Корона Севера

Сторона Змея

КОРНИ ЯСЕНЯ

Славная была охота. Славная морозная ночь! На небо опрокинули полный котел лунного света, и снег далеко внизу сверкал и переливался что твой Брисингамен. В такую светлую ночь нечисти не отсидеться в ледяных трещинах, не слиться со скалой, не спрятаться в пещере – любая тень и всякий след заметнее повязки на глазу Одина. Да и у асгардскихконей волчий нюх на порождения тьмы.

Повести дружину в Пограничье Одина заставила кровавая вылазка троллей на мидгардские земли. Бой закончился лишь под утро: едва взяв виру головами с каменных исполинов Исхейма, дружина одноглазого аса встретила создания, свирепостью и безобразием намного превосходившие троллей. Впрочем, идя в битву, помимо свирепости неплохо запастись сообразительностью. Эйнхерии, повинуясь приказам своего вождя, на полном скаку перестраивались то подковой, то клином, нападали с флангов, заходили в тыл врага и, наконец, обратили чудовищ в бегство. Позволив наиболее горячим головам немного погонять убегавших, Один вскоре прекратил преследование и велел поворачивать домой. Двойная победа вдвойне разгорячила эйнхериев. Дружина неслась в обласканном луною небе, во весь голос распевая боевые песни.

– Ну, где бы на земле я так поохотился! Где бы сразился с такими врагами! Где бы насчитал столько метких ударов! – воскликнул Эгиль Щитоноша.

Прозвище свое он получил уже в Вальгалле за то, что в последнем бою прикрывал гардарикского князя, у которого служил, щитом, выпавшим из отрубленной левой руки последнего. Прикрывал и наносил удары, пока не погиб вместе со своим вождем.

– То-то и оно, – без особого воодушевления проговорил Один, чуть придерживая могучего темно-серого коня, чтобы тот не слишком опережал дружину.

Владыка асов, казалось, не разделял общего упоения боем.

– Слишком много, – проворчал он. – С каждым разом все больше.

– Ты прав, царь, – отозвался летевший рядом с ним на своем кауром любимце Хёнир. – Зло множится, и, похоже, источник его – за закрытыми Вратами Утгарда. Но нам туда не пройти.

– Не пройти, – согласился Один. – Даже Тору не удалось. Бесполезны оказались и Гунгнир, и Мьелльнир, и мудрость, и сила.

– Что же тогда их откроет, эти самые Врата? – удивился слышавший разговор асов Эгиль.

– Вернее, кто, – поправил Один. – Царь Утгарда.

– В Утгарде давно нет царей, – подал голос Тьодольв Старый, седой как туман в горах Ётунхейма.

«Не хочу снова становиться мальчишкой», – заявил он, попав в Вальгаллу, и, единственный из всех эйнхериев, наотрез отказался от молодильных яблок Идунн. Впрочем, силой этот старик уступал мало что только Одину и Тору.

– Пока нет, – ответил Один с нажимом на первое слово. – Но пророчество говорит, что царь явится.

– «Он царь и узник, он враг и союзник», – нараспев произнес Хёнир. – Двусмысленные слова. Кому он будет врагом? Если Асгарду, то Врата откроются нам на гибель.

Один предостерегающе поднял руку:

– Не делай врагом возможного друга. Утгард был драгоценным камнем среди миров. Такая слава не уходит безвозвратно. Мы еще увидим его рассвет, как видим солнце нынешнего дня. И он будет так же прекрасен.

А рассвет и вправду был прекрасен. Небо покрылось румянцем первых солнечных лучей, целовавших самую яркую из звезд Короны Севера, которая горела высоко над горизонтом. Заря шла по вершинам гор, и ее легкие шаги оставляли розовые и золотые следы на их снежных шапках. Очарованные эйнхерии притихли. Буйные вояки, проведшие жизнь в походах, набегах и стычках, в Вальгалле приучились понимать красоту.

– Глядите! – неожиданно воскликнул Эгиль, указывая вниз.

На одной из вершин, почти сливаясь со снегом, лежал, вытянув вперед лапы и подняв голову, огромный белый волк. Присмотревшись, эйнхерии увидели исходившее от него еле заметное в солнечных лучах жемчужное сияние.

По знаку Одина дружина остановилась.

– Да смотрите же! ­– Эгиль продолжал тыкать пальцем вниз. – Ребенок, тролли меня возьми!

Между лап волка лежал младенец, запеленутый в странное, похожее на блестящую чешую, покрывало.

– Надо его спасти! – озабоченно заметил Хёнир.

– Оставайтесь здесь, – распорядился Один и тронул за гриву коня, которым управлял без поводьев. – Вниз, Слейпнир!

Конь заскользил вниз. Он так стремительно и, в то же время, плавно перебирал ногами, что, казалось, их не четыре, а все восемь.

Владыка асов спустился на вершину и остановил Слейпнира. Волк, похоже, не хотел ребенку зла. Напротив, он как будто охранял его. Заметив Одина, великолепный зверь повернул кнему голову. Синие и глубокие, как само знание, глаза смотрели взглядом существа, умеющего создавать миры. Один почувствовал невольное благоговение и поклонился таинственному зверю. Тот нагнул голову в ответном приветствии, степенно поднялся и ушел по еле заметной тропинке, вьющейся среди снегов.

Оставив коня, Всеотец осторожно подошел к младенцу. Странное покрывало, напоминавшее чешую, оказалось золотистой змеиной кожей. В руках Одина оно развернулось, раскрыв крошечное тельце.

– Мальчишка! – довольно произнес Владыка асов. – Это хорошо. По мне, лучше, когда мир спасают мужчины.

Теплые руки Всеотца надежно защищали от мороза. Таинственная находка чувствовала себя вполне удобно и не выказывала ни малейшего страха. Напротив, уставившиеся на Одина пронзительно голубые глаза смотрели с явным любопытством. Больше всего малыша заинтересовала покрытая рунами золотая повязка. Он неумело потянулся к ней, улыбаясь беззубым ртом.

Один притворно нахмурился.

– Прочь свои маленькие лапы! Будь ты хоть самим Изначальным, я не для того отдавал глаз, чтобы потешить какого-то мальчишку.

Он снова, как мог, завернул кроху в его колдовские пелены, укрыл сверху походным плащом и вскочил на коня. Слейпнир заржал, повернул голову и попытался губами дотянуться до ребенка.

– Похоже, ты его знаешь, – заметил Один. – Жаль, что не можешь рассказать, откуда, и подтвердить мои догадки. Или опровергнуть их.

Царь вернулся к своей дружине. Эйнхерии сгрудились вокруг него, норовя рассмотреть удивительную находку.

– Дай подержать, – попросил Хакон Златовлас, сын Одина от мидгардянки.

–Лапы прочь! – проворчал Один.– Это мой трофей.

– Что ты с ним делать будешь? – неугомонный Эгиль попытался ткнуть в «трофей» пальцем, но тут же убрал руку под пронзительным взглядом Одина.

– Что ты делал, когда жена приносила тебе детей? Растить! – ответил Всеотец.

– Ты хочешь усыновить его, вождь? – подал голос Тьодольв.

– Я его уже усыновил, – откликнулся Один. – Только что. На Хеймдалля у Фригг молока не хватает, ему девяти кормилиц мало, а на этого хватит вполне. И будьте с ним почтительны, теперь это – князь Асгарда, второй после Тора.

– Не торопишься ли ты, царь? – удивленно спросил Хёнир.

– Если эта встреча не случайна, то сломанный меч нам цена, коли не воспользуемся такой возможностью, – ответил Один. – А если я ошибаюсь – что же, вырастет нам с тобой попутчик. Тоже дело. Втроем улаживать миры сподручнее, а этот малец, может быть, уже сейчас знает больше, чем мы оба.

– А имя у него есть? – поинтересовался Хакон.

– Локи, – сообщил царь асов.

– Странное имя. Что оно означает?

– Всё. Или ничего. Поживем – увидим.

Один привычным жестом тронул коня за гриву и, повинуясь этому движению, дружина понеслась к Радужному Мосту.

СТОРОНА ЗМЕЯ

ВЕТВЬ ПЕРВАЯ

«Куах!» – лягушка оттолкнулась от твердого, словно щит, и такого же круглого листа кувары. Ее шумный прыжок на мгновение спугнул зыбкую гармонию летней ночи, но вскоре все успокоилось, и мир снова стал нереальным и бесплотным, каким бывает только в Месяц Богов.

Сидевший в челне юноша перестал грести и замер. Был он плечистый и крепкий, словно вырезанный из сухого древесного корня, но казался не более земным, чем тонкий ободок месяца высоко над его головой или игра айсари в водах озера. Что было тому причиной – узкие зеленые глаза, как у лесного духа, и огненно-рыжие волосы, густыми прядями лежащие на плечах, или игра лунного света – никто не взялся бы сказать, да еще такой ночью. Впрочем, кое-что указывало на принадлежность рыжеволосого осязаемому миру, где так любят разные (чаще всего неточные) определения. Две охряного цвета горизонтальные прямые, а поверх них две волнистые полосы на щеках – знаки змеи и волка – говорили о том, что это утгардец. Ноги его обтягивали кожаные штаны, грудь прикрывала кожаная же безрукавка, зашнурованная черным ремешком с серебряными концами. Сапоги для дальних дорог и лук с колчаном за плечами наводили на мысль об охотнике.

Дивное зрелище открывалось его взору. Синий, прогретый за день воздух струился нежнымиволнами, приводя на память рассказы о накидке Речной девы. В глубокой синеве мерцали золотистые, пурпурные, молочно-белые, ярко-голубые и зеленые, как молодая трава, огоньки, нанизанные на тысячи невидимых нитей. Нити тянулись от темно-лазурного неба до самого дна озера. В небе, в садах богов, созрели звезды и сочными разноцветными гроздьями клонились к земле. Светляки танцевали среди деревьев, призрачный блеск их крыльев сливался со светом звезд в вышине и вместе с ним отражался в воде. На праздник Побеждающего Солнца девушки пускают по рекам зажженные светильники: такие же светильники, зажженные богинями ночи, заполнили озеро, отражаясь друг от друга и согревая своим огнем снежно-белые цветы лаувейи. Благоухание нежных, прохладных цветов навевало грезы о неведомом. Была одна из тех чудных ночей, которые даже душу зрелого воина наполняют неожиданным счастьем.

Кружащиеся в небе и на воде огни приняли в свой хоровод серую лодку, ставшую в их свете белой, и ее хозяина. Но утгардец словно бы не замечал волшебную игру земли и неба. Он вслушивался в окружающий мир.

Среди следивших за ним айсари озера, надо думать, завязался прежний спор. Одни из водяных жительниц, надувая хорошенькие алые губки, утверждали, что ни одну девушку не привлекут скуластое лицо, узкие зеленые глаза и рыжие волосы. «И вовсе не узкие, – обижались другие, – а прищуренные. Всякому мужу пойдет такой прищур! Видно, как он догадлив, как ловок умом. И разве не силен он, не ловок, разве не красивы его движения?» «Да что ж из того! – возражали первые. – Его волосы не заплетены в косу, как подобает воину, и нет на руке боевого браслета – знака мужества. Быть ему Посвященным, носить длинное платье, словно женщине! Вот брат его – истинный воин, и в свое время станет Хранителем престола. Его мы бы приняли в свои объятия, убаюкали своими песнями, но приходит он на наше озеро только днем, когда мы спим!»

Сидевший в лодке рыжеволосый охотник и не догадывался, что айсари уже не первый раз говорят о нем, и что этот спор спасает ему жизнь. Если озерные девы полюбят кого единодушно – поминай как звали. Заворожат волшебными песнями и увлекут на дно, в свой хрустальный дворец.

Впрочем, сейчас ему было не до колдовских песен. Одна мысль занимала ум: не идет ли кто по следу. Утгардца не покидало ощущение, что за ним наблюдают.

Он снова всмотрелся в темноту. Вслушался. Ночь в Месяце Богов полнится звуками. Стрекот цикад, шуршанье цветов, дождем осыпающихся с деревьев, голос аймы, лунокрылой спутницы Великой Госпожи сплетаются в могучую мелодию лета. Все в этой музыке было знакомо, не вторгалось в нее ничто чужеродное, грозящее опасностью.

Утгардец чуть слышно вздохнул и снова заработал веслом, совершенно бесшумно. По-прежнему белая в звездном свете лодка, скользившая по озеру, казалась частью священной игры богов. Она причалила там, где особенно густо разрослись кусты пушана, гибкие ветви которого сплошь, до самых кончиков, унизали пушистые, медового оттенка сережки. Укрыв лодку в кустарнике, рыжеволосый прыгнул в воду, не подняв брызг, словно был призраком, и тут же ушел вглубь. Айсари – те из них, которым он приглянулся, – смеясь, касались его рук и волос, но он не слышал их смеха, а касания относил на счет проплывавших мимо рыб. Уверенно находя путь в пронизанной звездным светом воде, он подплыл к узкой норе, черневшей в основании берега, и нырнул в нее.

***

Через короткое время рыжеволосый уже выходил на причал возле укрепления. На деревянных вышках дымились факелы и перекликались дозорные. Скользнув взглядом по высокому земляному валу, пришедший не торопясь вынул стрелу из колчана, прицелился, и надо рвом с водой повисла туго натянутая веревка. Одним махом он взлетел на вал, бесшумно вскарабкался вверх и подкрался к главным воротам.

– А хорошая сегодня ночь, правда, Сейо? – громко вопросил один из воинов, дежуривших на воротах.

– Просто загляденье! – раздался над его ухом насмешливый шепот. – Хочешь, устрою тебе встречу с Владычицей?

Под ребра стража уперлось лезвие ножа. Воин хотел закричать, чтобы предупредить товарищей, но сильная, как у ётуна, рука закрыла ему рот. Страж брыкался изо всех сил, стараясь хоть как-то обнаружить врага, пока тот не нанес удар. Но тут нападавший, вместо того, чтобы всадить в него нож, недобро рассмеялся и отпустил бедолагу.

– Не будь ты младшим в роду, сегодня же потребовал бы у Хранителя престола, чтобы тебя отправили землю пахать, – на стража сверкнули узкие зеленые глаза.

– Господин мой Лекко! – ойкнул воин и склонился чуть не до земли. – Да ведь я не виноват! Владычицей клянусь!

– Не виноват? – зеленые глаза продолжали буравить стража, словно ход через самое сердце прорыть хотели.

– Господин, – запинаясь, проговорил страж, – кто тебя в ночи не услышал… если их всех в батраки отдавать… воинов в Утгарде не останется. Владычицей клянусь!

Лекко презрительно усмехнулся.

– Сдашь дежурство – отправляйся на вал. В сорока шагах слева от ворот из вала бревно выступает. Совсем немного, но умелому лучнику хватит, чтобы всадить стрелу и по веревке перебраться через ров. Не хочешь встретиться с настоящим лазутчиком – позаботься о чужом недосмотре.

– Все сделаю как надо, господин! – горячо заверил злополучный стражник.

«И когда тебя Владычице отдадут, язва незаплетенная!» – в сердцах подумал он про себя, глядя вслед уходившему Лекко.

***

– Скажите Хранителю престола, что я вернулся и сейчас же хочу говорить с ним, – Лекко на ходу бросил слуге колчан и длинный охотничий нож.

К правителю полагалось входить без оружия.

– Высокий только что встал, – поклонился слуга. – Пусть господин мой Лекко подождет. Высокий скоро узнает о его приходе.

Лекко с удовольствием отодвинул бы говорившего в сторону и вошел во внутренние покои без надоевших ему церемоний, но изукрашенные серебром и малахитом двери охраняла стража, а выяснять отношения с простыми дружинниками недостойно сына правителя.

– Хорошо, – кивнул он, усаживаясь на скамью. – Господин твой Лекко согласен подождать.

Прошло порядочно времени, прежде чем он услышал: «Хранитель престола хочет видеть тебя, господин!»

– Что же должно случиться, чтобы ты захотел увидеть меня сразу? Чтобы захотел узнать, как я провел две дюжины ночей в Северных землях? – спросил Лекко, едва двери закрылись за ним.

Его отец, Хранитель престола Ярме, сильный и статный старик с приятно неправильными чертами широкого безбородого, как у всех утгардцев, лица, заканчивал умывание. Слуга лил ему на руки воду из серебряного сосуда. Длинное узкое горло сосуда имело вид птичьей головы. Оно было устроено так хитроумно, что вода, вытекая из серебряного клюва, рождала приятную тихую мелодию. Обстановка в покоях правителя напоминала о былых роскоши и блеск, выглядевших неожиданно в затерянной среди лесов и озер Утгардалоке. Родной город Лекко больше походил на укрепленное село, чем на столицу огромной страны.

А ведь когда-то Утгард превосходил все другие миры. Даже Асгарду не под силу было равняться великолепием с Северным царством. Где оно теперь, это великолепие? В преданиях о славе и падении великой империи, которые со временем все более искажались, как искажаются предметы в осколке дешевого медного зеркала. Все больше становилось чащоб и пустошей на изобильных прежде землях, все меньше людей. Но воины Утгарда по-прежнему слыли лучшими в Девяти мирах. Их отвага и вера в приход царя, который вернет утраченное величие запустелому краю, служили опорой не только роду Хранителей престола. Утгардские воины, наряду с асами, сдерживали нечисть Пограничья, пресекая ее вылазки в другие миры. К тому же, если асгардцы совершали свои рейды время от времени, то утгардцы несли неусыпную стражу, ведь их земли отделяла от Пограничья лишь цепь Ледяных гор. Особо почетной считалась разведка на северных путях, ее добивались как награды. Картами, которые составляли неутомимые разведчики, пользовались даже в Валаскьяльве. Лишь к наглухо закрытым вратам былой столицы Утгарда запрещалось подходить близко: верили, что, если смертный увидит нанесенные на них руны, это вызовет гнев Владычицы.

Хранитель отряхнул воду с пальцев и едва заметным взмахом руки отослал слугу прочь.

– В следующем году, Лекко, ты примешь посвящение, а все еще ведешь себя как ребенок, – с неудовольствием проговорил он. – Святые обычаи – устой нашей жизни, ее ограда и охрана. Не ведать славы тому, кто посягнет на них. А у тебя любой обычай вызывает ропот. Подойди!

Лекко приблизился, склонив голову под отцовское благословение. Ярме воздел над ним руки:

– Да хранит тебя Владычица во славу нашего рода и всего Утгарда!

Потом слегка коснулся плеча сына:

– Рад тебя видеть! Твой путь был далек, но, надеюсь, не бесполезен. С чем ты вернулся? Правда ли, что леса и горы по направлению к Вратам наводнила нечисть?

– Нечисти хватает, – заговорил Лекко. – Я боялся, что кто-то из этих тварей пойдет по моему следу, боялся привести их сюда, но, видно, и впрямь мне сопутствует удача. Пару раз пришлось ввязаться в драку, но я не был даже ранен, а мои враги мертвы, и никто из их сородичей за мной не увязался. Но ты же знаешь, отец, главное зло не в троллях.

– Лекко, – в голосе Хранителя снова прозвучало недовольство. – К чему об этом говорить? Наш долг – сдерживать Пограничье, а все остальное отдадим на волю царя. Все говорит о том, что он скоро явится.

– Ты прав, отец, – голос Лекко слегка задрожал от волнения. – Час пророчества приближается. Я видел сияние над мертвой столицей Утгарда.

Хранитель престола сжал плечо сына.

– Ты уверен?

– Сидеть мне за ткацким станком, если ошибся! – обиженно воскликнул Лекко.

– Ты подходил к Вратам? – встревоженоспросил Ярме.

– Нет.

Ярме заглянул сыну в глаза:

– Лекко, не лги! Ты нарушил запрет?

– Нет, отец! Мне не нужно было подходить к Вратам, чтобы увидеть сияние над столь огромным городом. Клянусь Изначальным!

Лекко поднял руку,призывая высшие силы в свидетели своей правоты.

– Поклянись Владычицей!

– Я же только что поклялся Изначальным!

–Владычицей поклянись!

– Клянусь Владычицей! – с усталой покорностью отозвался Лекко.

– Весть, которую ты принес, слишком много значит, – задумчиво проговорил Ярме. – Так много… Я благодарен тебе за услышанное. Можешь идти.

Рассеянным жестом правитель отпустил сына, погрузившись в свои мысли.

Лекко невесело улыбнулся.

– В словах Тарре ты не стал бы сомневаться.

Он поклонился отцу и направился к двери.

– Вернись! – остановил его оклик Ярме.

Юноша неохотно повернулся.

– Лекко, мне не нравится твое отношение к Тарре, – строго произнес Хранитель. – Не пристало родной крови быть раздираемой враждой и завистью. Тарре – твой брат, и он любит тебя всем сердцем.

– Тарре – мой будущий повелитель, а я – его слуга, – ровно проговорил Лекко. – Да еще какой слуга! Ровно невеста буду рядом с престолом стоять. Свадебного пира нам только не хватает.

– Не кощунствуй! – гневно оборвал его отец. – Великая честь – предстоять за весь народ перед Владычицей! А ты носишься со своей мнимой гордостью впрямь, словно женщина, я же, безрассудный, уступаю из любви к тебе! Любой другой на твоем месте уже не имел бы права носить оружие и сражаться с кем бы то ни было, а я, склонившись на твои неотступные просьбы, отпустил тебя в разведку на Север. Я рискую навлечь на наш род гнев Владычицы! И что получаю взамен? Упреки и детскую ревность! Не можешь простить брату, что он родился первым? Но это Владычица определила порядок твоего появления на свет. Ее воля на то, чтобы ты стал ее служителем. Смири гордыню, и постарайся понять, что не себе ты принадлежишь, а роду и всему Утгарду! Ступай!

Хранитель престола резко махнул рукой, но тут же остановился.

– Подожди…

Ярме запнулся, хотел сказать что-то, но передумал.

– Нет, ступай, – уже мягче проговорил он. – Я позову тебя позже. Сейчас мне слишком многое нужно обдумать.

ЛИЛА

Он видел лодку, плывущую по ночному озеру. За лодкой следовала тень. Маленькая, уродливая, напитанная ненавистью ко всему, что ее окружало. Он никогда не понимал ненависть ради ненависти, но знал, что такое существует. Подобные скрюченные тени часто встречались ему в странствиях по Девяти мирам. Сначала докучливые попытки навредить ему вызывали холодное любопытство, но вскоре ему стало скучно, ибо ненависть, при всей своей видимойизобретательности, всегда неизменна, он же больше всего не терпел однообразия. Кроме того, для этих существ он был недоступен, а все, что не таит в себе опасности, быстро надоедает.

Но для того, кто правил лодкой, тень представляла смертельную угрозу. Рыжеволосый гребец был умелым следопытом, но не обладал тайным зрением и не мог видеть настоящую опасность.

Что-то расположило его к незнакомцу Что? Снисходительность высшего существа к тому, кто находится целиком в его воле? Интерес бездельника, лишенного иных развлечений? Мысль о том, что отец, не задумываясь, пришел бы на помощь? Или что-то иное?

Неважно. Его притягивало к далекому гребцу с луком и колчаном за спиной. Он начертил в воздухе знак сети, и тень буквально влипла в невидимую вязкую ловушку. Через мгновение на дно озера лег прозрачный камушек, цветом напоминающий жидкий мед. Внутри камушка застыла муха.

То-то удивятся обитательницы озера, увидев самоцвет моря! Он усмехнулся. Два подарка за одну ночь. Юноша получил жизнь, водяные девы – повод для невинной болтовни. И он не взялся бы судить, что из этого ценнее.

Он опустил руку. Раздался звон невесомой цепи, который только он и мог расслышать.

ВЕТВЬ ВТОРАЯ

– Ымм! – Лекко обхватили со спины медвежьи лапы. Кто-то шумно и весело засопел у него над ухом. Младший сын Ярме резко выдохнул и двинул плечами, освобождаясь от шальных объятий.

– Тарре! Чтоб тебя все айсари разом полюбили!

Конечно, это мог быть только Тарре. Широко разведя руки, он делал вид, что хочет поймать Лекко. Наследник напоминал развеселившегося щенка. В отличие от коренастого младшего брата, первенец Ярме был высок и статен, как его отец. Тугая коса из светлых, без рыжины, волос доставала до квадратных золотых пластин пояса, стягивавшего его куртку. Округлому лицу очень шла довольная улыбка, а в голубых глазах светилось добродушие, заставлявшее подозревать, что вся сила Тарре сосредоточилась в руках, так и не добравшись до головы.

– Славного дня! Думал, зайдешь, расскажешь, как на Севере поохотился, – Тарре хлопнул себя по щеке, задавив распаренного летним солнцем комара. – А что отец? Ты был у него?

– Уже жалеет, что не ты принес долгожданные вести, – невесело ухмыльнулся Лекко. – Скажи лучше, что здесь творится?

Тарре сдвинул брови.

– Следопыты вчера вернулись, говорят, тролли ближе к городу подошли, чем раньше было.

– Это не новость, – фыркнул Лекко. – Без следопытов понятно, что зверь не успокоится, пока до сердца не доберется.

– Люди устали, – глухо проговорил Тарре, как-то виновато опустив глаза. – Я разговаривал с посланными от северных общин. Они твердят: мол, всё, что на нас прёт, это куклы, послушные чужой воле, с ними не договоришься. А вот с теми, кто направляет их, можно попробовать…

Лекко зло рассмеялся.

– Со смертью договориться? Я восхищен. Нет, правда.

А Тарре помрачнел еще больше.

– Правда в том, что все устали. Не только на севере. Устали надеяться, ждать царя, верить, что будет что-то хорошее.

– Эй, но ты-то веришь? – Лекко попытался заглянуть брату в глаза. – Ты, будущий Хранитель?

– Я верю, – Тарре тряхнул головой. – Отец верит. А какой от этого прок? Сам знаешь, один воин – не воин.

– Ну, это как сказать, – Лекко неожиданно подмигнул брату. – Я один ходил по самым дальним дорогам Севера и принес новость, которая, надеюсь, всем поднимет дух.

И тихо, чтобы его услышал только брат, произнес:

– Я видел сияние над Утгардом. Тем, прежним.

Потрясенный Тарре уставился на него, как на привидение.

– Нет, – только и смог вымолвить он.

– Да! – резко ответил Лекко.

– Правда? – Тарре все еще не верил услышанному.

– Неправда! – передразнил его Лекко. – Что вы все заладили одно и то же? Отец спросил, не ошибся ли я, ты туда же… Вот если бы сияние видел господин мой Тарре, никто не усомнился бы в его словах! А Лекко может только врать и ошибаться!

– Ну, врать ты точно можешь, – заверил Тарре. – Но ошибаться – нет. Просто, уж больно весит такая…

Он покрутил рукой в воздухе.

– Вроде ждали, ждали, считай, наши предки ждали, мы об этом с рождения слышали, а все равно – неожиданно. Постой… – Тарре схватил брата за куртку. – Ты что, к Вратам подходил?

– Изначальный! – закатил глаза Лекко. – Опять... Неужели, чтобы увидеть сияние, нужно подходить к Вратам?

– Может, и не нужно, но…

Тарре посмотрел в прищуренные зеленые глаза и уверенно проговорил:

– Ты точно там был.

– Я отцу поклялся Изначальным и Владычицей, что не подходил к Вратам, – Лекко убрал от себя руки старшего.

– Да ты что! – Тарре снова вцепился в брата, от волнения тряхнул его так, словно хотел выбить, разнести в труху услышанное. – Спятил?! Такие клятвы давать? Ты что, смерти себе ищешь?!

– А хоть бы и так, – осклабился Лекко. – Будешь скорбеть? Сильно?

– Дурак! – Тарре оттолкнул его от себя.

– И что теперь? – спросил он после недолгого молчания.

– Теперь – Совет, – сказал Лекко. – Пойди, вытряси моль из своего золотого плаща, наследник. И не кривись, словно меня уже гадюкам скормили. Говорю же, я не подходил к Вратам.

Тарре двинул младшего брата кулаком в плечо.

– Вредный ты, как тролль! – сообщил он Лекко.

– Прости, господин мой Тарре, – Лекко принял самый смиренный вид. – Ты меня недооцениваешь. Я вредный, как всё Пограничье. Когда явится царь, ты ему об этом расскажешь, и он велит отрубить мне голову. И будет Утгарду благо. А сейчас иди, готовься, дурачина! Если я хоть что-нибудь понимаю, Совет уже недалеко.

***

Лекко как в воду глядел. Хранитель престола решил не откладывать столь важное дело. Спешно созвали старейшин главных утгардских родов на тайный, или Малый совет, который собирался, когда Великий Совет, с участием всех знатных и славных утгардцев, был нежелателен либо невозможен.

Над Алмазным престолом, чья стрельчатая спинка возносилась ввысь, словно миниатюрная башня, зажгли драгоценный светильник, выточенный мастерами-альвами из прозрачного голубовато-белого самоцвета. Его свет вспыхивал бесчисленными разноцветными искрами в диамантовых гранях. На спинке трона алмазы складывались в изображение лежащего волка, вписанное в круг из свернувшейся кольцом змеи. Трон и светильник были копией тех, что оставались во дворце утгардских царей. Рядом с троном на золотом кресле восседал Хранитель престола. По обе стороны от него стояли сыновья Ярме. Пребывать в Совете стоя им полагалось не только из почтения к старейшим: в Царской палате, куда стражу не допускали, сыновья служили охраной правителю.

Вдоль стен расположились старейшины. Им полагались дубовые кресла, отделанные серебром. Еще им полагалось внимание правителя, даже в тех случаях, когда он уже все решил. Этой привилегией, как и любой другой, охотно злоупотребляли, так что советы затягивались порой на несколько дней. Но сейчас Хранитель Ярме был склонен найти решение как можно скорее.

– От дедов наших мы знаем, что сияние предвещает не только приход царя, – он помолчал, добиваясь предельного внимания всполошенного вестями Лекко Совета. – Оно предвещает также великое зло, с которым царю предстоит сразиться. Зло давно уже поселилось на утгардских землях, и с каждым днем собирает с нас все более тяжкую дань. Мы уже не раз встречались с ним, не раз, увы, встретимся. Откуда же и как придет царь, нам неведомо. Этим могут воспользоваться наши враги, которые тоже знают о пророчестве. Люди, между тем, устали. Сейчас общины Утгарда только предлагают нам искать…– он поколебался – ..выход, но вскоре они начнут его требовать. Что посоветуете, славнейшие, чтобы нам не прозевать избранного, не обмануться самозванцем и не дождаться смуты?

Один за другим поднимались славнейшие сказать свое слово, и Ярме зорко следил, чтобы говорили они по существу. Только вот по существу-то ничего не находилось. В конце концов, большинство склонилось к мысли, что надо ждать знамения Владычицы. «Владычица», – каждый, находившийся в зале, повторял это словно заклинание.

– Почему Владычица? – не вытерпел Лекко. – Утгардские цари получили власть от Изначального. Значит, и новый царь связан сИзначальным.

Старейшиныпереглянулись, не зная, как повести себя в ответ на столь великую дерзость. Тарре смотрел на брата как на полоумного. В присутствии старших младшие говорили только с их разрешения. В Совете это правило умножалось многократно, оно не знало исключений.

– Лекко, твои выходки становятся несносными, – голос Хранителя Ярме звучал холодно, но видно было, что он не на шутку разгневан. – Выйди и жди! Когда Совет окончится, я решу, как смирить твою гордыню.

Лекко стиснул зубы, чтобы не наговорить лишнего. Кроме свары всё равно ничего не выйдет. Он молча поклонился и направился к двери.

– Позволь, о Высокий, – почтительно, но твердо вмешался Найме, первый, после правителя, старейшина Утгарда. Найме справедливо считался не только самым влиятельным, но и самым разумным среди родовых вождей. – А ты, Лекко подожди.

– Твой сын говорил от сердца, – неторопливо продолжил Найме, обращаясь к правителю. – Раз уж обычай все равно нарушен, пусть скажет, что думает. Возможно, молодость найдет дорогу там, где старость видит лишь топи и бурелом.

Большинство старейшин одобрительно кивнули.

– Говори, – после некоторого колебания разрешил Хранитель.

Лекко вернулся к золотому креслу.

– Будем ждать знамений – потеряем время, – он тряхнул головой, рыжие пряди зазмеились по плечам, словно потоки огня. – Утгард чтит обычаи? Так вспомните: первый царь не пришел, его позвали. Мы все знаем эту историю: ребенок, найденный в лодке среди камышей, тот, в ком воплотился дух Изначального, пришел на зов наших предков и избавил их от порождений холода и мрака. С тех пор в Утгарде наследника не возводили, а призывали на трон. Значит, и сейчас мы должны призвать царя, которого ждем. А для этого надо его найти. Как можно скорее. Вы говорите, утгардцы устали от бесконечных сражении ? Так вот вам еще одна хорошая новость: царь, если верить пророчеству, сразится с источником зла один на один. Он не поведет войска в бой. Он сам себе будет войском.

