Короткими перебежками

Пролог

Последние дни сны снились совершенно страшные – во всяком случае, когда засыпал, обессиленно роняя голову наконец, сидя. То обнаруживал себя на зоне – совершенно законным порядком туда упакованным за совершенные злодейства. А сегодня приснилось пуще! Что отправились всем семейством на сватовство к Елене – и отец еще живой. И народу по потному летнему вечеру собралось уйма. Но вот после жаркого-то летнего дня, да с его устатку, выпил Оглоблин каких-то триста граммов - даже трезвенник отец на следующий день заступился: «Да разве то доза?». И как любила говорить невеста: «Понесли ботинки Митю!»… Зачем он показал всем свой голый зад и даже бегал с ним, пока не вытолкали взашей – об этом во сне конкретно не указывалось. Должно быть, сразу спешил ввести будущих родственников в курс своих финансовых возможностей. Но добропорядочные люди были законно возмущены, а недруги, во главе с конкурентом на руку и сердце Елены Женей, просто счастливы: толпы по такому аттракциону нахлынуло порядочно.

На следующий ужасающий день Елена в сопровождении двух подруг принесла и разбила у порога дома Оглоблина арбуз, с ненавистью сообщив тёмному дверному проёму в сенях, в котором укрывался обречённый Оглоблин, что она выходит замуж за Евгения. И виделось совершенно ясно – любимая потеряна для Оглоблина навсегда. А в течение всего дня заявлялись разного рода шныри в законном желании дать безответно в морду. Последним появился Олежка из космически далёкого прошлого – выждал - таки момент, гад, и через десятки лет!

А тут еще будильник на телефоне вякать начал!

Глава 1. Волна вам в помощь!

А вы знаете, что могучая океанская волна может быть не только волной – убийцей, но волной - помощницей для хорошего моряка? Под сиюминутно образуемый ею крен – завал судна можно бежать под уклон, как под горку, несколько секунд – то самое время, за которое можно запросто промахнуть поперечный коридор и скрыться за углом от глаз спиной зачуянного старпома, что готов открыть уж рот на дежурный разнос или очередную вводную.

Неоценима помощь волны и при поднятии тяжестей. Просоленные всеми морскими ветрами моряки, коим во все времена велено круглое носить, а квадратное – катать, инстинктивно подхватывают груз именно в те мгновения, когда судно начало свой подъем на новой встречной волне: сила тяжести в эти мгновения уменьшается ощутимо.

Оглоблин тоже был научен по молодости своим пожилым наставником - китобойцем: «Ты в трюме будешь уже нутром чувствовать, когда короб с лотка подхватывать». Так и вышло – быстро и сноровисто мальчишечка истину постиг.

Теперь Оглоблин – не матрос уже рыболовного флота , но дюжину лет как кок транспортного флота, и сам был ветераном: как-то быстро жизнь прошла! Но главным сейчас, в час недосмотренных снов, было добраться до камбуза, что находился на палубу выше. Доползти, «дошкандыбать» . Путь длиной в тридцать, от силы, шагов неизбежно лежал через этот подъём – наклонный трап, высотой в двенадцать балясин (ступеней). И по утрам он становился первым испытанием для сонного, но готового к бою кока. Шажок за шажком, балясина за балясиной, step by step хромал он осторожно по трапу – главное, чтоб его немощи не увидел сейчас никто.

- Одна нога была другой короче, другая деревянная была!..

Ах, этот спасительный фольклор из детства – хоть и начисто скабрезный, но как же помогал он сейчас рассмеяться коку над самим собой!

Смех смехом, но у Оглоблина теперь было именно так. «Вы в курсе, что у вас одна нога уже короче другой стала?» - спросила его прошлым летом специалист института травматологии на платном приёме.

А всё позвонок – тот, что надо было уже менять имплантатом: износился вконец! Аукнулся трюм его любимый с тысячами перенесённых тонн мороженой рыбы за каждый рейс. Да и на берегу, и в армии – везде Оглоблин кочегарил «по-честному», сплошь и рядом руками жар зегребая.

А сейчас он выгреб на палубу выше, где уже маячила дверь камбуза: ну, теперь он точно всех победит!

«Теперь мы точно победим!» - эту фразу сказал великий Фидель, когда его измождённых морской качкой отряд высадился- таки на кубинский берег принял первый бой с правительственными войсками диктатора Батисты. И осталось лишь горстка повстанцев, числом в двенадцать человек. И все они после этих слов посчитали тогда своего вожака безумным.

Победим, победим – куда мы денемся! Главное дело – на камбузе уже, как повстанцы на берегу кубинском!Где наша не пропадала? С такими-то, как Оглоблин, еще бойцами!

И вправду!

Глава 2. Самый весёлый на этой планете народ

Глава 2. Самый весёлый на этой планете народ

А на камбузе уже шуршал «индонез» - индонезийский мальчонка двадцати шести лет от роду, что так славно подходил под слово «бой» - стюард. Оглоблин даже не стал запоминать его имени с тремя гласными подряд, а называл просто «май фрэнд». Тот же величал Оглоблина уважительным «сэр».

Однако, «гуд монин!» спросонок было в устах обоих почти недоброжелательно.

Нет – Оглоблин ценил своего нынешнего стюарда. Тем более, что не раз заявлял во всеуслышание: «Любой индонезийский стюард по мне во сто раз лучше нашего! А то явится какой-нибудь кадет недоделанный, и начнёт тут пальцы загибать: он же механик почти что, а не ложкомой! И стулом только из него ту блажь и выбивай!».

Было дело – со стулом-то…

Но нынче дело было иное – с индонезийцами, полностью защищёнными Международной федерацией транспортников (ITF) , такой метод воспитания отпадал, да и повода к нему прибегать не было совершенно. Ибо мальчишечка почти всё делал исправно и старательно, хитрил самую малость, и тупил отнюдь не сверх меры: просто надо было его вовремя остановить и правильно направить.

Моментами бой даже вызывал похвалу у Оглоблина, и тогда тот искренне восклицал: «МолодцА!». Но к дальнейшему сближению в виде сердобольных расспросов о доме и семье, тяготах и радостях индонезийской жизни, Оглоблин благоразумно не шел, четко блюдя дистанцию «босс – подчинённый». По опыту зная, что иначе с этими ребятами нельзя: любое добро будет обязательно принято за слабость - с дальнейшими для себя девидентами в виде поблажек, послаблений. Так что, опускаться до панибратства здесь было никак нельзя.

С десяток лет назад один знающий моряк поведал Оглоблину, что индонезийцы признаны самой жизнерадостной нацией планеты. Ну а то, что эта страна вслед за Индией, Китаем и США является четвёртой по счёту по численности своего населения, Оглоблин знал и сам.

МолодцА! Уважуха!

Своё уважение к индонезийцам кок подтверждал каждый день, обязательно готовя на обед и ужин рис. Потому что, как объясняли еще в былых рейсах азиатские моряки, для них поесть без риса – всё равно, что не поесть. Рис для индонезийцев священен. Оглоблин помнил, как подглядывал в телефоне индонезийского стивидора какой-то тамошний фильм. И в каком-то эпизоде на экране возникло поле волнующихся от ветра зелёных колосьев.

- Райс, райс! – увидев родное, обрадовался индонезиец.

Должно быть, рис был для них также священен, как пшеница для нас – в былые, правда, времена ( ибо святыми теперь были совсем другие вещи и занятия).

А теперь Оглоблин в обед или ужин варил иноземцам непременно свежий рис – вообще забота радетельная! Правда, не от хорошей то было жизни. Просто хороший, рассыпчатый рис басмати и жасмин закончились, а на смену им завезли вьетнамский «дишманский», который слипался единой массой, что ты с ним не вытворяй, и в скольких водах не промывай ( к тому же, питьевая вода на судне – предмет экономии). И остывшая рисовая масса слипалась таким монолитом, что растолочь её не удавалось даже картофельной толкушкой – картофелемялкой. Так что оставался единственный шанс успеть разложить дымящийся рис по семи тарелкам индонезийцев – если отварить его несколько минут назад.

