Корона из стали

Глава 1 Воды Эйвона

Вода в канале была черной, как смоль, и густой, как патока. В такую воду хорошо сбрасывать тела — они тонут быстро, а всплывают нехотя, только когда животы раздуваются от газа, и то через неделю. Томас Шелби любил смотреть на воду. Она не задавала вопросов.

Он стоял на мосту Гранд-Юнион, засунув руки в карманы длинного пальто, сшитого на заказ у хорошего портного в Лондоне. Воротник поднят, кепка надвинута на лоб. Со стороны — просто фабрикант, решивший подышать воздухом перед завтраком. Со стороны не видно, что под левой подмышкой у него кобура с «веблеем», а в глазах — та самая пустота, которой так боялись его враги и которую так старательно не замечали его друзья.

Сзади хрустнул гравий.

— Томми.

Голос Артура был хриплым со вчерашнего. Скорее всего, с ночной смены на тотализаторе. Или из «Уотерли». Или из публичного дома на Фрост-Холлоу, где подавали виски, от которого слепли крысы.

Томас не обернулся.

— Что ты тут делаешь в такую рань, брат? — Артур подошел ближе, встал рядом, тяжело дыша. Пахло от него потом, табаком и обреченностью. — Я искал тебя везде. Пол сказал, ты ушел на рассвете.

— Пол слишком много говорит.

Артур хмыкнул, но смех вышел нервным. Он всегда нервничал, когда Томас молчал. Молчание Томаса было хуже, чем его крик. Крик означал эмоцию. Молчание означало приговор.

— Тут такое дело… — Артур замялся, почесал затылок под кепкой. — Вчера вечером. Приходили люди с юга.

— Знаю.

— Откуда, черт возьми? Ты же тут стоишь, как статуя принца Альберта, с пяти утра.

Томас, наконец, повернул голову. Медленно. Ледяные глаза, в которых отражалась черная вода канала.

— Потому что я их послал, Артур.

Артур замер. Его челюсть дернулась. Секунду он переваривал информацию, потом до него дошло. Не зря он был старшим, хоть и вел себя как нашкодивший щенок.

— Каких людей? — голос Артура сел. — Тех, в кепках? Которых нанял Литтлвуд?

Томас кивнул и снова уставился на воду.

— У нас гости, Артур. Важные гости. Кабинетные крысы из Лондона решили, что мы слишком далеко забрались. Им не нравится, что у нас есть рот, и мы умеем говорить. Им нравится, когда мы просто режем глотки в Уотерли и не высовываемся.

— Кто? Итальянцы? — Артур уже закипал, кулаки сжимались сами собой. Это была его защитная реакция. Если не знаешь, что делать, бей первым.

— Хуже. Русские.

Тишина повисла между ними, тяжелая, как намокшая шинель. Только где-то вдалеке закричала чайка, пролетая над коптящими трубами заводов.

— Белые? Красные? — уточнил Артур, чувствуя, как внутри закипает привычная злость. Он не любил политику. Он любил ножи.

— Иммигранты, — поправил Томас. — Те, что бежали от революции. Но деньги у них не иммигрантские. Золото. Настоящее царское золото. Им нужно, чтобы мы кое-что перевезли. Из доков в Бирмингем. А дальше — на север.

— И? — Артур не понимал, в чем проблема. Перевозки были их бизнесом. Легальным. Почти.

— И они хотят гарантий, — Томас, наконец, вытащил руку из кармана. В руке была зажата папироса, но не прикуренная. Он мял её пальцами, превращая в труху. — Они хотят, чтобы груз сопровождал лично Томас Шелби. И чтобы никаких... эксцессов.

Артур присвистнул.

— А если эксцессы будут?

— Тогда мы не просто потеряем груз. Мы потеряем головы. Буквально. Эти люди не играют в политику. Они играют в выживание. У них нет родины, нет армии, нет будущего, кроме этого золота. За золото они будут резать глотки так же легко, как мы режем за территорию.

Томас щелкнул зажигалкой — раз, другой, третий. Огонь никак не хотел зажигаться. Ветер с канала задувал пламя.

— Черт бы тебя побрал, Томми, — выдохнул Артур. — Мы только разобрались с Саббини. Полисмены следят за каждым нашим шагом. А ты тащишь в дом русских с золотом.

— Это не я их тащу, — голос Томаса стал тише, но от этого сталь в нем зазвенела отчетливее. — Это они нас нашли. Потому что мы — лучшие. Потому что имя Шелби теперь что-то значит. Или ты хочешь, чтобы они пошли к Ли? Или к ирландцам?

Артур промолчал. Он понимал, что Томас прав. Бизнес рос, как сорная трава, и с корнями вырвать его было уже нельзя. Можно было только поливать кровью.

— Ладно, — сдался Артур. — Что от меня нужно?

Томас, наконец, прикурил. Затянулся глубоко, до самых легких. Выдохнул дым в сторону воды.

— Нужно, чтобы ты съездил к тете Полли.

Артур поперхнулся.

— К Полли? Зачем? Ты же знаешь, она меня видеть не может после той истории с кольцом.

— Неважно. Поедешь и скажешь ей, что её присутствие нужно в пабе сегодня вечером. Скажешь, что дело семейное. И скажешь, что если она не придет, я заложу её камни ломбардщику на Смолл-Хит.

— Ты не посмеешь, — ахнул Артур.

Томас посмотрел на него. Посмотрел так, что у Артура зачесалась кожа под кепкой.

— Я всё могу, брат. Ты же знаешь. Я могу всё.

Артур отступил на шаг, сплюнул в воду и, не прощаясь, зашагал обратно к мотоциклу, оставленному у въезда на мост. Его тяжелые шагистихали в утреннем тумане, смешанном с дымом заводских труб.

Томас остался один.

Докурив папиросу, он щелчком отправил окурок в воду. Тот зашипел, соприкоснувшись с маслянистой поверхностью, и пошел ко дну.

— By order of the Peaky Blinders, — прошептал он одними губами.

Он не знал, что через шесть часов его кабинет в пабе «Уотерли» будет оцеплен людьми в штатском, а на пороге появится человек с глазами, полными такой ненависти, что даже Полли Грей вздрогнет.

Он не знал, что корона, которую он так старательно выковывал из стали, начинает прогибаться под собственной тяжестью.

В паб «Уотерли» Томас зашел ровно в полдень. Часы на городской ратуше только начали отбивать время, когда он толкнул тяжелую дубовую дверь. Внутри было накурено, пахло пивом, потом и жареным мясом. Рабочий люд уже занял свои места у стоек, обсуждая новости с заводов и скачки.

Гарри, бармен, при виде хозяина вытянулся в струнку.

— Мистер Шелби. Вам как обычно? Чай?

— Виски, — коротко бросил Томас, снимая пальто и вешая его на крючок у входа. — И скажи Джереми, чтобы сменил патруль на Ливерпуль-роуд. Там сегодня людно.

Гарри кивнул, метнулся выполнять.

Томас прошел в свой кабинет на втором этаже. Комната была небольшой, но крепкой. Окна выходили на улицу, но он никогда их не открывал. На столе — телефон, пепельница, стопка бумаг и револьвер. Всё, что нужно для счастья.

Он сел в кресло, плеснул виски в стакан. Не выпил. Просто держал в руке, грея стекло ладонью и глядя, как играет свет в янтарной жидкости.

Мысли текли медленно, вязко, как смола. Русские. Золото. Лондон. Всё это было неправильно. Слишком быстро, слишком близко к солнцу. Когда Икар полетел к солнцу, у него воском склеили крылья. У Томаса Шелби вместо воска была сталь. Но сталь плавится при той же температуре, что и воск. Просто нужно больше жара.

В дверь постучали.

— Войдите.

Дверь открылась, и на пороге возник Исайя Иисус, высокий негр в кепке, с серьгой в ухе и вечной полуулыбкой на лице.

— Шеф, там это... — он запнулся, подбирая слова. — Там к вам дама. Говорит, по делу. Важная.

Томас поднял бровь.

— Дама?

— Ну, — Исайя замялся. — Она не отсюда. Одетта дорого, говорит с акцентом. И с ней амбал. Такой, что я своих парней внизу оставил. На всякий случай.

Томас поставил стакан на стол. Револьвер остался лежать там же, где и был. Открыто. Как приглашение.

— Пусть войдет.

Исайя кивнул и исчез. Через минуту в проеме двери появилась она.

Женщина. Лет тридцати, может, чуть больше. Высокая, тонкая, с идеальной осанкой, которую не купишь ни за какие деньги. Темные волосы убраны под шляпку с вуалью, платье — темно-синее, строгое, но под ним угадывалась порода, которую не скроешь никакой тканью.

Томас сразу увидел главное: её глаза. Глаза человека, который видел смерть. Не так, как видел её он, на войне, в окопах. А так, как видят её те, кто теряет всё. Дом. Родину. Семью. В её глазах застыла та же пустота, что и в его собственных. Зеркало.

— Мистер Шелби, — голос у неё был низким, грудным, с едва уловимым акцентом, который делал его еще опаснее. — Меня зовут Екатерина Петровна. Я полагаю, вы уже знаете, зачем я здесь.

Томас не встал. Не предложил сесть. Просто смотрел.

— Садитесь, — кивнул он на стул напротив. — И скажите вашему человеку внизу, чтобы не дергался. Мои ребята нервные. Могут пальнуть раньше, чем он достанет то, что прячет под пальто.

Женщина улыбнулась. Едва заметно. В этой улыбке не было тепла.

— Вы предусмотрительны, мистер Шелби. Это хорошо. С предусмотрительными людьми приятно иметь дело.

— Сядете? — повторил Томас.

Она села. Села ровно, как на приеме у императрицы, положив ногу на ногу и поправив юбку. Настоящая аристократка. Даже в бирмингемской дыре, даже в пабе, пропахшем пивом, она умудрялась выглядеть так, будто находится в оперном театре.

— Ваши люди уже получили аванс, — начала она без предисловий. — Золото прибудет в доки завтра на рассвете. Вы должны встретить его лично. Пересчитать. Перегрузить на ваши фургоны. И доставить в точку, которую укажет мой человек.

— Ваш человек, — повторил Томас. — Тот, что внизу?

— Нет. Другой. Вы его узнаете.

Томас кивнул, достал новую папиросу, прикурил. Затянулся. Выдохнул дым в сторону. Дым пополз к окну, к щелям в рамах.

— У меня есть условия, — сказал он.

— Условия? — в её голосе мелькнула ирония. — Вы получаете заказ, мистер Шелби. Крупный заказ. Вам платят золотом. Какие еще могут быт условия?

— Мои, — отрезал Томас. — Во-первых, я не работаю вслепую. Я хочу знать, что в ящиках. Не «золото», а именно что. Пробы, вес, происхождение. Если меня остановят, я должен знать, за что меня будут вешать.

Она чуть склонила голову, изучая его. Оценивая.

— Разумно. Допустим.

— Во-вторых, — продолжил Томас, — маршрут выбираю я. Не вы, не ваш человек. Я. Мои люди знают эти дороги. Ваши — нет.

— Это опасно.

— Это безопасно. Разницу понимаете?

Она помолчала. Потом кивнула.

— Хорошо. Что еще?

— В-третьих, — Томас затушил папиросу, хотя выкурил только половину. — Ваш человек внизу, тот амбал. Он останется здесь. Как гость. До конца операции.

В глазах Екатерины Петровны мелькнула тень. Первая эмоция за весь разговор.

— Заложник? — уточнила она.

— Гость, — поправил Томас. — Я люблю гостей. Они делают вечера интереснее.

Она снова улыбнулась. На этот раз чуть шире. Опасная улыбка.

— Вы не похожи на бандита, мистер Шелби. Вы похожи на дипломата. Дипломата с револьвером.

— А вы не похожи на эмигрантку, — парировал он. — Вы похожи на человека, который привык командовать. Даже когда нечем командовать.

Она встала. Поправила перчатки.

— Я подумаю над вашими условиями, мистер Шелби. Ответ дам сегодн вечером. Здесь же.

— Буду ждать.

Она направилась к двери. У самого порога остановилась, обернулась.

— У вас красивые глаза, Томас Шелби. Пустые. Как у нас в Петрограде после восемнадцатого года. Знаете, что говорят про таких людей?

— Что? — спросил он, не меняясь в лице.

— Что они либо уже мертвы, либо продали душу. Третьего не дано.

Дверь закрылась. Каблуки простучали по лестнице вниз. Исайя что-то крикнул своим, потом хлопнула входная дверь.

Томас остался один. Он снова взял стакан с виски, поднес к губам. Сделал глоток. Обжигающе-сладкая жидкость потекла в горло.

Он посмотрел на револьвер на столе. Потом на телефон. Потом на свое отражение в темном стекле окна.

— Продал душу, — повторил он шепотом. — Давно уже, мисс. Давно. И недорого.

За окном завыла фабричная сирена. Бирмингем просыпался для нового дня, полного дыма, крови и больших денег. А Томас Шелби, король пустыря, сидел в своем кабинете и ждал, когда корона из стали сомкнется на его висках…

Глава 2 Старые Кости

Утро в Бирмингеме никогда не наступало. Оно выползало — серое, больное, с кашлем заводских труб и мокротой тумана, который смешивался с дымом так, что к восьми утра уже не поймешь, где небо, а где земля. Томас Шелби любил это время. Потому что в таком свете все были равны — и фабриканты, и нищие, и полицейские.

Он стоял у окна в своей спальне на втором этаже дома на Уотер-лейн. Рубашка расстегнута, подтяжки свисают по бокам, в зубах незажженная папироса. Спал он плохо. Снились окопы. Не Франция, а какие-то другие — глубже, темнее, с водой по пояс. Он проснулся в четыре утра с таким ощущением, будто кто-то сидел на краю кровати и смотрел. Проверил — никого. Только Линда, его жена, тихо посапывала рядом, подложив ладонь под щеку. Красивая. Чужая. Аристократка, заблудившаяся в трущобах.

Томас спустился вниз босиком. Половицы скрипели, но он знал каждую скрипучую доску, каждую щель. Дом спал. Кухня встретила его запахом вчерашнего угля и холодной золы. Он чиркнул спичкой, зажег газовую горелку, поставил чайник. Пока вода грелась, сел за стол, достал записную книжку — маленькую, кожаную, с тиснением «Т.Ш.».

Открыл на чистой странице. Написал карандашом:

«Русские. Золото. Доки. Вторник. 5 утра. Встреча. Человек ЕП. Оружие?»

Потом зачеркнул «Оружие?» и написал: «Оружие».

Чайник засвистел. Томас налил кипяток в кружку, бросил щепотку заварки. Сахар не любил. Молоко тем более. Чай должен быть горьким и горячим — тогда он напоминает, что ты еще жив.

За окном затарахтел мотор. Ранний гость. Томас даже не обернулся — узнал по звуку. «Форд» Артура. Старший брат тарахтел, как трактор, и так же громко матерился, когда заводил его с утра пораньше.

Через минуту дверь черного хода распахнулась. Артур ввалился в кухню, красный, потный, с мокрыми от тумана волосами.

— Твою мать, Томми, — выдохнул он, плюхаясь на табурет. — Ты что, спал? Тут такое, а ты спишь!

— Не сплю, — Томас пододвинул ему кружку. — Чай будешь?

— Какой чай, нахер! — Артур стукнул кулаком по столу, но тут же пожалел — рука заныла. Он потряс кистью, скривился. — Полли! Полли приехала! Сама! Без вызова! Сидит в пабе с ночи, ждет тебя и пьет джин. Сказала, что если ты не явишься в ближайший час, она приедет сюда и устроит Линде допрос с пристрастием.

Томас отхлебнул чай. Горячо. Обжигает губы, но он терпит. Это тоже напоминание.

— Полли всегда делает то, что говорит. Я заеду к ней через полчаса.

— Через полчаса! — Артур всплеснул руками. — Ты не понимаешь! Она... она странная сегодня. Глаза как у кошки перед дракой. Говорит, что видела сон. Про тебя. Про воду. И про железо.

Томас замер. Кружка застыла на полпути ко рту.

— Про воду и железо?

— Ага. И еще про какого-то мертвеца, который встает со дна. Я не вслушивался, если честно. Мне страшно стало. Она же умеет, Томми. Она правда умеет.

— Цыганское вранье, — спокойно сказал Томас, хотя внутри что-то кольнуло. Он допил чай, поставил кружку в раковину. — Одеваюсь и еду.

— Я с тобой.

— Нет. Ты едешь в доки. Проверишь, кто дежурит сегодня ночью. Узнай имена, сколько их, есть ли среди них новые. Если увидишь кого-то с нашивками портовой полиции — запомни лицо.

Артур хотел возразить, но передумал. Когда Томас говорил таким тоном — спокойным, ровным, без эмоций — спорить было бесполезно. Это был не голос брата. Это был голос генерала.

— Ладно, — буркнул Артур, поднимаясь. — Сделаю. Но если Полли тебя убьет, я скажу, что предупреждал.

— Скажешь, — кивнул Томас. — Иди.

Паб «Уотерли» по утрам выглядел сиротливо. Вывеска качалась на ветру, стекла в окнах мутные от вчерашней копоти, у дверей валяется окурок, который кто-то не добросил до урны. Томас толкнул дверь. Внутри пахло хлоркой, дешевым мылом и вчерашним потом. Гарри драил стойку, насвистывая что-то бравурное.

— Она там, мистер Шелби, — кивнул он на лестницу. — Со вчерашнего вечера. Я пытался предложить ей поесть, но она сказала, что если я еще раз сунусь, то лишусь самого дорогого. Я не стал уточнять, чего именно.

— Правильно сделал.

Томас поднялся наверх. Второй этаж — его кабинет, маленькая комната для совещаний и еще одна, где иногда ночевали свои, если было нужно. Полли сидела именно в комнате для совещаний. Дверь была открыта.

Она сидела во главе длинного стола, как королева на троне. Перед ней стояла початая бутылка джина, стакан и пепельница, полная окурков. Одета Полли была в темно-зеленое платье с высоким воротом, волосы убраны в тугой узел, серьги — крупные, цыганские, золотые — мерцали в утреннем свете. Глаза — да, Артур прав. Глаза у нее сегодня были особенные. Не просто злые. Видящие.

— Томас, — сказала она, не оборачиваясь. — Заходи. Закрой дверь. И скажи своему придурку Гарри, чтобы не подслушивал. У него сапоги скрипят, как несмазанная телега.

Томас закрыл дверь. Сел напротив. Достал папиросы, протянул пачку Полли. Она взяла, прикурила от спички, которую чиркнула о крышку стола. Цыганская привычка — никогда не пользоваться зажигалками.

— Ты знаешь, зачем я здесь, — сказала Полли, выпуская дым в потолок.

— Догадываюсь.

— Не догадываешься ты ничего, Томас Шелби. Ты думаешь, что всё просчитал. Все ходы, все варианты, всех людей. А жизнь — она не шахматы. Она — карты. И ты не знаешь, что у тебя на руках, пока не перевернешь.

Она сделала глоток джина, поморщилась.

— Мне приснился сон. Ты стоишь на мосту. Под тобой вода. Черная, густая, как нефть. И в этой воде лежит человек. Мертвый. В кепке, как у наших. Но лицо — не наше. Чужое. И он открывает глаза и смотрит на тебя. А потом начинает подниматься.

Томас молчал. Он курил и смотрел в стол.

— И тут я понимаю, — продолжила Полли, — что это не просто человек. Это твоя смерть, Томас. Не сегодня и не завтра. Но она уже в воде. Она ждет.

— Красивая история, — спокойно ответил Томас. — Для ярмарки пойдет.

Полли резко подалась вперед, схватила его за руку. Хватка у нее была железная, не цыганская — стальная.

— Не смей надо мной смеяться, мальчик. Я не гадалка с ярмарки. Я — Грей. Во мне кровь Ли. И когда я вижу, я вижу. Скажи мне, что ты задумал. Скажи правду.

Томас посмотрел на её руку, потом в глаза. Спокойно. Ледяно.

— Русские, тетя. Золото. Большие деньги. И большие риски.

— Русские? — Полли отпустила его руку, откинулась на спинку стула. — Те, что беглые? С юга?

— Оттуда.

— И ты решил, что справишься сам? Не позвал меня? Не посоветовался?

— Ты была занята. У тебя свои дела.

— Мои дела — это твои дела, щенок! — голос Полли взлетел до визга, но тут же упал, стал тихим и вкрадчивым. — Я знаю этих русских, Томас. Я знаю их лучше, чем ты. Они не похожи на итальянцев. Итальянцы — они для вида страшные. Кричат, машут руками, ножи показывают. А эти — тихие. Они будут улыбаться тебе, поить чаем, говорить про Бога и про семью. А ночью придут и перережут всех. Детей не тронут? Как же. И детей тоже. Потому что для них нет ничего святого, кроме золота. Золото — их Бог. Золото — их родина. Золото — их семья.

Томас слушал. Он всегда слушал Полли, даже когда делал вид, что не слушает.

— Женщина, — сказал он. — Их главная здесь — женщина. Екатерина Петровна. Аристократка. Бывшая.

Полли замерла. Глаза её сузились.

— Красивая?

— Опасная.

— Это одно и то же, — Полли усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Описание? Возраст, рост, приметы?

— Тридцать. Высокая. Темные волосы. Глаза... пустые. Как у меня.

Полли долго смотрела на него. Потом кивнула, будто подтверждая свои мысли.

— Я знаю такую. Слышала о ней. Екатерина Петровна Оболенская. Княгиня. Вернее, была княгиней, пока красные не расстреляли её мужа и двоих детей. У неё остался только один сын, мальчик лет двенадцати. И ещё брат мужа, князь Дмитрий. Говорят, зверь редкостный. Людей пытал в подвалах ещё при царе, забавы ради. А теперь они беглые, без земли, без власти, с одним золотом. И с одной мечтой — вернуться.

— Вернуться? — Томас поднял бровь.

— А ты думал, зачем им золото? На хлеб с маслом? Нет, Томас. Они собирают армию. Покупают оружие, нанимают людей. Они хотят обратно. В Россию. Свергать Советы.

— Сумасшедшие.

— Сумасшедшие, — согласилась Полли. — Но богатые сумасшедшие. Это самый опасный вид сумасшествия.

Она налила себе еще джина, выпила залпом, даже не поморщилась.

— Ты уже согласился?

— Да.

— Цену назвал?

— Торгуюсь.

— Правильно. Торгуйся до последнего. Но запомни, Томас Шелби: если ты возьмешь их золото, ты станешь частью их войны. А эта война не здесь. Она далеко. И в ней другие правила. Там не стреляют в спину из-за угла. Там расстреливают семьями и сжигают деревни.

Томас встал. Подошел к окну, посмотрел на улицу. По мостовой тарахтел грузовик, вез ящики с пивом. Двое детей играли в камешки у входа в мясную лавку. Обычное утро. Обычная жизнь.

— Я уже был на войне, тетя. Меня трудно удивить.

— Война в окопах и война с голодными аристократами — разные вещи, — тихо сказала Полли. — Там, в окопах, ты знал, кто враг. Немец. Он в серой форме, он по ту сторону. А здесь враг придет к тебе в дом, сядет за твой стол, назовется другом. И ты ему поверишь. Потому что захочешь поверить. Потому что деньги большие.

Томас обернулся.

— Я никому не верю, Полли. Даже себе.

— Это плохо, — она покачала головой. — Очень плохо. Потому что тот, кто не верит себе, верит первому встречному дьяволу.

Она поднялась, поправила платье, взяла сумочку.

— Я останусь в городе. На всякий случай. И если эта твоя княгиня захочет меня видеть — я приду. Но предупреди её сразу: со мной эти штучки не пройдут. Я не Томас Шелби, у которого глаза стеклянные. У меня глаза живые. И я вижу ложь за версту.

— Я скажу.

Полли подошла к двери, но остановилась, обернулась.

— И ещё, Томас. Береги Артура. Он дурак, но он твой брат. И если с ним что-то случится из-за твоих русских игр, я тебе этого не прощу. Никогда.

— Я понял.

— Ничего ты не понял, — вздохнула Полли и вышла.

Доки Бирмингема пахли рыбой, гнилью и деньгами. Огромные склады тянулись вдоль канала на мили, забитые товарами со всего света: шерсть из Австралии, лес из Канады, табак из Вирджинии, виски из Шотландии. И среди всего этого добра — маленькие ящики, которые стоили дороже всего остального вместе взятого.

Артур Шелби сидел в кабачке «Якорь» у самого причала и потягивал пиво, делая вид, что читает газету. На самом деле он считал людей. Вот грузчики — эти свои, проверенные, работают на Шелби уже три года. Вот надсмотрщик — Томми Браун, жулик ещё тот, но свояк, держит нос по ветру. А вот эти двое в серых кепках — новые. Он их раньше не видел. Стоят у третьего склада, курят, разговаривают, но на ящики не смотрят. На ящики смотрят только те, кто грузит. А эти смотрят по сторонам. На подходы. На выходы.

Артур отложил газету, допил пиво, поднялся. Выходя, кинул монетку бармену — щедро, больше чем надо. Бармен кивнул, понял. Если что, скажет.

На улице Артур свернул за угол, прижался к стене, достал папиросу. Закурил, выглядывая из-за угла. Те двое всё ещё стояли. Один, пониже, что-то говорил, второй кивал. Потом низкий достал из кармана бумажку, показал напарнику. Тот присмотрелся, покачал головой. Спрятали бумажку и пошли вдоль складов.

Артур двинулся за ними. Не вплотную, держа дистанцию, прячась за штабелями ящиков и тележками. Он умел ходить тихо, хотя сам про это забыл. На войне он был разведчиком. Пока Томми сидел в окопах и считал патроны, Артур ползал по нейтралке и слушал, о чем говорят немцы. Теперь он ползал по докам и слушал, о чем говорят свои.

Двое остановились у дальнего склада, под навесом. Артур залег за штабелем бочек с соленой рыбой — запах стоял такой, что глаза слезились, но терпеть можно. Главное — не чихнуть.

— ...сказал, что завтра на рассвете, — говорил низкий. Голос у него был скрипучий, как несмазанная дверь. — Придут трое. Двое грузчиков, один главный. Главного зовут Шелби. Томас Шелби.

— Слышал про такого, — ответил второй. — Острые козырьки. Легенды ходят.

— Легенды легендами, а нам приказано смотреть. Если что не так — доложить. Если груз попробуют вскрыть — стрелять сразу. Без предупреждения.

— А если сами?

— Сами — тем более. Приказ князя.

Артур замер. Князя? Значит, не только баба командует. Есть ещё мужик. Князь. И этот князь приказал стрелять в своих же, если что.

Низкий достал ту самую бумажку, показал напарнику.

— Вот, запомни. Это он. Шелби. Если увидишь — запомни лицо. Но не подходи. Только смотри.

Артур приподнял голову, пытаясь разглядеть бумажку. Но расстояние было слишком большим. Он видел только, что на бумажке что-то нарисовано или напечатано. Фотография? Рисунок?

— Ладно, пошли, — сказал низкий. — Надо ещё склад проверить.

Они двинулись дальше, и Артур остался один, за бочками с рыбой, с бешено колотящимся сердцем.

— Фотография? — переспросил Томас. — Ты уверен?

— Видел своими глазами, — Артур сидел на стуле в кабинете, вертел в руках кепку. — Не разглядел, что там, но точно бумажка с лицом. И говорили они про князя. Не про бабу, Томми. Про князя. Мужик там главный.

Томас молчал. Стоял у окна, смотрел на вечернюю улицу. Фонарщик уже зажигал огни, и желтые пятна света расплывались в тумане.

— Значит, князь, — повторил он. — Дмитрий. Брат мужа. Полли сказала, он зверь.

— Полли много чего говорит, — буркнул Артур. — Иногда ей верить можно, иногда нет.

— В этот раз можно.

В дверь постучали. Исайя просунул голову.

— Шеф, там это... дама вчерашняя пришла. Сказала, по делу. И одна сегодня, без амбала.

— Пусть войдет.

Екатерина Петровна вошла тихо, как кошка. Сегодня на ней было темно-серое пальто с меховым воротником, шляпка без вуали, в руках — маленькая сумочка. Лицо бледное, под глазами тени — видно, тоже не спала.

— Мистер Шелби, — кивнула она. — Мистер Шелби-старший.

— Просто Артур, — буркнул Артур, не сводя с неё глаз. Он её сразу невзлюбил. Слишком гладкая, слишком правильная. Такие всегда врут.

— Я подумала над вашими условиями, — сказала Екатерина, садясь на тот же стул, что и вчера. — И приняла их. Все три.

Томас поднял бровь.

— Все?

— Все. Вы узнаете, что в ящиках. Маршрут выбираете вы. Мой человек останется здесь до конца операции. Но у меня есть встречное условие.

— Какое?

— Завтра на рассвете, в доках, вместе с вами буду я.

Артур поперхнулся.

— Вы? Баба? В доках? С ума сошли?

— Артур, — тихо сказал Томас, и Артур заткнулся.

— Зачем? — спросил Томас, глядя ей прямо в глаза.

— Затем, что я не доверяю своему деверю, — спокойно ответила Екатерина. — Дмитрий — человек опасный. И если он решит, что груз можно забрать силой, не заплатив, он так и сделает. Мое присутствие... несколько охладит его пыл.

— Он здесь?

— В Бирмингеме. Да. Но вы его не увидите. Пока не увидите.

Томас помолчал. Потом кивнул.

— Хорошо. Завтра в пять утра. Вход в доки со стороны Кэмп-Хилл. Будьте одна. Без охраны.

— Я всегда одна, — усмехнулась Екатерина, и в этой усмешке было столько горечи, что даже Артур отвел глаза.

Она поднялась, поправила перчатки.

— До завтра, мистер Шелби. И да хранит вас Бог. Хотя вряд ли он станет.

Дверь закрылась. Артур выдохнул.

— Томми, она сумасшедшая. Ты видел её глаза? Такие или в психушке сидят, или на троне.

— Видел, — Томас снова закурил. — Иди, Артур. Завтра рано вставать. Возьми с собой Джона и Исайю. И скажи Финну, чтобы сидел в пабе и не высовывался.

— А ты?

— А я подумаю.

Ночь в Бирмингеме была черной, как уголь. Фонари горели тускло, сквозь туман пробивались лишь желтые пятна, в которых кружилась мелкая морось. Томас не ложился. Сидел в кабинете, пил чай, курил и смотрел на карту города.

Доки. Кэмп-Хилл. Склад номер семь. Маршрут: от склада до выезда на Бордсли-стрит, потом через мост, потом по каналу до Уотер-лейн, а там уже свои. Если что — уйти можно в переулки. Если что — отстреливаться можно с крыш.

Он водил пальцем по карте, отмечая возможные засады, возможные пути отхода, возможные точки, где могут ждать полицейские. Три часа ночи. Четыре. Полпятого.

В пять он встал, надел пальто, проверил револьвер — полный барабан, патрон в ствол не досылал, предохранитель включен. Взял второй, запасной, сунул за пояс. Нож — в карман. Мало ли.

Внизу уже ждали. Джон — молодой, злой, с вечной ухмылкой на лице. Исайя — высокий, спокойный, с серьгой в ухе. И Артур — на взводе, с красными глазами, но при деле.

— Все готовы? — спросил Томас.

— Ждем только тебя, — ответил Джон.

— Тогда поехали.

Два автомобиля — «Форд» Артура и «Роллс-Ройс» Томаса (трофейный, с разборок с итальянцами) — вырулили на пустынную улицу и взяли курс на доки.

В доках было темно, хоть глаз выколи. Фонари здесь вообще не горели — экономили. Только редкие огоньки на мачтах стоящих у причала барж и кораблей. Томас выключил фары за квартал, и дальше машины шли на ощупь, по памяти.

Склад номер семь — огромный ангар из рифленого железа, с проржавевшей крышей и заколоченными окнами. Рядом с ним горел костер, и у костра грелись трое. Грузчики? Не похожи. Слишком чистая одежда, слишком прямые спины.

Томас вышел из машины, не глуша мотор. Подошел. Артур и Джон — за ним, чуть поодаль.

— Мистер Шелби? — раздался голос из темноты.

Екатерина Петровна вышла из-за угла склада. На ней было мужское пальто, явно с чужого плеча, и кепка, надвинутая на лоб. В кепке она выглядела... иначе. Почти своей.