По залу пронесся одобрительный шум.

– И где ты предлагаешь его искать? – спросил Ярме.

– В Асгарде.

Гул недоумения пронесся в ответ. Ярме поднял руку, призывая к тишине.

– Что-то я не припомню, чтобы Утгардом когда-либо правили асы, – насмешливо проговорил он.

– Я не сказал – ас, – Лекко наклонил голову, скрывая ответную усмешку. – Я сказал, искать надо в Асгарде. Асы знают тайны мироздания, утерянные нами. Пока мы заняты Пограничьем, они следят за тем, что происходит во всех Девяти мирах. В Асгарде – ответ на наши вопросы.

– Асы вряд ли хотят возвышения Утгарда, – возразил Найме. – Они откажутся помогать, либо направят на ложный след.

– Либо попробуют воспользоваться пророчеством и подкинут нам своего претендента, – подал голос старейшина Икке.

– Останавливаясь на ночлег, следопыт не всегда рассказывает хозяину дома, кто он и откуда пришел, – ответил Лекко. – Можно не открывать асам свои цели. К тому же, хоть асы горды и честолюбивы, они не дураки. Даже возвысившийся Утгард не будет угрожать Асгарду гибелью, а вот зло, способное отворить Врата, уничтожит всё, асов в том числе. Позвольте мне попытать счастья, и, если я ошибся, тогда накажите за дерзость!

Найме осторожно кашлянул и вопросительно посмотрел на правителя. Тот кивнул, разрешая ему говорить.

– Твое предложение неожиданно, – начал старейшина. – Настолько неожиданно, что… – он помедлил и неожиданно завершил – ..с ним стоит согласиться. Когда начинают сбываться пророчества, привычные пути оказываются негодны. Надо пробовать новые.

– В конце концов, ничего другого никто предложить не может, – буркнул великан Хиссе, в молодости склонный к дерзким выходкам и тоже не сильно почитавший обычаи.

В зале раздалось сдержанное гудение. Старейшины перешептывались и кивали головами.

– Мы склонны отозваться на просьбу твоего сына. Но решать тебе, о Высокий! – заключил Найме.

Правитель Ярме ответил не сразу. Он, казалось, взвешивал каждое из услышанных им слов, что-то напряженно искал – какое-то связующее звено между бесполезной разумностью и безумием, сулившим хоть малую надежду.

Наконец, он нашел то, что искал, и лицо его немного прояснилось.

– Надо вопросить Видящую, – торжественно объявил правитель. – Какой путь она укажет, такой и изберем. Завтра утром сыновья мои Тарре и Лекко отправятся в Рощу исполняющихся снов и принесут нам ответ от той, что хранит пророчества.

Лекко чуть не до крови прикусил губу с досады. Но сделать уже ничего нельзя. Правитель Ярме поднялся из золотого кресла, подавая знак к окончанию Совета.

ЛИЛА

Ему снилась Корона Севера. Звезды, сиявшие ярче и великолепнее асгардских алмазов, срывались с неба, одна за другой, оставляя за собой длинный лучистый след. Вот канула в темноту ночи седьмая, последняя. Он искал их тайным зрением и не находил. Все другие звезды померкли, небо сделалось белесым от мертвенного сияния, вставшего над необъятным, раза в два больше Асгарда, городом. Пустой, давно покинутый, но не поврежденный, город был похож на кокон, жизнь в котором затаена и в любой миг готова проснуться.

Город был прекрасен. Очертания его, ясные, но не строгие, легкие, но не бездумные, безупречные, но не холодные, влекли к себе, как с детства влекла его к себе всякая красота. В оперении сокола он летел над городом и, одновременно, стоял перед сомкнутыми исполинскими вратами, преграждавшими дорогу. Блестящую поверхность утгардской стали покрывали узоры из горного хрусталя. Нет, не узоры – руны.

«Он царь и узник, Он враг и союзник. Ведет во тьму, но выводит к свету, повитый смертью, бессмертьем одетый. Он победитель, и Он – побежденный, ниоткуда пришедший, до рожденья рожденный».

Он вчитывался в знаки на Вратах, словно вспоминая какую-то связь с этим мертвым великолепием. Какую? Возможно, причина странного чувства в том, что его самого в Девяти мирах считали отчасти мертвым – существом с непревзойденным разумом, но без души, не способным любить или сострадать. Говорили, что все вызываетв нем любопытство, и ничто – привязанность. Он не возражал, ибо пререкания показывают, что тебя уязвили, а его невозможно было уязвить. Да и так ли уж неправы его обвинители? Привязывает ли его что-то к Асгарду или любому из миров? Впрочем, он любит лошадей, змей и волков. Это – как все, что он делает, сбивает других с толку. Разве могут нравиться одновременно змеиный холод и благородство горячего коня, спрашивали его. И снова он не спорил, не оправдывался, не отвечал. Усмешливое молчание делало его самого похожим на змею.

Но вот здесь, на Вратах, сомкнувшихся столь плотно, что они больше походили на стену из литой стали, руны гласили:

«Волк и Змей Врата отворят, смертному бог станет как брат».

Загадочные слова складывались в предчувствие. На водах памяти закачалась лодка с рыжеволосым гребцом, которого он спас от тени.

Послышалась тихая музыка. Врата медленно отворились. Из них хлынул поток теплого света, сравнимого с весенним солнцем. Раздалось пение соловьев, запахло полевыми медоносными цветами. Навстречу ему шел юноша, почти мальчик. Золотые кудри слегка развевались от ветра, синие глаза смотрели дружески и понимающе. Юноша протянул ему руку. И тут в грудь прекрасного отрока вонзилось что-то острое, что он принял за стрелу. Юноша упал. Складки белого плаща на груди окрасились кровью, из них торчал стебель незнакомого ему растения с расцветшим снежным цветком. Над юношей стоял рыжеволосый. Что-то заставило его поднять глаза, и он увидел, наконец, семь звезд, которые высматривал, пока летал над городом.

Корона Севера сияла над его головой.

Он засмеялся и показал утгардцу, чтобы тот встал рядом.

ВЕТВЬ ТРЕТЬЯ

В Утгарде готовились к Празднику Побеждающего Солнца. Ворочали на вертелах поросят, начиняли сливами уток, пекли сурии – круглые, сладкие хлебы, долго сохранявшие жар очага. Девушки вышивали изображения Владычицы на многоцветных поясах и покрывалах, шили новые белые одеяния для Посвященных, ее служителей. Парни припасали подарки для своих суженых, меж тем как их отцы совместно с отцами будущих невесток устраняли последние помехи к сговору, неизбежные при обсуждении приданого и, особенно, доли жениха, получаемой при выходе его из отцовского дома. В Утгардалоку, где проходили основные церемонии многодневного праздника, прибывали сыновья знатных семей, их дружинники, крестьяне из окрестных сел, охотники и рыбаки из дальних лесов.

Среди толпы, собравшейся на городской площади в поисках нехитрых развлечений, выделялись три путника в черно-зеленой одежде. Они шли молча, не обращаясь друг к другу ни словом, ни взглядом, но видно было, что все трое составляют нерасторжимое целое. Видимо, ими двигало великое стремление и шли они к немалой цели, но Лекко давно уже не встречал столь безмятежных лиц. Ни малейшего напряжения, ни единой тени во взгляде и улыбке. Каждый держал в руке деревянный посох с заостренным бронзовым двузубцем. Меж двумя остриями сверкал темно-голубой камень. Знак Изначального.

Увидев едущего верхом Лекко, путники, не сговариваясь, подняли посохи и начертали в воздухе руну мира.

Сердце Лекко забилось, как птица в силке. Соскочил с коня, бросился к ним. Он и сам не знал, что его притянуло, о чем хотелось спросить или попросить. Низко поклонился и остался стоять, смущенный своим детским порывом.

Один из путников, по-видимому, старший, снова улыбнулся, обнажив крепкие белые зубы. Осторожно приложил острие посоха к груди Лекко. Потом показал на не заплетенные рыжие волосы сына Ярме и сделал движение обеими руками, как будто разрывал что-то. Сердце Лекко подскочило к горлу. Чего бы он ни дал, чтобы разорвать не им заключенный договор с Владычицей! Он поцеловал державшую посох руку и почти бегом вернулся к нетерпеливо ожидавшему Тарре.

– Какого тролля? – буркнул старший брат. – Что ты все время лезешь на рожон?

– Что я сделал? – с невинным видом спросил Лекко.

– Я тебе должен объяснять?! – возмутился Тарре. – Где это видано, чтобы Посвященный возле Путников терся?

– Да я ни слова им не сказал! – в глазах Лекко плясали все зеленые тролли Пограничья.

– Ну да! – Тарре в досаде бросил удила. – Младенцы, и те знают, что Путники даже друг с другом не разговаривают, и не заговорят, пока царь не вернется. Но ты же к ним побежал не славного праздника пожелать. И руками они не просто так махали. Для чего ты нарываешься, для чего?! – раздраженно продолжал Тарре. – Вчера на Совете выскочил… Если бы не старейшина Найме, тебе на рот железо бы надели. То-то радость – на празднике с удилами ходить! И если кто из Посвященных узнает о твоих шашнях с Путниками, неприятностей не оберешься.

– Я не Посвященный, – отрезал Лекко. – Когда стану – сам к ним не подойду. Стыдно будет.

Младший сын Ярме пустил коня вперед, мало заботясь о том, что наследника обгонять не положено. Тарре не стал его останавливать. Он уже раскаивался, что затеял этотразговор.

В душе наследник Хранителя престола понимал брата. Ладно бы, второй сын Ярме родился хилым или смирным. Но во всем Утгарде не было следопыта лучше, и никто пока не сумел превзойти его в умении стрелять из лука. Убитых троллей за «незаплетенным» числилось больше, чем за любым из тех, кто носил косу. Но на следующий год ему исполнится два десятка зим, и прирожденный воин обречен стать полумужем, зависящем от защиты тех, кем мог бы предводить. А все потому, что Лекко выпало родиться младшим в семье Хранителя престола. По стародавнему обычаю младший сын правителя становился главой служителей Владычицы. Это немалая поддержка вождю, но для того, кто не имел призвания к подобной роли, она означала прижизненную смерть. И хоть бы отдавали в святилище Владычицы с детства, чтобы Посвященный не знал, чего лишается. Так нет, ему позволяли вырасти, кем хочет, а потом говорили: будешь делать то, что предписывает обычай!

…За городом Лекко немного остыл. Теперь братья ехали вместе. Утгардские кони, о которых поговорку сложили, что за таких не жаль отдать солнце, луну и красавицу Фрейю, быстро домчали их до зеленых холмов, поросших священными деревьями березайти. Изящные белые, с черными метинами, стволы, словно светящиеся изнутри,источали тонкий душистый запах, погружавший в дремотную задумчивость. Это была Роща исполняющихся снов.

Братья расседлали коней и оставили пастись на опушке.

– Дальше пойду один, – заявил Лекко.

– Даже не думай, – Тарре всем видом показал, что на этот раз уступать не намерен.

– Зачем ты вообще здесь? – разозлился Лекко.

– Присматривать за тобой, – хмуро ответил Тарре . – А то Видящая сны скажет одно, ты наплетешь другое. Отец решил: будет лучше, если я послежу. Говори с ней, сколько хочешь и о чем хочешь, но ответы буду запоминать я.

– Пошли тебе Изначальный крепкую память! – ехидно отозвался Лекко.

***

..В сердце рощи росло огромное старое дерево, прародитель окружающей белой грезы. Братья подошли к дуплу в теле исполина. Заглянули внутрь. Дупло напоминало пещеру. Темнота внутри была столь плотная, что никак не получалось определить его глубину.

– Кто без дела ждет, ничего не выждет! – вдруг сипло закаркала темнота.

Тарре принял сказанное за приглашение, и занес было ногу, чтобы спуститься в дупло.

– Нет! – выкрикнула темнота. – Пусть рыжий спустится! Один. С ним говорить буду.

Лекко посмотрел на брата с таким выражением, будто хотел сказать: «Что, съел?» Тролли в зеленых глазах уже не плясали – неслись вприсядку.

– Наврешь – убью, – грозно пообещал обескураженный Тарре.

– Не сомневаюсь, – во весь рот ухмыльнулся Лекко, ныряя в дупло.

..Внутри непроницаемая тьма оказалась светом. Обиталище пророчицы было уставлено глиняными плошками величиной не больше ладони. В них горели фитили, скрученные из пуха нитари, того, что шел на легкие ткани для женских одежд. Масло, судя по запаху, было из его же семян. Удивительным казалось, как огонь до сих пор не спалил дерево вместе с его обитательницей.

Среди светочей Лекко увидел сидевшую на дне дупла очень маленькую, высохшую от старости женщину с растрепанными серыми волосами. Волосы сливались с такой же серой одеждой, так что старуха казалась укрытой только ими.

– Гладкий! – старуха послюнявила палец и вытащила на поверхность плошки утонувший в масле фитиль.

На Лекко она не смотрела.

– Рыжий, а веснушек нет, – продолжала она голосом простуженной вороны. – Ни бугорочка, ни волосочка, ни бородавки.

Она поднялась, ковыляя, подошла к Лекко. Погладила по руке.

– Божья кожа, – рассмеялась Видящая, показав четыре желтых клыка.

– Что? – растерялся Лекко.

– Прежде, чем тебя родить, мать змея видела, да? Змей – золотая кожа…

Лекко не помнил, чтобы когда-нибудь чего-нибудь боялся. Но тут он почувствовал, как холодеет. Мать открыла этот сон только ему. Она опасалась за Лекко – сон мог быть истолкован по-разному. Но, выходит, Видящая все знает. Может быть, в самом деле, эта старая женщина знает больше, чем он думает?

– Золотой змей, – продолжала старуха. – И белый волк. У Изначального обликов много. Одного в снегах нашли, другой в палатах родился. Разные, совсем разные, а едины. У Изначального обликов много…

Она замолчала и вдруг резко проговорила:

– Служить будешь!

– Это я и так знаю, – усмехнулся Лекко.

– Не знаешь, – хитро прищурилась старуха. – Как его зовут?

– Его? Владычице я буду служить. И старшему брату.

– Ничего не знаешь! – рассердилась Видящая. – Глупый! Божье тело, смертный ум! Но без этого нельзя, нельзя… У Изначального обликов много. Среди смертных, среди богов…

– Чего ты ищешь? – без всякого перехода спросила она.

– Помощи Утгарду, – ответил Лекко.

– Помощи проси у того, кто имеет силу помочь.

– Ты про богов говоришь? – надежда Лекко угасла так же быстро, как загорелась. – Боги не помогут тому, кто сам себе не помогает.

Нет, не найти ему здесь дельного совета. Как, впрочем, он и полагал с самого начала.

– Станешь на многих надеяться, ни один не поможет, – Видяшая вернулась к тому месту, где сидела прежде. – Найди одного – придет сила многих.

– Царь должен явиться в Утгард. Где мне искать его? – прямо спросил Лекко.

– Ищут в пути, – Видящая с трудом опустилась на подстилку из древесной трухи. – Умеешь видеть – найдешь. Жемчужина в раковине спрятана, а та песком засыпана, иногда и сором.

Лекко поморщился.

– Так можно вечно искать, а у нас нет вечности в запасе. Если зло отворит Врата, Утгард падет, и другие миры тоже.

– Крыша серебром крыта, – пробормотала старуха, глядя на застывшие в душном воздухе огни. – Там не ищи, ищи рядом. Тот, кто хранит глаз одноглазого, о нем расскажет. Он знает.

Старуха строго взглянула на Лекко и махнула рукой: пора, мол, и честь знать…

***

– ..Что она сказала? – Тарре подскочил к дуплу.

Ошеломленный тем, что услышал, Лекко не заметил, как позволяет брату вытащить его из дерева.

– Сказала: надо отправляться в путь, – проговорил он, – но не сказала куда. Хотя, подожди… – Лекко в волнении схватил Тарре за плечо. –Крыша серебром крыта… Валаскьяльв! Палаты Одина! Я прав. Царя надо искать в Асгарде!

Тарре недоверчиво и хмуро посмотрел на брата.

– Ладно, потом поговорим, – промолвил он.

Тронул Лекко за плечо, понуждая возвращаться, но тут дупло снова каркнуло.

– Гладкого ищи, как сам! – прокричала темнота. – Слышишь, божья кожа?! А ты, медведь, пойдешь, куда он скажет. Не пойдете – пропадете!

Выкрикнув эти слова, дупло забормотало: «Цепи снять надо… цепи… цепи…» – и затихло.

– Ну что? – Лекко приподнял краешек рта в снисходительной усмешке. – Теперь веришь… господин мой Тарре?

ЛИЛА

Он провожает взглядом вереницу всадников. Кони выплясывают, в сознании своей красоты и силы, под светлобородыми мужами и их женами, чьи волосы напоминают спелое зерно. Солнце зажгло огонь на затейливо свитых гривнах, тонких ожерельях и ажурных браслетах, на золоте и шелках, парче и самоцветах. Веселая процессия направляется в рощу Ходдмимир, чтобы провести первые обряды встречи великого Праздника Света, самого долгого и самого многосмысленного дня в году. Этот день отворяет тайные тропы и открывает тайные знания.

Как часто он пользовался этими тропами, как уверенно, словно дома, чувствовал себя в иных мирах. Нет, не в тех, что именуют Девятью. Здесь его появление вносило сумятицу в привычный ход событий, меняло порядок вещей, вызывало гнев и жажду мести. Но теперь Девять миров могут быть спокойны. Люди, ётуны, альвы надежно защищены от его шуток. И его не увидят больше в ритуальной процессии, едущей в медвяный Ходдмимир. Зато он видит всех ее участников, несмотря на разделяющее их расстояние. Для тайного зрения не существует расстояний.

Он останавливает взгляд на той, что вырастила его и полюбила как сына. Может быть, потому что ее родному сыну потребовалось девятькормилиц, она же кормила своим молоком сына приемного, и материнская привязанность досталась ему же. Царица Асгарда чувствует его взгляд и оборачивается, всматриваясь в пустую дорогу. Ее лицо прекрасно и печально. Он расстилает перед ней ковер из белых и алых цветов и посылает впереди нее звонко щебечущую птицу. Он знает, что это сердце всегда открыто для него.

Он смотрит на того, кто нашел его ребенком в снегах Пограничья и принял в свой дом, исполненный самых великих ожиданий. Но, похоже, этим надеждам не суждено сбыться. От таинственного найденыша ждали исполнения древних пророчеств. А получилось существо, чьи стремления неведомы, чувства непонятны, а поступки не вписываются в установления асов и альвов, ванов, ётунов и людей, обитателей всех возможных гардов и хеймов. Даже нечисть Пограничья вызывает меньше недоумения. С ней известно, что делать – сражаться. А с ним… Впрочем, выход найден. Всеотец надежно оградил от него всех остальных. Отныне он безвреден, а, вместе с тем, и бесполезен.

Впрочем, так ли? Владыка асов никогда ничего не делает попусту. И зачем-то ему ведь привиделся вчерашний сон…

ВЕТВЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Столица асов ошеломляла. Круглый в плане город состоял из княжеских дворов, один великолепнее другого. Простых домов здесь не было: все сплошь разноцветный камень, чеканная бронза, ажурное серебро, золото, кость айраватов. В садах, окружавших палаты, круглый год благоухали цветы и плодоносили деревья. Ветви клонились под тяжестью спелых яблок, груш и соблазнительного вида неведомых плодов. С искусственных горок низвергались садовые водопады и неслись в пруды, наполненные прозрачной и прохладной водой. Оград в Асгарде не признавали, и взору ехавших верхом семерых утгардцев, во главе с Тарре, являлись прекрасные асиньи. Асгардские жены и девы гуляли по тропинкам среди сладко пахнущих цветов, плели венки, пели и слушали истории, что рассказывали скальды, вышивали, сидя в увитых зеленью беседках, играли с детьми или подругами. Палаты, площади и места для конных ристалищ и воинских игр располагались вдоль улиц, прямыми лучами деливших круг на равные доли. По гладким дорогам ехали верхом светлобородые всадники, учтиво приветствовавшие утгардских гостей. Рядом торопились по своим ежедневным делам менее знатные, но не менее гордые своей причастностью к бессмертию и славе Асгарда. Под лучами вечного лета котел асгардской жизни весело кипел и пенился медовым соком.

Дорога от Радужных Врат вела к центру круга, величественному Валаскьяльву. Гостю можно было не спрашивать, где находятся палаты Владыки асов – свет, отражавшийся от крытых серебром кровель, служил лучшим проводником. Лекко порадовался этому обстоятельству. Не хочешь привлекать лишнее внимание – не стоит задавать лишние вопросы. Тем более что, по его совету, Тарре не открыл Стражу Биврёста, лучистой дороги в Асгард,их истинную цель.

– Хотим хоть раз побывать у асов на Празднике Света, – сказал наученный младшим братом Тарре, улыбнулся и покраснел. Он не умел врать.

Страж моста Хеймдалль изучающе посмотрел на сына утгардского правителя.

– И только? – спросил он.

Тарре покраснел еще сильнее.

– Господин, – вмешался Лекко, приблизившись к Хеймдаллю с самым смиренным видом. – В Утгарде знают, сколь ты проницателен. Мы и правда пришли не только асгардского меда выпить. Мой брат, – он понизил голос, – влюблен в одну молодую асинью. Он видел ее всего лишь раз, когда вместе со своим отцом, Хранителем престола, гостил у Владыки Одина, однако не в силах ее забыть. Может быть, это большая дерзость – смертному любить бессмертную, но развемы вольны над нашими сердцами? Мой брат клянется, что будет почтителен с ней и не оскорбит ни словом, ни делом. Лишь увидеть и поговорить – всё, чего он хочет.

– Где живет твоя возлюбленная? – спросил Хеймдалль у Тарре.

– Мой брат не знает точно, господин, – быстро ответил Лекко. – Где-то возле палат Владыки Одина.

– Почему он не скажет об этом сам? – поинтересовался дотошный Хеймдалль.

– Таков обычай, – Лекко слегка склонил голову, – за наследника правителя говорит его младший брат.

– Впервые слышу о таком странном обычае, – Хеймдалль все еще не торопился пропускать гостей.

– В Утгарде много странных обычаев, господин, – не задержался Лекко с ответом. – Это все, что нам осталось от прежнего величия. Но если ты когда-нибудь пожалуешь в Утгардалоку, то увидишь, что гости нам желанны, и мы не задерживаем их у ворот.

Хеймдалль понял, что хватил лишку. Утгардцам нигде дороги не закрыты, в случае чего разговоры о чванстве и подозрительности асов разнесутся по всему Иггдрасилю, от корней до верхушки.

– Входите с миром! Асгард рад вам! – Страж посторонился, пропуская утгардцев в раскрытые Радужные Врата.

И вот теперь маленький отряд, снаряженный правителем Ярме искать, во исполнение слов Видящей, ожидаемого царя, двигался по направлению к среброкровельным палатам.

– Что дальше? – спросил Тарре, когда показались белые стены Валаскьяльва. – Обманув Хеймдалля, мы не можем теперь рассказать Всеотцу о наших поисках.

– Видящая не о Всеотце говорила, – возразил Лекко. – Она сказала искать не в Валаскьяльве, а рядом. И еще она сказала о ком-то, кто хранит глаз одноглазого. Его надо искать. О нем спрашивать.

– «Спрашивать»! – мрачно передразнил Тарре. – Так говоришь, будто мы хотим дорогу на рынок узнать.

Наследник уже жалел, что не отговорил отца от этой затеи. Здесь, в Асгарде, мысль о поисках царя представилась ему донельзя нелепой. Кого и почему они должны искать? Если пророчество верно, царь придет сам. А если это древние выдумки, ищи не ищи, толку не будет.

Лекко повертел головой, раздумывая, к кому обратиться. Мимо прошло и проехало несколько асов. Их вид был вполне доброжелателен, и младший сын Ярме уже собрался потолковать с одним, как вдруг краем глаза зацепил странную фигуру.

Кто бы ни был этот незнакомец, он не походил на асов. Высокий посох и медленная, будто у старика или тяжелобольного, походка странно не вязались с его молодостью. Длинный плащ-балахон, когда-то черный, но со временем вытрепавшийся на швах до грязно-белого, говорил о бедности, которой не могло быть в Асгарде, или о полном пренебрежении к себе, что у асов тоже не встречалось. Загадочный прохожий был безбород, как утгардцы, и черноволос, как жители Ирайма. Прямые, угольного цвета волосы неряшливыми прядями свешивались на плечи. Время от времени обладателю посоха приходилось отводить их в сторону, чтобы не мешали видеть, и тогда открывался высокий благородный лоб. Само лицо следовало также признать царственным и благородным, вот только чересчур тонкие губы придавали ему двусмысленное, хищное выражение. Вместе с тем, лицо это было трогательно-чистым, как у ребенка. «Божья кожа… – вспомнил Лекко слова Видящей. –Гладкого ищи, как сам…».

Брат Тарре чуть не кувырком свалился с коня и в два прыжка догнал черный балахон.

– Господин, окажи снисхождение гостям вашей славной столицы, – низким поклоном Лекко преградил путь диковинному асу.– Мы нуждаемся в совете.

– Ты уверен, что я дам хороший совет? – безбородый поднял глаза.

Прозрачно-голубые, бездонные как небо. И непостижимое выражение, в котором переплелись всезнание и неведение, понимание и отстраненность, абсолютная сила и столь же абсолютная слабость. Под этим взглядом для Лекко исчезло все окружающее. Нет, не так: окружающее предстало в ином виде и приобрело иной смысл. Он и сам ощутил себя другим. Словно только что встретил себя настоящего. Узнавание – так мог бы определить утгардец это чувство.

Он не мог сказать, сколько времени длилось его оцепенение. Он понял лишь, что незнакомец ждет, и это вернуло в летний полдень прежнего Лекко.

– Я ни в чем не уверен, господин, но у меня нет выхода, – младший сын Ярме поклонился снова.

– Вокруг много асов, спроси, что хочешь, у них, – предложил одетый в черное.

– Много, – согласился Лекко. – Но Изначальный указал на тебя.

– Изначальный? – тонкие губы растянулись в пренебрежительной улыбке. – Ах да, слышал. Ты, наверное, один из прорицателей, торгующих Его именем. На Путника не похож.

– Я не прорицатель и не Путник, господин, – вид Лекко выражал такое смирение, что его впору было показывать в святилище в Очистительный день. – Я всего лишь бедный утгардец, ищущий то, что, возможно, никому не под силу найти.

– Что же ты ищешь?

– Господин, – глаза Лекко увлажнились, – я уже сказал, что всего лишь бедный утгардец. Над моей головой властны старший брат, отец, старейшины и Владычица, гневом которой мне постоянно угрожают. Не прогневайся, если я не отвечу прямо на твой вопрос. Не прогневайся, если осмелюсь спросить тебя: дворы каких славных асов расположены рядом с палатами Владыки Одина?

– А ты наглец, – с одобрением сказал незнакомец. – Что же, садись, поговорим.

Товарищи Лекко оторопели, увидев, как тот помогает одетому в черное усесться прямо на обочину дороги и пристраивается рядом. Тарре хотел было подъехать ближе, но Лекко такзамахал рукой, отгоняя брата, что наследник Ярме не решился им помешать.

– Ближе всех к Твердыне Вечности располагается неразрушимый Бильскирнир. Это палаты Тора, – заговорил незнакомец, для верности чертя острым концом посоха на клумбе с лиловыми и белыми цветами. – Их легко узнать, они выстроены из неотесанных, как сам хозяин, каменных глыб. Глыбы эти красны и горят золотыми искрами. Вот тут располагается двор Улля – Идалир, его опознаешь по знаку стрелы на стенах. Дальше Глитнир, где живет Форсети. Конек его кровли высеребрен, а придверные столбы отлиты из золота. Наконец, бело-золотой Фолькванг, Поле Битвы – в нем обитает Фрейя. Если задержишься в Асгарде, тебе этого поля не миновать.

– Скорее уж, она привлечется моим братом, – ответил Лекко.

–Ты плохо знаешь Фрейю. Я ответил на твой вопрос?

– Это все ближайшие палаты?

– Ближайшие – все.

Лекко был разочарован. Ничто из услышанного не указывало, где вести поиск.

– Прости, господин, – утгардец решил зайти с другого конца, – смею ли я спросить, кто в Асгарде слывет самым мудрым после Владыки Одина?

– После Владыки Одина – царица Фригг, – чуткое ухо Лекко уловило, как голос его собеседника потеплел.

Ас замочал и вдруг добавил:

– А наравне с Владыкой Одином – Мимир. Его палаты далеко отсюда, но от них к Валаскьяльву ведет самый короткий путь – под землей. Всеотец часто советуется с Мимиром. Они даже хранят залоги друг друга: глаз Повелителя асов и бессмертие Мимира.

Лекко чуть не подпрыгнул.

– Если тебе нужны еще советы, – незнакомец начал подниматься, вцепившись обеими руками в посох, – можешь обратиться к нему. Мимир не прогоняет просящих. С меня же довольно.

Подниматься черноволосому было тяжело. Лекко поспешил подать ему руку и вдруг почувствовал, как сильна холодная ладонь диковинного прохожего. Утгардец подумал, что посох в такой руке может служить оружием не хуже копья. А распрями незнакомец сутулую спину, оказался бы на голову выше Тарре.

– Господин! – Лекко прижал руку к сердцу. – Назови себя, чтобы я знал, кого мне благодарить перед богами и восхвалять перед друзьями.

– Хочешь знать, кто я? – тонкие губы чуть дернулись. – Городской дурак. У вас таких нет?

ЛИЛА

«Найди друга», – посоветовал Хёнир, отправляясь заложником к ванам. Сам Хёнир так к нему привязался, что даже новое прозвище получил – «друг Локи». Что привлекало осторожного ровесника Одина в безрассудном приемном сыне Владыки асов? Может быть, то самое молодое безрассудство, незнакомая Асгарду свобода? Или вера в то, что пророчество все же касается «волчонка», как прозвали Локи альвы? Или чувство, что за непредсказуемостью скрывается некая тайна, видится некая цель?

Вряд ли Хёнир смог бы толком объяснить, да он и не пытался. Одно он знал несомненно: жизнь – это поход и битва. Короткие, как у смертных, или вечные, как у богов, но именно поход и битва. Блистающий ас, как прозвали Хёнира за любовь к богатым нарядам, хотел, чтобы тот, кто ведал его помыслы, не остался одинок на своей дороге и на своем поле сражения.

Только вот друг здесь нужен особенный. Чтобы был как Локи, но на него не похожий. Сбыточно ли? Даже Хёнир не стал для него другом в той мере, в какой Локи стал для Хёнира. Друг – тот, в ком узнаешь самого себя. А найдется ли в Девяти мирах кто-то, в ком узнает себя узник асов?

Мысли вновь возвращаются к рыжеволосому утгардцу, с кем Локи встретился сегодня. Он не сомневается, что привлекший его внимание обладатель лука столь же одинок, хоть и по другим причинам. У него тоже нет друзей. Локи это знает. Он знает, кажется, все о каждом. Это и есть непреодолимая преграда между ним и остальными. Любовь, дружба, живое чувство возможны лишь, когда не знаешь другого и каждый раз открываешь его для себя заново. Он же слишком хорошо ведает помыслы. Хотя, что-то связывает его с этим смертным из Ожидающего народа. К утгардцам должен прийти царь, обещанный пророчеством. Рыжеволосый ищет его. Значит, он верит, что царь вернется?

Легенда, подвиг и чудо начинаются с пустяков. Локилюбопытно было узнать, что делает спасенный им охотник в лодке. Открыв тайное око, он увидел рыжеволосого, в одежде знатных утгардцев, посреди какой-то пещеры. Нет, не пещера, – дупло старого дерева. В дупле обитала старая женщина с острым птичьим лицом. Вещунья, предсказательница. Она что-то говорила. Похоже, речь шла все о том же: кто первый откроет Врата – новообретенный царь или созревшее внутри Утгарда зло. Рыжий утгардец хотел действовать, но не знал как.

Локи вдруг захотелось встретиться с этим смертным. Он вложил в уста старухи слова о крыше, крытой серебром. Увидел, как загорелись глаза утгардца, вышедшего из дупла, и послал предупреждение для его брата. Теперь утгардец пришел в столицу асов. Возможно, Локи направил его по ложному пути. Но что из того? Сейчас опальному асгардскому князю хочется немного развлечься. А если утгардец его не разочарует, – что ж, можно поискать и верную дорогу.

