Корона на табуретке

Пролог

Изображение короны на тверской эмблеме указывало на то, что русское государство состоит из бывших "венценосных" земель, равных королевствам на Западе. Еще в начале XIV века Великий князь Михаил Ярославич Тверской назывался самодержцем, царем всея Руси, и первым на Руси надел царский венец. Стул (трон) на эмблеме символизировал не только место для сидения, но и воспринимался как "стол", как "владение" и "княжество".

Лавренов В.И. Гербы городов и районов Тверской области, 2004 г.

Но больше всего меня удивили в Твери, где короновали табуреточку. Откуда поклонение этому предмету такое?

Участник «Камеди Баттл».

- Он послал меня в Каракорум, - обреченно произнес князь Ярослав Всеволодович, выйдя из шатра хана Батыя.

Дело было в Сарае летом 6751 от Сотворения мира или в 1245 году от рождества Христова. Побледневшего князя с беспокойством обступили его братья и племянники.

- Куда послал?

- Зачем?

- Что еще за Каракорум[1]? – спрашивали они наперебой.

- Пойдем отсюда, - сказал им Ярослав, с опаской оглядываясь на нукеров[2], сторожащих вход в жилище хана.

Бревенчатый дом, специально построенный для князя, резко выделялся среди войлочных шатров Сарая. Ярослав вошел в сени, без сил опустился на лавку и попросил воды. Его братья и племянники уселись напротив. Все смотрели на князя и ждали объяснений.

Ярослав отпил несколько глотков из жбана, вытер ладонью усы и страшным шепотом сообщил:

- Над нашим ханом, оказывается, есть хан пострашнее. Зовется каганом. Живет в городе Карокоруме. Город этот у черта на рогах. Ехать туда год, и то, если доедешь. Вот туда мне и велено отправиться.

- Боже! – в ужасе воскликнул брат Святослав.

- А зачем? – спросил брат Иван.

- Старый каган помер, - пояснил Ярослав. – Чтобы нового избрать, татары собирают вече, по-ихнему «курултай». Правители всех улусов[3] обязаны на этом курултае быть. И Батый обязан, а он боится.

- Сам Батый? Боится? Тот самый хан, который на наших землях такое учинил… - поразился Иван.

- Тсс… - зашипел на него Ярослав. - Думай, что болтаешь, а лучше помолчи. Тут ведь вот в чем беда. Как ни длинна дорога в Карокорум, это только полдела. Главное, я должен ярлык от нового кагана получить. Только тогда Батый меня законным Великим князем признает.

- Что значит «признает»? – возмутился Святослав. – Ты - сын Всеволода Большое Гнездо, внук Юрия Долгорукого, правнук Владимира Мономаха. Ты - старший среди потомков Рюрика, а значит, законный Великий князь Владимирский. Причем здесь какой-то каган?

- Коли такой умный, сам это Батыю и скажи, - проворчал Ярослав и снова стал жадно пить воду.

- А мы? – испуганно спросил Иван. – Нам тоже прикажешь с тобой в этот… Каракум?

- Нет, - ответил Ярослав к великому облегчению своих родственников. – Я с боярами поеду. А вы возвращайтесь во Владимир. Тебе, Святослав, оставлю свою духовную грамоту. Если не вернусь, проследи, чтобы мои сыновья получили то, что им завещано. И чтоб жили между собой в мире и согласии.

Больше года Ярослав со спутниками провел в пути. До места назначения добрались не все, но на курултай, по счастью, успели.

Новым каганом был избран тот самый Гуюк, из-за которого Батый не решился отправиться на курултай.

Ярослав пережил немало страхов перед встречей с каганом, а во время недолгого разговора с ханом ханов стоял на коленях ни жив ни мертв. Но из багряного шатра на золотых столбах он вышел живым и с ярлыком на Великое княжение.

Князь благодарил Бога за то, что все обошлось, и уже хотел собираться в обратный путь, но приставленный к нему переводчик все испортил. Сказал, что, нельзя покинуть Каракорум, не нанеся визит матери кагана.

Ярослав Всеволодович нехотя потащился к хатуне[4]. Как только князь переступил порог ее шатра, хатуня поднесла ему расписанную искусным орнаментом чашу, в которой плескался напиток под названием «кумыс[5]».

Князю это сквашенное лошадиное молоко не нравилось никогда. А в этот раз напиток показался особенно противным. Но не пить было нельзя. Князь знал, что отказ будет воспринят, как оскорбление, и добросовестно осушил чашу, не оставив не единой капли.

Уже к вечеру ему стало нехорошо. Он подумал, что это от излишних переживаний или от непривычной пищи, и поторопил своих людей с отъездом.

Через пару дней Ярослав с сопровождавшими его боярами покинул Каракорум. С каждой верстой пути князю становилось все хуже и хуже. К горлу подступала тошнота, сознание мутилось. Он чуть не упал с коня.

Бояре положили князя на землю и с ужасом увидели, что кожа его посинела.

- Это хатуня… пить дала… из своих рук… - прохрипел Ярослав Всеволодович, и отдал Богу душу.

[1] Каракорум находился на территории Монголии, рядом с современным городом Хархорин

[2] Нукер – стражник, слуга хана

[3] Улус Джучи – удел, выделенный Чингис-Ханом старшему сыну Джучи и перешедший по наследству к Батыю

[4] Хатун, хатуня – женский титул, аналогичный мужскому «хан»

[5] Кумыс – кисломолочный спиртосодержащий напиток из кобыльего молока

Книга I. 1247 год. Пусть не велик городок, зато мой

- Всем доброго здоровьичка, - семнадцатилетний княжич Ярослав с улыбкой на лице вошел в гридницу княжеского дворца во Владимире.

- Опаздываешь, - строго заметил ему дядя Святослав, сидящий во главе большого стола. Рядом с ним уже расположились шестеро сыновей покойного Ярослава Всеволодовича.

Братья сидели в соответствии со своим возрастом. Старший из них, Александр, двадцати шести лет от роду, расположился по правую руку от дяди. По левую сидел Андрей, которому недавно исполнилось двадцать два. На краю скамьи ерзал непоседливый шестилетний Васятка. Ярослав перешагнул через скамью и занял свое законное место между Даниилом и Константином.

Святослав попросил тишины и стал зачитывать волю усопшего. Его слабый голос звучал монотонно и убаюкивающе. Васятка совсем заскучал и стал клевать носом, но тут Александр выхватил грамоту из рук душеприказчика и на всю гридницу воскликнул:

- Почему Владимир отписан Андрею?!

Святослав Всеволодович оторопел.

- Такова воля твоего отца, - пояснил он Александру. – А ты уже имеешь Переславль-Залесский, а по завещанию получишь Киев и Новгород. Это большие и знаменитые города. Грех жаловаться.

- Знаменитые?! – не унимался Александр. – Киев лежит в руинах после нашествия Батыя. К тому же от моего Переславля до Киева скакать и скакать. Я ни за что не поеду в Киев. Я – старший сын и кто, как не я, должен стать Великим князем Владимирским!

- Вообще-то старший в роду теперь я, - напомнил Святослав своему племяннику.

Александр фыркнул, швырнул завещание на стол, а сам встал во весь рост и стукнул себя в грудь кулаком:

- Я бил шведов на Неве и немцев на Чудском озере. Я должен стать Великим князем и получить Владимир.

В это время Андрей схватил со стола пергамент, прочитал написанное и ухмыльнулся. Он тоже встал во весь рост и через голову дяди показал Александру кукиш.

- Черта-с-два, братец! Владимир мой, а воля отца священна.

- Отец перегрелся в Сарае вот и написал ерунду, – проворчал Александр и сел на место с видом человека, обиженного на весь мир.

- Не смей так говорить об отце! – заорал Андрей, перескочил через лавку, обогнул дядю со спины и схватил брата за ворот кафтана. Александр среагировал мгновенно. Вскочил, развернулся и врезал брату в ухо.

- Так его! – завопил Васятка. Малец забрался с ногами на лавку и стал подпрыгивать, размахивая руками. – Бей! Еще давай!

- Ты за кого? – обернулся к Ярославу брат Константин.

Ярослав только плечами пожал.

Старшие братья мутузили друг друга. Дядя Святослав безуспешно пытался их вразумить. Васятка радостно визжал. Завещание отца одиноко лежало на столе. Ярослав протянул к нему руку и развернул свиток.

«Тверское княжество», - прочитал он после своего имени и в недоумении повертел головой:

- Кто знает, это где?

- Дай взглянуть, - раскрасневшийся от драки Александр взял из рук брата пергамент. - Так-так, понятно. Это отец от моего Переславского удела отрезал. Но для тебя не жалко. Владей.

Александр покровительственно взлохматил русые кудри Ярослава и снова повернулся к Андрею:

- Как видишь, я человек не жадный, но от Владимира ни за что на свете не откажусь.

- Как можно отказаться от того, что тебе не принадлежит? – демонстративно захохотал Андрей.

Старшие братья возобновили спор, временами переходящий в драку. Святослав Всеволодович встал из-за стола и вышел из гридницы, прихватив с собой малолетнего Васю. Ярослав продолжил читать:

- В княжество входят города: Тверь, Кашин[1], Микулин[2], Холм[3], Ржева[4], Зубцов[5] и какой-то Городок[6]. Что-то я таких местечек не припоминаю. Городишки-то, небось, еще те. Но все же…

На лице Ярослава проступила мечтательная улыбка. Пусть старшие братья дерутся за Владимир. Он теперь – Тверской князь. И для шестого по старшинству сына это очень даже неплохо.

Река сделала поворот. Дремучий еловый лес сменился светлой березовой рощей.

- Далеко ли еще до Твери? – спросил Ярослав воеводу Жидислава.

Воевода Жидислав вместе с тверскими боярами сопровождал своего нового князя из Владимира в Тверь. Ярослав с завистью смотрел на бывалого воеводу. Могучие плечи Жидислава и его окладистая борода заставляли вспомнить о былинных богатырях. Сам же Ярослав пока мог похвастаться лишь тощей долговязой фигурой, да едва наметившимся пухом над верхней губой.

Воевода остановил коня у самого края высокого берега Волги.

- Смотри, - сказал он, вытянув правую руку вперед. – Видишь реку, что впадает в Волгу? Это Тверца. Там, на левом берегу, начиналась Тверь, оттуда и название. Но Батый сжег старый город дотла. Твой брат Александр велел новую крепость на новом месте закладывать. На высоком правом берегу, на котором мы сейчас стоим. Видишь впереди первые домишки? Этот посад[7] Загородьем называется. А выше города в Волгу впадает река Тьмака, и посад с той стороны именуются Затьмачьем.

Ярослав вытянул шею, но не увидел впереди ничего, кроме самых обычных изб, какие есть в любой деревне. Ни высоких городских стен с дозорными башнями, ни каменных храмов с блестящими на солнце куполами.

«Пусть не велик городок, зато мой», - утешил себя Ярослав и пришпорил коня. Ему не терпелось въехать в свою столицу.

[1] г. Кашин - ныне райцентр в Тверской области

[2] Микулин – ныне село Микулино в Лотошинским районе Московской области

[3] Холм – ныне деревня Красный Холм в Зубцовском районе Тверской области

[4] Ржева – ныне г. Ржев – райцентр в Тверской области

[5] г. Зубцов – ныне райцентр в Тверской области

[6] Городок – здесь - ныне г. Старица – райцентр в Тверской области

[7] Посад – торгово-промышленная часть города вне городской стены

1248-58 годы. Лучше жить на чужбине, чем кланяться татарам

Ярослав Тверской после удачной охоты пировал со своими боярами. Он больше не был безусым юнцом, с удивлением взирающим на доставшиеся ему владения.

В свои двадцать лет Ярослав оброс жирком и бородой. Он уверенно чувствовал себя на Тверским престоле, а кроме того, успел обзавестись женой и двумя сыновьями-погодками.

В его доме царили мир и покой. Но о Владимирской Руси этого сказать было нельзя.

Старшие братья, Александр и Андрей, сцепились за Владимирский престол не на шутку. Оба были крутого нрава, оба не любили уступать. Оба отправились в Орду. И уже два года от них не было ни слуха, ни духа.

В их отсутствие Великим князем провозгласил себя дядя Святослав, но неожиданно вмешался Михаил, еще один брат Ярослава, третий по старшинству после Александра и Андрея. Михаил, прозванный за свою отчаянную храбрость «Хоробритом», прогнал дядю и сел во Владимире, но на престоле продержался недолго. Очертя голову, он ринулся в бой с литвинами и погиб смертью храбрых.

Пиршество в доме Ярослава продолжалось уже не первый час, но стол не скудел. Из поварни то и дело подносили с пылу с жару новые блюда. В полуведерные братины подливали пенящийся мед.

Языки развязались. Жесты стали размашистей. Разговор главным образом вертелся вокруг судьбы Великого престола. Кому достанется Владимир? Где Александр и Андрей? А если они оба загинули в монгольских горах, что тогда?

Бывалый воевода Жидислав спорил с молодым Жирославом. Один был за Александра, другой за Андрея. Когда дело чуть не дошло до драки, оба обратились к князю:

- Что скажешь?

Ярослав никак не мог решить, кому из старших братьев отдать предпочтение. Ему нравились храбрость и ум Александра не меньше, чем гордость и пылкость Андрея. К тому же оба старших брата были по-своему правы.

Ярослав открыл рот, чтобы высказать свое мнение, но в это время привратник доложил:

- Посол из Владимира.

Князь и бояре вмиг умолкли, протрезвели и выжидательно уставились на входящего в гридницу посла.

Посол подошел к большому столу, поклонился князю и торжественно объявил:

- Великий князь Андрей Ярославич прибыл во Владимир и ждет Тверского князя к себе.

- За здравие Андрея, Великого князя Владимирского! – воскликнул Ярослав и первым выпил свою чашу до дна.

Снегопад закончился на рассвете, а к полудню на снегу, укрывшем замерзшую Клязьму[1], успели отпечататься сотни лошадиных копыт и санных полозьев. Все следы вели в белокаменные арочные ворота с круглыми башнями по бокам и церковью над боевой площадкой. Говорят, когда-то деревянные створки этих ворот были покрыты позолоченными медными листами. Но Ярослав первый раз приехал во Владимир уже после нашествия Батыя и золотых ворот не застал.

В тот год Ярослав Всеволодович, унаследовал Владимирский престол от своего старшего брата Юрия и перебрался во Владимир из Киева вместе со своими младшими детьми.

Девятилетний Ярослав слышал от взрослых о том, что предыдущему Владимирскому князю, Юрию Всеволодовичу, татары отрезали голову, а его княгиня, дети и внуки вместе со многими простыми горожанами задохнулись в Успенском соборе, подожженном по приказу Батыя. После этих страшных рассказов юный Ярослав долго не мог без содрогания заходить в главный храм Владимира.

Ярослав перекрестился на купола Успенского собора и повернул на княжеский двор, а вскоре уже входил в знакомые палаты, где, казалось, еще витал дух покойного родителя.

Андрей с широкой улыбкой вышел навстречу младшему брату и заключил его в объятья.

- Прими мои поздравления, - сказал Ярослав. - Я уже всерьез опасался, что вы с Александром не вернетесь из Каракорума.

- Обрадовался? - усмехнулся Андрей. - Сам, небось нацелился на Великий престол.

- Скажешь тоже, - смутился Ярослав. - Брат Данила старше меня,

- Не оправдывайся, - рассмеялся Андрей. - Лучше зови своих бояр к столу. Поднимем чашу за то, что правда восторжествовала.

Уже было все съедено и выпито, уже слуг и бояр отпустили отдыхать, а Ярослав и Андрей все сидели за столом, сами себе подливали мед из серебряной братины и вели задушевную беседу.

- Тяжела дорога в Карокорум, - рассказывал Андрей. – Не удивляюсь, что отец не выдержал и отдал Богу душу. Но для меня эта поездка стала счастливой. Хан Гуюк понял, что правда за мной, а ведь Батый до сих пор не отказался от мысли посадить на Великий престол Александра.

- Ты так думаешь?

- Уверен. Наш Саня – шустрый малый и быстро нашел общий язык с Батыем. Но Батый - человек осторожный. Он знал, что я могу пожаловаться Гуюку, и рисковать не решился. Потому и отправил нас вдвоем за тридевять земель.

- Надеюсь, теперь Александр успокоился?

- Черта-с два! – фыркнул Андрей. - Ты бы видел, как его перекосило, когда я вышел из багряного шатра, помахивая ярлыком. Он теперь со мной не разговаривает. Надеюсь, перебесится. А я завтра венчаюсь на Великое княжение в Успенском соборе.

- Я проезжал мимо, - заметил Ярослав. - Десять лет прошло, но следы пожара еще заметны.

- И души задохнувшихся в дыму вопиют о мести, - продолжил Андрей, и глаза его вспыхнули гневом. - Батый разорил наши города, заставил платить ему дань, а теперь вдобавок вздумал решать, кто будет сидеть на Владимирском престоле. Но я не Александр, я с этим не смирюсь.

- Но что ты можешь поделать?

Андрей пристально посмотрел на брата.

- Надеюсь, тебе можно доверять?

- Конечно! Вот те крест, - с готовностью перекрестился Ярослав.

- Я заключил союз с моим будущим тестем Даниилом Галицким, - сказал Андрей. - Мы хотим дать отпор татарам. А ты? Ты присоединишься к нам?

Ярослав открыл рот от изумления.

- Союз против Орды?! Конечно, я с вами!

Андрей зачерпнул ковшом из братины остатки медовухи. Плеснул себе и брату.

- Поднимем чашу за наш союз! А Александру не верь, он заодно с Батыем.

Александр в это время околачивался в Сарае. Из Карокорума он вернулся злой, как черт. Потерял два года жизни и остался ни с чем. Но Александр был не из тех, кто сдается. Он начал действовать. Прибыл в Сарай и наплел хану, что Андрей якобы недоплачивает дани. Батый велел своим баскакам[2] разобраться, в чем дело, но ярлык, выданный Гуюком, отбирать не решился.

Александр разозлился еще больше, но из Сарая не уехал. Он легко сходился с людьми, быстро перезнакомился со всеми мало-мальски значительными татарами и подружился со старшим ханским сыном по имени Сартак.

Молодые люди весело проводили время. Вместе пировали, вместе ходили на охоту и вскоре стали называть друг друга братьями.

Настойчивость Александра оправдалась. Пока он развлекался в Сарае, Гуюк скончался. Власть в Каракоруме сменилась, и Александр стал снова собираться в путь. Трудности долгой дороги его не пугали.

На пыльной площади Сарая сопровождавшие князя бояре крепили вьюки с провизией и седлали лошадей. Александр в новой епанче[3] из верблюжьей шерсти держал под уздцы коня и прощался со своим названным братом.

- До встречи, брат, - отвечал ему Сартак. - Не сомневайся, ты получишь ярлык. Новый каган Мунке многим обязан моему отцу. Он не откажет другу Батыя.

- Даже если я вернусь с ярлыком, Андрей просто так мне престол не уступит, - высказал свои опасения Александр.

- Об этом, брат, не беспокойся, - улыбнулся Сартак. – Андрея я беру на себя. К твоему приезду Владимирский престол будет свободен.

- Что же не предупредил? – с досадой произнес Ярослав Тверской, обнимая внезапно нагрянувшего брата Андрея на крыльце своего дворца. - Мы бы встретили тебя, как подобает, с хлебом и солью у городских ворот. Все же не часто в Тверь Великий князь Владимирский приезжает.

- Не суетись, - ответил Андрей, поднимаясь на крыльцо. – Пойдем, поговорим. Я к тебе не на пир, а по делу приехал.

- По делу? – шепотом спросил Ярослав, заводя брата в сени. - Делу нашего союза?

- Вроде того, - ответил Великий князь.

Ярослав провел брата в свою опочивальню и усадил на сундук, покрытый медвежьей шкурой. Сам сел на лавку, где обычно спал.

- Можешь говорить свободно, здесь нас никто не услышит.

- Санька снова отправился в Карокорум, - сообщил Андрей. – Он сговорился с Батыем против меня, и ярлык на Владимир скорее всего получит. Пора нашего братца за дружбу с татарами наказать. Согласен?

- Да, наверное. Но как мы можем наказать Александра?

- Очень просто. Пока этот прохвост в Орде, захватим его удельный Переславль, а отдадим только в обмен на отказ от Великого княжения.

- Точно! – загорелся Ярослав. – Представляешь, он явится, а мы там! Ну и рожа у него будет!

Андрей снисходительно усмехнулся и отдал приказ:

- Идем на Переславль. Собирай войско.

Андрей и Ярослав со своими дружинами пошли на Переславль-Залесский. Оставшиеся в городе без князя бояре долго сопротивляться не стали.

Андрей и Ярослав радовались, как мальчишки, что одержали победу почти без кровопролития, и отметили свой успех веселой пирушкой.

Спустя несколько дней протрезвевший Андрей объявил:

- Хорошо с тобой, брат, но я – Великий князь и мне пора во Владимир. Ты же оставайся здесь, в Переславле. Постереги город, пока я не разберусь с Александром.

- Да, что. Я запросто, - ответил Ярослав, которому не терпелось пострелять уток на берегах Плещеева[4] озера.

Андрей уехал. Стояло чудесное лето. Ярослав наслаждался охотой и вызвал к себе в Переславль жену и детей.

В тот день Ярослав пронзил копьем вепря. Довольный добычей, он вместе с дружиной вернулся домой.

В тени крыльца на скамеечке его ждала княгиня Наталья с годовалым Мишкой на коленях. Рядом крутился двухлетний старший сын Святослав.

Ярослав спрыгнул с коня и потянулся, разминая спину. Славка подбежал к лежащей на телеге кабаньей туше. Воевода Жидислав улыбнулся малышу, поднял клыкастую голову за уши и захрюкал. Но вдруг улыбка сошла с лица воеводы.

Князь тоже замер и прислушался. Княгиня побледнела и прижала Мишку к себе. Все смотрели на открытые ворота. Стук копыт был слышен все ближе. Крики «Беда! Татары!» все громче. Всадник в пыльных доспехах осадил коня посреди двора.

- От Великого князя Андрея Ярославича сообщение для князя Ярослава Тверского!

Ярослав подбежал к незнакомцу.

- Я – Тверской князь. Ты кричал: «Татары». Где? Почему?

- Они уже перешли Клязьму, - ответил гонец. - Андрей Ярославич выступил им навстречу. А тебе он велел здесь стоять и защищать Переславль.

Воевода Жидислав внимательно прислушивался к разговору.

- А если татары пойдут на Тверь? – задал он вопрос князю.

Ярослав похолодел. В отличие от Переславля, Тверь совершенно не укреплена. Он только начал строительство стен и стрельниц, а тут Андрей сбил его с панталыку, и он оказался в Переславле, а в Твери все заброшено и князя нет.

- Я еду в Тверь, - принял решение Ярослав. - С собой возьму половину дружины. А ты, Жидислав, со второй половиной войска оставайся здесь. Я доверяю тебе Переславль и мою семью.

Испуганная Наталья подбежала к мужу.

- Я поеду с тобой! Этот город для меня чужой. Без тебя я здесь не останусь.

- Не волнуйся, родная, - сказал Ярослав жене. - Ты же видишь, какие здесь стены. Этот город выдержит любую осаду. С тобой будет воевода Жидислав. Он защитит тебя. А я попробую спасти Тверь.

Сердце Натальи сжалось. Ее зазнобило. Ей казалось, что солнце померкло и жаркий июльский полдень обернулся холодной ночью. Но перечить мужу она не решилась и покорно опустила наполнившиеся слезами глаза.

Через день ордынцы налетели на Переславль, с наскока прорвались в городские ворота и стали громить все подряд.

На княжеском дворе горели амбар и конюшня. У крыльца воевода Жидислав двуручным мечом отбивался сразу от пятерых ордынцев.

Вспыхнула тесовая кровля дворца. Татары, перешагнув через бездыханное тело Жидислава, ворвались в княжеские палаты.

В дыму, схватив в охапку своих сыновей, металась княгиня Наталья. Она вспомнила, что дворец соединен переходом с церковью Преображения Господня. «Там, в храме, каменные стены и Богородица нас защитит, не выдаст», - прошептала княгиня своим испуганным малышам и бросилась в спасительные двери, но татарское копье ударило ее в спину. Она упала замертво, так и не выпустив из рук своих сыновей.

- Принимай работу, князь! – с гордостью сказал зодчий.

Ярослав поднялся на новую стрельницу и огляделся. Все Загородье было видно, как на ладони. Князь опустил глаза вниз. К городским воротам приближалась дюжина всадников в латах. За ними – несколько телег. Приглядевшись, князь узнал в ехавшем впереди молодого воеводу Жирослава.

- В чем дело?! - перегнувшись через перила, заорал Ярослав. - Почему вы покинули Переславль?!

Не дожидаясь ответа, князь сбежал по лестнице вниз.

Жирослав спешился и опустился перед князем на колени. Его лицо пресекал свежий шрам. Одна рука покоилась на перевязи.

- Прости, Ярослав Ярославич. У меня печальные вести. Переславль мы не удержали. Воевода Жидислав погиб.

- Что с княгиней?! Где мои дети?!

- Княгиня Наталья убита. Мы привезли ее тело. А маленьких княжичей не нашли. Скорее всего, их забрали татары. Прости…

- Как убита? Как забрали? Да я вас всех сейчас… – Ярослав выхватил меч и замахнулся на своего боярина, но рубить повинную голову не стал, а только тихо спросил:

- Где тело княгини?

Жирослав, не вставая с колен, показал рукой на телегу, покрытую рогожей.

Князь убрал меч в ножны, подошел к телеге, откинул рогожу и зарыдал. Зачем он поддался на уговоры Андрея и полез в этот Переславль? Зачем оставил там свою семью? И как после этого жить на белом свете?

Ярослав уже не первый день лежал пластом на широкой и холодной постели и тупо смотрел в потолок. Он ничего не желал и никого не пускал к себе.

Услышав тяжелые шаги, хотел возмутиться и наорать на спальника, но даже на это не было сил, и Ярослав молча отвернулся к стене.

Над ним раздался голос брата Андрея:

- Вставай, брат! Не хорони себя раньше времени!

Ярослав рывком сел на кровати.

- Пошел к черту! Все из-за тебя! Зачем я только с тобой связался!?

- Можешь проклинать меня, я сам себя проклинаю, но только послушай, что я скажу, - ответил Андрей, присаживаясь на сундук с медвежьей шкурой.

Он рассказал, как сражался с ордынцами, как потерпел сокрушительное поражение, как с остатками своей дружины добрался до Твери.

- Мы пытались бороться с Ордой, но Орда оказалась непобедимой, - заключил Андрей. – Так что вставай и собирайся в путь.

- Куда ты опять меня тащишь? – проворчал Ярослав.

- Мир большой, - ответил Андрей. - Лучше бежать на чужбину, чем служить татарам. Я думаю так. А ты? Неужели ты будешь им кланяться, после того, что они сделали с твоей женой?

Ярослав стиснул зубы и отрицательно помотал головой.

- У них мои дети. Когда потребуют выкуп, я должен быть на месте. Остальное для меня сейчас значения не имеет.

- Что ж, понимаю, - согласился Андрей. – Удачи тебе. Даст Бог – свидимся, а нет – не поминай лихом.

Александр вернулся из Карокорума с ярлыком на Великое княжение. Престол, как и обещал Сартак, к его приезду оказался свободен. Александр без препятствий въехал во Владимир. Но когда узнал о коварном захвате Переславля, разозлился не на шутку и пожелал немедленно покарать братьев.

К сожалению, главный виновник, Андрей, оказался вне досягаемости. По слухам, он скрывался где-то в Свейских[5] землях. Зато Ярослав был на месте. Недолго думая, Александр доложил Батыю, что Тверской князь утаивает часть дани.

В Тверь наехали баскаки. Затребовали документы, допрашивали дьяков, ходили по домам и пересчитывали жителей.

Ярослав понимал, что дело плохо. Вины за собой он не чувствовал, но знал, что если искать с пристрастием, всегда что-нибудь да найдется. Какая-нибудь мелочь, которую раздуют до небес, и не сносить ему головы.

Не дожидаясь обвинения и приговора, Ярослав поручил свое княжество воеводе, а сам безлунной ночью с малой дружиной отправился в путь, не имея ни малейшего понятия о конечной цели своего маршрута.

Отмахав верст пятьсот, Ярослав и его спутники остановились перед каменной крепостью, стоящей на берегу реки Волхов. Твердыня называлась Ладогой[6] и считалась пригородом Новгорода.

Новгородцы и в центре и в пригородах не очень жаловали Александра. Назло Великому князю они тепло встретили опального Ярослава и вскоре предложили ему княжить сначала в Ладоге, потом в Пскове, а потом и в самом Новгороде.

Ярослав, приунывший после потери семьи и вотчины, воспрял духом. Ему было всего двадцать пять лет, он ладил и с боярами, и с земскими, все вокруг были довольны, и он сам был доволен собой. Мысли о пропавших детях и покинутой вотчине время от времени всплывали в его голове, но он гнал их от себя, стараясь занять каждую минуту то делами, то охотой, то пирушкой в веселой компании.

Александр кипел от негодования. Новгородцы прогнали с княжения его старшего сына Василия и взамен позвали опального Ярослава. Рассерженный Александр повел войско на Новгород.

Ярослав вступать в бой с Великим князем не решился. Он распрощался с новгородцами и снова отправился, куда глаза глядят. Долго скитался со своей дружиной по карельским лесам и, в конце концов, добрался до шведского города Уппсала[7], где жил в изгнании его брат Андрей.

Ярослав увидел православный крест над пристроенной к дому часовней и улыбнулся. Отыскать жилище брата в иноземном городе оказалось совсем не трудно.

Андрей приезду младшего брата обрадовался чрезвычайно. Обнимал посреди двора, говорил:

- Ну что, прав я оказался? Не дал Санька тебе житья?

- Как видишь, - печально разводил руками Ярослав.

Потом, когда братья уже не первый час сидели за столом, допивая эль под свейскую закуску со странным названием «лосось из могилы[8]», Андрей ударил себя в грудь и признался брату:

- Не могу я здесь больше, все чужое. Лето не лето, зима не зима. Колокола звонят не по-нашему. Да и кто я здесь? Ни пришей кобыле хвост. Местные ярлы[9] на меня как на вошь смотрят.

- Ты же говорил, что лучше жить на чужбине, чем кланяться татарам? – напомнил Ярослав.

- А что, хорошо сказал, – горько усмехнулся Андрей, – только жизнь сложнее оказалась.

Братья выпили еще по полной чаше эля, доели соленого лосося, а потом Андрей хлопнул ладонью по столу и с отчаянной решимостью произнес:

- Поедем вместе к Александру, авось простит. Нечего здесь русскому человеку делать.

- Ну, что, набегались? – насмешливо спросил Александр своих братьев, виновато опустившихся на колени у подножия его великокняжеского трона. – Неужто вам не понравилось в свейских землях?

- Мы виноваты пред тобой, брат, - смиренно произнес Андрей. - Простишь?

На лице Александра мелькнула довольная улыбка. Он прочно утвердился на Владимирском престоле и мог позволить себе великодушие.

- Старую вину давно простил, - объявил он братьям, - но нового бунта не потерплю. Я – законный Великий князь, и вы должны это признать.

- Я вернулся на родину, - ответил Андрей, - чтобы служить тебе верой и правдой, на чем крест целую.

Он достал из-за пазухи нательный крест, поднес его к губам, а затем, приложив к сердцу правую ладонь, отвесил поясной поклон.

Ярослав вслед за братом повторил клятву, целовал крест и поклонился в пояс.

Александр широко улыбнулся, чувствуя себя победителем.

- Я рад, что наши распри позади, – сказал он братьям. - Ты, Ярослав, можешь возвращаться в свою Тверь, а ты, Андрей, поезжай в Суздаль. Отныне будешь князем Суздальским, а Владимир, извини, теперь мой. И не забудьте оба получить у хана ярлыки на свои владения. Такой уж нынче порядок. А сейчас прошу отобедать со мной в знак нашего примирения.

Александр уже поднялся, чтобы идти в трапезную, но Ярослав снова обратился к нему:

- У меня еще одна просьба, брат. Помоги мне найти сыновей. Помоги их вызволить, если живы. У тебя ведь хорошие связи в Орде, разве не так?

- Сыновья твои живы и здоровы, - ответил Александр. - А насчет связей, не все так просто.

Александр мгновенно помрачнел и тихо произнес:

- Мой названный брат, Сартак, мертв. Его отравил Берке, который сейчас правит в Сарае.

- Прости, я не знал, - пробормотал Ярослав.

- Ничего, брат, прорвемся, - похлопал его по плечу Александр. - Не оскудели еще русские земли, наскребем хану на калым, выкупим твоих сыновей. Я сам поеду с тобой в Орду, и мы вернемся домой вместе с твоими детьми.

Ханский шатер, покрытый белым войлоком, поражал своими огромными размерами. Вход в него охраняли стражники весьма свирепого вида.

Ярослав вслед за Александром подошел к шатру.

- Сними с пояса меч и нож и положи по правую сторону от себя, - подсказал Александр.

- А не украдут? – спросил Ярослав, недоверчиво озираясь по сторонам.

- Не задавай лишних вопросов, - сердито оборвал его старший брат.

Князья разоружились под бдительным надзором ханских нукеров и только после этого получили разрешение пройти внутрь.

- Смотри, не наступи на порог, - зашептал Александр. - За это смерть,

Ярослав вздрогнул и споткнулся на ровном месте. Он испуганно посмотрел себе под ноги. Впереди сверкал золотой порог. Ярослав высоко поднял ногу и широко шагнул внутрь ханского шатра.

Под огромным куполом, обитом изнутри цветным шелком, народу собралось немало. В центре на возвышении восседал хан Берке со своей женой. Босые ноги хана покоились на специально подставленной подушке.

- Опускайся на левое колено, не перепутай, - зашипел Александр, незаметно толкая брата кулаком в левую ягодицу. Ярослав почувствовал, как пот струится между лопаток, и на всякий случай бухнулся на оба колена.

Берке с высоты своего трона взирал на коленопреклоненных князей и посмеивался. К этому времени он успел расправиться со всеми своими родственниками, мало-мальски претендовавшими на власть в Орде, и пребывал в отличном расположении духа, которое не могла омрачить даже ломота в ногах.

Александр завел с ханом беседу о здоровье, погоде и прочих несущественных мелочах, а потом представил ему Тверского князя. Берке благосклонно посмотрел на Ярослава и выписал ему ярлык на Тверь.

После этого Александру и Ярославу было позволено сесть у подножия ханского трона. Александр ловко подвернул под себя ноги калачиком. Ярослав кое-как уселся на пятки. Подали кумыс и запеченную конину. Александр тихонько толкнул брата локтем в бок и шепнул: «Сейчас самое время, давай». Ярослав мысленно перекрестился и завел с ханом разговор о своих детях.

Берке не понял, о чем речь, и озадаченно посмотрел на свою жену.

- Это, наверное, те белобрысые ребята, - подсказала хатуня.

- Точно! – оживился хан. – А я уж и не надеялся получить за них выкуп.

- Я заплачу! – заверил хана Ярослав и подозвал поближе своих слуг, которые внесли в шатер увесистый сундук.

- Смотри, - сказал князь хану, откидывая крышку. - Здесь золото, меха и самоцветы. Если мало - добавлю, как только смогу. Об одном прошу, великий хан, верни мне моих сыновей.

Ярослав умоляюще смотрел то на хана, то на хатуню.

Хатуня ловким движением вытащила из сундука яхонтовое ожерелье, повертела в руках и, стараясь не задеть свой высокий головной убор, нацепила на шею. Берке взял в руки саблю с золотой рукоятью, вынул на четверть острый клинок из ножен, с удовольствием поцокал языком и великодушно махнул рукой:

- Твои дети свободны.

- Твои? Узнаешь? – спросил Александр брата, когда по приказу хана их провели к шатру, где держали украденных ребятишек.

Ярослав растерялся. Сыновья были похищены почти младенцами, прошло шесть лет. Мальчишки не говорили по-русски, дичились и боялись подойти к отцу.

- Святослав! Михаил! Слава! Мишенька! - дрожащим голосом повторял Ярослав имена сыновей.

Дети смотрели на него своими васильковыми глазенками до ужаса похожими на ясные очи княгини Натальи, но с места не двигались.

Хорошо, что брат Александр бойко лопотал по-татарски и объяснил мальчишкам, что к чему. Только тогда они подошли к Ярославу, позволили себя обнять и уже не вынимали рук из отцовских ладоней.

- Даже не знаю, как тебя благодарить, - сказал брату растроганный Ярослав.

Александр усмехнулся:

- Свои люди – сочтемся.

[1] река Клязьма – приток Оки, одна из основных транспортных артерий средневековой Руси. На ее берегах расположен г. Владимир

[2] Баскак – представитель хана в завоеванных землях, сборщик налогов

[3] Епанча – верхняя одежда без рукавов

[4] Плещеево озеро – озеро, на берегу которого расположен Переславль –Залесский. Имеет округлую форму, площадт в те времена – более 70 кв. км, в насоящее время – около 51 кв.км

[5] Свейский - шведский

[6] г.Ладога – ныне село Старая Ладога в Волховском районе Ленинградской области

[7] г. Уппсала – один из старейших городов Швеции, расположен в 70 км к северу от Стокгольма

[8] Лосось из могилы – дословный перевод названия шведского блюда «гравлакс»

[9] Ярлы – сословие знати в Скандинавских странах

1262-63 годы. На легкую прогулку не рассчитывай

Прошло четыре года. Ярославу перевалило за тридцать, и он заскучал. В голову настойчиво лезли мысли, что жизнь проходит, а он так ничего значительно и не совершил. Вот брату Александру есть, что вспомнить. Он бил и шведов на Неве, и немцев на Чудском озере. А у Ярослава за плечами только позорный захват Переславля, о котором лучше не вспоминать.

Чтобы справиться с хандрой, Ярослав яростно рубил мечом соломенные чучела, установленные на шестах во дворе. Показывал приемы сыновьям и тренировал руку, чтобы совсем уж не опустилась.

Славка и Мишка с деревянными мечами повторяли упражнения за отцом, а больше дрались между собой, кричали и хохотали.

Наскакивая в очередной раз на чучело, Ярослав боковым зрением заметил незнакомых всадников, въезжающих во двор. Князь опустил меч и внимательно вгляделся в приезжих.

«Неужто от Великого князя? Неужто я смогу отличиться?» - с надеждой подумал Ярослав.

Гонец спешился и протянул Тверскому князю письмо из Владимира. Ярослав развернул свиток и просиял. Великий князь писал, что задумал идти на немцев, и зовет Ярослава к себе.

Александр провел брата в личные покои и плотно прикрыл за собой двери. Предстоял важный разговор, не предназначенный для посторонних ушей.

- Ты угадал мои мысли, - сказал брату Ярослав, присаживаясь на скамью. – Самое время мне испытать себя в настоящем сражении.

- На легкую прогулку не рассчитывай, - усмехнулся Александр. - Немец - противник серьезный. Уж я-то это точно знаю. Когда на Чудском озере ливонцы вторглись клином в наши полки… Словами не передать, что творилось… Словно на нас мчится бешенная железная свинья… Но мы смогли переломить ход битвы и одержать победу.

- Я готов… - вставил Ярослав, но Великий князь жестом велел ему помолчать и продолжил:

- Я не рискнул идти на немцев в одиночку. Договорился с Литовским князем Миндовгом. Он уже повел свое войско на Венден[1].

- Венден? – переспросил Ярослав.

- Это логово магистра Ливонского[2] Ордена[3]. Литвины должны взять Венден, а мы вернуть себе Юрьев[4]. В случае успеха вместе идти на Ригу. Мне жаль, что я сам не смогу осуществить этот план.

- А что случилось?

- Берке, сукин сын, совсем обнаглел. Потребовал в русских княжествах набирать людей в ордынскую армию. Наши, естественно, взбунтовались. Если я срочно не успокою хана – такое начнется, что и представить страшно. И с походом на немцев тянуть нельзя, Миндовг обидится. Хоть разорвись.

- Положись на меня, брат! – воскликнул Ярослав, уже представляя себя во главе войска.

- Рать поведет мой сын Дмитрий, - охладил его пыл Великий князь. Ярослав моментально скис и опустил плечи. Подчиняться какому-то молокососу он не желал.

Александр заметил недовольство брата и пояснил:

- Мите недавно исполнилось двенадцать. Я посадил его княжить в Новгороде и не хочу, чтобы парня упрекали за малолетство. Как князь, он обязан возглавить войско и он это сделает. Но рядом с ним, конечно, должен быть взрослый полководец. Я хочу, чтобы это был именно ты. Ведь у тебя свои сыновья того же возраста.

«Что ж, – подумал Ярослав, – на самом деле войско поведу я, а с мальчишкой справиться несложно».

- Ты можешь спокойно ехать по своим делам, - заверил он брата. - Я присмотрю за твоим сыном и выгоню немцев из Юрьева.

Александр удовлетворенно кивнул. Впрочем, он и не предполагал отказа.

- Слушай и запоминай, - строго сказал он брату. - На границе орденских земель, ты должен соединиться с новгородцами и частью литовского войска, которое поведут Полоцкий князь Товтивил и его сын, Константин Витебский. Вместе идите на Юрьев, а после взятия крепости на соединение с Миндовгом. Своим воинам я велел, чтоб служили сыну моему, как мне. А ты от Дмитрия не отходи. Я тебе доверяю.

Тверское войско стояло за воротами в походном порядке. Ярослав в шлеме и кольчуге прощался с сыновьями.

- Тятя, возьми нас с собой на войну! – хором заскулили мальчишки.

- Да вы что, ребята? – оторопел Ярослав. – Война для взрослых мужчин, а вы пока на деревянных мечах друг с дружкой сражайтесь.

Славка тут же подбоченился и прищурился.

- А как же сын Великого князя? Ведь он не старше нас, а идет на немцев.

- Он даже командовать будет! – с завистью добавил Мишка.

- Командовать буду я, – возразил сыновьям Ярослав. - А для вас есть задача поважнее. На вас оставляю Тверское княжество до моего возвращения. Все понятно?

- Понятно! – просиял Мишка.

- Понятно, - надулся Славка.

Ярослав вскочил на коня и повел свое войско в первый большой поход.

На большой лесной поляне вблизи Ливонской границы раскинулся лагерь новгородцев. Ярослав спешился и направился к шатру, увенчанному княжеским стягом.

Из шатра ему навстречу вышел стройный белокурый подросток и, гордо вскинув голову, объявил:

- Я – главнокомандующий Дмитрий Александрович, князь Переславский и Новгородский. Я ты кто?

- Я – твой дядя Ярослав Ярославич, - ответил Тверской князь, - и если хочешь победить немецких рыцарей, держись около меня и слушайся во всем.

Митя посмотрел на своего наставника с подозрением:

- А ты, в каких битвах участвовал? Много городов взял? С немцами сражался?

- Всяко бывало, - неопределенно ответил Ярослав и велел юному полководцу показать ему лагерь и имеющиеся осадные орудия.

Вечером Ярослав сидел с племянником у костра.

- Ты, Митька, знаешь, что за город мы будем брать? – спросил он парня.

- Какой-то Юрьев, кажется, - ответил юный Новгородский князь.

- «Какой-то», - передразнил его Ярослав, - Юрьев был основан Ярославом Мудрым. Этот славный князь при крещении получил имя Юрий, отсюда и Юрьев.

- А почему сейчас там немцы? – спросил Дмитрий.

Ярослав, радуясь тому, что сумел заинтересовать племянника, продолжил свой рассказ:

- Сорок лет назад город захватили немецкие рыцари, которые называют себя Орденом Меченосцев. Они безжалостно казнили всех защитников города: и чудь[5], и славян. А сам город переименовали в Дерпт.

- Вот сволочи! – воскликнул Митя. – Но ничего, завтра мы им покажем!

На следующий день к русскому войску подошли литвины во главе с седовласым Товтивилом Полоцким и его сыном Константином Витебским, ровесником Ярослава.

Объединенная рать двинулась в сторону Дерпта и остановилась под сенью соснового бора.

- Ну и ну, - присвистнул Ярослав, разглядывая с опушки леса мощную каменную крепость, возвышающуюся над приземистыми лачугами посада, - немцы, черти, от души понастроили.

- Мои лазутчики только что вернулись из Дерпта, - сообщил подошедший к нему Константин. – Мы видим только первые стены, а там их три ряда и все вот такой толщины.

Литвин широко развел руки в стороны. Впечатленный Ярослав задумался, но юный Митя только презрительно фыркнул:

- Подумаешь стены! У нас есть лестницы. И ворота выломать можно. Я здесь главнокомандующий, и я считаю, нужно идти на штурм. Правильно, дядя Ярослав?

Ярослав одной рукой сдвинул на затылок шлем, другой почесал лоб и обратился к Константину:

- Пусть твои лазутчики подойдут незаметно и зажгут посады сразу в нескольких местах. Начнется паника, да и дыму будет немало. Под его прикрытием мы всей силой ринемся на штурм. Авось и проскочим.

Лазутчики сделали свое дело. Деревянные дома чудских ремесленников вспыхнули один за другим. Дым окутал городские стены.

Ярослав откашлялся и глянул на племянника.

- Ну, теперь, Митька, давай!

Дмитрий звонким голосом что есть мочи проорал: «Вперед! За мной! Ура-а!». Русские и литовские воины вихрем вылетели из соснового бора, проломили городские ворота, перебили стражу и ворвались в город. Рыцари, охранявшие Дерпт, в уличные бои вступать не стали, а отошли и укрылись в епископском замке.

Победители грабили город, грузили на подводы добытое добро и открывали захваченные у неприятеля бочки с пивом.

Ярослав в седле и с копьем в руке оценивающе рассматривал кирпичную твердыню, возвышающуюся на холме.

- Рыцари там? Мы пойдем на штурм? – приставал нетерпеливый Митя, показывая рукой на замок.

- Зря рисковать не стоит, - принял решение Ярослав. – Мы взяли город почти без потерь. У нас есть силы идти на Ригу. А ливонцы пусть сидят в своей башне. Кончится вода и еда, сами вылезут.

Князья разместились в одном из уцелевших домов, сидели за широким дубовым столом, играли в кости и ждали известий от Миндовга.

Вошел литовский гонец и вручил донесение Товтивилу. Полоцкий князь развернул свиток и мгновенно изменился в лице.

- Что случилось? – спросил его Дмитрий.

- Дело плохо, - ответил Товтивил. - Миндовг не смог удержать Венден и отступил, а магистр получил свежее подкрепление из немецких земель. Это отборные рыцари Тевтонского ордена. И сейчас они идут на нас.

- Черт побери, - выругался Ярослав, - придется уносить ноги.

- Ну что ты, дядя Ярослав, - заныл юный Дмитрий. – Пойдем на Ригу! Ты же видел, как рыцари от нас драпали. Мы и без Миндовга…

- Думай, что говоришь! – прикрикнул на племянника Ярослав. – Хочешь людей ни за что угробить? Немедленно дай приказ отступать, а не то я пожалуюсь твоему отцу.

Дмитрий скорчил недовольную мину, но спорить не стал. Он объявил своим бойцам, что поход окончен, и приказал возвращаться в Новгород.

Ярослав тоже прибыл в Новгород и, как оказалось, не зря. Вскоре в город заявились немецкие послы во главе с неким Шивордом. Они заявили, что нападение на Дерпт напугало негоциантов и остановило торговлю на Балтике. Начались переговоры. Между Новгородом и немецкими городами был подписан договор о свободе торговли. Ярослав Тверской с гордостью прикрепил к нему свою серебряную печать.

Он живо представлял, как доложит Александру о своем успехе, как Великий князь будет его благодарить и впредь давать самые важные поручения. Ярослав и подумать не мог, что больше никогда не увидит своего старшего брата Александра живым.

Александр почти год проторчал в Орде, успокаивая хана Берке.

Когда-то давно Александру нравился Сарай. В этих краях он, молодой и беспечный, весело проводил время с закадычным другом Сартаком. Теперь все по-другому. Сартак в могиле, его убийца у власти, переговоры с Берке идут тяжело. К тому же Александр занемог и чувствовал себя отвратительно.

Наконец хан сменил гнев на милость, и больной Александр выехал на Русь. В дороге князю становилось все хуже и хуже. Он понял, что до Владимира ему не дотянуть. В районе Городца[6] он принял схиму и умер, не дожив до сорока трех лет. Тело Великого князя перевезли во Владимир.

Поздняя осень незаметно перешла в зиму. Ноги коней вязли в мокром снегу.

Ярослав Тверской оставил лошадь в монастырской конюшне, скинул промокший плащ и, ежась от ледяного ветра с Клязьмы, вошел на подворье монастыря Рождества Богородицы. Протиснувшись сквозь толпу плачущих и причитающих, вошел в собор, в котором был установлен гроб с телом Александра.

У гроба Ярослав заметил вдову, Александру Брячиславовну, с четырьмя сыновьями. Младшего, совсем малыша, нянька держала на руках. Рядом стояли братья: Андрей и Василий. Ярослав поклонился гробу и в соответствии со старшинством занял место между братьями.

Митрополит Кирилл прочел отходную молитву, а потом зачитал духовную Александра. Ярослав с удивлением узнал, что по воле покойного стал опекуном его младшего сына Даниила. Очевидно, того самого малыша, что шмыгал носом на руках у няньки. В наследство младшему сыну Александр оставил удел, в котором из городов была только какая-то неизвестная Ярославу Москва.

После погребения Ярослав вышел из храма вместе с братом Андреем.

- Теперь ты станешь Великим князем, - утвердительно произнес Ярослав.

- Да, я старший в роду, - согласился Андрей, - и я много лет мечтал о Владимирском престоле. Но за эти годы я наговорил столько разного про татар вообще и про хана в частности, что если Берке сообщили хотя бы половину… О последствиях лучше не думать.

- Но ярлык на Суздаль хан тебе дал, - заметил Ярослав.

- Суздаль не Владимир, - вздохнул Андрей.

Ярослав обратил внимание на его осунувшееся лицо и темные круги под глазами. Перевел разговор на другую тему:

- А ты знаешь, что за город такой – Москва?

- Никогда не слышал, - пожал плечами Андрей. - Дыра, наверное.

- Похоже, так и есть, - согласился Ярослав, - пошлю туда тиунов[7]. Мне теперь за этой дырой присматривать надо.

- Удачи, - пожелал младшему брату Андрей и уехал в свой Суздаль.

Долгая зима закончилась, прошел лед на Волге, в Твери стаял снег, и расцвела черемуха. Из Суздаля прибыл гонец и огорошил известием о том, что князь Андрей Ярославич скончался.

«Боже мой! Года со смерти Александра не прошло, а теперь Андрей…», - охнул Ярослав и с изумлением осознал, что он, шестой сын Ярослава Всеволодовича, в тридцать три года оказался старшим из живых братьев. От этого было немного жутко, но открывались такие перспективы, что дух захватывало.

Ярослав помолился Богу и отправился в Сарай. Он имел все права на Великое княжение, но все равно опасался, как бы чего не вышло. В предыдущую встречу Берке, казалось, отнесся к нему благосклонно, но мало ли что может стукнуть в басурманскую голову. Возьмет, да и пошлет в Карокорум или еще куда подальше.

Встреча с ханом прошла на удивление гладко. Берке с улыбкой вспомнил князя и его детей, обрадовался подаркам, вручил Ярославу ярлык на Великое княжение Владимирское и отпустил, дав в придачу своего посла, готового убедить всех и каждого в том, что ярлык настоящий.

[1] Венден – совр. Цесис, город в Латвии

[2] Ливонский Орден – общее название рыцарей-крестоносцев (меченосцев, тевтонов) на территории современных Латвии и Эстонии

[3] Ливонский Орден – общее название рыцарей-крестоносцев (меченосцев, тевтонов) на территории современных Латвии и Эстонии

[4] Юрьев, Дерпт – совр. Тарту , город в Эстонии

[5] Чудь – собирательное древнерусское название народностей прибалтийско-финской группы

[6] г. Городец – ныне районный центр в Нижегородской области

[7] Тиун – управляющий хозяйством

1266-67 годы. Мне жизнь в миру без Ксюши не мила

Смена власти во Владимире бурно обсуждалась в Новгороде. Пошумев на Вече, новгородцы решили, что раз юный князь Дмитрий больше не сын Великого князя, то гнать его надо в шею за малолетство. Обиженный Дмитрий уехал в свой Переславль, а новгородские послы явились в Тверь и пригласили Великого князя Ярослава Ярославича к себе на княжение. Ярослав, польщенный приглашением, тут же отправился в Новгород.

Ярослав сидел в судебной палате перед тысяцким и посадником. Еще вчера в этом же зале его чествовали, подносили дары и пили мед за его здоровье. А сегодня эти двое смотрели, как строгие судьи, и Ярослав поневоле насторожился.

- Новгород желает видеть тебя своим князем, - мягко начал посадник Михаил Федорович, - но на нашей земле свои законы и свои вольности.

- Здесь тебе не Тверь, - строго добавил тысяцкий Кондрат, - единолично править мы тебе не позволим.

Ярослав хотел возмутиться, но взял себя в руки. Михаил Федорович достал из ларца пергамент, на котором было написано много и плотно.

- Вот договор. Если согласен – подпиши и будешь нашим князем, если нет – извини, другого найдем.

Ярослав заглянул в документ и у него глаза на лоб полезли. По этому договору вся дань должна идти в общественную казну, а князю полагаются какие-то «дары». Без согласования с посадником нельзя ни на должность поставить, ни приговор объявить, ни торговый договор с иностранцами заключить. Да вообще ничего нельзя!

«Однако, - подумал Ярослав и почесал затылок, - обложили со всех сторон, будто я не князь, а мальчик на побегушках. Но, если я откажусь, другой ведь согласится. Подпишет, собака, и приберет к рукам богатый торговый город со всеми его пригородами».

- Я согласен, - ответил Ярослав и поставил размашистую подпись под договором.

- Вот и чудесно, - улыбнулся посадник, убирая документ в ларец, - теперь ты наши законы знаешь.

- А вздумаешь нарушить, - без улыбки добавил тысяцкий, - спросим по всей строгости, не посмотрим, что ты Великий князь.

Ярослав уже собирался уезжать из неприветливого Новгорода во Владимир, но заглянул в дом боярина Юрия Михайловича, увидел его дочь Ксению, и никуда не поехал.

Он вдовствовал уже больше десяти лет и за все это время ни разу не думал о женитьбе. Ведь сыновья-наследники у него уже были, а для плотских утех красоток хватало с избытком.

Но тринадцатилетняя Ксюша с ее гордой осанкой, плавной походкой и вздернутым носиком была рождена, чтобы стать Великой княгиней. Не долго думая потерявший голову Ярослав послал сватов к отцу девицы и был вне себя от радости, получив согласие на брак.

Ксюша, узнав о том, что она просватана, запрыгала и закружилась, хлопая в ладоши. Ее ничуть не смущало, что жених на двадцать лет старше. Он казался ей героем волшебной сказки, явившимся в мир, чтоб увести ее за собой. Его знатность и богатство поражали воображение. Его взгляды и речи кружили голову.

Юной красавице не терпелось поделиться новостью с другом. Она вышла в родительский сад и стала прогуливаться вдоль глухого забора, время от времени постукивая по доскам и бросая мелкие камушки через забор. Наконец, одна из досок, державшаяся на одном гвозде, отклонилась, и в образовавшуюся брешь проскользнул соседский Гриша, ровесник Ксении. Они вместе росли и играли с младенчества.

- Представляешь, Гришка, - кинулась к нему Ксения, - ко мне посватался сам Великий князь! Я теперь невеста!

Гриша побледнел и беспомощно заморгал глазами.

- Но мы же… Мы договорились пожениться, когда подрастем…

- Это была детская болтовня.

- Для меня нет.

- Прости, - смутилась Ксюша и опустила глаза.

- Надеюсь, ты будешь счастлива, - пробормотал Григорий, - а я всегда буду рядом с тобой и если что – можешь рассчитывать на меня.

- Я знала, что ты поймешь! – просияла Ксения, чмокнула парня в щеку и убежала к себе, махнув на прощанье косой цвета спелой пшеницы.

Несчастный Гриша в сердцах пнул ногой первый попавшийся пень и пришел к выводу, что нет в жизни счастья.

Ярослав и Ксения обвенчались в соборе Святой Софии. Князь обожал молодую жену и чувствовал себя на вершине блаженства. Он во всем старался ей угодить. Когда Ксения заявила, что не хочет уезжать из родного города, что ей станет тоскливо без матери с отцом, Ярослав тут же согласился с ней и перебрался в Новгород на постоянное жительство.

Своего старшего сына, Святослава, он посадил княжить в Псков, а Михаилу поручил Тверь.

Сам же Ярослав с молодой женой поселился на южной окраине Новгорода в двух верстах от детинца[1] напротив Юрьева монастыря[2]. Место было прекрасное. Княжеские хоромы стояли на холме, со всех сторон окруженном водой. Ксюша была в полном восторге от потрясающих видов на озеро Ильмень и исток Волхова, а Ярослав чувствовал себя спокойней, зная что естественные преграды в случае чего предотвратят внезапное нападение.

В это время в Литве началась заварушка, и многочисленные литовские бояре хлынули в Псков и Новгород. Новгородцы ворчали: понаехали тут, дескать, язычники. Но Ярослав пресек подобные настроения на корню и обещал наказывать тех, кто будет обижать приезжих.

В числе беженцев оказался Витебский князь Константин, знакомый Ярославу по дерптскому походу. Он прибыл в Новгород с большой свитой и в первый же день заглянул в терем Великого князя.

- Как твой отец? Он остался в Литве? – спросил Ярослав, встречая Константина в своем доме у истока Волхова.

- Увы, - ответил Константин. – Отец погиб. Мне чудом удалось бежать от наших врагов.

Князья сидели за столом и пили мед, поминая погибшего Товтивила.

- Расскажи, - попросил Ярослав, - что там все же стряслось у вас в Литве? Такие слухи ходят…

- Еще бы, - хмыкнул Константин. – История жуткая. Я бы не поверил, но многое видел собственными глазами, а остальное знаю из первых рук.

- Так из-за чего сыр-бор-то?

- У нашего Великого князя Миндовга умерла жена. Так он силой забрал к себе в дом сестру покойной и сделал своей женой. Каково?

- И из-за этого война? – удивился Ярослав.

- Слушай дальше, - сказал ему Константин. - Беда в том, что у этой сестры уже был муж, князь Довмонт. И он не из тех, у кого можно безнаказанно уводить жену. Довмонт явился во дворец Миндовга и всех убил. И самого Миндовга и двух его сыновей. Литовский трон опустел, а желающих занять его нашлось немало. Вот тут-то все и началось. Кровь полилась рекой. Мой отец убит, а я теперь здесь.

- Однако, - протянул Ярослав, - нравы у вас в Литве дикие. У нас на Руси из-за бабы войну не начинают.

- Смотря какая баба, - философски заметил Константин.

Ярослав вспомнил свою Ксюшу и согласился.

Ярослав проснулся среди ночи от звука голосов. Желая дать нагоняй спальнику, в одной сорочке высунулся из опочивальни.

Спальник, оставив зажженную свечу на стольце у двери, спорил на лестнице с кем-то невидимым в темноте.

- Я не позволю князя беспокоить, - шипел спальник.

- Мое дело срочное! – возражал полуночник.

Ярослав узнал голос своего старшего сына.

- Все в порядке, - сказал он спальнику. – Пропусти. Я уже не сплю.

Святослав поднялся по ступеням.

- Что случилось? – строго спросил его Ярослав. – Неужели нельзя подождать до утра?

- Прогнали меня, отец! – воскликнул семнадцатилетний Святослав. – Не хотят псковитяне видеть меня своим князем. А все из-за проклятого литвина Довмонта. Говорят он опытный, а я еще слишком молод. Вот его и поставили на княжение. А меня, как паршивую собаку…

Даже в слабом свете свечи было видно, что глаза Святослава блестят, а губы дрожат от обиды.

- Черт побери, - выругался Ярослав. – Не имеют они права менять князя без моего ведома и согласия. Да и кто такой этот Довмонт? Проходимец, язычник, вообще не из Рюриковичей. И я еще защищал этих литовских беженцев, просил не обижать. Вот и делай после этого людям добро.

- А мне что теперь делать? – спросил Святослав.

- Сейчас ступай в поварню и перекуси, - велел ему отец. - От ужина пироги с зайчатиной должны были остаться. А потом выспись, как следует. Я распоряжусь, чтобы тебе постелили. Завтра, как встанешь, гони во Владимир. Приведи оттуда полки. Пойдем на Псков и прогоним прохвоста.

Ярослав ворвался в судебную палату. Разогнал пришедших за правосудием новгородцев и объявил посаднику:

- Я иду на Псков. Собирай войско.

- Ты, Ярослав Ярославич, видно белены объелся, - ответил ему Михаил Федорович, а тысяцкий Кондрат, сидевший рядом с ним, с кривой ухмылкой спросил:

- С какой радости нам воевать со Псковом?

- С такой, что там литовский князь престол захватил! – воскликнул Ярослав.

- Жители Пскова, - заявил Михаил Федорович, - имеют полное право приглашать князя по своему усмотрению. По нашим законам это именно так.

- Пусть приглашают, - уступил Ярослав, - но не из литовских же язычников.

- Довмонт принял православие, - не сдавался посадник, - и готов защищать Псков от всякого врага. Ничего другого от князя не требуется.

- Но он же не Рюрикович! – воскликнул Ярослав, все больше раздражаясь на бестолковых новгородцев.

- А был ли вообще этот ваш Рюрик? – усмехнулся Кондрат.

- Да как ты… - начал Ярослав, но от негодования потерял дар речи.

Посадник переглянулся с тысяцким и вынес вердикт:

- У Святой Софии[3] нет причины воевать со Псковом. Мы признаем князя Довмонта и это наше окончательное решение.

- Ну и сидите тут со своим Довмонтом! – выкрикнул взбешенный Ярослав. - А моей ноги в Новгороде больше не будет!

Красный от ярости, князь выбежал из судебной палаты, вскочил на коня и рванул в свой загородный дом. Поднял дружину и, не дав Ксюше как следует собраться и попрощаться с родителями, отбыл в Тверь.

Всю дорогу Ярослав был мрачен и ругался, на чем свет стоит. Таким мужа Ксения еще не видела.

Придя в себя, Ярослав велел Святославу оставаться во Владимире, а в Новгород послал вместо себя племянника Юрия, старшего сына покойного Андрея Суздальского.

Между тем смута в Литве не затихала. Из Полоцка[4] в Тверь прибыл епископ Симеон. Владыка был родственником Товтивила и наставником его сына Константина Витебского. После гибели Товтивила и бегства Константина оставаться в Полоцке ему стало небезопасно, и епископ отправился в Тверь, принадлежащую той же епархии.

Епископ Симеон служил свою первую в Твери литургию. В маленькую деревянную часовню Козьмы и Дамиана народу набилось столько, что не продохнуть. Беременная княгиня Ксения почувствовала, как тошнота подкатывает к горлу и подумала: «Да, это не Святая София…», но тут же отругала себя за такие мысли. Тверь - вотчина ее мужа, и даже если здесь не так богато и красиво, как в Новгороде, она обязана полюбить этот город.

Ярослав заметил, как побледнела его жена, наклонился к ней и шепнул:

- Тебе, голубка моя, надо на свежий воздух. Иди, а я помолюсь за нас обоих.

Ксения согласно кивнула, вышла на площадь перед храмом и сделала несколько глубоких вдохов. Придя в себя, огляделась и не поверила своим глазам. Прямо перед ней в перепачканной дорожной пылью одежде стоял ее новгородский сосед.

- Гриша? Ты? Откуда ты здесь? - удивилась Ксения.

- Я обещал всегда быть рядом с тобой, - ответил Григорий, - а я слов на ветер не бросаю.

Ярослав вышел из церкви, поискал глазами жену и с удивлением заметил, что княгиня беседует с незнакомцем. Нахал при виде князя сразу шмыгнул в кусты, а Ксения подошла к мужу, как ни в чем не бывало. Ярослав жену расспрашивать не стал, проводил домой, а потом приказал своим слугам:

- Тут парень околачивается не местный. Долговязый, безусый, в зеленом кафтане. Как увидите – хватайте и сразу ко мне.

Очень скоро стража втолкнула новгородца в сени, где он оказался лицом к лицу с разъяренным князем.

- Ты чего ж, охальник, мою жену преследуешь? – рявкнул Ярослав.

- Неправда, князь. Я Ксению Юрьевну очень уважаю.

- Так уважаешь, что за ней из Новгорода притащился?! Я ведь вспомнил, где твою рожу видел.

- Вовсе нет, - заюлил Григорий. – Я в Тверь для пострига приехал. Монахом стать хочу, и никаких других желаний не испытываю.

- И в какой же ты монастырь собрался? – недоверчиво прищурился Ярослав.

Гришка понял, что влип. Он ничего не знал про местные монастыри. Но врать, так врать и он ляпнул:

- Хочу новый монастырь в Твери основать.

- Предположим, я тебе поверил, - Ярослав подошел к узкому волоковому оконцу и показал пальцем на дикое заволжье. - Там строй монастырь, где Тверца впадает в Волгу, где нынче лес да бурьян. А на этом берегу чтобы духу твоего не было. Еще раз увижу – сгною.

- Твоя воля, князь, - пробормотал Григорий.

- Пошел вон отсюда! – прикрикнул на него Ярослав.

Подгоняемый стражей, Гриша кубарем скатился с крыльца, радуясь, что легко отделался, и чуть не сбил с ног епископа Симеона.

- Куда торопишься, сын мой? – спросил епископ.

- Благослови, владыка, - ответил Григорий и неожиданно для себя добавил:

- Хочу основать монастырь на другой стороне реки.

- Что ж, дело ты затеял благое, - ответил Симеон. – Приходи ко мне в любое время, чем сумею, помогу. И да благословит тебя Бог.

Епископ осенил отрока крестом и прошел во дворец, чтобы обсудить с князем свою идею создания в Твери самостоятельной епархии.

Гришка вышел из Волжских ворот и остановился, чтобы перевести дух. Потер помятые бока, поправил съехавшую на затылок шапку. Смотрел на заросший бурьяном левый берег Волги и думал: «А может, и правда, основать монастырь[5]? Все едино, мне жизнь в миру без Ксюши не мила».

Семион долго беседовал с Тверским князем. Рассказывал об ужасах литовской резни и своем бегстве из охваченного междоусобицей Полоцка.

После его ухода Ярослав задумался:

«Полоцкий князь убит, епископ и многие бояре в бегах. Сейчас самое время взять Полоцк под свою защиту».

Ярослав так загорелся этой идеей, что велел посаженному им в Новгороде племяннику Юрию с новгородским войском идти на Полоцк.

Князь Юрий честно пытался выполнить приказ. Но своенравные новгородцы ему заявили, что претензий к Полоцку не имеют, а уж если идти войной, то на датскую Колывань[6], потому как обнаглевшие датчане грабят суда в заливе и притесняют новгородских купцов.

Юрий пытался втолковать строптивым сынам Святой Софии, что выполняет приказ Великого князя, а взять Колывань не так-то просто. Слушать его не стали. А когда вскоре в городе вспыхнул сильный пожар, обвинили в бездействии и выгнали вон.

[1] Детинец – укрепленный центр города, кремль

[2] Рюриково городище в Великом Новгороде

[3] Собор Святой Софии – духовный центр Новгородской республики, один из древнейших храмов России (построен в 1045-1050 гг)

[4] г. Полоцк – ныне райцентр в Витебской области Белоруссии

[5] Отрочь монастырь, по преданию основанный отроком Григорием, находился в устье Тверцы там, где сейчас руины речного вокзала

[6] Колывань – ныне г. Таллин, столица Эстонии, в описываемое время принадлежал датчанам

1268-69 годы. Кресты Тевтонского Ордена

Вече долго шумело, перебирая имена князей, которых стоит пригласить в Новгород. Когда многие уже охрипли, и солнце стало клониться к закату, посадник Михаил Федорович выкрикнул имя Дмитрия Переславского.

- Мы его за малолетство прогнали, а теперь ему семнадцать.

- Он и в малолетство на немцев ходил, - напомнил тысяцкий Кондрат. – Пусть теперь нас ведет на датчан.

- Дмитрия хотим! – заорали во весь голос новгородцы. - Бей датчан! Даешь Колывань!

Молодой князь Дмитрий Переславский с восторгом принял предложение новгородцев и стал готовиться к походу на датчан. Он был в том же возрасте, в каком его отец громил шведов на Неве, и мечтал превзойти подвиги своего знаменитого родителя.

Дмитрий прибыл в Новгород вместе с Переславскими полками и отправил гонца в Псков. Довмонт, готовый ринуться в бой по любому поводу и без повода, откликнулся сразу. Но Дмитрий понимал, что этого мало. Он хотел достичь численного перевеса над врагом и обратился за помощью к Великому князю.

Ярослав с готовностью поддержал племянника. Он приказал сыну Святославу вести к Новгороду Владимирские полки, а Михаила поставил во главе Тверского войска.

Новгородские бояре и руководители ополчения шумели, то все вместе, то по одному. Рядом с князем Дмитрием Переславским сидели посадник Михаил Федорович и тысяцкий Кондрат, чуть поодаль - Святослав и Михаил Ярославичи. Шло бурное обсуждение предстоящего похода.

- Тише! – в очередной раз крикнул Дмитрий. – Пусть говорит только Макар, - и князь ткнул пальцем в жилистого чернобородого мастера, уже вставшего со скамьи.

Макар откашлялся в кулак и стал рассказывать о том, как идет работа над изготовлением стенобитных орудий.

- Мои пороки[1] хитро придуманы, - с гордостью говорил мастер. - Ни у кого таких нет. Скоро, князь, своими глазами увидишь.

- Что значит «скоро»? – рассердился Дмитрий. – Мне твои орудия нужны сейчас. Пока морозы стоят и земля твердая. А в оттепель ты сам иди со своими пороками в чухонское болото.

- Сделаем, успеем, - заверил мастер. – Зато датские крепости будем, как орешки, щелкать.

- Ну, смотри у меня! – погрозил пальцем Дмитрий и хотел еще что-то добавить, но ему помешал шум, доносившийся из сеней. Послышались обрывки иноземной речи.

- Немецкий посол Шиворд принять его просит, - доложил привратник.

- В шею гони! – замахал руками Дмитрий.

Но Шиворд был уже здесь. Бесцеремонно оттолкнув привратника, он устремился к князю. Еще трое немцев семенили за ним.

- Доннерветтер! - орал посол. - Как вы смеете нарушать наши договоренности?!

- Какие договоренности? – опешил Дмитрий.

- Ты был юнгер, но с тобой был другой князь… Йарослафф! Он подписал пакт о свободе торговли! И ты подписал! – Шиворд ткнул пальцев в посадника.

- Да, это так, - подтвердил Михаил Федорович, - мы подписали докончанье и строго его соблюдаем.

- Ха-ха-ха! А то я не знаю! – кипятился посол. – Вы стянули все свои войска в Новгород. Сделали новые машины для битья стен. Вы обещали мир, а сами готовитесь к войне!

- Мы свое слово держим, - возразил посадник. – Все свои обязательства перед Ригой и Орденом выполняем. Другое дело – датчане. Они обидели наших купцов и за это ответят. Если вы дадите слово, что не поддержите Колывань, то можете спать спокойно.

Шиворд вопросительно взглянул на своих товарищей. Немцы сбились в кучку и посовещались. Шиворд огласил общее решение:

- Мы не вступимся за датчан, а вы обещайте не идти на наши земли.

- Обещаем, и крест на этом целуем, - торжественно произнес Дмитрий, целуя нательный крест. – А вы целуйте свой латинский крест на том, что останетесь в стороне и против нас сражаться не станете.

- Если вам так угодно, битте, - пожал плечами Шиворд и поднес к губам массивный золотой крест, что красовался у него на груди.

В конце января тридцатитысячное русское войско перешло границу датских владений и на семнадцатый день февраля продолжило путь по льду реки Кеголе[2].

Святослав и Михаил ехали бок о бок. Они только что отбили атаку небольшого отряда датчан, но теперь все было спокойно, ни одна ветка не шевелилась в засыпанном снегом лесу, кони ступали шагом, а братья вели неторопливый разговор.

- Ты заметил, как Дмитрий спелся с Довмонтом? – спросил Святослав у брата. – Они теперь не разлей вода.

- У Довмонта есть чему поучиться, - заметил Михаил.

Святослав фыркнул, но промолчал. Он не мог простить Довмонту свое изгнание из Пскова.

Солнце скрылось за верхушками сосен, и сразу стало холоднее. Святослав и Михаил догнали ехавших впереди Дмитрия с Довмонтом.

- Не пора ли нам разбить лагерь? – спросил Михаил.

- Потерпите немного, - ответил Довмонт. – Я знаю эти места. Впереди большое поле. От него семь верст до Раковора[3]. Там лучше всего разбить лагерь.

- Прекрасно, – тут же согласился Дмитрий. – Переночуем, а поутру пойдем на приступ.

Дмитрий и Довмонт уехали вперед, увлеченно обсуждая план штурма крепости.

- А что я говорил, - шепнул Святослав брату. – Митька своему литовскому дружку в рот смотрит.

- Да наплевать, - ответил Михаил. – У нас завтра тяжелый день. Предстоит серьезная битва. А ты о какой-то ерунде переживаешь.

За несколько часов до рассвета русский лагерь на берегу реки Кеголе пришел в движение. Ратники строились в походную колонну, мастер Макар и его помощники проверяли камнеметные машины, Дмитрий последний раз проговаривал с князьями план штурма крепости. В скорой победе не сомневался никто.

Первые лучи солнца осветили окрестности.

- Боже правый! – воскликнул тысяцкий Кондрат и показал на другой берег замерзшей реки. Все глаза устремились в одном направлении. Зрелище было не для слабонервных.

Тысячи поднятых копий стояли, как лес, заслоняя восходящее солнце. На знаменах, щитах и плащах чернели кресты Тевтонского ордена.

- Эти еще откуда? – обомлел Михаил, вглядываясь в ряды рыцарей.

- Кто наврал, что немцев не будет? – возмутился Святослав и покосился на главнокомандующего.

- А ведь клялись не вмешиваться, сволочи, - с досадой сплюнул Дмитрий.

- Немцу верить – себя не уважать, - бросил бывалый Довмонт.

- Мы должны принять бой, - сказал посадник Михаил Федорович и все согласились с ним.

Дмитрий нашел подходящую палку и принялся чертить на снегу.

- Строимся в одну линию тремя отрядами. В центре – Кондрат с новгородской пехотой, слева – Михаил со своей легкой тверской конницей. Справа - я, Довмонт и Святослав с тяжелыми конными полками. Мы будем в засаде и выступим в решающий момент. Если возражений нет, то – все по своим местам и да поможет нам Бог!

Михаил с тверским отрядом занял позицию по левую сторону поля.

Из-за реки приближались ливонцы. Они шли странным строем, который Михаил про себя окрестил «свиньей».

В голове «свиньи» на мощных конях ехали тяжеловооруженные рыцари. В первом ряду – пять человек, во втором – семь, а затем все больше и больше. Фланги «свиньи» защищали датчане, в середине шли пешие местные ополченцы.

- От одного вида с ума сойдешь, - подумал Михаил и приготовился к атаке.

«Свинья», разгоняясь, спустилась с пригорка и со всей дури врезалась острой головой в ряды новгородцев. Русские пехотинцы сразу потеряли строй, но не отступили. Ряды рыцарей тоже смешались.

- Пора, - решил Михаил и махнул рукой. По его сигналу тверская конница бросилась вперед и схлестнулась с датчанами. «Свинья» начала рассыпаться. Тверитяне прорвались в ее середину и крушили чудских пехотинцев. С этими было разделаться гораздо проще.

Но тут Михаил боковым зрением увидел, как откуда-то сзади выскочил резервный ливонский отряд. Новгородцы оказались окружены со всех сторон. Было ясно, что им не устоять.

Михаил развернул свои полки, пытаясь прийти на помощь новгородцам, но оказался лицом к лицу с тевтонами. Рыцари дрались, как черти. Меч Михаила то и дело отскакивал от крепкой брони, а если удавалось одолеть противника, тут же на его месте вырастал новый.

Бой длился, казалось, вечность. Уже зимнее солнце стало клониться к закату. Михаил сменил коня и, не переставая махать мечом, лихорадочно думал:

- Где же этот чертов Довмонт?! Где Дмитрий? Уснули они что ли?!

И вот, наконец, по команде Дмитрия Переславского тяжелые конные дружины с криком «Ура!» выскочили из засады и смяли растерявшегося неприятеля. К концу дня немцы скрылись за рекой. Михаил опустил меч и вытер пот со лба.

Разгоряченный битвой Дмитрий остановился на берегу реки Кеголе. Ему казалось, что до полной победы остался всего один рывок. Он поднял меч высоко над головой, крикнул: «За мной!» и пришпорил коня. Оставив на залитом кровью снегу убитых и раненых, уцелевшие русские воины пустились в погоню.

Они гнали и гнали лошадей, преследуя неприятеля, пока солнце не скрылось за лесом. Сгустились сумерки, и немцы внезапно остановились.

- Налетим и добьем, – предложил охваченный азартом Довмонт.

- В темноте драться сложно, - возразил Дмитрий. – К тому же пора передохнуть и позаботиться о раненых.

- А если ливонцы к утру получат подкрепление?

- Будем надеяться, что этого не произойдет, - принял решение Дмитрий и отдал приказ возвращаться к обозам.

Всю ночь молодой полководец провел без сна. Эйфория, охватившая его при виде бегства тевтонов, прошла. Наступило осознание страшной реальности.

Потери были огромны. Тысячи убитых и раненых. Посадник Михаил Федорович убит. Тысяцкий Кондрат пропал без вести. А если немцы действительно получат подмогу и со свежими силами пойдут на потрепанную русскую рать?

Дмитрий поднял голову. В палатку вошел Довмонт.

- Что? Немцы? Наступают? – вскочил Дмитрий.

- Ушли, сволочи, – ответил Довмонт.

- Точно?

- Совершенно точно. Своими глазами видел, как с восходом солнца они снимали лагерь и уходили прочь.

- Слава тебе, Господи, - перекрестился Дмитрий, вышел из палатки и объявил о завершении похода.

- Значит, мы не идем на Раковор? – разочаровано спросил Михаил.

- Мы потеряли почти пять тысяч человек, - мрачно произнес Дмитрий. - Вдобавок все наши осадные орудия сломаны, а мастер Макар убит. Без Макара пороки не починить, а без них нам крепость не взять. Но мы сражались не зря. Поле битвы осталось за нами. Немцы и датчане надолго запомнят свое поражение.

- Вы как хотите, – заявил Довмонт, - а я без добычи не уйду. Зря, что ли, кровь проливали? Неужели с пустыми руками домой возвращаться?

Довмонт свистнул свою дружину и отправился вглубь чудской земли в поисках богатых селений.

Дмитрий с нескрываемым восхищением смотрел ему вслед.

- Да он просто разбойник с большой дороги! – не выдержал Святослав.

Дмитрий резко обернулся:

- А ты кто такой, чтобы его осуждать?!

- Не ссорьтесь, ребята, - примирительно сказал Михаил. – Довмонт – человек непростой, но вы же видели, как бежали от него тевтоны.

Спустя год князь Дмитрий Переславский, архиепископ Далмат и посадник Павша Онаньинич, сменивший убитого при Раковоре Михаила Федоровича, сидели напротив разъяренного Великого князя, неожиданно прибывшего в Новгород.

- Я просил вас поддержать меня против Довмонта, - гневно отчитывал новгородцев Ярослав. - Вы мне отказали. И что теперь? Сумасбродный литвин повадился грабить земли Ордена. Он разозлил Магистра. Из-за него крестоносцы уже сожгли Изборск, осадили Псков и могут запросто дойти до Новгорода. Вы просите меня о помощи. Но если бы князем в Пскове до сих пор был мой сын Святослав, ничего бы подобного не случилось.

- Довмонт готов умереть за Псков, - вступился за своего друга Дмитрий. – Он лично ранил в лицо самого магистра. К тому же с нашей помощью он смог отстоять свой город и отбросить рыцарей за реку Великую.

- В результате мы заключили с Орденом мир, - сообщил посадник.

- Если все так прекрасно, зачем вы обратились ко мне? – возмутился Великий князь.

- Мы заключили мир, но он не прочен, - пояснил архиепископ. – Нам известно, что ливонцы готовятся к походу на Новгород. Потому мы и просим тебя, Ярослав Ярославич: собери войско со всех подвластных тебе земель и дай отпор супостатам.

- Со всех земель, говорите, - Ярослав грустно усмехнулся. - В битве при Раковоре, сражалось все войско, которым я располагаю. Результат вам известен.

Дмитрий, задетый за живое, вскочил со своего места.

- Да, мы понесли потери при Раковоре, но поле битвы осталось за нами. Мы били и будем бить тевтонов. С твоей помощью или без. А был бы сейчас жив мой отец, он бы нас поддержал.

- Твой отец, говоришь, - Ярослав задумчиво поскреб бороду. - Александр как-то сказал мне: «Я признал власть татар, чтобы остановить крестоносцев». Возможно, он прав. Я попрошу помощи у Орды. В конце концов, не зря же мы им дань отправляем.

Менгу-Тимур, занявший престол после смерти Берке, Великому князю не отказал. Хану уже докладывали, что Орда терпит убытки из-за военных действий на торговом пути между западом и востоком. Менгу-Тимур позвал к себе великого баскака Иаргамана, дал ему войско и велел прекратить беспорядки и обеспечить бесперебойное поступление дани в Орду.

Татары Иаргамана соединились с русской ратью, собранной Великим князем, и заняли позиции вдоль правого берега Нарвы. На левом берегу стояли тевтоны и их датские союзники. При виде несметного полчища татарских лучников несгибаемые железные рыцари растерянно переглядывались: «С таким противником мы еще не сражались».

Ливонский магистр Отто фон Лаутенберг и дерптский епископ Фридрих Газельдорф переполошились. Татар было слишком много, их кони скакали слишком быстро, а стрелы летели слишком далеко. Магистр и епископ решили не рисковать. Они отправились в Новгород на переговоры.

Первым делом разыскали Иаргамана, раскинувшего свой шатер на берегу озера Ильмень. Щедро одарили великого баскака и всех татарских атаманов[4] и просили не переходить Нарву.

- Мне за Нарвой делать нечего, - отвечал Иаргаман, принимая из рук магистра тевтонские доспехи с золотыми пряжками, а из рук епископа – массивную золотую цепь с бляхой, усыпанной самоцветами. – Но я служу хану. А хан велел мне слушаться эмира Ярослава. Как Ярослав решит, так и будет.

- Пусть заходят! – разрешил Великий князь и привратник пропустил в судебную палату прибывших для переговоров иноземцев.

Ярослав по такому случаю восседал на резной скамье при полном параде. Его голову венчала шапка, расшитая золотом и жемчугами, плечи покрывала барма[5], усыпанная самоцветами, тяжелый посох покоился в его твердой руке.

Справа от Великого князя расположился Иаргаман, на груди которого сияла золотая цепь, подаренная Дерптским епископом. Слева - посадник Павша Онаньинич.

Магистр и епископ вошли в палату. Поклонились на немецкий манер. Ярослав заметил шрам на лице магистра. Уж не тот ли, что оставлен мечом Довмонта?

- С чем пришли? – спросил Великий князь иноземцев.

- Мы хотим мира, - ответил магистр Отто фон Лаутенберг.

- Мы тоже, - согласился Великий князь. - Верните нам всех пленных и уступите берега Нарвы. Идите прочь с русской земли, и будет вам мир.

- Все берега Нарвы? – стал возмущаться епископ Газельдорф, но заметил, как сдвинулись брови Иаргамана, вспомнил полчища татар на берегу и быстро закончил фразу:

- Йа, йа, конечно. Все берега ваши.

Мирный договор был подписан на условиях, выдвинутых Великим князем. Благодарные новгородцы снова позвали Ярослава на княжение.

Ярослав стрелой полетел в Тверь.

- Мы возвращаемся в Новгород! – крикнул он вышедшей ему навстречу жене.

- Боже! – воскликнула Ксения, сбегая с крыльца. – Я так соскучилась! По родителям, по Новгороду, по нашему дому на берегу Ильмень-озера.

Ее руки лежали на плечах Ярослава. Ее глаза сияли. Ярослав чувствовал себя совершенно счастливым.

[1] Порок – осадное стенобитное орудие

[2] Кеголе – другое название Кунда, река в Эстонии

[3] Раковор – датская крепость, ныне г. Раквере – город в Эстонии

[4] Атаман - ата-темен, командир тысячи

[5] Барма - оплечье или широкий воротник, надеваемый поверх парадного платья

1270-71 год. Всадник, черный, как вестник Апокалипсиса

Ярослав отдыхал на высоком крыльце своего новгородского дома. Рядом с мужем, держа на коленях шитье, сидела Ксения. На зеленой лужайке посреди широкого двора резвились дочурки. Вдали синела гладь Ильмень-озера.

- Это кто к нам пожаловал? – спросила Ксения, вглядываясь в лица всадников, въезжающих во двор.

- Павша Онаньинич, - проворчал Ярослав. – Принесла нелегкая.

Посадник и сопровождавшие его новгородцы спешились и решительно направились к мирно отдыхающему князю. Брови у всех были насуплены, губы плотно сжаты, взгляд недобрый. Павша первым подошел к князю, ткнул в него пальцем и заявил:

- Мы обвиняем тебя, Ярослав Ярославич, в самоуправстве. Ты нарушил договор и должен за это ответить.

- Чего-чего? – не понял Ярослав, - Что я, по-вашему, нарушил?

- Ты ставил на ответственные места своих людей и ни с кем не согласовывал.

- Ну, поставил я Ратибора вместо пропавшего Кондрата, - в недоумении пожал плечами Ярослав. - Так ведь Новгороду нужен был тысяцкий, а вы все тянули, все надеялись, что Кондрат вернется. И что мне оставалось делать? Я взял ответственность на себя и назначил человека, которого считал достойным. Ратибор уже полгода тысяцкий, и до сих пор вы почему-то молчали.

- А Иванко? - пошел в наступление посадник. - Ты про него тоже моего мнения не спрашивал.

- Иванко ничем не хуже твоих друзей и, главное, я ему доверяю.

Посадник на это хмыкнул и, надвигаясь на князя, продолжил перечислять его грехи:

- Ты общие земли вдоль Волхова для своей охоты отжал, серебро с бояр вымогал, иноземных купцов притеснял.

Прижатый к стенке, Ярослав пробормотал:

- Может, я в чем и виноват, но готов исправить свои ошибки. Клянусь, теперь все будет по закону.

- Не нужны нам твои клятвы, - презрительно скривился посадник. – Я собираю Вече и, будь уверен, народ новгородский прогонит тебя.

Павша Онаньинич решительно развернулся и пошел прочь вместе со своими товарищами.

- А вы что, все святые?! – в сердцах крикнул им вдогонку Ярослав.

- Господи, спаси, - прошептала Ксения и в недоумении взглянула на мужа. – Неужто правда то, что они говорят?

Вместо ответа князь рявкнул:

- Что сидишь? Уводи детей в дом. Собирай пожитки. Уезжаем в Тверь подальше от этих сумасбродов.

- Соня! Ксюша! - кликнула Ксения дочерей. Поднялась вместе с ними в терем и стала собираться в путь. Ее сердце разрывалось. Она любила мужа, но любила и Новгород со всеми его вечевыми традициями. Она надеялась, что произошло недоразумение, которое вскоре разрешится. Но подойдя к распахнутому окну, заметила зарево над городом, почуяла запах дыма и поняла, что случилось страшное, и ей остается только схватить дочек в охапку и как можно скорее бежать из родного города.

А Ярослав так и сидел на ступенях крыльца, обхватив голову руками.

- Я же для них старался, - бормотал он себе под нос. – Может, я что и нарушил, но я столько сделал для Новгорода, а они…

Ярослав услышал стук копыт и поднял покрасневшие глаза.

Всадник, черный, как вестник Апокалипсиса, с криком: «Беда, князь! Беда!» ворвался во двор. Ярослав не сразу признал в нем тысяцкого Ратибора.

Ратибор, без шапки, в обгорелом кафтане, спрыгнул с коня, подбежал к крыльцу и сел на ступени, стараясь отдышаться.

- Что там? Что?! – теребил его Ярослав.

- Вече шумит! – с хрипом выдохнул Ратибор. - Требуют тебя изгнать, а всех твоих людей казнить. Иванко убили. Мой дом подожгли. Я до сих пор не верю, что жив.

- Ну, это уже слишком! – вскипел от возмущения Ярослав. - Я готов исполнять договор, готов каяться в своих грехах, но убивать моих людей не позволю! Поезжай в Орду и попроси у хана войско против бунтовщиков.

- Я думаю, - сказал Ратибор, отряхивая полы испорченного кафтана, - хану вовсе не обязательно выкладывать всю правду о наших трениях. Кто его знает, чью сторону займет этот Тимур. Лучше сказать, что Павша себе присвоил часть дани. Тогда хан наверняка пришлет войско и не будет задавать лишних вопросов.

- Говори, что хочешь, - велел ему князь. – Но скачи в Орду, да поживее. И без татар не возвращайся.

Посаднику доложили, что Ратибор остался жив и поскакал в Орду, а Ярослав собирает войско. Павша понял, что дело плохо. Война на пороге, а в Новгороде ни тысяцкого, ни князя.

В Переславль примчались новгородские соцкие, Иван и Андреян

- Выручай нас, Дмитрий Александрович! – обратился к князю Иван. - Будь нашим князем. Спаси Новгород.

Дмитрий задумался. Предложение заманчивое. Но… Дмитрий не забыл, как мальчишкой ходил с Ярославом на Дерпт. Как дядя учил и опекал его во время похода, да и потом, после смерти отца.

- Для меня честь стать вашим князем, - ответил Дмитрий новгородцам, - но занимать престол, с которого изгнали Ярослава Ярославича, я не могу. А тем белее воевать против дяди своего.

- Что-то этот Дмитрий чересчур щепетильный, - с презрением сказал Иван, когда новгородцы отъехали от стен Переславля. – Из-за него нам теперь придется возвращаться ни с чем.

- Зачем же возвращаться? – возразил Андреян. – Поедем в Кострому к Василию Ярославичу. Я слыхал, Василий на Великого князя обижен. Нам это на руку.

Василий Костромской с восторгом принял предложение новгородцев. Он мигом собрался и отправился в Орду. Он всегда завидовал брату Ярославу, а теперь уже видел себя не только Новгородским, но и Великим князем Владимирским.

Ярослав сидел в чужой избе в Русе[1], что в ста верстах от Новгорода, и настроение у него было скверное. Он привел сюда свое войско и ждал подкрепления из Орды.

Время шло, а подкрепления не было. К тому же небо заволокло тучами. Третий день лил дождь, как из ведра. Ярослав пил мед из жбана и проклинал свою горькую судьбу. Он до сих пор не мог понять, как с ним такое случилось. Как он в один миг из уважаемого в Новгороде князя превратился в изгоя.

Ярослав встрепенулся, услышав шаги на крыльце. Вскочил, увидев входящего Ратибора.

- Наконец-то! Сколько татар привел?

- Нисколько, - мрачно буркнул Ратибор, сбрасывая с себя промокший до нитки плащ. – Дай меда выпить, а то в горле зудит.

Ратибор схватил жбан со стола и сделал большой глоток.

- Что случилось? – спросил вконец упавший духом Ярослав.

- Сначала все было хорошо, - перемежая свою речь надрывным кашлем, рассказывал Ратибор. - Тимур дал мне рать. Но не успел я далеко отъехать, как в Сарай явился Василий Костромской. Он обвинил нас с тобой в обмане. Сказал, что мы руками татар хотим свои дела поправить. Тимур ему поверил, а на нас рассердился и велел своему войску возвращаться назад.

- Боже! – схватился за голову Ярослав. – Теперь хан считает меня обманщиком. А ведь это была твоя идея, это ты виноват, что хан от меня отвернулся.

- Прости, князь, - повинился Ратибор. – Скажи, чем я могу свою вину загладить?

- Бери перо и пергамент, - велел ему Ярослав. - Пиши в Новгород, что я готов все обиды забыть и все нарушения, не со зла допущенные, исправить.

Новгородцев покаянное письмо Ярослава не тронуло. Они объявили его врагом Святой Софии и велели убираться прочь. В ответ разъяренный Ярослав повел войско на Новгород. К нему на помощь поспешил верный племянник Дмитрий Переславский со своими отрядами.

Ярослав и Дмитрий подошли к реке Шексне[2]. На другом берегу стояло новгородское войско. Идти в наступление не решился никто. Прошла неделя.

На новгородском Вече епископ Далмат зачитал послание митрополита Киевского и всея Руси.

- Митрополит Кирилл именем Отечества и веры заклинает нас не проливать крови. Он ручается за князя Ярослава и готов за него перед Богом ответ держать.

- Ну, раз митрополит ручается, тогда другое дело, - с сомнением в голосе произнес посадник.

- Против владыки не попрешь! Грех это! – в один голос заорали новгородцы.

Павша Онаньинич был вынужден с ними согласиться и вместе с епископом отправился на переговоры.

С Ярослава потребовали обещание не мстить мятежникам и соблюдать все ограничения, предусмотренные договором. Он целовал крест, что все исполнит, и был снова признан Новгородским князем.

Вместе с женой и дочками он вернулся в свой любимый дом у Свято-Юрьева монастыря. Но жить, как прежде, в Новгороде уже не смог. Всюду мерещились недовольные лица и злобные взгляды. Место, в котором он был так счастлив, стало чужим и враждебным. К тому же из Твери пришло письмо от Михаила. Сын писал, что сильно захворал.

Ярослав спешно покинул Новгород, оставив там своего наместника. Он мчался в Тверь, но сына в живых не застал. А сразу после похорон Михаила нагрянули татары во главе с очень грозным послом. Посол объявил, что хан зовет Ярослава к себе и долго ждать не намерен.

-Что это значит, отец? – спросил Святослав. – Что Тимуру от тебя надо?

- Это все Васька, - ответил князь. – Мой младший брат. Он спит и видит себя на Владимирском престоле. Он обвинил меня перед ханом во лжи, теперь поди, оправдайся.

- Но не ты же лгал хану, а Ратибор.

- Это не оправдание, - Ярослав грустно усмехнулся, а про себя подумал:

«Мой отец умер по дороге из Орды. Брат Александр умер по дороге из Орды. Ему было сорок два года. Мне сейчас столько же. Злой рок преследует нас».

Святослав, видя настроение отца, предложил:

- Хочешь, я поеду с тобой? А в Твери воевода Явид без нас справится.

- Не волнуйся, - успокоил сына Ярослав, - я не один поеду. Я возьму с собой Переславского князя Дмитрия.

Святослав передернулся. Он недолюбливал Дмитрия еще с Раковора, а последнее время ему стало казаться, что этот племянник вечно встревает между ним и отцом. Но черт с ним, пусть едет, раз этого хочет отец. Лишь бы все хорошо закончилось. Лишь бы хан сменил гнев на милость, и отец в добром здравии вернулся домой.

С этими мыслями Святослав обнял отца и пожелал ему удачи. Ярослав поцеловал жену и дочек, вскочил на коня и, помахав на прощанье рукой, скрылся за поворотом.

Ксения долго смотрела ему вслед. Она так и не успела сказать мужу, что ждет ребенка. Сначала отъезд из Новгорода, потом похороны, потом татары. Ярославу явно было не до того. «Ничего, - говорила себе Ксения, - скоро он вернется и уже будет заметно». От этой мысли ей стало теплее, она погладила себя по животу и улыбнулась.

Шли дни и месяцы. Живот Ксении уже заметно округлился, а от Ярослава не было ни слуха, ни духа.

Вдруг послышался стук множества копыт. «Это отец!» - воскликнул Святослав и выбежал на крыльцо.

Княжеская дружина въезжала во двор. Впереди ехал Дмитрий Переславский. Князя Ярослава не было видно нигде.

- Что с отцом?! – заорал Святослав, сбегая с крыльца и уже чуя недоброе.

Дмитрий спешился и снял шапку. В его глазах застыла скорбь, а голос звучал глухо.

- Ярослав Ярославич преставился на пути из Сарая. Он принял в схиме имя Афанасий.

Ксения вскрикнула, хватаясь за перила крыльца, и упала в обморок на руки подскочивших нянек.

- Я соболезную вашему горю, - добавил Дмитрий.

Святослав в бешенстве схватил его за грудки.

- Соболезнуешь!? Но ты же был рядом! Почему допустил!? Ты угробил моего отца!

Дмитрий на несправедливые упреки отвечать не стал, оттолкнул обидчика, вскочил в седло и умчался прочь, не оставшись на похороны.

Ярослава Ярославича похоронили в церкви Козьмы и Домиана. Через месяц здесь же крестили его младшего сына. Мальчику дали имя Михаил.

- Неужели нет других имен? – набросился на мачеху Святослав. – Брат Михаил у меня уже был и этот младенец его не заменит.

Ксения, прижимая новорожденного к груди, гордо вскинула голову.

- Ярослав Ярославич очень почитал архангела Михаила. Он хотел, чтобы это имя носил один из его сыновей. Так и будет.

[1] Руса – ныне г.Старая Русса в Новгородской области

[2] Шексна – река в Вологодской области, приток Волги

1272–83 годы. Кто же теперь Великим князем станет?

Со смертью Ярослава Ярославича освободилось три престола. Тверской унаследовал его сын Святослав, Великий Владимирский - брат Василий Костромской. С Новгородом, как всегда, оказалось сложнее.

Святослав Тверской приехал во Владимир целовать крест Василию Ярославичу.

Он не забыл, что Василий настраивал хана против отца, а потому держался с Великим князем почтительно, но холодно. Василий, наоборот, старался показать свое радушие и завоевать доверие племянника.

За обеденным столом он посадил Святослава рядом с собой, а когда уже порядком захмелел, сказал ему доверительно:

- Ярослав сам во всем виноват. Он притеснял Костромских купцов. В Новгороде единолично ловил зайцев на общественных землях. А потом наврал хану, что новгородцы не платят дань. Они обратились ко мне. Я рассказал хану правду. Так в чем моя вина?

Святослав не ответил. Он сидел, опустив глаза, и кусок не лез ему в рот.

- Но новгородцы тоже твари еще те, - продолжил Василий. - Я за них в Орду таскался, хану кланялся, а они… Митьку Переславского на княжение позвали. Представляешь? После того, как он их на хрен послал и против них на Шексне стоял…

Услышав имя Дмитрия Переславского, Святослав встрепенулся и уже без гнева посмотрел на дядю.

- Этот Дмитрий - гусь еще тот, - сказал он Василию. - Такой же разбойник, как и дружок его, Довмонт.

- Если ты так считаешь, то мы с тобой поладим! – обрадовался Великий князь и положил руку на плечи племяннику. - Пойдешь со мной на Новгород?

- Непременно пойду! – ответил Святослав.

- Меда еще! Меда! – закричал Василий. – Мы будем пить за успех похода на Новгород.

Святослав вернулся в Тверь и стал собирать войско. В шлеме и кольчуге он вышел во двор, чтобы испытать на чучелах острый меч, который не пускал в дело со времен битвы под Раковором.

На крыльце появилась Ксения в темном вдовьем убрусе[1], который еще сильнее подчеркивал красоту и свежесть ее лица. Окатив Святослава презрительным взглядом, она сказала:

- Ярослав Ярославич не одобрил бы твой поход против Дмитрия Переславского.

- Отца больше нет, - ответил Святослав, - и ты не можешь знать его мысли. Василий Ярославич – законный Великий князь. Мой долг сражаться вместе с ним против всех врагов и проходимцев.

- Дмитрий не проходимец, - не унималась Ксения. - Он никогда не предавал твоего отца и был рядом с ним до последнего вздоха.

- Вот именно, - фыркнул Святослав, - он не уберег моего отца, а может, сам и погубил.

- Да как язык у тебя не отсохнет!? – всплеснула руками Ксения.

- Говорю, что думаю, - огрызнулся Святослав. – А ты, раз не понимаешь, помалкивай. Цветочки вышивай или ступай, детишкам своим сопли утри.

Ксения надулась и ушла в дом. Святослав не удержался, скорчил рожу ей вслед. Молодая, младше его самого, мачеха и раньше раздражала Святослава, а после смерти отца стала особенно невыносимой. Ксения никак не хотела понять, что она больше в Твери не хозяйка. А епископ Семион, как назло, во всех спорах вставал на ее сторону.

Василий Костромской и Святослав Тверской одновременно с разных сторон напали на новгородские пригороды. Василий взял Торжок и посадил там своего наместника. Святослав атаковал Волок Ламский[2], Бежичи[3] и Вологду.

Дмитрий Переславский в отместку повел новгородское войско на Тверь. Он дошел до Торжка, где засел наместник князя Василия, и приказал сжечь посады.

Новгородцы свой город поджигать отказались. Дмитрий вышел из себя, сказал: «Я вам больше не князь!» и умчался в свой удельный Переславль.

Обиженные на него новгородцы признали своим князем Василия Ярославича. Война закончилась. Святослав вернулся домой.

Спустя три года Святослав Тверской объезжал свои земли. По зимней дороге он уже затемно вернулся из Кашина, промерз до мозга костей и, не снимая кожуха, сел погреться у раскаленной печи.

Ксения возникла на пороге незамедлительно.

- Слыхал? Василий Костромской скончался.

- Кто же теперь Великим князем станет? – задумался Святослав. - Ведь из братьев отца никого в живых не осталось… Значит, старший в роду… Дмитрий Переславский! Черт бы его побрал!

- А ведь я тебя предупреждала, - припомнила Ксения. - Говорила, не надо ссориться с Дмитрием. А ты меня не слушал и дурой называл.

Княгиня развернулась и ушла, покачивая пышными юбками.

- Во я влип! – бормотал Святослав. Его неприязнь к Дмитрию уже переросла в открытую вражду, они уже воевали друг с другом, и Святослав не сомневался, что став Великим князем, Дмитрий все это ему припомнит.

Святослав скинул кожух. Теперь ему было жарко. Он перебрался за стол и потребовал меда. Пил жадно, большими глотками, то и дело поминая черта, пока не уронил голову на стол.

- Мя-у! – заорала кошка, плюхнувшись у него перед носом.

Святослав вздрогнул и поднял голову. Пятилетний брат Мишка визжал от восторга, пытаясь схватить вертлявую кошку за хвост.

- Слушай, Мишка, - сказал ему Святослав, - вот ты вырастешь, станешь служить Дмитрию Переславскому?

- Неа, - беспечно замотал головой малыш.

- Молодец, хороший мальчик, - Святослав потрепал брата по вихрастой голове и впервые за день улыбнулся. Но вредная Ксения и тут все испортила. Налетела с криком: «Не смей ребенка глупостям учить!», схватила в охапку кошку, а Мишку взяла за руку и увела.

На следующую зиму в Твери случился страшный пожар. Сгорели и дома и храмы, только одна церквушка уцелела, да и та обгорела с боков.

Святослав с тоской смотрел в отчет дворецкого о доходах и расходах казны и думал, на чем сэкономить, чтобы отгрузить хану дань, отстроить город заново и хоть как-то продержаться до нового урожая.

На пороге появилась Ксения.

- Сгорела церковь, где похоронен твой отец, - заявила она таким тоном, будто сам Святослав ее и поджег.

- Весь город сгорел, - мрачно ответил князь, - мужики уже рубят лес, начнем строить, и до церкви очередь дойдет.

- Опять лес! – топнула ножкой Ксения. – Твери нужен каменный храм. У нас теперь своя епархия, а приличного собора в городе до сих пор нет. Твой отец обещал построить, да не успел. Дай денег, а дальше мы с епископом Семионом как-нибудь сами….

- Ишь, какие вы шустрые! – рассердился Святослав. – Не до того сейчас! В первую очередь стены городские возводить надо, а казна, к твоему сведению, не бездонная.

- Ты князь, тебе решать, - обиженно поджала губы Ксения. – Но учти, что я с тобой больше не разговариваю.

- И, слава Богу, меньше глупостей услышу! – бросил ей вдогонку Святослав. Оставшись один, он еще долго не мог успокоиться. Город остался без укреплений, вместо княжеских хором наскоро срубленная изба, а она хочет спустить все деньги на каменный храм. Да таких храмов на Руси со времен нашествия Батыя не строили. Зачем строить на века, когда не знаешь, что завтра ждет?

Святослав еще долго злился на свою мачеху, слишком молодую, слишком настырную и слишком красивую. Из-за нее, проклятой, он до сих пор ходил холостым. Волей-неволей сравнивал всех девиц с Ксенией Юрьевной. И не одна ей в подметки не годилась.

Прошло пять лет. Дмитрию Переславскому перевалило за тридцать. Он понял, что быть Великим князем совсем непросто. Что не сделаешь – всегда кто-то недоволен. Труднее всего угодить новгородцам.

Вот, например, решил он защитить северные границы. Поставил в новгородской земле свою крепость. Казалось бы, что в этом плохого. Но сыны Святой Софии тут же посчитали, что крепость мешает свободе торговли. Нервирует, видите ли, немецких и шведских купцов.

Новгородцы потребовали снести крепость. Дмитрий уперся. Начались военные действия. Новгородцы дошли до того, что взяли в залог дочерей Великого князя и заперли в Ладожской крепости. Слава Богу, верный друг Довмонт вломился в Ладогу и освободил княжон, правда заодно прихватил с собой местную казну и пограбил город.

Зато девиц Псковский князь честно вернул отцу и тут же попросил руки одной из спасенных. Дмитрий без колебания дал согласие на брак своей дочери Марии с овдовевшим Довмонтом. Он очень рассчитывал на поддержку воинственного Псковского князя, и был рад укрепить их давнюю дружбу родством.

Видя, что Дмитрий по уши завяз в борьбе с новгородцами, его младший брат, Андрей Городецкий, поднял голову и решил замахнуться на Владимирский престол.

Вообще-то у Дмитрия Александровича было два младших брата: Андрей и Даниил.

Андрей был на пять лет моложе Дмитрия. Он получил от отца неплохую вотчину: Городец и Нижний Новгород, а после смерти бездетного дяди Василия Ярославича присоединил к своим владениям еще и Кострому. Городецкий князь был не только богат, но и очень амбициозен. Он вместе с татарами ходил на Кавказ, считал себя великим полководцем и гораздо более достойным правителем, чем старший брат.

Младшему Даниилу исполнилось двадцать. Доставшийся ему удел, Московское княжество, был более чем скромным. Даниил чувствовал себя обделенным по сравнению со старшими братьями и всеми силами хотел это исправить.

И вот теперь, когда Дмитрий застрял на севере, Андрей Городецкий решил, что его час пробил. Самое время ехать в Сарай и получить у хана ярлык на Великое княжение Владимирское.

Андрей обхаживал Менгу-Тимура, заваливая подарками и всячески напирая на свою связь с Ордой.

- Я ж с твоими людьми, мой хан, ходил в Осетию и Булгарию. Вместе кровь проливали, в одних палатках ночевали. А Дмитрий на Кавказ с тобой не пошел. Он себе на уме. Доверять ему не советую.

Менгу-Тимур слушал вполуха и думал о своем. У хана тоже были проблемы, и главная из них имела имя – Ногай.

Бывший беклярбек[4] много возомнил о себе и совершенно вышел из повиновения. Он перекочевал к Черному морю, создал там свое собственное государство и, что хуже всего, уговорил некоторых князей западной Руси платить дань ему, а не в Сарай. А если он переманит к себе еще и Владимирского князя Дмитрия? Что тогда?

Этот мучительный вопрос заставил Менгу-Тимура по-новому взглянуть на Андрея. Хан подумал: «Вот тот, кто мне нужен. Если он, не имея законных прав, получит престол из моих рук, то и служить будет мне, как верная собака».

Менгу-Тимур дал Андрею ярлык на Великое княжение и огромное войско в придачу. Андрей Городецкий, желая громко заявить о себе, предоставил татарам полную свободу действий. Они, как голодная саранча, налетели на Русь, не разбирая, где земли Дмитрия и его сторонников, а где земли князей, готовых поддержать Андрея.

Дмитрий Переславский был вынужден отступить и искать спасения в Швеции.

Святослав Тверской, по-прежнему считавший Дмитрия своим кровным врагом, поспешил принести присягу Андрею. Но тут же получил известие, что татары грабят его владения в районе Клина и Микулина, хватают пленных и поджигают все, что не могут унести с собой. «Я же за Андрея, - хватался за голову Святослав. - За что же меня так?» Но татары в эти тонкости не вникали.

Андрей Городецкий торжественно въехал во Владимир и отпустил татар. Дмитрий, как только узнал, что татары ушли, моментально покинул Швецию и объявился в Пскове. Оттуда вместе со своим другом и зятем Довмонтом пошел в наступление, вернул себе свой удельный Переславль и обосновался в нем.

Андрей Городецкий понял, что недооценил старшего брата и слишком рано распрощался с татарами. Он снова отправился в Сарай просить военной помощи у хана, а своему младшему брату, Даниилу Московскому, велел следить, чтобы Дмитрий из Переславля носа не высовывал.

Святослав Тверской с дружиной продирался сквозь сосновый бор. Когда он получил из Москвы предложение совместно выступить против Дмитрия Переславского, то согласился сразу. Откликнулись и обиженные на Дмитрия новгородцы. Вместе с москвичами они двинулись на Переславль.

Дмитрий только-только привел свой Переславль в божеский вид после нашествия татар. Не желая подвергать любимый город новому разрушению, он вышел из Переславля навстречу неприятелю.

На его пути лежал город Дмитров[5], оставшийся без защиты после смерти бездетного князя. Дмитрий ввел свое войско за стены этого города и приготовился к решающему сражению.

Тропа поднималась все выше и выше. Святослав оказался на вершине холма, где уже стояли москвичи, и подъехал к князю Даниилу.

- Хорошее место, - сказал Даниил, показывая рукой вдаль.

С высоты открывался вид, от которого дух захватывало. Внизу, у подножия холма лежало село, окруженное полями и пастбищами. От села шла извилистая дорога до самого края неба. И на этом краю можно было различить земляные валы и башни Дмитровского кремля.

- Обзор отличный, - согласился Святослав.

- До логова Дмитрия верст пять, не больше, - оценил позицию Даниил. - Здесь мы и разобьем лагерь.

Уже стемнело, когда тверитяне расставили палатки и разожгли костры. Святослав развел караулы и пошел к шатру Московского князя. Он присел на сваленную сосну и прислушался к разговору. Обсуждали, естественно, Дмитрия Переславского. Новгородский тысяцкий Иван рассказывал:

- Подъехали мы к Торжку. Дмитрий велит мне: «Поджигай!». Я ему – это же наш город, новгородский. Нам же его и строить заново после пожара. А он орет: «Или поджигай или я вам больше не князь!» Каково?

- Это он от Довмонта набрался, - сказал Святослав. – Довмонта медом не корми, дай повоевать или пограбить кого-нибудь.

- В бою Дмитрий хорош, - подтвердил Иван. - Я сам за него на Вече кричал. Но в торговых делах он мало что соображает. Крепостей понастроил, от которых одни убытки. Не понимает, что в мирное время немец нам не враг. Но мы поставим Дмитрия на место. Правда, Данила?

- Обязательно! – с жаром воскликнул Даниил Московский. – Он думает, что раз он – старший, то чем-то лучше меня. Но я заставлю их с собой считаться. И Дмитрия и Андрея.

Даниил поднялся и ушел в свой шатер. Ратники расстелили плащи вокруг костра и вскоре храпели. А Святослав все сидел и смотрел, как огонь лижет смолистые бревна, и невеселые мысли бродили в его голове. Положим, с новгородцами все ясно и с Данилой. А он сам-то, зачем сюда пришел? Наказать Дмитрия за дружбу с Довмонтом? Доказать покойному отцу, что он круче его любимого племянника? Или он вконец запутался и влез, куда не надо?

Прошло пять дней. Святослав отправил отряд в село за провизией, проверил дозоры, и до самой темноты бесцельно шагал по лагерю, пиная лесные шишки. Вдобавок к паршивому настроению он подхватил простуду и мучился от приступов кашля.

На шестой день дозорный закричал:

- Смотрите! К нам едут на переговоры!

Князья и новгородский тысяцкий Иван выбежали из своих шатров, стали бок о бок на опушке и из-под руки рассматривали приближающихся всадников.

- Да это сам Дмитрий впереди на вороном коне, - присвистнул Даниил, - Испугался мой братец! Пощады просить решил!

Дмитрий Переславский, преодолев крутой подъем, поравнялся со своими противниками и спрыгнул с коня.

Хлопнул по плечу брата Даниила:

- Не наигрался, Данилка? Смотри у меня. Надумаешь мириться – заходи, поговорим.

Потом повернулся к Святославу:

- Мало татары твои владения потрепали? Думаешь за то, что ты против меня пошел, в следующий раз они твои земли не тронут? Не надейся. Татары разбирать не станут, а Андрей их не остановит. Не тот человек.

И, наконец, обратился к тысяцкому:

- Ты, Иван, меня не первый год знаешь. Я к вам в князья не напрашивался, сами позвали. Я делал то, что считал нужным. Я строил крепости для вашей же защиты. Моя совесть чиста, но больше быть вашим князем не желаю. Зовите, кого угодно, возражать не стану. А мое княжество, мой Переславль, оставьте мне, и трогать его не смейте.

- Ты хорошо сказал, - одобрительно кивнул тысяцкий. - Обещай, что не будешь лезть в новгородские дела и мстить за былые обиды не станешь. Тогда по рукам.

- Обещаю и готов на том крест целовать, - согласился Дмитрий, протягивая Ивану руку.

Тысяцкий крепко пожал руку князя и повел его в свой шатер для подписания договора.

- Я тоже, пожалуй, вернусь к себе в Тверь, - принял решение Святослав.

- Учти, скоро Андрей вернется, да не один, а с татарами, - мстительно усмехнулся Даниил, раздосадованный потерей союзников.

- Будь что будет, а я здесь задерживаться не желаю, - ответил Святослав и зашелся в очередном приступе кашля.

Святослав через силу добрался до родного дома и свалился в горячке. В его уплывающем сознании мешались реальность и бред. Он чувствовал, что вокруг него суетятся люди, таскают ушаты и кувшины, делают примочки, натирают чем-то масляным и вонючим, дают пить отвратительные на вкус зелья. Время от времени из темного тумана всплывали лица. Крючконосая бабка, шепчущая заговор бескровными губами, седобородый священник, бубнящий слова молитвы. Ксения с глазами полными слез, прекрасная и печальная. Испуганная физиономия одиннадцатилетнего брата Мишки. А потом явился покойный брат Михаил, а с ним почему-то Дмитрий Переславский. Почудилось, что они все трое, как встарь, бок о бок летят на лихих скакунах. Хотят и не могут догнать ускользающих за горизонт тевтонов.

В это время Дмитрий Переславский спешил на Дунай. Он обдумал свое положение и понял, что против татар есть только одна сила – татары. Если Андрей заручился поддержкой Менгу-Тимура, значит, надо ехать к Ногаю.

Ногай, казалось, давно его ждал. С радостью выписал Дмитрию ярлык на Великое княжение и дал многочисленное войско, под защитой которого Дмитрий въехал во Владимир и вернул себе принадлежащий ему по праву престол.

Святослава спасти не удалось. Его похоронили рядом с отцом в обгоревшей церкви Козьмы и Дамиана, которую он так и не успел восстановить.

Ксения искренне оплакивала сына своего мужа. Жалела его за то, что умер молодым, не успел жениться и не оставил после себя детей. Но, проливая слезы, она не могла заглушить в себе радость, оттого, что теперь родной ее сын, Михаил, получит Тверской престол, а до его совершеннолетия она сама будет править в Твери.

[1] Убрус – полотенчатый головной убор замужних женщин

[2] Волок Ламский – ныне Волоколамск, город в Московской области

[3] Бежичи – ныне деревня Бежицы в 20 км от г. Бежецк Тверской области

[4] Беклярбек - глава ханской администрации

[5] г..Дмитров – ныне город в Московской области, в 65 ка от Москвы и 120 км от Переславля - Залесского

1285-89 годы. Я – Михаил Тверской

Ксения Юрьевна встала с утра пораньше и открыла сундук с давно позабытыми нарядами. После смерти мужа княгиня предпочитала скромные и темные одежды, но сегодня особенный день. Сегодня будет заложен первый камень в основание первой белокаменной церкви в Твери.

Княгиня сошла вниз в малиновом сарафане и белоснежном убрусе из тафты[1]. Четырнадцатилетний Михаил с удивлением посмотрел на мать. Такой нарядной он ее еще не видел.

- Соня! Что ты копаешься? Мы тебя ждем! – крикнула Ксения Юрьевна, надеясь, что младшая дочь в своей горнице ее услышит. Старшая дочь, Ксения, к этому времени уже была выдана замуж и покинула отчий дом.

Софья сошла вниз, позванивая серебряными ряснами[2], свисающими с синего, под цвет глаз, очелья[3], густо усыпанного жемчугами.

- Ну, наконец-то, - упрекнула ее мать. – Епископ Симеон нас уже заждался.

Княжеское семейство ступило на крыльцо, но тут Ксения спохватилась.

- Миша, где икона?

Михаил метнулся в парадную палату и вернулся, держа в руках образ Спасителя, чудом уцелевший при пожаре в старой церкви Козьмы и Дамиана.

- С Богом, - сказала Ксения Юрьевна и перекрестилась.

Процессия во главе с князем Михаилом и епископом Семионом под пение церковного хора прошлась по тверскому кремлю и остановилась у того места, где князь Ярослав Ярославич нашел последний приют. Здесь уже были вырыты рвы по контуру будущей церкви, а рядом лежала груда камней, предназначенных для фундамента.

Зодчий подал епископу специально обработанный четырехугольный камень. Симеон начертал на нем крест, собственноручно заложил камень в основание храма и громко, на всю площадь, произнес:

- Основывается сия во Славу Великаго Бога и Спаса нашего Иисуса Христа…

Юный князь любил смотреть, как идет строительство заложенного им храма.

К концу лета стены поднялись выше головы Михаила. Двое мастеров, стоя на деревянных лесах лицом друг к другу, одновременно с двух сторон клали камни и примазывали раствором. Внизу суетились подсобные рабочие. Зодчий объяснял свои замыслы епископу, тыкая пальцем в разложенный на земле рисунок. Михаил тоже склонился над пергаментом, пытаясь понять, что к чему.

- Михаил Ярославич! – окликнул его воевода Явид.

- Что такое? – обернулся Михаил.

- С церковных земель гонец примчался. Говорит, литвины на них напали.

- Господи! – смертельно побледнел Симеон. – Это за мной явились. Мои недруги из Полоцка… За то, что я поддерживал Товтивила… Но ты не волнуйся, князь. Я немедленно покину Тверь. А ты скажи им, что меня здесь нет, и они уйдут восвояси.

- За кого ты меня принимаешь!? – возмутился Михаил. – Ты, владыка, под моей защитой. Твои враги – мои враги, и пусть они трепещут!

- Боюсь, в одиночку мы с ними не справимся, - заметил опытный воевода.

- Ну, так пошли за подмогой! – воскликнул Михаил. - Мой брат Святослав не раз помогал и Даниилу Московскому, и новгородцам. Теперь их очередь нас выручать. И во Владимир пошли к Великому князю Дмитрию. Наши земли горят, время уходит, а ты тут стоишь, как истукан. Действуй!

Новгородцы и москвичи вовремя пришли на помощь и вместе с тверскими полками решительным ударом отбросили литовцев с Тверской земли. Юный Михаил скакал впереди, махал мечом и чувствовал себя героем.

Спустя три года посол Великого князя Владимирского твердым шагом вошел в парадную палату тверского дворца. Прямо перед ним на фоне стены, расписанной цветами и петухами, на покрытой алым бархатом скамье восседал семнадцатилетний князь Михаил. Усы лишь слегка обозначились над верхней губой Тверского князя, зато буйные кудри спадали до самых плеч, касаясь бармы, богато украшенной жемчугом и сердоликами. По левую руку от князя сидела княгиня-мать, по правую - воевода Явид.

Отвесив поклоны всей троице, посол объявил:

- Великий князь Дмитрий Александрович приказывает тебе, Михаил Ярославич, явиться во Владимир и крест целовать на верность ему.

Михаил возмущенно тряхнул кудрями.

- Да кто он такой, чтобы мне приказывать! Я Дмитрию ровня и служить ему не намерен.

- Я передам Великому князю твои слова, - сказал посол. - Но если после этого он пойдет на тебя войной - не обессудь.

Посол развернулся и вышел.

- Не пугай меня, не на того напал! – крикнул ему вослед Михаил.

- Зря ты так, Михаил Ярославич, - покачал головой Явид.

- Ничего не зря! – вспылил Михаил. - Тверь ничем не хуже Переславля. Я ничем не хуже Дмитрия. Мой отец тоже был Великим князем. К тому же ярлык на Великий стол Дмитрий не от хана получил, а от какого-то самозванца по имени Ногай.

- Не забывай, что Дмитрий был верным другом твоего отца, - напомнила Ксения Юрьевна.

- А три года назад? – не унимался Михаил. – Когда литвины на наши земли напали? Москвичи и новгородцы пришли к нам на помощь, а Дмитрий не пришел. Не зря мой брат Святослав его терпеть не мог.

- Все князья уже Дмитрию поклонились, - продолжал убеждать Михаила седовласый Явид. - Даже буйный Андрей Городецкий признал его власть.

Михаил не дослушал. Поднялся с трона. Заявил:

- Я – давно уже взрослый князь и в ваших советах не нуждаюсь, - после чего гордо вскинул голову и ушел к себе.

- Ну, что ты с ним будешь делать?! – всплеснула руками Ксения. - Ведь мальчишка же еще неразумный. Наломает дров, накличет беду.

- Все мы когда-то были молодыми, - с завистью вздохнул воевода, - Ничего, набьет себе шишек, поумнеет.

Посол доложил Великому князю о дерзком поступке Михаила Тверского. Дмитрий Александрович объявил всеобщий поход на Тверь. Московские, ростовские, переславские, городецкие и новгородские полки одновременно со всех сторон атаковали Тверское княжество, сожгли Кснятин[4] и окружили Кашин.

Михаил со своей дружиной рванулся на помощь осажденному Кашину. Дмитрий тут же отдал приказ идти на Тверь. Два войска встретились в чистом поле и остановились для решающей битвы.

Михаил снова и снова обходил свой лагерь и отдавал приказы. Его сердце бешено колотилось. Завтра на рассвете он должен сразиться со всем миром, победить или умереть. Седой Явид, бросив безуспешные попытки образумить молодого князя, с обреченным видом следовал за ним.

Меж сосновых стволов мелькнули всадники в боевых доспехах. Михаил насчитал пятерых. Всадники приближались к лагерю. Явид с надеждой вглядывался в их лица.

- Никак послы от Великого князя пожаловали.

- Я знал, что так и будет! - самоуверенно воскликнул Михаил. – Дмитрий понял, что со мной надо договариваться как равный с равным.

Всадники подъехали к лагерю и остановились.

- Доброго здоровья, православные! - сказал тот, что ехал впереди. - Который из вас будет князь Михаил Тверской?

Михаил незамедлительно вспыхнул.

- Я – Михаил Тверской. И разве по мне не видно, что я князь?

- А раз так, то собирайся и поезжай за мной, - ответил всадник. - Великий князь Дмитрий Александрович зовет тебя к себе и долго ждать не намерен.

- Да кто ты такой, чтобы мне приказывать? – огрызнулся Михаил. – Когда соберусь, тогда и поеду, - после чего накинул поверх кольчуги красный плащ, вскочил на вороного коня и вслед за послом отправился в ставку противника.

Михаил Тверской вошел в походный шатер Великого князя. Приложил руку к сердцу и поклонился в пояс, но тут же выпрямился и гордо вскинул голову.

Дмитрий в кольчуге, но с непокрытой головой, сидел на лавке, грубо сколоченной из свежесрубленных бревен. Светлые волосы сорокалетнего князя еще не были тронуты сединой. Темная аккуратно подстриженная борода обрамляла худощавое лицо. Глаза смотрели строго и властно.

- Разве ты не знаешь, что я – Великий князь Владимирский? - спросил он молодого бунтовщика. - Разве ты не знаешь, что по русским законам ты должен служить мне верой и правдой?

- Если ты – Великий князь и всем на Руси защитник, - с вызовом ответил Михаил, - почему не пришел, когда на меня литвины напали?

- Тебе на помощь пришли москвичи и новгородцы, - ответил Дмитрий, - и этого было достаточно. Я же тогда стоял против брата моего Андрея и татар, которых он привел. И, как ты мог заметить, не пустил ордынцев в твои земли.

Михаил хотел на это возразить, даже рот раскрыл, но не нашел, что сказать, и смешался.

- А ты похож на своего отца, - неожиданно улыбнулся Дмитрий. - Я очень уважал Ярослава Ярославича как человека и как Великого князя. Я всегда был на его стороне, когда он был старшим в роду. Теперь я – старший, я - Великий князь и я хочу, чтобы ты был со мной заодно. Придет время, ты сам станешь старшим в роду. Ты тоже потребуешь подчинения. А если этого не произойдет, начнется смута, которая погубит всех.

Слова Великого князя были разумны, голос звучал спокойно и убедительно, улыбка была искренней, а взгляд – открытым. Выросший без отца Михаил подумал, что он всегда мечтал иметь такого старшего друга и наставника.

- Твоя правда, - сказал он Дмитрию. – Я готов признать тебя своим старшим братом.

- Целуй крест, что будешь во всем со мной заодно, - потребовал Великий князь.

Михаил опустился на колени, достал из-под рубахи нательный крест и приложил к губам.

- Клянусь верой и правдой служить тебе, Великий князь Дмитрий Александрович, отныне и до моего последнего дыхания.

[1] Тафта - разновидность глянцевой плотной тонкой ткани

[2] Рясны – подвески, крепившиеся к ленте- очелью

[3] Очелье – повязка, одеваемая на лоб

[4] Кснятин, Коснятин – ныне село Скнятино Калязинского района Тверской области

1289-93 годы. Беда уже близко, а князя в городе нет

Княжна Софья закрыла глаза и почти задремала. Ее распущенные волосы свисали до самой скамьи. Дворовая девка ловко чесала их самшитовым гребнем и протяжно пела о несчастной любви. Под эту же песню она заплела своей госпоже тугую косу и одела на лоб очелье с ряснами из низанного жемчуга. Софья открыла глаза, встала, одернула глухой сарафан цвета спелой вишни и обвязала вокруг своей тонкой талии расшитый золотом пояс.

- Ах, княжна, какая ж ты у нас раскрасавица! – всплеснула руками девка.

Софья благодарно улыбнулась и вышла на крыльцо, где дождалась свою мать. Они вместе отправились в церковь Святого Спаса.

Белокаменные стены уже были подведены под крышу, но внутри все еще царила пустота. Ни росписей на стенах, ни иконостаса. В углу валяются обрубки строительных лесов. И только на аналое золотистым пятном мерцает икона, внесенная при основании храма.

Мать и дочь прошли в дальний угол, к гробницам. Поклонились праху князя Ярослава, а потом остановились у свежей могилы первого Тверского епископа Семиона.

Снаружи послышались шаги и голоса. Софья оторвала взгляд от гробницы и обернулась. В прикрытый куском рогожи дверной проем входил здоровенный мужик, по виду мастер, а с ним мальчишка-подмастерье с деревянным аршином в руке. Мастеровых сопровождал священнослужитель. Молодой, не старше тридцати, высокий ростом, широкий в плечах, с благородными чертами лица.

- Кто это? – спросила Софья.

- Новый епископ Андрей, - прошептала мать. – Он заходил к нам представиться Михаилу и служил литургию в прошлое воскресенье. Разве не помнишь?

- Ну, да, - неопределенно кивнула Софья, не отрывая глаз от священника, который энергично обсуждал с мастерами размеры будущего иконостаса.

Мать и дочь подошли к епископу:

- Благослови, владыка.

Андрей обернулся, оторвавшись от своего занятия. Он только сейчас заметил, что в недостроенном храме есть кто-то еще кроме него и мастеров. Епископ благословил княгиню-мать, а затем молодую княжну.

Когда пальцы Андрея коснулись сложенных крестом ладоней Софьи, ее сердце неожиданно екнуло, а щеки залились румянцем. Она отпрянула, так и не поцеловав руку священнику, как того требовал обряд,

- Я рада, что строительство храма не остановилось со смертью преосвящейнейшего Симеона, - сказала Ксения Юрьевна.

Андрей поспешил отвести взгляд от смущенной княжны.

- Я знайшел отличных иконописцев, - сказал он княгине. - Работа над деисусом[1]идет полным ходом. Коли есть желание, вы можете разом со мной наведаться в мастерню.

- Благодарю, - ответила Ксения. - Твери, несомненно, везет на епископов. Но по твоей речи, владыка, я вижу, что родом ты не из этих мест. Или я ошибаюсь?

- Твоя правда, княгиня. Я с Литвы, как и покойный Симеон. Мой батька был князем Нальшанским[2]. Псковский князь Довмонт напал на наши земли. Захватил в полон мою мать, брата и меня самого, тогда еще дитя. А потом убил нашего батьку.

- Какой ужас, - охнула Софья.

- Чего только не услышишь об этом Довмонте, - покачала головой Ксения Юрьевна. - Для одних он - герой, для других - убийца. Все перепуталось на этом свете.

- Каюся, меня посещали думки о мщении, - признался Андрей, - но это минуло. Я принял православие, отказался от мирского життя, и Господь привел меня в Тверь.

- Понравился мне новый епископ, - сказала Ксения Юрьевна, как только они с дочерью вышли на свежий воздух. - Сразу видно, что он исполнен искренней веры и не только на словах.

- А глаза у него грустные, как у больной собаки, - вздохнула Соня, потрясенная рассказом Андрея.

- Э-эй, - остановилась Ксения и с подозрением посмотрела на дочь, - ты на епископа заглядываться не смей. Он монах.

- Андрей по рождению князь, и это сразу видно… - мечтательно произнесла молодая княжна и не удержалась от вздоха.

- Он был князем в другой жизни, и имя тогда у него было другое, которого ты не знаешь, - рассердилась мать. - А к тебе скоро сваты приедут, и надеюсь, на этот раз сговоримся. Сама подумай, тебе скоро двадцать. В таком возрасте пожилой вдовец и то не всякий позарится.

Софья умоляюще сложила руки.

- Маменька, прошу, не отдавай меня замуж! Не хочу покидать наш город, не хочу, как моя старшая сестрица, умереть на чужбине, не видя рядом ни одного родного лица. Как представлю, что ей пришлось пережить, так дрожь берет.

- Рядом с твоей сестрой был ее муж, князь Галицкий[3], - сердито сказала мать.

- А ты знаешь, что он за человек? Ты ведь его даже в глаза не видела. Приехали сваты и увезли нашу Ксюшу неизвестно куда и неизвестно к кому. Я такой судьбы не хочу. Лучше в монастырь.

Софья часто заморгала и быстрым шагом пошла к княжеским хоромам. Ксения Юрьевна догонять дочь не стала. Перебесится, успокоится. Только б Михаил не вмешался. Он вечно становится на сторону сестры. Вот и дожили до двадцати лет в девках. Позор, да и только.

Прошло два года. В Орде в очередной раз сменилась власть. Ханом стал некий Тохта, и всем князьям было велено явиться к нему, чтобы подтвердить свои ярлыки.

Михаил Тверской с боярами отправился в Сарай, а по дороге завернул к Великому князю в Переславль-Залесский.

Дмитрий Александрович радушно встретил Михаила и познакомил его со своим младшим братом Даниилом Московским.

- Зря ты едешь в Сарай, нечего там делать, - сказал Великий князь Михаилу.

- Как же мне не ехать, - удивился Михаил, - если хан велел получить у него ярлык?

- Тохта – человек Ногая, мелкая сошка, - разъяснил Дмитрий. - Вся сила у Ногая. Я и брату своему Даниле то же самое говорю.

- Давай вместе поедем в Крым к Ногаю, - предложил Даниил. – И в пути веселей, и от лихих людей отбиваться проще.

- Да я что, я не против, - согласился Михаил. – Мне что Тохта, что Ногай – один черт. И приятная компания не помешает.

Даниил был на десять лет старше двадцатилетнего Михаила, но они сразу нашли общий язык, а когда добрались до Крыма, стали закадычными друзьями.

Они не знали, что Тохта вовсе не желал мириться с положением мелкой сошки. А Андрей Городецкий только и ждал удобного момента, чтобы свергнуть старшего брата с Владимирского престола.

Андрей заручился поддержкой Смоленского, Ярославского, Углицкого и Белозерского князей. Вместе с ними он отправился в Сарай, чтобы поклониться Тохте, а своих братьев и Тверского князя обвинить в измене.

Как только Михаил покинул Тверь, Ксения Юрьевна развила бурную деятельность. Она хотела до возвращения сына выдать замуж засидевшуюся в девках дочь.

Через пару месяцев в Тверь приехали сваты.

- Слава Богу, договорились, - сообщила Ксения, заглядывая в светелку к дочери. - Собирайся в дорогу. Завтра повезут тебя к жениху. И не вздумай реветь. Увидит князь бледную и с красным носом – откажется, и просидишь до конца дней своих в девках.

- А если мне в девках хорошо? Если я не хочу уезжать? – снова завела свою песню строптивая Соня.

- Все уже решено, - отрезала Ксения. - Не заставляй меня краснеть перед людьми.

Мать ушла, а несчастная Соня с ногами залезла на лавку и обхватила руками поджатые колени. Так и сидела до самой темноты, жалея себя до слез. Не хотелось ей уезжать из родного города, не хотелось жить в чужом краю, где не будет ни матери, ни брата, ни епископа Андрея. При мысли об Андрее ее сердце забилось чаще, а в голову тут же пришло решение.

- Если он – монах, то и я стану монахиней, - сама себе вслух сказала Софья, спрыгнула с лавки и стала одеваться.

Она перекрестилась на образа, освещаемые тусклой лампадкой, и, стараясь не шуметь на темной лестнице, спустилась в сени. Здесь она накинула овчинный кожух, повязала голову шерстяным платком и выскользнула за дверь. В лицо ей ударили колючие снежные хлопья. Она шла, увязая в снегу, по темной улице, где не было ни людей, ни собак, напуганных февральской вьюгой. С замиранием сердца Софья подошла к дому епископа и с облегчением вздохнула, различив тусклый свет за слюдяным оконцем. «Слава Богу, он не спит», - подумала Софья, перекрестилась и постучала.

Епископ Андрей оторвался от чтения Священного писания и прислушался. Показалось? Или ветка стучит по стене? Стук повторился. Епископ встал и приоткрыл входную дверь. Увидев княжну в неурочный час, впустил ее в сени и с беспокойством спросил, что случилось, уж не заболела ли княгиня.

- Благодарю, владыка, - ответила Соня, - с матушкой все хорошо. Я пришла с необычной просьбой. Хочу постричься в монахини и сделать это непременно сегодня ночью. Благослови, владыка.

Епископ пришел в замешательство.

- К чему такая спешка?

- Завтра меня увезут к жениху, - ответила Софья и, помолчав, добавила:

- Навсегда. Понимаешь?

Софья доверчиво заглянула в глаза Андрею. Ее щеки раскраснелись, платок сполз с головы на плечи, каштановая прядь выбилась из туго заплетенной косы.

Епископ знал, как следует поступить. Долг обязывал его отправить княжну домой к матери. Но это значит, что он никогда не увидит эти ангельские глаза, не услышит этот певучий голос…

- Будь по-твоему, - неожиданно для самого себя произнес Андрей. - Пойдем в монастырь Архангела Михаила. Там игумен понимающий человек.

- Но это же мужской монастырь? – в недоумении заморгала Соня.

- Если ты твердо решила принять постриг – следуй за мной, - приказал владыка, одевая скуфью и мантию.

Софья вслед за епископом спустилась с крыльца. С удивлением заметила, что ветра больше нет. Снежные тучи унеслись неведомо куда, открыв огромное небо, усеянное крупными звездами. Сугробы, освещенные полной луной, светились серебром. Софья, подобрав подол, ступала по следам, оставленным Андреем. Епископ постучался в ворота сонной обители, расположенной здесь же, в кремле, и назвал себя. Их впустили и разбудили игумена.

На следующее утро Ксения Юрьевна зашла в опочивальню своей дочери и обнаружила, что там ее нет. Внизу ждут сваты, а девица пропала. Позор!

Княгиня прижала руку к сердцу, чтобы не выскочило из груди. Что же делать? Где искать Софью? Что могла учудить непослушная девица? А если, не дай Бог, в прорубь головой? Охваченная ужасом мать, бросилась бежать, сама не зная куда, и столкнулась в дверях с епископом Андреем.

- Софья пропала! – в панике воскликнула княгиня.

- С ней все в порядке, - утешил ее епископ.

- Что? Что ты знаешь, владыка!?

- Твоя дочь приняла постриг, - ответил Андрей, виновато пряча глаза. - Не гневись на нее, матушка, такова воля Божья.

У княгини-матери отлегло от сердца, но ноги подкосились. Она без сил опустилась на лавку и упрекнула Андрея:

- Ты дал благословение на тайный постриг. Зачем?

- Ее решение было твердым, - ответил епископ.

- Что ж, дело сделано, - вздохнула Ксения. - Софья сама выбрала свою судьбу. Я не сержусь на нее, да и на тебя тоже. Я распоряжусь выделить ей землю и средства на строительство девичьего монастыря. И дай Бог, чтобы она не пожалела о своем решении.

Зима закончилась и наступило лето. Михаил Тверской и Даниил Московский ехали верхом через степь, пожелтевшую под южным солнцем. Несмотря на жару, настроение обоих князей было превосходным. Они были молоды, полны сил и везли в своих седельных сумках ярлыки, выданные Ногаем.

Навстречу им все чаще стали попадаться обозы, не похожие на купеческие. На телегах, груженных домашним скарбом, сидели хмурые мужики, бабы с вытянутыми лицами и ребятишки с испуганными глазами. Князья насторожились и стали задавать вопросы.

- Беда! Дюдень напал на наши земли! – кричали им в ответ беженцы, а самые сведующие утверждали, что татар на русскую землю привел не кто иной, как Андрей Городецкий, и он теперь Великий князь.

- Что будем делать? – спросил Михаил своего более опытного друга.

- Как что?! – воскликнул Московский князь. – Мчаться на север и защищать наши владения.

- А может, - предложил Михаил, - пока мы еще здесь, в степи, смотаемся в Сарай? Поклонимся Тохте, получим ярлык от него. Тогда его головорезы наши земли не тронут.

- Как же, не тронут! Держи карман шире! – Даниил снисходительно посмотрел на младшего товарища, но Михаил от пришедшей ему в голову идеи не отказался.

Друзья пожелали друг другу удачи и поскакали в разные стороны. Даниил повел свою дружину спасать Москву. Тверской князь с дружиной по Дикому Полю[4] погнал коней в Сарай, надеясь успеть получить от хана Тохты охранную грамоту для Твери.

- Матушка, прибыли новые беженцы из Суздаля. Где, прикажешь их разметить?- озабоченно спросила сестра Евфросинья молодую игуменью.

- Я сама выйду к ним и все решу, - ответила бывшая княжна Софья, а ныне настоятельница основанного ею монастыря.

Место для обители Софья выбрала в чистом поле в Затьмачье на волжском берегу[5], а освящен монастырь был в честь Святого Афанасия, небесного покровителя князя Ярослава Ярославича, отца Софьи.

За высокой оградой укрылись небольшая часовня, трапезная и жилой дом в несколько келий. При нормальной жизни этого вполне хватило бы на первое время, но в Тверь хлынули беженцы. Свободного места уже давно не осталось, а несчастные все шли и шли к игуменье, умоляя дать им приют за монастырскими стенами.

Как только настоятельница показалась на подворье, ей в ноги бросилась оборванная старуха и заголосила:

- Спаси, матушка! Дюдень убил моих сыновей, забрал моих дочерей, спалил наш дом. Дай любое послушание, все выполню, только не гони.

- Дюдень? Что за Дюдень? – спросила Софья, которая уже не первый раз слышала это имя.

- Ах, матушка, не дай Бог тебе узнать, - всхлипнула молодая беженка с младенцем на руках. – Этот Дюдень - исчадие ада, а может, он сам Сатана и есть.

Беженцев в Твери становилось все больше, а перепуганные тверитяне сами были готовы пуститься в бега. На рынке только и говорили о том, что беда уже близко, а князя в городе нет.

Княгиня-мать всю ночь молилась, а поутру пошла к ворожее, чтобы узнать о судьбе пропавшего сына. Не услышав ничего вразумительного от гадалки, она созвала оставшихся в городе бояр на совет.

Ксения Юрьевна заняла место на опустевшем троне и задала вопрос воеводе:

- Что известно? Далеко ли татары?

Явид поднялся с трудом. Стоял, опираясь на посох. Он был уже очень стар, потерял и зубы и волосы, хотя в глазах еще нет-нет да и проскакивали искры былой удали.

- По словам беженцев, - шамкая, доложил воевода, - ордынцы уже разорили Суздаль и Владимир, а в Переславле ихний Дюдень сидит.

- А что же Великий князь Дмитрий Александрович? - охнула Ксения.