— Я, — кивнул Томас. — Где груз?

— Внутри. Пойдемте.

Она двинулась к складу. Томас — за ней. Охранники у костра проводили их взглядами, но не шелохнулись.

Внутри склада пахло сыростью, крысиным пометом и еще чем-то сладковатым, тошнотворным. Томас чиркнул спичкой — в углу стояли ящики. Много. Штук двадцать, не меньше.

— Здесь? — спросил он.

— Здесь. Можете открыть любой. Проверить.

Томас кивнул Артуру. Тот подошел к ближайшему ящику, вставил монтировку под крышку, нажал. Доски жалобно скрипнули, поддались.

В ящике, на слое стружки, лежали слитки. Желтые, тяжелые, с клеймами. Артур присвистнул, взял один в руки.

— Ни хрена себе, — выдохнул он. — Томми, это чистое золото. Царское. Я такое в музее видел.

Томас подошел, взял слиток. Холодный, тяжелый. На боку — двуглавый орел и надпись по-русски.

— Сколько? — спросил он.

— Двадцать ящиков, — ответила Екатерина. — В каждом по двадцать пять килограмм. Полтонны золота, мистер Шелби. Целое состояние.

Томас положил слиток обратно, вытер руки о пальто.

— Куда везти?

— В Ковентри. Там будет ждать поезд. Дальше — не ваша забота.

— Моя, — жестко сказал Томас. — Пока груз не окажется в поезде, он мой. И если с ним что-то случится, я отвечаю. Поэтому я поеду с ним до конца.

Екатерина посмотрела на него долгим взглядом.

— Вы странный человек, Томас Шелби. Обычные бандиты берут деньги вперед и исчезают. А вы хотите ответственности.

— Обычные бандиты долго не живут.

— Это правда, — усмехнулась она. — Хорошо. Езжайте до Ковентри. Но предупреждаю: там будет Дмитрий. Мой деверь. И он не любит, когда чужие суют нос в его дела.

— Я не сую нос. Я делаю свою работу.

Екатерина кивнула, отошла в сторону, давая команду грузчикам. Те начали таскать ящики к машинам — быстро, молча, профессионально.

Томас отошел в сторону, закурил. Рядом встал Артур.

— Томми, — шепнул он, — у меня плохое предчувствие. Очень плохое. Полли права — от этого золота одни проблемы.

— Заткнись и грузи, — коротко бросил Томас.

Но предчувствие у него и самого было — хуже некуда. С того момента, как он увидел эти ящики, в груди поселился холод. Тот самый холод, который приходил перед атакой во Франции. Когда знаешь — сейчас начнется. И никто не уйдет живым.

Колонна из двух грузовиков и двух легковушек выехала из доков в половине шестого утра. Туман стоял такой, что водители ехали почти вслепую, ориентируясь только по обочине и редким фонарям. Томас сидел в первом грузовике, рядом с водителем — молодым парнем по имени Сэмми, проверенным, тихим. Сзади, в кузове, под брезентом, лежало золото на полмиллиона фунтов. По тем временам — состояние, за которое можно купить пол-Бирмингема.

— Шеф, — тихо сказал Сэмми, вглядываясь в туман. — Там впереди огни. Кажется, пост.

Томас привстал, выглянул в лобовое стекло. Сквозь белую пелену действительно пробивались желтые точки. Много. И они не двигались.

— Тормози, — скомандовал он. — Всем стоп.

Колонна остановилась. Тишина. Только моторы урчат да туман клубится.

— Что там? — высунулся из окна легковушки Артур.

— Не знаю, — отозвался Томас. — Сиди тихо.

Он вылез из грузовика, пошел вперед, держа руку на револьвере. Шаги тонули в тумане, слышно было только собственное дыхание. Метров через двадцать туман чуть рассеялся, и Томас увидел.

Пост. Самый настоящий полицейский пост. Шлагбаум, два фургона с фарами, человек десять в форме с винтовками. И перед ними — трое в штатском. Один из них, высокий, в длинном пальто и котелке, стоял, скрестив руки на груди, и смотрел прямо на Томаса.

Томас узнал его сразу. Командир Честер Кэмпбелл. Инспектор из Белфаста. Мать его за ногу.

— Доброе утро, мистер Шелби, — раздался голос Кэмпбелла в тумане. — А мы вас ждали.

Глава 3 Туман

Туман в Бирмингеме — это отдельная субстанция. Он не просто белый и мокрый. Он липкий, как патока, и пахнет гарью, гнилой водой и дешевым табаком. В таком тумане люди теряют ориентацию, машины врезаются в столбы, а пули летят не туда, куда надо. В таком тумане легко умереть и легко убить.

Томас Шелби стоял в двадцати метрах от полицейского кордона и смотрел на Честера Кэмпбелла. Тот стоял, как статуя, в своем дурацком котелке, с дурацким зонтиком, который никогда не раскрывал, и с дурацкой улыбкой на лице. Улыбка у Кэмпбелла была особенная — такая, от которой хотелось вытереть лицо. Приторная, фальшивая, опасная.

— Мистер Шелби, — повторил Кэмпбелл, делая шаг вперед. — Какая неожиданная встреча. И в такой ранний час. Вы всегда катаетесь по окрестностям в пять утра? Или сегодня особый случай?

Томас не ответил. Он смотрел на людей Кэмпбелла. Десять человек. Винтовки «Ли-Энфилд», короткие, удобные для городской стрельбы. Двое с дробовиками — эти для ближнего боя, бьют картечью, не промахнутся. И двое в штатском — похоже, переодетые легавые, без формы, но с теми же тупыми мордами.

— Мы везем товар, — спокойно сказал Томас. — Легальный. Бумаги есть.

— О, я не сомневаюсь, — Кэмпбелл подошел ближе, остановился в трех метрах. В тумане его лицо казалось призрачным, ненастоящим. — У вас всегда всё легально, мистер Шелби. Вы же образцовый бизнесмен. Но видите ли, какая штука... Сегодня ночью из доков пропал кое-какой груз. Контрабанда. Оружие. Предназначается для ирландских террористов.

— Я не имею дела с ирландцами.

— Знаю. Вы имеете дело с русскими. А это, поверьте моему опыту, еще хуже.

Томас почувствовал, как внутри закипает холодная злость. Не та, горячая, которая бросает в драку. А та, расчетливая, которая перед выстрелом. Кэмпбелл знал. Знал всё. Откуда?

— Вы хотите досмотреть груз? — спросил Томас.

— Хочу. Имею право. Приказ из Лондона. Подписан министром внутренних дел собственноручно.

Кэмпбелл достал из кармана бумагу, развернул, показал. Томас не смотрел. Он считал шаги до шлагбаума, до ближайшего полицейского, до фургона. Если стрелять — то прямо сейчас. Первым выстрелом снять Кэмпбелла. Потом тех, у кого дробовики. Остальные лягут за грузовики. Артур и Джон прикроют с флангов. Исайя оттащит раненых.

План созрел в голове за две секунды. Но Томас не дал команду. Потому что из тумана сзади раздался голос. Женский. Спокойный.

— Господин инспектор, вы совершаете ошибку.

Кэмпбелл обернулся. Из белой пелены выплыла Екатерина Петровна. В мужском пальто, в кепке, но с походкой императрицы. Подошла, встала рядом с Томасом, сняла кепку, тряхнула волосами.

— Мадам? — Кэмпбелл приподнял бровь. — Вы кто?

— Я та, чей груз вы собираетесь досматривать. И предупреждаю: если вы это сделаете, завтра же в газетах появится статья о том, как британская полиция грабит беженцев, потерявших всё в революции. У меня есть друзья в «Таймс». И в парламенте.

Кэмпбелл усмехнулся. Но усмешка вышла кривой.

— Беженцы, говорите? А я слышал другое. Я слышал, что за вами, мадам, тянется длинный хвост. Что ваш муж был близок к Распутину. Что ваш деверь — известный палач. И что золото, которое вы везете, возможно, краденое.

— Золото мое, — жестко сказала Екатерина. — Личное. Вывезенное законно. С разрешения Временного правительства. У меня есть документы.

— Покажите.

— Покажу в суде. Если вы посмеете открыть хоть один ящик.

Повисла тишина. Слышно было, как где-то далеко закричала чайка, как плеснула рыба в канале, как кашлянул кто-то из полицейских. Кэмпбелл смотрел на Екатерину. Екатерина смотрела на Кэмпбелла. Томас смотрел на обоих и держал руку на револьвере.

— Хорошо, — наконец сказал Кэмпбелл. — Я не буду открывать ящики. Пока. Но колонну я задержу. До выяснения.

— На каком основании?

— На основании того, что здесь туман. И движение в таких условиях опасно. Вы же не хотите, чтобы ваши грузовики перевернулись, мадам?

Кэмпбелл улыбнулся. Теперь улыбка была победной.

Томас шагнул вперед.

— Инспектор, — сказал он тихо, почти ласково. — У меня в грузовиках скоропортящийся товар. Если мы простоим здесь час, я потеряю деньги. А если я теряю деньги, я становлюсь злым. А если я злой, я начинаю искать виноватых. Вы понимаете?

— Угроза, мистер Шелби?

— Констатация факта.

Кэмпбелл подошел к Томасу вплотную. Так близко, что можно было разглядеть поры на его носу и седые волоски в усах.

— Я тебя знаю, Шелби, — прошептал он одними губами. — Я знаю, что у тебя в грузовиках. И я знаю, что рано или поздно ты оступишься. И тогда я тебя возьму. Не за контрабанду. Не за убийство. А за измену родине. За связь с иностранными агентами. За это вешают, Шелби. Вешают, а не сажают.

Томас смотрел ему в глаза не мигая. В его взгляде не было страха. Не было злости. Не было ничего.

— Вешают только тех, кто попадается, — ответил он так же тихо. — Я не попадусь.

— Посмотрим.

Кэмпбелл отступил, махнул рукой своим.

— Пропустить колонну! Но сопроводить до выезда из города. В целях безопасности.

Полицейские расступились, подняли шлагбаум. Томас кивнул своим, развернулся и пошел к грузовику. Екатерина пошла рядом.

— Откуда он знал? — спросила она тихо.

— Не знаю, — ответил Томас. — Но узнаю.

— Это Дмитрий. Я уверена. Он мог договориться с полицией, чтобы подставить меня. Чтобы я не получила свою долю.

— Свою? Вы же говорили, это ваше золото.

— Это семейное золото. Наше с Дмитрием. Но он хочет всё. И сына моего хочет забрать. Говорит, что я плохо воспитываю, что мальчику нужна мужская рука.

Томас остановился, посмотрел на неё.

— У вас есть сын?

— Был. Есть. Живет в Лондоне, в пансионе. Я редко его вижу. Дмитрий считает, что так безопаснее.

— А вы?

— А я считаю, что Дмитрий — могильщик моей семьи. Но выбора у меня нет. Пока нет.

Она отвернулась и пошла к своей машине. Томас смотрел ей вслед, пока туман не съел её силуэт.

Колонна тронулась. Ехали медленно, со скоростью пешехода. Водители вглядывались в белую стену, стараясь не съехать в канал. Томас курил в окно, прокручивая в голове разговор с Кэмпбеллом. Откуда? Кто слил? Русские? Свои? Полли говорила, что у неё предчувствие. Может, не предчувствие, а информация? Нет, Полли бы сказала.

— Шеф, — прервал его мысли Сэмми. — Там сзади какие-то огни. Вроде не наши.

Томас обернулся. Сквозь заднее стекло действительно пробивались два желтых пятна. Фары. Кто-то ехал за ними, держась в отдалении.

— Кто это? — спросил он.

— Не знаю. Может, полиция?

— Нет. У полиции фары слабее. Это мощные. «Роллс-ройс» или «даймлер».

Томас похолодел. Такие машины в Бирмингеме днем с огнем не сыщешь. Только у самых богатых. Или у самых опасных.

— Сбавь скорость, — приказал он. — Пусть приблизятся.

Сэмми сбросил газ. Грузовик покатился еле-еле. Фары сзади тоже сбавили. Не приближались, но и не отставали.

— Твою мать, — выдохнул Томас. — Это хвост. Нас ведут.

Оглянулся. Сзади ехала легковушка Артура, за ней второй грузовик. Ещё дальше — вторая легковушка с Исайей и Джоном. А за ними — те огни.

— Сворачиваем, — скомандовал Томас. — На первом же повороте налево. В переулки. Там узко, они не пролезут.

— Но туман, шеф! В переулках вообще ни черта не видно!

— Значит, будем ехать на ощупь. Давай!

Сэмми крутанул руль. Грузовик, жалобно заскрипев, свернул в узкий проулок между складами. Сзади засигналили — Артур, не ожидавший маневра, едва не врезался в борт. Но тоже свернул.

Фары преследователей замешкались. Они проскочили поворот, потом сдали назад, потом тоже нырнули в переулок. Но потеряли темп.

— Быстрее! — крикнул Томас.

Грузовик подпрыгивал на булыжниках, стучал ящиками в кузове. Туман клубился перед глазами, как вата. Сэмми выкручивал руль, уворачиваясь от мусорных баков и каких-то ящиков, сваленных прямо на дороге.

— Там! — крикнул он. — Выход! Набережная!

Впереди действительно замаячил просвет. Туман редел — сказалась близость воды. Грузовик вылетел на набережную и...

И замер. Потому что прямо перед ними, перегородив дорогу, стоял черный «роллс-ройс» с потушенными фарами. А рядом с ним — трое. С оружием.

— Назад! — заорал Томас, но было поздно.

Сзади из переулка уже выезжали те, кто вел хвост. Ещё одна машина. Ещё люди. Восемь, десять, двенадцать. С пистолетами, с револьверами, у некоторых — обрезы.

Кольцо сомкнулось.

Томас выпрыгнул из грузовика, держа руку на револьвере. Артур, Джон и Исайя выскочили следом. Грузчики в кузовах залегли, кто с монтировками, кто с ножами — оружия у них не было, только то, что успели схватить.

— Стоять! — раздался голос из темноты. Глухой, низкий, с акцентом. — Никому не двигаться!

Из-за «роллс-ройса» вышел человек. Высокий, широкоплечий, в длинной черной шинели до пят. На голове — фуражка с кокардой, какие носили царские офицеры. Лицо — как топором вырубленное: скулы, челюсть, шрам через левую бровь. Глаза — светлые, почти белые, без зрачков. Глаза убийцы.

— Дмитрий Петрович Оболенский, — представился он. — Князь. А вы, я полагаю, Томас Шелби. Тот самый, что возит чужое золото без спроса.

— С вашего согласия, — спокойно ответил Томас. — Ваша невестка наняла нас.

— Моя невестка — дура, — отрезал князь. — Она думает, что может командовать. Что может решать. Что имеет право на половину. Но она ошибается. Золото — моё. Всё. А она получит только пулю. Когда придёт время.

— Дмитрий! — раздался крик, и из второй легковушки выскочила Екатерина. — Ты с ума сошёл! Это наши люди! Они везут груз!

— Заткнись, женщина! — рявкнул князь. — Ты уже наговорилась. Теперь моя очередь.

Он подошел к ней, схватил за подбородок, заглянул в глаза.

— Ты думала, я не узнаю? Думала, можно обвести меня вокруг пальца? Нанять каких-то английских босяков, чтобы они отвезли золото в Ковентри, а там перегрузить на поезд и сбежать с сыном? Глупая. Глупая и наивная.

Екатерина молчала. В её глазах была только ненависть. Томас видел такую ненависть только раз — в глазах французской женщины, у которой немцы сожгли дом и убили детей. Та ненависть не проходит. Та ненависть сжигает изнутри.

— Отпусти её, — сказал Томас.

Князь обернулся, удивленно подняв бровь.

— Что?

— Отпусти её. И говори со мной. Ты же за золотом пришёл? Золото в грузовиках. Моё дело — доставить. Твоё — принять. Если хочешь стрелять — стреляй. Но тогда грузовики никто не поведёт. Водители мои, они без меня не поедут. А сами вы эти ящики даже с места не сдвинете — тяжелые.

Князь отпустил Екатерину, та отшатнулась, потирая подбородок.

— Умный, — усмехнулся князь. — Хитрый. Я таких люблю. С такими приятно иметь дело. Хорошо, Шелби. Я не буду стрелять. Пока. Но золото поедет со мной. И ты поедешь со мной. Как заложник. До тех пор, пока груз не окажется в Ковентри. А твои люди останутся здесь. С моими. Как гарантия.

— Томми, нет! — выкрикнул Артур.

— Заткнись, — бросил Томас не оборачиваясь. Он смотрел на князя. — Согласен. Но с условием: моих не трогать. И женщину эту не трогать. Она под моей защитой.

Князь рассмеялся. Смех был неприятный, лающий.

— Под защитой? Ты, английский лавочник, хочешь защищать русскую княгиню? Смешно. Но пусть будет по-твоему. Мне она больше не нужна. Мне нужно золото.

— Дмитрий, — тихо сказала Екатерина, — ты пожалеешь.

Князь обернулся к ней, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. Но только похожее.

— Я уже пожалел, Катя. В тот день, когда мой брат, твой муж, решил жениться на тебе. С тех пор я только и делаю, что расхлебываю последствия. Но это в прошлом. С сегодняшнего дня я начинаю новую жизнь. Без тебя.

Он махнул рукой своим людям. Те начали перегружать ящики из грузовиков Шелби в свои машины. Томас стоял и смотрел. Артур кипел, но молчал — знал, что если сейчас дернется, Томми убьет его сам, чтобы не дал убить другим.

— Мистер Шелби, — князь подошел к нему. — Садитесь в мою машину. Поедете со мной. Будете моим гостем.

— Я поеду с вами, — сказал Томас. — Но не один. Со мной поедет она.

И кивнул на Екатерину.

Князь нахмурился.

— Зачем?

— Затем, что если со мной что-то случится, мои люди будут знать, кого винить. А если она будет со мной, у вас будет два заложника. И больше гарантий.

Князь подумал, потом усмехнулся.

— Хитрый, хитрый лис. Ладно. Пусть едет. Мне не жалко.

Он развернулся и пошел к «роллс-ройсу». Томас взял Екатерину за локоть — жестко, больно — и повел за собой.

— Не бойся, — шепнул он ей на ухо. — Играем мою игру.

— Я не боюсь, — так же тихо ответила она. — Я давно ничего не боюсь.

Машина князя была роскошной внутри. Кожа, дерево, хрустальные графинчики с коньяком. Сам князь сидел напротив Томаса и Екатерины, развалившись на сиденье, и пил прямо из горла.

— Знаешь, Шелби, — говорил он, слегка заплетающимся языком. — А ты мне нравишься. Ты не похож на других. В тебе есть стержень. У нас таких называли «костяными людьми». Тех, кого не сломать.

— Я просто делаю свою работу, — ответил Томас.

— Работу, — хмыкнул князь. — Работа у тебя — грязь и кровь. Я знаю таких, как ты. Вы чистите авгиевы конюшни, пока господа пьют шампанское. А потом вас выбрасывают, как использованную тряпку. Я сам так делал. Много раз.

— И как, помогает?

— Что?

— Выбрасывать тряпки.

Князь засмеялся, но смех оборвался кашлем.

— Помогает. Тряпки не жалуются. Тряпки молчат в углу.

— Я не тряпка.

— Вижу. Потому ты и сидишь здесь, а не валяешься с пулей в башке у канала.

Машина ехала по пустынным улицам. Туман редел, уже виднелись первые лучи солнца — серые, болезненные, но всё же свет. Томас смотрел в окно, запоминая дорогу. Поворот налево, потом направо, потом мост, потом снова налево. Они ехали в сторону Ковентри, но не по главной дороге — какой-то объездной, проселочной.

— Куда мы едем? — спросил он.

— К моему дому, — ответил князь. — У меня здесь поместье. Недалеко. Там переночуем, а завтра утром — в Ковентри. Я хочу лично проследить за погрузкой.

— Почему не сегодня?

— Потому что сегодня я устал. И хочу выпить. И поговорить с умным человеком. Ты умный человек, Шелби? Или только прикидываешься?

Томас промолчал. Он смотрел на Екатерину. Та сидела, вжавшись в угол, и молчала. Глаза у неё были сухие, но руки дрожали. Она боялась. Не за себя — за сына. Томас это понял без слов.

Поместье князя оказалось старым, запущенным особняком в георгианском стиле. Колонны облупились, окна заколочены досками, сад зарос бурьяном. Внутри пахло сыростью и мышами, но мебель сохранилась — тяжелая, дубовая, с позолотой.

— Располагайтесь, — махнул рукой князь. — Комнат много. Выбирайте любую. Но без глупостей. Мои люди везде.

Он ушел вглубь дома, оставив их вдвоем в холле. Томас огляделся. Две лестницы — наверх и вниз. Окна заколочены. Двери — массивные, дубовые. Охрана — снаружи и, скорее всего, внутри.

— Спасибо, — тихо сказала Екатерина. — За то, что не бросил.

— Я не бросаю клиентов, — коротко ответил Томас. — Где твой сын?

— В Лондоне. В пансионе. Я надеялась, что после этой сделки смогу забрать его и уехать. Во Францию. Или в Америку.

— Теперь не получится.

— Получится. Если Дмитрий умрет.

Томас посмотрел на неё. В её глазах не было шутки.

— Ты хочешь его убить?

— Я хочу, чтобы он сдох. Давно. С того дня, как он убил моего мужа.

— Он убил твоего мужа?

— Приказал. А сам стоял и смотрел. Муж был ему братом. Родным братом. А Дмитрий стоял и смотрел, как его расстреливают. Из-за золота. Из-за власти. Из-за того, что муж не хотел уезжать из России, а Дмитрий хотел. И убил. Своими руками, чужими руками — какая разница.

Она говорила спокойно, буднично, как говорят о погоде. Томас знал этот тон. Так говорят люди, которые пережили слишком многое. У которых внутри всё сгорело.

— Я помогу тебе, — сказал он.

— Что?

— Я помогу тебе убить его. Но не сейчас. Сейчас нам нужно выбраться отсюда живыми. А потом — сделка. Ты получаешь золото, я получаю деньги, Дмитрий получает пулю. Идёт?

Она смотрела на него долго, изучающе.

— Ты странный, Томас Шелби. Ты не похож на наемного убийцу. Ты похож на...

— На кого?

— На человека, который ищет смерти. Но боится найти.

Она развернулась и пошла наверх, в комнаты. Томас остался в холле один, в полумраке, с запахом сырости и мышей.

Ночь в поместье тянулась медленно, как патока. Томас не спал. Сидел на подоконнике в отведенной ему комнате, курил в щель между досок и слушал. Где-то внизу переговаривались охранники, звенели стаканами, играли в карты. Где-то наверху ходила Екатерина — шаги то затихали, то раздавались снова. Где-то в другой части дома храпел князь.

Время тянулось к двум ночи, когда Томас услышал то, чего боялся и ждал одновременно. Выстрел. Один. Глухой, приглушенный стеной, но unmistakable.

Томас вскочил, выхватил револьвер. Выстрел был сверху. С этажа Екатерины.

Он вылетел в коридор, побежал к лестнице. Навстречу уже бежали охранники с фонарями и оружием. Томас врезался в первого плечом, сбил с ног, перепрыгнул, побежал дальше.

Дверь в комнату Екатерины была открыта. Внутри горел свет. На полу, в луже крови, лежал человек. Не Екатерина. Охранник. Один из людей князя. С размозженной головой.

Екатерина стояла у окна с пистолетом в руке. Пистолет еще дымился.

— Он хотел меня... — начала она.

— Молчи! — рявкнул Томас. — Быстро за мной!

Он схватил её за руку, потащил в коридор. Снизу уже топали — основные силы. Томас толкнул Екатерину в другую комнату, захлопнул дверь.

— Сидеть тихо! — приказал он и выскочил обратно.

В коридоре уже было четверо. С обрезами, с пистолетами. Томас выстрелил не целясь — двое упали. Остальные бросились на пол, начали стрелять в ответ. Пули крошили штукатурку, выбивали искры из каменных стен. Томас прыгнул за угол, перезарядился на ощупь.

— Шелби! — раздался голос князя снизу. — Шелби, выходи! Я не трону! Отдай бабу, и уходишь живым!

— Не выйду! — крикнул Томас. — Ты первый начал!

— Я? Это она убила моего человека!

— Потому что он лез к ней!

— Заткнись! — рявкнул князь. — Стреляйте! Валите его к чертям!

Началась пальба. Томас отстреливался, прячась за углом. Патроны таяли. Четыре осталось. Три. Два.

— Томас! — шепот из-за двери. Екатерина. — Здесь окно! Можно спрыгнуть!

— Высоко?

— Второй этаж. Кусты внизу.

— Прыгай! Я следом!

Он выстрелил еще раз, чтобы прижать охрану, и рванул в комнату. Екатерина уже стояла на подоконнике. Томас подбежал, выглянул. Внизу действительно были кусты. Высокие, густые. Должны смягчить.

— Давай! — скомандовал он.

Она прыгнула. Томас выстрелил в дверной проем последними двумя патронами и прыгнул следом.

Кусты приняли жестко, но мягче, чем каменный пол. Томас провалился в колючую зелень, ободрал лицо, руки, но встал сразу. Екатерина уже была на ногах, вся в царапинах, но целая.

— Бежим! — крикнул он.

Они побежали через сад, через заросли крапивы, через сломанный забор, в поле. Сзади орали, стреляли, но в темноте попасть было трудно. Пули свистели над головой, но не задевали.

Поле кончилось лесом. Томас влетел в чащу, таща Екатерину за собой. Ветки хлестали по лицу, корни путались под ногами, но он бежал, бежал, пока не кончились силы.

Остановились у какого-то ручья. Томас упал на колени, зачерпнул воды, напился. Екатерина стояла рядом, тяжело дыша.

— Ты... ранен? — спросила она.

— Нет. Цел.

— Я тоже.

Он посмотрел на неё. В свете луны она была бледная, как призрак, но глаза горели.

— Ты зачем его убила? — спросил он.

— Он сказал, что Дмитрий приказал меня... того. Пока я сплю. Сказал, что ему всё равно, живая я или мертвая, главное — чтобы не мешала. И полез.

Томас кивнул. Всё понятно.

— Теперь они будут искать. Всю ночь. И утром. Надо уходить.

— Куда?

— В Бирмингем. К моим.

— Далеко.

— Дойдем.

Он поднялся, отряхнулся. Револьвер пуст, патронов нет. Нож есть. И руки.

— Идем, — сказал он и пошел вдоль ручья, на восток, туда, где должен был быть рассвет.

Они шли всю ночь и половину утра. Лес сменился полями, поля — деревнями, деревни — пустырями. Где-то украли лодку, переплыли канал. Где-то стащили с веревки белье, переоделись. Екатерина скинула свое дорогое, но грязное платье, натянула мужицкие штаны и куртку — смешно, но тепло.

К полудню они вышли к окраинам Бирмингема. Знакомые места. Томас узнал улицы, трубы заводов, запах гари.

— Еще час, — сказал он. — И будем на месте.

— А дальше? — спросила она.

— А дальше война.

— С Дмитрием?

— С Дмитрием. С Кэмпбеллом. Со всеми, кто встанет на пути.

Она посмотрела на него. В её глазах было что-то новое. Не страх, не ненависть. Уважение.

— Ты правда готов на это?

— Я уже на это пошел, — ответил Томас. — В тот момент, когда согласился везти твое золото. Обратного пути нет.

Он двинулся дальше, и она пошла за ним.

В пабе «Уотерли» было тихо. Дневной затишье. Гарри протирал стаканы, Исайя дремал в углу. Когда Томас вошел — грязный, оборванный, с дикими глазами — Гарри выронил стакан.

— Мистер Шелби! Господи! Мы думали, вас убили! Артур с ума сходит, Полли проклятия шлет, Джон уже собрал людей, хотел ехать в Ковентри!

— Где Артур? — перебил Томас.

— Наверху. С Полли.

Томас кивнул Екатерине, и они пошли наверх.

Артур сидел за столом в кабинете, опустив голову на руки. Полли стояла у окна с джином в руке. Увидев Томаса, Артур вскочил, бросился обниматься.

— Томми! Живой! Черт! Мы думали, всё!

— Отвали, — Томас отстранил его, прошел к столу, сел. — Садитесь все. Разговор есть.

Полли посмотрела на Екатерину, на её мужицкую одежду, на царапины, на глаза.

— Это та самая? — спросила она.

— Да. Екатерина Петровна. Моя... гостья.

— Гостья, — хмыкнула Полли. — Вижу, какие гости. Ладно, садись, княгиня. Рассказывайте, что стряслось.

Томас рассказал всё. Коротко, без эмоций. Про засаду Кэмпбелла, про князя, про перестрелку, про побег.

— Значит, князь теперь знает, что вы живы, — подытожила Полли. — И будет искать. И Кэмпбелл ищет. И золото у князя.

— Пока у него, — сказал Томас. — Но мы его вернем.

— Каким образом?

— Нужно узнать, где он держит золото. Не в поместье — там мы были, ящиков не видел. Значит, либо вывез, либо спрятал в другом месте.

— В Ковентри, — тихо сказала Екатерина. — У него там склад. На станции. Я слышала, как он говорил своим. Склад номер девять. Охрана — человек пять.

Все посмотрели на неё.

— Точно? — спросил Томас.

— Точно. Он думал, я сплю, а я не спала.

Томас встал, подошел к карте на стене. Ковентри. Станция. Склад номер девять.

— Артур, — сказал он. — Сколько у нас людей?

— Человек двадцать. Надежных.

— Мало. Надо больше.

— Я могу найти, — подал голос Исайя из угла. — У меня есть знакомые в Ковентри. Темнокожие. Им всё равно, на кого работать, лишь бы платили.

— Найди. Сегодня же.

— Сделаю.

— Джон, — обернулся Томас к брату. — Оружие. Сколько есть?

— «Томпсоны» — три штуки. Винтовки — десять. Револьверы — у каждого свои. Гранат нет.

— Надо гранаты.

— Где их взять? У военных?

— У итальянцев. У них остались со времен войны. Свяжись с Анджело. Скажи, что заплатим вдвое.

Джон кивнул и вышел.

Томас посмотрел на Полли.

— Ты с нами?

— Я с тобой, мальчик. Куда ж я денусь. Но запомни: после этого дела ты мне должен будешь новую шляпу. Дорогую. Из Лондона.

— Договорились.

Он перевел взгляд на Екатерину.

— А ты останешься здесь. Под охраной. Пока всё не кончится.

— Я хочу с вами.

— Я сказал — нет.

— Это моё золото! Моего мужа! Моего сына! Я имею право!

Томас подошел к ней, взял за плечи, заглянул в глаза.

— Если ты пойдешь, Дмитрий будет стрелять в тебя первой. А мне нужна ты живая. Чтобы опознать его, чтобы подтвердить сделку, чтобы отдать золото. Поняла?

Она смотрела на него долго, потом кивнула.

— Хорошо. Я останусь.

— Умница.

Томас отпустил её и снова повернулся к карте.

— Значит, так. Завтра ночью мы едем в Ковентри. Артур — ты со мной. Исайя — со своими людьми. Полли — здесь, командуешь обороной. Если князь узнает, что мы здесь, он может напасть. Готовьтесь.

— А ты? — спросила Полли.

— А я пойду спать. Два часа. Потом подъем.

Он вышел из кабинета, не оборачиваясь. Внизу, в подсобке, стоял старый диван. Томас рухнул на него и закрыл глаза.

Перед глазами всё еще стояли картинки: выстрелы, кровь, бег через лес. И лицо Екатерины. Странное лицо. Чужое. Но почему-то близкое.

Он уснул, не успев докурить папиросу

Глава 4 Кровь и пепел

Сны Томаса Шелби никогда не были просто снами. Они были явью, завернутой в туман памяти. Он не видел цветных картинок — только серое, черное и красное. Красного было много.

В этот раз ему снилась Франция. Не конкретный бой, а просто окоп — бесконечный, извилистый, уходящий в никуда. Стены из мешков с песком, вода по щиколотку, вонь немытых тел, дерьма и смерти. Он шел по этому окопу, и вода становилась все глубже — по колено, по пояс, по грудь. А он все шел, потому что надо было идти. Там, впереди, ждали.

