Кощеев Наследник. Могила для бессмертного

Глава 1. Неизвестный покойник

В тот день я собирался купить сапоги, в которых не хлюпает вода. Вместо этого купил незнакомому старику могилу.

Тогда я ещё не знал, что сапоги обошлись бы дешевле.

Из-под верстака донёсся кашель. Не человеческий, а низкий, раздражённый, будто в щели под досками завели старенького козла. Гришка даже головы не повернул. Я поставил на край верстака блюдце с хлебной коркой, и оттуда высунулась узкая мохнатая ладонь, забрала угощение и исчезла вместе с ним.

Домового у нас звали Митрей. Отец говорил, что он живёт в этом доме дольше нашей семьи, но я подозревал, что Митря прибавляет себе лет с той же лёгкостью, с какой берёт со стола сушёные яблоки. Плату за работу требовал исправно, хотя за всё моё детство помог только дважды: однажды выгнал крысу из мучного ларя, а в другой раз вернул пропавший гвоздь. Гвоздь, как выяснилось, сам же и утащил.

— Ты ему опять дал моего хлеба? — спросил Гришка.

— Своего у него почему-то нет. А если не кормить, начнёт путать гвозди. Ты же хочешь, чтобы твой дед лежал в приличном гробу?

— Хочу. Только он говорил, что домовых не бывает.

— У него были причины не верить. Их домовой пять лет жил при деде, пока дом однажды не обокрали, и даже не проснулся.

Из-под верстака обиженно стукнули по дереву. В сущности, у меня был нормальный дом: крыша протекала, печь дымила, а нечисть знала своё место и обижалась по мелочам. В других краях, говорили, встречались существа, с которыми лучше было не делить даже лесную тропу. С нашими можно было ужиться, если не ждать от них человеческой совести.

— Доску эту переверни, — сказал я. — Сучком вниз. А то твой дед и после смерти будет цепляться за всё, что рядом.

Мальчишка послушно перевернул крышку гроба. Дерево было свежее, пахло смолой и лесной сыростью. На одной стороне плотник оставил глубокий след рубанка, на другой — торчал сучок величиной с орех. Я провёл по нему большим пальцем и достал нож.

— Так ведь его уже нету, — заметил мальчишка. — Не почувствует.

— Он не почувствует. А бабка твоя увидит. Ей потом с этим жить.

Гришка задумался, решил, что довод годится, и принялся придерживать крышку. На него положиться было можно, если сказать, за какой конец держать. Без этого он непременно выбирал другой.

Мы работали под навесом у моего двора. Из-за плетня тянуло дымом: соседи затеяли коптить рыбу и, судя по запаху, собирались коптить заодно весь Чернотал. За речкой, куда вёл мост с одной вечно проваливающейся плахой, уже шумели возы. Сегодня в Заречье открывался осенний торг. Туда ехали продавать пеньку, воск, льняное полотно, мёд. Туда же везли жеребцов, которых мне всё равно было не купить, и сапоги, которые — вот чудо — купить я мог.

В кожаном кошеле под рубахой лежали деньги: шесть медяков после прошлой недели, четыре от перепроданной тележной оси и ещё три, выигранные у Савки-кожевника в кости. Последние он, разумеется, считал своим добровольным подарком бедному соседу. Я с ним не спорил: человек имеет право утешать себя как умеет.

— Ты уедешь? — спросил Гришка.

— Сегодня, как отпустим твоего деда. Завтра к утру вернусь.

— А сапоги мне покажешь?

— Если куплю, так покажу. Может, даже дам понюхать.

— Чего их нюхать?

— Кожи хорошей не видел, малой. У нас такие сапоги носят два человека: староста да Мирон, который старосте должен. У Мирона, правда, сапоги один на другом держатся.

Гришка хихикнул и тут же притих, когда во двор вошла его бабка. Бабку звали Дарья. Три дня назад она осталась вдовой; сегодня её лицо выглядело так, будто за эти три дня она успела прожить ещё один тяжёлый год. Под платком прятались редкие седые волосы. В руках она держала завязанный узелок.

— Лука, — сказала она. — Я принесла, как условились.

Я отложил нож. Развязывать узелок на глазах у Гришки ей явно не хотелось. Я видел это по тому, как она сжимала ткань, и по тому, как упорно смотрела на гроб, хотя его уже видела вчера.

— Давай потом, — сказал я. — Поставь под лавку. Поможешь крышку снимать, когда понесём.

Она покачала головой.

— Нет. Ты сперва посчитай. Там не всё.

Соседи у меня были разные. Кто-то мог забыть вернуть долг за год и ещё обидеться, когда напомнишь. Дарья принадлежала к другому сорту. Она бы стояла у меня в воротах до темноты, лишь бы я сам назвал недостающую сумму.

— Там что? — спросил я.

— Два медяка. И полотно. Хорошее. Сама ткала.

— У меня полотно есть.

— Тогда возьми для рубахи.

— Рубаха тоже есть. И даже целая, если не присматриваться.

Она подняла глаза. Смешного в этом не нашла.

— Ты доски покупал, Лука. Землю копал. Работал. Я знаю, сколько это стоит.

— Доски у меня лежали с весны. Твой старик ещё сам помогал их выгружать, между прочим. Тогда мы договорились, что я ему должен за работу. Теперь сочтёмся.

Это было наполовину правдой. Помогал он и впрямь, только долг я отдал ещё в начале лета. Но Дарья с таким упорством берегла достоинство своего покойного, что спорить о двух медяках показалось мне глупым занятием.

— Зачем ты меня утешаешь? — тихо спросила она.

— Не утешаю. Торгуюсь плохо, ты же знаешь.

— Вот уж неправда.

Я хотел возразить, но она вдруг шагнула ко мне и обняла так крепко, что рукоять ножа больно впилась в бедро. Платок у неё пах тёплым хлебом и мятой, которой женщины перекладывали бельё в сундуках.

— Спасибо, — сказала она мне в плечо.

Гришка усердно разглядывал собственные пальцы. Я постоял, не зная, куда девать руки, потом осторожно похлопал Дарью по спине.

С мёртвыми я всегда управлялся лучше, чем с теми, кто их любил.

До погоста мы шли мимо старого каменного столба с выбитым колесом. Камень был ещё Кощеевых времён. Весной, когда половину дороги размывало до колена, вокруг него оставалась сухая земля. Паломники из северных земель клали на столб монеты, а Никанор потом спорил с ними, что никакому древнему царю они здесь не платят и деньги надо жертвовать на новый мост.

На погосте, у самой калитки, висели семь медных колец. Я не знал, кто первым их повесил и когда. Они не имели верёвок, не звенели от ветра и молчали, если гроб опускали в землю без последнего слова. Но когда кто-нибудь завершал погребение как положено, одно кольцо коротко отзывалось само собой. Чужие люди сперва стояли с открытыми ртами. Черноталовцы чаще спрашивали, не опоздали ли к обеду.

— Как думаешь, чей сейчас зазвенит? — прошептал Гришка.

— Какой пожелает. Я с ними в переписке не состою.

На похоронах Дарьиного мужа собралось человек двадцать. Гришка держал в кулаке последнюю горсть земли и никак не мог разжать пальцы: влажные комочки крошились между ними. Я подождал. Боль не проходит от того, что взрослый велит поторопиться.

Когда Гришка наконец разжал пальцы, земля упала на свежую насыпь над гробом. Я произнёс положенное последнее слово. Второе кольцо от края ответило ясным звуком. Мальчишка вскинул голову. — Оно само, — выдохнул он. — Само, — согласился я. — Видишь, сколько вокруг помощников, когда дело уже сделано. Дарья закрыла лицо ладонями. Гришка смотрел на медь, словно услышал голос деда, хотя кольцо ничего не могло сказать. Я дал ему постоять столько, сколько было нужно, и только потом позвал людей расходиться.

Когда люди разошлись, я проверил, не осела ли земля у изголовья, поправил простой деревянный знак и забрал заступ. Работать с погребениями меня учил отец. Он говорил, что добрую могилу видно не в тот день, когда её засыпали, а после первого сильного дождя. Отец вообще редко говорил что-нибудь понапрасну. За исключением обещаний перестать пить на ярмарке — эти у него не приживались.

Солнце стояло высоко. Если поторопиться, я успевал в Заречье к хорошим товарам, пока сапожники не распродали размеры под мои ноги.

Я уже снял рабочую рубаху и плеснул водой из бадьи себе на шею, когда у ворот кто-то заорал:

— Могильник! Эй, Могильник! Ты здесь?

— А если нет, так кого ты разбудил? — отозвался я.

Через створку заглянул Пахом, человек из дальнего выселка. Шея у него была красная, будто её всю дорогу тёрли верёвкой; глаза бегали между мной и навесом.

— У нас покойник.

— Соболезную. Привозите завтра.

— Он не наш.

— Тем более завтра. С чужими я не спешу.

Пахом сглотнул и отступил, пропуская телегу. Та въехала во двор тяжело, проседая на правую сторону. Лошадь шла осторожно, щурилась на солнце. Возница сидел на козлах с таким видом, будто вёз мешок с гнилыми яблоками и надеялся, что от него не потребуют за товар расписаться.

Под рогожей угадывалось человеческое тело.

— Где нашли? — спросил я.

— У большой дороги. За ольшаником, где старый съезд к мельнице, — ответил Пахом. — Лежал возле канавы. Мы сперва думали — пьян. Чужой, видишь ли. Подошли, а он уже холодный.

— За старостой ходили?

— Ходили. Велел везти сюда.

— Очень щедро с его стороны. Деньги на похороны тоже велел дать?

Пахом отвернулся. Второй мужик, возница, кашлянул и потянулся поправить рогожу, хотя она никуда не съезжала.

Я уже начал понимать, как обстоят дела.

— Снимайте, — сказал я.

Когда мы стащили рогожу, Митря возле сарая громко хлопнул своей дверцей в подпол. Домовые, сколько я их ни знал, чужих покойников не любили. Но этот хлопок вышел таким сильным, что с полки упала старая деревянная миска. Пахом вздрогнул; я поднял посуду и велел мальчишке отнести её в дом. Странности в хозяйстве лучше разбирать после того, как устранишь то, обо что можно разбить голову.

Под рогожей лежал худой старик. Ноги обуты в крепкие сапоги с мягкими голенищами — такие я мог себе позволить лишь в самых бесстыжих мечтах. Дорожная рубаха была грубой, но перешитой из явно дорогой одежды. Серебристый шов на вороте соседствовал с суровой заплатой у локтя. Богатый человек, которому довелось жить бедно. Или бедный, не сумевший забыть богатство. Я в том возрасте ещё не научился отличать одно от другого по одежде.

Я поднял рогожу чуть выше. Руки у старика были сухие, с тонкими пальцами. Грязь въелась в ногти, словно он пытался копать сырую землю без лопаты. На запястье темнел след от давнего обруча или тесного ремня.

Рядом лежал маленький мешок. В нём нашлись кремень, треснувшая ложка и половина чёрствой лепёшки.

— Деньги забрали? — спросил я.

Пахом вскинулся:

— Ничего мы не брали!

— Я не про тебя. По дороге мог кто заглянуть. Хоть разбойник, хоть нищий. Сапоги не тронули — уже чудно.

— Мы его как нашли, так и привезли, — сказал возница. — А сапоги... кто станет с мёртвого сапоги снимать?

Я посмотрел на него. Потом на Пахома. Мужики переглянулись.

— Правильный ответ, — сказал я. — Запомните, когда проезжать станете мимо моего двора.

Возница сплюнул за борт телеги, но обиды в его лице не было. Он просто устал и хотел оказаться подальше от чужого мертвеца.

— Чего с ним делать? — спросил Пахом.

Сделать можно было многое. Можно было отволочь тело за старый овраг, завалить ветками и считать, что дело Божье — или чьё там ещё. Можно было передать ближайшему селу, которое передаст следующему. Незнакомые покойники хорошо путешествуют по чужой совести: возят их долго, пока не найдётся дурак с лопатой.

Я посмотрел на мешок с треснувшей ложкой.

— Помогайте переносить. Только за плечи бери, не за голову. И не опрокидывай его, Пахом. Не мешок ведь.

— Значит, похоронишь?

— Посмотрим сначала, что староста скажет. А пока положим в прохладу.

Пахом облегчённо выдохнул, и я едва не рассмеялся: сразу видно, как человек радуется, что беда переехала к соседу.

Пахом с возницей понесли старика к сараю, а я шёл рядом с заступом, который так и не успел убрать после погоста. Мы не прошли и половины двора, когда лошадь вдруг метнулась в сторону. То ли муха впилась ей в брюхо, то ли подкова попала на камень; телега рванулась, ослабшая вожжа выскользнула у возницы. Правое колесо взошло на плоский камень у ворот и завалилось набок.

Гришка, который прибежал посмотреть на чужого покойника, стоял прямо возле ступицы.

Я успел увидеть, как ему под сапог попал обрывок верёвки и мальчишка сел на землю, опрокинувшись навзничь. Колесо пошло к его колену. Возница закричал на лошадь. Пахом отпустил плечи мертвеца.

— Гриша, голову убери! — рявкнул я.

Заступ был у меня в правой руке. Я сунул его железо под край колеса, вогнал черенок в землю и навалился всем весом. Подошва поехала по глине. В плечо отдало такой болью, словно меня колом проткнули. Дерево жалобно хрустнуло, но на один короткий миг колесо задержалось. Этого хватило: Пахом схватил Гришку за ворот и выдернул из-под телеги.

Колесо перескочило через черенок и рухнуло возле плетня. Мой заступ, которым я пользовался с прошлой весны, переломился пополам.

Я некоторое время сидел на земле и смотрел на две части рукояти.

— Ну вот, — сказал я. — Старик ещё в землю не лёг, а уже наследство делит.

Гришка заревел, сперва тихо, потом во всю глотку. Я притянул его к себе, осмотрел ноги и убедился, что обе целы.

— Болит?

Он покачал головой, не переставая плакать.

— Тогда чего ревёшь?

— Страшно.

— С этим не спорю. Мне тоже.

Пахом держал лошадь под уздцы. Возница бледнел и снова краснел. Я поднялся, ощупал плечо и понял, что с сапогами придётся повременить: без новой лопаты моя работа не заработает ни гроша.

— У ворот стойте, — сказал я мужикам. — Пока не приведёте телегу в порядок, никуда не двинетесь. И Гришке не вздумайте говорить, что сам виноват. Сами колёса чините так, словно ими репу давите.

— Да я ж не нарочно... — начал возница.

— Вот потому и говорю спокойно.

Он на это возражать не стал.

Старосту я нашёл в собственной горнице за миской пареной репы. Он ел её с таким сосредоточенным недовольством, будто репа лично испортила ему день. Звали его Никанор. Хороший хозяин, человек не глупый, но чужие хлопоты он считал чем-то вроде лихорадки: заразной штукой, от которой лучше держаться подальше.

— Незнакомого? — переспросил он, выслушав меня. — А мне Пахом сказал: разбойник какой-то.

— Разбойник в добрых сапогах. Отважный был человек, наверное. Только грабить перестал давно, раз помер.

— Я не об этом. — Никанор отодвинул миску. — Ни рода, ни племени, ни знака. Ты знаешь, что бывает, когда в общий ряд кладут неизвестно кого? Потом его ищут, приходят с оружием, спрашивают с нас. Или люди шептаться начинают. Зимой любая хворь — и скажут, это чужака неправильно закопали.

— Я не предлагаю в общий ряд. Место у ольхи пустое, за оградой. Там земля мягкая, вода не стоит.

— За оградой — другое дело.

Он помолчал. Я по тому, как Никанор поднял ложку, понял, что согласие ещё не куплено.

— Только кто платить будет? Если потом объявится родня, спросят, куда мы имущество девали. А если не объявится, село зря потратится.

— Я заплачу.

— Много у тебя лишних денег?

— Как раз хотел спросить, не знаешь ли, где их раздают.

Никанор нахмурился, но не сердито. Мы знали друг друга много лет. Он не любил мои шутки, зато хорошо помнил, что я никогда не оставлял незакрытую яму возле дороги, даже если работать приходилось задаром. Староста ценил людей, которые избавляли его от необходимости принимать решение дважды.

— С чужого снять нечего? — спросил он.

— Снять есть что. Продавать нельзя: может, родня найдётся. Его сапоги дороже наших с тобой вместе взятых.

Никанор бросил взгляд на мои ноги, на старый ремешок, державший разбитый башмак. Сказал бы я, что заглядывать так прямо в чужую бедность невежливо, но он и без меня знал.

— Тогда составим при людях перечень. Мешок, сапоги, что ещё. Закопаем как есть. Появится родня — пусть знают, что ничего не присвоили.

— Вот это справедливо.

— И ещё, Лука: если начнут болтать, что ты с дороги принес беду, я за тебя отвечать не стану.

— Как узнаю, что принёс, первым тебе скажу. Чтоб успел дверь запереть.

На этот раз он всё-таки хмыкнул.

Выходя, я остановился в дверях.

— Сколько за место?

Никанор посмотрел на меня поверх миски. Он мог назвать два медяка, мог четыре. Мне оставалось бы платить: я сам вызвался.

— Медяк, — сказал он. — За запись и за то, чтобы от меня потом отвязались.

Я положил монету рядом с ложкой.

— Второе, боюсь, не купишь и за серебро.

К дому я возвращался мимо шумной улицы. Подмастерье гнал козу, которая никак не желала уходить от разложенных возле лавки яблок. Две девушки у колодца спорили, кто привезёт к торгу более красивый венок. Старуха бранила соседского петуха с искренностью, которой позавидовал бы воевода перед приступом крепости. Чернотал жил своим днём и знать не знал, что возле моего сарая лежит человек, похоронить которого никто не хотел.

Возле пекарни спорили две старухи. Одна трогала на шее медный знак с изображением длинной дороги, другая требовала убрать «кощеевское железо» от хлеба. Первая говорила, что без дороги Бессмертного её внуки умерли бы от голода в позапрошлую зиму. Вторая вспоминала двоюродного брата, который ушёл эту дорогу строить и домой вернулся стариком, хотя оставлял молодую жену.

Я прошёл мимо. В Чернотале про Кощея ругались ещё мои деды. Даже когда никто уже не помнил, где находится его царство, одна половина села благодарила его за каменную переправу, а другая — плевала при одном имени. Я до того дня относился к покойному властителю как к дождю: человек может иметь о нём своё мнение, но дождю от этого ничуть не мокрее. Имя Кощея казалось старым, как засохшая надпись на столбе, а не именем человека, которого можно встретить за ближайшим поворотом.

Я остановился у пекарни.

Настасья вынесла на прилавок круглые караваи, ещё тёплые, с блестящей коркой. Она была старше меня на два года, носила волосы в длинной косе и смеялась так, что человеку хотелось придумать ещё что-нибудь смешное. Я когда-то пытался ухаживать за ней. Она сказала, что выйдет за меня, когда я обзаведусь собственным конём, домом и перестану есть стоя. Кони мне не давались, дом достался от отца, а есть сидя я считал совершенно необязательным.

— Ты чего не на торгу? — спросила она. — Уже два воза прошли. Сапожник с зареченской стороны тоже.

— Работа напала. Словно видела, что у меня деньги завелись.

Настасья положила передо мной хлеб.

— Держи. За вчерашнюю лавку. Муж сказал, ты ножку так починил, что теперь она переживёт нас обоих.

— Передай мужу, что ничего вечного не бывает. Особенно если опять прыгать на ней после мёда.

— Ему и передам. А сапоги?

Я повертел в пальцах тёплый каравай. Корка хрустнула, и запах свёл живот сладкой болью. С утра я ел только луковицу да кусок холодной каши.

— Будут другие, — сказал я.

— Ты так говоришь вторую осень.

— Значит, осенью я особенно настойчив.

Настасья смотрела внимательнее, чем мне нравилось. Потом отломила от края каравая кусок и протянула мне.

— Ешь. А то к вечеру свалишься возле собственного погоста и заставишь всех думать, что тебя туда тащить.

— Из уважения к ремеслу не стану умирать возле работы.

Я съел хлеб, поблагодарил и пошёл дальше. Позади послышался её смех, а следом — голос мужа, спрашивавшего, над чем там так весело. Лучше было не оборачиваться: брак у них был крепкий, но мужчина не обязан знать, какая именно глупость рассмешила его жену.

Во дворе Пахом с возницей уже подняли телегу. Мальчишку Дарья увела домой. От ограды донеслись её строгие наставления, затем Гришкин голос, защищавший всех на свете, включая лошадь. Значит, с ним всё было хорошо.

Я напоил мужиков из бадьи и показал, куда выгружать солому. Пахом хотел оставить мне два медяка, но, полезши в пояс, извлёк только медный крючок и полсломанную иглу. Посмотрел на меня почти виновато.

— Слушай, я, как сено повезу, привезу тебе охапку. И колеса помогу на повозке починить, коли понадобится.

— Сено привези. Только не то, которое корове стыдно дать.

Он обрадовался возможности уплатить хоть чем-нибудь.

Когда телега ушла, я остался со стариком наедине. Чужое тело лежало на деревянном настиле сарая, поверх него — чистое полотно. Я снял сапоги, вычистил дорожную пыль из складок и поставил рядом: после записи Никанора всё равно полагалось вернуть их владельцу перед погребением. Случалось, люди хоронили мёртвых босыми, лишь бы сохранить добрую обувь живым. Я их понимал. В такую осень, когда земля с утра по колено липла к ногам, хорошие сапоги выглядели почти чудом.

Когда я коснулся оставленных сапог, с улицы донёсся гул, похожий на далёкое гудение колёс по большому каменному мосту. Возы давно ушли к торгу. У ворот остались лишь борозды от колёс — телегу давно увели. Никто по дороге сейчас не ехал. Звук длился одно мгновение. Я заглянул наружу, посмотрел на пустой двор и решил, что после утренней работы начну слышать что угодно, лишь бы не собственное урчание в животе.

Но этот человек при жизни почему-то сохранил именно их. А другой одеждой будто не дорожил.

На вороте рубахи перетиралась тонкая серебристая нить. Когда я поправил ткань у левых рёбер, увидел тёмный острый обломок в коже — чуть длиннее ногтя. У него была светлая трещина поперёк. Крови возле обломка не было, кожа выглядела давно затянувшейся, словно человек прожил с железом внутри многие годы. Я взялся за край воротника и сразу отдёрнул пальцы: металл был холоднее любой воды из нашего колодца.

Я наклонился ближе. При дневном свете осколок казался тёмно-серым, со светлой трещиной поперёк, будто его согнули в неподатливых пальцах.

— И кто ж тебя так неудачно штопал? — пробормотал я.

Я мог выдернуть эту штуку. Но не любил трогать чужое тело ради собственного любопытства. Если родные явятся за стариком, пусть сами решают, отчего он носил железо под рёбрами. Я пригладил рубаху, закрыл обломок полотном и вернулся к привычной работе.

Потом омыл ему лицо, вычесал из бороды сухую траву и завязал на груди полотно так, чтобы всё лежало ровно. На это ушло больше времени, чем я рассчитывал. Под ногтями у старика грязь держалась упрямо, а левая рука никак не хотела выпрямляться. Несколько пальцев свело, как после тяжёлой работы. Я осторожно разогнул их и только потом заметил следы давних мозолей под ладонью. Стало странно: пальцы были тонкие, почти учёные, а ладони — как у человека, которому не раз доводилось держаться за меч или молот.

К середине дня у меня снова объявился Гришка. Бабка разрешила ему прийти лишь после того, как он поклялся не подходить к телегам. Он принёс пирог, завёрнутый в полотенце, и стоял возле сарая, пока я не заметил.

— Это бабка тебе, — сообщил он. — Сказала: пусть не хоронит голодным.

Я разломил пирог пополам. Внутри была капуста и мелко нарубленное яйцо.

— Сам ел?

— Ел.

— Неправда. У тебя нос на пирог смотрит.

Он взял половину и сел на порог.

— Лука, а ты никогда не думал бросить это дело?

Я пожал плечами.

— Сегодня утром думал. Очень основательно. Даже деньги пересчитал.

— А что бы делал?

Вопрос мне понравился. Я присел рядом, вытянул ноги и некоторое время жевал, глядя, как на крыше сарая воробьи выясняют, кому принадлежит сухая соломина.

— Купил бы коня, — сказал я наконец. — Не старого, который сам дорогу до дому знает и иной раз намеренно забывает. Молодого, умного. Поехал бы сперва к морю. Говорят, там вода такая большая, что другой берег не разглядеть. Потом в горы. Слышал, купцы за горным проходом платят по хорошей монете за работу человека, который умеет не испугаться и быстро разобраться, что сломалось. Правда, те же купцы врут всякий раз, когда открывают рот. Так что придётся посмотреть собственными глазами.

— А сюда вернёшься?

Я посмотрел на его измазанную капустой щёку.

— Кому же я ещё по двадцать раз объяснять буду, как доску переворачивать?

— Я уже запомнил!

— Видишь. Значит, могу уехать со спокойной душой.

Он рассмеялся, потом посерьёзнел.

— Мама говорит, ты смеёшься, когда не знаешь, что сказать.

— Умная у тебя мама.

Погода обещала ливень, а у меня не было ни хороших сапог, ни целого заступа. Зато Гришка остался жив, Дарья сегодня смогла похоронить мужа как следует, и даже мохнатая домашняя скотина получила обед. День никак не складывался по моему желанию, но пока я мог сказать о нём худшее только для кошеля. Беда обычно начиналась тогда, когда у людей переставало хватать смешных жалоб.

К вечеру небо затянуло тяжёлыми облаками. С севера тянуло мокрым ветром, и на дорогу уже падали крупные капли дождя. Если я не успею засыпать чужую могилу до настоящего ливня, земля расползётся, придётся делать всё дважды. Я взял запасной заступ, который ещё держался благодаря трём клиньям, выбрал место за оградой погоста, где под старой ольхой начиналась ровная сухая полоса, и принялся копать.

Земля сначала пошла легко. Под дерном лежал тёмный рыхлый слой, а ниже — плотная жёлтая глина. Заступ приходилось вгонять ногой, поддевать ломкий край и отбрасывать комья наверх. Работа шла неспешно. Больное после телеги плечо тянуло, каждый раз напоминая о себе, когда я слишком широко отводил руку. Я выругался, перехватил черенок по-другому и продолжил.

Через некоторое время я заметил на дороге Дарью. Она принесла мне узелок сухого полотна для рук и стояла молча, не приближаясь. Я вылез из ямы, сел на край и выпил воды из её кружки.

— Зачем тебе второй покойник за день? — спросила она.

— Первого ты сама привела.

— Первому было кому заплакать у могилы. А этот чужой.

Я не сразу ответил. На той стороне ограды ветер раскачивал деревянные знаки. Два стояли косо, один вовсе потерял надпись. Я всё собирался обновить его, да руки не доходили. Под этим знаком лежал Живко, с которым мы в детстве лазили за диким мёдом, а потом рассорились из-за глупого слова. Когда он погиб в весеннем разливе, я не смог заставить себя прийти к его матери на похороны. Она уже потом сама обратилась ко мне за работой, и хуже того разговора у меня до сих пор ничего не было.

Дарья проследила за моим взглядом, но ничего не сказала. Умела она иногда помолчать так, что не приходилось защищаться.

— У этого, может, тоже есть кому, — ответил я наконец. — Только они пока не знают, куда он делся.

Она кивнула. Поставила воду на траву и ушла.

Я продолжил копать. Дождь обрушился, когда я уже почти закончил. Огромные капли били по лопатному железу, по шее и по лицу. Вырезанная в стенке ямы полка начала осыпаться. Пришлось забить в край два деревянных клина и накрыть вынутую землю рогожей, чтобы её не размыло. Работу я закончил уже мокрым до последней нитки.

Покойника привезли на ручных носилках Пахом и Гришкин дядька, которого я уговорил помочь. Никанор пришёл с двумя свидетелями; один умел писать, другой, по его словам, обладал прекрасной памятью. Я подозревал, что староста привёл обоих на случай, если одна добродетель подведёт другую.

Никанор перечёл имущество покойного вслух. Сапоги, рубаха, мешок с ложкой и кремнем. Сапоги я ещё во дворе вернул старику на ноги, предварительно заправив в них край чистого полотна: так они меньше сползали при переноске. Застёжка на поясе, которую никто не пожелал назвать серебряной, хотя под грязью она подозрительно блестела. Лицо описали, как сумели. Ни одного знакомого знака на теле никто не назвал.

— Желающих опознать нет? — спросил староста.

Все промолчали. Чужая смерть под дождём никому не казалась интересным событием.

— Тогда погребай, — сказал Никанор. — И закрой до темноты.

Он сдвинул шапку на затылок, будто хотел добавить что-то ещё, но передумал. Свидетели ушли с ним. Пахом помог мне опустить тело в яму на двух верёвках. Старик оказался легче, чем выглядел, и от этого мне стало почему-то неприятно: такая дорогая обувь, такие крепкие руки, а человека будто осталось совсем мало.

Пахом постоял немного, потом почесал подбородок.

— Я бы помог засыпать, Лука, да лошадь на дороге ждёт. До дождя не дойдём — увязнем.

— Ступай, — сказал я. — Уже самое тяжёлое сделали.

— Ты не сердись.

— На что? Что у тебя лошадь умнее нас обоих и домой просится?

Он усмехнулся, с явным облегчением ухватился за шутку и ушёл к дороге. Я остался возле ямы один.

Не совсем один. Под ольхой сидела мокрая ворона и глядела на меня наглым глазом, а со стороны села доносились голоса, стук ставен и редкий лай. На реке кто-то ругался, вытаскивая лодку на берег. Жизнь продолжалась с обычным своим бесстыдством: ужинала, промокала, торопилась домой и не собиралась останавливаться из-за незнакомого старика.

Я уложил у изголовья две тонкие дощечки по чернотальскому обычаю и взялся за заступ. Погостные кольца виднелись над калиткой, в сером вечернем свете медь казалась чёрной. Обычно они молчали до самой последней горсти, после которой хоронящий говорил покойному простое прощальное слово.

Я проходил под семью кольцами уже дважды за день. Они висели неподвижно. Одно ещё хранило на меди влажный отпечаток Гришкиных пальцев: мальчишка прежде чем уйти дотронулся до него на удачу. Старики утверждали, что нечисти на погосте положено слушаться этих колец, но я никогда не видел, чтобы какое-нибудь существо прибегало по первому зову. Митря, к примеру, не слушался и меня, хотя ел за мой счёт.

Первый раз меня насторожило тепло из ямы. Дождь остудил глину, старик давно лежал холодный, а снизу тянуло мягким теплом, словно нагретая летним солнцем плита оказалась под сырой землёй. Я выпрямился, прислушался. Деревня шумела, ворона возилась на ветке. В доме кто-то колол дрова. Мир вёл себя нормально — кроме этой глубокой ямы.

— Ну что, дед, — сказал я негромко. — Если обиделся, что не под крышей, уж прости. Другого места не нашлось.

Тогда случилось первое, чего мне не удалось объяснить ни усталостью, ни дождём. Крайнее кольцо дрогнуло, хотя до последнего слова я ещё не дошёл. Затем ответило соседнее. Потом третье. Все семь звенели один за другим, и каждый звук был разным: один тонкий, один глухой, два напоминали удар ножом по чашке, а последнее отозвалось так глубоко, что заныло ушибленное утром плечо.

— Не ко времени, — сказал я им, хотя разговаривать с медью прежде не пробовал. — У меня тут работа.

Кольца замолчали. На мгновение мне показалось, что к ним просто прислушались. Потом далеко за рекой откликнулась древняя каменная дорога: от неё потянуло низким ровным гулом, будто под землёй передвигали огромный жернов. У моста взвилась стая галок. Из дворов закричали собаки.

Я посмотрел на мёртвого старика. Его лица уже не было видно под крышкой. Не верилось, что какой-то бедный путник, у которого из всего имущества осталось пол-лепёшки, способен нарушить такой старый обычай. Я уже стоял у края с заступом. Бросить закрытый гроб в открытой яме под дождём не мог, кем бы ни оказался этот старик.

Я бросил первую лопату земли. Потом вторую, третью. Крышка гроба — простая, сбитая мною наспех из остатка досок — глухо принимала удары. Когда земля закрыла её полностью, я разровнял глину, подвёл края и полез за последним комом, чтобы закрепить знак у изголовья.

Я собрался произнести положенные слова, но от семи колец по дороге к лесу пошла волна звука, и медные скобы на деревянных воротах отозвались ей ровным дрожанием. Трава у могилы легла к земле. Со стороны села кто-то крикнул, чтобы дети ушли с дороги. После этого вдруг стало тихо — обыкновенно тихо, как бывает после далёкого раската грома.

В этот миг мне что-то укололо под левым ребром.

Я выдохнул, отшвырнул заступ и ухватился за бок. Боль была короткая, тонкая и очень точная, будто кто-то ткнул меня иглой прямо через мокрую рубаху. Я задрал ткань. На коже не было ничего, кроме старого следа от ожога да грязной полосы, оставленной моей рукой.

— Прекрасно, — сказал я. — Целый день чужие покойники обходятся мне в деньги, а теперь ещё и собственный бок хотят забрать.

Боль ушла так быстро, что я успел только задрать мокрую рубаху. Ни ранки. Лишь под левым ребром поселилось ощущение холодной тонкой жилки, будто внутри натянули нить и не сказали мне, к чему она привязана.

Я снова взял заступ. Земля поднималась тяжело. Слова, которыми обычно заканчивают погребение, я произнёс неуверенно: старика не знал и не мог угадать, к каким словам он привык. Назвал его просто человеком, который пришёл издалека и должен теперь лежать спокойно. Иногда это всё, что у нас есть.

Кольца ещё стояли у меня в ушах. Пожалуй, если завтра придёт староста и спросит, зачем я разбудил целое кладбище, придётся признаться: такого доброго вечера я ему и сам не собирался устраивать.

Я закончил насыпь, поставил деревянный знак и подбил вокруг него землю. Ворона давно улетела. Дождь почти перестал. Из-за туч показалась узкая светлая полоса неба, а по траве, примятой моими сапогами, побежали дождевые капли.

Мне захотелось взглянуть на деревню — просто убедиться, что ни один дом не сдвинулся с места, пока я копал. С холма виднелись знакомые кровли, печные дымы и низкое тёмное пятно мельницы. Мир был прежний, хотя на погосте у меня не осталось желания смеяться над прежними жалобами.

От каменного столба на дороге поднялся лёгкий пар. Он уходил в мокрый воздух ровной белой полосой. Я ни разу не видел такого в октябрьский дождь. При этом земля у моих ног больше не казалась чужой или враждебной. Она была обычной тяжёлой землёй Чернотала, где с утра хоронили доброго старика, вечером — чужого, а завтра снова придётся править дорожную канаву.