- Бежал Дмитрий. Говорят, в Псков к своему зятю Довмонту. А брат его, Андрей Городецкий, Дюденю лучший друг. Ярославский и Смоленский князья тоже с погаными заодно. Вот такие нынче дела получаются.

- Сможем ли мы без князя защитить Тверь? – спросила княгиня.

- Э-хе-хе, - печально вздохнул Явид. – Сама, матушка, понимаешь. Лучшие воины с Михаилом Ярославичем уехали. Остались старики, вроде меня. Мы, конечно, запремся в крепости, а дальше - все в руках Божьих.

Княгиня оглядела собравшихся бояр. Сплошь согбенные плечи, седые бороды, лица в морщинах. Ее взгляд остановился на мужественном лице епископа. «Андрей - бывший князь, а другого князя у нас нет», - подумала княгиня и обратилась к нему:

- Что скажешь, владыка?

- В город прибыло много беженцев, - ответил Андрей. - Это простые люди, крестьяне и мастеровые, они военному делу не обучены. Но они потеряли все, что имели. Они готовы драться, не на жизнь, а на смерть. Я могу привести их к присяге.

- Ну, не знаю… - засомневался Явид. – Какие из мужиков вояки.

- Все получше, чем из вас, стариков, - отрезала княгиня и велела Андрею заняться ополчением, а боярам во всем слушаться епископа.

На следующий день стало известно, что ордынцы взяли Москву. Тверитян охватила паника.

Епископ Андрей спешно приводил ополченцев к присяге. Воевода Явид с большим сомнением смотрел на защитников Твери, вооруженных вилами и топорами. А еще он слышал, как мужики болтали, что князь Михаил предал Тверь, отдал на разграбление Дюденю, а сам бежал неизвестно куда. Хуже всего было то, что опровергнуть эти слухи Явид не мог. Он и сам не знал, где теперь Тверской князь.

В это время Михаил с ярлыком и ханским послом подъезжал к Переславлю, где обосновался ордынский полководец Тудан, которого на Руси называли Дюденем.

Тверской князь вместе с ханским послом вошел в просторный шатер. В окружении приближенных поджав ноги на обитой войлоком скамье, сидели двое. Один татарин, другой русский. Одежда обоих сверкала золотыми бляхами, а взгляд был хмур и неприветлив. Михаил догадался, что перед ним Тудан и Андрей Городецкий, и поклонился в пояс. Посол передал Тудану ярлык со словами:

- Хан Тохта велел тебе не трогать земли Тверского князя.

- Вижу, ты поумнел, - сказал Михаилу Андрей Городецкий. - Целуй крест, что будешь мне служить. Тогда твои земли останутся невредимы.

Михаил ответил не сразу. Он был честен перед собой и перед Богом, когда давал присягу Дмитрию. Он с первой встречи проникся уважением к Переславскому князю, видел в нем своего покровителя и наставника. Он был готов за Дмитрия в огонь и в воду. Но сейчас…

Если он откажется присягать Андрею, то он зря проездил в Сарай. Тверское княжество все равно будет разорено, сотни тверитян будут убиты или угнаны в плен.

Михаил сделал над собой усилие и произнес:

- Я признаю тебя, Великий князь Андрей Александрович, моим старшим братом, на чем крест целую.

- Значит, на Тверь мы не пойдем? – не скрывая своего разочарования, спросил Тудан после ухода Михаила.

- Не пойдем, - подтвердил Андрей Городецкий. - Тверской князь признал мою власть. Больше мне от него ничего не нужно. Можешь возвращаться в Орду. Ты ведь награбил немало и с Новгорода выкуп получил. Надеюсь, доволен?

Тудан усмехнулся. Он мог бы грабить бесконечно. А еще ему нравилось убивать людей и поджигать города. Наводить страх и чувствовать свое могущество. Но идти против воли хана он был пока не готов.

- Мне ты больше не нужен, - повторил Андрей и вышел из шатра.

- Тохта-Тимур! – кликнул Тудан своего баскака. – Тебе хан не приказывал не трогать Тверь. Действуй!

Михаил Тверской подъезжал к своей столице, удивляясь числу новых лачуг, пристроившихся к Загородью. За время его отсутствия население тверских посадов выросло раза в три, не меньше. Но улицы были безлюдны, а ставни закрыты. Лишь топот коней и гомон воинов княжеской дружины нарушал безмолвие посада. Но вот кто-то из старожилов рискнул выглянуть из приоткрытой двери и радостно воскликнул:

- Князь едет!

В то же мгновение все переменилось. Отворялись ставни и калитки. Из домов выходили и стар и мал. Мужики снимали шапки и кланялись Михаилу, бабы крестились, девушки улыбались, мальчишки со всех ног неслись впереди дружины.

- Князь едет! Князь едет! – слышалось со всех сторон.

Из-за городской стены навстречу Михаилу валила толпа с хоругвями и крестами. В первых рядах князь заметил воеводу Явида, епископа Андрея, а рядом с ним свою сестру Софью, почему-то в рясе и апостольнике[6].

- Тверитяне! Нам нечего бояться! – крикнул Михаил, привстав на стременах. - Хан подтвердил мое право на Тверскую землю! Он запретил татарам нападать на нас!

Добравшись до своей опочивальни, Михаил заснул, как убитый. Долгая дорога, страх перед нашествием и муки непростого выбора вымотали его до предела. Он был готов проспать хоть целые сутки, но едва взошло солнце вскочил от криков: «Татары!».

- Да как же так? – думал Михаил, в панике натягивая штаны. – Ведь Тудан обещал… Приказ хана…

Князь выскочил во двор и огляделся. Вокруг творилось нечто невообразимое. Народ, давясь в воротах, искал спасения за стенами кремля, а над Затьмачьем клубился зловещий дым.

Ругаясь на чем свет, Михаил облачился в доспехи, спешно поднял дружину и с криком: «Поберегись!» выскочил из городских ворот навстречу неприятелю.

Епископ Андрей пытался навести хоть какой-то порядок среди нахлынувших за городские стены посадских, а когда увидел Софью в грязной и порванной рясе, бросился к ней сквозь толпу.

- Ты цела? Чем я могу помочь?

- Они сожгли монастырь, - дрожащим голосом выдохнула Софья. – Много сестер увели с собой. Что с ними будет… Господи, помилуй.

Стоявшие рядом с ней монахини истово закрестились.

- Матушка у нас героиня, - сказала епископу одна из них. - Своей рукой била поганых Писанием по голове.

- Книга толстая в серебряном окладе, - смущенно пояснила Софья.

Андрей смотрел на ее вздрагивающие плечи, на белеющее в прорехе черной рясы полотно сорочки и впервые пожалел о том, что он больше не князь, что не может броситься в бой и рубить злодеям головы без пощады.

- Идите за мной, - велел он монахиням, - я провожу вас в обитель Архангела Михаила. Оставайтесь там, пока не минует опасность.

Поручив сестер заботам игумена, епископ поспешил к городским воротам и увидел, что князь с дружиной возвращается в город.

- Нужна помощь? – спросил он князя. – Я соберу ополчение.

Михаил отрицательно помотал головой.

- Это не туданово войско. Это трусливые разбойники. Сбежали, как только увидели нас. Не думаю, что они вернутся.

Баскак Тохта-Тимур со своими головорезами, добычей и пленными, захваченными в Твери, спешил к Переславлю. Он успел присоединиться к своим, когда Тудан уже покидал этот город.

На балконе княжеского дворца стоял Великий князь Андрей Александрович. Он смотрел вслед уходящим ордынцам, вдыхал полной грудью осенний воздух и наслаждался своей победой.

В отличие от Владимира, Суздаля, Москвы и еще одиннадцати русских городов, Переславль-Залесский во время нашествия уцелел. И не случайно. Андрей строго запретил Тудану трогать этот город, который слишком часто видел во сне.

Удельное владение отца, доставшееся по наследству старшему брату Дмитрию. Предмет зависти и символ их противостояния. Здесь прошло детство. Беспечные дни, когда родители были живы, а братья еще не были врагами. Андрей словно наяву увидел себя мальчишкой на берегу реки Трубеж[7] и почувствовал, как предательски защипало у него в носу.

Великий князь зажал двумя пальцами нос, высморкался и решительно отбросил сентиментальные воспоминания. Заметив внизу своего верного соратника Федора Ярославского, крикнул ему с балкона:

- Эй, Федор, поди сюда! Хочу наградить тебя за верную службу. Отныне этот город твой. Владей.

Ярославский князь отвесил челюсть и на минуту остолбенел, а потом, не веря своему счастью, повалился на колени, стал превозносить щедрость Великого князя и уверять в своей преданности ему до гробовой доски.

Андрей не дослушал, спустился вниз, велел седлать коня и без оглядки ускакал во Владимир.

[1] Деисус - главный ряд иконостаса,

[2] Нальшаны – историческая область на северо-западе Белоруссии

[3] Галицко-Волынское княжество находилось на территории нынешних Ивано-Франковской и Львовской областей Украины

[4] Дикое поле – историческая область неразделенных степей

[5] В районе нынешнего дворца спорта г. Твери

[6] Апостольник – спадающий на плечи головной платок с вырезом для лица

[7] Трубеж – река в г. Переславле-Залесском, впадает в Плещеево озеро. В те времена – полноводная, с 50-х гг XX века - ручей

1294 год. День Архангела Михаила

Михаил Тверской лежал на лавке и смотрел в потолок. Слава Богу, его владения не сильно пострадали во время нашествия, а число подданных существенно увеличилось за счет тех беженцев, которые предпочли не возвращаться в свои разоренные края. Значит, он все правильно сделал. Но почему же так скверно на душе? Почему он чувствует себя изменником?

Михаил тяжело вздохнул, повернулся к стенке и сразу захрапел. Даже муки совести не могли лишить сна его здоровое молодое тело.

Спальник долго тряс князя за плечо и громко шептал ему в ухо, прежде чем Михаил открыл заспанные глаза и проворчал:

- Что там еще? Ночь на дворе. Отстань.

- Прибыл одинокий всадник. Спрашивает тебя. Называет себя князем Дмитрием Переславским, а с виду - бродяга с большой дороги. Я пустил его в сени, но, может, прогнать?

- Сам разберусь, - сказал Михаил, свешивая ноги с постели. – Подай мне порты.

Заинтригованный Михаил вслед за освещавшим ступени спальником спустился в сени.

- Вот он, голубчик, - сказал спальник и поднес к лицу странника свечу.

Михаилу бросились в глаза спутанные светлые волосы и свежий шрам поперек лица, но все же он сразу узнал гостя и воскликнул:

- Боже! Дмитрий Александрович! Какими судьбами? И почему один? Где твоя дружина?

- Расскажу, если впустишь. Или боишься Великого князя Андрея?

- Никого я не боюсь, - обиделся Михаил. - Заходи.

Михаил провел гостя во внутренние покои, велел спальнику зажечь все свечи, а привратнику – разбудить слуг. На шум спустилась Ксения Юрьевна. При виде князя Дмитрия всплеснула руками и велела дать гостю переодеться, а еще баню топить и собирать на стол.

После бани раскрасневшийся от пара и меда Дмитрий Александрович в одежде, оставшейся от покойного Ярослава, сидел за столом и, хлебая жидкую лапшу с гусиными потрохами, неторопливо рассказывал о своих приключениях.

- Как только верные мне люди донесли, что Дюдень с татарами ушел, я решил вернуться в Переславль. Дочка с зятем моим, Довмонтом, уговаривали меня остаться, но не хочу я вечно жить в Пскове, не мое. О Владимирском престоле больше не мечтаю. Черт с ним, с престолом. На родину, в Переславль тянет. Как закрою глаза – вижу Плещеево озеро и Синий камень[1]. Вот и не выдержал. Попрощался с дочкой и зятем и с обозом поехал домой. Но, видно, брат мой не так-то прост, и за мной следили. Напали где-то под Торжком. Налетели внезапно со всех сторон, с мечами и копьями. Я понял, что с обозом не прорваться. Решил удирать в одиночку. Пришпорил коня и галопом через лес. В лесу темнота, хоть глаз выколи. Шапку потерял, на ветку напоролся. Зато ушел. Добрался до Твери. Я бы не стал вас тревожить, да конь притомился. Дай мне свежего коня, и я уеду.

- Куда ты поедешь? – сказал ему Михаил. - На тебя уже напали и снова нападут. В одиночку ты не доберешься до Владимира. И даже если я дам тебе охрану, можешь живым не доехать.

- Я от Переславля не откажусь, - твердо произнес Дмитрий.

- И не надо! - воскликнул Михаил. - Я поеду во Владимир и от твоего имени договорюсь с Великим князем. Позволь мне тебе помочь. Позволь хотя бы частично искупить вину за предательство.

- Не казни себя, - ответил Дмитрий. - Это я во всем виноват. Я не смог вовремя собрать войско.

Беглый князь тяжело вздохнул и осушил кубок.

- Отдохни у меня в Твери, - сказал ему Михаил. - А я завтра же отправлюсь во Владимир вместе с епископом Андреем.

В центре парадной палаты на возвышении стоял трон. На троне, сияя расшитой золотом одеждой, восседал Великий князь Андрей Александрович. Над его головой возвышался прорезной шатер, укрепленный на четырех столбах.

- Говорите, зачем пожаловали, - произнес Великий князь, глядя сверху вниз на явившихся из Твери посетителей.

- Имеем поручение от брата твоего, Дмитрия Александровича, - ответил Михаил Тверской.

- Что? – нахмурился Великий князь. - Вон отсюда! Мне известно, что Дмитрий с Довмонтом в Пскове против меня замышляют!

- Ничего подобного! - возразил Михаил. - Дмитрий Александрович хочет жить с тобой в мире и согласии. Престола Владимирского больше не желает. Просит позволения вернуться в Переславль и обязуется жить там тихо до конца дней своих.

Андрей Александрович чуть не задохнулся от радости. Он добился своего. Старший брат сломался. Он хохотал, запрокинув голову, как безумный. Но, закончив смеяться, ответил сердито:

- Врет все Дмитрий. Я ему не верю.

Тверской епископ Андрей приблизился к трону.

- Сказано, - произнес он мягко и вкрадчиво, - «не враждуй на брата твоего». А уж если что случилось меж вами, то прости. Ибо, - на этом слове владыка поднял палец к небу и повысил голос. - «Если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших».

Епископ в упор смотрел на Великого князя. Андрей Александрович почувствовал себя, как на Страшном Суде. В одно мгновенье он вспомнил все свои грехи, загородился руками и крикнул:

- Довольно!

Резной шатер над троном зашатался. Епископ опустил руку и отступил. Великий князь, избегая встречаться взглядом с владыкой, обратился к Михаилу:

- Скажи Дмитрию, что он может ехать в свой Переславль.

Только после ухода тверитян Великий князь вспомнил, что подарил Переславль своему другу Федору Ярославскому. Андрей Александрович чертыхнулся с досады и отправил гонца к Ярославскому князю с требованием убраться из Переславля, да поживее.

Получив приказ покинуть город, Федор оторопел. Потом пришел в ярость. Потом решил отомстить и немедленно. И так, чтобы все заметили.

Федор метался по Переславлю, где уже успел обосноваться. Отправил в Ярославль свое барахло и семью. Потом посмотрел еще раз на злосчастный город и велел своим слугам его поджечь.

В это время Дмитрий Александрович, не подозревая о разыгравшейся трагедии, благодарил Михаила Тверского и епископа Андрея за помощь. Он тепло попрощался с княгиней Ксенией Юрьевной и выехал из Твери в хорошем настроении, предвкушая долгую и спокойную жизнь в любимом городе.

В районе Волока он встретил купцов, от которых услышал страшное:

- Беда, князь! Нет больше Переславля. Одни головешки остались.

Несчастный Дмитрий схватился за сердце, ноги его подкосились, в глазах запрыгали коварные мухи. Он понял, что до Переславля ему не доехать. Да и ехать уже незачем.

Слуги подхватили потерявшего сознание князя и отнесли на руках в ближайший монастырь. Там Дмитрий Александрович успел принять постриг и скончался, не дожив до сорока пяти лет.

Его сын Иван, теперь уже князь Переславский, перевез тело отца в родной город. На самом деле от Переславля кое-что осталось. Уцелел каменный храм Преображения Господня. Там и похоронили Дмитрия Александровича.

В разгар поминальной трапезы Иван Переславский отложил в сторону уже намазанный медом блин, стукнул кулаком по столу и заявил:

- Мой отец был старшим в роду и по старинному обычаю имел все права на Великое княжение. Андрей Городецкий несправедливо захватил престол и должен быть за это наказан.

- Это так, - согласился Михаил Тверской, - но теперь, после смерти Дмитрия Александровича, старшим стал Андрей, а значит, все по закону.

- Андрей – вор и мошенник, - настаивал Иван. - Он должен признать свою вину и отказаться от Великого княжения

- А кто тогда Великим князем станет? – задал наивный вопрос Михаил.

- Вообще-то у покойного Дмитрия есть еще один брат, - напомнил сидящий рядом с сыном покойного Даниил Московский.

Михаил по-новому взглянул на своего друга, все понял и кивнул:

- Я согласен поддержать тебя против Андрея. Но если он опять приведет татар…

- Я не начну войну, - ответил Даниил, - во всяком случае сейчас. А там посмотрим. Главное, чтобы в нужный момент вы были на моей стороне.

Вернувшись из Переславля, Михаил заметил загадочное выражение на лице своей матери.

- Без меня что-то случилось? – спросил ее Михаил.

- Садись, - приказала Ксения, - и выслушай меня внимательно.

Михаил насторожился и присел сундук.

- Тебе уже двадцать два года, Миша, - сказала княгиня-мать. - Пора жениться и завести наследника. Но как я вижу, тебе невесту искать недосуг. Потому сама обеспокоилась. Все о княжеских дочках разузнала. И теперь с полной уверенностью могу сказать: дочь Ростовского князя Дмитрия Борисовича в самый раз тебе пара.

- Ты что, мать, белены объелась?! – Михаил вскочил и постучал себя по лбу. - Какая дочь Ростовского князя? Они же все за Андрея Городецкого. Мне такие родственники даром не нужны.

Михаил снова сел на сундук, всем видом выражая недовольство.

- Дослушай сначала! – прикрикнула на него мать. - Отец девицы недавно скончался. Тебе с ним знаться не придется, и за кого он там был при жизни, значения не имеет. Старшая сестра ее замужем за твоим приятелем Иваном Переславским. А другая сестра, Василиса, помолвлена с Великим князем Андреем Александровичем. Я думаю, такая родня тебе не помешает.

- Андрей Городецкий? Хорош родственничек! - тут же вскинулся Михаил.

- Да Бог с ним, с Андреем, - уступила Ксения. - А вот девушка действительно хорошая, и упускать такую не стоит.

- Это вряд ли, - фыркнул молодой князь, - Сама подумай. Двух сестер разобрали, а она осталась. Значит, или больная или уродина. Или то и другое вместе.

- Ну что ты, Миша, ерунду болтаешь, - возмутилась княгиня. – Я самых надежных людей посылала. Они все про нее разузнали. Девочке пятнадцать лет, собой хороша, нравом тихая, приучена к молитве и рукоделию. Зовут Анна. Что тебе еще надо?

- Ничего мне больше не надо, - сдался Михаил. – Мне бы только на нее посмотреть. Я бы сам решил, хочу я ее в жены или нет.

- Увидишь в день венчания. Анна уже на пути в Тверь, а венчание назначено на день Архангела Михаила[2].

- А раньше не могла сказать?! – воскликнул Михаил, снова вскакивая с сундука. Ему было досадно, что все решилось без него. Но, в конце концов, рано или поздно придется жениться, и почему бы не сейчас, и почему бы не на Ростовской княжне….

В тряской колымаге Анну привезли в Тверь и поселили в Афанасьевским девичьем монастыре, заново отстроенном на берегу Волги.

Анюта сидела на грубо сколоченной скамье в тесной келье и с тоской смотрела на кусочек серого неба, проглядывающего в узкое волоковое оконце под потолком. У ее ног стоял кованый сундук с приданным. Напротив сидела Агафья, старушка-няня, прибывшая с ней из Ростова.

В келью заглянула игуменья Софья, спросила, как устроились на новом месте.

- Благодарю, матушка, - чуть слышно ответила Анюта, но потом, преодолев робость, добавила:

- Я слыхала, что князь Михаил тебе родным братом приходится. Будь добра, матушка, расскажи, что он за человек.

- Замечательный человек! – с готовностью ответила Софья. – Сильный, смелый, великодушный. Бывает вспыльчив, есть такой грех. Но это не страшно, он быстро успокаивается. И если ты проявишь чуткость и понимание, все будет хорошо.

Анна помолчала, обдумывая услышанное, а потом снова подняла глаза на игуменью:

- У меня еще одна просьба, матушка. Можно мне сюда побольше свечей. В келье темно, а я не закончила вышивать рубашку для моего жениха.

- Покажешь? – живо заинтересовалась Софья.

Анюта радостно закивала, откинула крышку сундука, достала и развернула рубаху.

- Боже! Красота-то какая! – всплеснула руками игуменья.

- А размер? – забеспокоилась Анна. – Я угадала? Подойдет Михаилу?

- Думаю, в самый раз, - ответила настоятельница, пообещала выделить свечей и, пожелав Анне и Агафье спокойной ночи на новом месте, покинула келью.

Наступил день Михаила Архангела. Князь Михаил Тверской чуть свет продрал глаза, свесил ноги с лавки и прямо перед собой на сундуке увидел разложенную рубаху, очевидно, вышитую невестой.

Михаил подивился замысловатости узора и вспомнил материны слова о девушке, приученной к рукоделию. «Надеюсь, это не единственное ее достоинство», - усмехнулся князь и нырнул в рубаху. Как ни странно, она пришлась ему точно впору.

Поверх рубахи Михаил надел шитый золотом малиновый кафтан, застегнул пояс с золотыми и серебряными бляхами, заломил на затылке шапку с меховой опушкой и, ухарски закрутив усы, вышел во двор.

Во дворе было белым-бело и воздух аж звенел от мороза. «Слава Богу, не придется в колымаге по грязи трястись», - подумал Михаил и велел закладывать сани. Сам же вскочил в седло и отправился за суженой верхом.

Михаил, а вслед за ним и украшенные лентами сани, остановились на подворье Афанасьевского монастыря. Игуменья отвела брата в келью, где его ожидала невеста.

Анюта в красном свадебном наряде, расшитом золотом и низанным жемчугом, сидела на самом краешке лавки и вздрагивала при каждом звуке. Скрип санных полозьев затих, заржала лошадь, послышались тяжелые мужские шаги, скрипнула дверь.

Анюта вскочила, быстрым движением опустила на лицо покрывало и застыла ни жива ни мертва. Ей казалось, что даже во дворе слышно, как стучит ее сердце.

Михаил остановился на пороге кельи. Прямо перед собой он увидел высокую стройную девушку, лицо которой было скрыто белым шелком, струящимся из-под серебряного очелья. Рядом топталась низенькая крючконосая старушонка.

Михаил отвесил поклон и сделал шаг вперед. Анна дрожащей рукой откинула ткань, но глаз поднять не решилась. Ее сердце забилось еще сильнее, а щеки пылали, как маков цвет.

«Черт побери! - подумал Михаил, бесцеремонно разглядывая девицу. - Странно, что такую красавицу не взяли замуж первой из сестер. Возможно, кто-то и посчитал ее худосочной, а как по мне, так будет в самый раз».

Анна, наконец, решилась поднять бездонные серые глаза и посмотреть на своего суженного. Михаил расплылся в широкой улыбке и протянул вперед руку, приглашая невесту последовать за ним в сани.

«А он ничего, не страшный», - подумала Анна и изящным движением положила на ладонь жениха свою ладонь, предусмотрительно скрытую под длинным рукавом свадебного наряда.

Владыка Андрей обвенчал Михаила и Анну в церкви Святого Спаса. На следующий день Ксения Юрьевна сказала своему сыну:

- Двум княгиням не место под одной крышей. Отныне Анна Дмитриевна - княгиня Тверская, а я удалюсь в монастырь и буду молиться за вас.

[1] Синий камень – крупный камень на берегу Плещеева озера (около 12 тонн), после дождя меняющий цвет от серого к синему. Объект поклонения мерян и древних славян- язычников, в наше время признан объектом культурного наследия

[2] День Михаила Архангела – по новому стилю 21 ноября

1295-1301 годы. Кто же на съезд без кольчуги ходит!

- Как думаешь, владыка, что Великий князь затевает? – спросил Михаил Тверской у епископа Андрея и протянул ему свиток, полученный накануне. - Что за съезд такой, и стоит ли мне на него ехать?

Андрей прочитал послание и задумался. Михаил терпеливо ждал. После совместной поездки во Владимир князь стал считать епископа своим другом и высоко ценил его мнение.

- Мне известно, - сказал Андрей, возвращая депешу, - что во Владимир по поручению хана прибыл Саранский епископ Измаил. Возможно, этот мудрый человек уговорил Великого князя покаяться и договориться о мире со всеми князьями Владимирской Руси. За тем и собирают.

- Может и так, - засомневался Михаил, - а может, Андрей Городецкий какую подлость задумал. Ладно, поеду. Но латы одену и меч на всякий случай с собой захвачу.

Участники съезда один за другим входили в парадную палату, в дальнем конце которой стоял трон под прорезным шатром, ожидавший Великого князя.

Прибывшие занимали места на длинных скамьях, установленных вдоль правой и левой стены. Михаил Тверской, Даниил Московский и Иван Переславский сели рядом ближе к выходу и настороженно озирались по сторонам, не спуская ладоней с рукояток мечей. Напротив них расположились сторонники Андрея Александровича во главе с седовласым Федором Ярославским, уже успевшим помириться с Великим князем. Рядом с Федором примостился Константин Ростовский, приходившийся Анне, жене Михаила, дядей.

Великий князь появился из мало заметной дверцы в задней стене и взгромоздился на трон. Следом за ним прошествовали Владимирский епископ Симеон, Саранский епископ Измаил и ханский посол. Оба владыки и ордынец заняли оставленные для них почетные места возле трона.

- Все в сборе. Начнем с Божьей помощью, - объявил Андрей Александрович.

Великий князь дождался тишины и продолжил:

- Мы привыкли решать наши споры на поле брани. Но с этой дикостью пора кончать. С сегодняшнего дня будем спорные дела решать миром с помощью голосования.

Князья удивленно переглянулись и пожали плечами. Великий князь объявил:

- Сегодня нам предстоит разрешить спор о владении Переславлем-Залесским.

Иван Дмитриевич среагировал мгновенно:

- О чем тут спорить – Переславль мой!

- Черта-с-два! – энергично ответил сидящий напротив Федор Ярославский и выставил кукиш прямо под нос Ивана.

- Прошу не богохульствовать! – подал голос епископ Симеон.

Собравшиеся оживились. Все заговорили разом, некоторые повскакивали с мест.

- Тихо! – заорал Великий князь и постучал посохом. Князья нехотя вернулись на свои места и замолчали.

- Судите сами, - строгим голосом продолжил Андрей Александрович. - Я обещал Переславль моему брату Дмитрию за его отказ от Великого княжения. Дмитрий умер, не доехав до города. Таким образом, наша сделка не состоялась. Переславль по-прежнему мой, а Иван там сидит незаконно. Предлагаю вышвырнуть его вон. Кто готов меня поддержать, поднимите руки.

Михаил Тверской вскочил и стукнул себя кулаком в грудь:

- Я с тобой говорил от имени князя Дмитрия. Ты сказал, что уступаешь Переславль, и мы пожали руки. Дело сделано. Иван - законный наследник и никуда не уйдет.

- А-а-а! – заорал Федор Ярославский, потрясая седой бородой. – Так это ты та гнида, из-за которой я лишился Переславля! – и, выхватив меч из ножен, бросился на Михаила.

Тверской князь в свою очередь поднял меч, обороняясь. Звон клинка о клинок сработал, как сигнал, по которому все князья обнажили мечи.

- Ты чего ж, щенок, на старика нападаешь! – заорал Константин Ростовский и в свою очередь кинулся на Михаила.

- Двое на одного! Наших бьют! – воскликнул Даниил Московский и вместе с Иваном Переславским бросился в гущу схватки. Остальные участники съезда последовали их примеру. Лязг стали сопровождался отборной бранью, которую на время заглушил грохот опрокинувшейся скамьи.

- Побойтесь Бога! Остановитесь Христа ради! – заклинали оба епископа, прижимаясь к стене и поднимая вверх наперсные кресты.

Великий князь стучал посохом, требуя соблюдать порядок, а потом ушел, не дожидаясь развязки. Его совесть была чиста. Он честно сделал попытку решить дело миром, а теперь пусть задиры пеняют на себя.

Ханский посол всем своим видом изобразил презрение к русским дикарям, не умеющим вести себя на курултае, и смачно плюнул на пол.

Епископ Симеон, не в силах больше выносить постыдное зрелище, набрал побольше воздуха в легкие и что есть силы заголосил:

- Именем Всевышнего, прекратите! Отлучу! Анафеме предам!

Князья, продолжая бросать на противников испепеляющие взгляды, неохотно убрали мечи в ножны. Увидев опустевший трон, они поняли, что съезд окончен, и потянулись к выходу.

Иван Переславский, Михаил Тверской и Даниил Московский, вспотевшие и раскрасневшиеся, вывалились из душных палат, жадно вдыхая свежий воздух.

- Спасибо, Михаил, - хлопнул друга по плечу Иван, - Если б не твоя поддержка, неизвестно, чем бы все это закончилось.

- Я всего-навсего сказал правду, - скромно ответил Михаил.

- А здорово ты огрел этого, Федора Ярославского! - рассмеялся Даниил. – Хорошо, что на нем кольчуга была ….

- Кто же на съезд без кольчуги ходит! – захохотал в свою очередь Михаил.

- Хватит ржать, - остановил приятелей Иван, - лучше подумайте, что мне теперь делать. Андрей задумал получить Переславль и не отступится, а я сдаваться не хочу.

- А ярлык у тебя есть? – спросил Даниил.

- Я как раз собирался к хану, - объяснил Иван, - а теперь боюсь. Как только я за порог, Андрей захватит город.

- Поезжай, не беспокойся, - заверил друга Михаил, - Мы сумеем защитить твои земли. Правда, Данила?

- Разумеется, - ответил Московский князь. – Мы не отдадим Андрею Переславль и заставим его с нами считаться.

После провала съезда Андрей Александрович еще сильнее захотел получить Переславль, от которого в свое время по глупости отказался.

Отъезд Ивана в Орду пришелся как нельзя кстати. Взять город в отсутствии князя казалось Андрею делом несложным и гораздо более привычным, чем какое-то голосование. Великий князь повел войско на Переславль, подошел к берегу Колокши[1], но с удивлением заметил на другой стороне реки ставку неведомого противника, а вскоре получил послание.

«Мы, Московский князь Даниил Александрович и брат его, Тверской князь Михаил Ярославич, стоим здесь по воле законного князя Переславского, и тебе на Переславль идти не позволим».

Великий князь прочитал послание, плюнул и повернул назад. Воевать против Твери и Москвы он был не готов. Но союз трех бунтовщиков решил разрушить во что бы то ни стало.

Уже два года Анна была Тверской княгиней. Но этой ночью ей опять приснился родной Ростов. Будто стоит она на берегу озера Неро[2], вокруг тишина и благодать. Внезапно небо прочертила молния, а вслед за ней раскаленное солнце с шипением и треском пробило озерную гладь.

Анна проснулась и села на постели. Треск не прекратился и дым щипал глаза.

- Горим! – что есть мочи заорала княгиня.

Дворец сразу ожил и пришел в движение. Михаил схватил Анну за руку и потащил сквозь задымленные палаты. Княгиня в одной сорочке с непокрытой головой выскочила во двор и только тогда позволила себе вдохнуть полной грудью.

- Боже мой! Ничего не успели вынести! Шубы, одеяла, ожерелья – все в огне, все пропало! – причитала Анна, растирая кулаком сажу по мокрым щекам.

- Не беда, главное, сами живы, - зашептал ей на ухо Михаил. - Скоро дань соберем, отстроимся. Соорудим дворец лучше прежнего.

Анна прижалась к мужу и почти перестала дрожать, как вдруг услышала за спиной:

- Чует мое сердце, проклятье над этим домом.

Оглянувшись, княгиня увидела свою старую няню.

- Зачем ты, бабушка, ерунду бормочешь? - сказала она сердито. - Разве у нас в Ростове пожаров не бывает?

Старая Агафья, как будто, и не слыхала. В ее неестественно расширенных зрачках плясали языки пламени, а бескровные губы шептали:

- Беда будет, смерти будут, не от Бога, а от злых людей.

- Странная она какая-то сегодня, - поежилась Анна.

- Прочь поди! - прикрикнул на старуху Михаил.

Агафья вздрогнула, словно проснулась. Заморгала глазами и покорно отошла в сторону.

Слава Богу, сгорел только княжеский дворец, остальной город не пострадал, а деньги в казне водились. Михаил приказал возвести для себя и молодой жены хоромы вдвое больше прежних.

Анна ходила из одного помещения в другое, осваиваясь в новых покоях, наслаждаясь их чистотой и запахом свежего дерева. Неожиданно она остановилась, повернулась к мужу и спросила:

- А хоромы для наших детей ты предусмотрел?

- Будут дети – будут и хоромы, - легкомысленно ответил Михаил.

- Уже через полгода понадобятся,- загадочно улыбнулась Анна.

Михаил не сразу понял намек, а когда до него дошло, подхватил жену на руки и закружил.

- Ура! У меня будет наследник!

- А может, девочка?

- Тоже хорошо.

Михаил поставил жену на пол и, глядя ей в глаза, признался:

- К сожалению, Анюта, я должен уехать. Ненадолго.

- В Орду? – испугалась Анна.

- Нет, что ты. Всего-навсего в Новгород. По зимней дороге мигом обернусь. Подарки привезу. И тебе и нашему малышу.

- А тебе обязательно самому ехать? – спросила погрустневшая Анна. – Бояр отправь.

- Дело очень важное! – глаза Михаила загорелись. – Я тебе еще не говорил, но новгородцы отказали Андрею Городецкому и позвали на княжение Данилу Московского. Представляешь? Это наша победа! Я хочу не теряя времени заключить союз с Новгородом. Если мы все вместе будем против Андрея, то рано или поздно этот гад потеряет Великий престол.

Всю зиму Анна одна просидела в тереме. Михаил задержался в Новгороде и вернулся только с первой капелью.

- Можешь, Аннушка, меня поздравить, - сказал он, поднимаясь на крыльцо. - Все получилось. Я заключил союз с Новгородом.

Михаил обнял жену и улыбнулся, но как-то кисло.

- Что с тобой? – забеспокоилась Анна. – Уж не заболел ли?

- Ерунда, - отмахнулся Михаил, - устал в дороге, только и всего.

Он вошел в сени, скинул тулуп и поежился:

- Прикажи медовухи подать, что-то холод меня прошибает.

Княгиня усадила мужа за стол, уставленный яствами, специально приготовленными к его приезду. Но князь лишь слегка поковырял запеченного гуся и побрел в опочивальню, велев посильней натопить печь. Он повалился на перину и закрыл глаза. Анна потрогала его лоб и в ужасе отдернула руку:

- Да у тебя жар!

Княгиня велела принести ушат с водой и полотенца. Прикладывала мокрые тряпки к раскаленному лбу Михаила и молилась святому Пантелеймону-целителю, но князю становилось все хуже.

Всю ночь он метался в бреду. Утром позвали знахаря. Врачеватель приготовил отвар из липового цвета, ромашки и подорожника. Напоил им больного и сделал примочки. Лучше от этого Михаилу не стало.

- Ах, голубка моя, проклятье на этом доме, - заголосила старая Агафья. - Не спасет зелье князя. Позволь мне сходить за священником.

- Помолчи! - оборвала ее Анна. - Мой муж поправится, и нечего тут каркать.

При этом княгиня так глянула на свою няньку, что старуха вжала голову в плечи и мышью юркнула за дверь.

Знахарь оттянул страдальцу нижние веки, покачал головой и неуверенно предложил попробовать пиявки. Не встретив возражений, он отправился на пруд ловить поганую живность.

От пиявок Михаилу лучше не стало. Позвали епископа. Владыка с состраданием посмотрел на лежащего в забытье Михаила и совершил соборование.

Весть о том, что князь при смерти, облетела всю Тверь. Во дворец примчалась взволнованная Софья. Игуменья склонилась над постелью брата, а потом глянула на измученную Анну, на ее округлившийся живот и сказала:

- В твоем положении надо больше отдыхать. Иди и поспи. Я посижу с Михаилом.

Анна пыталась протестовать, но как только коснулась подушки, провалилась в сон и проспала почти сутки. Встав с постели, поспешила к мужу, моля Бога, чтобы он не покинул этот мир без нее.

Заслышав шаги Анны, Софья, сидевшая у постели больного, обернулась и тихо сказала:

- Спит. Жар прошел. Теперь точно поправится.

Через три дня Михаил уже сидел на кровати, лопал большой ложкой уху из ерша, отпускал шуточки и вовсю гонял своих бояр и слуг:

- Ишь, разбаловались без меня, бездельники!

А через пару месяцев Анна родила сына, которого назвали Дмитрием. Она чувствовала себя совершенно счастливой и не преминула заметить своей старой няньке:

- Видишь, нет никакого проклятья. А тебе вечно черти мерещатся.

Прошел год. Анна родила дочь, которую назвали Федорой. А к князю Михаилу приехали послы из Новгорода и просили помочь против шведов, которые обнаглели настолько, что построили свою крепость при впадении Охты в Неву.

Михаил ухватился за возможность проявить себя в схватке с иноземным врагом и тем самым закрепить свои позиции в Новгороде. Строя далеко идущие планы, он повел тверское войско к берегам Охты, но там его ждало сильное разочарование. Хитрые новгородцы обратились за помощью не только к Тверскому князю, но и к Великому князю Владимирскому. Андрей Александрович среагировал быстрее Михаила. С его помощью раздражавшая новгородцев шведская крепость была взята и разрушена еще до подхода тверитян.

Возмущению Михаила не было предела. Новгородцы открыто наплевали на заключенный с Тверью союз и спелись с тем, против кого обещали быть заедино.

Злой и усталый, Михаил вернулся домой. Удивился, что жена не вышла его встречать, и нашел ее в слезах у свежей могилы малютки Федоры.

Михаил подошел к жене, обнял и неуклюже попытался утешить:

- У нас, Анюта, уже есть здоровый сын, и, я уверен, будут еще дети.

Князь произнес еще много ласковых и бесполезных слов, но вдруг услышал за спиной старческий дребезжащий голос.

- Проклятье… Проклятье над этим домом…

Князь резко обернулся, заорал:

- Прочь, ведьма, с глаз моих долой!

- Она не виновата, - вступилась за няньку Анна, но Михаил вне себя от ярости замахнулся на старуху.

Агафья чудом увернулась от тяжелой княжеской руки и поковыляла в свою каморку, неразборчиво бормоча себе под нос зловещие предсказания.

Спустя неделю Михаил сказал своей жене, что снова уезжает. На этот раз совсем недалеко, в Дмитров.

- Как добрался? – спросил Иван Переславский, обнимая Михаила на княжеском дворе в Дмитрове.

- Нормально, только жарко слишком. Июнь нынче погожий.

- Так заходи скорей, попей кваску, охладишься.

- И все же, сначала объясни, что случилось. Зачем ты звал меня, да еще так срочно?

- Жду Великого князя Андрея Александровича, - со значением ответил Иван. - Он хочет говорить с нами.

- С нами?

- Со мной, с тобой и с Даниилом Московским.

Михаил недовольно поморщился.

- Неужели ты готов мириться с тем, кто довел до смерти твоего отца?

- А почему нет, – пожал плечами Иван. – Ведь Андрей мой родной дядя, и он сам сделал первый шаг к примирению.

Четверо князей сидели за обильным столом. Гостеприимный хозяин постарался на славу. Здесь были и лебеди с брусникой, и баранина с клюквенным взваром, и осетры с хреном и много еще всякой всячины.

Во главе стола восседал Великий князь Андрей Александрович. По правую руку от него – Иван Переславский и Даниил Московский. Михаила Тверского посадили по левую руку от Великого князя, напротив Ивана. Дальше по всей длине немалого стола разместились сопровождавшие князей бояре.

Все замерли в ожидании того, что скажет Великий князь, и даже строптивый Михаил Тверской обратился в слух.

- Я собрал вас здесь, потому что знаю: вы недовольны мной, - сказал Андрей Александрович. – Думаете, что я несправедливо отобрал власть у своего старшего брата и слишком много воли дал татарам, которых приводил на Русь. За свои грехи, я пред Богом отвечу, а всем вместе нам надо решить, как дальше жить. Ведь у нас и без наших распрей забот хватает. Дань собирается тяжело, хан вечно недоволен, а на границах неспокойно: то шведы лезут, то немцы, то Литва. А потому я и предлагаю, ради спокойствия на русской земле былые обиды забыть, а свои споры решать за столом. Таким, как сейчас.

Андрей старательно изобразил улыбку и развел руками, показывая на накрытый стол.

Иван Переславский окинул хозяйским глазом гостей, убедился, что все кубки наполнены красным греческим вином, специально припасенным для торжественного случая, и провозгласил:

- За мир и согласие между нами!

Князья и бояре дружно выпили до дна. Потом еще и еще. Из поварни тащили все новые яства. Чашники суетились, подливая вино. Языки развязались, участники съезда загалдели. Кто-то затянул: «Ой-люли-люли», остальные дружно подхватили.

- Как поживает моя свояченица Анна? – спросил Михаила Иван.

- Нормально, - ответил Михаил. – Тяжелая ходит, скоро родить должна. Бабки пророчат, что будет мальчик. А у тебя ведь наследника все еще нет?

Иван, задетый за живое и уже порядком захмелевший, недобро усмехнулся:

- А мне ведь Дмитрий Ростовский сначала твою Анну в жены предлагал. Только я, как взглянул на нее, вижу, что и ущипнуть-то там не за что.

Сидящие вокруг громко захохотали.

- Не смей болтать про мою жену! – заорал побагровевший Михаил, схватил со стола серебряное блюдо с черной икрой и запустил обидчику в лицо.

Возвращаясь в Тверь, Михаил пытался вспомнить, что было дальше. Его голова гудела, в ушах слышался звон летящей со стола посуды и грохот падающих лавок. Кажется, они с Иваном сцепились и катались по полу. Их разнимали. А потом – удар по голове и темнота.

Голова и сейчас трещала. То ли от проклятого вина, то ли от удара. Михаил потер ладонью затылок и отругал себя за несдержанность. Потом решил, что все бывает, что они с Иваном еще помирятся, и, в конце концов, Иван напросился сам.

Кто бы мог подумать, что всего через три года после памятной пирушки в Дмитрове из четырех присутствовавших там князей в живых останется один Михаил Тверской.

[1] Колокша – река во Владимирской области, приток Клязьмы

[2] Неро – озеро, на котором стоит Ростов Великий, крупнейшее озеро Ярославской области

1304-08 годы. Черту душу продам, но тверитянам Великое княжение не уступлю

Иван Переславский скоропостижно скончался, не дожив до тридцати пяти лет. Михаил так и не успел помириться с ним. Свои владения бездетный Иван завещал Даниилу Московскому, что неудивительно. Ведь Даниил был не только другом покойного, но и родным дядей.

Несмотря на искреннюю скорбь по поводу безвременной кончины племянника, Даниил не мог не порадоваться присоединению Переславля и Дмитрова к Московскому княжеству.

Отказавшись от мысли отобрать престол у старшего брата Андрея, Московский князь все силы бросил на расширение своих владений. А как иначе? Ведь у него, в отличие от Ивана, было девять сыновей, и всех он хотел обеспечить.

Воспользовавшись смутой в Рязанской земле, Даниил завладел Коломной[1], а Рязанского князя Константина посадил под замок и объявил, что не отпустит, пока тот не признает Коломну Московской.

Окрыленный успехом, Даниил нацелился на Можайск[2]. Но вмешалась судьба-злодейка. Даниил Александрович заболел и умер в возрасте сорока двух лет.

Московским князем стал его старший сын Юрий.

Преждевременная смерть родителя смешала все планы Юрия, разбила все его честолюбивые мечты. Отец не пережил старшего брата, не успел занять Великий престол, а значит он, Юрий, теперь исключен из списка тех, кто имеет право на Владимир.

Злой на весь мир, Юрий продолжил дело отца и захватил Можайск. Но эта победа послужила молодому амбициозному князю лишь временным утешением.

А судьба как будто смеялась над Юрием. Прошло немногим более года, и во Владимире скончался Великий князь Андрей Александрович. Подумать только! Если бы его отец протянул еще каких-нибудь полтора-два года, все бы было для Юрия по-другому, а теперь Владимир достанется Тверскому князю, и сыновья этого Михаила получат право в будущем занять Великий престол.

«Ну, уж нет, - скрипел зубами Московский князь, - черту душу продам, но тверитянам Великое княжение не уступлю».

Михаил Тверской о коварных планах Юрия Московского не подозревал. Он был уверен, что является единственным законным претендентом на Великое княжение Владимирское, и видел, что окружающие считают также.

Митрополит Максим дал ему свое благословение. Воевода Акинф Гаврилович, бывший правой рукой Великого князя Андрея, вместе со своими сыновьями уже перебрался на службу в Тверь. Оставалось получить ярлык от хана и можно занимать Великий престол. Михаил был уверен, что препятствий на пути во Владимир у него не будет.

Перед отъездом в Орду Михаил заглянул в Афанасьевский монастырь, чтобы проститься с сестрой.

- Ох, горе у нас, горе, - запричитала сестра Евфросинья, пропуская князя в скрипучую калитку. – Захворала наша матушка, да так тяжко, что уж третий день не встает.

- Как? Что случилось? Почему мне сразу не сказали? – воскликнул Михаил и ускорил шаг, направляясь в келью настоятельницы.

Софья металась в жару и в бреду. Михаил привел к ней лучшего лекаря, а своим боярам объявил: «Вот установится зимник, тогда и двинемся в путь».

Затрещали морозы. Волга замерзла. Михаил каждый день ходил в Афанасьевский монастырь. Софья говорила, что брату незачем о ней беспокоиться, что ее окружают заботливые сестры, а он – князь и у него есть дела поважнее. Но Михаил видел, как она слаба и бледна. Он не мог ее такую оставить. Он снова отложил поездку, а боярам сказал, что отправится на ладье, как только Волга очистится ото льда.

В это время Юрий Московский со своими боярами уже мчался в Сарай.

Весна наступила ранняя и дружная. Волга, взломав ледяной панцирь, поднялась до самых стен Афанасьевского монастыря. Софья, всю зиму не покидавшая келью, попросила Михаила вывести ее на берег. Брат и сестра стояли рядом и провожали взглядом льдины, которые с бешеной скоростью, наползая одна на другую, неслись к Каспийскому морю.

- Поезжай и ты, - сказала Софья брату. – Сам видишь, мне уже лучше. Я буду ждать тебя и молиться за тебя. А ты упускать Великое княжение права не имеешь.

В первый день мая тверитяне собрались на пристани. Михаил дал последние указания воеводе Акинфу Гавриловичу, на которого оставлял свое княжество, а потом подошел к жене.

Сарафан княгини раздувался колоколом. Она опять была беременна. С правой стороны за ее юбку держался шестилетний сын Дмитрий, а с левой – Александр, которому недавно исполнилось четыре года.

Михаил пообещал, что скоро вернется, что привезет детям урюк и изюм, получил благословение от епископа Андрея и поднялся на борт ладьи, готовой отправиться в долгий путь вниз по Волге.

Последний участок пути Михаил со спутниками преодолели верхом и, наконец, въехали в огромный и многоязыкий город, окруженный вместо городской стены загонами, в которых доили кобылиц и разливали в меха[3] знаменитый кумыс.

Миновав шатры, базары и постройки из желтого кирпича, князь со свитой добрался до русского квартала. Здесь хотя бы стояли нормальные бревенчатые избы, и рядом с ними высилась церквушка с православным крестом. Вот только возле паперти рос диковинный куст с ярко-розовыми цветами, а солнце палило нещадно. Михаил взмок под кафтаном и мечтал о баньке с веником. Но вспомнил, что мыться и стирать одежду здесь запрещено под страхом смерти, почесал шею и печально вздохнул.

Михаил спешился, мечтая скинуть кафтан и растянуться на лавке. Но не успел он сделать и пары шагов, как с удивлением услышал свое имя и обернулся. Посреди улицы, подбоченясь и широко расставив ноги, стоял дюжий парень лет двадцати в богатой русской одежде. Из-за его спины выглядывали еще несколько молодчиков. Вид у всех был крайне недружелюбный.

- Ты кто такой? – спросил его Михаил.

- Я – Московский князь Юрий Данилович, - ответил незнакомец. – А очень скоро стану Великим князем Владимирским, о чем и пришел тебе сообщить.

- Ты? Великим князем? Белены объелся? – пошел в наступление Михаил. - С какого это перепугу хан даст тебе ярлык?

- Ха-ха-ха! – рассмеялся Юрий. – Даст, не сомневайся. Пока ты бока чесал, я с Тохтой уже обо всем сговорился.

У Михаила появилось нехорошее предчувствие, и он уже не так уверенно произнес:

- Ты ведь даже не сын Великого князя.

От этих слов Юрий скривился, как будто ему наступили на больную мозоль, но тут же гордо вскинул голову и ударил себя в грудь кулаком:

- Я - внук Александра Невского! Мой дед - Великий князь и великий полководец, имя которого прославится в веках. А твой отец - неудачник, с позором изгнанный из Новгорода. Любитель ловить зайцев и гоголей на общественных землях. Одно название, что Великий князь.

Московские бояре, стоявшие за спиной Юрия, все, как один, захохотали, держась за трясущиеся животы.

Михаил вскипел. Сжав кулаки, он пошел на Московского князя, но тверской боярин Давыд его остановил.

- Опомнись, Михаил Ярославич. Хан узнает – рассердится.

- Как хан решит, так и будет, - сказал сопернику Михаил, после чего пошел в дом, приказав своим людям следовать за собой и с москвичами не связываться.

В назначенный день соперники с разных сторон подошли к ханскому шатру. Не глядя друг на друга, переступили золотой порог и преклонили колено перед ханом, сидевшем на золотом троне в окружении жен и приближенных.

- Как я понял, - произнес Тохта, - вы оба жаждете получить ярлык на Великое княжение. Я готов вас выслушать. Ты, - хан ткнул пальцем в Михаила, - старше, ты и начни. Говори, почему я должен дать ярлык тебе, а не ему.

Михаил разъяснил, что он старший в роду и сын Великого князя.

После этого Юрий начал рассказ о своем замечательном деде.

- Хватит! - оборвал его Тохта. – Мне ваши предки не интересны. У нас в Орде тоже каждый третий мнит себя чингизидом[4]. Сделаем просто и справедливо. Кто пообещает мне больше дани, тот и получит ярлык. Но если пообещает и не заплатит – шкуру спущу. Все понятно? Предлагайте, я жду.

Тохта откинулся на спинку золотого трона и с наслаждением ждал исхода затеянного им торга. Его азартные жены оценивающе смотрели на Юрия и Михаила, хихикали и заключали друг с другом пари.

Михаил вспотел от волнения, а во рту у него пересохло. Он считал своим долгом получить ярлык во что бы то ни стало. Ведь на его стороне русское право и митрополит Максим. К тому же Тверь богаче Москвы.

Тверской князь набрал побольше воздуха в легкие и, мысленно перекрестившись, выпалил такую цифру, что у присутствующих глаза на лоб полезли. Юрий позеленел от злости, но стиснул зубы и опустил глаза, чтобы скрыть недовольство от хана.

Почувствовав себя победителем, Михаил осмелел и рискнул обратиться к Тохте:

- Позволь мне, великий хан, самому собирать дань со всех подвластных Великому княжению земель. Тебе незачем посылать баскаков в каждое княжество. Я все сделаю сам. А ты получишь свою долю. Ровно ту, которую я тебе обещал.

- А ты не прост, - заметил Тохта, с новым интересом присматриваясь к Михаилу. – Что ж так и быть. Рязань пока не трожь. А с остальных собирай. Справишься – отблагодарю, а нет – сам знаешь. Шкуру спущу, да и голову на плечах не оставлю.

Михаил снова преклонил колено, но голос его звучал твердо:

- Не сомневайся, мой господин, я свое слово держу.

Ладья доставила новоиспеченного Великого князя к Тверской пристани. Михаил сошел на берег и направился к Волжским воротам. Он бодро шагал и насвистывал веселую песенку. Еще бы! Как и его отец, он в тридцать три года стал Великим князем, а дома ждет любимая жена и сыновья.

На княжеском дворе Михаил увидел Анну, подхватил на руки и закружил, крича:

- Аннушка! Ты теперь Великая княгиня Владимирская! Прикажи накрыть столы. Гуляем!

На лице Анны не появилось ответной улыбки, а на глаза навернулись слезы. Михаил поставил жену на землю, окинул взглядом ее стройную фигуру и, холодея, спросил:

- Что с младенцем?

- С твоим сыном все хорошо, - заверила Анна. – Мальчика уже окрестили и нарекли Константином. А вот твоя сестра…

- Софья?! Она жива?

- Увы, - вздохнула Анна, - сегодня девятый день, как преставилась. Все хотела тебя дождаться, да не судьба. В обители, в церкви святого Афанасия похоронили.

- Так, - быстро поменял свои планы Михаил, - я сейчас переоденусь и в монастырь. Сегодня будем поминать Софью, а уж завтра гуляем. Да так гуляем, чтобы небо дрожало, и в Москве было слышно!

В просторной трапезной собрались на пир все тверские бояре. Пока чашники разливали мед, Михаил оглядел присутствующих и с недоумением заметил, что не видит воеводы Акинфа Гавриловича, на которого возлагал столько надежд.

- Где ваш отец? – обратился князь к сыновьям Акинфа.

- Наш отец, - ответил Федор, - хотел к твоему приезду вернуть в Великое княжение Переславль, да не тут-то было. Засел там Иван Данилович, брат Московского князя. Отец со своей дружиной пошел на штурм, но сам голову сложил, да и от дружины мало что осталось.

- Мы с братом тоже были там, - добавил Иван. - Чудом ноги унесли, а отца уберечь не сумели.

- Поторопился Акинф, - с горечью произнес Михаил, - Светлая ему память. Но я обещаю, клянусь, его смерть москвичам даром не пройдет. Московский князь Юрий и его братец Иван много мнить о себе стали, за что и будут наказаны. Но это завтра, а сегодня – возрадуйся, Тверь! Великий престол наш. Гуляем!

- Есть еще одна новость, - сообщил Федор, после того, как полные кубки были выпиты до дна, чашники побежали в погреб, а из поварни принесли новую смену блюд.

- Что вы тут еще без меня учудили? – недовольно спросил Михаил. - Вроде все остальные за столом. Неужели мы кого-то еще потеряли?

- Не потеряли, а приобрели, - загадочно произнес Федор. – У нас брат Юрия Московского, Борис, под замком сидит.

- Ничего себе! – удивился Михаил. - А как он у нас оказался?

- Очень просто, - ответил Федор. – Он, наглец, отправился в Кострому. Хотел там сесть на престол. Мы не дали, схватили и привезли в Тверь.

- Так зови его к нам за стол! – приказал князь. – Посмотрю, что это за Борис.

Федор мгновенно вскочил, а вскоре вернулся вместе с московским князем, которому на вид было лет восемнадцать, не больше. Оказавшись на чужом пиру, пленник неуверенно переминался с ноги на ногу и настороженно озирался по сторонам.

- Иди сюда, садись со мной рядом, - велел ему Михаил, - Пей мед за мое здоровье и не бойся. Завтра я тебя отпущу. Езжай в свою Москву и передай Юрию, что я, законный Великий князь Владимирский, требую от него подчинения, а в противном случае пойду на него войной.

Михаил исполнил все, как обещал. Отпустил Бориса и пошел на Юрия. Москвы не взял, но вернул в Великое княжение многострадальный Переславль-Залесский.

Юрий Московский потерю Переславля воспринял, как пощечину. Теперь он не просто хотел получить Великий престол, он всей душой возненавидел Тверского князя и жаждал отомстить ему за нанесенное оскорбление.

Юрий строил планы мести, один изощренней другого, и, не имея возможности их немедленно осуществить, срывался на всех, кто попадался под руку.

Михаил Тверской тоже свое столкновение с Юрием не забыл, и желание взять Москву у него не пропало. Но у Великого князя были дела поважнее. Он пообещал хану наладить сбор дани со всех подвластных земель, да еще отправлять в Орду весьма немалую сумму. Пришло время обещания выполнять. А тут, как назло, строптивые новгородцы отказались признавать над собой его власть и прогнали тверских наместников.

Михаил беседовал с епископом Андреем, когда молодой воевода Федор Акинфович, занявший место своего погибшего отца, засунул голову в полуприкрытую дверь.

- Извини, князь, но дело срочное. У ворот столпотворение. Приехали московские князья со своими дружинами. Рвутся к тебе.

- Князей – ко мне, а воинов московских – держать за оградой и глаз с них не спускать, - распорядился Михаил.

Воевода вернулся вместе с двумя молодыми людьми в богато расшитых кафтанах. В одном из них Тверской князь узнал своего недавнего пленника.

- Борис Данилович! Что-то ты к нам зачастил. Неужто, в Москве тебе скучно?

- Не скучно, а страшно, - признался Борис. - И мне, и брату моему Александру, который со мной приехал.

- Так и есть, - подтвердил Александр. - Напугал нас брат Юрий.

Александр сделал большие глаза и страшным шепотом добавил:

- Видно, демон в него вселился.

- Я с первого взгляда понял, что Юрий не в себе, - заметил Михаил, а епископ Андрей спросил с профессиональным интересом:

- В чем одержимость вашего брата выражается?

- Он Константина Романовича казнил, - чуть слышно произнес Александр.

- Кто такой этот Романович? – не понял Михаил.

- Если позволите, я все расскажу по порядку, - вызвался Борис, - только ты уж, Михаил Ярославич, нас, как в сказке, сначала напои и накорми. А то мы с дороги, а Санька до сих пор дрожит. Ему чаша-другая меда совсем не помешают.

За уставленным яствами столом москвичи пришли в себя и порозовели.

- Так кто такой Константин Романович? – повторил свой вопрос Михаил.

- Рязанский князь, - с набитым ртом ответил Борис, а когда дожевал, то начал издалека:

- Наш отец, в свое время Рязанского князя под замок посадил. Ничего худого против него не мыслил. Обещал отпустить, как только тот признает Коломну Московской. Но Константин Рязанский заупрямился, а наш отец скончался, царство ему небесное. Так и получилось, что Константин Романович у нас остался, и все про него забыли.

- Это я сдуру напомнил Юрию про Рязанского князя, - признался Александр. – Думал, Юрий его отпустит, а я доброе дело сделаю. А он ни с того ни с сего велел Константина Романовича казнить. А когда я возразить решился, так на меня ногами затопал, так слюною забрызгал и так глазами вращал… До сих пор жутко.

Александр поежился и залпом выпил кубок медовухи.

- Вот мы ноги от греха подальше и унесли, - закончил рассказ Борис. - Ведь если он Рязанского князя за просто так казнил, то и нас, не моргнув глазом, прикончить может.

- Так-так-так, - постучал пальцами по столу Михаил, осознавая, как фантастически ему повезло. – Юрий совершил преступление. Я как Великий князь обязан его покарать. Я объявляю поход на Москву! А вы, - обратился Михаил к москвичам, - готовы меня поддержать против Юрия?

- За тем и приехали, - с готовностью отозвался Борис. – Наш брат повредился головой и княжеством управлять не способен. А я, если сяду на Московский престол, спорить за Владимир с тобой не стану.

Тверской князь снова пошел на Москву и снова не смог ее взять.

Осада затянулась. Борис и Александр отправились на переговоры.

- Вы чего ж, предатели, от меня сбежали? – набросился на братьев Юрий.

Борис с Александром виновато потупились.

- Бес попутал. Напугал ты нас, когда Романыча... того…

- Саньке верю, а тебе, Борис, - нет, - рявкнул Юрий. – Знаю, что сговорился с Тверским князем меня с престола скинуть.

- В мыслях не было! – воскликнул Борис, глядя на старшего брата как можно более честными глазами.

Неожиданно Московский князь сменил гнев на милость.

- Хоть вы и дураки безмозглые, - сказал он братьям, - но все же мне родные. А потому открою вам секрет: Михаил Городецкий на ладан дышит, а сыновей у него нет. Будете мне честно служить – дам после его смерти одному из вас Городец, а другому – Нижний Новгород. Ну как, договорились?

- А не обманешь? – спросили хором Борис и Александр и, получив утвердительный ответ, с радостью помирились со своим старшим братом.

Михаил Тверской был вынужден отвести войска от Москвы и уступить Московскому князю Переславль-Залесский.

После заключения мира с Москвой, Михаил отправился в Новгород. В результате долгих и трудных переговоров новгородцы признали его своим князем.

Успех в Новгороде окрылил Михаила. Он стал называть себя Великим князем Всея Руси.

Юрий Московский не возражал. Он ждал своего часа.

[1] г. Коломна – ныне город областного подчинения в Московской области

[2] г.Можайск – ныне город областного подчинения в Московской области

[3] Меха – мешок из шкуры животного

[4] Чингизид – прямой потомок Чингис-хана, основателя и первого кагана Монгольской империи

1311-13 год. И тебя и людей твоих ждет отлучение от церкви и Божья кара!

Через три года Михаил Андреевич Городецкий на радость своим двоюродным братьям скончался. Александр Данилович до этого счастья не дожил, зато Борис, не теряя времени, отправился в Нижний Новгород занимать престол, а московские бояре поехали в Орду за ярлыком для Бориса.

- Вот ведь жадные прохвосты! – воскликнул Михаил Тверской, узнав о происках москвичей. - Знают ведь, что по закону имущество не имеющего наследников князя должно перейти в Великое княжение. Ан нет. Свои лапы тянут. Ничего, я наведу порядок. Не видать москвичам ни Городца, ни Нижнего.

Прикажешь всей силой идти на Нижний? - спросил князя воевода Федор Акинфович.

- Даже и не знаю, - ответил Михаил. – Если хан даст Борису ярлык на Городец и Нижний, то никакие наши военные успехи не помогут.

Князь задумчиво теребил бороду. Воевода терпеливо ждал.

- Собирай войско, - отдал приказ Михаил. - Его поведет мой сын Дмитрий. С твоей помощью, разумеется. А я с малой дружиной поеду в Орду и постараюсь убедить Тохту в своей правоте.

Князь раздал указания и уехал. Федор собирал войско. Двенадцатилетний Митя с воодушевлением готовился к своему первому походу.

Юный княжич старательно рубил мечом установленные во дворе соломенные чучела, скакал галопом вдоль Волги на коне и бил из лука по воронам. А по ночам, лежа в постели, представлял, как сразится с самим князем Борисом, как выбьет меч из его жадных рук, как Борис будет молить о пощаде, а он, Дмитрий, великодушно сохранит ему жизнь, разумеется, в обмен на отказ от Городца и Нижнего.

Наконец тверское войско было собрано и построено в походном порядке. Митя вскочил в седло и занял свое место впереди колонны, рядом с треугольным стягом с изображением Святого Спаса.

Анна умильно прослезилась, глядя на внезапно повзрослевшего старшего сына, и еще сильнее прижала к себе младшего, Васеньку, которого держала на руках. Средние сыновья, Саня и Костик, смотрели на старшего брата с нескрываемой завистью.

Митя, как и положено полководцу, на прощанье коротко взмахнул рукой, натянул поводья и цокнул языком, приводя в движение доверенные ему полки.

В это время Юрий Московский въезжал во Владимир, чтобы встретиться с митрополитом Киевским и всея Руси Петром, сменившим на этом посту почившего в Бозе Максима.

- Благослови, владыка, - смиренно произнес Юрий, входя в митрополичью палату.

- Бог благословит, - отвечал ему Петр, - а ты садись, раздели мою скромную трапезу и расскажи, что там в Москве нового.

- Неспокойно мне, - пожаловался Юрий митрополиту. - Михаил Тверской хочет у меня Городецкое наследство отобрать. Сам поехал к Тохте, а войско свое отправил на Нижний Новгород.

- Да уж, этот Михаил многим жить мешает, - согласился Петр. – Он ведь и в митрополиты своего человека пытался пропихнуть, но за меня сама Божья Матерь вступилась.

Владыка со значением поднял глаза к потолку. Юрий почуял что встретил единомышленника и заговорил откровенно:

- Благослови меня, владыка, против Михаила. Хочу разбить его войско на пути к Нижнему. Сына его малолетнего, которого он во главе рати поставил, в плен хочу захватить и за жизнь княжонка потребовать от Михаила отказаться от Владимирского престола.

Лицо митрополита помрачнело.

- Нет на это моего благословения. Не позволю кровь православных зря проливать.

Юрий скорчил недовольную гримасу.

- Предлагаешь мне смириться по-христиански? Отдать Нижний Новгород Михаилу?

- Есть много способов достичь желаемого, - ответил Петр. – И слово Божье сильнее меча бывает.

- Божьим словом тверское войско не остановишь, - проворчал Юрий.

- Это мы еще посмотрим, - загадочно улыбнулся митрополит.

Московский князь понял, что больше он здесь ничего не добьется, благодарил владыку, откланялся и вернулся в Москву.

Тверская рать во главе с княжичем Дмитрием подошла к Владимиру и остановилась на ночлег.

Митя, все еще пребывая в восторженном состоянии, обживался в походной палатке.

- Дмитрий Михайлович, к нам гости! – доложил дозорный и добавил шепотом: – Попы какие-то явились.

Дмитрий отбросил недогрызенное яблоко, нахлобучил шапку, вышел из шатра и стал, как подобает князю: подбоченясь правой рукой и выставив вперед левое колено.

Всадники в рясах спрыгнули с коней и помогли выбраться из седла седобородому старцу в белом клобуке и мантии со скрижалями.

Подошел воевода Федор, вгляделся в приезжих и присвистнул:

- Ба! Да это же сам Петр, митрополит Киевский и Всея Руси, к нам пожаловал.

Глаза юного княжича сами собой расширились, рот открылся, а руки опустились. «Подумать только! Сам митрополит!». Воевода, видя замешательство Дмитрия, выступил вперед:

- Благослови, владыка!

- Бог благословит, - ответил митрополит и подошел к оробевшему княжичу.

- Слушай меня, отрок, слушай внимательно, - сказал он голосом, от которого у Мити мурашки по коже побежали. - Не богоугодное дело ты затеял. Нет моего благословения русскую кровь проливать. Поворачивай назад со своим войском. А ослушаешься – и тебя и людей твоих ждет отлучение от церкви и Божья кара!

Тверские воины, обступившие княжеский шатер, испуганно закрестились.

Митя окончательно растерялся. При встрече с вооруженным противником он ни за что бы не отступил. Но перед Божьей карой чувствовал себя совершенно беспомощным.

- Федор Акинфович, что делать будем? – спросил он шепотом у воеводы.

- Ссориться с владыкой не стоит, - ответил Федор. - Вернемся в Тверь и дождемся Михаила Ярославича. Он – Великий князь, ему и решать. А нам с тобой лишний грех брать на душу ни к чему.

Так и сделали. Митя ехал домой, свесив нос до самой конской гривы. Он провалил важное задание. Не оправдал доверия отца. Теперь отец разгневается, младшие братья поднимут на смех, матушка будет жалеть. Как после этого жить на белом свете? Лучше уж сквозь землю провалиться.

Михаил Ярославич вернулся из Орды в прескверном настроении. С ханом разговора не получилось. Тохта твердил, что если князь Борис исправно платит дань, то пусть сидит в Нижнем Новгороде сколько захочет. Конечно, хану плевать и на русские законы и на справедливость, ему лишь бы свой ордынский выход получить.

Сердитый и усталый, Михаил, даже не переодевшись с дороги, вызвал старшего сына и рявкнул:

- Что случилось, Дмитрий? Ты почему не выполнил приказ и не дошел до Нижнего?

Митя, красный от стыда, упавшим голосом, запинаясь и перескакивая, поведал о приезде митрополита, обещанной Божьей каре и закончил словами:

- Прости, отец, если сможешь.

Михаил встал, подошел к сыну и примирительно положил руку ему на плечо.

- Не казни себя, ты не виноват. А вот то, что митрополит открыто встал на сторону Москвы, это действительно плохо.

Как ни устал Михаил с дороги, в эту ночь он долго не мог заснуть. Ворочался с боку на бок, вставал пить воду и стучал с досады кулаком в подушку.

- Ну что ты, Миша, так переживаешь? – сказала ему разбуженная Анна. – Да отдай ты москвичам этот Городец, чтоб он провалился.

- Ах, Анюта, - простонал Михаил, - сегодня Городец, завтра Великий Новгород, а там и до Владимира очередь дойдет. Пока митрополит с Московским князем заодно, мне спокойной жизни не будет.

- И все же утро вечера мудренее, а ночью надо спать, - резонно заявила Анна и повернулась к мужу спиной.

Михаил еще повздыхал, а потом заснул тяжело и беспокойно. Ему снилось, что владыка Петр предает анафеме все Тверское княжество. Тверь вместе с жителями проваливается в тартарары, а там уже вовсю веселится Юрий Московский, командующий хвостатыми чертями.

Михаил проснулся резко еще до рассвета. Стараясь не разбудить жену, спустил ноги с кровати, оделся и сотворил молитву. Вышел во двор и поспешил к епископу Андрею.

Андрей не спал. Он всегда вставал чуть свет. Но раннему визиту князя удивился и сразу понял, что дело чрезвычайно важное.

- Благослови, владыка, - сказал Михаил, - и научи, что делать. Если митрополит пристрастен и служит Московскому князю, как можно этому помешать?

- Вопрос не простой, - ответил епископ, - садись за стол, раздели со мной утреннюю трапезу, а я подумаю.

На столе появились овсяный кисель и горячий сбитень. Но ни гость, ни хозяин к еде не притронулись. Андрей размышлял. Михаил терпеливо ждал.

- Сговор Петра с Юрием не докажешь, - заговорил епископ. - Вот если пожаловаться патриарху на нарушения в церковной деятельности, тогда Петр может потерять свой пост.

- А есть нарушения? – оживился князь.

- Кто же без греха, - ответил епископ. - А Петр, например, освещал браки между родственниками в пятом и четвертом колене.

- А что, нельзя?

- До шестого нельзя.

Михаил помотал головой.

- Это не пойдет. Не очень понятно и скандала не вызовет. Что-нибудь еще знаешь?

- Петр увеличил денежные сборы за производство в церковный сан. Каждый, кто хочет быть епископом или дьяконом, обязан заплатить в церковную казну. Это правило существовало всегда, но нынешний митрополит так поднял расценки, что держись. Многие способные люди продвинуться не могут.

- Вот это то, что надо! – воскликнул Михаил и даже вскочил от возбуждения. – Деньги – это всегда интересно и, если покопаться, как следует, можно многое нарыть. Пиши в Константинополь. Обрисуй все это покрасочней. И не откладывай. Вот прямо сейчас бери пергамент и пиши.

Не успел Михаил успокоиться по поводу митрополита, как на его голову обрушилась новая беда.

В Тверь вернулись наместники, оставленные им в Новгороде. Сказали, что повздорили с посадником Семеном Климовичем. Семен настроил новгородцев против тверитян. Начались беспорядки. Наместникам пришлось спасаться бегством.

Великий князь отреагировал жестко. Захватил Торжок и Бежичи и велел не пускать в Новгород возы с продовольствием.

Михаил мерил шагами палаты в ожидании послов из голодающего Новгорода.

Наконец, привратник доложил:

- Прибыли новгородцы. Во главе с самим архиепископом Давыдом.

- Прекрасно, - оживился Михаил, - Пусть посидят в сенях, подождут. Я тоже ждал их достаточно долго.

Михаил хотел заставить послов мятежного города прочувствовать, что перед ними – законный Великий князь Всея Руси. Он велел зажечь в парадной палате все свечи и крикнул спальнику:

- Кафтан шитый золотом подай! И барму мне с самоцветами! И посох с золотым набалдашником!

Облачившись в парадные одежды, Михаил уселся на трон, покрыл поредевшие волосы шапкой с собольей опушкой, сжал тяжелый посох в руке и только тогда велел привратнику:

- Зови!

Епископ Давыд на сверкающий наряд князя внимания не обратил.

- Ты что, Михаил Ярославич, творишь?! – взревел он, приближаясь к трону. - Зачем не пускаешь обозы с хлебом?! Зачем русских людей голодом моришь?!

Михаил стукнул посохом об пол.

- Затем, что я - Великий князь всея Руси. Мои наместники действуют от моего имени, а вы бунтуете против них, а значит, против меня. Обещайте прекратить смуту, и я тотчас сниму все посты.

- Обещаем, как не обещать, - исподлобья пробурчал Давыд. - Ты нам выбора не оставил.

- А еще вы мне должны полторы тысячи гривен серебра за причиненное беспокойство, - объявил Михаил, закрепляя свою победу.

- Побойся Бога! – воскликнул возмущенный архиепископ.

- А вы боялись, когда гнали моих наместников!? – в свою очередь вскинулся Михаил. - То-то же. Разговор окончен и, надеюсь, у меня не будет больше повода идти войной на Новгород.

Как только за послами захлопнулась дверь, Михаил сорвал с себя душившую его барму, отбросил посох и вытер вспотевший под шапкой лоб.

- А не слишком ты с ними? – спросил князя присутствовавший при разговоре епископ.

- А как иначе!? – воскликнул Михаил. - Как мне объединить под своим началом русские земли? Как быть, если Юрий Московский постоянно путается под ногами и всех настраивает против меня, законного Великого князя? Кстати, то письмо, о котором я просил, ты в Константинополь отправил?

- Да, отправил, - ответил Андрей. - Написал, что брать мзду за поставление в церковный сан все равно что продавать благодать Святого Духа. Надеюсь, патриарх примет правильное решение.

- Хорошо бы, - вздохнул Тверской князь. - Нам, как воздух, нужен беспристрастный митрополит. Тогда и Юрий присмиреет, и с новгородцами будет проще договориться.

Следующая напасть свалилась также неожиданно, как предыдущая. Ордынский посол привез известие о кончине хана Тохты и объявил, что новый хан Узбек велит всем князьям явиться к нему для подтверждения ярлыков.

«Вот уж не вовремя», - подумал Михаил и сказал своему старшему сыну:

- До моего возвращения ты будешь за князя. Тебе помогут воевода Федор Акинфович и епископ Андрей.

- Я справлюсь, - обещал Дмитрий. - Но ты ведь скоро вернешься, отец?

Вместо ответа Михаил тяжело вздохнул.

- Ты не представляешь, - сказал он сыну, - сколько слов и серебра мне пришлось потратить, чтобы получить ярлык на Великий стол, сколько бессонных ночей я провел в Сарае. А теперь все начнется сначала. И Юрий Московский снова встанет на моем пути. А он с тех пор серьезно укрепился. Я не могу обещать тебе, что скоро вернусь. Но надеюсь, что здесь без меня ничего страшного не случится.

Митрополит Петр предавался своему любимому занятию. Быстрыми ударами кисти он наносил оживки[1] на охровый лик Богородицы. Узнав о том, что к нему рвется Московский князь, с неохотой отложил кисть и повернулся к вошедшему.

Юрий стремительно подошел к митрополиту.

- Благослови, владыка. Хочу попытать счастья у нового хана. Хочу просить ярлык на Великое княжение Владимирское.

Голос князя звучал смиренно, но глаза лихорадочно блестели. Митрополит долго тер тряпицей испачканные в краске пальцы. Наконец, он нарушил молчание:

- Не дело ты задумал. Нет моего благословения.

- Почему? – изумился Юрий. – Неужто ты теперь за Михаила?

- Я служу Господу Богу, - с достоинством ответил Петр, - а тебе могу дать совет. Подумай, сын мой, что скажешь хану. Михаил ни в чем не провинился перед Ордой. Он сполна платит дань, как и обещал. Почему хан должен предпочесть ему тебя?

- Как это почему? – чуть не задохнулся Юрий. – Да я же…

- Сядь, послушай, - велел ему митрополит. - Я сам собираюсь в Сарай. Хочу лично познакомиться с новым ханом, узнать, что за человек этот Узбек и как к нему подобраться. А ты наберись терпения и жди своего часа. Михаил горяч, вспыльчив, в гневе теряет разум. Рано или поздно он наделает ошибок. Вот тогда ты и поедешь в Орду.

- А если «поздно»? Если вся жизнь пройдет? – воскликнул Юрий.

- На все воля Божья, - развел руками Петр.

- Ну, уж нет, - вскочил Московский князь. - Я не буду сидеть, сложа руки. Я заставлю Михаила наломать дров.

- Сам не наломай! – прикрикнул на него митрополит. - Возвращайся в Москву, без меня ничего не предпринимай, и да благословит тебя Бог.

Ослушаться владыку Юрий не посмел. Вернулся в Москву, ждал возвращения Петра и не находил себе места, представляя, как сейчас в Сарае Михаил Тверской задаривает Узбек-хана и получает из его рук заветный ярлык.

Как только Московскому князю доложили о прибытии митрополита, он выбежал навстречу владыке, целовал ему руку, проводил в свои заветные покои, усадил в почетное кресло, подоткнул под спину гостю подушку на лебяжьем пуху и предложил выпить красного греческого вина.

- Хорошо у тебя тут в кремле, - сказал Петр, пригубив из кубка и оглядевшись вокруг, - А Владимир – дыра. Мне бы в Москву свою резиденцию перенести.

- Так в чем же дело! – живо откликнулся Юрий. – Я тебе такие хоромы отгрохаю. Вот прямо тут, на Боровицком[2] холме. Денег не пожалею, мелочиться не стану. Переезжай. Ты же знаешь, мне до зарезу твои советы нужны. Я дни считал, пока ты был в Орде, а сейчас горю желанием услышать от тебя о том, что нынче творится в Сарае.

- В Сарае все спокойно, - заверил князя митрополит. – Я беседовал со многими знатными ордынцами. Они готовы поддержать тебя. А Михаил там застрял надолго. Так воспользуйся его отсутствием. Я тоже хочу закончить кое-какие свои дела, пока Тверской князь не вернулся.

- Что за дела, если не секрет?

- Никакого секрета. Тверской епископ Андрей обвинил меня в продаже должностей. Наверняка с подачи своего князя. Я хочу, чтобы меня полностью оправдали до возвращения Михаила, и все думаю, в каком городе лучше провести церковный собор.

- А что если в Переславле? Прекрасный город. Там теперь сидит мой брат Иван. Он будет рад принять высоких гостей.

- Иван? Это который Калитой прозывается? Интересный человек, очень даже не глуп. Если он скажет слово в мою защиту, мне это не повредит.

- Непременно скажет, – пообещал Юрий, - и уж, поверь, после его речи никто осуждать тебя не посмеет.

Тверской епископ Андрей прибыл в Переславль-Залесский. Он знал, что на соборе будут рассматривать его обращение к патриарху, и был готов отстаивать свою правоту. К сожалению, Михаил Ярославич задержался в Орде и не мог присутствовать на столь важном для него собрании. Великого князя представляли сыновья: четырнадцатилетний Дмитрий и Александр, которому вскоре должно было исполниться двенадцать лет.

Церковники расселись по местам, и обсуждение началось. Петр оправдывался тем, что себе ничего не взял, все шло в церковную казну. Одни священники верили ему, другие сильно сомневались в его бескорыстности.

Слово взял Переславский князь Иван Данилович. Невысокий, но крепкий тридцатилетний мужчина сразу завладел вниманием аудитории. В его бархатном голосе чувствовалась уверенность, взгляд, казалось, проникал в душу, а жесты были размерены и величественны.

- Кто мы такие, чтобы судить этого человека? – произнес Калита, открытой ладонью показывая на Петра. – Человека, написавшего образ Пресвятой Богородицы, перед которым святитель Максим до конца дней своих молился о спасении Русской земли. Или вы забыли, что когда Тверской князь Михаил отправил в Константинополь своего ставленника, то сама Божья Матерь явилась над Черным морем и объявила, что митрополитом Киевским и Всея Руси будет Петр, написавший образ ее. Вот какой человек сидит среди нас.

Иван выдержал паузу. Все с благоговением смотрели на Петра. Седовласый митрополит смиренно потупил глаза и беззвучно шевелил губами, перебирая четки.

Калита продолжил, но уже с другой интонацией:

- А кто посмел обвинить этого святого человека? Лживый литовец, вчерашний язычник…

На этих словах оратор направил указательный перст прямо на Тверского епископа. Все присутствующие в едином порыве с ненавистью и презрением уставились на доносчика.

Епископ Андрей опустил голову. Он был готов провалиться на месте.

- Неправда! – вскочил сидевший рядом с ним Дмитрий. – Епископ Андрей – честнейший человек!

Почтенные священнослужители посмотрели на отрока с явным неодобрением. Митя смешался и сел на место. Он проклинал себя за то, что не обладает красноречием Ивана Калиты и не способен отстоять правду.

- Наш епископ не врет, и никакой он не язычник, - не очень уверенно поддержал брата Саня, но на него вообще никто внимания не обратил.

- Не спорьте, это бесполезно, - тихо сказал юным княжичам епископ Андрей, а сам подумал о том, что если бы здесь сейчас был Великий князь Михаил Ярославич, все могло бы закончиться совершенно иначе.

Митрополита Петра полностью оправдали. Священники встали со своих мест и потянулись к выходу.

Оскорбленный и униженный, Тверской епископ Андрей все же решился подойти к митрополиту:

- Дозволь, владыка, заметить, что в моем письме патриарху все слова правдивы. Ты не сможешь этого отрицать.

- Будет лучше, если ты добровольно покинешь кафедру и уйдешь в монастырь, - сухо ответил Петр и отвернулся, чтобы продолжить беседу с Ростовским епископом.

Дмитрий, который слышал весь разговор, умоляюще посмотрел на Андрея:

- Не покидай нас, владыка! Нам будет плохо без тебя.

- До возвращения Михаила Ярославича я не покину свой пост, - пообещал Андрей. - А потом, скорее всего, удалюсь в монастырь. Так будет лучше для всех.

В это время безземельный князь Федор Ржевский выезжал из ворот московского кремля.

Когда-то давно Ржева была тверской, а предки Федора – удельными князьями. С тех пор много воды утекло. Ржева стала литовской, а последний Ржевский князь Федор ушел на службу в Москву.

К своим двадцати пяти годам Федор достиг немалого. Успел отличиться и при дворе, и на поле брани. Не раз выполнял секретные поручения Московского князя, а теперь торопился в Новгород для выполнения задания особой важности.

[1] Оживки – белильные блики, прием иконописи

[2] Боровицкий холм – холм в центре Москвы у слиянии Москвы-реки и реки Неглинной

1314-15 годы. Защитим дом Святого Спаса!

Михаил Тверской снова и снова доказывал Узбеку, что недоимки по дани вызваны неурожаем и будут восполнены в ближайшее время. Узбек кивал, ярлык не давал, просил не уезжать. Михаилу начинало казаться, что он попал в замкнутый круг и никогда не выберется из Сарая.

В Новгороде Федор Ржевский собирал вокруг себя горожан, затаивших обиду на Михаила Тверского. Таких нашлось более, чем достаточно, а хитрые речи Ржевского их подтолкнули к действию.

Вече зашумело. Новгородцы снова избрали посадником Семена Климовича, ярого противника Михаила Тверского. По приказу Семена тверских наместников схватили и заперли, а Новгородским князем провозгласили Юрия Московского.

Юрий праздновал очередную победу, но сам в город на Волхове не поехал. Отправил в Новгород своего брата Афанасия, а Федору Ржевскому приказал переходить к следующему этапу разработанного им плана.

Новгородское Вече проходило шумно, впрочем, как и всегда. Многие горожане высказывали недовольство. Семен Климович отвечал, что во всех бедах виноват Михаил Тверской. Федор Ржевский понял, что настал его звездный час.

Он встал рядом с посадником и выкрикнул в толпу:

- Граждане Вольного Новгорода! Разве вам достаточно посадить под замок наместников Михаила Тверского? Разве это справедливое возмездие за все, что вы претерпели от Михаила? Пойдем на Тверь, превратим его земли в пепел, возьмем в плен его жену и детей! Вот тогда не Михаил нам, а мы Михаилу будем условия ставить. В Твери сейчас ни князя, ни войска. Наша победа будет легкой и быстрой. Решайтесь!

Речь Ржевского звучала вдохновенно, глаза его сверкали. Завороженные его словами новгородцы в едином порыве воскликнули:

- Веди нас на Тверь! И да поможет нам Святая София!

Пятнадцатилетний княжич Дмитрий склонился над толстой книгой с записями о доходах и расходах тверской казны. Он снова и снова складывал проклятые числа. Уж очень хотелось ему до приезда отца вывести на чистую воду вороватого казначея. Доказать и себе и родителю, что он – достойный наследник Тверского престола.

Ведь, как ни крути, а он уже дважды подвел отца: не довел войско до Нижнего и не смог защитить епископа Андрея. Он снова вспомнил свой бессвязный лепет на церковном соборе, сбился в расчетах, начал складывать числа заново, но услышал шум, доносившийся со двора, и с пером в руке выскочил на крыльцо.

- Что случилось? Почему орете?

- Беда! На нас напали! Новгородцы! – выкрикнули сразу несколько голосов.

- Что? - Дмитрий отыскал глазами воеводу. - Доложи, как следует. А остальным молчать.

Федор показал на воина с рукой на перевязи.

- Он с заставы перед Торжком. Все видел собственными глазами.

- Новгородцев тысячи, - подтвердил раненый. - Идут широко и все жгут на своем пути. И поля, и деревни. Нашу заставу в два счета смяли.

- Так что же ты стоишь, Федор Акинфович! – воскликнул Дмитрий. - Строй войско. Идем навстречу врагу.

- Дмитрий Михайлович, - остудил его воевода, - ты верно забыл, что дружина нынче с князем в Орде. В Твери только городская стража осталась.

- А в Кашине? А в Городке? Собирай ратников со всего княжества.

- А если новгородцы сперва на Кашин пойдут?

- Значит, поезжай во Владимир! – Дмитрий топнул ногой, начиная выходить из себя. – Объяви владимирцам и суздальцам приказ от имени Великого князя. Да поторопись. Каждый час дорог.

Воевода, взяв в собой оставшихся в городе бояр, отправился за подмогой. Когда городские ворота закрылись за последним всадником, Дмитрий почувствовал приступ паники. Может, зря он послал воеводу во Владимир? Успеет ли Федор привести войско прежде, чем враг подойдет к Твери? А если не успеет, что тогда делать?

Дмитрий встретил рассвет на стрельнице у Волжских ворот. Глянул на противоположный берег и обмер. За рекой, покрасневшей в лучах восходящего солнца, меж сосновых стволов копошились враги.

Ставили палатки, валили деревья, разводили костры. Их были тысячи. А за ними над лесом поднимались черные клубы дыма. Это догорали разоренные тверские селения.

На стрельницу поднялся епископ Андрей.

- Я готов отправиться на тот берег и начать переговоры, - сказал он княжичу.

- Никаких переговоров, - ответил Дмитрий. - Благослови на битву, а звонарю вели бить в набат.

Стоя на паперти церкви Святого Спаса Дмитрий ждал, пока горожане заполнят главную площадь Твери. Звонарь последний раз ударил в колокол. Дмитрий поднял руку и что есть силы крикнул:

- Защитим дом Святого Спаса!

Теперь его голос звучал гораздо мощнее и увереннее, чем на Переславском соборе. Тверитяне, затаив дыхание, внимали словам молодого князя:

- Все, кто может держать оружие, идите на берег Волги. Не отдадим врагу нашу Тверь!

На левом, диком, берегу Волги у самой кромки воды стоял тысяцкий Адриан и пристально смотрел на тверской берег. Увиденное решительно не нравилось Адриану. Он чертыхнулся и направился к Федору Ржевскому.

Князь сидел на пне перед шатром и увлеченно щелкал лесные орехи.

- Угощайся, - сказал он Адриану, - мне мужики целую шапку нарвали.

- Какого лешего ты врал, что сопротивления не будет! - набросился на князя тысяцкий. - Я посылал людей за Волгу. Никто из них не вернулся назад. На стенах повсюду стоит стража, а по берегу бродят дозоры. Это, по-твоему, легкая добыча?

- Меньше рассуждай, - огрызнулся Ржевский, крепкими зубами разгрызая лещину. – Лучше поторопи своих людей с плотами. Ползают, как сонные мухи, а время идет. Того и гляди Михаил вернется.

Время, действительно, шло неумолимо. Вслед за холодными осенними дождями налетели пронизывающие ветра, а потом ударили морозы. Дмитрий понял, что из Владимира подмоги не будет. До сих пор защищала Волга, не позволявшая врагу бросить в атаку сразу все свои силы. Но скоро она замерзнет. И если к этому времени отец с дружиной не вернется, начнется штурм. О том, что будет дальше, молодой князь старался не думать.

Уже шесть недель смотрели новгородцы из-за Волги на неприступную Тверь. С наступлением холодов новых попыток переправиться на тверской берег они не предпринимали. Грелись у костров, проклиная себя за то, что теплой одеждой не запаслись, а окрестные деревни спалили раньше времени.

Потеряв терпение, тясяцкий Адриан высказал Ржевскому:

- Ты, князь Федор, обещал нам легкую и быструю победу. Где она? Народ ропщет.

- Недолго осталось, - хриплым голосом буркнул Ржевский. - Как лед укрепиться, так на штурм и пойдем.

- Пока Волга станет, мы околеем от холода. Ты нас обманул, сам и выкручивайся, - тысяцкий плюнул в сторону князя и отдал приказ:

- Сворачивай лагерь! Идем по домам!

- Митька! Они уходят! Смотри! – крикнул Александр, вбегая в сени, где старший брат уснул под утро не раздеваясь.

Дмитрий вскочил, схватил шапку и вслед за братом понесся к Волжским воротам. Взлетел на стрельницу по витой лесенке и только на верхней площадке перевел дух.

За Волгой стояла первозданная тишина. О супостатах напоминали лишь кострища, остывающие на берегу, да недостроенные плоты, бесполезно покачивающиеся на воде.

- Слава тебе, Боже Всемилостивый! - перекрестился Дмитрий и рассмеялся, подставив лицо холодному осеннему ветру.

Братья обнялись, поздравляя друг друга с победой, спустились на землю и направились к церкви Святого Спаса.

А над городом уже летел праздничный трезвон, и на паперть главного храма вышел епископ Андрей, который, воздевая руки к небу, громогласно объявил:

- Святой Спас на нашей стороне! Он явил чудо и защитил Тверь!

Воевода Федор Акинфович честно выполнил приказ Дмитрия, но владимирцы и суздальцы слушать его не стали и в отсутствие Великого князя воевать с Новгородом не пошли. В отчаянии Федор рванул в Сарай, где разыскал Михаила Ярославича.

Узнав о вероломном нападении на Тверскую землю, Михаил так ударил кулаком в стену, что изба зашаталась, а на костяшках пальцев выступила кровь. Князь подул на разбитый кулак и решил, что оставаться здесь он больше не может.

Михаил со всех ног помчался к ханскому шатру, увенчанному золотым полумесяцем в знак того, что новый правитель Орды принял ислам.

Путь ему преградили нукеры:

- Хан не звал тебя.

Князь только на миг замешкался, а потом стал срывать со своих рук золотые перстни и раздавать направо и налево. Нукеры примеряли подарки, любуясь игрой самоцветов, и делали вид, что не замечают Михаила.

Миновав таким образом стражу, князь переступил заветный порог и поклонился хану. Узбек только что закончил полуденную молитву и недовольно поморщился:

- Ты что шумишь? Неужели в твоей стране опять неурожай?

- Хуже, - выдохнул Михаил, падая на колени. – Твоя воля, великий хан, но не могу я больше здесь оставаться. Юрий Московский самовольно захватил власть в Новгороде и пошел войной на мою вотчину. Он разоряет мои земли. Как же после этого я смогу платить тебе дань?

- Вот шайтан, - согласился Узбек. – Так и быть, ступай, разберись. Мое войско тебе поможет. Надеюсь, ты сможешь навести порядок в своих владениях и впредь не будешь задерживать дань. А Московского князя я вызову к себе и потребую объяснений.

Михаил с дружиной и татарами летел на родину, задыхаясь от гнева. Его бояре с удивлением и опаской смотрели на своего князя. Таким они его еще не видели. Глаза Михаила метали молнии, голос стал громче и резче, он сжимал ладони в кулак, чтобы не было заметно, как дрожат его пальцы. Ярость клокотала в нем и грозила вырваться наружу при первом удобном случае. Проезжая по низовским землям, Великий князь поднял владимирские и суздальские полки и приказал следовать за ним.

В Новгороде началась паника. Посадник Семен и тысяцкий Адриан обвиняли Федора Ржевского в том, что он втравил их в неприятную историю. В ответ Федор предложил новгородцам выйти навстречу Михаилу и разбить его на подступах к Торжку. Князь Афанасий лично вызвался возглавить войско.

Юрий Московский в крайнем волнении входил в покои митрополита.

- Благослови, владыка, в дальнюю дорогу. Теперь уже не я решаю, ехать мне в Орду или нет.

- Что стряслось? – Петр оторвался от чтения Священного Писания и поднял глаза на князя. - Да на тебе, сын мой, лица нет!

Юрий сел на столец и вытер испарину со лба.

- Михаил Тверской, сволочь. Нажаловался на меня хану. Узбек потребовал явиться для ответа. Уж и не знаю, вернусь ли… Что скажешь, владыка?

Юрий с надеждой смотрел на Петра, которого почитал за пророка. Митрополит перебирал четки, беззвучно шевеля губами. Юрий терпеливо ждал.

- Если хан требует ответа, придется держать ответ, - после долгой паузы произнес владыка. - Поезжай, сын мой, но не торопись. Дай хану остыть. Возвращаться тоже не спеши, поживи в Орде, заведи нужные знакомства. Михаил взбешен и это нам на руку. Он неизбежно наделает ошибок, а я буду извещать тебя обо всем. Твоя главная задача – добиться, чтобы хан доверял тебе, а не Михаилу. И да благословит тебя Бог, сын мой.

Новгородские воины во главе с князем Афанасием и Федором Ржевским прибыли в Торжок и вместе с местным ополчением стали готовиться к схватке с Великим князем.

На десятый день февраля разведка донесла, что Михаил вместе с огромным войском подошел к Торжку и остановился за Тверцой под прикрытием соснового бора. Новгородцы и новоторжцы[1], желая уберечь свой город от разрушения, вышли из крепостных ворот навстречу неприятелю, перешли по льду через Тверцу и остановились в чистом поле. Здесь Федор Ржевский намеревался дать решающее сражение. Но не успел он построить свое войско, как из леса широким строем вышли тверитяне и суздальцы.

- За мной! – заорал Ржевский и, взяв копье наперевес, направил коня туда, где разглядел стяг Тверского князя. Увлекаемые им новгородцы резким ударом сломили первые ряды тверитян. Ржевский в душе уже праздновал победу, но внезапно откуда-то слева с гиканьем вылетела татарская конница.

Стрела ударила Ржевскому в лоб и со звоном отскочила от шлема. Не успел Федор моргнуть, как другая стрела застряла между звеньями его кольчуги. Ржевский в ужасе огляделся и увидел, что стрелы летят отовсюду, ряды новгородцев смешались, истоптанный копытами снег покраснел от крови, а князь Афанасий, не смея поднять головы от холки коня, орет: «Спасайся, кто может!».

Федор Ржевский бросился догонять своих, в беспорядке отступающих за Тверцу. Обернувшись на миг, он увидел за спиной разъяренное лицо Михаила Тверского.

Великий князь с высоко поднятым мечом преследовал бегущих с поля боя новгородцев, но на берегу Тверцы осадил коня. Отсюда он смотрел, как его враги скрываются за стенами Торжка.

Подъехали воеводы – братья Акинфовичи.

- Все кончено, князь, - сказал Федор. – Прикажешь возвращаться домой?

- Нет, не все, - прохрипел Михаил. - Ты, Федор, займи посады. Возьми добычу и пленных, остальное сожги. А ты, Иван, езжай в город и потребуй выдачи князя Афанасия и Федора Ржевского.

Уже вечерело, уже догорали новоторжские посады, когда Иван вернулся на левый берег Тверцы и доложил Великому князю:

- Уперлись, гады. Заявили: «Все умрем за Святую Софию, но своих не выдадим».

- Да какие ж Афанасий и этот Ржевский для них «свои»! – взвился Михаил. - Они в Новгород Московским князем засланы. Они повели новгородцев на Тверь. Из-за них столько русской крови пролито. И я как Великий князь обязан их покарать.

- Прости, Михаил Ярославич, - повинился Иван. – Я готов бить врага мечом и копьем, а так красиво говорить, как ты, не умею.

- И все же возвращайся в Торжок, - велел Михаил. - Скажи, что я проявляю милость и князя Афанасия больше не требую. Но без разбойника Ржевского не уйду. Объясни, что защищать его незачем, он новгородцам не свой, а если мне его добром не выдадут, то я весь Торжок к чертям собачим спалю.

Князь Афанасий, Федор Ржевский, тысяцкий Адриан, посадник Семен Климович и другие новгородские бояре сидели за накрытым столом в доме новоторжского посадника. Поминали погибших в сегодняшней схватке. Адриан потерял своего сына, Семен – брата. Лица у всех были скорбные, глаза покраснели от слез.

Тверской посол бесцеремонно распахнул двери, прошел на середину палаты и громко объявил волю Великого князя Михаила Ярославича.

В наступившей тишине раздался раскатистый смех Федора Ржевского.

- Дырку от бублика вашему князю, а не мою голову!

Остальные переглядывались и шушукались.

- Ты, Федор, извини, - высказал общее мнение Семен Климович, - но ведь именно ты нас смутил, ты подбил идти на Тверь, а теперь сам видишь, что из этого получилось. Мы сегодня многих хороших людей потеряли. Так что не обессудь.

- Э-э! Мы так не договаривались! – вскочил Ржевский, но на него уже навалились, скрутили руки за спину, накрепко связали веревкой, а в рот засунули кляп.

Михаил Ярославич расположился на ночлег в ближайшем тверском селении. За окнами стояла непроглядная темень. Князь смертельно устал, но не мог позволить себе лечь спать, не дождавшись результатов переговоров.

Со двора послышался шум. Князь различил конский топот, скрип саней, возбужденные голоса. Дверь широко распахнулась, впуская в избу морозный воздух. Стряхивая снег с плеч и шапки, вошел Иван Акинфович.

- Дело сделано, князь. Я привез Ржевского. Он во дворе, в санях, связанный. Со мной прибыли посадники новгородский и новоторжский, а еще князь Афанасий с боярами. Желают говорить с тобой.

Вот теперь Михаил почувствовал себя победителем, приказал:

- Проси, - и занял место на лавке под образами.

Новгородцы с понурым видом зашли и расселись по лавкам. Семен Климович исподлобья посмотрел на Михаила и задал вопрос:

- Что хочешь, Великий князь, за мир с Новгородом?

- Не смотри на меня так, не я первый эту войну начал, - раздраженно произнес Михаил. – Это вы в мое отсутствие грабили и жгли Тверскую землю. Мне нанесен ущерб, и я требую его возместить. Хочу получить пять тысяч гривен серебра с новгородцев и двенадцать тысяч с жителей Торжка.

- С нас двенадцать тысяч гривен серебра? - вскочил новоторжский посадник. - Побойся Бога!

Великий князь сверкнул на него глазами.

- Можно не сразу, а в четыре приема равными долями. Но на меньшее я не соглашусь.

Новоторжец с убитым видом опустился на лавку.

- Мы согласны, - за всех ответил князь Афанасий, - пиши грамоту.

Договор составили, подписали и целовали крест. За окном начинало светать, когда Михаил Ярославич прикрепил к пергаменту свою свинцовую печать и вручил грамоту Семену Климовичу.

- Отправляйся в Новгород. Пусть ваш архиепископ свою печать приложит.

Семен Климович взял грамоту и засунул за пазуху.

- Прощай, Михаил Ярославич.

- Прощу, когда долги заплатите, - ответил Михаил и повернулся к князю, - а тебя, Афанасий Данилович, и твоих бояр я попрошу остаться. Погостите у меня в Твери, пока обещанные деньги не поступят.

- Да как же так!? – воскликнул Афанасий и закрутил головой, ища помощи у посадника, но Семен Климович уже покинул избу и успел плотно прикрыть за собой дверь.

Михаил Ярославич вернулся в Тверь, где не был более двух лет. Ему казалось, что все позади: он получил ярлык, наказал смутьянов, установил в своих владениях мир и теперь может пожить в свое удовольствие. Но он ошибался. Сразу после того, как Михаил увел свое войско, новоторжцы подняли бунт. Они обвинили Тверского князя в том, что он обманом увез князя Афанасия, и отказались платить грабительский выкуп.

Разгневанный Михаил отправил войско на мятежный Торжок. Велел перебить бунтовщиков, а стены Новоторжского кремля разобрать на бревна. Великий князь был уверен, что достаточно напугал новгородцев, и теперь они выполнят все его требования.

Безнаказанным оставался главный враг Михаила – Юрий Московский. Михаил все еще надеялся, что хан покарает Юрия за самоуправство, но события в Орде развивались вовсе не так, как хотелось Тверскому князю.

[1] Новоторжцы – житель Торжка, который в те времена также имел название Новый Торг

1316-17 годы. Это тверитянам расплата за Торжок!

В жаркий полдень в Сарае Юрий Московский развалился на лавке в тени черешни, растущей возле его дома, и поедал сладкие ягоды, состязаясь со своими боярами в умении плеваться косточками.

Боярин, посланный к ближайшей волжской пристани, вернулся с письмами и посылками из Москвы.

Юрий первым делом развернул письмо митрополита, пробежал глазами и присвистнул.

- Ну, дела! Ну, Мишка Тверской дает!

- Что? Что такое? – окружили князя любопытные бояре.

- А то! – с явным удовольствием делился новостями Юрий. – Мишка Тверской моего брата Афанасия под замок посадил, торжокский кремль разобрал, Новгород непомерной данью обложил. Владыка пишет, что новгородцы готовы жаловаться хану. Прекрасно! Пусть жалуются! Пусть тверичи дерутся с новгородцами, а Московское княжество богатеет. Пусть растет недовольство Михаилом, а я, обратите внимание, в стороне. Я умею добиваться своего.

Юрий положил в рот спелую черешню, прожевал и старательно плюнул, да так далеко, что бояре раскрыли рты от изумления.

- Никто меня не переплюнет! – победно усмехнулся Московский князь и, прижимая к груди ларец, полученный вместе с письмом, поднялся на крыльцо.

Зайдя в избу, Юрий поставил ларец на стол и откинул крышку. На алом бархате лежало золотое ожерелье, сверкающее красными и лазоревыми яхонтами. Подарок предназначался Кончаке, сестре хана, на которую у Юрия были большие планы. Московский князь предвкушал, как он наденет это украшение на шейку своенравной дочери степей, как посватается к ней, как станет родственником самого хана. Вот тогда посмотрим, кому достанется Великий престол. Вот тогда Мишка Тверской попляшет.

Новгород опять пришел в движение. Проигранное сражение и разорение Торжка еще больше настроили вольнолюбивых новгородцев против Михаила. Своих сограждан, заподозренных в симпатии к Тверскому князю, они избили на Вече, а потом утопили в Волхове.

Оставить такие действия без наказания Михаил не мог. Он повел войско на Новгород.

Когда до Новгорода оставалось каких-нибудь пятьдесят верст, Михаил велел разбить лагерь, чтобы отдохнуть и набраться сил перед штурмом.

Ночью у князя скрутило живот, он выбежал до ветра и сразу понял, что что-то не так. Люди бегали в кусты, стонали и корчились. В воздухе стоял смрадный запах.

- Где повар? – рявкнул Михаил. – Неужто, шельма, накормил нас поганками?

К князю притащили повара, но тот забился в конвульсиях и испустил дух, не успев проронить ни слова в свое оправдание.

- Похоже, повар ни при чем. Скорее всего, новгородцы колодец отравили, - заключил воевода Федор Акинфович, и Михаил согласился с ним.

На следующий день половина тверитян не смогла подняться. Князь собрал тех, кто остался жив, и объявил:

- Возвращаемся домой.

- А ты, князь, знаешь, куда идти? – спросил воевода. – Те, кто нас сюда привел, все уже на том свете тропы прокладывают.

- Так добудь проводника из местных. Предложи денег. Что еще остается, - рассердился Михаил и, прикрыв руками рот, побежал за куст, где его вывернуло противной зеленой массой.

Князю немного полегчало, тошнота прошла, и звон в ушах затих. К нему доставили рябого пышнобородого мужика, который клялся, что знает окрестные леса, как свои пять пальцев. Этот тип с маленькими бегающими глазками никакого доверия не внушал, но другого проводника не сыскали, и Михаил велел остаткам своего войска следовать за рыжим.

Тверитяне, как муравьи, растянулись цепочкой по узкой тропе. На их пути то и дело попадался замшелый валежник, через который измученные кони перебирались с трудом.

Михаил с нарастающим подозрением поглядывал на проводника.

- Мы сюда не по такой дороге шли.

- Я выбрал самый короткий путь, - без зазрения совести соврал мужик, спрятав усмешку в рыжей бороде.

К вечеру вышли к небольшому лесному озеру, где и решили переночевать. Слава Богу, здесь был родник с чистой неотравленной водой. В озерке вводилась всякая мелочь, плотва да уклейки. Сварили жидкую уху. Впрочем, Михаилу особо есть не хотелось. До сих пор в животе урчало и переливалось.

Утром выяснилось, что рябой новгородец бесследно исчез. Со всех сторон лагерь тверитян окружали совершенно одинаковые елки и никакого намека на продолжение тропы не наблюдалось.

Михаил велел ориентироваться по солнцу и идти на юг. Но солнце скрылось, а тех, кто ехал впереди, затянуло в трясину. После этого двигались куда угодно, лишь бы по твердой земле.

Много дней и ночей они шли, потеряв ощущение времени и пространства. Рвали зубами недожаренную конину, пили лошадиную кровь и коричневую болотную воду. А лес все не кончался и не отпускал.

- Неужели покойная няня была права, и над нами действительно тяготеет проклятье? – мелькнуло в голове княгини Анны при взгляде на бесформенную груду обгорелого хлама, в которую превратилось ее с такой любовью обустроенное жилище. Все повторилось, но значительно хуже. На этот раз сгорел не только княжеский дворец. Вся Тверь была охвачена огнем, а князь Михаил пропал неизвестно куда.

- Смотрите, там что-то блестит! – воскликнул десятилетний Костя и бросился на пепелище. Семилетний Вася увязался за ним. Анна с тревогой следила за младшими сыновьями, которые упорно лезли через завалы.

Старшие княжичи, Дмитрий и Александр, были там, где все еще бушевало пламя. Вместе с другими тверитянами они пытались остановить огонь, но тщетно. Деревянный город был обречен.

Костя и Вася, перемазанные сажей, вернулись к матери и с гордостью показали свою находку. Анна узнала княжеский посох, обугленный снизу, но с уцелевшим золотым набалдашником. Княгиня взяла посох из рук сына, прижала к своей груди, и на глазах ее выступили слезы. «Где сейчас Михаил? Что с ним?» - думала Анна, а неугомонные мальчишки опять побежали копаться в золе.

Подошел владыка Варсонофий. Новый епископ, присланный из Москвы после того, как опальный Андрей удалился в монастырь, расположенный где-то на берегу Шоши. Анна подумала, что именно сейчас в Твери очень не хватает Андрея и не известно, можно ли этому Варсонофию доверять.

- Ты бы, Анна Дмитриевна, шла в церковь Святого Спаса, - сказал Варсонофий. - А то продует на апрельском ветру и тебя, и детишек твоих.

Анна послушалась разумного совета, кликнула Костю и Васю и повела их к церкви Святого Спаса, в которую уже набилось полно погорельцев со всего города. На паперти какой-то незнакомый юродивый, тыча двумя перстами в небо, дрожащим голосом восклицал:

- Бог покарал Тверского князя Михаила! Это тверитянам расплата за Торжок!

Княгиня вздрогнула и побледнела. Словно в самое сердце ее кольнули острой иглой.

- Что с тобой, мама? – испуганно спросил Костя.

Вместо ответа Анна крепче сжала руки сыновей и вошла в храм. Теснившийся в церкви народ расступился, пропуская княгиню, но Анне в каждом взгляде чудился упрек, и она, не поднимая глаз, прошла к алтарю, где опустилась на колени и долго молилась о прощении грехов раба Божьего Михаила.

Михаил Ярославич из последних сил рубил мечом колючие кусты, стремясь вырваться из заколдованного Валдайского[1] леса. Неожиданно последние ветви пали, а за ними открылось чистое поле, над которым синело бескрайнее небо, а совсем недалеко на холме виднелось богатое село.

Князь упал на колени, отбросил меч и, воздев руки к небу, благодарил Бога за спасение, а по его впалым щекам непроизвольно текли слезы.

Воевода тут же все испортил.

- Рано радуешься, князь. Неизвестно, куда мы забрели. Может, в новгородские владения, а может, не приведи Господь, в Литву.

Михаил встал, огляделся и увидел, что рядом с ними из леса вышла малолетняя девчонка с охапкой хвороста.

- Эй, красавица, - окликнул ее Михаил, - скажи, чья это земля?

Девица остановилась и доложила звонким голосом:

- Тверского князя Михаила Ярославича!

Михаил заулыбался.

- А знаешь, что я князь Михаил Ярославич и есть.

- Ой, умора! Князь! В драном кафтане и с бородой в репьях! – прыснула малолетка.

- Цыц, дура! – замахнулся на нее воевода, но Михаил его остановил и сам захохотал, вынимая колючки из бороды. Отсмеявшись, он одарил девчонку золотым перстнем со своей руки и велел бежать в село сообщить крестьянам, чтоб готовились к встрече Великого князя.

Через день Михаил, исхудалый и поседевший, обнимал плачущую жену в сенях своего недостроенного дворца. Вдруг князь явственно расслышал за спиной дребезжащий голос: «Это вам расплата за Торжок». Михаил вздрогнул и обернулся, но никого не увидел. Только в темном углу остервенело чесал себя за ухом черный кот.

- Что с тобой? – заволновалась Анна.

- Ты ничего не слышала? Никого не видела? – озираясь, спрашивал Михаил.

- Мы здесь вдвоем. Ты просто устал с дороги.

- Показалось, - согласился князь и быстро перекрестился: «Господи, прости грехи мои тяжкие».

Несколько дней Михаил только и делал, что отъедался и отсыпался. Приезд новгородского архиепископа заставил его подняться с постели, облачиться в парадную одежду и выйти в сени, которые временно служили заодно и тронной палатой.

Епископ Давыд окинул его насмешливым взглядом.

- Плохо выглядишь, князь. Слышал я, заблудился ты на нашей новгородской земле.

- Говори, зачем пришел, - перебил его Михаил, со всей силы сжимая новый посох с уцелевшим в огне золотым набалдашником.

- Зря сердишься, Михаил Ярославич. Я тебе деньги привез. Все пять тысяч гривен, как договаривались. Бери, тебе как погорельцу, очень даже пригодятся. Только наших бояр с миром отпусти.

Спутники Давыда открыли привезенный из Новгорода сундук, в котором тускло поблескивало серебро.

- Отпускаю, - согласился Великий князь, - всех, кроме Афанасия Даниловича. Он еще у меня погостит, а если впредь будете моих людей обижать, с него спрошу по всей строгости.

Михаил умолчал о второй причине, по которой оставил брата Московского князя у себя. Он знал, что Юрий немало преуспел в Орде, и с тревогой ждал его возвращения.

Юрий Московский шел в ханские покои, как на битву. Он два года готовился к этому дню. Он преподнес несметное число подарков Кончаке, хану, его родственникам и приближенным. Он истратил все деньги, оставшиеся в казне после уплаты дани. Он влез в долги и даже похудел. Но теперь решающий день настал. Тридцатипятилетний Юрий затянул потуже шитый золотом пояс и решительно переступил порог.

Хан Узбек к этому времени перебрался из своего золотого шатра в не менее золотой дворец. Это здание, построенное из желтого кирпича с размахом достойным правителя улуса Джучи, возвышалось над городом, окруженное минаретами и домами ордынской знати. На его золотом куполе красовался золотой полумесяц весьма внушительных размеров.

Внутренняя отделка соответствовала внешнему великолепию. Стены были сплошь покрыты золотом и узорчатыми изразцами. Юрий мечтал о подобном убранстве в московском кремле, вот только состояние казны пока не позволяло развернуться.

Князь преклонил колено перед ханом и огляделся. Народу собралось немало. Рядом с Узбеком на длинном золотом троне сидели его жены по две с каждой стороны. У его ног, рядом с ханской дочерью сидела Кончака. Мужчин же стояло и сидело по обеим сторонам от хана столько, что и не сосчитать.

- Говори, какое у тебя ко мне дело, - милостиво разрешил хан.

- Мне стало известно, великий хан, - издалека начал Юрий, - что Михаил Тверской, которому ты по милости своей доверил Великое княжение, ведет себя крайне странно. Сам посуди. Михаил в Торжке кремль разобрал, Новгород голодом морил, собственное войско кругами по лесам водил. Возможно ли безумцу доверять верховную власть на Руси? Не лучше ли передать Владимирский престол более достойному человеку?

- И этот человек, конечно, ты? – усмехнулся Узбек. - Что ж, я подумаю над твоими словами. Это все, что ты хотел мне сказать?

- Нет, – ответил Юрий и снова преклонил колено.

- Дозволь, Узбек-хан, взять в жены сестру твою Кончаку.

Все женщины, окружавшие хана, ахнули в один голос. Старшая жена, красавица Баялун, презрительно усмехнулась, Тайдула – удивленно подняла брови. Кончака закрыла лицо руками в смущении, настоящем или притворном, не разобрать.

- Второй женой решил обзавестись? – удивился Узбек.

- Что ты, государь. Я вдов и только дочь имею.

Хан удовлетворенно кивнул.

- Я обдумаю твое предложение. Это все, что ты хотел мне сказать?

- Да, - на этот раз ответил Юрий. - Я все сказал, великий хан, и готов подчиниться любому твоему решению.

Сватовство Московского князя не стало неожиданностью для хана. Узбек знал, что Юрий подкатывает к его сестре, и давно присматривался к этому человеку. Неглуп, честолюбив, энергичен, умеет преподнести себя. Конечно, прохвост еще тот и доверять ему нельзя. Но, в конце концов, Кончака тоже не дура и сумеет за ним приглядеть. И совсем неплохо иметь своего родственника на Московском престоле. А может и на великокняжеском.

Заставив Юрия некоторое время промучиться в ожидании, Узбек объявил, что согласен отдать за него свою сестру Кончаку. Про Великое княжение упомянуто не было, но Московский князь был уверен, что став родственником хана, рано или поздно добьется своего.

Свадебный пир закатили в золотом шатре. Несмотря на все великолепие своего дворца, Узбек никак не мог привыкнуть к жизни в каменных стенах.

Народу собралось немало. Четыре человека внесли на подушках Кончаку и посадили на возвышение рядом с Юрием. Ханская дочь протянула отцу кубок с кумысом, Узбек отпил и передал старшей жене. После жен хмельной напиток отхлебнули сыновья хана, а затем очередь дошла до Юрия. Ханские жены затянули песню, мгновенно подхваченную остальными.

Перед Узбеком поставили большое блюдо с вареным мясом. Хан взял себе большой кусок, а следующий передал своему зятю, не забыв приложить косточку.

Убедившись, что все гости получили по куску мяса, хан попросил тишины. Пение мгновенно прекратилось. Узбек обратился к новому родственнику:

- Ты, Юрий, был простым русским князем, а с сегодняшнего дня ты - гурган, зять Чингизидов. Не посрами это высокое звание. Не дай мне повода разочароваться в тебе. А теперь – мой свадебный подарок.

И хан торжественно передал Юрию заветный ярлык на Великое княжение Владимирское.

«Я сделал это!» – подумал Юрий, вскочил, воскликнул:

- Да здравствует наш хан! – и опрокинул кубок набида[2] за здоровье Узбека.

Только теперь для Московского князя собственная свадьба превратилась в настоящий праздник. Веселье продолжалось не один день. Юрий чувствовал себя победителем.

Пир закончился, эйфория прошла. Юрий стал собираться во Владимир, чтобы занять престол, а беспокойство его с каждым днем нарастало.

На правах родственника Юрий чаще стал бывать у хана и во время одной из встреч пожаловался ему:

- Михаил Тверской не уступит престол без сопротивления.

- Не волнуйся, дорогой гурган, - отвечал Узбек, - я тоже так не думаю. Кавгадый! – позвал он одного из темников, стоящих у трона.

Вперед выступил высокий широкоплечий воин.

- Это мой лучший полководец, - пояснил Юрию хан. – Он отправится с тобой, а с ним двадцать тысяч отборных воинов. С такой силой Михаил тягаться не посмеет. Занимай престол и береги Кончаку.

Юрий с молодой женой, Кавгадыем и татарами возвращался на Русь. Он выехал из Сарая в полной уверенности в своей победе, но по мере приближения к Владимиру его страхи и сомнения нарастали. Юрий все сильнее опасался, что княгиня-татарка вызовет недовольство среди бояр и простых христиан, а его враги непременно этим воспользуются.

Остановившись на перепутье, Юрий рассудил, что даже при наличии ханского ярлыка и татарского войска, прежде чем ехать во Владимир, стоит заручиться поддержкой русских князей и бояр, и повернул в Кострому.

Кончаку окрестили Агафьей и обвенчали с Юрием по православному обряду.

Московский князь велел жене отныне носить русское платье. Новоиспеченной Агафье сначала эта затея понравилась. Она постоянно меняла сшитые для нее сарафаны и кокошники и крутилась пред мужем, требуя восхищения.

Но спустя неделю Кончака, покрасовавшись в новом наряде, задала вопрос:

- А как же я буду без шаровар и в этих юбках верхом на коне скакать?

Оторопевший Юрий объяснил жене, что русской княгине полагается сидеть в тереме и заниматься рукоделием.

Кончака скорчила недовольную гримасу, ушла надутая и не пускала к себе мужа, пока он не пообещал иногда разрешать ей одеваться татаркой и совершать конные прогулки в сопровождении бояр.

Юрий понял, что его семейная жизнь простой не будет, но Великое княжение того стоило.

[1] Валдайская возвышенность – возвышенность в пределах современных Новгородской, Тверской и Смоленской областей

[2] Набид – опьяняющий напиток из зерна (пшеница, ячмень), фиников, изюма и инжира

1317 год. Бездействие может дорого обойтись, а сопротивление – еще дороже

Михаил Тверской с сыновьями возвращался с охоты. Возбуждение от схватки со зверем постепенно сменялось блаженным состоянием покоя. Михаил думал о том, как хорошо бы хлебнуть кваску, а потом завалиться на лавку и вытянуть ноги.

Но въехав в ворота своего двора он заметил чужих лошадей и людей. Судя по их числу, явился князь, не меньше. Охваченный тревогой, Михаил спрыгнул с коня и поспешил в сени. Сыновья последовали за ним.

На скамье, попивая холодный квас, сидели два молодых человека. Их волосы взмокли, лица раскраснелись, то ли от скачки, то ли от волнения. В старшем Михаил узнал Суздальского князя Александра Васильевича.

- Слыхал, Михаил Ярославич? – затараторил Александр Суздальский. - В Костроме Юрий Московский объявился. Называет себя Великим князем. Утверждает, что ярлык получил. А жена у него – татарка. Сестра самого хана. Я как узнал - вместе с братом моим Константином сразу к тебе поскакал.

- Боже правый, - прошептал Михаил и ноги его подкосились. Он сел на лавку, снял шапку и обтер рукавом вспотевшую лысину.

- Брешет Юрий! – сказал ему Дмитрий. - Посуди сам, отец. Хан тебя не вызывал, ни в чем не обвинял, ярлыка не отбирал. А значит, ты – Великий князь, и спорить тут не о чем.

Слова сына вернули Михаилу присутствие духа. Его взгляд обрел твердость, а голос звучность.

- Юрий – самозванец, - убежденно заявил он Суздальским князьям. - Пойдем на Кострому и покараем мошенника.

Тверитяне и суздальцы двинулись по берегу Волги. Не дойдя до Костромы, они остановились и раскинули лагерь.

На другом берегу стояли татары. Михаил сбился со счета, пытаясь сосчитать их шатры. А вокруг паслись тысячи лошадей.

- Я же говорил, Орда за Юрия, - сказал Александр Суздальский.

- Юрий теперь хану родня, - с завистью вздохнул его брат Константин и тут же воскликнул, вытянув руку:

- Смотрите, лодка!

Действительно, с другого берега к ним направлялся челн. Четверо татар усиленно работали веслами, а на корме, гордо вскинув голову, восседал воин в остроконечном шлеме, увенчанном конским хвостом.

Челн, с шумом раздвигая прибрежные камыши, ткнулся носом в берег. Воин с конским хвостом встал во весь свой немалый рост, перешел на нос лодки и одним прыжком перемахнул на берег, сверкнув золотыми бляхами, украшавшими его кожаные доспехи.

- Я – ханский посол Кавгадый, хочу говорить с вами, - объявил князьям знатный ордынец.

- Я - Михаил Ярославич, Великий князь Всея Руси, - представился Михаил и пригласил посла в свой шатер.

- Ты неверно назвал себя, - сказал Кавгадый Михаилу. – Ты уже не Великий князь. Наш мудрый правитель, Узбек-хан, дал ярлык Юрию Московскому. Этот ярлык у меня, можете на него взглянуть. А я и мои двадцать тысяч воинов готовы его подтвердить.

Кавгадый достал из-за пазухи документ и помахал им в воздухе перед князьями. Александр Суздальский первым протянул руку, сунул нос в бумагу и заморгал глазами, не понимая по-татарски.

- Там есть перевод, если мне не веришь, - подсказал Кавгадый.

Александр Васильевич нашел нужный лист, прочитал и передал Тверскому князю:

- Извини, Михаил Ярославич, но по всему выходит, что самозванец у нас - ты.

Михаил судорожно схватил злосчастный ярлык и впился глазами в строки, выделенные красными чернилами. Оба Суздальских князя, не прощаясь с ним, покинули шатер. Они торопились увести свои войска на другую сторону Волги и принести присягу новому Великому князю Юрию Даниловичу.

Михаил вернул Кавгадыю выданный сопернику ярлык, в подлинности которого никаких сомнений не осталось, и упавшим голосом произнес:

- Что ж, если такова воля хана, я ей подчинюсь.

- А что тебе еще остается делать! – рассмеялся Кавгадый, спрятал за пазуху документ и вышел из шатра, бросив напоследок презрительный взгляд на мгновенно постаревшего Михаила.

Тверитяне сворачивали палатки. Михаил стоял у воды. Он видел, как челн, увозивший Кавгадыя, ткнулся в противоположный берег. Видел Юрия подошедшего к лодке. Кавгадый что-то говорил Московскому князю. Тот радостно смеялся. Сердце Михаила сжимала смертная тоска.

Он презирал себя за то, что имея все законные права на Великий престол, не смог удержать власть. Не сумел вовремя наладить отношения с Новгородом, не заручился поддержкой митрополита, неправильно повел себя с ханом. И вот результат.

Низкие серые тучи висели над Тверью. Промозглый осенний дождь сбивал последние листья. Михаил Ярославич с войском бесславно возвращался домой.

В сенях он сбросил промокший до нитки плащ и сказал обступившим его сыновьям:

- Простите меня, дети мои. Я больше не Великий князь. Я принес присягу Юрию Московскому.

Сыновья застыли, не в силах вымолвить ни слова. Из глубины покоев вышла княгиня Анна.

- Может, оно и к лучшему? – сказала она мужу. – От этого Великого княжения одни хлопоты. Ты и дома-то последнее время не был. То в Орде два года сидел, то с Новгородом воевал. Может, в кои-то веки поживем спокойно.

- Это вряд ли, - покачал головой Михаил. – Юрий меня в покое не оставит. Он же понимает, что законное право за мной, а значит, пока я жив, я буду для него опасен.

- Уж ты скуй мне палицу боевую, боевую палицу во сто пуд, - напевал Великий князь Юрий Данилович, примеряя новые доспехи.

Он уже приехал из Владимира в Москву. Кавгадыя в Орду не отпустил. Да тот и не рвался. Они вместе замышляли поход на Тверь.

Решили привлечь новгородцев и ударить сразу с двух сторон. Для согласования сроков наступления Юрий отправил в Новгород своего брата Бориса.

Московский князь был уверен, что скоро Михаилу «кирдык», как любит говорить Кавгадый, и оттого настроение его было приподнятым.

Вошла раскрасневшаяся Кончака. Она только что вернулась с конной прогулки и еще не сменила шаровары на сарафан.

- А ты неплохо поешь! – заметила она со смешком.

Юрий смутился и замолчал. Все же пение – занятие, недостойное Великого князя. Он повел плечами, не тяжела ли кольчуга, покрутил головой, не жмет ли шлем, и спросил жену:

- Как я выгляжу?

- Как герой! – улыбнулась Кончака. - Закажи и мне кольчугу, я пойду с тобой в поход.

У князя от удивления полезли брови на лоб.

- Не дури, сиди дома! – прикрикнул он на жену. - Ты теперь православная княгиня.

- Я – дочь степей, - гордо вскинула голову Кончака. - Мне хорошо в палатке и душно в тереме.

Юрий понял, что жену не переспоришь, и сдался.

- Ладно, ты пойдешь со мной. Но никаких кольчуг. Будешь сидеть в шатре и издали смотреть, как я разобью тверитян.

- Новгородцы наступают от Торжка, москвичи и суздальцы вместе с татарами вторглись в районе Клина, - доложил воевода Федор Акинфович.

- Обложили, - протянул Михаил Тверской - Что будем делать?

Князь обвел взглядом угрюмые лица князей и бояр, собранных им на совет.

- Я поведу войско на москвичей, а ты, отец, – на новгородцев, - вскочил со своего места Дмитрий. - Или наоборот.

Молодой княжич сел и огляделся по сторонам, ища одобрения своему плану.

- Делить войско смерти подобно, - высказал свое мнение Федор. – Нам нужно иметь хотя бы равенство в числе воинов, а потому предлагаю идти всей силой и вместе с кашинцами.

- Согласен, - поддержал воеводу князь и велел своему сыну Александру:

- Езжай в Кашин и приведи оттуда полки. Тайно через Кушалино[1].

- Будет сделано, отец, - с готовностью ответил шестнадцатилетний Александр.

- Тебе, Дмитрий, - сказал князь старшему сыну, – поручаю обеспечить оборону Твери. Сам же поведу войско на новгородцев и постараюсь договориться с посадником. Зря, что ли, их князь Афанасий до сих пор у меня под замком сидит. И Федор Ржевский вместе с ним. Вот сейчас они оба мне и понадобятся.

Тверитяне всей силой налетели на новгородцев и одержали победу. Начались переговоры. Михаил Тверской пообещал отпустить князя Афанасия и Федора Ржевского при условии, что новгородцы вернут награбленное и впредь в борьбу Твери и Москвы вмешиваться не станут. Посадник Семен Климович с условиями согласился и добавил, что теперь, когда Афанасий свободен, а Михаил больше не Великий князь, Святая София ничего против Твери не имеет.

Ободренный успехом, Михаил Ярославич вернулся в Тверь, куда уже подошли кашинцы. Его войско было готово к главному сражению, но князь колебался.

Юрий Московский - Великий князь и зять хана, да еще с ним как назло, татарский посол. Идти против Юрия и Кавгадыя все равно, что бунтовать против власти Орды. Такие вещи хан не прощает. Но московско-татарское войско уже три месяца разбойничает на Тверской земле. Захватчики продвинулись на сотню верст, разорили сотни деревень. Со всех сторон раздаются мольбы о защите.

Всю воскресную службу князь взвешивал в своей голове эти «за» и «против». Храм опустел, а Михаил все стоял перед алтарем, вглядываясь в строгий лик Спасителя.

- Что мне делать, Господи?! Дай знак. Ведь бездействие может нам дорого обойтись, а сопротивление – еще дороже.

Князь вздрогнул от звука шагов. Из алтаря вышел епископ Варсонофий. Михаил поморщился. Он не доверял епископу, присланному из Москвы. Он был уверен, что тот начнет уговаривать сдаться Московскому князю.

Но Варсонофий сказал другое:

- Юрий Московский отдал нашу землю на поругание неверным. Иди и одолей его.

- Я тоже приводил татар, - чуть слышно прошептал Михаил.

- Так искупи свой грех, и да благословит тебя Бог.

Слова епископа разрешили сомнения Михаила. Он вышел из храма, готовый драться не на жизнь, а на смерть. Он повел свое войско навстречу москвичам и татарам.

Тверитяне миновали деревню Бортенево[2], переправились через незамерзающий ручей Астраганец, впадающий в реку Шошу, и остановились, завидев на горизонте шатры и знамена армии Московского князя.

Двадцать второй день декабря выдался морозным. В лагере москвичей на берегу реки Шоши, Кончака, кутаясь в соболью шубу, дрожала у походного костра.

- Я же говорил тебе, сиди дома, - упрекнул жену Юрий, - здесь тебе не Сарай, не берег Каспийского моря. Арбузы, как видишь, не растут.

- Здесь вообще ничего не растет, - огрызнулась княгиня, - птицы, и те, на лету от мороза падают.

Подошел Кавгадый и сказал, потирая ладони.

- Похоже, князь, скоро согреемся. Мои ребята за ручьем видели стяги Михаила.

Юрий тотчас вскочил.

- Ну, сейчас мы ему покажем!

Обратился к жене:

- Потерпи, дорогая, немного осталось, - а потом к брату своему Борису:

- Оставайся в лагере. За княгиню отвечаешь головой, - и вместе с Кавгадыем отправился разводить полки по боевым позициям.

Михаил Тверской, стоя на холме у своего шатра, дал сигнал тверскому войску идти в атаку. Первой выступила пешая рать с пиками и рогатинами, за ней была готова двинуться тяжелая конница.

Юрий Московский заметил движение тверитян.

- Вперед, за мной! – крикнул он и пришпорил коня. Увлекаемая им московская конница с наскока прорвалась сквозь тверскую пехоту. Юрий уже видел шатер Тверского князя и самого Михаила рядом с ним и радостно оскалился, предчувствуя победу.

Михаил тоже заметил приближающийся стяг Московского князя. Он велел воеводе Федору Акинфовичу заменить себя у шатра, а сам вскочил на коня и помчался к оврагу. Там стоял Дмитрий с засадным полком. Князь объявил сыну, что пора действовать.

Дмитрий с копьем наперевес вывел засадный полк из оврага и ударил во фланг москвичам.

Юрий хотел отступить, но не тут то было. Увлекшись атакой, он не заметил, как оказался в окружении и запаниковал.

Кавгадый, до сего момента выжидавший, бросился на выручку Юрию. Но вдруг серое зимнее небо разверзлось, и повалил снег. Степные кони ордынцев с непривычки ошалели от снегопада. Вместо того чтобы мчаться вперед, они фыркали, мотали головами и беспорядочно перебирали копытами. Кавгадый ударял шпорами своего верного коня, хлестал ногайкой, чуть не вылетел из седла, но в результате только крутился на одном месте.

Дмитрий оставил копье в теле поверженного противника, выхватил меч и огляделся. Прямо перед собой он увидел Московского князя. «Ага, попался!» - воскликнул Дмитрий и направил коня прямо на Юрия.

Московский князь решил не рисковать. Он развернул коня и помчался прочь. Перескакивая через трупы, он вылетел на девственно белую равнину. Он летел по целине навстречу снежным хлопьям, не разбирая, куда несет его конь. Москвичи бросились вдогонку за своим князем.

Дмитрий плюнул им вслед и вернулся на поле боя. Но на поле уже никто не сражался. Москвичи разбежались, а татары побросали знамена и пачками сдавались в плен. Передовые тверские отряды с криком «Ура!» ворвались в лагерь противника.

Кончака то и дело с беспокойством выглядывала из шатра. Мимо нее беспорядочно скакали и бежали москвичи и татары, удиравшие с поля боя. Вокруг бродили оседланные кони, потерявшие своих седоков. Она поняла, что дело плохо. Дернула Бориса Даниловича за рукав и показала на бесхозных коней.

- Бежим!

- Зачем? – пожал плечами Борис. - Я в Твери уже был в плену, кормили неплохо.

- Куркак[3]! – презрительно бросила княгиня по-татарски и демонстративно повернулась к деверю спиной. Ее служанка упала на колени и запричитала, поминая Аллаха.

Тверитяне заняли вражеский лагерь, забрали обоз и вернули себе награбленное.

Михаил Ярославич подошел к Кавгадыю, который, заложив руки за спину, стоял у своего шатра. Бежать ханский посол не собирался.

- Я не враг тебе, Михаил, - сказал он Тверскому князю. – Я служу хану Узбеку, а не Юрию Московскому. Мой повелитель мне приказа воевать с тобой не давал. Это все Юрий, с него и спрос.

Михаил понимал, что с послом хана надо вести себя осторожно. Особенно, после того, что произошло сегодня на поле брани.

- Приезжай ко мне завтра в Тверь, - сказал он Кавгадыю. – Я буду рад, если мы сможем понять друг друга.

Юрий гнал коня по льду Шоши, уходя все дальше и дальше от места битвы.

- Куда теперь, князь? – спросил догнавший его воевода.

- К Торжку, - ответил Юрий. – Новгородцы предали меня. Я хочу это исправить.

- А как же княгиня Агафья? – снова задал вопрос воевода.

- Черт! – Юрий натянул поводья так, что его конь взвился на дыбы. – Я совсем забыл, что эта сумасбродка осталась в лагере.

С минуту Юрий колебался, не повернуть ли назад, но в результате махнул рукой:

- Ничего с ней не сделается. С ней мой брат Борис. А мы – в Торжок.

Тверь ликовала, встречая своих героев. Владыка Варсонофий отслужил благодарственный молебен и произнес:

- Святой Спас помог нашему князю Михаилу Ярославичу. Первый раз русские разбили татар. Даст Бог, не последний.

Тверитяне на радостях обнимались и поздравляли друг друга.

Один князь Михаил был мрачен и молчалив.

Сын Александр с удивлением посмотрел на него.

- Ты что грустишь, отец, мы же победили!

- Эх, Саня, запомни раз и навсегда, - вздохнул Михаил. - Безнаказанно бить ордынцев не позволено никому. Так устроен мир, в котором мы живем. И ничего с этим не поделать.

- Пленных пригнали, - доложил Дмитрий, - простых уже заперли, а куда княгиню и князя Бориса девать прикажешь?

- В терема веди, размести с почетом, прислугу приставь, да к вечере пригласи, - ответил Михаил.

Борис Данилович явился к вечернему столу и выглядел не сильно расстроенным. Уплетал за обе щеки кислую капусту с брусникой и грибами, приготовленную по случаю рождественского поста, и оживленно болтал с князем и боярами.

Кончака выйти отказалась, сославшись на нездоровье. Ей отправили еду в горницу, куда она никого не пускала кроме собственной татарской служанки.

На следующее утро Михаил проснулся чуть свет и с тревогой ожидал ханского посла. Мучился, не зная как вести себя с ним. Одновременно хотелось и закрепить одержанную победу, и задобрить Кавгадыя, уговорить его не жаловаться хану.

Тверской князь сам встретил посла на крыльце, провел в парадную палату и усадил на почетное место. Кавгадый удобно устроился на мягких подушках у горячей печи и ухмылялся, показывая крепкие белые зубы.

- Хан не приказывал идти на тебя, Михаил, - хитро прищурясь, повторил посол. – Отпусти моих людей, что держишь у себя, и мы спокойно уйдем в Орду.

- Твои люди свободны, - ответил князь, - а я прошу оказать мне честь. Прими от меня в дар резвого коня и раздели со мной трапезу.

После сытного обеда Кавгадый выехал из городских ворот Твери на дареном коне, в дареной шубе из куницы и со всеми татарами, попавшими в плен. Миновав посады, он от души расхохотался: «Ну и болван же этот Михаил! Поверил, что я покину сабантуй, когда веселье в самом разгаре».

[1] Кушалино – ныне село в Рамешковском районе Тверской области

[2] Бортенево – бывшая деревня на территории современного Старицкого района Тверской области. В 1997 г. на Бортеневском поле открыт памятный знак на месте предполагаемой битвы князя Михаила Ярославича Тверского с ордынскими отрядами Узбека под командованием Кавгадыя и войсками Юрия Московского. В 2002 г. на мемориале Бортенево освящена часовня Михаила Тверского.

[3] Куркак – трус (татарск.)

1318 год. Плачь, народ московский, рыдайте, люди добрые!

Рано утром терем Тверского князя огласил душераздирающий крик. Он доносился из горницы, где держали почетную пленницу Агафью-Кончаку. На шум сбежались все взрослые домочадцы.

Великая княгиня неподвижно лежала на постели. Ее раскосые черные глаза смотрели в потолок безо всякого выражения. Рядом, упав на колени, дрожала служанка, которая уже не кричала, а только всхлипывала и что-то бормотала по-татарски.

Две дворовые девки, прибежавшие вслед за княгиней Анной, тихо взвизгнули, прикрыв руками рот.

- Тише вы, - зашипела на них Анна и послала одну за знахарем, другую за священником.

Михаил наклонился к распростершейся на полу татарке и спросил:

- Что произошло? Ты все время была рядом с княгиней?

- Моя не понимает, - замотала головой нерусская девица и продолжила свои причитания.

Михаил плюнул с досады и сел на лавку, желая дождаться, что скажет лекарь. Остальные домочадцы последовали его примеру.

Врачеватель, тот самый, что некогда лечил Михаила пиявками, осмотрел тело княгини, приложил ухо к ее груди, закрыл остекленевшие глаза и вынес заключение:

- Померла. А отчего – неведомо.

Все присутствующие перекрестились. Священник пропел:

- Упокой, Господи, душу новопреставленной рабы Твоей Агафьи, - и вместе с лекарем удалился прочь.

Как только священнослужитель вышел за дверь, служанка бросилась к своей госпоже и что-то прошептала покойной на ухо по-татарски.

Михаил вскочил, схватил басурманку за плечи и стал трясти.

- Кто к вам заходил? Что твоя хозяйка делала? Что ела? Что пила?

- Моя не понимает, - со слезами в голосе повторяла испуганная татарка.

Ничего не добившись, Михаил разжал руки и велел застывшим на пороге девкам отвести ее в девичью.

Оставшись наедине со своей семьей, князь вернулся на лавку, схватился за голову и воскликнул:

- Господи! Да как же так эту Агафью угораздило!?

- Очень просто, - уверенно заявил Дмитрий. – Ее отравил Кавгадый.

- С чего ты взял? – уставился Михаил на сына.

- А зачем он, по-твоему, приезжал?

- Пленных освободить. Я сам пригласил его в Тверь

- Пленных! – фыркнул Дмитрий. – Таких бойцов в степи тьма. И на твое приглашение ему плевать. А он чуть свет заявился, повсюду шнырял и к Великой княгине заходил. Верно?

- Заходил.

- Вот тогда и отравил. Ясно, как день.

- Но зачем послу травить сестру хана?

- Чтобы тебя, отец, подставить. Неужели не понимаешь? Не удалось в честном бою одолеть, так он решил действовать другим способом. И я не удивлюсь, если они с Московским князем все с самого начала так и задумали. Иначе, зачем Юрий свою жену с собой в поход потащил?

Михаил слушал рассуждения сына и задумчиво тер ладонью лысину. В такое изощренное коварство ему как-то не верилось. Но, как известно, чужая душа – потемки, а душа Юрия Московского тем более.

- Ты, Митя, напридумывал, а все гораздо проще, - вмешалась в разговор княгиня Анна и выдвинула свою версию:

- Жена Московского князя давно хворая была, только с виду не заметно. Она же из степи, откуда все болезни. И моровая язва[1], и эта… птица-юстрица[2]. Да мало ли еще какая хворь бывает. Как только тело заберут, я скажу, чтобы ее постель сожгли, а стены святой водой окропили. И вообще, в эту горницу лучше подольше не заходить.

- Скорее всего, она морозов наших не выдержала, - в свою очередь предположил Александр. – В зимнем походе и бывалому воину в палатке ночевать несладко, а она женщина, к тому же южанка.

- Да какая разница, от чего она померла! – не выдержал Михаил. – Все равно, мы ничего не докажем, а отвечать мне. Я ее в плену держал, и на моей земле она скончалась. Значит, моя вина и ничего с этим не поделать.

Все замолчали, осознав нависшую беду. Стало слышно, как за стеной возятся мыши.

- А может, закопать ее по-тихому, сказать, что сбежала, и дело с концом? – осторожно предложил Александр.

- Не говори глупостей, - цыкнул на него отец. - Завтра же отправлю к Юрию Даниловичу посла с печальным известием. А дальше – будь, что будет. На все воля Божья.

Все дружно перекрестились и вышли, плотно закрыв за собой дверь.

Михаил Ярославич позвал боярина Олексу Марковича.

- Езжай в Москву. Сообщи князю Юрию о смерти супруги. Убеди, что злого умысла не имели. А в том, что не доглядели - вину признаем и каемся. Еще скажи, что тело несчастной можно забрать для похорон.