Из воды торчали руки. Мертвые руки солдат, затянутых в грязь. Они хватали его за ноги, за пояс, пытались утянуть вниз. Он отмахивался, но руки не отпускали. Одна, самая цепкая, схватила за горло. Стало трудно дышать.

Томас посмотрел вниз и увидел лицо. Это был Дэнни Уиц-Бэнг, его старый друг, сапер, который взорвал себя гранатой, чтобы не сойти с ума от контузии. Лицо Дэнни было синим, распухшим, с вытекшими глазами.

— Томми, — прошептал Дэнни разлагающимся ртом. — Томми, ты тоже здесь? Ты тоже утонул?

— Я не тону, — ответил Томас во сне. — Я иду.

— Не иди, Томми. Там глубоко. Там все утонули.

— Мне надо.

— Куда?

— Туда.

Он указал рукой вперед. Там, в конце окопа, стояла фигура. Женская. В белом. Она манила его рукой. Екатерина? Линда? Грейс? Он не мог разобрать. Лицо было размытым.

— Не ходи к ней, — зашипел Дэнни. — Она не живая. Она из воды. Она утопленница.

— Отпусти.

— Не отпущу. Ты мой. Ты наш. Оставайся с нами, Томми. Здесь тепло. Здесь тихо. Никто не стреляет.

Руки сдавили горло сильнее. Томас захрипел, рванулся, но вода засасывала все глубже. Он уже погружался с головой, видел сквозь мутную толщу руки, лица, тела — все, кого он знал и кто умер. Барни, Джона, Фредди, отца...

— Томас!

Голос пробился сквозь толщу воды, как солнечный луч.

— Томас, проснись! Ты кричишь!

Он открыл глаза. Надо ним стояла Полли. В одной руке у нее был фонарь, в другой — стакан с водой. Лицо встревоженное, но спокойное.

— Ты орал как резаный, — сказала она. — На вот, выпей.

Томас сел, взял стакан. Руки дрожали. Он ненавидел, когда руки дрожали. Это значило, что война все еще в нем. Что она никуда не делась. Что она ждет своего часа.

— Который час? — спросил он хрипло.

— Три ночи. Ты проспал четыре часа. Мало, но лучше, чем ничего.

— Артур?

— Спит. Джон вернулся, привез гранаты. Исайя нашел людей в Ковентри. Десять человек, все черные, все злые, все хотят денег.

Томас кивнул, допил воду. Поставил стакан на пол, потер лицо ладонями.

— Полли, — сказал он. — Ты веришь в сны?

— Я цыганка, — усмехнулась она. — Я обязана верить.

— Мне приснилась вода. И мертвецы. И женщина в белом. Что это значит?

Полли присела на край дивана, закурила. Долго молчала, пуская дым в потолок.

— Вода — это жизнь, Томас. И смерть. Вода смывает, вода топит, вода очищает. Ты стоишь на грани. Между жизнью и смертью. Между прошлым и будущим. Женщина в белом — это твоя судьба. Но я не знаю, добрая она или злая.

— Как узнать?

— Узнаешь, когда встретишь. Во сне судьба всегда показывает лицо. Ты его запомнил?

Томас попытался вспомнить, но лицо расплывалось, таяло, как воск.

— Нет.

— Значит, еще не время. Значит, спи дальше. Завтра будет тяжелый день.

Она поднялась, поправила платье.

— И, Томас... Береги себя. Не лезь под пули первым. Ты нам нужен живой. Ты — голова. Без головы тело сдохнет.

— Я понял.

— Ничего ты не понял. Но хоть услышал.

Она вышла, оставив его в темноте. Томас полежал еще немного, глядя в потолок. Руки перестали дрожать. Мысли улеглись. Четыре часа сна — это роскошь. На войне он спал по два. И ничего, выжил.

Он поднялся, надел пальто, спустился вниз. В пабе горел свет. За стойкой дремал Гарри. В углу сидел Исайя и чистил револьвер.

— Не спится, шеф? — спросил он, не поднимая головы.

— Работа есть, — ответил Томас. — Пойдем, проверим людей.

К четырем утра Томас обошел все посты. Проверил, кто где стоит, кто чем вооружен, кто сколько выпил. Артура нашел в подвале, где тот перебирал ящики с патронами.

— Томми! — обрадовался брат. — Смотри, сколько добра! Джон привез четыре ящика. Гранаты — английские, «лимонки», с чекой. Хорошая вещь. Я на войне такие любил.

— Не люби, — коротко бросил Томас. — Гранаты — это крайнее средство. Если дело дошло до гранат, значит, дело дрянь.

— Ну, может, и дойдет, — хмыкнул Артур. — Ты же знаешь князя. Он просто так не отдаст золото.

— Он и не отдаст. Мы заберем.

Артур посмотрел на брата. В глазах Томаса горел тот самый огонь, который он видел только перед большими делами. Холодный, расчетливый, смертельный.

— Томми, — тихо сказал Артур. — А если не получится? Если мы все там ляжем?

— Тогда ляжем. Но сначала заберем золото.

— А Полли? А Финн? А Линда? Ты о них подумал?

— Подумал. Потому и иду. Если мы сейчас не остановим князя, он придет за нами. Сюда. В наш дом. И тогда лягут все. И Полли, и Финн, и Линда. Ты этого хочешь?

Артур молчал. Он понимал, что Томас прав. Как всегда.

— Ладно, — вздохнул он. — Когда выезжаем?

— В пять вечера. Чтобы к ночи быть на месте.

День тянулся медленно, как похоронная процессия. Томас не находил себе места. Проверил оружие раз пять. Переговорил с Исайей про его людей — те обещали ждать у склада номер девять с восьми вечера. Написал письмо Линде — короткое, сухое, как отчет: «Уехал по делам, вернусь завтра». Даже не поцеловал на прощание. Не умел он прощаться. Слишком много раз прощался на войне.

В пять вечера колонна из трех грузовиков и двух легковушек выехала из Бирмингема. Томас сидел в первом грузовике, рядом с Сэмми. Сзади — Артур, Джон, Исайя и еще пятеро самых надежных. Во втором грузовике — остальные. В легковушках — разведка и подстраховка.

Ехали молча. Туман в этот раз не мешал — небо было чистым, даже звезды проглядывали. Холодно, ветрено, но хоть видно. Томас смотрел на дорогу и думал о своем. О сне. О женщине в белом. О руках мертвецов, тянущихся из воды.

— Шеф, — прервал его мысли Сэмми. — А чего мы с этими русскими связались? Не люблю я их. Хитрые, как лисы, и злые, как собаки.

— Деньги, Сэмми. Большие деньги.

— А оно того стоит? Жизнь-то одна.

Томас усмехнулся. Редкая усмешка, кривая, невеселая.

— А ты уверен, что у нас одна? Может, их много. Может, мы уже который раз живем и просто не помним.

— Философия, — махнул рукой Сэмми. — Мое дело маленькое — баранку крутить. А вы там сами разбирайтесь, кто сколько раз живет.

Ковентри встретил их темнотой и тишиной. Город спал. Только на вокзале горели огни да изредка проходили патрули — полицейские, скучающие, с фонарями и дубинками. Томас приказал заглушить моторы за квартал до станции. Дальше пошли пешком.

Склад номер девять стоял в тупике, у самой железнодорожной ветки. Длинное кирпичное здание с зарешеченными окнами и тяжелыми воротами. Перед входом — пятеро. Охрана. Курят, разговаривают, но оружие держат на виду. Винтовки у двоих, у остальных — револьверы.

— Сколько всего? — шепотом спросил Артур, лежа рядом с Томасом за штабелем досок.

— Вижу пятерых. Может, есть внутри.

— Как зайдем?

— Тихо. Сначала снимем часовых. Исайя со своими зайдет с тыла, через пути. Мы — с фронта. Как только первые упадут — сразу внутрь. Не дать им опомниться.

— А если внутри засада?

— Значит, будем выходить с боем.

Томас достал револьвер, проверил барабан. Шесть патронов. Плюс два запасных в кармане. Плюс нож. Плюс граната — на самый крайний случай.

— Пошли.

Они двинулись. Тени, скользящие между вагонами и штабелями. Тишина, нарушаемая только далекими гудками поездов. Холодный ветер гонял по земле сухие листья и окурки.

Первым упал охранник, стоявший ближе всех. Томас подобрался к нему сзади, зажал рот, полоснул ножом по горлу. Тот даже пикнуть не успел — только булькнул и осел.

Второго снял Артур — просто подошел с улыбкой, будто знакомый, и всадил нож под ребра. Третий заметил, открыл рот закричать, но Исайя, вынырнувший из темноты, ударил его прикладом по голове. Хруст, и готов.

Четвертый и пятый побежали к дверям, но не добежали — Джон с двумя парнями встретили их выстрелами в упор.

Тишина лопнула. Выстрелы грохнули так, что заложило уши. Где-то залаяли собаки, зажегся свет в окнах станционных домиков. Но Томас уже бежал к дверям склада.

Внутри было темно. Он влетел первым, держа револьвер наготове. Свет карманного фонаря выхватил из темноты штабеля ящиков — и людей. Много. Человек десять, с оружием, уже готовые.

— Ложись! — заорал Томас и упал на пол.

Грохот выстрелов заполнил всё пространство. Пули визжали, высекали искры из кирпича, дробили дерево. Томас стрелял, не целясь, просто в сторону вспышек. Рядом упал кто-то свой — лицо разворочено, кровь хлещет фонтаном. Исайя орал по-арабски, Джон матерился, Артур рычал, как раненый зверь.

Гранату! — крикнул Томас, доставая свою.

Выдернул чеку, кинул в гущу врагов. Все залегли. Взрыв — оглушительный, слепящий. Крики, стоны, запах горелого мяса.

— Вперед!

Они ворвались в пролом. Добивали раненых, стреляли в тех, кто еще шевелился. Через пять минут всё было кончено.

Томас стоял посреди склада, тяжело дыша. Револьвер дымился. Рукав пальто прострелен — пуля прошла в сантиметре от кожи. Повезло.

— Артур! — крикнул он. — Жив?

— Жив, — отозвался брат из темноты. — Ранен легко, в руку. Джон цел. Исайя... Исайя!

Томас рванул туда. Исайя лежал на полу, зажимая бок. Кровь текла сквозь пальцы черная, венозная.

— Шеф, — прохрипел он. — Задело меня. Не смертельно, наверное.

— Врача! — заорал Томас. — Быстро врача!

— Нет врача, — спокойно сказал Исайя. — Сами справимся. У меня в машине аптечка. Перевяжете.

— Держись.

Томас оторвал кусок рубашки, прижал к ране. Кровь не останавливалась.

— Ящики, — напомнил Исайя. — Проверь ящики. Мы за этим пришли.

Томас кивнул, поднялся. Подошел к ближайшему ящику, сбил крышку прикладом. Внутри, на стружке, лежали слитки. Золото. Царское. С орлами.

— Оно, — выдохнул Артур. — Твою мать, Томми. Мы сделали это.

— Не мы, — поправил Томас. — Исайя сделал. Если бы не его люди...

Он не договорил. Снаружи снова застреляли.

— Твою мать! — заорал Джон. — Они там! Князь! С подмогой!

Томас выбежал наружу. По путям, со стороны вокзала, бежали люди. Много. Человек двадцать. С факелами, с оружием. Впереди — высокий в черной шинели. Князь.

— Шелби! — заорал он, увидев Томаса. — Шелби, сука! Отдай золото!

— Пошел ты, — ответил Томас и выстрелил.

Князь увернулся, пуля только сбила фуражку с его головы. Началась пальба. Томас отступил за угол склада, перезаряжаясь. Рядом упал Артур с перекошенным от боли лицом.

— Томми, их слишком много!

— Знаю. Держись.

Он достал гранату, выдернул чеку, кинул в толпу. Взрыв — и вой на десятках голосов. Но они не отступали, лезли, как бешеные.

— Надо уходить! — крикнул Джон. — Через пути!

— Золото!

— К черту золото! Нас перебьют!

Томас оглянулся. Склад горел — пуля попала в масляную лампу, пламя лизало стены. Еще минута — и ящики займутся. Золото не сгорит, но если склад рухнет, достать его будет нереально.

— Грузите! — заорал он. — Живо! Тащите ящики в машины!

Сам он остался прикрывать. Стрелял, перезаряжался, стрелял снова. Рядом встал Артур с простреленной рукой — тоже стрелял, одной левой, матерясь сквозь зубы.

Люди бегали, таскали тяжелые ящики, грузили в грузовики. Князь со своими наседал, но огонь был слишком плотным — не прорваться.

— Готово! — крикнул Джон. — Восемь ящиков! Остальные горят!

— Хватит! — ответил Томас. — Уходим!

Они побежали к машинам, отстреливаясь на ходу. Томас тащил на себе Исайю — тот потерял сознание, но дышал. Артур ковылял сзади, матерясь. Джон прикрывал.

Грузовики взревели моторами и рванули с места. Пули стучали по бортам, разбивали стекла, но пробить мотор не могли. Князь орал что-то вслед, но его голос тонул в грохоте.

Они ушли.

В Бирмингем вернулись на рассвете. Разбитые, уставшие, но живые. Восемь ящиков золота лежали в кузове — полтораста килограммов чистого металла. Меньше, чем было, но все равно состояние.

Исайю сразу унесли к лекарю. Пуля прошла навылет, задела кишку, но жить будет, сказал доктор, если не начнется заражение.

Артуру перевязали руку — кость цела, мясо разворочено, недели две носи повязку.

Томас сидел в кабинете, пил виски и смотрел в окно. Руки больше не дрожали. В голове было пусто и чисто, как после хорошей драки.

— Томми, — вошел Джон. — Там эта... княгиня. Спрашивает, можно ли войти.

— Пусть войдет

Екатерина Петровна вошла тихо, как всегда. Посмотрела на него, на пустой стакан, на окровавленную одежду.

— Ты ранен? — спросила она.

— Нет. Это не моё.

— Золото?

— Восемь ящиков. Остальные сгорели.

Она кивнула, села напротив.

— Этого хватит. Чтобы уехать. Чтобы начать новую жизнь.

— Ты уезжаешь?

— Да. Завтра. Заберу сына и уеду. Во Францию. Там у меня есть друзья.

— А князь?

— Князь останется здесь. Без золота, без людей, без будущего. Он больше не опасен.

Томас покачал головой.

— Такие, как он, всегда опасны. У него есть память. И злость.

— Пусть приходит, — спокойно сказала Екатерина. — Я буду ждать. С ружьем.

Она встала, подошла к нему, положила руку на плечо.

— Спасибо, Томас. Ты спас меня. И моего сына. Я этого не забуду.

— Ты заплатишь, — ответил он. — Как договаривались.

— Заплачу. Сегодня же.

Она наклонилась и поцеловала его в щеку. Губы были холодные, как лед.

— Прощай, король Бирмингема.

И вышла.

Томас остался один. Смотрел в окно, на рассвет, на трубы заводов, на серое небо. В голове крутился сон. Вода. Руки. Женщина в белом.

Он так и не понял, была ли она судьбой или смертью.

Но выбора не было. Корона из стали грела голову все сильнее.

Екатерина ушла, а Томас всё сидел у окна. Виски в стакане закончилось, он налил ещё. Потом ещё. Руки не дрожали, но внутри было пусто. Не хорошо и не плохо — просто пусто. Как в окопе после боя, когда стихли крики и остались только тела и тишина.

Внизу хлопнула дверь. Тяжёлые шаги по лестнице. Артур. Кого ещё черт принёс в такую рань.

— Томми, — Артур ввалился без стука, злой, с перевязанной рукой, с красными глазами. — Там это... Короче, Полли зовёт. Срочно. Говорит, дело важное.

— Какое дело?

— Не знаю. Сказала, чтобы ты шёл. И чтобы один.

Томас допил виски, поднялся. Тело ломило, хотелось спать, но он знал — если Полли зовёт, значит, надо идти.

Полли жила в отдельном доме недалеко от паба — старом, кирпичном, с железной оградой и занавесками на окнах, за которыми всегда горел свет. Она не любила темноту. Говорила, что в темноте прячутся духи.

Томас постучал условленным стуком — три коротких, два длинных. Дверь открылась сразу. Полли стояла на пороге в длинном халате, с распущенными волосами — редкость для неё. Глаза блестели, но не от джина.

— Заходи, — сказала она коротко. — И молчи.

Внутри пахло травами, воском и ещё чем-то сладковатым, тошнотворным. На столе горели свечи, в углу тлели угли в жаровне. Полли провела его в гостиную, усадила на диван, села напротив.

— Сними пальто, — приказала она. — И рубашку.

— Зачем?

— Делай, что говорю.

Томас подчинился. Стянул пальто, расстегнул рубашку, скинул её на пол. Полли подошла, встала сзади, положила холодные ладони ему на плечи. Он вздрогнул — руки у неё были ледяные, как у мертвеца.

— Ты не ранен, — сказала она. — Но кровь на тебе есть. Чужая. Много.

— Было дело.

— Молчи. Я не про то.

Она водила руками по его спине, шее, затылку. Пальцы останавливались на шрамах — старых, французских, и новых, бирмингемских.

— Ты видел сон, — сказала она. — Про воду. Про руки. Про женщину.

— Видел.

— Она приходила ко мне тоже. Во сне. Стояла у моей кровати и смотрела. Молча. Я спросила, кто она. Она не ответила. Я спросила, что ей надо. Она показала на тебя.

Полли обошла диван, села напротив, взяла его руки в свои.

— Томас, эта женщина — не просто сон. Это знак. Большой знак. Такие сны снятся перед большими переменами. Перед смертью или перед рождением.

— Я не собираюсь рожать, — усмехнулся Томас.

— Не шути такими вещами, — осадила его Полли. — Рождение может быть разным. Рождение новой жизни, новой войны, новой любви. Но вода — это всегда опасно. Вода забирает.

— Что мне делать?

— Ждать. И смотреть. Когда она придёт снова — запомни лицо. Тогда поймёшь.

Полли отпустила его руки, встала, подошла к столу, где стояла бутылка джина. Налила себе, выпила залпом.

— Ты её видел? — спросила она, не оборачиваясь. — Ту женщину. Наяву?

Томас помолчал. Потом сказал:

— Похоже. Екатерина. Русская. Которая уезжает завтра.

Полли обернулась резко, чуть не расплескав джин.

— Русская? Княгиня?

— Да.

— Томас, ты дурак. Ты совсем дурак или притворяешься?

— Что такое?

Полли подошла, села рядом, заглянула в глаза.

— Она не уедет. Ты понял? Она не уедет. Она привязалась к тебе. Ты спас её, ты рисковал жизнью ради её золота, ты убивал ради неё. Для такой женщины, как она, это значит больше, чем все деньги мира.

— Она сказала, что уезжает.

— Слова, Томас. Просто слова. Женщины часто говорят не то, что думают. Особенно такие, как она. У неё внутри всё сгорело, но ты дал ей уголёк. Маленький, но живой. Она не уйдёт, пока этот уголёк не погаснет или не разгорится в пожар.

Томас молчал. Полли вздохнула, налила и ему джина.

— Ладно, — сказала она. — Это твоя жизнь. Твои бабы. Твои проблемы. Но запомни: если она останется, князь придёт за ней. А значит, придёт за нами. Ты готов к этому?

— Я всегда готов.

— Врёшь. Никто не готов к войне, пока она не началась. Но выбирать тебе.

Она поднялась, давая понять, что разговор окончен.

— Иди, Томас. Отдыхай. Завтра будет новый день. И новые проблемы.

Томас вышел от Полли на рассвете. Город просыпался — зажигались окна, выползали первые прохожие, где-то затарахтел молочный фургон. Он шёл по пустынным улицам, курил и думал о её словах.

Екатерина. Русская княгиня. Женщина с пустыми глазами, в которых иногда вспыхивал огонь. Она была опасна. Она была чужая. Она была...

Он не успел додумать. Потому что увидел её.

Она стояла у дверей паба «Уотерли», прислонившись к стене, с маленьким чемоданом в руке. В том самом мужском пальто и кепке, в которых они бежали через лес. Увидев Томаса, она улыбнулась. Впервые за всё время — настоящей, тёплой улыбкой.

— Я передумала, — сказала она просто. — Не уезжаю.

Томас остановился в трёх шагах, смотрел на неё.

— Почему?

— Потому что там, — она махнула рукой в сторону вокзала, — пусто. А здесь... здесь есть ты.

— Я опасен.

— Знаю.

— У меня война.

— Знаю.

— Я могу убить.

— Знаю. Я тоже могу.

Они стояли друг напротив друга, и утренний туман клубился вокруг, скрывая их от всего мира. Томас сделал шаг, потом ещё один. Остановился вплотную.

— Ты пожалеешь, — сказал он.

— Уже жалею, — ответила она. — Каждый день. С тех пор как убили моего мужа. Но это не твоя забота.

Он протянул руку, взял её чемодан, поставил на землю. Потом взял её лицо в ладони — грубо, по-мужски, но осторожно, будто боялся разбить.

— Заходи, — сказал он. — Чай будешь?

— Буду.

Она взяла его под руку, и они вошли в паб вместе. Гарри за стойкой поперхнулся, увидев их, но смолчал — не его дело.

Наверху, в маленькой комнате, где Томас иногда ночевал, они пили чай и молчали. Говорить было не о чем. Всё уже сказали глазами.

— Что теперь будет? — спросила Екатерина, когда чай закончился.

— Теперь будет война, — ответил Томас. — Князь не простит. Кэмпбелл не отстанет. Им нужно золото и наши головы.

— Я помогу.

— Чем?

— Я знаю Дмитрия. Знаю его слабости, его привычки, его людей. Я помогу тебе убить его.

Томас посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты готова убить брата мужа?

— Я готова убить того, кто убил моего мужа и хотел украсть моего сына. Это не родство. Это враг.

— Хорошо. Тогда слушай.

Он разложил на столе карту Бирмингема и окрестностей, достал карандаш.

— Где он может быть сейчас?

Екатерина склонилась над картой, водила пальцем.

— Здесь. В Солихалле. У него там дом. Старый, ещё дореволюционной постройки. Охраны мало — он не ждёт нападения. Думает, что мы будем отсиживаться.

— Ошибается.

— Ошибается.

Они просидели над картой до обеда, планируя, считая, прикидывая. Томас рисовал стрелки, помечал точки, записывал имена. Екатерина подсказывала, поправляла, вспоминала детали.

К вечеру план был готов. Завтра ночью — налёт на дом князя. Убить его или взять живым — на выбор. Золото забрать. Вопросы решить.

— Ты уверен? — спросила Екатерина, когда они закончили.

— Нет, — честно ответил Томас. — Но других вариантов нет.

— Тогда я с тобой.

— Нет. Ты останешься здесь.

— Почему?

— Потому что если что-то пойдёт не так, ты будешь нужна живой. Чтобы забрать сына, чтобы уехать, чтобы рассказать правду. Ты — свидетель. Ты — гарантия.

— Я не хочу быть гарантией. Я хочу быть с тобой.

Томас взял её за руку.

— Ты будешь со мной. В мыслях. В сердце. Но не в бою. В бою ты будешь мешать. Прости.

Она хотела возразить, но поняла, что он прав. Кивнула.

— Хорошо. Я останусь.

— Умница.

Ночь прошла спокойно. Томас спал — впервые за долгое время без снов. Екатерина сидела рядом, смотрела на него и думала о своём. О том, как странно устроена жизнь: привела её, русскую княгиню, в английскую дыру, в постель к бандиту, и заставила полюбить. Или не полюбить? Она сама не знала. Знала только, что без него уже не может.

Утром пришёл Артур с новостями.

— Томми, там это... Кэмпбелл. Опять. Пришёл в паб, требует встречи. Говорит, дело срочное.

— Один?

— С двумя. Но вежливый. Сказал, что не за арестом, а за разговором.

Томас поднялся, надел рубашку.

— Пусть подождёт. Я скоро.

Кэмпбелл сидел внизу, за столиком у окна, и пил чай. Увидев Томаса, встал, снял шляпу.

— Мистер Шелби. Рад, что вы согласились.

— Чего надо?

— Поговорить. О вашем... друге. О князе Оболенском.

Томас сел напротив, жестом приказал Гарри принести чай.

— Что за разговор?

— Такой разговор, мистер Шелби, который может изменить вашу жизнь. К лучшему. Или к худшему. Смотря как посмотреть.

Кэмпбелл отхлебнул чай, поморщился — слишком горячо.

— Князь Оболенский — враг короны. Он связан с большевиками, с анархистами, с кем только можно. Мы давно за ним следим. И знаем, что у вас с ним... разногласия.

— У меня со многими разногласия.

— Но с ним — особенные. Из-за золота. Из-за женщины. Из-за крови.

Томас молчал, давая Кэмпбеллу выговориться.

— Я предлагаю сделку, мистер Шелби. Вы помогаете нам взять князя — живого или мёртвого, неважно. А мы закрываем глаза на ваши... шалости. На год. Или два. Как пойдёт.

— А золото?

— Золото? — Кэмпбелл изобразил удивление. — Какое золото? Я ничего не знаю о золоте. Если у вас есть какое-то золото, это ваши проблемы. Мои проблемы — князь.

Томас смотрел на него, прихлёбывая чай. Предложение было заманчивым. Очень заманчивым. Но Кэмпбеллу он не верил ни на грош.

— И когда? — спросил он.

— Сегодня ночью. Мы знаем, где он. Мы знаем, сколько у него людей. Мы дадим вам оружие, людей, прикрытие. Вы делаете грязную работу, мы убираем трупы. Все довольны.

— А если я откажусь?

— Тогда, — Кэмпбелл улыбнулся своей мерзкой улыбкой, — тогда я буду вынужден вспомнить про золото. И про убийство в Ковентри. И про связи с иностранными агентами. Дел наберётся на пожизненное, мистер Шелби. Если не на виселицу.

Томас допил чай, поставил чашку на стол.

— Я подумаю.

— Думайте быстро. До вечера. Если до шести не дадите ответ, я начну действовать сам.

Кэмпбелл встал, надел шляпу, вышел. Томас остался сидеть, глядя в окно.

— Томми, — подошёл Артур. — Что он хотел?

— Сделку предлагал. Князя за наши головы.

— И что скажешь?

— Не знаю. Надо подумать.

— Полли звать?

— Зови. И Екатерину тоже

Через час в кабинете собрались все. Полли, Артур, Джон, Исайя (бледный, но уже на ногах) и Екатерина. Томас изложил предложение Кэмпбелла.

— Он врёт, — сразу сказала Полли. — Кэмпбелл всегда врёт. Как только князь будет мёртв, он предъявит тебе золото и посадит.

— Согласен, — кивнул Томас. — Но выбора нет. Если мы откажемся, он посадит нас сегодня. До того, как мы успеем ударить по князю.

— А если согласиться и ударить первыми? — спросил Джон. — Сделать князя, а Кэмпбелла кинуть?

— Не получится. Кэмпбелл будет следить. Он пошлёт своих людей с нами. Как только мы возьмём князя, они возьмут нас.

— Значит, надо брать князя так, чтобы Кэмпбелл не успел, — сказала Екатерина.

Все посмотрели на неё.

— Что ты предлагаешь? — спросил Томас.

— Мы знаем, где князь. Мы знаем, когда Кэмпбелл хочет напасть. Значит, надо напасть раньше. Сегодня днём. Пока Кэмпбелл готовится к ночи, мы уже сделаем дело.

Тишина. Потом Артур присвистнул.

— А она голова, — сказал он. — Томми, это мысль.

Томас смотрел на Екатерину. В её глазах горел тот самый огонь, который он видел в лесу, после побега. Огонь мести.

— Рискованно, — сказал он. — Днём больше свидетелей, больше полиции, больше шансов засветиться.

— Зато Кэмпбелл не ждёт, — возразила она. — Он будет уверен, что мы подчинимся. А мы ударим. Исход один — князь мёртв. А с Кэмпбеллом разберёмся потом.

Томас встал, подошёл к окну. Смотрел на улицу, на людей, на машины. Думал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Делаем днём. Артур, Джон — собирайте людей. Исайя, ты остаёшься здесь, с Полли. Екатерина... ты едешь с нами.

— Я?

— Ты знаешь дом. Ты знаешь князя. Ты будешь нужна.

Она кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность.

— Выезжаем через час, — скомандовал Томас. — Все готовьтесь.

Час спустя колонна из двух машин выехала из Бирмингема. Солнце светило ярко, было тепло, почти по-весеннему. Люди на улицах улыбались, дети играли, женщины болтали у лавок. Никто не знал, что через пару часов в тихом пригороде начнётся ад.

Томас сидел за рулём первой машины, рядом — Екатерина. Сзади — Артур, Джон и трое парней. Во второй машине — остальные.

— Волнуешься? — спросила Екатерина.

— Нет. Я никогда не волнуюсь перед делом. Волнение начинается после.

— А после что?

— После я пью виски и смотрю в стену.

— Помогает?

— Ничего не помогает. Просто убивает время.

Она взяла его руку, лежащую на рычаге переключения передач, сжала.

— Ты странный, Томас Шелби. Я никогда не встречала таких, как ты.

— Хорошо или плохо?

— Не знаю. Но мне с тобой спокойно.

Он не ответил, только чуть сжал её руку в ответ.

Дом князя стоял в глубине парка, обнесённый высокой каменной оградой. Особняк в викторианском стиле, с башенками, колоннами и заросшим садом. На воротах — охрана. Двое с винтовками, скучающие, курящие.

— Как зайдём? — спросил Артур.

— Через главные ворота, — ответил Томас. — Спокойно. Мы — гости.

Он вышел из машины, поправил пальто, пошёл к воротам. Охранники насторожились, вскинули винтовки.

— Стой! Кто такой?

— Томас Шелби. К князю. По делу.

— Князь не принимает.

— Примет. Скажи, что я привёз его золото.

Охранники переглянулись. Один ушёл в дом, второй остался, держа Томаса на мушке.

Через пять минут вернулся.

— Проходи. Один.

— Я не один, — Томас кивнул на машину. — Со мной люди. Они останутся здесь.

— Пусть остаются. Князь сказал — только ты.

Томас обернулся, кивнул Артуру — ждите. И пошёл в дом.

Внутри особняк выглядел ещё более запущенным, чем снаружи. Облупившаяся штукатурка, плесень на стенах, запах сырости и старости. Князь ждал его в библиотеке — сидел в кресле у камина, пил коньяк и читал газету.

— Шелби, — сказал он, не поднимая головы. — Смело. Очень смело. Явиться ко мне в дом после того, что случилось.

— Я пришёл мириться, — спокойно ответил Томас.

Князь поднял голову, усмехнулся.

— Мириться? Ты украл моё золото, убил моих людей, увёл мою невестку — и хочешь мириться?

— Я хочу вернуть золото. Часть. Ту, что осталась. Остальное сгорело.

— Врёшь.

— Не вру. Восемь ящиков у меня. Остальные двенадцать — в огне. Можешь проверить — в Ковентри до сих пор гарью пахнет.

Князь встал, подошёл к Томасу вплотную. От него пахло коньяком, потом и злостью.

— Зачем ты пришёл?

— Затем, что Кэмпбелл предложил мне сделку. Твою голову за мою свободу. Я отказался.

— Почему?

— Потому что я не люблю, когда мной командуют. Ни Кэмпбелл, ни ты. Я сам решаю, с кем воевать, а с кем мириться.

Князь смотрел на него долго, изучающе. Потом вдруг рассмеялся.

— А ты мне нравишься, Шелби. Правда нравишься. Жаль, что мы враги.

— Мы не обязательно враги.

— А кто же?

— Конкуренты. У нас общий враг — Кэмпбелл. У нас общий интерес — золото. Давай объединимся.

— Объединимся? — Князь поднял бровь. — Ты убил моих людей.

— Ты первый напал.

— Я защищал своё.

— А я защищал свою жизнь. Мы квиты.

Князь отошёл к камину, задумался. Томас ждал, не двигаясь с места.

— Допустим, я соглашусь, — сказал наконец князь. — Что дальше?

— Дальше мы убиваем Кэмпбелла. Вместе. Делим золото. Расходимся. Каждый своей дорогой.

— А Катя?

— Катя сама решит, с кем ей быть. Это не моё дело.

