Библиотека превратилась в штаб.

Валера носился между стеллажами, вытаскивая фолианты, которые не открывали десятилетиями. Пыль стояла столбом, и в этом мареве магические светильники горели тускло, едва освещая лица.

— Вот, — бросал он на стол очередную книгу. — Свод законов 956 года. Вот комментарии 1023-го. Вот судебные прецеденты по магическим спорам. Вот — дела о подкупе свидетелей. Вот — о фабрикации улик.

— Валера, — простонал я, глядя на гору фолиантов. — Мы это всё не перечитаем.

— Перечитаем, — сказал кот. Голос его был глухим, будто он говорил из-под земли. — У нас нет выбора.

Ядя сидела над бумагами и делала выписки. Она работала молча, быстро, но я видел, как дрожат её руки. Иногда она останавливалась и смотрела в одну точку, и в глазах её было что-то такое, от чего у меня сжималось сердце.

— Ядь, — сказал я. — Ты как?

— Нормально, — ответила она. Но голос был чужой, далёкий.

— Ядь.

— Я боюсь, Коль, — выдохнула она. — Не за себя. За Нину. За отца. За всех.

— Я тоже боюсь, — сказал я. — Но мы будем бороться.

— А если не получится?

— Получится.

Она не ответила. Только сжала мою руку.

Где-то на верхней полке заскрипело. Мы подняли головы. В темноте между стеллажами что-то шевельнулось.

— Кто там? — спросил Валера.

Тишина. А потом — шорох. И звук, от которого кровь стынет в жилах. Тихий, вкрадчивый, будто кто-то царапал когтями по дереву.

— Клавдия? — позвал Валера. — Это ты?

Ответа не было.

Валера медленно подошёл к стеллажу. Я встал за ним. Ядя наколдовала светящийся шар — он осветил угол.

Пусто.

— Показалось, — сказал Валера. Но голос его дрожал.

Я подошёл к окну. За ним было темно. Темно, как в могиле. И в этой темноте, мне показалось, я увидел два красных огонька. Они смотрели на библиотеку. Смотрели на нас.

— Коль, — сказала Ядя. — Ты тоже видишь?

Я не ответил. Я смотрел на красные глаза, которые таяли в темноте, и чувствовал, как холод ползёт по спине.

— Это он, — прошептал Валера. — Кощей. Он следит.

— Не может быть, — сказал я. — Он в столице.

— Его тени могут быть везде.

Я закрыл окно. Задвинул шторы. Но холод остался.

***

На третью ночь работы случилось то, чего мы боялись.

Я сидел над старыми судебными хрониками, глаза слипались, строчки расплывались. Валера уже не носился между стеллажами — он лежал на стопке книг, свернувшись клубком, и бормотал что-то во сне.

Ядя задремала, положив голову на стол.

И тогда я услышал голос.

— Подойди.

Я поднял голову. В библиотеке никого не было.

— Подойди.

Голос был тихим, вкрадчивым, знакомым. Я знал его. Но не мог вспомнить, где слышал.

— Кто здесь? — спросил я.

— Я здесь, — ответил голос. И он шёл из темноты. Из того угла, где между стеллажами не было света.

Я встал. Сделал шаг. Другой.

— Не ходи, — прошептала Ядя, не открывая глаз. — Коль, не ходи.

— Ты спишь, — сказал я.

— Я слышу его, — ответила она. — Он здесь. Он всегда здесь.

Я посмотрел в темноту. И увидел.

Тень. Не просто тень — нечто, что было темнее темноты. Оно стояло между стеллажами, и от него веяло холодом, от которого замерзала кровь.

— Ты не победишь, — сказала тень. Голос её был таким, что у меня потемнело в глазах и я еле устоял на ногах.

— Убирайся, — сказал я, хотя голос дрожал.

— Я всегда возвращаюсь, — ответила тень. — У меня вечность. А у вас — неделя.

Она исчезла. Просто растворилась в темноте. Но холод остался.

Я подошёл к Яде. Она дрожала.

— Что это было? — спросил я.

— Не знаю, — ответила она. — Но я боюсь, Коль. Очень боюсь.

Я обнял её. Она прижалась ко мне, и я чувствовал, как бьётся её сердце.

— Мы справимся, — сказал я. — Обязательно справимся.

Но сам я уже с трудом верил в это.

***

К утру туман рассеялся. Слободка проснулась, но она была не такой, как прежде. Люди ходили тихо, говорили шёпотом, не смотрели друг на друга. Словно чувствовали, что надвигается что-то страшное.

Я вышел на крыльцо. Нина сидела на лавочке, куталась в платок и смотрела на небо.

— Баб Нина, — сказал я. — Вы не спите?

— Не спится, — ответила она. — Чую — беда идёт. Большая беда.

— Мы справимся, — сказал я, хотя сам уже не знал, во что верю.

— Знаю, — кивнула она. — Ты справишься. Потому что ты — наш.

Она улыбнулась. И в этой улыбке было столько тепла, что холод отступил. Хотя бы на миг.

— А ты, — сказала она. — Ты веришь?

— Верю, — сказал я. И в этот раз я сказал правду.

Потому что рядом были они. Моя команда. Моя семья. И пока они рядом, никакой Кощей не страшен.

Даже если он бессмертный. Даже если он древнее богов. Даже если он уже здесь.

Глава 20

— Всякая дорога начинается с первого шага. А всякая битва — с последнего пирожка. Ты иди, Коль. Мы с тобой. Хоть в столицу, хоть к самому Чернобогу в пасть. А пирожки всегда с тобой будут.

— Баба Нина, утром перед отъездом в Китеж-Град

Утро перед отъездом в Китеж-Град было суматошным. И страшным.

Я проснулся ни свет ни заря — не от будильника, не от петухов, а от собственного сердца, которое колотилось где-то в горле. Всю ночь мне снились кошмары. Тьма, сгустившиеся вокруг, красные глаза и Ядя, падающая в бездну. Я просыпался в холодном поту, смотрел в потолок, успокаивал дыхание и снова проваливался в тот же кошмар.

В голове крутились списки, документы, имена, статьи законов. Всё, что мы наработали за неделю подготовки, надо было увезти с собой и не забыть в суматохе. Одна ошибка — и всё. Нина проиграет, пекарню закроют, Слободка останется без защиты, а Ядя...

Я не мог думать о том, что может случиться с Ядей.

На кухне уже кипела работа. Нина металась от печи к столу, упаковывая пирожки в специальные короба, которые Яга-мэн смастерил с магической защитой от остывания. Увидев меня, она нахмурилась.

— Коля, ты чего такой бледный? Не спалось?

— Спалось, — соврал я.

— Врёшь, — отрезала она. — У тебя мешки под глазами — в них картошку сажать можно. Садись давай, поешь.

Я сел за стол. Руки дрожали. Я сжал их в кулаки, чтоб Нина не заметила.

— Баб Нина, — сказал я. — Вы правда думаете, что у нас получится?

Она остановилась. Посмотрела на меня долгим взглядом. Подошла, села напротив, взяла мои руки в свои. Её ладони были тёплыми, шершавыми, пахли мукой и травами.

— Коленька, — сказала она тихо. — Я живу уже очень долго. Я видела, как умирают и воскресают. Я видела, как рушатся царства и вырастают новые. И я тебе скажу: если бы у нас не было шанса, я бы тебя не пустила. Ни за что.

— А если Кощей сильнее?

— Он сильнее, — кивнула Нина. — У него вечность, деньги, связи. Но у него нет того, что есть у нас.

— Чего?

— Души, — она улыбнулась. — И пирожков.

Я невольно улыбнулся в ответ.

— А если я не справлюсь?

— Справишься, — она сжала мои руки. — Потому что ты не один. Потому что мы с тобой. Потому что Ядя с тобой. А она — дочка Силыча, и у неё характер отцовский. Если что — она за тебя горло перегрызёт.

— Вот этого я и боюсь, — вырвалось у меня. — Что она за меня горло перегрызёт и погибнет. А я этого не переживу.

Нина помолчала.

— Ты любишь её? — спросила просто.

— Больше жизни.

— Тогда береги её. Но не запирай в клетке. Она не простит.

Я кивнул. Она была права.

— А теперь ешь, — Нина пододвинула ко мне тарелку. — Вот, смотри. Тут три дюжины. С капустой, с мясом, с картошкой. Обычные, для перекуса.

— А это? — я кивнул на отдельный короб, перевязанный красной лентой.

— А это специальные, — Нина понизила голос. — С подсказками. Съешь — и вспомнишь всё, что забыл. Очень в суде помогает.

— Ого.

— И ещё, — она достала другой короб, с синей лентой. — С удачей. Чтоб судьи благосклонные были. Только не переборщи, а то удача может и побочный эффект дать. Помнишь Марфу?

Я помнил. Марфа после пирожка с удачей выиграла в лотерею, но потом три дня не могла отбиться от попрошаек.

— А это, — Нина замялась, доставая маленький кулёк, перевязанный чёрной ниткой. — Это особый. С правдой.

— С правдой?

— Если совсем прижмёт, съешь. И любой врать перестанет. Даже ты сам. Но осторожно, Коленька.... Правда бывает горькой. Очень горькой.- Она помолчала и добавила.- Это очень древняя магия и... Я не знаю, как она на тебя подействует.- Она вновь замолчала и прошептала совсем тихо.- Надеюсь, до него не дойдёт, но если очень прижмёт...

Я взял кулёк, посмотрел на него. Маленький, невзрачный, а внутри — ценное оружие. Или яд.

— Спасибо, баб Нина.

— Не за что, внучек. Ты главное — вернись. Оба вернитесь.

В пекарню начали подходить наши.

Первым пришёл Силыч. При параде — в новом спортивном костюме, с золотой цепью, при усах. Но я видел, как он нервничает. Левая рука чуть подрагивала, глаза то и дело косились на дверь — ждал Ядю.

— Николай, — сказал он, протягивая длинный свёрток. — Держи. Моя личная метла.

Я развернул. Метла была... роскошной. Длинный черен из чёрного дерева, инкрустированный серебряными узорами. Прутья — ровные, подстриженные, с какими-то магическими набалдашниками на концах. Сиденье — кожаное, с подогревом (как объяснил Силыч). Руль (да, у метлы был руль!) — с кнопками управления скоростью.

— Это же «шестисотая»? — ахнул Яга-мэн, заглядывая через плечо.

— Она самая, — гордо сказал Силыч. — Личный транспорт. На такой любой штраф обойдёшь. И скорость — во! — он показал большой палец.

— Силыч, я не могу, — попытался отказаться я. — Это же ваша...

— Бери, — перебил он. — Ты за Слободку едешь. Значит, и метла должна быть слободская. Лучшая.

Он приблизился ко мне вплотную и заговорил тихо, чтоб никто не слышал:

— Колян, ты это... смотри за Ядей. В оба смотри. Если что — бросай всё, вывози её. Плевать на суд, на всё. Она у меня одна.

— Я знаю, Силыч, — так же тихо ответил я. — Я за неё... я за неё умру, если надо.

— Жить надо, — он сжал моё плечо. — Выжить надо. Обоим. Обещай.

— Обещаю.

Он кивнул и отступил. Я обнял его. Силыч крякнул, но не отстранился.

— Ладно-ладно, — пробурчал он. — Только верни целой. И себя не убей.

— Постараюсь.

Следующим подошёл Яга-мэн. С рюкзаком, набитым всякой всячиной. Но вид у него был не шутливый, как обычно, а серьёзный, даже мрачноватый.

— Колян, держи, — он протянул маленький амулет на кожаном шнурке. — Переводчик. В столице на древнеславянском с акцентом говорят, ты ни хрена не поймёшь. А этот всё переведёт на твой пацанский диалект.

— Спасибо, — я надел амулет на шею.

Но друг был через чур мрачным.

— Яга, — сказал я. — Ты чего такой?

Он помялся.

— Сон мне сегодня приснился, — сказал он тихо. — Плохой. Вы с Ядей в столице, а вокруг тьма. И красные глаза. Много красных глаз.

У меня внутри похолодело.

— И что дальше?

— Не помню, — он покачал головой. — Проснулся. Но сердце до сих пор колотится. Колян, вы там поаккуратнее. В столице не все любят наших. Могут и... ну, всякое.

— Понял, — кивнул я. — Спасибо, друг.

— Обращайся, — Яга хлопнул меня по плечу. — Только вернись быстро. А то без тебя скучно. И без Яди тоскливо. Она хоть и строгая, но добрая.

Затем приковылял Гоша. С важным видом нёс банку, завёрнутую в тряпку. Но и он был не такой, как всегда. Под глазами — синящи, усы обвисли, ключ в руке дрожит.

— Колян, — сказал он, вручая банку. — Это проба воды из нашего фонтана. Эталон. Если что — сравнишь с их столичной водой. У них там небось всё хлорировано, живой воды ни капли.

— Гоша, ты гений.

— Знаю, — он вздохнул. — Только ты это... не разбей. А то вода вытечет, и всё, конец эталону.

— Не разобью, — пообещал я.

— Колян, — Гоша замялся. — Я это... я вчера в фонтане видел кое-что.

— Что?

— Воду мутило, — сказал он шёпотом. — Ночью. Я не спал, вышел проверить. А вода в фонтане... она кипела. Без огня, без магии — просто кипела. А потом успокоилась.

У меня волосы зашевелились на затылке.

— И что это значит?

— Не знаю, — Гоша развёл руками. — Но вода живая, она чувствует. Если она кипит — значит, беда близко. Очень близко.

— Где? Здесь или там?

— Не знаю, — повторил Гоша. — Но ты будь осторожен. В столице вода мёртвая. Там некому тебя предупредить.

Я кивнул. Спасибо, Гоша. Очень утешил.

Последним появился Валера. Под мышкой он нёс огромный фолиант, переплетённый в кожу, с медными застёжками. Кот был бледен (насколько кот может быть бледен), усы дрожали, очки то и дело сползали с носа.

— Николай, — сказал он торжественно, но голос срывался. — Свод законов княжества Китежского. Издание девятьсот семьдесят второе, дополненное. Я там закладки сделал на всех нужных страницах.

Он открыл книгу. Из неё торчали десятки бумажных полосок.

— Вот здесь — статья про бытовую магию. Вот здесь — про свидетелей. Вот здесь — прецеденты по аналогичным делам. Вот здесь — комментарии к ним. А вот здесь, — он ткнул лапой в особенно толстую закладку, — лазейка, которая может спасти, если совсем прижмёт.

— Валера, — сказал я растроганно. — Ты бы сам поехал. Ты же всё это знаешь лучше меня.

Кот вздохнул.

— Я бы поехал, Колян. Честно. Но Клавдия... она сказала, что если я ещё раз уеду в командировку, она выселит меня из библиотеки в собачью будку. А в будке, сам понимаешь, книги негде хранить.

Он помолчал, потом добавил совсем тихо:

— И ещё... я сегодня гадал на книге.

— На книге?

— Есть такой способ, — Валера понизил голос. — Открываешь наугад, читаешь первую строку. И это судьба.

— И что выпало?

— «И воззвал он к тьме, и тьма ответила», — прошептал Валера. — Николай, это плохой знак. Очень плохой. Береги Ядю. Береги себя. И помни: даже в самой тёмной тьме есть свет. Главное — не потерять его.

Я смотрел на кота и чувствовал, как страх сдавливает горло. Все они что-то видели, что-то чувствовали. Все предупреждали.

— Спасибо, друг, — сказал я. — Я запомню.

— Ты давай, — Валера протянул мне книгу. — Я в тебя верю. Ты справишься.

Я взял книгу. Она была тяжёлой. Очень тяжёлой. Как будто в ней была не просто бумага, а судьбы людей.

И тут появилась Ядя.

Она была одета по-дорожному — в тёмный костюм, удобные сапоги, волосы собраны в хвост. За плечами — рюкзак с бумагами. Лицо спокойное, даже весёлое. Она не знала, что мне только что наговорили все эти люди. Не знала про кошмары, про кипящую воду, про тьму, которая ответила.

— Я готова, — сказала она.

— Ядя, — я подошёл к ней. Взял за руки. Посмотрел в глаза. — Ты уверена? Там опасно. Очень опасно. Твой батя меня убьёт, если с тобой что-то случится.

— Мой батя теперь на нашей стороне, — усмехнулась она. — И потом, кто тебе там документы готовить будет? Ты в их отчётности без меня утонешь. У них там баланс на берёсте, а проводки — берестяные грамоты с двойной записью.

— Я серьёзно, — я сжал её руки. — Ядь, я не переживу, если с тобой что-то случится. Ты понимаешь? Не переживу.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. В её глазах мелькнуло что-то — страх? тревога? — но тут же исчезло.

— Коль, — сказала она тихо. — Я тоже не переживу, если с тобой что-то случится. Поэтому мы поедем вместе. И будем беречь друг друга. Договорились?

— Договорились, — сказал я, хотя внутри всё кричало: не пускай, оставь её здесь, спрячь, запри!

Но я знал: если я сейчас скажу ей остаться, она никогда меня не простит. И правильно сделает.

— Ладно, — сдался я. — Но если что — сразу назад. Без геройства. Без споров. Просто назад.

— Договорились, — она улыбнулась. — А теперь пристегнись. Я за рулём.

Метла взлетела.

Слободка оставалась внизу — маленькая, уютная, родная. Я видел пекарню, из которой валил дым (Нина махала нам тряпкой), библиотеку (на крыше стоял Валера и читал стихи, но ветер уносил слова), фонтан (Гоша поливал цветы вокруг, но я заметил, что он смотрит не на цветы, а на воду, и лицо у него тревожное), лавочки, где сидели бабки с рожками и махали нам вслед.

Силыч стоял у лесополосы, подняв руку в прощальном жесте. Даже на расстоянии я видел, как он напряжён.

— Красиво, — сказала Ядя.

— Ага.

— Не боишься?

Я посмотрел на неё. На её спокойное лицо, на уверенные руки, держащие руль метлы, на хвост волос, развевающийся на ветру.