Олекса предстал перед Московским князем и, как полагается в таких случаях, скорбным голосом произнес:

- Великий князь Юрий Данилович! Тверской князь Михаил Ярославич с глубоким прискорбием сообщает, что супруга твоя, Великая княгиня Агафья, скоропостижно скончалась …

Больше он ничего не успел сказать. Юрий Данилович вскочил, размахнулся посохом и с криком:

- Изверги! Душегубы! – со всей дури ударил серебряной рукояткой по голове тверского посла.

Олекса Маркович рухнул замертво. Бояре и стражники бросились к распростертому телу. Юрий отшвырнул посох, упал в свое кресло и закрыл лицо дрожащими руками. Все рушилось. Все зря. Он больше не родственник хана. И все из-за Мишки Тверского, будь он неладен.

Тело неудачливого посла унесли. К Московскому князю приблизился Кавгадый.

- Что мне теперь делать? – со слезами в голосе спрашивал Юрий. – Хан велел беречь его сестру. Он ее смерти мне не простит. А тут еще посол этот хлипким оказался. Михаил из-за него пойдет на меня войной. А мое войско к новой битве еще не готово. Что делать?

- Войны не будет, а Михаилу кирдык, - уверенно заявил Кавгадый. - Он убил сестру хана и за это ответит.

- А как мы докажем хану, что виноват Михаил? - оживился Юрий.

- Разве то, что известно всем, нуждается в доказательствах? – хитро прищурился темник.

Юрий намек понял и мгновенно повеселел.

- Ну конечно! Скоро об этом заговорит вся Москва. Фильку одноглазого ко мне! И писца!

Писцу князь продиктовал письмо для хана Узбека, в котором красочно расписал, как коварный Михаил Тверской похитил Кончаку, а затем безжалостно умертвил. Письмо Юрий отдал боярину, которому доверял, и велел тому немедленно отправляться в Сарай.

Когда Юрий закончил с посланием хану, к нему впустили всклокоченного мужичка в рваной одежде и с бельмом на глазу.

- Дело у меня к тебе, Филька, особой важности, - сказал ему Юрий.

На следующий день Филька, вооружившись костылем, сидел на паперти храма Успения Богородицы и дрожащим голосом выкрикивал:

- Плачь, народ московский, рыдайте, люди добрые! Овдовел наш князь Юрий Данилович! Потерял жену свою ненаглядную! Навсегда закрыла очи наша княгинюшка! Михаилом Тверским, душегубом, отравленная!

Прошло несколько дней, и уже вся Москва гудела. Те, кто совсем недавно возмущались женитьбой Юрия Даниловича на басурманке, теперь кричали: «Отомстим тверитянам за нашу любимую княгиню!» и требовали идти войной на Тверь, а князя Михаила Тверского – казнить.

До Юрия Московского доносились крики толпы, бушевавшей за воротами дворца. То и дело раздавалось: «Бей тверитян!» «Смерть Михаилу Тверскому!».

«Ай да Филька, ай да молодец», - усмехнулся Юрий. Но одно дело настроить против Тверского князя простодушный народ московский, а совсем другое – убедить в виновности Михаила недоверчивого хана.

На случай, если Михаилу удастся доказать свою непричастность к гибели Кончаки, Юрий решил обвинить Тверского князя и в других грехах. С этой целью он позвал к себе Александра Суздальского.

Тот прибыл в Москву вместе с младшим братом Константином.

- Зачем звал, Юрий Данилович? – спросил Александр, входя вместе с братом в тронную палату.

- Слышал я, - сказал им Юрий, - вы плакались, что Михаил Тверской в бытность свою Великим князем много с вас дани брал.

- Так и есть. Драл в три шкуры, - подтвердил Александр.

- Да ведь и ты, Юрий Данилович… - начал было юный Константин, но замолчал, почувствовав, как старший брат наступил ему на ногу.

Юрий продолжил, обращаясь главным образом к более сообразительному Александру:

- Вам следует немедленно сообщить хану обо всех обидах на Михаила. Да не забудьте написать, что Тверской князь половину полученных от вас денег себе прикарманивал.

- А откуда ж нам про это знать? – опять не к месту брякнул Константин, но получил от брата затрещину и окончательно умолк.

Юрий строго посмотрел на братьев и, завершая разговор, добавил:

- А если кто из вас ябеду на Михаила не подпишет, буду считать, что он с ним заодно. И об этом непременно будет доложено хану.

Хан Узбек, получив известие о загадочной смерти сестры, метал молнии. Два ордынских посла летели стрелой, один – в Тверь, другой – в Москву.

Михаил Ярославич готовился к худшему. Он сел за стол, обмакнул в чернильницу гусиное перо и стал писать свою духовную грамоту.

Анна подошла неслышно и положила руки ему на плечи.

- Не переживай ты так. Хан мудрый человек. Ему нет дела до сплетен, которые гуляют по Москве.

Михаил повернулся к жене.

- Если бы только сплетни. Наши купцы сами слышали, как на московских площадях читают заявление князя Юрия. Там прямо сказано: Михаил Тверской убийца. Может, другими словами, но смысл ясен для всех.

- Но ведь это же наглая ложь! Разве ты не можешь доказать хану, что Юрий врет?

- На разбирательство уйдет уйма времени. Прошлый раз я застрял в Орде на два года, а меня ведь даже ни в чем не обвиняли. Потому я и привожу в порядок свои дела, а ты молись и надейся, что все обойдется.

Внезапно Анна вспомнила свою покойную няньку. Неужели она была права и над нами, действительно, тяготеет проклятье? «Нет-нет, не может быть», - сама себе сказала Анна и поспешила сотворить молитву.

Тверские бояре входили в тронную палату и рассаживались по своим местам. Лица у всех были хмурые.

- Посол от хана приехал, - шепотом рассказывал дьяк Онуфрий. – Назвался Ахмылом. Рожа зверская. Держится так, будто Михаилу Ярославичу уже вынесен приговор.

- Господи, спаси! – перекрестился епископ Варсонофий.

- Что теперь будет? – зашелестели бояре.

- Князь идет, - шикнул на них седовласый Давыд Юрьевич.

Бояре затихли. Михаил занял свое место на троне и объявил:

- Я должен ехать к хану.

Со своего места поднялся Давыд.

- Не делай этого князь. Если хан тебя убьет, кто же тогда нас, грешных, защитит?

- Мой сын Дмитрий, - ответил Михаил. – Он, как вам известно, и в отрочестве сумел остановить врага, а теперь ему почти двадцать. Он давно уже мне во всем помогает. Дмитрий имеет достаточно опыта и сможет управлять княжеством не хуже меня.

- Мы знаем и уважаем Дмитрия Михайловича, - не унимался Давыд, - но отъезд князя вызовет беспокойство в народе. Пойдут разные толки, а наши враги не дремлют.

- Не то сейчас время, чтобы Тверь без князя оставлять, - поддержал товарища воевода Федор Акинфович, а его брат Иван добавил:

- Отправь с послом кого-нибудь из своих сыновей.

- Точно, точно, - подхватили бояре, - сына отправь, сам на рожон не лезь. Не оставляй свою Тверь сиротинушкой.

Михаил в задумчивости крутил перстень на пальце. Бояре не умолкали, Христом Богом молили, и, в конце концов, князь произнес:

- Вы меня убедили, я повременю с отъездом.

Отпустив бояр, князь поднялся в терем, где за золотым шитьем сидела княгиня, и нерешительно замялся на пороге.

Анна взглянула на мужа и побледнела.

- Все решилось? Ты едешь к хану?

Михаил сел рядом с женой. Произнес с виноватым видом.

- Мне сейчас никак нельзя отлучаться. Пойми, Анюта, княжество разорено. Москвичи могут напасть в любой день. Но ханский посол просто так не уедет. Придется отправить с ним нашего сына Константина.

- Костика?!– Анна всплеснула руками, рукоделие упало с ее колен, золотой клубок покатился в дальний темный угол. - Ему же только двенадцать лет.

Князь встал, поднял с пола клубок и отдал в руки жене.

- Я долго думал, прежде чем принять это решение. Дмитрий и Александр взрослые, с них и спросят по-взрослому. А Косте хан ничего не сделает. Мальчишка вернется домой живым и здоровым. Вытри слезы и собирай его в путь.

Костя выслушал родителей и не проронил ни слова. Только стиснул зубы и уставился в пол. Надо, так надо. К хану, так к хану. А что будет дальше, об этом лучше не думать.

Анна изо всех сил старалась не плакать, чтобы не напугать сына. Михаил бодрым голосом повторял: «Хан успокоится, мы договоримся, и ты скоро вернешься домой». Звучало неубедительно. Михаил Ярославич врать совсем не умел.

- Хан ждет тебя! Кончай тянуть ишака за хвост! – рявкнул ханский посол Ахмыл, врываясь в княжеские покои.

- Я не тяну, - ответил Михаил. – Ты можешь хоть завтра возвращаться в Орду. С тобой поедет мой сын Константин.

- Зачем мне мальчишка! Хан звал тебя, а не его.

- Хан требует ответа, и он получит ответ. Мой сын и мои бояре расскажут Узбеку о том, что случилось с его сестрой и от моего имени вручат ему подарки. А это – мой подарок тебе, Ахмыл.

Князь достал из сундука саблю и протянул послу. Ахмыл залюбовался острым клинком и серебряной рукоятью.

- Шайтан с тобой, уеду, - сказал он князю. - Но очень скоро вернусь за тобой, Микаил.

Юрий Московский переступил порог Золотого дворца, увенчанного золотым полумесяцем. Он снова чувствовал себя, как перед сражением. Но на этот раз все будет гораздо серьезней. На этот раз идет битва не за престол, а за жизнь.

Юрий остановился посреди большого зала и огляделся.

Все было так же, как и в день его сватовства. Узбек со своими женами сидел на длинном золотом троне, окруженный огланами[3]и визирями[4]. Только место Кончаки опустело. Только все, как один, враждебно смотрели на Юрия, и даже приветливая Баялун хмурила брови.

- Явился, зятек, - с презрением прорычал Узбек. - Что глаза прячешь? Совесть замучила? Я тебе любимую сестру доверил, я ты моего доверия не оправдал.

Юрий сделал скорбное лицо, бухнулся на колени и рванул рубаху на груди.

- Прости меня, великий хан! Не сберег я твою сестру. Но ведь и мое горе огромно – я молодую жену потерял.

- А какого шайтана ты потащил ее с собой на войну?

- Она сама захотела.

- Сама, говоришь. Может и так. Кончака была девушка с характером. Только ты бежал как последний шакал, спасал свою шкуру, а ее бросил.

- Не бросил, а оставил под защитой моего брата Бориса, и не бежал, а отступил. Но главное другое.

Юрий поднялся с колен и объявил:

- Я знаю, кто ее убил и хочу отомстить.

Узбек подался вперед.

- И кто ж, по-твоему, ее убил?

- Михаил Тверской! – во весь голос выкрикнул Юрий. - Он - душегуб и должен быть наказан.

Хатуни дружно охнули. Узбек засомневался.

- Есть доказательства?

- Да об этом всем известно! Неужели до тебя еще не дошло?

- Слухи разные ходят. Я вызвал Михаила. Он прислал в заложники своего сына, но скоро и сам явится. Вот тогда и разберемся.

- Ты, мой хан, не все про Михаила знаешь, - продолжил осмелевший Юрий. - Он собрал по городам много дани, но отдавать тебе ее не желает. Дворец себе после пожара на твои деньги отгрохал. Мне не веришь - вот жалоба, суздальскими князьями подписанная.

С этими словами Юрий вынул из-за пазухи свиток и вручил хану.

- Я ознакомлюсь с этим документом, - пообещал Узбек, передавая пергамент своему беклярбеку.

Юрий выругался про себя. Не такой реакции он ожидал. Он подумал: «Ну, погоди, я заставлю тебя по-настоящему разозлиться на Михаила», - сделал шаг вперед и, глядя на хана в упор, выдал нагло и хлестко:

- А известно ли тебе, великий хан, что Михаил Тверской ведет переговоры с немцами? Хочет дань платить им, а тебе шиш.

Для пущего эффекта Юрий сложил комбинацию из трех пальцев и, описав рукой полукруг, продемонстрировал ее всем родственникам и приближенным хана.

Узбек вскочил. Его лицо стало малиновым.

- Что!!! Да как он смеет! С немцами! Против меня!

Хан топал ногами и хотел немедленно оторвать голову предателю. Но Михаил был далеко, и Узбек в сердцах рявкнул:

- Сына Тверского князя, посадить под замок, есть-пить не давать, пусть щенок сдохнет голодной смертью. А самого Михаила срочно ко мне! И клянусь Аллахом, если он лично через месяц ко мне не явится, я его владения сравняю с землей!

Юрий смотрел на разбушевавшегося хана и довольно улыбался в усы. Кавгадый, стоящий за спиной правителя, подмигнул своему другу. Все получилось как нельзя лучше.

Хан объявил, что прием окончен. Московский князь поклонился и вышел.

Хатуня Баялун повернулась к мужу и сказала нежным певучим голосом:

- Дорогой! Зачем ты приказал мучить ребенка? Если хочешь добиться приезда его отца – держи у себя. Но зачем же доводить мальчика до смерти?

- О, свет моих очей, ты как всегда права, - согласился Узбек. – Если щенок умрет, его отец не приедет. Я отменю свой приказ и велю принести парню еды.

Баялун одарила супруга лучезарной улыбкой.

- Я не сомневалась, мой сокол, в твоей доброте, но позволь мне самой накормить сына Тверского эмира. С этого момента я беру его под свое покровительство. А ты, алмаз души моей, это учти.

[1] Моровая язва - чума

[2] Птица-юстрица - холера

[3] Оглан – член правящей династии; чингизид, не занимающий престол

[4] Визирь – высший чиновник

1318 год. Не будет Твери – и мне погибель, спасется Тверь – и я спасусь

Над Тверью собирались грозовые тучи. Конские копыта поднимали пыль. Ханский посол Ахмыл с отрядом вооруженных татар проехал сквозь городские ворота, миновал соборную площадь и въехал на княжеский двор, оставив позади себя напуганных тверитян.

- Я ж говорил, что скоро вернусь! – прокричал Ахмыл вышедшему ему навстречу князю. – Хан очень зол на тебя, Микаил. Если через месяц не явишься к нему – кирдык тебе и всем твоим подданным!

- Больше медлить нельзя, - объявил Михаил Тверской своим боярам. - Я еду на ханский суд.

- Не делай этого, Михаил Ярославич! – воскликнул Давыд. - Справедливого суда не дождешься.

- Не дай себя погубить! – поддержал боярина дьяк Онуфрий.

И остальные разом заголосили:

- Время тяни! Еще одного сына пошли!

- Беги, князь! В Псков! А лучше в Литву!

- Тихо! - князь стукнул посохом об пол. За окном засверкало, потом загремело, небеса разверзлись, и хлынул ливень.

Все замерли и молча уставились на князя. Только дождь шумел за окном, и где-то хлопали ставни.

– Если я в течение месяца не предстану перед ханом, - сказал Михаил, - то ордынцы сотрут с лица земли Тверское княжество со всеми его жителями. Не будет Твери – и мне погибель, спасется Тверь – и я спасусь. Я отправляюсь на ханский суд, а вы за меня молитесь.

- Вот слова истинного христианина, готового положить душу за други своя! – воскликнул епископ Варсонофий.

- Да благословит Господь Михаила Ярославича! Да сохранит и помилует! – подхватили бояре, поднялись со своих мест и кланялись князю в пояс.

Михаил поднял руки, призывая к порядку.

- Успокойтесь и выслушайте. Со мной поедут Давыд и Онуфрий. Остальным велю оставаться в Твери и служить сыну моему Дмитрию, как мне служили.

Бояре разошлись. В палату вошел Ахмыл.

- Ты, Микаил, не забыл, что хан ждет тебя? Ты не забыл, что будет, если не приедешь?

- Возвращайся в Орду, - ответил послу Михаил. - Передай Узбек-хану, что я исполню его волю и буду точно в срок.

- Я передам, - сказал посол и больше ничего не добавил.

Потом, уже сидя в седле, он подъехал к крыльцу, на котором стоял Михаил. Гарцуя на коне, ухмыльнулся и прокричал:

- Ты в Сарай не езжай! Там нет никого. Узбек-хан и все наши кочуют в низовьях Дона.

- Где-где? – не понял Михаил. – Объясни мне, как туда добраться.

- Не хочешь большой беды – отыщешь! - рассмеялся Ахмыл и, пришпорив коня, умчался из города вместе со своими татарами.

Над головами шумели сосны. На волжской воде покачивалась ладья. На другом берегу виднелись стены Вертязина[1]. Рядом стояли сыновья и бояре. Отсюда Михаил решил отправиться к митрополиту, чтобы получить благословение перед встречей с ханом. Дмитрий и Александр вызвались проводить отца до Владимира. Они уже оседлали коней.

Михаил подошел к жене и взял в свои руки ее похолодевшие пальцы.

- Прощай, Анюта.

- Еще немного, еще мгновение, - взмолилась Анна, заглядывая в его глаза.

Князь притянул к себе жену и поцеловал в губы.

- Даст Бог – свидимся. Не в этой жизни, так в будущей.

Он вскочил на коня и, не оглядываясь, уехал.

Анна смотрела ему вслед, пока пыль не улеглась на дороге.

- Отец не вернется? Хан убьет его? - спросил у матери Васятка.

- Будем ждать и молиться, - ответила Анна и вместе с младшим сыном поднялась на ожидавшую их ладью.

Прошел месяц с тех пор, как Михаил Ярославич прибыл в Сарай.

Князь успел показать дюжине баскаков всю свою отчетность, объяснить каждую цифру. Многократно были пересчитаны суммы собранной подати и отправленного ордынского выхода. Каждый раз, видя, что Михаил ни гривны себе не присвоил, баскаки с сомнением качали головами и требовали все пересчитать.

Не один десяток раз поведал Михаил беклярбеку и его помощникам историю пленения и смерти Кончаки. От него требовали подробностей, пытались запутать странными вопросами. Михаил отвечал уверенно, но недоверчивые слушатели требовали снова и снова повторить рассказ.

Каждый раз, встречаясь с татарскими визирями, Михаил преподносил им дорогие подарки, а когда из специально привезенного для этой цели добра ничего не осталось, отдал ордынцам свой золотой пояс, перстни и меч.

И вот настал день, когда Тверской князь вошел в огромный шатер и преклонил колени перед ханом, сидящим в окружении своей многочисленной свиты. Рядом с сыновьями Узбека на правах гургана примостился Юрий Московский. Все кровожадно смотрели на подсудимого.

Беклярбек зачитал обвинение:

- Князь Михаил Тверской обвиняется в преступной деятельности против Орды. Обвиняемый незаконно присваивал себе часть собранной дани, воевал против ханского посла и его людей, похитил и отравил сестру хана и, желая уйти от расплаты, вступил в сговор с немцами.

Узбек-хан строго посмотрел на Тверского князя.

- Обвинения серьезные. Что скажешь в свою защиту, Михаил?

Михаил Ярославич взгляда не отвел, ответил твердо и обстоятельно:

- Дань я платил сполна, расчеты записывал, документы привез с собой. Твои люди много раз проверяли все цифры и никаких расхождений не обнаружили. Воевал я против тех, кто на меня напал. Ханского посла не трогал, принял у себя с честью, всех пленных татар отпустил. Кончаку, Бог свидетель, не убивал и убивать не приказывал. Обнаружив княгиню на поле брани, поселил в своем доме, где окружил почетом и уважением. Увидев ее бездыханной, вызвал лекаря и священника. Они сделали все, что могли. А про немцев и говорить нечего. Отродясь с ними дел не имел.

Хан перевел взгляд с Михаила на Юрия и обратно. Два сильных враждующих князя. Им вдвоем на Руси не ужиться. «Должен остаться только один», - подумал Узбек и вынес приговор:

- Виновен.

По всему залу прокатился возглас, в котором смешались и злорадство, и ужас, и удивление.

Стражники схватили Михаила, сковали цепями, наложили на шею тяжелую колодку и утащили прочь.

- А не пора ли нам отправиться на охоту? – неожиданно сказал Узбек и обвел глазами присутствующих. – Слышал я, есть зверь такой – кавказский барс. Хочу его изловить. Завтра же снимаемся с места и отправляемся на Кавказ.

- А Михаил?! – воскликнул Юрий.

- Может, сначала с Михаилом покончим, а уж потом на барса пойдем? – поддержал приятеля Кавгадый.

Но хан от своей затеи не отказался.

- Михаила возьмем с собой, - объявил Узбек. - Охота успокаивает душу и просветляет разум. Сначала я поймаю барса, а потом решу, что делать с Тверским князем.

Прошло двадцать шесть дней. Татары в поисках барса кочевали в предгорьях Кавказа. Михаила Тверского с колодкой на шее перевозили с места на место и приковывали цепью к столбу в палатке, ставшей его тюрьмой.

Юный Константин каждый день навещал отца. Михаил подолгу беседовал с сыном. Эти разговоры были единственной отрадой в их беспросветном существовании, в котором мука от бесконечно длинных однообразных дней мешалась со страхом перед приближением развязки.

Мимо палатки узника проходили Юрий и Кавгадый. Московский князь услышал голос Михаила, и лицо его исказилось от ненависти.

- Сколько нам еще придется ждать казни этого негодяя?

- Пока Узбек не поймает барса, - с хохотком развел руками Кавгадый.

- А если он поймает и на радостях помилует Михаила?

- Запросто. Это будет вполне в духе нашего хана.

- Мы не можем этого допустить!

- Значит, надо взять дело в свои руки, - предложил Кавгадый.

- У нас нет другого выбора, - с радостью согласился Юрий.

Двадцать второй день ноября начался, как обычно. Костя пришел навестить отца. Михаил рассказывал очередную историю из своей жизни. Вспоминал, как вместе с Даниилом Московским, отцом Юрия, не дал князю Андрею Городецкому захватить Переславль.

- Вот были же времена! – говорил Михаил. – Московский князь был моим другом, и кто бы мог подумать, что сын его…

Михаил осекся на полуслове. Снаружи послышались возбужденные голоса. В палатку вбежал дьяк Онуфрий.

- Беда, князь! Кавгадый! Юрий Московский! Идут сюда! Со своими головорезами!

«Это конец», – понял Михаил и подтолкнул сына:

- Беги к Баялун! Проси у нее защиты!

Костя вцепился в рукав отца.

- Я останусь с тобой.

- Приказываю тебе как отец и как князь, - строго сказал Михаил, - иди и сообщи о том, что здесь происходит. Давай, пошевеливайся!

- Я сейчас! Я мигом! Я спасу тебя! – Костя выскочил из палатки и тут же в ужасе застыл, прижавшись спиной к полотну. В дюжине шагов от него Кавгадый и Юрий слезали с коней. Их слуги вынимали ножи из ножен и разминали руки, помахивая дубинами. Поборов оцепенение, Костя со всех ног рванул прочь. Он бежал по улицам Сарая так, что, казалось, его сердце сейчас выскочит из груди.

- А ты чего замер? – сказал Михаил дьяку. – Ступай за моим сыном. Защити его. А за меня молись.

Оставшись в одиночестве, Михаил Ярославич перекрестился:

- Господи! Дай мне силы выдержать последнее испытание!

Гремя цепями, он встал во весь рост и сделал шаг навстречу убийцам.

Они ворвались в палатку и окружили князя со всех сторон. Среди них были и татары, и русские. Они бросились на пленника и сбили его с ног. Михаил ударился головой о деревянную опору, в его глазах потемнело, палатка зашаталась. Упавшего навзничь князя били ногами, его тело превратилось в один сплошной кровоподтек, хлипкая палатка ходила ходуном.

- Что вы тянете! Кончайте его скорей! – взвизгнул снаружи Юрий. Повинуясь голосу своего господина, москвич по имени Романец воткнул острый нож в сердце Тверского князя и несколько раз повернул клинок.

Баялун сидела в шатре в окружении служанок и неторопливо лакомилась мушмулой, когда русский мальчик, к которому она успела привязаться, ворвался в шатер и, задыхаясь, выкрикнул:

- Там … убивают! Отец! Скорее!

Хатуня плавным движением отставила в сторону миску с оранжевыми плодами и велела подростку:

- Сядь и успокойся. Выпей кумыс. Хан вернется с охоты и во всем разберется.

- Но будет поздно! – в отчаянии воскликнул Костя, а в шатер уже ввалились тверские бояре и бросились в ноги Баялун:

- Матушка, защити! Нашего князя убили и нас убьют!

- Как убили?! Где мой отец!? – Костя рванулся из шатра, Давыд преградил ему путь, юный княжич кричал и бился, пока Баялун не подошла к нему и не провела рукой по его взлохмаченным волосам.

- Твоему отцу уже ничем не поможешь, а тебя я спасу.

Костя затих. Его бледное лицо было мокрым от слез. Хатуня повернулась к боярам.

- Оставайтесь в моем шатре. Позаботьтесь о сыне вашего эмира. А я иду к хану.

Убийцы вытащили истерзанное обнаженное тело Михаила Тверского из палатки и бросили к ногам Юрия и Кавгадыя.

- Наконец-то я от него избавился, - произнес Юрий и оскалился в недоброй улыбке.

Кавгадый с брезгливостью посмотрел на подельника.

- Он как-никак твой родственник. Похорони его хотя бы по-человечески.

- Ну да, - согласился Московский князь. - Прикройте труп какой-нибудь рогожей. Я заберу его с собой. И сынка его, и бояр. Пригодятся.

И Юрий снова улыбнулся, не в силах сдержать переполнявшее его торжество.

Узбек-хан вернулся с охоты и бросил шкуру добытого барса к ногам Баялун.

- Шикарно! – выдохнула красавица, проведя рукой по мягкому пятнистому меху. – Но зачем ты, мой грозный барс, велел убить Михаила Тверского?

- Это не я, это Кавгадый. Он самовольно устроил бойню и будет наказан. Хотя… Я голову сломал, не зная казнить Михаила или помиловать. А теперь все случилось само собой, охота была удачной и никакие мысли меня больше не омрачают.

Узбек притянул к себе жену за бедра и прошептал ей, касаясь губами изящного ушка:

- Забудь про Михаила, мой сладкий персик, иди ко мне.

Баялун выгнулась, опершись руками о плечи мужа, и заглянула ему в глаза тем особенным взглядом, от которого Узбек таял, как воск.

- Сначала, мой ясный сокол, обещай, что отпустишь сына Тверского эмира и его бояр.

- Когда ты так смотришь на меня, я готов выполнить любое твое желание, - с придыханием произнес хан и повалил красавицу на шкуру барса, собственноручно добытого им в горах Кавказа.

Юрий Московский уверенной походкой победителя подошел к шатру Баялун и потребовал позвать Константина.

- Твой отец мертв, - объявил он, глядя сверху вниз на оробевшего подростка. - Теперь я буду тебе вместо отца. Пойдем со мной.

Сказав это, Юрий протянул парню руку. Костя молча вложил в нее свою ладонь и последовал за Московским князем. За время жизни в Орде он научился не выражать своих чувств и соглашаться с тем, кто сильнее. А что он думал на самом деле, не знал никто.

[1] Вертязин – город, на месте которого сейчас расположено с. Городня, Конаковского района Тверской области

1319-20 годы. Как закончится траур по отцу, так свадьбу и сыграем

Прошел год со дня отъезда Михаила Ярославича на ханский суд. Целый год никаких известий не приходило в Тверь, как будто князь и его бояре растворились бесследно в бескрайних прикаспийских степях.

Княгиня Анна уже не вскакивала на каждый стук копыт за окном. Бледная и исхудавшая, она стояла на коленях перед образами не зная, молиться ей за здравие мужа, или уже за упокой.

Старших сыновей она почти не видела. Дмитрий и Александр мотались по всему княжеству, разоренному войной, восстанавливали города и храмы. А вот младший, десятилетний Васятка, после отъезда отца вовсе не отходил от матери, позабыв шумные игры и веселые забавы.

- Прибыл владыка Прохор, епископ Ростовский, Ярославский и Стародубский, - доложил привратник.

Анна вздрогнула. Поняла, что сейчас все узнает. На ходу осеняя себя крестом, она поспешила в сени.

Прохор поднялся со скамьи навстречу княгине.

- Не томи, владыка, говори! – воскликнула Анна.

- Прости, Анна Дмитриевна, - склонил голову Прохор. - Я принес скорбную весть. Князь Михаил Ярославич скончался и погребен в Москве.

- Как в Москве? – охнула Анна и, чтобы не упасть, прислонилась к стене. - Почему в Москве?

Прохор с беспокойством посмотрел на княгиню, но она уже справилась с головокружением. Кликнула слуг, велела разыскать Дмитрия и Александра, позвать епископа Варсонофия, а Прохора проводить в парадную палату и усадить на почетное место.

Дмитрий вошел в палату, когда все уже были в сборе, занял свое законное место на троне и велел епископу Прохору:

- Говори.

- Я уполномочен известить, - объявил священнослужитель, - что Великий князь Юрий Данилович пребывает во Владимире. С ним княжич Константин и тверские бояре, сопровождавшие Михаила Ярославича в Орду. Великий князь готов заключить мир с Тверью и ждет Тверского князя Дмитрия Михайловича для переговоров.

- Каков подлец! - не выдержал Дмитрий. - Юрию мало убить нашего отца. Он украл его тело! Он захватил нашего брата и наших бояр! И еще имеет наглость требовать явиться к нему! Увижу гада – убью!

- Успокойся, Митя, - сказала княгиня-мать. - Сейчас не время думать о мести. Сейчас надо перевезти тело Михаила Ярославича на родину и похоронить, как подобает. А еще, как можно скорее освободить Костю и бояр. Ради этого не только можно, но и должно пойти на уступки. Я не хочу, чтобы ты все испортил своей горячностью. На переговоры во Владимир поедет Александр.

Юрий Данилович расхаживал по великокняжескому дворцу во Владимире и потирал руки, представляя, как он будет диктовать условия новому Тверскому князю и как постепенно подчинит себе Тверь. А поможет ему в этом пленный княжич Константин.

Мальчишка казался Юрию совершенно безвольным. Из такого лепи, что хочешь. Юрий улыбнулся своим тайным мыслям и велел привести тверского княжича к себе.

Костя вошел неслышно, остановился у порога и произнес, не поднимая глаз:

- Доброго дня, Юрий Данилович.

Московский князь подошел к парню и покровительственно положил руку ему на плечо.

- Ты мне нравишься, и мы с тобой ладим. Я хочу, чтобы ты женился на моей дочери Софье. После свадьбы я тебя отпущу. Согласен?

Тринадцатилетний Костя молча кивнул. Жениться, так жениться. Лишь бы поскорее вернуться домой и навсегда забыть этот кошмар.

- Ну и славно, - улыбнулся Юрий и потрепал будущего зятя по голове. – Завтра приедет твой брат, и я уверен, что с его стороны возражений тоже не последует.

Александр в сопровождении тверских бояр вошел в тронную залу Владимирского дворца и приветствовал Великого князя. Лицо Юрия исказила недовольная гримаса.

- Я звал на переговоры Тверского князя Дмитрия. Почему он не явился ко мне?

- Я уполномочен говорить с тобой от его имени, - ответил Александр, – и требую отдать для погребения тело князя Михаила Ярославича, отпустить моего брата Константина и тверских бояр, задержанных тобой.

Юрий был немало раздосадован тем, что приходится говорить не с новым Тверским князем, а всего-навсего с его младшим братом, и про себя поклялся когда-нибудь припомнить это Дмитрию. Вслух же высказал свои требования:

- Тело князя Михаила отдам в обмен на останки моей незабвенной жены Агафьи. Задержанных мною бояр отдам за восемнадцать тысяч рублей серебром. Княжича Константина отдам, после того как он женится на моей дочери Софье.

Каждая фраза Юрия мучительным гвоздем вонзалась в душу Александра. «Ну и сволочь», - думал он, сжимая кулаки. Но на вопрос Юрия: «Тверской князь мои условия выполнит?» Александр громко и четко ответил:

- Да. Я от имени брата подпишу договор.

Шестой день сентября месяца выдался погожим. Листва на деревьях еще только начинала желтеть, а воздух был особенно прозрачен. Звонарь церкви Святого Спаса ударил в самый маленький колокол, затем, после паузы, в следующий и так, не торопясь, перебирал до самого большого. Печальные звуки разносились по всей округе. Заслышав их, тверитяне бросали насущные дела и шли на берег Волги, чтобы встретить тело своего князя, безжалостно убитого коварными врагами.

Княгиня Анна в черном монашеском платье спустилась по ступеням крыльца. Дмитрий и Александр поддерживали ее под руки. Рядом шагал не по возрасту серьезный Васятка.

- Укрепи нас, Господи, перед лицом испытаний твоих, - чуть слышно прошептала Анна, и княжеское семейство направилось к Волжским воротам. Следом потянулись бояре, попы и монахи.

Разношерстный народ, с самого утра толпившийся у пристани, расступился, пропуская княжескую семью. Бояре поднялись на борт стоящей у причала ладьи и на своих плечах вынесли на берег гроб с телом князя Михаила Ярославича.

Как только гроб коснулся земли, княгиня Анна упала перед ним на колени. Многие тверитяне последовали ее примеру.

- Покой, Спасе наш, с праведными раба твоего Михаила, - затянул Варсонофий, и церковный хор подхватил. Но плач народа заглушал песнопения, а горше всех плакала княгиня Анна.

Похоронив отца, Дмитрий отправился в Орду и вопреки ожиданиям без проблем получил ярлык на Тверь. Возможно, Узбек в глубине души осознавал свою неправоту и жалел о том, что случилось. Но не это заботило Дмитрия. Что возьмешь с хана. А вот Юрий Московский должен ответить за злодейство, которое совершил. Всю дорогу из Сарая новый Тверской князь был угрюм и сосредоточен. Он строил планы мести Юрию и думал о том, где найти союзников для их осуществления.

В это время его восемнадцатилетний брат Александр возвращался из Пскова, куда ездил по просьбе несправедливо обиженных тверских купцов. Душа Александра пела, губы сами собой расплывались в улыбке, а все мысли вертелись вокруг зеленоглазой псковитянки по имени Анастасия.

Почти одновременно братья с разных сторон прибыли в Тверь и встретились за накрытым по-праздничному в честь их возвращения столом. Дмитрий с гордостью показал матери и братьям полученный ярлык, а Александр, краснея и запинаясь, рассказал о том, что хочет посвататься к дочери псковского боярина.

- Если, конечно, вы не против, - смущенно добавил он, глядя по очереди на мать и старшего брата. - Ее отец не очень знатного рода, но человек весьма достойный. Я уверен, моя Настенька придется вам по душе.

- Разумеется, мы примем твой выбор, - сказала княгиня-мать. - Как закончится траур по отцу, так свадьбу и сыграем. А ты, Митя, не думал о женитьбе? Ведь ты старше, да к тому же князь.

- Думал, - неожиданно ответил Дмитрий. - Всю дорогу из Орды только об этом и думал. Хочу с помощью брака заключить союз с человеком, готовым пойти против Московского князя, а может, и против самого хана.

- Такого человека быть не может! – рассмеялся Александр.

- Есть такой человек, – убежденно заявил Дмитрий. – Это Гедимин, Великий князь Литовский. Я поеду в Литву и посватаюсь к его дочери.

- А у него есть дочь на выданье? – заинтересовалась Анна. – Сколько ей лет? Хороша ли собой?

- Почему бы ей не быть, - пожал плечами Дмитрий. – Не дочь, так племянница, не родная, так двоюродная. Главное для нас сейчас – это союз с Литвой. Без такого союза мы с Юрием не сладим.

- Но ведь, Митя, - попыталась образумить сына княгиня-мать, - тебе с женой придется жить, а не с отцом ее. Впрочем, ты человек взрослый, решай сам. А вот бедного Костика жалко. В тринадцать лет насильно под венец ведут. Я как подумаю…

- Бедного! - фыркнул Дмитрий. - Бояре сказывали, наш братец ходит за Юрием, как собачка, и смотрит ему в рот, только что сапоги не лижет.

Анна строго посмотрела на старшего сына.

- Не смей осуждать Костю, - сказала она. - Он до последнего часа был рядом с отцом. Он пережил такое, что даже представить страшно.

На Великую масленицу сыграли свадьбу Александра и Анастасии. Кроткой Анне новоиспеченная невестка казалась слишком бойкой, но Александр светился от счастья, и мать искренне радовалась за него.

Дмитрий не отказался от идеи породниться с Гедимином и отправил бояр в Литву. Велел разузнать, заинтересован ли король литвинов и русинов в союзе с Тверью против Москвы и готов ли выдать за Тверского князя дочь, если таковая у него имеется.

Не успели бояре пересечь границу с Литвой, а на стол Московскому князю уже легла записка осведомителя.

- Вот, значит, как, - сказал сам себе Юрий. - Дмитрий хочет породниться с Гедимином. Мои враги объединяются. Ничего, скоро у меня будет свой человек в тверском княжеском доме, и с его помощью я подчиню себе Тверь.

Юрий хищно усмехнулся, и велел позвать к себе Константина.

Костя вошел, как всегда, тихо и покорно.

- Ты не забыл, что обещал жениться на моей дочери? – спросил Московский князь.

- Я помню, - ответил Костя, - ты обещал после венчания отпустить меня домой.

- Так и будет, я свое слово держу, - улыбнулся Юрий. – Ты обвенчаешься с моей дочерью Софьей на следующей неделе в Костроме.

У алтаря Костя только и думал о том, что скоро все закончится, он будет дома, увидит маму и братьев. Ради этого можно и со свечкой постоять.

Священник соединил его руку с рукой невесты, накрыл епитрахилью и трижды обвел молодых вокруг аналоя.

«А ведь ее придется взять с собой», - с ужасом подумал Костя, косясь на тощую востроносую девчонку, стоящую рядом с ним.

На следующий день после свадьбы Юрий Данилович вызвал Костю и объявил:

- Я тебя больше не держу. Ты свободен. Можешь ехать в свою Тверь вместе с молодой женой. И помни: я тебя облагодетельствовал и к себе приблизил. А мог бы и уничтожить.

Тяжелый взгляд Московского князя заставил Костю поежиться. Он скороговоркой благодарил тестя и чуть не бегом покинул палату.

Словно на крыльях вбежал Константин на борт ладьи, которая направлялась из Костромы в Тверь. Соня неохотно поднялась по сходням вслед за супругом. Ладья неповоротливо выбралась на середину реки и усилиями гребцов и ветра двинулась против течения.

Костя стоял на носу судна, полной грудью вдыхал свежий речной воздух и наслаждался свободой, забыв про молодую жену.

Соня сидела на корме на каком-то жестком сундуке и с тоской смотрела на волжские берега. Она обижалась на мужа, а еще больше злилась на своего отца. Ведь мог бы выдать ее замуж за нормального взрослого князя, который бы ее лелеял и дарил подарки. А выдал за вредного мальчишку, который на нее никакого внимания не обращает.

Сердце Кости радостно забилось при виде устья Тверцы и Отроч монастыря. Но когда корабль причалил к пристани, его внезапно охватила паника. Два года он провел на чужбине. За это время произошло слишком много событий. Без него похоронили отца. Его старший брат стал князем. Он сам повзрослел. Как-то примут его? Да еще эта… Он покосился на свою жену. Как отнесутся к ней?

Едва Константин и Софья показались в сенях, Анна бросилась к сыну. Обнимала его, просила прощения, целовала, вздыхала, как он похудел и вырос. Костя видел слезы на глазах матери и сам боялся расплакаться, а потому отвечал односложно. Говорил, что с ним все в порядке, что он рад вернуться домой и что он теперь женат.

Дмитрий вышел из внутренних покоев, но брату руки не подал. Бросил с презрением:

- А, явился, московский прихвостень. Да еще дочь убийцы в наш дом притащил.

«Вот то, чего я боялся», - подумал Костя и сделал шаг к выходу. Испуганная Соня так вцепилась в руку мужа, что ему стало больно.

Анна повернулась к старшему сыну. Сказала тихо, но твердо:

- Не смей так говорить. Он твой брат и это его дом. Он не сделал ничего плохого, а девочка за отца не отвечает.

- Я не гоню их из дома, но радоваться встрече не обязан, - буркнул Дмитрий и ушел, сославшись на неотложные дела.

Александр проводил глазами старшего брата, подошёл к Косте и хлопнул его по плечу

- Что стоишь, как неродной? Забыл, где твои покои? Давай, провожу. А на Митьку не обижайся. Ты ж его знаешь. Он вечно брякнет сгоряча, а потом жалеет.

Наконец вернулись бояре, посланные Дмитрием в Литву. Они сообщили, что Гедимин заинтересован в союзе с Тверью против Москвы. С дочерью тоже все в порядке. Есть девица подходящего возраста, и Гедимин не прочь отдать ее замуж за Тверского князя.

Дмитрий обрадовался тому, как все удачно складывается, и с малой дружиной отправился за девять сотен верст в далекий город Новогрудок[1], откуда могущественный король литвинов и русинов правил своим государством.

По зимней дороге Дмитрий вернулся в Тверь. Тверитяне толпились у городских ворот, желая поглазеть на иноземную невесту, но увидели только крытый возок, проскользнувший вслед за ехавшим верхом Дмитрием.

Княжеское семейство, охваченное не меньшим любопытством, выстроилось в дворцовых сенях. Дмитрий ввел в дом девушку, закутанную в платки так, что были видны только яркие синие глаза. Оказавшись в тепле, литвинка скинула кожух, размотала пуховые платки и встряхнула роскошными светло-русыми волосами, по-русалочьи распущенными до самых бедер.

- А дочь-то у Гедимина хороша, - присвистнул Александр.

- Ничего особенного, - обижено поджала губы Анастасия. – Подумаешь, косы распустила.

Александр поспешил исправить свою оплошность.

- Но до тебя ей, как курице до лебедушки, - шепнул он на ушко жене.

Анастасия хихикнула, прикрывшись рукавом.

- Надо косу ей заплести и окрестить срочно, - заволновалась Анна Дмитриевна.

Литвинка догадалась, что разговор идет о ней, но всех слов не поняла и от смущения была готова провалиться на месте. Во все глаза она смотрела на своего жениха, но тот взахлеб рассказывал Александру о своем договоре с Гедимином и на невесту внимания не обращал.

Княгиня-мать укоризненно взглянула на старшего сына, подошла к будущей невестке, взяла ее за руку и повела в приготовленные для нее покои.

Литовскую княжну окрестили и нарекли Марией. Дмитрий и Мария обвенчались в церкви Святого Спаса.

Стоя перед аналоем, Мария мечтала о тихой семейной жизни. Дмитрий думал о мести Юрию Московскому за гибель своего отца.

[1] г.Новогрудок – ныне город в Гродненской области Белоруссии

1321-22 годы. Две тысячи рублей, которые скоро превратятся в шесть

К Юрию Московскому заехал брат Афанасий, который после освобождения из тверского плена снова княжил в Новгороде.

- Слышь, брат, мне тут новгородские купцы предложили вложиться в одно дельце. Деньжата можно удвоить, а то и утроить очень быстро. Никакого риска. Только сумма должно быть немалой. Давай вместе, а?

У Юрия загорелись глаза.

- Я в доле. А сколько надо?

- Две тысячи рублей, не меньше.

- Обидно, брат, но у меня нет таких денег. Ты же знаешь, как я потратился в Орде, добиваясь руки Кончаки и Владимирского престола.

- Но сейчас ты - Великий князь. Через твои руки проходит весь ордынский выход. Займи из него. Прокрутим, навар возьмем себе, а хану потом отдашь, сколько положено. Никто и не заметит.

- Да не осталось ничего! Только вчера обозы в Орду отправил.

- Прямо-таки ничего? А может, кто еще с тобой не расплатился?

Юрий задумчиво почесал макушку.

- Действительно, вроде на Кашине должок висит.

- Так что ж ты сидишь! – воскликнул Афанасий. – Действуй!

Юрий отправил своего боярина в Кашин, но тот вернулся ни с чем.

- Кашинские бояре платить отказались, - доложил он Великому князю. – Говорят, у них был недавно какой-то баскак, все недоимки забрал и город разорил. Дескать, хану они больше ничего не должны, а если мы силой что возьмем, то они своему князю, Дмитрию Тверскому, пожалуются.

Услышав о Тверском князе, Юрий еще больше разошелся и укрепился в своем намерении непременно получить две тысячи рублей с кашинцев.

- Пусть жалуются, я не из пугливых! – воскликнул он и стал собирать в Переславле большую рать, чтобы иди на Кашин.

Приготовления Великого князя не остались незамеченными в Твери. Дмитрий с Александром тоже собрали рать и вдоль Волги двинулись навстречу Юрию.

Тверитяне дошли до того места, где Шоша впадает в Волгу, заметили на другом берегу стяги Московского князя и стали лагерем напротив москвичей под стенами Богородичного монастыря.

На следующее утро из калитки у монастырских ворот вышел седобородый монах и, слегка прихрамывая, направился к тверскому лагерю.

- Это кто еще такой? - удивился Александр, показывая брату на высокую фигуру в черном.

Дмитрий взглянул из-под руки и просиял.

- Владыка Андрей! – воскликнул он и быстрым шагом пошел навстречу монаху. – Благослови! Владыка… отец Андрей. Благослови на битву с Юрием Московским!

- Я очень рад тебя видеть, сын мой, - тяжело дыша после быстрой ходьбы, ответил постаревший Андрей. – Ты вырос, возмужал, стал князем. Я каждый день молюсь за тебя, но на битву с Великим князем благословения не дам. Ты можешь одержать победу в сражении, но в результате все равно проиграешь. Как твой отец. Он разгромил москвичей под Бортенево и за это поплатился головой. Не делай глупости, останови войско, а я готов начать переговоры.

- Юрий – убийца, - упрямо ответил Дмитрий, - и он первым на меня напал. Я имею полное право сразиться с ним, и упускать такой возможности не намерен.

Старый монах с сочувствием посмотрел на молодого князя.

- Сын мой, - сказал он Дмитрию, - я, как никто, понимаю тебя. Думаешь, когда убили моего отца, я не кипел от гнева? Думаешь, я не рвался прикончить Довмонта собственными руками? Но я прочел в Писании: «Глупый весь гнев свой изливает, а мудрый сдерживает его» и отказался от мщения.

- Как можно сдержаться, когда негодяй торжествует?

- Думай о том, что теперь ты – Тверской князь. Ты отвечаешь за мир и спокойствие на своей земле. Благо Твери для тебя должно быть превыше личных обид.

- Ладно, - неохотно согласился Дмитрий. – Без твоего благословения я биться с Московским князем не стану. Веди переговоры, как считаешь нужным. И… Я часто вспоминал о тебе и рад, что сегодня ты рядом со мной.

Князь кликнул своих воевод, братьев Акинфовичей, велел им взять монастырскую лодку и отвезти отца Андрея на другой берег для переговоров.

Дмитрий с Александром стояли на мостках возле обители, ожидая возвращения переговорщиков. Уже солнце садилось, когда лодка вернулась к причалу, и воеводы помогли старому монаху выбраться на берег.

- Ну что? Не зря проездили? – нетерпеливо спросил Дмитрий.

Андрей выжал намокшие полы рясы, расправил ладонью смятую ткань и ответил князю:

- Юрий утверждает, что Кашин задолжал хану две тысячи рублей. Обещает не идти на Кашин, если ты этот долг заплатишь. А еще хочет, чтобы ты признал его Великим князем, а сам Владимирского престола не искал. Тогда он отведет свое войско с твоей земли.

Дмитрий почувствовал большое желание дать Юрию в морду, но вспомнил утренние слова Андрея о сдерживании гнева и решил проявить мудрость.

- Я дам ему две тысячи, пусть подавится. И Великим князем признаю, ведь сейчас ярлык действительно у него. А дальше, поживем – увидим. Я должен что-то подписать?

- Да, - ответил Андрей, - я привез договор. Но Юрий не уйдет, пока не получит две тысячи рублей серебром.

Дмитрий разразился было бранью, но заметил укоризненный взгляд Андрея и затих. Он поставил свою подпись под договором и поручил Александру взять требуемые деньги из Тверской казны и передать лично в руки Великому князю.

Прибыв в Тверь, Александр спустился на пристань и договорился с купцом Ермолаем подбросить его вместе с грузом и слугами до устья Шоши. Слуги внесли на борт купеческой ладьи тяжелый сундук. Александр откинул крышку и осмотрел груду серебряных слитков. Подошел Ермолай, тоже заглянул в сундук и присвистнул:

- Никогда не видел разом столько серебра! А сколько ж здесь всего?

- Это тайна, - строго ответил Александр и хотел захлопнуть крышку, но прыткий Ермолай успел протянуть руку и выхватить один рубль.

- Э-эй! Отдай сейчас же! – воскликнул Александр.

- Да я только посмотреть поближе, - ответил купец, отдавая кусок серебра князю. – Сам погляди. Рядом с зарубками, вес означающими, глубокая кривая зазубрина, на змейку похожая. Первый раз такую вижу.

- Да, действительно, видно форма была с изъяном, - без особого интереса согласился Александр, бросил рубль в сундук, плотно закрыл крышку и на всякий случай сверху сел сам. Купцу же пояснил, что деньги предназначены для хана и непременно должны быть доставлены в целости и сохранности.

Александр благополучно добрался до места и передал серебро Юрию Московскому лично в руки вместе с подписанным братом обещанием не искать Великого княжения.

Юрий развернул свиток, удовлетворенно кивнул, в обещания Дмитрия не поверил, но сейчас ему было не до того. Он с вожделением провел рукой по серебряным слиткам, ровными рядами уложенным в сундуке. Две тысячи рублей, которые скоро превратятся в шесть, а может, даже и в девять.

Московский князь еле-еле дождался, пока тверитяне откланяются и отчалят на другой берег. Как только нежелательные свидетели удалились, Юрий вскочил на коня и помчался во весь опор в Новгород. За ним, позванивая на ухабах, тряслось в телеге тверское серебро.

- Дмитрий Михайлович! Купец к тебе рвется. Говорит, по важному делу, - доложил привратник.

- Проси, - сказал князь, отрываясь от документов, лежащих у него на столе.

Вошел купец средних лет, снял шапку и поклонился в пояс.

- Ты кто такой и что за дело у тебя ко мне? – спросил Дмитрий.

- Я – тверской купец Ермолай, сын Иванов, - с достоинством ответил посетитель. - А дело у меня к тебе государственное, наиважнейшее.

- Садись, рассказывай, только быстро, - велел Дмитрий. – У меня без тебя дел по горло.

Ермолай степенно опустился на лавку и начал издалека:

- Я ведь давно по торговой части, но как истинный тверитянин, когда бываю в чужих краях, всегда держу ухо востро и головой верчу во все стороны. Если слышу или вижу что-либо для нашего государства интересное, сразу на ус мотаю. Твой батюшка, бывало, меня выслушивал и благодарил.

- Ближе к делу! – перебил купца нетерпеливый Дмитрий.

- А дело, в том, Дмитрий Михайлович, что Юрий Московский все деньги, которые ты ему для хана дал, в Новгороде в оборот пустил. Все подчистую, вот те крест.

Глаза Дмитрия вспыхнули.

- Не может быть! – воскликнул он. - И что? Есть доказательства?

Ермолай покопался в поясной сумке и вытащил свиток.

- Вот документ с подписью и печатью князя Юрия. Здесь сказано, кому и зачем он две тысячи отдал. А я могу показать под присягой, что в Новгороде всплыло именно тверское серебро. То самое, от тебя полученное, якобы для уплаты ордынской дани. Есть на слитках особые зазубрины. Не веришь мне, брата своего Александра спроси. На моей ладье он серебро до места вез, и мы с ним вместе эти зазубрины разглядывали.

- Да это же, это же… - Дмитрий вскочил и зашагал по комнате, не находя слов. – Да это же черт знает что такое! Юрию Московскому теперь не отпереться! Ты, Ермолай, не представляешь, как ты мне помог! Дай я тебя расцелую!

Дмитрий не только расцеловал купца, но и подарил ему золотой перстень со своей руки, а кроме того просил, если узнает еще что важное, заходить в любое время дня и ночи.

Расставшись с купцом, Дмитрий позвал брата Александра и пересказал разговор.

- Ну да, - подтвердил Александр. – Плыл я на ладье с Ермолаем, и зазубрена весьма характерная на тех рублях была.

- И документ он мне дал, похоже, подлинный, - задумчиво произнес Дмитрий, а потом сказал брату:

- Тем не менее, прежде чем обвинить Великого князя, я должен быть уверен во всем до конца. Поезжай на то место, где москвичи стояли, порасспроси местных, узнай, не передавал ли Юрий серебро татарам перед своим отъездом в Новгород.

По ночному Новгороду пешком и без охраны шагали Юрий и Афанасий Даниловичи. Братья приняли все меры предосторожности к тому, чтобы их прогулка осталась незамеченной. По Великому мосту через Волхов они перешли с Софийской стороны на Торговую и завернули в ворота большого дома, где обитал тот самый торговец, что обещал князьям заманчивую прибыль.

Афанасий взялся за кольцо и постучал условленное число раз. Хозяин переспросил, кто пришел, глянул одним глазом в щелку, и только потом впустил ночных гостей.

Великий князь сделал шаг в сени и строго спросил хозяина:

- Что скажешь, плут? Когда мы получим свою долю?

- Очень скоро, - заверил купец, засуетился, пригласил гостей к столу, предложил выпить меду и только потом, замявшись, добавил:

- Прибыль будет, как я и обещал, но вы уж не обессудьте. Такое дело получилось. Тверитяне свое серебро узнали. И бумаги стащили, в которых прописано, от кого получено.

- Что значит «стащили»!? – как ужаленный, взвизгнул Юрий. Вскочил, опрокинув стол, схватил купца за шиворот и так долго тряс его, что удивительно, как душа торговца в теле осталась. Афанасий с трудом оттащил брата от его жертвы и тут же сам попал под горячую руку.

- Все из-за тебя, Афонька! Ты, змей-искуситель, меня подставил! – орал Юрий и лупил с размаху брата по щекам.

Поколотив своих партнеров по неудачному бизнесу, Юрий угомонился, опустился на лавку и закрыл лицо руками.

- Это конец. Дмитрий такой возможности не упустит.

- Погоди, не унывай, - тронул брата за плечо Афанасий. – Поезжай в Орду, опереди Дмитрия и наплети что-нибудь хану. Неужели ты с твоим-то языком оправдаться не сумеешь? Неужели Узбек поверит сыну преступника, а не тебе, своему зятю?

Юрий с отчаянием посмотрел на брата.

- Зять я бывший. Да и с пустыми руками к хану не ездят. А все деньги мы с тобой вложили. Ему, мошеннику, отдали.

Юрий снова дернулся, намереваясь придушить купца, но Афанасий уже был начеку, заломил брату руки за спину и торопливо зашептал ему в ухо:

- Для такого дела наберем. Новгород – город богатый, а я здесь князь, а ты - Великий князь. Есть немало людей, которым что-то нужно от нас, и они готовы за это платить. А других и припугнуть можно. Наберем. Не серебра, так товаров. Хан будет доволен.

Александр съездил на место бывшего полевого лагеря москвичей и все перепроверил. Разыскал свидетелей, которые показали, что Московский князь из лагеря с малым обозом направился прямиком в Новгород и ни с какими татарами не встречался.

- Я так и думал, а теперь уверен, - удовлетворенно кивнул Дмитрий. – Поеду в Орду, все расскажу хану, и тогда Юрию Московскому конец.

Александр не поверил своим ушам.

- Неужели ты опустишься до доноса?

- На войне все средства хороши.

- Но чем тогда ты лучше Юрия?

- Как ты можешь сравнивать?! – вспылил Дмитрий. – Он оклеветал нашего отца, а я собираюсь сообщить чистую правду. И если не видишь разницы, то заткнись!

Александр обижено пожал плечами и повернулся, чтобы уйти.

- Погоди, Саня, - примирительно сказал ему Дмитрий. – Пойми, я для всех нас стараюсь. И мне очень нужна твоя помощь.

- Разумеется, я возьму на себя княжество на время твоего отсутствия, - сухо ответил все еще обиженный Александр.

Дмитрий положил руку ему на плечо.

- Не обижайся, Санька. А просьба у меня такая. Не позволь Юрию встретиться с ханом раньше меня.

- Об этом можешь не волноваться, - заверил Александр. – Через наши земли я Юрия не пущу, а в обход он опередить тебя не успеет.

Братья Даниловичи подсуетились, тряхнули купцов и нагрузили целый обоз добра. Великий князь с боярами выехал из Новгорода. К несчастью для Юрия, кратчайший путь из Новгорода в Сарай проходил через Тверские земли.

Ночью Александр, не снимая кольчуги, дремал на лавке в сенях. На всех дорогах Тверского княжества он расставил дозоры и был начеку, ожидая, что Юрий вот-вот попадется в сети.

Заслышав шаги воеводы, Александр моментально принял сидячее положение и замотал головой, стряхивая сон.

- Засекли, - сказал Иван Акинфович. - Юрий с обозом миновал Кушалино и лесными дорогами направляется к Белому Городку[1].

- Ага! - вскочил Александр. – Поднимай дружину. Мы должны успеть перерезать ему путь, пока он все еще на нашей земле.

Юрий не знал, что за ним следят, но понимал, что на земле Тверского князя не может чувствовать себя в безопасности. Если бы не груз, он перешел бы на рысь и уже был бы на своей Владимирской земле. Но тяжелые телеги с трудом переваливались по лесным дорогам, колеса то застревали, то слетали с оси. Юрий ругался на возниц, те разводили руками, а обоз в результате тащился, как сонная муха.

Извилистая дорога сделала очередной поворот, и сердце Юрия упало в пятки. Посреди дороги с обнаженным мечом в руке стоял брат Тверского князя Александр. Рядом с ним несколько пеших воинов с пиками. За их спинами – вооруженные всадники.

Завидев обоз, Александр поднял меч над головой и прокричал:

- Именем Тверского князя приказываю остановиться!

Не дожидаясь дальнейшего развития событий, Юрий развернул коня и шмыгнул в кусты. Тверитяне окружили обоз со всех сторон. Велели москвичам спешиться и сдать оружие. Перерыли все подводы. Раскидали меха и немецкие сукна. Юрия Даниловича не было нигде.

- Где Великий князь!? – орал Александр, размахивая мечом перед побледневшими лицами московских бояр. Но спутники Юрия только пожимали плечами и мотали головами.

В это время Великий князь пробирался сквозь елки и орешник, стараясь наугад держать направление на северо- запад.

Он почти простился с жизнью, когда наткнулся на собиравших лесные ягоды крестьянок. Девчонки с визгом разбежались, завидев странного всадника, но та, которую он успел схватить за подол, призналась, что их село называется Медное.

- Это ведь Новгородская земля? – переспросил Юрий, боясь поверить в свое спасение, а получив утвердительный ответ, широко улыбнулся.

Обретя второе дыхание, беглый князь выехал на большую дорогу и заявился в Медное, где потребовал свежего коня и охрану. После небольшой передышки он отправился в Псков, надеясь там скрытно отсидеться до поры до времени.

Афанасий, наконец, получил навар с вложенных двух тысяч рублей. Удвоить деньги не удалось, но рублей по пятьсот на брата чистой прибыли тоже неплохо. Потягивая мед из жбана, Афанасий мечтал, как потратит свою долю, как обрадует Юрия и блаженно улыбался.

Неожиданно в сенях раздался шум, в хоромы князя ввалились бояре.

- Ты почему здесь, Кузьма? – удивился Афанасий, узнав знакомое лицо. – Ты ж должен сейчас с Великим князем в Орду мчаться.

- Не доехали мы, - повинился Кузьма. – Брат Тверского князя нас перехватил. Обоз отобрал. А нам велел в Новгород поворачивать. Иначе смертью грозил.

- А Юрий где?! Что он сделал с ним?! – в ужасе вскочил Афанасий.

- Юрий Данилович как сквозь землю провалился, - развел руками Кузьма. - Один Господь ведает, где он сейчас, на этом свете или уже на том.

Кузьма перекрестился. Афанасий похолодел и почувствовал себя нехорошо. Прохрипев непослушным языком: «Боже, все это моя вина», он оперся руками о стол, но не удержался и рухнул на пол.

Придя в себя, Афанасий застонал: «За пятьсот рублей я брата погубил», а потом объявил, что желает удалиться в обитель и отдать монастырю все свои накопления. Он, и правда, постригся в монахи, а вскоре скончался.

Дмитрий, воспользовавшись ладьей купца Ермолая, вместе с ним приехал в Сарай, добился аудиенции хана, рассказал о неблаговидном поступке Юрия Московского, подтвердил свои слова документами и показаниями свидетелей. Узбек, как и ожидалось, рассвирепел, затопал ногами, велел Ахмылу доставить проворовавшегося Великого князя на суд, а Дмитрию приказал до суда оставаться в Орде.

Ахмыл не нашел Юрия ни в Москве, ни в Новгороде, ни во Владимире и вернулся ни с чем. Узнав об этом, Дмитрий чуть не завыл с досады. Его план ниспровержения врага оказался вовсе не таким превосходным, как он полагал вначале. Вместо того чтобы быстро изобличить негодяя и вернуться домой, он был вынужден, бросив свое княжество, торчать в Сарае, сходя с ума от жары и скуки, да еще слушать нытье купца Ермолая, ежедневно подсчитывающего свои убытки.

Узбек-хану сложившаяся ситуация тоже не нравилась. Баскаки докладывали, что на Руси неразбериха, ордынский выход резко упал. Надо было срочно что-то предпринять. Пораскинув мозгами, хан позвал к себе Дмитрия и объявил:

- Я дал ярлык на Великое княжение Юрию Московскому, а он исчез. Придется его заменить. Бери ярлык, езжай на Русь и наведи там порядок. Ахмыл поедет с тобой. Он подтвердит твой ярлык на Великое княжение Владимирское и продолжит поиски Юрия.

Дмитрий вышел из Золотого дворца, прижимая к груди заветную грамоту. Его душа ликовала. Он поднял глаза к небу и прошептал:

- Отец! Справедливость восторжествовала. Великое княжение вернулось в Тверь. А твой убийца очень скоро ответит за все.

[1] Белый Городок – ныне пгт в Кимрском районе Тверской области

1325-26 годы. Он исполнил свой долг и покорился судьбе

Целый год Юрий скрывался. Но жизнь в безвестности была не для него. Он решил, что «хан отходчив и будь, что будет», и открыто появился в Новгороде. Жители торговой республики, оставшиеся без князя после скоропостижной кончины Афанасия, решили лишний раз подчеркнуть свою независимость. Назло Великому князю Дмитрию Михайловичу избрали своим князем его врага.

На правах князя Новгородского Юрий поселился в загородных хоромах, заложенных еще Ярославом Ярославичем. Вышел на крыльцо, окинул взглядом Юрьев монастырь, исток Волхова и озеро Ильмень. Потянулся, раскинув руки в стороны:

- Как хорошо!

Очнулся от стука копыт. В ворота въезжали татары. Впереди гарцевал Ахмыл, показывая белые зубы.

- Вот ты и попался, Юрий! Собирайся, поедешь со мной!

Душа беглого князя упала в пятки, но мозг работал исправно.

- Зачем так строго? – сказал он послу. – Узбек-хан – мой шурин, и я рад его навестить. А если ты намерен меня к нему сопровождать, то возражать не стану. Только по дороге хочу в Москву заехать, чтобы взять с собой брата моего Ивана и бакшиш[1], который он соберет.

При слове «бакшиш» улыбка Ахмыла стала еще шире.

- Бакшиш – хорошо! - воскликнул татарин. - Моя сабля совсем тупая, конь хромой, а шапка не греет. А у хана нашего трон золотой до дырки истерся. Бакшиш – хорошо!

Отправив Юрия собирать по Москве золото на бакшиш, Ахмыл завернул в Тверь и сообщил Дмитрию:

- Поймал я Юрия. Мои люди теперь его не упустят. Ты тоже собирайся на суд. Хан хочет выслушать вас обоих.

Мария из окна своей светелки увидела, как муж разговаривает с татарином, и у нее появилось нехорошее предчувствие. Впрочем, хороших предчувствий у нее не было с тех пор, как она похоронила своего второго сына. Первый умер сразу после рождения, его даже не окрестили. А второй прожил больше года, и она успела к нему привязаться. Ей казалось, что Дмитрий злится на нее, за то, что не смогла родить здорового наследника. В последнее время он вечно где-то пропадал, а если и приезжал домой, то только для того, чтобы рухнуть в постель и сразу уснуть.

Мария очнулась от задумчивости и обернулась на звук шагов. Вошел Дмитрий и объявил:

- Я еду в Орду!

От этих слов Мария похолодела.

- Ты снова меня покидаешь, - чуть слышно пролепетала она.

Дмитрий подошел к жене, взял ее руки в свои, поглядел в глаза с такой нежностью, какой Мария давно от него не видела.

- Пойми, Маруся, для меня это очень важно. Я должен добиться осуждения убийцы отца. Только после этого я смогу жить дальше и думать о чем-то другом. Я знаю, что был недостаточно внимателен к тебе, но когда я вернусь, все будет иначе.

Голос Дмитрия звучал проникновенно. Растроганная Мария приникла к нему и прошептала:

- Я рожу тебе здорового сына. Ты только поскорей возвращайся.

- У нас будет много детей, - с улыбкой ответил Дмитрий. - Мы будем счастливы, верь мне.

Мария поверила и улыбнулась в ответ.

Дмитрий прибыл в Орду и понял, что на скорый суд он рассчитывал зря. Он по своей наивности полагал, что раз Узбек передал ему Великокняжеский ярлык, значит, хан уже принял решение. Осталось только огласить преступнику приговор и привести его в исполнение. Узбек же был совершенно иного мнения. Он с превеликим удовольствием брал подарки и от тверитян и от москвичей и изо всех сил тянул кобылу за хвост, изматывая нервы соперников.

Наступил двадцать первый день ноября. Канун годовщины гибели князя Михаила Ярославича.

Дмитрий всю ночь пролежал с открытыми глазами, думая об отце. Утром встал, одел чистую рубаху и отправился в церковь, расположенную в центре русского квартала.

Поставил свечу за упокой души раба Божьего Михаила и долго смотрел на Иисуса, распятого на кресте, на догорающий фитиль и воск, капающий в песок. Ровно семь лет назад его отец принял мученическую смерть. Дмитрий словно наяву увидел, как все это было. Содрогнулся, ощутив своим телом те страшные удары и поворот ножа, вырезающего сердце.

Свеча догорела. Дмитрий, все еще во власти видений, вышел из церкви и обомлел. Ему навстречу развязной походкой шел Юрий Московский собственной персоной, живой и здоровый, с наглой ухмылкой на лице.

Свет померк в глазах Дмитрия, кровь бросилась в голову, рука сама выхватила меч. Задыхаясь от ненависти, он бросился на врага и одним ударом разрубил его пополам.

Потом тупо уставился на окровавленные останки. Кровь еще шумела в голове, но руки опустились. Ханские стражники набросились сзади, разоружили, повалили на землю, связали по рукам и ногам. Дмитрий не сопротивлялся. Всю силу и всю душу он вложил в страшный роковой удар. Он исполнил свой долг и покорился судьбе.

В Тверь из Орды вернулся дьяк Онуфрий. Князя с ним не было. Все обитатели княжеского дворца высыпали в сени, а увидев посеревшее лицо Онуфрия, без слов поняли, что случилось нечто ужасное.

- Говори, как есть. Не мямли, - приказал Александр.

Дьяк перекрестился, снял шапку, как на похоронах, тяжело опустился на лавку и убитым голосом поведал о трагедии, разыгравшейся в Орде.

Договорить он не успел. Мария, там, где стояла, грохнулась в обморок. Василий каким-то чудом успел ее подхватить и осторожно перенес на лавку. Княгиня-мать, побледнев, как смерть, схватилась за сердце.

Софья взвизгнула:

- Вы все хотели смерти моего отца! – и, рыдая, убежала к себе.

- Не хороните Дмитрия раньше времени! – воскликнул Александр. - Я поеду в Орду, поговорю с ханом и добьюсь помилования. Константин – ты остаешься на княжении. Василий – помогай брату, Настасья – позаботься о матери и Марии. И да поможет нам Бог.

Константин поднялся в горницу к своей жене. Софья, поджав колени, лежала на лавке лицом к стене. Заслышав шаги мужа, всхлипнула:

- Убирайся прочь! Ты брат убийцы и с ним заодно!

Константин сел рядом и осторожно дотронулся до ее плеча.

- Ты же знаешь, твой отец первым пролил кровь.

Софья резким движением сбросила руку мужа.

- С Михаилом Ярославичем у моего отца были свои счеты. А тебе мой отец не сделал ничего плохого.

Константин молчал. Он не мог подобрать слов, чтобы выразить весь ужас, пережитый в день смерти отца и многократно повторявшийся в ночных кошмарах. Да и стоит ли об этом рассказывать?

Александр загнал не одну лошадь, торопясь в Сарай, а прибыв на место, добился разрешения на свидание с братом.

Стороживший узника татарин откинул доски. Александр подошел к краю ямы и заглянул вниз. На дне понуро сидел скованный цепями Дмитрий.

Услышав свое имя, Дмитрий поднял голову и часто заморгал отвыкшими от яркого света глазами. Александр по приставной лестнице спустился в яму и, спрыгнув на земляной пол, воскликнул:

- Что ты наделал, брат! Ведь Юрий был обречен!

- Сам не знаю, что на меня нашло, - ответил Дмитрий. - Видно, судьба моя такая. Другого объяснения у меня нет.

Александр сел рядом с братом и легонько толкнул его плечом.

- Не вешай нос, Митька! Я добьюсь для тебя прощения.

- Спасибо, Саня! - откликнулся Дмитрий. – Спасибо за то, что приехал. Но я сделал то, что сделал, и готов за это держать ответ.

Каждое утро Александр начинал с того, что шел в ханский дворец с подарками для хана и его приближенных.

Каждый раз повторялось одно и то же. Подношения брали, обещали, что хан примет и просили ждать. Александр терпеливо топтался у входа, а мимо гордо шествовали московские бояре, направляясь прямиком в ханские покои. Впереди шел Иван Калита, брат убитого, который непременно окидывал Александра презрительным взглядом, а иногда не забывал и плюнуть в его сторону.

Иван Калита уверенно входил в Золотой зал и говорил Узбеку:

- Может, Юрий Данилович в чем-то виноват перед тобой, а может, и нет. Ведь суд так и не состоялся. А вот твоим зятем покойный действительно был. Погиб твой родственник. Так неужели убийца уйдет от ответа?

Хан качал головой, цокал языком и задумчиво тянул:

- Убийцу гургана прощать нельзя. Я подумаю над твоими словами.

Наконец Александр дождался своей очереди, вошел в Золотой зал и решительно заявил хану:

- Дмитрий убил преступника, он мстил за отца, он сделал это в состоянии сильного душевного волнения, не пытался скрыться и отдал себя на твой суд. Неужели он не заслуживает снисхождения?

Узбек покачал головой, поцокал языком и задумчиво протянул:

- Месть за отца – дело святое. Я подумаю над твоими словами.

Перед ханом стояла непростая задача. Обе стороны были по-своему правы.

- Вот послушай, что я думаю, - сказал он Ахмылу. - Юрий доставил мне немало хлопот и, если честно, получил по заслугам. Дмитрий несдержан, но сколько ему сейчас? Лет 25 – 26, не больше. С возрастом он должен стать разумней, а как человек прямой и честный будет благодарен мне за спасение жизни, а значит, и служить станет верой и правдой. Как считаешь, ради этого стоит его помиловать?

- Но ты ведь уже сам все решил, мой мудрый хан, - ответил Ахмыл. – Юрия не вернешь, впрочем, туда ему и дорога. А Дмитрия, если понадобится, ты всегда успеешь казнить.

Ахмыл шепнул Александру, что хан склоняется к помилованию. Александр поспешил обрадовать брата.

- У меня хорошая новость! – сказал он узнику, как только спустился в темницу. – Узбек еще не объявил своего решения, но от его приближенных я знаю, что он намерен тебя простить.

- Вот и славно, - откликнулся Дмитрий. – Возвращайся домой. Здесь ты уже сделал все, что мог.

- Я не брошу тебя, – возразил Александр.

Дмитрий помотал головой.

- Не о том беспокоишься. Тверская земля без защиты. Вот о чем надо думать в первую очередь.

- Константин уже взрослый, справится.

- Я не доверяю зятю Юрия. А тебе приказываю, как князь: отправляйся в Тверь. Возьми княжество в свои руки. Успокой мать и Марию. Сделай это ради меня и ради Тверской земли.

- Ну, если ты настаиваешь… Тогда до встречи, брат. Я буду ждать тебя в Твери.

Братья обнялись. Александр уехал.

В русском квартале Сарая московские бояре сидели за столом, пили крепкий набид и обсуждали отъезд брата Тверского князя.

- Довольный поехал. Видно, договорился с ханом.

- А чего тут гадать. Ахмыл еще третьего дня сказал, что Узбек помилует Дмитрия.

- Ну, уж нет, - стукнул кулаком по столу Иван Калита, который после гибели Юрия унаследовал Московский престол. - Я буду не я, если не добьюсь казни душегуба.

Бояре с удивлением посмотрели на князя.

- Мы уже сто раз ходили к хану, сто раз подносили подарки. Разве можно что-нибудь еще сделать?

- Помолчите! Дайте мне подумать! – цыкнул на бояр Иван Данилович и, заложив руки за спину, лихорадочно заходил из угла в угол. Бояре дружно поворачивали головы, следя за его передвижениями. Так продолжалось довольно долго. Солнце уже садилось, когда новый Московский князь, наконец, остановился и заявил:

- Я знаю, что сказать хану.

На следующий день Иван Данилович правдами и неправдами прорвался в Золотой зал.

- Опять ты здесь? – раздраженно спросил Узбек. Его жены захихикали, но Калита, не обращая на них внимания, подошел к самому подножию золотого трона. Задрав голову, он заглянул Узбеку в глаза и вкрадчиво произнес:

- Может, князь Юрий и не безгрешен. Может, он виноват перед тобой. Может, он даже заслуживает смерти. Но разве не ты должен его судить? Разве не ты должен его казнить?

Хан прислушался. Его жены притихли. Придворные подались вперед.

Чувствуя, что завоевал всеобщее внимание, Иван Данилович поднял правую руку вверх и, потрясая ей, возвысил голос.

- Разве здесь, в сердце Орды, Тверской князь вершит судьбы и выносит приговоры? Хан ты или не хан, в конце концов?!

Метя в самолюбие хана, Московский князь попал точно в цель. Глаза Узбека стали наливаться кровью. Жены в ожидании бури закрыли лица ладонями. Придворные отшатнулись. Калита, не отрываясь, испытующе смотрел на хана.

- Я - хан! - рявкнул Узбек так, что со стены упало несколько изразцов. - В своем улусе только я решаю, кого казнить, кого миловать! Дмитрия Тверского за самоуправство я решил казнить! И это окончательный приговор!

В наступившей тишине было слышно, как вздохнула жалостливая Тайдула. Иван Данилович опустил голову, пряча торжествующую улыбку.

- Прочь с глаз моих, - бросил ему Узбек. Калита скромно откланялся и вышел.

- Ну что? Ну как? – бросились к Московскому князю бояре, ожидавшие его у входа во дворец.

- Можете меня поздравить, - сказал им сияющий Калита. – Дмитрий Тверской будет казнен. Управлять ханом оказалось совсем не сложно. Еще немного и он даст мне ярлык на Великий стол.

Дмитрий уже понял, что помилования не будет. Бесчисленными часами, не разделенными на день и ночь, он представлял себе свою встречу с отцом на небесах. Что ему скажет Михаил Ярославич? Поблагодарит за то, что отомстил, или разгневается, за то, что получив Великое княжение не смог его удержать?

- Выходи! – услышал Дмитрий и понял, что это конец.

Волоча цепи, он с трудом поднялся по хлипкой лесенке и зажмурил глаза, привыкшие к темноте.

Его, связанного, отвезли на берег мелкой степной речушки и поставили на колени. Дмитрий услышал курлыканье журавлей, судя по всему, летящих к югу, и понял, что наступила осень. Наверное, середина сентября. Прошел почти год с того дня, когда все случилось. Почти год он провел в темнице.

Дмитрий обратил лицо к небу. В глаза ударила невыносимо яркая синева.

- Отче наш, Иже еси на небесех! – начал молитву князь.

Окружившие его ордынцы обнажили сабли и подошли вплотную.

- Да святится имя Твое! – успел выкрикнуть Дмитрий.

Острая боль сразу в нескольких местах пронзила его тело, после чего наступила темнота.

Тверское княжество вновь погрузилось в траур.

Высохшая от горя Анна Дмитриевна проводила дни в молитвах. Зря она злилась на свою няню за слова о проклятии. Теперь она не сомневалась в его существовании. Она молилась за упокой души старшего сына, а еще за троих оставшихся в живых сыновей, надеясь отвести от них беду спасительной силой молитвы.

Овдовевшая княгиня Мария лежала не вставая, без сил и без сна, изредка впадая в тяжелое забытье.

Она вспоминала, как явилась на зов отца и первый раз увидела Дмитрия, в которого сразу влюбилась без памяти. Как без сожаления уехала из родного дома вместе с красавцем-женихом. Как мечтала о долгой и счастливой жизни с любимым мужем и многочисленными детьми. Как родила и похоронила двух сыновей. Как проводила мужа в ту злополучную поездку.

Она осталась совсем одна в чужом краю, в доме, который без Дмитрия стал казаться чужим. Здесь уже вовсю хозяйничала новая Тверская княгиня Анастасия. Она, конечно, жалела Марию, но от этой снисходительной жалости делалось только хуже.

«За что мне это все? – думала Мария. – Может, литовские боги мне мстят за то, что я предала Перкунаса и Лайму во имя Иисуса Христа? Но обратной дороги нет, и пусть вера моего мужа укрепит меня».

Мария встала и, пошатываясь, спустилась в трапезную. За обедом собралось все княжеское семейство, к которому присоединился епископ Варсонофий. Все отложили ложки и с состраданием смотрели на молодую вдову.

- Садись, доченька, поешь хоть немного, - забеспокоилась Анна Дмитриевна.

- Благодарю, матушка, - ответила Мария и подошла к епископу:

- Благослови, владыка, на постриг монашеский.

Московские бояре, застрявшие в Сарае, сидели за большим столом и пили набид под баранину с пшенной кашей.

- Эх, хлебушка б сейчас ржаного! – вздохнул один из бояр.

- А баньку бы истопить! - с тоской в глазах воскликнул другой, почесывая шею. – Не пора ли нам в Москву, что скажешь, Иван Данилович?

- А то скажу, - ответил Калита, строго посмотрев на своих товарищей, – что уедем мы отсюда только с великокняжеским ярлыком, выписанным на мое имя. Вы должны доказать хану, что я – единственный достойный князь на Руси. А пока не доказали – будете здесь сидеть и вместо баньки под солнцем париться.

Не очень-то полагаясь на красноречие своих бояр, Калита сам написал хвалебную речь о себе и заставил молодого боярина Андрея Кобылу вызубрить ее наизусть. Убедившись, что Кобыла все запомнил и ничего не перепутает, Калита повел своих бояр в Золотой дворец на встречу с ханом, о которой договорился, истратив немало серебра.

- Опять вы? – поморщился хан при виде москвичей. – И что на этот раз вам от меня понадобилось?

Андрей Кобыла сделал шаг вперед и с выражением произнес:

- О, мудрый хан! Мы благодарны тебе за справедливый суд, рады, что душегуб Дмитрий Тверской получил по заслугам, но Владимирский престол опустел. Понимаем, как непросто найти достойного человека, и хотим тебе в этом помочь. Ведь на Руси есть только один человек, которому ты без опаски можешь доверить Великое княжение. Он среди нас – это Московский князь.

В этом месте, в соответствии с домашней заготовкой, боярин показал рукой на Ивана Даниловича, а тот вышел вперед, отвесил поклон и остался стоять перед ханом, скромно потупив глаза.

- Имя нашего князя - Иван, - продолжил Кобыла, - но на Москве его зовут не иначе, как Калита. Это потому, что у него большой кошелек, из которого он дает щедрую милостыню. А уж тебя, могущественный хан, он одарит сверх всякой меры, в этом можешь нисколько не сомневаться.

Сказав все, что от него требовалось, Кобыла отступил назад и смешался со своими товарищами. Иван Калита молитвенно сложил руки и подобострастно произнес:

- Нет для меня большей чести и большего счастья, чем служить тебе, о великий хан!

Узбек смотрел на него и думал: «Тоже проходимец, почище Юрия. Только похитрее будет. Такого на мелкой краже не поймаешь. Если отхватит, так по-крупному. И не попадется. Выскользнет, словно угорь».

- Это все, что ты хотел мне сказать? – с усмешкой спросил хан. – В таком случае я тебя больше не держу. Уезжай в свою Москву и, пока я сам не позову, мне на глаза показываться не смей.

Парадный зал опустел. Хан перебрался во внутренние покои, удобно устроился на софе, приказал подать кумыс, отхлебнул пару глотков из полной чаши и начал размышлять.

Москвичи правы, без Великого князя на Руси нельзя. Ордынский выход тут же упадет, а спросить будет не с кого. Но кому же можно доверять после того, что натворили сначала Юрий, а потом Дмитрий? Неужто этому Ивану Калите с его лживыми глазками и длинным языком?

Впоследствии хан и сам себе не мог объяснить, что на него нашло. То ли москвичи так разозлили, то ли он чувствовал вину перед казненным Дмитрием, то ли кумыс был слишком забористым, но он взял, да и выписал ярлык на Великое княжение Александру Тверскому.

- Отныне ты – Великий князь Владимирский. Иди и правь,- объявил во всеуслышание Узбек-хан и стоящий перед ним Александр Тверской преклонил колено.

Александр приехал в Сарай забрать тело казненного брата и получить ярлык на Тверь, ни о чем большем не заикался, а теперь держал в руке грамоту, за которою боролись не на жизнь, а на смерть русские князья, не понимал, чем заслужил такую милость, и ждал подвоха.

Стоящий у золотого трона двоюродный брат Узбека по имени Чолхан испытал не меньшее недоумение. С недовольной миной он наклонился к самому уху Узбека и произнес:

- А ты, мой мудрый хан, уверен в преданности Тверского князя? Я бы не стал доверять человеку, отца и брата которого я убил.

- Я давно ни в чем не уверен и никому не доверяю, - бросил через плечо Узбек. – Но решение принято, а там посмотрим.

Калита после неудачной попытки убедить хана в своей незаменимости на глаза Узбеку не показывался, но из Сарая не уехал. Он все еще надеялся, что хан одумается и позовет к себе. Застрявшие вместе с ним в Орде московские бояре изнывали от скуки.

Долгим вечером они сидели у своих хором на лавочке, зевали и грызли семечки. Александр, возвращаясь с ярлыком из Золотого дворца, не удержался и подъехал к москвичам. Гарцуя на коне, помахал ханской грамотой перед носом Калиты:

- Полюбуйся, Иван Данилович! Теперь я – Великий князь Владимирский! Что застыл, глазами хлопаешь? Отправляйся в Москву! Собирай дань со своих земель! Я недоимок прощать не стану!

Насладившись зрелищем вытянутых физиономий, Александр пришпорил коня и ускакал, обдав москвичей облаком пыли.

- Что это было? – спросили опешившие бояре Ивана Даниловича.

- Ерунда, - невозмутимо ответил Калита, сплевывая подсолнечную шелуху. - Никуда Владимирский престол от нас не денется. Ярлык вернется в Москву, а Александр Тверской разделит участь отца и брата. Не верите? Готов спорить.

[1] Бакшиш – пожертвование, взятка

1327 год. Твой народ сражается с самим дьяволо!

Узбек и его двоюродный брат Чолхан сидели под навесом на ковре, расстеленном на молодой траве, пили кумыс и любовались степью, до горизонта усыпанной красными маками.

- И как тебе Великий князь Александр? – задал вопрос Чолхан. – Скажи честно, ты им доволен?

- Не знаю, что и сказать, - протянул Узбек, отхлебывая из чаши, - у этих русских вечно то дожди, то засуха. Александр еще даже за ярлык не рассчитался.

- А что я тебе говорил! – глаза Чолхана вспыхнули злорадным огнем. – Ясно, как день, что Тверской князь – человек ненадежный. Дозволь мне, великий хан, поехать в Тверь. Я и дань тебе привезу, и Александра этого на чистую воду выведу. Ты только разреши мне действовать, как считаю нужным, и людей с собой взять, сколько пожелаю.

Узбек допил кумыс и ответил:

- Действуй. Привезешь мне дань – награжу. Но если зря кырылыш[1] устроишь – не жалуйся.

Чолхан оскалился в довольной улыбке.

Он был сыном того самого Тудана или Дюденя, при имени которого до сих пор вздрагивали на Руси. Он восхищался своим безжалостным отцом, Узбека считал правителем мягкотелым, а русских князей - вороватыми бездельниками, совершенно лишними в системе ордынского государства.

С этими мыслями Чолхан собрал вокруг себя самых отчаянных головорезов и отправился в Тверь, а вперед выслал гонцов, которые сообщили князю о скором приезде ханского родственника.

Александр Тверской понимал, как важно угодить высокопоставленному ордынцу и отдавал приказы, стараясь предусмотреть каждую мелочь.

На княжеском дворе разгружали телеги со всяческой снедью, рубили туши телят и баранов, на кухне возле печей бегали взмыленные повара. В гостевых хоромах до блеска терли полы и стены, взбивали пуховые подушки и перины, стлали белоснежные простыни и скатерти.

Александр встретил ордынцев у Владимирских ворот, кланялся и подарил Чолхану саблю с золотой рукоятью. С дворцового крыльца навстречу послу спустилась сама княгиня Анастасия и поднесла румяный каравай на вышитом полотенце.

Чолхан от каравая откусил, пожевал и выплюнул.

- Лепешка так себе, а вот жена у князя весьма сдобная, - бросил он своим по-татарски и под хохот свиты ущипнул княгиню пониже спины. Анастасия вспыхнула, но прикусила язык и смолчала. Князь мысленно прочитал молитву о даровании терпения и по ступеням крыльца поднялся во дворец вслед за гостем.

В трапезной вокруг накрытых столов суетились чашники и подавальщики. Александр внимательно следил, чтобы миски и кубки татар не оставались пустыми, чтобы бояре не сболтнули лишнего и не обидели гостей. Сам он пил только воду и почти ничего не съел. Не до того было.

- Перекусили с дороги, пора и отдохнуть, - заявил Чолхан, поглаживая сытое брюхо.

Александр сразу вскочил и сам проводил посла в палаты, предназначенные для гостей.

- Фу-у! – поморщился Чолхан и набросился на князя. – Я что, собака, жить в этой конуре! Я не простой баскак, я брат хана. Освобождай свой двухэтажный дворец, там буду жить!

Александр на мгновенье потерял дар речи. Потом, желая выиграть время, предложил ордынцам посмотреть на резвых скакунов, предназначенных им в подарок. С татарами на конюшню отправил брата Василия, которому потихоньку шепнул, чтобы быстро не возвращался, а сам стремглав побежал во дворец и объяснил домашним:

- Придется нам пока в гостевом доме пожить. Идите все туда, а слуги вещи перенесут. И поторопитесь. Татары вот-вот будут здесь.

- Да что же это делается! – заголосила Анастасия. - Сегодня из дома гонят, завтра голыми - босыми оставят!

- Надо все образа с собой забрать! - заметалась Анна Дмитриевна. - Не дай Бог, осквернят поганые!

- Тише! – шикнул на женщин Александр. – Хватит болтать, ордынцы услышат.

Слуги еще не успели перетащить сундуки с одеждой княгинь, а Чолхан с телохранителями уже вышел из конюшни. Василий, стоя за спиной ордынцев, разводил руками, показывая брату, что на дольше задержать их не смог.

Александр бросился к татарам и предложил им посмотреть дрессированного медведя, сидевшего в клетке на княжеском дворе. Чолхан едва взглянул на мишкины фокусы, оттолкнул Александра, повторил: «Отдыхать хочу» и вместе со свитой, не дожидаясь приглашения, прошествовал во дворец.

Александр побежал следом, убедился, что ордынцы разместились удобно, пожелал им спокойной ночи, дал указания прислуге и, чувствуя себя совершенно разбитым, поплелся в свое новое жилище.

Анастасия, усадив на колени пятилетнего сына Федю, рассказывала сказку про злого Щелкана[2], который обижает хороших людей. Заслышав шаги мужа, повернулась к нему и всхлипнула.

- Боже мой, унижение-то какое!

Александр устало опустился на лавку. Снял пояс, расстегнул кафтан, стянул сапоги и объяснил жене:

- Чем лучше мы его оближем, тем скорее он уберется отсюда.

- Ой-ли, - с сомнением покачала головой Анастасия.

Сквозь открытое по летнему времени окно был виден княжеский дворец, оскверненный чужими. На резном балконе княгининого терема с хозяйским видом стоял Чолхан и смачно плевал сверху вниз.

- Да чтоб ты провалился! – не удержалась княгиня.

Александр строго посмотрел на жену, прижал палец к губам и послал слугу закрыть ставни.

- А что было дальше? Они победили Щелкана? – изнывал от любопытства маленький Федя.

- Завтра узнаешь, - сказала Анастасия, - а сейчас пора спать .

На следующий день Александр с документами в руках доказывал послу, что он честно отправляет хану ордынский выход, а если задержка в сроках и случилась, то она будет устранена немедленно после сбора нового урожая.

Чолхан в отчеты смотреть не стал.

- Написать можно, что угодно. Я и так знаю, что все русские – воры. Оправдания твои слушать не желаю. Охотиться хочу. На медведя.

Александр водил Чолхана на медведя, на зайца, на волка и на лося. В перерывах между охотами устраивал обильные застолья. Пока посол пировал и охотился, прибывшие с ним татарские воины грабили город и развлекались, как могли.

Александр целый день провел, следуя за Чолханом. От постоянного напряжения, от боязни чем-то не угодить он устал до тошноты. Он мечтал лишь об одном: лечь на лавку и вытянуть ноги, но увидел на своем крыльце с дюжину весьма возбужденных горожан и понял, что отдых откладывается.

Князь покосился на снующих по двору вооруженных татар и завел посетителей в сени. Он плотно закрыл за собой дверь и только тогда негромко спросил, что случилось.

Тверитяне упали на колени и заголосили:

- Спаси, князь, от нечестивых! Всяких татар видели, но этот Щелкан – исчадие ада, а слуги его хуже диких зверей! Они врываются в наши дома, забирают все, что могут увезти, насилуют наших жен и дочерей, а если кто встанет на их пути – убивают без жалости. Христом Богом просим, Александр Михайлович, защити!

- Все понимаю, - ответил князь, - но надо потерпеть. Еще немного и ордынцы уедут. Вы уж постарайтесь не злить их понапрасну, а я поговорю с Чолханом.

Спровадив горожан, Александр перекрестился, пошел через двор в свой бывший дворец и добился, чтобы его пустили к Чолхану.

Чолхан развалился на пуховом тюфяке и подушках, разложенных прямо на полу посредине княжеской опочивальни. За его спиной жалась какая-то девка из местных.

- Зачем явился? – недовольно буркнул двоюродный брат хана, запахивая полу шелкового халата. – Я сейчас отдыхаю.

Князь постарался говорить осторожно, но твердо.

- Я благодарен хану, за то, что он дал мне ярлык на Великое княжение. Я обещал ему исправно платить дань и выполню обещание. Прошу, приструни своих людей, а лучше уезжай. Не зли тверской народ, не доводи до греха. А я честью своей клянусь, что хан получит дань сполна и останется доволен.

- Кто ты такой, чтобы мне указывать? – рявкнул Чолхан. – Сейчас это мой город и мои люди могут в нем делать все, что хотят. А ты меня по пустякам не тревожь, и пока я не позову, на глаза не показывайся.

Александр поклонился и сделал шаг к выходу, но потом решительно развернулся и от отчаяния даже повысил голос:

- Если разбой не прекратится, я буду жаловаться хану!

В ответ Чолхан разразился диким хохотом, который долго стоял в ушах Тверского князя.

Ночью Александру снилось, что он душит Чолхана голыми руками, а потом с превеликим удовольствием всаживает ему между лопаток осиновый кол.

Утром князь пошел в свой бывший дворец, поклонился и спросил посла, что ему будет угодно.

Пока князь изо всех сил ублажал Чолхана, татары хозяйничали на улицах его столицы.

Тверитяне осторожно высовывались из домов, чтобы сбегать на оскудевший рынок. Там старались не задерживаться, шепотом и с оглядкой обменивались новостями. Передавали слухи, один страшней другого. У церкви Святого Спаса неизвестно откуда взявшийся юродивый убежденно вещал:

- Скоро Щелкан всех Тверских князей перебьет. Сам на Тверской престол сядет и издаст указ: всем православным принять магометанство. А если кто не отречется от веры христианской, то с него живьем кожу сдерут. И свершится это аккурат на Успение Пресвятой Богородицы.

Тверитяне в панике бросились к князю.

- Знаем, что задумал Щелкан. Не допусти! Вся Тверь готова подняться с тобой против поганых татар!

- Не верьте слухам, - ответил Александр, - и не злите ордынцев. Бог терпел и нам велел. Еще совсем немного – и они покинут наш город.

Наступило пятнадцатое августа. День Успения Пресвятой Богородицы. Мало кто в городе не знал о пророчестве и не замирал в предчувствии страшных событий.

Закончилась торговля на притихшем рынке. Люди расходились. Дьяк Дудко повел свою молодую кобылу к Волге на водопой. Вдруг, откуда не возьмись, налетели татары и стали отнимать кобылу. Дьяк из последних сил вцепился в повод и не отпускал. Он ни за что бы не разжал рук, но получил по голове и, падая, истошно заорал:

- Караул! Спасите, люди русские!

Тверские мужики вступились за несчастного дьяка. Татары со всех окрестных улиц бросились на помощь своим. Кто-то крикнул: «Бей басурман!» и пошло – поехало. Кости трещали. Бабы визжали.

Кобыла дьяка Дудко встала на дыбы, заржала, вырвалась и со всей дури понеслась по улице мимо церкви Святого Спаса и княжеского дворца, на балконе которого в недоумении крутил головой Чолхан.

Вдруг раздался колокольный звон. Чолхан вздрогнул. При звуках набата весь город пришел в движение. Тверитяне хватали в руки, первое, что подвернется, и громили всех татар подряд, не разбирая, где нукеры Чолхана, а где простые мирные торговцы. Ордынцы, растерявшиеся от неожиданного напора, метались в поисках спасения. Они бежали ко дворцу, где засел Чолхан под защитой своих свирепых телохранителей. Тверитяне, размахивая вилами и топорами, окружили дворец. Среди простого люда мелькнуло несколько вооруженных бояр.

Александр слышал шум и понимал, что происходит. Он князь. Он должен прекратить беспорядки. Но что именно он должен сделать?

Двери резко распахнулись. На пороге в сверкающих доспехах стоял боярин Дмитрий Дюков.

- В городе восстание! Поднимай гвардию, князь!

- Для чего? – спросил своего боярина Александр. - Чтобы подавить восстание или чтобы перебить ордынцев?

- Какие могут быть сомнения, мой синьор!? – удивился Дюков. - Твой народ сражается с самим дьяволо!

Этот Дюков появился в Твери недавно вместе со своим отцом, дюком[3], бежавшим из какой-то средиземноморской страны. О причине, заставившей покинуть родные места, иностранцы умалчивали, но оба честно служили Тверскому князю, были отличными воинами и заслужили доверие Александра.

- Синьор, идет баталья с дьяволо! Мио оноре требует быть аванти! – не унимался темпераментный фряг[4].

Не дождавшись реакции князя, Дюков выхватил из ножен саблю и помчался рубиться с головорезами Чолхана. Александр с завистью смотрел ему вслед.

«Ему что, он человек вольный. Запахнет жареным, свалит на свою родину, или куда еще. А мне что делать? Выданный ханом ярлык обязывает меня без жалости подавить восстание. Но душа противится. Что делать?»

Двери снова распахнулись, чуть не свалившись с петель. На этот раз вбежали татары. Главный телохранитель Чолхана, размахивая перед носом князя окровавленной саблей и брызгая слюной, зарычал:

- Если с ханского брата упадет хоть волос – хан казнит тебя, князь, а твой город сравняет с землей!

Александр хорошо понимал, что эти угрозы – не пустые слова, но с места не сдвинулся и не произнес ни слова.

Татарин еще некоторое время орал по-русски и по-татарски, а потом плюнул и вышел, в ярости хлопнув дверью.

- Боже мой, Боже! – обхватив голову руками, застонал Александр.

Подошел Константин, сел рядом с братом и тихо произнес:

- Ты знаешь, что было, когда татары затеяли перепись населения, а новгородцы уперлись и стали протестовать? Александр Невский тогда выколол бунтовщикам глаза и отрезал носы. И народ подчинился. Александр Невский был великим правителем.

- Ты все правильно говоришь, - вздохнул Александр Тверской. – Но, видно, я не великий правитель. Я – всего лишь слабый человек и, наверное, плохой князь. Я не могу идти против своих. Не могу защищать негодяя! Хоть режь меня, не могу.

- Расплата будет страшной, и не только для тебя, - сказал ему Константин.

- Знаю, - ответил Александр, резко поднялся и подошел к окну. Увидел, как вспыхнул деревянный терем, где он когда-то счастливо жил со своей семьей, как с душераздирающим воплем выскочил на балкон горящий Щелкан. Как он метался, безуспешно пытаясь сбить охватившее его пламя. Потом все рухнуло, остались одни головешки.

«Моя жизнь тоже рухнула, как этот терем, - подумал Александр. – Я сам подписал себе смертный приговор, который рано или поздно будет приведен в исполнение. Одна радость – Щелкан сдох. Так ему, собаке, и надо».

В Твери не осталось ни одного живого татарина, но табунщики, пасшие за городом лошадей, уцелели. Они вскочили на самых резвых скакунов и помчались в Орду, чтобы сообщить своему повелителю о бунте в Твери.

Проезжая через Москву, они поведали о случившемся Калите.

- А что я говорил?! – сказал Иван Данилович своим боярам. - Все! Александру Тверскому конец. Я стану Великим князем. А вы еще сомневались.

Не теряя времени, Иван Данилович помчался в Орду.

Узбек поморщился при виде лживых глазок сорокалетнего московского пройдохи, но именно такой человек ему сейчас и был нужен.

- Ты, Иван, я знаю, хочешь быть Великим князем, - сказал хан Калите. - Докажи, что достоин. Иди на Тверь. Тебе в помощь моя рать и немалая. Поведет ее мой полководец Федорчук. Он свое дело знает. Он покарает бунтовщиков. Твоя задача – схватить изменника Александра Тверского и доставить ко мне. Живого. Какой смерти его предать – сам решу. Доставишь Александра – получишь ярлык на Великое княжение.

- Не сомневайся, великий хан! Все исполню. Доставлю Александра, как на блюдечке, - воскликнул Калита, а про себя подумал: «Вот сволочь поганая. Все равно ведь даст мне ярлык, но сначала всю душу вытрясет».

Огромное войско двинулось на Тверь. Пятьдесят тысяч воинов вел крещеный ордынский полководец со странным для татарина именем Федорчук. Вместе с татарами шли москвичи во главе с Иваном Калитой.

Каратели двигались по замерзшему руслу Волги, быстро и неотвратимо приближаясь к Твери. Местные жители в ужасе разбегались кто в лес, кто в Новгород, кто в Литву, а слух о том, что хан даст Великокняжеский ярлык в обмен на голову Александра Тверского, летел по северо-восточной Руси и достиг Суздаля.

Князь Александр Васильевич Суздальский смекнул, что если он сам доставит Тверского князя в Орду, то он и получит заветный ярлык, а Калита останется с носом. Потирая руки от предвкушения своего триумфа, он тоже собрал войско и присоединился к федорчуковой рати.

Снег прикрыл белым саваном то, что осталось от дворца Тверского князя. Там, под завалами, до сих пор лежал обугленный труп Чолхана, а в сенях гостевых хором князья и бояре собрались на совет.

- Их тьма тьмущая, - говорил наместник князя в Кашине, только что добравшийся до Твери. – Одних татар тысяч пятьдесят, не меньше. Налетели со всех сторон. Мы и глазом моргнуть не успели. Кашин разорен. Скоро они будут здесь.

- Пятьдесят тысяч, говоришь? – воскликнул Федор Акинфович. – Да мы и дня против такой силы не продержимся!

Александр Тверской был вынужден согласиться с воеводой. Он обратился к своим братьям:

- Берите мать, жен и детей. Отправляйтесь в Новгород. Новгородцы признали меня своим князем. Они должны нам помочь.

- А ты? - спросил Константин.

- Запрусь в Твери. Буду держаться, сколько смогу. Я один виноват в том, что случилось и должен…

Александр запнулся, увидев мать, спустившуюся из своей светелки.

- Хватит смертей в нашем доме, - твердо сказала Анна Дмитриевна. - Мы все должны покинуть Тверь. И ты, Александр, в первую очередь. Твоя гибель никого не спасет. Княжество все равно будет разорено, и ты это лучше меня знаешь.

- Зря погубишь и себя и свою дружину, - поддержал княгиню умудренный опытом боярин Давыд.

Александр колебался. Умереть геройской смертью или попытаться обмануть судьбу? Бежать в никуда, не зная, что завтра ждет и чем все закончится?

Он чувствовал на себе умоляющий взгляд матери. Вспомнил ухмылку Ивана Московского. «Не дождешься, Калита!», - подумал Александр и объявил о своем решении:

- Я уеду, но я вернусь. Вернусь всем врагам назло. И только по этой причине я согласен сейчас уехать.

[1] Кырылыш – бойня, резня (татарск.)

[2] Щелкан – так называли Чолхана в русских сказаниях

[3] Дюк – герцог в странах с романским языком

[4] Фряги – старинное название итальянцев на Руси

1327-28 годы. Готов ли ты найти и доставить на суд брата-изменника Александра?

По льду замерзшей Волги двинулась вереница саней, нагруженных нужными и ненужными в дороге вещами. Внизу под барахлом надежно спрятана казна. В возках под войлочным пологом - княгини с маленькими детьми. Рядом – конные князья, бояре и слуги.

Обоз миновал устье Тьмаки и Афанасьевский монастырь. Александр придержал коня и бросил прощальный взгляд на город, оставленный им на растерзание врагу.

В Новгороде остановились на торговом дворе среди тверских купцов, многие из которых уже распродали товары, но боялись возвращаться домой.

Александр верхом отправился на Софийскую сторону. Его домочадцы в ожидании своей участи отогревались после зимней дороги.

Наконец, Александр показался в дверях. Все взоры обратились к нему.

- Ну как? Договорился?! – воскликнула Анастасия.

- Да, - утвердительно ответил князь, расстегивая кожух. - Вас примут в Ладоге. Там вы будете в безопасности.

- Почему не в самом Новгороде? – капризно скривилась Софья.

Константин сердито глянул на жену.

- Помолчи.

- Ты сказал «примут вас». А ты? – забеспокоилась Анна Дмитриевна.

- Я… - Александр замялся. - Я куда-нибудь… В Швецию, в Литву… Да мало ли. Не пропаду.

- Да как же так!? – всплеснула руками княгиня-мать.

Александр грустно усмехнулся.

- Посадник сказал, за моей головой слишком много охотников. Его можно понять.

Анастасия взяла за руку пятилетнего сына и подошла к мужу.

- Мы с тобой.

- Не выдумывай, - ответил ей Александр. – Езжай со всеми в Ладогу. Береги Федю и того малыша, что носишь под сердцем.

Губы Анастасии задрожали, она уже была готова разрыдаться, но неожиданно лицо ее просветлело.

- Я знаю, где тебя примут, - сказала она. – В Пскове. Псковитяне – люди не робкие, и за своих горой. А у меня там родни полгорода.

Федорчук с многотысячным войском разрушительным ураганом пронесся сквозь Тверское княжество. Преследуя Александра Тверского, он вторгся в новгородские земли. Захватил и сжег Торжок. Перепуганные новгородцы спешно собрали выкуп. Федорчук выкуп взял, остался доволен и объявил, что возвращается в Орду.

- А как же Тверской князь Александр? – опешил Калита. – Мы ж его не поймали.

- Мне хан приказал разорить земли изменника, и я это сделал, - ответил Федорчук. – Ловить Александра он велел тебе, ты и лови.

Иван Данилович оказался в весьма затруднительном положении. Он не выполнил приказ и потому боялся показаться на глаза хану. Но еще больше боялся, что Суздальский князь опередит его и получит ярлык на Великое княжение. Калита решил рискнуть и вслед за татарской ратью отправился в Сарай.

- Где Александр Тверской? – рявкнул Узбек-хан, глядя на Московского и Суздальского князей, стоящих у подножия его трона. - Вы упустили преступника, а значит с ним заодно. У нас за меньшее секир башка полагается.

- Клянусь, я доставлю Александра Тверского! – воскликнул Калита. - Но мне будет это сделать гораздо проще, если я по милости твоей стану Великим князем Владимирским.

- Я тоже готов поймать Тверского князя, - подал голос Александр Суздальский, - и права на Владимир имею.

- Какие такие права? – зашипел на него Калита.

- Точно такие, как и у тебя, - огрызнулся князь Суздальский[1].

- Молчать! – заорал Узбек. – Оба вы - бездельники, недостойные Великого престола. А потому мое решение такое: ты, Иван Московский, получишь Кострому и Великий Новгород, а ты – хан обратился к Суздальскому князю, - Владимир, Нижний Новгород и Городец.

- Как? Владимир этому олуху? – не выдержал Калита.

- А ты что хотел? – гневно сверкнул глазами Узбек и провозгласил:

- Великое княжение целиком и полностью получит тот из русских князей, кто доставит мне изменника Александра Тверского. А кто откажется участвовать в поимке Александра - будет наказан, как соучастник. Это мое окончательное решение. Идите и выполняйте.

В Ладоге глубокой ночью Константин лежал с открытыми глазами и думал о том, что теперь ждет Тверское княжество. Явится новый Щелкан? Или Калита эти земли приберет к рукам? А ведь земли разорены, города сожжены. Кто восстановит разрушенное? Ведь опальный Александр вернуться не может. Значит, он, Константин, следующий по старшинству брат, обязан взять на себя заботу о Тверской земле. Но появляться в Твери опасно, да и князем назваться без ярлыка нельзя. Как же быть тогда? Что делать?

Константин толкнул в бок жену, похрапывающую рядом. Софья пошевелилась и недовольно пробормотала:

- Ну чего пристал среди ночи.

- У тебя какие отношения с дядей Иваном Даниловичем?

- Чего? – Софья потерла заспанные глаза. – Нормальные отношения. В детстве к себе на коленки сажал. А сейчас… Даже не знаю, век не виделись.

- Ты можешь ему написать, что мы хотим с ним встретиться?

- Зачем? – спросила Софья, окончательно проснулась и просияла невидимой в темноте улыбкой. – Я поняла! Наконец-то! Я тебя обожаю! Конечно, я напишу.

Софья чмокнула мужа в щеку, вскочила и бросилась к столу.

- Ты куда? Утром напишешь.

- Не хочу ждать, - ответила Софья, зажигая свечу от лампадки. – С рассветом отправим гонца в Москву. Мой дядя не откажет. Ты с его помощью станешь Тверским князем, а я, наконец-то, - Тверской княгиней!

Константин смотрел на жену, которая вдохновенно строчила послание Московскому князю, и думал, что он сам, наверное, ненормальный. Он не испытывал никакого восторга при мысли о престоле, а чувствовал только огромную ответственность, которую поневоле приходилось брать на себя.

Иван Данилович прочитал письмо Софьи еще в Москве, а когда приехал в Новгород, чтобы утвердить себя в положении Новгородского князя, пригласил племянницу и ее мужа к себе.

На легком ушкуе[2] Софья и Константин проплыли вверх по Волхову и оказались у самого порога резиденции новгородского князя.

Иван Данилович встретил племянницу с распростертыми объятьями.

- Расцвела, похорошела, совсем забыла своего старого дядьку! Как сынок растет? Жаль, что с собой не взяли. У меня сегодня к обеду сиг. Рыба такая. Только утром в Ильмень-озере плавала. Люди брешут, если съесть ее – помолодеешь. Вам-то ни к чему, а в мои годы заманчиво. Проверим?

После обеда княгиню Софью отправили отдыхать, а мужчины перешли к делу.

- Ты зачем ко мне приехал? – строго спросил Калита. – Хочешь показать, где твой брат скрывается?

- Я хочу вернуться в Тверь, - ответил Константин. - Если поможешь получить мне ярлык на Тверское княжение, обещаю служить тебе верой и правдой.

- Предложение интересное, - протянул Иван Данилович, задумчиво почесал макушку и попросил принести еще меда. Было о чем поразмыслить. Он ведь и сам нацелился на Тверское княжество, но при нынешнем настроении хана просить ярлык не решился. Сначала надо изловить проклятого Александра, получить ярлык на Владимир, а уж потом замахиваться на Тверь. С другой стороны, если посадить туда послушного Константина под надзором племянницы… Пожалуй, так будет лучше всего. Во всяком случае, сейчас. Вот только как показаться на глаза хану без пленного Александра?

Калита допил медовуху, отставил в сторону опустевший жбан и решил рискнуть.

- Так и быть, Константин. Вместе поедем в Орду.

Константин с Софьей вернулись из Новгорода в Ладогу и подошли хоромам, в которых нынче обитала семья беглого Тверского князя.

На крыльце в одной рубахе и с непокрытой головой сидел Василий и от скуки стрелял из лука по воронам.

- Ну что? – спросил он брата и невестку. - Как съездили? Как твой дядя Калита поживает?

- Иван Данилович в добром здравии, чего и тебе желает, - сказала Софья и ушла к себе, а Константин сообщил брату главную новость:

- Я еду в Орду за ярлыком на Тверь. Калита обещал меня поддержать.

- Ну, ты даешь! – присвистнул Василий. – С виду тихоня, а сам в князья намылился.

- Кто-то же должен… - смутился Константин. - Иначе мы навсегда потеряем Тверское княжество, да и своего Кашина ты, Вася, не увидишь.

- А если хан тебя вместо Александра… того…

Василий сделал страшные глаза и чиркнул пальцем по своему горлу.

- В Орде случиться может всякое, - ответил Константин и прошел в дом.

Он поднялся к светелку к матери. Княгиня подняла голову от пелены[3], над вышивкой которой трудилась целыми днями.

- Благослови, матушка, - сказал Константин. - Я еду к хану просить ярлык на Тверь.

Анна Дмитриевна изменилась в лице.

- Да как ты смеешь?! Твой брат Александр еще жив!

Игла, увлекая за собой золотую нить, звякнула об пол. Константин наклонился, поднял иглу, воткнул в полотно, сказал:

- Если Александр вернется, я уступлю ему престол, - после чего повернулся и пошел к выходу.

- Костя! - окликнула его мать. Он обернулся на пороге. Анна подошла к сыну.

- Прошу тебя, пойми и не обижайся. Я ведь за всех вас переживаю. И за Александра, и за тебя. Я буду Бога молить, чтоб ты вернулся из Орды невредимым. А еще я буду молить, чтобы Господь уберег тебя от вражды со старшим братом твоим.

Константин добрался до Москвы и оттуда вместе с Иваном Даниловичем отправился в Сарай.

Девять лет назад этой дорогой двенадцатилетний Костя ехал в заложники за отца. Боже мой, каким глупым и испуганным мальчишкой он был тогда. С тех пор прошла целая вечность. Он приложил немало усилий, чтобы забыть пережитый кошмар, не слышать по ночам улюлюканье головорезов Кавгадыя, не вздрагивать среди бела дня, ощущая на своем плече тяжелую руку Юрия Московского.

И все же, оказавшись в Сарае, Константин попытался разыскать свою благодетельницу Баялун. Ему сказали, что красавицы хатуни здесь нет, что она то ли умерла, то ли сбежала с любовником, и хана об этом лучше не спрашивать.

Иван Данилович, а вслед за ним Константин, переступили порог золотого зала ханского дворца. Узбек сидел в окружении трех жен. Место Баялун оставалось свободным. При виде Калиты хан насупил брови.

- Опять ты? А где изменник Александр Тверской?

- Ищем, - горячо заверил Московский князь. – А пока я тебе привел его брата Константина.

- Ты что мне голову морочишь?! – рассердился Узбек. – Зачем мне какой-то Константин? Я что, его вместо Александра казнить должен?

- Твоя воля, великий хан, - покорно произнес Калита. – Но я позволю себе заметить, что Тверь осталась без князя. Кто-то должен в Тверской земле дань собирать. А Константин по моему скромному разумению, человек подходящий.

Узбек пристальней вгляделся в спутника Калиты и неожиданно расплылся в улыбке.

- Так я ж тебя помню! – хан помотал головой, ища подтверждения у жен, которые согласно кивнули. – Любимчик Баялун. Было ж время…

Хан вздохнул, вспоминая свою молодость и исчезнувшую красавицу.

- Подрос ты, парень. Возмужал. Сколько ж тебе лет сейчас?

- Двадцать один год исполнился.

- Как быстро время летит, – покачал головой хан и, покончив с лирикой, перешел к главному.

- Готов ли ты, Константин, доказать мне свою преданность?

- Готов, великий хан.

- Готов ли найти и доставить на мой суд брата-изменника Александра?

Константин ожидал этого вопроса и боялся его. Он понимал, что ответ может быть только один. Стараясь, чтобы голос не дрогнул, он произнес:

- Готов.

Хан обратился к Московскому князю.

- Что скажешь, Иван? Поручишься за Константина? –

- Как за себя, великий хан, – без запинки ответил Калита.

- В таком случае, получай, Константин, ярлык на Тверское княжение. Не разочаруй. Не подвергай опасности себя и своего поручителя. Следующий раз жду вас вместе с пленным изменником Александром. И учтите, я свои приказы не забываю.

- Слава Богу, все остались живы, - улыбнулся Калита, покинув стены Золотого дворца, и покровительственно хлопнул нового Тверского князя по плечу. - Помни, что ты мой должник. Я за тебя головой поручился.

- Спасибо, Иван Данилович. Век не забуду, - ответил Константин.

Улыбка сошла с лица Московского князя.

- Не «спасибо» говори, а сделай то, что должен. Уговори своего брата сдаться добровольно. Сам видишь, Узбек не отстанет. А мы ведь тоже грешным делом жить хотим.

Константин вернулся в Ладогу, перевез семью в Тверь и провозгласил себя Тверским князем.

Многие бояре и простые тверитяне отнеслись к нему с недоверием. Константин не раз слышал за своей спиной шепот о том, что он продался Москве и предал старшего брата. Обидно было до слез, но Константин не позволял себе раскиснуть и не пытался оправдаться. Он молча делал то, что считал нужным.

А нужно было возрождать Тверское княжество. Константин объездил всю свою землю и пришел в ужас. Города сожжены, села обезлюдели, ни одной крепости не осталось.

Князь поднял людей, определил места вырубки леса, утвердил проекты крепостей и храмов. Большую часть времени он проводил в седле, мотался с одной стройки на другую, следил за ходом работ и давал указания.

А жена его, Софья Юрьевна, наконец-то почувствовала себя безраздельной хозяйкой во вновь отстроенном княжеском дворце. Молодая Тверская княгиня откровенно наслаждалась своим новым положением, а Анна Дмитриевна ей не препятствовала. Княгиня-мать сильно сдала после трагических событий и выходила из своей светелки только в церковь Святого Спаса, чтобы поклониться гробам мужа и старшего сына и помолиться о судьбе сына Александра, жизнь которого висела на волоске.

[1] Александр Суздальский – внук Андрея Ярославича Суздальского

[2] Ушкуй – новгородское плоскодонное речное судно

[3] Пелена – плат, который подвешивался под иконы

1328 год. Мы здесь не по своей воле, а по приказу Узбек-хана

Тверское княжество возрождалось из пепла. Вырастали городские стены. Возвращались беженцы. Освящались новые храмы, на церковные службы собиралось все больше прихожан, которые все чаще говорили: «Дай Бог здоровья князю Константину Михайловичу».

И все же Константин спокойно себя не чувствовал. Приказ хана о поимке Александра висел над ним, как молот, готовый в любую минуту опуститься на голову. Так и случилось. Тверской князь получил депешу из Москвы.

- Читай, - сказал он младшему брату.

Василий пробежал глазами послание.

- Это что же получается? Калита ведет свою рать на Псков, хочет схватить нашего брата, и от нас же требует помощи. Ну, уж дудки ему. Не дождется.

Василий смял грамоту и швырнул на пол, а сам повернулся, чтобы уйти.

- Погоди! - остановил его Константин.

Князь поднял с пола документ, аккуратно свернул и сказал, потрясая свитком перед носом брата:

- Мне это тоже совсем не нравится. Но нам придется идти на Псков.

Василий покрутил пальцем у виска.

- Ты в своем ли уме, братец? – и снова направился к выходу.

- Стой! Я твой князь и это приказ! – заорал Константин.

Василий с удивлением посмотрел на брата. Он никогда не видел сдержанного Константина в такой ярости.

- Немедленно собирай и строй своих кашинских, - с металлом в голосе приказал Константин. - За ослушание под замок посажу. Можешь не сомневаться.

- Правду говорят, что ты Калите продался, иуда, - сквозь зубы процедил Василий.

Константин дернулся, как от пощечины.

- Да пойми ты, Вася, другого выхода у нас нет! Ты не был у хана, а я был. Узбек не шутит. Он и Московского князя в страхе держит. Если мы откажемся, Калита будет вынужден напасть на нас. А еще одного нашествия Тверская земля не выдержит. Здесь будет пустыня. Ты этого хочешь!?

Василий притих и задал только один вопрос:

- Что матери скажем?

- Ей лучше не знать. Скажи, едем дань собирать.

Княгиня-мать смотрела вслед уходящему войску. Она без труда догадалась, куда и зачем ведут полки Константин и Василий. Происходящее казалось ей горьким кошмаром. Ей оставалось только одно – молиться.

Тверские полки соединились с москвичами, а вскоре к ним подошли и суздальцы. Александр Суздальский все еще надеялся отличиться в поимке опального беглеца и стать единоличным Великим князем.

Не дойдя до Новгорода, разбили лагерь. Иван Калита объяснил, что ждет новгородцев и, как только они подойдут, поведет объединенную армию на Псков, где потребует выдачи Александра Тверского.

Но вместо ополчения из Новгорода прибыли архиепископ Моисей и тысяцкий Аврам и объявили, что Святая София воевать с Псковом не желает, а они готовы убедить Александра сдаться добровольно.

Калита с сомнением покачал головой, но возражать не стал и велел всем своим союзникам отрядить в Псков бояр для придания пущей важности грядущим переговорам.

Беглый Тверской князь Александр неплохо устроился в Пскове. Жил не бедствуя, подружился с местными боярами и посадником. Ему сочувствовали, многие считали героем.

Александр как раз садился обедать с семьей, когда на пороге появился псковский посадник Шелога.

- Там, князь, по твою душу прибыли. Ждут.

- Не дождутся! - воскликнула Анастасия, вышла из-за стола и подбоченясь встала перед посадником. - Убирайся прочь! Никуда Александр не пойдет.

- Ну, что ты раскудахталась? – оторопел Шелога. – Я ж не по своей воле явился. Меня архиепископ Новгородский прислал.

- Успокойся, Настя, ничего страшного пока не происходит, - Александр, мягко взял жену за плечи и отодвинул в сторону, а сам последовал за посадником.

- Куда тятя пошел? - спросил у матери Федя.

Анастасия не ответила. Она шептала молитву.

Александр вошел в палату и огляделся. Народа было полно. На центральных почетных местах восседали новгородский архиепископ Моисей и тысяцкий Аврам. Слева расположились псковские бояре, справа – послы из разных княжеств. Александр узнал тверских воевод – братьев Акинфовичей. Федор и Иван сидели понуро, встретиться взглядом со своим бывшим князем не осмеливались.

- Доброго здоровья, православные, - сказал Александр и даже улыбнулся. Ответом ему была тишина.

Первым заговорил новгородский тысяцкий Аврам.

- Мы здесь не по своей воле, а по приказу Узбек-хана. Он велел доставить тебя в Орду. Иначе грозится опустошить наши земли. Ступай к нему, Александр Михайлович. Лучше тебе одному за всех пострадать, чем нам всем страдать из-за одного тебя.

Опальный князь обвел глазами присутствующих. Московские, суздальские, новгородские и тверские бояре всем своим видом умоляли ответить согласием. И только взгляды псковских словно спрашивали: «Неужели ты безропотно сдашься на радость Калите?»

- Да, наверное, я должен за всех пострадать, - ответил Александр. - Но и вы должны друг за друга стоять и татарам своих не сдавать. Вы же смогли объединиться, когда прижало. Все вместе по мою душу явились. Так, может, лучше нам всем вместе бороться с Ордой, защищать Русскую землю и православную веру? Что скажешь, владыка Моисей?

- Верно говорит! Верно! – раздалось со скамьи псковитян.

Сидевшие справа молчали, еще ниже опустив головы.

Архиепископ нахмурил брови и крепко сжал посох, который держал в руке. В его взгляде читалось страдание, но голос не дрогнул, когда он задал вопрос:

- Готов ли ты, сын мой, отправиться к хану и пострадать за всех?

- Да, я готов, – ответил Александр.

Но тут левая скамья пришла в движение. Псковские бояре вскочили со своих мест и заслонили собой опального князя.

- Не поедет он никуда. Мы не пустим. Мы готовы с ним умереть и вам, ханским холопам, его не выдадим.

Псковские бояре вместе с Александром покинули собрание. Послы пошумели и уехали ни с чем.

Князья, ожидая исхода переговоров, сидели у костра в военном лагере под Новгородом. Разговор не клеился, кусок не лез в горло. Уже стемнело, когда вернулись послы.

- Не выдали псковитяне Александра, - сообщил Аврам.

- Так я и думал! – в сердцах воскликнул Иван Данилович. - Ерунда эти ваши переговоры.

- Молодец Санька, - шепнул Василий на ухо брату.

- Они на этом не успокоятся, - также шепотом ответил ему Константин.

- Вы чего тут шепчетесь? – повернулся к братьям раздосадованный Калита. – Ваш братец кашу заварил, а нам расхлебывай. Из-за одного остолопа мы все здесь торчим. Как будто заняться нам больше нечем.

- Так сложилось, - осторожно попытался защитить брата Константин. - Что он мог поделать?

- Как что? – разошелся Иван Данилович, - Мог еще в Твери сдаться в плен! Или там же умереть смертью храбрых! А еще лучше, не допустить бессмысленного восстания!

- Он не мог всего предусмотреть.

- А голова зачем? Шапку носить? Князь должен думать на три хода вперед! В шахматы играешь? А стоит!

- Мне эта идея с переговорами сразу не понравилась, - заметил князь Суздальский. – Надо идти на штурм и схватить изменника.

- Погоди со своим штурмом, - оборвал его Калита. – У меня есть идея получше. Ты, Александр Васильевич, остаешься за старшего. А я - в Москву.

1329 год. Последнее средство

Московский князь с загадочным видом отбыл в свою столицу, а его союзники перебрались в Опочку[1] на зимние квартиры.

Константин Тверской и его брат Василий целыми днями играли в шахматы, подаренные Иваном Даниловичем. Василий всегда проигрывал и страшно злился. Очередной раз получив мат, он с грохотом сбросил со стола шахматную доску и воскликнул:

- Ну, сколько можно нам здесь торчать!?

- Я тебе уже тысячу раз объяснял, - спокойно ответил Константин, возвращая шахматную доску на место, - если мы не будем делать вид, что ловим Александра, хан пошлет татар и снова разорит Тверское княжество. А денег на еще одно восстановление в нашей казне нет. Так что сиди, играй белыми и не жалуйся.

Василий издал протяжный вздох, присел на корточки, собрал рассыпанные шахматные фигуры, расставил на доске и заявил, что на этот раз выиграет непременно.

В соседней избе Суздальский князь теребил бороду и тер кулаком лоб, изо всех сил стараясь придумать, как схватить этого чертова Александра до приезда Калиты. Он уже собрался приказать суздальцам рыть подкоп под Псковские стены и через него похитить бывшего Тверского князя, но вовремя вспомнил, что на улице мороз и мерзлую землю лопатой не взять.

Суздальский князь ругнулся с досады и прислушался. На улице явно что-то происходило. Слышалось конское ржание, шуршание полозьев, людские голоса. Александр Васильевич накинул на плечи кожух, высунулся на крыльцо и застыл при виде белого клобука с крестом, который венчал голову сидящего в санях священника.

- Феогност! Митрополит Киевский и Всея Руси! – охнул князь Суздальский. - Так вот, что Калита затеял! И почему я сам не додумался…

Александр Васильевич поплотнее запахнул кожух и с криком «Благослови, владыка!» бросился навстречу его высокопреосвященству.

Тверские князья, Константин и Василий, уже стояли рядом с санями. Иван Данилович шепотом объяснял Константину, кивая на митрополита.

- Последнее средство. Если сам владыка не сможет добиться выдачи твоего брата, тогда беда. Придется кровь проливать, а очень бы не хотелось.

Митрополит Феогност и Московский князь в сопровождении свиты торжественно въехали в Псков. Процессия последовала в Кром[2] и остановилась у храма Святой Троицы, куда уже тянулись бояре, слуги и простые жители со всего города.

Народ нетерпеливо топтался на площади, строя предположения по поводу неожиданного визита высокопоставленных персон. То и дело в разговорах всплывало имя Александра Тверского, который, как известно, жил в их городе в своем доме на берегу реки Великой.

Феогност поднялся на паперть Троицкого собора и поднял руку. Толпа притихла. Все глаза устремились на митрополита, который зычным голосом произнес:

- Отлучаю от церкви и проклинаю князя Александра Тверского! А если он сейчас же не покинет город и не отдаст себя на ханский суд – прокляну и отлучу от церкви весь Псков! Одумайтесь, православные! Покайтесь в содеянном, изгоните Александра, не лишайте себя Благодати Божией!

Ужас волной пробежал по толпе. Раздались крики: «Не погуби!» Многие упали на колени.

Посадник Шелога, пошептавшись с боярами, подошел к митрополиту:

- Владыка, дай нам время на раздумье. А пока отобедай, чем Бог послал.

Псковские бояре повели Феогноста и Ивана Даниловича в трапезную, где уже витал аппетитный дух над накрытыми столами. Посадник с несколькими боярами поспешил в дом Александра.

Александр сам не пошел на площадь, а послал того самого Дмитрия Дюкова, что сражался во время восстания на стороне тверитян.

Тогда темпераментный сын средиземноморского герцога одним из первых ворвался в занятый Чолханом княжеский дворец и в схватке получил удар татарской саблей по лицу. С тех пор он гордо носил шрам на щеке и откликался на прозвище Нащока[3].

В ожидании вестей с площади Александр ходил из угла в угол, шепча молитву и периодически выглядывая на крыльцо. Он уже отдал все распоряжения и сказал все прощальные слова. Его жена, снова беременная, сидела на лавке, следила покрасневшими глазами за бесцельными перемещениями мужа, и уговаривала его и себя, что, может, все еще обойдется. На коленях у Анастасии притих годовалый сын Всеволод. Рядом семилетний Федя округлившимися от страха глазами смотрел на родителей.

Дверь распахнулась. Влетел Дмитрий Нащока.

- Ну что там? – бросился к нему Александр.

- Ничего хорошего, синьор. Митрополит отлучил тебя от церкви. И всем, говорит, будет анафема, если тебя не выдадут. Каналья этот ваш санта падре, вот, что я скажу.

- Грех ругаться на владыку, - приструнил иностранца князь и обратился к жене:

- Подай мне, Настя, парадный кафтан, пойду сдаваться. Пора заканчивать этот балаган.

- Зачем же сдаваться?! – воскликнул Нащока. - Зачем радовать наших антагониста?

- Другого выхода нет, - мрачно бросил Александр, затягивая пояс на расшитом золотом кафтане.

- Есть! Беги на запад. Граница рядом.

- Город наверняка окружен дозорами. Калита позаботился.

- Прорвемся! – не унимался Нащока.

Анастасия поняла, что пора вмешаться.

- Правильно говорит твой боярин, - сказала она мужу. - Бежать нам надо. Поживем на чужбине, а там, глядишь, или хан сдохнет, или Калита, или еще что-нибудь хорошее случится.

Александр и сам уже не раз думал о договоре, который брат Дмитрий в свое время заключил с Гедимином. Находясь в Пскове, он успел пообщаться с литвинами, которых здесь было гораздо больше, чем в Твери, и приобрел среди них друзей. «А ведь вместе с Литовским князем можно и против хана пойти», - подумал Александр и почувствовал, как душа его возвращается к жизни.

Снаружи послышался шум и топот. Двери резко распахнулись. Первым вошел Шелога. За ним – дюжина псковских бояр. Все виновато прятали глаза. Посадник умоляюще сложил руки.

- Пойми, князь, мы клялись за тебя жизни положить, и не отказываемся от своих слов. Но лишиться ради тебя Благодати Божией, мы, извини, не готовы.

- Не надо оправдываться, - остановил его Александр. – Я уже собрался и немедленно уеду. Куда – не спрашивайте. К вам у меня только одна просьба. Моя жена на сносях. Я не могу взять ее с собой. Обещайте, что не выдадите ее моим врагам.

У посадника отлегло от сердца. Бояре облегченно вздохнули.

- Будь спокоен, Александр Михайлович, - рассыпался в заверениях Шелога. – В нашем городе княгиня Анастасия и твои дети в полной безопасности. Я отвечаю за свои слова и, если хочешь, поцелую крест. Ты уж только уезжай поскорее, не зли митрополита и нас, грешных, под анафему не подводи.

- Благодарю, - ответил Александр. – Прощайте и не поминайте лихом.

Посадник и бояре откланялись и ушли.

- Строй дружину, вели седлать коней, - приказал Александр Нащоке, а потом повернулся к жене, - Прощай, Настасья.

Федя бросился к отцу.

- Тятя! Возьми меня с собой!

- И правда, может, мы как-нибудь вместе… - неуверенно протянула Анастасия.

Князь обнял жену и сыновей.

- Ну что вы, что вы… Оставайтесь здесь. Берегите себя. Я встречусь с Гедимином и непременно дам о себе знать, а уж после решим, или вы ко мне или я к вам.

Шелога быстрым шагом вошел в трапезную, где митрополит и Московский князь дожевывали перепелов с чесночной подливой.

- Ты что такой запыхавшийся? Или собаки за тобой гнались? – спросил посадника Калита, вытирая губы рукавом.

- Спешу сообщить, что беглый князь Александр Тверской покинул Псков. Куда отправился – не знаем, и знать не хотим. Только в нашем городе его нет, и мы за него не в ответе, - доложил Шелога, с трудом переводя дыхание после быстрой ходьбы и всех волнений.

Феогност вопросительно взглянул на Московского князя.

- Что будем делать, Иван Данилович? Я больше не вижу смысла проклинать весь город.

- Проклинать не надо, - согласился Калита, - Но ведь подействовало! Не зря приезжали! Ты, владыка, как закончишь трапезу, выйди и успокой народ. А тебе, Шелога, предлагаю договор. Обещайте впредь не принимать изменников, и я, как князь Новгородский, готов подписать вечный мир с Псковом.

Напуганные угрозой анафемы псковитяне так и стояли на площади у храма Святой Троицы. Толпа взволнованно галдела, передавая слухи и гадая, что теперь будет. Но как только из трапезной вышел митрополит, наступила гробовая тишина. Владыка снова поднялся на паперть. Горожане повалились на колени и отчаянно крестились, боясь услышать слова обещанного проклятья.

Феогност набрал побольше воздуха в легкие, поднял руку, сложенную в двуперстие, и торжественно произнес:

- Благословляю город Псков, весь народ его и мудрого посадника.

Вздох облегчения прокатился по толпе. На колокольню взбежал звонарь и принялся наяривать радостный трезвон. Псковитяне моментально повеселели, благодарили Бога и разошлись по домам.

Константин и Василий ждали Московского князя в Опочках. В шахматы не игралось, говорить не хотелось. Каждый сидел в своем углу, не глядя на другого.

Константин холодел от ужаса, представляя старшего брата в колодках. Как они посмотрят в глаза друг другу? Поймет ли Александр почему Константин занял его место на Тверском престоле, почему пошел на Псков вместе с Калитой?

Василий, уже пьяный, снова и снова подливал себе медовухи. Он думал о том, как сказать матери, что они собственными руками отдали старшего брата на верную гибель и понимал, что не сможет произнести роковые слова.

- Слышишь? – нарушил молчание Константин. - Вроде Калита вернулся.

Константин перекрестился и вышел на крыльцо. Василий, пошатываясь, поплелся за ним.

Из соседней избы выглянул Александр Суздальский.

- Ну как? – спросил он Калиту. – Выдали псковитяне изменника?

Иван Данилович спешился и без радости объявил:

- Поход окончен. Можете разъезжаться по домам.

- Где Александр? – одновременно воскликнули Константин и Василий.

- Черт его знает где, - пробурчал Калита. - Бежал ваш братец. В Литву, наверное.

- Упустил! Так тебе и надо, - хохотнул Александр Суздальский и скрылся в своей избе.

Константин с Василием переглянулись.

- Радуетесь? – взорвался Московский князь. – А мне каково?! Как мне теперь хану на глаза показаться?! В лучшем случае не даст ярлык на Великий стол. В худшем - запросто секир башка устроит. Александру-то хорошо, он смылся. А мне перед ханом отвечать головой.

- Выкрутишься, Иван Данилович. Тебе не впервой, - усмехнулся Константин.

- Зря смеешься, тебе тоже придется выкручиваться, - огрызнулся Калита и ушел к себе.

- Он, конечно, прав. Хан нас по головке не погладит, - вздохнул Константин, когда братья остались одни.

- Да ладно, прорвемся, - махнул рукой Василий. - А ты видел, как Данилыча перекосило? Он уже собрался князем въехать во Владимир, а тут такой облом!

Василий долго смеялся, вытирая пьяные слезы, а потом сказал брату совершенно трезвым голосом:

- Давай быстрее домой. Обрадуем матушку. Мне страшно представить, как она извелась.

Покинув Псков, Александр с дружиной устремился на запад, стараясь обогнуть земли Тевтонского Ордена. Князь направлялся в Вильну – новую литовскую столицу, основанную Гедимином.

Отмахав более четырехсот верст, всадники подъехали к замку, стоящему на месте слияния двух рек и со всех сторон защищенному водой. Рядом возвышался одинокий и очень крутой холм высотой саженей в двадцать пять, не меньше. На вершине холма виднелись дозорные башни.

- Интересное место ты выбрал для новой столицы, - сказал Александр Гедимину во время радушной встречи.

- Самому нравится, - с удовольствием произнес Литовский князь. – А знаешь, как получилось? Поехал я на охоту и на той самой горе, на которую ты смотришь, убил тура, а потом спустился сюда вниз и лег спать. И приснилось мне, что на той горе сидит волк, глядит на луну и воет, как сотня волков. Утром рассказал я сон криве-кривейто[4], а он мне объяснил, что волк означает город, а громкий вой – славу этого города. Вот я сюда столицу и перенес.

- Здоров ты врать! – рассмеялся Александр. – Скажи лучше, что увидел место, словно специально созданное для обороны, и решил здесь укрепиться.

-Ты меня раскусил! - в свою очередь рассмеялся Гедимин и предложил выпить литовский напиток мидус, который на поверку оказался обычной медовухой.

- Вот также мы когда-то и с твоим братом Дмитрием пили, - вздохнул Гедимин. – Жаль его. Загубил себя ни за что. А еще больше дочку мою жалко, бедняжечку. Знаю, что жива. Знаю, что в монастыре. А больше ничего не знаю о моей голубке. Разве такой судьбы я ей желал?

Князья снова выпили, на этот раз в печальном молчании.

- А ты ко мне зачем пожаловал? – спросил Гедимин. – Вряд ли только брата помянуть и на мой новый город полюбоваться.

Александр рассказал Литовскому князю про Чолхана, восстание, Псков, свое бегство и закончил словами:

- Вот бы нам с тобой вместе на хана пойти и на Московского князя. Отомстить им обоим за гибель Дмитрия. И потребовать от хана, чтоб в наши земли больше не совался.

Гедимин помолчал, пожевал, подумал. С сочувствием посмотрел на беглого Тверского князя и сказал:

- Живи у меня, сколько хочешь, не обижу. А войска против Узбека не проси, не дам. У меня сейчас с ним перемирие, и нарушать его мне не выгодно.

- В таком случае, - сказал разочарованный Александр, - я возвращаюсь в Псков, и будь что будет.

- Погоди, - остановил его Гедимин. – Отдыхай, набирайся сил. Придет время, я что-нибудь придумаю.

[1] г. Опочка – ныне райцентр в Псковской области

[2] Кром – Псковский кремль

[3] Согласно семейному преданию рода Нащокиных

[4] Криве-кривейто – верховный жрец у литовцев

1330 год. Я пью за Великий Псков!

Второй день в Пскове шел дождь. Анастасия качала люльку, в которой посапывала ее малышка, и рассказывала сказку младшему сыну Всеволоду. Старший, Федя, куда-то смылся, наверное, пропадал на конюшне.

- И вот отправился добрый молодец за тридевять земель… - напевно сказывала Анастасия и вздыхала о своем супруге, который вот уже полтора года пропадал на чужбине.

Из сеней послышались шум и голоса. Княгиня недовольно поморщилась и уже хотела отругать прислугу, как двери распахнулись и вместе с порывом ветра вошел Александр.

Анастасия не сразу поверила глазам своим.

- Боже! – воскликнула она и вскочила навстречу мужу, а Александр уже обнимал ее своими крепкими руками, прижимал к промокшему до нитки плащу. Трехлетний Сева настороженно смотрел на незнакомого дядьку.

- Это твой тятя, не бойся, - пояснила малышу Анастасия и снова бросилась к Александру. - Как ты здесь? Надолго? А если узнают?

- Все в порядке, - улыбнулся князь. – Я под защитой Гедимина и хану об этом известно.

Годовалая дочурка проснулась и попыталась вылезти из люльки, но княгиня успела вовремя ее подхватить.

- Нашу дочку окрестили Ульяной. Правда, хорошенькая?

Александр взял малышку на руки и подбросил. Девочка засмеялась и князь вместе с ней.

- Вырастет красавица, выдам замуж за Гедиминова сына! – воскликнул Александр. – Если бы не Гедимин, я бы свою дочь не увидел!

- Да хоть за литвина, лишь бы счастлива была, - сказала Анастасия, забирая у мужа малышку. – А ты пойди, переоденься с дороги, мокрый весь. А я прикажу баньку, да столы накрыть, да Федьку позову, увидишь, какой здоровенный у тебя старший сын вымахал.

На следующий день Александр пошел к посаднику Шелоге. Тот при виде князя замялся.

- Мне сказали, что ты в городе, но я не поверил. Разве можно после того, что было?

- Можно, - ответил Александр и протянул грамоту, выданную Гедимином.

- Это что же получается, - изумленный посадник смотрел то на грамоту, то на Александра, - ты у нас теперь литвин, что ли?

- Временно. Я согласился стать послом Гедимина, чтобы вернуться в Псков. Тронуть посла Гедимина ни хан, ни Московский князь не посмеют. А если посмеют, будут иметь дело с Литвой.

- Интересно, - протянул Шелога и пригласил Александра к себе на обед.

На обед к посаднику собрались все псковские бояре, священники и прочие уважаемые горожане. Александра посадили на почетное место. Выпили за его здоровье. А потом Шелога поднялся и произнес:

- Мы тут, Александр Михайлович, посоветовались и решили просить тебя быть нашим князем. Под защитой Гедимина не только тебе, но и нам спокойнее будет.

Все присутствующие выжидающе уставились на Александра. Со всех концов стола послышалось:

- Сделай милость! Не откажи!

Александр поднялся с наполненным кубком в руке и произнес:

- Я почту за честь стать вашим князем, и пью за Великий Псков!

В воскресный день новый Псковский князь, принарядившись, вместе со своим семейством отправился к обедне в Свято-Троицкий собор. Но не успел он подняться на паперть, как настоятель храма преградил ему путь.

- Ты, сын мой, хоть и князь, но пока на тебе анафема, в храм не пущу, не положено.

Внутри у Александра все оборвалось. Живя в языческой Литве, он, разумеется, молился дома и уже почти забыл об отлучении, а теперь…

Александр с усилием проглотил комок в горле.

- Идите без меня, - сказал он жене. - Я на свежем воздухе подожду.

- Да как же так!? – воскликнула Анастасия, но спорить с настоятелем не решилась и вместе с двумя сыновьями скрылась в полумраке храма.

Князь остался на паперти рядом с нищими. Мимо проходили прихожане. Кто-то кланялся Александру и смотрел сочувственно, а кто-то делал вид, что не узнает князя.

Александр отстегнул от пояса кошелек и раздал нищим щедрую милостыню. Из открытых дверей храма послышался монотонный бас священника, подхваченный пением хора. Нищие потянулись внутрь. Александр остался в одиночестве. Сел на холодные ступени и думал о том, что Бог не Феогност, и Феогност не Бог, и надо жить и княжить несмотря ни на что.

И все же, если не брать во внимание душевную боль из-за отлучения от церкви, жизнь Александра складывалась неплохо. Охранная грамота Гедимина делала свое дело. От псковитян больше не требовали выдачи Александра, хотя появиться в Твери он по-прежнему не мог.