— Врёшь. Ты спишь с ней.

— Это моё дело.

Князь усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Ладно, Шелби. Я подумаю. Оставайся здесь до вечера. Я дам ответ.

— Я не могу. Кэмпбелл ждёт ответ в шесть. Если я не вернусь, он начнёт действовать.

— Тогда пусть начинает. Мы встретим его вместе.

Томас покачал головой.

— Не выйдет. У него сто человек. У нас — двадцать. Нас перебьют.

— Что ты предлагаешь?

— Я предлагаю ударить первыми. Сейчас. Пока он не ждёт. У тебя есть люди?

— Есть. Десять человек.

— У меня пятнадцать. Итого двадцать пять. Этого хватит, чтобы взять Кэмпбелла врасплох.

Князь думал долго. Потом кивнул.

— Хорошо. Я согласен. Но если ты меня обманешь...

— Если обману, убьёшь. Я знаю.

Они пожали руки. Холодные, стальные рукопожатия врагов, ставших союзниками на час.

Через полчаса двадцать пять человек выехали из поместья князя в сторону Бирмингема. Томас сидел в машине с князем. Екатерина — сзади, с Артуром и Джоном. Она молчала, но глаза её горели.

— Где Кэмпбелл? — спросил князь.

— В участке. На Литтлвуд-стрит. У него там штаб.

— Охрана?

— Человек тридцать. Плюс полицейские.

— Много.

— Ничего. Мы зайдём с двух сторон. Ты — с парадного, я — с чёрного. Им не успеть.

Князь кивнул, достал револьвер, проверил.

— Знаешь, Шелби, — сказал он. — Если мы выживем сегодня, я, пожалуй, куплю тебе выпить.

— Если выживем, — ответил Томас.

Участок на Литтлвуд-стрит был старым, трёхэтажным зданием из красного кирпича. Окна зарешёчены, двери дубовые, на крыше — полицейский фонарь. Вокруг — пустынная улица, редкие прохожие, ни одного патруля. Кэмпбелл чувствовал себя в безопасности.

— Пора, — сказал Томас, когда стрелки часов показали пять.

Они вышли из машин. Двадцать пять человек, разбитых на две группы. Томас со своими — к чёрному ходу. Князь со своими — к парадному.

Сигнал — свисток.

Томас подкрался к двери, прислушался. Внутри тихо. Он кивнул Артуру, тот вставил ломик в щель, нажал. Дверь поддалась с хрустом.

— Вперёд!

Они ворвались внутрь. Коридор, лестница, комнаты. Из парадного входа уже гремели выстрелы — князь начал.

Томас бежал по лестнице, стреляя во всё, что шевелится. Полицейские выскакивали из комнат, хватались за оружие, но падали, скошенные пулями. Кровь на стенах, крики, мат, звон стекла.

— Кэмпбелл! — орал Томас. — Где Кэмпбелл?!

На третьем этаже он нашёл его. Командир сидел в своём кабинете, с револьвером в руке, и целился в дверь.

— Шелби! — заорал он, увидев Томаса. — Сука!

Выстрел. Пуля просвистела мимо уха, врезалась в стену. Томас упал на пол, выстрелил в ответ. Кэмпбелл вскрикнул, схватился за плечо, но не упал. Выстрелил снова.

Томас перекатился, вскочил, выстрелил ещё раз. Кэмпбелл рухнул на колени, потом ничком на пол.

— Готов? — спросил князь, вбегая в кабинет.

— Почти, — ответил Томас, подходя к Кэмпбеллу.

Тот лежал, глядя в потолок стекленеющими глазами. Изо рта шла кровь.

— Шелби... — прохрипел он. — Ты... всё равно... сдохнешь... как собака...

— Может быть, — ответил Томас. — Но не сегодня.

Он выстрелил ему в голову. Контрольный. Чтобы не мучился.

В кабинете повисла тишина. Только где-то внизу ещё стреляли, но выстрелы стихали.

— Всё, — сказал князь, вытирая пот со лба. — Кэмпбелл готов. Твоя взяла, Шелби.

— Не моя, — ответил Томас. — Наша.

Они посмотрели друг на друга. Враги. Союзники. Убийцы.

— Золото? — спросил князь.

— Поделим. Пятьдесят на пятьдесят.

— И Катя?

— Катя сама решит.

Князь кивнул, протянул руку. Томас пожал.

— Ты необычный человек, Шелби. Я таких не встречал.

— И ты необычный, князь. Для аристократа неплохо дерёшься.

— Учился, — усмехнулся князь. — Ладно, пошли. Надо убираться, пока сюда не набежала вся полиция Бирмингема.

Они вышли из участка. На улице догорал полицейский фургон, пахло порохом и кровью. Люди грузили убитых в машины, заметали следы.

— Томми! — подбежал Артур. — Все целы? Мы победили?

— Победили, — кивнул Томас. — Едем домой.

В пабе «Уотерли» их ждали. Полли накрыла стол — мясо, хлеб, джин, виски. Все сидели, пили, смеялись, хлопали друг друга по плечам. Победа.

Томас сидел в углу, смотрел на всех и молчал. Екатерина сидела рядом, держала его за руку.

— Ты не рад? — спросила она.

— Рад. Просто устал.

— Врёшь. Ты думаешь о том, что дальше.

— Думаю.

— И что?

— Не знаю. Кэмпбелл мёртв. Князь теперь не враг. Золото поделено. Можно жить.

— Можно, — согласилась она. — Но ты не будешь.

— Почему?

— Потому что такие, как ты, не умеют жить спокойно. Вам нужна война. Без войны вы сгораете изнутри.

Томас посмотрел на неё. В её глазах было понимание. И грусть.

— А ты? — спросил он. — Ты останешься?

— Я останусь, — ответила она. — Если ты захочешь.

— Хочу.

Она улыбнулась. Впервые за долгое время — светло, открыто, без тени.

— Тогда я останусь.

Они сидели молча, слушая, как шумит паб, как пьют и смеются их люди. За окном темнело, зажигались фонари, город готовился к ночи.

Где-то далеко, в Солихалле, люди князя подсчитывали потери и пили за победу. Где-то в морге лежал Честер Кэмпбелл с дырой во лбу. Где-то в Лондоне министры внутренних дел уже получали телеграммы о случившемся.

А здесь, в маленьком пабе на окраине Бирмингема, сидел Томас Шелби, король пустыря, и держал за руку русскую княгиню. И впервые за много лет ему не хотелось никуда идти, никого убивать, ничего доказывать.

Хотелось просто сидеть и смотреть, как догорает свеча на столе.

— Томас, — тихо сказала Екатерина. — А что тебе снилось прошлой ночью?

Он помолчал, вспоминая.

— Вода. Руки. И ты.

— Я?

— Ты в белом платье. Стояла на том берегу и манила.

— И ты пошёл?

— Пошёл.

— И что?

— Не знаю. Я проснулся.

Она наклонилась, поцеловала его в щеку.

— Не ходи за мной во сне, Томас. Лучше иди за мной наяву.

— Иду, — ответил он.

И это была правда.

Глава 5 Старые долги

Три дня прошло после смерти Кэмпбелла. Три дня тишины, которая всегда бывает после большой бури. Томас не выходил из паба, почти не спал, пил виски и смотрел в стену. Екатерина сидела рядом, иногда читала вслух — русские книги, которые привезла с собой. Он не понимал ни слова, но голос успокаивал.

На четвертый день пришел Артур. Бледный, взлохмаченный, с красными глазами.

— Томми, там это... Полли зовет. Срочно. Говорит, письмо из Лондона.

Томас поднялся, надел пальто. Екатерина хотела пойти с ним, но он покачал головой.

— Сиди здесь. Я скоро.

Полли ждала в своем доме. Сидела за столом, перед ней лежал конверт — плотная бумага, сургучная печать с короной.

— От кого? — спросил Томас, садясь напротив.

— От Уинстона Черчилля, — спокойно ответила Полли. — Лично. С курьером.

Томас взял конверт, взвесил на руке. Тяжелый. Не просто письмо — целый пакет. Вскрыл, достал листы. Читал долго, молча, лицо не менялось. Полли ждала, прихлебывая джин.

— Ну? — не выдержала она.

— Он знает про Кэмпбелла. Знает про золото. Знает про князя. Всё знает.

— И что хочет?

— Встречи. Личной. В Лондоне. Через три дня.

Полли присвистнула.

— Черчилль? Сам? С тобой? Это неспроста, Томас. Такие люди просто так не встречаются.

— Знаю.

— Поедешь?

— Придется. Если не поеду, он пошлет сюда войска.

— Или просто прикажет убить.

— Или прикажет убить.

Томас сложил письмо, убрал во внутренний карман. Посмотрел на Полли. В её глазах было беспокойство — редкость для неё.

— Что скажешь, тетя?

— Скажу, что это ловушка. Но выбора у тебя нет. Если Черчилль хочет встречи — значит, ему что-то нужно от тебя. А если ему что-то нужно, можно торговаться.

— О чем торговаться с таким человеком?

— О жизни, Томас. О нашей жизни. О бизнесе. О будущем. Он может дать тебе всё — или отнять всё. Главное — правильно попросить.

Томас кивнул, поднялся.

— Я поеду завтра утром. Скажи Артуру, чтобы готовил машину.

— Один?

— С Артуром и Джоном. И с ней.

— С княгиней?

— С ней.

Полли покачала головой.

— Ты знаешь, что делаешь?

— Нет. Но другого выхода нет.

Вечером Томас сидел в кабинете и смотрел на карту. Лондон. Большой город. Опасный город. Там у него не было людей, не было власти, не было защиты. Там он был просто Томас Шелби из Бирмингема — провинциал с деньгами и репутацией.

Екатерина вошла тихо, села рядом.

— Ты нервничаешь, — сказала она. — Я вижу.

— Не нервничаю. Думаю.

— О чём?

— О том, что Черчиллю может быть нужно. Мы убили правительственного агента. Мы отобрали золото у русских эмигрантов. Мы контролируем пол-Бирмингема. За это обычно не хвалят.

— За это обычно вешают.

— Именно.

Екатерина взяла его руку.

— Я поеду с тобой.

— Зачем?

— Затем, что я знаю этих людей. Я знаю, как они мыслят. Черчилль — политик. Ему нужны не просто деньги, ему нужна власть. Он захочет использовать тебя. А я помогу понять — как именно.

Томас посмотрел на неё. В её глазах была уверенность. И что-то ещё — то, что он не мог разгадать.

— Ты боишься? — спросил он.

— За тебя? Да.

— За себя?

— Себя я давно не боюсь. Меня уже убивали — внутри. Снаружи просто оболочка.

Он притянул её к себе, обнял. Впервые за долгое время — не как партнёра по бизнесу, не как сообщницу, а просто как женщину. Она прижалась, закрыла глаза.

— Мы справимся, — сказала она. — Вместе.

Утром колонна из двух машин выехала в Лондон. Томас за рулем, рядом Екатерина. Сзади — Артур и Джон, оба при оружии, оба мрачные. Во второй машине — Исайя и четверо парней, на подстраховке.

Дорога была долгой, тянулась через поля, деревни, маленькие городки. Томас почти не говорил, только смотрел на дорогу и курил. Екатерина дремала, положив голову ему на плечо.

К вечеру въехали в Лондон. Город встретил их дымом, шумом, тысячами огней. Томас не любил Лондон. Здесь было слишком много людей, слишком много полиции, слишком много правил. В Бирмингеме он знал каждый угол, каждого человека, каждую лазейку. Здесь он был слепым котенком.

Остановились в небольшой гостинице на окраине — своей, проверенной, где хозяин был должен Шелби деньги и не задавал вопросов. Томас распорядился выставить охрану, сам поднялся в номер.

Номер был маленьким, но чистым. Две кровати, умывальник, окно во двор. Екатерина села на подоконник, закурила.

— Когда встреча? — спросила она.

— Завтра в полдень. В клубе «Карлтон». Это в центре.

— Я знаю это место. Там собирается вся аристократия. Черчилль чувствует себя там как рыба в воде.

— А я буду как рыба на сковородке.

— Не бойся. Ты не хуже их. Ты лучше. Они только говорят, а ты делаешь.

Томас усмехнулся, лёг на кровать, закрыл глаза.

— Поспи, — сказала Екатерина. — Я покараулю.

— Ты устала.

— Я привыкла.

Он заснул почти сразу — тяжелый, без снов сон человека, который слишком долго не спал. Екатерина смотрела на него, курила и думала о своём.

Утро в Лондоне было серым и холодным. Моросил дождь, ветер гнал по улицам мокрые листья. Томас оделся тщательно — новый костюм, чистая рубашка, пальто, кепка. Револьвер оставил в номере — в «Карлтон» с оружием не пустят.

— Держись, — сказала Екатерина на прощание. — И помни: ты им нужен. Иначе бы не звали.

Он кивнул и вышел.

Клуб «Карлтон» оказался огромным особняком в георгианском стиле, с колоннами, гербами и швейцаром в ливрее. Томас поднялся по мраморной лестнице, назвал имя. Швейцар поклонился, проводил внутрь.

Внутри пахло дорогим табаком, кожей и деньгами. Мужчины во фраках, женщины в вечерних платьях — хотя было всего полдня. Томас чувствовал себя чужим в этом мире. Мире, где убивают не ножом, а словом.

Его провели в отдельный кабинет на втором этаже. Небольшая комната с камином, книжными шкафами и тяжелыми портьерами. У камина стоял человек — плотный, с сигарой, в идеально сшитом костюме.

— Мистер Шелби, — сказал он, оборачиваясь. — Рад познакомиться лично. Уинстон Черчилль.

— Мистер Черчилль, — кивнул Томас.

— Садитесь. Выпьете что-нибудь?

— Виски.

Черчилль налил сам, подал бокал, сел в кресло напротив. Смотрел внимательно, изучающе.

— Вы удивлены, что я пригласил вас?

— Немного.

— Не лгите, мистер Шелби. Вы не удивлены. Вы знали, что рано или поздно это случится. Люди вашего калибра всегда приходят ко мне. Или я к ним.

Томас молчал, давая Черчиллю выговориться.

— Я знаю про вас всё. Про вашу семью, про ваш бизнес, про ваши войны. Про Кэмпбелла. Про русское золото. Про князя. Всё.

— И что дальше?

— А дальше, мистер Шелби, у меня к вам предложение. От которого вы не сможете отказаться.

Черчилль встал, подошел к камину, помешал угли кочергой.

— Страна в тяжелом положении. Вы это знаете. Забастовки, безработица, красная угроза. Коммунисты поднимают голову. В России они уже победили. Здесь — не должны.

— Я не политик.

— Вы — инструмент. Самый эффективный инструмент, который я знаю. Вы умеете решать проблемы. Там, где полиция бессильна, где закон слишком медлителен, где нужна... хирургия.

— Вы хотите, чтобы я убивал за вас?

— Я хочу, чтобы вы работали на правительство. Неофициально. Ваш бизнес останется при вас. Ваши люди — при вас. Но время от времени вы будете получать задания. И деньги. Много денег.

Томас смотрел на него, прихлебывая виски. Предложение было и лестным, и опасным. Работа на правительство означала защиту. И зависимость.

— А если я откажусь?

— Тогда, — Черчилль улыбнулся, но глаза остались холодными, — тогда я буду вынужден вспомнить про убийство Кэмпбелла. Про контрабанду. Про связи с иностранными агентами. Суд присяжных, лет пять, а то и виселица. Выбирайте.

— Красивый выбор.

— Другого не дано.

Томас допил виски, поставил бокал на стол.

— Какие задания?

— Первое — прямо сейчас. В Бирмингене готовится забастовка. Транспортники. Если они остановят поезда, экономика встанет. Нужно, чтобы забастовка не состоялась. Любыми средствами.

— Любыми?

— Любыми. Убеждением, деньгами, силой. Мне всё равно. Главное — результат.

— А если придется убить кого-то из зачинщиков?

— Значит, придется.

Томас помолчал. Потом кивнул.

— Я подумаю.

— Думайте быстро. Забастовка через неделю.

— Я позвоню.

Он поднялся, но Черчилль остановил его жестом.

— Ещё один вопрос, мистер Шелби. Русская княгиня, которая сейчас с вами. Екатерина Оболенская

Томас замер.

— Что с ней?

— Она опасна. Её деверь, князь Дмитрий, связан с людьми, которые нам не нравятся. Мы бы предпочли, чтобы она покинула страну. Добровольно.

— Она мой гость.

— Она ваш враг, мистер Шелби. Рано или поздно это выяснится. И тогда вам придется выбирать.

— Я уже выбрал.

— Зря.

Томас вышел, не прощаясь. Сердце колотилось, но лицо оставалось спокойным. Он прошел через холл, полный аристократов, спустился по лестнице, вышел на улицу.

Дождь усилился. Холодные капли стекали за воротник. Томас стоял под козырьком, закурил, пытаясь успокоиться.

Черчилль знал про Екатерину. Знал про князя. Знал всё. И давал понять: она — разменная монета. Или он работает на правительство, или она пострадает.

Выбора не было. Но Томас ненавидел, когда его ставили перед выбором.

Он вернулся в гостиницу. Екатерина ждала в номере, бледная, с газетой в руках.

— Ну? — спросила она.

— Он предложил работу. На правительство.

— И ты согласился?

— Пока нет. Но придется.

— А я?

— Ты под защитой. Пока.

— Пока?

— Пока я не сделаю ошибку.

Она подошла, обняла его.

— Ты не сделаешь ошибку. Ты слишком умный.

— Умные тоже ошибаются. Особенно когда речь о близких.

— Я близкая?

— Да.

Она улыбнулась, поцеловала его.

— Тогда всё будет хорошо.

В Бирмингем вернулись на следующий день. Город встретил привычным туманом, гарью и гудками заводов. Томас сразу поехал к Полли.

— Ну? — спросила она, едва он вошел.

— Черчилль предложил сделку. Мы работаем на правительство. Неофициально. В обмен на забвение прошлых грехов.

— И что ты решил?

— Согласился. Выбора не было.

Полли покачала головой.

— Ты знаешь, чем это кончается? Такие сделки всегда кончаются плохо. Они используют тебя, а потом выбрасывают.

— Знаю. Но пока мы живы, пока у нас есть время.

— Время для чего?

—Чтобы стать сильнее. Чтобы стать независимыми. Чтобы они не могли нас тронуть.

Полли смотрела на него долго, потом кивнула.

— Ладно. Твоя воля. Но помни: если что — я тебя предупреждала.

— Помню.

Первое задание от Черчилля пришло через два дня. Забастовка транспортников. Лидер — человек по имени Гарольд Смитсон, бывший солдат, коммунист, оратор. Митинг назначен на субботу, на главной площади.

Томас сидел в кабинете, изучал досье, которое прислали из Лондона. Фотографии, имена, адреса, слабые места.

— Артур, — позвал он. — Зайди.

Артур вошел, хмурый, с перевязанной рукой.

— Чего?

— Работа есть. Нужно поговорить с одним человеком. Убедить его не выходить на митинг.

— Убедить? Это как?

— Деньгами. Или страхом. Выбирай сам.

— А если не захочет?

— Тогда придется по-другому.

Артур кивнул, понял.

— Кто он?

— Гарольд Смитсон. Живет в Астоне, на Борнвиль-роуд. Один, с матерью-старухой. Без охраны.

— Простой.

— Простой. Но за ним — тысячи. Если мы его тронем, они выйдут на улицы.

— Тогда чего ты хочешь?

— Хочу, чтобы он исчез. На время. Пока митинг не пройдет.

— Похитить?

— Пригласить в гости. Погостить в хорошем месте. С комфортом.

Артур усмехнулся.

— Это я умею.

— Делай. Сегодня же.

Вечером Артур с Джоном уехали в Астон. Томас остался в пабе, пил чай и смотрел в окно. Екатерина сидела рядом, читала.

— Ты переживаешь? — спросила она.

— Нет. Артур справится.

— Не об Артуре речь. О тебе. Ты стал другим после Лондона.

— Каким?

— Темнее. Холоднее. Как будто внутри что-то сломалось.

Томас молчал. Она была права. Внутри действительно что-то сломалось. Или закрылось. Он сам не знал.

— Черчилль сказал про тебя, — наконец произнес он. — Сказал, что ты опасна. Что твой деверь связан с плохими людьми.

— Дмитрий связан с кем угодно. Это не я.

— Я знаю. Но если придется выбирать...

— Ты выберешь меня?

— Постараюсь.

Она взяла его руку.

— Этого достаточно.

Вернулся Артур через три часа. Довольный, как кот, который сожрал сметану.

— Сделано, Томми. Гарольд Смитсон теперь наш гость. Сидит в подвале у Исайи, пьет чай и ругается. Говорит, что мы враги пролетариата.

— Пусть говорит. Главное, что на митинг не пойдет.

— А если его люди узнают?

— Не узнают. Мы скажем, что он уехал к родственникам. На пару дней.

Артур кивнул, сел, налил себе виски.

— Томми, а это правильно? Мы же раньше с рабочими были заодно. А теперь против них?

— Раньше у нас не было выбора. Теперь есть. Выбор между работой на правительство и тюрьмой.

— И это правильный выбор?

— Это единственный выбор.

Артур покачал головой, но спорить не стал.

Суббота прошла спокойно. Митинг состоялся, но без Смитсона он был вялым, нерешительным. Полиция разогнала толпу через час, никого не арестовав. Забастовка не началась.

В понедельник пришло письмо от Черчилля. Короткое, сухое: «Благодарю за службу. Ждите новых указаний».

Томас сжег письмо в камине, глядя, как сворачивается бумага, чернеет, рассыпается пеплом.

— Что дальше? — спросила Екатерина.

— Дальше война, — ответил он. — Только теперь она будет другой.

— Какой?

— Тихой. Подковерной. Без выстрелов.

— Это хуже.

— Знаю.

Она подошла, обняла его со спины, положила голову на плечо.

— Я с тобой. Что бы ни случилось.

— Спасибо.

— Не за что.

Они стояли у камина, смотрели на огонь. Снаружи опускался вечер, зажигались фонари, город готовился к ночи.

А внутри, в груди Томаса Шелби, рос холод. Тот самый, который приходит перед большой бедой. Он не знал, откуда он взялся и что предвещает. Но знал одно: расслабляться рано.

Корона из стали грела голову все сильнее.

Глава 6 Чужие игры

Утро в Бирмингеме выползло серое, больное. Туман висел над крышами, как мокрая простыня. Томас стоял у окна в своей спальне, курил и смотрел на улицу. За спиной, на кровати, спала Екатерина. Спала беспокойно — вздрагивала, что-то шептала по-русски, сжимала подушку так, будто это был кто-то живой.

Он не ложился. После Лондона сон не шел. Каждый раз, когда закрывал глаза, видел Черчилля. Того, как он улыбается, помешивая угли в камине. «Выбирайте, мистер Шелби». Выбора не было. Никогда не было.

Внизу хлопнула дверь. Тяжелые шаги по лестнице — Артур. Только Артур топал так, будто хотел проломить пол.

Томас вышел в коридор, прикрыв дверь спальни.

— Не ори, — сказал он, встретив брата на лестнице. — Спит.

Артур выглядел так, будто не спал неделю. Глаза красные, щетина, рубашка мятая, перевязь на руке съехала.

— Линда уехала, — сказал он без предисловий.

— Знаю.

— Откуда?

— Ты вчера пил внизу и орал на весь паб. Гарри слышал.

Артур дернул щекой, отвернулся.

— Сказала, что не может больше. Что я стал чужим. Что боится. И уехала к матери, в Лондон.

— Вернется.

— Не вернется. Я знаю. Она давно хотела. А теперь — всё.

Томас смотрел на брата. Тот всегда был сильнее физически, но слабее внутри. Любая рана — не от ножа, а от слова — заживала у Артура годами.

— Что будешь делать? — спросил Томас.

— А что я могу? Работать. Стрелять. Пить. Ты ж знаешь.

— Пей меньше.

— Сам пей меньше.

Они постояли молча. Потом Артур сплюнул в угол и пошел вниз, в паб. Томас смотрел ему вслед. Потом вернулся в комнату.

Екатерина уже не спала. Сидела на кровати, натянув одеяло до подбородка, смотрела на него.

— Плохие новости? — спросила она.

— Жена Артура ушла.

— Жаль. Она была хорошая.

— Слишком хорошая для нас.

Екатерина промолчала. Потом встала, подошла, обняла его со спины, уткнулась лицом в лопатки.

— А я? Я достаточно плохая?

— Ты другая.

— Это ответ?

— Это всё, что есть.

В полдень пришло письмо из Лондона. Курьер не стал ждать ответа — сунул конверт Гарри и ушел. Томас вскрыл наверху, при Полли и Екатерине.

— От Черчилля? — спросила Полли.

— От него.

Он читал молча, потом передал лист Полли. Та прочла вслух:

«Дорогой мистер Шелби. Рад сообщить, что ваша первая услуга оценена. В Бирмингем прибывает человек. Имя — Виктор Соколов. Российский журналист, на деле — связной между эмигрантами и большевистскими агентами. Везет документы — список британских подданных, сотрудничающих с Советами. Задача — изъять документы, обеспечить молчание объекта. Остановится в гостинице "Мидленд" завтра вечером. Будьте осторожны: князь Оболенский замечен в контактах с Соколовым».

Полли опустила лист.

— Князь опять. Я думала, мы с ним разобрались.

— Мы с ним никогда не разберемся, — ответил Томас. — Пока он жив — будут проблемы.

— Убей его.

— Не могу. Он нужен Черчиллю живой. Пока не сдаст всех, с кем работал.

— А этот Соколов? — спросила Екатерина.

Голос у нее был странный. Томас обернулся. Она стояла белая как мел.

— Ты знаешь его?

— Виктор Соколов — мой двоюродный брат.

Тишина стала густой, как патока.

— Сын сестры моего отца, — продолжила Екатерина. — Он помог мне бежать из Петрограда. Дал денег, документы, спрятал. Я жива только благодаря ему.

— А теперь он работает на Советы?

— Не знаю. Виктор всегда ненавидел аристократию. Говорил, что старый мир сгнил. Я думала, он просто… думала, он хороший.

— Ты сможешь с ним говорить?

— Смогу.

— Узнать, что за документы, кому везет, зачем встретился с князем?

— А потом?

— Потом решим.

Полли хмыкнула.

— Решим. Красивое слово. А если решим, что его надо убить?

Екатерина посмотрела на неё. Долго. Потом перевела взгляд на Томаса.

— Тогда убьете. Я не буду мешать.

— Он же спас тебя.

— Он держал моего мужа, пока Дмитрий стрелял.

В комнате стало холодно. Даже Полли отвела глаза.

Весь день Томас готовился. Разослал людей — смотреть, слушать, запоминать. Исайя, несмотря на рану, поехал на вокзал — сидеть в зале, пить чай, не отсвечивать. Артур с Джоном — к дому князя, проверить, не готовит ли тот засаду. Полли осталась в пабе — на случай, если понадобится её чутье.

Сам Томас сидел в кабинете, пил чай и смотрел на фотографию, присланную Черчиллем. Соколов. Худое лицо, пенсне, острый подбородок. Интеллигент. Но глаза — цепкие, жесткие. Такие глаза бывают у людей, которые видели слишком много и перестали бояться.

Екатерина вошла без стука, села напротив.

— Я должна тебе рассказать. Всё. Не только про Виктора.

— Расскажи.

— Моего мужа убили не красные. Не матросы, не солдаты. Его убил Дмитрий. Своими руками. А Виктор держал его. Держал за руки, пока Дмитрий стрелял.

Томас молчал.

— Муж что-то шепнул мне перед смертью. Про золото. Про тайник. Тот, о котором Дмитрий не знает. Виктор слышал? Не знаю. Может, слышал. Может, поэтому он искал меня все эти годы.

— Тайник существует?

— Да. В Петрограде. В доме, который сгорел. Но золото не сгорает.

— Сколько?

— Много. Хватит купить пол-Англии.

Томас смотрел на неё. Она не врала. Такое не врут.

— Почему ты не сказала раньше?

— Потому что боялась. Боялась, что ты захочешь это золото. Что станешь как Дмитрий. Что предашь.

— А теперь?

— А теперь поняла: если не скажу, Виктор скажет Дмитрию. И тогда они найдут. А мой сын... мой сын останется ни с чем.

— Где сын?

— В Лондоне. В пансионе. Под чужой фамилией.

— Надо перевезти его сюда.

— Если здесь начнется война...

— Война уже началась. Здесь безопаснее.

Она кивнула. В глазах — надежда. Впервые за весь разговор.

Вокзал Бирмингема встретил их грохотом, паром и толпой. Поезд из Лондона прибывал в шесть сорок. Томас стоял у колонны, делая вид, что читает газету. Исайя — в зале ожидания. Артур — у выхода. Джон — у касс.

Екатерина ждала в машине снаружи. На всякий случай.

Поезд подошел. Люди хлынули на перрон. Томас вглядывался в лица — и увидел. Худой, в пенсне, с портфелем. Соколов.

Он шел уверенно, не оглядываясь. У выхода его ждали двое — типичные мордовороты в длинных пальто. Князь? Или кто-то ещё? Соколов кивнул им, перебросился парой слов, и они пошли к машинам.

Томас махнул рукой своим — не трогать. Пусть уезжают. Мы знаем куда.

Гостиница «Мидленд» — старая, солидная, с портье в ливрее и коврами на лестницах. Томас вошел через полчаса. Номер 27 — сказали на ресепшене за пять фунтов.

Он поднялся на второй этаж. Екатерина уже была там — зашла через черный ход, ждала у двери.

— Один? — спросил Томас.

— Охрана внизу, в баре.

Томас постучал.

— Кто? — из-за двери.

— Горничная. Полотенца.

Щелкнул замок. Томас вошел, толкнув Соколова в грудь, закрыл дверь ногой.

— Руки на стену, — тихо сказал он, приставляя револьвер к затылку.

Соколов замер. Потом медленно поднял руки.

— Кто вы? — спросил он с акцентом.

— Друг. Или враг. Пока не решил.

Из-за шторы вышла Екатерина. Соколов увидел её — и лицо его дернулось. Удивление, страх, радость — всё вместе.

— Катя? — выдохнул он. — Катя, живая?

— Живая, Виктор.

— Я искал тебя. После того... я думал, ты погибла.

— Не погибла. Ты помог. Деньги, документы. Спасибо.

— Я всегда хотел...

— Заткнись.

Голос у неё стал чужим. Томас даже вздрогнул.

— Ты держал моего мужа, — сказала она. — Держал, пока Дмитрий стрелял. Я видела. В щелку двери. Ты думал, я не смотрю? Я смотрела.

Соколов молчал. Потом опустил руки. Томас не стрелял — ждал.

— Это было необходимо, — тихо сказал Соколов. — Твой муж знал слишком много. Он мешал.

— Чему мешал?

— Делу. Революции. Новой России.

— Он был врачом. Лечил бедных.

— В подвале у него лежало золото. Царское. Награбленное. Он хотел бежать.

— Это ложь.

— Правда. Я сам помогал его перевозить.

Екатерина смотрела на него. Долго. Потом шагнула ближе.

— Где документы? — спросила она.

— В портфеле.

— Не те. Другие. Про золото. Про тайник. Ты ведь знаешь.

Соколов усмехнулся.

— Умная. Всегда была умная. Золото у Дмитрия. Он выкупил тайник у красных комиссаров за копейки. Всё золото, Катя. Всё, что оставил твой муж. Дмитрий забрал.

Екатерина побледнела.

— Врёшь.

— Не вру. Спроси у него сама. Если доживешь.

Томас шагнул вперед.

— Документы. Список. Где?

— В портфеле. Копии. Оригиналы у Дмитрия. Он везет их в Лондон завтра утром.

— Кому?

— Какому-то лорду. Имени не знаю.

Томас кивнул Екатерине. Та открыла портфель, достала бумаги, пролистала. Кивнула — всё тут.

— Что с ним? — спросил Томас.

Екатерина смотрела на Соколова. Тот смотрел на неё. Двоюродный брат. Спаситель. Убийца.

— Отпусти, — сказала она вдруг.

— Что?

— Отпусти. Он не опасен.

— Катя, — подал голос Соколов. — Я...

