Корсар с Севера

Глава 1. Новгород. Май — июнь 1472 г.

Кориолан:

Итак, вновь поднял голову Авфидий?

Ларций:

Да, поднял. Потому нам и пришлось

Поторопиться с заключеньем мира.

Уильям Шекспир. Кориолан

Зачем рука моя злодея пощадила

И сразу же его на месте не убила?

Ж.-Б. Мольер. Тартюф, или Обманщик

Лил дождь, беспросветный и нудный, всю ночь напролет, не переставая. Крупные тяжелые капли колотили по крышам, прогоняли с улиц редких припозднившихся прохожих, превращали в хлюпающую грязь тянущиеся вдоль городской стены огороды. В эту ночь, темную и ненастную, стражники на башнях старательно кутались в плащи, укрываясь от порывов промозглого ветра. Такой ветер обычно бывает поздней осенью, в ноябре, когда сыплется с неба не поймешь что — то ли холодный дождь, то ли мокрый снег, а скорее — и то и другое сразу. Но то — осенью… А сейчас на дворе стоял май, хоть и не очень-то теплый здесь, в северных новгородских краях, да уж и не такой, чтоб со снегом.

— Вот уж послал черт погодку, а, дядько Кузьма?! — обернувшись к напарнику, выругался воротный сторож — молодой круглолицый парень в коротковатой кольчужке и островерхом шлеме. Брызги дождя скатывались по шлему прямо за шиворот парню, и тот то и дело морщился, передергивая плечами. Второй стражник, Кузьма — высохший пожилой мужик с реденькой бородкой и длинными вислыми усами, — отвернувшись от ветра, буркнул в ответ что-то неразборчивое, видимо, согласен был, что подобную погодку только черт и посылает. Поверх кольчуги у Кузьмы — длинный крашенный черникой плащ из плотной дерюги, в небольшой плетеной баклажке у пояса плескалась медовуха.

— Славенский конец сла-а-авен! — еле слышно донеслось с Петровской башни, скрытой пеленой дождя и ночной тьмою.

— Сла-а-вен! — тут же подхватили соседи — с башни шестистенной, что в сотне шагов от Кузьмы с напарником.

— Плотницкий сла-а-вен! — откликнулся круглолицый — не спим, мол, — дождался, когда донесся ответ от соседей слева — с башни, что на самом берегу Волхова, обернувшись, подмигнул:

— Угостил бы медком, дядько Кузьма.

Вислоусый Кузьма широко, зевнул, перекрестился и, стряхнув с бороды капли, нехотя протянул баклагу:

— Пей, Онуфрий. Да только смотри, три глотка, не боле! Место у нас беспокойное, не то что у этих. — Он махнул рукой влево, в сторону Волховской башни.

Местечко им действительно досталось то еще! Бойкое, если не сказать больше. Большая четырехстенная башня, на которой несли службу Кузьма с Онуфрием, была проезжей — выходила воротами за городскую стену, к большой дороге, что извивалась меж лесов да болот по правому берегу Волхова. С той стороны много кто мог пожаловать. И хитроватый костромской купец, и тихвинский богомолец в рясе, и приказчик новгородского архиепископа, и московский служилый человек. Последних, после поражения новгородцев у реки Шелони, расплодилось в Новгороде куда как много! Шныряли туда-сюда по Торгу, что-то вынюхивали, нос свой совали в дела новгородские, советовали — имели на то право по договору Коростынскому. По тому же договору выплачивал Новгород Москве контрибуцию, шестнадцать тысяч серебром — деньги немалые. Ну, деньги у новгородцев водились, Бог даст — выплатят, а вот то, что уж слишком нахально московиты в их дела лезли, многим не по нраву было.

— Хорош медок у тебя, дядько Кузьма, — крякнув, похвалил Онуфрий. — Поди, женка варила?

— Свояченица… Ну, хорош хлобыстать, до утра-то, чай, долго.

— Стой-ка, дядько! — вдруг насторожился Онуфрий. — Чу! Вроде как кричит кто?

— Да кому там кричать-то?

Свесившись за ограждение башни, Кузьма глянул вниз:

— Есть кто тут аль нет?

— Я, милостивец! Монах из обители Дымской.

— Черт вас, монахов, по ночам носит! Ну и сиди теперь, утра дожидайся.

— Правильно, дядько Кузьма! — Онуфрию, как и Кузьме, не очень-то хотелось отворять тяжелые, скользкие от дождя ворота. Утром-то, Бог даст, перестанет дождище…

— Спаси, милостивец, — жалобно загнусавил монах, — и так весь промок до нитки. Хоть за деньгу пусти.

— А ты молись чаще, отче, — хохотнул Онуфрий, — а то ходит вас здесь ночами, аки…

— Ну-ка, помолчи, паря, — прервал Кузьма. — Эй, отче! Ты про какую деньгу сейчас помянул — про московскую али про новгородскую?

— А какая тебе любезней?

Стражники переглянулись.

— Ну что, отворяете ворота? Не то сейчас к пристани пойду.

— Да погоди ты… Вон, спускаемся уже.

Заплатив стражникам, монах — юркий плюгавистый мужичонка с бегающими глазами — натянул на голову плащ, наброшенный поверх рясы, и скрылся в дождливой тьме. Он прошел по Славне, чуть задержался у поворота на Ильинскую улицу. Постоял, поглядел куда-то и нехорошо усмехнулся.

— Ужо, посчитаемся теперь с тобою, — злобно прошептал он, — посчитаемся.

Пройдя по Славне, монах свернул на Пробойную. Шел смело, не опасаясь. Выбежавший из поворота на Рогатицу шпынь хотел уж махнуть кистенем, пришибить дурного монаха. Да тот обернулся вовремя… И тать ночной вдруг ощерился, словно увидал отца родного. Убрав кистень, поклонился приветливо — видно, знавал когда-то монаха. Да и монаха ли?

Сговорившись, дальше вдвоем пошли, лишь у Федоровского ручья расстались. Тать на Московскую дорогу пошел, через мостик, промышлять дальше, али в корчму к Явдохе, а монах к боярской усадьбе свернул, заколотил в ворота. На дворе зашлись в лае цепные псы, кто-то из дворовых слуг пробежал, грузно топая по дубовым плахам…

— Кого там черт принес?

— Открывай поскорей, пес! К господину Матоне от московских людей посланец…

Под шум дождя хорошо спалось на перине, что постелена была на втором этаже недавно выстроенного дома, посреди просторного двора, вымощенного деревянными плашками. Кроме дома, на усадьбе находился амбар, баня, конюшня и — у самого частокола — росли яблоньки-подростки. Небольшая была усадьба, да уютная. И ограду имела мощную. По двору два злых кобеля бегали, а в надвратной башенке особый человек сидел — видно, лихих людей опасался хозяин или лишних любопытных взглядов.

Плашки на дворе выложены хитро — в центре, у крыльца, чуть выше, у ограды пониже, чтобы луж не было. Предусмотрительность по новгородской погоде не лишняя. Дождевая вода ручьями скатывалась к частоколу, в желоб из крепкого ясеня, оттуда, через небольшое отверстие, вытекала на Ильинскую улицу в специальную канавку, ну а уж из нее — в Волхов. У многих в Новгороде такие приспособления на дворах были — потому и не гнили особо строения, долго, веками, стояли.

Ворочался на перине хозяин — светловолосый, с кудрявой модной бородкой и родинкой на левой щеке. Не сказать, чтоб уж очень молод, но и далеко не стар. Ворочался он, длинные волосы разметав, может, сон какой нехороший снился?

А и снился!

…Натужно ревел двигатель. Милицейский «Урал» летел вслед уходящему в ночь лесовозу. Эх, если б дорога получше!

— Обходи, Игорь! Уйдет!

Удар! Темнота…

…Заросший косматой бородищей мужик в красной рубахе. Размахивает дубиной, кричит, брызгая слюной… Он же — в проруби. Выскочил, взлетел над лесом, завыл, словно сатанинский дух… И пропал вдруг, как и не было.

…Церковь. Иконы. Сладковатый дух ладана. Пред аналоем — женщина. Молится, ставит свечку. Оборачивается. Лицо — словно писано ангелами. Сияющие глаза, золотисто-коричневые… Софья!

— Софья… — Мужчина проснулся. Сел на перине, протянув руку, взял с лавки жбан с квасом, отпил. Вытер рукавом рубахи пот на лице, прислушался.

Дождь все лил, барабанил по крыше, ручьями журчал в желобах. Кругом тьма… Нет, кажется, светало.

— Эй, кто там есть в людской?

Тут же отворилась дверь. Возник на пороге слуга — молодой парень — поклонился:

— С добрым утречком, Олег, свет-Иваныч!

— И тебе того же, Демьян Миколич. Давай сбитню да вели коня седлать. Сей же час на владычный двор еду… Черт, чуть не проспал ведь.

— Которого коня седлать, Олег Иваныч, каурого али в яблоках?

— Да какого хочешь… Впрочем, нет. Каурого седлай, дорога-то скользкая, а каурый все ж покладистей будет.

Парень, поклонившись, вышел. Надежен, Демьян-то, Демьян Три Весла, с Пашозера, погоста дальнего, Миколы-весянина сын. Как-то по осени сильно помог Демьян Олегу Иванычу в борьбе с ненавистным боярином Ставром, что держал в порубе любимую женщину Олега, боярыню Софью, и друга-приятеля Гришу, книгочея и умом вострого служилого человека архиепископа Феофила, главы новгородской церкви — Софийского Дома. И сам Олег Иваныч был таким вот «служилым человеком» (по-здешнему — софийским), только рангом куда как выше — возглавлял «следствие Софийского Дома», или, говоря более понятным языком, — службу безопасности Министерства иностранных дел Новгорода Великого. Не Феофилу лично служил — Новгороду, городу, ставшему для Олега Ивановича Завойского второй (и — любимой) родиной. Первой был Санкт-Петербург… Районный отдел милиции, должность старшего дознавателя, перед ней — шесть лет оперативной работы. И пустота… С первой женой развелся, вторая сама сбежала, третьей Олег Иваныч не заводил — себе дороже. Думал, что и нет ее на свете, никакой такой любви, уверен был… Пока не попал вдруг в пятнадцатый век да не встретил новгородскую боярыню Софью. Вот уже скоро два года минуло, как непостижимым образом очутился Олег Иваныч в Новгороде, Господине Великом. А сколько событий за это время произошло — вспомнить страшно! И посольство в Литву, и борьба с Москвой, и интриги боярина Ставра — подлеца и садиста. Горит теперь Ставр в геенне огненной, не иначе. По делам и честь. А дела у Ставра были чернее черного… Ну, черт с ним, со Ставром, не к ночи будь помянут. Хоть вся здешняя жизнь в борьбе прошла — и в порубе под арестом пришлось побывать, и в плену, и в немилости, — а все же считал Олег Иваныч, что сделала ему судьба к сорока годам хороший подарок. Верные друзья, работа, любимая (и ответившая взаимностью) женщина — что еще нужно для счастья? Ну, и ощущение своей нужности, конечно. Нужен был Олег Иваныч Новгороду, всем людям новгородским, непростую службу правил — против врагов да завистников Новгорода Великого, коего и считал уже давно своей истинной родиной. Нравились ему и жизнь, и порядки новгородские — вольные, свободные, честные! Иногда Олег Иваныч спрашивал сам себя — а что же заставляло его лезть на рожон, не щадя жизни своей, ради чего? А вот ради всего этого: друзей, любимой, ради всех земляков — свободных людей новгородских. Повезло, что закинула его судьба в новгородские земли, а не, скажем, в Москву. Не вынес бы московитского рабства, зависимости подлой от тех, кто повыше. Нет, даже если б все иначе повернулось, не служил бы Москве так, как Новгороду, ибо за страх была бы та служба, по указке, по окрику, под приглядом. Хотя, спору нет, хватало и в Москве людей честных: хоть вот боярин Иван Костромич, да Силантий Ржа, дворянин московский, да Федор Курицын, дьяк, да Иван Товарков, да многие… Но не полюбил Олег Иваныч Москву, а приезжая туда — себя не в своей тарелке чувствовал. Тяготил его сам воздух московский, словно рабьим духом пропитанный. Другое дело — Новгород, Господин Великий! Свободная республика свободных людей! Жаль, многие не очень ценили свободу, считали, что кусок мяса в зубах куда как лучше. А Иван, князь Московский, такие куски раздавал щедро. Да и войско у него было — профессионалы, во всем от великого князя зависящие, не чета новгородскому ополчению. К тому же и митрополит Филипп, глава Православной церкви, в Москве сидел, не в Новгороде. Потому многие люди в Новгороде войну с Москвой считали делом совсем не богоугодным. Иван тем пользовался. После проигранной битвы на Шелони-реке чуть попритихли новгородцы, гордость свою спрятали, однако, замечал Олег Иваныч, не очень-то много было таких, что победе московской радовались. Не очень-то привечали в Новгороде московских служилых людей пронырливых, что, понаехав, свои порядки устанавливать пробовали: не так делайте, как народ на вече решит, а как великому князю Ивану Васильевичу, государю-батюшке, угодно, поцеловать бы его ноженьки. Тьфу!

Прицепив к поясу узкий меч в сафьяновых ножнах, Олег Иваныч вскочил в седло и кивнул на прощание Демьяну. Дождь перестал, и, хотя добрая половина неба все еще была затянута плотными, похожими на переваренный кисель облаками, за Лубяницей, за Торговой стороной, за ближним лесом проглядывало сквозь уходящие тучи солнце. Выехав с Ильинской на Славну, Олег Иваныч подогнал коня — следовало спешить. По деревянной мостовой неспешно катились возы, груженные кожами; колеса, попадая в выбоины, поднимали холодные брызги. Прохожие — спешащие на рынок торговцы всяческой мелочью — опасливо жались к обочине.

У перекрестка с улицей Нутной Олега Иваныча уже поджидал Олексаха, бывший сбитенщик, а ныне важный государственный чиновник — служилый человек Софийского Дома. Непосредственный зам Олега Иваныча по оперативно-розыскной деятельности. И самый толковый работник, хоть и было ему от роду двадцать два года. Раньше какой-то нескладный, за последнее время Олексаха сильно раздался в плечах, заматерел и во всем, от одежды до любимых словечек, старался походить на шефа. Вот и сейчас был на нем лазоревый кафтан, правда, не бархатный, как у Олега Иваныча, а попроще — льняной, зеленоватый плащ, длинные белесые волосы стянуты кожаным ремешком, пробивающаяся бородка аккуратно подстрижена.

Углядел Олексаха шефа, вскинул руку в приветствии:

— Здрав будь, Олег Иваныч!

— И тебе того же. — Олег Иваныч посторонил коня, дальше поехали рядом.

Олексаха, не теряя времени даром, докладывал последние новости. Из Москвы вновь приехали дьяки — вести надзор за судом… ну, про них Олег Иваныч и так знал. Вечером на Волховском мосту яковлевские с федоровскими подрались из-за вымолов. Рыбу, блин, им не поделить никак! Те, что с улицы Яковлева, федоровских обвинили прямо: дескать, те рыбу специально к своему вымолу мясом тухлым приманивают, не по-честному это! Ежели б не дождь — знатное б побоище вышло, а так — федоровский Егорка яковлевскому Митьке хотел вломить кулаком по лбу, да промахнулся, болезный, так и улетел в Волхов, выплыл потом, правда. В общем, не драка, а так, смех один.

Смех-то смехом. Да вот нехорошо выходит-то: вчера федоровские с яковлевскими подрались, позавчера — кузьмодемьянские со щитнинскими, еще раньше рогатицкие загородцких отметелили. Неспроста все это, ох неспроста! Словно кто специально их стравливает…

— И я так же мыслю, Олег Иваныч, — кивнул Олексаха. — Москве — прямая выгода. Как там Гришаня про старинных римлян говаривал? Дивидэ эт импэра!

— Разделяй и властвуй, — перевел Олег Иваныч, стараниями Гришани и Софьи уже с полгода изучавший латынь и немецкий. В Новгороде языки — вещь необходимейшая, особенно немецкий. Ну а с латынью тебя каждый образованный человек поймет, хоть немец он, хоть фрязин, хоть гишпанец.

Значит, Москва… Ну, это понятно. А вот кто конкретно? Кто заменил убитого московского шпиона боярина Ставра? Корчмарь Явдоха? Нет, не тот размах. Тогда кто? Искать надо. За Явдохой наблюдение и не снимали, только вот с неделю назад казус вышел. Агент, что за корчмой присматривал, спился. А что, бывает! Как говорил товарищ Саахов, «несчастный случай на производстве». Следовало немедля другого агента внедрять, да не такое простое это дело. В Явдохину корчму не каждый ходил — больно далеко идти, на Загородцкую, что на краю Плотницкого конца, почти у самой стены. Своих там в лицо знали. Тот-то агент, который спился, из местных был, загородцких. А нового теперь пойди поищи.

— Это твоя задача, Олександр, — усмехнулся Олег Иваныч, — Негоже Явдохин вертеп без пригляду оставлять, ой негоже!

— Да я и сам понимаю, что негоже. Что ж, поищем. Может, из непьющих мальцов кого? Ладно. Порешаем.

Свернули на Ивановскую, к Торгу. Шумел, галдел, заливался рынок. Купцы в открытых по-летнему лавках шумно расхваливали товар — сапоги, полотно, украшения. Рядом лязгали железом оружейники: щитники, мечники, кольчужники. Тут же торговали замками и затейливыми подсвечниками в виде головы вепря. Сновали мальчишки-разносчики:

— А вот пироги, пироги, с пылу с жару, хороши!

— Сбитень, сбитень — на меду, на травах!

— Квас, квасок — открывай роток!

— С чем пироги, паря?

— С горохом, с белорыбицей, с мясом. Возьми, не пожалеешь, милостивец!

— Ну, давай.

— Полпула!

— Сколько-сколько? Да я тебя…

— Пусти, пусти, дядько! Это ж за десяток полпула-то!

— Так бы сразу и сказал… Ну, давай пяток!

— Откель замки, господине?

— Свейские… С того году остались.

— А тихвинских нет ли?

— Не приезжали еще. Бери, батюшка! Славные замки, ни один тать не откроет! Всего полденьги.

— Господи Иисусе! Так тихвинские в три раза дешевле!

— Стричь, брить, ногти холить! Подходи, налетай!

— Сбитень, сбитень!

— Пироги…

Поотстав, Олексаха подозвал пирожника, чумазого и босого шкета в рубахе из выбеленного холста. Купил два пирога, потом заговорил о чем-то. Олег Иваныч, остановившись у церкви Бориса и Глеба, недовольно обернулся.

— Видал парня? — улыбнулся подъехавший Олексаха. — Кличут Митяем. Загородцкий, сирота, живет у дядьки, к тому же…

— Ясно. К Явдохе его прочишь? А не сопьется?

— Не должен. Маловат еще.

Ветер наконец разогнал облака, и солнце осветило жаркими лучами городскую стену с крытыми башнями, седую ленту Волхова, мост с купеческими лавками и галдящим народом. За мостом, над детинцем, сияли золотом купола Софийского собора, «Софьи» — главной церкви Великого Новгорода. За Софьей вздымался зеленым холмом земляной город — насыпной вал вокруг новгородского Кремля-детинца, за холмом в розоватой дымке яблоневых садов угадывалась невидимая с моста Прусская. Улица, где стояла усадьба знатной боярыни Софьи Михайловны Заволоцкой — любимой женщины Олега Иваныча.

Он представил на миг ухоженный двор, распахнутые ставни и милое лицо в окне… Большие золотисто-карие глаза, длинные ресницы, волосы по плечам золотым водопадом. Кое-кто из новгородских красавиц уже не стыдился ходить вот так, простоволосыми, наплевав на все установления для замужних женщин, коим предписывалось обычаем прятать волосы под плотным платком-покрывалом. «Мы — свободные жены новгородские, как хотим, так и ходим!» Молодцы, женщины…

Эх, Софья, Софья…

Однако ж именно сегодня может случиться событие, которое позволит Олегу Иванычу превратиться из любовника Софьи в законного супруга. Помолвка. Софья давно согласна, но он понимал, что это будет неравный брак, даже по здешним вольным меркам. Кто Софья? Знатная боярыня из уважаемого древнего рода. А кто он, Олег Иваныч? Человек служилый. Хоть и в авторитете, а все ж роду… неизвестно какого. Хорошо хоть, теперь не беден — «приватизировал»-таки усадебку, что на Ильинской. Выправил Феофил-владыко все бумаги, подарил усадьбу — «не так просто, а за нелегкую службу для-ради Новгорода, Господина Великого»! Теперь бы Гришаня не подвел, приятель старый, хоть и молод — едва пятнадцатое лето пошло.

