Корпускул

Глава 1. Пионерская зорька

Костя

«Та-да-да-дам-та-та-а-ам!»

Опять этот горн! И ещё луч солнца, прокравшись через щель между занавесками, умудрился добраться прямо до лица. Ладно бы светил в одно место, так нет же. Форточка приоткрыта, ветерок колышет ткань, вот луч и забавляется, прыгая по глазам. Чтобы спрятаться, я нырнул под подушку.

– Здравствуйте, ребята! – невыносимо громко прозвучал задорный девчачий голос.

Тут же ему вслед мальчишечий:

– Слушайте «Пионерскую зорьку»!

А дальше труба… или горн? Как у них там правильно называется. Я ж не музыкант, откуда мне знать. Да и становиться им не собираюсь. Господи, за что мне это всё? Лето на носу, каникулы, середина мая уже, а эти на радио не унимаются. Жуть как спать хочу! Вчера до трёх часов читал «Таинственный остров» Жюля Верна. А сегодня опять в школу.

«Здравствуйте, дорогие друзья, от этой школы есть проезд Серебрякова. Это название носит и один из пионерских отрядов. Отряд 8 класса. Сначала ребята заинтересовались, почему так названа улица, потом были поражены подвигом героя и вот начали увлекательный поиск, о котором расскажет вам Лена Шнейдер, Ира Цветкова, Вадим Иванников и председатель совета отряда Света Гурова. Андрей Михайлович Серебряков был участником двух войн: войны с белофиннами и Великой Отечественной войны…»

Я посмотрел на прикроватную тумбочку.

– Ну, а ты чего молчишь? У, предатель! – поворчал на «Янтарь». Золотистая стрелка привычно стоит на семи, но этот бело-голубой паразит молчит, как партизан. Сломался, что ли? Беру его в руки, трясу. Он делает пару раз «тик-так» и снова замолкает. А, ну да. Я же сам забыл его завести, балбес такой.

– Прощаю тебя, мой верный друг.

Сколько же времени? Других часов у меня в комнате нет. Наверное, минут пять восьмого. Надо бы поторопиться. Нехотя поднимаюсь с кровати, тащусь в ванную. Попутно смотрю на свою физиономию и думаю о том, не пора ли мне сбрить усы. Ну, усы! Громко сказано, конечно. Я ж не маршал Будённый. Так, пушок. Хотя уже надоедать стал. Мне, кажется, не идёт. Это вон, у Васьки Ковалёва сразу почти усы выросли. Васька тощий, на голову всех ниже в классе, а уже почти мужчина. Похож на того актёра из «Усатого няня». Забавный фильм, мне понравился.

«Звание героя Советского союза было присвоено ему ещё в первой войне с белофиннами. Погиб он во время Великой Отечественной войны, спасая знамя танковой бригады. Ну, по видимому, вы провели очень большую работу и звание это вам присвоили. Может быть, кто-нибудь вспомнит, с чего все началось. Мы начали бороться за право носить имя нашего любимого героя, когда учились в 6 классе на зимние каникулы…»

Ладно, пусть пока ещё отрастут. Не охота с бритвами возиться. Вот как определюсь, «Спутником» шкрябаться, с помазком и пеной, а потом «Шипром» обливаться, как батя мой делает, или «Харьковом» елозить на сухую, так и будет понятно. Ну, а пока дела есть поважнее. Беру расчёску, мочу под краном и приглаживаю волосы. Не то чтобы я красивым хотел казаться, но ходить, как Гаврош, по школе тоже не хочется. Ещё придерётся кто-нибудь из учителей, отчитает.

Мне, в принципе, бояться нечего. Десятый класс заканчиваю. Оценки не сказать, чтобы плохие, но я и не отличник. Однако же хочется покинуть школу достойно. Характеристика, опять же, в личном деле хорошая нужна. Я ведь собрался поступать не куда-нибудь, а в Горьковский институт инженеров речного транспорта. Там батя мой учился, правда заочно, но зато я хочу пойти по его стопам и стать капитаном пассажирского судна.

«Мы решили поехать на родину Андрея Михайловича Серебрякова. Он родился и вырос в городе Ряжске. Сейчас там живут его родные близкие друзья, и одна из улиц города Ряжска носит его имя. Мы пробыли в Ряжске два дня. За это время мы посетили дом, где родился и жил герой Советского союза Андрей Михайлович Серебряков…»

Спешу на кухню. Открываю «Юрюзань», достаю оттуда пачку сливочного масла, из хлебницы батон, делаю чай. Так, сегодня три ложки сахара или четыре? Пусть четыре, я слышал, что глюкоза помогает лучше соображать. Мне сегодня понадобился. Первый урок литература, задали отрывок из «Василия Тёркина». Буду повторять всю дорогу до школы, а пока… м-м-м! Наслаждение. Я аккуратно, чтобы не уронить ни кусочка, намазываю масло на хлеб, сверху кладу ложечку клубничного варенья и растираю по всей поверхности. Затем кладу в рот… как там кот Матроскин говорил? Надо колбасой вниз? Не получится, потому как варенье вытечет. Но и так просто замечательно!

Я наслаждаюсь бутербродом, запивая его ароматным чаем. Мама недавно достала аж четыре пачки хорошего, индийского, со слоном. В доме есть и грузинский, конечно. Только мы любим со слоном, он самый вкусный. Когда пачку раскрываешь, оттуда сразу доносится такой густой насыщенный запах! Батя мой его обожает пить прямо из чайника, когда тот почти бурлит в чашке. Нальёт, понюхает, зажмурится, а потом прихлёбывает шумно, делая маленькие глоточки. Тёплый чай или, тем более, разбавленный или несвежий, не признаёт. Называет его «фельдфебельским».

«Школа номер один, где он учился, были в Ряжском дорожном техникуме, где учился Андрей Михайлович, а позже преподавал. В Ряжском дорожном техникуме есть музей. Там собрано много материалов о героях Ряжска. Также мы нашли материалы об Андрее Михайловиче, что нас интересовало именно об этом. Из своего похода вы тоже привезли богатый материал. Да, мы привезли из города Ряжска много интересных документов и фотографий…»

Раз поутру на кухне заваренный, свежий, значит, батя недавно ушёл. Ну, а мама вместе с ним, конечно же. Они ведь у меня вместе работают. Он – капитан пассажирского теплохода, она – в отделе кадров судостроительно-судоремонтного завода, к которому судно бати приписано. Так, хватит размышлений. Хватаю одежду. Пока одеваюсь, включаю утюг, мочу марлю в раковине. У меня традиция такая: каждое утро я глажу свой пионерский…

Шлёп ладонью по лбу!

– Костик! Ну ты и балбес! Какой ещё галстук! Я уже второй год в комсомоле!

Смеюсь и убираю обратно алую ткань, которую мгновенно – руки-то помнят! – вытащил из шкафа. Что поделать: привычка, выработанная годами. Я завёл её ещё в третьем классе, когда меня торжественно приняли в пионеры. Это было, как сейчас помню, на втором этаже школы, перед стендами, рассказывающими о подвиге Александра Матросова, в честь которого и называется наша школьная пионерская дружина.

Ох, как же я волновался тогда!

«Но и самое главное – мы шествуем на проездом Серебрякова, который носит имя нашего любимого героя. Каждый праздник на проезде Серебрякова проводим торжественные линейки. У нас была создана трудовая бригада, которая постоянно заботится о мемориальной доске, сделали полку под цветы на субботниках, убирали территорию около мемориальной доски, помогали жителям разбрасывать снег зимой…»

Меня буквально трясло, как лист осиновый. Почему-то казалось, что могут обойти вниманием, не пустить в пионеры. Причин не было. Я всегда хорошо себя вёл, не дрался и стёкла в школе не бил. Но мало ли… Волнительно очень. И вот, когда настал момент, и назвали мои имя и фамилию:

– Константин Парфёнов! – я сделал шаг вперёд и заговорил, как робот

– Я, Константин Парфёнов, вступая в ряды Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина, перед лицом своих товарищей торжественно клянусь. Горячо любить свою Родину, жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин, как учит коммунистическая партия. Всегда выполнять законы пионеров Советского Союза…

Надо же! Столько лет прошло, а помню до сих пор. И вот, когда мне повязали красный галстук, я стал его с тех пор гладить каждый день перед походом в школу. Поначалу удавалось не всё и сразу. У утюга был сломан регулятор, и он сразу нагревался до жуткой температуры. А ткань галстука шёлковая, тоненькая. Ну, пару я прожёг, чем был страшно расстроен. Мама купила новые и научился гладить через марлю. Тогда дело пошло на лад.

«Приближается конец учебного года. Всё чаще и чаще вы, ребята, пишете на уроках контрольные работы, готовитесь вы к ним, конечно, заранее. Каждому хочется хорошо и спокойно решить контрольные задачи или написать сочинение. А вот о том, как отличник Боря контрольную не написал, вы узнаете из фельетона Юрия Ермолаева…»

Теперь три галстука, как напоминание о тех счастливых годах, лежат на полочке в шкафу. Их заменил комсомольский значок, и даже немного жаль, что гладить больше ничего не нужно. Разве что брюки с рубашкой. Сегодня они выглядят ничего, приведу в порядок завтра.

Я кладу посуду в раковину, бегу в комнату, быстро бросаю собранные с вечера учебники и тетрадки в сумку, потом несусь в прихожую. Часы в зале, – большие, с маятником, подарок бабушки и дедушки моей маме, – показывают без двадцати восемь. Значит, успеваю. До школы мне десять минут пешком.

Глава 2. Сержант космодесантных войск

Михаил

Тварь, размер которой я оценил примерно как «растолстевший сенбернар», ещё несколько раз судорожно дёрнула когтистыми лапами и окончательно замерла. Я осторожно подошёл, внимательно всматриваясь и вслушиваясь, – нараксы, эти мерзотные создания порой умеют прикидываться дохлыми, – и пнул её в морду, – в самое его чувствительное место, нос, – тяжёлым ботинком. Никакой реакции. Значит, вот теперь сдохла. Ну до чего упёртая гадина оказалась! Три пули всадил ей в шипастую башку, но только последняя достигла крошечного злобного мозга! Твою ж мать! Если так дальше пойдёт, у меня скоро боеприпасы закончатся. Хотя едва ли доживу до этого момента.

Я отошёл от дохлой твари и медленно, поскольку мне один чёрт больше некуда торопиться, осмотрелся вокруг. Трупы, трупы, трупы… Простреленные башки, вырванные куски плоти, осколки костей и осклизлые ленты кишок, а ещё очень много крови, – у нараксов она тухло-зелёного цвета, – щедро изгадившей большую площадь прямо передо мной. Да, эти твари сегодня устроили моей задницей проверку на прочность. Кажется, собирались порвать её на имперский флаг, да не вышло у них ни черта!

А какой хоровод устроили, сволочи! С рыком, воем, хрипами, лаем и хрен пойми ещё какими звуками кружились вокруг бункера, прощупывая оборону и, ведомые ментальной силой своего командования, нападали в одном месте, то в другом. Не жалея сил, надеялись найти слабое место, чтобы потом начать биться в него, пока не получится. Даже сверху попробовали пробиться, но там их ждал неприятный сюрприз. Вернее, целых два.

Первый – автоматическая огнемётная система, способная выжигать всё в радиусе двадцати метров. Окажешься внутри такой, и даже если на тебе прочный боевой скафандр, продержишься в адском пламени пару минут, а потом всё, – «шашлычок под коньячок, – вкусно очень». Для нараксов, конечно. Больше тут пировать особо некому. Вернее, они же первыми тебя и схарчат, пусть даже обгоревшим.

Второй сюрприз – броневой колпак. Даже нараксам с их крепкими когтями, – каждый величиной с мой кулак, – его не процарапать. Старались, конечно. Скрежетали, полыхая, но ни одна не смогла ничего сделать. Хорошо, у меня замкнутая циркуляция воздуха внутри боевого скафандра, иначе бы задохнулся от вони пригоревшего звериного мяса. Всё-таки интересно: как эти нараксы здесь оказались? Ведь прежде разведка не доносила об их большом скоплении. Видимо, этих вечно спешащих куда-то мелких (по сравнению с остальными представителями их расы) мразей вышвырнули сюда на разведку.

Что ж, их разведка очень даже удалась. Нараксы, способные до двух недель обходиться без еды, а без жидкости до месяца, довольно быстро, – не прошло и недели, – обнаружили все наши опорные пункты на этой планете. Только в их задачу входило не просто найти и сообщить командированию, а ещё уничтожить. Я за шесть дней наслушался всякого по радиосвязи. Сначала были тревожные сообщения о приближении противника. Потом рапорты о боестолкновениях. Дальше доклады о падении опорников: их разгромили один за другим.

До сих пор не понимаю, как это могло случиться.

Как нараксы, – дикое зверьё, действующее крупными толпами, но не имеющее ни одного вида оружия, кроме мощных когтей, сумели уничтожить железобетонные бункеры с вооружёнными до зубов десантниками?! Да, я знаю, когти у нараксов – это и есть их оружие. Они способны ими разрывать сталь толщиной до пяти миллиметров, как бумагу. Но как же наши системы наведения? Дроны, спутники, ракеты, БПЛА, сканеры и прочее?! Где вся мощь Пятого космофлота?! Не понимаю.

Я вздохнул и обернулся. Насколько теперь знаю, из всех опорников остался лишь этот. То есть мой. Изрядно потрёпанный, изуродованный когтями, но ещё способный держаться. Его основные тактико-технические характеристики пока в норме. Даже огнемётная система пока функционирует, хотя ей крепко досталось: чуть не выдернули с корнем.

Хотя надолго ли это всё? Если учесть, что из отделения в живых остался я один, – старший сержант космодесантных войск Михаил Добронравов. Хотя космодесант – это полуофициальное название (а официальное слишком длинное и нудное, хрен выговоришь), мы по-прежнему, как наши деды, прадеды и те, кто был до них, предпочитаем называться ВДВ. Воздушно-десантные войска. Ведь что изменилось с тех пор, как мы стали бороздить просторы Вселенной? Вооружение, технологии, а лозунг – «Никто, кроме нас!» – остался.

Так что без шансов у нараксов. Если вся мощь Пятого астрофлота обрушится на них здесь, на этой планете, тут ничего, кроме опалённых внутренностей и шкур с переломанными костями, не останется. «Так-то вот, зверюшки», – сказал я, выматерился крепко и пошёл обратно к бункеру.

Мне пришлось очень повозиться, чтобы расчистить пространство вокруг своего убежища. До позднего вечера таскал мерзкие туши нараксов к краю обрыва. Там, далеко внизу, примерно на глубине пятиэтажного дома, течёт река лавы. Туда останки тварей и побросал, чтобы не разлагались на видном месте и не закрывали мне обзор. Конечно, бункер стоит на небольшой, около двадцати метров, возвышенности, и видно вокруг хорошо. Но лучше когда пространство свободное. Это не даст возможности тварями приближаться, скрываясь за трупами сородичей.

Да и о том, как будет вонять, если не разгрести это дерьмо, не стоит забывать. Конечно, я снаружи только в бронескафандре, но мне кажется, что вонь рано или поздно проникнет через мощные многоступенчатые фильтры бункера. Тогда дышать станет противно. Я вспомнил, как однажды, – это было на другой планете, название которой уже не помню, – в расположение нашей базы упал зинтар – воздушный наблюдатель нараксов. Не сам свалился с неба, конечно, поскольку тварь умеет прекрасно летать, хотя и медленно. Его БПЛА расстрелял, когда обнаружил.

Зинтар, напоминающий большую башку стрекозы, – её объём примерно шесть кубометров и вес больше тонны, – рухнул на самой окраине, у лазерного забора. Бойцы махнули рукой. Мол, ну его на хер, пусть лежит! Возиться ещё с этой громадиной. Может, местные насекомые и мелкое зверьё, которому забор не страшен, растащат и сожрут. Какое там! Через пару дней стало вонять, а через четыре воняло так, что генерал, выйдя после завтрака, глубоко вдохнул и потянулся. Тут ветерком ему прямо в нос и принесло «аромат». Большой пацан тут же выплеснул содержимое желудка на некстати подвернувшегося адъютанта и заорал матом, чтобы немедленно навели порядок.

Когда последний зверь сгинул в потоке лавы, я снова огляделся. Не сомневаюсь, следом за этой атакой будет новая. Они же очень тупые, эти нараксы. Думать не умеют. Ими, за исключением базовых инстинктов (жрать и пить, опорожняться и спать) управляет коллективный разум, чтоб его. Он называется Стая, и у нашей разведки давно есть чёткое понимание, что это лишь общий термин, но на вершине этой пирамиды власти есть кто-то со сверхмощными мозгами. Только вот кто? Известно лишь, на примере этой планеты: нараксам было приказано, судя по их тактике, зачистить здесь всё, имеющее отношение к любым видам живой активности. Вот и стараются. И надо признаться, неплохо у них получается. Особенно с их-то бешеной регенерацией!

Будь у меня такая, я б ещё простоял здесь несколько суток, а может быть и недель даже. Да что я? Будь у всего ВДВ такая регенерация, мы стали бы поистине непобедимыми во всей Вселенной! И плевать бы тогда на все другие инопланетные расы с их возможностями и технологиями. Увы, но пока это не так. Да и моё положение шаткое. Ни медчелнока поблизости не наблюдается, ни единого медика.

Глава 3. Никто кроме нас

Михаил

Почему в десанте женщины не служат? Хотя бы на какой-нибудь младшей медицинской должности. Ведь были же давным-давно санинструкторы, и среди них часто встречались дамы. Даже слово старое вспомнилось – фельдшерица. Красивое, ласковое. А что? Я бы сейчас от медички не отказался. Пусть даже не слишком симпатичной, главное чтобы с полным комплектом оборудования. Мне оно здесь очень пригодилось бы вместе с приятной женской компанией.

Я остановился возле бункера. Глубоко вздохнул, глядя на пейзаж вокруг. Воспоминания унесли в недалёкое прошлое, когда волей военной судьбы оказался в госпитале. Меня туда занесло после того, как громадная тварь размером со слона, гикссор (только хобота у него нет, а вместо бивней громадные острые клешни, растущие прямо из уродливой башки) на меня налетел. Хорошо, клешни были сомкнуты впереди в оборонительной позе – он смыкает их, превращая в таран, а иначе меня бы перерезало пополам, как сухую веточку.

Удар пришёлся по шлему. Ох, и крепко приложился! Даже трещина по металлу и стеклу пошла. Хорошо, меня вовремя, ещё до того, как весь воздух из скафандра улетучился через трещину, успели эвакуировать. С планеты прямиком в космогоспиталь. Там, пока на койке валялся, пытаясь собрать мозги в кучу после сотрясения, за мной ухаживала одна очень симпатичная медсестричка. Звали её, как сейчас помню, Катюша, и была она не замужем. Молоденькая, всего 23 года, и рука такая лёгкая – что в вену или в мягкое место иглу, что в причинное место катетер, – всё без боли. Эх, мне надо было за ней приударить за ней как следует, но… Служба есть служба. Едва оклемался, как получил приказ возвращаться в строй. Да и самому стыдно стало на койке валяться. Ну что такое сотрясение мозга? Не рана же, пустяк. Через неделю вернулся в свою 5-ю роту.

Да, нет у меня медработника под рукой. Вместо него – медицинская капсула. Формой напоминает гроб, но штука очень полезная. Спасительная даже. Ложишься внутрь, запускаешь диагностику, и тебя просвечивает насквозь, обнаруживая малейшие нарушения в работе организма. При необходимости включается встроенный робот, способный даже малоинвазивные операции выполнять. У него хороший, мощный компьютер со встроенным искусственным интеллектом, способным напрямую связываться с космогоспиталем.

Медкапсула может лечить и даже спасать, вот только есть у неё один недостаток: ей нужно регулярное пополнение медикаментами. То есть троих с того света она за в один присест вытащит. Раненых надо будет вытащить из неё и разместить рядом, чтобы оставались присоединёнными трубками и проводами. Но дальше понадобится заполнить недостающие препараты. А где мне их тут взять?

К счастью, пока у меня ранений нет. Не считая пары порезов и синяков, полученных по недосмотру. Да и то небоевые. Получил их, когда пытался внутри бункера, в этом бардаке порядок навести. Но меня больше другой вопрос интересует: кто снимет с меня боевой скафандр и уложил в медкапсулу, когда понадобится? Если снова нападут нараксы, да притом навалятся посильнее, мне уже не медик будет нужен, и не капсула, а хороший патологоанатом, умеющий в груде мяса, кожи, костей и кишок понять, кто перед ним – человек или тварь инопланетная. Вопрос важный, чтобы потом было что в пластиковый мешок положить, а после в цинковый ящик, который не теряет актуальности уже который век.