— Заткнись. Ты мне больше не брат. Ты — никто. Но убивать тебя я не буду. Живи. И помни: если придёшь за мной — я убью сама.

Она отвернулась и вышла. Томас смотрел на Соколова. Тот стоял, потирая запястья.

— Удачи, — сказал Томас и вышел.

Соколов остался один. Долго стоял, глядя на дверь. Потом достал из кармана маленький пистолет, который Томас не заметил при обыске. Проверил обойму. Спрятал обратно.

— Умная, — повторил он. — Но не настолько.

Утром, в пять, Томас выехал на дорогу в Лондон. Место выбрал у моста — там дорога узкая, с одной стороны канал, с другой откос. Развернуться негде.

С ним были Артур, Джон, Исайя и ещё четверо. Екатерина осталась в пабе — не захотела ехать.

Ждали час. Два. Туман редел. Наконец показались две черные машины.

Томас вырулил на середину дороги, перегородив проезд. Вышел.

Машины затормозили. Из первой выскочили охранники с оружием. Из второй, не спеша, вышел князь.

— Шелби, — сказал он. — Я думал, мы всё решили.

— Решили. Но ты мне соврал.

— О чём?

— О золоте. О тайнике. О том, что забрал всё.

Князь усмехнулся.

— Катя рассказала? Жаль. Я хотел сделать ей сюрприз.

— Отдай бумаги. Список. И золото.

— Золото не отдам. Оно моё по праву.

— По праву убийцы?

— По праву сильного.

Томас шагнул к нему. Охранники вскинули оружие. Люди Томаса — тоже. Секунда — и начнется пальба.

— Твои люди против моих? — спросил князь. — У меня восемь. У тебя, кажется, столько же. Перестреляем друг друга. Оба умрём. Из-за чего? Из-за бабы? Из-за золота?

— Из-за правды.

— Правды не бывает. Бывает сила.

Томас смотрел на него. Князь не боялся. Это было видно.

— Хорошо, — сказал Томас. — Другой разговор. Бумаги отдай. Золото оставь себе. Но запомни: если тронешь Катю или её сына — я найду тебя. Где бы ты ни был. Даже в России.

Князь подумал. Потом кивнул.

— Идёт.

Он махнул рукой. Один из охранников принес портфель, бросил Томасу.

— Здесь всё. Пользуйся.

— Спасибо.

— Не за что. Мы ещё встретимся, Шелби.

— Надеюсь, нет.

Князь усмехнулся, сел в машину. Колонна развернулась и уехала обратно.

— Томми, — подошел Артур. — Ты чего? Золото упустил!

— Золото — это просто металл. А у неё сын. И если князь узнает про тайник...

— Он уже знает.

— Знает. Но не знает где. Пока.

Они сели в машины и уехали.

В пабе Томас разложил бумаги на столе. Полли, Артур, Джон, Исайя сгрудились вокруг.

— Здесь пол-Лондона, — сказал Артур. — Лорды, банкиры, даже епископ.

— И наш друг, — ткнула Полли пальцем в середину списка. — Князь Д. Оболенский.

Томас посмотрел. Рядом с именем князя стояла пометка: «золото, тайник, координаты».

— Он знает, — выдохнул Томас. — Он всё знает.

— Что будем делать? — спросил Джон.

— Ехать в Россию.

Тишина повисла в комнате.

— Ты с ума сошел? — сказала Полли. — Туда нельзя. Там красные, там война, там...

— Там золото. И если князь доберется первым, он купит пол-армии. И вернется сюда. За нами.

— Томас, — Екатерина вошла тихо, встала у двери. — Я с тобой.

— Нет.

— Да. Я знаю город. Я знаю дом. Я знаю, где искать.

— Это опасно.

— Я уже умерла один раз. Второй раз не страшно.

Томас смотрел на неё. Потом перевел взгляд на список, на имя князя, на координаты тайника.

— Готовьтесь, — сказал он. — Через три дня едем.

— Куда? — спросил Артур.

— В Петроград. За золотом. И за князем.

Ночью Томас не спал. Сидел у окна, курил, смотрел на туман. Екатерина подошла, села рядом, положила голову ему на плечо.

— Боишься? — спросила она.

— Нет. Думаю.

— О чём?

— О том, что корона из стали тяжелая. А нам ещё ехать через пол-Европы.

— Вдвоём?

— Вдвоём.

— Это хорошо.

— Что хорошо?

— Что вдвоём.

Он ничего не ответил. Только прижал её крепче.

За окном занимался рассвет. Серый, холодный, чужой. Где-то далеко, за Ла-Маншем, лежала Россия. Страна, где он никогда не был. Страна, которая забрала у неё всё. Страна, которая теперь ждала их обоих.

Корона из стали грела голову. Но выбора не было. Никогда не было.

Глава 7 Дорога на север

Полли смотрела, как они собираются. Молча, без суеты, по-деловому. Томас проверял документы, Артур укладывал патроны, Исайя чистил револьвер. Екатерина сидела в углу, обхватив себя руками, глядя в одну точку.

— Ты как? — спросила Полли, садясь рядом.

— Нормально.

— Врёшь.

— Всегда вру. Привычка.

Полли вздохнула, достала папиросу, закурила.

— Слушай меня, княгиня. Там, куда вы едете, не будет красивых платьев и лакеев. Там грязь, кровь и смерть. Ты готова?

— Я оттуда родом.

— Ты оттуда сбежала. Это разные вещи.

Екатерина подняла глаза. В них не было страха. Пустота и сталь.

— Я готова, — сказала она. — Если он будет рядом.

— Он будет. Но он не бог. Он может ошибаться. Может умереть. Ты это понимаешь?

— Понимаю.

— И что тогда?

— Тогда я убью князя сама. И вернусь за сыном. Или умру.

Полли смотрела на неё долго. Потом кивнула.

— Хорошая жена для Томаса. Жаль, что он на другой женат.

— Это ничего не меняет.

— Знаю. Потому и говорю.

Она поднялась, поправила платье.

— Документы у вас. Деньги у вас. Люди — Артур, Исайя, Джонни и Пит. Джон остаётся здесь, командовать. Если что — я прикрою.

— Спасибо.

— Не за что. Просто вернитесь.

Она вышла, не прощаясь. Екатерина смотрела на дверь, потом перевела взгляд на Томаса. Тот возился с картами, не поднимая головы.

— Томас.

— М?

— Я хочу тебе кое-что сказать. На случай, если...

— Не надо.

— Надо.

Он поднял голову. Встретился с ней глазами.

— Я никогда никого не любила, — сказала она. — Мужа — нет. Родителей — нет. Сына — да, но это другое. А тебя... я не знаю, что это. Но если я умру там, я хочу, чтобы ты знал: последнее, что я видела — твои глаза.

Он молчал. Потом подошёл, взял её лицо в ладони.

— Ты не умрёшь, — сказал он. — Я не дам.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она закрыла глаза. Он поцеловал её в лоб — легко, почти невесомо.

— Пора, — сказал он.

В Гулль приехали к вечеру. Город пах рыбой, морем и дешёвым пивом. Паром уходил в полночь. Томас купил билеты на четверых — для остальных пришлось брать отдельно, чтобы не светиться.

На пароме было тесно и шумно. Матросы, торговцы, какие-то женщины с детьми, пьяные финны, горланящие песни. Томас сидел в углу, делая вид, что спит. Рядом — Екатерина, положив голову ему на плечо. Артур с Исайей ушли в бар — греться.

— Томми, — шепнула Екатерина. — А что будет, когда мы вернёмся?

— Не знаю.

— Князь. Черчилль. Линда.

— Линда ушла.

— Я знаю. Но она твоя жена.

— Была.

— Бумаг нет.

Томас открыл глаза. Посмотрел на неё.

— Ты о чём?

— О том, что когда мы вернёмся, я хочу быть с тобой. Не тайно. Не «на работе». Просто.

— Это опасно.

— Я уже в опасности. С тех пор как согласилась на твою помощь.

Он молчал. Потом сказал:

— Посмотрим.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Она вздохнула, но спорить не стала.

В Гётеборге их встретил Свен. Старый контрабандист с лицом, изъеденным оспой, и глазами, которые никогда не смотрели прямо. Он привёл их в дешёвую гостиницу, запер дверь и разложил на столе карты.

— Дальше поедете поездом до Стокгольма, — сказал он, тыча пальцем в карту. — Там сядете на паром до Турку. В Турку вас встретят мои люди. Дадут проводника.

— Кто проводник? — спросил Томас.

— Финн. Юсси. Лучший в этих краях. Он проведёт вас через границу.

— Сколько?

— Тысяча фунтов. Половина сейчас, половина на месте.

Томас отсчитал деньги. Свен спрятал их, убрал карту.

— Оружие где?

— В Турку. Сюда нельзя — шведы проверяют.

— Хорошо.

Свен ушёл. Артур посмотрел на Томаса.

— Веришь ему?

— Нет.

— А поедешь?

— А выбора нет.

В Турку приехали через два дня. Город был серый, холодный, сожжённый войной. На улицах — патрули, финны в серых мундирах, с винтовками, с подозрительными взглядами. Томас держался спокойно, но внутри всё сжалось.

Встретили их в порту. Высокий финн с перебитым носом молча кивнул и повёл за собой. Шли долго, окраинами, пустырями. Остановились у старого дома на краю леса.

В доме их ждал Юсси. Маленький, сухой, с глазами, которые видели слишком много. Он сидел за столом, пил чай и не встал при их появлении.

— Здравствуй, — сказал он по-английски с ужасным акцентом. — Деньги есть?

— Есть.

— Покажи.

Томас показал. Юсси кивнул.

— Хорошо. Идти будем завтра ночью. Сегодня спать.

— Где оружие?

— В лесу. Заберём по дороге.

Томас хотел возразить, но передумал. Юсси знал, что делал.

Ночью спали плохо. В доме было холодно, пахло плесенью и ещё чем-то кислым. Екатерина прижималась к Томасу, дрожала.

— Замёрзла? — спросил он.

— Нет. Страшно.

— Чего?

— Сама не знаю. Всего.

Он обнял её крепче. Она закрыла глаза.

— Расскажи что-нибудь, — попросила она.

— Что?

— Не знаю. Просто говори.

Он помолчал. Потом сказал:

— На войне, во Франции, был у нас один парень. Дэнни Уиц-Бэнг. Сумасшедший. Он слышал голоса. Говорил, что с ним разговаривают ангелы. Мы смеялись над ним. А потом он взорвал себя гранатой. Чтобы не слышать больше.

— Страшно.

— Страшно. Но он хотя бы перестал слышать.

Она подняла голову, посмотрела на него.

— А ты слышишь?

— Иногда. По ночам.

— Что?

— Крики. И тишину. Тишина страшнее.

Она поцеловала его. Легко, в уголок губ.

— Я с тобой, — сказала она. — Чтобы ты не слушал тишину один.

Он ничего не ответил. Только прижал её крепче.

На следующий день, в сумерках, вышли в лес. Юсси шёл впереди, бесшумно, как зверь. За ним — Томас с Екатериной, потом Артур, Исайя, Джонни и Пит. Под ногами хлюпала грязь, ветки хлестали по лицу.

Через час вышли к тайнику. Юсси разгрёб листву, поднял доски. В яме лежали винтовки, револьверы, патроны, гранаты.

— Бери, — сказал он. — Дальше сами.

— Ты не пойдёшь?

— Пойду. До границы. А там — сами.

— Почему?

— Потому что за границей — русские. Я финн. Меня убьют сразу.

Томас кивнул. Разобрали оружие. Пошли дальше.

К границе подошли в полночь. Лес кончился, началось болото. Чёрное, маслянистое, с редкими кочками. Юсси остановился.

— Здесь, — шепнул он. — Граница. Впереди — русские. Ходят парами, меняются каждые четыре часа. У них пулемёт вон там, на бугре. Видишь?

— Вижу.

— Обходить будем через болото. Там не ходят — боятся.

— Чего?

— Трясина. Кто не знает тропы — утонет за минуту.

— А ты знаешь?

— Я тут вырос. За мной. Шаг в шаг. Не отставать.

Они пошли. Холод пробирал до костей, вода хлюпала под ногами, иногда проваливалась по колено, по пояс. Юсси шёл впереди, щупая дорогу длинной палкой.

— Не останавливаться! — шипел он. — Кто остановится — утонет!

Исайя шёл сразу за ним. Потом Екатерина, потом Томас. Артур замыкал.

Вдруг Исайя оступился, поскользнулся, упал в чёрную жижу. Она начала засасывать его мгновенно — ноги, пояс, грудь.

— Твою мать! — заорал он. — Тону!

Юсси обернулся. Секунду смотрел. Потом протянул палку.

— Хватай!

Исайя схватил. Юсси тянул, Томас подскочил, схватил Исайю за руку. Тянули вдвоём, с трудом вытащили. Исайя был чёрный с ног до головы, трясся, кашлял.

— Живой? — спросил Томас.

— Жи... тивой, — прохрипел он.

— Тогда пошли. Быстро.

И тут сзади залаяли собаки. Далеко, но отчётливо.

— Нас заметили, — выдохнул Юсси. — Бегом!

Они побежали. Проваливаясь, хлюпая, падая, поднимаясь. Сзади стреляли — сначала редко, потом чаще. Пули свистели над головой, врезались в жижу.

— Не останавливаться! — орал Юсси.

Екатерина споткнулась, упала. Томас подхватил её на лету, потащил дальше.

— Ногу! — крикнула она. — Ногу!

— Терпи!

Они выскочили на твёрдую землю. Лес. Укрытие. Юсси махнул рукой — туда!

Бежали, пока не кончились силы. Упали в каком-то овраге, тяжело дыша. Сзади стихали выстрелы, лай собак.

— Живы, — выдохнул Артур. — Твою мать, живы.

— Юсси, где мы? — спросил Томас.

— Русская земля, — ответил проводник. — Дальше сами.

— Ты не пойдёшь?

— Я своё отработал.

Он развернулся и исчез в лесу, как призрак.

Томас смотрел ему вслед. Потом перевёл взгляд на Екатерину.

— Нога?

— Вывих. Идти могу.

— Проверим.

Он ощупал её ногу. Она вскрикнула, но стерпела.

— Не сломано. Просто растяжение. Обопрись на меня.

— Я сама.

— Обопрись.

Она подчинилась.

— Куда теперь? — спросил Артур.

— В Петроград. Три дня ходу.

— Три дня? С её ногой?

— Значит, четыре.

Четыре дня они пробирались к городу. Лесами, полями, заброшенными деревнями. Днём спали в стогах, в сараях, в оврагах. Ночью шли. Ели сухари, пили из луж. Екатерина хромала, но не жаловалась.

На третий день вышли к большой дороге. По ней шли люди — крестьяне с телегами, красноармейцы на лошадях, беженцы с узлами.

— Надо разделиться, — сказал Томас. — Вмести — слишком приметно.

— Как разделиться? — спросил Артур.

— Ты с Исайей идёшь отдельно. Мы с Екатериной — отдельно. Джонни и Пит — замыкают.

— А если что?

— Свисток. Длинный — опасно. Короткий — сбор.

Артур кивнул. Они разошлись.

Томас с Екатериной пошли по обочине, делая вид, что они крестьяне. Она намотала платок, он надвинул шапку. В лицо никто не смотрел — своих забот хватало.

К вечеру четвёртого дня впереди показались огни. Много огней, разбросанных по равнине.

— Петроград, — сказала Екатерина. — Я дома.

— Ты здесь больше не дома, — тихо ответил Томас. — Помни.

— Помню.

Они вошли в город.

Город был страшен. Не от того, что разрушен — разрушены были многие города. А от того, как жили люди. Худые, оборванные, злые. Очереди за хлебом — в три ряда, с руганью, с драками. Патрули на каждом углу — матросы с пулемётными лентами, рабочие с винтовками, люди в кожаных тужурках с маузерами.

— ЧК, — шепнула Екатерина. — Не смотри на них. Иди, как будто знаешь куда.

Они шли по Невскому. Некогда главная улица империи теперь напоминала декорацию к апокалипсису. Разбитые витрины, заколоченные двери, плакаты «Кто не работает, тот не ест». И люди. Много людей. Все куда-то спешили, все смотрели исподлобья.

— Стой, — вдруг сказала Екатерина.

— Что?

— Там... сзади... человек в сером. Он идёт за нами от самого входа.

Томас оглянулся. Действительно, мужчина в длинном пальто шёл за ними, не отставая, не приближаясь.

— Уходим, — сказал Томас.

Они свернули в переулок, потом ещё в один, потом побежали. Сзади застучали шаги — преследователь тоже побежал.

— Сюда! — крикнула Екатерина и нырнула в подворотню.

Они забились в угол, затаились. Шаги приблизились, замерли. Потом удалились.

— Ушёл? — прошептала она.

— Не знаю.

Сидели молча, боясь дышать. Минут пять, десять. Потом Томас выглянул — пусто.

— Всё. Пошли. Быстро.

К дому тёти Зои подошли затемно. Старый доходный дом на набережной, с облупившейся лепниной и тёмными окнами. Екатерина постучала — три коротких, два длинных, как учила мать.

Долго не открывали. Потом щёлкнул замок, и в щели показался глаз.

— Катя? — старческий голос дрогнул. — Катенька?

— Я, тётя Зоя. Открой.

Дверь распахнулась. Маленькая старушка в платке повисла на шее у Екатерины.

— Живая! Господи, живая! Заходи, заходи скорее!

Они ввалились в прихожую. Тётя Зоя крестилась, плакала, прижимала к себе племянницу.

— А это кто? — спросила она, увидев Томаса.

— Друг. Муж... почти.

Тётя Зоя посмотрела на него, потом перевела взгляд на Екатерину.

— Англичанин?

— Да.

— Господи, зачем ты его привезла? Здесь же...

— Знаю, тётя. Нам нужна помощь.

Старушка вздохнула, махнула рукой — проходите.

В комнате, за столом, сидел мужчина. Лет пятидесяти, с усталым лицом, в гимнастёрке без погон. Увидев вошедших, встал, положил руку на кобуру.

— Свои, свои, — заторопилась тётя Зоя. — Это племянница моя, княгиня Оболенская.

Мужчина присмотрелся, потом опустил руку.

— Слышал о вас, — сказал он. — Думал, погибли.

— Не дождались. А вы кто?

— Капитан Орлов. Бывший. Теперь просто Иван Петрович. У тёти Зои квартирант.

— Он свой, — добавила старушка. — Помогает. Прячет, если что.

— От кого прячет?

— От ЧК. От кого же ещё.

Томас слушал этот разговор, не понимая ни слова. Екатерина перевела коротко.

— Спроси, знает ли он про подвал. В доме твоих родителей.

Она перевела. Орлов поднял бровь.

— Знаю. Там теперь коммуналка. Рабочие, матросы, бабы с детьми. Ходят каждый день.

— Тайник в подвале. Не в доме.

Орлов задумался.

— Подвал я знаю. Старый, ещё дореволюционный. Там есть ходы под землёй. Купцы прятали товар. Но сейчас...

— Что?

— Там живут. Беспризорники. Целая банда. Человек двадцать. Они никого не пускают.

— Двадцать детей?

— Детей? — Орлов усмехнулся. — Волков. Они там хозяева. ЧК сунулась было — троих не досчитались. Больше не лезут.

Томас переглянулся с Екатериной.

— Надо идти, — сказал он.

— Ночью?

— Ночью.

Орлов покачал головой.

— Самоубийцы. Но дело ваше.

Ночью они пошли. Томас, Екатерина, Артур. Исайю оставили с тётей Зоей — после болота он кашлял кровью, но молчал. Джонни и Пит — на подстраховке у входа.

Орлов вызвался проводить. Взял фонарь, револьвер, повёл через дворы.

Дом Екатерины стоял на набережной. Большой, красивый, с колоннами — теперь облупившимися, с выбитыми окнами, с надписями «Бей буржуев» на стенах.

— Здесь, — шепнула она. — Вход сбоку.

Подвал встретил их сыростью и темнотой. Орлов посветил фонарём — кирпичные своды, старые ящики, лужи на полу.

— Тихо, — сказал он. — Они здесь.

— Где?

— Везде.

И тут из темноты выступили фигуры. Худые, оборванные, с палками, с ножами, с цепями. Глаза горели звериным огнём.

— Стоять, — сказал старший — парень лет шестнадцати, с нашивкой на рукаве. — Кто такие?

— Свои, — ответил Орлов. — Ищем кое-что.

— Здесь ничего нет. Это наше.

— Мы заплатим.

— Чем?

— Едой. Деньгами.

Парень усмехнулся.

— Деньги не нужны. Еда — давай.

Орлов достал из-за пазухи краюху хлеба, бросил. Парень поймал, понюхал.

— Мало.

— Больше нет. Но если поможете — будет ещё.

— Что надо?

— Пройти в дальний подвал. К третьей стене.

Парень задумался. Потом кивнул.

— Провожу. Но если обманешь — убьём.

Они пошли за ним. Коридоры петляли, разветвлялись, уходили в темноту. В нишах сидели дети — смотрели, молчали. Жуткое зрелище.

— Здесь, — сказал парень, останавливаясь у глухой стены.

Томас осмотрел её. Кирпич старый, кладка неровная.

— За этой?

— Не знаю. Мы не ломали.

— Почему?

— Боимся. Говорят, там заложены мертвецы.

— Кто говорит?

— Старики. Местные.

Томас достал лом. Ударил. Кирпич поддался, посыпалась труха. Ещё удар — и открылась пустота.

— Фонарь, — сказал он.

Орлов посветил. За стеной была небольшая ниша, а в ней — ящик. Обитый железом, с замком.

— Есть, — выдохнул Артур.

Томас сбил замок прикладом. Открыл. Внутри, в промасленной ткани, лежали слитки. Жёлтые, тяжёлые, с двуглавыми орлами.

— Золото, — сказал Артур. — Твою мать, Томас, это золото!

— Не ори.

Дети смотрели на слитки, разевая рты. Старший шагнул вперёд.

— Это наше, — сказал он. — Вы нашли в нашем подвале. Значит, наше.

— Нет, — спокойно ответил Томас. — Это наше.

— Убьём.

— Попробуй.

Парень выхватил нож. Его банда зашевелилась, зашумела. Артур вскинул револьвер. Екатерина встала рядом с Томасом.

— Стой, — вдруг сказал кто-то из темноты.

Из-за спин вышел мальчишка. Лет двенадцати, худой, с огромными глазами. Он смотрел на Екатерину, не отрываясь.

— Вы... вы княгиня? — спросил он.

— Да, — ответила она. — Ты меня знаешь?

— Моя мать у вас работала. Горничной. До революции. Она говорила, вы добрая.

— Как её звали?

— Анна. Анна Петрова.

Екатерина закрыла глаза. Потом открыла.

— Я помню Анну. Она хорошая была.

— Умерла. В прошлом году. От тифа.

— Прости.

Мальчишка подошёл ближе.

— Забирайте золото, — сказал он. — Оно ваше. Но возьмите нас с собой.

— Куда?

— В Англию. Говорят, там можно жить.

Томас смотрел на него. На всю эту банду оборванных, голодных, злых детей.

— Нельзя, — сказал он. — Нас и так много.

— Тогда хоть хлеба оставьте.

Екатерина полезла в рюкзак, достала все сухари, что были. Протянула мальчишке.

— Держи.

Он взял. Поклонился.

— Спасибо, княгиня.

Они ушли, пятясь, унося хлеб. Через минуту подвал опустел.

— Быстро, — скомандовал Томас. — Грузим и уходим.

Назад шли тем же путём. Золото тянуло рюкзаки, плечи ныли, ноги подкашивались. Но шли быстро — знали, что каждая минута на счету.

У тёти Зои их ждал сюрприз. Исайя сидел за столом с каким-то человеком. При виде Томаса человек встал.

— Здравия желаю, — сказал он по-русски.

— Это кто? — спросил Томас.

— Капитан Орлов, — ответил Исайя. — Тот самый.

— Я знаю, кто он. Что он здесь делает?

— Предлагает помощь. Другую дорогу. Через Эстонию.

Томас посмотрел на Орлова. Тот выдержал взгляд.

— Зачем? — спросил Томас.

— Затем, что через Финляндию уже не пройти. Там засада. Князь успел предупредить своих.

— Откуда знаешь?

— У меня там люди. Передали.

Томас молчал. Верить или нет? Этот человек мог быть провокатором. А мог — реальным спасителем.

— Сколько?

— Пятьсот фунтов. Доведу до корабля.

— Идёт.

Через Эстонию шли тяжело. Лесами, болотами, заброшенными хуторами. Орлов знал своё дело — вёл уверенно, обходил посты, находил еду.

На третий день пути наткнулись на отряд. Человек десять, с винтовками, в форме — но чьей, непонятно. Белые? Красные? Зелёные?

— Стоять! — заорали по-русски.

Орлов выругался сквозь зубы.

— Это банда. Нейтральные. Грабители.

— Что делаем?

— Прячемся. Или стреляем.

Выбрали прятаться. Залегли в кустах, прижались к земле. Бандиты прошли в десяти метрах — не заметили.

— Пронесло, — выдохнул Артур.

— Это пока, — ответил Орлов. — Дальше будет хуже.

Он не ошибся. Дальше была перестрелка на лесной дороге — нарвались на заставу. Стреляли, бежали, снова стреляли. Исайя получил царапину — пуля содрала кожу на плече. Артур прикрывал отход, матерясь сквозь зубы.

К морю вышли на седьмые сутки. Измождённые, грязные, но с золотом. Орлов привёл их к рыбацкой деревушке.

— Здесь, — сказал он. — Лодка вон там. Хозяин — мой человек. Перевезёт в Швецию.

— А ты?

— Я останусь. У меня здесь дела.

Томас отсчитал деньги. Пятьсот фунтов.

— Спасибо.

— Не за что. Передавайте привет Англии. Хорошая страна. Я там был.

— Вернётесь?

— Не знаю. Может, когда-нибудь.

Они пожали руки. Орлов исчез за камнями.

Лодка отчалила. Вёсла скрипели, волны били в борт, холод пробирал до костей. Гребли по очереди — Томас, Артур, Исайя. Екатерина сидела на носу, вглядывалась в темноту.

— Смотрите, — вдруг сказала она.

Впереди, сквозь туман, замерцали огни. Корабль. Большой, с огнями, с дымом из трубы.

— Англичане, — сказал Томас, вглядываясь в силуэт.

Они погребли к нему. Корабль заметил, замигал огнями, сбавил ход. С борта спустили трап.

— Кто такие? — крикнул по-английски матрос.

— Томас Шелби. Из Бирмингема.

Матрос свистнул. На палубу вышел капитан — старый моряк с трубкой.

— Шелби? Тот самый?

— Тот самый.

— Наслышан. Поднимайтесь.

Они втащили лодку, поднялись на палубу. Капитан смотрел на них — оборванных, мокрых, с рюкзаками, в которых позвякивало.

— Контрабанда? — спросил он.

— Своё везём.

— Ладно, мне всё равно. До Англии три дня. Кормить буду за отдельную плату.

— Заплачу.

Капитан кивнул и ушёл на мостик.

Томас стоял у борта, смотрел на удаляющийся берег. Россия таяла в тумане, исчезала, как сон.

— Всё, — сказала Екатерина, подходя. — Никогда не вернусь.

— Почему?

— Нечего там ловить. Никого не осталось. Только могилы.

Он обнял её. Она прижалась, заплакала. Впервые за всю дорогу — тихо, беззвучно, пряча лицо.

— Всё хорошо, — сказал он. — Мы дома.

— Где дом?

— Там, где мы.

Три дня в море тянулись бесконечно. Качка, сырость, скверная еда. Но золото было с ними. Князь был где-то позади. А впереди — Англия, семья, война.

На четвёртое утро показались берега. Белые скалы Дувра, маяк, чайки.

— Англия, — сказал Артур. — Дом.

— Дом, — повторил Томас.

Они входили в порт. На причале их никто не ждал.

Когда сошли на берег, к ним подошёл мальчишка в кепке.

— Мистер Шелби?

— Да.

— Вам телеграмма. Срочная.

Томас развернул, прочёл. Потом передал Екатерине.

«Князь в Лондоне. Встретился с Черчиллем. Что-то задумал. Возвращайтесь скорее. Полли».

— Чёрт, — выдохнул Артур.

— Да, — сказал Томас. — Чёрт.

Он посмотрел на Екатерину. Та была бледна, но держалась.

— Едем в Бирмингем. Сейчас.

— А золото?

— Золото с нами. А князь... князь подождёт.

Они сели в первый попавшийся поезд и уехали.

За окнами проплывала Англия — зелёная, спокойная, сытая.

Корона из стали грела голову. Томас знал — это не конец. Это только начало.

Глава 8 Лондонский дождь

Поезд тащился медленно, останавливался на каждой станции, пропускал товарные составы. Томас сидел у окна, смотрел на мелькающие поля, деревни, города. Англия была зелёной, сытой, спокойной. Такой чужой после России. Екатерина спала, положив голову ему на плечо. Артур храпел на соседнем сиденье. Исайя дремал, привалившись к стене.

Томас не спал. В голове крутилась телеграмма. Князь в Лондоне. Встретился с Черчиллем. Что это значит? Предательство? Сговор? Новая игра?

Он достал папиросу, закурил, глядя в окно. Проводница прошла мимо, покосилась, но ничего не сказала.

В Бирмингем приехали вечером. На перроне их ждал Джон — хмурый, злой, с перевязанной рукой.

— Что случилось? — спросил Томас, спрыгивая с подножки.

— Напали, — коротко ответил Джон. — Вчера ночью. Человек десять. Подожгли склад на Уотер-лейн.

— Кто?

— Не знаем. Но похоже на князя. Его люди.

— Потери?

— Трое наших ранены. Один тяжело. Склад сгорел дотла.

Томас молчал. Смотрел на брата, на его перевязанную руку.

— Полли?

— Жива. Злая.

— Едем.

В пабе «Уотерли» было тихо. Гарри драил стойку, хотя та и так блестела. В углу сидели двое парней с винтовками. Наверху, в кабинете, их ждала Полли.

Она стояла у окна, пила джин. Увидев Томаса, не обернулась.

— Вернулся, — сказала она.

— Вернулся.

— Золото?

— С нами.

— Хорошо. Хоть что-то хорошо.

Она повернулась. Глаза красные, но спокойные.

— Князь был здесь, Томас. Лично. Приехал на машине, с охраной, встал посреди улицы и орал, что ты украл его золото. Что он найдёт тебя и убьёт.

— И что вы?

— А что мы? Стрелять не стали — много свидетелей. Стояли, слушали. Потом он уехал.

— В Лондон?

— Видимо.

Томас сел за стол, налил себе виски.

— Он встречался с Черчиллем.

— Откуда знаешь?

— Телеграмма. На берегу ждала.

Полли присвистнула.

— Черчилль играет на две стороны. Классика.

— Значит, нам надо в Лондон.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Ты с ума сошёл. Вы только с корабля. Устали, грязные, злые. Тебя там убьют в первую же минуту.

— Может быть. Но если князь успеет договориться с Черчиллем раньше нас...

— Он уже договорился. Вопрос — о чём.

Томас молчал. Полли была права. Но сидеть и ждать он не мог.

— Завтра утром, — сказал он. — Сегодня отдыхаем. Завтра — в Лондон.

— Кто едет?

— Я, Артур, Исайя. Екатерина остаётся здесь.

— Она не захочет.

— Придётся.

Екатерина действительно не захотела. Узнав, что её оставляют, она устроила сцену — тихую, злую, с шипением.

— Ты не имеешь права! — говорила она, сверкая глазами. — Это моя война! Мой князь! Моё золото!

— Твоя жизнь, — ответил Томас. — И твой сын.

Она замерла.

— Сын здесь. Полли привезла его, пока мы были в России. Он ждёт тебя.

— Где?

— У Полли. В доме.

Екатерина побледнела. Потом закрыла лицо руками.

— Томас... я...

— Иди к нему. А мы разберёмся с князем.

Она хотела что-то сказать, но передумала. Только поцеловала его — крепко, долго, как в последний раз.

— Вернись, — шепнула она.

— Вернусь.

Утром они выехали в Лондон. Томас, Артур, Исайя и двое парней — Джонни и Пит. Ехали на двух машинах, чтобы не светиться. Золото оставили в пабе, под присмотром Полли.