Должен уж Гришаня вернуться из монастыря дальнего, Спасо-Прилуцкого. Обитель та — в Вологодских землях, что теперь Москве принадлежат, а было время — Новгород владел ими. По книжным делам уехал Гриша — житие святого Николая, что в монастыре том издревле хранилось, перебелить да списком лично Феофилу-владыке доставить. Ну, то официальная причина была. Неофициальную никто, ни сопровождающие отрока воины, ни сам Феофил, не ведали. Никто не ведал. Кроме самого Гришани и Олега Иваныча. Опасная та дорога для Гриши была. Да ведь Олег Иваныч его не неволил, сам отрок вызвался, не сказав ничего, уехал. Только девчонке своей, Ульянке, шепнул на ухо, чтоб передала Олегу Иванычу слова тайные, да не перепутала. А слова такие: «Что написано пером, не вырубишь топором… но ножичком аккуратно подчистить можно». Олег Иваныч понял, о чем речь. По всему, пора бы уже и вернуться Грише, отправлялся-то по снегу еще…

На владычный двор въехав, перекрестился Олег Иваныч, кивнул Олексахе. Тот к конюшням подался, лошадь перековать, да потом — в путь, по делам важным. Условились вечерком встретиться, в корчме посидеть, на Лубянице, поговорить, на людей посмотреть, новостей послушать. Каурого служкам отдав, остановился Олег Иваныч у владычного крыльца сапоги травой почистить — забрызгались, пока ехал.

Кто-то неслышно подошел сзади, прибаутку произнес ехидно:

— У вас продается несгораемый шкаф?

Олег Иваныч аж вздрогнул — ну кто тут такое спросить может? Либо Олексаха, так тот на конюшне, либо…

Обернулся…

Ну, точно! Гришаня! Синеглазый, улыбающийся, довольный. В новом кафтане из красного аксамита с канителью из позолоченной нити. Ишь, вырядился! Не иначе — к Ульянке на свидание собрался.

— Гришка! Гришка, волк тебя дери! Ну, здрав будь, охламонище! — Олег Иваныч широко расставил руки.

— Стой, стой, Иваныч! Полегче. Кафтанец помнешь ведь!

— Кафтанец… Ну, рассказывай, как ты?

Гришаня замялся. Выпростался из объятий, оправил кафтанишко. Видно было — не до разговоров ему, к Ульянке спешил с гостинцами. Та все на Нутной у Олексахиной Настены жила, с тех пор, как из Москвы выбралась, с Олег-Иваныча непосредственной помощью.

Олег Иваныч подмигнул:

— Ну, беги-беги… Завтра жду в гости, расскажешь. С Ульянкой и приходите.

— Придем, Олег Иваныч. Ужо непременно заявимся… Да, там тебя владыко в нетерпении дожидается. Поспешай-ко!

Владыко? В нетерпении? Интересно…

Олег Иваныч степенно поднялся по высоким ступенькам крыльца владычной палаты. Стражники, поклонясь, распахнули двери…

Феофил, новгородский архиепископ-владыка, согбенный сидел у стола, кашлял. Да, со здоровьицем, видно, проблемы. А ведь не так и стар еще — вспомнить, так и двух лет не прошло, как летал соколом, а вот теперь… Не прибавляют здоровьишка тяжкие государственные заботы, ой не прибавляют. Это Олег Иваныч и по себе знал — после всех дел кошмары по ночам снились.

Феофил поднялся с лавки, очами блеснул по-прежнему, огнем молодецким, задорным:

— Ну, друже Олеже, оказывается, ты у нас боярин знатный?

Олег Иваныч морду поглупее состроил, дескать, ничего такого не знаю… Ан не проведешь Феофила, бывшего игумена Вежищского! Вмиг тему просек, засмеялся, закашлялся:

— Вижу, узнал уже. От Гришани, поди?

— От него. — Олег Иваныч кивнул с самым простецким видом. Потом выслушал владычный рассказа о списках земельных, что в обители Спасо-Прилуцкой хранились. Там-то и вычитал отрок про бояр Завойских, что от Рагнара Синеусого, воеводы Рюрикова произошли.

— Что ж ты раньше-то род свой скрывал, друже Олеже?

— Стеснялся, отче… Обеднел наш род давно, захирел, так что и говорить-то не о чем было…

— Ну, уж ты зря так зря. Ин ладно, чую — теперь о помолвке говорить будешь? Знаю, знаю Софью-боярыню. Краса-вдовица, да несчастлива… Может, ты ее счастием будешь? — Феофил вновь закашлялся.

— Дай-то Бог! Благослови, владыко! — Олег Иваныч упал на колени…

Отстояв обедню в Софийском храме (сам Феофил служил, во здравие новгородского люда молился), Олег Иваныч, не дожидаясь возвращения Олексахи, отправился на Прусскую, к Софье.

Сияло жаркое майское солнце, припекало, парило. В малиннике пели жаворонки и прочие мелкие птахи, радуясь погожему дню. Ушли, улетели злые черные тучи, в лужах весело щурилось солнце, из вымокшей за ночь травы поднималась в небо быстро тающая белесоватая дымка.

У перекрестка двух улиц — Прусской и Новинки — заново отстроенная усадьба Софьи. Сквозь распахнутые ворота видно было, как на дворе, меж цветущими яблонями, копошились слуги. Олега Иваныча впустили сразу, для того и ворота распахнули: ждала его Софья. Выбежала на крыльцо — в платье атласном, словно бы зеленовато-голубыми волнами переливающемся; серебряный ремешок охватывал тонкий стан боярыни, такой же ремешок, только более узкий, стягивал волосы, падавшие на плечи золотым водопадом. Больше уж не носила вдовьего платка Софья.

Олег Иваныч взбежал по ступенькам, словно молодой вьюнош. Обнял боярыню, закружил, поцеловал в губы. Потом отстранился, вгляделся внимательно в глаза — два омута — золотисто-карие. Постоял с минуту… Софья улыбалась… Потом опустился на левое колено:

— Прошу вас, уважаемая боярыня Софья Михайловна, немедленно решить вопрос о нашей помолвке!

— Чего ж немедленно? — Софья засмеялась лукаво. — Аль боишься, что убегу?

— А чего ждать-то? Думаю, завтра удобно будет. Дел срочных нету пока. Созовем гостей да в церковь… В какую вот только? Может, у Федора Стратилата?

— Да ну, в этакую даль тащиться! Красив Федора Стратилата храм, спору нет. Только мне больше люба наша Михаила-архангела церковь, будто не знаешь?

— Что ж. Как скажешь, так и будет.

Ближе к вечеру сели обедать. Белорыбица, жареный гусь, щи с кислой капустой, блины с медом, икрою, маслицем, вареные раки, копченый осетровый бок, перепела в соусе из застывшего сока лопухов, пироги с горохом, соленой зайчатиной, форелью, калачи московские, круглые, татарский сыр-брынза, моченые яблоки… Запивали белым рейнским. Говорили больше о делах хозяйственных. В отличие от Олега Иваныча суженая его в таких делах оказалась большой докой — дебет с кредитом сводила умело, и сальдо в ее личных владениях всегда было положительным. Отяжелев от еды, Олег Иваныч едва не уснул, слушая ее вычисления, а уж как стала Софья примеры правильного землепользования приводить из Плиния да Агриколы, так вовсе заскучал. Из-за стола встав, присел у оконца на лавочку, на улицу взирая тоскливо…

— Эй! Что, заснул, что ли? — подсела рядом Софья. — О чем задумался, милый?

— Да вот… Олексаха должен бы с докладом явиться. Нашел он человечка в Явдохину корчму аль нет? Думаю…

— Ох, и все-то ты о делах, любезный Олег Иваныч, все-то о делах… — Она придвинулась ближе, обдавая жарким дыханием. — Успеются еще, дела-то. Лучше помоги-ка расстегнуть фибулу. Вон там, сзади. Ну… Не здесь же… Пошли… Пошли. В спальню… Встретишься и завтра с Олексахой. Велю пораньше разбудить слугам…

Ночь нынче выдалась ясная, звездная, по-летнему теплая. На небе — ни облачка, ни тучки. Слава богу, не то что вчера творилось! Разгоняя ночную мглу, ярким серебристым фонарем висел над городом месяц. Вдоль по Пробойной гуляли влюбленные парочки. Доходили до Федоровского ручья, сворачивали направо, в заросли, целовались. Гриша с Ульянкой тоже прохаживались, за руки взявшись. Соловей насвистывал в орешнике, а в темных водах ручья отражался месяц. Где-то неподалеку пели…

— И, черти, не спится им! — выглянув в окно, недовольно скривился козлобородый Митря Упадыш.

В бывшей усадьбе покойного боярина Ставра, несмотря на поздний час, бодрствовали. Отбрасывая на стены причудливые черные тени, горели на столе свечи в массивном подсвечнике из позеленевшей от времени бронзы. Рядом с подсвечником стоял початый кувшин с брагой и две большие деревянные кружки. На скамье, напротив окна, сидел угрюмого вида мужик с черной как смоль бородой — московский служилый человек Матоня, посланный в Новгород волею Ивана Васильевича, великого Московского князя. Для пригляду посланный да для руководства людишками верными.

Каждую неделю с оказией слал Матоня в Москву грамоты. В грамотах тех: что да как в Новгороде делается, да хорошо ли для Москвы, да с ведома ли князя великого. Неграмотен был Матоня, грамоты те специальный человечек под его диктовку писал — холоп Матвейко, молодой безусый парень с длинным вытянутым лицом и вечно красным висловатым носом. Плохие выходили грамоты: право слово, ни черта из них понять нельзя было. Что там в Новгороде делается — бог весть! Гневались за то на Матоню дьяки московские, через посланцев уж не раз нелюбие свое высказывали. Ругался Матоня, да ничего поделать не мог. Уж слишком незнакомым да непонятным было для него новое дело, тонким слишком. Вот если б пытать этих проклятых новгородцев, очей лишая, — тут Матоня, без прикрас, первый. А сидеть с теми же новгородцами в корчме, вино с ними пить да смеяться угодливо, как бы невзначай про все расспрашивая, — не для Матони работа. Хорошо хоть Явдоха, старый Ставров кадр, помогал кое в чем, а то бы совсем завал был. Сам-то Иван Васильевич, государь Московский, не особенно разбирался, кого в Новгород посылает. Знал одно — человек Матоня верный, а что жесток слишком — так то скорее плюс, нежели минус. С этими новгородскими свиньями только так и надо! «Глаз, он шипить, когда его вымают», так-то!

Так-то так, да не слишком ловко у вновь назначенного резидента службишка получалась. Да никак не получалась. Не было того размаха, легкости, изящества даже, чем так отличался покойный боярин Ставр. Знали про то дьяки московские, знали. Да боялись государю перечить. Потому как только объявился в Москве Митря, бывший человече Ставров, обрадовались дьяки и, не спрашивая, откуда да как Митря в Москву попал, сразу же порешили немедля послать его в Новгород на помощь Матоне. Уж откуда Митря взялся, то дело десятое. Не спрашивали… А спросить стоило бы!

Правда, не многое рассказал бы им Митря. О том, как убили славного Ставра-боярина лихие новгородские людишки-шильники, числом, да хитростью, да коварством навалившись, — про то, конечно, рассказал бы в подробностях. Да про то, как в амбар его кинули на далеком погосте Куневичском, тоже добавил бы. Да как забыли про него все в суматохе, как бежал ноченькой темной, как пристал к двум богомольцам смиренным, что поклониться шли святой иконе Тихвинской Одигитрии… Вот про то, что по пути убил их и ограбил, про то вряд ли б вспомнил. Много кого он, Митря Упадыш, убивал да грабил, попробуй всех упомни! Но если б даже до того и дознались — дело пустое. Уж простили бы верному человечку такую малость, подумаешь. А вот другое бы не простили…

Как на Московской дороге заарканил Митрю татарский разъезд конный. Как привезли к беку татарскому, Аксаю. Как лизал Митря бековы сапоги — не убили б только. Как привезли его татары в Большую Орду, видно, поняли — полезным человечком может оказаться предатель. В Орде поклялся Митря служить верой и правдой татарскому хану Ахмату, что давним недругом Московского государя был. Неожиданно милостив хан оказался: велел подарить Митре новый халат, серебра отсчитал щедро.

Захолонуло Митрино коварное сердце — эва, как все обернулось! Думал сгинуть от татарской сабли, ан нет! Еще и богатство вышло. Зашил Митря в голенище сапога серебристый татарский пропуск — пайцзу да в Москву подался. А там уж его ждали-дожидалися. Не дали и отдохнуть с дороги — деньжат сунули, да в Новгород. Так и оказался на знакомой усадьбе. Считал Митря, подфартило ему невиданно. И Иван Московский деньги дает, и хан татарский! Во житуха! Кто больше даст, тому и служим, так-то!

Захлопнув ставни, Митря уселся на лавку. Плеснул в кружку браги, выпил. Стряхнул с бороденки бражные капли:

— Мыслю, Явдохе сказать, пущай снова кого-нибудь меж собой стравит. Вот хоть Лубяницу со Славной. Давненько драки хорошей не было, а, Матоня Онфимьевич?

Матоня важно кивнул.

— Да, посадником-то кто сейчас?

— Боярин Епифан Власьевич, недавно выбран. — Матоня досадливо сплюнул, — Не надо б его нам, людям московским… да дьяки на Москве другое думают.

— Епифан Власьевич? Тот старый дуралей, что за русалками на Федоровском ручье гонялся? Хороший посадник. Пусть нам и не друг, да зато туп, как эта кружка!

— Во! — Матоня хлопнул ладонью по столу. — Так и дьяки московские про него говаривали… Да все равно, не верю я ему. Как же — выбран! Выбран! Нет чтоб батюшка наш Иван Васильевич своего верного человечка прислал!

— Верно говоришь, Матоня Онфимьевич. Но погодить надо. Настанет и такое время, и скоро уже. Только пока государь Иван Васильевич не торопится, то от ума великого!

— Выпьем-ко за государя, Митрий!

Матоня наполнил кружки.

— Завтра поутру навещу Явдоху, — вытер губы рукавом рубахи Митря, — скажу про драку, заодно взгляну, как там. Сам ведь знаешь, Матоня Онфимьевич, ну как людишкам без пригляду?

Матоня уже который раз за вечер торжественно-важно кивнул и допил остатки браги прямо из кувшина. С приездом Митри настроение его заметно улучшилось.

С утра уже в Явдохиной корчме, что на Загородцкой, было людно. Сменившиеся с постов стражники (башни городской стены вот они, рядом) жадно пили пиво из больших глиняных крынок, смачно заедая лепешками с моченым чуть подсоленным горохом. То и дело звали корчемного служку, Митяя. Тот летал, словно угорелый. То за пивом, то за горохом, то за лепешками. Только и слышалось: Митяй да Митяй. Вот и старался отрок всем услужить, да и недаром. Полпула медного уже перепало, для сироты деньги немалые! Да дядько Олексаха обещал вечерком деньжат подкинуть — ежели услышит вдруг Митяй вести какие важные. Правда, какие именно, не сказал. Сказал только: слушай. Митяй и слушал. Бегал, присматривался, мотал на ус.

Митрю хозяин корчмы Явдоха — длинный, высохший, словно вяленая вобла, мужик — встретил приветливо, поклонился, самолично провел к месту, выставил пиво. Митря долго сидел, пил пиво, присматривался. Пару раз подозвал Митяя — отправил за пирогами. Проводил подозрительным взглядом. Вскоре угомонились стражники. Кто ушел, кто под стол свалился — их дело. Тем, кто под столом, Митяй по знаку Явдохиному сенца прошлогоднего под голову подложил — спите, ребята, да еще приходите. Сам Явдоха, Митяя на колодец послав, рядом на лавочку к Митре присел. Пошептались… Покивал Явдоха, ухмыльнулся радостно, когда пару монет в ладони своей почувствовал. Еще пуще закивал. Сделаем, мол, все как ты сказал, господин Митрий. Обтяпаем как надо, не сомневайся. В первый раз, что ли!

Ну, Митря только плечами пожал. На улицу выходя, подозвал Явдоху:

— Отрок тот, в красной рубахе, давно ль у тебя?

— Митяй-то? Почитай, второй день. Ермила-квасника племяш. Наш, загородцкий.

— Ваш-то ваш… Да приглядел бы ты за ним, Явдоша. Больно уж глаза у твоего Митяя вострые.

Только лишь ближе к вечеру разыскал Олег Иваныч Олексаху. До того все занят был. То у Софьи… То от нее сразу к Феофилу поехал — по пути все-таки. Там, в палатах владычных, и посадник новый был, Епифан Власьевич. Дороден, усат, борода до пуза. Волосы седые, на виске шрам — то от московской сабли. Повезло боярину — вскользь ударили, а то б не сидел бы сейчас на лавке, не правил бы службу посадничью.

Епифан Власьевич встретил Олега приветливо. Еще бы! Вместе на Шелони были. Обнял, как друга старого. Да жаловаться стал на московских людишек. Совсем те обнаглели, ему, посаднику новгородскому, указывают, как дела делать. Тысяцкий вообще их человек. Во всякую мелочь лезут пронырливо. На судебных грамотах всех печать московскую требуют! Да еще грозятся: помните Шелонь, новгородские свиньи!

— Понимаю тебя, Епифан Власьевич, — склонил седеющую голову Феофил. — И у меня то же. Желают люди московские списки земель Софийских составить, да и не только Софийских, а и всех пятин новгородских да пригородов. Зачем им те грамоты, понять несложно. Вызнают все да московским дворянам испоместят!

— Что ж делать-то, Господи? — всплеснул руками посадник. — Нешто терпеть молча?

Тут Олег Иваныч не выдержал, в разговор вступился:

— Терпеть, может, и не терпеть особливо, а молчать… молчать нужно! И делать, действовать. Перепись эту, про которую ты, владыко, сказывал, затянуть всячески — дороги плохие да грамотеев мало. На три-четыре лета затянем, а там видно будет. О дьяках да дворянах московских. Есть ведь и в Москве путние люди: Иван Костромич, да Курицын Федор, да Силантий Ржа, да мало ли… Только не посылает их Иван в Новгород. Ему здесь пока не справедливость нужна да и не пригляд особый. Вражду посеять меж жителями да момент выбрать, явить себя спасителем, разогнать вече, свободу новгородскую полностью изничтожить — вот хотение его тайное!

— Верно говоришь, Олеже, верно! — рек Феофил. — Только как пойдешь сейчас против Москвы-то? Ведь новая Шелонь получится!.. Да и православие в чести на Москве… Митрополит Филипп ведь и отлучить может, спаси нас, Господи!

— Да, тут подумать надо.

— И союзников у нас не оказалось в нужный момент, прости господи! — подал голос посадник Епифан Власьевич.

— О союзниках дело говоришь, господине! — встрепенулся Олег Иваныч. — Не трогая Казимира и немцев, русских людей вспомните! Ведь не все они под Москвой ходят. Есть и Тверь, и Рязань, и Ярославль, и Новгород-Северский. Земли эти тоже много чего от Москвы терпят. Терпят, потому как Москва им от татар заступа. А если б с ними сговориться тайно? Хотя бы пока насчет хлеба, чтоб не особо от Москвы зависеть. Скажем, с той же Рязанью или с Новгород-Северским?

Феофил одобрительно кивнул, мол, хорошая мысль. Вот и воплощай ее в жизнь, а уж мы, Новгородская церковь, поможем.

— Придется без одобрения веча все устраивать, — заметил Олег Иваныч, — все ж таки дело тайное. Думаю, тысяцкого мы в это посвящать не будем?

— Его посвяти, как же! — невесело усмехнулся Епифан Власьевич. — Вся Москва знать будет!

— Вот и я о том же, — кивнул Олег Иваныч. — Так, считаю, приказ получил, а?

— Считай, что получил. От меня, архиепископа Великого Новгорода, и от его законно избранного степенного посадника. — Феофил торжественно перекрестил Олега.

Тот ликовал в душе. Поиск союзников, решение хлебной проблемы — первые тропинки в борьбе за свободу и независимость. Честно говоря, Олег Иваныч не рассчитывал так легко уговорить на антимосковские действия Феофила, помнил его прежнюю позицию, когда на Шелони владычный полк так и не выступил против войска Ивана. Но все меняется. И кажется, к лучшему. К лучшему для Новгорода, для Республики, а значит — и лично для Олега, для Софьи, для их друзей, для всех свободных новгородцев.

В приподнятом настроении Олег Иваныч ехал на Торговую сторону, на Лубяницу, где договорился встретиться с Олексахой. Уже затихал Торг. У ближайших церквей — Бориса и Глеба, Иоанна на Опоках, Георгия, Успения на Торгу, Параскевы Пятницы — толпился принарядившийся народ, ждали вечерни. Грызли сушеные прошлогодние орехи, шутили, смеялись.

Привязав коня, Олег Иваныч зашел вместе со всеми в строгий однокупольный храм Параскевы Пятницы. Толстые стены храма создавали внутри приятную прохладу, лампадки перед иконами теплились желтовато-зеленым светом. После вечерни, помолившись за успех нового предприятия, только что обговоренного с высшими иерархами Республики, Олег Иваныч пересек купеческую Ивановскую улицу, полную возвращающегося с вечерни народу.

На Лубянице его уже поджидал Олексаха:

— В корчму зайдем, Олег Иваныч?