И тут увидел на дороге три лошади.

Они шли со стороны большого тракта и остановились возле ворот погоста почти одновременно. Ни колокольчика на сбруе, ни болтающейся у седла железки. Лошади были хорошие, ухоженные и уставшие после длинного перехода. Один всадник, широкий в плечах старик с седой бородой и носом, свёрнутым набок, спрыгнул на землю без помощи стремени. Второй был помоложе и держал повод так крепко, что конь беспокойно косил глазом. Третьей оказалась женщина.

Она сидела прямо, но не показно. Под непромокаемым плащом угадывалась кольчуга; копьё было привязано к седлу рукоятью вперёд, чтобы выхватить его в одно движение. Волосы убраны, лицо усталое. Она посмотрела не на меня, а сперва на свежую землю, затем на запасной заступ с тремя клиньями у меня в руке и только после этого — на меня.

Я решил, что люди из княжеской охраны. От таких редко ждёшь приятной беседы, особенно если у них есть дело к покойникам.

— Добрый вечер, — сказал я. — Если ищете ночлег, в селе две избы пустуют. Но одна подтекает, а в другой хозяин любит рассказывать, как однажды видел князя. Он и на третью ночь не замолкает.

Седой не улыбнулся.

— Кто здесь могильщик?

— Смотря кто спрашивает. Если родня покойного, то я. Если человек, которому должны за дерево, то не видел такого уже три дня.

Молодой всадник сделал движение к седельной сумке, но женщина коротко остановила его взглядом.

— Ты сегодня хоронил незнакомого старика? — спросила она.

Говорила она низким, чуть охрипшим от дороги голосом. Не приказала, не предложила, а именно спросила. Это я оценил.

— Хоронил.

— Один?

— Пахом помогал спустить. Староста имущество пересчитал при людях. Последнюю землю я сам насыпал.

Она перевела взгляд на седого. Между ними произошло что-то, чего я не понял: седой на секунду замер, будто услышал дурную весть не из моих слов, а из паузы после них.

— Ты уверен, что он был мёртв? — спросил седой.

За один день мне уже достаточно раз приходилось объяснять чужую смерть.

— Я мог ошибиться в цене сапог, — сказал я. — Но тут, поверь, моё ремесло надёжнее.

Седой шагнул вперёд. На его руке под мокрым рукавом блеснула широкая железная пластина. Я не любил людей, которые подходят так близко, когда у меня в руке тяжёлый инструмент, и отступил на полшага.

— Имя, — потребовал он.

— Лука.

— Фамильное прозвание?

— Могильник. Есть ещё обидные, но все длиннее.

— Лука, — произнесла женщина, словно проверяя, как звучит это имя. — Положи заступ на землю. Медленно. Никто не собирается с тобой драться.

— Вы так убедительно это сказали, что я сразу успокоился.

Она ничего не ответила. Седой посмотрел на мой заступ. Молодой всадник уже спешился и неторопливо доставал из сумки тонкую верёвку. Человек, который приехал поговорить, верёвку из седла обычно не вынимает.

По спине текла холодная вода. Между мной и воротами была узкая тропа, справа свежая могила, слева ограда. Молодой всадник держал верёвку так, будто уже решил, что я стану спорить. Я выбрал не худший из путей: поставил заступ на землю перед собой, чтобы у меня оставались свободные руки, и шагнул в сторону открытой калитки, не давая им сразу зажать меня между могил и коней. Женщина заметила движение. Не одобрила, но и не остановила.

— За что? — спросил я. Голос вышел уже без привычной улыбки.

— За того, кого ты закопал, — ответил седой.

— Я его не убивал.

— Ты похоронил человека, из-за смерти которого по дорогам начнут скакать войска, — сказал седой. — Сейчас я хочу выяснить, сделал ты это случайно или слишком хорошо знаешь, что творишь.

Женщина резко повернула к нему голову.

— Твердята. Не здесь.

Он замолчал, но отступать не собирался. Я увидел, как она смотрит на свежую могилу: с досадой, усталостью и чем-то ещё, похожим на страх. Не передо мной. Перед тем, что уже случилось.

— Лука, — сказала женщина. — Я Верея. Ты поедешь с нами. Живым, если станешь слушать. И на своих ногах, если нам не придётся тебя связывать.

— А если не стану?

— Тогда всё равно живым. Только ехать будет гораздо неудобнее.

Я посмотрел на верёвку в руках молодого, на копьё у её седла, на широкие плечи седого богатыря. Под ногами была земля, которой я всю жизнь зарабатывал себе на хлеб. За спиной — могила человека, не имевшего даже имени. Оказывается, и того и другого было недостаточно, чтобы тебя оставили в покое.

Я не стал поднимать заступ. Вместо этого оглянулся на свежую могилу и на пустое место у ворот. Там, за влажными камнями, семь колец всё ещё чуть покачивались без ветра. Я понял, что эти люди боятся не моего острого языка и даже не того, что я могу улизнуть. Их пугало само погребение.

— Назовите его имя, — сказал я. — Тогда решу, насколько вы правы, когда пугаете меня за чужой гроб.

Твердята посмотрел на могилу так, будто узнал место старой битвы. Седая борода на его подбородке дрогнула, когда он втянул воздух. Потом он ответил спокойно, без обычного богатырского величия:

— Кощей. Бессмертный.

Я ждал, что кто-нибудь из них засмеётся. Не засмеялся никто.

— Кощей умер? — спросил я. — Тот самый, который дороги через болота строил?

— И тот, чьим именем в Сухих Слободах детей до сих пор прячут по подвалам, — сказала Верея. — Один и тот же человек.

За рекой снова потянуло гулом. У древнего столба дрогнула вода в выбоине, а мне под левым ребром кольнуло уже без боли. Я посмотрел на молодого воина с верёвкой и вдруг увидел у него возле горла тонкую тёмную линию — как волосок, натянутый между двумя пальцами. Он встряхнулся и потёр шею. Линия пропала. Я не понял, было ли это на самом деле.

— Зачем вы тогда пришли ко мне? — спросил я, ещё стараясь держаться за какой-нибудь обычный смысл.

— Потому что того, кто закончил его погребение, будут искать, — сказала Верея. — Прежде всего те, кто надеется забрать себе то, что он оставил.

Я посмотрел на свои разбитые сапоги. Полдня назад потеря пары добрых сапог казалась мне главной неудачей жизни. Теперь возле моей могилы — нет, чужой могилы — стояла княжеская воительница и говорила так, будто весь мир уже двинулся в Чернотал. Я хотел попросить у неё хотя бы одну спокойную ночь, но за оградой послышался быстрый стук копыт. Не наших трёх. Кто-то скакал из-за реки, не разбирая дороги.

Верея резко подняла голову. Твердята уже потянул меч из ножен, а молодой воин отшагнул ко мне и поднял верёвку выше. Тёмная нить возле его шеи мелькнула вновь — там, где на мокрой шее лежал край плаща. И до меня наконец начало доходить: смерть Кощея закончилась, а неприятности для живых только начинались.

Глава 2. Чёрная нить

Человек, скакавший к погосту, едва не угодил лошадью в канаву. Я узнал его раньше, чем он добрался до ограды: Федот из Заречья всегда ездил так, будто конь задолжал ему деньги и теперь старался уйти от расплаты. Даже дождь не сумел отучить его от этой манеры.

— Могильник! — заорал он, ещё не добравшись до ворот. — Там у брода…

Он увидел Верею с копьём, седого богатыря и молодого дружинника, который держал верёвку, и осёкся. Слова, предназначенные для знакомого человека, плохо выходят изо рта, когда вокруг неизвестно чьи мечи.

— У какого брода? — спросил я.

— У большого. Двое чужих. Утром проехали, обратно поворотили. Говорят, у вас здесь мёртвого старика привезли. Спрашивали, кто хоронит, куда положили. Один меня серебром манил, другой так посмотрел, что я и без серебра рассказывать расхотел.

Твердята выругался себе в бороду. Верея неторопливо взяла повод своего коня.

— Они видели, куда ты поехал?

— Да я из Заречья по дороге. Вдруг видел кто, вдруг нет. Вы кто будете?

— Люди, которым тоже не нравится, что чужие расспрашивают о могилах, — ответила она. — Возвращайся домой. Скажи старосте, пусть ночью никого не пускает к погосту.

— А вы сами здесь чего?

Я хотел бы услышать ответ не меньше Федота. Но женщина посмотрела на него так, как иногда смотрят на плохо закрытую дверь: сама собой она вряд ли исправится, зато времени на неё жалко.

— Служба, — сказала она.

Федот вздохнул. В наших местах это слово объясняло примерно всё, за исключением того, почему людям за службу платят, а соседу за телегу — нет. Он дёрнул повод, конь резко задрал голову. И тут я снова увидел тёмную линию.

Не у Федота. У молодого дружинника, всё ещё стоявшего возле меня.

Чёрный волосок тянулся от его горла вниз, к складке мокрого плаща. Я моргнул. Линия осталась. Она не висела в воздухе, как паутина, а словно была нарисована поверх самой жизни. Краем зрения я видел её ясно; стоило вглядеться прямо — она расплывалась, будто от слёз.

— Эй, — сказал я молодому.

Тот повёл плечом.

— Чего?

— У тебя с шеей порядок?

— У меня с головой порядок. Это тебе полезно бы проверить.

Он говорил нагло, но не со злостью. Видно было, что заставлять людей бояться он ещё не научился, потому и прибавлял к голосу суровости больше, чем требовалось.

Верея поправила крепление копья, не прислушиваясь. Твердята уже осматривал дорогу. Федот двинулся к деревне, молодой дружинник проводил его взглядом и шагнул к своей лошади.

Нить потянулась вместе с ним.

Я смотрел теперь не на горло, а на то, куда он направился. Конь стоял боком к воротам. Ремень, которым под седлом крепилась дорожная сумка, вылез из пряжки и наискось лёг на подпругу. Когда парень ухватился за стремя, свободный конец зацепился за его плащ. Ничего страшного, если стоять спокойно. Но лошадь уже косила глазом на шумные медные кольца, а парень намеревался одним движением вскочить в седло.

Он поставил ногу в стремя. Ремень натянулся.

В тот миг чёрная линия стала толстой, как нитка для обуви, и вдруг указала не вперёд, а вниз — к железному кольцу стремени.

Я успел сделать два шага.

— Не садись!

— Да отстань ты…

Я схватил его за плащ и рванул назад. Он выругался и локтем саданул меня по челюсти. Лошадь шарахнулась от нашей возни. Подпруга провернулась, седло поехало набок, а стремя, в которое парень уже успел перенести вес, нырнуло под лошадиный живот.

Если бы он остался ногой в том кольце, его поволокло бы по камням. И не по гладкой дороге: здесь торчал старый надгробный камень, возле которого я весной сломал две лопаты.

Мы оба полетели в грязь. Парень навалился на меня со всем своим железом, локтем достал до печени, а коленом угодил куда-то между весьма дорогими для меня частями тела.

Нить исчезла.

Лошадь пронеслась через открытые ворота, сделала по дороге несколько нелепых прыжков и остановилась у лужи, словно именно туда с самого начала собиралась. Пустое седло свисало на боку.

Некоторое время никто не говорил. Мне мешал дышать чужой локоть. Молодому дружиннику мешало понять, за что он лежит лицом в мокрой земле.

— Слезь с меня, — попросил я. — Ты тяжелее, чем кажешься.

Он поднялся. Подбородок у него был в глине.

— Ах ты… Ты зачем?!

— Спасал тебе жизнь. Полагаю, можно было сделать это вежливее, но хороших слов у меня под рукой не нашлось.

— Какую жизнь? Ты меня с коня стащил!

— С коня ты ещё не успел. Я тебя стащил с будущей неприятности. Вон она — у лужи стоит.

Твердята дошёл до лошади первым. Поднял свисающее седло, увидел подвернувшийся ремень и присвистнул. Потом подозвал Верею.

— Погляди.

Она присела рядом, тронула пряжку, провела пальцами по сорванному отверстию в коже. Молодой дружинник перестал ругаться.

— Берест, — сказала Верея. — Ты когда подпругу проверял?

— Перед въездом в село.

— Седло снимал?

— Нет.

— Значит, не проверял. Просто посмотрел на него с уважением.

Мне стало приятно, что у неё тоже имеются способы издеваться над людьми, не повышая голоса. Берест открыл рот, хотел возразить, но Твердята поднял повреждённую сумку за лямку. Та оборвалась прямо у него в руке.

— Ещё немного, — сказал старик, — и мы бы по полям собирали тебя мешками. Хватит спорить.

Он посмотрел на меня. Долго, гораздо дольше, чем требовалось для простого спасибо.

— Ты ремень видел?

— Видел, когда он ногу ставил.

— Издали?

— Сначала у него возле горла что-то было. Потом у ремня.

Берест отступил от меня на шаг. Это было даже обидно: только что он хотел меня связать, а теперь смотрел, словно я укусить могу.

— Что было? — спросила Верея.

— Нить. Чёрная. Отсюда, — я показал на собственное горло, — вниз к седлу. Я её и раньше видел, перед вашим приездом. Только тогда решил, что глаза у меня от дождя плохо работают.

Верея посмотрела на Твердяту. Старик не ответил взглядом. Снял с руки мокрую перчатку и потёр переносицу двумя пальцами.

— Сколько раз? — спросил он.

— Дважды. Если считать, когда Берест по собственной глупости чуть не сделался покойником, — три.

— А прежде?

— Прежде я мёртвых видел уже после того, как с ними всё случилось. И, между прочим, предпочёл бы вернуться к этому порядку.

Верея велела Бересту привести коня и самому проверить всю сбрую. Потом отвела меня от погостных ворот, к старой ольхе. Она выбрала место так, чтобы видеть мою деревню и дорогу. Сначала мне показалось, что она просто не доверяет мне. Потом заметил: в этих местах она не знает ничего, кроме того, что успела осмотреть, и всё равно старается не оставлять у себя за спиной ни одного прохода.

— Когда хоронил старика, что с тобой случилось? — спросила она.

— Сапоги промокли окончательно. На этом можно закончить?

— Лука.

Она сказала моё имя без угрозы. Не знаю, почему это подействовало лучше приказа.

Я рассказал про кольца, про укол под ребром и про холодную жилку, которую ощущал до сих пор. Ни к чему хорошему рассказ меня не приближал; с другой стороны, если я стану обманывать людей с конями и мечами, вряд ли сделаю их добрее.

— Железа в ране не было? — спросила Верея.

— У меня нет раны.

— На покойнике.

Я вспомнил крошечный тёмный обломок под его рёбрами. Очень не хотелось произносить это вслух. Слишком уж хорошо тогда совпадали укол, звон колец и люди с верёвкой.

— Было. Маленький кусок. Я не трогал его.

Твердята подошёл неслышно — удивительное дело для человека с такими плечами.

— Правильно сделал, — сказал он.

— Спасибо. Хоть один поступок сегодня одобрили без допроса.

— И больше к той могиле не ходи один.

— Отчего?

— Оттого, что люди сейчас станут умирать за право в неё заглянуть. А ты и так там лишнего насмотрелся.

Вот это было куда неприятнее любых рассказов о проклятиях. Я знал свой погост: Никанор любил считать деньги, Дарья возвращалась к могиле мужа по вечерам, Гришка таскал за ограду сушёные яблоки для птиц. Если сюда приедут вооружённые люди, они сперва испортят жизнь тем, кто ещё жив.

— Я поговорю со старостой, — сказал я. — Здесь не поле для ваших войн.

— Именно потому и увезём тебя, — ответила Верея.

— Не спеши. Я ещё никому не обещал ехать.

— Ты обещал себе прожить до утра? — спросил Твердята.

На такой вопрос неудобно отвечать отрицательно. Я промолчал.

✦ ✦ ✦

На ночлег мы не остались у меня дома. Верея выбрала большой старостин двор: его окружал крепкий плетень, ворота запирались изнутри на дубовый брус, а чердак позволял смотреть на дорогу через маленькое слуховое окно. Никанор сначала хотел возмутиться. Потом увидел оружие и решил возмутиться после завтрака.

Мой мешок с чистой рубахой, ножом, ножницами для верёвок и кошелём принесла Дарья. Гришку она оставила дома, чему я был рад, пока не узнал, что мальчишка уже успел рассказать половине деревни, будто меня забрали за смерть великого царя.

— Я не говорил «за смерть», — попробовал я возразить.

— Ему семнадцать раз велели не подслушивать, — ответила Дарья. — Он и подслушал все семнадцать. Скажи лучше, тебя отпустят?

— Отпустят. Правда, пока не сказали куда.

Она принялась застёгивать мой дорожный мешок, хотя я сделал это сам. Потом остановилась, расправила у края старого полотна стёршуюся нитку и вздохнула.

— Я ещё днём говорила тебе: хороший человек тот старик был или нет, всё равно похоронить его надо. Теперь думаю, может, глупость сказала.

— Не надо, Дарья. У тебя своего горя хватает. Моё я уж как-нибудь унесу.

— Принёс его сюда ты.

— Он прежде меня приехал, — возразил я. — Я даже не выбирал.

Она улыбнулась, но тут же нахмурилась, будто улыбка была неприлична в таком разговоре.

Мы сидели за столом в старостиной горнице. Пахло капустой, сухими грибами и жареным луком. Никанор, человек осторожный, велел накормить княжеских гостей как положено, а меня — так, чтобы не слишком привыкал. На деле всем поставили одинаковые миски, и я оказался неожиданно благодарен его жене: голодный человек плохо переживает новости о бессмертных покойниках.

Берест явился последним. Он успел вычистить грязь с лица и сменить ремень. Сел напротив меня, долго смотрел на ложку, а потом подвинул ближе хлебную краюху.

— На, — сказал он.

— Ты мне и так по челюсти выплатил.

— Бери. Я ж не извиняться при всех стану.

— Ну, тогда это очень удачный хлеб.

Он попытался не улыбнуться. Не получилось. Я взял краюху и открыл рот, чтобы похвалить его великодушие, но Верея сказала:

— Если оба закончили друг друга воспитывать, поедим.

Твердята уже ел. Он делал это основательно, без всякого стеснения, и явно не одобрял людей, которые позволяют разговорам отвлекать от горячего. На третьей миске он наконец сказал:

— Кощей когда-то обещал, что никто не умрёт на его дороге от голода. Смешно, если смотреть на наш нынешний стол: ради этого обещания столько крепостей построили, а кормят всё равно княжеские жёны и сердобольные старостихи.

— Ты его видел? — спросил Берест.

— Нет. Я старый, парень, но не настолько.

— Мой дед говорил, что воевал под его знаменем.

— Твой дед говорил, что собственноручно снимал змею три головы. А умер, подавившись рыбной костью. Не всякой истории нужно верить лишь потому, что её долго повторяют.

Я наклонился к миске. Кощей до этого дня был для меня почти тем же, что большой лес за рекой: давным-давно существовал, про него рассказывали страшное и прекрасное, но ни разу не приходилось размышлять, что с ним делать к утру. Сейчас я сидел с людьми, которые всерьёз обсуждали его тело и то, почему меня следует увезти.

— Значит, он умер, — сказал я. — Насовсем. А вы всё равно куда-то меня везёте. Что вам от меня нужно?

Верея отложила ложку. Она, видимо, решила, что разговаривать со мной лучше сразу, пока я не принялся задавать этот вопрос каждому по отдельности.

— В Вышеграде есть люди, которые обязаны удержать мир после смерти Кощея. Они разберутся, что с тобой произошло. И дадут охрану, если понадобится.

— А не отпускать меня они тоже обязаны?

— Пока мы не поймём, кто уже охотится за тобой, я не позволю тебе уйти одному.

— Красиво выходит. Сам ничего не просил, а охрана уже как приговор.

— Ты хочешь услышать обещание, которого я не могу дать?

Я посмотрел на неё. Видно было, что ей легче сказать неприятную правду, чем немного соврать ради спокойствия собеседника. Это заслуживало уважения и одновременно раздражало.

— Нет. Хочу знать, что со мной случилось.

— Возможно, ты получил один из запоров смерти, — произнёс Твердята. — Если это След, то ты не видишь будущее. Видишь место, где жизнь может скоро оборваться. Разницу поймёшь не сразу. Не верь каждой нитке так, будто смерть уже вынесла решение.

— А сколько их?

— Скажу, когда буду уверен, что с первой ты сумеешь обращаться.

— Удобно. Я тоже стану брать плату за погребение после того, как человек уже умер. Иначе вдруг передумает.

Твердята хмыкнул. Верея молчала.

— Мне это не нравится, — сказал я, обведя их взглядом. — Но одно я уже понял. Берест без меня сегодня погиб бы или покалечился. Выходит, запор, если он у меня есть, пока помогает людям. Не станем из-за него вести себя так, будто я принёс сюда чуму.

— Я и не веду, — сказала Верея. — Я велю запереть ворота и поставить стражу. Это разные вещи.

За столом повисла пауза. Старостина жена добавила нам ещё грибов. Берест тайком вытянулся к хлебу, но наткнулся на мой взгляд и отодвинул краюху ко мне.

— У тебя, — сказал он, — новый дар. Ты теперь, наверное, что угодно видишь.

— Вижу, что хлеб передо мной, а рука у тебя тянется за ним. Без колдовства.

Твердята засмеялся первым — коротко, неожиданно громко. Мне стало легче от этого смеха. Даже великие дела как-то терпимее, если рядом человек способен хохотнуть над обычной человеческой жадностью.

Спать меня уложили на лавке возле печи. Верея распорядилась держать ставни прикрытыми. Я не спорил: после погостных колец, чужого покойника и неожиданного приглашения к князю мне хотелось только одного — чтобы этот день наконец закончился. Митря, наверное, уже обиженно гремел у меня дома мисками: хлеб ему я оставить забыл.

Но сны не приходили. За окном капала вода с крыши; в соседней комнате кто-то кашлял, а Берест дважды вставал проверить лошадей. Последний раз он задержался возле двери и заглянул ко мне.

— Ты не спишь?

— А похож?

— Спасибо за седло.

Я сел, потёр глаза.

— За то, что испортил его?

— За то, что увидел.

Он помялся и добавил:

— Верея говорит, завтра поедем сразу после кузни.

— Какой ещё кузни?

— Моё седло надо переправить, лошадь перековать. А твой заступ, видать, тоже хочет в железо.

— Мой заступ пока никуда не едет.

Берест ушёл. А я долго лежал, глядя, как на стене колеблется свет от углей. Странная получалась жизнь: утром мне не хватало трёх медяков на самые добрые сапоги, вечером, если верить чужим словам, я получил часть силы человека, которого не могло убить ничто. Только дыры в обуви от этого меньше не стали.

✦ ✦ ✦

Кузница стояла за ручьём, на другом конце села. С утра там всегда работали громче, чем следовало: Кузьма-кузнец считал, что если молот не слышен из старостина дома, значит, день проходит впустую. На этот раз грохот действительно стоял на весь Чернотал. Едва мы подошли, я почувствовал запах горячего железа, копоти и мокрой шерсти, которой конюх притирал оглоблю.

Кузьма оказался возле огромного деревянного колеса, вращавшего мехи. Колесо давно хотелось переделать — я видел его ещё прошлой зимой, когда заходил чинить изломанный обод тележки. Но у мастера, как у всех, на неприятную работу времени никогда не находилось, особенно если текущая исправно кормила.

— Лука! — обрадовался Кузьма. — А у меня тебе заказ. Сторожевую цепь надо переложить, Никанор денег даёт, если покажешься ему с утра…

Он увидел Верею и Твердяту. Повернулся ко мне.

— Ты чего, на службу уходишь?

— Сам ещё не знаю. Меня пока отпускают посмотреть кузню перед отъездом. Хотел попросить место на лавке возле горна, пока Бересту седло чинят.

— Если кто из княжеских обидел, скажи. У нас люди добрые, правда, вооружаться некогда, но словом поддержим.

Верея не улыбнулась. Кузьма, не дожидаясь ответа, крикнул подмастерью, чтобы тот подал новое железо. У него работала племянница Лада — худенькая девчонка лет семнадцати, с руками в ожогах и косой, перевязанной кожаным шнурком. Знала она про железо больше многих взрослых мужиков, а боялась только того, что дядька опять назовёт её ребёнком при покупателях.

— Здравствуйте, — сказала она Верее с таким уважением, какого я от неё никогда не дожидался.

— Доброе утро, — ответила Верея. — Нам нужно переправить седельный ремень и проверить подкову. Есть у вас человек, который этим займётся?

— Есть, — сказала Лада. — Я.

Кузьма возмущённо поднял голову.

— Сначала я посмотрю, — сказал он.

— Посмотри, — милостиво разрешила она. — Потом я сделаю.

Берест зарделся от радости, что теперь смеются не над ним. Я нашёл сухую лавку возле двери, сел и принялся точить нож: после вчерашней работы лезвие пошло мелкими зазубринами. Кузьма подвинул железную полосу к горну. Колесо мехов лениво повернулось. Из-под его ступицы донёсся сухой хруст.

Я поднял глаза. Кузьма этот звук тоже услышал, но решил, что дерево сыреет. Рукой дал знак Ладе добавить ход, и та переставила стопор на один зубец.

Колесо завертелось быстрее.

На лице Кузьмы вдруг появилась тёмная черта. Очень тонкая, от левого виска к скуле, она показалась мне трещиной на раскалённой глине. Я моргнул, и черта дрогнула вместе с движением мастера. Пальцы сжали рукоять ножа.

Я поднялся.

— Кузьма, колесо останови.

— Я его и запустил только что.

— Останови, говорю.

Он обернулся. Линия на его лице стала темнее, и я наконец обычными глазами заметил железный обруч, который охватывал колесо по краю. Крепление выбилось из пазов. От каждого поворота обруч едва заметно отставал от деревянного обода.

— Лада, отойди от стопора, — сказал я.

Она услышала меня. Но в тот же миг Кузьма резко опустил клещи на наковальню, и звук ударил по ушам. Лада машинально повернулась к дядьке. Колесо прошло ещё четверть оборота.

Не знаю, что я тогда увидел яснее — чёрную линию на Кузьминым лице или то, как обруч начинает раскрываться. Я успел только представить, куда он полетит, если сорвётся: прямо через горн, в лицо человеку, стоящему у наковальни. Потом всё вокруг стало обычным, тяжёлым, требующим действий.

— Берест! Верёвку с двери! — крикнул я. — Верея, убери Ладу!

Я схватил деревянную колоду, которую кузнец подкладывал под низкие работы, и сунул её между колесом и неподвижной стойкой. Дерево ударило мне по запястьям. Колесо пошло медленнее, но не остановилось. Лада успела отскочить, Верея вытянула её за ремень фартука. Кузьма по-прежнему стоял возле горна, не понимая, что происходит: гул мехов заглушал наши крики.

Берест бросился к двери, оторвал от косяка толстую верёвочную петлю и швырнул её мне. Я набросил петлю на спицу, затянул конец вокруг стойки. Колесо дёрнулось. Верёвка скрипнула, потянула деревянный столб. Стопор Лада уже успела сбросить, но тяжёлый маховик всё ещё вращался по инерции.

— Назад! — крикнул я Кузьме.

Тот обернулся именно тогда, когда железный обруч лопнул у нижнего шипа. Полоса взвилась к нему раскалённой от трения дугой. На миг я отчётливо увидел её путь через горн к Кузьме, но остановить раскалённое железо уже не мог.

Твердята ударил кузнеца плечом, выталкивая его к двери. Я рванул верёвку обеими руками, сбивая вращение. Обруч ударился в наковальню, отскочил, пробил плетёную корзину с углём и замер у стены. Один из угольков подпрыгнул у самого береста. Парень вскрикнул, залил его водой из ведра и потом ещё несколько мгновений сердито смотрел на мокрый пол, будто уголь виноват перед ним лично.

Кузьма сел там, куда его отбросило. Левое плечо у него дрожало. Лада подбежала, схватила дядьку за руку и начала слишком быстро спрашивать, не сломано ли что-нибудь.

Чёрной линии больше не было.

Я стоял, задыхаясь, и смотрел на верёвку, от которой осталась почти одна бахрома. Кисти болели от удара колоды, но пальцы слушались. Теперь, когда колесо остановилось, стало слышно, как в крыше кузницы капает вода. Кто-то за дверью ругался на перепуганную лошадь.

— Ты увидел, что Кузьма погибнет? — спросила Верея.

— Что может погибнуть. Обруч я заметил уже потом.

Кузьма с усилием встал. Подошёл к колесу, потрогал железный обод. Потом посмотрел на меня, на Твердяту, на Ладу.

— Я ж знал, что шаталось, — произнёс он.

— Вот теперь точно знаешь, — сказал я.

Он нервно рассмеялся. Лада покачала головой.

— Я тебе две недели говорила, — сказала она. — Две недели, дядька. Ты всё: «К вечеру починю». Хороший у тебя вечер наступил.

Кузьма не стал отвечать. Просто обнял её за плечи, что для них обоих было событием почти невиданным. Лада в этом объятии замерла на мгновение, потом осторожно вывернулась.

— Отпусти, — буркнула она. — Люди смотрят.

Мне захотелось смеяться — не из злости, не от облегчения даже, а потому, что весь этот день наконец завершился чьим-то обычным, живым смущением.

✦ ✦ ✦

Кузьма предложил мне денег. Настоящих, не обещаний после осеннего торга: три медяка, которые выложил на наковальню с таким видом, будто расстаётся с частью собственной бороды.

— Бери, — сказал он. — Железо новое куплю, кузню пересоберу. А ты меня из-под полосы вытащил. За такое не стыдно платить.

— Я тебя не вытаскивал, это Твердята успел. Мне досталось колесо.

— И хорошо. Пусть каждый за своё получает. Старому богатырю я сапог не подберу, а тебе вот положено.

Я взял деньги. Не стал ни краснеть, ни отказываться из большой душевной красоты. Три новых медяка легли в мешок к моим прежним сбережениям. Все деньги теперь казались меньше, чем прежде: если придётся ехать до Вышеграда, за один добрый обед заплатишь как за недельный хлеб в Чернотале. К тому же моя прежняя работа осталась без хозяина.

— Только одно, Кузьма, — сказал я. — Колесо всё-таки перебери. И Ладу послушай. Она в твоём железе разбирается лучше, чем ты в собственных оправданиях.

— Переберу.

— Сегодня.

— Сейчас! Иди уже, благодетель.

Лада отвела меня к боковой двери, где у кузницы стоял сундук с обрезками доброй кожи. Выбрала не самый дорогой, но крепкий ремешок, отмерила на глаз и сунула мне в руку.

— На сапоги, — сказала она. — Левый у тебя совсем рот разинул.

— Ты мне обувь чинить собираешься?

— Нет. Не заслужил такой чести. Сам стянешь, если можешь пальцами шевелить.

Я показал ей обе руки. Пальцы слушались, хотя запястья побаливали. Она кивнула, как мастер, который удовлетворён испытанием своего изделия, и уже повернулась уходить, но вдруг спросила:

— Лука, а ты правда видел, что дядьку убьёт?

— Не совсем. Я видел, что он может погибнуть, если ничего не сделать. А как — пришлось самому догадаться.

Лада вздохнула.

— Хотела бы я такое видеть.

— Я бы вчера тоже хотел. Сегодня уже не уверен.

Она посмотрела на дымящуюся кузницу. Оттуда доносились ругань дядьки и стук молотка по металлу — звуки, которые ещё час назад казались ей самыми обычными.

— А я уверена, — сказала она. — Если бы ты не заметил, я бы вон там до ночи кровь отмывала.

✦ ✦ ✦

Перед отъездом меня позвал староста. Никанор встретил у ворот, приложив ладонь к поясу, где обычно носил деньги. С виду он сердился.

— Людей напугал, — объявил он.

— Я?

— Ты. Вчера звон со всех колец. Сегодня кузня едва не загорелась. Завтра, чего доброго, коровы начнут по-человечески разговаривать.

— Тогда тебе первому достанется. Они давно собирались высказать всё про зимнее сено.

Никанор хотел рассердиться сильнее, но не выдержал. Вынул из-за пазухи узкий кожаный мешочек и положил мне в ладонь.

— Это с твоей работы. Пахом утром прислал за чужого. И ещё люди скинулись за Дарьиного мужа, чтобы ей не платить одной. Я сказал, что пока тебя не будет, могилы станем делать своими руками. Весной наймём другого, если не вернёшься.

Не так уж много было в мешочке. Но мне вдруг стало неловко: свой заработок я считал всегда, а чужую заботу — куда реже.

— Вернусь, — сказал я.

— Как знать. С такой славой люди редко обратно приползают. И смотри там, Лука, не делай из себя большого человека. Большие люди любят наказывать маленьких за то, что у них получается жить без великого дела.

— Ты теперь наставления за деньги даёшь?

— Тебе бесплатно. В последний раз.

Он протянул руку. Я пожал её. Рука у Никанора была сухая, с крепкими мозолями от работы, хотя в последние годы чаще считала налоги, чем держала плуг. Видно, я слишком давно не замечал, что староста тоже стареет.

Верея уже готовила отъезд. Берест вёл коней, Твердята проверял вьюк. Четвёртую лошадь Верея ещё вечером купила у Никанора. Мне досталась серая кобыла с тяжёлой мордой, которая посмотрела на меня столь же неодобрительно, как Верея на мою попытку шутить про арест.

— Кобыла Крапива, — сказал Берест. — Не кусается. Если не суёшь пальцы ей в рот.

— По твоему опыту говоришь?

— По твоему будущему. Садись.

У меня была одна неприятность: верхом я ездил лишь настолько хорошо, насколько умеют люди, которым иногда надо съездить за сеном. Верея заметила это, но не сказала ничего. Просто показала, как держать повод свободнее и как сесть, не повиснув всем телом на стремени. От помощи её мне стало теплее, чем от вчерашнего обещания доставить живым.

Когда мы тронулись, у дороги собрались соседи. Дарья держала Гришку за плечо, словно мальчишка мог броситься вслед на своих коротких ногах. Лада стояла со связанным узлом косы, рядом Кузьма поднимал руку. Федот по-прежнему искал, кому рассказывать про двух чужих у брода. Кто-то протянул мне пирог, завернутый в полотно. Я поймал его на ходу и едва не уронил повод.

— Ты сапоги-то купишь? — крикнул Гришка.

— Куплю! И дам тебе понюхать, как обещал!

Он захохотал. Дарья тоже улыбнулась, хотя глаза у неё были красные. В тот миг Чернотал показался мне таким хорошим местом, что я впервые по-настоящему пожалел о том, что уезжаю. Даже соседские крыши, мокрые после дождя, выглядели уютнее княжеских дорог, которыми меня соблазняли с вечера.