Дорога тянулась бесконечно. Артур дремал, Исайя смотрел в окно. Томас вёл машину и думал.

О чём договорились князь с Черчиллем? Вариантов было несколько. Худший — Черчилль сдаёт Шелби князю в обмен на золото. Средний — Черчилль использует князя против Шелби, чтобы ослабить обоих. Лучший — Черчилль просто выслушал князя, но ничего не решил.

— Томми, — подал голос Артур. — А если там засада?

— Значит, будем выходить.

— С двадцатью фунтами золота за спиной?

— Золото в Бирмингеме.

— А, ну да.

Артур помолчал. Потом сказал:

— Томми, я вот что думаю. Может, хватит? Может, продадим всё, купим ферму, заживём как люди?

— Ты хочешь на ферму?

— Не знаю. Может, и хочу.

— А Линда?

Артур отвернулся.

— Линды больше нет.

Томас посмотрел на брата. Тот был серьёзен. Впервые за долгое время.

— Прости, — сказал Томас.

— За что?

— За то, что не уберёг.

— Ты тут при чём? Сама ушла.

— От нас всех.

Артур кивнул. Больше не говорили.

В Лондон въехали к вечеру. Город встретил их дождём, огнями, суетой. Томас сразу направился в знакомую гостиницу на окраине — ту, где останавливались в прошлый раз.

Хозяин, старый знакомый, встретил настороженно.

— Мистер Шелби. Давно не виделись.

— Дела были.

— Слышал. Про ваши дела весь Лондон говорит.

— Что говорит?

— Разное. Кто-то — что вы бандит. Кто-то — что вы герой. А кто-то — что вы покойник.

Томас усмехнулся.

— Номера есть?

— Есть. Четыре. Последний этаж, окнами во двор.

— Берём.

Они поднялись. Комнаты были маленькими, но чистыми. Томас скинул пальто, сел на кровать.

— Что дальше? — спросил Артур.

— Ждём.

— Чего?

— Пока Черчилль сам не позовёт.

— А если не позовёт?

— Позовёт. Ему нужны мы. Или наши головы.

Ждали два дня. Томас не выходил из гостиницы — сидел, курил, смотрел в окно. Артур с Исайей дежурили по очереди. Джонни и Пит торчали внизу, в баре, слушали разговоры.

На третий день пришёл человек. Молодой, в хорошем костюме, с чистыми руками и быстрыми глазами.

— Мистер Шелби? — спросил он, войдя в номер.

— Допустим.

— Меня зовут Гарольд. Я помощник мистера Черчилля. Он просил передать, что ждёт вас сегодня в восемь. В том же месте.

— Передайте, что приду.

Человек кивнул и вышел.

— Ловушка? — спросил Артур.

— Похоже.

— Пойдёшь?

— Придётся.

— Мы с тобой.

— Нет. Ты останешься здесь. Если к полуночи не вернусь — уезжайте в Бирмингем. И скажите Полли, чтобы везла сына Екатерины куда-нибудь подальше.

— Томми...

— Сделай, как я сказал.

Артур хотел возразить, но передумал. Только кивнул.

В восемь вечера Томас вошёл в клуб «Карлтон». Те же колонны, та же мраморная лестница, тот же швейцар в ливрее. Его провели в тот же кабинет на втором этаже.

Черчилль стоял у камина, как и в прошлый раз. С сигарой, с бокалом, с хитрой улыбкой.

— Мистер Шелби. Рад вас видеть. Садитесь.

Томас сел. Виски ему налили сразу.

— Я слышал, вы путешествовали? — спросил Черчилль. — Россия, кажется? Интересная страна.

— Откуда знаете?

— Я много чего знаю, мистер Шелби. Это моя работа.

— И про князя знаете?

— Про князя — особенно. Он был у меня позавчера. Интересный человек. Очень интересный.

— Что он хотел?

— Предложить сделку. Вашу голову в обмен на его услуги.

Томас молчал. Черчилль смотрел на него, прихлёбывая коньяк.

— И что вы ответили?

— А ничего. Я слушал. А потом сказал, что подумаю.

— Думали?

— Думаю до сих пор.

Томас поставил бокал на стол.

— Мистер Черчилль, давайте без игр. Вы хотите от меня чего-то. Я хочу от вас чего-то. Давайте поговорим прямо.

Черчилль улыбнулся — широко, искренне.

— Обожаю деловых людей. Хорошо. Прямо так прямо. Князь предложил мне золото. Много золота. В обмен на вашу ликвидацию.

— И?

— И я отказался.

Тишина повисла в комнате.

— Почему? — спросил Томас.

— Потому что вы — свой. Потому что вы работаете на меня. Потому что князь — чужак, эмигрант, авантюрист. Ему нельзя верить

— А мне можно?

— Вам — можно. Пока вы полезны.

Томас кивнул. Честно. За это он и ценил Черчилля.

— Что дальше?

— А дальше, мистер Шелби, я предлагаю вам новую сделку. Вы убираете князя. Окончательно. Со всеми его людьми, связями, деньгами. А я закрываю глаза на ваше маленькое путешествие в Россию. И на золото, которое вы оттуда привезли.

— Золото не ваше.

— Всё золото в этой стране — моё. Потому что я — власть. Но я готов поделиться. Если вы сделаете дело.

— Какое?

— Князь завтра вечером уезжает в Париж. Оттуда — в Германию. У него там встреча с какими-то людьми. Если он уедет — мы его потеряем. Навсегда.

— Где он сейчас?

— В отеле «Ритц». Под именем графа Орлова. С ним десять человек охраны.

— Десять?

— Десять. Но вы справитесь.

Томас смотрел на него. Черчилль не шутил.

— А если не справлюсь?

— Тогда князь уедет. А вы... вы станете проблемой.

— Понял.

— Я знал, что вы поймёте. Удачи, мистер Шелби.

Томас встал, пошёл к двери. У порога остановился.

— Мистер Черчилль.

— Да?

— Если я умру сегодня, присмотрите за моими. За Полли, за Артуром, за Екатериной.

— Присмотрю.

— Спасибо.

Он вышел.

В гостинице его ждали. Артур, Исайя, Джонни, Пит — все с оружием, все готовые.

— Ну? — спросил Артур.

— Князь в «Ритце». Десять человек охраны. Завтра уезжает в Париж.

— Берём?

— Берём. Сегодня ночью.

— Как зайдём?

— Через чёрный ход. Исайя и Джонни — с тыла. Мы с Артуром — через парадный. Пит — на улице, прикрывает отход.

— А если полиция?

— В «Ритце» полиция не суётся. Там свои порядки.

— Оружие?

— Револьверы. Ножи. Гранаты — на крайний случай.

Артур кивнул. Разобрали снаряжение.

Выехали в одиннадцать. Дождь хлестал по стёклам, дворники не справлялись. Томас вёл машину медленно, вглядываясь в темноту.

«Ритц» стоял в центре, на Пикадилли. Огромный, светящийся, с швейцарами в цилиндрах. Томас остановился за углом.

— Пошли, — сказал он.

В чёрный ход вошли без проблем. Кухня, коридоры, лестницы. Исайя и Джонни отделились — на второй этаж, перекрывать пути отхода. Томас с Артуром поднялись на четвёртый.

Номер князя был 412. Люкс. Две двери — парадная и чёрная. Томас встал у парадной, Артур — у чёрной.

— Готов? — шепнул Томас.

— Готов.

— Три, два, один...

Они выбили двери одновременно. Влетели в номер. Там было темно — только свет из окна. Томас включил фонарь.

Князь сидел в кресле, одетый, при галстуке. Перед ним на столике стоял коньяк. Он смотрел на вошедших и улыбался.

— Шелби, — сказал он. — Я ждал тебя.

— Ждал?

— Конечно. Черчилль ведь предупредил? Он всегда предупреждает.

Томас замер.

— Что?

— Он позвонил мне час назад. Сказал, что ты идёшь. И предложил новую сделку.

— Какую?

— Твою голову в обмен на моё золото. Но я отказался.

— Почему?

— Потому что ты мне нравишься, Шелби. Правда нравишься. И потому что Черчиллю нельзя верить. Он продаст кого угодно.

Из темноты выступили люди. Человек пять, с оружием. Окружили Томаса и Артура.

— Бросьте оружие, — сказал князь. — Не убивайте — просто бросьте.

Томас посмотрел на Артура. Тот кивнул — делать нечего.

Они бросили револьверы.

— Умно, — сказал Томас.

— Стараюсь. Садитесь. Выпьем.

— Не хочу.

— А я хочу.

Князь налил коньяк в три бокала. Один пододвинул Томасу, другой — Артуру, третий взял сам.

— За встречу, — сказал он. — Которая могла закончиться плохо, но закончится хорошо.

— Для кого?

— Для всех.

Они выпили. Коньяк был хороший, старый, с дымком.

— Что дальше? — спросил Томас.

— А дальше, Шелби, мы уезжаем. Все вместе. В Париж. Там я сяду на поезд до Берлина, а вы... вы вернётесь в Лондон. Или нет. Как захотите.

— Отпустишь?

— Отпущу. При одном условии.

— Каком?

— Ты больше не будешь за мной охотиться. И я не буду за тобой. Мир.

— А Черчилль?

— Черчилль получит то, что заслужил. Ничего.

Томас смотрел на него. Князь не врал — это было видно.

— Идёт, — сказал Томас.

— Просто? — удивился князь.

— Просто. Я устал. Ты устал. Черчилль пусть сам разбирается.

Князь рассмеялся.

— Ты удивительный человек, Шелби. Если бы мы встретились в другое время, в другом месте, мы могли бы стать друзьями.

— Могли бы.

— Ладно. Идите. Машина внизу. Отвезёт куда скажете.

Томас поднялся. Артур — за ним.

— Постой, — окликнул князь. — Передай Кате... передай, что я не хотел ей зла. Никогда не хотел.

— Передам.

— И береги её. Она хорошая.

— Знаю.

Они вышли. В коридоре стояли люди князя — расступились, дали пройти.

Внизу их ждала машина. Сели, поехали. Молча.

— Томми, — сказал Артур, когда отъехали. — Что это было?

— Не знаю.

— Он правда отпустил?

— Правда.

— Почему?

— Потому что он не дурак. Убивать нас сейчас — значит воевать с Полли, с кланом, со всем Бирмингемом. А ему нужен покой.

— И что теперь?

— Теперь мы возвращаемся. И ждём.

— Чего?

— Следующего хода Черчилля.

В Бирмингем вернулись на следующий день. Екатерина ждала на пороге паба — бледная, с красными глазами. Увидев Томаса, бросилась на шею.

— Живой! Господи, живой!

— Живой.

— А князь?

— Уехал. В Париж.

— Убил?

— Отпустил.

Она отстранилась, посмотрела на него.

— Отпустил? Почему?

— Потому что он человек. Иногда.

Екатерина покачала головой, но спорить не стала.

— Сын? — спросил Томас.

— Здесь. У Полли. Я видела его.

— И как?

— Взрослый. Чужой. Не узнал сначала. Потом вспомнил.

— Привыкнет.

— Надеюсь.

Они вошли в паб. Там было тепло, накурено, пахло пивом и жареным мясом. Гарри улыбнулся, Исайя кивнул, Джон поднял стакан.

Жизнь продолжалась.

Наверху, в кабинете, сидела Полли. Перед ней — мальчик. Лет двенадцати, худой, светловолосый, с глазами матери.

— Катя, — сказал он, увидев Екатерину. — Ты вернулась.

— Вернулась, Миша.

— Насовсем?

— Насовсем.

Мальчик встал, подошёл к ней. Екатерина обняла его, прижала к себе.

— Я думал, ты погибла, — сказал он тихо.

— Я жива. Я здесь. Больше никогда не уйду.

Томас смотрел на них. Потом вышел, прикрыв дверь.

— Томми, — окликнула Полли. — Зайди.

Он вернулся.

— Что?

— Черчилль звонил. Час назад.

— И что?

— Сказал, что князь уехал. Что он рад, что ты жив. И что у него для тебя новое задание.

— Какое?

— Не сказал. Сказал, что напишет.

Томас кивнул. Подошёл к окну, закурил.

За стеклом моросил дождь. По улице шли люди — с зонтами, без зонтов, спешили по своим делам. Город жил своей жизнью.

— Полли, — сказал он. — А если мы уйдём?

— Куда?

— Не знаю. Куда-нибудь. Где нет войны.

— Война везде, Томас. Везде, где есть люди.

— А если без людей?

— Тогда ты не Томас Шелби. Ты просто никто.

Он усмехнулся.

— Может, это не так плохо.

— Может. Но ты не сможешь. У тебя в крови — война.

Он не ответил. Только смотрел на дождь, на людей, на город.

Вошла Екатерина.

— Миша уснул, — сказала она. — Устал.

— Посиди с нами.

Она села рядом, взяла его за руку.

— О чём думаешь?

— О том, что корона из стали тяжёлая.

— Сними.

— Не могу. Приросла.

— Тогда носи. Вместе.

Он посмотрел на неё. На Полли. На дверь, за которой спал её сын. На улицу, где шёл дождь.

— Ладно, — сказал он. — Будем носить.

Ночью Томасу снился сон. Он стоял на мосту над чёрной водой. В воде лежал человек — мёртвый, в кепке, с открытыми глазами. Человек смотрел на него и улыбался.

Это был князь.

— Ты жив, — сказал Томас.

— Жив, — ответил князь. — И ты жив.

— Это сон?

— Сон. Но правда.

— Какая правда?

— Что мы все умрём. Но не сегодня.

Князь поднялся из воды, подошёл к нему. Встал рядом, посмотрел в ту же сторону.

— Что там? — спросил Томас.

— Там будущее. Тёмное.

— Видишь?

— Нет. Но чувствую.

— И что чувствуешь?

— Войну. Большую войну. Не нашу.

Томас молчал.

— Береги Катю, — сказал князь. — Она единственная, кого я жалею.

— Буду.

— И себя береги. Ты нужен.

— Кому?

— Всем.

Князь повернулся и пошёл по воде, удаляясь, тая, исчезая.

— Постой! — крикнул Томас. — Как тебя зовут?

— Дмитрий, — донеслось издалека. — Просто Дмитрий.

Томас открыл глаза. Рядом спала Екатерина, прижимаясь к нему. За окном светало. Город просыпался.

Он полежал немного, глядя в потолок. Потом встал, подошёл к окну.

Дождь кончился. Небо было серым, но чистым. Где-то далеко кричали чайки.

— Дмитрий, — повторил он шёпотом. — Просто Дмитрий.

И усмехнулся.

Корона из стали грела голову. Но уже не так сильно.

Глава 9 Цена мира

Месяц прошёл после встречи с князем. Месяц тишины, которая оказалась тяжелее войны. Томас почти не выходил из паба — сидел в кабинете, пил чай, смотрел в окно. Екатерина была рядом — читала, шила, просто молчала. Иногда приходил Миша — садился в углу и смотрел на Томаса большими глазами. Мальчик не знал английского, Томас не знал русского, но они как-то понимали друг друга.

— Ты ему нравишься, — сказала однажды Екатерина.

— Почему?

— Ты не пытаешься его воспитывать. Не лезешь. Просто есть.

— Я ничего не делаю.

— В том и дело.

Артур приходил каждый вечер — пил виски, жаловался на жизнь, уходил. Линда не возвращалась. Прислала письмо — сухое, официальное, с требованием развода. Артур напился, порвал письмо, потом собрал клочки и долго смотрел на них.

— Томми, — спросил он однажды. — А ты любил когда-нибудь?

— Не знаю.

— Как это — не знаешь?

— Я не уверен, что понимаю это слово.

— Грейс любил?

Томас молчал. Потом сказал:

— Грейс была другой.

— А эта?

— Эта — моя.

Артур кивнул, будто понял.

— А Линда была моей? Или я просто думал, что моя?

— Не знаю, брат. Это ты должен решить.

— Ничего я не должен. Я должен стрелять, пить и умирать. Всё остальное — для других.

Томас смотрел на него. Артур постарел за этот месяц. Не лицом — глазами. В глазах поселилась та самая пустота, которая всегда была у Томаса.

— Хочешь, съездим куда-нибудь? — предложил Томас.

— Куда?

— На море. Отдохнуть.

— С тобой? На море? — Артур усмехнулся. — Ты же там с ума сойдёшь без дела.

— Может, и схожу. Но хоть вместе.

Артур подумал. Потом кивнул.

— Ладно. Давай на море. Только чтобы без стрельбы.

— Обещаю.

Через неделю они поехали в Брайтон. Томас, Екатерина, Миша, Артур и Исайя. Сняли дом на берегу — маленький, белый, с верандой и видом на море.

Море было серым, холодным, бесконечным. Миша бегал по пляжу, собирал ракушки, кричал что-то по-русски. Екатерина сидела на веранде, закутавшись в плед, смотрела на сына. Артур пил пиво в местном пабе, знакомился с рыбаками. Исайя устроился на камнях, чистил револьвер — по привычке.

Томас стоял у воды, смотрел на волны. Ветер трепал волосы, брызги летели в лицо. Он думал о князе. О том, что тот сказал во сне. «Война. Большая война. Не наша».

Что это значило? Князь был мёртв? Жив? В Париже, в Берлине, в России? Черчилль молчал — ни писем, ни заданий, ни угроз. Полли говорила, что это плохой знак.

— Томас, — Екатерина подошла сзади, обняла. — Замёрзнешь.

— Не замёрзну.

— Думаешь о нём?

— О ком?

— О князе.

— Да.

— Я тоже думаю. Странно — враг, а снится каждую ночь.

— Что снится?

— Что он живой. Стоит на перроне, ждёт поезд. И улыбается.

— Мне тоже снится.

Они помолчали.

— Томас, — сказала Екатерина. — А если он правда живой?

— Значит, вернётся.

— И что тогда?

— Тогда будем решать.

— Опять война?

— Не знаю. Может, мир.

— Ты веришь в мир?

— Нет. Но хочу верить.

Она прижалась крепче.

— Тогда будем верить вместе.

В Брайтоне пробыли неделю. Томас впервые за много лет не думал о делах. Гулял с Мишей, учил его английским словам. Смотрел, как Екатерина смеётся — впервые за всё время по-настоящему. Сидел с Артуром в пабе, слушал его пьяные философствования.

— Томми, — говорил Артур, размахивая кружкой. — А ты знаешь, в чём смысл жизни?

— В чём?

— В том, чтобы найти того, с кем можно молчать. И молчать. Долго. И не надоест.

— Ты нашёл?

— Думал, что Линда. А она говорила слишком много.

— А теперь?

— Теперь ищу.

Томас смотрел на брата. Пьяный, грязный, несчастный — но живой.

— Ты найдёшь, — сказал он.

— Откуда знаешь?

— Знаю.

Артур улыбнулся — пьяно, криво, но искренне.

— Ты хороший брат, Томми. Сволочь, убийца, псих — но хороший.

— Спасибо.

— На здоровье.

Они чокнулись и выпили.

В Бирмингем вернулись через десять дней. Город встретил привычным туманом, гарью и гудками заводов. На вокзале их ждал Джон — хмурый, с перевязанной рукой.

— Томми, — сказал он вместо приветствия. — Черчилль приехал.

— Куда?

— В паб. Ждёт тебя. Уже два часа.

Томас замер.

— Один?

— С охраной. Четверо. Но в пабе — один.

— Что хочет?

— Не сказал. Сказал, что только с тобой говорить будет.

Томас посмотрел на Екатерину. Та побледнела, но кивнула — иди.

— Артур, Исайя — со мной. Екатерина — с Мишей в дом Полли. Ждите.

— Томас...

— Ждите.

Черчилль сидел в кабинете, пил виски и смотрел в окно. Увидев Томаса, не обернулся.

— Мистер Шелби. Рад, что вы вернулись. Хорошо отдохнули?

— Что вам нужно?

— Прямо к делу? Хорошо. Мне нужно, чтобы вы убили князя.

Томас молчал.

— Я знаю, что вы встречались с ним в Лондоне. Знаю, что он вас отпустил. Знаю, что вы договорились о мире. Это было ошибкой.

— Почему?

— Потому что князь не держит слово. Он уже в Берлине. Встретился с людьми, которые готовят большую войну. Не нашу — европейскую. Но нам от этого не легче.

— Какая война?

— Пока не знаю. Но знаю, что он собирает деньги. Много денег. Золото, которое вы не нашли, — только часть. Есть ещё. Много. И он хочет использовать его, чтобы разжечь пожар.

— Зачем?

— Затем, что он сумасшедший. Затем, что он хочет вернуть Россию. Затем, что ему плевать, сколько людей погибнет.

Томас смотрел на него. Черчилль не врал — это было видно.

— И вы хотите, чтобы я поехал в Берлин и убил его?

— Да.

— Один?

— С кем хотите. Я дам людей, деньги, документы.

— А если откажусь?

— Тогда князь развяжет войну. И в этой войне погибнут ваши. Все. Полли, Артур, Екатерина, Миша. Потому что война не щадит никого.

Томас молчал долго. Потом сказал:

— Мне нужно подумать.

— Думайте быстро. Князь уезжает из Берлина через три дня.

— Я дам ответ завтра.

— Хорошо.

Черчилль допил виски, встал, пошёл к двери. У порога остановился.

— Мистер Шелби. Я знаю, что вы думаете обо мне. Думаете, что я манипулятор, лжец, политикан. Вы правы. Но в этот раз я говорю правду. Князь опасен. Для всех.

— Я понял.

— Надеюсь.

Он вышел.

Томас остался один. Стоял у окна, смотрел на улицу. В голове крутились мысли, обрывки фраз, лица.

Князь. Берлин. Война. Золото.

Он не знал, что делать.

Вечером собрались все. Полли, Артур, Джон, Исайя, Екатерина. Томас рассказал о разговоре.

— Черчилль врёт, — сразу сказала Полли. — Всегда врёт.

— В этот раз — нет.

— Откуда знаешь?

— Чувствую.

— Чувствуешь? Ты? Томас Шелби, который не верит никому, — чувствует?

— Да.

Полли покачала головой.

— Ладно. Допустим, правда. Что тогда?

— Тогда надо ехать.

— В Берлин?

— В Берлин.

— Ты с ума сошёл! Это не Россия, это Германия! Там свои порядки, свои банды, своя полиция!

— Знаю.

— И всё равно поедешь?

— Если князь действительно готовит войну — поеду.

— А если нет?

— Если нет — Черчилль получит пулю. Следующую.

Полли посмотрела на него долго. Потом кивнула.

— Хорошо. Я с тобой.

— Нет.

— Что значит нет?

— Ты останешься здесь. С Мишей. С делами. Если мы не вернёмся — ты будешь главной.

Полли хотела возразить, но передумала. Поняла.

— Кто едет?

— Я, Артур, Исайя. Джонни и Пит. И Екатерина.

— Я? — Екатерина подняла голову.

— Ты. Он твой родственник. Ты имеешь право быть там.

Она смотрела на него долго. Потом кивнула.

— Хорошо.

— Тогда готовьтесь. Завтра выезжаем в Лондон. Послезавтра — паром до Кале. Дальше — поездом до Берлина.

Дорога до Берлина заняла три дня. Паром, поезд, ещё поезд, границы, проверки, чужие языки. Германия встретила их порядком, чистотой и настороженностью. Везде висели флаги с орлами, ходили люди в форме, патрули проверяли документы.

— Не нравится мне здесь, — сказал Артур, глядя на военных. — Слишком правильно.

— Это Германия, — ответила Екатерина. — Они всегда любят порядок.

— Порядок — это хорошо. Но когда слишком много порядка, это плохо.

Томас молчал. Он тоже чувствовал напряжение. Город жил своей жизнью, но в воздухе висело что-то тяжёлое, невидимое, но осязаемое.

В Берлин приехали вечером. Город был огромен — огни, машины, трамваи, люди. Томас снял номера в небольшой гостинице на окраине — не самой дешёвой, но и не самой приметной.

— Где искать князя? — спросил Артур.

— В отелях. В ресторанах. У него здесь дела.

— Какие дела?

— С банкирами. С политиками. С военными.

— Откуда знаешь?

— Черчилль дал список.

Томас разложил на столе бумаги. Адреса, имена, явки. Банк «Дойче банк», ресторан «Адлон», отель «Эспланада», несколько частных домов.

— С чего начнём?

— С отеля. Если он в Берлине, он остановится в лучшем.

«Эспланада» была шикарна. Мрамор, хрусталь, пальмы в кадках, швейцары в ливреях. Томас вошёл один, в хорошем костюме, с уверенным видом. Подошёл к стойке.

— Добрый вечер. Я ищу своего друга, князя Оболенского. Он должен был остановиться у вас.

Портье посмотрел в книгу.

— Князь Оболенский? Да, он у нас. Номер 412. Но его сейчас нет.

— А когда будет?

— Не знаю. Он ушёл утром и не возвращался.

— Спасибо.

Томас вышел. Сегодня князя не было. Но завтра — будет.

Ночью они дежурили у отеля. Томас, Артур, Исайя — по очереди. Смотрели на двери, на окна, на машины.

В два часа ночи Исайя толкнул Томаса.

— Шеф, смотри.

Из отеля вышел человек. Высокий, в длинном пальто, с тростью. Князь.

— Он, — выдохнул Томас.

Князь сел в машину и уехал. Они — за ним.

Ехали долго, через весь город. Остановились у старого особняка в тихом районе. Князь вошёл внутрь. В окнах зажёгся свет.

— Что там? — спросил Артур.

— Не знаю. Но узнаем.

Утром Томас пошёл в особняк. Один. Без оружия.

Дверь открыл слуга — старый, вышколенный, с лицом без эмоций.

— Я к князю Оболенскому, — сказал Томас по-немецки (выучил пару фраз в поезде).

— Кто вы?

— Скажите — Томас Шелби. Он знает.

Слуга исчез. Вернулся через минуту.

— Проходите.

Князь сидел в гостиной, пил кофе. Увидев Томаса, не удивился.

— Шелби. Я знал, что ты придёшь.

— Знал?

— Черчилль не умеет хранить тайны.

— Тогда зачем ты здесь?

— Затем, что мне нужно было, чтобы ты пришёл.

Томас замер.

— Что?

— Садись. Выпей кофе. Разговор будет долгий.

Томас сел. Кофе принесли.

— Ты думаешь, я готовлю войну, — сказал князь. — Черчилль тебе так сказал?

— Да.

— Он врёт. Я не готовлю войну. Я готовлю мир.

— Какой мир?

— Европейский. Сейчас здесь, в Германии, растёт новая сила. Нацисты. Они хотят реванша. Хотят войны. Я пытаюсь их остановить.

— Зачем?

— Затем, что война уничтожит всё. Россию, Европу, Англию. Мне не нужна война. Мне нужна родина. Чтобы вернуться. Чтобы мой сын мог жить там, где родился его дед.

— У тебя есть сын?

— Был. Умер. В восемнадцатом. От тифа.

Томас молчал.

— Я не говорил Кате. Она думает, что у меня никого нет. Но был. Мальчик. Пяти лет. Умер у меня на руках. С тех пор я... другой.

— Почему ты мне это говоришь?

— Потому что ты единственный, кто может понять. Ты тоже потерял. Тоже видел смерть. Тоже хочешь мира.

— Я хочу покоя.

— Это одно и то же.

Томас смотрел на него. Князь не врал. Глаза были пустые, как у него самого. Глаза человека, который видел слишком много.

— Что ты хочешь от меня? — спросил Томас.

— Чтобы ты помог. Чтобы ты поехал со мной на встречу. Завтра. С нацистами. Чтобы они видели — я не один. За мной стоит Англия.

— А за мной?

— За тобой — твои люди. Клан. Сила. Это им понятно.

— А если они убьют нас?

— Значит, убьют. Но тогда они начнут войну. И мы хотя бы попытались её остановить.

Томас молчал долго. Потом кивнул.

— Я поговорю со своими.

— Поговори. Я буду ждать.

Вечером они собрались в гостинице. Томас рассказал всё.

— Ты ему веришь? — спросил Артур.

— Не знаю.

— Если это ловушка — мы все ляжем.

— Знаю.

— И всё равно пойдёшь?

— Пойду.

— Тогда я с тобой.

— И я, — сказала Екатерина. — Он мой родственник. Если он врёт, я хочу видеть это сама.

— Хорошо.

Утром они поехали в особняк. Князь ждал у входа — с двумя охранниками, без оружия.

— Готовы? — спросил он.

— Готовы.

— Тогда поехали.

Ехали долго, за город, в лес. Остановились у старого охотничьего домика. Вокруг — машины, люди в форме, флаги со свастикой.

— Здесь, — сказал князь. — Не отходите от меня. И ничего не бойтесь.

Они вошли.

Внутри было накурено. За длинным столом сидели люди — в военной форме, в штатском, с жёсткими лицами. Главный — невысокий, с усиками, с бешеными глазами — встал при их появлении.

— Князь, — сказал он по-немецки. — Мы ждали.

— Я привёл друзей, — ответил князь. — Англичане. Томас Шелби, его брат, его... спутница.

Гитлер смотрел на них. Томас выдержал взгляд.

— Садитесь, — сказал Гитлер. — Будем говорить.

Разговор длился три часа. Томас понимал не всё — Екатерина переводила шёпотом. Говорили о России, о золоте, о союзах. Гитлер хотел денег — на армию, на пропаганду, на власть. Князь предлагал золото в обмен на обещание не нападать на Россию. Гитлер смеялся — Россия ему была не нужна, ему нужна была Европа.

— Вы не понимаете, — говорил он. — Мы освободим мир от большевиков. От евреев. От слабых. Россия падёт сама.

— Россия падёт, но вы подниметесь? — спросил князь.

— Да. Мы поднимемся.

— И тогда?

— Тогда будет новый порядок. На тысячу лет.

Князь покачал головой.

— Вы сумасшедший.

— Может быть. Но сумасшедшие меняют мир.

Они встали. Гитлер пожал руку князю, Томасу — холодно, официально.

— До встречи, — сказал он. — Надеюсь, она будет.

Они вышли.

В машине молчали. Потом князь сказал:

— Теперь ты видел. Это враг. Настоящий. Не я.

— Видел.

— И что думаешь?

— Думаю, что ты прав.

— Тогда помоги мне.

— Чем?

— Золотом. Тем, что у тебя. И тем, что в России. Если мы заберём его раньше, чем Гитлер, у нас будет рычаг.

— Рычаг для чего?

— Чтобы остановить войну. Чтобы заставить их договариваться.

Томас молчал. Долго. Потом сказал

— Я подумаю.

— Думай быстро. Времени мало.

В гостинице Томас сидел до утра. Думал. Вспоминал глаза Гитлера. Его слова. Его уверенность.

Это был враг. Хуже, чем итальянцы. Хуже, чем русские. Хуже, чем Кэмпбелл.

— Томас, — Екатерина вошла тихо, села рядом. — Не спишь?

— Нет.

— О чём думаешь?

— О том, что мы вляпались в историю. Большую. Страшную.

— Знаю.

— И что делать?

— Не знаю. Но ты решишь. Ты всегда решаешь.

Он посмотрел на неё.

— А если я ошибусь?

— Тогда ошибёмся вместе.

Он обнял её. Крепко. Как в последний раз.

— Я люблю тебя, — сказал он. Впервые.

— Я знаю, — ответила она. — Я всегда знала.

Утром Томас пошёл к князю.

— Я согласен, — сказал он. — Мы работаем вместе.

Князь кивнул. Без улыбки.

— Спасибо.

— Не за что. Это не тебе. Это против него.

— Знаю.

— Что дальше?

— Дальше — Россия. Ещё одно золото. Тайник, о котором знаю только я.

— Где?

— В Сибири. Далеко. Опасно.

— Едем.

— Ты с ума сошёл? Это не Петроград. Это тысячи вёрст, тайга, бандиты, красные, белые, зелёные...

— Я сказал — едем.

Князь смотрел на него долго. Потом усмехнулся.

— Ты точно сумасшедший. Но мне такие нравятся.

— Когда выезжаем?

— Через три дня. Надо подготовиться.

— Хорошо.

Они пожали руки. Враги, ставшие союзниками. Союзники, идущие в ад.