— С тобой — нет, — сказал я.

Но это была не совсем правда. Я боялся. Боялся так, как никогда в жизни.

Но не за себя. За неё.

Впереди был Китеж-Град. Впереди была битва. Впереди была тьма, которая уже начала отвечать.

Я сжал её руку. Она сжала мою в ответ.

— Вместе, — сказала она.

— Вместе, — ответил я.

Метла летела вперёд, разрезая облака. Слободка осталась позади.

Впереди было неизвестность.

Но мы были друг у друга.

А значит, у нас был шанс.

Глава 21

— Столица — она как паук в паутине. Красивая, блестящая, а внутри — яд. Ты смотри, Колян. Там каждый второй готов продать, каждый третий — убить, а каждый первый — и то, и другое сразу. И помни: в столице даже камни помнят кровь. Много крови.

— Силыч, напутствие перед отъездом

Город появился из облаков внезапно.

Сначала я увидел золотые купола — огромные, сияющие, отражающие солнце так, что глаза слепило. Они вздымались к небу, как гигантские грибы, покрытые червонным золотом и самоцветами. Под ними раскинулись небоскрёбы — но не обычные стеклянные коробки, а причудливые сооружения с резными наличниками, с петухами на шпилях, с балконами, украшенными как сказочные терема. Каждый дом был произведением искусства — и одновременно крепостью.

Потом я увидел рекламу. Огромные магические экраны висели в воздухе, сотканные из чистого света. Они вещали на всю округу:

— «Сбербанкъ — сохраним твоё золото в целости и сохранности! Магическая гарантия! Одобрено самим Велесом!» — «МТС — Магическая Телефонная Связь. Звони домой через портал! Первая минута — бесплатно!» — «Кощей Бургер — скоро открытие нового ресторана в центре Китеж-Града! Ждите! Самый вкусный бургер в твоей жизни!»

— Вот гад, — выдохнул я, увидев последнюю рекламу.

— Он здесь популярен, — сказала Ядя, и в голосе её впервые проскользнула тревога. — У него связи на самом верху. Друзья среди князей. Деньги, которых хватит, чтоб купить половину столицы. И бессмертие, чтоб ждать сколько угодно.

— Ничего, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Мы ему покажем.

Но внутри всё сжалось. Если Кощей так силён здесь, в столице, какие у нас вообще шансы?

Мы снижались, и город раскрывался перед нами, как огромный каменный цветок. Я видел площади, заполненные народом, улицы, по которым сновали магические экипажи, метро, где вместо поездов огромные кроты рыли туннели прямо на глазах у изумлённой публики.

Люди (и нелюди) на улицах выглядели... странно. Деловые костюмы от лучших портных сочетались с кокошниками, расшитыми золотом. Лапти от Prada соседствовали с кожаными туфлями. Оборотни в тройках листали магические планшеты, упыри в смокингах пили кровь из изящных фужеров прямо на ходу.

— Добро пожаловать в столицу, — сказала Ядя с горькой усмешкой. — Город контрастов. Здесь можно встретить князя и нищего, мага и профана, бессмертного и смертного. И никогда не угадаешь, кто из них опаснее.

Мы приземлились на специальной парковке для мётел — огромной площади, заставленной рядами летательных аппаратов. От простых веников, которые использовала прислуга, до роскошных «шестисотых», инкрустированных драгоценными камнями, с кожаными сиденьями и магическими двигателями.

Парковщик — леший в щегольской форме с золотыми галунами — посмотрел на нашу метлу с уважением. Увидел эмблему Силыча и присвистнул.

— Слышь, начальник, — сказал он, понижая голос. — Ты это, метлу-то пристегни покрепче. И лучше заговорённой цепью. А то у нас тут лихие люди есть. Особенно на метлы с периферии охотятся.

— Периферии? — переспросил я.

— Ну, не столичные, — он усмехнулся. — Здесь на таких, как вы, смотрят свысока. Деревенщина, мол. А метла у вас хорошая. Могут и позариться.

Я пристегнул метлу тройной цепью к специальной стойке. Вспомнил, как в первый день в Слободке видел мужика, который делал то же самое. Тогда это казалось дикостью. Теперь — нормой выживания.

— Куда теперь? — спросила Ядя. В её глазах я видел ту же тревогу, что чувствовал сам.

— В гостиницу. Завтра в суд. Надо отдохнуть и собраться с мыслями.

Мы взяли такси — магический экипаж, который вёз нас по вечернему городу. Я смотрел в окно на проплывающие мимо золотые купола, на толпы людей, на яркие вывески, и чувствовал себя чужим. Маленьким. Ничтожным.

— Коль, — Ядя взяла меня за руку. — Всё будет хорошо.

— Будет, — ответил я, но сам себе не верил.

Экипаж остановился перед гостиницей «У Садко». Шикарное место в центре города, с фасадом, украшенным сценами из подводного царства. Нас встретили с поклонами — видимо, Силыч не поскупился и заказал лучший номер.

Мы зашли в холл, и я выдохнул. Красота. Мрамор, золото, хрусталь. Портье — вежливый упырь в идеальном костюме — протянул нам ключи.

— Ваш номер на седьмом этаже, — сказал он. — Лифт направо.

— Спасибо.

Мы пошли к лифту. Я уже представлял, как упаду на кровать и хотя бы на несколько часов забуду обо всём.

Но кое-что нарушило наши планы...

Когда мы свернули в коридор, ведущий к лифтам, из-за угла вышли трое. Трое здоровенных упырей в чёрных балахонах, с лицами, скрытыми капюшонами. От них разило магией — тёмной, тяжёлой, угрожающей.

— Господин Николай? — спросил тот, что шёл первым.

Я инстинктивно заслонил собой Ядю.

— Кто спрашивает?

— Есть разговор, — усмехнулся упырь. — Короткий.

Они двинулись на нас. Я понял — это не разговор. Это засада.

— Беги! — крикнул я Яде, но она не побежала. Вместо этого она встала рядом со мной, и в руке у неё засветился магический шар.

— Я никуда не побегу, — сказала она спокойно. — Мы вместе.

Упыри рассмеялись.

— Какая трогательная пара, — оскалился первый. — Жаль, что осталось вам недолго.

Он взмахнул рукой, и в нас полетело что-то чёрное, липкое, похожее на сгусток тьмы. Я едва успел отпрыгнуть, увлекая за собой Ядю. Сгусток врезался в стену, и камень зашипел, оплавляясь.

— Магия смерти, — выдохнула Ядя. — Они хотят нас убить.

— Не дождутся, — я лихорадочно шарил по карманам. Что у меня есть? Пирожки. Только пирожки.

Я выхватил из сумки первый попавшийся — с удачей — и швырнул в упырей. Они рассмеялись ещё громче.

— Пирожками решил закидать? — ухмыльнулся второй.

Но пирожок, пролетев пару метров, вдруг взорвался золотистым светом. Свет ударил упырям в глаза, они зажмурились, отшатнулись.

— Сейчас! — крикнула Ядя и метнула свой магический шар.

Шар ударил в первого упыря, отбросив его к стене. Тот зарычал, но поднялся.

— Коль, их магия сильнее, — прошептала Ядя. — Я долго не продержусь.

Я лихорадочно шарил в сумке. Пирожок с правдой? Нет, его надо беречь для суда. Пирожок с подсказкой? Бесполезно. Пирожок с...

Но вдруг меня осенило.

— Эй, уроды! — крикнул я, выступая вперёд. — Вы знаете, кто мы?

— Знаем, — оскалился первый. — Деревенщина, которая посмела перечить самому Кощею.

— А знаете, что будет, если вы нас тронете?

— Ничего не будет, — усмехнулся он. — Кощей защитит.

— Кощей? — я рассмеялся. — Кощей проиграл. Он слабак. Он даже деревенский суд проиграл Вы служите неудачнику?

Упыри переглянулись.

— Заткнись! — рявкнул первый и снова взмахнул рукой.

Но я уже швырял второй пирожок. На этот раз с мясом. Он взорвался, и куски горячего фарша разлетелись по коридору, залепляя упырям лица.

— Ах ты! — заорал тот, что был в центре, пытаясь стереть мясо с глаз.

— Ядя, давай! — крикнул я.

Она поняла. Сосредоточилась, и из её рук вырвался луч света — ослепительный, режущий тьму. Он ударил в упырей, и те закричали, закрывая лица.

— Бежим! — я схватил Ядю за руку, и мы рванули к лифту.

Лифт открылся сразу, будто ждал нас. Мы влетели внутрь, я нажал кнопку седьмого этажа, и двери закрылись прямо перед мордой первого упыря, который уже пришёл в себя и мчался к нам.

— Это было близко, — выдохнул я, прижимаясь к стене лифта. Сердце колотилось где-то в горле.

— Очень близко, — Ядя дрожала. — Коль, они хотели нас убить. Прямо здесь, в центре города.

— Знаю, — я обнял её. — Знаю. Но мы живы. И это главное.

Лифт остановился. Мы вышли в коридор, дрожащими руками открыли номер и ввалились внутрь.

Я запер дверь, а Ядя наложила все заклинания, которые знала, и только тогда мы позволили себе выдохнуть.

Мы сидели на кровати, прижавшись друг к другу, и молчали.

— Коль, — сказала наконец Ядя. — Что это было?

— Предупреждение, — ответил я. — Кощей показал, что он может добраться до нас в любой момент. Даже здесь.

— И что нам делать?

— То же, что и планировали, — я сжал её руку. — Идти в суд. И побеждать. Потому что если мы проиграем... нас убьют. Вне зависимости от приговора.

— Я боюсь, — прошептала она.

— Я тоже, — честно сказал я. — Но вместе мы сильнее. Помнишь?

— Помню, — она улыбнулась, хоть глаза её и блестели от слёз. — Вместе.

***

Номер оказался... умопомрачительным. Огромная кровать с балдахином, хрустальная люстра, ванна из розового мрамора. Но самое потрясающее — пол. Он был стеклянный. Прозрачный. А под ним, метрах в пяти ниже, плавали русалки.

Настоящие русалки. Они вили гнёзда из водорослей, гонялись за золотыми рыбками, играли в догонялки. Иногда они подплывали к стеклу и стучали, привлекая внимание.

— Суши в номер заказывать будете? — спросила одна, самая шустрая, прижимаясь к стеклу. — Свежайшие! Только из моря! С доставкой прямо в номер!

— Нет, спасибо, — отказался я, стараясь не смотреть на её слишком откровенный наряд из ракушек. — У нас свои пирожки.

— Пирожки? — русалка скривилась, показав острые зубки. — Фи, деревенщина. У нас тут столица, а не ваша глушь.

И уплыла, виляя хвостом.

Ядя засмеялась, но смех вышел нервным.

— Коль, тебя уже в столице не любят.

— А мне и не надо, чтоб любили, — сказал я, но внутри кольнуло. Если уж русалки в гостинице так настроены, что говорить о судьях?

— Ложись спать, — сказала Ядя. — Завтра тяжёлый день. Я пока бумаги разложу.

— Ты тоже отдыхай, — попросил я.

— Успею.

Я лёг, но уснуть не мог. Смотрел в потолок, слушал, как плещутся русалки под полом, и думал о завтрашнем дне.

А потом я увидел её.

В углу комнаты, там, куда не доставал свет магических светильников, стояла тень. Не та, что из леса. Другая. Женская. Она смотрела на меня, и в её глазах не было ничего.

— Кто ты? — прошептал я.

Тень не ответила. Она просто стояла, и от неё веяло холодом.

— Коль? — Ядя подняла голову. — Ты с кем говоришь?

Я обернулся к ней, а когда снова посмотрел в угол — тени не было.

— Ни с кем, — сказал я. — Показалось.

Но я знал — не показалось. Столица встретила нас не только роскошью. Она встретила нас страхом.

***

Утром к нам в номер постучали ровно в восемь.

На пороге стоял мужчина. Высокий, худой, с лицом, которое могло принадлежать и учёному, и мошеннику одновременно. Дорогой костюм сидел идеально, портфель из кожи василиска (я узнал материал по чешуйчатому узору) был зажат под мышкой. Очки в золотой оправе поблёскивали, скрывая цепкие, оценивающие глаза.

— Пересвет Ясновидович, — представился он с лёгким поклоном. — Ваш адвокат. Силыч меня нанял. Можно войти?

— Да, конечно.

Пересвет прошёл в номер, огляделся, хмыкнул (видимо, одобряя выбор гостиницы), сел в кресло и открыл портфель. Оттуда пахнуло древностью, пылью и магией.

— Ситуация сложная, — сказал он без предисловий. — Очень сложная. Я не буду вас обнадёживать.

— Мы готовы, — сказал я, хотя сердце уже колотилось где-то в горле.

— До суда у нас осталось,— адвокат посмотрел на запястье, блестящее золотом.— Шесть часов. Кощей нанял лучших юристов Гильдии Бессмертных, — Пересвет разложил на столе бумаги. — Вот список. Главный — Аристарх Вековечный. Бессмертный, как и Кощей. Специализация — магическое право. Выиграл триста сорок семь дел. Проиграл — ни одного.

Я сглотнул.

— Помощники — Мефодий Тёмный и Захария Беспощадный. Оба упыри, оба с столетним стажем. У них связи в суде, у них деньги, у них опыт. Они знают каждого судью лично, знают их слабости, знают, как давить.

— А наши шансы? — спросила Ядя тихо.

Пересвет помолчал.

— Процентов десять, — сказал он наконец. — Пятнадцать, если повезёт. Если судьи будут в хорошем настроении. Если Кощей не подкупит кого-то из них прямо перед заседанием.

— Пятнадцать? — переспросил я. — Это всё?

— Это максимум, — Пересвет развёл руками. — Поймите, вы — никто в этом городе. Вы из захолустной Слободки, о которой здесь даже не слышали. Ваша Нина — простая пекарша. А Кощей — легенда. Бессмертный, богатый, связанный с древними родами. Судьи будут на его стороне, даже если не захотят. Просто потому, что он свой, а вы — чужие.

У меня похолодело внутри.

— Но есть один нюанс, — добавил Пересвет, видя наши лица.

— Какой?

— Если мы найдём «статусный аргумент» — прецедент из древних времён, который перевесит любые современные законы, — шансы вырастут до семидесяти. Может быть, даже до восьмидесяти.

— Где искать?

— В архивах Китежской Библиотеки, — Пересвет понизил голос. — Там хранятся древние свитки, хроники, судебные решения за тысячу лет. Подлинники. Некоторые даже старше самого Китеж-Града. Если там есть что-то похожее на наше дело — мы выиграли.

— А почему мы не можем просто пойти и посмотреть? — спросил я.

Пересвет вздохнул. Взял паузу, собираясь с мыслями.

— Потому что архивы охраняет Змей Горыныч, — сказал он тихо. — Тот самый. Трёхголовый. Он сидит там уже пятьсот лет. Он не берёт взяток, не поддаётся на угрозы, не реагирует на магию. Он пускает только тех, кто может его... заинтересовать.

— Чем? — Ядя подалась вперёд.

— Поэзией, — Пересвет развёл руками. — Серьёзно. Он обожает поэзию. Особенно древнюю, особенно про героев и битвы. Если вы сможете прочитать ему что-то, что его тронет — он откроет архив. Если нет — до свидания. И не пытайтесь подкупить или обмануть. Одну голову не обманешь, вторая всё видит насквозь, третья чует ложь.

Я переглянулся с Ядей.

— Это всё? — спросил я. — Только поэзия?

Пересвет помолчал.

— Не всё, — сказал он. — Есть ещё кое-что.

— Что?

— Горыныч — страж не только архива. Он страж границы. Границы между миром живых и... тем, что под ним. Чтобы войти в архив, нужно не только прочитать стихи. Нужно пройти через его дыхание.

— Через что?

— Огонь, — сказал Пересвет. — Горыныч дышит огнём. И прежде чем пустить, он проверяет каждого. Если в тебе есть ложь, страх, слабость — ты сгоришь. Не физически. Духовно. Твоя сущность сгорит. А тело останется. Пустое. Без души.

Ядя побледнела.

— Вы шутите?

— Я не шучу, — Пересвет смотрел на меня. — Это испытание. Те, кто проходил его, говорили, что это хуже смерти. Смерть — это конец. А это — пустота. Вечная пустота внутри живого тела.

— И сколько прошли? — спросил я.

— Семеро из тысячи, — тихо сказал Пересвет. — За пятьсот лет.

В комнате стало очень тихо.

— Коль, — сказала Ядя. — Не надо. Мы найдём другой способ.

— Нет, — ответил я. — Другого способа нет.

— Ты можешь погибнуть!

— Могу, — сказал я. — А если не пойду — погибнет Нина. Погибнет Слободка. Погибнешь ты. Умирать — так за дело.

Я смотрел на неё, и в её глазах стояли слёзы.

— Я пойду с тобой, — сказала она.

— Нет.

— Коль...

— Ядь, — я взял её за руки. — Если я не пройду — ты останешься. Ты будешь бороться дальше. Ты нужна здесь. Живая.

Она хотела спорить, но я не дал.

— Обещай, — сказал я. — Если я не вернусь, ты не пойдёшь за мной. Ты останешься. И будешь жить.

Она молчала долго. Потом кивнула.

— Обещаю.

Я знал, что она лжёт.

***

Через пару часов Валера был в Китеж-Граде. Не представляю, как ему нужно было гнать и сколько раз чудом избежать аварии, чтобы доехать так быстро.

Он влетел в номер, запыхавшийся, с растрёпанными усами и съехавшими набок очками. В лапах он сжимал потрёпанный томик своих стихов.

— Колян! — заорал он. — Я прилетел! Клавдия отпустила! Узнала, что для спасения пекарни — сказала: «Лети, Валера, я подожду! Только вернись живым!»

— Валера, — сказал я. — Ты знаешь про испытание?

Кот замолчал. Опустил глаза.

— Знаю, — тихо сказал он. — Пересвет мне рассказал.

