Корона из соли и пепла

Глава первая. Старые нити, новые кружева

«Со смерти короля Стефана прошло уже почти полвека, а споры о его правлении все еще не утихают, и, наверное, еще долго не утихнут. В самом деле, могло ли все сложиться иначе? Кем были те три женщины, что последовательно сменили друг друга на троне Лагоссы? В самом ли деле имело место проклятие, или проклятием следует называть роковое стечение обстоятельств? Мне кажется суть «проклятия» следует искать в характере короля Стефана и помнить, что все самое дурное, что он начинал свой путь с искренней верой в добро».

Карлина, смиренная сестра обители «Невинных душ», предисловие к «Хроникам царствования».

1.

Столица великой, неделимой и, как водится, непобедимой Лагоссы, славная Каверия, нежилась в полуденном зное как большая рыжая кошка. Подставляла жарким лучам спину - красную черепицу крыш, стены из белого песчаника. Сверкала зелеными глазами двух заливов, между которыми стоял уже четыре столетия королевский замок, ныне именуемый «Старым», поскольку на холме возле города все строился и строился новый, уже лет двадцать как строился, ну, да и бог с ним. Ну а дальше уже, насколько хватало взгляда, стелился шелк моря, сверкающего, коварного, то несущего к Каверии корабли, груженные товарами со всех концов света, то разбивающего суда о скалы. Когда-то хозяева здешних мест и жили тем, что приносил шторм, а заодно грабили суда, потерпевшие бедствие, а оставшихся в живых продавали в рабство, ну, или освобождали за выкуп. На том и разбогатели. Но потом, конечно, остепенились. Дикие времена были, дикие.

Ветер с моря задувал в распахнутое настежь окно. Король Стефан кинул неприязненный взгляд на аккуратную стопку бумаг, ожидающих его подписи, втайне мечтая, чтобы ветер взял их и подхватил, развеял над волнами и скалами. На вспотевший лоб упала белокурая прядь. Было жарко. Особенно жарко было в наглухо застегнутом (ибо королевское достоинство), черном (ибо траур) камзоле. Хотелось бросить все, и сбежать. Пройтись на лодке под парусом, смыть ветром и морской соленой водой все неудовольствие и раздражение этого дня. Или уйти в фехтовальную залу и изнурять себя выпадами и защитами, пока в голове не останется ни одной мысли, зато руки и ноги нальются гудящей, приятной тяжестью. Но молодой король, сидящий на троне без году неделя, еще не относивший траур по почившему отцу, не имеет права выказывать неудовольствие тем, что вынужден с раннего утра заниматься государственными делами. Нет, он должен относиться к ним со всем вниманием, и разобрать каждое, каким бы незначительным оно ни казалось.

Стефан в досаде дернул кружевной манжет, но стоически принялся перечитывать бумагу, исписанную убористым почерком секретаря. Из молодого короля притворщик был плохой. Не то, что из главного королевского магистра, этого лицемерного хорька, ожидающего рескрипта государя. На гладком, значительном лице которого читалось только всемерная любовь к молодому монарху. Точно такую же любовь к монарху, только прежнему, Стефан читал на этом лице в прежнее царствование. Можно было смело сказать, что менялись времена года, сменялись короли, но не выражение на физиономии энна Эйлика Россе. Оно оставалось неизменным, как величие Лагоссы, и, скорее всего, таковым останется до гроба. Стефан получил магистра, если так можно выразиться, в наследство. Отец не доверял энну Россе, но ценил его. Магистр обладал незаурядным талантом вникать во все и сразу, а также делать деньги практически из воздуха, виртуозно придумывая и вводя новые налоги. Молодой король не доверял и не ценил, но поделать ничего не мог, приходилось терпеть, ибо четырнадцатая таблица Каверийского Права гласила: «В течение года после коронации новый государь не имеет права менять магистров, коннетаблей, исповедников и прочих иных важных лиц». Вот так-то, государь. Не имеешь, даже если очень хочется.

– Что это, энн магистр? – нахмурившись, спросил Стефан, когда ему, наконец, удалось продраться сквозь хитросплетения казенного языка.

Энн магистр, он же лицемерный хорек, откашлялся, поклонился, обдав короля запахом сладчайших духов, исходившим от плоеного кружевного воротника и щегольского траурного лилового камзола.

– Это, Ваше величество, прошение от герцога Ренарда Арниери, брата энны Нианы, нашей возлюбленной королевы.

Еще один поклон в сторону окна, где в кресле за вышиванием сидела королева, которая, хмыкнул Стефан, надо же, какое совпадение, именно сегодня решила заняться рукоделием там, где решаются государственные дела, будто своих покоев ей мало. И до сего момента, кстати сказать, сидела тише воды, ниже травы, а тут, смотри-ка, встрепенулась.

– Поскольку в этом году истекает установленный законом срок, энн Ренард нижайше просит назначить его тенетатом силезианских копий вместо графини Регины Оддиго.

Король скривился, словно хлебнул плохого вина. Нижайше, ну да, конечно. Более надменного поганца, чем герцог Ренард, и представить себе трудно. Горд, дерзок и заносчив. И, кстати, трудно себе представить более красивую женщину, чем рыжеволосая графиня Регина, приходившуюся королю теткой. Правда, столь близкое родство не предполагало между теткой и племянником каких-то нежных чувств. Но и неприязни к графине молодой король не испытывал, в отличие, допустим, от богоданной супруги и ее брата, которые тоже приходились ему родичами. Но как говорят? С такой родней врагов не надо? Истинно так. Стефан неприязненно покосился на супругу, чей хрупкий стан и бледное лицо не вызывали в нем никаких желаний, кроме желания оказаться где-нибудь подальше от супружеского ложа. К сожалению, покойный король, заботливый батюшка, договариваясь об этом браке, менее всего брал в расчет желания сына. Батюшка теперь в могиле, а Стефан живи и мучайся. Как каторжники на тех самых силезианских копях, навечно прикованные друг к другу попарно, дабы не сбежали. Взглядом молодой король (совсем молодой, и двадцати трех лет еще не миновало, как появился Его величество на свет) нашел на карте, лежащей тут же, на столе, Силезию, словно обдумывая прошение.

Была когда-то в незапамятные времена Силезия обычным городком, вполне себе тихим, довольно богобоязненным. Жители ее платили налоги в королевскую казну, мужья поколачивали жен, жены изменяли мужьям, по шестым дням все вместе ходили в церковь, молились Спасителю. Словом, все как у людей. Стоял городок на берегу озера, и стоял бы себе до сих пор, пока не обнаружил один рыбак в этом озере залежи редчайших самоцветов, за что, наверное, теперь был многими проклинаем. Илиас Посмертный, приходившийся нынешнему королю родным дедушкой, быстро объявил это озеро и все его содержимое собственностью короны. Для разработки копий согнали каторжников, и прости-прощай благонравная, тихая жизнь Силезии. Стала она преисподней на земле и неиссякаемым источником богатства. Отцу Стефана, Эйнару I, некогда было управлять каторгой - копями, вот он и придумал назначать тенетатов, сиречь, управляющих, из знатных семей. Те, вступая в должность, платили немаленькую сумму в казну, от всей выручки большая часть шла туда же, а часть – в сундуки тенетата. Место было до того хлебным, что господа придворные готовы были глотки друг другу рвать, только бы получить от короля эту должность, и не смущало их, что из десяти каторжников, отправленных в Силезию летом, хорошо если двое до зимы доживали.

Словно почувствовав колебания мужа, королева решительно воткнула иглу в размеченное полотно отложила пяльцы и поднялась. Солнце подсвечивало витраж, украшавший высокое окно, и большое вишневое пятно легло на щеку молодой женщины, а желтое на левый рукав и подол юбки.

– Ваше величество, мой любимый супруг, я присоединяю свой голос к прошению брата!

Белокурые косы упали на худенькие плечи, когда Ниана Арниери склонилась перед мужем в чинном поклоне, но губы на постном личике были решительно сжаты. Королева собиралась упереться, и стоять на своем, но не выйдет, милочка. Как раз сегодня король был намерен дать жене отпор. По многим причинам, но главная была в том, что Ниана его просто-напросто раздражала. Злила. Выводила из себя. Голосом, взглядом, запахом белой розы, исходившим от ее одежд. Иногда Стефану было стыдно за эти не слишком-то достойные короля и мужа чувства, но по большей части все же нет.

– Видите ли, в чем дело, моя любимая супруга, – протянул он в тон жене. – Графиня Оддиго вот уж четыре года прекрасно выполняет обязанности тенетата, я не вижу причин менять должностное лицо вам в угоду.

– Но, муж мой…

Не смотря на предостерегающий взгляд магистра, королева Ниана не смогла вовремя закрыть рот, за что и была тут же наказана гневной отповедью.

– Никаких «но», моя энна, не считайте меня дураком. Когда тенетатом был ваш покойный батюшка, огромная часть доходов от силезианских копий куда-то уплывала. Не вам ли на приданое? А когда мой отец решил разобраться, то, как я припоминаю, на каторге сразу случился пожар, и все приходно-расходные книги сгорели. Удивительно удобная случайность! Думаю, ваш брат, если назначить его на это место, продолжит славную семейную традицию обогащения за счет короны. Допустить этого мы не можем. А графиней я доволен. Она честно и благонравно выполняет свои обязательства перед королями Лагоссы.

– Сир, прошу меня простить, но силезианские копи делают графиню Регину Оддиго весьма состоятельной, я бы сказал, весьма богатой дамой. А где богатство, там и власть, так не лучше ли, чтобы эта власть принадлежала брату вашей возлюбленной супруги? Тем самым, вы обезопасите себя…

Это уже, разумеется, открыл рот Эйлик Россе. Сговорились они, что ли? А может и сговорились!

Предупреждая раздражение короля, магистр поспешно добавил:

– К тому же, нам постоянно докладывают о беспорядках в Силезии. Если беспорядки перейдут в мятеж, справится ли с этим графиня Регина? Энн Ренард подойдет для этого дела куда лучше!

Стефан нахмурился. Беспорядки. При его отце беспорядков не было, вернее, все они подавлялись в самом зародыше безжалостной рукой Эара Арниери, Кровавого герцога. Если таковые появились, значит, молодого короля считают слабым и неспособным навести порядок. В этом случае, конечно, самым простым, и, наверное, верным решением, было бы отправить туда энна Ренарда. Милейший родич с младых ногтей помогал отцу жечь и вешать, так, наверное, и сейчас не забыл, как это делается. Вот только согласиться на это значило бы уступить магистру и жене. Нет, на это Стефан пойти не мог.

– Я так решил, и так будет, – провозгласил король, отметая все возражения, и одним взмахом пера ставя на прошении размашистое «отказано».

И небрежно добавил:

– Я пошлю в Силезию сотню всадников и две сотни аркебуз. Этого будет достаточно. Графиня Регина женщина смелая. Она справится. Отрадно, что к ее смелости добавлена еще и красота, и ум, и преданность короне. Я думаю, нужно пригласить ее ко двору, дабы публично выразить графине наше монаршее удовлетворение.

К величайшему наслаждению короля, его выпад попал в цель, и Ниана вспыхнула до корней волос.

– Она ведет себя совершенно непристойно. Знаете, какие про нее ходят слухи? Если бы она не была Оддиго, Церковь бы давно сожгла ее на костре, если не за колдовство, так за распутство.

Стефан от души расхохотался.

– И вы верите этим детским сказкам? Колдовство! А в морских гвельфов вы тоже верите, энна Ниана? А в маленький народец, живущий под горой? Очаровательно, право слово. Я думал вы умнее. Магистр, что там у нас еще? Давайте вернемся к делам, пока энна Ниана не припомнила еще какие истории, достойные прислуги, а не королевы.

После этой короткой стычки Стефан почувствовал себя намного лучше. Когда он был наследником, им управлял отец. Жестко, бескомпромиссно, не считаясь с мыслями и желаниями сына, к которому относился, как к завоеванной провинции. То есть подавлял любое проявление собственной воли. Когда Стефан отказался жениться на Ниане Арниери, бледной моли, которую с детства не выносил, его возлюбленную, простую девушку, жизнерадостную и красивую, как майский день, убили. Урок был жестоким, и сломленный потерей Стефан женился на дочери Кровавого герцога, а потом и сам стал королем, но так и не понял, зачем нужно было проливать кровь его любимой. Но зато теперь он понимал, что Ниана вознамерилась не только называться его женой, но и править, при поддержке, разумеется, своего брата, энна Ренарда, а еще магистра Россе, и, наверное, иных лиц, имен которых он пока еще не знает. Ну, так этому не бывать.

– На этом все на сегодня, сир. Да, Ваше величество, экселенц Линдих Авелве, духовный отец Каверии и униат нашей Святой церкви, уведомляет вас о том, что третьего дня на главной площади будет праведно аутодафе над двумя обнаруженными последователями ефосианской ереси. Оные последователи подлежат публичному посрамлению, а потом будут сожжены вместе с еретическими книгами, запрещенными к хранению и найденными при них.

Король заметил, как Ниана сотворила перед собой знак Спасителя, торжественно и набожно. Ну, еще бы. Верная дочь церкви, исповедующаяся униату за каждый свой вздох.

– Экселенц Линдих вправе поступать с заблудшими душами как сочтет нужным и как велит Святая церковь, – сухо признал он очевидное.

Любопытно, случайно ли магистр приберег под конец такую новость, которая словно должна была напомнить королю, что есть силы, с которыми ему пока не тягаться, к примеру, экселенц Линдих? Не может быть, чтобы не специально. Уходить с чувством поражения Стефан не хотел, поэтому уже у дверей бросил повелительно:

– Так не забудьте послать графине приглашение ко двору! Я желаю видеть ее в ближайшее же время. Да, и если королева так боится колдовства, то может оставаться на время праздников, которые мы устроим в честь нашей тетки, в своих покоях.

Уже с победной улыбкой Стефан II Андтард степенно вышел из совещательной залы, и остановился у мраморных перил, прислушиваясь к голосам и звукам шагов. Внизу разводили караул. Стройной двойной шеренгой шел почетный первый пелотон Личной гвардии Его величества. Золотой гвардии, как ее уже прозвали нашивки на алых камзолах, придуманными Стефаном в противовес серым гвардейским мундирам. Золото на галунах позволялось только военным чинам не ниже капитана, но капитаном «серой» гвардии мог стать любой, при должной выслуге и храбрости, хоть бывший рыбак, хоть виноградарь, а в Золотой гвардии состояли только молодые дворяне. Чистокровные. Дерзкие. Голодные до драк, славы и привилегий. Стефан очень гордился этим своим нововведением, первым, которое он предпринял, став королем. При его покойном батюшке, короле Эйнаре I ни о какой Личной гвардии и не слышали, обычным гвардейцам доверялась охрана семьи короля, его замков, его подданных и его казны. Мысль о том, чтобы создать сплоченную маленькую армию, преданную только ему, Стефану, подал Ориус Орберт, друг детства. Аристократия Лагоссы приняла нововведение с энтузиазмом, поскольку это возвращало ей, пусть и частично, позиции, утрачиваемые при растущем влиянии церкви и богатеющего торгового сословия. В столицу тут же потянулся поток молодых дворян, бедных, но имеющих в седельных сумках грамоты, подтверждающие благородной происхождение до пятого колена включительно. Ориус и возглавил Личную гвардию, и он же сейчас командовал там, внизу, куда король торопливо спускался, чувствуя, как с каждым шагом по старым ступеням ему становилось легче дышать.

Магистр согнулся в изящном поклоне вслед стремительно удаляющейся королевской спине, и разогнулся, только когда стихли шаги государя, хотя в его-то годы это было не так уж легко. Справедливости ради надо сказать, что в его годы уже все нелегко, но он еще полон сил, спасибо старой закалке и личному лекарю, поившему хозяина настоем из каких-то варварских трав. Что за травы, энн магистр не знал и знать не хотел, однако же, результатом был весьма доволен. Хочешь сохранить свое место, будь всегда рядом с королем. А попробуй, успей за этим юнцом, который ест на ходу и спит вполглаза, и все норовит удрать помахать шпагой или на охоту. Эх, молодость, молодость. Вздохнув еще раз о молодости, Эйлик Россе поклонился Ниане Арниери.

– У энны королевы будут для меня какие-то распоряжения?

Ниана покачала головой. Магистр, опытный в таких делах, отметил, что она выглядит расстроенной. Весьма расстроенной. Нелегко складывалась семейная жизнь для Нианы Арниери, об этом все знали. Кто-то жалел ее, кто-то смеялся за спиной. Чужая беда всегда повод для жестоких насмешек. Бедняжка. Эйлик Россе сочувственно вздохнул. Он всегда готов был посочувствовать юным, прелестным, беспомощным созданиям. На одной такой даже женился. Но дочь Эара Арниери, Кровавого герцога была на высоте, справившись с собой, и нашла в себе силы улыбнуться, от чего на сердце у магистра сразу приятно потеплело. Ценил он женские улыбки, ценил. Но у всех свои грешки, и нет безгрешных кроме Спасителя, ибо слаба плоть.

– Нет, энн магистр, благодарю вас. Но, может быть, вы окажете мне услугу, – королева замялась, опустив очи долу.

– Говорите, прошу вас.

Жестом очаровательно-робким, как показалось Эйлику Россе, королева протянула рукоделие.

– Я бы хотела украсить этой вышивкой парадный камзол Его величества, что вы скажете?

В вышивке энн магистр понимал немногим больше, чем, скажем, в репе. Но как отказать? К тому же, это давало ему повод встать совсем близко к королеве и полюбоваться, как вьются вокруг нежнейшей шеи светлые пряди.

Эйлик Россе взял пяльцы, делая вид, что внимательно разглядывает хитрый узор, свитый из золотых и красных шелковых нитей, унизанный золотыми же бусинами. Спаситель, помилуй, что это? Цветок или фрукт, зверь, или, может быть, жук какой-то? Скорее цветок, всем известно, что дамы питают особенную любовь к цветам, но тогда зачем ему крылья? Или это лапы? Или все же листья? Магистр повертел пяльцы, одобрительно кивая.

– Прекрасная работа, моя энна. Необыкновенная. Уверен, Его величество будет счастлив, – принужденно улыбнулся он Ниане Арниери, возвращая ее хозяйство.

Благодарно просияв, Ниана собрала рукоделие, присела перед канцлером в учтивом поклоне и выпорхнула за дверь.

Магистр Россе проводил ее взглядом, и, даже когда остался в одиночестве не позволил теплой отеческой улыбке сползти с лица.

– Проклятущая жара, прости, Спаситель, – пробормотал он, вытирая лицо платком.

Королева, конечно, глупышка, но королеву стоило и пожалеть. Не сама же она придумала такое, просить за брата, наверняка герцог Ренард подучил, с того все станется. Нет, не то, чтобы магистр считал королеву совершенной дурой, как многие, просто она всю жизнь находилась в тени отца, потом брата, а теперь вот, мужа. Хотя, надо признать, молодой король был не прав, не уделяя жене должного внимания. В Ниане была своя неброская прелесть, чистая, непорочная. Эта высокая грудь, изумительно стройный стан, белая кожа. Канцлер оборвал свои мысли, далекие от благопристойности. Возраст не тот, сударь, грудью любоваться, и положение не то, при учете, что грудь эта принадлежит королеве. Грудь, да… Магистр потер рукой висок. Голова неприятно кружилась. Вечером, наверное, будет гроза. Собственно, его нынешняя королева Лагоссы более чем устраивала. Ниана всегда спрашивала его совета относительно дворцовых дел и всяких глупых хозяйственных мелочей, а что самое приятное, смотрела на него восхищенно и застенчиво. Хорошая девочка, хорошая. Жаль, детей у королевской четы все нет. При дворе уже ходили разговоры, что король с ней непременно разведется. Обидно будет, если так и случится, с другой стороны, королеву можно будет и подержать. За определенную благодарность с ее стороны. Всегда найдутся те, кто закричит о священной неприкосновенности брака, освященного Спасителем. Хотя бы тот же экселенц Линдих Авеле. Магистр собрал со стола подписанные бумаги. Пожалуй, стоило сегодня пораньше вернуться домой. Для человека, чья жена молода и красива, он непростительно много времени проводит во дворце, служа королю.

2.

– Да здравствует король, – дружно проорали двадцать молодых дворянских глоток.

Лучшие из лучших Лагоссы. Вторая и Третья кровь, подтвержденная всеми возможными грамотами. Многие – дальняя и не слишком дальняя родня Первой крови, Андтардов, Арниери, Авеле. И, куда без них, Четвертых с Краю, Оддиго.

Король торжественно отсалютовал своим гвардейцам шпагой, чувствуя, что счастлив. Это напоминало детские игры в войну, но теперь все было по-настоящему.

– Есть ли у вас жалобы или просьбы, господа, – степенно осведомился он, как всегда делал его отец перед строем.

У «серых» гвардейцев таковые всегда находились. Проворовавшийся лейтенант, дурная пища, плохие лошади, отсыревший порох, задержка жалования, обо всем этом тут же без страха сообщалось королю. У «золотой» гвардии жалоб не было. Стефан считал, что именно в этом разница между благородной кровью и простолюдинами. В умении владеть собой. В умении служить королю, невзирая на трудности. Не жаловаться, не просить. Превыше всего ценить свою дворянскую гордость. Гордости Личной гвардии Его величества было не занимать, и только вчера магистр намекал королю, что надо бы приструнить молодых дворян, задирающих по кабакам «серых». Дуэли, видите ли, стали в Каверии делом обыденным, не смотря на недовольство Церкви. Ай-ай-ай! Король для вида согласился, на деле же пришел в восторг.

– Хорошо, господа! Я доволен вами. Капитан, вы мне нужны.

Ориус Орберт по-военному четко поклонился, щелкнув каблуками. На лоб упала смоляная прядь вьющихся волос. Темные глаза блестели весело и азартно, видно было, что при всей внешней серьезности, барон Орберт в глубине души наслаждается происходящим.

– Гвардейцы, на караул! Лейтенант!

– Я!

– За главного!

– Жизнь за короля!

Чеканные шаги на каменных плитах, удаляющиеся спины, прямые и гордые, затем мелькнуло золото шитья в полумраке арочного перехода, а чуть погодя затихло и эхо. Король и его единственный друг остались вдвоем.

– Они вас любят, – лукаво усмехнулся капитан Личной гвардии.