Александр писал в Тверь своей матери, что княжит в Пскове, что у него уже трое детей, что на месте сгоревшего дотла города Изборска[1] строит крепость с каменными башнями.

В ответ Анна Дмитриевна сообщала, что Константин правит тихо и мирно, а Василий, женился на смоленской княжне Елене. Тверь разрослась богатыми посадами и даже больших пожаров давно не случалось. Епископ Варсонофий почил в Бозе, а на его месте теперь владыка Федор.

Александр вместе с посадником Шелогой возвращался верхом из Изборска, где на Жеравьей горе вовсю шло строительство каменной крепости.

- Ты ведь знаешь, - сказал князю посадник, - владыка Моисей, тот что призывал тебя пострадать за всех, почил в Бозе.

- Слышал. И кто ж теперь архиепископ Новгородский? Снова верный приспешник Калиты?

- Некий Василий Калика. Что за человек, не знаю, - Шелога придержал коня на крутом спуске и высказал главное:

- По моему мнению Пскову давно пора иметь собственную епархию.

- Согласен, - живо откликнулся Александр. – Но кто сможет ее возглавить?

- Есть у меня на примете один человечек, - ответил посадник. - Арсений, инок из Новгорода. Молодой и прыткий. На место покойного Моисея метил, да не судьба. Я как раз собирался тебя с ним познакомить.

Вскоре претендент на должность Псковского епископа предстал перед князем. Говорил Арсений быстро и складно.

- Феогност сейчас с пастырским визитом на Волыни. Хочу с ним встретиться там, подальше от Москвы. Но мне, Александр Михайлович, нужна твоя помощь.

Александр грустно усмехнулся.

- Преданный анафеме тебе не помощник.

- Все продумано! - воскликнул ушлый инок. – Ты, Александр Михайлович, дай мне письмо к Гедимину. Попроси его обратиться к митрополиту. Гедимин тебе не откажет, а Феогност не откажет Великому князю Литовскому, особенно, когда находится в его владениях.

- Ну, и хитер же ты, братец! - рассмеялся Александр. - Но насчёт Гедимина мысль верная. Он хоть и язычник, но человек понимающий. Уверен, он сделает все, как надо.

Арсений приехал на Волынь и подал митрополиту прошение от имени Великого князя Литовского. Но было уже поздно. Василий Калика, почуяв, что у него хотят отобрать часть епархии, тоже отправился на Волынь, первым встретился с Феогностом и убедил митрополита в том, что епархию делить нельзя, а Арсений – прохвост, каких поискать.

Раздосадованный Арсений на обратной дороге заехал в Киев. За чашей меда поведал тамошнему князю Федору о своих обидах. А Федор Киевский долго думать не стал. Вскочил на коня, взял с собой полсотни всадников, догнал Новгородского епископа Василия и захватил его в плен. Василий Калика стал предлагать своим похитителям деньги. Федор Киевский деньги взял, а потом потребовал от владыки обещания поставить князем Новгородским одного из сыновей Гедимина. Архиепископ обещание дал, за что и получил свободу.

- Неужели все так и было? – удивлялся Александр, слушая рассказ Арсения о неудачной поездке на Волынь.

- Точно так, - кивал головой инок, сидя за столом в княжеском доме на берегу реки Великой. – Архиепископ Василий собственной персоной перед литвинами на коленях стоял.

Арсений захихикал, но князь и посадник его веселья не разделили.

- Своего епископа мы так и не получили, а с Новгородским отношения испортили основательно, - угрюмо произнес Шелога.

- Вали все на меня, - сказал ему Александр. – Отлученному от церкви хуже уже не будет.

[1] Изборск – ныне деревня в Печерском районе Псковской области, крепость на Жеравьей горе выдержала 8 осад и сохранилась до наших дней

1331-33 годы. Мысли, от которых захватывало дух

Иван Калита стоял у гроба Александра Суздальского, своего соперника, с которым делил Великое княжение по воле сумасбродного хана. Лицо Московского князя сохраняло принятое в таких случаях скорбное выражение, душа ликовала, а голова продумывала предстоящий разговор с ханом.

Выйдя из душной церкви, Иван Данилович расправил плечи и полной грудью вдохнул сладкий морозный воздух. Подмигнул вороне, клевавшей кость на потемневшем кресте, и окликнул Тверского князя:

- Эй, Константин Михайлович, поди сюда! Есть разговор.

Князья по узкой стежке, протоптанной в снегу между могилами, отошли в сторону и остановились у церковной ограды.

- Ты ведь понимаешь, что это означает? – Калита махнул рукой в сторону усыпальницы Суздальских князей.

- Догадаться не трудно, - усмехнулся Константин. – Теперь тебе никто не помешает получить Великое княжение целиком.

- Не совсем, - возразил Калита. – Есть человек, который очень мне мешает.

- Кто же? – искренне удивился Тверской князь.

- Твой брат проклятый, которого мы так и не поймали.

- Но ведь Александр теперь открыто княжит в Пскове. Он под защитой Гедимина, и хан смирился с этим.

- С этим хан, может, и смирился, а с тем, что мы его приказ не выполнили – нет. Не хочу в одиночку перед ханом ответ держать. Собирайся, вместе поедем в Сарай.

- Ты станешь Великим князем, а я – козлом отпущения?

- Меньше рассуждай, - рявкнул Иван Данилович, - и собирайся в Орду. Не забывай, что ты - родной брат изменника, а я за тебя поручился головой.

Калита развернулся и быстрым шагом покинул погост. Константин проводил взглядом удаляющуюся спину Московского князя и еще долго без всякой цели бродил между заснеженными могилами. Когда-то подростком он был вынужден подчиниться Московскому князю Юрию, потом обратился за помощью к его брату Ивану и в результате попал в зависимость от него.

- Боже, когда это кончится? – спросил Константин, глядя в небо. Ему дружным карканьем ответили кладбищенские вороны.

Опять Иван Московский и Константин Тверской бок о бок предстали перед ханом. Опять Узбек сидел на золотом троне в окружении жен и приближенных, и настроение у него опять было прескверное. Хан даже не взглянул на подношения, а сразу рявкнул:

- Зачем явились? Что вам от меня надо?

- Мы явились со скорбным известием, - начал издалека Иван Данилович. – Александр Суздальский покинул этот бренный мир. Часть земель Великого княжения осталась без правителя. И как теперь…

- Ты мой приказ выполнил? – перебил князя Узбек. - Башка дырявая? Напомнить?

- Я сделал все, что мог, для поимки Александра Тверского.

- Значит, ты мало мог! И после этого смеешь заикаться о Великом престоле! Чем ты лучше других князей? Вот возьму и поставлю Великим князем Константина Тверского. Почему нет?

Калита мгновенно вспотел, но не растерялся, а во весь голос заявил:

- Потому что я лучше всех выбиваю дань.

Узбек оживился. Его настроение заметно улучшилось. Хан подался вперед и с азартом спросил:

- А на сколько сможешь увеличить выход, если ярлык получишь?

Калита понял, что другой возможности не представится, и назвал огромную сумму. Хан удовлетворенно кивнул и плотоядно улыбнулся.

- Что ж, Иван, твоя мечта исполнилась. Ты теперь - Великий князь Владимирский, а я жду дань, которую ты обещал. Не сдержишь слово – секир башка будет. И смотри там, со сроками не затягивай. А ты, Константин, - хан перевел взгляд со склонившегося в поклоне Калиты на стоящего за его спиной Тверского князя. - Ты у меня останешься. Что с тобой делать, я еще не решил. Подожду, пока новый Великий князь мне дань обещанную доставит. Вот тогда, может быть, тебя на радостях и отпущу.

Князья вышли из дворца. Калита сияющий, Константин совершенно раздавленный.

Иван Данилович потрепал Тверского князя по плечу:

- Ты тут держись как-нибудь… Может, обойдется, - и поспешил к своим боярам, размахивая только что полученным ярлыком.

Иван Данилович вернулся в Москву, прикинул возможности по дани и понял, что погорячился. Обещанную хану сумму не набрать, как ни старайся. Нужны новые источники, но где их взять? Конечно, в богатом Новгороде.

Великий князь лично заявился в город и заявил посаднику Матвею:

- Я точно знаю, что вы за Камой в Уральских горах серебро добываете, а дань с него не платите. Я хочу это упущение исправить.

- Те земли не подвластны Орде, - ответил посадник. – Закамское серебро наше, ни к тебе, ни к хану отношения не имеет.

- Да что вы себе позволяете! – взвился Иван Данилович. – Добром не отдадите – силой заберу!

Как ни стращал Великий князь новгородцев, угрозы не подействовали. Тогда он вернулся в Москву, поднял свое войско, захватил Торжок и Бежецкий Верх.

Воеводы докладывали об одержанных победах, но денег от этого в казне у Великого князя не прибавлялось, а срок уплаты приближался неотвратимо. От одной мысли о том, что придется тащиться в Орду и клянчить у хана отсрочку, Ивану Даниловичу становилось нехорошо, и почему-то вспоминались казненные Тверские князья.

Калита совсем было упал духом, но когда привратник доложил о прибытии Новгородского архиепископа Василия, мгновенно повеселел. Если он сейчас получит серебро, то вовремя расплатится с ханом, не поедет ни в какую Орду и сохранит свою башку в целости и сохранности.

- Мир дому сему, - произнес архиепископ и, постукивая посохом, приблизился к трону Московского князя.

- Благослови, владыка, - буркнул Иван Данилович и поскорее перешел к делу. - Не томи, скажи, с чем приехал.

- Бог благословит, - ответил Василий. - А я привез тебе пятьсот рублей. Возьми их, Иван, и верни захваченные тобой новгородские земли.

- Ваши земли больше стоят, - рассердился Калита. - Отдам только в обмен на закамское серебро.

Но архиепископ тоже умел проявлять твердость.

- Бери пятьсот рублей, пока дают, а наше серебро не тронь! – гневно стукнул он посохом об пол.

Московский князь мгновенно побагровел.

- Да как ты смеешь мне указывать! – заорал он на владыку. – Думаешь, раз полиставрий[1] надел, то тебе все позволено?! Суешь мне жалкие пятьсот рублей, да еще и поучать вздумал! А о том не думаешь, что мне из-за вас, скупердяев, придется в Орду тащиться, перед ханом на коленях ползать, головой своей рисковать.

Владыка в ужасе отшатнулся от взбесившегося князя, а тот, вращая глазами и брызгая слюной, перешел с крика на рык:

- Вернусь из Орды – все равно спрошу с вас закамское серебро. Добром не отдадите - войной пойду на Новгород. И уж тогда поболе возьму. Догола раздену. Так своим и передай. А теперь – проваливай.

Василий Калика сошел с дворцового крыльца, яростно сдвинув брови и со всей силы сжимая посох побелевшей от напряжения рукой.

- Что? – бросились к владыке сопровождавшие его бояре. – Он наши деньги взял?

- Калита совсем озверел, - ответил архиепископ. - Грозит пойти на Новгород и обобрать нас до нитки. Сейчас в Сарай собирается. Не дай Бог, вернется с татарами. Против Москвы и Орды нам не устоять.

- Будем драться до последнего! - выкрикнул кто-то из бояр.

- Отдадим жизнь за Святую Софию! - подхватил другой.

- У меня есть идея получше, - загадочно произнес архиепископ.

Бояре плотным кольцом окружили владыку и навострили уши. Василий Калика начал издалека:

- Пару лет назад, было дело, меня литвины схватили под Киевом и потребовали обещать, что я их князя в Новгород поставлю. Я, каюсь, покивал, но только чтоб отстали. Тогда всерьез о таком я и думать не смел.

Архиепископ окинул взглядом притихших слушателей и стукнул посохом:

- А теперь предлагаю позвать литвина на княжение в Новгород и другого выхода не вижу.

Новгородцы, все как один, одобрительно закивали головами.

- Поезжай к Гедимину. Пусть нашим князем будет литвин, зато и серебро нам останется.

- Слышал новость, князь? – сказал посадник Шелога, входя в дом князя Александра на берегу реки Великой. - В Новгород приехал Наримунт Гедиминович. Крестился, и теперь провозглашен князем Новгородским.

- Вот это да! – воскликнул Александр и взволновано заходил по комнате. В голове опального князя вихрем заметались мысли, от которых захватывало дух. Ведь если Псков, Новгород и Литва будут заодно, то он сможет вернуть себе Тверь и ни Москва, ни Орда не посмеют этому помешать.

Александр остановился и объявил посаднику:

- Я еду в Новгород.

Новгород встретил Александра грандиозной стройкой. Опасаясь исполнения угроз Московского князя, Василий Калика начал возведение каменного Детинца.

Миновав груды камней и строительного мусора, Александр разыскал посадника Матвея и объявил ему о своем желании встретиться с новым Новгородским князем.

Матвей только рукой махнул.

- Да ну его, этого Наримунта, пустяшный человек. Мы дали ему на кормление Ладогу, там он и кормится. В новгородские дела не лезет, и слава Богу. Он нам нужен, только за тем, чтоб Калиту Литвой пугать.

- Выходил, я зря приехал, - разочаровано пробормотал Александр.

- Вовсе не зря, - улыбнулся посадник. – У нас в Новгороде и без князя можно многие дела решить. Пойдем, Александр Михайлович, на Владычный двор. Я тебя с нашим архиепископом познакомлю.

Александр опасался, что Василий Калика припомнит ему планы раздела епархии, но этого не случилось. Псков и Новгород заключили союз против Москвы.

Поднимая кубок за достигнутое соглашение, архиепископ заметил:

- А ведь я ни разу с пастырским визитом в Пскове не был. Пора бы это упущение исправить.

- Я буду рад принять тебя в Пскове, - оживился Александр, – а если ты к тому же окрестишь моего новорожденного сына, то буду просто счастлив.

- Окрещу, отчего ж не окрестить, - с готовностью согласился Василий.

- Но ведь ты, владыка, знаешь мое положение, - осторожно напомнил Александр.

- Ты об анафеме? Да кто ж о ней не знает. Но отлучен от церкви ты, а не твой сын. Так что готовься встретить меня в Пскове, и о крещении, считай, мы тоже договорились.

Александр вернулся из Новгорода окрыленным и поставил на уши весь Псков, готовясь к встрече архиепископа.

В назначенный день псковитяне с хоругвями и крестами толпились у городских ворот, ожидая высоких гостей.

- Едут! Едут! – закричали посланные вперед.

Толпа подобралась, выровняв кресты и знамена. Все глаза устремились на приближающуюся процессию. Впереди на белом коне ехал сам архиепископ Василий. При его приближении горожане расступались и преклоняли колени. Отовсюду слышались крики: «Благослови!». Владыка, держа поводья левой рукой, то и дело поднимал правую, сложенную двуперстием, осенял толпу крестом и повторял густым басом: «Бог благословит». Следом за архиепископом по живому коридору, образованному псковитянами, ехали верхом один за другим чуть ли не все новгородские священники.

Процессия не спеша прошествовала к церкви Святой Троицы, у входа в которую стоял князь со своей семьей. Священники спешились, передали поводья подоспевшим слугам и перекрестились на надвратную икону. Архиепископ взял из рук княгини Анастасии орущего младенца и торжественно внес в храм.

Александр и не пытался войти в церковь. Он остался на площади, но сегодня это не испортило ему настроения. Он испытывал необыкновенный подъем сил. Он мечтал уже не только о возвращении в Тверь, но и о походе на Москву, а там, глядишь, и о схватке с Ордой…

Погруженный в свои мечты, князь не сразу заметил, что церемония закончилась, и княгиня стоит перед ним с младенцем, пытающимся засунуть в беззубый ротик крестик, надетый ему на шейку.

- Сегодня твой сын наречен именем Михаил, - с гордостью произнесла Анастасия.

- В честь Михаила Архангела и деда, - одобрительно кивнул Александр. – Хорошее имя для будущего Тверского князя.

Обещанную дань Иван Данилович так и не собрал, а потому, отправился в Орду не один, а с митрополитом Феогностом. Надеялся, что владыка сумеет словом смирить гнев хана или хотя бы не позволит ему вынести смертный приговор.

Он так и не понял, то ли Узбек изначально был в хорошем настроении, то ли присутствие православного митрополита смягчило его мусульманскую душу, но все обошлось, как нельзя лучше. Хан дал согласие на отсрочку, про Александра даже не вспомнил, велел Московскому князю убираться вон, а заодно отпустил и Константина Тверского.

- Здорово, брат! – воскликнул Василий, приветствуя в сенях вернувшегося Константина. - Знаешь последние новости? Новгород теперь заодно с Псковом против Москвы. И наш Санька вместе с владыкой Новгородским во главе этой смуты. Можешь себе представить?

- Не могу и не хочу, - устало произнес Константин и тяжело опустился на лавку. Его лицо осунулось, под глазами появились круги. Он чувствовал озноб во всем теле и хотел скорей добраться до постели.

- Уж не заболел ли ты? – спросил Василий.

- Ты лучше мне про дань расскажи, - ответил Константин. - Почему вовремя в Орду не отправил?

- Так неурожай, - развел руками Василий. - Лето было сухое и холодное, а с самого начала осени полило, как из ведра. То немногое, что выросло, сгнило на корню. Люди голодают, а Калита озверел. Требует чуть не вдвое против прежнего. Мы столько заплатить не можем.

- А придется, - строго сказал Константин. – Иначе Калита пойдет на нас войной и станет еще хуже.

- Пусть попробует! - рассмеялся Василий. – У нашего брата теперь такие союзники! Да мы этого Калиту…

- Не выдумывай! – хриплым голосом прикрикнул Константин. – Я только что от хана. Узбек не шутит. Если Калита не заплатит, сколько обещал, хан не только Москве, но и нам кырылыш устроит. Так что ты, Вася, меньше рассуждай, а поезжай в свой Кашин, выбивай дань и никаких поблажек тамошним боярам давать не вздумай.

- Фу, какой ты скучный, - скривился Василий и ушел обиженный.

Константин с трудом добрался до постели, натянул до подбородка пуховое одеяло и закрыл глаза. Ему еще не верилось, что он добрался до дома живым.

- Что тут творится без тебя, отец, просто ужас! - услышал Московский князь, как только снял походный плащ в сенях своего дворца.

Перед ним стоял шестнадцатилетний Семен, его старший сын и наследник.

- Мор у нас что ли? – недовольно спросил Иван Данилович, присаживаясь на лавку.

- Почему мор? – захлопал глазами Семен.

- Потому, что если бы война или пожар, я бы уже увидел. А значит, или мор, или ты – дурак и зря орешь.

- Есть вещи похуже мора, - обиженно ответил наследник. – Измена, например.

- Измена?! – напрягся Калита. – Да кто же посмел? Говори, не томи!

- Новгородцы тебя своим князем больше не считают, - затараторил Семен. - У них теперь литвин, Наримунт Гедиминович. А еще они с Псковским князем Александром против нас сговорились. Ну, с тем, который бывший Тверской. Да так сговорились, что Новгородский архиепископ Василий сына отлученного от церкви Александра самолично крестил.

- Однако, - протянул Калита. Все оказалось гораздо хуже, чем он мог себе представить.

- Что же теперь будет? – спросил у отца Семен.

- Если мы ничего не предпримем, - ответил Иван Данилович, - Псков и Новгород присоединятся к Литве, а за ними и Тверь потянется. Но мы этого не допустим.

- Велишь собирать войско и идти на Новгород?

- Сдурел что ли? Они для того и поставили себе князем сына Гедимина, чтобы отец за него вступился. Хотят меня с Литвой столкнуть и таким образом уничтожить. Но мы сделаем ход конем.

- Каким конем? – не понял Семен.

- Забыл, что ли, как я тебя в шахматы играть учил? Впрочем, сейчас это не важно. Слушай мой приказ.

Семен выпрямился и навострил уши.

- Быстро собирайся и скачи в Вильно, - строго произнес Иван Данилович. - Посватаешься к дочери Гедимина.

- Зачем? – оторопел Семен.

- Затем, чтобы на правах будущего родственника уговорить Гедимина заключить с нами вечный мир. Пугай его немцами. Говори, что Орден задумал наступление на Литву. Соображай по ходу дела, но без невесты и без подписанного договора не возвращайся. И поторопись.

На следующий день с утра пораньше Семен стал собираться в Литву, а Иван Данилович заглянул к Феогносту, благо двор митрополита находился тут же, в кремле за углом.

Феогност отсыпался после тяжелой дороги. Ради князя он поднялся с постели, но выглядел сонным и недовольным.

- Прости, владыка, - смиренно произнес Калита, - но мне опять нужна твоя помощь,

- Я только что ездил с тобой в Орду, - пробурчал Феогност. – Позволь теперь мне заняться своими церковными обязанностями.

- Так я об этом и прошу! – воскликнул Калита. – Поезжай с пастырским визитом в Новгород. Вразуми архиепископа Василия. И народ тамошний постращай. А то, что они удумали? Литвина своим князем поставили. Хоть и крещеного, но мы-то знаем, что бывших язычников не бывает. Короче, пугай, чем хочешь, стращай, как умеешь, но заставь новгородцев снова признать меня своим князем и выплатить мне закамское серебро.

Над Псковом сгущались сумерки. Дул сильный ветер и собирался дождь. Дмитрий Нащока только что вернулся из Литвы, куда ездил по поручению Александра, и вручил князю письмо от Гедимина.

Александр подошел к столу, подвинул поближе свечу и развернул послание.

- Черт! – выругался князь, дочитав до конца.

- Вот именно, - согласился Нащока. – Я тоже помянул дьяволо, когда приехал в Вильно и попал на карнавал по случаю помолвки дочери Гедимина с сыном Московского князя. В ответ на мое возмущение Гедимин стал просить пердоно и говорить, что тевтоны пошли в аттако, а если будет война на два фронта - ему финито. Вот он и подписал вечный мир с Москвой.

- Его можно понять, - вздохнул Александр, - только мне от этого не легче. Ты, Дмитрий, еще не знаешь, а ведь Калита и новгородцев уломал. Они прогнали Наримунта и выплатили закамское серебро.

- Вот канальи! – сочувственно воскликнул Нащока.

- Бог им судья, - ответил Александр. - Вот только я остался один, как перст. Кто я теперь? Жалкий неудачник. Изгнанник, отлученный от церкви и преданный союзниками. Так что мой тебе совет, Дмитрий: беги от меня подальше. В свою Ломбардию, или как она там называется…

- Ломбардия подождет, - сказал Нащока, наполнил два кубка красным вином, один поставил перед собой, а другой протянул князю. - Выше голову, синьор Алессандро! Мы с тобой еще вместе вернемся в Тверь! Мы еще заставим Московского князя сплясать тарантеллу!

[1] Полиставрий, полиставрион – богослужебное одеяние с нашитыми крестами. На Руси в то время такое одеяние носил только митрополит и архиепископ Новгородский.

1336-39 годы. Хочешь моей головы? Она перед тобой.

Прошло три года. Анастасия стала замечать, что с мужем творится что-то неладное. Вот и сейчас он задумчиво водил ложкой в миске со щами и даже не слышал, как она расхваливала пироги.

Анастасия жалостливо посмотрела на мужа.

- Не носи в себе, скажи, что тебя гложет.

Александр отложил ложку и объявил:

- Я хочу просить прощения у хана.

- С ума сошел! – всплеснула руками княгиня. – Как только хан увидит тебя – сразу прикажет казнить. Даже и слушать не станет.

- Может так, а может и нет, ведь времени прошло немало. Но я на всякий случай хочу сначала нашего сына Федора в Орду отправить. Пусть отвезет подарки, поклонится хану, сообщит о моем решении и услышит ответ.

- Может, не надо? – взмолилась Анастасия. - Разве нам плохо в Пскове? Ты князь, тебя уважают. Живем в достатке. Зачем свою голову хану подставлять? Да еще и сына в опасное дело втягивать.

- Ты спросила, что меня гложет. Я расскажу.

Княгиня притихла. Махнула рукой подавальщику, чтобы унес давно остывшие блюда, и приготовилась слушать.

- Мой отец был Тверским князем, - начал издалека Александр. - Он передал свое княжество мне и моим братьям. А что я передам нашим детям? Ведь в Пскове я князь по решению народа псковского. Сегодня люб, завтра нет. А что будет, когда меня не станет? Сама подумай.

- Но Федя… Зачем мальчишку посылать в Орду?

- Затем, что он мой наследник, и я иду на риск в первую очередь ради него. Ради того, чтобы он мог вернуться в Тверь и после меня Тверским князем стать. И не один же он поедет, а с боярами. Дмитрия Нащоку к нему приставлю и Юрия Лозынича. Так что зря не волнуйся, а собирай сына в путь.

Федор с боярами отправился в Сарай. Александр с нетерпением ждал вестей от сына и, наконец, получил письмо. Князь сломал печать и развернул свиток.

- Ну, что там? Что? – заглядывала мужу через плечо Анастасия.

- Хан подарки взял, зовет меня к себе, обещает помилование.

- Слава тебе, Господи! А Федя? Где он сейчас?

- Ждет меня в Твери. Познакомился с бабушкой.

- Когда поедешь?

- Немедленно! - ответил Александр. - Десять лет я ждал этого дня.

По мосту через Тьмаку Александр приближался к воротам Твери. С каждым шагом коня его сердце билось сильнее.

Он въехал в город, брошенный им десять лет назад на произвол судьбы, и не узнал его. Все было отстроено заново, выглядело чужим и незнакомым, и только увидев на привычном месте белые камни и купола Святого Спаса, Александр почувствовал, что вернулся домой.

Князь спешился и упал на колени перед вратами храма. Молился на надвратную икону, просил прощения и вытирал слезы. Внутрь собора, туда, где могила отца, вход ему был запрещен.

- Хан сказал, тебе нечего бояться! – кричал Федя, сбегая с крыльца навстречу отцу.

- Здравствуй, брат, - сказал Константин, спустившийся вслед за племянником. – Прости, что я тут без тебя хозяйничаю.

- Зря оправдываешься, - ответил Александр. - По дороге из Пскова я видел немало богатых селений, а Тверь так вообще не узнать. Ты молодец, я даже и не ожидал.

Александр широко улыбнулся. Константин покраснел, польщенный похвалой. Братья обнялись и поднялись на крыльцо, куда уже вышла неожиданно помолодевшая Анна Дмитриевна.

Целую неделю во дворце Тверского князя стоял пир горой, а потом Александр сказал матери:

- Благослови меня на поездку в Орду.

- Для такого дела, как ты задумал, материнского благословения мало, - забеспокоилась Анна Дмитриевна. - Надо испросить благословения у митрополита.

- В Москву я не поеду, - замотал головой Александр. - Меня Калита в мгновение ока схватит. Сам же Феогност меня ему первый и сдаст.

- Нехорошо так говорить про владыку.

- А он хорошо меня от церкви отлучил? Не за грехи мои, а по приказу Московского князя.

- Но благословение митрополита равно апостольскому, - не унималась княгиня-мать. – Сам не хочешь ехать, бояр к нему пошли. Пусть от твоего имени обратятся.

- Бояр пошлю, - согласился Александр, распрощался с родными и отправился в Орду.

Хану доложили, что беглый преступник Александр Тверской добровольно прибыл в Сарай.

- Сам приехал, значит не сбежит, - ответил Узбек и отправился на охоту. Он по-прежнему считал, что скачка за зверем просветляет разум, а длительное пребывание в Сарае благотворно действует на русских князей.

В ожидании решения своей участи Александр, подложив под голову руку, растянулся на выжженной солнцем траве в тени абрикосового дерева. Рядом с князем чавкал, поедая сладкие фрукты, неунывающий Дмитрий Нащока.

- А мне здесь нравится! – рассуждал уроженец средиземноморья. – Тепло и много фрутто. В Твери и в Пскове, если честно, холодновато. А в Сарае почти как у меня на родине. Моря только не хватает. Ты когда-нибудь видел море, Алессандро?

- Как ты считаешь, - обратился к собеседнику князь, который не слишком прислушивался к болтовне фряга, а смотрел сквозь листву на небо и думал о своем, – если б хан хотел меня казнить, он бы уже заковал меня в цепи, разве не так?

- Непременно бы заковал, - согласился Нащока. – Я, конечно, с синьором ханом не знаком, но думаю, он тебя обижать не станет, а может, даже и наградит.

- За что? – удивился Александр.

- За верность! Ты же мог остаться служить синьору Гедимину, или податься дальше на запад к самому императору Людовико[1]. А ты вернулся к своему хану, хотя он, если честно, обидел тебя ни за что. Ведь синьор Чолхано был настоящий бандито…

- Тише, тише, - замахал руками на своего боярина Александр, - в этих краях нам не стоит упоминать Чолхана, а тем более обзывать его.

- Я никого не обзываю, а говорю, как есть, - ухмыльнулся Нащока и снова зачавкал спелой абрикосиной.

Наконец настал день, когда Александр переступил порог Золотого зала и предстал перед ханом, сидевшим, как всегда, в окружении жен, огланов и визирей.

- Явился! – приветствовал князя Узбек, - Давно тебя жду!

- Великий хан! – обратился к нему Александр. - Я знаю, что заслужил твой гнев, и вручаю тебе мою судьбу. Действуй, как велит тебе Небо и твое сердце. Если помилуешь – прославлю Бога и твою милость. Хочешь моей головы? Она перед тобой.

Князь опустился на колени и замер, склонив повинную голову перед повелителем Орды. Ему казалось, что во всех уголках огромного зала слышно, как стучит его сердце.

- Хорошо сказал, - шепнула Тайдула своему мужу, - и человек, по всей видимости, прямодушный. Не то, что Московский эмир Иван.

Узбек кивнул, соглашаясь со словами своей старшей жены, и обратился к коленопреклоненному Александру:

- Ты сказал мудрые слова и этим спас себе жизнь. И ярлык на Тверское княжение заслужил. Благодарить не спеши, я еще не закончил. Отныне ты не простой князь, а Великий. Ивану Московскому ровня и подчиняться ему не обязан. Вот теперь я все сказал, и ты можешь меня благодарить.

- От всей души благодарю тебя, великий хан! - в искреннем порыве воскликнул Александр, все еще не вставая с колен. - До гробовой доски буду служить тебе, славить твою мудрость и милосердие.

Хан велел Александру подняться, вручил ярлык и отпустил. Стоявший у трона ханский сын Джанибек спросил с нескрываемым удивлением:

- К чему такая щедрость, отец? Зачем ты дал ему больше, чем он просил?

Узбек самодовольно улыбнулся.

- Тут тонкий расчет. Когда я был молод, я по наивности искал русского князя, которому могу доверять. Теперь я никому из них не доверяю. Так пусть же грызутся, как собаки, между собой. Нам от этого спокойнее будет.

- Вернулся Санька! Живехонек! – кричал Василий, вбегая в горницу к матери. Анна Дмитриевна благодарила Бога и поспешила вниз.

А на крыльце Александр уже обнимался с Константином.

- Получай свое княжество в целости и сохранности, - говорил Константин, хлопая брата по плечу.

У Анны отлегло от сердца. Она боялась, что, несмотря на данное обещание, Константин начнет спорить за власть, к которой уже привык.

Александр с улыбкой подошел к матери.

- Здравствуй, матушка. Можешь меня поздравить. Я получил прощение и ярлык на Великое княжение Тверское. Вот, смотри.

- Неужели ж есть справедливость на этом свете? – прослезилась Анна, глядя в небеса. - Неужели проклятье оставило нас?

Александр обнял мать. Анна плакала у него на плече. Константин почувствовал себя лишним и решил, пока не позвали к столу, заглянуть к своей жене, которая так и не вышла поздороваться с деверем.

Софья сидела надувшись, подперев голову кулаком.

- Ты что такая грустная? – спросил ее Константин. - Вставай, поднимайся, у нас сегодня пир.

- Я все слышала, - с упреком сказала Софья. - Твой брат объявил, что он - Тверской князь, а ты даже не попробовал возразить.

- Он старший. Закон на его стороне.

- Дурацкий закон. Давно пора его отменить. Мой отец тоже был младше твоего отца, но он, по крайней мере, не молчал, а боролся за власть.

- Ты же знаешь, чем все закончилось. Их обоих постигла страшная смерть.

- Зато мой отец все же стал Великим князем! А ты тряпка!

- Я делаю то, что считаю правильным, – отрезал Константин. – А ты в наши, мужские, дела не лезь.

Софья взорвалась и вскочила с места.

- В мужские дела я не лезу, но этой клуше Настасье свое место не уступлю, и ютиться с ее выводком в одном тереме не желаю!

- И правильно, - неожиданно согласился с женой Константин. – Я как раз хотел сказать тебе, что решил переехать в Клин.

- Пе-ре-ехать?! – чуть не задохнулась Софья, а потом топнула ножкой и пустила слезу. - Не хочу в Клин! Хочу быть княгиней Тверской!

- Делай, что хочешь, - махнул на нее рукой Константин, - а я намерен строить укрепления в уделе, который достанется нашему сыну.

- Строить? В нашем уделе? – глаза Софьи мгновенно высохли. - А ты построишь мне в Клину дворец лучше, чем у Настасьи?

- Непременно, - ответил Константин, с облегчением заметив, что жена сменила гнев на милость.

- Трехэтажный, с резными наличниками и балконами! – уточнила Софья, чмокнула мужа в щеку и побежала переодеваться, чтобы выйти на пир.

Как только Константин с женой и сыном уехали в свою вотчину, Александр перевез в Тверь из Пскова жену и детей, которых к тридцати семи годам у князя было уже семеро.

Анастасия заново осваивалась в Твери. Тот дворец, в котором она жила когда-то, сгорел вместе с Щелканом. Княгиня с восторгом осмотрела свои новые хоромы, но тут же стала все переделывать так, чтобы от присутствия Софьи и следа не осталось.

Неожиданно в обновление, затеянное княгиней, вмешалась Елена, жена Василия. Анна Дмитриевна молча наблюдала, как невестки спорили по любому поводу. Срывая голос, доказывали друг другу, в какой цвет следует покрасить наличники, и какая вышивка должна быть на рушнике, украшающем ту или иную икону.

Елене редко удавалось победить в споре с напористой Анастасией, которая к тому же не забывала всякий раз напомнить, кто здесь Великая княгиня Тверская. Раздосадованная Елена срывала свое раздражение на муже. Василий не выдержал и, по примеру Константина, переехал вместе с женой в свой удельный Кашин. Анастасия, наконец, ощутила себя единовластной хозяйкой во дворце и успокоилась.

В отличие от жены Александр, вернув себе престол, никакого спокойствия не ощущал. Он не лгал, когда клялся в верности хану. Ради Тверского престола он принял решение смириться с властью Орды. Он подчинился Узбеку, но Московского князя не простил.

Калита обрек на гибель брата Дмитрия. Калита разорял Тверское княжество. Калита заставил митрополита наложить несправедливую анафему. А теперь, вдобавок, стал сманивать к себе на службу тверских бояр.

«Так больше продолжаться не может, - думал Александр после отъезда очередного боярина в Москву. – Иван Московский должен понести наказание, а Тверь – вернуть себе былое величие и стать центром объединения русских земель».

Александр поклялся, что он этого добьется, но в одиночку действовать не решался.

[1] Людовико – Людовик IV, император Священной Римской империи

1338-39 год. Поднимем кубок за союз Твери и Ярославля

Свежий ветер летел над Волгой, ударяясь в холщовый парус. Из Ярославля вверх по течению плыла ладья.

Судно миновало устье Тверцы и причалило к тверской пристани. На берег в сопровождении свиты сошел высокий и крепкий человек лет тридцати в алом плаще, застегнутом на плече золотой застежкой. Он решительно вошел в Волжские ворота и, сверкнув черными, как смоль очами, сообщил страже, что он – князь Василий Давыдович Ярославский и что у него есть разговор к князю Александру Михайловичу.

Тверской князь принял гостя с почетом и велел подать угощения. Приезжий перекусил с дороги и заявил, что хотел бы перейти к серьезному разговору, не предназначенному для посторонних ушей.

- Погода прекрасная, - сказал Александр, - выйдем на берег Волги, прогуляемся, там и поговорим.

Князья, завернувшись в плащи, шли по прибрежному песку. Из воды то и дело с плеском выпрыгивали рыбешки. Над ними метались береговые ласточки и встревоженно орали черноголовые чайки.

- Ну, так что у тебя за разговор? – спросил Александр, отгоняя от лица ладонью облако мелкой назойливой мошкары.

- Знаю, Александр Михайлович, что ты недоволен Калитой, - ответил Ярославский князь, прихлопывая впившегося в шею комара. - Я вот тоже на Ивана Даниловича зуб имею.

Тверской князь с недоверием взглянул на собеседника и заметил:

- У зятя часто не складываются отношения с тестем.

- Понимаю, - кивнул Василий, - ты считаешь, что если я родственник Калиты, то с ним заодно. На самом деле, не все так просто.

Ярославский князь прошел несколько шагов вперед, оставляя глубокие следы на мокром песке, потом резко развернулся к собеседнику и заговорил сердито и страстно:

- В первый же год моего правления Московский князь привел татар на ярославские земли. Тебе ли не знать, во что превращаются наши владения после нашествия. Я остался на пепелище, а он мне дочь свою в жены навязал. Та еще змея, всюду свой нос сует. А недавно своего наместника ко мне приставил. Со всех сторон подкрадывается. Подчинить хочет, но не на того напал. Мой род познатнее будет, и ордынский хан мне родня[1].

Василий гордо выпрямился. Его алый плащ развевался, как боевое знамя. Он протянул руку Александру и закончил речь словами:

- Мы оба - великие князья, Московскому князю ровня. Кто, как не мы, должны поставить зарвавшегося Калиту на место.

- Согласен, - ответил Александр, - вот тебе моя рука.

Князья крепко пожали друг другу руки. Солнце клонилось к закату, тучи сгущались, стал накрапывать мелкий дождь.

- Вернемся ко мне и поднимем кубок за союз Твери и Ярославля, - предложил Александр и вместе с обретенным соратником поднялся на высокий берег.

Как только князья миновали Волжские ворота и скрылись за крепостной стеной, из прибрежных кустов высунулся тверской боярин, который ловил рыбу на берегу, а завидя князей спрятался в ивняке. Из своего укрытия он слышал все до последнего слова. Лицо боярина распухло и зудело от комариных укусов, ноги промокли, но на губах играла довольная улыбка. Во всю прыть он рванул на свой двор, оседлал коня и стрелой полетел в Москву. Он давно мечтал о московской службе, а теперь был уверен, что может рассчитывать на милость Калиты.

Иван Данилович, заложив руки за спину, ходил из угла в угол, обдумывая так и сяк сведения, полученные от перебежчика из Твери. Как ни крути, хорошего мало.

Калита позвал своих сыновей, Семена и Ивана, и, нервно почесывая запястье, поведал о заговоре Тверского и Ярославского князей.

Сыновья сидели напротив отца и внимательно слушали. Семен, которому исполнился двадцать один год, вальяжно развалился на лавке. Двенадцатилетний Иван сидел прямо и глаз не сводил с отца.

Иван Данилович закончил рассказ и вытер пот со лба. Семен невозмутимо пожал плечами.

- Не понимаю, отец, почему ты так разволновался. Что они могут тебе сделать? Ведь хан на твоей стороне, он даст тебе войско, и ты в два счета разобьешь бунтовщиков.

- Так-то оно так,- снова зачесался Калита, - но у Васьки Ярославского есть кой-какие документы против меня.

- Ты о чем? – подался вперед старший сын.

- Ну, мы с ним по-родственному о дани записи вели. Для хана – одни, для себя – другие.

- Так ведь если Василий их предъявит, тоже виноват окажется.

- А еще у него письмишко мое имеется, где я про хана нашего несколько вольно выразился. Ничего особенного, но ведь как преподнести… Тут ведь можно не только ярлыка лишиться, но и головы…

Иван Данилович потер шею, словно проверяя на месте ли его разнесчастная голова, и тяжело вздохнул.

- В таком случае, - предложил Семен, - надо Ярославского князя под замок посадить и держать, пока те документы нам не отдаст.

- Васька мне зять, - не согласился Калита. - Он без крайней нужды на меня доносить не станет, а потому злить понапрасну я его не хочу. Опять же Дунечка моя о муже начнет печалиться. А оно мне надо?

- Так что же делать? – сыновья в недоумении уставились на отца.

- Надо уничтожить Александра Тверского, - твердо заявил Иван Данилович. - Если Васька Ярославский один останется, мы с ним по-родственному договоримся.

- И как же ты собираешься это сделать? - спросил Семен.

- Это сделаете вы, - князь строго посмотрел на сыновей и ткнул в каждого из них указательным пальцем.

- Мы должны зарезать Александра Тверского? – в ужасе выкатил глаза до сих пор молчавший юный Иван.

- Не бойся, пачкать руки вам не придется, - усмехнулся Калита. - Вы напишите донос на Александра, а палачи хана доделают остальное.

Братья переглянулись.

- А что писать-то? – с недоумением спросил Семен. – Ведь смерть Щелкана хан Тверскому князю простил, а больше ничего крамольного я про него не знаю.

- Я тоже, - подхватил младший брат.

- Не важно, что вы знаете. Важно, что напишете. Слишком мудрить не стоит. Пишите просто, но чтоб наверняка.

- Можно написать, что Тверской князь татар не любит, - предложил Иван.

- И замыслил восстание против Орды, - поддержал идею брата Семен.

- Вот-вот, в таком духе и строчите, - одобрил отец. – И поторопитесь. Времени у нас мало. Завтра на рассвете выезжаем в Сарай.

Дальше все прошло, как по маслу. Московский князь с сыновьями приехал в Орду и донес на Александра Тверского. Узбек рассвирепел и приказал доставить Тверского князя на ханский суд. Хитрый Калита предложил хану обмануть Александра. Пригласить, якобы, за наградой. Хан возражать не стал и отправил своего посла в Тверь.

- Не нравится мне этот посол, - сказал Александр сыну.

- Почему? – Федор придержал коня и вопросительно посмотрел на отца. Князь и его семнадцатилетний сын ехали верхом по берегу Волги. В своем дворце Александр обсуждать такие вещи не решался. Там повсюду шастали прибывшие с послом татары.

- Говорит ордынец сладко, а смотрит хитро, - пояснил Александр. – Да к тому ж мне известно, что Калита был в Орде и вернулся оттуда весьма довольным.

- Думаешь, Калита настроил хана против тебя?

- Доказательств у меня нет, но печенкой чую, что-то здесь не чисто. А отказаться от приглашения хана, как ты понимаешь, нельзя.

- Давай, я поеду, - предложил Федор. - Как в прошлый раз. Я выясню, что на самом деле задумал Узбек. Может, ты зря опасаешься.

Князь задумался. Всадники молча повернули обратно и, когда городские ворота были уже в двух шагах, Александр принял решение:

- Так и быть, Федя, отправляйся с послом. Покажи Узбеку нашу щедрость, постарайся убедить в нашей преданности, а главное, выясни, что там наплел ему Калита. Если я буду заранее знать, в чем меня обвиняют, то смогу защитить себя и изобличить клеветников.

- Тверской князь на нашу хитрость не купился, - сообщил Иван Данилович своим сыновьям. – Сам в Сарай не поехал, сына послал. Сведения верные, от самого ордынского посла получены.

- Так что ж этот посол ушами хлопал? – возмутился Семен. – Почему не настоял на приезде Александра?

- Ему хан велел обещать Тверскому князю награду, а не расправу, - пояснил Калита. – А за наградой, как известно, под конвоем не возят.

- И напрасно, - заметил Семен.

- Моя была идея, - признался Иван Данилович. – Как видишь, все когда-нибудь ошибаются.

- Ну, послал Александр сына, и что с того? – задал наивный вопрос юный Иван.

- Как что? - рассердился Калита. - Александр нас раскусил. С сыном серебро и самых ловких бояр отправил. Хочет хана подкупить, склонить на свою сторону, а нас обвинить в клевете.

- Мало ли чего он хочет, - отмахнулся Семен. – Что значит его слово против нашего? Неужели Узбек поверит князю, который полжизни провел в бегах?

- Кому поверит хан, бабушка надвое сказала, - возразил Иван Данилович. - Но ты прав. Все решать будет слово. И ваше слово должно быть гораздо убедительней, чем то, что вы в своей ябеде накалякали. Вы должны заставить Узбека не просто осерчать на Александра Тверского, а непременно приговорить его к смерти. Напрягите мозги и будьте готовы выступить на ханском суде. А я через своих людей в Орде добьюсь, чтобы хан потребовал от Александра лично явиться в Сарай.

- Что случилось? – спросил Василий, срочно прибывший из Кашина в Тверь.

Александр оторвался от составления духовной грамоты и поднял голову, приветствуя брата.

- Хан требует меня к себе. Если через месяц не явлюсь, он убьет Федю.

- Боже! Но почему?

Александр воткнул в чернильницу гусиное перо.

- Сам не знаю. Не могу понять, что происходит. Мне казалось, что Узбек простил меня, а теперь... Даже не знаю, что думать.

- Калита? - предположил Василий.

- Без него здесь явно не обошлось. Но я вызвал тебя не для того, чтобы обсуждать Московского князя. Я уезжаю, а Константин болен. Придется тебе, Вася, взять княжество в свои руки.

- Да я что, я запросто, - оживился Василий.

«Радуется, - подумал Александр, - рвется к власти, а ума не густо. Как все же жаль, что Константин болен».

Александр, отложил на край стола недописанную духовную грамоту и подвинул к себе толстую книгу с записями о доходах и расходах тверской казны.

- Садись и слушай, - строго сказал он брату. - Я введу тебя в курс наших дел. Учти, два раза повторять не стану. Времени на это у нас нет.

Духовная грамота Александра Тверского была дописана и отдана в руки епископа Федора. Ладья, ожидавшая князя, покачивалась на причале. Александр окинул прощальным взглядом родной город и высыпавших на пристань тверитян и подошел к своим близким, которых, возможно, он видел в последний раз.

Князь старался сохранить в памяти эту картину. Вот Анастасия с младшим сыном на руках. Рядом с ней еще трое сыновей и две дочери. Чуть поодаль – мать, которую поддерживает под руку брат Василий.

Анна Дмитриевна не могла отделаться от ощущения, что все это уже было. Она точно также провожала в Орду мужа и старшего сына. А потом тянулись дни ожидания, а потом в Тверь привозили гробы.

- Господи, за что проклятье это нам послано?! – в отчаянии воскликнула Анна.

- Да что ты, мама, как на панихиде! – не выдержала Анастасия. - Александр скоро вернется, и Федя вместе с ним. Ведь так и будет, правда? Правда?

Она во все глаза смотрела на мужа. Александр не вынес этого взгляда. Ему так хотелось ее успокоить, но лгать он не мог, а потому высоко вскинул голову и, обращаясь ко всем сразу, произнес:

- Я еду, чтобы вызволить сына. Я верю, что смогу убедить хана, и он сменит гнев на милость. И все же, родные мои... Прощайте, - после чего развернулся, быстрым шагом поднялся на палубу и велел кормчему отчаливать как можно скорее.

По пути Александр решил заехать к своему новому другу и союзнику Василию Ярославскому.

Ладья остановилась у пристани в Ярославле. По крытой лестнице Александр поднялся на крутой берег и вскоре уже входил в княжеские хоромы. Хозяин, широко раскинув руки, вышел ему навстречу.

- Безмерно рад тебя видеть! – воскликнул Василий Ярославский. – Но сразу предупреждаю, что один гость у меня уже есть.

Александр с сомнением замер на пороге.

- Кто у тебя? И если я помешал…

- Все в порядке! – заверил друга Василий. – У меня мой сосед – Роман Белозерский[2]. Он в курсе наших дел. Ему можно доверять.

Александру не очень понравилось то, что Ярославский князь растрепал об их общих планах, но с другой стороны, чем шире будет союз против Москвы, тем лучше.

Заговорщики пили мед в личных внутренних покоях Ярославского князя подальше от случайных глаз и ушей.

- Узбек требует меня к себе, - рассказывал Тверской князь. - Если не подчинюсь, грозится убить моего сына и разорить мои земли. А причина всему, я уверен, Московский князь. Он оклеветал меня перед ханом.

- Я поеду с тобой! - в благородном порыве воскликнул Василий Ярославский.

Роман Белозерский залпом допил до дна кубок медовухи и, не желая отставать от товарищей, объявил:

- Я с вами.

- Спасибо, друзья, - ответил растроганный Александр, - но я отправлюсь один. Риск слишком велик.

И тут Василий, отбросив мучившие его сомнения, рассказал про убийственный компромат на Калиту.

Александр воспрял духом.

- Что ж ты раньше молчал!

- Непорядочно это. Иван Данилович мой тесть. Но он сам поставил нас в безвыходное положение.

- Ты документы бери, а я слово даю, что они будут использованы только в самом крайнем случае, - заверил Александр.

Его товарищи согласились и подняли кубки сначала за то, чтобы путь в Орду был легким, потом за то, чтобы хан был в добром расположении духа, потом за удачу, потом за победу, а потом никто уже не помнил за что.

Они не подозревали, что жена Василия Ярославского во время их разговора стояла за дверью. Услышав о том, что ее отцу угрожает опасность, она до смерти перепугалась и немедленно отправила гонца в Москву.

- Проклятье! – воскликнул Калита, прочитав письмо дочери. - Зятек - предатель все-таки решил на меня донести.

Московский князь поднял отряд в пятьсот воинов и приказал:

- Остановить заговорщиков и обыскать! Все найденные при них письма и документы отобрать и уничтожить!

Московские воины вихрем понеслись в Ярославль.

Трое князей-заговорщиков по крытой деревянной лестнице спустились на пристань и по шатким мосткам поднялись на корабль. Ладья отчалила от берега. Свежий ветер наполнил парус. Стены рубленого[3] города скрылись из виду.

Вдруг на пустынном берегу показалось московское войско. В плывущее судно полетели стрелы. Порвался парус. Гребцы сгибались в три погибели, чтобы укрыться за набойными бортами и не попасть под обстрел. Но трое князей, стоящих бок о бок на носу корабля, остались невредимы. Ладья набирала ход, подгоняемая крепнущим ветром и течением Волги. Москвичи гнали коней по берегу, но наткнулись на глубокий овраг и остались далеко позади.

- Ну что, Данилыч? Съел? Не с твоим носом мышей ловить! – рассмеялся Василий Ярославский.

Князья хлопали друг друга по плечам и поздравляли с первым успехом.

Московские воины доложили своему князю о том, что не смогли остановить Василия Ярославского.

- Олухи! Разгильдяи! – завопил Калита. – Вас только за смертью посылать!

Иван Данилович почувствовал, как кровь прилила в голову, в ушах зашумело, в глазах потемнело. Семен подбежал, подхватил отца под руки и уложил в постель.

Тяжело дыша на мягких подушках, Московский князь прохрипел:

- Скачи в Сарай и не допусти, чтобы хан выслушал Тверского князя.

- Но я еще не успел подготовить новый донос. Мои люди собирают сведения, но ничего такого… Он даже платежи по дани ни разу не задержал!

Калита перевел дух и снова заговорил все еще слабым голосом:

- Орда сейчас воюет с Литвой. Используй это. Скажи, что Александр служит Гедимину и замышляет против татар по заданию Литовского князя. Такой измены Узбек точно не простит.

- Но как я это докажу?

- Очень просто. Всем известно, что Тверской князь – друг Гедимина и некоторое время жил в Литве.

- Так ведь и я ездил в Литву, моя жена – дочь Гедимина. Получается, я тоже изменник?

Иван Данилович сердито взглянул на бестолкового сына. Превозмогая слабость, он приподнялся на локтях и повысил голос:

- Не о тебе речь, дурень. Ты про Александра скажи. И быстрее в путь. Серебра из казны возьми, не скупись. Используй все средства, но помни: ты должен встретиться с ханом раньше Тверского князя и убедить Узбека не слушать Александра Тверского и Василия Ярославского. Только так ты можешь спасти мою жизнь.

- Я все сделаю, отец, можешь быть спокоен, – пообещал Семен и вместе с братом Иваном по весь опор помчался в Сарай.

[1] Бвбушка Василия Ярославского была дочерью хана Менгу-Тимура

[2] Центром Белозерского княжества был г.Белоозеро, ныне г.Белозерск, административный центр в Вологодской области

[3] Рубленым городом в Ярославле называли кремль

1339 год. Много я бегал, хватит

Ладья, на палубе которой стояли Александр Тверской, Василий Ярославский и Роман Белозерский, белым лебедем скользила вниз по Волге. Река становилась все шире и полноводней. Вдруг ветер, еще недавно бывший легким и попутным, усилился и сменил направление. По Волге заходили невиданные для этих мест волны. Небо затянулось черными тучами. День превратился в ночь.

Судно неумолимо несло на мель. Парус спустили, но это не помогло. Гребцы что есть мочи налегали на весла, но их старания были напрасны. Днище уже несколько раз шкрябнуло о песок. Корабль кренился, черпая воду.

- Надо остановиться и переждать бурю, - сказал кормчий.

Сердце у Александра екнуло: «Это не к добру». Его товарищи притихли и смотрели каждый в свою сторону.

«Зачем я только в это ввязался?» - с тоской думал Роман Белозерский, глядя в потемневшее небо.

И тут прямо по курсу судна в воду ударил сверкающий зигзаг молнии, и загремело так, что заложило уши.

- Сама Волга не хочет, чтобы мы продолжали путь, - сказал кормчий и вопросительно посмотрел на князей.

- У хана мой сын, - ответил Александр Тверской. – Мы должны торопиться, чтобы его спасти.

- Если москвичи нас опередят, мы пропали, - поддержал товарища Василий Ярославский.

Роман Белозерский лишь печально вздохнул.

- Как прикажете, - не стал спорить кормчий, но в это время небеса разверзлись, и ледяные струи вместе с градом обрушились вниз.

Гроза закончилась, ливень отшумел. Дырявый парус кое-как залатали. Пробоину забили досками. Кормчий вернулся к рулю. Потрепанное судно продолжило путь вниз по Волге, вошло в Ахтубу[1] и пристало к берегу.

Два всадника мчались к реке через степь. В одном из них Александр узнал своего сына Федора, в другом – боярина Дмитрия Нащоку.

- Не сходи на берег, отец! Уплывай! – кричал Федор.

- Хан злой на тебя, синьор! – вторил ему Нащока. – Беги и сына забери с собой!

Александр велел спустить сходни и сошел на берег. Василий Ярославский последовал за ним. Роман Белозерский немного поколебался, но вскоре тоже ступил на сушу.

- Много я бегал, хватит, - сказал Александр. - За мной нет никакой вины, и я готов это доказать. А мои товарищи мне помогут.

Трое преисполненных решимости князей прибыли в Сарай и на следующий день подошли к порогу Золотого дворца. Путь им преградил старший эмир Товлубий. Князья поклонились ему, поднесли богатые подарки и просили дозволения переговорить с ханом.

Эмир с презрением посмотрел на просителей.

- Тверского князя и его друзей Узбек-хан видеть и слышать не желает.

- Что же нам делать? – спросил ошеломленный Александр.

- Ждите суда и из Сарая ни ногой, - ответил Товлубий. - Таков приказ хана.

Ничего не добившись ни подарками, ни уговорами, князья покинули дворец и отправились в русский квартал.

- Что значит «видеть не желает»? – возмущался Василий. – Лично я ни в чем не провинился, а моя бабушка – дочь хана, в конце концов!

- И зачем я сюда притащился? – бормотал себе под нос приунывший Роман.

- Простите, друзья, это все из-за меня, - повинился Александр перед спутниками. - Будем надеяться, что вас хан не тронет, что ему будет достаточно одной моей головы.

Прошел месяц. Каждый день на рассвете Александр с сыном седлали коней и неслись вскачь по осенней высохшей степи, простиравшейся от окраин Сарая до самого горизонта. Эта бешеная скачка создавала иллюзию свободы и позволяла хотя бы на время отвлечься от мрачных дум. Но потом приходилось поневоле возвращаться назад.

Войдя в дом, отец и сын увидели гостя. Василий Ярославский уже битый час сидел на лавке, нервно постукивая пальцами по колену.

- Есть новости? - спросил Александр, пожимая руку своему товарищу.

- Да, и не радостные, - хмуро ответил Василий. – Сын Московского князя, Семен, встретился с ханом. Не знаю, что он там про тебя наплел, но все в один голос утверждают, что в такой ярости Узбека давно не видели.

Федор испуганно посмотрел на отца.

- Что он мог такое сказать?

- Да что угодно, - ответил Александр. – Это не имеет значения, раз у меня нет возможности оправдаться.

Ярославский князь замялся, вздохнул, поскреб ногтями шею.

- Мне Семен обещал, что если я отдам ему те документы… Ну, про которые я говорил… Опасные для Ивана Даниловича… Если я их отдам Семену, он замолвит за меня словечко перед ханом, и тогда я смогу вернуться домой.

- Отдавай, - моментально ответил Александр. – Хан нас слушать все равно не станет, а так хоть ты спасешься.

- Ты уж прости меня, Александр Михайлович, – растроганно произнес Василий. – Я за тебя буду Бога молить, а сейчас, извини, пойду с Семеном договариваться.

Дверь хлопнула, закрывшись за гостем, а вскоре стихли его шаги. Побледневший Федор посмотрел на отца.

- Что теперь с нами будет?

- Попробую узнать, - ответил Александр.

Он подошел к большому сундуку и достал из него ларец поменьше, запертый на навесной замок. Снял с шеи ключ и пырнул[2] в замок. Пружина щелкнула, князь откинул крышку. На дне еще остались драгоценности, привезенные из Твери. Александр набил ими доверху привязанный к поясу кошелек и отправился к Товлубию.

Старший эмир проживал во дворце, мало уступавшем в роскоши ханскому. Князь щедро одарил нукеров и был допущен во внутренние покои.

Товлубий сидел на подушках, уложенных на ковре рядом с низким столиком, на котором красовалось блюдо с красными яблоками. Одно надкушенное яблоко эмир держал в руке.

- Ты еще жив, Александр? – с усмешкой спросил Товлубий, увидев входящего Тверского князя. – Но знай, что не долго тебе осталось землю топтать. Дня три, не больше.

- Чем я вызвал такой гнев хана? – задал вопрос Александр.

В ответ эмир захохотал.

- Батрак Литовского князя еще спрашивает, в чем его вина?

- Как ты меня назвал? – поразился Александр. - Я – великий Тверской князь и над собой никого не признаю! Разумеется, кроме хана.

- У нашего правителя другие сведения и он им верит, - снова усмехнулся эмир и с хрустом откусил от яблока.

Князь понял, что спорить бесполезно. Его судьба уже решена. Он задал другой вопрос:

- Что будет с моим сыном?

Товлубий, продолжая жевать, безразлично пожал плечами.

- То же, что и с тобой, наверное. Вместе за измену ответите.

Эмир покрутил в руке то, что осталось от яблока, и щелкнул пальцами. Огрызок пролетел над плечом Александра и шмякнулся на пол за его спиной.

- Благодарю за откровенность, - ответил князь и вышел, чувствуя, как все дрожит у него внутри.

Оказавшись на улице, Александр снова сел на коня, подъехал к Золотому дворцу, но остановился не у главного входа, а сбоку, там, где женская половина. Он сказал слугам, что хочет видеть Тайдулу, и терпеливо ждал, когда хатуня сможет его принять.

Александр преклонил колено перед старшей женой хана.

- Я знаю твое доброе сердце, Тайдула-хатун. Умоляю тебя, поговори с Узбеком. Не за себя прошу, за сына своего. Парню только семнадцать лет, он еще ничего не успел сделать в жизни, и никакой вины на нем нет. Если Федор останется жив, он будет благодарен тебе и хану до конца дней своих, и служить вам станет верой и правдой.

Тайдула с сочувствием посмотрела на князя.

- Я понимаю тебя, у меня у самой сыновья. Но я видела, в какое бешенство пришел Узбек, узнав о твоей измене.

- Да не было никакой измены! – в отчаянии воскликнул Александр.

- Это уже не важно, - ответила Тайдула. – Достаточно того, что твое имя вызывает гнев хана. Я попробую поговорить с ним, но обещать ничего не могу.

- И на том спасибо, великодушнейшая из женщин! – воскликнул Александр и оставил хатуне в подарок золотое ожерелье.

Больше ехать было не к кому, и Александр вернулся домой. Федор и Дмитрий Нащока прервали беседу и вопросительно посмотрели на князя. Александр тяжело привалился к дверному косяку. Его голос звучал непривычно глухо.

- Есть надежда, что хан помилует тебя, Федя. Тайдула обещала просить за тебя, - сказал князь, а потом добавил:

- Мне же три дня жизни осталось.

- Надо бежать! – вскочил Нащока. – В Ломбардию, Геную или Венецию! На берегах Средиземного моря много прекрасных стран, где вас могут принять.

- Ах, Дмитрий, - грустно улыбнулся Александр. – Я с удовольствием побывал бы в Венеции, но как только мы покинем Сарай, хан пошлет татар на Тверь. Так что, твой план, к сожалению, нам не подходит.

За следующие два дня отпущенной ему жизни Александр отдал своим боярам все распоряжения, написал письма братьям, жене и матери, а еще молился, прося у Господа Бога твердости перед лицом смерти для себя и избавления от напрасной гибели для сына.

Наступил третий, последний день. Двадцать восьмой день октября месяца. Ночь накануне Александр и Федор провели без сна, а с первыми лучами солнца отправились к заутрене. Князь слушал Давидовы псалмы и думал: «Царь Давид немало мучений принял. И за свои грехи, и за чужие. И детям его за грехи отца досталось. Так, видно, заведено с библейских времен, и в наши дни мало что изменилось».

Выйдя с заутрени, Александр сел на коня и поскакал к Тайдуле. На этот раз хатуня ждать князя не заставила, но обрадовать ничем не смогла.

- Мне очень жаль, – печально сказала она Александру. - Узбек сердит и непреклонен. Даже не знаю, что на него нашло. Поверь, я искренне сочувствую тебе, но ничего не могу изменить.

- Благодарю за все, что ты пыталась сделать для нас. Прощай, Тайдула-хатун,- ответил Александр, поклонился до земли и вышел.

Князь пустил коня тихим шагом, оттягивая момент, когда придется отнять последнюю каплю надежды у сына.

Федор выбежал на улицу навстречу отцу.

- Ну как? Что Тайдула сказала?

Александр, не в силах вымолвить ни слова, отрицательно помотал головой, спрыгнул с коня и прижал к себе сына. Их окружили бояре и слуги. Все молчали, понимая, что речи сейчас неуместны.

Князь обернулся, услышав крики и конский топот. В конце улицы показались всадники. Он узнал ехавших впереди. Это были Товлубий и Семен, сын Московского князя.

Александр последний раз обратился к своим верным соратникам:

- Прощайте, друзья. Благодарю за службу, и да хранит вас Бог.

А потом поднял глаза к небу и воскликнул:

- Господи, дай нам силы с душевным спокойствием принять эту смерть за род христианский!

- Вот они, голубчики! – радостно осклабился Семен, спрыгнул с коня и подошел к Александру.

- Ну что, доигрался? Хотел отца моего подставить? Сам теперь и получишь по полной!

Весь вид Семена выражал торжество и презрение. Федор не выдержал. Плюнул московскому княжичу в лицо.

- Сдурел, что ли? – огрызнулся Семен, утерся рукавом, и поспешно отошел в сторону.

Татары уже спешились и плотным кольцом обступили приговоренных. По команде Товлубия сорвали с них одежду, избили, связали и поставили на колени перед своим предводителем, гарцевавшем на вороном коне.

Федор, превозмогая боль, поднял разбитую голову. Но смотрел он не на Товлубия. Он искал глазами сына Калиты и вскоре разглядел в первом ряду гогочущей толпы самодовольное лицо Московского княжича.

Новая волна ненависти придала Федору сил. Разорвав путы, он высвободил руку, ткнул пальцем в наследника Московского престола и, срывая голос, прокричал:

- Гнусный лжец! Будь проклят ты и весь твой род! Пусть все сыны твои сдохнут и ничего от тебя на русской земле не останется!

Ордынцы тут же подскочили, прижали Федора лицом к земле, но он, хрипя и задыхаясь, продолжал выкрикивать проклятья. Семен позеленел, зажал ладонями уши и ушел прочь, не дождавшись казни. «Господи, помилуй», - шептал разбитыми губами Александр, душа которого разрывалась при виде страданий сына.

- Убейте их! - щелкнул нагайкой Товлубий.

Татары мгновенно обнажили сабли и набросились на приговоренных. Отрубили им головы, а потом искромсали тела на куски.

В ста шагах от места казни, в неглубоком овражке корчился Семен. Он вытирал ладонью рвоту с посиневших губ. Его трясло, как в лихорадке и опять тошнило. «Видно вчера черной икры переел, - пробормотал Семен, не желая сам себе признаться, что до смерти испугался проклятий.

– У меня уже есть один сын и будут еще, - говорил он, вылезая из канавы. - Я молод и здоров, а ты, Федька, будешь гнить в могиле. Да кто ты такой, чтобы меня проклинать?

Радуясь, что никто не видел его минутной слабости, Семен вскочил в седло и гордо поднял голову. Он думал: «Мне не в чем себя упрекнуть. Я защищал своего отца. Выполнял приказ Великого князя. Обвинял только Александра Тверского. А если хан заодно приговорил к смерти невинного юношу, пусть он и отвечает за это перед своим Аллахом».

Ледяной ветер летел над Тверью, раскачивал потерявшие листву деревья, гнал по Волге серую рябь. Анне Дмитриевне которую ночь не спалось, и даже молитва против обыкновения утешения не давала.

Скрипнули ворота, впуская на двор припозднившихся всадников. Княгиня Анастасия вскочила с постели и выскочила на балкон. Кутаясь в наспех наброшенные платки вглядывалась в темноту. Ей почудилось, что она услышала голос Александра.

Выхватив у служанки свечу, княгиня бросилась по узкой лесенке вниз, влетела в сени и остановилась.

Перед ней стоял Дмитрий Нащока. Страшное предчувствие сдавило сердце Анастасии.

- Где Александр?! Где Федя?! – хрипло выдохнула она.

Нащока отбросил полу мокрого плаща и преклонил колено.

- Прости, синьора Анастасия. У меня плохие вести. Князь Александр и князь Федор приняли мученическую смерть.

- Нет! –каким-то звериным истошным голосом выкрикнула Анастасия, и весь дворец мгновенно проснулся. В сени вышел наскоро одевшийся Константин.

- Где они? – спросил он Нащоку.

- В Переславле, - ответил боярин. – Я поскакал вперед, чтобы предупредить.

- Мы немедленно выезжаем в Переславль, - приказал Константин. - Сходи за епископом Федором. Возьмем его с собой.

Нащока вышел. Анастасия рыдала. Вокруг нее хлопотали служанки. Константин тяжело вздохнул и пошел к своей матери.

- И Федю? – помертвевшими губами спросила уже обо всем догадавшаяся Анна Дмитриевна.

Константин кивнул.

- За что проклятье это нам послано!? - воскликнула княгиня-мать и, повторяя имя Господа, распростерлась перед образами.

Иван Калита нахохлившись сидел в глубоком кресле у печи и пил горячий сбитень. Он еще не оправился от подкосившей его хвори.

- Я сделал все, как ты просил, отец, - сообщил вернувшийся в Москву Семен. - Вот документы, которые были у Ярославского князя.

- Сожги, - велел Калита и жестом показал на печь.

Семен открыл топку, бросил пергамент в огонь и поглубже подпихнул кочергой. Запахло паленой шкурой.

Иван Данилович долго смотрел, как телячья кожа, покрытая крамольными письменами, корчиться в огне, а потом задумчиво произнес:

- А знаешь, Семен, ведь завтра отпевание, и не где-нибудь, а во Владимире. Сам Феогност будет служить панихиду по Александру Тверскому и его невинно убиенному сыну. Вот так-то. Видно, мучается владыка, что поддался на мои уговоры и отлучил Александра от церкви.

- А ты, отец? – спросил Семен. – Ты же не сомневаешься, что правильно поступил с Тверским князем?

- Господь Бог нас рассудит, - ушел от ответа Иван Калита и снова уставился на огонь.

Семену стало не по себе. Он поежился, сказал, что устал с дороги, и отправился в свои покои. Он быстро шел по темному коридору и вдруг явственно услышал за спиной: «Твой сын скоро умрет». Он узнал голос Федора, вздрогнул и обернулся. Разумеется, никого не увидел. Семен отругал себя за мнительность, гордо вскинул голову и ускорил шаг.

[1] Ахтуба – левый рукав Волги, отделяющийся от не в районе современного Волгограда

[2] На Руси использовали пружинные замки, где ключ вдавливался в корпус. Их называли «пыряльными».

1339 год. А колокол мы себе еще отольем

На Тверской престол вернулся Константин. Жена его, Софья Юрьевна, до этого часа не дожила. Она ушла из жизни, так и не простив мужа за то, что он без борьбы уступил власть старшему брату.

Константину по-человечески было жаль Софью, но он не мог себе не признаться, что после ее кончины почувствовал себя свободней. Словно призрак Юрия Московского, много лет державший его за горло, наконец, разжал свои костлявые пальцы.

Едва дождавшись окончания траура Константин снова женился, на этот раз по собственному выбору. Новую супругу звали Евдокия. Она была значительно моложе мужа и спокойным характером совсем не походила на взбалмошную Софью. У нее были медовые глаза, вздернутый носик и по-детски пухлые губки. Константин мог бы чувствовать себя счастливым, если бы не приступы болезни, мучившие его со времен последней поездки в Орду.

- Тверской престол занял Константин, - доложил Московскому князю его сын Семен. – Ты ведь этого хотел, отец? Ты доволен?

Все еще не оправившийся от подкосившего его недуга Иван Данилович с трудом оторвал голову от подушки и с тяжелой одышкой заговорил.

- Да как сказать… Константин не властолюбив и многим мне обязан. Но он нам больше не родственник и ярлык уже не по моей протекции получил. Так что может и взбрыкнуть.

Глаза Московского князя сверкнули, а голос окреп.

- Но и мы с ним после смерти Софьи церемониться не обязаны! – сказал он сыну. - Отправляйся в Тверь. Сними со звонницы главный колокол и привези в Москву.

- Зачем? – не понял Семен.

- Затем, что я приказал. Затем, что не лишне напомнить Константину и не только ему, кто на Руси нынче главный.

- Что же ты, родной мой, наделал? - причитала овдовевшая Анастасия у свежих княжеских могил в церкви Святого Спаса. – Зачем поехал в этот Сарай? Зачем жестокому хану кланялся? И себя погубил, и сына своего несчастного. Лучше бы мы в Пскове остались. Ведь все равно теперь в Твери будут княжить братья твои, потом их сыновья, а наши с тобой дети - пропащие. Сыновья наши престола не получат, дочерей не возьмут замуж в княжеские дома. Как подумаю об этом – сердце мое разрывается. Как вспомню о тебе и Феденьке – слезы рекой текут.

Заплаканная вдова вышла из храма и увидела собравшуюся толпу.

- К нам гости? Кто такие? – полюбопытствовала Анастасия.

- Семен Московский пожаловал, - пояснил стоявший на паперти владыка Федор.

- Сын Калиты?! – Анастасия с ненавистью посмотрела на прибывших, а когда увидела, как Константин Тверской и брат его Василий кланяются москвичам, чуть не задохнулась от возмущения.

- Князь Константин Михайлович желает мира с Москвой, - пояснил епископ.

- Да какой из Константина Тверской князь! – в сердцах воскликнула Анастасия и в который раз с горечью подумала о том, что ее оставшиеся в живых сыновья еще слишком малы для престола.

Константин Тверской, бледный то ли от болезни, то ли от невероятного напряжения, вызванного приездом москвичей, сидел за уставленным яствами столом. Рядом с ним наследник Московского князя, громко чавкая, обгладывал гусиную ногу.

- Ты своих людей поторопи, - говорил Семен. - Завтра с утра, как пойдет народ в церковь, так пусть колокол и снимают. И не по-тихому, а чтоб все видели и понимали, что и почему делается.

Тверской князь стиснул зубы и молча кивнул. Он думал о том, что ссориться с Москвой сейчас не время.

На следующий день главный колокол – символ независимости Твери - сняли со звонницы, что возле церкви Святого Спаса. Слуги московского князя погрузили святыню на подводу. Рядом, картинно подбоченясь, стоял сам Семен и бросал гордые взгляды в толпу тверитян.

Притихшие горожане ошарашено смотрели на происходящее и крестились. В первый ряд протиснулся местный юродивый.

- Глядите, люди добрые! – дребезжащим голосом воскликнул блаженный, указывая на Семена. - Убивец нашего князя Александра явился! А на лбу у него печать невидимая, а на печати проклятье начертано.

Семен вздрогнул и переменился в лице. Его руки сами собой опустились. Его слуга замахнулся на юродивого плеткой.

- Конец Тверской земле пришел! – истошно заголосил калека перед тем, как скрыться в толпе.

Константин вздрогнул, но не проронил ни слова.

Зато вдовая княгиня Анастасия на всю площадь заявила:

- Князь Александр в гробу переворачивается от такого позора, - плюнула в сторону Константина и ушла прочь вместе со своими детьми.

Вслед за ней и остальной народ стал расходиться. На опустевшей площади остались только Анна Дмитриевна и младший сын ее, Василий, который поддерживал под локоть ослабевшую мать.

- Я приняла решение, Вася, - сказала Анна. – Хочу уйти в монастырь. Молиться за живых и усопших, за тверской народ и русскую землю. Может, и отмолю нам спасение.

- Ну что ты, мама, куда ты пойдешь, - забеспокоился Василий. - Монастырь у нас ветхий, в кельях холодно, темно и сыро. А твое здоровье…

- Послушание укрепит мое здоровье, - твердо сказала княгиня-мать.

Василий понял, что ее не отговорить.

- Хорошо. Пусть будет по-твоему. А я для тебя построю новый монастырь. Красивый и светлый. В моем удельном Кашине. Обещаю.

Москвичи уехали. Константину хотелось побыть одному. Но у дворцового крыльца его перехватили братья Акинфовичи и объявили, что их дело не терпит отлагательств.

- Что такое? – устало спросил Константин.

- Наш отец пришел на службу к твоему отцу, когда тот стал Великим князем, - начал издалека Иван. – Теперь Великое княжение принадлежит Москве, и это, судя по всему, надолго, если не навсегда.

- Прости, Константин Михайлович, - не стал юлить Федор. – Мы решили уйти на московскую службу и с Семеном Ивановичем уже сговорились.

- Я вас не держу, - ответил Константин и прошел во дворец.

Оказавшись во внутренних покоях, князь ничком упал на тюфяк.

Подошла Евдокия. Села рядом. Князь почувствовал мягкое прикосновение ее ладони.

- Не уходи, побудь со мной, - попросил жену Константин.

Пальцы Евдокии мягко перебирали его поредевшие волосы.

- Не переживай ты так. Все образуется.

- Да, - согласился Константин и повернулся к ней. Его лицо было бледным, но глаза горели.

- Сейчас не время ссориться с Москвой, - убежденно сказал Тверской князь. - Сейчас главное не допустить новой войны и голода, дать людям возможность пожить спокойно и в достатке. А колокол себе мы еще отольем.

Книга II. 1340–42 годы. Смирный мальчик показал свое истинное лицо

Воевода Федор Акинфович ехал из Москвы в Тверь по поручению Великого князя Ивана Даниловича.

Год назад Федор и его брат Иван покинули Тверь и перешли на службу в Москву. Нынешнее задание – вести рать на Смоленск, чтобы наказать Смоленского князя за союз с Литвой – было первым важным делом Федора на московской службе, и он хотел исполнить его как можно лучше.

Федор разослал гонцов во все княжества Владимирской Руси, а в Тверь отправился сам.

Въезжая в городские ворота, воевода ощутил легкое беспокойство. И ведь вроде, он ни в чем не виноват. Они с братом честно служили Михаилу Тверскому и его сыну Александру, а потом честно объявили князю Константину Михайловичу о своем отъезде в Москву. А все ж как-то не очень красиво получилось.

Мимо ожидающих в сенях просителей Федор прошел в тронную палату тверского дворца.

- Посол Великого князя Ивана Даниловича, - доложил привратник.

Константин сделал вид, что не узнал своего бывшего воеводу.

Федор зачитал приказ, в котором говорилось, что Иван Смоленский вступил в союз с Гедимином и дань в Орду платить отказывается, а потому Великий князь Владимирский Иван Данилович объявляет всеобщий поход на Смоленск.

Закончив читать, воевода протянул Константину Тверскому свиток с печатью Великого князя. Константин не шевельнулся, а Федор так и застыл с протянутой рукой.

- Передай Ивану Даниловичу, - сказал Тверской князь воеводе, - что я с Иваном Смоленским не ссорился, а за чужие интересы кровь тверитян проливать не намерен.

У Федора отвисла челюсть от изумления. Он считал Константина мягкотелым тихоней, потому, собственно, и не остался у него на службе, а теперь... Федор настолько растерялся, что по старой памяти спросил:

- А ты, Константин Михайлович, не боишься гнева Великого князя?

- Не твоего ума это дело, - сухо ответил Константин. – Возвращайся в свою Москву и передай мои слова своему господину.

Всю дорогу до Москвы Федор пытался понять, что означает эта внезапная перемена в характере Тверского князя. Впрочем, Константин прав. Дело воеводы не рассуждать, а выполнять.

Федор въехал в ворота Москвы и прямиком направился во дворец. Он объявил привратникам, что выполняет поручение Великого князя и имеет сведения, которые обязан доложить лично Ивану Даниловичу.

Его провели в полутемную опочивальню, где на взбитых подушках лежал измученный болезнью Калита.

- Говори! – велел князь воеводе.

Федор сделал шаг вперед и доложил:

- Государь! Тверской князь Константин Михайлович отказался выполнить твой приказ. Его войско не пойдет на Смоленск. Но я готов и без помощи тверитян…

Великий князь зашевелился. Федор замолк на полуслове.

- Вот значит как, - протянул Калита. - Смирный мальчик показал свое истинное лицо. Узнал, что я одной ногой в могиле, и сразу бунтовать. Раздавлю гада. Семен! Позовите ко мне Семена!

Голос князя перешел в хрип. Ему опять стало хуже. Прислуга забегала. Пришли сыновья. Позвали лекаря и священника. Федор понял, что он здесь лишний, и поспешил покинуть дворец.

Поход на Смоленск закончился ничем. Иван Данилович постригся в монахи и спустя несколько недель скончался. Его старший сын Семен выехал в Орду, намереваясь получить ярлык не только на Москву, но и на Владимир, а Суздальский князь Константин Васильевич неожиданно заявился в Тверь.

Коренастый и лысеющий, возрастом слегка за сорок, он сидел за столом рядом со своим тезкой, Константином Тверским.

Гость с явным удовольствием поглощал одно блюдо за другим, но при этом не забывал о цели своего приезда.

- Семен Московский – щенок, - говорил он, прихлебывая медовуху. - Я – старший в роду. Я – имею права. С твоей помощью, Константин Михайлович, я смогу утвердиться во Владимире, а уж тогда…

- Почему ты решил, что я буду тебе помогать? – прервал разговорчивого гостя Константин Тверской.

- А как же! – воскликнул Константин Суздальский. - Когда мы шли на Смоленск, все только и судачили о том, что ты Московскому князю отказал. Я-то при Даниловиче не отважился… Но Семену не уступлю. Василий Ярославский готов меня поддержать. Друг брата твоего покойного, Александра…

Слова гостя заставили Константина Тверского задуматься. Константин Суздальский истолковал его молчание по-своему.

- Я, конечно, того… - пробормотал он виновато. - На твоего отца было дело донос подписал. Но, видит Бог, не со зла. Меня старший брат подбил, за что каюсь.

- То дело прошлое, - прервал молчание Константин Тверской. – А нынче я вот что скажу. Я был в долгу перед Иваном Даниловичем, но Семену я ничем не обязан. Наоборот…

Перед мысленным взором Тверского князя возник главный колокол Твери, бесцеремонно уложенный на телегу. Осиротевшая звонница. Испуганные лица тверитян. Хромой юродивый. Разгневанная Анастасия. И надо всем этим Семен. Руки в боки, грудь колесом, гордо вскинутая голова и полный презрения взгляд.

Константин Тверской передернулся от неприятных воспоминаний и с неожиданной для собеседника страстью заявил:

- Я Семена Московского на Великом престоле видеть не желаю.

Тверской и Суздальский князья вместе отправились в Орду, куда уже успел добраться Семен Московский. Узбек-хан, давно открывший для себя принцип «разделяй и властвуй» дал Великое княжение Владимирское Семену, а Константину Суздальскому – Нижний Новгород, который отобрал у Московского князя. В результате, все вернулись недовольными и злыми друг на друга.

А вскоре Семен Московский узнал, что новгородцы отказываются признавать его своим князем. Сборщиков дани, присланных из Москвы, в новгородский Торжок схватили и вышвырнули из города ни с чем. Семен пришел в ярость и решил созвать всех князей на съезд.

Константин Тверской развернул полученный из Москвы пергамент, прочитал и с презрением бросил в печь. Тащиться в Москву, чтобы выслушивать выспренные речи Семена он не собирался.

Потом ему рассказали, что на съезде Семен, которого уже прозвали Гордым, долго говорил красивые слова о необходимости объединения для блага Руси, а закончил приказом идти на Торжок с единственной целью: выбить с новоторжцев тысячу рублей дани для хана.

«Слава Богу, я в этом безобразии не участвовал», - подумал Константин, а на крыльцо к нему уже поднимался архиепископ Новгородский Василий Калика.

- Дошла до нас весть, - сказал князю архиепископ, - что ты, Константин Михайлович, не пошел с москвичами на Торжок. Народ новгородский это заметил и оценил. Дозволь и мне оказать твоей семье ответную услугу. Восемь лет назад я крестил в Пскове твоего племянника Михаила, сына покойного князя Александра Михайловича. Сейчас я готов взять сироту на воспитание и обучать грамоте.

Анастасия вошла, недоумевая, зачем деверь велел ей привести в парадную палату малолетнего сына. Мишка шагал рядом с матерью, беззаботно ковыряя в носу.

Еще больше удивилась вдова при виде архиепископа, но вида не показала и вместе с сыном подошла к нему за благословением. Василий Калика повторил для княгини свое предложение. Анастасия слушала и не могла поверить своим ушам. Неужели нашелся человек, которому не безразлична судьба сына казненного князя? Неужели не все потеряно в жизни для ее детей?

- Для нас такая честь … такая честь… - повторяла расстроганная вдова, лобызая руку владыки.

Миша с подозрением рассматривал незнакомого попа и шмыгал носом.

- Иди к владыке, не бойся, - подтолкнула сына княгиня, - теперь он будет тебе вместо отца.

Миша с удивлением поднял на мать круглые васильковые глазенки и нерешительно сделал шаг вперед. Василий Калика по-отечески подал мальчику руку.

Анастасия прослезилась от умиления, а потом метнула взгляд на Константина. «Еще неизвестно, чьи сыновья будут править в Твери», - подумала вдова, и впервые за время траура ее лицо озарила довольная улыбка.

В Суздале собрались заговорщики. За столом рядом с хозяином, Константином Суздальским, сидели Василий Ярославский и еще два Константина: Тверской и Ростовский.

- В Орде новый хан – Джанибек, - говорил Константин Суздальский. - Мы должны приехать к нему раньше Семена. Откроем хану глаза. Расскажем о своих обидах на Московского князя. Объясним, что я имею гораздо больше прав на Великий престол. Пусть потом Семен попробует явиться.

Князья-заговорщики так и сделали, но Джанибек решил, что коней на переправе не меняют, и подтвердил ярлык приехавшему позже Семену Московскому.

Константин Тверской, усталый и измученный, вернулся домой. Он чувствовал слабость и несколько дней пролежал не вставая.

Молодая жена Евдокия принесла ему крапивный отвар, села рядом, смотрела, как он пьет, и вздыхала.

- Ну, зачем ты таскаешься с ними в такую даль? Ведь для себя все равно ничего не просишь.

- Затем, что надоело мне прислуживать Московскому князю. Ты не представляешь, сколько лет я только это и делал, сколько лгал и себе и людям. Притворялся, прятал свои мысли так глубоко, что и сам уже найти не мог. Хватит.

Константин отдал жене пустую чашу, сбросил с себя одеяло и встал с постели.

- Я – Тверской князь. Что хочу, то и делаю, кого хочу – того поддерживаю. Пусть в Москве об этом знают и со мной считаются.

- Да ты ляг, успокойся, - заохала Евдокия. – Я просто так сказала.

- Некогда лежать, - ответил Константин. - Мне уже лучше, а дел у меня по горло.

В Москве давно заметили своеволие Константина Тверского. Бояре предлагали Великому князю принять меры против строптивца.

Семен на такие речи не отвечал и сразу менял тему. Бояре недоумевали и пожимали плечами.

Они не знали, что от одного упоминания о Тверских князьях Семену становилось нехорошо. Ведь проклятье невинно убитого Федора непостижимым образом начало сбываться. Сыновья Семена скончались один за другим. Охваченный ужасом князь стучал лбом о церковный пол, раздавал милостыню юродивым и даже ходил снимать порчу к ворожее.

Но гордый Семен тщательно скрывал свои страхи. На людях вида не показывал и с каждым днем казался окружающим все более уверенным в себе правителем.

1345 год. Ты поедешь к убийце своего отца?!

Константин Тверской с сожалением убедился, что Великий Владимирский престол у Московского князя не отобрать. Оставив в прошлом политические заговоры, он бросил все силы на благоустройство Твери.

Константин приказал отлить новый колокол взамен похищенного москвичами. Со звонницы Святого Спаса вновь полетел торжественный и радостный трезвон. Этого Константину показалось мало. Он приказал заменить церковные врата на медные, да еще покрыть позолотой, а пол выстлать цветными майоликовыми плитками. Такой красоты уж точно в Москве не сыскать. И прихожане, и приезжие неизменно ахали, входя в обновленный храм.

Только вдовствующая княгиня Анастасия поморщилась, проведя пальцем по сверкающей позолоте, да скривилась, поковыряв носком туфли шов между плитками на полу.

- Схалтурили мастера. При таком-то князе и неудивительно.

- Точно, - подхватил сопровождавший ее семнадцатилетний сын Всеволод. – Вот если бы Тверским князем был я…

Всеволод был честолюбив от природы и вдобавок наслушался вздохов матери, постоянно сожалеющей о потерянной власти в Твери. Дядю Константина он считал недостойным занимать Тверской престол, а себя круче Ярослава Мудрого и Александра Невского вместе взятых.

По завещанию отца Всеволод имел в своем владении Холмскую волость. От одной мысли, что он так всю жизнь и проживет князем Холмским, ему становилось тоскливо до тошноты.

Всеволод без доклада ворвался в личные покои Тверского князя. Анастасия после безуспешных попыток остановить сына осталась за неплотно прикрытой дверью. В щель она видела Константина, который, сидя за столом, что-то писал. Лицо князя было бледным и осунувшимся, высокий лоб переходил в лысину. Ему было под сорок, но выглядел он гораздо старше.

- Какого черта ты, дядя Константин, собрал в Холме подать? – вместо приветствия выпалил племянник. – Это мой удел, я – князь Холмский!

Константин отложил перо и поднял глаза на нахала.

- Ты пропустил срок, а я имею полное право собирать подать по всему княжеству.

- С какой это стати?! – кипятился юный Всеволод. – Еще раз сунешься в Холмскую волость - узнаешь!

Константин оторопел от такой наглости.

- Не забывайся! – прикрикнул он на племянника. – Я – твой господин и старший родственник. Так что следи за языком, а лучше помалкивай.

Но Всеволод уже так завелся, что остановиться не мог.

- Ты мне рот не затыкай! Ты на моем престоле! Я должен был стать Тверским князем после отца! Я докажу это хану и получу ярлык!

- Вон отсюда! – рявкнул Константин, показывая на дверь.

Анастасия поняла, что пора вмешаться, и вошла в комнату.

- Забери своего сына, - приказал ей князь, - и научи со старшими разговаривать.

- Может, Всеволод использовал грубые слова, но, по сути, он прав, - вступилась за сына вдовая княгиня. – Сын должен наследовать отцу. В Москве это уже поняли. Семен стал князем в обход старших родственников, и никто не посмел возразить.

- Опомнись, Настасья! – строго сказал Константин. – Не начинай смуту.

- Боже упаси, Константин Михайлович, - пошла на попятный Анастасия, - мы тебя не гоним с престола. Но ты должен относиться к Всеволоду, как к наследнику, чье место ты занял, потому что в год смерти отца он был еще дитя.

Бледное лицо Тверского князя покрылось красными пятнами. В голосе послышался металл.

- Чем права качать, пусть этот наследник в своей волости порядок наведет. У него там вечный недобор по дани. А ты, Настасья, воду не мути и парня не подзуживай. Он до княжеского престола еще не дорос и дорастет ли когда, не знаю. А пока у него дурь в голове не выветрилась, дань в Холмской волости будут собирать мои сборщики.

- Какого лешего? – взвизгнул Всеволод.

- Разговор окончен, - сказал Константин. - Уходите, или я кликну стражу.

Князь сел за стол и взял в руки перо. После гибели Александра он всячески опекал овдовевшую невестку и ее детей. А они сегодня ему в душу плюнули.

Анастасия за рукав тащила сына по крытому переходу в свои хоромы. Взбешенный Всеволод вырвался и заявил матери:

- Раз он так, я завтра же отправлюсь в Москву к самому Семену Гордому.

- Как? – охнула Анастасия. – Ты поедешь к убийце своего отца?!

- Да хоть к черту лысому, если он найдет управу на моего дядю!

Душа Анастасии разрывалась. Память о покойных муже и сыне боролась с любовью к сыну живому, ненависть к Московскому князю с желанием видеть сына на Тверском престоле.

- Прости, Александр, прости Феденька, - чуть слышно прошептала Анастасия и благословила Всеволода на поездку в Москву.

Когда Московский князь увидел вошедшего к нему Всеволода, он похолодел от ужаса и замер, не в силах двинуться с места. Только сердце Семена бешено колотилось, грозя вырваться из грудной клетки, а волосы, казалось, зашевелились под расшитой золотом шапкой.

Семен уже много раз убедился, что проклятье невинно убиенного действует неотвратимо. Вслед за сыновьями умерла жена. Осталась дочь Василиса, но девчонка не в счет.

Семен, не откладывая, вступил в новый брак, но это не помогло. Как только он оставался наедине с молодой женой, князю мерещились гробы будущих детей, и всякое желание пропадало. Семен отшатывался от жены, как от покойника. Она обижалась и ревела в три ручья. И этот кошмар повторялся каждую ночь.

И вот теперь призрак покойного Федора явился по его душу.

- Я – князь Всеволод Александрович Холмский, - представился вошедший, и все стало на свои места. Семен выдохнул, потер руками лицо и предложил гостю садиться.

Братья действительно были похожи. И возраст Всеволода теперь сравнялся с возрастом Федора тогда.

Московский князь слушал жалобы Всеволода и думал, что, может, это и есть его искупление. Чтобы снять с себя проклятье, он должен помочь брату убитого. Конечно! Семен порозовел и приободрился.

- Ты будешь Тверским князем, - сказал он Всеволоду. - Мои люди договорятся с ханом. Езжай в Орду и получи ярлык на Тверской престол.

Молодая княгиня Евдокия Тверская толкла в ступке осиновую кору. Перед ней на бечевке, протянутой от стены к стене, сушились пучки целебных трав. Она верила, что приготовленный ею отвар вернет здоровье любимому мужу.

Евдокия оторвалась от своего занятия и прислушалась. Константин, тяжело дыша, преодолевал ступени, ведущие ее горницу.

- Как ты сегодня себя чувствуешь? – спросила княгиня супруга.

Константин сел на лавку, отдышался, ответил:

- Я завтра уезжаю в Орду.

- Зачем? Не надо! – воскликнула Евдокия. – Скажи хану, что болен, отправь бояр, лежать тебе надо.

- Хан ни при чем, он меня не звал. А ехать необходимо. Дело в том, что Всеволод отправился в Сарай. Если он получит ярлык на Тверь, то погубит княжество. Я этого допустить не могу.

Евдокия села рядом с мужем.

- Хан не дурак. Он мальчишке ярлык не даст.

- Гаденыш заручился поддержкой Московского князя.

Евдокия удивленно подняла брови. Константин печально усмехнулся.

- Ты, Дуняша, не представляешь, сколько раз его мать упрекала меня в заискивании перед Москвой. Сколько раз называла за это предателем. А как только забрезжила возможность заполучить престол, они как с ума посходили. Вмиг забыли все зло, что причинил нам Семен Московский. Но, клянусь, этот Всеволод станет Тверским князем только через мой труп.

- Не говори так, накличешь!– испуганно воскликнула Евдокия, прикрывая ладошкой губы супруга. - Ты, родной мой, скоро поправишься и еще этого Всеволода переживешь.

Всеволод, успевший обосноваться в Сарае и даже встретиться с ханом, вышел поглазеть на приезд своего дяди. Видел, как слуги помогают Константину выбраться из седла и под руки ведут его в дом.

- Явился, старый хрыч, - проворчал себе под нос юный Всеволод, глядя на князя, которому только недавно перевалило за сорок.

Константин без сил лежал на лавке в своих сарайских хоромах. Тяжелый путь и раскаленный воздух степи добивали его. Превозмогая слабость и боль, он встал и добрался до Золотого дворца, чтобы встретиться с ханом.

Константин пытался втолковать Джанибеку, что Семен Московский постоянно лезет во внутренние дела независимых княжеств, двигает на Тверской престол своего ставленника Всеволода, а этот Всеволод – молод, глуп и совершенно не способен к управлению государством. Умолял хана не давать ярлык Всеволоду, а Московского князя призвать к ответу.

Джанибек слушал, кивал, брал подношения, просил не уезжать и заходить еще. Потом он приглашал к себе Всеволода и тоже брал подношения, слушал и кивал. Казалось, он мог продолжать этот ритуал до бесконечности. Подарки у обоих князей заканчивались, терпение тоже. В способности тянуть время, играя на нервах просителей, Джанибек превзошел своего отца, Узбек-хана.

Всеволод в очередной раз ни с чем вернулся из Золотого дворца и в расстроенных чувствах бухнулся на лавку в душной и чужой комнате, за окном которой раздавались протяжные крики муэдзинов.

Он долго ворочался в жаркой и неудобной постели. Вдруг среди всякой ерунды, которая лезла ему в голову, мелькнула крамольная мысль:

- Вот если б дядя умер. Тогда бы я сразу получил ярлык и поехал домой.

Он живо представил свое триумфальное возвращение в Тверь, радостное лицо матери, обескураженные физиономии тверских бояр, улыбнулся и мгновенно уснул.

Утром ему сообщили, что Константин Михайлович скончался.

- Как? – Всеволод в ужасе забрался с ногами на постель, прижался к стене и натянул до подбородка одеяло. - Не может быть. Это не я. Я не хотел его смерти, я только так подумал! От этого не умирают!

Бояре обеспокоенно смотрели на Всеволода. Уж не подхватил ли юный князь лихорадку? Его напоили кумысом и уложили отдыхать с мокрым полотенцем на голове.

Всеволод смотрел в потолок и улыбался. О смерти дяди он больше не думал. В своих мечтах он уже княжил в Твери.

Он действительно вскоре получил из рук Джанибека ярлык на Тверь, но, повинуясь приказу хана, был вынужден задержаться в Сарае.

1345-46 годы. Кто в Твери настоящий князь?

- Не уберегли мы князя Константина Михайловича, - вздыхал боярин Юрий Лозынич.

Он вместе с другими боярами привез тело покойного князя в Тверь и взял на себя печальную обязанность сообщить родным усопшего о том, что случилось.

Когда первое смятение улеглось, и Евдокия над гробом супруга уже не выла, а лишь тихонько всхлипывала, Юрий Лозынич сообщил о том, что по воле хана новым Тверским князем стал юный Всеволод Александрович.

- Есть справедливость на этом свете! - тут же воскликнула Анастасия.

- Да как он смел! – взревел Василий Кашинский. - Я – родной брат покойного. Я по праву старшинства - законный Тверской князь! – и, обращаясь к Анастасии:

- Ты подстрекала! Твоя наука!

- Лучше помолчи и уезжай в свой Кашин, - парировала Анастасия. – Теперь я в Твери хозяйка, мой сын - законный князь, и видеть мы тебя здесь больше не желаем.

- Не бывать твоему щенку Тверским князем, пока я жив! – рявкнул в ответ разъяренный Василий.

- Какие ж вы все твари бесчувственные! – не выдержала Евдокия. – А ведь я, Настасья, тебя жалела, когда твой муж погиб…

- Господи, да разве я не сочувствую твоему горю! – Анастасия села рядом и обняла невестку. – Ты поплачь, голубушка, сейчас можно. А потом уж держись. Нам, вдовам, несладко приходится. Заступиться-то некому. Но тебя мы в обиду не дадим. И я, и сын мой, князь Всеволод Тверской, помогать тебе станем. Только и ты будь уж на нашей стороне, а Ваську - охламона поддерживать не смей.

Евдокия разрыдалась с новой силой. Анастасия вытирала ей слезы, не забывая бросать сердитые взгляды на деверя. Василий плюнул с досады и поспешил в светелку к своей жене.

- Что за шум? – спросила мужа Елена. – Кто вернулся: Константин или Всеволод?

Василий, задыхаясь от негодования и перескакивая с одного на другое, рассказал последние новости.

- Да какой из Всеволода князь! – возмущенно фыркнула Елена. - Тверской князь – ты и никто другой. Завтра же отправляйся к хану. Растолкуй ему, что давно уже на самом деле княжишь. Что Константин был то болен, то в Орде, а всеми делами в Тверском княжестве распоряжался ты.

- А как же Всеволод?

- Князя Всеволода и ярлыка его мы здесь не видели. Мало ли что бояре болтают. Сделай вид, что ничего не знаешь, и стой на своем.

- Тут ведь такая петрушка получилась… - Василий замялся и почесал затылок. - Потратился я сильно. В кашинской казне нынче кот наплакал. В тверскую казну Настасья мне залезть не позволит. А без подарков к хану, сама знаешь, ехать бесполезно.

- Ясное дело! – ехидно усмехнулась Елена. – Все на кашинский монастырь спустил. А ведь я тебя предупреждала…

Василий виновато потупил глаза и пробубнил:

- Ничего, придет время, и выскочка Всеволод за все заплатит.

- Верно, - подхватила Елена. – Пусть он и платит. Ведь Холмская волость сейчас без защиты.

Василий поднял на супругу изумленные глаза.

- Ах ты, моя Елена Премудрая! Чтоб я без тебя делал!?

Он смачно поцеловал жену, поднял свою дружину и ограбил Холмскую волость.

Василий осмотрел обоз, доверху наполненный награбленным добром, и ощутил прилив гордости. Получилось здорово – и на бакшиш собрал и слишком шустрому племяннику отомстил.

- Теперь в путь! – сказал Василий своим боярам. – Я сумею доказать хану, кто в Твери настоящий князь. Что так смотришь, Матвей? Неужто во мне сомневаешься?

- Беда в том, Василий Михайлович, - ответил боярин, - что холмские прежде нас в Орду поскакали. Они нажалуются на тебя своему князю Всеволоду, а тот – хану. А раз хан дал Всеволоду ярлык, то и татар может в помощь подкинуть. Боюсь, как бы они нас по дороге не перехватили.

- Не перехватят! – самонадеянно заявил Василий. – Мы через Литву поедем. Дальше, зато надежней. А Всеволод пусть ищет ветра в поле. Пусть прогуляется, ему полезно.

Тяжелогруженый обоз долго трясся по литовским дорогам, пересек границу ордынских владений и добрался до Волги. Здесь раскинулся татарский город Бездеж, в котором кашинцы устроились на ночлег.

Утомленный путешествием, Василий вовсю храпел в душной палатке, лишь иногда дергая ногами, чтобы отогнать назойливых мух.

Начинало светать, когда его разбудил грубый окрик: «Просыпайся, вор!». Василий продрал заспанные глаза и с изумлением увидел склонившегося над собой Всеволода с саблей наголо. За спиной племянника стояли вооруженные татары.

- Караул! Матвей! На помощь! – заорал перепуганный Василий.

- Твои люди разоружены и связаны, - ухмыльнулся Всеволод. - Обещай, что не поедешь в Сарай, и я их отпущу. Тебе, разбойнику, тоже вреда не сделаю. Только свое добро заберу, которое ты у меня похитил.

- Там ведь в обозе не только твое, - заикнулся было Василий. - Там и из кашинской казны серебро лежит.

- Поговори у меня еще! - Замахнулся саблей племянник. - Ну, как? Обещаешь немедленно вернуться в свой Кашин?

- Куда теперь уж с пустыми руками, - вздохнул Василий.

Всеволод рассмеялся, убрал саблю в ножны и вышел.

Племянник отобрал у дяди все привезенное добро и велел своим боярам отвезти ценности в Холмскую волость. А татарам приказал проследить, чтобы Василий ехал вдоль Волги вверх по течению и не вздумал повернуть в Сарай. Сам же Всеволод вернулся в столицу Орды, прорвался на прием к хану и стал проситься домой.

- А ведь ты меня обманул, - сердито встретил его Джанибек, - не сказал ничего про своего старшего родственника.

- В мыслях не было обманывать тебя, великий хан, - оправдывался Всеволод. – Я просил ярлык на Тверь, потому что Великий князь Семен Иванович поддержал меня, потому что я смогу быть лучшим князем, чем этот Василий.

Хан с сомнением посмотрел на молодого Всеволода и заявил:

- Кто из вас лучше, я пока не знаю. Прочь с глаз моих, но из Сарая не уезжай.

Всеволод вышел из Золотого дворца, злой и несчастный. Совсем не так представлял он себе свое вокняжение.

У Василия Михайловича настроение было не лучше. Его конь, измученный долгими переходами, еле переставлял ноги. Упавшие духом кашинские бояре нестройно тянули заунывные песни. Он был ограблен и унижен. И кем? Племянником-молокососом. А еще мучил вопрос: что скажет Елена, когда он вернется? Набросится с упреками? Посмотрит с презрением? Для Василия это было хуже всего. Он сам, если честно, мог бы жить в своем удельном Кашине, построить монастырь, перевезти туда мать и чувствовать себя счастливым. Но Елена спала и видела себя Тверской княгиней, а Василий огорчать супругу не желал.

1346-47 годы. Вот способ преодолеть проклятье

Долгой осенней ночью Великий князь Семен Гордый лежал без сна, глядя в потолок своей опочивальни, яркая роспись которого казалась черной при свете единственной свечи. Оставаться в полной темноте с некоторых пор князь не решался.

Сегодня, на седьмой день сентября, Семену исполнилось ровно тридцать лет. Никакой радости по этому поводу князь не испытывал. Ведь в широкой постели с периной и подушками на лебяжьем пуху он был один-одинешенек. Жену свою князь вернул в родительский дом. Наплел в объяснение какую-то ерунду, дескать, злые люди невесту на свадьбе испортили. Родители скорчили недовольные рожи, но смирились. Семен понимал, что на самом деле проблема в нем самом, что какую бы жену он не взял, кошмар повториться, а наследника нет и не будет.

Семен смахнул кулаком слезу и перевернулся на другой бок. Закрыл глаза, пытаясь заснуть, а когда задремал, то опять увидел тверского княжича Федора, извергающего проклятья, а потом почему-то площадь в Твери и снятый колокол на телеге, а рядом с телегой мать Федора, крепко держащую за руки двух маленьких испуганных девчушек.

Семен, как ошпаренный, сел на постели и потер ладонью горячий лоб. Сколько ж лет прошло с тех пор? Семь, восемь? Дочки Анастасии, поди, уже выросли и заневестились. Надо жениться на одной из них! Вот способ преодолеть проклятье. Ведь не может же быть такое, чтобы покойный Федор желал смерти собственным племянникам.

Воодушевленный этой идеей, Московский князь чуть свет позвал к себе бояр Андрея Кобылу и Алексея Хвоста.

- Поезжайте в Тверь и посватайтесь к дочери княгини Анастасии. К любой, по вашему выбору.

Бояре оторопели. Андрей Кобыла осторожно поинтересовался:

- А ты, князь, разве не женат? Вроде как два года назад венчали тебя с боярышней Евпраксией Федоровной.

- Ах, это, – поморщился Семен. – Я ее в Волок к отцу отослал, там все улажено. Впрочем, вам какое дело? Хочу жениться на тверской княжне и все. Езжайте и посватайтесь.

Андрей Кобыла и Алексей Хвост переглянулись, пожали плечами и поехали в Тверь.

Княгиня Анастасия выслушала московских бояр. Ее первым желанием было вытолкать их взашей из своего дома. Да как посмел этот подлый клеветник, убийца, враг и сын врага свататься к ее дочери?!

Но княгиня сдержалась и велела принять сватов, как подобает. Сама же села на лавку, подперла рукой давно поседевшую голову и задумалась.

Уже больше года Всеволод в Орде и один Бог знает, почему хан его не отпускает. А Василий Кашинский на всех углах орет о своих правах. А если обиженный отказом Семен поддержит Василия? Если они вместе настроят хана против Всеволода? А хан разгневается и второго сына так же, как Феденьку …

От этой мысли Анастасия похолодела. Она внезапно поняла, что выбора у нее нет. Встала, перекрестилась и пошла сказать своим дочерям, чтобы готовились к смотринам.

- Хоть режь меня, маменька, а за душегуба не пойду! - заявила старшая, Ульяна, узнав о сватовстве Семена Московского.

Младшая, Мария, молча забилась в угол, отвернулась к стене и зашмыгала носом.

- Вы, девки, вот о чем подумайте, - строго сказала дочерям Анастасия. – Вы обе давно уже невесты, а женихов я что-то у наших ворот не вижу. Никто не хочет брать в жены дочь казненного князя. А Семена Ивановича, может, раскаяние мучает, вот он и решился. Вы радоваться должны, что одной из вас выпала возможность стать Великой княгиней. Многие об этом мечтают. К тому же Семен молод и хорош собой, что тоже немаловажно. А если сейчас мы ему откажем – тогда уж все. Обеим вам одна дорога - в монастырь. А брат ваш, Всеволод, Тверского престола лишится. Вы этого хотите?

- Ну что ты, мама! – первой сдалась заплаканная Мария.

- Тогда открывайте сундуки, доставайте наряды и украшения, покажите сватам, какие красавицы в Твери живут. И умыться не забудьте, чтоб глаза от слез красными не были.

Сваты, уже сытые и пьяные, сидели на лавке и в ожидании княжон обменивались непристойными шуточками.

Вошли девицы, плавно ступая, одна за другой. Обе в расшитых золотом сарафанах, в очельях, украшенных жемчугом и яхонтами. Остановились, повернувшись лицом к гостям. Ульяна, гордо подняв голову и отбросив назад туго заплетенную русую косу. Мария, потупив глаза и теребя пальцами перекинутую через плечо косу пшеничного цвета.

- Ну, так к которой свататься будем? – шепотом спросил Алексей Хвост своего товарища.

- К младшей, - без колебаний ответил Андрей Кобыла.

- Мария, конечно, миленькая, но старшая сестра – писаная красавица. А щеки? Кровь с молоком! Такая точно родит здорового сына нашему князю.

- Хороша, спору нет, но шибко нос задирает. Сразу видно: девка с характером.

- Ладно, Мария, так Мария, - согласился Алексей Хвост и обратился к девушкам:

- Вы красавицы, к себе идите, а нам с вашей матерью потолковать надо.

Мария, узнав, что стала невестой, снова залилась слезами.

Ульяну раздирали противоречивые чувства. Она испытала облегчение оттого, что не надо выходить замуж за московского душегуба, но была уязвлена тем, что сваты выбрали младшую сестру. Неужели ж она в свои семнадцать лет такая старая и некрасивая? Неужели у нее одна дорога – в монастырь?

От этой мысли Ульяна тоже заплакала. Сестры вместе поревели, потом успокоились и вместе сели шить приданное для Марии.

Вернувшись в Москву, Андрей Кобыла и Алексей Хвост доложили князю Семену Ивановичу:

- Сосватали мы тебе невесту, княжну Марию Александровну.

- Прекрасно, - оживился Семен, - теперь ступайте к митрополиту, назначьте день венчания. Скажите ему, что чем скорее, тем лучше.

Кобыла и Хвост поспешили выполнить поручение, благо идти было недалеко. Они вышли из княжеского дворца, обогнули белокаменную церковь Успения Пресвятой Богородицы и зашли в митрополичьи палаты.

Феогност слушал сватов, и лицо его становилось все суровее. Брови сошлись на переносице, взгляд стал холодным, как клинок меча. Строгим голосом он вынес вердикт:

- Негоже князю венчаться при живой жене. Благословения не дам. А чтобы тайно не венчались, велю все московские церкви закрыть.

Сказав это, митрополит удалился во внутренние покои. Сваты в растерянности переглянулись, а потом вернулись во дворец и передали слова Феогноста Великому князю.

- Ах он … да как он! Да его ли это дело! – только и смог выговорить Семен и сам, чуть не бегом, отправился к митрополиту.

- Знаю, зачем ты явился, - неприветливо встретил князя Феогност, - и мой ответ – «нет». Узы брака священны и неразрывны.

- Да нет никакого брака, и никогда не было! – в отчаянии воскликнул Семен.

- И все же твой долг… - начал было митрополит, но князь его перебил и заговорил как одержимый:

- Мой главный долг – вырастить сына, которому я без опасения смогу передать Москву. Пойми, владыка, этот брак необходим, и он состоится с твоего благословения или без!

Страстная речь князя не тронула Феогноста. Он по-прежнему сурово смотрел из-под сведенных бровей. Семен понял, что уговаривать владыку бесполезно, но от своей затеи не отказался.

- Я отправлю посольство в Константинополь, - твердо заявил князь. - Уверен, что патриарх меня поймет и даст благословение.

- Твое право, - ответил Феогност. - Пусть будет так, как решит Патриарх. Но мое мнение тебе известно, и я его не изменю.

Княжну Марию со свитой привезли в Москву. Семен захотел взглянуть на свою суженую. Он захватил ларец с серьгами и ожерельем и с сильно бьющимся сердцем зашел в светелку, в которой поселили невесту.

Мария вместе с сенными девушками сидела за рукоделием. Шитье приданного занимало все ее время, а загадочный жених – все ее мысли. Вдруг дверь отворилась, и в светелку вошел молодой мужчина. Все девушки уставились на него. Иголка Марии дрогнула, капелька крови испачкала белое полотно, но княжна этого даже не заметила. Она сразу поняла, что перед ней жених.

Семен учтиво поклонился невесте, представился и преподнес подарок.

«А он и правда хорош собой», - подумала Мария.

«Может, это Господь Бог послал мне испытания, для того, чтобы я встретился именно с ней?» - в свою очередь подумал Семен.

После первого свидания Московский князь, прихватив какую-нибудь драгоценную безделушку, стал часто наведываться к своей невесте. Мария с нетерпением ждала новой встречи. Семен казался ей таким благородным и щедрым, как герой из волшебной сказки, которые он рассказывал, чтобы ее развлечь. Сказок он знал великое множество, а может, и сам сочинял на ходу. Мария слушала красноречивого жениха и думала: «Нет, не мог Семен желать зла моему отцу и брату. Это злодей Иван Калита заставил юного неопытного сына поступить против совести».

Мария уже с нетерпением ждала обещанной свадьбы. Но время шло, а ни жених, ни кто другой никакой конкретной даты не называл. Набравшись смелости, она спросила своего суженого:

- Семен Иванович, когда же мы с тобой обвенчаемся?

Семен сразу скис, опустил голову и отвел глаза.

- Понимаешь, радость моя. Не все так просто. Митрополит не дал благословения на наш брак.

- Как?! – Мария в ужасе отпрянула, вскочила и вжалась в стену. - Я сейчас же хочу уехать в Тверь! Я уйду в монастырь! Убирайся прочь! Я не хочу тебя больше видеть!

Семен заглянул в глаза своей невесте и с мольбой в голосе произнес:

- Поверь мне, милая, все у нас с тобой будет. И венчание, и свадьба. Я направил прошение в Константинополь. Я приложил такую щедрую милостыню, что патриарх не сможет отказать. А если ему покажется мало, я пожертвую всю московскую казну, но добьюсь разрешения на наш брак. Ты только не сердись и подожди немножко.

Константинопольский патриарх дал свое благословение. Венчание состоялось. Семен почувствовал себя заново родившимся. Все страхи и призраки отступили. В супружеской спальне он не испытывал никаких других чувств, кроме всепоглощающего наслаждения.

Когда через месяц Мария сообщила, что ждет ребенка, он ничуть не удивился. Так и должно было быть. А в положенный срок родился сын Даниил.

1348-49 годы. Уеду в Холм, только отстаньте от меня!

Наконец двадцатилетний Всеволод вернулся домой с ярлыком на Тверское княжение. Анастасия, светившаяся от радости и гордости за сына, закатила пир, какого в многострадальной Твери давно не бывало.

Василий Михайлович явился из Кашина в самый разгар праздника. Назвал племянника самозванцем и потребовал освободить престол.

- Вот уж дудки, - ответил Всеволод и показал дяде сначала кукиш, а потом ярлык, выданный ханом.

- Еще не вечер! – рявкнул в ответ Василий и удалился, всем своим видом показывая презрение к выскочке.

Василий вернулся в Кашин и стал готовиться к походу на Тверь. Всеволод в свою очередь привел в боевую готовность тверское войско и своих холмских. Обстановка с каждым днем накалялась. Тверские бояре, да и не только бояре, почуяли, что запахло жареным и пора уносить ноги. Благо Москва недалеко и там всем места хватит.

- Почему ты тянешь? – донимала Елена своего супруга. - Почему не скинешь сынка Настасьи с нашего престола? Да я старухой стану раньше, чем Тверской княгиней!

- Не все так просто, - вздохнул Василий Кашинский. – Всеволод теперь Великому князю родня. А вдруг Семен Московский за шурина своего вступится?

- Да уж, сумела Настасья свою девку пристроить, - проворчала Елена и надолго задумалась.

Целый день княгиня, наморщив лоб, ходила взад и вперед по комнате. Но к вечерней трапезе она вышла с загадочной улыбкой.

- Учись у покойного Ивана Даниловича, - сказала она супругу. – Ты ведь помнишь, как он использовал митрополита?

- Ну, не знаю, - замялся Василий, - сумею ли я уговорить Феогноста…

- Достаточно нашего епископа Федора, - уверенно заявила Елена. – Федор - известный ревнитель старины. Пусть он заставит твоего племянничка уважать старших.

Всеволод проснулся с больной головой. Снились покойники – то отец с братом, то еще хуже – дядя Константин. Покойники говорили, что он - никудышний князь. Не может ни с дядей справиться, ни бояр около себя удержать.

Утром князю доложили, что еще двое тверских бояр отъехали в Москву.

- Сволочи! Крысы! Предатели! - кричал им вослед Всеволод и стучал по темным доскам пола дедовым посохом с золотым набалдашником.

А потом явился епископ Федор и заговорил противным вкрадчивым голосом:

- Наши предки были люди не глупые. Лествичное право не нами придумано, не нам его отменять. Если хочешь стать достойным князем – прояви мудрость. Уступи старшему ради мира на тверской земле. А твое время еще придет. Ты молод, все у тебя впереди.

Священник бубнил монотонно и долго. Всеволод слушал-слушал эту проповедь и не выдержал. Зажал руками уши и закричал:

- Пропади все пропадом! Уеду в Холм, только отстаньте от меня!

Сразу после отъезда Всеволода Василий Михайлович перевез семью из Кашина в Тверь.

Торжествующая Елена вошла хозяйкой в княжеский дворец и стала переделывать все по-своему. Первым делом перекрасила наличники в тот самый цвет, о котором спорила с Анастасией еще в первые годы своего замужества, а саму Анастасию с ее детьми отселила в самые дальние и темные хоромы.

В воскресный день Василий с супругой, опираясь на отцовский посох с золотым набалдашником, не спеша направился в церковь Святого Спаса.

Вдовая княгиня Анастасия раздавала милостыню перед вратами храма. Завидев Василия и Елену, она оторвалась от своего занятия и на всю площадь объявила:

- Самозванец идет. Сам себя Тверским князем назвал, а еще и нос задирает.

- Самозванец! Самозванец! – подхватили юродивые.

- Да как ты смеешь говорить такое! – набросилась на сноху Елена. – В такой день, при всем честном народе! Побойся Бога!

- Правду говорю, - не унималась Анастасия. – У твоего Василия нет ярлыка от хана, а значит, он по всем законам - самозванец.

Анастасия не удержалась и показала язык. Елена ахнула и замахнулась на обидчицу. Зеваки окружили паперть в предвкушении драки двух княгинь.

Но тут с амвона послышался бас дьякона:

- Благослови, владыко.

Начиналась служба. Обе княгини, мгновенно присмирев, перекрестились, поклонились надвратной иконе и чинно бок о бок вошли в храм. Разочарованные зеваки последовали за ними.

Елена всю службу не могла выбросить из головы выходку соперницы, а возвращаясь из церкви, сказала мужу:

- Настасья, конечно, дура, но она права. Ты должен получить ярлык, и чем скорее, тем лучше.

- А то я не знаю, - ответил Василий. – Каждый день об этом думаю. Только ведь путь до Сарая не близок, а сколько проторчишь у хана, неизвестно. За это время многое может случиться. Ведь ярлык до сих пор у Всеволода. А если он в мое отсутствие из своего Холма в Тверь заявится? Многие его законным князем признают.

- Оставайся в Твери, - согласилась Елена. – А в Орду Матвея отправь и серебра побольше. Матвей – боярин ловкий. Он сумеет разъяснить хану наши обстоятельства и привезет тебе ярлык на Тверь.

- Я так и сделаю! – с восхищением глядя на жену воскликнул Василий, отправил боярина в Орду и с нетерпением стал ждать его возвращения.

Анастасия принципиально не разговаривала ни с Василием, ни с его супругой. О сыне Всеволоде старалась вовсе не думать. Она так на него надеялась, ради него простила Семена Московского, а он так ее разочаровал.

В это время из Новгорода вернулся другой ее сын, Михаил. Архиепископ Василий Калика посчитал, что к шестнадцати годам его воспитанник получил достаточное образование и готов к самостоятельной жизни. По завещанию отца Михаил имел в своем владении Микулин и звался князем Микулинским.

Анастасия с обожанием смотрела на возмужавшего Михаила и говорила ему:

- Твой старший брат, Всеволод, оказался слабаком. Теперь вся надежда на тебя, Миша. Ты должен занять Тверской престол и вернуть Тверскому княжеству былое величие. Этого хотел твой отец. Ты должен его волю исполнить.

1350 год. Ольгерд вдовец и жених завидный

Анастасия вместе с дочерью Ульяной отправилась в Москву на крестины внука и задержалась. После стычек с Еленой она не горела желанием возвращаться в Тверь.

Погода в Москве стояла чудесная. Анастасия вместе с дочерьми сидела на резной скамье, вынесенной на крыльцо.

Мария покачивала на руках новорожденного сына Ванюшу. Ее старший сын, трехлетний Данька, бегал по двору, гоняя кур и дворцовых кошек. Анастасия и Ульяна жадно смотрели по сторонам.

- А это что у вас за чужеземцы околачиваются? – спросила мать.

- Литвины. Пленные, - ответила Мария.

- А разве у вас с Литвой война?

- Нет войны, но и мира нет. Их князь Ольгерд задумал хана против нас настроить. Брата своего Кориата за этим в Орду послал. Мой Семен литовское коварство раскусил и пресек. Хан на радостях сказал Семену: «Бери себе этого Кориата и делай с ним что хочешь». Вот литовский князь у нас и оказался вместе со своими слугами. Кориат – это тот, высокий в синем кафтане и шапке с пером.

- И что ж твой Семен хочет с ним делать? Неужто казнить? – ужаснулась Анастасия, разглядывая статного иностранца.

- Зачем казнить. Семен ждет Великого князя Ольгерда для переговоров. Хочет с ним мирный договор подписать и браком скрепить. Женить одного из Гедиминовичей на московской княжне.

- А на тверской нельзя? – оживилась Анастасия. – Ведь твоя старшая сестра до сих пор в девках. А уж скоро третий десяток разменяет.

- Опять ты мама заладила, - недовольно поморщилась до сих пор молчавшая Ульяна.

- А я помню, отец твой, - мечтательно вздохнула Анастасия, - когда-то говорил, что хочет выдать тебя замуж за Гедиминова сына...

И вдова ударилась в пространные воспоминания о погибшем муже и событиях давно минувших дней. Мария и Ульяна с подобающим почтением внимали рассказу матери, давно уже известного им до мельчайших подробностей.

В это время Великий князь Литовский со свитой уже миновал Можайск и подъезжал к Москве.

«Эх, явиться бы сюда с войском, отбить брата силой и в отместку подчистую разорить владения коварного Московского князя! – думал Ольгерд. - Но не сейчас».

Литва ведет непрекращающуюся войну с крестоносцами. Брат Кейстут из последних сил сдерживает натиск тевтонов на западные границы Великого княжества Литовского. Когда немцы снова пошли в наступление, Ольгерд решился прибегнуть к последнему средству. Послал своего брата Кориата за помощью в Орду. И вместо помощи получил новую проблему. Семен Московский неожиданно вмешался и оговорил литвинов перед ханом. Наплел, что Ольгерд хочет разорить русские земли и оставить Орду без дани. Джанибек развесил уши и поверил. В результате брат оказался в руках Московского князя, который, наверняка, за его голову потребует немало.

При мысли о предстоящих переговорах Ольгерд крепче сжал поводья и скверно выругался. Он понимал, что в сложившейся ситуации придется идти на уступки Москве, но на будущее запоминал рельеф местности и расположение укреплений.

Московские бояре встретили литвинов у городских ворот и проводили на княжеский двор. Ольгерд спешился и в ожидании приглашения во дворец разглядывал затейливую резьбу, украшавшую терема Московского князя. Вдруг на боковом крыльце, очевидно, ведущем в княгинину половину, Ольгерд заметил зеленоглазую красотку, судя по русой косе – девицу. «Хороша, чертовка!» - подумал Ольгерд и молодецки разгладил усы. Девица, заметив его внимание, потупила глаза, и убежала в дом, взмахнув на прощанье косой, украшенной алой лентой. Ольгерд присвистнул, глядя ей вслед, но тут его окликнул брат Кориат, и князь моментально забыл о красавице.

Ульяна, смущенная взглядом приезжего князя, чуть не сбила с ног мать, стоявшую на пороге. Наблюдательная Анастасия заметила:

- Ольгерд вдовец и жених завидный.

- Ну что ты, мама! Он же старый! – еще сильнее покраснев, фыркнула Ульяна.

- Во всяком случае, - сказала княгиня-мать, - со зрением у него все в порядке и к девицам интерес не пропал. А то, что на ногу хром, - ерунда. Ноги в этом деле не главное.

Семен Гордый принял Великого князя Литовского с почетом, однако всем своим видом показывал, что нынче диктует условия он. Между Москвой и Литвой был подписан мирный договор, который предполагалось скрепить браком Любарта Гедиминовича с племянницей Семена.

По случаю успешного завершения переговоров и помолвки Любарта закатили пир. Ольгерд, сидя во главе стола рядом с Московским князем, заметил в дальнем конце трапезной давешнюю девицу и спросил:

- Семен Иванович, а что это там за краля чернобровая с зеленой лентой в волосах?

- Так это моя свояченица, тверская княжна Ульяна, - усмехнулся Семен. – А что, понравилась? Ежели посватаешься, я препятствовать не стану.

«А, может, и правда посвататься? – думал Ольгерд, откровенно разглядывая девицу. – Я в свои пятьдесят любого молодого за пояс заткну, а союз с Тверью очень даже может быть полезен для Литвы».

Анастасия, оторвавшись от осетра с хреном, тихонько толкнула дочку локтем в бок:

- Опять литвин на тебя пялится.

- Сама вижу, - буркнула Ульяна, опустив глаза в свою миску. Она так и сидела до конца трапезы, катая ложкой по дну посудины еле надкушенный кусок пареной репы.

Зато потом всю ночь Ульяна не могла заснуть. Все думала и думала о Литовском князе. Какой он интересный и совсем не старый. И вовсе не портит его открытое чело и седина в бороде. И эта трость в руке, и хромота от старых ран, полученных в боях с тевтонами. А уж какой у него взгляд, об этом и говорить нечего. При одном воспоминании об этом взгляде по телу Ульяны разливалась сладостная истома, и становилось так хорошо, что прямо невмоготу.

Утром Ольгерд вместе с Семеном Гордым заявился к Анастасии и просил руки ее дочери Ульяны.

- Для нас честь породниться с Великим князем Литовским, - ответила княгиня-мать, - но я заметила, что ты, Ольгерд Гедиминович, когда вошел, на образа не перекрестился. Так какой же ты веры будешь? Неужто огню поклоняешься?

- Я крещен в православной вере, - ответил Ольгерд. - Перед своим первым браком крестился. Но, если честно, в церковь хожу не часто, и исполнять православные обычаи забываю. Ведь я вырос в семье, где поклонялись Перкунасу. Ради нового брака, если хотите, могу еще раз окреститься. А жить буду, как привык.

- Да ты уж непременно окрестись, - с упреком сказала ему Анастасия, - и благословение на брак от владыки Феогноста получи. Вот тогда и помолвка будет, а сейчас так, разговор. Семен Иванович знает, как мы прошлый раз позора натерпелись. Второй раз не хочу перед людьми краснеть.

- Ну, зачем ты, теща, опять меня попрекаешь? – обиделся Семен. - Я же свое слово сдержал, венчание состоялось, и уж сколько лет мы с Марией в законном браке живем.

- Затем, чтобы ты, зятек, мои опасения понял и помог Ольгерду Гедиминовичу с митрополитом договориться.

- Хорошо, - согласился Московский князь, - мы сейчас же вместе пойдем и все решим.

Распрощавшись с тещей, Семен широкими шагами устремился к митрополиту. Ольгерд, прихрамывая и налегая на трость, едва успевал за ним.

Феогност выслушал князей. Он сразу понял, что Ольгерд далек от истинного православия. Но ссориться с Литовским князем владыка не хотел. Еще не хватало, чтобы тот ради получения благословения поддержал сторонников раздела митрополии. А таких смутьянов в западных русских княжествах хватало всегда.

Митрополит строго посмотрел в глаза литвину и произнес:

- Обещай, сын мой, что рано или поздно станешь христианином, и детей своих будешь воспитывать в истинной вере.

- Что ж не обещать, - пожал плечами Ольгерд. – Может и стану. Может, я и сейчас в душе христианин, только заботы государственные меня от церкви отвлекают. А детей пусть мать воспитывает в своей вере. Моя первая жена так и делала, и мои старшие дети - православные.

Эти слова успокоили митрополита. Он дал свое благословение.

Ульяна и Ольгерд обвенчались и уехали в далекий город Витебск.

Самозваный Тверской князь Василий Михайлович молча мазал блины икрой и жевал с самым угрюмым выражением лица. Очередной день подходил к концу, а Матвей с ярлыком так и не появился. Зато сидящая напротив мужа Елена болтала без умолку.

- Ну, Настасья. Ну, и ушлая баба. Заимела родню и в Литве, и в Москве. Была бы третья дочка – она б ее за хана выдала. Пятой женой бы отдала, лишь бы против нас помог. Она ведь, Вася, спит и видит, как тебя с престола скинуть, а ты, сидишь тут, лопаешь блины, и ничего для защиты своих прав не делаешь.

- А что я, по-твоему, должен делать? – удивился Василий. - У меня ведь дочек-то нет.

- Зато сын неженатый имеется, - Елена выразительно посмотрела на младшего сына, Михаила.

- А что я? Причем здесь я? – чуть не подавился Михаил. – Я что теперь должен на ханской дочке жениться?

- Зачем же на ханской, когда у Семена Московского дочь в невестах, - выдала очередную идею мудрая Елена. – К тому же эта девица Великому князю Литовскому племянницей доводится. Коли женишься на ней, мы сразу двух зайцев убьем. Пусть тогда Настасья локти кусает.

- А что, и правда, - согласился Михаил. – Чем я не зять Великому князю?

Он вытер масляные руки о буйные кудри, встал из-за стола и пошел собираться в Москву.

Семен Гордый благосклонно отнесся к сватовству сына самозваного Тверского князя и дал согласие на его брак со своей единственной дочерью Василисой. Московский князь считал, что поступил мудро. Теперь при любом исходе противоборства в Твери на престоле окажется его близкий родственник.

Свадьбу сыграли с размахом. Елена была довольна. Теперь у нее родня не хуже, чем у Настасьи. Одна беда: Василий все еще не получил ярлык от хана. А Семен Московский, похоже, готов обещать поддержку и вашим и нашим.

Чтобы хоть немного успокоиться, Елена взяла в руки иглу. Но стежки на полотно ложились неровно, красная нить то путалась, то обрывалась. «Ярлык. Получить бы этот чертов ярлык», - думала княгиня, отрывая зубами не к месту образовавшийся узелок.

Снизу хлопнули двери. Послышались шаги и голоса. Елена воткнула иглу в полотно, отложила пяльцы и прислушалась. Она узнала голос Матвея, потом голос мужа.

- Я – законный Тверской князь! – орал Василий, поднимаясь к ней. Он чертыхнулся, оступившись на лестнице, а через миг показался в дверях.

- Вот мой ярлык, полюбуйся! А во дворе ханский посол коней распрягает.

- Ура! Мы победили! – Елена бросилась на шею мужа, глаза ее сияли. – Я теперь – Тверская княгиня, а Настасья со своим сынком – никто!

- Этот Всеволод еще у меня попляшет! – злорадствовал Василий, прижимая к себе жену. – Я ему припомню, как он у меня перед носом саблей махал. Вот только проводим посла, и я тряхну его Холмскую волость.

- Да уж тряхни! – восклицала теперь уже законная Тверская княгиня. - Так тряхни, чтоб пух и перья полетели!

1353 год. А кто нарушит эту грамоту, пусть судит его Бог

Василий Тверской и Всеволод Холмский продолжали вредить друг другу, но эти семейные распри оказались мелочью по сравнению с большой бедой, которая обрушилась на Русь. У беды было страшное имя - Чума. Теперь она решала, кому жить, а кому умирать, кому сидеть на троне, а кому лежать в сырой земле.

Чума бесцеремонно вошла во дворец Московского князя. Два маленьких сына Семена и Марии умерли один за другим. Семен в ужасе вспомнил подзабытое проклятье, а вскоре понял, что болен сам и дни его сочтены.

Оставалась одна, последняя, надежда. Проклятье не коснулось сестры Федора. Мария была здорова и к тому же беременна. Вот только кто родится, сын или дочь, Семену уже не узнать.

Приготовившись к смерти, Семен постригся в монахи и стал составлять завещание. Все его мысли были о жене и о возможном будущем сыне. Как защитить их? Как передать им свою землю и свой престол? Если бы можно было сделать наследницей Марию… Но она всего лишь женщина. Семен долго искал нужную формулировку. Написал, что завещает все жене, чтобы передать через нее сыну. Потом подумал и рискнул оставить свой удел лично Марии. Отписал ей Коломну и Можайск, еще села, треть московских доходов, золото и скот. Так не было принято, но, может, сработает.

Семен живо представил, как его брат Иван, за смазливую внешность прозванный Красным, рассмеется и легко оспорит такое завещание. Семен и сам бы так сделал на его месте. Но умирающий надеялся, что все получится, что сын родится и его воля исполнится.

Слабеющей рукой Семен выводил пером: «А кто нарушит эту грамоту, пусть судит его Бог в этом веке и в будущем».

Вот так. Если совести у брата нет, может Бога он испугается.

Семен отбросил перо и, тяжело дыша, откинулся на подушки. Перевел дух и достал из заветного ларца позолоченную печать, на которой было гордо выбито «печать Князя Великого Симеонова всея Руси».

Приложив к завещанию позолоченную печать, он последний раз перечитал написанное на бумаге и с чувством исполненного долга отошел в мир иной. На этом свете он сделал все, что мог. Семену Ивановичу было всего тридцать пять лет.

Похоронив мужа, Мария почувствовала первые схватки. Сейчас решится ее судьба. Если будет мальчик – она станет опекуншей князя и фактической правительницей на Москве, если девочка – удалится в безвестность.

Иван Красный с не меньшим беспокойством ждал разрешения невестки от бремени.

Родилась девочка.

Иван Красный торжествовал. Он получил Московский престол и был уверен, что скоро получит Великокняжеский.

Мария, окруженная мамками и няньками лежала на широкой постели, безвольно раскинув руки, и глядела в потолок невидящими глазами. Она не оправдала надежд покойного мужа, и теперь ее жизнь утратила всякий смысл. Словно из другого мира доносились до нее восклицания матери.

- Князь Иван тебя просто ограбил! Отобрал все, мужем твоим завещанное!

- Мне все равно, - простонала Мария. – Оставь меня, матушка. Уезжай. Не хочу ничего, кроме как уединиться в монастырской келье.

- А мне не все равно, когда творится несправедливость! – заявила Анастасия и решительно направилась к новому Московскому князю.

Не обращая внимания на пытавшихся остановить ее слуг, Анастасия ворвалась в покои, где Иван Красный диктовал писцу какое-то послание.

При виде разъяренной княгини Иван отослал писца и грубо спросил:

- Чего тебе надо?

- Справедливости! – ответила Анастасия. – Семен Иванович, Царство ему Небесное, все своей жене завещал, а ты отобрать посмел. Или Бога не боишься, или креста на тебе нет?

- У Семена живых сыновей не осталось, и я, как его младший брат, по праву занял престол.

- Сам знаешь, что речь не о престоле. Коломну и Можайск покойный безо всяких условий своей княгине отписал.

- Мария согласилась уступить мне свое имущество.

- Мария убита горем, она не в себе, она больна…

- Мой брат тоже не был здоров перед смертью. Иначе он бы свои владения не завещал какой-то бабе.

- Да как ты смеешь?! – взвизгнула Анастасия.

- А ты не в свои дела не лезь и ступай себе с Богом. Стража!

Московские стражники аккуратно, но крепко взяли скандальную посетительницу под белы руки и потащили прочь из дворца.

- Мой зять – Великий князь Литовский! Он тебе еще покажет! – только и успела выкрикнуть напоследок Анастасия.

Оскорбленная княгиня покинула негостеприимную Москву и тряслась в колымаге, направляясь в Микулин, куда была вынуждена перебраться, после того, как Василий получил ярлык на Тверь.

Всю дорогу Анастасия не могла успокоиться. Она то проливала слезы от жалости к дочери, то клокотала от гнева на Ивана Красного, то досадовала на сына своего Всеволода за то, что тот по глупости уступил Тверской престол и не может пойти на Москву, чтобы защитить сестру от мошенника.

Колымага въехала на княжеский двор и остановилась.

- Как съездила матушка? Как сестрица? – спросил Михаил, помогая матери выбраться из повозки.

«Вот на кого теперь моя надежда», - подумала Анастасия, с умилением глядя на девятнадцатилетнего князя Микулинского.

Невысокий, но крепкий. С гордой осанкой и ясным взором. По таким девушки с ума сходят.

- Отправляйся в Нижний Новгород к Константину Суздальскому, - приказала сыну Анастасия. - Он спорил с Семеном Гордым, и наверняка будет спорить с этим красавчиком Иваном. Объяви Константину Васильевичу, что мы готовы его поддержать. А коли есть у него дочь - посватайся.

Константин Суздальский чрезвычайно обрадовался приезду неожиданного союзника.

- Разумеется, я буду спорить за Великий престол! – говорил он Михаилу за уставленным яствами столом. – Я имею гораздо больше прав на Владимир. К тому же новгородцы за меня. И ты вот приехал. А что, ваш князь, Василий Тверской? Он-то согласен меня поддержать?

- Про Василия не знаю, - ответил Михаил. – А на меня ты можешь рассчитывать. Особенно после того, как я женюсь на твоей дочери.

Улыбка пропала с лица Константина.

- Не по себе сук рубишь, - прорычал он сердито. – Я скоро Великим князем стану, а ты всего лишь удел имеешь. Какой-то Микулин, о котором я и не слыхал никогда. Не такой жених моей Авдотьюшке нужен.

- А раз так, - Михаил вскочил и направился к выходу. - Прощай, Константин Васильевич! Я назло тебе за Ивана Московского буду!

- Ну и катись к своему Ивану! – рявкнул князь Суздальский и уже хотел запустить в наглеца бараньей ногой, как вдруг схватился за сердце и застонал.

Вокруг пятидесятипятилетнего князя засуетились слуги. Положили на лавку, расстегнули ворот, обтерли холодной водой. Михаил застыл в дверях, не зная, что лучше: остаться или уйти. Вдруг он услышал откуда-то сверху пронзительный девичий возглас: «Батюшка!» и спустя мгновенье увидел юную княжну.

- Что случилось? Кто тебя обидел? – наклонилась она к отцу.

Константин ей что-то ответил и показал рукой на Михаила. Девица глянула на гостя, и Михаил понял, что пропал. Без этой девушки он отсюда не уедет.

Михаил смирил свою гордость, повинился перед Константином Васильевичем, получил прощение и задержался в Суздале.

В один из первых осенних дней Михаил вышел в сад, где княжна Евдокия обычно гуляла перед обедом. Дождавшись, когда девица осталась одна, он выглянул из-за скрывавших его кустов, сорвал с высокой ветки спелое яблоко и протянул княжне. Евдокия благосклонно взяла фрукт и улыбнулась. Осмелевший Михаил завел с княжной беседу, на ходу вспоминая уроки красноречия, полученные им от архиепископа Василия Калики.

Евдокия затаив дыхание слушала речи Михаила и время от времени сама решалась сказать несколько слов. То и дело встречаясь взглядом с молодым князем, она тут же скромно опускала глаза, но щеки ее пылали, а сердце стучало все сильней.

Когда же Михаил прямо спросил, согласна ли она стать его супругой, княжна ответила:

- Как батюшка скажет, - и стремглав убежала в терем.

Вечером того же дня Михаил снова посватался и снова получил отказ. Но тут уж Евдокия заявила отцу: «Или за князя Микулинского, или в монастырь». Константин Васильевич был вынужден сдаться и благословил молодых. Михаил вернулся в Микулин вместе с супругой.

Княгиня Анастасия была довольна и строила далеко идущие планы, но Константин Суздальский Великим князем не стал.

Хан Джанибек дал ярлык Ивану Московскому. От огорчения Константин Васильевич занемог и вскоре скончался. Перед смертью он завещал своему сыну Дмитрию продолжить борьбу за Великий престол.

1357-58 годы. Дядя Вася совсем озверел

- Дядя Вася совсем озверел, - говорил Всеволод Холмский, уплетая за обе щеки тельное с грибами.

Он заехал в Микулин к родне на обед и вот уже битый час рассказывал о беспределе, творимом Тверским князем в Холмской волости. Мать, брат и невестка вместе с ним охали и возмущались.

- Василий обобрал моих бояр до нитки, - жаловался Всеволод. - Бояре ко мне за защитой бегут, а я уж и не знаю, куда податься. Ведь Семена Ивановича больше нет, а с новым Московским князем Иваном ты, мать, поругаться успела.

- А как с ним не ругаться, – вскинулась Анастасия, - ежели он вор и мошенник?

- Это, конечно, так, - согласился Всеволод, - но мне что теперь делать?

- Драться! - воскликнул Михаил. - Я подниму микулинских, ты – холмских, вместе пойдем на Тверь и скинем дядю Васю к чертовой матери.

- Я те подниму! – замахнулась на сына ложкой Анастасия.

- Тебе, матушка, не угодишь, - обиженно произнес Всеволод. - Когда я, не желая драки, уступил престол Василию – ты была недовольна, когда мы с ним драться хотим – ты опять сердишься.

- Укоротить Василия необходимо, - пояснила княгиня-мать, - но без кровопролития.

- Это как же? – удивился Михаил, а его молодая жена неожиданно предложила:

- Можно епископу пожаловаться. Сказать, что Тверской князь ведет себя не по-христиански.

- Наш епископ Федор с Василием заодно, - отмахнулась княгиня-мать. – Если только к митрополиту…

- Так Феогност же помер, - напомнил Всеволод.

- И хорошо, - подхватила Анастасия. – Не то хорошо, что Феогност помер, Царство ему Небесное, а то, что новый митрополит рассудит беспристрастно. Я слыхала, Алексий сейчас во Владимире. Собирайся, Всеволод, и поезжай к нему.

Всеволод отправился во Владимир. Отстоял обедню в храме Успения Пресвятой Богородицы. Затесался среди желающих получить благословение у митрополита Алексия. Терпеливо дождался своей очереди.

Алексий заученно осенил князя крестным знамением. Всеволод поднял голову и выпалил скороговоркой:

- Благослови меня, владыка, и защити от Тверского князя Василия Михайловича! Я стерпел, когда он отобрал у меня Тверской престол. Но теперь он из мести грабит мою Холмскую волость, притесняет моих бояр и слуг. Они-то в чем провинились? Не по-христиански ведет себя Василий Михайлович, и одна моя надежда на то, что ты словом Божьим сможешь его уразумить.

Из сбивчивой и эмоциональной речи Всеволода Алексий не очень понял, кто такой этот молодой человек и что там у него с Тверским князем. А за спиной просителя волновалась длинная очередь желающих получить благословение.

Владыка, не желая задерживать других, ответил:

- Разберемся. Заходи, сын мой, на будущей неделе, – и обратился к следующему прихожанину.

Когда через неделю в назначенное время Всеволод пришел на прием к митрополиту, перед владыкой уже сидели Василий Тверской и епископ Федор. По их торжествующим лицам молодой князь понял, что его дело дрянь, но отступать было поздно.