— А, пожалуй! Перекусим малость да пару туесов березовицы пьяной тяпнем! Пошли, пошли, Олександр… Там и поговорим да еще, может, и кого знакомого встретим.

В корчме было многолюдно и весело. В распахнутые окна заглядывало оранжевое, клонящееся к закату солнце. Народ заворачивал сюда прямо с вечерни. Испить кваску или чего покрепче, посидеть чуток с друзьями — да и домой. Спать ложились рано, да и поутру у каждого дел было много.

Олег Иваныч с Олексахой пробились к столу, уселись на широкую лавку, взяли березовицы малый кувшинец, миску моченых яблок да пару пирогов с зайчатиной. О делах пока не говорили, все больше так, ни о чем — уж слишком много народу было вокруг. Впрочем, оба они, Олег Иваныч и Олексаха, знали, что толпа эта ненадолго. Чай, скоро все почивать разойдутся, может — уже и через полчаса где-то.

Так и вышло. Утирая усы да бороды, первыми покинули корчму степенные купцы-ивановцы, что торговали с заморьем. За ними потянулся и мастеровой народ, остался лишь тот, кто жил поблизости, здесь же, на Лубянице, ну, в крайнем случае — на Ильина. Ильинских, правда, мало было, все больше лубяницких. Неплохие мужики (Олексаха всех их накоротке знал): мастера по деревянному делу, несколько хмельщиков да пара купцов местного разлива, с ближними посадами торгующих. Сидели чинно, переговаривались о чем-то, лишь иногда негромко смеялись. Глядя на них, Олексаха аж позевывать начал, да Олег Иваныч вовремя в бок толкнул: не усни, мол. Олексаха мотнул головой, пожевал яблочко…

И тут вдруг в притихшую корчму ввалилась наглая хмельная компания. Пошатываясь, встали у входа, загоготали обидно. Корчмаря кликнув, уселись на лавки. Нехорошо как-то уселись, неудобно. Ну, как добрые друзья-приятели-собутыльнички в корчме обычно усядутся? Вестимо, за один стол, друг к дружке поближе. А эти — нет! Двое — на лавку, слева от лубяницких, трое — справа, четверо — по углам, один — вообще у дверей остался. Молодой, нахальный, одет небрежно, бедновато даже. Морда словно у лошади, вытянутая. Все в дверь выглядывал. На стреме, что ли, стоял? А похоже! Вот, выглянул на улицу, затем в угол шмыгнул украдкой, шепнул что-то здоровенному мужичаге…

Тот кивнул. Подошел вразвалку к лубяницким и пнул ногой по лавке:

— Лубяницкие ребятушки-козлятушки рогом землю роют, жито-хлеб не сеют, ума не имеют!

Лубяницкие чуть пирогами не подавились! На их же улице, в их же уличанской корчме, их же и оскорбляет неизвестно кто!

— Ты потише, паря! — вставая с лавки, с угрозой произнес один из мастеров. — А не то быстро тебя проучим. Верно, ребята? — Он обернулся к своим, на секунду выпустив из поля зрения пришлого мужичагу.

Зря отвернулся. Вытащив из-за пазухи кистень, пришлый ловко треснул им прямо в голову мастеровому. Вскрикнув, тот упал на стол, обливаясь кровью. Все произошло настолько быстро, что ни Олег с Олексахой, вполглаза следившие за ситуацией, ни сами лубяницкие не сразу сообразили, что происходит. Никто не ожидал такого. На своей-то улице!

А когда сообразили, повскакали с лавок — и были тут же окружены пришедшими.

— Что, Лубяница поганая, слабаки вы против Славны! — поигрывая длинным ножичком, выкрикнул кто-то из парней.

— Славна? — удивился Олег Иваныч. — Ни одной рожи не знаю! А ты, Олексаха?

— Отродясь не жили на Славне этакие маромои! Косят они под славенских, вот что! Зачем только?

Олег Иваныч потащил из ножен узкое лезвие меча, выкованного оружейниками со Щитной. Потом будем разбираться — кто да зачем. Сейчас не до того, право слово!

— А ну, быстро ножи на пол! — поигрывая клинком, приказал Олег Иваныч шильникам. — И ты, бугаина, про кистень свой не забудь!

Нахалы переглянулись. Видно, ссориться с кем-то из знати — не в их планах. А то, что Олег Иваныч человек не простой, видать и по одежде, и по манерам. Кто-то из парней тоскливо посмотрел в сторону распахнутой двери. С улицы несло холодом. Получив неожиданную поддержку, лубяницкие приободрились.

— Ты еще откуда такой выискался? — презрительно произнес бугаистый мужичага, обернулся к своим: — А вы что встали, псы подзаборные? А ну, режь их!

Издав злобный вопль, он выхватил из-под телогреи тяжелую абордажную саблю. Гм, не очень-то характерное оружие для городского сброда. Интересно, откуда она у него? Купил на немецком судне? Или сам сподобился когда-то пиратствовать?

Пожалуй, последнее предположение и было верным — уж слишком проворно бугай действовал своим страшным оружием.

Широкое лезвие с зазубринами описало в воздухе круг и обрушилось на голову Олега Иваныча.

Слегка уклонившись влево, он пропустил клинок и нанес быстрый удар на излете, целя разбойнику в бок.

Тот оказался вертким. Молниеносно перегруппировался, отпрыгнул назад, снова ударил.

Олег Иваныч парировал удар и, перенеся вес тела на левую ногу, сделал длинный выпад вперед, стараясь поразить противника в грудь, прикрытую холщовой рубахой… Достал! Однако… Что-то противно скрипнуло. Кольчуга! Под рубаху бугая поддета кольчуга! Слишком уж предусмотрительно для пьяной кабацкой драки. Слишком… Да и пьяным его не назвать — холодные, глубоко посаженные глаза смотрели вполне трезво, с этакой расчетливой ненавистью. Точно — бывший пират! Вряд ли он знаком с испанской или французской фехтовальной школой. Балтийские пираты больше перебивались грубой немецкой. Оттуда — частые удары в голову. Ну-ка, давай…

Ага! Олег Иваныч даже не уклонился. Просто замедлил разворот вправо, пропуская противника… пускай подставляется… ага! Есть… Олег Иваныч поднял клинок… И вдруг лишь краем глаза увидел тень, метнувшуюся к нему со стороны двери! Не разворачиваясь — некогда! — Олег Иваныч с силой ударил нападавшего — длиннолицего парня — эфесом меча… вернее, даже не столько ударил, сколько подставил эфес. Длиннолицый на него сам и напоролся, дурошлеп. С воплем схватился за живот и покатился по полу. Олег Иваныч наградил его хорошим пинком и больше уже особо за ним не следил. Следовало думать о бывшем пирате.

Уже опомнившись после неудачного выпада, тот снова сгруппировался и принялся кружить вокруг Олега Иваныча, враскорячку переставляя ноги, словно пьяный механизатор на вечеринке в сельском клубе.

Остальные людишки в корчме давно уже отвлеклись от созерцания фехтовального поединка и азартно мутузили друг друга всеми подвернувшимися под руку предметами, как то: лавками, кружками, кувшинам и даже большим оловянным блюдом, коим один из лубяницких хмельщиков орудовал с такой сноровкой, будто решил взять первый приз на международном конкурсе официантов.

Олег Иваныч бросил быстрый взгляд вокруг — что с Олексахой? А, вот он, под столом. Связывает длиннолицего веревкой. Молодец, сообразил. А веревку, наверное, у хозяина корчмы взял? Ладненько… Похоже, дело шло на лад. Кто-то из лубяницких сообразил выскочить за подмогой, и пришлые нахалы озабоченно косились на бугая. Видно, тот был у них за главного. Вообще, наверное, без его присутствия они давно бы разбежались — уж слишком жидковаты были.

Так в чем же дело? Признаться, этот чертов «танцор» с абордажкой изрядно надоел и самому Олегу Иванычу. Пора с ним кончать. Олег Иваныч, резко остановившись, так прямо и сказал бугаине об этом:

— Все! Пора с тобой кончать, черт приставучий!

Мужичага явно не понял, что от него хотят, чуть отступил и озадаченно моргнул правым глазом… Его левый глаз тут же достал быстрым выпадом Олег Иваныч. Обливаясь кровью, бывший пират тяжело завалился на пол. Выпавшая из руки сабля со звоном упала рядом. Саблю тут же подобрал Олексаха — вещь нужная, в хозяйстве всяко сгодится, капустку там порубить, огурчики…

Нахалюги тоскливо переглянулись и опрометью бросились к двери. Кто-то даже успел убежать — сквозь кусты, на Ильинскую улицу. Остальных, кто по глупости бросился к Торгу, там уже поджидали лубяницкие с дубовыми кольями. Уж отмудохали на славу, руки-ноги-ребра переломали. А и поделом — не фиг к приличным людям привязываться!

— Благодарствуйте, господине! — утирая кровь, подошли к Олегу Иванычу несколько потрепанные лубяницкие купцы. Поклонились в пояс, поинтересовались, кто да с каких краев.

— Ну, имя мое вы, думаю, знаете — Олег Завойский я, боярин и Софийского Дома блюститель!

Лубяницкие склонились еще ниже. Тут Олег Иваныч пояснил, что живут они с Олександром на Славне.

— На Славне! — ахнули мужики. — Так ведь и те… тож славенские!

— Сейчас посмотрим, какие они славенские! — вытаскивая из-под стола связанного длиннолицего парня, процедил Олексаха: — А ну, говори, кто послал, шпынь?

— Дядько М-м-матоня, — стуча зубами от страха, тут же признался парень. — В-в-велел д-д-драку между Лубяницей и Славной в-в-вызвать. А я человечишко простой, Матвейко-холоп. Эт-то все он, Матоня Онфимьевич.

— Матоня Онфимьевич… Надо же! — усмехнулся Олег Иваныч, повернулся к лубяницким: — Слыхали, мужи? То-то!

Ночью снова похолодало. Май — он и есть май, чего особого тепла ждать-то? Новгородцы и не ждали. Кое-кто даже печи топил. Вот и на усадьбе, что на Пробойной у Федоровского ручья, по знаку мерзнущего Матони, слуги охапками таскали дрова в горницу.

Сам Матоня, в парчовой телогрее, снятой во время разбойных рейдов с какого-то дворянина, вытянув босые ноги, сидел на лавке и, причмокивая, пил горячий сбитень. Рядом, на скамейке, напротив, расположился Митря, с большим бокалом мозельского. Шиковал, собака! А что? Сребреники иудины позволяют, можно себя потешить. Ждали холопа Матвейку с известием. Припозднился холоп, придется по приходу плетей всыпать, чтоб не расслаблялся! Не раз и не два уж выглядывал за ворота караульный служка. Наконец вбежал с докладом: вернулся Матвейко! Сейчас, влет прибежит, вот только морду умоет.

— С чего ему мыться-то? — хмыкнул Митря. — Ишь, чистоплюй какой выискался.

— Да рожа у него вся в юшке кровавой.

…Выслушав Матвейкин рассказ, Матоня и Митря злобно заругались самими гнусными словами. Слова те напрямую касались Олега Иваныча, коего Митря враз узнал по подробному описанию.

— Гад! Гад ползучий! Все вызнал. — Митря по-волчьи закружил по горнице, пнул ногою Матвейку: — Видно, плохо таились, шильники! Ух, убью!

— Что ты, что ты, батюшка! — Матвейко повалился на колени. — Уж мы с Явдохиной корчмы, с самой Загородцкой, таясь, с опаскою шли. А что этот на Лубянице оказался, так случай такой выпал.

— Может, и вправду случай? — предположил Матоня.

Митря со вздохом опустился на скамью:

— Ну, Матоня Онфимьевич, не ожидал от тебя! Неужто ты проклятого этого Олегу не знаешь? Это ж не человек, это змей злоковарнейший, лютейший. А уж хитрость его змеиная давно нам известна. Вызнал все, сволочуга, и дураков наших ждал спокойненько. Откель вы, говоришь, шли-то? — Митря перевел злой взгляд на валяющегося на полу Матвейку.

— От Явдохиной корчмы, кормилец!

— И никуда не заходили боле?

— Что ты, батюшка!

Митря заходил по горнице, шумно втягивая ноздрями воздух:

— Значит, это из Явдохиной корчмы весть про вас улетела. Угу… По всему видать, человечишко там чужой завелся. Человечишко… Ага! Вот что, холоп, вставай-ка! Побежишь сейчас к Явдохе, скажешь…

Матвейкины шаги прогрохотали по ступенькам крыльца и стихли.

— Мудр ты, Митрий, — одобрил Матоня, — аки змей мудр!

— Подожди, Матоня Онфимьевич, мы еще сегодня дело одно сладим. Супротив истинного змея, Олеги! Ты сказывал, у тебя человечек ученый на примете имеется?

— Ну, учен не учен, не ведаю. А говорить красно умеет!.. А тебе зачем он?

— Не мне, Матоня Онфимьевич. Нам! Тверь, или Рязань, или еще какие земли человечек твой знает ли?

— Знает. Рязанский сам.

— То хорошо, что знает. Выманим-ка мы змея Олегу из Новгорода да прищучим, а?

Митрина идея Матоне понравилась. В самом-то Новгороде вряд ли смогут они что-то сделать против Олега. Да и как бы не он их первым ущучил. А вот подальше где… Да еще слух предложил пустить Митря, дескать, софийский человек Олег, по приказу Феофила-владыки, союза с нечестивыми татарами ищет, с тем и послан. Матоня аж от радости в ладони хлопнул. Слух такой сегодня же пустить распорядился было, да Митря отговорил — рано. Вот уедет Олег, тогда в самый раз будет.

Трещали в печи дрова. Хмурая ночь нависла над Новгородом. Скрывая звезды, поползли по небу черные тяжелые тучи. И лишь выглядывающий из-за туч желтый серп месяца изредка отражался в холодных водах Волхова.

На следующий день, ближе к обедне, Олег Иваныч, вернувшись с владычного двора домой, на Ильинскую, велел слугам готовить коней. Путь предстоял неблизкий — в Алексин, небольшой городишко на границе Московского княжества. Граница та была с Рязанью.

Посланец Рязанского князя — человек ученый, видно сразу — под видом монаха с утра уже прибыл к Феофилу. Ищет рязанский князь союза с Новгородом, ищет! Как в воду глядел Олег Иваныч. Да и как не глядеть — давно уж против Москвы Рязань действует, настроения рязанские известны. Вот бы откуда и хлеб привозить! Договоримся! Обязательно! Но пока тайно. Не следует зря Ивана Московского будоражить, вот обговорить все ладком, уж тогда…

Но к тому — дорога длинная. А первый шаг — вот он, сейчас. Утром порешили посадник с владыкой — ехать боярину Олегу Иванычу тайным посланником Новгорода к рязанскому князю. С самыми широкими полномочиями. Для пущей важности решено было и владычного секретаря, Гришаню, взять. Да тот сам напросился — Феофил за тайные дела платил щедро, а давно уж хотелось Грише домик свой завести да жениться. Известно на ком — на Ульянке. И на то и на другое деньги изрядные требовались. Так почему б не подработать в посольстве тайном?

Еле отстояв обедню, тронулись в путь. Под видом купцов. Десять подвод ехало: с кожами, с медом, с немецким сукном и с другим товаром. Олег Иваныч с ног сбился — оптом, где подешевле, купил — заодно и таким образом деньжат наварить, тоже неплохое дело. И не жадность никакая — деловой расчет новгородский. «Всех денег не заработать» — то московских лентяев пословица. Новгородцы издавна по-другому жили. Свободой, жилкой торговой, смекалкой.

Проехав по Славне, выехал караван через башенные ворота, стражники, пожилой с молодым — Кузьма с Онуфрием, — ворота закрыв, вслед каравану руками с башни махали, пока не скрылись подводы из виду за ближайшим лесом. Прохладно было, но ничего, солнечно — самый путь.

Лошадь загнав, прискакал на Олегову усадьбу Олексаха — с вестью недоброй. Портомои нашли поутру в Федоровском ручье труп отроческий со следами злых пыток. Олексаха первым на место происшествия примчался. Увидев, кого выловили, только вздохнул тяжко. Митяй, что приставлен был за Явдохой следить, на траве зеленой лежал. Нечем было мертвому отроку в небо глядеть. Глаз у него не было. Вместо глаз — язвы кровавые…

«Глаз, он шипить, когда его вымают». Такие дела вот.

Глава 2. Городок Алексин. Июнь — июль 1472 г.

Мы что имеем — всегда теряем,

Во что поверим — то будет лживо.

Абид ибн аль-Абрас

Утопающая в пыли дорога вилась в дубравах и березовых рощах, взбиралась на вершины холмов, пересекала вброд мелкие речки и вновь ныряла в леса. Чем дальше ехали, тем населеннее земли, тем больше деревень на пути, больших и маленьких, богатых и бедных, всяких. Особенно оживленной стала дорога после Твери. Двигались к Москве обозы, крупные и не очень, некоторые — так вообще из пары телег, везли на московский рынок товары: полотно, замки, глиняные горшки, кожи. То и дело приходилось сворачивать к обочине — пропускать государевых гонцов, несущихся в тучах поднятой пыли с крайне важным и озабоченным видом.

Олег Иваныч, приложив козырьком руку ко лбу, посмотрел им вслед. Сплюнул… Приближалась Москва, маячила где-то впереди, вот, может, даже за тем дальним холмом.

В Москву соваться не резон было. Слишком уж много там знакомцев. Тех, кто невзначай узнать может. Совсем не нужно то было. Что же касается товара, оптом скупленного Олегом Иванычем на новгородском Торге, по здравому размышлению, его решили реализовать на месте, в Алексине. Эх, если б хоть половину в Твери продали, ну, хоть те же кожи или сукно… Да все некогда. Что ж, своя ноша не тянет.

Десять больших телег Олегова обоза, поскрипывая смазанными колесами, ходко катили по широкой Московской дороге. Жаль, нельзя больше ею пользоваться — Москву, так или иначе, следовало объехать, сделав приличный крюк.

Знакомой местностью — близ деревенек Силантьева, Жабьева, Явженицы — Олег Иваныч решил не ехать. И не только потому, что там его знали в лицо слуги московского дворянина Силантия Ржи. Слишком хорошо помнил Олег Иваныч болотную топь, где чуть не погиб когда-то в трясине. Тайный посланник рязанцев, как он сам себя называл — «ученейший краснобай Димитрий», производил на Олега двойственное впечатление. С одной стороны, да, была в нем, казалось, ученость, даже не столько ученость, сколько жизненный опыт — видно, постранствовал «краснобай Димитрий» много. С другой стороны, не очень-то приятное впечатление производил Димитрий даже чисто внешне. Длинный, как коломенская верста, тощий, волос на голове редок, борода какая-то скособоченная. Кроме внешности, в последнее время как-то замечать стал Олег Иваныч, что старается рязанец чуть поотстать от обоза, исчезнуть на время с глаз Гриши, коему был поручен пригляд.

Вот и сейчас, когда свернули с Московской дороги на прилегающую иссушенную гать, тоже словно бы сгинул Димитрий. И где его черти носят? Ага! Вот, появился. К Гришане подошел, взобрался на телегу, заговорил о чем-то.

Олег Иваныч тронул коня, подъехал ближе. Почесал за левым ухом — то у них с Гришей условный знак такой: дескать, пошептаться надо. Кивнув рязанцу, спрыгнул с телеги Григорий. Постояли немного с Олегом Иванычем, пропуская возы с товарами и охраной.

— Совсем плох Димитрий, — предваряя вопрос Олега, быстро произнес отрок. — Черники сушеной у меня спрашивал, нет ли… Животом, сердечный, мается. Не знает, как и доехать. Впрочем, дорога эта ему известна.

— И то дело. Ну, а живот… Да… То-то я смотрю, он какой-то бледный! Не знаю, чего ему и посоветовать, может, отвар какой. Черники-то у нас точно нет.

— Вот зря, что нет. Пригодилась бы.

— Ну, надеюсь, продержится до Алексина Димитрий, а не то плутать придется. Да и там, в Алексине, как мы посланцев узнаем?

Олег Иваныч покачал головой и тронул поводья. Гриша быстро шел рядом. Нагнали обоз, телегу с рязанцем. Тот лежал на сене, прижав к животу руки. Лицо бледно, по лбу стекали крупные капли пота. Тьфу ты, дизентерии только и не хватало! Проблема серьезная.

— Как ты, друже Димитрий? — участливо спросил Олег Иваныч.

— Ничего, господине, — слабо улыбнулся рязанец, — пока жив! Пожевал калгана-корня. Теперь легче.

— Далеко ли до места-то?

— Завтра к вечеру будем!

— Ну, слава тебе, Господи! Недолго осталось. Выдюжишь?

— Конечно, господине Олег, не сомневайся. И с посланниками в Алексине сведу, и здесь обузой вам не буду. Только вот… — замялся, — в кусты теперь шмыгаю часто. Но вы не бойтесь, не отстану. Я тут все тропки знаю. Кстати, там, впереди, ручей будет с водицей вкусной, прохладной. Овражек, рощица. Там бы и на ночлег. Место укромное, и вода есть.