Военный мундир шел барону Орберту чрезвычайно, к тайной зависти Его величества, которому придворные дирекции предписывали рядиться в светское платье, за исключением военного времени. Но войн в Лагоссе уже давно не было.

– Да ладно тебе, Ориус, я их король, они просто выполняют свой долг.

Стефан, смутившись, взъерошил волосы, стриженные коротко, вопреки столичной моде на длинные, завитые локоны. Хотя, те из придворных, что поумнее, уже начали причесываться под стать государю, и неодобрительно поглядывать на щеголей вроде того же энна Ренарда, распускавших волосы словно юные девы на выданье.

Слова Ориуса были приятны, очень приятны. Каждый хочет, чтобы его любили, и короли в этом ничем не отличаются от своего последнего поданного. Любви Стефану, кстати сказать, досталось в этой жизни не так, чтобы много. Матушка умерла, когда он был еще ребенком, отец с пеленок воспитывал из него будущего короля, вернее, предоставил его воспитание лучшим учителям, сам же только время от времени удостаивал Стефана инспекциями. По результатам же оных либо награждал, либо наказывал. Чаще, правда, наказывал. А вот его незаконного брата, прижитого от придворной дамы, энны Джиневры Порто, напротив, всячески выделял и баловал. В детстве Стефан ревновал, тем более, что были они почти ровесниками, законный наследник появился на свет на пять месяцев раньше незаконного, но теперь-то к чему ревновать? Бастард, пусть и признанный отцом, ему не соперник. Пусть энн Августин будет признателен за то, что у него есть – жизнь и какое-никакое положение при дворе. Могло бы и того не быть.

– Одно другому не мешает, –взгляд Ориуса стал серьезным. – Мой брат говорит, что когда любят, то служат лучше, чем из страха. Вот вашего отца боялись.

– Мы не должны так говорить, – мягко перебил Стефан друга детства и поверенного взрослых надежд.

– Не должны, – легко согласился барон Орберт. – Да, энн коннетабль просил узнать, не поужинает ли у нас нынче, Ваше величество? Или вы останетесь с королевой? Мы давно не сидели за одним столом. А раньше… вы помните?

Стефан хорошо помнил то, что было раньше, и тут же представил себе ужин в обществе жены. Сначала Ниана будет долго молиться перед едой, а потом ковыряться в тарелке с таким видом, будто там дождевые черви, а не труды королевских поваров. Ну и, конечно, она опять заговорит с ним о прошении брата. Король уже достаточно знал свою тихоню супругу, чтобы представить себе, как пойдет разговор. Сперва она напомнит ему о том, как много сделала ее семья для королей Лагоссы, повторит давно известную истину, что когда-то Арниери и Авеле отказались от притязаний на трон в пользу Андтардов, имея с ними, по сути, равные права. Затем будет рассуждать о том, что неблагодарность - это грех, так же как несправедливость. И разумеется, под эти проповеди у Стефана кусок в горло не полезет. Нет уж, милая супруга, обойдетесь. Поужинаете в одиночестве, вам не привыкать.

– Конечно, Ориус, я буду только рад, – сердечно ответил Его величество, и барон Орберт поспешил отдать распоряжение о выезде.

День был торговый и лавки почтенных гешефтмахеров, закрывшиеся в самую жару, к вечеру открывались вновь, и уже сияли огнями до самой полуночи. А те заведения, где можно было поесть вкусно и выпить недорого и вовсе до утра могли двери не запирать. Но если в Нижнем городе гуляли моряки, подмастерья и простой люд, то на площадь, поближе к фонтану Трех королев, дарящему приятную прохладу, стягивалась публика почище, побогаче, которая знает, как должно себя вести, даже когда с небольшим эскортом из замка выезжает король. В таком разе нужно было ни в коем случае не демонстрировать плебейского любопытства, не кидаться под копыта монаршего жеребца, не выкрикивать всякие благоглупости, а сдержанно и почтительно поклонившись, пожелать негромко Его величеству королю Стефану долгих лет жизни. Тем удивительнее было вдруг услышать на площади истошные крики:

– Слушайте, слушайте! Грядут последние времена! Оживет Зверь-Жнец, и изольются на нас неисчислимые потоки бедствий. И будут сказаны три проклятия, и будут сорваны три печати! И придет Он, Проклятый, рожденный женщиной, но отринутый небом.

Золотая гвардия сплотилась вокруг короля, всем видом выражая готовность защитить его от любых бедствий и проклятий. Незаконный брат короля вынул шпагу, как будто кричавший мог накинуться на Стефана. Но несчастный, так открыто выкрикивающий при всем честном народе отрывок из запретной «Книги Пришествия» величайшего еретика и нечестивца Ефосиана, мог, пожалуй, угрожать разве что мухе, так был хил и болезненно бледен. Стефан заметил, как из толпы, замершей в ужасе, тут же выделились трое в неприметных темных одеждах, только блеснул нашитый на правое плечо серебряный круг, а в нем стрела, знак принадлежности оных к ордену Гончих Спасителя, и несчастный был схвачен и уведен. Легко догадаться, куда. Своими пыточными подвалами экселенц Линдих заслуженно гордился, и, судя по всему, третьего дня, вместо казни двух еретиков, Каверии придется любоваться сразу на троих сжигаемых.

– Не понимаю я этих людей, – Ориус зябко передернул плечами, словно не жаркий летний вечер висел над городом, а зимняя стужа. – Их жгут едва не каждый день, но на их место приходят другие! Двух сожгли, завтра десять будут кричать по всем углам. Самое странное, что они совсем не сопротивляются, когда Гончие нашего экселенца…

– Не экселенца, Ориус, Спасителя.

– Простите, сир.

Стефан потрепал, успокаивая, своего коня по холке. Атласно-серый иноходец занервничал от криков и суеты, затанцевал, потряхивая длинной гривой.

– Тише, малыш, тише. Они безумцы, – сухо пояснил он другу. – Безумцы, чей разум захвачен ересью. Чьи души погибли.

Во всяком случае, так это объясняла святая Церковь.

– В таком случае, смею заметить, сир, это безумие, весьма заразно.

– Да не коснется нас оно!

– Истинно так.

Несколько улиц проехали молча, каждый в своих мыслях.

– Персики, благородные энны. Кому персики, сладкие как мед, – надрывалась торговка за углом.

– Сир, неужели вам не жаль этих бедняг, – снова не выдержал Орберт.

Стефан поднял на друга недоумевающий взгляд. Жаль? Разве можно жалеть тех, от кого никакой пользы, один вред? Но Ориус, как видно, думал иначе, и Его величество сделал попытку оправдаться перед другом, за то, чего не чувствовал на самом деле.

– Даже если и так, что я могу?

– Запретить униату Линдиху казни! Запретить арестовывать, пытать и обвинять только по одному подозрению в ереси! Вы же король!

Король деланно рассмеялся, чувствуя на губах горечь бессилия. Запретить униату!

– Если бы я мог, Ориус. Если бы я мог.

Особняк Орбертов выходил на улицу строгим фасадом и небольшой башней с узкими бойницами, но Стефан, бывавший там так часто, как это только возможно, знал, что за массивными воротами скрывается уютный дворик, обсаженный кустами розового жасмина, фонтан с задумчивой девой, льющей воду из кувшина. А еще там была просторная терраса, где так чудесно было сидеть летними вечерами, наслаждаясь прохладой. В этом доме он провел самые счастливые часы своей жизни, не считая тех, когда обнимал дочь садовника в ее лачуге. Но тогда эта лачуга казалась ему желаннее всех дворцов. Братьев в доме хозяйничало двое, Доминик, граф Орберт, коннетабль Лагоссы, и Ориус, барон Орберт. Была еще младшая сестра, Делия, которая жила где-то в провинции, под присмотром кормилиц и воспитательниц. Пять лет назад Орберты осиротели, и главой семьи стал Доминик. Он же принял, как родного, наследного принца, подружившегося с Ориусом, опекая обоих, что своего, что королевского, без различия титулов и чинов. Коннетаблем Стефан восхищался, как никем. Разница между ними была всего лет семь, но сколько в Доминике было доблести, ума, и при этом сердечности. Отец дружбу кронпринца с Орбертами не одобрял, но и не запрещал, наверное, чувствуя, что разрушь он еще и это, и сын будет потерян. Не для него, для трона, ибо кому нужен сломленный, отчаявшийся и слабый от бесконечных потерь король?

Роскошный стол, приготовленный к приходу короля, был обилен. Перед едой никто не молился, ожидая пока горячий бульон покроется жиром, Доминик ограничился лишь кратким: «Возблагодарим Спасителя за хлеб сей», на том и закончили. За столом трое мужчин сначала ели от души, а потом, за вином, в теплом мерцании свечей, лениво потекла непринужденная беседа. Двери на террасу были распахнуты, с моря в покои врывался свежий бриз, перемешанный с запахом цветов из сада. От кусачей мошки жгли в медных жаровнях пряные травы. Стефан вольготно расположился в мягком кресле. Расстегнув камзол, он снял затейливо завязанный камердинером шелковый шарф, и, прикрыв глаза, потягивал из бокала прохладное вино, чувствуя, как уходит напряжение, как перестает болеть шея и плечи, затекшие от необходимости держаться прямо, всегда прямо.

– Вы выглядите уставшим, сир, – заметил Ориус.

– Не буду отрицать, друг мой, так и есть.

Немного поколебавшись, король рассказал братьям Орберт о сегодняшнем разговоре с магистром и королевой.

– Чего еще ожидать от энна Россе, - фыркнул Ориус. Еще отец его звался просто Росс, и содержал лавку, а дед был мясником. Так что вместо розы в гербе ему бы пристало иметь сочную вырезку! Он жаден до неприличия, а Арниери наверняка пообещал ему щедрое вознаграждение, в случае удачного разрешения дела. Герцоги как были варварами, так и остались. Грабить женщину, вдову, которая не может за себя постоять. Это низко!

Коннетабль усмехнулся, растрепав темные волосы барона Орберта.

– Прошу прощения, сир, за горячность моего брата. Он, знаете ли, неравнодушен к зрелым дамам.

Свечи бросали тени на смуглое лицо, а за ямочку на подбородке половина дам и девиц Каверии дала бы себе вырвать все волосы. А может быть и не половина, а больше. Молодой герой, смельчак и красавец, а еще поэт. Чем не мечта? И влюбчивые красавицы специально делали крюк по городу, только чтобы проехать мимо дверей его дома. Красавец и поэт улыбался всем, но ни одна энна не могла похвастаться тем, что Доминик Орберт уделил ей чуть больше внимания, нежели всем прочим.

– Любовь к зрелым дамам еще не самый тяжкий грех, братец, – смеясь, парировал младший Орберт. – Зато сводный брат Его величества дамами не интересуется, а интересуется только книгами, как будто собрался в монахи.

– А если и так – пусть идет с моим благословением, - отмахнулся король. - Я собираюсь пригласить энну Регину ко двору, Хотя энна Ниана считает ее ведьмой. Иногда моя супруга просто очаровательна в своей глупости.

– Когда-то и такое встречалось, – серьезно заметил Доминик.

– Когда, лет триста назад? Полно, братец, все это пустые сказки!

Король слушал легкую перепалку братьев и улыбался. Силезианские изумруды поблескивали на чеканной золотой оправе блюд и кувшинов. Изумруды, которые не достанутся герцогу Ренарду Арниери. И это замечательно, что не достанутся.

– Предлагаю выпить, мои благородные энны, за прекрасных зрелых дам, – положил конец дискуссии Его величество.

Выпили, сдобрив вино сентенцией, что женщина, как и этот благородный напиток, с годами становится лишь привлекательнее.

Кстати, о женщинах.

– Поэты воспевают ваши подвиги в делах любви, – лукаво заметил Стефан, вызывая коннетабля на откровенность.

– Я им за это плачу, – отмахнулся тот. – За разумную цену они воспоют для вас все что угодно, сир. Когда у тебя определенная репутация, мои благородные энны, это очень удобно. Прекрасные дамы нашего королевства не спешат ко мне с предложениями обзавестись семьей и нарожать кучу детишек.

– И что, так будет всегда? И ни одна женщина не нравится вам настолько, чтобы попросить ее стать вашей женой?

Доминик рассмеялся.

– Ну, откуда мне знать, сир. Всегда – это слишком долго.

Чудесный во всех отношениях вечер был прерван приходом слуги, поклонившегося, как показалось королю, со смущением и опаской.

– Прошу прощения, но у ворот гости, энн Доминик.

– Гости?

Доминик с ироничным изумлением приподнял бровь.

– В такое время я принимаю только дам, но почему-то мне кажется, что у ворот не дама?

– Нет, энн. У ворот брат королевы, – слуга запнулся, видимо, подбирая слова. – Он требует разговора с королем.

– Требует?

– И весьма настойчиво, энн Доминик. Повторяет, что ему необходимо немедленно увидеть короля.

– Очаровательно, – хмыкнул энн коннетабль, лениво потягиваясь.

Стефан почувствовал, как лицо заливает горячая краска раздражения и стыда. Не иначе, брату королевы стало известно о его решении относительно должности тенетата силезианских копий, и он решил лично высказать родичу свое неудовлетворение. Для этого, да и еще для многого другого, у энна Ренарда Арниери дерзости хватало.

– Я сейчас отвечу этому негодяю.

Но коннетабль уже вставал, застегивая серебряные крючки камзола.

– Вы мой гость, Ваше величество, поэтому умоляю вас, отдыхайте. Ориус, позаботься о том, чтобы король не скучал. Я же скажу пару слов энну Ренарду, давно он на это напрашивается, и если эта пара слов ему не понравится, это уже будут трудности Его светлости.

Доминик снял со спинки кресла перевязь со шпагой. Стефан и Ориус с восхищением проводили взглядом своего кумира, удалившегося, весело насвистывая какую-то песенку.

– Если желаете, сир, тут есть небольшой балкон, с которого видно все, что происходит на улице, – заговорщицки шепнул младший Орберт.

– Спрашиваешь! Веди!

Королю положено быть первой шпагой королевства, и Стефан честно стремился к тому, не пренебрегая упражнениями и беря уроки у лучших учителей. Но правда была в том, что первой шпагой Лагоссы, вне всякого сомнения, был энн Доминик. Вторым, если уж говорить по совести, был столь ненавистный энн Ренард (король и в мыслях не допускал, что этот смазливый хам и заносчивый поганец может в чем-то обойти Доминика). Себе же Стефан отводил скромное третье место. Один раз ему довелось увидеть, как сошлись в тренировочном бою Доминик и Ренард, это был танец, молниеносный и опасный, от которого захватывало дух. В тот раз противники так и не выяснили кто же сильнее, к невероятному сожалению Стефана. Но все же и сегодня вряд ли Его величеству доведется увидеть дуэль, которая, несомненно, прославила бы благороднейшего Доминика Орберта. Хотя бы потому не доведется, что главнокомандующий королевства и первый вельможа, брат королевы, не могут позволить себе перерезать глотки друг другу, как два студиоуза, не поделившие благосклонность уличной девки.

Балкон скрывала густая тень вяза, так что король и его друг могли следить за происходящим, будучи незамеченными с улицы. А полюбоваться было на что. У ворот особняка гарцевал всадник на горячем черном жеребце. Сам энн Ренард собственной невыносимой персоной. А вместе с ним человек десять личной охраны, все на породистых скакунах, которых и в королевской конюшне, пожалуй, не найдешь, и все с серебряными грифонами Арниери на камзолах, с факелами в руках, отбрасывающих трепещущие алые блики на лица, опьяненные восхитительным чувством вседозволенности. Как же, брат королевы, кузен короля, сказочно богатый, невероятно могущественный, вот кто такой наш энн герцог! На мгновение Стефана охватило неприятное чувство, будто он прячется от своего дерзкого родича. Это ему следовало бы говорить с герцогом. Но выйди король к воротам - и вечер будет испорчен. Придется немедленно возвращаться в замок, ибо немыслимо разговаривать с Ренардом Арниери среди улицы, а возвращаться король хотел меньше всего. В замке Ниана, в замке магистр Эйлик Россе, может быть, уже и униат подоспел, потому что экселенц Линдих Авелве никогда не упустит случая сунуть нос в дела короля.

Ворота отворились, и к всадникам вышел коннетабль. Высокий, гибкий, как шпага, как шпага опасный, насмешливо цедящий слова.

– Не верю своим глазам. Что случилось с вашими манерами, герцог? Вас не учили, что ломиться в дом без приглашения невежливо? Вы, энн Ренард, мешаете нам наслаждаться вечером, это непростительно. Хороших вечеров не так много выпадает в жизни, их надо ценить.

Энн Ренард, надо отдать ему должное, мастерски сдерживал горячего коня, Стефан так бы не смог. Копыта животного мелькали едва не перед лицом коннетабля, но не задевали его, с факела на мостовую стекали смоляные, горящие капли. Одна упала рядом с сапогом графа Орберта, но тот и не пошевелился, чтобы отодвинуться, стоял спокойно, улыбаясь в надменное лицо Арниери.

– Лучше отойдите, энн Доминик. Я пришел не к вам, мне нужно видеть короля.

– Значит, не ко мне? Жаль, поскольку король не хочет вас видеть.

– Это решили вы, или он? – высокомерно вопросил брат королевы.

Шпага блеснула, словно змея, показавшись из ножен коннетабля.

– Вы оскорбляете короля, герцог! И меня!

Герцог рассмеялся.

– Да неужели я могу вас оскорбить? Я все знаю…

– Знание, безусловно, свет, энн Ренард, – одобрительно кивнул коннетабль, перебив брата королевы на полуслове. – Если вы все знаете, то не подскажете ли мне, кто же все-таки автор Золотых каверианских сонетов? Наши ученые мужи который год ломают над этим голову, а тут такое счастье, я узнаю все первым.

– Вы смеетесь надо мной, энн Доминик?

– Да разве я посмею, энн Ренард? Хотя, да, понимаю, это слишком сложный вопрос. Тогда ответьте, кто навещает энну Карлину Россе, когда ее супруг занят государственными делами?

– Вы оскорбляете эту женщину, предполагая…

– Помилуйте, я бы оскорбил эту женщину, не предположив…

Ориус, не выдержав, сдавленно хрюкнул, вслед за ним расхохотался Стефан. Ну а что было поделать, когда надменного герцога Арниери умыли, да еще как! Гордец Ренард, услышав смех с балкона, вздрогнул, выругался гадко, развернул коня, и ускакал прочь вместе со своими головорезами. Доминик, сожалеюще пожав плечами, вернулся в дом, всем своим видом сетуя на такую несдержанность. А король и его капитан неудержимо смеялись, едва стоя на ногах.

В замок Его величество возвратился веселым, навеселе, и далеко за полночь. Должно быть поэтому, ложась в супружескую постель рядом с неодобрительно молчащей, нежеланной Нианой, он решил рассказать ей о ссоре энна Ренарда и энна Доминика. А затем, как-то так получилось, что случилось то, что случалось довольно редко. Во всяком случае, между королем и королевой Лагоссы. Доброе каверийское вино помогло преодолеть неприязнь к жене и даже сделало ее на краткое время довольно привлекательной, особенно в темноте. Хотя, супружеский долг королева Ниана исполняла так же, как жила, то есть невыносимо скучно и праведно, не открывая глаз, и шепча молитву о даровании наследника. Все закончилось быстро, и на смену приятному опьянению почти немедленно пришло чувство неловкости. Откатившись как можно дальше от жены, король подгреб под голову подушку и уставился на полог, расшитый птицами и цветами, придумывая себе оправдания. Зря это он, конечно, но она его жена, и он имеет право, если уж захотелось… к тому же, у них должны быть дети, а сами по себе они не появятся. Размышления на эту неприятную тему прервал шепот жены, как ему показалось, полный упрека.

– Это я послала брата за вами.

Стефан утомленно закрыл глаза. Долгий день, доброе вино, супружеский долг, все это нашептывало уснуть и крепко спать до утра. Но Ниана была настойчива.

– Это я послала брата за вами, вы слышите, сир?

– Да, слышу, – вяло отозвался он, уже ловя обрывки снов на подушке. Под закрытыми веками проносились смутные видения.

– Я послала за вами, потому что энн Россе умер. Вы слышите? Ваш магистр, ваш верный слуга, этот честнейший человек умер!

Стефан подскочил на постели, ловя пальцами ускользающее шелковое покрывало.

Ниана плакала, уткнувшись носом в подушку. Худенькие плечики под целомудренной ночной рубашкой содрогались от рыданий.

– Как это случилось? – тихо спросил молодой король, понимая, что, наверное, надо как-то утешить жену. И тут же мелькнула нехорошая мысль: а зачем утешать? Не любил он энна магистра. Старое уходит, приходит новое, это ли не естественный порядок вещей? Конечно, по Эйлиху Россе будут устроены пышные поминальные бдения, а его молодой жене назначено содержание из казны. Но он, Стефан, не в трауре, нет, спасибо. Достаточно того, что он все еще в трауре по отцу, которого не любил. Но его смерть хотя бы сделала принца королем, а что ему даст смерть магистра? Или все же что-то даст?

Ниана всхлипывала, торопливо давясь словами:

– Он пришел домой, почувствовал себя дурно, прилег, и больше не встал. Как это страшно, Стефан!

Рука жены тянулась к нему поверх одеяла, король взглянул на нее испуганно, как на змею. Сон как рукой сняло. Стефан спустил ноги с кровати.

– Мне… мне нужно немедленно отдать распоряжения. Написать письма. Все подготовить. Похороны, траурную процессию.

Хлопнула дверь опочивальни, вскочила сонная дежурная фрейлина, дремавшая на стуле в приемной. Одевался король уже на ходу. Письма он, конечно, так и не написал. Кому? Куда? Зачем? Стефан так и уснул за столом, чувствуя, как спину неприятно холодит взгляд отца с портрета на стене. Но лучше уж так, чем в одной постели с рыдающей Нианой. Последняя мысль была о том, что нужно немедленно назначить следующего магистра, иначе не попросила бы жена эту должность для своего брата. Второй раз отказать ей будет затруднительно.

3.