- Я, как и обещал, выслушал обе стороны и во всем разобрался, - торжественно объявил Алексий, а потом посмотрел Всеволоду в глаза и вкрадчиво, совсем как давеча епископ Федор, произнес:

- «Старшему не укоряй, но чти, как отца своего». Так говорил апостол Павел, и ты, сын мой, следуй этому завету. А если будут впредь меж тобой и Тверским князем разногласия – обращайся к епископу Федору. Он человек мудрый и вас рассудит.

Во время этой речи епископ Федор согласно кивал, Василий ухмылялся, Всеволод ругал себя за то, что послушал мать и обратился к митрополиту.

- А теперь, - добавил Алексий уже другим, твердым и властным тоном, - ступайте все с Богом и больше меня по пустякам не тревожьте.

- Благодарю, владыка, - пробормотал Всеволод и первым покинул палату.

Во дворе Василий догнал племянника, развернул за плечи и злорадно ухмыльнулся в лицо.

- Ну что, нажаловался, щенок? Заруби себе на носу: я - Тверской князь и над тобой господин. Что хочу, то и делаю в своем княжестве. А будешь еще жаловаться – пожалеешь.

- Ах, ты так! – Всеволод вырывался из дядиных рук, отскочил в сторону и проорал:

- Все наши договоренности отменяются! Я поеду в Орду, получу ярлык обратно и тогда ты сам пожалеешь, что на свет родился.

В ответ Василий так захохотал, что епископ Федор, глядя на него, несколько раз испуганно перекрестился.

Оба, и дядя, и племянник, стремясь опередить друг друга, рванули в Сарай.

Как только Всеволод доехал до Переславля, его остановили москвичи. Сказали, что через московские земли не пустят. Объяснили, что таков приказ князя Ивана Ивановича.

Всеволод понял, что Василий успел сговориться с Московским князем, но от своей затеи не отказался. Поехал кружным путем через Литву и добился аудиенции хана Бердибека.

Рядом с ханом Всеволод сразу заметил Василия. Дядя довольно улыбался в усы.

Сердце князя Холмского упало в пятки, слова комом застряли в горле. Хан поднял руку, указывая на Всеволода, но обратился к Василию:

- Я дал тебе, Василий, ярлык на Тверь. Бери и его. Делай с ним, что хочешь.

Всеволод проснулся, попытался пошевелить затекшими руками и ногами, но не тут-то было. Связали на совесть. Хотя, конечно, какая может быть совесть у дяди Василия? Бока болели от долгой тряски в телеге. Могли бы и побольше соломы насыпать, жадины. Всеволод сел и огляделся. Сдул прилипшую к усам соломинку, узнал окрестности. Едущие впереди всадники во главе с князем Василием уже вброд переходили Шошу, а там и до Холма недалеко.

Оказавшись во владениях ненавистного племянника, Василий словно с цепи сорвался. По его приказу кашинцы взламывали амбары, забирали у крестьян телеги и лошадей, грузили на них мешки с зерном и пристраивали к своему обозу. Холмские крестьяне плакали и причитали, самые шустрые пытались сопротивляться, за что были биты и умывались кровью. Всеволод, мучаясь от беспомощности, всем телом извивался на соломе и в отчаянии грыз кляп во рту. Василий радостно потирал руки и приговаривал: «Был тут Холм – будет плоское место!»

Перепуганные холмские бояре отправились за помощью в Микулин.

- Баю-баюшки-баю, - напевала Анастасия, покачивая колыбель новорожденного внука Ванюши, первенца Михаила и Евдокии. Она слышала шум во дворе, но выходить не стала, наоборот, прикрыла волоковое окно, чтобы горлопаны не разбудили младенца.

Ванюша, убаюканный монотонным пением бабушки, только-только стал засыпать, когда вошел Михаил.

- Беда, матушка, - сказал он тихо, чтобы не разбудить сына. - Хан осерчал на Всеволода…

Сердце Анастасии ухнуло и остановилось.

- И его, как Феденьку… - чуть слышно простонала она.

- Да жив он, жив! – поспешил успокоить мать Михаил. – В плену у Василия. Василий заявился в Холм, разграбил волость, а боярам показал связанного Всеволода. Хвастался, что хан князя Холмского ему в полную власть отдал. А потом потребовал дани вдвое больше прежнего. Я боярам велел не платить, а сам подниму дружину. Посмотрим еще, кто кого!

- Погоди, - сказала сыну Анастасия. - Пусть бояре платят, раз допустили, что их князь под замком оказался. А ты вели колымагу закладывать. Я еду в Тверь.

На небе проступили первые звезды, когда Анастасия добралась до Твери. Старый привратник, служивший еще Александру, сделал вид, что не узнал княгиню и преградил ей путь. Анастасия оттолкнула старика и быстрым шагом пошла в покои своего деверя. Привратник со свечой в руке едва успевал за ней.

Василий, развалившись на лавке, с наслаждением допивал из жбана медовуху и уже собирался подняться в опочивальню к своей жене, когда разъяренная Анастасия ворвалась в палату.

- Ты что, Василий?! Совсем с ума спятил? Освободи моего сына! Немедленно! Он уступил тебе престол, что ты еще от него хочешь?

От неожиданности Василий поперхнулся. Прочистив горло, он гневно взглянул на невестку.

- Что я хочу, мы со Всеволодом как-нибудь без тебя обсудим. Или за него маменька все решает?

- Да как ты смеешь! – княгиня занесла руку над плешивой головой Василия. Князь испуганно пригнулся. Привратник, не решаясь вмешаться, застыл в дверях.

Так и не дотронувшись до макушки своего деверя, Анастасия отряхнула руки и глухо спросила:

- Могу я хотя бы увидеть сына?

- Запросто, - с явным облегчением ответил Василий и велел привратнику провести княгиню к своему узнику.

Старый привратник провел Анастасию к тому самому терему, где совсем недавно она жила со своими детьми.

В темных сенях клевал носом стражник с бердышом[1]. Он охранял дверью в кладовую, где когда-то хранились княгинины шубы и покрывала, а теперь томился князь Холмский.

Услышав лязг тяжелого засова, Всеволод вскочил, бросился к двери, а увидев мать, побледнел и отступил.

- Прости, матушка. Так скверно все вышло. Видно, невзлюбил меня Бог.

- Ты как? Цел? Здоров? Тебя кормят? – спрашивала Анастасия, обнимая сына. – Я тебе пирогов принесла, и гуся, и меда… Да как же тебя так угораздило?

Мать и сын сели рядом на дубовый сундук. Привратник смилостивился – оставил пленнику зажженную свечу и удалился, велев стражнику караулить за дверью и закрыть дверь на засов после ухода княгини.

- Все против меня, - рассказывал матери Всеволод. – Иван Московский с Василием сговорился, а в Сарае новый хан Бердибек. Жуткий человек. Говорят, двенадцать своих родичей укокошил. Всех, кто мог претендовать на престол. Так что наш дядя Вася по сравнению с ним – добрейшей души человек.

Всеволод нервно хохотнул и замолчал. Анастасия ласково провела рукой по его спутанным волосам, а потом подвинулась поближе и, косясь на неплотно прикрытую дверь, зашептала сыну на ухо:

– Ни в чем с Василием не соглашайся и не уступай. Беги в Литву к своей сестре Ульяне. А как бежать, я тебя сейчас научу.

- Когда твоя очередь князя Холмского охранять? - спросил боярин Юрий Лозынич своего сына Гаврилу.

- Завтра заступаю, - ответил Гаврила. – А что?

- Ты, как станешь на дежурство, отведи Всеволода Александровича из каморки, где его держат, в княгинину светелку с балконом. Оставь его там, а сам на свой пост возвращайся и никому о том, что сделал, не говори.

- Да как же можно!? – поразился молодой боярин. – У меня приказ князя Василия Михайловича!

- А у меня просьба княгини Анастасии, - твердо ответил ему отец. – Я вслед за супругом покойным ее, князем Александром Михайловичем, в Тверь из Литвы приехал. Провожая Александра на гибель, служить княгине и сыновьям его обещал. А потому наш с тобой долг – помочь Всеволоду Александровичу.

Раздираемый противоречивыми чувствами Гаврила не осмелился ослушаться отца. Провел князя Холмского в светелку, а сам спустился вниз и стал караулить опустевший чулан.

Как только стемнело, Всеволод вышел на балкон.

Княжеский двор и охрана были по другую сторону, а здесь лишь темнота и тишина. Внизу под балконом проходил глухой забор, а за ним - невидимая в темноте дорога.

Всеволод прислушивался к звукам ночи и вскоре явственно различил скрип колес. Он взялся правой рукой за балясину. Его тело напряглось, как тетива, сердце бешено стучало, во рту пересохло.

Воз, груженный сеном, остановился за забором напротив балкона. Возница спрыгнул на землю, поднял лицо вверх и махнул рукой. Даже в неверном свете ущербной луны князь без труда узнал своего боярина.

Помянув Господа, Всеволод вскочил на перила. Оттолкнулся, неуклюже взмахнул обеими руками, перелетел через забор и рухнул вниз. Воз заскрипел и зашатался под тяжестью его тела. К счастью, сено смягчило удар, руки и ноги остались целы. Боярин заботливо накрыл своего князя рогожей, забрался на передок и направил коня к городским воротам.

Сонная стража, не присматриваясь, выпустила воз из города. Всеволод скинул с себя рогожу, радостно рассмеялся, а потом, обернувшись назад, растопырил пальцы и показал дяде Васе залихватский «нос».

За посадом, на опушке леса беглеца ждали воины его дружины. Любимый конь нетерпеливо перебирал копытами в ожидании седока. Всеволод, потирая ушибленные места, выбрался из телеги, сел на коня верхом и повел свою дружину в Литву.

Они долго ехали на запад вдоль русла Двины[2], пока не увидели на высоком берегу каменную крепость, с зубчатыми стенами и башнями. Это и был город Витебск, где теперь жила сестра Ульяна со своим могущественным супругом.

По деревянному настилу всадники поднялись к городским воротам. Проехали под арочным сводом сквозь массивную квадратную башню и увидели впереди на холме замок, окруженный еще одной каменной стеной.

- Нам туда, - сказал Всеволод, поражаясь размаху и величию жилища Ольгерда.

Вблизи четырехэтажная замковая башня производила еще более грозное впечатление. Впрочем, к устрашающей каменной громаде были пристроены вполне привычные бревенчатые хоромы с теремами, на крыльце которых стояла Ульяна, вышедшая встретить брата.

Как только Всеволод спешился, сестра повисла у него на шее и стала расспрашивать о дороге, матери, сестре и братьях. Потащила во внутренние покои, на ходу отдавая распоряжения слугам по поводу приезда гостей.

Всеволод заметил, что сестра немного располнела, но в тоже время расцвела и похорошела. В ее глазах появился какой-то магический блеск, а в движениях и голосе – спокойная уверенность в себе.

Ульяна с гордостью показала брату своих детей, которых было уже то ли шестеро, то ли семеро. Они непрерывно бегали, прыгали и ползали вокруг незнакомого дяди, так что точное их количество Всеволод сосчитать не сумел.

- А где сам Ольгерд? – спросил Всеволод, уворачиваясь от шустрых племянников.

- На охоте, вечером явится, - ответила Ульяна. – Как тебе Витебск?

- Я потрясен! В такой твердыне никакой враг не страшен.

- Это точно, - улыбнулась Ульяна. – А ведь когда я впервые приехала в Витебск, стены здесь были из дерева, как в Твери. А потом случился большой пожар.

- И тогда Ольгерд решил все отстроить из камня?

- Решить-то решил, но заниматься строительством ему недосуг. Он все время на войне пропадает. То Брянск и Чернигов к нашим владениям присоединял, то Ржеву. Да еще постоянные стычки с тевтонами... Короче, пришлось строительством заниматься мне.

- Тебе? - поразился Всеволод. – Неужели ты сама построила крепость?

- Строят зодчие и каменщики, - рассмеялась Ульяна. – А указания давать – дело нехитрое.

- Прогоню дядю Васю из Твери, так же отстроюсь, - заявил Всеволод с восхищением глядя на сестру.

- А ты видел церковь Святого Духа? - не унималась Ульяна. – Ты должен был ее заметить при въезде в город, у ручья. Я велела заложить этот храм, а при нем хочу основать православный девичий монастырь. Впрочем, я тебя утомила. Иди, перекуси с дороги и отдохни, пока мой муж не явился.

Всеволод лежал на лавке в отведенных ему покоях и с тоской смотрел в потолок.

После разговора с сестрой он еще острее почувствовал себя неудачником. Ей, женщине, так много удалось сделать и еще родить то ли шесть, то ли семь детей. А он сам, княжеский сын и наследник, к своим тридцати годам ничего не добился. То торчал в Орде, то воевал с дядей, то жаловался, то сидел в плену. Даже свой несчастный Холм и тот потерял.

Всеволод проснулся от шума. Ольгерд вернулся, крепость ожила. Пока в просторной трапезной накрывали столы и жарили на вертеле добытого на охоте зубра, Ульяна представила своего брата Великому князю Литовскому.

- Я слышал, у тебя неприятности, - сказал своему шурину Ольгерд.

- Да, и немалые, - подтвердил Всеволод и в красках расписал свои злоключения.

- В таком случае, - предложил Литовский князь, - оставайся у меня на службе. Скажу по секрету, планы у меня большие. Хочу татар с Подолья[3] прогнать. И ты, и воины твои мне лишними не будут.

- Благодарю, - ответил Всеволод, - но я хочу вернуться в свой удел. Мне бы только Василия Тверского заставить со мной считаться.

За столом, накрытым для вечерней трапезы, Всеволода посадили на почетное место рядом с хозяином. По другую руку от Великого князя Литовского сидел еще один гость, в клобуке и мантии. Ольгерд представил его как Романа, митрополита Литовского и Волынского.

Услышав, что перед ним князь Холмский, Роман оживился.

- Ты из каких Холмских? Уж не сын ли Александра Тверского? Да? В таком случае мы земляки. Мой отец твоему отцу служил.

- Да что ты говоришь! – радостно воскликнул Всеволод, предложил выпить за встречу земляков, а потом осторожно поинтересовался:

- Прошу прощения, владыка, но я не понял твое звание. Мне всегда казалось, что у нас один митрополит – Киевский и всея Руси. И зовут его Алексий.

При упоминании этого имени Ольгерд поморщился и вмешался в разговор:

- Этот Алексий только называется «Всея Руси», а на самом деле у Московского князя на службе. На интересы православных Литвы ему плевать. Я так Константинопольскому патриарху и написал. Просил заменить Алексия. Рекомендовал Романа. Он человек достойный. Сам из Твери, но и Литву хорошо знает.

- И что же патриарх? – поинтересовался Всеволод.

- Патриарх принял соломоново решение, - ответил Роман, - Митрополию разделил. Мне досталась Литва и Малая Русь, но без Киева, а ему, Алексию, - Киев и земли Великой Руси.

- А в Твери у нас, значит, так и остался Алексий… - разочаровано протянул Всеволод и, в очередной раз приложившись к кубку, почти лег на стол, подперев голову кулаком.

Ольгерд осуждающе посмотрел на опьяневшего шурина. Сам он избегал пить хмельные напитки, потягивал какой-то травяной отвар и всегда говорил, что правитель должен иметь трезвую голову. «Хорошо рассуждать, - думал глядя на него Всеволод, - когда ты Великий князь Литовский, а был бы ты Холмским князем в изгнании, тогда б по-другому запел».

Всеволод потянулся за закуской и спросил Романа:

- И что теперь, вы разделились и все спокойно?

- Да где там, - вздохнул Роман, – Я ведь сюда потому и приехал. Алексий заявился с пастырским визитом в Киев. Я не возражаю, Киев его. Так он, сидя там, окрестных князей на свою сторону против меня склоняет. И ведь вот что больше всего обидно. Когда он был единственным митрополитом, его в этих краях видом не видали, слыхом не слыхали, а теперь явился - не запылился и соловьем заливается.

- У Московского князя в этих землях свой интерес, - вставил свое слово Ольгерд, отламывая увесистый кусок от румяного пирога.

Роман согласно кивнул и закончил словами:

- Алексий нарушает волю патриарха. Я хочу этому помешать. Потому и обратился за помощью к Великому князю Литовскому.

- Правильно обратился, - кивнул Ольгерд, дожевал пирог и повернулся к Всеволоду:

- Ну а ты, шурин, как считаешь? Вправе мы наказать Алексия?

Холмский князь вскочил с неожиданной горячностью:

- Еще спрашиваете! Я на этого Алексия, чтоб вы знали, больше вас обижен. Приехал к нему с жалобой. Надеялся, что поможет. Руку целовал, распинался, так, мол, и так. А он меня почти не слушал и наплевать ему на то, что грабят моих людей. Обещал разобраться, а получилось только хуже. Вы уж постарайтесь, накажите его, как следует!

Свою пламенную речь Всеволод сопровождал размашистыми жестами. Кубок, задетый его рукой, грохнулся об пол, оставив на скатерти винное пятно. Ольгерд едва сдерживался от смеха. Ульяна шепнула виночерпию: «Князю Холмскому больше не наливай».

Всеволод сел и затих. Ольгерд больше не улыбался. Строгим голосом он отдал приказ воеводе:

- Митрополита Алексия – схватить, имущество – отобрать! Пусть посидит под стражей и подумает, кому он служит: Господу Богу или Московскому князю.

[1] Бердыш – длиннодревковый боевой топор с лунообразным лезвием.

[2] Двина – р. Западная Двина

[3] Подолье – историко-географическая область Украины

1359 год. Куда ни кинь – всюду клин

Василий Тверской уже не первый час сидел, подперев тяжелую от мыслей голову сразу двумя кулаками. Да как не задуматься, когда такие дела творятся.

Московский князь Иван Красный неожиданно скончался. Его младший брат, Андрей, умер еще раньше. Взрослых князей в Московском княжестве вообще не осталось.

Московским князем провозглашен девятилетний сын Ивана, Дмитрий, а Великий Владимирский престол пока свободен. И если учесть, что он, Василий Тверской, сейчас старший из сыновей Великих князей, то поневоле задумаешься.

Елена тихонько подошла к мужу, села рядом и мечтательно проговорила:

- Самое время тебе, Вася, стать Великим князем Владимирским.

Василий вздрогнул. Похоже, супруга и впрямь умела читать его мысли.

- Смотри, как все удачно складывается, - продолжала Елена, ласково проводя указательным пальцем по голове и плечам мужа. - Московский князь – малолетка, а митрополит пропал неизвестно куда. Никто не сможет тебе помешать получить ярлык на Владимир.

- Заманчиво, - согласился Василий и больше ничего не добавил. Он думал о том, что к своим пятидесяти пяти годам растратил все силы на борьбу с племянником. Что страшно умереть в чужом краю, как брат Константин. Что ни отцу, ни старшим братьям Великое княжение счастья не прибавило.

-Эх, Вася, Вася… - махнула на мужа рукой Елена и ушла к себе, а Василий так и остался сидеть, подперев голову сразу двумя кулаками.

В результате о своих правах на Великое княжение заявил только один человек, Дмитрий Константинович Суздальский. Он и получил ярлык.

Когда эта новость достигла Твери, княгиня так взглянула на супруга, что тот чуть не подавился.

- Прости, родная, - повинился Василий, - не судьба мне стать Великим князем. Был бы помоложе, а нынче…

- Настасья, небось, радуется, - заметила Елена. - Мишка-то ее женатым на сестре Великого князя оказался.

- Зато мы с тобой в Твери княжим, - утешил жену Василий. - А где ее Всеволод? Нет его! То-то же.

Всеволод уже второй год жил в Витебске. После единственной неудачной попытки прорваться с литвинами в Холм он большей частью сидел в четырех стенах и предавался меланхолии.

В воскресные день беглый князь отправился в храм Святого Духа и вдруг увидел у церковной ограды владыку Романа, слезающего с коня.

- Благослови, владыка! – радостно воскликнул Всеволод. - Как дела? Как здоровье? Надолго к нам?

- Слава Богу, дела идут неплохо, - с улыбкой отвечал Роман. – Алексий все еще в Киеве под замком, а я, пользуясь этим обстоятельством, объезжаю митрополию.

- Так ты и в Тверь теперь приехать можешь?

- Могу, отчего же нет. Да я, пожалуй, так и сделаю. Давно пора могилы родителей навестить, а заодно с Тверским князем и епископом познакомиться.

- Так поезжай, владыка! Вразуми князя Василия Михайловича! Заставь его вернуть мне мою вотчину! Заставь моих бояр не обижать!

- Заставить я никого не могу, - ответил митрополит, - а вот поступать по-христиански посоветую. Предлагаю вместе поехать в Тверь. Там я помирю тебя с твоим дядей.

Роман со свитой и Всеволод с дружиной проделали неблизкий путь по замерзшей Двине, перешли на лед Волги, миновали литовскую Ржеву и ступили на Тверскую землю.

«Боже мой, - думал Всеволод, узнавая родные места, - когда-то я мечтал о Великом княжении, потом о Тверском престоле, а теперь считаю за счастье вернуться в свой Холм. Как же так? Неужели я такое ничтожество? Или это мне наказание за то, что желал смерти дяде Константину? Но я ведь тысячу раз покаялся! Или тому, кто на Небесах, все еще мало?»

Ответа на свои вопросы князь Холмский не знал. Хотел спросить у Романа, все же митрополит, но никак не решался. А когда открыл было рот, то уже и Городок[1] проехали. До Твери оставалось каких-нибудь шестьдесят верст, и мысли Всеволода переключились на предстоящую встречу с дядей Василием.

Высланный вперед гонец объявил Тверскому епископу Федору о скором визите в его епархию митрополита Литовского и Волынского.

Федор в ужасе схватился за голову.

- Принесла нелегкая, Господи, помилуй! Что же мне теперь делать?

Епископ извелся, не зная, как принять Романа и при этом избежать неприятностей. Окажешь ему почести, и Алексий после возвращения разгневается. А если не окажешь, а Алексий не вернется? Тогда Роман станет митрополитом Всея Руси и в свою очередь разгневается. Вот ведь задача, куда ни кинь – всюду клин.

Вконец измученный Федор решил сказаться больным и во встрече митрополита не участвовать. Тем более что он был уже не молод, а от охватившей его паники, и правда, почувствовал себя нехорошо.

- Федор брешет, что болен, и Романа встречать не собирается, - сообщил Василий Тверской своей княгине. – А мы, Аленушка, как поступим?

Елена нахмурилась, соображая.

- За Романом стоит Ольгерд со всеми литовскими войсками, а Алексий нынче сам за себя. Да и где тот Алексий?

Отбросив сомнения, княгиня велела мужу:

- Прими владыку Романа с почестями и сделай щедрое пожертвование. Авось, нам зачтется.

Тверской князь встретил митрополита Литовского и Волынского хлебом, солью и звоном колоколов. С супругой и при полном параде он торжественно вышел навстречу высокому гостю. Но когда Василий разглядел за спиной владыки ухмыляющегося Всеволода, он отшатнулся и чуть не выронил посох с золотым набалдашником.

- Возьми себя в руки, - шепнула ему Елена, – и помирись с племянником, раз этот подлец себе таких покровителей приобрел.

В присутствии митрополита Романа Василий торжественно обещал вернуть сыновьям Александра захваченные земли и впредь их уделы не трогать. В свою очередь Всеволод поклялся не оспаривать у старшего родственника Тверской престол. Дядя с племянником целовали крест и, сделав над собой усилие, заключили друг друга в объятья.

Роман, довольный тем, как все уладил, после недолгого пребывания в Твери отбыл в Литву.

Всеволод вернулся в свой Холм и вскоре женился на дочери рязанского князя.

Епископ Федор, сославшись на слабое здоровье, отказался от кафедры и ушел на покой.

Митрополит Алексий бежал из киевского заточения.

Владыка прибыл в Москву, огляделся и понял, что за время его отсутствия положение Московского княжества резко пошатнулось. Мириться с этим Алексий не собирался. Он начал действовать.

[1] Городок – ныне г. Старица Тверской области

1360-62 годы. Не того племянника ты опасаешься

Митрополит Алексий поставил перед собой цель - вернуть Великое княжение в Москву. Он был уверен, что эта цель благая и для ее достижения все средства хороши.

Великого князя Дмитрия Константиновича владыка как будто и не замечал. Зато малолетнего Дмитрия Московского взял под свою опеку и стал таким образом фактическим правителем Московского государства.

Желая получить ярлык на Великий престол для своего подопечного, Алексий отправил в Орду доверенных бояр и воз серебра. Он рассчитывал не только на богатые подношения, но и на свой авторитет в Орде. Не зря же он в свое время лечил отца хана Бердибека, а его бабушке Тайдуле вернул зрение.

Московские бояре приехали в Сарай и растерялись. Никакого Бердибека там больше не было, а творилось черт знает что.

Как ни старался Бердибек себя обезопасить, как не убивал своих родственников, это его не спасло. Нашелся уцелевший родич, который, не моргнув глазом, прикончил самого Бердибека и занял его место. Этот пример оказался заразительным, и теперь один хан свергал другого с невиданной быстротой.

- Однако, - подумали москвичи, - началась великая замятня.

Но из Орды московские бояре не уехали. Потолкавшись среди ордынцев, смекнули, что фактически всем заправляет беклярбек и темник по имени Мамай. К нему и обратились.

Мамай не хуже настоящих ханов умел тянуть время, изматывая просителей и выманивая у них подарки. Тем более что Дмитрий Суздальский, узнав о чехарде в ордынской власти, тоже прислал делегацию за ярлыком.

Ханы менялись. Москва и Суздаль по очереди получали ярлык на Великое княжение. Мамай становился все богаче и влиятельнее.

Всеволод Холмский снова затосковал. Возвращение в Холм, женитьба и рождение первенца развлекли его ненадолго. Мысли о том, что жизнь проходит, а он так ничего и не достиг, с новой силой захлестнули тридцатидвухлетнего князя.

Желая развеяться, он поехал к родне в Микулин, но в результате расстроился еще больше. Мать только и говорила: «Миша да Миша… Миша теперь – Великому князю зять». А на Всеволода смотрела, как на убогого.

Всеволод не выдержал. Сказал:

- Назло вам всем Тверском князем стану.

Встал из-за стола, уехал в Холм и, наплевав на соглашение с дядей, стал собираться в Орду.

Василий Тверской лежал на животе, стараясь не шевелиться. Лекарь натер ему спину горячим хреном и обмотал платком из собачьей шерсти. Обещал, что к утру скрутившая князя боль пройдет. Врал, как всегда. Не зря все в округе этого лекаря «врачом» называли.

Елена вернулась с рынка, переполненная новостями.

- Ну, ты как? Полегчало? – спросила она супруга. – Надеюсь, скоро встанешь и сможешь доехать до Сарая.

- На кой мне ехать в Сарай? – проворчал Василий, не поднимая головы. – Я уже не мальчик, чтобы по степи гонять. К новому хану за ярлыком Матвея отправлю.

- Так ты ничего не знаешь! – всплеснула руками княгиня. – А мне холмские на рынке шепнули, что ихний Всеволод в Орду намылился. Недолго ж твой племянничек слово свое держал.

- Да как он смел?! – Василий сел и тут же застонал, схватившись рукой за больную спину.

- Ты резких движений не делай, - посоветовала ему жена, - потихоньку в путь собирайся. Мишку, сына нашего, с собой возьми.

- Жаль, что старший наш сын хворает, - вздохнул Василий, поправляя съехавший собачий платок. – Он-то потолковей Мишки будет. Ну да ладно, возьму с собой еще и племянника Еремея.

- Клинского?

- Да, сына Константина. С сыновьями Александра у меня, как видишь, не складывается.

- Не удивительно, - фыркнула Елена. – Их мать, Настасья, против нас сыновей настроила. От нее все беды в нашем княжестве происходят. И послушай, Вася, моего совета. Возьми с собой не Еремея, а брата его, Семена.

- Да я как-то с Еремеем больше…

- Вот именно! Еремей и так за тебя горой, а Семен, я слыхала, с любимым сынком Настасьи, Мишкой Микулинским, дружбу водит. Так ты уж постарайся и за время совместной поездки Семена на нашу сторону перетяни.

Василий Михайлович, кряхтя и ругаясь, отправился в Сарай. С собой взял сына Михаила, племянника Семена и запас хрена для натирания спины.

Неожиданный отъезд Семена расстроил Михаила Микулинского. Они как раз собирались с привадой по белой тропе волков погонять. Внезапно Семен уехал. И с кем? С дядей Василием! И с чего это вдруг Тверской князь решил Семена к себе приблизить?

Михаил ругнулся с досады и продолжил полировать тряпицей и без того идеально блестящий клинок любимого меча.

Подошла Евдокия. Сказала с упреком:

- Чем дурью маяться, лучше б сыновей чему хорошему научил. А то потом опять то дела, то охота, то пирушка с друзьями.

- Сыновья еще малы, ни меч, ни рогатину в руках не удержат, - не отрываясь от своего занятия ответил Михаил, – вот подрастут, тогда я им всю науку преподнесу. И книги расскажу, не хуже чем мне новгородский архиепископ Василий рассказывал.

Михаил вытянул руку. Луч солнца пробился сквозь слюдяное окно и отразился от гладкой поверхности клинка.

- А погода-то нынче – чудо! – мечтательно протянула Евдокия. – Пойду-ка я с детишками во двор снежную бабу лепить. Если надумаешь – присоединяйся.

Когда Михаил спустился с крыльца, раскрасневшаяся от мороза княгиня уже вставляла морковку в снежный ком с угольками вместо глаз. Малыши Ванька и Санька прыгали от восторга.

Михаил окликнул сыновей, в два счета соорудил снежную крепость и затеял играть в снежки.

Веселье было в самом разгаре, когда ворота распахнулись и во двор ворвался всадник. Михаил узнал своего брата Андрея, князя Зубцовского.

- Беда, брат! – крикнул Андрей, осадив коня перед снежной крепостью. - Литвины мой Зубцов захватили!

- Да как же так?! – оторопел Михаил.

- Налетели внезапно, я даже дружину поднять не успел. А сейчас идут по льду Волги на Тверь. А в Твери нынче ни князя, ни войска.

В голосе Андрея звучало отчаяние. Глаза Михаила вспыхнули.

- Я подниму своих, пойдем наперерез!

Ольгерд руководил операцией, находясь во Ржеве. Он рассчитывал на быстрый успех. Ему докладывали, что все князья Восточной Руси в Орде и их земли остались без защиты.

Литовский князь почти задремал в ожидании известия о взятии Твери. Его разбудили быстрые шаги. Дверь резко распахнулась, вошел воевода. По его лицу Ольгерд понял, что произошло нечто непредвиденное.

- Мы не дошли до Твери, - сообщил воевода. - Какой-то неизвестный князь напал на нас с тыла. Он нанес нашему войску значительный урон, а теперь рвется к тебе для переговоров.

- Я не веду переговоров с неизвестными, - раздраженно бросил Ольгерд, но договорить не успел.

Оттолкнув воеводу, в ставку Великого князя Литовского ворвался молодой человек лет тридцати и вместо приветствия выпалил:

- Ты чего ж творишь, родственник? Какого лешего на своих нападаешь? Или тебе других земель мало?

- Да кто ты такой? - опешил Ольгерд, не привыкший к бесцеремонности по отношению к своей персоне.

- Михаил Александрович Микулинский! – гордо вскинув голову, представился незнакомец.

Литовский князь с пробудившимся интересом оглядел его с ног до головы, а потом неожиданно расхохотался.

- Увлекся, бывает. Не знал, что сразу за Ржевой земли моего шурина. Да ты не шуми. Садись, поговорим. Обсудим наши дела.

Литовскому князю Михаил понравился. В младшем брате своей жены он сразу почувствовал родственную душу.

Князья договорились жить в мире и согласии. Покончив с делами, они допоздна засиделись за столом. Литовский князь с удовольствием поведал новоявленному другу о былых сражениях, в которых ему приходилось биться, и поделился своими планами:

- Пока в Орде нет твердой власти – надо действовать. На восток, так и быть, не пойду, ты меня убедил. Пойду на юг. Прогоню татар с южных русских земель. Нечего им в Киеве и на Подолье делать.

Михаил слушал Литовского князя с нескрываемым восхищением. Ведь Ольгерд далеко не молод. Лет шестьдесят, а может все шестьдесят пять. А сколько огня в глазах, сколько энергии, сколько желания ринуться в бой. Михаил завидовал своему зятю белой завистью и очень хотел стать таким же, как он.

Михаил заключил мир с Литвой от имени всего Тверского княжества и с подписанным договором в седельной сумке во главе своей дружины торжественно въехал в Тверь. Столичные жители приветствовали его, как героя. Двадцатидевятилетний красавец, решительный и отважный, к тому же хорошо образованный пришелся по душе тверитянам, а особенно тверитянкам. На всех углах, во всех избах и во всех теремах только и говорили о нем.

Княгиня Елена нервно ломала руки, глядя, как тверитяне чествуют сына Анастасии. Она не находила себе места, ожидая возвращения супруга.

Наконец, Василий Михайлович прибыл из Сарая и, кряхтя, взобрался на крыльцо.

- Получил ярлык, - доложил он своей княгине, - от какого хана, сам не помню. Там теперь этих ханов, как у нас в Твери собак нерезанных. Всеволода видел в Сарае, но разговаривать с ним не стал. Ему что в лоб, что по лбу, все без разницы. Главное, ярлык у меня, а с племянником потом разберусь.

- Эх, Вася, - вздохнула в ответ Елена, - не того племянника ты опасаешься. Всеволод все бегает, просит да жалуется, а Мишка Микулинский не таков. Этому палец в рот не клади. Он придет и сам власть в свои руки возьмет. Попомни мое слово.

1362-63 годы. За что ж везение такое этому язычнику?

На Боровицкий холм спустились сумерки. Митрополит Алексий велел зажечь свечи и потер кулаками уставшие глаза. Сидя за дубовым столом, он снова и снова читал и перечитывал донесения из Литвы. Было, чему удивиться и о чем задуматься.

Митрополит Литовский и Волынский Роман неожиданно отдал Богу душу. С его кончиной появилась возможность покончить с разделом митрополии.

Владыка взял со стола письмо, полученное из Константинополя. Перечитал, расправив свиток в вытянутых руках, и удовлетворенно отложил в сторону. Благословение патриарха получено. Отныне он, Алексий, - единственный митрополит Киевский и Всея Руси. Его духовная власть распространяется на всю митрополию, включая Литву. Вот только появляться в Литве Алексию стало небезопасно.

«Ох, уж этот Ольгерд», - покачал головой митрополит, вспоминая киевское заточение, и перечитал донесение своего сторонника из Литвы. Сочувствующий Алексию правитель одного из западных княжеств сообщал невероятные новости и, к ужасу владыки, восхвалял Ольгерда.

Действительно, было чему подивиться.

В битве при Синих Водах хромой литвин одним махом уничтожил силы трех татарских орд - Крымской, Перекопской и Ямбалуцкой.

В состав Великого княжества Литовского вошли земли вплоть до устьев Днепра, Днестра и низовий Южного Буга.

Подолье, Волынь, Киевщина, Черниговщина перестали платить дань в Орду и теперь подчинялись только Ольгерду.

«За что ж везение такое этому язычнику? - досадовал Алексий. - Какой же идол ему помогает? Как же так получилось, что Литва теперь - самое большое государство на свете?»

«Но ничего, - утешал себя митрополит, убирая в резной ларец прочитанную корреспонденцию, - скоро подрастет мой воспитанник, князь Дмитрий. Он еще сразится с татарами не хуже, чем хваленый Ольгерд при Синих Водах».

Но сегодня Московскому князю только двенадцать лет, а перед владыкой стоит непростой выбор: смириться с потерей духовной власти в Литве или рискнуть свободой, а может, даже самой жизнью ради единства православных Руси.

Алексий, как и всегда в трудную минуту, взглянул в глаза Спасителю, взирающему из красного угла.

- Господи, нет у меня другого желания, кроме желания исполнять волю Твою, - прошептал Алексий и стал собираться в Литву.

- Вот уж кого не ожидал увидеть! – изобразил удивление Ольгерд, принимая в своем витебском замке митрополита. - И как же ты от моей стражи в Киеве ускользнул?

- Я обязан известить тебя, Ольгерд Гедиминович, - официальным тоном произнес Алексий, - что с благословения патриарха отныне я – единый митрополит Киевский, Московский и Всея Руси, включая Литву. Я пришел к тебе, потому что хочу быть уверен, что ты не будешь чинить препятствий моей пастырской деятельности в твоем государстве.

Ольгерд рассмеялся собеседнику в лицо:

- Да какой же ты митрополит Литвы, если ты московский правитель? Разве я не знаю, кто там у вас за малолетнего князя все решает? Ты рожден московским боярином, им и остался, хоть и рясу надел. Не хочу тебя пускать в свои земли и не буду.

- Ты повторяешь слова моих недругов. Они напраслину на меня возводят. Все, чего я хочу - нести православным слово Божье, решать церковные споры и исполнять другие обязанности, возложенные на меня патриархом. В мирские дела не вмешиваюсь и вмешиваться не собираюсь. Но и ты, князь, в мои дела не суйся и православной церкви не препятствуй.

- Я-то в твои дела не лезу. А за тобой многое замечалось. И если опять врешь – будет хуже, чем тогда в Киеве. Надеюсь, не забыл?

На скулах Алексия заходили желваки.

- Я не забыл, как твои люди у меня церковные ценности отобрали.

- Да ладно, не кипятись, - примирительно сказал Ольгерд. – Я, так и быть, мешать тебе не стану. Неси литвинам слово Божье, но помни: я тебя предупредил.

Великая княгиня Литовская и гостившая у нее мать спускались с замковой горы, направляясь к церкви Святого Духа. Там уже звонили колокола, сзывая православных на литургию, которую, было объявлено, возглавит сам митрополит Киевский и Всея Руси.

- Значит, Ольгерд помирился с Алексием? – спросила свою дочь Анастасия.

- Мой супруг, - ответила Ульяна. – не хочет открыто враждовать с владыкой, Но доверия между ними как не было, так и нет. Это не может не беспокоить православных Литвы.

- А меня беспокоит, как бы Алексий назло Ольгерду твоим братьям вредить не стал, - высказала свои опасения княгиня-мать.

Во время богослужения Анастасия крестилась и отвешивала поклоны, а сама напряженно думала, как склонить на свою сторону митрополита.

Но в конце литургии хор запел так благостно, что вдовая княгиня забыла о насущном. Ее душа летела сквозь время и пространство. Она видела другую церковь и другую службу.

Троицкий собор в Пскове. Василий Калика совершает обряд крещения. Младенец, нареченный Михаилом, то хнычет, то улыбается. А на паперти встречает Александр, такой гордый и такой счастливый…

Анастасия растерла по щекам нахлынувшие слезы и посмотрела на округлившийся живот дочери. Выйдя из церкви она сказала Ульяне:

- Попроси Алексия крестить твоего будущего ребенка. Я уверена, Великой княгине Литовской он не откажет.

Просьба супруги Ольгерда польстила митрополиту. Он получил прекрасную возможность продемонстрировать свою духовную власть в Литве. Но задерживаться во владениях Ольгерда Алексий опасался. Тем более, что в Москве малолетний князь Дмитрий один-одинешенек.

- Я был бы рад совершить таинство крещения, - сказал митрополит княгине Ульяне, - но обстоятельства заставляют меня срочно отбыть в Москву.

- В таком случае, - встряла Анастасия, - когда ребенок родится, я привезу его в Тверь.

- Я как раз собираюсь в Тверь с пастырским визитом, - ответил на это Алексий. – Дайте знать, когда мне лучше его осуществить.

Над Тверью летел праздничный трезвон колоколов. Горожане с хоругвями и крестами встречали митрополита Алексия. После общего молебна к владыке подошла княгиня Анастасия с внучкой на руках. Алексий трижды погрузил малышку в воду со словами: «Крещается раба Божия Мария во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь», а затем передал на руки счастливой бабушке.

Анастасия, прижимая внучку к груди, метнула победный взгляд на княгиню Елену.

Елена сделала вид, что в упор не видит соперницу. Но праздничное настроение Тверской княгини было безвозвратно испорчено. На пиру в честь владыки она не могла проглотить ни куска, улыбалась через силу, а вечером, лежа в постели с мужем, наконец, выплеснула переполнявшее ее негодование:

- Уж в ком, в ком, а в митрополите я была уверена, что он за нас. Так хитрая Настасья и его на свою сторону сманила. А ты, Василий, еще зачем-то Романа этого одаривал.

- Ты ж сама велела к нему подольститься, - обиделся на несправедливый упрек Василий. – Я бы этого Романа и на порог не пустил.

- Ах, знать бы, где упасть… - вздохнула княгиня. Вскоре она услышала, как Василий раскатисто захрапел. Сама же Елена еще долго ворочалась, а под утро ей приснилась Настасья на Тверском престоле и после этого кошмара она проснулась с больной головой.

1364-66 годы. А Белый Городок – мой!

Чума сделала круг и вернулась на русскую землю.

Тринадцатилетний князь Дмитрий Московский потерял мать и младшего брата. Теперь в случае смерти самого Дмитрия престол перейдет к его двоюродному брату Владимиру Серпуховскому.

Десятилетний Владимир тоже потерял всех родных во время чумы. Митрополит Алексий взял под свою опеку и его.

Владыка надеялся, что хотя бы один из двух его подопечных выживет и, получив достойное воспитание, станет тем правителем, которого он мечтал видеть на Московском и Великом Владимирском престоле.

К сожалению, на пути к Великому престолу по-прежнему мешался Дмитрий Суздальский. Алексий голову сломал, думая, как его устранить.

Помогла та же самая чума. Брат Дмитрия Суздальского, княживший в Нижнем Новгороде, скончался. Алексий пообещал Суздальскому князю содействие Москвы в борьбе за Нижний. Взамен потребовал отказ от Великого княжения. Дмитрий Суздальский выдвинул встречное условие: малолетний Московский князь Дмитрий должен жениться на его дочери Евдокии. Алексий благословил своего воспитанника. Венчание состоялось.

В результате Великое княжение Владимирское вернулось в Москву. Митрополит был уверен, что навсегда.

Дмитрий Суздальский получил Нижний Новгород и тут же пожалел о совершенной сделке. Но поделать он уже ничего не мог.

Не пощадила чума и Тверское княжество.

В Холме скончался князь Всеволод вместе с женой. Княгиня Анастасия приехала к осиротевшим внукам и тоже скончалась.

Оставшиеся в живых сыновья похоронили Анастасию, но вскоре двое из них, Андрей и Владимир, умерли, не оставив наследников.

Чудесным образом Михаил, его жена и дети, остались здоровыми. Потеряв всех родных братьев, Михаил еще больше сблизился со своим двоюродным братом Семеном, младшим сыном покойного князя Константина Михайловича.

Но вскоре чума добралась и до Семена. Перед кончиной он составил завещание, в котором написал, что оставляет свой удел, Белый Городок[1], брату и другу Михаилу Микулинскому.

Михаил с дружиной отправился в Белый Городок, чтобы вступить в наследство. Он спрыгнул с коня и подошел к хоромам покойного Семена. Но как только поставил ногу на ступени крыльца, стража преградила ему путь, а из дверей вышел Еремей Константинович, князь Клинский.

- Ты зачем сюда явился? – рявкнул Еремей. – Я тебя в гости не звал.

- Я к себе домой пришел, - спокойно ответил Михаил. – По завещанию Семена эта земля – моя. Если сомневаешься – вот грамота, рукой твоего брата написанная. Прочитай и убедись.

- Ты у меня перед носом бумажкой не маши, - пошел в наступление Еремей. - Я – единственный брат покойного, а стало быть – его наследник!

- Да ты Семену за всю жизнь слова доброго не сказал! – возмутился в свою очередь Михаил. – Ты, наверное, и забыл, когда последний раз своего брата видел.

- Зато ты вокруг него крутился и уж не знаю, какими хитростями заставил в свою пользу завещание написать.

- Да я тебя за такие слова! – оскорбленный Михаил взбежал на крыльцо, размахнулся и со всей силы вмазал Еремею в глаз кулаком.

Еремей взвыл и оттолкнул обидчика. Слуги Клинского князя схватили Михаила, заломили ему руки за спину, стащили с крыльца и швырнули на землю.

- Нашего князя бьют! – закричали сопровождавшие Михаила микулинские и, засучив рукава, бросились врукопашную. Михаил, пошатываясь, поднялся, потер ушибленные бока, и полез в гущу схватки, желая добраться до Еремея.

Драка была недолгой. Микулинские одержали верх. Клинские расползлись по углам двора, сплевывая выбитые зубы. Сам Еремей избежал новых увечий, спрятавшись в глубине дома.

- Эй, Еремей, выходи и убирайся прочь! Я тебя не трону! – орал ему Михаил.

Князь Клинский с опаской зыркая по сторонам уцелевшим глазом, спустился во двор и вскочил в седло.

Уже выехав со двора в сопровождении своей помятой дружины, он обернулся, погрозил кулаком и объявил, что будет жаловаться Тверскому князю Василию.

- Да сколько угодно! А Белый Городок – мой! – крикнул ему в ответ Михаил, уверенный в своей правоте.

Злой, как черт, Клинский князь поскакал прямиком в Тверь и, пересыпая свою речь отборной бранью, поведал Василию Михайловичу о том, как у него отобрали наследство. Тверской князь слушал Еремея вполуха и постарался выпроводить поскорее.

Как только посетитель ушел, любопытная Елена, заглянула к мужу и спросила:

- Что князь Клинский от тебя хотел?

- Да, ерунда какая-то. Его покойный брат Семен свой Белый Городок Мишке Микулинскому завещал. Мне-то какое дело, у нас такими спорами епископ занимается.

- А вот есть тебе дело, – княгиня села на скамью напротив супруга и неожиданно спросила:

– Если с тобой, не дай Бог, что случиться, кто Тверским князем станет?

- Вопрос, конечно, интересный, - Василий почесал затылок. – После смерти Всеволода я даже и не знаю… Кто-нибудь из внуков Михаила Ярославича.

- Вот именно, - подхватила Елена. - А внуков в живых после мора осталось трое: Мишка Микулинский, Еремей и наш сын Михаил. С Еремеем можно договориться. Если он получит свой Белый Городок, то будет доволен, скажет тебе спасибо и на Тверской престол претендовать не станет. А Микулинский не таков. Он давно на твое место метит. Не забывай, что после смерти братьев он уже получил Зубцов и управляет Холмом от имени малолетних детей Всеволода. Если получит вдобавок и Семеново наследство, то так укрепится, что только держись.

- Так что же мне делать? – растерялся Василий Михайлович.

Ответ у Елены был готов:

- Еремея – подкупить, Мишку Микулинского – уничтожить, нашего сына объявить наследником. А для начала помоги Еремею получить Семеново наследство.

- Если это ради нашего сына, то я расстараюсь, - заверил супругу Василий и вместе с Еремеем обратился к Тверскому епископу.

- Уже закончилось разбирательство? Так скоро? – спросила Елена мужа, вернувшегося из владычной палаты.

- Черт бы побрал нашего епископа! – выругался Василий Михайлович, усаживаясь на лавку рядом с женой. - Уперся, как баран. Твердит: «Документ составлен верно, а воля покойного священна». И зачем только Федор ушел на покой? Он бы меня поддержал, а этот новый, Василий, вообще без понятия. Ну, зачем ему за Мишку Микулинского вступаться, если он знает, что я, Тверской князь, на стороне Еремея?!

- Это он неспроста, - ответила Елена. – Чует, что Мишка может Тверским князем стать. Вот заранее себе соломки и подстилает.

- Да, не повезло нам с епископом, – вздохнул Василий.

- Нам нужен другой епископ, - решительно заявила княгиня и велела мужу:

- Бери Еремея, езжай вместе с ним в Москву и нажалуйся на епископа Василия митрополиту.

- А на что жаловаться? – не понял князь. - На то, что он Белый Городок за Мишкой Микулинским признал? Так ведь действительно, если по документу…

- На то и жалуйся. Скажи митрополиту, что наш епископ в бумагу смотрит, а в суть не вникает. И не тяни. Надо все решить, пока Мишка в Белом Городке не закрепился.

Василий Тверской и Еремей Клинский приехали в Москву и, дождавшись своей очереди, вошли в покои митрополита Киевского и Всея Руси.

- Благослови, владыка, - сказал Василий Михайлович. - Челом бьем на нашего епископа Василия. Равнодушный к людям он человек. Судит по букве, а не по правде жизни. Со мной обиженный им князь Клинский. Он соврать не даст.

- Так и есть, - поддакнул Еремей, - он мое наследство Мишке Микулинскому отдал.

Алексий недовольно поморщился.

- Я епископу Василию доверяю, - сказал он посетителям. - Идите с Богом и впредь меня по пустякам не тревожьте. - После чего демонстративно взял со стола письмо и углубился в чтение.

Еремей уже сделал шаг к выходу, но Тверской князь собрался с духом и покашлял в кулак.

- Вы все еще здесь? – не отрываясь от письма спросил Алексий.

- Дело в том, владыка, - сказал Василий, - что этот Мишка Микулинский, которого наш епископ защищает, - шурин самого Ольгерда.

Алексий вздрогнул и поднял голову.

- Ольгерда? Великого князя Литовского?

Василий понял, что попал в точку. Слова горохом посыпались из него.

- Мишка Микулинский задумал обманом получить Белый Городок. Он хочет усилиться, чтобы стать Тверским князем. А потом вместе с Ольгердом пойдет на Москву. Это тебе тоже пустяком кажется?

Алексий не знал, как реагировать. Может наговор, а может и правда. Скорее всего, наговор. Но Ольгерд уже дошел до Черного моря и успел утвердиться в Ржеве. Если Тверской князь будет заодно с Литвой, то угроза для Москвы вполне реальна.

- Я разберусь, - принял решение митрополит. – Передайте епископу Василию, что я требую его к себе.

Михаил Микулинский зашел к Тверскому епископу, чтобы поблагодарить его за честность и беспристрастность при рассмотрении дела о наследстве, и застыл на пороге, не веря своим глазам.

Благообразный и непьющий Василий, уткнувшись носом в скатерть, в одиночестве дремал за столом. Перед ним стояла полуведерная ендова[2] с остатками медовухи.

Михаил присел на лавку и осторожно тронул епископа за плечо.

- Что случилось, владыка?

Епископ поднял голову, поморгал осоловевшими глазами и, с трудом ворочая языком, ответил:

- Это все из-за тебя. Из-за твоего Белого Городка. Я только что из Москвы. Был вызван к митрополиту. Ты не представляешь, как разгневался Алексий… Ты бы слышал, как он меня честил… И все из-за того, что я твою сторону принял.

- Ты же сам говорил, что завещание составлено верно, не подкопаешься.

- Так и есть, - подтвердил Василий. – Но ты – шурин Ольгерда. Вот в чем заноза.

- И что? - удивился Михаил. - Алексий сам дочку Ольгерда крестил.

- Это было три года назад, - печально вздохнул епископ. – С тех пор много воды утекло и много чего случилось. А мой совет тебе такой: не хочешь неприятностей – откажись от наследства.

- Ни за что! - вскочил Михаил. - И дело уже не в Белом Городке. Дело в справедливости и я ее добьюсь. Если в Твери и Москве все ополчились против меня, тогда я, и правда, поеду к Ольгерду.

И Михаил уехал в Литву.

[1] Белый Городок – ныне поселок городского типа в Кимрском районе Тверской области

[2] Ендова – низкая и широкая посуда для подачи алкогольных напитков

1367 год. Я буду жить в Твери, и править княжеством.

Василий Тверской еще потягивался в постели, когда спальник доложил о прибытии князя Клинского. Василий отмахнулся и уже хотел повернуться на другой бок, но Елена сказала:

- Еремея надо в друзьях держать. Иди, узнай, зачем он явился.

Василий с неохотой вылез из опочивальни.

- Мишка уехал! Микулино без защиты! – радостно орал Еремей. - Пора показать нахалу, где раки зимуют!

- Это можно, - согласился Василий Михайлович, сел на лавку, потер кулаками заспанные глаза и, окончательно проснувшись, добавил:

- Хорошо бы получить поддержку из Москвы.

- Зачем? - не понял Еремей. - Сами справимся, не впервой. Разве мало ты Холмскую волость грабил?

Замечание было справедливым, но Василий с тех пор стал осторожней и в некотором смысле мудрей, а потому ответил:

- Затем, что, во-первых, в Городке, Зубцове и Холме стоят сильные дружины, а во-вторых, нападение без ведома митрополита – это разбой, а по его благословению – совсем другое дело.

- А ты уверен, что митрополит даст свое благословение? – засомневался Еремей.

Василий хитро прищурился.

- А мы его снова Ольгердом припугнем! Ты же видел, как в прошлый раз подействовало.

Митрополит Алексий свое благословение дал и отправил в помощь Тверскому князю московские полки. Вместе с кашинскими и клинскими отрядами москвичи двинулись вверх по Волге на принадлежащий Микулинскому князю Городок[1]. Завязался кровавый бой, но крепость устояла.

- Да черт с ним, с этим Городком! – после очередной неудачной атаки сказал своим сообщникам князь Василий. – Пойдем лучше Микулинскую волость грабить.

- А еще хорошо бы по церковным землям прогуляться, - со злой ухмылкой добавил Еремей. - Пусть наш владыка знает, как всяких проходимцев поддерживать.

- Нам все едино, лишь бы добыча была, - согласился московский воевода.

Союзники развернулись и пошли грабить и жечь напропалую. К концу лета все поля на землях, принадлежащих Михаилу и епископу, были сожжены, все амбары и хлева опустошены, да и народа в плен захвачено немало.

- Пора заканчивать, - объявил Василий Михайлович. – Скоро дожди пойдут. В осеннюю распутицу по шею в грязи увязнем.

Тверской князь поблагодарил московского воеводу, пожелал удачи Еремею, и уехал в свой удельный Кашин. Там его душа находила успокоение после разбоя. Там завершалось строительство монастыря, обещанного им любимой матери.

Михаил Микулинский возвращался на родину вместе с литовским войском.

Он пересек границу Тверского княжества в районе Ржевы и в ужасе огляделся вокруг. Поля выжжены, деревни опустели. С нарастающим чувством тревоги он устремился к укрепленному Городку и немного успокоился, когда увидел с пригорка, что стены крепости стоят на месте.

- Слава Богу, Михаил Александрович, ты вернулся! – воскликнул вышедший навстречу князю воевода. – Без тебя Тверской князь Василий Михайлович, словно тать, на нас налетел. С ним были клинские и москвичи. Мы крепость удержали, но какой ценой… Немало наших головы сложили. И ведь не басурмане их порубили, а свои...

Воевода смахнул слезу. Михаил почувствовал, как кровь закипает в жилах. Хотелось мстить, крушить, душить обидчиков голыми руками.

Он повел свое войско на Тверь.

Ранним утром отряды Михаила вошли в Затьмацкий посад. Собаки захлебывались лаем, но ни один хозяин не вышел во двор. Тверитяне затаились, гадая, что все это значит, зачем сын князя Александра ведет в город чужаков. Михаил и сам замирал от ужаса, представляя себе то, что вскоре должно случиться. Неужели он будет громить родной город и проливать кровь своих земляков?

Но литовское войско уже перешло по мосту через Тьмаку. Литовские полки окружили тверской кремль и были готовы идти на приступ.

- Чаго мы чакаем? – спросил Михаила литовский воевода.

Михаил закрыл глаза и прочитал молитву. А когда открыл, увидел прямо перед собой настежь распахнутые городские ворота, из которых с хоругвями и крестами выходили тверские священники и бояре. В первом ряду Михаил узнал настоятеля церкви Святого Спаса и старого боярина Юрия Лозынича.

- Сын мой, двери дома Святого Спаса открыты для тебя, - произнес настоятель, обращаясь к Михаилу.

- Хотим служить тебе, Михаил Александрович, как отцу твоему служили, - вторил ему Юрий Лозынич и поклонился в пояс.

Михаил не мог поверить своему счастью.

- Да будет так! – во весь голос воскликнул он.

Тверитяне поняли, что кровопролитие отменяется. Стали осторожно высовываться из-за высоких заборов и тянуться к городским воротам. Вскоре вокруг молодого князя образовалась толпа. Кто-то крикнул: «Слава Михаилу Александровичу!», другие подхватили.

Михаил поднял руку, приветствуя народ. Его душа ликовала, голова кружилась от восторга. Михаил заорал: «Поберегись!» и пришпорил коня. Толпа расступилась. Литовское войско вошло в ворота тверского кремля.

У дворцового крыльца Михаил спрыгнул с коня и, размахивая мечом, ворвался в княжеские покои. Метался по палатам, пугая прислугу. Заглянул в трапезную и поварню, а потом взбежал по скрипучей лесенке в высокий терем и огляделся.

Княгиня Елена стояла на коленях перед образами и шептала молитву. Михаил бесцеремонно проорал:

- Где Василий?

Елена вздрогнула, но поднялась неторопливо, отряхнула юбки, и только потом сказала:

- Что кричишь? Не глухая я. А князя Василия Михайловича здесь нет.

- Где он? Отвечай!

Княгиня горько усмехнулась.

- В своем Кашине, конечно, где ж еще. Монастырь строит.

- Понятно, - разочарованно выдохнул Михаил, - для бабушки Ани.

Михаил подумал, что давно пора бабушку навестить, да все недосуг, а потом обернулся к подоспевшим литовским воинам и показал на княгиню.

- Взять ее под стражу. И глаз не спускать.

Михаил спустился вниз и вышел во двор. Его спросили, что делать с верными Василию боярами, которые пытались оказать сопротивление.

- Всех в гридницу и там запереть, - приказал Михаил. Потом отправил один отряд на Клин, а остальное войско повел на Кашин.

Василий Тверской с радостью и гордостью взирал на свое любимое детище: женский монастырь в Кашине. Наконец-то свершилось освещение главного собора обители. Ради этого пришлось мириться с епископом Василием. Владыка как истинный христианин простил князю разорение своих владений, совершил обряд и теперь стоял рядом, как ни в чем не бывало.

Благостную тишину нарушил крик:

- Беда! Мишка с литвинами в Твери!

Еремей, как ошпаренный, влетел на подворье. Конь под ним хрипел и исходил потом.

- Что ты там орешь? – не понял Василий. – Иди сюда и объясни по-человечески.

Еремей спрыгнул с коня и подбежал к князю. Вид у него был всклокоченный.

- Он идет сюда! – вращая глазами вопил Еремей. - Он уже в Андреевском[2]!

- Кто идет?

- Мишка Микулинский! Он, сволочь, литовское войско с собой привел. Моя жена у него в плену. Княгиня Елена тоже в плену. Все тверские бояре или в плену или предатели. А теперь он идет сюда, и скоро будет здесь.

- Елена… - прошептал смертельно побледневший Василий Михайлович. Он сделал шаг назад, прислонился к бревенчатой стене храма и застонал:

– Моя Аленушка… Что же мне теперь делать?

- Мириться тебе надо с племянником, - посоветовал епископ.

- Не слушай его! – замахал руками Еремей. – Я Белый городок не уступлю! Я за подкреплением в Москву сгоняю! Да мы этого Мишку в клочья со всеми его литвинами!

Еремей рванулся к своему загнанному коню, но князь Василий одним прыжком догнал его, схватил за шиворот и повалил на землю.

- Все из-за тебя! Из-за твоего вшивого Городка, чтоб ему провалиться!

Епископ Василий с трудом оттащил князя от племянника. Еремей поднялся на ноги и пробормотал, стряхивая пыль с кафтана:

- Ты что, Василий Михайлович, совсем с ума спятил?

Тверской князь, держась рукой за сердце, сидел на паперти и тяжело дышал.

- Поезжай в Андреевское, - сказал он епископу. - Перво-наперво потребуй отпустить Елену Ивановну. Когда княгиня будет со мной, я выслушаю князя Микулинского. Но не раньше.

Михаил в одном исподнем грелся у горячей печи в небольшом селе в десяти верстах от Кашина. Рядом на веревке сушилась его промокшая одежда.

Жгучая ненависть к Василию и Еремею куда-то испарилась. Сначала, после триумфального въезда в Тверь, ее сменило головокружение от успеха, а теперь наступила усталость. Душить дядю голыми руками совершенно расхотелось. Но дело надо было довести до конца.

- К тебе, Михаил Александрович, епископ Василий просится, - доложил боярин Петр Шишка. – Говорит, по поручению князя Василия Михайловича.

Губы Михаила расползлись в улыбке. Усталость как рукой сняло. Он понял, что победил, не проливая крови. Он был готов эту победу закрепить.

Михаил накинул кафтан, выслушал епископа и объявил:

- Скажи Василию Михайловичу, что княгиня Елена Ивановна свободна. Я велю отвезти ее в Кашин. Еще скажи, что за земли, им разоренные, я мстить не стану. И за ханской грамотой не гонюсь. Пусть он по-прежнему зовется Тверским князем, коли желает. Но сидит в своем Кашине и не высовывается. А я буду жить в Твери, и править княжеством.

Елену Ивановну освободили и отвезли к мужу в Кашин. Василий со слезами радости обнимал жену.

- А ведь я была права насчет Мишки Микулинского, - не преминула заметить Елена. – Когда еще тебе говорила, что он придет и сам власть в свои руки возьмет. Как видишь, так и случилось.

- Да, да, моя радость! – восклицал Василий, целуя жену в обе щеки. – Конечно, ты была права! Ты всегда права! Прости меня, милая, прости, дорогая, что уехал я, бросил тебя одну. Никогда больше такого не повторится. Вот только съезжу в Тверь последний раз, улажу дела, и с тобой навсегда.

Василий Михайлович последний раз приехал в Тверь, дал согласие на все условия, выдвинутые племянником, и целовал на этом крест. Из княжеского дворца, куда Михаил Микулинский уже успел перевезти свою семью, Василий отправился в монастырь к матери.

Монашествующей княгине Анне шел восемьдесят восьмой год. Большую часть дня она проводила за молитвами, а бессонными ночами вспоминала свою долгую жизнь. Своих родителей, сестер, мужа и четверых сыновей, из которых в живых теперь остался только один.

- Ты помнишь, матушка, я обещал построить для тебя в Кашине монастырь, - сказал постаревший Василий. - Я свое слово сдержал. Я отвезу тебя в Кашин. Там тебе будет хорошо. И я всегда буду рядом.

[1] Городок – г. Старица Тверской области

[2] с.Андреевское – вероятно ныне д.Андрейцево Кашинского района Тверской области

1368 год. Поклянись быть довольным и не жаловаться

Анна недолго прожила в построенном для нее монастыре. Спустя год силы покинули ее. Анна поняла, что умирает, приняла схиму и попрощалась с сыном.

Василий Михайлович вышел из обители, вытирая слезы. Войдя в свои хоромы, недовольно поморщился при виде Еремея. Незваный гость уже успел сверх меры наугощаться медом.

Василий сел за стол напротив племянника и допил из полуведерной ендовы последний глоток.

Еремей наклонился к нему через стол.

- Я ведь зачем приехал, дядя Вася. Хочу обратиться к Великому князю Дмитрию. Он уже вошел в возраст и, по слухам, парень решительный. Так прижмет Мишку, что тот и пикнуть не посмеет. Как миленький, отдаст мне Белый городок.

- Отстань, - отмахнулся Василий, - меня уже тошнит от твоего Белого Городка.

- Дядя Вася, я тебя не узнаю! - воскликнул подвыпивший Еремей. - Неужели ты смирился с тем, что Мишка Микулинский выгнал тебя из Твери?!

- Отстань, - повторил Василий. - Дай мне дожить спокойно.

- Ну и черт с тобой, сам всего добьюсь, - обиделся Еремей, встал, пошатываясь, застегнул ворот, с трудом разыскал свою шапку, а на пороге обернулся.

- Я получу свой Белый Городок, а тебе больше помогать не стану!

Еремей еще пошумел во дворе и убрался восвояси.

Из-за боковой дверцы, ведущей на княгинину половину, высунулась Елена.

- Я все слышала. Может, зря ты, Вася, с ним в Москву не поехал?

- Никуда я больше не поеду, - мрачно ответил Василий Михайлович. – Начудил я в жизни немало, пора о душе позаботиться. Чую, скоро и мне ответ держать перед Всевышним. Как-то он примет меня там, на небесах?

- Великий князь, Дмитрий Иванович! – воскликнул Еремей, едва войдя в тронную палату московского дворца. - Не дай вершиться несправедливости! Князь Михаил Микулинский сначала забрал мой Белый Городок, затем привел литовское войско, законного князя из Твери выгнал, а сам сел! Накажи захватчика и самозванца, а мне верни мою законную вотчину – Белый Городок.

Глаза семнадцатилетнего Дмитрия округлились.

- Литовское войско?! В Твери?! Не может быть! Я же только что литовцев из Ржевы выгнал. А они, гады, вот уже где! Ты молодец, что доложил, хвалю. Я сейчас же поведу свою рать на Тверь.

- Что ты, что ты, Дмитрий Иванович! – испуганно замахал руками Еремей. – Ты меня не так понял. Литвины из Твери давно ушли. И к делу это вообще не относится. Об одном прошу: дай мне Белый Городок! Им владел мой отец, и он по праву мой!

- Ты меня совсем запутал, – рассердился Дмитрий. – То, говоришь, есть литвины в Твери, то их нет. Если не можешь сказать по-человечески, возьми перо и напиши. А я почитаю потом, когда время будет.

В конце дня юный Великий князь зашел к своему учителю, митрополиту Алексию.

- Народ совсем ошалел, - пожаловался Дмитрий. – Идут и идут, с жалобами. Пишут и пишут ябеды друг на друга. Лучше биться с врагом, чем целый день такое выслушивать.

- А было среди этих кляуз что-нибудь стоящее внимания? – поинтересовался Алексий.

- Вот, - с готовностью ответил князь и протянул владыке прошение Еремея Клинского. – Специально захватил с собой. Не могу решить: важно или ерунда.

Митрополит внимательно читал сочинение Еремея и его густые брови все сильнее сдвигались на переносице.

- Будем действовать по закону, - сказал он, возвращая жалобу своему воспитаннику. - Вызовем князя Микулинского на третейский суд, выслушаем обе стороны. А заодно посмотрим, что за фрукт сидит нынче в Твери.

В тронной палате тверского дворца, на том самом месте, где сиживал его отец, Михаил Микулинский, сжимая в руке дедов посох с золотым набалдашником, принимал посла из Москвы.

- Великий князь Дмитрий Иванович получил челобитную от Еремея Константиновича, князя Клинского и вызывает тебя на свой суд, - сообщил посол.

«Черт побери, когда ж этот Еремей успокоится» - подумал Михаил, а послу ответил:

- Я в Москву не поеду. Мне известно, что московские войска участвовали в разорении моих земель. А потому я князю Дмитрию Ивановичу не доверяю.

- Дмитрий Иванович честным именем своим ручается за твою безопасность, - сказал посол и протянул князю свиток.

Михаил взял в руки грамоту. Прочитал документ, посмотрел на подпись. Понял, что не отстанут, и уступил.

- Раз сам Дмитрий Иванович обещает мне неприкосновенность, я, так и быть, поеду. Предстану перед судом и докажу свою правоту.

Суд был не скор и справедливостью там не пахло. Москвичи сразу встали на сторону Еремея. Требовали от Михаила признания, что он силой или обманом заставил Семена Константиновича написать завещание в свою пользу, а может, хуже того, сам подделал духовную грамоту. Михаил обвинения отрицал, возмущался, выходил из себя. Его призывали к порядку и переносили заседание.

На следующий день все повторялось и так до бесконечности. Этот балаган надоел всем, а особенно молодому и пылкому князю Дмитрию. Он уже видеть не мог этого Михаила и унылые лица тверских бояр. Он слышать больше не мог про Белый Городок. От одной мысли, что завтра предстоит то же самое, ему становилось тоскливо.

В середине очередного нудного заседания нетерпеливый Дмитрий не выдержал. Встал со своего места и отдал приказ:

- Суд окончен. Все свободны, а Михаила Микулинского за возражения суду арестовать.

Ошарашенного Михаила заключили под стражу. Михаил кричал, что Московский князь обещал ему безопасность, но его никто слушать не стал.

Дмитрий со своими боярами удалился. Стражники врезали арестанту под дых и препроводили к месту заключения.

Юный Московский князь вышел из судебной палаты на свежий воздух вдохнул полной грудью и расправил плечи. С нудятиной было покончено. Теперь можно помахать мечом для тренировки, а лучше на соколиную охоту отправиться. Оставалась одна маленькая проблема: что дальше делать с заключенным?

Как всегда в сложных случаях, Дмитрий заглянул к митрополиту:

- Я Мишку Микулинского под замок посадил, а что с ним дальше делать не знаю. Подскажи, владыка. Может того… голову с плеч?

Алексий оторвался от чтения письма Новгородского архиепископа и строго глянул на своего воспитанника.

- С ума сошел! Без вины князя казнить нельзя.

- А что с ним тогда делать? – растерялся Дмитрий.

Вопрос поставил митрополита в тупик. Он уже понял, что за фрукт этот Михаил. Решительный, упрямый, смелый и далеко не глупый. Тверские бояре ему доверяют, а Великий князь Литовский готов оказать военную помощь. При таком князе Тверь, пожалуй, может поднять голову и стать серьезным соперником Москвы.

- Оставь, как есть. Я подумаю, что с ним делать, – ответил Алексий и, усмехнувшись, добавил:

- Пусть посидит, не рассыплется. Я по воле его зятя Ольгерда два года в Киеве отсидел.

Свалив ответственность на своего учителя, князь Дмитрий совершенно успокоился, забыл про пленника и с легкой душой отправился на соколиную охоту.

Михаил в заточении сначала нетерпеливо ходил из угла в угол, стучал ногами и кулаками в дверь своей темницы, выкрикивал ругательства в адрес князя Дмитрия, митрополита и всех москвичей.

Потом сидел, обхватив голову руками и думал, что сам во всем виноват. Зачем понадеялся на справедливый суд? Зачем поверил обещаниям Московского князя?

За великим множеством церковных и государственных дел митрополит Алексий и думать забыл о судьбе заключенного из Твери.

Владыка осматривал свежие росписи сводов храма во имя Чуда архангела Михаила, когда услышал за спиной громкий шепот:

- Беда, владыка!

Митрополит обернулся. Юный князь смотрел на него полными ужаса глазами. Алексий призвал своего воспитанника вести себя благоговейно, вывел на монастырский двор и спросил, что случилось.

- Мамай что-то замыслил против меня! - затараторил Дмитрий. - Послал в Москву баскаков. Сразу троих. Тайно. С огромными полномочиями. Спасибо добрым людям, предупредили. Но времени у нас в обрез.

- Не понимаю, отчего ты так разволновался, - стал успокаивать своего воспитанника митрополит. - Дела у нас в порядке. Дань платим исправно. Пусть проверяют, сколько угодно, ты ни в чем не провинился перед ханом.

- А если тверские бояре нажалуются, что мы Микулинского князя в заточении держим? Меня ж Мамай тогда за самоуправство сожрет.

- Ах, как все всегда не вовремя, - с досадой покачал головой Алексий и предложил Дмитрию проведать узника.

Михаил вскочил, услышав скрип дверных петель, и увидел на пороге Великого князя и митрополита.

- Хочешь на свободу? – строго спросил митрополит.

- Да кто же не хочет, - усмехнулся Михаил.

Алексий взял в руку наперсный крест и выдвинул вперед.

- Целуй, что уступишь Еремею Клинскому Белый Городок.

- А если откажусь?

- Не советую.

Митрополит смотрел строго и непреклонно. Князь Дмитрий пригрозил кулаком. Сидеть под замком Михаилу осточертело.

- Будь по-вашему. Пусть Еремей подавится. Белый Городок его.

Михаил поцеловал крест, выпрямился и спросил:

- Все? Я могу идти?

- Нет, - строго ответил Алексий. - Еще поклянись быть довольным и не жаловаться. Мы составим договор, и ты его подпишешь.

- С чего это мне быть довольным? – возмутился Михаил.

- С того, что жив и на свободе! - прикрикнул Дмитрий. – Да если бы не уполномоченные Мамая…

Митрополит строго глянул на своего воспитанника. Тот понял, что сболтнул лишнее и прикрыл рот ладонью.

Михаил расхохотался.

- Так вот, кому я обязан своей свободой. Расслабься, князь, я Мамаю жаловаться не стану.

Михаил сделал все, как просили, откланялся и, наконец, вышел на свежий воздух.

К нему бросились тверские бояре. Окружили, галдели, перебивая друг друга. Из их слов Михаил понял, что в Кашине на шестьдесят пятом году жизни скончался князь Василий Михайлович.

Михаил перекрестился:

- Господи, упокой душу раба твоего Василия…

- Прими поздравления, Михаил Александрович, - продолжили бояре, - теперь ты - законный Тверской князь.

- Клянусь, - воскликнул Михаил, глядя в затянутое грозовыми тучами небо, - я верну Твери былое величие, а Дмитрия Московского заставлю ответить за вероломство! Я возьму Москву и стану Великим князем Владимирским.

1368 год. Лучшая защита – нападение

- Представляешь, владыка, - сказал Дмитрий Московский, врываясь в покои митрополита, - тот самый Мишка Микулинский, что сидел у нас под замком, – теперь Михаил Тверской!

- Не удивительно, - ответил Алексий, откладывая перо. - После смерти князя Василия Михайловича он - законный наследник по старшинству и тверские бояре за него горой. Хотя, конечно, нам его возвышение ничего хорошего не предвещает.

- Вот именно! – воскликнул Дмитрий. – Мишка зол на нас и наверняка захочет отомстить. Но я ждать не собираюсь. Я сам поведу войско на Тверь.

Митрополит посмотрел на воспитанника с укоризной.

- Учу я, учу тебя, Дмитрий, а все без толку. То хочешь князя без вины казнить, то войну начинать без повода. Мы же не варвары, а Михаил наши договоренности соблюдает. Я даже удивлен, что он Мамаю жаловаться на тебя не стал.

- Мишка – дурак, - презрительно фыркнул Дмитрий, но идти на Тверь без благословения митрополита не решился.

Овдовевшая княгиня Елена Ивановна чувствовала себя глубоко несчастной. А все из-за проклятого Мишки Микулинского. Если бы не он, Василий наверняка пожил бы подольше и передал Тверское княжение сыну. А что теперь? От мысли о том, что сын покойной Настасьи сидит на Тверском престоле, а ее сыну придется довольствоваться Кашинской волостью, Елене становилось тоскливо, хоть волком вой. Она день и ночь ломала голову над тем, как исправить ситуацию.

За обедом Елена Ивановна поинтересовалась у своей невестки Василисы:

- Ты своего двоюродного брата Дмитрия хорошо знаешь?

- Совсем не знаю, - отвечала Василиса, - он намного младше меня и вообще…

- Нехорошо, - покачала головой Елена Ивановна, - отношения с родней надо поддерживать. Возьми и съезди в Москву вместе с Мишей, повидайся с братом, поклон от меня передай.

Дмитрий Московский с любопытством разглядывал незнакомую двоюродную сестру Василису и ее мужа, неожиданно заявившихся в гости. Когда о них доложили, Дмитрий поморщился. Подумал, явились родственнички, наверняка, клянчить что-нибудь станут. А потом смекнул, что из родства с Кашинским князем можно извлечь немалую выгоду.

- А Михаил Тверской, тебя часом не обижает? – спросил Дмитрий свою сестру.

- Уж не знаю, что и сказать… - замялась Василиса и вопросительно взглянула на мужа.

- Этот Мишка Тверской он жук еще тот… - с готовностью откликнулся Михаил Кашинский.

- Вот! - вскочил импульсивный Дмитрий. – Я обязан защитить сестру от коварного Тверского князя, и никто не скажет, что я войну начинаю без повода!

- Дмитрий Московский двинул большую рать на Тверь, - объявил Михаил Тверской собравшимся боярам.

Лица бояр вытянулись. Глаза погрустнели. Вдоль лавки прокатился печальный вздох.

- Гаврила Юрьевич, - обратился князь к воеводе, - собирай войско. Мы не должны позволить москвичам дойти до Твери.

На лице воеводы отразилось недовольство. Он в свое время обещал покойному отцу, Юрию Лозыничу, честно служить сыну князя Александра. Но сам Гаврила службу начинал уже при Василии, смене власти обрадовался не слишком, а большой войны с Москвой совершенно не желал.

- Тут ведь такое дело, князь, - сказал он, откашлявшись. - Кашинские и клинские за нас нынче воевать не станут. А без них мы как же против москвичей?

Повисла тишина. Бояре смотрели на пустые места, предназначенные для Михаила Кашинского и Еремея Клинского, и их унылые лица вытягивались все сильнее.

- Смирись, Михаил Александрович, - сказал епископ Василий. - Поклонись Дмитрию Московскому ради мира на Тверской земле.

- Да, да, смирись, - затрясли бородами бояре. – Лучше уж сразу сдаться, чем после, когда побьют.

Михаил почувствовал, что сейчас взорвется. Он вскочил и стукнул об пол посохом с золотым набалдашником.

- Ни мой дед, ни мой отец никогда не уступали москвичам! На тебя, Гаврила Юрьевич, оставляю княжество и свою семью. А я с малой дружиной - за подмогой в Литву.

Преодолев пять сотен верст, Михаил добрался до Витебска и вслед за привратником прошел в покои своего зятя.

- Рад тебя видеть, Михаил, - приветствовал шурина Великий князь Литовский. – Мне известно, что ты теперь – законный Тверской князь. Прими мои поздравления. Я уже распорядился накрыть столы в честь дорогого гостя.

- Извини, но мне не до пиров, - ответил Михаил. - Мне нужна твоя помощь и срочно. Московский князь идет на меня войной. Дай войско, чтобы защитить Тверь.

- Ох, уж этот Дмитрий Московский, - покачал головой Ольгерд. – Как подрос - житья от него не стало. Ржеву отобрал, на Смоленск замахивается, а теперь, оказывается, еще и на Тверь...

В глазах Литовского князя сверкнула молния.

- Пришло время укоротить наглеца!

- Я знал, что ты мой друг! – воскликнул Михаил. – Дай хотя бы пару полков, как прошлый раз давал, и я прогоню Дмитрия с моей земли!

Ольгерд отрицательно помотал головой.

- Одним куражом Московского князя не одолеешь. Это тебе не с дядюшкой воевать. Будем готовиться к большому походу.

Ольгерд стал собирать войско. Прибывали союзники. Перед началом решительных действий устроили пир.

Михаил оказался за столом между своей сестрой и Смоленским князем Святославом Ивановичем. По другую сторону от Ольгерда, сидящего во главе стола, расположился его брат и соправитель Кейстут. Он прибыл накануне из Вильно вместе со своим двадцатилетним сыном Витовтом специально для участия в совместном походе.

Подали зубрятину с можжевеловыми ягодами.

- Хороша! – похвалил блюдо Кейстут, пережевывая сочное мясо удивительно крепкими для его возраста зубами. – А ведь у меня удивительная история была с зубром. Хотите, расскажу?

Все, естественно, захотели.

- Дело было два года обратно. Я договорился о встрече с магистром Тевтонского ордена и отправился к нему в Инстербург[1]. По дороге заночевали в лесу. Еще до рассвета случился переполох. В лагерь ворвался зубр, а в боку у него копье. «Ага! - смекнул я, - копье-то тевтонское! Обманул магистр устроил засаду». Я послал людей прочесать окрестные заросли. Вскоре они привели пленных рыцарей и их разряженных коней. Мы оседлали этих коней и въехали в Инстербург. Вы бы видели лицо магистра, когда он заметил тевтонский крест на попоне под моим седлом. Он мне: «Как? Не может быть!». А я ему: «Уж такие нынче времена и нравы».

Конец рассказа утонул в дружном хохоте. Сам Кейстут смеялся громче всех.

- Расскажи, как ты бежал из плена, - попросила его Ульяна.

- Который раз – первый или второй? – хитро прищурился Кейстут.

- Оба! – задорно воскликнула княгиня и, повернувшись к Михаилу шепотом пояснила:

- В его жизни были удивительные приключения. И рассказывает он замечательно. Привирает, конечно. Но от этого только интересней.

Неожиданно с другой стороны толкнул Михаила локтем уже изрядно захмелевший Святослав Смоленский.

- А ведь мы с тобой, Михаил Александрович, родственники. Моя родная сестра Елена – жена, нет, теперь уже вдова, вашего бывшего князя Василия.

«Надеюсь, он не знает, что я держал его сестру под замком?» - подумал Михаил и на всякий случай перевел разговор на другую тему.

Кейстут рассказал очередную историю. Подали горох со шкварками. Откупорили очередной бочонок мальвазии. Пир продолжался.

На следующее утро Михаил с трудом продрал заспанные глаза. А как только он умылся ледяной водой, вылив остаток из кувшина себе на голову, явился слуга Литовского князя и объявил, что Ольгерд ждет его к себе.

Посыльный провел Тверского князя по темным коридорам замка и отворил перед ним скрипучую дверь. Михаил приветствовал Ольгерда и давешних знакомых: Кейстута с сыном и Святослава Смоленского. Вся компания сидела вокруг стола, на котором вместо скатерти был расстелен пергамент с рисунком.

Рисунок состоял из извилистых линий и небольших кружков. Вдоль линий Михаил смог прочесть слова «Даугава» и «Волга». Рядом с кружками стояли надписи: «Витебск», «Ржева», «Тверь», «Москва» и много других.

- Заходи, присоединяйся, - кивнул Ольгерд, - обсудим план операции.

- Да что тут обсуждать?! – воскликнул Михаил. – Немедленно выступаем в поход, чтобы защитить Тверь. Или отбить, если москвичи уже заняли город.

- На Тверь не пойдем, - безапелляционно заявил Ольгерд.

- Как!? – Тверской князь чуть не задохнулся от возмущения.

Ольгерд обвел лукавым взглядом удивленно застывших слушателей, а затем ткнул пальцем в один из кружков на пергаменте и торжественно произнес:

- Мы пойдем на Москву!

- Ого! – не удержался от восторга молодой Витовт.

Бывалый Кейстут согласно кивнул. Святослав Смоленский в сомнении скривил губы. Сердце Михаила Тверского забилось с удвоенной частотой: совсем скоро он пойдет на Москву, возьмет в плен Дмитрия Московского и уж тогда потребует от него быть довольным.

- Пока основные силы Московского князя сосредоточены в районе Твери, - между тем пояснял Ольгерд, – мы без труда сможем взять Москву. Главное, подойти незаметно, чтобы Дмитрий не успел перебросить свои войска. И запомни, Михаил, лучшая защита – нападение.

- Незаметно не получится, - заявил скептически настроенный Святослав Смоленский. - В Ржеве и вокруг нее усиленные московские дозоры.

- Именно поэтому мимо Ржевы мы не пойдем, - согласился Ольгерд и продолжил назидательным тоном, обращаясь в первую очередь к Михаилу и молодому Витовту:

- Надо делать не то, что ожидает противник, а совсем наоборот. Если москвичи опасаются нашего нападения с северо-запада, значит, мы пойдем…

- С юго-запада! – проявил сообразительность Михаил и ткнул пальцем в кружок с подписью «Оболенск[2]». - Вот сюда!

- Отлично, - одобрил Ольгерд.

- Может и сработает, - неохотно согласился Смоленский князь.

- Вот только, - Михаил помрачнел и почесал макушку, – московский кремль – крепость серьезная.

- Да был я там, когда женился, - отмахнулся Ольгерд, - до сих пор все укрепления помню. Ерунда, возьмем в один приступ.

- Это было раньше, - возразил Михаил. - Совсем недавно после пожара в Москве новые каменные стены построили, и выглядят они очень даже внушительно.

- Вот мы и проверим, что это за стены и насколько они прочны, - закончил совещание Ольгерд. – Главное, чтобы наш план остался в тайне и Дмитрий заранее ничего не заподозрил. Так что держите язык за зубами. О наших планах не должен знать никто, кроме нас.

[1] Инстербург – ныне Черняховск, город в Калининградской области

[2] Оболенск – ныне село Оболенское Жуковского района Калужской области

1368 год. Путь на Москву открыт

Погожим осенним днем на лужайке у белокаменной стены московского кремля молодые князья упражнялись с мечами.

- Молодец, Володька, делаешь успехи! – снисходительно похвалил младшего брата Дмитрий.

Пятнадцатилетний Владимир покраснел от удовольствия и в который раз задал вопрос:

- Ну почему мы здесь сидим и с чучелами сражаемся? Почему не идем на Тверь во главе нашего войска?

- Ты ведь знаешь, что Алексий благословения не дает. Да не волнуйся, я держу связь с воеводой. Наши уже на подступах к Твери. А как только подморозит, пойдут на штурм.

- Ты дождешься, что Тверской князь с литвинами вернется.

- Не проскочит! – засмеялся Дмитрий. – Я усилил дозоры в окрестностях Ржевы. Мне каждый день оттуда докладывают, что все спокойно. Ну, что, продолжим наши занятия? Попробуй меня атаковать.

Дмитрий встал в боевую позицию, но заметил, что к нему спешит воевода Минин, командир сторожевого полка, единственного, оставленного им в Москве.

- Плохие новости, князь, – доложил Минин. - Армия Ольгерда взяла Оболенск. Князь Константин Оболенский погиб в бою.

- Как?! – Дмитрий оторопел и выронил учебный меч. Владимир подбежал к брату. - Почему Оболенск? Откуда они там?!

- Сведения верные. От надежных людей получены, - подтвердил Минин. - Каковы будут твои распоряжения, князь?

- Веди свой полк навстречу неприятелю, - приказал Дмитрий.

- Легковооруженный сторожевой полк против армии Ольгерда?! - не удержался Владимир. - Да ты с ума сошел!

- У тебя есть другие предложения? - Дмитрий резко повернулся к брату.

- Я дам приказ Акинфу Шубе, - ответил Владимир. - Серпуховский сторожевой полк присоединится к московскому.

- Слышал? – обратился Дмитрий к воеводе. - Вместе с Акинфом иди на Ольгерда, следи за его передвижениями и постарайся задержать, насколько сможешь. А я дам приказ основному войску возвращаться для обороны Москвы.

Митрополит Алексий сидел в глубоком кресле и дрожащими пальцами перебирал четки. Владимир, стоя у высокого письменного стола, изучал схему укреплений Москвы. Дмитрий безостановочно ходил туда-сюда по комнате и ругался:

- Ольгерд, сволочь литовская, обвел меня вокруг пальца, как мальчишку!

- Ты же сам говорил, что в твоем сторожевом полку каждый боец десятерых стоит, - заметил Владимир, не отрываясь от схемы.

- Десятерых, но не сотни! – в отчаянии воскликнул Дмитрий.

- Теперь вся наша надежда на Бога, - вздохнул митрополит.

- И на прибытие основных сил московского войска, - добавил Дмитрий. - Только где они, где?! И сколько смогут продержаться наши сторожевые полки?!

Двадцать первый день ноября выдался холодным и хмурым. Михаил Тверской верхом перебирался вброд через реку Тростню, покрасневшую от крови москвичей. Битва была недолгой. Ратников, преградивших путь на Москву, оттеснили на тонкий лед едва замерзшей реки и перебили почти всех. А кто не скончался на месте, замерз в ледяной воде.

- Ну, что, доволен? – спросил своего шурина Ольгерд, показывая на мертвые тела. – Разве ты не отомстил Московскому князю за свое унижение?

- Мне не нужна кровь его слуг, мне нужен сам Дмитрий, - прохрипел Михаил. - Я хочу видеть его под замком. Скорее идем на Москву!

Воевода Минин, зажимая ладонью рану в плече и прихрамывая на поврежденную ногу, выбрался из воды на берег Тростни и отдышался. Ивовые заросли надежно скрывали его от переходящих реку литвинов. Минин заметил невдалеке коня, потерявшего седока. Собравшись с силами, он сделал рывок, вскочил в седло и во весь опор полетел в Москву. Холодный ноябрьский ветер бил ему в грудь, промокшая одежда задубела, зато он не чувствовал боли от кровоточащих ран. Он торопился сообщить князю Дмитрию о разгроме сторожевого полка.

Только оказавшись за стенами московского кремля, Минин позволил себе перевести дух. У дворцового крыльца он неуклюже выбрался из седла и, теряя сознание, рухнул на землю. Князь Дмитрий подбежал к умирающему и расслышал его последние слова:

- Сторожевой полк наголову разбит. Все князья, бояре и воеводы погибли.

Дмитрий похолодел. На ватных ногах он дошел до крыльца, сел на ступени и схватился за голову. Он так и сидел, когда к нему подошли митрополит и Владимир Серпуховский.

- Путь на Москву открыт, - чуть слышно прошептал Дмитрий. - Защищать город некому. Мы пропали.

- Нам надо бежать и как можно скорее, - сказал своим воспитанникам Алексий. - Укроемся в подмосковном монастыре.

- Я никуда не побегу! – уперся Владимир.

Митрополит строго глянул на юного князя.

- Ваша смерть приведет к гибели Московского княжества. Разве вы забыли, как я вас учил в первую очередь думать о своем государстве?

- Не забыли, - поднял голову Дмитрий, - и потому бежать мы не будем. Запремся в кремле. Наши стены из прочного камня. Я видел, как их возводили, и уверен, что кремль устоит. А посад велю немедленно сжечь, чтоб врагу ничего не досталось.

Голос Дмитрия звучал спокойно и твердо. Алексий смотрел с одобрением. Он больше не сомневался, что сумел воспитать князя, достойного своего престола.

Михаил Тверской рвался к Москве. Уже издали он заметил дым над городом, а когда первым подъехал к Москве-реке увидел на другом берегу кремль, окруженный полыхающими посадами.

- Однако, - присвистнул Ольгерд, останавливаясь рядом с Михаилом, - Дмитрий Московский не дурак. Он серьезно укрепил город и к тому же лишил нас возможности удобно разместиться и иметь под рукой материал для осадных лестниц.

- Да наплевать, - сказал Михаил, - в лесу деревьев полно. И надолго оставаться мы здесь не намерены. Пока москвичи не очухались, надо идти на штурм.

- Станем лагерем, оглядимся, а уж потом решим, что и как, - возразил осторожный Ольгерд.

Посады догорели. Армия Ольгерда перешла Москву-реку и окружила кремль. К вечеру, отдав своим бойцам необходимые распоряжения, Михаил Тверской отправился в ставку главнокомандующего.

Литовские князья сидели у костра. Заметив Михаила, Ольгерд махнул ему рукой:

- Подходи, послушай и убедись сам, что эту крепость с наскока не взять.

Тверской князь сел на грубо сколоченную скамью и обратился в слух. Докладывал Витовт, только что вернувшийся из разведки.

- Стены из прочного камня, в сажень толщиной. Перед ними глубокий ров. Бойницы прикрыты деревянными щитами. За ними – воины. Сколько их и как вооружены, пока понять не удалось.

- Предлагаю разведку боем, – встрял в обсуждение Михаил. – Я со своей дружиной пойду вперед, вы меня только прикройте.

Ольгерд и Кейстут дружно засмеялись.

- Это безрассудство, - сказал Кейстут.

- А мы не сумасшедшие, - добавил Ольгерд.

- И что, мы так и будем здесь сидеть!? – воскликнул Михаил, с упреком глядя на Литовских князей, то на одного, то на другого.

- Пока – да, а там посмотрим, - невозмутимо ответил Ольгерд. – Завтра я опять пошлю разведчиков. Возможно, кому-то из них удастся проникнуть в крепость. Изучу донесения, сделаю выводы. Рисковать понапрасну я не собираюсь.

Прошло три дня, но ничего не изменилось. Ольгерд снова и снова посылал разведчиков, слушал донесения и размышлял. В это время остальные полки литовского войска с большим энтузиазмом грабили окрестности.

Михаилу Тверскому каждый день под Москвой казался годом.

- Какого черта Ольгерд тянет кота за хвост?! – сказал он при встрече Святославу Смоленскому.

Святослав Иванович только неопределенно пожал плечами. Он вовсе не рвался в бой. Он отправился в поход, потому что обещал служить Ольгерду, и в душе надеялся, что до большой битвы дело не дойдет.

Один Михаил не мог спокойно смотреть на стены, за которыми укрылся его обидчик. Он снова отправился к Ольгерду.

В литовском лагере царило оживление. Отряды вернулись после очередного набега на московские селения. Угнанная скотина мычала и блеяла, пленники роптали и молились, литвины поплотнее укладывали на телеги краденые мешки с зерном и всякую полезную в хозяйстве утварь, среди которой Михаил заметил серебряную дароносицу[1] и семисвечник.

Тверской князь решительно вошел в шатер главнокомандующего и спросил Ольгерда:

- Ты не забыл, зачем мы сюда явились? Или ты пришел для того, чтобы русский народ грабить?

Великий князь Литовский сердито посмотрел на своего шурина и перечислил, загибая пальцы:

- Я нанес урон Московскому князю, показал ему свою силу, дал понять, что мы с тобой заодно, добился отвода московского войска от Твери. Тебе мало?

- Я хочу взять Москву и захватить в плен князя Дмитрия! – настаивал Михаил. – И времени у нас в обрез. Вот-вот его основное войско подойдет.

Хорошо, - согласился Ольгерд, - моя разведка уже нашла слабые места в этой крепости. Сегодня ночью я пошлю лазутчиков кое-что уточнить, а завтра заходи, обсудим.

Проснувшись на следующее утро, Михаил вылез из палатки и заметил в литовском лагере какое-то нехорошее шевеление. Как будто полки снимались с места, но вовсе не готовились штурму.

- Ты не знаешь, что там происходит? – спросил он у Святослава Ивановича, который стоял неподалеку и тоже наблюдал за переполохом в ставке главнокомандующего.

Смоленский князь в недоумении развел руками. Вскоре прискакал Витовт и объявил, что Ольгерд всех князей вызывает к себе. По лицу литвина Михаил понял, что ничего хорошего это не предвещает.

Тверской и Смоленский князья вслед за Витовтом вошли в шатер главнокомандующего. Ольгерд и Кейстут сидели бок о бок. Оба были мрачнее тучи.

- Ночью прибыл гонец, - пояснил Ольгерд своим союзникам. - Тевтонские рыцари напали на Литву. Мы уходим, чтобы защитить свою землю. Понимаю, что вас подвел, но и вы меня поймите.

Внутри у Михаила все оборвалось. Он не выдержал, закричал:

- Так пусть твой брат Кейстут ведет свое войско на немцев, а ты останься с нами и сделай то, что обещал!

- Если я разделю литовскую армию, мы проиграем и здесь и там, - твердо ответил Ольгерд. - Интересы Литвы требуют, чтобы мы всей силой обрушились на тевтонов. А здесь мы уже сделали немало, и я надеюсь, что ты, Михаил, сможешь заключить с Московским князем выгодный для себя мир.

Возразить на это было нечего, но на душе Михаила стало горько и противно. Столько сил потрачено впустую, столько крови пролито зря. А ведь так все хорошо начиналось!

Владимир Серпуховский вихрем ворвался в митрополичьи палаты, распахнув дверь так, что она едва не слетела с петель.

- Литвины уходят! – крикнул он во весь голос.

Московский князь и митрополит прервали беседу. Дмитрий вскочил. Перескакивая через две ступени, рванул на верхнюю площадку Собакиной башни. Владимир от брата не отставал. Алексий, приподняв полы рясы, осторожно следовал за своими учениками.

На месте литовского лагеря остались только кострища и горы мусора. Тверская дружина, свернув палатки, строилась в походном порядке.

- Что, не по зубам вам московский кремль?! – во всю глотку крикнул Владимир, высовываясь между прямоугольными зубцами башни. – Кишка тонка оказалась?!

- Где ж твои литвины, Мишка?! Кинули тебя, дурака! – присоединился к нему Дмитрий.

Тверская дружина тронулась в путь. Московские князья, соревнуясь друг с другом в остроумии, кричали и улюлюкали ей вслед.

«Какие ж они еще в сущности мальчишки», - подумал митрополит.

Михаил Тверской, хоть и разменял четвертый десяток, не удержался, огрызнулся в ответ. Подскакал на коне к Собакиной башне и, задрав голову вверх, проорал:

- Рано радуетесь! Я еще вернусь!

В ответ ему раздался дружный хохот молодых московских князей, который еще долго раздавался в ушах Михаила.

Дмитрий Московский и Владимир Серпуховский спустились с башни, вместе с владыкой Алексием вернулись в митрополичьи палаты и откупорили бочонок мальвазии по случаю чудесного спасения Москвы.

Молодые князья пребывали в радостном возбуждении.

- Ну ладно Мишка Тверской, а Смоленский князь зачем на меня попер? – возмущался Дмитрий.

- Святослава надо наказать! – тут же откликнулся Владимир и умоляюще посмотрел на митрополита. - Дозволь, владыка, мне повести войско на Смоленск.

- Я благословляю твой поход на Смоленск, - произнес Алексий после некоторого раздумья, - но при условии. На крепости не лезь, в большие сражения не ввязывайся. Крови напрасно не проливай. Пройдись с ответным грабежом, и хватит.

Глаза юного Владимира засияли. Это будет его первый настоящий поход.

- А ты, - обратился владыка к Московскому князю, - зови Михаила Тверского и заключи с ним мир.

- Мир с этим уродом? – скривился Дмитрий. – Никогда.

- Не забывай, что только чудо спасло Москву от Михаила и его союзников, - напомнил митрополит.

- Ольгерд бросил Мишку на произвол судьбы, - не унимался Дмитрий. - Самое время идти на Тверь и добить негодяя.

- Моего благословения на это не будет, - повысил голос Алексий. – Здесь малой кровью не обойдешься, а большую я проливать не позволю.

- Ты допустишь, чтобы Мишке Тверскому все сошло с рук?

- Зачем же. Но наказан должен быть Тверской князь, а не несчастный русский народ. Я напишу патриарху жалобу на русских князей, поддерживающих литовских язычников. Попрошу благословения отлучить Михаила Тверского и Святослава Смоленского от церкви. Надеюсь, угроза анафемы заставит их быть благоразумней.

- Скажешь тоже! – фыркнул Дмитрий. – Такого, как Мишка Тверской, анафемой не проймешь.

- А вот посмотрим, - сказал митрополит. – Ты, Дмитрий, заключай мир с Тверью, а я сегодня же отправлю патриарху письмо. Не мытьем, так катаньем, а управу на смутьяна отыщем.

Михаил Тверской приехал в Москву для подписания мирного договора. В сенях княжеского дворца он неожиданно столкнулся с Еремеем Клинским.

- А, явился! – зашипел Еремей, надвигаясь на Тверского князя. – Хочешь мой Белый Городок отобрать? Не позволю!

- Белый Городок по справедливости мой, - ответил Михаил. – И я уверен, сегодня справедливость восторжествует.

- Шиш тебе! – воскликнул Еремей и хотел еще что-то добавить, но в это время их обоих пригласили в тронную палату.

Когда взгляды Московского и Тверского князей встретились, присутствующим в палате боярам показалось, что в воздухе пахнет грозой.

- Я звал тебя, Михаил Александрович, чтобы предложить мир, - объявил Дмитрий.

- Я, Дмитрий Иванович, готов рассмотреть твое предложение при условии, что ты признаешь Белый Городок моим, - ответил Михаил.

В воцарившийся тишине раздался голос Еремея:

- Нет! Белый Городок мой!

Дмитрий Московский скривился, как от зубной боли.

- Да забирай свой паршивый Городок, - сказал он Михаилу, - и Еремея этого в придачу. Слышать о них больше не желаю.

Михаил Тверской заключил мир с Москвой на выгодных для себя условиях и возвращался домой с гордо поднятой головой. Рядом, понуро сидя в седле, ехал его пленник, Еремей Клинский.

Когда всадники пересекли границу Тверского княжества и до Клина уже было рукой подать, Еремей рискнул поднять глаза на Михаила и осторожно поинтересовался:

- Что ты со мной будешь делать?

- Расслабься! - рассмеялся Михаил. – Мы ж с тобой братья. Служи мне честно и про Белый Городок забудь. А в остальном ты свободен. Я велю, чтобы тебе вернули меч и нож.

- Спасибо, брат! – воскликнул Еремей. - Не держи на меня зла, и я не буду. А что, с Московским князем у нас и правда мир?

- Перемирие, - ответил Михаил. – И мне и ему нужна передышка. Я использую ее для подготовки к новой войне, и Дмитрий, я уверен, поступит также.

[1] Дароносица – церковный сосуд для ношения Святых Даров

1369-70 годы. Тебя тоже отлучали от церкви, отец

- Хочу обнести город белокаменной стеной, как в Москве, - сказал Михаил Тверской городскому зодчему. - Можешь сделать?

- Сделать-то можно, но стоит недешево, - ответил зодчий и назвал такую сумму, что у князя глаза на лоб полезли.

- Врешь, грабитель! – воскликнул Михаил. – Свою мошну набить хочешь? Да за эти деньги можно построить дворец из чистого золота!

- Белый камень нынче дорог, да и доставка не даровая, - отвечал обиженный недоверием зодчий, но тут же поспешил успокоить заказчика:

- По счастью, князь, я знаю хитрость, как сделать дешево и сердито. Поставим стены из дерева, а сверху обмажем глиной да белилами. Издали от камня не отличишь.

- Издали, говоришь… А если враг на приступ пойдет?

- Если мастера не схалтурят, выстоит не хуже камня. Белый камень – это больше для выпендрежа. Я тебе свое мнение сказал и цену назвал. А ты князь, тебе решать. Как скажешь, так и сделаю.

Михаилу очень хотелось переплюнуть москвичей, сделать стену из камня, да повыше, чтоб знали наших и не задавались.

Зодчий мял шапку, переминался с ноги на ногу и хитро поглядывал на князя.

Михаил позвал дьяка, ведающего казной. Тот явился, доложил, ничем не обрадовал.

Князь тяжело вздохнул и принял решение:

- Ставь деревянные, но смотри, чтобы без трухи. И глины не жалей, а то сгорит все к чертовой матери. Война на пороге. Если твои стены не устоят, то и голова с плеч полетит. Надеюсь, ты меня понял.

- Мишка Тверской свою столицу укрепляет, - заметил Дмитрий Московский в беседе с митрополитом Алексием. - Боится, что я на приступ пойду. Правильно делает, что боится.

Владыка строго посмотрел на воспитанника.

- Ты крест целовал, что будешь жить с Тверским князем в мире. Не забывай об этом. А я со дня на день жду ответа из Константинополя. Надеюсь, угроза отлучения от церкви заставит Михаила смириться.

«Черта-с-два», - подумал Дмитрий, но спорить с наставником не стал. Он ждал подходящего момента для начала военных действий и был уверен, что получит благословение митрополита, когда оно ему действительно понадобится.

Михаил Тверской отпустил дьяка, доложившего о состоянии тверской казны, и настроение его испортилось окончательно.

Восстановление княжества, разоренного сначала буйными родственниками, а потом московскими войсками, требовало немалых затрат. А дани с обедневших жителей собиралось мало, и большая часть ее уходила в Орду.

Строительство городского укрепления затягивалось. Зодчий, ссылаясь на жадных подрядчиков, постоянно требовал дополнительных денег. А когда князь выделял средства, работы останавливались из-за плохой погоды.

Весна, действительно, выдалась мерзопакостная. То падал мокрый снег, то таял, и все дороги были одинаково непроходимы.

- Мир дому твоему, - прервал размышления князя епископ Василий. – Пришел сказать, что в Москву я еду, и уж не знаю, вернусь ли сюда епископом.

- А что случилось?

- Брат твой, Михаил Кашинский, на меня митрополиту нажаловался. В чем обвинил, не знаю. Третью ночь не сплю, гадаю, чем не угодил.

- А гадать тут нечего, - уверенно сказал Михаил. – Кашинский князь на мой престол метит, а митрополит мечтает видеть в Твери слабого и послушного правителя. Вот увидишь, Алексий будет тебя против меня настраивать.

- Что же мне делать?

- Вести переговоры с Алексием. Давать обещания, заверять в своей преданности. Да что угодно, лишь бы он Дмитрия на войну не благословил.

Епископ Василий въехал в ворота Твери, когда колокол на звоннице Святого Спаса сзывал прихожан к обедне. На площади среди спешащих в церковь тверитян Василий разглядел князя и княгиню.

- Помоги мне спешиться, - велел он своему служке, а оказавшись на земле засеменил, стараясь догнать княжескую чету.

- Михаил Александрович! – окликнул князя епископ.

- Благослови, владыка, - обернулся Михаил. - Что-то рано ты из Москвы. Не получилось разговора с Алексием?

Епископ, непривычный к быстрой ходьбе, с трудом отдышался, осенил крестным знамением княгиню, а князю сказал:

- У меня печальные новости. Митрополит Алексий тебя от церкви отлучил. С ведома и благословения патриарха. Я сам видел письмо из Константинополя.

Михаилу показалось, что земля уходит из-под ног.

- Да как же так? Почему? За что?!

- Митрополит считает, что ты заодно с язычниками.

- Что-о-о? – Михаил чуть не задохнулся от возмущения.

- Ты, владыка, - вмешалась Евдокия, - ступай, отдохни с дороги. Ты нас не видел, мы тебя не видели. Завтра князь поедет в Москву и во всем разберется. А сегодня мы ничего не знаем. Правда, Миша?

Михаил кивнул. Епископ возражать не стал. Евдокия потащила мужа в открытые двери храма, уже заполненного тверитянами.

При появлении князя в толпе пополз шепоток. Наблюдательные прихожане заметили, что епископ не благословил Михаила.

Князь, словно вор, не поднимая глаз, прокрался вдоль стены к гробнице своих предков.

- Тебя тоже отлучали от церкви, отец. Научи, как с этим жить. Дай силы не сломаться.

Михаил Тверской приехал в Москву, добился встречи с митрополитом и потребовал объяснений.

- Ты отлучен от церкви за то, что привел под Москву язычников, - сказал владыка Алексий. - Помолчи, не возражай. Принеси присягу на верность Москве, и отлучение будет снято.

Михаил усмехнулся. Наконец-то все прояснилось.

- Твоя воля, владыка, - сказал он Алексию. - Ты решаешь, кого отлучить от церкви, и за какие грехи. Но чего ради я, Тверской князь, буду присягать Дмитрию Московскому?

- Ради мира на русской земле. Ради единства и величия Руси, - ответил митрополит.

- Единство Руси – это хорошо, - согласился Михаил. - Но почему я должен подчиниться Московскому князю, а не он мне? Чем Тверь хуже Москвы? Мой род не менее знатен, а годами я старше Дмитрия.

- Не забывай, что Дмитрий – не только Московский, но и Великий князь Владимирский.

- Ты, владыка, лучше меня знаешь, как он ярлык получил. Ты употребил все свое влияние митрополита, чтобы протащить на Владимирский престол малолетку. Да еще и женил его в тринадцать лет с единственной целью - устранить соперника. Это, по-твоему, нормально?!

Михаил понимал, что терять ему нечего. Он в ярости выкрикивал обвинения в лицо митрополиту, но Алексий как будто и не слышал.

- Церковь Христова предала тебя анафеме, - повторил владыка. - Я буду молиться о том, чтобы Господь дал тебе покаяние и разум. Надумаешь присягать Московскому князю - приходи. А сейчас я тебя видеть не желаю.

Митрополит повернулся к Михаилу спиной и удалился во внутренние покои.

- Моего отца тоже отлучали, а после отпевали как святого мученика! – прокричал вслед ему Михаил и вышел, торопясь поскорее покинуть Москву.

- Господи, прости мою душу грешную, - перекрестился Алексий, глядя на лик Спасителя. - Не для себя стараюсь, а величия Москвы ради.

- И кто из нас был прав? – раздался за спиной владыки голос князя Дмитрия.

Алексий вздрогнул и обернулся.

- Ты все слышал, сын мой? Ты понял, что он за человек?

- Я это понял раньше тебя, - ответил Дмитрий. - Я знал, что отлучением Мишку Тверского не напугаешь. На таких надо идти с мечом и бить без пощады.

- Я по-прежнему желаю избежать кровопролития, - произнес Алексий, усаживаясь в свое любимое глубокое кресло.

- Но сейчас самый удобный момент прижать Михаила! – воскликнул Дмитрий. – Ты же слышал о битве при Рудаве[1]. Хромой черт Ольгерд получил по рогам и оклемается не скоро. К тому же Кашинский князь метит на Тверской престол, а Клинский – обижен из-за Белого Городка. Да Мишку Тверского можно брать голыми руками! Скорее снимай с меня крестное целование. Я иду на Тверь.

Глаза Дмитрия лихорадочно сверкали. В его голове мелькали стяги, мечи и план военной кампании.

- Сядь, успокойся и послушай меня, - велел Алексий.

Дмитрий нетерпеливо присел на столец.

- Поход на Тверского князя я благословляю, - сказал митрополит. – Но с условием. Иди по вотчинам Михаила, иные уделы не трогай. Крепости жги, а мирных людей жалей. Победим Михаила, и земля эта будет наша, московская. Губить ее незачем.

- Да разве ж я не понимаю! – ухмыльнулся молодой князь. Он уже видел себя победно въезжающим в Тверь.

[1] Рудава (Рудау) – замок под Кенигсбергом. Близ него в феврале 1370 года произошло сражение между войсками Тевтонского ордена и Великого княжества Литовского.

1370 год. Всюду жулье и предатели

- Ты что ж, подлец, мне устроил?! Зачем врал, что стены крепче каменных будут?! – распекал Михаил Тверской городского зодчего. Князь и строитель стояли у городской стены. Намазанная в прошлом году глина успела потрескаться, а местами вообще отвалилась, обнажив потемневшие бревна. Князь тыкал пальцем, указывая на прорехи.

- Это, по-твоему, от камня не отличишь!?

- Я от своих слов не отказываюсь, - оправдывался зодчий, - Метода проверенная. Это мастера, жулики, в глину песка подмешали.

- Все переделай и платы за это не жди! - рявкнул Михаил. – И поторопись! Очень скоро этим стенам предстоит проверка на прочность.

Худшие опасения Тверского князя подтвердились. В начале августа армия Дмитрия Московского вторглась в пределы Тверского княжества.

Воевода Гаврила Юрьевич, мрачный как туча, докладывал князю:

- Москвичи уже дошли до Волги. Они сейчас где-то между Зубцовом и Городком. Войско, стоящее в Городке, готово держать оборону, но сам понимаешь, князь, силы не равны.

- Понимаю, - кивнул Михаил. – Городок долго не продержится, и тогда Дмитрий подойдет к Твери. А наши укрепления хуже некуда. Зодчий врет, что глина из-за дождей не сохнет. Всюду жулье и предатели. Проклятье!

- Так что же будем делать, князь?- спросил Гаврила. - Опять за помощью в Литву?

- А что ты так на меня смотришь? – взорвался Михаил. – Ты же сам сказал, что силы не равны. Ты же сам не веришь, что мы сможем устоять без подмоги. Потому я и еду к Ольгерду. А ты уж держись как-нибудь до моего возвращения.

Услышав последнюю фразу, Гаврила окончательно скис. Держаться «как-нибудь» против московской армии ему решительно не хотелось.

После отъезда Михаила Тверского в Литву Гаврила всю ночь беспокойно ворочался в постели, а чуть свет был уже в седле. Он направлялся в Кашин.

Елена Ивановна сидела на крыльце, наслаждаясь теплом летнего вечера. Она недовольно поморщилась при виде всадников, въезжающих во двор, а разглядев непрошенных гостей язвительно спросила:

- Чем обязаны мы счастью видеть у себя верного холопа Мишки Микулинского?

- Да ладно тебе, Елена Ивановна, - сказал Гаврила, подойдя к крыльцу. - Я твоему мужу верно служил. Может, и сыну твоему послужу.

- Вот как? – княгиня, удивленно подняла брови и неторопливо встала со скамьи. – Проходи в дом, коль не шутишь.

- Так что там новенького в Твери? - спросил Михаил Кашинской, усаживаясь за стол напротив тверского воеводы.

- Дмитрий Московский идет на нас, - сообщил Гаврила. - Михаил Александрович бежал в Литву. Верные ему бояре с ним отправились. А те, кто в Твери остался, воевать с Москвой не очень-то желают.

- Понятное дело, - заметила Елена Ивановна, - кому ж охота за Мишку Микулинского помирать.

Гаврила отбросил последние сомнения. Встал и поклонился Кашинскому князю.

- Михаил Васильевич, ты - следующий по закону наследник. Иди и займи Тверской престол. Уступи Москве. Спаси наши земли от разорения.

- Я знала, знала, что придет наш час! – воскликнула вдовая княгиня.

- Благодарю, Гаврила, - просиял Михаил Кашинский. - Сяду на престол – тебе Зубцов пожалую.

Михаилу Васильевичу казалось, что он видит чудесный сон. У ворот Твери его радостными возгласами встретили тверские бояре. В сопровождении сторонников он въехал на княжеский двор и по-хозяйски вошел в дворцовые сени.

Здесь возникло первое препятствие. На пути самозванца встала княгиня Евдокия.

- Не пущу, - заявила супруга законного князя. – Здесь мой дом, а ты убирайся в свой Кашин.

- Глупая ты баба, - сказал Михаил Кашинский. – Если я из Твери уйду, сюда явится Дмитрий Московский. Он с тобой церемониться не станет. Я же по-хорошему прошу: посиди-ка тихо в своей светелке, а меня пусти во дворец.

- Ну, погоди, - прошипела Евдокия, - Михаил Александрович вернется - все тебе припомнит, - после чего повернулась и ушла к себе.

Михаил Кашинский прошел в парадную палату, провел рукой по бархатной обивке трона, подумал: «Истерлась, однако, давно пора заменить» и велел подоспевшим слугам накрыть в трапезной праздничный стол для себя и своих сторонников.

После сытного обеда самозваный Тверской князь отправился в опочивальню и завалился на широкую перину на лебяжьем пуху. В Кашине у него такой не было. Закрыв глаза, он представлял, как перевезет сюда семью, как славно заживет и будет править княжеством, как отберет у Мишки Микулинского Зубцов и Белый Городок, а дани с него потребует вдвое больше прежнего.

Самозванец услышал шаркающие шаги и поднял голову. В опочивальню заглянул спальник.

- Прибыли татарские послы. Хотят Тверского князя видеть. Требуют немедленно их принять. Что прикажешь им ответить, Михаил Васильевич?

Вид у спальника был явно обескураженный, но самозванец нисколько не смутился.

- Подай-ка мне, дружок, парадный пояс, - сказал он, потягиваясь. - И шапку побогаче, и барму с самоцветами. Скажи послам, что я готов их принять.

Михаил Кашинский облачился в сверкающие одежды, прихватил стоявший в углу дедов посох с золотым набалдашником, прошествовал в заполненную боярами палату, уселся на трон и велел звать ордынских послов.

- Мы привезли от хана ярлык на Тверское княжение, - объявил посол по имени Каптагай.

- Мы должны его вручить князю Михаилу лично в руки, - добавил другой татарин по имени Тюзак.

Ситуация складывалась необычная. Бояре затаили дыхание. Но Кашинский князь и бровью не повел.

- Я – тот, кто вам нужен, - сказал он послам. – Давайте ярлык, - и протянул руку.

Тюзак вынул из-за пазухи грамоту, но что-то в поведении человека на троне его насторожило, а потому он решил уточнить:

- Ты – тот самый Михаил, сын князя Александра, которому наш хан выписал ярлык?

- Я – Михаил, - ответил самозванец. - Правда, моего отца звали Василием, но, наверное, ваш писарь ошибся.

Татары переглянулись. Их брови сошлись на переносице, а взгляд стал жестким.

- Ордынские писари не ошибаются, - сердито заявил Каптагай и обратился к боярам:

- Перед нами действительно ваш законный князь Михаил Тверской?

- Нет! – звонко воскликнул молодой боярин по имени Степан, но старшие товарищи быстро задвинули его в угол, а вперед шагнул Гаврила Юрьевич.

- Не все так однозначно, - начал было воевода, но в это время двери распахнулись. В палату входил епископ Василий. Все как по команде уставились на священнослужителя.

- Скажи нам честно, как Богу своему, - потребовал Тюзак. - Где ваш князь Михаил Тверской и кто перед нами сейчас на троне сидит?

- Наш князь, Михаил Александрович, в отъезде, - объяснил владыка. – А на княжеском троне – проходимец без стыда и совести.

Оба татарина мгновенно выхватили ножи и уже хотели броситься на самозванца, но трон оказался пуст. Только посох с золотым набалдашником одиноко валялся на полу.

Испуганные бояре метнулись к выходу. Тюзак преградил им путь, а Каптагай взобрался на освободившийся трон, потребовал тишины, после чего объявил:

- Мы останемся здесь, пока не передадим ярлык из рук в руки законному князю. Мы будем защищать того, кому наш хан доверил княжение, и жестоко карать его обидчиков, всяких самозванцев и тех, кто им помогает. Всем все понятно?

Тверские бояре согласно закивали головами. Они видели сколько вооруженных татар сопровождали послов.

Тюзак отошел от двери и попросил очистить помещение. Бояре, вжав головы в плечи, торопились выскользнуть из дворца.

Одним из последних уходил Степан. Он тихонько посмеивался, вспоминая бегство самозванца и панику в рядах его сторонников. Вдруг женский голос назвал его имя. Степан обернулся. За приоткрытой боковой дверцей стояла княгиня Евдокия.

- Я все слышала, - сказала она, - знаю, что ты остался верен князю Михаилу Александровичу.

- А как иначе! – с жаром воскликнул молодой боярин.

- Тише, - прижала палец к губам княгиня. – Не шуми, а отправляйся в Витебск и сообщи своему князю об измене и обо всем, что здесь у нас происходит.

- Я сейчас! Я мигом! Я уже лечу! – заверил Степан и побежал собираться в путь.

Дмитрий Московский разбил лагерь недалеко от селения под названием Родня[1], в 80 верстах от Твери.

Он уже взял Микулин и сжег Зубцов, но совесть его была чиста. Ведь он, помня наставления своего учителя, выпустил из города жителей и только потом отдал приказ поджигать.

Теплым августовским днем в наилучшем расположении духа Дмитрий сидел за столом, поставленном под раскидистым дубом на краю высокого берега Волги, попивал мед из жбана и готовился к решающему броску на Тверь.

- В наш лагерь прибыл Кашинский князь с дружиной, - доложил дозорный.

Дмитрий присмотрелся к прибывшим, узнал мужа своей двоюродной сестры и помахал ему рукой, предлагая присоединиться к трапезе.

Михаил Васильевич, бледный и взъерошенный, подошел к столу, схватил жбан с медом, выпил залпом, а потом сказал:

- Плохи наши дела, Дмитрий Иванович. В Твери ордынские послы с татарами. Обещали защищать Михаила Тверского, а того, кто против него пойдет, объявили врагом хана, никак не меньше.

С каждым словом Кашинского князя лицо Дмитрия багровело все сильнее.

- Черт бы их всех побрал! – заорал Московский князь и с досады так оттолкнул стол, что тот вместе с недопитым медом кубарем скатился с обрыва на прибрежный песок.

- Житья нет от этих татар! – в сердцах повторял Дмитрий. - Шага ступить нельзя! Ни под замок посадить, ни с трона скинуть!

- И не говори, - поддакивал ему Михаил Кашинский, надеясь, что татары их не услышат.

Немного успокоившись, Дмитрий приказал принести новый стол и еще больше меда и закусок. Подали ушицу, приготовленную на костре из только что наловленной в Волге рыбы, и там же добытых раков.

На закате вода в реке стала золотисто-малиновой. Кузнечики трещали, как оголтелые. Московский и Кашинский князь сидели обнявшись и ругали пьяными голосами татар, хана и Мишку Тверского.

- А что, Дмитрий Иванович, возьмешь меня к себе на службу? – спросил Михаил Кашинский.

- Считай, уже взял, - ответил Московский князь. – Возвращайся в Кашин и жди дальнейших указаний.

[1] Родня – ныне село в Старицком районе Тверской области

1370 год. Куда податься?

Михаил Тверской сидел напротив Ольгерда. Он уже успел поведать Литовскому князю о своих бедах, а тот уже успел ответить, что войско не даст.

- Ты ж, друг, пойми и не обижайся, - повторял постаревший Ольгерд, - я сам загнан в угол, да еще как. В битве под Кенигсбергом я потерял почти пять тысяч человек, а тевтоны так и не успокоились. Рад бы дать тебе войско, да нет его. Все, кто уцелел, брошены на границу с Орденом.

- Понимаю, - вздохнул Михаил. – Но за что все несчастья на мою голову? И Дмитрий войной пошел, и митрополит от церкви отлучил.

- Митрополит, говоришь?- встрепенулся Ольгерд. - Да мне этот Алексий давно поперек горла. Мало я его в Киеве под замком держал. И ведь сидел здесь, клялся, что в государственные дела носа не сунет. Я ему, конечно, не поверил, но решил уступить ради спокойствия православных Литвы. А он, подлец, патриарху нажаловался. Расписал меня злобным язычником и врагом христиан. И как после этого людям верить?

- А от меня он требует признать над собой власть Московского князя, - снова вздохнул Михаил.

Ольгерд стукнул кулаком по подлокотнику своего массивного кресла.

- Перебьется. Я тоже писать умею. Напишу патриарху все, что думаю про этого Алексия. Давно собирался, да война отвлекла. Напишу, что этот так называемый митрополит всея Руси только и делает, что благословляет москвичей кровь проливать на этой самой Руси. А мог бы благословить на борьбу с Орденом. Да если б не я и не брат мой, Кейстут, немцы давно бы под Москвой стояли. Литва сражается с латинянами, а митрополиту до этого дела нет. Ему важнее Тверского князя на колени поставить. Все напишу и попрошу другого митрополита на Тверь, Киев, Смоленск, Малую Русь, Новосиль и Нижний Новгород.

- Это правильно, - согласился Михаил. - Но, боюсь, пока патриарх примет решение, да ответ придет, Тверь уже станет уделом Москвы.

- Я делаю все, что могу. О большем не проси, - развел руками Ольгерд и перевел разговор на другую тему.

Уже за полночь Михаил пришел в спальню, отведенную ему во дворце Литовского князя. Бухнулся на кровать, не раздеваясь, и думал, что теперь делать. То ли на рассвете строить дружину, вести обратно к Твери и биться с москвичами, сколько хватил сил, то ли остаться здесь и попытаться уломать Ольгерда.

Вошел слуга со свечой в руке. Сообщил, что прибыл гонец из Твери. Михаил рывком сел и велел просить. Слуга зажег свечи и пригласил гонца.

Степан, не успевший отдышаться после нескольких дней изнурительной скачки, срывающимся голосом доложил:

- Михаил Александрович! Беда! Дмитрий Московский сжег города Зубцов и Микулин. Михаил Кашинский сел на твой престол, но не усидел. Его прогнали татарские послы. Они ждут тебя в Твери с ярлыком. Если послы уйдут, Дмитрий нападет на Тверь. А Кашинский князь с Дмитрием заодно. И другие тверские бояре тоже. Меня послала княгиня Евдокия Константиновна. Она очень напугана…

Михаил слушал, и сердце его сжималось. Только измены еще не хватало. И Авдотьюшка там одна. А Ольгерд уперся…

Князь благодарил гонца за службу и отправил к своей дружине. Велел накормить и устроить на ночлег. Сам он знал, что этой ночью уснуть не сможет.

Михаил лежал, глядя в темноту, и думал о том, как странно устроена жизнь. Он никогда не любил татар. Винил их в гибели отца. Но вот что получается. Татарским послам, нагрянувшим во время его заключения в Москве, он обязан своей свободой. Татарских послов он должен благодарить за защиту престола от самозванца и спасение своей столицы от разорения. Второй раз в его жизни ордынцы являются, как ангелы с небес, и восстанавливают справедливость.

Утром Михаил позвал к себе Степана.

- Выспался? Это хорошо. Возвращайся в Тверь. Успокой княгиню и передай ей это письмо.

Князь вручил молодому боярину свиток, а потом построил свою дружину и объявил:

- Мы едем в Орду. Будем просить помощи у хана.

Дмитрий Московский увел свое войско с тверской земли и вернулся в Москву.

Он понимал, что сражаться в Ордой еще не время. Он надеялся, что потрепанный немцами Ольгерд не поможет Михаилу Тверскому, но расставил усиленные дозоры по всей границе Московского княжества. Слишком хорошо он помнил ужас позапрошлого года, когда Ольгерд и Михаил внезапно окружили Москву.

- На границе с Литвой перехватили тверского гонца, - доложил Владимир Серпуховский.

- Что удалось узнать? – живо заинтересовался Дмитрий.

- Паршивец дрался, как черт. Взять живым его не удалось. Но при обыске обнаружили письмо.

Владимир протянул брату свиток. Дмитрий прочитал строки, написанные Михаилом Тверским своей жене, вскочил и заходил по комнате.

- Значит, литовский зять Михаилу не помог, - вслух рассуждал Дмитрий. - Это хорошо. Но если Михаил получит татарское войско, это совсем плохо.

- Я отправил отряды на границу Литвы и Орды, - сообщил Владимир.

- Правильно, - одобрил Дмитрий, - но этого мало. Найди тех, кто знает Михаила Тверского в лицо. Распредели по заставам. Мы должны любой ценой не пропустить Михаила в Орду.

Дождь закончился, когда Тверской князь с дружиной добрался до Витебска. Осеннее солнце выглянуло из-за туч, но на душе Михаила лежал беспросветный мрак.

Он дважды пытался прорваться к Сараю. Дважды натыкался на московские разъезды. Он слышал крики: «Тверитян в Орду не пускать! Михаила Тверского – схватить! Приказ Дмитрия Ивановича!» Он потерял убитыми несколько человек своей дружины. Он спасся от погони, уйдя на территорию Литвы. Он мучительно думал: «Куда податься?» и возвращался туда, где ему уже отказали.

- Прости, - сказал он сестре, слезая с коня. – Я ненадолго. Передохну с дороги, поеду в Тверь и будь, что будет.

Ульяна с сочувствием посмотрела на брата.

- Не убивайся так. И на Ольгерда не обижайся. Он хоть и храбрится, но возраст берет свое. Ему ведь уже за семьдесят, да еще немцы здорово потрепали. Но я буду не я, если не уговорю мужа помочь тебе. Иди, поешь и отдохни с дороги. И знай, что утро вечера мудренее.

Ольгерд проснулся в отличном настроении. Потянулся, улыбаясь солнечному лучу, пробивающемуся сквозь ставни. Ульяна решила воспользоваться моментом. Потерлась щекой о мужнино плечо, нежно повела рукой по его груди.

- Ольгердушка, дорогой, ну, помоги Михаилу! Я понимаю, немцы и все такое. Но сейчас затишье. Покажи всему миру, что ты еще не старик. Что ты по-прежнему силен и крепок. Пусть тебя боятся и с тобой считаются.

Глаза Ульяны светились изумрудной зеленью. Пряди распущенных волос касались щеки Ольгерда. Грудной голос звучал завораживающе.

- Умеешь ты, душенька, уговаривать, - рассмеялся Ольгерд. - Так и быть, передай своему брату – пусть собирается в поход на Москву. Да погоди, не уходи. Успеешь его обрадовать.

1370-71 год. Двигаться быстро и напасть внезапно

- О, Диевас! – воскликнул Кейстут, прочитав депешу срочно доставленную в Троки[1]. - Ольгерд опять хочет идти на Москву.

Витовт с удивлением посмотрел на отца.

- А почему нет? Я до сих пор жалею, что мы эту крепость не взяли.

- Сейчас не время уводить войска от границы с Орденом, - высказал свое мнение Кейстут.

- Ты откажешь Ольгерду?

- Нет. Он мой брат. Мы должны помогать друг другу. Тебе придется некоторое время без меня сдерживать крестоносцев.

- Не беспокойся, - улыбнулся Витовт. - Немцы еще не очухались после битвы при Рудаве.

- Мы тоже еще не очухались, - мрачно произнес Кейстут. - Наши потери огромны. Потому я и считаю, что поход на Москву затеян не вовремя. Но брат есть брат, и я его поддержу.

По дороге к Витебску Кейстут заглянул в Полоцк.

- О! И тебя тоже мой отец втянул в это сомнительное дело! – приветствовал Андрей Полоцкий своего дядю.

- Если ты примешь участие в этом походе, дело станет гораздо менее сомнительным, - ответил Кейстут.

Андрей рассмеялся, польщенный похвалой. Он был старшим сыном Ольгерда и к своим пятидесяти годам успел повоевать и с немцами, и с татарами и даже с Василием Тверским на стороне Всеволода Холмского.

За столом, накрытым по случаю приезда дяди, Андрей, попивая мидус, разоткровенничался.

- Готов биться об заклад, мой отец не хуже нас с тобой понимает, что сейчас не время идти на восток.

- Но он принял решение и собирает войско.

- Это все Ульяна. Молодая жена вертит им, как хочет.

- Не такая уж и молодая. Они вместе лет двадцать живут.

- Ну и что? Она все равно на тридцать лет моложе отца! - Андрей, залпом осушил кубок и выложил дяде то, что накипело на душе.

- Отец без ума от своей Ульяны и еще от любимого сына Ягайло. Этот Ягайло - хитрый, как лис, и скользкий, как уж, а отец, как будто, и не замечает. Легко прощает ему то, что мне, например, никогда не сошло бы с рук. Когда надо идти на войну, отец зовет меня, а на охоту берет с собой Ягайло.

- Ольгерд вправе поступать, как считает нужным, - сказал племяннику Кейстут. - Так когда ты готов выступить в поход?

Кейстут и Андрей привели свои полки к Витебску. В Верхнем замке они встретились с Ольгердом, который обсуждал план предстоящего похода с Михаилом Тверским и Святославом Смоленским.

- В этот раз незаметно подойти не удастся, - сообщил новоприбывшим Михаил. – Я на своей шкуре убедился, что Дмитрий начеку и его заставы стоят по всей границе.

- Значит, его силы распылены и у нас будет численный перевес, - заметил Андрей Полоцкий.

- А раз так, то мудрить не будем, - принял решение Ольгерд. - Пойдем кратчайшим путем через Ржеву, - и он провел углем прямую линию на лежащей перед ним карте.

- Главное – двигаться быстро и напасть внезапно, - поддержал брата Кейстут.

- Может и получится, - задумчиво произнес вечно сомневающийся Святослав Смоленский.

В середине осени союзники прорвались с боем через Ржевские заставы и очутились на разоренных землях Тверского княжества. Михаил содрогнулся при виде сгоревшего Зубцова и с сильно бьющимся сердцем поспешил к дорогому его сердцу Микулину.

Город казался вымершим. Княжеские хоромы и церковь, где была похоронена княгиня Анастасия, сгорели дотла. Михаил спешился и подошел к почерневшей плите с именем своей матери. Вздрогнул, когда перед ним словно из-под земли возник настоятель сожженного храма. Князь только потом заметил землянку за его спиной.

Священник молитвенно сложил руки и обратился к князю:

- Защити нас грешных, Михаил Александрович! Все жито в поле московский князь спалил. Народ разбежался. Оставшиеся выживают, как умеют. А впереди зима.

Князь опустился перед священником на колени.

- Прости, честный отче, что землю нашу не уберег. Молись за меня. Я иду на Москву!

Подгоняемый жаждой мести, Михаил Тверской с дружиной влетел во владения Московского князя. На его пути лежал Волок Ламский.

Подошло основное литовское войско. Союзники пошли на штурм, но встретили отчаянное сопротивление. Три дня продолжались жестокие бои, а потом в ставку Ольгерда явился переговорщик.

- Наш воевода, князь Василий Иванович Березуйский, готов решить дело миром. Говорить он будет только с самим Ольгердом. Будет ждать его завтра на рассвете на мосту через ров у городских ворот. Если Литовский князь согласен, пусть приходит один и без оружия.

- Передайте вашему князю, я приду, - ответил Ольгерд.

Переговорщик ушел.

- Не нравится мне это, - заметил Кейстут. - Похоже на подставу,

- А, может, и нет, - возразил Михаил Тверской. – Может, Березуйский чем-то обижен на Дмитрия и хочет быть на нашей стороне. Грех не воспользоваться.

- Не спорьте, - оборвал своих товарищей Ольгерд. - Я дал согласие и приду в условленный час. Но на место нашей встречи заранее пошлю надежного человека. Он засядет с оружием под мостом и, если заметит что-то подозрительное, сделает все, как надо.

Телохранитель Ольгерда по имени Гинвил под покровом ночи спустился в окружающий крепость ров и замер под дощатым мостом. В руке он сжимал копье.

На рассвете городские ворота Волока Ламского отворились. Василий Березуйский вышел на середину моста и остановился. Гинвил подкрался к тому месту, где стоял воевода, просунул острие копья между досок моста и замер.

Со стороны литовского лагеря подъехали Ольгерд и Михаил Тверской. Они сразу увидели одинокую фигуру, стоящую на мосту. Ольгерд передал Михаилу свою саблю и нож, а затем перекинул ногу через седло, собираясь спрыгнуть на землю.

Скорчившийся под мостом Гинвил затаил дыхание. Его чуткое ухо ловило каждый шорох. Внезапно он явственно услышал скрип городских ворот. Может, порыв ветра, а может вооруженный отряд. Не имея времени на раздумье, литовский воин что есть силы двинул копьем вверх, пронзив тело волоколамского воеводы.

Князь Березуйский рухнул на прохудившиеся доски моста и застонал. Гинвил кошкой выскочил изо рва и метнулся в кусты. Ольгерд вернул ногу в стремя и пришпорил коня. Михаил вслед за литовским князем помчался прочь. Оглянувшись, он увидел, как из городских ворот выбежали люди, подняли на руки своего воеводу и унесли за стены Волока Ламского.

Отъехав на безопасное расстояние, Ольгерд и Михаил остановились.

- Что это было? – спросил Михаил. – Почему твой человек убил безоружного князя Березуйского?

- Наверное, заметил что-то подозрительное, - пожал плечами Ольгерд. - Может, правильно убил, может – зря. Этого мы никогда не узнаем.

Михаил опустил глаза. Конечно, война есть война, и князь Березуйский сражался на стороне противника, но было в его убийстве что-то такое, от чего на душе становилось скверно.

Ольгерд уловил настроение шурина и сказал:

- Будем надеяться, что воевода оклемается. А крепость эту оставим в покое. Утром снимаемся и идем на Москву.

- Князь Березуйский скончался от ран, - доложил Владимир Серпуховский Московскому князю, - но Волок Ламский устоял. Литвины разграбили окрестности и продолжили движение к Москве.

- Что ж, - усмехнулся Дмитрий, - скоро Ольгерд попадет в ловушку вместе со своим придурковатым шурином.

- Что ты задумал?

- Все очень просто. Ты, Владимир, отправляйся в свой удел, строй Серпуховские полки и жди рязанцев. Олег Рязанский согласен нас поддержать. Я же со своей дружиной запрусь в Москве. Ольгерд будет вынужден перейти к осаде. Тут-то вы и ударите извне, а я помогу изнутри.

На шестой день декабря армия Ольгерда окружила Москву. Посад, только-только отстроенный после предыдущего нашествия, опять разрушили и частично сожгли. Каждый день в осажденный город отправлялись разведчики, а остальные литвины совершали опустошительные набеги на окрестные села.

Прошло восемь дней. У Михаила Тверского возникло нехорошее ощущение, что он все это уже видел два года назад. Разница была только в том, что теперь ноги вязли в сугробах, а холод пробирал до костей.

Михаил, отряхивая снег с рукавов и шапки, вошел в избу, в которой расположился Ольгерд. Поднес озябшие ладони к горячей печи и спросил главнокомандующего:

- Почему ты снова медлишь? Зачем посылаешь лазутчиков? Разве ты еще с прошлого похода не знаешь все слабые места этой крепости?

- Крепость осталась та же, - ответил Ольгерд. – Вот только князь Дмитрий другой. Благодаря моей разведке, я знаю, что он задумал. Знаю, что его брат в Перемышле[2] собирает большое войско и хочет ударить с юга. И все это мне очень не нравится.

- Тем более надо быстрее идти на штурм, пока Серпуховский князь не явился! – воскликнул Михаил.

- Как только мы пойдем на приступ, он явится и ударит нам в спину, - заметил до сих пор молчавший Кейстут.

- Но для чего тогда мы здесь сидим! – вышел из себя Михаил. – Неужели вы второй раз идете к Москве только для того, чтобы грабить ее окрестности!?

Оба Литовских князя дружно рассмеялись, как будто Михаил сморозил несусветную глупость.

- Каждый день грабежа заставляет Московского князя задуматься о заключении мира, - пояснил Кейстут.

- И мы, и он заинтересованы в том, чтобы договориться и получить желаемое без большого кровопролития, - вторил ему Ольгерд.

Михаил окончательно растерялся.

- Вы договоритесь о своем, а я? Что будет со мной и с моим княжеством?

Ольгерд и Кейстут снисходительно посмотрели на него, но дать ответ не успели. Вошел стражник и доложил о прибытии боярина из Москвы.

- Ну вот, Михаил, сейчас ты своими глазами увидишь то, о чем я тебе толкую, - удовлетворенно произнес Ольгерд, принимая величественную позу. – Мы уже добились, чего хотели, осталось только записать и печать поставить.

Михаил не смог скрыть своего разочарования. Он слишком долго представлял себе, как схлестнется с Дмитрием в поединке, как посадит его под замок, а потом потребует быть довольным. Расставаться с мечтой было тяжело.

Топая облепленными снегом сапогами, зашли москвичи. Впереди – окольничий Тимофей Вельяминов в бобровой шубе и островерхой шапке. За ним двое слуг тащили за железные скобы огромный кованый сундук.

- Великий князь Дмитрий Иванович, - обратился Вельяминов к Ольгерду, - шлет тебе подарки и просит передать, что готов тебя принять и выслушать.

- Ну, раз готов, пусть ждет меня в гости, - ответил Ольгерд. – Завтра в полдень открывайте ворота, приду.

Москвичи оставили сундук, поклонились и ушли.

- Не грусти, Михаил, - сказал Ольгерд своему шурину. – Лучше посмотри, что за подарки нам Московский князь прислал.

Тверской князь подошел к сундуку, откинул крышку, заглянул внутрь и присвистнул:

- Да здесь шубы собольи, кубки серебряные, перстни с самоцветами.

- Считай, это тебе от Дмитрия за разоренные земли, - сказал Ольгерд. - И готовься к серьезному разговору. Завтра в Москву вместе поедем.

Ровно в полдень Ольгерд и Михаил подъехали к воротам московского кремля. Здесь их ждал Тимофей Вельяминов с боярами и стражей.

- Добро пожаловать, Ольгерд Гедиминович, - поклонился Вельяминов Литовскому князю, а потом сурово глянул на Михаила. – Дмитрий Иванович тебя не приглашал.

- Без него я разговаривать не стану, - заявил Ольгерд.

Москвичи пошептались и распахнули ворота. В сопровождении приставленной к ним стражи Ольгерд и Михаил подъехали к златоверхому дворцу на набережной, куда недавно переселился Московский князь.

Михаил и Ольгерд сидели на лавке, разглядывали расписной потолок, смотрели сквозь стрельчатые окна на Москву-реку и вполголоса ругали Дмитрия, заставившего себя ждать.

Наконец появился Великий князь. Высокий и грузный, в расшитом золотом кафтане, сафьяновых[3] чеботах[4] и шапке с собольей опушкой. Уселся на стоящий на возвышении трон и, уперев ладони в колени, сверху вниз посмотрел на своих гостей. Поморщился при виде Михаила Тверского и обратился к Ольгерду:

- Предлагаю заключить перемирие до Петрова дня[5].

- А это когда? – шепотом спросил Литовский князь своего шурина.

- В конце июня, - подсказал Михаил своему не очень разбирающемуся в церковных праздниках зятю.

- До Петрова, так до Петрова, - ответил Московскому князю Ольгерд. – Я готов отвести свои войска с твоей земли. Но что я получу взамен?

- Взамен, - усмехнулся Дмитрий, - я остановлю свои полки, которые идут на тебя с юга и дам тебе возможность уйти без потерь.

- Ха-ха-ха! - демонстративно захохотал Ольгерд. - Лучше я подожду твое войско. Разобью в пух и прах, а уж потом мы с тобой поговорим.

Дмитрий нахмурился и подался вперед.

- Что же ты от меня хочешь?

Ольгерд вальяжно откинулся на спинку скамьи.

- Хочу установить границу Литвы по Можайск и Коломну. А еще хочу, чтобы ты с шурином моим, Михаилом Тверским, мир заключил и соблюдал беспрекословно.

- На Тверь не нападал и Кашинского князя не поддерживал, - добавил Михаил.

- Согласен, - ответил Дмитрий. - Но только до Петрова дня.

Договор был составлен и подписан. Ольгерд с Михаилом направились к выходу из палаты. Дмитрий с ненавистью смотрел им вслед. В дверях Ольгерд обернулся.

- Я ухожу, но помни: копье литовское стояло под Москвой.

- Недолго стояло, - ответил противнику Дмитрий.

Михаил Тверской с дружиной подъехал к воротам Твери. Навстречу ему вышли горожане с хоругвями и крестами.

- Слава Святому Спасу! Слава князю Михаилу Александровичу! – кричали тверитяне. Громче всех орали бояре, успевшие принести присягу Михаилу Кашинскому. В первом ряду князь заметил Гаврилу Юрьевича.

- Ты что ж, Гаврила, изменником стал? – наехал на него Михаил. – Я тебе доверял, а ты…

- Бес попутал, - повинился Гаврила. – Прости, Михаил Александрович.