— И ты всё равно прилетел?

— Я прилетел не для того, чтобы ты шёл один, — Валера поднял голову. — Я прилетел, чтобы пойти с тобой.

— Валера...

— Колян, — перебил он. — Ты — мой друг. Ты помог мне с Клавдией. Ты дал мне веру в себя. Я не оставлю тебя. Даже если придётся гореть.

Я смотрел на него и не знал, что сказать.

— Вдвоём шансов больше, — сказал Валера. — Две души. Два голоса. Может, Горыныч услышит.

Я обнял кота.

— Спасибо, друг.

— Не за что, — буркнул он. — Но если сгорю, скажешь Клавдии, что я любил её.

— Скажу.

— И что стихи допишу потом. В другой жизни.

— Допишешь в этой.

— Посмотрим.

***

Пересвет с Валерой уже спустились вниз, а я прощался с Ядей. Прощался будто в последний раз. А может...Этот раз и должен был стать последним.

— Коль, — прошептала она.

— Да?

— Если ты не вернёшься...

— Вернусь.

— Если не вернёшься, я не смогу жить. Понимаешь? Я не смогу.

Я повернулся к ней. При свете её глаза блестели.

— У меня всё получится, — сказал я. — Я обещаю.

— Ты уже обещал. Ты всё время обещаешь, что у тебя всё получится и...

— Получается же.

— А если не удастся в этот раз?

Я не знал, что ответить. Я обнял её и прижал к себе.

— Послушай, — сказал я. — Я не знаю, что будет. Я не знаю, пройду ли я это испытание. Но я знаю одно: я люблю тебя. И если я сгорю, то сгорю с этой мыслью. А если выживу — я сделаю всё, чтобы ты была счастлива.

— Ты и так делаешь, — прошептала она. — Ты уже сделал.

Она поцеловала меня. Впервые за эту поездку — не быстро, не боязливо, а так, будто прощалась навсегда.

— Вернись, — сказала она.

— Вернусь.

Я знал, что снова обещаю. И снова не знаю, смогу ли сдержать слово. Но другого выхода у меня не было. Делать нечего, подумал я, выходя на улицу, будем сражаться.

Глава 22

— Горыныч — он не просто страж. Он — испытание. Тысячи приходили к нему за знаниями, а уходили ни с чем. Потому что Горыныч видит душу. Если в тебе есть фальшь — он её чует за версту. И тогда — прощай, надежда. Только чистое сердце и настоящий талант могут открыть его архив.

— Пересвет Ясновидович, по дороге к библиотеке

Библиотека оказалась огромным зданием в центре города. Оно напоминало сталинскую высотку, но с драконьими барельефами, с золотыми куполами и резными воротами, которые, кажется, были сделаны из цельного куска малахита. Над входом горела огненная надпись: «Китежское Книгохранилище. Вход только для избранных. Остальным — смерть».

— Смерть? — переспросил я, указывая на надпись.

— Образно, — отмахнулся Пересвет, но я видел, как дрогнула его рука. — Ну, может, не совсем образно. Говорят, пару смельчаков в прошлом веке Горыныч... того. Съел.

— Съел? — пискнул Валера.

— Но это были плохие поэты, — быстро добавил Пересвет. — Очень плохие. А ты хороший. Должно прокатить.

— Должно? — Валера побелел (настолько, насколько может побелеть чёрный кот).

— Валера, — я положил руку ему на плечо. — Ты гений. Ты лучший поэт Слободки. Ты справишься.

— А если нет? — прошептал кот.

— Тогда, — я сглотнул, — тогда мы будем защищать тебя до последнего.

— Глупый, — Валера вдруг улыбнулся. — Ты же без меня в суде запутаешься. Так что придётся выжить.

Мы вошли.

Внутри пахло древними свитками — тем особенным запахом времени, который бывает только в настоящих библиотеках. Но поверх этого запаха лежал другой, тяжёлый, удушливый. Сера. Серой пахло так сильно, что первое мгновение я закашлялся.

— Он здесь, — шепнул Пересвет. — Близко.

Мы прошли через анфиладу залов, каждый из которых был заставлен стеллажами до потолка. Книги, свитки, фолианты — тысячелетия мудрости пылились на этих полках. И над всем этим висела тишина. Мёртвая, гнетущая тишина, которую нарушало только наше дыхание и редкие звуки, доносившиеся из глубины.

Наконец мы вошли в главный зал.

И замерли.

Он занимал три этажа. Огромный, чешуйчатый, с тремя головами на длинных, как телеграфные столбы, шеях. Чешуя отливала металлом — бронза, медь, золото — и слабо светилась в полумраке. Когти, размером с огромный тесак, впивались в каменный пол, оставляя глубокие борозды. Хвост, покрытый шипами, лениво подрагивал, и от каждого движения по залу проходила дрожь.

Левая голова — мудрая, с очками на носу, в которых отражались страницы огромного фолианта — листала книгу с таким видом, будто читала её уже тысячу лет и собиралась читать ещё столько же.

Центральная — деловая, с прищуренными глазами и острой мордой — щёлкала на счётах размером с добрую телегу. Костяшки двигались сами собой, с сухим треском, от которого у меня заломило в висках.

Правая — творческая, с мечтательным выражением морды и длинными ресницами — пускала дым колечками, наблюдая, как они поднимаются к потолку и тают в темноте.

— Кто такие? — басом спросила левая голова, не отрываясь от книги. Голос её звучал как раскаты далёкого грома.

— Мы... мы по делу, — сказал Пересвет, и я видел, как дрожит его портфель из кожи василиска.

— По какому делу? — строго спросила центральная, даже не взглянув на нас. Её глаза были прикованы к счётам. — Здесь не канцелярия. Здесь хранилище знаний. Если вам нужна справка — идите в читальный зал. Если хотите взять книгу — оформите заказ. Если...

— Нам нужен доступ к архивам, — перебил я. Глупо было тянуть.

Тишина.

Три головы медленно повернулись к нам. Шестнадцать глаз (у левой и правой было по четыре, у центральной — восемь) уставились на меня с таким выражением, будто я был муравьём, который посмел заговорить с человеком.

— Доступ к архивам? — переспросила левая голова, и в её голосе послышалось что-то опасное. — Ты знаешь, что это за место?

— Знаю, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Там хранятся древние свитки. Нам нужен один из них.

— Доступ к архивам только по особым разрешениям, — отчеканила центральная голова, и её пальцы (да, у неё были пальцы, цепкие, с длинными когтями) замерли над счётами. — Разрешение есть?

— Нет, — честно сказал я.

— Тогда до свидания, — сказала левая и снова уткнулась в книгу.

— Подождите! — воскликнул я. — Мы можем... мы можем предложить кое-что взамен.

Центральная голова прищурилась.

— Что ты можешь предложить нам? У нас есть всё. Знания, власть, бессмертие. Что у тебя есть такого, чего нет у нас?

Я открыл рот... и понял, что сказать нечего. Она права. Что мы, кучка провинциалов, можем предложить трёхголовому дракону, который живёт тысячу лет?

— У нас есть поэзия, — раздался тихий голос.

Валера вышел вперёд. Лапы его дрожали, усы подрагивали, но голос звучал твёрдо.

— Поэзия? — переспросила правая голова, и в её голосе мелькнул интерес.

— Да, — Валера сглотнул. — Я поэт. Кот Валера, библиотекарь Слободской читальни. Я пишу стихи. О жизни, о любви, о справедливости. И я могу прочитать вам одно из них.

Правая голова встрепенулась. Её глаза загорелись таким светом, что я испугался — не спалила бы она нас случайно.

— Стихи? — переспросила она мелодичным голосом, совершенно не вяжущимся с её размерами. — Ты хочешь почитать мне стихи?

— Если позволите, — Валера поклонился.

— Позволяю! — воскликнула правая голова и даже придвинулась ближе. От неё пахло серой и древностью, но в глазах горело настоящее, детское любопытство. — Читай! Давно мне никто не читал стихи. Все приходят с просьбами, требованиями, угрозами. А стихи... стихи — это душа.

— Сестра, — предостерегающе сказала левая. — Не увлекайся.

— Молчи, — отмахнулась правая. — Ты вечно в своих книгах, а я хочу живого слова. Читай, кот!

Валера вышел в центр зала. Я видел, как дрожат его лапы, но голос не дрожал.

Он откашлялся. Закрыл глаза. И начал:

В славном граде Китеже, в древней столице, Где небо в золоте, а земля в зарницах, Живёт дракон о трёх головах, Хранит он знания в древних словах.

Левая — мудрая, книги читает, Центральная — дело своё знает, А правая — музыку, стих и полёт, Она в этом мире опора и взлёт.

Мы пришли к вам с миром, с открытой душой, Нам нужен документ, очень важный, большой. Чтоб правда восторжествовала в суде, Чтоб не дать Кощею вредить нам везде.

Откройте нам архив, разрешите войти, Мы честное слово даём — не соврать, не украсть, не уйти. Мы вернёмся к вам снова, с пирожком и стихом, И расскажем, как мы победили с трудом.

Тишина.

Правая голова слушала, затаив дыхание. Её глаза наполнились слезами — огромными, драконьими, от которых на каменном полу зашипело и пошёл пар.

— Это... это... — всхлипнула она.

— Это ужасно! — вдруг рявкнула центральная голова. — Рифма хромает, размер скачет, смысл примитивный! Какая бездарность!

— Что? — Валера попятился.

— Центральная, замолчи! — вскричала правая. — Ты ничего не понимаешь в поэзии! Здесь главное — душа! А здесь душа есть!

— Душа есть, а мастерства нет, — отрезала центральная. — Я такие стихи каждый день слышу от графоманов, которые мечтают попасть в архив. И всех их мы выгоняем.

— Но он старался! — правая голова всхлипнула. — Он вложил душу!

— Душа не заменяет талант, — ледяным тоном сказала левая голова, впервые отрываясь от книги. — Стихи слабые. Очень слабые. Я слышала лучше даже от трёхлетних драконят.

Валера побелел. Его усы обвисли, очки сползли на нос.

— Простите, — прошептал он. — Я думал...

— Ты думал, — усмехнулась центральная. — Это твоя ошибка. Думать надо было, когда писал. А теперь — уходите. И не возвращайтесь.

— Нет! — закричала правая голова. — Я требую поэтического совета! По правилам библиотеки, если одна голова требует совета, а две другие против, вопрос решается голосованием среди персонала!

— Какого персонала? — удивилась левая. — У нас нет персонала.

— Тогда среди книг! — правая указала на стеллажи. — Книги — тоже хранители знаний. Пусть они решат!

— Это абсурд, — фыркнула центральная. — Книги не голосуют.

— А я говорю — голосуют! — правая топнула лапой, от чего пол под нами заходил ходуном. — Или я устрою тут такое... такое...

— Ладно, — левая вздохнула. — Давай спросим книги. Но если они скажут «нет» — ты смиришься.

— Смирюсь, — пообещала правая.

Три головы повернулись к стеллажам. И произошло нечто невероятное.

Книги зашевелились. Фолианты раскрывались, свитки разворачивались, страницы шелестели. По залу пронёсся шёпот — тысячи голосов, читающих, спорящих, обсуждающих.

— Что происходит? — прошептал я.

— Книги голосуют, — благоговейно сказал Пересвет. — Я слышал о таком, но никогда не видел. Это случается раз в сотню лет. Если книги признают поэта — они засветятся.

Мы смотрели, затаив дыхание. Шёпот нарастал, превращаясь в гул. Стеллажи дрожали, с полок сыпалась пыль.

И вдруг — свет.

Тысячи книг засветились одновременно. Мягким, золотистым светом, который залил весь зал.

— Они признали! — закричала правая голова. — Они признали его!

— Не может быть, — прошептала центральная.

— Может! — правая ликовала. — Книги никогда не ошибаются! Если они засветились — значит, в стихах есть правда! Есть душа! Есть то, что важнее мастерства!

Левая голова вздохнула.

— Это хорошие стихи, — сказала она. — Но этого недостаточно.

— Что? — я не поверил своим ушам.

— Чтобы получить доступ к архиву, нужно пройти испытание, — левая голова смотрела на меня в упор. — Стихи открывают дверь. Но чтобы войти, нужно пройти через огонь.

Огонь? Быть сожжённым заживо? Я конечно многое могу, но идти на верную смерть... Коленки предательски задрожали. При виде огромного чудища хотелось просто развернуться и убежать, избавиться от всего этого, но потом... Потом я вспомнил своих друзей, вспомнил Слободку, Ядю и...

Эх. Чем чёрт не шутит. Чему быть, того не миновать. Я могу сбежать сейчас, но такая жизнь будет намного хуже чем смерть.

— Я готов.

— Готов? — центральная голова усмехнулась. — Ты не представляешь, что значит «готов». Огонь не просто жжёт. Он раздевает душу. Показывает всё, что ты прячешь. Всё, чем ты не гордишься. Всё, что ты хотел бы забыть.

— Я не боюсь.

И это была почти правда.

— Тогда иди.

Я шагнул вперёд.

Зал замер. Три головы Горыныча повернулись ко мне одновременно — шестнадцать глаз уставились на меня, и в каждом из них горел жёлтый огонь. Валера отступил на шаг, и я услышал, как его сердце колотится где-то у самого горла. Не представляю, как бы ощущала себя Ядя, будь она сейчас рядом.

— Ты уверен? — спросила левая голова. В её голосе впервые прозвучало что-то похожее на человеческое участие. — Можешь ещё отступить.

— Нет, — ответил я. — Вперёд.

— Тогда смотри, — сказала центральная.

Она раскрыла пасть.

Воздух вокруг загудел. Не от звука — от напряжения. Магия, которую я не чувствовал раньше, вдруг стала осязаемой, тяжёлой, как свинец. Она давила на плечи, на грудь, на голову, и каждый вдох давался с трудом.

Из пасти вырвалось пламя.

Я ждал жара. Я готовился к боли, к ожогам, к крику. Но огонь оказался холодным. Ледяным. Он ударил в грудь, и я почувствовал, как что-то внутри меня начинает замерзать. Не тело — душа.

Я увидел себя в Москве.

Это было не воспоминание — это было как жить заново. Каждая деталь, каждый звук, каждый запах. Офис. Серые стены, гудящие лампы, запах кофе из автомата и чужого пота. Я сижу за столом, на экране компьютера — таблица с цифрами. Начальник стоит надо мной, его лицо красное, вены на шее вздулись.

— Ты что, совсем дурак? — орёт он. — Я тебе говорил, сделай отчёт по новому шаблону! А ты что принёс?

— Я сделал, — слышу я свой голос. Тихий, сдавленный, почти неразборчивый. — Просто...

— Просто! Просто он не умеет! Идиот! Кого я взял на работу!

Я молчу. Я всегда молчу. Вокруг сидят коллеги, смотрят в свои мониторы, делают вид, что ничего не слышат. Никто не заступается. Никто не скажет: «Алексей Иванович, вы не правы». Потому что все боятся. И я боюсь. Боюсь потерять работу, боюсь остаться без денег, без квартиры, без ничего. Боюсь, что меня выгонят, и я пойду по Москве, и некуда будет идти, и не к кому.

— Молчишь? — орёт начальник. — Слова сказать не можешь? Ничего не можешь! Бездарь!

Я сжимаю кулаки под столом. В голове крутится тысяча ответов, тысяча правильных слов, которые могли бы его осадить, поставить на место, доказать, что я не дурак, не бездарь, не пустое место. Но язык не поворачивается. Горло сжимается. Я открываю рот — и ничего.

— Всё, — говорит начальник. — Уволю. Найду нормального.

И уходит. А я сижу и смотрю в таблицу с цифрами, и цифры расплываются, и я не понимаю, это слёзы или просто усталость.

«Зачем я живу?» — думаю я. — «Что я оставлю после себя? Ничего. Ни дома, ни семьи, ни дела. Просто строчка в отчёте об увольнении».

— Колян! — крик Валеры прорвался сквозь пламя. — Держись! Это не ты! Это огонь показывает то, чего нет!

— Это есть! — закричал я. Голос мой был чужим, надломленным. — Это было!

— Было, но прошло! Ты уже не тот! Ты изменился! Ты спас Нину, ты спас воду, ты не трус! Ты — ещё спасёшь Слободку!

Пламя вспыхнуло ярче, и я провалился глубже.

Я увидел себя на стройке. Вечер, темно, никого. Я иду по пустырю, срезаю путь. Внизу — котлован, огороженный лентой. Я останавливаюсь на краю. Смотрю вниз. В темноте не видно дна.

«А что, если прыгнуть?» — проносится в голове. — «Всё равно там, внизу, темно. Как здесь. Как везде».

Я делаю шаг. Земля осыпается под ногами. Я лечу. И в голове одна мысль, последняя, самая страшная:

«Куртку испачкаю».

Не «я умру». Не «что будет с мамой». Не «я ничего не успел». «Куртку испачкаю».

Потому что я уже был мёртв тогда. Не физически — душевно. Пустой человек. Ходячий труп в кожаной куртке.

— Коль! — теперь я слышал крик Яди. — Пожалуйста! Не сдавайся!

Я слышал её голос сквозь пламя, сквозь тьму, сквозь тысячу лет. Она звала меня, и в её голосе была такая боль, что я не мог её игнорировать.

— Ты нужен мне! — кричала она. — Ты нужен всем! Не смей!

Пламя взревело, и я увидел.

Пекарня. Нина стоит у печи, протягивает мне пирожок. Её руки в муке, в морщинах, но они такие тёплые. Я беру пирожок, и впервые за долгое время чувствую тепло. Не от печи — от человека.

— Ешь, Коля, — говорит она. — Ешь. Здесь тебя никто не обидит.

Слободка. Я сижу у фонтана с Ядей. Она смотрит на меня, и в её глазах — целый мир. Мы целуемся, и Гоша с удочкой подглядывает из-за угла. Пахнет пирожками, мятой и надеждой.

