Коронуя битву

1 глава. Возвращение герцога.

В презентабельном помещении мужского клуба, выдержанного в лучших традициях английского общества, царили привычная сдержанность, строгий порядок и респектабельная скука. Всё вокруг: отблески полированного дерева, приглушённый свет настенных бра и негромкий шелест газет — настраивало не на бурные беседы, а на обстоятельные раздумья. Лондонская элита, собравшаяся здесь, держала лица непроницаемо каменными, отдавая дань протоколу, столь любимому в старых стенах.

Даже появление вновь прибывшего, весьма известного Герцога едва ли нарушило эту выверенную атмосферу. Впрочем, для самого гостя это было скорее плюсом: после долгого отсутствия гоняться за приветствиями и светским вниманием ему не хотелось вовсе. Герцог почти физически ощущал, как на него ложатся взгляды, вежливые, осуждающе-нейтральные, не более, чем позволяет этикет, и ему это безмолвное одобрение невмешательства было весьма по душе.

Внимательный взгляд аккуратно заскользил по лицам присутствующих и наконец нашел нужное. Граф Гилфорд расплылся, с одной стороны, в вежливой, а с другой стороны, в крайне саркастической улыбке, поднял в приветственном жесте руку с бокалом, таким образом приглашая новоприбывшего гостя присоединиться к нему.

На это гость ответил улыбкой и принял столь откровенное приглашение. Граф учтиво поднялся и протянул руку.

— Герцог Анкунин, с возвращением, старый друг. Рад вас видеть спустя столько времени. — В его движениях была горделивая выправка, и в глазах играл сарказм с искоркой чего-то безумного, что герцог помнил ещё с университетских времён. Здесь, пожалуй, ничего не менялось.

— Граф Гилфорд, рад встрече, — с лёгким удовольствием отозвался Герцог, принимая руку. Отношения между ними были особенными: дуэт противостояния и одобрения, едкая дружба на стыке приязни и соперничества, с примесью взаимного уважения и немного, пожалуй, любви, насколько это было позволительно в мужском обществе. Эти сложные нюансы обоих устраивали.

— С возвращением на туманный Альбион, — протянул Гилфорд, улыбаясь. — Я уже даже начал скучать. Сколько вас не было в этот раз?

— Около двух лет, и, честно говоря, если бы не проблемы, требующие моего личного вмешательства в дела дома, я и не возвращался бы ещё столько же. Особенно в это время. — Герцог слегка передёрнул плечами. Его прибытие совпало с началом сезона в Лондоне, а, учитывая его родство с королевской семьёй, проигнорировать бал в честь открытия сезона он не мог: дядя-король счёл бы такое оскорбление непростительным.

— Время великолепное, — иронично протянул Гилфорд, — молодые девы всего Лондона, кто в первый, а кто не в первый разы, в сопровождении матушек стреляют своими наивными и полными надежд глазами. Удивительное время, занятное, — Граф откровенно насмехался, несмотря на то, что услышь его кто-нибудь посторонний, он бы счёл такое поведение недопустимым для человека его положения. Но не Герцогу было его судить, особенно после их общих приключений в юношестве.

— Вам весело, друг мой, — подхватил Герцог со спокойной иронией. — Поскольку вот уже несколько лет Вы надёжно защищены от стрел брачной суеты, обладая бронёй в виде кольца на безымянном пальце. Я же такой роскоши лишён, хоть и исключительно добровольно. — Замечание Герцога про женитьбу, как и ожидалось, задело Графа. Он знал, что, несмотря на серьёзную битву за сердце теперь уже графини, когда он за ней ухаживал, после заключения союза его друг крайне разочаровался в супруге, почти об этом не говорил и даже злился, когда кто-то заводил о ней разговор. Но тем не менее он был аристократом до мозга костей, поэтому быстро взял себя в руки и внимательно посмотрел на Герцога.

— Это, пожалуй, единственная положительная сторона подобной брони. Всё-таки легендарные браки со всепоглощающей любовью и страстью столь редки, что в скором времени, как по мне, вообще исчезнут. — Один глоток, и в голову Графа проникла мысль, от которой даже окружающие физически ощутили, как у него поднялось настроение. — Кстати о легендарных браках, вы же не застали выход в свет Маркизы Уалубей, насколько я помню?

Герцог мысленно задержал взгляд на блестящей поверхности стола, давая воспоминаниям выстроиться в чёткую цепь. Семья Уалубей… Разумеется, как представитель высшего английского общества, он прекрасно знал, о ком идёт речь. Эта фамилия звучала в каждом лондонском гостином салоне, в коридорах министерств, тенистых аллеях Гайд-парка и во многих домах за пределами Соединённого королевства. Этот род, второй по влиянию в Британии после самого Герцога, представлял собой удивительный сплав древней крови, современных амбиций и особой, почти легендарной, семейной связи. Как бы ни менялись времена, Уалубей оставались домом с сияющей безупречностью, немыслимой силой, несущим не только кровь, но и что-то за пределами этого. Косвенное родство с королевской семьёй, изящная аристократичная сдержанность и репутация, закалённая десятилетиями.

Теперь во главе семейства стоял Роберт Уалубей. Молодой Маркиз, что принял бремя ответственности всего в семнадцать лет, сразу после выпуска из университета, по личному распоряжению Его Величества. Сейчас ему уже двадцать семь, Маркиз был младше его всего на пару лет, но как непохоже сложились их жизни.

В отличие от него, Астариона, обречённого на одиночество ещё в колыбели, оставленного среди роскоши, но без любви, юные Уалубей росли окружённые вниманием и заботой, столь редкой для туманных берегов Англии. Сам же Герцог не знал родительского участия. Мать умерла во время его произведения на свет. Отец же стал зол на сына, виня его в смерти жены, а точнее, в утрате важного ресурса, поскольку та была сестрой короля, что в его жизни почти не появлялся. Причём зол настолько, что юный наследник больше помнил лицо покойной Герцогини, которое он видел на портрете в семейном доме, чем лицо Лорда-отца.

И вот парадокс, в то время как дом Анкунинов был оплотом бесконечного расчёта, имя Уалубей щедро освещалось преданиями о той самой легендарной любви, на какую не рассчитывают в великосветских браках. О союзе покойных родителей Маркиза говорили в Лондоне шёпотом и с придыханием даже спустя пятнадцать лет после их трагической смерти. Кто-то говорил об их страсти с благоговением, а многие — с осуждением, мол, не должны супруги быть настолько влюблены друг в друга. Но супруги при жизни не обращали внимания на пересуды, их союз был вне условностей. В этой всепоглощающей любви родилось аж шестеро детей. Пятеро сыновей, которые, войдя в период принятия обязанностей, с первых дней проявили себя, каждый в своей сфере, став достойными представителями именитого рода. Последним же ребёнком была юная Маркиза, которая вела крайне закрытый образ жизни и оберегалась братьями как что-то сокровенное, подобно драгоценному лепестку внутри семейной шкатулки. Герцог вспомнил, что отбыл из Англии как раз в том году, когда дочь, самая младшая предстательница семьи Уалубей, должна была всё-таки предстать перед королевской четой и высшими обществом.

— Нет, не застал, — протянул Астарион чуть медленнее, чем обычно. — Но, возможно, в газетах писали, что она столь же прекрасна, как и покойная Маркиза, и, раз вы упомянули, никак не могу припомнить заметки о заключении брака. Что довольно странно. — Герцог вдруг правда задумался, что не отметил для себя, с кем заключила брак единственная представительница семьи Маркизов. Не то чтобы ему было до этого дело, но, поскольку они с этой семьей были на вершине, хотя удивительно всё ещё не были знакомы лично, подобную информацию он должен был зафиксировать. Неужели забыл…

— Не можете припомнить, поскольку брака и не было. И я так понимаю, не будет, разве что только сама судьба не вмешается. В первый год Маркиза ещё старалась делать вид, что её интересуют ухаживания со стороны мужского населения, но во второй Маркиз объявил, что его сестра не имеет намерений вступать с кем-то в союз, в чём он и даже королевская чета, что питает особую привязанность к этой семье, полностью её поддержали. Теперь она стала чем-то вроде призрачного образа, тонкой иллюзии. Можно увидеть её мельком, услышать голос, даже станцевать с ней под разноголосый рояль или оркестр, но ни один из претендентов не смог бы удержать её в своих руках дольше положенного танца. Она исчезает, и остаётся только дымка из очарования с лёгким отблеском искушения. — Граф запрокинул голову и впервые улыбнулся по-настоящему, с примесью мечтательности, что было поразительным откровением. Герцог знал Гилфорда долгие годы, но никогда не видел в его глазах такого тонкого коктейля чувств, тем более по отношению к представительнице прекрасного пола.

— Вы же знаете, что женатому мужчине так явно искушаться незамужней девушкой, мягко сказать, неприлично. — Астарион лукаво щурился и, чуть склонив голову набок, не скрывал откровенного сарказма.

— Незамужней девушкой — да, но я же сказал, она видение. Как можно относиться серьёзно к вожделению, к чему-то столь эфемерному? Этой болезнью уже как второй год болеет половина высшего света, а вторая половина столь отчаянно пытается доказать, что не заболели, чем в секунду себя выдаёт. А вам, мой дорогой друг, заразиться только предстоит, чему я необычайно рад, ведь вы столько говорили, что ни одна женщина на свете не сможет всколыхнуть ваш разум. Я прямо жду не дождусь королевского бала. — Герцог усмехнулся и, взяв бокал, что ему успел незаметно поставить на стол услужливый персонал, сделал глоток. Значит, молодая Маркиза не намерена вступать в брак. Какое, однако, разочарование, что его не было в Лондоне, когда об этом негласно объявили. Наверняка все залы и клубы Лондона гудели, подобно рою диких ос. Неслыханная дерзость — объявить подобное для женщины, с позволения главы семьи, да ещё и с поддержкой королевской четы. Очевидно, что в газетах это отражать не стали, дабы не добавлять дров в и так сильно разгоревшийся пожар. С мужчинами всё куда проще, к их намерению избегать браков относились снисходительно, беспечно подшучивая в духе клубной философии. Что уж говорить, он и сам сделал подобное объявление в первый год официального представления. Получил достаточное количество нравоучений от венценосного дядюшки и его супруги. После дал обещание, что когда ему перевалит уже за сорок, он возьмёт даму, которую они ему сосватают, и гордо продолжит род Герцогов Анкунинов. А до тех он не желает более участвовать в этой брачной гонке, что больше напоминала гон.

— У меня, дорогой Рафаил, очень стойкий иммунитет, который вы, похоже, спустя годы успели растерять. — Переход на имена, но с сохранением почтительного обращения эти двое использовали в случае, когда тема разговора начинала переходить на более личный лад.

— О, дорогой Астарион, — протянул Рафаил с легкой иронией, поигрывая бокалом, в котором играли редкие отблески ламп, — наши с вами былые любовные приключения тут ни при чём. Это совсем не тот случай, когда тянет к чьему-то лицу или телу жаждой плоти, и не тот, когда воспламеняешься лишь при виде живого ума или от невинности, которую хочется завоевать. Тут нечто древнее, почти античное… Неуловимое, словно дым… Чувствуешь его, и в то же мгновение оно исчезает сквозь пальцы. — Астарион заметил, как Граф сделал лёгкое движение руки в воздухе. — Поговаривают, что этим она очень напоминает покойную Маркизу. Я уже сам сбился со счёта, сколько дуэлей за её руку приписывали, даже когда она уже была невестой Маркиза. Хотя, насколько я успел заметить, сравнения с матерью её не вдохновляют, а скорее наоборот. Однажды при мне некий Лорд попытался сделать ей приятное замечание и удостоился взгляда настолько ледяного, что, кажется, все круги ада застыли бы назло Данте. Но что поразительно, всё сопровождалось безупречно вежливой и уместной улыбкой.

— И вы грезите о той, что может быть столь сурова. Мне казалось, что вам всегда нравились милые и нежные цветы в этих лондонских садах. — Граф негромко рассмеялся, будто сам над собой.

— Эта роза с очень острыми шипами, но с таким насыщенным кроваво-винным оттенком, что и манит испить. — Будто следуя своим словам, он сделал медленный глоток из бокала.

— Как пафосно и даже вульгарно, Граф, — усмехнулся Астарион, с нажимом ставя обращение. — Называть девушку розой так избито и приторно, что должно вызывать у вас чувство стыда.

— Боюсь, друг мой, здесь я поддаюсь всеобщему помешательству на сравнение этой семьи с розами. Не только Маркизу называют этим цветком, но и всех её братьев. Они представляют из себя все самые святые качества высокосветской семьи. Если их мать во времена её жизни сравнивали с идеальной Лилией, что также обуславливалось её именем, то её дети — это прекрасные розы из королевского сада, и каждый в своём оттенке. Например, младшего брата, что уже успел покорить все женские сердца, и не только Лондона, называют пепельно-розовой розой, а четвёртого сына, который настолько прекрасен в интригах, что уже привлекается для вопросов внешнеполитических, бордово-фиолетовой. Третий сын великолепен в законотворческой деятельности, весьма учтив и любезен, но абсолютно холоден, ему назначили синий с вкраплениями белого. Второй сын — истинный военный, нелюбезный, но учтивый, с абсолютно явным нежеланием участвовать во всей этой светской жизни, угольно-чёрная роза. Ну а старший, — здесь Граф сделал многозначительную и театральную паузу, — идеальный и безупречный во всём, уважаемый и великолепный Роберт, истинно белая и только белая роза. И все эти розы самозабвенно растут в королевском саду, под присмотром Его и Её Величеств, и платят им безграничной преданностью и верностью. — Герцог слушал рассказ как завороженный, отчётливо представляя маленький закуток сада, где его венценосный дядя с супругой так заботливо поливают пять красивых кустов. Погодите, почему пять, ведь есть ещё и кроваво-винный…

— Почему же, если маркиза, столь похожая на свою покойную матушку, что была безупречной, должен напомнить, белой лилией, вдруг предстала в столь ярком оттенке?

— На этот вопрос я ответить не могу, может, вам посчастливится приоткрыть завесу этой тайны, но пока очевидно, что всю безупречность, что матери, что отца, в полной мере унаследовал первый сын. Иногда даже кажется, что он слишком безупречен. Так и хочется приписать ему что-то ужасное и грязное. — Герцог на это заявление усмехнулся. В этом вся суть любого высшего общества во всём мире. Каждый пытается достигнуть безупречного идеала, но если кто-то его достигает, тот же каждый вмиг жаждет узнать, что на самом деле за этим стоит что-то ужасное и тёмное. Причём общество не порицало, когда за ширмой великолепного рода имелись тёмные закутки его представителей. Это Астарион хорошо знал даже по себе, ибо, несмотря на крайне неблагочестивую репутацию в плане его любовных похождений, пока он держал ширму идеального представителя рода Герцогов Анкунинов, все делали вид, что не знают о его некрасивых делах. Но когда за идеалом не было тени, это начинало всех пугать, и они придумывали такие небылицы, что за чужие прегрешения, как в древности, стоило сжигать на костре.

— Я боюсь представить, что юному Маркизу приписывают за его столь безупречное великолепие. — С почти игривой усмешкой произнёс Астарион, осторожно покачивая в пальцах бокал.

— Юный Маркиз, как и вы, не спешит искать себе спутницу жизни, хотя он глава рода и это его обязанность, поэтому в основном все слухи вокруг этого. Но если Вы интересуетесь, что столь тёмного о нём говорят, боюсь, даже вашему извращённому уму будет не по нутру такое услышать.

— Удивите меня, Граф. — Герцог театрально поднял бокал и поднёс его к губам, и только в этот момент Граф продолжил:

— Что он делит любовное ложе со своей сестрой. — Удовлетворённая улыбка осветила лицо Рафаила в тот самый момент, когда Астарион, поперхнувшись напитком, закашлялся, явно не ожидая подобного «откровения».

— Какая мерзость! И в обществе такое хоть шёпотом, но всё же осмеливаются произносить вслух?

— Некоторым мужчинам не по нутру отказы юной Маркизы, и многим женщинам Лондона не по нутру отказы Маркиза. Ну а уж при его опеке над сестрой, которая с самого начала многим показалась чрезмерной и ненормальной, слух родился сам собой. У него, кстати, есть ещё одна вариация, в которой участвует не только старший, но и все братья. — На лице Герцога отразилось ещё более пренебрежительное выражение. Хотя он ещё не был знаком ни с кем из представителей этой семьи, подобное почему-то ощущалось чуждым, даже невозможным.

— А я думал, что моим связям приписывают прямо-таки небывалые масштабы, но наше общество ещё умеет удивлять.

— Интересно, Вы, даже не будучи с ними знакомым, на самом деле не допускаете подобного.

— Не допускаю, — резко и убеждённо произнёс Герцог, — потому что, насколько мне известно, Его Величество крайне благожелателен к этой семье. Вы сами только что воспевали совершенство роз в его королевском саду. А как глава английской церкви, Король бы ни за что бы не проявил своего покровительства, если бы подобный слух хотя бы на толику был близок к правде. К лёгким плотским прегрешениям монарх порой может относиться снисходительно, но столь отвратительную вещь он не потерпел бы. А если они всё ещё в его цветнике, значит, это просто мерзкий слух завистливых и обиженных представителей высшего света.

— Вот удивительно, Герцог, как мало людей у нас понимает такие очевидные вещи, — с улыбкой признал Рафаил. — Я и сам придерживаюсь такого мнения, потому и хотел бы узнать правду о тёмной стороне юного Маркиза. Но полно об этом, с ними Вы ещё успеете познакомиться буквально на днях, на королевском балу. Расскажите мне лучше о вашем путешествии. В сколь горячих объятиях вы успели побывать за это время? — Двое мужчин продолжили беседу в светско-интимном характере, Астарион даже вспомнил, за что водил дружбу с этим, пожалуй, не самым благонадёжным представителем английского общества, но зато весьма близким ему по духу.

Герцог провёл в клубе ещё несколько часов, поддерживая тщательно выверенную светскую беседу. Вскоре и другие члены клуба, сдержанные, но неизменно вежливые, стали подходить, чтобы выразить почтение вернувшемуся племяннику короля, напомнить о давних связях, поупражняться в остроумии или просто продемонстрировать, что они всё ещё помнят, кто здесь кто. Кого Герцог знал с университетских времён, кого — только по поверхностным редким пересечениям на приёмах и балах. Все были едины в главном: вернувшийся Анкунин был фигурой не просто значимой, но и опасной по своему влиянию.

Когда поток внимания начал казаться избыточным, Астарион решил, что на сегодня впечатлений достаточно. Требовалось вернуться в резиденцию: дела, скучные и неотложные, ждали, а ещё следовало подготовиться к королевскому балу. Он уже получил личное приглашение с изящной подписью супруги монарха и небольшой припиской, что она с нетерпением ждёт встречи. Подобное на официальной бумаге означало только то, что не прийти можно было только разве по причине смерти или предсмертного состояния. Значит, придётся явиться во всём своём великолепии наследника первой по влиянию в Великобритании фамилии.

Последующие дни прошли в круговороте деловых встреч и обязательств, каждое утро начиналось с докладов управляющих, визитов к поверенным, беглых переговоров и скучных чаепитий с теми, чьё общество не доставляло особого удовольствия, но было необходимо по статусу. Это являло собой неизбежный ритуал, но — Noblesse oblige…

И вот настал день особого бала. Карета Герцога неспешно ехала по вечернему Лондону, и благородный скучающий взгляд скользил по знакомым силуэтам улиц, фасадам и светящимся окнам. В голове, помимо деловых планов, возникали и менее формальные размышления. Каким будет сегодняшний вечер? Как встретит его дядя-король? Единственный человек, кто после смерти матери и равнодушия отца дал ему не столь близкую, но, насколько мог позволить монарх, всё-таки семью. Когда же старшего Герцога хватил удар, аккурат в тот момент, когда единственный сын закончил обучение, дядя высказал своё особое отношение к единственному наследнику Герцогства, результатом чего стала их нечастая переписка. Она всегда подкупала некоторой искренностью и определённой родственной привязанностью, немного больше, чем дозволено монарху. Последние же несколько лет Герцог по большей части отсутствовал в Англии, предпочитая путешествовать, посему и так нечастые письма стали ещё реже.

И о благосклонности монарха к семейству Маркизов, которые стали темой беседы с Графом, он узнал как раз из его письма, в котором он очень желал возвращения племянника для его знакомства со столь великолепными представителями высшего общества. Король не скрывал симпатии к их дому, называл удивительным примером хранителей старых английских добродетелей, делился воспоминаниями о дружбе с покойным Маркизом и восхищениями совершенной красотой его жены. После трагедии, случившейся с великосветской четой, король проследил за исполнением завещания, согласно воле которого молодой Роберт был возведён в ранг главы рода, несмотря на совсем юный возраст и весьма сильное сопротивление дальних родственников. А также тогда, к удивлению всего высшего сообщества Британии, даже держал допустимый для короля траур наряду с их детьми.

Удивительно, как много он одновременно знал и не знал об этой семье. Интересно, сколько сами Уалубей знали о нём, и вообще интересовались ли его жизнью? Были ли они хоть сколько-нибудь любопытны к его имени и судьбе, если большую часть времени он проводил за пределами Англии? Когда карета повернула к дворцу, в голове всплыло предупреждение Графа «…А вам, мой дорогой друг, заразиться только предстоит…». Юная Маркиза также будет на балу, и ему наверняка предстоит с ней познакомиться. Интересно, как это будет? Маркиз, после их официального представления, пожелает представить и её? Она, видя их беседу, подойдёт к брату, и тот будет вынужден подчиниться протоколу? Или вмешается сам монарх, а может, его супруга, официально рекомендовав их друг другу и тем самым заложив первый камень в фундамент будущих слухов? Впрочем, всегда остаётся вариант, что, увидев прекрасную дриаду в бальном зале, он станет столь заворожён, что сам, пользуясь положением и статусом, представится и даже пожелает разделить с ней танец, чем запустит ещё одну — и довольно сильную — волну новых пересудов. Но этот вариант казался весьма маловероятным. Молодой Герцог был крайне искушён в любовных делах и видел столько очаровательных представительниц прекрасного пола, что облик уже давно не трогал его разум, а для другого им как раз требовалась знакомство.

Карета плавно остановилась у парадного подъезда. Лакей сноровисто распахнул дверцу, и Астарион, с грацией, положенной Лорду его статуса, вышел наружу, невольно задержав дыхание. Главный вход сверкал в свете факелов и ламп, бронзовые кованые двери открывались навстречу волне живой музыки и гомона гостей, а он, как ныряльщик перед погружением, вдыхал прохладный лондонский воздух, зная, что сейчас ему предстоит окунуться не в воду, а в куда более коварную стихию — высший свет, где утонуть можно было и куда быстрее, и крайне болезненнее.

Королевский бал был действительно достоин своих хозяев. Иллюминация сливалась со светом огромных люстр, отражаясь в хрустале бокалов и бриллиантах на шеях знатных дам. Атмосфера была под стать: напряжённая, где слушают каждое слово, подхватывают каждый жест. Герцог сдержанно улыбался, не торопясь проходил вдоль колонн, осматривая окружение, попутно здороваясь с теми, кто подходил высказать ему своё уважение, ловко избегал первых приглашений на танец. Второй танец подходил к концу, когда бесшумный лакей ближайшего круга Его Величества встал на пути Герцога и с негромким поклоном передал приглашение.

Не сказать, что Герцог сильно не желал встречи или разговора, просто предпочёл бы более спокойную обстановку. На подобных приёмах, как этот, один шаг, взгляд или слишком глубокий вдох могут породить годовые волны разговоров и пересудов. Полагаться только на ум — мало, чувство меры и достоинства должны быть безупречны. До слухов конкретно о нём ему, конечно, дела много не было, но весьма не хотелось спустя столько времени заставлять дядюшку разочароваться и подвергать его особу угрозе хоть и косвенного, но участия.

— Ваше Величество, Ваше Величество. — Герцог склонился в почтительном поклоне, ожидая взаимного приветствия.

— Герцог Анкунин, мой вечно путешествующий племянник, как же давно мы не виделись. — Король, вопреки протоколу, тепло пожал молодому Герцогу руку и отечески похлопал по плечу. В глазах монарха горел тот же луч привязанности, который Астарион с детства воспринимал как драгоценность. — Откуда же ныне пожаловал на родину?

— Я тоже рад новой встрече, сэр. Счастлив видеть вас и Её Величество в добром здравии, — ответил Герцог с почтением, в улыбке выражая тихую благодарность за столь явный знак родственного расположения. — Последний раз я останавливался во Франции, правда, недолго.

— И как вам понравилась нынешняя Франция? — Голос королевы, безукоризненно ласковый, звучал скорее дежурно-вежливо. И Астарион, отвечая, позволил себе ровно то, чего требовал этикет: несколько тёплых, совершенно дипломатичных замечаний о ландшафтах, погоде, обществе и мелкие оценки политических настроений страны. Несколько вопросов, несколько формальных ответов, и Герцог уже было подумал, что этим всё и закончится, как наконец Его Величество озвучил то, ради чего и подозвал своего племянника.

— Герцог, я, признаться, давно желаю, чтобы вы познакомились с просто блестящим молодым человеком. Думаю, для вас это будет очень полезно. — Слова величественно расставили акценты, встреча глав двух высших семей не просто случайна, она инициирована лично монархом и обдумана заранее. Астарион позволил себе усмехнуться в уме. Вот оно, обещание из писем становится реальностью здесь, при дворе, в самой гуще золота и хрусталя королевской залы. Король сделал знак, и рядом с ним тут же появился камердинер, чтобы беззвучно исчезнуть в толпе, передавая распоряжение разыскать Маркиза Уалубей. Герцог внутренне отметил и тот факт, что приглашение было адресовано только Маркизу, значит, никаких негласных, слишком очевидных попыток свести его с полулегендарной младшей Маркизой со стороны королевской четы не предпринималось.

Ожидание было недолгим, и вот к королевской чете подошёл молодой человек, приветствуя. Астарион никогда не стеснялся давать оценку внешности как женщин, так и мужчин, впрочем, про себя. И здесь он отметил, прежде всего, отсутствие какой-либо помпезности во внешнем облике Маркиза. Черты лица ровные, приятные, но не такие, чтобы с них могли отливать статуи. Телосложение среднее, ни выдающейся худобы, ни грубой массивности, волосы, вероятно, чёрные, но под свечами местами отдавали тёплым коричневым, возможно, игра света, возможно, природный нюанс. На лице — та самая вежливая улыбка, которая выдаёт представителей великих домов.

По ощущениям самого Астариона, было в ней что-то неправильное, но что, он не мог понять. Как будто она была и настоящей, и ненастоящей одновременно. Впрочем, такие нюансы обычно игнорируют и переходят к разговору, кстати, о нём.

— Герцог, перед вами уважаемый Маркиз Уалубей, очень рекомендую для общения, — представил король сдержанно, но с теплотой, особенной в кругу самых доверенных лиц. — Маркиз, неожиданно вернувшийся Герцог Анкунин.

— Весьма приятно, Герцог. — Маркиз протягивает руку, всё так же учтиво улыбаясь и абсолютно всем видом показывая, что сказанные слова соответствуют действительности. И, когда он тянул руку в ответ, в голове Герцога промелькнула мысль: «А насколько это правда?»

— Полностью взаимно, Маркиз. — Столь же вежливая улыбка озарила лицо Астариона, как того требовала обстановка, хотя не то чтобы ему было неприятно знакомство. Дискомфорт скорее доставляло явное внимание со стороны венценосных родственников, а значит, и всего остального высшего света Британии. — Я наслышан, что не вы один, Маркиз, умеете производить впечатление на Их Величества. Ваша семья, похоже, поистине редкое явление высшего света.

— У Маркиза, должна сказать, чудесные братья и не менее очаровательная сестра, — заметила Её Величество, вложив в эти слова весьма недвусмысленные нотки, после чего по спине Герцога пробежал холодок. Он мгновенно отреагировал учтивой улыбкой, как и Маркиз, который с подчеркнутой элегантностью склонил голову в поклоне в сторону королевы.

— Благодарю вас, Ваше Величество.

— Думаю, моя дорогая, нам не стоит смущать молодых людей и надо бы уже отпустить их продолжить знакомство. Рад видеть вас вернувшимся на родину, Герцог. Оба молодых людей сделали почтительный поклон и отправились прогуливаться по залу под неотрывный взор королевской четы. Им, похоже, было весьма интересно, что будет дальше.

— Ну вот и состоялось наше с вами знакомство, Герцог, я только об этом и слышал последние дни от людей. — Маркиз решил прервать молчание первым. Астарион был крайне признателен, что тот не стал притворяться и делать вид, что они не были подопытными, за реакцией которых все очень хотели понаблюдать.

— У меня ввиду большего количества дел, из-за которых я был вынужден вернуться, было не так много встреч, но мне тоже указывали, что ждут с нетерпением, когда мы с вами наконец познакомимся. И вот мы у всех на виду, под взорами Их Величества, вынуждены будем провести хотя бы минут пятнадцать, дабы удовлетворить любопытство окружающих, если, конечно, мы не найдём какую-либо тему особого взаимопонимания, и тогда, возможно, у нашего спектакля появится более интересное продолжение.

— Для поиска подобного мы должны хотя бы начать беседу. Я бы мог спросить вас о вашем путешествии, но, боюсь, буду весьма посредственным собеседником. В этом вы бы сыскали больше точек интереса с моим младшим братом Николасом.

— Ваш брат путешествует? — с искренним интересом уточнил Астарион.

— Да, и весьма много. Сейчас так же, как и вы, был возвращён для решения некоторых семейных дел, но большее количество времени он находится за пределами Англии, и за то, что он выступает в качестве моих рук и глаз в решении семейных дел за границей, я взамен весьма щедро спонсирую его увлечения.

— А вы?

— Я ввиду обязанностей главы семьи не столь открыто принадлежу себе и выезжаю за пределы Англии крайне редко. У меня есть обязательства перед братьями и сестрой, и я должен быть достойным наследником имени своего отца. — Всё сказанное Маркиз произнёс с одной интонацией и настолько будничным тоном, что герцог даже удивился, как столь высокие слова могут быть столь обыденными, будто всё это само собой разумеется.

— Пожалуй, теперь вы вызываете у меня зависть к вашему брату, — усмехнулся герцог. — Я единственный наследник герцога Анкунина, и быть главой дома — моя обязанность, что не доставляет мне большого удовольствия.

Маркиз вдруг остановился, чуть повернувшись к собеседнику, и на его лице впервые за время их недолгого знакомства промелькнула едва различимая эмоция, похожая на вопросительную, что сильно удивило Астариона.

— Неужели я ввёл вас в заблуждение, что это доставляет мне удовольствие? — Астарион даже немного смутился, действительно, с чего он решил, что тому это нравится. Виной был тон, улыбка, поведение?

— Должен признаться, немного да. Ваше спокойствие, оно такое естественное, казалось, что эта роль вас вполне устраивает.

— Возможно, устраивает, но удовольствие — это немного другое. Вам ли не знать? Вы получили титул Герцога и главы дома довольно рано, насколько мне известно?

— Как и вы, сразу после университета. В аккурат, как я окончил обучение, моего отца хватил удар, который он уже не смог пережить: у предыдущего герцога Анкунина было не самое сильное сердце. — При упоминании отца Астарион немного дёрнул уголками губ и посмотрел на своего собеседника, который сохранял всё ту же аккуратную улыбку и, сделав жест рукой, дал понять, что они могли бы продолжить прохаживаться по залу.

— Что нельзя сказать о вас. Я поступал в университет в год, когда вы заканчивали, и даже после ходили легенды о ваших физическо-сердечных приключениях. — Герцог на это заявление откликнулся тихим смехом, позволив себе немного больше спонтанности, раз уж разговор зашёл в подобную личную плоскость.

— Я никогда не был высокообразцовым Лордом, в отличие от вас, Маркиз, — с лёгкой самоиронией произнёс он.

— Меня больше прельщает судить не по образцовости, а по живости ума, и, если с условием всех ваших приключениях вы окончили университет с вашим баллом, вы или соблазнили всех профессоров, или всё-таки обладаете нетривиальными способностями.

— Скорее немного и того, и другого. Пару раз приходилось прибегать к обворожению, но учёба давалась с юности мне довольно легко, чаще не хватало усидчивости. — Маркиз начал останавливаться, и, поскольку для Герцога это стало неожиданностью, тот из одного лишнего шага был вынужден развернуться. Теперь они стояли друг напротив друга.

— Танец уже заканчивается, а значит, можно исполнить тайное пожелание Её Величества, если вы не против, Герцог. Позже будет не столь удобно. — Астарион склонил голову набок и вдруг задумался. Конечно, желания Её Величества были столь прозрачны и столь непреклонны, что выбора ни у него, ни у Маркиза, ни юной Маркизы просто не было. — Надеюсь, я не ошибся в ваших умственных способностях и мне не придётся объяснять, что имела в виду королева, говоря об очаровании моей семьёй, а то я, если честно, спиной ощущаю её ждущий взгляд.

— Её неприкрытое желание понял бы даже глухой, а насчёт взгляда полностью разделяю ваш дискомфорт. Но вот о каком танце идёт речь?

— Моя сестра за вечер крайне редко пропускает танец, а сейчас, как я успел увидеть, она как раз была на паркете с одним из наших братьев, знакомство с которым, думаю, вам будет весьма интересным. — Маркиз повернул голову в сторону танцующих, находя глазами нужную пару, и слегка поднял руку, что очевидно было знаком подойти и предназначалось не даме, а кавалеру. Астарион тоже повернул голову в зал — из почти сливающейся толпы к ним стали приближаться молодая леди и юноша. Молодой человек был весьма красив. Он был ниже ростом, чем Астарион и Маркиз, но заметно выше своей спутницы, ловко, почти идеально сложен, пластичные, живые движения, породистое, но не исполинское телосложение. На лице его играла улыбка, яркая и одновременно будто не настоящая, как у старшего брата. Тёмно-серые глаза с редким, ласково-тёплым медовым отблеском, отчего казалось, что взгляд его светился изнутри. Волосы, густые, тёмно-коричневые, струились мягкими переливами под свечным светом. Был в нём налёт той же идеализированной вежливости. Но если в старшем брате это воспринималось как изящная маскировка, то в младшем была своя, особая нотка лёгкости и игривости, словно вся его внешность посмеивалась над условностями, оставаясь в то же время совершенно неподдельно обаятельной. «Пепельно-розовая роза», — пронеслась в мыслях Астариона фраза Графа Рафаила, и он с внутренним удовлетворением отметил, что образ сложился верно. Значит, это младший брат, что был любимчиком дам. Это весьма соответствовало описанию. А значит, кроваво-винная роза… Глаза Герцога наконец обратились к даме, чью руку держал молодой человек. Та не была высокой, но женская фигура угадывалась сразу, ни излишней худобы, ни избыточной округлости, всё отточено и уравновешенно в лучших традициях античного совершенства. Изящные руки, которые, судя по тому, как она их держала, были достаточно гибки, плечи, точёная шея, лицо нежное, гармоничное, миловидное, — и вместе с тем черты были достаточно чёткими, чтобы намекать на скрытую твёрдость и внутренний стержень. Глаза тёмно-карего цвета, в которых, как в тёмной воде, отражались огоньки нескольких свечей, тёмно-каштановые волосы убраны в элегантную прическу, но несколько упрямых завитков своё место оставили, придавая облику некоторую непокорную игривость. Да, она была красива, отрицать это было бы глупо — только обманывать себя. Вся она напоминала ему статую Артемиды, подчёркивая идеал не столько женственности, сколько внутренней самостоятельности и слегка насмешливой недосягаемости. Но это не то, что заинтересовывало в ней, по крайней мере, Герцога. Он начинал улавливать незримое сходство между уже тремя представителями семьи, и не во внешних данных, а в улыбках. Леди, что подходила к ним, улыбалась столь же вежливо, располагающе и будто не по-настоящему, что и её братья, но всё-таки в своей манере. Опять мысль о том, что они улыбаются одновременно по-настоящему и нет, пронеслась в голове Герцога, и было в этом что-то гипнотическое. Хотелось в момент ощетиниться, будто перед опасностью, и также поддаться на это манящее ощущение.