Ворчу, конечно. Хоть мне и не по возрасту, – в 25 кто ощущает себя старым пердуном? Но мне простительно сейчас. Я за минувшие трое суток вымотался до предела. А сутки на этой чёртовой планете длятся не столько, как на Земле. У нас 24 часа, а тут – 30. Вроде не так уж много, но организм не привыкнет никак. Да и не хочу привыкать. Мне бы поскорее свалить отсюда, если уж замысел командования провалился с треском. То есть я даже не знаю, каким он был. Но если все опорники на планете противник уничтожил, кроме одного, – разве это не свидетельство поражения? Не знак, что пора меня отсюда вытаскивать?

Сам о таком просить не буду, потому что «Никто кроме нас» – не пустые слова для десантника. Раз я здесь, значит, так надо.

Я подошёл к двери бункера, набрал код, подтвердил его голосом, и тяжёлая стальная створка отъехала в сторону. За ней открылось небольшое помещение, – шлюз, способный вместить сразу пятерых бойцов в полной боевой экипировке. Зашёл внутрь, наружная дверь закрылась, шлюз стал быстро наполняться дезинфицирующей смесью газов, в высокой концентрации способных уничтожить, как уверяют производители, 99% любой живности в нашей галактике – бактерии, грибки и т.д. Потом ядовитые газы выдуло, шлюз заполнился воздухом, давление выровнялось, и я смог пройти в своё убежище.

Пока в шлюзе стоял, вспомнил, с чего вдруг меня потянуло на контрактную службу сразу после срочной. Романтика! Насмотрелся рекламы, где здоровенные российские десантники, затянутые в новенькую броню, успешно преодолевают сопротивление всех и вся на любой планете. Только теперь понимаю, что самое забавное было в другом: настоящие сражения с расой вульторов (там водятся все эти нараксы, зинтары, гиссксоры, гаалоры, астрониксы и прочие жуткие твари) если и показывали, то следуя закону космического кинобоевика: вот мы высадились, ударили, и дальше сразу победа.

Ну да, всё верно. Кто же пойдёт контракт подписывать, если показать, как какой-нибудь гаалор, чьё распухшее пузо наполнено жидкой кислотой, способной взрываться не хуже самой мощной взрывчатки, взрывается рядом с танком, оставляя от него груду пылающего металла? Или как астроникс, медлительный летающий монстр, направляет в опорник плазменный шар, превращая укрепление в полыхающий факел.

Показывать в новостях об успехах нашей армии всякие примитивные формы жизни на далёких колониях, – это, конечно, пожалуйста. Сколько вашей душе угодно. С ними ведь сражаться-то не надо, поскольку в большинстве своём безобидные создания. Никакого у них коллективного разума, никакой Стаи. Зато мы никого не боимся, поскольку у нас самое передовое в галактике оружие. Это уже без иронии. Недавно министру обороны презентовали новое орудие – «Изделие 556» с романтичным названием «Пион». Слышал я отзывы от парней. Говорят, шикарная вещь! Плазменное оружие огромной мощности, способное за один выстрел выжечь четверть сотни квадратных километров. Причём так, что останется лунная поверхность, – всё сгорит.

Говорят, такие вскоре появятся у нас на 5-м космофлоте, ими оборудуют линейные крейсеры. Я даже почитал для интереса, что в сети было. «Пион» станет черпать энергию из силового ядра космического корабля. Накопив заряд, будет использовать интенсивное магнитное поле, чтобы сфокусировать управляемый ядерный взрыв в когезионный пучок энергии. «Изделие 556» настолько массивно, что требует собственного конверсионного генератора и специальной станции управления огнём, укомплектованной почти полусотней артиллеристов.

Я простой десантник, в физике понимаю мало, для меня всё это тёмный лес. Видел только, как «Пион» стреляет – в новостях показывали, и был удивлён. Огромное поле за секунды выгорело дотла. Даже камни рассыпались. Температура там адская, несколько тысяч градусов. Вот бы по этой дурацкой планете «Изделием 556» ударить, а? Чтобы из всех видов расы вульторов здесь никого не осталось.

Видимо, у отцов-командиров другие планы. В том числе на меня.

Глава 4. Выполняйте приказ

Михаил

Налил воды, жадно выпил почти литр. Надо бы экономнее, а то ведь неизвестно, когда запасы смогу пополнить. Жарко. В скафандре поддерживаются оптимальные параметры, температура и влажность. Но когда ты в бою, и все ресурсы организма пашут на износ, только чтобы выполнить одну задачу – выжить, энергии расходуется огромное количество. Температура поднимается, ты потеешь, а порой даже бросает в озноб из-за адреналина. С этим никакая система не справится. Потому теперь, сняв скафандр при помощи роботизированной системы (в одиночку с этой махиной можно справиться часа за полтора), я разделся донага. Не ходить же по бункеру в пропитанной потом одежде.

Собрал всё в кучу, начиная от исподнего и заканчивая полевой формой, и швырнул в стиральную машину. Сменных комплектов у меня за время пребывания здесь, увы, осталось всего два. Их было-то всего четыре штуки, да остальные не выдержали нагрузки. Пришлось утилизировать. Ничего, к тому времени, как за мной пришлют эвакуационный корабль, надеюсь вернуться в расположение своей роты не в лохмотьях. Иначе парни будут надо мной ржать. Если только не узнают, каково мне тут пришлось, и что случилось с остальными…

Я принял душ, переоделся в чистое, подошёл к мониторам и стал смотреть на окружающий пейзаж. С высоты, на которой стоит мой бункер, вид открывается прекрасный и жуткий одновременно. Планета Рофарс, куда нас десантировали, размером со старый добрый и давно колонизированный Марс. Только там уже давно поселения, разросшиеся до размеров небольших городов, полный цикл под названием «Изменение состава непригодной атмосферы», а здесь – сплошная вулканическая активность. Много миллионов лет спустя, вполне возможно, Рофарс превратится в красивую и зелёную планету. Почему нет? Когда весь этот жар остынет, прилетят какие-нибудь споры или семена, всё прорастёт, начнётся эволюция…

Но пока тут ничего, кроме вулканов, рек лавы, взрывающихся кратеров и серо-оранжевого неба, на котором видны, помимо яркой звезды, два далёких спутника. Им даже названий пока не придумали. Условно, – Луна-1 и Луна-2, но это моё мнение, а я не астроном.

Зрелище вокруг, что ни говори, поразительное. Жаль, я не поэт, чтобы красиво описать то, что вижу. Завораживает мощью, скрытой внутри недавно возникшей планеты. Ну, как недавно? Ей несколько миллионов лет, видимо. Только для Вселенной это миг между прошлым и будущим, как в старой песне поётся.

Рофарс выглядит страшно и завораживающе! Особенно те две Луны, которые, мне кажется, решили столкнуться: один догоняет другой. Хотя понимаю: это всего лишь оптический обман зрения, поскольку орбиты у них разные, да и время обращения вокруг планеты тоже. Им если и предстоит встретиться, то через много тысяч лет. Наверняка потом Рофарс крепко достанется. Но меня здесь уже не будет. Так что пока сижу и смотрю на красоту, стараясь не думать о будущем.

Какой в этом смысл? Я, по сути, живой труп. Если в ближайшие несколько дней не прилетит космический эвакуатор, мне ничего не останется, как забраться на крышу бункера и принять последний и решительный бой.

Ловлю себя на мысли, что болтаю сам с собой. Забавно звучит: сержант ВДВ Миша Добронравов, позывной «Кондор», поехал кукушечкой. Хотя, если честно, то я за время службы столько повидал, – другим бы на две жизни хватило. К тому же поговорить с живым человеком охота. Надоело в тишине торчать. Можно вон, с ИИ перекинуться. Уж у него-то на любую тему беседы имеются. Но кто ж станет свободно общаться с роботом, который всё исправно передаёт в штаб дивизии? Не хочу, чтобы там проанализировали мой трёп. Решат ещё, что у меня крыша протекла, и пора списывать.

Нет, товарищи офицеры, со мной всё нормально. Только… одиноко. С кем же тут поговорить? Не с вульторами же. В их расе разумные существа есть, конечно. Но не про нашу честь. До них добраться невозможно, а если попробуешь, – ты труп. Они своих лидеров очень хорошо охраняют. Миллионами бойцов всех мастей, начиная от мелких гаалоров и заканчивая гикссорами, астрониксами и прочими гигантами.

Да, поговорить мне не с кем. Причина ясна, как Божий день: из бойцов подчинённого мне отделения в живых остался я один. Стоило об этом вспомнить, как страшно захотелось выпить. Водочки бы сейчас ледяной, тягучей. Да кусок рыбки копчёной на ломте ржаного хлебушка. Опрокинуть в рот беленькую, а потом неспешно проглотить её, ощущая, как бежит огненный поток внутрь, согревая тело и душу.

Только нет у меня водки. Ни даже пива. Ни черта ни капли алкоголя! Ни даже флакона спирта медицинского, поскольку его давно заменили на антисептик со сложным химсоставом, который не то что пить – в рот брать опасно. И на этой дурацкой планете ничего не растёт, что можно было бы использовать в качестве сырья для бражки. Да если бы и было, то что? Не стану же пробовать всякую неведомую хрень. Тут не как в сказке, одними рогами на башке не отделаешься.

Я разогрел сухпай, принялся жевать его безо всякого аппетита. Да, как же классно всё начиналось! Было это всего две недели назад, когда нас на транспорте под прикрытием лёгкого крейсера высадили сюда, на Рофарс, и четыре КМС-01, он же «космический манипулятор строительный», всего за сутки возвели четыре бункера. Так на этой планете возник последний из пяти опорных пунктов, перед которыми была поставлена единая цель – вести наблюдение.

Мы спросили, конечно: за чем или кем наблюдать? Нам ответили просто: «Выполняйте приказ».

Когда транспорт улетал, я попросил один КМС оставить, чтобы при необходимости чинить повреждения. Не откликнулись. «Манипулятором управляет гражданский, – ответил майор, командир батальона, который руководил нашей выгрузкой, – ты ему боевые из своего кармана платить будешь? Охранять его тоже ты? А лечить?»

Мне нечего было ответить.

«Обходитесь своими силами, сержант, – добавил офицер. – И потом, КМС нужны в других местах. Для строительства базы». «На этой планете будет наша база?» – удивился я. «Не задавайте дурацких вопросов, сержант!» – рыкнул майор, развернулся, и вскоре транспорт, погрузив КМС, отбыл.

Помню, я подумал ещё тогда, что если на этой планете будет наша база, то ведь это здорово! Всегда можно рассчитывать на скорую поддержку: быстрый подвоз боеприпасов и продуктов, эвакуацию раненых, прибытие подкреплений наконец. Но чем дольше мы с парнями сидели на этой планете, тем больше приходило понимание: майор говорил не об Рофарс. Видимо, какие-то другие планы. Или те, что были, изменились после уничтожения всех опорников.

Всех, кроме моего. Да и вместо четырёх бункеров всего один. Тоже мой. Ха-ха, я тут владелец несметных сокровищ, хозяин целой планеты! Я усмехнулся. Поделиться бы этим открытием. Ну да, только по рации никто не отвечает. Кажется, на всей этой проклятой планете один десантник остался. Вот уж, поистине, правильно сказал один из моих бойцов, глядя в иллюминатор транспорта, когда сюда летели, – «жопа галактики».

Глава 5. В этом крике – жажда бури!

Костя

Но приходится вернуться буквально с порога: сменку забыл! Всё наша завуч по воспитательной работе виновата. «Берегите труд уборщиц!» – её любимое слово. Порой так ей и захочется сказать: «Если вы, Тамара Борисовна, так ратуете за их труд, взяли бы поломойку в руки, ну и…» Только ей этого не скажешь. Она тётка грозная, уважаемая, войну прошла. Нам рассказывали, что она пошла добровольцем на фронт в июле 1941-го, сразу после окончания педагогического института.

После трёхмесячных курсов медсестёр перебросили сразу под Вязьму, и надо же было такому случиться, что оказалась она на Западном фронте в составе 29-й армии. Бои там шли страшные, и как происходило, от Тамары Борисовны услышать было невозможно. На встречах с ветеранами Великой Отечественной она становилась черным-черна своим сухим лицом, сжимала губы и только слушала, но сама ничего не рассказывала. Глаза у неё становились будто стеклянные. Мы только по слухам знаем, что в окружении возле Вязьмы было много убитых и раненых, голодно и холодно, а выбрались оттуда немногие.

Наша завуч осталась в партизанском отряде, который влился в Красную Армию только в середине марта 1943 года. Потом она прошла до Кёнигсберга, где и встретила Победу. Мы лишь однажды, на 9 мая встретив её на площади Ленина, увидели, что наша Тамара Борисовна Жаркова – человек героический: столько наград! Орден Боевого Красного знамени, медали «За отвагу» и «За оборону Москвы»… все не перечислишь.

Ну вот откуда, спрашивается, у такой замечательной женщины и такая любовь ко второй обуви, а?! Апрель на дворе, между прочим! Ни капли с неба уже неделю не упало! Я вздохнул и взял сменку в холщовом мешочке, который сшила мне мама из старых штанов. После этого закрыл дверь, ключ привычно повесил на шею, – там он на верёвочке, не потеряется, – и помчался в школу.

Ах, как же хорошо дышится в апреле! Вот-вот на деревьях начнут распускаться листья, а пока ещё природа готовится очнуться от зимы. Я быстрым шагом шёл по улице, наблюдая привычные картины раннего города. Вот покатили один за другим три тарахтящих «Муравья», гремя железными баками. У нас неподалёку молочная кухня, вот они и развозят молоко, творог, сметану и прочее по магазинам.

До моего носа донёсся аромат свежеиспечённых буханок и батонов, а ещё – знаю, они точно там есть! – обожаемые мной булочки по три копейки. Возьмёшь такую, разрежешь вдоль, положишь внутрь пласт сливочного масла (а ещё лучше шоколадного) и… Я сглотнул на бегу, переведя внимание на другой объект: вдалеке прогремел трамвай. Единичка. Прямиком отсюда до бабушки. Эх, поскорее бы выходные. Наверняка поедем к ней с родителями. Мы на прошлой неделе начали смотреть новый телесериал – «Хождение по мукам». Так интересно! И актёры хорошие, и сюжет.

Ладно, от мыслей о приятном пора переходить к не слишком приятному. Литра первым уроком. Тёркин. Я напрягаю память и начинаю вспоминать заданный отрывок.

«Переправа, переправа!

Берег левый, берег правый,

Снег шершавый, кромка льда…»

Пока иду, мимо проплывает величественный Ленин. В левой руке зажата кепка, правая вытянута вперёд. Когда оказываюсь напротив, смотрю, и кажется, что Ильич указывает мне дорогу. Слева и справа два красных гранитных камня, там написано: этот памятник воздвигнут в честь 50-летия Великой Октябрьской социалистической революции бойцами студенческого отряда… Да, красиво получилось. Особенно парк, широко раскинувшийся прямо за вождём мирового пролетариата. Я люблю там гулять иногда, но теперь некогда.

«Кому память, кому слава,

Кому тёмная вода, —

Ни приметы, ни следа»

Вот и самый большой перекрёсток на моём пути. Отсюда до школы рукой подать. Слева виднеется здание педагогического училища. Моя 33-я напротив него, только боком, а центральный вход с улицы, которая тянется дальше, перпендикулярно. Коммунистическая, 78. Спешу дальше, и вот уже я на территории школы. Деревья тут ещё низенькие, это мы сажали прошлой осенью во время субботника. Ох, пришлось же повозиться! Здание новое, ему всего несколько лет, и на этом месте стояли какие-то старые развалины. Когда начали копать лунки под саженцы, постоянно лопаты утыкались в обломки кирпичей.

Бегу дальше, боясь услышать звонок, и это будет означать, что пусть немного, но опоздал. Влетаю на крыльцо. Первая дверь, вторая…

– Парфёнов! – меня останавливает властный женский голос. Тамара Борисовна! Легка на помине. Вечно на своём любимом посту по утрам.

– Здравствуйте, – обращаюсь к ней. Она рядом, вид суровый, руки скрещены на тощей груди.

– Вторую обувь, – говорит мне, глядя льдистыми глазами.

– Вот! – показываю ей мешочек.

– Покажи, – не унимается завуч. До чего дотошная!

Раскрываю, показываю свои потрёпанные кеды.

– Переобувайся, – требует завуч.

Быстро исполняю, что велено. С ней спорить бесполезно. В этот момент звенит звонок на урок, и я несусь на третий этаж. На лестнице меня догоняет Васька Ковалёв. Тоже запыхавшийся.

– Что, придиралась Партизанка? – это мы так за глаза Тамара Борисовну зовём, и она наверняка в курсе, поскольку от её пытливого взгляда и острого слуха, кажется, ни одно дело в школе не случается.

– Да так, – отмахиваюсь. – Сменку заставила переодеть. А тебя?

– Та же история, – отвечает Васька.

Летим на третий этаж, вот и дверь кабинета литературы. Врываемся, и, на наше счастье, урок ещё не начался. Быстро занимаем свои места. Стоит мне плюхнуться за парту, как в дверном проёме оказывается Ольга Борисовна Балах. Наша учительница русского и литературы. Гроза двоечников и вообще… очень суровая тётка. Я помню, как в третьем классе один пацан разбушевался, так она взяла его одной рукой за шиворот, другой за ремень и буквально вышвырнула из класса в коридор.

Весь класс молча наблюдал за этим полётом и падением. Оно сопроводилось неприятным приземлением носом об доски и стонами. Зато мальчишка тот на её уроках стал тише воды, ниже травы. Вон, сидит на задней парте, наш двоечник Витька Шаталов. Тянут его из класса в класс лишь потому, что из многодетной семьи, – кроме него, ещё пять братьев и сестёр, мать дворничиха, отец – сварщик. Пацан он вроде ничего, задиристый только бывает. Ну, а учиться не хочет, потому как давно для себя решил: «тож сварщиком буду». Чего тогда в десятый класс пошёл? В институт ему не светит.

– Здравствуйте, – говорит солидно и серьёзно Ольга Борисовна.

Весь класс встаёт, как один человек, и хором отвечает:

– Здравствуйте, Ольга Борисовна!

– Садитесь. Тема нашего сегодняшнего урока – творчество Александра Твардовского. Продолжаем знакомиться с его творчеством. На прошлом занятии я задавала наизусть отрывок из поэмы «Василий Тёркин». К доске пойдёт…

Она раскрывает журнал, в классе повисает тяжёлая тишина. Никто не хочет рассказывать стих, и чем дольше палец учительницы ползёт по списку, тем напряжённее наше ожидание. Воздух словно густым становится, хоть ножовкой его режь.

– Константин Парфёнов.

По классу пробегает выдох облегчения. Васька хлопает меня по плечу.

– Ни пуха тебе…

– Пошёл к чёрту, – и выхожу.

Оказавшись у доски, чувствую себя, словно лётчик, который готовится пройти проверку перед тем, как его отберут в отряд космонавтов. Или, наоборот, забракуют. Не передать словами, как я боюсь Ольгу Борисовну! Особенно когда она смотрит выжидающе своими глазами, густо обведёнными снизу и сверху тушью. Из-за этого её большие, круглые, чуть навыкате очи кажутся огромными, а взгляд словно пронзает насквозь, как рентген.

– Парфёнов, мы слушаем, – говорит она, и я, набрав воздуха, выпаливаю трелью:

– «Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет Буревестник, черной молнии подобный. То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, он кричит, и — тучи слышат радость в смелом крике птицы»…

Я не понимаю, отчего одноклассники начинают улыбаться. Потом некоторые хихикают, прикрывая рот ладошкой – это девчонки, а пацаны вообще ржут в голос. Вон, Шаталов даже положил голову на парту и стонет, чтобы не хохотать. Но я упорно продолжаю:

– В этом крике – жажда бури! Силу гнева, пламя страсти и уверенность в победе слышат тучи в этом крике.

Краем глаза замечаю, что Ольга Борисовна… вроде как улыбается? Что её развеселило так, интересно? Попутно смотрю на себя. Может, ширинку забыл застегнуть? Нет, точно помню, – на все пуговицы. Пиджак тоже на месте, значок комсомольский ровно. Брюки, ботинки. Может, птица мне на голову нагадила, пока шёл? Провожу рукой по волосам. Ничего.

– Чайки стонут перед бурей, – стонут, мечутся над морем и на дно его готовы спрятать ужас свой пред бурей. И гагары тоже стонут, — им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни: гром ударов их пугает.

После этих слов мой 10 «А» загромыхал хохотом так, что я остановился, непонимающе глядя на ребят. Но больше всего поразила Ольга Борисовна. Она хихикала, закрыв лицо руками. Никогда не видел, как она смеётся!

Глава 6. Коварное окно

Костя

Не выдержав мощного ржача и не понимая искренне, что так всех развеселило, я остановился. Утерев платочком выступившие в уголках глаз слёзы, Ольга Борисовна подняла руку. Наш дрессированный 10 «А» мгновенно затих. Воцарилась гробовая тишина, и учительница сказала:

– Это хорошо, Костя, что ты так хорошо знаком с творчеством Максима Горького. Но мы сейчас проходим творчество Александра Твардовского. Поэтому… что ж, я пока ничего тебе ставить в журнал не буду. Садись на место.