ВЕТВЬ ПЯТАЯ

– Добро пожаловать в мой дом!

Приглашение подтвердил дружелюбный взмах руки. Тарре, еще не привыкший к прохладному сумраку после уличного яркого света, щурился, находя дорогу. Лекко, который мог, не мигая на солнце смотреть, напротив, чувствовал себя более уверенно и, лишь сообразуясь с обстоятельствами, пропускал старшего вперед. Коридор, по которому они шли, больше напоминал переходы в подземных обиталищах альвов – громадный, с потолком столь высоким, что, только запрокинув голову, можно было его увидеть. Однако драгоценные ковры на стенах показывали, что здесь живет не альв. Насельники Альвхейма ковры считали признаком изнеженности. Впрочем, ётуны, народ, к которому принадлежал хозяин дома, тоже предпочитали обходиться без ковров.

Асы с ётунами никогда особо не дружили, хоть в жилах половины из них текла ётунская кровь – уж больно привлекательными оказывались для светлобородых воинов дочери великанов. У самого Всеотца были сыновья от воинственных красавиц Ётунхейма. Но любовь к женам не означала дружбы между мужами. Ётуны чересчур любили войну и чужое добро. Договор между Ётунхеймом и другими мирами был попросту невозможен, а перемирия неизбежно оканчивались стычками, перераставшими в побоища между инеистыми великанами и асами, охранявшими миры. И все же Асгард не был отделен от Ётунхейма непреодолимой пропастью, ётуны не вызывали такого безусловного отторжения, как тролли и другие обитатели Пограничья. Несмотря на все счеты, время от времени в Асгарде появлялись великаны, заключавшие личный союз с асами и остававшиеся жить в Вечном Граде. Они никогда не действовали противЁтунхейма, но во всех остальных делах асы вполне могли на них положиться.

Самым знаменитым среди таких великанов был друг, советчик и сотрапезник Одина Мимир. Добродушный мудрец, ценящий веселье и роскошь, вызывал неподдельную симпатию жителей Асгарда. Когда он появлялся на праздничных ристалищах и представлениях, его приветствовали криками едва ли меньшими, чем Одина и Тора.

Дом Мимира был открыт для обитателей любых миров, и мудреца не нужно было просить о помощи дважды. Так и на этот раз: утгардцам стоило только постучать в двери, и вот уже исполинский хозяин исполинского дома вел Тарре и Лекко в покой для гостей.

Проходя по коридору, Лекко увидел в одном из незапертых покоев голову, столь искусно выточенную из горного хрусталя, что она казалась живой. Голова лежала на высоком столе-жертвеннике. Когда взгляд Лекко упал на нее, она медленно открыла глаза, равнодушно посмотрела и снова сомкнула прозрачные веки. Только что не зевнула. Лекко подивился таким чудесам, но благопристойно промолчал.

– Располагайтесь, как вам удобно! – предложил Мимир, приведя братьев в покой, напоминавший ларец с редкостями, и занялся распоряжениями, которые выполняли красивые рослые девушки-служанки.

Пожалуй, Мимир любит не только редкие вещи, подумал Лекко. И вдруг понял, что девушки сделаны из серебра и кости айравата.

– У тебя необычные служанки, господин! – заметил он.

– Да, – ответил Мимир. – Прекрасные! Не отвлекают от раздумий.

– Их создали альвы? – продолжал расспрашивать Лекко.

– О нет, – засмеялся Мимир. – Альвы даже женские украшения делают так серьезно, будто Мьелльнир куют. А эти феи были созданы из озорства. Правда, озорник не успел воспользоваться своей работой, но мне они служат безупречно.

Благодушный вид Мимира составлял странный, но приятный контраст с резким, изборожденным характерными ётунскими морщинами лицом. В раскосых красных глазах, предназначенных выслеживать добычу, светилось веселое и умное понимание. Кто бы мог сказать, что в теле ётуна живет душа, превосходящая своими качествами асов! Разве Мимир – не самое верное доказательство того, что все формы условны и не выражают сути?

– Нам бы тоже такие не помешали! – хохотнул Тарре, усаживаясь, по приглашению хозяина, за обильный стол.

Девушки принялись разрезать мясо и пироги, наливать мед в золотые ковши и раскладывать сладкие плоды в чаши из горного хрусталя.

– Да, тот, кто подарил мне этих служанок, многое умеет, – как будто с сожалением произнес Мимир. – Но он неосмотрителен, а мы недальновидны. Так часто бывает: миры ждут исполнения пророчества, но когда появляется тот, о ком оно говорит, его отвергают. Мы всегда ждем кого-то другого.

– Господин говорит о пророчестве Утгарда? – насторожился Лекко.

– Славных вам побед! – Мимир поднял наполненный до краев ковш в традиционном приветствии. – Пусть будет счастлив и мирен ваш дом! Пусть исполнится ваша дорога!

– Славных побед, господин! – ответили братья.

– О пророчестве говорят все чаще, – когда ковши опустели, Мимир вернулся к вопросу Лекко. – Неведомое до сих пор зло врывается в Девять миров и сеет смуту. Даже в Ётунхейме согласны, что царь Северной страны нужен всем. И я зря пил бы из источника мудрости, если бы не понял, зачем в Асгарде в эти дни появились сыновья Хранителя утгардского престола.

Братья замерли.

– Ты поможешь нам, господин? – с надеждой спросил Лекко.

– Смотреть – не значит видеть, внимать – не значит понимать, – уклончиво произнес Мимир. – Ваша удача зависит не от того, что я скажу, а от того, что вы услышите.

– Скажи, господин! – попросил Лекко. – Мы постараемся услышать.

По знаку Мимира служанки подлили братьям меду.

– Локи. Так назвал его Всеотец, – начал Мимир. – Еще его зовут сыном Одина, но моему другу он не родной. Владыка асов нашел его младенцем в снегах Исхейма. Не выдам великой тайны, если скажу, что Один усыновил найденыша не только из доброго порыва. Там, в снегах, младенца охранял гигантский белый волк, а когда Всеотец взял ребенка на руки, то увидел, что тот запеленут в змеиную кожу.

– «Волк и Змея дверь отворят», – медленно проговорил Лекко.

– Да, – утвердительно кивнул Мимир. – Это слова пророчества. Ребенка сопровождали знаки царя Севера, и Один почел за благо воспитать будущего владыку асом. Только вот аса из Локи не вышло. Никого не смущало, что он внешне не походит на обитателей Асгарда – Вечный Град кого только не видел. Но всех смутило, что он нарушал установления, казавшиеся нерушимыми. Сначала думали, что это ребяческое озорство, но затем поступки Локи стали смахивать на святотатство. А поскольку он обладает врожденным тайным знанием и ведает тайные тропы, то появиться в Альвхейме, Ётунхейме или Мидгарде для него не составляло труда. Доставалось всем, пока однажды все не пришли к Всеотцу на великий тинг и не потребовали великую виру с Злокозненного – так его прозвали к тому времени.

Первыми выступили альвы и поведали Всеотцу, что Локи совершил кощунство, о котором даже помыслить невозможно. Он проник в кузню, где куется великий Мьелльнир и куда запрещен вход кому бы то ни было, кроме назначенных кователей, и с помощью священного пламени создал тех самых волшебных дев, которые прислуживают нам за столом. Еще он создал прорицающую голову из хрусталя. Знаете, как он ее назвал? Голова Мимира!

Великан улыбнулся и продолжил свой рассказ:

– Я не осмелюсь утверждать, что все эти вещи бесполезны. Но теперь нужно было возжигать новое пламя в кузне, опять святить его, словом, хлопот не оберешься, главное же, все миры узнали, что в Великую кузню можно войти и остаться невредимым. И даже создать что-то еще, помимо молота Тора.

«Какую же виру вы хотите с Локи?» – спросил Всеотец.

«Пусть ему отрубят его бессмертную голову! Мы отдадим ее своим детям на забаву!» – потребовали мстительные альвы.

«Что скажешь на это?» – обратился Один к сыну.

«Скажу – рубите! – рассмеялся Локи. – Но помните, альвы, голова принадлежит вам, а шея – мне. Рубя голову, не повредите шеи, иначе с вас самих причитается вира».

«Он прав, – сказал Владыка асов, – и, поскольку он принадлежит Асгарду, то асы возьмут с вас виру немалую – придется отдать вам свое волшебное искусство».

Альвы заворчали, что Один выгораживает сына, но открыто спорить не посмели, ведь вира была им предложена.

Вторыми выступили люди и поведали Всеотцу, что Локи не позволяет ничему в Мидгарде оставаться неизменным, и не успеют они привыкнуть к чему-то одному, как оно уже сменяется другим, и нет людям покоя, а покой и бездействие ценят они превыше всего. А еще Локи что-то шепчет их детям, от чего те теряют голову и уходят из родных домов открывать новые земли, смотреть на звезды, и искать далекую любовь, а не близкую жену. И хуже этого ничего нет.

«Какую же виру вы хотите с Локи?» – спросил Всеотец.

«Зашей ему рот! – потребовали люди. – Пусть не смущает наших детей!»

«Что скажешь на это?» – обратился Один к сыну.

«Скажу – зашивайте! – воскликнул Локи. – Но помните, обитатели Мидгарда, что мои слова принадлежат вам, а мои песни – мне. И если не смогу я их петь, то уйдет огонь, вращающий миры, и застынут они во мраке и холоде».

«Он прав, – подтвердил Всеотец. – Если Локи онемеет, то и ваш мир погрузится в безмолвие смерти».

Люди заворчали, что одноглазый хитрец выгораживает злокозненного приемыша, но проверять, правда ли все сказанное, не захотели.

И третьими выступили ётуны и поведали Всеотцу, что Локи отбивает у них волков, которых они выращивают для жертв своим духам-покровителям и для охотничьей забавы. Жертвенники пустуют, а так быть не должно. Ибо в каждом мире приносятся жертвы богам, и в чем провинились великаны, что они не могут совершать предписанное?

«Какую же виру вы хотите с Локи?» – спросил Всеотец.

«Отдай его нам, и мы принесем его в жертву по своим законам!» – облизнулись ётуны.

«Что скажешь на это?» – обратился Владыка асов к сыну.

«Скажу – совершите жертву, – спокойно ответил Локи. – Если сумеете».

И ётуны вдруг увидели, что на месте Локи стоит огромный, как гора, белый волк, и клыки его сверкают ярче клинков Вальгаллы, а за ним – целая армия волков с окровавленными зубами. Всего миг длилось видение, но ётуны отступили, ворча, что Один не хочет справедливо судить сына.

«Какую же виру должен заплатить Локи?» – снова спросил Один.

«Решай сам, Всеотец!» – воскликнули альвы, люди и ётуны.

И тогда присудил Владыка Один изгнать Локи из Валаскьяльва и лишил его права общаться с асами. «Поживи в одиночестве, – сказал он Злокозненному, – может быть, это тебя чему-то научит». А чтобы не мог Локи путешествовать по мирам и покинуть Асгард без ведома Всеотца, повелел Один сковать цепь. Альвы охотно взялись за дело. Могу сказать, что цепь эта обросла самыми невероятными слухами. Передают, что ее ковали из шума кошачьих шагов, женской бороды, корней гор и прочего вздора. Детям в Мидгарде очень нравится эта сказка. А взрослые объясняют им, что цепь нерушима и Локи будет носить ее до конца мира, и что сам он очень злой и желает поработить Землю.

– Мидгард, – пренебрежительно хмыкнул Лекко. – Они там помешались, все время думают, что кто-то хочет их поработить. Хотя друг другу горло рвут хуже троллей. Зачем другим стараться? Мидгардцы сами себя порабощают с превеликим усердием. Но, какова бы ни была цепь, она существует?

– Самая настоящая цепь, хоть и невидима, – отозвался Мимир. – И освободить Локи может только воля Всеотца, – он помолчал, – или исполнение пророчества.

Лекко почувствовал, как сердце прыгает в груди.

– Владыка Один запретил общаться с Локи только асам или всем другим тоже? – почти не дыша задал он вопрос.

Мимир понимающе улыбнулся.

– Всеотец никогда ничего не делает просто так, – он снова поднял ковш, приглашая гостей присоединиться. – Ведь не в Асгарде должны отвориться Врата, не правда ли?

– Значит… – Лекко говорил медленно, чтобы от волнения не запутаться в словах, – значит, мы можем его увидеть?

– Это зависит от него, – возразил Мимир.

– А где его дом? – подал голос Тарре. – Может, просто прийти и поговорить?

– У него нет дома, – сказал великан. – В этом и состоит наказание: он осужден на одиночество, но не может уединиться.

– Как – нет дома? – не понял Тарре. – А где же он живет?

– На улице, – ответил вместо Мимира Лекко. – Как все городские дураки. Вот почему он так себя назвал.

Мимир отставил питье.

– Ты уже видел его?

– Некий встреченный нами прохожий указал дорогу к тебе, господин, – Лекко слегка наклонил голову. – У него длинные, спутанные черные волосы, он носит длинный черный плащ, ходит с посохом и выглядит очень странно, но у него глаза… вечности. Это он?

– Это не его истинный облик, – Мимир снова подозвал служанку, – но это он. Значит, он хотел, чтобы я рассказал о нем. Хорошо. Я не могу указать вам, где он обитает, потому что и вправду пристанищем ему служат городские парки, а их в Асгарде много. Еще он любит бывать в садах Идунн – хозяйка молодильных яблок охотно пускает Локи, помня, как он смешил ее рассказами о приключениях в Мидгарде. Иногда он ночует в опустевших палатах Хёнира, своего друга, но ему не позволено проводить там более одного восхода Короны Севера. Словом, у него много обиталищ и найти его нелегко. Главное же – если Локи не захочет говорить с вами, он будет менять обличья, и вы не догадаетесь, что перед вами тот, кого искали.

– А если он захочет встречи? – Лекко вцепился отчаянным взглядом в Мимира.

– Тогда придет сам, – ответил великан. – Придет и поставит условие, которое надо выполнить, каким бы необычным оно ни показалось. Выпьем еще этого славного меду, и да будет удачным ваш путь!

ЛИЛА

Он редко пользуется своим умением видеть дела чужие и посторонние. Ему несвойственно чувство, которое гонит смертных подглядывать в замочные скважины и привставать на цыпочки у окон, чтобы застать врасплох целующихся любовников. Тем не менее, несколько раз он все же следил за другими в их владениях. Благодаря этому асам удалось вернуть похищенный молот Тора. Но прошлое принадлежит прошлому, а его занимает то, что происходит сейчас. Сейчас же он видит рыжеволосого утгардца, смотрящего из окна дома на Гостином дворе. Он проследил его взгляд, устремленный на Корону Севера. Похоже, утгардцу снятся те же сны, хотя смертный пока не понимает их смысла.

«Лекко, перестань уже! Иди спать!» – к стоявшему у окна подходит светловолосый высокий воин. Старший брат.

Теперь он знает, как зовут рыжеволосого. Похоже, их имена звучат согласно.

«Выбрось ты все из головы. Что толку мучиться? – неуклюже пытается утешить старший. – Подождем пару дней. Ничего не дождемся – уедем. Мы же видели, как ты старался. Отец поймет, старейшины простят»

«Прощение! Как будто в этом дело!» – в голосе рыжеволосого звенит горечь обманутых надежд.

Старший уходит, не зная, что еще сказать.

Младший остается стоять у окна. По-прежнему смотрит в небо. И вдруг падает на колени. Как будто по ногам ударили мечом. Локи видит отчаянное лицо. Утгардец молится!

Локи вслушивается в слова. Они обращены к Изначальному. Разве обладатель лука не знает, что Изначальный не действует в мире сам – действуют его воплощения?!

Слова падают в пустоту. Локи слушает, прижав тонкие пальцы к тонким губам. Он единственный в Девяти мирах, кто слышит эту молитву. Что-то пробуждается в нем. Что-то, незнаемое прежде. Никогда не встречал он такой отчаянной верыв возможность изменить ход вещей.

Чуть помедлив, он протягивает руку. Мольба рыжеволосого падает в нее из пустоты.

ВЕТВЬ ШЕСТАЯ

Утро было на диво хорошее – свежее и румяное, как ухоженный ребенок. И так же, как ребенок, оно не ведало о зле и печали. Разлитое над городом благоуханиепроникало в самое сердце. Много прекрасных цветов в Асгарде, дарящих молодость и силу, радость и наслаждение. Только вот лаувейи нигде не видел Лекко и не слышал ее тихого запаха. Он вспомнил о побеге, что хранил в колчане как талисман. Колчан остался на Гостином дворе: к тем, кто принял тебя с радушием, неприлично приходить с оружием.

Похоже, он соскучился по лаувейе. И по озерам, где обитают айсари. По лесным тропам ипряной смоле, стекающей с могучих кедаров. Душа его принадлежала Утгарду, хоть и ведал младший сын Ярме, на что обрекает его возвращение домой.

Эту ночь Лекко не спал и, едва дождавшись первых жемчужно-бледных лучей рассвета, покинул Гостиный двор. Он шел по дороге к Валаскьяльву, на то место, где утгардцы увидели загадочного изгнанника. Лекко, прошедший много дорог и бездорожий, знал, что место способно подсказывать.

Вот и цель. Здесь они встретились два рассвета назад.

Что дальше? Палаты Хёнира? Но если Локи не разрешено оставаться в опустевшем доме после восхода солнца, то он уже ушел, даже если и был там. Еще – сады Идунн. Можно начать с них. А потом обойти все парки столицы, сколько бы их не было. В конце концов, утгардцев семеро, почему не поискать? Конечно, это будет трудно, ведь асов нельзя спрашивать о предмете поисков. Но попробовать-то не запрещено! Только вот загвоздка – захочет ли Локи найтись? И даже если захочет – как снять цепь, которая удерживает его в Асгарде?

– А их много? – раздался детский голос.

Лекко обернулся и увидел наблюдавшего за ним мальчика. Мальчик был того возраста, в котором утгардцев забирают в лес, где открывают сокровенное знание о предках. Бледное лицо с не по-детски чинным выражением. Серьезный взгляд зеленых, как у Лекко, глаз. Аккуратно зачесанные назад черные волосы. Сама благовоспитанность. На мальчике был зеленый с прочернью наряд. Полы короткого кафтана он не заткнул за пояс, как обычно делают его ровесники, и они щегольски поблескивали золотой оторочкой.

– Ты о ком? – полюбопытствовал Лекко.

– О чудовищах, – мальчик опустил глаза. – О троллях, суртах и всех прочих.

– Ты их боишься?

Мальчик смотрел в землю.

– Говорят, когда Врата откроются, они могут выйти и всех съесть.

– Зло уже нас ест, только мы этого не замечаем, – с горечью сказал Лекко.

– А кто их откроет, эти Врата?

– Либо царь снаружи, либо зло изнутри, – ответил утгардец. – Смотря кто кого опередит. Похоже, что зло проворнее. Пока царя ищут, оно жиреет и копит силы. Накопит – правда, всех сожрет.

– Знаешь игру? – спросил без всякого перехода мальчик и забасил:

– Приходи ко мне не верхом, не пеший, не одетый и не нагой, не с оружием, не без оружия.

– А еще, – добавил уже обычным детским голосом, – любопытно, можно ли отдать все, не имея ничего?

– Занятно, – не нашелся, что ответить Лекко.

– Знаешь, как называется? «Жемчужина в соре».

Из-под опущенных ресниц сверкнул озорной взгляд.

«Жемчужина в раковине спрятана, а та песком засыпана, иногда и сором», – зазвучали в ушах сына Ярме слова Видящей.

– Хочешь поиграть? – мальчик улыбнулся так беспечно, будто речь и впрямь шла о ребячьей забаве.

– Да! – скорее выдохнул, чем сказал Лекко.

Мальчик кивнул.

– Если придумаешь ответ на загадку – приходи завтра на восходе в сады Идунн. Поищем твою жемчужину.

Повернулся и быстро ушел, время от времени поднимая голову и подставляя лицо тихому утреннему ветру.

***

Многое повидал Хеймдалль в Девяти мирах за свою долгую стражу у Радужных Врат. Но даже он был сейчас озадачен. То, что происходило этим ранним летним утром в садах Идунн, не находило объяснения.

Среди яблоневых дерев виднелась лодка. Легкая белая лодка, на таких асиньи любят кататься в садовых озерах. И эта лодка гордо двигалась вперед на плечах шести сильных молодых мужчин с волосами, заплетенными в косы. В лодке стоял тот самый утгардец, который рассказывал Хеймдаллю о влюбленном брате. В лучах встающего солнца его длинные рыжие волосы яростно сверкали, их пламя превратило зеленые глаза утгардца в красные, и красным отливало все тело, словно в него воплотился вселенский огонь. Единственной одеждой рыжеволосого была накинутая на плечи рыбацкая сеть, бесстыдно обнажавшая то, что законы приличия требовали укрыть. В правой руке утгардец держал растение, которое обитатели Севера звали лаувейей и почитали за священное. Только вместо цветов крепкий стебель оканчивался вдетой в него стальной иглой. Хеймдалль знал о Путниках. Странствующие служители Изначального изобрели для самозащиты необычный прием: безобидный стебель и женская игла превращались в смертельное оружие, если его обладатель умел нанести удар в нужную точку на теле противника.

По мере того, какХеймдалль следил за лодкой, медленно плывшей на плечах товарищей рыжеволосого, взгляд его из недоуменного становился настороженным, а настороженность перешла в хмурое недружелюбие.

Под самой большой и ветвистой яблоней сидел Локи. В простом зеленом плаще, с длинными, но опрятными волосами, сейчас он выглядел как серьезный и скромный юноша, несколько опечаленный невозможностью помочь сразу всем во всех Девяти мирах.

Эта игра с обличьями вызывала досаду рассудительного Стража, превыше всего ценившего порядок. Понять то, что выходило за пределы предусмотренного, Хеймдалль был не в силах. Локи же не просто выходил – он утекал стремительным потоком.

– Безбородый обманщик! – в сердцах произнес Хеймдалль. Это выражение Страж услышал некогда в странствиях по Мидгарду. Так обитатели степной страны в Среднем мире называли какого-то бойкого плута, который вечно оставлял их с носом и рогами.

Между тем, один безбородый подъехал к другому, спрыгнул из лодки на землю и преклонил колено.

– Господин! – сказал утгардец. – Если тебе нужен тот, кто всего лишен, вот, я перед тобой. У меня ничего нет. Я не властен над собой, над своим будущим, я даже не вправе быть мужчиной.

– Посмотри на них, – утгардец показал на своих товарищей. – Их волосы заплетены в косу воина. На их руках – браслеты воинов. Я не ношу ни того, ни другого. С самого рождения у меня отняты честь и слава. А что может быть выше чести? Что может ее заменить?

– У меня нет ничего, – голос рыжеволосого зазвенел, – кроме жизни. Я готов отдать тебе ее, господин. Это все, что у меня есть.

Он выхватил висевший на груди охотничий нож и одним взмахом разрезал руку. Из вспоротых жил заструилась кровь.

– Лекко, дурень! – ахнул один из стоявших у лодки.

Это был брат рыжеволосого. Он кинулся к тому, кого назвал Лекко. Локи резко подался вперед, взмахнул рукой:

– Не подходи!

Брат Лекко остановился как вкопанный. Похоже, злокозненный ас его обездвижил.

– Прими плату, господин, за помощь Утгарду, – снова вскинул голову Лекко.

Локи встал. Медленно подошел к утгардцу и долго изучающе смотрел на него. Потом окунул длинные пальцы в пульсирующую кровь.

Рана затянулась, словно ее никогда не было.

– Взойдет этой ночью Корона Севера – приходи к Хёниру в палаты, – негромко проговорил Локи, вытирая окровавленные пальцы о рыбачью сеть. – Будь один. И впредь не повторяй этот фокус… без моего разрешения.

ЛИЛА

Ему смешно. Страж Биврёста – один из первых асов, а ведет себя, как простой смертный. Недаром в Мидгарде Хеймдалля называют Отцом людей. Правда, если верить этой сказке, то людей Хеймдалль прижил от их же жен, но так уж повелось в Мидгарде, – не любят там увязывать концы с концами.

Вот и сейчас Стража занимает сиюминутное: задержать утгардцев и обвинить Локи в тайном сговоре с гостями из Северного мира. Хеймдалль знает древнее пророчество – как знает его любой ас – но не верит, что оно может быть связано с Локи. Может ли отвечать за благополучие миров царь, который не отвечает за самого себя? Вот его главный довод. Благополучие – любимое слово Хеймдалля. Он немало сделал для благополучия Асгарда. Только благополучия можно добиваться по-разному…

Вот утгардец Лекко тоже живет благополучием – своего мира. Ради него пустил он себе кровь и готов был отдать ее всю, лишь бы Локи согласился выслушать. Но это не мешает ему быть свободным и, при случае, плевать на все церемонии.

И ему знакомо страдание… Рыжеволосый думает о себе как об изгое, хотя родные наверняка убеждены, что его ждет неплохая участь. Многие на его месте почитали бы себя счастливцами. Но его что-то гложет. Змея обвила его сердце – не золотистая, а черная. И вряд ли кто-то рядом понимает его истинное предназначение. Старший брат, закричавший Лекко: «Дурень!» – наверняка к нему как к дурню и относится. Точно так же Хеймдалль смотрит на Локи. Правда, Страж убежден, что Локи – дурень опасный, и все норовит взять под присмотр. Сейчас у Хеймдалля появится прекрасный повод выторговать Локи у Всеотца. Даже забавно, что Страж и дурень приходятся друг другу братьями. Хотя как раз сыновьяОдина меньше всего стремятся к обществу Локи. Так же, как и он – к их обществу.

Локи видит, как Хеймдалль призывает своих дружинников и отдает распоряжение направиться в условленный час к палатам Хёнира. Как-то в Мидгарде он видел нечто подобное. Дело тоже происходило ночью. Целый отряд безбородых воинов в кокетливых коротких платьицах шел взять под стражу бородатого странника. У странника было худое умное лицо и глаза того, кто говорит с вечностью. Похоже, вечность занимала его настолько, что он уже не заботился о смертном теле. Позаботиться пришлось Локи. Камень, которым завалили пещеру с казненным, был несколько тяжеловат, зато все остальное получилось легко. Локи ушел раньше, чем странник вернулся из преждевременной вечности. Не хотелось слушать благодарных излияний, ведь он спас бородача скорее из желания внести смуту в умы мидгардцев. Он уже предвкушал, сколько версий чуда разойдется по Среднему миру, и ни в одной не будет названо его имя. Локи вышел из пещеры раньше воскресшего. Где-то рядом кричали испуганные женщин, и он повернулся к ним и сказал что-то вроде: «Не ищите живого среди мертвых», – просто, чтобы они замолчали. И ушел.

Теперь не будет никакой трагедии. Все просто и немного весело. Главное, не нужно отваливать камень.

ВЕТВЬ СЕДЬМАЯ

Днем окна в опустевших палатах плотно закрыты, во дворце спит тишина. Ночью же одно из окон порой отворялось. В него влетал ветер с целым мешком звуков. Вытряхивал мешок, и в палатах слышался зов города с его нестройной гармонией. Озабоченный лай собак и зазывное мяуканье кошек, бравые голоса асов, возвращающихся с дружеской пирушки и нежное звучание арфы под чьим-то заветным окном – жизнь в Вечном Граде никогда не замирала, особенно в эти полные силы летние дни.

Когда ветру удавалось проникнуть в дом, он находил здесь изгнанника, которого хорошо знал, ибо чаще всего тот был открыт всем ветрам Асгарда. Ветру нравилось трепать его длинные черные волосы и касаться резких, как у птицы, черт лица. Опальный князь Асгарда устраивался у очага и мог целую ночь провести, устремив неподвижный взгляд на огонь. Ветер пытался сомкнуть не знавшие сна веки, но это ему не удавалось. Взгляд оставался таким же пристальным и далеким. Ветер летел дальше, оставляя за собой черный силуэт в отблесках рыжего пламени.

Но в эту ночь отворилось не окно, а двери в палатах Хёнира, и ожил гостевой покой. Сегодня здесь ждали гостя.

Переступив порог, утгардец увидел стол, уставленный яствами на золотых блюдах. За столом в высоком, подобном трону, кресле сидел Локи.

Властная осанка выпрямила его и вернула божественный – ни одному смертному не тягаться – рост. В чертах лица царская учтивость сочеталась с полной непроницаемостью. Вернувшие синеву глаза источали такую непререкаемую силу, будто перед Лекко был сам Всеотец. Тщательно расчесанные волосы ничем не напоминали прежние неряшливые пряди. Отделанный золотом кафтан стоил земель целой общины в Утгарде. На правой руке сверкал черный алмаз. Вместо полубезумного изгнанника младший сын Ярме увидел полновластного владыку, из любезности согласившегося снизойти до общения с тем, кто ниже его.

Лекко замешкался, ошеломленный этим превращением. Ему казалось, что хозяина этой ночи окутывает неземной свет, что он видит кого-то, кто немного больше даже обещанного легендарного царя.

Локи кивком приветствовал гостя и молча указал на место за столом. Пока утгардец шел от порога до места трапезы, сияние вокруг асгардского изгнанника погасло, и он выглядел теперь вполне доступным для смертного.

Поклонившись хозяину, Лекко сел в указанное ему кресло с самым непринужденным видом, хотя любившему просторные скамьи утгардцу было неловко упираться в спинку и держать руки на подлокотниках.

Хозяин необычного пира с изысканной учтивостью предложил гостю первый кубок, наполненный, вместо светлого асгардского меда, искрящимся царским пурпуром.

– Мидгард стоит посещать из-за вина и песен, – заметил Локи. – Они прогоняют печаль.

– Да принадлежат тебе, господин, все песни всех миров! _ Лекко принял кубок. – Да будет твое сердце свободно от печали!

Он выпил.

– Добрый напиток!

– Тебе доводилось пить подобные вина? – небрежно спросил Локи.

– Да, господин, – с достоинством отвечал сын Ярме. – Утгард не одной ячменной похлебкой живет.

– Ты очень привязан к своему миру, – заметил Локи.

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы Утгард не знал бед, – Лекко прижал руку к сердцу.

Локи чуть приметно усмехнулся.

– А если сил не хватит?

– Найдутся другие, – пожал плечами утгардец. – Не один же я такой.

– Может быть, и один, – промолвил Локи, разрезая мясо и накладывая его на тарелку гостя. – Мы недавно узнали друг друга, возможно, ты хочешь о чем-то меняспросить.

– Только один вопрос, господин, если он уместен, – Лекко принял предложенное хозяином блюдо. – Почему ты не воспользуешься своим искусством менять обличья, чтобы разговаривать с другими асами? Почему предпочитаешь оставаться в одиночестве?

– Асы? – Локи пожал плечами. – Это прекрасные существа, с которыми не о чем говорить. Кроме того, я не хочу нарушать приговор Всеотца. Пусть остается в силе.

Локи произнес это так, словно речь шла не о нем – о ком-то другом, кому он сам вынес приговор и отменять не собирается.

– Общество асов, пожалуй, пришлось бы по душе твоему брату, – продолжал Локи. – Он словно создан для Асгарда. Как тебе удалось его убедить? Вряд ли он был в восторге от затеи с лодкой.

– Далеко не в восторге, – улыбнулся Лекко. – Тарре даже хотел вернуться в Утгард.

– Знаю. Он считает, что вы ошиблись и теряете время. Что предреченный царь не может валять дурака, когда речь идет о спасении миров. А что думаешь ты?

– Господин читает мысли, – сказал Лекко, – или слышал наш разговор.

– Порой мне нравится слышать, когда никто не видит, – Локи снова наполнил кубки, – но твои мысли я не стал подслушивать. Хочу услышать их от тебя.

– Недавно я был в разведке возле древней столицы Утгарда, – Лекко принял новый кубок и тут же забыл о нем. – Я видел сияние, разгоравшееся над городом. Наш народ давно ждет этого знака, сулящего приход царя, погибель зла, мир и возрождение былой славы. Возвратившись, я соврал отцу и брату, что не подходил к воротам мертвого города. Даже страшной клятвой поклялся. На самом деле Врата так близко находились от меня, что, будь я обещанным царем, мог бы открыть их. На них начертано пророчество, которое все хорошо знают:

«Он царь и узник, Он враг и союзник. Ведет во тьму, но выводит к свету. Повитый смертью,бессмертьем одетый, Он победитель, и Он – побежденный, ниоткуда пришедший, до рожденья рожденный. Волк и Змей Врата отворят, смертному Бог станет как брат».