Суд. Я стою перед судьёй и говорю, и голос мой не дрожит. Я не боюсь. Я больше никогда не буду бояться.

Валера читает стихи, и Клавдия улыбается. Гоша чинит трубы, и вода течёт. Кузьма спорит с женой. Лешачата проказничают. Кикимора учится печь.

Слободка. Мой дом. Моя семья. Моя жизнь.

— Я изменился, — сказал я. — Я стал другим.

Пламя дёрнулось, заколебалось. Оно всё ещё жгло, но теперь — не ледяным холодом, а живым теплом. Оно не уничтожало — оно очищало.

— Я больше не трус, — сказал я. — Я не боюсь говорить. Не боюсь ошибаться. Не боюсь любить. Не боюсь умирать.

Пламя вспыхнуло в последний раз — ярко, ослепительно, больно. Я зажмурился. И почувствовал, как что-то внутри меня ломается. Трещина. Осколок. Что-то старое, ненужное, что держало меня в прошлом.

— Забирай, — сказал я. — Забирай всё. Я не хочу этого помнить.

Пламя погасло.

Тишина. Такая громкая, что звенело в ушах.

Я открыл глаза. Стоял на том же месте, но что-то изменилось. Я чувствовал себя легче. Будто с плеч свалилась гора, которую я носил всю жизнь.

— Прошёл, — сказала центральная голова. Голос её звучал странно — будто она удивлена. — Первый.

— Не первый, — поправила левая. — Но за последние двести лет — да.

— Первый за двести лет? — переспросил я, тяжело дыша.

— Да, — кивнула левая. — Но ты прошёл не до конца.

— Что?

— Огонь очистил тебя от страхов, — сказала центральная. — Но он забрал что-то ещё.

— Что?

— Ты узнаешь позже.

Валера подбежал ко мне, обхватил лапами. Я чувствовал, как он дрожит.

— Живой, — выдохнул он. — Живой!

— Живой, — повторил я.

— Ты... — она не могла говорить. — Ты кричал... Ты звал... Я думал...

— Всё хорошо.

— Архив открыт, — сказала левая голова. — Идите. Но помните: у вас один час. Если не найдёте нужное за час — архив закроется. Навсегда.

— Один час? — переспросил Валера. — Этого мало!

— Это условие, — отрезала центральная. — Мы ничего не меняем.

— Мы справимся, — сказал я. — Пошли.

Мы пошли в архив. Я слышал за спиной тяжёлое дыхание Горыныча, чувствовал, как его глаза сверлят мне спину.

— Колян, — прошептал Валера. — Ты чувствуешь?

— Что?

— Он смотрит. Не так, как раньше. Будто... будто ждёт.

— Чего?

— Не знаю. Но я боюсь.

Я обернулся. Три головы смотрели на нас. В их глазах не было ни злобы, ни угрозы. Только ожидание.

— Идём, — сказал я. — Времени мало.

Мы вошли в архив. Дверь за нами закрылась.

И в тот же миг я понял, что испытание было не в огне. Оно было в том, что мы найдём в архиве. Или не найдём.

***

Вокруг было темно. Только далеко впереди — тусклый свет. И тишина. Такая тишина, в которой можно было услышать, как бьётся твоё сердце.

Или чьё-то чужое.

— Пошли, — сказал я. — Надо успеть.

Мы пошли вперёд. В темноту. В неизвестность.

И тишина вокруг становилась всё гуще.

— Ладно, — сказала она. — Книги не обманешь. Раз они признали — проходите. Архив в подвале. Третий ярус, секция девять, стеллаж семь. Ищите сами.

— Спасибо! — закричали мы хором.

— Но помните, — добавила левая, — у вас есть один час. Если не найдёте за час — архив закроется, и вы никогда из него не выберетесь. Даже со стихами.

— Один час? — переспросил я.

— Один час, — подтвердила центральная. — Время пошло.

Мы побежали.

Архив оказался лабиринтом. Бесконечные стеллажи уходили во тьму, теряясь где-то в глубине. Свитки лежали грудами, пахло пылью, древностью и чем-то ещё — может быть, самой вечностью.

— Секция девять, стеллаж семь, — повторяла Валера, сверяясь с картой. — Где же это?

Мы блуждали, наверное, полчаса. Валера читал названия на свитках, я тащил тяжёлую книгу законов, Пересвет пыталась не потеряться.

— Здесь всё так старо, — бормотал Валера. — Смотрите, это свитки десятого века! А это — девятого! А это вообще... восьмого? Не может быть!

— Валера, не отвлекайся, — просил я. — У нас мало времени.

— Я не отвлекаюсь, я впитываю, — обижался кот. — Это же сокровище! Я бы здесь месяц просидел!

— Месяца у нас нет, — напомнила Пересвет. — У нас двадцать минут.

Мы ускорились. Стеллажи мелькали, свитки сыпались под ноги, пыль забивала лёгкие.

— Девятая секция! — закричал вдруг Валера. — Я вижу табличку!

Мы подбежали. На стене действительно висела табличка: «Секция 9. Дела торговые. IX-X века».

— Стеллаж семь, — выдохнул я. — Где стеллаж семь?

Мы заметались между рядами. Стеллажи были пронумерованы, но цифры стёрлись от времени, и разобрать их было почти невозможно.

— Первый, второй, третий... — считал Пересвет. — Четвёртый, пятый, шестой... А где седьмой?

— Здесь! — закричал Валера. Он стоял у самого дальнего стеллажа, заваленного свитками до самого потолка. — Смотрите!

На верхней полке, почти под самым потолком, лежал свиток, перевязанный выцветшей лентой. На ленте было написано древними буквами: «Суды древние. Дела торговые. Век девятый».

— Достань, — попросил я Валеру.

Кот взлетел (благо летать умел), схватил свиток и спустился вниз. Но когда он уже почти приземлился, лапа его соскользнула, и свиток выпал.

— Нет! — закричали я.

Свиток упал на пол и... рассыпался. В прямом смысле. Древний пергамент, пересохший за тысячу лет, превратился в пыль.

Мы замерли.

— Всё, — прошептал Пересвет. — Мы опоздали. Свиток рассыпался. Мы проиграли.

— Нет, — сказал я, падая на колени и разгребая пыль. — Не может быть. Здесь должно быть что-то...

— Колян, его нет, — Валера положил лапу мне на плечо. — Он рассыпался.

— Но это наш единственный шанс! — я почти кричал. — Без этого свитка мы проиграем суд! Нину засудят! Слободка погибнет! Ядя...

— Я знаю, — тихо сказала она. — Но что мы можем сделать?

И тут Валера, который всё это время копался в пыли, вдруг закричал:

— Смотрите!

В его лапах был небольшой кусочек пергамента, чудом уцелевший. Не больше ладони. Но на нём читались слова.

«...рек Велес: "Монополия на хлеб насущный противее чужеземного ига. Всяк имеет право печь и продавать..."»

— Это оно, — выдохнул я. — Это та самая фраза. Та самая!

И в этот момент он тоже рассыпался. А я упал на колени, видя, как наша последняя надежда превращается в прах прямо на глазах.

— Время вышло, — раздался голос сверху. Левая голова Горыныча смотрела на нас с высоты. — Ваш час истёк. Поднимайтесь.

Я...Я просто не знал, что делать, пустота была раздирающей, я даже не мог смотреть на своих друзей, хотелось просто упасть и...

— Свиток Велеса.— Заговорила правая голова.— Был в трёх экземплярах.- Она замолчала и многозначительно посмотрела на нас.

В трёх? Значит ещё есть надежда, значит мы можем...

— А где ещё два экземпляра, где?

— Второй находится у Кощея.- Заговорила левая голова.- И получить его вы никак не сможете, а третий у старой ведуньи, что выкупила его у семьи купца пятьсот лет назад.- Будто зачитывая приговор, закончила голова.

— Только не старая ведунья.- Вздохнул Пересвет.

— Что?- переводил взгляд с него на Горыныча я.— Почему?

— Она живёт за городом, в старом дубе. Её называют Ведунья. Она не пускает чужих. Она берёт плату. И плата её — не деньги.

— Что же она берёт?

— Самую дорогую вещь, которая у тебя есть, — ответила левая голова. — Не вещь. Память.

— Память?

— Она забирает воспоминания. Самые светлые. Самые тёплые. Те, что делают тебя человеком.

Мы с Валерой переглянулись.

— Без них ты не забудешь, как дышать, как ходить, как говорить, — продолжала левая. — Но ты забудешь, что такое любовь. Что такое дружба. Что такое дом.

— А если я не отдам?

— Тогда свиток не получишь. И проиграешь суд. Потеряешь всё...

Глава 23

— Смерть — она не всегда приходит в чёрном плаще с косой. Иногда она приходит в обличье того, кого ты любил. Иногда — в обличье того, кем ты мог бы стать. Иногда она просто ждёт в темноте, и ты сам идёшь к ней, потому что не знаешь, что это она. Кощей давно понял это. Он не убивает — он даёт умереть. Самому. По своей воле.

— Пересвет Ясновидович, когда мы спросили его, почему он пошёл с нами

Мы вышли из архива. Горыныч проводил нас взглядами. Правая голова махала платком.

— Приезжайте ещё! — крикнула она. — Со стихами!

Валера поклонился. Он был бледен, но в глазах его горел огонь.

— Обязательно, — пообещал он.

Ядя ждала нас на ступенях. Увидев нас, она бросилась ко мне. Её лицо было белым, как мел, а глаза — огромными, испуганными.

— Живой! — закричала она. — Живой!

— Живой, — ответил я, обнимая её. — Но это не всё.

Я рассказал про Хранительницу. Про старый дуб. Про плату.

— Нет, — сказала Ядя, отступая на шаг. — Не ходи. Мы найдём другой способ.

— Нет другого способа, Ядь. Горыныч сказал — только так.

— Тогда я пойду.

— Нет. Она берёт только у того, кто пришёл за свитком. Я пришёл. Значит, я и плачу.

— Коль...

— Ядь, послушай, — я взял её за руки. Они были холодными, как лёд. — Я помню всё. Всё, что было со мной. Всех, кого любил. Всех, кого потерял. Я помню маму, которая ждала меня в Москве. Я помню отца, который умер, когда я был маленьким. Я помню, как впервые увидел тебя, строгую, с бумагами, в очках. Я помню, как ты улыбнулась мне в первый раз. Я помню наш первый поцелуй у фонтана. Я не хочу терять эти воспоминания. Но я не хочу терять и тебя. А если я не принесу свиток, мы проиграем суд, и Нину посадят, и Слободку снесут, и тебя... тебя тоже. Понимаешь?

— Понимаю, — прошептала она. — Но я боюсь.

— Я тоже боюсь, — сказал я. — Но мы пройдём и это. Вместе.

— Вместе, — повторил Валера, и его усы дрожали.

— Вместе, — эхом отозвалась Ядя.

***

Воздух стал другим — густым, тяжёлым, будто перед грозой. Но это была не гроза. Это было что-то древнее, страшное, то, что я чувствовал только раз в жизни — когда впервые увидел красные глаза в лесу.

Пересвет ждал нас на ступенях. Его лицо было бледным, руки дрожали, но он держался.

— Я пойду с вами, — сказал он.

— Зачем? — удивился я. — Вы адвокат, не воин.

— Кощей не простит мне, что я взялся за это дело, — ответил он. — Он уже знает. Если вы не дойдёте — я следующий. Так что лучше я пойду с вами и помогу, чем буду ждать, когда за мной придут.

— Вы знаете, что нас ждёт?

— Знаю, — он посмотрел на меня. — Дорога к Ведунье — это дорога через владения Кощея. Он не отдаст свиток просто так. Он будет бороться.

— С чем?

— Со смертью, — сказал Пересвет. — Кощей — бессмертный, но он служит Смерти. Он её посланник. Её голос. Он не убивает сам — он заставляет умирать. Тех, кто идёт к нему, встречают не тени. Их встречает то, чего они боятся больше всего.

— Я уже прошёл через огонь, — сказал я. — Я видел свои страхи.

— Огонь показывает прошлое, — покачал головой Пересвет. — Дорога к Ведунье показывает будущее. То, что может случиться. То, что случится, если вы проиграете.

— А если мы проиграем на этой дороге?

Пересвет не ответил. Он просто посмотрел на меня, и в его глазах я увидел ответ.

Мы пошли.

Дорога, которую указал Горыныч, вела через окраины города, туда, где заканчивались дома и начинался лес. Но это был не тот лес, что в Слободке — живой, шумный, полный голосов. Этот лес молчал. Деревья стояли серые, безлистые, их ветви тянулись к небу, как мёртвые руки. Кора на них была покрыта странными символами — не письменами, а чем-то, что я не мог назвать. Ранами. Лес был ранен. И эти раны сочились тьмой.

— Это не лес, — прошептал Валера, прижимаясь к моей ноге. — Это... это место, где деревья помнят смерть.

— Каждое дерево здесь — чья-то жизнь, — сказал Пересвет. — Кощей сажает их. Когда кто-то умирает по его воле, здесь вырастает новое дерево.

— Сколько их?

— Тысячи, — ответил он. — За тысячу лет — тысячи.

Я смотрел на мёртвый лес и чувствовал, как внутри поднимается холод. Не тот, что от страха. Тот, что от понимания: мы идём через кладбище. И Кощей знает, что мы здесь.

Тишина была такой плотной, что каждый шаг отдавался в ушах, как удар колокола. Я слышал своё дыхание, сердцебиение Яди, скрип когтей Валеры по камню, тяжёлое дыхание Пересвета. И ещё что-то. Что-то, что двигалось в темноте между деревьями. Что-то, что дышало. Что-то, что ждало.

— Коль, — сказала Ядя. — Нам нужно быстрее.

Мы ускорились. Дорога сужалась, деревья смыкались над головами, и небо исчезло. Вокруг была только серая мгла и тишина. И запах. Запах, который я не мог узнать — сладковатый, приторный, как цветы на похоронах.

— На нас смотрят, — прошептал Валера. — Я чую.

— Не смотрят, — поправил Пересвет. — Они ждут.

— Кто?

— Те, кто здесь живёт. Те, кого Кощей не смог убить до конца.

Я не успел спросить, что это значит. Из темноты вышла она.

Сначала я подумал, что это тень. Но тени не пахнут. Не смотрят. Не помнят.

Она была похожа на женщину. Молодую, красивую, в длинном белом платье. Но её глаза были пусты — не просто пусты, а выжжены. И из этих глазниц тянулись нити. Тонкие, серебристые, они уходили в темноту, и за каждую нить было что-то привязано. Что-то, что плакало.

— Не смотрите на неё, — прошептал Пересвет. — Не смотрите в глаза. Она — Память. Она показывает то, что вы потеряли. То, что никогда не вернётся.

Я не послушал.

Я посмотрел.

И увидел.

Мама. Она стоит у окна, смотрит на улицу. Ждёт. Она всегда ждала. Ждала, когда я позвоню. Ждала, когда приеду. Ждала, когда скажу: «Мама, я здесь». Я не сказал. Я не позвонил. Я уехал в другой мир и даже не попрощался.

— Ты бросил её, — сказала Память. — Она умерла, а ты даже не узнал.

— Неправда, — прошептал я. — Она жива.

— Была. Пока ты был здесь, она ждала. А теперь... — Память улыбнулась. — Теперь она там, где ты её оставил. Одна. Навсегда.

— Коль! — крик Яди прорвался сквозь видение. — Не слушай! Это ложь!

Я вырвался. Память отступила, но её нити всё ещё тянулись ко мне.

— Уходим! — закричал Пересвет. — Сейчас!

Мы побежали. Но Память не преследовала — она смотрела. И её глаза были везде.

Мы бежали долго. Лес не кончался. Дорога петляла, уводила в сторону, возвращала обратно.

— Мы кружим, — выдохнула Ядя. — Он не пускает нас.

— Не он, — сказал Пересвет. — Она. Она не хочет, чтобы мы ушли.

— Кто?

— Боль.

Она пришла не из леса. Она пришла из нас.

Сначала я увидел её у Яди. Тень на её плече — тень, которая не была её тенью. Она росла, темнела, принимала форму.

— Мама, — прошептала Ядя, и я увидел, как её лицо меняется. Как страх сменяется болью, а боль — пустотой.

— Ядь!

Я схватил её за руку, но тень уже вошла в неё. Ядя смотрела в пустоту и видела там то, что я не мог увидеть.

— Она была такой маленькой, — прошептала Ядя. — Ей было пять лет. Она ждала маму. Мама не вернулась.

— Ядь, это не настоящее!

— Я знаю, — её голос был спокойным, слишком спокойным. — Но это было. И это никогда не пройдёт.

Тень на её плече росла. Она принимала лицо. Лицо, которое я не знал.

— Николай, — Пересвет схватил меня за руку. — Её тень — это её смерть. Если тень примет полную форму — Яди не станет.

— Что делать?

— Свет. Ей нужен свет. Свет жизни, свет любви, свет того, ради чего она живёт.

Я повернулся к Яде. Она стояла, и тень уже почти скрыла её.

— Ядь! — закричал я. — Ядь, ты слышишь меня?

— Я слышу, — ответила она. Но голос её был чужим, далёким.

— Ты не одна! Ты никогда не была одна! У тебя есть отец! У тебя есть Нина! У тебя есть Валера! У тебя есть я!

— У меня есть ты, — повторила она.

— Я люблю тебя! Я люблю тебя, Ядь! Ты слышишь?

Она повернулась ко мне. В её глазах была пустота, но в этой пустоте я увидел искру. Маленькую, слабую, но живую.

— Я тоже, — прошептала она. — Я тоже люблю тебя.

Тень на её плече закричала. Не человеческим голосом — голосом того, что не должно существовать. Она дёрнулась, забилась, и исчезла. Ядя упала на колени, и я подхватил её.

— Жива, — выдохнула она. — Я жива.

— Жива, — повторил я.

Но лес не отпускал.