Только тут до меня дошло, наконец, что я такого наделал. Поспешил за парту, ловя на себе насмешливые взгляды ребят. Сел и уткнулся в учебник, ощущая, как у меня уши полыхают.

– Над седой равниной моря… – прошептал Васька и хрюкнул, подавив смешок.

– Отвали, – буркнул я, делая вид, что усердно читаю.

Но сосед по парте вдруг протянул руку и, хрюкнув ещё сильнее, перевернул книжку в моих руках.

– Балбес ты, Костик, – прошептал он.

– Сам такой.

Но внутренне я выдохнул. Главное, что Ольга Борисовна «пару» не влепит. У меня всё-таки по литературе твёрдая «четвёрка» намечается. Не хочется, чтобы в «тройбан» превращалась. В том же, что случилось, виноват сам, конечно. В начале учебного года, когда проходили Горького, задали нам наизусть «Песню о буревестнике». Я решил, что слишком сложный. Рифмы-то нет, как учить? Решил, пронесёт: на предыдущем уроке спрашивали, а снаряд в одну воронку дважды не попадает.

Не вышло. Ольга Борисовна меня вызвала, послушала моё блеянье и недолго думая влепила «кол». Я же ещё и спорить с ней пытался. Мол, какой из Горького поэт? Вот и поставила. Я закусил удила и на следующий урок пришёл снова неготовый. Ещё один «кол» и вызов родителей в школу. Мне от отца (ходила слушать учительницу мама, а потом ему всё дома передала, как ей пришлось за меня краснеть) после крепко досталось. Сказал, если не выучу за два дня, он мою радиолу в гараж отнесёт.

После такого я вызубрил «Песнь о буревестнике» так, что до сих пор, среди ночи меня разбуди, расскажу её наизусть без запиночки! Потому что радиола «Урал-112» – моя единственная радость уже три года. Все грампластинки на ней прослушаны тысячи раз, а сколько интересных переда услышано! И музыки, конечно, тоже. Я и в старости буду вспоминать тёплый жёлтый свет, исходящий из её гудящего нутра, и потрескивание иголки, и тихий звук, поскольку «Урал» мой никогда играть громко не умел.

Повторения прошлого кошмара, похоже, не будет. Вот и хорошо!

Внезапно впереди заметил шевеление. Она повернулась ко мне на секундочку буквально, прошептала: «Ты всё равно молодец, Костик!» и развернулась обратно, обдав земляничным ароматом. Так пахнет моё самое любимое мыло, а ещё этот запах исходит только от неё одной – Лены Юмкиной, отличницы и красавицы, в которую я тайно влюблён с четвёртого класса. У меня от её слов на душе потеплело. Васька, паразит такой, заметил мою ставшую романтической физиономией и хмыкнул.

– Ну, чего слюни распустил, – ткнул меня в бок насмешливо. – Не про тебя красавица!

Я поджал губы, чтобы не послать его куда подальше. Если Ольга Борисовна услышит, родителей вызовут уже к директору. Она любые бранные слова на дух не переносит. Интеллигентка высшей пробы.

– Почему это не про меня? – спросил шёпотом ворчливо.

– Потому что она собирается в медицинский поступать. Врачом будет, а ты? Сам же говорил, что в капитаны речфлота выбиться хочешь.

– Одно другому не мешает, – упрямо возразил я, хотя Васька, мелкий шпингалет, конечно прав. Лена будет учиться у нас в Волгограде, а мне предстоит дорога выше по Волге, в Горький. То есть я могу и заочно, только… эх. Вряд ли отец такое одобрит. Он сам оканчивал ГИИВТ заочно и говорит, что так способны учиться лишь те, кто владеет опытом и знаниями. Ну да, ему-то, когда диплом там получил, было уже 40 лет.

Стало грустно. Оттянул рукав рубашки и посмотрел на часы. «Ракета» показали восемь часов сорок минут. Ещё пять минут, и урок закончится. Поскорее бы. Ольга Борисовна, выслушав несколько человек и поставив оценки, перешла к расскажу о творчестве Твардовского. Я слушал вполуха, любуясь русой косой сидящей впереди Лены. Коса длинная, до пояса, густая и шелковистая. Прямо как в сказках. Коричневое платье, чёрный повседневный фартук.

Моё романтическое настроение прервал звонок на перемену. Весь класс загудел, словно улей. Одни поспешили в коридор, другие остались, и многие, как я понял по взглядам в свою сторону, весело обсуждали мою оплошность. Не захотелось смотреть и слушать, вышел из класса. Встал возле окна и, глядя, как во дворе резвятся малыши из началки, задумался: почему я столько времени влюблён в Лену, но ни разу, ни взглядом, ни жестом, ни словом не дал ей понять этого?

Некоторые мальчишки из моего класса, я сам видел, уже с девчонками целовались. Я же не гулял ни с кем за руку. Да и вообще, у меня подружки нет. Не скажу, что отличник или зануда, уж точно не ботаник, но… может, просто не сложилось ещё? Хотя на самом деле я очень влюбчивый. Лена, прости. Но за то время, пока мечтаю о ней, уже успел влюбиться во многих из класса. Вон, в Таню Скороходову. У неё голубые глаза, высокая, симпатичная. Или вот Ирина Селезнёва, рыженькая хохотушка.

Ну нет. Лена в моём сердце занимает особое место. Я и теперь украдкой смотрю, как она со своими подружками что-то живо обсуждает. Слева Аня Денисенко, – высокая, пухлая, с гладким белым лицом, как у купчихи с картины Кустодиева. Справа – Юлька Баныкина. Тоже высокая, но полная противоположность Ани – худая, как жердь. Настоящая верста коломенская. Ноги, как палки, впереди и сзади плоско, взгляду задержаться не на чем. Но обе они девушки хорошие, незлобивые. Кстати, в них я не влюблялся. Мне нравятся те, кто пониже меня росточком.

Кто-то открыл окно в коридоре. Они у нас большие, квадратные, и стало сразу легче дышать. Прозвенел звонок, и все брызнули по классам. Я решил подождать, пока толпа у двери рассосётся. Вижу: издалека мне навстречу несётся Васька. Физиономия довольная, в руке пирожок, завёрнутый в салфетку. Успел-таки сбегать в столовку! Хотя он всё равно, сколько бы ни ел, никогда не толстеет. Не в коня корм, а сам Васька говорит, что у него обмен веществ хороший. И вот он бежит, лохмы его смешно топорщатся, и тут я понимаю: он в упор не видит огромной оконной створки, которая преграждает ему путь.

Кто-то её забыл закрыть, и она под действием собственной тяжести или ветра отодвинулась, встав поперёк коридора. Васька же, балбесина, смотрит на меня, машет пирожком в воздухе и ускоряется, чтобы успеть на урок.

– Васька-а-а-а! Окно! – успеваю заорать, но поздно.

В следующее мгновение Ковалёв с размаху влетает лицом в стекло. Раздаётся удар, Ваську отталкивает назад, он падает, и сверху на него летят большие и мелкие, сверкающие на солнце куски. Сначала зажмуриваю от страха глаза, но через секунду распахиваю их и бросаюсь к другу на помощь. Он лежит на деревянном полу, весь усыпанный стеклом, и кровь заливает его лицо. У стены сиротливо валяется пирожок.

Не обращая внимания на хрустящие под ногами стёкла, подбегаю к Ваське, осматриваю. Но я ж не врач!

– Вася, – говорю ему, стараясь оставаться спокойным, а у самого сердце бешено стучит. – Ты, главное, лежи, не вставай. И глаза не открывай. Хорошо?

Он протягивает руку к губам, стирает с них кровь и шепчет, дрожа голосом:

– Костик… я ничего не вижу… Ты здесь?

Беру его за ладонь.

– Держись, боец. Прорвёмся, – стараюсь сделать свой голос ободряющим. – Ничего страшного, просто тебя… поранило немного.

Васька часто дышит и молчит. Из нашего класса и соседних выглянули учителя. Кто-то позвал медсестру, кто-то побежал в приёмную директора вызывать «Скорую». Я держу друга за руку, а вокруг уже начинает скапливаться толпа. Всем интересно, вот же любопытные Варвары!

Глава 7. 10 копеек на кино

Костя

В тот раз для Васьки всё обошлось. Ему наложили несколько швов, да пришлось поваляться на больничной койке пару дней, – врачи желали убедиться, что юноша головой не пострадал. Когда Ковалёв снова появился в школе, над ним ржали все, от первоклашек до учителей. Потому как Василий заявился с повязкой на голове и физиономией, покрытой полосками йода, и с тех пор за ним закрепилась кличка «Корчагин».

Длилось это недолго. Ровно до того момента, как Тамара Борисовна не прекратила это веселье. Она устроила в актовом зале совместное заседание пионерского и комсомольского активов школы. Ребят и девчат просто выдернули с уроков, а у кого вторая смена была, тем пришлось явиться к назначенному времени. На сцене завуч стояла одна в своём традиционном – в другой одежде её никто не видел – строгом тёмно-синем костюме.

Она устроила нам разнос, суть которого свелась к следующему: Павел Корчагин – это не просто главный герой романа Николая Островского «Как закалялась сталь». Он – символ человека, чья юность в годы Гражданской войны и НЭПа прошла в борьбе за коммунизм и счастье трудящихся. «Корчагин стал идеалом для подражания нескольким поколениям советских людей, и никому не позволено марать этот светлый образ!» – заявила Тамара Борисовна.

Присутствующие кивали и соглашались. После этого Ваську так звать прекратили, и ему пришлось повязку снять, поскольку под ней уже зажило, а носил её для подражания герою-комсомольцу. Это когда понял, что бинт на голове привлекает внимание девчонок. Но с того дня стал думать Ковалёв, как бы по-новому выделиться. Что бы такого устроить, чтобы снова на него стали смотреть с интересом. Не все, конечно. Ваську интересовала конкретная персона – Юля Харламова.

В неё, кстати, я влюблён не был почему-то. Хотя всегда считал очень симпатичной. Но почему-то сердце при виде неё не ёкало. Вот у Ковалёва – совсем другое дело, причём давно. Только Васька тоже не знал, как к девушке подступиться. В детстве всё было понятно: подходишь к девчонке, даёшь ей учебником по голове или за косу дёргаешь. Можно ещё было фартук сдёрнуть с плеча. Готово, вы в центре внимания! Но теперь, в силу солидности возраста, так вести себя не хотелось.

– Слушай, – сказал Васька на уроке физики, пока Леонид Алексеевич что-то объяснял про строение атома. Ещё звучало странное слово «корпускул», но это за гранью моего понимания. Так у меня мозги устроены: пока сам не сяду за учебник и не вгрызусь в гранит науки, хоть кол на голове теши.

– Слушать что?

– Я хочу Юльку пригласить в кино. Новый фильм вышел: «Белый Бим Чёрное ухо». Слыхал?

– М-м-м… что-то знакомое. По повести Троепольского?

– А я почём знаю? – удивился Васька.

Ну да, как я мог забыть? У него по литературе всегда «тройка с натяжкой» – читать терпеть не может, зато обожает химию. Все школьные, районные и даже городские олимпиады по ней выигрывает с лёгкостью. Говорит, собрался в Пятигорский медико-фармацевтический институт поступать. Почему не в МГУ, например? «Далеко от бабушки с дедушкой», – отвечает. Ну да, родителей у него нет. Отца не знал, а мама умерла, когда ему было четыре года.

– Хочешь в кино? Иди. Или что, дать тебе 20 копеек? А может, лучше 10, на детский сеанс?

Вместо ответа Васька нахмурился.

– Да ладно тебе, не дуйся, – засмеялся я. – Так чего тебе от меня нужно?

– Понимаешь, – Ковалёв перешёл на доверительный шёпот. – Я один… ну… трушу пригласить Юльку. Вот если бы ты Лену позвал…

– Эк куда хватил! – воскликнул я. – Лену! С дуба рухнул, на котором златая цепь?

– Какая ещё цепь? – поднял Васька брови.

– Который у Лукоморья. Короче, Склифосовский. Нет и ещё раз нет. Я к ней близко не подойду. Потому что… потому что… – и не смог придумать, что сказать. В самом деле: тайно влюблён в Лену уже столько лет, но почему-то смелости не хватает. Не признаться в своём чувстве, конечно, а просто… да вот хотя бы проводить после школы домой.

– У нас не те с ней отношения! – наконец придумал повод.

– У вас вообще никаких нет, – хмыкнул Васька. – Ладно, так и быть, помогу тебе. Заодно и себе.

– Чем это?

– Ты про феромоны слыхал?

– Не-а.

– А про конский возбудитель?

– Чего-о-о?

– Короче, – и Васька рассказал, что последнее время он озадачился исследованием феромонов. Мол, так называются продукты внешней секреции, выделяемые некоторыми видами животных и обеспечивающие коммуникацию между особями одного вида.

– Как правило, они продуцируются специализированными железами, – с умным видом, напомнив мне Знайку из книжек Николая Носова (только очочков круглых ему не хватает для полного сходства) сказал Васька.

– Ты мне окончательно все извилины заплёл, – сказал я.

– Молодые люди, я вам не мешаю? – громогласно прозвучал голос Леонида Алексеевича.

Мы подняли головы: физик стоял и грозно смотрел на нас.

– Простите, – пробормотал я, и мы оба втянули головы в плечи. Физик у нас мужчина суровый. Если кто мешает вести урок, может и указкой приголубить по макушке. Я однажды самолично схлопотал, когда слишком веселился в прошлом году. Знатно прилетело мне длинной линейкой. Потом кожа онемела на пару дней. Но, как говорится, получил за дело.

После уроков Васька попросил меня задержаться. Мы остановились в коридоре.

– В общем, дело в следующем. Феромоны нужны, среди прочего, чтобы привлекать самок к самцам.

– Ну ты вообще уже…

– Да погоди! Смотри. Я делаю одеколон, добавляю туда феромон, ты им мажешься…

– Как дерьмом? – хмыкнул я.

Васька насупился.

– Сам ты… – проворчал он.

– Прости, дружище. Дальше?

– Брызгаешься, – подобрал он другое слово, – и всё! Лена испытывает к тебе непреодолимое влечение, поскольку её тянет что-то такое…

– Подсознательное, – подсказал я.

– В точку! Ну, а Юля ко мне будет тянуться. И готово! Ты свою приглашаешь в кино, я – свою, и мы идём счастливые. Потом соки-мороженое, провожание домой, поцелуй у двери, – Васька мечтательно закрыл глаза.

– Когда будут готовы твои феромоны? – прервал я его полёт фантазии.

– Через три дня.

– Ну что ж… давай попробуем. Они точно не вредные?

– Да ты что! Это ж не какая-то забористая химия. Ну, типа хлорки или нашатыря. У них вообще даже запаха нет. Ну, может, совсем чуть-чуть. Но затем одеколон и нужен!..

– Молодые люди, куда это вы собрались? – нас прервал добрый голос второй Борисовны (всего у нас в школе их три) – Ларисы Борисовны, учительницы математики.

Мы повернули к ней головы.

– Про дежурство забыли?

Переглянулись.

– Да, точно! – я шлёпнул себя по лбу.

– Эх…

С тяжёлым вздохом оба, взяв сумки, потащились обратно в класс. Заболтались и забыли, что уроки кончились, и наш черёд убираться после первой смены. Это означало – вытереть доску, собрать весь мусор из парт (некоторые кретины вместо того, чтобы портфели класть, бросают туда бумажки и объедки), подмести, вымыть полы. К счастью, Лариса Борисовна женщина добрая, потому не заставляет ещё и парты драить. В отличие от Леонида Алексеевича – тот если заметит, что кто-то нарисовал, то всё. Тряпку и пачку соды в руки – работай, пока не заблестит.

Мы провозились ещё минут сорок, даже не заметили, как перемена между сменами закончилась, и в класс стали соваться любопытные физиономии младших. Они явно забавлялись, глядя, как двое взрослых парней с комсомольскими значками наводят в классе чистоту. По глазам было видно: хотят подшутить, но не осмелились.

Закончив и убрав инвентарь, мы потащились к выходу. Там пожали руки и разбрелись в стороны. Я шёл и думал, что Васька, возможно, хорошую штуку придумал. Надо бы отца спросить, что он про феромоны слышал. Батя у меня человек очень любознательный. Газеты и журналы выписывает вместе с мамой, а сам ещё «Большую советскую энциклопедию» читает. Один том за другим. Я попробовал, – не понравилось, слишком скучно.

Пока шёл домой, наблюдал, как поперёк улицы натягивают большой транспарант. Не сумел рассмотреть, что там, но и так понятно: Первомай на носу, будет большая демонстрация, и я с родителями, бабушкой, тётей и дядей обязательно на неё пойду.

Глава 8. Караваны ракет на Байконуре

Костя

Прихожу домой и с порога в нос ударяет застольный запах. Его ни с чем не спутаешь: по всей нашей двухкомнатной квартире разносятся ароматы свежих огурцов с помидорами, колбасы, варёной картошки, селёдки, а также алкоголя. Вижу в прихожей чужие туфли, удивлённо поднимаю брови. В комнату, услышав мой приход, вбегает мама. Щёки раскрасневшиеся, глаза блестят, на ней нарядное платье.

– Сынок! Проходи скорее! У нас гость – Игорь из Горького приехал! – радостно сообщает она.

Тут же скидываю ботинки, сумка летит в угол, снимаю пиджак и бросаюсь в зал, где уже разложен стол-раскладушка, и за ним вижу папу и Игоря.

– О, Костик! – приветствует меня отец, и по нему тоже видно, что он немного пьяненький.

– Здорово, брат! – весело встречает меня Игорь. Подлетаю к нему, сначала жму руку, а потом не выдерживаю и крепко обнимаю, он смеётся, тиская меня своими сильными руками.

Игорь Фёдорович Исаев – мой двоюродный брат. Он младший сын (всего их двое) среднего брата мамы, дяди Фёдора, который живёт в Горьковской области. Есть там такое село Неклюдово, где у него большой деревянный дом. Игорю 30 лет, и он уже – майор Советской Армии, а самое главное – место, где служит. На Байконуре! Том самом, откуда отправляют советские ракеты в космос. Но удивительное дело: почему-то форма, которую носит мой брат, военно-морская. Да, но ведь на месте его службы, насколько мне известно, сплошь степи. Что там забыл флотский офицер? Увы, но Игорь на все подобные вопросы только улыбается.

Он красивый. Высокий, как мой отец – 185 см, стройный, и военная форма сидит на нём очень хорошо. А ещё я однажды заметил, как сильно Игорь, – это вообще поразительно! – похож на первого космонавта, Юрия Гагарина. Такие же глаза, добрая улыбка, открытое светлое лицо. И это странно, потому что ни дядя Фёдор, ни его жена, тётя Паша, никакого сходства с Гагариным не имеют. И Вот надо же было такому случиться, что их второй сын такой.

Я быстро бегу умыться и переодеться, потом возвращаюсь к столу. Урчание в животе усиливается многократно, когда вижу, как мама расстаралась. Она у меня хоть и работает теперь в отделе кадров завода, но раньше трудилась поваром на пассажирских теплоходах. Потому отличается уникальной особенностью: способна из минимального набора продуктов понаделать несколько блюд. Особенно ей удаются мои обожаемые пельмени и пироги с капустой и мясом.

Сейчас пельменей нет, поскольку Игорь приехал неожиданно. Точнее, он хотел предупредить и даже вперёд себя послал телеграмму, но её почему-то не принесли. Домашнего же телефона у нас нет – родители уже лет десять стоят на очереди, но всё никак. Полагаю, папа мог бы потрясти кого-нибудь, он всё-таки капитан, человек на заводе авторитетный. Но всё его природная скромность виновата: никаких благ себе не требует никогда.

Мы сидим, и я слушаю истории о службе на Байконуре. Например, совсем недавно, в феврале буквально, совершил полёт «Союз-24» – советский пилотируемый космический корабль серии «Союз 7К-Т». Игорь рассказывает, что видел, как космонавты садились в автобус перед отправкой на пусковой комплекс. Командиром был Герой Советского Союза Виктор Горбатко, бортинженером – Юрий Глазков, для которого это стал первый космический полёт. Улетели они 7 февраля, вернулись 25 февраля. Приземлились в 37 километрах северо-восточнее Аркалыка. «Это городок такой в Тургайской области, – поясняет Игорь, – почти 600 км от Байконура».

Меня так и подмывало спросить брата: какова была его роль во всём этом? Но увы, я понимал, что он ответить не сможет, поскольку вся его работа под грифом «совершенно секретно». Глядя на Игоря, начал грезить о том, чтобы стать военно-морским офицером. Может, получится? Или всё-таки пойти по стопам отца? Но ведь папа бороздит просторы речные, а мне захотелось морские, океанские даже и… чем чёрт не шутит? Вдруг рано или поздно я тоже окажусь на Байконуре? Там меня заметят и предложат вступить в отряд космонавтов.