Мы миновали ольхи и старый каменный столб. Дорога уходила на запад, туда, где я бывал редко. Лошади перешли на ровный шаг. Твердята ехал впереди, Берест рядом со мной, Верея замыкала маленький отряд. Никто не говорил, и я уже собирался спросить, обязательно ли у княжеских людей молчать первые десять вёрст, когда увидел у столба странную вещь.

На камне лежали три свежие медные монеты. Положены были аккуратно, одна к другой. Ещё вчера на столбе ничего не было: я проходил здесь дважды и хорошо помнил пустое место.

— Кто-то Кощею за дорогу заплатил, — сказал я.

Берест оглянулся.

— Не только ему. По всему тракту теперь звонят. На южных сторожевых постах тоже. Говорят, как старика похоронили, древние знаки один за другим проснулись. Весть идёт быстрее людей.

— И откуда ты знаешь?

— Вестового ночью догнал. Твердята поговорил с ним ещё до кузницы.

Я хотел спросить, что сообщил вестовой ещё, но Верея подала знак ехать. По ту сторону поля виднелся лес, начинавшийся чёрной стеной. Между деревьями мелькнули две тёмные фигуры всадников: кто-то двигался по параллельной дороге, не торопясь подходить ближе.

— Нас догоняют? — спросил я.

— Пока нет, — сказала Верея. — Но дорога уже знает, кого везём.

Я сжал повод и посмотрел на свою дорожную сумку. В ней лежали нож, старая рубаха, новые три медяка от кузнеца и ремешок для разбитого сапога. Ничего похожего на наследство величайшего мага мира.

Только под левым ребром тихо жила холодная нить.

И впервые за сутки мне захотелось не избавиться от неё немедленно, а разобраться, что ещё я сумею с её помощью сделать.

Глава 3. Твердятин урок

За первый час дороги я успел узнать о княжеской службе две вещи. Во-первых, на ней кормят лучше, чем у нас в Чернотале. Во-вторых, за это требуют молчать, когда тебе хочется разговаривать.

Я не возражал против хорошей еды. Со вторым было тяжелее.

Твердята ехал впереди на крупном гнедом жеребце, настолько спокойном, что я заподозрил: конь уже видел всё самое дурное на свете и теперь ничему не удивлялся. Берест держался справа от меня; левой рукой то и дело проверял починенное седло. Верея замыкала отряд. С того места ей было видно и дорогу за нами, и наши спины, и моё не слишком уверенное сидение на Крапиве.

— Тебя когда-нибудь учили ездить верхом? — спросила она наконец.

— На телеге ездил. Близко к совершенству.

— На телеге лошадь не чувствует, как ты пытаешься ухватить её за рот каждый раз, когда она ступает в лужу.

Я отпустил повод. Крапива немедленно прибавила шаг, словно только этого и ждала.

— Так лучше?

— Уже. Спину выпрями. И не сжимай колени так, будто украл седло и боишься, что тебя с него снимут.

Берест подавился смешком. Я посмотрел на него, и он сделал вид, что кашляет. Парень, которого утром пришлось вытаскивать из стремени, сегодня уже считал себя старшим братом в верховой езде. Человеческая память удивительно коротка, когда речь идёт о чужой неловкости.

До полудня дорога шла между полями. После вчерашнего дождя с пашни поднялся тяжёлый запах мокрой земли; пахари ходили по межам и прикидывали, где оставить воду, а где прорезать канавы. По обеим сторонам стояли низкие деревянные знаки. На одном было вырезано колесо, на другом — рыба с человеческими руками. Последний явно поставили не ради красоты: у крошечного мостка через ручей, возле которого он торчал, лежали две пары сапог, подвешенные сушиться на жердь.

— Не смотри на них, — предупредил Берест.

— На сапоги? Они хотя бы целые.

— На знак. Вода здесь чужая. Если долго смотреть рыбе в глаза, вечером заблудишься даже по прямой дороге.

— А если не смотреть?

— Всё равно можешь. Но тогда винить будешь себя.

Я засмеялся. Верея не вмешивалась: кажется, решила, что пока я спрашиваю о деревянных рыбах, от меня меньше опасности, чем когда пытаюсь спорить о собственном аресте.

У небольшого придорожного столба Твердята остановил коня, достал из сумки сухую лепёшку и отломил четверть. Съел без всякого удовольствия, потом подал Бересту другую. Мне досталась самая большая.

— Ты чего меня откармливаешь? — спросил я. — Вчера на верёвку не посадили, сегодня хлеб дают. Может, я всё-таки государственный гость?

— Гость может уйти, — сказал он. — А я пока не уверен, что тебя можно отпускать.

— Спасибо за ясность.

— Зато кормим.

Лепёшка была с мёдом и орехами. Я начал было отвечать, но не смог: когда во рту хороший мёд, странно тратить его на плохую реплику.

Твердята это заметил и довольно хмыкнул. Потом повернул коня к узкой дороге, уходившей от большого тракта под сосны.

— Отдохнём у старого дорожного двора, — сказал он. — Лошадям вода нужна, а тебе — урок.

— Вчера ты уже рассказал, что я в опасности.

— Сегодня покажу, что с этим делать.

Я бы охотно попросил у Вереи разъяснений, но она прошла мимо так спокойно, будто после ночи в чужой деревне всех пленников обязательно учат воевать. Берест, напротив, обрадовался.

— О, теперь будет весело.

— Когда тебя с седла стаскивали, я тоже веселился, — напомнил я.

— Я тогда почти не пострадал.

— Ты всё ещё в это веришь? После того, как сам себя по имени назвал дважды?

Он толкнул меня плечом. На коне толкаться оказалось опаснее, чем на земле; Крапива возмущённо мотнула головой. Верея даже не обернулась.

— Хватит, — сказала она. — Держите порядок.

Не повышала голоса. Оттого было досаднее: голосом, которым у нас просили передать соль, она могла заставить взрослых мужчин вспомнить, где у них ноги.

✦ ✦ ✦

Дорожный двор стоял на взгорке, куда летом загоняли телеги, когда низины заливало. Большая крыша лежала на толстых столбах; под ней ещё пахло прошлогодним сеном. Рядом был колодец с воротом, коновязь и маленький домик смотрителя. Смотрителя не оказалось: дверь была заперта, на пороге лежала свежая охапка хвороста. Значит, хозяин далеко не ушёл.

Над колодцем висел медный кружок, покрытый зеленью. Вода под ним не замерзала даже в большие холода — я слышал о таких вещах, но никогда не видел. Когда Берест опустил ведро, из темноты снизу коротко поднялся тёплый пар, а на кружке проступили едва заметные светлые бороздки.

— Кощеева работа? — спросил я.

Твердята напоил своего коня и кивнул.

— Очень старая. Двор строили для обозов, которые шли через северную пустошь. Там воду зимой искали по три дня, а коней теряли чаще, чем груз.

— И колодец до сих пор работает?

— Пока не забывают чистить шахту и менять камень под воротом. Чудо не любит ленивых хозяев.

Я заглянул в воду. Тёплая она или нет, сверху не разглядишь: в тёмной глубине ходили маленькие круги. По правому краю колодца обод прогрызло время, но старый камень под ним действительно был ухожен. Меня всегда радовали вещи, которые продолжают делать работу спустя много лет после мастера. Отца я вспоминал чаще всего именно так — когда находил добротно сделанный черенок, не разбухший в сырости.

— Странный человек был твой Кощей, — сказал я. — Сначала колодец людям поставил. Потом умер в канаве, откуда его на телеге привезли.

— Он не мой, — ответил Твердята. — И не наш. Такую силу один человек слишком долго считать своей не должен.

Он снял с седла два деревянных учебных меча. Один бросил мне.

Я поймал его за рукоять, повернул в руках. Дерево было гладкое, рукоять обмотана полоской кожи. Оружие настоящее, только без стали; если таким ударить по голове, человек ещё может умереть, хотя историй о славной схватке из этого не выйдет.

— Сначала посмотрю, как стоишь, — сказал богатырь.

— Могу и сидя. После вчерашнего мне всё равно.

— А потом как падаешь.

Берест уже принялся освобождать место возле коновязи. Вытащил из-под навеса две длинные жерди, переставил к стене тележный обод. Верея тем временем спокойно привязала своего коня и принялась вычищать ему копыто. Похоже, смотреть на моё обучение она не собиралась. От этого стало ещё обиднее.

— Ты же видел меня вчера, — сказал я Твердяте. — Я работающий человек. За лопату держался чаще, чем за меч. Может, нам сначала договориться, чего ты хочешь?

— Хочу, чтобы ты прожил достаточно долго и успел научиться задавать полезные вопросы.

— Так я начал.

— Начал с бесполезного. Встань.

Я встал.

Он обошёл меня один раз, будто выбирал место, куда удобнее уронить сноп. Потом ткнул носком сапога в мою левую ступню.

— Разверни. Так.

— Зачем?

— Чтобы при первом боковом ударе не упасть мне под ноги.

— Ты меня уже ударить собираешься?

— Собираюсь дать возможность удержаться.

Я хотел улыбнуться, но заметил, что он совершенно не шутит. Не в смысле суровой важности — просто для старого богатыря удары были такой же обычной частью работы, как для меня рыхление глины.

Первый тычок пришёлся по моему мечу. Я едва успел подставить его под чужое дерево. Второй оказался ниже; мне пришлось отступить. Третий Твердята вовсе не довёл до удара: заметил, как я перенёс вес на заднюю ногу, и носком сапога слегка толкнул мне колено.

Я сел в грязь.

Берест засмеялся. Я поднял на него взгляд. Верея по-прежнему чистила коня, только угол рта у неё чуть дрогнул.

— Достаточно убедительно, — сказал я, выбираясь из грязи. — Мне теперь за каждую науку садиться?

— Пока будешь держать ноги так — да.

— И сколько раз?

— Сколько понадобится. У меня день свободный.

Во второй попытке я решил не ждать. Пошёл навстречу и попробовал ударить Твердяту по руке. Он отвёл меч, переставил ногу, и я вдруг оказался лицом к его плечу, а дерево моего оружия совершенно бесполезно смотрело в сторону. Если бы в руке старика был настоящий клинок, разговор к тому времени закончился бы.

Я почувствовал, как меня опять выводят из равновесия, и вовремя согнул колени. Удержался.

— Ага! — сказал я.

— Что «ага»?

— Не упал.

— Сегодня первая победа. Запомни это чувство.

Он снова шагнул вперёд. Я упал уже по другую сторону.

✦ ✦ ✦

После десятой попытки я перестал считать падения. Грязь набилась даже под рубаху, правое запястье ныло. Берест больше не смеялся: поднимал жерди и сам повторял за мной движения.

Твердята бил редко, но выбирал миг, когда я сам готовил себе беду. Глядел я на меч — он менял направление. Пробовал обмануть — не поддавался. Моё дыхание сбилось; его оставалось ровным.

— Что я делаю неправильно? — спросил я наконец.

— Сейчас? Всё сразу.

— Очень полезный ответ. Может, спросить у колодца? Тот хоть камнем разговаривает, а смысл есть.

Он подошёл ближе. Взял мой деревянный меч за середину и отвёл в сторону.

— Смотри сюда.

Я посмотрел на его руки.

— Не сюда. На меня. Целиком. Меч ты видишь и так. Он бывает быстрый и медленный, хороший и плохой. Но прежде чем меч ударит, человек должен передвинуть тело. А если он знает, что ты ищешь глазами железо, он и покажет тебе то железо, которое захочет.

Я попытался припомнить все удары. И понял, что ни разу не замечал его ног до той секунды, когда уже начинал падать.

— Хорошо, — сказал я. — Ещё раз.

Твердята кивнул. Он поднял меч. Я сделал вид, что собираюсь идти прямо, потом быстро шагнул вправо, надеясь заставить его поменять положение. Старик едва заметно перенёс вес, и всё, что я выиграл, — возможность не угодить под следующий удар.

Но уже не упал.

В третий раз я отступил, снова пошёл в сторону и опять сохранил равновесие. Потом заметил, что Твердята начинает почти одинаково разворачивать плечо, когда готовит удар сверху. Не такой уж большой секрет, но его можно было использовать.

Я сделал маленький шаг вперёд, будто собрался наступить на его ногу, и тут же ушёл назад. Старик не купился. Зато впервые ударил действительно быстро, по-настоящему проверяя меня. Я успел подставить оружие и получил по пальцам так, что перед глазами вспыхнула белая искра.

— Вот теперь, — сказал он, — хоть думаешь.

Я растирал пальцы. Думать оказалось занятие болезненное, особенно рядом с человеком, который все мои мысли успевал прочитать по ногам.

— А мой новый дар? — спросил я. — Он разве не поможет?

— Поможет, если ты сумеешь сделать что-нибудь с тем, что увидел. Представь: заметил ты, что меч сейчас пробьёт тебе горло. И что дальше?

— Уберу горло.

— Куда?

Я задумался.

— Вот. А противник за это время уже ударил. Не выдумывай из Следа вторую пару рук.

Верея подошла как раз тогда, когда я наконец перестал ждать подсказки от черноты под левым ребром. Она держала полотенце и небольшую кожаную флягу.

— Выпей, — сказала она. — Твердята плохо считает, сколько человеку нужно воды.

— Это неправда, — возразил тот. — Себе я всегда наливаю достаточно.

Она посмотрела на него с усталой нежностью человека, давно привыкшего к чужому упрямству. Мне было интересно увидеть их рядом без дорожной строгости. Служба не позволяла им стать близкими на глазах у других, но некоторые привычки выдавали знакомство лучше слов.

Я пил жадно, вода потекла по подбородку. Верея забрала флягу раньше, чем я допил до дна.

— Оставь Бересту. Он тоже работал.

— Он жерди носил, — сказал я. — Ему хорошо, если руки не болят.

— У тебя, значит, болят?

— Держат на себе невероятную тяжесть моего нового таланта.

Она вдруг улыбнулась. Не особенно широко, даже недолго. Но у меня от этой улыбки почему-то нашлись силы ещё на два раунда.

✦ ✦ ✦

Обедать мы собрались поздно. Домика смотрителя никто так и не открыл, зато нашлась небольшая коптильня под навесом. Берест разжёг огонь, Твердята достал из сумки солонину и хлеб, а Верея выменяла у проходивших мимо крестьян кувшин кислого молока за горсть соли. Я вытащил из мешка пирог, который мне передали в Чернотале, и поставил в середину стола.

— Откуда? — спросил Твердята.

— Люди дали.

— Хорошие у тебя люди.

— Бывают всякие. Но пирог делают добрый.

Корочка оказалась сдобной, внутри — капуста и яйца. Я съел один кусок, второй отдал Бересту. Твердята долго выбирал, какой взять, и наконец ухватил самый большой.

— Я старший, — объяснил он.

— А мне говорили, богатырям положено делиться с малолетними.

— Ты уже не малолетний, Лука. Поздно тебе рассчитывать на доброту.

Верея устроилась на краю скамьи и принялась рассказывать о дороге до Вышеграда. На карте, которой у нас не было, это выглядело бы совсем просто: день по тракту, ночёвка возле Лисьих Холмов, затем переправа через небольшую речку, ещё две заставы и столица. В действительности, говорила она, после дождей часть дороги могла провалиться, а у старых столбов иногда начинали показываться чужие тропы. Поэтому ехать собирались без больших остановок.

Я слушал и ловил себя на том, что меня это увлекает. Лисьи Холмы, старые заставы, места, куда я раньше не добирался. Моя жизнь ещё вчера умещалась между двором, речкой и погостом. Теперь мне казалось тесно от одной мысли, что можно остаться в Чернотале до самой старости. Вряд ли так следовало думать человеку под конвоем, но желания редко заботятся о приличиях.

— А столица красивая? — спросил я.

— Да, — ответила Верея.

— А сапоги там добрые продают?

— Продают.

— А хорошие женщины?

Она медленно повернула ко мне голову.

— Женщин там не продают, Лука.

— Я не об этом спросил.

— Тогда сам научись говорить так, чтобы тебя не приходилось уточнять.

Берест захохотал с набитым ртом. Твердята пожал плечами, будто обсуждалась вполне обычная торговая мера. Я поднял чашку с кислым молоком в знак признания поражения, но Верея уже смотрела вдоль дороги, где между сосен мелькнула полоса серого света.

— Вон наши люди, — сказала она. — Возы с солью. Надо узнать, насколько размыты низины.

И вправду, к двору медленно поднимался обоз: две тяжёлые телеги под рогожами, узкая повозка с сеном и двое верховых. Один возница шёл рядом с первой лошадью, сердито размахивая кнутом. Колёса увязали в глине, и каждое движение давалось с таким звуком, будто кто-то рвал мокрое полотно.

— Здесь не повернут, — заметил я. — Нижнее колесо в колее осталось. Если станут тянуть прямо, ось сломают.

Твердята доел пирог, вытер пальцы о тряпицу и встал.

— Пойдём покажешь.

Я посмотрел на него. После утренней науки чудилось, что это очередная проверка, за которую меня снова посадят в грязь. Но обоз действительно нуждался в помощи. Берест уже пошёл навстречу с верёвкой.

✦ ✦ ✦

Возницу звали Шемяка, и человек он был из тех, кому легче опрокинуть телегу, чем признать, что дорога выбрана неверно. Он спорил с каждым, кто подходил, и в промежутках ругал коней, колею и собственный прошлогодний выбор жены.

— Чего вы лезете? — спросил он, увидев наш отряд. — Обоз идёт как умеет, а когда захочу совета, сам за ним схожу.

— Пока сходишь, колесо твоё само уйдёт, — сказал я. — А под грузом его далеко искать придётся.

Шемяка оглядел мой грязный кафтан и разинутые сапоги.

— Ты-то кто? Дорожный мудрец?

— Могильщик. Удобная профессия: всегда знаешь, чем кончается упрямство.

Его люди засмеялись. Шемяка не оценил.

Передняя телега действительно сидела на боку. Левое колесо вязло в яме, куда сползла вода с холма, правое ещё держалось на твёрдом краю. Ось перекосило, а тяжёлая соляная бочка сзади сдвинулась к борту. Лошади дышали паром, пытаясь вытянуть груз вверх.

— Придётся разгрузить, — сказал я.

— В таком месте? Ты мне сначала скажи, куда бочки складывать. Прямо в грязь? Мне их потом солёной водой продавать?

— Надо подложить жерди под переднее колесо, снять натяжение, а бочки сдвинуть к правому борту. И коней отвязать на время. Они только сильнее ось ломают.

Шемяка хотел спорить, но Твердята подошёл и встал рядом со мной. Не произнёс ни слова. Просто посмотрел на телегу, затем на Шемяку. Иногда богатырю достаточно быть огромным, чтобы в разговоре появился порядок.

Мы взялись за дело. Берест с обозниками таскал жерди, Верея держала лошадей, следя, чтобы испуганные животные не ударили копытами по рабочим. Я полез под телегу, нащупал осевой клин и велел ослабить крепление. Шемяка стоял рядом, делая вид, что все решения принял сам, и время от времени предлагал переставить жердь туда, где она уже лежала.

Когда почти всё было готово, с холма донёсся громкий треск.

Мы обернулись. Выше дороги стоял старый навес для леса. Под ним лежали брёвна, связанные поперечным брусом. Кто-то давно снял один из нижних клиньев на хозяйственные нужды, а вчерашний дождь окончательно размыл опору. Теперь вся тяжесть покатилась к дороге. Сначала одно бревно двинулось на ладонь. Потом второе. И вдруг вся кладка начала расползаться.

— От телеги! — крикнула Верея.

Люди бросились в стороны. Я успел выскочить из-под оси, когда первое бревно уже ударило по склону и подпрыгнуло. Оно было длинное, тяжёлое, с сучьями, способными пробить человека насквозь, если он станет на пути. Две телеги перекрывали проход; справа шла канава, полная воды, слева — низкая стенка старого двора.

И там, возле стенки, стояла Крапива.

Моя кобыла была привязана слишком коротко, чтобы отойти, а вместе с ней — узкий вьючный конь из обоза. За его повод держался мальчишка в большом кожушке, явно не старше Гришки. Он пытался отвязать узел, но пальцы у него не слушались.

Я бросился к нему. Не потому, что оказался особенно храбрым; просто расстояние было такое, что ещё можно успеть, если не останавливаться и не считать препятствия. За мной крикнула Верея.

— Лука, стой!

Я уже добежал до стенки, выхватил нож и начал резать узел. Верёвка была мокрая и тугая. Первый раз лезвие лишь скользнуло. Сверху грохнуло. Камни из-под брёвен посыпались на дорогу.

— Отпусти повод! — приказал я мальчишке.

— Конь убежит!

— Пусть! Сегодня от него требуется одно: остаться живым!

Второй раз нож вошёл глубже. Узел поддался, конец верёвки лопнул. Я подтолкнул мальчишку к стене, схватил Крапиву за гриву и потянул в проход между телегой и канавой. Она шарахнулась, копытом попала мне на сапог. Я взвыл и почти упал, но успел толкнуть её за телегу. Освобождённый тем же узлом вьючный конь вырвался в другую сторону двора; за ним уже бежал обозник. Мальчишка побежал следом.

Первое бревно ударилось в дорогу. Удар был глухой, мощный, словно под землёй что-то треснуло. Второе зацепилось за сучья первого и понеслось боком, разворачивая концы прямо на упряжь. Коней можно было спасти только если изменить направление удара; подставить человека под такой вес означало лишиться головы.

Твердята оказался возле телеги раньше, чем я успел обернуться.

Он не бросился ловить бревно голыми руками. Поднял с земли тяжёлый возовой щит, который Шемяка держал вместо настила, развернул его под углом и упёр краем в дорожную стойку. Потом вошёл под сходящее бревно плечом и согнул ноги. Я видел его спину сквозь брызги и пыль: широкую, прямую, словно стена. Бревно ударило в щит, щит выгнулся, край стойки треснул. Твердяту отбросило на полшага, но он не упал и не разжал рук.

Кость.

Я ещё вчера слышал это слово. Сейчас увидел, что оно значит.

Не вспыхнул свет, не заговорили камни, не появился призрачный богатырь над плечом старика. Просто человек выдержал удар, от которого у обычного воина сложились бы рёбра и раздробились плечи. И тут же сделал следующее, вполне человеческое: с хриплым усилием отвёл щит вправо, направляя бревно в пустую канаву. От толчка его сапоги проскользнули по мокрой земле, но он удержался до самого конца.

Бревно рухнуло в воду, подняв грязный фонтан.

Твердята отступил, прислонился к стене. Лицо у него побледнело. Он медленно разжал пальцы, и щит с треснувшим ободом свалился на землю.

Верея подбежала к нему.

— Где больно?

— В плече.

— Покажи.

Он неохотно снял плащ. Под кольчужным рукавом быстро проступал тёмный ушиб. Плечо слушалось, но каждое движение давалось ему тяжело. Верея велела Бересту принести холодной воды. Я стоял неподалёку, всё ещё не веря, что Крапива, мальчишка и обоз остались живы.

— Ты что же, — спросил я Твердяту, — можешь так хоть каждый день?

— Если будешь каждый день брёвна на меня ронять, — ответил он, — перестану тебя учить.

— Я серьёзно.

— И я. Кость удержала меня целым, но удар никуда не делся. Болит мясо, тянут жилы, в груди неприятно. Если бы я поймал конец головой или подставился прямо под всю кладь, сейчас бы мы разговаривали уже не здесь.

Он поморщился и позволил Верее прижать к плечу мокрое полотно. Его силы хватило, чтобы спасти обоз. Не хватило, чтобы превратить происходящее в лёгкое развлечение.

Я посмотрел на свой нож. Простой, с деревянной рукоятью, он лежал в грязи возле разрезанной верёвки. Я поднял его. Никогда прежде мне не хотелось иметь настоящую боевую силу так сильно, как в эту минуту.

— Научишь? — спросил я.

Твердята приподнял бровь.

— Костью пользоваться?

— Биться так, чтобы не мешаться под ногами, пока другие спасают людей.

Он долго смотрел на меня. Потом неожиданно ухмыльнулся.

— Вот теперь разговор о деле.

✦ ✦ ✦

Шемяка оказался человеком широких порывов. Сначала трижды объявил, что без нас обозу конец. Потом предложил Твердяте половину бочки соли — очень щедро, если забыть, что полбочки у него всё равно ушло бы на повреждённый настил. Богатырь отказался, но не без труда: солёное мясо ему нравилось больше большинства человеческих речей.

Мне достались два медяка и старый, зато крепкий конский ремень для Крапивы. Я принял и то и другое. Не из жадности даже: после кузницы понял, что приятнее всего получать награду не за случайную удачу, а за работу, которую действительно сделал.

Мальчишка, спасённый из-под брёвен, подошёл к нам уже после того, как возы выбрались из колеи. Звали его Лёня. Он держал в руках небольшую деревянную фигурку коня: грубо вырезанную, с одной короткой ногой. Подарил мне, не сказав ни слова.

Я посмотрел на фигурку, потом на него.

— Это что?

— Конь. Сам делал.

— Вижу, что конь. Почему мне?

Он пожал плечами.

— У меня другой есть. Лучше.

Мне захотелось рассмеяться, но передумал. Взял фигурку и сунул за пазуху.

— Тогда спасибо. А ты, смотри, за повод больше не цепляйся, когда вокруг брёвна летят.

— Я хотел коня не бросать.

— Правильно хотел. Только сначала самого себя сохрани. Конь потом тебе за это ещё и спасибо скажет — если научится разговаривать.

Лёня серьёзно кивнул и пошёл к обозу. Верея наблюдала за ним, пока он не забрался на повозку. Потом повернулась ко мне.

— Ты мог погибнуть там, у стенки.

— Мог.

— Ты не знал, куда пойдёт второе бревно.

— Не знал. Видел, что кобыла стоит привязанная. А мальчишка — рядом.

Она коротко кивнула, будто услышала именно тот ответ, который не хотелось бы услышать во второй раз.

— В следующий раз скажи раньше, куда собираешься броситься. Я могла тебя прикрыть.

— Ты же сказала стоять.

— И что? Ты ведь не послушался.

Я посмотрел на неё. Вчера эта женщина грозила связать меня и увезти к князю. Сегодня ругалась потому, что хотела успеть помочь. Перемена была небольшая, но я её заметил.

— В следующий раз, — сказал я, — сперва крикну.

— Не обещай, если не сумеешь выполнить.

— Попробую. Это ближе к правде.

Она улыбнулась краешком губ. Я вдруг подумал, что её улыбки стоят дорогого: за всю дорогу видел две, а уже привык ждать третьей.

✦ ✦ ✦

Вечером мы остались при дорожном дворе. Уйти дальше сразу после происшествия не вышло: Твердяты требовалось время, чтобы восстановить дыхание и плечо, а Крапиве — новое крепление уздечки. Верея приняла решение без советов; Берест выслушал и отправился рубить дрова.

Я остался с Твердятой под навесом. Старик держал чашку с горячей водой, в которой плавали две веточки сушёной мяты. На столе лежали деревянные мечи. Я осторожно поднял свой, проверяя, как слушается натёртая ладонь.

— Не терпится? — спросил богатырь.

— Пока не понял, чего больше хочется: научиться драться или хотя бы один день не падать в грязь.

— Первое без второго бывает редко.

Он подвинул мне скамью.

— Сядь. Расскажи, что видел у бревна.

Я удивился.

— Да всё. Покатилось, кобылу чуть не убило, ты щит подставил.

— Нет. До того.

Я вспомнил, как трещала опора, как посыпался песок с вершины холма, как одно бревно сперва сдвинулось на ладонь, потом потянуло остальные. Объяснил ему, где стоял мальчишка и отчего мне понадобился нож.

Твердята слушал, не перебивая. Потом сказал:

— Видишь, много чего успел заметить. Не Следом, обычными глазами. Ты раньше так за людьми следил?

— За вещами. Ямы копал, телеги чинил. Если чужая доска треснет у тебя под ногами, поздно жаловаться, что её плохо сделали.

— Вот это и береги. Сильному человеку часто кажется, что он может позволить себе не замечать мелочи. Пока не получит по голове из-за чужого плохо забитого гвоздя.

Он показал ладонь: по среднему пальцу шёл старый белый шрам, искрививший ноготь.

— Когда-то я проиграл бой одному сухонькому мужику. Думал, сомну его одним плечом. Он подстроил мне ногу под тележный обод. Никакая Кость не спасает от того, что ты стоишь дураком посреди чужой победы.

— И чем закончилось?

— Откупился собственным конём. Тогда у меня был конь лучше нынешнего. Очень хорошие ноги имел.

— А потом?

— Потом женился.

Я не удержался:

— На ком? На том мужике?

Твердята долго смотрел на меня. Потом рассмеялся так громко, что из соседнего стойла обиженно фыркнула лошадь.

— На его сестре, — сказал он. — Она всю зиму рассказывала мне, что хороший конь ушёл к умному человеку, а сама досталась дураку.

— Справедливая женщина.

— Очень. Потому мы и разошлись. Я всё пытался доказать обратное.

Впервые за день Твердята показался мне не старой скалой, а человеком, который куда больше прожил, чем собирался рассказывать. Мы поговорили ещё о конях, о деревенских ярмарках и о том, почему в некоторых северных городах мастера берут плату за работу только после первого мороза. Должно быть, разговор был длиннее, чем позволяла служба: Верея дважды проходила мимо и ни разу не велела нам замолчать.

Наконец старик поднялся. Плечо у него всё ещё болело, но он уже двигался свободнее.

— Завтра с утра попробуешь снова, — сказал он. — Только без красивых выходок. Хочу, чтобы ты умел стоять, прежде чем начнёшь побеждать.

— А если я уже хочу побеждать?

— Тогда особенно надо научиться стоять.

Вечер, однако, ещё не кончился.

✦ ✦ ✦

Солнце село за холмы. Верея велела Бересту насыпать песок перед воротами: по свежей полосе можно было заметить следы чужого коня, если кто-то попробует пройти ночью. Я помог ему, потому что занятие было мне понятно и нравилось больше, чем сидеть под охраной. Потом мы завели лошадей под крышу и проверили подпруги. Берест, в отличие от вчерашнего дня, каждую застёжку потрогал собственными пальцами.

— Ты теперь так всю жизнь делать будешь? — спросил я.

— Пока жив.

— Похвально. Мне тоже хотелось бы.

Он усмехнулся, вытряхнул из рукава песок и принялся наматывать верёвку. В этот миг я увидел на его горле знакомую тёмную черту.

Не такую яркую, как у погостных ворот, и совсем на мгновение. Она уходила не к седельному ремню. В сторону леса.

Я повернулся туда. За плетнём уже темнело; молодые сосны стояли плотно, между стволами начинался мокрый бурелом. Ничего не шевелилось. Но когда я прошёл к воротам, возле дороги раздался едва слышный металлический щелчок — звук, какой бывает, если кто-то задевает пряжкой о камень.

— Берест, — сказал я тихо. — Позови Верею. Только не оглядывайся.

Он застыл.

— Что?

— Позови. И не делай вид, что собираешься геройствовать. У тебя получается слишком заметно.

Берест ушёл к навесу. Я присел за низкой стенкой и осмотрел подступы. Дорога тянулась мимо двора, за поворотом уходила под сосны. На мокрой земле, куда после дождя редко ступали, блестела полоска песка, которую мы только что насыпали. По ней никто не прошёл.

Зато на старом пне возле края леса сидела сорока. Она сердито покрикивала, нагнув голову к земле, будто видела что-то между корней. Птицы, особенно лесные, не любят, когда возле их ночлега появляются чужие.

Верея подошла справа, не звякнув ни единой железкой.

— Что увидел?

— У Береста была нить. Потом туда ушла. И в лесу кто-то есть.

Она не сказала, что я выдумываю. Присела возле стены, посмотрела вдоль дороги. Потом положила ладонь на мой локоть, отводя его от края, где он мог попасть под выстрел.

— Не поднимайся.

Твердята вышел из-под навеса, уже со щитом. Он остановился в тени столба и посмотрел не в лес, а на наши лица. Этого оказалось достаточно, чтобы понять: вечерняя прогулка кончилась.

Из чащи послышался голос.

— Эй, дорожные! Скажите, где здесь воду набрать?

Голос был мужской, низкий, нарочно беззаботный. Так разговаривают люди, которые надеются, что никто не спросит, почему они пришли к чужому двору после заката.

Верея не ответила сразу. Дала Бересту знак отойти к лошадям.

— Колодец слева от ворот, — сказала она. — Подходите по дороге, руки держите на виду.

— Да мы люди мирные, — донеслось из чащи.

— Тем проще выполнить просьбу.

Сосны шевельнулись. Первый человек вышел к дороге, держа пустое ведро. На нём был дорожный плащ, под которым угадывалась короткая кольчуга. Второй остался за деревьями.

Я видел, как первый делает шаг, другой. На его поясе висел охотничий рожок, а рядом — аккуратно свёрнутая верёвочная петля. Не та, какой привязывают скотину. Та, которой ловят живого человека, чтобы тот не успел вытащить нож.

Я вдруг понял: меня ищут уже здесь. Не абстрактные княжеские люди, не тёмная судьба Кощея, а конкретные охотники с ведром для виду и петлёй под плащом.

Твердята медленно вышел из-под навеса.

— Воду получишь, — сказал он. — Только рожок с пояса сними. И верёвку положи на землю.

Человек с ведром остановился. Попытался улыбнуться.

— Дед, ты чего? Я ж пить просил.

— Вот и попьёшь. Если не начнёшь кликать остальных.

В лесу негромко свистнули. В ответ за нашим двором прозвучал другой свист — совсем близко, со стороны коновязи.

Верея уже поворачивалась к задним воротам.

Берест схватил меч. Твердята поднял щит.

Крапива рванула привязь у стены. Возле горла Береста на миг возникла чёрная нить и потянулась вниз, к мокрому песку перед воротами. Он как раз собирался вывести лошадь.

Я разжал пальцы на деревянном учебном мече и потянул из-за пояса нож.

Сегодня Твердята обещал показать мне, как надо стоять.

Оставалось выяснить, сумею ли я применить это не против деревянной палки.

Глава 4. Кого берёт смерть

Крапива дёрнулась ещё раз. Нить у горла Береста уходила не к лесу, а вниз, в мокрый песок у ворот, где он собирался провести лошадь.

— Берест, не выводи её! — крикнул я.

Он уже взялся за повод. От моего голоса отдёрнул руку, а Крапива воспользовалась этим, чтобы встать поперёк стойла и выразить своё отношение к людям. За воротами человек с ведром улыбнулся. Улыбка вышла запоздалой: похоже, он тоже понял, что любезный разговор закончился.

— Последний раз прошу, — сказала Верея. — На дорогу. Руки так, чтобы я видела.

Вместо ответа из сосняка щёлкнула тетива.