Так Оглоблин и «миллимитровал» - подгадывал, ставя кастрюлю с рисом на плиту за полчаса до подхода индонезийцев. И ни разу, надо сказать, не промахнулся.

Индонезийцев на судне было семь. Боцман, два матроса, «ойлер» - моторист, стоявший вахту в машинном отделении, стюард и два свободных моториста, невесть зачем присланных на судно греческими судовладельцами. Но отделаться от них было нельзя – возили теперь до смены экипажа, занимая какой-никакой работой в машинном отделении.

Смешанные экипажи греки стали делать недавно – три года назад. Меняли потихоньку рядовой состав. Очень уж ленивы, не профессиональны, и уж очень кочевряжисты в последнее время стали русские матросы и мотористы.

- Оно понятно – слабосильные ребята эти индонезы, - ведал Оглоблину в прошлом рейсе старпом. – Зато, сказал им – они пошли и делают. А наши обязательно разведут полемику: а зачем это делать, а почему это мы должны делать, а почему предыдущий экипаж этого сделать не мог?.. Ленивые стали, как верблюды!

Правду говорил старпом. Сами доигрались! Теперь пожинай дружно – как рис тот в чистом поле.

Оглоблину же индонезийцы были неизменно благодарны аз его работу и заботу, частенько тянули большой палец кверху – а то и на обеих руках: особенно если на завтрак были просто обожаемые боцманом пончики, или говядина на обед. А один из вольных туристов – мотористов так чисто говорил по-русски «Спасибо!» и так искренне и обезоруживающе при том улыбался, что кок прощал бездельнику все грехи.

Глава 3. Утренняя обойма

Глава 3. Утренняя обойма

Пробираясь к своему фартуку и перчаткам, что висели над огнетушителем за столом со специями, Оглоблин скосил взгляд на часы – как от отправной точки пустился в новый нелёгкий день. Четверть седьмого… Час и пять минут до штурма особо оголодавших, не евших с самого ужина торопыг. И час пятнадцать до того момента, как к ним начнёт вразнобой подтягиваться подкрепление уже на законных основаниях – в 7.30 начинался завтрак по расписанию.

Но на любом судне, в любом экипаже находятся торопыги, что норовят прийти пораньше. Чисто по человечески Оглоблин их понимал – сам ведь проходил в море добрую четверть века матросом. Очень тяжело набив по-быстрому брюхо тотчас идти работать, и какие-то десять минут полежать после завтрака – просто спасение. Но ему так не хватало этих десяти – пятнадцати минут сплошь и рядом – чтобы каша доварилась, или омлет пропёкся, или просто он успел порезать ломкий, прилипающий к ножу сыр. А торопыги уже заглядывали – стояли над душой, хоть до начала завтрака формально оставалось целых четверть часа: немалое время, учитывая что и за пять минут при готовке имеют порой решающее значение.

- Я-то соблюдаю внутренний распорядок судна, - бухтел, как манная каша под крышкой, порой в таких случаях кок. – А вы, получается – нарушаете. И меня к тому подталкиваете!

Нарушители злобно сопели, но помалкивали.

В общем, с самого утра начиналось противостояние «кок – едоки». Ничего хорошего.

Сегодня на завтрак были запланированы гренки с сыром и колбасой внутри. «Гренки сиротские, морские» - так именовал их Оглоблин. Долго вчера ломал он голову – что делать ( на завтрак), хотел было даже оставить вопрос до утра (практиковал он и такое) – во сне мозг, мол, отработает и подскажет правильно. Но уже в первом часу ночи уходя с камбуза, Оглоблин решился на гренки – ни разу он их еще не делал, народ будет счастлив. А то знатную пиццу гоношил он недавно, равно как и тающие во рту пончики с булочками. Надо разнообразить меню для народа!

Конечно, придется малость повозиться. Но пустующее гнездо в обойме сегодня надо было заполнить чем-то либо печёным, жареным – в общем, чем-то этаким, вкусным, нестандартным.

На завтраки Оглоблин исправно крутил свою обойму: сосиски – яйцо – нарезка - эксклюзив. Первый день - заслуженные сосиски. Заслуженными они были как раз потому, что накануне Оглоблин расстарался на завтрак и порадовал чем-то этаким: значит, нынче можно не напрягаться, а просто отварить сосиски – законно! Оглоблин еще и нередко те сосиски жарил, или запекал их в тесте – всё разнообразие: чтоб народ как-то по дурному настроению спросонок не возроптал.

Сосиски выручали Оглоблина тем, что не требовали излишних хлопот приготовления. Главное, надо было достать их с вечера из морозной провизионной кладовой, и не разварить до того, чтоб они лопнули вдоль.

Были, конечно, и тут нюансы. Скажем, когда надо было отварить сосиски в двух кастрюлях – в одной индонезийцам (куриные или говяжьи), а в другой своим – свиные. Но, здесь Оглоблин с недавних пор не морочился – варил всему экипажу толстенький халяльные сосиски, что взяли в корейском Пусане, а также велел считать таковыми же сосиски венские – и варил, и жарил их глазом не моргнув: состав был зашифрован корейскими иероглифами.

Самое главное – легки сосиски были в раздаче – выудил две толстенькие, или четыре венских, из кастрюли – бухнул на тарелку: отвали моя черешня!

На второй день предполагался завтрак из яиц, и тут был тоже свой черед: варёные яйца – яйца жареные – омлет. Впрочем, омлет однажды выпадал надолго – когда достаточно продолжительным был уже срок хранения закупленных яиц. Также не приготовлялся он в свежую, или тем более штормовую погоду – жидкая масса безнадёжно раскачивалась и весело разбрызгивалась в духовке – к ужасу кока. В шторм, кстати, тяжело было и жарить яйца на сковороде – непослушные сбивались в кучу – стаю и лихо разъезжали с края сковороды на край . Но тут уж кок через раз проявлял всё своё недюжинное умение и достаточный опыт, «тормозя» разбитые яйца рассыпанной по сковороде ветчиной.

Когда яиц оставалось совсем мало, Оглоблин дурил народ хачапури по-аджарски: высший пилотаж! На одну порцию требовалось одно только яйцо.

На третий день предполагалась демократичная нарезка – все имеющиеся сорта сыра, колбас и ветчины нарезались на тарелки и выставлялись на столы: делай себе бутерброды к завтраку – не хочу! – а то и горячий бутерброд не поленись соорудить, да в микроволновке зажарить! Нарезку желательно было чем-то дублировать – кашей ли, или печеньем с провизионки. Моряки нарезку любили не шибко, но придраться было не к чему – не с Оглоблина так повелось.

А вот на четвёртый день надо было что-то народу изобретать – хочешь не хочешь! «Вкусняшку». Эксклюзив. Пиццу, горячие бутерброды, пончики и прочая, и прочая. Оглоблина здОрово выручала его взаимная любовь к тесту. Тут были и булочки, и пироги с капустой, и хачапури, и хачапури по-аджарски, и лепёшки – с сыром и с луком, да и много чего еще – сразу не упомнить.

А в последних рейсах коронкой стали плетёнки, что подглядел он, работая в пекарне торгового центра на берегу – между рейсами. В сущности, это была та же сосиска в тесте, только порезанная потом на восемь маленьких кружков, вывернутых и собранных по два в ряд, помазанных розовым (кетчуп + майонез) соусом и присыпанных тёртым сыром. Этакая, маленькая пицца в ладонь. Или, как точно бы на этот счёт сказал бы один повар из давнего рейса одиссеи Оглоблина: «Тот же хрен, только наизнанку», - в точку!

К сладким же булочкам и пончикам предполагалось еще подрезать сырочка с колбаской – в качестве, значит, существенного чего-то. Так - чисто символически.