Глядя в окно, за которым покачивались ветви огромного тополя, растущего прямо перед нашим домом, я замечтался. К тому времени, как вырасту и стану взрослым, советские космические корабли настолько изменятся, что состоится пилотируемый полёт на Марс, Венеру, а может, и даже куда-то дальше, за пределы Солнечной системы. Почему нет? Пять лет назад по радио сообщили новость ТАСС: «Советская автоматическая межпланетная станция «Марс-3» свыше восьми месяцев осуществляла комплексную программу исследования Марса. За это время станция совершила 20 оборотов вокруг планеты. АМС продолжала исследования до исчерпания азота в системе ориентации и стабилизации».

Значит, если научились обычные аппараты туда отправлять, то вскоре смогут и пилотируемые! Я не выдержал и спросил об этом Игоря, надеясь, что поскольку он с родителями уже выпил четвёртую рюмку «Столичной», то язык его немного развяжется. Брат улыбнулся, снова напомнив мне Гагарина, и сказал довольно уклончиво:

– Знаешь, Костик, как в песне поётся? – и Игорь стал напевать:

– Я верю, друзья, караваны ракет

Помчат нас вперёд от звезды до звезды.

На пыльных тропинках далёких планет

Останутся наши следы.

Мама с папой принялись ему подпевать, и я заслушался. У них сразу же получилось очень гармоничное трио:

– Давно нас ожидают

Далёкие планеты,

Холодные планеты,

Безмолвные поля.

Но ни одна планета

Не ждёт нас так, как эта,

Планета голубая

По имени Земля.

На следующий день папа с Игорем собрались на Волгу, на рыбалку. Ловить задумали на территории завода с плавучего крана. Там у отца знакомый капитан. Я спросил, как же они пойдут, если даже червей не накопали? «Утро вечера мудренее», – сказал брат, и тут уж моё терпение не выдержало снова. Стал умолять их взять меня с собой.

– Дядь Володь, давай возьмём Костика? – попросил Игорь, и я за это был готов его расцеловать.

– А как же уроки? – спросил отец, но по его игривому взгляду уже можно было догадаться: он согласен!

– Да ладно! Пусть разочек пропустит, ничего страшного. Ты как учишься, скажи? – поинтересовался Игорь.

– На «четыре» и «пять», – с гордостью ответил я.

– А «тройки» и «неуды»?

– ну… большая редкость.

– Не врёшь? – он хитро прищурился.

– Честное комсомольское! – выпалил я искренне.

– Верю.

– Это правда, племяш, – по-свойски сказал папа Игорю. – Костик у нас парень честный.

– Вот за это хвалю, – брат подал мне руку, крепко пожал мою ладонь. – Ладно, скажу. Ты хотел знать, почему я, военно-морской офицер, оказался на Байконуре?

Я быстро кивнул.

– Хорошо, слушай.

Игорь рассказал, что после школы поступил в Ленинграде в Высшее военно-морское ордена Ленина, Краснознамённое, ордена Ушакова училище имени М.В. Фрунзе. После его окончания нёс службу на атомной подводной лодке. «По секрету скажу, мы некоторое время охраняли рубежи нашей Родины возле Кубы», – тихо признался брат, заставив меня ощутить, как по спине бегут мурашки. От радости, конечно. Выходит, вон наши где, – совсем близко от главного врага! Да он и квакнуть не успеет, как мы его… Ух!

Через три года за отличия в службе Игорю предложили или остаться на Северном флоте, или занять вакантное место на Байконуре. Он выбрал второе – к семье поближе. «На космодроме я занимаюсь заправкой космических ракет топливом, и больше об этом не спрашивай», – сказал Игорь очень серьёзно. Я проговорил «Принято», ощущая себя взрослым мужчиной, которому старшие товарищи доверили большую тайну. Притом не одну.

Глава 9. Вобла

Костя

На следующее утро я никак не могу проснуться. Обычно будильник «Янтарь» нещадно трезвонит, оглашая своим треньканьем всю квартиру, ровно в семь часов утра. Но теперь он, как и вчера, предательски молчит. Что, неужели опять забыл завести? Прислушиваюсь. Тик-так, тик-так. Значит, работает. Почему тогда сон прервался? Смотрю в окно, а там ещё темным-темно. Только тут до меня доходит: Игорь приехал! Мы идём на рыбалку!

Вскакиваю, быстро сую босые ноги в тапки, – мы живём на первом этаже, полы у нас хоть и деревянные, но холодные в любое время года, – и мчусь в ванную. Попутно заглядываю на кухню, а там уже папа с Игорем сидят и завтракают. Вот-те на!

– Доброе утро, – говорит мне брат насмешливо.

– Вы чего меня не разбудили? – спрашиваю сонно, протирая глаза.

– Собирались сейчас, – улыбается отец. – Давай, шевели батонами, выходить скоро. Мы с Игорем вон, уже и червей накопать успели.

У меня брови поднимаются. Как так?! Ночью ходили, что ли? А главное – почему оба, как огурчики? Они же вчера «Столичную» употребляли до второго часа ночи? Но такие вопросы взрослым задавать нетактично, потому спешу в санузел, потом к себе в комнату, где быстро нахожу одежду попроще. Штаны, рубашку, свитер. Это у меня «набор для прогулок». Проще говоря, чтобы с ребятами можно было и по району походить, не забираясь далеко от дома, и не бояться притом испачкаться.

Бегу на кухню, запихиваю в рот пару бутербродов с «Докторской», заботливо оставленных старшими. Делаю пару глотков чая. Всё, готов! Спешу за отцом и братом, хватаю с вешалки ветровку. Дальше путь лежит за дом, где у нас в длинном ряду одноэтажного здания свой сарай. С погребом, в котором родители хранят закатки на зиму. Ещё там полно всего. Велосипед, мои старые игрушки, мешки для картошки и, конечно же, рыболовные снасти. Удочки, а главное – закиднушки. У отца они лежат в отдельной пластиковой коробочке.

Он достаёт её с полки, проверяет, чтобы крючки и грузила были на месте. Чтобы леска не запуталась, не порвана была. Всё в порядке. Кладёт коробочку в брезентовый рюкзак, туда же червяков.

– Дядь Володь, давай я, – предлагает Игорь.

Папа передаёт ему поклажу, и мы выдвигаемся. Мне досталось оцинкованное ведро – для улова.

Не передать словами, какой я теперь счастливый! Меня взяли на рыбалку, как человека взрослого, я этим людям почти ровня. Ну, ощущение такое, по крайней мере. И вот мы идём по улице, которая ведёт прямиком ко второй проходной судостроительно-судоремонтного завода. Светят редкие фонари, но небо над нами уже светлеет, скоро рассвет. Я, к сожалению, не знаю, сколько времени, поскольку забыл дома свою «Ракету». Она осталась лежать рядом с будильником. Ничего, целее будет. Часы эти водонепроницаемые, – так написано на задней крышке, но мало ли.

Вскоре мы у проходной. Из будки высовывается заспанное лицо сторожа. Он видит отца, приветливо машет ему рукой и лязгает задвижкой, открывая калитку.

– Рыбалить? – спрашивает нас.

– Да.

– Вобла уже пошла?

– Она, родимая.

Тот факт, что с моим отцом ещё двое, сторожа не волнует. Он знает, кто такой мой отец, Владимир Константинович Парфёнов (или просто Константиныч, как его уважительно весь завод зовёт и даже вся округа), потому доверяет. Мы идём вдоль спящих цехов к причалу. На светлеющем небе вдалеке виднеется громадина плавучего крана – цель нашего путешествия. На его огромной башне написано большими белыми буквами «Блейхерт». Папа говорил, что так называется фирма в ГДР, которая выпускает краны, электромобили, лифты, оборудование для добычи полезных ископаемых и погрузки судов. Конкретно этот агрегат построили в начале 1950-х годов и привезли сюда.

– Игорь, хочешь, забавную историю расскажу? – вдруг спрашивает папа. – А ты, Костик, не слушай. Она для взрослых.

Мне становится немного обидно, но лишь на мгновение. Стоит бросить взгляд на отца, как становится понятно: он шутит.

– Недавно капитану плавкрана руководство завода поставило на вид: мол, скоро Первомай, а у тебя буквы в названии облезлые какие-то. Надо привести в порядок. Ну, он вызвал маляра и говорит: «Смотри, Семёныч, видишь надпись? Чтобы до вечера было готово». Тот ни в какую: я, отвечает, вам не вчерашний выпускник ПТУ, а маляр шестого разряда, и привык всё делать качественно. Три дня, или ищите другого, а я отгул возьму». Поспорили, но Семёныч мужик упёртый. Сошлись на двух днях. Он начал работать, и когда вечером первого дня все пошли домой после работы, весь завод ржал так, что вся округа слышала. Семёныч выкрасил ярко-белой краской всего три буквы, а потом ушёл домой.

Игорь сначала фыркнул, сразу догадавшись, и рассмеялся. Я же насупил брови. Какие ещё буквы? «Бле»? Ведь если слева-направо красить, так и получится. Отец посмотрел на меня.

– Ну что, догадался?

Я мотнул головой. Тогда брат наклонился ко мне и прошептал сквозь смех.

Тут уж я захохотал, представив картину: несколько тысяч человек идут по заводу, а с причала на них красуется огромный кран, на котором три здоровенные буквы: «ХЕР».

– И что, было Семёнычу за хулиганство? – спросил Игорь.

– Нет, он же не сам эти буквы придумал, – хмыкнул отец. – Они в названии есть.

Тут мы подошли к крану. Я посмотрел наверх. Там красовалось «Блейхерт». Прошли по узкому деревянному трапу, который прогибался под нашим весом, ступили на палубу. Здесь никого не было – сегодня суббота, выходной. Мы прошли дальше, к корме, и я оказался на широком Волжском просторе. Здесь было невероятно красиво. Я стоял, взявшись за леер, и глубоко дышал речным воздухом. Он особенный, такого в городе не встретишь. Вдалеке начал медленно подниматься алый шар солнца, и ощущения были такие… короче, я был счастлив в эти минуты, по-другому не скажешь.

Игорь снял рюкзак, достал снасти, и мы начали готовиться. Когда закиднушки были готовы, нацепили червяков и забросили лески. Брат показал, как это сделать, чтобы получилось далеко, но не запутаться с теми, кто рядом. Правда, течение оказалось сильным, и лески схлестнулись. Пришлось доставать и распутывать. Я чувствовал себя неумехой, было стыдно. Но папа сказал, что ничего, такое даже с опытными рыбаками случается. Просто нужно быть внимательнее и лучше смотреть, куда забрасываешь.

И вот я стою, держа в руках леску. В левой руке она для подстраховки, а в правой прозрачная нить бежит через указательный палец, прижатая большим. Можно было, конечно, и донку приспособить, колокольчик то есть. Но папа сказал, что не нужно. «Сами скоро всё увидите», – добавил загадочно. Оказался прав! Не прошло и пары минут, как леска под моими пальцами дёрнулась. Я сначала подумал: ерунда, случайность. Но тут она трепыхнулась опять, и я стал тянуть её из воды, почти сразу увидев, как внизу трепыхается серебристая рыбёшка.

Вобла!

Я первый её поймал!

Рыбка оказалась крупной, больше моей ладони. Потому угодила прямиком в ведро, а дальше началось такое, чего я совсем не ожидал. Вобла буквально бросалась на наши крючки, и червяков пришлось даже делить на две или даже три части, иначе они бы слишком быстро кончились. Не проходило и пяти минут, как кто-нибудь из нас не вытаскивал очередной трофей. Рыбы оказалось очень много, и я несколько раз удивлённо наблюдал, вытягивая леску, как на ней трепыхаются сразу по три – столько крючков у меня было – воблины. Притом крупные, увесистые.

У Игоря глаза сверкали от радости.

– Что, у вас там, на Байконуре, так не клюёт? – спросил отец с улыбкой.

– А разве там рыба есть? – спросил я.

– Двойка тебе по географии, – рассмеялся Игорь. – Рядом с Байконуром Сырдарья течёт, и рыбалка там, между прочим, очень даже приличная. Хотя с матушкой Волгой, – он глубоко вдохнул широкой грудью, аж тельняшка чуть треснула, – ничто не сравнится!

– Это точно, – согласился отец.

Мы продолжили рыбачить, и я был в этот день самый счастливый в СССР человек. Даже завидовал немного папе с братом, поскольку у меня пока собственной тельняшки нет. Хотя вернее говорить тельник.

Глава 10. Круговая оборона

Михаил

Две недели назад наша 121-я отдельная гвардейская десантно-штурмовая бригада получила из Генерального штаба приказ: направить на планету Рофарс передовой отряд. Задача – провести разведку местности и закрепиться, построив пять опорных пунктов, оснащённых системами спутниковой связи, чтобы те могли напрямую связываться с командованием бригады.

На планету было решено отправить 5-ю роту 1-го десантно-штурмового батальона. Мне с самого начала это показалось странным: почему не весь батальон? Наконец, почему не всю бригаду, а ещё лучше – несколько? Честно говоря, я бы предпочёл, чтобы на Рофарс высадилась гвардейская десантно-штурмовая дивизия. Планета всё-таки великовата для одной роты, не находите? Она размером немного меньше Марса, но всё-таки для одной роты как-то несоизмеримо.

Впрочем, поводов для волнения ни у кого не было. Здесь вулканическая поверхность, местные формы жизни полностью отсутствуют. Возможно, они и есть, но прячутся в расщелинах давно остывших скал или глубоко под землёй, лишь по ночам выбираясь на поверхность. Чем тут питаться? Растительность тоже крайне скудная. На тех участках, которые лишь недавно перестали быть полями расплавленной магмы, только нечто вроде мха растёт. Ни травы, ни деревьев, ни кустарников.

Зачем командованию Пятого космофлота понадобилось нас сюда отправлять? Мы не знали, да особо и не задумывались. Приказы не обсуждаются. И вообще, учитывая отсутствие даже намёков на опасности, десантирование на вулканическую поверхность Рофарс мне и парням моего отделения в количестве десяти (включая меня) человек казалось чем-то вроде увеселительной прогулки. Всё говорило о том, что это так и будет.

Разведданные показывали, что на Рофарсе есть небольшие стаи диких вульторов, у которых даже нет связи с их центральной нервной системой – мозговым центром, управляющим всеми тварями Стаи в этой части галактики. Видать, эти не доросли ещё. Точнее, не перешли на новую ступень эволюции. Они перемещались хаотически, в поисках еды и жидкости, и потому штабными было решено: не представляют для нас, отлично вооружённых и экипированных, почти никакой опасности.

Даже я, с хорошим военным опытом, не рассчитывал встретить здесь сколько-нибудь заметного сопротивления. Вот если бы тут гикссоры в сопровождении более мелких тварей шныряли между вулканами, по склонам гор, в расщелинах скал, долинах и распадках, тогда совсем другое дело. Эти громадины представляют реальную угрозу. Но и они, и другие представители расы вульторов не были здесь организованы. По крайней мере, хинтаров, способных посредством ментальной энергии влиять на поведение низших существ, транслируя им приказы высшего разума, мы здесь тоже не заметили.

Я вообще не понимаю, что мы тут делаем. Зачем нам сдалась эта безжизненная планета, полностью лишённая полезных ископаемых? Даже если они тут есть, их добыча станет слишком нерентабельным занятием, учитывая вулканическую активность, частые землетрясения, глубокое залегание пород. Обо всём этом я узнал, прочитав в сети о Рофарсе. Здесь даже источники воды встречаются очень редко. Чтобы до них добраться, нужно рыть колодцы глубиной почти в полкилометра – там, вроде бы, согласно космическому сканированию, есть водоносные слои.

Но сюда отправили не геологов, не буровиков, а нас, десантников. Зачем? Не знаю.

Мы прилетели, КМС-01 меньше чем за сутки построили из готовых блоков наш опорный пункт, выставив четыре бункера по углам квадрата, размеченного на почти плоской вершине высокого холма, и их забрали. Мы остались одни с приказом «контролировать местность». Я со своими парнями был в недоумении. Что тут контролировать? Как их жерл вулканов магма выливается, как камни летят пополам с пеплом? Фиксировать сейсмическую активность, но зачем? Да, потряхивает, и довольно часто. В пределах 4-6 баллов по шкале Рихтера. Слишком невелико значение магнитуды, чтобы слишком нервничать.

Мне даже в какой-то момент показалось, что эта миссия для нас – нечто вроде наказания. «Но нет, – подумал я, – гораздо проще было бы отправить куда-нибудь на передовую, а не в дальний уголок космоса. Да и при чем тут мы вообще? Одна из лучших бригад ВДВ!» И тогда меня другая мысль посетила: значит, нас выбрали для выполнения какой-то особой миссии. Но не пора ли сказать? Или так и будем торчать тут в полном неведении? Эта логика привела к тревожности. Небольшой, а на месте спокойно уже не сиделось. Одно успокаивало: со мной лучшие. Не бахвалюсь. Нет такой привычки. Если все наши боевые награды вместе сложить, внушительно получится. Только мы их не носим, – не принято. Они лежат там, на главной базе – космической станции, которая витает где-то высоко над моей головой.

После приземления я, как командир отделения, приказал бойцам организовать круговую оборону, выставив наблюдательные посты. Когда КМС-01 улетели, и бункеры были готовы, охрана периметра перешла к электронным устройствам, – сканерам, размещённым в радиусе ста метров от опорника. Эти умные устройства, очень миниатюрные, размером с автоматный магазин, достаточно положить на землю и прикрепить титановыми гибкими усиками, чтобы даже ураганный ветер не смог с места сдвинуть. Всё, готово. В действие они приводятся дистанционно, и передают много полезной информации: видео, звук, уровень излучения, да вплоть до гидрометеорологических параметров.

Внутри периметра мы тоже приготовили сюрпризы тем, кто захочет проникнуть на нашу территорию: минные поля, светошумовые ловушки. Весь расчёт был на то, что вульторы, за исключением отдельных видов (которых разведка здесь, повторюсь, в упор не заметила), твари довольно глупые. Им на всякие наши электронно-механические штуки глубоко наплевать. Прут вперёд сплошной массой, не обращая внимание на потери. Потому лучше все-таки заранее знать об их приближении. У нас, конечно, и спутниковое наблюдение – через штаб бригады – имеется, и дронов мы начали запускать над своими позициями, чтобы видеть далеко. Но лучше подстраховаться.

Так что нет, не была наша высадка сюда никаким наказанием. Скорее, разведывательной миссией. Причём кто-то в штабе ВДВ решил, что лучше всего с этим справятся живые люди, а не умная электроника. Потому я тут и оказался со своим отделением. Ну, не только я, конечно. Ещё и остальные, кто угодил в другие опорники. Самое обидное было в том, что мы совсем не знали, как долго здесь придётся торчать. Мне это напомнило рассказы из далёкого прошлого, когда несколько столетий назад шла Афганская война. Тогда у советских войск тоже была подобная практика: основывать в ключевых местах опорные пункты, которые регулярно снабжались из мест дислокации крупных подразделений – полков, батальонов. Только туда приходилось отправлять караваны, – грузовики и бензовозы под охраной бронетехники. У нас ситуация иная: космические транспортники.

Сидя здесь, на этой планете, я пожалел о том, что не пошёл дальше учиться, не стал офицером. Хотя мне предлагали получить образование. «Ты, Михаил Добронравов, – говорили мне, – способен построить отличную карьеру в ВДВ! Давай, поступай в Рязанское гвардейское высшее воздушно-десантное ордена Суворова дважды Краснознамённое командное училище имени генерала армии В.Ф. Маргелова».

Но я отказался. Трижды притом. Последний раз, когда от меня полковник услышал «нет», послал подальше. Не обидно. Мужик он крепкий, очень храбрый, прошёл путь от рядового до командира десантно-штурмовой. Почему же я упрямый такой? Не хочу брать на себя безликую ответственность за судьбы многих людей. Здесь, в моём отделении, она тоже есть, и немалая. Но тут я её ощущаю относительно каждого моего бойца. А офицеры оперируют не личностями, а цифрами на штабных картах и в отчётах. Им до отдельного десантника никакого дела нет. Мне такая позиция никогда не нравилась. Хотя о чём я вспоминаю. От моего отделения остался я один.

Глава 11. Коварный феромон

Костя

Я держу в руках морской кортик. Настоящий, военно-морской. Точно такой же, как был в фильме «Кортик», где Миша Поляков и Генка Петров целое расследование устроили, когда им в руки попало оружие с линкора «Императрица Мария». Обожаю это кино! Такое интересное, что каждую новую серию, – помню, картину в позапрошлом году летом показывали, – целую неделю ждал, даже пометку в календаре сделал, чтобы не пропустить. И каждый понедельник сверялся в телепрограмме: не отменили показ, случайно?