Стрела пришла не в неё. Она ударила в столб возле Твердяты, сорвав с дерева длинную щепку. Старик поднял щит, и следующая стрела вошла в обод с тихим, мокрым стуком. Её древко было обёрнуто серым войлоком у самого наконечника — потому мы и не слышали полёта.

— Под крышу! — приказала Верея Бересту. — Коней отвязать, но к воротам не вести. Лука, за мной!

Я поспешил к стене, едва не зацепив носком её плащ. В старых сказаниях на этом месте герой обычно выхватывал меч и бросался навстречу неприятелю. Мой единственный боевой меч лежал у навеса, был деревянным и за сегодняшний день доказал, что даже в таком виде опаснее всего для собственного хозяина.

Верея выдернула из седельного крепления копьё. Развернула его так, чтобы острие смотрело вдоль дороги, а не в человека с ведром. Я понял зачем, только когда справа за поленницей шевельнулся ещё один плащ. У нас получалось двое спереди, один у лесного края и кто-то сзади, возле коновязи. Возможно, больше. Я видел лишь тех, кого успел заметить.

Двор стоял на невысоком холме. Большие ворота выходили к дороге и соснам; за коновязью тянулась задняя ограда с узкой калиткой к стоку, по которому весной уходила талая вода. Рядом была скотная створка: через неё проходила одна лошадь, но не повозка. Слева под навесом находился колодец с тёплой Кощеевой водой. Справа теснились два стойла, сложенные из брёвен, и низкая стенка старого двора. По сторонам прохода лежала свежая песчаная полоса, которую мы сами засыпали перед сумерками.

Теперь мне казалось, что мы собственными руками приготовили людям удобное место для охоты.

— Назад от ворот, — сказал я Бересту. — На песок пока не веди.

— Почему?

— Ловушки не вижу. Но нить у твоего горла тянется к песку у ворот.

Твердята, не оборачиваясь, бросил:

— Объяснения потом. Живые люди сначала.

Человек с ведром резко присел. Из-за его спины вылетела короткая сеть с грузиками. Она ударилась о порог ворот, распустилась широкой дугой и вдруг потянулась сама собой. По двум медным кольцам пробежал слабый жёлтый свет. Сеть не летала — она сжималась, собирая края, будто её дёрнули сразу за четыре конца.

Верея подставила древко копья, упёрлась ногой в землю и не дала сети обхватить проход. От натяжения дерево заскрипело. Один грузик ударил в щит Твердяты, второй сшиб деревянную миску со стены. Миска раскололась, и я почему-то успел пожалеть: мы из неё только что ели.

— Якорь! — рявкнул Твердята.

— Справа, — отозвалась Верея. — За бочкой!

Он метнул вперёд тяжёлый щит, не выпуская ремня. Окованный край щита сбил один из грузиков и порвал сетяную дугу. Остальные грузики брызнули по песку. Из-за бочки вскрикнул человек. Верея шагнула за воротный столб и ударила копьём в место, куда он собирался выпрыгнуть. Я не видел, попала ли она, но противник перестал пытаться выйти к нам.

Зато возле стойл раздался короткий свист, совсем иной, чем лесной.

Крапива рванула повод, Берест успел схватить его обеими руками. Под песком что-то шевельнулось. Тонкая тёмная верёвка поднялась поперёк прохода, сперва на ладонь, потом к самому колену лошади. Крапива, испугавшись, отпрянула в стойло. Берест полетел за ней.

— Отпусти! — заорал я.

Он не отпустил. Седельный ремень натянулся ему на руку, и я увидел, как возле его шеи вспыхнула чёрная нить. На этот раз ясно: не конец его жизни где-то потом. Вот этот миг, эта привязь, этот вес коня, который сдвигал его к столбу.

Я бросился к коновязи, пригнувшись так низко, что едва различал мокрые доски перед собой. Из леса снова щёлкнула тетива. Стрела вошла в стенку стойла выше моей спины.

— Лука! — услышал я голос Вереи.

Я достал нож. Сначала потянулся к ремню на руке Береста, но тот лежал поверх поводка и уже врезался в рукав. Если резать сейчас, лошадь ударит его копытом в голову. Пришлось схватить конец повода у кольца, развернуть его через столб и дать слабину. Крапива переступила назад. Берест наконец выдернул руку, рухнул на колени и выругался таким словом, которое я у него ещё не слышал.

— Живой? — спросил я.

— Был. Пока ты не начал допрашивать.

— Отлично. Ругаться можешь — значит, позже попросим тебя поблагодарить.

Он попытался встать и сразу побледнел. Из-под куртки у ключицы торчало короткое стрелковое древко. Не видел, когда попало. Не глубокая рана, судя по тому, как он двигал плечом, но кровь уже пропитала ворот.

У меня стянуло живот. Смерть не обещала появляться вместе с каждой раной; если я не видел нити, это ничего не говорило о том, насколько человеку больно.

— Сиди ниже, — велел я. — И не трогай древко. Слышишь? Потом достанем как следует.

— Я не малолетний.

— Тем более пора научиться слушать.

Над крышей стойла ударило железо о железо. Верея с кем-то сцепилась у ворот. Твердята отрезал ей дорогу к лесу щитом и, судя по звукам, делал это очень решительно. Я высунулся на палец выше стенки и увидел четвёртого охотника: тот лежал на брюхе за низким изгородным камнем, держал небольшой самострел и целился в проход между колодцем и воротами. Нить у Береста пропала.

Мне хотелось считать это хорошей новостью. Но стоило вспомнить, сколько людей успевает умереть без моего разрешения, и радости не осталось.

— Они хотят тебя, — сказал Берест.

— Я уже догадался. А ты, значит, шёл бесплатным приложением.

Берест прижал ладонь к ране, хотел огрызнуться, но вдруг посмотрел на меня иначе.

— Ты же мог оттуда не вернуться.

— Мог. Вот потому и не люблю, когда меня заставляют бегать после ужина.

У наружной стены шлёпнулось ведро. Вода пошла по земле к стойлам. Я увидел, как тёмная верёвка, поднятая из песка, натягивается в сторону задней калитки. Её конец уходил не в лес. Он шёл вдоль нижнего бревна, к железной скобе в столбе, на которой раньше держали запасную подпругу. Скоба была старая, прочная. А вокруг неё накрутили тонкий конопляный шнур с медной нитью.

Тот, кто ставил ловушку, знал, какой столб выдержит натяжение. И рассчитывал, что мы поведём лошадей к большим воротам.

Я показал ему сток за калиткой. Он был узким, завален старым хворостом, но дальше уходил вниз по склону, под рощу ольхи. Туда не смотрел ни один из передних стрелков: все выжидали, когда мы сами полезем в ворота. Однако сзади стоял ещё кто-то, и тёмный шнур на скобе держал весь проход к стоку под контролем.

Из щели между досками мне была видна дорога. Твердята стоял за воротным столбом, выставив щит наискось. Две стрелы торчали в нём, третья лежала в песке. Старик не лез на рожон: с его места он видел лесную кромку и одновременно заслонял собой проход к колодцу. Верея тем временем вышла на несколько шагов вперёд, заставив человека с ведром отступить. Тот уже бросил ведро, вынул короткую саблю и держал её низко, будто собирался резать ноги. Не глупый противник. По словам Твердяты, с таких неприятности и начинаются.

Верея вовсе не смотрела на саблю. Она двигалась медленно, по дуге, сохраняя между собой и охотником расстояние чуть больше длины его клинка. Когда тот рванулся к ней, она не встретила сталь сталью. Просто повернула копьё, сбила его руку поперёк собственной груди и ударила тупым концом древка под колено. Он сел в песок, успел поставить локоть, но следующий удар пришёлся в плечо. Сабля выскользнула из пальцев.

— Живым нужен? — спросил Твердята.

— Пока да, — ответила Верея и приставила острие к горлу охотника. — Сколько вас?

Человек помолчал, кривясь от боли. Из леса раздался короткий высокий свист.

— Уходи с дороги! — крикнул я.

Верея успела отскочить. Из-за крайней сосны вышел лучник и выпустил стрелу туда, где она стояла. Стрела прошила плащ поверженного товарища, не задев его. Значит, своих они берегли, но не особенно нежно.

На поясе у сидевшего охотника висел небольшой рог в обшитой кожей оправе. Он схватился за него здоровой рукой. Верея ударила концом копья по запястью. Рог покатился под воротную перекладину и остановился у колеи.

— Там ещё один, — сказал Твердята Верее. — У колодца. Не выходи в середину.

— Знаю.

У большой двери коновязи заскрипела петля.

Появился человек в коротком буром плаще. На правом предплечье у него был намотан тугой шнур, а в левой руке — железный крюк с поперечиной. Когда он поднял руку, медная нитка на скобе засветилась. Трос пополз по песку, складываясь в две петли. Одна легла под передние ноги Крапивы, вторая — поперёк порога задней калитки.

— Отдай могильщика! — крикнул он. — Тебе-то, богатырь, какой с него прок?

Твердята повернул голову ровно настолько, чтобы ответить:

— Никакой. Он ест много.

— Сдашь его — остальным дадим уйти, — продолжал охотник.

— И коней? — уточнил старик.

— И коней.

— Не пойдёт. Они нам не свои.

Человек в буром плаще не понял, шутит ли богатырь. Я тоже не был уверен. Но ответ дал мне время рассмотреть шнур.

Это было Узелье — на ярмарках я слышал о нём, но не верил. Две петли ползли по песку, медные кольца подрагивали в такт руке охотника. Сами они никого не душили: требовалась опора — столб, стена, чужая нога. Волшебство не заменяло хорошую верёвку. Оно позволяло тянуть за неё издалека.

Скоба у стойла служила якорем. Вырвать её — и натянутый шнур хлестнёт через проход, прямо к Бересту.

Я невольно вспомнил Твердяту: сначала посмотри, куда человек переносит тело. А отец добавил бы: и куда пойдёт доска, когда выпустишь гвоздь.

Верея отступала к колодцу. Я заметил, как она ещё раз проверила глазами наш задний проход. Что бы она ни хотела сделать, раненый Берест мешал ей отрезать охотника от стойл. А Твердята не мог оставить ворота: снаружи сразу двинулись бы лучники.

Значит, оставался я.

— Берест, — прошептал я. — Когда я скажу «к колодцу», ты пойдёшь туда по стене. Не прямо. По стене. Верея тебя встретит.

— А ты?

— Мне нужно кое-что испортить.

Он хотел спросить ещё, но я уже двинулся к скобе.

От навеса до стойла было восемь шагов. Первые три я прошёл за досками, следующие два — за низкой бочкой, в которой держали песок. Потом укрытие кончилось. Охотник увидел меня сразу. Поднял крюк, но не кинулся. Ему требовалось, чтобы я сам наступил в петлю.

— Вот он, — сказал мужчина. — Стой на месте, парень. Тебе лучше без лишнего вреда.

— Тогда зачем вы Береста подстрелили?

— Он сам выскочил.

— Занятное правило. Если мне понадобится ударить тебя по носу, скажу, что нос сам оказался не там.

Он шагнул навстречу и взмахнул крюком. Я успел заметить, как сначала пошло плечо, а потом рука. Сделал обманный шаг вправо и отпрыгнул назад, прежде чем поперечина достала мне до запястья. Не особенно ловко, но ноги остались подо мной. Твердята наверняка назвал бы это огромным достижением для человека, который утром падал почти без посторонней помощи.

Его крюк описал вторую дугу. На этот раз я попытался уйти влево. Ошибся с расстоянием: поперечина ударила по моему ножу, выбив рукоять из пальцев. Нож упал в песок возле кольев ограды. Боль пронзила большой палец.

Охотник рванулся ближе. Я пригнулся, как на учении, и не стал пытаться схватить оружие. Вместо этого отступил к коновязному столбу. Он пошёл за мной, уверенный, что загоняет в угол. Всё было почти так. Но прежде чем он приблизился, я нагнулся, подхватил стоявшую у столба жердь для чистки навеса и упёр её концом в землю.

Он ударил сверху. Я поставил жердь наискось. Крюк скользнул по древесине, зацепился за сучок и потянул её вниз. Я отпустил верхний конец, всей тяжестью навалился на нижний. Жердь провернулась у его ног, и он вынужден был переступить через неё, чтобы не рухнуть лицом в песок.

На миг медная нитка на его предплечье погасла. Верёвочные петли остановились.

Я понял главное: Узелье двигалось, только пока человек удерживал шнур натянутым. Стоило ему сменить хватку, петли начинали лежать как самые обыкновенные верёвки.

Но проверить догадку второй раз мне не дали.

Из леса просвистела стрела. Она ударила в жердь на уровне моей груди, расколола сухой сучок и застряла, дрожа. Я бросил деревяшку, упал за бочку и понял, что левую щёку мне рассекло щепкой. На пальцах осталась кровь.

Над колодцем снова щёлкнула тетива, и в тот же миг Верея вышла из-за столба. Я не видел, откуда она взяла второй щит — кажется, сняла с седла, — зато отлично видел, что сделала дальше. Она подставила его под стрелу наискось, дала наконечнику скользнуть по металлическому краю и за три длинных шага подошла к человеку за бочкой. Тот попытался выставить перед собой длинный нож, но его рука оказалась слишком близко к телу. Верея ударила копьём под запястье, сменила хват и прижала его щитом к стене колодца.

Я не понимал, как она сумела остановиться после такого броска, не потеряв равновесия. Твердята был прав: мастерство не начинается с хорошего меча. Оно начинается с ног. Пока я не мог делать так же, зато был достаточно разумен, чтобы этому завидовать.

— Лука, я могу идти. Только рука плохо поднимается.

— Поднимай другую. Держаться за Верею тебе всё равно одной хватит.

Он пробрался вдоль стены, не отнимая ладони от ключицы. Верея встретила его возле колодца и сразу увидела рану. Лицо у неё не изменилось, но голос стал резче.

Мне хотелось, чтобы она ответила чем-нибудь ядовитым. Но Верея уже осматривала Берестово плечо, а на дороге послышался протяжный звук рога. Только не того, который валялся у ворот. У лучников имелся свой.

Рог из леса протянул один сигнал, ему ответили два коротких свиста.

Слова, произнесённые свистом и рогом, мне были неизвестны. Зато люди отлично понимали, что делают: оба стрелка одновременно сдвинулись ближе, рассчитывая держать ворота под перекрёстным обстрелом. Один шёл по камням вдоль правой ограды, другой перебегал от сосны к сосне. Они стягивались, чтобы отрезать не только дорогу, но и отход вдоль забора.

Твердята отступил к нам. На его щите прибавилось стрел. Одна, вероятно, прошла через обод: когда он перехватил ремень, я заметил кровь на внутренней стороне его ладони.

— Сможем прорваться? — спросил я.

— Впереди — да, — сказал богатырь. — Но Береста там добьют. Задняя калитка тоже под путами. И они ждут, что мы повезём тебя верхом.

— А если поведём пешком?

— Тогда будут резать пешего. Это облегчает им дело.

Человек со шнуром тем временем вернулся к столбу. Я приподнялся из-за бочки и заметил, что он уже осторожнее: держит крюк ближе к груди, старается не делать широких замахов и смотрит мне под ноги. Учится, гад. Было бы гораздо удобнее, если бы он оставался дураком.

Он не ответил и потянул шнур. Петля поползла ко мне вдоль песчаного края бочки. Я едва успел подхватить ноги. Верёвка сомкнулась на пустом месте и дёрнулась обратно, задев доски. Одна медная петелька застряла в щели.

Тут я и придумал, что можно сделать.

— Твердята! — крикнул я. — Нам нужна задняя калитка. Поможешь с рычагом?

— Лука, — предупредила Верея, но я уже показал на скобу.

— Ремнём оттянем шнур к стойлу. Петли уйдут с прохода.

— А он? — спросила она.

— Будет тянуть обеими руками. Бросит крюк, и я доберусь до узла у него на запястье.

— Дай длинный ремень с кольцом. Подхвачу шнур у скобы, а Твердята нажмёт на жердь.

Она сняла с пояса запасной конский ремень, бросила через открытое место. Поймал, не высовываясь из-за бочки. Словно кому-то, кроме меня, было важно, чтобы в этот день хоть одна вещь досталась целой.

Ремень оказался достаточно длинным. Я перекинул ремень под натянутый конопляный шнур у самой скобы, обвёл оба конца вокруг стойлового столба и стянул через кольцо, как отец учил связывать тяжёлые доски перед перевозкой. Под ремень подсунул оставшуюся жердь. Если нажать на неё, опорой станет столб, а рабочий шнур уйдёт в сторону стойла.

Я поддал жердью на себя. Скоба осталась на месте. Зато подхваченный ремнём шнур передвинулся на ладонь. Медные кольца дрогнули. Обе петли Узелья ушли влево, туда, где коновязь отделяла стойла от стока. Охотник выругался и перехватил свою верёвку повыше.

Я отпустил жердь. Та с треском ударила по нижнему бревну. Охотник дёрнулся и почти потерял равновесие; петля на его предплечье ярко вспыхнула, грузики скакнули к нему. Пришлось держать шнур уже двумя руками.

— Сейчас! — крикнул я.

Твердята вышел из-за воротного столба. Не кинулся в сторону лучников — это было бы бессмысленно. Он повернул щит ребром, защищая голову, и пробежал поперёк двора к коновязи. Два стрелка успели выстрелить. Одна стрела вошла в щит, другая звякнула о железную скобу ворот. Богатырь добрался до моего рычага, упёрся в него плечом и коротко, почти буднично нажал.

Дерево скрипнуло. Обвязка натянулась. Старый столб выдержал, а конопляный шнур, за который держался охотник, резко переменил направление.

Его руки потянуло в сторону стойла. Охотник уже не мог вести петли к Бересту. Он пытался отойти, но натяжение заставляло его следовать за собственной верёвкой, как рыбу на леске.

— Держу, — произнёс Твердята. — Недолго.

Я выскочил из-за бочки.

Охотник успел бросить крюк на землю, схватил шнур ближе к медным кольцам и вывернул руки. Петля рванулась к моей голени. Ещё шаг — меня собьёт, и охотник окажется сверху раньше, чем Твердята отпустит рычаг.

Я отступил. Потом шагнул вперёд, показав ему левую ступню, и, едва тот потянул петлю, перенёс вес назад. Как утром перед старым богатырём. Не лучше, не изящнее, но на этот раз мой противник действительно ожидал, что я пойду туда, куда показал.

Петля захлопнулась мимо.

Я прошёл справа от неё, ухватил железный крюк с земли и ткнул поперечиной в верёвку у его запястья. Не в человека, а в узел. Медная нить лопнула с коротким сухим треском. Свет на кольцах погас.

Верёвка стала просто верёвкой.

Охотник, лишившийся натяжения, полетел на колени. Я не стал повторять чужую ошибку и подставлять ему голову. Отступил, вытянул крюк перед собой и увидел, как мужчина ищет ногой опору. Он ещё мог вскочить и достать нож. Честную драку я ему всё равно проиграл бы.

Схватил конец освободившейся петли, обошёл столб и дёрнул её навстречу противнику. Тот поднялся слишком быстро, наступил в собственную верёвку и рухнул на спину. Пока он ворочался, я приставил к его горлу собственный железный крюк.

— Лежи, — сказал я, стараясь не задыхаться. — У меня сегодня ученический день. Хорошо бы закончить его без новых упражнений.

Твердята отпустил рычаг. Я впервые услышал в его дыхании настоящую усталость. Кость, по всему видно, помогала ему принимать удары, но не делала быстрый бег с тяжёлым щитом приятной прогулкой.

— Берест, к стоку! — распорядилась Верея. — Твердята, прикроешь?

— Прикрою.

Они начали отходить, и противник сразу понял, что произошло. Из леса протяжно загудел рог. Слева к дороге вышел ещё один человек с луком. Не просто для обстрела: они собирались обойти нас ниже по склону, где сходились сток и старая тропа.

Я посмотрел на рог, валявшийся возле ворот. До него оставалось шагов пятнадцать. За ним лежал поверженный Вереей охотник; тот уже пытался подняться, придерживая руку. Меня отделяла от рога открытая полоса песка, простреливаемая из сосняка.

Рог из леса вёл стрелков, а передовой лежал у ворот. Если ответить за его хозяина, можно выиграть несколько вдохов.

— Верея! — позвал я. — Сможешь ещё раз открыть ворота?

— Я не хочу открывать ворота. Там лучники.

— Поэтому я и прошу. Только на миг. Мне нужен рог.

Она дождалась, когда Твердята поднимет щит, и сама шагнула вперёд. Отметила взглядом лесного стрелка, затем выскочила за столб, ударив древком копья по воротной жерди. Та распахнулась наружу, закрыв мне часть дороги. Я пробежал по её внутренней стороне, пригнув голову. Упал на одно колено, протянул руку — рог был почти у меня в пальцах.

Охотник, лежавший у колеи, оказался живее, чем мне хотелось. Он схватил меня за сапог и потянул. Я ткнул его здоровой ногой в грудь, не особенно благородно. Он отпустил. Я схватил рог, скатился обратно под прикрытие жерди, и в ту же секунду её пробила стрела.

С треском.

Древко прошло насквозь там, где только что была моя шея. Я отшатнулся, ударился затылком о землю и на миг перестал слышать ничего, кроме собственного дыхания.

Потом Верея ухватила меня за ворот и рывком втащила за стенку.

Я приложил рог к губам. Последний раз мне давали подобный на деревенском празднике, когда надо было подзывать поросят. Поросята не пришли, зато сбежались дети. Но другой науки у меня не было.

Из рога вышел жалобный хрип.

Снова вдохнул. На этот раз я вытянул долгий звук, похожий на лесной сигнал, выдержал паузу и дал два коротких. Получалось грубо, зато порядок был знаком охотникам.

Из сосняка тотчас ответили. Один человек свистнул слева, второй справа. Затем с левой стороны раздался раздражённый окрик:

— У ворот кто?!

Вот это оказалось особенно приятно. Они не знали, кто подал сигнал. Теперь им предстояло выяснять — или стрелять в своих.

Я подал сигнал снова. Снаружи кто-то приказал лучникам вернуться к дороге. Один побежал через мокрый песок, другой вскинул самострел в сторону ворот. Они приняли рог за просьбу о помощи от своего человека. И действительно помогать ему собирались — ценой потерянного времени.

Верея воспользовалась им сразу.

— Берест, к стоку. Лука — за ним. Твердята, прикрой задний проход. Лошадей выведу по одной через скотную створку. Крапиву поведу сама.

— А этот? — спросил я, кивнув на поверженного охотника.

— С ним разберутся его товарищи, — ответила Верея. — И пусть знают, что он жив благодаря нашему выбору.

Сток начинался под узкой калиткой, внизу у обрыва. По нему уходила с двора вода после дождей; сейчас там лежали прошлогодние листья, обломки веток и кусок протекавшего желоба. У кольев я подхватил свой нож. Мы спустились в него, пригнувшись под ольховыми ветками. Берест шёл впереди, прижимая локоть к груди. Верея через соседнюю скотную створку выводила лошадей по одной на тот же склон, направляя их вдоль кромки стока, чтобы они не увязли в глине. Твердята пятился последним, не выпуская щита из руки.

Ни одному из нас не было удобно. Лошади упирались, мокрые ветви хлестали по лицу, а рог на моём поясе то и дело стукался о колено. Я напоминал себе, что хороший план не обязан быть приятным. Достаточно, если он не убивает людей.

Позади завопили:

— Они уходят вниз! К стоку!

Верея развернулась на низкой ступеньке, упёрлась древком копья в край калитки и встретила первого преследователя, который полез за нами. Он выскочил без щита, зато с широким ножом. Её первый удар заставил его поднять руку. Второй выбил нож. Третий пришёлся в бедро тупым концом и сбросил его назад, на другого человека. Оба покатились в жижу.

Она отступила, не задерживаясь ради ещё одного красивого удара. За минуту до того я бы сказал, что такого мастерства хотелось бы увидеть побольше. Сейчас хотелось только, чтобы она успела спуститься к нам.

Старик перевёл щит на другой бок и спрыгнул последним. По мокрому краю стока ударила стрела; человек с самострелом пытался стрелять сверху, но мы уже ушли под ольховый навес, где трудно было разглядеть цель. Пока он искал угол, мы ушли вниз по склону.

— Дальше по низу, — сказал Твердята. — До ручья. Потом на старую дорогу.

За ручьём склон стал круче, потом вышел на сухой песчаный гребень. Там мы остановились. Под соснами уже стояла густая темнота; на дороге за холмом ещё слышались чужие голоса. Охотники искали нас. Не очень спешно — вероятно, собирали раненых и решали, стоит ли идти в ночь за людьми, которые отбились от подготовленной ловушки.

— Есть другая дорога? — спросил я.

— Есть. — Верея задержала взгляд на моём добытом роге. — Ты и сам, кажется, очень хочешь узнать, куда она ведёт.

Береста усадили на сухой камень. Верея осмотрела рану при свете маленькой лампы: наконечник сидел неглубоко, в верхней части плеча, не задев сустав. Твердята придержал его, пока она извлекала древко и промывала рану. Берест стиснул зубы, потом всё-таки выругался. Я дал Бересту рукоять ножа — держать поперёк ладони. Он не признался, что так легче, но вернул нож только после перевязки.

— За сегодняшнюю помощь я должен тебе жизнь, — сказал он, когда смог говорить ровно.

— Можешь начать с половины ужина. На жизнь мы ещё поторгуемся.

Он усмехнулся, а потом вдруг протянул мне руку. Здоровую, разумеется. Мы пожали друг другу ладони. Ещё утром он смотрел на меня как на пленника. Теперь пожал руку по-дружески. Мне это нравилось.

Твердята присел напротив, снял с щита одну уцелевшую стрелу и принялся проверять её древко на сгиб.

— Ты применил мой урок, — сказал он.

— Которую часть? Что у меня ноги плохие?

— Ту, где надо смотреть на человека, а не на железку у него в руке. И на то, где он намерен оказаться через шаг. Только ты добавил ещё кое-что своё.

— Чужую верёвку сломал.

— Вот именно. Хороший воин сперва сражается тем, что умеет. Ты пока умеешь чинить и портить вещи. Сегодня этого хватило.

— Значит, завтра научишь меня железным мечом?

— Завтра сначала покажешь, как держать нож, чтобы его у тебя не выбивали с первого раза.

Верея вернулась от лошадей, сняла перчатку и присела рядом со мной. У неё на скуле была узкая красная полоса от щепки. Совсем небольшая. Я заметил её только теперь.

— Ты мог погибнуть, пока тянулся за рогом, — сказала она.

— Мог. Ты мне уже третий раз это объясняешь. Я начинаю подозревать, что тебе не хочется меня хоронить.

— Ты мог попросить Твердяту.

— А он и так нас прикрывал. И у него плечо болит. Мне же, кроме приличных сапог, пока почти нечего терять.

— Не повторяй последнюю глупость. Людям, которые начинают так рассуждать, обычно приходится доказывать, что они ошиблись.

Верея достала из сумки узкий полотняный лоскут, смочила его водой и протянула мне.

— Щёку вытри. Кровь уже на подбородке засохла.

Когда мы поехали дальше, в груди у меня осталось странное, непривычно тёплое чувство. Я действительно испугался на дворе. Не раз. Пару раз хотел забиться в самое дальнее стойло и дождаться, пока всё закончится без меня. И всё-таки сумел что-то изменить сам. Остальное сделали люди, рядом с которыми хотелось научиться держаться.

Сигнальный рог болтался на моём поясе. Берест, поглядывая на него, спросил:

— Оставишь себе?

— Разумеется. Первый мой боевой трофей.

— Ты ведь его с земли поднял.

— Вот. Победил землю, и она отдала.

Спустя какое-то время лес расступился, и мы выехали к реке. Она текла глубоко внизу, между чёрными берегами, и даже в темноте была видна светлая полоса воды под туманом. На нашем берегу стояли два каменных быка старого моста. Между ними висели ржавые цепи. Доски начинались у самого края — и обрывались в воздухе после третьей опоры.

— Это и есть другая дорога?

— Днём была, — ответил Твердята.

С противоположного берега донёсся скрип дерева. Потом ещё один. Я смотрел, как далеко над водой, словно повинуясь чьей-то неторопливой руке, начинают двигаться целые пролёты настила. Один уходил к середине, второй поворачивался поперёк течения. Цепи звенели негромко, будто мост разговаривал сам с собой.

— Он что, строится? — спросил Берест.

— Нет, — сказала Верея. — Он выбирает, на какой берег сегодня вести.

Я слез с Крапивы и подошёл ближе. После охотников мне следовало бы мечтать только о постели и горячем ужине. Вместо этого я стоял у ночной реки, с разбитым пальцем, чужим рогом на поясе и таким интересом смотрел на невозможный мост, что даже забыл про больную щёку.

Сегодня я очень хотел узнать, что находится по ту сторону.

Глава 5. Мост на чужой берег

У подвижного пролёта сидел человек и ел печёную рыбу. Я сначала увидел красный глазок угля возле его колена, потом белую рыбью кость в пальцах. Мост, который минуту назад обрывался после третьей опоры, медленно сходился под ним на другой путь, а он даже не посмотрел вниз.

— Сколько, по-твоему, до обычного брода? — спросил я Верею.

— Полдня вниз по течению. Там лодочная переправа, если хозяин ещё не убрал лодки до весны.

Берест придержал раненое плечо. Мы оба представили себе полдня в седле, потом мокрую лодку и четыре лошади, которым предстояло объяснить, зачем их в неё грузят.

— Тогда давайте знакомиться с человеком, которому хорошо на таком мосту, — предложил я.

Твердята хотел что-то сказать, но вместо этого поправил съехавшую у Береста перевязь. После двора его левое плечо тоже двигалось хуже правого. Мне ещё мешали больной большой палец и ссадина на щеке; я обнаружил, что шлем никому из нас теперь не заменил бы сухой подушки.

У каменного въезда висела цепь. Не поперёк всей дороги — лошадь перешагнула бы, — а так, чтобы пеший заметил. Возле неё на столбике кто-то вырезал четыре маленькие чаши, одну над другой. Три были гладкие, в четвёртой лежал речной песок. Я попробовал взять горсть. Песок оказался тёплым. Под настилом бежала невидимая отсюда вода, и тепло не могло прийти от неё.

Человек поднял голову.

— Рыбой угощать не стану, — сказал он. — Вы её не заслужили, а мне ещё до утра сидеть.

— Мы пока про рыбу не спрашивали, — ответила Верея.

— Обычно спрашивают, когда видят еду. Ты не спрашиваешь, потому что хочешь сперва узнать цену дороги. Вот он, — человек указал костью на меня, — смотрел сперва на доски. С ним разговаривать приятнее.

— Он любопытный, — сказала Верея. — А дорога нам действительно нужна.

Я взял Крапиву за повод. Она настороженно скосила глаз на смещавшиеся половицы. В лунном свете было видно, как один длинный пролёт уходит от нашего берега к середине, а другой не торопясь разворачивается ему навстречу. Цепи под каменными быками отзывались по очереди, и этот звук напоминал не обвал, которого я ожидал, а тяжёлую работу множества рук.

— Я Лука, — сказал я. — Мне нравится ваш мост.

— Уже лучше, — ответил человек. — Мне тоже.

С виду он мог быть человеком с речной пристани: короткий тёмный кафтан, босые ноги, мокрая борода. Но там, где у обычного человека на рукаве сохнет капля, у него набиралась следующая. Седые волосы были перепутаны тонкими зелёными нитями, как если бы он нырял в воду, не снимая шапки из травы. Мы подошли ближе; он и теперь сидел на деревянном борту, не дальше длины собственной руки от потока.

— Вещур, — представился он. — Вы привели четверых и лошадей. Пятую, маленькую, где-нибудь спрятали?

— Не стали обижать остальных, — сказал Берест.

— А с этим что? — Вещур показал костью на его повязку.

— Наконечник вынули. Ехать может, если не заставлять его хвастаться, — сказала Верея.

— Я и без раны не хвастаюсь, — заметил Берест.

Твердята посмотрел на него так, словно собирался напомнить, как тот летел за Крапивой через стойло. Берест выразительно отвернулся к реке.

Вещур перестал улыбаться. Он отложил недоеденную рыбу на плоский камень, спустился к нам и присел у крайнего медного якоря. Цепь проходила сквозь него и уходила под настил. Он держал два пальца на звене, пока мост сдвигался; по его лицу было видно, когда цепь доходила до скрытого стыка.

— В эту ночь переправы не будет, — сказал он.

— Почему? — спросила Верея.

— Потому что сейчас мост идёт сам с собой. Меня не спрашивает, кого нужно вести. Я позволил ему пройти пустому, а под лошадьми есть место, где ему станет больно.

— Какая опора? — спросил я.

Вещур посмотрел на меня. Взгляда моего на дерево он ещё не видел, но вопрос узнал.

— Под третьим поворотом. Раскололся старый брус. Троих и трёх лошадей ещё проведу по одному. Для четвёртой пришлось бы поставить живого человека под пяту, пока настил повернётся. Потом поток пойдёт выше; человек, скорее всего, наверх не выберется.

Ветер подхватил рыбный запах и донёс до меня. Минуту назад мы торговались с человеком, который ел ужин посреди чуда. Теперь я пытался представить узкий мокрый уступ, на котором кого-то из нас оставят смотреть на чужие копыта.

— Этого не будет, — сказала Верея.

— Тогда ждите утра или ищите лодку. Я дорогу не запираю.

Он указал на пустой ночной тракт позади нас. Там остались люди Гордея. Наш ложный сигнал выиграл время, но не стер следы лошадей с земли. Твердята посмотрел на дорогу так же, как он делал перед тем, как решить, где выставить щит; мы все знали, что на стоянку у моста времени не хватит. Может быть, охотники побоятся идти в ночь. Может быть, их следопыт уже идёт.

— Покажите брус, — попросил я.

— Зачем?

— Вы сказали «если один останется». Это не то же самое, что «по-другому нельзя». Я хочу узнать, где у вас разница.

Вещур поднялся. Его кафтан капал на камень.

— Пойдём. Остальным лучше остаться с лошадьми.

Верея перевела взгляд с Вещура на меня.

— Я иду тоже.

— Пойдёшь, — сказал он. — Только если твой спутник полезет за поручни, я не стану прыгать за ним в реку ради доказательства своей доброты.

— Я тоже не стану, — ответила она. — Сначала заставлю его вернуться.

С другой стороны каменного быка оказалась узкая лестница. Она не вела прямо к воде: под первыми досками шла сухая вдоль стены площадка, потом ступени сворачивали к галерее над быстрым ручьём. Ручей выбегал из-под берега и, пропущенный сквозь каменный желоб, вращал лопастное колесо. Река ниже была широкой, глубокой и тёмной. Мост использовал разницу между ними. Медные анкеры держали его на обоих берегах; Вещур мог развести и свести настил между ними, но за цепями не было ни тайной сухой дороги, ни возможности перенести мост туда, где для него не ставили опор.