Три дня прошли в подготовке. Документы, деньги, оружие, люди. Князь нашёл проводников — старых охотников, знавших тайгу. Томас отправил Артура и Исайю назад, в Англию — предупредить Полли, привезти ещё золота, если понадобится. Екатерина настояла, что едет.

— Ты не обязана, — сказал Томас.

— Обязана. Это моя страна. Мой враг. Моя война.

— Это опасно.

— Я уже умерла. Помнишь?

— Помню.

— Тогда не спорь.

Он не спорил.

Поезд на восток отходил рано утром. Берлин просыпался — зажигались огни, выползали первые трамваи, спешили люди. Томас стоял у окна, смотрел на город.

— Не нравится мне всё это, — сказал Артур, стоя рядом. — Слишком сложно.

— Сложно, — согласился Томас.

— Может, ну его? Вернёмся в Бирмингем, закроемся, будем жить по-тихому?

— Не выйдет.

— Почему?

— Потому что война придёт к нам. Сама. Если мы её не остановим здесь.

Артур вздохнул.

— Ты всегда прав. Это бесит.

— Знаю.

Они обнялись — по-братски, крепко.

— Береги себя, — сказал Артур. — И её береги.

— Буду.

— И возвращайся.

— Вернусь.

Поезд тронулся. Томас смотрел в окно, пока перрон не исчез из виду.

Рядом стояла Екатерина. Молчала, но держала за руку.

— Страшно? — спросил он.

— Нет. С тобой не страшно.

— А если я ошибусь?

— Значит, вместе ошибёмся.

Он улыбнулся. Редко, криво, но улыбнулся.

— Хорошая ты жена, княгиня.

— Я не жена.

— Будешь.

Она посмотрела на него. В глазах — слёзы и счастье.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Поезд набирал ход. За окнами мелькали поля, леса, деревни. Германия уходила назад. Впереди была Польша, потом Россия, потом Сибирь — бескрайняя, холодная, чужая.

Корона из стали грела голову. Тяжело, но привычно.

— Томас, — сказала Екатерина. — А что будет после?

— После чего?

— После всего. После войны.

— Не знаю. Наверное, мир.

— Ты сможешь жить в мире?

— Попробую.

— Я помогу.

— Знаю.

Они стояли у окна, смотрели на уходящую Германию. Впереди была Россия. Позади — Англия. А между ними — вся жизнь, которую предстояло прожить.

Корона из стали. Но сталь можно переплавить. Если захотеть.

— Поехали, — сказал Томас.

— Поехали, — ответила она.

Поезд уносил их на восток. В неизвестность. В войну. В будущее.

Которое они должны были изменить.

Глава 10 Сибирский экспресс

Поезд тащился на восток уже третьи сутки. За окнами мелькали однообразные пейзажи — поля, перелески, полустанки с облупившимися зданиями и молчаливыми людьми на перронах. Томас сидел у окна в купе первого класса, которое князь оплатил из своего кармана, и смотрел на эту чужую, бескрайнюю страну.

Екатерина спала на верхней полке, укрывшись пледом. Князь читал немецкую газету в соседнем купе. Охрана — четверо его людей и двое, которых наняли в Берлине, — торчала в коридоре, курила в приоткрытые окна и перебрасывалась редкими фразами.

Томас не спал. Сон не шёл третьи сутки. В голове крутились обрывки мыслей — о Гитлере, о золоте, о Сибири, о том, что ждёт их там. Он никогда не был в России. То, что он видел в Петрограде, было страшно, но это был город. А впереди была тайга — миллионы вёрст леса, болот, холода и безлюдья.

— Не спится? — раздался голос князя.

Томас обернулся. Князь стоял в дверях купе, с неизменной сигарой и стаканом коньяка.

— Не спится.

— Можно?

— Садись.

Князь сел напротив, налил коньяк в свободный стакан, пододвинул Томасу.

— Пей. Греет.

Томас взял, отхлебнул. Коньяк был хороший — старый, выдержанный, с дымным привкусом.

— О чём думаешь? — спросил князь.

— О том, что мы едем в неизвестность.

— Это Россия, брат. Здесь всё — неизвестность.

— Ты здесь родился. Ты должен знать.

— Я родился в Петербурге. Это другой мир. А Сибирь... Сибирь — это отдельная планета. Там свои законы, свои боги, свои демоны.

— Ты там был?

— Один раз. В восемнадцатом. Бежал от красных через Урал. Две недели в тайге, без еды, без карты. Выжил чудом.

— И хочешь вернуться?

— Надо.

Томас смотрел на него. Князь был спокоен, но в глазах — тень.

— Что там? В тайге?

— Золото. Много. Царский запас, который вывезли в семнадцатом, спрятали, а потом забыли. Я знаю место. Один из тех, кто прятал, рассказал перед смертью.

— Сколько?

— Тонн двадцать. Может, больше.

Томас присвистнул. Двадцать тонн золота — это состояние, которое могло купить пол-Европы.

— И Гитлер знает?

— Догадывается. Потому и согласился на встречу. Ему нужно золото на армию. Если мы заберём раньше — у нас будет рычаг.

— Рычаг для чего?

— Чтобы торговаться. Чтобы остановить войну.

— Ты правда веришь, что войну можно остановить?

Князь помолчал. Потом сказал:

— Не знаю. Но попытаться надо.

Утром поезд остановился на какой-то станции. Томас вышел подышать воздухом. Перрон был пуст — только бабка с ведром семечек да двое красноармейцев с винтовками, скучающих у входа в вокзал.

— Не нравится мне это, — сказал подошедший Исайя. — Слишком тихо.

— Россия, — ответил Томас. — Здесь всегда тихо.

— Или слишком громко.

Они стояли, курили, смотрели на заснеженные поля. Снега было много — он лежал везде, насколько хватало глаз. Белый, чистый, бесконечный.

— Красиво, — сказал Исайя. — Холодно, но красиво.

— В Африке теплее.

— В Африке — да. Но там другая красота.

— По чему скучаешь?

— По дому. По маме. Она у меня в Лондоне, в Сохо. Работает в прачечной.

— Давно не видел?

— Три года. Денег нет съездить.

— Вернёмся — съездишь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Поезд свистнул, призывая пассажиров. Они вернулись в вагон.

На пятые сутки поезд пришёл в Омск. Дальше железная дорога кончалась. Начиналась тайга.

Город встретил их морозом, ветром и суетой. На вокзале толпились люди — военные, крестьяне, спекулянты, нищие. Князь быстро нашёл нужных людей — старых знакомых, которые за деньги могли организовать лошадей, сани, проводников.

— Здесь пробудем два дня, — сказал он. — Надо закупить припасы, оружие, тёплую одежду. Дальше — на санях до Томска, а оттуда — в тайгу.

— Сколько ехать?

— До Томска — неделя. До места — ещё две. Если повезёт.

— Если не повезёт?

— Тогда вообще не доедем.

Томас кивнул. Он уже привык к такому стилю разговора.

Поселились в доме у одного купца — старого, бородатого, с хитрыми глазами и целым арсеналом за пазухой. Купец знал князя ещё с дореволюционных времён и за умеренную плату согласился дать кров и помощь.

— Золото ищете? — спросил он прямо за ужином.

— С чего взял? — насторожился князь.

— А чего ещё искать в тайге? Грибов? Ягод? Там сейчас минус сорок. Только золото может заставить человека лезть в такую глушь.

Князь усмехнулся.

— Умный ты, купец.

— Жизнь заставила.

— Поможешь?

— Проводников дам. Лошадей. Сани. Еду. Но предупреждаю: туда сейчас мало кто ходит. Там банды. Белые остатки, красные дезертиры, просто разбойники. Берут всех, кто плохо лежит.

— Отобьёмся.

— Посмотрим.

Два дня пролетели быстро. Закупили всё необходимое — крупы, сухари, мясо, тёплые вещи, палатки, дрова. Оружие — винтовки, револьверы, гранаты — у купца было своё, хорошее, немецкое. Томас проверил каждую единицу лично.

На третий день, на рассвете, выехали. Пять саней, десять человек — князь, Томас, Екатерина, Исайя, четверо людей князя и двое проводников-охотников. Мороз стоял под сорок, но в санях, закутанные в шкуры, они держались.

— Никогда не думал, что буду такое делать, — сказал Артур (он всё-таки настоял, что поедет). — Сибирь, блин. Тайга. Мороз. Зачем?

— Затем, — ответил Томас.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Сани скользили по снегу, лошади бежали ровно, проводники перекрикивались редкими фразами. Тайга стояла вокруг — белая, молчаливая, бесконечная. Иногда попадались деревни — несколько изб, занесённых снегом, дым из труб, собачий лай. Останавливались на ночлег, грелись у печей, ели горячее, спали вповалку.

На седьмой день случилось то, чего боялись.

— Люди, — сказал старший проводник, вглядываясь в даль. — Много. С оружием.

Томас привстал в санях. Впереди, на дороге, стояли фигуры. Человек двадцать, с винтовками, с санями, с пулемётом на санях.

— Банда, — выдохнул князь. — Готовьтесь.

— Сколько у нас?

— Десять.

— Плохо.

— Очень.

Люди князя выхватили оружие. Томас проверил револьвер. Екатерина побледнела, но сидела ровно.

— Не стрелять первыми, — приказал князь. — Попробуем договориться.

Сани подъехали ближе. Главарь банды — здоровенный мужик с рыжей бородой, в тулупе и папахе — вышел вперёд.

— Кто такие? — заорал он. — Куда едете?

— Купцы, — ответил князь. — В Томск.

— Врёшь. Купцы с такой охраной не ездят.

— Время лихое. Без охраны нельзя.

— А ну покажи, что везёшь.

— Товар. Меха. Мясо.

— Покажи, говорю!

Князь кивнул одному из людей. Тот развязал мешок, показал шкуры. Рыжий подошёл, потрогал, понюхал.

— Меха хорошие. Дорогие.

— Не обидим, если пропустишь.

— А если не пропущу?

— Тогда стрелять будем.

Рыжий усмехнулся.

— Смелый. А баба у вас кто? Жена?

Екатерина сжалась. Томас положил руку на револьвер.

— Жена, — сказал князь. — Моя.

— Красивая. Дай посмотреть.

— Не дам.

Рыжий шагнул вперёд. Его люди вскинули винтовки. Люди князя — тоже.

— Стреляйте, — спокойно сказал Томас по-английски князю. — Первыми.

— Не понял, — обернулся князь.

— Стреляйте. Сейчас. Он не отстанет.

Князь посмотрел на Томаса, на рыжего, на Екатерину. Кивнул.

— Огонь!

Грохот выстрелов разорвал тишину тайги. Томас выстрелил в рыжего — тот упал лицом в снег. Люди князя били по бандитам, те отвечали. Пули свистели, кони ржали, сани дёргались.

— Ложись! — крикнул Томас Екатерине, пригибая её голову.

Исайя стрелял из-за саней, матерясь сквозь зубы. Артур палил из винтовки, не целясь — просто в сторону врагов.

Бой длился минуты три. Потом бандиты дрогнули, побежали. Оставили пятерых убитых, раненых, сани с пулемётом.

— Всё, — выдохнул князь, вытирая пот с лица. — Ушли.

— Потери? — спросил Томас.

— Двое наших ранены. Один тяжело. У бандитов — пятеро убитых.

— Пулемёт забрать.

— Зачем?

— Пригодится.

Забрали пулемёт, перевязали раненых, поехали дальше. Екатерина молчала, прижимаясь к Томасу. Руки у неё дрожали.

— Испугалась? — спросил он.

— Нет. Противно.

— Что?

— Люди. Как звери. Зачем?

— Не знаю. Так устроено.

— Глупо.

— Может быть.

Она замолчала. Сани скользили дальше.

Ещё через неделю доехали до места. Тайга здесь была особенно густой, тёмной, древней. Проводники остановились у подножия скалы.

— Здесь, — сказал старший. — Дальше пешком. Сани не пройдут.

— Сколько идти?

— Версты три. В гору.

— Палатки, еду — с собой. Лошадей оставить здесь, с двумя людьми.

Оставили. Пошли пешком. Тяжело, по пояс в снегу, с поклажей на плечах. Томас нёс пулемёт — разобрал на части, закинул за спину. Екатерина тащила мешок с едой. Князь шёл впереди, сверяясь с картой.

— Там! — крикнул он через час. — Видите?

В скале чернел вход. Пещера. Узкая, тёмная, страшная.

— Он там? — спросил Томас.

— Должен быть.

Подошли. Вход был завален камнями — видно, специально, чтобы никто не нашёл. Разбирали долго, до темноты. Вошли с факелами.

Внутри было сухо, холодно, темно. Стены гранитные, пол ровный. Шли минут десять, пока не упёрлись в стену.

— Тупик, — сказал Артур.

— Нет, — ответил князь. — Смотрите.

В стене был проём, заложенный кирпичом. Свежим, не старым.

— Кто-то был здесь, — выдохнул Томас.

— Недавно, — кивнул князь. — Месяц, может, два.

— Наши?

— Или чужие.

Разобрали кирпичи. За ними — большая пещера, вся заставленная ящиками. Деревянными, обитыми железом, с царскими гербами.

— Золото, — сказал князь. — Твою мать, это золото.

Открыли один ящик. Внутри, в стружке, лежали слитки. Жёлтые, тяжёлые, с двуглавыми орлами.

— Сколько? — спросил Томас.

— Ящиков пятьдесят. В каждом — по двадцать пять килограмм. Тонна с лишним.

— Мало. Ты говорил — двадцать тонн.

— Это не всё. Здесь только часть. Основное — дальше. Но надо искать.

— Кто был здесь до нас?

— Не знаю. Но видимо, кто-то знал про это место. Может, из тех, кто прятал.

— И не взял?

— Не успел. Или не смог.

Томас подошёл к ящикам, потрогал один. Холодный, тяжёлый, настоящий.

— Что делать будем?

— Забираем, что можем. Остальное — потом.

— Потом может не быть.

— Значит, потом не будет.

Грузили золото в мешки, тащили к выходу. Работали до утра. Под утро, уставшие, грязные, но счастливые, вышли из пещеры.

— Надо уходить, — сказал князь. — Быстро. Пока никто не нагрянул.

— Кто может нагрянуть?

— Те, кто был здесь. Они могут вернуться.

— Или их друзья.

Ушли. Сани, лошади, обратная дорога. Тяжёлая, долгая, опасная.

В Омск вернулись через три недели. Уставшие, замёрзшие, но с золотом. Князь сразу связался с нужными людьми — банкирами, перекупщиками, торговцами. Золото начали продавать частями, небольшими партиями, чтобы не привлекать внимания.

— Хватит, — сказал князь через неделю. — На первое время хватит.

— На что? — спросил Томас.

— На то, чтобы остановить Гитлера. На то, чтобы купить время. На то, чтобы...

— Чтобы что?

— Чтобы ты вернулся домой. К Кате. К сыну.

— А ты?

— А я останусь. Здесь моя война.

— Ты погибнешь.

— Может быть. Но если я погибну, спасая мир, это хорошая смерть.

Томас смотрел на него. Князь был серьёзен.

— Ты ненормальный, — сказал Томас.

— Знаю. Но таких, как мы, нормальными не называют.

Они обнялись. Враги, ставшие братьями.

— Прощай, Томас Шелби.

— Прощай, Дмитрий.

Томас, Екатерина, Артур и Исайя уехали на поезде в Москву, оттуда — в Петроград, оттуда — через Финляндию — домой.

Князь остался в Омске. У него были дела. Большие дела. Которые могли изменить мир.

В Бирмингем вернулись в конце февраля. Англия встретила их туманом, дождём и гудками заводов. Полли ждала на вокзале — с Мишей, с Джоном, с остальными.

— Живые, — сказала она. — Чёрт возьми, живые.

— Живые, — ответил Томас.

Екатерина обняла сына. Тот прижался к ней, заплакал.

— Не плачь, — сказала она. — Я здесь. Я больше не уйду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Томас смотрел на них. Потом перевёл взгляд на Полли.

— Князь остался в России.

— Знаю. Он прислал телеграмму.

— Что в ней?

— Что он сделает всё возможное. И что мы должны быть готовы.

— К чему?

— К войне.

Томас кивнул. Он знал. Всегда знал.

Прошёл месяц. В марте Гитлер ввёл войска в Рейнскую область. В апреле началась гражданская война в Испании. В мае Черчилль прислал письмо: «Готовьтесь. Будет горячо».

Томас сидел в своём кабинете, смотрел в окно. Рядом, на диване, спала Екатерина. Миша играл в углу с деревянным солдатиком.

— Томас, — позвала Полли из коридора. — Почта.

Он взял конверт. Вскрыл. Внутри была фотография. Князь. Стоит на фоне Кремля, улыбается. На обороте: «Мы сделали это. Теперь их очередь. Береги себя. Твой друг Дмитрий».

Томас улыбнулся. Редко, криво, но искренне.

— Что там? — спросила проснувшаяся Екатерина.

— Друг пишет.

— Какой друг?

— Которого не должно было быть.

Она подошла, посмотрела на фото.

— Живой, — сказала она. — Странно.

— Хорошо странно.

— Да.

Они стояли у окна, смотрели на город. За окнами зажигались огни. Жизнь продолжалась.

Корона из стали. Тяжёлая, но своя.

— Томас, — сказала Екатерина. — Я люблю тебя.

— Я знаю.

— И ты меня?

— И я тебя.

Она улыбнулась. Впервые за долгое время — счастливо.

— Тогда всё хорошо.

— Да. Всё хорошо.

За окнами опускалась ночь. Где-то в Германии маршировали солдаты. Где-то в России князь готовился к новой битве. А здесь, в Бирмингеме, в маленьком пабе на окраине, сидел Томас Шелби, держал за руку любимую женщину и смотрел на спящего сына.

Корона из стали грела голову. Но это была его корона. И он никому не отдаст её.

Глава 11 Возвращение короля

Три года прошло с тех пор, как Томас вернулся из Сибири. Три года, которые изменили всё и ничего. Европа полыхала — Испания, Австрия, Чехословакия. Гитлер набирал силу, маршировал, кричал с трибун. А здесь, в Бирмингеме, жизнь текла по-старому — паб «Уотерли», тотализатор, мелкие разборки, большие деньги.

Томас почти не выходил из дома. Сидел в кабинете, курил, смотрел в окно. Иногда приходили люди — Полли, Артур, Джон, Исайя. Докладывали, советовались, уходили. Иногда приходила Екатерина — садилась рядом, брала за руку, молчала. Миша вырос — ему уже было пятнадцать. Худой, светловолосый, с глазами матери. Учил английский, помогал в пабе, смотрел на Томаса с обожанием.

— Ты ему как отец, — сказала однажды Екатерина.

— Я ему никто.

— Ты ему всё.

Томас промолчал. Он не умел быть отцом. Не знал, как это делается.

Черчилль присылал письма — редкие, сухие, официальные. «Ситуация накаляется. Будьте готовы». «Ваш друг в России жив и здоров. Передаёт привет». «Скоро понадобитесь».

Князь тоже писал — через оказию, тайно, коротко. «Мы работаем. Они готовятся. Война будет. Крепись».

Томас крепился. А что ещё оставалось?

Сентябрь 1939 года

Новость пришла утром. Томас сидел в кабинете, пил чай, читал газету. На первой полосе — огромные буквы: «ГЕРМАНИЯ НАПАЛА НА ПОЛЬШУ. ВЕЛИКОБРИТАНИЯ ОБЪЯВЛЯЕТ ВОЙНУ».

Он читал и не верил. Хотя знал. Всегда знал.

Вошла Екатерина. Бледная, с красными глазами.

— Ты видел?

— Видел.

— Что теперь будет?

— Война.

— Здесь?

— Везде.

Она села рядом, взяла его за руку.

— Мишу заберут?

— Ему пятнадцать. Не заберут.

— А тебя?

— Я слишком старый для войны.

— Ты никогда не был слишком старым.

Он усмехнулся.

— Правда.

Вошла Полли. Без стука, как всегда.

— Видели?

— Видели.

— Черчилль звонил. Час назад. Сказал, чтобы ты был готов.

— К чему?

— К призыву. Не на фронт — к нему. В Лондон. Говорит, ты ему нужен.

Томас молчал. Потом кивнул.

— Когда?

— Завтра.

— Хорошо.

Полли посмотрела на него, на Екатерину, на замершего в углу Мишу.

— Всё будет хорошо, — сказала она. — Мы справимся.

— Справимся, — повторил Томас.

Но в голосе не было уверенности.

Лондон, военное министерство

Черчилль встретил его в старом кабинете. Теперь здесь пахло не сигарами, а войной. Карты на стенах, флажки, телефоны, снующие курьеры.

— Мистер Шелби. Рад, что вы приехали.

— Я не мог не приехать.

— Садитесь. Разговор будет долгий.

Томас сел. Черчилль налил виски — себе и ему.

— Вы знаете, что началось. Германия наступает. Польша падёт через месяц. Дальше — Франция, потом — мы.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Гитлер не остановится. Ему нужна вся Европа.

— Что вы хотите от меня?

— Я хочу, чтобы вы поехали в Россию.

Томас замер.

— В Россию? Сейчас?

— Сейчас. К вашему другу князю. У него там сеть. Люди, деньги, информация. Он нужен нам. Его люди нужны нам.

— Зачем?

— Затем, что мы должны знать, что задумал Гитлер. Затем, что Россия может стать нашим союзником. Затем, что если мы не объединимся, Гитлер раздавит нас поодиночке.

— Сталин не пойдёт на союз с Англией.

— Пойдёт. Если Гитлер нападёт на него.

— А он нападёт?

— Обязательно. Сначала Польша, потом Франция, потом Россия. Это написано в его книге. Вы читали?

— Нет.

— Прочтите. Там всё сказано.

Томас молчал. Потом спросил:

— Когда ехать?

— Через неделю. Надо подготовить документы, связь, людей.

— Кто поедет?

— Вы, ваш брат Артур, Исайя. И Екатерина.

— Она не поедет.

— Поедет. Она знает язык, она знает людей, она знает князя. Она нужна.

— Она мать. У неё сын.

— У неё сын будет в безопасности здесь, в Англии. А если мы проиграем войну, её сын будет рабом у Гитлера. Выбирайте.

Томас смотрел на него. Черчилль не шутил.

— Хорошо, — сказал он. — Я поговорю с ней.

— Поговорите. И готовьтесь. Время не ждёт.

Возвращение в Бирмингем

Екатерина выслушала молча. Потом спросила:

— Ты поедешь?

— Придётся.

— Тогда я с тобой.

— У тебя сын.

— У тебя тоже. Только ты этого не понимаешь.

Он посмотрел на неё. В её глазах была сталь.

— Ты уверена?

— Я уверена, что если ты погибнешь там без меня, я никогда себе этого не прощу.

— А если мы погибнем вместе?

— Значит, вместе. Это лучше, чем одной.

Он обнял её. Крепко, как тогда, на перроне.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю.

— Правда люблю.

— Я всегда знала.

Они стояли, обнявшись, и за окнами догорал сентябрьский вечер.

Прощание

Перед отъездом Томас говорил с Мишей. Мальчик сидел напротив, смотрел серьёзно, по-взрослому.

— Ты уезжаешь? — спросил он.

— Да.

— Надолго?

— Не знаю.

— Мама с тобой?

— Да.

Миша помолчал. Потом сказал:

— Береги её.

— Буду.

— И себя береги. Она без тебя не сможет.

Томас удивился. Мальчик говорил как мужчина.

— Ты справишься здесь? — спросил он.

— Справлюсь. Полли поможет. Джон поможет.

— Ты смелый.

— Я русский. Мы все смелые.

Томас улыбнулся. Впервые за долгое время — тепло, по-настоящему.

— Ты хороший парень, Миша.

— Я знаю.

Они обнялись. Коротко, по-мужски.

— Возвращайтесь, — сказал Миша.

— Вернёмся.

Дорога

Паром, поезд, ещё паром, ещё поезд. Финляндия, граница, Россия. Всё повторилось — как три года назад. Только теперь было холоднее, опаснее, страшнее.

На границе их встретил князь. Постаревший, осунувшийся, но с теми же бешеными глазами.

— Шелби! — заорал он, увидев Томаса. — Живой, чёрт!

— Живой, — ответил Томас, обнимая его. — Ты тоже.

— Я бессмертный.

— Не смеши.

Они пошли к машинам. Князь оглядел Екатерину, Артура, Исайю.

— Все здесь. Хорошо. Поехали. Времени мало.

— Куда?

— В Москву. К Сталину.

— К кому?

— К самому. Он хочет видеть англичан. Лично.

Томас замер.

— Ты с ума сошёл?

— Может быть. Но выбора нет. Гитлер уже в Польше. Через месяц будет во Франции. Через год — здесь. Если мы не договоримся, всем конец.

— Сталин не будет договариваться.

— Будет. Ему тоже нужны союзники.

— Он враг.

— Он меньшее зло.

Томас смотрел на него. Князь не врал.

— Поехали, — сказал Томас. — Посмотрим на этого твоего Сталина.

Москва, Кремль

Город встретил их холодом, серостью и тишиной. На улицах — патрули, люди в шинелях, плакаты «Родина-мать зовёт». Кремль был огромен, красен, страшен.

Их провели в длинный коридор, потом в зал. За длинным столом сидел человек в простом френче, с усами и усталыми глазами.

— Товарищ Сталин, — сказал князь. — Англичане.

Сталин поднял голову, посмотрел на Томаса. Взгляд был тяжёлый, пронзительный.

— Садитесь, — сказал он. — Будем говорить.

Говорили долго. Через переводчика, через князя, через карты. Сталин слушал, задавал вопросы, делал пометки.

— Гитлер нападёт на нас, — сказал он наконец. — Вопрос не в том, нападёт ли, а когда.

— Когда? — спросил Томас.

— Через год. Может, два. Он сначала разберётся с Францией и Англией.

— Мы не сдадимся.

— Знаю. Но вам нужна помощь. И нам нужна помощь.

— Вы предлагаете союз?

— Я предлагаю перемирие. Войну мы начнём позже. А пока — будем бить общего врага.

Томас молчал. Сталин ждал.

— Я передам Черчиллю, — сказал Томас.

— Передайте. И скажите: время не ждёт.

Аудиенция кончилась. Их вывели.

На улице князь закурил.

— Ну как тебе?

— Страшный человек.

— Очень. Но умный. Очень умный.

— Ты ему веришь?

— Нет. Но он сейчас меньшее зло.

Томас кивнул. Он понимал.

Возвращение

Обратная дорога была длинной и опасной. Немцы бомбили Финляндию, поезда опаздывали, границы закрывались. Но они доехали.

В Лондоне их ждал Черчилль. Выслушал, кивнул, сказал:

— Хорошо. Я поговорю с Рузвельтом. Надо готовить большой союз.

— Большой?

— Америка, Англия, Россия. Против Гитлера.

— Получится?

— Должно. Иначе всем конец.

Томас устало сел в кресло. Рядом стояла Екатерина, держала его за руку.

— Домой? — спросила она.

— Домой.

— В Бирмингем?

— Да.

— Там Миша ждёт.

— Поехали.

Бирмингем, весна 1940

Дом встретил их теплом, запахом пива и голосами. Миша бросился на шею матери. Полли обняла Томаса. Артур хлопал по плечу. Исайя улыбался.

— Живые, — сказала Полли. — Чёрт возьми, живые.

— Живые, — ответил Томас.

Они сидели в кабинете, пили виски, говорили. О войне, о будущем, о жизни.

— Томми, — сказал Артур. — А что теперь?

— Теперь война. Большая. Настоящая.

— Мы будем воевать?

— Будем. Но по-своему.

— Как?

— Как умеем. Тихо, быстро, жёстко.

— Как в старые времена?

— Как в старые времена.

Артур усмехнулся.

— Я соскучился по старым временам.

— Я нет.

— Врёшь.

— Может быть.

За окнами опускалась ночь. Где-то далеко, в Европе, рвались бомбы. Где-то в России князь готовил диверсии. Где-то в Америке Рузвельт думал о войне.

А здесь, в маленьком пабе на окраине Бирмингема, сидела семья. Та, что прошла через огонь, воду и медные трубы. Та, что выжила.

Корона из стали. Тяжёлая, но своя.

— Томас, — сказала Екатерина. — Я хочу за тебя замуж.

— Что?

— Замуж. По-настоящему. Чтобы Миша носил твою фамилию.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно.

Он смотрел на неё. На её глаза, в которых не было пустоты. На её руки, которые всегда были рядом.

— Хорошо, — сказал он. — Давай.

— Когда?

— Завтра. Или послезавтра. Какая разница?

— Никакой.

Она улыбнулась. Он улыбнулся в ответ.

— Я люблю тебя, Томас Шелби.

— Я знаю.

— И ты меня?

— И я тебя.

— Тогда всё хорошо.

— Да. Всё хорошо.

Они сидели у окна, смотрели на спящий город. Завтра будет новый день. Новая война. Новая жизнь.

Но сегодня — сегодня они были вместе. И это было главное.

Корона из стали грела голову. Но рядом была она. И это делало корону легче.

Глава 12 Цена победы

Июнь 1940 года. Франция пала за шесть недель. Гитлер танцевал у Эйфелевой башни. Англия осталась одна против всей Европы. Черчилль говорил по радио о крови, поте, слезах и победе. Томас слушал эти речи в своём кабинете, пил виски и смотрел на карту.

— Скоро будут бомбить, — сказал Артур, входя без стука. — Лондон уже бомбят. До нас дойдёт.

— Дойдёт.

— Что делать будем?

— Готовиться.

— К чему?

— К войне.

Артур вздохнул. Он постарел за этот год — лицо изрезали морщины, в волосах появилась седина. Линда так и не вернулась. Прислала развод по почте — сухой, официальный, без объяснений. Артур напился, порвал бумагу, потом собрал клочки и спрятал в ящик стола.

— Томми, — сказал он. — А если они выиграют?

— Кто?

— Немцы.

— Не выиграют.

— Откуда знаешь?

— Знаю.

Артур покачал головой, но спорить не стал.

Вошла Екатерина. За эти годы она почти не изменилась — те же глаза, те же руки, та же стать. Только волосы чуть тронула седина.

— Миша у Полли, — сказала она. — Помогает с делами.

— Хорошо.

— Томас, я хочу поговорить.

— Говори.

Она села напротив, взяла его руки в свои.

— Я беременна.

Тишина повисла в комнате. Артур замер с открытым ртом. Томас смотрел на неё, не веря.

— Что?

— Беременна. Третий месяц.

— Но... как?

— Так же, как все. Помнишь ту ночь, перед отъездом в Москву?

— Помню.

— Вот.

Он молчал. В голове не укладывалось. Пятьдесят лет, война, хаос — и ребёнок.

— Ты рад? — спросила она.

— Я... не знаю.

— Я знаю. Ты рад. Просто боишься признаться.

Он посмотрел на неё. На её живот, ещё плоский, но уже чуть округлившийся.

— Ребёнок, — сказал он. — Наш.

— Наш.

— Война.

— Война войной, а жизнь продолжается.

Артур наконец обрёл дар речи.

— Твою мать, Томми! Ты будешь отцом! Опять!

— Помолчи.

— Не буду! Это же здорово! Маленький Томми Шелби!

— Или маленькая Катя.

Екатерина улыбнулась.

— Всё равно. Наш.

Томас встал, подошёл к окну. За стеклом моросил дождь. Город готовился к войне — на улицах устанавливали зенитки, копали окопы, клеили на окна кресты.

— Надо сообщить Полли, — сказал он.

— Уже сообщила.

— И что?

— Сказала, что это лучшая новость за последние десять лет.

Томас усмехнулся.

— Она права.

Он вернулся, сел рядом, обнял Екатерину.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю.

— И ребёнка буду любить.

— Знаю.

— Как назовём?

— Если мальчик — Томас. Если девочка — Анна, в честь моей матери.

— Хорошо.

Они сидели обнявшись, и за окнами догорал июньский вечер.

Первая бомба

Она упала через две недели. Ночью, когда все спали. Томас вскочил от грохота, рванул к окну. В небе метались прожекторы, гудели самолёты, рвались зенитки. Где-то в центре города полыхало зарево.

— В подвал! — заорал он. — Быстро!

Екатерина схватила Мишу, они побежали вниз. Артур тащил ящик с оружием. Исайя волок документы. Полли уже была там — сидела на ящике, пила джин и материлась.