Но я бы никогда не подумал, что такая же вещь окажется в моих руках! Спасибо Игорю. Он привёз с собой, и не просто показал, а дал потрогать. Удивительные ощущения! Красивая вещь, и я чувствую гордость за своего двоюродного брата. Мой папа тоже, – за племянника. Он ведь в молодости тоже хотел военным стать, но пошёл по гражданской части: мама, моя бабушка, настояла. Сказала, что боится единственного сына потерять. В Великую Отечественную у неё на фронте, под Сталинградом, родная сестра погибла – служила санинструктором. А до этого, в феврале 1942-го, в Крыму умер от болезни отец-фронтовик. И ещё раньше, перед самым началом войны, трагически погиб муж. «Хватит с нашей семьи смертей, Володя», – грустно сказала мать, и мой папа пошёл учиться в мореходку.

Я теперь сижу в своей комнате, за письменным столом. Уроки на понедельник уже сделал, и теперь могу вдоволь насладиться кортиком. Сегодня вечером Игорь уезжает, возвращается на Байконур. Будет прощальный ужин, а потом мы поедем его провожать в аэропорт. Мне становится грустно. Жаль, что брат живёт так далеко от нас. Мы с ним очень редко видимся, а родных сестёр и братьев у меня нет, один я у родителей. Есть почта, но она ведь не личное общение всё-таки…

***

Поздно вечером самолёт с Игорем улетает, и он везёт себе и своим товарищам нашу воблу, которую мы с папой поймали в прошлом году, а потом солили – половину ванны заполнили! И потом ещё долго возились, развешивая по чалкам. Они весь сарай заняли, покрытые марлей (чтобы мухи не садились). Бывало, зайдёшь внутрь, а там такой рыбный аромат стоит… Ни одна кошка не могла спокойно мимо пройти нашего сарая. Да и не только нашего – среди соседей почти каждый рыбалку любит.

Я смотрю на удаляющийся самолёт, едва заметный на фоне ночного неба, и представляю, как Игорь идёт по Байконуру в своей парадной военно-морской форме, на боку поблёскивает кортик, солнечные зайчики отражаются на кокарде и звёздах капитана третьего ранга, а ещё на отполированных до блеска форменных ботинках. Всё-таки Игорь Исаев – красавец, по-другому не скажешь! Воодушевлённый его примером, я буду ночью читать книгу Александра Степанова «Порт-Артур» – мне её папа посоветовал.

***

– Костик, иди сюда! – на следующее утро Васька с хитрой физиономией кота Базилио зовёт меня в сторонку, заприметив посреди школьного двора. Отходим к примыкающему к основному зданию школы крытому бассейну. Ковалёв протягивает мне сухощавую ладонь, которую я пожимаю.

– Здорово. Что таинственный такой? – спрашиваю друга.

– Помнишь, мы про феромоны говорили?

– Да.

– Вот, я сделал! – и Васька показывает пробирку, которую бережно, боясь уронить, достал из внутреннего кармана пиджака. – Здесь уникальный препарат на основе одеколона «Шипр»! Убойная вещь!

– И как? Действует? – скептически спросил я.

– Ну… – Ковалёв замялся. – Не проверял, поскольку нужны клинические испытания, а у меня не те ресурсы, сам понимаешь.

– Мог бы и на себе попробовать, – заметил я.

– Как?

– Кто у нас химик, ты или я? – начинаю злиться. Принёс какую-то непонятную субстанцию, да ещё выпендривается на пустом месте. Менделеев, блин!

– Ну я, – с вызовом отвечает Васька. Думает пару секунд. – Хочешь быть добровольцем?

– Дай понюхать сначала.

– Да пожалуйста! – Ковалёв откупоривает пробку, я осторожно принюхиваюсь. Пахнет знакомо «Шипром», больше ничем.

– Точно сработает? – скептически спрашиваю.

– Честное комсомольское! – искренне говорит Васька, кивая лохматой головой.

– Ладно, давай попробую, что ли.

– Э, нет. Так не пойдёт. Препарат надо наносить непосредственно перед воздействием на объект, – с заумным видом говорит он. – Вот когда решишь предложить своей Леночке…

– …Она не моя, – перебиваю и хмурю брови.

– Прости, дружище, – поспешно извиняется Васька. – В общем, когда захочешь с ней поговорить, тогда только можно.

– И сколько надо?

– Ну… я точно не знаю…

– Васька! Мы на урок опоздаем, будешь трепаться!

– Половину пробирки, – тут же выпаливает он.

– Уверен? – удивляюсь. – Не многовато ли будет?

– В самый раз. Ты хочешь произвести впечатление на Лену или нет?

– Хочу.

– Тогда не сомневайся в моём таланте.

Хмыкаю недоверчиво. Ишь, куда хватил! Сам себя не похвалишь, никто не похвалит.

– Ладно, давай уже, – забираю пробирку.

Спешим в школу.

Первый урок биология, потом история, математика… Я решаюсь подойти к Лене на большой перемене. Ловлю момент, когда она остаётся одна за партой у приоткрытого окна и с удовольствием ест бутерброд с колбасой. Достаю пробирку, вытаскиваю пробку, а потом думаю: «Ну, как быть? Просто полить себе на макушку, что ли? А, была не была!» и поливаю потихоньку на рукава, волосы, лацканы пиджака, на рубашку.

Но моё священнодействие прерывается самым грубым образом. Ромка Чернов, балбесина такая, врывается в класс. За ним Лёшка Трушков с учебником. Оба начинают носиться туда-сюда, играя в догонялки, и в самый ответственный момент Ромка задевает меня. Содержимое мензурки выливается мне прямо на грудь, а сама стекляшка вылетает из рук и, сделав сальто в воздухе, птичкой выпархивает прямо в окно. Мы на третьем этаже, далеко внизу раздаётся слабый «дзынь».

Чернов и Трушков несутся дальше, даже не заметив случившейся со мной катастрофы. Принюхиваюсь. Вроде не слишком сильно пахнет? Да какая уж теперь разница. «Лучше больше, чем меньше», – думаю и направляюсь уверенно к Лене. Она как раз дожёвывает бутерброд. Подхожу, сажусь на стул впереди, разворачиваюсь на 180 градусов.

– Лена, я давно хотел тебе сказать…

Глаза девушки неожиданно становятся круглыми. Ноздри раздуваются шире, а потом она вдруг… начинает морщиться. Но мне кажется, что это у неё всего лишь реакция на феромоны. Не станет же Лена, в самом деле, бросаться на шею? Вот и старается сделать вид, будто недовольна. Такая хитрая женская тактика. Типа «ой, неприятно мне», а на самом деле «ах, какой он симпатичный!»

– Что ты хотел? – спрашивает она, скривив красивое лицо так, словно ей в рот лимон засунули.

– Ты смотрела фильм «Белый Бим Чёрное ухо»?

– Нет, – отвечает девушка, а сама почему-то отодвигается от меня.

«Вот же актриса какая!» – думаю радостно.

– А хотела бы посмотреть? Знаешь, его снял режиссёр Станислав Ростоцкий. Помнишь, мы всем классом ходили смотреть «А зори здесь тихие?» Ну вот, он его автор.

Лена молча кивает, и выражение её лица мне уже совсем не нравится.

– Прости, мне надо выйти, – вдруг выпаливает она, закрывает рот рукой и уносится из класса.

Смотрю ей вслед и ничего не понимаю.

– Васька! – зову друга. – Иди-ка сюда!

Он подходит, встаёт рядом, но тут же поводит своим орлиным носом – тонкий он у него, с небольшой горбинкой – и… начинает морщиться.

– Костик, это от тебя так… пахнет? – спрашивает, глядя на меня уже подозрительно.

– Чем? – строю невинную физиономию.

– Ну… фекалиями.

– Чем?

– Экскрементами…

Я опять хлопаю глазами.

– Ч-чем? – начиная догадываться, задаю тот же вопрос.

– Говном! – выпаливает Лёшка Трушков, проходя мимо, и начинает ржать.

– От меня?! – я подношу ладони к носу, принюхиваюсь. Но ничего не замечаю.

– От тебя, – кивает Васька, зажав нос рукой.

– Это всё твои феромоны! – отвечаю ему резко.

– Да не может быть, – мотает Ковалёв головой.

Звенит звонок, ребята возвращаются в класс после перемены. Почти сразу же начинаются восклицания в форме вопросов: «Кто пёрнул?», «Кто навонял?», «Кто обосрался?», «Кто в говно наступил?» и т.п. Довольно быстро многие головы начинают поворачиваться в мою сторону.

– Ну, Васька! – рычу я и пулей лечу из класса. Не выходит: на пороге сталкиваюсь с математичкой, Ларисой Борисовной. Она, ощутив исходящий от меня аромат, инстинктивно отодвигается в сторону.

– Костя, что случилось? – спрашивает интеллигентно, а по глазам вижу: уже решила, что я обгадился.

– Лариса Борисовна, мне надо в туалет, можно? – бормочу скороговоркой.

– Конечно, – говорит она.

Лечу по коридору, а в туалете снимаю рубашку, хватаю кусок хозяйственного мыла и начинаю тереть и смывать пятно на груди. Та же процедура у пиджака. Но вся беда в том, что я совсем не ощущаю запаха… дерьма! Почему же так получается? Старательно выжав мокрую ткань, напяливаю её на себя и понуро бреду в класс. Стоит мне показаться на пороге, как все тридцать пять человек начинают демонстративно фукать, зажимая носы. Исключений двое – Васька. Лариса Борисовна тоже участия в этом остракизме не принимает.

– Лариса Борисовна, – понимая, что день испорчен, говорю я. – Чувствую себя неважно…

– Понос у него открылся, – говорит кто-то, и класс ржёт.

– …Можно мне домой?

– Да, конечно, Костя.

Собираю вещи и покидаю класс. Перед дверью бросаю взгляд на Ваську. Ну, погоди у меня, химик!

Глава 12. Афродизиак

Костя

После истории с феромонами я с Васькой, подлецом таким, неделю не разговариваю. Он, понимая, насколько проштрафился, по-всякому пытается заслужить моё прощение. То пирожки с картошкой (знает, паразит, они мои любимые!) принесёт. То книжку Жюля Верна подсунет, помня о том, что я недавно закончил «Таинственный остров», и мне стало ещё больше интересно читать о приключениях. Только Ковалёв не знает, что я увлёкся «Порт-Артуром», он двухтомный, страшно интересный, и ничто на свете меня теперь от него оторвать не сможет.

Старается Васька, но я неприступная скала. Броненосец, вот кто я такой! И сдаваться не собираюсь, пока… да сам не знаю. В общем, в душе-то понимаю, что химик не особо-то и виноват. Смешал ингредиенты, но ведь чтобы создать одеколон с феромонами, нужны клинические испытания, а это не день, а месяцы или, может, даже годы. Взять, к примеру, вьетнамскую «звёздочку» или, как его официально называют, бальзам «Золотая Звезда». Всего три года назад он у нас появился, и уже многим знаком. Прежде всего по запаху.

Что же, вьетнамские товарищи его за пару дней, что ли, соорудили? Нет, конечно. Даже в условиях войны с американским империализмом разрабатывали рецептуру, проверяли, и уж только потом, когда убедились, что вещь хорошая, стали её сами использовать и нам привозить. Ну, а Васька… Словом, рассудив, что особой вины товарища в этом нет, и он хотел как лучше, я его простил. Случилось это на уроке истории, когда Надежда Дмитриевна рассказывала нам об итогах Ялтинской конференции.

– Ура-а-а! – неожиданно заорал Васька, заставив класс и учительницу вздрогнуть. Да ещё кинулся ко мне обниматься, а я всего лишь шепнул ему: «Прощаю».

– Ковалёв! Парфёнов! – громким голосом, рассердившись, сказала Надежда Дмитриевна. – Встали оба! Быстро!

Мы нехотя поднялись.

– А теперь оба вон из класса!

– Ну Надежда…

– Вон, я сказала! В коридоре подумайте над своим поведением!

Мы поплелись к двери под хихиканье одноклассников. Снова ощутили себя мелкими хулиганами. А ведь два здоровых лба, между прочим, десятиклассники! Вышли из класса, встали рядом. И надо ж было такому случиться, что как раз в это время мимо проходила Тамара Борисовна Жаркова! Увидев наши понурые физиономии, сразу догадалась: Надежда Дмитриевна выгнала.

– Ты и ты, – ткнула каждому в грудь пальцем. – За мной.

Мы вздохнули и пошли. С Жарковой спорить бесполезно. И опасно. Запросто можно комсомольский билет на стол положить. Примеры редкие, но бывали. В прошлом году один десятиклассник, параллельно учащийся художественной школы, принёс в класс альбом со своими рисунками. То ли показать кому хотел, то ли что. В итоге забыл на подоконнике. Нашли. Открыли. Полистали, а там – голова немецкого офицера с эмблемой СС на околыше. Ладно, если бы дохлый был. Так нет, рожа улыбается. Мгновенно об этом стало известно Жарковой. А у неё ещё после войны лютая ненависть к гитлеровцам. Как увидела, говорят, аж побелела вся.

Потом было собрание в актовом зале, на которое заставили прийти всех старшеклассников, с восьмого по десятый включительно. Того парня прилюдно заставили отдать комсомольский билет и значок, поставили на учёт в детской комнате милиции. Это не считая речи, которую сказала Тамара Борисовна про нацизм и тех, кто им «очарован». Не знаю, что дальше с тем парнем было. Кажется, исключили из школы и дали справку вместо аттестата. Вот такая она принципиальная у нас, завуч по воспитательной работе.

Мы тащимся за ней, предвкушая нечто нехорошее. Она выводит нас во внутренний двор, потом открывает дверь, ведущую на склад, включает там свет. Внутри загорается лампочка, в жёлтом свете видны горы, то есть от пола до потолка, мебели. Стулья, парты, – есть целые, есть разобранные или поломанные.

– С уроков я вас снимаю, – сухо говорит Тамара Борисовна. – Чтобы к трём часам дня починили две парты и четыре стула.

– А инструменты? – подаёт робкий голос Васька.

– Возьмёте у трудовика. Об исполнении доложите лично, – приказывает завуч и уходит, сунув мне ключ.

– Попали мы с тобой в жир ногами, – вздыхает Ковалёв.

– Ничего, прорвёмся, – отвечаю ему.

Следующие несколько часов проводим в пыли, поту и трудах праведных. Благо, трудовик Геннадий Иванович у нас человек понимающий. Дал нам ящик с инструментами под обещание вернуть в целости и сохранности. Ещё насыпал саморезов и гвоздей. Пока возимся, Васька рассказывает о том, что у него новая сногсшибательная идея. Смотрю на него скептически, но спрашиваю из вежливости:

– Какая?

– Афродизиак! – радостно сообщает химик.

– Это ещё что за зверь такой?

– Сам ты зверь! – смеётся Васька. – Афродизиак – это вещество, предположительно повышающее либидо.

– Чего?

– Ну, сексуальное желание, половое влечение.

– Ты где этой пошлятины начитался? – удивляюсь я.

– Это не пошлятина, а наука! – поднимает Ковалёв тощий грязный палец. – На протяжении всей истории человечества еда, напитки и поведение имели репутацию средств, делающих соитие более достижимым или доставляющих удовольствие.

– Васька, если нас завуч услышит, мы с тобой оба вылетим из комсомола, как две фанеры над Парижем, – предупреждаю друга.

Он делает голос тише.

– Однако, с исторической и научной точки зрения, предполагаемые результаты, возможно, были вызваны главным образом простой верой их пользователей в то, что они будут эффективными. То есть сработал эффект плацебо.

– Васька, у меня голова кругом от этой ерунды. Ты можешь просто выражаться?

– Ладно, так и быть. Короче, древние цивилизации, такие как китайская, индийская, египетская, римская и греческая культуры, верили, что определенные вещества могут стать ключом к улучшению влечения…

– Ковалёв!

– Ну хорошо, хорошо. Амбра, жаба буфо, йохимбин, козий рог, женьшень, алкоголь и некоторые продукты питания упоминаются в древних текстах как обладающие свойствами афродизиака.

– Слышь, ты, амбра, я в тебя сейчас стул брошу…

– Да ладно! – Васька недовольно машет рукой. – Короче, я придумал, как сделать так, чтобы твоя Лена…

– Она не моя! – рычу в ответ.

– Пусть не твоя. Но ты же хочешь, чтобы стала?

– Хочу.

– Ну вот! – радостно восклицает Васька. – Короче, берём афродизиак…

– Афро, афро… они из Африки, что ли?

Заливистый хохот моего друга, кажется, донесётся до ближайших классов, хотя мы в пристрое.

– Темнота! – смеётся он. – Афродизиак – это от древнегреческой богини любви Афродиты!

Молча киваю, продолжая собирать стул.

– Так вот. Берём афродизиак, подмешиваем в чай или какао, ты садишься с Леной за одну парту, и готово!

– Что готово?

– Ну, как что? – удивляется Васька. – Она тебя… – он играет бровями.

– Прямо говори!

– Ну… ты становишься ей очень интересен, как мужчина!

У меня коловорот выпадает из рук и плюхается на бетонный пол. Я смотрю на Ваську в полном изумлении.

– Ты что придумал, а, козёл колченогий? – бью по самому больному: Ковалёв страшно стесняется своих кривых тощих ног. Подхожу к нему и беру за грудки, чуть не отрывая от пола. – Ты хочешь, чтобы я Лену соблазнил таким подлым способом?! – мой голос гремит на весь склад, и наплевать теперь, услышат или нет.

Васька бледнеет, отводит глаза.

– Костик, – шепчет он сдавленно. – Я же пошутил…

– Шутник хренов! – рычу ему в лицо и отпускаю. – Ещё раз предложишь такое – набью морду и не посмотрю, что мы друзья!

– Ладно, не буду больше, – вздыхает Васька.

Продолжаем ковырять мебель, но теперь молча. Потом отчитываемся перед завучем, забираем вещи и расходимся каждый в свою сторону. Шагая домой, думаю о том, что никогда больше не стану слушать идеи Васьки. Они подлые. Нельзя так относиться к девушкам. Особенно к той, которая тебе очень нравится. Феромоны, афродизиаки – это подлость! Да, мне хотелось бы, чтобы Лена обратила на меня внимание. Но не таким способом. А каким? Ах, не знаю.

Глава 13. Кто, если не мы?

Михаил

Вспомнив о погибших товарищах из своего отделения, достаю из кармана жетоны. Ровным счётом девять. Есть ещё один, пока на шее. Мой. Но надолго ли? Я помню каждого поимённо и могу даже назвать личные номера. Всё-таки мы прослужили вместе… С самым опытным, ефрейтором Павлом Крюковым, позывной «Крюк», почти четыре года были вместе. Столько испытали... Самый молодой, Андрей Попов, позывной «Север», прибыл всего месяц назад взамен раненого бойца. Я даже не успел с ним по душам поговорить, как это делаю с каждым, кто становится солдатом моего отделения.

Но я их потерял. Они все полегли тут, в этом гиблом месте, на этой никому не нужной планете. Потому уверен: мне тоже не суждено вернуться в расположение бригады, которое где-то там, высоко над моей головой, в чёрной глубине космоса. Здесь мои бойцы, а я их командир, так что… Я обязан, как капитан тонущего корабля, покинуть его последним. Ну, если не получится, значит, такая она, судьба десантная.

Ладно, после стану рассуждать, сколько мне осталось. Пока займусь делами насущными. Приказа держать круговую оборону никто не отменял. А может, его уже и нет, только связаться со мной никто не сможет. Вчера нараксы во время очередного штурма, к счастью для меня, неудачного, умудрились снесли телекоммуникационную вышку. Как только сумели добраться до неё, твари колченогие? Она стояла неподалёку, на высокой одинокой скале, и КМС-01 больших трудов стоило её туда затащить и там смонтировать.

Помню, я ещё спросил одного из сапёров: зачем вышку ставить? Неужели современная связь не добивает до космофлота напрямую? В XXII веке живём, технологии за последние двести лет шагнули очень широко, а мы по-старинке вышки монтируем. Но капитан объяснил, что, поскольку на Рофарсе сильная вулканическая активность, вместе с ним очень мощные электромагнитные бури, сводящие возможность связаться обычным способом практически к нулю. Попробовали, как только приземлились. Пока вышку не соорудили, оставались фактически без связи.

Теперь вышки нет, связи тоже. Вот тебе и думай после этого, что хочешь. Разведка говорила, что местные нараксы дикие, коллективному разуму Стаи не подчиняются. Действуют сами по себе, влекомые инстинктами. Вот и верь после этого штабным умникам! Выходит, кто-то сильно ошибся в своих расчётах. Хотя чему удивляюсь? За время службы понял: такое повсеместно и довольно часто случается. Буквально с самого начала Галактической войны, когда наши войска впервые схлестнулись с нашествием расы вульторов. До сих пор военные аналитики не могут до конца понять, чем руководствуется Стая (боевая часть инопланетной расы), каковы её планы и тому подобное. Ну да, трудно проникнуть в их коллективное сознание, поскольку оно чрезвычайно отличается от человеческого.

У нас, людей, сознание у каждого своё. Каждый сам себе голова. То ли дело Стая! Там количество мозговых клеток, действующих как одна общность, как один громадный мозг, настолько велико, что они, вероятно, смогли бы захватить многие галактики, если бы не натолкнулись на наше противодействие. Сразу стало понятно: никто вульторам прежде в галактике не оказывал столь упорного сопротивления. Остальные расы, видимо, тоже сражались, но недостаточно умно или смело, а может то и другое сразу.