— Герцог, позвольте представить. — Голос Маркиза заставил Астариона вернуться из его измышлений о странном магнетизме семейства Уалубей. — Мой младший брат Николас. Николас, недавно вернувшийся герцог Анкунин.

Николас по-кошачьи легко шагнул вперёд и протянул руку с изяществом истинно английского Лорда; и грация в этом жесте царила естественная и врождённая, а не наигранно-демонстративная.

— Маркиз, — коротко и сдержанно приветствовал его Герцог.

— Очень польщён знакомством, Ваша Светлость, весьма и весьма наслышан. — Голос пятого сына оказался куда мелодичнее, чем у главы семьи, и будто немного мурлыкающий. Стало более чем понятно, почему он был столь популярен. Старший же продолжил знакомство.

— И наша младшая и единственная сестра Диана. — Молодая леди изящно и с невероятной грацией подала руку, чем лишний раз дала понять Герцогу, что здесь имела место быть природная гибкость, нежели обученность, которой она, конечно, тоже не была лишена.

— Ваша Светлость. — Очевидно, младшие представители рода обладали мелодичностью. Голос леди пролился подобно ручью, что добавляло ей очарования. Астарион поднёс предложенную руку к губам и с большим почтением поцеловал.

— Маркиза, — прошептал он, и тут же почувствовал, как все возможные слова, что бродили у него на языке, стали звучать неуместно или слишком просто. На что она улыбнулась ещё лучезарнее.

— За столь недолгое начало вечера я так много услышала о вас, Ваша Светлость, даже о всех моих братьях столько не говорят. — В её глазах всё так же отражались огоньки свечей, что добавляло ей какого-то мимолётного озорства. Впрочем, не было в этом ни тени привычного флирта. Астарион, умевший безошибочно различать оттенки женских манёвров, уловил: это был взгляд-вопрос, будто бы тихая разведка, а не игра на публику.

— Тогда я уже заранее проиграл в знакомстве, думаю, впечатление обо мне у вас сложилось просто ужасное, — с лёгкой улыбкой ответил Герцог, позволяя себе едва заметный, но всё ещё допустимый оттенок кокетства.

— Отнюдь, я хорошо знакома с правилами слухов и домыслов и знаю, что чем они ужаснее и красочнее, тем интереснее настоящая история. — Астарион отметил, что, как и руки, язык юной леди тоже был весьма грациозен. Она не переходила на высокопарные нотки в голосе и не меняла манеру, как это было принято при столь интеллектуальном ответе у дам. Наоборот, её речь чем-то напомнила манеру говорить старшего Маркиза, разве только глаза немного сверкнули и посмотрели на него снизу вверх. Впрочем, вариантов у неё было немного, всё-таки она была довольно ниже его.

— Приятно удивлён такому здравомыслию у столь юной леди. Надеюсь не разочаровать в дальнейшем. — Лёгкий поклон в сторону Маркизы, в ответ — неглубокий книксен в знак согласия… Что же, всё по протоколу, и никаких треволнений.

— Я слышал, вы вернулись из довольно долгого путешествия. Откуда ваш путь лежал в Англию? — Голос Николаса вплёлся в беседу легко и непринуждённо, когда стало понятно, что беседа между Лордом и Леди не продолжится.

— В Англию я прибыл из Франции, куда я заезжал всего на три дня, а перед этим был в Италии. Море, вино, искусство и музыка порой затягивают настолько, что вместо отведённого месяца ты просыпаешься спустя два.

— Как я вас понимаю, был там в прошлом году, и, если бы не брат, требующий моего отъезда в Германию по делам семьи, я бы провёл под прекрасным солнцем вечность, кажется. — От его голоса становилось тепло, как от солнца Италии, и Астарион с большим удовольствием погрузился в беседу с младшим Маркизом, пока двое других представителей семьи выступали простыми слушателями, причём делали это настолько естественно и органично, что он почти упустил их из виду. — Как бы мне ни было интересно беседовать, Герцог, вынужден извиниться, я сегодня записан почти на все танцы, и следующий уже вот-вот начнётся. Но если вы бы хотели, то брат мог бы сделать приглашение в нашу резиденцию. Там обстановка приятнее, и торопиться никуда не нужно, правда, братец?

Николас многозначительно посмотрел на старшего Маркиза, и Герцог с ужасом для себя понял, что уже некоторое время игнорировал и его, и юную Маркизу, что было не совсем прилично. Впрочем, ни жестом, ни взглядом они не дали понять, что их что-то оскорбило, и он очень понадеялся, что так и было на самом деле.

— Я собирался сделать это чуть позже, как того требуют приличия, дорогой брат, но коли уж ты сам так ускоряешь время. — Маркиз немного задержал внимательный взгляд на брате, как будто осуждая того за столь вольное поведение, и со столь же лучезарной улыбкой, что и до этого, обратил взор к Герцогу. — Буду рад видеть вас у нас, Герцог, если вы того сами пожелаете.

— С большим удовольствием, Маркиз, — ответил Астарион, и на этот раз не преувеличил. Он поймал себя на мысли, что хотел бы продолжить знакомство, хотя и было в его новых знакомых что-то настораживающее. В этот момент Диана аккуратно развернула голову, чуть вскинув тонкую шею, и заметила приближающегося молодого Лорда, что уже подходил к компании с видом человека, знающего, что пришёл за спутницей на танец.

— Я также вынуждена извиниться, Ваша Светлость, — мягко обратилась она к Астариону. — Но у меня тоже кавалер на следующий танец, была рада знакомству, и ждём вас с визитом. — Она снова протянула изящную руку в знак прощания, на что Астарион не без удовольствия снова оставил поцелуй на её перчатке.

— Буду ждать встречи, Маркиза. Приятного вечера. — Лёгкий поклон с его стороны и столь же лёгкий книксен с её, и вот она уже уходит под руку с Лордом, чьего имени Герцог даже припомнить не мог. Николас также сделал поклон и удалился, оставив его и Маркиза снова вдвоём. — У вас очаровательные брат и сестра, Маркиз.

— Я знаю, Герцог. — Никакого смущения или чего-то близкого, Маркиз говорил с чувством истинного главы дома. — Вы простите Николаса, он порой забывает о приличиях, но моё приглашение абсолютно искреннее, мне правда хотелось бы встретиться с вами в более спокойной обстановке и познакомить со всеми моими братьями.

— Неужели вашей семье разрешено было приехать на такой вечер не в полном составе? Что вы сделали с королевой за моё отсутствие? — Пошутил Астарион с лёгкой, почти игривой насмешкой, характерной для светской беседы между равными. Маркиз не смог сдержать заразительного, но по-прежнему сдержанного в своих рамках смеха.

— О нет, Герцог, будьте спокойны, никому из тех, кто находится под особым покровительством королевской четы, не даётся подобная индульгенция. Просто мои братья на таких мероприятиях обычно не находятся все в одном зале. Эдвард, по своему обыкновению, наверняка спрятался в углу, где поменьше народу, и тихо выжидает, когда его личная экзекуция закончится. Артур наверняка в одной из нетанцевальных комнат занят, как обычно, с Лордами: обсуждают новый законопроект, ну а Грегори я не наблюдаю в зале, а значит, он не нашёл себе увлекательных иностранных представителей для великосветской беседы и уже удалился играть с горделивыми Лордами, наивно полагающих, что гения математики и манипуляции можно обыграть в карты. Разыскивать их по залам будет не совсем удобно, так что ждём вас с визитом для полного знакомства.

— Как я уже ответил, и поверьте, я ответил абсолютно искренне, с большим удовольствием, Маркиз, но, если позволите, я бы сегодня продолжил наше с вами знакомство. Если, конечно, вы не планировали какие-либо дела на время бала.

— Абсолютно никаких дел, Герцог. Признаться, их у меня хватает вне бальных зал, чтобы ещё ими забивать голову здесь. Но если вы не против, я бы предпочёл немного прогуляться во время беседы. — На столь вроде личное замечание-просьбу Астарион кивнул и сделал приглашающий жест, после чего они с Маркизом медленно пошли по зале. Разговор шёл сам собой, темы сменялись плавно, ни разу не возвращаясь к личному или даже к чему-то слишком душевному: политика, земельные вопросы, изменения в регламентах палаты лордов, последние новости о правах наследования, споры о нововведениях в аграрной жизни и всё в таком духе. Герцог сам за собой не заметил, как легко и спокойно ему стало и как этот сначала тяжёлый вечер, на который он так не хотел идти, становился легче и спокойнее. Всё время разговора он осторожно изучал своего собеседника и начал замечать, что, несмотря на внешнее спокойствие и безучастность, Маркиз периодически бросает мимолётный взгляд в зал, находит что-то и снова возвращается будто назад. На третий раз Астарион проследил, куда обращается взор Маркиза, и понял, что тот визуально находит юную Маркизу и, будто удостоверившись, что всё хорошо, оставляет её. На миг это лёгкое движение глаз показалось таким правильным и нужным, что он сам не заметил, как стал в процессе беседы вместе с Маркизом искать юную леди и, видя, что та в зале и с ней всё хорошо, успокаивался. Один раз он слишком сильно задержал взгляд, что она, очевидно, почувствовала и сама обратила свой взор, в котором всё так же плясали огоньки, к нему. На миг он даже испугался, что она могла подумать? Что ей неприятен его взор, или что Герцог странен, или что он очередной павший перед её очарованием? Хотя он на самом деле не испытывал ничего подобного и его чувства сейчас были больше похожи на те, что испытывал её брат. Но одна её лёгкая улыбка и столь лёгкий наклон головы, будто говорящий: «Всё хорошо, я здесь, в зале, не переживайте», развеяли все страхи и сделали этот вечер ещё прекраснее, ведь в груди Герцога стало так тепло и приятно, будто он снова оказался под мягкими лучами солнца Италии.

С такими ощущениями они проговорили с Маркизом ещё некоторое время, как вдруг.

— Боюсь, буду вынужден вас оставить, дорогой Герцог, — вдруг произнёс Маркиз, и в голосе его прозвучала нотка извинения. Астарион на миг опешил, даже забыл о привычной светской улыбке, что обычно была готова на лице в любой сложной ситуации.

— Я ничем не обидел вас, Маркиз? — Его вопрос прозвучал с настоящим волнением, хоть и сдержанным. Маркиз вскинул брови, искренне, не в манере светского Лорда, а в его взгляде читалось неподдельное удивление.

— Никоим образом, Герцог, вы полны вежливости и этикета, даже когда слегка его нарушаете. — Интонация Маркиза давала понять, что он заметил взгляды, бросаемые в сторону сестры, и сразу решил успокоить собеседника. — Я, конечно, успел немного удивиться, когда понял, что вы ищете взглядом мою сестру в зале, но через некоторое время понял, что сам спровоцировал вас, делая это во время нашего разговора. Кстати, на будущее небольшой совет: искать её нужно во время перерыва между танцами, поскольку во время танцев ничего предосудительного случиться не может, а вы своим, пусть и мимолётным, взглядом можете испугать её партнёра. — Герцог еле сдержался от усмешки, едва не высказав таким образом, что он думает о партнёрах, которые тушуются от одного взгляда. Но, видимо, Маркиз прочёл его мысли по глазам и немного рассмеялся. — Полностью с вами согласен, что подобные слабые особи, как по мне, и приглашать-то даму не должны. Но, увы, такие бывают, и если что пострадает, то не он, а её хрупкие ноги, на которые он может как медведь обрушиться.

Астарион разделил весёлое настроение Маркиза и сделал небольшой вздох облегчения, но на будущее запомнил, как нужно приглядывать за Маркизой.

— Тогда, если не моё вольное поведение, то могу полюбопытствовать о причине вашего ухода?

— Всё крайне просто, мы с вами проговорили так долго, что подошло время моего танца с сестрой. На каждом балу я танцую с ней один танец, это уже традиция.

— Которой мы вполне можем в этот раз пренебречь, если вы, дорогой брат, не изъявите обратного желания. — Герцог удивлённо отметил про себя, что даже не заметил приближения Маркизы. Она появилась столь бесшумно и органично, будто выросла из самого воздуха. Роберт не сдвинулся с места и не подал виду, что был застигнут врасплох, хотя стоял к сестре спиной. Астарион инстинктивно кивнул головой, а она ответила книксеном и взяла брата под руку, положив голову ему на плечо. На это он повернул голову, и лёгкая тень беспокойства мелькнула на его лице.

— Что-то случилось, маленькая леди? — Голос Маркиза вдруг стал ниже и будто даже интимнее. Это ещё был не шёпот, но что-то очень походившее на него. Астариону на миг показалось, что если бы не присутствие окружающих, он бы наверняка поцеловал сестру в лоб, и это точно вышло бы за рамки приличия. Хотя даже малая близость, что они уже позволяли себе, пересекала грань допустимого, несмотря на то, что они были братом и сестрой. Теперь стало понятнее, откуда исходит тот грязный слух, о котором ему поведал Граф. — Ты устала?

— Немного, — Диана, не заискивая, ответила по-родному откровенно. — Если честно, я бы нашла Грегори и немного отдохнула около него, пока он оставляет в долгах чересчур наивных Лордов. — На этом заявлении она подняла голову и положила подбородок ему на плечо, на что он впервые изменил улыбку. Исчезла вечная выхолощенная светскость, сменившись на что-то искреннее, почти ласковое. Он понимающе кивнул. И вот она уже отдалилась на правильное расстояние, впрочем, всё ещё держа брата под руку, и протянула ему вторую руку, которую он сразу поднёс к губам.

— До танца ещё есть время, пусть Николас тебя проводит. — На это заявление юная Маркиза недовольно вздохнула, а Маркиз, наоборот, сделал серьёзное лицо как предупреждение. Она обратила взгляд к Герцогу и с улыбкой, уже полной грусти, произнесла.

— Неустанные пять пар глаз следящие, и вы, Герцог, тоже решили к ним присоединится. — Тонкий голос Маркизы, похожий на переливы сирены из древней мифологии, вмиг наполнился лёгкой грустью. В её словах не было ни укора, ни обвинения, лишь мягкая констатация факта. Голос звучал чуть тише, чем до этого, будто только для него одного, и Астарион внезапно понял, что это вовсе не игра, не кокетство, а почти интимная честность, в которой, странным образом, ему стало необычайно легко дышать. Его улыбка стала мягче, искреннее, чем прежде, от ощущения, что Диана не искала восхищения и не искала покровительства, она принимала его взгляд как нечто естественное.

— Один мой знакомый назвал вас иллюзией, на что я, честно, посмеялся — столь поэтичное и нереалистичное высказывание. Но сегодня, вынужден признать, я поддался на эту поэзию и стал переживать, как бы вы не растворились в свете свечей. — Он, сам не зная почему, ответил на её искренность — игривой шуткой, почти флиртом. Ожидал ли он смущения, неловкости или даже лёгкой обиды со стороны юной сирены? Возможно, но вместо этого Диана вдруг одарила его милой, мягкой улыбкой, чуть склонив голову набок.

— Вы, как человек, столь много повидавший, должны знать, что за каждой иллюзией стоит хорошо поставленный трюк, а значит, для тревоги нет причин.

— Однако, когда леди остается без сопровождения, это всегда вызывает беспокойство. А это было бы неприятно. — В очаровательных глазах неожиданно проскользнуло подобие разочарования.

— Ну вот, начали так по-итальянски поэтично, а закончили простой и столь английской прозой. — Из-за этого, казалось бы, лёгкого укола со стороны юной леди, Астарион почувствовал угрызения совести. Почему он, всегда так презиравший английскую чопорность, вдруг решил увести приятную беседу в высокопарные протокольные рамки? Что на него нашло?

— Маленькая леди, не хулигань. — Маркиз произнёс это почти шёпотом, склонившись к самому её уху. Обращение прозвучало тепло, но в интонации вдруг прорезалось что-то жёсткое, почти предупреждающее. — Перед тобой не простой Лорд, помни об этом.

Герцог уже хотел возразить Маркизу, но так же удивительно незаметно, как до этого сделала леди, к ним подошёл младший Лорд Уалубей.

— Действительно, маленькая леди, отпугнёшь Герцога от посещения резиденции, и я буду мстить тебе месяц, а то и два. — Николас грациозно скользнул по руке сестры, и вот её маленькая ладошка оказалась в его.

Их пальцы переплелись крайне неприлично для публики, и затем Николас поднёс руку сестры к лицу. Его губы без стеснения задержались на её перчатке дольше положенного, в то время как в глазах залегла какая-то завораживающая искра, что будто опьяняла, но и пугала одновременно. Маркиза же на это только слегка прищурилась, задержала взгляд на глазах брата и уже с абсолютно любезной улыбкой и лёгким взором обратилась к Герцогу. Протянула ему руку, что до этого всё время находилась в сгибе локтя Роберта.

— Надеюсь, я вас не расстроила, Герцог, своим поведением. А сейчас я вынуждена откланяться — мой брат вознамерился выполнить трюк по развеиванию иллюзии. Но не тревожьтесь, он в этом большой профессионал. — Астарион инстинктивно откликнулся на предложенную руку и склонился для поцелуя, отметив про себя непривычный, слишком выхолощенный жест.

— Напротив, Маркиза. Надеюсь, при следующей встрече я буду более поэтичен, чем прозаичен. Приятного вечера.

Уместные улыбки, поклоны со стороны Лордов и книксен со стороны Леди — и вот она удалилась под руку с младшим братом.

«Она исчезает, и остаётся только дымка из очарования с лёгким отблеском искушения», — слова, обронённые графом Гилфордом, эхом пронеслись в памяти Герцога, отчего он, удивившись самому себе, сделал глубокий вздох, пытаясь уловить запах этого дыма. Увы, в зале уже смешались десятки ароматов, голосов, мелодий и впечатлений — и никакого особенного запаха не осталось. Но ощущение странного покалывания начало разливаться от пальцев по всему телу.

— Мои младшие представители семьи, как вы успели заметить, порой позволяют себе лишнее, — как ни в чём не бывало произнёс старший Маркиз, возвращая себе безупречно ровное лицо главы рода и привычную интонацию.

— Тем не менее ничего, что могло бы выходить за рамки приличия. Но вы весьма строги с… — Герцог на секунду задумался. Привычное «Маркиза» вдруг показалось неуместным, сухим, память тут же услужливо предложила куда более сердечное, почти ласкающее слух обращение, — маленькой леди.

Астарион искренне постарался придать более нейтральный оттенок данному лёгкому титулу, как бы давая понять, что не намерен далее так обращаться к молодой Маркизе. Но вышло из рук вон плохо, он почувствовал, как эти два слова разлились у него на губах подобно сладкому вину, и испытал от этого странное наслаждение.

— Маленькая леди, — Маркиз полностью повторил манеру Герцога, но сохраняя ледяное спокойствие, отчего даже стало не по себе, — весьма избалована пятью мужчинами её семьи, поэтому лишний раз её баловство лучше не поощрять.

— Но она же столь очаровательна, как вы это себе представляете? — Лёгкое возмущение Герцога было столь неподдельным, что он сам удивился, больше тому, что не притворялся. В голове снова возник образ юной Маркизы с глазами, в которых плясали огоньки свечей, лёгкой улыбкой, полной скрытого вызова и тонкой грации. Как можно отказать созданию, столь живо олицетворяющему и непосредственность, и достоинство? На эти слова Маркиз расплылся в искренней улыбке и, не удержавшись, рассмеялся звонко, заслуженно и без тени притворства.

— Вы спрашиваете явно не того брата, у нас только Эдвард сможет ответить вам на этот вопрос. Хотя и он проявляет стойкость крайне редко, он очень старается. — От интонации Маркиза стало как-то спокойнее, он вёл себя непринуждённо и даже весело, что сразу стало передаваться Герцогу. Удивительно располагающий человек этот Маркиз, с ним было поразительно спокойно, чего Астарион давно не ощущал с людьми. Он всегда крайне искусно подлавливал окружающих на какой-то скрытности, намерениях или тайных желаниях, обладая природной интуицией, которую годы разъездов и знакомств с разными людьми только усилили. Но в Роберте он не мог уловить ничего, что бы Маркиз не озвучивал и не показывал своим видом. Тот заставлял полностью позабыть об осторожности и каких-то тайных мотивах. Знакомство составляло всего каких-то несколько часов, а он уже был готов назвать его своим если не другом, то близким знакомым. Это настораживало и одновременно давало понять, чем юный Лорд одновременно пленил и обозлил всё высшее общество Англии.

«…Ну а старший, идеальный и безупречный во всём, уважаемый и великолепный Роберт, истинно белая и только белая роза… Иногда даже кажется, что он слишком безупречен. Так и хочется приписать ему что-то ужасное и грязное…» Герцог позорно поймал себя на мысли, что и сам был бы не прочь всё-таки найти и увидеть тень этой розы. Память услужливо подбросила картину головы сестры на его плече и взгляд, которым он на неё смотрел. Должны ли братья так смотреть на своих сестёр? Воображение легко дорисовывало картину, где его губы ложились на её лоб, столь нежно и чувственно, но так ли это было бы неправильно. Следом сразу вспомнилось, как младший Лорд прижал нежную ручку к своим губам и посмотрел на неё так, как порой мужчины не смотрели на своих любовниц.

— Герцог, вы в порядке? — Аккуратный голос Маркиза выдернул Герцога из его не самых благопристойных мыслей, отчего тому стало неловко и оттого, что он позволил себе уплыть в мир раздумий, и оттого, насколько мерзкие мысли были у него там.

— Простите, Маркиз, я задумался. — Астарион поймал себя на мысли, что не хотел врать новому знакомому, но сказать, что он думал, не мог, так что решением было обойтись полуправдой: — Как приятно, когда есть сестра, которую можно баловать.

— И да, и нет, сёстры вырастают, становятся молодыми леди. Здесь начинаешь понимать, что всё ваше баловство её характера очень сильно отражается на поведении. Конечно, у маленькой леди были гувернантки, и она прошла прекрасное женское образование, но наше попустительство отразилось в её довольно своевольном для английского общества характере. Она легко может вступить в мужской спор, если считает себя достаточно сведущей, и не всегда показывает покорность и смирение перед представителями мужской элиты. И в этом я могу винить только нас, её братьев, что никогда не прививали ей подобные правила. Наверно, будь матушка жива, всё сложилось бы по-другому. — Во время ответа Маркиза Герцог стал чувствовать себя ещё хуже, чем до этого, за недопустимые измышления относительно возможной связи в семье Маркизов. Конечно, их отношение к сестре было иным, чем приписывает общество, они в один миг стали ответственными за будущее юной леди в возрасте, когда не понимали, что хотят от своего.

— Сколько вам было, когда это случилось? — неожиданно сам для себя вслух спросил Герцог, желая понять, насколько юны были братья, когда им пришлось стать для Дианы всем. Глаза Маркиза выразили удивление, и, хотя он попытался это скрыть, стало очевидно, что он не ожидал такого вопроса.

— Двенадцать, а маленькой Диане всего пять, если вы хотите узнать и это. — Астарион ощутил, как по коже прошёлся мороз. В столь юном возрасте взять на себя ответственность не просто за себя, но за целую семью, за маленькую девочку — даже для представителей высшей аристократии это выглядело страшным, почти невозможным подвигом.

Самому Герцогу на момент смерти четы Маркизов было лет четырнадцать, но он помнил, что это известие взбудоражило весь Лондон. Со временем, уже в более зрелые годы, Астарион был вынужден по необходимости узнать для себя, что же на самом деле произошло с этой, казалось бы, неуязвимой второй семьёй Англии. Газеты описывали до банального несчастный случай. Чета Маркизов возвращалась с приёма в ужасную, не по-лондонски опасную ночь, когда дождь и гроза рвали небо. Никто так и не узнал, что стало последней каплей: то ли молния, то ли беглый страх лошадей, хотя каретных лошадей учили стоически выдерживать любые городские раздражители.

Но та ночь обернулась трагедией, лошади понесли, дорога была размыта, карета завалилась возле дома, что как раз был на реставрации, и снесла леса, которые обвалились сверху. Из отчёта Скотланд-Ярда, представленного прессе, Маркиз скончался на месте, прикрыв свою супругу, но это не помогло. По прибытии сотрудников она была ещё жива, однако умерла буквально на их руках, когда они пытались перенести её в карету скорой помощи.

Расследование длилось целый год. Король не мог поверить, что столь великолепной пары не стало из-за глупого стечения обстоятельств. Ходили слухи об убийстве, о мести, о заговоре, о таинственных врагах рода. Самым горячим головам чудилась политика и сходство с драмами ушедших веков, но доказательств в итоге найдено не было. В конце концов даже сам король вынужден был принять официальное заключение, что смерть Маркизов — самая жестокая из всех случайностей. Поминая, что сам монарх носил траур по близкому другу, настолько было велико его горе, то, что ощущали дети этой четы, некогда окружённые легендарной родительской любовью, даже представлять не хотелось.

— Ужасная трагедия. — Слова слетели с губ Герцога неосознанно, будто даже против воли, хотя и крайне искренние. Но, удивительно, Маркиз не стал грустен или задумчив, напротив, он так же лучезарно, как до этого, улыбался и будто даже не был взволнован.

— Герцог, — мягко, с вкрадчивой шутливостью произнёс Маркиз, — смею обратить ваше внимание, что, если мы продолжим разговор в подобном русле, то рискуем превзойти всех самых ярых поклонников модной нынче меланхолии, а в таком месте, в такое время это было бы преступлением.

— Абсолютно согласна с вами, уважаемый Маркиз, — вдруг раздался резкий женский голос, пронизанный визгливыми нотками, что хлёстко разрезал атмосферу их размеренного, почти доверительного разговора. Астарион вздрогнул, инстинктивно обернувшись к источнику: рядом теперь стояла дама лет сорока, а может, и старше, если судить по глубоким, но, пожалуй, благородным морщинам, украшавшим её круглое лицо. Женщина была невысокой, фигуристой, уверенно обмахивалась пёстрым веером и оживлённо, даже вызывающе, посматривала на обоих Лордов взглядом голубоватых, чуть навыкате, глаз. От неё исходила особая энергия — смесь напора и житейской бодрости. У Герцога пробежал холодок по спине от неприятного предчувствия. Маркиз не выказал ни крупицы удивления или неловкости, напротив, его улыбка вспыхнула с новой силой, став ещё приветливее и ослепительнее. Он протянул руку, дабы поцеловать перчатку даме.

— Леди Данмер, прекрасно выглядите и, как всегда, полны сил и уверенности. Я порой даже завидую вашей прыткости.

— Оу, Маркиз, вы, как всегда, до безумия любезны и обворожительны, мне порой кажется, ворвись я в вашу спальню ранним утром, вы встретите меня той же великолепной улыбкой и безупречными манерами. Каждый раз охватывает жалость, что такой потрясающий молодой человек продолжает лишать себя так необходимых для каждого человека уз.

— Всему своё время, как говорят философы. Герцог, позвольте представить Леди Данмер. Леди Данмер, недавно возвратившийся в Лондон Герцог Анкунин. — Герцог натянул на себя любезную улыбку и отметил про себя, что если до этого он считал себя весьма искусным в этом деле, то сейчас, сравнивая себя с Маркизом, Герцог признал: тот явно был на голову выше в этом деле. И правда ведь идеален. Протянув руку, он по примеру Маркиза склонился для поцелуя.

— Очарован, Миледи. — Леди всё так же на высоких нотах хихикнула, вызвав у молодого Герцога ещё один неприятный рой мурашек по спине. Он начал вспоминать, почему он так не терпел возвращаться в Англию в это время года. Знаменитый во всём мире брачный сезон. Лондон в эти недели превращался в сцену невидимого аукциона, где за самых завидных женихов, вроде него самого или Маркиза, разгоралась настоящая битва. В ушах эхом прозвучали слова Графа: «Молодые девы всего Лондона, кто в первый, а кто не в первый, в сопровождении матушек стреляют своими наивными и полными надежд глазами». И если бы они только стреляли глазами, всё было бы прекрасно, но сопровождающие матушки, пользуясь статусом, возрастом и нормами, по которым юным представителям стоило проявлять к ним уважение, вовсю пытались повыгоднее продать своих, по личному уразумению, великолепных чад, как породистых лошадей для скачек и дальнейшего разведения. Мужчины вроде Герцога и Маркиза составляли верхнюю ступень брачного списка: завидные, свободные от обязательств, загадочные и блестящие, меньше всех желающие оказаться в объятиях семейной жизни. Но именно эта их закрытая позиция, неподдельное безразличие к брачным интригам, только ещё больше разжигала азарт охоты всего высшего света.

— С возвращением, Ваша Светлость, — протяжно добавила Леди Данмер, сверкая голубыми глазами и чуть чеканя каждое слово. — Надеюсь, вы успели вдоволь насладиться путешествиями и теперь позволите себе задержаться в Англии чуточку дольше, тем более время вы выбрали крайне подходящее. — Леди кинула абсолютно однозначный взгляд в сторону группы молодых девушек, среди которых была, очевидно, её дочь или родственница, судя по внешнему сходству.

— Признаюсь, я вернулся исключительно по делам Герцогства, — с предельно вежливой улыбкой ответил Астарион, умело сохраняя ровную светскость даже сквозь едва ощутимое внутреннее раздражение. — Как только со всеми вопросами разберусь, намерен вновь продолжить свои путешествия. Так что, увы, не думаю, что смогу оправдать ваши высокие ожидания, Миледи. — Астарион попытался улыбнуться ещё более благожелательно. Не то чтобы он считал женитьбу чем-то отталкивающим, но и желания подобного союза с кем-то у него пока не возникало. Ни с великосветской леди, ни с простой девушкой, ни с великолепными леди древней профессии он не хотел бы быть. Он был крайне искушён в делах близости, побольше многих представителей мужского высшего общества Британии, а также знал, что леди порой забавляют своей живостью и умом помимо этого. Но тем не менее связывать себя обязательствами с одной конкретной, обременяя себя долгом, его не прельщало. Идея, что он однажды обрисовал его величеству, относительно женитьбы к годам сорока, всё ещё жила в его голове, хотя он никогда не отрицал возможности встречи с какой-либо музой, что взбудоражит его, и он будет готов остепениться, подобно Графу Гилфорду. Хотя нет, судьбы Графа он себе не желал, в конце концов, брак его был крайне несчастлив, и та страсть, с которой он начинался во время ухаживаний за будущей Графиней, в итоге превратилась в что-то столь холодное и бесчувственное, что даже отвращало. Впрочем, Герцог прекрасно знал, что виновен в таком исходе был не кто-то, а сам Рафаил, о чём он честно предупреждал Герцога.

— Оу, не зарекайтесь, Ваша Светлость, порой стрела Амура столь безрассудна и неожиданна, что рушит все наши планы. А этот сезон столь плодовит на прекрасных дев. Должна сказать, вашим владениям неплохо было бы обзавестись хозяйкой, вы не находите? — Ну конечно, любимая фраза матушек юных леди. И неважно, что его земля и дом обходились без хозяйки больше двадцати лет, неважно, что многие годы резиденция процветала без личного участия даже самого хозяина.

— Признателен за ваше участие, но наличие хозяйки означало бы, что я должен отказаться от своих путешествий, а пока мир меня слишком захватывает. Тем более в Англии, на мой взгляд, достаточно молодых людей с более кристальной репутацией. — Он перевел взгляд на Маркиза, что так же стоял около него, и на это замечание учтиво сделал кивок. Улыбка на лице и даже выражение глаз не поменялись, он всё такой же эталон протокола.

— Маркиз, — тут же подхватила леди Данмер, лукаво посмотрев на Роберта. — Прекрасен во всех отношениях, истинный сын своего отца, но, увы, он слишком занят опекой над молодой Маркизой, и доспех его сердца ещё никому не удалось сразить. — Леди сделала сильный акцент на словах про опеку над сестрой, но Маркиз не выказал ни малейшей смущённости или неловкости, его лицо выражало всё ту же светскую ровность.

— Уверяю вас, Миледи, моя опека над сестрой тут ни при чём, у меня просто нет намерения жениться, как и у неё — выходить замуж. — Вот так легко и абсолютно нагло. Астарион даже не сразу смог поверить в содержание слов. Считалось, что следует мягко уйти от ответа, намекнуть на занятость, выразить неопределённую надежду на «подходящий случай» когда-нибудь в будущем, но Маркиз просто взял и сказал прямо, как за себя, так и за сестру. Хотя он уже открыто заявил о желаниях маленькой леди и поддержал их, так что чему удивляться насчёт его собственных желаний.

— И это ужасно, Маркиз, не идите у него на поводу, Ваша Светлость! — Где-то со стороны Роберта вслед за фразой вышла ещё одна представительница матерей юных леди. И с этого началась та самая часть вечера, которой Астарион хотел избежать. Словно по очереди, к их компании стали подходить ещё и ещё представительницы материнского полка. Маркиз представлял их, кого-то озарял своей безупречной, доброй улыбкой, всякий раз проявляя аристократический восторг и абсолютную добродушную покладистость. Он так искусно держал оборону, что, казалось, всё это светское сумасшествие вовсе не причиняет ему ни тени неловкости или утомления.