Это пророчество говорит о царе. Но там же, на Вратах, я прочитал последние руны, которые не знают в Утгарде:

«Если веришь – верь всему вопреки, видевшему отступать не с руки».

Я верю, господин. Может быть, это безумие, но я верю, что ты и есть обещанный царь. Об этом мне сказали Видящая, мудрец Мимир и ты сам.

– Я? – удивился Локи.

– Твой взгляд, господин, – Лекко посмотрел прямо на него. – Я никогда не встречал такого.

– Взгляд обманчив, – глаза Локи были устремлены на закрытое ставнями окно. – Все же, как ты уговорил брата?

– Рассказал о последних словах пророчества.

– Он поверил? Не решил, что ты лжешь?

– На этот раз – нет. Он с самого начала подозревал, что я не удержусь от соблазна. У нас страшно этого боятся, думают – Владычица разгневается, если кто-то, кроме царя, подойдет к Вратам. Когда я признался, Тарре был в ужасе. Страх меня и выручил. Ведь если Владычица впрямь разгневается, если на нас посыпятся новые беды – дело всплывет, и меня казнят как клятвопреступника. Свяжут и дадут укусить огнецветной гадюке. От ее укуса умираешь нескоро и нелегко. Но, если обещанный царь явится, то Владычица простит меня, ведь я старался для блага Утгарда. Ну, вот я и убедил Тарре дать мне возможность оправдаться. Брат даже подставил плечо под лодку, хотя, как наследник Хранителя престола, не должен был этого делать. Младшие служат старшим, не наоборот.

– Твой брат сейчас сторожит здесь, – Локи указал рукой на одно из окон. – Укрылся в саду. Думает, что укрылся.

– Тарре?! – Лекко в негодовании поднялся. – Он обещал, что не пойдет сюда!

– Ничего страшного, – спокойно промолвил Локи. – Пусть подождет. А мы продолжим нашу трапезу. Сядь.

Утгардец вернулся в кресло. Локи разделал и предложил ему запеченную с душистыми травами рыбу горных водопадов. В отличие от утгардца, он явно находил удовольствие в трапезе и, казалось, совсем не придавал значения предмету разговора.

– Вижу, твой брат любит тебя, – заметил он.

– Или жалеет, – Лекко помрачнел.

– Есть за что? – полюбопытствовал Локи.

Лекко залпом осушил кубок.

– Младший сын в семье правителя становится главой Посвященных, – пояснил он. – Так называют тех, кто служит Владычице. Посвященные многочисленны, они передают старейшинам и народу волю Великой Госпожи. Это огромная мощь, так что младший брат поддерживает старшего. А чтобы младшему не приходила в голову мысль свергнуть своего правителя и господина, когда тот недостаточно умен или силен, то будущих Посвященных выводят из сословия воинов. В день посвящения в мужчины таким, как я, не заплетают мужскую косу и не надевают на запястье боевой браслет. К нам относятся как к полу-детям, хотя оказывают все надлежащие знаки почтения. Утгардцы кланяются мне, но про себя называют «незаплетенным» и рассказывают похабные истории о том, как живут служители Владычицы.

– Вот этими руками, – Лекко поднял ладони, – я могу переломить самую толстую ветвь на любом дереве. Но, приняв посвящение, не смогу даже защищаться от врагов. Меня будут защищать другие, отдавая свои жизни. В древнем Утгарде такого обычая не было. Владычице служили женщины, а мужчины – Изначальному. Это было правильно и никого не унижало. Но, чем дальше в прошлое уходила память о величии Утгарда, тем больше нелепых обычаев вторгалось в нашу жизнь. Мы сами себя лишили свободы, дарованной Изначальным, и на то же рабство обрекаем наших детей.

– Ты считаешь посвящение позором и поэтому ищешь смерти, – уточнил Локи.

– Да, господин, – вскинул голову Лекко. – Я ее ищу. Если не найду, в день, когда мне предстоит стать служителем Владычицы, заколю себя, но не отдам свою свободу.

– Без осознания того, к чему ты призван, – задумчиво проговорил Локи, – свобода становится изрядной ложью.

– Я не призван быть служителем Владычицы, – возразил Лекко. – Это точно не по мне.

– Хочешь быть воином, – усмехнулся Локи. – А что такое, по-твоему, воин? Заплетенные волосы и стальной браслет? Право носить оружие? Сила, чтобы сломать дерево и завязать железный прут узлом?

Локи вновь протянул утгардцу кубок. Лекко принял было его, как вдруг кубок растаял и в руках сына Ярме оказалась золотисто-зеленая змея. Змея вскинулась и зашипела, показав раздвоенный язык.

Локи неподвижным взглядом наблюдал за гостем.

– Воин – это еще и выдержка, – невозмутимо сказал Лекко. – Можно ли мне отпустить ее?

– Не стоит, –откинулся на спинку кресла Локи. – Разольёшь хорошее вино.

К Лекко снова вернулся его кубок.

– Ты всегда так спокоен? – Локи снял крышку с блюда и принялся накладывать гостю запеченный со сливками сладкий сыр.

– Нет, господин, – признался Лекко, – но ты учишь меня ожидать неожиданное.

Локи сдержанно улыбнулся.

– Твой отец должен быть благодарен судьбе: у него хорошие сыновья.

– Мой отец верит, что я – талисман, приносящий удачу нашему роду, – в глазах Лекко мелькнули зеленые тролли.

– Постарайся приносить ее и впредь, – сказал Локи. – Отцы не прощают обманутых надежд. Но расскажи мне, чего ты ждешь. От меня. Я знаю о нападающих на Утгард троллях, суртах и как их там еще называют, все эти болотные испарения злобы. Но вы отражали их веками. Довольно успешно, замечу. Что я, не будучи воином, могу добавить к вашей славе? Я не Один, я никогда не водил дружину в бой.

– В том-то и дело, – кивнул Лекко. – Здесь не нужна дружина. Один только предреченный царь может открыть Врата. Если он сделает это раньше, чем Зло внутри города, то новые сражения не понадобятся. И не будет новых убитых. Наступит мир.

– Так просто? – Локи приподнял бровь.

– Если верить пророчествам, – развел руками Лекко.

Локи прикрыл глаза.

– А если ты ошибся насчет меня? Если я – не тот самый предреченный царь?

«Тогда один незаплетенный погибнет, всех-то дел», – подумал Лекко, а вслух уверенно произнес:

– Господин, либо царя вообще не существует, либо он – ты.

Локи закрыл глаза. Казалось, он раздумывает над услышанным. Но через какое-то время Лекко понял, что это не так. Вид у сына Одина был такой отсутствующий, будто он находился за тысячу полетов стрелы отсюда, да еще и занят неотложным делом.

– Что с тобой, господин? – осторожно спросил утгардец.

Ни звука. Лекко посмотрел в безжизненное, окаменевшее лицо. Тихо встал, подошел к Локи. Коснулся запястья. В тот же миг сквозь него будто прошло огненное копье, пронзив от макушки до подошвы. Жестокий удар подбросил Лекко в воздух, сын Ярме кувырнулся через голову и упал…

Изначальный, нет! Еще не довершив полет, Лекко понял, что его сапог бесстыдно улегся на колени хозяина. За такую грубость рассчитываются кровью. Иного решения обычай не предполагал. Утгардец дернулся, убирая ногу и изо всех сил надеясь, что Локи впрямь ушел куда-то по своим загадочным делам, и здесь присутствует лишь его ничего не видящее тело.

– Хорошо сшиты сапоги, – заметило тело. – Утгардцы знают толк в удобной обуви.

– Прости, господин, – едва поднявшись с пола, Лекко тут же опустился на колени. – Я согласен на любую виру, но только помоги Утгарду!

– Виру? – удивился Локи. – Зачем она мне?

– Я… оскорбил тебя, господин, – собравшись с духом, проговорил Лекко. – За такие оскорбления платят кровью.

Локи чуть сгорбился в кресле.

– Заплатишь, когда потребуется.

– В любое время, господин, – Лекко прижал руку к сердцу.

– Тогда вернемся к твоим просьбам.

Локи прислушался к песням, приглушенно доносившимся снаружи. У ворот веселилась какая-то компания.

– Мне нравятся твои отвага и ловкий ум, – заговорил он снова. – Если достаточно отправиться к постоянно поминаемым Вратам, чтобы избавить тебя от нелепой казни, я согласен прогуляться. Но знаешь ли ты, что я скован?

– Знаю, господин.Мимир рассказал нам об этом.

– Цепь невидима, но весьма ощутима, – Локи пошевелил руками. – Это она отбросила тебя: решила, что ты хочешь меня освободить. Она очень чутко отзывается на все попытки освободиться, а, поскольку не умеет думать, принимает за такие попытки все, что угодно.

– Мимир сказал, что тебя может освободить лишь приказ Всеотца… – начал Лекко.

– Не только, – прервал его Локи. – Удар Мьелльнира разобьет цепь, по приказу или без него. Тор, разумеется, в этом деле не помощник. Но тебе повезло, Лекко из Утгарда. На Праздник Света Асгард открыт для всех, даже для своих вечных противников – ётунов. Что очень нам на руку.

Локи рассмеялся.

– Сила и выдержка хороши. Но если хочешь чего-то добиться, нужно немного безумия. Будь завтра на Больших Играх. Ты носишь лук, так постарайся выиграть состязание лучников. Все остальное предоставь мне. А теперь прощай. Выходя из дома, будь осторожен: у ворот лежат стражники Хеймдалля.

– Как – лежат? – не понял Лекко.

– Страж асов послал своих дружинников задержать нас обоих. И они давно прервали бы нашу беседу, не будь мертвецки пьяны.

– Хеймдалль заметит это и пришлет новых стражников, – встревожился Лекко. – Они еще и Тарре найдут.

– Нет, – успокоил Локи. – Я оледенил память Хеймдалля. Златозуб не вспомнит утгардцев и представление в саду. На какое-то время он для нас не опасен. Доброй ночи, Лекко!

– Доброй ночи, господин!

У ворот Лекко и впрямь увидел не меньше десяти разухабисто храпевших стражников. Время от времени они дружно, как по команде, переворачивались на другой бок.«Хеймдалль, у тебя вся спина мокрая!» – пробормотал один и захохотал во сне.

Перешагивая через спящих, Лекко подумал, что у Всеотца безграничное терпение. Или он сильно привязан к свалившемуся на него пройдохе.

ЛИЛА

Ему приснился младенец, дремлющий вблестящих и гладких кольцах змеиного тела. Раздутый золотой капюшон укрывал ребенка от непогоды. Неподвижные зеленые точки глаз на маленькой золотой голове следили за выражением на лице младенца. Змей хотел, чтобы ребенку было хорошо. Он коснулся раздвоенным языком рыжих волос. Младенец открыл глаза, такие же зеленые, как у змея, и улыбнулся. Змей осторожно приподнял его на кольцах своего могучего тела и переложил в руки спящей женщины. Младенец искал его глазами, но тот исчез. Он начал плакать. Женщина проснулась. Рядом с ней появились другие женщины. «Сын родился, госпожа!» – улыбались они. Женщина испуганно кивнула и прижала к себе новорожденного, словно защищая от опасности.

…Он проснулся. Взору открылось небо, светлое, как обычно в эти летние ночи. Звезды помельче спрятались, но Корона Севера сияла по-прежнему. Иногда ему казалось, что ее не способно затмить даже Солнце. Об этом созвездии рассказывали, что его создал Изначальный. Не просто разрешил появиться, а вызвал к жизни своими желанием и мыслью. Это было еще до асов, еще до хримтурсов, в дни Истинного Творения, когда дух не отвердевал в форме, а получал новые пути для полета. Корона Севера стала знаком Изначального на небе, так же как Волк и Змей сделались его знаками в Девяти мирах. Одноглазый ас рассказал своему приемному сыну, что Изначальный приходит в мир в двух ипостасях – бессмертной и смертной. Та, что бессмертна, может поделиться вечностью с той, что подвластна смерти, если они найдут друг друга. А приводят их в мир Волк и Змей, и это тоже воплощения Изначального, самые первые во вселенной видимых образов. Владыка асов нашел младенца, оберегаемого волком. Рыжеволосого утгардца передал матери змей. Может ли это оказаться встречей Изначального с самим собой? А если да, что изменит такая встреча в Локи?

ВЕТВЬ ВОСЬМАЯ

Судить Большие Игры – не последняя из многочисленных обязанностей царицы Асгарда. К тому же, простой ее никак не назвать. Самые достойные воины из асов и прославленные герои других миров являлись в Вечный Град в дни Праздника Света, чтобы состязаться в силе, ловкости и боевых искусствах. Распределяя награды, нельзя было задеть самолюбивых ванов и еще более самолюбивых альвов, как нельзя дать повод к раздору между гордыми сыновьями асгардских ярлов и херсиров. Дело осложнялось тем, что Игры проходили в отсутствие Владыки Одина. Проведя первые, великие ритуалы праздника, он отправлялся объезжать страну асов. Объезд тоже был частью праздничного ритуала, подтверждавшего права царя на вверенные ему земли. Царица в это время оставалась вершить дела в Вечном Граде и следить за той частью праздника, что проходила здесь.

Фригг недаром называли Мудрой. Она умела располагать к себе сердца, и никто не оставался в обиде во время ее краткого ежегодного правления. Вот и на этот раз, стоило Госпоже асов и их жен появиться в укрытой алой парчой беседке, как Площадь Ристалищ взорвалась оглушительными приветствиями. Громче всех кричал Тор, высоко вздымая прославленный Мьелльнир. Асы и гости выражали свое восхищение Фригг; некоторые, по обычаю своих народов, преклонили колено. Царица ласково и благодарно улыбалась, поднеся правую ладонь к сердцу в знак признательности.

Распорядитель подал сигнал к началу состязаний. Первая пара бойцов вышла на арену, чтобы выяснить, кто из них лучше владеет мечом. Прославленному эйнхерию бросил вызов гость из Утгарда.

– Назовите Госпоже Игр ваши имена! – воззвал глашатай.

– Тарре, старший сын Хранителя престола Утгарда! – по закону гостеприимства первым представился гость.

– Хаген, сын Альбериха! – бросил широкоплечий воин, выделявшийся среди жизнерадостных асов необычной, сумрачной красотой.

– Хочет ли смертный состязаться с бессмертным? – уточнил глашатай.

– Да! – отвечал Тарре. – За мою кровь бессмертные не в ответе!

– Тогда обнажите мечи во славу Фригг Мудрой и вашей доблести! – предложил глашатай.

Поединок вышел на редкость захватывающим. Противостоять двуручному мечу Хагена не каждый ас вызывался. Но утгардец оказался непрост. Простодушный с виду богатырь обнаружил кошачью ловкость, с которой увертывался от ударов и делал ответные выпады принятым у северян коротким клинком. Он непрерывно кружил вокруг Хагена, стараясь оказаться вне поля зрения противника. Эйнхерий недобро прикусил губу, поймал утгардца краем глаза и, развернувшись, обрушил на него страшный удар. Но меч, вместо тела соперника, вонзился в землю. В тот же миг в горло Хагена уперлось лезвие утгардского клинка. Тарре, зашедший сзади, умудрился пронырнуть эйнхерию под мышку, и теперь его добродушное лицо почти соприкасалось с бородой последнего. Среди утгардских воинов это называлось «целоваться с врагом».

– Недурно! – промолвил один из зрителей, судя по всему, ётун-полукровка, обращаясь к своему соседу, чистокровному ётуну. – Советую запомнить этот прием.

– Смертным ничего не остается, как приемы выдумывать, – пренебрежительно скривился инеистый великан. – А дружинники Одина им подыгрывают, сами ведь были смертными. Попробовал бы он вот это.

Ётун резко опустил руку вниз. По синеватым пальцам со скрежетом поползли острые, как бритва, и твердые, как алмаз, наросты льда.

– Просто поднести руку – и пять клинков у тебя в животе, – плотоядно облизнулся ётун.

Поглядел на соседа и уверенно прибавил:

– У тебя такого нет.

– У меня такого нет, – согласился тот. – От отца мне красные глаза достались да синяя кожа. Наследство и оружие ушли его законному сыну.

– Ха! Знакомая история! – ётун втянул в себя ледяные лезвия.

– А что не поборешься за награду, раз так хорошо вооружен? – поинтересовался полукровка.

– Не за этим пришел, – великан посмотрел в сторону скамей под шелковым навесом, где расположились знатные асиньи.

Взгляд его был направлен на ту, что по праву считалась прекраснейшей из обитательниц Асгарда – Фрейю

– О да! – на лице полукровки появилось понимающее выражение. – Все хотели бы откусить от этого яблочка. Только дотянуться до него трудно.

– Не твое дело! – огрызнулся великан.

Тем временем распорядитель Игр подвел противников к царской беседке.

– Твоя победа, Тарре из Утгарда! – произнесла чарующим голосом Фригг.

Тарре поклонился. Отдавая дань справедливости, асы и эйнхерии прокричали приветствие победителю, хоть и не так громко и радостно, как если бы верх взял Хаген.

– Ты великий воин среди смертных, достойный стать другом асов и соратником эйнхериев, – продолжала царица. – Прими же награду! С этого дня ты становишься другом Асгарда и его жителем! Здесь тебя всегда рады видеть, как в родном доме.

Площадь одобрительно зашумела. Своим решением Фригг Мудрая подняла смертного до положения аса, сделав проигрыш Хагена не столь болезненно ощутимым.

– А тебя, благородный Хаген, – обратилась царица к сумрачному эйнхерию, – я прошу принять мой дар.

В белоснежных руках сверкнула золотая, усыпанная темно-красными гиацинтами гривна

– Слава Фригг Мудрой! – заорали эйнхерии, не жалея глоток. Это украшение предназначалось в награду победителю. Но, поскольку победитель уже получил великодушное предложение Асгарда о дружбе, то дар на законных правах мог перейти другой стороне. Поистине, Фригг была достойной супругой Одина Хитроумного.

Отдать должное асгардцам, в вопросах чести они чрезвычайно щепетильны. Получив подтверждение того, что его высоко ценят, Хаген не стал мелочиться и без слов передал Тарре только что полученную награду. В ответ утгардец вручил ему свой меч. Дружина Одина окончательно надорвала глотки.

Едва Тарре вернулся за барьер, как соратники подхватили его и трижды подбросили в воздух.

– Поздравляю, господин мой ас! – Лекко свесил руки до земли в шутовском поклоне.

– Да ладно! – спокойно отмахнулся Тарре. – Что плохого?

– Разве я сказал, что это плохо? – спросил Лекко. – Ты теперь наша защита. В случае чего будешь выручать меня из золотых зубов Хеймдалля.

– Самому бы в эти зубы не попасть, – на лице Тарре появилась озабоченность. – Задержались мы здесь. Да еще дернули тролли с этим чернобородым поразмяться.

– Да, – согласилсяЛекко. – Теперь проходу не будет от любопытных. Советовал я тебе не вмешиваться. Меня одного тут с головой хватит.

– Да я хотел… Не получилось как-то, – виновато ответил Тарре.

– Две утгардских победы – это слишком, – говорил Лекко, доставая лук из-за спины, – а мне надо выиграть, во что бы то ни стало. Ладно, не вешай носа, пока не сняли голову. Жди, я тебе вкусное принесу. Уж свой приз точно никому не позволю забрать!

С этими словами Лекко перепрыгнул через барьер, отделявший зрителей от арены, и подошел к глашатаю, вызывавшему на состязание лучников.

В этом состязании участвовали, в основном, дренги – младшие сыновья знатных семей. Имен своих они не называли. Царице представляли одного только победителя. Но на Играх собралось много метких стрелков, так что зрители склонились к мнению, что одним здесь не обойдется. Тем не менее, главный трофей на всех не разделишь.

Фригг подозвала глашатая и что-то тихо сказала ему.

– Желает ли кто-нибудь из достойных юношей проявить особое умение? – громко вопросил глашатай. – Пусть скажет, какую цель он хотел бы поразить, и желание его будет исполнено.

Стрела одного дренга на лету прошила яблоко. Другой поразил сердцевину цветка, прикрепленного к высокому шесту. Особое одобрение зрителей заслужил третий: он расщепил пополам тростинку, установленную за пятьдесят шагов от стреляющего. Про себя зрители уже отдали награду ему.

– Кто еще желает заслужить похвалу Госпожи Игр? – вопросил глашатай.

– Я, – ответил дожидавшийся этого вопроса Лекко.

Отвесив учтивый поклон в сторону беседки, он возвысил голос:

– Могу ли я попросить у госпожи кольцо и платок?

– Охотно, гость Асгарда! – привыкшая к разным неожиданностям царица передала через глашатая золотое кольцо, украшенное, вместо камня, когтем пантеры, и невесомый платок. Платок переливался прозрачным светом, словно сотканный из крылышек стрекоз.

Лекко скрутил платок в узкую ленту и прикрепил к стеблю лаувейи. Кольцо, по его желанию, подвесили на перекладине между двух шестов. Зрительские ряды одобрительно загудели. Лекко вновь поклонился царице и повернулся к мишени спиной. Зрители загудели громче. Несколько мгновений Лекко стоял неподвижно и вдруг резко вскинул лук над головой.

Направленный цепкой памятью, стебель с платком Фригг сорвался с тетивы, прошел сквозь кольцо и вонзился в землю за перекладиной. Золотой кружок на шелковой нити мерно закачался.

Зрители оглушительно завопили, не в силах сдержать восторг. Те, кто сидел, вскочили со своих мест, все размахивали руками. Тарре выскочил на арену, сгреб брата в охапку и прижал к груди с такой силой, словно задушить хотел.

– Награду! Награду! – кричали зрители, забыв о своих амбициях.

Нет, все-таки в Асгарде умели оценить красивый жест! Но не только асы – даже альвы признали, что выстрел достоин восхищения.

Ведомый глашатаем, Лекко приблизился к царице Фригг.

– Как тебя зовут? – спросила Госпожа Игр.

– Лекко, младший сын Хранителя престола Утгарда, госпожа, – почтительно ответил победитель. – Вот великодушно данные тобой кольцо и платок.

Фригг задержала взгляд на необычном стрелке. Ничем, ни одной чертой не походил он на ее изгнанного сына, и все же, весь его облик неотступно вызывал мысль о Локи. О том, кого она хотела бы, но не могла вернуть.

– Оставь их себе, как мой дар, – ласково улыбнулась Фригг. – Твое искусство поистине удивительно! Подойди!

Супруга Одина поднялась, чтобы вручить стрелку его награду – плащ, выделанный из оленьей кожи и украшенный тонкой работы серебряной застежкой. Над ареной снова раздались приветственные крики. Знатные асиньи оживленно заворковали.

Только Фрейя не участвовала в их болтовне. Смотря во все глаза на стрелка, она подозвала слугу и что-то ему приказала. В белоснежной руке блеснула золотая пряжка.

– Как тебя зовут? – спросил ётун-полукровка своего соседа, пронзительным взглядом проследив путь подарка от прекраснейшей из асиний до рыжеволосого утгардца.

– Трюм, – ётун бросил на спрашивающего косой взгляд. – А тебе-то что? В гости собрался?

– Хочешь получить сладкое асгардское яблочко? – вкрадчиво спросил полуковка. – Могу помочь.

Великан недоверчиво воззрился на говорившего.

– Только и с тебя кое-что причитается, – совсем тихо произнес тот, делая вид, что занят состязанием вооруженных конников, проходившим в ту пору на арене.

По-прежнему не смотря на великана, полукровка слегка нагнулся в его сторону и одними губами выговорил:

– Мьелльнир.

– Где я его тебе возьму? – подскочил Трюм.

– Тише! – по-змеиному зашипел полукровка. – Я проведу тебя в Бильскирнир так, что никто не заметит. Ты ведь один из немногих, кто, кроме Тора, может поднять молот, правда ведь?

– Могу! – гордо подтвердил великан. – Сын Одина это знает.

– Хорошо. Отдашь мне Мьелльнир – получишь Фрейю.

– Только без обмана, – глаза ётуна угрожающе сверкнули.

– И этого тоже отец не дал мне в наследство, – глаза полукровки просто светились искренностью.

ЛИЛА

Он вышел застывшего неподвижно тела. Посмотрел на себя: ноги скрещены; ладони, одна поверх другой, сложены на уровне живота; глаза полузакрыты; на лице блуждает непонятная другим, пугающая своей мнимой одержимостью улыбка. Тело сделалось неимоверно тяжелым, каждый мускул налился свинцом и утратил способность к движению. Попытайся сейчас два самых могучих аса, Тор и его сын Магни, поднять Локи, их попытка оказалась бы безуспешной. Зато сознание приобрело легкость воздуха и быстроту молнии.

Он устремился вверх, приняв вид сокола. Все ближе к солнцу. Взмах крыльев. Жар опаляет их. Еще взмах. Оперение загорается. Еще! Солнце сжигает стремительно летящую птицу; сознание кипит, как расплавленное стекло, но тут же принимает новую форму и взлетает еще выше в виде ослепительного белого луча. За доли мгновения луч преодолевает сферу света и достигает порога беспредельной ночи. В молчаливой бездне горят звезды. Луч сливается с их светом и превращается в одну из них.

Звезда начинает восхождение вверх. Вот уже другие звезды остались далеко позади. Вот уже вокруг лишь непроницаемая тьма. Абсолютное молчание. Абсолютный покой. Но он знает, это – видимость. Беспредельность лишь предел, за которым скрывается что-то еще.

Новый взлет. Сознание готово раствориться в окружающем безмолвии, словно соль в океане. Он собирает всю свою волю, чтобы преодолеть этот барьер. Совершает отчаянный прыжок поверх вечности. И в изнеможении падает по другую сторону барьера.

Он открывает глаза. То, что с ним произошло, не передаваемо словом. Просто он вернул себе изначальную природу. Свой истинный облик. И в нем он разделяется на белого волка и золотистую змею. Волк и Змей спускаются из-за пределов вечности к ветвям Иггдрасиля. Они несут двух не похожих друг на друга детей. Один бессмертен, другой ограничен в пределах жизни. Но они суть одно. Даже не братья – одно существо, воплотившееся в двоих. И этим двум суждено помочь друг другу понять свое предназначение.

ВЕТВЬ ДЕВЯТАЯ

– Ну как?

– Она согласилась.

– Говорил же, ты глянешься Фрейе! Так она придет в сады Идунн?

– Да, господин!

– Смотри, не увлекайся. Все должно быть вполне невинно. И не пропусти условный знак.

– Синий огонь. Я помню.

Лекко тут же исчез, будто сквозь землю провалился.

Локи еще немного постоял, наблюдая за погруженными в летнюю ночь улицами, принял облик ётуна-полукровки и быстрым шагом направился по привычной дороге. Ушло немного времени, пока он достиг садов Идунн. Нетерпеливый Трюм уже ждал.

– А, вот ты! – сипло проговорил ётун. – Привел?

– Взгляни вон туда, – Локи показал на купу больших старых яблонь.

Там стояла Фрейя. Ночь сделала ее красоту еще более желанной: белая кожа и золотые волосы светились под луной. В этом чарующем свете видно было, как волнение вздымает упругую грудь асиньи.

Трюм сладострастно хрюкнул и рванулся к желанной цели, но тут же отскочил, глухо рыча. Ётун ушибся о невидимую преграду.

– Пока у меня нет Мьелльнира, ты ее не получишь, – хладнокровно сказал Локи.

– Угрожаешь? – ётун навис над ним, словно морской утес.

– Напоминаю, – мягко ответил Локи. – При виде такой красоты не мудрено забыть о договоре.

– Пока будем добывать этот дурацкий молот, она уйдет! – начал злиться великан.

– Не уйдет. Я ей дело подкинул, она нас дождется. Вернемся – хватай ее. Я вас тайной тропой в Ётунхейм переправлю, и любитесь, пока не надоест. Наделаешь с ней полукровок – хоть что-нибудь им в наследство оставь!

– Там поглядим! – ухмыльнулся ётун.

Фрейя между тем высматривала свою новую любовь. Утгардец все не появлялся. Нежные щеки асиньи покрыла краска негодования. Она не привыкла ждать. Хозяйка Брисингамена в досаде хотела кликнуть свою запряженную кошками колесницу, как из ветвей над ее головой раздался приглушенный голос:

– Госпожа!

Фрейя испуганно вскинула голову:

– Кто здесь?

– Это я, госпожа, пришедший по твоему милостивому зову стрелок из Утгарда!

– Что ты там делаешь? – удивилась Фрейя. – Спускайся вниз!

– Выслеживаю инеистого великана. Сегодня я узнал, что некий ётун воспылал к моей госпоже грязным вожделением и хочет ее похитить! Он должен прийти сюда, вот я и высматриваю врага, чтобы поразить его своей стрелой.

– О Иггдрасиль! – вздохнула красавица. – Когда же это кончится? Я потеряла счет желающим обладать мною ётунам. Не поверишь, но все соглашения о перемирии между асами и ётунами начинаются с попыток ётунов выторговать меня у Асгарда. Кто на этот раз?

– Его зовут Трюм. Я слышал, он поклялся похитить тебя, госпожа, и молот Тора впридачу. Молот он хочет поднести тебе как выкуп за твою любовь.

Фрейя засмеялась.

– Нашел, чем соблазнить! Но не проведем же мы всю ночь в ожидании какого-то глупого великана! Спускайся вниз!

Последние слова Фрейя произнесла повелительно.

Утгардец спрыгнул на землю.

– Это уже лучше, – улыбнулась Фрейя, проведя по губам кончиком розового язычка. – Подойди ко мне, не бойся!

В это время Лекко заметил синюю вспышку за деревьями.

– Пусть госпожа закроет глаза, – попросил он. – Я хочу преподнести ей подарок!

– Ну что ж, пусть будет по-твоему! – Фрейя снова кокетливо улыбнулась и зажмурилась.

В тот же миг неведомый вихрь подхватил Лекко и понес меж уходивших в бездну стен из холодного синего огня. Утгардец едва успел собраться, вытянувшись во весь рост, как учил его Локи, и прижав руки к бокам. Таинственный огонь обтекал его, словно воздух стрелу, и, наконец, швырнул на землю. Помня наставления, Лекко приземлился на одно колено, как можно ниже пригнув голову – чтобы не снесло чудовищной силой, переправившей его в палаты Тора.

…А на месте исчезнувшего Лекко перед растерявшейся Фрейей кряхтел свалившийся неведомо откуда дородный, зрелых лет ас.

– Од! – вскрикнула Фрейя, не веря глазам. – Вот так подарок!

– Здравствуй, жена! – ас поднялся, держась за поясницу.

– Здравствуй… – пролепетала дочь Ньерда. – Ты откуда… взялся?

– Да вот, прилетел… – ас подергал франтовато завитую каштановую бороду.– А что ты, жена, тут делаешь ночью?

– Что делаю? – переспросила Фрейя.

– Да, что делаешь? Я думал, ты в мое отсутствие за домом смотришь, а ты…

– А я плачу, – голос супруги Ода задрожал, губы жалобно скривились, большие синие глаза наполнились слезами. – По тебе плачу! Знаешь, как в Асгарде золото прозвали? «Слезы Фрейи»! Потому что, я как на золото посмотрю, так и плачу о тебе, золотой тымой.

– Покинул меня, бедную, – внезапно заголосила Фрейя, – ушел, не сказал, когда вернешься, я тебя жду и плачу, плачу и жду!

– Тише, тише, успокойся! – испугался Од. – Я же так просто спросил. Что, спросить нельзя?

– Ой, ты мой сладкий, мой супруг сахарный, – слезы на глазах Фрейи тут же высохли. Она потянулась губами к новообретенному мужу.

– Иди ко мне, мой котенок!

«Котенок» послушно подошел и так же послушно подставил губы.

– Ммм! – простонала Фрейя, пока Од переводил дух после поцелуя. – Ммм! Ты у всех женщин вызываешь такое желание? Сколько раз ты мне изменял в чужих краях? Чудовище!

И она потянула мужа в траву.

***

Голова немного кружилась, но нельзя было терять время. Лекко находился в пышно обставленных, видимо, парадных покоях, тихих и темных в этот час. Оценив обстановку, утгардец скользнул за огромную, от потолка до пола, вышивку, изображавшую морской поход, битву и пир победителей. И тут почувствовал, как его спину, плотно притиснутую к стене, сверлит чей-то взгляд.

Лекко замер. Это казалось невероятным, но кто-то невидимый смотрел на него прямо из стены.

Утгардец решил сменить укрытие, но в это время раздались приглушенные голоса и в покои кто-то вошел. Слегка отодвинув край вышивки, Лекко увидел двух ётунов: чистокровного и полукровку. Горевшие во тьме красные глаза освещали им дорогу лучше десятка факелов.