Мы воюем с вульторами уже третий год, и конфликту конца и края не видно.

Началось всё два года, девять месяцев и семь дней назад на экзопланете Кеплер-186Ф. Находится она в планетной системе красного карлика Кеплер-186 в созвездии Лебедя на расстоянии 492 световых лет от Земли. И планету, и звезду так назвали, поскольку обнаружили их с помощью космического телескопа «Кеплер» в далёком 2014 году. Его же, в свою очередь, назвали так в честь немецкого математика и астронома Иоганна Кеплера, открывшего законы движения планет. Я всё это запомнил, поскольку по жизни человек любознательный. Хотя порой сам себе удивляюсь: зачем столько информации в голове держу?

Когда Кеплер-186Ф только открыли, к нему отправилась первая, как её тогда назвали, «Звёздная экспедиция». Полёт продолжался три года, а после выяснилось, что планета пригодна для жизни и вполне может стать второй Землёй. Значит, будет куда переселить часть человечества, которое разрослось до почти 25 миллиардов, и ресурсов на всех стало не хватать.

Благополучное освоение Кеплер-186Ф продолжалось ещё пять лет, а потом случилось неожиданное. На одно из поселений напали неизвестные монстры. То есть всякой живности и на самой планете достаточно, однако эти твари действовали так, словно ими кто-то руководил. Это было первое столкновение с вульторами, а дальше… Постепенно это всё переросло в Галактическую войну, которой ни конца, ни края не видно.

Ладно, чего рассуждать. Кажется, засиделся я на одном месте. Поднялся со стула, на котором проторчал неподвижно последние пару часов, погрузившись в воспоминания. Убрал жетоны. Они всегда со мной. Напоминание о том, чего я лишился на этой проклятой планете. И теперь мне надо отомстить за своих ребят. Это обязательно сделаю, а пока надо залатать мой, единственный из четырёх оставшихся, бункер. Другие три нараксы развалили, а об мой уже который раз обламывают свои острые зубы и когти.

Теперь мне приходится разбирать обломки других бункеров, чтобы усилить свой. Хорошо, КМС-01 оставили немного стройматериалов. Например, суперпрочный быстросохнущий цементный полимер. Осталось три бочонка. Им можно замазывать трещины, приклеивать бетонные куски. Этим и занимаюсь, чтобы усилить конструкцию своего сооружения. Через полчаса полимер, как затвердеет, становится по прочности похож на высоколегированную сталь.

Правда, монстрам и её удаётся разломать. Они способны её стачивать, делая тонкой, и не смотрят на кровь, которая у них хлещет из разломанных когтей и зубов. Но вульторы обладают отличной регенерацией. Те, что сильно ранены, отходят назад, ложатся на землю (некоторые закапываются) и ждут, пока восстановятся. На их место тут же приходят другие, и так до тех пор, пока или своего не добьются, или силы не иссякнут. До поры, до времени.

Одно хорошо: когда те же нараксы сильно увлечены чем-то, то вокруг не смотрят. Слишком тупые для того, чтобы комплексно оценивать обстановку вокруг. Этим можно пользоваться – становится проще обходить их с тыла и флангов и забрасывать гранатами, поливать из огнемётов или просто расстреливать издалека. Так я и делал уже несколько раз. Может, эта тактика спасла мне жизнь. Ну, а пока побуду строителем. Черт, ну хоть бы один КМС-01 оставили!

Я смотрю в смотровой иллюминатор на затянутое оранжево-чёрными облаками низкое небо. Кажется, снова бескрайние просторы космоса, к которым так привык за годы службы в ВДВ, мне не уже увидеть. Связи нет, а одному выжить в таких условиях нереально. Ничего. Поцапаемся ещё. Не раскисать, десантура! Кто, если не мы?

Сутки на этой планете длятся 30 часов. У меня часы показывают то время, которое было на базе. Если по-земному, получается примерно шесть вечера. И это хорошо, поскольку нараксы по ночам не атакуют. То есть могут, случаи зафиксированы. Но это если на самому нарваться на место их скопления. Если же нет, звери до рассвета предпочитают или в землю закапываться, или сидят вокруг своего логова, пожирая что-нибудь и залечивая раны.

Вот бы найти, где у них тут логово находится? Даже интересно стало. Отнести бы туда термобарический заряд помощнее и взорвать. Только я один, мне не добраться. Вот если бы со мной хоть один снайпер был! Да ещё лучше не простой, а из спецподразделения «Заря». Но увы. Это элитные бойцы, их на рядовые задания, подобно нашему, не отправляют. У них приказы куда сложнее: проникать глубоко в тыл противника и уничтожать особо важные цели.

Ещё они могут по лазеру наводить на вражеские укрепления термоядерные ракеты. Красота! Правда, шансы выжить у таких спецов минимальные, даже несмотря на новейшие скафандры со множеством степеней защиты, в том числе от гамма-излучения. Потому отваживаются в их ряды вступать очень немногие. Зато служат всего десять лет, а потом – почётная отставка, огромная пенсия, уважение и куча льгот.

Чего я в спецназовцы не пошёл? Давно бы служил в спецотряде «Заря», сидел на какой-нибудь тихой базе, пивко тянул холодное из банки и спокойно готовился к очередному заданию. У них и время есть всё обдумать и как следует подготовиться, а у меня? Ладно, нечего выдумывать. Мне нужна телекоммуникационная вышка. Я без связи, как без рук. Портативная рация бьёт максимум на тридцать километров, в эфире ничего. Белый шум сплошной. Значит, рядом никого. Чтобы добросить сигнал до линейного крейсера, на котором нас сюда доставили, без вышки никак.

Хорошо, тупоголовые нараксы её снесли, но лишь основание разрушили. Надеюсь, оборудование не сильно пострадало, смогу восстановить.

Глава 14. Боевой скафандр

Михаил

Встаю. Хлебнул воды, благо теперь у меня её много. Она предназначалась для всего отделения, а теперь всё мне досталось. Проверяю автомат, мой верный АК-50. Так, что у меня там из боеприпасов? Патроны 12,7×108 мм: бронебойные, зажигательные, разрывные. Есть целый ящик из обеднённого урана. Верный титановый штык-нож и, конечно, подствольник. Без него вообще никуда. Очень хорошо размётывает целые кучи нараксов, оставляя от них грязные кровавые ошмётки.

Проверяю работу сервоприводов боевого скафандра. Гравитационные ускорители в норме, система жизнеобеспечения работает отлично. Система жидкостного охлаждения с турбинами в порядке, а будь иначе, я бы на поверхности этой дурацкой планеты и пяти минут не протянул – изжарился, как курица в печи. Энергетические ячейки не повреждены, и это замечательно. Когда я был в учебке, нам рассказывали, что вероятность эксплуатационного отказа установленных в наших скафандрах реакторов холодного синтеза составляет всего 0,05%.

«Если же такое все-таки случается, – отметил военный инженер, который вёл занятие, – подобные случаи мы можем объяснить скорее не рационально, а фатальной неудачей или проявлением неведомой силы». Мы тогда посмеялись, а теперь мне не до смеха. Потому что на этой планете меня преследует с первого дня какое-то странное ощущение: что-то может случиться из ряда вон выходящее, и к этому невозможно подготовиться.

Вроде паранойей не страдаю, с психикой всё в порядке: перед отлётом сюда медкомиссия проверяла. Но ощущение периодически становится всё сильнее, потом утихает. Может быть, это электромагнитное излучение на меня так действует? Или, может, местная гравитация, которая чуть сильнее земной, но в общем и не отличить? Не знаю, даже предположений нет. Хорошо, что у меня есть БСА-03, то есть боевые стимуляторы автоматические. Их можно использовать только в самых критических ситуациях, когда в пору вызывать огонь на себя (ещё бы связь работала). Если такое случается, без этого препарата я на поле бое – медленная бронированная черепаха, и пока подниму руку или ногу, любой несмышлёный наракс меня раскорячит вдоль и поперёк.

Всё-таки спасибо армейским химикам, придумавшим эти химические синтетики. Инженерам, которые смогли вмонтировать их в систему жизнеобеспечения скафандра. Ещё врачам, сообразившим, как подсоединить эти сложные устройства к телу десантника. Всё вместе и называется БСА-03, то бишь третьего поколения. Его можно использовать, как экстренное средство, а можно в качестве допинга.

Пока я в бою или выполняю другие задачи, в мою кровь поступает ядрёный гормонный коктейль из адреналина, эндорфинов и психотропных препаратов. Из-за них становлюсь гораздо сильнее и быстрее, ну а моё бесстрашие и говорить не приходится. Я по жизни смелый человек, и когда меня так стимулируют, то вообще напоминаю себе берсерка. Только не совершаю необдуманных поступков, потому жив до сих пор. Плюс удача, конечно. Без неё в нашем деле никуда.

Да, хороший «коктейль», этот БСА-03. Правда, им увлекаться нельзя. Иначе потом трое суток спать не сможешь. А встречались те, кто перебарщивал с ним, и тогда становились тощими и нервными. У кого-то даже до маниакально-депрессивного психоза доходило. Был один парень, здоровяк под два метра, который после боя умер. Думали, его нараксы ранили, а оказалось – от инфаркта. Ну, про глюки и отупение после боя не говорю. Сам проходил через такое. Короче, надо быть и здесь осторожным, чтоб не скопытиться раньше времени. Или ещё можно запросто вылететь из ВДВ.

Переодеваюсь, система на внутреннем экране шлема пишет, что всё в порядке. Открываю шлюз, выхожу на поверхность. Температура за бортом плюс 76 градусов по Цельсию. Жарковато, но внутри скафандра комфортные 23 градуса. Смотрю на сканер движения. Он ничего не показывает. Видимо, нараксы вернулись к своему логову, чтобы зализать раны, подкормиться и переждать ночь. Ну, пока вы там свои пайки жуёте, мерзкие твари, я пока схожу на разведку. Благо, идти не слишком далеко, полтораста метров примерно.

Пока шагаю, держу автомат наготове, а сам думаю: вот интересно, если на этой планете ни живности, ни растений нет, то чем нараксы питаются? Закономерный вопрос, между прочим. На него быть военной разведке дать ответ прежде, чем нас сюда отправлять. Ведь если у тварей здесь свои аванпосты, значит, они тут не «полудикие», как изначально думали, а управляются коллективным разумом. Раз так, здешние нараксы – часть расы вульторов. То есть мы тут имеем дело не с простыми зверюгами, а частью инопланетной военной системы. Это же всё очень осложняет!

Но я не офицер, тем более не штабной. Иду неспеша, осматриваясь и прислушиваясь к равномерному жужжанию. Это сканер даёт понять, что всё в порядке. Если появится цель, он станет щелкать. И чем ближе она будет, тем чаще звук.

Да, крепко нараксы потрудились над нашим опорным пунктом. Три бункера изгрызли, расковыряли и разломали почти до основания. Бойцов жалко. Многие служили со мной не первый год. Ну, да что теперь. Вспомню о них потом. Сжимаю челюсти. Пока надо идти. У меня есть цель. Вот и вышка. Да, четыре опорных наполовину вкопанных в грунт железобетонных куба, на которых она стояла, выглядят так, словно они были из трухлявого дерева, и бобры их зубами сточили.

Проблема в том, что вышка упала так, что самая важная её часть, где тарелка спутниковой связи и приёмопередатчик, оказались висящими над пропастью. Я заглянул туда – далеко внизу, метрах в тридцати, медленно течёт река лавы. Значит, мне надо как-то добраться до аппаратуры. Но если в скафандре полезу, всё рухнет вниз. Значит, надо вытянуть вышку на поверхность, чтоб над пропастью ничего не болталось. А как, если ни одна из её трёх стоек не прикреплена к основанию, и лишь одна торчит из бетонного блока, согнутая под углом в 90 градусов?

Вот зараза! Придётся возвращаться за плазменным резаком. Или все-таки подорвать по-быстрому? Нельзя. Нараксы могут услышать и вернуться. Или оборудование ещё сильнее пострадает. Тогда мне мелкий пушной зверёк. А резак в бункере остался, я не подумал его брать, дурак несчастный. Разворачиваюсь, делаю три шага… «Пим! Пим! Пим!» – это сканер. Значит, поблизости кто-то есть. Цель небольшая, одиночная. Но нараксы по одному редко ходят, значит, это либо их небольшой отряд, и потому аппаратура не может разделить столь мелкую цель. Или это тварь покрупнее. Возможно, даже огрот.

Странно. Я думал, что у диких вульторов таких не бывает. Хотя, может, мутировал? На этой безумной планете всё возможно. Спешу к бункеру, но понимаю: не добежать. Можно было бы допинг себе засадить, но рано. Да и противника мало, может, смогу справиться. Преодолеваю ещё с десяток метров, как вдруг прямо мне навстречу из-за невысокого холма выбирается… черт, так и думал! Огрот собственной персоной.

Глава 15. Взрыв на газовом заводе

Костя

– Значит, так, молодёжь! – Лариса Григорьевна, как всегда, очень активна. Её движения – сплошная ртуть, притом чаще всего хаотичны. Недаром она ведёт у нас химию. Правда, делает это не слишком хорошо, поскольку жутко всегда торопится. Мел так и крошится в её руке, пока она водит им по коричневой поверхности доски. Она тут же стирает нацарапанное тряпкой, выводит формулы снова, опять ошибается и так далее. Потому у неё даже кличка есть – Торопыга. Теперь она вышла вперёд, вытирая об полотенце только что тщательно вымытые после мела руки. – Завтра состоится экскурсия на газоперерабатывающий завод!

По классу пробегает удивлённо-радостный гул.

– А что там такого интересного? – интересуется Аня Денисенко. Вот не нравится она мне внешне, слишком крупная. Но голос… глубокий, мягкий, обволакивающий. Таким бы голосом детские сказки озвучивать: пару минут слушаешь, и баюшки-баю!

– Как так? – поражённо вскидывает тонкие брови химичка. – Это же одно из самых крупных промышленных предприятий нашей области! Между прочим, его строили такие же, как вы, молодые люди со всего СССР. Это комсомольская ударная стройка! – Лариса Григорьевна говорит очень воодушевлённо. Ей бы стихи читать со сцены. Хотя вряд ли получится – забудет половину слов, уж очень спешит куда-то.

Дальше Торопыга рассказывает нам об этом заводе. Довольно интересно, и потому в конце урока большинство соглашается поехать на экскурсию. Почему нет? Обещали выделить комфортабельный автобус, покормить в заводской столовой. Но самое главное – мы там проведём весь день, нас сняли с уроков! Ура! Стоит мне об этом подумать, как бросаю привычный взгляд на Лену. Начинает сладко щемить сердце.

Что же за дурак я такой? Какая ещё столовая, какие уроки! Там же будет Лена! Моя Леночка! Ах, как приятно даже просто думать о ней вот так – «моя». Вздыхаю и думаю о том, что во время экскурсии надо быть к ней поближе. Может, поговорить получится. Или просто поболтать ни о чём, но для меня даже это станет великим событием. Радость разливается в душе, и вечером я воодушевлённо сообщаю родителям о предстоящей поездке.

***

На следующее утро, ровно в восемь, мы всем классом толпимся на школьном дворе. Через несколько минут Лариса Григорьевна, со списком в руках, считает нас по головам и по одному запускает в «Икарус». Я очень бы хотел сесть рядом с Леной, но не получается. Место около неё занимает Катя Евдокимова, – маленькая, ниже всех ростом, подвижная и улыбчивая девушка. Я втайне прозвал её Мышкой. Ну очень юркая! Вот и теперь: не успел глазом моргнуть, как она уже возле Лены восседает. Впереди важно уселись Баныкина с Денисенко, мы с Васькой расположились позади.

Ковалёв всю дорогу рассказывал мне о том, как важен этот завод. Какие виды продукции он выпускает, да сколько всего полезного можно сделать из природного газа… У меня голова пухнет от обилия информации, но остановить Ваську означает его обидеть. Он если вошёл в болтливый раж, то будет трещать, пока не устанет. До завода ехать примерно час, а это для Ковалёва – раз плюнуть, он же будущий химик, потому трещать о своей любимой науке может намного дольше.

Я же украдкой посматриваю в промежуток между впереди стоящими креслами. Слева, у окна, моя Лена. Они щебечут о чём-то с Мышкой, и мне страшно хочется послушать, но как? Васька без продыху про свой газ бу-бу-бу… Приходится его слушать, а попутно я тяну носом воздух. Мне кажется, что от Лены пахнет то ли хвойным мылом, то ли духами какими-то. Как бы я хотел зарыться лицом в её волосы и жадно вдыхать аромат!

***

На заводе каждому вешают на шею «Самоспасатель» – средство индивидуальной защиты органов дыхания. Поясняют: снимать запрещено, носить во время экскурсии обязательно. Солидный мужчина в униформе говорит, что прибор «предназначен для обеспечения выхода людей из опасной и потенциально опасной атмосферы с недостатком кислорода или загрязнённой вредными веществами в случае аварии, пожара, других чрезвычайных ситуациях».

Мы слушаем вполуха, а сами крутим головами. Я такого хитросплетения огромных труб в жизни не видел. Настоящий металлический лабиринт, усеянный датчиками, кранами, табличками и прочим. Как только рабочие в них разбираются? Ведь непонятно же ничего! Нас ведут мимо цехов, рассказывают, показывают. Больше всех восторга испытывает, конечно, Васька. На его лице – настоящее блаженство. Словно в рай попал. Он задаёт кучу вопросов, порой ставя экскурсовода в тупик.

Я стараюсь держаться поближе к Леночке. Шучу невпопад, когда выдаётся возможность, и она даже смеётся, что меня страшно радует. Где-то читал, что лучший способ произвести на девушку хорошее впечатление – рассмешить. У меня получается! Значит, может быть мы с ней…

Нас ведут в главное здание заводской администрации, мы поднимаемся на лифте и выходим на крышу. Вид отсюда такой, что дух захватывает. Весь огромный газовый завод как на ладони! Я заворожённо смотрю на стройные ряды громадных труб, а вдали виднеются высоченные горящие газовые факелы.

– Как же здесь красиво… – вдохновлённо говорит Лена.

– Словно в другой мир попали, да? – спрашиваю её.

Она смотрит на меня, улыбается.

– Точно, – отвечает. – Вот только об этом подумала, а ты с языка снял.

Моя улыбка становится такой широкой, что, кажется, порвёт рот.

Мы смотрим дальше, а потом Торопыга говорит, мол, пора спускаться. Нас ждут в столовой. С радостным галдежом спешим вниз. Я снова стараюсь быть поближе к Лене, и Мышка начинает на меня строго поглядывать. Чего это, мол, постоянно лезу, отодвигая её в сторону? Приходится сделать вид, будто это происходит случайно.

Идём снова мимо цехов. В одном из них дверь приоткрыта. Я бросаю взгляд на дверь и тут же чуть не падаю: на левом кеде развязался шнурок. Останавливаюсь, чтобы его завязать. Класс между тем уходит всё дальше, и мне бы не потеряться на огромной территории предприятия. Расстояние всё больше, до одноклассников уже метров семьдесят. «Ничего, догоню», – думаю, и в этот самый момент со стороны цеха, слева, раздаётся сильный хлопок.

В следующее мгновение тяжёлая металлическая дверь срывается с петель и уносится в сторону, словно картонная. Я вижу, как она летит, кувыркаясь в воздухе, и вонзается в асфальт в трёх метрах от меня. Нервно сглатываю: если бы в мою сторону примчалась, от меня бы мокрое место осталось… Встаю, но следом происходит нечто странное: цех содрогается. Внутри раздаётся глухой рокот, и из здания начинают выбегать один за другим рабочие. Они спешно расстёгивают сумки с «Самоспасателями» и натягивают противогазы, не обращая на меня внимания.

Я стою, инстинктивно пытаясь нащупать сумку, чтобы сделать то же самое. Попутно пытаюсь поправить съехавшую на бок каску, – нам каждому такую выдали.

– Чего стоишь? – кричит какой-то рабочий, пробегая мимо. – Спасайся! Сейчас рванёт! – и уносится прочь.

Хлопаю глазами и не могу понять: что рванёт? Ни огня, ни дыма нет. В следующую секунду здание цеха будто подпрыгивает. Снова доносится глухой шум. Из распахнутого дверного проёма вырывается столб то ли дыма, то ли пара. Он стремительно летит прямо на меня, густой, и успеваю только заметить его странный цвет – оранжевый. Ещё мгновение спустя оказываюсь внутри облака. Стою, ощущая, как мне становится всё жарче и жарче, дышать всё труднее, и я вроде бы успел достать «Самоспасатель», но не надеть его.

Вдох, выдох. Ещё раз, ещё…

– Лена, – позднее, что успеваю произнести, прежде чем теряю сознание.