Когда король ушел, рыдания Нианы сначала перешли в приглушенные всхлипывания, а затем и вовсе прекратились. Королева никогда не лила слез понапрасну. Рыдания, как и улыбки, всегда должны приносить какую-то пользу, иначе они всего лишь признак распущенности. Королева решительно села на опустевшей кровати. Оттерев слезы, перекинула на плечо косу. В полумраке опочивальни мягко мерцали светлые пряди волос, матовое лицо, белая ночная рубашка. Пробежав босыми ногами по холодному полу до сундука, стоящего в изножье, Ниана достала оттуда темный плащ, до пят, сунула ноги в туфли. Подумав, чуть припудрила у зеркала лицо. Слезы, притворные они, или искренние, уродуют, оставляя на щеках красные пятна. Видит Спаситель, Ниана не считала себя красавицей, но ни к чему быть хуже, чем ты есть на самом деле. Подумав немного, королева коснулась запястий благовониями с едва уловимым запахом белой розы. Униат Линдих иногда называл ее Белая роза Лагоссы, намекая на ее чистоту и благородство, и это было лестно. Королева бросила взгляд в зеркало, и улыбнулась своему отражению. Она одобряла эту женщину, чье лицо смотрело на нее из зеркальной глубины. Одобряла все, что она сделала и еще сделает. Хорошо, что муж ушел и можно быть уверенной в том, что не вернется до утра. Слава Спасителю, Стефан довольно предсказуем, можно сказать, открытая книга, особенно для нее, прожившей столько лет подле отца, которого считали хитрейшим и умнейшим вельможей Лагоссы, а еще, жестоким, и не любящим никого, даже себя.

За гобеленом притаилась маленькая дверца, петли которой были обильно смазаны. Ниана сняла с крюков тяжелый засов, вставила зажженную свечу в фонарь. Из опочивальни в потайной коридор тут же плеснуло светом, таким уютным по сравнению с царящей там затхлой темнотой, что сразу захотелось никуда не ходить, а остаться в мягкой постели, среди уютных шелковых подушек. Ей бы нашлось, о чем подумать, о чем помечтать. Но, зябко поежившись, королева сделала шаг через порог. Ниана Арниери взяла с собой фонарь, хотя наизусть помнила количество ступеней на лестнице, и каждый поворот узкого коридора. Помнила расположение потайных окошечек и слуховых трубок, благодаря которым можно было подслушивать и подглядывать за тем, что делалось в покоях вельмож и придворных дам. Об этих милых и полезных приспособлениях позаботилась еще прабабка мужа, Стефания Железная, украшающая собой ныне фонтан на главной площади, в виде одной из трех королев, пребывая в компании своей невестки, Бетины Авелве и Амины Оддиго, матери Стефана. При жизни, дама (взятая на трон из дома Арниери, как и Ниана) была невысокого роста, полноватой и курносой, посмертие же обрела высокой стройной красавицей с благородным профилем. Впрочем, скульптор сумел сохранить некое подобие портретного сходства. Еще королева Стефания увешала потайной коридор зеркалами. Большими и маленькими, самой разнообразной формы, они стояли, висели, лежали на каменных выступах. Зачем? Ниана не знала, а гадать не было времени, да и желания не было. Слишком о многом ей нужно было думать каждый день, каждую минуту. Иногда, когда Стефан вот так исчезал из спальни, оправдываясь важными делами, она целую ночь проводила здесь, слушая чужие разговоры, запоминая сказанное. Стефана в таких разговорах пренебрежительно именовали «мальчишкой», ее же, с презрительным сочувствием, «бедняжкой королевой». Ничего, пусть так. Ее время еще придет. Улыбаясь в темноту, молодая женщина думала о том, как назовут ее в будущем. Когда у нее появятся дети, потом внуки, когда она утвердится в качестве матери наследников и королевы, проживет долгую жизнь и упокоится в королевском склепе, под гранитной плитой. Ниана Мудрая? Ниана Светловолосая? Ниана Мать Королей? Да, Мать Королей. Если бы еще удалось заставить мужа почаще выполнять свой долг перед ней и королевством. Но как? Стефан ее не любил и не желал, она честно признавалась себе в этом, хотя и с болью в сердце. Пробуждать его желание при помощи недостойных уловок? Ее дамы подводили глаза золотой и серебряной краской, душили волосы и тело благовониями, и носили специальные корсеты, которые делали талию неправдоподобно тонкой, а грудь неподобающе соблазнительной. И это не смотря на ее явное неудовольствие подобными ухищрениями. Но, увы, достоинство и скромность, эти истинные добродетели, не слишком привлекали мужчин, и ее мужа в том числе.

Остановившись у нужной двери, королева безошибочно протянула руку, чтобы нажать на незаметный каменный выступ. Дверь послушно открылась. В глаза сразу же ударил свет, а в нос - запах женских духов. Молодая королева прикрыла глаза рукой, но тут же решительно шагнула внутрь, оказавшись в мужской спальне. А если быть точнее, в опочивальне энна Ренарда Арниери, который изволил проводить ночь, с кем бы вы думали? С энной Карлиной Россе, уже несколько часов, как скорбящей вдовой. Из траурного на вдове был только поток черных кудрей, прикрывавших стройную спину до самой талии и придававших хоть какую-то иллюзию скромности тому, что творилось в алькове под аккомпанемент чувственных вздохов и стонов энны Карлины. В эту самую спину Ниана швырнула в гневе цветастые шелковые тряпки, принадлежащие распутнице. Распутница вскрикнула, скорее негодующе, чем испуганно, обернулась и скатилась с брата королевы, удобно расположившегося на подушках и взирающего на явление сестры с философским спокойствием.

– Уходите, энна, немедленно, – прошипела молодая государыня, чувствуя себя до глубины души оскорбленной этим зрелищем.

Муж в редкие минуты близости предпочитал полную темноту, и, похоже, потом сам стыдился того, что делал, хотя они принадлежали друг другу по закону, и их ложе было освящено Церковью. Эта же сцена не имела ничего общего с супружеским долгом, в ней было одно распутство, и она, конечно, заслуживала осуждения. Прискорбно, что ее родной брат не в состоянии вести подобающий образ жизни. Прискорбно, что не все женщины в Каверии считают должным блюсти себя, если не ради мужей и отцов, то ради любви к Спасителю.

– И не смейте распускать язык о том, что видели, если хотите жить. Иначе, обещаю, вы завтра же ляжете со своим мужем в одну могилу, как подобает доброй и верной жене.

Вдова, прижав к груди шелка, поспешно ретировалась, и Ниана обрушила свое негодование на брата.

– Как тебе не стыдно, Ренард, блудить с вдовой, да еще в тот день, когда неостывшее тело ее мужа лежит в гробу. Да еще тогда, когда я пришла! Да прикройся же ты, наконец!

– Я же не знал, что ты придешь, – последовал ленивый ответ, и герцог Ренард Арниери соизволил, наконец, встать с постели, обмотав бедра простыней, но только для того, чтобы дойти до стола и налить себе вина. Потом улыбнулся насмешливо, протянув и сестре бокал.

– Могла бы и постучаться. Выпьете со мной, энна королева?

Ниана, обижено покачав головой, целомудренно потупила очи, испытывая в это мгновение жгучую обиду на жизнь. Вокруг неё столько красивых мужчин - её брат, её муж, даже этот невыносимый коннетабль, Доминик Орберт. Но все они её будто и не видят, как будто титул королевы сделал из неё нечто вроде мраморной статуи святой. Ей кланяются, но, в то же время её не замечают, если только не возникает какая-то нужда. Вот и сейчас брат отвернулся, словно сестры тут и нет.

– Не знал? Совсем не догадывался? Особенно после того, что ты устроил возле дома этих братьев Орберт? Я послала тебя сообщить королю о смерти магистра, а ты затеял ссору с коннетаблем! Ты как ребенок, брат, ты так и не повзрослел! Ссоришься с Орбертом по любому поводу!

Ренард всей своей спиной, широкой в плечах и сужающейся к талии, изобразил нечто вроде равнодушия и к королю, и коннетаблю.

– Я буду просить у короля для тебя место магистра, – решительно заявила Ниана, готовая отмести все возражения.

Она подумала об этом сразу же, как только услышала о случившемся, и медлить было нельзя. Нужно действовать быстро. В темных водах дворцовых интриг самая крупная добыча достается тем, кто не теряет времени зря. Например, на скорбь.

– Бедный энн Россе, мир его праху. Но все к лучшему. Теперь должность свободна. Но если Орберты успеют первыми, то все пропало. Я пропала, и ты вместе со мной, братец. Но просто магистр – это слишком скромно для герцога Арниери. Мы возродим для тебя звание Великого магистра!

К ее тайному облегчению, братец соблаговолил повернуться. На лице все та же насмешливая улыбка, на плечи падают длинные светлые волосы, которые герцог так и не согласился остричь, не смотря на горячие просьбы сестры и уверения, что это понравится Стефану. В этом был весь Ренард, единственный сын Кровавого герцога, уверенный в том, что пришел в этот мир только чтобы оказать ему честь своим появлением, и в том, что стоит ему взглянуть на кого-то, и этот кто-то сразу падет ниц, исполнив все его пожелания. Но он был её единственным братом, от кого ей еще ожидать помощи, если не от него?

Ниана вздохнула. Кто бы знал, как тяжело ей дается каждый шаг, каждое слово. Как хотела бы она спрятаться за кого-нибудь, кто защитит ее от всех страхов, от всех опасностей. Экселенц Линдих единственный, кто к ней добр, кто признает ее ум и прислушивается к ее словам, он даже велел взять ее лицо для образа Непорочной Лагерды в базилике Всех Святых, а Непорочная является небесной покровительницей Каверии! Но великий униат занят тысячью важных забот, к нему не прибежишь среди ночи за помощью и советом. А брат, хотя и рядом, ведет себя так, будто ему ни до чего нет дела.

– Послушай, братец, давай условимся на будущее. Я защищаю твои интересы, а ты должен защищать мои, – Ниана постаралась придать своему голосу как можно больше строгости и убедительности. – Неужели ты настолько слеп, что не замечаешь очевидного? Орберты мечтают избавиться от меня, чтобы править королем, я знаю. Но мы им не позволим. Когда ты станешь Великим магистром, мы сумеем поставить их на место. Конечно, Ренард, тебе придется бросить привычку таскать в постель каждую смазливую шлюху, которая тебе улыбнется, оставь это Доминику Орберту…

Левая бровь Ренарда, пересеченная едва заметным шрамом, взлетела вверх и Ниана тут же осеклась. Когда, на лице ее отца появлялось вот это выражение холодного, вежливого недоумения, следовало замолчать. Иначе будет хуже. Она и замолчала, по привычке, усвоенной за долгие годы.

В открытое окно врывался ночной ветер, заставляя свечи трепетать, и все равно в воздухе чувствовался запах благовоний этой Карлины, что-то мускусно-дразнящее, бесстыжее и наглое.

– Подумай над тем, что я тебе сказала, братец, – наконец, проговорила Ниана, просто потому, что надо же было ей что-то сказать, чтобы оставить за собой иллюзию последнего слова, и отступила в темноту потайного коридора.

Королева шла, погруженная в свои невеселые мысли, касаясь кончиками пальцев шершавой, местами влажной каменной стены, шла сквозь темноту, разрываемую светом фонаря. Почти сразу же, как Ниана прошла мимо потайных дверей в старые королевские покои, закрытых вот уже лет семьдесят, за ее спиной раздался скрип. Так скрипят несмазанные петли, которые заржавели за ненадобностью. Сердце Нианы подпрыгнуло, заколотилось как безумное. Она сразу ощутила, как пуст и темен этот коридор, как толсты его стены, можно кричать, звать на помощь, ее никто не услышит. Затем, в ткань напряженной тишины вплелся еще какой-то звук, похожий на шаги, осторожные шаги, как будто кто-то крался там, за пределами маленького круга света, стараясь не выдать себя. Королева взволновано вдохнула затхлый воздух. Показалось ей, или нет, что к запаху сырости прибавился еще странный, тревожный, пугающий запах, сладковатый запах смерти, гнили, разложения? Молодая женщина ускорила шаг, вслушиваясь в тишину, с ужасом различая в ней еще чьи-то шаги. Переборов страх, ибо страх недостоин королевы, Ниана обернулась. Ничего. Только стена темноты за спиной, непроглядная и непроницаемая для взгляда, которая чуть отползла от света фонаря. Тогда, повинуясь скорее какому-то внутреннему голосу, нежели здравому смыслу, королева протянула руку и сняла с каменного уступа старинное зеркальце. Стараясь не дышать, чувствуя, как кровь пульсирует в висках от страха, королева поднесла его к глазам, пытаясь увидеть то, что прячется у нее за спиной. Словно бы почувствовав ее взгляд, метнулась в угол какая-то серая тень. Свеча в фонаре затрепетала, грозясь потухнуть, и королева поняла, что ничего ужаснее ей не пришлось еще переживать. Остаться одной, в темноте, наедине с кем-то, или с чем-то... Она подхватила подол, ускорила шаг. Еще немного, быстрее, быстрее. До двери своей опочивальни Ниана уже бежала, всхлипывая в голос, как испуганный ребенок. Рванула на себя дверь, и с облегчением скользнула в опочивальню, как в самое желанное в мире убежище. Тут же задвинула за собой тяжелый засов, так и не выпустив из рук зеркало. Хотелось забраться в кровать, позвать служанку, и к утру уверить себя, что все случившееся лишь плод ее воображения, но королева Лагоссы и дочь Кровавого герцога заставила себя приникнуть всем телом к двери, вслушиваясь в то, что творилось там, в потайном коридоре. Сначала было тихо, так тихо, что Ниана уже перевела дыхание от облегчения. Померещилось. Не могло быть скрипа потайной двери старых покоев, не могло быть шагов в темноте. Не водятся в королевском замке призраки, разве что в страшных сказках, которыми нянюшки потчуют на ночь детишек. Но потом в дверь постучались. Просто так, негромко, обыденно.

- Вы убили меня, - прошелестело там, в темноте потайного коридора. – За что вы меня убили?

Сдавленно пискнув, королева опустила гобелен, скрывающий потайную дверцу, осенила его охранительным знаком Спасителя, и, резво подобрав края ночной рубашки, забралась в кровать, до утра продрожав под одеялом и вслушиваясь в каждый шорох. В зеркальце, забытом на ковре подле кровати, до рассвета бродили неясные тени.

Глава вторая. Вопросы без ответов

Все, что нужно знать об униате Линдихе Авелве – он был велик, и он был ничтожен. Великим его сделали его заслуги перед Церковью, ничтожным – его прегрешения. Это урок, который следует усвоить нам всем. Величие не защищает от падения, оно ускоряет его.

Экселенц Людвиг, смиренный брат Ордена Гончих Спасителя

1.

В золотисто-розовом утреннем воздухе плыл, тянулся вязкой смолой, тяжелый поминальный звон, накрывая Каверию траурным плащом. Все храмы столицы, все часовни, большие и малые в это утро перекликались между собой, призывая со своих колоколен всех истинно верующих помолиться за спасение души почившего магистра Россе. Ибо, как сказал Спаситель, все мы смертны и не знаем часа своего. Навстречу этому звону из ворот замка, через подвесной мост, через площадь, потянулась черной змеей медлительная, траурная процессия. Шел король с непокрытой головой, но равнодушным лицом, королева с заплаканными глазами, но прямой спиной, а позади королевской четы шла рыдающая в голос вдова магистра, громко призывающая небеса в свидетели того, как невыносимо тяжела ее утрата. А за ними многие, многие другие, близкие и чужие, друзья и враги. Хотя нет, не было у магистра друзей, только союзники, и вот им-то сейчас приходилось куда тяжелее, чем энне Карлине. Безутешная вдова сегодня поплачет, а завтра найдет себе если не мужа, то богатого и знатного покровителя, благо, красота позволяет, их же дела совсем не так радужны. Так что тот, кто решил бы понаблюдать со стороны за процессией, заметил бы любопытную картину: если из замка все вышли в строгом соответствии с рангами и титулами, то к тому времени, как пешая процессия достигла базилики Всех святых, ранги и титулы изрядно между собой перемешались. Те, кому смерть Эйлика Россе отнюдь не казалась потерей потерь, шли себе спокойно вслед за королем и королевой. А вот остальные держались все больше позади, чтобы обсудить подальше от королевских глаз и ушей три главных вопроса: кто виноват, что делать, и кто теперь займет место магистра. Кто получит сказочные привилегии, а главное, возможность распоряжаться казной, еще не совсем опустевшей со времени прежнего короля.

Плыли в толпе печальные лица с испуганными, настороженными глазами, посылали друг другу многозначительные взгляды. Легкой рябью пробегали по толпе шепотки, намеки. Что делать? С этим все понятно. Скорбеть. Три дня столица будет в трауре, три дня изволь ходить с печальным лицом и в черном. Но три дня потерпеть можно. Сложнее с тем «кто виноват», и тут в основном кивали на униата Линдиха. Но кивали с осторожностью. Если уж экселенц так ретиво взялся за своих врагов, лучше не зачислять себя опрометчиво в их ряды, а то как раз упокоишься рядом с новопреставленным. Но, поскольку обвинять все же кого-то было надо, то вслух и громко обвиняли во всем личного лекаря покойного, который, всем известно, составлял ему какие-то микстуры и отвары, коими и поил. Энн Россе говорил, что лечит подагру, но все знали, что подагра энна Россе звалась Карлиной, которая рыдала сейчас так душевно, что где-то ей подвывали собаки. Вот и залечил проклятый лекарь бедолагу до смерти. Но если так посмотреть, по-человечески, то тут сам покойный и виноват. Не надо на старости лет брать молодую, и требовательную во всех отношениях жену – подольше тебя хватит.

До короля эти шепотки не доходили, разбиваясь, как волны о скалы, о спины Личной гвардии Его величества, сопровождавшей своего сюзерена как на смотр – во всеоружии, парадном одеянии (правда с черными траурными повязками на рукавах) и при всей имеющейся в наличии фамильной спеси. Для дворянских сыночков энн Россе был никем, нет, меньше чем никем, так себе, вчерашний лавочник, выскочка, хитростью занявший место, которое не про его честь. В целом, король был согласен с этими рассуждениями, но занимало его сейчас немного другое. Про себя Стефан проклинал обычай, предписывающий идти пешком всем, в том числе королю, до места упокоения. Ему бы сейчас присесть, а лучше прилечь, но никак не идти на богослужение, которое продлится в лучшем случае до полудня. В лучшем случае, прошу заметить, благородные энны! Король тяжело вздохнул. Король возвел очи горе.

– Энна, я не вижу вашего брата, – тихо, но сурово обратился король к своей супруге, не глядя на нее, а глядя на сверкающий, покрытый золотом, купол базилики Всех святых, медленно приближающийся к паломникам, наползающим на них как большое рукотворное солнце.

– Разве герцог не должен выказать почтение усопшему и нам своим присутствием? Это вопиющее неуважение. Говорю вам в последний раз, я устал от бесчинств и дерзостей энна Ренарда и приму меры, вы уж не обессудьте.

Суровость государя объяснялась не только дерзостью Ренарда Арниери, на нее было сетовать, все равно, что сетовать зимой на сырую и ветреную погоду, а еще и тем, что чувствовал он себя с утра преотвратно. Обычно Стефан был воздержан в еде и винопитии, но вчерашний вечер в доме братьев Орберт был так хорош, что не зазорно было позволить себе излишества, вот излишества и дали о себе знать в виде головной боли и легкой дурноты. Вечер именно что был хорош, тут же поправил он себя, подставив лицо ласковому прохладному ветерку. Под утро все же разразилась гроза, унесла с собой страшную жару, терзавшую Каверию с самого начала лета. Был хорош, пока не явился этот наглец, герцог Арниери, не устроил ссору с Домиником. И тот факт, что явился он по приказу королевы, ничуть не умаляет его вины. Так что все утро Стефан старательно и привычно лелеял в себе ненависть к энну Ренарду. Это чувство помогало ему ненадолго забыть о своих страданиях.

– Мой брат не единственный, кто сегодня отсутствует. Я не вижу так же энна коннетабля, сир, – тихо ответила королева, не поднимая заплаканных глаз.

Стефан нахмурился. Королева права, как ни противно это признавать, Доминика Орберта не было нигде. Ни рядом с королем, как должно, ни рядом с Ориусом, что было бы объяснимо. Более того, Стефану показалось, что в глазах капитана Личной гвардии он видит тревогу и растерянность. Но разбираться с этим было некогда, поскольку уже распахнула свои огромные врата базилика Всех святых, и над королем, над придворными, поплыл высокий, сводчатый потолок, поддерживаемый стройными колоннами. А на потолке и верхней части стен – лица, лица, старые и молодые, мужские, женские. Тут были все святые Лагоссы, от пришествия Спасителя и до нынешних грешных дней. Экселенц Линдих Авелве утверждал, что их тут ровно пятьсот семьдесят три, так это или нет, король не знал, но от взглядов этих нарисованных глаз ему становилось не по себе, они будто буравили ему спину, вопрошая: а что ты сделал для Лагоссы?

По базилике стелился тяжелый, сизый туман от благовонных курений, от них же щипало в носу так, что на глазах слезы выступали. И золото, везде блеск золота и самоцветов, куда ни кинь взгляд. На подсвечниках, на жертвенных подносах, на алтарной решетке, на алтарных ступенях, и, конечно, на самом алтаре. По бокам алтаря в двух чашах горел Священный огонь, принесенный с небес Спасителем, как символ нашего очищения. Огонь этот гас раз в шесть лет, и, по горячим молитвам верующих снова загорался. А если однажды не загорится, значит, пришел конец этому миру, нет у него сил нести более прегрешения наши. У алтаря, весь в черном, стоял аскетичный, седовласый, изможденный постами и неустанными трудами на благо Церкви, духовный отец Каверии, униат Линдих. Стоял, сжимая в руке золотой посох, сурово и остро глядя на приближающуюся к нему паству, словно читая в их душах все прегрешения, и многие ежились под этим взглядом. Униата мало кто любил, но боялись многие. Кроме, конечно, святых и дураков, которым и на том свете, и на этом, бояться нечего. Ниана, горячая почитательница экселенца, всхлипнула, и ускорила шаг, но Стефан нарочно не торопился, шел медленно, будто подавленный открывшимся ему величием. Тут он уже не чувствовал себя королем, а лишь малым из многих, ибо власть Спасителя превыше всякой мирской власти, и это его весьма раздражало. А внизу, под ногами придворных, под толщей камней, в подземной крипте уже лежало тело почившего магистра. Душа же его должна была отправиться либо в преисподнюю, либо в сады горние. Но, скорее все же в преисподнюю. Святым магистр Россе не был. При всем к нему уважении.