– Здесь! – полукровка подвел великана к возвышению из серебра.

Похожее на алтарь, оно было сплошь покрыто рунами. На возвышении покоился молот. С виду небольшой, да еще с укороченной рукоятью. Но Лекко знал, что во всем мироздании лишь копье Одина может сравниться мощью своей с этим оружием.

– Давно не виделись! – хмыкнул великан. – Ну что же, попробуем тебя на вес снова!

Он ухватился обеими руками за рукоять и не без натуги поднял молот.

– Давай его сюда! – сказал полукровка.

– Ты не удержишь! – ухмыльнулся ётун.

–Это не твоя печаль! Мы договорились: молот – мой!

– С этим молотом я получу Фрейю и без тебя, – глаза ётуна сверкнули злым торжеством. – Убирайся прочь! Ты мне не нужен!

– Ты не смеешь! – зашипел полукровка, бросаясь к великану. – Отдай! Это мое!

– Твое?! Так получи же!

Удар Мьелльнира сотряс чертоги. Ётун метил в голову полукровки, но тот стремительно увернулся, и молот с размаху вошел в пол, раздробив каменные плиты.

Мелодичный звон наполнил покои, словно бились друг о друга мириады хрустальных подвесок. Белое пламя взметнулось вверх. В нем смутно проступили очертания какого-то змеевидного существа. Оно изгибалось и скручивалось в кольца. Очертания стали более четкими, и Лекко увидел тонкую цепь, плавившуюся в огне Мьелльнира.

– Я говорил тебе, Трюм: запомни утгардские приемы, могут пригодиться! – засмеялся Локи. – Спасибо, что освободил!

Пламя взвилось еще выше. В его свете Лекко предстало искаженное яростью лицо великана. Это было последнее, что он видел в Утгарде. Могучая рука выхватила его из становившегося опасным убежища и погрузила во тьму.

Сторона Волка

ВЕТВЬ ДЕСЯТАЯ

– Занесло же нас!

Лекко осмотрелся. В безоблачное небо тянулись горы, увенчанные зеленовато-голубыми венцами льда. Солнце стояло высоко, играя с гигантскими кристаллами, как ребенок играет с материнской брошью.

– Странно, – сказал Лекко. – В Асгарде была ночь, а в Исхейме – день.

– Тайные тропы ведут не только в другое место, они могут привести в другое время, – Локи закрыл глаза и тут же снова открыл.

– Нам повезло, – сообщил он. – Мы попали в полдень следующего дня. Когда я путешествую один, то не промахиваюсь, но вдвоем мы могли опоздать к цели и на тысячу лет. Пришли бы к Вратам и узнали, что Рагнарек уже состоялся.

– А Тарре? – встревожился Лекко. – Он ведь ничего не знает. Начнет меня искать, весь Асгард переполошит. Не хватало только, чтобы утгардцев в заговоре обвинили.

– Нет, – успокоил Локи. – Хеймдалль долго о вас не вспомнит, я об этом позаботился. Зато Страж получит утешительный приз, – Локи насмешливо улыбнулся. – Трюм уже наверняка рассказал, как его подбивали украсть Мьелльнир в обмен на Фрейю. Хеймдаллю Златозубу выпадет честь объявить меня врагом Асгарда.

– Враг Асгарда? – Лекко стало не по себе. – Неужели Один так решит?

– Любому терпению есть предел, – рассеянно промолвил Локи. – Мы же не удосужились объяснить ему, зачем нам понадобилось снимать цепь. Так что, Всеотец вправе быть неправым. Зато твое исчезновение теперь вполне безвинно: решат, что, придя на свидание с Фрейей, ты случайно оказался в точке, где тайная тропа пересекается с явным миром.

Локи неожиданно рассмеялся.

– Фрейя… Представляю ее лицо, когда она увидела мужа.

– Мужа? – Лекко удивленно посмотрел на спутника.

– Да. Я ей мужа подкинул. Од слишком задержался в своем путешествии. Пора ему снова обнять прекрасную супругу.

– Но, господин, – Лекко вернулся к тому, что его тревожило. – Врага Асгарда будут искать.

– Верно, – беззаботно ответил Локи. – Поэтому нам стоит поторопиться. Тем более что мое умение прокладывать тайные тропы бесполезно здесь – слишком много пустот и выбоин в неявном.

Лекко еще раз взглянул на горные хребты:

– Там, на севере, лежит седловина Скирнир. До нее полдня пути. Вечером будем на перевале. Нас ждет добрый ночлег. В тех местах живет Карл со своей семьей. Про него мало что знают. Точно известно лишь, что он смертный и пришел в Ледяные горы не по своей воле. В каком бы мире он ни был рожден, его оттуда изгнали.

– Что же, значит, мы поймем друг друга, – сказал Локи. – Веди!

Идти пришлось по бездорожью, тропы в Исхейме встречаются редко. Лекко в душе опасался, что его спутника быстро утомит нехоженый путь, но тот оказался ходоком исключительным. Болотца и рытвины Локи перепрыгивал, по вязким глинистым склонам съезжал, будто на лыжах, широко расставив длинные ноги, а подъемы преодолевал одним махом, словно взлетал на них. Пару раз он перемахнул через небольшие овраги, прихватив с собой Лекко. Утгардец заметил, что кафтан Локи, отнюдь не предназначенный для походов, не только не мешает, но, напротив, помогает ему. Кожаные полы при каждом прыжке и подъеме вздымались вверх, словно птичьи крылья.

– Из тебя, господин, вышел бы хороший следопыт, – сказал Лекко.

– Следопыт? Расскажи! – потребовал асгардец.

И Лекко поведал ему об особой чести, которой удостаиваются лучшие воины Утгарда: ходить в разведку в Пограничье. Чем более опытен и отважен следопыт, тем дальше проникает он за Ледяные горы и тем более диковинных и опасных тварей встречает на своем пути. Не всем следопытам удается вернуться домой, но благодаря тому, что сообщают вернувшиеся, пока еще удается сдерживать Пограничье.

– Хотя служителям Владычицы это не полагается, я упросил отца, и он разрешил мне ходить в разведку до посвящения, – закончил Лекко. – У меня даже есть талисман, как у каждого следопыта. Своим хранителем я выбрал стебель лаувейи. Есть в наших краях такой цветок, в нем сошлись красота зимы и благоухание лета. А высушенный стебель его хоть и хрупок на вид, на деле прочен. Оружием не назовешь, а убить им можно.

– Он у тебя? – спросил Локи.

Утгардец вынул из колчана оберег. Локи на мгновение остановился.

– Это его ты держал, когда был в лодке.

– Да. И стрелой на Больших Играх тоже был он.

Что-то странное и тревожное мелькнуло в лице Локи, но он тут же совладал с собой.

– А это, – утгардец достал перстень и платок царицы асов, – мне вручила Фригг Мудрая. По праву они должны принадлежать тебе, господин.

– Перстень я, пожалуй, возьму, – сказал Локи. – Он заговоренный, а ты не знаешь, как пользоваться заговором. Что же до платка, оставь себе. Подарок Фригг Мудрой ещепригодится.

…К перевалу они подошли в густых сумерках. Тропа, выскочившая несколько часов назад прямо из-под ног, уперлась в старые, но крепкие ворота. За оградой из дикого камня слышалось тявканье собаки и веселое повизгивание щенка. Тянуло дымом вечернего очага, предвкушением ужина, жбана с пивом и неспешных разговоров.

Лекко громко постучал. Тявканье тут же переросло в ожесточенный лай, но ни голосов, ни шагов не послышалось. Утгардец снова грянул кулаком в ворота. Опять ничего в ответ, кроме собачьего лая.

– Эй, есть кто живой?! – крикнул Лекко.

– Постой! – Локи подошел к воротам, приложил ладони к створкам и слегка надавил. Ворота распахнулись, словно встречали желанных гостей.

Навстречу путникам тут же вылетела лохматая черная собака невероятных размеров, но, увидев Локи, остановилась и зарычала. Рычание перешло в жалобный визг, собака поджала хвост и начала пятиться назад. Локи показал глазами на нескольких щенков, тихо скуливших возле конуры. Собака отошла к ним и легла так, чтобы закрыть собой от пришлецов.

– Кто там? – раздался настороженный голос с крыльца старого каменного дома. В тусклом свете сальной плошки показался моложавый мужчина, с челкой светлых волос и аккуратной бородой. Одет он был на манер северных альвов: теплый кафтан, широкие черные штаны и толстые красные шерстяные чулки, в которых можно свободно ходить по дому без обуви.

– Карл, какого тролля? – крикнул Лекко. – С каких пор твой дом закрыт для путников?

– Господин мой Лекко? – хозяин вгляделся в гостей, словно еще не веря, что они не представляют опасности. – Как ты вошел?

– Я открыл ворота, – спокойно отозвался Локи. – И открою дверь в дом, можешь не сомневаться. Так что, лучше прими нас, как полагается.

– Извините, господин! – опомнился Карл. – Проходите, конечно, проходите в дом! Здесь вам рады! Что же вы? Проходите! Конечно, вы устали, конечно, отдохнуть надо с дороги…

В чистой, хорошо натопленной горнице их встретила хозяйка, приятная, полнотелая, румяная и очень хлопотливая женщина. Выглядела она потеряно, хотя изо всех сил пыталась быть внимательной к гостям.

– А где мальчик, Снер? – спросил Лекко, принимая принесенное женщиной пиво.

Хозяйка вздрогнула.

– Спит, – испуганнымшепотом сказала она. – Приболел немного.

Лекко поставил на стол нетронутую кружку.

– Что случилось? Рассказывай! – потребовал он. – Все без утайки. Если мы здесь оказались, то сможем помочь.

Снер уткнулась лицом в фартук и заплакала навзрыд:

– Сыночка, сыночка проиграл!

Из ее всхлипываний и сбивчивых восклицаний мало что было понятно. Лекко насел на вернувшегося в горницу Карла и заставил выложить все начистоту.

Оказалось, что вчера к ним на двор явился ётун. Карл с женой немало удивились, потому что ётуны в Пограничье не заглядывают, у них свои пути-дороги. Но пустить, конечно, пустили – попробуй ётуну отказать! После ужина, когда Снер села за прялку, гость предложил хозяину скоротать время до сна за игрой и достал из походного мешка тавлеи. Карл быстро усвоил правила и, проиграв ётуну первые две партии, третью выиграл. Тогда ётун предложил играть на заклад – «по маленькой». Но «маленькой» хватило ненадолго. Карл выигрывал и быстро вошел во вкус. И вот тут гость вынул из мешка золотой браслет ценой в десять быков, не меньше. У Карла аж глаза загорелись. «Я проиграю – берешь браслет, ты проиграешь – отдаешь первое, чтозавтра утром попадется нам навстречу за воротами». Карл посмеялся про себя и согласился. Ударили по рукам, выпили пива, сыграли – и хозяин проиграл. «Ну что же, – сказал гость, – посмотрим, какая мне завтра будет удача». Проводив гостя спать, Карл запер всю живность– коз, корову и собак, чтобы не вздумал кто выскочить утром за ворота спозаранку. А вот что непоседа Халь может еще до света перелезть через ограду и уйти на ручей посмотреть сооруженную им запруду, он не подумал. Так и получилось, что, когда Карл, провожая ётуна, открыл ворота, навстречу им выбежал его единственный сын.

Карл упал ётуну в ноги, умоляя не трогать ребенка, но тот лишь рассмеялся и сказал, что слово надо держать. «Сегодня ночью приду за долгом! Попробуешь мальчишку прятать – ему же хуже будет!» – пригрозил он. А когда отошел на несколько шагов, то повернулся, и Карл увидел, что никакой это не ётун, а одноглазый людоед. Таких давно не встречали в Ледяных горах. Считалось что Один с дружиной и Тор всех повывели. Да видно, не всех.

– Я не Тор, но попробую потолковать с людоедом, – сказал Лекко. – Посижу здесь, при огне. Не плачь, Снер. Если этот игрок заявится – что же, поиграем.

– А я, пожалуй, пойду спать, – объявил Локи, поднимаясь из-за стола. – Надо будет – разбудите. Доброй ночи, Лекко!

– Доброй ночи, господин!

Во взгляде Лекко отразилось разочарование. Поторопился он сказать, что из приемного сына Одина вышел бы хороший следопыт. Следопыты не оставляют в беде даже незнакомых. Да и о помощи их просить не надо, они сами ее предлагают.

А что будет дальше? Когда они дойдут до Врат? Какой каприз взбредет в голову Локи? Странный все же выпадет Утгарду царь. Если выпадет…

***

Локи не спалось. Он резко сел в постели, сбросив тяжелое покрывало. От козьей шерсти исходил кислый запах. Так пахнут все старые вещи. Локи казалось, что так же пахнет пророчество Утгарда. Зачем ему эти обветшавшие предсказания? И вдруг они ошибаются? Или ошибся Лекко? Что тогда? Лекко ведь думал об этом, думал, но не сказал ему, что царь должен не просто открыть Врата – ему придется сразиться с древним злом. В этом-то и смысл их похода – сражение один на один, без подмоги. Но и без лишних жертв. Это в случае победы. А если ее не будет? Зачем вообще Локи Утгард и все Девять миров? Кому и открывать Врата, так это его рыжеволосому спутнику. Разве есть разница в том, какое из воплощений Изначального это сделает? Пусть Лекко старается. Стрелок душу готов отдать за Утгард. А изгнанник, наконец, обрел свободу и может уйти, куда вздумается.

Локи быстро оделся и подошел к окну. Из крошечного зарешеченного окошка не выберешься, но здесь, как у каждого окна, начинается тайный ход. Совсем короткий и очень ухабистый, тем не менее, на тропу у ворот Карлова двора он выведет. Локи ссутулился, закрыл глаза и повел вытянутой вперед ладонью.

Готово! Его вышвырнуло на узкую горную тропинку. Локи осторожно выдохнул и распрямился. Левая рука ощутимо саднила. Он выпростал ее из рукава и принялся рассматривать. Так и есть. Обжегся о какое-то невидимое препятствие. Ничего, до ётунской свадьбы заживет.

– На себя любуется! Го! – раздался грубый насмешливый голос, и на тропе выросла исполинская тень.

Это был одноглазый людоед. Размерами он превосходил любого ётуна, но на вид казался слабее. Дряблое, в складках, зеленого оттенка тело не имело никакой природной защиты: ни наростов, ни панциря из ороговевшей кожи. Посреди широкого низкого лба разместился единственный бледно-желтый глаз.

– Любишь себя рассматривать, да? – с глумливым любопытством спросило чудовище. – Знаешь, как это называется? Похабство!

– Ты прав! – в голосе Локи прозвучала скорбь. – Не знаю, откуда это во мне, но ничего не могу с собой поделать! За похабство меня из родных мест изгнали!

Людоед сплюнул с подчеркнутым презрением.

– Тебе повезло! – сообщил он. – Я не ем грязных беспутников.

– Благодарю, мой добрый господин, – жалобно промолвил Локи.

– Как тебя зовут? – людоеду хотелось еще поиграть со своей добычей.

Локи вспомнил о цветке, про который ему рассказывал утгардец.

– Сын Лаувейи, – сказал он.

– А еще?

– Друг волков.

– Безродный бродяга, – проворчал людоед. – У тебя даже отца нет, раз не можешь назвать его имя. Ты весь состоишь из грязи, но я эту грязь сотру. Я сказал, что не ем таких как ты, и это правда. Я таких просто убиваю!

С этими словами он выбросил вперед лапу, норовя ухватить Локи.

Но Друг волков оказался проворнее. Локи отпрянул в сторону и скользнул мимо айраватоподобной ноги чудовища. Теперь он был у него за спиной и, по-обезьяньи цепляясь за лоснящиеся складки на коже великана, взобрался на загривок одноглазого. Сделать это было непросто – чудовище с рычанием шарило лапами по шее и изо всех сил трясло головой, пытаясь сбросить с себя неожиданного врага. Еле удерживаясь, чтобы не слететь на землю, Локи всадил в основание великаньего затылка полдюжины боевых лезвий, что всегда имелись в тайниках его кафтана.

Чудовище взвыло и начало оседать. Но, едва оно коснулось лапами земли, как снова воспрянуло. Рывок был такой силы, что Локи не удержался и слетел вниз. На лету его одноглазый и сгреб отвратительно склизкой пятерней.

Ухватив добычу за ноги, людоед размахнулся и изо всей силы ударил о землю. Потом еще и еще, вбивая тело в горные камни. Это был излюбленный прием пограничной нечисти – забить врага насмерть, чтобы душа его, погибшая столь позорной смертью, досталась в добычу псам на Береге Мертвых.

Скоро великан почуял, что противник в его руке начал обмякать.

– Готов! – довольно рыкнул людоед.

Он поднес тело поближе к морде и принялся поворачивать так и этак, чтобы убедиться, что «беспутник» действительно «готов». И не успел опомниться, как в желтый глаз вонзился вспыхнувший белым пламенем коготь пантеры в заговоренном перстне Фригг.

Чудовище даже не охнуло. Лишь бессмысленно повело головой и застыло грудой оплывающих складок.

Локи лежал рядом, не в силах шевельнуться. Вдруг он обнаружил, что руки у него сложены на груди.

«Ровно бонд на собственных похоронах», – рассмеялся он про себя.

Осторожно поднявшись, Локи убедился, что кости в целости. Зато рассматривать себя сейчас уж точно не стоит. Тело покрыли рваные кровоточащие раны. Угораздило же им встретиться в горах! На равнине он отделался бы меньшими неприятностями. Хотя еще со времен той битвы, в которой ему случилось прикрывать Хёнира, Локи понял: там, где он защищает других, опасность уменьшается, порой до смешного; там же, где он думает только о себе, опасность возрастает стократно. Встреча с людоедом это подтвердила

Теперь в любом случае надо было возвращаться. По крайней мере, весь следующий день он не сможет куда-либо идти. Припадая на левую ногу, Локи чуть не ползком добрался до ворот и слабо постучал. Отворять их магией не было сил.

Снова зашлась в лае собака. Ворота раскрылись. Из них выскочил Лекко с луком наготове. За ним на некотором расстоянии следовал вооружившийся топором Карл.

– Выпить найдется? – хрипло проговорил Локи и слабо улыбнулся. – В горле пересохло.

Сын Ярме лишь пошевелил губами, силясь что-то сказать, подхватил изнемогавшего от боли Локи и втащил в дом.

– Снер! – гаркнул утгардец так, что посуда в поставце зазвенела. – Спускайся, живее!

– Что с тобой, господин? – спрашивал он, тревожно заглядывая Локи в глаза. – Что с тобой случилось?

– Людоед… – Локи ухватился за принесенную Снер чарку с «огнем». – Он мертв…

– Господин, – Лекко не верил своим ушам. – Ты убил людоеда?

– Так вышло, –сказал Локи, словно извинялся.

– Вы слышали? – Лекко повернулся к Снер, что суетилась с горячей водой и полотенцами,и топтавшемуся без дела Карлу. – Ваш господин убил людоеда!

Снер ахнула и присела. И расплакалась.

– Не плачь, – через силу проговорил Локи. – Он не придет за твоим сыном. Он окаменел. Утром увидите.

– Да как же не плакать, – утирая лицо, сказала Снер, – Ты так сильно изранен, господин, и все из-за нас. О том и плачу.

– Что? – спросил Локи. – Ты.. но… почему?

Он был поражен. Женщина плакала о нем, совершенно чужом для нее существе!

– Ведь ты совсем меня не знаешь.

– Это благодарность, господин, – вмешался Лекко. – Благодарности не нужно знать. Она доверяет.

Локи стало невыносимо стыдно. Снер думает, что он нарочно вышел навстречу людоеду и сражался ради ее сына.

– Но ты… ты ведь знаешь, – тихо сказал он присевшему рядом Лекко.

– Ты спас эту семью, господин, – ответил утгардец. – Это все, что я хочу знать.

– Не называй меня господином, – попросил Локи. – Не стоит.

И упал в тяжелый, похожий на забытье, сон. Из-за двери выглядывал вихрастый мальчик, в его глазах сквозили любопытство, восхищение и некоторая зависть. Мать подозвала его, прижала к себе и стояла, глядя на Локи, то улыбаясь, то снова утирая слезы.

ЛИЛА

Если б чувства могли пахнуть, у этого был бы запах цветущих вишен. Сладкий, свежий и простой. И доселе ему неведомый.

Не в первый раз он кого-то выручал, да не так, как теперь, когда победа над чудовищем была всего лишь завершением неудавшегося побега. Но всегда либо он уходил от признательности, либо она от него. Асы считали, что все его поступки рождены холодным любопытством и склонностью к лукавству, а потому не заслуживают слишком горячей благодарности. Альвы старались не принимать помощи ни от кого; если же обстоятельства вынуждали их к этому, откупались порядочным весом золота и обо всем забывали. Люди боялись одного его имени и верили что он, скорее, может навредить, чем помочь.

Благодарность этой женщины была для него внове. Но еще более неожиданным стало открытие, что кто-то может ему сострадать. Он привык все решать сам, сам все делать и сам отвечать за сделанное. И к этому же привыкли все, кто его окружал. Все были уверены: он вывернется из любой истории. Почти никто не задавался вопросом, чувствует ли он боль. И почти никто не верил, что боль и усталость ведомы не только его телу, но и душе. Закованный в одиночество, как в доспехи, он, в своей насмешливости, казался неуязвимым.

Только Фригг знала все. Но это не было для него удивительно, ведь она на деле стала его матерью, а мать все знает о своем ребенке. О том, что кто-то еще может пролить о нем хоть одну слезу, он не мог и помыслить. Он ведал тайны вселенной, но, как выяснилось, недостаточно знал душу смертных.

Внезапно он осознал, что не только не получал благодарности, но и, в сущности, не отдавал ее. А разве мало есть поводов благодарить судьбу? За мать, полюбившую найденыша как родного сына. За отца, не раз заслонявшего его от негодования Девяти миров и никогда не пытавшегося его переделать на асгардский лад. За Хёнира, рискнувшего связать себя дружбой с «безумным асом», как прозвал Локи громовержец Тор. Наконец, за такого же безумного утгардца, без которого он, возможно, никогда не узнал бы о чувстве, благоухающем вишневым цветом.

«Великие предки, откуда здесь цветами пахнет?» – ахнула Снер, войдя в комнату. Он этого не слышал. Но он смеялся в своем забытьи. Он окончательно вспомнил себя.

ВЕТВЬ ОДИННАДЦАТАЯ

Локи увидел всадника на восьминогом коне. У всадника были грозного вида усы, борода торчком и глаза навыкате. Он важно ехал по своим неведомым делам, а за ним следовали всадники поменьше, уже на обычных четырехногих лошадках. Откуда они взялись? И где он?

Постепенно сознание высвобождалось из серых покровов сна, тугих и цепких, как во время тяжелой болезни. Процессия, ехавшая прямо перед его глазами, вернулась туда, где ей и положено быть: на деревянную потолочную балку в доме изгнанника Карла. Резать дерево Карл умел куда лучше, чем играть в тавлеи.

Память вернула Локи к поединку с людоедом, и его охватила тревога. Заговоренный перстень… Этот удар Хеймдалль не мог не заметить. Погоня уже идет по следу.

– Славного дня! – раздался знакомый голос.

Лекко. Ну, конечно! Разве он мог отойти от Локи, пока тот валялся в забытьи? Сидел где-то рядом и следил за каждой переменой в дыхании. Еще, чего доброго, ругал себя за то, что ничем не может помочь.

– Сколько я спал?

– Два восхода солнца, – Лекко запнулся, удержав при себе привычное «господин». Ему еще трудно было обращаться к Локи по имени. – Но опасности нет. Надо просто ждать, пока силы вернутся.

– Ошибаешься! – Локи сделал попытку подняться, но тут же повалился обратно, стиснув рукой горло, чтобы не застонать. – Опасность на пороге. Я убил людоеда перстнем Фригг. Этот удар Хеймдалль заметит в любом мире. И если Один отдал приказ снарядить погоню, за два восхода солнца они уже добрались сюда.

– А тайная тропа? Мы не сможем уйти?

Локи отрицательно качнул головой.

– Старательный мне людоед попался, всю магию выколотил. Нет сил ни по тропам ходить, ни личины менять.

– Я могу вынести тебя на себе, – предложил утгардец. – Укроемся где-нибудь выше, в пещерах.

– Далеко не унесешь, – тяжело проговорил Локи.

В комнате повисла тишина, нарушенная хлопотливым шуршанием. Дверь в комнату приотворилась, и в ней показалось круглое лицо жены Карла.

– Славного дня, господин! – обрадовано поздоровалась она, увидев, что Локи, наконец, очнулся. – Господину уже лучше? Принести поесть? А пиво? Принести пиво? Ты странно смотришь, господин. Тебе опять нехорошо?

Локи внезапно заблестевшим взглядом рассматривал ее синий головной платок, заботливо и добродетельно укрывавший не только волосы, но и горло, и плечи.

– Снер, – сказал он, – неси все тряпки, какие есть в доме. Разводи огонь, кипяти воду. И побыстрее.

– Зачем, господин? – не поняла Карлова супруга.

– Роды будешь принимать.

Снер вытаращила глаза:

– Роды? У кого?

– Немного безумия, да? – весело проговорил Лекко.

В его узких зеленых глазах качнулись, обнявшись, тролли.

– Снер, – он положил руку на плечо хозяйки. – Делай все, как велит господин. И живее.

***

Солнце перевалило за полдень, когда раздался требовательный стук в ворота.

– Откройте! – прозвучал не менее требовательный голос.

Карл вышел во двор.

– Кто стучит? – спросил он.

– Тор, сын Одина! – голос был властным, но не грубым. – Откройте, я не причиню вам зла!

Карл открыл узкую калитку в воротах.

Тропинку заслонял дюжий молодец в золотых доспехах, с таким понятным лицом, какие можно увидеть только на миниатюрах в назидательных книгах. Определение «богатырь» как нельзя лучше подходило к его могучему телосложению и простодушному виду.

– Я пришел по велению Всеотца, – объявил он. – Страж асов Хеймдалль видел здесь врага Асгарда, злокозненного Локи. Неизвестно, какие беды он может натворить, поэтому мне приказано изловить его. У тебя никто не останавливался в последние дни?

– Истинно говоришь – последние дни! – ворчливо отозвался Карл. – Я, пожалуй, перестану принимать на постой.

– Это почему же? – спросил Тор.

– Да попросились к нам две женщины из Ирайма Многоколонного. Господин мой знает такой мир?

– Слышал, – сказал Тор.

– Я раньше не знал. Да, так остановились. Свекровь и невестка. Молодая на сносях. Они случайно здесь оказались, шли к родителям молодой, да нарвались на какой-то странный колодец в пути. Сели отдыхать возле него, а очнулись уже здесь, на перевале. В последнее время, говорят, такое все чаще случается, а раньше не было. Путешествовали они, конечно, с главой семьи, да тот в горах пошел искать ночлег и пропал. Они рычание слышали и, судя по тому, как его расписывают, рычал людоед. А все говорили: асы людоедов повывели. Потому и решил: не буду больше никого принимать. Кто его знает, вот, может, ты, господин мой Тор, оборотень! Столько разной нечисти развелось – никому доверять нельзя!

– Эти женщины, они еще у тебя? – спросил Тор.

– А где же им еще быть! – с досадой произнес Карл. – Молодуха рожать вздумала. Жена моя сейчас с ней возится.

– Я должен осмотреть дом! – заявил сын Одина.

– Осматривай, господин! – пожал плечами хозяин и повел Тора в комнаты.

Тор окинул взглядом пустую горницу и с вопросительным выражением повернулся к Карлу:

– Где ваши постоялицы?

Карл крякнул с таким видом, будто хотел сказать: «На твоем месте я туда не совался бы, но раз меня не спрашивают…» – и подвел его к плотно закрытой двери.

Тор кашлянул в бороду, постучал, на всякий случай дважды, и распахнул дверь. И тут же отпрянул.

На голову посланцу Асгарда свалился небольшой, но плотно набитый узелок.Видимо, он лежал на полке над дверью, но полка была так забита узлами и свертками, что один не удержался и упал, когда дверь перестала его поддерживать. Падая, он развязался, и какие-то неопределенного назначения куски материи легли, словно для просушки, на голову и плечи громовержца.

В это же время уши сына Одина чуть не разорвал свирепый женский визг. Пока богатырь соображал, в чем дело, от стоявшего у дальней стены ложа отделилась фигура в длинном синем покрывале. Необычное одеяние ревниво прятало не только тело, но и лицо женщины, даровав свободу одним узким, наведенным черной краской глазам. Мелко, но уверенно семеня, постоялица подошла к Тору и, прежде, чем тот что-нибудь понял, ухватила стальными пальцами за ухо, закрутив его в замысловатый узел.

Лицо Тора исказилось болезненной гримасой, из глаз брызнули слезы.

– Прости, госпожа, оплошал, – едва выговорил он, пригибаясь к полу и пытаясь высвободиться из лютой ухватки.

На помощь незадачливому хозяину Мьелльнира поспешила другая женщина, в домашней одежде женщин-альвов, по-видимому, жена Карла. Она замахала руками, пытаясь что-то объяснить синему покрывалу, и то вернулось к ложу – по-видимому, вовремя, так как в это время от стены, из-под толстого одеяла, понеслись стоны. Сила их нарастала, и Тор понял, что сейчас его накроет вторая волна визга.

– Видишь, господин, какая незадача! Рожает она! – впопыхах бросила жена Карла и, подхватив с полу таз с горячей водой, зачем-то всучила его Тору. – Подержи, господин, видишь, незадача какая! Меня, если что, Снер зовут. Ох, ну и дела! Ну и дела!

Ошеломленный Тор пробормотал какие-то извинения, почти бросил таз и выскочил за дверь, натолкнувшись на ждавшего его Карла.

– Все в порядке, господин? – Карл внимательно и, казалось, сочувственно смотрел на Защитника Девяти миров.

– Да, – тяжело дыша, ответил Тор.

И неуверенно прибавил:

– Наверное…

Слегка отдышавшись, он решил:

– Останусь здесь, подожду, пока все закончится, и расспрошу их.

Карл скептически пожевал усы:

– Господин, тебе, конечно, видней. У тебя приказ Всеотца, и никто не сомневается в благости асов, но… что за вести разнесутся по Иггдрасилю, если узнают, что Защитник Девяти миров врывается в комнату к беспомощным женщинам? Разве посмеет кто-нибудь войти к асинье в таком положении? Почему же другие не защищены от твоей неучтивости?

Прозрачный намек на то, что хозяин двора на перевале может подпортить асамрепутацию, был понят.

– Пожалуй, и в самом деле, – подумал вслух Тор, – не стоит… Но я мог бы их проводить! – вдруг оживился он. – Защитить в дороге, если и впрямь людоед объявился в этих местах.

– Вряд ли они этого захотят, – Карл достал шило, дратву и сел чинить башмаки. – После того, как ты, господин, столь невежливо к ним вторгся, ты в их глазах такой же опасный, как и горное чудовище. Хочешь сделать добро – выследи и убей людоеда.

– Пожалуй, ты прав, – согласился Тор, с напряженным лицом вслушиваясь в доносившиеся из гостевой комнаты вопли, вздохи и причитания.

В это время дверь в комнату отворилась и из нее выскочила Снер с тазом. В нем колыхалось что-то неаппетитное. Вид таза окончательно разрешил колебания Тора.

–Ты прав! – богатырь хлопнул Карла по плечу, принужденно улыбнулся и стрелой вылетел во двор, а там и за ворота. Карлу не пришлось его провожать. Калитку Тор нашел сам.

ЛИЛА

Почему же Всеотец прислал Тора? Мог отправить кого-то посмекалистее. Конечно, если хотел, чтобы беглеца нашли.

Тор ему даже нравился. Здоровенный, почти квадратный, с вихрами деревенского мальчишки, никак не желавшими укладываться в самую простую прическу, он был столь же доверчив, сколь и силен. Когда Локи младенцем появился в Валаскьяльве, Тору уже было несколько тысяч лет. Но опыт этих тысячелетий не оставил следа ни на лице богатыря, ни в его разуме. В чем-то Тор был сродни ётунам, с которыми так любил сражаться: так же прямолинейно воспринимал жизнь, так же был убежден в своей правоте, так же полагался только на свою силу. Но именно за это Асгард и обожал наследника Одина, открытого, могучего и прямого. В честном бою Тор был непобедим. В честном бою, но не в преследовании злокозненного врага.