Они пришли из-за деревьев. Не тени — лица. Те, кого мы знали. Те, кого мы любили. Те, кого мы потеряли.

— Нина, — прошептал Валера.

Старушка стояла между деревьями, и её глаза были пусты. Она смотрела на кота, и в её взгляде не было узнавания.

— Валера, — сказала она. — Ты не пришёл на похороны. Я ждала.

— Вы живы, — прошептал кот. — Вы живы.

— Я умерла, — ответила Нина. — Ты не успел. Никто не успел.

— Это не она, — сказал Пересвет. — Это то, что вы боитесь потерять.

— Я знаю, — ответил Валера. — Но это всё равно больно.

Он шагнул вперёд, и я увидел, как его шерсть встаёт дыбом.

— Ты не Нина, — сказал он. — Нина печёт пирожки. Нина улыбается. Нина живёт. А ты — просто страх. И я не боюсь тебя.

Призрак замер, дёрнулся и исчез. Но на его месте появились другие. Силыч, Гоша, Кузьма, Клавдия. Все, кого мы любили. Все, кого мы могли потерять.

— Они хотят окружить нас, — сказал Пересвет. — Если мы поверим хотя бы в одного — мы пропали.

— Как бороться? — спросил я.

— Правдой. Только правдой.

Я шагнул вперёд. Ко мне тянулись руки — руки тех, кого я знал. Силыч смотрел на меня с укором, Гоша — с болью, Кузьма — с разочарованием.

— Вы не настоящие, — сказал я. — Я знаю, кто вы. И я знаю, кто я.

Я закрыл глаза. Вспомнил пекарню, запах пирожков, улыбку Нины. Вспомнил, как впервые увидел Ядю. Как она смотрела на меня строго, но в её глазах была надежда. Вспомнил, как Валера читал стихи, как Гоша ругался с трубами, как Силыч пил чай в своей беседке.

— Я здесь, — сказал я. — Я дома. И вы — моя семья. Настоящая. Живая. И никакая смерть не заберёт вас у меня.

Когда я открыл глаза, призраков не было. Лес поредел. Впереди показался просвет.

— Мы прошли, — выдохнул Пересвет. — Почти.

— Что значит почти? — спросил я.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел страх.

— Осталось самое страшное.- Еле слышно произнёс он.

***

Они ждали нас у дуба.

Их было трое. Не тени, не призраки. Они были похожи на людей, но не были людьми. Их лица были гладкими, без возраста, без времени. И в их глазах горела вечность. Они стояли, не двигаясь, и воздух вокруг них дрожал, будто боялся к ним приблизиться.

— Кощей прислал своих лучших, — прошептал Пересвет. — Жнецов. Они древнее самого Кощея. Они были здесь ещё до того, как он стал бессмертным. Их зовут Мор, Глад и Тишина.

— Что они делают?

— Они дают выбор. Умереть самому или убить другого. И они не уходят, пока кто-то не умрёт. Мор забирает тело. Глад забирает душу. Тишина забирает память. Вместе они стирают человека из бытия полностью. Будто его и не было.

— Мы не будем выбирать, — сказал я.

— Выбора нет, — ответил Пересвет. — Они сильнее нас. Всех вместе.

Первый Жнец — Мор — шагнул вперёд. Он посмотрел на меня, и я почувствовал, как внутри поднимается тьма. Та самая, которую я видел в огне.

— Ты умрёшь, — сказал он. — Или она.

Он показал на Ядю.

— Нет, — сказал я.

— Тогда все умрут.

Он поднял руку, и я почувствовал, как воздух вокруг становится тяжёлым, как свинец. Я не мог дышать, не мог двигаться.

— Коля! — закричала Ядя.

— Держись! — заорал Валера.

Он прыгнул на Мора, вцепился когтями в его лицо. Тот даже не пошевелился. Валера отлетел, ударился о дерево и замер.

— Валера! — закричал я.

— Он жив, — сказал Мор. — Пока. Выбирай.

Я смотрел на Ядю, на Валеру, на Пересвета, который стоял, бледный, как смерть.

— Нет, — сказал я.

— Тогда умрёт тот, кто не выбирает.

Мор поднял руку. Я почувствовал, как что-то внутри меня рвётся.

— Подождите, — раздался голос.

Это был Пересвет.

Он шагнул вперёд. Его лицо было спокойным, глаза — ясными. Я никогда не видел его таким. Будто он наконец понял то, что искал всю жизнь.

— Я адвокат, — сказал он. — И я вижу, что вы нарушаете закон.

Жнецы переглянулись. Впервые на их гладких лицах появилось что-то похожее на удивление.

— Закон? — переспросил Мор. — Здесь нет закона. Есть только воля Кощея.

— Воля Кощея, — кивнул Пересвет. — Но вы — не Кощей. Вы — Жнецы. И у вас есть свои правила. Я изучал их. Много лет.

Он достал из портфеля свиток — старый, пожелтевший, исписанный древними рунами.

— Вот, — сказал он. — Договор между Жнецами и теми, кого они приходят забирать. Вы можете предлагать выбор. Но вы не можете забирать того, кто не выбирает. Это закон. Самый древний закон.

Тишина — третий Жнец — шагнул вперёд. Она посмотрела на свиток, и её глаза расширились.

— Откуда у тебя это? — прошептала она.

— Я адвокат, — улыбнулся Пересвет. — Я ищу слабые места в любом договоре. Это моя работа.

— Ты не можешь его использовать, — сказал Глад. — Он не подписан.

— Подписан, — ответил Пересвет. — Самими Жнецами. В начале времён. А договор, подписанный в начале времён, нельзя разорвать. Даже Кощей не может.

Жнецы замерли. Я видел, как они переглядываются, как их лица меняются — от уверенности к сомнению, от сомнения к страху.

— Что ты хочешь? — спросил Мор.

— Я хочу, чтобы вы ушли, — сказал Пересвет. — И оставили нас.

— А если мы не уйдём?

— Тогда я передам этот свиток в Княжеский суд. И ваш договор будет обнародован. Тогда все узнают, что Жнецы не имеют права забирать тех, кто не выбирает. И ваша власть исчезнет.

Тишина засмеялась. Это был страшный смех — беззвучный, ледяной.

— Ты думаешь, мы боимся? — спросила она.

— Нет, — ответил Пересвет. — Я знаю, что вы боитесь. Потому что вы — не бессмертные. Вы просто старые. Очень старые. И если ваш договор будет нарушен, вы станете такими же, как те, кого забираете. Мёртвыми.

Жнецы молчали. Я слышал только своё сердцебиение.

— Ты адвокат, — сказал наконец Мор. — Ты умён. Но ты забыл одну вещь.

— Какую?

— Мы не обязаны соблюдать договор. Мы сильнее.

— Сильнее, — кивнул Пересвет. — Но не умнее.

Он шагнул вперёд, и я увидел, как его рука скользнула в портфель. Оттуда он достал не свиток. Он достал зеркало.

— Что это? — прошептал Глад.

— Это зеркало истины, — сказал Пересвет. — Я купил его на рынке. За все свои сбережения. Оно показывает то, что есть на самом деле. Не то, что кажется. Не то, во что вы хотите верить. А то, что есть.

Он повернул зеркало к Жнецам.

Я увидел их. Настоящих.

Не величественных существ, не древних хранителей. Три старых, измождённых существа, которые питались чужими жизнями, потому что свои давно иссякли. Их лица были морщинистыми, тела — иссохшими, глаза — выцветшими. Они были не сильными. Они были голодными.

— Вы не заберёте нас, — сказал Пересвет. — Потому что вы уже умираете. Вы умираете каждый день, каждую минуту. И если мы умрём, вы не станете сильнее. Вы станете слабее. Потому что наша жизнь — не та, что вам нужна. Вы питаетесь страхом, а мы не боимся.

— Не боятся? — прохрипел Мор.

— Мы пришли сюда, зная, что можем умереть, — сказал Пересвет. — Мы приняли это. А тот, кто принял смерть, не боится её. Идите прочь. Вы не получите здесь ничего.

Жнецы смотрели на нас. На меня, на Ядю, на Валеру, на Пересвета. И в их глазах я увидел то, что не видел никогда. Поражение.

— Ты победил, — сказал Мор. — Но это не конец. Кощей...

— Кощей проиграет, — перебил Пересвет. — Как проигрывали все, кто думал, что вечность даёт право на жестокость. А теперь — уходите.

Жнецы исчезли. Не растворились в темноте — просто перестали быть. Будто их и не было.

Мы стояли, тяжело дыша. Валера поднялся, держась за сломанную лапу.

— Пересвет, — сказал я. — Ты...

— Я адвокат, — улыбнулся он. — Это моя работа. Находить слабые места.

— Ты рисковал жизнью.

— Я рисковал не жизнью, — он покачал головой. — Я рисковал тем, что меня не будут слушать. Но у каждого есть слабости. У Жнецов — гордость. У Кощея — страх. У всех есть слабости. Даже у бессмертных.

Он убрал зеркало обратно в портфель и посмотрел на дуб.

— Идите. Свиток ждёт. А я... я подожду здесь.

— Вы не пойдёте? — удивился Валера.

— Я вас прикрою, — ответил Пересвет. — Если вдруг придут ещё гости, вы будете уверены, что они вам не помешают.

Мы пошли к дубу. Я оглянулся. Пересвет стоял на дороге, и в его глазах была не грусть, не усталость. В них была надежда.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — ответил он. — Идите. Время не ждёт.

Мы вошли в дуб.

Глава 24

— Память — это не просто картинки в голове. Память — это то, что делает нас людьми. Без неё мы — пустые сосуды, ходячие оболочки. Но иногда мы сами выбираем, что забыть. Не потому, что боимся. А потому, что знаем: кто-то другой запомнит за нас. И этого достаточно.

— Ведунья, старая Хранительница

Внутри было тепло. И пахло... памятью. Тысячами запахов, которые я не мог узнать, но чувствовал — они были чьими-то жизнями. Детство, любовь, боль, надежда — всё это витало в воздухе, оседало на коже, проникало в лёгкие. Я слышал голоса. Сотни, тысячи голосов, которые говорили, смеялись, плакали, шептали.

В центре зала стояло кресло. Старое, резное, с подлокотниками в виде змей. А в кресле — женщина.

Она была старой. Очень старой. Её лицо было изрезано морщинами так глубоко, что казалось — каждая линия была чьей-то прожитой жизнью. Глаза её были закрыты, но я знал — она видит. Всё.

— Вы пришли, — сказала она, не открывая глаз. Голос её был как шорох сухих листьев, как треск старого пергамента.

— Мы пришли за свитком, — сказал я.

— Знаю, — она открыла глаза. В них не было ничего. Только пустота. Но в этой пустоте я увидел всё. Каждую жизнь, каждую смерть, каждый выбор. — Ты прошёл через огонь, москвич. Ты видел свои страхи. Ты не сгорел.

— Да, — ответил я. — Мы едва не погибли.

— Жнецы? — она усмехнулась. — Кощей всегда был щепетилен. Не любит, когда забирают то, что он считает своим.

— Мы пришли за нашим свитком. — Ответил ей я.

— Вашим? Он мой, — кивнула Ведунья. — Но я отдам его. За плату.

— Я знаю. Я готов.

— Готов? — она посмотрела на меня. — Ты прошёл через огонь, москвич. Ты видел свои страхи, свою слабость, свою смерть. Ты не сгорел. Но это не значит, что ты готов отдать то, что я попрошу.

— Я готов.

— Нет, — вдруг сказала Ядя. Я обернулся.

Она стояла, выпрямившись, и в её глазах горел огонь, которого я раньше не видел.

— Не ты, — сказала она, смотря на меня, а затем перевела взгляд на Ведунью.

— Не он. — Прохрипела колдунья.

— Ядь...

— Нет, Коль, — она подошла ко мне, взяла за руки. — Ты прошёл через огонь. Ты едва не погиб. Ты потерял часть себя. Я не позволю терять ещё.

— Но плата...

— Она сказала: платит тот, кто пришёл за свитком, — Ядя повернулась к Ведунье. — Я пришла за ним. Я заплачу.

— Ядь! — закричал я. — Нет!

— Коль, — она смотрела на меня, и в её глазах стояли слёзы. — Ты помнишь, как мы встретились? Ты сидел в пекарне, грязный, несчастный, и Нина кормила тебя пирожками. А я вошла, и ты посмотрел на меня. И в твоих глазах я увидела... не жалость, не страх. Я увидела надежду. Первую надежду за много лет.

— Ядь... — Ты дал мне эту надежду, Колян. Ты дал мне дом. Дай мне заплатить за него.

— Но твои воспоминания...

— Мои воспоминания — это моё, — сказала она.— И я решаю, чем платить. Она повернулась к Ведунье. — Я готова.

— Хорошо. — молвила Ведунья — Ты сильнее, чем кажешься. Иди.

Ядя шагнула в центр круга, который начертила Ведунья. Свет магических свечей вспыхнул ярче, и я увидел, как её тень на стене начала отделяться, жить своей жизнью.

— Что происходит? — прошептал Валера.

— Она вспоминает, — ответила Ведунья. — Всё, что было. Всё, что сделало её такой.

Я смотрел на неё, и сердце разрывалось. Ядя стояла в круге, и её тень на стене начала отделяться, жить своей жизнью. Она росла, темнела, принимала формы, которые я не мог понять. А потом Ядя закрыла глаза.

И началось.

Ядя. Пять лет.

Она стоит на крыльце. Смотрит в небо. Её мама уходит.

— Мама, не уходи, — шепчет она.

Мама оборачивается. Она красивая, молодая, в длинном платье, с волосами, которые пахнут лесом и мёдом. Она улыбается, но улыбка грустная.

— Я вернусь, Ядя. Обязательно вернусь.

— Когда?

— Скоро. Очень скоро.

Мама уходит. Ядя стоит на крыльце и ждёт. Ждёт час, два, три. Вечером выходит отец. Силыч. Он не плачет, но в его глазах что-то сломалось.

— Мама не вернётся, — говорит он.

— Она обещала.

— Она не может.

— Почему?

— Потому что она... — Силыч замолкает. Он не может сказать. Он никогда не сможет сказать.

Ядя запоминает этот день. Навсегда. Она запоминает запах — мамин запах, лесной, медовый, тёплый. Она запоминает его, чтобы никогда не забыть.

Но однажды она поймёт, что забыла. И это будет больнее, чем сама потеря.

Ядя. Десять лет.

— Дочка лешего, — шепчут дети за спиной. — Дочка лесного.

Она не оборачивается. Она идёт дальше. У неё есть отец. У неё есть лес. У неё есть вода, которая течёт из фонтана и шепчет: «Ты сильная. Ты справишься».

Но иногда ночью она плачет. Не потому, что ей больно. А потому, что она не помнит мамин голос.

— Она любила тебя, — говорит отец, когда находит её в слезах. — Очень любила.

— Почему она ушла?

— Ей пришлось.

— Кто её заставил?

Силыч молчит. Он всегда молчит, когда спрашивают об этом. Ядя знает — есть тайна. Тайна, которую отец унесёт с собой. Или когда-нибудь расскажет. Если придёт время.

Она ждёт. Она умеет ждать.

Ядя. восемнадцать лет. Столица. Академия.

Она лучшая на курсе. Но никто этого не замечает. Потому что она — дочка Силыча. Дочка лесного авторитета из захолустной Слободки, о которой никто не слышал.

— Из леса вылезла, — шепчут за спиной.

— В лес и вернётся.

— Никто её не возьмёт. Никто не захочет.

Ядя молчит. Она привыкла молчать. Но внутри что-то сжимается, становится меньше, тоньше, прозрачнее. Она учится не чувствовать. Не верить. Не надеяться.

Однажды ночью она идёт к реке. Стоит на мосту, смотрит в воду. Вода тёмная, холодная, зовёт.

— Ты не такая, — говорит голос. Не из воды — изнутри.

— Какая?

— Ты — та, кто ждёт. Ты — та, кто найдёт.

— Кого?

— Его.

— Где?

— Там, где дом.

Ядя уходит с моста. Она не знает, где дом. Но она верит. Впервые за много лет.

Ядя. Двадцать четыре года. Возвращение.

— Зачем ты вернулась? — спрашивает отец.

— Ты звал.

— Я всегда зову.

— В этот раз я услышала.

Она работает бухгалтером. Считает чужие деньги, чужие долги, чужую жизнь. Каждый день одно и то же. Каждый день — пустота.

— Зачем я здесь? — спрашивает она у ночного неба.

Небо молчит. Лес молчит. Вода молчит.

— Ты здесь, чтобы встретить меня, — говорит голос. Тот самый, что был в детстве. Тот, что звал её с моста. Тот, что ждал.

— Где ты?

— Я уже здесь. Я иду.

Ядя. Пекарня.

Она заходит с бумагами. За столом сидит мужчина. Грязный, уставший, чужой. Но в его глазах — не пустота. В них — жизнь.

— Я ваш бухгалтер, — говорит она. — Ядвига Силычна.

— Николай, — отвечает он. — Очень приятно.

И она понимает. Это он. Тот, кто ждал. Тот, кого ждала она.

В этот момент мир меняется. Цвета становятся ярче, звуки — громче, запахи — острее. Она чувствует запах пирожков, муки, ванили. И запах его. Чужой, но родной. Запах того, кто пришёл, чтобы остаться.

Она запоминает этот миг. Навсегда.

Ядя. Фонтан.

Вечер. Они сидят на лавочке. Вода журчит, огоньки мерцают. Она смотрит на него, и он смотрит на неё.

— Я люблю тебя, — говорит он.

— Я тоже, — отвечает она.

Они целуются. Впервые. И она чувствует запах. Его запах. Свежескошенная трава и что-то ещё... Что-то, что будет с ней всегда.

Она запоминает этот запах. Навсегда.

Круг погас.

Ядя стояла, тяжело дыша. По её щекам текли слёзы.

— Ты вспомнила, — сказала Ведунья. — Всё.

— Да, — прошептала Ядя.