Герцог же, несмотря на свои немалые светские достижения, начинал внутренне ощущать, как желание завыть становилось всё острее. По прошествии какого-то времени рядом с матушками появились и юные леди. Каждая, как на выставке, старалась быть ещё изысканнее, ещё разговорчивее, ещё остроумнее. Азарт впечатлить собеседников доводил ситуацию до тонкой грани между светской охотой и отчаянным желанием «быть лучше всех». И тогда Астарион впервые по-настоящему осознал всю причину и силу всеобщего помешательства на юной Маркизе. Она и правда отличалась именно нежеланием проявить себя или продать выгоднее, при этом была смышлёна и, похоже, не лишена эрудиции благодаря образованию от братьев, крайне изящна по-женски, и да, её неприступность добавляла ей невероятного шарма. Виной его была не столько она сама по себе, сколько окружение высшего общества. Говорят, такие леди появляются раз в пять лет, но их быстро прибирают к себе подобные Графу Гилфорду, и они не успевают заполнить сознание надолго. Помнится, теперь уже Графиня как раз и была такой нимфой во время своего дебюта, хотя абсолютно не походила на юную Маркизу. Наоборот, крайне скромна, юна, изящна и так холодна, что сердце Рафаила дрогнуло буквально в первый же день её представления, да так, что тот предложил пари Астариону, кто из них двоих сможет заставить юную леди снять свою маску холодности и пробудить в глазах любовь. Тогда юного Герцога крайне позабавила реакция друга, и он с почтением отказался от подобной игры. Не потому, что не верил в свои силы, а потому, что посчитал это глупым. А вот Граф не на шутку заигрался, вплоть до брака.

И вот, видимо, пришла пора новой чаровницы. Разница лишь в том, что её никто не смог прибрать к рукам, и все начали обращать на это внимание, и от этого она становилась только желаннее. Кстати, о чарах.

— Маркиз, скажите честно, с уходом из зала юной Маркизы спало какое-то заклинание, оберегавшее нас? Так только намекните — я лично вырву её из рук вашего брата и оттанцую все танцы оставшегося вечера, даже если вы, все пятеро братьев, будете неотрывно следить за каждым нашим движением. — Наконец-то от них отошли представительницы брачного гона Британии, и Астарион мог задать мучивший его вопрос. К его удивлению, Маркиз в ответ разразился настоящим звонким смехом, искренним, заразительным, как будто их и впрямь связывала не только дипломатия, но и что-то чуть большее, почти дружеское.

— Ваша Светлость, уверяю вас, моя сестра, конечно, та ещё ведьма, но нет, увы, подобное ей неподвластно. Всё куда банальнее. О нас столько говорили, и сама встреча возле королевской четы заставила высшее общество Англии дать нам время для знакомства. И, на удивление, нам дали весьма продолжительный кредит свободного общения. Поэтому, увы, нет, её возвращение, боюсь, не вернёт нам оберег. К тому же, если вы исполните свою угрозу, это может быть воспринято несколько в ином ключе, которого я бы хотел избежать, если позволите. — На лице Роберта не осталось и следа былого веселья, он слегка наклонил голову. Улыбка застыла на губах, но в глазах полыхали такие ледяные огоньки, что Астариона пробило неприятное ощущение, некое щемящее похолодание между лопатками. И не потому, что молодой Маркиз угрожал или строил интригу, нет, в этом предупреждении не было устрашения или враждебности, лишь спокойная, властная констатация: не стоит привлекать ненужное внимание к его младшей и любимой сестре.

Астарион в эту секунду вдруг с удивлением понял: за всю свою жизнь он почти никого не боялся, ни в Англии, ни за её пределами. Своего отца он скорее опасался, чем действительно страшился. И, взрослея в обществе, где у него было довольно много силы и власти да достаточное количество обаяния, чтобы вызывать всеобщее одобрение, он думал, что подобные эмоции у него никто пробудить не сможет. Однако сейчас этот спокойный, выверенный, ледяной взгляд молодого Лорда заставил его почувствовать особенный страх. Не животный и не социальный, но чётко говоривший: делать лишний шаг не стоит.

— Смею уверить, Лорд Уалубей, я сам не горю желанием, чтобы меня подозревали в каких-либо неуместных намерениях по отношению к юной Маркизе. Примите мои извинения, меня немного вымотало женское внимание. — Он не отвёл взгляда, не позволил себе даже моргнуть, тщательно следя за реакцией Роберта. Внутри оставалась лёгкая неловкость, ведь всё, что он сказал, было не более чем шуткой, игрой на грани социальной усталости от нескончаемых заманчивых предложений, а в ответ он получил холодную, почти ледяную стену. Неужели Маркиз не понял ироничный тон? Или просто проверяет? Тёмно-карие глаза Роберта ещё мгновение оставались цепкими, тяжёлыми, будто оценивали каждую эмоцию на лице Герцога. Но, как по волшебству, ледяная серьёзность вдруг мгновенно исчезла, и на лице Маркиза проступила прежняя светская учтивость.

— Вы слишком отвыкли от реалий британских сезонов, Ваша Светлость. Простите за дерзость, но я вынужден быть ответственным за благополучие Леди моей семьи. — Герцог выдохнул с облегчением. Однако про себя подумал, что его нечасто просят о неблагосклонности к молодой леди. Обычно все дома Лондона и порой даже за пределами столицы сочли бы за огромную честь, окажи он женщине из их рода особое внимание. Но только не Маркиз. И это добавляло ещё большей приятности от общения с этим поистине удивительным семейством. Ухаживать за молодой леди он, конечно, не намеревается, но стать хорошим знакомым, а возможно, и другом для всей этой семьи было бы неплохо. Не исключено, что они с младшим Уалубей могли бы вместе путешествовать.

— Я уже обмолвился, как, должно быть, приятно иметь сестру. А вы, Маркиз, лишь подтверждаете это: ни единым словом, ни взглядом вы не дали мне повода усомниться, что Леди вашей семьи — не бремя, а дар. И оттого моя зависть лишь крепнет. — Молодой Маркиз сделал лёгкий поклон и, подняв голову, сместил взгляд за плечо Герцога. По взгляду было видно, что он заметил кого-то, приближающегося со спины Астариона. Мысленно Герцог обратился ко всем небесам: «Только бы не очередная матушка сезона, только бы не очередная хищная охотница за титулами». И его просьбы были услышаны.

— Граф Гилфорд, весьма рад видеть.

— Как и я, Лорд Уалубей, как и я. Вижу, долгожданная встреча двух сильнейших и богатейших семей Лондона наконец-то состоялась. — Астарион повернулся на столь знакомый голос и был действительно рад видеть графа.

— Граф, я думал, вы подойдёте намного раньше, старый друг. — Руки молодых Лордов крепко сомкнулись в рукопожатии, на лицах одновременно промелькнули свет и улыбки, те, которые позволяют себе среди равных и по-настоящему дорогих знакомых.

— Я очень старался и сдерживался, но теперь обязан узнать от вас обоих, как вам встреча, а у вас, старый друг, как вам этот сезон и всколыхнулось ли ваше неприступное сердце перед какой-либо дивой. — Рафаил был крайне весел и не скрывал это. Как представитель британского общества, что никогда не сковывал себя излишним следованием протоколу, он таким и оставался.

— Наше знакомство с Маркизом прошло более чем хорошо, как видите. Что до сезона… Как всегда, крайне выматывающий, не представляю, как вы, Маркиз, уже несколько лет сохраняете столь невероятную вежливость, если честно.

— Говорят, мой прародитель, пятый Маркиз Уалубей, заключил сделку с высшими силами, продав свои чувства, и получил холодное сердце. Очевидно, сделка всё ещё действует, — с лёгкой театральностью сообщил Роберт, двумя пальцами аккуратно постукивая по левой стороне груди, словно отмечая место, где могла бы быть эта самая «ледяная печать». — По крайней мере, так говорят в обществе, и крайне часто, однако я о такой легенде внутри семьи никогда не слышал, Ваша Светлость. Выбор, верить этому или нет, оставляю за вами.

— По мне, абсолютная ложь и клевета, ибо для рода, где собрались такие умные головы, уж если и выбирать себе проклятие, так полное отсутствие сердца, а не просто похолодание, не так ли, Роберт? — Граф повторил жест Маркиза и сделал небольшой поклон, весьма многозначительно глядя на собеседника.

— Граф намекает, Ваша Светлость, что наличие холодного сердца — невыгодная сделка, ведь даже на самый древний лёд может найтись более сильное пламя, — Маркиз заметил лёгкую задумчивость Герцога и, перехватив его взгляд, объяснил, о чём в шутку толкует Рафаил.

— На мой взгляд, это означает, что ваш предок весьма изящно обманул высшие силы, ведь получил столь необходимую для Лордов Британии холодность, но тем не менее сохранил свои чувства для истинной любви, как любят писать в романах. — Астарион на манер двух Лордов также положил руку на своё сердце и начал понимать, что более не может сдержать небольшого смеха от ситуации, где три высокосветских Лорда вдруг стоят и обсуждают дела сердечные в манере молодых леди. Смех оказался заразительным, граф и Маркиз поддержали его весёлой волной. Но, как это часто бывает, спустя пару минут лёгкой беззаботности атмосфера снова вернулась к привычным темам — делам, новостям, политике, светским интригам.

Время до окончания бала прошло, к радости Астариона, уже в мужском окружении. На манер Графа побеседовать подходил то один Лорд, то другой. И это уберегало холостяков от женского внимания. Порой, конечно, вступали мужчины постарше, которые явно являются отцами молодых леди. Их пара брачных вопросов и натянутые улыбки — скорее дань ритуалу, нежели свидетельство искренней обеспокоенности. Формальные вопрошания, чтобы дома потом было что предъявить жене и дочке.

Вот бал окончился, и молодой Герцог, укутавшись в плащ, с удовольствием наблюдал, как оживает улица у парадного входа. Кареты с гербами и прислуга создавали кружево теней и мелькающих силуэтов. Его внимание привлекла одна из карет с буквой «А», к которой он подошёл с врождённой грацией и достоинством, приличествующими дому Анкунинов.

Дверца открылась, и уже когда он поставил одну ногу на ступень, странное желание накрыло его с головой — словно осталось нечто важное. Он повернул голову и попытался найти среди гербовых карет одну с буквой «У». Много времени это не заняло: в полутьме возле кареты он увидел пять мужских фигур и ещё одну — женскую.

Молодая леди ярко улыбалась и что-то говорила своим братьям, порой посмеиваясь и изящно поправляя одну из перчаток. Вот одна из фигур — выше всех и незнакомая Герцогу — протянула ей руку, и она с водной грацией зашла в карету. За ней, подобно теням, устремились ещё четверо. Последним остался тот самый Лорд, что подавал руку молодой леди.

Он внимательно осмотрел окружение и, словно хищник, ощутивший на себе наблюдение, обратил внимание на Астариона. В темноте улицы его глаза казались почти чёрными, но тем не менее на лице появилась характерная для Уалубеев учтивая улыбка — хоть и более холодная, с намёком на внутреннюю стойкость. Он приподнял руку, приложил к шляпе и сделал учтивый поклон. Герцог инстинктивно повторил жест, но с более тёплым выражением лица.

«Второй сын, истинный военный, нелюбезный, но учтивый, с абсолютно явным желанием не участвовать во всей этой светской жизни… Угольно-чёрная роза». Астарион был уверен как никогда: перед ним именно Чёрная Роза семьи. Поймав себя на том, что он, как и всё английское общество, поддался этому цветочному сравнению, он зашёл в карету.

Всё же вечер действительно удался — и приятно удался. Ожидая, что уедет уставшим и крайне раздражённым, он был приятно удивлён совершенно обратными чувствами. Он остался доволен и даже не слишком устал. Даже вся эта брачная ярмарка не смогла омрачить сегодняшний вечер. Благодарить за это, правда, во многом стоило Маркиза, который с невероятной грацией парировал все предложения и намёки от прекрасного пола.

Маркиз Роберт Ричард Уалубей, двенадцатый Маркиз Уалубей (второе имя дано в честь отца), первый сын и прямой наследник древнего рода, глава одной из самых богатых и влиятельных семей Англии, состоящий в косвенном родстве с королевской семьёй.

Если до этого дня все рассказы о его безупречности Герцог считал преувеличенными, то теперь был вынужден признать, что ошибался. При всём при этом Маркиз оказался не чопорен и не скучен. Он имел великолепное образование, мог поддержать множество тем для разговора и обладал весьма свежими, как раз в силу их возраста, мнениями.

Теперь у Герцога на руках было приглашение в их дом, где его ожидало знакомство с остальными представителями этой семьи. И впервые за долгое время он действительно испытывал предвкушение.

«А вам, мой дорогой друг, заразиться только предстоит — чему я необычайно рад», — снова голос Графа пронёсся в голове Астариона. Он говорил тогда о яде юной Маркизы, что очаровала многих представителей мужского общества.

Герцог откинулся, расслабляясь в карете, прикрыл глаза, вызывая в памяти её образ. Покорён ли он ею? Заражён ли этим ядом? Астарион прислушался к своим ощущениям. Нет. Он просто находился в той же приятной неге от вечера — и более ничего.

Маленькая леди… Так братья несколько раз назвали её при нём, и он сам позволил себе так обратиться к ней в разговоре с Робертом. Это было одновременно правильно и неправильно. Он ещё раз проговорил это вслух — и снова ощутил, как эти два слова разлились у него на губах подобно сладкому вину, доставив странное наслаждение и будто бы опьянение. Почему это так сладко? Память подсказала, навязав воспоминание: голова юной леди на плече Маркиза, его взгляд в её сторону, младший брат, что незаметно подошёл к ним… Общение столь близкое и интимное, что неволею хотелось стать его частью.

Улыбка удовольствия расплылась на лице Астариона. Возможно, его возвращение в Англию в этот раз будет чуть более продолжительным, чем он планировал. Заодно и дела приведёт в порядок, как говорится, совместит приятное с полезным. Но это будет после, а пока нужно немного отдохнуть.

2 глава. Шесть великолепных роз.

На следующий день Герцог пребывал в великолепном расположении духа — несмотря на лёгкий недосып и столь же незначительную головную боль, которую он поутру унимал порошками, прописанными семейным доктором. Ближе к часу дня Астариону принесли дневную почту: счета, ритуальные приглашения, отчёты управляющих. Всё это он отложит до тех пор, пока не перестанет чувствовать себя натянутой скрипичной струной.

Один конверт заставил его улыбнуться раньше, чем он успел это осознать. Тёмно-синий вензель, гербовый воск с буквой «У». Отложив остальные письма в сторону, он вскрыл этот — с удовольствием, которого даже не пытался скрыть. Внутри, как и ожидалось, лежало приглашение: день, час, подпись старшего Маркиза. Всё строго в рамках протокола, без единого лишнего слова. Почерк Роберта — каллиграфический, сдержанный, без излишеств — лишний раз напоминал об идеальности его обладателя. И о спокойном, твёрдом уме, который за этой идеальностью стоял.

Астарион взял перо и бумагу, решив не откладывать ответ. Написал, что желал бы прибыть завтра к трём часам дня. Коротко, сухо, ровно настолько, насколько того требовал этикет. А затем, прежде чем запечатать конверт, положил рядом два листа — свой и Маркиза. Сравнил почерки.

Его собственные буквы вились затейливо, с едва уловимой долей самодовольства. Роберт писал иначе: скромно, педантично, с пугающей ровностью нажима и наклона. Ничего лишнего. Почерк, как зеркало, отражал суть обоих хозяев.

Запечатав ответ гербовой печатью Анкунинов, Астарион передал его дворецкому с распоряжением отправить немедленно.

Дел в лондонской резиденции оказалось даже больше, чем он предполагал. Споры с арендаторами, отчёты управляющего имением, подписи под доверенностями, встречи с поверенными — всё это требовало времени и внимания. С этим Астарион ещё мог справиться, хоть и с лёгкой внутренней усмешкой над собственной ролью рачительного хозяина.

Но стоило мыслям коснуться дел Герцогства — тех самых огромных владений с загородным родовым поместьем, землями, тысячами обязательств, — как внутри поднималось глухое сопротивление. Он доверял людям, которые вели всё это в его отсутствие, и потому позволял себе не думать. Не вникать. Не погружаться.

Астарион знал за собой эту странность: если уж углубляться во что-то всерьёз, то с фанатичной педантичностью, вычищая каждую мелочь до блеска. Но именно поэтому он так редко отваживался на подобное. Легче было оставаться в тени, делать вид, что всё идёт своим чередом, и путешествовать по миру, чем однажды окунуться в этот омут с головой. Две крайности его натуры — контроль и леность — вечно враждовали друг с другом, и пока что верх одерживала вторая.

Он знал: рано или поздно это изменится. Но не сегодня.

Оставшееся время Астарион провёл за делами резиденции: подписывал бумаги, сверял отчёты, расставлял приоритеты, принимал поверенных. Всё это делалось почти машинально — мысли то и дело ускользали в сторону предстоящего визита. Под знаком этого радужного предвкушения и прошёл день.

Закончив с бумажной волокитой, он позволил себе ранний ужин, а затем неспешную прогулку по пустынной галерее. Шаги гулко отдавались в тишине, но в груди было тепло и легко.

В спальню он отправился с единственной мыслью: чтобы утро наступило как можно скорее.

Наступило утро — всё шло своим чередом: тщательный туалет, обязательная английская гимнастика, плотный завтрак, разбор утренней почты. Среди официальных бумаг вновь обнаружился тонкий конверт с гербом «У» — ответ из желанного дома. Ему подтвердили час визита, сухо, ровно, без излишних комплиментов, как и подобает в переписке самых выдержанных аристократов. Астарион поймал себя на том, что перечитывает лаконичную строку «Будем рады видеть вас в нашем доме…» с почти детским упоением.

Оставшиеся дела решились на удивление быстро. Он торопливо подписывал бумаги, отдавал распоряжения, находил решения для того, что обычно отложил бы в долгий ящик, — и всё это с одной мыслью: «Скорее бы покончить с формальностями». Мысли всё равно были заняты только одним — предстоящей встречей.

Оставалось выбрать подходящий костюм: строгий, но не официальный, чтобы не выглядеть чужаком в чужом доме. И вот он уже едет по улицам Лондона, а сам настолько поглощён предвкушением, что не замечает, как нервно перекатывает между пальцев семейную трость Анкунинов — ту, которую не брал с собой уже много лет. Почему он захватил её сегодня, Астарион и сам не мог бы объяснить. Просто, выходя из дома, повиновался какому-то наитию. Впрочем, все сегодняшние поступки он был готов списать на одно великое предчувствие: день будет особенным.

Карета остановилась у старинного, но не монументального лондонского особняка. В памяти Астариона сами собой всплыли сведения о роде Уалубей: их основное поместье и земли находились далеко за чертой города, и в Англии не было человека, который не слышал бы о масштабах этих владений. Однако Маркизы давно уже не соперничали с могущественными герцогствами вроде Анкунинов величиной угодий. Их влияние строилось на ином — на проникновенной, почти незримой сети, раскинутой по всей Европе.

Род вкладывался в зарубежные компании, приобретал доли в мануфактурах, финансировал новые торговые пути. Уалубей были не просто богаты — они создавали империю, где капитал переплетался с дипломатией. Среди аристократии даже ходила полушутливая поговорка: «Кто осмелится пересчитать все сундуки Маркизов, до конца жизни будет видеть только золотые монеты».

И что особенно удивительно: при всей многочисленности нынешнего поколения — пять братьев и сестра — состояние рода не только не оскудело, но и приумножилось. Траты на образование, связи, новые сделки окупались сторицей, и их пример прозвали образцом эффективного семейного правления.

Закусив губу, чтобы сдержать улыбку, Астарион перехватил в ладони резную рукоять семейной трости. Волнение тонкими волнами пробегало по телу, но привычка к светскому самоконтролю заставляла его двигаться с мягкостью и внешней уверенностью. Каждая секунда приближала его к чувству, которого он не испытывал уже давно: чистому, почти мальчишескому любопытству и нетерпению.

На ступенях поместья его уже ждали. Слуга, облачённый во всё должное, принял трость и плащ, отвесил безупречный поклон и с достоинством произнёс:

— Герцог Анкунин, рады приветствовать вас, Ваша Светлость. Господа ожидают вас в гостиной. Позвольте проводить.

Следуя за слугой по старомодному, но тёплому дому, Астарион с интересом отмечал детали интерьера: тонкая позолота на лепнине, старинные картины, янтарный блеск паркета. Всё здесь говорило о респектабельности и одновременно о сдержанном вкусе хозяев. Внимание к деталям чувствовалось в каждом штрихе, но нигде не переходило в показную роскошь.

В гостиной его ждали пятеро мужчин. Все без исключения поднялись, едва он переступил порог.

Двоих Астарион узнал сразу. Николас, младший из братьев, сиял той же озорной, искренней улыбкой, что и на балу, — и, казалось, был искренне рад встрече. Роберт стоял в центре комнаты; мгновение назад он сидел посреди просторного дивана, но теперь шагнул вперёд, приветливый и спокойный, как и подобает истинному главе дома. В его лице не было и тени волнения — лишь уверенное умение держать сцену.

Он протянул руку. Жест был твёрд и подчёркнуто уважителен.

— Ваша Светлость, рад снова видеть вас.

Астарион ответил на рукопожатие с удовольствием, в котором не было и намёка на светский холод — скорее, взаимное любопытство и признание.

— Маркиз, это более чем взаимно.

Карие глаза Роберта, внимательные и чуть изучающие, ясно говорили: хозяин не упускает ни единой детали — ни в том, как держится гость, ни в выражении его лица. Он сделал шаг в сторону и плавным жестом пригласил Астариона войти.

— Позвольте представить всех представителей семьи Уалубей. — Роберт обвёл рукой комнату с уверенностью истинного хозяина, открывая новую нить знакомства.

Первым шагнул вперёд самый высокий мужчина в комнате. Астарион узнал его сразу, несмотря на нынешнее освещение: именно этого брата он видел в полумраке возле кареты.

— Второй сын, Эдвард.

— Ваша Светлость. — Голос Эдварда прозвучал уверенно и чётко, а рукопожатие было настолько выверенным и отточенным, что сомнений в его военной подготовке не оставалось. Астарион ответил с почтением, чувствуя силу в этом коротком жесте.

Брат действительно выделялся даже среди ярких представителей своей семьи: высокий — выше самого Астариона, с массивными плечами и безупречной военной выправкой, которая проглядывалась даже в простой домашней одежде. Тёмные волосы, тёмно-серая радужка — значит, тогда вечером ему не показалось, что на него смотрят чёрные глаза. Черты лица резкие, правильные, словно вырубленные из мрамора. И в отличие от остальных братьев, Эдвард носил не улыбку, а скорее упрямый намёк на неё. Всё его существо излучало холод, стальной порядок, благородство без единой лишней эмоции.

В голове Астариона промелькнуло: вот оно, воплощение «угольно-чёрной розы». И теперь он отчётливо понимал, почему Эдвард считался единственным, кто не поддавался на капризы младшей сестры.

— Знаю, что вы посвятили себя военному делу, — заметил Астарион, — чем сильно радуете нашего Короля.

Тонкие губы Эдварда дрогнули, и на мраморном лице проявилась одобрительная полуулыбка.

— Всем сердцем и разумом служу Англии и Его Величеству, — отозвался он коротко, но с достоинством.

Затем, не задерживаясь в центре внимания дольше необходимого, Эдвард плавно отошёл к креслу.

Следующим к гостю вышел ещё один брат. Астарион мысленно приготовился знакомиться с очередной «розой» из великолепного семейного букета.

— Третий сын, Артур, — представил Роберт.

— Ваша Светлость. — Артур протянул руку с учтивой, но уверенной грацией. Астарион ответил на рукопожатие, отмечая про себя каждую деталь.

Артур оказался чуть ниже самого Герцога, но держался с тем особым мужским изяществом, что не допускает и тени развязности даже в самом непринуждённом жесте. Телосложение у него было гармоничным — ни подчёркнуто хрупким, ни нарочито массивным. Волосы, не такие тёмные, как у Эдварда, но и не такие светлые, как у Николаса, словно вобрали в себя оттенки обоих братьев, делая облик более мягким, но не менее аристократичным. Карие глаза дополняли благородное выражение лица, а улыбка — удивительно похожая на ту, что часто озаряла старшего Маркиза, — была чуть теплее, чуть человечнее.

В Артуре, в отличие от Эдварда и его строгой стати, чувствовалась уютная, располагающая теплота. Она сочеталась с выраженной сосредоточенностью во взгляде и манерах — в нём угадывалась живая, современная натура, но без намёка на нахальство. Скорее, мягкая сила молодого реформатора. «Синяя с вкраплениями белого роза», — мелькнуло в голове у Астариона.

— Говорят, лорд, вы не даёте покоя многим старшим членам Палаты лордов, — с лёгкой светской остротой заметил он. — Последние значимые изменения в законодательстве произошли во многом благодаря вам.

Артур деликатно рассмеялся:

— Как всегда, сильно преувеличивают, — ответил он. — Я всего лишь стараюсь указывать на бреши в законах — мир вокруг меняется, а для лордов старшего поколения любые перемены чуть ли не личное оскорбление. Сам же я весьма далёк от радикальных новшеств, которыми увлечены некоторые мои сверстники.

— Любые перемены для старших лордов — уже революция, — с лёгкой улыбкой добавил Астарион.

Артур в ответ одарил гостя уважительным поклоном и отошёл к своему месту, но продолжал стоять, внимательно следя за ходом знакомства. К Герцогу тем временем приблизился последний из братьев, которого он пока знал только по рассказам.

— Четвёртый сын, Грегори, — представил Роберт.

— Ваша Светлость. — Голос прозвучал безупречно учтиво, и рука Грегори уверенно легла в рукопожатие Герцога.

Астарион рассматривал нового собеседника с интересом анатома. Ростом Грегори был примерно с Роберта, фигура стройная, без подчёркнутой атлетичности Эдварда, но физической подготовки ему явно было не занимать: осанка, лёгкость походки выдавали человека, привычного к движению. Черты лица — острые, выразительные, но в области глаз неожиданно смягчённые, что делало облик загадочным и цепляющим. Волосы — густые, тёмно-каштановые — обрамляли лицо, оттеняя невероятно внимательные серые глаза.

Улыбка была изящной, обворожительной, готовой обезоружить — но в глазах царил такой холод, что рядом с ним даже строгий взор Эдварда казался человечным. При этом в Грегори чувствовалась особая, запретная магнетичность: от плавных, чуть хищных движений до манеры смотреть исподлобья — всё вызывало одновременно опасность и притяжение. Словно он был не человеком, а хищником, играющим с жертвой, решая — поиграть или задушить ради собственной выгоды.

В памяти Герцога всплыло: бордово-фиолетовая роза. Красив, опасен, необычен. Точно. Астарион пытался понять, кого ему напоминает этот облик, — что-то вертелось в голове, но никак не складывалось в мысль.

— Насколько мне известно, Вы — личный консультант Его Величества по внешнеполитическим вопросам? — не удержался он от вопроса.

Грегори едва заметно приподнял подбородок и улыбнулся ещё шире — гипнотически, словно затягивая собеседника в свои сети.

— Вы преувеличиваете, Ваша Светлость. Мне просто любопытно изучать языки и встречаться с заграничными гостями, не более того.

Голос его был отшлифован: каждое слово — мягкое, плавное, чуть затянутое, как магнетическое заклинание. Астарион улавливал эту опасную привлекательность — и вдруг его пронзило сравнение: в движениях Грегори была та же текучая мягкость, скрытая пружина. Словно удав, который ещё не решил, обвиться ли вокруг тебя ради твоего тепла или сжать так, чтобы ты уже не вырвался.

— Сколько же языков успели освоить? — с лёгкой улыбкой поинтересовался Герцог, сохраняя тон предельно спокойным.

— Около восьми, пожалуй, — ответил Грегори небрежно. — Новые изучаю по мере надобности.

Прозвучало это с такой лёгкостью, будто речь шла не о годах учёбы, а о простом увлечении. Для любого британского лорда это прозвучало бы потрясением — ведь знание уже трёх языков считалось в Лондоне верхом просвещённости.

— А ещё Грегори чрезвычайно сокрушается по поводу моего катастрофического нежелания догонять его темпы, — с озорной улыбкой вмешался Николас, появляясь рядом так естественно, будто всё это время был частью разговора. — И это притом, что я единственный в семье, кто по-настоящему путешествует по миру.

Он тепло протянул руку Герцогу, и Астарион с удовольствием ответил на рукопожатие. Грегори не выказал ни тени смущения от вторжения младшего брата — лишь чуть повернул голову, не теряя своей утомлённо-ироничной полуулыбки.

— Нашего младшего брата Николаса, пятого сына, вы, думаю, помните, — произнёс Роберт. Голос его оставался спокоен, но Астарион уловил в нём едва заметную нотку раздражения — ту самую, с какой старший брат смотрит на слишком вольные выходки младшего.

— Как же не помнить, — заметил Астарион, искренне улыбнувшись. — Рад вновь вас видеть.

— Прошу простить мою несдержанность, — Николас даже слегка поклонился, театрализуя свою свободу, — но у меня, ввиду путешествий, нрав самый свободный из всех братьев.

— Путешествия и правда позволяют забыть, насколько требовательно английское общество, — отозвался Герцог, уловив в словах Николаса знакомое, почти родственное чувство.

— Да, когда брат возвращается из-за границы, он становится совершенно невыносим, — подхватил Грегори с лукавой улыбкой, — но, прямо скажем, довольно забавен.

В тот же миг он поднял ладонь и — к удивлению Астариона — совершенно по-детски щёлкнул Николаса по левому уголку лба. Николас театрально вскрикнул: «Ау!» — и в комнате на секунду повисла тёплая, живая ирония.

Астарион невольно посмотрел на старших братьев. Роберт и Эдвард синхронно покачали головами — с явным, но по-отечески сдержанным неодобрением. Артур лишь чуть усмехнулся, словно радуясь этой минутной семейной сцене, где царило искреннее оживление и живое братское взаимопонимание — без деланного аристократического холода.

— Присаживайтесь, Герцог, — пригласил Роберт, мягким жестом указывая на диван.

Астарион с лёгкостью последовал предложению, заняв правую сторону. Роберт с привычной твёрдостью устроился слева, давая гостю не просто место, но пространство, в котором тот мог чувствовать себя желанным. Остальные братья расселись по креслам, полукругом обрамляющим центр гостиной, создавая уютную, почти камерную атмосферу для истинно мужской беседы.

— Как видите, сейчас здесь только мужчины нашей семьи, — вкрадчиво сказал Роберт. — Диана просила передать извинения: ей потребовалось чуть больше времени для дневной почты. Я решил, что вы не будете против, если сестра присоединится немного позже.

— Я, признаться, сам виноват, — с лёгкой самоиронией заметил Астарион. — В прошлом нашем разговоре не блистал остроумием, так что небольшое ожидание — вполне достойное наказание.

В его словах чувствовалось не только желание разрядить возможную напряжённость, но и подлинное уважение к юной леди.

— Ваша Светлость, — мягко, но с особым, чуть гипнотизирующим тембром вмешался Грегори, занявший кресло напротив, — уверяю вас, если сестра надумает вас всерьёз наказать, она выберет нечто значительно менее тривиальное.

Он внимательно смотрел на гостя, сложив пальцы перед собой. Голос его стал чуть ниже — в нём ощущались многоуровневое предупреждение и игра. Грегори не скрывал, что его интересует не столько сама беседа, сколько способность Астариона выдерживать давление.

— Судя по окружению стольких заботливых братьев, её воспитанию стоило бы позавидовать, — парировал Герцог с улыбкой. — За тот короткий отрезок общения, что мне довелось с ней провести, я успел заметить: воображения ей не занимать.

Астариону начинала нравиться эта игра. Четвёртый сын явно исследовал его, не доверял — и при этом наверняка уже обладал достаточным количеством информации. Что ж, пусть изучает. Сам Герцог пока ничего не скрывал от этой семьи, а значит, мог в ответ наблюдать за наблюдателем — насколько позволяли способности.

— А если вдруг фантазия сестры даст сбой, у неё всегда есть Грегори, — Николас бодро подошёл к столику с напитками и принялся открывать один из графинов. — Ваша Светлость, наш четвёртый брат — большой мастер всего нетривиального.

Он повернулся к гостю с уже ставшей фирменной фамильной улыбкой:

— Присоединитесь, Ваша Светлость? — с изысканной непринуждённостью предложил он, жестом обводя ряды графинов.

— Может быть, чуть позже. Благодарю, — ответил Астарион, позволяя себе мягкую улыбку. Он старался не упустить ни одной детали в поведении этого семейства, к которому с каждой минутой проникался всё большим интересом.

— Воля ваша, — с лёгкой грацией ответил Николас, плеснув напиток себе в бокал и вернувшись на своё место. — Братьям не предлагаю — для них, знаете ли, рановато.

Он лукаво улыбнулся, переводя взгляд с гостя на родных.

— Ну что ж, раз уж я стал центром вашего внимания, — с лукавой улыбкой продолжил Николас, — даю вам возможность выбрать тему. Военное искусство — это поле битвы Эдварда, простите за очевидный каламбур. Палата лордов, законы, юридические тонкости — Артур может рассуждать об этом часами, и, поверьте, никому не станет скучно. А вот с Грегори всё гораздо коварнее: этот змей вывернется так ловко, что вы сами не заметите, как начнёте обсуждать именно то, что интересно ему. Что до меня — всегда рад продолжить нашу вчерашнюю беседу о путешествиях.

Пока он говорил, Герцог внимательно следил за братьями — не столько за словами, сколько за реакцией. И отметил про себя: если раньше на небольшие шалости Николаса старшие могли покачать головой или сдержанно усмехнуться, то теперь ничто не нарушало их хладнокровного достоинства. Словно сценарий этого семейного спектакля был написан ими самими.

— Выбор действительно впечатляет, — с лёгкой улыбкой заметил Астарион. — Но вы, Лорд Николас, ничего не сказали о старшем Маркизе. Что мог бы я обсудить именно с ним?

Вопрос был скорее игрой — Герцогу было очевидно, что эрудиция Роберта позволяет ему поддержать любую тему с лёгкой грацией или, если потребуется, искусно перевести беседу в нужное русло. Но интересно было, что скажет Николас.

— Не возьмусь перечислить, Ваша Светлость, — с признательной улыбкой отозвался Николас. — Брат прекрасен буквально во всём.

Астарион перевёл взгляд на Роберта. Тот не думал смущаться от щедрого комплимента или оттого, что теперь на него было направлено всеобщее внимание. Оставался спокоен, собран. Будто время вокруг него замерло.

— Во всём? — переспросил Астарион, позволяя себе лёгкую, испытывающую улыбку.

— Брат преувеличивает, Ваша Светлость, — спокойно парировал Роберт. — Частые приёмы и визиты приучили меня быть универсальным собеседником — чтобы поддержать любую тему, которую сочтёт нужной мой собеседник.

— Но, если вспомнить бал, — напомнил Астарион, — там вы дали мне понять, что в вопросах путешествий мы с вами не вполне совпадаем.