Локи призывает на помощь тайное зрение. Оно снова вернулось к нему. Он видит Одина, сидящего на ослепительном троне Хлидскьяльв, и стоящего перед троном Тора. Громовержец нескладно рассказывает о своей неудаче. Лицо Всеотца серьезно, но по единственному ярко-синему глазу видно, что тот доволен. Локи понимает: Один доволен не тем, что его приемный сын скрылся от погони, а тем, что нашлись желающие помочь ему скрыться. Желающие защитить. Если б не это, Владыка асов отдал бы приказ о настоящей погоне. Смертные спасли его. Смертные разбили скорлупу его насмешливой неуязвимости.Выйдя из своей брони, он почувствовал, что ему легче дышать.

Он вспомнил услышанные в юности слова Всеотца о том, что бог становится Богом, когда находятся смертные, готовые его защищать. Теперь, вспомнив себя, он понимает: Один знал о его природе. Какая же мудрость нужна, чтобы, заполучив Бога, избежать искушения воспользоваться этим. Владыка асов терпеливо ждал, пока бесконечное созреет в телесной форме. И, сколько мог, не давал другим затоптать зерно.

Теперь он знает, что Бог может нуждаться в защите. Но он знает и другое. Становление завершается, когда Бог испытывает ответное желание защитить. И делает Он это не так, как представляется смертным. Он может приходить на помощь, смеясь, играя и подменяя одно другим. Он может сначала вести во тьму, но этот путь все равно выведет к свету. И даже смеясь, он будет жертвовать собой. И даже жертвуя собой, он будет смеяться.

И, да, о жертвах. Неплохо бы заплатить долги. Они бывают даже у Бога.

ВЕТВЬ ДВЕНАДЦАТАЯ

Раны затянулись, все, кроме одной. Она никак не хотела заживать. Неостановимо сочившаяся кровь начала менять цвет, превращаясь из смешанного с золотом пурпура в черную смолу.

– Умереть я не могу, – поделился с товарищем Локи. – Но, если рана не заживет, меня ждет развоплощение. А пока скуется новое тело, о нас с тобой будет рассказывать небылицы десятое поколение правнуков Карла.

– Должен же быть выход, – встревожился Лекко.

– Надо идти к Скади, – медленно, словно проверяя, действительно ли он этого хочет, произнес Локи. – Другого выхода нет.

Колдунья Скади жила на Равнине, начинавшейся сразу за перевалом. Вернее бы сказать, под Равниной, ибо на Равнине никто не жил. Туда даже утгардские следопыты старались не заглядывать без особой необходимости; даже неубиваемые эйнхерии полет над Равниной почитали за особую удаль. Но во всех мирах знали: когда дело твое безнадежно – иди к Скади. Она выручит, если дойдешь.

Не переставая сокрушаться по поводу опасностей, поджидавших «светлых моих господ», Снер всю ночь провела у очага, так что утром их ждали две укрученные в древесные листья жареные утки, свиной окорок и гора разнообразных пирожков. Лекко не без труда уговорил хозяйку вполовину уменьшить заготовленные в дорогу припасы. Зато «огонь», принесенный Карлом, был принят без возражений. Лекко знал, какие холодные на Равнине ночи, а костер там лучше не разводить.

Особенно трогательным оказался подарок Халя, приготовленный для Локи. Мальчик сам смастерил нож, приделав к готовому лезвию выточенную им простую костяную рукоятку. И долго не мог прийти в себя от восторга, получив в ответ кинжал необычайно тонкой работы, вынутый Локи из потайного кармана (Лекко не сомневался, что за миг до этого в кармане ничего не было). Утгардцу Халь подарил свой лучший рыболовный крючок в виде изогнутой змеи в маленьком бронзовом футляре. Лекко тут же повесил его себе на шею, сказав, что крючок будет служить талисманом.

Попрощавшись с Карловым семейством в предрассветных сумерках, асгардец и утгардец к закату прошли перевал и очутились на ровном, словно его сотню лет трамбовали тролльими пятками, пространстве.

Это была знаменитая Равнина. Ни утгардские следопыты, ни дружинники Одина не пытались придумать ей какое-то другое название. Просто Равнина. Ничего больше не добавить к безмерной протяженности, вызывавшей одновременно благоговение и сумрачную тяжесть в душе. Шумные и любившие повеселиться эйнхерии затихали, пролетая над необозримой пустошью, заросшей жесткой лиловой травой, везде одинаковой, будто ее садовник подстриг.

Здесь, на Равнине, Лекко снова ощутил на себе пристальный взгляд. Кто-то неведомый присматривался к нему, еще настойчивее, чем раньше. И, возможно, не только к нему.

– Ничего необычного не чувствуешь? – спросил утгардец Локи.

Тот разглядывал лиловое безграничье.

– Нет. Это и есть Равнина? Всеотец о ней рассказывал. Занятный край.

– Еще какой занятный! – хмыкнул Лекко. – Нам повезет, если мы не нарвемся на норных троллей или что-нибудь похуже.

– Норные тролли? Те, что живут под землей? – уточнил Локи.

– Да, в норах. И нападают стаей. Прежде они считались самой большой опасностью Равнины, но нынче развелось столько нечисти, что не поймешь, которая опаснее. Отвратительные твари, ухитряются пролезть во все миры и везде нагадить.

Губы Локи разрезала острая улыбка.

– Ты считаешь злом их, а они – тебя. В глазах нечисти это ты – уродливое зло, вторгшееся в ее славненький мир.

Лекко внимательно посмотрел на спутника.

– По-твоему, они правы?

Локи пожал плечами:

– Границы правоты каждый устанавливает сам. И правым оказывается тот, кто умеет их лучше защищать. Мы идем?

– Да, – Лекко еще раз внимательно осмотрелся. – Идем тихо. Молчим. Будь наготове – тролли могут выскочить из своих нор в любой миг. Мы для них не зло, а добыча. Вкусная добыча. Не сомневайся, твоей бессмертной плоти они захотят отведать так же, как и моей смертной.

– Не вызвать ли Тора? – в глазах Локи мелькнуло озорное выражение. – Расчистил бы нам путь.

– Неплохая мысль! Но, боюсь, Снер так своими тряпками его напугала, что он теперь долго к перевалу не подойдет, – Лекко не выдержал и рассмеялся, вспомнив растерянную физиономию богатыря, которому крутил ухо. На поверку старший сын Одина оказался еще простодушнее Тарре.

Рядом с ними что-то тихо прошуршало. Смех замер у Лекко на губах. Следопыт молниеносно наложил стрелу на лук и застыл, выслушивая источник шелеста. Не меняя положения, он скосил глаза влево от себя. По его взгляду можно было понять, что он нашел цель. Снова раздалось еле слышное шуршание. Лекко ждал.

Над лиловой травой появилось марево. Заструился, дрожа, горячий воздух, заиграл расплавленным на солнце хрусталем. Из этого жидкого сияния соткались горящие чистой синевой глаза и юное, открытое лицо в ореоле золотых волос. Прекрасное видение кивнуло Лекко и улыбнулось: «Ты идешь с добром! Я жду тебя!».

А сзади лучезарного юноши с ревом поднимался жуткий отвратительный урод. «Берегись!» – не помня себя, закричал Лекко и выстрелил.

Что-то вспыхнуло. Взвился и опал узкий язык пламени, обжигая и одновременно возвращая способность понимать. Лекко смотрел безумным взглядом, с трудом приходя в сознание. Наконец, в голове прояснилось. Утгардец увидел Локи, стоявшего между ним и кем-то еще.

– Господин мой Лекко! Прости! – услышал он низкий сильный голос.

– Ульго!

Тот, кого Лекко принял за тролля, оказался младшим сыном старейшины Хиссе, одним из первых утгардских следопытов.

Лекко почувствовал, как дрожат колени. Ему стоило больших усилий удержать себя и не осесть мешком на землю.

– Ульго, что же это? Я тебя чуть не убил! Мне померещилось, что я тролля вижу!

– Мне тоже! – отвечал следопыт, потерянно смотря на Лекко. – Слава Изначальному и тебе, господин, чьего имени я не знаю, что спас нас обоих!

Локи ничего не сказал, лишь усмехнулся и отступил на шаг. Из его левого плеча, сзади и спереди, торчали две стрелы, несколько мгновений назад летевшие навстречу друг другу.

Лекко рванулся было помочь.

– Не беспокойся, – остановил его Локи. – Оружие смертных для меня не опасно.

Он ухватил стрелу, выпущенную Лекко, и почти незаметными движениями извлек ее из раны. Вторая при этом как будто упала сама. Крови не было.

Локи поднял голову и рассмеялся:

– Не знаю, добро это или зло – спасти двух безумцев, но уж больно забавно было вас разнимать!

И спросил таким тоном, будто ничего не случилось:

– Идем дальше?

Простой вопрос сделал больше, чем все возможные ободрения. Лекко почувствовал, что наваждение окончательно его отпустило и принялся расспрашивать следопыта:

– Ульго, тыуже был на Равнине? Что там с троллями? Как далеко они продвинулись?

– Три восхода я пробыл на Равнине, – отвечал сын Хиссе, – и не встретил следов нечисти. Даже рискнул заглянуть в одну нору. Она оказалась пустой. Похоже, норные тролли ушли. Или их кто-то выгнал. Но, господин мой Лекко, как ты здесь оказался? Перед тем, как уйти в разведку, я слышал, что ты таинственно пропал, и господин мой Тарре был вынужден вернуться в Утгард, так и не найдя царя, обещанного пророчеством.

– Царь перед тобой, Ульго! – сын Ярме торжественно указал на Локи. – И его путь лежит к Вратам. Пророчество начинает сбываться.

Следопыт во все глаза смотрел на спутника Лекко, силясь понять сказанное. Если с детства слышишь о пророчестве, которому уже много веков и неизвестно, когда оно должно сбыться, пророчество начинает казаться сказкой. Тролли и мечущие огонь сурты были для Ульго реальностью, а вот царь… Чем больше ждали его в Утгарде, тем меньше верили, что дождутся.

И вдруг сказка стала явью. Да еще оказалась не такой, как рисовало ее воображение следопыта. Как и другие утгардцы, Ульго представлял царя силачом вроде аса Тора. Если бы царь явился посреди Утгардалоки с мечом в руке, блистая молниями и грозным взглядом, поверить в него было бы легче легкого. Но тот, кого Лекко назвал царем, был так не похож на все, о чем Ульго думал раньше, что следопыт растерялся. Несколько секунд он раздумывал, не преклонить ли ему на колени, как, собственно, полагалось бы, но так и не решился.

В свою очередь, Локи несколько бесцеремонно разглядывал сухощавого сероглазого охотника, чьи гладкие черные волосы блестели на солнце, словно покрытые лаком.

– Ночью ты другой, – сказал Друг волков, изучая изможденное лицо с острыми, тонкими чертами, чем-то схожее с его собственным.

– Да, господин, – Ульго потупил взгляд.

– Ты поэтому ушел в следопыты? – продолжал допытываться Локи.

– Да.

– Ульго – лучший следопыт в Утгарде и самый надежный товарищ! – Лекко позволил себе прервать расспросы, неприятные для земляка.

– Я попрошу тебя вернуться в Утгардалоку, Ульго, – обратился он к сыну Хиссе, – и передать моему отцу, что я сдержал слово. Расскажи, что видел царя, скажи, что мы направляемся к Вратам, и пусть эта весть как можно скорее дойдет до Асгарда. Асы не знают правды, они думают, что против них замышляют зло. За нами снаряжена погоня. Надо предупредить их.

– Сделаю все, как ты говоришь, господин! – отозвался Ульго.

– Нет! – вдруг сказал Локи. – Он пойдет с нами!

– Зачем? – не понял Лекко. – Ульго должен вернуться в Утгард, ему нет нужды провожать нас.

– Он пойдет! – резко ответил Локи. – Я так хочу!

И, не глядя на утгардцев, пошел вперед по лиловой щетине.

– Господин мой Лекко, а ты уверен, что это царь? – тихо спросил Ульго.

– Уверен, – ответил Лекко, глядя вслед ухлжящему. – И другого такого нет.

ЛИЛА

То, что следопыт – оборотень, он учуял по запаху. Волчий дух ни с чем не спутаешь. Но оборотни обычно не поддаются маре. Сами могут морочить кого и как угодно, но себя обмануть не дадут. Еще удивительнее то, что Лекко принял земляка за тролля. Пусть рыжий утгардец не подозревает, что в его смертной оболочке живет дух Изначального. Суть от этого не меняется, наваждение не должно иметь над ним власти. Надо бы выяснить, что за сила столкнула существа, казалось бы, заведомо недоступные для заморочных чар.

Он оставляет тело идти впереди утгардцев. Все равно до привала те уже не заговорят с ним, так оба подавлены случившимся. А сам устремляется за пределы света и тьмы. Оттуда, из бесконечной изначальности, все предстает в своем настоящем виде и назначении. Не всегда красиво, но всегда верно.

Он видит юношу из давнего сна: ласковые синие очи, золотые локоны, доверчивое лицо. Юноша встречает его взгляд, озаряется радостью, делает порывистый шаг навстречу, как будто хочет обнять. И натыкается на колючий лед голубых глаз, на зазмеившуюся по губам победную усмешку.

Юноша отступает, силясь понять, что произошло. Лицо из доверчивого делается растерянным, и от этого еще больше располагающим к себе. Юноша прижимает руки к сердцу, показывая, что никому не хочет зла. Потом снова мягко улыбается и указывает на величественный город позади себя. Из города выходят его обитатели, многие тысячи мужчин, женщин, детей. У них умильные, довольные лица. Толпа окружает юношу, оттесняя от острого взгляда и ядовитой усмешки. Юноша смотрит на своего противника сострадательно и немного грустно, сожалея, что тот не может вкусить радости, столь доступной другим.

Внезапно юноша раздвигает толпу, подходит и кладет руки ему на грудь.

«Не отталкивай меня! – горячо и убежденно говорит большеглазый отрок. – Позволь исцелить твои раны. Позволь изгнать твою тоску. Ты одинок. Тебя предали. Тот, кто назывался твоим отцом, он же и наложил на тебя оковы. Те, кто должен был зваться твоими братьями, отшатнулись от тебя. Но все можно поправить.Посмотри, как счастливы все вокруг! Ты тоже можешь быть счастлив! Ты всего лишь не там ищешь. Бесконечные странствия, неясные мечты, вечное одиночество, вызов всем мирам не приносят радости и не имеют смысла. Разве не хотелось тебе понятного? Малого, но спокойного и неизменного? Только оно не предаст тебя. Оставь безумные блуждания. Забудь о прошлом, не заглядывай в будущее. Посмотри на них, – юноша показывает на улыбающихся мужчин и женщин. – Они поняли, что большие мечты не заменят скромных радостей. Они освободились от погони за грезами и снами. Зато теперь они твердо стоят на земле, и она принадлежит им. Разве этого мало?»

Локи желчно смеется и так резко отстраняет юношу, что тот оступается и падает на колени.

«Тебе не победить, – юноша кротко улыбается. – Я недоступен для зла!»

Локи отворачивается и стремительно покидает запределье. Вернувшись в тело, он ускоряет шаг. Им владеет одна забота: как убить того, с кем только что встретился.

ВЕТВЬ ТРИНАДЦАТАЯ

– Кто же, все-таки, мог напугать троллей? – раздумчиво сказал Лекко, когда они расположились на ночлег. Чарка «огня», пущенная по кругу, сопровождалась пожеланием здоровья тетушке Снер, чьим припасам только что было воздано должное. – Эйнхерии? Дружина Всеотца давно с троллями воюет, но пока ей не удавалось изгнать их с Равнины.

– Ты говорил, тролли здесь не единственные постояльцы, – промолвил Локи. – Их могли выгнать другие существа.

– Да, – согласился Лекко. – Следопыты давно заметили, что в Пограничье множатся новые виды нечисти. Есть совсем неуязвимые. Отрубленные головы и конечности вырастают у них вновь. А еще я видел на Равнине волков. Раньше их не было.

– Они появились? – вскинул брови Локи. – Это хорошо!

И посмотрел в сторону Ульго.

С наступлением темноты следопыт умолк и сидел неподвижно, обхватив руками колени, устремив беспокойный, блуждающий взгляд в небо.

Над Равниной поднялись звезды. Странно, но здесь они были совсем бледными, словно просвечивали сквозь тонкую дымку. Ощутимо холодало. На плечах Локи услужливо вырос зеленый плащ. Лекко почувствовал, что и его окутывает приятное тепло и повел глазами в сторону сына Хиссе, но Локи лишь слегка качнул головой.

– Пойду, погляжу, что вокруг делается, – хрипло проговорил Ульго, вскочил и кинулся в сторону.

Локи вертел в руках пустую чарку. Непостижимо гибкие пальцы заставляли ее танцевать, и в свете почти белых звезд, слабо озарявших Равнину, эта забава приобретала неожиданный смысл. Лекко вдруг представилось, что именно так Изначальный заставляет вращаться миры.

– Плащ ему не нужен, – чарка перестала танцевать. – Сейчас он обрастет шерстью и согреется. У вас знают, что он может оборачиваться волком?

– Да, – ответил Лекко. – Здесь скрывать нечего, в Утгарде волков чтят. Наши предания говорят, что мы появились от волка и змеи.

– Тогда почему он говорил со мной, как виноватый?

– Ульго чувствует тоску среди людей, – пояснил Лекко. – Не всегда, но часто. Он предпочитает быть один. Дорога следопыта – единственное, что возвращает покой его душе.

– Если ему неуютно среди людей, почему он не пытается подружиться с волками? – Локи плотнее закутался в плащ. Незаживающая рана давала знать о себе ознобом.

Лекко рассказал, что Ульго пытался пристать к одной стае, но обычные волки его сторонятся, так же, как и обычные утгардцы.

– Понимаю, – кивнул Локи. – Что же, дорога – любопытная вещь. Никогда не знаешь, на что выведет. Возможно, твой земляк найдет товарищей.

Лекко только сейчас заметил, что Локи сотворил ему плащ алого цвета.

– В Утгарде алые плащи носят только Хранитель престола и его наследник, – усмехнулся он. – Ты меня почти что короновал.

– Знаешь, откуда это? – глаза Локи блеснули в темноте. – Алый цвет? Напоминание о том, что Изначальный приносит себя в жертву. Он жертвует собой, и поэтому миры продолжают жить.

– Никогда не слышал ничего подобного, – Лекко взглянул на плащ. – Но тогда мне тем более не стоит носить алое. Я ведь так и не смог пожертвовать своей честью или, как говорит отец, гордыней. Он пытался внушить мне, что служение Владычице – служение Утгарду, но не достиг цели.

– Мы все рождены служить, – чарка снова затанцевала в тонкой руке. – Все служат друг другу. Живые существа – Изначальному, Изначальный – живым существам. Ты – Владычице, Она – тебе.

– А ты? – Лекко с интересом посмотрел на чеканное лицо, повернутое к нему в профиль. – Ты готов признать, что тоже служишь?

Локи приложил палец к губам:

– Это не служение. Это беспутство!

Лекко прыснул. Изначальный, да разве могут сравниться все легенды о царе из пророчества с непредсказуемым, насмешливым, шальным и таким близким ему существом! Утгардец был вынужден признать, что с первой встречи потянулся к Локи душой, и что только рядом с ним, наконец, почувствовал себя свободным.

Он растянулся на траве и принялся рассматривать слабо мерцавшие звезды.

– Странное все же место – Равнина, – сказал Лекко. – Никогда не видел, чтобы звезды здесь светили ярко. А ведь, по всему, должны быть величиной с кулак каждая.

– Чары, – равнодушно ответил Локи. – Кто только не колдовал и здесь, и в Исхейме. Все изрезано заклятиями: земля, воздух, тучи и ручьи. Ангрбода из Железной Чащи, Скади, ее отец… А теперь на Равнине можно увидеть прекрасный облик, возникающий из марева.

Лекко не увидел украдкой брошенного на него взгляда и того, что чарка остановила свое кружение.

Он резко сел.

– Приветливый синеглазый юноша с волосами цвета золота?

– Когда ты его видел? – быстро и жадно спросил Локи.

– Сегодня. Он говорил о добре, о том, что ждет меня. А потом мне примерещился тролль за его спиной. Я выстрелил. Думаю, Ульго видел то же самое. И… есть еще кое-что. В Асгарде я почувствовал, что за мной кто-то следит. Уверен, это как-то связано с видением.

Утгардец серьезно и встревоженно посмотрел на Локи:

– Ты что-нибудь знаешь про него?

– Еще одно заклятие, – небрежно бросил Локи. – Говорю же, здесь все ими полно.

Возвратился Ульго. Тело под кожаной безрукавкой блестело от пота, волосы разметались, но беспокойный блеск ушел из глаз. Локи протянул ему серый плащ.

– Теперь пригодится, – сказал он.

– Благодарю, господин, – Ульго послушно завернулся в мягкую ткань.

– Спите, – предложил он. – Я посторожу.

– Следующий на страже я, – Лекко хрустнул суставами, потягиваясь на своем травяном ложе.

И почувствовал едкий запах, словно подпалили тухлятину.

В одно мгновение утгардец подобрался и с криком: «Нечисть!» – по-кошачьи подпрыгнул, на лету выдергивая меч из ножен.

Еще в прыжке он успел заметить что-то приземистое, черное и похожее на изломанную корягу.

Меч утгардца с хрустом вошел в темя «коряги». Та пронзительно заверещала, но это был визг не ужаса или боли, а веселья. На месте разрубленной пополам головы выросло две новых. Обе облизнулись. За «корягой» зашевелились тени, вытягивая невероятно длинные, какие бывают только в душном сне, когтистые лапы.

Ульго метнулся в сторону, отвлекая на себя внимание чудовищ. Боевой топор следопыта вонзился в лапу первой попавшейся нечисти. Рана мгновенно затянулась, но тут на нападавших посыпались стрелы Лекко. Вреда неведомым тварям они не наносили, зато отвлекали внимание и увеличивали сумятицу в и без того бестолковой толпе.

Следопыт, разрубая почерневшим топором уродцев, тут же обраставших новыми головами и лапами, сумел пробиться к Лекко. Далось это нелегко – твердые, как сталь, когти исполосовали Ульго вдоль и поперек. Сын Хиссе встал спиной к спине сына Ярме.

– Нам их не одолеть! – прокричал он.

– Значит, умрем, – хладнокровно ответил Лекко. – Признайся, ты не очень-то мечтал о старости.

– А царь? – Ульго силился разглядеть Локи сквозь прущую на них нечисть. – Где он?

Лекко, сцепив зубы, раскромсал несколько нападавших, подарив каждому по новой паре конечностей. Душу его раздирало желание увидеть того царя, которого ждал Утгард, – бесстрашно сражающегося с врагом на поле боя. И, в то же время, он надеялся, что Локи ушел и теперь далеко от них.

Локи меж тем никуда не делся. Он лишь отошел чуть в сторону от свалки, пренебрежительно отпихивая виснувших на нем чудищ и морщась от их запаха. Обещанный пророчествами царь преспокойно сел на траву, достал подарок Халя и принялся одной рукой (другой он сбрасывал с себя нечисть) чертить какие-то знаки.

Знаки сложились в огненный узор.

Через несколько мгновений трава вокруг Локи полыхала. Огненная стена полностью закрыла его собой. Огонь трещал и выбрасывал снопы искр.

Увидев пламя, «коряги» заметно струсили. Протянутые к утгардцам лапы убрались; те, кто был сзади, перестали наседать на авангард. Визг сменил тональность. Из режущего уши веселья он превратился во взболтанную со страхом злобу.

– Они боятся огня! – проорал Лекко.– Держись!

Сын Ярме развернулся и, словно лесная кошка, прыгнул в сторону пламени. Чей-то голос внутри внятно приказал ему достать платок царицы асов. Лекко выхватил его из-за пазухи и сунул в огонь. Тонкая ткань должна была сразу истлеть, но, вместо этого, вспыхнула словно десяток факелов. Огонь держался ровно и не собирался гаснуть. Рискуя сжечь руки, утгардец высоко поднял чудесный факел, оттолкнувшись, взлетел в воздух в новом прыжке и обрушился на головы нечисти.

Лекко успел вовремя: опомнившийся враг готовился вонзить зубы в следопыта, но огонь разогнал чудищ, словно мошкару. «Коряги» вновь завизжали и вдруг стихли.

Разом. Все. Наступила тишина, более пронзительная, чем хохот и визг чудовищ. А через мгновение Лекко услышал свирепый волчий вой.

Вой шел из пламени. Равнина откликнулась на него неисчислимыми голосами. Сын Ярме увидел, как на них движется светящаяся в темноте лавина.

Волки. Черные звери почти летели над землей, едва касаясь ее мощными лапами. Пламя горело в зеленых глазах, блестело на белых клыках, играло на гладких шкурах. Вел их вожак с белой полосой на шее. Охваченная отсветами огня, стая ворвалась в скопище чудищ и принялась за дело. Молниеносно, рассчитано и неумолимо впивались волчьи клыки в корявые глотки. Хруст, казалось, идет по всей Равнине.

Нечисть в панике пустилась наутек. Но волки не дали ей уйти. Они бесшумно настигали и приканчивали бегущих. И среди них, бок о бок с вожаком, несся по Равнине Ульго, весело оскалив пасть.

Лекко оперся о лук и смотрел, как волки преследуют врага. Сейчас все его умение стрелять и орудовать мечом было ни к чему. И все же он чувствовал себя счастливым.

Он перевел взгляд на огненную стену. Что-то защипало в глазах, вызывая слезы. Наверное, огонь был слишком яркий.

Когда все закончилось, волки вернулись к огню и улеглись на траве, образовав множество рядов. Ульго, принявший человеческий облик, сел среди них. Все взоры были обращены к пламени. Оно понемногу опадало, уступая место спокойному и чуть холодному звездному сиянию. Звезды разгорались все ярче, окружив собой Локи.

Вожак стаи поднялся, подошел к нему и положил громадную красивую голову на украшенное золотом оплечье. Друг волков обнял его. Лекко понял, что они ведут разговор, хотя и не мог бы сказать, как именно это происходит. Потом вожак поднял голову, и, кажется, чуть заметно кивнул. Локи снова крепко обнял его, прощаясь.

Бесшумно вставали волки и уходили, пропадая в предутренней темноте.

После них к Локи подошли утгардцы.

– Не скажу, что славно выглядите, – сообщил им Друг волков. – Но рад вас видеть и таких потрепанных.

Он протянул руку сыну Ярме. Это рукопожатие было для Лекко куда большей наградой, чем если бы Локи подарил ему все золото альвов. Да что там золото! Утгардец поймал себя на том, что все, в обычной жизни столь ценимое – достаток, покой, немудрящие житейские истины – в присутствии Локи цену теряет. А еще сын Ярме обнаружил, что его собственным ладоням, вздувшимся волдырями и ожогами, вернулась прежняя здоровая гладкость.

Лекко отвык удивляться, зато Ульго был ошарашен, когда Локи заживил глубокие порезы от когтей нечисти на груди и боках одним прикосновением.

– Тебе пора, следопыт! – обратился Локи к сыну Хиссе. – Твои новые друзья проводят тебя до Утгарда. Ты нашел свой дом, не так ли?

– Господин, – Ульго виновато замялся. – Не знаю, как сказать… Мне совестно, – наконец, решился он. – Ты подарил нам победу, когда я думал, что ты оставил нас в беде. Еще и исцелил… Что я могу сделать, чтобы искупить свою вину?

Локи рассмеялся.

– Что сделать? Возьми вот это. Пригодится.

Он протянул Ульго серый плащ и позвал Лекко.

– Нам пора!

ЛИЛА

С волками он познакомился, когда только научился ходить. Один сажал его на спину Гери и тот, порыкивая для порядка, расхаживал по горнице со своим маленьким всадником. Фригг так смеялась, что ей приходилось держаться за поручни кресла. Все его детство прошло с Гери и Фреки, которым он тайком припасал лучшие куски от обеда. Тогда он еще не знал, что в Вальгалле волки Всеотца едят столько кабаньего мяса, что хватило бы на несколько обычных мидгардских стай.

И все же, несмотря на волчий облик, Гери и Фреки представлялись ему чем-то вроде породистых охотничьих собак. С волками настоящими, вольными, он встретился, когда ему исполнилось, по мидгардским меркам, двенадцать.

В тот день им овладела тоска о чем-то неясном. Она звенела в душе, словно арфа скальда, говоря, что сейчас его место не здесь. И он не выдержал, тайком покинул Валаскьяльв, где готовили праздник в его честь, долго бродил по Вечному Граду, выбирая самые пустынные улочки, и, наконец, очутился за городской чертой. Там, на рыжем от полуденного солнцахолме, развел костер. Способность вызывать огонь из ничего и поддерживать пламя без единой соломинки он обнаружил лет пять назад.

Локи сидел, уперев подбородок в колени, безотрывно глядел в костер и вслушивался в далекую неясную мелодию, что продолжала звенеть в душе. Тогда и пришли волки.

Их было двенадцать, и как он ни удивился их появлению, это совпадение от него не ускользнуло. Таких волков он еще не видел: громадных – каждый больше волков Всеотца, черных и невыразимо прекрасных. От них веяло степью и свободой. Самый большой, с белой полосой вокруг шеи, подошел и нагнул голову, словно приветствуя князя. И тут Локи вдруг увидел себя самого в волчьем облике, только был он еще больше тех, кто стоял перед ним, и шерсть его, белая, как молоко Аудумлы, сверкала алмазными искрами.

Видение скоро исчезло. Локи снова сидел возле костра в полном одиночестве. Его переполняли грезы, рожденные нежданной встречей.

– Славный костер! Позволишь погреться?

Локи вскочил. Отец! Как он нашел его?! Ах да, Хеймдалль… Захваченный своей тоской, Локи забыл укрыться от вездезрящего аса. Он смутился, не зная, чего ожидать. Правду говоря, он совсем не думал, что придется возвращаться домой и как-то оправдывать свое отсутствие.

– Почему ты ушел? – спросил Один. – Тебя все ждут. Даже Тор говорит, что соскучился.

Локи подумал, что насчет Тора Владыка асов несколько преувеличил.

– Не знаю… – потерянно ответил он. – Какая-то тоска…

Мальчик исподлобья взглянул на отца и замолчал.

Он ждал, что ему будут выговаривать за побег с праздника, устроенного для него же. Но, вместо упреков, Один протянул руку и пригладил его волосы, перепутавшиеся от долгого хожденья по городу.

– Ты прав. Каждый должен быть со своими. Сегодня ты впервые услышал зов.

– Но я же не волк! – возразил Локи, забыв, что Один не мог видеть приходивших к нему волков. – Я – ас.

Один смотрел так серьезно, что мальчик опять забеспокоился

– Наверное, и впрямь пришла пора, – сказал Всеотец.И велел мальчику. – Сядь!

Локи опустился на землю возле костра. Один устроился рядом.

– Ты пришел к нам из другого мира, – начал Владыка асов, положив руку сыну на плечо. – И мы лишь твои хранители. Тебя, еще совсем маленького, передал мне волк. Белый волк, как две капли воды похожий, если верить преданиям, на воплощение Изначального.

– Правда? – глаза Локи заблестели от восторга. То, что он услышал, вопреки опасениям Одина, совсем его не испугало. – Значит, они не зря приходили? Двенадцать черных волков, – пояснил он, поймав вопросительный взгляд. – Они были здесь, на холме, перед твоим приходом. Они появились, и тоска прошла. Почему?

– Ты начал узнавать самого себя, – сказал Один. – Первым шагом в узнавании всегда бывает тоска по неведомому.

– Но… – Локи помедлил. – Если я не ас, то кто?

Губы сына Бора дрогнули.

– Царь! – веско произнес он.

Теперь, спустя столько времени, Локи понял: Один хотел сказать совсем другое. Но так трудно свыкнуться с мыслью, что мальчик, который называет тебя отцом, создал мир задолго до того, как ты в нем появился.

ВЕТВЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Стая разделилась. Часть волков, во главе с вожаком, отправилась с Ульго. Другая, которую вел сын вожака, проводила Локи и Лекко через Равнину до обиталища колдуньи.

Там, где Равнина переходила в новый горный кряж, землю взрыли провалы и трещины, следы давних землетрясений. Один из таких провалов, круглый, как деревенский колодец, вел в подземные палаты. Лекко подивился их роскоши. Стены ипотолки сверкали драгоценными камнями так, что и светильников не требовалось. Особенно запомнилась утгардцу комната, выложенная «слезами моря» – застывшей смолой кедаров, что волны выбрасывают на берег.

За пышно убранными покоями расположилась длинная, узкая пещера. Покатые своды ощетинились ледяными иглами, такие же острия поднимались им навстречу с каменного пола. По стенам струилась вода. Все вокруг было пропитано холодом.