Король первым преклонил колени на молитвенной скамье, вслед за ним королева, затем энн Августин Порто, который хоть и бастард, но королевский бастард, подальше его не засунешь, скажут – король несправедлив. Две скамьи за спиной короля, которые должны были быть заняты энном Ренардом и энном Домиником, так и остались пустовать, порождая под сводами базилики смутное беспокойство и шепотки. Но Спаситель никого не ждет, и экселенц Линдих едва заметно кивнул, подавая знак к началу службы. Раскрылись ажурные створки, вышли с огромными подсвечниками служки, а с хоров поплыли голоса певчих. Высокие, чистые, они переплетались друг с другом в сложном респонсории, и это было так величественно, так красиво, что у Стефана побежали мурашки по спине. Трудно оставаться нечувствительным к совершенству, даже если в глубине души ты знаешь, что это совершенство дело рук людей, а не ангелов. И вот в эту нежную, несущую утешение и умиротворение реку голосов, вплелся звучный, грозный голос униата. Такой грозный, словно не о смерти магистра, немолодого, в сущности, и не очень здорового человека спешил он сообщить, смерти хотя и неожиданной, но не внушающей королю никаких подозрений, а о начале войны, или конце времен, предсказанном еще архиеретиком Ефосианом.

– Возлюбленные чада мои, знаете ли вы, какой сегодня день?

Стефан не смог скрыть нервной усмешки, подняв глаза на экселенца. Судя по всему, униат готовился поразить всех красноречием, имея на то, разумеется, законное право. Как-никак, глава всея духовной власти Лагоссы, от моря до гор, обладающий правом казнить и миловать, взымать десятину, и бдеть денно и нощно за душами вверенной ему паствы. Линдих Авелве имел право на многое, и самые честолюбивые замыслы экселенца меркли перед его возможностями. Ну, вот, к примеру, он захотел, и увидел свою духовную дщерь королевой. Прежний король поколебался, конечно, но больше для вида, чтобы набить цену, а потом согласился на этот брак. Стефана же и вовсе никто не спрашивал, и к брачному алтарю подвели, как барана на убой.

– Сегодня день шестой, день Вознесения Спасителя нашего, а также день святой Исидоры, покровительницы путешественников. Нужен ли вам еще знак, что смерть Эйлика Россе не случайна? Это свидетельство нам от Спасителя нашего, что нуждаемся мы в сугубом покаянии, в сокрушении сердца, ибо не знаем, когда придет нам время отвечать за все наши прегрешения. Когда отправимся мы в свой последний, смертный путь, как когда-то отправилась нести свет веры язычникам святая Исидора, нагими, в одиночестве и без надежды вернуться. И кто знает, вознесемся ли мы на небеса, как Спаситель на свой шестой день, или низринемся в темноту неведомую?

Король, молитвенно сложивший руки, поперхнулся про себя неприличным словом. Ну да, сегодня день шестой. Каждый день шестидневного круга была назван по одному дню из краткой земной жизни Спасителя. День Исхода, день Исцеления, и так по порядку. Седьмой же день оставался неназываемым, ибо, когда на шестой день вознесся Спаситель, возрадовалось после того Зло своей временной победе. Да, день святой Исидоры, ну так этих святых в святцах натыкано, как иголок на еже, по двое, трое на день порой выходит. Иногда конфузы случаются, когда встречаются на одной странице покровительница раскаявшихся блудниц Бригитта и покровитель верных супругов Фарнихт. Говорят, что это хорошо, дескать, Лагосса находится под защитой целого легиона мучеников и святых. Но сделать из этого знак? На такое и воображения не хватит. Перегнул палку экселенц Линдих, перегнул. Стефан с любопытством покосился на жену. Заметила ли? Но та застыла в молитвенном благоговении. Белокурые косы целомудренно спускались с плеч на грудь из-под глухого белого плата, прихваченного под подбородком. Глаза горели фанатичным огнем, но профиль был точеным и нежным, а губы алели как вишни. Высокая грудь трепетала от взволнованного дыхания. Вперившись взглядом в эту грудь, король неловко поерзал коленями на бархатной подушке скамьи. Открыть в нелюбимой и нежеланной жене привлекательную женщину, было, скажем так, несколько неожиданно. Особенно с учетом места и времени.

А униат продолжал красноречиво сотрясать воздух.

– Тот, кто прослужил короне столько лет, кто являл собой пример государственного ума, кто соединил в себе столько добродетелей, покинул юдоль земную, и ныне, его тело здесь, а духом он скоро вознесется, так давайте же спросим себя…

Экселенц говорил еще долго и проникновенно, и Стефан, машинально перебирая в пальцах четки, все больше изумлялся тому, что слышал. Мало того, что умный, изворотливый, но нечистый на руку и (все это знали) не в меру блудливый старик, оказался едва ли не святым, так еще и звучал этот траурный панегирик из уст Линдиха Авелве. Который, прошу заметить благородные энны, много раз прямо говорил о том, что такой пост, как пост магистра, должно занимать лицу обязательно духовному, дабы все советы, что исходили из его уст, были освящены догматами Церкви.

Стефан опустил глаза на резную спинку молитвенной скамьи. Серые глаза молодого короля блеснули расчетливо и остро. Он не был глупцом, совсем не был, хотя его таковым кое-кто и считал. Отец позаботился о том, чтобы наследник короны познал жизнь с самой неприглядной ее стороны, ибо всяческие иллюзии недозволительны для кронпринца. Если экселенц так надрывается, значит, это ему зачем-то нужно. Неужто попытается просунуть в магистры одного из церковников, цензора, квалификатора или же даже ставленника из Гончих Спасителя? Как именовало Гончих простонародье, и говорить не следовало, все-таки храм, все-таки траур. Если бы король был униатом, он бы именно так и поступил, поскольку уж очень удачная это возможность, сплотить вокруг трона нужных людей, чтобы Его величество вздохнуть не мог без их на то дозволения. Так неужели униат пренебрежет такой удачей? Королева Ниана будет протежировать своего невыносимого братца, энна Ренарда, это уж наверняка. Экселенц Линдих будет делать ставку на кого-то из лиц духовных. Интересно, как духовный отец и духовная дщерь договорятся? Сделают монахом герцога Арниери? Вот бы была отличная шутка. Надменный поганец Ренард, развратник, бретер, и вдруг – монах. Какое горе для шлюх Каверии. Стефан разулыбался самым неприличным образом, за что заслужил взгляд супруги, полный молчаливого упрека. Но улыбка его сама прошла, когда от проповеди экселенц перешел, собственно, к службе, и началась она с благословения солидус, особых серебряных монеток со знаком Спасителя на одной стороне, и девизом Церкви «Питаю и уничтожаю» на другой.

Эти солидус были для королей Лагоссы подобны занозе в заднице. Хитростью ли, угрозами, посулами, или еще какими средствами, но прежний униат, экселенц Аурелио, продержавшийся на этом посту долгие сорок пять лет, похоронивший за свою долгую жизнь трех королей и короновавший двух, добился у деда Стефана, Илиаса Посмертного, позволения «на веки вечные» чеканить собственную церковную монету – солидус. На которые духовные чада покупали для себя спасение души, освященное место на кладбище, которыми расплачивались со священством за крещения, молитвы, отпевания и баптисту, сиречь, водяное очищение. А поскольку спасение души не может стоить дешево, за маленькую серебряную монетку, весом в один лор, запрашивали королевский серебряный нобль, весом в три лора. Могли запрашивать бы и больше, народ бы все равно платил. При храмах скоренько так появились обменные лавки, и, надо отметить, дела господа церковники вели не хуже самых прожженных купцов. Больше всего отец Стефана, Эйнар I, мечтал о том, чтобы прекратить это недоразумение, делавшее Церковь богаче Короны, но, увы, никаких законных способов к тому не находилось. Но способ найти было необходимо, поскольку, солидус обесценивали королевские деньги, потому что все, в том числе самые отпетые бедняки предпочитали хранить свои скудные сбережения в церковных монетах, ибо те не дешевели со временем, а наоборот, дорожали. Опять же, поголодать не так страшно, как попасть в ад без последнего отпевания, и быть похороненным где-нибудь за церковной оградой в неосвященной земле.

На жертвенных подносах солидус блестели как маленькие рыбки с серебристой чешуей. Их раздадут бедным, уже толпящимся у базилики, в память о покойном, чтобы те молились за его душу. Неслыханная милость, раньше такое водилось только на похоронах Первой крови, Андтардов, Авелве, Аниери и Оддиго. Любопытно, с чего вдруг такое неслыханное уважение к энну Россе? Додумать эту мысль король не успел. На словах «Милостив буди, Спаситель наш» распахнулись двери базилики, и с каким-то особенным, безумным шумом ввалился человек, неизвестно как прорвавшийся через оцепление гвардейцев, дежуривших у двери. Ввалился и упал пластом.

– Убили, – крикнул страшным голосом тот, кто полз сейчас по плитам базилики, не в силах идти. Крикнул, приподняв голову и протягивая руку к алтарю в отчаянии, в отчаянной надежде, что Спаситель услышит и поможет, не может не помочь.

– Убили, господина моего, Доминика, убили! Справедливости, сир! Справедливости! Да будут прокляты убийцы!

Кто-то из придворных дам вскрикнул, кто-то зарыдал громко. Униат замер с рукой, простертой над монетами, хор сбился и замолк. Королева Ниана приподнялась с колен, глядя на вестника, принесшего такую страшную новость с ужасом, будто это был сам Жнец из пророчеств Ефосиана. Стефан выпрямился в полный рост, чувствуя себя будто в страшном сне. Нет. Невозможно. Только не Доминик, жизнерадостный, великодушный, щедрый и мудрый. Кто угодно, но только не он!

Взгляд короля упал на две пустые молитвенные скамьи, и глаза потемнели от страшного подозрения.

– Энна Ниана, где ваш брат? Отвечайте!

2.

Слова мужа, как тяжелые каменные жернова опустились на хрупкие плечи королевы. Простой вопрос, но как на него ответить? Где Ренард, Ниана и сама хотела бы знать, но, к сожалению, не знала. Не смогла даже достойно выдержать взгляд Стефана, дав понять, что подозрения Его величества беспочвенны и неуместны. Заметалась, опустила ресницы, подбирая нужные слова, а когда подобрала, уже было поздно. Поминальная служба была прервана, в базилике поднялся шум, вошла и встала у дверей Личная гвардия со шпагами наголо, и униат Линдих ничего не смог возразить на это невообразимое нарушение всех порядков. Королева, слабо теребя пальцами шейную застежку, со страхом смотрела в спину мужу, когда Стефан, пренебрегая всеми предписаниями этикета, подошел и обнял своего друга на глазах у всех. Так, словно они были равны. Равны Андтарды и Орберты! Голова закружилась от недобрых предчувствий. Наверное, так себя ощущает человек, у которого из-под ног уходит земля, такая надежная еще несколько мгновений назад, расползается грязью, затягивает зыбучими песками. Горе, как известно, способно сплотить куда сильнее, нежели счастье. Если все так, как говорит слуга, если энна Доминика убили, то Ориус Орберт на крови брата может подняться так высоко, как никогда бы не поднялся при его жизни! Картины будущего, одна мрачнее другой, пробегали перед глазами королевы.

Голос мужа заставил ее испуганно вздрогнуть. Ниана боялась властных мужчин, подобных отцу и брату, способных только приказывать, но не слушать, и еще поэтому дочь герцога так охотно согласилась на брак со Стефаном, как она думала, благоразумным и застенчивым. На самом же деле, как оказалось, скрытным и мстительным. Всегда-то она ошибалась в мужских сердцах. Его величество чеканил слова, словно уже возглавлял королевский суд, и, похоже, уже нашел для себя виновного. Ренарду предстояло поплатиться сразу за все. За дерзость, за насмешки над королем, а самое главное за то, что он был родным братом нелюбимой жены Стефана.

– Мы возвращаемся в замок и назначаем срочное королевское заседание. Кто знает хоть что-то о случившемся, должен под страхом смертной казни и вечного проклятия рассказать нам правду. Пока герцог Арниери не предстанет перед нами, и не принесет самые исчерпывающие объяснения, на него ложится подозрение в убийстве Доминика Орберта, поелику нам известно, что вчера между благородными эннами произошла ссора. Свидетелем ссоры был я сам.

Жестокие слова короля все падали и падали в мертвящую тишину, воцарившуюся в базилике, и камнем – на сердце королевы. Нет больше старого короля, нет Кровавого герцога, некому поставить на место зарвавшегося мальчишку, вообразившего, что его любовь и ненависть и есть высший закон. А значит, если не она, то никто.

– Подождите, сир, – громко выкрикнула королева, вне себя от страха и отчаяния, но преисполненная решимости отстоять справедливость.

Даже большее, чем справедливость, решимости отстоять существующий порядок вещей.

– Мой брат невиновен, и я могу это доказать. Эту ночь он провел не один, а с вдовой магистра. Энна Карлина, подтвердите это! Или вы осмелитесь солгать в доме Спасителя нашего?

Придворные замерли на своих местах, с любопытством разглядывая короля, королеву и молодую вдову, стараясь ничего не пропустить. Ни слова, ни жеста, ни взгляда. Скандал получался весьма пикантный, о таком не скоро забудут!

Энна Карлина, ничуть не смущаясь таким разоблачением, выступила вперед и склонилась перед государем в глубоком поклоне. Ниана, в душе послав на черноволосую голову развратницы все проклятия, сжала в гневе кулаки. Распутная дрянь так откровенно демонстрировала Стефану свои прелести, вызывающе белеющие в вырезе вдовьего наряда, будто и не в храме они находились, а на площади или в борделе. Ну, ничего, она еще с ней посчитается. Мысленно королева уже отослала распутную дрянь в деревню, на весь срок траура. Пусть соблазняет хряков и быков, а не чужих мужей!

– Это правда, сир, – спокойно ответила вдова. – Я была этой ночью у энна Ренарда.

- Всю ночь?

- Сир, вы смущаете меня.

– Довольно. Храм не место для подобных разговоров, - вмешался униат.

В глазах Стефана блеснуло злое торжество.

- Мы возвращаемся. Вы идете с нами, энна Карлина, ваше свидетельство в этом деле весьма важно.

– Но после того, как энна Карлина даст все необходимые вам разъяснения, сир, я жду ее у себя на исповеди, после чего назначу ей суровое покаяние за ее прегрешение.

Сняв с помощью двух служек облачение, к Ниане подошел экселенц Линдих, положив свою пасторскую длань на плечо королевы. От такой доброты молодая женщина едва не расплакалась. Значит, все же она не одна. Слава Спасителю.

– Вы будете присутствовать при королевском совете, отец мой?

– Разумеется, дочь моя. Этой мой долг. Сир, я иду с вами.

Король передернул плечами, но ничего не возразил, что позволило Ниане смутно надеяться на лучшее. Если сам униат Церкви возьмет под свою защиту ее брата, то для герцога есть надежда, а значит, надежда есть и для нее.

Король и не собирался возражать, хотя бы потому, что чем больше Стефан думал об этом деле, тем яснее оно ему становилось. Вчера, на его глазах, Доминик Орберт посмеялся над надменным братом королевы, и энн Ренард решил поквитаться. Известно, что Арниери не прощают обид, тем более, соперничество между Ренардом Арниери и Домиником Орбертом давно стало притчей во языцех. По дороге король расспросил слугу, бросая встревоженные взгляды на Ориуса. Тот был черен лицом и двигался как сомнамбула. Стефан отослал бы друга домой, но знал, что там ему будет еще тяжелее, здесь же его будет поддерживать мысль о скором и справедливом королевском возмездии.

Слуга рассказал все, что знал, хотя знал он не так уж много. Ночью, после того, как Его величество уехал, энн Доминик собрался и ушел. Но утром он не вернулся, хотя уже было время идти на траурную церемонию. И только к полудню к воротам подкинули это… Слуга развернул, и бережно показал королю камзол, испачканный кровью. Судя по отметинам на ткани, энну Домнику досталось не менее десяти ударов кинжалом, и большая часть из них пришлась в спину. После такого выживет только Спаситель, он и не такое терпел, но не человек из плоти и крови. Камзол был тот самый, в котором король видел вчера своего коннетабля. Стефан прикрыл глаза ладонью, сердце разрывалось от боли. Доминик учил его владеть шпагой, Доминик всегда выслушивал его, всегда понимал. Он был другом, старшим братом, и вот его нет. В нападение случайных грабителей Стефан не верил. Не после того, что произошло вчера на его глазах. Доминик задел Ренарда Арниери и тот не забыл обиды.

Он спросил глухо:

– Тело коннетабля нашли?

– Нет, Ваше величество. Скорее всего, сбросили в залив со скалы.

Ну да, в залив. Так в столице избавлялись от врагов, вернее, от их останков. Иногда останки всплывали, но, увы, свидетельствовать против своих убийц уже не могли.

– Ищите!

– Да, сир.

– …кошки.

Король нахмурился. Пока он говорил об одном, недалеко от королевского возвышения осмеливались обсуждать что-то совсем другое.

– О чем вы говорите, благородные энны?

Благородные энны смутились. Один покраснел, второй побледнел, третий, поклонившись, вышел на полшага вперед.

– Кошки, сир. С вашего позволения. Сегодня утром в старых катакомбах у скал нашли гору кошек. Мертвых, сир. Нынче ночью же и убитых.

Придворный уже дрожал всем телом, понимая, что смерть сотни каких-то кошек не идет, конечно, ни в какое сравнение по важности с новостью о смерти Доминика Орберта.

– Подите прочь, – невыразительно произнес государь, и шептуны сочли за благо исчезнуть.

– Сир, напоминаю вам, что пока не найдено тело, энна коннетабля нельзя объявить мертвым, таковы законы, – не потрудившись понизить голос, спокойно заметил униат Линдих.

Худые пальцы экселенца перебирали четки, поблескивали пасторские браслеты из-под широких рукавов одеяния, на седые, как лунь, волосы, был наброшен белый капюшон. С изнуренного постом и ночными бдениями лица на короля смотрели зеленые глаза, такие же непроницаемые, как отполированный до блеска зеленый мрамор. Стефан знал, что если взглянуть в них, то увидишь только свое отражение, но не более того. Прочесть мысли экселенца до сих пор не удавалось никому. Другое дело, что королю и читать их не было надобности. Власть, власть, и еще раз власть. Как можно больше власти, которая состоит из железа, что идет на мечи, и золота, которым эти мечи покупаются.

– Так же, сир, напомню вам, что пока нет тела – нет факта убийства, пока нет факта убийства – не может быть обвиняемого. Может быть лишь подозреваемый. Чью вину еще нужно доказать. И доказательства должны быть весьма весомыми, коли уж речь идет о герцоге Арниери.

Ниана порывисто вздохнула и в глазах ее загорелась надежда, которую Его величество тут же поспешил погасить, испытывая при этом горькое удовлетворение. Он, Ориус, Лагосса, все они потеряли сегодня очень многое, так пусть эта потеря коснется и королевы. Это будет только справедливо.

– То, что герцог Арниери отсутствует, уже обвиняет его, – отрывисто бросил он, не потрудившись взглянуть на экселенца Линдиха.

– Но я здесь, сир, – раздался спокойный голос, и эхом ему отозвался нестройный шум голосов, взлетевший до сводчатого потолка зала, вплеснувшийся в открытые окна и двери. Шум изумления, негодования, но, к, неудовольствию короля, еще и восхищения. Кто-то из придворных уже открыто говорил о своей поддержке герцогу Арниери и требовал справедливого суда. Другие, более осторожные, помалкивали, чтобы потом присоединить свой голос к тому, кто окажется прав. Третьи качали головами, глядя на брата королевы, который осмелился предстать перед королем в ужасно неподобающем виде.

Сын Кровавого герцога прошел прямиком к возвышению, на котором стояли кресла короля и королевы и изящно поклонился. Где бы ни проводил эту ночь энн Ренард, проводил он ее бурно. Камзол на молодом герцоге отсутствовал вовсе, рубашка была разорвана у ворота, рука небрежно перевязана какой-то тряпицей, и на ней проступили кровавые пятна. Под синими глазами залегли тени, лицо чуть осунулось, но в целом, как всегда, когда Стефан смотрел на своего родича, его посещало неуютное чувство собственной ничтожности. Да любого, рядом с энном Ренардом, посещало это же самое чувство. Потому что всего в нем было через край, всего хватило бы на троих. Стати, ума, наглости, силы, красоты, богатства, знатности. Любого, кроме Доминика Орберта, но Доминика больше нет. То, что его тело не найдено, ничего не значит, Стефан не видел смысла обманывать себя ложными надеждами. Мужчина смотрит правде в глаза, как бы глубоко она ни ранила.

– Где вы пропадали, энн Ренард, – неприязненно поинтересовался он. – Мы вас искали.

– Покорнейше прошу меня простить, сир, я слегка задержался. Небольшая драка. Несколько ваших верных поданных вежливо попросили меня поделиться с ними кошельком, а я им не менее вежливо отказал.

Герцог демонстративно поднял руку.

– Царапина, ничего страшного, но я собирался для начала привести себя в должный вид, а потом предстать перед Вашим величеством. Но услышал, что вы меня ищите, и решил поторопиться.

От такой дерзости у короля перехватило дыхание. Этот наглец убил Доминика Орберта, а теперь предстал перед ними, не потрудившись смыть следы случившегося! И при этом оговаривается каким-то нападением разбойников!

Презрительно скривив губы, и оглядев энна Ренарда с ног до головы, король осведомился:

– А эту царапину, герцог, вы получили, случайно, не на дуэли с энном коннетаблем?

Ниана вскрикнула, прижав руку к сердцу, униат Линдих пробормотал что-то неодобрительное, но Стефана несло, несло так, что остановиться не было никакой возможности. Вся ненависть к брату королевы выплеснулась в эту минуту наружу, как едкая кислота.

Энн Ренард всегда относился к принцу Стефану с нестерпимой снисходительностью. Застав его за фехтованием, дал пару советов, советы были весьма дельными, Стефан все равно счел тон неподобающим. Когда стало известно, что наследник завел себе любовницу из простых, когда к его услугам были все знатные дамы двора (за исключением порядочных, каковых было немного), энн Ренард откровенно высказался, что принц мог найти себе кого-нибудь получше, чем какая-то там дочь садовника. Обо всем этом молодой король помнил, и забывать не собирался.

К гневу и изумлению короля, герцог рассмеялся.