— Я лишь сказал, что в обсуждении этой темы буду посредственным собеседником, Ваша Светлость, — мягко уточнил Роберт. — Мне просто показалось, что вместо одной, пусть и привычной темы, мы нашли ряд других, куда более интересных для обоих. Зачем вести скучный разговор ради самого разговора, если есть выбор?

Герцог невольно улыбнулся, вспомнив, что в беседах с Маркизом действительно не было и намёка на натянутость — их разговор на балу тёк легко и свободно, даже сквозь все внешние приличия.

— Раз уж зашла речь о бале, — продолжил Астарион, переведя взгляд на Николаса, — какие впечатления остались у столь достопочтенного семейства о приёме Их Величеств? Лорд Николас, вы, если не ошибаюсь, были в постоянном движении весь вечер?

Младший Уалубей тут же оживился — в его тёплой улыбке мелькнуло радостное воспоминание. Он явно был рад возможности поделиться своим взглядом на прошедшее событие.

— В бесконечном! — с привычным озорством отозвался Николас. — Не пропустил ни одного танца и не повторился ни с одной дамой. Последнее, естественно, исключительно ради избежания ненужных слухов — ведь вы же знаете, леди во время сезона склонны к самым вольным толкованиям. А вообще, это был один из лучших королевских балов за последние пару лет. Думаю, причиной отчасти послужил успех прошлогоднего вечера Леди Дремор — тот самый приём на грани протокола, о котором до сих пор шепчутся во многих гостиных. Иногда вдовство раскрывает в женщинах крайне неожиданные стороны.

Маркиз на эти слова многозначительно улыбнулся. В высшем свете всё ещё ходили легенды о приёме Леди Дремор — о том, как в один вечер была разорвана грань между светской роскошью и почти театральным развратом. Артисты, музыканты, цирковые, а следом — скандалы, неожиданные браки, дуэли и воспоминания, которые до сих пор потряхивали Лондон остротой пересудов.

Королевская чета, разумеется, не могла позволить себе выходить за рамки протокола. Но Астарион отметил про себя, что минувший бал был организован с чуть большим размахом, чем обычно. Впрочем, он списал это на собственную неосведомлённость — за время его отсутствия многое могло измениться.

— Помнится, тот самый приём в прошлом году повлёк за собой не только множественные неожиданные браки, — заметил Герцог, — но и не меньшее количество скандальных дуэлей, если верить газетам.

— О, именно! — подхватил Николас. — Его Величество был сильно раздражён поведением высшего света. Говорят, Леди Дремор вовсе не намерена останавливаться и готовит нечто подобное и в этом сезоне. Так что, если вы, Герцог, всё же решите задержаться, мой совет — этот вечер нельзя пропускать!

— Благодарю за совет, Лорд Николас, непременно приму к сведению, — с лёгким поклоном ответил Астарион. — Но раз уж мы заговорили о королевском приёме, позвольте вернуться к тому, что ваш брат обронил на балу. — Он перевёл взгляд на Эдварда. — Лорд Эдвард, поговаривали, будто весь вечер вы где-то скрывались, предпочитая наблюдать из тени. Неужели Вы настолько не терпите светского веселья?

— Я солдат, Ваша Светлость, — ровно и просто произнёс Эдвард. Даже в этой короткой фразе звучала сдержанная энергия человека, привыкшего подчиняться и командовать. — Праздность и веселье, которые некоторые лорды умудряются устраивать даже в казармах, не идут ни в какое сравнение с протокольным обществом балов. Откровенно говоря, я всегда испытываю нечто… похожее на презрение к подобным развлечениям. Из всех официальных мероприятий предпочитаю охоту, турниры или скачки.

Второй сын даже в кресле сидел с безупречной выправкой: спина и плечи словно выкованы одним взмахом, каждое движение чёткое, краткое. Голос — низкий, сильный, без суеты; взгляд, несмотря на вежливую отстранённость, был неумолимо жёстким и властным. В тёмно-серых глазах жили и грозная сила, и мужественное спокойствие. В нём угадывался тот самый военно-аристократический архетип, которому в античные времена полагалось вести за собой не только полк — но и судьбы людей.

— В нашей семье только Эдвард может ответить на вопрос, как не баловать младшую сестру, — не удержался Астарион, всё ещё всматриваясь в глаза «угольно-чёрной розы», жадно ловя любое, даже минимальное проявление эмоций. — Разве не такую реплику вы обронили вчера, Маркиз?

В этот момент из другого кресла донёсся смех — Грегори вдруг заливисто рассмеялся, запрокинув голову, будто фраза Астариона показалась ему особенно забавной. Смеялся он искренне — этот смех наполнил комнату, нарушив ледяное спокойствие военной маски Эдварда и общую аристократическую собранность.

— Роберт так сказал? — протянул Грегори, с весёлым укором перехватывая слово. Голос его был всё так же изящен — звенящий, шёлковый, словно вкрадчивое мурлыканье. — Ох, дорогой братец, ты явно приукрасил способности нашего доблестного солдата. Ваша Светлость, не хочу обвинять брата во лжи, но, увы, если наша младшая решит чего-то добиться, она всегда знает, как это провернуть, — и с любым из братьев, и, как показало её появление в обществе, с любым вовсе.

Слова Грегори звучали почти как заклинание: плавное течение, мягкий ритм — и вот уже возникает ощущение, что он проникает под кожу, разливается внутри, заполняя сознание. Ещё немного — и можно оказаться под гипнозом.

— Тем не менее, дорогой брат, — с лёгким нажимом возразил Эдвард, переводя на Грегори холодный, стальной взгляд, — я не потакаю её строптивому характеру.

Два серых взгляда скрестились: один — ртутный, текучий, другой — стальной, негнущийся. Но это не сделало обстановку напряжённой. Напротив, в комнате будто повеяло весёлым товариществом и лёгкой уверенностью друг в друге — настоящей братской игрой.

— Повинен по всем статьям, дорогой брат! — с юмором заявил Грегори, расцепив руки и театрально кланяясь в сторону Эдварда. Провокационная улыбка не сходила с его лица, но — вот странность — глаза краем по-прежнему изучающе следили за Герцогом. Будто в этой маленькой братской пикировке таился какой-то более глубокий тест.

— Ваша Светлость, — бросил Грегори, поворачиваясь к Астариону, — не желаете быть нашим судьёй? Кто из братьев виновен: тот, кто не уступает, или тот, кто всегда находит лазейку?

В приглушённом свете гостиной эта игра вдруг обрела новые оттенки: семейная ирония, скрытая проверка, лёгкий вызов — и всюду это тонкое, притягательное напряжение…

— Не слушайте Грегори, Ваша Светлость, — вдруг негромко, но с мягкой неспешностью вмешался Артур. Его голос словно разрушил гипнотический поток четвёртого брата. — На его вопросы никогда не бывает правильного ответа, а угодить в сеть его интриг — проще простого.

Астарион чуть вздрогнул, уловив эту смену тональности, и повернул голову к Артуру. Тот сидел в кресле с умиротворённым видом человека, только что оторвавшегося от увесистого тома: корпус расслаблен, взгляд спокоен, уголки губ чуть приподняты в участливой полуулыбке. Его поза напоминала старые портреты мыслителей и дипломатических реформаторов.

— Посему предлагаю вернуться к теме, которую вы сами задали, Ваша Светлость, — продолжил он. — На мой взгляд, бал был замечательным. Я в искреннем восторге от приёма, и то, что хорошее настроение сохранялось у всех членов нашей семьи, только подтверждает, что вечер удался. Конечно, исключая, пожалуй, Эдварда, но, как вы уже поняли, ему в этих делах угодить невозможно.

— Вы, однако, похоже, предпочли проводить время не в главном зале, Лорд Артур, — заметил Астарион, удивлённый спокойной откровенностью третьего сына.

— Грешен, — усмехнулся Артур, едва заметно пожав плечами. — Никак не могу отучиться от привычки пользоваться расслабленной обстановкой лондонских приёмов, чтобы пообщаться с лордами на предмет их мнений о предстоящих заседаниях. Что поделать: предупреждён — значит вооружён.

— Получается, глава семьи предпочитает во время балов не думать о делах, а третий сын, наоборот, не может остановиться? — с лёгкой иронией уточнил Герцог, вновь обратив взгляд на Роберта.

Тот, как и всё время разговора, оставался неподвижен, но Астарион начинал понимать: Маркиз всё очень хорошо слушает и совершенно незаметно наблюдает за окружением. На замечание Герцога Роберт слегка склонил голову и чуть пожал плечами — мол, так всё и есть.

— Глава семьи делегировал мне полномочия представлять наш род в Палате лордов, — подтвердил Артур. — Так что подобными заботами теперь озадачиваюсь только я.

— В этой семье у каждого своя роль, Ваша Светлость, — вдруг прозвучал знакомый голос, наполненный такой журчащей музыкальностью, будто это ручей сбегает по гладким камешкам.

Все мужчины, словно по негласному сигналу, одновременно поднялись, приветствуя вошедшую. В комнату уверенно, но не торопясь, словно паря, вошла молодая Маркиза — и её появление мгновенно изменило атмосферу.

Теперь, увидев Диану вне торжественной суеты бала, Астарион отметил разницу. Вместо обрамлённого драгоценностями бального платья — простое и утончённое дневное одеяние нежно-голубого цвета. Сдержанные украшения: лишь один кулон из прозрачного камня на шее да ленты в тон платью, вплетённые в аккуратную причёску. Ни малейшей казовости. В её облике чувствовалась лёгкая воздушность, и единственное, что оставалось прежним, — это лучащаяся улыбка, способная за пару мгновений преобразить всю комнату.

Но вот что удивило Герцога: в её глазах больше не играли блики свечей. Они показались ему светлее, чем на балу, наполнились искристым, непонятным весельем — в нём не было завораживающей глубины вчерашней сирены. Перед ним стояла не чаровница бала, а маленькая фея, которая будто хотела поиграть. Астарион с затаённым интересом отметил про себя, что роли этой девушки меняются удивительно быстро и естественно. Сколько же ещё у неё лиц? И какое из них — настоящее?

— Маркиза, — с уважением и тёплой улыбкой поприветствовал он её.

Диана подошла к нему с той гипнотической плавностью, что на мгновение напомнила Грегори, — но в манерах младшей было много больше лёгкости и игривости. Протянула тонкую руку — теперь не укрытую перчаткой, а просто чуть прохладную и гладкую — и позволила Астариону сомкнуть пальцы на своей ладони.

Склонившись к её руке в приветственном поцелуе, он вдруг остро ощутил, какая она крохотная в его большой ладони. Если захочет, сможет спрятать её руку в своей целиком. И правда ведь — маленькая леди.

— Вы сегодня особенно прекрасны, — тихо произнёс он.

Диана чуть склонила голову, улыбка на губах стала ещё живее, а в глазах зажглось то самое, едва уловимое озорство.

— Благодарю вас. Надеюсь, вам нравится в нашем доме, — с лёгкой грацией произнесла Диана, присаживаясь почти в центре дивана — живым мостом между братом и гостем, но чуть ближе к Роберту. Мужчины одновременно вернулись на свои места, и комната вновь наполнилась той особой атмосферой, где семейный уют переплетался с аристократической сдержанностью.

— Более чем, миледи, более чем, — с теплом ответил Астарион. — Мы как раз обсуждали с вашими братьями королевский приём. А каковы ваши впечатления?

Диана улыбнулась — так ярко, что свет её улыбки, казалось, коснулся каждого в комнате.

— Впечатления самые приятные… в части организации. А вот содержание бесед, увы, оказалось утомительным. Признаюсь, к концу вечера вы, Ваша Светлость, меня на редкость вымотали.

— Я? Вас? — Астарион нарочито удивился, хотя прекрасно догадывался, куда она клонит. Но ему хотелось услышать это от неё.

— Именно вы! Вы буквально свели с ума всю женскую половину Лондона, — с притворной укоризной заявила Диана. — И даже мужчины во время танцев то и дело возвращались к обсуждению вашей персоны. Тут, впрочем, вина лежит и на брате — вы с ним так упорно беседовали весь вечер, что стали главной темой.

— Именно из-за этого дамского интереса я и не мог отойти от вашего брата, миледи, — с лёгкой усмешкой ответил герцог, благодарно кивнув Роберту. Тот устроился чуть расслабленнее, опершись локтем о боковину дивана, и с улыбкой наблюдал за гостем.

— К вашим услугам, Ваша Светлость, — невозмутимо парировал маркиз.

— Я это непременно запомню, дорогой маркиз, — пообещал Астарион и с новым интересом обратился к Диане: — А теперь, миледи, позвольте спросить: чем вас успело поразить высшее британское общество в плане слухов о «блудном королевском племяннике»?

— Если говорить именно о том, что поразило, — с ярким огоньком в глазах произнесла Диана, скрестив руки на коленях и чуть склонив голову набок, — то извольте держать ответ: правда ли, что пару лет назад вы наглым образом соблазнили целую труппу балета, гастролировавшую в Испании? Или всё же ограничились только примой?

— Увы, должен огорчить светскую публику, — с лукавой улыбкой парировал он, — соблазнился я всего лишь одной прелестницей из кордебалета. На всю труппу, простите, даже моих возможностей не хватило бы, уж больно эти балетные дамы выносливы. А с примой, если честно, выдержал всего минут десять беседы: столь невыносимого характера не встречал даже на дипломатических раутах.

Он улыбнулся юной прелестнице и краем глаза заметил, как в карих глазах мелькнули удивление и интерес. Впрочем, и глава дома, сохраняя обычное спокойствие, казалось, тоже слегка удивился дерзости гостя.

— Говорят, все примы — что балета, что оперы — за сценой куда сложнее, чем на подмостках, — с деланной пытливостью заметила Диана.

— Всё предельно индивидуально, миледи, — серьёзно ответил Астарион. — Но по моему скромному опыту балетные примы и впрямь чрезвычайно несносны, с невероятной манией величия. Последнее, впрочем, я не считаю недостатком, но предпочитаю, чтобы это сочеталось с живостью ума. А вот это встречается крайне редко.

— А разве так важен ум, если мужчина, Ваша Светлость, просто очарован телом?

— В юности — возможно. И для некоторых не слишком далёких умов — тоже. Но, увы, я уже слишком пресытился телами и предпочитаю главное блюдо с хорошим аперитивом, если позволите так выразиться.

Астарион произнёс это с нахальной грацией ловкача. Он понимал риск подобного диалога в присутствии братьев собеседницы, но ни взглядом, ни улыбкой не собирался уступать вызову Дианы. Её игривый, почти дерзкий взгляд, полный желания смутить его, лишь подстёгивал азарт: отступать было не в его правилах — особенно в такой словесной дуэли.

— Ваша Светлость, — раздался спокойный, но теперь уже не расслабленный голос Артура. — Честность, безусловно, прекрасное качество. Но не думали ли вы о том, что иногда лучше воздержаться от излишней откровенности в общении с леди?

Астарион перевёл взгляд на третьего брата. Лицо Артура изменилось: исчезло привычное спокойствие, в тёмных глазах залёг холод и сдержанная строгость, едва ли не деловая расчётливость. Астарион отчётливо понял — именно этот ледяной рассудок делал Артура несокрушимым оппонентом в Палате лордов: спорить с ним, когда он вставал на защиту принципа или родовой чести, было просто невозможно.

— Если пожелаете, лорд Артур, — с лёгкой покладистостью отозвался Астарион, — но полагаю, леди на прошедшем приёме слышали о моей персоне куда более красочные рассказы. К тому же тема зашла о моей далеко не идеальной репутации, которая, увы, расходится с каноническим образом племянника короля и наследника герцогства. Стоит ли мне притворяться, если самой леди так явно любопытно?

Артур перевёл взгляд на сестру. Диана, уловив этот немой сигнал, чуть кокетливо, словно в ответ на детскую шалость, прикусила краешек нижней губы — но не перестала озорно улыбаться. И в этот момент в глазах Артура что-то дрогнуло, ледяная строгость поплыла, рассеялась перед мягким пламенем её взгляда — и вот он уже сам улыбался ей.

— Тебе не следует проявлять подобное любопытство, дорогая, — добродушнее, но всё же увещевающе проговорил он. — Не ставь Его Светлость в неудобное положение, пожалуйста.

Взгляд леди стал капризным, почти по-детски упрямым, скользнул к старшему брату. Роберт, сохраняя улыбку, всё же с серьёзным выражением чуть кивнул.

— Я признательна вам за честность, Ваша Светлость, — негромко произнесла Диана, поворачиваясь к Герцогу. Каприз ушёл из её манер, но жизнерадостная искра осталась, лишь чуть притушённая лёгкой уступчивостью. В карих глазах по-прежнему плескалось желание поиграть, испытать границы дозволенного. — А как Вы находите минувший приём у вашего венценосного дяди и его супруги?

— Очень запоминающимся, — произнёс Астарион.

Фраза могла бы показаться сдержанной, но в его взгляде скользнула искра, а на губах — лёгкая улыбка, всё ещё вдохновлённая беседой с маленькой леди. Очаровательна, капризна, умна — и при этом чудесна внешне. Она действительно становилась воплощением той самой мифической фигуры высшего света: видение, иллюзия, дымка. Всё это было такой же правдой, как и то, что её старший брат — безупречный лорд. Внутри Герцога возгорелся удивительный азарт — не любовного толка, но в жажде разгадать неразгаданное.

— Причиной тому, признаюсь, стало новое и исключительно приятное знакомство, — мягко продолжил он. — А другая часть вечера, думаю, утомила меня ничуть не меньше, чем вас — все эти пересуды обо мне.

— Высшие приёмы — это не удовольствие, Ваша Светлость, — мягко, но предельно точно прозвучал голос Роберта, на миг приковав к себе внимание. — Это, скорее, обязанность. А обязанности, как известно, часто утомляют. Как, например, выслушивать причитания лорда Баурона относительно изменений в судоходстве?

— Силы небесные! — невольно воскликнул Артур. — У него что, после меня ещё остались силы подходить к вам, брат?

— Ты же знаешь, Артур: после ваших обсуждений он всегда идёт ко мне жаловаться на тебя, — улыбнулся старший брат. — Я, правда, надеялся, что присутствие Его Светлости отпугнёт его в этот раз. Но нет — старик верен себе.

Разговор постепенно перетёк в привычное для Лондона русло: обсуждение всего и ничего одновременно, переплетение светских новостей с чуть ироничной критикой высших лиц, пересмешки о политических чудачествах и типичных клубных случаях. И всё это было удивительно интересно. Атмосфера в гостиной Уалубеев поражала умиротворением, спокойствием и той тонкой, почти незримой, но мощной сплочённостью, что царила в этой семье. Герцог невольно отметил: за какие-то два-три часа здесь он узнал о реальном положении дел в Британии куда больше, чем за неделю визитов во все мужские клубы после возвращения.

— Если Вы позволите, я ненадолго отвлеку ваше внимание, Ваша Светлость, — чистый, мелодичный голос Дианы прозвучал будто из ниоткуда, заставив Астариона едва заметно вздрогнуть. Маркиза во время мужской беседы словно растворилась, и теперь её возвращение к разговору зазвучало особенно отчётливо — с выдержанной мягкостью истинной хозяйки дома.

— Простите, но если Вы намерены продолжить свой визит, мне необходимо распорядиться насчёт ужина, — продолжила она. В её манере не осталось и следа озорной феи — перед ним предстала статная, собранная и вполне взрослая хозяйка семьи.

Астарион с удивлением перевёл взгляд на массивные часы в углу залы. За увлекательной, почти безостановочной беседой время пронеслось незаметно — уже близилось к вечеру.

— Столько времени прошло, — с некоторым удивлением пробормотал он.

— Говорят, за хорошей беседой время летит незаметно, Ваша Светлость, — с мягкой улыбкой подхватила Диана. — Если пожелаете откланяться сейчас, то, думаю, как раз успеете к себе вовремя, — сдержанно, но вполне по-хозяйски продолжила она. — Но, если захотите, можете остаться и присоединиться к нашему ужину.

Этот тон и манера — совершенно иные, чем всё ранее слышанное от неё, — словно подчёркивали не просто её место в семье, но и преемственность хозяйских обязанностей среди Уалубеев. В её глазах сейчас не было ни вызова, ни игры, ни девичьей наивности; напротив, каждое слово несло в себе достоинство.

— Если меня приглашают, я останусь с большим удовольствием, — учтиво поклонился Астарион в сторону Маркизы, но вопросительно посмотрел на Роберта. Тот, как и на протяжении всей беседы, приветливо улыбался.

— Вы окажете нам честь, Ваша Светлость, — коротко, но с ясной теплотой ответил глава дома, слегка наклонившись вперёд и бережно взяв сестру за руку. — Распорядитесь, миледи.

Диана с необычайным смирением склонила голову и, встав с дивана, увлекла за собой едва заметное, но безоговорочное движение всех мужчин комнаты. Обратившись к Астариону, она одарила его почтительным книксеном, а он — не теряя достоинства — ответил столь же светским, но искренним поклоном. И не смог скрыть улыбки: вот он, настоящий феномен этого дома — как из маленькой проказницы-феи она в одно мгновение превратилась в смиренную и почтительную хозяйку.

— Я надеюсь, что моё приглашение не нарушает ваших планов, — с лёгким беспокойством обратился Герцог, когда леди покинула комнату.

— Ни в коем случае, Ваша Светлость, — тут же отозвался Роберт, и в его тоне сквозила искренняя гостеприимность. — Пригласив вас в наш дом, мы освободили день от всех дел, чтобы быть полностью в вашем распоряжении. Хотя, — добавил он с лёгкой, почти незаметной усмешкой. — Скажу прямо: Грегори изначально рассчитывал, что к ужину Вы нас всё же покинете. Но, как видите, даже он порой ошибается.

Роберт жестом пригласил занять прежние места; мужчины вновь расселись, и атмосфера мгновенно обрела ту неформальность, что царила здесь весь день.

— И раз уж брат выдал нашего главного стратега, — тут же подхватил Николас, торжественно поднимая в сторону четвёртого брата бокал, который он всё ещё держал в руках, хотя пил из него за всё время беседы крайне мало, — то не могу не признать: ты, Грегори, мне сегодня проиграл. И Вы не представляете, Ваша Светлость, как редко со мной случается такая победа — я прямо разрываюсь от удовольствия!

— Не лопни, братец, — лениво отозвался Грегори, сидя со сцепленными на коленях пальцами. Его глаза, на миг сузившись, теперь сверкали не столько таинственной холодностью, сколько более явной ехидностью — даже улыбка оставалась прежней, вежливо-обтекаемой.

— Но напомню, — продолжил он, — я и не отрицал, что Его Светлость может остаться к ужину. Я лишь склонялся к тому, что мы наскучим ему раньше. Выдержать несколько часов бала с Робертом — это одно, а провести полдня со всей нашей семьёй, не имея возможности переключиться, — совсем иное. Я, признаться, Ваша Светлость, — Грегори с едва заметным интересом взглянул на Герцога, — анализируя нашу сегодняшнюю встречу, не имел о вас достаточно информации. Знаете, вроде бы о вас знают так много и одновременно так мало, что вывести точный прогноз ваших решений мне всё же не удалось.

Последние слова были сказаны с абсолютно учтивой улыбкой — и в них, несмотря на холодную расчётливость, сквозило искреннее, почти интеллектуальное любопытство.

— Признаться, подобные мысли посещали и меня прямо перед приёмом Его Величества, — откровенно заметил Астарион, обращаясь к нему. — О вашей семье, лорд Грегори.

— Приятно, что Вы это понимаете, Герцог, — с той же сдержанной тягучестью ответил четвёртый сын. — А то в обществе бытует миф: дай каждому из нас свой цвет розы — и они уже всё о нас знают.

— Для многих это гарантия спокойствия и уверенности, — подхватил Астарион. — Белый — значит идеальный, красный — страстный, синий — холодный. Но у всех этих цветов бесконечное множество оттенков, зависящих от множества мелочей, — скажем, даже от освещения. Вот, например, глаза вашей сестры на балу в свете свечей казались тёмно-карими, а сегодня я увидел, насколько они светлее при дневном свете.

Грегори на мгновение задумался, чуть приподнял бровь, и в его стальных глазах впервые за всё знакомство вспыхнул неожиданный живой интерес.

— Ваша Светлость, неужели вы… очарованы? — с полуулыбкой и лёгким, почти заговорщицким полушёпотом произнёс он.

— Что вас удивляет, милорд? — с тонкой иронией отозвался Астарион. — Вам, как её брату, должно быть известно гораздо лучше — она ведь действительно прелестна. Я хоть и страдаю пороком гордыни, но отрицать очевидное — значит лишь принижать собственное достоинство.

В глазах Грегори мелькнуло нечто похожее на одобрение, и серые глаза будто потеплели.

— Браво, Ваша Светлость, — с чуть более искренней улыбкой отметил Грегори. — Впервые за долгое время встречаю лорда, который одновременно полностью соответствует и в то же время не соответствует своей репутации. Становится даже обидно, что Вы столько лет скрывались за границей.

Астарион не смог сдержать довольной улыбки: приятное тепло от тонкого комплимента разлилось по венам, удовлетворённое эго отзывалось лёгким подъёмом настроения.

— Вы всегда так тщательно изучаете людей, лорд Грегори? — с лёгкой насмешливой прямотой поинтересовался Герцог.

— Всегда, — коротко и значительно ответил Грегори. В этом одном слове звучала стальная бескомпромиссность: вся прежняя гипнотичность, плавность вмиг испарились, осталась только истинная суть. Теперь он профессиональный исследователь, аналитик, гроссмейстер.

— Как я уже говорил на приёме, Ваша Светлость, — мягко, с почти невидимой дипломатией вмешался Роберт, — Грегори у нас гений математики и шахматист высшего разбора. Это накладывает весьма увесистую тень на его характер, знаете ли. Но тем не менее, со временем к этому привыкаешь.

Голос старшего лорда прозвучал как шелест успокоительного дождя: он явно пытался плавно увести разговор обратно в русло светской беседы и отвести в сторону от опасно откровенных личных тем.

— У каждого из нас, Маркиз, есть тень, — негромко бросил Астарион, оценивая хозяина дома. Его взгляд скользнул по фигуре Роберта: тот не так выправлен, как Эдвард; не умиротворён, как Артур; не критичен и не напряжён, как Грегори; и уж точно не настолько расслаблен, как Николас. В нём была какая-то совершенная уравновешенность — ни убавить, ни прибавить. И, возможно, именно эта законченность начинала слегка раздражать Герцога: где же скрывается его тень?

— Хотя, если быть честным, — задумчиво добавил он, — говорят, что у всех есть тень, кроме вас. Судя даже по тому, что сегодня рассказывали ваши близкие, даже они считают вас идеальным и безупречным.

— Как у всего в этом мире, и у меня есть тень, — голос Роберта был спокоен и прозвучал невесомо, будто речь зашла о погоде. — Я, может быть, просто лучше научился её прятать. Но если вам будет интересно, Ваша Светлость, я в вашем полном распоряжении: попытайтесь её найти.

Маркиз слегка подался вперёд, сократив расстояние между собой и гостем — жест, в котором читалось не столько вызов, сколько доверие и даже дружеская интрига. И, произнося эти слова, он задержал взгляд на Астарионе чуть дольше обычного — в этом взгляде не было ни вызова, ни насмешки, лишь спокойное, почти любопытное ожидание. Будто ему самому было интересно, примет ли гость эту игру.

— Только не забудьте предупредить меня, когда обнаружите свою находку, — улыбнулся он, понизив голос, — чтобы я мог сказать: это моя настоящая тень… или всего лишь иллюзия, случайно созданная освещением.

В уголках его губ мелькнуло что-то, похожее на ту самую лукавую искру, что уже успела так полюбиться Астариону в Диане. Только здесь, в обрамлении спокойных черт главы семьи, она казалась ещё более интригующей — обещанием, что за этой идеальной оболочкой скрывается нечто живое и, возможно, даже опасное.

Старший Маркиз расслабленно откинулся на спинку дивана, его лицо оставалось безукоризненно учтивым, с лёгким оттенком светской отстранённости. Но где-то глубоко в тёплых карих глазах мелькнуло едва уловимое озорство — то самое, которое сегодня Астарион уже встречал, но в другом обрамлении: оно принадлежало не авторитетному главе дома, а озорной маленькой фее, хозяйке семейного гнезда. В Герцоге сейчас смешались удивление, азарт и подлинный интерес — будто перед ним действительно возникла загадка, которую невозможно не принять. Роберт словно намеренно бросал ему вызов, играя на струнах его воли, характера и врождённого упрямства: отказаться было бы равносильно поражению ещё до начала партии.

— Это именно Вы дали мне испытание, Маркиз, — с особой теплотой и азартом сказал Астарион. — А я терпеть не могу проигрывать — особенно идеальным лордам, и уж тем более, если вызов дан так изящно.

В этот момент Роберт неожиданно расставил руки, словно приглашая к объятиям, и сделал небольшой поклон в сторону гостя. В этом движении вдруг исчезла вся аристократическая кристаллическая жёсткость, уступив место неожиданной грациозности. Жесты стали плавными, почти ленивыми, как у Грегори, а на лице проступили живые театральные нотки, что сделало его удивительно похожим на Николаса. То ли подсказка, то ли ещё один слой загадки. И вновь — короткий, но выразительный взгляд на Астариона: «Сумеешь разгадать, где моё настоящее лицо?»

Герцог ощутил, как по спине пробежал лёгкий холодок: не страх, нет — а какое-то таинственное предвкушение, будто старший Маркиз демонстрировал всю широту своей натуры, намекая, что идеальность — лишь фасад, за которым скрывается сложная и многослойная игра.

— Думаю, нам пора перейти в столовую, господа, — ровно, но деловито объявил Роберт. Его напускная грациозность мгновенно исчезла, сменившись прежней точностью и уверенностью в каждом движении. Но прежде чем подняться, он ещё раз, уже совсем коротко, взглянул на Астариона — и в этом взгляде читалось почти незаметное, но отчётливое: «Ну что, продолжим?» В следующее мгновение он встал, и за ним, как по команде, поднялись все остальные.

Когда они прошли в столовую, где уже начинали расставлять блюда, всё происходящее напомнило тонко отрепетированное действо старинного ритуала. Роберт, как и полагалось главе семьи, занял место во главе стола и жестом пригласил Астариона сесть по левую руку от себя — рациональное и одновременно почётное место для гостя столь высокого ранга. По правую сторону Маркиза место оставалось свободным — очевидно, для юной хозяйки. Рядом с Герцогом устроился Артур, за ним — Николас. Эдвард, сдержанный и прямой, сел напротив Роберта, молчаливое второе знамя дома. Грегори — напротив Артура — своим слегка насмешливым взглядом время от времени оживлял стол.

Пока подавали блюда, а молодой хозяйки ещё не было — этикет требовал, чтобы дама появилась последней, уже в обновлённом для ужина платье, — мужчины продолжили разговор той же лёгкой, живой волной, что царила в гостиной. Беседы не касались ничего основательного, но охватывали всё и сразу: от охоты до политических шуток, от модных новшеств до кулинарных пристрастий.

Не прошло и нескольких минут, как в столовой появилась юная Маркиза. На ней было платье тёплого травяного оттенка, утончённо подчёркивающее цвет её волос и свежесть лица. Нить жемчуга, дважды обвивающая шею, серьги и браслет — всё лишь усиливало образ истинной английской аристократки, породистой, но не перегруженной украшениями.

Однако взгляд Астариона приковал не наряд. Взгляд его снова и снова возвращался к глазам Маркизы. В этот раз они были чуть темнее, в мягком свете ламп и огня камина уже не было утреннего весёлого озорства или танца свечных бликов. Напротив, в глазах Дианы поселились удивительное спокойствие и благородство, настолько естественные, что Герцогу показалось: в самой глубине её взора вдруг проступили крохотные жемчужины — будто внутренние отражения её украшений. Мгновение спустя наваждение исчезло, но оставило после себя странно щемящее чувство одобрения и радости — наблюдать за этой девушкой хотелось снова и снова.

Диана заняла место напротив Астариона, по правую руку от Роберта. Герцог уловил в себе искреннее удовлетворение: ему самому нравилось следить за лёгкой сменой её ролей, оттенков, интонаций.

За ужином, обменявшись парой реплик с братьями, он всё чаще бросал взгляд на Маркизу. Она оставалась безупречно вежливой, почти молчаливой, но Астарион понимал: от её внимания не ускользает ничего из сказанного. Особенно явно это стало в тот момент, когда речь неожиданно зашла о темах, затрагивающих внешнюю политику и возможное участие Англии в европейской кампании.

— После столь тяжёлого участия во французском вторжении Британии крайне невыгодна даже гипотетическая защита европейских интересов. Думаю, как и много раз до этого, мы ограничимся громкими заявлениями, а не реальными действиями, — отчётливо произнесла Диана. Тон её голоса был удивительно сдержанным, почти невесомым, очень похожим на тот, каким ведёт беседу её старший брат. Астарион, перехватив её взгляд, поспешил отметить про себя: перед ним была не только пластичная собеседница, но и человек, умеющий тонко впитывать привычки окружающих. — Вы не согласны, Ваша Светлость?

— Более чем согласен с вами, миледи, — заметил он. — Путешествуя по миру, я всё более убеждаюсь: никакой военной кампании в Европе не предвидится ещё лет пять. Европа и Англия должны восстановить экономики после всех потрясений. Просто, признаюсь, был немного удивлён вашей осведомлённостью в таких вопросах.

— Милорд, — с лёгкой иронией ответила Диана, обведя взглядом стол, — вы провели здесь немало часов, чтобы понять: в этом доме под одной крышей живут пять лордов, прекрасно осведомлённых о происходящем и в стране, и за её пределами. Открою вам тайну: вечера, а иногда и целые дни, когда они остаются дома, превращаются в непрерывные обсуждения политики Британии. Чтобы не сойти с ума от скуки, я научилась их слушать.

Герцог, чуть прищурившись, с уважением заметил:

— Но в гостиной Вы были необычайно молчаливы…

— Темы, которые вы обсуждали в гостиной, были недостаточно хорошо мною изучены, чтобы я могла позволить себе высказывать мнение, — спокойно, почти по-деловому ответила Диана, так что на миг её облик стал похож на ещё одного серьёзно настроенного участника мужского клуба. — Многие лорды ошибочно приписывают мне дурное поведение лишь потому, что я иногда осмеливаюсь вступать в разговоры, обычно отведённые только мужчинам. На самом деле я никогда не вступаю в диалог, если не уверена, что хорошо осведомлена в обсуждаемой теме. Иначе можно оказаться в невыгодном положении, что, знаете ли, собеседникам тоже не по душе.

— Совершенно понимаю, — кивнул Астарион, и на его губах заиграла вежливая улыбка. — Очевидно, для мужчин это ещё и вопрос гордости: ведь, возможно, они сами не столь хорошо осведомлены, как хотели бы казаться, а ваш подход выставляет их не в лучшем свете. Для мужчины крайне неприятно быть пойманным на некомпетентности. Но позвольте спросить, — с любопытством продолжил он, — подобной философии общения вы научились самостоятельно или всё же на это повлиял кто-то из братьев?