— Спасибо тебе, Димитрий, за совет. Так и поступим.

К вечеру действительно на пути обнаружился ручей. Рядом — овраг с рощицей. Не знали бы — не увидели. И в самом деле, место укромное… Только вот — уже занятое.

На дне оврага горел небольшой костерок, вокруг кружком расположились люди в длинных одеждах, подпоясанных веревками. Монахи не монахи, нищие не нищие.

Вытащив из ножен меч, Олег Иваныч спустился в овраг… Сидящие вокруг костра разом повернули к нему лица. Странные лица. С черными повязками на глазах. Слепцы! Калики перехожие.

— Бог в помощь, странники.

Слепцы синхронно кивнули.

— Вот, хотим здесь остановиться. Не потесним?

— Отчего ж потесните? — ответствовал поводырь, одноглазый седой старик в накинутом на худые плечи плаще из пестряди. — Места всем хватит.

— Вот и славненько. Заворачивай, ребята!

Принялись рассупонивать лошадей. Доставали из-под рогож харч — вяленое мясо, рыбу, лепешки. Кто-то из воинов пошел по дрова…

Угомонились ближе к ночи. Было тепло, но не душно — ветерок приносил приятную прохладу с Оки. Тишина стояла — мертвая, лишь иногда рядом в рощице ржали стреноженные кони. Выставив охрану, воины Олега уже спали, как и большая часть перехожих калик. Лишь пара слепцов задержалась у костра, доедая остатки ужина.

— А вы откуда ж будете, добрые люди? — старательно облизывая деревянную ложку, поинтересовался один из них.

— Купцы из Русы, — ответил Олег Иваныч, — с товаром в Одоев едем.

— Бывал я в Одоеве раньше, — кивнул слепец. — Хороший, богатый город. А вот в Русе не приходилось бывать.

— А я бывал когда-то в Русе… И жил в Новгороде, — подал голос другой, с припорошенным дорожной пылью лицом, покрытым горестными морщинами. На вид лет сорок, а то и все пятьдесят. Но голос был молодым. И знакомым!

Гришаня вздрогнул. Даже выронил ложку. Спросил шепотом:

— И кем же ты был в Новгороде?

— Подмастерьем у вощанника Петра. Хороший был мастер.

— Боже мой! Никак Нифонтий! Вот так да!

Нифонтий повернул к отроку слепое лицо:

— А ты… Я, кажется, знал тебя…

— Я Гриша. Софийский отрок.

— Гриша. — Нифонтий, казалось, плакал. — Гриша. Жаль, Петра сгубили. А Ульянка, дочка Петра, жива ли?

— Жива! То невеста моя.

— Слава тебе, Боже! Будьте счастливы… Вот дал ведь Бог новость! Хоть одну хорошую за два лета… да, за два! — Слепец схватил отрока за руки: — Гриша, Гриша… Вот радость-то!

В синих глазах Гришани стояли слезы.

Олег Иваныч сглотнул. Слишком хорошо помнил он, как после Шелонской битвы вырвал глаза Нифонтия Матоня. Следующей, после Нифонтия, была тогда его, Олега, очередь. Вырвался, слава господу! Но до сих пор иногда чудился ему кошмарный Матонин голос: «Глаз, он шипить, когда его вымают!»

Затрещали кусты. Олег оглянулся. В оранжевых сполохах пламени догорающего костра бодро махнул рукой Димитрий. Опять в кусты. Видно, снова прижало. Хорошо, хоть вид боевой. Должен выдюжить, должен.

Отойдя в темноту, Димитрий прошел за кусты, к дороге. Оглянулся настороженно, нагнул ближайшую к дороге ветку бузины. Аккуратно надломил в трех местах и вернулся к обозу.

Ржали в рощице кони. Журчал ручей. Над оврагом недвижно висели желтые холодные звезды.

…Рано утром тронулись в путь. Продвигались вперед осторожно — по словам слепцов, в округе стояли усиленные наряды воинов. Ждали татар, отряды которых, опять же по слухам, видели уже у Калуги и Серпухова.

Олег Иваныч слухам тем не очень верил. Ну чего татарам в Серпухове делать? Москва — вот их цель. Тем не менее бдительность усилили — выслали вперед пару всадников, да и сам Олег Иваныч нет-нет да и проскакивал к авангарду. Как, мол, тут? Спокойно ли?

Впереди все было спокойно. Ни московских ратников, ни татар. Било в левый глаз жаркое июльское солнце, тянулись вокруг луга с утренней росной травой, в березовых рощицах пели птицы.

Олег Иваныч потянулся в седле. Хорошо! Вот уж к вечеру — и Алексин. Правда, пословица есть: не говори «гоп», пока не перепрыгнешь. Нет, гнать, гнать прочь нехорошие мысли! Они беду притягивают. Лучше о приятном думать. О Софье, например. Как душевно прошла помолвка! В украшенном по такому случаю храме Михаила на Прусской. Пономарь Меркуш расстарался, старый агент Олега. После помолвки поехали к Софье, посидели с гостями. Гостей, правда, немного было: Олексаха с Настеной, Гришаня с Ульянкой да посадник Епифан Власьевич с супружницей своей. Хотели Панфила Селивантова позвать, старосту купеческого, да тот уж неделю как с товаром в Нарву отъехал. Ближе к вечеру и сам Феофил-владыко пожаловал с подарками. Весело было. Свадьбу, по обычаю, на Новый год, на сентябрь назначили. Скоро уже, совсем скоро обзаведется боярин Олег Иваныч Завойский законной супругой. Вот уж не думал никогда, что так это его обрадует и взволнует, циником был по жизни. Но вот, тем не менее…

Олег Иваныч мыслям своим улыбнулся. Пришпорив коня, вперед проскакал. Показалось, вроде едет там кто-то. Нет, действительно показалось. Впереди все спокойно было. Впереди… А вот сзади…

По той же дороге ехали, чутко осматриваясь, всадники числом с десяток. Все оружны, окольчужены. Кони вороные, справные. У развилки, что к оврагу вела, остановились, трое, спешившись, по кустам зарыскали. Потом подбежали к отряду, доложили виновато:

— Нет ничего, Матоня Онфимьевич, видно, дальше проехали!

Усмехнулся Матоня — за главного он был в отряде, — кивнул на ветку бузины, в трех местах обломанную.

— Нет ничего, говорите? А это что? — осерчал, выхватил из-за пояса плетку да как начал повинных охаживать! По головам, по плечам, по чему придется. — Запорю… — кричал, — тупорылых! Глядеть зенками своими лучше надо, ежели лишиться их не хотите. Это я вам враз устрою, узнаете: глаз, он шипить, когда его вымают!

Наконец успокоился. Махнул рукою. Поскакали дальше. В принципе, страшного ничего не случилось. Никуда не свернул по дороге обоз новгородский, так прямо к Алексину и ехал. Ну, и то ладно…

К вечеру, еще стемнеть не успело, показалась впереди широкая темно-голубая лента реки. Ока! А за нею, на том берегу, Алексин. Маленький компактный городишко на невысоком холме, он скорее напоминал пряник или сахарный домик, нежели южный форпост Великого Московского княжества.

Спустившись вниз, к перевозу, Олег Иваныч быстро договорился с лодочниками, и вскоре обоз оказался на городской пристани. Такой же маленькой и уютной, как и сам город.

Справа, за лесистый холм, медленно опускалось оранжевое солнце. Теплый июльский вечер окутывал пристань, городские улицы и стены. Издалека казавшиеся крепкими и солидными, вблизи укрепления выглядели так себе. Венцы башен подгнили, а деревянная городская стена явно давно нуждались в починке. Ворота главной башни — тоже подгнившие, но обитые медными, сверкающими на солнце полосами — похоже, вообще никогда не закрывались. Лишь порывы легкого, доносившегося с реки ветра чуть шевелили распахнутые створки, скрипящие несмазанными петлями.

Вообще город какой-то беспечный, будто нет вблизи ни Рязани, не очень-то согласной с политикой Московского князя, ни татар, уж тем более не отличавшихся дружественностью. Гомоня, в реке у пристани купались мальчишки. Смеясь, возвращались в город лодочники. В церквях благовестили к вечерне. На лавке, прямо у городских ворот, зубоскалили стражники — в обычных кафтанах, редко кто в кольчуге. К стражникам то и дело приходили какие-то люди — видно, знакомые или родственники, — угощали воинов пирогами и ядреным питьем из больших плетеных кувшинов, судя по далеко распространявшемуся запаху — перестоялой брагой. Кто-то из воинов, устав от караульной службы, спал прямо на траве, под башней. Идиллия.

— Эх, нет на них гнева княжеского, — покачал головой Гришаня.

Олег Иваныч усмехнулся:

— Ты их не виновать, Гриша! Это ж они их так и приучили, князья московитские. Далековато князь-то. Пришлет иногда воеводу — тот разъярится, страху наведет. Вот тогда и служат, и стены чинят. А нет страха — так тогда зачем? О татарах думать? Думать их Московский князь отучил. Зачем народишку думать? Государя повеления исполнять беспрекословно — вот его главная обязанность. А думать за них князь-батюшка будет! Вот и «думает». Тьфу!

Димитрий — уже оклемался, слава Богу, от поносной болезни — протянул стражникам пару монет (те даже не взглянули на «купцов из Русы») и, призывно махнув рукой обозникам, быстро пошел по главной городской улице, густо поросшей по углам колючим чертополохом и лопухами. Встречавшиеся по пути люди приветливо здоровались с незнакомцами. В ответ Олег Иваныч вежливо кивал головою. Свернув с главной улицы около какого-то красивого деревянного храма, обоз, поднимая тучи пыли, подъехал к постоялому двору, огражденному солидным тыном из крепкого бука — такой бы на городские стены! — и остановился перед запертыми воротами.

— Сейчас! — Димитрий тихонько стукнул в тяжелые створки.

Ворота сразу распахнулись, словно новгородский обоз здесь давно ждали. Рыжебородый толстяк, по-видимому хозяин постоялого двора, гостеприимным жестом пригласил гостей на двор.

Заскрипели колеса возов.

Пока его люди распрягали лошадей и располагались, Олег Иваныч быстро переговорил с хозяином постоялого двора на коммерческие темы: по сколько идут на местном рынке мед, сукно и кожи.

— Сукно немецкое? — алчно переспросил хозяин.

— Конечно.

— Ну, сукно тогда я сам и возьму. О цене чуть позже договоримся. По рукам?

— По рукам! — подумав, согласился Олег Иваныч.

Плотно поужинав — каша с мясом, пироги, грибы, уха с белорыбицей, — потянулись спать. Обозникам и Грише постелили на лавках в людской, Олегу Иванычу хозяин предложил отдельную горницу, но тот отказался. Лучше, чтоб все на глазах были, мало ли.

— Ну, не хочешь, как хочешь, мил человек! Неволить не буду, — пожал плечами хозяин. — Тогда, как все улягутся, милости прошу ко мне — обсудим денежные дела.

— А вот это — с удовольствием!

Чего бы не обсудить? Время есть. Тем более что рязанские посланники, по расчетам Димитрия, должны прибыть только завтра.

Ближе к ночи, провожаемый безмолвным слугою, Олег Иваныч покинул людскую. Хозяин постоялого двора ждал в горнице с небольшим столом, весами и двумя массивными коваными сундуками. Сделка сладилась быстро. Толстяк купил не только сукно, но и кожи, и даже часть меда. Немного поторговались… Ну, можно было б, конечно, и повыгоднее. Да ладно. Учитывая покупку оптом и конспирацию…

Достав объемистый кошель, хозяин тщательно отсчитал деньги — круглые серебряные монеты с надписью: «Великий князь Иван Васильевич, господарь всея Руси». Затем, подмигнув, взял с подоконника золоченый поднос с кувшином и двумя оловянными кубками. Типа — выпить за успех сделки. Налил себе и гостю.

Не хотел пить Олег Иваныч, да от обычаев тоже отказываться негоже. Тем более с одного кувшина налито. Кивнули друг другу. Олег Иваныч подождал, пока толстяк выпьет первым. Затем чуть пригубил… Что ж, питье довольно вкусное и крепкое. Похоже на медовый взвар. Только вот какой-то привкус… То ли мята, то ли еще какая трава. Для крепости, что ли? Или…

Толстая рожа хозяина вдруг зашаталась, поплыла перед глазами Олега. Голова сделалась тяжелой и звонкой, словно медный котел. Свет горящей свечи потускнел и тут же стал черным. Все померкло.

Усмехнувшись, толстяк забрал у потерявшего сознание гостя деньги, затем приоткрыл дверь:

— Зови Митрия. Скажи: готово все.

Митрий — козлобородый Митря Упадыш — не заставил себя долго ждать. Оглядел Олега довольно:

— Этого — в подпол, остальных — в реку.

Хозяин замялся:

— Что ж ты, батюшка, сразу не сказал про остальных-то? Мы б их за ужином… Так же, вон, как этого.

— Не думал, что таким многолюдством явятся.

— Ты ж говорил, что твои люди позади них едут!

— Едут. Да вот еще не приехали. Татары кругом рыщут, мало ли. На свои силы рассчитывать надо, Микола.

— «На свои»! Кабы знать… Эх, ладно! Придется с окраин татей ночных нанимать.

— Так найми. Что встал-то?

— Дак это… Прибавить бы надо.

— Ступай, ступай, не обижу! Ну и жук ты, Микола. На вот тебе пока… — Митря отсчитал деньги. — Остальные потом. Да побыстрее все сладьте, не мешкая. Надежные тати-то?

— Как сам.

— Да, постой-ка. Отрок с ними есть ли?

— Есть отрок. Волосы светлые, очи синие.

— Он! Его — тоже в подпол. Остальных — в реку. Смотри не перепутай, Микола!

— Не впервой.

Хозяин постоялого двора Микола (в определенных кругах Алексина известный как Микола-травитель), надев шапку, вышел на двор. Ни на какую окраину он, конечно, не пошел. Послал слугу с тайным словом. Никаких татей нанимать Миколе не надо. Они и так на него давно работали. Промышляли убийствами запоздалых прохожих да проезжих лодочников. Сам же Микола со слугами богатых купцов на дворе своем постоялом убивал и грабил. Ни разу не попался еще, стервец. Учен был когда-то в шайке болотного мужика Терентия, или, по-другому, волхва Кодимира. С тех времен и знал Микола Матоню и Митрю. Кодимир-Терентий ныне в Москве разбойничал, вот-вот поймают. А Микола хитрее оказался. В далекий Алексин подался, где никто его не знал. Пару лучших парней из банды Кодимира-волхва с собою сманил — за то Кодимир, браняся, обещал повесить Миколу на первом суку, ежели поймает когда. Ну-ну, лови, милый…

В степях, что к югу от Оки, в ту ночь горели костры. Так же, как горели они и в прошлую ночь, и в позапрошлую, и еще раньше, с начала июля. Все ближе приближались костры к Оке, к границам земель русских. Сидели вокруг костров узкоглазые воины в лисьих шапках — пили кумыс, ели да лопотали чего-то по-своему. Радовались. Набегу на земли русские радовались. И как не радоваться-то? Набег — это деньги, это угнанные в Орду стада, это полон: сотни, тысячи рабов — мужчин, детей, женщин, которых можно с выгодой продать на невольничьих рынках, можно оставить себе, для работы иль для забавы, а можно и убить. Так просто, чего их жалеть, рабов-то? Еще добудем — набег! Тысячи татарских воинов сквозь дымы костров алчно поглядывали на север. Там, там богатые московитские земли. Там удача: богатые города, тучные нивы, рабы. Надо только взять это! Ничего. Сильный возьмет. А татары сильны. Все — от командующего туменом князя-мурзы до самого последнего пастуха, у которого и рабов-то нет, а из пары жен одна кривая, другая старая, — все духом воинственным полны, так что особо нетерпеливые уже кусают свои тугие луки, рычат да воют по-звериному. Скорей бы! Волками налететь из степи, нагрянуть внезапно, навалиться несокрушимой лавой. Убивать, грабить, насильничать! Все богатство врага — им, смелым татарским воинам, все женщины московитов — их женщины, все стада — их стада, все нивы… А не будет нив, все сгорят в огне пожарищ, плотный дым которых заставляет сладко сжиматься сердца степных воинов. Все, все достанется победителю! Была бы только удача. А удача будет, кто бы сомневался! Сам правитель Большой Орды, хан Ахмат, ведет нынче войско. Наказать проклятых московитов, что прекратили вдруг уплату дани, силу свою почуяв. Посмотрим, какая у вас сила. Готовьтесь.

В предвкушении богатой добычи выли татарские воины, узкие глаза их алчно блестели под лисьим мехом. Набег. Полон. Добыча…

В Москве о том хорошо знали. Понимал Иван, князь великий: не простит Ахмат отказа от дани, не простит. Потому ждали татар давно. Потому и рыскали вдоль Оки московские разъезды, высматривали Ахматовых воинов. Да что разъезды — все войско московское в поход выступило, к границам, к Оке — к Берегу, как тут называли. Самые именитые воеводы войско вели, по Шелонской битве известные, да и не только по ней. Федор Хромой, Даниил Холмский, Иван Стрига-Оболенский. Всем многолюдством выступили: солнце играло в шеломах — глазам больно. Впереди легкая конница в тегилеях, дальше — тяжелая: бояре да дворяне панцирные. В обозах наряд артиллерийский — пушки — с собою везли. Сила великая, ну-ка, татары, суньтесь!

А татары и не совались! Больно надо. Рыскали по степи вдоль Берега. Поди пойми — в каком месте нападения ждать стоит. В обычных местах ждали, где всегда, под Коломною. На кратчайшем пути в Москву, где ж еще-то?

А что-то не шел Ахмат к Коломне, выгадывал. Путями, где ждали, не шел. Пробирался тропками тайными, Ордой никогда раньше не хоженными. От Коломны к западу уклонялся, по пути, как потом докладывали воеводы московские, «сторожев великого князя разгониша, а иных поимаша».

До боли в глазах вглядывались в Берег московские воины: вот-вот покажутся татарские лавы, вот-вот послышится топот копыт, вот-вот… Ан нет, все тихо было. Ни топота, ни вою, ни криков татарских. Ничего.

— Тихо все, батюшка воевода Силантий, — доложил дозорный, Епифан Хоробр, что из холопов боевых Силантия Ржи, дворянина московского.

Из молодых Епифан, да ранних. Глаз востер, тверда рука, в плечах сажень косая. Дозор несет справно, не спит, не волынит. Только вот о девках, стервец, думает. Уж больно до женского полу жадный — потому и не женат еще. Уж как подшучивают над ним друзья боевые: Харлам Хватов да Онисим Вырви Глаз. Вон они, у костра сидят, батюшку-воеводу дожидаются, покуда тот все посты обойдет да схроны тайные. У Харлама борода приметная, густая, цвета спелой пшеницы. Телосложением плотен, как и Епифан, только поприземистее Харлам будет. Не то — Онисим, староста церковный. Тощ, как жердина, да в бою азартен. Впрочем, и не только в бою. По любому поводу спорить любил да божиться: «Вот те крест, да вырви глаз!» Потому так — «Вырви Глаз» — и прозвали.

— Эх, хороша ушица! — попробовал Онисим кипящее в котелке варево. — Где-то батюшка-воевода наш?

— Придет, подождем. — Харлам прислушался, всмотрелся в заросший осокой берег Оки, скрытый вечерней дымкой.

Нет, не слыхать шагов, тихо все. Да и за рекою тишь-тьма вечерняя: ни костерка, ни шума какого.

— Ой, зря мы сюда забралися, — покачал головой Онисим. — Что тут татарам делать-то? Говорил — к Коломне надо идти, куда ж…

— У Коломны и без нас войск хватает, — неожиданно появился из темноты — с той стороны, откуда не ждали, — Силантий. В легкой кольчуге, без шлема, в мягких зеленых сапогах козлиной кожи.

Онисим, поклонясь, пригласил воеводу к ужину.

— А, ушица! Поспела уже? Ну давай, Харлам, ешь скорее. Пойдешь Епифана сменишь. А ты, Онисим, ближе к ночи по всем нашим прошвырнешься, как да что, выспросишь. Я хоть и ходил только что — да все ж сам знаешь, людей обученных у нас мало, пригляду требуют.

— Знамо дело, батюшка. Как же без пригляду-то?

Силантий Ржа с удовольствием похлебал ушицы и откинулся на кошму, подложив под голову руки. Умаялся за день, сердечный. И то сказать — дальше всех к западу разъезд его проскакал. Может, и зря, конечно, так ведь восточнее-то нету татар. Впрочем, и здесь их тоже не видно. Может быть, пока не видно? Почему-то неспокойно на душе у Силантия Ржи. Что слишком уж тихо все. А может быть, потому что вроде как слыхал Епифан вдали, за Окою-рекой, конское ржание. Точно то было иль нет, затруднялся Епифан ответить — уж слишком далеко. А скорее всего, свои же лошади и ржали, просто над рекой эхо. Да, скорее всего, так. Скорее всего… Поднялся Силантий, сел на кошме. Не лежалось ему, не спалось. Муторно на душе.