Изнутри чудо становилось ближе. Над головой проходила одна доска, потом другая; щели ловили лунный свет и отдавали его воде. Вещур коснулся ладонью бруса, и весь настил негромко переменил голос, будто человек приподнялся с неудобной скамьи. Я не смог бы повторить это касание, сколько бы ни изучал цепи, и не хотел, чтобы Вещур объяснял его вместо того, чтобы делать.

Трещина сидела в косой опоре под третьим поворотом. Она шла вдоль старого дерева, раскрываясь на толщину ногтя всякий раз, когда тяжёлый пролёт поворачивался к нашему берегу. Поверх бруса были выжжены маленький косой знак и круг с чертой. Я не знал ни того, ни другого. На боковой грани кто-то вырезал неровными буквами: «Не берись за одну доску, когда несут десять».

— Хороший совет, — сказал я.

— Хороший, — согласился Вещур. — Потому и оставил.

— Вы резали?

— Нет. Тот, кто его оставил, давно ушёл по своей дороге.

Дальше под настилом стояли три сухих новых бруса. Один был выструган точно по длине старого, с теми же косыми концами и отверстиями для штифтов. Рядом лежали молоток, пила и коробка с крепежом. Вещур заметил, что я увидел, и слишком быстро встал между мной и запасом.

— Это для весенней большой работы, — сказал он.

— Один подходит уже сейчас.

— Теперь ты видел трещину. Иди наверх.

Верея, до того молчавшая, обошла галерею по внутренней стороне. Она взглянула на новую древесину, потом на старый брус с отметиной. У меня было такое чувство, что она поняла раньше меня. Но вслух сказала другое:

— Вещур, когда вы в последний раз переводили по нему лошадей?

— С прошлой седмицы ни одной.

— А до этого?

— С возами. Тогда раскола почти не было.

— Значит, срок для ожидания вышел. Я не поведу людей над трещиной и не оставлю вам человека под ней. Если у вас есть другая цена прохода, назовите её прямо.

Она говорила своим служебным голосом, которым во дворе останавливала людей с оружием. Но здесь не было оружия, которое решало бы спор. Вещур отвернулся от неё к воде.

— Вы всё сводите к цене. Даже когда я говорю вам, что мне жалко мост.

Я подождал, пока он снова посмотрит на меня. Мне пришло в голову спросить, кто оставил отметину и почему она ему дорога. Он только что отказался отвечать. Другой вопрос был лучше.

— Вы уже выстругали новый брус. Сколько времени понадобилось?

— Три вечера, — сказал он после паузы. — Дерево хорошее. Сушили два года.

— А поставить его что мешает?

— Ты умеешь считать чужую работу? Ты видишь старое дерево и сразу решаешь, что его можно выбросить, потому что у тебя под рукой лежит новое. Проживи здесь столько, сколько я. Послушай его зимой, когда в лёд встанет верхний ручей. Тогда спросишь.

Он не повышал голоса. От этого я ощутил неловкость сильнее, чем если бы он закричал. Передо мной был не капризный сторож платной дороги. Он знал звуки этого дерева столько лет, сколько я не проживу, если буду и дальше лезть под чужие мосты ночью.

— Я не собирался бросать его в воду, — сказал я.

— А как поставишь новое на его место, не вынув старое?

Ответа, который ему бы понравился, у меня не было.

Наверху Крапива ударила копытом о камень. Берест что-то сказал ей, почти ласково. Твердята кашлянул. Верея стояла между мной и выходом из галереи, ждала решения и не делала вид, что может его принять за меня.

— Мы можем идти к броду, — сказал я.

— Можете, — ответил Вещур.

— Но я хочу перейти здесь. И хочу, чтобы они перешли тоже. Если останусь помочь поменять опору, вы пропустите всех четверых и дадите слово на обратный путь?

Верея резко повернулась ко мне.

— Ты ещё не знаешь, во что ввязываешься.

— Знаю меньше, чем хотелось бы. Потому и спрашиваю хозяина, а не бегу за пилой.

— Хозяин только что сказал, что не вынет дерево, — напомнила она.

— Тогда разговор, похоже, придётся продолжить.

Вещур посмотрел на меня с явным неодобрением. Потом сел на край площадки и закатал рукав, хотя он и так был мокрый.

— Чем собираешься платить за обратный путь? Не жалостью к брусу. Сегодня ты его починишь — и уедешь. А я останусь слушать, как новое дерево под дождём притворяется старым.

— Я не умею заставить новое дерево звучать прежним, — сказал я. — И не стану обещать. Но могу помочь сохранить старое здесь, если вы разрешите ему больше не держать дорогу.

Вещур некоторое время смотрел на своё отражение в ручье. На нём шевелились нити травы; мне показалось, будто у него рядом в воде лежит ещё один старый кафтан.

— До рассвета успеешь? — спросил он.

— Если поможете двигать мост, пока я буду работать. Под вами и без лошадей нельзя вынимать опору с полным весом.

— Значит, ты ещё не забыл про остальные девять досок.

— Их там больше. Я посчитать не успел.

Вещур вздохнул; на этот раз улыбнулся одним уголком рта.

— Пусть твои люди идут, когда сведу проход. Ты остаёшься и работаешь до готового. Если не закончим, один из нас утром объяснит им, зачем я взял другого. Я не стану держать тебя вместо бруса и не возьму твоего срока. За старую и новую древесину расплатишься руками и временем.

— И словом о возвращении, — напомнил я.

— Поговорим после. Я не отказываю, но за обещание в будущем мне надо увидеть сегодняшнее дело.

Верея терпеливо дождалась конца. Потом спросила Вещура:

— В каком порядке вы поведёте лошадей? На другой стороне есть сухой выход для раненого?

Он сразу ответил: первую поведут без седока, двоих можно послать за ней по одному, Бересту лучше идти посередине, где настил опирается шире. Она продолжила уточнять, пока я не услышал в её голосе знакомую работу. Она не соглашалась оставлять меня на слово. Она выстраивала переход для людей, которых могла провести сама.

— Я могу остаться, — сказал Твердята сверху, когда мы поднялись к лошадям.

Он сказал негромко, чтобы не слышал Берест. Я посмотрел на его руку: когда старик отводил коня от края, больное плечо всё ещё тянуло его вниз.

— Ты уже вложил в мост хорошую историю про скачущего коня? — спросил я.

— Только половину. Вторую приберёг на тот берег.

— Тогда закончи её там. Мне хочется самому понять, почему Вещур прятал готовый брус.

Твердята не стал уверять, что я храбр. Он пожал плечом, которое не болело, и передал мне лампу.

— Вода под опорами поднимается к утру. Если захочешь спорить с хозяином, делай это там, где ноги сухие.

Берест, услышав, что я остаюсь, сперва решил, будто мы опять придумали ловушку для охотников.

— Нет, — сказал я. — Я затеял кое-что хуже: бесплатную работу с возможностью договориться о дороге назад.

— Работать бесплатно после того, как тебя едва не убили, очень похоже на тебя, — сказал он и впервые за всю ночь не улыбнулся. — Если старик не пустит тебя следом, как мы узнаем?

— Ты услышишь, — сказала Верея. — Он закричит так, что мы все вернёмся. Особенно если выяснится, что ужин здесь дают без рыбы.

Мне хотелось ответить в тон, но Берест уже придерживал свою рану, стараясь затянуть седло здоровой рукой. Я помог ему и промолчал.

Мост сдвинулся. Вещур не просто выстроил доски прямой линией: сначала дал первому пролёту лечь вдоль течения, затем медленно повёл его поперёк, словно предлагал пройти по широкому деревянному рукаву. Под копытами первого коня вода вдруг появилась справа, потом слева. Твердята вёл его и каждый раз ставил ногу туда, куда шёл настил. Я увидел, что он доверяет мосту меньше, чем человеку, но лошадь этого не заметила.

Берест добрался до середины с Вереиным конём. Верея шла у него с другой стороны, не трогая больное плечо. Она обернулась только один раз. Я стоял у первой медной скобы, а не под опорой: Вещур настоял, чтобы я увидел, как мост проводит их прежде, чем приниматься за работу. Я поднял руку, она коротко кивнула и повела Береста дальше.

Трое спутников и три лошади оказались на дальнем берегу. Крапива осталась рядом со мной и дольше всех искала, с кого потребовать ответа за движущуюся землю, по которой ей ещё предстояло идти. Я привязал её у каменного столба. На той стороне Берест с Твердятой увели коней к дороге, а Верея осталась возле крайнего якоря. Издали я видел только её тёмный силуэт. Мне захотелось помахать, будто она могла не заметить, где я, и я вовремя удержался.

Вещур скрыл дальний настил за одним из каменных быков. Теперь с нашего берега мост выглядел сломанным снова, только я знал: его доски не пропали, а стояли боком в собственных канавках. Он сел возле рыбы и протянул мне половину.

— Ты же сказал, я не заслужил, — напомнил я.

— Тогда ты ещё не обещал провести со мной остаток ночи. Ешь. Работу начинают сытым.

Рыба была горячей внутри, хотя снаружи уже остыла. Я обжёг язык и вытащил тонкую кость. Ничего сладкого или праздничного мы не ели со вчерашнего утра; на мосту возле ночной реки она показалась лучшим ужином из всех, что мне обещали за последние два дня.

✦ ✦ ✦

После рыбы Вещур предложил мне ещё воды. Отказываться от питья возле реки показалось невежливым, хотя я и спросил, откуда он её нальёт. Он указал на тонкую струю между камнями. Она шла из верхнего родника, прежде чем попасть в колесо; я зачерпнул ладонью. Вода была холодной и не пахла тиной.

— Ты сказал, что расплатишься временем, — напомнил Вещур. — На что ты обычно его тратишь?

— До вчерашнего дня копал могилы. Стругал гробы, когда Гришка нуждался в помощнике. Иногда ходил на торг, чтобы вспомнить, на что вообще бывает приятно тратить деньги.

— Могильщик, — повторил он.

Человеку на мосту это слово отчего-то не показалось ни смешным, ни нечистым. В Чернотале меня называли так каждую неделю. Но от него оно прозвучало как название работы, которую он вполне мог бы заказать.

— Давно?

— Достаточно, чтобы перестать советовать семьям, как им лучше горевать. В первый год я пытался. Оказалось, советы нужны реже, чем сухие доски и тот, кто вернётся завтра поставить покосившийся знак.

Вещур обтер руки о кафтан. Вода с них не исчезла.

— Ко мне люди тоже приходят с советами. Поутру их больше. Когда мост упрямится, всякому кажется, что хозяину нужно громче объяснить, как ходят доски.

— Я уже наговорил достаточно.

— Нет. Ты ещё не сказал, куда денешь старый брус. Я слушаю именно это.

Мы спустились в галерею. Крапива осталась у входа и жевала траву в трещине камня. Под нашими ногами ручей торопился к реке, сдвигая маленькие мокрые листья вдоль желоба. Вещур открыл заслонку сбоку от колеса, и настил над нами медленно сместился. Не исчез, не поплыл без опоры: его медные кольца прошли по канавкам, пока вес третьего поворота не лёг на соседние два каменных быка. Больной брус перестал дрожать.

— Теперь можно вынуть, — сказал я.

— Можно было и до вашего приезда.

Он знал, как чинить свой мост, ещё до нашего приезда. Мне понравилась эта честность, а стыдно стало оттого, что я успел приписать себе чужое ремесло.

— Значит, дело в том, что он здесь с самого начала?

— Не только. Он стоял, когда река впервые взяла вес этого пролёта. Я помню, как люди пришли смотреть и боялись поставить ногу. Тот, кто метил брус, прошёл первым, будто опаздывал на обед. Потом мост служил многим. Они приходили с вином, с мукой, с детьми, однажды вели через него медведя в рваной шапке. О медведе я и теперь не уверен, кто кого вёл. Брус слышал их шаги. Других, после. Даже тех, кто не вернулся.

Я осторожно коснулся древесины рядом с надписью. Под пальцами была глубокая царапина от старого железного колеса. Она не доходила до раскола.

— И того человека помните, — сказал я.

— Того тоже.

— Он умер?

Вещур оставил вопрос без ответа. Меня это не обидело. Я сам не всем приезжим рассказывал о тех, чьи имена стояли на кладбищенских столбах.

На старой пяте около отметины обнаружились два запасных отверстия, закрытые деревянными пробками. Я выдернул одну ногтем. Она вышла слишком легко: её ставили для защиты, а не для крепости. В новом брусе отверстия были на том же расстоянии. Это была не случайная удача. Кто-то заранее рассчитал, как достать одну опору и поставить другую, не разбирая весь мост.

— Вы уже знаете, что он предусмотрел замену, — сказал я.

— Конечно. Он предусмотрел всё, на что хватало ума и времени. А на что не хватало — ругался.

— Значит, не попросил бы вас оставить здесь человека вместо того, что сам велел менять.

Я сказал это резче, чем хотел. Вещур обернулся. От ручья в тишине шёл гул, но мне вдруг показалось, что наш разговор слышен людям за рекой.

— Я не просил, — ответил он. — Я назвал путь. Люди часто выбирают его сами, когда торопятся.

— Он ведёт в воду.

— Ты не пошёл.

— Берест мог пойти. Ему трудно ехать до брода. Твердята предложил бы раньше, чем вы договорили. Верея, наверное, схватила бы обоих за ворот. Вы это видели и всё равно назвали.

Он хотел возразить, но посмотрел на пустые отверстия и промолчал. Тут было некого побеждать красивой фразой. Старый хозяин предложил дурной выход, я приехал к нему с нуждой, а речной шум одинаково легко заглушил бы любого из нас.

— Что ты хочешь за эту доску? — спросил он наконец.

— Чтобы она не лежала под копытами и не ушла в реку. Место возле въезда найдётся? Люди будут ждать, пока вы разворачиваете настил. Пусть сидят на ней, видят клеймо и читают то, что вырезано сбоку.

— Скамейка? — Вещур произнёс это слово почти с отвращением. — На ней будут чистить грязные сапоги.

— И ждать ваших рыбных угощений, если повезёт. Можно поставить выше, под навесом. Старую трещину не спрятать, но там она никого не уронит.

Он подошёл к входной лестнице и посмотрел на сухую площадку под нависшим камнем. Я не видел там скамейки; он, кажется, уже видел. Потом Вещур зашёл в воду по щиколотку и поднял одну из выструганных новых опор.

— Ты неправильно понял надпись, — сказал он. — Её писали не для тех, кто не хочет работать один. Брус поставили, когда одна доска повела в сторону весь настил. Мы с мастером тогда полночь винили цепь. А он утром сказал: если несут десять, смотри, как они держатся друг за друга. Иногда одна и вправду ломает всё, но одной новую дорогу не положишь.

— Хорошо, что вы рассказали до того, как я выбил доску с буквами.

— Я всё ещё могу передумать.

— Можете. Только тогда опять придётся объяснять Крапиве, почему она ночует у сломанного моста. Она разговаривает копытами, и вам её не перекричать.

Вещур улыбнулся против воли. Поднял новый брус, проверил его пятку на ровном камне и подал мне за более лёгкий конец.

Вещур управлял пролётами, а я работал руками. Этого оказалось достаточно, хотя в начале я ожидал, что он станет объяснять каждое движение. Вместо этого он попросил вынуть старые штифты и отойти. Над головой громко прошли доски, медь зазвенела от первого до последнего анкера; вес расколотой опоры ушёл на два соседних пролёта. Вещур вытащил брус с одного конца, я помог с другого. Дерево было тяжелее, чем казалось, и на миг мы оба просто держали его, пока он искал глазами сухое место, куда положить.

— Сюда, — сказал я, показывая на площадку под лестницей.

Он согласился не сразу. Потом старый брус лёг на камень, а не в ручей.

Вещур уселся рядом с ним. Я решил, что работа остановилась. Но он лишь ощупал края отметины и велел мне принести новый. Он подгонял его сам, спокойно и придирчиво. Я держал тяжёлый конец, подавал штифты, однажды слишком рано поднял руку и получил от него по пальцам деревянной колотушкой. Не сильно. Всё же именно по тому пальцу, который я разбил во дворе.

— Говорил же, сначала дождись моего слова, — сказал Вещур.

— Хорошо, что вы не сказали это перед тем, как я родился. Наверное, оно бы тоже пригодилось.

Он не ответил. Мне пришлось держать брус, пока он ходил вокруг гнезда и проверял посадку. Это была неприятная долгая минута. Потом он подбил последний штифт, провёл мокрой ладонью по свежему дереву и велел мне отойти на верхние ступени.

Проверка была его. Вещур пустил воду на колесо. Оно взяло тяжесть; вдоль медных колец прошёл мерный звон. Пролёт двинулся от середины к нашему берегу, медленно налёг на новую опору, потом ушёл обратно. Я стоял так близко, что видел тонкую рябь в роднике под пятой, но к дереву уже не прикасался. Оно выдержало. На обратном ходе звук остался тем же.

— Старый звучал ниже, — сказал Вещур.

— Я слышал его только больным.

— А я раньше. Это дерево не хуже. Другое.

Я не стал говорить, что ему следует радоваться. Он уже знал, что мост будет стоять. Никому не становилось легче от приказа радоваться вовремя.

С дальнего берега кто-то свистнул. Я поднял голову. Между ивами ещё держалась тьма, но рядом с медным якорем стояла Верея. Видно было её силуэт, копьё и красный огонёк лампы. Она не звала нас и не делала вид, что давно не смотрит в эту сторону. Просто ждала ответа.

Вещур поднялся на мост и махнул ей так, будто знал её дольше получаса. Лампа качнулась в ответ.

— Не торопись к лошади, — сказал он мне. — Сначала поставим старое дерево.

Это не было частью платы за переправу. Я всё равно взял брус за один конец. Мы перенесли его под каменный навес у въезда. Вещур хотел оставить отметину сверху, чтобы на неё смотрели, но тогда любой седок садился бы прямо на раскол. Я повернул древесину: чистой широкой стороной вверх, буквы на боковой грани к дороге. Под неё нашли два плоских камня. Старая опора получилась кривоватой скамьёй — на двух человек, если они не любили друг друга настолько, чтобы захотеть тесниться.

Вещур сел первым. Скамья не зашаталась. Он посидел и всё-таки поставил на неё свою тарелку с рыбьими костями.

— Здесь редко кто задерживается после переправы, — сказал он. — Обычно бегут дальше. Если скажу, что нужно почитать надпись, остановятся ещё реже.

— Не говорите. Пусть сами найдут, когда станут жаловаться, что долго выбираете берег.

— Ты-то нашёл.

— Я вообще люблю жаловаться на дорогу. Только не всегда успеваю раньше, чем она на меня.

Крапива пришла сама, натянув повод насколько позволял узел, и сунула нос в мой рукав. Я погладил её между глаз. Её ничуть не волновало, новая у моста опора или старая, если переход наконец состоится.

— И теперь о слове, — напомнил я.

Вещур встал со скамьи. Казалось, он недоволен тем, что я перехожу от рыбы и дерева к выгоде; но если бы я промолчал, он уважал бы меня меньше.

— Сейчас проведу тебя и кобылу. Обратный путь — один раз для вас четверых и тех, кого приведёте с собой. Сколько выдержит мой настил, столько пройдут; сорок телег родственниками не объявляйте. На обратном пути я не разомкну мост под ногами ваших людей и скажу заранее, если беда с опорами. За чужие стрелы я не отвечаю.

— Если кто-то не вернётся с нами?

— Я не потребую полное число. Да не смотри так, человек: мне хочется снова увидеть эту компанию, даже твоего ворчуна с повязкой.

Я выдохнул. Мне не понравилось, что я задал вопрос о недостающих людях, но Вещур ответил без попытки сделать из него условие.

— А как вас позвать? — спросил я.

Он открыл маленький ящик под краем скамьи. Там лежали старые медные дорожные знаки, каждый с двумя короткими зарубками и одной длинной. Вещур выбрал тот, у которого края ещё не стёрлись, и положил мне на ладонь.

— У любого въезда коснись знаком крайнего якоря два раза. Дождись ответа из цепи, потом ударь третий. Я услышу с моста и сведу путь. Без третьего не ступай: вода тянет пролёт медленнее, чем тебе захочется. Отметина эта ничего сама не колдует. Она только даёт мне знать, кого зову обратно.

— Один раз?

— Один. Хорошие слова от частого употребления портятся, если никто не знает, на что их давали.

Мне вспомнились сломанный повод, украденный рог на поясе и собственные сапоги, которые снова напитались водой. Знак оказался легче рожка и гораздо полезнее. Я положил его в карман, где он не мог выпасть, если Крапива решит показать мне своё мнение о мостах.

Вещур свёл пролёт. Отремонтированная опора приняла полный ход с тихим новым стуком, а затем настил расправился до другого берега. Крапива ступила на него после нескольких уговоров и одного яблочного огрызка, который нашёлся у меня в сумке. На середине она остановилась. Под копытами развернулась целая дорога: один участок сдвинулся вправо, чтобы пропустить нагруженную лошадь по широким доскам, другой держал нас от открытой воды. Никаких невидимых рук я не увидел. Видел, как Вещур идёт вдоль борта, касается то дерева, то меди, и слышал ручей под опорами. Я пробовал представить себе зимнюю реку, замёрзшие цепи, первых людей, которые поверили этой дороге. Не смог. От этого стало ещё интереснее.

На другом берегу Верея взяла Крапиву под уздцы и дала ей переступить последний стык. Берест сидел на камне с разложенным у ног плащом; Твердята стоял рядом и пил из фляги. Они не уехали. С Вереей можно было бы спорить, стоило ли им ждать здесь, но у меня отнялась охота начинать спор, когда я увидел, как она привычно проверяет глазами, целы ли мои руки.

— С пальцем что? — спросила она.

— Вещур ударил за нетерпение. По тому самому. Было бы обиднее, если бы он сделал это нарочно.

— Нарочно, — донёсся с моста голос Вещура. — Только пальца не выбирал.

Берест наконец улыбнулся. Твердята сказал, что мост поправлен крепко, раз хозяин уже успел начать спорить с работником. Верея отпустила уздечку. Она могла бы спросить, трудно ли было или каким способом я убедил Вещура. Вместо этого сказала:

— Бересту нужна новая повязка. За пригорком есть сухое место. Пойдём туда, пока не рассвело.

Мы поднялись от реки по восточной дороге. За спиной раздался скрип — мост убирал широкую полосу настила с нашего пути. Я обернулся. Под каменным навесом на том берегу едва виднелась скамья из старой опоры. Вещур уже сидел на ней, свесив ноги; ему не приходилось ни от чего спасаться и никуда спешить. Первые будущие путники могли пройти мимо надписи и ничего не узнать. Другие однажды присядут и спросят, отчего хозяин бережёт треснувшее дерево.

К рассвету мы добрались до заброшенной сторожки. Верея сменила Бересту повязку. Твердята разломил хлеб на четыре части и одну, побольше, попытался отдать раненому. Берест отказался; через минуту съел её, не признав, что передумал. Я положил медный знак перед собой, пока сушил сапоги, и долго не убирал обратно: мне нравилось видеть вещь, о которой я сам договорился.

— Что он хотел за проход? — спросила Верея, когда остальные ушли поить лошадей.

— Сначала — чтобы кто-то держал брус вместо нового дерева. Потом позволил мне остаться и помочь его поменять.

— Почему переменил решение?

Я подумал о старой скамье под навесом, о том, как долго он сидел возле неё после ремонта.

— Наверное, надоело слушать треск. И ещё он не хотел, чтобы прежний мост совсем пропал. Я нашёл ему место, где он не станет убивать людей.

— Ты мог сказать мне, что останешься до утра, раньше, чем договорился с ним.

Я открыл рот, готовый ответить, что она бы меня остановила. И понял, что не знаю этого наверняка.

— Мог, — сказал я. — В следующий раз скажу до того, как соглашусь.

Она посмотрела на меня внимательно, словно проверяла, не прозвучало ли обещание слишком легко. Потом забрала со стены свой плащ.

— В следующий раз я сначала поем. На пустой желудок мне хочется запретить людям даже разумное.

Она ушла к лошадям. Меня оставила с хлебом и знаком, который ещё пах мокрой медью. След ни разу не вмешался. Снаружи Верея ворчала на Крапиву, а я впервые за эти дни сам выбрал, во что ввязаться, и утром всё ещё был этому рад.

Глава 6. Кривой колокол

Позже мы не сошлись даже в том, сколько раз ударил колокол. Берест насчитал четыре звона, а Верея — шесть отдельных ударов. Твердята помнил три тревожных и ещё один, от которого задрожала его фляга. Я слышал один. Он пришёлся на ту минуту, когда я уже решил, что своим ножом всё испортил.

Но к полудню нам представлялась совсем другая беда: где купить горячего и не дать Бересту убедить всех, что рана у него закрылась за ночь.

В заброшенной сторожке мы поспали часа два. Крыша над нами держалась, хотя дождь давно нашёл путь между досками; лучшая половина пола досталась лошадям. Твердята поднялся первым и застал Береста за попыткой самостоятельно натянуть седло.

— Левую руку убери, — сказал старик.

— Правой не достаю до пряжки.

— Тогда позови человека, у которого две здоровые. Их здесь целых двое, если Лука опять не сунул палец куда не следует.

Я предъявил палец. Он опух, но слушался. Твердята осмотрел его с подозрением мастера, которому показывают вчера починенную телегу, и доверил мне пряжку. Верея тем временем собирала сухой хлеб из мешка. Никто больше не говорил о том, что я остался ночью с Вещуром; обещание сказать в следующий раз заранее висело между нами, но есть хлеб с этим обещанием оказалось легче, чем я ожидал.

Крапива нашла в углу сторожки старый веник и съела почти всю ручку. Берест утверждал, что она мстит мне за мост. Я возразил: если кобыла начнёт выражать свои обиды так понятно, я охотно выслушаю и остальные.

С востока тянулась сухая, давно выложенная камнем дорога. На обочинах стояли невысокие столбы с зарубками для путников; после Живого моста неподвижность камня казалась мне немного обидной. Мы ехали без спешки. Бересту нужно было беречь плечо, Твердяте — своё, а мне хотелось хотя бы раз посмотреть на новый край дороги так, чтобы никого одновременно не высматривать в соснах.

Утро дало такую возможность. Мимо прошла женщина с двумя корзинами лука, привязанными к ослу; на одном из столбов сидели дрозды и дрались за чужую крошку. Возле холодного родника Твердята вдруг развернул коня и показал мне, как отводить чужую руку, не выпуская из своей ножа. Он не потребовал тренироваться. Просто, дожидаясь Береста, трижды провёл ладонью мимо моего запястья. В четвёртый раз я уже успел отступить.

— Не туда, — сказал он. — Ты руку спас, а тело оставил.

— Не люблю, когда мне выдают задачу после того, как я её решил.

— Потому я тебя ещё и учу.

Он вернулся к коню. Урок занял меньше времени, чем Берест потратил, выбирая, где ему удобнее сесть в седле. Я попробовал повторить движение без противника и едва не ударил себя ножнами по бедру. Берест заметил, но впервые не засмеялся. Видно, боль делает человека добрее; я не собирался говорить ему об этом, пока он не поправится.

Колокол мы услышали на открытом спуске. Он ударил дважды с коротким промежутком, потом замолчал, а после прозвучал третий раз — неровно, будто язык коснулся края и сорвался. Птицы над полем поднялись все сразу. Ни один из нас не потянулся за оружием. Люди на дороге, напротив, остановились.

Внизу стояла придорожная колокольня. Каменная, в два высоких яруса, она не была ни храмом, ни сторожевым городком. С верхней площадки обозревали поворот тракта и низину за ним; под крышей висел тёмный медный колокол с надбитым краем. Возле башни собрались телега с овечьими шкурами, две верховые лошади и мальчишка с корзиной варёных яиц. Мальчишка успел расторговать половину корзины, пока взрослые спорили, что означает звон.

— На дороге беда, — говорил возчик. — Звонарь не дурак тревогу подавать.

— А я утром через этот поворот шёл, — отвечал другой. — Там грязь да две белые козы. Если коз объявили бедой, наш тракт впервые сказал правду.

Верея придержала коня, не въезжая в толпу. Твердята посмотрел на тёмное окно башни, потом на шесть свежих следов копыт за телегой. Сторожка у дороги имела своё маленькое крыльцо, поленницу и бочку для воды. У бочки валялся медный ковш: кто-то бросил его так, что ручка погнулась. Я скорее заметил бы чашку, если бы захотел пить, но ковш лежал на пути всех проходивших к лестнице и никто его не поднял.

— Мы моста не закрывали, — сказал я. — Отчего бы здесь звонить о дороге?

— Может, впереди упал мост поменьше, — ответила Верея. — Сначала узнаем, что случилось.

У самого въезда на площадку стоял человек в сером дорожном кафтане. Он не надел княжеского знака и не пытался выглядеть солдатом; держал планшет с засаленными листками и спрашивал у возчиков, куда те едут. От башни к нему тянулся тонкий шнур, почти незаметный на фоне камня. Я увидел его только потому, что мальчишка с яйцами переступил через него с необычной осторожностью.

— За башней проход свободен? — спросила Верея.

Человек поднял голову. Посмотрел на неё, на Твердятин щит, на Берестову повязку. Меня изучил последним; взгляд задержался на роге у моего пояса и скользнул к лицу снова.

— Пока стоите здесь, свободен, — сказал он. — Звон велел ждать. За поворотом рухнула телега. Людей вытаскивают.

— Кто велел? — спросила Верея.

— Хозяин колокола. Кто же ещё?

Слова были разумные. Вот только он не назвал хозяина по имени. Для человека, который собирал со всех дорожные сведения, это было страннее серебра в руках взяточника: серебро по крайней мере объясняло его занятия.

Из-за поленницы вышел настоящий звонарь. Я понял это раньше, чем он назвался: старик двигался так, будто здесь каждая ступень его, а чужие люди временно занимают воздух вокруг. На правом ухе у него засохла кровь; вместо шапки он держал ладонью старую повязку, которая всё время сползала.

— Овсей, — сказала женщина с телеги. — Ты бил? Нам ждать или повернуть к нижнему броду?

Он посмотрел не на неё, а на человека с листками.

— Я бил вчера, когда скотину вели во тьме. Сегодня с самого утра меня учат, как в моём колоколе язык висит. Если у вас есть ещё час жизни на такое учение, ждите.

Человек с листками улыбнулся одним краем рта. Овсей заметил эту улыбку, но не отвёл глаз. Он не был героем из песни: седой, с грязным рукавом, боялся. Именно потому я поверил ему больше, чем всем объяснениям о рухнувшей телеге.

Верея спешилась. Не торопясь, отдала повод Твердяте и подошла к человеку с листками.

— Кто на площадке наверху?

— Мои товарищи. Им велено смотреть дорогу. И тебе лучше оставаться внизу, женщина. Верхний настил старый.

— Я осмотрю его сама. Если ваши товарищи видят телегу, пусть скажут, сколько у неё колёс.

Возчик со шкурами издал короткий смешок. Мужчина не посмотрел на него; сунул пальцы под планшет, туда, где был край кафтана. Я не видел оружия. Зато увидел, как шнур к башне выпрямился и дрогнул возле его сапога.

Твердята придвинул своего коня так, чтобы тот закрывал от толпы Береста. Берест уже спешился и занял место у телеги. Никто ещё не кричал и не нападал, но люди вдруг перестали расспрашивать друг друга о дороге. Они увидели, что двое с оружием стоят не так, как стоят при обычном дорожном споре.

— Овсей, — сказал я, — по какой причине колокол бьёт криво?

Старик скосил на меня глаз. Вопрос, кажется, показался ему оскорбительным, пока он не вспомнил, кто сегодня держал его верёвку.

— Он давно кривой, парень. С того года, как морозом отбило край. Но у своих рук он поёт ровно. Случайные руки всегда хотят получить весь звон сразу. Дёргают слишком рано и слишком сильно.

— Как лекарь, который за ухо взял, когда болит зуб, — сказал возчик.

— Нет. Лекарь хоть иногда помогает. А эти мне ещё и ковш погнули.

Он указал на бочку. Серый кафтан сделал движение к старику, слишком быстрое для человека, которому нечего скрывать. Я подал голос раньше, чем Верея успела его остановить:

— Я тоже хочу посмотреть. Минувшую ночь провёл на мосту у Вещура, теперь мне интересно, кто заставляет другой кусок древнего железа работать.

При имени Вещура серый кафтан чуть ослабил пальцы на планшете. Не от удивления — словно получил подтверждение, которого ждал. Я пожалел, что не посоветовался с Вереей, прежде чем открывать рот; но было поздно, и я решил посмотреть, какую цену этот человек назовёт за моё любопытство.

— Хозяин ваш это разрешит? — спросил он Верею.

У нас за спиной Берест тихо присвистнул. Я оглянулся, но Верея уже ответила:

— Лука едет с нами. Если захочет подняться, я пойду рядом.

Может, она не имела в виду ничего больше дорожного порядка. Всё равно услышать это при посторонних оказалось приятнее, чем назвать себя княжеским гостем собственным языком.

— Двое наверху, — сказал человек. — Тесно. По одному.

Верея не спорила. Обошла башню слева, где наружная стена стояла почти вплотную к обрыву. Я пошёл за ней. С той стороны длинная верёвка, привязанная к деревянному кольцу над входом, уходила вверх под каменный карниз; другая, более тонкая, лежала вдоль ступеней внутри. Первая была обычной колокольной. По второй через равные промежутки шли маленькие медные кольца.

— Видишь? — спросил я тихо.

— Да. И тот у бочки видит нас. Не тянись к ножу, пока не узнаем, где люди на верхней площадке.

Она опередила меня на две ступени. Сзади Твердята громко предложил возчику отвести лошадей из-под башни — так, будто всё ещё шёл разговор о плохом настиле. Возчик хотел возразить, но Овсей взял его под локоть и повёл к дороге. Я слышал, как мальчишка предлагал им яйца по прежней цене. У мальчишки была деловая смелость, о которой я в его годы только мечтал.

Внутри башни пахло старым голубиным помётом, холодным железом и горелым маслом. Деревянная лестница обходила пустую середину, цепляясь за камень. На каждой четвёртой ступени было окошко, через которое виднелся тракт. Звуки снизу не исчезали; они становились площе, будто человек разговаривал через миску, прижатую к уху.

Мы поднялись до первого поворота. Сверху никто не окликнул. Верея не брала копьё наперевес: ей едва хватало ширины лестницы, чтобы повернуть древко вдоль стены. Она коснулась ногой следующей ступени и остановилась. Поперёк прохода на высоте колена лежала тонкая медная нить. Глазами её ещё можно было принять за щель в дереве. Рукой трогать не хотелось.