Диана очаровательно блеснула глазами и перевела взгляд на Эдварда, который как раз неожиданно для себя стал центром внимания всего стола, хотя, казалось, просто наслаждался глотком вина.

— Это моя заслуга, Ваша Светлость, — спокойно отозвался второй брат, чуть медля с ответом. — Сестра никогда не хотела быть поверхностной леди, но быть компетентной во всём тоже невозможно. Я преподал ей урок из военной тактики, которого и сам часто придерживаюсь: если противник превосходит тебя в силе или в знании, у тебя есть два варианта — попробовать взять хитростью и ловкостью или попросту уйти от битвы для перегруппировки и ожидания подкрепления.

Астарион слушал с невольным уважением. Действительно, для дамы в аристократическом обществе любое участие в мужском обсуждении, даже если оно не выходит за рамки учтивого обмена мнениями, всегда превращается в схватку за право быть услышанной. Мужчины позволяли друг другу недосказанность, ироничные оговорки, но к женщине требования всегда были строже, жёстче, придирчивее. Каждый её аргумент должен быть не просто точен, а блестяще оправдан, с избытком, словно она сдаёт экзамен на сцене. Вот почему многие леди не утруждали себя мужскими науками — они неминуемо оказались бы в уязвимом положении.

— Слова настоящего командира, — с мягкой тёплой иронией произнёс Астарион, обращаясь к Эдварду. — Думаю, на настоящем поле битвы Вы стали бы истинной головной болью для любого противника. И это я говорю, исходя из сегодняшних наблюдений, а не из-за одной лишь фразы.

Эдвард, сохраняя свойственную ему невозмутимость, едва заметно склонил голову, принимая похвалу с достоинством.

— Возможно, Ваша Светлость, — ответил он с сухой скромностью, — но должен признать: я всего лишь тень настоящего полководца. Человека, который был настоящей проблемой для любого соперника.

В этой фразе прозвучал неуловимый намёк — и Астарион не замедлил откликнуться:

— И кого же вы имеете в виду, лорд Эдвард?

Второй сын взглянул чуть исподлобья и тихо, почти с благоговением, произнёс:

— Нашего отца.

Эти слова зажгли на лицах всех присутствующих едва уловимые, но искренние улыбки. По комнате словно прокатилась тёплая волна воспоминаний, одарив мгновенным просветлением даже обычно строгие или ироничные черты братьев. Герцог заметил, как все взгляды невольно смягчились, в глазах зажглись тени прошлого.

— Отец был выдающимся тактиком и стратегом, — продолжил Эдвард, и голос его звучал почти торжественно. — Его Величество всегда ценил такие качества. Более того, всю жизнь отец любил повторять, что проиграл только одну битву…

В этот момент, на самом интересном месте, Эдвард неожиданно умолк, словно оставив что-то между строк. В столовой повисла выжидательная, интригующая пауза. Астарион, не дав крошке интриги уйти зря, учтиво, но решительно улыбнулся:

— Нет уж, милорд. Не смейте останавливаться на полуслове. Подобному красивому началу полагается столь же красивое завершение. Извольте продолжить.

В ответ Эдвард перевёл взгляд на старшего брата, молча передавая эстафету воспоминания Роберту. Тот, поймав этот взгляд, чуть улыбнулся и, опустив голос до почти интимного семейного шёпота, добавил:

— Битву за своё сердце, Ваша Светлость, — тихо и задумчиво пояснил Роберт, будто делясь давней семейной тайной. — Как бы романтично это ни звучало…

— Насколько я знаю, он сражался за сердце покойной Маркизы, — с лёгким юмором заметил Астарион. — Причём, кажется, весьма успешно: ведь он делал ей предложение дважды… И я даже не стану упоминать, сколько дуэлей, по слухам, пришлось выдержать вашему отцу из-за неё.

— Трижды, если быть строгим, — аккуратно поправил его Роберт. — И да, дуэлей было немало. Но если убрать столь любимую дамами романтическую дымку, задумайтесь: что это означало для Маркиза, одиннадцатого по счёту в роду, — вновь и вновь делать предложение одной и той же женщине и получить долгожданное «да» только с третьей попытки? Особенно если принять во внимание, что мужчины нашего дома славятся сильным характером, если не являются олицетворением самой Гордыни.

Герцог откинулся на спинку стула, чуть прищурился, внимательно разглядывая главу дома.

— Ну, раз уж мы избавились от романтической шелухи, — не торопясь проговорил он, — полагаю, если женщина действительно была столь совершенна, что ради неё пала вековая Гордость, то эта битва стоила того, чтобы её проиграть.

На мгновение повисла тишина — шесть пар глаз самых разных оттенков, от тёмного до серого — сейчас были обращены только к нему. В них промелькнуло нешуточное удивление, на миг, может быть, даже лёгкая растерянность. Астарион вдруг ощутил, как по нему пробежала волна смущения — их реакция была настолько явной, что невольно захотелось смягчить сказанное или перевести разговор.

Первым овладел собой Роберт. Выражение его лица обрело новое тепло, едва заметную улыбку. Теперь его внимательность к гостю стала осязаемой, пропитанной искренним интересом.

— Как интересно, Ваша Светлость, — почти с восхищением произнёс он. — Вы удивительно точно повторили слова нашего отца: именно так он говорил о матери. Хотя, надо признать, вы весьма на него не похожи…

— Судя по тому, что я слышал о вашем отце, Маркиз, я, признаться, и вправду не могу стоять рядом с ним, — честно признался Астарион, обращаясь к Роберту. — Не стану отрицать: всегда мечтал испытать те чувства, которые он питал к вашей матери. Но думаю, чтобы это пережить, нужно быть истинно благородным… быть хотя бы наполовину таким, как вы.

Слова его были необычайно откровенными — иной раз Герцогу казалось, что даже для себя он слишком редко позволял такую искренность. Впечатления от драматической истории любви старших представителей рода Уалубей не были простым куртуазным комплиментом: чем больше он узнавал об этой паре, тем сильнее ощущал восхищение, смешанное с неуловимой завистью и тайным желанием испытать нечто подобное самому.

— Возможно, я удивлю вас, Герцог, — с лёгкой, чуть грустной улыбкой ответил Роберт, — но порой матушка просто не выносила холодноватой благородности, свойственной отцу. По её словам, именно эта черта стала причиной первых двух отказов на его предложения. «Я не могла согласиться на то, чего нет», — любила повторять она. Верно я говорю, Эдвард?

Старший брат бросил короткий взгляд на второго; тот молча кивнул, и выражение его лица стало будто немного мрачнее прежнего.

— Так что тут дело совсем не в благородстве, Ваша Светлость, — задумчиво пожал плечами Роберт. — Скорее, в наличии… — он на миг запнулся. — Сердца, пожалуй.

— А ты сегодня на редкость романтичен, брат, — ехидно заметил Грегори, поднимая бровь и тщательно следя за выражением лица Роберта.

— Что поделать, когда наша маленькая леди нынче предпочитает беседы о войне, — невозмутимо парировал старший Маркиз, взяв в руки бокал и ненавязчиво подняв его в сторону Дианы.

Та с прекрасно отточенной грацией повторила его жест — и в этот момент, впервые за вечер, в её взгляде снова вспыхнуло то самое искристое озорство, что он видел днём в гостиной.

— Ну, если уж Вы настаиваете, брат… — весело протянула она. — Ваша Светлость, тогда мне любопытно: как Вы себе представляете свою идеальную Лилию? Должна ли она быть исключительно родовитой и богатой, обладать выдающимся умом или, может быть, представляться красивой лицом, но быть скромной и покорной натурой?

Она смотрела на Герцога с тем особенным дразнящим огоньком, который целый день манил его — и который, казалось, начинал ему по-настоящему нравиться…

— Почему именно Лилия, Маркиза? — с долей невинной хитрости отозвался Астарион, подыгрывая лёгкому вызову в её голосе. — У каждого, знаете ли, свои предпочтения среди цветов. Быть может, моя душа больше склонна… — Он будто собирался сдержаться, но гордое, вызывающее выражение на лице Дианы не оставило ему выбора. — К розам. И, раз уж я Герцог и, тем более, племянник короля, то королевские розы — особенно желанны.

— Королевские розы не так просты для завоевания, — тут же с живостью подхватила Диана. — Ведь они в изобилии купаются в монаршей любви, избалованы вниманием, и для их покорения потребуется гораздо больше, чем просто титул или родственная близость к короне.

— Эрудированность… воспитание… широкий кругозор… терпение? — перечислил Астарион, поигрывая словами и внимательно следя за каждым выражением её лица.

— И безупречная репутация, Ваша Светлость! — юная Маркиза кокетливо вздёрнула подбородок, словно окончательно уверенная в победе, и одарила собеседника такой удовлетворённой улыбкой, что за ужином почти повеяло детской задорностью.

— Но ведь не всякая репутация искренна, — мягко, но с лукавством парировал Астарион, прищурившись. — Бывает, что под самой грязной клеветой скрывается куда более интересная правда. Как раз недавно услышал этот довод от одного весьма эрудированного собеседника… Ах да, это же были ваши слова, миледи.

С этими словами он поднял бокал, делая тост в сторону Дианы. На её лице, казалось, ничего не изменилось, но в глазах мелькнул тот самый огонёк — признание, уважение, живой азарт и по-детски весёлое торжество.

— Ничья, маленькая леди! — вдруг вмешался Грегори, чуть посмеиваясь. — Ты была близка к победе, но недооценила противника.

Диана одарила брата лучистой улыбкой, а потом каждый взгляд невольно переместился к Астариону. Грегори, повернувшись к гостю, задал полуофициальный, но одновременно тёплый и искренний вопрос:

— Ваша Светлость, искренне надеюсь, что ваше нынешнее пребывание в Англии не станет снова мимолётным…

— Признаться, лорд Грегори, — спокойно, с тенью усталой иронии сказал Астарион, — изначально я планировал разобраться со всеми делами как можно скорее. Но чем глубже погружаюсь, тем больше понимаю: это затянется на время куда более значительное, чем обычно. Сколько ни откладывай задачи, они всё равно догоняют тебя на самом неподходящем повороте.

Он говорил совершенно искренне, осознавая, что за последние дни уже несколько раз пытался мысленно расставить приоритеты, отсортировать срочные дела и отложить остальные, но всякий раз приходил к выводу: куда проще задержаться в Англии на три-четыре месяца, чем потом, спустя год, возвращаться и разгребать снежный ком нерешённого. К тому же новые знакомства и атмосфера сегодняшнего ужина вызывали у него ощущение, что время между работой может быть не только полезным, но и по-настоящему приятным.

— Так вы запланировали уединиться в своём поместье, чтобы потом вновь покинуть Англию, — с лёгкой подначкой подхватил Грегори, — или всё же решите «осчастливить» высшее общество появлением на приёмах хотя бы раз или два?

Астарион, найдя в себе озорство, парировал с долей театральности:

— Стать узником собственного имения я соглашусь только в одном случае — если там появится узница в статусе Герцогини, которую, если судьба будет благосклонна, я вдруг выберу сам, — улыбнулся он. — Поверьте, в её объятиях я с готовностью буду томиться с невероятным смирением, и, уверяю вас, тогда мои хозяйственные дела станут совсем плачевными.

Последняя реплика вызвала заливистый смех у Николаса; он не замедлил подхватить тему и с радостью включился в беседу:

— Браво, Ваша Светлость! Пожалуй, я готов присоединиться к такой философии — пусть она и идёт вразрез с нормами, любимыми британской аристократией. Но раз Вы всё же не собираетесь становиться затворником, не хотите ли завтра присоединиться к нам на утренний променад? Мы обычно прибываем в парк к десяти, гуляем около полутора часов.

— Променад в хорошей компании — что может быть лучшим началом для продуктивного дня, лорд Николас? — с явным одобрением откликнулся Астарион, ловя его взгляд.

— Боюсь, компания будет малочисленнее сегодняшней, — с лёгкой самоиронией предупредил Николас. — Только я и сестра. Вытянуть этих затворников на свежий воздух — задача почти невыполнимая. Хотя, может, хоть ты, Роберт, присоединишься?

— Увы, завтра у меня с утра собрание на фабрике, — спокойно ответил Роберт, без спешки, но твёрдо. — Это встреча, которую я планировал неделями, так что будет честнее заранее извиниться, Ваша Светлость. Но в другой раз я с радостью пригласил бы вас на совместную конную прогулку или, если пожелаете, через неделю мы могли бы встретиться на воскресном пикнике.

— За что Вы просите прощения, Маркиз? — с полушутливой учтивостью заметил Астарион. — Я уже и так, без стеснения, ворвался в вашу расписанную на полгода вперёд жизнь истинного лорда Англии. Однако я с готовностью рассмотрю любые приглашения, а также намерен пригласить вас ответно в свою лондонскую резиденцию в любое удобное для вас время.

— Уверяю, ваше приглашение будет принято с истинным удовольствием, Ваша Светлость, — ответил Роберт, склонив голову в лёгком светском поклоне, с достоинством главы рода. Астарион ответил тем же жестом.

В этот момент взгляд Герцога снова непроизвольно задержался на Диане: выражение её лица не менялось, улыбка по-прежнему была мягкой, но лёгкого шаловливого огонька, что пару мгновений назад так его подкупал, уже не было. Неожиданная мысль мелькнула в голове Герцога: быть может, он чем-то её расстроил?

— Впрочем, если я огорчил леди, — голос Астариона вдруг стал неожиданно серьёзным, даже для него самого, — мы с лордом Николасом вполне можем встретиться после променада.

Ответ Дианы был удивителен: её глаза резко расширились, она будто слегка смутилась, а на щеках появился лёгкий румянец — и, отметил Герцог мельком, это невероятно шло её лицу.

— Нисколько, Ваша Светлость, — мягко и в то же время с нарастающей искренностью отозвалась она. — Наоборот, более чем настаиваю на этой прогулке. Вы первый из лордов, кроме моих братьев, кто не читает мне нотаций о правилах поведения в мужском обществе и не смотрит укоризненно на мою дерзость… или на моё желание говорить на неженские темы.

С каждым её словом Астарион ощущал, как внутри поднимается волна особенного тепла. В чувствах не было ни капли романтики, страсти или чего-то неуместного — только удивительная нежность и та самая тихая, уютная привязанность, которую он впервые почувствовал ещё на балу, когда ловил себя на том, как повторяет невольные движения глаз Роберта, незаметно наблюдавшего за сестрой.

— Я вас только настоятельно прошу, Ваша Светлость, не потакайте ей, а то и так весь свет Лондона обсуждает наше ужасное воспитание единственной леди семьи, — неожиданно с мягкой улыбкой вмешался Эдвард.

Астарион перевёл на него взгляд, ожидая увидеть суровую холодность или предупреждение, свойственное военному, но едва ли не удивился тому теплу, которое вдруг заиграло в чертах второго сына: он смотрел на сестру не как строгий опекун, а как настоящий старший брат — с едва сдерживаемой гордостью и искренней, почти отеческой нежностью. В этот миг Астариону в голову пришла яркая мысль: наверное, именно такой была улыбка покойного Маркиза, когда он смотрел на супругу в кругу близких — вся броня сходит на нет, остаются только забота и умиление… А теперь этот же лорд хочет, чтобы он, Герцог, удержался перед очарованием их Маркизы?

— Лорд Эдвард, даже если вы очень просите… — Астарион со сдержанной усмешкой покачал головой. — Увы! Так редко встречаешь очарование вкупе с живым, пытливым умом, что весьма трудно удержаться от соблазна. И не подумайте, миледи, будто это игра или флирт — напротив, скорее откровенное предупреждение. Я с удовольствием приму вызов маленькой партии, но поддаваться не собираюсь, даже если вы и окажетесь самой обаятельной соперницей, — закончил он, пристально глядя в карие глаза Маркизы, в которых игра озорства становилась только явственнее.

«Маленькая лисичка», — мелькнула мысль в его голове.

— Как и я, Ваша Светлость, — с не меньшей долей вызова парировала Диана, рассмеявшись глазами.

— Похоже, завтра меня ожидает самая необычная прогулка за всё время. Ну как, братья, не жалеете, что не присоединяетесь? Грегори, может, всё же решишься, хитрый змей? — Николас бросил на четвёртого брата насмешливый и подначивающий взгляд, правда, безрезультатно: Грегори только развёл руками, его серые глаза сверкнули мягким лукавством.

— Грешен, соблазнился невероятно, — признал он. — Но завтра у меня встреча в посольстве Испании, отказаться не могу. Однако поверьте мне, Ваша Светлость, если вы станете появляться в обществе этой парочки чаще, мне придётся начать любить свежий воздух.

— Если вы думали меня этим напугать, лорд Грегори, то спешу вас разубедить, — с лениво-ироничной усмешкой заметил Астарион. — Хотя ваше замечание о занятости вызывает у меня сомнения относительно сказанного ранее, что только жизнь главы дома Маркизов расписана на полгода вперёд… Очевидно, это распространяется на всё ваше семейство.

На слова Герцога ответил сам Роберт, предельно спокойно и с какой-то врождённой мягкостью:

— По большей части — да, Ваша Светлость. Это следствие многовековой педантичности нашего рода. Даже в детстве у нас с братьями была расписана почти каждая минута — включая прогулки или, если повезёт, время на самого себя.

Тональность главы дома была столь бесконфликтной и рутинной, что на миг могло показаться — речь идёт о чём-то незначительном, вроде обсуждения переменчивой апрельской погоды. Зато Николас наконец не сдержался и с натянутой обречённостью вскинул брови:

— Умоляю, брат! — с игривым ехидством начал он. — Разве вы так уж строго придерживались этого расписания? Вас с Эдвардом чуть ли не каждый месяц водили к отцу в кабинет за всевозможные нарушения, а тот только улыбался.

Роберт взглянул на Николаса чуть насмешливо, покачал головой с тем беззлобным снисхождением, какое могут позволить себе только по-настоящему привязанные братья.

— Забавно, однако… — вставил старший Маркиз. — Почему-то мне вспоминается, что именно ты, дорогой младший, чаще всех сбегал от гувернанток и устраивал настоящую охоту на отца — как на крупного зверя.

После этих слов по столу прокатился едва сдержанный смех, даже Астарион не удержался от лёгкого смешка.

— Охоту, Маркиз? — с живым интересом переспросил он.

— Вот именно, охоту, Герцог! — с убийственным самообладанием подтвердил Роберт. — Молодой Николас часами сидел в засаде, караулил, прокрадывался по углам, лишь бы напасть из тени. Иногда даже устраивал тренировки на нас, старших братьях. Правда, последние ловушки у него получались лучше… А вот отец всегда оставался слишком крупной добычей.

— Но однажды я чуть было не поймал его! — с горделивым азартом возразил Николас.

— «Чуть было не» — это всего лишь «чуть было», брат, — лениво заметил Роберт, глядя на младшего будто с лёгким укором и иронией.

— Представляя себе вашего лорда-отца, — с улыбкой начал Астарион, — мне трудно вообразить, чтобы он мог настолько на что-то отвлечься, чтобы подвергнуться даже попытке нападения… Простите, лорд Николас, но не верю в такую беспечность настоящего стратега.

— Но, Ваша Светлость, это абсолютная правда, — с заразительным азартом возразил пятый сын. Он прикрыл губы ладонью, будто стараясь удержать какую-то неожиданную, почти детскую мысль, и, наконец, рассмеялся. — Предлагаю сыграть с вами в игру: скажите, что, на ваш взгляд, могло столь сильно отвлечь нашего отца, что он оказался незащищённым перед моим нападением? Но только сейчас не отвечайте, не торопитесь! Подумайте, поразмышляйте… А завтра на променаде поделитесь своими версиями. После этого — обещаю — расскажу вам всю историю целиком.

— Прекрасная идея: давайте сыграем, — поддержал Астарион, чуть наклоняя голову. — Пусть я и не так искусен в анализе людей, как ваш брат, — тут взгляд в сторону Грегори; тот с невозмутимой учтивостью слегка кивнул, отдавая дань тепло-светской иерархии, — но загадки характеров всегда доставляли мне удовольствие. Кто знает, возможно, мне удастся вас удивить!

В этот момент атмосферу вечера, полную уюта и интеллигентной аристократической лёгкости, неожиданно нарушил бой часов из гостиной: тёплый, глубокий звук отсчитал довольно поздний час. Все невольно перевели взгляд на стрелки, осознав, как быстро пролетело время.

Астарион почти машинально, едва слышно произнёс:

— Удивительно, как быстро летит сегодня время…

Фраза получилась едва ли не шёпотом — не протокольная, невыдержанная, но абсолютно искренняя. Однако остановить себя он не мог: в груди возникло меланхоличное чувство разочарования от того, что этот тёплый, уютный вечер подходит к концу.

Роберт первым разрядил паузу.

— Думаю, Ваша Светлость, это как раз самый верный признак: сегодняшняя встреча была действительно приятной. Не стоит пытаться обогнать часы, всё равно мы проиграем в этой гонке, — откликнулся он тепло, глядя на Астариона открытым, почти домашним взглядом.

Свежее ощущение простоты и доверия в этом коротком обмене взглядами было настолько живым, что Герцог почувствовал, как на смену разочарованию пришла тихая радость и ощущение правильности — всё шло так, как должно быть.

— Думаю, вам пора собираться, чтобы вы успели добраться домой и хорошо выспаться перед завтрашним променадом, — с лёгкой улыбкой проговорил Роберт, скрывая за мягкой формулой заботы очевидное: вечер подошёл к концу, и теперь каждый жест, каждое слово словно подводили итог удивительно яркому дню.

— Мы вас проводим, — подтвердил он, мягким движением приглашая гостя подняться из-за стола.

Роберт плавно поднялся, задавая тон, и сразу за ним поднялись остальные члены семьи, словно единое, слаженное целое. Хозяин дома коротким кивком и негромкой просьбой дал распоряжение о подаче кареты Его Светлости, но, вопреки самым строгим правилам этикета, не ограничился формальным провожанием до дверей или прихожей, а вместе со всеми братьями и сестрой сопроводил Астариона прямо до самого крыльца.

Ступая под сводами парадного коридора, мужчины небрежно бросали друг другу короткие тёплые фразы, а воздух был наполнен особым, неуловимым ощущением семейного согласия. Широкие парадные двери, мягкий свет фонарей, ночная свежесть и одновременно домашнее, почти уютное прощание — всё это на миг будто вырвало вечер из череды формальных ужинов и превратило его в нечто большее.

Когда экипаж уже замер на подъездной дорожке, Астарион протянул руку Роберту, и рукопожатие двух сильнейших представителей аристократических семей Британии стало особым знаком — будто они в этот момент заключали негласный договор о взаимном уважении и будущем продолжении столь редкой для этого света беседы на равных.

— Я невероятно приятно провёл этот вечер, Маркиз, — тихо, но искренне сказал Герцог, чувствуя в пальцах твёрдую уверенность, скрытую в руке хозяина.

— Как и мы, Ваша Светлость, — сдержанно, в лучших тонах аристократической вежливости и искреннего уважения, ответил Роберт, разжимая руку.

Астарион сделал чуть более глубокий поклон в сторону младших братьев, отдавая должное каждому, и получил в ответ такой же короткий, но уважительный жест.

Диана стояла чуть позади старшего брата, её карие глаза были спокойны и ясны. Она тонким движением протянула руки, и, бережно принимая её ладонь, Герцог склонился губами к кончикам пальцев. Он сам не был уверен, задержался ли на этот раз чуть дольше, чем предписывает светский этикет, или ему это просто показалось. Однако во взгляде Маркизы мелькнули лёгкое, вполне одобрительное понимание и совершенно не смешанное с кокетством уважение.

— До завтра, Маркиза. Желаю вам исключительно приятных сновидений, — чуть тише и доверительнее, чем за столом, сказал он, отпуская её руку.

— До завтра, Ваша Светлость. Благодарю вас за сегодняшний вечер… — ответила она в тон, и на губах её вновь появилась знакомая, искренняя улыбка, но уже без былой игривости — здесь было только уважение, благодарность и лёгкое предвкушение завтрашнего утра.

И вот он снова в карете. Лондон за окном привычно холоден и туманен: каменные фасады, хрупкий блеск фонарей в лужах, быстрая тень извозчика — всё это всегда внушало Астариону отчуждение, почти раздражение. Обычно в этом городе не было ничего, что могло бы удержать его, кроме неподъёмного долга наследника титула и необходимости вести дела, которые никто, кроме него, не мог решить. Ужасно давило ощущение, будто город подчиняет, как машина: пружины протокола, сухая правильность и неизменная дистанция.

Сегодня всё иначе. Сердце Астариона было наполнено тёплым смешением спокойствия и приятного предвкушения. Он с удивлением поймал себя на том, что ему вовсе не хочется бежать — наоборот, впервые за много лет возникло жгучее, настойчивое желание остаться. Не на три месяца и не на полгода, как планировал, а едва ли не на год, а может, и дольше.

Ведь он не просто чужак, вынужденный приходить и уходить по необходимости, — он лорд Англии, потомок одной из сильнейших династий страны. Столько лет он упрямо игнорировал этот факт, стараясь стать своим в мире Европы, всё глубже закапываясь в чужих столицах, чтобы не столкнуться с тем, что отпугивало и ранило здесь, дома.

До сих пор на краю его мыслей жила тень отца: острое ощущение его холодной нелюбви, вечного непризнания, жёсткой убеждённости, что сын виноват в смерти супруги. Это никогда не проговаривалось вслух, но было в каждом взгляде, в молчаливом укоре, в настойчивой отчуждённости, что отравляла воспоминания о детстве. В какой-то момент Астарион перестал добиваться одобрения, перестал бороться за участие отца в своей жизни — вместо этого начал брать из своего титула всё, что только можно, словно преследуя мстительную справедливость, доказывая всем и прежде всего себе, что унаследованная кровь тоже умеет быть сильной, своевольной, дерзкой.

Успехи, грехи, побеги, скандалы, блистательные победы и вызывающий образ аристократа — всё было и криком о свободе, и своеобразной местью… Но вот сейчас внутренний голос неожиданно смолк, уступив место совсем другому чувству.

В голове Астариона одна за другой мелькали фрагменты недавнего вечера: улыбки братьев, строгость и мягкость Роберта, светлый, почти детский смех Маркизы и их разговор о покойном лорде-отце. Он ясно вспомнил, как при жизни этот человек слыл одним из самых холодных и неприступных в высшем обществе Лондона — почти легендарной фигурой, похожей на античную статую, воплощавшую незыблемость и бесчувственность. Как же несправедливо бывает, что слава и слухи не передают самой сути…

Роберт заметил тогда почти буднично: «Мне было двенадцать. Диане — пять». И вдруг представилось, как мало времени на самом деле дети провели под этим хрупким, не до конца осознанным, но всё же реальным покровом отца. Как быстро судьба вырвала у них эту опору и как неправильно, что утрата оставила такой острый след. Астарион поймал себя на том, что во всех движениях, словах, взглядах новых знакомых на удивление легко угадывается незримое присутствие их родителя — его поведение, даже сдержанность, словно тенью прошли по каждому.

Неожиданно в памяти мягко всплыло замечание Николаса: «Давайте сыграем…» Его прозрачный голос, похожий на журчание ручья, зазвучал в сознании особенно отчётливо. Что же могло отвлечь такого лорда? Это должно было быть нечто действительно важное, необычайно значимое — ведь немногие в состоянии смутить столь собранного человека, признанного мастера контроля.

Астарион вдруг понял, что размышления убаюкивали, медленно погружали в сон. Ещё мелькнула мысль — нужно бы потерпеть, доехать до дома, а потом сдаться этому сладкому ощущению усталости… Но рассудок отступил. Объятия Морфея сковали движения, рассеяли чувства, воспоминания превратились в полусонные миражи. И, словно ребёнок, он ушёл в сон прямо в качающейся карете, почти улыбаясь от явной надежды: пусть бы следующий день наступил как можно скорее, чтобы снова увидеть этих людей, услышать их голоса, снова почувствовать себя частью этого вечера, этого дома, этого туманного Лондона.

3 глава(Часть 1). Пепельно-розовая роза

Утро встречало Астариона хрустальной свежестью и неожиданно ярким весенним солнцем, что игриво проникало сквозь тонкие занавески спальни, расстилая по полу розовые блики. На мгновение всё вокруг показалось ему новым — будто и воздух стал иным: полным, лёгким, пронзительно живым, напоённым предчувствием перемен.

Он приподнялся на подушке, прислушиваясь к непривычной тишине дома. Покой был не давящим, а умиротворяющим — как след долгожданного отдыха или ласковое касание детства, разбудившее что-то давно забытое, светлое. Любопытно: даже привычная тяжесть в висках, обычно сопровождавшая пробуждение после тревожных ночей, сегодня словно растворилась, уступив место тихой радости и бодрости.

Мысли невольно вернулись ко вчерашнему вечеру. Воспоминания отзывались теплом в груди — полные мягкой светской суеты, шутливых баталий, неуловимых полутонов в разговорах. Он почти рассмеялся, вспомнив, как по-детски уснул в карете: «Тоже мне — юноша после первого бала!» Впрочем, давно он не позволял себе расслабляться так легко.

Теперь это ощущение внутреннего разрешения — радости — казалось важнее любого обязательства. И пусть событий было не так много: приятный визит, необыкновенно тёплый приём, немного игривых споров, пара фраз о будущем. Но именно это «обыкновенное счастье» и спровоцировало перемены в нём самом.

Бросив взгляд в сторону часов, Астарион почти с удивлением отметил, что впереди — роскошь, уйма минут для себя. Семь часов. До утреннего променада с Николасом и Дианой ещё есть время — вполне достаточно, чтобы привести в порядок мысли, от воспоминаний до важных дел сегодняшнего дня.

«Что же дальше?» — подумал он, нащупывая ногой край пушистого ковра. Быть может, позволить себе пару минут праздности — или же, напротив, встать и с головой уйти в приготовления, предвкушая новую, такую необычную для себя встречу?..

Погружаясь в рутинные, тщательно отработанные до автоматизма утренние процедуры — прохладное омовение, плавные, почти медитативные движения бритвы, неспешную укладку коротких, но упрямо вьющихся прядей, скрупулёзный выбор свежего белья и безупречно выглаженного костюма — Астарион ловил себя на том, что всё это происходит словно отдельно от его настоящего «я». Тело следовало распорядку, руки работали с привычной осторожностью и точностью, но ум оставался свободен — для ассоциаций, воспоминаний, догадок.

Мысли, точно переливы мягкого света на паркете, вновь и вновь возвращались к недавнему вечеру — к той загадке, что скользнула между шутками и улыбками младшего из братьев. В деталях вчерашнего разговора Астарион различал не только легкомыслие, но и странную глубину: словно за багажом семейных воспоминаний скрывалась особая, никому больше неведомая истина — их общий секрет, родовое внутреннее послание.

Он старался восстановить в памяти каждое слово, каждый взгляд. Вот Роберт — с чуть заметной иронией на губах — рассказывает о давней шалости Николаса, сбежавшего однажды от гувернантки. В этом эпизоде сквозило что-то очень личное, напоминающее о временах, когда мальчики ещё не были заключены в строгие рамки учебных и светских обязанностей, когда их натуры оставались живыми и «полудикими» — как нежно говаривала о них мать. Николасу тогда было самое большее пять или шесть лет — возраст, когда проказы не наказывают строго.

Но Астариона занимал иной вопрос: как получилось, что такой внимательный и жёсткий человек, каким был покойный Маркиз, оказался застигнут врасплох? В университетские годы ему доводилось слышать обсуждения тактических манёвров прославленного военачальника; его имя до сих пор произносили с уважением на военных кафедрах, а стратегии разбирали будущие офицеры. Пример дисциплины и расчёта, человек, не уступавший ни на поле боя, ни в дипломатических переговорах. Имя Маркиза окружала почти мистическая репутация: ни одна деталь, ни один звук, казалось, не ускользали от его внимания. Жёсткий, собранный, прирождённый лидер, чей авторитет никто не осмеливался оспорить.

И вдруг — детская проделка, «охота» пятилетнего мальчишки. Неужели опытнейший воин мог вот так просто потерять бдительность?

Погружаясь в эти размышления, Астарион всё глубже ощущал двойственность фигуры покойного Маркиза. Эпизод с Николасом никак не укладывался в образ военного гения. Допустить, что ребёнку удалось застать врасплох столь опытного стратега, значило бы усомниться во всех рассказах о неусыпной бдительности главы семьи. Но, быть может, в тот миг суровый отец сознательно позволил себя «поймать»? Или в кругу самых близких он и сам иногда снимал маску идеальной собранности, впуская в свою жизнь простую детскую игру?

Астарион мысленно перебирал возможные объяснения. Может быть, для Маркиза эти короткие вспышки «слабости» были единственной формой доверия, невидимой никому, кроме самых родных? Или даже несгибаемая дисциплина рано или поздно уступает искреннему детскому смеху, тому теплу, которое способно растопить любую броню?

Он ловил себя на мысли, что эта история — простая, почти анекдотическая на первый взгляд — может хранить в себе куда больше, чем кажется. Намёк на подлинную нежность, что всегда остаётся скрытой за фасадом высшего общества и военной строгости.

Внезапный голос управляющего — сухой, но всегда исполненный уважительной заботы — выдернул Астариона из созерцательных размышлений, разорвав золотую паутину грёз. Он обернулся и лишь с лёгкой задержкой осознал смысл вопроса:

— Прикажете подать карету, Ваша Светлость, или лошадь?

Мелькнуло привычное желание — выбрать надёжную, защищённую карету. Но воспоминание о вчерашнем разговоре с Робертом всплыло само собой. Старший из Маркизов предлагал разделить с ним конный променад в недалёком будущем; значит, не помешало бы освежить мышечную память.

— Лошадь, Уилсон. Надо разогнать ноги, если я собираюсь прогуляться, не правда ли? — ответил Астарион, стараясь вложить в голос ту лёгкость, которую сам только что для себя открыл.

Управляющий одобрительно кивнул и тут же сделал деликатный знак слуге — команда была отработана годами и передавалась без лишней спешки, притом предельно точно.

— Хорошее решение, Ваша Светлость, — прозвучало тихо, не без гордости за хозяина. — К какому времени вас ожидать? И будут ли какие-то распоряжения?

Астарион на секунду прикинул в уме. Николас обронил, что гуляют они около полутора часов; может быть, сегодня, в его присутствии, прогулка чуть затянется.

— Думаю, вернусь часа через три, может, немного больше, — произнёс он после небольшой паузы. — Ах да, распоряжения есть: проверьте, насколько дом готов к приёму гостей, пусть даже неофициальных. Просто визит вежливости, но… хочу, чтобы у них осталось приятное впечатление. Не парадная роскошь, а настоящее гостеприимство — то, что запомнят.