Олег Иваныч очнулся в полнейшей тьме. Голова раскалывалась, словно выкушал он вчера не меньше как полтора ведра злого медвяного перевару, а не одну рюмочку. Одну рюмочку… В компании толстяка хозяина. А потом вдруг поплыло все! А затем… А затем — здесь. В подполе, вероятно, судя по тьме. Опоили! Черт! Олег Иваныч привстал… и тут же стукнулся головой об притолоку. Хорошо стукнулся — аж искры из глаз полетели! Выругал сам себя Олег Иваныч — так тебе и надо, дураку глупому. Поделом! Не фиг ротозейничать. Впрочем, некогда ругаться — надо думать, как отсюда выбраться. Ну и прикинуть пока, что от него хотят? И кто?

Толстяк хозяин явно при делах, ежу понятно. Захотел по-легкому бабок срубить? Вполне вероятно. Это самое простое, что может прийти в голову. А посложнее? А посложнее — Димитрий-рязанец прямо на постоялый двор их и привел. Целенаправленно. Значит, никакой он не рязанец… Может быть, и рязанец, но не тот, за кого себя выдает. А раз так… Олега бросило в жар. А раз так, значит, и рязанское посольство, на которое возлагал большие надежды Олег Иваныч, и все руководство Новгорода — не более чем блеф! Кусочек сыра в мышеловке, поставленной… кем?

Ясно кем — Московским князем Иваном. Но… Тогда почему так рано их взяли? По всей логике, нужно было сначала подставить «послов», а потом захватить всех, так сказать, на месте преступного сговора. А то непонятно как-то получается. Ну, опоили, ну, кинули в подвал… И что? Докажи теперь, к кому он, Олег Иваныч, приехал. Может, по своим личным коммерческим делам, что из беседы с иудой толстяком как раз и будет следовать. И не больше. Поди-ка пришей тут шпионскую деятельность или сговор. Ай-ай-ай, это они, пожалуй, поторопились, людишки великого князя.

А если не поторопились? Вдруг вообще не они? Какие-нибудь личные счеты. Тот же Матоня. А что, вполне вероятно! В Новгороде-то Олега Иваныча и друзей его трудновато обидеть. А вот ежели выманить куда подальше…

Нет! Не вписывается сюда Матоня — слишком тонко все организовано. Был бы жив боярин Ставр — и к бабке ходить не надо было б, ясно — его работа. А без Ставра… Кто бы мог? Митря? Пожалуй! Умишка хватит. Только ведь сгинул Митря, и ни слуху о нем ни духу с год уже. Ну, Митря — тварь такая: как сгинул, так и объявиться может. Таким образом, пока вырисовываются три версии случившегося.

Первая (и самая простая): самодеятельность алчного хозяина постоялого двора. Вторая: интриги Ивана Московского. И третья: козни личных врагов.

Правда, если еще чуть подумать, все три версии достаточно легко объединяются в одну. Тогда скверно получается. Очень скверно.

Рядом — протяни руку — вдруг послышался слабый стон.

Олег Иваныч затаился: поди знай, кого еще сюда бросили. Может, маньяка-людоеда.

Стон (нет, все-таки — всхлип) повторился. Кто-то заворочался совсем близко, зашмыгал носом, попытался подняться… Ага! Тоже ударился.

— Господи всеблагой, — замолился, — помоги пережить сие. Да и пусть будут во здравии люди новгородские, да и…

— Гришаня, ты ли?

— Ой! — из темноты снова донесся стук и — тут же — вскрик, только теперь уже обрадованный: — Никак Олег Иваныч?

— Он самый. — Олег Иваныч усмехнулся и добавил по-латыни: — Приветствую вас, любезнейший господин, в сем скромном пристанище, несколько похожем на ад. Не хватает только Вергилия в качестве проводника.

— Но мы вроде в подполе, а не в аду.

— Какое верное замечание! Что с остальными?

Олег Иваныч скорее угадал, чем увидел, как отрок пожал плечами:

— Не знаю. Не помню. Помню только, как ударили по башке чем-то тяжелым. До сих пор башка трещит. И поташнивает.

— Ничего страшного. Обычное сотрясение мозга, — успокоил Олег Иваныч. — Само пройдет, только покой нужен. Ну, покой у нас пока имеется. Причем полнейший.

— Что делать будем?

— А сам как мыслишь?

— Ну, как ты говоришь, ежу понятно, что надо отсюдова выбираться. Хорошо — руки не связаны. Может, доски расшатать? Нет, крепкие… Тогда подождать, а как кто придет…

Люк наверху распахнулся, и в сырую тьму подвала ударил солнечный луч, отраженный металлическим полированным зеркалом, висевшим на стене какого-то просторного помещения, видимо горницы или людской.

— Ну что, сговорщики, попались?!

Этот поганый дребезжащий голос Олег Иваныч узнал бы даже на том свете. Митря! Митря Упадыш! Предатель, садист и гнусный убийца. Значит, версия номер три… Впрочем, стоп. Как Митря выразился? Сговорщики. Значит, знал. Значит, проводник Димитрий никакой не рязанец, и ловушка подстроена еще в Новгороде. И, надо признать, весьма ловко подстроена!

— Нате, чтоб не подохли раньше времени. — Митря бросил в подвал кусок заплесневелой лепешки и баклажку с водой. — То вам до вечера. А вечером… Вечером мы с вами поговорим. Уж так поговорим, так…

Люк захлопнулся. Вновь темнота. Только чувствовал себя Олег Иваныч теперь не в пример лучше. Пусть исполнились самые плохие его предположения, тем не менее это лучше, чем неизвестность.

— Водичку будешь, Олег Иваныч?

— Давай.

Гриша протянул баклажку. Поделив, съели лепешку, хоть и плесневую.

— А подпол-то досками обшит, — сообщил отрок. — Эх, нам бы ножичек какой. Может, расшатали бы.

Олег Иваныч про доски и сам знал уже. Пока Митря с ними гутарил, времени зря не терял, весь подвал осмотрел внимательно: где досочки какие хлипковаты — приметил.

— Ножичек, говоришь? Зачем тебе ножичек. Ты что, некрещеный?

— Что ты, что ты, спаси, Господи, — невидимо замахал руками Гришаня.

— Тогда снимай с шеи крестик… Он у тебя, чай, не медный?

— Серебряный.

— Тьфу ты!

Впрочем, Гриша тут ни при чем. Ну, серебряный у него крестик, и что? Вполне обычное дело. Необычно было б, если б, как у Олега Иваныча — из закаленной стали, по особому заказу оружейником Никитой Анкудиновым выкован. Таким крестиком, при особой нужде и сноровке, людей резать можно, прости господи! Давно, по зиме еще, заказал крест Олег Иваныч — так, на всякий случай. О тайном оружии думал, вот и осенило — вдруг пригодится? Похоже, и пригодился.

— Там, позади тебя, хлипковато будет. Попробуем расшатать, затем копать придется, только не шуми, понял?

— Понял!

Олег Иваныч расшатал самолично досочку, вытащил:

— Теперь копай, Гриша!

«Пилите, пилите, Шура. Они золотые». Олег Иваныч понимал, что подкоп из подвала вести — на неделю работа. А времени у них — до вечера — всего ничего оставалось. Однако заставлял Гришу копать.

Да того и заставлять не надо было — рыл с упорством, что твой экскаватор. И хорошо. Пусть отрок работой занят будет. А то начнут мысли дурные в голову лезть, от молчания-то и безделья. Хоть и побывал Гриша в тех еще переделках, а все ж еще не взрослый, характером слабоват. Сломаться может, если сиднем сидеть будет да думы разные думать. Разговаривать же с ним Олегу Иванычу некогда — самому нужно было все четко решить… До вечера. Именно так выразился Митря. Значит, либо ждет кого-то, либо…

Впрочем, это не очень важно. Важнее другое: вряд ли шильники будут сами спускаться в подвал «для беседы», заставят вылезти пленников. А вот тут всякое может произойти. Но и Митря с людишками своими настороже будет. Значит, сразу нападать не надо — пусть чуть успокоятся. С покорностью вылезти, крестик в ладони зажав. Далее, конечно, руки свяжут. Вот до этого момента и нужно успеть.

Сколько там времени будет — от того, как вылезут? Секунд десять наверняка. За десять секунд многое можно успеть. Тем более вдвоем. Самый опасный для Митри, конечно, Олег Иваныч — за ним особый и наипервейший пригляд будет, а Гришу так, пнут для острастки… Софийский отрок, почти монах — чего от него ждут-то? Вот он-то и должен напасть первым, а уж дальше и Олег Иваныч втянется! Только сдюжит ли? Должен. И главное — удар, удар меток должен быть и резок. Не учен такому Григорий. Так ведь и время еще есть — потренироваться! Все ж больше толку, чем землю тут рыть.

— Эй, Гриша, хорош копать! Иди сюда, протяни руку… Чувствуешь, каков мой крестик?

— Тяжелый! Холодный… Ой! Острый! Ладонь поранил.

— Вот то-то, что острый. Человека зарезать им сможешь? Я научу как.

Отрок шумно сглотнул слюну:

— Если надо, смогу, Олег Иваныч. Учи.

…Время тянулось. Уже давно бы пора появится Митре — ан нет, нету! И где только носит шильника? Иль не вечер еще?

Весь испереживался Олег Иваныч. Недаром сказано: ждать да догонять — хуже нету.

А наверху, на улице, давно уже синел вечер. За лесистым холмом пламенело на закате солнце, пуская по речной ряби дрожащие оранжевые дорожки. Гуляли по улицам беспечные горожане, на отмели у перевоза весело плескались дети.

Матони все не было. Именно его ждал Митря. И уж давно пора тому появиться, а вот, поди ж ты, носили где-то черти вместе с отрядцем. Ругался про себя Митря: послал Бог помощничка! Ругался, однако ждал терпеливо — строго-настрого наказывал Матоня не начинать без него пыток, очень уж хотел самолично забавиться. Вот и не смел Митря начинать, боялся. Ну его к черту, с Матоней связываться! Ладно, если сгинул где, а если нет?

В нетерпении прохаживался Митрий по двору, шипел на всех, включая хозяина и предателя Димитрия (или какое там было ему настоящее имя). Последнего достал все-таки! Плюнул Димитрий да на улицу вышел. К перевозу пошел прогуляться. Мало ли, может, первым там Матоню Онфимьевича встретит, сразу и денежки стребует. Задаток-то получил от Митри, а основные деньги ждать приходилось — у Матони они. И где его только носит?

А Матоню носило рядом с Алексиным, по кустам, по холмам, по кочкам. Задержка просто объяснялась: прихватил по пути Матонин отряд славный московский воевода Силантий Ржа. Недаром Харлам всю ноченьку к степи заокской прислушивался — выглядел-таки тумены татарские. Доложил немедля Силантию, тот — сразу в седло. Поехал осторожненько, посмотрел самолично. И правда, татары. Яснее ясного — к Алексину скачут, больше некуда.

Отправив гонца к великому князю, Силантий с отрядом поскакал к городу — предупредить жителей, организовать оборону — полномочия даны ему были широкие. Успеть бы только, успеть бы… По пути всех московских воинов забирал с собой Силантий. Тем более не пропустил Матоню с людишками — княжью грамоту показав, живо велел в дозорах по самому берегу ехать да обо всем докладывать.

Вот и поехал Матоня, плюнув. А куда деваться-то? Хорошо хоть не спрашивал воевода Силантий, чего это он, Матоня, тут болтается, ежели государевой волей в Новгород послан? Не примыслил бы Матоня, что и ответствовать. Потому даже рад был от прямого пригляду избавиться, рысью ускакал дозорить. Не столько, правда, врагов высматривал, сколько от Силантия таился. Задумал даже, гад, в Москву от Силантия тайно отъехать, приотстал от отряда своего, в кустах хотел схорониться. Там и достал его быстрый татарский аркан.

Передовые лазутчики Ахмата через Оку переправились, за «языками». В самый раз взяли Матоню, кинули в лодку да повезли к своему хану. Жди, Митрий, дожидайся!

Вид городских стен привел Силантия в ужас. Он хотел уж было повесить начальника ополчения на городских воротах, да потом махнул рукой — чего уж теперь. Об обороне думать надо. Организовывать. А как ее организовывать? Вернее, с чем? Ни укреплений нормальных, ни пушек, ни ручниц. Даже самострелов больших и то не имелось, одни малые. Плюнул Силантий, выругался да велел всех мужчин к стенам городским собирать — расставил, как смог, хоть что-то.

Утречком, на рассвете, в день 29 июля злой необъятной тучей навалились на город татары. Появились из степи внезапно. Словно волки, обложили Алексин с разных сторон, кинулись…

— Алла! Алла!

Набег! Полон! Женщины!

Десятки тысяч татарских коней топтали траву перед маленьким несчастным городом. Десятки тысяч всадников выли, кричали, ругались, осыпая защитников тучами стрел.

Передовые тумены с разгону бросились на стены. Подгоняемые плетьми полуголые пленники — женщины и подростки — тащили длинные лестницы, заполняли своими телами рвы — по ним, еще живым, скакали татары, прыгали с коней на лестницы и лезли, лезли, лезли на ветхие городские стены, беспрерывно, волна за волной.

Организованные Силантием защитники сражались достойно. Все, от мала до велика, вышли на стены. Понимали: иного выбора у них нет. Мужчины грудью встали на заборолах, сбивали нападавших вниз, отбрасывали длинными крючьями лестницы. С поросячьим визгом татары падали вниз, поливаемые кипящей смолой. Кипели котлы — дрова приносили женщины и дети, разбирая собственные дома.

— Постоим, братие, за святую Русь! За город наш славный, за жен, за малых детушек!

Славно бились. К вечеру мечами махать устали. Угомонились и татары. Отошли от стен в степь, ругаясь да глазами косыми зыркая. Сняв шлем, утер пот Силантий, оглянулся. Вроде все свои целы: Епифан с Варламом, Онисим Вырви Глаз. Стоят, татарам отступающим кулаками грозят. Рядом же, на забороле, — местные. Слава богу, первую атаку отбили.

Невелик городок Алексин, и жители его беспечны, а вот, поди ж ты, аки львы дрались!

Вот только не расслаблялись бы раньше времени. Силища-то у татарвы великая. Продержаться бы. Даст бог, успеют гонцы к великому князю за подмогою. Сердцем верил в то Силантий, однако умом понимал — надежда на подмогу слабая. Пока гонцы доскачут, пока войско в поход выйдет — с неделю времени пройдет, а то и больше. Вряд ли продержатся алексинцы неделю, вряд ли. Однако стараться надо. И хитростям татарским не верить! Вон, скачут уже посланцы хановы.

С криками «Урус, не стрелай!» к городским воротам подъехали трое всадников — двое воинов в железных островерхих шлемах и толстый вилобородый татарин в дорогих, украшенных золоченой насечкой, доспехах. Накинутый поверх доспехов дорогой халат из зеленой парчи небрежными складками ниспадал на круп изящного арабского скакуна вороной масти.

— Я — Аксай-бек-мурза, — подбоченился татарин. Видно, не трус, раз осмелился подъехать к самим стенам практически без охраны. — Кто ваша главный?

Силантий спустился с заборола, велел, чтоб открыли ворота, да ворон не считали — смотрели в оба. В момент переговоров запросто пара отрядов татарских могла в ворота прорваться — случаи такие бывали.

Выйдя из ворот, Силантий скрестил руки на груди. Что надо, парламентер?

— Моя предлагай сдаватися. Откройте ворота. Денги, товары — наши, жизнь — ваша.

Ага, открой вам ворота, как же! Тут же и зарубите мужиков, а баб с детьми — в полон. Вас только пусти.

— Не согласны? Как хотыте. Тогда ждите смерти. Я сказал.

Круто развернув коней, татары помчались обратно. Вслед им раздался презрительный свист поредевших защитников.

— Ну, братие, теперь назад ходу нет, — обратился к городским ополченцам Силантий. — Впрочем, выбора у нас и раньше не было. Я татар знаю. Дрова еще есть ли?

— Найдем. Надо будет — все заборы да тыны пожжем.

— Хорошо. Смола кончится — воду кипятить будем. Эх, жаль, пушек нет. Да и у татар, похоже, их не имеется. А то ваши б стены хлипкие враз раздолбали.

На следующий день татары вновь появились с утра. Снова поскакали к стенам, погнали невольников с лестницами, завыли, заорали, заулюлюкали. Тысячи стрел тучей застили небо. Неплохо стреляли татары, метко. Многие на стенах лишились жизни от татарских стрел.

Попали и в Силантия — прямо в грудь. Пошатнулся Силантий — такой силы удар был. Однако выдержал черненый миланский панцирь, не погнулся даже. Снова взбежал на заборол отважный московский воин, замахал обнаженным мечом, указывая:

— Налево, налево котел тащите… А сюда дров! Эй вы, вы, с копьями… Во-он туда бегите, видите, татарва прямо тучей лезет!

— Алла! Алла! — лезли на стены татарские воины, сжимая в зубах кривые сабли. Еще немного — и побегут проклятые московиты, бросятся вниз со стен. Еще чуть-чуть — и раздолбает гнилые ворота стенобитный таран, что уже тащили невольники. Только не сожгли б его московиты, не дай Аллах…

Вах! Вах! А ведь сожгут, гяуры. Ишь, как шмаляют горящими стрелами. Ну, точно зажгли. А эти, таранные, разбежались во все стороны, как тараканы! Вай, Алла! Не зря мудрый Аксай-бек не доверял этим проклятым кафинцам.

Увидев, как, не доезжая ворот, запылал таран на деревянных колесах, осажденные испустили громкий радостный вопль. У защитников Алексина словно прибавилось сил — с такой отвагой и неистовством колотили они лезущих на стены нехристей. Воины, и купцы, и разный простой люд, старики, женщины, дети — все были героями, ни один не отсиживался дома, понимали — беда ждет общая. Сдаваться никто не собирался — татар здесь, на юге Московского княжества, знали хорошо. Многие проклинали теперь свою беспечность. Ведь как же — не думали, не гадали, что именно их город окажется на пути Ахмата к Москве. А вот — оказался, хоть и черт-те куда к западу от прямых дорог на Москву находился. Ну, правду говорят: бешеной собаке триста верст — не крюк. То про Ахматку-нехристя сказано.

Силантий ударил мечом очередного показавшегося на забороле татарина. Срубленная голова врага полетела вниз кровавым кочаном.

— А ну, ребятушки, навались! — Четверо мужиков под командой Онисима Вырви Глаз дружно выставили вперед длинное копье с зацепом и, поднатужась, отбросили лестницу от стены.

С визгом повалились с нее татары прямо в городской ров.

— Вот вам и «Алла»! — загоготал Онисим. — А ну, попробуй еще, татарская рожа!

Силантий одобрительно посмотрел на него и вдруг инстинктивно пригнулся. Над головой, чуть не сшибив со стены, пронеслось что-то жаркое, пылающее огнем, словно шаровая молния. Нет, на пушечное ядро вроде непохоже. Да и выстрела не слыхать было.

Силантий выглянул за заборол и досадливо сплюнул. Татары подтащили метательные машины — переметы. Не близко подтащили — не достанешь — как раз так, чтоб швырять за деревянные стены разную горящую дрянь. Ну, суки!

Что ж, надо признать, это было эффективно. В городе тут и там занялись пожары. А переметы все стреляли. Вскоре горели уже целые улицы. Пламя поднималось к небу. Кто не успел убежать — сгорел, вспыхнув факелом.

Вокруг переметов ездил на вороном коне толстый татарин Аксай-бек-мурза:

— Горите! — орал он защитникам города. — Горите! Сгорите все! И пусть иблис владеет вашим имуществом! В Москве мы возьмем больше! Горите, неверные собаки, горите!

Нет, не зря привечал Аксай-бек мастеров из Кафы. Не зря приказывал воинам делиться с ними добычей. Не зря отдал в учение к кафинцам своего младшего — и любимого — сына Ахмеда. Хоть и хром был на левую высохшую ногу Ахмед (злая болезнь скрутила его еще в раннем детстве), а как лихо управляется с переметом. А лицо — всегда забитое, грустное — прямо сияет азартом.

Аксай-бек залюбовался сыном. Вот Ахмед скомандовал что-то невольникам. Засверкали бичи надсмотрщиков, и те дружно завращали ворот, натягивая толстый упругий канат. Оттянули огромную ложку, положили огромный глиняный горшок, пропитанный аравийским земляным маслом, подожгли по знаку Ахмеда и сейчас же выстрелили. С воем пронесся в небе пылающий снаряд, упал где-то в осажденном городе и почти сразу же вознеслось вверх с того места оранжевое упругое пламя.

Горите, неверные собаки! Горите.

Олег Иваныч с Гришаней уже устали ждать. Ни единого голоса не доносилось, ни одна половица не скрипнула. Даже собаки не лаяли. Да что там, вымерли все, что ли?

— Эдак мы с тобой, Гриша, с голодухи загнемся!