— Интересный выбор... - произнесла ведьма. - Я выбираю...

Ведунья протянула руку. Ядя вздрогнула, и что-то ушло из её глаз. Не больно — тихо, невесомо. Будто лист отрывается от ветки и падает.

— Что ты взяла? — спросил я.

— То, что было только у вас. — ответила Ведунья.

— Ты помнишь? — спросил я Ядю.

Она задумалась.

— Помню, — сказала она. — Но не чувствую.

— Я почувствую за тебя, — сказал я.

— Знаю, — она улыбнулась. — Ты всегда запоминаешь.

Ведунья протянула свиток — старый, пожелтевший.

— Держите. Это то, что вы искали.

Я взял. На нём было написано:

«Монополия на хлеб насущный противее чужеземного ига. Всяк имеет право печь и продавать, доколе тесто всходит и мука не плесневеет...»

— Это оно, — выдохнул я.

— Идите, — сказала Ведунья. — И не возвращайтесь.

***

Мы вышли из дуба. У входа нас ждал Пересвет.

— Ну что? — спросил адвокат.

— Свиток у нас, — ответил я.

— Тогда идём. - Он хлопнул в ладоши.- Суд вот-вот начнётся. Нам нужно спешить!

Я не знаю, когда Пересвет успел, но к краю леса уже подъехал экипаж с двумя огромными белыми орлами вместо лошадей. Они били крыльями, разгоняя остатки тьмы, и в их глазах горел свет.

— Садитесь! — крикнул Пересвет. — Времени в обрез!

Я подхватил Ядю. Она была слаба, но держалась. Валера вскочил на сиденье, Пересвет — за ним.

— Ядь, — спросил я. — Ты помнишь, как мы встретились? Она задумалась.

— Помню, — сказала она. — Ты вошёл. Я подумала: «Странный человек».

— А как мы сидели у фонтана, помнишь? - не останавливался я. - Наш первый...

— Помню, — Ядя улыбнулась, но улыбка вышла грустной. — Но, я не помню... Запаха...Чувства. Того, что я почувствовала, тогда. Я знаю, что оно было. Но не помню, каким.

— Я всё равно помню, — сказал я. — Я помню, как ты смотрела на меня.

— Правда?

— Правда. - Я крепко обнял её. — Мы сделаем новые чувства, — сказал я. — Много новых. И каждое будет лучше предыдущего.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Орлы взмыли в небо. Дуб остался позади, лес остался позади, Жнецы и тени остались позади. Впереди был суд. Впереди была битва.

Я сжимал свиток в руке. На нём была правда. Правда, за которую мы заплатили. Огнём, страхом, памятью. И чувством, который теперь был только у меня.

— Мы победим, — сказала Ядя.

— Мы победим, — повторил Валера.

— Обязательно, — кивнул Пересвет.

Я смотрел на неё. В её глаза... Она потеряла один запах, но сохранили всё остальное. Я смотрел на её улыбку, которая стала ещё дороже. На её руку, которая сжимала мою.

— Я люблю тебя, — сказал я.

— Я знаю, — ответила она. — И этого достаточно.

Экипаж летел над городом. Внизу мелькали улицы, дома, люди. А впереди, в окне, я видел здание суда. Белое, высочайшее, с колоннами, которые уходили в самое небо.

— Сейчас или никогда, — сказал Пересвет.

— Сейчас, — ответил я.

Орлы закричали, и мы полетели вниз. ----------

P.S. Суд состоится 29 апреля...

Глава 25

— В суде, как в бою: пока не прозвенел последний удар гонга, всё может перевернуться. Сегодня ты прав, а завтра — виноват. Сегодня ты победитель, а завтра — проигравший. Но если правда на твоей стороне, даже в самый страшный момент есть шанс. Главное — не сдаваться. И помни: иногда цена проигрыша — это не просто деньги или свобода. Иногда это жизнь.

— Пересвет Ясновидович, за пять минут до катастрофы

Здание суда стояло в центре Китеж-Града, на площади, где когда-то собиралось вече, а теперь заседали вершители судеб. Оно было старым, древним, сложенным из камня, который помнил ещё первых князей. Колонны уходили в небо, и на каждой были высечены имена — имена тех, кто вершил правосудие здесь тысячу лет назад. Имена богов.

Мы вошли под руку с Ядей. Валера шёл сбоку, его лапа была перевязана, из-за удара жнеца, но он держался. Пересвет — впереди, его портфель из кожи василиска был набит документами, и я видел, как дрожит его рука.

— Всё будет хорошо, — сказал я.

— Знаю, — ответил он. — Но я всегда волнуюсь перед судом. Даже когда правда на моей стороне.

— А когда правда на стороне противника?

— Тогда я волнуюсь больше, — он усмехнулся. — Но сегодня не тот случай.

Зал суда был огромен.

Высокие своды терялись где-то в темноте, мраморные колонны уходили в бесконечность, а скамьи для публики были забиты до отказа так, что люди стояли в проходах, на подоконниках и даже на люстрах (некоторые особо шустрые маги примостились там с риском для жизни). Репортёры с магическими зеркалами и блюдцами наводнили зал, их операторы толкались, пытаясь занять лучшие места. Представители магических кланов в дорогих одеждах, купцы с золотыми цепями на шеях, простые зеваки, пришедшие поглазеть на битву титанов, — все ждали.

Воздух в зале был наэлектризован. Пахло потом, магией и страхом. Страх витал в воздухе, оседал на коже, проникал в лёгкие. Я чувствовал его каждой клеточкой.

На возвышении сидели трое судей — волхвы в белоснежных одеждах, с длинными седыми бородами и глазами, видевшими тысячу лет. Их лица были непроницаемы, как каменные маски. Главный судья — старик с лицом, изрезанным морщинами, — барабанил пальцами по резному подлокотнику. Он не смотрел ни на кого, но я чувствовал, что он видит всё. Каждое движение, каждый вздох, каждую каплю пота на наших лицах.

Справа от них — стол обвинения. За ним восседали юристы Кощея. Трое. Главный — матёрый упырь в идеально сидящем костюме, с холодными, как лёд, глазами и тонкими губами, сложенными в презрительную усмешку. Он смотрел на нас, как удав на кроликов. Его помощники — двое молодых упырей, такие же бледные и хищные, — перебирали бумаги с видом превосходства, изредка переглядываясь и ухмыляясь.

Слева — наш стол. Маленький, невзрачный, затерянный в тени колонн, будто сама судьба решила, что мы здесь лишние. Мы с Ядей сидели рядом, наши руки под столом были сцеплены так, что пальцы побелели. Я чувствовал, как дрожит её ладонь — мелко, непрерывно, как бьётся сердце пойманной птицы.

Пересвет Ясновидович, наш адвокат, нервно листал свои бумаги, и я видел, как дрожит его рука. На лбу выступила испарина, хотя в зале было прохладно. Валера — наш единственный эксперт — примостился с краю, его усы подрагивали, а очки то и дело сползали с носа. Кот то и дело сглатывал и закрывал глаза, будто молился.

— Встать, суд идёт! — провозгласил глашатай, и его голос эхом разнёсся под сводами, ударился о колонны и вернулся многократным отражением.

Мы встали. Судьи вошли, поднялись на возвышение, сели. Тишина в зале стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Я слышал, как стучит моё сердце. Или это сердце Яди? Или всех нас сразу?

— Слушается апелляция Кощея Бессмертного по делу гражданки Нины, берегини Слободской, — начал секретарь монотонным голосом, и его слова падали в тишину, как камни в воду. — Обвинение в использовании запрещённых магических ингредиентов, подрывающих здоровье нации, а также в незаконной магической деятельности без соответствующей лицензии. Максимальное наказание — пожизненное заключение в подземельях Китеж-Града с конфискацией имущества. Слово предоставляется истцу.

Пожизненное заключение.

Главный упырь встал. Он вышел в центр зала медленно, с достоинством, и я почувствовал, как зал затаил дыхание. Этот человек (скорее чудище) умел держать аудиторию. Он остановился ровно посередине, развернулся лицом к судьям, и только потом, медленно, обвёл взглядом зал.

— Уважаемые судьи, — начал он, и его голос, холодный и вкрадчивый, разнёсся по залу, проникая в самые дальние углы. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы восстановить справедливость, попранную невежеством и самоуправством.

Он сделал паузу, наслаждаясь тишиной.

— Перед вами — дело гражданки Нины, берегини из захолустной Слободки. Женщина, несомненно, почтенного возраста, но совершенно необразованная в вопросах магического законодательства. Она варит зелья без лицензии, печёт пирожки с использованием запрещённых ингредиентов и раздаёт их доверчивым людям, которые, не ведая опасности, потребляют эту... эту стряпню.

В зале послышались смешки. У меня сжались кулаки. Я почувствовал, как Ядя сильнее сжала мою руку — предостерегающе.

— Мы провели экспертизу, — продолжал упырь, разворачивая свиток и поднимая его высоко, чтобы все видели печати. — Вот заключение лучших магических лабораторий Китеж-Града, заверенное самим Верховным кудесником. В пирожках гражданки Нины обнаружены следы приворота. Приворота! — повторил он, повышая голос. — Это не безобидная выпечка, это магическое оружие, направленное на подавление воли людей!

Зал ахнул. Я почувствовал, как по рядам прокатилась волна шока. Люди переглядывались, шептались, тыкали пальцами.

— Более того, — упырь сделал паузу, наслаждаясь эффектом, — мы нашли свидетелей, которые подтвердят: после этих пирожков люди теряли контроль над собой, совершали необдуманные поступки, влезали в долги, проигрывали деньги. Эта женщина — преступница, прикрывающаяся образом доброй бабушки!

Он ткнул пальцем от ткнул пальцем в нас. Ядя даже побледнела, но на правокацию мы отвечать не стали.

— Мы требуем, — гремел упырь, и голос его метал громы и молнии, — отмены предыдущего решения, вынесенного, очевидно, под давлением местных криминальных элементов! Мы требуем привлечения гражданки Нины к ответственности по всей строгости закона! Мы требуем конфискации её имущества и запрета на любую магическую деятельность пожизненно! Мы требуем, чтобы эта женщина больше никогда не могла отравлять жизнь честным гражданам своими... пирожками!

Он закончил и сел под гул одобрения в той части зала, где сидели люди Кощея. Аплодисменты были громкими, долгими, яростными.

Судьи переглянулись. Главный посмотрел на нас. В его взгляде не было ни сочувствия, ни интереса. Только усталое равнодушие.

— Слово предоставляется защите.

Я встал. Ноги были ватными, сердце колотилось где-то в горле, но я заставил себя выйти в центр зала. Туда, где только что стоял упырь. Туда, где на меня смотрели тысячи глаз. Тысячи враждебных, равнодушных, любопытных глаз.

Я шёл, и каждый шаг отдавался в висках. Казалось, что пол под ногами качается. Я остановился, поднял голову, посмотрел на судей.

— Уважаемые судьи, — начал я, и голос мой прозвучал глухо, неуверенно, как у школьника, забывшего выученный стих. — Я... я человек из другого мира. У нас там тоже есть монополии, и мы знаем, чем это кончается...

— Громче! — крикнул кто-то из зала. — Ничего не слышно!

— Громче, молодой человек, — равнодушно сказал главный судья, даже не взглянув на меня.

Я сделал глубокий вдох. Вспомнил Нину, её пекарню, её пирожки. Вспомнил, как она впервые накормила меня, когда я валялся на свалке, грязный и потерянный. Вспомнил Гошу, Валеру, Кузьму, Силыча. Вспомнил, как мы боролись с бесами, как спасали воду, как праздновали победу. Вспомнил, как они верили в меня.

— Здесь бабушка Нина печёт пирожки с душой! — крикнул я, и голос мой разнёсся по залу, ударился о стены, вернулся эхом. — Она кормит свой район, помогает людям! Её пирожки с удачей — не приворот! Это просто пожелание добра! Люди после них выигрывают в лотерею, выздоравливают, мирятся! Это плохо?

— Это нарушение закона! — выкрикнул упырь, не выдержав, вскакивая с места.

— Тишина! — рявкнул главный судья, и его голос перекрыл всё. Он ударил молотком так, что по залу прошла дрожь. — Истец будет молчать, пока не попросят слова! Ещё одно замечание — и вы будете удалены из зала!

Упырь сел, сверля меня взглядом, полным ненависти.

Я продолжил:

— А Кощей строит бургерные на каждом углу и пичкает всех тухлятиной! Его экспертиза — подделка! Его свидетели — лжецы! Его цель — не правда, а монополия! Это не бизнес, это оккупация! Он хочет не справедливости, он хочет уничтожить нашу Слободку, потому что мы — единственные, кто ему не подчинился!

Я достал из сумки древний свиток. Тот самый, что мы нашли в архиве. Руки дрожали, когда я разворачивал его. Края были обгоревшими, пергамент потрескался, но буквы читались.

— Кощей ссылается на законы, — я поднял свиток над головой, — а я ссылаюсь на справедливость! И на вот это!

Я развернул свиток и прочитал, стараясь, чтобы каждое слово было слышно в самых дальних рядах:

— «Лета 876-го от Сотворения Мира, месяца травня, дня седьмого, суд был меж купцом Любомиром и купцом Кощеем. Изрёк Велес: "Монополия на хлеб насущный противее чужеземного ига. Всяк имеет право печь и продавать, доколе тесто всходит и мука не плесневеет. А кто душит дело ближнего — того в печь посажу, но не как хлеб, а как дрова!"»

Зал ахнул. Тишина взорвалась гулом голосов. Люди вскакивали с мест, выкрикивали что-то, репортёры защёлкали кристаллами с утроенной силой.

— Это... это «Божественный прецедент»! — крикнул кто-то из старых чародеев, поднимаясь с места. — Я помню! Я читал об этом в хрониках!

— Подделка! — заорал упырь, вскакивая снова. — Это невозможно! Этого не может быть! Они подделали!

— Экспертизу! — потребовал главный судья, ударив молотком. — Немедленно! Пригласите хранителя архивов!

И тут случилось то, чего никто не ожидал.

Двери зала распахнулись с таким грохотом, что люстры закачались. В проёме возникла фигура. Высокая, тощая, в чёрном плаще, развевающемся, хотя в зале не было ветра. Лицо скрыто капюшоном, но я сразу понял кто это был. По походке, по ауре, по леденящему душу холоду, разлившемуся по залу.

Кощей. Сам Кощей явился в суд.

Зал замер. Даже судьи подались вперёд, забыв о своём величии. Люди в первых рядах вжались в кресла, будто пытались стать невидимыми.

Кощей медленно прошёл к столу обвинения. Каждый его шаг отдавался в груди, как удар колокола. Он сел. Снял капюшон.

Я впервые видел его так близко. Лицо — древнее, как мир, изрезанное морщинами, которые не могли скрыть ни магия, ни бессмертие. Глаза — чёрные, бездонные, с красными искрами в глубине. В них горела вечность. И ненависть. Столько ненависти... От одного взгляда в них, сердце останавливалось, хотелось тут же отвести взгляд и не смотреть на него больше никогда.

— Продолжайте, — сказал он тихо. Говорил он почти шепотом, но я слышал каждое слово, будто он говорил мне прямо в ухо. — Мне интересно, что ещё придумает этот... москвич.

Главный судья нахмурился. Он явно не ожидал такого поворота.

— Экспертизу свитку! — приказал он. — Живо!

Через полчаса, которые тянулись как вечность, в зал вполз Горыныч. Три головы появились в дверях, и залу стало тесно — люди вжались в стены, освобождая место. Центральная голова, в очках, с деловым видом, приблизилась к судейскому столу. Левая и правая остались у дверей, перекрывая выход.

Центральная голова взяла свиток, поднесла к глазам, понюхала, пощупала, даже лизнула кончиком языка.

— Девятый век, — сказала она наконец. — Подлинный. Пергамент, чернила, печать — всё соответствует. Печать Велеса. Сомнений нет.

— Но это невозможно! — взвизгнул упырь, вскакивая. — Кощей Бессмертный не мог проиграть суд в девятом веке! Он... он бессмертный! Он всегда выигрывает! Всегда!

— В тот раз он проиграл, — спокойно сказала центральная голова, поправляя очки. — Факт есть факт. История не выбирает, кому выигрывать, а кому проигрывать.

В зале поднялся шум. Люди кричали, спорили, репортёры записывали. Сторонники Кощея вскочили с мест, размахивая руками. Наши кричали что-то в ответ. Судьи пытались восстановить тишину, колотили молотками, но тщетно.

И тут встал Кощей.

Он не делал резких движений. Просто поднялся со своего места. И зал мгновенно замолк. Тишина стала абсолютной, звенящей, как натянутая струна.

— Уважаемые судьи, — сказал он. Голос его звучал ровно, без эмоций, но от него мороз шёл по коже. — Я признаю подлинность этого свитка. Да, тысячу лет назад я проиграл один процесс. Один за всю мою бесконечную жизнь. Но это было тысячу лет назад! — Он повысил голос, и по залу прокатилась дрожь. — Сейчас другие времена, другие законы, другие судьи! И эти люди, — он указал на нас своим костлявым пальцем, — нарушают современные законы. Их пирожки — это магия. Магия без лицензии. Это преступление. И я, Кощей Бессмертный, хозяин подземного царства, требую правосудия!

Зал взорвался аплодисментами. Сторонники Кощея неистовствовали, кричали, топали ногами. Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он прав. Формально он абсолютно прав. Даже «Божественный прецедент» не отменяет современных законов.

— Он прав, — прошептал Пересвет побелевшими губами. — Боги, он прав. Мы проиграли. Мы пропали.

— Нет! — крикнул я, сжимая кулаки. — Не проиграли! Не смей так говорить!

— Коль, — Ядя схватила меня за руку, и я увидел в её глазах отчаяние. — Что мы можем сделать? У нас нет ничего. Только этот свиток, а он...

— Есть, — я вдруг вспомнил. — Есть кое-что.