— Будет исполнено, Ваша Светлость. — Уилсон чуть склонил голову, и его внимательные голубые глаза на миг блеснули пониманием.

— Чудесно. Просто чудесно.

Они неспешно прошли через просторный мраморный вестибюль. Мелькнул строгий портрет, холодно блеснули хрустальные люстры — но сам дом ощутился Астариону почти безжизненным. Просторные апартаменты так и не стали домом по-настоящему; их обжитость была обманной. Не хватало чего-то живого, ощутимого с каждым шагом. И перед приёмом столь желанных гостей он хотел это исправить.

И вот они уже стояли под первыми яркими лучами утреннего солнца, перед широкими каменными ступенями. Под ногами трещал гравий, а из конюшни доносилось ржание и тяжёлое дыхание лошади, приведённой для хозяина. В этот момент Астарион подумал, что сегодняшний день, возможно, станет первым шагом к тому, чтобы вдумчиво и с терпением вдохнуть в этот дом настоящую жизнь.

— Пожелаете мне хорошей прогулки, Уилсон? — с укоризненной, почти мальчишеской улыбкой обратился он к управляющему, позволяя себе лёгкую, ещё немного и семейную семейную близость.

— Приятного вам променада, Ваша Светлость, — произнёс старый Уилсон, и его тёплый взгляд — с оттенком едва заметной гордости и участия — задержался на Астарионе чуть дольше обычного. Похоже, ему нравилось новое поведение наследника, подобающее его положению и статусу. Он знал герцога с тех пор, когда тот ещё с трудом держался в детском седле, а теперь наблюдал, как в молодом хозяине проступают черты истинного главы рода: спокойная уверенность, лёгкость, какой он давно в нём не замечал..

Астарион чувствовал эту перемену в отношении — в ней было столько человеческой теплоты, что на душе становилось легко. Вскочив на лошадь лёгким, тренированным движением, он поймал себя на мысли, что получает от происходящего невиданное прежде удовольствие. Как ни странно, в это утро следование протоколу перестало казаться ему тяжкой повинностью; напротив — исполнять собственную роль, зная, что она тебе по душе, возвращало свежесть детских лет.

Сидя в седле, с высоты привычной, вдруг показавшейся особенно привлекательной перспективы, молодой Герцог тихо усмехнулся. В груди поселилась приятная — даже щекочущая — дрожь предвкушения, а пальцы, сжимавшие поводья, слегка покалывало, будто он был мальчишкой перед первым балом или ярмаркой. Воспоминания о давно забытом ощущении живого ожидания, ещё не изъеденного цинизмом взрослой жизни, вспыхивали то тут, то там — торжественно и нежно.

Выбрав ровную рысцу, Астарион направил лошадь в сторону парка, стараясь не торопиться больше необходимого: не только потому, что лондонские улицы не терпели легкомысленного галопа, но и потому, что слишком поспешный приезд мог иметь свои последствия. Лондонская элита ещё только просыпалась, но её зоркие глаза уже могли отметить появление уважаемой фигуры в столь нетипичный час. Ждать у парка слишком долго грозило привлечением навязчивого внимания и пустых пересудов: не приведи Господь, кто-то решит, что он ожидает даму для секретного свидания.

А за этим последует лавина сплетен — светские инсинуации столь же быстроноги, сколь безжалостны. Пусть уж лучше его лёгкое замешательство и томление перед прогулкой останутся приятной тайной, чем отправной точкой для пересудов. И всё же — с неизбывной радостью отмечал про себя молодой Герцог — даже эти сложности казались сегодня не в тягость, а лишь частью долгожданной, вкусной игры, впервые за многие годы по-настоящему захватившей его сердце и ум.

Астарион с облегчением отметил, что оказался у парка за несколько минут до назначенного времени. Это казалось ему своеобразной победой над самим собой: теперь он мог ждать, никуда не спеша, в полном соответствии с правилами этикета. Оставив лошадь под присмотром конюха у строго предназначенного для этого места, он с безукоризненным достоинством остался стоять у парадного входа — ровно так, как следовало бы поступить человеку его положения, тем самым будто заявляя всему Лондону: он умеет ценить как ожидание, так и предстоящую встречу.

Утренний воздух был напоён лёгкой свежестью, солнце играло бликами на лужайках, вдалеке голуби уже устраивали свои шумные слушания, а редкие прохожие почтительно и с лёгким интересом кивали в его сторону. Казалось, весь этот городской пейзаж подстроился под его настроение: торжественное, но дрожащее изнутри от ожидания чего-то нового.

И всё же он не мог скрыть внутреннего волнения, неважно, сколько раз мысленно репетировал момент встречи. Каждый миг приближал это особенное «сейчас», когда из-за поворота с едва слышным скрипом колёс и благородным поблескиванием гербов появится та самая карета. Сердце его учащённо забилось, когда из роскошного экипажа первым, как и приличествует, вышел Николас, оглядываясь вокруг с привычной лёгкой ухмылкой.

— Ваша Светлость, — Николас игриво поклонился, затем предложил руку сестре и торжественно поддержал её при выходе. — Должен признаться, я всерьёз рассчитывал приехать раньше вас. Увы, леди, как всегда, заставляют лордов немного ждать.

Астарион с улыбкой принял протянутую руку.

— Маркиз, уверяю, разница была всего в пару минут. Я и не ожидал, что ваша легендарная пунктуальность даст сбой больше чем на мгновение.

Пока происходил обмен сдержанными, но доброжелательными репликами, внимательный взгляд Астариона скользнул к Маркизе. Она появилась, будто лучезарная фигура с детской книжной иллюстрации: свежесть её наряда, светло-зелёное платье, идеально дополненное хризолитовым набором, — всё это придавало ей необыкновенную одухотворённость. Особое впечатление производила аккуратная причёска, где в прядях вспыхивал тот же мерцающий камень — изысканная деталь, отсылающая к тонкому вкусу и природному изяществу.

В его воображении тут же возник победоносный образ маленькой лесной дриады, бестелесной, легконогой, затаившейся среди ветвей и теней на фоне реки. Всё в ней казалось воплощением изящества — и какой-то хрупкой, поэтичной силы.

Подойдя чуть ближе, Астарион поймал внимательный взгляд девушки. Сегодня в её карих глазах, под слоем безупречной вежливости, не мелькало ни намёка на прежнюю искру шутки или озорства. Улыбка была сдержанной, идеально учтивой, почти классической — и это неожиданно встревожило Астариона.

«Сегодня ты решила быть осторожнее, милая дриада?» — шутливо подумал он про себя, и тотчас поймал себя на желании снова увидеть знакомое озорное выражение на её лице. Не теряя достоинства, он протянул ей руку — в надежде, что даже мимолётное прикосновение вернёт ту особую невидимую связь, пусть бы даже на кратчайший миг.

— Маркиза, вы сегодня подобны нимфе — и всё так же очаровательны, — произнёс Астарион, осторожно, с едва заметной театральностью, наклонившись к её руке и чуть коснувшись шёлковой перчатки губами. Почти невесомый, этот жест создал между ними особое напряжение, оттеняя их полуигривую, полуофициальную беседу.

— Благодарю, Ваша Светлость. И хранительницей чего вы меня назначите? Леса, озера или, быть может, каких-то родников? — Диана ответила с безупречной светской интонацией, но в глубине её карих глаз на мгновение сверкнула желанная Астариону искорка озорства, мгновенно наполнившая беседу новым оттенком.

Он почувствовал, как собственная улыбка поневоле становится шире, будто отражая это внутреннее сияние. Сделав многозначительную паузу, Герцог произнёс с притворно-задумчивым видом:

— Пожалуй… источника. Источника, что дарует вдохновение, но, если испить из него слишком много, может привести к безумию. Поэтому искренне молю: не отравите меня, маленькая нимфа.

Николас весело рассмеялся, разом дополняя атмосферу:

— Боюсь, Герцог, вам придётся уповать только на своё здравомыслие. Эта маленькая нимфа далеко не милостива, а если уж вспоминать древние мифы, я бы скорее сравнил её с сиреной.

Астарион, поддерживая игру, ответил с лёгкой обидой в тоне:

— Боюсь, Маркиз, не могу с вами согласиться. Сиреной она была на балу, там, где утопила, пожалуй, не одну британскую флотилию.

Диана театрально всплеснула руками, чуть наклонившись к своему неизменному оппоненту:

— Как грубо, Ваша Светлость! Вы же сами, наряду с братом, наблюдали за мной и вполне могли удостовериться, что ни один лорд Англии не пострадал.

— Разве, Маркиза? А как же их мысли, в которые ваш образ столь беззастенчиво проник? И не смейте лукавить, что это было не так, — с весёлым вызовом подбросил Астарион, позволяя себе лукавый взгляд исподлобья.

Диана, уже не скрываясь, чуть вздёрнула подбородок и плотнее сжала губы, как бы давая понять, что готова парировать, а может быть — что уже слегка раздражена тем, как ловко её поддразнивают.

Тем временем Николас, всё ещё улыбаясь своей широкой, добродушной улыбкой, наклонил голову к сестре и мягко, почти покровительственно, положил ладонь на её руку, покоившуюся в сгибе его локтя.

— Раунд за Его Светлостью, маленькая нимфа, — с добродушной насмешкой подвёл итог брат, демонстративно отдав первенство в этом солнечном, почти сценическом словесном поединке.

— Не смей говорить за Грегори. Тем более я более чем собираюсь взять реванш! Вы же предоставите мне ещё одно поле для сражения, Ваша Светлость? — Диана лукаво склонила голову, бросая Астариону дерзкий, хоть и исполненный шутливости взгляд.

— Скорее нет, чем да, — отозвался он, едва заметно качнув головой. — Я заметил, что в наших словесных баталиях удача чаще улыбается мне, когда первый ход делаете вы. Урок нашего первого знакомства, где я опрометчиво взял инициативу и был повержен, я усвоил крепко. Так что с нетерпением жду, когда вы вновь соблаговолите меня атаковать.

Диана, играя роль нимфы, чуть сузила глаза, и её улыбка стала одновременно ярче и строже; губы, дрогнув, выдали лёгкое, почти детское раздражение — но тотчас же выражение лица вновь стало безоблачно-жизнерадостным.

— Я это запомню, Ваша Светлость! — с акцентом проговорила она, а потом добавила с деловой невозмутимостью: — Но полагаю, нам всё же стоит пройти в парк, иначе вполне рискуем привлечь ненужные взгляды.

Астарион отвесил ей подчёркнуто вежливый поклон, отступив в сторону, чтобы занять положенное место по другую сторону от юной Маркизы. Теперь их трио — представители разных оттенков высшей аристократии — вступило в парк с идеальной уверенностью в каждом движении, достойной внимания даже самых взыскательных наблюдателей.

Первые шаги по аккуратно подстриженным дорожкам сопровождались лёгким шумом листвы и далёкими голосами других прогуливающихся. Николас, соблюдая традиции светского променада и в то же время стремясь добавить неформальности, первым подал голос:

— Нужно признать, сегодня чудесная погода для Лондона, не находите, Ваша Светлость? Если дать волю воображению, можно представить, будто мы вовсе где-то у южного моря.

— Я проснулся примерно с тем же ощущением, — с оттенком одобрения подхватил Астарион. — Странно: солнце словно не только светлее, но и мягче, чем обычно.

Николас, вдыхая утренний воздух, казалось, намеренно задерживал дыхание, наслаждаясь редкой свежестью. Его взгляд скользил по влажным после росы дорожкам, цеплялся за золотистые края ещё не запылённых городской гарью листьев. В какой-то момент он сорвал тонкую веточку с ближайшего кустарника и стал рассеянно перебирать зелёные листики между пальцами.

— Надо признаться, сегодня Лондон словно решил затмить всю Италию, — улыбнулся он, чуть склонив голову, будто подмигивая невидимому собеседнику. — Положа руку на сердце, я уверяю, такие утренние часы случаются здесь не чаще, чем по-настоящему тихие балы. Наверное, из-за этого их и хочется запоминать особенно долго.

Диана в это мгновение шла чуть впереди — её походка была лёгкой, взгляд устремлён вверх. Она запрокинула голову, прищурилась, закрывая глаза от яркого света, и на какое-то мгновение оказалась не здесь, а где-то очень далеко, словно растворившись в золотом мареве, она впитывала каждый тёплый луч кончиками длинных ресниц.

— Как хочется верить, что эта погода задержится... — мечтательно сказала она, совсем по-детски и нежно. — Пусть хотя бы на пару недель. Хотя, признаюсь, даже лучшие лондонские дни уступают той беспечной голубизне, что, помнится, ты, дорогой брат, описывал после возвращения с юга Франции.

Астарион мягко улыбнулся её словам, на миг отрекаясь от строгих приличий. Его речь прозвучала немного приглушённо, вполголоса, будто он отвечал не столько собеседникам, сколько самому себе:

— Весь секрет, думаю, не в погоде, — произнёс он, расставляя невидимые акценты между каждым словом. — Иногда даже самые солнечные аллеи и лазурные берега перестают быть особенными, если рядом нет тех, с кем хочется делить воспоминания. Вот почему тепло остаётся в сердце не от мест, а от голосов и шагов тех, кто идёт рядом.

Николас, услышав это, вскинул брови в насмешливом удивлении и с непритворным весельем рассмеялся:

— Вы, Ваша Светлость, становитесь с каждой минутой всё романтичнее. Осторожнее, Лондон может не простить Герцогу подобных сентенций!

Астарион поддержал весёлую волну, но добавил уже чуть серьёзнее, с едва заметной грустинкой:

— Мне вообще многое не прощают, Лорд Николас. Например, вечное отсутствие на Туманном Альбионе, блуждания в поисках новых берегов, словно красота других стран важнее собственных корней...

Диана, ловко подхватив настроение, чуть подалась вперёд и спросила с неподдельным интересом, внимательно и ожидающе вглядываясь ему в лицо:

— Скажите, среди ваших далёких маршрутов встречались ли такие уголки, где даже обыденность казалась настоящим праздником?

Астарион не спешил с ответом, будто посылая взгляд вглубь собственной памяти. Лёгкая задумчивость отразилась в его чертах, он чуть склонил голову набок.

— Бывали разные города и пристанища, Маркиза, — медленно начал он. — Каждый оставляет свой особый отпечаток. Но, знаете, мне кажется, только теперь я начинаю понимать — чего именно мне неизменно не хватало...

Диана тихо улыбнулась, словно разделяя его открытие. Её глаза светились живым интересом, и в этой улыбке таилось нечто новое — ожидание раскрытия ещё одной тайны.

— Но всё-таки... Во скольких странах вы побывали на самом деле, Ваша Светлость? — не удержавшись, спросила она.

— Во многих, уважаемая Маркиза, — начал Астарион, улыбнувшись с лёгким оттенком лукавства. — Я проехал практически всю Европу, некоторые страны повидал не раз и не два. Был и в Азии, правда, долгого приюта там не обрёл. Атмосфера бесконечной философии и аромат сандала оказались мне не совсем по нраву. Я, признаться, далёк от духовного самокопания и постижения сущности бытия, как это принято на Востоке. Хотя не скрою: отдельные восточные традиции и взгляды показались мне весьма любопытными и даже полезными.

Диана с заметным интересом наклонила голову набок, её голос прозвучал чуть насмешливо:

— Означает ли это, что вы, как и Грегори, владеете немалым количеством языков? Оставили ли насыщенные путешествия свой след на ваших лингвистических умениях?

— Увы, в этом мой портрет куда ближе к вашему брату, который сегодня нас сопровождает. Безусловно, французским владею превосходно, с немецким обращаюсь чуть менее гладко, итальянский и испанский — на уровне, вполне приемлемом для путешественника, но не безупречном. Признаюсь, никогда не испытывал тяги к бесконечному коллекционированию языков. Всё же значительно удобнее завести приятеля, владеющего местной речью и хоть немного английским или французским.

— Николас тоже предпочитает такой метод, — с усмешкой резюмировала Маркиза, мимолётным взглядом обменявшись с братом кратким сигналом взаимопонимания.

— И, как видишь, сестра, этот способ себя полностью оправдывает, — подтвердил Николас. — Не все способны, как Грегори, осваивать новые слова и обороты, на которые у других уходят годы, в рекордные сроки. Хотя помню, даже наш лингвист едва не сдал свои нервы, столкнувшись с русским языком. Могу заверить, был момент, когда его высказывания ничуть не вязались с образом достопочтенного Лорда.

— Значит, ваш брат овладел русским, Маркиз? — заинтересованно уточнил Астарион.

— Да, теперь уже знает, хоть и сам признаёт: до совершенства далеко, — с лёгким вздохом подтвердил Николас. — А как на ваш счёт, Ваша Светлость? Были ли вы в Российской Империи?

— Был, и, признаться, остался под невероятно сильным впечатлением, — не скрывая искренности, ответил Герцог.

— И, полагаю, там вы тоже нашли полезное знакомство для понимания языка? — Маркиза чуть склонила голову, её взгляд стал внимательнее.

Прогулка их всё так же текла по парку — неспешная, изящная, будто сама дорога растворялась в их разговоре. Деревья отбрасывали ажурные тени, свежий воздух заставлял говорить чуть тише, как если бы пространство подслушивало каждый оборот разговора.

Астарион отвечал, неторопливо перебирая воспоминания, с лёгкой насмешкой и ностальгическим теплом в голосе:

Вначале, честно признаться, никакой нужды в особом знании русского не возникло, — заметил он, чуть склонив голову и позволяя себе загадочную полуулыбку. — Французский и немецкий настолько проникли в аристократическую среду империи, что зачастую были вторыми языками для представителей местной знати. Я почти удивился, насколько естественно чувствовал себя в их кругах, не переступая языкового порога. Но, как это часто бывает, одна случайная встреча перевернула мой взгляд на страну. Мне повезло познакомиться с одним из князей — так, по-моему, назывался его титул. Благодаря его дружбе я открыл для себя такие стороны местной жизни, что иначе остались бы завёрнуты в туман догадок и домыслов.

Диана, заинтересованная, чуть ближе подошла к собеседнику, сама не замечая этого жеста — вся её фигура выражала живое внимание, чуть приоткрытые губы и влажный блеск глаз выдавали полное погружение в рассказ.

— Нам рассказывали, что там такие холода, что лошади теряются в сугробах, а целые дома будто проваливаются под снег, — проговорила она с лёгкой дрожью в голосе, смешанной с восторженным любопытством. Казалось, ей отчаянно хотелось самой испытать эту северную стужу.

Астарион рассмеялся низко, мягко, почти по-детски:

— Не могу сказать с полной уверенностью, Маркиза, — начал он доверительно, — ведь моя поездка случилась ранней весной. Снега, конечно, было куда больше, чем мы привыкли видеть на улицах Лондона, но никаких ледяных чудовищ я не встретил, — полуигриво подмигнул он. — Однако главное даже не в климате. Мне выпал редкий шанс попасть на особый народный праздник — название его, признаюсь с сожалением, окончательно исчезло из памяти. По сути же, это шумное, искристое прощание с зимой — и климатической, и, кажется, почти духовной.

В его словах ощущался особый оттенок тоски по неожиданным открытиям; голос Астариона стал чуть теплее, словно он, сам того не замечая, вновь окунулся — хотя бы мысленно — в хаос той жизни, которую наблюдал.

— Представьте себе: весь город шумит, заливаясь музыкой, смехом, громкими тостами. Повсюду санные катания, роскошные ярмарки, высоченные фигуры из соломы и тряпья, которые затем сжигают на глазах ликующей толпы. Кулачные бои, купания, — оживляясь, продолжал он, — а на следующий день все, словно по негласному закону, просят друг у друга прощения, даже те, кто вчера бился до хрипоты.

Маркиза улыбнулась, в её взгляде промелькнул восхищённый огонёк:

— Просят прощения? Так просто, после всех этих страстей и сражений?

Астарион не удержался от смеха.

— Вот именно! Представьте: вчерашние соперники сегодня подходят, хлопают по плечу и искренне говорят: «Прости меня». А правильный ответ на это, как там учил меня Игорь... Ах да, всего два слова: «Бог простит». Для меня это звучало почти как ритуал из полумифических времён...

Маркиза задумалась, и в её лице смешались недоумение и очарование.

— Древний языческий обряд, обёрнутый в христианскую ткань, — произнесла она, поражённая парадоксом.

Астарион, уловив этот оттенок недоверия, чуть склонил голову в знак согласия:

— Тем не менее в этом странном смешении и кроется их суть: буйство сменяется смирением, страсть — покорностью. И главное, всё это принимается с невероятной искренностью, присущей, кажется, только душе страны, в которой всё поставлено на контрастах. Я долго думал: возможно ли такое в Англии, среди привычных церемоний, предсказуемых ритуалов и почти манерной сдержанности? Думаю, нет... У нас всё слишком тщательно хранится за внешней оболочкой, а у них жизнь, как огонь, — вырывается наружу, пугая и восхищая одновременно.

— Ваша Светлость, позволю себе вас поздравить, — с искренним воодушевлением в голосе проговорил Николас. — До сих пор я не питал особого любопытства к империи, некогда сокрушившей Наполеона, но теперь, поверьте, чувствую себя почти обязанным там побывать. Особенно — во время этого самого праздника. Не соблаговолите ли напомнить мне даты, когда вся эта вакханалия приходит в столицу?

Астарион улыбнулся, покачав головой с оттенком дружеской досады:

— Увы, Маркиз, точных дат не назову. Разве что точно помню про конец зимы. Когда я прибыл, это случилось скорее по воле случая: поездка не была приурочена к народным торжествам, и всё произошедшее оказалось настоящим подарком судьбы. Так или иначе, я до сих пор поддерживаю переписку с этим самым князем, и если вы всерьёз хотите отправиться — могу написать, выспросить все подробности.

— Буду вам весьма признателен, Ваша Светлость! — с редкой серьёзностью отозвался Николас, мгновенно подхватывая игру на грани желания и светской иронии.

Астарион кивнул, но тут же с лукавым прищуром добавил:

— Однако рискну дать добрый совет: обязательно берите в спутники Лорда Грегори. Без кого-то, кто по-настоящему владеет языком, вы увидите меньше половины всех прелестей. К тому же было бы забавно, если бы он оказался перед лицом столь необычных контрастов.

Николас на это заявление громко рассмеялся.

— Пощадите, Ваша Светлость! Да ведь разум Грегори, столь алгебраически стройный, просто может сломаться на потоке противоречий, которые не укладываются в стратегии и числовые схемы. Хотя, признаться, я бы многое отдал, чтобы увидеть выражение его лица, когда праздничная толпа мигом разрушит его стройные построения. Правда, боюсь — он станет просто скучающим спутником ещё до заката, стоит только кому-то предложить ему выпить.

— Он совсем не испытывает желания к спиртным напиткам? — искренне удивился Астарион.

— Лишь иногда позволяет себе пару глотков вина за ужином, не больше, — с лёгкой критической усмешкой ответил Николас. — Алкоголь подавляет ясность ума, а для Грегори это чуть ли не святотатство: он чтит лишь то состояние, при котором мысль работает без помех.

— Тогда как же он расслабляется? — не унимался Астарион.

— Не поверите, — Николас сделал заговорщическую паузу, — его истинный отдых — это стратегии, шахматы, наблюдение за характерами окружающих, а больше всего — политика. Вот уж от чего, бывало, он хмелел не хуже, чем другие от стакана самого крепкого виски! Нам, простым смертным, сие не понять...

Астарион мягко улыбнулся:

— Что ж, у каждого из нас свои слабости...

Прогулка по парку продолжалась, становясь всё более непринуждённой: разговор, как и дорожки под зелёным сводом деревьев, свободно петлял от весёлых воспоминаний к философским замечаниям, едва заметно переходя к более камерным темам. Лёгкий бриз шевелил ветви, солнце вскипало бликами то на листве, то на влажном после недавнего дождя гравии. Их шаги были неспешны, и каждый, кажется, всё меньше заботился о формальностях.

Время от времени Диана останавливалась, чтобы рассмотреть клумбу с белыми розами, с любопытством наблюдала за парочкой шумных скворцов или наклонялась, чтобы сорвать особенно изящный лист. Но взгляд её — живой и наблюдательный — часто возвращался к порхающим по дорожкам молодым леди, чьи звонкие голоса и переливчатый смех разносились по округе, как сигналы далёкого и всё же знакомого ей детства.

В какой-то момент их маршрут вырулил к тенистой аллее, где под раскидистым вязом собралось несколько юных аристократок. Заметив приближение Дианы и её спутников, они зашептались, то и дело бросая на неё восторженные или испытующие взгляды. Диана чуть замедлила шаг и вежливым, едва заметным жестом подала брату знак — лёгкий, почти детский наклон головы, едва уловимое движение веера на сгибе локтя, ясно давая понять, что желала бы присоединиться к ним, пусть ненадолго.

Николас, не нуждаясь в разъяснениях, тут же уловил момент и с преувеличенной серьёзностью, по-театральному весело всплеснув руками, объявил:

— О нет, маленькая Леди, сегодня у меня, слава богу, есть компания, с кем я могу отойти к дереву и просто понаблюдать за тобой издалека. Если, конечно, Его Светлость не пожелает провести энное количество времени в обсуждении новых фасонов, цветов шляпок, лент и о чём вы, милые дамы, обычно щебечете. Признаюсь, я, честно говоря, обычно даже не вслушиваюсь в эти светские откровения.

— Боже упаси, Маркиз, — выдохнул Астарион, не скрывая явного облегчения. — Я бы и вправду предпочёл дамским беседам компанию древесной сени. Простите, миледи. — Он едва заметно склонил голову, и в его голосе прозвучала искренняя, по-мужски понятная досада.

— Вам совершенно ни к чему извиняться, напротив, я даже благодарна, — улыбнулась Диана с тем самым лукавым блеском в глазах, который игриво оттенял строгость светской леди. — Как показывает опыт, компания брата лишь усугубляет ситуацию: обязательно найдётся хоть одна кокетка, жаждущая заполучить его внимание. А если изволите присутствовать ещё и вы, Ваша Светлость, парк тут же превратится в арену для состязания в остроумии — разыграют целый конкурс ради малейшей вашей улыбки или отклика.

Николас с типично братской галантностью взял миниатюрную ладонь сестры и легонько прижался к ней губами — настолько привычный, но оттого не менее трогательный жест.

— Прекрасно, значит, мы с Его Светлостью располагаемся вон там, под этим могучим дубом, — небрежным жестом указал брат в сторону густой тени под разлапистой кроной. — Но будь добра, не исчезай из поля моего зрения, пока мы будем отдыхать, идёт?

— Конечно, дорогой брат, — отвечала Диана с лёгкой, почти незаметной ноткой благодарности в голосе. Она протянула изящную руку Герцогу: — Вы, я так понимаю, тоже возьмёте на себя обязанность присматривать за мной, Ваша Светлость?

— Разумеется, Маркиза, — серьёзно, но с видимой улыбкой подтвердил Астарион и почтительно коснулся её перчатки губами.

Именно в этот момент Диана, прищурившись, с уже знакомым озорством заметила:

— Вы, сударь, с каждым днём становитесь всё более неотличим от моих братьев. Осторожнее — такими словами и делами рискуете утонуть в нашем семейном море.

— Буду только рад столь почётной участи, — галантно отвечал Астарион.

И вдруг внутри расцвело совершенно особое тепло: он с благодарностью отметил, что Диана прекрасно понимает его истинное расположение, не приписывает словам и жестам ни тени нарочитой романтики. Её откровенность и чувство меры становились для него истинным облегчением.

Она мило улыбнулась, чуть склонила голову и уверенно направилась к группе леди, оставляя за собой лёгкий аромат весёлой загадки. Мужчины же не спеша перекидывались парой слов, двигаясь в сторону дуба, готовые на некоторое время стать тихими наблюдателями весёлой женской стайки.

— Надеюсь, ваше мнение о сестре не разрушилось под натиском суровой реальности? — лениво протянул Николас, удобно устроившись у основания могучего дуба. Он небрежно скрестил руки на груди, всем своим видом выражая мальчишеское облегчение — будто наконец-то позволил себе на несколько мгновений выпасть из роли светского озорника и стать просто братом на прогулке. — Всё же, как ни крути, но и она, с её строптивым характером, не лишена слабости к чисто женским прелестям.

Астарион слегка усмехнулся, откинувшись плечом к коре древнего дерева, стараясь не слишком явно подражать умиротворённой позе Николаса, но ощущая при этом некую новую для себя непринуждённость.

— Совершенно не разрушилось, Маркиз, — уверенно ответил он. — Если уж честно, если бы она вовсе не интересовалась такими вещами — вот тогда я бы забеспокоился. Красивая натура всегда требует достойного обрамления, иначе это почти что дедовский портрет без рамы: величие останется, но лишено акцента.

— Весьма разумное замечание, — с удовлетворением кивнул Николас. — Ведь красота, если её не поддерживать, может потускнеть даже на самом светлом лице.

Они на некоторое время оба замолчали, переводя взгляд на Маркизу. Она, уже окружённая радостными голосами подруг, оживлённо жестикулировала, и что-то в её фигуре, в изяществе напряжённой в порывах реплики, казалось, передавало целую гамму радости от простого человеческого общения. На фоне непринуждённого женского смеха мужчины почувствовали себя единственными наблюдателями счастливой картины, полной весеннего оживления.

Николас, глядя на сестру, вдруг сделал глубокий, наполненный необъяснимой светлой грустью вдох — будто вместе с весенним воздухом зачерпнул что-то важное из прошлого.

— Кстати, говоря о красоте, — заметил он, и его глаза стали чуть ярче, заиграли загадочным огоньком. — Вы подумали над моей вчерашней загадкой? — На лице появилась та самая беспокойная живость, которую Астарион уже полюбил замечать у младшего из Уалубеев.

— Думал, — отозвался Герцог. — И пришёл к выводу, что мне бы хотелось чуть больше узнать о «правилах игры». К примеру, я даже не знаю, где и когда это случилось: был ли это кабинет Маркиза, гостиная, художественная галерея или, пожалуй, парк наподобие этого? Это было зимой или летом, к утру или к вечеру?

Николас с довольным видом кивнул:

— Вы совершенно правы, я лишь подогрел вашу фантазию, не предоставив реальных деталей. Хорошо — вот вам, Ваша Светлость, более полная картина. Моя «вылазка» против отца произошла не где-нибудь, а в самом сердце нашего главного родового поместья. Можете себе представить: огромный каменный особняк, настолько древний, что я почти уверен — среди его стен живут призраки. Прямо возле одной из стен — аллея азалий, весной там стоят благоухание и такой цвет, что иногда сам не веришь, что находишься в Англии, а не где-нибудь в японском саду. Так вот, было это в самой середине весны...

Он говорил неспешно, речь — словно журчал ручей, — голос наполнялся особенным уютом и тёплой семейной ностальгией.

— Признаюсь, картина теперь куда яснее, — заметил Астарион, не спуская взгляда с брата и с интересом впитывая каждую деталь. — Но, пожалуй, позвольте уточнить один момент: кто, по-вашему, из детей Маркиза Уалубей более всего похож на покойного главу рода?

Николас надолго задумался, его взгляд утратил обычную лёгкость, вместо неё проступила настоящая глубина, рождающаяся лишь из старых семейных размышлений.

— Вы, должно быть, ожидали бы услышать «Роберт», — начал он наконец, медленно. — Но, боюсь, всё не так просто. Наш старший брат — вовсе не калька покойного отца. Скорей, он удивительное сочетание, подобное химере: взял лучшие стороны и матери, и отца. Их достоинства сплелись в нём в новую натуру. Даже мы порой не понимаем, где заканчивается отец и начинается матушка; наверное, потому он так загадочен и силён. А вот Эдвард... — Николас чуть прикрыл глаза, будто представляя строгий профиль ещё одного брата. — Он, пожалуй, ближе всех подошёл к образу отца. Из-за внешнего сходства их иногда путают те, кто знал отца при жизни или видел его портрет.

— Весьма поэтичное описание старшего Маркиза, — задумчиво отметил Астарион, улыбаясь уголками губ. — Значит, ближе всех к нему — Лорд Эдвард. Хорошо, давайте мысленно составим полотно той самой сцены...

Он опёрся спиной о ствол древнего дуба, закрыл глаза и позволил воображению рисовать детали.

— Середина весны, — шепчет он, будто сам себе. — В воздухе росно, свежо; зелёные арки аллеи едва прикрывают отблески солнца; кругом — аромат азалий и слабая прохлада, от которой щёки у мальчишки горят ещё ярче. Вам, Маркиз, наверное, не больше пяти лет: вы юный, быстрый, дерзкий в своей невинности, затаившись за кустарником, следите за фигурой отца — фигура властная, собранная, тот самый Лорд, о котором шепчутся как о ледяном, сдержанном человеке, что всё держит под контролем и кажется совершенно нетронутым никакой, даже самой высокой, красотой мира. Лорд, который уже столько видел и столько понял; он строг, умудрён, овладел ролью столпа рода и к тому времени стал отцом шестерых детей.

Астарион приоткрыл глаза — взгляд его стал хрустальным, глубоким, словно картина, возникшая в памяти, вдруг обрела реальные очертания.

— Сложно вообразить подобного человека созерцающим цветы, — тихо продолжил он. — Настолько погружённым в их красоту, что мир вокруг теряет к нему всякое отношение — и звуки, и лица, и заботы дня. Но... что-то же смогло его заворожить в том миге, на той аллее; не просто овеяло, а вырвало из круга обыденности, родовых забот и оборотило в наблюдателя, живущего только этим моментом?

Он задумался, и на мысленном холсте вспомнилась сцена: образ Эдварда вчерашний — выдержка, лаконичность, неуловимая теплота в движениях, скользнувшая во взгляде за ужином. Вот он говорит о родителях, и в моменте смотрит на сестру — заботливо, с нежностью.

Астарион перевёл взгляд в сторону, где среди женской стайки выделялась Диана — изящная, светлая, чуть отстранённая. Все уверяли, она унаследовала от матери не только нежные черты, но и какой-то внутренний свет.

«А ведь её и при жизни тоже называли цветком», — мелькнула в голове мысль. Он снова закрыл глаза, вновь возвращаясь на аллею азалий, — и представил рядом с фигурой строгого Маркиза женский силуэт с лицом Дианы, лёгкий, хрупкий, неотразимый. И всё встало на свои места.

— Я ведь ошибся... — произнёс Астарион уже почти шёпотом, открывая глаза и глядя на Николаса, в глазах которого вспыхнуло жадное любопытство. — Маркиз и вправду был заворожён цветком, вот только не азалией...

Он помедлил — пауза тянулась, словно пушистая нить в солнечном луче.

— А совершенной Лилией.