– Добрался все-таки, – раздалось в морозной немоте. Из-за ледяных игл показалась хозяйка пещеры.

Трудно было определить ее возраст. Золотисто-коричневое, как копченая треска, лицо могло принадлежать и только что отданной замуж мидгардянке из того края, что прозывается Лапландией, и самой Владычице, забывшей, сколько веков назад она пришла в мир. Впрочем, плоским носом и такими же скулами она больше походила на лапландку, чем на Владычицу. Сходство усиливала длинная рубаха из оленьей кожи, отороченная мехом, и меховая шапка, из-под которой ниспадала черная коса. По бокам шапки свисали большие серебряные колты. Грудь колдуньи украшало не меньше дюжины ожерелий из разноцветных камней, с голубиное яйцо каждый. Скади на красавицу не тянула, но могла показаться приятной, если бы не взгляд раскосых черных глаз, пристальный, и, вместе с тем, устремленный мимо гостя.

– Ты знала, что я доберусь, – ответил Локи. – Ты меня ждала.

– Раньше, – голос Скади, казалось, тоже сквозил мимо того, с кем она говорила. – Уверена была, что придешь раньше и один. Ты меняешься. Похоже, начал вспоминать себя.

– Все проще. Пришлось задержаться в дороге. Мир не так спокоен, как твой прекрасный дом.

– Чего же и хотеть от мира? – с насмешкой проговорила колдунья. – Каков отец, таковы дети. Не могу понять, как ты их делишь. Одних спасаешь, других загрыз.

– Те, что загрызены… – Локи посмотрел на своды пещеры, что-то подсчитывая – …уже воплотились вновь. У них это быстрее случается, чем у более развитых существ. Большая их часть приняла вид мух и комаров. Не самая приятная форма, но все ж лучше прежней.

– Сколько раз им предстоит погибнуть от руки смертных, чтобы родиться кем-то еще? – хмыкнула Скади.

– Возможно, меньше, чем ты думаешь. Комар в глухих болотах, ни разу в жизни не отведавший крови, в следующем рождении рискует стать бабочкой. Далее – восхождение ко все более высоким ступеням. Не удивлюсь, если среди тех, кого волки загрызли нынешней ночью, окажутся будущие асы. Изначальный никому не преграждает путь.

– Конечно! В том числе, славному белобрысому мальчику, который всем хочет подарить счастье. Как бы он не опередил тебя.

– Что он забирает взамен счастья? – спросил Локи. – Сердца? Нет, сердца ему не нужны. Память?

– Этого я не знаю, – колты слегка качнулись.– Знаю только, что он появился, когда еще древний Утгард был велик. Но я удивлена твоей ране. Ей давно пора зажить, и все же она не заживает.

Локи посмотрел в невидящие глаза.

– Старый закон: хочешь добраться до цели, заплати долги. Даже если они не твои.

Взгляд Скади сделался жестким и перестал блуждать по сторонам. Она в упор взглянула на Локи.

– Что же, – холодно произнесла колдунья. – За себя или других, но это будет хорошая плата. Жди здесь.

Скади ушла и скоро вернулась, неся большую корзину с плетеной крышкой.

– Лучше бы тебя привязать, – словно раздумывая, сказала она.

– Единственная цепь, которая могла меня удержать, уже разбита, – доверительным тоном сообщил Локи и добавил, указывая на Лекко. – Он поможет.

– Как знаешь, – с подчеркнутым сомнением произнесла Скади. – Чтобы лечение подействовало, я не должна тебя жалеть.

– Ни в коем случае, – согласился Локи. – Смотри, не оплошай!

– Смотри, не смалодушествуй! – отрезала Скади и обратилась к Лекко. – Держи его крепче! Если вырвется, все пропало.

Локи лег на белый плоский камень. Лекко прижал его плечи.

– Крепче! – приказала Скади. – Не смей его выпустить!

Колдунья обнажила рану. Потом откинула крышку корзины и ловко выхватила со дна небольшую алую змейку. С виду та больше походила на безлапую ящерицу, чем на настоящую змею.

Скади опустилась на колени возле Локи.

– Терпи, милый! – почти прошептала она.

Смуглые руки поднесли змею к ране и нажали на золотые пятна по бокам головы. Змейка раскрыла рот, из него упала хрустальная капля размером с горчичное зернышко.

Локи рванулся так, что утгардец чуть не отлетел к стене. Но каким-то чудом Лекко удержался сам и сумел удержать своего пленника.

Снова змейка выронила яд. На этот раз капля была величиной с зерно пшеницы. Лицо Локи исказила дикая мука, тело сводило судорогой, он бился так, что пещера ходила ходуном, но Лекко не выпускал его, хотя мускулы готовы были разорваться от напряжения.

– Прекрати! – крикнул утгардец, видя, что колдунья снова подносит змею к ране. – Это не исцеление. Ты его пытаешь!

– Не вмешивайся не в свое, – сухо проговорила Скади. – Не вмешивайся и не мешай, если хочешь ему помочь.

Третий раз она заставила змейку отдать яд. Капля выросла до лесного ореха. За стенами пещеры раздался грохот обвала, и все затихло.

Лекко, все еще не отпуская застывшие плечи, с ужасом смотрел на неподвижно распростертое тело, на такое же белое, как камень, лицо.

Скади, однако, выглядела вполне довольной

– Видишь?! – она цокнула языком. – Рана зажила! Теперь дело за малым.

Колдунья убрала змейку обратно в корзину и достала из-за пазухи бронзовый флакончик. Зубами вытащив затычку, вылила содержимое флакончика в приоткрытый, словно у мертвеца, рот Локи. Некоторое время она наблюдала за тем, как под действием зелья меловая маска приобретает прежний, холодный и, все же, ощутимо живой цвет, а мышцам возвращается их упругость. Убедившись, что все идет как надо, вновь полезла за пазуху. На этот раз из недр кожаной рубахи был извлечен флакончик чистого золота. Через мгновение Локи начал дышать и открыл глаза.

– Скажи теперь, что я злая, – сказала колдунья, поднимаясь с колен и отряхиваясь.

– Я это говорил? – еле слышно спросил Локи.

– Нет, но мог подумать. Тебе было скверно.

– Но тебе это доставило удовольствие, – Локи поднялся с места пытки, ухватившись за утгардца. Его шатало.

– Я это говорила?

– Нет, но могла подумать.

Скади подошла к нему и заглянула в глаза.

– Непросто, сын Одина, признавать свои долги. И не просто платить их. А ты немало задолжал Девяти мирам. Напомнить тебе о суде Одина? Но ты пришел сам, и не смалодушествовал. Если бы ты закричал или попросил о пощаде, возможно, я передумала бы. Но ты заплатил сполна. И теперь я говорю: если понадоблюсь вновь, все будет по-иному.

– Тогда, – Локи как будто ждал этих слов, – устрой мне встречу с Хель.

Скади пожевала губами.

– Так поэтому ты терпел? Бесстыдник! Я-то думала, в тебе проснулось раскаяние.

– Видимо, это моя природа, – проникновенно сказал Локи, – не оправдывать ожиданий.

Он отпустил Лекко, подошел к Скади вплотную, наклонился к самому ее уху и тихо произнес:

– Цена, которую запросит Хель, тоже пойдет в уплату долга.

– Такую виру я не хочу, – так же тихо ответила Скади. – Но я знаю, ты вывернешься. Так и быть, покажу тебе дорогу.

ЛИЛА

Всеотец назвал Утгард драгоценным камнем среди миров, и это было правдой. Ярче любого другого света сиял свет Утгарда, и прекраснее других казалась его земля. Но даже золото, если его не чистить, тускнеет. Слишком высока была слава этого мира, слишком ослепительно его величие. И слишком долго утгардцы наслаждались покоем. Им казалось, у них нет врагов. Они ошибались. Самый опасный враг живет на дне собственной души. И самая большая ошибка – взять его в плен. Его надо оставить на воле и биться с ним каждый день. Тогда каждый день ты будешь учиться новому и прибавлять к тому, что уже имеешь. А утгардцы решили, что самое лучшее – сковать своего врага и упрятать в самый дальний подвал сознания. В этом темном подвале он вырос и погубил своих мнимых победителей.

Они стали замалчивать свои ошибки, если те случались, – им казалось, что признание в ошибках бросает тень на славу Утгарда. А если об ошибках молчат, их становится слишком много. Тогда утгардцы ввели множество правил, чтобы искоренить саму причину ошибок. Но, чем больше становилось правил и запретов, тем дальше в тень отступали благородство, великодушие и верность. Утгардцы стали терять доверие друг к другу. Все чаще мысли их и желания приходили в разлад со словом и делом. Все крепче опутывали их всевозможные предписания, и тем больше хотелось утгардцам доказать, как они свободны. Мысль об Изначальном и Владычице стала тяготить их. Упоминания о душе вызывали насмешку. Со временем большинство пришло к выводу, что души у смертных вовсе нет, а есть лишь тело и его желания. Желания стали страстью утгардцев. Но желание, если отпустить его на волю, превращается в монстра. Как ползучие лианы, множились желания, и множилось презрение к тем, кто не мог их выполнять, и множилось недоверие к тем, кто искал чего-то другого.

Те, кто видел опасность и устал предупреждать о ней, отделились и ушли из погибавшей земли. Они основали свой Утгард, малый и лишенный блеска, но верящий в честь, чтущий человеческое достоинство и хранящий мечту о возврате былой славы.

Прежний же Утгард погиб. Не так, как рассказывают об этом легенды. Не раскалывалась земля, не сверкали молнии, не лился с неба огненный дождь, и не рушилось море на сушу. Утгард погиб тихо. Однажды ночью затворились врата столицы великого мира, и больше из них никто никогда не выходил. В ту же ночь опустели все земли Утгарда, и поселилась на них разнообразная и диковинная нечисть. И лишь таинственное пророчество о царе, который вернет блеск драгоценному камню миров; пророчество, вспыхнувшее той же роковой ночью на вратах мертвой столицы, поддерживало наследников Утгарда, покинувших некогда родную землю.

Когда пророчество проявилось на Вратах, служители Изначального объявили обитателям нового Утгарда, что приход царя возвестит сияние над погибшим городом. Но, если царь не успеет или не сможет открыть Врата снаружи, то их откроет изнутри затаившееся в городе зло. И будет то гибелью для всех миров.

Объявив это, служители Изначального дали обет молчать и странствовать, пока не явится обетованный царь. Они стали Путниками.

ВЕТВЬ ПЯТНАДЦАТАЯ

– Ба! Ба! Ба! Какие гости! Польщен! Не надеялся, нет, что заглянете в мое смиренное жилище, хоть и жаждал лицезреть!

За прошедшие дни с Лекко столько всего случилось, что он уверовал: его ничем не удивить. Утгардец соблазнял Фрейю, дурачил Тора, путешествовал тайными тропами, видел прославленную колдунью. Да что там колдунью! Он въяве видел обещанного царя и вел его к Вратам Утгарда! Но Лекко и представить не мог, что Хель окажется мужчиной.

Хозяин преисподней встречал их на пороге своих владений. Дородный, румяный, с солидным брюшком и самодовольным выражением несколько бабьего лица, он походил на любимого сына богатого горожанина. Этакий переросток, навсегда оставшийся плутоватым школяром, уверенным, что сумеет обмануть ректора. Хель отличался опрятностью – розовые, как у девушки, аккуратно подстриженные ногти, чисто вымытые и расчесанные волосы, чуть не хрустящая от свежести одежда. И все же у Лекко он вызвал брезгливое чувство. Виной тому был едва уловимый (но, все же, уловимый) тухлый запах нежити.

– Прошу! Прошу!

Жестом преувеличенного радушия Хель пригласил Локи и утгардца в повозку, запряженную толстыми черными мухами, величиной с приличного барана каждая. Их прозрачные крылья переливались в свете потустороннего, довольно яркого солнца, и переливы были неприятными, как плавающие в воде пятна жира.

Локи кивнул в знак того, что принимает приглашение и, встав в повозку, указал Лекко место рядом с собой.

– Держись, – шепнул он на ухо сыну Ярме. – Здесь много непривычного.

Хель, занявший место возницы, обернулся. Сладкая, если не сказать, .сладострастная улыбка, озарила его лицо,

– У вас преданный друг, Светлейший! – причмокнул он.

Лекко передернуло от этого причмокивания и тона, но он сдержался. У Локи должна быть веская причина, чтобы заглянуть сюда, и Скади права: не стоит вмешиваться в то, чего не знаешь.

Мухи с резвым жужжанием мчали повозку, по обе стороны которой расстилался игрушечный пейзаж. Лекко не верил глазам: преисподняя, как и ее хозяин, оказалась совсем не такой, как привык ее представлять утгардец. На ярко-зеленых лужайках расположились ярко-розовые деревянные домики, выглядывавшие из-за живых изгородей. Обитатели домиков были такие же розовые и полные, и при этом очень деятельные. Все пребывали в постоянном движении, включая тех, кто не мог ходить из-за больших животов и катался в деревянных, расписанных веселыми картинками тележках. Любимым их занятием, как понял Лекко, было ходить от одного домика к другому и в чем-то друг друга убеждать, делая благоговейные, убедительные лица и заглядывая время от времени в какие-то тонкие, разноцветные книжки.

Лекко вспомнил одного мидгардца. Сыну Ярме случалось наведываться в Средний мир, чтобы отследить тропы нечисти. В одной из таких вылазок он и встретил непрестанно улыбавшегося человека, который все время пытался что-то делать, хотя, по-видимому, не имел представления о самых простых вещах. Потом Лекко узнал, что таких людей называют идиотами. И, хотя мертвые все делали уверенно и как будто в полном сознании, они напомнили ему того идиота. Он понял, почему – у всех были бессмысленные глаза.

Повозка завершила путешествие, подлетев к высоким каменным палатам. В отличие от ярких домиков мертвых, серый мшистый камень не был ничем окрашен.

– Прошу, прошу! – потирая руки, Хель вел их внутрь просторного жилища. – Прошу простить, что не могу принять должным образом. Мой дом слишком убог для Светлейшего. Если бы я только знал, я подготовился бы, а так… я решительно расстроен!

Несколько слуг подбежало, засеменило в полупоклоне, подобострастно глядя на хозяина и гостей.

– Вам, конечно же, хочется освежиться с дороги, – радостно предположил Хель.

Лекко мог поклясться, что уши у слуг начали шевелиться и расти. Без лишних слов и с прежним подобострастием гостей провели в купальню.

***

– А хозяин шутник, – заметил Лекко при виде выложенной игривой мозаикой белокаменной чаши, в которой плескалась вода горячего источника. – Он думает, мы сюда вдвоем заберемся?

– Именно так, – подтвердил Локи. – Хотел сделать нам приятное. Не хмурься. Хель все понимает по-своему. Приди ты к нему с родным братом, он вел бы себя так же. К слову, Хель любит, когда к нему обращаются в женском роде. Может быть, поэтому его представляют женщиной. Как впечатление от загробного мира?

– Жутко, – признался утгардец. – Лучше бы преисподняя оказалась такой, как мы привыкли думать. Посмотри, они же утратили самих себя! Глаза пустые. И эти дурацкие улыбки. Живые не улыбаются постоянно, разве что в Мидгарде такие есть, но их немного.А здесь – все. Они что, в жизни нене любили, не ревновали, не злились? Не сражались? У них не было грез, побед, неудач? Друзей или врагов? Или Хель отнял у них память?

– Хель здесь ни при чем, – ответил Локи. – К нему попадают те, кто всю жизнь мечтал именно об этом, это любил и за это, по-своему, сражался. Домик, садик, вечно накрытый стол и очень много вещей. По сравнению с ними, мы с тобой – нищие. В преисподней гордятся вещами. Хель дарит имновую одежду, посуду, украшения в обмен на маленькие удовольствия, которые мертвые ему доставляют, и они потом хвастают подарками друг перед другом.

– Какие удовольствия? – осторожно спросил Лекко.

– Разные, – нисколько не смущаясь, Локи сбросил одежду, нырнул в белокаменную чашу и предался блаженному отмоканию. Над поверхностью воды виднелось только белое лицо и черные, словно бы взвихренные волосы. Лекко вспомнилась вещая голова из покоев Мимира.

– Иногда Хель запрягает своих подданных в повозку вместо мух, – продолжал Локи. – Иногда устраивает бега на четвереньках. Иногда требует, чтобы ему хором возносили хвалу, играя на арфах. У него мало воображения, но он всегда в восторге от своих затей.

– Им не противно? – не поверил Лекко.

– Им? Нет. Они вполне довольны.

– И так с ними будет всегда?

– Разумеется, нет. Они возродятся в новой форме, в живых мирах. Правда, форма эта будет весьма простая. Ведь они еще при жизни потеряли память. Забыли, для чего нужна душа. А когда нет души, что может тебя оскорбить?

– Пусть меня кинут в неугасающий огонь, но я не позволю отобрать свою душу!

– Поэтому Один и создал Вальгаллу – для таких, как ты. Еще, здесь же есть отдельный чертог, над которым Хель не властен. Он зовется Бримир, и в нем обитают те, кто ушел из жизни не героем, но достойно. Без сожалений и страха. У них Хель не в силах отобрать память. Видел бы ты, как они гоняют его слуг, если те оплошают и окажутся слишком близко!

Локи встал из воды полностью одетый и совершенно сухой. Лекко поискал глазами вещи, которые тот незадолго до этого сложил на краюбассейна. Их там не было.

– Вода хороша, – сообщил Локи. – К тому же, проточная. Освежись.

И вышел из купальни.

***

Слуги проводили их в трапезную, где во главе накрытого стола сидел радушный хозяин. Он чуть не жмурился от удовольствия, всем видом показывая, как рад принимать гостей. Хель захотел усадить Локи по правую, а утгардца по левую руку от себя, но Светлейший не допускающим возражений тоном заявил, что они сядут вместе.

– Что же, что же…Это приятно… Такая дружба...– закивал хозяин. – Отведайте наше скромное угощение, – он обвел пухлой розовой рукой стол.

Локи сидел, полуприкрыв глаза, но, стоило утгардцу протянуть руку к предложенному кабаньему мясу на вертеле, как глаза широко открылись, и стол охватило пламя. Хель весьма неучтиво оставил гостей в одиночестве, отскочив к стене и пялясь на пожиравший яства огонь. Рядом с хозяином съежились и заробели слуги.

– Я испугал тебя? – участливо осведомился Локи.

– Испугал? – Хель с трудом перевел дух. – О нет, разумеется! Светлейший не может испугать. Очень милая шутка!

– Сожалею, радушный хозяин, но отобедать с тобой мы не сможем, – ледяным тоном произнес Локи.– Мы торопимся, а тот, у кого мало времени, может совершить ошибку. Например, принять за кабана совсем другое мясо и стать людоедом. Или выпить пиво с червями. Не правда ли?

Маленькие глазки хозяина преисподней забегали.

– А вот от беседы с тобой, милый хозяин, – продолжал Локи, – я не откажусь. Не сыграть ли нам в тавлеи? Только ты и я? А мой друг отдохнет пока перед дальней дорогой.

***

– Как давно я не играл в тавлеи! Как давно! Говорят, мир обновится золотыми тавлеями в руках Бальдра. Только не могу понять, как могут фишки, пусть и золотые, обновить мир. Прошу, Светлейший, ваш ход!

– Так его зовут Бальдр?

– Прекраснейший из тех, кто населяет Девять миров!

– Это он обитает за Вратами Утгарда?

– Да, и когда он их откроет и явит себя миру, все станут счастливы. Ни единой слезы. Одни улыбки! Во всех мирах будет как здесь, в моем скромном обиталище!

– Что ты хочешь за него?

– Я? Светлейший снова шутит! Я хочу лишь счастья всем: живым, мертвым, себе, Светлейшему. Я могу лишь ждать, когда Бальдр это сделает… Пусть Светлейший не гневается, но Светлейшего…. гхм… не все любят. Бальдра любят, даже не зная о нем. Предчувствуют: придет тот, кто может всех, ВСЕХ, совершенно, сделать счастливыми!

– Для этого ведь не очень много нужно, да? Отнять память, и только. Душа умрет сама.

– Светлейший завидует? О нет! Не верю!

– Светлейший завидует. Так завидует, что хочет убить. Я знаю, Бальдр почти бессмертен. Мне надо знать, что это за «почти». Хочешь ли заполучить к себе Изначального?

– Что?!

– Не таращи глаза. Ты прекрасно знаешь, о чем речь. Воплощение Изначального. Он Сам в явленной форме. Премилый шутник. Давняя твоя мечта, мне ли не знать! Он будет у тебя, если ты скажешь, как можно убить Бальдра.

– Право, я озадачен. Светлейший готов на это?! Какая ему в этом польза?

– Мне нет дела до пользы! Я не хочу счастья для миров, желавших моих страданий. За мной отряжена погоня, в Асгард нет возврата, так не все ли равно? И разве сладость жизни может сравниться со сладостью мести? Воплощение Изначального принесет себя в жертву. Ты увидишь Его кровь. Кровь, с которой не смешалась ничья другая. Святую кровь. И, когда ты ее попробуешь, Он будет в твоей власти.

– Если так, то конечно… О конечно! Месть! Я понимаю Светлейшего! Конечно… Пусть Светлейший наклонится поближе! Я скажу, что он хочет знать.

ЛИЛА

Его догадки подтвердились.

Последние поколения древнего Утгарда провели жизнь в собирании удовольствий и страхе их потерять. Страх отравил им существование. Локи давно знал: чем больше приобретаешь, тем меньше имеешь. Изначальный устроил так, что в отдавании больше пользы, чем в приобретении. Прежние утгардцы этого так и не поняли. Счастьем для них стало то, что можно съесть, выпить, одеть, положить в сундук или, напротив, выставить напоказ, как предмет зависти всех остальных. Все иное вызывало подозрения в ненормальности.

Желания были так многочисленны и, вместе с тем, осязаемы и просты, что однажды случилось неизбежное: они воплотились. Юноша, прекрасный, как бог весны, появился в древнем Утгарде и покорил сердца всех его обитателей. Он смотрел на них кроткими глазами и говорил, что именно утгардцы ведут самую достойную жизнь, ибо жить надо просто: сытная еда, добротный дом и немудрящее веселье. А все иное – гордыня и безумие. «Тот, кто отвел взор свой от звезд и приник к земле, истинно мудр, – говорил отрок. – Ибо по земле ходим, и ей принадлежим. И тот, кто не простирает взора своего дальше порога своего, истинно знающ, ибо лишь в доме знаешь все, за пределами же дома начинается ловля воздуха и собирание пыли». И за эти слова юношу любили еще больше.

Его прозвали Бальдр – Господин. За ним ходили толпы и любовались на солнечный лик. Через три дня после того, как Бальдр появился в столице Утгарда, врата ее закрылись.

Бескровные губы трогает ироничная усмешка. Как все воистину обманчиво! Зло, притаившееся за вратами Утгарда, представляли по-разному, но всегда жутким, отталкивающим и жестоким. Ведь это под его покровом плодилась нечисть на заброшенных землях, ставших Пограничьем, это оно посылало в миры стаи троллей и нежити. Кто бы мог вообразить, что зло столь прекрасно! И какое же это зло? Просто воплощенная мечта переевшего воображения. Вот эта мечта и разрушит мироздание, под умиленные славословия своих жертв. Разрушит, даже не ведая, что творит. Свято веря в свою правоту и убеждая в ней смертных. Да разве только смертных? Похоже, лишь асы да горстка нынешних утгардцев не купятся на всеобщее счастье, но что они могут против такой понятной всем мечты?Есть только один выход: пока эта невинная рука не отворила Врата изнутри, Бальдра надо убить.

Ничто в зачарованном Бальдром Утгарде не дерзнуло бы повредить воплощенной красоте. И лишь лаувейя, с ее колючим стеблем и нежными цветами, не давала клятвы оберегать милого отрока. Она впервые расцвела на заброшенных землях Утгарда после того, как Врата закрылись. Но, тот, кто метнет в Бальдра стебель лаувейи, не должен уронить ни одной слезы по тому, кого, кажется, невозможно не любить. И да, прибавил Хель с чуть заметной ехидцей, сразить Бальдра может только утгардец и только, если он будет совершенен как бог. А где же ныне найдешь бога среди смертных?

ВЕТВЬ ШЕСТНАДЦАТАЯ

Солнце исходило злым жаром. Оно напоминало огромный белый глаз, высматривающий с высоты, не нарушает ли кто заведенный порядок. Кажется, и впрямь порядок нуждался в восстановлении: на белой скале, из тех, что окружали сияющий таинственным светом мертвый город, проступало черное пятно. Солнце сосредоточилось на том, чтобы выжечь его, стереть с ослепительной чистоты белого камня. Но это ему не удавалось. Воздух плавился от жара, стекал дрожащими струйками с нахохлившейся фигуры в черном плаще, обжигал бледное лицо с неподвижным взглядом и бессильно спадал к ногам.

У ног черного лежал рыжеволосый утгардец.

Мертвый утгардец.

Черный дернул ворот плаща у горла. Почти неосознанный жест, ни на миг не оторвавший оцепенелого взора от яростно сверкавших на солнце городских ворот. Это было единственное движение за бесконечно долгое время, пока он сидел на меловых камнях, подобный стервятнику, терпеливо наблюдающему за агонией того, кто умирает от жажды или потери крови.

Вдруг его ноздри расширились и жадно потянули раскаленный воздух. Взор ожил и устремился вниз, на распластанного по земле утгардца. Одним рывком сидящий перевернул тело на спину. Огненно-рыжие волосы посерели от пыли, глаза закрывала плотная повязка. Черный еще раз скользнул равнодушным взглядом по мертвецу и вытянул правую руку в сторону закрытых Врат. От светившихся в жестоком солнечном свете пальцев оторвалось пламя, закрутилось в такой же белый, как все вокруг, шар и ударилось в вырезанные на утгардской стали руны.

Врата раскрылись.

Они открывались бесконечно медленно и бесшумно, и пропитанный солнцем воздух закручивался в пылающую воронку между расходящимисястворами.

Черная фигура, страшная и неправдоподобно огромная, поднялась со своего наблюдательного пункта.

– Бальдр!

Голос звучал как приказ.

Город ответил молчанием. Из полностью открывшихся Врат доносился лишь свист суховея. Сверхъестественный свет над древней столицей Утгарда исчез.

Существо в черном плаще толкнуло ногой мертвого сына Ярме. Тело не удержалось на пологом, словно отполированном, откосе и покатилось вниз. Черная тень спускалась вслед за ним, снова неотрывно смотря на притаившийся город. Тело остановилось у самых Врат.

– Бальдр!

Снова молчание.

– Ты проиграл, Бальдр! – хрипло рассмеялся черный, проведя языком по пересохшим губам. – Выйди и поклонись своему царю!

Засиял нежный свет. В его лучах из Врат вышел юноша в белой одежде. Он чуть не споткнулся о тело и замер, словно не веря своим глазам.

– Ты убил друга, Локи! – печально произнес он. – Предал того, кто верил в тебя, верилвопреки всему! Зачем ты завязал ему глаза? Не мог вынести последнего взгляда?

– Он сделал свое дело, – жестко ответил Локи. – Довел царя до Врат. Больше его служба мне не нужна. А смерть… когда-нибудь он все равно бы ее встретил. Какая разница – чуть раньше, чуть позже. Теперь мне нужен ты! Поклонись своему царю и отдай город, и я найду, как помочь тебе!

– Поможешь так же, как ему? – юноша кивнул на тело. – Ты никому не можешь помочь. Осознай это, и, быть может, смогу помочь я. Хотя думаю, уже поздно.

– Тогда бейся со мной, – тонким, срывающимся от злости голосом закричал Локи. – Бейся, иначе я войду в город!

Бальдр ответил кроткой улыбкой.

– Хотя ты и отворил Врата, самозваный царь, но в город войти не сможешь, – покачал он головой. – Пока я жив, не сможешь. А Бальдра тебе не одолеть. Ничто не причинит мне вреда.

Вместо ответа Локи сделал резкое движение, и в юношу полетел огненный шар. Бальдр ответил улыбкой и подставил грудь. Коснувшись ее, шар рассыпался бессильно шипящими искрами.

Обезумевший от ярости Локи бросился на Бальдра и вышвырнул его из Врат.

Бальдр отлетел, ударившись спиной о жесткую, изгаревшую на солнце почву. Он не успел подняться, как Локи очутился рядом. Рывком приподнял так, что ноги юноши оказались над землей.

– На колени! – сквозь зубы процедил Локи и вновь бросил Бальдра на землю.

Бальдр упал на колени. Но из этого положения он напал на противника, заключив в неожиданно железную хватку его ноги. Оба покатились по земле, сжимая друг друга в объятиях крепче любовных.

Борьба длилась недолго. Бальдр оказался сильнее, чем можно было предполагать, да и Локи, видимо, совсем обезумел, а безумство, хоть и прославляется в песнях, но в бою проку от него мало. Вскоре светлый юноша придавил Локи к земле и, поднявшись, наступил ему ногой на грудь.

– Я же сказал, – проговорил он с прежней невинной улыбкой. – Ты меня не одолеешь. Одолеть может лишь тот, кто смертен и бессмертен одновременно. А такого нет.

– Уже есть! – улыбнулся в ответ Локи. – Повернись!

Что-то в его глазах заставило юношу подчиниться. Бальдр повернулся.

В городских воротах стоял Лекко. Глаза его по-прежнему были закрыты повязкой, в руках он держал лук.

Тетива зазвенела в горячем воздухе. Бальдр пошатнулся, смотря расширившимися глазами на ожившего утгардца.

Из груди юноши хлестала кровь. Бальдр упал.

А Локи поднялся.

– Наступить на поверженного врага – сколько позы! – фыркнул он. – И нисколько ума! Во всехДевяти мирах покупаются на самые простые уловки!

– Что… – задыхаясь, проговорил Бальдр. – Что это?

– Лаувейя, – почти приятельски сообщил Локи. – Этот цветок нежен и колюч. И смертелен для тебя. Он вырос после твоего договора со всем, что принадлежит Владычице. Лаувейяцветет только для Изначального, и никому другому никаких клятв она не давала. А тот рыжеволосый молодец, чумазый, как мидгардский пастух, – сам Изначальный. Бессмертие, заключенное в смертную оболочку.

– Но ты… – потемневшие глаза Бальдра остановились на Локи. – Почему ты? Мне сказано, что зло бессильно, когда я…

Бальдр затих. Дыхание его остановилось.

Локи наклонился над ним и вынул из груди тонкий колючий стебель, ставший темно-красным от крови. Он уже не выглядел сверхъестественно огромным. Черный плащ исчез, уступив место привычному кафтану с зелеными отворотами. Светло-голубые глаза светились чистотой и покоем.

–Кто сказал, что я – зло? – спросил он мертвого Бальдра.

***

– ..Хорошо ты придумал с повязкой. Иначе у меня не хватило б духу выстрелить. Или слеза помешала бы.

Лекко смотрел на обескровленный, но по-прежнему прекрасный лик.

– Никогда бы не подумал, что причина Рагнарёка может быть так удивительно красива, – проговорил он.– И так… трогательна.

– Рагнарек – слишком сильно для него, – Локи отошел к Вратам, изучающе разглядывая руны. – Бальдр погубил бы миры тихо. Отнял бы у их обитателей память, а с ней – веру,мечты, надежды, любовь. Всё, что стоит защищать.

– Зачем ему это? – Лекко все еще смотрел на убитого.

– Он хотел счастья. Одинакового для всех.

– А если его счастье не приняли бы?

– Большинство бы приняло, – Локи провел ладонью по рунам на Вратах. – А такие, как ты… их растерзали бы во славу Бальдра. Толпа счастливых опасна так же, как и толпа несчастных и обозленных. Может быть, даже опаснее.

– И он согласился бы на такую жертву?

– Конечно! Он ведь для нее и пришел – для толпы.

– А нечисть? – вспомнил Лекко. – Всегда считалось, что нечисть Пограничья – порождение зла за Вратами. Выходит, это неправда?

– Правда, – ответил Локи. – Бальдр вызвал к жизни нечисть, чтобы миры устрашились и, устав воевать со злом, тем охотнее приняли бы то, что принес он, за добро. Сам же говорил – даже утгардцы устали защищать свои земли. Остальные устали бы еще быстрее.

Локи оторвался от созерцания рун, подошел к Бальдру и поднял его на руки.

– Войдем в город, – предложил Друг волков.

– Ты открыл Врата, – ответил Лекко. – Тебе входить первому, царь Утгарда!

– Вход достаточно широк, – возразил Локи. – Хватит для троих.