– Сир, если бы я дрался с энном Домиником, то не отделался бы царапиной. Поверьте, я был бы как минимум пару-тройку раз продырявлен в самых интересных местах, не исключаю, что после этих ран я бы уже не поднялся. А что с ним, кстати?

Стефан молча указал пальцем на окровавленный камзол, который Ориус Орберт прижимал к груди, как величайшую святыню. По лицу Ренарда пробежала тень. Отбросив со лба белокурые пряди, он хотел было дотронуться до ткани, пропитанной кровью и грязью, но барон Орберт не позволил, прижал камзол брата к груди, как святыню, глядя на герцога с нескрываемой ненавистью.

Энн Ренард пожал плечами.

– Я вижу камзол, сир, но я не вижу в нем энна коннетабля, ни живого, ни мертвого.

– Конечно, все потому что вы…

Стефан хотел сказать: «Все потому что вы убили его и выбросили тело, дабы ничто не указывало на ваше подлое деяние», но со своего места подал голос униат.

– Сир, я протестую против голословных обвинений. Речь идет о герцоге Ренарде Арниери!

– Перед законом все равны, экселенц, – запальчиво воскликнул он.

– Перед законом да, сир, но не перед беззаконием, – с достоинством ответил униат, и, величаво простер над головой герцога свою длань. – Именем Святой Церкви я беру это чадо под свою защиту до тех пор, пока его вина не будет доказана окончательно и неоспоримо, и не будет подтверждена тремя беспристрастными и неподкупными свидетелями, как того требуют законы королевства Лагоссы. А до тех пор герцог Арниери, считается невиновным в глазах Спасителя и людей.

Ниана, не скрывая облегчения, разрыдалась. Униат принялся ее отечески утешать. Ренард Арниери внимательно изучал стену за спинкой трона, словно там были написаны все тайны мироздания. К неприятному изумлению короля, по залу, после слов униата, прошел одобрительный гул. Предатели. Кругом одни предатели. Только в глазах верного Ориуса читалась скорбь и боль, и Стефан как мог, взглядом утешил друга. Ничего еще не закончено. Все только начинается.

– Да будет так, – отрывисто бросил он, и, встав, вышел из зала, не обращая внимания на лживые поклоны.

3.

Личные покои униата Линдиха Авелве были обставлены скромно, если не сказать бедно. В кабинете самого могущественного человека Лагоссы не водилось не то, что ковров, простых циновок на полу не лежало, только голый камень. Ни золота, ни серебра, ни проблеска драгоценных камней, а знак Спасителя самый простой, деревянный, такой висит в домах крестьян. Обвиняли экселенца во властолюбии, обвиняли в жестокости, но никто не мог обвинить его в тяге к роскоши или иным каким недостойным плотским удовольствиям. Тем более странным, более того, вызывающим было присутствие сегодня в этих стенах женщины. Молодой, красивой женщины, чью красоту и молодость только подчеркивал траур. Но и траур этот был роскошен, даже соблазнителен. Черная парча стоила баснословных денег, а рубинам с черной искрой, горевшим на белой шее энны Карлины, и вовсе цены не было. Униат неодобрительно покачал головой, оглядев все это великолепие, брезгливо примостившееся на краешке жесткого стула.

– Я не вижу в тебе смирения и не вижу искреннего горя, дочь моя. Ты не оплакиваешь свою утрату?

– Не оплакиваю. Зато я и не притворяюсь, экселенц.

– Иногда, энна Карлина, неплохо бы и притвориться! Хотя бы для того, чтобы не вызывать у людей ненужных сплетен и пересудов.

– Я ослышалась, или вы учите меня лицемерию, отец мой?

Молодая особа явно насмешничала, и это выводила униата из себя, но он, экселенц Линдих, маркиз Авелве, с младых лет посвятивший свою жизнь Спасителю, никогда бы не достиг высшего церковного поста, если бы не умел себя сдерживать. Гнев, любовь, привязанность, страсть – все это наши враги, с ними надо бороться, беспощадно и безжалостно. И он боролся, до сих пор, ежедневно и еженощно, и будет бороться до своего смертного часа.

– Я учу тебя осторожности, Карлина, – сухо ответствовал он. – И будь благодарна, что учу только на словах.

– Посмотрите на это с другой стороны, экселенц. Пока я трачу деньги на наряды, меняю любовников каждую ночь, и каждый день радую Каверию маленькими скандалами, кому придет в голову то, что я ваша дочь? Так что считайте, что таким образом я выражаю свою заботу о вас, отец мой. Берегу ваше честное имя.

В ручку веера из черных перьев, воздушных и пушистых (каждое перо – золотой нобль с розой, годовой доход какого-нибудь пейзанина, выращивающего виноград или оливки) было вделано маленькое круглое зеркальце, и бесстыжая девчонка принялась разглядывать себя в нем с явным удовольствием. Но, какой бы бесстыжей она не была, а дочь. Тайная, но дочь, и униат не мог отказаться от своей плоти и крови, хотя часто корил себя за это. Карлина усложняла его жизнь как умела, а умела она многое. Правда, иногда бывала и полезна.

Экселенц прошелся по своей келье, и вернулся за свой рабочий стол, чтобы вернуть встрече с дочерью хоть какое-то подобие строгости и порядка. Стол был единственно роскошным предметом обстановки в этой келье аскета, к нему униат питал нежную слабость, как к живому существу. Покоился он на массивных ножках в виде львиных лап, столешница была из отполированного красного дерева. Еще у стола были свои секреты, и некоторые из них были смертельно опасны для тех, кто решился бы открыть некоторые из ящиков без разрешения хозяина. В них униат хранил самое ценное. Например, письмо матери Карлины, в котором она извещала его о том, что у нее родилась дочь. Копию метрики девочки, мать и отец которой неизвестны, а сама она, новорожденной, подкинута к порогу женской обители «Непорочных душ», где и воспитывалась до четырнадцати лет. Подробные письма от настоятельницы о ее здоровье (отменное) и успехах в учебе (весьма посредственные). А так же подробное и красочное жизнеописание дальнейшего жизненного пути энны Карлины, составленное рукой самых разных лиц, с его, униата, личными пометками. Кроме того, свидетельство о том, что энн Эйлик Россе женился на сиротке и дал ей свое имя, и расписка о том, что энну Эйлику Россе была выдана из личной казны униата весьма солидная сумма золотом. За что – в расписке не указывалось. Об этом знали только трое, вернее, уже двое, отец и дочь.

– Расскажи, что произошло этой ночью, – сдержанно приказал он, прикрыв глаза и внутренне приготовившись к очередной колкости от Карлины.

Разумеется, она своего не упустила.

– Во всех подробностях рассказать, экселенц?

Вдова весело блеснула зелеными глазами. Развлекается, негодница.

– Извольте, отец мой. Еще до того, как мой супруг скоропостижно скончался, мы с энном герцогом условились о встрече, и я решила, что ни к чему отменять свидание. Внезапная кончина мужа, это так печально, но муж прекрасно полежит в гробу и без моего личного присутствия. Главное же скорбеть в сердце своем, не так ли?

Энна Карлина улыбнулась, невинно так, нежно. Не удивительно, что эта женщина с успехом кружит головы мужчинам, подумалось униату. Мать ее была такой же. А еще лживой, распутной тварью.

– Ближе к делу, энна.

– Я разделась. Медленно. Энн Ренард не любит, когда это делают быстро.

– Карлина!

Униат пристукнул ладонью по столу, давая понять дочери, что она переходит всякие границы.

– Он тоже, – продолжила молодая вдова, словно не замечая негодования отца, но экселенц Линдих видел, что она наслаждается им, как кошка сливками. – Потом мы занялись любовью, два раза, то есть, простите, два раза предались ужасному греху сладострастия. А потом пришла королева и прогнала меня.

– Думаю, далеко ты не ушла?

– Я была неподобающим образом одета для дальних прогулок, отец мой, поэтому ограничилась соседней с опочивальней комнатой.

Униат кивнул с невольным одобрением. Несмотря на кажущееся легкомыслие, Карлина была очень умна. И хитра. Что делало ее очень опасным врагом. Пока что они не враги, скорее союзники, но кто знает, что готовит нам день грядущий? Он сомневался, что новоиспеченная вдова способна хоть к кому-то испытывать привязанность и благодарность. Змеиная порода.

– И о чем они говорили? Только не лги мне, что ты не подслушивала.

Вдова рассмеялась, даже не собираясь отрицать очевидное.

– Королева отчитала брата за ссору с энном Домиником, а потом сказала, что будет просить у короля для него место моего покойного мужа. Она хочет сделать герцога магистром. Но не просто магистром, а Великим магистром, хотя я понятия не имею, что это значит.

– Очень многое, – сухо произнес экселенц, про себя поражаясь неожиданной хватке Нианы Арниери. – В истории Каверии был только один Великий магистр, дед графини Оддиго, Керк Оддиго, и упаси нас Спаситель от появления еще одного такого. И что же ответил герцог на такое заманчивое предложение?

Карлина пожала белыми плечами, особенно белыми по сравнению с черной тканью платья. Униат заподозрил, что траур она снимет не скоро, уж очень он был ей к лицу.

– Ничего не сказал.

– Очень разумно с его стороны, - хмыкнул экселенц.

– Потом королева ушла, я пришла, но настроение у герцога было уже к любви не располагающее, и он приказал готовить носилки. После чего приводил меня до дома.

- Королю ты этого не сказала.

- Запамятовала, - захлопала ресницами энна Карлина.

– И куда он направился после этого?

– Спаситель на небесах, да откуда же я знаю, экселенц? По кабакам, по борделям… куда угодно. Наш герцог – человек обширных интересов и неожиданных знакомств.

Экселенц замолчал, прикрыв глаза и сложив вместе ладони, обдумывая все, что сказала ему Карлина.

– Вы не спросили меня о главном, – дерзко вмешалась в его мысли молодая вдова.

Униат медленно поднял холодный взгляд на дочь.

– Это о чем же я не спросил вас, энна?

– О том, как умер мой муж.

Линдих Авелве утомленно вздохнул, взмахнув рукой. Ангельским крылом взлетел просторный белый рукав.

– Я ничего не хочу об этом знать. Достаточно того, что я не знаю, как умер Доминик Орберт, и умер ли он вообще.

– Да? А вот я хочу. И, предупреждаю вас, экселенц, я узнаю.

Карлина присела перед униатом в дерзком реверансе, и удалилась, подметая каменный пол черной парчой, поигрывая веером, оставив родного отца и духовного отца Каверии в некотором неприятном недоумении. Признаться, экселенц был уверен в том, что это его дочь отправила на тот свет надоевшего муженька. Это было бы большим грехом, но, как бы повернее выразиться, грехом понятным и объяснимым. Более того, договариваясь тайно об этом браке, он в глубине души рассчитывал на подобный исход, предполагая, что молодая и темпераментная энна Карлина не станет долго терпеть подле себя такого мужа, как энн Эйлик. Оказывается, нет. Оказывается, есть кто-то, кто решил избавиться от магистра Россе. Зачем? Не затем ли, чтобы освободить для посягательств завидную должность? Духовный отец Каверии поджал губы, перебирая в уме, как бусины в четках, имена и лица, то и дело возвращаясь мыслями к королеве. Неужели Ниана решилась на такое ради брата? Экселенц решительно отверг это предположение. Нет, невозможно. Он знал эту девочку с младенчества. На хладнокровное убийство тихая дочь Кровавого герцога не способна. Она честолюбива, да, но честолюбива только потому, что лишь власть дает ей защиту, а Ниана очень нуждается в защите, ну и потому, что она Арниери, Первая кровь. Но она добра и очень набожна. Энн Ренард же к придворным должностям относится с высокомерной брезгливостью, и занять должность магистра его можно заставить лишь в наказание. Значит, есть при дворе кто-то, чьи амбиции весьма серьезны, и о ком экселенц ничего не знает. И это очень, очень плохо, потому что униат Линдих взял себе за правило знать все и обо всех. Только так можно выжить. Только так можно править.

Глава третья. Игра отражений

«За первой придет вторая, за второй придет третья, открыв дорогу Зверю, и возложит он на свою голову корону из соли и пепла».

Из пророчеств Ефосиана

1.

Удивительно, как многое может измениться за какую-то дюжину дней. Эар Арниери, Кровавый герцог, при жизни развлекавшийся на досуге философскими абстракциями о тщете всего сущего, несомненно, нашел бы сей факт весьма забавным и поучительным. Только вот его дочь, молодая королева Лагоссы, забавным это не находила, скорее напротив, находила довольно пугающим. Особенно Ниану тревожило то, как теперь встречал ее муж. Встречал закрытой наглухо дверью, проход к которой, к тому же, был прегражден бароном Ориусом Орбертом собственной персоной. Будь он трижды проклят. Эта сцена повторялась день за днем, и день за днем Ниана слышала от барона одно и то же:

– Его величество очень занят.

При этом голос Орберта был сух и далек от любезности, а во взгляде читалась нескрываемая ненависть. Было понятно, что энн Ориус готов лечь хладным трупом тут, у порога личных покоев короля, но не допустить королеву к мужу.

После того несчастного дня, когда к трауру по энну магистру прибавился траур по коннетаблю Лагоссы, рухнул хрупкий мир в королевской семье. Стефан велел обставить для себя отдельные покои, и теперь там, вдали от Нианы, проходила вся его жизнь. Там вершились дела, к которым она отныне не имела никакого касательства. Туда приходили люди, о которых она ничего не знала. Там заправлял всем Ориус Орберт, о котором в замке заговорили, как о новой силе, и силе, с которой надо считаться. Теперь днями напролет Ниана вышивала у себя в комнатах в присутствии своих придворных дам, испуганных и молчаливых. Обеденный стол по-прежнему накрывали на два прибора, но один уносили чистым и нетронутым. Ночи королева проводила так же в одиночестве, прислушиваясь тоскливо, не слышны ли на лестнице шаги мужа, а еще помня о том непонятном, но страшном, что таилось за маленькой дверцей, скрытой гобеленом. Но и там, и там было тихо. Никому не нужна была королева Лагоссы, ни мужу, ни Спасителю, ни врагу всего сущего.

Дочь Кровавого герцога скользнула задумчивым взглядом по старинной резьбе, украшающей притолоку заветной двери, за которую ей не было хода. Значит, король опять занят. Какой уже день подряд? Или же он занят только для нее? Да и знает ли Стефан о том, что она желает его видеть? Хотелось верить, что нет, что его обманывают, скрывая визиты жены, но Ниана, все же, была не настолько глупа, чтобы тешить себя такими детскими иллюзиями. Стефан никогда не был с ней ласков. Но, хотя королева была до глубины души обижена и напугана, она ни за что не желала, чтобы барон Орберт понял, как сильно она задета всем происходящим. Орберты – это плесень, напомнила она себе.

– Орберты это плесень, слизь, – смеялся энн Эар Арниери над страхами дочери.

Не прошло и месяца после свадьбы, а она прибежала к герцогу с жалобами на то, что совсем не видит мужа, предпочитающего Ориуса Орберта законной жене. Днем они были вместе в казарме, в конюшне, на псарне, на охоте, еще бог знает где. Ночью новобрачный приходил в спальню, падал, и засыпал таким крепким сном, что его было не разбудить теми несмелыми ласками, что Ниана могла себе позволить. Не такой она рисовала себе семейную жизнь в девичьих мечтах!

– Не тронь ее, и не запачкаешься.

– Но принц Стефан…

Легким взмахом руки Кровавый герцог отмел все тревоги Нианы.

– Он твой муж. Ты его жена. До гробовой доски. Терпи, и чтобы я не слышал твоих жалоб. Если принцу нравится опекать эту Третью кровь, понаехавшую в Каверию в поисках счастья, то пусть развлекается. У энна Доминика хотя бы есть ум, он смыслит в войне, смыслит в тактике и стратегии, а молодой Ориус пустышка. Один слишком благороден, второй слишком глуп. Не бойся их. Но помни…

Эар Арниери совсем неласково взял дочь за подбородок, заставив поднять на него заплаканные глаза.

– Помни, что если плесень начинает разрастаться, ее надо выжигать. Беспощадно.

Плесень раздраженно взирала на королеву, глядя сверху вниз.

– Я понимаю, у Его величества много дел, – мягко отозвалась Ниана, отгоняя воспоминания, и улыбаясь светло и всепрощающе тому, кого в глубине души уже считала своим злейшим врагом. Разлучником, отвратившим от нее законного супруга. – Разумеется, я не буду беспокоить Его величество, раз он так занят.

Тонкие пальцы застенчиво огладили голубой шелк платья.

– Я буду ждать в своих покоях, если вдруг король захочет меня видеть. Вы передадите Его величеству, что я заходила, не правда ли?

– Разумеется, – вынужденно поклонился Ориус. Впрочем, поклон был весьма небрежен.

Ниана уже повернулась, чтобы уйти, и успела заметить в глазах младшего Орберта огонек злорадного удовлетворения, но тут же вернулась. Это была уловка, отработанная ею до совершенства с отцом и братом, которые отнюдь не всегда желали выслушивать то, что хотела сказать им Ниана Арниери.

– Барон, только прошу вас, окажите мне услугу, спросите у короля, когда именно он сможет меня принять. Дабы я не беспокоила его понапрасну. Мне и так крайне неловко.

Королева бросила на барона застенчивый взгляд, сопроводив его ее беспомощным пожатием плеч. Уловка сработала. Отказать королеве в такой ничтожной просьбе было бы невероятной дерзостью. Недовольно дернув плечом, Орберт скрылся за массивной двустворчатой дверью, возле которой застыли на часах два гвардейца с алебардами. Ниана, сама кротость, осталась стоять у порога, ожидая ответа. Минуты текли так же лениво, как густой летний мед, давая Ее величеству время для печальных раздумий. За спиной вилась лестница, у короля нынче был свой, отдельный вход в покои. Пролетом ниже кто-то рассмеялся. Смех прозвучал так громко, неуместно, что королева вздрогнула.

– А тут я ей говорю, милочка, ежели вы сомневаетесь, так взгляните сами…

И снова смех, преходящий в шепот и торопливые шаги вниз по ступеням. Замок жил своей жизнью, ему не было дела до страхов королевы.

Наконец, барон изволил вернуться. Надменный, в траурном камзоле, он напоминал черную, гибкую, ядовитую змею. Неужели только она видит его настоящее лицо? Похоже, что так, потому что многие дамы из свиты королевы были в восторге от барона Орбрета. Еще бы, так молод, так красив, так несчастен! А король и вовсе был слеп.

– Счастлив сообщить, что Его величество желает видеть вас и вашего брата, герцога, сегодня в три часа после полудня, и приказывает присутствовать в Большом зале, где будет оглашена воля Его величества относительно новых придворных назначений. Король передает вам свое почтение, наилучшие пожелания, и выражает надежду, что вы здоровы.

Ниана ни жестом, ни взглядом не выдала охватившего ее гнева. Приказывает, вот как! Значит, и до этого дошло, и ей теперь приказывают? Тише, Ниана, тише. Терпение, улыбка, любезность – напомнила она себе. Терпение, улыбка, любезность ее лучшее оружие, другого у нее все равно нет.

– Сердечно благодарю вас, энн Ориус.

Любезный поклон, и королева, шурша юбками, удалилась. А могла бы, кстати, ответно уколоть барона Орберта, спросив, как обстоит дело с выяснением обстоятельств исчезновения его брата, Доминика, и известен ли убийца. Только Ниана и так знала ответ. Коннетабля не нашли, ни живого, ни мертвого. Попытка короля обвинить Ренарда не увенчалась успехом, но немилость все же осенила своим черным крылом и Ниану и ее брата. Конечно, королева надеялась на то, что это временно. Так и униат Линдих говорил: молитва и вера, и все само устроится милостью Спасителя. Только вот с каждым днем надежда на то, что все само устроится, становилась все слабее. Но этот день принес собой не только ожидаемые разочарования, но и неожиданные радости. В покоях Ниану ожидало письмо от униата Линдиха, только что ею в мыслях поминаемого. Принесла письмо, к огромному изумлению королевы, энна Карлина Россе, собственной бесстыжей персоной, и не постеснялась же появиться перед всеми после сцены в базилике Всех святых! Сухо кивнув вдове, которая, благодаря своим похождениям уже стала достопримечательностью Каверии, Ее величество распечатала письмо. В правом верхнем углу, как огонек надежды для отчаявшейся души, светился серебром знак Спасителя. Униат передавал благословение своей духовной дочери. Заверял в том, что постоянно молится за ее благополучие и за благополучие ее брата, и обращался с просьбой. Дело в том, писал экселенц, что он беседовал несколько раз с энной Карлиной Россе, и пришел к выводу, что эта женщина не совсем безнадежна и душа ее еще не вовсе погибла. Она нуждается в суровом покаянии и хорошем примере, дабы вернуться на путь истинный.

Ниана бросила быстрый взгляд поверх письма на вдову, мысленно согласившись со своим духовным наставником. В покаянии энна Карлина нуждалась, о да! Еще бы недурно было к покаянию добавить плетей! По мнению униата, лучшим примером добродетельной, благочестивой, благородной женщины во всей Каверии, да что там, во всей Лагоссе, являлась именно королева. Ниана слегка покраснела от удовольствия, прочитав эти строки. Обычно экселенц был скуп на хвалы, дабы не пробуждать в душах своих чад грех тщеславия, но сегодня его благоволение изливалось на нее щедрым потоком. Королева, говорил униат Линдих, воистину пример для подражания, и не будет ли она столь добра, принять под свою руку не самую достойную и не самую благочестивую женщину, дабы наставить ее и помочь ей, как Спаситель помогает всем нам? Пусть вдова станет придворной дамой королевы. А уж королева, экселенц уверен, сумеет воспитать в ней наилучшие качества, и выкорчевать с корнем те, что достойны порицания. Но так же, он уверен, что энна Карлина Россе сможет быть полезна королеве, ибо не стоит судить о книге по ее обложке. В конце послания экселенц сообщал, что раздобыл для Нианы редкостную реликвию, плат с каплями крови святых дев, которая, как известно, помогает женщинам обрести мир в семье и способствует чадородию.

Трудно было отказать в такой малой просьбе, тем более униату Линдиху, который всегда был к ней так добр. Ее величество, отложив письмо, исписанное строгим почерком экселенца, внимательно оглядела энну Карлину с ног до головы.

– Итак, энна, вы желаете занять место моей придворной дамы?