— Немцы, — сказала она. — Долетели гады.

— Сколько их?

— Не знаю. Много.

Бомбы падали всю ночь. Грохот стоял такой, что закладывало уши. Миша плакал, уткнувшись в плечо матери. Екатерина гладила его по голове и смотрела на Томаса.

— Всё будет хорошо, — сказал он.

— Знаю.

Под утро налёт кончился. Они вышли на улицу. Город был неузнаваем — воронки, обломки, пожары. Люди в пижамах бродили среди руин, искали родных, плакали.

— Паб, — выдохнул Артур. — Наш паб.

«Уотерли» стоял. Чудом уцелел, хотя соседние дома разнесло в щепки. Только стёкла выбило да крышу посекло осколками.

— Повезло, — сказала Полли.

— Не повезло, — ответил Томас. — Кто-то сверху бережёт.

— Ты в Бога веришь?

— Нет. Но в удачу — да.

Они начали разбирать завалы, помогать соседям, тушить пожары. К вечеру пришла новость: Лондон горит, погибли тысячи. Черчилль выступал по радио — голос усталый, но твёрдый.

— Мы не сдадимся, — говорил он. — Мы будем биться на пляжах, на улицах, в полях. Мы никогда не сдадимся.

Томас слушал и думал о ребёнке. О том, в каком мире ему предстоит жить.

Письмо из России

Оно пришло через месяц. Обычный конверт, без обратного адреса, с русскими марками. Томас вскрыл, прочёл и долго молчал.

— Что там? — спросила Екатерина.

— От князя.

— Что пишет?

— Что Гитлер готовит нападение на Россию. Что будет через год, может, раньше. Что Сталин не верит, но он пытается убедить.

— И что?

— И что нам надо готовиться. Если Россия падёт, Гитлер бросит все силы на Англию.

— Мы выдержим?

— Не знаю.

Она села рядом. Живот уже округлился, ходить стало тяжело, но она не жаловалась.

— Томас, — сказала она. — Я боюсь.

— Чего?

— За ребёнка. За Мишу. За тебя.

— Я тоже боюсь. Но бояться нельзя. Надо делать.

— Что делать?

— Воевать. Работать. Жить.

Она кивнула.

— Ты сильный.

— Нет. Просто другого выхода нет.

Он обнял её. Она прижалась.

— Когда рожать? — спросил он.

— Через два месяца.

— Успеем.

— Успеем что?

— Подготовиться.

Рождение

Это случилось в ноябре. Ночью, когда снова бомбили. Екатерина закричала, схватилась за живот, и Томас понял — началось.

— Полли! — заорал он. — Врача!

Полли примчалась через минуту, уже всё поняв.

— В подвал! Быстро! Там безопаснее!

Они спустились в подвал. Там было сыро, холодно, но тихо. Полли разожгла печку, нагрела воды, приготовила тряпки. Томас сидел рядом, держал Екатерину за руку.

— Тужься! — командовала Полли. — Сильнее!

Екатерина кричала, сжимала его руку до синяков. Бомбы падали где-то далеко, но здесь, в подвале, был свой фронт — фронт жизни против смерти.

— Ещё! Ещё немного!

И вдруг — крик. Тонкий, пронзительный, живой.

— Мальчик! — закричала Полли. — Мальчик, Томас!

Она протянула ему свёрток. Маленький, красный, сморщенный комочек с ручками и ножками. Томас взял его, и в груди что-то оборвалось. Он никогда не чувствовал такого.

— Сын, — сказал он. — Мой сын.

Екатерина улыбалась, обессиленная, счастливая.

— Как назовём?

— Томас. Как договаривались.

— Томас Шелби-младший.

— Да.

Он смотрел на сына, на жену, на Полли, утиравшую слёзы. За окнами рвались бомбы, но здесь, в подвале, было тепло и светло.

— Спасибо, — сказал он Екатерине.

— За что?

— За всё.

Она улыбнулась и закрыла глаза.

1941 год

Новый год встретили в подвале. С водкой, с песнями, с надеждой. Маленький Томми спал в ящике из-под патронов, укутанный в одеяла. Миша сидел рядом, смотрел на брата и улыбался.

— Я научу его английскому, — сказал он.

— Учи, — ответил Томас. — И русскому тоже.

— Хорошо.

В январе пришло письмо от князя. Короткое, страшное: «Гитлер нападает весной. Я иду в партизаны. Если не вернусь — помните обо мне. Берегите Катю и детей. Ваш друг Дмитрий».

Томас прочёл и спрятал письмо в ящик стола.

— Что там? — спросила Екатерина.

— Князь прощается.

— Он умрёт?

— Не знаю. Но если умрёт — умрёт как герой.

Она перекрестилась — по-православному, быстро, привычно.

— Спаси его Господь.

— Если Господь есть.

— Есть. Я знаю.

Он не спорил.

.Июнь 1941

22 июня Германия напала на Советский Союз. Радио захлебывалось сводками, паникой, призывами. Черчилль выступил с речью — неожиданной, смелой:

— Мы поможем России. Любой ценой. Потому что если падёт Россия, падём и мы.

Томас слушал и думал о князе. Жив ли он? Дерётся ли? Или уже лежит в братской могиле где-нибудь под Минском?

— Томас, — вошла Екатерина. — Телеграмма.

Он взял, прочёл. Из Лондона, от Черчилля: «Нужны люди в России. Связь, разведка, диверсии. Вы и ваши — лучшие. Соглашайтесь».

Он долго смотрел на бумагу. Потом поднял глаза на Екатерину.

— Я должен ехать.

— Знаю.

— Ты останешься с детьми.

— Знаю.

— Я вернусь.

— Знаю.

Она не плакала. Просто подошла, обняла.

— Только живи.

— Постараюсь.

Снова Россия

Самолёт летел ночью, без огней, боясь истребителей. Томас, Артур, Исайя и ещё десять человек — диверсанты, разведчики, убийцы. Сбросили их на парашютах где-то под Смоленском. В лесу их встретили партизаны — оборванные, злые, с трофейными автоматами.

— Шелби? — спросил командир, молодой парень с нашивкой капитана.

— Он самый.

— Князь ждёт. Пошли.

Князь сидел в землянке, пил чай и чистил пистолет. Увидев Томаса, встал, обнял.

— Живой, чёрт.

— Ты тоже.

— Чудом. Три раза чуть не убили.

— Где немцы?

— Везде. За два месяца дошли до Москвы. Стоят в сорока километрах.

— Москву сдадут?

— Не знаю. Сталин стоит насмерть.

— А мы?

— А мы будем делать своё дело. Рвать мосты, пускать поезда под откос, убивать офицеров.

— Надолго?

— До победы.

Томас кивнул. Другого ответа он не ждал.

Война в лесу

Шесть месяцев они воевали в тылу. Взрывали эшелоны, резали патрули, жгли склады. Немцы охотились за ними, но леса были свои, народ помогал.

Князь оказался прирождённым партизаном. Жестокий, хитрый, безжалостный. Томас иногда смотрел на него и не узнавал — тот ли это аристократ, что пил коньяк в лондонских отелях? Здесь он был зверем. Но зверем справедливым.

— Ты изменился, — сказал однажды Томас.

— Война меняет всех, — ответил князь. — Тебя тоже.

— Я всегда таким был.

— Нет. Ты был жестким. Теперь ты — стальной.

Томас усмехнулся.

— Корона, да?

— Корона.

В декабре пришла весть: немцев отбросили от Москвы. Первая победа. Партизаны пили самогон, стреляли в воздух, плакали.

— Будет война, — сказал князь. — Долгая. Кровавая. Но мы победим.

— Откуда знаешь?

— Знаю. Русских нельзя победить. Можно убить, но не победить.

Томас смотрел на него и верил.

Возвращение

Летом 1942 года Томаса отозвали в Англию. Самолёт, море, поезд — и вот он снова в Бирмингеме.

Город изменился. Бомбёжки, разруха, усталые лица. Но паб «Уотерли» стоял. И на пороге стояла Екатерина. С сыном на руках.

— Томас!

Она бросилась к нему. Он обнял её, прижал к себе, вдохнул родной запах.

— Живой...

— Живой.

— Томми вырос. Смотри.

Он посмотрел на сына. Тот улыбался, тянул ручки.

— Папа, — сказал малыш.

У Томаса перехватило горло.

— Сын, — сказал он. — Мой сын.

Они вошли в дом. Полли накрыла стол. Артур рассказывал байки. Исайя смеялся. Миша показывал свои рисунки.

Всё было как раньше. И всё было по-новому.

— Томас, — сказала Екатерина ночью. — Ты вернулся.

— Вернулся.

— Насовсем?

— Не знаю. Война не кончилась.

— Но сейчас ты здесь.

— Сейчас я здесь.

Она прижалась к нему. За окнами гудели самолёты — наши, английские, летели бомбить Германию.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я знаю.

— И ты меня?

— И я тебя.

— Тогда всё хорошо.

— Да. Всё хорошо.

Они уснули. А за окнами продолжалась война. Но здесь, в этом доме, был мир.

1945 год

Победа пришла в мае. Томас сидел у радио, слушал Черчилля. Тот говорил о конце войны в Европе, о победе, о жертвах.

— Война кончилась, — сказал он Екатерине.

— Кончилась.

— Мы выжили.

— Мы выжили.

На руках у неё спал Томми — уже четыре года, крепкий, здоровый, с отцовскими глазами. Миша стоял рядом — восемнадцать лет, красивый, серьёзный.

— Что теперь? — спросил Миша.

— Теперь жить, — ответил Томас. — Просто жить.

— А князь?

— Не знаю. Надо искать.

Они искали долго. Писали письма, запрашивали архивы, искали свидетелей. Нашли через полгода.

Князь был жив. Ранен, но жив. Лежал в госпитале в Москве. Томас вылетел сразу же.

Они встретились в палате. Князь похудел, поседел, но глаза были те же.

— Шелби, — сказал он. — Дожил.

— Дожил.

— Война кончилась.

— Кончилась.

— Что теперь?

— Теперь мир. Наверное.

— Наверное, — усмехнулся князь. — Мира не бывает. Бывает передышка между войнами.

— Может быть.

— Как Катя? Дети?

— Ждут.

— Хорошо. Передавай привет.

— Приедешь?

— Не знаю. Надо здесь порядок наводить. Россия большая.

— Я понял.

Они обнялись. Долго, крепко, по-братски.

— Прощай, Томас.

— Прощай, Дмитрий.

Томас вышел из палаты. За окнами цвела московская весна.

Дом

Он вернулся в Бирмингем в июне. Город отстраивался, зализывал раны. Паб «Уотерли» работал вовсю — пили, ели, смеялись. Жизнь возвращалась.

— Папа! — Томми бросился на шею. — Ты приехал!

— Приехал.

— Насовсем?

— Насовсем.

Екатерина стояла в дверях, улыбалась.

— Ну как он?

— Жив. Будет жить.

— Хорошо.

Они сидели вечером на веранде, смотрели на закат. Артур принёс виски. Полли — джин. Исайя — сигары. Миша играл с младшим братом.

— Томас, — сказала Екатерина. — Ты счастлив?

Он подумал. Потом ответил:

— Да. Кажется, да.

— Это хорошо.

— А ты?

— Я с тобой. Значит, счастлива.

Он обнял её. Закат догорал за горизонтом. Где-то далеко, в разорённой Европе, люди зализывали раны. Где-то в России князь строил новую жизнь. Где-то в Америке Рузвельт (уже мёртвый) видел сны о мире.

А здесь, в Бирмингеме, сидела семья. Та, что прошла войну. Та, что выжила. Та, что победила.

Корона из стали. Тяжёлая, но своя.

— Томас, — сказала Екатерина. — Я хочу ещё одного ребёнка.

— С ума сошла?

— Может быть. Но хочу.

— А я?

— А ты будешь рад.

Он посмотрел на неё. На её глаза, в которых не было пустоты. На её руки, которые всегда были рядом.

— Хорошо, — сказал он. — Давай.

Она улыбнулась.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

— И ты меня?

— И я тебя.

— Тогда всё хорошо.

— Да. Всё хорошо.

За окнами опускалась ночь. А в доме горел свет.

Корона из стали. Но с ней рядом была любовь. И это делало корону легче..

Глава 13 Закат короля

1955 год. Бирмингем.

Восемь лет прошло с тех пор, как Мерфи убрался из города. Восемь лет тишины, которая оказалась ценнее любой войны. Томасу Шелби было шестьдесят пять. Волосы совсем побелели, морщины изрезали лицо, но глаза остались теми же — стальными, холодными, живыми.

Он сидел в своём кабинете в пабе «Уотерли», пил чай и смотрел в окно. За стеклом моросил дождь. Такой же, как тридцать пять лет назад, когда он только начинал. Только тогда он был молод, зол и пуст. Теперь он был стар, спокоен и полон.

— Папа!

В дверь влетел Томми. Ему было четырнадцать. Высокий, худой, с отцовскими глазами и материнской улыбкой.

— Папа, ты опять сидишь и смотришь в окно?

— Опять.

— Скучно?

— Нет.

— А что ты там видишь?

— Всю жизнь.

Томми подошёл, встал рядом, тоже посмотрел в окно.

— А я вижу дождь. И людей. И машины.

— Значит, ты смотришь, но не видишь.

— А как научиться видеть?

— Со временем. Когда проживёшь столько, сколько я.

— А ты много прожил?

— Много. Может, слишком много.

— Слишком много не бывает.

Томас усмехнулся.

— Это ты у мамы научился так говорить?

— У мамы. И у тебя.

— У меня я таких глупостей не говорил.

— Говорил. Только другими словами.

Томас посмотрел на сына. Четырнадцать лет. А говорит как старик.

— Томми, — сказал он. — Ты хочешь знать, что самое главное в жизни?

— Что?

— То, что остаётся, когда всё кончается.

— И что остаётся?

— Семья.

Томми кивнул.

— Я знаю. Ты всегда это говоришь.

— Потому что это правда.

— А ещё что?

— Ещё? — Томас задумался. — Ещё — чтобы было что вспомнить.

— А тебе есть что вспомнить?

— Много.

— А плохое тоже вспоминаешь?

— Плохое — особенно. Чтобы не повторять.

— А хорошее?

— Хорошее — чтобы было за что держаться.

Томми помолчал. Потом спросил:

— Папа, а ты боишься умирать?

Томас посмотрел на него долгим взглядом.

— Нет, — сказал он. — Не боюсь.

— Почему?

— Потому что я всё успел.

— Всё?

— Всё. Женился. Детей вырастил. Дело сделал. Врагов победил.

— А друзей?

— И друзей тоже.

Томми обнял отца. Крепко, по-взрослому.

— Я люблю тебя, папа.

— Я знаю.

— И ты меня?

— И я тебя.

— Это не ответ.

— Это лучший ответ.

Возвращение блудного сына

Вошла Екатерина. Ей было за пятьдесят, но она всё ещё была красива. Той красотой, которая не стареет — красотой души.

— Томас, — сказала она. — Там Миша приехал. Из Лондона.

— Один?

— С девушкой.

— С какой?

— Говорит, с невестой.

Томас поднял бровь.

— Невестой? Он же говорил, что никогда не женится.

— Говорил. Видимо, передумал.

— Зови.

Миша вошёл в комнату. Двадцать шесть лет, красивый, серьёзный, с глазами матери. Рядом с ним — девушка. Невысокая, русоволосая, с открытым лицом и спокойным взглядом.

— Папа, — сказал Миша. — Это Анна. Моя невеста.

Томас встал. Подошёл к девушке. Посмотрел в глаза.

— Анна, — сказал он. — Ты знаешь, кто я?

— Знаю, — ответила она спокойно. — Томас Шелби. Легенда.

— Легенда? — усмехнулся Томас. — Я просто старик.

— Не просто.

— Откуда ты?

— Из Лондона. Мои родители — врачи. Обычные люди.

— И ты хочешь выйти замуж за моего сына?

— Хочу.

— Почему?

— Потому что люблю.

Томас смотрел на неё долго. Потом кивнул.

— Хорошие глаза. Честные.

— Спасибо.

— За что? Я ещё не сказал «да».

— Скажете.

— Уверена?

— Уверена.

Томас усмехнулся.

— Она мне нравится, — сказал он Мише. — Держись за неё.

— Буду, папа.

— А если обидишь?

— Не обижу.

— А если обидишь?

— Тогда ты меня убьёшь.

— Правильно.

Анна рассмеялась.

— Вы такой, как Миша рассказывал. Страшный и добрый одновременно.

— Я не добрый, — ответил Томас. — Я справедливый.

— Это одно и то же?

— Иногда.

Семейный ужин

Вечером собрались все. Огромный стол в пабе «Уотерли» ломился от еды. Полли — восемьдесят лет, но всё ещё острая как бритва. Артур — шестьдесят семь, седой, но всё такой же шумный. Исайя — с серьгой в ухе, с сединой в висках, но всё такой же молчаливый и преданный. Джон — располневший, но всё такой же быстрый. Екатерина — с вязанием в руках, но сегодня без вязания — сегодня праздник. Миша с Анной. Томми — четырнадцать лет, вертится на стуле.

И Томас во главе стола.

— Ну что, — сказал он. — Давайте выпьем за молодых.

— За молодых! — заорал Артур.

Выпили. Закусили. Заговорили.

— Томми, — сказала Полли, — а ты когда женишься?

— Никогда! — ответил Томми.

— Почему?

— Я буду как папа. Сначала дело, потом семья.

— А у папы сначала была война, потом дело, потом семья, — усмехнулась Полли.

— Значит, и у меня так будет.

— Не надо, — сказал Томас. — Не повторяй меня.

— Почему?

— Потому что ты должен быть лучше.

— А если не получится?

— Получится. Ты мой сын.

Томми улыбнулся.

— Ладно. Тогда я сначала выучусь, потом заработаю денег, потом найду такую, как мама.

— Таких, как мама, нет, — ответил Томас. — Она одна.

Екатерина покраснела.

— Томас, при детях!

— При детях можно. Они должны знать правду.

— Какую?

— Что я люблю тебя.

Тишина повисла за столом. Томас говорил такие вещи.

— Папа, — сказал Томми. — Ты сказал это вслух.

— Сказал.

— Ты заболел?

— Нет. Просто постарел.

— И что?

— И теперь могу говорить правду. Раньше боялся

— А теперь?

— А теперь не боюсь. Потому что терять нечего.

— Как это нечего? У тебя мы есть.

— Вот именно. Вы есть. Значит, терять есть что.

Томми задумался.

— Сложно ты говоришь, папа.

— Жизнь сложная. Привыкай.

Ночной разговор

Ночью, когда все разошлись, Томас и Екатерина сидели на кухне. Пили чай. Молчали.

— Томас, — сказала она. — Ты сегодня странный.

— Какой?

— Нежный.

— Плохо?

— Хорошо. Непривычно.

— Привыкай. Мне шестьдесят пять. Могу позволить.

— Ты никогда не позволял.

— Всё когда-то бывает впервые.

Она взяла его за руку.

— Ты о чём думаешь?

— О детях. О тебе. О том, что будет, когда меня не станет.

— Не говори так.

— Надо говорить. Я не вечный.

— Ты для меня вечный.

— Спасибо.

— Правда. Я не представляю жизни без тебя.

— Представишь. Придётся.

— Томас!

— Что?

— Не смей умирать.

— Постараюсь.

— Обещай.

— Не могу. Но постараюсь.

Она прижалась к нему.

— Я люблю тебя, Томас Шелби.

— Я знаю.

— И ты меня?

— И я тебя.

— Тогда всё хорошо.

— Да. Всё хорошо.

Они сидели обнявшись, и за окнами догорала ночь.

Последнее дело

Утром пришла весть. Артур влетел в кабинет без стука.

— Томми! Мерфи вернулся!

Томас поднял голову.

— Мерфи? Который ушёл восемь лет назад?

— Он. С людьми. Говорит, что теперь его очередь.

— Сколько людей?

— Человек пятьдесят.

— Много.

— Очень.

Томас встал. Подошёл к окну.

— Артур, — сказал он. — Сколько нам?

— Нам? Человек тридцать. Если всех собрать.

— Мало.

— Мало.

— Но выхода нет.

— Нет.

— Тогда собирай.

— Томми, может, не надо? Может, договоримся?

— Не договоримся. Мерфи не тот человек. Он будет рваться, пока не получит своё.

— А если мы дадим?

— Если мы дадим сейчас, завтра он захочет ещё. Это не кончится никогда.

Артур вздохнул.

— Ты прав. Как всегда.

— Иди. Собирай людей.

Артур вышел. Томас остался один. Долго смотрел в окно. Потом надел пальто, взял револьвер и вышел.

Прощание

Перед уходом он зашёл к Екатерине.

— Я ухожу, — сказал он.

— Надолго?

— Не знаю.

— Это опасно?

— Да.

— Ты вернёшься?

— Постараюсь.

Она подошла, обняла его.

— Томас, я боюсь.

— Я тоже.

— Ты? Боишься?

— Всегда боялся. Просто не показывал.

— А сейчас показываешь?

— Сейчас можно. Ты своя.

Она заплакала.

— Не плачь. Я вернусь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он поцеловал её. Долго, крепко, как в первый раз.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю.

— И ты меня?

— И я тебя.

— Тогда всё хорошо.

— Да. Всё хорошо.

Он вышел. На пороге стоял Томми.

— Папа, — сказал он. — Я с тобой.

— Нет.

— Я уже большой. Четырнадцать лет.

— Мало.

— Я умею стрелять.

— Знаю.

— Я хочу помочь.

— Ты поможешь, если останешься здесь. С мамой.

— Но...

— Томми. Слушай меня. Твоя задача — защищать маму. Если я не вернусь — ты останешься за старшего. Ты понял?

Томми сглотнул.

— Понял.

— Повтори.

— Я остаюсь с мамой. Если ты не вернёшься, я за старшего.

— Молодец.

— Папа...

— Что?

— Ты вернёшься?

— Всегда возвращался.

— И сейчас вернёшься.

— Вернусь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Они обнялись. Томас сел в машину и уехал.

Встреча у канала

Старый склад у канала. То же место, что восемь лет назад. Только теперь здесь было темно, сыро и страшно.

Томас вошёл внутрь. С ним — Артур, Исайя, Джон и ещё двадцать человек.

Мерфи стоял в центре. Вокруг него — пятьдесят.

— Шелби, — сказал он. — Старый дурак. Я же говорил, что вернусь.

— Говорил.

— И что теперь?

— Теперь будем решать.

— Как?

— Как обычно. Кто сильнее.

Мерфи рассмеялся.

— Ты серьёзно? У тебя двадцать человек. У меня пятьдесят. Ты проиграл.

— Посмотрим.

— На что смотреть? Я раздавлю тебя.

— Попробуй.

Мерфи кивнул своим. Те достали оружие. Люди Томаса — тоже.

— Стоять, — вдруг раздался голос сзади.

Все обернулись. В дверях стоял... Томми. С револьвером в руках.

— Томми? — выдохнул Томас. — Ты как?

— На такси. Догнал.

— Ты с ума сошёл!

— Нет. Я просто Шелби.

Мерфи расхохотался.

— Это твой сын? Щенок? Он пришёл спасать тебя?

— Он пришёл умереть со мной, — тихо сказал Томас.

— Это одно и то же.

— Нет. Это другое.

Томми подошёл к отцу. Встал рядом.

— Папа, — сказал он. — Я не мог остаться.

— Почему?

— Потому что если бы ты умер, а меня не было рядом, я бы не простил себе никогда.

— А если мы оба умрём?

— Значит, вместе. Это лучше, чем одному.

Томас посмотрел на сына. В его глазах не было страха. Только сталь.

— Ты точно мой сын, — сказал он.

— Точно.

— Тогда держись рядом.

— Буду.

— И стреляй, когда я скажу.

— Хорошо.

— И не бойся.

— Не боюсь.

Мерфи смотрел на них.

— Трогательно, — сказал он. — Прямо семья. Жаль, что сейчас вы оба умрёте.

— Не умрём, — сказал Томас.

— Почему?

— Потому что мы Шелби.

И тут началось.

Последний бой

Стрельба гремела минут десять. Потом стихла.

Томас стоял, тяжело дыша. Рядом — Томми, с дымящимся револьвером. Артур — с перебитой рукой. Исайя — с царапиной на щеке. Джон — целый.

Мерфи лежал на полу. Мёртвый.

— Всё, — сказал Томас. — Кончено.

— Папа, — Томми смотрел на отца. — Ты ранен?

— Нет. А ты?

— Кажется, нет.

— Молодец.

— Я стрелял?

— Стрелял.

— Я убил?

— Двоих.

Томми побледнел.

— Папа... я...

— Ты спас нас. Молодец.

— Но я убил...

— Ты защищал. Это другое.

— Другое?

— Другое. Запомни: убивать ради жизни — можно. Убивать ради денег — нет. Ты понял?

Томми кивнул.

— Понял.

— Тогда пошли домой.

— А трупы?

— Уберут.

Они вышли со склада. Начинался рассвет.

Дома

Екатерина ждала на пороге. Вся бледная, с трясущимися руками.

Увидев их, бросилась навстречу.

— Томас! Томми! Живые!

— Живые, — ответил Томас.

— Томми, ты зачем уехал? Я с ума сошла!

— Мам, я не мог иначе.

— Почему?

— Потому что я Шелби.

Екатерина посмотрела на мужа.

— Это ты его научил?

— Нет. Это в крови.

— Томас!

— Что?

— Он ребёнок!

— Он мужчина. Сегодня это доказал.

Томми обнял мать.

— Мам, прости. Но я не мог оставить папу.

— Я понимаю. Но мне было страшно.

— Мне тоже. Но я справился.

— Ты молодец.

— Я знаю.

Екатерина улыбнулась сквозь слёзы.

— Идите в дом. Я согрею чай.

Они вошли. Там, за столом, сидела вся семья. Полли, Артур, Исайя, Джон, Миша с Анной.

— Живые, — сказала Полли. — Чёрт возьми, живые.

— Живые, — ответил Томас.

— Мерфи?

— Мёртв.

— Навсегда?

— Навсегда.

— Слава Богу.

Они сели за стол. Пили чай. Молчали. Иногда это лучше, чем говорить.

Десять лет спустя

1965 год. Бирмингем.

Томасу Шелби было семьдесят пять. Он сидел в кресле на веранде, укутанный пледом, и смотрел на закат. Рядом стоял Томми. Двадцать четыре года. Красивый, сильный, с глазами отца.

— Папа, — сказал он. — Холодно. Идём в дом.

— Успеем.

— Ты замёрзнешь.

— Я старый. Мне всё равно.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что ты мне нужен.

— Зачем?

— Чтобы спрашивать совета.

— Ты и сам знаешь.

— Знаю. Но с тобой спокойнее.

Томас усмехнулся.

— Хороший ты у меня вырос.

— Ты воспитал.

— Мама воспитывала. Я только мешал.

— Ты учил.

— Чему?

— Главному. Что семья важнее всего. Что за правду надо стоять. Что Шелби не сдаются.

— Это я говорил?

— Ты. Каждый день. Только другими словами.

Томас посмотрел на сына.

— Томми, — сказал он. — Я горжусь тобой.

— Спасибо, папа.

— Ты лучше меня.

— Неправда.

— Правда. Ты добрее. Ты честнее. Ты чище.

— Это ты меня таким сделал.

— Нет. Это ты сам. Я только не мешал.

Томми сел рядом.

— Папа, а ты счастлив?

Томас задумался.

— Знаешь, — сказал он. — Я много лет думал, что счастье — это власть. Потом — что это деньги. Потом — что это покой. А теперь я знаю.

— Что?

— Что счастье — это сидеть здесь, с тобой, и смотреть на закат. И знать, что всё хорошо.

— Всё хорошо?

— Всё.

— Даже то, что было?

— Особенно то, что было. Без этого не было бы сейчас.

Томми кивнул.

— Я понял.

— Что ты понял?

— Что корона из стали — это не про войну. Это про семью.

Томас улыбнулся.

— Умный.

— Весь в тебя.

— В маму.

— В вас обоих.

Они сидели молча, глядя на закат.

Последний закат

Солнце садилось за горизонт. Красное, огромное, красивое.

— Папа, — сказал Томми. — А что будет после тебя?

— Ты.

— А после меня?

— Твои дети.

— А если у меня не будет детей?

— Будут. Обязательно будут.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

— Папа, ты опять говоришь загадками.

— Жизнь — загадка. Привыкай.

Томми засмеялся.

— Ты никогда не меняешься.

— Меняюсь. Просто медленно.

— Как хорошо, что ты есть.

— Спасибо.

— Я серьёзно.

— Я знаю.

Томас посмотрел на сына. На его глаза, такие же, как у него самого. На его руки, сильные и добрые. На его душу, чистую и светлую.

— Томми, — сказал он. — Запомни этот день.

— Какой?

— Сегодняшний. Когда мы сидели вдвоём и смотрели на закат.

— Зачем?

— Чтобы было что вспомнить.

— А мы ещё посидим?

— Не знаю. Но этот день запомни.

— Хорошо. Запомню.

— И ещё.

— Что?

— Передай своим детям. Всё, что я тебе говорил.

— Передам.

— И скажи им, что их дед был не самым плохим человеком.

— Ты был самым лучшим.

— Нет. Но старался.

Томми обнял отца.

— Я люблю тебя, папа.

— Я знаю.

— И ты меня?

— И я тебя.

— Это не ответ.

— Это лучший ответ.

Солнце село за горизонт. Наступила ночь.

Утро…

Томми проснулся рано. Вышел на веранду. Томас сидел в кресле, укутанный пледом, и смотрел на восход.

— Папа? Ты не спал?

— Спал. Немного.

— А сейчас?

— Смотрю на солнце.

— Красиво?

— Красиво.

Томми сел рядом.

— Папа, — сказал он. — А что ты видишь?

— Всю жизнь.

— И как она?

— Хорошая. Трудная. Но хорошая.

— Ты бы что-то поменял?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем. Потому что каждое изменение — это не было бы вас.

— Нас?

— Тебя. Мишу. Маму. Полли. Артура. Всех.

— Ты прав.

— Я всегда прав.

— Скромно.

— Я старый. Мне можно.

Они засмеялись.

— Томми, — сказал Томас. — Я хочу тебе кое-что дать.

— Что?

Томас достал из кармана старую кепку. Ту самую, с лезвиями.

— Это тебе.

— Папа... это же твоя.

— Была моя. Теперь твоя.

— Но она же...

— Она моя память. Теперь будет твоя.

Томми взял кепку. Посмотрел на неё. Потом на отца.

— Я буду беречь.

— Знаю.

— И передам дальше.

— Знаю.

— Папа...

— Что?

— Спасибо.

— За что?

— За всё.

Томас кивнул.

— Живи хорошо, сын.

— Буду.

— И помни: корона из стали — это не про войну. Это про то, что ты носишь в сердце.

— Я запомню.

— Тогда всё хорошо.

— Да. Всё хорошо.

Солнце поднималось над городом. Начинался новый день. Новая жизнь. Новое время.

Корона из стали осталась в прошлом. Впереди было будущее. Светлое. Доброе. Настоящее.

1970 год. Бирмингем.

Томаса Шелби не стало через пять лет после того разговора. Он умер во сне, тихо, спокойно, с улыбкой на лице. Рядом сидела Екатерина, держала его за руку и смотрела на восход.

Похоронили его на старом кладбище, рядом с родителями. Пришёл весь город. Артур, Исайя, Джон, Полли (ей было уже девяносто, но она стояла, как скала). Миша с Анной и двумя детьми. Томми — один, с кепкой в руках.

— Он был великим человеком, — сказал священник.

— Нет, — ответил Томми. — Он был хорошим человеком. Это важнее.

Он положил кепку на гроб.

— Прощай, папа. Спасибо за всё.

Екатерина подошла, обняла сына.

— Он любил тебя, — сказала она.

— Я знаю.

— И ты его?

— И я его.

— Тогда всё хорошо.

— Да. Всё хорошо.

Они стояли у могилы, и солнце светило ярко, пробиваясь сквозь тучи.

Корона из стали. Тяжёлая. Но теперь она была не на голове, а в сердце.

И это делало её легче.

Конец.

Lucky_in_February :по мотивам вселенной «Острых козырьков»