Я сунул руку в карман и нащупал маленький кулёк, перевязанный чёрной ниткой. Пирожок с правдой. Нина сказала: «Если совсем прижмёт — съешь. Правда бывает горькой. Очень горькой».

Сейчас прижало так, что дальше некуда.

— Что это? — спросила Ядя, увидев мои руки.

— Пирожок с правдой, — сказал я. — Нинин. Последний шанс.

— Коль, не надо, — прошептала она. — Мы не знаем, что будет. Вдруг это опасно?

— Ядь, у нас нет выбора, — я посмотрел ей в глаза. — Если мы проиграем — Нину посадят пожизненно. Слободку уничтожат. Тебя... тебя тоже. Я не могу этого допустить.

— Но ты можешь умереть!

— Лучше умереть, чем жить без тебя, — сказал я и откусил.

Вкус был горьким. Невыносимо горьким. Таким горьким, что меня вывернуло бы наизнанку, если бы было чем. Горечь заполнила рот, горло, лёгкие, проникла в кровь, в мозг, в каждую клеточку тела. Я задохнулся, упал на колени, схватился за грудь.

— Коля! — закричала Ядя, бросаясь ко мне.

— Не трогай его! — крикнул Валера, вскакивая. — Это магия! Сильная магия!

Я слышал их как сквозь вату. Мир вокруг менялся. Краски становились ярче, звуки — громче, а люди... люди становились прозрачными. Я видел их насквозь.

Я видел судей — их мысли, их страхи, их тайные грехи. Главный судья был честен, но двое других... они были куплены. Мешки золота, обещания власти, угрозы близким. Всё это плыло передо мной, как картинки в калейдоскопе.

Я видел упыря-юриста — его ложь, его подтасовки, его настоящие документы, спрятанные во внутреннем кармане пиджака. Видел, как он подменил экспертизу, как нанял лжесвидетелей, как получил инструкции от Кощея.

Я видел Кощея — его древнюю усталость, его страх перед кем-то...Или чем-то. Он боялся. Бессмертный боялся. Чего?

Но времени разбираться не было.

Я встал. Пошатнулся. Ядя поддержала меня.

— Уважаемые судьи, — сказал я, и голос мой звучал странно, будто не мой — глубже, твёрже, увереннее. — Я прошу вас проверить карман главного обвинителя. Внутренний карман его пиджака. Там лежат настоящие документы экспертизы. Те, которые они подделали.

Упырь побледнел. Схватился за карман инстинктивным движением.

— Это ложь! — закричал он, пятясь. — Это провокация! Этот человек — сумасшедший! Он под гипнозом! Он...

— Проверьте, — повторил я, глядя прямо на главного судью.

Главный судья кивнул. К столу обвинения подошёл пристав — огромный детина в чёрной форме. Упырь забился, заверещал, пытался вырваться, но его держали крепко.

Из внутреннего кармана извлекли свиток. Развернули. Главный судья пробежал его глазами, и лицо его изменилось.

— Здесь написано, — сказал он медленно, и голос его звенел от сдерживаемого гнева, — что пирожки гражданки Нины безопасны. Абсолютно безопасны. Экспертиза, проведённая по заказу Кощея, была сфальсифицирована. Все подписи, все печати — подделка.

Зал замер. А потом взорвался криком. Такого крика я не слышал никогда. Люди вскакивали, размахивали руками, кричали, свистели, топали. Сторонники Кощея пытались что-то возражать, но их голоса тонули в общем гвалте.

— Свидетели! — крикнул я, перекрывая шум. — Вызовите свидетелей обвинения! Тех, кто якобы пострадал от пирожков!

Их вызвали. Трое. Два упыря и один человек, весь в золоте, с толстыми пальцами, унизанными перстнями. Они вышли на середину зала, переглядываясь и явно нервничая.

— Вы утверждаете, что пострадали от пирожков гражданки Нины? — спросил я, подходя к ним.

— Да! — закивали они, но слишком быстро, слишком согласно.

— А где вы их покупали?

— В... в пекарне, — сказал один.

— В какой пекарне?

— В пекарне Нины.

— А где она находится?

— В... в Слободке.

— А где Слободка?

Они запнулись. Переглянулись. Замялись.

— Это... это далеко, — сказал второй.

— Далеко? — я усмехнулся. — Слободка — в трёх часах лёту от Китеж-Града. Вы, уважаемые, утверждаете, что летали туда за пирожками? Вы, судя по одежде, люди занятые. У вас есть бизнес, дела, встречи. Зачем вам лететь три часа за пирожком? В столице полно пекарен.

— Мы... мы были проездом, — нашёлся первый, но голос его дрожал.

— Проездом? — я достал карту, которую предусмотрительно захватил. — Покажите на карте, где вы были проездом, чтобы заехать в Слободку. Это тупиковый район. Туда не проездом ездят, туда специально ездят. И обратно. Шесть часов полёта. Ради пирожка?

Свидетели мялись, переминались с ноги на ногу, потели.

— А ну-ка, — вдруг подал голос главный судья, — примените к ним заклинание правды.

Упыри завизжали, попытались бежать, но их схватили. Через минуту они уже валялись на полу, признаваясь во всём.

— Нас наняли! — кричал один. — Кощей заплатил! Сказал, что если мы подтвердим, то получим по тысяче шелестов!

— Мы никогда не ели этих пирожков! — вторил второй. — Мы вообще не знаем, что это такое!

— Я даже не знаю, где эта Слободка! — плакал третий, человек в золоте. — Я вообще из другого уезда!

Зал зашумел с новой силой. Теперь уже кричали все. Репортёры записывали, магические кристаллы зеркала, фиксируя каждое слово. Сторонники Кощея вжались в кресла, пытаясь стать невидимыми.

Главный судья встал. Ударил молотком раз, другой, третий. Тишина наступила не сразу, но наступила.

— Суд удаляется на совещание, — объявил он. — Решение будет оглашено через час.

Они ушли. А мы остались.

Этот час был самым страшным в моей жизни.

Мы сидели за своим столом, держась за руки. Ядя дрожала. Валера застыл, как каменный. Пересвет ходил туда-сюда, бормоча какие-то юридические формулы.

А зал гудел. Люди спорили, обсуждали, кричали друг на друга. Репортёры строчили отчёты, магические кристаллы передавали изображение во все концы княжества. Весь Китеж-Град следил за этим процессом.

Кощей сидел неподвижно, как статуя. Только глаза его горели ненавистью. Иногда он переводил взгляд на меня, и мне становилось физически холодно.

— Вы проиграете, — прошептал он вдруг так, что слышал только я. — Судьи куплены. Двое из трёх. У меня вечность, я умею ждать. Я подожду. А ты... Ты умрёшь. Ты и все, кого ты любишь.

У меня похолодело внутри.

— Не надейся, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Правда сильнее денег.

— Правда? — Кощей усмехнулся, и усмешка его была страшнее любого крика. — Я живу тысячу лет. Я видел, как правда умирает. Как её закапывают, сжигают, топчут. Как её продают и покупают. Правда ничего не стоит. Важен результат. А результат будет такой, какой нужен мне.

— Тогда почему ты боишься? — спросил я. — Я вижу. Ты боишься. Чего?

На мгновение в его глазах мелькнуло что-то — страх? Удивление? — но тут же исчезло.

— Ты ничего не понимаешь, — прошипел он. — Ты даже не представляешь, во что ввязываешься. Те враги, которых ты себе наживаешь, страшнее меня в тысячу раз...

— Мы справимся, — сказал я, хотя внутри всё сжималось от страха. — Мы вместе.

— Вместе, — он усмехнулся. — Посмотрим, как долго вы продержитесь вместе, когда придёт Тьма.

Я хотел ответить, но двери распахнулись. Судьи возвращались.

Главный нёс свиток. Лицо его было непроницаемо. Двое других... я смотрел на них и видел. Видел их страх, их вину, их надежду, что всё обойдётся. Они были куплены, но сейчас, после разоблачения, они боялись. Боялись, что их тайна выплывет наружу.

— Оглашается решение, — сказал главный, и голос его прогремел под сводами.

Зал замер. Абсолютная тишина. Я слышал, как стучит моё сердце. Слышал, как дышит Ядя. Слышал, как скрипят когти Валеры, впившиеся в стол.

— По делу Кощея Бессмертного к гражданке Нине, берегине Слободской, суд постановляет...

Главный развернул свиток. Сделал паузу. Бесконечную, мучительную паузу, которая длилась, кажется, целую вечность.

— Иск Кощея Бессмертного отклонить полностью. В связи с отсутствием состава преступления, фальсификацией доказательств со стороны истца и наличием «Божественного прецедента», имеющего высшую юридическую силу.

Зал взорвался. Я не слышал ничего. В ушах шумело, в глазах потемнело. Ядя повисла у меня на шее, рыдая, Пересвет закрыл глаза и сложил руки в молитве и беззвучно шевелил губами, будто вознося хвалу кому-то, Валера орал что-то про поэзию и справедливость, размахивая лапами.

— Тишина! — рявкнул главный судья, ударив молотком так, что щепки полетели. — Решение не окончательное. Имеются дополнительные пункты!

Зал притих.

— Пункт первый: Кощей Бессмертный обязан выплатить гражданке Нине компенсацию за моральный ущерб и попытку подрыва деловой репутации в размере миллиона шелестов.

— Что?! — заорал упырь, вскакивая. — Это немыслимо! Это грабёж!

— Молчать! — рявкнул судья. — Ещё слово — и добавим за неуважение к суду!

Упырь рухнул на стул, побелев как мел.

— Пункт второй: пекарня гражданки Нины получает статус «Наследия древних традиций» и освобождается от всех видов налогов на пятьдесят лет.

Я почувствовал, как на моих глазах выступают слёзы.

— Пункт третий: деятельность сети «Кощей Бургер» подлежит полной проверке магической санитарной службой. Результаты проверки предоставить суду в течение месяца. При обнаружении нарушений — закрытие сети на территории всего княжества.

Упырь-юрист схватился за сердце. Его помощники вжались в кресла, мечтая провалиться сквозь землю.

— Пункт четвёртый, — главный судья посмотрел на меня. — Гражданин Николай из другого мира, за помощь в раскрытии фальсификации, проявленное мужество и защиту интересов справедливости награждается почётной грамотой княжества Китежского и правом постоянного проживания на территории княжества с распространением всех прав и привилегий на его семью.

Я не знал, смеяться или плакать. Семью? Какая у меня здесь семья? Я посмотрел на Ядю. Она улыбалась сквозь слёзы.

— И последнее, — главный судья повернулся к Кощею. — Гражданин Кощей Бессмертный, суд выражает вам своё крайнее неодобрение. Использование подставных свидетелей, фальсификация доказательств и попытка давления на суд недостойны бессмертного. В случае повторения подобного — будет поставлен вопрос о лишении вас некоторых привилегий, включая право на ведение бизнеса и свободное перемещение по княжеству.

Кощей встал. Медленно, очень медленно, будто каждое движение причиняло ему боль. Лицо его было страшным. Таким страшным, что люди в первых рядах отшатнулись, вжимаясь в кресла.

— Ты ещё пожалеешь, — сказал он тихо, глядя прямо на меня. Голос его звучал как скрежет металла по стеклу. — Это не конец. Это только начало. То, что спит, скоро пробудится. И тогда ты поймёшь, что такое настоящий страх. Ты поймёшь, что такое настоящая тьма. И ты будешь умолять о смерти, но смерть не придёт к тебе. Потому что я сделаю тебя бессмертным, чтобы ты страдал вечно.

Он развернулся и пошёл к выходу. Плащ развевался за ним, как чёрное знамя. Каждый его шаг отдавался в груди, как удар молота. Двери распахнулись сами собой, и он вышел.

Зал молчал. А потом взорвался аплодисментами. Люди кричали, свистели, топали. Репортёры ломились к нам, пытаясь взять интервью. Магические блюдца окружили нас плотным кольцом.

Я стоял в центре, оглушённый, счастливый, испуганный. Ядя обнимала меня так крепко, что я чувствовал, как бьётся её сердце. Пересвет просто сиял от счастья, не в силах вымолвить и слово. Валера читал стихи прямо в зале, и ему аплодировали.

— Мы победили, — сказала Ядя сквозь слёзы.

— Мы победили, — повторил я.

Но в душе шевелился холодок. Слова Кощея про то, что пробудится... Это было не пустое. Это было предупреждение. И страх, который я видел в его глазах, когда он говорил об этом, — настоящий страх — говорил о том, что грядёт что-то страшное.

Но об этом — потом.

Сейчас — победа.

Меня всего трясло, а по щекам текли слёзы. Слёзы счастья.

Я обнял Ядю.

— Домой? — спросила она.

— Домой, — ответил я.

— Коль, — Ядя взяла меня за руку. — Ты помнишь?

— Всё, — ответил я. — Я помню всё.

— Даже запах?

— Даже запах.

Она улыбнулась и положила голову мне на плечо.

И мы пошли. Сквозь толпу, сквозь аплодисменты, сквозь крики репортёров. К выходу. К свободе. К дому.

К Слободке.

Глава 26

— Победа — она не в мечах и не в магии. Победа — в людях, которые встают плечом к плечу, когда приходит беда. В тех, кто не боится сказать правду, даже когда молчать выгоднее. В тех, кто печёт пирожки с душой и варит кофе с надеждой. В тех, кто помнит, что дом — это не стены, а те, кто в этих стенах ждёт. И если у тебя есть такой дом — ты уже победил.

— Кот Валера, из поэмы «Ода Слободке и тем, кто в ней живёт»

Метла приземлилась у фонтана ровно в полдень.

Я ещё не успел слезть, а уже услышал этот звук. Тысячи голосов, кричащих, поющих, смеющихся. Вся Слободка собралась у фонтана. Вся — от мала до велика.

— КО-ЛЯН! КО-ЛЯН! КО-ЛЯН! — скандировала толпа.

У меня глаза защипало. Я спрыгнул с метлы, и меня тут же подхватили десятки рук. Меня качали, подбрасывали вверх, ловили, снова подбрасывали. Я видел над собой небо, облака, верхушки деревьев, а вокруг светящиея от счастья лица.

— Опустите его, убьёте же! — кричала Нина, но её никто не слушал.

Наконец меня поставили на землю. Я покачнулся, ухватился за Ядю. Она смеялась, и слёзы текли по её щекам.

— Ну что, герой? — спросила она.

— Вроде того, — ответил я.

И тут началось такое, чего Слободка не видела никогда.

Гоша выкатил бочку. Огромную, дубовую, с медными обручами. На боку было выжжено: «ШАМПАНСКОЕ СЛОБОДСКОЕ. ВЫДЕРЖКА — ТРИ ВЕКА. НАСТОЯНО НА ХМЕЛЕ И МАГИИ».

— Это что? — спросил я.

— Это, — Гоша гордо погладил бочку, — мой тайный запас. Для особого случая. Его ещё мой прапрадед заложил.

— Прапрадед?

— Ну, прадед мой, водяной, ещё при первых князьях жил, — пояснил Гоша. — Он и заложил. Сказал: «Выпьете, когда Слободка победит великого врага». Видать, дождался.

Он ударил по крану молотком. Кран открылся, и из бочки полилась золотистая жидкость, искрящаяся на солнце. В воздухе разлился запах — медовый, хмельной, чуть терпкий, от которого кружилась голова.

— Наливайте! — заорал Кузьма. — Всем!

Первый ковш поднесли Нине. Она отхлебнула, закашлялась, засмеялась и... засветилась. Буквально. От неё пошло мягкое золотистое сияние.

— Это магия! — ахнул кто-то. — Она светится!

— Шампанское магическое, — объяснил Гоша. — Кто выпьет — тот светится от счастья. На день. Пейте все!

И они пили. Все. Лешие, домовые, кикиморы, оборотни, люди. Даже бабки с рожками — Марфа, Клавдия, и та, третья, цепкоглазая, — прикладывались к ковшам и начинали светиться.

— Колян! — Кузьма сунул мне в руки огромную кружку. — Пей давай! Ты главный герой!

Я выпил. Напиток был сладким, чуть горьковатым, с привкусом мёда и чего-то древнего. И через минуту я почувствовал, как по телу разливается тепло, а потом... я засветился.

— Смотрите! Колян светится! — закричали вокруг.

Я посмотрел на свои руки. Они действительно светились мягким золотым светом. Я посмотрел на Ядю. Она светилась тоже — розоватым, нежным сиянием.

— Красиво, — сказал я.

— Красиво, — согласилась она.

И тут в небе полыхнуло.

Яга-мэн устроил лазерное шоу. Он притащил старые фары от «Запорожца», какие-то зеркала, магические кристаллы и всю эту конструкцию водрузил на крыше пятиэтажки. Из фар били разноцветные лучи, зеркала их преломляли, кристаллы усиливали — и над Слободкой расцвела настоящая северное сияние. Зелёное, синее, красное, золотое — оно переливалось, струилось, падало на людей разноцветными бликами.

— Красота-то какая! — ахнула Марфа. — Век бы смотрела!

А потом на крышу соседнего дома вышел Валера.

Он был при полном параде — бабочка, очки на цепочке, в лапе свиток. Кот откашлялся, и его голос, усиленный магическим микрофоном Яги-мэна, разнёсся над всей Слободкой:

— Друзья! Слободка! Сегодня великий день! Сегодня мы победили!

— Ура! — заорала толпа.

— Сегодня, — продолжал Валера, — я написал оду в честь нашей победы! Слушайте!

Он развернул свиток и начал:

В славной Слободке, в районе лесном, Где пахнет пирожками, а не дымом, Где леший в спортивном костюме притом, Где каждый знаком с каждым, любимым,

Случилась история — лучше не надо! Пришелец из мира иного, Колян, Спасал нашу Нину от вражеских планов, От Кощеевых козней и бесовского яда!

Толпа заулюлюкала при упоминании Кощея.

Он с Гошей лазил в подземные ходы, Он с Ядей считал все доходы-расходы, Он с Силычем спорил, пирожки предлагал, И в столице на суде всех нас защищал!