Олег Иваныч попытался выбить люк. Куда там! На совесть сделано. Пришлось ковырять крестиком. Хорошо, тот из стали. Ковыряли по очереди — больно утомительное занятие, руки уставали быстро. За короткое время упрели изрядно — будто в аду около сковородок стояли. Олег Иваныч дотронулся до потолка… и отдернул руку. Оказывается, не от работы они упарились — и в действительности снаружи стало жарко.

Гриша принюхался:

— Дымом пахнет, Олег Иваныч! Пожар у них, что ли?

А ведь и вправду — пожар!

Олег Иваныч наконец проковырял в досках люка изрядную дырку. В дыру хлынула целая струя густого едкого дыма.

— Похоже, хорошо горим! — откашлялся Олег Иваныч. — Ну-ка, тсс… слышишь, бревна трещат?

Жарковато стало. Даже не то слово — «жарковато».

— Не понос, так золотуха! — сплюнул Олег Иваныч. — Как бы нам с тобой не сгореть тут… Опа!

Треск и сильный удар. Обрушился потолок? Жара еще усилилась. Олег Иваныч с Гришей стащили с себя рубахи. Ладно, жара — дымом бы не задохнуться.

До досок сверху уже нельзя было дотронуться. А ведь это, пожалуй, неплохо! Черт побери, да они, кажется, уже прогорают! Не было б счастья, да несчастье помогло!

Олег Иваныч разорвал надвое рубаху, протянул половину Гришане:

— Писай!

— Что?

— Намочи тряпку и обматывай морду! И башку прикрой. Чувствую, сейчас все рухнет. Давай-ка вон туда, в угол.

Они едва успели перебраться, как, рассыпая красные горячие искры, обрушились в подвал прогоревшие балки. Прямо на то место, где только что сидели пленники.

— А теперь — наверх! Ну-ка, встань на четвереньки.

Предварительно обмотав руки мокрыми от мочи тряпками, Олег Иваныч оттолкнулся ногами от Гришиной спины и, подтянувшись, выбрался в горницу. Крыша, как он и предполагал, рухнула, все вокруг пылало нестерпимым жаром.

— Эй, в метрополитене! Держи пять! — протянув руку вниз, Олег Иваныч вытащил уцепившегося полузадохшегося Гришаню. Схватил отрока в охапку и выкинул на улицу и, едва не провалившись обратно в подвал, еле успел выскочить следом.

Не сказать, чтоб на улице было так уж прохладно. Скорее, так же жарко! Пылал весь квартал! Огонь везде — слева, справа, впереди и сзади.

Они шли перпендикулярно забору — хотя там тоже что-то горело, но Олег Иваныч помнил, что перед забором должна быть улица… Ага! Вот и она. По краям огонь, впереди дым, позади… позади ад.

— Вперед, Гриша!

Они бежали все вперед и вперед — и не заметили, как насквозь прошли горевшую городскую стену. Обожженные, полуголые, закопченные дымом. Адское пламя бушевало вокруг.

Гриша, споткнувшись, упал:

— Не могу!.. Олег Иваныч… поставь… свечку… Тихвинской…

— Я те дам свечку! А ну, вставай! Ишь, разлегся! Вперед!

Олег рывком поднял на ноги Гришу, взвалил на себя, хотя и сам уже шел из последних сил. Но — вперед, только вперед! А там…

А, вот! Вот, впереди, кажется, луг… голубеет. Хотя, почему луг? Он же не голубой. Река? Ха! Небо! Они ж на холме, а впереди — небо. Голубое. Близкое. Самое главное, чистое! Там, впереди, нет дыма! Значит, нет огня! Нет этого ужасного жара! Вперед… Вперед… Еще немного…

Последние метры Олег Иваныч уже полз, таща за собою Гришаню. Из последних сил дополз до полоски сгоревшей травы… И — кубарем покатился вниз, в ров! Туда же последовал и Гришаня, только менее радикальным образом — не кувыркался через голову, а спустился на пятой точке.

Олег Иваныч взглянул вверх и, тяжело вздохнув, положил руку отроку на плечо:

— Похоже, приплыли мы с тобою, Гриша. Взгляни-ка!

На краю оврага, нехорошо ухмыляясь, смотрели на них с высокой кручи узкоглазые воины в рыжих лисьих шапках.

— Вот и комитет по торжественной встрече. Приветствую вас, матадоры! — Олег Иваныч упал навзничь. Никаких сил уже больше не было.

Непокорный город был сожжен дотла. Стены, дома, деревянные церкви, перевоз. Ничего больше не было, как не было и людей, защитников Алексина, тех, кто предпочел плен страшной огненной смерти. Только пепел остался от них, от воинов, от детей и женщин. Был Алексин — и нет. Пепел и смрад на месте цветущего города. Даже вороны не кружили, каркая, над пепелищем, ища поживы, — нечего было искать.

Толстый Аксай-бек-мурза на вороном скакуне угрюмо смотрел на реку. Вокруг, сколько хватало глаз, простиралось татарское войско. Где-то далеко, за холмами, в золоченом шатре находилась ставка Ахмата, молодого честолюбивого хана. Аксай-бек обернулся на пепелище. Маленький, никчемный городишко. И такое дикое сопротивление. Сгорели, но не стали рабами. А если и дальше так пойдет? По всей земле урусов? Никакого войска не напасешься. Аксай-бек сплюнул в воду и медленно поехал к ханскому шатру. По обеим сторонам дороги сидели, скрестив ноги, узкоглазые воины в лисьих мохнатых шапках и, прощаясь с павшими товарищами, тянули унылые песни. Лишь ближайшие кланялись проезжавшему мимо мурзе.

Горе сдавило сердце старого военачальника. На исходе последнего дня сражения пал, пронзенный урусской стрелой, его младший сын Ахмед. Самый любимый.

Лишь на следующий день после сожжения Алексина достигли посланные Силантием гонцы ставки Великого князя. Сильно удивлен был Иван Васильевич их сообщением. Алексин? На кой черт он татарве нужен, Алексин? Помощь? Конечно, пошлем, но… Надо бы переправы через Оку сторожить борзо. Вот к ним-то, к бродам, и послать основное войско. А Алексин? Что Алексин? И одного полка хватит. Пусть съездят, посмотрят, чем там алексинцам помочь можно.

Никто и ничем алексинцам уже не поможет. Полегли все со славою, не посрамили русского имени. Честь им за это великая!

Посланный Иваном полк обнаружил лишь пепел. Татары уже отошли, было тихо, даже птицы не пели. Сгоревшие дома, церкви и стены. Стены, впрочем, выгорели не до конца — там, где была земляная присыпка, хоть что-то осталось. Даже пару раненых удалось откопать. Один, правда, сразу умер. У остатков другой стены даже искать не стали — слишком все обрушено. Хотели уж было возвращаться, да вдруг стон слабый услышали из-под земли. Кинулись — еще одного воина вытащили! В панцире черненом… аль от дыма почерневшем, кто уж теперь разберет. Плох воин был — обе ноги сломаны. В себя не приходил, стонал только. Осторожненько на кошму положили, привезли к старшему.

Тот только глянул:

— Господи! То ж Силантий Ржа — воевода… Осторожней несите, черти. Может, и выживет еще, бог даст…

Еще не успели отъехать от пепелища татары, как от реки, из густых кустов, скрывающих жерло подземного хода, вылезли двое — козлобородый Митря и толстый Микола, хозяин постоялого двора, ныне сгоревшего. Впрочем, пожара эти людишки дожидаться не стали: как почувствовали, что запахло жареным, так и свалили. Митря-то поначалу, по-простому, на улицу кинулся, да Микола-толстяк ухватил за рукав, кивнул — не туда, мол. Подбежали к колодцу, что в углу двора. В колодце лестница оказалась да ход подземный к реке. Тот ход давно Микола придумал — трупы купцов убиенных в Оку сбрасывать. Вот и сейчас пригодился ход. Пожар да осаду пересидели, продуктами запасясь, затем, как стихло все наверху, вылезли. Осмотрелись — Микола решил на Москву подаваться, что ж еще делать? Хоть и Кодимир там, недруг старый, а вон как все обернулось. Митря кивнул, соглашаясь, да в душе давно иное задумал. В Москву? Ну, уж нет! Слишком много на пути войск татарских — силища вражья. Ну, это для кого вражья, а для кого…

— Хорошо ты решил, с Москвой-то, — кивнул толстяку Митря. — Только, как бы не хуже вышло, вона, там, у холма, не татары ль скачут?

— Где? — Микола вытянул шею.

Вытащив из рукава узкий нож, Митря всадил его в спину Миколе под сердце. И бросился к неостывшему трупу — искать деньги. Да застыл вдруг, прислушиваясь. Где-то недалеко ржали кони. Татары…

Торопясь, скинул Митря правый сапог, разрезал кровавым ножом голенище, достав серебряную татарскую пайцзу.

Выскочили из кустов быстрые татарские кони. Увидев Митрю, закричали, заулюлюкали всадники, пустили коней вскачь.

Шильник спокойно ждал их, высоко подняв над головой пайцзу.

Первый же всадник остановился недоуменно. Осмотрев пайцзу, оскалился, поклонился даже. Сбросил с коня попавшегося под руку молодого воина, что-то зареготал по-своему, затем, глаза на Митрю скосив, коня по седлу хлопнул:

— Садысь, бачка! Кы хану поедем!

Глава 3. Стамбул. Август 1472 г.

Клевета очернила меня,

Чернота осквернила меня,

Грязь и копоть, зола из огня —

Злоба черная, речь негодяя.

Пир Султан Абдал

В душном трюме доу — корабля арабского купца аль-Гариба было настолько тесно, что помещенные туда невольники практически не могли пошевелиться. Скованные длинной тяжелой цепью, они сидели (стоять в том низком пространстве невозможно), истекая по́том, прижатые друг к другу, словно горошины в стручке. Сверху, по горячим доскам настила, стараясь держаться в тени треугольного паруса, прохаживались надсмотрщики и охрана.

Сам Хамид аль-Гариб — худощавый, наголо бритый старик с крашенной в рыжий цвет бородой — почти все плавание курил кальян в небольшой, украшенной коврами каюте на корме судна. По вечерам надсмотрщики доставляли к нему белых покорных невольниц, каждый раз новых. Молоденьких русских девчонок с испуганными глазами, уже порченных. Непорченых аль-Гариб не трогал, что объяснялось отнюдь не высокими моральными принципами матерого работорговца, а чисто меркантильными соображениями: цена на девственниц на любом невольничьем рынке значительно выше. По тем же соображениям купец следил, чтобы невольникам хотя бы раз в сутки давали пищу и воду. Качество и того и другого было отвратным, но все же лучше, чем ничего.

И без того процент смертности товара был довольно высок: от накалившейся под солнцем палубы жар передавался в трюм. Многие не выдерживали — за три дня пути надсмотрщики выкинули в море уже десятка полтора трупов. Впрочем, для аль-Гариба вполне допустимый процент потерь. Так сказать, естественная убыль.

Олегу Иванычу еще повезло. При погрузке он оказался прижатым к самому борту, сквозь небольшую — с ноготь — щель меж рассохшимися досками проникал свежий воздух. Хуже было Гришане — парень тяжело дышал и часто терял сознание: сказывались последствия сотрясения мозга. Олег Иваныч с тревогой посматривал на приятеля, а как только к исходу третьего дня представился удобный случай (из ряда выбросили сразу четыре трупа), тут же перетащил Гришу ближе к источнику воздуха — благо длина цепи позволяла.

Он и сам-то еще не очень оправился от всех треволнений, случившихся за последнее время. Даже спать нормально не мог, да и поспи тут попробуй, в тесноте, в духоте, в вони от испражнений. Лишь иногда, ближе к утру, забывался ненадолго. И тогда, словно наяву, проносились перед глазами прошедшие картины жизни.

Вот — Новгород. Церковь Михаила на Прусской. Он и Софья. Счастливые, нарядные, рядом гости: Олексаха, Гришаня, Ульянка… Потом пир в честь помолвки на Софьиной усадьбе, здесь же, на Прусской, затем ночь. Жаркое женское тело…

И сразу — пожар! Оранжевые столбы пламени в черном, стелющемся по земле дыму. Огонь все ближе. Пламенные столбы шипят, разбрасывая горячие искры. Искры жалят, как змеи, а подобравшийся к самой шее дым сдавливает ее, словно голодная анаконда.

Очнувшись, Олег Иваныч перевел дух и тут же снова забылся под мерное покачивание волн.

Дикое поле. Степь без конца и края. Море травы, изумрудно-голубое море. Ветер гонит переливающиеся на солнце волны — бело-голубые, темно-зеленые, желтые. Исхоженная тропа с белеющими тут и там человеческими костями. По ней угрюмо бредут невольники, подгоняемые плетью раскосых всадников в лисьих мохнатых шапках. В числе невольников и Олег Иваныч с Гришей, соединенные за шеи ярмом-рогаткой, со связанными за спиной руками. Шатаясь, они идут вперед, за арабским скакуном вилобородого Аксай-бека. Где-то позади, в связке с молодым парнем бежал и Матоня…

Сарай. Столица Большой Орды — огромный, приходящий в запустение город. С минаретами, пронзающими небо. И снова путь, снова ярмо-рогатка. Шатающийся от усталости Гриша… Только не упади! Нет! Не падай… Упал? Поднимайся. Быстрей, пока не оглянулся надсмотрщик. Поднялся, слава господу, успел…

Кафа. Итальянская жемчужина Черного моря. Ослепительно белые — больно смотреть — городские стены. Недолгий отдых в длинном грязном сарае, полном изможденных рабов. Невольничий рынок. Рыжебородый старик в грязно-белой чалме. Хамид аль-Гариб, купец из Леванта. Известный на все Черное море торговец живым товаром. Краснобородый подходит ближе, лезет Олегу в рот грязными коричневыми пальцами, проверяет десны, зубы, щупает мускулы. Довольно смеется. Гортанно доказывает что-то пройдошистому татарину Аттамиру-мирзе — торговому представителю Аксай-бека. Плюет на землю. Уходит. Тут же возвращается как ни в чем не бывало. Торг продолжается. Наконец стороны ударяют по рукам. Сговорились. Аль-Гариб выгодно сторговал сразу обоих — Олега Иваныча и Гришаню вдовесок. Выгадал много, пес. А продавцу деваться некуда — отрок-то давненько на ладан дышит, не сегодня-завтра помрет — хозяину прямой убыток. Хорошо, араб взял обоих… Матоня тоже достался аль-Гарибу.

Волны мерно качали плывущее судно, море словно дышало. Ярко светил по ночам молодой народившийся месяц, но долгожданная темнота вовсе не приносила прохладу. Аль-Гариб, кроме того, что был удачливым негоциантом, оказался еще и неплохим кормчим — корабль шел и ночью, по звездам. Старый араб не хотел терять времени, собираясь до начала осенних штормов сделать еще несколько выгодных рейсов в Кафу.

Олег Иваныч не помнил, сколько суток они плыли, не оклемался еще, да и Гришаня на руках был — лепешки надсмотрщики кидали в трюм без разбора. Кто успел, тот и съел. Приходилось ловить и на Гришу. Хорошо хоть за раздачей воды присматривали.

Однажды утром, когда солнце только что встало и золотистые лучи еще не набрали злой силы, сверху донесся шум. Топая по палубным доскам, радостно перекрикивались матросы. Вот что-то ударилось в левый борт. Кто-то выругался. Лодка? Льстивый голос аль-Гариба. Что-то звякнуло. Взятка таможенному контролю?

Ну, что гадать! Растолкать Гришу, хоть и сладко спит юноша. Не ровен час, за мертвяка примут, выкинут в море, у них это быстро. Глупо погибнуть сейчас, после того, как столько мук вытерпели. Потому — вставай, Гриша, вставай, не время спать, кажется, приплыли!

Ага! Корабль явно лавировал, пробираясь в какую-то бухту. Вот повернул направо, а вот — очень резко, даже было слышно, как хлопнул парус, — налево. Стукнулся бортом. Со свистом полетели канаты. И правда, приплыли!

Пришвартовавшись к свободному причалу, почтенный негоциант Хамид аль-Гариб велел выводить невольников. Откинув люк, надсмотрщики спрыгнули в трюм. Плетьми и пинками поднимали на ноги измученных людей. Впрочем, не перегибали, действовали аккуратно, товарный вид рабов не портили.

Олег Иваныч подтолкнул плечом Гришу, выбрался сам.

Воздух! Свежий морской воздух! И ветер! И крик чаек у самых волн. А вокруг… Вокруг…

Давно не видал Олег Иваныч такой красоты. Нет, Новгород — замечательно красивый город, но то красота изящная, неброская, северная, а здесь… Словно сумасшедший художник выплеснул на палитру самые яркие краски! Яркое синее море. Изогнутая полумесяцем бухта. Гавань с сотнями судов, украшенных разноцветными флагами — красными, палевыми, голубыми. Причалы. Многоцветное людское море — колыхающееся, бурное, штормящее. Позади — сахарно-белые стены. Распахнутые золотые ворота с застывшим в створках солнцем — Олег Иваныч даже ослеп ненадолго. За стеной, за воротами, поднимающийся кверху огромный город. Мощеные улицы, олеандры, статуи, видные даже отсюда, с гавани, фронтоны белокаменных храмов с портиками и колоннами, а вон там, слева, — сверкающий, словно плывущий над городом, купол.

Константинополь! Царьград! Стамбул. Город городов. Один из самых больших и красивых городов мира, столица тысячелетней империи, павшей под ударами турок.

А этот плывущий купол — храм Святой Софии. Бывший православный храм, превращенный в мечеть. Рядом с мощным куполом угадывались чахлые башенки минаретов.

И двадцати лет не прошло, как пала под натиском турок древняя Византия, оплот православной культуры. Ворвавшись в город, турецкие янычары устроили жестокую резню, повсюду запылали пожары. Погиб Константин Палеолог — последний император Византии. Быть может, навсегда сгорел бы Царьград, если б не строгий приказ султана Мехмеда Второго — молодого повелителя турок: город превратить в столицу Османской империи, Истанбул. Османской — по имени турок-османов. На землю бывшей империи крепко встала нога завоевателя, жестокого турецкого деспота Мехмеда — так турки произносили имя Мухаммед. Сотни тысяч людей оказались в рабстве, и, казалось, над про́клятым Константинополем нависло черное покрывало ночи. Вечной ночи. Все немусульманские народы империи обязаны были вносить в казну султана высокий налог с каждого мужчины. Кроме того, обязаны были бесплатно работать на строительстве крепостей, дорог, мечетей. Правда, Мехмед не тронул православного патриарха — тот так и продолжал жить в Стамбуле. Все земли знати были теперь владениями турок — зеаметами, тимарами, хассами, — различавшимися лишь по количеству прибыли, которую с них получали. Все нетурецкое население презрительно именовалось «райя» — стадо. Бежать бы надо подальше от дикого нравом султана всем христианам, однако… Однако льготный налоговый режим, послабления и даже прямая финансовая помощь ремесленникам и торговцам, среди которых, такое впечатление, не было ни одного турка, сделали свое дело. Армяне, греки, евреи, болгары — кого только не было среди стамбульских предпринимателей! Во, турок не было! Не к лицу им заниматься столь позорными делами. Война — вот настоящее дело, достойное мужчины-мусульманина. Ну и воюйте, черт с вами, или, вернее, иблис. А мы будем денежки делать! Вместо вас, дураков упертых. Так или примерно так рассуждали массами переселявшиеся в Стамбул купцы, мелкие торговцы, ремесленники. Армяне, евреи, греки…

И расцвел Стамбул, словно яркий южный цветок. Красив город, красив и многолюден. Шумел базарами, волновался людским морем, кричал тысячью минаретов: «Алла-иль — алла-и-и-и!»

По узким городским улицам, под тщательной охраной, невольников провели в длинное каменное строение — барак. Вряд ли он принадлежал аль-Гарибу. Старый работорговец, по всей видимости, просто арендовал его на какое-то время. Маленькие, забранные решетками окна, толстые кирпичные стены, земляной пол, низкие, давящие потолки. В стены вмурованы железные кольца — для крепления цепей. Судя по блеску колец, барак практически не пустовал.

Вечером охранники под присмотром самого аль-Гариба принесли объемистый чан с полбой. Чудо! В полбе даже виднелись солидные куски мяса, пусть хоть и конского! В общем, поужинали неплохо, впервые за последнее время. Видно, аль-Гариб откармливал невольников к продаже, чтоб приобрели товарный вид и требуемую конкурентоспособность.

На следующий день невольников не трогали. А вот потом, с раннего утра, явились какие-то люди, судя по всему — торговые контрагенты аль-Гариба. На ломаном русском расспрашивали рабов — откуда, мол, и что знаешь-умеешь. Олег Иваныч хотел шепнуть Грише, чтоб скрывал свое знание языков… да вовремя прикусил язык. Уж лучше быть переводчиком, чем гребцом на султанских галерах или рабом в каменоломне! Неспокойно было на сердце у Олега Иваныч, словно предчувствовал он, что скоро разлучат их с Гришаней.