- Прощаю! – во весь голос объявил Михаил и привстал на стременах. – Слышите? Всех, кто Мишке Кашинскому присягал, прощаю. Только впредь служите мне честно.

Изменники облегченно вздохнули и нестройно прокричали:

- Спаси Бог Михаила Александровича! Многие лета!

Князь отыскал в толпе городского зодчего.

- Ты что ж, подлец, до сих пор стены не побелил? Я только подъехал и уже все трещины вижу.

- Так ведь зима, - развел руками зодчий, – кто ж в мороз белит.

- А до морозов что ты делал? Баклуши бил?

- До зимы смута была. Да и денег на белила все равно у меня нет.

Казначей тут же пролез в первый ряд и стал оправдываться:

- Я по весне ему сполна серебра отсыпал. Куда потратил – с него спроси. А нынче в казне ничего не осталось. Москвичи спалили урожай, народ разбежался. С кого брать-то?

- Поскреби по сундукам, вспомни, кто из бояр должен, не мне тебя учить, - велел Михаил дьяку и снова повернулся к зодчему. - Крутись, как хочешь, но чтоб к лету стена от белокаменной не отличалась. У нас мир до Петрова дня, а потом…

Михаил умолк на полуслове. Народ притих и расступился. Навстречу мужу шла княгиня Евдокия. Князь торопливо бросил боярам:

- Завтра на думе все наши дела обсудим, - а сам спрыгнул с коня и подошел к княгине.

Горожане поняли, что пора расходиться. Князь, одной рукой обнимая жену, другой ведя под уздцы коня, прошествовал во дворец и объявил, что сегодня никого не принимает.

[1] Троки – ныне Тракай, город в Литве недалеко от Вильнюса

[2] Перемышль – город в Серпуховском уделе Московского княжества в 45 км южнее Москвы. Ныне на этом месте нет населенного пункта.

[3] Сафьян – тонкая мягкая козья или овецья кожа, окрашенная в яркий цвет

[4] Чеботы – высогие сапоги с каблуком и загнутым носом

[5] Петров день – 29 июня по старому стилю

1371 год. Раз Москву пока взять не дано, попытаюсь стать Великим князем Владимирским

После всей своих странствий Михаил Тверской наконец-то лежал в теплой и мягкой постели рядом с любимой женой. Он бы чувствовал себя счастливым, если бы не то обстоятельство, что Петров день приближается неотвратимо, и, даже если прохиндей зодчий достроит городскую стену, войну с Москвой в одиночку не выиграть.

«Раз Москву пока взять не дано, - рассуждал про себя Михаил, – попытаюсь стать Великим князем Владимирским. Имею право. Мой отец был Великим князем, я старше Дмитрия, все по закону. Тем более что момент как раз подходящий. В Орде опять сменилась власть. Ханом провозглашен какой-то малолетний Мухаммед. Но, как известно, там всем заправляет Мамай. И сидит он за порогами Днепра, что очень удобно, потому как добраться к нему можно через Литву».

Новая идея полностью захватила Михаила. Он представил, как заставит Дмитрия Московского себе крест целовать, улыбнулся, уснул, а на следующий день сказал жене:

- Я еду к Мамаю.

- Как? – не поверила своим ушам княгиня. – Ты ж совсем недавно домой вернулся? Я и так все одна да одна кукую. Будто не мужняя жена, а бобылка. Зачем тебе к Мамаю? Что ты там забыл?

- Хочу ярлык на Великое княжение просить. А ты, Авдотья, вместо того, чтоб реветь, могла бы порадоваться, что Великой княгиней станешь.

- «Просить», - укоризненно покачала головой Евдокия. – Я с детства об этом слышу. Мой отец всю жизнь в Орду мотался, ярлык выпрашивал. А что толку? Ничего он там не получил, кроме болезней, от которых и помер. У Московского князя все схвачено. Всем татарам проплачено. Послушай, Миша, моего совета. Останься дома. Меня не жалеешь, о княжестве своем подумай. Неровен час опять Мишка Кашинский к нам заявится, а бояре-предатели ему кланяться побегут.

- С Мишкой Кашинским я в свое время разберусь, - ответил Михаил, натягивая сапоги. – Но сначала – к Мамаю. Слышал я, он Дмитрием Московским не очень-то доволен.

- А брат мой? – не унималась Евдокия. - Он хоть и получил ярлык, все равно был вынужден отдать его москвичам.

- Ну, и дурак, - самоуверенно заявил Михаил и пошел объявить боярам, что пора собираться в путь.

Михаил Тверской в ожидании своей участи стоял на берегу Днепра. За его спиной раскинулись татарские шатры, а дальше до самого горизонта простиралась весенняя степь с пробивающейся свежей зеленью и золотистыми первоцветами.

Подошел Петр Шишка.

- Он зовет тебя, князь.

Михаил мгновенно оживился.

- Где подарки? Несите! Живо! – приказал он своим боярам и сам торопливо зашагал к большому белому шатру на встречу с человеком, от которого теперь зависела его судьба.

Михаил вошел в шатер и поклонился Мамаю. Преподнес в дар саблю и шлем персидской работы. Мамай сдержанно поблагодарил за подношения.

Темник и князь изучающе смотрели друг на друга. Им обоим было под сорок. Оба большую часть своей жизни боролись за власть, оба знали и взлеты и поражения.

Мамай, как ни старался, не смог закрепиться в Сарае. Там многие считали, что он претендует на власть, которой по праву рождения наделены исключительно чингизиды. Он был вынужден сидеть в своей ставке в устье реки Конки[1] и, не имея поддержки на востоке, искал союзников на западе. Он знал, что стоящий перед ним князь – друг и родственник Ольгерда и прикидывал, какую пользу можно из этого извлечь.

- Говори, зачем пришел, - велел он Михаилу.

Тверской князь ответил, взвешивая каждое слово.

- Рассуди меня, прошу, с Великим князем Дмитрием. Уже дважды он разорял мои владения безо всякой тому причины. Возможно, все дело в том, что Дмитрий слишком молод для Великого престола.

Мамай усмехнулся.

- Я давно за тобой слежу. Знаю, что ты с литвинами на Москву ходил. Знаю, что Великим князем стать хочешь.

- От тебя ничего не скроешь, - учтиво поклонился Михаил.

«Он не только поможет мне сблизиться с Ольгердом, - думал Мамай, - а еще и за ярлык заплатит. На эти деньги я найму генуэзских воинов. С ними и при поддержке Литвы торжественно въеду в Сарай. Воистину, сам Аллах послал мне этого Михаила».

- Возьми ярлык, возьми и мое войско, - сказал честолюбивый темник. - Иди и займи Владимирский стол.

- За ярлык благодарю, - ответил Михаил, - а войска твоего мне не надо. Сам справлюсь.

- Ну-ну, - скептически усмехнулся Мамай. – Мое дело предложить… И еще. Сына своего ко мне пришли. Пусть поживет у меня, пока за ярлык не расплатишься.

Как только Михаил вышел из шатра, его окружили тверские бояре.

- Ну? Что Мамай тебе сказал? – спросил Петр Шишка.

- Отныне я – Великий князь Владимирский, - ответил Михаил и развернул ярлык, который держал в руке.

- Ура! Мы победили! – закричали бояре, а Михаил добавил:

- Он еще татар предлагал с собой взять, но я отказался.

- Почему? – удивился Шишка.

- Да как-то так, - пожал плечами Михаил. - Мне показалось, что идти во Владимир с татарами будет неправильно.

Вечером, когда тверитяне сидели у костра и потягивали терпкое вино, купленное по случаю у проезжих генуэзцев, Петр Шишка подсел к своему князю.

- Ты, Михаил Александрович, еще не передумал? Может, пока не поздно, возьмешь у Мамая войско?

Михаил отрицательно помотал головой.

- Но почему? – допытывался боярин. - Ведь и Александр Невский и твой дед, Михаил Ярославич, приводили татар на Русь. В этом ничего предосудительного нет.

- Зачем вспоминать моего деда, - усмехнулся Михаил, - я и сам приводил литвинов к Москве и спешил к хану за подмогой, когда мне отказал Ольгерд. Но тогда я защищался, и все средства были хороши. Теперь другое дело.

- Почему другое?

- Потому что теперь я - Великий князь Всея Руси и хочу, чтоб все признали власть мою, а не Мамая.

Утром тверитяне двинулись в обратный путь. Их сопровождал только ханский посол Сары-Ходжа, да его слуги. Никаких других татар Михаил с собой так и не взял.

- Ты звал меня, владыка? – спросил Московский князь, входя в покои митрополита.

Алексий сидел в глубоком кресле. Он был мрачнее тучи. На его коленях лежало распечатанное письмо.

- Что случилось? – обеспокоенно спросил Дмитрий.

- Сядь, сын мой, - ответил ему митрополит. - Случилось страшное. Мамай передал Великое княжение Михаилу Тверскому.

- Что!? – заорал Дмитрий, выхватывая у владыки письмо.

- Ты не поймешь, там по-татарски написано. Но смысл я тебе сообщил.

- Надо было Мишке еще тогда, после третейского суда, голову отрезать, - с досадой произнес Московский князь. – А теперь, владыка, что мне делать?

- Заставь подвластных тебе людей не признавать Михаила.

- Заставить? – Дмитрий на минуту задумался. - А что? Я запросто. Зови своего писаря. Я ему сейчас такой указ продиктую.

- Лука! – негромко позвал Алексий. Из задней комнаты тотчас появился молодой служка. Встал на привычном месте у наклонного стола, приготовил чистый лист, взял в руку гусиное перо и обратился в слух. Дмитрий, заложив руки за спину, шагал туда-сюда по комнате и диктовал:

«Всем боярам и простым людям, живущим в городах, подвластных Великому князю Владимирскому, дать клятву верности Великому князю Дмитрию Ивановичу, а Михаила Тверского не пускать».

Князь заглянул через плечо служки, перечитал написанное, остался доволен и велел:

- Перепиши две дюжины раз и мне принеси.

Лука осторожно, чтобы не размазать чернила, взял лист со стола и, неся его в вытянутой руке, удалился.

- Разошлю указ по городам и весям, - пояснил Дмитрий митрополиту. - Рать приведу в боевую готовность и поставлю в Переславле. Черта-с-два Мишка попадет во Владимир.

- Я благословляю твои действия, - сказал воспитаннику Алексий, - но ты сильно рискуешь, идя против воли хана.

- Не хана, а всего-навсего темника, - поправил молодой князь. – И вообще, хватит нам плясать под татарскую дудку. Пусть Мамай у себя в Орде командует. А на Руси я правитель и власть свою никому не отдам.

Не подозревая о кознях Московского князя, Михаил Тверской с ярлыком, послом и своей дружиной прибыл в город Молога[2], расположенный на Ярославской земле. Навстречу ему вышел князь Федор Моложский с боярами и, виновато потупив глаза, объяснил:

- Мы от Дмитрия Ивановича указ получили. Велено считать Великим князем его, а тебя, Михаил Александрович, не признавать и во Владимир не пускать. Так что уезжай с нашей земли куда подальше. Не доводи до греха.

- Ты что себе позволяешь? – взорвался Михаил. – У меня ярлык, ханом подписанный, со мной его посол. Тебе мало? А ну, Сары-ходжа, объясни недотепе, кто тут Великий князь!

- Великий князь перед тобой, - подтвердил посол и показал ярлык.

Федор Моложский тяжело вздохнул, но не уступил.

- У тебя бумага от Мамая, а у меня от Дмитрия Ивановича, - сказал он Михаилу. – Войско Мамая далеко, а войско Дмитрия Ивановича под боком, в Переславле стоит. Так что не обессудь. Ведь если Московский князь разгневается, никто меня не защитит.

- Да это же черт знает что такое! – кипятился Михаил, но Федор уперся, как баран, и Михаил, не желая пускать в ход оружие, объявил Моложскому князю:

- Я останусь в твоем городе, пока все не прояснится, - а потом обратился к послу:

- Вызови сюда ко мне Московского князя. Пусть полюбуется на мой ярлык и убедится, что кончилось его время.

Сары-Ходжа согласно кивнул, написал записку и отправил в Москву со своим слугой.

Михаил со спутниками устроился на ночлег в хоромах Моложского князя. Вечером тверитяне долго сидели за столом и думали, что теперь делать.

- Не жалеешь, что не взял татар? – снова спросил своего князя Петр Шишка.

- Может, зря не взял, - ответил Михаил, - но если справлюсь сам, вдвойне ценнее будет.

- Почему один приехал? Где Московский князь? Ты отдал ему записку? – набросился Сары-Ходжа на своего слугу, вернувшегося из Москвы.

- Отдал! – доложил слуга. – А ответ Московский эмир велел на словах передать. Сам, сказал, никуда не поедет, а тебя ждет в Москве. Человек он не бедный и не жадный. Вот смотри: мне перстень со своей руки подарил и эту шапку, что сейчас на мне.

- Ха-ха-ха! – чуть не подпрыгнул от радости Сары-Ходжа. – Сегодня удачный день! Мы будем богаты!

Жадный посол сломя голову бросился разыскивать Михаила и нашел его на Соборной площади, где князь беседовал с местными боярами, пытаясь склонить их на свою сторону.

Сары-Ходжа сунул Михаилу в руки ярлык, панибратски хлопнул его по плечу, сказал:

- Ты тут как-нибудь сам разбирайся, а у меня срочные дела, - и вместе со своим слугой ускакал в Москву.

Михаил тупо крутил в руках ярлык, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Молодой моложский боярин презрительно хмыкнул:

- Можешь этот ярлык засунуть себе куда-нибудь… за пазуху. Кто теперь докажет, что ты не сам его написал?

Моложские бояре дружно захохотали. Михаил беспомощно оглянулся на московский тракт, по которому ускакал продажный Сары-Ходжа, а когда повернулся обратно, рядом с ним уже не было никого.

Михаил в ярости разорвал бесполезный ярлык, бросил на землю и растоптал ногами. Потом велел своим слугам обрывки собрать и склеить. Отказываться от власти, данной ярлыком, он не собирался.

Князь построил свою дружину и объявил:

- Больше здесь нам делать нечего. И во Владимир ехать нам не с чем. Возвращаемся в Тверь. Но я-то знаю, что я - законный Великий князь, и я заставлю всех это признать.

Михаил повел дружину по берегу реки Мологи, протекающей через новгородскую волость под названием Бежецкий Верх. Он доехал до города Бежичи[3] и спросил местных бояр:

- Признаете вы меня Великим князем?

- Прости, Михаил Александрович, но нет, - за всех ответил самый старый боярин. – Мы получили указ из Москвы и будем его исполнять, потому как за Дмитрием Ивановичем сила.

- Вот, значит, как! – завелся Михаил. – Его вы боитесь, а меня, значит, нет. Я вам сейчас покажу, кого надо бояться.

И Тверской князь со своей дружиной разорил Бежецкий Верх.

Сорвав зло на несчастном Бежецком Верхе, Михаил немного успокоился. Он вернулся в Тверь, спешился и, шатаясь точно пьяный, вошел в свои покои.

- Что с тобой? На тебе лица нет! – всплеснула руками княгиня Евдокия.

Михаил прижал ее к себе.

- Пожалей хоть ты меня, Авдотья, не упрекай, не говори, что предупреждала. Я, кажется, сделал страшную ошибку. Но я попробую ее исправить.

Евдокия упрекать мужа не стала, а велела топить баню и собирать на стол. За вечерней трапезой Михаил поведал жене обо всем, что с ним случилось.

- Ну и ладно, - попыталась утешить мужа Евдокия, - пропал ярлык, считай, что и не было его.

- Не получится, - убитым голосом признался Михаил. – Я должен расплатиться за ярлык. Пока не расплачусь, отправить сына в заложники. А где взять столько денег, не будучи Великим князем, не знаю. Ведь в тверской казне после войны с Москвой хоть шаром кати...

- Боже! - схватилась за голову княгиня и запричитала:

- Что же ты, Миша, наделал, зачем с Мамаем этим связался…

Тринадцатилетний Ваня тоже сидел за столом и слышал весь разговор.

- Я уже не маленький, - сказал он родителям. - Я поеду к Мамаю и все расскажу про Московского князя. Он накажет Дмитрия, а тебе пришлет нового посла. Правильно, отец?

Михаил с гордостью посмотрел на сына.

- Поезжай, Иван. Теперь на тебя вся надежда.

[1] р.Конка - река в Запорожской области Украины, раньше – левый приток Днепра, сейчас впадает в Каховское море

[2] Молога – город, ныне затопленный Рыбинским водохранилищем

[3] г.Бежичи – ныне д.Бежицы в Бежецком районе Тверской области

1371 год. Все решается там, за порогами Днепра

Сары-Ходжа отвез полученный от Дмитрия бакшиш к себе домой и подумал, что теперь он может позволить себе вторую жену. Потом подумал, что если получить с богатого Московского князя еще столько же, то двумя женами можно не ограничиваться.

Живо представляя себя в окружении жен и наложниц, бывший посол вернулся в Москву, подъехал к воротам златоверхого дворца на набережной, назвал свое имя и просил передать князю Дмитрию, что речь идет о его, князя, жизни и смерти.

- Рад видеть тебя, Сары-Ходжа, - без особой радости приветствовал гостя Дмитрий. – Позволь узнать, что привело тебя ко мне.

Хитрый татарин картинно всплеснул руками.

- О, мой драгоценный друг! Твое дело плохо. Мамай очень зол на тебя. Так зол, что секир башка делать хочет. Но тебе повезло. Я могу за мало-мало серебра спасти твою бесценную жизнь. Хочешь?

- Конечно хочу, - угрюмо ответил Дмитрий.

Сары-Ходжа просиял.

- Собирай серебро-золото! Мех не забудь. Волка-зайца не клади, соболя и куницу давай.

- Будешь доволен, - пообещал князь, выпроводил татарина пировать да развлекаться, а к себе позвал Владимира Серпуховского.

Серпуховский князь жил в своем Московском доме и долго ждать себя не заставил.

- Что ты такой грустный? – спросил он брата. – Неужели Михаил Тверской что-нибудь новое отчебучил?

- Мне и старого хватает, - ответил Дмитрий. – Мамай с меня за неподчинение Михаилу спросить хочет.

- Что будешь делать?

- Откупаться. Есть татарин, готовый мне помочь. Правда, жадный сверх меры, но куда ж деваться. Поеду с ним в Орду. Попробую с его помощью договориться с Мамаем.

- А не боишься Москву покидать? Я уверен, как только ты за порог, Мишка выкинет что-нибудь этакое. Может, стоит сначала пойти на Тверь и добить его окончательно?

Дмитрий отрицательно помотал головой.

- Пока ярлык у Михаила, на Тверь я не пойду. Мамай и так достаточно зол на меня. Вот когда верну себе Великий престол, когда буду уверен, что Орда не встанет на защиту Михаила, тогда я прихлопну его, как навозную муху. А сейчас это слишком рискованно.

- А оставлять Москву без князя не рискованно? Вдруг Ольгерд в третий раз к нам наведается?

- С Литвой у нас сейчас мир, - не очень уверенно сказал Дмитрий. – А в случае чего ты с обороной не хуже меня справишься. Остальными делами государства займется владыка Алексий. Я же все силы и все деньги положу на то, чтобы завоевать расположение Мамая. Или вернусь из Орды Великим князем. Или вообще не вернусь.

Дмитрий вместе с Сары-Ходжой, боярами и богатым обозом отправился в низовье Днепра.

Михаил Тверской, узнав об отъезде Московского князя, моментально поднял голову. Он почуял шанс утвердиться на землях, право на которые давал великокняжеский ярлык, и начал действовать.

Михаил захватил Кострому, Мологу, Углич, Бежецкий Верх и везде поставил своих наместников.

Осторожные новгородцы, видя такое дело, отправили к Михаилу посла.

- Михаил Александрович, мы готовы признать тебя своим князем, - заявил посол, - но с условием. Ты наш князь, пока у тебя ярлык на Великий стол. Если Дмитрий Иванович вернется из Орды с ярлыком, мы будем за него против тебя. Наше дело маленькое, торговое. У кого ярлык, тот нам и князь.

Михаил спорить не стал. Новгородцы по-своему правы. Сейчас все решается там, за порогами Днепра. Или Дмитрий склонит Мамая на свою сторону. Или Иван убедит темника наказать Московского князя

Митрополит Алексий сидел в кресле, полузакрыв глаза. Лука, стоя у письменного стола, перебирал поступившие за последние сутки письма, просьбы, жалобы и доносы. Сообщал, от кого и о чем. Если Алексий заинтересованно кивал, то монотонным голосом зачитывал содержание. Если владыка считал, что надо дать ответ, делал соответствующие пометки.

- Из Константинополя от патриарха Филофея, - объявил служка, взяв в руки очередное послание.

Алексий встрепенулся и открыл глаза.

- Что пишет патриарх?

Лука читал медленно и с расстановкой. Митрополит напрягся и старался не пропустить ни слова. В письме Филофей сообщал, что получил жалобу от Литовского князя Ольгерда, излагал ее содержание и давал понять, что он с ней полностью согласен.

- Черт бы побрал этого Ольгерда! - без христианского смирения выругался Алексий.

Служка вздрогнул и перекрестился. Он никогда не слышал, чтобы владыка поминал черта.

- А что тут еще скажешь, - пояснил Алексий, - если язычник патриарху указывает, какого митрополита ставить. Обвиняет меня, что в Киев не приезжаю. Как будто не понимает, почему я его земли стороной обхожу. Как будто не по его приказу я в Киеве два года под замком отсидел.

Алексий взял в руки письмо патриарха, чтобы своими глазами перечитать написанное. Качал головой над каждой строкой, думал, что сказать в свое оправдание.

- Прибыл окольничий Вельяминов, - доложил привратник.

- Зови, - ответил митрополит, откладывая злополучное письмо.

- Послы из Литвы приехали, - сообщил Вельяминов. - Хотят с князем говорить. Но Дмитрий Иванович в отъезде. Так что им сказать?

- Вспомнишь черта, вот и он, - пробормотал себе под нос Алексий.

- Что? – не понял Вельяминов.

- Это я о своем, - ответил митрополит. – А литовских послов следует принять с почестями. Дайте отдохнуть с дороги, накормите и одарите без скупости. А потом с ними я говорить буду.

Окольничий поклонился и вышел. Лука с недоумением уставился на митрополита.

- Я не ослышался, владыка? Ты хочешь оказать литвинам почести? После того, как их князь ябеду на тебя написал?

На лице Алексия проступила торжествующая улыбка.

- Ольгерд по своей воле еще до Петрова дня прислал к нам послов. Значит, хочет мира с Москвой, и это нам на руку. Мы свяжем Ольгерда договором по рукам и ногам. Так, чтобы он не смог вступится за Мишку Тверского. А с церковными делами разберемся потом.

- Как прошли переговоры с литвинами? – спросил Владимир Серпуховский, которого митрополит срочно вызвал к себе.

- Прекрасно, - ответил Алексий. – Мы подписали мирный договор и обещали скрепить его браком.

- И кто же должен на ком жениться? – полюбопытствовал молодой князь.

- Ты, - ответил митрополит. – На дочери Ольгерда Елене. Она скоро прибудет из Витебска.

- Дочь Ольгерда? – переспросил Владимир.

Он с детства опасался, что это будет именно так. Настанет час, и владыка прикажет жениться. Разумеется, из высоких государственных интересов, не спрашивая его мнения и согласия. Он видел, как женили Дмитрия, он в глубине души был к этому готов, и все же...

Алексий заметил смятение в глазах воспитанника.

- Владимир, - сказал он строго, - тебе уже восемнадцать. Ты не можешь не понимать, как этот брак нам необходим. Михаил Тверской вовсю использует свое родство с Ольгердом. Так пусть отныне Литовский князь учитывает, что и в Москве есть у него родня.

Тверской княжич Иван бросал с берега Днепра плоские камешки, заставляя их многократно подпрыгивать на воде. Летнее солнце жарило его спину, а взгляд был мрачнее тучи. Ваня думал о том, что уже целый месяц торчит в ставке Мамая, но всемогущего темника видел только издали и ничего не сделал для того, чтобы помочь отцу.

Княжич обернулся, услышав свое имя. К нему спешил Петр Шишка.

- Дмитрий Московский явился, - сообщил боярин. - Сейчас в шатре у Мамая. Уже довольно долго.

- Проклятье! - Ваня с досады что есть силы зашвырнул в реку камень, который держал в руке. - Почему Мамай принимает Дмитрия, а не меня!? Ты отнес ему все подарки? Ты сказал, что я желаю с ним говорить?

- Я сделал все, что в моей власти, - развел руками боярин. – А Мамай… Да кто его знает, что на уме у этого Мамая.

Мамай оценивающе смотрел на Московского князя, стоящего перед ним. Тот уже успел выложить перед темником богатые подарки. Расписал Тверского князя глупцом и злодеем. А теперь заговорил о дани. Обещал увеличить ордынский выход. Называл заманчивые числа.

Мамай прикидывал, сколько генуэзцев сможет нанять на эти деньги. Он уже видел себя триумфально въезжающим в Сарай.

- Ты меня уговорил, - сказал он Московскому князю. - Я дам тебе ярлык на Великий стол. А ты дань увеличь, насколько обещал. Учти, обмана не прощу. И просрочки терпеть не стану.

Дмитрий угроз как будто и не слышал. Он понял главное: он снова – Великий князь. Какой ценой – это другой вопрос. Об этом можно и позже подумать.

Дмитрий преклонил колено, взял ярлык и от души благодарил Мамая. Потом, уже поднявшись, рискнул задать вопрос:

- Я видел у тебя сына Михаила Тверского. Что ты с ним теперь будешь делать?

- Ах, да, я и забыл про мальчонку. Известно что. Потребую с родителя выкуп. Михаил мне за ярлык задолжал. А за то, что мой ярлык не удержал – вдвойне с него запрошу.

- Отдай сына Тверского князя мне, - попросил Дмитрий.

Мамай хитро прищурился.

- Он стоит 10 тысяч рублей серебром. Заплатишь – забирай!

- Ну, ты и заломил! Это же огромные деньжищи!

- Я цену назвал. А кто заплатит, его отец или ты, мне без разницы.

- Разреши взять парня с собой, я потом расплачусь, - уговаривал Дмитрий, но Мамай остался непреклонен.

- Деньги вперед. То же самое скажу и Михаилу.

Ваня чуть не подпрыгнул от радости, когда его позвали к Мамаю. Ну, сейчас он все расскажет о самоуправстве Дмитрия, выведет Московского князя на чистую воду.

Он вошел в шатер, поклонился и уже открыл было рот, чтобы сказать заранее подготовленные слова, но Мамай перебил его вопросом:

- Как тебе живется у меня в гостях?

- Нормально, - пожал плечами сбитый с толку княжич.

- Скучаешь по дому?

- Как не скучать. Я ведь приехал сюда, чтобы рассказать о невиданном своеволии Московского князя, - Ваня торопился выложить то, о чем просил его отец, но Мамай велел ему помолчать.

- С Дмитрием Московским я уже разобрался, - объявил темник. - Я дал ему ярлык на Великий стол.

Ваня подумал, что ослышался. Открыл рот и захлопал глазами. Мамай сунул в руки оторопевшему княжичу свиток.

- В этом письме я все разъяснил твоему отцу. Отправь письмо со своим слугой, а сам у меня останься. Надеюсь, тебе здесь не скучно. А еще я надеюсь, что твой отец быстро соберет 10 тысяч рублей. Когда я получу эти деньги, ты будешь свободен.

Чем дольше говорил Мамай, тем сильнее вытягивалось лицо Вани, тем печальней становились его глаза. Подростку казалось, что солнце померкло, а воздух стал горьким на вкус.

Он молча взял из рук темника письмо, отвесил поясной поклон и вышел из шатра, чувствуя, как подгибаются колени.

- Что с тобой, княжич? Не заболел ли? – забеспокоился Петр Шишка.

- Я здоров, - глухим голосом ответил Ваня. – Возвращайся в Тверь и передай это письмо моему отцу.

Великий князь Дмитрий победно въехал во Владимир с ярлыком и татарским послом. Первым делом отправил войско на Бежецкий Верх, захваченный Михаилом. Приказал убить тверского наместника и поставил московского. После этого уже никто не смел сомневаться, что во Владимирской Руси есть только один Великий князь и зовут его Дмитрий Иванович.

Бессонной ночью при свете свечи Михаил Тверской в десятый раз перечитывал письмо Мамая.

«Мы тебе ярлык на Великое княжение давали, хотели дать и войско. Ты наше войско не взял, сказал, что сам сядешь на престол. Так сиди теперь с кем хочешь, а от нас помощи не жди».

«Издевается, сволочь, - скрипел зубами Михаил. - А если б я тогда не отказался и взял с собой татарское войско? Татары разорили бы Москву, схватили Дмитрия... А дальше что? Остановились бы они на этом или нет? Ведь если вспомнить рассказы матери про Щелкана…»

Михаил еще раз прочитал последние строки письма. Мамай напоминал про выкуп за сына и требовал совершенно неподъемную сумму в 10 тысяч рублей.

- Что мне делать, Господи!? – прошептал Михаил. - Почему Ты отвернулся от меня? Неужели из-за наложенной митрополитом анафемы? Но мой сын? Он ведь ни в чем не провинился пред Тобой!

Семейство Кашинского князя за обеденным столом обсуждало последние новости.

- Ох, не сладко теперь Мишке Микулинскому, - говорила, прихлебывая щи, Елена Ивановна. - Сдается мне, опять война с Москвой будет.

- Я вот что думаю, - с набитым ртом отвечал Михаил Васильевич,– Пора мне в Москву. Мишка Микулинский против Московского князя долго не продержится. Скорее всего, в Литву сбежит. А меня Дмитрий Иванович за верную службу на Тверской престол посадит.

- Эх, - вздохнула Елена Ивановна, - хорошо, если бы так. Только не верю я москвичам, а князю Дмитрию в особенности. Он тебя использует, а Тверь отдаст какому-нибудь своему ближайшему родственнику.

- Но, но! - взмахнул ложкой Михаил. – Я тоже его родственник! Моя жена - дочь Семена Гордого, двоюродная сестра князя Дмитрия.

- Покойная, сын мой.

- Ну да, царство ей небесное.

Кашинский князь макнул краюху хлеба в постное масло, долго и задумчиво жевал. Его взгляд остановился на сыне Василии, который сидел за столом напротив отца и энергично орудовал ложкой.

- Все равно я московским князьям не чужой. В моем сыне их кровь течет. Если Дмитрий забыл, я напомню ему об этом.

Михаил Кашинский поднялся из-за стола, мимоходом потрепал по голове своего двенадцатилетнего Ваську и вышел из трапезной.

- Ты куда? – крикнула ему мать.

- В Москву собираться! – с воодушевлением откликнулся Михаил.

- Зря ты, Миша, - запричитала Елена Ивановна. - Обманет тебя Дмитрий, как пить дать, обманет.

Вася оторвался от миски и неожиданно заявил:

- А я хочу в Москву. В Москве вся сила. Мне об этом умные люди сказывали.

1372 год. Чёрный дым заслонил солнце

Михаил Тверской вернулся с охоты на медведя. Косолапый попался буйный. Князю долго пришлось со всей силы сжимать рогатину и слушать душераздирающий рык напоровшегося на острие зверя. Из этой схватки он вышел победителем, но на душе легче не стало.

Он потерял Великокняжеский ярлык и Кашинскую волость. У него нет денег, чтобы выкупить сына. Он последний неудачник. И даже жена смотрит на него с презрением.

Михаил прошел в княгинину половину. Евдокия против обыкновения при появлении мужа головы не подняла. Сделала вид, что занята шитьем.

- Я еду в Литву, - объявил Михаил.

- На большее у тебя ума не хватает, - проворчала княгиня. – И чем ты думал, когда к Мамаю сына посылал?

- Не сердись, все будет хорошо, - не очень уверенно произнес Михаил. – Литовский князь нас в беде не оставит.

- Слишком уж ты на Ольгерда надеешься, - Евдокия, наконец, отложила шитье и взглянула на мужа. – А ведь Литовский князь себе на уме. Дочку в Москву замуж выдал. Он заключил с Дмитрием мир, и ты заключи. Может, тогда Московский князь поможет нам сына вызволить.

- Молчи, дура, если не понимаешь, - огрызнулся Михаил и отправился в путь, так и не помирившись с женой.

- Нет, нет и еще раз нет, - замахал руками Ольгерд, едва завидев своего шурина. - Больше никаких походов на Москву. У меня сейчас с Дмитрием мир. Очень рад тебя видеть, но войска не проси, и жену мою по этому поводу не тревожь. Она только что родила четырнадцатого ребенка. Это не шутка.

- Я вас поздравляю, – произнес Михаил. – У меня пока только пять сыновей. И старший в Орде заложником. И я не знаю, что с ним теперь будет. Без твоей помощи, он может пропасть.

- Сочувствую, - сказал Ольгерд и больше ничего не добавил.

Михаил понял, что разжалобить зятя не удастся, и решил зайти с другого конца.

- Кашинский князь перебежал от меня в Москву. Дмитрий хочет посадить его в Тверь и сделать Тверское княжество уделом Москвы. Москва получит протяженную границу с Литвой. Дмитрий поставит на ней свои войска. А потом двинет их на запад. Что тогда ты скажешь, Ольгерд Гедиминович?

Вот теперь Великий князь Литовский задумался надолго. Откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и зашевелил губами. Михаил терпеливо ждал и дождался. Ольгерд открыл глаза и произнес:

- Я свое слово держу, и нарушать не намерен. Но у меня есть родственники, которые Московскому князю ничего не обещали. Поговори с моим братом Кейстутом, его сыном Витовтом и моим старшим сыном, Андреем Полоцким. Ты их знаешь. А я пока останусь в стороне.

Родственники Ольгерда откликнулись на призыв Тверского князя и вместе с тверскими полками двинулись на Московские земли.

Михаил, воодушевленный поддержкой союзников, захватил Кистму[1] и Дмитров, а затем подошел к Переславлю-Залесскому.

Тверской князь спешился на берегу Плещеева озера. Здесь уже стояли литовские шатры.

- Мы окружили город, но взять пока не удалось, - сообщил Кейстут, пожимая руку Михаилу.

- И зачем нам сдался этот городишко? – спросил нетерпеливый Витовт. – Что мы там забыли? Пойдем на Москву!

- Сначала мы пойдем на Кашин, - принял решение Михаил. - Нужно наказать кое-кого за предательство.

Апрельское солнце плавило остатки прошлогоднего снега. Многочисленные ручьи бежали в вышедшую из берегов Кашинку.

Князь Михаил Кашинский закончил утреннюю трапезу, вытер усы рукавом и подмигнул сыну:

- Не пойти ли нам, Васька, с петлей на глухаря?

- А что, можно, - с готовностью откликнулся подросток, но тут же замер и прислушался:

- Что за шум на крыльце? Ты слышишь, отец?

Крики приближались, на пороге появился воевода.

- Михаил Васильевич! Город окружен!

- Как? Кем? Откуда?

- Михаил Тверской явился. С ним литовские полки. Тебя требуют.

- Меня? – обмер Михаил Кашинский.

- Мы, конечно, будем сопротивляться, - сказал воевода, - но долго вряд ли продержимся. Сам понимаешь, численный перевес…

- Рано ты, Миша, в Москву перебежал, - заохала Елена Ивановна. - Теперь Мишка Микулинский с тебя за измену три шкуры спустит…

Но Михаил Васильевич уже пришел в себя.

- Ничего мне не будет! – крикнул он матери. - Меня князь Дмитрий Московский защитит!

Вслед за воеводой князь поспешил к городской стене. Вася хвостом увязался за старшими.

- Защитит он, как же, бежит и падает, - пробормотала Елена Ивановна, выбралась из-за стола и опустилась на колени перед образами.

Она не знала, сколько времени провела в размышлениях и молитвах, когда услышала, как хлопнула входная дверь. Вернулся Михаил вместе с Васей. Голоса у обоих были взволнованные. По обрывкам доносившихся из сеней фраз Елена Ивановна поняла, что никакого московского войска на горизонте так и не появилось.

Она решительно встала, вышла в сени и сказала сыну:

- Хочешь выжить - послушай меня хоть раз. Срочно собирай откуп и кланяйся Михаилу Тверскому.

- Ты чего ж, сволочь, на службу к Московскому князю подался?! - воскликнул Михаил Тверской при виде своего двоюродного брата.

- Бес попутал, - с притворным смирением промямлил Михаил Кашинский, - но я готов заплатить за свои грехи серебром.

- Это само собой, - согласился Михаил Тверской. – Но это не главное. Клянись, иуда, что впредь мне верен будешь и крест на этом целуй.

Михаил Васильевич выполнил все, что от него потребовал Тверской князь, а вернувшись домой, разошелся. Пил мед из полуведерной ендовы, стучал себя кулаком в грудь и орал:

- Черта-с два я Мишке Микулинскому служить буду! При первом же случае снова перейду в Москву!

Михаил Тверской впоследствии многократно жалел, что сразу после Кашина не пошел на Москву. Какой-то черт толкнул его в бок, и опьяневший от легких побед Михаил велел своим союзникам идти на Торжок. Эта пограничная новгородская крепость его давно раздражала.

Город взяли, почти не встретив сопротивления. Михаил посадил в Торжок своих наместников. Он был доволен. Все шло, как по маслу.

- Может, теперь, наконец, пойдем на Москву? – опять заныл двадцатилетний Витовт и, заметив осуждающий взгляд отца, вскинулся:

- А что? Обещали поход на Москву, а мы все грабим какие-то захолустные городишки. Если б знал, что так будет, я лучше б остался против тевтонов стоять.

- Для решающего штурма Москвы нам нужна передышка и подкрепление, - высказал свое мнение Кейстут.

- Какая передышка?! – не согласился Михаил. – Все наши успехи основаны на быстроте и внезапности.

Но литвины его слушать не стали.

- Отойдем на Брянщину к брату моему Дмитрию, - предложил Андрей Ольгердович.

- Станем у Любуцка[2], - согласился Кейстут. – Оттуда с новыми силами пойдем на Москву.

Из Торжка союзники поехали вдоль Тверцы и перед наступлением ночи разбили лагерь.

Конец мая выдался по-летнему жарким. Михаил спустился к реке, чтобы умыться, но не удержался от искушения и окунулся целиком. Он вынырнул, чувствуя себя заново родившимся, поспешил натянуть рубаху и порты, и в самом прекрасном настроении поднялся на берег.

Здесь его ждали тверские купцы. Окружили и запричитали, перебивая друг друга:

- Батюшка Михаил Александрович, защити нас, не откажи! Мы торговали в Торжке. Вдруг явились люди Великого князя Дмитрия, а с ними новгородские ушкуйники[3]. Все злые и отчаянные, с ножами да саблями.

- Так я ж в городе наместников оставил, - удивился князь. – Почему вы к ним не обратились?

- Бежали твои наместники, только пятки сверкали, - вздохнули купцы.

- Как, бежали? Я же с ними оставил вооруженный отряд.

- Так ратники твои вперед наместников разбежались. А новгородцы с москвичами, видя такое дело, налетели на нас, мирных торговцев, только потому, что мы из Твери. Товар отобрали, выручку отобрали, да еще бока намяли и по морде дали. Мы-то хоть живыми ноги унесли, а наши товарищи пропали. Может, в плену, а может, и убиты.

Михаил слушал и все внутри у него вскипало.

- Я отомщу за ваши обиды, - пообещал он купцам. - А за товар украденный втридорога спрошу.

Купцы благодарили князя и откланялись. К Михаилу подошел Андрей Полоцкий.

- Я слышал, у тебя неприятности. Нужна помощь?

- Сам справлюсь, - ответил Тверской князь. – А вы идите к Любуцку и ждите меня там.

Михаил с тверским войском вернулся к Торжку, отправил в город послов и, стоя у шатра, ждал выполнения своих требований.

На торговой площади Торжка в этот день не торговали. Здесь разместились прибывшие в город ушкуйники. В центре на покрытых шкурами мешках с зерном сидел бывалый атаман Александр Абакумович.

- Ха-ха-ха! – рассмеялся атаман, выслушав послов. – Принять обратно тверских наместников? Выдать тех, кто обидел тверских купцов? Вы серьезно? Ну, положим, это я прогнал наместников и ограбил торгашей. Попробуйте, схватите меня!

Ушкуйники, сгрудившиеся вокруг атамана, захохотали. Послы испуганно попятились.

- Этих под замок, - рявкнул атаман. Тверитян схватили, били и уволокли. Атаман окинул взглядом своих товарищей.

- Хватит бражничать. Идем изгоном на нахального князя.

- Зачем нам это, Александр Абакумович? – обратился к атаману его товарищ Иван Шахов. – Может, лучше Кострому грабанем или по Оби прогуляемся? А тут ведь никакой добычи не светит, морока одна.

- Дмитрий Московский, - объяснил атаман, - обещал нам многие грехи наши простить, если против Тверского князя поможем. Так что хватит разговоров, стройте ватагу.

Ушкуйники плотным строем вышли из городских ворот. В первом ряду шли самые отчаянные бойцы с копьями наперевес. За ними следовали ватажники с саблями и топорами. Михаил Тверской понял, что уладить дело миром не удалось, выругался и дал команду «К бою!».

Атаман Александр Абакумович увидел стяг с изображением Святого Спаса, а вскоре разглядел и князя рядом с ним. Издав воинственный клич, он с обнаженной саблей ринулся прямо на Михаила.

Главарь ушкуйников был на голову выше князя и гораздо шире в плечах, но Михаил уклоняться от поединка не стал. Он выхватил меч из ножен и вышел навстречу атаману. После серии ударов клинка о клинок Михаил отскочил и пошел на противника, выписывая круги мечом выше своей головы и на уровне его шеи. Этот маневр, как и рассчитывал князь, заставил атамана присесть. «Ага!» - подумал Михаил и уже поднял меч для решающего удара, но ушкуйник неожиданно крутанулся волчком на одной ноге, а второй ногой со всей дури врезал князю в живот. Михаил взвыл, согнулся пополам и выронил меч.

Атаман двумя руками сжал рукоятку сабли и с победным воплем занес клинок над головой согнувшегося в три погибели князя. Он старался попасть острием в просвет между бармицей[4] и кольчугой.

Но Михаил и не думал прощаться с жизнью. Он сделал резкий бросок вперед и ударил шишаком[5] в колено противника. Атаман с диким воплем рухнул на землю. Два сцепившихся тела покатились по майской траве. Потом Михаил встал, держа в руке окровавленный нож. А Александр Абакумович так и остался лежать неподвижно, беспомощно раскинув руки в стороны.

Оставшиеся без предводителя новгородцы в беспорядке отступили к Тверце, попрыгали на свои быстроходные суда и скрылись за излучиной реки, а тверитяне с гиканьем ворвались в город и стали громить все вокруг без разбора.

Дело было в последний день мая, весна стояла сухая, начались пожары. Внезапно налетел сильный ветер, раздул огонь и понес по деревянному городу с невиданной быстротой. И вот уже со всех сторон поднимались жаркие языки пламени, трещали бревна, рушились кровли, с криками метались люди. Чёрный дым заслонил солнце.

- Видит Бог, я этого не хотел! – повторял сам себе Михаил, уводя полки из обреченного города.

На душе у князя было скверно, но за долгие годы борьбы он привык справляться с такими чувствами. В конце концов, новоторжцы сами напросились, на войне, как на войне, а впереди решающая битва.

Михаил вернулся на то место на берегу Тверцы, где недавно стоял лагерем вместе с союзниками. Здесь тверитяне отдышались и расположились на ночлег.

Уже стемнело, когда отставшие от войска бойцы добрались до лагеря и, сидя у костра, рассказывали страшные вещи. Говорили, что жители Торжка в поисках спасения от огня прыгали в Тверцу и тонули, а другие заперлись в каменной церкви Святого Спаса и задохнулись в дыму. Когда пламя отступило, и отворили церковные врата, за ними обнаружили чуть не сотню мертвых тел. Женщин, детей, стариков. Тверские ратники от таких ужасов, снимали шапки и крестились. Кто-то шепнул: не зря митрополит князя Михаила от церкви отлучил.

Князь, обходя свое войско, услышал обрывки этих речей и прикрикнул:

- Отставить разговоры! Ложитесь спать. Завтра чуть свет выходим. Мы должны спешить, чтобы догнать союзников.

Бойцы разбрелись по своим палаткам, но один из них незаметно прихватил сбрую и ускользнул в темноту на берег Тверцы, где паслись кони. Вскоре он уже скакал во весь опор по дороге в Москву.

[1] Кистма – в те времена относилась к Бежецкому Верху, ныне – село Кесьма весьегонского найона Тверской области

[2] Любуцк – город на берегу р.Оки, в те времена – крепость на границе Брянского княжества, ныне село Троицкое Калужской области

[3] Ушкуйники – новгородские пираты, входили в вооруженную дружину, снаряжавшуюся новгородскими купцами и боярами.

[4] Бармица – кольчетый доспех, прикрывающий плечи

[5] Шишак – шлем с острием, заканчивающимся шишкой

1372 год. Все по коням и за овраг!

Дмитрий Московский третий час сидел на троне. Принимал бояр и купцов, бесконечной чередой склонявшихся перед ним со своими жалобами и прошениями. Князь вполуха слушал посетителей, а думал о своем: «Ольгерд, хромой черт, обманул меня, наплевал на заключенный мир и дал Тверскому князю войско, а Мишка пустился во все тяжкие. И что мне теперь делать?»

Московский князь знал, что его упрекают в бездействии. Ставят в вину то, что он не пришел на помощь Дмитрову, Кашину, Переславлю, Торжку. Да, это так. Но Дмитрий слишком хорошо помнил ужас, пережитый в осажденной Москве четыре года назад. Наученный горьким опытом, он не спешил уводить свою рать из Москвы. Вот если бы точно знать планы противника…

- Перебежчик из Твери к тебе рвется, - доложил привратник.

Дмитрий оживился.

- Давай его сюда.

Тверской воин бросился в ноги Московскому князю. Вытирая рукавом мокрое от слез лицо, рассказал о трагедии, разыгравшейся в Торжке. А в конце сообщил:

- Они теперь на Брянщине, у Любуцка собираются. Оттуда пойдут на Москву.

- Не дойдут, - усмехнулся Дмитрий и блаженно откинулся на спинку трона. Все волнения остались позади. Теперь Московский князь знал, что ему надо делать.

В середине июля Михаил Тверской привел свое войско к Любуцку.

На высоком берегу Оки раскинулись литовские шатры. За ними на холме возвышались стены Любуцкой крепости. У одного из шатров Михаил заметил стяг с изображением скачущего всадника. Сердце Михаила радостно забилось: «Неужели сам Ольгерд здесь?».

И точно. Едва Тверской князь спешился, к нему прихрамывая, подошел все еще бодрый семидесятипятилетний зять и обнял своими жилистыми руками.

- Ты же не собирался идти в поход, говорил, что слово дал… - подначил его Михаил.

Ольгерд хитро прищурился:

- Надоело дома сидеть. Решил тряхнуть стариной. Да и дочка у меня в Москве. Давно пора навестить.

Второй день князья пировали, отмечая долгожданную встречу. Сидели на свежем воздухе за наскоро сколоченными столами, которые ломились от снеди. Поднимали кубки за свою победу, в которой уже никто не сомневался. Рядовые бойцы присоединились к всеобщему веселью. На боевом посту остался только сторожевой полк, который патрулировал берег Оки, разделявшей литовские и московские земли.

В разгар празднества Андрей Полоцкий встал, чтобы провозгласить очередную здравицу, и вдруг изменился в лице и показал в сторону Оки.

- Москали!

Все вскочили. Все смотрели на московский берег. Там словно из ниоткуда возникло огромное войско. Передовые отряды уже форсировали Оку, а из-за леса выходили все новые и новые полки.

Первым пришел в себя Ольгерд.

- По коням и за овраг! – крикнул он во весь голос.

Мгновенно протрезвевшие литвины и тверитяне спешно отступили от берега Оки и по бревенчатому мосту перебрались через глубокий овраг. Здесь Ольгерд приказал остановиться, а мост за собой поджечь.

С трудом разгоревшиеся бревна еще не успели рухнуть в пропасть, а преследователи уже подошли к противоположному краю оврага.

- Сам Дмитрий здесь, – заметил Михаил Тверской, из-под руки разглядывая противника. - Вон его красно-желтый стяг с крестом развевается.

- Прекрасно! – обрадовался Ольгерд. – Будет с кем вести переговоры.

Михаил с удивлением посмотрел на Литовского князя.

- Неужели мы не дадим сражение?

- Зачем? – пожал плечами Великий князь Литовский. – Дмитрий нас переиграл. Он разгадал наш замысел. Напал неожиданно. Заставил нас обратиться в бегство. Но идти в атаку через овраг он не решится. Так что будем стоять и ждать. Посмотрим, у кого выдержки больше.

В первый день августа князья снова сидели за столом на берегу Оки, но на этот раз вместо яств на столе лежали бумаги, вместо кубков с вином стояли чернильницы, а лица у всех присутствующих были до предела серьезны.

Ольгерд, Кейстут и Михаил Тверской без улыбки смотрели на сидящих по другую сторону Дмитрия Московского и Владимира Серпуховского.

Дмитрий, делая вид, что в упор не видит Михаила, обратился к литовским князьям:

- Я готов заключить мир с Литвой, если вы пообещаете впредь за Тверского князя не вступаться и военную помощь ему не оказывать.

- Мы согласны, - ответил Ольгерд, - если ты уступишь нам Ржеву и с Тверью подпишешь мир.

- Мир с Тверью? – фыркнул Дмитрий и с ненавистью посмотрел на Тверского князя.

- Если ты, Михаил Александрович, хочешь мира, сначала уведи своих наместников с тех земель, которые посмел захватить, и награбленное верни.

Михаил не выдержал, вскочил, заорал:

- У меня был ярлык на Великое княжение! Я поставил наместников в те земли, на которые имел право! А ты угрозами заставил мне, законному Великому князю, не подчиняться! Если бы не ты, то русская кровь бы не пролилась.

- Кровь пролилась, потому что ты полез, куда не надо, - прорычал Дмитрий. - И если не хочешь новой крови, то отзови своих наместников поскорее. И учти, - на губах Московского князя появилась недобрая усмешка, - твой сын скоро будет у меня. Я уже собрал десять тысяч рублей и послал своих бояр к Мамаю.

- Да как ты смеешь!? – завопил Михаил и бросился с кулаками на Дмитрия. Слуги Московского князя схватили Михаила, заломили руки за спину и силой усадили на место. Михаил дергался и брыкался.

- Вели своим людям отпустить Тверского князя, или я ничего не подпишу, - потребовал Ольгерд.

Стражники разжали хватку и отошли.

- Я отзову своих наместников, - прохрипел Михаил, - только после того, как мой сын вернется домой.

- Твой сын вернется, когда ты выполнишь мои условия. Все до единого, - провозгласил Московский князь. В его голосе звучало торжество победителя.

«Однако, Ольгерд уже не тот», - думал Михаил Тверской с тоской глядя вслед уходящим литвинам.

Он повернулся к своему войску и объявил об окончании похода. Ему показалось, что все ратники, как один, смотрят на своего князя с презрением. А как еще смотреть на законченного неудачника, который к тому же Торжок зря спалил?

1372-74 год. Тверскому князю мне служить или Московскому?

Тусклое зимнее солнце висело над Кашином. В ожидании обеда Михаил Кашинский в одиночестве пил мед из жбана. Он то мечтательно улыбался, возвращая в памяти свое недолгое пребывание на Тверском престоле, то скрипел зубами, вспоминая, как крест целовал на верность сопернику.

- Слыхал? - крикнула из сеней вернувшаяся с рынка Елена Ивановна.

Сбросив с плеч соболью шубу, княгиня-мать прошествовала в избу. Ее щеки разрумянились от мороза, глаза возбужденно блестели. Ей не терпелось выложить последнюю новость.

- Дмитрий Московский сынка Мишки Микулинского у татар купил. Да-да! Словно щенка на рынке. А Мишка Микулинский только руками развел и проглотил. Ну, какой из него после этого Тверской князь!?

- А что я тебе говорил! – воскликнул Михаил Кашинский. – Я знал, что Дмитрий возьмет верх, а ты, мать, сомневалась. Зря я тебя послушал и Мишке Микулинскому в верности поклялся. Но теперь я твердо решил. Перехожу в Москву со всей своей Кашинской волостью.

- Что ж ты, Миша, опять на те же грабли! – всплеснула руками старая княгиня. Спустив на плечи пуховый платок, она уселась напротив сына и сделала большой глоток из жбана, стоящего на столе.

- А что ты имеешь против? – с вызовом спросил Михаил.

- А то, что твой покойный отец Тверским князем был и Московскому князю ровней себя считал.

- Так я не против, если бы ровней. Но если уж служить приходится, все лучше Дмитрию Московскому, чем Мишке Микулинскому.

Елена Ивановна снова сделала глоток и покачала головой.

- Мой отец, Смоленский князь, с детства учил меня не доверять москвичам. За свою долгую жизнь я много раз убедилась, что он был прав. Да разве ты сам не убедился? Разве не видел, что Дмитрий тебе на помощь не пришел? Разве не понял, что он тебя кинул?

- Но ты женила меня на дочери Московского князя.

- И что с того? Породниться с Московским князем не зазорно. Другое дело - присягать ему, да еще и землю, отцом завещанную, отдавать.

- Ты, мать, совсем запуталась, а я знаю, что делаю, - заявил Михаил Кашинский, встал из-за стола и нетвердой походкой направился к выходу. В дверях он столкнулся со своим сыном, успевшим с утра поохотиться по белой тропе.

- Рассуди нас, Васька, - сказал Михаил. – Кто, по-твоему, прав: я или бабушка? Тверскому князю мне служить или Московскому?

Вася широко улыбнулся.

- Лучше всего, когда тебе другие служат.

- Молодец, наследник! Соображаешь!

Михаил Васильевич одобрительно хлопнул отпрыска по плечу после чего объявил:

- Я поеду в Москву, принесу присягу Дмитрию, но не просто так. Потребую взамен, чтобы он помог мне ярлык на Тверской престол получить. Сяду в Твери. А там посмотрим, кто кому служить будет.

- Проклятье! – в сердцах воскликнул Михаил Тверской.

На пороге тут же возникла Евдокия.

- Что орешь, как оглашенный? Людей пугаешь.

- Да как же мне не орать, когда Михаил Кашинский принес присягу Дмитрию Московскому.

- Первый раз что ли.

- Так он теперь в Орду отправился! А перед отъездом на весь Кашин орал, что Великий князь Дмитрий Иванович насчет него с Мамаем договорился.

- Мишка Кашинский соврет – недорого возьмет, - сказала княгиня. - Ты мне лучше ответь, когда в Москву за Ванюшей собираешься?

- Теперь и не знаю, - развел руками Михаил. – Если я сейчас отзову наместников с Великокняжеских земель, у меня вообще ничего не останется. Дмитрий даже разговаривать со мной не захочет.

- Да как же так… - схватилась за сердце Евдокия. – Ведь сыночек наш в Москве, небось, голодает…

- Не выдумывай, - одернул жену Михаил. - Мне надежные люди постоянно о сыне докладывают. Знаю, что держат его на митрополичьем дворе, кормят хорошо, на свою сторону склонить пытаются.

- На митрополичьем… - покачала головой княгиня. – Никак не могу поверить, что владыка в таком грязном деле замешан.

- А чему ты удивляешься после того, как Алексий меня от церкви отлучил? Ясней ясного, что он с Дмитрием заодно, а может, сам ему и подсказывает. Но ты не сомневайся, Ивана я вызволю. Дмитрий мне в каком-то смысле помог. Я теперь Мамаю ничего не должен, а с Московским князем уж как-нибудь договорюсь. Вот только Мишка Кашинский не вовремя меня предал…

- У тебя все не вовремя, - проворчала княгиня и в расстроенных чувствах ушла к себе.

«Надо срочно ров выкопать от Волги до Тьмаки, - подумал Михаил. - Черта-с-два Мишка Кашинский въедет в Тверь».

Лето прошло, как будто его и не было. Снова наступила зима. В заснеженном Кашине Елена Ивановна грелась у печи и думала о сыне. Скоро год, как он уехал в Орду, и все это время ее не покидало ощущение, что сын сделал большую глупость и добром это не кончится.

Вошел Вася. Сказал, что отец вернулся. Его голос звучал непривычно тихо, а в глазах затаился испуг. Елена Ивановна вскочила и бросилась на крыльцо.

Ее сорокалетний сын, словно вековой старец, с помощью слуг, постанывая, выбирался из саней.

- Господи, спаси! Миша, что с тобой? – охнула Елена Ивановна.

- Сам не знаю. Все тело ноет, - слабым голосом отвечал Михаил, - и уж прости, мать, но ярлыка на Тверь я не получил.

- Да какой там ярлык, ну его к лешему, - причитала княгиня-мать, пока слуги вели князя в опочивальню и укладывали на постель.

Елена Ивановна день и ночь не отходила от сына. Она поила и омывала его особой солоноватой на вкус водой из трех ключей на берегу реки Маслятки[1]. Но даже чудотворная кашинская[2] вода оказалась бессильна.

«Скоро и мне на тот свет», - с пронзительной ясностью осознала Елена Ивановна, когда последний ком сырой земли упал на гроб ее сына Михаила.

Старая княгиня посмотрела на стоящего рядом четырнадцатилетнего внука.

«А ведь Васенька тогда останется один-одинешенек. Нет у сироты ни братьев, ни сестер, ни дядьев родных. И когда я умру, защитить его будет некому».

Всю дорогу с погоста Елена Ивановна была необыкновенно задумчива, а вернувшись домой сказала внуку:

- Собирайся, Вася. Поедем в Тверь. Поклонимся князю Михаилу Александровичу.

- С какого перепугу? – насупился подросток. – Мой отец его не любил, и я не буду.

- После меня Михаил Александрович - ближайший твой родственник, - объяснила старая княгиня. - Пока я жива, ты под моей опекой, а случись что со мной – он тебя защитит.

- Московский князь тоже мне родственник. Они оба - мои двоюродные дядья.

- Ты с Дмитрием по матери родня. Это большая разница. К тому же я, хоть никогда Мишку Микулинского не жаловала, но знаю его хорошо. Если он даст слово, то не обманет, и я смогу умереть спокойно. А Дмитрию Московскому у меня веры нет.

Вася промолчал. Он знал, что бабушку не переспорить, да и расстраивать ее не хотел. Пусть она свой век доживет спокойно. А уж после ее смерти он по-своему сделает.

Михаил Тверской даже растерялся от неожиданности, когда Елена Ивановна с внуком нагрянули к нему. Тут же вспомнил, что последний раз видел вдову дяди Василия, когда приказал ее арестовать. Сколько же лет прошло с тех пор? Пять? Шесть? Не так уж и много. Но как она с тех пор изменилась. Из статной и гордой женщины превратилась в дряхлую старуху.

Сердце Михаила сжалось. Он встал с трона, подошел к старой княгине и поклонился в пояс.

- Прости меня, Елена Ивановна. За все, что между нами случилось, прости.

- Да уж, - согласилась княгиня, - Всякое между нами бывало. Но мы - одна семья. Нам завещано Тверское княжество. Потому я к тебе и приехала. Познакомься, Михаил Александрович, это мой внук и новый Кашинский князь, Василий Михайлович. Прошу тебя, будь ему вместо отца.

Михаил Тверской почувствовал радость, какой давно не испытывал. Не только Кашин вернулся к нему, но и Кашинский князь оказался под его опекой. Теперь можно ехать в Москву за сыном. Теперь с Дмитрием пойдет совсем другой разговор.

Михаил в искреннем порыве прижал к своему сердцу двоюродного племянника. Вася стоял столбом, отвечал односложно и отводил глаза.

На пиру, устроенном в честь воссоединения Твери и Кашина, Михаил Тверской поднял кубок и произнес:

- Мы ссорились и враждовали, но мы не чужие люди и должны держаться друг за друга. Только вместе мы сможем сохранить доставшееся нам от дедов государство и отстоять великую тверскую свободу!

Вася слушал эти слова и думал:

«Все ты врешь, мы друг другу чужие. Ты прогнал с престола моего деда. Ты держал под замком мою бабку. Ты довел до смерти моего отца. Не хочу тебе служить и не буду».

Чтобы не выдать свои мысли, юный князь сидел, не поднимая глаз, и кубок за кубком пил кислое греческое вино. В результате он так налакался, что бабушка еще до окончания пира велела слугам увести его и уложить спать.

Тверской княжич Иван лежал на лавке в светелке, отведенной ему в митрополичьих палатах, и с тоской смотрел на маленькое круглое окошко под потолком. Сквозь мутное стекло был виден кусочек неба. Иван подумал, не пойти ли погулять во двор. Дальше его все равно не пускали. Но на улице наверняка холодрыга, а теплой шубы у него не было.

Вдруг заскрипела дверь. «Пожрать принесли», - подумал Иван, сел, тряхнул головой, пригладил руками взлохмаченные волосы. Поднял глаза на вошедшего и обмер:

- Отец…

- Здравствуй, сын, - улыбнулся Михаил. Иван вскочил, бросился к отцу и заключил в объятья.

- Ну, ты и силищу наел, точно медведь, - одобрительно произнес Тверской князь, разглядывая своего возмужавшего сына. – Поехали домой, Иван. Там мать и братья по тебе скучают.

- Неужели Дмитрий Иванович меня отпустил? – не поверил своему счастью Иван.

- Я выполнил все его условия, - сказал Михаил Тверской. – Я признал его Великим князем. Зато ты свободен.

Митрополит Алексий сидел в своем любимом глубоком кресле и с трудом сохранял бесстрастное выражение лица. Напротив него расположился патриарший посол Киприан, присланный Филофеем с целью проверить сведения, изложенные в жалобах Ольгерда.

Алексий успел хорошо рассмотреть собеседника. Болгарин или серб, слегка за сорок, с густой черной бородой и умным проницательным взглядом. «Наверняка, метит на мое место», - подумал седой Алексий. Все это ему очень не нравилось.

- Я проехал через всю Литву, - говорил Киприан. – И надо сказать, многие тобой недовольны.

- Не удивительно, - парировал Алексий. – Литвины стараются угодить своему господину. А Ольгерд - в душе язычник, потому и невзлюбил меня.

- А Тверь? Там князь от церкви отлучен, а епископ уже год, как скончался. Паства предоставлена самой себе, а тебя это как будто и не волнует.

- Епископа для Твери подобрать непросто, - ответил Алексий. - Весь прошлый год я присматривался к настоятелям тверских монастырей. Возможно, Евфимий, игумен Николаевского монастыря, сможет возглавить епархию.

- Пусть будет Евфимий, - не стал возражать Киприан. - А что с Тверским князем? Почему он анафеме предан? И не пора ли с него отлучение снять?

Киприан смотрел так, словно видел собеседника насквозь. Алексий достойно выдержал этот взгляд.

- Михаил Тверской за грехи анафеме предан. Возможно, в скором времени отлучение с него будет снято.

Киприан недоверчиво усмехнулся.

- Зачем тянуть? Мы с тобой вместе поедем в Тверь. Совершим хиротонию нового епископа и объявим князю Михаилу о том, что он прощен. Вот тогда я с чистой совестью смогу доложить патриарху, что навел порядок во вверенной тебе митрополии.

- Какого черта тебе ехать в Тверь?! – воскликнул Дмитрий Московский, услышав от митрополита рассказ о встрече с патриаршим послом.

- Этот болгарин на мое место метит, - пояснил Алексий. - Он готов каждую мелочь перед патриархом до небес раздуть. Мне приходится вести себя осторожно.

- Но снимать анафему с Михаила Тверского никак нельзя! Ты же знаешь, я поругался с Мамаем. Он требовал больше дани, чем я могу заплатить, и я платить перестал. Темник на меня так зол, что может снова дать ярлык Михаилу. В прошлый раз все исполнили мой указ и не пустили Тверского князя во Владимир, потому что знали – православная церковь за меня, а Михаил проклят. А если Михаил получит прощение? Так ли уж все безоговорочно меня поддержат?

- Ты правильно рассуждаешь, - вздохнул Алексий, - но хорошо, что патриарший посол тебя не слышит. Для него каждое твое слово – доказательство моего участия в мирских делах. Получив такое доказательство, патриарх в лучшем случае разделит митрополию, как уже было во времена Романа, а в худшем вся митрополия достанется Киприану. Я не могу этого допустить, а потому намерен простить Михаила.

На девятый день марта вся Тверь пришла в движение. Публика стекалась со всего княжества. Нищие, юродивые и калеки заранее занимали места у паперти церкви Святого Спаса.

Митрополит Алексий и патриарший посол Киприан совместно отслужили божественную литургию в церкви Святого Спаса. Митрополит совершил чин наречения нового епископа Евфимия.

Михаил Тверской присутствовал на богослужении, что незамеченным не осталось. Прихожане показывали друг другу пальцем на князя и радовались. По толпе гулял шепоток, что раз князь Михаил больше не проклят, то и войны не будет.

Кашинская княгиня Елена Ивановна только на год пережила своего сына Михаила и тихо скончалась. Сразу после похорон бабушки пятнадцатилетний Василий Кашинский с боярами отбыл в Москву.

Юный князь спешился у большого дворца на набережной Москвы-реки. Задирая голову так, что чуть не падала шапка, он восторженно глазел на стрельчатые окна и золоченые крыши теремов. Крутил головой, оглядываясь на белокаменные кремлевские стены и башни. Глаза Василия сияли от восторга.

- Ты, парень, видать приезжий? – спросил его местный дьяк, спешащий к князю с докладом. – Теперь ты видишь, куда попал? Это Москва! Здесь вся сила.

Вася в ответ улыбнулся до самых ушей и буквально взлетел на высокое крыльцо златоверхого дворца, распираемый чувством своей сопричастности великим делам.

В том же восторженном состоянии он вышел на берег Москвы-реки после встречи с Московским князем. Правда, когда Вася заикнулся о Тверском престоле, Дмитрий промолчал, зато пригласил в Переславль на крестины своего сына, намекнув, что все достойные люди собираются там. Вася ощутил себя вхожим в круг избранных. Он не сомневался, что сделал правильный выбор.

Михаил Тверской торопился со строительством укреплений. Ведь юный Кашинский князь по стопам своего отца ушел на службу в Москву, а Дмитрий Московский под видом крестин собрал в Переславле многочисленных сторонников. Ясно, как день, что вокруг Москвы формируется мощный военный союз. И союз этот направлен не только против Мамая.

[1] р. Маслятка – приток реки Кашинки, на которой расположен г. Кашин

[2] Кашинская минеральная вода – популярная природная лечебно-питьевая вода

1375 год. Явились смутьяны. Принесла нелегкая

Мартовским вечером Михаилу Тверскому доложили о прибытии гостей из Москвы.

- С глазу на глаз говорить желают, - пояснил привратник.

Князь удивился. Прервал беседу с сыновьями, пожелал им спокойной ночи и велел вести к нему в горницу москвичей.

Вошли двое. Один – молодой боярин, другой – постарше, с виду – иноземный купец. Поздоровались. Боярин назвал себя Иваном Васильевичем Вельяминовым, а своего спутника представил чудным именем Некомат.

О Вельяминовых Тверской князь слышал. Знатный и богатый московский боярский род.

Еще больше удивляясь, но не показывая вида, Михаил усадил гостей поудобнее и стал расспрашивать, чем обязан их неожиданному визиту.

- Мой отец был на Москве тысяцким, - начал издалека Вельяминов. - Ведал городским ополчением и судом, следил за торговлей. Так было заведено испокон веков, и эта должность передавалась по наследству. Я с детства знал, что буду тысяцким и обучился всему. После смерти отца я, как положено, пришел к князю Дмитрию Ивановичу, готовый служить ему и Москве, а он с порога заявил: «Я должность тысяцкого упразднил и в твоих услугах не нуждаюсь». Он, видите ли, сам будет всем управлять! Думает, он один умный, а остальные дураки! Но мы же с тобой, Михаил Александрович, тоже люди русские и не глупее его.

- В этом ты, конечно, прав, - согласился Михаил, – но что мы можем поделать?

- Есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться, - загадочно произнес Вельяминов и взглянул на своего спутника.

Тот заговорил с сильным акцентом.

- Я – негоциант из Тавриды. Мой дом - Солдайя[1]. Рядом Солхат[2]. Там Мамай. Меня в Солхате все знают. Сам Мамай знает. Я могу добыть тебе ярлык на Великий троно.

У Михаила глаза поползли на лоб от изумления. Этого он никак не ожидал. Он смотрел на своих гостей и не мог понять, чем вызвано стремление незнакомых ему людей поставить его на вершину власти. Уж не кроется ли за этим какой-то подвох?

Вельяминов, видя сомнения Михаила, пояснил:

- За свою помощь прошу немного. Хочу сесть наместником на Москве и иметь там власть, какую пожелаю.

- А ты? – обратился князь к Некомату. - Тебе какая с этого выгода?

- Я – негоциант, - повторил чужеземец. – Я вожу товар из Генуи. У меня в Солхат лавка, в Москва лавка и во Львов лавка. Хочу иметь лавка в Тверь и Новгород. Я не хочу конфлитто там, где моя лавка. А Дмитрий хочет война.

- Что ж за товар у тебя? – полюбопытствовал Михаил.

- Ун моменто! - засуетился торговец, выбежал в сени и вскоре вернулся в сопровождении своего слуги, который нес тяжелый бочонок.

- Вино ди Дженова! Вино из Генуи! – торжественно объявил Некомат. – Прошу дегустаре!

Михаил оживился, распорядился принести кубки и закуски. Продегустировали по первой.

- Великолепно! - сказал Михаил и закусил пирогом с капустой. - Даже если с ярлыком не выгорит, я готов закупать у тебя продукты для своего стола.

- Так выпьем за то, чтоб выгорело! - провозгласил хитрый негоциант и сам налил сотрапезникам по второй.

Евдокия, узнав от сыновей о визите непрошенных гостей, грешным делом немного постояла за неплотно прикрытой дверью, а потом ушла к себе, бормоча: «Явились смутьяны. Принесла нелегкая».

Когда Михаил, захмелевший от генуэзского вина, поднялся в опочивальню, княгиня зашептала:

- Не связывайся с ними. Гони в шею. Чует мое сердце, ни к чему хорошему это не приведет.

- Ну чего ты боишься? – обхватил ее за талию пребывающий в радостном возбуждении Михаил. - Видишь, люди сами ко мне явились, сами предложили ярлык привезти. Значит, есть на Руси те, кто хочет видеть Великим князем меня, а не Дмитрия Московского. Как же мне после этого не попытаться?

Евдокия молча вздохнула и прижалась к мужу. Поняла, что отговаривать его бесполезно.

- Все будет хорошо, - повторил Михаил, поглаживая ее по спине, а потом неожиданно добавил:

- Завтра я уезжаю в Литву.

Евдокия, размякшая было в объятьях мужа, вырвалась и зашипела возмущенным шепотом:

- Это еще зачем? Если смутьяны обещают тебе ярлык, пусть едут, куда хотят, и привезут. А ты дома сиди, хватит, наездился.

- Если даже у них получится, - объяснил Михаил, - Дмитрий мне власть без борьбы не уступит. Мне доложили, сколько князей собралось в Переславле на так называемые крестины. Прошлый раз я татар не взял. А теперь приведу литовское войско. Путь тогда попробует Дмитрий не пустить меня во Владимир.

Михаил с дружиной смотался в Литву. Вернулся неожиданно скоро и литвинов с собой не привел.

- Отказал? – спросила Евдокия, встречая мужа на крыльце.

- Да пошел он к черту, - выругался Михаил и только потом, за вечерней трапезой рассказал подробности.

- Я объясняю Ольгерду, что ярлык сам идет ко мне в руки, но без его войска боюсь не удержать. А он мне твердит, что в четвертый раз идти на Москву после трех провалов – только людей смешить. Я ему говорю, что на Москву идти не собираюсь, мне себя защитить нужно. А он мне - немцы наступают, все отряды задействованы против них. И Ульяна на меня набросилась. Дескать, Ольгерд стар и болен, и нечего к нему приставать. Я ей – да пусть он дома сидит, только войско даст. Она обиделась. В общем, зря проездил, устал только.

- Так, может, оно и к лучшему? – с надеждой спросила Евдокия. - И вообще, неизвестно, где сейчас проходимцы эти. Может, сбежали уже в свою Геную.

- Да нет, они люди серьезные, - возразил Михаил. – Они много потеряют, если от своей затеи откажутся.

- А лучше бы сбежали, - вздохнула княгиня.

Некомат, и правда, оказался человеком слова. Он вернулся в Тверь с обещанным ярлыком и татарским послом.

Михаил отправил в Москву гонца с извещением о том, что теперь он, Михаил Тверской, снова является законным Великим князем Владимирским.

В ответ на это Дмитрий Московский объявил всеобщий поход на Тверь. Сбор назначил на 29-й день июля в Волоке Ламском.

Вася Кашинский прочитал приказ из Москвы и просиял. Не теряя времени, он повел свои отряды к месту сбора. Он шел на первую в своей жизни войну и верил, что после победы над Михаилом получит Тверской престол.

Святослав Смоленский прочитал приказ из Москвы и сник. Он переметнулся к Дмитрию, опасаясь, что старики Ольгерд и Кейстут долго не протянут, а после их кончины в Литве начнется смута. Он совсем не хотел идти на Михаила Тверского, которого считал своим другом. Он пил одну чашу меда за другой, проклинал западню, в которую попал, и тянул время в надежде, что война как-нибудь закончится без него.

А в Волок Ламский уже прибыли Суздальский, Городецкий, Ростовский и Ярославский князья со своими отрядами. Не хватало только Святослава Смоленского и новгородцев. Дмитрий Московский их ждать не стал. В первый день августа союзники взяли Микулин, а пятого августа уже подошли к Твери со стороны левого берега Волги. На этом безлюдном лесистом берегу они разбили свой лагерь.

Вася Кашинский спустился к самой воде. Снял сапоги, закатал штаны и вошел по колено в воду, приятно холодящую вспотевшие ноги. Смотрел на город на той стороне и представлял, как он въедет в его ворота и объявит Тверским князем себя.

Вася обернулся, услышав голоса. На берег вышли Дмитрий Московский и Владимир Серпуховский.

- Наведем два наплывных моста через Волгу. Выше и ниже города, - говорил Дмитрий, размашисто показывая руками расположение будущих мостов.

– Но после переправы мы упремся в высокий берег, за которым еще более высокие городские стены, - заметил Владимир.

Дмитрий задумался, а потом неожиданно окликнул Василия Кашинского.

- Что прикажете, Дмитрий Иванович? – Вася с готовностью выбрался из воды.

- Ты ведь, Вася, наверняка бывал в Твери, - сказал Московский князь. - Откуда, по-твоему, нам лучше наступать?

- Бывал, - ответил Василий и покраснел. Вспомнил, как приезжал в Тверь с покойной бабушкой, как Михаил Александрович клал руку ему на плечо и обещал защиту. Вася почувствовал себя предателем, но только на миг. Он заставил себя вспомнить судьбу отца и деда и уверенно ответил:

- С Затьмачья.

Вася показал пальцем вправо от города и пояснил:

- Через Тьмаку к городу идут два моста. Один из них подходит к воротам. Вот там лучше всего и ударить.

- Да ты прирожденный полководец! – рассмеялся Дмитрий и повернулся к своему брату. - Слышал, Владимир? Считай, что план утвержден. Осталось только его осуществить.

На другой стороне реки на стрельнице у Волжских ворот стоял Михаил Тверской.

Князь видел, как москвичи со своими союзниками разворачивают лагерь, рубят лес и сколачивают плоты для наведения переправы. Он знал, что сделал все возможное для обороны своей столицы. Стены теперь достаточно крепки и высоки, глина на них больше не трескается. Ров от Волги до Тьмаки, защищающий город с восточной стороны, глубок и заполнен водой. В случае осады можно продержаться долго, но не вечно.

Словно из преисподней, снизу по скрипучей лесенке вылез Некомат и встал рядом с князем.

- Мамай нам поможет. Мамай пришлет своих воинов, - то и дело повторял генуэзец.

- Я справлюсь и без помощи татар, - раздраженно бросил ему Михаил, а сам с надеждой посмотрел на запад. Быть может, Ольгерд одумается и все-таки пришлет свое войско?

[1] Солдайя, Сурож – ныне г. Судак в Крыму

[2] Солхат – генуэзское название города Кырым, ныне Старый Крым

1375 год. Подай мне щит спасения твоего

В ночь с 7 на 8 августа Михаил Тверской не спал. Он знал, что вражеские мосты уже перерезали Волгу и передовые отряды Дмитрия Московского высадились на правый берег выше и ниже Твери.

Первый луч солнца блеснул на шлеме Михаила. С верхней площадки стрельницы у волжских ворот князь слышал трубный звук в лагере противника. Видел, как заколыхались мосты под тяжестью осадных тур[1], надвигающихся на Тверь.

За его спиной колокол Святого Спаса бился в припадке отчаяния. Посады опустели. Задвинулись тяжелые засовы городских ворот. Тверь приготовилась к обороне.

По забралу[2] к князю подбежал запыхавшийся Петр Шишка.

- Они забрасывают ров! Похоже, пойдут на приступ с Загородья.

- Все к восточной стене! – приказал Михаил и сам поспешил к Владимирским воротам, где уже вовсю летели стрелы и кипели котлы. Штурмующие по приставным лестницам лезли на стену, а тверитяне лили на их головы расплавленную смолу и кипяток.

Первую атаку отбили. Михаил перевел дух, обернулся и обомлел. У западной стены метались языки пламени, а внизу стоял сын Иван.

- Они поставили туры у Тьмацких и Васильевских ворот! - кричал Иван. - Бьют горящими стрелами! У меня не хватает людей!

- Похоже, нас обвели вокруг пальца, - заметил Петр Шишка.

- Оставайся здесь, - велел ему князь. - Остальные – за мной!

Вася Кашинский со своей дружиной стоял в Затьмачье. Он с нетерпением ждал, когда огонь пробьет брешь в укреплениях Твери, и был готов в первых рядах ринуться в город. Он не удержался и издал радостный вопль, когда стрельница у Тьмацких ворот вспыхнула, точно факел и рухнула, рассыпавшись на охваченные огнем бревна.

- Сбивайте огонь! – орал Михаил Тверской.

Тверитяне снимали кафтаны, вынимали из сундуков спрятанные до зимы кожухи и били по горящим бревнам, но пламя уже перекинулось на соседние дома, а из-за городской стены огненным дождем продолжали лететь горящие стрелы.

Женщины и дети укрылись от огня в церкви Святого Спаса. Епископ Евфимий служил молебен о спасении Твери. Звуки набата продолжали терзать раскаленный воздух.

Князь Михаил построил свою дружину и приказал:

- Берите бердыши и факелы. Седлайте коней. Наша задача – уничтожить осадные башни противника. Все до единой. Выходим из Волжских ворот. Там путь свободен. И да поможет нам Святой Спас!

Вася Кашинский даже понять не смог, откуда у городской стены возникли воины Михаила Тверского. Он только услышал впереди со стороны Волги нарастающее «Ура!» и тут же лязг оружия и грохот падающих бревен, смешанный с воплями падающих с высоты лучников. А потом вспыхнул огонь, теперь уже здесь, перед городской стеной, где плотным кольцом стояли воины Дмитрия Московского.

Вася застыл на месте, завороженный трагическим зрелищем. Очнулся от голоса Владимира Серпуховского.

- Ты слышишь меня, Василий? Мчись, что есть духу, к Дмитрию Ивановичу, проси подкрепление. Здесь нужна тяжелая конница, не меньше.

- Будет сделано, Владимир Андреевич! – ответил Кашинский князь, пришпорил коня и помчался по мосту через Волгу.

Связанные в плоты бревна проседали и покачивались под ударами копыт. В воде дрожало отражение заходящего солнца. Вася что есть силы нахлестывал коня. Внезапно копыто соскользнуло, плот накренился, и всадник вместе с лошадью плюхнулся в воду. Слава Богу, берег был уже близко, и они оба, сначала конь, потом Вася, выбрались на сушу.

Вася промок до нитки, но после жаркого дня это было даже приятно. Он выжал шапку, снова надел и огляделся. Заметил на берегу знакомую мощную фигуру. Московский князь со своего берега из-под руки наблюдал за ходом сражения.

Вася бросился к нему с криком:

- Дмитрий Иванович! Там такое! Все в огне! Наших бьют!

- Говори яснее! – приказал Дмитрий.

Кашинский князь отдышался, вытянулся в струнку и доложил:

- Государь! Князь Серпуховский просит направить ему в помощь тяжелую конницу.

Дмитрий не стал задавать лишних вопросов и направил к Твери отряд под командованием воеводы Семена Добрынского. Василий Кашинский вернулся к своему коню, вскочил в седло и увязался следом за Добрынским.

- Михаил проскочил в Волжские ворота! – кричал Вася в затылок ехавшему впереди Семену.

- А мы сейчас перед этими воротами встанем и оттуда пойдем на Михаила! – откликнулся Добрынский и по прибрежному песку повернул налево.

Всадники последовали за своим воеводой, выскочили на высокий берег и атаковали тверитян со стороны Волги.

Михаил Тверской понял, что окружен. Враги наступали справа и слева. Перед лицом – воды Тьмаки, за спиной – городская стена. Да еще солнце скрылось, и скоро будет не разобрать, где свои, где чужие.

Михаил крикнул: «Уходим!» и подал рукой сигнал страже, стоящей на городской стене.

Тверская дружина сквозь Тьмацкие ворота устремилась внутрь спасительной крепости. У нее на хвосте скакали Семен Добрынский и Василий Кашинский.

Оказавшись за городскими воротами, Михаил развернул коня и внимательно следил за тем, чтобы все воины его дружины попали в город, а никто посторонний не просочился.

Вася Кашинский мчался во весь опор. До открытых городских ворот оставалось совсем немного. Но встретившись глазами с князем, который обещал быть ему вместо отца и которого он так беззастенчиво предал, Вася вздрогнул, непроизвольно натянул поводья и притормозил. Это спасло ему жизнь. Предназначенная ему стрела воткнулась в землю перед носом коня. Зато другая стрела, выпущенная с городской стены тверским лучником, попала точно в цель, пронзив сердце Семена Добрынского.

Ворота захлопнулись. Вася слез с коня и склонился над телом воеводы. На небе показались первые звезды. Владимир Серпуховский дал приказ отходить за Волгу.

Михаил Тверской спешился у церкви Святого Спаса и, пошатываясь, вошел в заполненный народом храм. В его голове еще не смолк шум боя, мерещились языки пламени, в горле першило от дыма. Но сегодня он спас свой город. Во всяком случае, он дал ему передышку. Теперь Дмитрий не скоро сможет пойти на приступ. А за выигранное время многое может случиться. Ольгерд переменит свое решение и придет на помощь Твери. Мамай вызовет Дмитрия в Орду. Союзники отвернутся от Московского князя. Да мало ли что…

Михаил сквозь расступившуюся перед ним толпу прошел к алтарю и упал на колени перед ликом Спасителя.

- Господи, Иисусе Христе, подай мне щит спасения Твоего, десница Твоя да укрепит меня.

[1] Тура – передвижная штурмовая(осадная) башня

[2] Забрало – боевой ход в виде балкона, проходящий вдоль стены с ее внутренней стороны

1375 год. Признать себя младшим братом Московского князя

Дмитрий Московский был немало раздосадован тем, что тщательно подготовленный штурм не удался. Он потерял все осадные туры, а потому решил перейти к осаде. Он приказал окружить Тверь частоколом со всех сторон, чтобы Михаил не смог ни совершить новую вылазку, ни послать за подмогой, а в Новгород и Смоленск повторно послал гонцов.

Святослав Смоленский понял, что избежать участия в ненужной ему войне не удастся. Если он сейчас не выполнит приказ, то, разделавшись с Тверью, Дмитрий Московский поведет свою армию на Смоленск. Тут уже не до дружеских чувств, надо спасать свою землю и свою шкуру.

Ольгерд сдался на уговоры Ульяны и отправил на помощь Твери вооруженный отряд. Небольшой, но достаточный, чтобы успокоить жену и напомнить Московскому князю о том, что его действия затрагивают интересы Литвы.

Пока одни бойцы армии Дмитрия городили палисад[1], другие грабили земли Тверского княжества. Взяли Белый Городок и Зубцов. Напали на Даниловское укрепление, что в десяти верстах от Твери, и перебили там всех защитников.

Михаил Тверской в осажденном городе чувствовал себя запертым в клетку зверем. Но не в его характере было признавать поражение. Он все еще надеялся на чудо, на Бога и на Ольгерда.

Ольгерд полулежал в кресле. Его покалеченная в давнем бою нога покоилась на специальной скамейке. Он страдал не столько от ноющей боли в колене, сколько от ощущения того, что старость его все-таки настигла. Голова оставалась ясной, но тело предательски подводило.

Воевода отряда, отправленного на помощь Твери, докладывал:

- Моя разведка установила, что рать Московского князя по численности в несколько раз превосходит нас, а Тверской князь со своей дружиной наглухо заперт в крепости. Я принял решение вернуться, не вступая в бой.

Ульяна вошла неслышно. Стала за креслом мужа и положила руки ему на плечи. Слова воеводы заставили ее побледнеть.

- Почему ты не выполнил приказ? – строго спросила княгиня.

Ольгерд своей сухощавой ладонью сжал изящные пальцы супруги.

- Упокойся, милая. Он все правильно сделал.

Воевода, приободренный словами князя, продолжил:

- Смоленский князь идет на помощь Дмитрию.

- Святослав?! Как он посмел! – воскликнула Ульяна.

Ольгерд запрокинул голову. Глаза княгини пылали гневом. О, Диавас, как она была в этот миг хороша!

- Хочешь, милая, я накажу Святослава за предательство? – спросил Ольгерд.

- Хочу! - ответила Ульяна.

- Действуй! - приказал Великий князь воеводе, и литовский отряд разрушительным ураганом пронесся по оставшейся без защиты Смоленской земле.

Михаил Тверской со стрельницы у Волжских ворот вглядывался в лагерь противника.

Он заметил новые шатры и новые стяги. Пришли новгородцы. Это понятно. Многие из них потеряли близких при защите Торжка. Они горят желанием отомстить, и обижаться на это грех. Но вот там, слева, что за красные знамена с белыми крестами? Неужели смоляне? Тверской князь вгляделся пристальней и сомнений у него не осталось.

- Святослав! Сволочь! Иуда! Я считал тебя своим другом! – заорал во всю глотку Михаил, но его проклятья до другого берега не долетали.

В ночь со второго на третье сентября Михаилу снились странные сны. Снились Ольгерд и Святослав Смоленский, Дмитрий Московский и Мамай, Некомат и митрополит Алексий. Все сидели за общим столом. Пили красное, цвета крови, вино и смеялись над Михаилом. А он хотел им ответить, но губы не слушались, а из глотки вырывался хрип. Князь проснулся в холодном поту и поймал на себе встревоженный взгляд Евдокии.

- Все кончено, - сказал Михаил жене. Встал, оделся и пошел к Тверскому епископу.

- Благослови, владыка. Мне нужна твоя помощь. Ступай к Дмитрию Ивановичу и узнай, на каких условиях он готов снять осаду.

- Давно бы так, - засуетился Евфимий, - Нехорошо русским людям воевать друг с другом.

- Вот это ты Московскому князю и скажи, - буркнул Михаил. Не нравился ему этот Евфимий, но другого епископа не было. А для надежности князь отправил с ним Петра Шишку.

Из огороженного частоколом города можно было выйти только через Тьмацкие ворота, у которых день и ночь дежурили отряды осаждающих. На третий день сентября подошла очередь Василия Кашинского.

Дежурство было спокойным и скучным. Вася устроился на траве под раскидистой ветлой. Он почти задремал, когда заскрипели ворота, но тут же вскочил и выхватил меч.

Из города вышли двое. Один из них – в епископском облачении. Вася опустил меч и неуверенно произнес:

- Благослови, владыка.

- Бог благословит, - ответил Евфимий, - а ты, отрок, отведи нас к князю Дмитрию Ивановичу. У нас к нему есть важный разговор.

Дмитрий Московский и Владимир Серпуховский сидели под открытым небом за походным столом и сами себе подливали мед из ендовы, искусно вырезанной из капа[2]. Смотрели на противоположный берег, где за высоким частоколом и городской стеной затаился непокорный Михаил, и строили планы нового штурма Твери.

- Это что еще такое? – Владимир показал рукой на челн, выплывающий из устья Тьмаки. Дмитрий пригляделся. Челн направлялся к их берегу и уже достиг середины Волги. Московский князь ясно разглядел Ваську Кашинского, налегающего на весла, и священника, восседающего на корме.

Дмитрий просиял.

- Это победа, Владимир.

Михаил Тверской, сцепив руки за спиной, мерил шагами палату в ожидании результатов переговоров.

- Что?! – Князь замер, увидев вернувшихся послов.

- Дмитрий Иванович смилостивился… - начал Евфимий.

Петр Шишка сделал шаг вперед и протянул князю свиток.

- Дмитрий выдвинул жесткие условия, но согласился не оспаривать у тебя Тверской престол. А то, видишь ли, там Васька Кашинский крутился…

- Подлый мальчишка! – выругался Михаил, взял из рук боярина свиток и жадно впился глазами в выведенные московским писарем строки.

- Признать себя младшим братом Московского князя… Ярлык на Владимир не просить и не брать... Кашин – самостоятельный удел под покровительством Москвы… Быть заодно против Литвы...

Каждая фраза острым гвоздем вонзалась в сердце Михаила. Вдруг он запнулся и в недоумении посмотрел на послов.

- Что значит «вместе бить татар»? Как такое возможно?

- Дмитрий Иванович настоял, - развел руками епископ.

- Осмелел, значит. Почувствовал себя всесильным, - с горечью признал Михаил и стал читать дальше: «Боярам и слугам – вольная воля, но изменника и заговорщика Ивана Вельяминова выдать немедленно».

- Я говорил Дмитрию Ивановичу, - пояснил Евфимий, - что Вельяминова в Твери нет, но он потребовал…

- Надеюсь, у Вельяминова хватит ума здесь не появляться, - перебил епископа Михаил и подписал унизительный договор.

Тверское княжество возвращалось к мирной жизни. Столько дел требовали участия князя, а Михаил сидел, свесив голову, и не мог заставить себя встать, вскочить на коня и мчаться туда, где были так необходимы его хозяйский глаз, быстрый ум и твердая рука.

За что же такое невезение? Чем он прогневал Бога? Почему, что бы он ни делал, его положение становилось только хуже? Неужели он настолько глуп? Вроде нет, но даже жена… Нет, Евдокия слова в упрек не сказала, но в каждом ее жалостливом взгляде читалось: «Я ж тебя предупреждала».

Подошел сын Иван.

- Тяжело тебе, отец?

- Могло быть гораздо хуже, - ответил Михаил. - По крайней мере, наше княжество не стало уделом Москвы. Мы сохранили свою свободу, а значит, когда-нибудь, если не я, то ты сможешь вернуть Твери былое величие.

- А сейчас? Я могу чем-то помочь?

- Можешь, - ответил князь. - Не смотря ни на что, нам надо укреплять связи с Литвой. Тебе уже семнадцать лет, и если хочешь мне помочь – женись на литовской княжне.

- Отец, – скривился недовольный Иван. – Я еще не думал о женитьбе. А когда соберусь, дозволь мне самому выбрать невесту.

- Так выбирай, кто ж тебе мешает! – рассердился Михаил. – Княжон в Литве, как блох на кошке. Сам поезжай, сам выбирай. А твоя тетка Ульяна подскажет, на кого стоит обратить внимание.

Ульяна Александровна радостно встретила племянника, а узнав о его намерении найти себе невесту, пришла в полный восторг.

За обедом Ульяна представила Ивана своему деверю Кейстуту, который заехал в Витебск, чтобы обсудить с братом государственные дела, и с многозначительной улыбкой добавила:

– Иван приехал в Литву, чтобы найти себе невесту.

- О-хо-хо, дело молодое! – Кейстут подмигнул Ивану и тут же ударился в воспоминания. – Сколько лет прошло, а как сегодня помню. Шел я по берегу моря. Где-то возле Паланги[3]. Вдруг вижу: сидит на камне красотка. Золотые волосы чешет. Ну, думаю, мне такую и надо. Подошел. Познакомился. Узнал, что зовут ее Бирутой. Говорю ей: «Будь моей женой». А она, представьте себе, отказала! Я, говорит, хранительница священного огня и дала обет безбрачия. Каково? Но я не из тех, кто отступает. Той же ночью похитил ее и привез в Троки. С тех самых пор живем в любви и согласии, да и детей у нас народилось немало.

Иван слушал, как зачарованный. Он никогда не думал, что такое бывает. Что князь может выбрать себе невесту просто потому, что она ему приглянулась. Ничего не зная о ее родителях, об их знатности и богатстве. Хотя, наверное, это только у язычников.

Старик закончил рассказ и поднял кубок за свою любимую жену Бируту.

- Слушай, - обратилась к нему Ульяна, - так у тебя же дочь на выданье!

- Микловса, голубка моя, - подтвердил Кейстут, крепкой рукой ставя выпитый до дна кубок на стол, – Сватались женишки, да все какие-то мелковатые. Я отказал.

- А почему бы тебе ее за наследника Тверского князя не выдать? – не отставала Ульяна.

- Можно и выдать, ежели наследник посватается.

Кейстут, Ульяна, Ольгерд и все остальные их родственники, сидящие за столом, выжидательно уставились на Ивана.

- Ну? – подтолкнула тетка вопросом растерявшегося княжича.

Иван встал и, глядя на Кейстута, неуверенно пробормотал:

- Отдай мне в жены дочь твою... как ее…Микловсу.

- Не возражаю! - громко объявил Кейстут.

Ульяна захлопала в ладоши и предложила выпить за молодых. Чашник бросился наполнять кубки. Все, кроме покрасневшего Ивана, оживились и заулыбались.

Впрочем, разговор за столом быстро перешел на другую тему. Обсуждали последнее решение Константинопольского патриарха.

- Филофей хочет услужить и вашим и нашим, - возмущался Ольгерд. - Теперь Киприан - митрополит Киевский, Русский и Литовский, а Алексий по-прежнему называется митрополитом Киевским и Всея Руси. Сам черт не разберет!

- Патриарх поступил разумно, – возразила Ульяна. – Алексий уже в преклонных летах. После его смерти митрополия вновь станет единой. А митрополит Киприан, в отличие от Алексия, будет равно соблюдать интересы всех православных Руси и Литвы.

Ольгерд снисходительно посмотрел на жену.

- Беда в том, что у нас с Московским князем интересы слишком часто не совпадают.

- Потому я и держусь за веру своих предков, - заявил Кейстут.

Иван в этом споре не участвовал. Он думал о своем. Пытался представить себе девушку по имени Микловса, с которой так опрометчиво связал свою жизнь. Будет ли его супружество счастливым? Бог знает. Зато он выполнил поручение отца и может с чистой совестью возвращаться домой.

Вслед за Иваном литовская невеста в сопровождении бояр и слуг приехала в Тверь. Владыка Евфимий крестил ее в соборе Святого Спаса, там же и обвенчал. Бывшая Микловса стала Марией Кейстутовной, женой Ивана Михайловича, наследника Тверского престола.

Иван сидел за свадебным столом, смотрел на свою венчаную жену и думал: «Жена, как жена. Будем вместе жить, как все живут. Но если бы я встретил ее случайно, как Кейстут встретил Бируту, то прошел бы мимо и даже не оглянулся».

[1] Палисад (частокол) – стена из ряла высоких столбов высотой в несколько метров

[2] Лучшие тверские ендовы вырезали из капа (нарост на дереве)

[3] Паланга – город в западной части Литвы

1377-80 годы. Час столкновения с Мамаем приближается неотвратимо

Ольгерд умирал. Еще недавно казалось, что он будет жить и править вечно. Но этой весной стало ясно, что дни его сочтены.

За восемьдесят три года своей долгой жизни Ольгерд несколько раз крестился, но примерным христианином так и не стал. Ульяну охватывал ужас от одной мысли, что ее супруг предстанет перед Господом Богом без покаяния.

Сдавшись на уговоры жены, Ольгерд заново крестился, а перед самой кончиной принял монашество под именем Алексий. Он был похоронен по православному обряду в Вильне в церкви Пресвятой Богородицы.

- Может, мой брат и умер схимником Алексием, - сказал прибывший на похороны Кейстут, - но он жил, как Ольгерд, Великий князь Литовский. Он чтил традиции наших предков. Так проводим же его в последний путь по-нашему, по-литовски!

Кейстут и его единоверцы из числа друзей и родственников Ольгерда отправились в заповедную рощу на окраине Вильно. Там на поляне развели большой погребальный костер и под многоголосое пение сожгли в священном пламени боевых коней и много других вещей покойного, надеясь, что они скрасят ему загробную жизнь.

Огласили завещание Ольгерда. Неожиданно выяснилось, что князь передал власть своему любимому сыну Ягайло в обход старших сыновей от первого брака.

Андрей Полоцкий испытал шок, услышав последнюю волю отца. Он был самым старшим из сыновей Ольгерда и привык считать наследником себя. А как иначе? Да, они с отцом спорили в последнее время, но никакой вражды между ними никогда не было. Андрей отказывался верить в подлинность завещания, обвинял окружение отца и в первую очередь свою мачеху Ульяну в давлении на престарелого князя.

Кейстут и его сын Витовт подтвердили волю покойного и поддержали Ягайло. Андрей не уступал.

Михаил Тверской воспринял известие о смерти Ольгерда, как очередной удар ополчившейся на него судьбы. Он потерял родственника, друга, союзника. Человека, на помощь которого привык опираться. Того, к кому спешил в трудную минуту. Отныне придется рассчитывать только на себя. А что будет с Литвой, вообще, одному Богу ведомо.

Сын Михаила, Иван, припозднился к обеду. Вошел взволнованный и, едва сев за стол, сообщил:

- Андрей Полоцкий объявился в Пскове. Рассчитывает на поддержку Москвы. А мы, отец, за кого будем? За Ягайло или за Андрея?

- Трудно сказать, - задумался Михаил. - Я неплохо узнал Андрея за время совместных походов. С ним можно сражаться плечом к плечу, но нам он, к сожалению, не родственник. Более того, он терпеть не может мою сестру и обвиняет ее во всех своих бедах.

- А Ягайло? – задал вопрос Иван.

- Его я почти не знаю. Встречал пару раз в Витебске. Мутный парень. Но, как ни крути, родной племянник.

- Мой отец должен править Литвой, - неожиданно подала голос Микловса.

- Я слышал, Кейстут поддержал Ягайло, – заметил Михаил.

- Мой отец исполнил то, что обещал Ольгерду, - ответила Микловса. - Он человек чести.

- Да и стар к тому же, - вздохнула княгиня Евдокия. – Вряд ли надолго брата переживет.

Слова свекрови задели Микловсу. Она выпрямила спину и гордо вздернула подбородок.

- Зато мой брат Витовт молод. И он больше достоин престола, чем любой из сынов Ольгерда

- Возможно, - согласился Михаил, - Витовт был с нами в походе. Я сразу понял, что этот парень далеко пойдет. Но пока ему такая возможность не представилась.

Служба в соборном храме Чудова монастыря давно закончилась. Свечник уже подмел полы, но свечи гасить не решился. У алтаря неподвижно застыл Московский князь Дмитрий. Он смотрел на могильную плиту, под которой покоился митрополит Алексий.

Владыка тихо скончался на восьмидесятом году жизни и смиренно завещал положить его тело за стеною основанного им храма. Но Дмитрий решил иначе. Он настоял на захоронении своего учителя в самой церкви близ алтаря. Он с детства привык не предпринимать ничего важного без благословения Алексия, а теперь чуть не каждый день приходил сюда и вел мысленную беседу с покойным.

Дмитрий поведал о том, как рассорился с Олегом Рязанским и тот от обиды заключил союз с Мамаем. И о том, что Андрей Полоцкий и Дмитрий Брянский перешли на службу в Москву, а это многого стоит. С ними можно идти на татар даже без Михаила Тверского, который, хоть и признал себя младшим братом, все равно никакого доверия не внушает. «Настало время сразиться с Мамаем. Благослови, владыка», - чуть слышно прошептал Дмитрий. Но ни единого знака в ответ не получил.

Дмитрий вернулся во дворец расстроенным. Как никогда он чувствовал невосполнимость своей потери.

- Прибыл инок из Свято-Троицкого монастыря, что в Радонеже, - доложил ему дьяк. - Говорит, имеет важное сообщение от игумена Сергия.

Дмитрий недовольно поморщился, но согласился принять. Князь знал, что покойный Алексий с глубоким уважением относился к Сергию Радонежскому и даже хотел видеть этого старца своим преемником.

- Говори, с чем приехал, - поторопил князь молодого монаха, смиренно представшего перед ним.

- Преподобный Сергий, - сказал инок, - получил давеча письмо от митрополита Киевского и Всея Руси Киприана…

- Что!? – взорвался князь. - Киприан – митрополит?! Литовец, оклеветавший Алексия, занял его место?!

- Он болгарин, - чуть слышно поправил инок.

- Какая разница!

Лицо князя пошло красными пятнами. Его ноздри раздувались от гнева. Напуганный инок отшатнулся, но решил исполнить свою миссию до конца.

- Владыка Киприан намеревается посетить Москву, - сказал он князю. - Он желает…

Дмитрий вскочил, заорал, затопал ногами.

- Ноги Киприана в Москве не будет, пока я жив!

Киприан угроз не испугался и визит в Москву не отменил. Но, как только он вошел в ворота кремля, его схватила вооруженная стража. Митрополита ограбили, раздели, бросили в холодную темницу, а потом выдворили из Москвы.

В одном подряснике пешком Киприан шагал по разбитой дороге. Его подгоняли конные стражники, вырядившиеся в украденные у митрополита ризы. Владыка посылал проклятья на голову Московского князя. В ответ он слышал грубый хохот и улюлюканье.

Униженный и измученный, Киприан поспешил в Брянск под защиту Дмитрия Ольгердовича. Оказавшись в безопасности, он написал длинное письмо Сергию Радонежскому, в котором поведал о своих злоключениях и предал Дмитрия Московского анафеме.

Списки с крамольного письма расползлись по Руси и дошли до Твери.

- Есть справедливость на этом свете, - сказал Михаил Тверской. - Я по воле Дмитрия от церкви был отлучен. Пусть теперь он почувствует себя в моей шкуре.

В отличие от Михаила, Дмитрий по поводу своего отлучения не слишком печалился. Он объявил, что Киприана митрополитом не считает, анафему, наложенную им, не признает и своим указом поставил митрополитом некоего Митяя. Сергий Радонежский и многие другие священнослужители отказались признать назначенного князем митрополита законным без утверждения патриархом. Митяй был вынужден отправиться в Константинополь, где и скончался.

Иван Вельяминов, тот самый, что с помощью генуэзского купца добыл ярлык Михаилу, пробирался из Орды в Тверь. В Серпухове он был опознан и схвачен. Князь Дмитрий приказал казнить изменника принародно на Кучковом поле.

Головы рубили и раньше, но не на площади и народ всех сословий глядеть на казнь не собирали. Дмитрий устроил кровавое зрелище, желая показать, что будет с теми, кто усомнится в его единоличном праве на верховную власть. И не только Москва, вся Владимирская Русь содрогнулась.

Михаил Тверской поставил свечу за упокой души раба Божьего Ивана, но его собственная душа была неспокойна.

Конечно, Иван Вельяминов сам сделал свой выбор, сам приехал в Тверь и подбил князя на сомнительную авантюру. Но он, Михаил, не удержал доверенную ему власть, проиграл войну, подвел поверивших в него людей, обрек их на смерть, а сам остался жив, и теперь до конца дней своих ему не отделаться от чувства вины перед теми, кто поверил в него и так жестоко обманулся.

Мамай рвал и метал. Противостояние Михаила Тверского и Дмитрия Московского завершилось неожиданным для него образом. Князья заключили мир без участия Орды. Дмитрий остался Великим князем, а дани как не было, так и нет.

А Тохтамыш уже привел многотысячную рать из Самарканда к устью Дона. Услышав о его приближении, татары, словно с ума посходили. Болтали о том, что Тохтамыш – потомок Чингисхана и по праву рождения должен править Ордой, а Мамай – выскочка без роду и племени.

Мамай стиснул зубы, и уступать не собирался. Не надеясь на своих соплеменников, рассчитывал на наемников. Найти их нетрудно. Среди генуэзцев полно желающих сражаться за деньги. Вот только плату они просят немалую. А казна Мамая оскудела с тех пор, как строптивый Дмитрий прекратил выплату дани.

Мамай понимал, что спастись может только в том случае, если успеет до подхода Тохтамыша разобраться с Дмитрием и получить дань с земель Владимирской Руси. Он мог рассчитывать на поддержку обиженного Олега Рязанского. Но этого мало. Мамай знал, какую силу привел Дмитрий на Тверь, и готовился встретить войско не меньше. Потому и начал переговоры с новым главой Литовского государства – Ягайло.

Июньский вечер в Витебске выдался светлым и теплым. Ульяна Александровна немного подышала воздухом на крыльце, а затем поднялась в горницу и тяжело опустилась на покрытый бархатом дубовый сундук. После кончины мужа в ее жизни образовалась пустота, которую не могли заполнить ни переживания за взрослых уже детей, ни хлопоты по созданию в Витебске женского православного монастыря. С каждым днем она все острее чувствовала свое одиночество.

Княгиня подумала, что сейчас не уснет, да и рано. Из чешуйчатого окна падал мягкий свет. Ульяна взяла в руки тяжелую книгу в золотом окладе с эмалями по углам. Не зажигая свечей, сама себе читала вслух строки Священного Писания, которые давно уже знала наизусть.

Дверь отворилась бесшумно. Вошел сын Ягайло. Усталый, в одежде, покрытой дорожной пылью. Он только что приехал из Вильно.

- Мне кажется, дядя Кейстут что-то пронюхал про наш тайный договор с магистром Тевтонского Ордена, - сказал он матери, присаживаясь рядом с ней.

Ульяна заложила страницу серебряной закладкой и захлопнула увесистый фолиант,

- Надеюсь, Кейстут понимает, что мы были вынуждены так поступить.

- Еще бы не вынуждены! – взмахнул головой Ягайло. – Если Андрей Полоцкий уговорит Дмитрия Московского идти на Литву, мало не покажется никому. Мы не сможем успешно вести войну одновременно на западе и на востоке.

Княгиня-мать согласно кивнула. Ягайло продолжил:

- Кейстут недоволен, что соглашение не защищает его владения.

- Языческие владения, - уточнила Ульяна.

Княгиня положила руку на Священное Писание и убежденно сказала:

- Наша святая обязанность в первую очередь защитить от крестоносцев христианские земли Литвы.

- Старик упрям и твердолоб. От него можно ждать неприятностей, - заметил Ягайло, - Но у меня есть и хорошая новость. Я заключил соглашение с Мамаем.

Княгиня-мать удивленно подняла брови.

- На очень выгодных для нас условиях, - заверил ее Ягайло. - Львовские купцы, как узнали, готовы были ноги мне целовать.

Ягайло вдохновенно перечислял преимущества, которые получит Литва при торговле с Ордой. Ульяна слушала сына и не могла отделаться от охватившего ее беспокойства.

- Все это прекрасно, - сказала она, - но что Мамай хочет взамен?

- Разве это не очевидно? Помощи против Москвы.

- Да ты с ума сошел! – воскликнула княгиня-мать.

- А почему нет? – пожал плечами Великий князь Литовский. – Мой отец трижды ходил на Москву. И ты сама просила его об этом. А ведь тогда нам опасность со стороны Московского князя не угрожала. Теперь же Дмитрий Московский с Андреем Полоцким заодно. Так почему я не могу идти против них с Мамаем?

- Потому что в Орде безвинно казнили деда твоего, Тверского князя Александра, и прадеда Михаила Тверского. Как ты мог об этом забыть?

- Я помню о судьбе моего деда и прадеда, - ответил Ягайло. - А еще я помню, что мой отец разгромил три татарских орды при Синих Водах. Мы, литвины, били и будем бить татар. Но сейчас мне жизненно необходим союз с Мамаем.

Он встал и вышел, уверенный в своей правоте, а Ульяна так и не смогла успокоиться.

Всю ночь княгиня провела в молитвах, а чуть свет отправилась к владыке Киприану, который в это время пребывал в Витебске.

Киприан писал очередное послание Сергию Радонежскому, когда княгиня Ульяна осторожно заглянула к нему.

- Благослови, владыка. Нужна твоя помощь.

Киприан отложил перо, встал, подвинул княгине кресло и спросил, какая забота привела ее к нему в столь ранний час.

- Поговори с Яковом, - Ульяна назвала сына именем, данным при крещении, - меня он не слушает.

- О чем именно? Что тебя беспокоит?

- Он заключил союз с Мамаем и хочет идти с татарами на Москву.

- Ах, вот оно что, - понимающе кивнул священнослужитель. – Конечно, поговорю. Я скажу ему, что, несмотря на все обиды, нанесенные мне в Москве, я, как истинный христианин, буду молиться о победе князя Дмитрия над татарами.

- Ты только на него не дави, - забеспокоилась княгиня. – Мой сын упрям, и подчиняться не любит. Но он умеет слышать и размышлять. Он обдумает твои слова и примет решение. Я очень надеюсь, что оно будет правильным.

Дмитрий Московский кожей чувствовал, что час столкновения с Мамаем приближается неотвратимо. Он то начинал писать указ о сборе войска, то откладывал.

Не было ясности с Тверским князем. Не было ясности с Новгородом. Но, что гораздо хуже, рядом не было владыки Алексия. Без его благословения Дмитрий не мог обрести уверенность в себе столь необходимую для победы.

Желая оттянуть время, Дмитрий поручил боярину Захару Тютчеву отвести Мамаю золото в счет дани и заодно разузнать, что там и как.

Чуть свет Московский князь отправился на охоту. Перед большим сражением надо держать себя в форме. Вернувшись домой, он прилег отдохнуть и почти задремал.

- Прибыл тот самый Тютчев, о котором велено докладывать в любое время дня и ночи, - склонившись над ним, прошептал спальник.

- Зови немедленно, - откликнулся Дмитрий. Сел, свесив ноги с постели, и встряхнул головой, отгоняя сон.

Молодой человек вошел стремительно, поклонился коротко, доложил:

- Мамай золото взял. Сказал, что мало. Требует еще. Говорит, что ты задолжал…

- Это не важно, - прервал его князь. - Узнал что-нибудь?

- Да! – горячо воскликнул Захар. - Я, когда проезжал через рязанские земли, сразу почуял неладное. Специально потолкался среди местных бояр, опрокинул с ними несколько кружек медовухи. Подвыпившие рязанцы болтали о том, что гулять им осталось недолго.

- Ближе к делу! - рявкнул нетерпеливый Дмитрий.

- В начале сентября рязанцы выходят на южный берег Оки для соединения с татарами и Литвой! – звонким голосом отрапортовал Захар.

Князь поблагодарил Тютчева за службу и отпустил, а к себе велел позвать Владимира Серпуховского. Отдыхать после охоты уже было некогда.

- Данные надо перепроверить, но очень похоже на правду, - высказал свое мнение Владимир. - А если это так, то мы должны действовать на опережение и встретить татар до соединения с Ягайло.

Дмитрий согласно кивнул.

- Я тоже так думаю. Хочу выступить уже в середине августа.

- Основные силы можно собрать в Коломне, - предложил Владимир.

- А наши литовские друзья присоединятся по дороге, - подхватил Дмитрий, позвал писаря и продиктовал:

«Идем на Мамая. Сбор войск в Коломне августа месяца в 15- й день».

Велел переписать нужное количество раз и отправить с гонцами во все княжества Владимирской Руси, соблюдая при этом строжайшую секретность.

1380 год. Ура Дмитрию Донскому! Ура Владимиру Храброму!

Михаил Тверской прочитал приказ из Москвы, и целая буря противоречивых чувств охватила его. Не находя себе места в душном дворце, князь вышел из городских ворот на берег Волги. Спустился вниз по глинистому склону. Сел на камень, лежащий у самой воды. В летнюю пору он любил здесь сидеть и предаваться раздумьям.

Хотя, конечно, думать Тверскому князю теперь не полагалось. Он подписал договор, по которому обязан беспрекословно идти с Московским князем на татар. Вот только сражаться плечом к плечу с высокомерным Дмитрием никак не хотелось. А тем более подчиняться ему, как главнокомандующему.

Но с другой стороны…

Михаил вспомнил, как в раннем детстве слушал сказки про злого татарина Щелкана, и боялся до дрожи. Этот щелкан представлялся маленькому Мише огромным, черным, страшнее Кощея и Бабы Яги вместе взятых.

Ему было шесть лет, когда хоронили отца и брата Федора. Он мало что понимал тогда, но опять слышал в разговорах старших «Щелкан», «хан», «Орда» и холодел от страха. Орда представлялась ему огнедышащей, многоголовой, вроде Змея Горыныча. Миша очень хотел поскорее вырасти, стать сильным и победить Орду.

«Разве Дмитрию знакомы эти чувства? – с горечью думал Михаил, - Московский князь просто поругался с Мамаем из-за денег. Но теперь он ведёт русскую рать на Орду, а я …»

Михаил поднял голову и увидел, как с ладьи на берег сходит его племянник Иван Холмский, сын покойного брата Всеволода. Крепкий парень лет двадцати, которому самое время испытать себя в настоящей битве.

«А вот и выход, - подумал Михаил. – Ни мне, ни сыну моему после всего, что было, под началом Дмитрия сражаться негоже. А племянника отправить – в самый раз».

Михаил встал и окликнул Ивана Холмского.

- Иди со своей дружиной к Великому князю Дмитрию. Сразись с Мамаем. Отомсти татарам за гибель деда и прадеда, за все бесчинства, что они учинили на Тверской земле.

Когда Иван Холмский прибыл в Коломну, там, на Девичьем поле, уже стояли московские, серпуховские, белозерские, ярославские и ростовские полки. Позже подошли новгородцы.

- Эй! – услышал вдруг Иван и оглянулся. Увидел молодого человека, своего ровесника, в наброшенном на одно плечо кафтане и сбившейся на затылок шапке, из-под которой выглядывал залихватский чуб. Незнакомец показал пальцем на тверские хоругви с изображением архангела Михаила и бесцеремонно спросил:

- Это что – тверское войско? А где ваш князь, что-то его не видно?

- Тебе-то какое дело? – Иван нахмурился, с подозрением глядя на любопытного.

- А такое, что я - Василий Михайлович Кашинский, а, стало быть, Тверскому князю родня.

- Ясно, - ухмыльнулся Иван, - ты тот самый Васька-изменник, что против Твери воевал.

Василий ничуть не смутился.

- Я воевал за Великого князя Дмитрия Ивановича, под стягом которого мы сегодня на Мамая идем. А ты сам-то кто будешь?

- Я - Иван Всеволодович Холмский, послан князем Михаилом Александровичем на помощь Великому князю.

- А-а-а, - протянул Василий, расплываясь в улыбке, - мой троюродный брат, значит. Рад познакомиться. И что, брат, тебе еще не надоело под Тверским князем ходить?

- А как иначе? – удивился вопросу Иван. - Холм - испокон веков Тверская земля.

- Ну и дурак! – хохотнул Василий. - Я вот перешел к Московскому князю и не жалею. Кашин теперь равен Твери, не то что твой Холм. А возможности московской службы беспредельны. Смотри и учись!

- Никогда Холмские князья своих не предавали, - гордо заявил Иван.

- Не зарекайся! – рассмеялся Василий и, помахав брату на прощанье рукой, пошел дальше рассматривать собравшиеся в Коломне полки.

- Михаил Тверской прислал только Холмского князя с его не слишком большой дружиной, - сообщил Владимир Серпуховский главнокомандующему.

- Ну и черт с ним, - махнул рукой Московский князь. – И без него у нас людей хватит.

- А раз так, чего ты ждешь? Почему не даешь команды трогаться в путь?

- Уверенности нет, - признался Дмитрий. - Не знаю, как ты, Владимир, а я сейчас многое бы отдал за возможность поговорить с нашим учителем. Мне так не хватает мудрых слов Алексия. Без его благословения мне страшно вести войска в такой важный поход.

- Поговори с Сергием Радонежским, - предложил Владимир.

Дмитрий отрицательно помотал головой.

- Этот старец спелся с Киприаном, а, значит, мне не друг.

- Ты просто его не знаешь, - возразил Серпуховский князь, - а я не раз бывал в Троицком монастыре, ведь Радонеж на моей земле. И вот что я тебе скажу. Этот старец - настоящий праведник и, говорят, имеет дар пророка. Если он благословит на битву – победа точно будет за нами.

Дмитрий скептически скривил губы, но отправился в Радонеж.

У ворот Троицкого монастыря князь оставил коня и своих спутников. В одиночестве он подошел к скромному жилищу старца. Думал застать Сергия за книгой или молитвой, но с удивлением увидел его с топором. Седовласый игумен колол дрова и укладывал в поленицу, готовясь к наступлению холодов. Заметив князя, Сергий тотчас прекратил свое занятие и положил топор на землю.

- Благослови меня, отец Сергий, - произнес Дмитрий, склонив голову и сложив руки крестом.

Отец Сергий перекрестил князя и положил свою руку поверх его ладоней. Старец пристально посмотрел в глаза Дмитрию и без слов догадался, зачем тот пришел.

- Иди против безбожных, - сказал князю Сергий. - Если Бог поможет тебе, ты победишь и вернешься в свое отечество невредимым и с великой честью.

Князь с недоумением вглядывался в небесно-голубые глаза старца.

- А если не поможет? – спросил он дрогнувшим голосом.

- Ты должен верить, - ответил Сергий, взял в руки топор и продолжил свою работу.

Дмитрий понял, что больше ничего не добьется, прибыл в Коломну и отдал приказ выступать.

Ягайло привел литовское войско к Одоеву[1]. До условленного места встречи с Мамаем оставалась пара переходов. Ягайло велел разбить лагерь и послал разведку разузнать, что там и как у Мамая.

Поздно вечером шестого сентября молодой Литовский князь сидел на пне у входа в шатер и думал, зачем он сюда явился. Слова матери и Киприана не выходили у него из головы.

Ягайло поднял глаза ввысь. На потемневшем небе между ветвями деревьев проступили первые звезды. Внезапно одна сорвалась и, чиркнув по небу, рухнула вниз.

«Не пора ли поворачивать назад?», - подумал Литовский князь, но его разведчики еще не вернулись, а потому он широко зевнул и отправился в шатер на боковую.

В это время армия Дмитрия Московского переправлялась на правый берег Дона. Пешие – по наведенным мостам, конница – вброд. Василий Кашинский ехал верхом рядом с Владимиром Серпуховским. Вчера на совещании было решено, что Владимир Андреевич вместе с каким-то Боброком-Волынским будет командовать засадным полком, состоящим из отборной конницы. Василий чуть не подпрыгнул от радости, узнав, что его с кашинцами включили в состав этого элитного подразделения и старался держаться поближе к своему командиру.

Вернулись посланные вперед разведчики. Доложили, что основные силы Мамая недалеко и к утру, наверняка, подойдут к Дону в районе Куликова поля.

- Надо сжечь за собой мосты, - сказал Андрей Полоцкий главнокомандующему. – И трусы с поля не побегут, и в спину никто не ударит.

- Брата своего боишься? – усмехнулся Дмитрий, но возражать не стал. Он ценил Андрея Ольгердовича как опытного полководца. Когда на вчерашнем совещании Андрей предложил против обыкновения не стоять за водной преградой в ожидании врага, а перейти на другой берег навстречу татарам, Дмитрий сразу ухватился за эту идею. Он вместе с князем Боброком-Волынским смотался за Дон, изучил местность, и теперь был уверен, что только досадная случайность может помешать ему одержать победу.

Кашинцы, закончив переправу, построились в походном порядке. Лошади фыркали и стряхивали с себя воду. Ожидая дальнейших указаний, Василий Кашинский засмотрелся на горящие над Доном мосты.

- Засадный полк – за мной! – раздался грозный бас.

Василий обернулся. Обладателем звучного командного голоса оказался грузный боярин на мощном коне. Василий понял, что это и есть тот самый Боброк-Волынский.

– Я был вчера здесь с Дмитрием Ивановичем, - пояснял Боброк Владимиру Серпуховскому, - присмотрел дубовый гай у речки Смолки. Там сховаемся до поры до времени.

Когда добрались до места, уже начинало светать, но под сенью раскидистых дубов все еще было темно. Здесь пахло мхом и грибами, под ногами валялись желуди, а встревоженные птицы с криками и хлопаньем крыльев взлетали с насиженных мест. Вскоре людей и лошадей в роще набилось чуть ли не больше, чем деревьев.

- Всем молчать, не шевелиться и из гая носа не казать! – приказал Боброк.

Воины засадного полка притихли в ожидании рассвета. Потом ждали, когда рассеется туман.

Василий Кашинский закутался в пропитавшийся влагой плащ и прислонился спиной к вековому, в два обхвата, дубу с шершавой потрескавшейся корой. Прикрыл глаза и почти задремал, но когда услышал: «Началось!» тут же вскочил, протер кулаками глаза и взял под уздцы своего оседланного коня. Остальные воины засадного полка также замерли в боевой готовности.

С поля доносились звуки жестокой схватки, но видеть ход битвы могли только Владимир Серпуховский и Боброк-Волынский, которые заняли позицию на опушке. Остальные, подчиняясь приказу, нос не высовывали и только на слух пытались понять, что происходит.

Прошел один час, другой. Василий Кашинский напрягал уши, ловя обрывки фраз, которыми обменивались командиры.

- Полк левой руки отступает, - взволнованно говорил Владимир. – Давай, поможем нашим ребятам.

- Погоди, - отвечал более опытный Боброк-Волынский.

- Смотри! Резервный отряд истекает кровью! Если мы не вмешаемся, их всех перебьют! – горячился Владимир.

- Еще не время, - отвечал невозмутимый Боброк.

С начала битвы прошло уже пять часов. Василий Кашинский переминался с ноги на ногу, смотрел на толстый затылок Боброка, не понимая, зачем тот медлит, и обзывал его про себя «старым трусливым литвином».

Но князь Боброк-Волынский не зря внимательно следил за ходом битвы. Настал момент и он сказал:

- Татары подставили нам спину. Теперь пора.

- Вперед! За мной! – заорал Владимир Серпуховский.

Воины засадного полка моментально оседлали коней и выступили из дубравы. Постепенно переходя на рысь, они с криком «Ура-а!» налетели с тыла на не подозревавшего о засаде противника. И вот уже клинок звенел о клинок, и ордынцы падали, и Василий Кашинский не почувствовал боли, когда татарская сабля пробила его плечо.

Заметив смятение в татарском войске, воины Левого и Правого полков перегруппировались и пошли в атаку. Хан Мухаммед-Булак, именем которого правил Мамай, был убит. Уцелевшие ордынцы в панике разбегались с поля боя, и сам Мамай бежал вместе с ними.

- Вперед! В погоню! Добьем поганых! – орал Владимир Серпуховский и гнал коня, высоко подняв меч над головой. Василий Кашинский не отставал от своего командира.

Русские полки остановились у реки, на берегу которой стояли брошенные татарские обозы. Василий Кашинский спрыгнул с коня, спустился к воде, умыл разгоряченное лицо холодной водой и только тогда почувствовал жгучую боль в окровавленной и распухшей руке.

Когда все стихло, князья и воеводы собрались у костра в ставке главнокомандующего. Сам Дмитрий сидел на почетном месте, бледный как смерть. Потери были немалые, но пьянящее чувство победы витало в воздухе.

- Эй, брат, иди сюда поближе! – окликнул Василий Кашинский Ивана Холмского.

Иван обрадовался, увидев своего троюродного брата живым, и спросил:

- Ты никак ранен?

- Зацепило немного, - поморщился Василий, - рука плохо слушается, но, наверное, пройдет.

- Дмитрию Ивановичу тоже, похоже, досталось?

- Ага. С коня упал и березой придавило. Я видел, как его доставали. Наш князь телом богатырь, вот и уцелел. От другого бы только мокрое место осталось.

Пока братья болтали между собой, Владимир Серпуховский предложил выпить за здоровье Великого князя Дмитрия Ивановича и призвал отныне величать его не иначе, как Дмитрий Донской.

Все согласились и подняли чаши с криком «Ура!».

Василий Кашинский вскочил со своего места.

- А Владимира Андреевича Серпуховского предлагаю отныне величать – Владимир Донской!

- Двух Донских быть не может, - усмехнулся Московский князь. - Пусть Владимир зовется «Храбрый», он заслужил.

Все согласились и стали кричать:

- Ура Дмитрию Донскому! Ура Владимиру Храброму!

Иван Холмский тоже не отставал. Опрокидывал чашу за чашей, до хрипоты кричал «Ура!» и думал, что, может быть, прав Василий Кашинский и надо перебираться в Москву.

Ягайло, застрявший у Одоева, наконец, дождался своих разведчиков.

- Дмитрий Московский победил. Мамай бежал, а войско его разбито, - доложили они князю.

- Ну, и черт с ним, с Мамаем, - махнул рукой Ягайло, - Хорошо, что мы остались в стороне.

Литовский князь отдал своему войску приказ возвращаться домой, а чтобы успокоить воевод, недовольных напрасным походом, разрешил им пограбить русские обозы, что везли оружие, подобранное на Куликовом поле.

Другой несостоявшийся союзник Мамая, Олег Рязанский, явился в Москву с повинной. Дмитрий, теперь уже Донской, после победы пребывал в прекрасном настроении и простил изменника. Потребовал только, чтобы он, как до этого Михаил Тверской, признал себя младшим братом Московского князя. Олег Иванович согласился и благодарил Бога за то, что легко отделался.

Гораздо хуже пришлось Мамаю. После гибели послушного ему хана и без того шаткое положение темника стало совсем печальным. А Тохтамыш уже прибыл в Сарай, и был признан законным правителем Орды.

Несчастный Мамай с остатками своих сподвижников бежал в Крым. Хотел укрыться в Кафе у друзей-генуэзцев, но они его не пустили. Чувствуя себя загнанным зверем, Мамай метнулся в свой родной Солхат, но по дороге был убит.

Василий Кашинский так и не оправился от ран, полученных на Куликовом поле. Молодой князь скончался, не успев вступить в брак, и не оставил наследников. Кашинская волость отошла Москве.

Дмитрий Донской подъехал к воротам Троицкого монастыря и спрыгнул с коня. Он шел к Сергию Радонежскому, благословление которого помогло ему одержать победу.

На этот раз старец пригласил князя разделить с ним скромную трапезу. На столе были только хлеб и вода, но неспешная беседа продолжалась не один час.

Дмитрий рассказывал о событиях на Куликовом поле и между прочим произнес:

- Слава Богу, Ягайло не успел соединиться с татарами.

- Все, конечно, в руках Божьих, - ответил Сергий, - но неужели ты думаешь, что Ягайло опоздал случайно? А может дело в том, что так нелюбимый тобой Киприан не только молился о твоей победе, но и вел долгие беседы с Литовским князем?

Дмитрий с удивлением посмотрел на старца.

- Ну, если все действительно так… Я приглашу Киприана в Москву и попрошу у него прощения.

[1] Одоев – ныне поселоу городского типа в западной части Тульской области

1381-82 годы. Жуткие дела творятся в Литве

Дмитрий Донской свое слово сдержал. Он пригласил Киприана в Москву, встретил владыку с почестями и закатил великий пир в его честь.

Дмитрия не смутило то, что патриарх уже утвердил другого митрополита всея Руси – Пимена. Московский князь привык все решать сам и в очередной раз плевал на патриарха. Теперь он считал Киприана настоящим митрополитом, а Пимена за ненадобностью сослал в Чухлому.

Дмитрий от души посмеялся над печальной судьбой Мамая, но вскоре ему стало не до смеха.

Московский князь сидел за столом, уставленном яствами, но ни греческое вино, ни родная медовуха, ни даже севрюжий бок не доставляли ему привычного удовольствия.

- Татары приехали, - делился Дмитрий своими бедами с Владимиром Храбрым. - Сказали, что их хан Тохтамыш благодарит меня за свержение самозванца Мамая. Представляешь?

- Издеваются, черти, - заметил Владимир, зачерпывая ложкой севрюжью икру.

- И смотрят на меня, как на дурачка, который сам себе яму вырыл. Недоимку потребовали за все пропущенные годы. Грозят, что новый хан не простит, если в срок не уплачу. А где я деньги возьму? У меня столько нет.

- Они все еще здесь?

- Слава Богу, убрались в свой Сарай. Еле выпроводил. Не сказал им ни «да», ни «нет». Заболтал пустыми словами, всучил бакшиш и подарки для хана.

- В таком случае скоро жди новых гостей.

- А что я им скажу?! – в отчаянии воскликнул Дмитрий. - После нашей победы на Куликовом поле возвращаться к прежним выплатам – разве можно? Меня наши же князья заклюют. Начнут орать: «За что мы кровь проливали?». А если я платить откажусь, придет Тохтамыш. Он Мамая стер с лица земли и меня сотрет.

Владимир дожевал севрюжий бок, запил вином и предложил:

- Заключи против татар союз с Литвой. Тогда Тохтамыш к нам не сунется.

- С Литвой? Ты шутишь? Да и с кем там заключать, в этой Литве? Ягайло больше не Великий князь. А Кейстут старый, как черт, и на престоле еле держится.

- Положение Кейстута шатко, - согласился Владимир, - а значит, он будет сговорчивым. Обещай ему помощь против Ягайло и требуй взамен Верховские[1] земли. Старик согласится на все. А Тохтамыш задумается.

Переговоры с Литвой прошли более чем успешно. Ради союза с Москвой Кейстут отказался от претензий на Смоленск, Новосиль, Таруссу, Звенигород и некоторые другие удельные княжества в верховьях Оки.

Дмитрий Донской почувствовал себя уверенней и дань Тохтамышу платить не стал. Но союз с Литвой, на который возлагалось столько надежд, просуществовал недолго.

Михаил Тверской читал письмо из Литвы, и лицо его становилось все мрачнее.

- «Дорогой брат! – писала Ульяна. - Ты и представить себе не можешь, какие жуткие дела творятся у нас в Литве. Мой сын Ягайло снова стал Великим князем. Я, казалось, должна бы радоваться, но сердце мое болит и на душе неспокойно.

После переворота Кейстут и Витовт были заперты в Кревском[2] замке. Теперь Кейстут мертв. Говорят, его задушили по приказу моего сына. Я не верю. Мой деверь был совсем старый, 85 лет! А тут потеря власти, арест, заключение. Не удивительно, что он умер.

А жена Кейстута, Бирута, бесследно пропала. Ходят слухи, что ее утопили. И опять обвиняют Ягайло. Мой сын клянется, что Бирута жива и сбежала в свою Жемайтию. Я хочу ему верить, но боюсь обмануться.

Слава Богу, Витовт остался жив. Говорят, он бежал к немцам переодевшись служанкой своей жены. Возможно, в будущем Витовт сможет помириться с Ягайло. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Пишу эти строки и сама удивляюсь. Неужели это не сон и не бред? Неужели все наяву происходит с нами? При жизни Ольгерда мы были дружной семьей. Или только мне так казалось?

Дорогой брат!

Сообщи несчастной Микловсе о смерти ее отца и исчезновении ее матери. Позаботься о ней, и передай ей мои искренние соболезнования».

«Ну и дела, - думал Михаил, снова и снова перечитывая письмо. – У меня тоже с родней бывало по-всякому. Воевал и с дядей Василием и с сыном его, Михаилом Кашинским. Но чтоб до смертоубийства дойти…».

- Ты звал меня, отец? – спросил Иван, заглядывая в дверь.

- Заходи. Читай, - князь протянул сыну письмо.

- Во, Ягайло, дает! – воскликнул Иван после первых строк, а когда дочитал до конца, помрачнел. - Как я скажу Микловсе о судьбе ее отца и матери? Она и так в последнее время хворает.

- Подробностей своей жене не говори, - посоветовал Михаил. - Скажи, погибли родители. Соври, что от руки тевтонов. И если будет на похороны рваться, ни в коем случае не пускай.

В Вильне в церкви Пресвятой Богородицы закончилась литургия. Ульяна Александровна еще немного постояла у гробницы покойного мужа. Поставила свечи за упокой его души и душ двух ее детей, преждевременно покинувших этот мир. А еще за здравие остальных четырнадцати дочерей и сыновей.

Она любила всех своих детей одинаково, но в этот день она дольше всего молилась за раба Божьего Якова, который предпочитал называть себя языческим именем «Ягайло».

Ульяна не спеша добралась до своих покоев в Виленском замке и тяжело опустилась в кресло. Ей хотелось побыть одной, но Ягайло пришел с какими-то документами и сказал, что это важно и откладывать нельзя.

Великий князь Литовский положил на стол исписанный лист бумаги с прикрепленными к нему печатями, обмакнул в чернила перо и подал матери:

- Подпиши.

- Что это? – спросила Ульяна Александровна.

- Договор с Орденом, который мы с братом Свидригайло заключили в обмен на помощь тевтонов против Кейстута. Все наши уже подписали, не хватает только твоей подписи.

Ульяна взяла бумагу, поднесла к свету и, щурясь теряющими зоркость глазами, начала читать договор. По мере чтения ее брови хмурились, сердце колотилось все чаще, а глаза наливались гневом. Резким движением она швырнула бумагу на стол.

- Я это не подпишу. Как ты посмел обещать креститься по католическому обряду?! Да еще и распространить эту веру в Великом княжестве Литовском!

Ягайло пожал плечами.

- Мне пришлось. Иначе немцы мне бы в помощи отказали. Княжеством правил бы Кейстут, потом его сын Витовт, а мы с тобой остались бы ни с чем. И в договоре не только про крещение. Там про помощь против общих врагов. Ты читай до конца.

- Я прочитала. Если немцы хотят за свою помощь Жемайтию – пусть забирают. А католичества в Литве не будет. Так магистру и передай.

Ягайло долго уговаривал мать. Он и убеждал ее, и умолял, и пугал последствиями ее упрямства. Но княгиня осталась непреклонной. Ягайло забрал договор и ушел недовольный.

Ульяна Александровна слышала, как резко хлопнула дверь, как сердито стучали его удаляющиеся шаги.

- О, Пресвятая Богородица, - шептала княгиня-мать, - защити сына моего Якова. Не дай отступиться ему от веры истинной и спасительной.

[1] Верховские княжества – мелкие княжества в верховьях Оки.

[2] Крево – ныне агрогородок в Гродненской области Белоруссии

1382 год. Тохтамыш подошел внезапно

Теплым августовским утром Михаил Тверской в одной сорочке вышел на резной балкон и потянулся. Купол Святого Спаса сверкал в лучах восходящего солнца. Сердце князя наполнилось гордостью. За семь мирных лет в казне завелись немалые деньги, и он смог себе позволить позолотить главную тверскую святыню. На радость тверитянам, на зависть москвичам.

Пока тверской князь любовался новеньким золотым крестом на фоне синего безоблачного неба к нему во двор въезжали всадники в рясах. Михаил опустил взгляд с небес на землю и нахмурился. Он узнал митрополита Киприана. Вид у владыки был весьма потрепанный.

Киприан, уже смыв с лица дорожную пыль и отказавшись от предложенных угощений, сидел на почетном месте в палате Тверского князя и жадно пил холодный квас. Члены княжеской семьи, охваченные тревогой и любопытством, окружили митрополита, но задавать вопросы не решался никто.

Наконец, владыка отставил жбан, вытер ладонью губы и заговорил.

- Тохтамыш подошел внезапно. Узнали, когда Серпухов был уже взят.

- А что же князь Дмитрий? – спросил Михаил.

- Уехал Дмитрий Иванович. Вроде как в Кострому. Поползли слухи, что князь бросил Москву на произвол судьбы. Началась паника, а остановить ее некому. Многие рванулись бежать из Москвы. Люди дрались друг с другом у городских ворот. Я призывал к порядку, но тщетно. На меня набросились, оттолкнули, сбили с ног.

Слушатели ахнули, митрополит продолжил:

- Горожане собрали Вече. Постановили закрыть городские ворота и никого не выпускать.

- А княгиня Евдокия? А ее дети? Что с ними? – обеспокоилась Евдокия Константиновна судьбой своей племянницы.

- Евдокия Дмитриевна очень переживала за своих детей, - ответил Киприан. - Умоляла хотя бы их выпустить из города. Я поддержал ее просьбу. После шумного спора Вече разрешило уехать княгине с детьми и мне. Остальных заперли в городе. Без князя. С очень небольшой охраной. Против огромной закаленной в боях армии неверных.

Владыка тяжело вздохнул.

- Пропадет Москва. На Господа Бога уповаю, но сдается мне, пропадет…

«Может, оно и к лучшему», - грешным делом подумал Михаил, но тут же себя одернул. Татары - общая беда. И для Москвы, и для Твери.

Киприан вынул из кармана подрясника не очень свежую тряпицу и вытер слезы, катившиеся из глаз. Слушатели, потрясенные его рассказом, молчали. Было слышно, как муха бьется в слюдяное окно.

Тишину разорвал возглас:

- Татары взяли Москву!

Все вздрогнули и повернулись к дверям. В палату входил Федор Гурлень. Молодой боярин, уже успевший отличиться перед князем и телесной ловкостью и находчивостью ума.

- Откуда известно? – спросил Михаил.

- Купец Фрол Петров из Москвы вернулся. Он сам все видел и мне рассказал.

- Так зови его сюда! – прикрикнул князь. – Немедленно!

Федор метнулся за дверь и вскоре ввел в палату купца лет сорока, щуплого и рыжеватого. Купец низко поклонился князю и княгине, испросил благословения у митрополита и замер, ожидая вопросов.

- Верно ли, что татары взяли Москву? – строго спросил его князь.

- Так и есть, - подтвердил купец. - Силой не смогли, хитростью взяли. Мы с товарищами чудом живыми вырвались.

- Что значит «силой не смогли»?– не понял Михаил. - Я слышал, князь Дмитрий уехал, в городе паника…

- Так и было, - подтвердил Фрол. – Но среди оставшихся охранять город нашелся молодой князь из литвинов. Остей его имя или вроде того.

- Остей? – переспросил Киприан. – Знаю его. Сын Дмитрия Ольгердовича. Истинный христианин, как и отец его. И что же Остей?

- Он как-то смог все взять в свои руки, всех успокоить и расставить по местам. Люди перестали рваться из города и драться между собой, а вышли на стены и дали отпор татарам. Они могли бы продержаться долго. А там, глядишь, и князь Дмитрий Иванович объявился бы.

- Так что же помешало? Что за хитрость такая?

- Да хитрость-то незатейливая. Для нее много ума не надо, лишь черная душа необходима.

- И кто же с черной душой оказался?

- Суздальские князья, Василий и Семен Дмитриевичи.

- Мои племянники? – охнула княгиня Евдокия.

- Братья Великой княгини, - подтвердил купец. - Они были с татарами и позвали Остея якобы на переговоры. Тот поверил и поехал. А как было не поверить, когда братья Великой княгини зовут? Поехал не один, а честь по чести. И бояре московские с ним были, и попы, и другие уважаемые люди. Понятное дело, без оружия, ведь на переговоры. А едва ворота отворились, налетели татары и порубили их всех. И Остея этого, и бояр, и попов. И по их телам в незапертые ворота ворвались. Тут и началось светопреставление. Татары резали всех, от младенцев до глубоких стариков, а Божьи храмы грабили и поджигали.

- Упокой, Господи, души невинно убиенных, - перекрестился Киприан и все присутствующие вслед за ним.

- А ты, Фрол, каким образом спасся? – с подозрением спросил Михаил.

- Повезло мне, - признался купец, - наткнулся я на татарского начальника, что по-нашему понимает. Объяснил, что я не местный, а из Твери. И, конечно, все деньги и товары ему, сучьему сыну, отдал. Я чудом спасся, но такого ужаса насмотрелся, что не приведи Господь. А потому Христом Богом прошу: защити, Михаил Александрович, не пускай Тохтамыша окаянного в Тверскую землю.

Фрол положил руку на сердце и низко поклонился князю.

- Я сделаю все, что в моих силах, - пообещал Михаил, благодарил купца за подробный рассказ, распрощался с ним, а потом с упреком сказал жене:

- Это ж надо, как твои племянники отличились.

Евдокия, хоть и сама была в шоке, бросилась на защиту родни.

- Ты моих племянников обвиняешь, а сам ведь тоже на Москву с литвинами ходил.

- Ну, ты сравнила! – обиделся Михаил. – Я воевал открыто и честно. Никого обманом не выманивал и татарам не сдавал. Все знают, что ко мне на переговоры без страха идти можно.

- А с Тохтамышем мы как будем: договариваться или воевать? – спросил сын Иван.

- Сам видишь, - ответил Михаил, - никто с татарами сражаться не вышел. Дмитрий Московский смылся. Суздальские князья – предатели. Одному мне с Ордой не сладить. Фрол откупился, и я откуплюсь. Слава богу, деньги в казне имеются. Ты, Федор Гурлень, завтра на рассвете ко мне подойди. Поручение тебе будет особой важности.

- Вот это да! – Федор Гурлень не удержался от возгласа при виде сундука, в котором блестело золото и серебро, загадочно мерцали разноцветные яхонты, нежно переливались жемчужные нити.