Голос королевы прозвучал довольно резко, но Ниане трудно было быть любезной с этой женщиной, известной своим вольным поведением, если не сказать, поведением скандальным. Карлину Россе уличные поэты уже прозвали «Черной розой Каверии», за красоту, траур и распущенность. Любовные подвиги «Черной розы» прославлялись в стихах, прозе, а иногда и в весьма фривольных картинках. Придворные дамы королевы тут же зашушукались. Несколько дородных матрон, соперничающих между собой в добродетели и набожности, поджали губы, словно им предложили что-то до крайности непристойное.

– Да, моя королева, желаю, если будет ваша воля.

Почтительный поклон, отметила королева, был безупречен, и вдова магистра Россе вовсе не была смущена всем происходящим. Ни холодным приемом, ни осуждающими шепотками за спиной. Ниана заподозрила, что эту женщину ничто не может смутить. С другой стороны, энна Карлина не стала свидетельствовать против ее брата и ничего не рассказала королю о ночном разговоре между братом и сестрой. Может быть, униат прав и она не вовсе испорчена.

– Хорошо. Если экселенц Линдих считает, что вашей душе пойдет на пользу наше общество, мы принимаем вас. Будете исполнять обязанности дамы при моей опочивальне.

Королева собиралась не спускать глаз с этой Карлины Россе, пообещав себе наказывать ее за любую оплошность. Но, к ее изумлению, вдова взялась за дело весьма умело. Поблагодарив королеву за доброту, осведомилась у дежурной дамы, где находится спальня Ее величества, где хранится постельное белье, не прошло и часа, как она уже распекала служанку за то, что в одном из сундуков завелась моль, и приказывала переложить простыни лавандой. Это была неожиданность, которую королеве было трудно проглотить, но которую проглотить пришлось. За этими наблюдениями время прошло незаметно, и вот уже в двери покоев постучались и один из дежурных гвардейцев почтительно доложил, что королеву ожидают.

Ниана торопливо поднялась, поправила скромную косу, змеившуюся до пояса, готовая без промедления отправиться на зов короля.

– Ее величество скоро прибудут, – дерзко выступила вперед энна Карлина, и взгляд гвардейца, скользнувший по весьма обнаженной груди вдовы, из почтительного стал восхищенным, и горячим, как растопленное масло.

– Да, конечно, мы ждем королеву, дабы сопроводить…

Договорить гвардеец не успел, энна с милой улыбкой закрыла дверь перед его носом.

Возмущенная Ниана воззрилась на вдову, подбирая слова, чтобы достойно осадить эту нахалку. Даже пальцы задрожали от ярости. Судя по лицам дам, такое желание возникло не у нее одной, матрон удерживало от расправы лишь благоговение перед этикетом, да еще любопытство: что же будет дальше?

– Что вы себе позволяете, энна? Что за дерзость?

Карлина обмахнулась веером, присев в преувеличенно-почтительном реверансе, и у королевы тут же возникло горячее желание вырвать из рук и сломать дорогую безделушку о затейливую прическу вдовы.

– Помогаю вам, раз уж тут больше ни у кого нет ума, чтобы вам помочь.

Ниана выпрямилась так надменно, как мог только ее отец, бросив презрительно:

– Да с чего вы взяли, что мне нужна ваша помощь?

Энна Карлина сверкнула на королеву злыми зелеными глазами. Подошла, и прошептала тихо:

– С того, что сегодня ко двору прибыла младшая сестра Ориуса Орберта, энна Делия Орберт. Вы и теперь считаете, что вам не нужны моя помощь, моя королева?

2.

Королева заставляла себя ждать. Стефан хмурился, демонстративно разглядывая витражи в старинных окнах, но терпел, потому что такое случалось крайне редко. По правде сказать, вообще впервые на его памяти. Может быть, Ниана заболела? Например, от огорчения, говорят, такое бывает с женщинами. Тут в глубине души даже шевельнулось что-то, очень похожее на угрызения совести. Стефан честно признавался себе, что использовал смерть Доминика Орберта для того, чтобы отдалить жену, которая с первого дня их брака была ему в тягость. Но стоило ему посмотреть на осунувшееся, ставшее строгим и суровым лицо Ориуса, как все сомнения покидали короля. Нет, все, что он сделал, он сделал правильно. То, что энн Ренард вышел сухим из воды еще не доказывало его невиновность, и молодой барон Орберт был совершенно с этим согласен. Убийцей Доминика был Арниери. Конечно, Ориус был благородным человеком, он не мог позволить себе открыто обвинить в смерти родного брата королевы, но Стефану не нужны были прямые обвинения, он читал их в полных горечи глазах друга каждый раз, как взгляд его падал на энну Ниану. А все могло быть совсем иначе, не заставь отец взять в жены эту женщину.

Отец никак не мог понять отчего сын бунтует, и Стефан видел, что непонимание это искреннее. До чего же очерствело сердце этого человека, если даже горячая мольба родного сына не тронула его, с горечью размышлял кронпринц. А ведь он никогда ничего не просил для себя, впервые он пришел к Эйнару Андтарду, надеясь найти в нем отца, но нашел только короля. Государя.

– Ты не пейзанин, чтобы жениться по любви, что за странная фантазия, – пожал он плечами, в ответ на признания Стефана. – Я любил мать Августина, но не женился же на ней, в конце концов! Мы, Андтарды, женимся либо на Арниери, либо на Оддиго, либо на Авелве, так заведено. У Авелве и Оддиго нет девиц подходящего возраста, а Ниана созрела для замужества. Ты женишься на ней так же, как я женился на твоей матери, и выполнишь свой долг, как выполнил я. Имей свою садовницу, если тебе нравится, но к венцу ты пойдешь с энной Нианой. А главное, не забудь сделать ей ребенка, я хочу внука, и как можно скорее.

Стефана замутило от этих жестоких слов. Еще его мутило от бледного постного личика невесты и от ее робких улыбок.

– Я буду ненавидеть ее всю жизнь, – горячо пообещал он отцу. – Она мне противна!

Эйнар пожал плечами, выбрал из вазы яблоко посочнее, и сжал его в кулаке так, что только сок и семечки брызнули, пятная камзол сына.

– Это уже будут только твои трудности, Стефан. Только твои. Свадьба состоится. Я сказал. Дочь Кровавого герцога самая подходящая партия для сына короля Лагоссы. А ее приданое будет хорошим пополнением нашей казны. Когда уже ты научишься думать, как король, сын?

Свадьба состоялась в первых днях осени и наряды придворных соперничали в пышности с каверийскими розами, заполонявшими в то время года все сады. В саду же упокоилась с миром юная садовница Мораг, и на собственной свадьбе Стефан присутствовал с красными от слез глазами и разбитым сердцем. Прошло чуть больше года, и Эйнар I Андтард отошел в мир иной, упав на охоте с лошади. Умер, передав престол своему сыну, и теперь тот, сидя на троне, с рассеянным видом оглядывал волнующуюся толпу придворных, чувствуя, что между ним, королем Стефаном и тем кронпринцем, что остался в прошлом, пролегла пропасть. В эту пропасть канула доброта, наивность, искренность. Он понял, что если король хочет править, он должен крепко держать в своих руках поводок от этой разряженной своры, именуемой двором. И он держал. Придворные подобострастно улыбались, чувствуя на себе взгляд государя и ждали, не осмеливаясь проявлять нетерпение. Сегодня король должен был объявить, кто станет следующим коннетаблем Лагоссы, кто займет освободившуюся должность магистра, и объявить о еще нескольких важных назначениях. Стефан холодно улыбнулся. Вас ждет сюрприз, мои благородные энны, и не сказать, что приятный. То, что произошло с Домиником Орбертом, подтолкнуло его к решениям, о которых Его величество размышлял давно, но которые никак не решался осуществить. Но время пришло. Об этом постоянно говорил и барон Орберт, бедняга, видимо, ни на мгновение не желал оставаться наедине со своими мрачными мыслями, и взял на себя столько государственных забот, сколько смог.

– У тебя седина в волосах, Ориус, – с грустью заметил Стефан.

Действительно, в смоляных волосах друга появились серебристые нити.

– Это ничего, Ваше величество, – тихо проговорил Ориус. – Хуже другое. Я днем и ночью думаю о том, что тело моего брата, вместо того, чтобы честно упокоится в семейном склепе, где я мог бы оплакивать его…

– Я понимаю, – прошептал Стефан, кладя руку на плечо друга. – Держись, Ориус. Ради меня. Ты нужен мне.

– Теперь вы моя семья, сир, – выдохнул барон Орберт, справившись с собой и прогнав слезы, которые, Стефан видел, уже блестели в его глазах. – Вы позволите обратиться к вам с просьбой?

– Я ни в чем тебе не откажу, ты же знаешь.

– Из нашего поместья приехала Делия, теперь она будет жить со мной. Ваше величество, может быть, вы сочтете возможным определить ее в свиту вашей супруги? Там юная, чистая девушка будет в безопасности. Я желаю сестре счастья, и не хочу, чтобы она пала жертвой какого-нибудь распутника, вроде…

Ориус замолчал, но король его понял. Вроде Ренарда Арниери, для которого нет ничего святого. Но хотя бы в этом брат и сестра не похожи, слава Спасителю, и сестра друга действительно будет при дворе королевы в безопасности.

– Конечно, друг мой! Это самое малое, что я могу сделать для энны Делии.

Стефан еще хотел спросить, где она, потому что девицу Орберт он вряд ли узнал бы в толпе без подсказки, как церемониймейстер объявил о приходе королевы.

Двери распахнулись, и в залу солнечным лучом вплыла стройная женщина с царственной осанкой. Платье по последней моде открывало грудь, пышный шлейф пенился тончайшим кружевом. В волосах, на шее, на руках сверкали драгоценности. Каким-то чудом потемнели брови и ресницы, заалели губы, глаза блестели гордой решимостью. Стефан с трудом узнавал в этой незнакомке свою жену, и невольно поднялся ей навстречу, хотя мог бы и остаться сидеть, этикет это позволял. Зашептались, зашумели придворные, пораженные этой внезапной, необъяснимой переменой.

– Моя королева…

– Сир.

Ниана с достоинством подала королю руку. Сопровождающий ее гвардеец, хотя его об этом никто не просил, тут же бросился придерживать длинный шлейф, скользящий по земле на добрых четыре локтя позади платья. Стефан, пребывая в замешательстве, помог жене сесть в кресло. Появление Нианы Арниери, столь разительно изменившейся, вызвало в нем нежелательное волнение. Да и не только в нем. Потребовалось еще некоторое время, чтобы людское море, бурлящее у подножия королевского трона, успокоилось.

Король поднял руку, призывая к тишине.

– Сегодня я собрал вас, чтобы объявить о новых назначениях. Прежде всего, извещаю вас о том, что должность коннетабля Лагоссы, вместо Доминика Орберта отныне будет занимать Ориус Орберт.

Это решение было многими ожидаемо и некоторыми провидцами предсказано, но все равно, зал тут же накрыл шум голосов, нарастающий крещендо. И, пока шум этот не достиг своего пика, Стефан бросил еще один камень.

– Отныне барон Орберт жалуется титулом герцога с правом передачи сего титула по наследству.

Ориус шагнул вперед, преклонил колено перед другом и королем, и в его глазах Стефан увидел почти прежний блеск и это было ему лучшей наградой. Плевать, что ради этого пришлось нарушить вековую традицию, потому что в Лагоссе герцогами были только Арниери, имелось три маркизата, но первыми маркизами числились Авелве. Оддиго, Четвертые с Краю, так и остались с графской короной. Одним росчерком пера молодой Андтард вознес своего лучшего друга высоко, очень высоко, поставил наравне с Первой кровью, и, как предписывал церемониал, спустившись с трона, коснулся его правого плеча своей рукой, символически закрепляя это вознесение.

– Встаньте, герцог Орберт. Я знаю, что вы будете служить Лагоссе так же верно, как служил ваш брат. Далее…

Прежде чем озвучить свое следующее решение, король взял паузу, обведя зал торжествующим взглядом.

– Магистром и моим советником назначается энн Мейнард Орберт.

Седовласый, представительный Мейнард Орберт вышел, и поклонился королю.

Этим своим решением Стефан особенно гордился. Энн Мейнард приходился родным дядей Ориусу, Доминику и Делии. Он был спокойным, выдержанным, и король при личной беседе убедился в его практичном, хозяйственном уме. Но главное, он был Орберт. А значит, будет предан королю и только ему, и никому не удастся увлечь нового магистра в придворные интриги.

– Далее. Герцог Ренард Арниери, подойдите.

Из первых рядов придворных вышел энн Ренард. На красивом лице застыло выражение скуки, длинные светлые волосы лежали на плечах тщательно завитыми локонами. Одна прядь, словно вызов королю, ненавидящему всяческие излишества, была украшена голубым атласным бантом. Герцог поклонился, словно делая одолжение, только что не зевнул в лицо государю.

– Сир.

Стефан зло прищурил глаза, неприязненно разглядывая роскошный камзол, расшитый жемчугом в виде цветов граната. Жемчуга на синем шелке было, как угольков в печи. Будь прокляты эти Арниери с их гордостью и богатством.

– Герцог, я решил удовлетворить ваше недавнее прошение, и назначаю вас тенетатом силезианских копий. Отбыть приказываю немедленно, ибо до нас дошли слухи о беспорядках в Силезии. Поручаю вам разобраться во всем, и жду подробнейшего доклада.

Это было изгнание, и все это немедленно поняли, в том числе и герцог Арниери, но, похоже, меньше всего это волновало именно энна Ренарда. Тот лишь еще раз поклонился и, равнодушно улыбаясь, отошел, заняв свое место рядом с сестрой.

Равнодушие герцога и сдержанная неподвижность Нианы, словно застывшей в своем кресле, изрядно подпортили королю настроение. Но у него было чем ответить и на это. Он кивнул церемониймейстеру, и тот объявил на весь зал:

– Энна Делия Орберт, подойдите.

Толпа расступилась, и к трону прошла невысокая, изящная девушка, от вида которой у короля перехватило дыхание. Это была Мораг, живая Мораг, воскресшая Мораг. Нет, конечно он понимал, что это не его возлюбленная, мертвые не встают из своих могил. К тому же, у этой, идущей к трону, лицо было нежнее, и талия тоньше, и ростом она была чуть поменьше. Походка была изящнее. Но все же это была Мораг, которая сейчас была намного лучше, чем при жизни. Без ярких веснушек на лице, без грубости маленьких рук, натруженных с детства тяжелой работой, без смешной щербатой улыбки. Мораг. Его Мораг – и все же не она. Но, может быть, еще одна возможность счастья для него? И Стефан почувствовал, что весь мир сходит с ума, и пусть сходит – подумал он, потому что он счастлив. Счастлив, как никогда в жизни. Его первая и единственная любовь, которую он так горько оплакивал, вернулась к нему каким-то чудом. И больше он ее не отпустит.

– Энна Делия.

Голос его, похоже, все же задрожал. Пришлось замолчать, чтобы справится с собой, не выдать своих чувств под недобрыми взглядами придворных, под подозрительным взглядом королевы. Нет, никто не должен знать. Прежних ошибок он не повторит.

– Энна Делия, в знак признания заслуг ваших братьев, я назначаю вас фрейлиной королевы Нианы. Я рад приветствовать вас при дворе.

3.

Энна Карлина, насторожившись, следила за тем, как юное создание подплывает к трону, семеня ножками в голубых шелковых башмачках. Любопытно, усмехнулась она, прикрывая недобрую улыбку веером, при двух темноволосых братьях откуда у нас взялся эдакий златовласый цветочек? Или матушка у Орбертов была шалунья?

– Какая изумительная красавица, – шепнула она рядом стоящему кавалеру. – И так похожа на брата!

– Хм, да, ну действительно, – неуверенно пробормотал кавалер. – Улыбка, глаза. Определенно, некоторое сходство есть.

– Тише, я боюсь пропустить самое интересное, – кокетливо улыбнулась вдова, и кавалер охотно замолчал. А то улыбка, глаза… все это тема весьма скользкая, раз касается родной сестры королевского фаворита, ныне герцога Орберта. Не сказать бы лишнего!

Между тем, Карлина Россе, протиснувшись чуть вперед туда, где лучше видно, закусила губу в сильнейшем раздражении. Спаситель на небесах, да у короля голос дрожит, и румянец как у мальчишки, который подглядывает за прачками. Слышала и видела, разумеется, это не только она, потому что побледневшая королева, похоже, была готова потерять свое знаменитое терпение. И Карлина на этот раз оправдала бы дочь Кровавого герцога, и с удовольствием нашла бы ей предмет потяжелее, чтобы та могла огреть Его величество по голове и привести супруга в чувство. Но все же, поймав возмущенный взгляд Нианы, предостерегающе покачала головой. Не время сейчас для истерик и женских капризов, да и решения короля не обсуждаются. К тому же, врага нужно иметь под рукой, так что все пока складывается не так уж плохо. А то, что энна Делия враг королеве, и враг ей, Карлине Россе, вдова решила сразу же, как только увидела девицу Орберт. Почему? Потому! Во-первых, это была новая карта в колоде, которая появилась слишком уж вовремя, чтобы поверить в случайность этого появления. Конечно, дело не в карте, а в игроке, который сумеет ею воспользоваться, но энна Карлина была уверена, что Ориус Орберт сумеет. Еще как сумеет. Для этого экселенц Линдих и определил свою кровную дочь к дщери духовной – следить, оберегать, защищать. Ну и, конечно, доносить. Это в первую очередь. Но не волнуйтесь, экселенц, после этого приема донос будет весьма и весьма содержательным.

К ее облегчению, знаменитая выдержка Арниери прошла и этот экзамен. Королева только милостиво кивнула девице Орберт, будто и не заметив волнения мужа и горячего любопытства придворных, а потом, дождавшись подходящего момента, понялась со своего места.

– Сир, если позволите, я и мои дамы удалимся к себе.

– Конечно, моя королева. Мы непременно навестим вас вечером!

Королева зарделась, как маков цвет и Карлина с треском захлопнула веер. Дура белобрысая. Не тебя он навестит, а Делию Орберт, неужели не ясно? Рекомая же Делия стояла как ромашка в поле, чиста и невинна.

Дамы вышли из зала вслед за своей госпожой, горя желанием немедленно обсудить все увиденное и услышанное. Карлина, никогда скромностью не страдавшая, решительно протолкнулась вперед. Так и есть, энна Ниана шла, сжав кулачки и закусив губки, мученица наша. Страдалица.

– Моя королева, – пропела вдова сладенько. – Мне бы в помощь не помешала еще одна дама в вашей опочивальне. Столько дел, столько дел! Не определите ли вы девицу Орберт ко мне, так сказать, под материнское крыло?

И добавила шепотом:

– А я уж за ней присмотрю.

Карлина, весьма неплохо знавшая жизнь, прошедшая все тяжкие, от монастыря «Невинных душ» до дорогого столичного борделя, разумно предполагала, что не просто так новоиспеченный герцог притащил свою сестренку ко двору. Нет, именно сейчас, когда король, скорбя о Доминике, мнит всех вокруг предателями и изменниками, а Орбертов видит в белом и непорочном, они попытаются окружить трон, да так, чтобы мышь не проскочила. Ориус уже стал герцогом и коннетаблем, а его дядя, срочно вызванный из провинции, магистром. Энна Карлина сильно подозревала, что Делия предназначалась для самого короля, так сказать, лично. Но, разумеется, не в качестве простой любовницы. Недобрые зеленые глаза красавицы скользнули по невинному личику золотоволосого ангела. Нет, такая прелесть не ляжет в постель по любви. Такая, произнося высокопарные слова о чести, долге и благородстве, продаст себя так дорого, как только сможет. И поверьте, благородные энны, никакая, даже самая опытная куртизанка, не обойдется Лагоссе так дорого, как эта честолюбивая девственница с застенчивым взглядом.

– Она мне не нравится, – прошипела энна Ниана.

Ну, еще бы она тебе нравится – фыркнула про себя энна Карлина. Ты же не слепая, и видела, что муж уставился на это чистое видение, словно голодный пес на мясную кость. Вдова усмехнулась, припомнив блаженно-счастливое лицо короля. Мальчишка. Глупый мальчишка, которым все норовят вертеть так, как заблагорассудится. И у всех это прекрасно выходит. Кроме королевы. Увы, но Арниери нынче в опале.

– Мне она тоже не нравится, энна Ниана, но позвольте дать вам совет. Будьте с ней так милостивы, как только можете. Иначе она живо побежит жаловаться своему брату, а тот уже напоет королю о том, как жестока королева с бедной сироткой.

Распахнулись двери в покои королевы, и придворные дамы сразу же, не сговариваясь, разделились на две группы. Одни плотным кольцом шелков и кринолинов окружили Делию, чтобы выразить бедняжке, потерявшей брата, свое сочувствие и всемерное одобрение. Бедняжка, кстати сказать, прекрасно справлялась со своей ролью. Стояла, склонив голову, и тихо благодарила за теплые слова, изредка кидая на королеву вопросительный взгляд, словно недоумевая, почему Ниана Арниери не спешит к ней с утешениями. Вторая, не такая многочисленная, сплотилась вокруг королевы, и Карлина без лишних раздумий примкнула к ней. Как научила ее жизнь, враг должен быть один. За двумя погонишься, от двоих и сподобишься. Если уж выбирать между королевой и девицей Орберт, то сегодня из двух тихонь опаснее будет Делия. Ей и займемся.

Карлина встала возле кресла королевы и с почтительным реверансом протянула ей пяльцы с начатой вышивкой. Могут они с женой короля обсудить оттенки шелка? Конечно, могут. Это очень важно – правильно подобрать цвета для вышивки, любая дама подтвердит.

– Нам надо быть сейчас очень осторожными, девица Орберт тут неспроста. Что вы думаете об этом оттенке розового, моя королева?

– Вы полагаете, ее приставили шпионить за мной? Для этого бутона нужен оттенок чуть светлее, энна. Но в целом мне нравится.

Ниана деловито водила пальцем по канве, одобрительно кивая. Только вот поджатые губки, по мнению вдовы Россе, не сулили ничего хорошего девице Орбет и тем, кто стоит за ней. Другое дело, что возможностей у энны Нианы сейчас – кот наплакал. Но все же эта Арниери была королевой, такое со счетов не сбросишь. И эта королева была Арниери, что тоже было глупо сбрасывать со счетов.