Беда была лишь в том, что чтобы испечь что-то на завтрак, заводить тесто надо было около двух часов ночи. А заведя его, толком уснуть было уже некогда – через два часа вставать, обминать и уже приступать к работе. Но Оглоблин никогда не роптал и не жаловался на то, воспринимая то, как законную часть своей работы. К тому же, тесто он любил больше всего, а оно любило его – так они и жили…

Глава 4. Гренки сиротские морские и шальная пуля

Главное дело – надо было порезать ровненько хлеб для гренок. На двадцать пять, с запасом, ломтей такой толщины, чтоб резануть каждый еще напополам – только что не до конца. Образуя так называемую «книжку». И уместить внутрь пласт сыра и кружок колбасы. И сомкнув, обмакнуть в молоко и обжарить на сковороде с двух сторон на подсолнечном масле.

Канительно? Ну уж никак не труднее, чем самые настоящие манты на пару, которые Оглоблин героически делал экипажу в каждом рейсе.

Поварской нож, что привёз Оглоблин с самого дома, с хрустом и не без усилий резал хлебную корку: стюард вообще срезал её полностью, не в силах одолеть. Оглоблин не дорезал самый низ, и поэтому его «книжки» напоминали скорее блокнот, а уже упакованные колбасой и сыром – пасть крокодила.

- По улицам ходила большая крокодила, - тотчас замурлыкал себе под нос Оглоблин.

О великий фольклор нашего народа! Спасибо тебе – всегда выручишь ты в любой трудной ситуации, всегда найдёшь нужные слова для сердца! И успокоишь его. И прольёшь свет радости и надежды. И пошлёшь свежий ветер в белые паруса – и воспрянет духом слышащий тебя!

А Оглоблин, кстати, крокодилов подкармливал – в Конго демократическом. Такая там красотища: закачаешься! И не верится - что где-то в той зелени прячутся хищники, изумрудные луга полны змей, а в пойме реки уж конечно водятся крокодилы.

Впрочем, о крокодилах-то он со стюардом Андреем помнили даже в порту. Каждым поздним вечером, по фиолетовой темноте да с противоположного причалу нелюдимого борта, сплавляли вниз по течению ведерко - другое пищевых отходов - скрывая слёзы крокодиловы. Исключительно подкормить рептилий - кто бы о них еще так заботился!

Немало способный в стихосложении на ходу Оглоблин свои строки тому посвятил:

От пуза мы кормили Зелёную рептилию: Она, Она Голодная была.

Это уже потом Оглоблин вычитал в интернете, что песня самого начала прошлого века являлась гимном анархистов – своеобразным ответом на поражение в Русско – Японской войне 1905 года.

Увидела япошку И хвать его за ножку!

Невинно попали под замес и союзники по Антанте:

Увидела француза, И хвать его за пузо!

А вот с китайцами, видно, мы тогда уже были братья навек – не подставили крокодиле ради звонкой рифмы и красного словца - хоть было конечно рептилии и тех, за что прихватить…

За весёлыми такими воспоминаниями и ассоциациями, жарились уже первые гренки на сковороде – по семь за раз их умещалось. Время, правда, уже поджимало – на пять минут вниз скатилась стрелка с семи ноль-ноль. Через десять минут появится старикан с Голодного Мыса – матрос, с трудом таскающий ноги. И как ветеран комиссию прошел? Должно быть, родные проплатили – дешевле, мол, в море отправить, чем прокормить. Во всяком случае, именно в пятнадцать минут исправно появлялся высокий дедок в салоне команды, ни разу своей дисциплины не нарушив. Буквально следом за ним покажется неразлучный его спутник – матрос лет тридцати, тоже вечно голодный. Это были первые и единственные на памяти Оглоблина моряки, которые глядя на индонезийцев требовали и себе гарнира в тарелки к беляшам на ужин.

Так что главное сейчас – от первых отбиться: две партии гренок успеет Оглоблин пожарить точно до двадцати минут восьмого – когда и начнёт раздачу. А остальным будет раздавать «с колёс» - со шкварчащей, иногда и плюющейся в Оглоблина горячим маслом («Забыл, недотёпа, свежего подлить!») сковороды. Тоже вариант: где наша не пропадала!

Моментально поджаривающиеся гренки – только успевай переворачивать! – укладывались на противень. Теперь только бы в рот пролезли – а иначе придётся орудовать ножом и вилкой.

«И помни: только то полезно, что коку в чемодан не влезло», - процитировал сам себя Оглоблин: да, он еще и строчки в столбик по ходу дела городил. И то были строки из полусонета морского: « Чтоб стройным быть, как кипарис».

Всё пошло, как по маслу! В очередной раз. Получили самые подгорелые гренки двое с Голодного Мыса (торопыга никогда не получит лучший кусок – такова была одна из заповедей Оглоблина). С удовольствием ели и тянули большой палец индонезийцы.

- Тебе орден надо за такой завтрак выдать! – от души благодарил любивший пожрать рефмеханик.

Хорошо поели и в офицерском салоне: кто-то не доев такой большой кус, бережно заворачивал остаток в салфетку и уносил с собой: позже, с чаем…

Первое утреннее одоление таило и невидимые засады. Во-первых, когда полностью пропадал страх перед утренним нашествием «саранчи» (как порой любовно называл Оглоблин дорогих своих едоков), и было понятно – раздолбался кок и на сей раз благополучно – вот тогда-то и начинало стрелять в правое бедро резкой болью. Как картечью. Или, словно собаки на куски рвать начинали. Это боль изношенного поясничного позвонка отдавала в ногу. И чтобы унять её, приходилось срочно искать посадочное место – на мешках ли с сахаром в коридоре провизионок, или на топчане неподалёку, на котором обычно отдыхал стюард и с которого просматривался почти весь камбуз.

Боль, что начиналась как по часам в половине восьмого, унималась тогда через пять - семь минут. И почти сразу на смену ей накатывал Девятый вал «расслабона». Это когда заканчивалось нервное напряжение, и сам организм, доведённый недосыпом Оглоблина почти до ручки, начинал спать на ходу, тормозя все насущные процессы. Вместо того, чтобы на плечах отступающего войска - ушедших на вахты, работы и отдых моряков - врываться в обед – поспешать с приготовлением первого блюда, Оглоблина начинало «кумарить на сон». И длиться такое состояние могло час – полтора.

Накрытый с головой своим девятым валом лени, как сомнамбула бродил тогда по камбузу Оглоблин, насилу пытаясь собраться, подтянуть ремень (фартук, то есть) и ринуться с ножом наперевес врукопашную на превосходящие силы окруживших его чашек из нержавейки. В которых была очищенная картошка ( следовало порезать кубиком в суп), выуженная из бульона куриная тушка (её надо было разобрать, отделив мясо от костей), морковь и лук для пассировки и прочая, и прочая...

Иногда получалось сварить первое блюдо к началу девятого утра – ура, ура! Нормой же считалось приготовить суп к половине десятого. Но пару раз отчаянный Оглоблин доваривал первое уже в двенадцатом часу дня – за считанные минуты до разлива по кастрюлям и подаче на столы. Но успел – главное, чтобы картошка сварилась, и капуста не хрустела на зубах (хоть у похрустывающей капусты тоже имелись свои любители).

Оглоблин вообще всё успевал пока в этом рейсе – дуракам и отчаянным везёт (а отчаянным дуракам – и подавно)!

В восемь завтрак был по сути закончен – оставалась лишь вахта: один индонезийский «ойлер» - моторист, наш курсант – моторист , третий механик и старший помощник (что вечно запаздывал, и стюард с Оглоблиным врозь и попеременно кутали его порцию в пищевую плёнку и выставляли на стол против его стула).

И когда Оглоблин решил было что отстрелялся, как водится совершенно нежданно прилетела в спину она – шальная пуля…

Как гром среди ясного неба прозвучал звон брошенной в мойку тарелки с растерзанным гренком, и третий механик зычно гаркнул;

- Ты чё – отравить меня хочешь? Сплошной холестерин! Я остался голодный.

- А чего ты голодный? – опешивший Оглоблин вышел тут в офицерский салон. – Вон, на столах – хлеб, масло – делай себе бутерброд! Давай, я сейчас мухой колбасы с сыром порежу!

- Да не надо уже! – обиженным тоном процедил механик и вышел вон.