Глава 16. Вышка связи

Михаил

Огрот – жуткая и чрезвычайно опасная тварь. Его главное оружие – сотни острейших костяных игл длиной в руку, которые может выбрасывать залпами, сразу штук по пять-семь. Они даже на излёте могут запросто пробить двухсантиметровую броню. Плюс передние лапы с острейшими, как у нараксов (только намного больше и прочнее) костяными клинками, способными разгибаться, как нож с автоматически выдвигающимся лезвием. Если я попаду под такой удар, то максимум выдержу их два-три, не больше. Наконец, огрот снабжён мощными челюстями с доброй парой сотен острых зубов. Ими он может перемалывать кости и даже металл толщиной то десяти миллиметров.

Монстр, высота которого достигает двух с половиной метров, уникален своей силой. У человека в организме 640 мышц, у огрота около четырёх тысяч. Он с головы до лап покрыт бронированными пластинами, причём они подвижны, что делает животное чрезвычайно манёвренным противником. Огроты способны быстро бегать, перенося массивное тело на короткие расстояния буквально за секунды. Ему десять метров перемахнуть – едва успеешь заметить. На более длинные дистанции они бегать не мастаки, – устают. Слишком много энергии уходит на передвижение бронированной туши весом около трёх тонн.

Я помню главное: огротам надо в грудь стрелять, прежде чем они успеют тебя нашпиговать иглами, достанут клинками или перемелют челюстями. Тварь замерла от неожиданности, увидев меня, но я успел первым вскинуть автомат, снять с предохранителя и нажать спусковой крючок. Огрот только вскинул свои огромные клинки, напоминающие большие костяные косы, какими в старину собирали траву, поняв, что не успевает выбросить в меня стрелы, когда бронебойные пули понеслись ему в грудь.

Это и правда удивительно: броня у огротов крепкая, и обычными пулями её можно пробить, только если стрелять в одно место метров с десяти очередями. Это делает монстра очень живучим. Но против бронебойной пули 12,7×108 мм он устоять никак не может.

Огрот получил сполна. С яростным рёвом из последних сил кинулся в мою сторону, но я не стал отступать, помня об иглах: нельзя давать такому противнику нашпиговать тебя ими на последнем издыхании, а твари на такое вполне способны. Продолжил стрелять, и здоровенный монстр, расплёскивая кровь, рухнул в паре шагов передо мной и замер. На всякий случай сделал ещё контрольный выстрел ему в лоб.

«Вот же пакость, – подумал я. – Теперь ещё и тушу убирать, чтобы не мешала». Но сразу после этого стал вслушиваться и смотреть на сканер. Вдруг рядом другой огрот притаился? Или нараксы. Огроты по одиночке редко ходят. Но этот, видимо, или потерялся, или отстал от своих. А может, он, как медведь-шатун, живёт и охотится сам по себе. Правда, для расы вульторов это большая редкость, поскольку они подчиняются коллективному разуму.

Я прождал минут пять, успев перезарядить магазин, но никто так и не появился, и сканер тоже молчал. Тогда поднялся и поспешил в бункер. Забрал плазменный резак, приторочил к скафандру и обратно, к вышке. Одним глазом смотрю вокруг, другим на сканер. Удобно придумано: справа внизу шлема небольшой экран, на котором видны мои показатели. Знаю, как у меня дела обстоят с энергетической системой, жизнеобеспечения, состав кислорода, состояние здоровья и много чего ещё. Разработчики этой сложной бронированной штуки постарались на славу. Всё тщательно продумали, даже есть система удовлетворения естественных потребностей. Причём внутри ничего не остаётся – всё попадает наружу.

Ладно, чего это я вздумал рассуждать. Видать, радость от уничтожения огрота в пятой точке играет. Надо себя приструнить. Иначе как бы потом не пришлось бежать обратно, если окажется вдруг, что зверюга не одна пришла, а в тесной дружеской компании. Пока я одного стану мочить, другие из меня решето сделают. Потому спокойно, Миша, держи себя в руках. Контроль и дисциплина. Как нас учили? Чтобы победить, необходимо иметь боевые навыки, постоянно учись воевать. Десантник – это человек, выживающий в любых условиях.

Возвращаюсь к вышке. Сначала привязываю вышку к бетонному кубу, чтобы она не рухнула в пропасть, затем разрезаю металл. После упираюсь ногами в основание и изо всех сил тяну тяжёлую конструкцию на себя. Будь я без скафандра, без КМС-01 мне бы не справиться. Мне удаётся протащить вышку всего метра три, этого оказывается достаточно. Оборудование и тарелка спутниковой связи оказываются под руками. Аккуратно демонтирую их, не забывая прислушиваться к сканеру.

Затем забираю с собой. Тяжёлые! Всё вместе килограммов двести примерно. Опять скафандру спасибо. Сервоприводы справляются, превращая тяжкую ношу в почти невесомую. Меня теперь другое больше заботит: где это установить? Если на вершине бункера, где тяжёлая огнемётная система, то в первом же бою нараксы всё разломают. Вышку я один не подниму, тут без КМС-01 не обойтись. А чтобы сигнал добил до орбиты крейсера, нужна возвышенность.

Вернувшись к бункеру и сложив аппаратуру рядом, в соседнем, полуразрушенном (нараксы его не тронут – он для них мусор, поскольку не живой, а значит убить и сожрать нельзя), начинаю думать, как быть дальше. Выход один: надо запускать дрона, искать холм или горку, на которые смогу забраться, чтобы там всё установить. Пока твари до него доберутся, у меня будет время связаться с базой.

Оборудование, к счастью, не слишком пострадало, ведь верхушка повисла над пропастью. Если бы об камни ударилась, тогда кранты. Ну, а сейчас вроде есть шанс. Жаль, что я не инженер и не могу проверить сразу. Хотя почему нет? Верно, а чего, собственно, дурью маюсь? У меня есть несколько целых энергетических ячеек – остались от скафандров моих бойцов. Сейчас присобачу к ним провода, подам питание к аппаратуре и посмотрю, что получится. Здесь всё просто: придумывали специально так, чтобы любой десантник, даже не семи пядей во лбу, смог воткнуть кабели и ничего не сломать. Ручищи-то у нас вон какие здоровые, а знаний маловато.

Забираю энергоячейку с собой, благо она небольшая, похожа на аккумулятор от КМС-01. Снова максимум внимания на сканер. Нараксы умеют, при желании, совершать большие прыжки, и я знавал нескольких десантников, которые погибли из-за этого. Не учли коварство зверюг, высунулись в опасном месте и получили по голове острыми конечностями. С одного удара, конечно, шлем бронескафандра не пробить, но монстры очень быстры, нападают стаей, так что лучше перестраховаться.

Подключаю энергоячейку и смотрю, что получится. Компьютер цел. Он быстро загружает данные, но система сразу выдаёт на монитор: «Слишком слабый сигнал». Понятно, на грунте ведь лежит, к тому же электромагнитные вихри сильные. Поднять надо и чем выше, тем лучше. Но я уже праздную маленькую победу: у меня появился шанс связаться с десантным кораблём, со штабом бригады! А раз так, то и замаячила впереди возможность вернуться к своим. Как звучит одна из заповедей ВДВ? Своих не бросаем!

Глава 17. Куда я попал?

Костя

Открыв глаза, я не смог понять, где нахожусь. Но главное – почему вокруг так тихо? Смотрю и не понимаю: вроде бы какое-то помещение. Круглое, метров сто квадратных примерно. Вместо окон – узкие щели, вроде бойницы. Слева ящики с какой-то непонятной маркировкой. РГД-25, Ф-110, ПГ-17ВС, УЗРГМ, СКД и прочая белиберда. Что-то они мне напоминают? Ах, да! Мы же когда ездили в прошлом году в воинскую часть, где нас учили стрелять из автомата Калашникова, пистолетов Макарова и снайперских винтовок Драгунова, нам из таких же ящиков патроны доставали!

Стоп. При чём тут это? Я медленно поднялся и, глубоко вдохнув воздух, закашлялся. Ощущение в груди такое, словно у меня был тяжёлый бронхит, но теперь проходит. Немного больно, но топимо. Я в детстве часто болел то этим, то воспалением лёгких, запомнились ощущения. Тот оранжевый дым – вот кто виноват. Но голова не кружится, дышу, если не лёгкое свербение в груди, то в целом и общем чувствую себя хорошо.

Но где я? Куда попал? Наверное, это какое-то заводское помещение, куда меня принесли. Помню, что потерял сознание. Видимо, взяли и сюда оттащили, чтобы в себя пришёл. Ну, а ящики… наверное, это подсобка. У завода есть военизированная охрана, видимо, это место им и принадлежит. Я поднялся, поправил одежду, подошёл к одному из ящиков. Открыл застёжки, заглянул внутрь и ахнул. Ничего себе! Гранаты, настоящие! Вернее… какие-то странные немного, но всё равно узнать можно.

Стоп, а для чего гранаты на газовом заводе? Может, на случай вражеского нападения. Вдруг американцы захотят высадить десант? Вот прямо сюда, и чем тогда отбиваться? Потому и гранаты. И патроны, и всё остальное. Я прошёлся по помещению, осматриваясь. Довольно чисто, всё на своих местах. Непохоже на подсобку. Обычно в них бардак творится. Помню, мы с отцом однажды на его заводе искали слесаря, чтобы он нам дома трубу с горячей водой починил. Нашли в подсобке, а там… мама дорогая! Грязища и бардак жуткий. К тому же всё прокурено. Здесь не так. Хотя чего удивляюсь? Если это помещение военизированной охраны, то так и должно быть.

В одном месте я увидел флаг – большая голубая полоса, внизу на треть зелёная. В центре жёлтый парашют с человеком внизу, два взлетающих в разные стороны самолёта. Сразу догадался – воздушно-десантные войска! Только ещё должна быть, насколько помню, красная звезда на парашюте, а её почему-то нет. Может, флаг бракованный? Или самодельный, и создавший его просто растяпа.

Я походил ещё немного, пока не решился заглянуть в одну из щелей. Когда приблизился к ней, то… ничего не увидел снаружи. Показалось, она закрыта чем-то снаружи. Может, чтобы тот оранжевый газ сюда не попал. Да и дверь оказалась очень тяжёлой, бронированной кажется. Ну да, такие же устанавливают в бомбоубежищах. В нашей школе оно тоже есть, и мы туда ходили из мелкокалиберных винтовок стрелять на уроках начальной военной подготовки. До сих пор помню густой запах сгоревшего пороха. Мне очень нравилось, особенно когда через пару уроков стал неплохо попадать.

Побродил ещё, нашёл какие-то чёрные экраны. А вот этот прибор с множеством кнопок наверняка рация. Ещё увидел камуфлированную одежду, ботинки 44 размера, полотенце, душевую и туалетную кабины, какой-то ящик с прозрачной крышкой. Открыл его – пусто, а едой почему-то пахнет. Духовка, наверное. Только электрическая, здесь нет газовой трубы или баллона. Жаль, не смог найти телефона, чтобы позвонить, и меня бы отсюда выпустили.

«А может, снаружи случилась катастрофа? – вдруг подумал, леденея. – И всё вокруг так сильно заражено, что некому за мной приходить?» Я постарался успокоиться. Да ну, глупости. Не может такого быть. Нам во время экскурсии рассказывали, что на предприятии несколько степеней защиты. Если одна не сработает, остальные – сто процентов. И ещё ни разу не было… «А вдруг на нашу страну напали?!» – мелькнула мысль.

Если так, то я теперь сижу один в каком-то подвале, совсем один, а вокруг бушует оранжевый дым, ну или может даже… радиация. Страх сковал тело на несколько секунд. Я глубоко вдохнул, медленно выдохнул. «Ничего, всё будет хорошо. Как там говорил Карлсон? Спокойствие, только спокойствие! Дело-то житейское. И тут я заметил в углу ещё один ящик, довольно крупный, на который сперва не обратил внимания. Подошёл, раскрыл его.

Внутри лежали автоматы Калашникова. Вернее, нечто очень их напоминающее. Вроде бы АК-74, калибра 5,45 мм. Но не совсем. А ещё это оружие почему-то выглядело потрёпанным, что ли. Царапины на металле, притом довольно глубокие, ещё приклады и цевье, – я даже потрогал, – не деревянные, а пластиковые. Странно, не видел таких автоматов раньше. Может, какие-то специальные? Для охраны особо важных предприятий? Я осторожно взял один автомат в руки. Массивный. Отстегнул магазин. Нет, это не 5,45, намного больше. Даже диаметр ствола толще. Может, это и не автомат вовсе, а пулемёт? Ещё тяжёлый очень. Я когда АК-74 в руки взял впервые, он показался мне тяжеленным. Этот массивнее даже. На кого рассчитан? Видимо, на очень крупных бойцов.

Почему же автоматы выглядят так, словно их специально курочили?

У меня уже столько вопросов накопилось, а ни одного ответа. Эх, вот бы рацию включить. Я подошёл к ней, нажал несколько кнопок. Без толку. Хитроумный прибор даже не включился. Жаль, что телефона тут нет, можно было бы родителям позвонить. То есть маме, конечно. Номер отдела кадров я помню, а у папы на судне телефона нет.

Внезапно на рации загорелись сразу несколько кнопок, и я вздрогнул от неожиданности. Тут же через динамик раздался незнакомый мужской голос. Он пытался пробиться через сильные помехи.

– Кондор! Кондор, ответьте Жнецу!

Я стал лихорадочно искать, на какую бы кнопку нажать, чтобы ответить. И ещё непонятно, куда тут говорить: микрофона-то нет. Наверное, в рацию встроили. Неожиданно повезло: решил, что вот эта большая кнопка, что светится изнутри зелёным, подойдёт. Нажал на неё и заговорил:

– Алё? Здравствуйте! Я вас слушаю!

Пауза на той стороне длилась несколько секунд, а потом тот же голос спросил удивлённо:

– Кто говорит?

– Меня зовут Костя Парфёнов, я ученик 10 «А» класса 33-й средней школы!

Снова пауза, а потом вкрадчивый вопрос:

– Кондор, ты со стимуляторами переборщил?

– Алё, вы меня слышите?

– Слышу. Кондор?

– Нет, я же говорю, меня Костя зовут. Парфёнов моя фамилия. Я десятиклассник. 33-я школа, Ленинский район, город Волгоград. Когда вы меня отсюда выпустите? Мне домой надо, родители волнуются.

На этот раз пауза длилась ещё дольше, а потом суровый голос резко сказал:

– Кондор! Доложи по форме, когда проспишься! Отбой связи.

И снова треск, шум, а потом тишина.

– Алё! Эй! Ответьте! – я тыкал зелёную кнопку, но ничего не происходило. Рация снова умерла, а как её включить и выйти на связь, было неизвестно.

Расстроенный, я сел на металлический табурет и загрустил. Но недолго: через минут десять послышался шум, и мне вдруг стало понятно – это открывается тяжёлая бронированная дверь.

– Наконец-то! – воскликнул я обрадованно.

Вскоре и внутренняя дверь медленно открылась. Улыбка медленно сползла с моего лица, когда снаружи я увидел огромного, ростом метра два, человека в громоздком одеянии, напоминающем космический скафандр. В одной руке у него был какой-то прибор, в другой – автомат. Я оторопело поднялся и попятился, пока не упёрся спиной в стену.

Глава 18. Батя

Михаил

Теперь надо найти горку. Часы показывают начало девятого. Интересно, а сколько на этой планете длится ночь? Хотя и сумерек-то особых не наблюдается. Это из-за вулканов. Они – источник не только тепла, но и света. Да и на небе те два огромных спутника, прозванные Лунами, отражают свет от звезды. Да, в перспективе вид получится апокалиптический. Ведь рано или поздно их орбиты пересекутся, и тогда прямо на виду у всего Рофарса случится катастрофа космического масштаба. Потом обломки спутников станут валиться сюда, создавая громадные многокилометровые воронки, заставляя всю поверхность содрогаться от мощных ударов, и дальше наступит… А может, планета и выдержит?

Отсюда снова вопрос: на кой черт нам приказали тут обосноваться, если знали, что планете Рофарс через некоторое время очевидный конец? Неужели стратеги из Генерального штаба не видели, как два спутника собираются влепиться друг в друга? Наверняка есть что-то, чего просто не знаю. Я же не штабной деятель, а обычный десантник. Ладно, чего уж. Сетовать на судьбу – последнее дело. Моя работа – воевать, а ноют пусть другие.

Вон, хотя бы инженеры-водители КМС-01. Вот уж похлеще нытиков не видал! Всё им не то и не так. То слишком неудобно, то места больше дай, то условия создай. Помнится, рявкнул на одного, чтобы пошевеливался, и он мне «А не пошёл бы ты?..» Я думал, там сопляк молодой, а оказался дядька лет сорока, с проседью в густой щетине и запахом перегара. Где он только бухло достаёт, интересно? А ещё пить и работать успевает. В общем, тому типу я врезал под дых, чтобы знал, на кого борзеет. И ещё раз помянул по матушке штабных умников, придумавших привлекать к фортификационным и прочим работам гражданских. Нечего им делать на войне!

Осматриваюсь. Прежде чем начать действовать, надо разведать обстановку. Приходится запускать дрон. Он кружит над окрестностями, а я наблюдаю через монитор. Благо, местность тут гористая, и нужная горка находится буквально в сотне метров. У неё есть пологий спуск, значит, смогу забраться. Сигнал до моей портативной рации дотянется, так что у меня все шансы уже завтра выбраться отсюда. Если, конечно, в штабе бригады решат, что гибель всех опорных пунктов – достаточная причина для срочной эвакуации.

Жаль, что я не могу использовать дрон больше двадцати минут – он для таких высоких температур не создан. И опять приходится пожалеть, что надо мной высоко в небе не висит спутник обнаружения или, как мы их прозвали, «Сокол». Классная штука! Позволяет видеть даже тех врагов, которые умеют маскироваться. Нараксы, например, закапываться под землю, а у некоторых тварей из других инопланетных рас есть уникальная способность так преломлять свет, что они становятся почти невидимыми для обычных глаз.

Нет, ну почему всё так! Хоть бы «Сокола» надо мной повесили на орбиту, что ли! Он позволяет сканировать почти десять квадратных километров. То есть, по сути, весь ближайший к опорнику периметр. Видимо, в штабе решили, что слишком накладно будет. Подумаешь, один взвод десантников! Переносными сканерами обойдутся. Ну да, нам же глубокая разведка не положена. Что видишь, в то и стреляй. Стратеги хреновы!

Да что я всё сожалею, как старый дед! Мне до старости не дотянуть, умру молодым. Ха-ха! Ничего, как-нибудь. Смотрю на сканер. Опять тишина в прямом эфире. Кладу оборудование на тележку и тащу за собой к той горке. Поднимаясь наверх, оставляю за собой пару мин-«лягушек». Так, на всякий случай. Пока буду возиться с установкой и наладкой аппаратуры в меру сил и способностей, эти хитроумные железки меня защитят. Они устроены уникальным образом – их можно настраивать (я это уже сделал) на вибрацию сердцебиения вульторов. Хотя бы эта информация у нас имелась – от разведки получили. Запрограммировали «лягушки» так, что когда монстр оказывается рядом, мина подпрыгивает и взрывается на уровне около метра над землёй. Лет двести назад такие тоже использовали, но внутри была шрапнель. Теперь – отравленные трёхосные иглы, пропитанные синтетическим ботулотоксином. Да, ещё его называют ботоксом, и много лет назад люди его использовали в качестве средства для разглаживания морщин.

Забавно! Теперь ботокс – боевое отравляющее вещество. Попав в мышцы, блокирует нервные окончания, через которые мозг передаёт в них импульсы. Поэтому приводит к параличу. Даже мощная регенерация вульторов не помогает. Проверено. Стоит яду угодить в кровь монстра, как его скрючивает. Подумать только: сковывает больше четырёх тысяч мышц! Тут никакое даже самое быстрое восстановление не поможет. Хорошая штука, «лягушка».

Подключаю энергоячейку, вбиваю в грунт кусок арматуры и привариваю к нему проволокой тарелку спутниковой связи. Рядом кладу передатчик и обкладываю крупными камнями, чтобы, если вдруг ураган начнётся, не снесло его в неведомые дали. Включаю и смотрю, как оживают разноцветные огоньки. Всё, монитор показывает: система заработала, уровень сигнала слабый, но его достаточно. Мне надо спешить вниз, устроить поскорее сеанс связи. Можно бы и тут, но не хочу отвлекаться – слишком опасно торчать на виду.

Спешу в бункер. Влетаю, быстро снимая скафандр, включаю рацию и сообщаю:

– Жнец! Жнец! Это Кондор! Как слышите меня, приём!

В ответ лишь белый шум, и более ничего. Зараза! Ну давай, железяка, связывай меня со штабом, твою мать! Как же хочется бахнуть по ней кулаком, чтоб заработала. Но то, что прокатит с каким-нибудь оружием, для тонкой электроники может стать смертельным. Потому сдерживаюсь. Снова повторяю своё «заклинание», и вдруг слышу:

– Кондор, это Жнец. Слышу вас. Доложите обстановку. Вы куда пропали, Кондор? У вас всё в порядке?