- О том, что внутри, знаем только мы с тобой, - сказал Михаил Тверской и захлопнул крышку. - Охране ничего не говори, не искушай напрасно. Ты должен доставить все ценности Тохтамышу. Знаешь где он сейчас?

- По последним сведениям его ставка у Плещеева озера. Он взял Переславль и оттуда хочет идти на Тверь.

- Наша задача – этого не допустить. Так что поторапливайся. Вот грамота, мною для хана написанная. В ней я признаю его власть, обещаю дань платить, как встарь платил, и прошу принять от меня подарок. Смотри, не потеряй.

Михаил протянул боярину свиток. Федор сунул его за пазуху, туда, где нательный крест.

Тяжелый кованый сундук погрузили на телегу. Сверху забросали сеном. Возница сел на передок. Вокруг – дюжина человек конной вооруженной охраны.

- Удачи, Федор, - напутствовал князь своего посла, - и помни, что сейчас судьба Тверской земли в твоих руках.

Митрополит Киприан благословил посольство. Гурлень поцеловал руку митрополиту, поклонился князю и вскочил на коня.

Обоз с драгоценным грузом благополучно пересек границу Тверского княжества и оказался на Московской земле.

Всадники растянулись цепью по узкой лесной дороге. Федор держался за телегой, которая неуклюже переваливалась через корни, то и дело выпирающие из-под засыпанной хвоей земли.

Вдруг из чащи полетели стрелы.

- Гони! – что есть силы крикнул Федор вознице, а охранникам велел:

- Прикройте меня!

- Но, пошла! – замахнулся кнутом на кобылу кучер, но тут же упал, пронзенный стрелой, и выпустил из рук вожжи. Лошадь с перепугу рванула куда-то вбок. Телега подпрыгнула и накренилась. Посыпалось сено. Затрещали доски. Сундук грохнулся оземь. Крышка слетела с петель. Золотые кубки, серебряные блюда и самоцветные ожерелья высыпались на дорогу.

Федор спрыгнул с коня и бросился собирать драгоценности. Он видел, как из чащи выскочили татары, как охранники преградили им путь…

- Я – посол! Мы едем к вашему хану! Без барабыз Тохтамыш! - орал Федор по-русски и по-татарски.

Широкоплечий татарин, поигрывая палицей, зажатой в мускулистой руке, направился к нему.

Федор поднял ладони своих безоружных рук, сделал шаг навстречу ордынцу и отчетливо произнес: «Я – посол. Мин илче. Веди меня к хану», после чего получил палицей по голове и потерял сознание.

Сосновая ветка со спелыми шишками качалась на фоне начинающего темнеть неба. Федор поморгал глазами, сел и огляделся. Оттер рукавом струйку крови, стекавшую на лоб из-под съехавшего на затылок шлема. Увидел перевернутую телегу без лошади, пустой сундук на земле, а вокруг мертвые тела своих товарищей. Вспомнил все, что случилось, и схватился за голову, но не потому, что она болела нещадно, а потому, что он не выполнил важное задание и не знал, что теперь делать.

- Очнулся? – окликнул его незнакомый голос с татарским акцентом. Федор повернул голову и увидел татарина в ярком шелковом халате, подбитом изнутри железными пластинами, и остроконечном шлеме, украшенном позолотой. В руке знатный ордынец держал грамоту Тверского князя.

- Отдай сейчас же! – потребовал Федор. – Я – посол, а твои люди ограбили меня! Забрали золото и самоцветы, предназначенные для хана!

- Мои люди взяли у тебя только это, - ответил ордынец, возвращая грамоту Федору. – А кто украл золото и самоцветы, ответит за это перед ханом. Я же провожу тебя к нему.

Спаситель, который назвался баскаком по имени Балбек, подал знак сопровождавшим его татарам. К Федору подвели коня. Все еще чувствуя головокружение, боярин уселся в седло и под охраной людей Балбека проследовал в ставку Тохтамыша.

Балбек отвел боярина в большой белый шатер и представил хану. Гурлень поклонился, вынул из-за пазухи княжескую грамоту и передал правителю Орды со словами:

- Князь Михаил Тверской тебе кланяется и просит о мире. Он послал тебе золото, серебро и самоцветы. Но твои люди все отобрали. Потому я с пустыми руками стою перед тобой, за что прощения прошу.

Федор преклонил колено. Тохтамыш велел баскаку:

- Найди грабителей и накажи так, как если бы они меня ограбили. А все, что они себе присвоили, мне привези.

Балбек поклонился и вышел, спеша исполнить приказ.

Тохтамыш перевел свой взор на тверского посла:

- То, что твой князь хочет мне угодить, - хорошо. Я это ценю и землю его не трону. А ты ступай и передай князю Михаилу, чтобы сам ко мне явился. Хочу с ним лицом к лицу говорить.

Тохтамыш обещание сдержал и не пошел на Тверь. Владимир Храбрый, отчаявшись дождаться указаний от Дмитрия Донского, наспех собрал рать и на свой страх и риск атаковал ордынцев у Волока Ламского. Тохтамыш впервые получил отпор от русских князей. Поразмыслив, он решил не нарываться и повернул на юг.

Федор Гурлень под охраной татар вернулся в Тверь. Он подробно пересказал князю свою беседу с Тохтамышем. Узнав, что хан зовет его к себе, Михаил Тверской потерял покой.

- Может Тохтамыш хочет дать мне ярлык на Великое княжение? – думал Михаил бессонной ночью и не заметил, как произнес эту фразу вслух.

- По лбу он тебе хочет дать, - проворчала сонная Евдокия.

- А почему нет?! – рассуждал Михаил. - С Дмитрием Московским у хана война. Да и где вообще этот Дмитрий? Очевидно, что хан его на Великом престоле не оставит.

- Оставит - не оставит, какая разница. Главное, ты в это дело не лезь, - обозначила свою позицию княгиня и повернулась к мужу спиной. Но Михаил считал иначе и еще долго не мог заснуть, размышляя над тем, что означает загадочное приглашение хана.

К утру сомнений у него не осталось. На пятый день сентября Михаил Тверской с сыном Александром и боярами выехал из Твери. Тохтамыш в это время постепенно отступал на юг, не забывая грабить земли, через которые проходил. В Сарай хан и Тверской князь прибыли почти одновременно.

Великий князь Дмитрий Донской переступил порог свежесрубленной избы, перекрестился на образа и сел на лавку отдохнуть с дороги. Огляделся вокруг. Скромненько, но чисто. На первое время сойдет.

Его златоверхий дворец со всей резьбой и росписью, бархатом и парчой, перинами и подушками был разграблен и сожжен, а вокруг на улицах и площадях Москвы лежали изувеченные тела, над которыми кружили вороны и рыдали немногие уцелевшие.

- Я согнал людей, они уже расчистили площадку. Скоро на набережной будет стоять дворец лучше прежнего, - доложил князю боярин Федор Кошка.

- Хвалю за усердие, - ответил Дмитрий. – Но в первую очередь надо похоронить погибших. За счет казны. Я распоряжусь.

- Это очень милосердно с твоей стороны, Дмитрий Иванович, - угодливо заметил боярин.

- И отпевание невинно убиенных надобно устроить, - продолжил князь. – Где митрополит Киприан? Я хочу с ним это обсудить.

- Нет митрополита, - развел руками Кошка. – В Тверь сбежал, там и сидит до сих пор.

Лицо Московского князя побагровело.

- Отправляйся в Тверь! – приказал он Кошке. – Доставь Киприана в Москву и сразу веди ко мне! Пора вывести на чистую воду этого митрополита.

В начале октября Дмитрий Московский уже сидел в новой палате на новом троне, покрытом алым бархатом и украшенном затейливой резьбой.

А в сенях недовольно топтался митрополит Киприан, недоумевая, почему его под конвоем привезли в Москву и оставили здесь дожидаться, когда князь соизволит его принять.

- Проходи, - без особого почтения сказал митрополиту Федор Кошка.

Киприан вошел со словами: «Мир дому сему» и неспешно приблизился к трону.

- Ты что ж, владыка, паству свою покинул? - не испросив благословения, набросился на митрополита князь.

Киприан оторопел от незаслуженного обвинения.

- А ты, Дмитрий Иванович, разве в Москве остался? Разве ты свой город защищал?

- Я в Костроме войско собирал, - невозмутимо ответил Дмитрий.

- Что ж не собрал? – прищурился Киприан.

- Думаешь, просто? Это тебе не кадилом махать.

Брови оскорбленного митрополита сошлись на переносице.

- Вече отпустило меня из города вместе с Великой княгиней.

- Вот именно! – воскликнул Дмитрий. - Только Великая княгиня поехала ко мне в Кострому, а ты в Тверь подался! Зачем, спрашивается? Против меня с Тверским князем замышлять?

- Да что ты такое говоришь! В мыслях не было. Вот тебе крест.

Киприан размашисто перекрестился.

- Врешь, предатель, - не поверил Дмитрий. – Если хочешь, чтоб я тебе верил, скажи, где сейчас Михаил Тверской. Учти, я знаю, что в Твери его нет.

- В Орду поехал, - честно ответил Киприан.

- Зачем? Ярлык на Великий престол выпрашивать? А ты, небось, его благословил?

- Михаил испросил моего благословения перед дальней дорогой. Разумеется, я его благословил.

- Ага, попался! - воскликнул Дмитрий. – А говоришь, против меня не замышляли! Я тебе, Киприан, всей душой поверил, а ты в такое трудное для меня время с моим врагом сговорился. Убирайся с глаз моих долой! Хочешь в Тверь, хочешь в Литву, а только чтоб в Москве духу твоего больше не было.

Киприан сердито посмотрел на князя.

- Я молился за тебя, когда ты шел на битву с Мамаем, и ты одержал победу. Больше молиться за тебя не стану, - после чего повернулся и вышел. Той же ночью он уехал в Киев.

- Кошка! – позвал боярина Дмитрий.

- Что прикажешь, Дмитрий Иванович, - живо откликнулся Федор, отделяясь от боковой стены.

- Отправляйся в Чухлому за Пименом. Срочно.

- В Чухломе его нет, - сообщил боярин. - Он уже перебрался в Тверь

- И Пимен в Твери?! – взвился Дмитрий. - Медом там, что ли намазано?

Федор Кошка терпеливо ждал, пока князь успокоится.

- Черт с ним, - сдался Дмитрий. - Вези ко мне Пимена. Москве сейчас, как никогда, нужен митрополит.

Федор Кошка ушел, чтобы снова отправиться в Тверь. Дмитрий потребовал меда и осушил жбан до дна.

- Прибыл ханский посол Карач, - объявил привратник.

- Зови, - обреченно произнес Московский князь, понимая, что ничего хорошего не услышит.

- Хан хочет мира, - с хитрым прищуром сообщил посол. - Хан хочет денег. Он уже говорил тебе, князь, что дань надо платить и долг за пропущенные годы вернуть. Ты не послушал. Хан наказал тебя и надеется, что ты умным стал. Отдай хану все, что должен, тогда Тохтамыш будет доволен и настанет мир и покой на твоей земле.

- Передай хану, что я тоже хочу мира и выплачу все сполна, - ответил Дмитрий. - Но мне нужна отсрочка. Сам видишь, сейчас Москва разорена. Моя казна пуста. Как только смогу, соберу дань, все привезу. Честное княжеское слово.

Посол уехал. Дмитрий встал и вышел на балкон. Перед ним лежал разоренный город. Половина жителей Москвы сгинула. Последние казенные деньги он потратил на похороны. А надо заново отстраивать столицу. Он пообещал выплатить долг, потому что нельзя было не пообещать. Он не имел ни малейшего понятия, откуда взять деньги. А Мишка Тверской, сволочь, откупился, уцелел. Сейчас в Орде свои дела проворачивает. «Что делать? – думал Дмитрий, - Ехать в Орду? Но я сейчас нужен в Москве. Сына послать? Но он еще мал. Что делать?»

Понимая, что бездействие сыграет против него, Дмитрий отправил в Сарай своего десятилетнего сына Василия.

1383-84 год. Зачем мне Московская княжна, когда в девицах Польская королева?

Михаил Тверской уже понял, что застрял в Сарае надолго. Несмотря на то, что Тохтамыш сам позвал его к себе, принимать Тверского князя хан не торопился.

Дни ожидания тянулись, похожие один на другой. Михаил безвылазно сидел в своем доме, готовый по первому зову помчаться к хану.

В это время его сын Александр шатался по огромному и разноязыкому городу. Заходил в лавки греков, арабов, венецианцев. Покупал диковины, лакомился южными фруктами и пряными чужеземными кушаньями. Заводил знакомства с учеными, побродившими по свету купцами и красавицами, совсем не похожими на теремных боярышень Твери.

- Смотри, отец, что я сегодня приобрел! – воскликнул Александр, вернувшись с шумного восточного базара.

- Это что? – удивленно спросил Михаил Тверской, вертя в руках несуразный предмет с носиком.

- Масляная лампа! – с восторгом объяснил Александр. – У арабов купил. А еще они мне сказку рассказали про одного человека по имени Алладин, который такую лампу потер, а из нее вылез джинн.

- Кто вылез?

- Раб лампы, который может любое желание исполнить.

- Это вроде, как у нас щука, - догадался Михаил. – По щучьему веленью, по моему хотенью…

- Ну, да, - рассмеялся Александр. – Держи отец, тебе подарок.

- Спасибо, - не очень весело сказал Михаил и водрузил диковину на середину стола.

- Хан опять отказался тебя принять? - спросил Александр. - Ты поэтому такой грустный?

- Да, - ответил князь. - Что б ему пусто было. Сам звал меня к себе, а теперь нос воротит. У него, видите ли, есть дела поважнее.

Молодой князь с сочувствием посмотрел на отца. Сам он был вовсе не против задержаться в Сарае.

Снаружи послышался конский топот, скрип повозок и русские голоса. Михаил встревожился.

- Глянь, что там такое.

Александр, сам сгорая от любопытства, вышел на улицу.

- Москвичи приехали, - сообщил он, вернувшись.

- Вот те на, - побледнел Михаил. - Ужели сам Дмитрий здесь?

- Нет, он сына прислал. Сопляка малолетнего с боярами.

- Хрен редьки не слаще, - вздохнул Михаил. Настроение его испортилось окончательно. Князь задумчиво молчал до самой темноты, а потом сказал сыну:

- Что ж, давай, зажигай свою лампу. Расскажи мне про джинна. Глядишь, вечерок скоротаем. А завтра с утречка пойду во дворец. Постараюсь всеми правдами и неправдами пробиться к хану. Надо успеть, пока москвичи его не обработали.

Пробиться к хану Михаилу опять не удалось. Зато он выяснил, что Тохтамыш приезду московского княжича вовсе не обрадовался, а только пуще разозлился на Дмитрия и отправил в Москву нового посла.

Новый посол, в отличие от предыдущего, не церемонился и о том, что хан желает мира, не говорил.

- Деньги давай! - проорал он в лицо князю Дмитрию. - Дань за все пропущенные годы, и еще 8 тысяч рублей сверху. Это выкуп за сына. Хочешь получить наследника живым? Плати, время пошло. Не заплатишь – получишь по частям.

Дмитрий Донской похолодел от ужаса. Таких денег при всем желании ему не собрать.

Ульяна Александровна сидела у письменного стола, на котором лежали сразу два нераспечатанных письма, и сердце ее учащенно стучало.

Она обожала читать и перечитывать письма от разлетевшихся по всему свету детей, но слишком часто получала нерадостные известия.

Поколебавшись, с какого письма начать, Ульяна сломала печать и развернула послание дочери Евфросиньи, жены Олега Рязанского.

Фрося жаловалась на роковое невезение супруга. Писала, что Олег ужом извивается, желая спасти Рязанское княжество от разорения, а в результате все считают его изменником и грабят по очереди. Сначала Тохтамыш, потом Дмитрий Московский.

«Слава Богу, сама Фросенька и ее дети живы и здоровы, - подумала Ульяна, - а Олег Иванович уж как-нибудь, да выкрутится».

Успокоившись насчет Евфросиньи, княгиня-мать взяла в руки письмо Елены, княгини Серпуховской. В первых же строках дочь сообщала, что во время нашествия Тохтамыша она была в безопасности в Торжке, а теперь вернулась в Москву, где Владимир уже построил новые хоромы. Что у нее родился второй сын, которого нарекли Семеном, а двухлетний Ванюша такой проказник…

Ульяна улыбалась, читая о шалостях внука, но в конце письма речь неожиданно пошла о другом. Лицо княгини стало серьезным и сосредоточенным.

«Князь Дмитрий Иванович в отчаянии, - писала Елена. – Его малолетний сын заложником в Орде. Хан требует неподъемный выкуп. Грозится убить наследника и снова пойти на Москву. Владимир считает, что единственный путь к спасению – это союз с Литвой. Прошу, матушка, поговори с Ягайло. Убеди брата заключить союз с Москвой, который, я уверена, будет выгоден для обеих сторон».

- Бог услышал мои молитвы! – не удержалась от возгласа Ульяна. Нет, конечно, она не желает зла малолетнему сыну Дмитрия. Но как не радоваться, когда Московский князь сам предлагает союз, о котором она давно мечтала? Союз, который заставит Ягайло отказаться от пагубной идеи перейти в католичество.

Княгиня-мать тотчас взяла перо и бумагу. Она писала своему старшему сыну. Просила при первой же возможности приехать к ней в Витебск. Намекала, что получила предложение, которое его непременно заинтересует.

Ягайло в это время воевал с Витовтом за Литовский престол .

В перерыве между боями он заехал в Витебск и сразу набросился на мать с упреками:

- Из-за тебя я отказался принять латинскую веру. А Витовт крестился. И вот результат. Орден разорвал все наши договоренности и стал на сторону Витовта. Мы уже потеряли Троки и можем потерять Вильно.

- Успокойся, - сказала Ульяна Александровна, - и прочитай вот это, – она протянула сыну письмо Елены. - Владимир Серпуховский от лица Московского князя предлагает нам союз.

Ягайло взял письмо и пробежал глазами строчки, на которые показывала мать.

- Что скажешь? – спросила его Ульяна. – По-моему, это именно то, что нам сейчас нужно.

- Возможно, - пожал плечами Ягайло и вернул матери письмо сестры.

Ульяну задел его безразличный тон, но она решила не обращать внимания.

- Если ты не возражаешь, - сказала она сыну, - я попрошу Киприана подготовить текст договора. Владыка как раз сейчас гостит у меня в Витебске. И еще. Я верю только в родственные союзы. И потому хочу, чтоб ты женился на дочери Дмитрия Московского.

- В моем положении выбирать не приходится, - горько усмехнулся Ягайло. - Мне нужен союзник против Витовта и немцев. Пусть это будет Московский князь, раз никого другого пока не нашлось.

После отъезда сына Ульяна несколько раз прокручивала в голове этот разговор. Ей не давало покоя ощущение, что Ягайло все время думал о чем-то своем. И еще это слово «пока». Почему он так сказал? С кем еще он мог вести переговоры?

«Но, в конце концов, Ягайло не возражал, а я, наверное, стала слишком мнительной», - уговорила сама себя Ульяна и начала действовать.

На сухую потрескавшуюся землю Сарая падал первый снег. Михаил Тверской вышел из ханского дворца и улыбнулся при виде летящих с неба снежинок. Полной грудью вдохнул прохладный зимний воздух. Подумал: «А в Твери уже, наверное, сугробы по самые крыши». Больше года он проторчал в Орде, но не зря.

- Как все прошло, отец? – спросил ожидавший его сын Александр. - Ты стал Великим князем? Получил ярлык на Владимир?

- Ярлык на Владимир я не получил, но Великим князем стал, - загадочно ответил Михаил Александрович и похлопал сына по плечу. - Наше с тобой княжество теперь Великое и независимое. Московский князь мне больше не старший брат. Я могу выбросить унизительный договор и послать Дмитрия ко всем чертям. Кашинская волость снова наша, а ты отныне – князь Кашинский. Как тебе? По-моему, неплохо.

- Но Великое княжение Владимирское осталось за Дмитрием! Неужели ты, отец, не пытался это оспорить?

- Не время сейчас, - пояснил Михаил. – На Владимирском княжении висит непомерный долг. Хан этот долг прощать не собирается. А я за Дмитрия расплачиваться не хочу. Посмотрю со стороны, как он деньги искать станет и много ли найдет. А дальше буду действовать по обстоятельствам.

- Значит, сейчас мы едем домой? – спросил Александр.

- Я-то еду, - помрачнел Михаил, - а тебе хан велел оставаться, пока я за ярлык не заплачу. Но ты не волнуйся, я, как домой приеду, так сразу дань соберу и отгружу. Надеюсь, без меня в Сарае скучать ты не будешь.

- Мне здесь не скучно, - беззаботно ответил Александр. - Мне нравится изучать иноземные языки и обычаи.

- Скажи уж лучше, тебе нравятся местные девушки, - подначил сына Михаил.

- А что ты имеешь против? – рассмеялся Александр. - Я недавно познакомился с одной гречанкой. Ну, просто огонь.

- Ты тут поосторожней, - предупредил отец. - Еще не хватало, чтобы тебя из-за бабы зарезали.

- Пусть только попробуют, - самоуверенно заявил молодой князь и сжал рукоять поясного ножа. – Я постоять за себя сумею.

Спустя неделю Александр пожелал отцу счастливого пути, а сам продолжил изучать разные стороны жизни в большом и пестром городе.

Иногда он встречал малолетнего сына Московского князя в окружении бояр. Вот кому действительно было невесело. Паренек ходил хмурый, никогда не улыбался, а в глазах стояла тоска. Александр хотел подойти к нему и сказать что-нибудь ободряющее. Все-таки они в каком-то смысле друзья по несчастью. Но московские бояре бдили на совесть и никого постороннего к своему подопечному не подпускали.

По замерзшему руслу Двины двигался санный поезд. Ульяна Александровна, закутавшись в три шубы, сидела в возке и грелась мыслью о том, что рядом в ларце лежит договор, который станет основой мощного православного союза, способного дать отпор и Ордену, и Орде.

Княгиня лично отправилась в путь по множеству причин. Во-первых, литовское посольство в Москву будет неизбежно замечено татарами, а поездка матери к дочери вряд ли заинтересует Орду. Во-вторых, ей действительно хотелось навестить Елену и увидеть внуков. В третьих, она намеревалась кое-что обсудить с Московским государем с глазу на глаз.

Санный поезд Литовской княгини приближался к Москве. В этом городе Ульяна была только однажды, в девичестве, вместе с покойной матерью. Тогда ее сестра Мария была Великой княгиней Московской. Тогда она встретила Ольгерда, и эта встреча решила ее судьбу.

От той Москвы времен Семена Гордого уже ничего не осталось. Деревянный город в очередной раз отстраивался заново после нашествия Тохтамыша. Но каменные стены с многочисленными выбоинами и ожогами были именно те, о которых рассказывал ее супруг. Ульяна смотрела на них и вздыхала, вспоминая Ольгерда, так и не сумевшего взять эту крепость.

Возок остановился посреди широкого двора с хлевами, птичниками, конюшнями, амбарами и поленницами, над которыми возвышался дворец с ярко сияющими свежей краской теремами.

Владимир Серпуховский в одном кафтане с непокрытой головой легко сбежал с крыльца, помог теще выбраться из наброшенных сверху шуб и спуститься на гладко утоптанный снег княжеского двора. Подошедшая вслед за ним Елена обняла и в обе щеки расцеловала мать.

В сенях Ульяна Александровна, наконец, сбросила с плеч последнюю шубу, размотала пуховые платки и, потирая затекшую от долгого сидения поясницу, прошла в натопленные хоромы. Она с умилением потискала внуков, раздала гостинцы, не отказалась от баньки и сытной трапезы.

В конце обеда Ульяна обратилась к зятю:

- Я хотела бы, Владимир, поговорить с тобой с глазу на глаз.

Владимир понимающе кивнул. Как только теща встала из-за стола, он провел ее в небольшую каморку, специально предназначенную для секретных бесед.

- Москва как никогда заинтересована в союзе с Литвой, - сказал Владимир, плотно прикрывая за собой двери.

Князь усадил тещу на покрытую бархатом скамью, сам сел напротив и спросил:

- Что по этому поводу думает Ягайло?

- Я привезла договор, - ответила княгиня-мать.

- Отлично! – обрадовался Владимир. – Я сведу тебя с князем Дмитрием…

- Погоди, - перебила его Ульяна. - Сначала ответь мне честно.

Владимир с удивлением посмотрел на собеседницу.

- Ты сейчас второй человек в Московском государстве, - сказала Литовская княгиня, - а хочешь стать первым?

Неожиданный вопрос застал Владимира врасплох.

- Это случится не раньше кончины Дмитрия, - пробормотал он, смутившись.

Ульяна пристально смотрела ему в глаза.

- Дмитрий передаст власть сыну, и его сын тебе престол не уступит. А если сейчас мы с тобой сговоримся, то Ягайло и митрополит Киприан поддержат тебя. И мой брат, Тверской князь, присоединится к нашему союзу. Решайся.

Искушение было велико. Владимир ответил не сразу. Ульяна заметила капельки пота, выступившие у него на лбу.

- Я дал присягу на верность Дмитрию, - сказал Владимир Серпуховский. – Он – законный Великий князь. Я сведу тебя с ним.

Спустя несколько дней Ульяна Александровна снова сидела на той же покрытой бархатом скамье в укромной комнате Серпуховского князя. На этот раз напротив нее рядом с Владимиром Храбрым сидел Великий князь Дмитрий Донской.

Двоюродные братья, выросшие вместе под присмотром митрополита Алексия, были неуловимо похожи. Только Дмитрий выше ростом, шире в плечах и светлее волосами. Ульяна вспомнила, что у братьев разница в три года, но сейчас Дмитрий выглядел значительно старше. Видно, сказались ужас, пережитый при виде разоренной Москвы, и постоянная тревога за сына-заложника, заливаемая вином и медовухой.

Дмитрий чувствовал себя неуютно, видя перед собой немолодое, но все еще красивое лицо собеседницы, обрамленное белоснежным убрусом. Ему казалось странным вести серьезные разговоры с женщиной, а потому спросил он резко и нетерпеливо:

- Что ты хочешь мне сказать? Я слушаю.

Ульяна Александровна смотрела на него с состраданием.

- Я понимаю твою тревогу, Дмитрий Иванович. Надеюсь, твой сын вернется домой живым и невредимым. Владыка Киприан каждый день молится за него. Он составил договор, который я привезла.

- Киприан? – чуть не задохнулся Дмитрий. – Если здесь замешан Киприан - разговор окончен.

Московский князь уже собрался встать, но Владимир его остановил.

- Прочитай хотя бы договор. Мне он показался разумным.

Дмитрий попыхтел, но на месте остался. Ульяна протянула ему свиток.

- Под этим документом уже трое моих сыновей, Ягайло, Скиргайло и Корибут, поставили свои подписи.

Дмитрий читал договор между Москвой и Литвой и думал о своем старшем сыне, об угрозах ордынского посла и о деньгах, которых у него не было. Он понимал, что нуждается в союзнике, как никогда. А если он отвергнет предложение Ягайло, и тот сговорится с Тохтамышем, как в свое время сговорился с Мамаем?

Придя в ужас от одной этой мысли, Дмитрий взял перо, макнул в чернильницу и резким росчерком поставил подпись, едва не разорвав бумагу.

Владимир тоже подписал документ и, как радушный хозяин, объявил, что дела закончены, а столы накрыты.

- Ты, Владимир, можешь идти по своим делам, - сказала зятю Ульяна Александровна, - а мы с Дмитрием Ивановичем еще немного побеседуем.

Владимир пожал плечами и вышел.

- Что еще? – спросил Дмитрий.

- Договор вступит в силу, когда будет выполнено тайное соглашение. Только между мной и тобой, - сказала Ульяна.

- Что за соглашение? – насторожился князь.

- Обещай выдать свою дочь замуж за моего сына Ягайло. А в обмен потребуй, чтобы Великий князь Литовский придерживался православия и обещал распространить православную веру на всю Литву. Это ведь в твоих интересах, не так ли? Разумеется, единым митрополитом Руси и Литвы станет Киприан.

- Ну, ты даешь! – рассмеялся Дмитрий и впервые посмотрел на собеседницу с нескрываемым восхищением. - А сам Ягайло знает о том, что ты задумала?

- Если мы с тобой договоримся, мой сын выполнит свои обязательства, - ответила княгиня-мать.

Ульяна Александровна возвращалась в Литву в самом радужном настроении, которое не испортила даже наступившая весенняя распутица, заставившая княгиню пересесть из плавно скользящих саней в трясучую колымагу.

Отбив все бока, она приехала в Вильно. Ягайло вышел навстречу матери, спросил, как добралась. Ульяна взахлеб рассказывала ему о своей поездке, о встрече с Московским князем, о достигнутых договоренностях, о том, что Софья Дмитриевна теперь его невеста и хороша собой. Сын слушал невнимательно, молчал и отводил глаза. Ульяна поняла, что что-то не так.

- Ты слышишь, что я говорю? Ты поедешь в Москву?

- Прости, мама, - ответил Ягайло. - Пока ты была в отъезде, многое изменилось. Я помирился с Витовтом. Мы теперь вместе ведем войну против Ордена. Так что Москва подождет.

- Ты – Великий князь, тебе решать, - обиделась княгиня-мать и уехала в Витебск.

Ульяна каждый день в молитвах просила Всевышнего вразумить ее сына Якова.

И вот однажды летним вечером он заявился к матери с сияющими глазами и, не дожидаясь расспросов, выпалил:

- Поздравь меня, мама! Я женюсь!

- Наконец-то! – воскликнула Ульяна. – Тебя уже в Москве невеста заждалась.

Ягайло рассмеялся.

- Зачем мне Московская княжна, когда в девицах Польская королева?!

- Кто?! – только и смогла выдохнуть Ульяна, пораженная, словно ударом молнии.

- Малышка Ядвига. Девица малолетняя, но с норовом. Мне сказали, она мечтала выйти за какого-то австрийского герцога. А когда узнала, что ей предстоит брак со мной, кидалась на людей с топором. Какова?

- И как же ты после этого будешь с ней жить?

- Как все живут. Главное то, что я стану королем Польши. Соответствующий договор уже подписан. Разумеется, мне придется перейти в латинскую веру.

- В латинскую веру?!

Стены поплыли в глазах Ульяны, а голову будто сдавило железным обручем.

- Воды! – крикнул Ягайло слугам, а сам сел рядом с матерью, гладил ее по спине и тихо говорил:

- Ну, что ты, мама. Все хорошо. Тебе не о чем волноваться. Я помню, что ты много сил потратила на договор с Москвой. Я благодарен тебе за это, но, пойми, я нашел лучшее решение. Зачем мне быть младшим братом Московского князя, который сам ходит под ханом, если я могу быть независимым королем? Ко-ро-лем! Вслушайся в это слово!

- Но католичество…

- И чем католичество хуже православия? Тот же самый Иисус Христос. Я так и не понял, в чем разница.

- Но единое государство Руси и Литвы…

- Да, я помню твою идею, и я с ней согласен. Я хочу того же и даже больше. Единое государство от Вислы до Волги – вот моя мечта.

Глаза Ягайло загорелись, голос зазвучал громче и тверже. Он смотрел уже не на мать, а куда-то вдаль.

- Я объединю Польшу и Литву. С помощью хана захвачу Москву. Прогоню князя Дмитрия и присоединю его земли к своим. А потом всей силой обрушусь на Орду. Мое государство станет самым могущественным на свете. И не важно, будет центр в Москве или Кракове, не важно, будет народ молиться в церквях или костелах, важно одно - королем буду я, а вслед за мной - мои дети и внуки!

«Он сошёл с ума», - подумала Ульяна. В голове ее был туман, руки опустились, а на глаза навернулись слезы.

- Я думал, ты обрадуешься, мама, - обиженно произнес Ягайло.

Ульяна Александровна стряхнула с себя оцепенение, улыбнулась сыну и провела ладонью по его начинающим редеть волосам.

- Я рада за тебя, сынок. Правда, рада. Ты выбрал свой путь, и, я уверена, станешь великим государем. Но мои советы тебе больше не нужны. Я ухожу в монастырь.

1386 год. Скидку дадите, если дюжину пушек закажу?

Ягайло женился на польской королеве Ядвиге. Он присоединил к Польше подвластные ему литовские и русские земли, а сам стал Польским королем. Его двоюродный брат и основной соперник в борьбе за Литовский престол, Витовт, был назначен наместником короля в Литве, а фактически стал ее полновластным правителем. Обоих братьев это устраивало, и в Литве наступил мир.

Ульяна Александровна ушла в монастырь, основанный ею при церкви Святого Духа в Витебске, где приняла схиму под именем Марфы.

Михаил Тверской женил двух своих сыновей. Василия – на дочери Киевского князя Владимира Ольгердовича, а Бориса – на дочери Святослава Ивановича Смоленского, который покаялся перед Михаилом за свое участие в походе на Тверь и был прощен.

Еще один сын Михаила Тверского, Александр, до сих пор оставался в Орде.

Тохтамыш после легкой победы над Москвой вообразил себя всемогущим и повел войско в Персию. Без хана в Сарае ничего не происходило, и судьба заложников оставалась неизменной.

Жизнь в пестром городе, вначале казавшаяся Александру такой захватывающей, уже успела ему приесться. По ночам стали сниться не местные красотки, а берег Волги, родители и братья. К тому же Александр свалился в лихорадке и чуть не умер. Его спас ученый персидский лекарь. Он изготовил для князя чудесное снадобье и велел принимать его непременно на восходе солнца. Через неделю такого лечения Александр поправился, правда, с тех пор его периодически знобило и крутило суставы, но молодой князь стойко переносил эти неприятности.

Сидя на лавочке возле своего дома, Александр от нечего делать уже десятый раз подряд перечитывал письмо из Твери. Отец с гордостью сообщал о растущем богатстве Тверского княжества, а еще жаловался на епископа Евфимия, которого всегда недолюбливал.

«Если будет у тебя возможность, - писал отец в конце письма, - заскочи в Константинополь и переговори с патриархом насчет другого епископа, потому как я обращался к нему с этой просьбой в письме, а ответа до сих пор не получил».

«Легко сказать «заскочи», - усмехнулся Александр, - это только из Твери кажется, что Сарай и Константинополь где-то рядом».

Молодой князь свернул письмо, сунул за пазуху и поднял голову вверх. В весеннем небе то ли стрижи, то ли ласточки, сбившись в стаю, летели на север. Александру внезапно захотелось улететь вместе с ними, и он ощутил такую тоску, какой с ним еще не случалось.

Тохтамыш разгромил персидский Тебриз[1], вернулся с богатой добычей и на радостях отпустил сына Тверского князя, дав ему в сопровождение своего посла и охрану. Александр почувствовал себя лучше, решил угодить отцу и уговорил посла поехать в Тверь кружным путем через Константинополь.

- Не хочу здесь больше оставаться! – бился в истерике юный Василий Дмитриевич. - Хочу домой!

Московские бояре пытались успокоить княжича, но не тут то было.

- Сын Тверского князя уехал! Я знаю! – топал ногами Вася. - Он договорился с ханом, а вы только пузо набивать умеете! Если хан не опускает, мы должны бежать. Не хотите помочь – я один сбегу. Пропаду в степи – с вас отец спросит, а жив останусь – сам накажу, когда Великим князем стану.

Бояре забеспокоились. Написали в Москву князю Дмитрию Ивановичу – так, мол, и так. Спрашивали, ждать ли им выкупа или действовать.

Дмитрий Донской прочитал письмо из Сарая и спрятал подальше. Не дай Бог, жена увидит. Для нее это лишнее расстройство и лишний повод попрекнуть мужа.

«Я добуду проклятые восемь тысяч любой ценой», - дал сам себе клятву Дмитрий. Он вспомнил деда своего, Ивана Калиту. Когда тому позарез нужны были деньги, он пошел войной на богатый Новгород. Дмитрий решил поступить также, тем более что повод у него имелся. Новгородские ушкуйники совесть совсем потеряли. То и дело грабили московских купцов, совершали налеты на Нижний Новгород и Кострому.

Каменное ядро в снопе огня вылетело из железной пушки и плюхнулось в воду почти у самого левого берега Волги. На месте падения снаряда взметнулись брызги. Мальчишки, сбежавшиеся со всей Твери, восхищенно запрыгали и заорали. Князь Михаил Александрович удовлетворенно кивнул. Рядом с ним стояли иноземные купцы. Они привезли в Тверь пушки, стреляющие при помощи пороха.

- Дойче варе – немецкий товар, - с гордостью похлопал ладонью по теплому еще стволу один из иностранцев.

- Дас бесте ордер нихт – самое лучшее или ничего, - поддержал товарища второй.

- Дороговато просите, однако, - хитро прищурился Михаил. – Мне генуэзцы дешевле предлагали.

- Такой пушка кроме нас тебе никто не продаст, - заявил немец и поднял вверх указательный палец. - Дойче варе!

- Варе не варе, а цена кусается, - ответил Михаил. Он хотел еще поторговаться, но услышал за спиной:

- Кто из вас князь Михаил Александрович?!

- Ну, я князь, - обернулся Михаил. – Чего надо?

Всадник спешился, протянул князю свиток и пояснил:

- Великий князь Дмитрий Иванович идет на Новгород и желает, чтобы все русские князья шли вместе с ним.

Михаил жестом отклонил бумагу.

- Мне это не интересно.

- Уже больше двух дюжин княжеств и городов дали свое согласие. Великий князь твоим отказом будет очень недоволен.

Михаил гордо выпрямил спину.

- Я сам себе Великий князь. А недовольство свое Дмитрий Иванович пусть хану высказывает. Если осмелится, конечно.

Михаил усмехнулся. Посол вскочил на коня и умчался прочь.

«Черт побери, - подумал Михаил. – Две дюжины союзников! С такой оравой после Новгорода Дмитрий может запросто пойти на Тверь…»

Князь выругался и обернулся к немцам:

- Скидку дадите, если дюжину пушек закажу?

Александр зря проездил в Константинополь. Он ничего не добился от патриарха и только поздней осенью добрался до Твери. К этому времени Михаил Тверской окончательно разругался с епископом Евфимием. Владыка обиделся и ушел в Николаевский монастырь.

Недолго погостив в Твери, Александр отправился в Кашин, который волей Тохтамыша получил в свое владение.

Возвращение в Тверское княжество пришлось по вкусу далеко не всем кашинским боярам. Многие уехали в Москву. Оставшиеся встретили нового князя настороженно, считали чужаком и за странные привычки называли Ордынцем.

Александру Кашин тоже не понравился. После пестрого Сарая казался слишком серым, тихим и негостеприимным.

Наступила зима. Дмитрий Донской, закутавшись в походный плащ, мерз под Новгородом в убогой избушке, где черный печной дым, висящий под потолком, сочетался с пронизывающими сквозняками. Новгородцы никак не желали заплатить так необходимые ему 8 тысяч, да еще из вредности сожгли все монастыри в округе, чтобы Московский князь и его войско не смогли разместиться с удобствами.

В избу вошел богато одетый татарин.

- Так вот ты где, князь. Еле разыскал тебя.

Ордынец отряхнул с себя снег и подошел к печи.

Дмитрий почуял неладное.

- Ты от хана? Есть новости? Что он просил передать?

- У меня две новости – хорошая и плохая, - ухмыльнулся татарин. - С какой хочешь начать? С хорошей? Можешь радоваться, твой сын на свободе. Он сбежал. А плохая новость в том, что твой долг хану никуда не делся. Если Тохтамыш поймает мальчишку раньше, чем получит деньги – он его убьет. Но если заплатишь – хан твоего сына искать не станет. Сам ищи ветра в поле!

Татарин захохотал, довольный своим чувством юмора.

- Благодарю за известия, - ответил князь. – Скажи хану, что я заплачу. В самое ближайшее время. Я делаю все, чтобы достать эти деньги. Ради них я веду войну. Скажи это хану. Попроси не губить моего сына.

- Хану не нужны слова, ему нужны деньги, - ответил посол. – Сначала плати, потом просить будешь.

Посол уехал. Князь вышел на свежий воздух и сел на ступени покосившегося крыльца.

Ему мерещились страшные картины. Бескрайняя степь, подернутая инеем трава и бездыханное тело сына, обглоданное зверьем. «За что мне это, Господи? – взмолился Дмитрий. - Неужто за то, что сына Тверского князя себе в заложники купил?»

Дмитрий обтер грязным снегом горячий лоб и постарался взять себя в руки. «Все в порядке, - уговорил он сам себя, - С Васей надежные люди. Они все предусмотрели. Сын сейчас где-нибудь в Литве или Молдавии. Скоро он вернется домой».

Дмитрий кликнул воеводу и дал приказ наступать на Новгород.

[1] Тебриз – ныне крупный город в Иране

1387-89 годы. Да тут интересная картинка вырисовывается

В начале января новгородцы запросили о мире. Дмитрий Донской получил 8 тысяч рублей, закончил войну и отправил серебро в Орду. Он полностью рассчитался с ханом. Вот только сына по-прежнему дома не было.

Бывший митрополит Киприан и его спутники ехали по тонкому перешейку между двумя ослепительно синими озерами. Перешеек заканчивался полуостровом, на котором возвышались семь квадратных башен, соединенных высокой, саженей в пять, стеной. В замке жил Витовт, правитель Литвы. Киприан, два года проведший в Константинополе,направлялся к нему по поручению византийского императора.

Витовт спустился с крыльца навстречу высоким гостям. Он вел под руку свою супругу, княгиню Анну. Их единственная дочь Софья следовала за родителями.

Софье исполнилось четырнадцать. Многие женихи просили ее руки. Но король Ягайло выдвинул своему наместнику в Литве условие, что тот не будет выдавать дочь замуж и таким образом искать себе союзников. Софья знала об этом, чувствовала себя несчастной и злилась на весь мир. Ей была отвратительна мысль о том, что ее судьба - остаться старой девой и влачить однообразное существование в каком-нибудь монастыре. Она чувствовала, что создана для другого.

Пока ее родители обменивались приветствиями с Киприаном, Софья заметила в свите митрополита кудрявого парня своих лет, который в свою очередь довольно бесцеремонно уставился на нее и даже подмигнул.

- Позвольте представить, - сказал Киприан, - Василий, сын и наследник Московского князя Дмитрия.

Парень сделал шаг вперед и поклонился.

- Не ожидал, но рад видеть в своем доме, - растерянно пробормотал Витовт. Он не мог понять, чем вызвано появления московского гостя, и не знал, как на это отреагирует Ягайло. Княгиня Анна, видя замешательство супруга, пригласила всех присутствующих подняться по наружной лестнице на второй этаж и, пока накрывают столы, послушать ее игру на клавикорде.

Закончив музицировать и скромно улыбнувшись в ответ на заслуженные похвалы, Анна повернулась к Московскому княжичу и прямо спросила:

- Что привело тебя, Василий, в наши края? И почему твой отец не предупредил нас о твоем приезде?

Вместо юноши ответил Киприан:

- Я встретил Василия Дмитриевича у Молдавского господаря Петра Мушаты. Сей отрок бежал из татарского плена и попросил меня помочь ему добраться до Москвы.

- Бежал? – ахнула княгиня Анна. – Как тебе это удалось? Не страшно было?

Вслед за княгиней все присутствующие с любопытством уставились на юного княжича.

Пятнадцатилетний Вася почувствовал себя в центре внимания. Он обвел слушателей взглядом, встретился с блестящими глазами юной Софьи и его понесло:

- Я не стал ждать милости от хана. Я решил бежать и ждал удобного случая. В тот день мы с татарами отправились на охоту. Татары увлеклись погоней за зверем, а мы отстали, развернули коней - и деру. Татары за нами. Я велел слугам их задержать. А сам всего с парой бояр скакал и скакал по степи. А потом наступила ночь, и голодные звери рычали и выли из темноты. Но лучше умереть свободным, чем жить в неволе.

Софья, открыв рот, смотрела на молодого героя и ахала в нужных местах. От этого Василий заводился все больше и добавлял в свой рассказ красочные подробности.

«Эге! Да тут интересная картинка вырисовывается», - заметил про себя наблюдательный Киприан.

Он еще там, в Молдавии, при всем сочувствии к попавшему в передрягу мальчишке, понял, что ему выпала возможность оказать Дмитрию Московскому неоценимую услугу и снова стать митрополитом Всея Руси. Теперь же в хитроумной голове Киприана замелькали более грандиозные замыслы. Что если женить наследника Московского престола на дочери Витовта? Этот брак неизбежно подтолкнет Литву к Москве и уменьшит влияние католической Польши. Владыка не забыл, как они с княгиней Ульяной строили планы превращения Литвы в православное государство, и подумал, что не все еще потеряно.

Киприан подвинулся к сидящему рядом Витовту и шепнул ему на ухо:

- Ты заметил, как твоя дочь и сын Дмитрия подходят друг другу? У них много общего. А у Москвы и Литвы много общих интересов. Что скажешь?

- Скажу, что я не собираюсь выдавать дочь замуж, - сухо ответил Витовт.

- А ты не думаешь, что небо уже решило за нас? – настойчиво повторил Киприан, показывая глазами на Василия и Софью. - Я уверен, что юный Василий сочтет за счастье посвататься. Молодые могут обручиться прямо сейчас, а обвенчаются когда-нибудь позже. Я со своей стороны готов благословить этот союз.

Витовт с удивлением посмотрел на священнослужителя и хотел ответить, что тот слишком торопится. Но потом представил, как вытянется физиономия у Ягайло, когда он узнает, что Софья обручена и не с кем-нибудь, а с наследником Московского престола, и, запрокинув голову, захохотал. Вытирая выступившие от смеха слезы, Витовт махнул рукой и дал свое согласие на помолвку.

Василий вернулся в Москву в сопровождении литовской охраны. Дмитрий Иванович и Евдокия Дмитриевна не могли нарадоваться, видя своего старшего сына живым и здоровым. Вася отсыпался и отъедался, рассказывал всем и каждому о своих приключениях и наслаждался всеобщим вниманием к себе.

Киприан ждал приглашения из Москвы. Софья тоже ждала. Прошло два года.

Михаил Тверской, наконец, получил заказанные у немцев пушки. Когда их разгружали, народ сбежался со всех концов города. Посадские тоже явились и пролезли в первые ряды. Дивились на диковину, ахали. На Руси таких пушек не было ни у кого.

Князь расплатился с немцами, велел воеводе расширить и укрепить городские стены так, чтобы можно было водрузить на них приобретенные орудия и, закончив дела, отправился обедать.

Только Михаил взял в одну руку кабаний окорок, а в другую краюху хлеба, как привратник доложил, что прибыл из Москвы посол с сообщением особой важности.

- Гони его, у нас сейчас обед, - замахала руками Евдокия.

- Зови, - перебил жену Михаил. – Любопытно, что за особая важность такая.

Посол вошел тяжелой походкой, сделал мрачное лицо и трубным голосом объявил:

- Скончался Великий князь Дмитрий Иванович Донской!

- Вот те на, - обомлела княгиня. - Такой молодой. Сорока еще нет. От чего ж он помер?

Вестник замялся:

- Люди на Москве разное судачат. Кто говорит, что старые раны дали о себе знать, а кто, мол, слишком грузен был Великий князь. Сердце не выдержало.

- Вот, - обернулась к мужу Евдокия, - я тебе давно говорю, что в твоем возрасте много есть вредно, а ты не слушаешь.

Михаилу Александровичу стукнуло пятьдесят шесть. Он неохотно отложил надкусанный кабаний окорок и с большим сомнением повертел в руке кусок пареной репы.

Гонец откланялся. Евдокия Константиновна вздохнула.

- Может он и ел и пил вволю, и старые раны были, а если б хан его оставил в покое, отпустил сына подобру-поздорову, был бы сейчас Дмитрий Иванович жив. А так - царствие ему небесное. Он нам жить мешал, а ему хан не дал.

Княгиня взглянула на мужа, ожидая реакции. Тот ничего не ответил, а, глядя куда-то вдаль, продолжал задумчиво жевать репу.

«Кто ж теперь в Москве сядет, - напряженно думал Михаил, – Владимир Храбрый или старший сын Дмитрия? А ярлык на Великое княжение Владимирское кому? Может съездить, попытать счастья?»

- Даже не думай, - сказала Евдокия, без труда прочитав мысли мужа. - Не даст Тохтамыш тебе ярлык на Владимир. Нечего тебе в Орде делать. Только Александра дождались. Еле живой вернулся. Нам его бы спасти.

На словах о сыне голос Евдокии зазвенел от подступивших слез. Михаил сказал:

- Ну что ты завелась. Будет тебе. Никуда я не поеду.

Спасти Александра не удалось. Болезнь, подкосившая его в Орде, вернулась с новой силой, настойка персидского врачевателя закончилась, местные знахари разводили руками, ничем помочь не смогли и молодой князь скончался.

Дмитрий Донской оставил завещание в пользу своего сына Василия.

Владимир Андреевич Храбрый, до последнего надеявшийся занять престол по праву старшинства, пообижался, но вынужден был смириться.

Семнадцатилетний Василий Дмитриевич занял престол своего отца. Он без особых проблем получил ярлык и на Московское и на Владимирское княжение. Причем Московское княжение Тохтамыш объявил «Великим».

- Ну и пусть, - узнав об этом, сказал Михаил Тверской. – Все равно Тверь стала Великим княжеством раньше Москвы. И пушек в Москве нет, а у нас имеются.

1390-96 годы. Почему не попробовать, попытка не пытка…

Михаил Тверской дремал в шатре, раскинутом в березовой роще на берегу Волги в пяти верстах от Твери. На столах, стоящих рядом с шатром уже белели чистые скатерти. Над костром на вертеле жарилась кабанья туша. На траве лежали меха[1] с вином. Князь ожидал в гости Киприана, который снова стал митрополитом Киевским и Всея Руси.

Навстречу владыке князь послал своего сына и внука. Первое застолье предполагалось в тридцати верстах от Твери, второе – на следующий день в двадцати верстах от города. Здесь же, в пяти верстах от Твери по московской дороге князь собирался лично встретить высоких гостей.

Михаил встрепенулся, услышав голос своего внука.

- Едут! Едут! – орал Алексашка, спрыгивая с коня. – С Киприаном два митрополита из самого Константинополя! Еще Митрофан, владыка Смоленский, и Стефан, владыка Пермский! Все сыты, пьяны и очень довольны!

- Прекрасно, - надевая шапку откликнулся Михаил. - Хватит Киприану сидеть в Москве, откуда его то и дело выгоняли. Пусть он поймет, что пора переехать в Тверь.

На следующий день высокопоставленные священнослужители в сопровождении князя и его свиты въехали в столицу Тверского княжества.

Киприан, облаченный в святительскую ризу, распевал молебен. Народ по обеим сторонам дороги давился, желая получить благословение митрополита.

После Божественной литургии в церкви Святого Спаса священнослужители вместе с князьями и боярами проследовали в дворцовую трапезную. Там уже были накрыты столы, и чашники замерли в ожидании сигнала наполнить кубки. Гости поняли, что все предыдущие угощения были лишь разминкой перед основным пиром.

Три дня продолжалось застолье. Три дня дарили митрополиту подарки. На четвертый день Михаил обратился к его преосвященству:

- Владыка, ради всего святого, убери от нас епископа Евфимия. Он свои обязанности забросил, сидит в монастыре и только и делает, что меня, Тверского князя, ругает. Дай другого, нормального. Христом Богом прошу.

- Для тебя, мой друг, - все, что угодно - отвечал разомлевший Киприан. – Считай, что Евфимий уже не епископ.

- А нового когда ждать?

- А зачем его ждать? Рядом со мной сидит протодьякон Арсений. Он у нас заведует письменными делами митрополии. Человек весьма сведущий и благочестивый. Кстати, твой земляк. В молодых летах он, получив немалое наследство от отца, раздал все свои деньги нищим, а сам удалился в Киево-Печерский монастырь. Там я его и заметил. Ну что, Арсений, будешь тверским епископом?

Сухощавый монах, который все четыре дня ел только постную пищу, запивая чистой водой, поднял голову и смиренно произнес:

- Прости, владыка, но я вынужден отказаться от такого высокого сана.

- Да не скромничай! Ты справишься! – настаивал митрополит.

- Дело не в скромности, - пояснил Арсений. - Я не знаю, в чем провинился Евфимий, но, если, князь убирает его, желая получить покорного во всем епископа, то я боюсь разочаровать князя.

- Зря ты плохо думаешь про Михаила Александровича, – успокоил протодьякона Киприан. – Я Тверского князя не первый год знаю. Он нормальный князь, не то что покойный Дмитрий Иванович. Я уверен, вы поладите. Соглашайся.

Арсений повторно возражать митрополиту не решился. Вместо этого посмотрел в глаза Михаилу и заявил голосом тихим, но твердым:

- Я стану Тверским епископом только в том случае, если ты, князь, позволишь мне иметь собственное мнение по любому вопросу, касающемуся моей епархии.

- Если мнение не дурное, то ради Бога, имей, - великодушно разрешил Михаил и предложил на следующий день продолжить пир в честь нового Тверского епископа Арсения.

- Хорошо у тебя князь. – Киприан откинулся на спинку скамьи и стряхнул крошки с натянувшейся на животе рясы. – Хорошо, но мне пора в Москву. Я должен напомнить молодому князю о его помолвке с дочерью Витовта и поторопить с венчанием. А то ведь один Бог знает, что у этого Василия в голове.

- Это, конечно, да, - неопределенно промямлил Михаил и сразу помрачнел. Он понял, что митрополит переезжать в Тверь не собирается, а между Москвой и Литвой складывается союз без участия Твери. Ничего хорошего это не предвещало.

Киприан уловил настроение князя и сменил тему.

- Ты, Михаил Александрович, своего младшего сына на ком женить думаешь?

- На литовской княжне предполагаю, - ответил Михаил.

- Ну и напрасно. Литовская невестка у тебя уже имеется. Жени на московской, вот мой тебе совет. Москва, Литва и Тверь должны держаться вместе, как одна семья. У нас единая православная вера и одна митрополия, что бы там Ягайло с поляками не затевал.

- Твой совет разумен, - согласился Михаил. – Так и быть, пошлю Федьку в Москву невесту искать. Слышишь, Федька? Пришло твое время.

Федор перестал жевать и посмотрел на отца.

- Ась?

- Женить тебя хочу, - повторил Михаил, а митрополит добавил:

- У боярина Федора Кошки дочь Анна на выданье.

- Что за Кошка!? – возмутился Федор. - Братьям княжеские дочери, а мне – Кошка?

- Драная! – хмыкнул изрядно пьяный брат Борис, а его жена, дочь Смоленского князя, разразилась звонким серебристым смехом.

- Федор Андреевич Кошка[2], - пояснил насмешникам Киприан, - очень влиятельный боярин, один из первых на Москве. Покойный князь Дмитрий к его мнению прислушивался и у Василия он среди первых советчиков. Так что ты Федор зря горячишься. Я невесту предложил достойную. А уж засылать к ней сватов или нет, вы сами решайте.

Михаил Александрович, встревоженный сближением Москвы и Литвы, серьезно отнесся к совету Киприана и от имени младшего сына отправил сватов в Москву в дом боярина Федора Кошки. Новый Тверской епископ Арсений обвенчал Федора и Анну в церкви Святого Спаса.

А на святочной неделе состоялась другое, более пышное, бракосочетание. Митрополит Киприан обвенчал Великого князя Василия Дмитриевича с Софьей Витовтовной.

Наступила весна, сухая и огнеопасная. Князь Михаил Александрович вернулся из Кашина, где случился большой пожар. На письменном столе его ждало запечатанное письмо из монастыря Святого Духа, что в Витебске.

Михаил развернул, увидел незнакомый почерк и сразу понял, что весть пришла печальная. Игуменья сообщала о кончине сестры Марфы, носившей в миру имя Иулиании, Великой княгини Литовской.

Известие о смерти любимой сестры явилось ударом для Михаила.

Глядя на дрожащее пламя поминальной свечи, он думал о том, что время его уходит, что слишком многих он уже пережил. Одних братьев и сестер у него было шестеро, а теперь в живых осталась только Мария, вдова Семена Гордого. Да и та похоронила себя заживо за монастырскими стенами и на письма брата не отвечала.

Вскоре княгиня Евдокия тоже получила письмо. Развернула, прочитала и заохала.

- Кто-то умер? – спросил ее Михаил.

- Это от брата моего Бориса, - пояснила Евдокия. – Московский князь у Бориса Нижний Новгород отобрал, а самого Бориса под замок посадил,

- Быть не может, – не поверил Михаил.

Княгиня протянула мужу послание своего брата.

- Читай, коли мне не веришь. Читай, как Василий Московский при живом князе у хана ярлык на его земли купил. Как москвичи с этим ярлыком в Нижний заявились, переманили на свою сторону продажных бояр, а Бориса, брата моего, с женой и детьми разлучили, в железо заковали и развезли по разным городам.

Михаил прочитал письмо. Убедился, что там все так и написано, и на душе его стало неспокойно. Молодой Василий Дмитриевич показал, на что он способен. С таким соседом держи ухо востро.

Прошел год, а, может, и больше. Михаил Александрович перевернул страницу тяжелого фолианта, в котором тверской летописец тщательно вел записи обо всех значительных событиях. Князь согласно кивал головой, читая о том, что княгинин брат, Борис Городецкий, обобранный Московским князем, с горя скончался в Суздале, а бывший Тверской епископ Евфимий умер в Москве. Дальше сообщалось, что сгоревший Кашин вновь отстроен и упоминание об этом князю было приятно.

«Молодец Арсений, - подумал Михаил. - Правильно догадался возобновить тверское летописание. Если сами не напишем, то москвичи про нас такое настрочат, что даже представить страшно. А так, глядишь, через сотни лет кто-нибудь прочтет эти строки и вспомнит меня добрым словом за то, что Кашин отстроил и церковь Архангела Михаила в Городке заложил».

Епископ Арсений, в отличие от его предшественника, пришелся по душе Михаилу. Они вместе выбирали место для нового монастыря, который Арсений задумал организовать по подобию Киево-Печерской Лавры.

Обитель заложили на левом берегу Тьмаки при въезде в Тверь со стороны Городка, там, где среди соснового бора лежала пустошь, называемая Желтиковым полем. Арсений восхищался красотой этих мест и говорил, что там отовсюду исходит благодать, а князь был доволен тем, что возведенные монастырские стены надежно прикрыли Тверь с юго-запада.

Михаил Александрович вернулся к фолианту, который лежал у него на столе. На последней заполненной странице он прочитал:

«В пятнадцатый год царствования Тохтамыша, в седьмой год княжения Великого князя Василия Дмитриевича была смута великая в Орде. Из восточных стран, из Самаркандской земли пришел лютый царь и имя ему – Железный Хромец, потому как одна нога у него железная. Железный Хромец повел свое войско на Русь, и князь Василий Дмитриевич понял, что спасти его землю от неверных может только чудо. И сказал князь об этом своему духовному отцу Киприану. И послал владыка в город Владимир за иконой Пречистой Владычицы нашей, самим апостолом Лукой написанной. И вышел весь честной народ московский навстречу Богородице. И как только встретились они с Пречистой Девой и поклонились ей, великое чудо свершилось. Железный Хромец ушел в свою землю и войско свое увел».

«Да уж, - вздохнул Михаил, - тут есть о чем задуматься».

Тамерлан по прозвищу Железный Хромец наголову разбил наводившего страх на Русь Тохтамыша. Бывший грозный хан, безжалостно разоривший Москву, поджал хвост и бежал в Литву, ища защиты у Витовта.

Ханом Улуса Джучи был поставлен какой-то Тимур-Кутлуг. Но ходили слухи, что всем в Орде заправляет темник по имени Едигей. Говорили, что этот Едигей раньше был большой шишкой в армии Тамерлана, а теперь не подчиняется никому, кроме самого себя.

Московский князь Василий под впечатлением свершившегося чуда почувствовал себя неуязвимым и нового хана не признал. Он, как в свое время его отец, взял и прекратил платить дань в Орду. Было ясно, что с рук ему это не сойдет.

«Надо ехать в Сарай, - думал Михаил, - и чем быстрей, тем лучше. Самое время заикнуться о ярлыке на Великое княжение Владимирское. Почему не попробовать, попытка не пытка…»

- Я еду в Орду, - объявил жене Михаил. - Пора представиться новому хану.

Евдокия посмотрела на супруга с подозрением.

- Зачем тебе самому ехать? Федора Гурленя отправь. Или опять задумал просить ярлык на Владимир? Вижу, что задумал. А не пора ли угомониться в твои-то годы?

- Какие годы! – возмутился Михаил. – Ольгерд в восемьдесят лет сидел в седле, а мне только шестьдесят исполнилось.

- Так он язычник, что с него взять. А тебе пора о душе подумать.

- Думаю, - серьезно ответил Михаил. – О многом думаю. О том, что Василий Московский брата твоего Бориса ограбил и до смерти довел. О том, что Василий дань платить перестал, а против Орды идти не готов. А значит, он глуп и недостоин быть первым на Руси, а я – старший в роду и обязан действовать. К тому же, если я Владимирский престол не получу, то у сына моего прав на Владимир вовсе не будет. Я должен сделать еще одну попытку, и она уж точно будет последней.

Евдокия поняла, что мужа не отговорить, и только потребовала:

- Сына хану в заложники оставлять не смей. Мы и так уже двоих похоронили.

Встреча Михаила с Тимур-Кутлугом была краткой и бесполезной. Хан подтвердил Михаилу Александровичу ярлык на Тверь, а ни о чем другом даже слушать не пожелал.

Порыв свежего ветра наполнил парус. Уже остался позади Вертязин, Волга сделала крутой поворот, слева показалась березовая роща, а справа, вдалеке на стрелке – Отрочь монастырь.

Михаил Александрович стоял на борту ладьи. Представлял, как сойдет на берег, как встретится с женой и сыновьями. Станут расспрашивать, станут утешать, а он будет чувствовать себя виноватым за то, что не внял разумным речам и зря проделал столь дальний путь.

Михаил поднял глаза к затянутому тучами небу и горько усмехнулся. Когда-то давно он дал себе клятву взять Москву и стать Великим князем Владимирским. Ни того, ни другого не получилось. И уже, он точно знал, не получится.

[1] Мех – кожаный мешок для хранения вина

[2] Ф.А.Кошка – прямой предок Романовых, российский императоров

1397-99 годы. По воле Господа Бога я был с вами

Льдины с бешеной скоростью неслись по вздыбившейся Волге, с треском и грохотом сталкиваясь друг с другом. Иван Всеволодович Холмский застыл, очарованный грандиозным зрелищем, и думал о том, что пришло время круто изменить свою жизнь.

Ивану исполнилось тридцать семь лет. Он владел частью Холмской волости, разделенной отцом между ним и братом Юрием. Его жена недавно скончалась, а детей у него не было, как не было в его жизни ни одного значительного события с тех самых пор, как семнадцать лет назад он вернулся с битвы на Куликовом поле.

Новый порыв ветра заставил Ивана схватиться руками за чуть не слетевшую с головы шапку. Он поднял глаза к ослепительно синему небу, сказал себе «Сейчас или никогда» и твердой поступью зашагал во дворец Тверского князя.

- Я честно служил тебе, Михаил Александрович, - сказал Иван Холмский, - и готов честно служить до конца твоих дней. Но при условии, что после тебя Тверской престол достанется мне. Я – сын твоего старшего брата и законное право имею. Потому и пришел спросить, готов ли ты признать меня своим наследником?

- Чего? – искренне удивился Михаил. – Уж, не в горячке ли ты сегодня? Мой наследник – мой сын Иван. Он уже лет двадцать мне во всех делах помогает. Он займет мой престол так же, как Василий Московский занял престол своего отца.

- В таком случае, - заявил Иван Холмский, - я слагаю свое крестное целование к тебе и уезжаю в Москву. Прощай, Михаил Александрович.

Иван решительно развернулся и ушел не оглядываясь. Предателем он себя не чувствовал. Он честно поговорил с Михаилом, честно заявил о своих правах и получил отказ. Теперь он может с чистой совестью попытать счастья в другом месте. Как там говорил покойный Вася Кашинский? «Возможности московской службы беспредельны». Иван усмехнулся. Он не раз вспоминал эти слова за прошедшие семнадцать лет, но боялся затеряться в безликой толпе князей и бояр, околачивающихся при московском дворе. Теперь же, когда он овдовел, открывались иные возможности.

Добравшись до Москвы, Иван Холмский прямиком направился к Великому князю Василию и просил руки его сестры Анастасии.

- Да кто ты такой? – презрительно скривился Василий. – Пойди на пруд и посмотри на свое отражение. Кого увидишь? Безвестного удельного князя не первой молодости. Не по себе ты дерево рубить задумал. Так что убирайся прочь, и о сестре моей мечтать не смей.

К удивлению Московского князя Иван Холмский нисколько не смутился.

- Кто я такой? - сказал он, гордо вскинув голову, - Я – тот, кто скоро Тверским князем станет. Ведь Михаил Александрович уже старик.

- Ха-ха-ха! – рассмеялся Василий. - Вот так же говорил Владимир Серпуховский, когда пытался занять Московский престол. Только ничего у него не вышло. Не те времена. У Михаила сыновей полон двор, и они своего не упустят.

- Да, - согласился Иван Холмский, - мне придется побороться за власть. Но с твоей помощью я верней смогу одержать победу.

Московский князь прикинул так и сяк и принял решение:

- Так и быть. Ты получишь в жены сестру мою Анастасию и место моего наместника в Торжке. Будем надеяться, что Михаил Тверской долго не протянет.

- Ты почему такой смурной, Иван? – спросила Микловса своего супруга.

Иван повернулся к жене. Его лицо было перекошено от досады.

- Мне доложили, что видели в Торжке Ивана Холмского. Он представляется наследником Тверского престола.

- Но разве твой отец не составил духовную грамоту? Разве он не завещал тебе свое княжество?

- Завещал, - подтвердил Иван. - Но этот проходимец женат на сестре Василия Московского.

- А ты женат на сестре Витовта!

- Но ведь Васька Московский тоже Витовту зять! Почему он позволил твоему брату захватить Смоленск? Что задумал? Может, хочет взамен Тверь получить?

- Я не ведаю на это ответа. - Микловса хотела уже уйти, но вдруг ее осенило.

- Поедем в Троки, - сказала она мужу. - Я покажу тебе мой родной край. Там даже воздух иной. Там ты поговоришь с Витовтом. Коли мой брат будет за тебя, то нам никто не страшен. Поедем!

Иван ухватился за эту идею. Михаил поездку сына одобрил. Микловса оживилась. Она целыми днями собиралась в дорогу и не могла дождаться, когда уляжется санный путь.

В конце зимы Иван и Микловса вернулись в Тверь.

- Как съездили? – спросил за обедом Михаил Александрович.

- Принимали на славу, - ответил Иван, – а по делу говорили мало. Я надеюсь, что в случае чего Витовт поддержит меня, но никаких конкретных обещаний из него вытянуть не удалось, как я ни старался.

- И то хорошо, - успокоил сына Михаил. – Василий Московский знает, что ты с Витовтом рядом сидел и разговаривал. А о чем, ему не ведомо. Пусть теперь гадает и опасается.

- Да что вы все о делах, - вмешалась Евдокия Константиновна. – Ты б, Ванюша, сначала поел с дороги.

- Меня, мама, в Литве так закормили, что до сих пор сыт, - засмеялся Иван и в доказательство своих слов похлопал себя по завязавшемуся животу.

- Да разве ж там еда! – всплеснула руками Евдокия. – Ты на стерлядинку провесную налегай. Да грузди соленые бери. Сама солила с листьями хрена, как ты любишь.

Иван, желая угодить матери, подхватил ложкой соленый гриб и продолжил разговор с отцом.

- А еще я краем уха слышал один разговор. Говорили по-жемайтски, но я попросил жену перевести. И если она все правильно поняла, то получается, что Витовт с Орденом договорились Псков и Новгород между собой поделить.

- Я все правильно зразумела, - вставила Микловса. – И думаю, мой брат имеет право на Новгород.

- Твой брат, Мария, - сказал Михаил невестке, - слишком много о себе возомнил. Я, когда был в Орде, допытывался у приближенных хана, почему Тимур не дал мне ярлык. И знаешь, что мне сказали?

- Откуда мне знать, - обиженно поджала губы Микловса.

- Хан не хочет затевать бучу на Владимирской Руси, потому как собирает силы, чтобы сразиться с Литвой. Вот какой я получил ответ. Можешь своему брату передать. И посоветовать ему не торопиться делить шкуру неубитого медведя. А то, видишь ли, Псков и Новгород они делят.

- Ну, может, это только разговоры… - засомневался Иван.

- Может и так, - согласился Михаил Александрович. – Но, похоже, Василий Московский тоже что-то подозревает. Не зря же он своего любимого зятя, Ивана Холмского, так спешно из Торжка в Псков перебросил. Видно, псковским не очень-то доверяет. А из всего этого следует, что у Василия с Витовтом дружба-то врозь. Вот теперь и думай, как этим воспользоваться.

Витовт и Тохтамыш были на пороге осуществления грандиозного замысла. Если все получится, то скоро один из них снова станет ханом улуса Джучи, а другой - королем сверхдержавы, объединяющей Русь и Литву.

Для этого у них было все: огромная армия в семьдесят тысяч воинов и даже благословение папы Римского Бонифация IX.

Под их знамена собрались литовские удельные князья и польские паны со своими дружинами, и несколько тысяч татар, и немецкие рыцари Тевтонского ордена.

В июле 1399 года от Рождества Христова это многочисленное войско под командованием Великого князя Литовского торжественно выступило в поход против Тимура-Кутлуга.

Михаилу Тверскому исполнилось шестьдесят пять лет. Последнее время он много болел, сильно сдал и не выходил из своих покоев.

Со двора послышался конский топот и голоса. Евдокия Константиновна, сидевшая на постели рядом с мужем, отложила шитье и выглянула в открытое по летнему времени окно.

- Протопоп Данило из Константинополя вернулся, - сообщила она, засовывая голову назад. - Пойду, спущусь, поговорю с ним.

Данило осторожно поднял с телеги обернутую тканью доску. Пояснил:

- Князю Михаилу Александровичу от патриарха.

Протопоп внес доску в сени, благоговейно развернул тряпицу, а доску поставил на сундук, прислонив к стене.

- Страшный суд, - пояснил он шепотом, - икона древняя, апостолами писанная. Чудотворную силу имеет.

- Тьфу, ужас какой! – замахала руками Евдокия. – Тут и черти, и огонь и чудище! Уноси прочь! Нельзя больному человеку на такое смотреть!

- Оставь! – неожиданно послышался тихий голос князя. Михаил, давно уже самостоятельно не встававший, худой и бледный, появился в дверях. Евдокия бросилась к мужу, поддержала его под руку, помогла усесться на сундук рядом с иконой.

- Патриарх просил передать тебе, Михаил Александрович, свое благословение и принять этот подарок, - произнес Данило, поражаясь тому, как изменился князь за время его не слишком долгого отсутствия.

- Отпиши патриарху мою сердечную благодарность, - ответил Михаил. Он взял икону в руки и стал внимательно рассматривать изображенное.

- Ступай, Данило, - зашептала Евдокия, - видишь, болен человек.

Протопоп откланялся, а Михаил все сидел, вглядываясь в икону.

- Ну, если тебе, Миша, эта страсть по душе, прикажу ее в спальню повесить, - сказала Евдокия, - а сейчас, вставай, иди в постель, нечего тут на сквозняке сидеть.

Икону, подаренную Патриархом, повесили в опочивальне князя так, чтобы он мог ее видеть, не вставая с постели. Михаил Александрович долгими часами смотрел на изображение и вспоминал всю свою жизнь. Все дела свои – хорошие и плохие. То, о чем жалел, то, чем гордился и то, о чем лучше не вспоминать.

Да, он не взял Москву и не стал Великим князем Владимирским. Зато Тверское княжество он сделал Великим. Он, пришедший к власти в разоренном междоусобицей княжестве, передает своему сыну государство богатое, сильное, уважаемое соседями. Может, за это Господь и смилостивится над ним.

Михаил Александрович достал из ларца свою духовную грамоту и позвал оставшихся в живых сыновей.

Иван, Василий и Федор вошли и сели напротив отца.

- Дети мои! – обратился к ним Михаил. - Я много думал, как разделить свои владения, чтобы было по справедливости. И вот, что я решил. Тебе, Иван, оставляю Тверь и города вдоль Волги. Ты, Василий, вместе с Иваном, сыном покойного Бориса, будешь владеть Кашином и Коснятином. А тебе, Федор, достанутся два городка Микулины.

В печальной тишине князь услышал, как фыркнул Василий.

- Ты чем-то недоволен? – спросил его отец.

- Нет, батюшка, - тихо ответил новоявленный Василий Кашинский. Он был страшно обижен тем, что придется делить удел с племянником, но понимал, что возмущаться сейчас не время.

- Иван! - князь посмотрел на старшего сына. - Тебе завещаю Великое княжение Тверское. Не подведи меня. Сохрани независимость нашего государства. Великую Тверскую свободу. Младших братьев не обижай, а вы, Василий и Федор слушайтесь старшего брата. И мать берегите, зря не расстраивайте. А теперь ступайте. Простите меня и помните обо мне.

Сыновья простились с отцом и ушли. Михаил Александрович в последний раз окинул взглядом картину Страшного Суда и, шепча губами молитву, потихоньку поднялся с кровати.

- Ты куда? – окликнула его Евдокия.

- Помоги мне одеться, Авдотья. Пора. И не держи меня под руки. Сам пойду.

Михаил, собравшись с последними силами, шаркая непослушными ногами, дошел до церкви Святого Спаса. Помолился и поклонился гробам предков.

Он вышел из храма, щурясь от яркого летнего солнца. Вытирая слезящиеся глаза, увидел, что жители пришли на площадь, чтобы проститься с ним. Толпа, еще минуту назад гудевшая на разные голоса, притихла при появлении князя. Тверитяне в последний раз смотрели на Михаила Александровича, кто с любопытством, кто с сочувствием, сердобольные плакали.

Михаил с паперти, поклонился народу.

- Простите, люди добрые! По воле Господа Бога я был с вами, а теперь оставляю вам моего старшего сына Ивана. Он займет мое место и будет вашим князем.

Сквозь расступившуюся толпу Михаил Александрович неторопливо побрел в Афанасьевский монастырь. Через семь дней его не стало.

Сорокалетний Иван Михайлович занял Тверской престол.

Младшие братья, Василий и Федор, ему завидовали.

Иван Холмский, сидя в Пскове, продолжал настаивать на своих правах.

А в далекой Литве на реке Ворскле[1] ордынский полководец Едигей в пух и прах разбил армию Витовта.

Иван Тверской предчувствовал, что его правление спокойным не будет. Он торопился начать преобразования, которые задумал давно, но не решался осуществить при жизни отца.

[1] Ворксла – левый приток Днепра

Книга III. 1400-01 годы. В результате все пошло наперекосяк

- Все бояре Тверского княжества должны мне крест целовать и служить отныне только мне, - объявил Иван Тверской на боярской думе.

- Как!? – воскликнули его родные братья, Василий Кашинский и Федор Микулинский.

- Безобразие! – поддержал их двоюродный брат Юрий Холмский.

Василий, известный своим буйным нравом, вскочил с места и стукнул себя в грудь кулаком.

- Мы, удельные князья, - господа своим боярам. На этом все устройство держится. Так спокон веков заведено. Разве нет?

Федор и Юрий энергично закивали головами.

- Заведено, - согласился Иван, - но не держится, а того и гляди развалится. Вспомните предательство покойного Василия Кашинского. Мы чудом Кашин себе вернули. А Иван Холмский? Что, Юрий, молчишь? Кому теперь твой брат служит, а значит, и бояре его? Больше я такого не допущу. Князь волен уйти, не спорю. Но один, без бояр. Не забывайте, что мы зажаты с двух сторон между Москвой и Литвой. Только собрав все силы в кулак, мы сможем уцелеть.

Иван закончил пламенную речь и удалился, не желая выслушивать возмущенные вопли удельных князей. Он был уверен, что поступает правильно.

Уединившись за письменным столом, князь подвинул к себе толстый том, заполненный неразборчивым почерком казначея. Перевернул страницу и постарался сосредоточиться на числах, но услышал за спиной голос матери:

- Ты что творишь, Иван?!

«Братья нажаловались», - с досадой подумал князь, отодвигая книгу.

Лицо Евдокии Константиновны пылало гневом.

- Твой отец, - сказала она, - земли между тобой и братьями разделил. Жить в согласии завещал. Неужели для тебя, Иван, воля покойного отца не указ?

Иван постарался говорить спокойно и доходчиво.

- Я волю отца не нарушаю. Наоборот, стараюсь сделать, как он велел. Сберечь единство Тверского княжества. А каждый удельный князь тащит одеяло на себя. Вот потому я…

- Они не просто князья, - перебила сына Евдокия. - Они - родная кровь. С дедовских времен единство княжества на братской любви основано.

Тут уж Иван не выдержал и повысил голос.

- Как при дедах было, о том не ведаю. А сколько я живу, особой любви не замечал. Зато видел немало изменников и предателей. А отец? Разве не воевал он то с дядей, то с двоюродными братьями? И разве плохо, что я хочу положить этому конец?

- С родными братьями отец не воевал.

- Так его родные братья от чумы поумирали! – в запале выкрикнул Иван и тут же прикусил язык, но было поздно.

Княгиня в ужасе смотрела на сына.

- Так вот о чем ты думаешь, Иван. Смерти своим братьям желаешь.

- Что ты, матушка! Я ни о чем подобном никогда...

- Хорошо, - поджала губы Евдокия. – Сделаю вид, что не слышала твоих слов. Но я - мать твоя. И я требую - помирись с братьями. Иначе - знать тебя больше не желаю.

- Да не ссорился я с братьями! - воскликнул Иван. - Это они…

Но Евдокия Константиновна уже вышла, не забыв хлопнуть дверью.

На следующее утро Иван проснулся с больной головой. Не успел закончить трапезу, как услышал в сенях топот и многоголосый шум. Князь выругался, отодвинул миску и вышел узнать, в чем дело.

В сенях толпились бояре. При виде князя заголосили хором:

- Не обижай нас, Иван Михайлович! Мы своим удельным князьям присягали, как наши отцы и деды. Не нами устроено, не нам менять. Мы к тебе со всем уважением, а ты нас не тронь.

Иван вгляделся в лица пришедших. Узнал знакомых. Бояре материны, Василия, Федора. Ага, сговорились, прислали своих.

- Тише! – прикрикнул князь. - Чего расшумелись? Я вас обижать не стану. За честную службу получше других отблагодарю. Ступайте прочь. Займитесь своими делами. А мы, князья, как-нибудь сами меж собой разберемся.

Бояре помялись и ушли. Наконец стало тихо. Князь потер раскалывающийся от боли затылок, вернулся в трапезную и потребовал грушевого узвара[1].

Не успел князь сделать и пары глотков, как привратник доложил о новых посетителях. Иван допил целебный напиток и прошел в тронную палату, заранее предчувствуя очередные крики и обвинения.

На лавке, что справа от трона, в окружении двух своих бояр сидела нарумяненная Ольга Святославовна, вдова брата Бориса. Ее сын Иван получил в наследство от деда долю в Кашине и Коснятине, которой Ольга всецело распоряжалась ввиду малолетства сына.

При виде князя вдова грациозно поднялась и, зазвенев серебряными серьгами, отвесила легкий поклон.

- Слышала я, Иван Михайлович, у тебя неприятности. Бояре бунтуют. Твои братья и меня подбивали к тебе бояр с жалобой отправить. А я на их уговоры не поддалась. Мы с моим сыном, Иваном Борисовичем, верны тебе остались. И я проделала неблизкий путь, чтобы тебе о нашей преданности сообщить.

Ольга выжидающе смотрела на князя своими лазоревыми глазами. На ее подкрашенных свеклой губах мелькнула лукавая улыбка.

«Ну и хитрая лиса», - с восхищением подумал Иван и назло другим своим родственникам сделал широкий жест.

- Дарю сыну твоему Иерусалимскую слободку в Кашине и часть озера Лукое, - сказал он вдове. - Надеюсь, он оценит мою щедрость и впредь будет меня поддерживать.

Ольга просияла, рассыпалась в благодарностях и вышла из зала, покачивая пышными юбками.

- Убедились, что я была права, - шепнула она в сенях своим боярам. – А вы, дурни, меня ехать в Тверь отговаривали.

На крыльце Ольга чуть не столкнулась со своим деверем Василием Кашинским.

- Отчего ты, Вася, такой хмурый? – спросила она его.

- Не твоего ума дело, - огрызнулся Василий. – Отойди, а то на подол наступлю.

- Ха-ха-ха, - рассмеялась Ольга, звеня серьгами и монистами. – Вот дурак ты, Васька! Выдумал с князем ссориться. А мы с ним по-хорошему договорились. И теперь твои бывшие Иерусалимская слобода и озеро Лукое – наши.

- Что-о-о? – взревел Василий, и лицо его стало свекольного цвета. Он рванулся во дворец, чтобы по-мужски разобраться со старшим братом, но, осознав бесполезность затеи, развернулся и пошел со двора. За спиной он слышал звонкий смех Борисовой вдовы.

Иван Тверской смотрел в казначейские записи и не мог сосредоточиться. На душе его было муторно.

Князь не сомневался в необходимости объявленной им реформы. Вот только в результате все пошло наперекосяк.

Иван стойко перенес недовольство удельных князей и даже осуждение со стороны епископа. Но сегодня мать объявила о том, что уезжает к Василию и останется в Кашине до тех пор, пока злополучный указ не будет отменен. Ее решение стало ударом для Ивана.

В дверях показалось встревоженное лицо привратника.

- Кто там еще? Гони! – рявкнул князь.

Привратник сделал большие глаза и страшным шепотом объявил:

- Иван Всеволодович Холмский.

Сердце Тверского князя забило тревогу.

Зачем изменник Холмский явился? Заявить о своих правах на престол? Почему именно сейчас? Узнал о ссоре Тверского князя с братьями? Надеется на поддержку обиженных удельных князей?

Дрожащие руки Ивана Михайловича сами потянулись к драгоценному ларцу. Он достал завещание отца и ханскую грамоту. Прижимая документы к груди, прошел в парадную палату и сел на трон, который не собирался уступать.

- Давненько я не был в Твери, - сказал Иван Холмский, тяжело опускаясь на лавку.

«Он постарел и обрюзг», - отметил про себя Иван Тверской, а вслух ядовито спросил:

- Что привело зятя Московского князя в наши Богом забытые места?

- Хочу вернуться, если не возражаешь, - ответил Иван Всеволодович.

В первый миг Иван Тверской подумал, что ослышался. Во второй – расслабился. Отложил в сторону подтверждающие его права документы, и с усмешкой спросил:

- Что так? Неужто в Москве не понравилось

- Если б в Москве... – вздохнул Иван Холмский. - Посылает меня Василий Московский во всякие дыры - то в Торжок, то в Псков. А я не хочу быть наместником. Не хочу сидеть в этом Пскове, где на меня местные бояре волком смотрят. Я – князь Холмский. Я хочу жить в своем уделе и чувствовать себя на своей земле хозяином. Тем более что здоровье мое последнее время не очень. Дозволишь?

- Возвращайся, коль не шутишь. Но если хочешь, что б я про твою измену забыл, выполни одно условие...

- Что еще за условие?

- У тебя ведь, насколько я знаю, нет детей?

- Не дал Бог.

- Так вот, Иван Всеволодович, слушай мое условие. Обещай, что если так и не будет у тебя сына, то завешаешь свою Холмскую волость моему старшему сыну Александру.

Иван Всеволодович почесал затылок. В сущности, он ничем не рискует. Родится сын – Иван Тверской останется с носом, не будет сына – какая разница к кому Холмская волость отойдет?

- Согласен, - ответил князь Холмский, - но у меня тоже есть условие. Даже два. Пока я жив, в мои дела не суйся, а после моей смерти жену мою не обижай. И детей не обижай, если все же будут.

- Разве я осмелюсь обидеть сестру Московского князя! - рассмеялся Иван Михайлович. - Пойми, я же не из жадности. Я хочу сохранить Тверское княжество. Не допустить, чтобы его по кусочкам раздербанили...

- Не оправдывайся, - оборвал его Холмский. - Я слово дал и сдержу. Надеюсь, и ты сдержишь. Засим прощай.

Иван Всеволодович поднялся и направился к выходу. Он ступал тяжело, но спину держал прямо. У него не было сил бороться за Тверской престол, но он был старшим в роду и о своих правах не забывал ни на миг.

[1] Узвар, взвар – отвар из сушеных фруктов

1402–05 годы. Схватить мятежников и под замок!

Иван Всеволодович Холмский умер бездетным и свое слово сдержал. Оставил завещание в пользу Александра, сына Ивана Тверского.

Дружина Александра не спеша двигалась вдоль ручья, по весеннему шумного и полноводного. Князь, которому недавно перевалило за двадцать, с интересом осматривал свои новые владения. По правую руку от него темнел ельник, по левую - белели голые березы, обвешанные туесочками, полными сладкого сока.

- Александр Иванович! Нас, кажется, встречают, - сказал сопровождавший молодого князя боярин по имени Ерофей.

Александр и сам заметил быстро приближающихся всадников. Вглядевшись, понял, с кем имеет дело. Узнал могучие плечи и рыжую бороду своего двоюродного дяди Юрия Холмского.

- Ты, Алексашка, случаем не заблудился? – язвительно спросил Холмский.

- Я по своим владениям еду, - ответил Александр. - Разве не знаешь, что брат твой Иван мне наследство оставил?

Рыжая борода Юрия Всеволодовича затряслась от возмущения.

- И ты, и отец твой – воры и мошенники! После Михаила Александровича в Твери должен был сесть мой брат Иван, а теперь – я! Твой отец забрал мой престол, а ты - мой удел!

- Да как ты смеешь! – воскликнул Александр и двинул коня на Юрия.

Юрий отъехал на безопасное расстояние, прокричал:

- Мой брат сломался, а я справедливости добьюсь! - и со своей дружиной умчался прочь.

- Ерофей! – сказал боярину Александр. – Возьми двоих и проследи за ним. Мне не нравятся его слова. От них мятежом попахивает.

Ерофей, стараясь остаться незамеченным, последовал за князем Холмским и, как оказалось, не зря. Юрий не вернулся в свой Холм, а отправился в Кашин.

- Еще меда тащи, да поживее! – покрикивал на чашника Василий Кашинский.

Юрий Холмский, взбудораженный после стычки с Александром, пил много и говорил громко:

- Гнать надо Ивана с Тверского престола! Поднимай своих кашинских. Пойдем на Тверь! Я займу Тверской престол, а ты в Кашине будешь полным хозяином. Ну, как? Согласен?

Василий отрицательно помотал головой.

- Так и быть, - после очередного кубка сдался Юрий. - Тверской престол твой. Ты будешь править княжеством, а вся Холмская волость - моя. По рукам?

- Не могу сейчас, - сказал Василий. - У меня мать гостит. Она и так страдает, что мы с братом не в ладах. А воевать начнем – не переживет.

Юрий фыркнул и резко поднялся.

- Я думал, ты человек, а ты слюнтяй и маменькин сынок. Ничего, я и без тебя обойдусь. Поеду в Москву к Василию Дмитриевичу. С его помощью сяду на Тверской престол. А ты сиди тут со своей матушкой.

- Хватит пузо набивать! В дорогу! – крикнул Юрий своим боярам.

Холмские нехотя встали из-за стола и, дожевывая на ходу, направились к коновязи.

Ерофей оставил коня на попечение своих товарищей, а сам перемахнул через забор. Оказавшись на княжеском дворе, затаился между санями и старой колымагой.

Из своего укрытия он видел, как раскрасневшийся Юрий вышел из дома Кашинского князя, слышал, как тот орал на весь двор: «Теперь в Москву! К Московскому князю!».

Вслед за холмскими Ерофей выскользнул со двора и опрометью бросился к своим товарищам.

- Живо по коням! – крикнул он. – Мы должны известить князя Александра.

Александр и Ерофей сидели напротив Тверского князя. Ерофей уже закончил свой рассказ. Иван Михайлович обдумывал услышанное.

- Неужели и брат мой Василий с изменником Юрием заодно?

- Я не смог услышать, о чем они говорили, - повинился Ерофей.

- Очень жаль, - с досадой произнес Иван. – Но я Ваську знаю. Он баламут еще тот. И Кашинские бояре ему верны остались. А если Московский князь на их сторону встанет… Скверно, все очень скверно…

После недолгого колебания князь принял решение.

- Бери войско, - сказал он сыну, - иди на Кашин и арестуй Василия.

- Дядю Васю? - оторопел Александр.

- Да. Мы должны это сделать до того, как мятежники получат помощь из Москвы.

- Но там же бабушка! Ты не забыл, отец?

- Получил приказ – выполняй! – гаркнул Иван Михайлович, а потом совсем тихо добавил:

- Этот грех я возьму на себя.

- Лучше б мне в один день с Михаилом Александровичем помереть, - причитала Евдокия Константиновна. Она только что узнала о том, что ее сыновья собрались воевать друг с другом.

- Ну, что ты, матушка? Тебе еще жить да жить, - суетился вокруг нее перепуганный Василий. - Испей воды нашей, кашинской, - полегчает. А за лекарем я уже послал.

- Не надо лекаря, - сказала княгиня-мать. - Лучше сделай, как я скажу. Не доводи до греха ни себя, ни брата. Скачи в Москву. Поклонись князю Василию Дмитриевичу. Упроси его Юрию не помогать, а Ивана заставить одуматься. Если мой старший сын родную мать ни во что не ставит, может, он Московского князя послушает.

Василий Кашинский незамедлительно рванул в Москву и бухнулся в ноги князю Василию Дмитриевичу.

У Московского князя в это время были напряженные отношения и с Ордой и с Литвой. Обнаглевший тесть наступал на Смоленск и Вязьму. Василий Дмитриевич остро нуждался в союзниках, а потому решил выступить в роли миротворца.

В присутствии Московского князя Иван и Василий поклялись жить в мире и целовали крест. Из Москвы они оба поехали в Кашин, но разной дорогой.

Дворовые боярыни под руки вывели ослабевшую Евдокию Константиновну во двор и посадили на скамью, поставленную под липой. Свежие листья шелестели над головой княгини, легкий ветер обдувал ее лицо, где-то рядом выводил замысловатые трели соловей, но на душе у Евдокии Константиновны было неспокойно.

Заскрипели ворота. Во двор въехали всадники. Кто приехал? Княгиня вгляделась. Василий? Нет. Иван его опередил.

Старший сын спрыгнул с коня, быстрым шагом подошел к матери и, сняв шапку, упал перед ней на колени. Евдокия заметила седину в его поредевших волосах.

- Прости, матушка, - говорил Иван. - Я не хотел причинить тебе боль. Я хотел сделать, как лучше, а братья меня не поняли. Это я виноват, что плохо объяснил. Но теперь мы с братом помирились. Тебе больше не о чем горевать.

Княгиня положила руки на плечи сына и улыбнулась сквозь слезы.

- Хорошо, что между вами мир. Обещай, что так будет всегда.

- Обещаю, - сказал Иван.

В это время в ворота въехал Василий.

Иван встал с колен, надел шапку и отряхнул полы кафтана.

- Мне пора, - сказал он матери. – Возвращайся в Тверь. Так будет лучше для нас обоих.

Иван быстрым шагом пошел к воротам, сел на коня и уехал, даже не взглянув на брата. Княгиня-мать все видела, все поняла и снова почувствовала, как разрывается ее сердце.

Спустя несколько месяцев Евдокии Константиновны не стало. На поминках Василий бубнил, роняя пьяные слезы:

- Это все из-за него, из-за Ивана. Иван своими указами да угрозами мать в могилу свел. Я с Иваном только ради ее спокойствия помирился. А теперь все. Пора нам, кашинцам, за себя постоять!

- Мы с тобой! – подхватили захмелевшие бояре. - Да здравствует Кашин!

Ободренной поддержкой, Василий воскликнул:

- Завтра же едем все вместе в Тверь!

- Это что еще такое?! – возмутился Иван Тверской, когда в тронную палату, оттеснив привратника, ввалились возбужденные кашинцы.

Василий Кашинский выступил вперед.

- Я требую, Иван, - заявил он срывающимся от напряжения голосом, - чтобы ты в мои дела не лез, бояр моих не трогал и решений, всего княжества касающихся, без моего согласия не принимал.

Иван с упреком посмотрел на брата.

- Что же ты, Василий, один ко мне не пришел? С глазу на глаз мы, возможно, с тобой бы договорились. Но ты бояр с собой привел, бунтовать их подбиваешь. А раз так, то никакого разговора меж нами не будет. Стража! Схватить мятежников и под замок! Бояр – в подклеть, князя Кашинского – в терем. Пусть посидят, остынут, а я потом с каждым по-отдельности побеседую.

Этой ночью Иван не спал. Он знал, что виноват перед покойной матерью, тысячу раз просил у нее прощения, а теперь ему казалось, что он чувствует на себе ее осуждающий взгляд.

На следующий день измученный бессонницей князь взял с брата обещание не подстрекать бояр к бунту и отпустил.

Василий продержался недолго. Через три месяца братья опять поругались. Иван стал угрожать войной. Василий бежал в Москву.

Московский князь Василий Дмитриевич привалился к спинке кресла, закрыл глаза и объявил, что никого не принимает. Он только что вдрызг разругался с женой. Софья требовала сохранения мира с ее отцом. Но как это возможно, если Витовт после захвата Смоленска нацелился на Псков и Новгород? Василий начал подготовку к войне с Литвой. Софья, узнав об этом, наорала на мужа. В результате Софья дулась у себя в тереме, а Василий мучился головной болью и искал способ помириться с женой и при этом не потерять Псков.

- Что за шум? – недовольно спросил он спальника.

- Кашинский князь явился. Я ему сказал, чтоб убирался вон.

- А я, пожалуй, его приму, - оживился Василий. - Уж больно любопытно, что там опять в Тверском княжестве заварилось.

- Государь, Василий Дмитриевич! – запричитал Василий Кашинский, едва вошел и поклонился. - Тверской князь меня опять обижает. Уговори его оставить меня в покое. А лучше дай мне войско – я сам со своим братом разберусь.

- Второй раз вас мирить, только зря время тратить, - ответил Московский князь. - И войска я тебе не дам. Война с Литвой на пороге. У меня каждый ратник на счету.

- Если тебе нужны воины – я и моя дружина к твои услугам! – воскликнул Василий Кашинский.

«А что? - подумал Московский князь. – Буду держать его при себе. При случае пригодится».

Настроение Василия Дмитриевича сразу улучшилось. Он решил не мелочиться и дал Василию Кашинскому в кормление Переславль-Залесский.

Иван Тверской рвал и метал, узнав об измене брата. Хуже всего было то, что многие кашинские бояре собрались вслед за своим князем на службу в Москву. Иван послал в Кашин наместников и велел с мятежниками не церемониться.

1405-06 годы. Прости, Микловса

С чувством победителя Иван Тверской вернулся из усмиренного Кашина. Вошел в сени и замер, увидев лица своих сыновей.

- Что случилось?

- Матушке совсем плохо, - ответил Александр.

- Мы позвали священника, - добавил Юрий.

- Она умирает, - всхлипнул юный Иван.

Иван Михайлович сбросил корзно[1] и поспешил в горницу княгини. Увидел свою жену, лежащую в забытьи, а рядом священника, раскрытое Евангелие и сосуд с елеем.

Спустя несколько дней он со свечой в руке стоял в церкви Святого Спаса.

- Покой, Спасе наш, с праведными рабу Твою Марию, - жалостливо выводили певчие.

Дворовые боярыни рыдали в голос, сыновья вытирали слезы, а Иван Михайлович напряженно размышлял о том, как сложатся отношения Твери и Литвы после того, как их родственная связь оборвалась. Правда, сын Александр недавно встречался с Витовтом под Смоленском, и вроде как произвел хорошее впечатление на своего дядю… Но все же…

Иван подошел ко гробу.

«Боже! –подумал он. - Ведь мы прожили вместе не один десяток лет, вырастили троих сыновей… А я провожаю ее в последний путь и думаю об отношениях с Литвой. Но разве князь не должен первым делом заботиться о своем государстве?»

- Прости, Микловса, - прошептал Иван, касаясь губами холодного лба покойницы, и твердо решил не откладывая ехать в Троки.

В величественных покоях полуостровного замка Иван Тверской и Витовт Литовский пили терпкое вино, поминали усопшую Микловсу и вели задушевный разговор.

- Твой сын Александр удивительно похож на мать, - заметил Витовт, - Я мечтал иметь такого сына, но Бог не дал.

- Зато у тебя есть дочь и, по слухам, силе ее характера может позавидовать любой мужчина.

- Это так. Но решения в Москве, к сожалению, принимает не Софья.

- И все же ты вернул себе Смоленск, не встретив возражений со стороны Москвы.

- Смоленск я вернул, - согласился Витовт, - одолел проклятого Юрия Смоленского. Этот князь мне много зла причинил. Много крови пролил. Убил моего наместника, Романа Брянского, и многих моих сторонников среди смоленских бояр. Зверь, а не человек. Хочу его наказать. А он, сволочь, в Новгороде прячется. Что скажешь, Иван? Поддержишь мой поход на Новгород?

Поверх поднятого кубка Витовт пристально смотрел на собеседника. Иван Тверской был польщен тем, что Великий князь Литовский говорит с ним как равный с равным.

Иван неторопливо допил мальвазию[2], поставил кубок на стол и высказал свое мнение:

- С Новгородом можно договориться. Зачем новгородцам неприятности из-за Смоленского князя? Потребуй выдачи Юрия в обмен на свое доброе отношение. А я готов твое требование поддержать.

Витовт согласно кивнул.

- Попробовать можно. Отправим в Новгород послов - моих и твоих. Посмотрим, что из этого выйдет.

Литовские и тверские послы вместе прибыли в Новгород. Новгородцы выдать Юрия Смоленского отказались. Разозленный Витовт начал войну.

Василий Московский в сильном волнении вошел в светелку к своей супруге. Софья, заметив его состояние, велела няньке увести детей и спросила, что произошло.

- Твой отец! – воскликнул Василий. – Он напал на псковские земли! Мы так не договаривались!

- Ты прекрасно знаешь, что моему отцу Псков не нужен, - спокойно ответила Софья. - Ему нужна голова Юрия Смоленского. Он просил псковитян поддержать это требование и повлиять на новгородцев. Они эту просьбу не выполнили, за что наказаны.

- А ты откуда знаешь, что Литовскому князю нужно? – Василий с подозрением посмотрел на жену. - Ты вообще за кого? Знаешь, как тебя на Москве кличут?

- И как же?

- Литвинкой называют.

- Так я и есть литвинка. И горжусь этим. - Софья вскинула голову и язвительным тоном добавила: - А ты мнишь себя Великим князем, а сам дрожишь от страха перед ханом.

- Неправда, – обиделся Василий. - Я в Орду даже дань уже давно не отправляю. А твоя Литва, вообще, скоро под поляков ляжет.

Софья вспыхнула, но крыть ей было нечем. По договору с Ягайло ее отец оставался Великим князем Литовским только пожизненно. Сына-наследника у Витовта не было. Дочка Софья в расчет не принималась. После смерти отца литовские земли должны отойти Королевству Польскому. Софью это бесило, но поделать она ничего не могла.

Окончательно разругавшись с женой, Василий объявил войну Витовту и выступил в поход. Он вторгся на территорию Литвы, одну рать отправил под Вязьму[3], а другую под Серпейск[4].

Великий князь Литовский разозлился на коварного зятя, сразу забыл про Юрия Смоленского, развернулся и пошел в наступление на москвичей.

Московскому князю пришлось отступать. Литвины захватили Воротынск[5] и Козельск[6], а вдобавок разорили окрестности Можайска[7].

Едва Московский князь вернулся домой, на него набросилась супруга:

- И зачем ты эту войну затеял? Срочно выдай моему отцу Юрия Смоленского. Тогда он согласится подписать с тобой мирный договор.

- Черта-с-два! – ответил разъяренный неудачами Василий. – Наоборот! Я в прошлом году Юрия Смоленского к себе на службу не взял, а теперь сам приглашу! Назло твоему родителю своим наместником в Торжке поставлю.

- Ты, конечно, здесь князь и сам все решаешь, - поджала губы Софья, - но задумал ты дело глупое и опасное. Ты уже убедился, что с моим отцом тебе не сладить. Так зачем же опять дразнить его собираешься?

- В одиночку не сладить. Татары помогут.

- Ну конечно, куда же мы без татар…

- А еще я Тверского князя позову.

Софья с удивлением посмотрела на мужа.

- Иван Тверской не дурак. Он с моим отцом заедино.

- А сражаться он будет на моей стороне, - с вызовом заявил Василий.

[1] Корзно – плащ (мантия) с меховой опушкой

[2] Мальвазия – сорт винограда и вино из него, широко распространенное в средние века

[3] совр. г. Вязьма, райцентр в Смоленской области

[4] совр. село Серпейск в Калужской области

[5] совр. пгт. Воротынск в Калужской области

[6] совр. г.Козельск, райцентр в Калужской области

[7] совр. г.Можайск в Московской области

1405-06 годы. Я помог тебе, как брату, а ты мне в душу плюнул

- Неплохой городок, - рассуждал Василий Кашинский, расхаживая вместе с боярином Калягой по Переславлю-Залесскому. – Не хуже Кашина, а стены даже помощнее будут. Одна беда – я здесь не князь, а всего-навсего наместник.

- Это пока, - угодливо заметил Каляга. – Придет час, Василий Московский тебя получше наградит

- Надеюсь, - улыбнулся Василий Кашинский. – Мне тут недавно сон привиделся. Я на Тверском престоле, а брат мой Ивашка…

Василий замолк на полуслове, глядя в сторону городских ворот.

- Что за чертовщина?

В ворота Переславля входила неизвестная дружина, на стягах которой была нарисована лошадь с человечьей головой. Возглавлял процессию всадник в чудной шапке с разноцветными перьями.

Василий вместе со своим боярином двинулся наперерез неизвестным.

Всадник в перьях натянул поводья.

- Прочь с дороги! – крикнул он с чужеземным акцентом.

- Сам убирайся прочь! – ответил Василий. – Это земля Московского князя. А я - Василий Михайлович Кашинский, поставлен сюда наместником.

Знатный иностранец и бровью не повел.

- Эту землю Василий Московский дал мне, - заявил он и щелкнул пальцами. Ехавший рядом с ним молодой воин спрыгнул с коня, достал из-за пазухи свиток и протянул Василию.

По мере чтения лицо Василия вытягивалось. Из грамоты следовало, что Московский князь действительно отдал Переславль в кормление какому-то Нелюбу. Василий молча вернул бумагу и застыл, не в силах двинуться с места. Литвины обогнули его, словно бездушный столб. Василий слышал, как Нелюб на непонятном языке дает своим людям команды. А людей у него было столько, что, казалось, они заполнили весь Переславль.

- Что будем делать? – спросил Каляга.

Василий ответил:

- Поедем в Москву.

В сенях дворца на набережной толклось немало посетителей.

- Соблюдайте порядок. Ждите. Вас вызовут, - густым басом гудел Федор Кошка.

Василий Кашинский подошел к распорядителю вплотную и зашептал:

- Федор Андреевич, ты меня помнишь? Я – родной брат твоего зятя, Федора Микулинского. Будь так добр, проведи меня к Великому князю. Больно уж дело у меня срочное.

Федор Кошка понимающе кивнул и под завистливыми взглядами ожидающих своей очереди провел Василия Кашинского в тронную палату.

- Да как же так, Василий Дмитриевич? - вопрошал Василий Кашинский, глядя на Московского князя покрасневшими от обиды глазами. – Почему меня какие-то ляхи[1] из Переславля выгнали? Или они самовольничают, или я тебе чем-то не угодил?

Василий Московский не сразу понял в чем дело, а когда до него дошло, разразился хохотом.

- Ха-ха-ха! – до слез смеялся Московский князь. - Моя вина, это я запамятовал. Пойми, для меня очень важен этот Нелюб. Он ведь не простой человек, а из рода Гольшанских[2]. И не один явился, а с многочисленной свитой. Если я его щедро одарю, то и другие перебежчики из Литвы в Москву потянутся.

- А как же я? – убитым голосом спросил Василий Кашинский.

Вопрос поставил Московского князя в тупик.

Федор Кошка отделился от стены и сделал шаг вперед.

- Дозволь, князь, слово молвить?

- Говори.

- У тебя, Василий Дмитриевич, есть возможность двух зайцев одной стрелой убить.

- Это как? – не понял князь.

- Помири Кашинского князя с братом. Так ты и Переславль для Нелюба освободишь, и Ивану Тверскому услугу окажешь. А уж что просить у Тверского князя за свою услугу – сам решай.

- Да ты, Федор Андреевич, - голова! – восхитился Василий Московский, а Кашинскому князю сказал:

- Не вешай голову. Готовься к встрече с братом. Вместе на Троицу[3] поедем в Тверь.

Ивана Тверского приезд Московского князя удивил и обрадовал.

Василий Дмитриевич подтвердил, что признает права Тверского князя на всю Тверскую землю, включая Кашин. Взамен просил помощи против Витовта.

Василий Кашинский сидел понуро, молчал и отводил глаза.

Ивану польстили заверения Московского князя и смущение Кашинского. Он помирился с братом и дал согласие воевать с Литвой на стороне Москвы.

В конце лета Витовт двинулся к московским рубежам. Пришло время выполнять обещанное.

- Наше войско поведет Василий Кашинский, - объявил Иван Тверской на заседании думы.

- Я? – в радостном изумлении вскочил Василий.

- Ты, - подтвердил Иван. – Ты на всех углах кричал, что я тебе дел государственных не доверяю. Вот тебе дело. Веди тверское войско на Витовта. С тобой пойдут младший брат наш, Федор Микулинский, сын мой Иван и Иван Еремеевич Клинский. Справишься?

- Не сомневайся! - просиял Василий. – Я ждал этого момента всю жизнь!

На седьмой день сентября объединенное войско под началом Василия Московского выступило навстречу неприятелю. Рядом с московскими и тверскими полками скакали татары под предводительством хана Шадибека.

- А эти что тут делают? Зачем ты их позвал? – спросил Василий Кашинский Московского князя.

- Они отважные воины. Витовт должен помнить, как они били его на Ворксле.

Кашинский князь с сомнением покосился на ордынцев.

- Уж больно рожи у них разбойничьи.

- Так они не девки красные, чтоб тебе нравиться! – рассмеялся Василий Дмитриевич. – От них одно требуется - в бою себя проявить, а это они умеют.

Союзники продолжили путь. На 22-й день сентября они подошли к Плаве[4]. За рекой стояла армия Витовта.

Разделенные водной преградой противники вступать в сражение не решались. С каждым днем становилось все холоднее. Лил серый непрерывный дождь. Пашкова гать, где стояло литовское войско, превратилась в сплошное месиво. Многие чихали и кашляли.

В первый день октября Витовт, кутаясь в промокший плащ, обходил расположение своих войск. Новый порыв ветра ударил ему в лицо, сорвал с головы капюшон. Литовский князь закашлялся, сплюнул и решил: «Хватит». Он черкнул записку своему зятю и отправил с посыльным на другой берег.

Василий Дмитриевич, которого тоже мучил насморк, прочитал послание своего тестя и так обрадовался возможности закончить надоевшее стояние, что, прихватив пару своих бояр, немедленно поехал в литовский лагерь.

Он верхом переправился через Плаву и ввалился в ставку своего тестя мокрый от речной воды и от дождя. Войдя в избу, прислонился к печи и несколько раз чихнул, вытирая распухший нос рукавом.

Витовт приказал выдать Московскому князю сухой кафтан и принести мидуса.

- Пей, это целебный, такой только в наших Троках варят, - говорил Витовт продрогшему зятю, - из липового меда с можжевельником, хмелем и желудями.

- С желудями? – удивился Василий.

- Пей, не сомневайся. Получше вашей московской медовухи будет.

Василий снова чихнул и осушил чашу до дна.

Вскоре Московский князь согрелся и разрумянился. Поправляя здоровье целебным напитком, он вел с тестем разговор по душам.

- Не люблю я по колено в грязи воевать, - говорил Витовт. – Предлагаю перемирие до середины мая. Потеплеет, подсохнет, тогда и продолжим.

В ответ Василий громко чихнул.

- Я так понимаю, что ты согласен, - заключил Литовский князь и распорядился подготовить текст договора.

На следующий день повеселевший Василий Дмитриевич вернулся в расположение своих войск и сообщил союзникам о достигнутой договоренности.

- Ни хрена себе! – возмутился Василий Кашинский. - Мы тут мокнем на боевом посту, а ты с литвинами бражничаешь. Мог бы и нас позвать на эти переговоры.

- Да дело же простое, плевое, - заюлил Московский князь. – Зачем вас по мелочам тревожить? Я сам с Витовтом обо всем договорился. Ваше дело – взять готовый договор и отвезти на подпись своему Ивану Михайловичу. Пусть подпишет, как положено, а после окончания перемирия снова встретимся и тогда уж покажем литвинам кузькину мать.

Василий Кашинский растерялся. Он вопросительно взглянул на своего брата Федора. Тот недоуменно пожал плечами. Два молодых Ивана тоже ничего не сказали. Видя, что остальные тверские князья не возражают, Василий Кашинский нерешительно взял документ.

Не успел он прочитать и нескольких строк, как примчался хан Шадибек и, осадив коня, заорал на Московского князя:

- Ты что себе позволяешь, шайтан тебя побери?! Обещал нам большую добычу, а теперь говоришь назад идти! С пустыми руками! Зря лошадей гоняли!

Шадибек сверкал глазами и щелкал ногайкой. Василий Московский вжал голову в плечи.

- Можешь пограбить тут вокруг, только не сильно, - сказал он хану.

Шадибек издал радостный клич и пришпорил коня. Татары с гиканьем понеслись грабить ближайшую деревню.

- Ты что ж, Василий Дмитриевич, творишь? – не выдержал Василий Кашинский. – Зачем даешь им русские земли на разорение?

- А ты что предлагаешь?- огрызнулся Василий Московский. - Ссориться с ханом? Я столько сил потратил, чтобы его приручить…

Московский князь повернулся и ушел в свой шатер.

Василий Кашинский сунул за пазуху свиток, который все еще вертел в руках, и велел своему войску возвращаться в Тверь.

- Мы выполнили твое поручение, - доложил Василий Кашинский Ивану Тверскому.

- Витовт ушел и раньше следующей весны не покажется, - добавил Федор Микулинский.

- Вы заключили перемирие? На каких условиях? – живо заинтересовался Иван.

- Вот договор. - Василий протянул брату свиток. - Там только твоей подписи не хватает.

Иван Михайлович внимательно прочитал текст документа и задал только один вопрос:

- Где же мне подписать?

- Там, в конце. - Василий заглянул в бумагу и ткнул пальцем в строку, оставленную для подписи Тверского князя.

- В конце!? – взревел Иван, да так, что лампада под образами закачалась. – Это я, Великий князь Тверской, в конце!? После всех захудалых родичей Московского князя!?

Иван был оскорблен до глубины души. Все клокотало у него внутри. Он в клочья разорвал злосчастный договор и накричал на братьев:

- Как допустили?! Куда смотрели?!

- Я говорил Московскому князю, что так не делают, - оправдывался Василий, - но было уже поздно. Он так ловко все провернул, мы и не знали…

- Мы и подумать не могли… - поддержал брата Федор.

- А надо было думать!!! Следить за Московским князем и не допустить тайных переговоров.

- Легко сказать, - огрызнулся Василий.

- А я вас не на легкую прогулку посылал, - с металлом в голосе произнес Иван. – Ты, Вася, качал права, требовал поделиться властью. Дал я тебе на этот поход и власть и права. Что получилось? Сплошной позор и унижение. Идите с глаз моих долой и больше о своих правах не заикайтесь.

Братья ушли обиженные. Иван велел подать холодной воды. Выпил ковш залпом, остатком умылся и кликнул писаря:

- Пиши! Пиши Московскому князю все, что я про него думаю.

Писарь, с тревогой поглядывая на перекошенное от ярости лицо князя, положил перед собой чистый лист и обмакнул в чернила перо.

«Великий князь Василий Дмитриевич! – диктовал Иван. - Я тебе не мальчишка и не младший брат. Я такой же Великий князь, как и ты, а может и познатнее.

Если ты забыл, я тебе напомню. Мой пращур, Ярослав Ярославич, был Великим князем Владимирским, когда Московского княжества еще и в помине не было. Первого князя Московского, своего племянника Даниила, мой пращур выкормил и воспитал.

Мы равны, а значит, должны уважать друг друга и во всем действовать согласовано. А не так, как ты на Плаве. Я помог тебе, как брату, а ты мне в душу плюнул. Больше помогать тебе не стану».

- Ну и подпись как полагается, - закончил диктовать Иван Михайлович, отпустил писаря и отправил гонца в Москву.

- Какого лешего! Да что он о себе возомнил! – восклицал Василий Московский, перечитывая гневное послание из Твери.

Быстрыми и легкими шагами вошла Софья.

- Слышал новость? Твой любимый Юрий Смоленский в Торжке отличился. Сначала он грязно домогался жены князя Вяземского. Потом убил и самого Вяземского и его жену. Отрубил у несчастной руки и ноги, а тело утопил в Тверце.

- Жуть какая, - содрогнулся Василий.

- А все из-за тебя! Если б ты уговорил новгородцев выдать изверга моему отцу, то и войны бы не было, и бедняжка княгиня Вяземская была бы жива.

- Так я велю казнить убийцу и все дела!

- Ага! Так он и ждет тебя! Этот Юрий уже в Орде или где еще. Следующий раз, не хочешь остаться в дураках – меня слушайся!

Василий обижено отвернулся от жены к столу, на котором лежало письмо Тверского князя. Софья поняла, что переборщила. Подошла к мужу, примирительно положила руки ему на плечи и, заглянув через голову, прочла послание Ивана Михайловича.

- А на Тверского князя – плюнь и разотри! Моя тетка Микловса умерла, и он нам больше не родственник. Посади на Тверской престол этого… как его… - Софья щелкнула в воздухе пальцами. - Юрия Холмского. Он вроде какие-то права имеет.

[1] Ляхи – летописное название поляков и других западных славян

[2] совр. д. Гольшаны в Гродненской области Белорусии

[3] 30 мая

[4] река Плава – приток реки Улы, впадающей в Оку в современной Тульской области

1407-08 годы. Жизнь на это положу, но Тверским князем стану

Юрий Холмский допил последние капли из любимой каповой ендовы и потребовал еще меда. После своего неудачного бегства в Москву он вернулся на службу к Тверскому князю и с тех пор оплакивал свою несчастную судьбу безо всякой надежды что-либо в ней изменить.

- Отец! – окликнул князя Холмского семнадцатилетний сын Дмитрий.

- Чего тебе, Митька? Иди, погуляй, - отмахнулся от отпрыска Юрий.

- К тебе, отец, посол из Москвы, - настойчиво повторил Дмитрий.

- Из Москвы? – Князь Холмский моментально протрезвел. - Парадный кафтан тащите! Пояс! Шапку! Зовите посла!

Слуги забегали. Юрий Всеволодович вытер усы и подмигнул сыну:

- Может, Митька, и на нашей улице будет праздник.

Приезд московского посла в Холм незамеченным не остался. Ерофей, которого Александр посадил наместником в своей части Холмской волости, галопом помчался в Тверь.

- Юрий Холмский в Москву собирается, - доложил Ерофей. – Его вроде как сам Василий Дмитриевич позвал.

Иван Тверской встревожился не на шутку. Взял перо, написал письмо и вручил Ерофею.

- Гони в Холм. Так быстро, как только сможешь. Юрий должен это прочесть до отъезда в Москву.

Ерофей ворвался во двор князя Холмского, когда тот уже в походной одежде держал за уздцы коня и давал последние наставления сыну.

- От князя Ивана Михайловича, - сказал Ерофей, протягивая свиток.

Юрий презрительно отвернулся.

- Мне некогда читать. В Москву еду.

- Но отец, - вмешался Дмитрий, - разве не любопытно, что Тверской князь тебе пишет?

- Тебе любопытно, ты и читай, - буркнул Юрий.

«Дорогой брат! – старательно читал Дмитрий. - Не покидай Тверскую землю. Не оставляй свое отечество, наш общий дом Святого Спаса. Не слушай злых москвичей, они тебе не друзья. Живи там, где твой отец жил. А если есть у тебя обиды, то епископ Арсений нас рассудит. Он человек честный и беспристрастный».

Дмитрий с надеждой посмотрел на отца. Вдруг тот одумается и никуда не поедет?

- Дай сюда. - Юрий, вырвал у сына письмо, порвал на мелкие кусочки, пустил по ветру и горько рассмеялся.

- Нашелся «друг», нашелся «дорогой брат»! Как он смеет писать «живи там, где твой отец жил», когда сам для сына своего половину земли отца моего оттяпал? А в дом Святого Спаса я еще вернусь. Войду как Великий князь Тверской! Законный!

- Это вряд ли, - позволил себе заметить Ерофей.

- Ты все еще здесь?! – взревел Юрий. – Вон отсюда! А Ивану передай: Тверской престол по праву мой. Жизнь на это положу, но Тверским князем стану!

- В чем дело? – разбуженный среди ночи Иван Тверской в недоумении оторвал голову от подушки. У его постели со свечой в руке стоял сын Александр.

- Юрий Холмский отправился в Орду за ярлыком на Тверь, - сказал Александр. - У него письмо к Шадибеку от Московского князя.

Сон окончательно покинул Ивана Михайловича.

- Откуда известно? – спросил он, рывком садясь на постели.

- Ерофей следил за ним до Москвы, а там холмских бояр порасспрашивал. Они и проговорились.

- Проклятье! – выругался Иван. - Придется мне ехать в Орду, а до чего же не хочется.

Ехать не хотелось по двум причинам. Во-первых, просто не хотелось. Иван не мог забыть, как был в Орде малолетним заложником. Воспоминание было не из приятных. Во-вторых, он не доверял своему брату Василию. Тот в его отсутствии мог что-нибудь отчебучить.

- Ты, Александр, без меня неустанно за Василием Кашинским следи, - приказал князь сыну. - Если что – сразу его под замок без церемоний. С Московским князем никаких дел не веди. С Витовтом, если предложит помириться, - мирись. А я постараюсь побыстрее вернуться, но сам понимаешь, не все от меня зависит.

Иван Михайлович прибыл в Сарай и, стоя посреди двора, осматривался, пока его слуги переносили привезенную с собой поклажу в избу, где князю предстояло жить в ближайшие дни, а возможно, и месяцы.

Вдруг над частоколом показалась рыжая борода Юрия Холмского.

- Зря приехал, Иван! – крикнул Юрий. - Я уже с Шадибеком обо всем договорился. Завтра хан мне выпишет ярлык. Завтра я Тверским князем стану.

- Завтра, говоришь? - огрызнулся Иван. - Так до завтра еще дожить надо.

Не желая продолжать препирательства, Иван отвернулся и зашел в дом, холодея от мысли, что, возможно, Юрий Холмский не врет.

Ночью Иван не спал. Он готовился к встрече с ханом. В сотый раз передумывал, что и как сказать. Подбирал убедительные слова и доводы.

Сосредоточиться было трудно. Мешал шум на улице. Татары точно сбесились. Бегали, скакали верхом, орали по-своему. Иван различил лязг клинка о клинок. В Сарае явно что-то происходило.

Утром выяснилось, что хан Шадибек, повздорив с Едигеем, бежал в неизвестном направлении, а его место занял некий Пулад. Князьям было велено оставаться в Сарае и ждать, когда новый хан соизволит их принять.

Спустя месяц молодой хан Пулад с интересом разглядывал претендентов на Тверской престол.

Оба годами под пятьдесят, оба среднего роста, крепкие в плечах, у обоих борода лопатой и шапки одинакового фасона. Вся и разница, что один рыжеватый, а другой потемнее, с проседью.

- Мне отец Тверское княжение завещал, - старательно объяснял седобородый.

- Он нам дань заплатил? – спросил хан сидящего рядом Едигея.

- Да, сполна, - подтвердил Едигей.

Хан одобрительно посмотрел на Ивана.

- Ты хороший князь. Я дам тебе ярлык.

- Какого черта? – возмутился Юрий. – Мне обещали! За меня сам Московский князь хлопотал!

Пулад вопросительно взглянул на Едигея. Темник объяснил хану:

- Василий Московский нашей милости не достоин. Он задолжал нам много денег и наших врагов, сыновей Тохтамыша, у себя приютил.

- Ах, вот как? – Глаза Пулада сузились в щелку. – С Василием Московским я позже разберусь. А с тобой, - хан ткнул пальцем в Юрия, - сейчас!

- Я Василию Московскому не друг! Я сам по себе! – завопил испуганный князь Холмский. Его схватили и поволокли в темницу.

Юрий Холмский сидел взаперти в деревянной постройке без окон, похожей на хлев. Вместе с князем был заперт отрок Прошка – самый молодой из прибывших с ним бояр. Остальным велели убираться из Сарая и не возвращаться под страхом смерти.

День и ночь узники строили планы побега. Они уже знали, что дверь снаружи заперта на засов, а под дверью несут караул двое вооруженных татар. Раз в сутки эти двое давали узником еду и воду.

В одну из пятниц, как только муэдзин прокричал «Хаййа аля с-салях», шустрый отрок залез на плечи князя и посмотрел в недавно обнаруженную им щель под самой крышей.

- Ушли молиться, - доложил Прошка, спрыгивая на земляной пол. - Оба. Пешком.

Юрий понял, что пора. Разбежался и со всей силы пнул дверь ногой. Дверь зашаталась. Петли заскрежетали, щепки посыпались, снаружи что-то звякнуло о камень. Князь снова разбежался и, не жалея себя, ударил о доски плечом. Дверь вылетела с треском и упала на землю. Юрий чудом устоял на ногах и вместе с Прошкой помчался к коновязи. Они вскочили на татарских лошадок и понеслись галопом прочь из Сарая.

Они мчались, куда глаза глядят, пока не выдохлись кони. Только тогда беглецы остановились и огляделись. Погони не было, а кругом лежала бескрайняя и однообразная степь.

- Куда поедем? – спросил князя отрок.

- Надо бы к Волге, - ответил Юрий, потирая ушибленное плечо.

- А где Волга?

- Бес ее знает.

Юрий показал в сторону заходящего солнца.

- Туда поехали.

Прошло несколько дней и ночей. Осеннее солнце заволокло тучами. Степь поражала однообразием. Князь заподозрил, что они ездят кругами.

Когда на горизонте показался большой город, князь и отрок в ужасе переглянулись. Оба подумали, что они вернулись обратно в Сарай.

Но нет. Город назывался Хаджитархан или Астрахань.

В конце января в церкви Святого Спаса было не протолкнуться. Епископ Арсений служил благодарственный молебен в честь благополучного возвращения князя Ивана Михайловича.

Иван, приехавший в Тверь с ярлыком и ханским послом, от всего сердца благодарил Бога за явленную милость. Отвесив очередной поклон, он огляделся по сторонам и с удовлетворением заметил, что все удельные князья явились на торжество. Или почти все. Юрия Холмского, понятное дело, не было. Иван стал искать глазами Дмитрия, сына князя Холмского, повернул голову и увидел ангела.

Ее глаза были чище и синее весеннего неба, алые губы мягко открывались в такт словам молитвы, длинные тонкие пальцы сжимали зажженную свечу, пышная коса струилась из-под пухового платка до самых бедер. Девица заметила внимание князя, покраснела, как маков цвет, и прикрыла лазоревые глаза длинными густыми ресницами.

- Это кто ж такая? – с замиранием сердца спросил Иван у Федора Гурленя.

- Где? – удивился Федор и покрутил головой.

- Рядом с Дмитрием Еремеевичем Клинским.

- Так это дочь его, Евдокия.

«Евдокия, Дунечка, Дуняша», - повторял про себя Иван до самого конца молебна.

Он вышел из церкви с ощущением, что в пятьдесят лет жизнь только начинается.

На следующий день он послал сватов к Дмитрию Клинскому.

Юрий Холмский шел по астраханскому базару, время от времени пробуя на вкус соленую осетровую икру.

- Смотри, какой-то хмырь на нас пялится, - дернул его за рукав Прошка.

Юрий обернулся и встретился взглядом с тем самым татарином, которому в Сарае передавал подарки и записку из Москвы. Тот тоже узнал князя и как-то нехорошо ухмыльнулся. Юрий, не дожидаясь разоблачения, подошел к татарину и сквозь зубы произнес:

- Если ты сдашь меня хану, я расскажу ему, что ты давно уже Московскому князю служишь.

- Иди прочь, я тебя не знаю, - отмахнулся татарин.

- Зато я знаю, что ты – Мамаит Дербиш. Знаю, какой бакшиш я тебе из Москвы привез и за что заплачено тоже знаю.

- Что ты хочешь? – спросил Мамаит.

- Добудь для меня ярлык на Тверь.

- Может, еще и коня в придачу?! – с издевкой спросил татарин, но, подумав, уступил. – Езжай в Москву, - сказал он Юрию. - Жди меня там. Что могу – сделаю.

Иван Тверской пребывал в раю. Он сидел в саду под яблоней и держал свою Дуняшу за тонкую талию. Под молодыми супругами поскрипывали специально устроенные качели, а над их головами синело весеннее небо, украшенное бело-розовыми цветами.

- Извини, отец, - деликатно обратился к князю сын Александр. – Прибыл ордынский посол Мамаит Дербиш.

- Что ему от меня надо? – нахмурился Иван, соскочил с качелей и отправился в парадную палату принимать не вовремя явившегося посла.

- Я приехал, чтобы подтвердить ярлык эмира Юрия, - заявил Мамаит и протянул Тверскому князю ханскую грамоту.

Иван прочитал и чуть не задохнулся от возмущения. Ярлык утверждал право Юрия Холмского на Кашин и десять Тверских волостей.

- Эмир Юрий сейчас в Москве, - продолжал посол. - Он скоро будет здесь. Он просил меня сказать тебе об этом.

- Александр, - прохрипел князь, снимая с шеи ключ на серебряной цепочке, - мой ярлык принеси. Он в ларчике. Живо!

Александр взял из рук отца ключ, метнулся мухой и принес свиток.

- Я сам недавно от хана. Вот мой ярлык, - сказал Иван послу. - Здесь четко написано: «на всю Тверскую землю». Читай, если умеешь. А не веришь – у меня до сих пор ханский посол Хасан живет, он подтвердит, что документ подлинный.

Александр, не дожидаясь приказания отца, бросился в хоромы для гостей, растолкал сонного посла и притащил с собой. Хасан, зевая, подтвердил:

- Все правильно. Этот ярлык эмир Иван от хана Пулада из рук в руки получил. Я тому свидетель, - и ушел досыпать.

Иван смахнул ладонью пот со лба и почувствовал себя уверенней.

- Забирай свою бумажку, - сказал он Мамаиту. - Скажи Юрию, чтоб на мои земли рот не разевал. А если надумает покаяться – пусть приходит, приму.

Мамаит пожал плечам и пробурчал:

- Мое дело ярлык Юрия подтвердить. А дальше вы сами между собой разбирайтесь.

- Почему ты не настоял на моих правах?! – возмущался Юрий Холмский, слушая рассказ Мамаита о поездке в Тверь. – Что значит «у него другой посол»? Пусть этот Иван подвинется на престоле.

- Я сделал все, что обещал, - раздраженно ответил татарин.

- А если я отправлюсь в Орду и расскажу хану о твоем предательстве? – попытался припугнуть его Юрий.

- Тебе не поверят, - ухмыльнулся Мамаит и пошел прочь.

- А вот посмотрим! – крикнул ему вдогонку Юрий и снова отправился в Сарай.

1408 год. Бери, Иван, свои пушки и ступай на Москву

- Витовт пошел в наступление и взял Одоев[1], - доложил Федор Гурлень на заседании боярской думы.

- Я знал, что так и будет,- не без злорадства заметил Иван Тверской.

- Есть одно интересное обстоятельство, - продолжил Гурлень. – Свидригайло, сын Ольгерда, перешел на службу в Москву. Разумеется не один, а со своими немалыми полками. Василий Московский на радостях дал ему в кормление Владимир, Переславль, Волок Ламский, Ржев и еще…

- Хватит перечислять, - оборвал боярина Иван Михайлович, - и так вижу, что Московский князь перед ляхом стелется.

- Но ведь Свидригайло нам двоюродным братом приходится, - подал голос Федор Микулинский.

Иван Тверской бросил сердитый взгляд на брата.

- Свидригайло - сын литвина и князь литовский. А Василий Московский чуть не половину своих земель ему в кормление отдал. Это же черт знает что такое! Ляха он уважает, а меня, Великого князя Тверского…

Иван с усилием проглотил комок, подступивший к горлу, и перевел разговор на другую тему.

- Что там с моим племянником Иваном Борисовичем?

- В Москву, гаденыш, подался, - ответил Гурлень. - Мать его, Ольга Святославовна, у нас под замком сидит. Может, ради нее Ванька на родину вернется.

- Ну уж нет, - вскочил Василий Кашинский. - Уехал, так уехал. Теперь весь Кашин мой и вообще…

Договорить Василий не успел. В палату решительным шагом вошел посторонний.

- Кто такой? Почему без спросу врываешься? – недовольно рявкнул Тверской князь.

- Я – посол от Московского князя Василия Дмитриевича, - представился боярин, подошел к трону, вручил Ивану Тверскому грамоту и пояснил:

- Василий Дмитриевич просит помощи против Витовта. Он ждет ответа.

- Будет ему ответ, - заверил Иван Тверской, кликнул писаря и продиктовал:

«Ты, Василий Дмитриевич, меня на Плаве унизил, татар - разбойников с собой привел, князя Холмского против меня настроил. Пусть теперь тебе твой лях, которого ты одарил сверх меры, помогает. А меня больше просьбами не тревожь».

Иван размашисто поставил подпись, прикрепил печать и отдал послу.

В сентябре войска Московского князя встретились с армией Витовта на берегах реки Угры[2]. До сражения не дошло. Противники долго стояли напротив друг друга. У обоих были враги пострашнее и дела поважнее, чем это стояние. Московский князь опасался Едигея, Витовт – Тевтонского Ордена. Через полмесяца они не выдержали и заключили «вечный мир».

Декабрьским вечером Иван сидел с Дуняшей у горячей печи и слушал, как молодая жена поет своим дивным голосом протяжные песни.

- Извини, отец, но это срочно, - прервал идиллию Александр. - Ордынское войско подошло к Москве.

- Батюшки-светы! – ойкнула Дуняша. - А вдруг на нас татары нападут?

Иван нежно взял ее руки в свои, заглянул в огромные от страха глаза.

- Ну что ты, ласточка моя. Едигей с Москвой воюет. А мы сами по себе, и у нас с Ордой мир.

Успокоив жену, князь обратился к сыну:

- Войско в готовность приведи. На всякий случай. Охрану наших городов обеспечь. А Московского князя пусть лях, пригретый им, спасает.

После очередного неудачного штурма Едигей со свитой ехал вдоль стен московского кремля.

- Не люблю я эти крепости, - ворчал грозный темник. - То ли дело в чистом поле сразиться. Там моя конница непобедима.

- Здесь пушки нужны, - заметил молодой оглан по имени Булат.

Едигей задумался.

- Но где взять эти пушки? У немцев? Далеко. Да и стрелять из пушек наши все равно не умеют.

- В Твери есть пушки, - подсказал ехавший следом Хасан.

- Откуда знаешь? – повернулся к нему темник.

- Послом был в Твери. Своими глазами видел.

Глаза Едигея вспыхнули хищным огнем.

- Я хочу получить эти пушки!

- Я их доставлю, - вызвался Булат и велел Хасану:

- Со мной поедешь. Покажешь дорогу.

«Какого лешего они явились?» - думал Иван Тверской, спускаясь с крыльца навстречу ордынцам.

Он сразу узнал бывшего посла Хасана, но поклонился не ему, а молодому татарину, чей узорчатый шлем был украшен цветными перьями, а сбруя коня - золотыми бляхами. Без подсказок было ясно, что главный здесь он.

- Бери, Иван, свои пушки, - велел оглан. - Все до единой. Ступай на Москву. Немедленно. Сам Едигей тебя ждет.

Князь побледнел, но взял себя в руки и поклонился татарам.

- Прошу в мой дом. Отдохните и отобедайте не спеша. Я же тем временем дам указания пушкарям.

Показное радушие Ивана не обмануло Булата. Оглан спрыгнул с коня, взял князя за горло и, брызгая слюной, прорычал:

- Когда я поем, пушки должны быть готовы к отправке. Иначе, Иван, тебе кирдык. Ты меня понял?

Иван энергично затряс бородой.

Оглан разжал хватку, отряхнул ладони и вместе со свитой прошествовал во дворец.

«Как быть? Что делать?» - стучало в мозгу Ивана Тверского, когда он, на ходу застегивая кожух, выходил со двора. Он направлялся к дому Одинцева, командира над пушками и пушкарями.

С соборной площади князь свернул на узкую стежку, ведущую к дому воеводы.

«А может, я зря все усложняю? – думал Иван, пробираясь между сугробами. - Дам татарам эти пушки, пусть подавятся. Разорят Москву? Ну и черт с ней. Зато от меня отстанут».

Князь почувствовал себя лучше и ускорил шаг. Но тут, как нарочно, раздался благовест со звонницы Святого Спаса. Иван споткнулся на ровном месте, перекрестился и тяжко вздохнул. Брать грех на душу ему не хотелось.

- Что случилось, Иван Михайлович? На тебе лица нет! – воскликнул Одинцев, впуская князя в свой дом.

Иван сел на лавку, расстегнул кожух, отдышался.

- Велено тверским пушкарям с орудиями на Москву идти. Приказ Едигея.

- Вот те на… - опешил Одинцев. - Неужто теперь с Москвой на стороне татар воевать будем?

- Не все так просто, - ответил князь, - потому-то я и не стал вызывать тебя во дворец. Сам, как видишь, к тебе явился.

- Говори, нас никто не слышит, - заверил понимающий воевода.

Князь наклонился к собеседнику и понизил голос.

- Васька Московский, конечно, подлец и наказание заслужил. Но воевать на стороне Орды я не желаю. И в то же время свои земли подвергать разорению не хочу.

- Так мне идти на Москву или нет? Что прикажешь? – растерялся Одинцев.

- Иди, - ответил князь, - но не спеши. Делай привалы. Давай отдохнуть и людям и лошадям. Тяни время, сколько сможешь. Даст Бог, без нас все как-нибудь рассосется. Васька Московский соберет войско, татары сами уйдут в Орду… Ну, ты понял.

- Понял, - кивнул воевода. – Сделаю все, как надо. Надеюсь, и Господь Бог не подкачает.

Отдохнув после сытного обеда, Булат спросил князя:

- Где твои пушки, Иван?

- Чистят, грузят, я распорядился, - ответил князь. – Вы поезжайте, доложите Едигею, а там, глядишь, и мои люди к Москве подтянутся.

- Хочу пушки видеть, - сказал Булат. - Давай, показывай!

Иван провел татар к Владимирским воротам. Там уже стояли наполненные соломой сани. Пушкари под руководством Одинцева осторожно укладывали на них пушки.

Оглан подошел поближе, похлопал ладонью по холодному стволу орудия и хищно улыбнулся. Он представлял, как оглушительным залпом разнесет московские стены и с победным воплем ворвется в пробитую брешь.

- Глаз с этих пушек не спускай, - велел он Хасану. - А я вперед поскачу, обрадую Едигея.

- Пушки уже в пути, - доложил Булат, входя в шатер темника. – Скоро они будут здесь.

- Поскорей бы, - поежился Едигей. – Я уже промерз до костей. К тому же в Сарае без меня неспокойно.

- Плохие новости? – насторожился оглан.

- Да, - с досадой ответил Едигей. – Тимур, сын Тимур-Кутлуг-хана, что-то замышляет. Пулад-хан всерьез опасается за свою власть.

- Не беда, скоро тверские пушки прибудут, - Булат оскалился, потирая руки. – Ударим из всех стволов, покончим с Москвой, а потом пойдем в Сарай и разберемся с этим Тимуром.

Прошла неделя, другая. Отряд тверских пушкарей пробирался сквозь чащу, пугая спящих под снегом медведей. Сани то вязли в сугробах, то натыкались на валежник.

- Ты куда нас завел?! – возмущался Хасан, с опаской озираясь по сторонам.

- Это самый прямой путь до Москвы, - невозмутимо отвечал Одинцев.

- Есть гладкая дорога, я в Тверь по ней ехал, - настаивал Хасан.

- По рекам? - Одинцев прищурился и, уперев руки в боки, двинулся на татарина. - Хочешь, чтобы пушки под лед провалились? Может, ты вредитель? Может, об этом Едигею рассказать?

- Сам ты вредитель! – огрызнулся Хасан. - Я понял! Вы с Иваном надуть нас задумали! Сейчас же поеду и все про вас Едигею расскажу!

Бывший посол со своей охраной поскакал к Москве. Дождавшись, когда татары скроются из вида, Одинцев объявил пушкарям:

- Бог не выдаст, свинья не съест. Возвращаемся домой. Мы уже достаточно времени потянули.

Едигей читал очередное послание от хана. Пулад в жестких выражениях требовал от темника немедленной помощи, опасаясь за свою власть и свою жизнь.

- Тьфу, - с досады плюнул Едигей. – И где же Тверского князя с пушками шайтан носит? Этому Ивану только черепахами в степи командовать.

В шатер вошел разъяренный Булат.

- Хасан вернулся. Пушки еще не довезли до Клина. Что прикажешь делать?

- Хан в опасности, - ответил Едигей. - Мы должны вернуться в Орду.

- Так просто уйдем?

- Не совсем. Я потребую с Василия Московского три тысячи рублей, выдачи сыновей Тохтамыша и возобновления выплаты дани.

- А Ивану Тверскому ничего не будет?! – возмутился Булат. - Он же нас за нос водил!

- Так разори его землю, - раздраженно бросил Едигей. - Только быстро. Ты мне в Сарае нужен.

Василий Московский согласился на все условия, выдвинутые Едигеем.

Едигей снял осаду и ушел от Москвы.

Булат пронесся с грабежом по Клинской волости и вслед за Едигеем поспешил в Орду.

Свидригайло увидел, что данные ему в кормление земли разорены, и вернулся в Литву. Туда же бежали сыновья Тохтамыша.

Иван Тверской наградил воеводу Одинцева за службу и вернул все пушки на свои места. Благодарности от Московского князя он не дождался.

[1] совр. пгт.Одоев, райцентр на западе Тульской области

[2] Приток Оки

1411-13 годы. Ты плохо обошелся с братом

Василий Кашинский пребывал в глубоком унынии. Никогда и ни в чем ему не везло. Только он понадеялся вернуть себе Иерусалимскую слободку, как племянник Иван Борисович вернулся. Но это ерунда, хуже другое.

За все время правления старшего брата Василий только раз почувствовал себя человеком – когда вместе с Московским князем вел войско на Витовта. Пусть он не участвовал в переговорах, но он был там, где делается история.

После стояния на Плаве ни одного серьезного дела братьям Иван Тверской не поручал. Вел себя так, как будто их вовсе не существует, а своей правой рукой сделал старшего сына.

Александр мотался по всему княжеству. Проверял укрепления в Вертязине и Опоках[1], руководил строительством новой крепости перед новгородским Торжком. Ездил в Киев, где встречался с Витовтом и Ягайло и заключил от имени Тверского князя военный союз с Литвой.

Бояре относились к Александру, как к будущему правителю, и уважали его волю не меньше, чем княжескую.

Видеть это Василию Кашинскому было невыносимо.

- Видно, имя мое проклято, - говорил Василий, передавая ендову с медом купцу Авдею, с которым сидел за столом, - я уже третий Василий Михайлович Кашинский, и всех нас зажимают.

Авдей только что вернулся из Сарая. Продал на базаре пушнину, а взамен привез шелка и пряности. По возвращении в родной Кашин счел своим долгом зайти поклониться князю и сообщить последние новости.

- В Орде теперича не то, что давеча, - рассказывал Авдей. - Пулад скончался, Едигея прогнали. Сначала ханом стал какой-то Тимур. Но и Тимура убили. А ханом стал сын Тохтамыша по имени Джелал-ад-Дин.

- Джелал? – встрепенулся Василий. – Так я ж его знаю! При дворе Московского князя встречал. А может, и он меня помнит…

В голове Василия замелькали заманчивые видения. Проводив купца, он так и не смог успокоиться, а поутру решительно вскочил на коня и отправился в Тверь.

Иван Тверской вел неспешную беседу с новым Тверским епископом Антонием.

Епископ Арсений, многие годы возглавлявший Тверскую епархию, достойно встретил свою кончину и теперь покоился в Желтиковом монастыре в гробу, который по примеру Печерских старцев еще при жизни собственноручно вытесал из камня.

Митрополит Киприан к этому времени тоже скончался. Новым митрополитом Киевским и Всея Руси стал грек по имени Фотий. Этот Фотий решил проявить беспристрастность и придумал при выборе епископа тянуть жребий. Как уж они там тянули, одному Богу ведомо, но в результате в Тверь прислали епископа из Москвы. А потому Иван Михайлович настороженно приглядывался к Антонию и пока не решил, можно ли ему доверять.

Не успел владыка покинуть палату, как на пороге объявился Василий Кашинский.