— Пропустят, когда мы назовёмся? — спросил я.

— Пусть сперва сами назовутся, — ответила Верея громко.

Тишина длилась достаточно, чтобы стало слышно скрипение верёвки под карнизом. Потом сверху отозвался мужской голос:

— Проверка настила окончена. Поднимайся, Верея. Одному твоему спутнику позволим остаться внизу.

Она наконец посмотрела на меня. Не изумлённо: нас узнали прежде, чем мы подошли к ступеням. В её взгляде была короткая просьба сделать всё по её сигналу. Я кивнул и подумал, что на рассвете обещал говорить ей раньше, во что ввязываюсь. У этой лестницы я не успел бы сочинить для такого признания ни одного приличного слова.

— Твои люди на дороге, — сказала она человеку наверху. — Наши лошади там же. Пока никто никого не тронул. Давай поговорим, прежде чем решишь, что сюда стоит пускать в ход верёвки.

— Говорить будешь, когда приведёшь мальчишку. Из-за одного него мы мерзли здесь с утра.

— Мне двадцать пять, — сказал я. — И я уже поднялся сам.

— Вот и стой за спиной у своей воительницы. Без неё ты будешь полезнее.

Я услышал, как Верея коротко выдохнула. Оскорбление было рассчитано на то, что она бросится вперёд. Человек наверху знал её имя, но, кажется, не знал того, что я успел увидеть на дороге: она отказывалась спешить именно тогда, когда ей предлагали хороший повод.

— Назови своё, — сказала она. — Мой спутник хотя бы представился.

— Не тебе докладывать.

В тот же миг шнур у её сапога поднялся. Верея перехватила копьё обеими руками, не давая петле охватить колено, и потянулась назад. Половица под моими ногами ударила снизу: кольцо на соседнем канате стянулось у ступени, куда я собирался поставить ногу. Нас разделили одной доской и четырьмя шагами, но на такой лестнице это было расстояние для целого боя.

Над нами хлопнула деревянная дверца. Спустился молодой человек с короткой саблей, лицо ему прятал край шлема. За его плечом, на верхней площадке, стоял второй; оттуда и тянулся тонкий шнур с медью. Первый держал саблю осторожно, не обещая красивого удара сверху. Он собирался прижать Верею к перилам, пока верёвка сделает остальное.

— Вниз, Лука, — сказала она, не оглядываясь.

— Ступень за мной тоже занята.

— Тогда к стене. И не пытайся драться за меня.

Она сказала это не из гордости. На узких ступенях два человека с одного края мешали бы друг другу сильнее, чем противнику. Я подался к камню, пропуская её назад на полшага. Снизу хлопнула входная дверь. Серый кафтан, видно, решил закрыть нам выход; из двора донёсся Твердятин голос, требовавший открыть её немедленно. Он не повышал голоса. Так он обычно разговаривал с упрямой лошадью перед тем, как взять её за узду.

Верхний человек подтянул кольца. Узелье ползло по боковой балке, и петля стала подниматься от Вереиных сапог к рукояти копья. Вчера во дворе охотник тянул верёвку к моим ногам, а я заставил её сменить направление. Здесь ни тяжёлого столба, ни свободного места для жерди не было. Даже нож за поясом мешал повернуться. Я не стал искать вчерашнюю победу на этих ступенях.

Верея бросила конец древка над петлёй. Человек с саблей качнулся вправо, думая встретить остриё. Она ударила нижним, окованным концом, и рука с саблей стукнулась о стену. Он не выпустил оружия. Быстро провёл лезвием по деревянной рукояти, вынуждая её отнять пальцы, а сверху уже подтягивалась медь. Верея шагнула вниз и позволила шнуру поймать пустой воздух. На другой лестнице это было бы лёгкое движение. Здесь она упёрлась пяткой в узкий край ступени, едва не задела меня и не потеряла ни одного лишнего вдоха.

— Не трогать её горло! — крикнули сверху. — Он увидит.

Я не сразу понял, о чём речь. Они знали и про чёрную нить. Значит, к Гордею дошёл не только рассказ об украденном роге. Неприятно оказаться человеком, чьи глаза уже описаны чужим людям; ещё неприятнее понять, что описание составлено толково.

Сабельщик попробовал поддеть мою руку, когда я прижался к стене. Хотел, чтобы я отступил, открыв Верее бок. Я удержал нож в ножнах, хотя очень хотелось вынуть. Твердята утром успел показать мне только начало защиты, но одно я запомнил: на руке противника видно, где она окажется раньше, чем там появится железо. Я убрал локоть; лезвие прошло по стене и высекло каменную крошку.

— Глаза оставь ему, — сказал человек наверху своему товарищу. — Мне нужны глаза.

— Посмотрим, что останется после моей руки, — ответил тот.

Верея коротко ударила по сабле, заставляя его повернуть кисть. Острие копья прошло под плечом и остановилось, когда шнур взял древко поперёк. Маг наверху держал конец туго, медные кольца двигались только вслед за его рукой. Человек с саблей шагнул к Верее совсем близко. Он не пытался сразу убить её; собирался ударить навершием по лицу и прижать к наружным перилам, за которыми чернел пустой колодец башни.

Под левой ключицей у него проступила чёрная черта.

Не у Вереи. У него.

Она увидела, что сабельщик подошёл слишком близко к краю. Повернула копьё, собираясь ударить поперёк груди. Если он отступит, попадёт ногой в промежуток между двумя ступенями: там снаружи давно не было одной доски, и опираться пришлось бы на пустоту. Я успел разглядеть его каблук, тёмную щель под ним и линию, которая уходила вниз.

— Верея, не в середину! — крикнул я. — Там пролом!

Она не переспросила. Перевела удар ниже и встретила его колено деревянным древком. Вместо полёта за перила он упал на целые ступени, тяжело, с руганью. Чёрная черта исчезла почти сразу. Не потому, что магия победила магию. Верея изменила удар.

На верхней площадке человек с медным шнуром рассмеялся. Он принял моё предупреждение за просьбу пожалеть своего ловчего и не заметил, как упавший загородил ему проход к нам. Верея заметила. Но каблук сабельщика уже стоял на её копье; если потянуть, он мог выхватить оружие из рук.

Снизу загремела дверь. Твердята ударил по ней щитом, потом остановился. Через окошко я видел двор: Берест увёл мальчишку с корзиной за телегу, возчик держал коней, Овсей кричал им отойти от стены. Серый кафтан куда-то исчез. На балках над входом висели ещё два толстых каната, протянутых к колоколу. Один заканчивался у моего плеча, привязанный к скобе на камне; второй уходил вверх по пустой середине башни.

Тот, что был рядом, не светился. Обычная верёвка, тугая от тяжести колокольного языка. Я взялся за неё здоровой рукой. От первого прикосновения между пальцами осталась старая смола. Верёвка шла наискось над лестницей и заставляла Верею пригибаться под ней, зато сабельщику давала за что держаться, пока он лежал поперёк ступеней.

— Не трогай колокол! — закричал Овсей из двора. — Если тянешь, тяни ровно!

Я вовсе не собирался звонить. Мне хотелось освободить лестницу от одной верёвки, пока маг тянул другую. Но старик знал свою башню, и я посмотрел, куда ведёт толстый канат. Не к языку, как мне показалось: он держал боковое железо под колоколом, помогая поворачивать его при звоне. Снять сразу всю нагрузку — и тяжёлый край качнётся над головами. Нужно было хотя бы предупредить людей внизу.

— Отойдите от башни! — крикнул я.

— Мы уже отошли! — ответил Берест. — Ты что задумал?

— Пока разбираюсь.

Я вытащил нож. Больной большой палец напомнил о себе так живо, что на миг я едва не выпустил рукоять. Узел на скобе не собирался поддаваться человеку, который минувшей ночью изо всех сил работал этим пальцем у Вещура. Тогда я вложил лезвие под верхний оборот, упёр ножны в камень другой рукой и поддел деревянный клинышек, которым канат зажали у скобы. Клинышек выскочил. Не произошло ничего красивого; верёвка просто пошла вверх слишком быстро, обожгла мне ладонь и перестала лежать поперёк дороги Вереи.

Наверху колокол качнулся. Первый его удар пришёлся не в привычное место, а в надбитый край. Грохот был такой, что я перестал слышать собственный крик. Медный шнур в руках верхнего ловчего дрогнул. Он сам втянул голову в плечи и на миг отпустил натяжение, не желая оказаться под раскачанным железом. Узелье легло на ступень обычной верёвкой.

Верея уже двигалась.

Она не прыгнула на человека сверху. Поставила ногу туда, где минуту назад шёл натянутый канат, выдернула копьё из-под чужого сапога, развернула его вдоль стены и ударила окованным концом по перилам рядом с лицом сабельщика. Он машинально прикрылся. Она прошла мимо, так близко, что плащ задел его шлем, и оказалась на ступень выше. Сабля попыталась достать её сзади. Верея ухватила запястье, подняла локоть противника к стене и заставила его самого открыть грудь. Рукоять копья пришлась под рёбра; он сполз по камню, кашляя и всё ещё удерживая оружие, которого уже не мог поднять.

Маг потянул шнур снова. Медные кольца заскользили по лестнице, пытаясь поймать Верее ноги. Она поднялась навстречу натяжению, укоротила хват и воткнула остриё копья в деревянный бортик площадки — рядом с его сапогом. Я подумал, что она промахнулась. Он тоже. Сделал шаг в сторону от стали и упёрся пяткой в закреплённое древко. Верея уже держала другой конец. Одним коротким поворотом подбила ему ногу и оказалась перед ним прежде, чем он сумел перекинуть шнур в свободную руку.

Она не сказала ничего остроумного. Ударила его плечом в грудь и забрала конец верёвки из рук. Медные кольца звякнули о деревянный настил и погасли. Он попробовал ухватить её за голень, получил концом древка по пальцам и остался сидеть. За его спиной во все четыре стороны виднелись поля, мокрый тракт и люди, которые наконец поняли, кто устроил им тревогу.

Я поднялся ещё на две ступени. Внизу Твердята уже вошёл через дверь: Овсей сорвал наружный засов, когда человек с листками бросился бежать. На лице у старика было выражение человека, которого несколько минут заставляли слушать чужую работу, не позволяя помочь. В переулке за башней мелькнул серый кафтан. Твердята мог броситься за ним, но на верхней площадке остались мы, два живых ловчих и колокол, который после сильного удара ещё покачивался. Он выбрал башню.

— Лука, нож в ножны, — сказал он. — Пока тебе его не выбили.

Я посмотрел на руку. Нож всё ещё был в ней; кожу ладони с верёвкой прихватило так, что пальцы плохо сгибались. Я спрятал лезвие и почувствовал, как ногам теперь очень хочется сесть.

Верея обернулась ко мне. На её виске блестела тонкая полоса крови от каменной крошки, но голос остался ровным.

— Ты крикнул про пролом ему или мне?

— Тебе. Хотя не хотел, чтобы он в него провалился.

Она посмотрела на ступень без доски, потом на лежавшего сабельщика. Тот уже начал понимать, насколько недалеко от неё стоял.

— Правильно крикнул, — сказала она. — Я его не видела.

От Вереи это стоило целого торга похвалами. Я хотел ответить достойно и не нашёл слов. На площадку поднялся Овсей, бесконечно долго преодолевая первые ступени и ругая каждую вторую. При виде Вереи он умолк, при виде колокольного каната на полу — побледнел.

— Ты его отпустил, — сказал он мне.

— Да.

— Мог бы и сам об этом узнать, пока мы не оглохли. Он сорок лет здесь держался.

Я кивнул. Выглядело так, будто старик хочет меня ударить. Но он подошёл к бортику, взял толстую верёвку и проверил её пальцами. Затем выпрямил согнутую скобу и осторожно, уже своей рукой, качнул колокол. Раздался другой звук: глубокий, ровный, с мягким послезвучием даже у надбитого края.

Люди под башней подняли головы. Кто-то креститься начал, другой только улыбнулся. Я понял, отчего Овсей сердился на чужой звон: настоящий не заставлял всякого гадать, какая беда случилась. Он говорил, что дорога здесь и по ней можно идти.

✦✦ ✦

Когда мы вывели ловчих на солнце, лицо сабельщика оказалось совсем молодым. Он всё ещё не мог распрямиться от удара под рёбра, зато старался смотреть так, будто о нас давно всё решил. Верея связала ему руки простым шнуром, без медных колец. Второму, тому, кто водил Узелье, оставила достаточно верёвки, чтобы не упасть при ходьбе. Овсей наблюдал и ничего не предлагал, пока не заметил, что медные кольца лежат на его собственной скамье.

— В дом это не неси, — сказал он. — У меня там кошка. Ей и обычной верёвки хватает, чтобы считать себя опасной.

— Сожжём, когда разберёмся с ними, — ответила Верея.

— В огонь-то зачем? Она и так без рук не бегает. Возьми с собой. Не хочу, чтобы следующий ловкач нашёл её под моей крышей и придумал мне ещё один хороший день.

Твердята смотал Узелье и сунул во вьюк. Ему пришлось делать это здоровой рукой; больное плечо всё ещё плохо слушалось. Я заметил, как он, закончив, нетерпеливо осмотрел лестницу. Видно было, что ему хочется узнать, сколько из сказанного нами о бое правда, а сколько сочинил звон.

Верея не дала ему подняться. Указала на пролом в ступени, а потом на двух пленников у стены башни.

— Ты выбрал верно, когда остался внизу. Возчик наконец увёл коней, Берест вывел мальчишку, старик смог вернуть себе башню. Если бы ты полез за мной, они все стояли бы под стеной и смотрели, как их судьба решается наверху.

— Я уже понимаю, — сказал Твердята. — Только сказать об этом вслух труднее, чем плечо терпеть.

Он повернулся к Бересту:

— Ты куда дел человека с бумажками?

— Туда, куда тот сам очень спешил. Через сарай, за поленницей. Я не мог его догнать и одновременно держать возчиков подальше от башни.

— Значит, сбежал.

— На хорошей лошади. Не нашей.

Твердята не стал требовать от раненого парня того, чего сам не сделал. Возчик со шкурами предложил было пустить вслед свою телегу, но его старая кобыла уже успела выразить по этому поводу исчерпывающее мнение. Она стояла у поилки и глядела на дорогу с таким презрением, что я даже не попытался её убеждать.

Верея отвела старшего ловчего за угол башни. Разговор длился недолго. Я не слышал вопросов, только один раз различил слово «Крюк» и потом негромкий ответ: «Так и расскажешь ему». Когда они вернулись, ловчий уже не пытался смотреть мимо меня. Он посмотрел прямо и спросил:

— Тебе что от моего человека? Он тебя с саблей ловил.

— Тогда пусть учится ставить ногу на целое дерево, — сказал я.

Он помолчал.

— Гордей считал, в прошлый раз ты удачно потянул за чужую верёвку.

— Иногда мне и самому так кажется. Сегодня её держали лучше.

Верея не дала разговору превратиться в выяснение, кто сколько умеет. У неё была кровь у виска, а на правой руке выступил красный след от древка. Она велела ловчему сесть возле стены. Люди с телеги уже знали, что произошло, и никто из них не стал подходить к пленным ближе, чем нужно. Возчик распрягал лошадь и негромко рассказывал женщине с корзинами, что видел Верею на верхней площадке. Я был там вместе с ней и не узнал половины того, что она якобы успела сделать; она, кажется, тоже услышала пересказ и лишь вздохнула.

Овсей принёс воды из бочки. Сначала дал Верее, потом мне. Увидев ожог на моей ладони, остановился.

— Вот так бывает, когда хватаешь колокол, которого не знаешь, — сказал он. — Я сорок лет его держу, и всё ещё каждый раз спрашиваю, куда он пойдёт. А ты поспешил к нему с ножом, даже имени не узнав.

— У колокола есть имя?

— У людей для него много. Мне по душе просто Кривой. Такой, каким вышел, никого обмануть не старается. Не то что тот, кто сегодня в него бил.

Старик снял с моей ладони мокрую нить верёвки. Он работал осторожнее, чем ругался. Я впервые увидел, как у него дрожат руки; пока он сердился на плохой звон, этого не было заметно.

— За ухо вас чем ударили? — спросил я.

— Не чем. Меня попросили постоять в стороне. Я возразил, а они решили, что я слишком глухой, чтобы услышать просьбу. Молодые всегда думают, что возраст начинается с чужого уха. Своё им пока нравится.

Он долго рассказывал, как прежде с этого места звали ночной обоз, как один раз позвонил из-за пропавшей коровы и получил от всей округи за дурное употребление службы, как после зимы сам подправлял надбитый край, а теперь не собирается уступать башню человеку, который даже не знает его имени. Верея слушала, прислонив копьё к плечу. Ей, наверное, следовало распорядиться пленными и ехать дальше, но она дала старику закончить. Он ждал этого рассказа с той минуты, когда у него отняли верёвку.

Возчик нашёл у себя старый кусок чистого полотна для моей ладони. Я хотел заплатить, он отказался: у телеги со шкурами было чем перевязать всякого, кто не станет жаловаться на шерсть в ране. Мальчишка с яйцами отдал Бересту два нераспроданных. Берест, воспитанный болью, сперва взял одно, а второе сунул мне. Я съел его, стоя у башни, и впервые за утро почувствовал настоящий голод.

До ближайшего поста оставалось несколько часов. Твердята сказал, что доведёт пленников туда, где за них смогут отвечать стражи. Овсей решил дать показания сам. Возчик со шкурами предложил довезти его до поста и утром вернуть к башне; звонарь согласился, когда убедился, что дверь можно запереть. Верея дала мальчишке медяк за оставшиеся яйца и попросила возчика не ходить вечером одним: серый кафтан уехал, и к вечеру мог вернуться с людьми. Тот пообещал. Ему можно было верить в вопросах дороги; в вопросах красивого пересказа боя я уже сомневался.

— Ты первым полез в башню, — сказала мне Верея, когда мы снова собирали лошадей. — Зачем? Ты ведь видел медь на ступенях.

Я не хотел отвечать, что просто было любопытно. Любопытно мне действительно было, но Овсей стоял возле чужих людей с кровью на ухе, а обоз собирались развернуть на дорогу, где никто не видел упавшей телеги.

— Хотел узнать, кто звонил за него. И не хотел, чтобы все уехали, поверив в рухнувший тракт.

— А меня предупредить?

Я поморщился. На рассвете мы уже договорили этот разговор до обещания. Сегодня я успел пройти половину пути к лестнице, пока она узнавала о моём намерении из моих же слов постороннему.

— Я начал, — сказал я. — Только выбрал очень неудачный час.

Верея кивнула. Ни оправдать меня полностью, ни устроить допрос у башни она не собиралась. Осмотрела перевязку на моей руке и поправила её конец так, чтобы он не зацепился за повод.

— Когда ты крикнул про пролом, я думала, ты зовёшь меня вниз. Потом поняла, что справа остаётся ступень. Сверху всё это выглядело иначе, чем снизу.

— Если бы я поднялся вместо тебя, нас сейчас рассказывали бы куда печальнее.

— Если бы ты поднялся вместо меня, я бы всё равно нашла дорогу наверх, — ответила она. — Но дольше.

Мне понравилось, что она сказала «дольше», будто другой исход ей и в голову не приходил. Мы сели на лошадей. Овсей стоял у своей башни, держа в руках толстую верёвку. Колокол прозвучал ещё раз, уже тихо и ровно. Потом звонарь запер дверь, и возчик подсадил его на телегу со шкурами. Дорога, которую утром объявили несчастной, наполнилась людьми снова.

Серый кафтан с листками, вероятно, доберётся до Гордея раньше нас. Он расскажет, что Лука не бросился отнимать Узелье и не полез за старым рычагом; что на верхней площадке Верея за два вдоха сделала то, ради чего они занимали колокольню с утра. Если он станет оправдываться, ему придётся пересказать и то, как мы оставили его товарищей живыми. Мне хотелось бы послушать этот разговор. Но ужин впереди интересовал меня сильнее.

Глава 7. Плохой ученик

На дорожном посту нам дали каши, которая пережила собственный ужин и потому обиделась на весь свет. Пленных посадили под замок. Командир сначала расспросил Овсея, приехавшего с нами на возу со шкурами; наутро возчик обещал вернуть его к башне. Старик подробно рассказал, что чужие не умели обращаться с его колоколом, и куда короче — как Верея их вывела. Твердята выложил на стол кольца Узелья, и стража отнеслась к делу серьёзно.

Мы спали в маленькой комнате над конюшней. Сквозь щели пола было слышно, как лошади переступают, а ночной конюх храпел так, что Крапива просыпалась и возмущённо фыркала. Поутру я попытался убедить себя, будто левая ладонь от каната почти зажила. Она позволила завязать пояс и тут же высказала другое мнение, когда я придержал ножны. На правой руке ныл большой палец, разбитый ещё у моста; вместе мои руки соглашались разве что на завтрак.

Твердята застал меня во дворе поста. Его больное плечо тоже отказывалось от чудесного исцеления. Он не стал жаловаться, только долго надевал ремень щита, потом передумал и оставил щит на скамье.

— Покажи руку, — сказал он.

— Хочешь осмотреть ожог?

— Хочу увидеть, как вчера сумел оставить при себе нож. Позавчера во дворе у коновязи он у тебя вылетел с первого удара. На лестнице остался в руке. Может, противник был хуже. Может, ты чему-то научился.

Я вынул нож и сразу пожалел, что не показал ладонь. От рукояти по пальцам прошла тупая боль. Твердята заметил, но велел держать оружие так, как держал бы в настоящей схватке. Я выставил руку перед собой. Он коснулся моего запястья двумя пальцами; я сделал шаг в сторону и не успел понять, как нож оказался у него.

— Всё ещё учусь, — признал я.

— А я всё ещё могу подойти к человеку, который держит нож слишком далеко от себя. Ты вчера прятал его у стены, пока не понадобился. Не случайно сохранил. Теперь запомни, что было разумного в твоём страхе.

Он вернул мне нож рукоятью вперёд. Оба мы осторожничали, но по разным причинам: я берег ладонь, он не хотел двигать больным плечом. С виду получалась драка двух старых родственников за удобное место у печи.

— Стоять и выставлять руку я умею, — сказал я. — В смысле, теперь понимаю, почему не надо. А что делать, когда на меня идут?

Твердята поставил на край скамьи глиняную кружку с водой.

— Возьми её. Я попробую коснуться твоей кисти прежде, чем ты отойдёшь. Кружку не разбей: на посту их считают.

— Вчера мы верёвки рвали, а сегодня посуду бережём?

— Люди с верёвками за своими кружками следят хуже, чем стража. Пользуйся случаем.

Я потянулся к скамье. Он двинулся навстречу, и я отступил почти привычным шагом: показал плечо вправо, перенёс вес назад. Пальцы старика прошли мимо. Кружка осталась на скамье.

— От тебя ушёл, — сказал я.

— И воду потерял.

Во второй раз схватил кружку, но подставил руку. Твердята только коснулся её, этого хватило. В третий раз попытался закрыть кисть корпусом и очутился так близко к нему, что при настоящем ударе сам бы поднёс ему подбородок. Берест наблюдал из дверей конюшни, придерживая плечо. Он хотел что-то подсказать, не осмелился и вместо этого пошёл помогать конюху, у которого было достаточно работы без советчиков.

Пока я пробовал снова, Верея вышла с листком дорожного пропуска, полученного от командира поста. Она остановилась у ворот, прочла на нём что-то, засмеялась беззвучно и убрала за пояс. Я не успел спросить, что там написано: Твердята снова дотронулся до моего запястья.

— Ты смотришь туда, где будет моя рука, — сказал он. — Поэтому уходишь, когда уже поздно. Смотри, с какой ноги я начну.

— Ты это говорил у двора.

— Там я говорил про меч. Сейчас у тебя нож, а моя рука пустая. Сказанное от этого не испортилось.

Верея подошла ближе. Твердята протянул ей кружку.

— Попробуй забрать у меня, — сказал я.

— Нет. Я посмотрю, как ты у него отберёшь. Это более редкое зрелище.

Она не улыбалась, но поставила листок на скамью, чтобы обе руки были свободны, если кто-то всё-таки опрокинет посуду. Твердята пошёл ко мне той же тяжёлой, спокойной поступью. Я увидел, как он загружает правую ногу, и не стал уходить назад, где он ждал. Переставил левую ступню наискось, прикрыл левым предплечьем кисть с ножом и достал кружку с края скамьи. Вода плеснула на сапог, но кружка осталась у меня.

— Ну, — сказал я, — теперь можно объявлять меня достойным опасной посуды?

Твердята подвёл меня к своему плечу так быстро, что кружка оказалась между нами.

— Теперь надо уйти, не оставив тут себя. Иначе какой толк, что ты сохранил вещь?

Я шагнул назад, но он не тянулся к ножу. Дал мне выбрать расстояние. Верея взяла кружку, отпила немного и вернула на скамью.

— Одна сторона у тебя получается, — сказала она. — Вторая по-прежнему стоит на месте, когда ты делаешь вид, что уходишь. Если противник потянется за ножом, не захочет, чтобы ты забрал его обратно.

— У меня вся жизнь так устроена: едва научусь чему-нибудь, выясняется, что ноги две.

— Сегодня выяснилось утром, — ответила она. — Есть время привыкнуть.

Твердята больше меня не ронял. Он показал одно защитное движение: когда чужая рука идёт к запястью, предплечье поднимается близко к телу, а нога уходит с линии сближения. Нож остаётся в руке потому, что её не выставили на поклон. Я повторил несколько раз без него. По словам Твердяты, со стороны это выглядело как попытка отмахнуться от упорной мухи. Мне было всё равно. Муха впервые ни разу не забрала у меня обед.

На дорогу мы вышли позднее. Берест ехал осторожно, не притворяясь здоровым; это стоило больше утренних похвал, которых от него не было. Твердята весь день требовал показать защиту — у коновязи, на перекрёстке, даже возле кустов, куда я собирался по нужде. Я попросил оставить хоть одно занятие без наставника. Он обещал подумать.

За низкими холмами появился постоялый двор с глиняной трубой, такой широкой, что я поначалу принял её за башню. Оттуда шёл запах жареного лука, горячего хлеба и мяса, которое не собирались выдавать за вчерашнее. У ворот скучал пёс с одним надорванным ухом. Пёс оценил нас по запаху, сразу избрал Береста и пошёл за ним, хотя тот утверждал, будто никогда не прикармливал чужих собак.

— Там ночуем, — сказал Твердята.

— Ты говоришь это потому, что коням пора отдыхать, или потому, что запах уже дошёл до тебя? — спросил я.

— Я умею соединять службу с удовольствием. Жаль, поздно тебя научил.

Верея проверила двор глазами: две дороги, конюшня, навес для возов, открытые ставни трактира. Потом указала на узкий подъезд за каменной оградой, куда можно увести лошадей, не задерживаясь у ворот.

— Если останемся, сегодня никуда не выйдем поодиночке. Люди Крюка знают наши лица.

— Я хотел первым делом выйти к повару, — сказал Берест. — Он там один?

— Сидеть у огня разрешаю, — ответила она. — Только повара не пугай. Даже если он печёт плохо.

Мы ещё не успели спешиться, когда с навеса донёсся громкий голос:

— Твердята! Если ты опять спас мои повозки, лучше скажи сразу. У меня нет денег на твою добродетель дважды за одну неделю.

Под навесом стоял Шемяка. Его соль мы вытаскивали из-под катившихся брёвен у дорожного двора. Сейчас телеги были целы, зато сам купец носил на щеке синяк величиной с хорошую сливу. Он заметил, куда я смотрю, и погладил его, не смущаясь.

— Дверца телеги, — сказал он. — Я с ней поговорил, она не ответила. С тех пор пользуюсь другой.

— У вас целы и лошади, и груз, — сказала Верея.

— А вы — почти все четыре человека. Посмотрим, чьи новости сегодня лучше.

Шемяка подошёл и протянул мне руку. Я показал повязку; он без обиды хлопнул меня по здоровому плечу. Задержал взгляд на Бересте и Твердяте, затем проводил нас в тёплое помещение. От того, что он ни о чём не спросил сразу, у меня к нему неожиданно прибавилось доверия.

В трактире горели две печи. На длинном столе лежали кочаны капусты и миска с тмином, женщина в полосатом переднике резала тесто широким ножом, а возле стены четверо обозных спорили, кому досталась последняя сухая пара чулок. Пёс проник следом за нами и сразу лёг у ног Береста. Я хотел сказать, что запах нашей компании почему-то сумел убедить его в несправедливости прежней жизни, но удержался: Берест впервые за двое суток сел без гримасы и не заслужил того, чтобы его поднимали ради шутки.

Шемяка указал на стол поближе к огню. Там было свободно пять мест, шестое занимал высокий мужчина в расстёгнутой дорожной куртке. Рядом с его миской лежал нож в потёртых ножнах. Глаза у него были светлые и спокойные, а кулаки — такие, какими возчики обычно забивают плохо послушный клин. Он ел медленно, отламывая хлеб одним движением, и не потрудился встать.

— Сивер, — представил его купец. — Мой старший по охране. Знает, когда врать, чтобы меня не испугать, и когда не врать, даже если я очень прошу.

— Сегодня второй случай, — сказал Сивер.

Он посмотрел на чужой рог у моего пояса, потом на Вереино копьё. Не обидно, не враждебно: просто решал, сколько для Шемяки будет стоить наша компания.

— Они переночуют, — сказал купец. — И поужинают с нами.

— Ужин — дело твоё. На дорогу с обозом я их не беру.

Шемяка сел напротив него, подвинул себе солонку и долго не открывал рта. Я успел подумать, что сейчас они начнут спорить обо мне при мне, как на торге спорят о коне, которого уже попробовали заставить перейти ручей. Мне надоело это чувство ещё у Чернотала.

— Не берёшь — скажи почему, — произнёс купец. — Люди сами слушают.

— Потому что за ними идёт охота, — ответил Сивер. — У твоей соли нет ног, чтобы бежать, когда лучники выйдут из леса. Я отвечаю за возчиков, а не за красивую историю о том, как могильщик однажды вовремя нашёл нож. За ту помощь я ему благодарен. Вон моя миска; пусть попросит ещё одну. Только благодарность не прикроет повозку от стрелы.

Слова были неприятны тем, что не требовали опровержения. Шемяка мог распорядиться грузом как своим, но у Сивера за спиной сидели люди, которым предстояло исполнять его смелость.

— Мы ещё не просили места при обозе, — сказала Верея.

— Ваш старик смотрел на дорогу к моим телегам, — возразил Сивер. — По глазам вижу, что спросите. И ответ я дал заранее.

Твердята неспешно опустился на лавку. С его плечом это вышло тяжело. Сивер заметил и отвёл взгляд раньше, чем я успел прочитать на его лице снисхождение.

— Хорошо, что ты сказал заранее, — произнёс старик. — В дороге такие вещи выяснять поздно. А хлеб у тебя я всё же отломлю. Мне лекарь голодным не велел оставаться.

Сивер подвинул краюху, целиком. Разговор мог на этом закончиться. Я уже собирался предложить Верее сесть отдельно и заодно попросить кувшин чего-нибудь горячего. Но человек с ясными глазами вдруг сказал, обращаясь к Шемяке:

— Ты вчера уверял, что этот парень сломал ловчим путы и вынес рог из-под стрел. Может, и правда. Пока вижу больную руку и нож, который он при каждом движении оберегает так, будто сам боится уронить.

Это было сказано не так громко, чтобы задеть весь трактир. Ровно настолько, чтобы услышали наши пять мест у огня. Мне стало неловко не из-за чужого сомнения. Я сам утром трижды выронил бы нож, если бы Твердята отвёл руку чуть быстрее. Но отдать Сиверу право решать, за кого я буду отвечать в следующей схватке, не хотелось.

— Я сам боюсь его уронить, — сказал я. — Потому и учусь. Только ты сейчас судишь о том, что мне удалось позавчера, по тому, как я сижу за столом сегодня. Это занятие ненадёжное, особенно когда человек голодный.

Сивер перестал жевать.

— Значит, отъешься, и я увижу другое?

— Я хочу проверить раньше. Утром Твердята показал мне кое-что; если это работает только с учителем, лучше узнать, пока люди Крюка далеко. Выйдешь во двор? Ножи оставим в ножнах. Выиграет тот, кто первым коснётся другого ножнами или выбьет у него нож.

Шемяка посмотрел на меня с таким лицом, будто я только что попросил поджечь ему телегу ради проверки, хорошо ли горит соль. Берест открыл рот, но Верея покачала головой: не запрещала, лишь не хотела, чтобы он вмешивался вместо меня.

— У тебя рука, — сказала она.

— Я помню. Ей и придётся со мной работать.

— Если я откажусь, — спросил Сивер, — решишь, что испугался?

— Решу, что тебе дороже остывающий ужин. Я бы сам хотел быть таким разумным.

Он встал. Стул скрипнул по полу. Высокий, но не выше Твердяты; крепкие ноги, плечи широкие от возов и дороги. Когда он застегнул куртку, его потёртый нож оказался слева на поясе, почти там же, где мой. Он не скрывал, как будет им пользоваться.

— До первого касания ножнами, — повторил он. — Уронишь нож — проиграл. За захват запястья победу не засчитываем. Твой учитель смотрит, чтобы никто не решил воспользоваться острым.

— За обоими присмотрю, — сказал Твердята, поднимаясь. — Если выяснится, что своего ученика я учил плохо, отвечать придётся мне.

Сивер едва заметно улыбнулся. Это была первая улыбка, которую я у него увидел, и она сделала его лицом человека, с которым, наверное, можно было бы ехать месяцами, если бы никто нас не преследовал.

На дворе после полуденного дождя осталась полоса плотной мокрой земли. Твердята велел не становиться ближе к колодцу: там грязь, падение само решит спор. Хозяйка трактира вышла следом, держа в руках половник.

— Во двор, если вам так необходимо, — сказала она. — Только не лезьте на мою лавку и не бейте пса. За лавку заплатите, пёс сам взыщет.

Пёс, услышав о себе, улёгся возле Береста и принял вид самого мирного существа на дороге. Я не поверил ему ни на мгновение.

Мы встали лицом друг к другу. Ножны на поясе у Сивера держались крепко, у меня — хуже; пришлось поправить ремень. Он дождался, не пользуясь моим занятием. Твердята проверил ремешки на обеих ножнах, чтобы ни один клинок не мог выйти, и велел взять ножи в руки вместе с ножнами. Мы обхватили рукояти. Верея стояла у двери, Берест рядом с ней. Шемяка пытался убедить хозяйку вернуться к печи, но сам не отводил глаз.