У меня от радости аж спина вспотела, несмотря на хорошую вентиляцию.

– Жнец, это Кондор! Докладываю: моё отделение погибло, я остался один. Совсем один, как поняли? Запрашиваю экстренную эвакуацию. Приём.

Слышатся шумы, потом знакомый хриплый голос – это полковник Денис Афанасьевич Молчанов, наш легендарный командир полка, или Батя. Какая честь для простого сержанта ВДВ! И такое сразу настораживает. Ведь если уж сам решил выйти на связь, то, видать, не всё у них там ладно, и мы несём большие потери.

– Здравия желаю, товарищ сержант! – здоровается Батя густым басом.

– Здравия желаю, товарищ полковник! То есть Жнец, то есть…

– Брось, вульторы в наших званиях не петрят ни хера, – хмыкает Батя. Значит, он перешёл на прямую связь, минуя условности. Всё-таки чего-то у них там случилось.

– Короче, боец. Как тебя по имени? Михаил, кажется?

– Так точно… – отвечаю и думаю радостно: сам Батя меня помнит!

– Тут дело такое, сынок. Мы попали в заваруху. Прямо сейчас все корабли Пятого космофлота заняты на важной операции, ни одного аппарата прислать за тобой не могу. Как сам? Не ранен?

– Никак нет. Но мои бойцы…

– Это печально, – полковник молчит несколько секунд. – Держись там, парень. Через двое суток пришлю за тобой эвакуатор. Как принял?

– Есть держаться двое суток!

– Отбой.

Вот и поговорил, как мёду напился. Твою ж мать! Ещё двое суток. Как Батя думает, что я смогу тут один продержаться, если моё отделение полегло? Эх, посмотреть бы ему сейчас в глаза. По душам поговорить. Но ладно. Приказ есть, выполнять надо. К тому же едва ли в нашей бригаде найдётся хоть один человек, который станет спорить с полковником Молчановым. Особенно если меньше его по званию. Потому что Батя – он живая легенда. Повидал столько, сколько мало кому доводилось. А из тех, кому довелось, выжили вообще единицы.

Мне остаётся только думать о том, что мы своих не бросаем. И слово полковника Молчанова – железное. Он если сказал, что меня отсюда заберут, значит, так и будет. Без дураков. Батя ради своих бойцов готов в самое пекло забраться. Однажды на далёкой планете взвод десантников, высаженный в глубоком тылу вульторов, попал в окружение. Шли разыскать логово монстров, а угодили в засаду. Тогда всем в штабе показалось: хана парням, живыми не выберутся. Так Батя самолично забрался в истребитель и приказал пилотам лететь к месту боя, да попутно эвакуатор за собой отправил.

Когда вернулись, оба лётных аппарата были густо нашпигованы иглами вульторов. Но взвод потерял всего пятерых «двухсотыми», да ещё с десяток «трёхсотыми», остальные выжили. Вот такой он, Батя.

Глава 19. Чокнутый?

Если разобраться, то, конечно, дерьмо это вонючее, а не приказ. Бросить взвод десантников на вулканическую планету, без точного приказа, без прикрытия, с минимальными ресурсами, без точных данных разведки, наконец! Зачем? Чтобы мы тут передохли, как мухи от инсектицида, – в этом, что ли, командование видит нашу миссию? Нет, Батя конкретно не идиот. Иначе бы не смог пройти путь от рядового до старшего офицера. Причём не плавно перетекая с одной должности на другую, а с военными заслугами.

Но он ведь не сам решения принимает, над ним вышестоящие штабы имеются. Неужели Батя сподличал? Не верю. Он бы обязательно сказал. Ну, а если прямым текстом не может, то намекнул хотя бы. Так и так, мол, Миша. Прости, сержант, но я тебя с планеты Рофарс забирать не стану – можешь считать её своей роскошной могилой.

Нет, тут смысл иной.

Мне кажется, здесь какая-то сверхсекретная миссия, о которой нам ничего не говорят. Может, это как-то связано с наступлением вульторов на Солнечную систему? У них недавно объявился какой-то мощный предводитель. Я представляю его в виде огромного существа, напоминающего динозавра. Но не тираннозавра, поскольку те были тупыми и жестокими. Э, нет. Наверняка там нечто вроде диплодока, только тот объёмными мозгами не отличался, а здесь… Трудно себе представить человека, способного мыслить за все вооружённые силы, держать в голове всю информацию, отдавать приказы каждому подразделению и даже отдельному бойцу. У вульторов такое существо имеется, косвенные данные разведки это показывают. Вот бы до него добраться, да и засунуть гранату в…

Да, тяжело придётся человечеству. Вульторы, конечно, не зиллоры с их технологиями, далеко превосходящими наши. Плюс у них псионная энергия, нам до сих пор не слишком неподвластная. Взять, хотя бы, пси-гипноттеры. Вот бы нам такие штуки, обладающие способностью заманивать все живые существа (но на людей почему-то не слишком действует) на своё излучение. Они способны перемещаться в космическом пространстве, имея максимальную дальность около 10-25 световых лет. Это дало возможность зиллорам широко распространиться во Вселенной, и хорошо, что они не агрессивны по своей природе. С такими возможностями никто бы не устоял! Взять хотя бы тех же вульторов. Они, привлечённые пси-гипноттерами, на некоторое время лишаются осторожности и ориентации в пространстве. Становятся неорганизованной толпой, и этим хорошо можно пользоваться.

Ну а всё-таки, что мы вообще делаем во Вселенной? Особенно учитывая технологии зиллоров. Забавно. Ощущение такое, что люди – подопытные животные, которым лишь позволяют жить и развиваться до поры до времени. Нечто вроде эксперимента. Разводят, как муравьёв в аквариуме, и наблюдают. Но придёт время, и нас или разнесут на части ракетами с орбиты, или сожрут и разорвут на части. Не вульторы, так зиллоры. Это когда им надоест на нас смотреть.

Мы – между молотом и наковальней. Да. Расплющат нас, не иначе. Если только чего-нибудь особенного не случится. Ну, я рассуждать над этим, поскольку один остался, могу долго. Работать надо. Укреплять бункер, прежде всего. Мне приходит на ум идея: обложить его фрагментами тех сооружений, что нараксы разрушили. Да, получится некрасиво. Но прочность увеличится в несколько раз.

– Эй… – послышалось мне от дальнего края бункера.

По спине пробежал холодок. Что со мной? Глюки начались? С боевым стимулятором переборщил? Но я его не применял уже больше суток, и остатки давно должны были выйти естественным путём. Рука тянется к рукояти пистолета, лежащему на верстаке прямо передо мной. Если этот галлюцинация, то глупо на неё так реагировать. Но если нет…

– Эй, товарищ, – повторил голос.

Медленно оборачиваюсь и вижу перед собой… парня лет 18-ти. Крепкое телосложение, хорошо развитая мускулатура, довольно высокий, около 190 см. Типичный новобранец ВДВ. На нём камуфлированные штаны и футболка, берцы. Но голова не коротко стриженная, как у десантников, а вполне себе гражданская причёска. Смотрит на меня встревоженно, но без особого страха. Оружия в руках и поблизости нет.

– Ты… – прочищаю горло, во рту от волнения пересохло. – Кто такой? Как сюда попал?!

– Меня зовут Костя Парфёнов, я ученик 10 «А» класса средней школы № 33 Ленинского района Волгограда. Мы поехали с классом на экскурсию на газоперерабатывающий завод. Там была нештатная ситуация, что-то взорвалось. А потом я очнулся… здесь. Простите, товарищ, а который сейчас час?

Я смотрю на парня, как на инопланетное существо. С виду человек, но несёт какую-то ерунду. Точнее… Ничего не понимаю. На всякий случай всё-таки беру пистолет, засовываю спереди за ремень. Если дёрнется, мне хватит секунды, чтобы изрешетить его.

– Ты точно… кхм… человек? – спрашиваю настороженно.

– Да, а кто же ещё? – удивляется он.

– Стой, где стоишь. Не шевелись, – приказываю ему. Беру портативный сканер «Биоформ», направляю на незнакомца. Прибор сканирует и удостоверяет: передо мной 100%-й человек. Не мутант, не призрак. Живой, обычный. Убираю сканер.

– Простите, а вы кто?

– Я? – поражаюсь вопросу. Мотаю головой и отвечаю. – Сержант ВДВ Михаил Добронравов, командир отделения 5-й роты 1-го десантно-штурмового батальона 121-й отдельной гвардейской десантно-штурмовой бригады.

– Фу-y-y-ух, – вырывается у парня облегчённый вздох, и он весь сразу как-то обмякает. Даже улыбаться начинает. – А я уж подумал, что вы американец. Может, в плен попал. А вы, оказывается, наш, советский.

У меня брови поднимаются. Как он сказал? Советский?

– Парень, а ну-ка скажи мне, какой сегодня день?

– 15 апреля 1977 года, пятница. Время не знаю, вы же не сказали, а у меня часов нет. Послушайте, а вы не могли бы позвонить моим родителям? Они очень волнуются. Ну, или выпустите меня отсюда, если можно. Снаружи всё в порядке? – говорит парень, и меня настораживает теперь другое. Кажется, впервые в жизни я столкнулся с сумасшедшим.

– Как ты сказал? 15 апреля 1977 года? – спросил я.

– Да, а что?

– Послушай меня, пацан. Я не знаю, откуда ты здесь взялся. Но вот что хочу тебе сказать, и это без шуток. Сегодня 15 апреля. Но год другой. 2277-й, и не пятница, а воскресенье.

Парень внимательно меня выслушал, а потом… неожиданно заливисто рассмеялся.

– Ну вы даёте, Михаил! 2277-й! Ха-ха-ха!

– Отставить смех! – рявкнул я, когда надоело слушать.

Назвавший себя Костей поперхнулся и прекратил веселиться. Стал серьёзным.

– Послушайте, Михаил. Это уже не смешно. Меня родители ищут, классная тоже, наверное, с ума сходит. Давайте, выпускайте меня отсюда, мне давно домой пора, – сказал он решительно и так искренне, что я снова усомнился в его психическом состоянии.

– Скажи, Костя, – я впервые назвал его по имени, поскольку с психами, насколько знаю из книжек, надо осторожно, – скажи, в какой стране ты живёшь? Кто у вас там главный?

– Очень смешно, – буркнул пацан. – В СССР, я же сказал! Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев, председатель Президиума Верховного Совета СССР Николай Викторович Подгорный.

Парень то ли шизофреник, то ли… Даже не знаю, что подумать.

– Ты вот что, Костя, главное, не нервничай, – сказал я, держа руку на всякий случай поближе к пистолету. – Но дело в том, что страны, о которой ты говоришь, не существует с 1991 года.

– Что?! Да вы с ума сошли?! – вскрикнул парень и сильно побледнел. – Этого не может быть!

– К сожалению, может, – стараясь сохранять самообладание, ответил я. – Сейчас 2277 год, и мы с тобой даже не в России, а на планете Рофарс, рукав Центавра, галактика Млечный путь.

– Товарищ… – прошептал школьник. – Вы… ненормальный? – он даже покрутил пальцем у виска.

– Нет, с моими мозгами всё в порядке, проверяли недавно на медкомиссии, – ответил я. – К сожалению, мне доказать тебе нечем, разве что посмотри вокруг. Неужели ничего не заметил?

– Подсобка какая-то, – пожал Костя плечами.

– Подсобка, – хмыкнул я. – Это бункер. Составная часть передового опорного пункта. Вернее, последняя часть, остальное разрушено.

– Кем?

– У нас тут война, парень, – ответил я.

– С НАТО? С США?

– Нет давно уже никаких НАТО и США, в прошлом остались…

– Как?! – перебил школьник.

– Я не силён в истории… Потом расскажу. Короче, у человечества война с инопланетной расой вульторов. Это монстры… ну, существа, очень агрессивные, обладающие большой живучестью. Они пытаются захватить нашу галактику, – кратко рассказал я.

Костя помотал головой, закрыв глаза.

– Ничего не понимаю… Можно мне лечь где-нибудь? Голова кружится.

– Конечно, – я нажал кнопку, выдвинулась койка одного из бойцов. Ему уже не пригодится…

Парень лёг, тяжело дыша. Я достал флягу, подал ему.

– На, выпей, полегчает.

Костя побулькал, глотая. Снова лёг.

– Я не могу понять, как тут оказался…

– Если не веришь, могу показать тебе, что снаружи творится.

– А можно?

– Конечно. Пошли.

Я подвёл Костю к смотровой щели, открыл броневой щиток, прикрывающий снаружи. Парень прильнул к толстому стеклу и начал жадно вглядываться.

Глава 20. Вид умопомрачительный

Костя

Когда я увидел то, что находится за пределами подсобного помещения, то едва сознание не потерял. Снаружи была планета. Но точно не Земля! Повсюду, насколько хватало обзора, горы, скалы, потоки лавы, вдалеке – огромный дымящийся вулкан. Но самое странное – на небе две Луны. Глядя на всё это, я сначала подумал: мистификация! Искусственный антураж для съёмок какого-нибудь фантастического боевика!

Предположим. Но я-то что здесь делаю?! Не играю же одну из главных ролей! Меня в это кино не приглашали! Я повернулся и ошалевшими глазами уставился на Михаила.

– Что, пацан? – усмехнулся он. – Я когда это всё сам впервые увидел, тоже одурел маленько. – Всякого на своём недолгом веку повидал, что такого… Ладно, если хочешь, могу показать ещё изображения на мониторах.

Он подошёл к нескольким большим чёрным штукам, выстроенным в ровный ряд, нажал какую-то кнопку на панели, и всё вдруг засветилось. У меня опять брови наверх полезли: чёрные штуки оказались… телевизорами! Только совершенно плоскими и очень, – я даже специально за них заглянул, – тонкими, не толще коробка спичек. Поразительно! Вспомнился наш «Рубин-714» производства Московского телевизионного завода. Ламповый, тяжеленный! Зато с большим экраном – целых 61 сантиметр!

Помню, как родители принесли его домой вдвоём, с большим трудом, – монстр весит килограммов 70! А ещё они отвалили за него целую кучу денег – 650 рублей. Копили целый год, но уж очень всем хотелось смотреть цветное телевидение. Да и наша старенькая «Аврора» уже порядком надоела. Месяца не проходило, чтобы не ломалась. Приходилось по ней иногда стучать кулаком, прямо по деревянному лакированному корпусу, чтобы переставала «моргать».

А тут вдруг эти экраны… и выглядит всё так, словно это окна!

– Ты что, мониторов 256-К не видел никогда? – спросил Михаил.

– А что такое монитор?

– Ну да… – сержант задумчиво почесал в затылке, – ты же из СССР, у вас там такого не было. Ну, монитор, это как…

– Телевизор? – подсказал я.

– Да, только вместо… как же это там называлось? Ну, что показывает.

– Кинескоп, электронно-лучевая трубка, – блеснул я немногими знаниями.

– Вот-вот. Вместо неё – активная матрица, то есть тонкоплёночный транзистор.

Я смотрел на него и ни слова не понимал. Михаил это заметил и махнул рукой.

– Сам не объясню толком, не физик. Короче, пацан. Ты убедился в том, что здесь другая планета. Ты оказался в будущем. Перекинуло на триста лет.

– Можно вопрос?

– Валяй, – ответил сержант, усевшись на табурет рядом с рацией. Он стал в ней что-то настраивать.

– Почему вы сказали, что СССР нет?

– О, брат! – усмехнулся Михаил. – Мне что, тебе всю историю нашей страны за последние триста лет рассказывать?

– Вы куда-то торопитесь?

– Мне надо с базой связаться. Если кратко, то в 1991-м СССР распался, Россия осталась в своих границах. До 2022 года, потом… Ладно, в другой раз. Слушай, я тут кое-что сделать хотел. Поможешь?

– Конечно. Только надо будет скафандр надеть. Пошли, покажу.

Михаил достал из шкафа (по-другому не могу назвать этот железный ящик) скафандр. Точно такой же, какой был у него.

– Это бойца одного из моего отделения, – пояснил он и добавил хмуро. – Ему больше не понадобится. Вот так, смотри, – и он показал, как забраться внутрь. Я ощутил себя космонавтом, который готовится выйти в открытый космос. «Папа! Игорь! Если бы вы меня сейчас видели! Мне бы сам Гагарин позавидовал!» – с восторгом подумал я и… тут же загрустил. Здесь всё так интересно, но… как же обратно вернуться? Дома-то наверняка все с ума сходят, ищут. Эх…

– Чего замер? – одёрнул меня Михаил. – Смотри. В перчатках сенсоры. Ну, кнопки такие. Ими выбираешь меню на внутреннем мониторе. Параметры… – глянул в мои непонимающие глаза и нахмурился. – Короче, пацан! Не трогай ничего! Если вдруг что-сразу спрашивай!

Я кивнул, а сержант быстро оделся. Ну, как быстро… Минут двадцать у нас ушло на облачение. Потом прошли через шлюз и оказались снаружи. Глядя вокруг, я снова испытал целую бурю чувств. Всё вокруг такое необычное! Горы, вулканы, скалы, лава… Подумал, что здесь, наверное, страшно жарко, а в скафандре очень даже удобно и уютно, как дома. И удивительно: легко двигаться! Михаил что-то говорил про какие-то сервоприводы. Мол, помогают усиливать движение.

Осмотревшись, я увидел неподалёку руины ещё трёх сооружений. Выглядели они страшно: развороченные, словно по ним огромный бульдозер покатился туда-сюда несколько раз. Очень захотелось спросить Михаила, что здесь случилось, но он сказал, чтобы я не пялился, а помогал. И вот уже тащу с разломанных сооружений, – сержант называет их бункерами, – крупные куски и поменьше, складываю рядом со входом в уцелевший.

Михаил берёт какое-то вещество из бочки, густо мажет им куски и подаёт мне, я начинаю обкладывать. Напарник говорит, что так нараксам будет труднее ковырять армированный бетон с кусками неостали. Кто такие нараксы, интересно?

На выполнение у нас уходит около двух часов.

Напоследок Михаил густо обкладывает периметр минами, которые называет «лягушки». Пока он это делает, стою и наблюдаю. Любопытно! Встроенный в скафандр сканер позволяет их видеть даже через грунт. Сержант сказал, что если к ним приблизиться, то система «свой-чужой» сразу подаёт сигнал. Это уберегает от подрыва на собственных «сюрпризах».

– Зато нараксов ждёт настоящий кровавый праздник. Ну, или что там за дрянь тычет у них в жилах. Хотя кровь, что ж ещё. Не кислота же. Всё-таки их раса – это творение зиллоров. Так говорят, по крайней мере. Наигрались те с генетикой, вывели тварей на свою голову. Забавно: выходит, нараксы словно творение чокнутого профессора, которое решило уничтожить своего Франкенштейна.

– Вы ошибаетесь, – замечаю, услышав знакомую фамилию.

– В чём?

– Франкенштейн – это не монстра так зовут, хотя все так думают. На самом деле это фамилия того учёного, который создал. Имя у него – Виктор.

– Да? – удивляется сержант. – А как тогда то чудовище звали?

– Никак. Мэри Шелли…

– Это кто ещё?

Вздыхаю. Невежа!

– Так звали писательницу, которая сочинила роман о Франкенштейне, – отвечаю в тональности Ольги Борисовны. – Так вот, у него имени не было, поскольку он чудовище, созданное из трупов.

– Ладно, совсем ты мне мозги запудрил, пацан, – вздыхает Михаил.

«Вы мне тоже», – мысленно ответил я.

Укрепив бункер и периметр, мы заходим в бункер.

– Ну вот, уже лучше. Будем мы теперь с тобой тут, Костик, как какие-нибудь хищные звери, сидеть в своей норе и ждать нападения, – усмехается Михаил, хотя глаза тревожные.

Снимаем скафандры. Сержант первый идёт в душевую кабину, я следом за ним. Попутно он говорит, что в каждом бункере такая есть, хорошо придумано. Ведь десантникам порой приходится внутри неделями безвылазно сидеть, когда длится осада. Без личной гигиены невозможно.

– А откуда же вода?

– В фундамент вмонтирован десятикубовый бак. Стоят нано-фильтры. Замкнутый цикл переработки воды.

Я стою под тугими струями воды, которая затем пройдёт сложную систему очистки и снова поступит к резервуар. Хорошо, что бак расположен внизу, в особом бронированном баке. Там её никто не достанет. Хотя бы это внушает надежду на выживание. А то ведь оказаться в такой местности без воды – верная смерть.

Переодеваюсь в чистое. Комплект мне выдал сержант. Как же хорошо после стольких часов, проведённых в замкнутом пространстве, вновь ощутить свободу движений и то, как тело дышит! На мне теперь штаны, футболка и лёгкие ботинки. Ну да, выгляжу, как новобранец, собравшийся на прогулку по пляжу. С той лишь разницей, что снаружи градусов двести жары, и если туда выйду в таком виде, не загар, а румяная корочка за считанные секунды мне обеспечена.