А мы, слободские, все как один, Валили к пекарне толпой за единым — За пирожком с удачей, с любовью, с добром, Чтоб стало тепло и уютно в дом!

И нынче мы здесь, у фонтана, гуляем, Кощея мы дружно и громко ругаем, А Нину, Коляна и Ядю мы славим, И вечную память врагам мы оставим!

Гуляй, Слободка! Пей, ешь и пляши! Мы выиграли эту войну от души! А кто не согласен — того мы метлой, Чтоб знал, как бороться с нашей семьёй!

Толпа ревела. Валера раскланивался, прижимая лапу к сердцу. Из толпы к нему уже лезла Клавдия, красная, сияющая, с букетом полевых цветов.

— Валера! — кричала она. — Ты гений! Ты поэт! Я люблю тебя!

Кот чуть не свалился с крыши.

— Клавдия! — заорал он и сиганул вниз (хорошо, что приземлился на четыре лапы). Через секунду они уже обнимались в воздухе, светясь розовым и фиолетовым.

— Смотрите, — сказал Кузьма. — Валера женится.

— Рано, — усмехнулась Клавдия. — Но невеста уже есть.

Нина стояла в центре праздника, раздавая пирожки. Очередь к ней была километровая, но она не жаловалась — только улыбалась и каждому говорила что-то тёплое.

— Баб Нина, дайте с удачей! — Баб Нина, с здоровьем! — Баб Нина, с любовью!

— Всем хватит! — кричала она. — Я нынче напекла сто дюжин! Ешьте, люди, не стесняйтесь!

Ко мне подошёл Силыч. В руках у него была огромная кружка с тем самым шампанским.

— Ну что, Колян, — сказал он. — Уважил ты меня. Уважил всю Слободку. Я теперь перед тобой в долгу.

— Нет, Силыч, — сказал я. — Это мы вместе. Все.

— Вместе, — согласился он. — Но ты заводила. Ты двигал. Ты не боялся.

— Боялся, — честно сказал я. — Просто делал.

— За это и уважаю, — Силыч хлопнул меня по плечу. — Ладно, пойду к своим. А ты гуляй. Ты сегодня герой.

Он ушёл в толпу, и я видел, как лешачата обступили его, как они смеялись, пили, светились. Силыч обнимал их, как детей, и я вдруг понял, что он не просто авторитет. Он — отец. Для всех них.

Гоша плясал с женой-русалкой. Она плавала в огромной бочке с водой, которую Гоша специально притащил, а он отплясывал вокруг, размахивая ключом. Русалка хохотала, била хвостом по воде, обдавая всех брызгами.

— Гоша, жена утонет! — крикнул кто-то.

— Не утонет, она русалка! — отмахнулся Гоша. — А я водяной! Нам сам бог велел в воде плясать!

Кузьма с домовыми организовал хоровод. Огромный, на всю площадь. В хоровод втягивали всех — леших, кикимор, оборотней, людей. Даже бабки с рожками пошли плясать, забыв про возраст и радикулит.

— Ой, не могу! — кричала Марфа. — Ой, упаду!

— Держите бабку! — орал Кузьма.

— Не надо держать! Я сама! — Марфа отплясывала так, что пятки сверкали.

Яга-мэн запустил вторую часть лазерного шоу. Теперь над Слободкой летали драконы, сплетённые из света, кружились хороводы звёзд, падал разноцветный дождь. А в конце возник портрет — мой, Яди, Нины и Силыча вместе. Огромный, на полнеба.

— Ого, — у меня аж дыхание перехватило. — Это я?

— Ты, — засмеялась Ядя. — Теперь ты звезда.

— Не надо мне звёзд, — сказал я. — Мне бы тут, с вами.

— Будешь, — пообещала она.

Ко мне подбежали лешачата — те самые, что когда-то приходили к Нине с требованиями. Теперь они смотрели на меня с обожанием.

— Дядь Колян, дядь Колян, — затараторили они. — А можно мы тоже будем как ты? А можно мы тоже с Кощеем бороться? А можно нам пирожков с удачей?

Я рассмеялся.

— Всё можно, пацаны. Только сначала — учитесь. А пирожки — вон к Нине идите. Она всем даст.

Они умчались, светясь и хохоча.

Подошёл Прохор, тот самый домовой, у которого мы муку брали. С женой. Оба светились, оба улыбались.

— Колян, — сказал Прохор. — Спасибо тебе. Если б не ты — пропала бы наша Слободка. А теперь... теперь жить будем.

— Жить будем, — согласился я. — И работать.

— Муку всегда нашу бери, — добавила его жена. — Лучшую. Бесплатно.

— Ну, бесплатно не надо, — улыбнулся я. — А по-честному — с удовольствием.

Они ушли, а я смотрел на праздник и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не от шампанского — от счастья.

— Коль, — сказала Ядя. — Пойдём отсюда.

— Куда?

— В лес. К костру. Отец обещал разжечь.

Я взял её за руку, и мы пошли сквозь толпу. Нас хлопали по плечам, обнимали, желали счастья. Кто-то сунул в руку пирожок, кто-то — кружку с шампанским, кто-то просто кричал вслед: «Колян, спасибо!»

Мы вышли за околицу, и шум праздника стих. В лесу было тихо, пахло хвоей и дымом.

Силыч уже разжёг костёр. Огромный, яркий, до неба.

— Садитесь, — сказал он. — А я пойду владения проверю. Чтоб не расслаблялись.

Он исчез в темноте, и мы остались одни.

***

Костер трещал и стрелял искрами в ночное небо. Мы сидели на старом бревне, прижавшись друг к другу. Ядя положила голову мне на плечо.

— Коль, — сказала она тихо.

— М?

— Ты знаешь, я сначала думала, что ты просто чокнутый москвич. Который свалился нам на голову и будет мешаться.

— А теперь?

Она подняла голову, посмотрела мне в глаза. В свете костра её лицо было золотым, а глаза сияли.

— А теперь я не представляю жизни без тебя. И без твоих дурацких бизнес-планов.

Я засмеялся.

— А я не представляю, как я раньше жил без пирожков с капустой. И без тебя.

— Коль, — она помолчала. — А что дальше?

— Дальше? — я задумался. — Дальше будем жить. Работать. Развиваться.

— Кофейня у меня уже есть, — улыбнулась она. — Пекарня у Нины. А у тебя?

— А у меня, — я взял её за руку. — У меня есть вы. Все вы. И, кажется, это главное.

Ядя покраснела.

— А хочешь большего?

— Например?

— Не знаю, — она пожала плечами. — Может, сеть пекарен по всему княжеству? Или кофеен? Или... что-то ещё?

— Ядя, — сказал я. — Ты сейчас говоришь как настоящий бизнес-стратег.

— Я учусь у тебя, — улыбнулась она.

Мы сидели молча, глядя на огонь. Потом она вдруг сказала:

— Коль, а ты веришь в судьбу?

— Раньше не верил, — честно ответил я. — А теперь... теперь верю. Потому что всё, что со мной случилось, слишком похоже на сказку. И слишком хорошо, чтоб быть случайностью.

— Это не сказка, — она сжала мою руку. — Это жизнь. Наша жизнь.

— Наша, — согласился я.

И тут из кустов донёсся шёпот. Сначала один голос, потом второй, потом третий:

— Ой, смотрите, они опять целуются. — Фу, противно. — А мне нравится. Романтика. — Тихо вы! Услышат! — Не услышат, им не до нас.

— Лешачата, — засмеялась Ядя. — Вечно они тут.

— Пусть смотрят, — сказал я и поцеловал её. — Мне не жалко.

Из кустов донёсся сдавленный писк, а потом топот убегающих ног.

— Сбежали, — сказал я.

— Ещё бы, — Ядя улыбнулась. — Им такое рано видеть.

— А нам не рано?

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Нам — самое время.

Глава 27

— Победа — это не конец. Это только начало. Ты думаешь, мы победили Кощея? Нет, мы просто выиграли битву. А война... война только начинается. Но ты не бойся, Коля. Мы вместе. А вместе мы и Тьму одолеем.

— Слова Бабы Нины из разговора на крыльце

Праздник отгремел.

Где-то за лесом всё ещё слышались пьяные песни лешачат, которые никак не хотели расходиться. Гоша с женой-русалкой, кажется, уснули прямо в бочке — оттуда доносилось мирное бульканье и редкие всхрапы. Кузьма уполз домой на четвереньках, бормоча что-то про тёщу и волшебное шампанское. Валера и Клавдия сидели на крыше библиотеки, обнявшись, и смотрели на звёзды — их силуэты чётко вырисовывались на фоне светлеющего неба.

Я сидел на крыльце пекарни и не мог уснуть.

Не потому что шумно. Потому что внутри всё пело и кружилось. Слишком много случилось за эти дни. Слишком много эмоций. Слишком много счастья.

Я победил. Мы победили.

Кощей посрамлён, его бургерные закроют на проверку, Нина получила компенсацию и налоговые льготы на век вперёд. У Яди своя кофейня. У Валеры — любовь. У Силыча — уважение и чистый лес. У всех — будущее.

Хорошо-то как.

Я откинулся на перила, запрокинул голову и уставился в небо. Звёзды здесь были совсем не такие, как в Москве. Крупные, яркие, они висели так низко, что казалось — протяни руку и достанешь. А ещё они мерцали не хаотично, а в каком-то ритме, будто дышали.

— Красиво, — сказал я вслух.

— Красиво, — согласился голос рядом.

Я чуть не подпрыгнул. Рядом, на крыльце, сидела Нина. Я даже не заметил, как она подошла.

— Баб Нин, вы чего не спите?

— А ты чего?

— Не могу, — признался я. — Всё крутится в голове.

— У меня тоже, — она вздохнула. — Столько живу, а такого не припомню. Чтоб вся Слободка гуляла, чтоб врага посрамили, чтоб правда восторжествовала.

— Хороший день, — сказал я.

— Хороший, — согласилась она. — Ты молодец, Коленька. Спас мою пекарню. Спас Слободку.

Я улыбнулся. Приятно было слышать.

— Да ладно, — отмахнулся я. — Мы вместе.

— Вместе, — кивнула Нина. — Но без тебя ничего этого не получилось бы...

Она помолчала, глядя на звёзды. Потом добавила тихо:

— Но это только цветочки.

— В смысле? — я повернулся к ней.

Нина посмотрела на меня долгим взглядом. В свете уличного фонаря (магического, с тёплым желтоватым светом) её лицо казалось вырезанным из старого пергамента — морщины, глаза, в которых плескалась вечность.

— Ты думаешь, Кощей — главный враг? — спросила она.

— А кто? — я пожал плечами. — Он же бессмертный, у него деньги, связи, армия...

— Кощей — тьфу, — Нина плюнула через плечо. — Мелкий жулик. Жлоб с вечностью. Таких много было. И будут.

Я смотрел на неё и не понимал.

— Баб Нина, вы о чём?

— Ты сегодня предъявил свиток с судом Велеса, — сказала она. — А знаешь, что это значит?

— Ну... что есть божественный прецедент?

— Не только, — Нина покачала головой. — Это значит, что боги слышали нас. Велес, бог мудрости, услышал. И его суд — не просто бумажка. Это знак.

— Какой знак?

— Что мир меняется, — она вздохнула. — Что старые силы просыпаются. Что те, кто спал вечность, начинают шевелиться.

У меня похолодело внутри.

— Баб Нина, вы меня пугаете.

— И правильно, — она усмехнулась. — Бояться надо. Но не так, чтоб в штаны наложить, а так, чтоб быть готовым.

— К чему готовым?

Нина помолчала, собираясь с мыслями. Потом взяла палочку и начертила на земле у крыльца какой-то знак.

Я смотрел и не верил глазам. Перевёрнутая звезда в круге. Но не та, пентаграмма, которую я знал. Другая. С берестяными узорами, с какими-то древними рунами на лучах.

— Что это? — спросил я.

— Знак, — тихо сказала Нина. — Знак тьмы, которая была до света. Хаос, который существовал до порядка. Его давно никто не чертил. Тысячу лет, наверное.

— Зачем вы его нарисовали?

— Чтоб ты запомнил, — она посмотрела на меня. — Слободка стоит на месте древнего капища. Там, глубоко, под нашими домами, под пекарней, под фонтаном, спит то, что не должно проснуться.

У меня мурашки побежали по коже.

— Что?

— Чернобог, — повторила Нина. — Не тот, из сказок, которым детей пугают. Настоящий. Древний. Тьма, из которой родился свет. Он спал вечность, и сон его был крепок. Но последнее время... последнее время он стал беспокойным.

— Из-за Кощея?

— Кощей — лишь пешка, — Нина покачала головой. — Его наняли. Наняли те, кто служит Чернобогу. Кто хочет его пробудить. Они дали Кощею деньги, связи, силу. Сказали: захвати Слободку. А зачем?

— Чтобы добраться до капища? — догадался я.

— Умный, — Нина кивнула. — Чтобы открыть доступ. Чтобы провести ритуал. Чтобы разбудить Тьму.

— Но мы же победили! — воскликнул я. — Кощей проиграл, его бургерные закроют, он больше не сунется!

— Кощей не сунется, — согласилась Нина. — А те, кто за ним стоят — сунутся. Обязательно. Потому что время пришло.

— Откуда вы знаете?

— Я берегиня, — она улыбнулась. — Я чувствую землю. Я чувствую то, что под ней шевелится. Раньше он спал крепко. А теперь... теперь ворочается. Близится час.

Я смотрел на неё, и в голове не укладывалось. Только что мы праздновали победу. Только что я чувствовал себя героем. А теперь...

— Баб Нина, — сказал я. — Я просто хотел пекарню спасти. Я не герой, не воин, не маг. Я менеджер из Москвы. Что я могу против древнего бога?

Нина повернулась ко мне. Взяла за руку. Её ладонь была тёплой, сухой, чуть шершавой.

— А ты уже спасаешь, — сказала она. — Не сразу. Постепенно. У тебя есть команда. Есть голова на плечах. Есть сердце, которое болит за других. И есть пирожки.

— Пирожки? — я чуть не рассмеялся. — Против древнего бога?

— А ты думаешь, мечом лучше? — усмехнулась Нина. — Мечом можно убить. А пирожком можно накормить. Мечом можно победить врага. А пирожком — завоевать друга. Мечом можно разрушить. А пирожком — построить.

Она встала, опираясь на моё плечо.

— Тьма, она сильна, Коля. Но она не умеет любить. Не умеет дружить. Не умеет печь пирожки с душой. А мы умеем. И это оружие посильнее любого меча, поверь старухе.

Она погладила меня по голове, как маленького, и пошла в дом. У двери обернулась.

— Отдыхай. Завтра новый день. И новые битвы. Но сегодня — победа. Сегодня — праздник. Запомни этот день, Коля. Таких в жизни будет немного.

Она скрылась за дверью.

Я остался один.

Сидел, смотрел на звёзды, думал. Странные мысли лезли в голову. Чернобог. Древнее капище. Тьма, которая была до света. И мы, маленькая Слободка, с пирожками и кофейней, должны с этим бороться?

Бред.

Сказки.

Но почему тогда внутри так холодно?

Я посмотрел на символ, начерченный Ниной. Перевёрнутая звезда в круге смотрела на меня, будто живая. Я протянул ногу и стёр его.

— Не надо нам тут этого, — сказал я вслух.

Встал, потянулся. Ночь была тихой и тёплой. Где-то в лесу ухал филин. Пели сверчки. Пахло пирожками и утренней свежестью.

Всё хорошо. Мы победили.

Я уже хотел зайти в дом, как вдруг краем глаза заметил движение.

За гаражами, за лесополосой, над деревьями, уходя в облака, стояла странная тень.

Тощая, чёрная, чернее самой ночи.

Она не двигалась, просто стояла и смотрела на Слободку. А потом — я видел это отчётливо — у неё загорелись глаза. Красные, как раскалённые угли. Два огня в темноте.

Сердце пропустило удар.

Я хотел закричать, позвать Нину, Силыча, кого-нибудь. Но голос пропал. Я просто стоял и смотрел, как эта тень смотрит на меня.

Она постояла ещё мгновение. Потом медленно, будто нехотя, растворилась в темноте. Исчезла.

Я выдохнул. Только сейчас понял, что не дышал всё это время.

— Привиделось, — прошептал я.

Но сам себе не поверил.

Я вошёл в пекарню. Тихо, чтоб не разбудить Нину. Прошёл в свою комнату, лёг на кровать.

Спать не хотелось. Перед взором всё стояли эти красные глаза.

Но вместе со страхом в душе росло что-то ещё. Азарт. Интерес. Предвкушение.

Я вспомнил, что говорила Нина: «У тебя есть команда. Есть голова на плечах. Есть сердце. И есть пирожки».

Я улыбнулся в темноте.

— Ладно, Чернобог, — сказал я шёпотом. — Посмотрим, кто кого.

За стеной тихо посапывала Нина. Где-то в кофейне возилась Ядя — она иногда ночевала там, чтоб быть ближе к делу. В библиотеке Валера наверняка читал Клавдии стихи. У фонтана Гоша досматривал свои водяные сны. В лесу Силыч обходил владения, проверял, всё ли в порядке.

Моя команда. Моя семья.

С ними я ничего не боялся.

Даже древнего бога.

За окном начало светать. Первые лучи солнца тронули верхушки сосен, и тьма отступила. Красные глаза погасли, растворились в утреннем свете.

Начинался новый день.

День, в котором мы победили.

День, в котором мы будем жить дальше.

День, который станет первым в новой главе нашей истории.

А что будет дальше — посмотрим.

Но пирожки у нас всегда горячие.

— Сказывают старики: не буди лихо, пока оно тихо. А мы добавим: а если уж проснулось — встречай с пирожками. Авось и подобреет.

— Слободская поговорка, записанная Котом Валерой в сборнике «Мудрость нашего околотка»

Конец первой книги

Продолжение следует...