Был он – теперь Оглоблин смерился на ходу – точно такого же роста и вровень по плечам.

(продолжение следует)

Глава 5. Хороший повар всегда в перчатках - боксерских

- Да черт его знает, откуда этот черт взялся, - пожимал плечами как всегда припозднившийся старпом . – Где он там до этого ходил – надо будет глянуть по мореходке.

- Чёрт из воды, реально!

Старший помощник появлялся обычно уже в девять утра, отрывая Оглоблина («Да не отвлекайся, я себе сам возьму!») от дел насущных, жалуясь порой:

- Не люблю я это утро – все к тебе бегут со своими вопросами, всем чего-то дай и расскажи!

Дык, а как вы, товарищ старший помощник, хотели – на вас всё это рефрижераторное судно! Весь «Рифер» – ваше непосредственное заведование. За то такие деньжищи и получаете – Оглоблину не снилось. А с утра – привычное на каждом судне дело: «Началось в колхозе утро!».

В свою бытность старпом успел получить и юридическое образование, и даже поработать в РУБОП провинциального своего захолустья – это в лихие-то девяностые! Так что, ладить с бандитами любой масти умел вполне, что по нынешней его должности было просто неоценимо! Вместе с Оглоблиным они уже и тут провели расследование – как в суп уже на ужин угодила полоска целлофанового пакетика. Виновного разыскали ( с готовностью сдал своего стюард), и полоску ту – от индонезийской приправы – Оглоблин пока оставил себе в качестве вещдока – на всякий случай.

Ну а сегодня кок поведал старпому об утреннем инциденте – тоже не без умысла. История конечно получит продолжение, зануда третий механик не уймётся, и тогда уж дело дойдёт до рукоприкладства – к бабке не ходи!

- Да у него просто настроение хреновое сегодня: в машине жара под пятьдесят градусов!..

- И что теперь – надо на мне свою злость вымещать?

- Ну, такой характер! Как специалист-то он, говорят, хороший – стармех во всяком случае его хвалит… А что с таким апломбом – неизвестно еще, как он дома питается – я им всем об этом говорю!

- Да это-то мы проходили! – согласно покивал Оглоблин. – Еще будучи матросом… Был у нас один такой тоже – на пальцах. Это он не ест, этого и не пробует даже. Все у него дома есть, и на берегу всё подхвачено: какого, спрашивается, ты в море тогда ходишь? Короче – зашли к нему как-то после рейса бухнуть – закусить нечем: какой-то килькой в томате, что в холодильнике отыскал-таки, закусывали – давились!

Уплетавший гренок старпом согласно забухтел в ответ. Оглоблин же продолжил свою мысль.

- И неизвестно еще, каким образом третий тут оказался, и почему его из предыдущей конторы, где всё на столах, как он говорит, было, его выпендюрили – специалиста такого ценного… Но я себя в любом случае в обиду не дам – пусть так и знают.

Хороший повар всегда должен быть в перчатках - боксерских.

Надо сказать, Оглоблин не зря еще до этого утра примерялся к третьему механику. Ибо нутром поварским чуял неизбежный с тем конфликт, со всеми вытекающими… Потому что чернявому через день обязательно что-то было не так. То не хватало масла в салате (естественно – пришел на десять минут раньше: Оглоблин просто не успел его еще добавить!), то лука – но тут уж на любителя! Причём, все свои претензии третий механик начинал каверзным вопросом:

- Лёха, а нас на борту есть масло подсолнечное (лук, иль майонез)?

Надо сказать, что торсом был черноглазый механик справен, бицепсы имел не накачанные, но вполне рабочие, плечи тоже. И поведение – борзое вполне. Поди ты, угадай – может, боксёр пробитый в юности?..

Боксёр – не боксёр: Оглоблин сам не Дюймовочка – так и передайте флажным семафором! Чай, тоже ринг топтал. Бой один имеет – пусть и проигранный, но по очкам. Но в этой судоходной компании в боях без правил у него положительный баланс. Приложил раз стулом по хребту стюарда непокорного и обнаглевшего до угроз расправы на берегу – от души! А тот кстати выше чуть не на голову кока был, в два раза моложе, в полтора – шире в плечах. Но внутри труха оказалась. Сдулся парнишка мигом и к капитану жаловаться побежал: тот же вместе со старпомом его на груди и пригрел, в непослушании коку одобрял, во вседозволенности убедил: «А где в контракте прописано, что он тебе должен картошку чистить?».

Вот это новости!

Капитан тот был мизантроп, и к поварам имел особую нелюбовь – чем они ему насолили? Но так как не сломал Оглоблин ни стула металлического, ни какой-нибудь кости стюарду, решено было спустить всё на тормозах – рейс скоро заканчивался. Стюарда перевели в матросы, Оглоблин до конца рейса тянул лямку за двоих, а капитан со старпомом пару дней инстинктивно подскакивали на своих стульях во время обеда или ужина, стоило Оглоблину приблизиться к их столу.

- Напугал ты сильно – напугал! – констатировал славный курсант, которого всё же выделяли Оглоблину в помощь на четыре часа до обеда.

К слову, свидетелем тех драматических событий был нынешний старший механик – тогда еще занимавший должность третьего механика. И был он решительно на стороне Оглоблина: во-первых, трудяга терпеть не мог повесу и балабола стюарда. А во-вторых, поджарый, вечно напоминающий Оглоблину класть ему в тарелку саму малость ( «Пол-ложки, как обычно!»), механик и сам был бойцом:

- Пошли мы в Мурманске в кабак, и в нашей компании был Серега из Калининграда – машина такая двухметровая! Закусились с архангельскими махаться – два удара, и Серёга наш лежит: чем больше шкаф, тем громче падает! А мы, кстати, сильно на него рассчитывали!..

Но нынче на поддержку со стороны старшего механика Оглоблин не шибко рассчитывал: все трое вахтенных механиков плюс сварщик были заведомыми неприятелями не лично Оглоблина, но судовых поваров вообще, хоть и вряд ли сознавались в том даже самим себе.

Но когда, спрашивается, за такими баталиями еще и обед готовить?!

Глава 6. Гороховый суп в опасности

Конечно, Оглоблину говорили сто раз: «Не обращай ты на дураков внимания!». То же самое постоянно твердил он себе сам. Но – легко сказать! А если не научился ветеран «с ноги» отправлять противни в духовку, если радел он до сих пор за дело душой!..

- Вы не в меня плюёте, - говорил он порой троллям, - вы в свою тарелку плюете!

В том это подразумевалось смысле, что злоба и ненависть, пролитые на кока, должны были бы возвращаться коком несъедобной баландой. Но так не получалось – тогда бы пришлось скармливать то же и нормальным морякам – благодарным едокам, коих всегда было большинство.

Кстати, насчет плевков – учил его, когда ходил шефом Оглоблин еще на рыбаках, бойкий пекарёнок – такой прощелыга и охальник из ресторанных!.. Мол, сначала плюнь втихаря ненавистнику в тарелку, а потом уж со спокойной душой второе накладывай. Но Оглоблин хоть и посмеялся тогда от души, но полезный опыт перенимать не стал – не опустился до такой мести ни разу. Если кто-то из столующихся уродом оказывался отнюдь не означало, что он, Оглоблин, должен тому уподобляться и человеческий облик терять. Нет – он таки останется человеком!

Однако, черное своё дело чернявенький механик сегодня сделал! Всё теперь валилось из рук, которые поминутно сжимались в кулаки, и никак не мог Оглоблин теперь на приготовлении обеда собраться – сконцентрироваться, мысленно проецируя уже бойню с маслопупым. Главное дело, чтоб она состоялась на квадратных метрах камбуза – тогда Оглоблин автоматически становится жертвой нападения, и сокрушение челюсти негодяя станет самозащитой (то, что припудренный после мордобоя начнёт писать бумаги кому только можно, и даже кому нельзя, кок не сомневался ни на йоту). А вот если спарринг случится в офицерском салоне – на враждебной территории, вина кока будет доказанной («А какой бес тебя туда понёс?»). Такой получался расклад.