– Вы как всегда правы, моя королева. Может быть, взять «райский розовый»? Или лучше цвет «роковая любовь»?

Карлина считала, что не только шпионить, но об этом пока говорить рано. Какие у нее доказательства? Никаких. Только бесценный опыт, приобретенный не слишком праведным путем.

– А вас, энна?

Королева подняла глаза, и вдова Россе на мгновение растерялась под этим неожиданно проницательным взглядом. Надо же, а мы не так уж глупы, как кажется. Это хорошо. В какой-то мере. Во всяком случае, на этот вопрос королевы Карлина могла ответить со всей допустимой искренностью:

– Нет, не шпионить. Помогать. Униат Линдих очень любит вас, и вашего брата, и очень обеспокоен тем, что сейчас происходит при дворе. Экселенц считает, что вам, моя королева, нужны рядом верные люди.

Упоминание об экселенце, кажется, успокоило Ниану Арниери, во всяком случае, на губах ее появилась улыбка, и энна Карлина поспешила закрепить успех.

– Я вам все расскажу чуть позже. А сейчас, вы позволите мне заняться этой птичкой?

Королева кивнула, не поднимая глаз. Ткнула иглой в полотно с такой решимостью, будто целилась не в бутон, а в самое сердце энны Делии.

Карлина Россе улыбнулась нежнейше и сошла с небольшого возвышения, на котором стояло кресло королевы, туда, где девица Орберт наслаждалась заслуженным вниманием.

– Энна Делия! Примите мои соболезнования, такая потеря, такая потеря, – Карлина обмахнулась веером.

Черный завиток локона, умело выпущенный из прически, упал на белую шею. как говорил покойный магистр, просто созданную для поцелуев.

– Поверьте, все, кто знал вашего брата, находили его достойным восхищения, не так ли, дамы? Для многих из нас все, что случилось, стало настоящей трагедией. Энна Эмергарда, энна Бригитта? Я права?

Энна Эмергарда и энна Бригитта смерили новую придворную даму злыми взглядами. Обе, по слухам, пользовались мимолетной, но недвусмысленной благосклонностью красивого коннетабля, обе имели мужей, которым эти слухи вряд ли бы нравились. А вот девица Орберт как стояла потупив глазки, так их и не подняла, только обронила едва слышное:

– Благодарю вас, энна. Вы очень добры.

Свою доброту Карлина сдерживать не собиралась, воздержание – это вообще очень вредно, во всех отношениях. Поэтому, фамильярно подхватив вздрогнувшую от такой бесцеремонности Делию под ручку, она прощебетала:

– Ну что вы! Это вы очень добры, милочка. А еще очень добра наша королева, она назначила вас второй дамой своей опочивальни и моей помощницей. Поблагодарите же энну Ниану за милость, и пойдемте, я покажу вам все хозяйство, и расскажу о ваших обязанностях.

Опочивальня королевы была довольно просторной и уютной радовала обилием солнечного света и соленой свежести, врывавшейся в распахнутые окна. Расшитые золотой нитью занавеси ложа были одернуты, подушки взбиты, и энна Карлина деловито разгладила и без того безупречно лежащее покрывало.

– Королева очень требовательна, – наставительно проговорила она, веселясь в глубине души над той ролью, что ей пришлось на себя примерить.

Энна Карлина Россе, почтенная вдова и верная фрейлина Нианы Арниери. Бедный супруг, наверное, крутится сейчас в гробу. Но, все что она делает, она делает и ради него тоже. В память о нем. Карлина совсем не была ангелом, но знала, что такое благодарность. Жаль, что так внезапно исчез слуга, пичкавший мужа возбуждающими средствами, но вдова не теряла надежды найти настоящего виновника смерти магистра здесь, при дворе. И если для этого нужно побыть образчиком благопристойности, что же, побудем. Это не самая трудная роль, которую ей доводилось играть.

– Рядом с опочивальней находится гардеробная королевы, там хранится ее одежда и драгоценности. Но это не наша с вами забота, энна Делия. За это отвечают другие дамы. Да, простите, я не спросила. Вам, наверное, доводилось вести хозяйство?

– Да, я вела хозяйство в нашем поместье, – последовал спокойный ответ. – В хозяйстве королевы наверняка есть учетная книга для постельных принадлежностей, не так ли? Я бы хотела посмотреть, сколько прачек и белошвеек имеется в штате.

Такая книга, разумеется, была, и энна Карлина передала ее девице Орберт, решив, что пришло время для следующего шага.

– Знаете, энна Делия, вы совсем не похожи на своих братьев.

– Я пошла в родню матери, а мои братья – вылитый покойный отец, прими Спаситель его душу. Давно ли проветривалось постельное белье королевы, энна?

– Энна Карлина Россе, милочка. Как мне сказали, на прошлой неделе, я, знаете ли, и сама здесь недавно. Экселенц Линдих выхлопотал для меня это место при королеве после смерти мужа.

Невинное, в общем-то, пояснение, наконец-то заставило девицу Орберт поднять глаза от списка прачек.

– А, так значит, вы та самая…

– Да, я та самая, – радостно подтвердила зеленоглазая бестия. – Если, конечно, вы хотели сказать: «Вы та самая вдова магистра Россе».

– Простите, я не хотела быть невежливой. Просто о вас так много говорят.

– О, что вы, все в порядке, – взмахнула рукой вдова. – Уверена, о вас тоже скоро заговорят, энна Делия. Как-никак, сестра герцога Орберта, коннетабля Лагоссы и лучшего друга Его величества короля Стефана.

В ответ на это замечание, не лишенное колкости, Делия Орберт удостоила энну Карлину улыбки. Невинной такой, почти детской. Для полноты картины не хватало только веночка из полевых цветов на голове девицы и барашка на ленточке.

– Я не знала, что экселенц принимает в вас такое участие.

– Экселенц Линдих заботится обо всех вверенных ему душах. Униат счел, что общество нашей доброй, благочестивой королевы больше подходит вдове, нежели одиночество. Одиночество порождает уныние, а уныние - это грех. Не правда ли, наша королева столь же прекрасна, сколь и добра? Рядом с ней начинаешь жить заново!

Карлина бросила восторженный, прямо-таки влюбленный взгляд на дверь, за которой находилась энна Ниана.

– О, да, – неохотно кивнула Делия Орберт, демонстративно погрузившись в чтение записей, касавшихся простыней, подушек и одеял королевы.

Карлина, изображая занятость, сновала туда-сюда по опочивальне, открывая и закрывая тяжелый сундук, стоявший в изножье кровати, перекладывая салфетки, вскоре она услышала, как в мерном жужжании женских голосов за дверью послышался и мужской голос. Значит, король все же не выдержал до вечера. Бросил все дела, и пришел. Как интересно!

Тут же встрепенулась и девица Орберт.

– Кто это там, король?

– Да, это его величество, – кивнула вдова. – Энна Делия, помогите мне. Давайте перетряхнем как следует простыни, мне кажется, в сгибах остались сухие травы, которыми перекладывали белье. Какой запах вы предпочитаете, энна? Мне кажется, для постельного белья больше подходит лаванда или фиалковый корень. Роза – слишком нежно, мужчины этого не любят.

Делия поднялась с места, откинув волосы за спину. Волосы, конечно, были загляденье. Водопад живого золота, прихваченный по бокам шпильками с жемчугом, открывал розовые ушки и длинную шейку с трогательно выступающими ключицами. Невинно и соблазнительно. Как хорошо знала Карлина, это сочетание – невинности и соблазнительности, редко дается просто так, чаще всего это результат умелых и усердных стараний. Стараний ради кого-то.

– Мне, наверное, нужно поблагодарить Его величество за доброту!

– Ну, зачем же торопиться, милочка. Вы теперь будете часто видеть короля.

В голосе Карлины звучала насмешка. Видя, что девица Орберт не торопится ей помогать, а стоит возле двери, дрожа, как гончая, учуявшая зайца, зеленоглазая вдова оставила в покое несчастную простыню и взяла в руки небольшое старинное зеркальце на длинной ручке, лежавшее, почему-то на полу, под кроватью. Повернувшись к окну, тронула пальцем подвеску с изумрудом, свисающую на тонкой цепочке.

Послышался шорох. Делия Орберт, не выдержав, побежала благодарить короля. Проследив за ней через отражение, Карлина Россе застыла, опустив зеркало. Она готова была поклясться, что в серебряной глубине определенно видела темноволосую полную даму в одежде Делии, но уж совсем не златовласого стройного ангела, который утверждал, что внешностью своею пошел в родню матери.

Этим вечером королева ложилась спать в одиночестве. Впрочем, Карлина подозревала, что Ниане не привыкать. Возможно, король теперь днем и будет чаще бывать в покоях жены, но вряд ли ночью доберется до ее постели, раз там не будет девицы Орберт.

– Он так на нее смотрел! Какое унижение!

Ниана, трогательно подтянув к груди покрывало, горестно изливала свое негодование энне Карлине. Пожалуй, за такое неожиданное доверие можно было и поблагодарить Орбертов, если бы не явление Делии, королева никогда бы не сделала вдову магистра своей конфиденткой. Но с появлением этой девицы королева и энна Карлина были вынуждены объединить свои силы. Хотя и тут они были не равны. Королева поплачет и все, ей не привыкать, а Карлина Россе, если разочарует униата, будет прозябать где-нибудь очень далеко от столицы.

– Я не знаю, что делать. А тут еще король отсылает Ренарда, и в этом тоже моя вина. Я просила за брата, хотела, чтобы его назначили тенетатом, но я не думала, что король отошлёт его в Силезию. Это же всего лишь должность! Ну, и доход с должности.

– Ссылка лучше, чем тюремное заключение и казнь, моя королева. Радуйтесь, что тело энна Доминика так и не нашли, и нет никаких свидетельств того, что ваш брат как-то причастен к его исчезновению, – рассудительно ответила зеленоглазая вдова, про себя обложив Ниану Арниери парой крепких фраз. Удружила брату, так удружила! Но что теперь об этом говорить.

Карлина налила королеве вина с травами, для крепкого сна. Крепкий сон, если судить по синякам под глазами, королеве не помешает. Вдова магистра долго думала, стоит ли рассказывать королеве о том, что она сегодня увидела в старом зеркале, но решила промолчать. Возможно, ей померещилось, а, кроме того, когда королева укладывалась спать, Делия Орберт вполне себе благополучно отражалась в большом настенном зеркале. Отражалась без всяких любопытных изменений. Но на всякий случай энна Карлина прибрала и то, старинное, без всякого стеснения прицепив его себе на пояс и делая вид, что тут оно и висело.

– Выпейте, энна Ниана. Не беспокойтесь о брате. Энн Ренард сумеет позаботиться о себе, он мужчина, храбрый и сильный, а вы должны позаботиться о себе.

Карлина постаралась, чтобы в ее голосе не слишком уж звучала тоска по энну Ренарду. Привязанность и тоска – это та цена, которую женщина платит за мимолетное чувство защищенности, которое ей дарит мужчина. Но это проходит.

– И о девице Орберт! Я выдам ее замуж.

– И как можно скорее, моя королева. Но все это подождет до завтра, а сейчас, спите спокойно.

Вино и травы подействовали. Королева закрыла глаза, подсунув под щеку ладонь. Карлина задернула занавеси и удалилась на цыпочках. В приемной было тихо. Дамы разошлись по домам, только один златовласый ангел, рекомый Делией, мечтательно сидел у окна, подперев точеной рукой нежную щеку, словно позируя для невидимого художника. Складки шелкового платья падали от груди к маленьким башмачкам, ресницы трепетали, глаза в свете свечей казались васильково-синими, как июльское небо. Само совершенство!

– Вы решили остаться на ночь в покоях королевы, энна? Уверяю вас, не стоит, сегодня моих услуг ей будет вполне достаточно.

Карлина устроилась поудобнее в кресле, положив ноги на мягкую скамеечку, словно невзначай поигрывая зеркальцем.

Ангел у окна соблаговолил встрепенуться.

– Нет, я жду брата. Ориус должен забрать меня домой.

Дверь отворилась, и в приемную вошел новоиспеченный герцог Орберт. Взглянув на сестру, потом на энну Карлину он нахмурился, приобняв Делию за плечи. Высокий, статный, темноволосый. Мужественный до невозможности и до невозможности же благородный. Любопытно было бы поскрести немного этот золоченый налет благородства и посмотреть, что там, за ним? Отчего-то энна Карлина была уверена, что золотишко это фальшивое, да, к тому же, сидит на благонравной личине молодого коннетабля весьма непрочно. Подделка, вот что ты такое, Ориус Орберт, причем подделка под своего брата, Доминика.

– Все в порядке, Делия? – с трогательной братской нежностью осведомился он, поглядывая на вдову так, будто она была драконом который ест на ужин невинных дев. Предварительно надругавшись над их невинностью, разумеется.

– Да, да, – пролепетала девица Орберт, застенчиво хлопая ресничками. – Я только немного устала. День был такой долгий. Энна Карлина, всего доброго и спокойной вам ночи.

– И вам спокойной ночи, милочка.

Энна Карлина добродушно махнула ручкой вслед брату и сестре, не соблаговолив оторвать свой красивый зад от мягких подушек кресла.

Когда дверь за Орбертами закрылась, вдова внимательно оглядела старинное зеркало со всех сторон, только что не обнюхала его и не попробовала на зуб. Правда, ничего необычного не обнаружила. Зеркало как зеркало. Старое. Тусклое. Сейчас зеркала делают не в пример чище и прозрачнее. Но то, что вдова увидела в его глубине в опочивальне королевы, не было похоже на временное помрачение зрения.

– Я не знаю, что ты такое, – наконец, задумчиво проговорила она. – Но клянусь, я с тобой теперь не расстанусь. И либо ты мне поможешь разобраться, что такое наша энна Делия, либо клянусь, утоплю тебя в заливе, на радость рыбам и морским гвельф

Глава четвертая. Взлетели искры

«Ересь Ефосиана страшна тем, что низвела бога до низменной природы человека, а мы же всегда старались поднять его на недосягаемую высоту духовного совершенства»

Униат Линдих Авнлве, энциклика «Я скорблю».

1.

Восход только-только забрезжил из-за холмов разбавляя желтым и розовым светом серую предутреннюю муть, когда энн Ренард приготовился покинуть Каверию. Раннее утро им было выбрано, во-первых, потому, что по утренней прохладе дорога легче, а во-вторых, чтобы избежать утомительного прощания с сестрой. Та, конечно, не удержалась бы от слез, от наставлений и жалоб, а все это молодой герцог очень не любил, тем более, что любые жалобы были совершенно бессмысленны. Ниана хотела видеть его тенетатом, до того момента, разумеется, как освободилось кресло магистра, и король уважил ее просьбу. А на все горькие вздохи жены имел полное право пожать плечами и посетовать на женскую глупость и непостоянство. Во всяком случае, на его месте герцог Арниери так бы и сделал. Так что энн Ренард ограничился короткой прощальной запиской, передав ее сестре через Карлину Россе. Вдова записку взяла, учинила сдержанный реверанс и пожелала доброго пути, но не сделала попытки попрощаться с ним наедине и более горячо. Видимо, всем известные добродетели его сестры имели свойство переползать на ее придворных дам, как блохи.

- Как, вы не пообещаете ждать меня? – пошутил он.

Он никогда ничего не предлагал эннне Карлине большего, ничего, кроме ночей, проведенные вместе, а она никогда не просила о большем.

Зеленые глаза вдовы вспыхнули, но огонь притушили ресницы, скрыв от него истинные чувства энны Карлины.

- Я не буду ждать вас, энн Ренард. Но вы все равно возвращайтесь.

Герцогу не хотелось оставлять Ниану одну, он прекрасно понимал, что ее положение в качестве жены и королевы шатко, как никогда, но поделать ничего не мог. Разве что, справиться с поручением короля и вернуться как можно скорее. Еще бы знать, что стоит за этим поручением, кроме очевидного. Изгнание – изгнанием, а о волнениях на копях слухи ходили самые противоречивые, словно королевские шпионы и ищейки униата Линдиха соревновались, кто кого переврет, но и те, и другие проигрывали энне Регине Оддиго, которая слала королю простые и ясные рапорты: каторжники, сиречь скотина ленивая и порочная, работать не желают, поднимают мятежи. За стенами Силезии бродят разбойничьи шайки, которых привлекают обозы с драгоценными камнями, идущие с каторги в столицу. Все это, конечно, довольно тревожно и утомительно, но ничего особенного. Короля, кстати сказать, такие рапорты более чем устраивали. Мятеж – выслать сотню пехотинцев. Разбойники – две сотни, и три десятка всадников. Схватить всех и повесить вдоль дороги на устрашение. Так что в путь, эн Ренард, в путь, и счастливой дороги. Вот только к досаде, а потом и веселью Ренарда, уехать тихо ему не удалось. Едва его небольшой кортеж покинул замок, их нагнал молодой капитан в только что отшитой алой форме и золотых галунах – сам энн Августин Порто, бастард покойного короля и сводный брат нынешнего. Стефан, не изобретя ничего нового, следовал старому принципу: везде должны быть свои люди. Желательно, родственники.

Бастард поклонился коротко, приложив два пальца к тулье шляпы с красным пером.

– Энн Ренард, я к вашим услугам. Его величество приказал мне сопроводить вас до Силезии.

Приказал, так приказал. Ренард передернул плечами, бросив язвительно:

– Король опасается, что я сбегу? Любопытно, куда? В Вольные земли? Отрекусь от титула, состояние бедным раздам, приму ефосианскую ересь, только бы больше не видеть его светлый лик? Заманчивая мысль, жаль, что она не пришла мне в голову раньше!

Энн Августин, очевидно, еще не поднаторевший в искусстве лицемерия, как и в искусстве говорить вежливые колкости, не нашелся, что ответить на такую тираду.

– Нет, что вы, энн. Как можно!

– Как можно, я вам расскажу позже, если захотите, - усмехнулся Ренард, усмехнулся, кстати сказать, уже вполне добродушно, уж очень забавен оказался королевский бастард, даже жаль, что прежде им не доводилось подолгу беседовать. – В путь господа, в путь!

Путешественники, вольные и невольные, двинулись с места. Герцог Арниери убрал от лица непослушную прядь, вглядываясь в утреннее небо. Вроде бы погода пока благоволила, но до конца быть уверенным ни в чем нельзя. До Силезии не доберешься по морю, приятно попивая вино и поплевывая за борт, ехать придется верхом, и дней шесть, если не больше. Так что лучше поспешить.

Лошади мерно шагали, всадники словно бы свято чтили закон, запрещающий носится вскачь по улицам, дабы не разбивать лошадиными подковами камни мостовой. На самом же деле, никто не посмел бы торопить герцога Арниери, даже вздумай он устроить пешее паломничество до Силезии с остановкой в каждом божьем храме. А если бы оный герцог решил добираться до каторги так, чтобы останавливаться на ночлег в своих родовых владениях, разбросанных по всей Лагоссе, то мог бы затянуть прибытие к копям едва ли не на полгода. Ренард это знал, знал это и Августин Порто, по-видимому, принимающий слишком близко к сердцу поручение, возложенное на него королем.

Герцог бросил на своего сопровождающего сочувственно-снисходительный взгляд. Энн Августин сидел в седле прямо, будто кол проглотил, но то и дело украдкой поглядывал на герцога Арниери.

– Успокойтесь, мой благородный энн. Я не собираюсь бежать, – любезно сообщил энн Ренард. – Не собираюсь я так же испариться в воздухе у вас на глазах, оставив после себя серный дух. Сделайте лицо проще, энн Августин и постройтесь получить удовольствие от нашего маленького путешествия. Я, во всяком случае, именно так и собираюсь поступить. Свежий воздух, привлекательные селянки, живописные пейзажи. Наслаждайтесь!

Энн Августин прокашлялся, прежде чем ответить, как будто разговор с герцогом Арниери оставлял у него в горле привкус горечи. Или адской смолы и серы.

– Я лишь намереваюсь выполнить свой долг. Выполнить как можно лучше.

Ренард приподнял бровь, насмешливо оглядывая юношу с ног до головы.

– Да что вы говорите? А если меня попытаются убить в дороге? Защитите? Прикроете своей грудью? Или вы все же тюремщик, а не охранник?

Августин Порто залился краской, под цвет своего мундира. Очень впечатляюще получилось, по мнению герцога, прямо тон в тон. Не хватало только позолоты где-нибудь на ушах, или на щеках, для полной гармонии гвардейской формы и ее содержимого.

– Конечно, я буду защищать вас. Если понадобится – ценой собственной жизни.

Герцог хохотнул, погладив по шее коня.

– Верю!

– И совершенно напрасно, Ваша светлость. Мой вам совет, не верьте в этой поездке никому.

Ренард, оглянувшись на голос, восхищенно присвистнул. К его свите, уже и так торжественно-многочисленной, прибавилось еще трое всадников, и у каждого на правом плече приколот знак – серебряный круг и стрела в нем.

– Это, получается, я буду ехать на каторгу под защитой Гончих Спасителя? Какая неслыханная честь! Вы будете меня охранять, экселенцы, или искать среди нас еретиков? Вот от энна Августина прямо попахивает ересью. Может быть, заберете его, и расстанемся друзьями?

Энн Августин побледнел. Вообще, у юноши наблюдалась удивительная способность менять расцветку. На Гончих шутка герцога не произвела никакого впечатления, как сидели в седлах с каменными лицами, так и продолжали сидеть. Экселенц Линдих в одной из проповедей сравнил Гончих с архангелами, охраняющими трон Спасителя на небесах. Но в таком случае, подумал Ренард, у архангелов были лица, будто они животом скорбны, но всячески стараются это скрыть.

– Униат счел наше присутствие рядом с вами уместным, герцог, – последовал сухой ответ. – Для вашей же безопасности.

Была бы на его месте Ниана, наверняка впала бы в экстаз от одного имени Линдиха Авелве. Ренард себя к столь чувствительным натурам не причислял, поэтому только пожал плечами.

– Не понимаю, при чем тут моя безопасность, но как вам будет угодно, экселенц.

Экселенц сдержанно поклонился. Нестарое еще лицо портил шрам через всю щеку. Хотя, почему портил. Есть лица, которые не вызывают симпатию, что со шрамом, что без оного, это было из их числа.

– Экселенц Людвиг к вашим услугам. Цензор третьей ступени. Не удивляйтесь решению униата, герцог, дело в том, что мы получили анонимный донос. На вас готовится покушение.