Сивер пошёл первым. Он не рубил и не выставлял руку — просто сократил расстояние, заставляя меня уйти туда, где удобнее ему. Я показал шаг вправо, тот самый, на котором Твердята уже много раз меня ронял. Сивер не купился. Пошёл вслед и вдруг вытянул левую руку к моему ножу. Большой палец, разбитый ещё во дворе, почти сразу отозвался болью, и я ухватился за рукоять сильнее, чем надо.

Он как раз этого и ждал. Пальцы правой руки легли мне на запястье. Если дёрнуться назад, оставлю нож вместе с рукой у него; если шагнуть прямо, окажусь грудью под его плечом. Я начал делать первое. Потом вспомнил кружку на скамье и остановил себя раньше, чем стал поздно умным.

Левым предплечьем закрыл правую кисть, прижал её к боку и ушёл наискось, не разрывая расстояние рывком. Сивер выпустил моё запястье, чтобы не повернуться ко мне спиной. Я успел ощутить его дыхание рядом с ухом и запах солёного хлеба. Зрители молчали. Мне понравилось это молчание: они тоже ещё не знали, кто первым ошибётся.

— Жив? — спросил Сивер.

— Со временем смогу ответить точнее.

Мы разошлись на два шага. Он сменил стойку, выставив вперёд левую ногу. Я видел, что правый кулак теперь близко к моему плечу, и мне хотелось следить за ним. Но Твердята утром велел смотреть ниже. Сивер сначала перенёс вес, потом показал рукой, будто собирается схватить мою куртку; плечо пошло за движением чуть позднее. Его быстрый шаг должен был поймать меня у ограды.

Я отступил недостаточно, и он почти достал до ножен. Запястье обожгло болью. Не от удара — я сам повернул его слишком резко. Сивер услышал, как я втянул воздух, и остановился на долю мгновения. Можно было принять эту остановку за милосердие, если бы он не попытался в ту же секунду перехватить меня за ворот. Он просто не хотел победить повреждённую руку случайно. Такое упрямство я понимал.

На Сивере не было чёрной черты. И ответ на его следующий шаг След мне не подсказывал. Сивер был достаточно близко, чтобы видеть, как я посмотрел ему на шею, и истолковал это по-своему.

— Ищешь слабое место?

— У тебя их меньше, чем мне обещали.

Он двинулся снова. Я показал привычный обманный шаг, но на этот раз использовал его для защиты: пока Сивер ожидал ухода вправо, я поставил левую ногу поперёк его пути, оставив между нами длину предплечья. Не подставил её под удар и не пытался подсечь сильного человека; просто заставил его выбрать, обходить меня или сразу доставать ножом. Он выбрал второе. Его рука открылась раньше корпуса.

Моё предплечье встретило её близко к телу. Я вышел сбоку, удержав собственный нож в ладони и его руку на мгновение у себя под локтем. Сивер уже поворачивался. Через вдох он высвободится, прижмёт меня к ограде, и тогда рассказывать будет нечего. Я коснулся концом ножен его груди, прямо над застёжкой куртки.

— Есть, — сказал Твердята.

Я отпустил чужую руку. Сивер посмотрел на потёртую застёжку, на мои ножны, потом на Твердяту. Ему потребовалось меньше времени, чем мне, чтобы принять случившееся.

— Есть, — повторил он. — Я попытался взять твой нож раньше, чем отодвинул тебя от себя. Учитель твой этого не простил бы и мне.

Твердята ответил не сразу. Он присел на лавку, которую хозяйка запрещала ломать, и посмотрел на меня снизу вверх. Мне стало немного страшнее, чем во время самой схватки.

— Руку не выставил, — сказал он наконец. — И ушёл ногой туда, где оставалось место. Ты всё-таки плохой ученик, Лука. Я хотел растянуть урок ещё на неделю.

Я неожиданно засмеялся. Не громко, но совершенно без возможности остановиться. Утром мне хотелось просто взять кружку и не лишиться пальцев, а теперь передо мной стоял здоровенный человек, которого я честно коснулся, пока он пытался сделать со мной то же самое. Нож остался в руке. Это чувство стоило больного пальца, хотя о цене я собирался пожалеть немного позднее.

Берест ударил здоровой ладонью о стену, так что пёс подпрыгнул и счёл себя участником победы. Шемяка потребовал, чтобы хозяйка внесла в счёт кому-нибудь одну разбитую кружку, которой не было: просто потому, что после хорошего спора должно же обнаружиться хоть что-то оплачиваемое. Хозяйка велела ему не искать утраты там, где её нет, и отправила всех мыть руки перед едой.

Верея дождалась, когда остальные ушли. Я уже подставил ладонь под воду из бочки; холод добрался до ожога и заставил меня поморщиться.

— Зачем ты посмотрел ему на шею? — спросила она.

— Привычка. На миг решил, что если След молчит, мне нечем помочь самому себе.

— А потом?

— Потом увидел, куда он ставит левую ногу. Она оказалась разговорчивее Следа.

Она взяла у меня ковш, наполнила его, подождала, пока я смою землю с ладони. На её виске после колокольни осталась едва заметная царапина. Я хотел спросить, болит ли, но она заметила мой взгляд и качнула головой: с этим уже разобрались.

— Ты выиграл, — сказала она. — Твердята будет завтра учить тебя тому, что ты сделал неправильно.

— Думаешь, найдёт?

— Он уже начал, пока мы ещё во дворе стояли. Тебе всё равно понравится: теперь у него есть с кем спорить о твоих ногах.

Я обтёр ножны и приладил нож к поясу. Она пошла к двери первой, но не приказала следовать за ней. Я задержался на минуту, чтобы посмотреть на мокрую полосу земли, где мы стояли. Никаких необыкновенных следов там не было. Две пары сапог, один небольшой сдвиг подошвы в стороне и место, где Сивер остановился после моего касания. Мне хотелось запомнить именно эту простоту.

✦✦ ✦

Пока мы ходили во двор, хозяйка успела накрыть стол. На большом блюде лежала гречневая каша с кусочками поджаренной свинины; отдельно принесли кислые огурцы, густую сметану и горячие лепёшки, от которых пальцы становились жирными. Шемяка велел поставить ещё одну миску. Хозяйка сказала, что поставит, если он наконец заплатит за вчерашний ночлег. Они спорили давними, вполне мирными голосами людей, которые знают цену друг другу и не собираются этим довольствоваться.

Я сел не рядом с Вереиным копьём, как садился прежде, чтобы ей было удобно следить за мной. Место осталось между Сивером и Берестом. Никто его мне не указывал. Берест подвинул свой локоть и подал краюху хлеба, даже не дождавшись, пока я попрошу.

— Левую руку береги, — сказал он.

— Сейчас ты начнёшь меня учить?

— Сейчас я начну есть, пока ты споришь. Наконец мне можно делать это одной рукой и выглядеть благоразумным.

Я попробовал кашу. Повара в Чернотале добавляли к гречке больше лука и меньше мяса; на чужом тракте меня особенно устроило, что вопрос о мясе решили иначе. Несколько минут мы занимались только ужином. Снаружи дождь ненадолго ударил по крыше, пёс устроился под лавкой и дождался первой крошки. Я слушал, как люди вокруг разговаривают о дороге, которая не начиналась с моей смерти и не заканчивалась тем, что кто-то меня схватит.

Шемяка собирался продать соль в Вышеграде и купить там крашеного полотна. Возчики спорили, удастся ли вернуться по нижней дороге раньше ледостава. Один уверял, что в прошлую осень видел у мельницы живого лося с золотой серьгой в ухе; женщина с тестом сказала, что лось при таких украшениях платил бы за постой сам, и потребовала назвать хозяйку. Из этих разговоров я впервые понял, сколько людей живёт между мостом и большим городом, не задаваясь вопросом, кому когда-то принадлежала сила Кощея.

Твердята, распробовав сметану, передвинул миску поближе к Бересту. Парень ел медленно, но на хлеб уже не жалел руки. Верея сидела напротив, спиной к стене — по старой служебной привычке. Оружие осталось рядом, однако она перестала смотреть на дверь после каждого нового посетителя. Или мне хотелось думать, что перестала.

Сивер наполнил свою миску ещё раз, а мою подвинул к хозяйке без вопросов. Потом заговорил, обращаясь ко мне:

— Я признаю касание. И признаю, что раньше плохо посмотрел на тебя. Это разные вещи с тем, что я сказал об обозе.

— Ты говорил о своих людях, — ответил я. — У меня с ними нет долгов. У Шемяки есть долг передо мной, но я не стану брать его чужими плечами.

— Хорошо, — произнёс Сивер. — Вот это я и хотел услышать прежде, чем твой купец разложит на столе благодарность, как деньги.

Шемяка положил ложку.

— Это мой купец? Парень ни разу не торговал моим товаром, а уже получил меня целиком.

— Ты сейчас считаешь, сколько на мне можно заработать? — спросил я.

— Пока считаю, сколько съешь. Если доведу тебя до столицы живым, попробуем другое.

Он произнёс это легко, но взглянул на Сивера. Обоим предстояло решить, где проходит граница между благодарностью и опасностью. Я хотел было предложить ехать отдельно и закончить спор, однако Сивер не спешил уходить от собственной мысли.

— Мне когда-то довелось вести по тракту обоз с теми, кого искали, — сказал он. — Они не были злодеями. Среди них была девочка, у которой мёрзли пальцы, и старик, засыпавший в седле. Хозяин тогда решил, что мы их укроем между телегами; я тоже согласился. Вечером стрелы прилетели в третью телегу, а беглецы ехали в первой. У меня до сих пор есть человек, который не может поднять кружку правой рукой. Он не обвиняет ни девочку, ни старика. Зато помнит, кто обещал ему, что им ничего не грозит.

Он не рассказывал с надрывом. Посмотрел на свои ладони, отломил краешек хлеба и бросил под стол псу. Тот ухватил, не подняв головы: умный пёс понимал цену молчания.

— Мне жаль того человека, — сказал я. — И я не прошу обещать за меня чужую безопасность.

— Тогда говори, чего хочешь, — сказал Сивер. — Драку ты уже получил.

— Доесть. Потом понять, куда поедут ваши возы. Если наши дороги совпадут, разберёмся, как не привести за вами охотников.

Разговор вернулся к еде и почти не уступил места опасностям до самого конца ужина. Берест принялся рассказывать, как у колокольни Верея поднялась по лестнице, будто не касалась ступеней. Я сделал вид, что ищу в миске кусок мяса и не слышу, как мне приписывают удержание колокола одной рукой. Твердята слушал с удовольствием человека, который утром видел лишь нижнюю дверь и теперь собирает событие из чужих воспоминаний.

— Я насчитал четыре звона, — объявил Берест.

— Отдельных ударов было шесть, — сказала Верея. — Три тревожных, один Лукин, потом два Овсеевых.

— Первые три я за один звон счёл, — возразил Берест. — Считал, когда тебя уже не видел.

— Вот с этого и начни историю, — сказала она. — Остальное люди и так украсят.

— Я не украшаю. Ты прошла мимо сабли, когда держать копьё было негде. Я видел твою руку в окне.

— Руку, — согласилась она. — Остального ты не видел.

Твердята попросил его рассказать сперва о людях внизу. Берест неохотно вернулся к возчику, мальчишке и лошадям. Его собственное дело казалось ему меньшим, потому что в него не вошла ни одна удачная схватка. Старик выслушал до конца, прежде чем сказал:

— Если бы лошадей оставили под башней, Лука бы дёрнул колокол над их головами. Вещи, которые успел сделать ты, иногда виднее тем, кто стоял наверху.

Берест опустил ложку. Ему понадобилось время, чтобы принять такую похвалу без привычной шутки. Верея заметила это и снова занялась своей миской.

Позднее хозяйка вынесла глиняный кувшин горячего напитка с мёдом и тёртой ягодой. Принесла по собственной воле, но велела Шемяке не принимать это за списанный долг. Пили медленно. Я спросил Сивера, где он научился так быстро хватать за запястье. Он объяснил, как после долгой езды пальцы цепенеют и человеку в тесной драке проще лишить противника ножа, чем самому выхватывать свой. Потом продемонстрировал движение ложкой, едва не пролив мёд на рукав купца. Твердята поправил его: не движение, а тот шаг, с которого оно начиналось. Из-за ложек у нас разгорелся спор серьёзнее вчерашней стычки с Узельем.

Сивер вовсе не считал себя учителем. Ему нравилось, что в разговоре нашёлся человек, который не кивает ради вежливости, но и не собирается доказывать силу словами. Он говорил долго, путался в названиях приёмов, вспоминал собственные проигрыши и однажды так увлёкся, что хозяйке пришлось отобрать у него пустой кувшин, которым он показывал расстояние между противниками. Берест засмеялся; я услышал, как Верея тоже смеётся, пока Сивер безуспешно просил оставить ему кувшин ещё на одно объяснение.

Собственных мыслей у меня было немного. Я сидел и радовался, что меня спрашивают не о чужом старике в могиле и не о чёрной нити у кого-то на шее. Твердята всё равно нашёл ошибку в моей утренней защите, Сивер добавил к ней свою, и оба выглядели так, словно получили ценный подарок. Я пообещал им испытать новый совет, когда мои ладони перестанут походить на плохо обработанное дерево.

✦✦ ✦

После ужина вошёл один из Шемякиных возчиков. У него на плечах блестела мелкая дождливая пыль. Он поставил сапоги к двери, отогрел пальцы у печи и только потом обратился к хозяину:

— На дороге перед каменным уступом стоят чужие. Двое верхом, один пеший у кустов. Телег не пропускают сразу, спрашивают, кто за ними идёт. У коня под светлым всадником свежая кровь на боку, будто ехал быстро и долго.

Шемяка посмотрел на Сивера. Тот ответил не сразу. У печи хозяйка велела возчику оставить обувь ближе к огню и не капать ей под ноги; его известие не заставило весь трактир молчать. Люди с чужими делами продолжали есть, спорить и смеяться. Наш стол незаметно отдалился от их обычного вечера.

— Мои? — спросила Верея.

— Кто ж их знает. — Возчик посмотрел на её копьё. — Кого ищут, не назвали. Зато оружие прятать не умеют.

Твердята потянулся за плащом, но Сивер остановил его жестом.

— Сегодня не поедем. Дождь, раненые, лошади после дороги. Утром проведём разведку, решим, где им выгодно нас ждать. Если они идут за вашими, я хочу увидеть это раньше, чем подойдут к первой повозке.

Сивер уступил мне во дворе, но за людей своих отвечать не перестал. Верея попросила у Шемяки карту и развернула возле подсвечника.

Это была грубая карта: мост, два брода, деревни, каменный уступ между трактом и низкой пустошью. Шемяка любил помечать на ней, где кормят лошадей, где повар хитрит с мясом и у кого в постоялом дворе имеется хороший погреб. На месте, где мы ужинали, кто-то нарисовал большую ложку. Купец гордился этой работой больше, чем любым гербом.

Твердята ткнул пальцем в уступ. Сивер показал обход для обоза, Верея — откуда ловчие увидят телеги. Я вспомнил скрип моста под Крапивой и медный знак в кармане. Достал его и положил на карту.

— Это Вещур дал после переправы, — сказал я. — На один обратный проход. Не на что угодно, только на возвращение тем же мостом и столько людей, сколько выдержит настил.

Сивер взял знак, повертел возле свечи, вернул. Он умел признавать вещь, даже если не понимал, на что она годится.

— Если впереди ждут нас, — сказал я, — им нужен этот тракт. Мы можем дать им увидеть нас раньше телег. Но выберем, куда отступать. От уступа до Живого моста есть старая боковая дорога? Не прямая, та, где возы идут медленно.

Шемяка задумался. Он знал дороги по их цене, а не по красоте.

— Есть. Я сам на ней однажды потерял полдня и хорошее настроение. От уступа она возвращает к берегу. С обозом туда лезть не хочу.

— С обозом и не надо, — сказал я. — Пусть они думают, что за мной поедут одни. По крайней мере часть уйдёт за нами. Тогда у Сивера останется меньше чужих глаз на повозках.

Верея не ответила сразу. Она видела, что пока это только мысль. Сколько людей Гордея стоит у уступа, можно ли разделить их, успеет ли обоз пройти — всё это предстояло узнавать утром. Но впервые за весь ужин она посмотрела на меня так, как смотрела на Шемяку и Сивера, когда те предлагали дорогу, а не когда проверяла, достаточно ли я укрыт за её спиной.

— И что, — спросил Сивер, — ради пути вперёд нам сперва придётся ехать назад?

— Не всем, — сказал я. — Мне очень не хочется снова тащить весь обоз через мост. Зато охотники могут захотеть за мной. Посмотрим, умеют ли они вовремя останавливаться.

Твердята попросил дождаться утра, и ужин не стал военным советом. Шемяка спрятал карту от капель с наших рукавов, возчику налили горячего, Сивер наконец позволил себе вторую порцию мяса. Верея ушла проверить коней вместе с Берестом. Я остался у огня, переворачивая медный знак на ладони.

Обычно после победы мне хотелось объяснить другим, что я заметил и сколько раз мне повезло. Сегодня объяснять было некому и незачем. Твердята знал, чему учил. Сивер знал, куда я его коснулся. Остальные видели мою довольную глупую рожу всякий раз, когда я тянулся за ножом и находил его там же, где оставил.

Хозяйка принесла остаток лепёшки и положила возле моей руки.

— Ты чего один? — спросила она. — Компания за тобой ещё придёт.

Я оглянулся на дверь во двор, где слышались голоса Вереи и Береста. К столу Сивер звал возчиков, освобождая нам место у печи. Шемяка спорил с ним о деньгах, Твердята слушал и не вмешивался, пока спор не мешал доесть. Хотелось сказать хозяйке, что одному человеку редко бывает так людно. Но это прозвучало бы слишком красиво для человека, который только что поел до сыта.

— Я подожду, — ответил я и отломил лепёшку.

Глава 8. Мостовик и охотник

Наутро пёс попытался уйти с нами. Он сидел у Берестовых сапог, пока мы ели, проводил его до конюшни и лёг поперёк ворот, когда вывели лошадей. Хозяйка трактира сказала, что прежде он так провожал только мясников. Берест принял это за похвалу и оставил ему половину лепёшки, которую сам намеревался взять на дорогу.

Мне лепёшки было жаль. Вчера, сытый и довольный собой, я предложил увести людей Гордея от Шемякиных телег. Утром эта мысль не стала хуже, зато приобрела подробности: у Береста болело плечо, у Твердяты — своё, моей левой ладони не нравилась даже тёплая миска, а люди, которых мы собирались обмануть, зарабатывали на жизнь тем, что не верили путникам. Я всё равно хотел попробовать. Мне хотелось однажды прийти в Вышеград по собственной дороге, отыскать Сивера и спросить, понравилось ли ему ехать без охотников за спиной.

Верея нашла меня возле колодца. Она принесла дорожный хлеб, яблоко и мою перевязь, которую я оставил сушиться у печи. Повязь ещё пахла дымом. Я съел яблоко прежде, чем она успела предложить разделить его, и заметил это по её взгляду.

— У Шемяки в погребе осталось два ящика, — сказал я. — Если вернёмся до вечера, попрошу для тебя целое.

— Я пришла не за яблоком. Вчера ты рассказывал всем о мосте. Сегодня сперва расскажи мне, чего именно хочешь.

Она не требовала обещания отступить. Позавчера у башни и прежде у Вещура я начинал говорить уже на ходу, когда другим оставалось только догонять. На этот раз мы стояли возле колодца, а лошади терпеливо ждали; удобнее минуты для честного разговора можно было не искать.

— Увидеть уступ раньше обоза. Пусть охотники увидят нас четверых и знают, что Шемякины возы идут отдельно. Если я заставлю их выбирать между солью и мной, они выберут меня. Но они могут послать за нами людей и оставить людей на тракте. Сиверу придётся самому пройти мимо тех, кто останется.

— А нам?

— Вернуться по старой дороге к Живому мосту. Знак пока у меня. Вещур обещал обратный проход.

Она положила повязь на край колодца. Пальцем расправила скрутившийся конец ремня, не глядя на него.

— Ты предлагаешь ехать к мосту потому, что дорога туда узкая и обоз по ней не пойдёт, или потому, что уверен: Вещур закроет её за нами?

— Первое. Он не обещал закрывать её перед чужими. Он обещал не размыкать настил под нашими ногами.

— Хорошо. У меня на этом мосту осталось достаточно дурных вопросов. Ещё один я сама придумывать не стану.

Мы нашли остальных под навесом. Сивер разложил Шемякину карту на перевёрнутом ящике. Края придавили кружкой и круглым камнем, на котором кто-то прежде точил ножи. Купец пил горячее молоко и удивлялся, почему человек с деньгами вынужден вставать раньше человека, у которого денег нет. Твердята потребовал показать каменный уступ прежде, чем завтракать второй раз. Берест, державший повод Крапивы, ответил, что второе действие можно совершить по дороге к первому. Пёс повернул голову в его сторону.

Сивер не спрашивал, решил ли я отказаться от вчерашней затеи. Он показал на карте место, где от тракта отходила боковая дорога к реке.

— Здесь первый поворот. Телеги туда не повернут. Уступ стоит ещё через половину версты. Если те люди действительно ждут вас, отсюда они увидят всадников раньше повозок. Но и вы выйдете к ним на виду. За вами можно послать погоню, а мне оставить столько, сколько хватит для досмотра.

— Вы собираетесь позволить себя досматривать? — спросил Берест.

— Если потребуют назвать людей и проверить возы, позволю. Ничего страшного в том, что они увидят мою соль, нет. Страшно будет, если они решат остановить телеги, пока у их товарищей не окажется Лука.

— Ты можешь повернуть обратно, — сказала Верея.

— Могу. И поверну, если иначе поставлю моих людей под стрелы. Только день мы тогда потеряем, а они получат ещё один день придумать нам то же самое впереди.

Шемяка кашлянул в кружку.

— Соль я покупал не для того, чтобы возить её от одного двора к другому. Но если понадобится вернуться сюда, вернёмся. Цена товара растёт на каждом лишнем дне; человек обратно не отрастает.

Мне понравилось, что он сказал это Сиверу, а не мне. Уговаривать купца быть храбрым никто не собирался. Сивер вынул из-под карты лист, выданный вчера на дорожном посту: его обоз записали по числу телег и работников. Пленный ловчий теперь сидел за запертой дверью, Овсей дал показания, и всякому, кто захочет задержать соль именем дорожной стражи, придётся назвать своё имя перед настоящим постом. Это не мешало человеку с луком стрелять в кустах. Зато мешало притворяться, будто лес и дорога принадлежат ему одному.

— Дайте нам посмотреть уступ, — сказал я. — Потом решим, достаточно ли меня там одного.

— Одного не будет, — сказала Верея.

— Я сказал «решим». У меня на глазах сразу четыре человека, которым нравится слово «нет». Иногда я хочу успеть произнести другое первым.

Твердята взял свой щит здоровой рукой. Сивер свернул карту и велел Шемяке не выпускать обоз из двора до его возвращения. Берест попросил у хозяйки воды в дорогу; она дала полный бурдюк и потребовала, чтобы он не оставлял ей пса в наследство, если вздумает увезти чужое животное. Берест серьёзно объяснил псу, что их знакомство на этом кончается. Пёс не согласился, но дальше ограды всё-таки не пошёл.

✦✦ ✦

Каменный уступ издали выглядел так, словно дорогу уронили между двумя холмами и никто не решился её поднимать. С восточной стороны склон уходил в низкую пустошь; с западной над колеями висел серый камень, мокрый от вчерашнего дождя. Телега могла пройти там одна. Всадник обогнал бы её только с риском ободрать плечо о скалу. Боковая дорога отделялась раньше, забиралась на гряду и потом уходила назад, к Живому мосту. Там, где она поднималась, с тракта хорошо видели всякого верхового.

Мы остановились за зарослями боярышника. Я ожидал увидеть трёх людей, о которых рассказал возчик. Нашёл двоих на дороге, пешего у кустов и ещё четверых, которых ночью он мог бы не заметить. Один кормил запасную лошадь за камнем; другой лежал на тёплом боку уступа и смотрел на тракт снизу вверх, так что его голову закрывала трава. Остальные не скрывались. Человек в светлом плаще держал повод коня, у которого вчера видели кровь на боку. Конь стоял уже без седла. Для погони приготовили другого, свежего.

Сивер увидел то же раньше меня.

— Если бы хозяин их думал, что одного быстрого коня хватит на весь день, я бы охотнее здесь проехал, — сказал он. — Сейчас они считают время не хуже нас.

— Семеро, — произнёс Берест. — Тот, кто лежит наверху, всё время пропадает за камнем.

— Меняется с тем, кто кормит коня, — сказала Верея. — Один из них всё время смотрит на тракт. Пока мы здесь стоим, они уже сменились.

Я попытался отыскать след перемены, но увидел только траву и светлую кобылью морду. Берест не оскорбился. Он засёк другого: пеший у кустов несколько раз смотрел не вперёд, откуда должен был прийти обоз, а назад, на боковую дорогу. Кто-то из ловчих уже думал о нашем вчерашнем замысле.

— Может, их серый кафтан доскакал сюда, — сказал я.

— Может, они и сами знают карту, — ответила Верея. — Не станем оправдывать ошибку тем, что им обо всём рассказали.

Сивер придержал коня и долго наблюдал за человеком в светлом плаще. Тот наклонился к седельной сумке, достал кусок хлеба и поделился с тем, кто лежал в траве. Ничего грозного в этом не было. Мне стало тревожнее: он не провёл утро, размахивая оружием и ругая непокорную дорогу. Его люди поели, отдохнули и ждали.

— Зовут Мезень, — сказал Сивер. — Дважды встречал его при Гордее. Он не станет гнаться всем отрядом, пока не проверит мои возы.

— Тогда ваши люди должны быть готовы к проверке, — сказала Верея. — И к тому, что её проведут не по дороге.

Сивер кивнул. Берест принялся было объяснять, как прижимается к склону нижний обход, который купец нарисовал толстым углём, но Твердята остановил его: грузовая телега там вязла бы после дождя. Обозу оставался тракт. У Сивера за плечом была половина десятка вооружённых работников и документ с поста; у ловчих — число, место и желание не дать нам уйти. Ни одно из этих преимуществ не делало исход простым.

— Я думал, они бросятся за нами, — признал я. — Они оставят кого-то возле возов. Если встанут поперёк, мне придётся показаться ближе, чем хотелось.

— Вот теперь похоже на замысел, который успели встретить живые люди, — сказал Твердята. — Не отвергай его только за это.

Берест наклонился в седле и посмотрел вниз, на двух людей у дороги.

— А я поеду первым, когда надо будет показаться. В прошлый раз они узнали нас всех: моя повязка видна даже из трактира. К тому же я до них доеду не быстрее, чем им захочется.

— На лошади ты сможешь, — ответила Верея. — А если она споткнётся, больное плечо тебя не удержит. Показываться будем вместе.

— Тогда я поеду последним. Это тоже дело, которое кто-то должен сделать, — сказал он. — И не прошу выбирать мне его за рану.

Твердята попробовал поправить ремень щита, не тревожа плечо, и не сумел с первого раза. Берест молча протянул ему здоровую руку. Они возились с ремнём некоторое время; никто не объявил, что старик нуждается в помощи. Когда закончили, Твердята велел мне проверить, не выронил ли я медный знак во время своих упражнений с картой. Знак был в кармане. Рог охотников — на поясе, где я носил его с дорожного двора. Сегодня он годился хотя бы на то, чтобы мне не пришлось объяснять Мезеню, кто приехал.

Мы повернули к трактиру. Сивер ехал рядом со мной не больше минуты, прежде чем спросил:

— Зачем тебе это? Мои телеги я не обещал тебе дать. Ты вчера получил честную драку и ужин. Из этих долгов никто не делает права на чужую охрану.

— Я и не делаю. Мне приятно, когда у людей, которых я знаю, остаётся дорога. А ещё я хотел бы выиграть у Мезеня. Стыдно признаться, но второе желание я заметил раньше первого.

Сивер не засмеялся. Посмотрел вперёд, где за холмом вставал дым из широкой трубы постоялого двора.

— С таким желанием легче потерять своих, — сказал он. — Но кто утверждает, что хочет только добра для незнакомых возчиков, тот иногда теряет их ещё легче. Когда покажешься, моих людей на вашей гряде не будет. Если я пройду уступ, не поверну обратно ради красивого конца твоей выдумки. Зато у твоих спутников останется выбор: никто из них не служит моему обозу.

— Я скажу им это сам.

— Лучше послушай, что они скажут тебе.

Он пришпорил коня. Не грубо, только чтобы больше не разговаривать, пока мы не вернёмся к людям.

На дворе Шемяка распорядился загрузить последнюю телегу, а сам не ушёл от нас, пока не услышал, как Сивер расскажет о семерых. Купец мог смеяться над собственной осторожностью, но никогда не выдавал её за чужую трусость. Он пересчитал возчиков; одного отправил проверить передние колёса, другого — взять у хозяйки хлеб, уже оплаченный вчера. На тракте пригодятся оба занятия, хотя последнее выглядело приятнее.

— Ты мне помог с солью однажды, — сказал он, когда мы остались возле навеса. — Теперь решил помочь второй раз, хотя я не просил. Если задумал этим купить себе место в моём обозе, выбрал самую дорогую цену.

— Мне больше нравится, что вы не обещаете продать его после уплаты, — ответил я.

— Значит, мы поняли друг друга. До столицы мне надо довезти живых работников. Ты всё ещё надеешься довезти живым себя. Попробуем оба не мешать друг другу.

Он дал мне небольшой свёрток с хлебом и солёной рыбой. Я собирался отказываться, потом вспомнил, что при Вещуре сначала отказался от рыбы и позднее чуть не обжёгся ею от жадности. Шемяка оценил, как быстро я передумал, и потребовал запомнить: за провизию с друга он платы не берёт, но не станет из-за неё ждать до вечера у уступа.

Пока люди седлали коней, я отозвал Верею к низкой ограде. Дальше двигаться уже было некуда, не сделав вид, будто исполняю просьбу Сивера только для вида.

— Я хотел бы, чтобы ты шла со мной, — сказал я. — Но не потому, что я придумал опасную дорогу, а тебе осталось её прикрывать. Мне нравится твоя компания даже тогда, когда никакой дороги нет.

Она взглянула на двор. Твердята спорил с Берестом о седле, Шемяка пытался отвязать пса от последнего воза, хотя пёс к нему не привязывался. Верея позволила этой обычной суматохе занять несколько мгновений нашего молчания.

— Я пойду, потому что решила, — сказала она. — Если из-за твоей компании я вдруг начну выбирать плохо, скажу сама. Пока ты раньше меня придумал только место, где нам опять придётся мокнуть.

— Мост уже починен.

— Река под ним — нет.

Мы рассмеялись оба, но недолго. Я увидел у неё на виске узкую царапину от колокольни; она уже почти зажила. Мои руки обещали задержаться на дороге дольше. Когда мы взялись за поводья, Верея взяла у меня свёрток с едой и пристроила у своего седла. Ни одного лишнего слова к этому не добавила.

К полудню солнце высушило верхушку каменного уступа, а низкую дорогу оставило тёмной и сырой. Обоз вышел из двора следом за нами с большим промежутком: телеги двигались медленно, мы могли успеть к развилке раньше, чем их различат с гряды. Сивер держался с возами. Он больше не советовал мне, когда подавать знак, и я не просил его ждать моей удачи. На последнем повороте Шемяка поднял краюшку хлеба, которую не успел доесть; со стороны это выглядело бы обычным прощанием купца с завтраком.

Мы свернули на старую дорогу. Сначала она пряталась за кустами и можно было убедить себя, будто мы отправились осмотреть реку по доброй воле. Потом открылся верх гряды. Под нами в каменной теснине стояли Мезеневы люди. Он сам был теперь в седле, в светлом плаще поверх короткой кольчуги. Рядом с ним двое рассматривали следы колёс от вчерашней телеги. Они умели заниматься полезным делом, пока ждали неприятного.

Берест первым выехал на открытое место. Левой рукой он придерживал раненое плечо, правой — поводья; сидел прямо, не выставляя свою боль напоказ. За ним шла Верея с копьём, потом Твердята. Я замыкал четвёрку. Мы выбрали этот порядок не ради красивого вида: если охотники примут человека с повязкой за удобную добычу и бросятся слишком рано, им придётся увидеть остальных. Я поправил рог на поясе, чтобы его различили снизу.

Мезень заметил сразу. Не вскочил, не закричал, не велел стрелять. Двое его людей поднялись по склону к боковой дороге, третий поскакал вниз по тракту к дальнему изгибу. Мне не понравилось, что третий отправился не за нами.

— Он смотрит, идёт ли обоз, — сказала Верея.

— Или уже едет к тому броду, куда нам завтра понадобится, — возразил Твердята. — Ты не ждал, что Мезень останется возле своей лошади, Лука?

— Надеялся, что за завтраком он съел меньше нашего и думает хуже.

Оба посмотрели на меня. Шутка была слабая; под их взглядами я и сам это понял.

Снизу позвали по имени. Знал его не Мезень: один из ловчих у дороги узнал Верею и обратился сначала к ней.

— Княжеская служба, берегись, — крикнул он. — Крюк просил привести парня. Остальным не за что марать имя ради него.

Она придержала коня, чтобы ответ не пришлось бросать в чужую спину.

— Имя я сама берегу. Если у тебя приказ, покажи его при людях на тракте. Если нет — не называй чужую охоту службой.

Мезень поднял руку, останавливая товарища. По голосу Верею он уже узнал. На меня посмотрел дольше; сначала на рог, затем на лицо. Я чувствовал, что он сравнивает одно с тем, что ему успели рассказать обо мне вчера. Охотник, который за день менял коня и узнавал людей до разговора, не доставит мне удовольствия простой ошибкой.

— Лука, — сказал он. — Выйди вниз один, и ваши раненые поедут дальше своим ходом. Верея сама решит, что доложить о встрече. Старика я не знаю, но его щит мне мешать не станет, если он не захочет.

Твердята приподнял щит здоровой рукой. Мезень заметил больное плечо, однако не выдал этого ухмылкой.

— Я сюда приехал не для того, чтобы ты отпускал моих, — ответил я. — Посмотри получше. Нас здесь четверо. В Шемякиных телегах ни одного из нас нет. Они повезут соль дальше, а мы берём дорогу к мосту.

Мезень сделал вид, будто задумался, хотя решать начал раньше моих слов.

— Твой купец, конечно, скажет, что не прячет разыскиваемого. Проверю — и проедут. Ты же любишь, когда люди верят собственным глазам? Так дай мне посмотреть.