— Браво, Ваша Светлость, — с довольной улыбкой произнёс Николас, глаза его сверкнули озорством и лёгкой детской радостью узнанного секрета. — Всё было именно так. — Его голос стал чуть мягче, в лице проступила внезапная светлая ностальгия. — И, признаюсь, мне показалось, будто вы сами на миг перенеслись туда — на ту самую аллею из моего далёкого прошлого.

Астарион, задержав дыхание, с изумлением отметил, насколько яркой, почти болезненно живой вырисовывалась в его воображении эта сцена. Словно стоял поодаль, наблюдая за фигурой Маркиза в окружении цветущих азалий, видя, как суровый Лорд вдруг перестаёт быть бронзовым памятником дисциплине, а становится обычным человеком, ждущим чего-то предельно личного и красивого.

Но тут же, чуть помедлив, Герцог вернул себе привычную самоироничную серьёзность:

— Но вы обещали рассказать всю историю, — напомнил он с едва заметной улыбкой. — Вы сказали, что почти настигли отца, значит, что-то вас выдало... Или вы, может быть, в последний миг передумали?

— Я? Передумал? — Николас округлил глаза в комичном возмущении, и даже ради краткой театральной паузы не смог удержаться от широкой, чуть мальчишеской ухмылки. — Нет, Ваша Светлость, никогда! Всё было точно так, как вы описали: отец стоял рядом с матушкой, оба настолько увлечённые друг другом, что я, малец, вдруг понял — вот он, мой шанс. Как он учил: пригнулся пониже, ступал мягко, считал шаги и даже стихи про себя мурлыкал, чтобы ровно дышать, — какое там дыхание, сердце колотилось так, что казалось, весь огромный особняк его слышит! И вот ещё секунда — победа стала бы моей навсегда...

Он замолчал, улыбаясь тайной улыбкой, задумчиво перебегая взглядом от листвы к солнечным пятнам на траве.

— Но... — наконец продолжил Николас. — Именно в тот момент я заметил нечто, чего никак не ожидал увидеть — особенно в исполнении своих родителей, этих образцов нравственности и стоицизма. Увидел и... пропал: просто встал во весь рост — и, конечно, тут уже отец не мог меня не заметить.

Он испытующе посмотрел на Астариона, в глазах которого смешались любопытство и едва скрытая улыбка:

— Давайте, второй раунд, Ваша Светлость: что же я увидел?

Астарион рассмеялся, негромко, с оттенком лёгкой укоризны:

— Маркиз, признайтесь, это не слишком благородно. Вы обещали дать окончательную разгадку...

Николас засмеялся звонко, заразительно, по-мальчишески искренне:

— Ладно, ладно! Уалубей всегда держат слово... — Он чуть понизил голос, доверительно наклонившись ближе к собеседнику: — Это был первый раз, когда я узнал: лорды могут дарить поцелуи не только рукам леди.

— Вы хотите сказать, что достопочтенный Маркиз Уалубей позволил себе столь непротокольные, куда более романтические действия, чем позволяет титул, — как поцелуи среди весенних цветов? — Астарион чуть приподнял бровь и с искренним недоумением посмотрел на собеседника.

Николас подтвердил коротким, почти торжественным кивком.

— Днём? — уточнил Герцог, в голосе прозвучала лёгкая нотка театрального изумления.

— Днём, — снова кивнул Николас, уголки его губ задорно подрагивали.

Астарион, не в силах сдержать улыбку, продолжил разыгрывать пьесу:

— На улице, у самого фасада родового поместья? Там, где в любой миг кто-то из слуг мог бы невольно застать их врасплох?

Николас на этот вопрос криво усмехнулся.

— Слуги нашего дома, смею вас уверить, получают не только хорошее жалованье, но и правильное воспитание. Даже если кто-то из них вдруг оказался бы свидетелем столь... нестандартного момента, уверяю, он бы сделал вид, что ничего не заметил. В нашем поместье вообще чужие бывают чуть ли не раз в десятилетие, мы ревниво бережём его покой и законы. Но знаете, даже при всём этом то, что я увидел в тот раз, казалось невероятным. Я был так взбудоражен открытием, что бросился рассказывать обо всём братьям — а они мне попросту не поверили! Зато ужин в тот вечер был... необыкновенно весёлым.

Астарион выслушал рассказ с явным удовольствием и негромко рассмеялся, позволив себе на миг представить эту забавную семейную сцену.

— Признаться, Маркиз, теперь я должен внести маленькую поправку в своё отношение к вашему покойному отцу, — с оттенком весёлой зависти заметил он. — Прежде я испытывал к его персоне почти светлое восхищение, но с нынешними открытиями мои чувства начинают принимать куда более человеческий, завистливый оттенок.

Николас со всей прямотой взглянул на него — его удивление было самым искренним:

— Почему же? — не удержался он, в голосе прозвучали наивность и подлинная жажда объяснения.

Астарион чуть прищурил глаза, его улыбка стала мягче и задумчивей.

— Сохранить в браке такую — простите за избитое слово — романтику спустя более десяти лет совместной жизни и... шестерых детей — тут, уверяю, скрыта куда большая таинственная сила, чем в любой семейной летописи! Тут начинаешь верить, что в старой легенде о заключении договора вашего предка с высшими силами что-то не раскрыто, недосказано.

Николас рассмеялся с лёгкостью, которая выдавала в нём больше мальчика, чем взрослого мужчину:

— Быть может, вы и правы, Ваша Светлость! Кто знает... Ведь и вашему роду, поговаривают, не раз приписывались договоры с потусторонними силами. Говорят, кто-то из ваших предков и вовсе обменял душу — да не только свою, но и всех наследников — на силу и власть.

Астарион только рассмеялся, принимая игру, и ещё больше прочувствовал то незримое родство, которое возникает лишь между теми, кто не боится делиться самыми настоящими тайнами семьи.

— Вот оно что, — Астарион чуть театрально запрокинул голову, подыгрывая настроению. — Так вот почему тень моего рода не отпускает меня, хотя вот уже почти десять лет, как я, казалось бы, бытую подальше от Англии. Стоит, пожалуй, хорошенько порыться в семейных архивах, поискать этот старый договор с высшими силами. А то вдруг найдётся способ его расторгнуть или, если наступит особое вдохновение, перезаключить на новых условиях.

Они оба рассмеялись легко и по-мужски, и в этой тихой, доброжелательной атмосфере разлитого солнца и уюта старого дуба Астарион на миг почувствовал что-то близкое со своим собеседником.

— Могу я позволить себе задать вам немного личный вопрос, Маркиз? — осторожно начал он тоном, в котором звучали уважение и почти братское участие, чтобы не разрушить тонкую нить доверия.

— Только если оставите мне право не отвечать на него. — Последовал спокойный, по-мужски рассудительный кивок. — Если он покажется мне неуместным, не обессудьте.

— Само собой разумеется.

Астарион задержался на мгновение, будто собираясь с мыслями, и наконец решился озвучить вопрос, который занимал его ум:

— Скажите, связано ли то обстоятельство, что ваша ветвь династии не спешит заключать новые узы, с легендарным союзом ваших родителей? С тем примером, который покойный Маркиз оставил после себя?

Николас задумался, его взгляд стал чуть тяжелей, в нём появилась настоящая глубина размышления — свойство, присущее только тем, кто умеет иронизировать над судьбой, но вместе с тем не обходит стороной её сложные вопросы.

— За всех братьев говорить не возьмусь, Ваша Светлость. Не дано мне знать, что у каждого из них на сердце: мы не обсуждаем подобные темы за семейным столом, да и вообще они у нас не в ходу. Знаете, у нас слишком много честных споров, но не для того, чтобы вставлять в них плетение чувств... Но за себя скажу прямо: думаю, тут нельзя отрицать влияние этого самого союза. Я, пожалуй, единственный из семьи, кто совсем не унаследовал от отца ни визитной карточки холодности, ни строгой приверженности высшему свету. Однако даже несмотря на это... Я ни разу не испытывал того чувства, чтобы, взглянув на женщину, просто на женщину, захотеть забыть обо всём, что окружает, сдаться этому мгновению, как только что проигравший карту. Для меня пока что сам мир куда интереснее. К тому же я ведь — младший из пятерых, не на мне лежит груз фамильной ответственности; могу себе позволить интриги, романы, а главное — позволить себе ничего особенно не решать...

Затем Николас посмотрел на Астариона уже с прямотой хорошо воспитанного англичанина — в его взгляде чувствовались и честь, и вызов:

— Ну а теперь, Ваша Светлость — откровенность за откровенность! Почему единственный наследник столь древнего рода, кого уже называют первым после самого Короля, тоже не спешит исполнить свой долг перед предками?

— Не знаю, милорд, — неспешно произнёс Астарион, словно взвешивая каждое слово, как монету на ладони. — Связать себя на всю жизнь с одной женщиной лишь потому, что это велит родословная и долг... А потом обречь и себя, и её на участь вечной подозрительности, стесняясь взгляда своей супруги каждый раз, когда из тёмных коридоров Лондона до неё будут долетать слухи о моих неотвратимых адюльтерах? Уже от одной лишь такой картины по спине бежит стылый холод. Разумеется, я не жду великого чувства, ибо душа моя, признаться, за долгие годы стала невыносимо сухой. Однако пока я не насытился всем, чем сможет меня поддразнить и наградить судьба, связывать себя обещанием не намерен. — А возможно, — Астарион улыбнулся чуть ироничной улыбкой, в глазах светло промелькнула искорка вызова судьбе, — судьба в один миг разобьёт мой покой и накажет внезапным чувством прекрасного. Но если случится подобное, будьте уверены, Маркиз: тогда я, Герцог Анкунин, брошу на завоевание весь арсенал — всю свою силу, гордость и власть, и добьюсь желаемого любой ценой.

Николас на это рассмеялся — весело и легко, с искренней симпатией, будто услышав дорогую сердцу шутку.

— Весьма откровенный ответ, Ваша Светлость, — отметил он с одобрением. — И скажу вам по правде, этой честностью вы вызываете нечто большее, чем простое уважение. Бывает, именно в правде рождается дружба. Придётся лишь надеяться, что случай обойдёт стороной нас обоих, и взгляды наши не пересекутся на одной и той же прелестнице... Хотя, признаюсь, сам я — не чужд отцовским инстинктам и характеру, так что в случае битвы не сдамся так просто!

В его взгляде вспыхнул задорный свет вызова — не враждебного, а дружеского, откровенного, как у двоих юных соратников накануне истории.

— Полностью разделяю вашу надежду, — с лёгкой, щегольской учтивостью ответил Астарион. — Но смею заметить, что подобная битва стоила бы пера великого романиста и несла бы не меньше страстей и драматизма, чем все шедевры Шекспира вместе взятые...

— Кстати о трагедиях... Раз уж вы так редко бываете в Лондоне, то, смею предположить, Ваша Светлость, что «Ставка королевы» до сих пор не удостоилась вашего визита? — голос Николаса прозвучал с едва уловимым трепетом, в его серо-медовых глазах вспыхнул огонёк настоящего азарта, словно он ждал некоего редкого, захватывающего отклика.

Астарион, сохраняя невозмутимость, чуть приподнял бровь.

— Нет, такого удовольствия, признаться, не имел. Хотя о клубе этом слышал немало. Говорят, данное место, несмотря на свои молодые годы, уже снискало звание храма жадности, где титулы британских Лордов разлетаются за одну ночь, словно дешёвые игральные фишки. Наверное, кабы им позволили ставить на кон фамильные гербы, и они бы ушли в утешение кредиторам, — язвительно заметил он, усмехаясь.

— О да, — Николас тут же подхватил, и его голос стал чуть мягче, словно подкрашенный бархатной таинственностью. — Этот клуб — подлинный оплот греха прямо в сердце безупречной Великобритании. Не только жадность, но и распутство процветает там едва ли не с большей пышностью. Самые изысканные дивы лондонской ночи — лучшие из лучших — кружат гостей в хороводе столь сложных искушений, что невольно теряется граница между игрой и безрассудным падением. Всё это только подогревает первый соблазн, первую ставку и первый проигрыш.

С каждым словом тембр Николаса менялся, приобретая новые ноты. Он не походил на гипнотизёра Грегори — у него была своя, неповторимая манера: в голосе вдруг зазвучала соблазнительная, опасная нотка, будто он принимал на себя роль искусителя из древних мифов — того самого сатира, что заманивает наивных смертных своей волшебной флейтой прямиком в круг любовных интриг и ночных оргий. Казалось, даже запах сирени в воздухе стал чуть гуще от этой полушутливой опасности.

Астарион невольно покачал головой, будто сбрасывая с себя лёгкое наваждение, наведённое притягательной мелодией слов собеседника.

— Маркиз, вы явно не бессознательно соблазняете — вы, кажется, открыто ведёте к чему-то, — с полуулыбкой заметил Астарион, бросая на него испытующий взгляд.

— Ваша Светлость, — Николас, мгновенно вернув легкомысленный тон, приглушённо засмеялся, — тут нет никаких намёков. Я говорю абсолютно прямо: приглашаю вас составить мне компанию завтра вечером. Надеюсь, вы не станете убеждать меня, что оба эти порока — жадность и распутство — полностью чужды вашему герцогскому, но всё же человеческому сердцу!

— Мне, признаться, оба эти порока в известной степени не чужды, — с полуиронией отозвался Астарион, не стараясь скрыть ни издёвки, ни намёка на честную самоиронию. — Хотя насчёт первого... скажу честно, страсть к безудержному азарту скорее прошла мимо меня. Никогда не тянуло ставить всё ради случайного взлёта удачи. Но вот вы, Маркиз... — он слегка сузил глаза, с искренним удивлением продолжая наблюдать за Николасом.

— А что я? — Николас улыбнулся чуть шире, и в голосе его вдруг прозвучала открытая, почти мальчишеская честность. — Честно говоря, я завсегдатай этого клуба куда реже, чем вы могли подумать: захожу туда не чаще раза в полгода. И, как и вы, больше ценю атмосферу, ощущение жизни на грани, чем пресловутую жадность. Если хотите подтверждения — вот статистика: мой брат пару лет назад выделил мне определённую сумму специально для развлечений подобного рода. С тех пор я не только не ушёл в минус, но и уже несколько раз вернул ему долг. Так что, Ваша Светлость, согласитесь наконец принять моё приглашение?

— Признаться, с возвращения в Лондон я сплошь и рядом веду себя не как прежний авантюрист, а гораздо респектабельнее, соответствуя своему титулу. Наверное, самое время вновь испытать вкус приключения — так что я весь ваш, Маркиз, — с лёгкой улыбкой и оттенком внутренней расслабленности ответил Астарион.

— Прекрасно, — удовлетворённо кивнул Николас, его глаза загорелись предвкушением. — Заеду за вами около девяти вечера. По пути в клуб посвящу вас в местные правила и, если пожелаете, обсудим, что каждый из нас надеется найти в таком вечере.

Говоря, он деловито извлёк из внутреннего кармана часы, на мгновение задержал на них внимательный взгляд, после чего с щелчком закрыл крышку.

— Увы, сегодня мне уже назначена встреча в другом заведении — там клуб куда респектабельнее, больше скучной обязательности и меньше азарта. Но прежде чем мы разойдёмся — предлагаю забрать нашу маленькую нимфу, — Николас лукаво кивнул в сторону женской группы. — И вот мой совет, Ваша Светлость: перед боем с кругом английских леди вдохните поглубже и попытайтесь настроиться на удовольствие. Хотя должен признаться: у меня ни разу по-настоящему не получилось!

Николас с Астарионом двинулись в сторону группы, где, будто в самом центре миниатюрной цветочной поляны, стояла Диана — она легко выделалась на фоне ярких, оживлённых юных леди. Их приближение не осталось незамеченным: разговоры на секунду затихли, а лица девушек почти одновременно приняли выражения ожидающей кокетливости — одна опустила ресницы, другая нарочито поправила локон, третья позволила себе рассмеяться чуть звонче, чем требовала тема беседы.

В свете послеполуденного солнца платья дам вспыхивали всеми пастельными оттенками — розовым, сиреневым, светло-голубым. И только сама Диана, несмотря на очевидное очарование, оставалась удивительно собранной, словно была выше всего общего волнения.

Оба джентльмена представились согласно высшим требованиям этикета: Николас — изящным полупоклоном, Астарион — чуть более выдержанным, но столь же вежливым наклоном головы. Их голоса были ровны, манеры — безупречны, жесты отточены сотнями подобных светских встреч.

Юные англичанки отреагировали моментально: едва закончились приветствия, как в воздухе замелькали намёки на хитроумные комплименты, шутливые обращения и едва заметные потуги завязать хоть самый краткий личный разговор. Кто-то пытался ловко привлечь внимание Астариона, ссылаясь на его недавние путешествия, другая засыпала Николаса вопросами о новых модных причёсках или успехах на последних балах.

Однако оба Лорда держались чрезвычайно стойко, отвечая лишь в рамках протокола: их улыбки были доброжелательными, но ничуть не обязывающими, взгляды — уважительно рассеянными, а все реплики исполнены холодноватой учтивости. Чувствовалось, что ни один из них не позволил бы себе сбиться с дистанции или нарушить светский баланс. В результате эта сцена больше напоминала отточенную игру аристократических марок, где каждая сторона блистала терпением и выдержкой, но едва ли раскрывала больше, чем допускал высший свет.

После положенных реверансов и обмена любезностями в кругу юных леди Астарион и Николас, проводив Диану взглядом — ту самую нимфу, чей смех отдавался лёгким эхом в густых кронах деревьев, — остались на короткое время рядом, обсуждая детали предстоящего дня.

Вскоре, обменявшись последними фразами и согласовав завтрашние планы, они простились у входа в парк: Николас поспешил к ожидавшей его карете, а Астарион забрал лошадь и отправился домой через весь расцветающий Лондон — город, который сегодня впервые за долгое время показался ему не чужим, а наполненным возможностями и лёгкой дрожью ожидания.

3 глава(Часть 2). Пепельно-розовая роза

День прошёл в заботах и привычной деловой суете: несколько писем, переговоры со слугами, беглый пересмотр бумаг, общение с управляющим по поводу подготовки особняка к будущему приёму. Однако мысли Астариона то и дело ускользали — к предстоящему вечеру, к тем страстям и соблазнам, о которых так витиевато рассказывал Николас. В голове роились полувесёлые предвкушения — интрига вечера, клубные искушения и всё то особенное, что витает в воздухе великих лондонских тайн.

Время тянулось необыкновенно медленно: даже будничные хлопоты казались наполненными оттенком грядущего приключения. День наконец начал клониться к вечеру. Золотой свет проникал в окна особняка, скользил по коллекциям книг и старинных ваз. Астарион неспешно переоделся, перед этим выбрав наряд с особой тщательностью; его движения были размеренны, но внутри ощущалось неизбежное возбуждение — тот самый нервный ток, что предшествует шагу в неизведанное.

Дом погрузился в мягкую, тёплую полутьму, где-то вдалеке слышались отголоски возвращающихся с прогулки экипажей. Герцог стоял у окна, разглядывая город, в мыслях прогоняя варианты возможных развлечений и испытаний вечера. Он уже собирался покинуть свои апартаменты, когда за дверью послышались чёткие, уверенные шаги.

— Ваша Светлость, за вами прибыл Маркиз Уалубей, — отмерил своим ровным и неизменно пунктуальным голосом Уилсон.

Астарион, едва уняв детское волнение, поспешил к выходу: быстрые уверенные движения, лёгкое касание плаща через плечо, трость и шляпа — и вот он уже, почти не касаясь ступеней, спускается к парадной двери.

У крыльца поджидала элегантная карета с видным фамильным вензелем Маркизов, лакей томился у дверцы, а Николас, раскинув руки, встретил Герцога широкой, искренней улыбкой — какой встречают не просто друга, но собрата по будущим приключениям.

— Ваша Светлость! — громко и весело поприветствовал Николас, и рукопожатие двух авантюристов напомнило скрепление тайного заговора. — Ну что же, отправимся предаваться порокам души и плоти, как и положено истинным исследователям лондонских тайн!

— С сегодняшнего вечера, Маркиз, вся роль проводника — за вами. Я готов волею судьбы и собственного легкомыслия идти следом, куда бы этот путь ни завёл, — отвечал Астарион, с лёгкой самоиронией покидая территорию собственных страхов.

Они удобно устроились в карете, которую с лёгким толчком привёл в движение возница.

В полумраке тесного пространства Николас чуть повернулся к своему спутнику, глаза его блеснули озорством.

— Прежде чем вы ступите в логово греха, разрешите всё же несколько слов предисловия... — начал он, выбрав тон заговорщика. — Во-первых, забудьте о классических лондонских клубах с их бриджем, ветеранами былых лет, уединением и вечным перешёптыванием за коньяком. Здесь всё держится на кровоточащем нерве азарта. Карты — но не ради скуки и приличий, а для настоящего риска и страсти. Покер, рулетка, сумасшедшие «пан» или баккара — спорт здесь не для флегмы, а для охотничьего озноба.

Он говорил невозмутимо и словно игривее обычного — голос его перекатывался с особым, томным наслаждением.

— А главное, по всем залам дефилируют настоящие гурии — создания, будто выписанные с византийских картин. Они умеют подогреть ваше самолюбие, разбудить тайные амбиции, да так искусно, что порой и правда забываешь, что за каждой улыбкой стоит искусство ремесла, а не небесный дар. Цена их близости космична для обычного жителя, но, клянусь, не говорит о разорении для тех, кто заходит хотя бы разок в месяц. А если вы поддадитесь искушению, путь таков: вторая лестница ведёт наверх, где уединённые комнаты. Сама гурия проводит вас к стойке, платите — и вот вам любовь как предмет роскоши. В таком случае, Герцог, я великодушно оставлю вам всю карету, а сам отправлюсь домой в кэбе — практика показала: к трём ночи тут делать уже совершенно нечего.

Астарион слушал не отрываясь, поражаясь то новым деталям, то самому впечатлению, будто у Николаса вдруг открылась совершенно иная сущность — не просто светского брата и остроумца, а опытного дирижёра пороков великого города.

Его, впрочем, больше задела последняя фраза, в которой прозвучал тот оттенок тёплой иронии, какого он прежде не замечал за своим знакомцем.

— Если я соблазнюсь? Значит ли это, Маркиз, что вы уверены: подобной участи вы сами сегодня точно не испытаете? — с живым интересом переспросил Астарион, вполголоса подтрунивая над собеседником и невольно вызывая в тёмном нутре кареты настоящий смех двух союзников перед лицом новых соблазнов.

— Абсолютно точно, — уверенно отозвался Николас, в его голосе сквозила весёлая бравада, облечённая в интонацию старого заговорщика. — У меня есть одно незримое, но твёрдое правило: я не позволяю себе соблазнов на английской земле. Понимаете, меня вполне устраивает репутация пылкого принца, которому позволено едва скользнуть пальцами по запястью леди и удостоиться укоризненного взгляда в ответ. Все настоящие плотские авантюры остаются за границей, далеко от стен родного дома: оттуда, увы, могут доноситься какие-то глупые слухи, но дома — дома я безупречен, совершенно непогрешим в своей пылкости, ни разу не пересекающей дозволенной границы.

Он сделал плавный, почти театральный жест, будто нарочно подчёркивая вес каждого слова, и с лукавой усмешкой взглянул на Герцога.

— Маркиз... — Астарион не смог сдержать довольной улыбки, и с почти детской радостью произнёс: — Вы просто невозможны! Такие неприличные вещи — и столь искусно обрамлённые! Начинаю искренне сожалеть, что нам с вами не довелось встретиться где-нибудь за пределами Туманного Альбиона.

Николас весело рассмеялся:

— Не терзайтесь, Ваша Светлость! После того, что слышал о вас, — за вашим послужным списком мне не угнаться. Мне, знаете ли, по возрасту не по нраву плестись в хвосте чужих побед.

— Мой дорогой, самый пылкий принц, делите все эти россказни на два, а то и на три. Бывают слухи настолько причудливые, что я, ей-богу, сам порой не сразу разбираю, о ком идёт речь.

— Неужели сейчас меня ждёт откровение: в сущности, вы невинны — едва ли не как пастор? — с тонким сарказмом, но с явным уважением в голосе заметил Николас, в прищуре разглядывая собеседника.

Астарион легко усмехнулся:

— Абсолютно, несомненно... — он выдержал паузу, придавая моменту комический эффект, — ...конечно нет. Я совершенно безнадёжно пропавший Лорд. Но вспомним даже разговор в вашей гостиной: у меня был целый балет на ладони в Испании, и всё же я не поддался. В последние годы я, признаюсь, и близко не столь развратен, как хотелось бы верить тем, кто любит обо мне судачить на раутах. Соблазнить меня теперь может лишь нечто исключительное: я стал сильно избалован.

— Могу я осведомиться, что вы имеете в виду под «избалованностью»? — мягко, не глядя в окно, а будто заглядывая Герцогу в душу, спросил Николас.

— Можете, и я, пожалуй, буду предельно откровенен, — без обиняков начал Астарион. — В былые студенческие годы я глубоко и со вкусом окунулся в праздность — не жалел времени ни на лёгкие удовольствия, ни на сладость телесных соблазнов. Но с каждым годом становился куда более разборчивым. Уже мало просто красивого лица... Со временем моя душа начала темнеть. Не подумайте, будто я стал отшельником — если чего-то хочу, я, как правило, получаю это. Но с каждой новой связью всё труднее вспыхивает плотский жар. Хочется вызова, чего-то невозможного, неожиданного, того, что снова заставило бы кровь бурлить, а не просто повторять пройденное...

После этих слов Астарион замолчал; в его голосе слышались усталость искателя и мягкая тень сожаления по утраченной остроте юных грёз.

Николас задумчиво смотрел на Герцога, в его взгляде уже не было дежурной насмешки — лишь искренний интерес и, возможно, зачатки сочувствия.

— Говорят, что за всё приходится платить — хоть монетой, хоть временем своей души, — заметил Николас, в голосе его прозвучала задумчивая невесомость. — Но, право, идею, что одного красивого лица уже мало, я давно разделяю, и даже без всякого пресыщения. Но это ведь не мешает нам, Герцог, получать удовольствие хотя бы от созерцания всех этих ночных гурий, как от изысканных живописных полотен.

— Абсолютно согласен, — пожал плечами Астарион, не без иронии. — И, если быть совсем уж откровенным, могу только предсказать: по окончании этого вечера мы, скорее всего, отправимся домой вместе, не испытав ни падения, ни особого триумфа.

— По всей вероятности, — кивнул Николас, мягко усмехаясь. — И знаете, благодаря нашему бесконечному обмену откровенностями мы, кажется, уже почти на месте.

Карета, съехав с вымощенной улицы в мозаичный двор, плавно затормозила у аккуратного фасада особняка, за окнами которого уже пульсировал золотой свет и мерцали тени.

Астарион первым вышел наружу и вдруг ощутил чуть ли не физическую волну — тот самый шлейф застоявшегося в стенах желания: здесь причудливо сплелись напряжение, азарт, предвкушение риска, а где-то на дне затаились всполохи гнева и даже отчаяния.

То, что казалось всего лишь слухом, здесь обрело плоть: место, оправдывающее собственную дурную славу, принимало гостей лишь под покровом ночи.

Они сдали плащи и шляпы лакею в строгой ливрее, ведомые струящимся светом и смешанным, дурманящим ароматом: сладкий табак, густой, тяжёлый алкоголь, медовые и приторные духи — всё перемешано, всё открыто, всё сбрасывает маски.

Двери большого зала распахнулись — внутри открылся поразительный калейдоскоп: ряды столов, за которыми густо собрались Лорды всех мастей. Давно знакомые фамилии, дворянская элита, но их лица становились здесь недвижными масками, то искажёнными от жадности, то искажёнными в исступлённом предвкушении. Между ними текли гурии — ожившие фантазии, элегантные сирены, свободно скользящие по залу, ловко кружились меж столов и ловили пристальные взгляды гостей. Они соблазняли, уговаривали, тихо смеялись, манили оставлять всё больше — не только золото, но и остатки самоуважения.

Астарион ощущал странное наслаждение от этой бурлящей атмосферы правды: как легко эти Лорды, стоило лишь переступить порог тайного клуба, забывали о приличиях и принятых нормах! Здесь, вдали от света, сползали лицемерные маски — выглядывало иное лицо старой Англии, полное резких красок и первобытных инстинктов.

Однако Николас, вышагивающий рядом, оставался удивительно контрастен с этим миром: так же озорен, лёгок, словно юноша был в парке с сестрой или за неспешным рассказом о родовом гнезде. В нём не проскальзывало ни малейшей тени вины или мутного соблазна; если в глазах и было что-то тёмное, так только хитрый огонёк истинного искателя острых ощущений. Словно он был не участником этой ночной игры, а её ловким ведущим — наблюдающим и ни разу не пленённым.

С лёгкой, сотканной из кошачьей грации походкой к ним приблизилась одна из гурий клуба — женщина, чья сущность словно была вылеплена самой ночью Лондона. Рыжие, сверкающие медью и пламенем волосы спадали тяжёлыми волнами на плечи и спину, отбрасывая тёплые отблески на бледную кожу. Лицо с высокими, хищно изогнутыми скулами и пухлыми карминными губами было по-настоящему опасным и насмешливым, а глубокие изумрудные глаза под густыми рыжими бровями цепляли долгим, оценивающим взглядом.

Платье — бордовое, сверкающее между тёмным вином и спелой вишней — было сшито так, чтобы соблазнять, обещая, но не отдавая до конца. И всё это великолепие венчал шлейф сладких восточных духов, смешивающихся с её голосом — глубоким, переливчатым, проникновенно женственным.

— Маркиз Уалубей — наш великолепный, несравненный! — раздался этот голос, в котором, казалось, уже было зашито и приглашение, и вызов, и обещание.

Николас рассмеялся, с весёлым азартом глядя на неё, как на старую приятельницу:

— Вивьен, ты как всегда убийственно прекрасна. Сколько душ ты сегодня соблазнила продать самих себя ради мимолётной ласки?

— Вечер только начался, мой любимый Маркиз, — лукаво ответила она, взгляд её между тем скользнул к Астариону, прицельно, расчётливо и с каким-то особым азартом. — А вы, вижу, сегодня не один? Представите меня вашему спутнику?

— С удовольствием, — улыбается Николас, преувеличенно театральным жестом представляя гостью. — Герцог, перед вами самая коварная из всех коварных, Вивьен.

Услышав титул и имя нового знакомого, в изумрудных глубинах глаз Вивьен вспыхнул алчный интерес — теперь она, казалось, стремилась не просто очаровать, но и завоевать.

— Герцог? Неужели сам Анкунин? — Гурия приблизилась, её голос заиграл изысканными переливами мягких нот. — За последний вечер имя ваше звучало в этом доме чаще, чем имя самого короля.

— Очевидно, моя слава вновь опережает меня самого, — парировал Астарион, отвечая прелестнице тем же: полуулыбкой, глубоким, едва насмешливым поклоном и взглядом, в котором сплелись интерес и светская игра.

— И за каким из пороков вы пожаловали, Ваша Светлость? Алчность?.. Чревоугодие?.. Или всё-таки распутство? — последнее слово Вивьен проговорила почти шёпотом, опасно протянув его на излёте и вдруг сверкнув глазами, словно замыкая невидимую дугу искушения. Её взгляд был одновременно вызывающе дерзким и откровенно манящим; она смело встретила глаза Герцога снизу вверх — вызов был брошен, и ответ не заставил себя ждать.

Астарион с лёгкой полуулыбкой, озорно сощурившись, понизил голос — он стал мягче, приобрёл бархатистость, за которой легко угадывались игра и намёк на собственное искусство:

— Может быть, за первым... Может быть, за вторым, может — за третьим... А быть может, я рискую начать с алчности, пригубить чревоугодия и закончить ночь распутством. Кто знает? Ночь длинна, мисс Коварство, она ещё покажет нашу истинную натуру...

Фраза была произнесена с тем оттенком, в котором чувствуется мужская игра — словно тонкая броня против нападения, где ни один сантиметр не уступается просто так. Вивьен была хороша в искусстве соблазна, но и Астарион не собирался скромно отступать; их игра только начиналась.

Вивьен рассмеялась одними глазами — остро, будто лезвие, и изящно двинулась между двумя джентльменами, уверенно вложив ладони им в локти. В этот момент прядка ярких рыжих волос сорвалась на её щёку — дерзко, кокетливо. Николас, не теряя ни малейшего изящества, мягко убрал её на место, кончиком указательного пальца слегка скользнув по щеке Вивьен. Эта невинная, казалось бы, ласка обернулась почти электрическим жестом: девушка повернула голову, оставляя на его коже едва слышимый, молящий поцелуй, — в мгновение их соучастие стало таинственным ритуалом.

Николас улыбнулся едва заметным движением: в серо-медовых глазах сверкнуло что-то неведомое, настоящее, совсем не то, что обычно светилось в его насмешливом взгляде. Ощутив этот новый оттенок, Астарион на миг задержал внимание на друге, но уже через секунду Николас убрал руку, вернув себе обычную невозмутимость.

— С чего предпочтёте начать, Ваша Светлость? — спросил он весело, переводя разговор на игровой лад. — Покер, рулетка, пан, баккара? Или пока прогуляемся по залу, разомнём интуицию?

— Рулетка — скука, — откликнулся Астарион легко. — Всего лишь случай. Если уж играть — то в покер: здесь весь соблазн, интрига и отвага блефа.

— Вот мы и нашли ещё одну точку соприкосновения, — признал Николас с живостью, будто заново открыл для себя что-то. — Я тоже не люблю полагаться на колебания фортуны. Страсть, ложь, остроумие, хороший блеф — вот где подлинное наслаждение!

— Вивьен, дорогая, — он слегка наклонился к гурии, в его голосе играющей волной звучала тёплая власть, — ты знаешь, где здесь сегодня самая интересная партия?

— Ну конечно же знаю, мой милый Маркиз, — мурлыкнула Вивьен, голос её наполнился беззаботно-игривым сожалением. — Но скажите, зачем мне делать вам такой щедрый подарок? Сколько раз вы давали мне надежду... А потом исчезали и так долго не баловали своим появлением.

В этот момент Николас с кокетливой серьёзностью накладывает свою руку поверх её — жест почти интимный, слишком привычный, чтобы быть только сценой между знакомыми. Астарион едва заметно задержал взгляд на их сцепившихся руках; если Маркиз и в самом деле бывал здесь редко, то такое взаимопонимание с Вивьен — это уж явно не игра на одну ночь. Было что-то в этих полунамёках, лёгких движениях — неуловимая история многозначных встреч и собственных, только им ведомых союзов.

— Вивьен, дорогая, ну неужели ты и правда умеешь на меня сердиться? — почти по-детски шепчет Николас, весь светясь лёгкой бравадой, напускной небрежностью. — Разве тебе нужен такой юнец, как я, когда вокруг снуют лорды? Стоит тебе только блеснуть изумрудом глаз, как британское благородство готово отринуть ради тебя и честь, и состояние, и вековые традиции.