О, любимый экипажем и лично Оглоблиным гороховый суп! Прости, что оставлен ты сегодня без должного внимания и заботы трепетной в угоду какому-то шуту гороховому! Прости, что не радеет шеф над тобой, колдуя над пассировкой – чтоб лук стал истинно золотого цвета, и даже слегка поджарился бы с морковью – за секунду до черноты! Прости, родной!.. И пусть всё то останется на совести третьего механика.

Благо, что горох в пюре Оглоблин разварил накануне вечером – попутно с отделением мяса хека от костей: кок орудовал руками, кастрюля с горохом дружелюбно бухтела на плите – не забывай, мол, время от времени деревянным веслом – лопаткой помешивать. И спасибо тому гороху – разваривался он быстро и замечательно: так, что удавалось сохранить часть горошин – для эстетики и наглядности - в густой массе.

А то был в прошлом рейсе горох в пакетах – тот не разваривался вовсе, хоть сутки ты его вари! В результате выпал тогда из меню суп гороховый – потеря ощутимая.

Эх, в эту пассировку еще перца красного болгарского – для пикантности: одного бы и хватило вполне! Но закончились уж пару недель назад взятые в южно-корейском Пусане свежие овощи и фрукты – теперь Оглоблин обходился картошкой, морковью, капустой, луком и свеклой, изобретая салатную карусель из имеющихся запасов.

А на второе Оглоблин сегодня еще куриные отбивные затеял: « KFC покурит взатяжку!». Но, кто же мог знать накануне, что такое недоразумение в виде претензии несуразной впечатлительного и ранимого кока из колеи выбьют!

Времени между тем оставалось впритык. Через пару часов явится тот же третий механик, усядется за стол, и подай ему обед с супом огнедышащим и вторым горячим. И уже нельзя в этой затеявшейся вражде дать противнику хотя бы шанс, нельзя дать сбой ни в чем: к таким спиной не поворачивайся. А уж запоздать с обедом – тут многие порадуются!

Ага – фиг дождутся!

На войне как на войне.

( продолжение следует)

Глава 7. Поный размах куриных крыл

Однако, Оглоблину надо было только взяться! И был он тут как плохой паровоз: сначала не разгонишь, потом не остановишь! Хорошо конечно было поспевать за всем вразвалочку (хоть и была та неспешность напускной), но когда пахло жареным, умел кок и «скорость включать». Памятуя в эти моменты своё матросское прошлое. Когда в трюме не находилось лишней секунды, чтоб расстегнуть верхнюю пуговицу телогрейки, да дать доступ холодному воздуху к распаренному от бешеного ритма работы телу. То была работа – на износ! А это – баловство одно.

И также хорошо помнил Оглоблин слова своей наставницы – шефини Полины, что учила его, сорокашестилетнего судового повара – пекаря 3 категории и выпечке хлеба насущного, и мудрости поварской.

- Я выкручусь на камбузе из любой ситуации.

Взял и Оглоблин этот тезис себе на щит, добавив своё: «Спокойствие, только спокойствие: никто не уснёт голодным». Работало безотказно.

Вот и теперь – крейсерским ходом сварен был замечательный гороховый суп – и было еще каких-то полтора часа ему настояться! «Хороший суп – половина трапезы», - английская поговорка. И всегда с промежуточным вздохом облегчения закрывал Оглоблин крышку суповой кастрюли вслед за финальным аккордом – брошенными лавровыми листами: «Теперь голодными уже всяк не уйдут – первое готово!». Хоть с сегодняшнего утра это больше не работало – с третьим механиком-то… И суетился Оглоблин уже с куриными грудками, разрезая их пополам – две отбивные получалось. С одним сейчас безусловно везло – 25 человек их на судне было. Значит, за вычетом Оглоблина (себе кок сроду не готовил) – двадцать четыре порции: прекрасно делится на два, три, четыре, шесть и восемь. Удобно для раскладки по противням и дележе на порции. А то было – 22 человека: и как ты тут разделишь поровну, скажем, омлет с двух противней, или пиццу? Двадцать порций равными квадратами – прямоугольниками, а две полосками с краю вырезай? Плохая получалась геометрия!

А арифметика – они и вправду царица ума! Повара – во всяком случае. Никуда без неё – не только количество порций обсчитать, но и на каждое блюдо ингредиенты прикинуть: сплошь вычислительная работа мозга.

Нарезанные куски куриной грудки следовало еще поколотить слегка – самую малость, чтоб не пробить насквозь. Что спокойно и с удовольствием сделал Оглоблин: для этой операции имелся у него пакет целлофановый, специальный – из под макарон. Вот, аккуратно засовывая в него по две отбивные, Оглоблин молоточком и колотил – никаких брызг окрест!

Не заморачиваясь, смазал каждый кусок кисточкой, обмакнутой в соевый соус: он специфический привкус придаст, ну и вместо соли, значит. А что - в Азии, говорят, давно уж солью поваренной не пользуются: полностью её соевый вытеснил.

И теперь секрет на миллион – KFC по – оглоблински! В одну миску насыпал он муку и крахмал кукурузный ( немереные запасы которого оставил сменщик). Добавлял щепотку красного перца – так любимого нашими индонезийскими друзьями, и куркумы. И обмакнув отбивную в льезон, щедро валял её в этой доморощенной своей панировке, и смело отправлял на сковороду: Кулибин от кухонного очага!

Потому что – бес его знает, как на самом деле надо: Оглоблин в сети этих ресторанов не работал.

Худо – бедно, но панировка давала подобие пышности. Поджарившись, была хрустящей и имела своеобразный вкус, но главное – боевой бело – желто – коричневый, с красноватым оттенком, боевой раскрас. Не такой конечно живописный, как в ресторане – конкуренте, но очень к тому близкий. Главное же – она полностью сохраняла все соки курицы, отчего отбивные были очень сочными. А какому-нибудь зануде с диетическим питанием можно было смело сказать: «Так ты и не ешь оболочку из теста тогда! Она здесь для другого – чтоб запечатать отбивную: чтоб сок весь остался. Так что, ты вилочкой аккуратненько соскребай, соскребай!».

Жарить куриные отбивные было уже любо-дорого. Красиво укладывались они на противень, и на радостях Оглоблин вспомнил в очередной раз душещипательный ролик о Полковнике Сандерсе: жена выслала ему как-то в рейс. В нём, оптимистичном по замыслу, но печальном на деле, ведалась грустная история всей жизни Полковника, которого отовсюду увольняли, и что выйдя на пенсию хотел даже руки на себя наложить. Но вспомнил вовремя – курицу он готовить умеет замечательно. Вот на все свои оставшиеся полсотни долларов накупил по жизни неудачник курочки, замариновал – пожарил, и ходил от двери к двери в городе Кентукки – продавал. Это в свои-то шестьдесят пять лет… А в восемьдесят восемь стал миллионером!

Много Оглоблин черепил над этим клипом после просмотра. Всё, вроде, складно! Только что – в Америке это случилось. А приготовь, положим, ты курицу где-нибудь на родных просторах - в Урюпинске, и ходи от двери к двери – предлагай! Скорее всего, что курицу-то возьмут – самое то на закусь хозяевам придётся! Но в качестве оплаты нахлобучат тебе ту сковороду, или кастрюлю на голову, да и с лестницы взашей спустят – но-нашему!

На том весь бизнес бы и кончился: не дадут у нас крылья на полный размах расправить – куриные даже. Курица - не птица, а вам тут, как говорится, не заграница!

Оглоблину до пенсии было еще скрипеть и скрипеть. Греметь, как медному котелку. Если бы те времена, в которых бодро начинал он свою трудовую деятельность, не обрушились и не ухнула в бездну могучая держава – Оглоблин бы уже два года, как получал льготную пенсию. Потому что морякам рыболовного флота полагалось выходить на пенсию в 55 лет – на пять лет раньше положенных мужчинам шестидесяти. Правда, была законная оговорка – 12 лет «чистой» воды. То есть – двенадцать лет должно было набраться работы на судах Минрыбхоза именно в море – так называемых «морских». И конечно, было их у Оглоблина уже за глаза и за уши, но с развалом Союза пришлось ходить на судах частных сомнительных фирм и компаний ( бандюков, прямо скажем! ), что хоть и были под российским флагом, но отчислений в пенсионный фонд по царившему в девяностых бедламу не делали. А потом и вовсе зачастил «под флаг» - иностранный.