Он не бросил вызова. Это было хуже: отвечать на разумные слова требовалось разумно, а я рассчитывал на его нетерпение. Сивер предупреждал. До того как обоз выйдет из-за холма, я ещё мог ехать назад к реке, исполнить половину замысла и надеяться, что досмотр кончится быстро. Вместо этого остановился на гряде. Если Мезень захочет использовать повозки как повод, мне придётся вернуться в его поле зрения ближе, и все заметят, ради кого я это делаю.

Двое верховых поднялись к нам со стороны кустов. Они не спешили: один держал лук опущенным, второй отмечал, куда поведёт старая дорога. Берест переставил коня так, чтобы раненое плечо оказалось со стороны Твердяты. Тот неодобрительно посмотрел на перестановку.

— Я укрываюсь от ветра, — сказал Берест. — Если ты хотел меня за это похвалить, можно позднее.

— Позднее я сам выберу, за что, — ответил старик.

Мы поехали вдоль гряды, достаточно медленно, чтобы нас видели с тракта, и достаточно быстро, чтобы не подставить коней под стрелу снизу. Преследователи шли сзади. Я пытался не считать их копыта. Когда всё-таки обернулся, всадник с луком смотрел не на нас, а на дорогу у уступа. Ему дали приказ следить за тем, ради чего мы здесь появились.

Колёса Шемякиного первого воза я услышал прежде, чем увидел. По камням он шёл громче нашей четвёрки; лошади натягивали постромки рывками, и возчик бранил одну из них за то, что она помнит все плохие места дороги лучше хороших. Сивер ехал сбоку от головной телеги. Он не посмотрел наверх, пока Мезень не вышел поперёк тракта.

Они говорили какое-то время, не повышая голосов. Потом Сивер подал дорожный лист. Мезень прочёл и передал человеку возле колеса. Шемяка сошёл с телеги, сам развязал один из соляных мешков и показал содержимое с видом купца, которому предоставили лишнюю возможность рекламировать товар. Охотники проверили переднюю повозку. Следующую остановили дольше. На третьей сидел возчик с негнущимися пальцами правой руки. Он не мог быстро снять завязку с тента; Сивер помог ему, не торопя.

Мои друзья смотрели на дорогу молча. До моста ещё оставалось несколько часов, а мы уже теряли тот отрыв, ради которого сюда выехали. Преследователи приблизились настолько, что я слышал, как один просит другого не загонять лошадь на подъёме. Хороший совет; оттого, что он был хорошим, мне не стало легче.

— Сивер говорил, что позволит досмотреть возы, — сказала Верея. — Пока происходит именно это.

— На третьем они задержались, хотя мы вчетвером здесь, — ответил я. — Если сейчас проверят четвёртую и отпустят, буду рад ошибиться.

Не отпустили. Мезень встал у горла теснины, откуда просматривался весь караван, и велел одному из своих проверить лошадей под задними пологами. Сивер не дал охотнику полезть к возчикам с оружием, заставил отложить лук. Они потратили на этот спор несколько минут. Внизу не начинался бой, но если бы Шемяка попытался тронуться без разрешения, именно там полетела бы первая стрела.

— Я возвращаюсь к дороге, — сказал я.

Верея повернулась ко мне.

— Мезень этого и ждёт.

— Тогда не удивится. Он уже держит обоз ради меня. Если я покажу, что могу спуститься к нему с другой стороны уступа, ему придётся снять человека с телег. Мне не надо подводить туда всех.

— Все уже здесь. И решать за себя умеют, — сказала она. — Покажи, где хочешь выйти.

Берест знал путь лучше меня. От старой дороги отходила узкая полоса сухой земли, упиравшаяся в низкий седой холм над трактом. С него можно было спуститься к восточному выходу из теснины. Лошади пройдут по одной; если охотники отрежут возвращение на гряду, придётся уходить к реке другим путём. Берест рассказал всё это без торжества человека, которому предоставили случай оказаться полезным. Он уже оценил склон и опасался не за себя, а за первую лошадь.

— Ты веди, — сказал ему Твердята. — Если увидишь, что земля уходит, поворачивай. С моей стороны там один выход: упасть тебе на голову.

— Для твоего щита места не хватит, — сказал Берест. — Зато сверху ты увидишь, кто пойдёт следом.

Я хотел оставить их на безопасной гряде, но мы уже обсудили право каждого выбирать. Берест нашёл путь, Твердята отвечал за заднюю сторону, Верея держала меня достаточно близко, чтобы сказать, когда я не вижу неприятного. Мы ушли с хорошо видной дороги и оказались на голом склоне, где всякий на тракте мог узнать наши силуэты ещё быстрее.

Мезень поднял лицо, когда мы вышли на седой холм. Издалека он мог принять движение за попытку спуститься к третьей телеге. Двух людей сразу снял от мешков, отправил перекрыть восточный выход. Одному всаднику на гряде велел идти за нами, второму — вернуться к нему. Отряд изменил положение без крика и суеты. Я с неприятным уважением понял, что сам бы потратил на такие распоряжения больше времени.

Оставшийся на тракте ловчий ещё держал Шемякиных лошадей, но теперь стоял один против Сивера и вооружённых обозных. Мезень видел это не хуже нас. Он мог приказать схватить первого возчика и получить время. Вместо того сам уехал навстречу нам, а человеку у повозок велел закончить проверку. Достаточно сохранить лицо и удостовериться, что Луки там нет. Овсей уже дал показания на посту; после вчерашнего Мезень не собирался оставить у тракта новых свидетелей разбоя.

Первый воз прошёл уступ. Потом второй. Шемяка сидел на третьем и что-то говорил возчику с плохой рукой, пока тот правил. Сивер замыкал колонну, всё ещё не глядя на нас. Когда за камнем показалась последняя пара задних колёс, он поднял голову и встретил мой взгляд через всю мокрую низину. Он не махнул рукой. Просто повернул коня за последней телегой и уехал вместе со своими людьми. От этого мне стало так хорошо, что на мгновение я почти забыл о людях, которым только что показал дорогу к себе.

— Теперь домой к мосту, — сказал Берест.

— Он нам не дом, — возразил я.

— Вещур кормил тебя рыбой и ругал за работу. Обычно после этого у тебя появляется право на вторую ночь.

Снизу приближался Мезень. На вершине гряды показался лучник. Верея не стала спорить, что именно считать домом; велела нам повернуть коней. Мы ушли вниз по западному склону холма, туда, где старая дорога вновь принимала следы колёс, давно уже никуда не везших соль.

Первый попавшийся поворот оказался не нашим. Узкая колея уводила к сухому руслу, а над ним стоял человек с коротким луком. Не тот, что ехал следом: его Мезень отправил вперёд, пока я любовался проходящими повозками. Он не натянул тетиву. Подождал, чтобы мы увидели, как мало места оставалось между ним и руслом.

— Я нашёл дорогу, — сказал Берест. — Только она начинается не там, где мне нравилось бы.

Правее сухого русла, возле кустов с прошлогодними ягодами, поднималась тропа, по которой местные водили вьючных лошадей. У её начала лежали свежие следы широкого копыта; Берест заметил их ещё на разведке, но не обещал, что с обоза туда пройдёт хотя бы одна повозка. Теперь о повозках можно было не думать. Нашим четырём коням хватало ширины, если идти по одному и не торопить спуск.

— Тропа выйдет к реке? — спросила Верея.

— К старой дороге за руслом. Если не выйдет, первый же посмеюсь над собой, когда переберёмся пешком.

Он пошёл впереди. Раненая рука не помогала ему держаться в седле, и на одном скользком повороте он сполз почти до гривы. Крапива фыркнула ему в спину. Берест выправился здоровой рукой и тихо сказал ей что-то, отчего она перестала тянуть повод. Позади лучник увидел наш выбор, подал голос товарищам. Мезень ответил из-за холма одним коротким свистом. Стрелять по четвёрке на склоне он не стал: человека, который ему нужен живым, падение коня в сухое русло сделало бы очень неудобным приобретением.

На ровной земле Твердята догнал Береста и предложил поменяться местами. Тот отказался.

— На подъёме я узнаю, если кобыла устанет. Ты с щитом сзади заметишь тех, кому надоело ждать.

— Узнаешь, — согласился старик. — А если у тебя начнёт кружиться голова от боли, тоже скажешь заранее. Я не хочу принимать твои решения, когда ты уже падаешь.

Берест кивнул. Я слышал их за спиной и подумал, что вчера за ужином Твердята похвалил его за лошадей у колокольни. Сегодня не пришлось повторять похвалу, чтобы доверить ему дорогу.

Мезень обогнул сухое русло быстрее нас. За ним ехали двое, но отряд уже разошёлся по разным дорогам: один оставался сзади у уступа, ещё одного я видел на далёком тракте, где Шемякины возы стали совсем маленькими. Тот не гнался за нами. Он смотрел, куда идут телеги, и запоминал. Мы спасли их от схватки, а не от чужой памяти.

Когда преследователи подобрались ближе, Верея оказалась возле меня. Её конь мог идти быстрее, но она намеренно держала мой темп; Крапива после крутого склона хватала воздух шумно и не собиралась благодарить за поспешность. Мезень это видел. Вместо того чтобы кричать мне сзади, подъехал к месту, где меня могли услышать оба.

— Ты выиграл купцу проход, — сказал он. — Думал, я стану брать его людей, пока они считают мешки? За Гордея я отвечаю головой, а за разбой на тракте он моей головой не расплатится. Так что телеги едут. Теперь останови свою кобылу.

На миг я пожелал, чтобы он соврал. Приятнее побеждать человека, который намерен сделать совсем дурное, чем того, кто умеет отказываться от дурного по своим причинам.

— Мы едем к мосту, — ответил я. — Если хочешь разговаривать, там можно остановиться так, чтобы никого не затоптать.

— У тебя знак хранителя. Серый с бумагами не видел его, но о вашей ночи на мосту рассказал. Гордей велел спросить о подарке, когда я тебя найду.

Я скосил глаза на Верею. Она держала копьё поперёк седла, наконечником вниз, и не стала отвечать за меня. Вот за что у Мезеня следовало отнять надежду: он успел подготовиться и к рогу, и к Вереиному копью, но по-прежнему говорил о спутниках так, будто они по одному подчинятся его разумным предложениям.

— Мне нравится, что ты предупредил, — сказал я. — Я всё равно поеду дальше.

— Тогда я пошлю человека к нижней переправе. Вернёшься на восточный берег — увидишь его снова. Ты не сможешь жить на той стороне реки из одного упрямства.

Он повернулся к одному из своих и отдал короткий приказ. Всадник сразу ушёл на юг по дороге, которую я до того принимал за путь к овечьим пастбищам. Твердята проводил его взглядом.

— Нижняя переправа, — сказал старик. — Ему самому в голову пришло то, что мы оставили на завтра.

— От этого переправа не исчезла, — сказала Верея. — И мы к ней ещё не поехали.

Мезень слышал оба голоса. Он не пытался изображать, будто всё впереди заперто. Возможно, его больше занимало другое: до реки мы должны были прожить несколько часов с мыслью о человеке, которого он послал вперёд.

Мы снова вышли на старую боковую дорогу. С одной стороны пахло болотной мятой и мокрой глиной, с другой тянулся длинный сухой склон. На нём остались небольшие пастушьи камни, сложенные кучками возле троп; кто-то положил на верхний камень яблочную сердцевину, и осы доедали её с упорством, какого я ждал от голодных людей. Мы проехали мимо, не задерживаясь. Через четверть часа стало видно, что осенний день кончается быстрее нашего пути. Солнце ещё освещало вершины кустов, но в низине между ними уже лежала холодная тень.

Твердяту окликнули сзади по имени. Один из Мезеневых людей, видимо, когда-то слышал о его службе и решил проверить, правда ли тот богатырь, если едет с раненым плечом. Старик не ответил. Позднее, когда мы миновали широкий участок дороги и могли бы повернуть коней лицом к погоне, он сказал мне:

— Меня прежде охотнее звали на бой, чем звали поесть. Сейчас ты отвёл людей от купца и не забрал себе ни одной красивой схватки. Это не худший день для твоего тщеславия.

— Ты видел, как я смотрел на телеги?

— Видел. Едва не дал им уйти без тебя на спине от радости. В следующий раз сперва посмотри, где стоит тот, кто тоже умеет считать колёса.

Я хотел возразить, что заметил лучника вовремя. Он уже ждал нас на русле, и Бересту пришлось искать новую тропу. Плечо у Твердяты ныло, он держал щит правее обычного, но разговаривал так, словно мы могли позволить себе вспомнить сделанную глупость до того, как она обойдётся дорого. Это помогло мне вновь посмотреть по сторонам.

За следующим поворотом дорога расходилась у группы низких камней. Западная ветвь вела к мосту; северная шла вдоль реки к рыбачьим ямам. Мезень мог выехать к западной ветви раньше, если сократит через сухой луг. Верея увидела это и не стала обгонять Береста, чтобы одной добраться до въезда. Вместо того указала мне на открытую полосу между камнями.

— Тебе надо быть у якоря, — сказала она. — С твоим знаком мост отзывается на три касания, а Вещуру нужно время свести пролёт. Езжай впереди. Я задержусь на повороте, если они решат брать нас раньше.

— Ты хочешь, чтобы я оставил тебя здесь?

— Хочу, чтобы через несколько минут была дорога, по которой мы все уйдём. Я сама до неё доберусь. Твердята со мной; Берест проведёт коней. Не превращай своё желание стоять рядом в приказ остальным.

Она говорила без обиды, а у меня всё равно заболело что-то кроме ладони. Я кивнул. Если бы остался из гордости, ей пришлось бы тратить силы ещё и на спор со мной. Берест передал мне повод Крапивы так, чтобы я сразу мог направить её на западную ветвь. Сам повёл своего и Вереиного коней к камням; в седле для него стало опаснее, чем рядом с конём. Твердята на своей лошади отстал на несколько шагов вместе с Вереей.

Я поехал вперёд.

Река открылась не сразу. Сначала пришёл звук: тяжёлое покачивание воды у каменных быков и более высокий стук верхнего ручья, который Вещур пускал на колесо. Потом между ивами показались две половины настила. Они не встречались; мост стоял боком, пропуская течение и вечерний свет. На западном въезде, под навесом, виднелась скамья из старой опоры. Я узнал её раньше, чем различил надпись.

У восточного якоря меня уже ждали. Тот самый всадник, которого Мезень отправлял к руслу, стоял спешившись на каменном выступе между дорогой и водой. Коня оставил в ивах. Лук он держал без наложенной стрелы, но от якоря его отделяло меньше трёх шагов, а меня — он сам. Там хватило бы места разминуться двум путникам, если один уступит. Он не собирался.

— Мне надо пройти, — сказал я, спешиваясь.

— Мезень сказал не пускать тебя к меди, пока он не приедет. К мостовику можешь кричать сколько хочешь.

Значит, Мезень сам догадался, какой подарок мог дать мостовик, и велел стеречь якорь. Вещур обещал мне путь, но не обещал провести меня через человека, который загородит его въезд. Я был так доволен собственной хитростью у уступа, что оставил эту простую часть дела Мезеню.

Я отвёл Крапиву к низкому камню и не стал тянуться за ножом. Лучник проследил за моей рукой: там висел и нож, и рог, который его товарищи потеряли три дня назад у дорожного двора. На дороге показались остальные. Верея шла первой, оставив повод Бересту; Твердята ещё был в седле и держал щит здоровой рукой. Берест привёл своего и Вереиного коней и, увидев человека у якоря, сразу заметил его лошадь в ивах.

— Когда мы сюда выезжали, ты говорил, что знак откроет проход, — сказала Верея негромко. — Почему стоишь?

— Я забыл добавить к знаку чужие ноги. Мезень не забыл.

Лучник услышал нас и даже улыбнулся. За спиной у спутников, у поворота, вышел сам Мезень с двумя всадниками. С ними нельзя было просто броситься к воде: один взял бы лошадей, другой отрезал дорогу назад. С другой стороны лучник уступил бы якорь только тому, кто сперва сумеет пройти его самого. Ни лошадьми, ни дружбой с мостовиком эти три шага не отмеришь.

— Обоз ушёл, — сказал Мезень, придерживая коня у поворота. — Теперь можешь не спешить и объяснить мне, почему ты решил кончить день здесь.

— Сначала хотел поесть, — ответил я. — На том берегу у меня припасена рыба.

— Не слушай его насчёт рыбы, — сказал Берест. — Пока она только у Шемяки в свёртке.

Он не смотрел на Мезеня. Смотрел на низкую каменистую полосу за ивами, куда с дороги не доберётся всадник, не слезая с коня. Потом взял у меня повод Крапивы здоровой рукой и указал подбородком на берег.

— Я проведу троих туда и выведу у самого настила. Если вы начнёте драться в проходе, лошади испугаются раньше охотников. Мне нужна минута, пока они смотрят на вас.

— С тремя поводьями? — спросила Верея.

— Двух я уже веду. Третья моя знакомая; ей, может, хватит слова. А тебе понадобится копьё. Только дай мне пройти, прежде чем начнёшь её пугать.

Верея молча освобождила для него узкую полосу вдоль камня. Твердята повернул свою лошадь поперёк дороги и поднял щит здоровой рукой. Он увидел, откуда лучник сможет стрелять поверх моей головы, и занял место чуть ниже по склону. Оттуда закрывал и путь Береста, и место, где Верея могла встретить двух верховых. Указывал ему не я.

— Далеко к воде не отходи, — сказал мне старик. — Вчера ты выиграл прикосновением. Сегодня до него ещё дойти надо.

Мезень наблюдал за нами, пока мы устраивались. Он не ошибся и не приказал всем троим броситься на одного меня: Берест с лошадьми оставался под прикрытием, а копьё Вереи закрывало теснину. Одному из своих велел спешиться и войти вдоль дороги под щит, второму — держать дальний выход. Лучнику у якоря сказал:

— Не дай ему коснуться меди. Когда его люди уйдут с камня, возьмём без лишнего железа.

— Ты очень веришь, что они уйдут, — заметил я.

— Они не обязаны оставаться ради твоего самолюбия. Ты им это сам говорил у тракта.

Он вернул мне мои слова без злости. Я мог бы ответить, что он плохо знает Верею. Но она стояла тут же и не просила меня объяснять её выбор другому человеку.

Берест ушёл за ивы, ведя лошадей одну за другой; Крапива последней взяла воду на запах и попыталась свернуть к реке. Он тихо назвал её по имени. Она фыркнула, но последовала за остальными. Верея сделала два шага наперерез пешему ловчему. Он поднял руку с коротким мечом, проверяя расстояние до её копья. Между ним и Твердятиным щитом оставалось место лишь для одного человека; Мезень вынужден был ждать, пока его люди разберутся с этим проходом, или самому полезть под остриё.

Лучник у якоря смотрел на Верею, не выпуская меня из поля зрения. Тогда я понял, что минуту Береста можно потратить иначе: не дожидаться, когда лошади появятся на настиле, а самому добраться до камня сейчас. Мне не нужно было брать лучника в плен. Мне нужно было заставить его на миг выбрать, что удерживать — якорь или товарища.

Я пошёл к нему со стороны берега, будто ищу место пройти за спиной. Он заступил путь и отвёл лук от левого бока, чтобы ударить им, если я сунусь близко. Я остановился. Верея тем временем подвела пешего ловчего к самому краю дороги: не вытеснила силой, просто не отдала ему место, куда тот хотел поставить ногу. Он повернул голову к Мезеню. Лучник у якоря тоже повернулся — и сделал полшага в сторону, чтобы между ним и Вереиным плечом не было чужого коня.

Я прошёл оставленный им угол. Медный знак больно прижался к повязке на левой ладони; я вытащил его и дважды коснулся крайнего якоря. Звуки ушли под доски один за другим. Третье касание Вещур велел делать только после ответа из цепи. А ждать пришлось лицом к человеку, который наконец увидел, где я стою.

Лучник достал стрелу. Она легла на тетиву не напротив меня. Он выбрал Верею: она закрывала проход его товарищу и могла ударить прежде, чем тот выберется из-под копья. Мезень велел брать живым меня, не обещая того же ей. Лучник сам поднял лук, зная, куда хочет попасть.

Чёрная нить проступила у Вереи под воротом, там, где ткань плаща не закрывала кожу. Я не увидел, откуда в неё войдёт смерть. Увидел лучника, прямую между ним и ею и то, что она сейчас смотрит на пешего перед собой. На эту мысль След времени не добавил.

— Верея, справа сверху! За камень!

Она не повернула головы ко мне. Резко опустилась за щит Твердяты и, не отнимая копья, ударила его древком снизу по руке пешего, когда тот шагнул следом. Стрела прошла там, где миг назад было её лицо, и расколола сухой край камня. Чёрная нить ушла. Верея уже поднималась с другой стороны щита, не давая ловчему выйти за мной.

— Лука! — крикнул Твердята.

Я и так видел: лучник бросил лук на ремне за спину, вытащил короткий нож и сделал те самые три шага, которых прежде мне не доставало. Он рассердился не из-за промаха. У якоря я стоял с медью в руке, и он понял цену третьего удара. Мезень с поворота велел ему брать меня, а не рубить. Нож остался острее приказа.

Я хотел встретить его своим. Правая рука легла на рукоять, левая сжимала знак; если бы стал фехтовать здесь, пока он не устанет, Вещур успел бы поужинать и уйти спать. Лучник показал лезвием левый проход, приглашая меня сойти от якоря к воде. Я посмотрел не на лезвие. Правая его нога стояла крепко, а левую он уже разгрузил, готовясь закрыть место у камня. Мне вспомнилось, как Твердята в грязи целое утро брал с меня плату именно за взгляд на чужие руки.

Я показал шаг к воде. Лучник двинул левую ногу мне навстречу, как я и ждал; я же поставил свою правую на сухую полосу между ним и якорем. Это не было победой над ножом. Он успел ударить рукоятью мне под рёбра, так что воздух вышел весь разом, и задел лезвием рукав. Я упёрся правой рукой в камень, не давая ему развернуть меня грудью к воде. На коленях удобнее молиться, чем подавать дорожный знак; ни тем, ни другим я прежде не занимался с таким усердием.

В цепи пришёл наконец ответ — короткий, чистый звук с другого берега. Я дотянулся больной левой ладонью до меди на камне и ударил третий раз. Лучник схватил меня за ворот. От последнего толчка он сам едва не оказался возле воды; я держался за край якоря и не стал проверять, кто из нас лучше плавает. С поворота донёсся Мезенев приказ остановиться. Он не хотел получить вместо пленника два тела в реке.

Из-за ив на западном берегу вышел Вещур с охапкой сухих веток. Вода стекала с его рукавов, не делая ветки мокрыми. Он положил их под навес и посмотрел на меня, зажатого между камнем и чужой рукой. Ответил не сразу. Сначала подошёл к западному якорю и приложил к нему ладонь.

У моста переменился голос. Ближний пролёт отошёл от течения, словно медленно выпрямлялся после долгого ожидания, дальний поднял над водой широкий мокрый бок. Медные кольца звякнули одно за другим, и вокруг двух каменных быков всплыли белые полосы пены: вода обтекала поворачивающееся дерево, шла прежним руслом и всё-таки казалась другой. Я смотрел, не моргая, пока лучник не отпустил мой ворот. Без мостовика доски сами бы не пришли ко мне. Но когда он их повёл, я уже стоял у того въезда, который от меня стерегли.

— У моего якоря сегодня тесно, — сказал Вещур. — Ты знак подал, Лука. Твои спутники с тобой?

— Нас четверо, — выговорил я. Под рёбрами ещё болело. — И четыре лошади. Берест ведёт троих.

— Четвёртую вижу, — сказал он и взглянул на Твердятину лошадь. — Не пускай её к самой кромке, пока я не сведу настил. На обратный путь я тебе слово дал. За то, что делается на берегу до перехода, не поручался.

Мне понравилось, что он произнёс это именно сейчас: не выдавал своей работы за защиту от людей Гордея. Слово его было настоящим и потому имело границы.

Мезень подъехал ближе, оставив своего всадника у поворота. Спешившийся ловчий отошёл от Вереи на шаг; она не стала догонять его копьём. Твердята медленно опустил щит, чтобы видеть лицо Мезеня, но лошадь держал наготове. Берест вывел из ив трёх коней и остановился за нами, где никому из них не пришлось ступать на движущееся дерево.

— Нам на мост, — сказал Мезень Вещуру. — Я заплачу.

— За переправу поговорим, когда эти уйдут, — ответил тот. — Я им должен первый проход.

— Они уходят от моего приказа. Тебе поручились за них именем князя?

Вещур не любил, когда ему называли чужие имена вместо причины. Он сел на борт, свесил ноги над водой и дождался, пока ближайший пролёт перестанет двигаться, прежде чем ответить.

— Они оставили мне работу, после которой мост перестал ломаться под людьми. А я дал слово. Про князя не спрашивал ни тогда, ни теперь. Если хочешь обычной переправы следом, я посмотрю на твоих коней и скажу, когда настил снова освободится. Под ногами этих четверых развести его не стану, как обещал. И под твоими, если соглашусь тебя вести, тоже. Не принуждай меня выбирать, кто из вас дороже моей работе.

Лучник у якоря поднял свой лук с ремня. Мезень остановил его жестом.

— Когда у тебя была стрела, ты пытался стрелять мимо щита и увидел, что бывает, — сказал он. — Теперь убрать оружие.

Его люди стояли не там, куда он привёл их ради захвата. Один сторожил пустой поворот, другого оттеснила Верея, лучник оказался слишком близко к Вещурову въезду, чтобы самому выбрать место для следующего боя. Берест держал лошадей внизу, у короткого пути на настил, а Твердята мог закрыть их щитом, не двигаясь с места. Если Мезень бросит людей в теснину, они станут пробиваться к живому пленнику по одному против копья. Потом им всё равно придётся просить мостовика переправить их на другую сторону и продолжать погоню у незнакомого берега. Мезень оглядел людей, камни и мост, прежде чем заговорить снова.

— Тот, что на нижней переправе, пусть дождётся меня, — сказал он всаднику у поворота. — Другому передай: не выходить на Луку одному. Даже если он стоит с пустыми руками.

Я посмотрел на медь у себя в ладони. Совсем пустыми руки назвать было нельзя. Мезень тоже посмотрел и, кажется, впервые за день позволил себе улыбнуться.

— Гордею я расскажу сперва о тебе, потом о мосте, — сказал он. — Завтра у переправы я выберу место раньше.

Он не предложил пожать руку. Мне и не хотелось: под рёбрами ещё жило чужое приветствие. Зато захотелось, чтобы Сивер увидел лицо Мезеня, когда тот отдал приказ. Я сам оказался чуть удивлён тем, какое удовольствие мне это доставило.

Верея ждала у начала настила и не звала меня, пока Берест сам не выбрал, какую лошадь вести первой. Он пустил своего коня, а Вереиного доверил ей; Крапиву повёл я здоровой рукой, знак всё ещё лежал в левой. Твердята спешился и повёл свою. Мезень не подгонял нас стрелами. У края моста он удержал двух своих людей, которые явно хотели проверить, что будет, если тоже вступить на доски.

— Наш проход после их, — сказал он им. — Если решу, что он нужен.

Под нами вода ложилась на борт длинными тёмными полосами. Каждый пролёт передавал вес следующему, медные кольца отзывались мягко; вечером их можно было принять за далёкие колокольчики на береговых козах. Вещур шёл сбоку и изредка касался досок ладонью. У середины проход расширился, давая лошадям разойтись; внизу показался быстрый верхний ручей, который мы слышали ночью. Я узнал по звуку место старой трещины, но новое дерево держало дорогу ровно. Мне вдруг захотелось рассказать ему, как прошёл обоз. Это был не его обоз и не его охотники. Всё же человек, который когда-то сказал мне, что дорогу не положишь одной доской, имел право узнать, для чего нам понадобилось вернуться.

На западном камне Верея задержала меня на один шаг, пропуская Береста с конём вперёд. Она глянула на мой разрезанный рукав. Я приготовился услышать, как нехорошо выглядело моё нападение на человека с ножом. Но она только спросила:

— Ты знал, что я успею уйти от стрелы?

— Нет. Я увидел поздно и позвал. Ты ушла сама.

— Тогда в следующий раз покажи мне замысел раньше, чем я увижу его по Мезеневым людям. Я могу найти тебе лучший проход.

— Ты уже нашла. Я бы там ещё стоял с кобылой и думал, как пройти одного лучника.

Она не стала отвечать за своё копьё, Береста или мой знак. Только тронула мой целый рукав кончиками пальцев и пошла за лошадью. Я наконец вдохнул до конца — получилось больно, зато можно было.

На западном берегу пахло рыбой, мокрой листвой и маленьким огнём, разведённым возле навеса. Несколько путников ждали обычного перехода со своей стороны. Мы уступили им место у якоря; Вещур обещал переправить, как только напоит их лошадь. Мезень видел их с другого берега и мог ждать столько же. Он не стал. Светлый плащ скрылся за ивами, где шла дорога к нижней переправе; один его человек остался следить, не вернёмся ли мы тем же вечером.

— Он уехал, — сказал Берест.

— Сегодня, — ответила Верея. — Завтра нам надо выбрать путь, который не подскажет ему наш след.

— Сперва выберем, где кормить лошадей, — сказал Твердята. — Моя своего мнения не спросит, а вот Крапива начнёт объявлять его всей реке.

Вещур, услышав имя кобылы, обернулся. Я собирался поблагодарить его, но увидел скамью под навесом и сел, прежде чем ноги попросили об этом. Под рёбрами отозвался удар лучника; я сделал вид, что устраиваюсь поудобнее. За две ночи без нас дерево не стало гладким: на боковой стороне осталась старая надпись, на широкой верхней — царапины, которые никогда не выстругивали для удобства седоков. Скамья держала двух. Верея поставила рядом свёрток Шемяки, не садясь, и дала мне кусок рыбы. Она уже знала, что если спросит, хочу ли я, я отвечу только после первого укуса.

Твердята увёл лошадей к месту, где было немного травы. Берест пошёл с ним и понёс бурдюк здоровой рукой. Вещур оставил новых путников ждать, пока они сами закончат спорить, чей конь пойдёт первым, и подошёл к нам. Он увидел, что медный знак лежит на скамье возле рыбы.

— Договор исполнился, — сказал он. — Я оставлю его себе.

Я поднял знак. Никакого света в меди не было, две короткие зарубки и длинная остались на месте. Если бы я положил его на якорь ещё раз, Вещур всё равно узнал бы, что это тот же знак и тот же договор. Я отдал его без попытки выторговать себе ещё одну дорогу.

— Наши возы прошли уступ, — сказал я. — Не все люди Мезеня ушли за нами, но Сивер провёл телеги. Сегодня я на него посмотрел так, что он увидел; Шемяка, возможно, тоже заметил. Не уверен, что они станут рассказывать обо мне лестно.

— Лестно обычно рассказывают после смерти, — сказал Вещур. — С живого ещё можно спросить, что он сделал.

Мне вспомнилось, как у каменного уступа Мезень не стал хватать возчика ради моей поимки. Это не делало его добрым. Он просто умел видеть предел собственных прав и границу, после которой его добыча превращалась в разбой. У такого человека Гордей мог спросить о неудаче и получить полезный ответ. Завтра мы встретим их не в семерых на одной дороге, а там, где они заранее выбрали место.

Вещур потрогал пальцем буквы на старом брусе. В ту ночь, когда мы чинили мост, я не добился от него ответа, кто их вырезал. Сейчас он сам заговорил, глядя на надпись, а не на меня.

— Тот, кто написал про десять досок, был тогда совсем молод. Ещё двое работали с ним. Учились у Кощея, когда он сам ещё охотнее приезжал смотреть, как люди ставят опоры, чем слушал, что о нём поют. Эти трое строили мне мост. Иногда их учитель заглядывал и мешал советами; хороший мастер тоже может это делать. Больше всего спорили о плате за ход воды.

— За такую дорогу кто-то отдавал годы? — спросил я.

— Нет. Им платили медью, едой и сухим местом у огня. Река двигала настил, они придумали, как просить её об этом, а я остался смотреть, чтобы она не унесла их работу. Ни у кого тогда не отнимали срока за проход. Кощею всё не нравилось, что они не умеют ждать, пока он закончит говорить. Они говорили: люди у берега тоже не умеют. Он однажды остался до ночи и помог уложить крайний камень. Наутро уехал. Работу кончили ученики.

Он рассказал это не как свидетельство на суде. Ему вспомнились молодые спорщики, которые пачкали его камни едой, требовали больше сухих досок и оставили надпись на опоре. Когда я спросил, хорошо ли Кощей обращался с ними, Вещур не захотел отвечать за все годы, которые жил потом.

— С ними тогда — да, — сказал он. — За другое время спрашивай тех, кто жил возле него. Мне хватит моего моста.

На скамье лежала моя рука, пахла солью от рыбы. Несколько дней назад я закопал незнакомого старика и едва мог поверить имени, которое мне назвали. Теперь на краю дороги подо мной стояла вещь, созданная людьми, которым он когда-то дал работу, а не отнял жизнь. Это не делало остальных рассказов о Кощее ложью. Мне просто хотелось ещё немного посидеть на том, что действительно осталось от хорошего дня его молодости.

Верея молча взяла второй кусок рыбы. Вещур отправился к ждущим путникам: там старший конь уже успел доказать, что его хозяин о порядке перехода спорил напрасно. Из травы доносился голос Твердяты, обещавшего Крапиве ужин, если она перестанет выбирать из всего берега только его плащ. Берест помогал ему и смеялся, не стараясь сделать вид, будто плечо перестало болеть.

— За обратной дорогой завтра пойдём вниз по реке, — сказала Верея. — Сиверов обоз к тому времени будет далеко.

— Лучше так. Если бы мы успели его догнать сегодня, я бы потребовал у Сивера признать, что мой замысел хорош. А он потратил бы ужин на рассказ о том, где я оставил лучника у русла.

— Он расскажет при встрече. Ты ведь собирался его найти.

— Собираюсь. Для начала хочу добраться до города раньше, чем Шемяка продаст всю соль и перестанет кормить тех, кто однажды помог его людям.

Верея всё-таки села рядом. Нам пришлось немного потесниться: старый брус никто не делал для двоих в мокрых дорожных плащах. Когда от берега потянуло холодом, она придвинула свёрток с последним куском хлеба между нами, чтобы его не намочило. Я взял половину. На восточной стороне реки стоял Мезенев человек и терпеливо смотрел на мост. На этой Берест с Твердятой наконец заставили лошадей пить, Вещур взялся переправлять следующих путников. Шемякины возы ушли к городу. Завтра нам предстояло искать другой берег и, возможно, встретить Мезеня опять; сейчас рыбы ещё оставалось на двоих, и я не хотел вставать со скамьи.