Вивьен, прищурившись, прекрасно сыграла сдержанный укол кокетства:

— Назовите мне хотя бы одну деву, Маркиз, что не мечтает узнать вкус пепла розовой розы Англии? — В её словах было и лукавство, и особая, хищная нежность, направленная одновременно на обоих мужчин. — Но раз уж сегодня вас двое — я проведу вас туда, где эта ночь обещает быть самой яркой.

Её взгляд, полный почти колдовского свечения, скользнул сначала по Николасу, затем по Астариону — достаточно долго, чтобы оба почувствовали себя не только гостями, но и жертвами этого живого ночного ритуала.

Она грациозно повела их сквозь оживлённый зал, между карточными столами, полными звоном золота и шелестом карт.

Толпа клубилась разноцветной мозаикой: чванливые лорды с уже усталыми глазами, в которых горел огонь проигрыша или жадное ожидание мимолётной удачи; утончённые женщины в шёлке и шифоне, гурии, выискивающие перспективную дичь; невидимый, но чутко присутствующий персонал, скользящий беззвучно, с отточенной грацией слуг старых домов.

Насыщенный дух табака, где смешивались терпкие кубинские ноты и более сладкие английские смеси, вязко ложился на воздух, вызывая у Астариона давно забытое, едва уловимое желание снова стать частью этого клубного таинства, почувствовать жгучее тепло дыма на языке. Он знал: стоит захотеть — и персонал за игровым столом с готовностью подаст и сигару, и любую изысканную смесь, украсив ритуал безукоризненной молчаливой службой...

Вивьен легко, с почти танцевальным изяществом, провела Николаса и Астариона сквозь полутёмный блеск зала, улавливая ритм его полушёпотов, звонких смехов и глухих стуков фишек по зелёному бархату. Она свернула к дальнему столу — он располагался чуть в стороне, словно островок напряжённой концентрации среди моря клубного безумства.

Там, под мягким светом бронзовой лампы, царила атмосфера утончённой дуэли. За столом — трое:

Слева восседал лорд Хорас Аргелл. Его безупречно прямую, почти мраморную осанку подчёркивал строгий чёрный фрак, серебро волос ярко посверкивало в полумраке, а монокль на едва заметной ленте казался крошечной печатью надменности. Каждый его взгляд — холодная прицельная линия, каждый жест вымерен и уместен до безукоризненности.

Рядом, почти наполовину обернувшись к окружающим, разместился виконт Чарльз Девериль. Его каштановые волосы аккуратной волной выбивались из-под наклонённой набок шляпы, жилет сиял насыщенным фиолетом, а на губах играла излюбленная дерзкая улыбка. Он ловко вращал массивное кольцо на среднем пальце, лениво наблюдая за партнёрами и время от времени бросая короткие меткие реплики.

Замыкал трио сэр Эдвард Стэнли — самый молодой, молчаливый, но излучающий живую энергию. Голубые глаза — яркие, дерзкие, с затаённым огнём, выделялись на фоне гладкой кожи и драматичного бархатного сюртука. Его движения были тонко нервными: он то поправлял кружева жабо, то перекатывал монету между пальцами в ожидании новой сдачи.

Все трое встретили приближение Вивьен со вниманием, в котором смешались ожидание, немая готовность к новому вызову и устоявшаяся в этих стенах привычка — встречать достойных соперников лицом к лицу.

Вивьен, приглашающе улыбаясь:

— Господа, разрешите представить свежую кровь сегодняшней ночи...

Николас с обнажённым, дружелюбным азартом отвесил лёгкий поклон, уступая первое слово Астариону. Герцог окинул общество быстрым цепким взглядом — в каждом лице, в каждом жесте легко читались характеры, и он мгновенно понял: игра обещает быть не просто очередной прихотью ночи, а событием, достойным истории.

— Джентльмены, доброго вечера! Разрешите присоединиться? — Голос Астариона прозвучал безупречно учтиво и с лёгкой небрежной грацией, в которой слышалось изысканное удовольствие: он не просто спрашивал, а как будто предлагал начать новую жаркую партию.

Лорд Аргелл, хладнокровно откинувшись на спинку стула, уверенно бросил на Астариона долгий тяжёлый взгляд через монокль. Его губы скользнули в тонкой усмешке:

— Ну наконец-то Его Светлость соизволил вернуться на берега туманного Альбиона. Мы тут намедни гадали — уж не мираж ли вы для старых стен, Герцог?

Чарльз Девериль с притворной ленцой наклонился над колодой, ковыряя карту ногтем, и, просияв лисьей улыбкой:

— Говорят, с приездом Герцога из Лондона уходит скука — что ж, сейчас и проверим! Вот кто умеет освежить старую партию новым духом.

Сэр Эдвард, самый молодой, наклонился чуть вперёд, голубые глаза заискрились азартом:

— Для такого гостя всегда найдётся место за покерным столом, особенно если, как слухи гласят, сегодня неудача дежурит на стороне бывалых.

Николас с удовольствием уселся рядом, обменявшись с каждым лордом коротким рукопожатием, а Вивьен, заняв место между ним и Астарионом, изящно устроилась так, чтобы ловить взгляды обоих.

Карты были розданы — едва шелестнули по зелёному сукну, банкноты разных номиналов зашуршали в руках играющих. Ставки пока держались на уровне осторожной разминки, словно все испытывали друг друга, примериваясь — кто будет дерзить первым.

От стола уже потянулась волна напряжённой иронии: в воздухе витал тот особый дух блефа, который не скроешь за напускным спокойствием, — лёгкие комментарии Девериля, едва слышные смешки Стэнли, редкие одобрительные вздохи Аргелла. Улыбки и взгляды были масками — истина же скрывалась в мелочах: в чуть поджатых губах, острых взглядах из-под бровей, в том, как искрится огонёк во взгляде профессионального игрока.

Вивьен, ловко перекидываясь шутками и полунамёками, то касалась запястья Николаса, то скользила взглядом по руке Астариона — её присутствие, словно пряный аромат, тонко вплеталось в общий ансамбль, добавляя партии не только азарт, но и скрытую тень искушения.

Партии одна за другой плавно меняли ритм ночи, наполняя зал особым родством напряжённого покоя и острых вспышек азарта. Игроки не торопились разогревать ставки, позволяли каждому блефу развернуться, каждой руке — развестись до истинной дуэли взглядов и нервов.

Астарион был изящно сдержан: умело жонглировал осторожными ставками, ни разу всерьёз не рисковал, зато блефовал мастерски тонко, казалось, играя не столько против карт, сколько против психологического рисунка каждого соперника. Порой его резкие, но точные повышения вызывали недоумение даже у опытного Аргелла, а Девериль, не скрывая восхищения, шептал на ухо соседу что-то о «редком умении расплетать ловушки на зелёном поле».

Сэр Эдвард то сдерживал дыхание, то шутливо ворчал, нервно постукивая пальцами по столу, когда очередная партия вновь заканчивалась уходом банка к Астариону.

Зато Николас был словно другим человеком — пылкий, безрассудно весёлый, выставляющий на кон порой слишком много. Его манеры были театральны: он громко смеялся, остроумно поддразнивал Девериля, выпускал в воздух искромётные тосты. Почти каждую руку его бокал вновь наполнялся золотым бренди или насыщенным вином — и каждый раз общество дружно качало головами, обмениваясь сдержанными улыбками:

— Вот кто сегодня отпразднует не только удачу, но и падение.

Казалось, что Николас увяз в легкомысленном кураже и вот-вот сам поднесёт себя на блюде фортуне, — и действительно, пара партий подряд унесли значительную часть его фунтов к противникам. Но прошла минута — и по ходу двух следующих кругов, словно по мановению волшебной палочки, удача вернулась к нему с процентами. Николас легко, почти по-детски разводя руками, объяснил:

— Господа, тут всё просто: иногда «пепел розы» бывает особенно удачлив — надо только поймать волну и не мешать ей себя нести!

Астарион, наблюдая за этим спектаклем, вдруг уловил: повадки друга отнюдь не столь бездумны, и пьянство его — не столь искренне. В каждом новом бокале, поднятом с показной торжественностью, пряталось какое-то намерение.

Партии, одна плавно сменяя другую, погружали стол в свою собственную, интимную атмосферу — ни на миг не отпуская напряжения игры, но добавляя к нему ещё и слой чудной иронии наблюдателя. С каждым новым кругом Астарион всё больше убеждался: сегодняшний покер — для него не просто остроумное карточное развлечение, а своего рода затейливый спектакль, где подлинные страсти разыгрываются не только на бархатном сукне, но и во взглядах, жестах, полунамёках.

Он пристально следил за манерой Николаса: тот будто бы постепенно пьянел — жесты становились чуть шире, смех — свободней, голос то поднимался, то вдруг понижался до полушёпота, а очередная порция бокалов опустошалась с театральной торжественностью. Но — вот ведь странно — Астарион всё больше ловил себя на ощущении, что вся эта бравада есть лишь изысканное, мастерское притворство. То рука Николаса будто проливала половину вина в опустевший стакан Вивьен, то он незаметно подменивал наполненный кубок на уже опустошённый; мимика подёргивалась лишь в нужные моменты, а в его глазах стоял не мутный блеск алкоголя, а холодноватый отсвет иронической трезвости. Вивьен, казалось, играла в этом спектакле роль верной соратницы: вовремя подавала свежий бокал, наклонялась с фразой, отвлекавшей от главного, строила воздушные замки кокетства для окружающих.

Для Астариона каждый новый кон стал не только вызовом навыку блефа, но и великолепным поводом вновь и вновь удивляться искусству своего нового друга. Как будто, увлёкшись карточной партией, он одновременно присутствовал на премьере, где за маской лондонского мотылька скрывается азартный кукловод.

В один из особенно удачных для Николаса моментов, когда очередная крупная ставка вернулась к нему с прибылью, на плечо Астариона легла большая крепкая ладонь. За этим уверенным жестом последовал знакомый, залихватский голос:

— Какого чёрта я тут вижу! Астарион, ты что ли решил вспомнить славные деньки — пощекотать свою удачу вновь?

Герцог вскинул голову — прямо перед ним стоял Граф Рафаил Гилфорд: строен, жизнерадостен, с чуть взбитыми волосами и пунцовыми щеками, в глазах — неподдельный искристый огонь, так отличающийся от выверенного спектакля Николаса. На Гилфорде дорогой сюртук сидел немного вразлёт, и походка выдавала человека, который не раз отдавал себя во власть стакана и фортуны за этот вечер.

— Рафаил, да кто бы сомневался, что ты здесь, старый плут. И скажи теперь: сколько ты уже оставил в этом чудесном заведении? — весело улыбнулся Астарион, чувствуя, как возвращается лёгкость беззаботной юности.

— Ты же знаешь мои принципы, дружище: не больше, чем могу себе позволить, ни единого лишнего фунта... — лукаво подмигнул Гилфорд, взмахнув стаканом. — Как ты правильно заметил, выделенное уже проиграно, а по чьей вине? Конечно, по вине этих красавиц. — Он бросил оценивающий взгляд на Вивьен, которая, опершись на плечо Николаса, встретила его весёлым прищуром.

Рафаил, заприметив Николаса рядом, махнул ему рукой, улыбаясь шире:

— Николас! Снова явился, чтобы сорвать самый крупный банк за полгода? — обратился он уже ко всему столу. — Знаешь, Астарион, этот малец тут бывает редко, но чтобы каждый его визит не превратился в новую легенду — такого ещё не случалось...

— Граф Гилфорд, доброй вам ночи! — с озорной ноткой проговорил Николас, легко разворачиваясь корпусом к Рафаилу. Вивьен оказалась в кольце его руки — мягко, собственнически, чуть провокационно он прижал её к себе, будто они были неразлучной парой на этом разудалом балу порока.

— Опять «граф», Николас, — притворно пожаловался Рафаил, заливисто смеясь и покачав головой. — Ну уж хотя бы здесь, в логове азарта, к чему церемонии? Зовите меня просто Рафаил, а не то почувствую себя древним пергаментом, а я, между прочим, надеюсь не превратиться в такую развалину даже на склоне лет.

— Уверен, это вам точно не грозит... — Николас с театральной серьёзностью поднёс бокал к губам, взгляд его стал нарочито лукавым. Затем, глядя на Рафаила чуть снизу вверх и словно пропевая, добавил: — Уважаемый Рафаил...

— Ах, какая же сладость льётся порой из вашего голоса, истинный сатир, ей-богу! — рассмеялся Граф.

Астарион тем временем опустил карты в сторону, пасуя, предпочитая наблюдать, как на сцену выходит его друг, и внезапно почувствовал — рука Рафаила мягко легла ему на плечо. Граф наклонился, и его негромкий голос скользнул прямо к уху:

— Ты ведь уже понял, что с этим пеплом не всё так просто, старый друг...

Герцог не обернулся, только коротко усмехнулся, не сводя глаз с Николаса:

— Как и со всей их семьёй, Рафаил. Уалубей держат слишком много масок в запасе.

В этот момент партия сменила скорость: Николас, словно дирижёр на разогреве, бросил столу остроумный комплимент, парой ловких шуток насторожил соперников и в нужный момент сделал значительный взнос в копилку ставки. Остальные лорды — Аргелл, Девериль и Стэнли — поначалу замешкались, переглянулись, но под градом его ироничных замечаний и психологических уколов, балансирующих на грани подзадоривания и лёгкой издёвки, начали поддаваться общему азарту.

— Что, джентльмены, неужели в столице ночи так дёшевы, что вы решите уступить бой лондонскому мальчишке? — бросил Николас, щедро раздавая улыбки. — Или, может быть, пора дать покой орденам и сыграть на всё, что осталось у сердца?

— Дерзко! — бросил Аргелл, выпрямившись и выложив на стол серьёзную сумму.

Девериль, подыгрывая, пожал плечами и хлопнул по купюрам:

— Ну что же, из песни слова не выкинешь. Вперёд, поэты нашей эпохи!

Стэнли, не желая проигрывать даже в спектакле, кивнул:

— Если уж сегодня — пускай будет легенда...

В этот миг ставки взлетели: на столе скапливалось всё больше наличных, шёпот и предвкушение разносились по залу. Николас вёл партию мастерски — ловко сбрасывал ненужные карты, остроумно подкидывал реплики, посмеивался, флиртовал то с Вивьен, то с удачей, и каждому из соперников подкидывал тот психологический ключ, который заставлял их верить — всё «по-настоящему».

Кульминация наступила неожиданно: вся компания сделала последний взнос, поднимая напряжённую атмосферу до предела. Николас театрально выложил карты, обмахивая их раскрытой ладонью:

— Джентльмены, сегодня фортуна решила быть особенно щедрой к сыну Англии!

У него на руках оказалась великолепная комбинация. Следом — растерянные лица, разочарованные возгласы, а у Николаса — уже без сомнений горящий взгляд и блестящий выигрыш на столе. Деньги собирались стремительно, нить партии рвалась на ликовании и восхищённом смехе. Среди толпы уже начинали шептать: «Вот она — легенда очередной мокрой, порочной лондонской ночи!»

А Вивьен, довольная и чуть ошеломлённая, медленно переводила взгляд между двумя мужчинами. Астарион, наблюдая этот триумф и затейливую игру, улыбался: сегодня ему посчастливилось увидеть не только азартную лондонскую партию, но и блистательный спектакль Пепельно-розовой розы.

— Думаю, это была великолепная партия, господа, — с огнём в глазах заключил Николас, поднимая бокал. В его голосе прозвучала тёплая издёвка победителя, а рука уверенно отсалютовала остальным игрокам. Он легко и ловко начал собирать свой выигрыш, перелистывая пачки банкнот с торжественной плавностью мага, уверенного в своих секретах.

— Но думаю, винить мне нужно, как всегда, тебя, моя милая, — шутливо, почти с благодарностью бросил он Вивьен. Изящной рукой Николас отделил внушительную сумму, аккуратно передал её девушке, и она с тем самым ленивым, вязким изяществом, что присуще лишь истинным гуриям, позволила деньгам исчезнуть в своей ладони.

— Всегда к вашим услугам, моя пепельная роза, — мурлыкнула Вивьен в ответ, голос её лился бархатом, наполняя воздух ощущением праздника... или маскарада, подлинная суть которого всё яснее открывалась проницательному глазу. Астарион, наблюдая за этим обменом реплик и жестов, с лёгкостью угадывал тайную партию дуэта, скрытую от лишних глаз. Их союз был не призраком случая, а стройной партитурой для посвящённых.

— Желаете ещё чего-нибудь, другой стол? Или, может быть, иных... удовольствий? — с кокетливой игривостью предложила Вивьен, взгляд её пробежал по обоим мужчинам с вызовом и лёгкой тенью наваждения ночной интриги.

Николас с прелестной небрежной улыбкой перевёл взгляд на Астариона:

— Вы как, Ваша Светлость? «Желаете чего-нибудь»?

— Астарион, — чётко и уверенно произнёс Герцог, чуть приподнимая подбородок, словно желая закрепить собственное имя в пространстве этого ночного бала.

На губах Николаса замерла тень удивления:

— Простите?..

— Моё имя, — пояснил Астарион, на миг бросив взгляд в сторону Рафаила. — А то начинаю, подобно нашему другу Графу, чувствовать себя не в своей стихии.

— Как пожелаете... — Николас чуть задумался, затем, вновь обретя светскую лёгкость, охотно повторил: — Астарион... Вы желаете продолжить за другим столом или же прогуляться по залу?

— Пожалуй, прогулка мне по душе, — сдержанно улыбнулся Астарион.

Два лорда, опоясанные ароматом недавней победы, мягко поднялись из-за стола, с последними поклонами ещё раз поблагодарили оставшихся игроков за прекрасную игру. И тогда Астарион, на миг повернувшись к Рафаилу, с лёгкой улыбкой спросил:

— Ты с нами, Рафаил?

Тот, к кому обратился Астарион, с задумчивым вздохом извлёк из кармашка золотые часы, щёлкнул крышкой с тихим звоном и с преувеличенным сожалением цокнул языком.

— Увы, увы, друзья мои, — протянул он. — Я, признаться, ещё когда к вам подходил, был готов отправиться восвояси... Но кто же уйдёт, рискуя проспать легендарное выступление Николаса?

От этих слов Николас лишь загадочно улыбнулся и чуть поправил слегка растрёпанные волосы, а Вивьен, поймав взгляд Рафаила, кокетливо вскинула брови:

— Как, Граф, неужели сегодня вы не предаётесь пороку любви? Мои девушки вам не угодили? Или вдруг решили стать наконец идеальным семьянином? — губы её тронула почти дерзкая улыбка.

Рафаил расхохотался звонко, открыто, отдавая должное всей недопустимости подобной мысли:

— Вивьен, дорогая, скорее ад замёрзнет, чем я сам стану примером добродетели для потомков. Увы, мой сегодняшний проигрыш был слишком убедителен — ваши гурии, сами знаете, удовольствие по лондонским меркам не из дешёвых. С вашими прелестницами делить стоит победу, а не сокрушение.

Он ловко кивнул джентльменам, с особенным галантным пиететом поцеловал руку Вивьен, после чего, слегка покачиваясь, удалился к выходу, оставляя за собой и запах крепкого алкоголя, и эхо жизнерадостной бравады.

Астарион, Николас и Вивьен тронулись по залу, врастая в атмосферу густого табачного пара и мягкого гомона ночного клуба. Астарион мельком отметил: Николас, даже сейчас, когда маска его якобы опьянения должна была бы разбавиться небрежной походкой, шагал уверенно, почти чеканя шаг. Ноги выдавали аккуратную и твёрдую трезвость младшего Уалубея, не нуждающегося больше в излишней симуляции.

Для публики этого было достаточно: театральное покачивание сходит на нет, и если пропадает, никто всерьёз уже не следит — все видят только силу и блеск победителя, умеющего нести свой выигрыш достойно, будто он уверенно уходит после спектакля, где играл самую красивую и рискованную роль.

— А вы, Ваша Светлость, не желаете любви? — тихо, чуть лениво прошептала Вивьен, когда их небольшая процессия растворилась в пёстром движении ночного зала. Её прищур был насмешливо-обещающим, а в голосе скользил тот особый лондонский оттенок разбитной уверенности, которым владеют только хозяйки теневой стороны большого города. На этот раз Астарион заметил нечто новое: до сих пор он воспринимал её лёгкий тон как игру, но сейчас её взгляд стал прямее — и вдруг стало ясно, что своими «девушками» она распоряжается с размахом опытной хозяйки.

— И какие же предпочтения вы готовы удовлетворить, мисс Коварство? — с полунасмешливым акцентом поинтересовался Астарион, склонившись чуть ниже, чтобы ответ прозвучал интимнее.

— О, уверяю вас, поклонник истинного разнообразия не останется разочарованным, — мурлыкнула она, величественно и по-свойски оглядываясь вокруг, точно королева порочного бала. — Если вам по душе спутница для долгой душевной беседы, у нас есть образованные леди, знающие толк в спорах о Бальзаке и последней опере Мендельсона. А если желаете только красоту — с этим тоже нет проблем: самые разные типажи, любая палитра на вкус... Глаза, волосы, кожа — словно выбираете драгоценный камень у ювелира.

Вивьен на миг задержала взгляд на Астарионе, а затем, понизив голос до шелестящего шёпота, продолжила с ещё большей пикантностью:

— А вдруг вас интересует что-то экзотическое? Или хотите испытать настоящее приключение? В таком случае могу предложить девушку, которая, уверяю вас, у стены проявляет такую гибкость, что с лёгкостью закинет ножку вам на плечо... Остальные её достоинства вы сможете оценить и без моих рассказов, если рискнёте выбрать именно её.

Герцог позволил себе неторопливую, чуть ироничную улыбку, ощущая, как слова Вивьен заполняют воздух, смешиваясь с вечерними ароматами и сладковатым гомоном клуба.

— Вы, должно быть, истинная Лилит из вавилонских мифов, соблазняющая и продающая лилим своими руками, — негромко, с тёплой интимной усмешкой заметил Астарион, останавливая на Вивьен внимательный, чуть ленивый взгляд из-под полуприкрытых век.

— Я предпочитаю звать себя Хранительницей запретных желаний, Ваша Светлость, — легко ответила Вивьен, лучась властью и лёгким соблазном. — Но если вам угодно приписать мне что-то демоническое... Что ж, с благодарностью приму это как комплимент. Лишь одно правило: если я соблазнила вас к своим лилим, помните — они моё настоящее сокровище. Возвращайте их в целости, а не сокрушёнными вашими страстями...

На губах Герцога заиграла тень искренней усмешки.

— Теперь я понимаю, почему вы называете себя Хранительницей, — заметил он, позволив голосу стать чуть мягче. — Но я, с вашего позволения, остановлюсь на простом и понятном «мисс Коварство». И, к вашему сожалению, должен разочаровать: нынче мои планы не включают плена или новых восточных приключений. Однако дорогу сюда я теперь знаю, и смею надеяться, вы не откажете мне впредь в столь искусном подборе удовольствий.

Вивьен с хищной, почти театральной элегантностью сделала безупречно учтивый поклон, чуть обнажив изгиб плеча:

— Всегда к вашим услугам, Ваша Светлость.

В этот момент Николас, следивший за их диалогом с лёгкой улыбкой, вынул из кармана расписные старинные часы. Его взгляд остановился на циферблате, и он, слегка наигранно вздохнув, обратился к Астариону:

— Раз уж вы не намерены сегодня предаваться греховным объятиям, Ваша... — начал он тоном полушутливого упрёка, но, встретившись с предостерегающим, чуть ироничным взглядом Герцога, тут же поправился: — Простите... Астарион, что скажете, быть может, пришла пора завершить ночь?

— Вполне, — ответил Астарион спокойно, без сожаления. — Я получил от этой ночи массу удовольствия, но пресыщаться не стоит: вкус жизни — вещь хрупкая.

Два лорда положенным светским жестом оставили прощальные поцелуи на изящных руках Вивьен, бросили напоследок пару недосказанных фраз — и неспешно отправились к выходу, растворяясь в золотистом полумраке покерного зала и уводя за собой тень минувшей ночи — ночи загадок, игры и, быть может, зарождающегося настоящего союза.

В мягкой, уютной полутьме кареты, где скользили редкие уличные огни, оба Лорда устроились, вытянув ноги и откинувшись на бархатные спинки сидений. Николас, не теряя привычной лёгкости, достал из-под сиденья бутылку вина — её горлышко мелькнуло в полумраке, отражая отсветы уличных светильников.

— Ну что же, Астарион, — весело, с лёгким мальчишеским задором начал он, — быть может, отметим мой небывалый, но столь приятный триумф? А то заметил я: вы так пристально следили за каждым ходом игры, что почти не предавались прелестям здешних напитков.

— Как и вы, Николас... — с подчеркнутой невозмутимостью заметил Астарион, скосив на собеседника прищуренный взгляд.

В этот момент с лица Николаса наконец спала последняя маска напускного опьянения: исчезла ленца в движениях, исчезла театральность в улыбке — всё заменил искренний, по-настоящему живой блеск ума и тайной радости.

— Вы же совсем не были пьяны, — продолжил Герцог. — Хотя, признаться, ваше притворство было безукоризненным. Настолько, что я почти поддался, — ни один человек за столом не наблюдал за тем, как ловко вы меняли и подменяли бокалы...

Николас, полностью расслабившись, с довольством откинулся на сидение. Он легко, уверенно открыл бутылку вина, и в его улыбке мелькнул отблеск признания мастерства:

— Браво... Вот уж действительно, браво, Астарион! Никто прежде не ловил меня на спектакле столь явно. Вы первый, кому это удалось...

Он выдержал короткую уважительную паузу, наполняя бокалы, и слегка наклонился вперёд:

— И всё же, позвольте узнать, что вас заставило насторожиться и выдало меня?

— Глаза, — коротко и уже почти доверительно ответил Астарион, наблюдая за собеседником.

В глазах Николаса на миг вспыхнуло подлинное удивление: искреннее, нетеатральное, не рассчитанное на публику. Но Герцог продолжил с лёгким усмешливым укором:

— Ваша жестикуляция и слова, даже манера разговориться, были безупречны для пьяного весельчака. Но во взгляде не было ни мути вина, ни неряшливого рассеивания: вы были ясны, как во время наблюдения за сестрой на утренней прогулке... А уж после, когда мы покидали зал, ваши ноги были настолько устойчивы, что я без сомнений пригласил бы вас пуститься в сложнейший кадриль. Сомнительно, что вы ошиблись бы хотя бы в одном па.

— Учту на будущее, — с озорной полуулыбкой бросил Николас, не спеша разливая ароматное вино по хрустальным бокалам. — Вы, похоже, по-настоящему искусны в наблюдениях. Я будто ощущаю дух Грегори: ни единый жест не ускользает!

Он протянул Астариону бокал, и багровое вино поднялось к губам Герцога, поймав золотистый отблеск уличных ламп. Тот сделал небольшой глоток и после короткой паузы отозвался:

— Думаю, вашему брату в этом я бы всё же уступил, — заметил Астарион с усмешкой. — Его участие во внешнеполитических интригах ценит вся страна... Хотя признаюсь: наблюдение за людьми — с юношества моя страсть, едва ли не поглотившая меня сильнее путешествий.

Николас хмыкнул задумчиво, постукивая по краю бокала:

— Вам следовало бы устроить «дуэль наблюдателей» с Грегори, — заметил он с заразительной лёгкостью. — Я бы охотно взялся за организацию ставок и с радостью открыл бы турнир для всей аристократии Лондона.

Астарион чуть улыбнулся этому дерзкому вызову и, склонив голову, наконец озвучил то, что давно занимало его ум:

— А всё же... Зачем изощрять спектакль до такой степени? Мне казалось, в блефе вы и без напускного пьянства весьма искусны. Для победы нужна лишь холодная голова.

Николас поднял бровь, задумчиво водя пальцем по ножке бокала, словно рисуя воображаемую партию:

— Во-первых, мне это в удовольствие — внутри меня наверняка проживает неудовлетворённый актёр, — насмешливо бросил он. — А во-вторых, как легко игроки расслабляются, думая, что ты уже давно под властью алкоголя! Это отдельная радость — наблюдать, как в их улыбках, жестах, словах исчезают осторожность и маска, когда, как им кажется, ты стал беззащитной мишенью. Ну и в-третьих, если быть до конца честным... это просто весело.

Он с лёгкой, почти мальчишеской небрежностью пожал плечами, довольный своей маленькой победой не меньше, чем сегодняшним выигрышем за покерным столом.

Астарион размеренно поводил бокалом, вглядываясь в густой, бархатный поток вина и ощущая, как его терпкий аромат смело вступает в игру с ночным лондонским воздухом за окном. Карета мягко плыла по мощёным улицам, где под золотыми фонарями отражались блики прошедших событий и смешивались с предчувствием чего-то нового — будто сама ночь деликатно прислушивалась к неспешному разговору двух не слишком старых, но уже достаточно искушённых мужчин.

— Должен признать, Николас, театр — будто ваше семейное искусство, — сказал Астарион, улыбаясь уголками губ и бросая на собеседника тёплый, искренний взгляд. — Вы, ваша сестра, ваши братья, каждый из вас умеет быть и разным, и настоящим одновременно... И ведь это даже не умело надетая маска — больше похоже на некое врождённое чутьё к перемене мира вокруг.

— О, милорд, — весело откликнулся Николас, запрокидывая голову, — неужели вы и правда надеялись разгадать все тайны Уалубеев за одну ночь или за одну игру? Поверьте, чтобы приблизиться к разгадке, понадобится не только талант наблюдателя, но и редкостное терпение. К тому же главная премудрость нашего семейного театра — всегда за Дианой.

Имя сестры прозвучало с особой нежностью: не столько как предупреждение, сколько как искреннее восхищённое признание.

Астарион на мгновение задумался, сменил позу, неторопливо отпил из бокала и уставился в мутное стекло окна, где отражался вихрь прожитого дня. В его памяти всплывали образы Дианы: она оборачивалась то сиреной в вихре бала, то обольстительной феей в гостиной среди солнечного света, то строгой и сильной хозяйкой за семейным столом, то суетливой юной дриадой в парке на утреннем солнце...

— Ваша сестра... действительно удивительна, — медленно произнёс он, стараясь сохранить голос нейтральным, но скрыть искреннее признание и едва уловимую задумчивость было невозможно.

Николас, мгновение смотревший вперёд, вдруг повернулся, хитро прищурившись. В его голосе прозвучала особая интонация взрослого друга, не брата и не соперника:

— Вот оно! — воскликнул он чуть тише обычного. — Слышу задумчивую ноту в вашем голосе... И раз уж так, смею спросить прямо: можете ли вы с полной уверенностью утверждать, что не попали под чары Дианы за столь короткое время? И не думайте, что я похож на братьев, бросающих перчатки сердечным противникам. Мне просто любопытно: отзвенело ли эхо её обаяния у вас в душе? Или вы удержались — и равнодушие по-прежнему служит вашей короной?

В этот момент их взгляды встретились, и Астарион почувствовал, что вопрос вовсе не беззаботен — напротив, он будто вёл к какому-то невидимому порогу, за которым начинались те самые дороги, где чувства и выборы становятся роковыми.

— Буду более чем откровенен, — начал Астарион с той открытой прямотой, которую они с Николасом раз и навсегда выбрали в этом ночном разговоре. — Как мы уже выяснили в парке, вас правда не пугает лишняя искренность. Я действительно очарован вашей сестрой... даже, наверное, больше, чем сам это сейчас ощущаю. Но это какое-то необычное, даже для меня самого, чувство. Я определённо точно могу сказать, что не влюблён, — прошу прощения за подробности, но для меня влюблённость обязательно связана ещё и с влечением... — здесь он запнулся, чуть улыбнулся, подбирая слова с той редкой застенчивостью, что редко показывается на его лице. — И физическим откликом, если говорить совсем уж прямо.

Тот с лёгким пониманием кивнул, не перебивая и давая пространство для честности.

— А вот этого, — медленно продолжил Астарион, — я, признаюсь, не ощущаю вовсе. Но сила её притяжения — бесспорна. Мне нравится разговаривать с ней, угадывать её, простите, шаловливость... И я уже дважды участвовал в вашем братском «дежурстве» — приглядывании за маленькой леди. И это... неожиданно глубоко откликается внутри меня.

Герцог задумался, словно хотел быть услышан ещё чуть более ясно:

— Признаться, когда она заметила, что ещё немного — и я буду неотличим от её братьев, я почувствовал странное, удивительное тепло. Словно всё, что обычно казалось скучной светской игрой, вдруг обернулось чем-то подлинным и нужным — словно впервые за долгие годы меня приняли за «своего».

Он посмотрел на Николаса долгим внимательным взглядом, сам удивившись внутреннему напряжению: словно ждал, что сейчас прозвучит не просто одобрение или шутка, а нечто более судьбоносное. Однако Николас только мягко улыбнулся в ответ — той особой мужской улыбкой, в которой было и сочувствие, и поддержка, и тихое родственное понимание, словно сам факт подобного откровения был для него естественнее любой игры или ставки.

— Знаете, а я рад вашему ответу, — сказал Николас тихо, почти задумчиво, но с какой-то искренней теплотой, лишённой иронии, которая так легко сверкала в его глазах всю ночь. — И если Диана способна затрагивать в вас такие струны души, не бойтесь позволять им звучать. В конце концов, у неё уже столько братьев, что если станет на одного больше — уверен, это будет ей только в радость и в развлечение. А слухи... — Он чуть презрительно махнул рукой. — О, пусть говорят! Уж если у людей достаточно времени для пересудов — значит, своих дел у них маловато. И потом: у двух первых родов Англии нет ни малейших причин волноваться из-за пустых пересудов.

Астарион вдруг почувствовал, как в нём растворяется то странное напряжение. Всё стало просто, иронично и легко — словно невидимая нить непонимания была разрублена добрым словом.

Он медленно поднял свой бокал, и в его голосе зазвучала та самая честность, которая располагала, очищала, делала родными двух случайных путников лондонской ночи:

— Тогда поднимаю бокал... за вашу сестру, Николас. Надеюсь, ваши братья будут столь же благосклонны ко мне, как вы, в моём несколько странном желании стать ей не кровным, но хорошим братом.

Николас быстро и почти торжественно поднял свой бокал, встречая взгляд Астариона своим, ясным и открытым:

— Полностью поддерживаю этот тост, Астарион. И не сомневайтесь: если ваши намерения всегда будут столь чисты, как сейчас, наш дом для вас будет открыт, и вы всегда будете желанным гостем за семейным столом.

Хрустальный звон бокалов разнёсся в ночной тишине кареты, подкрепляя новый союз и безмолвное братство. За окном промелькнул золотой свет очередного фонаря, а вместе с ним — и тень пройденной ночи, полной открытий, признаний, азарта и честной игры не только в карты, но и в чувства.