А тут еще пятёрочку лет всем до пенсии накинули – чтоб вровень, значит, с Полковником Сандерсом. Мол, не стареют душой ветераны, да и кому еще теперь работать?

Да и размер будущего пенсиона явно не позволял расслабиться: жарить тебе, Оглоблин, куриные отбивные до гробовой доски - миллионер – долгожитель Полковник еще покурит!

Глава 8. Холодное первое блюдо и горячий второй механик

Но пока надо было обед отстоять – главный это перевал! Вершина дня – потом уже под горку сутки покатятся. И как не готовься, как не располагай вокруг себя вооружение кухонное, ближе к одиннадцати часам неизбежно начиналась суматоха, что впритык уже граничила с паникой. В которой было и приготовление салата, и разогрев до кипения первого, и следом на эту же раскалённую плиту надо было ставить кастрюлю с рисом – индонезийцам. Моментом в нём вода вскипит, и за полчаса рис дойдёт до готовности. И унять эту суматоху заранее было никак нельзя – суп остынет, а рис загустеет.

Предыдущий стюард, что достался Оглоблину от прошлого повара, по-дембельски положил было черпак на службу, и не то, чтобы не разогревал суп – он его начинал разливать по кастрюлям чуть не за час до обеда.

- Елки – палки, Алиф ( Оглоблин каждый раз припоминал имя через строительную олифу) ! Ван ауа еще до обеда, блин - ноу хот: остынет!

Но на девятом месяце своего контракта, хитрован отмахивался поначалу от Оглоблина, как от назойливой мухи: не гони, мол, волну - мне лучше знать!

Тот был это еще фрукт – смышлёный и поднаторелый, везде норовивший если не полностью от работы отлынивать, то основательно её сокращать. Благо, Оглоблин быстро научился просчитывать иноземца на ход вперёд - тоже не впервой было с подобными лентяями дело иметь! Так, что даже уже тревожился, если Алиф вдруг подхватывался на какую-то внеплановую работёнку: а зачем это он - какую преследует тут себе выгоду?

Такие вот были шахматы – пока на смену не приехал мягкий и покладистый «май френд» с труднопроизносимым именем.

Но еще задолго до смены ввалился однажды на камбуз во время обеда второй механик Вадим – увалень в тяжелой категории, которого Оглоблин намётанным глазом приметил еще во время перелёта: «Вот с этим дядей точно будут проблемы!». Уж больно претенциозен тот был к стюардессам в самолёте и на ресепшен в отеле, да и всю дорогу бухтел недовольно на всё и вся. И угодить таким, прекрасно знал Оглоблин, попросту невозможно: плохой звезде плохо на небе везде!

Ко всему, Вадим любил не только выпить, но и хорошо закусить.

В аэропорту Монтевидео изъяли у него трёхкилограммовый шмат ветчины.

- Жена в чемодан положила, - жаловался он товарищам по выходу из аэропорта. – Но я думаю, повар наш нам засолит сала вдоволь!

Оглоблин тогда невнятно пожал плечами.

- Ну, если оно будет – сало. Я не особый в этом деле спец – как получится! Я же – повар судовой, а не засольщик сала.

К удивлению Оглоблина, на судне зануду с его амбициями уже прекрасно знали: ходил он здесь постоянно, так что числил это судно уже своим. Здесь же осуществлял свой карьерный рост – не такой, видимо, бурный, коль в свои шестьдесят дорос только до «второго». Но будучи вторым механиком, усач уже сейчас мнил себя стармехом и раздавал указания не только своему мотористу, но и капитану по случаю. И на плакате, что висел в обоих салонах, изображение ну точно с него копировали. Толстяк, высунувши язык от воодушевления набок, с азартом дербанил - разрезал целую курицу в своей тарелке. Надпись свыше обжоры гласила: «God does not help tho who help themselves, and help themselves and help themselves…» - Бог не помогает тем, кто помогает себе, и помогает себе, и помогает себе… Вся агитка в целом переигрывала на свой манер английскую поговорку «God helps those who help themselves» — «Бог помогает тем, кто помогает себе сам»: аналог нашей поговорки «На Бога надейся, а сам не плошай».

А венчалось всё надписью снизу: «Do you want God to help you?» - ты хочешь, чтобы Бог помог тебе?

Что касается профилактической работы, Оглоблин и сам не раз с улыбкой раздумывал над наглядной агитацией типа плакатов форматом Ф4: «Держи ноги в тепле, голову в холоде, а желудок в голоде», «Сытое брюхо к учению глухо», «Много есть вредно, ибо ножом и вилкой роем мы могилу себе. Граф Калиостро». И тогда можно было даже опубликовать свой полусонет морской:

Чтоб стройным быть, как кипарис Побольше потребляй ты рис, Поменьше ты свинины жуй, И красной рыбы без чешуй, Побольше – чудо-голодуй!

И помни – только то полезно, Что коку в чемодан не влезло.

Но учитывая нынешние настроения, от этого полезного почина следовало благоразумно отказаться – не дергай чертей за хвост!

А те уже неслышно проникали в салон. Вадим, словно сойдя с плаката, в мягких домашних своих тапочках подкрадывался к камбузной двери – маячил своим могучим торсом стюарду: мол, я появился, неси второе! Оглоблин уже заметил эту привычку второго механика – неслышно подходить сзади и, если тебя не заметили, какое-то время следить за происходящим «со спины». Обычно так поступают мелкие уголовники – сбор информации, которая в нечистых затеях дорогого стоит. Но в данном случае то был контроль в надежде на случайный компромат, в зависимости от значимости которым можно на месте попрекнуть, а будь что посерьёзней – не мешкая старпома фейсом ткнуть: смотри, мол, что у тебя на судне творится!

Так уже было и здесь – поймал второй индонезийцев! Оставили те затушенный в тарелке окурок – до полуночи накануне дружно вечеряли: утром старпом уже имел на телефоне фото доброжелателя.

Высказал Вадим однажды и Оглоблину:

- Алексей! Я вот прихожу, и каждый раз мне первое в микроволновке разогревать приходится! А я должен приходить, и первое должно быть горячим!

Справедливо, в общем – что Оглоблин тогдашнему стюарду – дембелю и втулял. Он и сейчас, проблеяв что-то жалкое в ответ второму механику, зло обернулся к помощнику, больше не английским словом (запаса которого на сей момент конечно было мало), но шипением своим объяснил доходчиво: видишь, какие из-за твоей лени тёрки ненужные?!. На кой хрен мне такой косяк дешёвый!

И вправду – стараешься, стараешься, корпеешь над супом этим, как над родной дитятей. И из-за лени помощника все труды обесцениваются в ноль – до претензии даже!..

Так что теперь суп на обед или ужин кипятили вторично – чтоб второй механик, значит, не возбухал. Нынешний стюард очень толстяка побаивался – тот даже как-то толкнул недовольно мальчишечку в плечо, о чем тот тут же и пожаловался втихаря Оглоблину:

- Беспредел! Так и говори ему: «Но тач ми!», - науськивал помощника Оглоблин. – И не гарцуй перед ним, не бегай – но ран! Ходи вразвалочку – стэп слоули!

Мальчонка кивал преданно и, виделось, был благодарен за поддержку и защиту.