И они вошли в Утгард втроем – приемный сын Владыки асов, младший сын правителя Утгарда и мертвый Бальдр. Они проходили мимо домов, и дома оживали. Отворялись двери, распахивались ставни на окнах, из окон выглядывали удивленные, протиравшие глаза горожане. Люди выходили на улицы, и лица у них были другие, чем те, с которыми они заснули сном небытия. Нормальные человеческие лица, с которых сошло самодовольство, и в глазах не зияла пустота. Вокруг носились дети, воздух был переполнен их голосами. Зной ушел. Солнце из белого превратилось в золотое и струило мягкий свет в прозрачно-голубом, как бывает весной, небе.

Кажется, никто из обитателей города их не видел. Но Лекко чувствовал, что никогда еще не был так счастлив. Может быть, настоящее счастье он испытал впервые именно сегодня. Это чувство и сливалось, и не смешивалось с царившей вокруг радостью. Теперь он особенно остро понимал, что все, переживаемое им, неповторимо. Никто не может прожить его чувства, хотя, при желании, кто-то может их разделить.

– Спасибо тебе! – сказал он Локи. – Ты только что объяснил мне одну важную вещь.

– Да? – соболья бровь удивленно взлетела вверх. – И какую же?

– Что я ни на кого не похож! – рассмеялся Лекко.

Они вышли на главную площадь Утгардалоки. Здесь возносился ввысь круглый трехъярусный алтарь Изначального. Он был выстроен из белого, искрящегося на солнце камня. Легкие резные и тоже белокаменные ворота отмечали вход на каждый ярус, маня подняться в небесную синеву. Рядом с алтарем расположился храм Владычицы со статуей Великой Госпожи у входа.

Локи осторожно уложил Бальдра на руки статуи:

– Он по-своему служил Владычице. Пусть же Она примет его с миром.

– Странное чувство, – сказал Лекко, стоя рядом. – Как будто Владычица меня отпустила. Говорят, у Ее Служителей такое бывает перед смертью. Но еще говорят, добро в присутствии Владычицы не умирает.

– А разве мы с тобой – добро? – спросил Локи.

Лекко посмотрел на залитого кровью юношу с кротко-удивленным выражением, застывшим на лице.

– Пожалуй, нет, – признался он.

ЛИЛА

Хоть утгардец и не приемлет мысль о служении Владычице, связан он с ней крепче, чем думает. Владычица – зримый образ энергии Изначального. Образ ощутимого мира, одновременно прекрасного и кошмарного, правого и неправого, очевидного и иллюзорного. И всегда нуждающегося в защите. Это и есть служение Владычице – оберегать мироздание. Не Девять миров (с этим вполне умело управляются асы), а мироздание в целом, все, что создано Изначальным и выходит далеко за пределы ветвей Иггдрасиля. Воплощаясь в Волка, Изначальный творит миры; воплощаясь в Змея, поддерживает и охраняет их. Утгардец призван поддерживать и охранять.

Локи вспоминает мидгардскую сказку о том, как Тор отправился на рыбную ловлю и поймал Змея на удочку. Забавная байка. Сам Тор хохотал до упаду, услышав ее. Как ни прост хозяин Мьелльнира, а все же понимает: если бы Змея возможно было поймать, для миров такая рыбалка закончилась бы гибелью. Ведь Змей держит собой вселенную. Качает ее, как младенца в люльке. И жертвует собой, если понадобится, ради зримого мира, как мать жертвует собой ради ребенка.

ВЕТВЬ СЕМНАДЦАТАЯ

Раздалось жужжание мух, и прямо из воздуха возникла знакомая повозка. Хель все так же улыбался, его улыбка, хоть это и трудно было вообразить, стала еще более сладкой, чем прежде.

– Откуда он взялся? – с досадой спросил Лекко. – За Бальдром пришел?

Локи медленно качнул головой. На мгновение его взгляд потускнел.

– Помнишь, – спросил он, – в ту ночь, в палатах Хёнира, ты решил, что оскорбил меня? Тогда ты предложил заплатить выкуп, как только я потребую.

– Помню, – Лекко догадался, к чему клонит новый царь Утгарда. – Если время пришло, я готов.

– Ты не жалеешь? – Локи заглянул утгардцу в глаза так, будто хотел добраться до самого дна души.

– Не жалею, – ответил Лекко. – Я видел главное: великий Утгард, вернувшийся к жизни и славе. Я знаю, что теперь у моего народа будет царь, какого нет ни у кого больше. А еще, – Лекко подмигнул спутнику, – я уже точно не стану Служителем в женской одежде.

Локи обнял утгардца.

– Прости! – шепнул он ему.

Лекко не ответил, боялся, что голос дрогнет. Молча вынул из-за пояса охотничий нож и всадил себе в грудь.

Он метил в сердце и должен был умереть сразу. Но рука в последний момент предала его. Он сам не понял, почему. В душе Лекко не ощущал ни страха, ни сожалений. Удар никак не мог получиться неверным. И все же нож задел футляр с рыболовным крючком, – детский подарок, который Лекко носил как талисман, и на руки подхватившего его Локи утгардец упал еще живой.

– Це-це-це! – огорченно и несколько возмущенно зацокал Хель. – Светлейший обещал, что я получу за свою ничтожную услугу Изначального.

Локи осторожно уложил сына Ярме на землю, пристроив голову утгардца себе на колени.

– Это и есть Изначальный, тупой раб! – отрезал он. – Протри глаза – перед тобой смертная Его форма.

Хель последовал совету в буквальном смысле: протер глаза.

– О! – ошарашено произнес он. – О!

И больше не в силах был вымолвить ни слова.

– Увидел Великого Змея? – спросил Локи. – Неплохая добыча, да?

– О! – только и мог повторить Хель.

– Ты странное сказал сейчас, – с трудом ворочая языком, выговорил Лекко.

– Смертные воплощения Изначального не всегда знают, кто они, – тихо ответил Локи. – И чаще всего узнают о своей природе только перед уходом.

На лице Локи на миг снова появилось такое выражение, словно он что-то рассчитывал.

– Посмотри, – сказал он, вынимая подарок Карлова сына, хотя Лекко уже не мог видеть. Глаза утгардца заволакивал смертный туман.

Хель, вытянув короткую толстую шею, нетерпеливо облизнулся.

– Маленький мальчик так искусно сделал нож, – задумчиво проговорил Локи. – Все, что ни попадется, режет, как масло.

– Осмелюсь напомнить Светлейшему об уговоре! – зажужжал Хель, подходя ближе.

Запах крови будоражил его.

Локи гневно взглянул на розовощекую нежить и сделал резкое движение, как будто отгонял назойливое насекомое. Но движение получилось неловкое. Он потерял равновесие и почти упал. Острый нож, который он так и не выпустил, по самую рукоять вошел в его левую руку. Пурпур и золото хлынули из бессмертных жил и смешались с алой кровью смертного.

Хель, выпучив глаза, замахал руками. Но этот судорожный жест был бессилен остановить возвращение утгардца к жизни.

– Прошу простить мою неловкость, – Локи выглядел донельзя смущенным. – Но, кажется, Изначальный решил и эту форму пока оставить Себе.

Он поднял Лекко и продолжал поддерживать, так что пурпурная кровь с золотыми искрами текла и текла в стягивавшуюся на глазах рану.

– Это обман, – завопил Хель, нервно хватаясь за шею. – Нарушение договора! Светлейший сеет хаос! Светлейший знает…

– В чем я нарушил договор? – с видом оболганного праведника спросил Локи. – Я ничем не пытался ему помочь. Хотел лишь провести с моим другом последние мгновения, проводить его достойно. Каюсь, я оказался неуклюж, но кричать об обмане…

Локи вздернул плечо, вложив в этот жест все свое презрение к скандалистам.

– Я буду жаловаться! – надтреснутым голосом заявил Хель, изо всех сил стегнул бичом по мушиным крыльям и улетел.

– Интересно знать, кому, – вздохнул Локи и обратился к сыну Ярме:

– Можешь от души сказать, что я сволочь.

– Ты… – голос Лекко сорвался.

Локи ждал.

– Ты… Бог… И тебе не понять, как это прекрасно, что Изначальный – именно такой.

– Не понять, – согласился Локи. – Но я рад, что ты не держишь на меня зла.

ЛИЛА

Его качает на прохладных волнах. Вода отливает то зеленым, то серебристо-белым. Стена воды вздымается ввысь и обрушивается на него в безветренной тишине. Он не успевает выплыть, как налетает новая, еще более мощная, и заключает внутрь гигантского водяного кокона. Но страха нет. Им овладевает чувство кровной причастности океану. Он счастлив. Он вернулся домой.

Что-то мягкое тычется в обнаженное плечо. Лошадиные губы. Из первозданных глубин поднялся красавец-конь. От его серой шкуры исходит навевающий грезы свет. Локи вспоминает, что луна еще не путешествует по небосклону; это потом владычица ночи переймет мечтательное сияние, окутывающее водяного коня. Вокруг Локи клубятся покрытые лунной чешуей кольца. Он садится на чудесного зверя с головой коняи телом змеи, и направляет его на дно океана.

Там, на дне, дремлет ночь. Мрак уплотняется, его приходится преодолевать как преграду. Жарко. Конь всхрапывает. Коню не нравится тьма. Локи проводит рукой по гладкой серой шее, успокаивает и заставляет двигаться вперед.

Все темнее. Все жарче. Мгла кипит. Локи соскальзывает с коня, обнимает, закрывая собой его голову от бушующего жара. Вниз! Губы трескаются, волосы принимают цвет запекшейся крови, незащищенное тело звенит от напряжения. Вниз! Локи чувствует, как мышцы начинают оплывать. Еще немного, и жар уничтожит форму, в которую заключена бессмертная сущность. Но эта мысль его не останавливает. Вниз!

В это мгновение он видит цель своих поисков. На дне лежит ослепительная искра огня величиной с пылинку. Он подхватывает ее, и конь взлетает вместе с ним на поверхность океана.

Локи укладывает горящую пылинку на зеленые и белые волны. Она начинает расти, рассыпается радугой алмазных искр. Конь подхватывает их и разносит по водной глади. Искры кружатся, вышивают узоры на воде, играют друг с другом. Те, что поменьше, заводят хоровод вокруг больших. Океан поет, и под эту песню над водой поднимается Древо. Искры устраиваются на зеленых ветвях, продолжая свое кружение.

Обхватив шею коня, Локи смотрит на новорожденную вселенную. Ветер треплет волосы, вновь ставшие черными, и сплетает их с конской гривой…

ВЕТВЬ ВОСЕМНАДЦАТАЯ

– Совершенного бессмертия для зримых форм не существует, – Локи вдохнул запах нагретой солнцем смолы, исходивший от кедаров.

Они шли через рощу возносившихся к небу гордых деревьев. Сквозь золотистые стволы виднелась мраморная лестница, ведущая на вершину холма, где, среди садов и рощ,располагался царский дворец.

– Ты будешь уходить к не проявленным пределам Изначального, – продолжал Локи, – но память о прожитом останется с тобой. Ты волен выбрать новый облик или сохранить прежний, и Хель ты больше не подвластен, пусть хоть локти себе сгрызет.

Он вдруг остановился.

– Похоже, мы побратались!

– Я об этом думаю всю дорогу от храма Владычицы, – сказал Лекко.

– И молчишь?

– Не хочу навязываться.

На лице Локи появилось выражение детской обиды.

– Ты не хочешь быть моим побратимом? Давай поссоримся!

Лекко расхохотался.

– Не сейчас! Сейчас мне слишком хорошо!

– Ну да! – буркнул Локи. – Учитывая, сколько ты выпил моей крови, выйдет, что я ссорюсь с самим собой.

– Хотя, – он выставил указательный палец перед самым носом Лекко, – иногда у меня это получается.

– Не сердись! – примирительно сказал Лекко. – Только дурак не будет счастлив таким побратимом!

– Он у меня научился, – развел руками Локи. – Не говорить ни «да», ни «нет»! Мы теперь и впрямь как родственники!

Он хлопнул Лекко по спине, схватил в охапку и бегом потащил по белокаменной лестнице.

– Что ты делаешь, безумный бог? – смеялся Лекко.

У Локи словно крылья на сапогах выросли. Вдвоем они взбежали по лестнице, почти не касаясь ее.

– Смотри! – взмахнул рукой Локи.

У Лекко захватило дух. Дворец утгардских царей, пронизанный светом и воздухом, был прекрасен как песня. Ликующая гармония звучала в прозрачно-простых и ясных линиях легких колонн, просторных покоев, свободно раскинувшихся террас.

– Его строили боги! – воскликнул Лекко.

– Нет, смертные, – Локи тоже любовался открывшейся красотой. – Но в ту пору смертные были мудры, как боги.

Они вошли внутрь. Анфилада парадных залов вела к сиявшему звездным светом трону.

– Глазам не верю! – произнес Лекко. – Неужели это подлинный трон царей Утгарда?

Локи подошел к трону и поднял лежавший на нем простой тонкий обруч из почти невесомой утгардской стали. На обруче мерцали семь драгоценных синих звезд.

– А вот и царский венец, – Локи протянул обруч сыну Ярме. – Корона Севера.

– Она твоя, – отступил на шаг Лекко. – Только ты достоин принять ее.

– Даже подержать не хочешь? – загадочно улыбнулся Локи.

Он вернул венец на место.

– Что же, идем встречать гостей.

– Гостей? – удивился Лекко.

– Идем, посмотришь!

Выйдя на площадь перед дворцом, Лекко увидел, как лестницы, с четырех сторон ведущие на холм,ожили. С запада по мраморным ступеням поднимались асы во главе с Одином, с востока – утгардцы, ведомые Ярме, с севера шли жители воскресшего города, а с юга неслышно взбегали по гладкому камню черные волки, между которыми был Ульго.

Площадь заполнилась, но, несмотря на великое множество народа, над ней царила тишина. Все ждали, что скажет выступивший вперед Всеотец.

Один, опираясь на копье, сверлил Локи синим глазом. Ветер развевал седые волосы, спадавщие на плечи.

Локи подошел к Владыке асов.

– Славного дня! Похоже, он и впрямь выдался удачным.

– Мальчишка! – кусая ус, проговорил Один. – Так негероически избавить миры от гибели! Ты хоть подумал, что оставил скальдов без дела?

– Песню об этом не сложишь, – согласился Локи.

– И сколько шума, чтобы разбить какую-то цепь! – ворчливо добавил Один таким тоном, будто не знал, к чему придраться.

– Сейчас шума будет еще больше! – пообещал Локи с довольным видом.

Раздались треск, шипение, короткие громкие хлопки, и над площадью расцвели громадные цветы лаувейи, только были они кораллово-красные, изумрудно-зеленые, цвета морской волны и лиловых звезд пустыни.

Это был знак. Тишину прорвало сразу в сотнях мест. Площадь наполнилась радостным говором. Асы и утгардцы обнимались и приветствовали друг друга под взрывы фейерверка, а между ними с достоинством расхаживали волки, принимая заслуженные знаки уважения.

Лекко сам не заметил, как очутился в лапах Тарре.

– Ты посмотри! Посмотри на него! – возбужденно приговаривал брат, тормоша Лекко. – А мы что только не думали! А ты – здесь, с царем! Врата открыл! Ну, даешь!

Лекко поймал взгляд отца и виновато опустил глаза. Правитель Ярме смотрел на сыновей сквозь улыбку и слезы.

А фейерверк над городом продолжал рассыпаться цветами, звездами, огненными змеями и сполохами северного сияния. Лицо Локи светилось мальчишеской радостью.

– И это Изначальный! – с сокрушенным видом вздохнул Один.

Но Лекко, слышавшему его слова, показалось, что сокрушение Владыки асов притворное.

***

– …Волнуешься? – спросил Тарре, придирчиво осматривая свою работу.

Он только что закончил заплетать огненные волосы младшего брата в воинскую косу. Коса получилась с добрую мужскую руку толщиной.

– Нисколько! – ответил Лекко. – Не мне же короноваться.

– Вот и я думаю: с чего ты так волнуешься?

Лекко досадливо поморщился. Он надеялся, что овладевшее им с вечера беспокойство не будет так заметно. Причину тревоги, из-за которой не спал ночь, утгардец не мог объяснить, но чувствовал, что должно случиться что-то, необычное даже для этой необычной истории.

Вошел правитель Ярме. Братья поспешно поднялись и поклонились отцу.

– Не знаю, поверишь ли, но я хотел этого не меньше, чем ты, – Ярме дотронулся до рыжей косы.

Надев на правое запястье Лекко стальной браслет, правитель обнял младшего сына.

– Отныне ты волен служить Утгарду так, как хочет твоя душа. Надеюсь, время испытаний закончилось для всех нас. А сейчас иди – царь зовет тебя.

– В таком виде пойдешь? – Тарре выразительно уставился на видавшую виды кожаную безрукавку.

– Я попросил царя об особой милости – не надевать парадную одежду, – весело ответил Лекко. – И он согласился!

***

Локи стоял перед закрытой дверью. С плеч спускалась тяжелая парчовая мантия, сплошь затканная золотыми медальонами с изображениями извивающихся змей и бегущих волков. Драгоценные камни на кайме медальонов тихо мерцали в полутьме небольшого покоя, примыкающего к тронному залу. В правой руке Локи держал скипетр с двумя наконечниками и ярко светившимся темно-синим сапфиром – тот самый, по образу которого сделаны посохи Странников. Из-за двери доносился гул голосов.

– Волнуешься? – спросил он вошедшего Лекко.

– Нисколько! – заученно повторил тот. – Не мне же короноваться.

Локи неопределенно повел бровью. Утгардец заметил это движение, и оно ему не понравилось.

– Что ты задумал?

– Я? – с непонимающим видом переспросил Локи.

– Прошу тебя! – Лекко взялся за золотую пряжку, удерживавшую мантию на плече. – Обещай, что на коронации ничего не произойдет, ладно?

– Ничего, что выходило бы за пределы пророчества, – сказал Локи.

– Нет, нет, нет! – Лекко выставил ладони в жесте, предлагающем одуматься. – Если ты так говоришь, значит, держишь в рукаве лишнюю тавлею!

– Чего тебе бояться? – Локи смешливо наморщил лоб. – В пророчестве говорится о царе. Утгард получит царя, не сомневайся!

– Обещай, что этим царем будешь ты! – настаивал Лекко.

– «Ты-ты-ты», – по-птичьи защелкал языком Локи, склонив голову набок и словно пробуя слово на вкус. – «Ты-ты-ты»!

Он замолчал, лукаво поглядел на друга, утвердительно кивнул:

– Так и быть! Обещаю!

И не дав Лекко возможности вновь заговорить, подтолкнул его к двери:

– Нас заждались. Иди вперед. Я – следом.

***

Свет – вот что запомнил Лекко. Свет разлился по залу, окутал трон и кресла, в которых восседали правители миров; свет сиял на лицах и хмельным напитком вливался в сердца. И оглушительные крики: «Слава!», – которыми встретили Лекко утгардцы, асы и посланцы всех Девяти миров, тоже будто состояли из света.

Лекко подошел к трону и взял лежавший на нем венец.

– Слава царю Утгарда! – громко и отчетливо произнес он в наступившей тишине.

Из отворившейся боковой двери вышел Локи. И тут стоявшему рядом с троном утгардцу показалось, что дворцовые своды, возведенные богоподобными строителями, не выдержат и обрушатся, с такой силой были подхвачены его слова.

Локи приблизился к трону. Зал стих.

– Да будет возложен венец на обещанного пророчеством царя! – громко произнес Лекко.

– Именно так, – подтвердил Локи. – На обещанного пророчеством. И ни на кого другого.

Он повернулся к Лекко. Тот увидел веселый огонь в голубых глазах.

Не успел утгардец опомниться, как почувствовал, что сжимает скипетр.

– Слава царю Утгарда! – воскликнул Локи.

Все недоуменно воззрились на него.

– Лекко – истинный царь Утгарда! – нисколько не смутившись общим замешательством, заговорил Локи. – Он был согласен отдать жизнь за жизнь своего мира. Без него я не отворил бы Врата. И обитавшее за ними зло поразил Лекко. Это о нем говорит пророчество: «Повитый смертью, бессмертьем одетый». Лекко вышел из-под власти смерти, но он никогда не забудет о том, что чувствуют смертные.

– Утгард! – голос Локи загремел в полную силу. – Если хочешь справедливости, признай своего царя!

– Локи прав, – поднялся Всеотец. – Разве не об этом вы мечтали – чтобы Утгардом правил утгардец? И уж поверь моему младшему сыну, Хранитель трона, более достойного претендента, чем твой младший сын, в этом зале нет!

Правитель Ярме, Тарре и другие утгардцы смотрели на Лекко так, словно видели его впервые. Первыми опомнились не они, а обитатели древнего Утгарда. Их князья вышли вперед исклонились перед Лекко.

– Слава царю! – прокричал пришедший в себя Тарре, а за ним – старейшины нового Утгарда.

– Наконец-то! – неслышно проговорил Один, а вслух сказал:

– Асгард одобряет это решение! Слава царю Утгарда!

«Слава! Слава!» – катилось по залу.

Локи, улыбаясь, снял мантию и накинул ее на плечи сына Ярме.

– Мошенник! – тихо сказал Лекко. – Как ты мог?! Нарушить свое же слово!..

– Я шесть раз повторил «ты», – ответил Локи, закрепляя золотые пряжки на потертой безрукавке. – Если это называется нарушить слово, то в вашем мире вообще нет представления о чести и совести!

– Послушай… – утгардец незаметно ухватил его за руку.

– Посмотри на меня! – перебил его Локи. – Какой из меня царь? Как я могу дать твоему миру покой, которого не знаю сам? Как могу связать себя обязательствами, которых не признаю? Не спорь с Изначальным, Лекко. Пророчество говорило о тебе.

– И потом, – Локи одернул мантию на утгардце, – как я могу стать царем одного мира, когда владею всем мирозданием?

Он отошел от Лекко и обратился к его отцу:

– Пусть Хранитель престола Утгарда возложит венец на законного царя!

Вид у него при этом был такой, словно он не прочь устроить еще один фейерверк прямо в тронном зале.

Старый правитель медленно подошел к сыну и возложил на него венец с семью звездами. По щекам Ярме катились слезы.

Запели утгардские боевые рога, возвещая свершившееся торжество; хор грянул славословие новому царю. Взметнулись в приветственном жесте знаки власти князей и старейшин, мечи воинов, шелковые платки знатных асиний и утгардянок. Под сводами тронного зала сверкнула молния. Мьелльнир! Лекко не сдержал улыбки. Знал бы Тор, кого приветствует!

– Все-таки я дожил до этого, – обратился Один к сидевшей рядом Фригг. – До того дня, когда Локи поступил правильно и разумно. Стоит запомнить. Второго раза не случится!

– Перестань разыгрывать старого ворчуна! – Фригг с нежностью взглянула на мужа. – Сам точь-в-точь такой же! Строил планы в отношении Локи – царя Утгарда, а сейчас говоришь, что он поступил правильно. Знал бы ты, как вы похожи! Только Локи еще молод, чтобы ворчать.

– Еще! – проговорил Владыка асов. – В том-то и дело, что он всегда таким будет. Вселенной вертит молодой Бог! Вот тебе ответ на все творящиеся в мирах неурядицы!

КРОНА ЯСЕНЯ

Благоуханная ночь спустилась на город. Древняя Утгардалока сияла тысячами огней, разливалась несметным множеством народа. Шел великий праздник в честь коронации нового царя. Но сюда, на террасу перед личными покоями государя, шум торжества доносился приглушенно, словно дальнее эхо.

– Ты уйдешь, я чувствую это, – с тоской сказал Лекко.

Он стоял, облокотившись на мраморную ограду террасы.

– Сегодня на рассвете, – ответил Локи, запрокинув голову и рассматривая Корону Севера. Созвездие расположилось в зените, над самым дворцом.

– Почему так скоро? Задержись хотя бы на три дня. Уйдешь, когда уедет Один. Он-то хоть знает, что ты не намерен возвращаться в Асгард?

– Я говорил с ними обоими, – Локи оторвался от созвездий. – Мать, конечно, огорчилась, а одноглазый ворчун все понял правильно. Мне надо уходить, Лекко, и чем раньше, тем лучше. Не хочу создавать тебе неудобства, а если я останусь, они непременно случатся, и ты это скоро поймешь.

– Беспокойный ты! – улыбнулся Лекко.

Смех Локи зазвенел под звездами.

– Да! Покой мне не интересен. И ты его остерегайся, – Локи перестал смеяться и серьезно взглянул на нового царя. – Убивший дракона сам может им стать. Бальдр умер, но не исчез. Забудешь об этом, и он поселится в тебе.

Что-то прошумело над вершинами кедаров. Сверху донесся едва слышный низкий, вибрирующий звук. Он сгущался в синих предутренних сумерках, как сгущается масло, когда пахтают молоко. Кто-то выпевал загадочное слово:

– Оум… Оум…

Лицо Локи просияло:

– Слейпнир!

Из темноты показалась безупречно вылепленная конская голова, и тут же ноги Друга волков обвил исполинский змеиный хвост.

– Слейпнир!

Локи поцеловал змееконя.

– Слейпнир? – изумился Лекко. – Конь, который принадлежит Всеотцу?

– Он никому не принадлежит, – Локи с любовью гладил мерцавшую лунным светом темную челку. – Только самому себе. Он – первое творение Изначального. Слейпнир существовал еще до того, как появились асы. Без него они бы вообще не появились. Это Слейпнир помог поднять со дна Океана Бесконечности огонь жизни. А конем Всеотцу он служит по доброй воле, – ему так удобнее направлять ход миров.

– Он пришел за тобой, – догадался Лекко.

Локи помотал головой:

– Я хотел сделать тебе прощальный подарок. И Слейпнир снова согласился помочь. Садись!

Лекко поклонился чудесному коню. Тот нагнул голову, словно приглашая. Лекко устроился на его спине, мягкой, как мех. Локи что-то шепнул Слейпниру, и тот взмыл в воздух.

Полет был такой стремительный и так круто шел вверх, что сын Ярме вынужден был ухватиться за гриву и прильнуть к конской шее, чтобы не упасть. Слейпнир пахнул медом и ароматными травами. От полета и этого запаха у Лекко слегка закружилась голова, но утгардец скоро совладал с собой. Он выпрямился, продолжая держаться за гриву – не сильно, чтобы не оскорбить первое существо, – и оглянулся. Они летели в необозримой синей бездне, среди россыпей звезд, столь густых, что можно было вообразить себя на небесном току. Звезды кружились в бесконечном танце. Пронизанное ими пространство выпевало песню творения. «Оум! – звучало вокруг Лекко. – Оум!».

Справа от себя он увидел Локи, стоявшего без всякой опоры, в пустоте, среди звезд. В волосах Локи запутался тонкий серп новорожденной луны.

– Пой! – сказал Локи. – Пой!

И Лекко присоединил свой голос к звездному хору.

Но что это? Совсем близко от Лекко вспыхнула алая звезда. Потом еще одна, золотая. И еще…

– Теперь ты ответственен не только за Утгард, но и за эти миры, – сказал Локи. – Они сотворены тобой.

– Сотворены? – не поверил Лекко.

– Разумеется! Это – твои дети.

– Но как же я могу о них заботиться? Я даже не знаю, какие они!

– Слейпнир тебе поможет. Он будет уносить тебя к пределам Изначального, где ты все узнаешь и поймешь без слов.

Локи улыбнулся своей привычной пронзительной улыбкой.

– Пора становиться Богом!

Лекко рассмеялся – громко, от души, на всю вселенную.

– Если это твое желание, я готов, господин мой Локи!

Его голос разнесся по всем ветвям Мирового Древа и достиг самой кроны.

Слейпнир продолжал свой полет среди звезд в начинавшем светлеть небе.

ПРИМЕЧАНИЯ

Утгардский словарь

Айма – ночная птица с молочно-белым оперением, светящимся при новой и полной луне.

Айрават – четвероногое животное огромных размеров. Несмотря на необычайную силу, миролюбив, но становится смертельно опасен, когда защищает своих детенышей. Айраваты имеют бивни, которые сбрасывают раз в году, как змея сбрасывает кожу. Кость айравата, как именуют эти бивни, высоко ценится в Асгарде, Утгарде и Альвхейме за безупречную белизну, которая не утрачивается со временем, и приятную гладкость.

Айсари – водяные феи, обитают в озерах. Могут быть опасны для смертного мужчины, если полюбят его. Своего избранника айсари увлекают на дно озера.

Березайти – утгардский аналог земной березы.

Кедар – хвойное дерево, смола которого издает благовонный запах и воскуряется в утгардских святилищах, а также в жилищах во время праздников. Орехи кедара считаются лакомством не только в Утгарде, но и у асов.

Кувара – большой цветок, растущий на озерах. По форме напоминает круглый утгардский кошелек. Бывает желтого и красного цветов.

Лаувейя – самый красивый цветок в Утгарде, снежно-белого оттенка, с изящными лепестками и удивительно красивым запахом.

Лила – «игра». Этим словом утгардцы обозначают как мечты и грезы, так и рассуждения мудрецов, знания, открывающиеся в созерцании, изменения в состоянии духа.

Нитари – растение с длинным пушистым волокном, из которого прядут нити, идущие на выделку тканей.

«Огонь» – горячительный напиток из пшеницы или ячменя. Крепостью намного превосходит пиво, мед и брагу.

Пушан – кустарник с гибкими длинными ветвями. Цветы пушана, напоминающие сережки золотистого цвета, съедобны. Из них утгардцы варят сладкую обрядовую кашу на Праздник Побеждающего Солнца.

Сульки – маленькие пушистые зверьки. Живут колониями, выкапывая норы с длинными ходами. Все всегда делают только вместе. Беспрекословно подчиняются вожаку, которого легко отличить по толщине. Отличаются невероятной пугливостью, вошедшей у утгардцев в поговорку.

Сурты – огнедышащие существа, похожие на троллей, но превосходящие их злобой и силой. Из-за крайней злобности нередко воюют друг с другом.

Асгардский словарь

Аудумла – корова, возникшая, по преданию, из инея, своим молоком выкормила первое существо – великана Имира.

Бонд – зажиточный, но незнатный асгардец. Из бондов высшие асы набирают себе слуг, оруженосцев и свиту.

Брисингамен – чудесное ожерелье Фрейи, выкованное альвами. Злые языки утверждают, что за это ожерелье Фрейя расплатилась с мастерами своей любовью.

Дренг – младший сын в семье. Не наследующие родовой титул, а, вместе с тем, и связанные с ним обязательства, дренги, как правило, становятся охотниками за удачей, а также поэтами и музыкантами. Отвага, жизнелюбие и вольномыслие дренга – один из любимых сюжетов асгардских песен.

Ётунхейм – мир, где обитают великаны, самые древние из обитателей Девяти миров.

Мидгард – Средний Мир, обиталище людей.

Херсир – знатный ас, владетель области. Асгардских херсиров можно сравнить с мидгардскими графами.

Хлидскьяльв – трон Владыки асов. Тот, кто сидит на нем, может обозревать все миры. Но, в отличие от Хеймдалля, замечающего любую мелочь, сидящий на Хлидскьяльве видит основные события в мирах.

Эйнхерии – воины, павшие на поле боя или поединках и взятые Одином в свою дружину. Обитают в чертоге под названием Вальгалла. Во главе с Одином объезжают миры, наблюдая за порядком и сражаясь с разнообразной нечистью. В Мидгарде верят, что Один собирает дружину для будущей борьбы с мертвецами, которых Локи якобы приведет в конце мира из хель – преисподней. Всеотца эти рассказы немало веселят, ведь он прекрасно осведомлен, какие именно мертвецы обитают в хель, и как непросто им было бы объяснить, что такое сражение и для чего оно нужно.

Ярл – князь. Все ярлы Асгарда, за одним исключением, являются кровными родственниками Владыки асов. Старший сын Одина, Тор, носит титул Первого ярла Асгарда. Обращение к Первому ярлу: «Высокий господин». Титул Второго ярла Асгарда, по решению Одина, принадлежит Локи. Обращение: «Светлейший господин». Далее следуют просто ярлы (Хенир, Хермод и другие). Особняком в этой иерархии стоит Хеймдалль, носящий титул «Хранителя и Стража Асгарда». Обращение к нему: «Славный господин». Все ярлы имеют дружины, опять-таки, за одним исключением. Как догадывается читатель, это исключение – Локи.Понимая, что имеет дело с существом неведомым, а, значит, и непредсказуемым, Всеотец не решился доверить приемному сыну воинов. «Либо он один заменит целое войско, либо его никакое войско не выручит», – эти слова Владыки асов оказались пророческими. Локи совершил то, что не смогла совершить даже дружина эйнхериев – открыл Врата Утгарда.