- Время обеденное, - приветливо встретил его Иван. - Пойдем, потрапезничаем, а заодно поболтаем.

- Я по делу, - резко ответил Василий.

Тверской князь нахмурился.

- Чем ты опять недоволен?

Василий стукнул себя в грудь кулаком.

- Я - твой брат и по старшинству второй человек в княжестве. Я, а не сын твой Алексашка, должен быть твоей правой рукой. А если ты не станешь со мной считаться – пожалуюсь хану. Джелал-ад-Дин - мой друг. Он за меня заступится.

Иван перепугался не на шутку. Он не поверил, что хан и впрямь друг Василия, но они действительно могли встречаться в Москве, а Ваське на брата нажаловаться – раз плюнуть…

Иван рисковать не стал. Крикнул стражу, приказал Кашинского князя схватить, отвезти в Городок[2], что на Волге, и там держать под надзором.

- Ну, Ивашка, берегись! Все хану расскажу! – орал Василий, когда у него отбирали поясной нож, с которым он, как всякий князь, никогда не расставался.

Потом Василий кричал уже во дворе, когда ему связывали руки. Потом мычал, когда ему в рот засовывали кляп. Заржала лошадь. Заскрипели ворота. Зашуршали колеса удаляющейся подводы. А Иван все сидел на троне, закрыв руками лицо, в ужасе от того, что ему пришлось сотворить.

К нему заглянула княгиня Евдокия.

- Что за шум? Где твой брат? Он не останется с нами обедать?

- Он уехал, - хриплым голосом выдавил из себя Иван. Его лицо было бледным, руки дрожали.

Василий, свесив ноги, трясся в телеге. По бокам сидели два охранника, еще возница на передке, и еще двое ехали следом верхом. Василий провел языком по пересохшему небу. Хорошо хоть кляп вынули, как только последние избы Затьмачья скрылись из вида.

Василий исподлобья осматривался по сторонам. Дорога шла по опушке леса вдоль Волги. Если бы не связанные руки, он скатился бы с высокого берега к реке и переплыл бы на другой берег. Но узлы на запястьях были крепки, веревки врезались в кожу, а потому Василий стал поглядывать в сторону леса.

Подвода накренилась на бок, преодолевая пригорок. Василий подумал: «Была, не была», рванулся вперед и скатился на землю. Каким-то чудом он вскочил на ноги и рванул в ельник.

- Стой! Держи его! - заорали охранники и ринулись прочесывать лес. Василий распластался в ямке под низко нависшей еловой лапой и замер, боясь лишний раз вдохнуть.

Стражники прошли в двух шагах от него и углубились в чащу. Василий слышал рев встревоженного медведя, видел, как конвоиры в панике выбегали из леса, как, оседлав лошадей, что есть духу рванули прочь. В это время князь Кашинский, вжавшись всем телом в пропахший грибами мох, беззвучно читал молитву.

Наконец, все стихло. И медвежий рев, и конский топот. Василий пошевелился. Он попытался встать, но теперь это сделать со связанными руками оказалось не так-то просто. К тому ж при падении подвернулась нога, и теперь она болела нещадно.

Кое-как князь выбрался на опушку и поковылял по дороге, надеясь, что рано или поздно какой-нибудь купец его подберет.

Начинало темнеть, когда на дороге показались всадники. Первым ехал здоровенный детина с волчьим хвостом на шапке. К его седлу была привязана устрашающего вида палица.

«Разбойники», - обмер Василий и дрожащим голосом прокричал:

- Люди добрые! Развяжите мне руки и дайте коня, а за это возьмите перстни золотые!

Мужик с волчьим хвостом, очевидно главарь, рассмеялся грубым утробным смехом:

- А что мне мешает тебя убить? Твои перстни забрать, а заодно и сапоги сафьяновые с ног твоих стащить?

Василий повалился на колени.

- Не бери грех на душу, мил человек, живой я тебе больше заплатить смогу!

Атаман, продолжая смеяться, велел своим людям разрезать веревку на руках князя. Василий поднялся с колен, размял затекшие руки, снял с пальцев перстни, протянул разбойнику и сказал:

- Дай мне за это коня, а если проводишь до Кашина, втрое больше заплачу. Вот те крест.

Атаман попробовал на зуб золото и спрятал перстни в привязанный к поясу кошель. Такая добыча не каждую ночь случалась. На радостях главарь шайки решил руки в крови не пачкать. Он дал Василию коня и проводил до Кашина.

На следующий день Василий Кашинский с верным боярином Калягой и слугами отправился в Москву.

Василий Московский, как и его тезка из Кашина, возлагал большие надежды на свое знакомство с ханом Джелал-ад-Дином. Он рассчитывал договориться об отмене дани, которую его вынудил платить Едигей, а потому к поездке в Орду готовился основательно. Собирался явиться с огромной свитой и обильными подношениями. Приезд Василия Кашинского пришелся как нельзя кстати.

- Отправляйся в Орду, - сказал Московский князь Кашинскому. - Передай Джелал-ад-Дину мои поздравления. Скажи, что скоро я и сам буду. Джелал поймет, что ты – мой человек, и отнесется к тебе соответственно. Я же, когда приеду в Сарай, замолвлю за тебя словечко. Иван будет наказан, а ты получишь ярлык на Тверь.

Хасан в третий раз заявился в Тверь и с явным удовольствием объявил:

- Великий хан Джелал-ад-Дин недоволен тобой, Иван.

Иван знал о бегстве Василия и понял, что дело плохо. В лучшем случае он потеряет ярлык на Тверь, в худшем – вместе с ярлыком и голову.

- Я готов предстать перед ханом, - сказал он послу. – Об одном прошу: дай мне время, чтобы сыну княжение передать.

- Не дам! – рявкнул Хасан. - Живо собирайся в путь! Меня за дурака держал - теперь разом за все ответишь.

В черных глазах посла пылала жгучая ненависть. Он не мог простить Ивану истории с пушками. Но вдруг лицо татарина преобразилось. Гневно сжатые губы расплылись в улыбке. Глаза стали масляными, как у кота, почуявшего сметану. Он заметил, как в палату плавной поступью вошла княгиня Евдокия.

- Добро пожаловать, гости дорогие! - поклонилась она татарам, взмахнув широкими, как облако, рукавами.

Хасан приблизился к княгине.

- А я скучал по тебе, красотка, – после чего с ухмылкой бросил князю:

- Не торопись, Иван. Погостить у тебя хочу. В Орду поедешь, когда я позволю.

Шли дни и недели. Татары ели, пили, принимали богатые подношения и развлекались на славу. Княгиня Евдокия старалась лишний раз им на глаза не показываться.

Иван Михайлович не находил себе места. Знал, что Московский князь уже выехал в Орду. И Василий Кашинский давно там. Они старые знакомые Джелал-ад-Дина и всячески настраивают хана в свою пользу. До чего они уже договорились? Какую судьбу Тверскому князю уготовили?

В середине августа птицы стали собираться в стаи. Хасан подловил княгиню в темном переходе, схватил за локоть и, жарко дыша ей в лицо, зашептал:

- Жаль, красотка, мне с тобой расставаться, но хан ждать не хочет. Мужа твоего к себе требует. Станешь вдовой, к тебе приеду. Будешь со мной ласкова - третьей женой возьму.

Евдокия вырвалась, чуть не вывихнув руку, убежала в терем, заперлась изнутри на засов и упала на колени перед образами.

- Господи! Спаси и помилуй раба божьего Ивана. Помоги ему пережить испытания и невредимым вернуться в родную землю.

Джелал-ад-Дин с большим сомнением смотрел на стоящего перед ним претендента на Тверской престол. Хан с трудом, но вспомнил, что встречал Василия Кашинского в Москве. Этот князь тогда, как и сейчас, жаловался на старшего брата. Таких людей Джелал-ад-Дин не любил. Зачем много говорить, когда надо действовать.

- Докажи, что достоин престола, - сказал хан Василию.- Я, так и быть, тебе помогу. Дам отряд своих воинов, во главе поставлю удалого Хасана, а князя Ивана задержу в Сарае. Если сумеешь сесть на Тверской престол, то получишь ярлык. А если нет – пусть Иван княжит.

Василий почувствовал, что попал в западню. Если откажется – заслужит презрение хана и тогда уже никакой надежды. Если согласится, то черт знает, к чему это все приведет.

Василий хотел уже отказаться, но вспомнил свое унижение. Как трясся в телеге со связанными руками, как жевал тошнотворный кляп, как стоял на коленях перед разбойниками…

- Благодарю за милость, - сказал он хану. – Я возьму твое войско и сяду в Твери.

Как только Василий ушел, Джелала-ад-Дин вызвал к себе Ивана Тверского.

- Ты плохо обошелся с братом, - сказал он Ивану, - Я дал Василию возможность отплатить. Я дал ему своих храбрых воинов. Если с их помощью он займет твой престол - так тому и быть. А ты жди, чем дело кончится, и уезжать от меня не смей.

Иван стиснул зубы и молча поклонился. Его лицо потеряло цвет, глаза потухли. Шаркающей стариковской походкой он пошел к выходу из дворца.

Джелал-ад-Дин смотрел на понурую спину Ивана почти сочувствуя. У хана тоже были братья, и отношения с ними складывались непросто.

Снег падал мягкими хлопьями. Василий неспешно подъезжал к Кашину. Вместе с кашинскими боярами он рассчитывал двинуться на Тверь, где, по слухам никого не осталось. Всех, кто не уехал с князем в Орду, Александр согнал восстанавливать сгоревший дотла Вертязин.

«Наконец-то удача на моей стороне, - улыбнулся Василий. – Я сяду в Твери не проливая крови. Если, конечно, этот бешенный татарин чего-нибудь не отчебучит». Василий покосился на скакавшего рядом Хасана. Бывший посол всю дорогу грозился разорить Тверь, оторвать голову обманщику Одинцеву, а молодую княгиню забрать в свой гарем.

Василий остановил коня у наглухо запертых ворот Кашина и громко крикнул:

- Открывайте, ваш князь приехал!

Ответа не последовало. Василий поднял голову. На стене стояли кашинцы с луками и копьями. На князя смотрели враждебно, как будто не узнавали. Показался и возмужавший племянник Иван Борисович.

- Убирайся прочь! – велел он Василию. – Теперь весь Кашин мой, а тебя мы в город не пустим.

Хасан, не долго думая, сдернул лук с плеча и выстрелил. Не успела татарская стрела отскочить от кольчуги племянника, как не менее дюжины стрел полетели в ответ со стен Кашина.

- Айда! - орал Хасан. – Разорим этот город!

- Айда! – вторили ему возбужденные татары.

Откуда ни возьмись в руке Хасана появился горящий пучок бересты.

- Нет! – взревел Василий и бросился с мечом на ордынца. - Это мой город! Я жечь его не позволю!

Василий клинком выбил факел из рук Хасана. Обломки бересты с шипением погасли в снегу.

- Да ты трусливый шакал! - крикнул Хасан Василию. - Ты никогда не станешь Тверским князем! – после чего со своими татарами скрылся за горизонтом.

Василий спрыгнул с коня. Зачерпнул пригоршню снега и протер лицо. С тоской смотрел на запертые ворота Кашина. Он потерял свой город. Он потерял уважение хана. А еще раньше – доверие брата. Что теперь у него осталось?

- Каляга! – окликнул Василий своего боярина. – Поедем в Москву.

- Прости, Василий Михайлович, - ответил Каляга. - У меня в Кашине семья. Я отсюда никуда не уеду.

Василий едва не плакал, наблюдая, как его бояре подъезжают к городской стене, чтобы принести присягу Ивану Борисовичу. С парой оставшихся верными слуг Василий уехал в Москву.

Керим-Бердей, брат Джелал-ад-Дина, оказался решительней Василия Кашинского. Керим убил Джелала и сам стал ханом. Назло свергнутому брату Керим дал Ивану Михайловичу ярлык на Тверь.

[1] ныне микрорайон в восточной части г.Ржева

[2] Городок - здесь. г. Старица, районный центр в Тверской области

1419-25 годы. В небе являлись страшные знаки

Прошло восемь лет. Ни усобицы, ни войны за эти годы не случилось, но другие потрясения следовали одно за другим.

В небе являлись страшные знаки. То солнце меркло среди бела дня, то среди ночи светлый столб поднимался от земли до неба.

Юродивые предвещали конец света. Им верили. А как же не верить? Только оправились после пожара – пошел мор, а после мора – голод. Ели коней, псов, кошек, кротов. Шепотом передавали ужасы про случаи людоедства.

Многие тверитяне покидали родные места и отправлялись в Литву, но умирали по дороге, не дойдя до сытых земель.

Не миновала смерть и княжеский дом. Забрала у Ивана его молодую княгиню.

Раздавленный горем князь, доверив правление сыну Александру, лежал ничком, уткнувшись в подушку, еще хранящую запах любимой жены. Ему хотелось забыться, перестать чувствовать, замуроваться в каменном склепе, как почитаемые покойным Арсением Печерские старцы. Хотелось исчезнуть навсегда, раствориться в воздухе.

Но прошел еще год и свершились в Твери чудеса. В устье Тьмаки на подворье Федоровского монастыря всего за пять месяцев был выстроен второй в городе каменный храм, а шестидесятипятилетний Иван Михайлович снова сел на трон и крепкой рукой продолжил править своим государством.

- Веди тверское войско к границам Жемайтии, - приказал князь воеводе Одинцеву. - Помоги Витовту одолеть тевтонов.

- Это где ж такая Шмайтия? – переспросил воевода.

- Там, где река Неман впадает в Балтийское море, - пояснил Иван. - Моя первая жена, Микловса Кейстутовна, мне рассказывала об этих краях. Ее мать была родом оттуда. А у нас на Руси это место еще жмудью[1] называют.

Воевода недовольно насупился.

- Извини, князь, но зачем нам в эту жуть тащиться? У нас что, здесь врагов мало? Один Московский князь чего стоит. Ведь не зря же он брата твоего Василия до сих пор при себе держит.

- Затем, - ответил князь воеводе, - что сам Витовт нас просит о помощи. Затем, что лучше воевать в дальних краях с немцами, чем на тверской земле с москвичами. Затем, что я хочу лишний раз напомнить Василию Московскому, что Тверь и Литва заедино.

- Тебе известно, что Иван Тверской послал войско на подмогу моему отцу? – спросила мужа за обедом княгиня Софья.

Василий Дмитриевич кивнул, продолжая жевать. Софья не унималась:

- А ты собираешься в стороне отсиживаться? Или вовсе желаешь победы немцам?

- Скажешь тоже, - возмутился Василий, отложил ложку и стукнул себя в грудь кулаком. - Да я первый против немцев. Во мне течет кровь самого Александра Невского.

- Кого-кого? – переспросила Софья.

- Ну, ты темнота! – поразился Василий и рассказал жене о битве на Чудском озере.

Княгиня выслушала с интересом.

- Твой прадед мне нравится, - сказала она, подхватывая двумя пальцами соленый огурчик. – Так последуй примеру своего предка. Отправь московское войско против крестоносцев. Уверена, мой отец высоко оценит твою помощь.

- А пожалуй я так и сделаю, - заявил Московский князь, вставая из-за стола. - Если нельзя разбить союз Литвы и Твери, надо к нему присоединиться. И сейчас, когда Витовт нуждается в помощи, самое для этого время.

Московский князь послал свой полк в Жемайтию. Тверь, Москва и Литва снова были заедино и сражались против общего врага.

Тверской и московский полки помогли литвинам взять город Голуб[2]. Через два месяца война закончилась. Тевтонский Орден потерпел поражение. Жемайтия навсегда стала литовской. Русские воины с чувством выполненного долга разъехались по домам.

Новых войн не предвиделось, голодные годы миновали, казалось, жить бы да жить, но тут явилась чума.

Может, воины, победившие тевтонов, привезли ее с собой, может, купцы, торговавшие в немецких странах, а может, вольные крысы, зачем-то потянувшиеся на восток.

На этот раз черная смерть была особенно жестокой. Она вызывала кровавый кашель и за пару дней сводила людей в могилу.

Люди пытались спастись, как умели. Знахари варили зелья, колдуны шептали заклинания, во всех церквях пели: «Огради нас от губительного поветрия» и звонили в колокола.

В один из мрачных февральских дней Московский князь Василий Дмитриевич почувствовал озноб и понял, что это означает.

Жуткий страх пронзил душу князя. Не оттого, что смерть близка, ее не миновать, а оттого, что с таким трудом собранное Московское государство может кануть в небытие вместе с ним. Ведь взрослого наследника у Василия не было.

Еще восемь лет назад князь был спокоен на этот счет. Но его старший сын и наследник Иван в двадцатилетнем возрасте неожиданно скончался.

Слава Богу, остался младший сын, Василий. Удивительно, но Софья родила Васеньку в 44 года, когда супруги уже не ожидали прибавления в семействе. После смерти Ивана князь понял, что этот поздний ребенок послан ему неспроста.

- Прожить бы еще лет десять или хотя бы шесть-семь, - думал Василий Дмитриевич, - Вася вошел бы в возраст и взял власть в свои руки. Тогда бы и я мог умереть спокойно.

Но Васеньке исполнилось всего 10 лет. Маловато для того, чтобы управлять государством.

В опочивальню к умирающему мужу заглянула Софья. Спросила, не хочет ли он чего.

Василий ответил:

- Я хочу оставить все, что имею, нашему сыну. Хочу, чтобы он после меня стал Московским князем, разумеется, под твоей опекой.

- Нет-нет, так не пойдет, - замотала головой княгиня. - Твои братья сразу вспомнят старинные русские обычаи, начнут права качать. А я для них кто? Баба, к тому же не местная. Сам говорил, что меня здесь не любят и литвинкой зовут. Кто меня на Москве поддержит против братьев твоих?

- Что же делать?! – В глазах больного мелькнуло отчаяние.

Ответ у Софьи был готов.

- Прикажи моему отцу защищать нас. Великий князь Литовский – единственный, кого все московские князья признают старшим братом. Единственный, против кого они бунтовать не посмеют.

- Ты хочешь, чтобы я Великого князя Московского отдал под опеку правителя Литвы? Это немыслимо! – Василий в негодовании приподнялся на кровати, но закашлялся, упал на подушки, а когда пришел в себя, услышал над собой голос Софьи.

- А ты хочешь, чтобы твоего сына разодрали на части? Не позволишь деду родного внука защитить?

- За что мне это, Господи! – застонал умирающий, понимая, что княгиня права и другого выхода нет. Придется передать сына и государство под покровительство Витовта. Василий живо представил, какое возмущение вызовет его завещание на Москве. Чтобы успокоить москвичей решил сделать митрополита Фотия вторым опекуном юного князя. Но будет ли этого достаточно? Подумав, добавил к числу опекунов своих братьев, Андрея Можайского и Петра Дмитровского. Эти нормальные, им можно доверять. А вот от брата Юрия Звенигородского жди беды.

Василий Дмитриевич еще раз перечитал свою духовную грамоту, подписал, прикрепил восковую печать и глаза его закрылись навеки.

- Слышал новость, отец? - Александр быстрым шагом вошел в покои Тверского князя.

Иван Михайлович, оторвавшись от бумаг, поднял голову.

- Василий Московский скончался и перед смертью отдал сына и Московское княжество под опеку Витовта! – взволнованно выкрикнул Александр.

- Однако, - протянул Иван Михайлович, - чудны дела твои, Господи.

- И что теперь будет? – не мог успокоиться Александр. - Москва объединится с Литвой? А как же мы? Может, стоит мне навестить дядю Витовта?

- Поживем - увидим, - задумчиво произнес Тверской князь.

Но пожить Ивану Михайловичу не пришлось. Через три месяца чума добралась и до него.

Иван знал, что дни его сочтены. Утешал себя тем, что пожил на земле немало, что Дуняша ждет его на небесах, что, в отличие от Московского князя, у него есть взрослый сын, уже достаточно опытный в управлении государством.

Иван услышал шаги и с усилием повернул голову. Кто-то осторожно заглянул в опочивальню. Иван с трудом узнал брата Василия, которого не видел больше десяти лет. С того самого дня, когда приказал взять под стражу.

Василий мялся на пороге, не решаясь начать разговор. Он много лет мечтал о том, как дождется смерти старшего брата и заявит о своих правах на Тверское княжение. Узнав о смертельной болезни Ивана, тут же помчался в Тверь. Всю дорогу представлял себе свое восшествие на престол.

Но при виде лежащего на постели страдальца не выдержал. Со слезами раскаяния бухнулся на колени.

- Прости меня, Иван, если можешь. Много зла я тебе причинил, о чем жалею.

Растроганный Иван отозвался эхом:

- И ты прости меня, брат, за то, что не верил в тебя. За то, что слишком много о себе возомнил.

- Одна просьба у меня к тебе, Иван, - продолжил Василий, - дозволь мне вернуться в Кашин.

Больной закрыл глаза и не ответил. Было трудно понять, дышит он или нет. Василий уже встал с колен и повернулся, чтобы позвать прислугу, но в этот миг услышал слабый голос брата.

- Возвращайся. Но и у меня к тебе просьба. Последняя.

Василий прислушался. Умирающий с трудом перевел дыхание.

- После меня ты станешь старшим в роду. Я твои права признаю. Но Христом Богом молю, уступи престол моему сыну. Дозволь Александру править княжеством. А ты, как старший, советом ему помогай.

- Обещаю и крест целую, - сказал Василий, вытягивая из-за пазухи нательный крест. - Только ты уж насчет Кашина распорядись.

- Кашин твой, - подтвердил Иван и закрыл глаза. Василий заправил крест под рубаху и вышел.

Месяца мая в 22-й день лета 1425-го от Рождества Христова Тверской князь Иван Михайлович принял постриг под именем Иова и скончался в возрасте шестидесяти восьми лет.

Его сыну Александру к этому времени исполнилось сорок шесть. Он взошел на Тверской престол, имея далеко идущие планы, но всего через пять месяцев тоже умер от чумы.

Тверским князем стал Юрий, старший сын Александра. Юрий продержался еще меньше - всего четыре недели. Снова чума нанесла удар и Тверской престол опустел.

Тверским князем был провозглашен следующий по старшинству сын Александра Ивановича – двадцатилетний Борис.

Тверитяне с ужасом шептались о черной смерти, поселившейся в княжеских хоромах, и смотрели на молодого князя, как на приговоренного.

Но обошлось. Борис Александрович выжил.

[1] Жмудь – название Жемайтии в старинных русских летописях.

[2] совр. Голюб-Добжинь, город в Польше.

1426 год. Ты, Бориска, на мое место уселся

Как только стало ясно, что чума отступила, во дворец потянулись претенденты на княжеский престол.

Первой к молодому князю Борису заявилась вдова его старшего брата Юрия.

- Мой муж, Юрий Александрович, был Тверским князем, - заявила вдова. - Пусть один месяц, но был. Теперь на престоле должен сидеть его сын Иван, а не ты.

Борис посмотрел на нее с удивлением.

- Твой сын от горшка два вершка, куда ему княжить,

- А в Москве князю десять лет и ничего? - не унималась бойкая вдова. – Чем мой Ванюша хуже Васьки Московского? А я, как Софья Литовская, опекать его стану.

Борис рассмеялся.

- Да какая из тебя правительница? Ты же ни читать, ни считать толком не умеешь.

- Зря смеешься, - поджала губы вдова. – Мой отец, Иван Дмитриевич Всеволож, у Софьи Витовтовны в первых советчиках состоит. Так неужели он мне, родной дочери, не посоветует?

Такой оборот заставил Бориса задуматься. Что если за претензиями недалекой бабы московские интересы скрываются?

- Предлагаю сделку, - сказал он вдове. - Я дарю тебе Зубцовскую[1] волость, а ты навсегда про Тверской престол забываешь. Согласна?

Предложение было щедрым. Вдова помялась для вида и согласилась.

Следующим во дворец Тверского князя явился шестидесятидвухлетний Василий Михайлович Кашинский.

Василий не забыл обещание, данное умирающему брату, но нашел себе оправдание. Ведь он поклялся уступить престол сыну Ивана, а насчет внука не договаривались.

- Ты, Бориска, на мое место уселся, - сказал Василий, подойдя к трону. - Я - старший в роду, и Тверской престол мой по праву.

Борис с любопытством рассматривал дедова брата, о котором был наслышан, но раньше не встречал. Тощий, сгорбленный, с седой бороденкой. Глаза слезятся, зубы – через один.

«Вот ведь старый хрыч, - подумал Борис. – И что ему дома не сидится. Из всех щелей песок сыплется, а он все власти хочет».

Внезапно молодого князя пронзила мысль, от которой бросило в жар. Ведь он тоже – второй сын своего отца. И, если бы не чума, то, возможно, со временем стал бы таким же: нелепым, озлобленным и никому не нужным. Вечной помехой при дворе старшего брата.

Борис с сочувствием посмотрел на деда и честно сделал попытку договориться. Но вредный старикан уперся и требовал Тверской престол. На меньшее не соглашался.

Тогда Борис посадил Василия Михайловича под замок, а в Кашин послал наместника.

Василий Михайлович был заперт в уютной светлице, пустовавшей после смерти княгини Евдокии. Лежал на мягкой постели, закинув руки за голову, и на чем свет стоит костерил молодежь.

Увидев вошедшего Бориса, проворчал:

- Явился, щенок. Не научила тебя мамка старших уважать, - и отвернулся к стене.

Борис сел на покрытый парчой кованый сундук, в котором до сих пор лежали княгинины платки и шубы. Глядя в лысый затылок строптивого деда, постарался говорить спокойно и убедительно.

- Поверь, Василий Михайлович, я тебя понимаю. Я признаю твои права на престол, но прошу пожертвовать ими ради спокойствия в Тверском княжестве. Прояви присущую годам твоим мудрость. Обещай не мешать мне править нашим общим государством, а я обещаю отпустить тебя и всегда относиться к тебе с уважением. И если нужен будет мне совет, то я спрошу его у тебя.

Василий, кряхтя, повернулся, сел и с интересом взглянул на Бориса.

- А ты, щенок, красиво говорить умеешь. Так и быть, мешать тебе не стану. Но и ты не мешай мне жизнь спокойно дожить. Правь в Твери, а в Кашине - я хозяин.

Василий получил свободу и уехал в Кашин, на этот раз навсегда. Он понял две вещи. Первая – молодой Борис далеко пойдет, вторая – его собственная жизнь прошла зря. И с этим придется смириться.

А в Москве Софья Витовтовна была готова разорваться на части. Ей очень хотелось скорее ехать к отцу и официально передать Московское княжество под покровительство Витовта. Но она боялась, что как только пересечет границу, власть в Москве захватят ее враги.

До сих пор московские бояре вели себя смирно и клялись в верности юному князю Василию. Но можно ли им верить? Настораживало, что Юрий Звенигородский отказался присягать своему племяннику. А он был старшим в роду и, разумеется, все ревнители древних обычаев были за него, даже если вида не показывали. Не показывали пока. Пока Юрий сидит в своем Галиче[2]. Но что он там замышляет и долго ли просидит?

[1] г.Зубцов – ныне районный центр на юго-западе Тверской области

[2] Галич – ныне город в Костромской области

1427-28 годы. Обещаю служить тебе, как господину и деду моему

- А не проехаться ли нам всем вместе по православным землям Литвы? – предложил Витовт, глядя по очереди на дочь и двенадцатилетнего внука.

Великий князь Литовский только что подписал документы, по которым получал опеку над юным Василием Московским и его землями, а потому пребывал в приподнятом настроении.

- Так как? Отправимся в путь? – повторил он вопрос.

- Конечно! – с восторгом отозвался Вася. Софья нехотя согласилась.

Доехали до Минска. Витовт был доволен. Он затеял эту поездку, чтобы укрепить свой авторитет среди православных князей Литвы. Его ожидания полностью оправдались.

Вася радовался, принимая подарки и развлекаясь с утра до вечера. Одна Софья чувствовала себя, как на иголках.

- Что так гложет тебя? – спросил ее отец, как только они остались одни. - Я заметил, что и на пиру, и на охоте ты как будто не с нами.

- Я постоянно думаю о том, что творится сейчас в Москве, - призналась Софья. – Мы с Васей уехали, а Юрий Звенигородский, брат моего мужа, остался. Он человек сильный и решительный. Такие без боя не сдаются, и многие московские бояре за него. А еще у Юрия есть трое взрослых сыновей, таких же отчаянных, как он сам. Я надеюсь, что страх перед тобой их остановит, но сам понимаешь…

- Должен остановить. Иначе начнется кошмар, я-то знаю. Я никогда не забуду Кревский замок. Никогда не прощу Ягайло смерть моих родителей.

- Вы ж сейчас вроде друзья …

- Вроде, – горько усмехнулся Витовт. – Я давно живу. Я жал руки и татарам, и тевтонам, и Ягайло. Что поделаешь, такова жизнь. Для меня сейчас главное – оторвать Литву от Польши, вернуть ей независимость. Ах, если бы у меня был сын…

- У тебя есть внук Василий, - напомнила Софья. - Если он станет твоим наследником, то объединит под своей властью Москву и Литву. Тогда он сам будет диктовать свою волю полякам.

- Так вот у тебя какие планы!

- А у тебя их нет?

Софья пристально вгляделась в лицо отца. Витовт молчал. Глаза его слезились. Сердце Софьи кольнуло острой иглой.

«А ведь он старик, - подумала Софья. - Семьдесят семь лет - не шутка. Сейчас он в зените славы и могущества, но долго ли протянет? И что тогда будет с нами? Со мной и с Васенькой?»

Софья крепко обняла отца и приняла решение:

- Мы с Васей возвращаемся в Москву. Наше место там. Иначе его займут другие.

Распрощавшись с дочерью и внуком, Витовт продолжил путешествие. От Минска он двинулся к восточным границам своих владений и остановился в Мценске[1].

Неожиданно к нему заявился князь Иван Рязанский со своими боярами. Забросал подарками и попросил взять под свою защиту. Витовт, естественно, не отказался.

Вслед за Рязанским князем прибыл Пронский, затем Новосильский, затем Одоевский. Князья решили, что раз сам Московский князь теперь под покровительством Витовта, то надо срочно последовать его примеру.

Борис Тверской видел, что происходит, и размышлял. Он дорожил своей независимостью, но не хотел остаться в одиночестве против мощного союза, который складывался у него на глазах. Тем более что по крови он Витовту не чужой.

Взвесив все «за» и «против» Тверской князь отправился в Мценск.

- О, наконец-то! – воскликнул Витовт, приветствуя Бориса Тверского. – Все уже ко мне на поклон явились, только тебя не хватало. Пожалуй вместе со мной к столу. Во время этой поездки меня так угощают, что боюсь располнеть. Говорят, в мои годы вредно.

- Ты выглядишь лучше многих молодых, - ответил комплиментом Борис. – Но, пока мы не приступили к трапезе, хочу сказать тебе, зачем приехал.

- Хочешь, угадаю? - лукаво улыбнулся Витовт. – Ты, как и все, ищешь моего покровительства. Что ж, ты - сын моего любимого племянника, так что вполне можешь рассчитывать на меня.

Витовт снисходительно положил руку на плечо молодого князя. Борис с трудом подавил желание стряхнуть старческую ладонь.

- Я приехал, - сказал он Витовту, - чтобы подтвердить союз между Литвой и Тверью, который дед мой, Иван Михайлович, с тобой заключил.

- Все обсудим в свое время, - не стал спорить Витовт. – А сейчас столы накрыты, без меня не начнут. Так что пойдем, выпьем, помянем отца твоего и деда. А о делах завтра поговорим.

На следующий день Борис и Витовт уединились в тесной комнате, где из мебели были только два кресла и стол между ними.

Князья опустились в кресла напротив друг друга. Расторопный стряпчий постелил на стол белоснежную скатерть с каймой, расшитой красными крестами и ромбами. На скатерть поставил серебряный кувшин и два кубка. Рядом положил несколько исписанных листов, скрепленных печатями. Отвесив поклон, бесшумно удалился, плотно прикрыв за собой дверь.

Витовт показал рукой на документ с печатями.

- Такой договор я заключил с Рязанским и Новосильским князьями. Такой договор предлагаю заключить и нам.

Борис взял документ и прочел первые строки: «Обещаю служить господину моему, Великому князю Витовту…»

Душа Тверского князя взбунтовалась. Не для того его прадед, Михаил Александрович, отстаивал Великую Тверскую свободу, чтобы правнук склонил голову перед «господином». Но остаться в одиночестве против могущественного союза Москвы и Литвы смерти подобно. Борис, делая вид, что все еще читает договор, лихорадочно соображал, как достойно выйти из столь затруднительного положения.

Витовт не спеша потягивал вино и лукаво поглядывал на молодого князя. Он явно чувствовал себя хозяином положения и наслаждался этим.

«Вот ведь хитрющий дед», - подумал Борис и тут его осенило. Ведь старик, сидящий напротив, и правда родной брат его бабушки, а признать над собой власть старшего родственника вовсе не унизительно. Борис улыбнулся и положил документ на стол.

- Первую фразу предлагаю изменить, - сказал он Витовту. – «Я обещаю служить тебе, как господину и деду моему».

Борис сделал ударение на слове «деду». Витовт на минуту в недоумении открыл рот. Потом рассмеялся и добродушно погрозил пальцем.

- А ты хитер, внучек!

Почувствовав одобрение, Борис осмелел.

- А еще добавь в договор, - сказал он Витовту, - что ты не только обещаешь словом и делом защищать меня от всякого врага, но и сам границы моего княжества переступать не станешь.

- Разумно, - согласился Витовт, все больше проникаясь уважением к своему внучатому племяннику.

- Во внутренние дела моего княжества не лезь, - продолжал Борис, - за моих людей не заступайся. Кого хочу - казню, кого хочу – милую. Не твое дело. А если кто из удельных князей к тебе перебежит, то вотчина его мне останется.

- Боишься, что перебегут? – ухмыльнулся Витовт. – Правильно боишься. За хорошую службу я могу получше тебя наградить. Поставлю наместником в такую землю, что они свой нищий тверской удел и вспоминать не станут.

Борис снова почувствовал себя уязвленным. Витовт это заметил и сменил тон.

- Что насупился, внучек? Не обижайся на старика. Я еще с твоим прадедом Михаилом на Москву ходил. А теперь мы все вместе, все заодно. И Литва, и Москва, и Тверь. За такое не грех и выпить. Ты как считаешь?

Литовский князь потянулся к серебряному кувшину с мальвазией и снова засмеялся старческим дребезжащим смехом.

«Боже, какой он старый, - подумал Борис, - А вдруг помрет? Что тогда будет с Литвой? Что тогда будет со всеми нами?»

Борис с позиций своей молодости недооценил Витовта. Старик совершенно не собирался на покой. Словно бес какой-то вселился в него и подталкивал изнутри. Витовт постоянно стремился расширить свои владения и не находил себе места, пока не затевал очередную военную кампанию.

С новгородцами он затеял спор о границах. Сначала пытался договориться. Завязалась переписка. В одном из писем недовольные новгородцы обозвали Витовта «изменником и пьяницей».

- Ну, какой же я пьяница! – возмутился Витовт. – Так иногда, выпью чарку - другую, чтобы расслабиться. А как иначе при моей-то жизни, когда отвечаешь за все государство, а кругом враги?

С досады Витовт налил себе чарку вина, опрокинул залпом и объявил войну Новгороду.

Воевода Захар Бороздин слушал Тверского князя и недовольно хмурился.

- Я подписал договор, - объяснял Борис. - Мы не можем отказать Витовту. Если он просит помощи против Новгорода – надо идти.

Сорокалетний воевода считал своим долгом вразумить молодого князя.

- Я и раньше с литвинами ходил. При деде твоем, Иване Михайловиче. Но то ж против немцев. Там понятно. А против Новгорода зачем? Оно нам надо?

- Я и сам ссориться с Новгородом не хочу, - ответил князь, начиная сердиться. - Но союз с Витовтом сейчас важнее. Так что, Захар Иванович, веди войско на соединение с литовской армией. Это приказ.

Война была недолгой. Через месяц войско вернулось в Тверь, а воевода поспешил к князю. Вслед за ним двое ратников внесли сундук, в котором позвякивало серебро.

- Новгородцы дали богатый откуп, - доложил Бороздин, показывая на сундук. - Литвины честно поделились с нами. Принимай, Борис Александрович, плату за верную службу.

Князь сделал вид, что не заметил, как воевода намеренно выделил обидное слово «служба». Кликнул казначея, велел отнести сундук в казну, серебро пересчитать и вписать в учетную книгу. А воеводу спросил:

- Тяжело пришлось? Есть потери?

- Да не сражались мы вовсе, - усмехнулся Захар. – Дошли до новгородских земель. Окружили город Порхов[2]. И представь себе, князь, взяли мы этот город одним выстрелом, после которого вся война и закончилась.

- Как это «одним выстрелом»? – удивился Борис.

Воевода, довольный тем, что сумел разжечь любопытство князя, пояснил:

- Выстрел тот был из немецкой пушки. Такого чуда ты, князь, еще не видел.

- Ой, удивил меня немецкой пушкой! – подначил собеседника Борис. - Да у нас в Твери эти пушки еще мой прадед покупал!

- Пушка необычная. Она даже имя имела – «Галка». Я ее еще на подходе к городу приметил. Ее тянули аж сорок лошадей.

- Врешь!

- Ей-богу, - перекрестился Захар. - И как пальнули из той пушки, такого шороха наделали, что новгородцы сразу милости запросили.

Глаза молодого князя загорелись.

- Может, и нам такую пушку у немцев купить?

- Что ты, что ты, - замахал руками воевода. – Эту пушку от выстрела на куски разорвало! И пушкаря разорвало, который стрелял. Слава Богу, я перед выстрелом в сторону отошел. И то оба уха заложило, до сих пор плохо слышу.

- То-то ты так громко орешь, - заметил Борис.

- Все из-за пушки, - подтвердил Захар. - Зато новгородцы с перепугу все двенадцать тысяч выложили. Сам владыка Ефимий серебро привез. Кланялся, чтобы взяли. А литвины говорят: «Сначала обещай нашего князя Витовта пьяницей не обзывать».

- А я ведь сразу заметил, что старик выпить не дурак, – рассмеялся Борис Александрович.

[1] Мценск – ныне город в Орловской области

[2] г.Порхов – ныне райцентр в Псковской области

1429-30 годы. Да здравствует король!

Борис Тверской с тревогой развернул очередную депешу из Литвы. Неужто Витовт опять на войну потащит?

Но нет. Великий князь Литовский приглашал на съезд, который состоится в городе Луцке[1] в январе месяце.

Борис не очень понял цель данного собрания, но стал собираться с воодушевлением. Он хотел произвести впечатление на иноземных монархов, показать, что тверские не лыком шиты. Он отправился в путь с многочисленной свитой и несколькими большими сундуками, в которых были упакованы самые дорогие подарки и самые лучшие одежды.

Преодолев по зимнику более тысячи верст, усталые тверитяне подъехали к Луцку. Они еще издали заметили величественный замок с кирпичными стенами и тремя высокими башням и устремились к нему по хорошо утоптанной дороге. В нескольких шагах от въездной башни дорога внезапно оборвалась. Путь преградил глубокий ров. Тверитяне в недоумении остановились.

Вскоре из окна на верхнем этаже башни высунулся стражник и во все горло проорал:

- Хто таки?!

Борис поднял голову и крикнул в ответ:

- Я – Великий князь Тверской, Борис Александрович!

Стражник сверился со списком приглашенных и скрылся в глубине башни. Подъемный мост с душераздирающим скрипом опустился к ногам тверитян.

Внутри замка царило оживление, какого эти стены, наверняка, еще не видели. Борис подивился количеству гостей, обилию драгоценностей и разнообразию нарядов. Кого тут только не было: император Священной Римской империи Сигизмунд I Люксембургский с женой Барбарой, король Польши Владислав, он же Ягайло, с трехлетним сыном Казимиром, король Дании, Норвегии и Швеции Эрик VII, сын хозяина Молдавского княжества воевода Илья, два магистра Тевтонского ордена, ханы Перекопской, Донской и Волжской орды, послы византийского императора и Папы Римского.

С торжествующей и загадочной улыбкой расхаживала Софья Витовтовна, приехавшая вместе со своим четырнадцатилетним сыном Василием, Великим князем Московским.

Борис нашел в пестрой толпе знакомые лица и завязал беседу с Иваном Рязанским и Юрием Одоевским. Те тоже были в недоумении и высказывали разные предположения о причине, по которой все уважаемые люди оказались в Луцке.

А вокруг сновали всякие литовские князья, которых собралось великое множество.

Позвали к столу. Кормили обильно. Но целью собрания явно был не банкет.

Наконец поднялся император Сигизмунд. Все присутствующие разом замолчали и перестали жевать. Они уставились на императора и ловили каждое его слово, ожидая, что именно сейчас все и прояснится.

Так и случилось. В конце своей речи Сигизмунд предложил признать Витовта королем Литвы и Руси.

Софья с сыном и литовские князья явно были в курсе задуманного. Они только и ждали этой минуты. Сразу поднялись со своих мест и хором крикнули «Да здравствует король!».

Ликование испортил епископ Краковский. Он тоже вскочил, но в негодовании и с перекошенным лицом. Поднял руки вверх, будто желая остановить лавину, и со всей мочи заорал:

- Не бывать того!

Борис заметил, как епископ, отчаявшись перекричать сторонников Витовта, взял под локоть Ягайло и шепотом сказал ему: «Отходим». Польский король вышел из-за стола. Гости притихли. В наступившей тишине Ягайло развел руками:

- Извини, брат! Своя корона дороже, - и вслед за ксендзом направился к выходу.

Витовт завелся.

- Да на тебе корона, как на корове седло! Тебя лях уводит – ты молчишь, тебе жена изменяет – ты молчишь!

- Что-о? – развернулся Ягайло.

Два старика налитыми кровью глазами смотрели друг на друга. Назревал скандал. Краковский епископ схватил польского короля за рукав и вытащил из зала. Император Сигизмунд, сославшись на срочные дела, удалился вместе со своей женой Барбарой. Остальные гости последовали его примеру.

Съезд закончился ничем. Витовт сидел опустошенный после яростной вспышки. Он чувствовал страшную усталость, как будто все прожитые годы разом навалились на его плечи.

- А может ну ее, это корону. Все равно в могилу не унесешь. Князь, король – какая разница, - бормотал усталый старик себе под нос.

- Ты прекрасно знаешь какая, - откликнулась Софья, - Будучи князем, ты подписал проклятую Кревскую унию. А король Литвы и Руси ничего полякам не должен. Став королем, ты сможешь передать свою власть и корону по наследству. Мой сын станет королем, будет править в Москве и Литве, и ни один паршивый князь не пикнет. А сейчас? Что будет с нами после твоей смерти? Ты думал об этом? Родня моего мужа во главе с Юрием Звенигородским только и ждет, когда ты ляжешь в могилу. На следующий же день они набросятся на нас с Васенькой и уничтожат. Ты обязан стать королем хотя бы ради своего внука.

Голос Софьи зазвенел, на глазах выступили слезы. Старый князь поднял голову, посмотрел на дочь и расправил плечи.

- Не переживай, милая. Я еще жив и ты меня знаешь. Я никогда не отступал. Назло врагам я стану королем.

В середине следующего лета Борис Тверской снова получил приглашение от Витовта. На этот раз на коронацию, которую предполагалось провести в начале сентября в Троках.

- Вот старый черт, все никак не успокоится, - усмехнулся Тверской князь и отправился в путь с не меньшей помпезностью, чем в прошлый раз.

В островном замке собралась примерно та же публика, что и на съезде в Луцке. Не было только польской делегации и императора Сигизмунда.

Витовт объяснил, что император сам приехать не может по каким-то своим обстоятельствам, но уже выслал корону и документы к ней.

- Ждем со дня на день, - уверял он своих гостей.

Для того чтобы приглашенные на церемонию в ожидании короны не заскучали, ежедневно устраивались пиры. Кормили и поили на славу.

Борис уже наелся и напился так, что не мог без отвращения смотреть на еду, а новые блюда все подносили и подносили.

Рядом с ним за столом сидел Свидригайло Ольгердович, сильно набравшийся и раскрасневшийся. Он толкнул Бориса в бок и, подмигнув, спросил:

- А ты вроде как новый Тверской князь?

- Я уже пятый год Тверской князь, - с достоинством ответил Борис.

- А знаешь, мы ведь с тобой родственники…

- Да, знаю. Ты - двоюродный брат моей бабушки Микловсы Кейстутовны. А с другой стороны – двоюродный брат моего деда Ивана Михайловича. А значит, ты, Свидригайло Ольгердович, как ни крути, мне троюродный дед.

- Но-но-но! Какой я тебе дед?! – возмутился собеседник, выпил залпом кубок мальвазии и снова повернулся к Борису.

- Ты мои годы не считай. Я душою молод. Я еще жениться хочу. Кстати, в твоем княжестве невесты имеются? Ну, такие, чтобы было на что приятно поглядеть?

Свидригайло опять подмигнул и изобразил руками в воздухе пышные формы девушки своей мечты.

Борис, подавив смешок, отвечал, что в тверской земле невест полно и все они – писаные красавицы.

- Ну, тогда жди меня в гости, - старый пьяница хлопнул Тверского князя по плечу и предложил выпить за тверских девиц и свою будущую невесту.

Борис и Свидригайло осушили кубки. Про себя Борис смеялся над женишком не первой свежести, но в Тверь его пригласил. Какой-никакой, а все же литовский князь. Найдем для него боярскую дочку. Мало ли их в девках засиделось.

Наступил день коронации, а короны все не было.

Софья металась из угла в угол, изо всех сил стараясь не поддаваться панике. Она то и дело заглядывала к отцу с вопросом:

- Что слышно? Где корона?

Витовт, нервно барабаня пальцами по подлокотнику, успокаивал дочь:

- Император свое слово держит. Вот-вот его посольство будет здесь.

Раздался звук шагов и двери распахнулись. Вошел рыцарь в латах, бледный, как смерть.

- Где корона?! – в один голос воскликнули Витовт и Софья.

- Нас окружили поляки, - сказал рыцарь. – Мы дрались, но их было больше. Я один уцелел.

- Где корона? – повторил Витовт.

Рыцарь виновато опустил голову. Из-под латных доспехов на пол капала кровь.

- Мы везли только документы. О судьбе короны и тех, кто вез ее, я ничего не знаю. Скорее всего поляки…

- Поляки?! Украли!? Мою корону?! - Витовт в бешенстве вскочил, но покачнулся и упал без чувств. Софья бросилась к отцу с криком:

- Только не умирай!

Гости, услышав шум, недоуменно переглянулись.

Коронация не состоялась.

Приглашенные разъехались по своим княжествам и королевствам, гадая, оклемается старик или нет.

Через месяц Витовта не стало.

Друзья и враги усопшего князя замерли, ожидая развития событий в Литве. Кому достанется опустевший престол? В каком направлении новый правитель поведет Литву? Что возьмет верх – православие или католичество? Русь или Польша?

[1] г. Луцк – ныне город на западе Украины, райцентр в Волынской области

1430 год. Ты говорил, у вас в Твери невесты красивые?

В начале зимы в Тверь прибыл пышный кортеж из Литвы.

Первым в город въехал знаменосец. Он высоко поднимал красный стяг с изображением всадника, преследующего невидимого противника. За знаменосцем на белом коне в длинной горностаевой мантии следовал Свидригайло Ольгердович.

Борис Тверской спустился с крыльца навстречу гостям. Свидригайло спешился. Принял картинную позу и произнес:

- А знаешь ли ты, Борис, кто сейчас перед тобой? Думаешь, простой литовский князь? Ошибаешься. Я теперь - Великий князь Литовский. Да, да, вместо Витовта. Бедолага не оставил наследника, а я еще надеюсь завести сына. Ты говорил, у вас в Твери невесты красивые? Ну-ка покажи!

- Будет тебе невеста, – ответил Борис. - А пока отдохни с дороги и пожалуй к столу.

Литвины ушли размещаться в отведенных им хоромах и переодеваться к трапезе. Борис задумался. После разговора на неудавшейся коронации он хотел спихнуть Свидригайле какую-нибудь засидевшуюся в девках боярскую дочку. Но теперь нужна невеста для Великого князя Литовского, а это совсем другое дело.

Перебрав в уме своих ближайших родственниц, Борис остановился на двоюродной сестре Анне, дочери покойного дяди Ивана Ивановича, который в свое время стоял против Литвы на Плаве, а после того случая ничем не отличился.

Борис послал гонца в Городок на Волге за Анной и ее матерью, а сам отправился в трапезную, где уже все было готово к торжественному обеду в честь высокого гостя.

Открывая пир, Тверской князь поднял кубок за здравие нового Великого князя Литовского. Тверские князья и бояре поднялись со своих мест и трижды прокричали «Ура!». Польщенный Свидригайло в ответ предложил выпить за Тверского князя, потом за союз Твери и Литвы, потом за свою будущую невесту.

Порядком захмелев, Свидригайло пустился в рассуждения:

- Ягайло вообразил, что он - король, а я так – младший брат-дурачок. А я его под замок посадил. Прямо на похоронах Витовта.

Свидригайло захихикал, с удовольствием вспоминая о своей проделке. Борис с удивлением смотрел на собеседника. Не врет ли?

Тот взял со стола сочную заячью ногу и, размахивая ею, продолжил:

- Я сделаю то, что Витовт хотел, да не смог. Я верну Литве независимость и величие. А Ягайло со своими поляками пусть катится к чертям! Все православные князья в Литве за меня. А ты, Борис, за меня?

- Разумеется, - ответил Борис, стараясь осмыслить сложившуюся ситуацию.

Свидригайло на время затих, тщательно пережевывая мясо уже не слишком крепкими зубами.

Борис решил воспользоваться паузой.

- У меня с Витовтом был договор, - сказал он новому Великому князю Литовскому. - Хочу с тобой заключить союз на тех же условиях.

Свидригайло запил зайчатину медовухой и пьяным голосом заявил:

- Сначала я хочу жениться. Сначала – свадьба, потом - договор. Так кто, ты говоришь, моя невеста?

- Моя двоюродная сестра Анна. Через пару дней она будет здесь. А сейчас ты закусывай, не стесняйся. Спинки осетринные попробуй и грибы печеные.

- Нет, - ответил Свидригайло, похлопав себя по животу, - на сегодня хватит. Я должен быть в форме. Не хочу перед невестой лицом в грязь ударить.

Литовский князь поднялся, икнул, пошатываясь вышел из-за стола и, поддерживаемый с двух сторон слугами, отправился почивать. Его примеру последовали остальные литвины.

Ярослав Городенский[1], младший брат Бориса, едва дождался ухода гостей. Кипя от возмущения, он подошел к брату:

- Ты что, Борис, ума лишился? Зачем нашу единственную сестренку этому старику пообещал? Разве ты не видишь, что он пьет, как бочка?

- Этот старик – Великий князь Литовский, а Твери необходим союз с Литвой, - сухо ответил Борис, резко поднялся и ушел к себе.

Вскоре Анна и ее мать прибыли в Тверь. В сенях Анна скинула шубу и потуже затянула на талии узкий, шитый золотом поясок. При виде ее изящной фигуры Борис засомневался. Вдруг Свидригайло, любитель пышных форм, откажется от такой хрупкой невесты? Что тогда делать?

Но все сомнения оказались напрасны. Литовский князь, едва окинув девушку взглядом, преобразился. Втянул в себя живот, расправил плечи и, казалось, сбросил не меньше десятка лет.

- Пригожа. Нема слов, як пригожа, – с придыханием произнес он, расплываясь в улыбке. – Тонка, как тростинка, бела, как сметанка. А повернись-ка!

Анна не шелохнулась. Она стояла ни жива ни мертва, опустив глаза в пол, а щеки ее пылали.

Свидригайло сам обошел вокруг невесты и остался доволен.

- Королева! Что спереди, что сзади – королева! Именно такая мне и нужна.

Анна подняла на жениха глаза, полные ужаса. Неужели этот бесцеремонный красноносый дядька станет ее мужем? За что Бог наказывает ее?

- Не бойся, детка. Я сделаю тебя счастливой, - сказал ей Свидригайло и даже, покряхтывая, опустился на одно колено.

Мать Анны оттащила Бориса в сторону и зашипела:

- Не дело ты, князь, задумал. Не надо Аннушку за старика отдавать. Пропадет девка.

- Станет Великой княгиней Литовской, спасибо скажет, - отрезал Борис. – Ну что ты так смотришь на меня? Княжна должна выходить замуж, исходя из государственных интересов. Так всегда было и так будет.

Мать Анны тяжело вздохнула. Ее ведь тоже выдали замуж не спрашивая. И все-таки она не удержалась от упрека.

- А ты сам, Борис Александрович, отчего не женишься? Разве интересы государства того не требуют?

Борис смутился. Она попала в точку. Чужой судьбой распоряжаться легче, чем собственной. Князю уже стукнуло двадцать пять, он давно подумывал о браке, но свататься не решался. Все-таки, жена не рукавица…

- Надо будет – женюсь, - ответил Борис. - Тебя не спрошу. А насчет Анны решение принято. Свидригайло просил ее руки, я дал согласие, разговор окончен.

Несмотря на категоричный тон, у Тверского князя тоже были сомнения. Но не возраст и дурные привычки жениха волновали Бориса, а то, что борьба за престол в Литве еще не окончена. Брат Витовта, Сигизмунд, заявил о своих правах. На его стороне поляки и прочие католики. Сможет ли Свидригайло удержать власть в Литве? Стоит ли Твери с ним связываться?

Борис решил, что стоит, и подписал договор. Венчание состоялось. Анна в последний раз обняла мать и распрощалась с братьями. Новоиспеченный супруг подал ей руку и помог забраться в возок.

Сани скользили по блестящему от солнца снегу. Анна изо всех сил старалась не расплакаться. Счастливый Свидригайло обнимал жену и насвистывал веселую песенку.

Борис, Ярослав и мать Анны смотрели вслед удаляющемуся санному поезду.

- А ведь дед наш, Иван Михайлович, презрительно называл Свидригайло «ляхом», - напомнил Ярослав.

- Может, раньше он и был «ляхом», - отозвался Борис, – а сейчас Свидригайло – предводитель русских Литвы и наш союзник. А потому мы должны сделать все возможное для сохранения его власти в Литве. В том числе воевать на его стороне, если это будет необходимо.

[1] Городня – название укрепления, построенного на месте выгоревшего Вертязина, ныне с.Городня Конаковского района Тверской области

1431-32 годы. Свидригайло на старости лет сказился!

Свидригайло заключил союз не только с Тверью. Он заручился поддержкой Тевтонского Ордена, Молдавии, Золотой Орды и даже императора Священной Римской империи.

Он выпустил на свободу Ягайло, но присягать ему отказался.

Вернувшись в Краков, Ягайло, он же Польский король Владислав II, созвал сейм и объявил, что не может признать своего брата Свидригайло Великим князем Литовским, а Литву – независимой от Польши. Началась война.

В Москве тоже назревала буря. Вслед за Витовтом еще двое опекунов Василия Московского, Петр Дмитровский и митрополит Фотий, скончались. Четвертый опекун, Андрей Можайский, был при смерти. А ярлык юный Василий до сих пор не получил. Софья тянула время, ожидая, когда сын станет достаточно взрослым для разговора с ханом.

Смерть владыки Фотия развязала руки Юрию Звенигородскому. Он отправился в Орду за ярлыком на Московский престол.

Софья Витовтовна, понимая, что больше медлить нельзя, отправила пятнадцатилетнего сына в Сарай. К юному князю приставила боярина Ивана Всеволожа, известного своей хитростью и красноречием.

Хан Улу-Мухаммед не торопился сделать выбор между Юрием и Василием. За каждым из претендентов стояли мощные силы и в Москве, и в Орде. Тут было о чем задуматься.

Анна, Великая княгиня Литовская, тосковала в своем Виленском замке. Ее муж вечно где-то пропадал. Без него ей было скучно и одиноко, а как только он появлялся, сразу надоедал своим громким смехом и неуклюжей нежностью.

Одиночество княгини скрашивали дворовые боярыни, прибывшие с ней из Твери. Вместе с ними Анна ходила к обедне в православную церковь Успения Пресвятой Богородицы.

По узкой улочке чужого города княгиня возвращалась из храма. Прохожие озирались на нее с любопытством. Глазели на шитый жемчугом кокошник и широкий опашень[1] из узорчатой камки[2]. Здесь знатные дамы одевались иначе, но Анна шла с гордо поднятой головой и старалась на зевак внимания не обращать.

Вдруг какой-то бродяга показал на нее пальцем и крикнул:

- Вот она, чаровница[3] проклятая!

Анна и ее спутницы ускорили шаг. Визгливый голос за спиной не унимался. Вокруг смутьяна стала собираться толпа. Княгиня, уже достаточно понимавшая по-польски и по-литовски разобрала обидные слова:

- Она нашего князя очаровала, а сама над нашей верой смеется! Люди видели, как она над образом святого Георгия потешалась!

Анна уже почти бежала. Старухи-боярыни едва успевали за ней. Благочестивые католики отшатывались от нее, как от нечистой силы, и крестились, поминая «Матку боску».

Наконец, спасительные ворота замка закрылись за спиной княгини. Анна остановилась и перевела дыхание.

А из-за стены доносился противный голос:

- Свидригайло на старости лет сказился! Молодую жену любит больше, чем Папу Римского!

Толпа улюлюкала и посылала проклятья.

Анну колотило, как в лихорадке. Дрожа всем телом, она добралась до спальни, упала на постель и разрыдалась.

- Что случилось? Почему моя кралечка плачет? – спросил вернувшийся домой Свидригайло.

Анна подняла от подушки распухшее от слез лицо.

- Зачем они врут? Зачем сочиняют небылицы? Никогда не смеялась я над образом Георгия Победоносца! И весной и осенью в Юрьев день я ставлю ему свечку и творю молитву.

Свидригайло сел рядом и обнял жену.

- Не бери в голову, милая, это враги мои сочиняют. Врут, чтобы настроить против меня католиков. А глупые люди верят.

Покрасневшими глазами Анна смотрела на мужа.

- Хочешь, я приму католичество? Может, тогда они угомонятся и все закончится.

Свидригайло благодарно улыбнулся.

- Я ведь, Анечка, тоже не с детства католик. Младенцем меня в православной церкви крестили и Львом нарекли. Уже взрослым я принял католичество, и имя мне было дано - Болеслав. Но какой же из меня Болеслав? Я – Свидригайло, что по-литовски значит «быстрый». А остальное – так, для вида.

Анна слушала мужа и больше не всхлипывала. Свидригайло притянул ее к себе, защекотал усами, обдавая горячим дыханием, зашептал:

- А ведь меня поляки уговаривали согласиться на пожизненное правление Литвой. Как Витовт правил. Без передачи по наследству. Я отказался. Зачем мне. Ведь у нас, моя кралечка, будет сынок, да не один...

Анна крестилась по латинскому обряду и получила новое имя - Софья. Но это ничего не изменило. Война продолжилась.

В конце лета Свидригайло объявил жене, что у него в Бресте назначена встреча с Ягайло.

- Собирайся, вместе поедем, - сказал он Анне. – Я представлю тебя королю.

Тревожное предчувствие охватило Анну.

- Разреши мне остаться дома, – попросила она супруга. – Ты же знаешь, я в положении. Не дай Бог, растрясет по дороге.

Свидригайло с гордостью провел ладонью по животу жены.

- Ты поедешь со мной. Хочу, чтобы Ягайло воочию убедился, что у меня скоро будет наследник. А насчет тряски я все предусмотрел. В моей новой карете кузов, как люлька, на ремнях подвешен.

- Как люлька? – еще больше испугалась Анна. - Разве такие бывают?

Старый князь самодовольно улыбнулся.

- Для тебя, моя Анечка, я хоть звездочку с неба достану. Так что не дуйся, а собирайся в путь.

Свидригайло не подозревал, что в это время шляхтич Лаврентий Заремба сообщил Семену Гольшанскому по прозвищу Лютый, что если он и другие сторонники Сигизмунда осуществят государственный переворот в Литве, то Польский король их за это не только не накажет, а даже совсем наоборот…

Последний день августа Анна провела в новой необычной повозке. Эта чудо-карета не подпрыгивала на ухабах, как привычная колымага, но постоянно раскачивалась из стороны в сторону. Анна с трудом боролась с то и дело подступающей тошнотой. Она промучилась почти полсотни верст, когда супруг, ехавший верхом рядом с каретой, объявил, что впереди город Ошмяны[4], где они остановятся на ночлег.

Карета въехала на постоялый двор и, наконец, остановилась. Анна с явным облегчением спустилась на твердую землю, но голова ее тут же закружилась и она еле устояла на ногах. Свидригайло подхватил жену под локоть и помог подняться на второй этаж в предназначенную для княжеской четы опочивальню.

Измученная поездкой Анна отказалась от вечерней трапезы. Распластавшись на кровати, она с ужасом думала о том, что завтра ей снова предстоит целый день провести в раскачивающейся во все стороны карете.

Незадолго до полуночи явился сытый и пьяный Свидригайло, улегся рядом с женой и сразу же раскатисто захрапел. Внизу он оставил охрану под началом виленского воеводы Георгия Гедигольда.

Не успела Анна задремать, как снова проснулась, на этот раз от страшного шума. Корчма сотрясалась от топота и лязга клинков. Княгиня толкнула в бок без задних ног храпящего супруга.

- А! Что? Где? – замотал головой Свидригайло, хватаясь одновременно за саблю и за штаны.

Спустя мгновение он уже стоял в боевой стойке с обнаженной саблей напротив дверей, запертых изнутри на засов.

- Это я! Открой! – послышался из-за двери голос воеводы Гедигольда.

Свидригайло отодвинул засов.

- Что происходит?

Воевода, а за ним его племянник Ивашка ввалились в комнату. Оба тяжело дышали. Их клинки и одежда были в крови.

- Ошмяны в руках сторонников Сигизмунда, - сообщил Гедигольд. – Мои люди внизу стоят насмерть, но долго они не продержатся.

- Значит, уходим через окно, - моментально сориентировался Свидригайло, застегивая кафтан.

- А я?! – в ужасе воскликнула Анна. Князь оценивающе взглянул на живот своей беременной жены.

- Анечка, мне очень жаль, - искренне вздохнул Свидригайло. – Но в окно ты выпрыгнуть не сможешь и на лошади скакать тоже. Оставайся здесь, душа моя. Надеюсь, мои недруги тебя обидеть не посмеют.

- Не бросай меня! – Анна в истерике вцепилась в мужа.

Он тихонько отстранил ее, поцеловал в макушку и, сказав: «Победа будет за нами», выпрыгнул в окно. Гедигольд и Ивашка последовали за своим князем. Анна осталась одна, если не считать ребенка у нее под сердцем. Она заперла двери на засов и, прислонившись к ним спиной, стала читать молитву. Молилась по-русски, по-православному, как в детстве в Городке на берегу Волги.

А снаружи со всех сторон раздавались крики:

- Да здравствует Сигизмунд – Великий князь Литовский!

Топот и грубые голоса приближались. Кто-то с той стороны дернул дверь за кольцо, а потом последовали удары.

Анна отскочила в дальний угол и вжалась в стену. Массивный засов продержался недолго. Заговорщики гурьбой вломились в спальню. Анна глядела на них полными ужаса глазами.

- Гдзе Свидригайло? – заорал ей в лицо Семен Лютый.

Потерявшая дар речи Анна только дрожала. Семен плюнул, зачем-то заглянул под кровать и в сундук. Не найдя никого, приказал арестовать княгиню.

Свидригайло с дюжиной уцелевших сторонников прибыл в Полоцк. Православные князья приветствовали его, как героя, и объявили Великим князем Русским.

Сам Свидригайло прекрасно понимал, что одного названия мало. Он стал собирать большое войско против Сигизмунда. Он отправил гонцов в Орду, к Тевтонам и в Тверь.

- В Литве переворот, - сообщил Борис Тверской своему брату. – Свидригайло бежал в Полоцк. А наша сестра попала в плен. Ее держат в Ошмянах.

- Значит, старый хрыч свою шкуру спас, а жену бросил?! – воскликнул Ярослав Городенский. – И после этого хочет, чтоб мы ему помогали! Да я этого гада задушу собственными руками!

- Пусть Бог его судит, - строго сказал Борис. - Твоя задача – помочь Свидригайло против Сигизмунда и освободить Анну. Бери тверское войско и отправляйся в поход.

- Для Анны я сделаю все, что в моих силах, - ответил Ярослав, - но потом дозволь мне все же плюнуть Свидригайле в его жирную рожу.

- Не смей даже думать об этом! – прикрикнул на брата Борис. – Свидригайло – наш союзник. Он – тот, кого мы хотим видеть на Литовском престоле. И ты должен помочь ему победить.

Анна сидела с ногами на кровати в той же комнате, где ее оставил супруг. Новая дверь белела свежими досками. Засов теперь был прибит снаружи и там же топталась стража. Анна слышала, как охранники переговаривались по-польски.

Вдруг в их речи послышалась тревога. Снизу раздался шум, точно такой, как и в первый день сентября. Анна натянула одеяло до подбородка, гадая, что ее ожидает: избавление или смерть. Ребенок беспокойно толкался у нее в животе.

Когда лязгнул засов, Анна закрыла глаза и сотворила молитву. Когда открыла – поверила в чудо. Перед ней в доспехах и с мечом в руке стоял брат Ярослав. Княгиня бросилась ему на шею и потеряла сознание.

На следующий день Анна родила сына. Свидригайло, окрыленный военными успехами своих сторонников, заскочил к жене, сказал:

- Ура! У меня наследник! Это надо отметить! Но сейчас, извини, меня ждут на поле боя, - и умчался прочь.

Анне было не до торжеств. Ребенок родился раньше времени, он был слаб, и Анна боялась, что он не выживет. Так и случилось.

Анна похоронила младенца. Свидригайло потерпел поражение. Он пришел к жене, поникший и постаревший.

- Прости, любимая моя Анечка, - умолял он жену, преклонив перед ней колено. - Разве ж я не понимаю, как сейчас тебе тяжело. Мне тоже нелегко, но я не сдамся. Клянусь, я отомщу Сигизмунду. Спрошу за каждую твою слезинку. Ты станешь королевой, а он, как собака, сдохнет. Простишь?

Старик снизу вверх смотрел на Анну поблекшими слезящимися глазами.

Анна сглотнула слезы и прошептала:

- Бог простит.

Ярослав зашел попрощаться с Анной перед отъездом в Тверь.

- Хочешь, я увезу тебя в дом твоей матери? – сказал он сестре. - Там ты, по крайней мере, будешь в безопасности.

- Это невозможно, - ответила Анна. - Свидригайло мой муж, и я должна быть рядом с ним.

- Но Аннушка…

- Теперь я Софья. Я крещена в латинской вере. Это еще одна причина, по которой я не могу вернуться домой.

- Да как же так? – поразился Ярослав. – Ведь Свидригайло - предводитель православных Литвы.

- В борьбе за власть все средства хороши, - печально усмехнулась княгиня. - Прости, Ярослав. Возвращайся в Тверь. Поцелуй за меня мою матушку.

Ярослав Городенский доложил Борису Тверскому о походе в Литву и о поражении Свидригайло.

- Если честно, - заключил Ярослав, - дела старика не ахти. Я бы с ним больше не связывался. Вот только Анна…

- Жаль, что Москва не стала помогать Свидригайло, - сказал Борис. - Если бы все православные объединились, старик давно бы закончил войну и утвердился на престоле.

Ярослав презрительно усмехнулся.

- Свидригайло такой же православный, как я Папа Римский. Он даже нашу Аннушку в латинскую веру обратил.

- Вот как? – Борис удивленно поднял брови. Червь сомнения зашевелился в его душе. Зачем он влез в литовскую междоусобицу? Зачем встал на сторону Свидригайло? Может, надо было остаться в стороне и подождать?

От литовских дел отвлек Бориса приезд Ивана Всеволожа.

Иван Дмитриевич навестил свою дочь и внука, которым Борис в свое время пожаловал Зубцов, а потом заглянул к Тверскому князю. И не просто так, а с определенной целью.

- Поругался я крепко с Софьей Витовтовной, - рассказывал Всеволож. - Я ведь ей верно служил, из шкуры вон лез, добыл у хана ярлык для ее Васьки-молокососа. И всего-то хотел, чтобы она своего Ваську на моей младшей дочке женила. А она, змея подколодная, шкура литовская, за моей спиной с князем Боровским сговорилась.

- Это который князь Боровский? – переспросил Борис.

- Ярослав, сын Владимира Храброго подсуетился. Я от третьих людей узнал, что его Машка с Московским князем помолвлена. Все. Больше я Софье не слуга. И сыну ее не слуга. Возьмешь к себе на службу?

Борис ответил не сразу. Смотрел на собеседника и думал. Хорош боярин. Умен, опытен. Связи имеет и в Москве, и в Орде. Такого к себе на службу заполучить ой как заманчиво. Но все же Тверской князь ответил:

- Нет. Извини, Иван Дмитриевич. Я с Московским князем ссориться не хочу.

- Что ж, понимаю, - криво усмехнулся Всеволож. – А раз так, то я в Галич поеду. К Юрию Дмитриевичу. С моей помощью он сядет на Московский престол.

- Вольному воля, - не стал спорить Борис. – Я в московские распри вмешиваться не желаю.

[1] Опашень – верхняя одежда прямого покроя, широкая и долгополая

[2] Камка – шелковая ткань с эффектом переливания блестящего узора на матовом фоне

[3] Чаровница – ведьма( польск.)

[4] г. Ошмяны – ныне райцентр в Гродненской области Белоруссии

1433 год. Меж двух полыхающих пожаров

Василию Московскому исполнилось семнадцать лет. Княгиня-мать хотела громко заявить об этом. Не просто женить сына, а сыграть грандиозную свадьбу, которая всех заставит почувствовать, что отныне на Московском престоле – взрослый государь.

Невесту Софья Витовтовна выбирала тщательно. Отвергла немало кандидаток, остановилась на пятнадцатилетней Марии Боровской.

На свадьбу Софья пригласила всех московских князей и бояр без исключения. В том числе Юрия Звенигородского и его сторонников. Рассчитывала, что совместное торжество станет днем признания ее сына единственным законным правителем Москвы.

И вот этот день настал. Восьмого февраля Василий и Мария обвенчались. Многочисленные гости съезжались на свадебный пир.

Софья отметила, что сам Звенигородский князь Юрий Дмитриевич, прийти не соизволил, а двое его сыновей явились. Мелькнул среди гостей и изменник Иван Всеволож. При виде его Софья побледнела от гнева, но продолжала как ни в чем не бывало улыбаться гостям.

В разгар застолья к ней протиснулся боярин Захарий Кошкин и, наклонившись к самому уху, шепнул:

- Глянь, матушка, какой нынче пояс на старшем сынке Юрия Звенигородского. Один в один, как тот, что был подарен князю Дмитрию Ивановичу на свадьбу и в тот же день пропал.

- Украден? – Софья резко обернулась к Захарию. – Что ты об этом знаешь?

- А знаю я, что распорядителем на той давней свадьбе был тысяцкий Вельяминов. Он пояс и подменил. А настоящий отдал своему сыну, а тот его дал за своей дочерью Ивану Всеволожу. А внучка Ивана Дмитриевича замужем за Васькой, на котором сейчас этот пояс сверкает.

Софья не дослушала речь Захария. Услышав имя изменника Ивана Всеволожа, она резко встала и решительно подошла к Василию Юрьевичу:

- Откуда у тебя этот пояс? Говори!

Василий от неожиданности потерял дар речи. Гости оторвались от трапезы, столпились вокруг и разинули рты.

Вошедшая в раж Софья с криком:

- Как ты посмел в краденом на нашу свадьбу явиться! - сорвала пояс с оторопевшего Василия.

В наступившей тишине она развернулась, нашла в толпе Ивана Всеволожа и схватила его за седую бороду.

- Признавайся, вор, откуда у Васьки пояс?! Что молчишь?! Ответишь теперь и за кражу и за измену!

- Совсем сбрендила старая баба! – крикнул пришедший в себя Василий Юрьевич. - Тьфу, на вас и на вашу свадьбу!

Обиженный смачно плюнул на пол и вместе с братом удалился прочь.

Затихшие в начале ссоры гости все разом зашумели, перекрикивая друг друга. Одни Софью обвиняли, другие защищали. Дошло и до потасовок.

Софья Витовтовна, тяжело дыша, ушла к себе. Она поняла, что сорвалась, может быть зря, но уже не исправить. Она утешила себя тем, что враги все равно не стали бы друзьями, а открытая война лучше тайной измены.

Братья Юрьевичи, ругаясь, на чем свет стоит, покинули Москву. Они торопились к отцу в Галич, но все же не удержались и по дороге разорили ярославские владения князя Боровского, посмевшего выдать дочь замуж за сынка Софьи.

- Воистину сам Бог за нас, - произнес Юрий Дмитриевич после того, как его возбужденные сыновья, перебивая друг друга, закончили рассказ о происшествии на свадьбе. - Литвинка оскандалилась. Мы - оскорбленная сторона. Наше дело правое, и нас поддержат. Идем на Москву!

В конце апреля Юрий Звенигородский одержал победу в битве на Клязьме и провозгласил себя Великим князем Московским.

Во двор Тверского князя въезжала целая процессия. Впереди тащилась колымага, похожая на сказочный резной теремок. Рядом, понуро сидя в седле, ехал свергнутый Василий Московский. Колымага остановилась. Расторопные слуги открыли дверцу. На землю спрыгнула молодая великая княгиня Мария, а потом покряхтывая и держась за поясницу спустилась Софья Витовтовна.

- Пустишь или как? – спросила Софья подошедшего к колымаге Тверского князя.

- Признаюсь, не ждал и удивлен, - ответил Борис, - но мой дом всегда открыт для гостей.

Уже совсем стемнело, когда москвичи, наконец, ушли в отведенные для них покои и угомонились.

Борис Тверской стоял у высокого наклонного стола для письма и пытался при свете одинокой свечи передать бумаге свои мысли о последних событиях в Москве и Литве. Волей случая Тверское государство оказалось тихим островком меж двух полыхающих пожаров. В такой ситуации можно или сгинуть, или возвыситься.

В приоткрытую дверь заглянула Софья Витовтовна.

- Не спишь, князь? Я вижу свет у тебя.

Старая княгиня вошла, шурша широкими юбками. Села на обитую сафьяном лавку и покосилась на записи, лежащие на столе.

- Своему другу Свидригайло о нас пишешь?

Борис не ответил. Софья пристально посмотрела ему в глаза.

- Хочу прямо спросить: дашь нам войско против Юрия или нет?

- Я твердо решил не вмешиваться в московские дела, - ответил Борис. - И если уж говорить прямо, то ваше присутствие здесь…

Софья усмехнулась.

- Не бойся князь. Завтра в Кострому уедем. Если, конечно, ты не передумаешь насчет войска.

- Не передумаю, - повторил Борис.

Софья встала, но перед тем, как уйти, обернулась.

- Думаешь, Москва от наших дрязг ослабнет, и ты на этом поднимешься? Не надейся. Никогда Тверь не станет выше Москвы.

- Это мы еще посмотрим, - пробормотал Борис, слушая звуки удаляющихся шагов московской княгини.

Передохнув в Твери, московские гости погрузились на ладью и отправились вниз по Волге в Кострому.

С высокого берега Борис смотрел вслед уплывающему судну. Может, он зря отказался и упустил свой шанс? Может, именно ему, Тверскому князю, суждено решать, кто будет править в Москве? Но за кого впрягаться – за Василия или за Юрия? К тому же Свидригайло опять просил о помощи, а войска на всех не напасешься.

Судно, увозившее москвичей, скрылось за поворотом Волги. Борис вернулся в свои покои. В это время тверское войско подошло к Полоцку.

Ярослав Городенский разместил людей и лошадей на постой, а сам, как был, в походном доспехе, отправился во дворец, где обосновался так называемый Великий князь Русский.

В ожидании хозяев Ярослав снял шлем и прилибицу[1], пригладил ладонью взмокшие волосы и мерил шагами огромный зал, разглядывая причудливые окна, составленные из цветных стекол.

Свидригайло долго ждать себя не заставил. Вид у старика был всклокоченный, щеки обвязаны полотенцем, но шел он бодро и широко раскинул руки при виде гостя.

- Рад видеть! Как вовремя! Я готовлю больфое наступление на Сигизмунда! – прошепелявил он, обнимая Ярослава.

Ярослав с удивлением смотрел на старика.

- Что у тебя с лицом?

- Зубы ноют. - Свидригайло приложил ладонь к распухшей щеке, но тут же отмахнулся. - Ерунда. Пройдет. Ты послуфай, что я замыфляю. Начнем в июле. С севера по Сигизмунду ударят Тевтоны, с юга – молдаване и татары. В соответствии с моим грандиозным замыслом…

В это время в зал вошла Анна.

- Мы все обсудим, - сказал Ярослав собеседнику, - но разреши мне поздороваться с сестрой.

Княгиня стояла у витражного окна, терпеливо ожидая, когда на нее обратят внимание. Лиловое платье, сшитое по западной моде, туго обтягивало ее худенькие плечи. Ненарумяненное лицо казалось слишком бледным, а синие глаза – огромными.

Ярослав, чувствуя, как сжимается его сердце, подошел к сестре.

- Здравствуй, Анюта.

- Я очень рада видеть тебя, брат, - улыбнулась Анна. – Как моя матушка? Как Борис? Что нового у нас в Твери?

- Твоя мать жива и здорова. Я привез тебе от нее письмо. Брат Борис тебе кланяется. В Твери все спокойно. А я, как видишь, сюда воевать приехал.

Свидригайло, одной рукой держась за распухшую щеку, другой похлопал Ярослава по плечу.

- Не зря приехал, друг! Твоя сестра скоро станет королевой! Мне император обефял корону, которая Витовту не досталась. Дело за малым. Разгромить Сигизмунда. Я не сомневаюсь, мы с тобой это сделаем.

Грандиозного наступления не случилось. Удача попеременно улыбалась то Свидригайло, то его противнику. Свидригайло страдал от зубной боли, но духом не падал.

- Верь мне, любимая, - говорил он жене, - еще немного и ты станешь королевой!

[1] Прилибица - подшлемник

1434-35 годы. Я в московские дела не вмешиваюсь

Борис Тверской поправил усыпанный яхонтами воротник, затянул шитый золотом пояс, пересек тронный зал, миновал сени и вышел на крыльцо, удивляясь частому биению своего сердца. Скоро, совсем скоро он увидит свою невесту.

Борис долго тянул с женитьбой, но не потому, что искал какую-то особенную девицу. Он никак не мог предугадать исход борьбы за престол в Москве и Литве и боялся породниться не с теми.

И все же накануне своего тридцатилетия Тверской князь решился. Послал сватов к дочери покойного князя Андрея Можайского.

Князю доложили, что сани, в которых ехала Анастасия, так звали девицу, вместе со своей матерью, Аграфеной Александровной, уже миновали Владимирские ворота Твери.

«Отчего я так волнуюсь? – спрашивал сам себя Борис. – Ведь все тысячу раз взвешено и продумано. Анастасия - близкая родственница обоих противоборствующих московских князей. Василию, который снова правит в Москве, она приходится двоюродной сестрой, а Юрию Звенигородскому – племянницей. К тому же отец ее уже скончался и ни за кого из них сражаться не будет. Правда, есть братья, но с ними знаться не обязательно. Бояре, которых я посылал в Можайск, уверяют, что девица нравом добрая и собой недурна. Не верить им нет никаких оснований. А ждать ту, единственную, которая заставит потерять голову, в мои годы глупо».

Борис Александрович и Анастасия Андреевна обвенчались в церкви Святого Спаса. Братья Анастасии, слава Богу, на свадьбе не присутствовали, а вот теща загостилась до самой весны.

В конце марта власть в Москве снова переменилась. Престол занял Юрий Дмитриевич, а на двор Тверского князя в сопровождении своей дружины въезжал чернобородый красавец лет тридцати.

Молодая княгиня тут же высунулась на балкон и всплеснула руками:

- Ванюша приехал!

- Как живешь, сестренка?! Муж не обижает?! – проорал, гарцуя на коне, чернобородый, а Настасья уже исчезла с балкона и неслась со всех ног, чтобы обрадовать матушку.

Вскоре Борис услышал, как дородная Аграфена Александровна поковыляла в сени растроганно приговаривая:

- Радость-то какая. Сыночек мой ненаглядный.

Борис догадался, что приезжий – не кто иной как Иван Можайский, старший брат Анастасии, и никакой радости при этом не испытал. Борис знал, что Иван Можайский сражался на стороне поверженного Василия Московского, а значит, его пребывание в Твери нежелательно.

Приветствовать гостя Тверской князь не торопился. Он вышел на крыльцо, когда его жена и теща уже обнимались с Иваном и спрашивали наперебой:

- Ты цел, Иванушка? Не ранен? Как добрался?

- Все нормально! Что мне доспеется! – отвечал бодрым басом Иван, звонко чмокая мать и сестру в нарумяненные щеки.

В сопровождении обезумевших от радости женщин Иван подошел к застывшему на крыльце Борису.

- Это мой старший брат Иван, - отрекомендовала гостя своему мужу Анастасия.

- Борис Александрович, Великий князь Тверской, - сухо произнес хозяин.

- Таким серьезным я тебя и представлял! – рассмеялся Иван и заключил Бориса в объятья.

Борис вырвался из здоровенных лап новоявленного родственника и брезгливо отряхнул кафтан. Он с детства был одиночкой. Близких друзей никогда не имел. Шумные компании его не привлекали. Борис общался с людьми исключительно по делу. А уж таких бесцеремонных субъектов вовсе терпеть не мог.

И все же за обедом Тверской князь как радушный хозяин посадил гостя рядом с собой. Иван, разумеется, сразу оказался в центре внимания. Он оживленно болтал, шутил, подкалывал свою сестру, а едва знакомого Бориса то и дело похлопывал по спине и называл «дружище».

Борис заметил, как в присутствии брата оживилась Анастасия, с каким умилением смотрела на любимого сына Аграфена Александровна. Да и сам Тверской князь к концу обеда уже вовсю смеялся над шутками своего шурина и больше не дергался, когда тот называл его другом.

- Ну и досталось же нам под Ростовом, - рассказывал Иван, успевая пить вино, закусывать и оживленно жестикулировать. – Сам Василий Васильевич, Василий Второй, как мы его называем, еле ноги унес. Скажу по секрету, он теперь в Новгороде скрывается. Совсем плохи его дела. Я вот думаю, может, к князю Юрию податься? Борис, дружище, ты как считаешь?

- Я в московские дела не вмешиваюсь, - в очередной раз высказал свое кредо Борис.

- Ну и хитер же ты, братец! – рассмеялся Иван и поднял кубок. – За зятя и друга моего, Бориса Александровича!

В начале июня произошли два важных события.

В первый день месяца на восемьдесят седьмом году жизни скончался король Польши Ягайло. На Польский престол был избран его десятилетний сын Владислав. Свидригайло видя, что власть в Польше пошатнулась, пошел в наступление на Сигизмунда. Война в Литве вспыхнула с новой силой.

А на пятый день июня неожиданно умер князь Юрий Дмитриевич, с конца марта занимавший Московский престол. В отличие от престарелого Ягайло, шестидесятилетний Юрий был крепок и на здоровье не жаловался. Его смерть стала неожиданной для всех. Злые языки болтали об отравлении. Так или иначе, но Московский престол опустел, и претенденты на него снова схлестнулись.

- Кто там еще? – недовольно спросил Тверской князь привратника в один из июльских дней.

Тот замялся.

- Даже и не знаю, как сказать…

- Он что, не представился? – рассердился Борис.

- Василием Московским назвался, - в недоумении развел руками привратник, - но в прошлый раз к нам другой Василий Московский приезжал, помоложе.

- Зови, я сам разберусь, - приказал заинтригованный князь.

Вошел мужчина лет тридцати, рыжеватый, среднего роста.

- Я - Василий Юрьевич, Великий князь Московский, - заявил он, стукнув себя в грудь кулаком. – Накажи своих слуг, что меня, как холопа, в сенях держали.

- И с каких это пор ты – Великий князь? – удивился Борис.

- Со дня смерти моего отца, Великого князя Юрия Дмитриевича. Я – его старший сын и наследник.

- И московские бояре признали тебя своим князем?

- Да ни черта они не признали! – в сердцах воскликнул гость и плюхнулся на лавку. В его голосе звучала смертельная обида.

- Эти уроды заявляют, что отца моего, как старшего в роду, признавали, а меня признавать не хотят. Все, как сговорились. Даже братья мои младшие меня не признали. А кто сядет на престол, если не я? Васька, Сонькин сын, что ли? Так он вообще сопляк, на десять лет меня младше.

- Покойный князь Василий Дмитриевич престол сыну завещал, - заметил Борис.

- Под давлением Софьи, - мгновенно уточнил самозванец.

Борис не стал продолжать бесполезный спор и задал вопрос:

- От меня, Василий Юрьевич, что ты хочешь?

- Дай мне войско. Я заплатить могу. Скажи, сколько хочешь. Не поскуплюсь. У меня московская казна с собой прихвачена.

- Нет, - твердо ответил Борис. - Я дам тебе и стол, и кров. Но войска не проси.

- Ты что, не понял?! – Самозванец вскочил и подошел к трону. Его глаза вращались, как бешенные. - Дашь войско – озолочу, а нет - поеду в Новгород. Там на эти деньги найму себе войско. Возьму Москву и сяду на престол. Вот тогда ты пожалеешь, что мне сейчас отказал!

- Успокойся, - сказал гостю Борис. - Езжай, куда хочешь. А я в московские распри не вмешиваюсь.

Жаркое лето сменилось морозной зимой, а междоусобица в Москве не унималась. Некоторые московские князья и бояре решили переждать смутное время в Твери. Среди них был князь Федор Шуйский.

Федор был поставлен наместником Тверского князя в Кашин и теперь мчался сквозь пургу в Тверь. Он ввалился во дворец Тверского князя с ног до головы облепленный снегом и с трудом отдышался, прежде чем ответить на вопрос: «Что случилось?».

Рядом с Борисом Александровичем сидел Захар Бороздин. Оба, и князь и воевода, встревоженно смотрели на Шуйского.

- Василий Юрьевич прибыл, - выдохнул Федор, с трудом расстегивая негнущимися пальцами ворот задубевшего на морозе тулупа.

- Это кто такой? – не понял Бороздин.

- Звенигородский князь, что мнит себя Московским. У них там битва была, и его здорово потрепали. Он к нам зализывать раны прибежал. А с ним оборванцев человек триста.

Захар с подозрением прищурился на бывшего москвича.

- Зачем же ты, ротозей, его в Кашин пустил?! Неужто не мог с тремя сотнями справиться? Или, может, свой интерес имеешь?

Шуйский в поисках поддержки посмотрел на Тверского князя.

- Воевать с москвичами приказа не было. Так ведь, Борис Александрович?

- Все правильно, - подтвердил Борис. – Воевать с Василием Московским мы не будем. Ни с одним, ни с другим. Но и давать приют на нашей земле не собираемся.

- Он уйдет, - заверил Шуйский. - Но у него есть просьба. Я, собственно, затем и приехал. Он просит коней, порты и доспехи для своих людей.

- Ишь, размечтался! – возмутился Захар. - Пускай с голым задом с Тверской земли убирается! Разреши, Борис Александрович, я его прогоню.

- Погоди, – оборвал воеводу князь. – Борьба в Москве не окончена. А вдруг Василий Юрьевич возьмет верх?

- А если Василий Васильевич на престоле останется? – в свою очередь задал вопрос Захар.

- Все может быть, - согласился Борис, - а потому мое решение такое. Дам Василию Юрьевичу все, что он просит. Но как только получит коней и доспехи, пусть тотчас с моей земли убирается. А ты, - князь обратился к наместнику, - проследи.

1435 год. За что нам здесь умирать?

- Ты звал меня? – спросил Ярослав Городенский, входя в палату Тверского князя.

- Прибыл гонец от Свидригайло, - пояснил Борис. – Старик опять потерпел поражение и просит о помощи. Так что, Ярослав, отправляйся в путь. Захар Иванович по моему приказу уже собрал войско.

- Надо, так надо. - Ярослав грустно усмехнулся. - Мне эта Литва уже по ночам снится. Я дорогу из Полоцка в Вильно знаю лучше, чем из Городни в Тверь.

- Надеюсь, - сказал Борис, - на этот раз Свидригайло одержит окончательную победу. Война в Литве закончится, ты вернешься домой и мы подыщем тебе невесту.

Борис ободряюще улыбнулся.

- Хочешь начистоту? – сказал ему Ярослав. - Мне глубоко плевать на Свидригайло. Я сражаюсь за Анну. Если она не будет Великой княгиней, то ради чего мы обрекли ее на страдания?

Борис оторопел.

- Ты обвиняешь меня? Считаешь, что я сломал ей жизнь?

- Не мне тебя судить, - ответил Ярослав и пошел осматривать войско.

- Собирается неплохая компания! – воскликнул Свидригайло, обнимая Ярослава в парадном покое своего Полоцкого дворца. – Сейчас я тебя познакомлю со своими соратниками.

Ярослава подвели к худощавому мужчине со строгим лицом. На белом одеянии незнакомца четко выделялся черный латинский крест.

- Франке фон Керскорф, магистр Ливонского отделения Тевтонского ордена, - сухо представился крестоносец.

- А я Сигизмунд, сын Корибута – протянул Ярославу руку плотный рыжеволосый человек лет сорока.

- Мой племянник, - отрекомендовал его Свидригайло. – В свое время чуть не стал королем Богемии[1]. Командовал гуситами. Имеет бесценный военный опыт.

Ярослав удивился.

- Я слышал, что гуситы воюют с крестоносцами.

- Мало ли кто когда с кем сражался, - отмахнулся Свидригайло. - Скоро ко мне еще татары подойдут. Вместе с ними нас тысяч пятнадцать будет, не меньше. Навалимся всей силой на Сигизмунда, и я снова стану Великим князем Литовским. Пойдем, выпьем за нашу победу!

На двадцать девятый день августа многочисленная армия под предводительством Великого князя Русского миновала крепость Вилькомир[2] и остановилась на перепутье. Дорога раздваивалась, обходя озеро Жирново. Свидригайло выслал вперед разведку.

- С восточной стороны озера стоят войска Сигизмунда, - доложил разведчик.

- Значит, мы обойдем озеро с запада, - недолго думая принял решение Свидригайло.

- Но там болото, - осторожно заметил разведчик. – Оно издревле пользуется дурной славой. Я сам из этих мест и знаю, что говорю.

- Ерунда! Бабушкины сказки! – отмахнулся Свидригайло.

- Раз противник занял более выгодную позицию, - высказал свое мнение Сигизмунд Корибутович, - то лучше отступить.

- Предлагаю начать переговоры, - поддержал Корибутовича магистр.

- Ни за что! – уперся Свидригайло. – Завтра мы обойдем озеро с запада и ударим, откуда нас не ждут.

На следующий день Свидригайло перевел свою армию по деревянному мосту через речку Жирновку.

Пятнадцать тысяч человек с лошадьми и повозками оказались на лысой поляне, зажатой между озером, рекой и болотом.

Захар Бороздин недовольно озирался по сторонам.

– Прав тот литвин, место гиблое. Ни корма лошадям, ни простора для битвы.

- Надеюсь, Свидригайло, знает, что делает, - сказал Ярослав Городенский.

Разбили лагерь. Разложили костры. Но не успело разгореться пламя, как стал накрапывать дождь.

- Промокнем здесь, как собаки, - ворчал Захар.

Ярослав не мог с этим не согласиться. Он отправился в шатер главнокомандующего.

Свидригайло кутаясь в войлочную епанчу – подарок татар - усиленно согревался мидусом. Завидя Ярослава улыбнулся и махнул рукой.

- Заходи. Сядь и выпей со мной.

Ярослав опустил полог палатки за своей спиной.

- Нам нельзя здесь оставаться, - сказал он главнокомандующему. – Место гиблое. Послушай магистра, начни переговоры.

- Место гиблое, - согласился Свидригайло и заговорщически подмигнул. - Мы заманим сюда врага.

- Каким образом? – заинтересовался Ярослав. Он прошел в глубину палатки, присел на бочонок и приготовился слушать.

Свидригайло сделал глоток из жбана и пояснил:

- Отправлю за озеро татар и арбалетчиков. Они обстреляют вражеский лагерь и рысью назад. Сигизмундовцы бросятся в погоню. Тут мы их и прихлопнем.

- Как? Сражаться здесь? Где кони в грязи вязнут?

- Зачем сражаться? – засмеялся Свидригайло. - Мы заманим противника в болото! В этом и состоит мой план. Правда, гениально?

Свидригайло смотрел на князя Городенского и ждал одобрения. Ярослав молча встал и вышел из шатра.

Дождь превратился в настоящий ливень. Князья сидели в палатках. Корибутович со своими гуситами – в крытых повозках. Остальные воины мокли у костров, с трудом поддерживая не желающее разгораться пламя.

Гениальный план Свидригайло с треском провалился. Воины Сигизмунда не погнались за татарами. Свидригайло принял решение отходить к Вилькомиру.

В первый день сентября войска Свидригайло снова шли по деревянному мосту через реку Жирновку, но уже в обратном направлении. Первым переправился Корибутович со своими повозками и гуситами, за ним литвины и тверитяне.

Ливонские рыцари замыкали растянувшуюся колонну. Тверитяне уже были высоко на берегу, когда ливонцы подошли к переправе.

Ярослав Городенский услышал шум и крики за спиной, натянул поводья, обернулся и не поверил своим глазам.

- Конница Сигизмунда! Откуда? Они окружили магистра! Надо помочь тевтонам.

- Нам надо драпать отсюда, пока не поздно! - откликнулся Захар Бороздин. - Скажи честно, Ярослав Александрович, за что нам здесь умирать?

Ярослав Городенский смотрел на разбитую переправу. Видел, как застигнутые врасплох рыцари бросились врассыпную. Как белый конь магистра несся вдоль реки уже без седока. А сигизмундовцы, окрыленные успехом, перестраивались клином для новой атаки.

- Хочешь не хочешь, а драться придется, - ответил он воеводе.

Подъехал Сигизмунд Корибутович.

- Не поддавайтесь панике! - крикнул он тверитянам. - Мои люди перегородят дорогу повозками. Способ проверенный. Мы всегда так спасались в Богемии.

- Твои повозки тяжелую конницу не остановят, – заметил Ярослав.

Корибутович самодовольно усмехнулся.

- Не только повозки. У нас есть ручные пушки. Они бьют наповал. Они любого заставят остановиться.

Гуситы сцепили свои повозки, откинули их крыши в вертикальное положение и замерли, высунув дула ручниц[3] в специально проделанные в крышах отверстия.

Вражеская конница, ощетинившись копьями, приближалась.

- Смотри, что сейчас будет! – с нескрываемой гордостью сказал Ярославу Сигизмунд Корибутович, после чего взмахнул рукой и зычным басом скомандовал: «Ого-о-онь!».

Вместо залпа раздалось жалкое «Пшш».

- И это все? – в недоумении спросил Ярослав.

- Проклятый дождь. Порох отсырел, - прорычал Корибутович.

- Уходим! Живо! – заорал за их спинами Свидригайло и резко развернул своего коня. Конь от неожиданности взвился на дыбы, сбросил всадника и умчался прочь. Свидригайло остался лежать без движения на мокрой траве.

Ярослав склонился над стариком.

- Дышать… Не могу дышать… - чуть слышно прохрипел Свидригайло.

Ярослав попытался ослабить ремни его лат.

В это время цепь повозок с грохотом разорвалась. Воины Сигизмунда лавиной хлынули в образовавшуюся брешь. Сигизмунд Корибутович, раненый в шею копьем, упал и больше не двигался.

Ярослав крикнул оруженосцам Свидригайло:

- Снимите с него латы и увезите подальше! – а сам вскочил на коня и с копьем наперевес ринулся в самую гущу схватки.

- Сбереги их, Господи, от летящей стрелы, меча и огня, - повторяла Анна молитву, поочередно вставляя в нее имена раба Божьего Ярослава и раба Божьего Болеслава.

Уже несколько дней она, не в силах ни есть ни спать, ходила из угла в угол и сквозь чешуйчатое окно смотрела на размытую дождями дорогу. С надеждой и тревогой ждала вестей с поля боя и снова молилась:

- Сбереги Рабов своих, Господи, от смертоносной раны и напрасной смерти.

- Князь въехал в городские ворота! – закричали слуги. Анна выбежала во двор. Увидела всадников. Десятка три, не больше. Оруженосец помог Свидригайло выбраться из седла и на руках отнес его в спальню. Анна вошла следом и склонилась над мужем.

- Ты ранен?

Тот отрицательно помотал головой. Слабым голосом пояснил:

- Мы попали в пекло. Мой конь убежал, а доспехи пришлось бросить в поле. Вот видишь, дорогая, я бежал, как заяц, и весь выдохся.

- А Ярослав? Ты знаешь, что с ним?

- Он помог мне спастись. Больше я ничего не знаю.

Остатки тверского войска вернулись на родину. На одной из подвод под рогожей лежало тело молодого князя Ярослава Городенского, павшего смертью храбрых на чужой междоусобной войне.

- Как это случилось? – спросил Борис Тверской, глядя на бездыханное тело младшего брата.

Захар Бороздин тяжело вздохнул. Глаза старого воеводы слезились.

Уже потом, когда тело Ярослава предали земле, воевода рассказал князю Борису о том, как лил беспросветный дождь, как земля превратилась в грязь, а порох отсырел. Как Свидригайло бежал, бросив свои доспехи, а тысячи воинов продолжали ради него убивать и гибнуть.

В ночь после похорон Борис так и не смог заснуть. Как же он так жестоко ошибся? Ввязался, куда не надо, поставил не на того, и в результате напрасно принес в жертву и сестру и брата.

[1] Богемия – старинное название современной Чехии

[2] Вилькомир – ныне г.Укмерге в центральной части Литвы

[3] Ручница – дульнозарядное гладкоствольное ружье

1436–39 годы. Не повезло Москве с Великим князем

В мае 1436 года войско мятежного князя Василия Юрьевича было разбито, а самозванец арестован. Законному Василию Московскому этого показалось мало. Он хотел продемонстрировать свою власть, заставить бунтовщика почувствовать боль и унижение, заставить других возможных претендентов на престол содрогнуться и присмиреть.

Он приказал выколоть узнику один глаз и заявил:

- Ты называл себя одним со мной именем. Отныне я – единственный Василий, Великий князь Московский, а ты будешь зваться – Васька Косой и никак иначе.

Непримиримая борьба за власть шла не только в Москве и Литве, но и в Орде. Свергнутый в результате переворота хан Улу-Мухаммед был вынужден вместе со своими сподвижниками бежать из Сарая. Не найдя приюта в Крыму, он обратился за помощью к Московскому князю. Напомнил Василию, что в свое время дал ему ярлык в обход старшего родственника, и просил оказать ответную услугу: выделить землю, на которой он со своими людьми мог бы обосноваться.

Московский князь ничего страшного в этой просьбе не усмотрел и разрешил татарам разместиться близ города Белева[1], расположенного в верховьях Оки на границе с Литвой.

В Москве уже не первый час шло заседание боярской Думы. Князья и бояре в соответствии со своей родовитостью сидели по обе стороны от Василия Московского. Среди них были и младшие сыновья покойного князя Юрия Дмитриевича.

Сыновей было двое. Оба они получили при крещении имя «Дмитрий». Чтобы их различать, одного звали Дмитрий Шемяка, потому что мог, кому угодно, шею намять, а другого – Дмитрий Красный, уж больно был хорош собой. В отличие от своего старшего брата, Василия Косого, оба Дмитрия давно помирились с законным московским правителем и служили ему.

Дворецкий монотонным голосом поведал о состоянии дел со сбором дани и исполнению судебных приговоров. Когда он, наконец, закончил, Великий князь для порядка спросил, нет ли у кого вопросов.

Неожиданно со своего места поднялся Дмитрий Шемяка.

- Зачем ты пустил беглого Мухаммеда в нашу землю? – строго спросил он Московского князя. – Разве тебе не понятно, что этот бывший хан и люди его живут грабежом?

- Так они не мои, а литовские земли грабят, - легкомысленно отмахнулся Василий.

- Это пока. Что им мешает на наши земли перекинуться?

Шемяка обвел глазами членов Думы, ища поддержки. Князья и бояре, задремавшие во время доклада, встрепенулись и зашумели. Василию Московскому это сильно не понравилось. Он стукнул посохом об пол и прикрикнул на Шемяку:

- Если ты такой умный, иди и прогони Мухаммеда. Брата своего с собой возьми, а войско я тебе дам.

Оба Дмитрия Юрьевича повели многотысячную рать на Улу-Мухаммеда.

Беглый хан легко разгромил московское войско, назвал Василия Московского неблагодарным и вероломным, после чего объявил о своем намерении идти на Москву.

Понимая, что для взятия Москвы верных ему татар маловато, Улу-Мухаммед отправился в Казань. Там жили булгары и черемисы, среди которых желающих идти на Москву нашлось хоть отбавляй. Войско Улу-Мухаммеда росло, как на дрожжах.

Борис Тверской выпрямил спину, поднял голову и крепкой рукой сжал посох с золотым набалдашником. К нему на поклон явилась многочисленная делегация из Москвы.

Первым шел сам Василий Московский. За ним - оба Дмитрия Юрьевича. Следом бояре помельче. Тверские бояре, сидевшие на лавках по правую и левую руку от князя, потеснились. Гости заняли почетные места.

- Я к тебе, Борис Александрович, по важному делу приехал, - объявил Василий Московский. – Хочу союз с тобой заключить.

- Я уже говорил тебе, что в московские распри не вмешиваюсь, - напомнил Борис.

Василий самоуверенно улыбнулся.

- Все распри в прошлом! С самозванцем покончено. А вот хан Мухаммед, который теперь в Казани сидит, не только для меня, но и для тебя опасен.

- Мы предлагаем против всех врагов вместе стоять, - сказал Дмитрий Шемяка.

- Вместе, говорите? – Борис с прищуром взглянул на Московского князя. – Вместе, как твой отец с моим дедом на Плаве стоял? Известно, что из этого вышло. Я повторять ошибки деда не желаю. Хочешь союза со мной – сперва признай меня равным братом. А потом, возможно, мы договоримся.

Василий Московский чуть не взорвался от возмущения. Он открыл было рот, но Шемяка его опередил.

- Разумеется, Борис Александрович. Ты - Великий князь, а значит, равен Московскому. Только обещай за нашей спиной дел с Литвой не иметь.

«Да какие теперь дела с Литвой, - с горечью подумал Борис, - Свидригайло разбит, а с Сигизмундом я сам дел иметь не желаю».

Между Москвой и Тверью был заключен военный союз.

Прошел год. Улу-Мухаммед свою угрозу исполнил и двинулся на Москву. На заседании тверской боярской думы воевода Семен Бороздин, сын покойного Захара Ивановича, докладывал:

- Москва окружена татарами. Князь Василий позорно бежал. Вроде, видели его в Переславле. Но это слухи.

- И что, Москва совсем без защиты осталась? – спросил Борис Тверской.

- Там, говорят, какой-то Юрий Патрикеевич сопротивляется. Долго ли продержится – не знаю. Что будем делать, Борис Александрович? Ведь у нас с Москвой договор.

Бояре насторожились. Кровь проливать за Московскую землю никто не хотел. Князь задумчиво теребил бороду, взвешивая все «за» и «против». Он уже один раз влез не туда. Он уже погубил брата. Он решил впредь действовать осторожно, а потому объявил:

- Мы обещали защищать Москву вместе с Московским князем, а не вместо него. Бегство Василия освобождает нас от обязательств.

Бояре вздохнули с облегчением, повеселели, загалдели.

- Тише! – прикрикнул на них князь. - Нам расслабляться нельзя. Кто знает, куда Мухаммед от Москвы двинет? А потому, Семен Захарьич, войско собери. И по всей южной границе княжества поставь усиленные заставы.

Улу-Мухаммед, как и его предшественники, скоро понял, что московский кремль ему не взять. Белокаменные стены, построенные еще при Дмитрии Донском, в очередной раз устояли. Хан прекратил бесполезную осаду и пустил своих людей грабить окрестности.

Охваченные азартом грабежа татары приблизились к Клину. Навстречу им выдвинулось тверское войско. Улу-Мухаммед смекнул, какая сила идет на него, решил не связываться и ушел в Казань.

В московском кремле, уцелевшем, но окруженном выгоревшими посадами, встретились за столом сыновья покойного Юрия Звенигородского.

- Представляешь, - взволнованно говорил Дмитрий Красный, - я к Великому князю Василию в Переславль приехал, сказал ему, что ушел Мухаммед и пора возвращаться в Москву. А он мне в ответ – не поеду. Там, мол, гарью воняет и убитые не все захоронены. Его, видишь ли, от этого мутить станет.

- Да, не повезло Москве с Великим князем, - задумчиво произнес Дмитрий Шемяка, подливая себе и брату медовухи.

- Василий отправил меня в Москву, - продолжал рассказывать Дмитрий Красный. - Велел прибраться, чтоб от нашествия следов не осталось. А потом, когда все станет чисто и красиво, ему торжественную встречу устроить. Как тебе такое? Мыслимо ли? Васька оправдывает себя тем, что наш дед, Дмитрий Донской, тоже из своей столицы отступал. Но Дмитрий Иванович сразу после снятия осады на пепелище вернулся и всех погибших за свои деньги хоронил, а этот...

Дмитрий Красный с досадой махнул рукой.

- Придет время, мерзавец ответит за все, - сказал ему Дмитрий Шемяка.

[1] совр. г.Белев – райцентр в Тульской области

1440-41 год. По-твоему, я и в свинопасы не гожусь?

Свидригайло, пыхтя и кряхтя, поднялся на второй этаж неказистого дома под соломенной крышей.

Анна сидела у окна, больше похожего на щель. Вдали виднелись вершины Карпатских гор, покрытые еще не растаявшим снегом. Княгиня ровными стежками штопала мужнин кафтан, расшитый золотом, но поистершийся за время скитаний по Трансильвании и Валахии[1].

Свидригайло сел на лавку рядом с женой и вытер рукавом вспотевшую лысину.

- Этот клятый валах, хозяин дома, денег просит. Грозится выгнать, если долг не заплатим.

Анна вынула из ушей золотые серьги с кроваво-красными лалами[2] и протянула мужу.

- Возьми, отдай в счет долга.

- Ни за что! – оскорбленно воскликнул Свидригайло. – Я никогда не опущусь до того, чтобы брать назад свои подарки! Уж лучше я пойду к нашему хозяину в свинопасы.

- С твоей-то одышкой? – жалостливо усмехнулась Анна.

- По-твоему, я и в свинопасы не гожусь? – обиделся семидесятилетний князь. – Вот уж не думал, что придется такое услышать… После всего, что я для тебя…

Старик закрыл лицо руками и зарыдал. «Опять напился», - с горечью подумала Анна.

Послышались шаги. Кто-то громко топая поднимался по лестнице. Анна отложила шитье и приготовилась упрашивать хозяина об отсрочке. Но вошел не валах, а князь Чарторыйский. Свидригайло тотчас прекратил рыдания и поднял голову.

- Сигизмунд убит, - доложил Чарторыйский. - Наши захватили замок в Троках и скоро будут в Вильно.

- Ха-ха-ха! Свершилось! – как безумный захохотал Свидригайло, но тут же засомневался:

- Ты уверен? Ты точно знаешь, что Сигизмунд мертв?

- Мертвее некуда, - заверил Чарторыйский. - Я сам проломил ему голову кочергой.

- Собаке – собачья смерть! – радостно воскликнул Свидригайло и обратил на жену по-молодому сияющие глаза.

- Видишь, Анечка, я свое слово держу. Я отомстил Сигизмунду за все твои слезы. Он теперь труп, а ты скоро станешь королевой. Ну, Великой княгиней уж точно. Завтра мы возвращаемся в Литву.

Свидригайло прибыл в Луцк, где был встречен с большими почестями. Он провозгласил себя Великим князем Литовским, но не прошло и месяца, как его противники одержали верх. Престол был отдан Казимиру, младшему сыну покойного Ягайло.

- Да как же так! – сокрушался Свидригайло, заливая в себя один кубок мальвазии за другим. - На кого они меня променяли?! На юнца тринадцати лет от роду. И еще неизвестно, отец ли Ягайло этому Казимиру. Ведь парень родился, когда Ягайле было уже под восемьдесят.

- Не нам об этом судить, - заметила Анна.

- Но Литве нужен опытный правитель. Пусть я не молод, но я ж еще могу… Я ж, Анечка, столько сил положил… Ах, Анечка… прости… кралечка моя…

Свидригайло вытер кулаком слезящиеся глаза, уронил голову на руки и захрапел. Анна велела слугам отнести князя в постель.

За прошедшие годы она успела привязаться к старому пьянице. Может, привычка, а может, в нем было что-то такое… Не зря же люди шли за ним на смерть.

- Значит, в Литве теперь Казимир,- сказал сам себе Борис Тверской.

Осенний дождь со снегом хлестал в чешуйчатое окно. Князь, стоя у письменного стола, перечитывал полученные накануне письма.

Анна писала, что Свидригайло отказался от продолжения борьбы за престол и получил земли на Волыни. Что она теперь живет в Луцке и, наконец, чувствует себя спокойно и почти счастлива. Борис вздохнул, в очередной раз отгоняя от себя чувство вины за судьбу сестры и покойного брата, и потянулся ко второму письму, лежащему на столе.

Это послание тоже начиналось с известия о Казимире. Василий Московский писал, что новгородцы заключили договор с новым правителем Литвы, что он, Василий, считает это неприемлемым, а потому объявил войну Новгороду. Он напоминал Борису о военном союзе, заключенном между Тверью и Москвой, и требовал отправить тверское войско для участия в войне на стороне Москвы.

«Как-то странно получается, - думал Борис. - Когда был союз с Литвой – воевали с Новгородом. Когда союз против Литвы – опять зовут воевать с Новгородом. Меня все время стравливают с новгородцами, и это мне не нравится. С другой стороны, ляхов в новгородских землях я тоже видеть не желаю. И то, что Московский князь обратился за помощью, ценю. Сейчас, когда в Литве черт знает что, союз с Москвой мне особенно важен».

Борис позвал воеводу Семена Бороздина и велел ему вести тверское войско на Новгород.

[1] Валахия – историческая обдать на юге современной Румынии

[2] Лал – старинное название рубина и всех красных прозрачных драгоценных камней

1445 год. История забавная, на байку похожа

Прошло четыре года. Василий Московский справил свое тридцатилетие.

Как-то вечером он засиделся за столом со своими двоюродными братьями, Дмитрием Шемякой и Иваном Можайским. За распахнутым настежь окном висела полная луна, едва заметная на светлом июньском небе. Где-то в кустах заливался невидимый соловей. Князья пили фряжское[1] вино и играли в кости.

Разговор естественным образом зашел об Улу-Мухаммеде. Беглый хан уже успел утвердиться не только в Казани, но и Нижнем Новгороде и останавливаться на этом не собирался.

- Совсем Мухаммед совесть потерял! – горячился Василий. – Пора поставить его на место. А давайте пойдем и покажем ему кузькину мать! Разве мы не внуки славного Дмитрия Донского? Разве наш прадед не бил татар?

Дмитрий Шемяка подбросил игральный кубик и грустно усмехнулся.

- Я уже имел удовольствие сражаться с Мухаммедом. Результат, как ты знаешь, плачевный. Его армия с тех пор только росла.

- Прикажешь сдать ему Москву? - ехидно спросил Василий.

- Нет, конечно. Укоротить татар необходимо. Но действовать надо не в одиночку. Предлагаю обратиться за помощью к Тверскому князю. Он помог нам против Новгорода, а против татар тем более не откажет.

Василий скривился, будто съел что-то кислое.

- Бориска Тверской и так много о себе возомнил. Вообразил себя мне, Великому князю Московскому, равным.

Василий залпом осушил кубок, и, стукнул себя кулаком в грудь:

- Я выше всех на Руси и равных мне быть не может. Я сам разобью Мухаммеда, и лишний раз это докажу.

- Ты, Васька, выпил лишнего, иди отдохни, - сказал ему Дмитрий.

- А ты, Митька, - огрызнулся Василий, - если струсил, то так и скажи. Я тебя в Москве на хозяйстве оставлю. Будешь здесь склоки боярские разбирать, раз на большее не способен.

Бросив презрительный взгляд на Дмитрия, Василий повернулся к другому брату.

- А ты, Ивашка, пойдешь со мной?

- А? Что? – Иван Можайский отпустил кота, которого пытался напоить вином, и непонимающе посмотрел на братьев.

- Пойдешь со мной? – повторил Василий.

- С превеликим удовольствием! – ответил Иван. - А куда мы идем?

Беспокойная душа князя Можайского жаждала приключений. Он чувствовал, что засиделся в Москве и был готов ввязаться в любую авантюру.

В начале июля войско в полторы тысячи человек под предводительством Василия Московского отправилось в поход.

В конце июля от Новгорода до Рязани все только и говорили о том, куда же пропал Московский князь. На рынке в Твери молодой купец, собрав вокруг себя небольшую толпу, со знанием дела вещал:

- Василий Московский в плену у татар. Хан Мухаммед назначил огромный выкуп.

- Врут татары, - перебила купца бабка, торговавшая лечебными травами. – Брешут, чтобы нас обобрать до нитки. А на самом деле князь Василий давно уже мертвый.

Знахарка истово перекрестилась, то ли в подтверждение своих слов, то ли поминая покойного.

- Какой там мертв! Живехонек! – встрял в разговор калика перехожий. Оказавшись в центре внимания, он уверенно заявил:

- Василий Московский басурманскую веру принял и теперь у татар княжит. Во!

Зеваки засомневались. Странник стоял на своем.

Спор был в самом разгаре, когда мимо рынка проехали всадники.

- Не пойму, кто такие, – сказала знахарка, вглядываясь из-под руки в незнакомцев.

- Похоже, князь со свитой, - заметил молодой купец.

- Это брат нашей княгини Анастасии, - пояснила востроглазая дворовая девка. - Вот уж кто наверняка все про Василия Московского знает.

- Ты, матушка, ежели во дворце что услышишь, нам расскажи, - попросила знахарка.

- Непременно расскажи! – подхватили зеваки, с любопытством глядя в сторону княжеского двора, за воротами которого скрылись знатные москвичи.

Семейство Тверского князя высыпало на крыльцо. Иван чмокнул сестру, подбросил в воздух взвизгнувшую от восторга трехлетнюю племянницу и всем раздал подарки.

Когда княгиня с дочкой и няньками удалилась на свою половину, сгоравший от любопытства Борис, наконец, задал гостю главный вопрос:

- Что же случилось с Московским князем?

- История забавная, - рассмеялся Можайский, - на байку похожа. А дело было так.

Дошли мы до Суздаля. Стали лагерем в чистом поле. Разведчики, черт бы их побрал, доложили, что татар поблизости не наблюдается. Князь Василий был в прекрасном настроении и предложил выпить за нашу победу. Надо сказать, у него в обозе и вина и меда было хоть залейся, да и закуски хватало. Мы славно посидели, почти до рассвета. Песни орали всякие. Татары, небось, со смеху животы надорвали, слушая наши вопли. Но это я вперед забегаю. Тогда мы думали, что татары далеко, и нам нечего опасаться.

Утром просыпаюсь от криков: «Татары! По коням!» Башка трещит, горло пересохло. Вылез из шатра – Василий уже на коне, похоже так и не ложился. Орет: «Вперед!» Ну, я тоже со своей дружиной вслед за ним. Тут меня какой-то татарин саблей полоснул. Рана ерунда, но я придержал коня. Смотрю по сторонам: князья – кто татарское оружие подбирает, кто опохмеляется. Думаю, раз так, то и нам пора назад. Вернулись в лагерь, смотрим друг на друга, потом дошло – а Василия то и нет! И никто не помнит, когда его последний раз видел.

- Так значит Великий князь действительно в плену у татар?

- Наверняка у них. А вот живой или мертвый – не знаю.

- Да, действительно, история забавная, - согласился Борис. - Я бы посмеялся, но как-то не до смеха. Даже страшно представить, что сейчас начнется.

- Подумаешь, Великий князь пропал! Другой найдется. Да и какой из Васьки Великий князь? Вот Дмитрий Шемяка – голова! Я думаю его поддержать.

- Так может Василий еще вернется.

- Ну, вернется, так вернется, - согласился Иван. – Главное, мы с тобой живы и здоровы. За что и предлагаю выпить.

Князь Василий действительно был в плену у Улу-Мухаммеда. Сидел, замирая от страха, в казанской темнице и гадал, выйдет он отсюда живым или нет.

Вдруг сам хан заявился к нему и сказал, плотоядно ухмыляясь и потирая руки:

- Ну, что, Василий, попался! Я теперь с тобой, что хочу, то и сделаю. Захочу – помилую, захочу - секир-башка прикажу.

Василий вздрогнул. Он постарался придать себе гордый вид и ответить развязно, но его голос предательски зазвенел.

- Зачем тебе моя башка? Золото и серебро намного лучше. Ты же знаешь, я человек не бедный. Может, договоримся?

- Отчего не договориться! – оскалился хан. – Мои условия простые. За твою голову хочу получить двести тысяч рублей серебром. А чтоб со сбором не тянули, хочу назначить своих баскаков во все твои города. А еще хочу, чтобы мои сыновья себе земли в кормление получили. Да не какие-нибудь скудные, а самые что ни на есть обильные.

- Бери серебро, но русские земли не трожь, - взмолился Василий. - Мне мои князья и бояре не простят, понимаешь…

Улу-Мухаммед не дослушал пленника.

- Я условия назвал. Или все исполнишь, или секир-башка. Башка твоя и выбор за тобой.

Умирать не хотелось. Василий сдался.

- Твоя воля, хан. Я все исполню.

Софья Витовтовна нервно ломала руки. С тех пор, как сын пропал, она потеряла сон и аппетит, а волосы ее стали совсем седыми. Неизвестность мучила ее, грызла изнутри, заставляла вздрагивать при каждом звуке шагов.

Доложили о приходе татарских послов во главе с Касимом, сыном Улу-Мухаммеда. Софья вскочила, перекрестилась и вышла навстречу послам.

Касим подошел к трону и коротко поклонился. Порылся в поясной сумке и протянул вперед раскрытую ладонь, на которой что-то блеснуло.

- Князь Василий у нас. Вот его нательный крест. Взгляни, если мне не веришь.

Софья подалась вперед и свет померк в ее глазах. Она узнала нательный крест сына.

- Он жив? – с трудом проговорила княгиня-мать.

- Живей не бывает! – рассмеялся Касим.

Софья перевела дыхание. Ее щеки порозовели, глаза засверкали, голос обрел прежнюю силу.

- Что вы хотите за него получить? - спросила она.

- Хан - двести тысяч рублей серебром, - ответил Касим. - Я – землю, на которой смогу основать свое ханство. А остальные мелочи в этой бумаге прописаны. И подпись князя Василия там имеется. Он уже поклялся хану все исполнить, потому и жив до сих пор. А если хочешь, чтобы он и впредь живым оставался, помоги ему данное слово сдержать.

Софья Витовтовна ощутила невероятный прилив сил. Главное, что сын жив, а домой она его вернет, чего бы это ни стоило. Она созвала Думу и приказала князьям и боярам срочно собирать выкуп и освобождать земли для ханских сыновей.

Дмитрий Шемяка вскочил со своего места:

- Нельзя разорять страну из-за одного человека!

Софья взорвалась:

- Этот человек - Великий князь и твой господин!

Шемяка не отступал:

- Мы не имеем права раздавать басурманам русскую землю! Эта земля нам Богом дана, а Великого князя заменить не сложно.

Бояре вздрогнули и замерли, испуганно переводя глаза то на Софью, то на Шемяку. В гробовой тишине раздался ледяной голос Софьи:

- Прикуси язык, Дмитрий Юрьевич. А то, не ровен час, косым станешь, как брат твой старший.

Лицо Шемяки пошло красными пятнами. Не говоря ни слова, он повернулся к старой княгине спиной и демонстративно покинул Думу. Несколько князей и бояр последовали за ним. Среди них был Иван Можайский.

Как только дверь за мятежниками захлопнулась, оставшиеся князья и бояре наперебой стали заверять Софью в своей преданности и огромном желании отдать последнее ради спасения Великого князя Василия.

- Словами князю не поможешь, – остановила их княгиня-мать. – Отправляйтесь в свои вотчины и собирайте выкуп.

Касим вернулся в Казань, где его отец уже успел отгрохать себе двухэтажный дворец с длинным балконом на колоннах. На этом балконе Улу-Мухаммед дышал свежим воздухом и потягивал кумыс.

Касим сел рядом с отцом, взял из его рук пиалу с бодрящим напитком и доложил:

- Московская хатуня напугана до смерти. Она сделает все, что мы просим. Но есть в Москве человек, который будет нам мешать. Его зовут Дмитрий Шемяка. И сейчас он у них за хана.

Улу-Мухаммед сделал несколько глотков кумыса, обдумывая услышанное, отставил чашу и объявил о своем решении:

- Я отпущу Василия. Этот слизняк достаточно напуган и выполнит все, что мы от него хотим. Пусть он едет в Москву и поторопит своих насчет выкупа. И с Шемякой этим заодно разберется.

На 17-й день ноября Василий Московский вернулся домой. Обнимая сына, Софья Витовтовна шепнула:

- Дмитрий Шемяка настраивал против тебя бояр. Ты уж приструни его, как следует.

Шемяка понял, что опала неминуема, дожидаться кары не стал и бежал в свой удельный Углич[2]. Иван Можайский последовал за ним.

[1] Фряжское - итальянское

[2] совр. г.Углич – райцентр в ярославской области

1446 год. Очень скоро в Москве будет править хан

В заснеженном Угличе Дмитрий Шемяка и Иван Можайский долгими зимними вечерами под мед и вино вели нескончаемые разговоры, которые неизменно заканчивались проклятьями в адрес Василия Московского.

- Ну, какой из Васьки Великий князь! – досадовал Шемяка. – Жалкий трус и татарский прихвостень! Готов хану за свою драгоценную шкуру последние штаны отдать.

- Свои штаны пусть отдает, не жалко, - заметил Иван Можайский, - а он татарских баскаков в наши с тобой города пустил. Это, по-твоему, как?

- Плохо, но не самая большая беда. Дань татарам и раньше платили. Вот только земли московские им не раздавали.

- Ага, - поддакнул Иван. – А теперь ханский сынок Касим удел в верховьях Оки получил. И немалый!

- Я слышал, - с болью в голосе сказал Дмитрий, - Касим уже привел татар в Низовой Городок Мещерский[1], объявил себя ханом, а вотчину свою – ханством. Представляешь? Ханство! В двухстах верстах от Москвы!

- Да уж, - согласился Иван. – Если так пойдет, скоро и в Москве русских людей не останется. Всюду будут одни татары.

Дмитрий спорить не стал. Допил до дна мед из серебряной ендовы, вытер усы и решительно заявил:

- Гнать надо Василия с престола.

- Точно! – загорелся князь Можайский. – Я сейчас смотаюсь, приведу к тебе свои полки и тогда мы вместе…

- Ничего у нас не получится, - остудил его Дмитрий. – Силы не те.

Можайский капризно скривился. Некоторое время он с тоской катал шарик из хлебного мякиша, а потом его осенило:

- Ты говоришь, наши силы малы. А если Тверской князь нам поможет?

Дмитрий скептически помотал головой.

- Борис на это не пойдет. Он человек осторожный и у него договор с Василием.

- Подумаешь, договор! – фыркнул Иван. - Борис – мой родственник и лучший друг. Мы с ним - не разлей вода. Готов биться об заклад, мне он не откажет!

Уверенность Ивана смутила душу Дмитрия.

- Может, и правда… чем черт не шутит, - пробормотал Шемяка, а Иван был уже на ногах.

- Пойду, посплю немного, а завтра на рассвете - в Тверь!

В морозном небе над Тверью мерцали звезды. В печи потрескивали дрова. На дощатой стене в пятне света, отбрасываемого свечой, скользили тени, похожие на зверей и птиц. Машенька то пугалась, прижимаясь к матери, то смеялась чистым детским смехом. Она просила показать ей волка и Бабу Ягу, и Борис, желая угодить дочери, снова складывал пальцы в забавные и таинственные фигуры.

- Кажется, приехал кто-то, - сказала Анастасия, прислушиваясь к шуму у крыльца.

- Слуги разберутся, - отмахнулся Борис, не желая прерывать блаженное ощущение покоя.

Но тут в дверях появился Иван Можайский.

- Добрейший всем вечерок! Смотрите, что я вам привез.

Иван достал из-за пазухи две нитки красных бус, нацепил на шеи сестре и племяннице, а сам повернулся к Борису.

- Я к тебе не просто так, а по секретному делу.

Понимающая Анастасия взяла дочку за руку и увела на свою половину. Князья сели напротив друг друга.

- Что еще за дело? – спросил Борис.

Иван сделал загадочное лицо.

- Я от Дмитрия Шемяки. Насчет Василия Московского.

- А что с Василием не так? – удивился Тверской князь. – Он вернулся, жив и здоров. Все стало на свои места.

- Все да не все! – воскликнул Иван. - Уж не знаю, что там татары с Великим князем сделали, а он готов им всю нашу землю отдать. С народа дерет непомерные подати – и все татарам. Уделы лучшие – им проклятым. Я тебе прямо скажу: князь Василий - изменник и предатель. А значит, - Иван оглянулся и понизил голос, - с ним пора кончать. Мы с Дмитрием так считаем и многие бояре с нами согласны.

- Может ты и прав, - ответил Борис,- но это дело ваше, московское. А я с Василием договор подписал и крест целовал.

- Московское говоришь? Думаешь, тебя не касается? Ты еще самого главного не знаешь!

Иван наклонился к другу и, пристально глядя ему в глаза, выпалил первое, что пришло в голову:

- Очень скоро в Москве будет править хан, а Василий сядет в Твери, а тебя они прогонят к чертовой матери. Что ты на это скажешь?

- А то скажу, что это полный бред и никогда такого не будет.

- Не веришь, значит. Мне, другу своему, не веришь. А я точно знаю, что между Василием и Мухаммедом существует тайное соглашение. И я, как друг, тебя об этом предупредил.

Иван замолчал и выпрямился. Он был доволен собой. От него не укрылось смятение в глазах Тверского князя.

«Никогда не поверю, - думал Борис, - в то, что Василий Московский метит на мой престол. А если правда будет ханство на границе с Тверью? Но у меня договор. Хотя Василий его первый нарушил. Обещал быть со мной заедино против татар, а теперь сговорился с Мухаммедом. А Дмитрия Шемяку я помню. Он приезжал с Василием в Тверь и тогда произвел впечатление гораздо более разумного человека, чем нынешний Московский правитель. Но ведь я дал себе слово не лезть в чужую борьбу. После истории со Свидригайло, после гибели Ярослава… Столько напрасных жертв… Но если я, Тверской князь, призван вершить судьбу Московского престола, как отказаться?»

- Ты меня убедил, Иван, - сказал Борис. - Передай Дмитрию Юрьевичу, что я его поддержу.

[1] ныне - г.Касимов Рязанской области

1446 год. Мы обвиняем тебя в государственной измене

В начале февраля заговорщики привели свои полки в принадлежащую Шемяке Рузу[1]. Из этого города, расположенного в ста верстах от Москвы, предполагалось начать наступление. Оставалось выбрать удобный момент для начала государственного переворота.

Потянулись дни тревожного ожидания. Иван мотался неизвестно где. Дмитрий с утра до вечера был весь на нервах, много пил и срывался по пустякам.

Борис чувствовал себя лишним. Он уже понял, что Иван врал, рассказывая о планах Василия Московского сесть на Тверской престол, и подумывал о том, чтобы вернуться в Тверь. Но на десятый день февраля все переменилось.

Иван Можайский возник на пороге, возбужденный гораздо больше обычного.

- Вставайте, братцы! Наше время пришло! Я сам проводил Василия с детьми в Свято-Троицкий монастырь[2]. Его ближайшие бояре уехали вместе с ним. В кремле одни бабы остались. Возьмем в два счета и дело с концом.

Дмитрий Шемяка мигом преобразился. От его угрюмости не осталось и следа. Он вскочил:

- Сейчас или никогда! - Истово перекрестился на образа, обернулся к Тверскому князю:

- Ты с нами? – и широко улыбнулся, получив утвердительный ответ.

Заговорщики спешно построили свои полки. По заснеженной дороге они совершили стремительный бросок на Москву.

В безлунную ночь, предваряющую тринадцатый день февраля, мятежники вошли в московские посады. Тьма стояла кромешная. Сонную тишину нарушал только хруст снега под копытами коней, да собачий лай из-за глухих заборов. Князья первыми подъехали к Никольским воротам кремля. Стражник узнал Дмитрия Юрьевича, поклонился ему и открыл ворота.

В кремле все спали без задних ног. Ни единого огонька не светилось. Даже собаки не издали ни звука, и только невидимые в темноте вороны каркали и шелестели крыльями.

Шемяка отправил отряды в дома верных Василию бояр и во дворец. Приказал арестовать жену и мать Василия, а казну взять под свою охрану.

- Вот и все, - с облегчением выдохнул Борис Тверской, когда войска мятежников заняли весь город. – Слава Богу, никто даже не попытался оказать сопротивление.

- Не все, - возразил Шемяка, - ведь сам Василий еще на свободе.

- Доставить его? Я мигом, - вызвался Иван Можайский.

Дмитрий посмотрел на восток, где уже пробивалась полоска света.

- Пока доедешь, белый день настанет. Василий издали заметит твое войско и ускользнет.

- Не заметит! – Иван хитро подмигнул и побежал строить свою дружину.

Борис проводил взглядом шустрого шурина, а потом повернулся к Шемяке:

- Мы должны судить Василия в законном порядке и обязательно объявить приговор. Чтобы всем было понятно, за что мы его власти лишили.

- Разумеется, - согласился Дмитрий. - Пойдем ко мне. Здесь, в кремле, у меня свой дом. Там согреемся, перекусим. И по всей форме напишем приговор.

Иван Можайский привел свое войско в Радонеж. Здесь он велел бойцам спешиться, пройтись по дворам и отобрать все сани, какие отыщутся у местных жителей.

- Зачем? – спросил боярин по имени Никита.

- Затем, чтобы Василий не улизнул. Хочу бойцов с оружием на санях под рогожей спрятать. А на облучке посадить безоружных. Тогда охрана пустит нас в обитель, а уж там мы Василия за жабры схватить сумеем.

Великий князь Василий Московский слушал обедню в Троицком соборе монастыря. Рядом его маленькие сыновья, шестилетний Ваня и четырехлетний Юра со страхом и любопытством разглядывали гроб с нетленными мощами Сергия Радонежского.

Пропахший ладаном храм источал возвышенное умиротворение. Но Василий чувствовал себя здесь неуютно. Он знал, что этот каменный собор построен на деньги Юрия Звенигородского, а оттого ему казалось, что дух покойного соперника затаился в одном из темных углов.

Внезапно сзади, у входных дверей кто-то заголосил:

- Беда! Москву захватили!

Молящиеся обернулись. Священник сбился на полуслове. В нарушителе спокойствия Василий узнал своего боярина Бунко.

- Кто захватил? Татары? – строго спросил его Василий.

- Шемяка! И с ним Борис Тверской! – орал боярин, как оглашенный.

- Врешь! – гаркнул наступая на него Василий. - У меня с Тверским князем договор! Зачем ему помогать Шемяке?!

- Я тебя, Василий Васильевич, предупредил, - сказал Бунко. – Можешь думать обо мне, что угодно, но если хочешь спастись - беги.

Обиженный боярин развернулся и вышел из храма. Священник кое-как дослужил обедню. Василий механически повторял «Господи помилуй», а сам думал о словах Бунко, все больше склоняясь к тому, что это горькая правда.

Выйдя из церкви, он сказал боярину Ивану Ряполовскому:

- Возьми моих детей и понадежней спрячь, - а сам построил свою дружину.

Дружина Великого князя выехала из монастырских ворот и повернула к Москве. С пригорка Василий заметил впереди на дороге обоз с полсотни саней. Он послал вперед воеводу узнать, кто такие.

Василий видел, как его люди подъехали к обозу. Как слетели рогожи с саней и обнажились мечи. Узнал громкий голос Ивана Можайского.

- Вон он, изменник! Хватайте его!

Липкий страх пронзил тело Василия. Он развернул коня и галопом помчался прочь. В спину ему прицелились арбалетчики.

- В коня стреляйте! Он нам живым нужен! – орал Иван Можайский.

Раненый конь споткнулся, Василий свалился на снег. С горем пополам поднялся и по сугробам побежал к монастырской конюшне.

- Готовых лошадей нет, - отрезал приставленный к коням инок и, повернувшись к князю спиной, продолжил раскладывать в кормушки овес и сено.

Василий метнулся в монастырские ворота. На подворье не было ни души. Все иноки и богомольцы как будто испарились. Попрятались по кельям, крепко заперев за собой двери. Одинокий пономарь возился с замком, запирая врата Троицкого собора. Василий кинулся к нему:

- Пусти меня в храм!

Пономарь молча удалился прочь, оставив дверь открытой. Василий заскочил в церковь и заперся изнутри на засов.

Иван Можайский спешился у Троицкого собора, поднялся на паперть и что есть силы заколотил кулаками в тяжелые врата.

- Выходи, Василий! Я знаю, что ты там!

- Чего ты хочешь, Иван? – спросил через дверь Василий. – Я понимаю, Шемяка рвется к власти, но ты?

Вопрос поставил Ивана в тупик. Ему нравился решительный Дмитрий, он презирал трусливого Василия, а о прочем не задумывался. Вместо ответа он снова заколотил в двери и заорал:

- Ты, Василий, продался татарам! Ты не достоин Московского престола!

- Да, - согласился Василий, - я наделал много ошибок и готов свою вину искупить. Позволь мне остаться здесь, в монастыре и постричься в монахи.

- Сначала двери открой, - приказал Иван.

Василий заметался в поисках спасения. В соборе было пусто и темно. Перед уходом пономарь загасил все свечи. Лишь откуда-то сверху, с самого купола мягкий солнечный свет падал на аналой, где лежала икона Святой Троицы.

Василий рванулся к аналою, схватил икону и прижал к груди. Защищаясь ею, как щитом, открыл двери храма и воскликнул.

- Иван! Брат мой! Ради Троицы Святой пощади!

Князь Можайский осторожно вынул икону из дрожащих рук Василия и крикнул через плечо своему боярину:

- Никита! Под стражу его!

Потом быстрыми шагами прошел вглубь храма, вернул Святую Троицу на место, перекрестился, прошептал «Господи, прости» и вышел во двор.

Василий уже сидел в санях, стиснутый с двух сторон здоровенными охранниками.

- Иван! Брат мой! Как же так? – лепетал арестант.

- Мы будем судить тебя как изменника, - ответил Иван, вскочил на коня и велел трогать.

Борис, не снимая кольчуги и укрывшись плащом, пытался заснуть на лавке в доме Шемяки. Его шлем и меч покоились рядом, под рукой. В двух шагах от Бориса, тоже не раздеваясь, храпел хозяин дома. На столе между ними рядом с пустой ендовой и пахнущими кислой капустой мисками лежала бумага. На бумаге черным по белому был выведен приговор князю Василию Московскому.

«Во что я ввязался? Что будет дальше?» - думал Тверской князь, глядя в низкий расписной потолок.

Он покосился на спящего Дмитрия.

«Теперь этот человек – Великий князь Московский. Во многом благодаря мне. Но хорошо ли я его знаю? Могу ли я ему доверять?»

Во дворе послышался шум, на крыльце застучали шаги. Шемяка потянулся и сел на лавку. Борис тоже сел, сложил плащ и повернул голову к входной двери. Иван Можайский втолкнул в палату князя Василия.

- Вот он, голубчик. Доставил, как и обещал.

Борис смотрел на Василия и не узнавал. Поверженный князь, казалось, стал меньше ростом. В его глазах застыл страх, руки тряслись, зубы стучали.

Дмитрий взял со стола бумагу с написанным на ней приговором и встал перед пленником. Борис тоже поднялся со своего места, оказавшись между Шемякой и Иваном Можайским. Василий в ужасе смотрел на тройку суровых судей.

Дмитрий начал читать. Его голос звучал грозно и торжественно.

- Мы, князья Дмитрий Юрьевич Углицкий и Галицкий, Иван Андреевич Можайский и Борис Александрович Тверской, обвиняем тебя, Василий Васильевич, Великий князь Московский, в государственной измене в пользу поганых татар. Ты им русские города на кормление давал? Ты со своего народа три шкуры драл? Неверных золотом осыпал? Разве не так? Молчишь?

Василий в отчаянии рухнул на колени:

- Братья! Помилуйте меня! Я признаю вину и каюсь! Дозвольте мне вернуться в Свято-Троицу. Клянусь, что постригусь в монахи, буду тихо доживать свой век, и вы обо мне больше не услышите.

- Хочешь легко отделаться?! – взревел Шемяка уже не по бумаге. – Не выйдет! Из-за тебя мой брат Василий лишился глаза и стал Косым, а ты теперь останешься без обоих глаз, и будет тебе имя - Василий Темный!

Борис оторопел от такого оборота и хотел было возразить, но Иван Можайский дернул его за рукав:

- Не вмешивайся, у них свои счеты.

Василий Васильевич был ослеплен и вместе с супругой под стражей отправлен в Углич, а его семидесятипятилетняя мать, Софья Витовтовна, - в Чухлому[3].

Тверской князь со своим войском возвращался домой, не чувствуя себя победителем. Он добился того, ради чего приезжал в Москву, но на душе его было неспокойно.

«Может, мы обошлись с Василием чересчур жестоко? – думал Борис, ведя коня по заснеженной Волге. – Ведь мы не дали ему возможности оправдаться. Шемяка выдвинул серьезные обвинения, но он далеко не беспристрастен. Он жаждет мести, жаждет власти, а я повелся как мальчишка».

Всю дорогу князя мучили сомнения, но когда на горизонте показались Отрочь-монастырь и Загородье, Борис уже убедил себя, что Василий далеко не святой. Он действительно глупо попал в плен и заплатил слишком высокую цену за свое освобождение. Других казнили и за меньшие грехи.

[1] совр. г.Руза – административный центр в Московской области

[2] ныне Свято-Троицкая Сергиева Лавра

[3] совр. г. Чухлома – райцентр в Костромской области

1446 год. Зачем звал меня, Борис?

Дмитрий Шемяка официально объявил себя Великим князем Московским. После первых дней торжества он ощутил беспокойство. Он легко получил власть в результате переворота и боялся, что в результате другого переворота также легко ее потеряет.

Он доказывал московским боярам, что занимает престол по праву. Ведь после изгнания недостойного Василия он действительно стал старшим в роду. Бояре открыто не возражали. Но вскоре до нового правителя донесся слух, что его недруги задумали посадить на престол шестилетнего Ивана, сына Василия, спрятанного вместе с младшим братом в Муроме[1].

Шемяка перепугался и решил себя обезопасить. Он попросил епископа Рязанского и Муромского Иону привезти княжичей в Москву. Наплел, что хочет оказать сыновьям Василия милость и подарить щедрые уделы. Но как только дети прибыли ко двору, их схватили, отвезли в Углич и бросили в темницу.

Такое вероломство испугало многих соратников князя Дмитрия, а Бориса Тверского в очередной раз заставило усомниться, тому ли человеку он помог сесть на Московский престол.

- Какими судьбами?! – воскликнул Борис, обнимая на крыльце своего дома Ивана Можайского, заехавшего в Тверь в один из осенних дней.

- Был в своих новых владениях, - похвастался Иван. - Мне Шемяка за верную службу Бежецкий Верх отписал. А по обратной дороге решил к вам заглянуть.

Борис почувствовал, как горький ком подступает к горлу. Сам-то он от Шемяки никакой награды не получил.

Иван заметил, как помрачнело лицо приятеля.

- Ты что, дружище, не рад мне, что ли?

- Рад, еще как рад! – вышел из оцепенения Борис и потащил друга в дом.

- Смотрите, кто приехал!

Потом все сидели за столом и слушали болтающего без умолку гостя.

- Я ведь до Бежецка в Угличе был, - рассказывал Иван, набив полный рот пирогом с грибами. - Мы с Шемякой и епископом Ионой к Василию Темному приезжали.

- И как он? Совсем ничего не видит? – полюбопытствовала Анастасия.

- Естественно. Без глаз, как же увидишь. А слезы текут.

- Ужас-то какой! – всплеснула руками княгиня. – А еще я слыхала, что Шемяка сынков Василия хотел, как котят, утопить. Епископ Иона чудом детишек спас. Неужто правда? Или брешут люди?

- Что Шемяка хотел, мне не ведомо, - ответил Иван, запивая пирог романеей[2]. – А пострелята Васькины живы. Сам видел.

- Слава Богу, - перекрестилась Анастасия.

- Слепой Василий, - продолжил рассказ Иван, - так каялся и плакал, что я сам чуть не разрыдался. Епископ Иона слезы вытирал. Да что там Иона! Сам Дмитрий Юрьевич прослезился. Вот было зрелище! Жаль, вы не видели.

- Но зачем вы в Углич приезжали? – спросил Борис.

- Известно зачем, - хмыкнул Иван, протягивая руку за куском стерлядины, - Чтобы заставить Василия признать Дмитрия Юрьевича Великим князем Московским.