(продолжение следует)

Глава 9. Обеденный перевал

Дверь в офицерском салоне хлопнула. Это ко второму механику подтягивалось подкрепление – третий механик: два сапога пара! В общем и неплохо было, что обедавшие подходили вразнобой. Это на ужин она навалятся явно превосходящими силами с обеих сторон – не знаешь тогда, от кого отбиваться – кому вперёд в тарелку накладывать! А тут приходили в одиннадцать двадцать – за десять минут до утверждённого судовым расписанием начала обеда! – парочка этих торопыг. Степенно черпая ложками первое, неслышно Оглоблину (и хорошо, что он не слышал!) начнут хулить обед. И хорошо, если окончив трапезу, третий механик не предъявит коку очередную дешевую претензию: за которую ни в рукопашную не вскинуться, ни в известные дали послать!.. Он уйдет, а второй механик продолжит тщательно пережевывать пищу, ожидая капитана.

Впрочем еще до того, на каких-то пять минут опережая событие, между этими двумя могуче усядется бизон рефмеханик – молчаливый союзник Оглоблина. Этим двоим он возражать вряд ли будет – всё-таки одна они машинная команда! – но к хуле не подключится: и на том спасибо! Благоразумно не будет он за столом Оглоблина хвалить – всё равно, что масла в огонь подливать. За что обязательно получит после ужина премиальную отбивную или рыбу – что уж под вечер у Оглоблина останется..

Ровно в срок придёт капитан. Забегает – засуетится стюард («Кэптэн, кэптэн!»), и пока Оглоблин выбирает лучший кусок, будет зудеть под руку: «Хаф!.. Хаф!» - гарнира, мол, половину!

- Да знаю я, знаю! – небрежно сбрасывает с губ Оглоблин, аккуратно накладывая в капитанскую тарелку – без подобострастия, но с уважением. Капитану всегда лучший кусок: не с Оглоблина, но с парусного флота (а может и с вёсельных галер) то повелось, не Оглоблину то отменять.

А остальным – как Бог Оглоблину на душу положит!

К примеру, проверенному временем другу стармеху – тоже знатный кусок, без оглядки на обычное: «Да мне поменьше, поменьше!». Оглоблин сам знает, кому поменьше! Кому-то, конечно – и дрогнет рука…

К слову, выносить тарелку со вторым стюард обязан только капитану и старшему механику: старший помощник уже должен сам брать второе с импровизированного стола на камбузе – обычно им служил верх маленького, нигде уже не работающего холодильника у входа. Но на этом судне как-то так повелось, что стюард бегал с тарелкой к каждому ( а у того же второго механика грязную тарелку еще и забирал). Оглоблин нарушать местных традиций не стал – пусть бегает, если нравится и силы по молодости есть: сам таким был – электровеником. Только что неизменно кивал на тарелку второго блюда для второго механика:

- Оттаракань – чтоб вони меньше было.

Славному третьему штурману Оглоблин через раз забывал наложить сиротскую – именно, чтоб только рука держала – пайку, но без салата, и выставить её на раздачу. И предположительно без двадцати минут двенадцать, высоченный гренадер безмолвно повисал в проёме двери, ожидая эксклюзивного второго.

- Ты баскетболом не занимался?

Здоровяк смущённо улыбался и отрицательно покачивал головой:

- Ну вот – за Россию в баскетбол играть некому, а он в штурманах тут шхерится!

- Брат у меня играет – младший.

Ну, хоть так!

Напряжение уже полностью спадало – даже если еще не заканчивал своей обстоятельной трапезы второй механик, сидящий уже вполоборота – к своему столу задом, к капитанскому участливо передом. Главная опасность уже миновала, и со словами «Время пить Херши!», Оглоблин затевался хлопнуть стакашек чая – святое дело!

В прошлых рейсах случалось сплошь и рядом, что являясь спозаранок на камбуз, Оглоблин сонным еще мозгом соображал, что надо непременно выпить чая. Покидая тот же камбуз в обед думал, что не успел пока – как придёт ужин гоношить… И уж окончательно закрывая свою избушку на клюшку – камбуз на замок, отмечал про себя: «А я так и не выпил чая!».

Сейчас повалят, конечно, с левой двери – амбразуры индонезийцы во главе с боцманом и его оруженосцем с вечно немытыми черно-сальными лохмами матросом, двое наших с Голодного Мыса и слесарь из местных – пожизненно прописанных на этом судне «Посейдон». Но даже за ним, что демонстративно выбрасывал отменные свиные ребрышки в мусорную корзину ( «Ну какого болта ты делаешь? Сказал бы – я бы забрал: люди добавки просят!»), Оглоблин уже отстрелялся – обед был закончен.

Обед отстояли. Народ был сыт и счастлив – сказав, пробурчав и замолчав «Спасибо» убрался восвояси, а что еще Оглоблину было нужно? Еще один перевал был преодолён – еще одни день катился теперь под гору, а с горы-то всегда легче!

Оставалось лишь приготовить ужин, но до того был положенный перерыв в несколько часов – послеобеденный сон, сиеста: это святое! И надо было поспешать – скорее помыть задействованный в обед скарб, да пропадать с камбуза по-тихому. Но на той самой волне «расслабона» кока уже начинало «кумарить» на сон. И засыпая на ходу, Оглоблин добросовестно драил пригоревшие противни и кастрюли. Разумнее, конечно, было бы просто залить их теплой водой и идти спать - за пару часов верная помощница вода старательно сделает своё дело, и пригар отмокнет и отстанет основательно – так, что надо будет лишь провести губкой по поверхности. Но уж очень тяжело и уныло было являться на камбуз после сиесты и сходу приниматься за мытьё целой раковины грязной посуды – и силы кстати со сна совсем не те, чем сейчас – на разогреве, не остывшие еще от обеденного пыла. Потому-то Оглоблин старался перемыть всё сразу по окончание обеда, заливая водой и оставляя лишь в крайнем случае большую кастрюлю из-под риса, или уж до углей подгоревшие противни.

И как бы не спешил кок с этим послеобеденным мытьём – полчаса уходило обязательно. Так что уйти с камбуза после обеда удавалось без двадцати час в лучшем случае.

А теперь почти каждый раз Оглоблин задерживался еще и на замес теста на хлеб, или же на беляши на ужин. Но тут кок уже не торопился: тесто он любил, а тесто не любило спешки. Тем более, что сегодня оно требовало особого внимания и заботы: на ужин планировались расстегаи. Так что, поколдовав над замесом почти с нарочитой неспешностью, Оглоблин бережно укутал поверху дежу плёнкой («Тестушко, поднимайся спокойно!»), и только тогда покинул камбуз с чувством полностью выполненного долга.

«Служенье муз не терпит суеты!». Тем более, что на ужин были запланированы расстегаи с рыбой: немалый поварской пилотаж.

(Продолжение следует)

Глава 10. Экран дневного фильма

Как кстати были эти послеобеденные часы отдыха и сна: сиесты, пересыпа, привала!

- Нет, но это даже навскидку глянуть, - любил считать Оглоблин, - если я прихожу на камбуз, положим, к шести утра – до часу дня это уже семь часов работы без перекура: это уже почти рабочий день! А я ведь сплошь и рядом прихожу раньше – и в пять, и в половине пятого утра… Поэтому – пересып обязательно нужен! И я всегда говорю: «Я кемарю после обеда не потому, что лентяй – мне нужно набраться сил для работы во второй половине дня».

И вправду! Затвор передёрнуть.

И ему бы поспешать, как только возможность покинуть своё рабочее место выпала – бежать безоглядно на эти несчастные два – три часа отдыха, наскоро сполоснуться, да поспать успеть. Но Оглоблин так панически бежать с поля боя не мог. Он степенно заваривал себе чай, отрезал ломтик лимона, и заперев – таки камбуз либо дав на то указание припозднившемуся стюарду, и уж тогда ковылял в каюту – невольно и непременно проливая при этом чай на палубу и на трап.

Открыв свою каюту, включал ноутбук на каком-то давно выбранном фильме и искал определённый, сотни раз уже виденный и знаемый наизусть, фрагмент: «Сейчас, его гляну, и в душ, да спать!».

Но куда там – желанный эпизод рождался из предыдущего действия – надо ж было посмотреть! – и переходил в продолжение – как хоть одним глазком не глянуть, чем дело кончилось?.. В общем, просидев минут сорок у каютного кинотеатра, Оглоблин только и вставал – если напоследок еще за другие фильмы не цеплялся!