Вечером пришли массажисты, помяли невольников, натерли кожу оливковым маслом. Последние приготовления перед продажей. Тревожно спал в ту ночь Олег Иваныч, ворочался на дощатых нарах. А все ли правильно он сделал? А не упустил ли какую возможность сбежать? Нет, все правильно. Изначальное предательство лжерязанца Димитрия он уж никак предусмотреть не мог. Тем более — нападение татар на Алексин. Его даже Иван Васильевич, великий князь Московский, не предусмотрел, а уж он-то татар знал куда как лучше Олега. В плен, правда, попали по-глупому, но то уж судьба. Могли и сгореть ведь! А дальше бежать не было решительно никакой возможности — с ярмом-то на шее? Хорошо, не сдохли в пути, сдюжили. Сарай? Кафа? Вот уж где ни малейшей возможности для побега не было — слишком пристально стерегли люди Аксай-бека хозяйских невольников.

Ладно. Посмотрим, что дальше будет. Эх, Софья, Софья… ты-то там как, родная?

А Софья душою маялась! Извелась вся от дум нехороших, с лица спала. Как дошли до Новгорода слухи о сожжении Алексина татарами хана Ахмата, так схватилась за сердце боярыня, слезы из глаз золотисто-карих. Однако не плакала долго Софья, не в ее духе это. Плачь не плачь — а люди верно подметили: слезами горю не поможешь. Так решила — если нет в живых суженого, что ж, на то Господня воля, но сердце подсказывало — жив, жив Олег Иваныч, найти б его только. А для того действовать надо, некогда слезы лить — так она и Ульянке-девке сказала, Гришаниной суженой. Прежде чем печалиться, точно все разузнать надо. Если придется, и самим в тот Алексин съездить, хоть, говорят, и пожжен он. Съездить-то не сразу, конечно, а пока б людей сведущих расспросить — воинов спасшихся, купцов, калик перехожих. Олексаха в том деле помочь обещался, да и Феофил-владыко всяческую поддержку сулил. В общем, не до слез Софье с Ульянкой было. Действовали…

Утром, едва забрезжило солнце, невольников бесцеремонно подняли на ноги. Снова натерли оливковым маслом, правда, на этот раз не кормили. Чего зря еду переводить?! Пусть кто купит, тот и кормит. Вполне логично.

Только жрать от этого хотелось не меньше. Олег Иваныч сглотнул слюну, подмигнул Гришане. Тот уже достаточно оправился, только вот исхудал — ребра торчали.

Сковав по десятку, повели по узким булыжным улочкам, таким радостным в нежаркий утренний час. Навстречу попадались смуглые полуголые люди — торговцы рыбой, лепешками, вкусностями. Бежали мальчишки — продавцы воды — с кувшинами на плечах. Важно посматривая вокруг, шествовал народ поприличнее — толстые хозяйские экономы, ярко накрашенные горничные, евнухи с бабьими лицами. Никто не молчал — все гомонили, орали, ругались. И чем дальше, тем всего становилось больше. Солнца, людей, ругани. Уже и толпа катилась по улицам — к базару, к рынку, к товарам. Жались к домам безногие калеки — нищие, выпрашивая милостыню жалобными, но довольно настойчивыми голосами. Один из калек, одноногий косматый старик с выпавшими зубами, закричал вдруг проходившим невольникам аль-Гариба:

— Православные! Из Рязани есть кто?

Никто не ответил ему, видно, не было рязанцев. А может, и не было настроения отвечать. Тут же подскочили к калеке надсмотрщики, хлестнули плетью. Упал старик в дорожную пыль, завыл, заругался.

Рынок открылся неожиданно. Вот только что шли вдоль длинной стены-дувала, и вдруг — раз! Только свернули за угол, как прямо в глаза ударило солнце. Оглушил многоголосый гам. Охрана врезалась в толпу, разгоняя попадавшихся на пути людей: рыбников, лепешечников, ловцов губок и прочую мелочь. Олег Иваныч и Гриша, забыв о своем незавидном положении, с любопытством вертели головами. Вон акробаты — как изогнулись-то, собаки, — кажется, и совсем невозможно так. А там, слева, — огромный иссиня-черный негр в белом тюрбане метает ножи прямо по периметру стоящей у дощатого щита черноглазой девчонки, наверное, Гришиной ровесницы. А та не просто не боится — улыбается да еще жонглирует красными яблоками! А вон мужик со змеей! Жирная гадина. И, видно, страшно ядовитая! И так изгибается, зараза, под дудочку, словно и занятия ей любимее нету. Интересно, у нее зубы ядовитые вырваны?

Казалось, прошагали уже весь базар, прежде чем подошли к помостам. Батюшки! Да вот он, оказывается, базар-то! Только и начался! Огромный — куда там новгородскому Торгу! Рабов — со всей земли, ото всех народов. Угрюмые светловолосые сербы. Антрацитовые негры, скалящие ослепительно белые зубы. Смуглые светлоглазые берберы, всадники диких пустынь. Поляки. Много и русских, ну или других каких славян, похожих.

На помостах и вокруг них толпились покупатели и просто зеваки. Где еще задарма посмотришь на обнаженных красавиц? А их тут немерено. Впрочем, раскупили красавиц быстро, несмотря на высокую цену. Сперва отобрал лучших представитель самого султана — расплывшийся, словно квашня, толстощекий евнух в богатом, расшитом серебром платье, с жирным отечным лицом и толстыми противными губами. Затем настала очередь других покупателей, не таких важных.

Своего будущего хозяина Олег Иваныч определил сразу. Высокий горбоносый турок с узким, смуглым почти до черноты лицом, покрытым глубокими шрамами. Белоснежный тюрбан, такого же цвета джелабба — длинная, почти до земли, накидка, какие носили кочевники-бедуины. У пояса — тяжелая боевая сабля в простых, безо всяких украшений ножнах. По тому, как почтительно приветствовал смуглого незнакомца хозяин — «Салам ас-салам, Гасан аль-Магриби!» — человек тот весьма не простой. «Аль-Магриби» — из Магриба. Магрибом здесь называли северо-западные африканские земли.

Пронзительный взгляд Гасана аль-Магриби внимательно скользил по шеренге полуголых невольников, задерживаясь лишь изредка. Исхудалый Гришаня не вызвал у него никакого интереса, а вот Олег Иваныч… Его мускулы уж слишком выделялись на общем фоне. Гасан аль-Магриби что-то спросил у хозяина. Тот с низким поклоном ответил. Гасан аль-Магриби кивнул и, обернувшись к стоявшим позади вооруженным копьями слугам, щелкнул пальцами. Один из воинов расплатился и схватил Олега Иваныча за стягивающую руки веревку.

Олег Иваныч взглянул на вот-вот готового расплакаться Гришу, подмигнул — не журись, мол, обязательно разыщу. Даст бог, свидимся…

Дом Гасана аль-Магриби — не дом даже, а целая усадьба, раскинувшаяся, как минимум, на квартал, — располагался на другой стороне пролива Босфор, в азиатской части города, называемой Ускюдар. Высокий глухой забор с небольшими башнями по углам. Крепкие, обитые железом ворота. Просторный двор с хозяйственными постройками и крытой галереей, проходящей на уровне второго этажа. Конюшня с чистокровными арабскими скакунами… Все говорило о довольно высоком социальном статусе хозяина. О том же говорил и многочисленный гарем, и рабы, в числе которых находился теперь и Олег Иваныч. Некоторые невольники были русскими: из Рязани, Москвы, из Новгород-Северского княжества. Хватало и поляков, и литовцев, и даже негров (зинджев, как их здесь называли). За всеми ними присматривала вооруженная охрана.

Впрочем, особой нужды в присмотре не было — мало кто из рабов был недоволен своим положением. Аль-Магриби хоть и не отличался добротой, но был справедливым и рачительным хозяином. Бездельникам спуску не давал, но и не зверствовал, берег свое движимое имущество.

Олег Иваныч вместе с тремя молодцами исполнял теперь роль личного автомобиля Гасана-эфенди — таскал по всему городу крытые носилки с хозяином. Вообще-то аль-Магриби предпочитал передвигаться верхом, но в относительно мирное время это не очень бы соответствовало его положению нишанджи — высшего сановника Османской империи, члена правительства — дивана.

Хотя, конечно, правительство играло совещательную роль при султане, все ж его глава, великий визирь, имел особые полномочия. Большая власть сосредоточивалась в руках правителей провинций — бейлербеев, и в руках прочих нишанджи, и даже у их секретарей — кятибов. Простые же турки… Тьфу ты! Турки? Попробуй-ка назови тут кого турком, даже хотя бы добрейшего старика Мюккерема-ага, торговца обувью, недавнего знакомца Олега! Прибьет не задумываясь! Ну, если и не прибьет, то чем-нибудь тяжелым кинет точно. «Османлы», османы — так пристало называть истинных детей пророка, наследников славного султана Османа. «Тюрк» — турок — лишь презрительная кличка беднейших крестьян Анатолии, малоазиатской провинции Империи, бывшей, впрочем, не провинцией, а скорее центром. Ну не считать же центром беспокойную европейскую Румелию или, еще того не хватало, Северную Африку!

Обо всем об этом рассказал Олегу Иванычу напарник по носилкам Иван, Яган по-здешнему. Сам Иван, бывший боевой холоп рязанского боярина Тимофея Исулича, в неволе уже лет пять. Сначала в Кафе, затем в Румелии, в каменоломнях. Там бы ему и сгинуть, ежели б не случай — с инспекцией пограничных войск приехал аль-Магриби. Иван все сделал, чтобы попасться тому на глаза. Вид у дробителя камней к тому времени был еще хоть куда! Мускулы прямо играли… Таким вот образом, уже больше полугода трудился Иван у важного нишанджи-магрибинца в качестве… личного шофера? Колеса? Двигателя? В общем, таскал носилки. По сравнению с работой в каменоломнях — райский отдых.

Олег Иваныч быстро сошелся с Иваном. Характером тот был спокойный, с расспросами не лез, излишним любопытством тоже не страдал, к тому же пользовался благорасположением местного муллы. Время от времени заходя на усадьбу магрибинца, мулла обязательно останавливался поболтать с носильщиком, причем именовал того весьма уважительно — Яган-ага. Секрет столь любопытной, на взгляд Олега, привязанности был прост: Иван, как и многие из невольников, со дня на день собирался принять ислам, из чего никакого секрета не делал.

Очень это было странно для Олега Иваныча. Ну никак он понять не мог, как же можно совершить такое: отрешиться от православной веры, от родной земли, от людей русских?! При всем при том Иван был вроде неплохим человеком. По крайней мере, к Олегу относился по-хорошему, по-приятельски даже. На откровенный вопрос отвечал откровенно. Ну, кем он был в Рязани? Боярским холопом без прав и, уж тем более, без всяких жизненных перспектив. А здесь — дело другое. Сегодня он раб, а завтра станет мусульманином, получит должность, выкупится на свободу, а дальше — кто знает? Планировал Иван по военной части пойти, опыт, слава Богу, имеется. Хорошие пушкари султану нужны — что ж, это дело. Он уж и хозяину, Гасану-эфенди, о желании своем говорил, тот отнесся благосклонно: сам-то аль-Магриби был, говоря понятным языком, заместителем министра обороны и в толковых (а главное, преданных!) военачальниках среднего звена нуждался гораздо больше, нежели в рабах-носильщиках.

— Так что, друже Олег, года через три важным господином стану! Дом заведу, конюшню, гарем!

— Ну, уж ты раскатал губу, Ваня!.. Гарем! Ну, блин… Нешто тут без тебя на важные места своих бояр не найдется? Важных да именитых?

— А нет тут, Олежа, ни важных, ни именитых. Все перед султаном равные — что мы с тобой, что наш хозяин Гасан-эфенди, тоже, кстати, бывший раб. Кичиться древностью рода — здесь все равно что султана изругать ругательски или его гарем обесчестить. Не доверяет знатным султан и, по-моему, правильно делает. Заговоры да убийства — то все от них, от знатных да родовитых. Говорят… — тут Иван оглянулся и понизил голос до шепота: — Говорят, владыка наш, султан Мехмед Фатих, да продлит Аллах его годы, приказал брата родного умертвить младенцем еще. Чтоб не было больше на престол заявителей, так-то! Потому таким, как мы, тут прямая дорожка открыта. Было б только желание по ней пойти.

Они сидели, болтая, на серых камнях набережной, у высоких башен Румелихисары — крепости, выстроенной Мехмедом на европейском берегу Босфора. Напротив, через пролив, возвышались такие же громады укреплений Анадолухисары. Ну, названия крепостей даже Олегу Иванычу понятны: от провинций Румелия и Анатолия. День клонился к вечеру, и солнце отражалось в голубых водах Босфора, заполненного белыми парусами судов. Кричали чайки, садились нахально рядом, бродили вдоль кромки прибоя, осторожно переступая красными лапами.

— А что, Иван-ага? Если кто из рабов книгочей великий, думаю, и у него шансы есть?

— Конечно! Прямой путь в кятибы. Условие одно: стать правоверным… Юный Баязид, сын и наследник Мехмеда, уже сейчас славится своей ученостью и мудростью не по годам, Гасан-эфенди рассказывал как-то про него мулле Хабибу-Ходже. Ну, а мы с муллой друзья, ты знаешь. Так вот, юный наследник Баязид совсем не похож на других приближенных султана. Терпеть не может воинских забав — метания копий, дротиков, конских скачек и прочего. Обожает сочинять стихи и трактаты, читать древних философов. Ненавидит войну и разрушения. Во время недавнего праздника мевлюд — в честь Дня рождения пророка — так и сказал: не будет в мое царствие ни войн, ни казней, а будут лишь научные споры, университеты во всех крупных городах, праздники поэзии и искусств.

— Похоже, Империи очень повезет с будущим султаном, — заметил Олег Иваныч. — Послушай, Вань, мне что-то не очень нравится вон тот зиндж в белом тюрбане!

Из роскошного паланкина, прибывшего с минуту назад, отдуваясь, выбрался муж тучный, с одутловатым лицом, с жирными нездоровыми складками. По-утиному переваливаясь, скрылся в почтительно открывшихся воротах.

Огромного роста негр — иссиня-черный, мускулистый, поджарый, — поправив на голове белого цвета тюрбан, украшенный павлиньими перьями, показал пальцем на носильщиков аль-Магриби и, что-то сказав своим, обидно засмеялся. Видно, критиковал скромность украшений носилок Гасана-эфенди. На свои б лучше посмотрел, чучело! «Он не умел сделать красиво и поэтому сделал богато!» — про их жирнягу хозяина сказано, не иначе!

— Это Эфруз, мастер боя на палках. Любимец толстого Ыскиляра-каны, главного евнуха султана, давнего недруга нашего хозяина… — тихо заметил Иван.

— А! Ну да…

Именно эту толстую противную рожу Олег Иваныч видел на невольничьем рынке — евнух тщательно выбирал наложниц для султанского гарема. Ладно, пес с ним, с евнухом. Что ж этому негру надо? Ишь, выпендривается, рэппер хренов!

Негр что-то крикнул в их сторону, схватил валяющуюся на дороге кривоватую палку и с силой запустил в сторону носильщиков магрибинца.

— Обозвал нас шакалами, ишаками и козлами, — перевел слова зинджа Иван. — А также — трусами. Вызывает драться на палках, шакалья морда! Уж не первый раз так.

— Так в чем же дело?

— Эфруз — лучший боец в Ускюдаре!

— Вот и посмотрим.

— Но его хозяин…

— И черт с ним, с хозяином! Давай-ка сюда ту палку…

Подкинув палку на руке — вроде крепкая, — Олег Иваныч направился к зинджу.

Тот, ухмыляясь, ждал.

— Ну что, рабья морда, сразимся?

Эфруз улыбался и, казалось, не понимал ничего. Впрочем, конечно же, не понимал! Было бы странно, если б он знал русский! Он улыбался… Но вдруг с быстротой молнии крутанул длинной тяжелой палкой, которую до поры до времени держал сзади.

Со свистом описав пологую дугу, конец палки неминуемо ударил бы Олега Иваныча в висок. Этим и закончилась бы схватка, если бы… Если бы Олег Иваныч не занимался в юности фехтованием! Если бы не усовершенствовал свое искусство уже в Новгороде.

Он не поверил хитрой улыбке зинджа, не поверил нарочито расслабленной позе. Даже не стал отбивать удар — много чести! Просто сделал полшага назад — и палка просвистела мимо.

Однако Эфруз ловко перехватил ее рукой и тут же нанес удар другим концом. Да так быстро, что Олег Иваныч еле-еле успел парировать. Да, пожалуй, негр Эфруз недаром считался лучшим палочным бойцом в Ускюдаре!

Олег Иваныч, отбив пару ударов, решил, что пришла пора перехватить инициативу. По-фехтовальному выставив вперед правую ногу, Олег Иваныч тем самым уменьшил поражаемую поверхность тела и, схватив палку за самый конец, перешел в атаку, сделав целый ряд длинных выпадов в разные стороны.

Алле, месье зиндж! Начинаем! Прямо — рраз! А теперь сразу направо — а друат! Налево — а гош. А теперь ложный выпад…

Ага! Не нравится!

Эфруз держал палку посередине, что давало возможность действовать почти одновременно двумя концами, однако весьма укорачивало линию атаки. Что негр и почувствовал, получив пару хороших ударов по обоим предплечьям. Сам же он не мог достать соперника, даже вытянув руку.

Эфруз перехватил палку…

И в этот момент Олег Иваныч нанес ему сильный укол в глаз. Он долго ждал, правильно рассчитав, что негр должен-таки переменить тактику и совершить перехват руки. Дождался. И воспользовался.

Зиндж Эфруз с воем схватился за глаз и начал кататься по земле.

И сразу же раздались приветственные крики. Иван, носильщики и даже… даже сам Гасан-эфенди, как раз вышедший из ворот крепости в компании толстяка Ыскиляра. Странно, но евнух тоже улыбался. И смотрел на Олега Иваныча, как кот на сметану.

Подойдя ближе, Ыскиляр-каны пнул в бок валяющегося в песке Эфруза, плюнул тому на голову, выругался. Затем повернулся — само медоточие — к Олегу Иванычу и, вытащив из роскошного кошеля на поясе маленькую серебряную монету, акче, бросил ее в пыль. После чего уселся в носилки, на прощание наградив Олег Иваныча широкой гнилозубой улыбкой.

Иван, подняв монету с земли, протянул ее Олегу:

— Это твоя, друже… — Тут же поклонился подошедшему хозяину, Гасану аль-Магриби.

Магрибинец покровительственно похлопал Олег Иваныча по плечу. Сказал что-то…

— Уважаемый Гасан-эфенди, да продлит Аллах его годы, сказал, что ты достойный воин! — перевел Иван.

Олег Иваныч с достоинством поклонился.

Аль-Магриби продолжил:

— Уважаемый Гасан-эфенди, да продлит Аллах… Тьфу… Короче, Олежа. Тебе выпала великая честь сопровождать хозяина во дворец. Не носильщиком. Охранником. Хозяин назвал тебя — Ялныз Эфе — храбрец-одиночка. Немногие удостаиваются такого прозвища. Рад за тебя! — Иван подмигнул и снова склонился перед Гасаном аль-Магриби, почтительно сложив на груди руки.

Дворец султана, снаружи довольно красивый, изнутри оказался темным и неуютным даже. Несмотря на украшенные золотом двери из светлого орехового дерева, на обитые сверкающей желтой парчой стены, на горящие серебряные светильники, на занавеси синего бархата. На полу, покрытом длинным красно-желтым ковром, перед закрытыми дверями дивана — комнаты для государственных собраний — с обнаженными кривыми саблями на плечах стояла стража — янычары в блестящих кольчугах, с маленькими круглыми щитами в руках. Янычары — султанская гвардия из христианских юношей, отобранных от родителей, воспитанных в истинной вере и в преданности султану. Подобно верным псам, денно и нощно стерегли покой своего владыки — жестокого султана Мехмеда, прозванного Фатихом-завоевателем.

Напротив янычар, в прилегающем к коридору открытом помещении для стражи, коротали время охранники приглашенных на совещание визирей. В том числе Олег Иваныч. В кольчуге. В атласных синих шальварах. Алый плащ с плеча. На ногах крепкие чарыки из сыромятной кожи. Эфес длинной сабли приятно холодил руку.

Нет, Олег Иваныч по-прежнему оставался невольником. Но теперь уже — военным слугой Гасана-эфенди, типа русских боевых холопов.

Почему магрибинец доверился первому встречному? Да потому же, почему несколько лет назад доверился Олегу Иванычу игумен Вежищской обители Феофилакт, будущий Феофил-владыко. Никто был тогда Олег Иваныч, и звали его никак. Потому всем был Феофилакту обязан, во всем зависел. А значит, предан был, аки пес. Точно так же и аль-Магриби думал. И не только он. Сам султан Мехмед Фатих, да продлит Аллах его годы!

Все эти истории о бывших рабах, достигнувших высших должностей в Империи Османлы, — вовсе не досужие россказни. Именно такие люди — из грязи в князи вознесенные Аллаха и султана волею — и есть самые верные. Потому что зависят полностью от того, кто вознес их. Конечно, с течением времени чувство благодарности и признательности исчезает неизвестно куда. Возникает тайное желание встать на место хозяина… И очень часто такие желания исполняются. Надо только быть энергичным, коварным, жестоким. Чем коварнее, тем лучше. Потому как хозяин тоже не дурак — и подобные мысли слуг своих враз просекает. Ну а тогда — смерть. И дай боже, чтоб в бою иль от кинжала, от яда. Куда хуже, если казнить будут: сдерут с живого кожу, сварят в кипятке, посадят на кол. Поэтому вовремя тему просечь нужно. О том, что тот, кто тебя возвысил, знает о том, что ты… Ну, и так далее. Высокая политика, в общем. Из тех, что на крови, предательстве и лжи делаются.

Предавшийся размышлениям Олег Иваныч почувствовал вдруг, как кто-то настойчиво тянет его за рукав. Оглянулся — смуглый мальчишка-слуга. Рожица холеная, хитрая, на пальцах перстни.

— Ты — тот, кого называют Ялныз Эфе?

Олег Иваныч кивнул, вспомнив свое новое прозвище.

— Идти! Надо!

По коридору — приглушенные ковром шаги. В комнату охраны заглянул Гасан-эфенди, в длинной золоченой накидке-джаббе и всегдашнем белом тюрбане.

Олег Иваныч поклонился.

Мальчишка о чем-то быстро заговорил с магрибинцем, то и дело закатывая глаза к потолку. Выслушав его, Гасан-эфенди кивнул и, повернувшись к Олегу, произнес несколько простых слов: «идти», «помогать», «дворцовая стража», «утром — здесь».

Олег Иваныч кивнул. Понял, мол. Уж эти-то слова он знал, спасибо Ивану. Или, как его теперь, Ягану-аге.

Из комнаты для заседаний выходили и другие сановники-нишанджи, давая указания охране. Видно, либо заседание продлится до утра, либо будет иметь место пир с обильными возлияниями. В общем-то мусульмане вина не пьют, Коран запрещает. Однако тот же Гасан-эфенди ведь имел, черт, тайный винный погребок, иногда изрядно прикладывался — от слуг ничего не утаишь, как ни пытайся. Так почему б и султану не усладиться с верными визирями дивана? И совсем не обязательно вином, можно и кальянчиком обкуриться до белых чертиков. Олег Иваныч как-то попробовал — Яган-ага угостил по дружбе — крыша враз улетела, не хуже, как с водки!

Вообще он понемногу привыкал к своей новой жизни. Не то чтоб она ему сильно нравилось, а просто пока выхода иного не было. Нет уж, вовсе не собирался Олег Иваныч принимать ислам, делать карьеру на султанской службе и заводить гарем! Хотя никого в том не разубеждал — ни Ивана, ни Гасана-эфенди, ни прочих. К чему разубеждать-то? Чтоб на каменоломни сослали во Фракию, в Румелию по-здешнему? Нет уж. Пусть лучше видят в нем нового человека из магрибского клана Гасана-эфенди. Здорового беспринципного карьериста. Главное сейчас — выиграть время. А уж затем — бежать! Олег уже знал — куда. С инспекцией Гасана-эфенди проехаться по дальним вилайетам, граничащим с болгарскими, или мустьянскими, или валашскими землями. Помнил, что где-то здесь они, недалеко. Рассказывал как-то Гришаня о валашском воеводе Владе Цепеше, по прозвищу Дракула. Именно с турками воевал Дракула-колосажатель. Даже, кажется, при этом же султане Мехмеде. Значит, не так и далеко Валахия. А потом и до Польши с Литвой рукою подать. А уж там-то дорожки знакомые. Ох, Новгород, Господин Великий! Красивы твои храмы, белоснежны стены, велик, величав Волхов!

Хотя и Стамбул-Константинополь — городишко не из последних. Олег Иваныч даже как-то привязался к шумному яркому мегаполису, привольно раскинувшемуся на берегах Босфора, между Востоком и Западом. Нет, вернее, так: и на Востоке, и на Западе. И в Европе, под сенью неприступных башен Румелихисары, и в Азии, прикрываемый Анадолухисары-крепостью. А залив Халич — византийский Золотой Рог? С его искрящимися, нежно-палевыми водами. Древние византийские стены. Мосты. Районы Пера и Галата — с болгарами, армянами, греками, генуэзцами, французами — кто там только не жил! В общем, ежели повелителю правоверных султану Мехмеду Фатиху, да продлит Аллах его дни, придет в буйную голову начать борьбу с комополитизмом — Перу и Галату следует выжечь дотла. Правда, тогда не будет у Империи Османов ни ремесленников, ни торговцев. Да и полководцев, и ученых, и сановников тоже не будет. Что, те — турки, что ли? Как бы не так. Называют себя, правда, лояльно — «османлы», но на самом деле… Ну, типа, как в Штатах, там тоже одна нация — «американцы». Нет, никогда не будет Мехмед, знающий несколько языков, математику, астрономию, философию, подобной дуростью заниматься. Тем более сын его, Баязид, считающий самыми полезными в государстве людьми ученых, поэтов, мистиков… ну, а самыми вредными — военных, кровопроливателей проклятых. Этот Баязид, по слухам, весьма глубокомысленный юноша…

Эх… Олег Иваныч покачал головой, следуя за юным слугой по извилистым коридорам дворца. Сколько же еще дел предстоит в Новгороде! И ведь, право дело, свадьба скоро! Его личная, между прочим, свадьба. С Софьей. Краса-боярыня, да ведь и умна! Латынь, немецкий, экономику знает. Эх… Грустно стало вдруг Олегу Иванычу в роскошном султанском мире. Грустно и одиноко. Где-то сейчас Гришаня? Вот еще одна проблема — с отроком. Совсем не собирался Олег Иваныч один деру давать. Нет! Обязательно нужно разыскать Гришу. Тем более что подобные возможности, даст бог, похоже, скоро появятся. И тогда…

— Пришли, эфенди! — Мальчишка кивнул на узкую дверь и растворился в темных, выстланных мягкими коврами, коридорах.

Олег Иваныч толкнул дверь, вошел.

Комната представляла собой нечто среднее между офисом и средней руки борделем. Покрытый зеленым бархатом стол с чернильным прибором и перьями, забранные тяжелыми портьерами стены. Низкая широкая тахта, обитая лиловым шелком. По углам — бронзовые курительницы с благовониями. Пахло чем-то сладким, возбуждающим, манящим. В золоченой клетке, подвешенной над столом, пересвистывались пестрые птицы. В комнате никого не было.

Олег Иваныч осмотрел курительницы, щелкнул пальцами по позолоченным прутьям клетки и уселся на тахту, вытянув ноги. Кому-то он был зачем-то нужен? Подождем…

Скрипнула дверь. Вошел давешний проводник-мальчишка, остановился в дверях, зачем-то выглянул в коридор и, приложив палец к губам, схватил Олега Иваныча за руку: «Идем!»

Снова коридоры — темные, кривые, запутанные. Несколько раз останавливались, кого-то пропускали, от кого-то таились. Свернули, поднялись вверх по узенькой лестнице, еще чуть-чуть прошли, остановились перед свисающим с потолка до пола тяжелым покрывалом.

Проводник скрылся за покрывалом. Пахнуло жаркой сыростью и сладким запахом благовоний. Баня у них там, что ли? Или тайная опиекурильня? Хотя почему тайная?

И тут же высунулась из-за покрывала тонкая детская рука — тот же пацан, уже почему-то полуголый, снова схватил Олега Иваныча за руку. Потащил куда-то…

Неожиданно просторное помещение, куда они вошли, заполнено паром, идущим от небольшого бассейна. Жаровни вокруг бассейна курились сладким синевато-зеленым дымом. Окон не было, но ярко горели светильники — штук восемь-десять. Пол устлан коврами. Рядом с бассейном — низкое ложе, убранное золотистой парчой. На ложе, подложив под голову руку, в одной лишь набедренной повязке возлежал жирнющий толстяк с нездоровой кожей, давешний Олегов знакомец Ыскиляр-каны, главный султанский евнух. Двое мальчиков с накрашенными губами старательно чесали толстяку пятки, а стоявший у изголовья проводник помахивал веером из павлиньих перьев. Черт знает что!

Увидев Олега Иваныча, Ыскиляр-каны залучился самой сладкой улыбкой. Перекатываясь жиром, уселся на ложе, гостеприимно кивнул на место рядом с собой.

Олег Иваныч сел. Отхлебнул шербету из золоченой чашки, по знаку евнуха мгновенно принесенной кем-то из мальчиков. Толстяк довольно закивал, зыркнул на мальчиков — те дисциплинированно испарились, как и не было. Ыскиляр-каны проводил их глазами и, томно вздохнув, придвинулся ближе к гостю. И вдруг положил тому руку на колено и потянулся толстыми губами к губам Олега Иваныча, да так, что тот еле отделался от столь страстного поцелуя. Впрочем, евнух тут же повторил атаку.

Олегу Иванычу даже не было особо противно, скорее — смешно. Впервые в жизни его снимали, как гулящую девку. И кто? Страшный кастрированный толстяк! Треснуть, что ли, ему по кумполу? Хоть вон той серебряной плевательницей… или курительницей…

Ыскиляр-каны с неожиданной прытью спрыгнул с ложа и принялся танцевать, что-то гнусаво напевая и виляя толстыми бедрами. По мнению коварного соблазнителя, этот зажигательно-сексуальный танец уж непременно должен произвести большое впечатление на строящего из себя полнейшую невинность гостя. Тот, правда, уже в открытую ржал — ну не мог удержаться, зрелище было то еще! Особенно — окончание танца, когда, томно подняв глаза к потолку, толстяк не лишенным изящества жестом скинул с бедер повязку и повернулся к Олегу Иванычу жирной необъятной задницей… Которую так хотелось хорошенько пнуть. Что Олег Иваныч и сделал.

Взвизгнув, главный евнух султанского гарема, уважаемый Ыскиляр-каны, завалился прямо в бассейн, подняв тучу брызг.

Надо думать, утонуть он не успеет. Чертов хор мальчиков-зайчиков наверняка отирается где-то поблизости. Вот пусть и вытаскивают своего хозяина, а Олегу Иванычу, пожалуй, пора отсюда!

Иван, Яган-ага, услыхав рассказ, смеялся до слез. Потом посерьезнел:

— Страшного врага ты нажил себе, Олег! Хранитель гарема Ыскиляр-каны вхож к султану. Многие ищут его дружбы. И… многие находят. Понимаешь теперь, каким способом, да?

М-да. Надо, по возможности, держаться от султанского двора подальше.

А не получилось подальше. Хозяин, Гасан-эфенди, повсюду таскал за собой своего нового телохранителя. Видно, лестно было. Слухи о победе над зинджем Эфрузом, интимным другом любвеобильного евнуха Ыскиляра-каны, распространились по Стамбулу быстро. Многие даже специально приходили к усадьбе магрибинца в Ускюдаре взглянуть на Ялныза Эфе — одинокого храбреца.

А «одинокий храбрец» тосковал. Не получалось пока разузнать о Гришане, даже подать о себе весточку в Новгород через какого-нибудь европейского купца не получалось. Нет, были у Ивана знакомые итальянцы, греки, евреи. Только вот на север никто из них ехать не собирался — ни в Венгрию, ни в Валахию, ни тем более в Польшу. Уж слишком опасно. В Валашской-то земле, по заведенной воеводой Владом традиции, сначала на кол посадят, а уж потом слушать будут.

Так и шли дни. Тягуче, уныло, скучно. Дом — султанский дворец — дом. Даже с инспекцией аль-Магриби никуда не ездил, не говоря уж о том, чтоб на войну какую собраться. То ли вообще войн не было, то ли не те это были войны, в которых важному нишанджи поучаствовать не стыдно.

Пару раз Олег Иваныч сталкивался во дворце с Ыскиляром-каны. Евнух лишь плевался да шипел, словно змею увидел. Впрочем, никаких пакостей не делал — и на том спасибо. Прошло уже недели полторы с той самой встречи в бассейне, когда Олег Иваныч вновь заступил в ночной караул — Гасан-эфенди был приглашен на ночное заседание дивана. Заниматься важными государственными делами, надо полагать. Под жаркое из баранины, гашиш с опиумом да танцы живота, исполняемые специально обученными арабскими невольницами.

Душных, наводящих тоску коридоров на этот раз, слава Богу, не было. Телохранители прибывших сановников прохаживались в саду, занимавшем большую часть внутреннего двора. Апельсиновые деревья, стройные кипарисы, оливы, тщательно подстриженные кусты, посыпанные нежным белым песком дорожки, обширный пруд, беседки с позолоченными крышами. И тишина. Полнейшая. Говорили, что в этом саду, в одной из беседок — никто не знал, в какой, — любил читать арабские стихи наследник, принц Баязид. Потому — никакого вертепства в саду не допускалось. Охранникам строго-настрого приказано следить за своими хозяевами — мало ли, в сад подышать выйдут, так чтоб не шумели, — а буде понадобится, тихонько уводить их домой, пользуясь гостевыми носилками.

В числе других охранников, Олег Иваныч прохаживался взад-вперед вдоль северной стены дворца — уходить дальше в сад не разрешалось — и думал. Все о том же. О Софье, о побеге, допрежь которого необходимо разыскать Гришу, в чем давно обещался помочь Иван… нет, теперь уже точно — с недавних пор правоверный мусульманин Яган-ага. Яган уже не таскал носилки — по протекции Гасана-эфенди назначен офицером в артиллерийский полк, где и проявлял свои способности. Потихоньку сбывались мечты бывшего рязанского холопа.

Не всем невольникам так везет, как Ивану-Ягану или, скажем, Олегу Иванычу. Можно и в каменоломни угодить, и к какому-нибудь бедняку-ремесленнику. Вот уж хуже нет, как к бедняку попасть — и кормить толком не будет, и работать заставит на износ, до седьмого пота. Такие хозяева за полгода немногих своих рабов до смерти доводили, потом снова на рынок шли, торговались до седьмого пота, выгадывали, кто подешевле. Так и Гришаня мог попасть, несмотря на ум свой да ученость. Языка-то турецкого не знает, впрочем, по-тюркски тут только анатолийские пастухи болтали, кто поважнее — больше на арабском и даже греческом. В общем, смесь какая-то получалась, только знатным людям понятная. А знает Гриша греческий? Кажется, нет. Латынь только да немецкий. Ни то ни другое здесь не катит. Тем более — уж арабского точно не знает. Вот и попадет к какому-нибудь бедняку-скареду. Или, того хуже, к извращенцу типа Ыскиляра-каны. Что ж тянет, Иван-то? Мало, что ль, у него знакомых на невольничьем рынке? Друг, называется. Надо поторопить бы.

Закутанная в легкую накидку — елдирме — скользнула меж апельсиновыми деревьями изящная женская тень. Видение в шелковом светло-зеленом халате-энтари. Из-под чадры — чаршафа — выбивались темные пряди. Набрав из фонтана воды в серебряный высокий кувшин, обернулась — понятно, на чужих мужиков взглянуть хоть одним глазом — и то дело. Вообще-то не должно быть сегодня в саду никаких женщин. Видно, старшая султанская жена дала промашку — послала, как обычно, за свежей водичкой. Не посмотрела, кто там, в саду, шляется. А одна из младших жен — судя по фигурке, соблазнительные обводы которой отнюдь не скрывали полупрозрачные одеяния, это именно младшая жена — так и смотрела, так и смотрела. Уж больно долго воду в кувшин набирала. Вон, уж через край льется, вода-то, а она все стоит, пялится. На мужиков, да не на всех!

Олег Иваныч мог бы поклясться, что прекрасная пэри смотрела только на него. И поворот головы, и — точно-точно! — блеск глаз под невесомым чаршафом… Набрав наконец воды, пэри, покачивая бедрами, нарочно прошла мимо мужиков, хоть ко дворцу-то был и более прямой путь. Ужо, нагорит ей от старшей жены, ежели проведает та. Или от евнуха — толстого развратника Ыскиляра-каны. Олег Иваныч услышал шуршание шелка…

— Пан Олег?

Кто это прошептал-то? Неужели…

Ну, точно! Прекрасная пэри с серебряным кувшином.

— У стены беседка. Жди. Осторожен будь.

Захлопнулась резная дверца. Олег Иваныч незаметно осмотрел других охранников — слышал ли кто разговор? Нет, не должны бы. Слишком далеко, да и голос пэри был тих, как шепот песка.

Он выждал время. Незаметно нырнул в кусты жимолости. Никто и не заподозрил ничего. Только вышедший к фонтану мальчик с накрашенными губами бросил на мощную фигуру Олега Иваныча быстрый взгляд. И сразу же отвернулся, ушел.

Олег Иваныч, таясь, обогнул олеандры. Вот и беседка. Тишина. Никого вокруг. Лишь ветер лениво шевелит листьями.

В беседке стояла низенькая широкая скамейка из крепкого бука, покрытая стеганой ватной накидкой с вытканными серебряными нитками цветами. По поддерживающим крышу столбам, по самой крыше вилась изящная вязь арабесок. Журчал ручей. Пахло мятой и апельсинами.

Она появилась неслышно, словно видение. Молча села рядом, сбросила на пол чаршаф. Точеное, словно из белого мрамора, лицо. Вьющиеся темные волосы. Глаза серыми искрами…

— Пани Гурджина! — ахнул Олег Иваныч.

— Вижу, узнал.

Еще бы не узнать! Пылкая польская красавица Гурджина Злевска, по слухам, любовница самого короля Казимира. Город Троки в Литве. Неудачное новгородское посольство. Дуэль со шляхтичем Кшиштофом Ольшанским — хорошим парнем оказался потом шляхтич. И романтическое знакомство с Гурджиной, закончившееся свиданием в ее спальне… Олег Иваныч не считал тогда, что так уж виноват перед Софьей — даже и помолвлен тогда не был. И насчет Гурджины не планировал никаких отношений. Но вот — неожиданно встретил ее здесь, во дворце султана Мехмеда! Как? Откуда?

Не надо было и спрашивать. Гурджине хотелось выговориться. Невеселая, в общем-то, история. Обычная, в общем-то. Ссора с престарелым монархом. Южный городок Каменец недалеко от Днестра — спорный меж Литвой и Польшей. Молодой любовник и постылый муж, старый пан Злевский. Романтический побег на неоседланной лошади… И татарский аркан как завершение сцены. Затем понятно: рынок в Крыму, Стамбул, сераль султана.

Наложница. Красивая полька некоторое время пользовалась благосклонностью султана — что вызывало жуткую ненависть остальных жен, числом около трехсот. Правда, ненависть была недолгой: через какое-то время султан переключился на молодую сирийку. Теперь уже ненавидели ее. И, странное дело, Гурджина тоже испытывала к юной сопернице далеко не самые лучшие чувства. Так и жила — на положении прислуги — всеми забытая, никому не нужная, под пристальным надзором евнухов. Попробуй заведи с кем какие шашни — вмиг головенку отрубят! Пустая, никому не нужная жизнь…

Пани Гурджина вдруг бросилась на грудь Олегу и горько заплакала. Олег Иваныч не знал, что и делать. Принялся утешать, произносить какие-то успокаивающие слова, гладить… Ласки довольно быстро перешли в бурные поцелуи. Пани Гурджина была женщиной пылкой, к тому же истосковавшейся. Да и Олег Иваныч — мужчина не старый. Гурджина скинула все свои невесомые одежды — елдирме и энтари, оставшись в одних прозрачных шальварах. Она похудела с момента их последней встречи, но грудь была по-прежнему высока и сейчас вздымалась в порыве возникшей страсти. В пупок было вставлено украшение — небольшое золотое кольцо с изумрудом.

— Давай же, давай! — со стоном шептала полька. — Может, то последнее, что мне осталось.

Не в силах больше сдерживаться, Олег Иваныч стащил с Гурджины шальвары…

А потом все, как в дурном сне. Сцена номер два: те же и муж. Вернее, его доверенное лицо — Ыскиляр-каны, главный евнух гарема. За его спиной — целая когорта воинов дворцовой стражи и — где-то рядом — злорадная детская рожица с накрашенными губами…

Олег Иваныч не успел даже саблю схватить, как был связан и брошен в подземную тюрьму. С неверной султанской наложницей — он успел увидеть — обошлись довольно тактично: никто и грубого слова не сказал. Ну, может, потом накажут? Только не хотелось бы, чтоб сильно…

Ну, попал кур в ощип! Все беды от баб. Правда, что греха таить, не очень и раскаивался Олег Иваныч, прямо скажем, не очень. Ну не чувствовал себя виноватым перед его султанским величеством, ну ни капли! Плевал Олег Иваныч на султана с высокой башни! С Румелихисары или там с Анадолухисары, которая повыше!

Вот перед Софьей немножко стыдно было, да и то, честно говоря, не очень. Ну, явно нуждалась несчастная женщина в утешении. Вот он и утешил, как смог…