Надо сказать, что фильм, на который западал вдруг Оглоблин, он мог смотреть по неделе – другой. Жучил один и тот же без устали. Вспоминая потом за работой на камбузе, раскладывая по сценам, мысленно цитируя диалоги, что знал уж наизусть. Иногда закрутив наконец новый всё же возвращался на эпизод – другой предыдущего синема.

В этом рейсе он уже до дыр засмотрел «Менялы», «Не будите спящую собаку». И теперь вот насел на «Берегись автомобиля»: «Пусть все слышат – это моя дача!». Да, дорогой читатель: именно в отечественном, по преимуществу советском кинематографе черпал Оглоблин пищу для ума и радость для души: никакой, как он говорил, «голливудчины»!

- Что эта нация может мудрого и нового сказать – им всего-то триста с лишним лет от роду. Как младенцы несуразные пред мудростью и гармонией античного искусства, что живет уже много тысячелетий. Вот и пыжатся – тужатся, громоздят какие-то нелепые лжеистины, вот и пережевывают по десятому разу классические сюжеты!

При всей той категоричности, отдавал Оглоблин должное и иным заокеанским фильмам – если они того стоили. Особенно – второй половины восьмидесятых: «Тогда сам мир добрее был!». А уж «Отпетые мошенники» знал наизусть, и частенько изображал случайным зрителям в лицах.

В общем, затягивал нашего кока экран дневного фильма! Так, что он частенько засыпал в удобном кресле своего кинотеатра, пока не случалось встрепенуться, теряя равновесие то ли под крен, то ли под экшн нежданно навалившейся дрёмы, и не ухватившись в последний момент руками за стол, или даже край койки, зачастую опрокидывая при том чашку с недопитым, остывшим чаем.

Признаться, пару – тройку раз этого не удавалось, и тогда падение переходило в свободное: Оглоблин грохался прямо на железную палубу.

И хоть до окончания обеденного перерыва – пересыпа, как правило, оставалось уже меньше часа, покаянный кок стягивал с верёвки, что тянулась у подволока (потолка) каюты, банное полотенце и спешил в душ – ополоснуться перед сном было делом обязательным и блаженным. Бодрые струи воды смывали усталость и накипь честно отработанной половины рабочего дня, заряжая тело новой бодростью и энергией.

Оглоблин никогда не размывался под горячим душем до четверти часа, чем грешили здесь сплошь и рядом. Ему хватало трёх - четырёх минут – по-армейски собранно и быстро: чего зря драгоценную воду лить!

И не успевали те живительные капли влаги высохнуть не коже кока, как тот уже храпел в своей койке – засыпал Оглоблин, едва буйная его головушка касалась подушки.

Глава 11. Аптечный боекомплект

Храп у Оглоблина действительно был богатырский: к наследственности приложили руку и врачи сорок с лишним лет назад, применив при операции по удалению полипов новейшее по тем временам достижение медицины — резекцию носовых раковин. Ноу-хау, правда, не прижилось: не оправдало надежд, не прошло испытание временем. Более того, считалось теперь заблуждением. Потому что хирургическое вторжение нарушало природную циркуляцию воздуха со всеми вытекающими…

Но исправить эту ошибочку, с коей прожил Оглоблин большую часть жизни, было уже невозможно. Так что оставалось лишь вздыхать, с горькой полуулыбкой вспоминая истовое негодование девушки — продвинутого лора на медкомиссии: «В аду им за это гореть!» — деваха была горячих кровей. Прекрасно при том осознавая, что эту его напасть, как и горбатого, только могила исправит.

А в жизни эта беда мешала, конечно, здорово. Ибо для сна требовалась какая-то отдельная келья, иначе другие просто обрекались на бессонную ночь. Поэтому для передвижения в его жизни теперь были только самолёты и автобусы (сидя он спал бесшумно, как младенец) — поезда отметались сходу.

Сходу отметалась мысль и о прифронтовом блиндаже: мало того, что Оглоблин своим храпом выдавал бы их расположение на все окрестные мили, так и товарищам невозможно было бы провалиться в сон в недолгие часы отдыха, что важен воину в первую очередь.

И даже работая в этой судоходной компании, Оглоблин каждый раз переживал и напрягался, когда по пути на судно или убывая с него экипажу предстояло ночь-другую перекантоваться в заграничном отеле. И тут уж оставалось гадать, надеяться: одно- или двухместные номера заказаны компанией.

Вот почему он был так благодарен старшему механику, что несколько лет назад тот отважно подхватил ключ на стойке ресепшн: «Ну, пошли, Лёха!».

И огромным плюсом своей работы в море Оглоблин считал свою милую, одноместную, собственную каюту. В которой можно было спокойно засыпать и спать вольготно хоть на боку, а хоть на спине — плевать он на всех хотел!

И хоть сам себе он боялся сознаться, но в этом пространстве переборок, с незримо вибрирующей под ногами палубой и низким подволоком, он чувствовал себя гораздо уютней и свободней, чем в периметре панельных стен. Не было ни сбоку, ни сверху барагозов-соседей, врубающих на полную музон в половине второго ночи, и невозможно было тут затопить соседей снизу. И никто не упрекнёт за валяющиеся шлёпанцы, рабочий беспорядок на письменном столе или испорченную жизнь…

К слову, беспорядок на столе образовывала куча лекарств и мазей, спреев и капель. Чтобы в любой момент — и даже очнувшись от сна — можно было и в темноте нащупать рукой пластинку валидола, капли для носа, таблетки от изжоги или бальзам «Звёздочка». Годы уже давали себя знать, и отправляясь в долгий рейс Оглоблин старался запастись всеми необходимыми медикаментами.

Да и в любом случае: как хорошему повару, что каждый день работает с кипятком да раскалёнными печами и духовкой, обойтись без пантенола — спрея от ожогов? А Оглоблин вёз их теперь два — для себя и какого-то нерадивого товарища. Ибо в первом рейсе от этой компании подошёл к нему рефмеханик Андрюша (что был теперь и в этом рейсе): «Слушай, у тебя, говорят, мазь есть от ожогов? А то у старпома же в аптечке судовой как обычно — ни фига нет». Оглоблин, помнится, начал бурчать (в душе, конечно, уже сдавшись), что мол о чём вообще Андрюша думал, в рейс собираясь, — рефмеханики же работают с фреоном! Тогда «реф» просто приподнял одну штанину комбинезона и от увиденного Оглоблин мухой слетал в свою каюту и безоговорочно протянул свой флакон товарищу: «На, только как-то растягивай — больше у нас нет». Поэтому дорогостоящего спрея покупал он теперь два в чемодан.

Потому что в море не сбегаешь в аптеку запросто, не купишь! Помнится, забыл как-то клей для порезов — тюбик-то размером с мизинец: мелочёвка вроде. Но как её не хватало тогда! Вот и пришлось как-то перебиваться при мелких порезах, кои частенько на камбузе случаются, пластырями да ватой и даже малярной лентой, взятой у боцмана, до самого Пусана.

А совершенно стратегический запас: аспирин с парацетамолом, йод, валидол и теперь непременный диклофенак — забыть что-то одно из этого перечня было смерти подобно!

Спасительный диклофенак Оглоблин употреблял только в крайнем случае. Когда уж второй, а то и третий день боль в позвоночнике невыносимо отдавалась в ногу. Чтоб не возникло привыкания в организме. И часто, оглядывая свой аптечный арсенал, Оглоблин удовлетворённо покачивал головой: «Ну с таким-то боекомплектом я до конца рейса продержусь: грех не продержаться!»

А выстоять, выдюжить было надо: слишком неравноценный был размен — слишком перевешивала та чаша весов, на которой было всё самое дорогое, сокровенное до боли и единственно значимое: семья, сын, мать, родные — против той, на которой была лишь кучка жалких брюзжащих зануд, не стоящих и слова доброго. Хоть и тянули те упорно весы в свою сторону.

(продолжение следует)