Августин Порто встрепенулся.

– Вы уверены?

– Уверен я, благородный энн, лишь в милости Спасителя, – ядовито парировал цензор. – А это всего лишь донос и тут, увы, ни в чем нельзя быть уверенным.

Энн Ренард демонстративно поправил перчатки.

– Господа, прошу вас! Не будем вдаваться в философские дискуссии. Как вам будет угодно, экселенц Людвиг, цензор третьей степени. Выполняйте свой долг, энн Августин Порто выполнит свой, неведомые убийцы пусть выполняют свой, а я на все это полюбуюсь.

Гончих Спасителя в Лагоссе, а особенно в Каверии, не то, чтобы недолюбливали, их отчаянно не любили и, конечно, боялись. На то были причины. Весьма затруднительно любить тех, кто вламывается ночами в дома, рыскает, выискивая ересь в самых невинных разговорах. Кто собирает доносы и сам их пишет. Кто обладает правом забирать в пыточные подвалы любого, и кто подчиняется не королю, что было бы еще понятно, а сугубо униату. Так что не мудрено, что господа гвардейцы держались от Гончих Спасителя подальше, словно от тех плохо пахло. Да и окна, которые из любопытства приоткрывались, тут же торопливо захлопывались при виде людей в черном. Старые ворота, закрытые на ночь, уже открылись, кованая решетка была поднята, а стражники мирно дремали, опираясь на копья, ожидая, когда их сменят. При виде кортежа подтянулись, сделали значительные лица. Герцог, чуть придержав коня, бросил страже серебряный луар. Блеснул в воздухе слегка облагороженный профиль Стефана Андтарда, нанесенный на монету искусным чеканщиком, блеснул и был тут же ловко пойман.

– Благослови вас Спаситель, Ваша светлость. Возвращайтесь скорее.

– Спасибо, Базиль. Мы еще с тобой выпьем.

– Обязательно, Ваша светлость, обязательно. Доброго пути!

Нестройный хор искренних пожеланий еще какое-то время доносился в спину герцогу Арниери и его свите.

Энн Августин поморщился.

– Герцог пьет с простолюдинами!

Герцог ласково улыбнулся.

– Я еще с ними и ем, - сообщил он. – Вы когда-нибудь сидели за одним столом с королевой, энн Августин? Нет? Ну, вот если доведется, вы меня поймете.

Кстати о еде. Останавливаться на обед в одной из придорожных таверн Ренард не стал. Сам он, вопреки распространенному мнению о своей сугубой изнеженности, вполне мог провести в седле весь день, ну а спутники… так он никого с собой не приглашал. Но на ночь кортежу все же пришлось остановиться в одном селе, именуемом Сбитнями. Энн Августин намекал, что можно было бы попросить ночлега у старосты, чей дом хотя бы мог предложить путникам что-нибудь поудобнее тощих тюфяков, набитых соломой и клопами, но герцог, посмеиваясь, свернул на единственный постоялый двор и бросил поводья хозяину, ошалевшему то ли от счастья, то ли от неожиданности. А может и от страха, рассудил Ренард, спешиваясь. Гончие у него за спиной могли напугать кого угодно. Тут уж, будь ты даже невиннее Спасителя, все равно на всякий случай припомнишь акафист веры и достанешь свидетельство от местного экселенца, что, дескать, такой-то, верное чадо церкви, к исповеди ходит, к баптистерии, водному очищению от грехов, допущен, в ереси не замечен. Печать, подпись.

– У меня и комнат-то столько нет, господа хорошие, – задумчиво почесал хозяин кудлатую голову. – Где ж вас разместить-то всех?

По двору заполошно бегали куры, путаясь под ногами лошадей. Герцог осторожно переступил через одну.

– Ничего страшного, милейший. Лично я и мои люди прекрасно разместимся на сеновале. А эти добрые господа вольны искать себе перины там, где сочтут нужным.

К огромнейшему удовольствию герцога, энн Августин тут же вспыхнул, словно порох.

– Я должен быть рядом с вами. Днем и ночью. Таков приказ короля.

Ренард сдернул пропылившийся берет и с наслаждением тряхнул головой, проходя вслед за хозяином в его заведение. Пришлось нагнуться, чтобы пройти в низкую дверь и не стукнуться лбом о притолоку. Ростом Спаситель энна Ренарда не обидел. Ядовитым языком тоже.

– Только в нужник меня не провожайте, энн, - высокомерно бросил он, не оборачиваясь. – Даже если это ваш долг. Есть, знаете ли, дела, которые я предпочитаю делать в одиночестве.

Может, следовало быть любезнее с королевским сыном, пусть и незаконным, но он общества энна Августина не искал и заботиться о его чувствах не обязан. При дворе, впрочем, мало кто заботился о чувствах бастарда. Король даровал незаконному сыну дворянское звание, но титулом не пожаловал, не успел, должно быть. По этой причине включение энна Августина во все придворные церемониалы вызывало определенную трудность. Стефан сводного брата не любил, но Стефан злобный щенок и любит только себя. Но свое положение энн Авнустин принимал достойно, надо отдать ему должное. Милостей ничьих – даже королевских – не искал и выгод получить не пытался.

Общий зал постоялого двора был братом-близнецом сотен таких же, разбросанных по всему королевству. Не самый грязный, конечно, но весьма далекий от чистоты. Не большой, но и не такой уж маленький. Наверняка, в праздничные дни или зимними вечерами, когда заняться нечем, тут собирались все Сбитни. Закопченный потолок, узкие окна, деревянные столы и лавки. Над очагом, глядевшим на путников своим прогоревшим чревом, висела кабанья голова, унылая и облезлая. Но она была не единственным обитателем обеденного зала, стоило путникам войти, дорогу герцогу тут же перебежал упитанный рыжий таракан. Ренард задумчиво проследил за ним взглядом, и сел за тот стол, что поближе к окну. Тело ныло, все же не часто ему теперь приходилось проводить день в седле, но ныло приятно. Никакого сожаления по поводу своего отъезда из столицы Ренард не испытывал, разве что тревожился о сестре, но о Ниане позаботится униат. Если так подумать, то неплохо на время покинуть Каверию и двор, слишком удушлив там воздух, слишком много интриг, в которых волей-неволей ты будешь участвовать, сколько бы ни обещал себе остаться в стороне. Андтарды, Арниери, Авелве, Оддиго. Всего четыре цвета, а сколько сочетаний! И, по большей части, неприятных.

Рядом с герцогом сел экселенц Людвиг. Откинул черный капюшон, под которым оказались совершенно седые волосы. Тут же к ним присоединился и энн Августин.

– Хозяин, давай на стол все что есть, – блаженно вытянув ноги, махнул рукой Ренард, прислонившись спиной к стене. – Экселенц, энн Августин, как раз хотел спросить, известно ли вам что-нибудь о беспорядках в Силезии? Неужели и вправду неблагодарные каторжники недовольны своей участью и имеют наглость желать ее перемены, как утверждает энна Регина Оддиго?

Дверь в зал приоткрылась, внутрь заглянула любопытная чумазая физиономия мальчишки лет десяти. Ну, еще бы, не часто тут останавливаются знатные господа, все больше мимо проезжают, как не посмотреть? Но хозяин постоялого двора, разглядев мальчонку, замахал руками.

– Ты почему еще не дома? Беги скорее к мамке, скажи, пусть окна-двери покрепче закроет.

– Опасаешься чего-то, добрый человек? - спросил экселенц Людвиг, вроде бы спокойно спросил, но с Ренарда сразу слетела вся усталость, да и энн Августин положил ладонь на эфес шпаги.

Может быть, вольные людишки шалят? Водятся такие на дорогах. Их, конечно, ловят и вешают, только они все равно водятся.

– Да нет, добрые господа, чего уж опасаться, – замялся трактирщик, с преувеличенной тщательностью обмахивая стол полотенцем. – Так, время позднее, нечего по улицам шататься, верно я говорю?

– Верно. А это тебе в таком разе зачем?

Ренард проследил за указующим перстом церковника. Над окном весел пучок сушеной травы размером с добрый веник, которые он принял вначале за нехитрое средство отбить вонь от скисшего пива, пролитого на пол и прогорклого свечного сала. Сейчас же разглядел, что вместе с душицей и полынью в веник были навязаны омела, пятицвет и репей святого Антуана, известное средство от нечисти.

– Ты лучше не юли, – посоветовал Ренард. – Рассказывай, что случилось.

– Да неладное что-то в округе творится, – неохотно признался трактирщик. – Сначала все кошки пропали. Потом собаки выть стали так, что хоть уши затыкай, ровно по покойнику. И ночами все кто-то ходит, стучит. В двери стучит, в ворота, в окна церкви, а они от земли в полтора роста человеческих. Открывали – никого, а потом и открывать перестали. Страшно. А потом у кузнеца дочка пропала. Девка молодая, ладная, думали, сбежала с парнем, с кем не бывает. Поискать, конечно, поискали, но больше для порядку. Нашли.

Бородатое лицо трактирщика помрачнело, он отхлебнул из кружки, которую собирался поставить перед своими постояльцами.

– На кладбище старом нашли.

Замолчал, видно, вспоминая увиденное, и добавил уверенно:

– Не мог человек такое сделать. И зверь не мог. Нечисть это какая-то лютует.

– А что ваш экселенц?

– Экселенц? Экселенц наш человек зело смелый, взял святого огня, икон под мышку штук пять, да и устроил ночное бдение на кладбище, дабы, значица, недрогнувшей рукой искоренить. Нашли на утро. Жив. Но вот не в своем уме теперь наш экселенц, лопочет что-то, да, не к столу будет сказано, под себя ходит. Вы ешьте, господа, ешьте, я вам постелю на сеновале, только вы уж за ворота ночью не выходите, от греха. Наши все, как темнеет, нынче по домам сидят и носа не показывают. Если кто и ходит, стучит, значит, чужой.

Поклонился хозяин, да и пошел, прихрамывая, на кухню, поглядеть, что еще можно добрым господам на стол поставить. Чтобы снаружи было не сильно обугленное, а внутри не слишком сырое.

– Мда, – многозначительно протянул Ренард, проводив взглядом трактирщика. – Любопытно. Ну что, благородные энны. Давайте и правда, не будем засиживаться. Поужинаем, чем Спаситель благословил и на боковую. Завтра с утра в путь.

Энн Августин при этих словах вскинул на герцога растерянный взгляд. В темных глазах плескалось недоверие.

– Это что же, мы уедем, и все? И оставим этих добрых людей в беде?

– Ну почему же «и все», – покладисто отозвался герцог, отдавая должное похлебке. - Сегодня вечером или завтра утром вы напишите подробнейший доклад в столицу, не так ли? Вам же нужно отчитаться перед королем. Не сочтите за труд, упомяните и о местных достопримечательностях. После этого сюда пришлют дознавателей, а они свое дело знают. Только мой вам совет, не напирайте в своем докладе, что во всем виновата некая зловредная нечисть. Кошки вполне могли уйти, потому что им тут разонравилось, собаки выли по своей собачьей дурости, девица оказалась несговорчива и отказала в ласке своему похитителю, после чего он впал в понятное неистовство, а священник ночью споткнулся, упал и ударился головой. Король Стефан не очень верит во всякую злобную потусторонность, знаете ли.

Притихший Августин Порто сник. Ренард его, кстати, хорошо понимал и, пожалуй, сочувствовал. Юноше претило пройти мимо злодеяний и не протянуть благородно руку помощи. Только вот осторожнее надо со злодеяниями, а то можно и без руки остаться. Но это ценное знание приходит с жизненным опытом, а опыта у энна Августина было совсем немного. Может быть, поэтому его, едва надевшего новую форму капитана, отправили сопровождать опального родича короля на каторгу? Опыта поднабраться?

– А вы, энны, вы не верите в нечисть?

Надменный поганец Ренард Аниери пожал плечами, давая понять, что сей разговор его уже изрядно утомил, и до нечисти ему нет никакого дела.

– Ну отчего же, я верю, – спокойно отозвался экселенц Людвиг.

2.

День торжества истиной веры – все равно, что праздник для послушных чад Святой Церкви. Послушные чада, одевшись в лучшее, стекались на площадь Всех святых, что перед базиликой, любовались, как плотники сооружают помост, на котором предстояло сгореть еретикам. Горожане охотно тащили к трем позорным столбам вязанки хвороста, доходчиво объясняя малолетним чадам что это и зачем. Одна вязанка – один прощеный грех. Поскольку грешили в Каверии, как и в ином другом месте, много и часто, так и хвороста тащили от души, надеясь хоть так обрести милости Спасителя.

– А я тебе говорю, уехал. Вчера утром и уехал. Сама видела. На белом коне, и сам весь в белом такой. Меня увидел в окне, и как взглянет! У меня аж сердце остановилось. Глаза синючие!

– Врешь!

– Не вру!

– Как же это энн герцог мимо твоего окна проехал, ежели мой муж, со стражи вернувшись, сказал, что он через Старые ворота уехал, а дом твой на другом конце города стоит?

– А… а посмотри, кума, еретиков ведут. Дайкось мне яблоко, кину хоть, раз камнями запрещено.

– На, кума, на, это дело богоугодное.

При сем душеспасительном зрелище полагалось присутствовать и королю со своими приближенными. Для Его величества, его супруги и их свиты было отведено место на галерее, опоясывающей базилику над окнами второго яруса. Там и видно хорошо, и солнышко не припекает, и вонь от сжигаемых еретиков не так тревожит тонкое королевское обоняние. Стефан не то, чтобы очень желал присутствовать при казни, но не прийти было немыслимо, это значило бы открыто заявить о своем неповиновении униату Линдиху Авелве, и Церкви. Безумие, потому что сейчас Церковь подобна скале, нависшей над его головой, малейшее неосторожное движение и она упадет, раздавит, и тогда на трон сразу сядет Ренард I Арниери. К сожалению, найдутся те, кто будет этому очень рад, и, пожалуй, Ниана, облачившись во вдовий наряд, вряд ли будет сильно протестовать, что зваться ей придется не королевой, а всего лишь вдовой короля и сестрой короля.

– Слава Спасителю, сегодня утром он уехал, – шепнул король, усаживаясь в кресло.

Рядом с ним, не отходя ни на шаг, держался верный Ориус, но Стефан нет-нет, да оглядывался туда, где расположилась королева и ее дамы. Там сияла бесценной жемчужиной Делия Орберт, чистая, скромная, прекрасная. Стефан уже не считал, что она похожа на Мораг, напротив, он, сравнивая Мораг с Делией, находил в сестре Ориуса все больше достоинств по сравнению со своей первой любовью. Юная девушка держалась чуть в стороне от всех, выделяясь целомудренном белым платьем и золотом распущенных волос среди разряженных фрейлин королевы. Пока что Стефан позволял себе только любоваться, не осмеливаясь заговорить, но и в этом для него было заключено огромное наслаждение.

– Да, он уехал, – грустно согласился молодой герцог Орберт. – Но смерть моего бедного брата осталась не отомщенной. Для всех энн Ренард невиновен. Как это несправедливо, сир!

– Доминик будет отомщен, обещаю тебе, друг мой. К тому же это было отличной возможностью избавиться от бастарда моего батюшки, - ответил король, и поморщился от громкого звука труб, ударившего по ушам.

У помоста выстроились герольды, готовые зачитывать список прегрешений осужденных. Самих осужденных на помост затаскивали, потому что ноги несчастных не держали, представляя собой сплошное кровавое месиво. Перед казнью еретиков пытали, вырывая раскаленными клещами признания. Король не отказался бы узнать, признания, собственно, в чем? В каких таких страшных преступлениях? Последователи архиеретика Ефосиана никогда не скрывали своих взглядов, охотно признавались во всем и соглашались со всеми обвинениями, даже самыми безумными. Не противились арестам, пыткам, казням. Так зачем эти зверства? Стефан приписывал их бесчеловечной жестокости униата Линдиха.

Прочитав на лице короля отвращение, которое он и не старался скрыть, Ориус покачал головой. Наклонился к своему другу и сюзерену, понизив голос до шепота:

– Несчастные, они не заслужили этих мучений. По сути, государь, за что они страдают? Они так же верят в Спасителя, как и мы, так же чтут его заповеди. Но их объявили вне закона и гонят, как диких зверей.

Король резко дернулся, со страхом взглянув в бледное, напряженное лицо своего коннетабля.

– Герцог, что вы говорите? Уже одни эти слова преступление! Ефосианцы утверждают, что Спаситель наш сначала был человеком, и лишь потом стал богом! Это святотатство. Ориус, ты же никому не говорил о своих мыслях? Это опасно! Если на тебя донесут, то Линдих Авелве не будет считаться с тем, что ты мой друг. Наоборот, он будет счастлив обвинить тебя в ереси.

– Нет, сир, не тревожьтесь. И это не ересь. Во всяком случае, я так думаю, что это не ересь. Я всего лишь хочу знать, понимаете, Ваше величество? Знать и решать самому, во что мне верить, а не идти, как баран в стаде, подгоняемый хлыстом униата Линдиха.

Стефан только молча сжал руку друга, благодаря его за откровенность и призывая к осторожности. За такие слова легко можно было оказаться там, внизу. На помосте.

– Ценю твой ум и смелость, друг мой, но все же не рискуй, высказывая вслух подобные мысли. Вокруг слишком много ушей, а у униата достаточно доносчиков.

А обвиняемых уже привязали к столбам, в сухой хворост полетели факела, толпа ахнула, со смесью ужаса и любопытства. Между горожанами сновали дельцы, принимая ставки, кто из трех обвиняемых скончается первым, и кто первым закричит. Король редко имел возможность видеть своих поданных так близко. С галереи он легко мог разглядеть их лица, возбужденные жестоким зрелищем, и лица эти казались ему неприятными, отталкивающими в своей грубости. Ради этих людей он трудился день и ночь? Ради них старался разумно ограничить повышение налогов и портовых сборов? Воевал со своими советниками за каждую медную крону, которую те предлагали положить в казну, а он – оставить в карманах своих поданных, наивно полагая, что за эту медную крону ему будут благодарны. Зачем? Они же звери. Вон, один заботливый отец поднял сына повыше, чтобы тот лучше видел, как ярко горят еретики. Захотелось отвернуться, но Стефан заставлял себя смотреть. Это правда жизни, Ваше величество. Любуйтесь.

История Ефосианской ереси началась не так уж давно, с полсотни лет назад. Началась буднично до невозможности. Жил-был экселенц Ефосиан, цензор самой низшей, седьмой ступени. К большему то ли оказался неспособен, то ли не имел влиятельных покровителей в униатстве, а посему влачил свое служение Спасителю где-то в глуши, на лоне, так сказать, девственной природы. И, видимо, от скуки начал философствовать. Стефан, будучи еще кронпринцем, выслушал целую лекцию по заблуждениям Ефосиана, во время которой ересь сия разбиралась тщательно, по пунктам, и каждый пункт убедительно опровергался лучшими богословами. Так вот, философствовал великий ересиах о том, что ежели каждая человеческая душа есть часть души Спасителя, то между ними ничто не стоит, и стоять не должно. Нет первородного греха, как учит Церковь, а приходит душа в этот мир чистой, как слеза младенца, и не нужны человеческой душе никакие посредники, чтобы общаться со Спасителем. То есть Церковь не нужна, таинства не нужны, не нужны исповеди и водные баптисты для очищения грехов. Все может быть улажено между человеком и Спасителем наедине, в доверительной беседе, так сказать. Чувствуешь, что виновен? Помолись, покайся от сердца, Спаситель добр и любит тебя, он простит. Сам до Вознесения был человеком, а не богом, как утверждают церковники. Ему внятны человеческие страдания. Еще Ефосиан дофилософствовался до того, что Спаситель на небесах, а значит, земное ему не надо, и платить десятину Церкви, соответственно, смысла нет. Хочешь сделать доброе дело? Накорми голодного, подай нищему. На небесах зачтется. Проповеди великого ересиаха пришлись весьма по нраву его пастве. Число последователей росло, как снежная лавина, храмы божии заколачивались повсеместно, экселенцев изгоняли прочь. Зачем они были нужны, если каждый теперь сам мог со Спасителем поговорить, и едва ли не каждый второй утверждал, что Спаситель ему отвечает? Понравилось ли такое положение дел Церкви? Разумеется, нет. Поначалу, правда, на Ефосиана обращали внимания не больше, чем на деревенского дурачка. Дескать, кричит что-то себе, ну и пусть кричит. Но когда поток пожертвований в церковную казну стал таять, экселенцы всполошились, еще и как! Ефосиана схватили, подвергли пыткам и заточили в подземелье. Но семена уже были брошены и целые провинции объявляли себя последователями его учения. В отличие от проповедей церковников оно было простым, понятным и приятным. Возвращаться к старому не хотели и готовы были отстаивать свою свободу от Церкви с оружием в руках. Предшественник униата Линдиха, экселенц Аурелио потребовал от короля Илиаса решительных мер, и тот их предпринял. Бунт был подавлен жестокой рукой, но не везде с должным успехом. Война то затихала, то вспыхивала вновь с новой силой. Несколько городов (уже не деревень), объединившись, объявили себя Вольными землями. Часть их в лоно Церкви и королевской власти вернул Кровавый герцог Арниери, но лишь часть, и меньшую. Для Лагоссы это была тяжкая потеря. Сам же Ефосиан, то ли от заточения, то ли от пыток, сошел с ума, или, как говорили церковники, в него вселился враг рода человеческого, ибо Спаситель отказался от него. В заточении написал он Книгу Откровений, наполненную странными, непонятными, страшными предсказаниями, в которой говорилось о приходе Зверя-Жнеца, который предвосхитит появление Проклятого, о конце света, и тому подобное. Богословы и знатоки ереси говорили, правда, что не нужно все так буквально воспринимать, все это всего лишь метафоры, игра больного ума. Но метафоры, не метафоры, а все труды Ефосиана, написанные до заключения и во время него были строжайше запрещены. За их чтение и хранение следовал арест, пытки и огненное аутодафе. Так постановил униат Аурелио, а сам Линдих Авелве пошел еще дальше, создал орден Гончих Спасителя. Орден занимался только тем, что разыскивал, хватал и казнил еретиков.

Огонь взвился так высоко, что в нем уже с трудом угадывались очертания трех человеческих фигур.

– Благослови вас Спаситель, люди добрые, – раздался из огня ясный, чистый, полный всепрощения голос одного из сжигаемых. Словно любовь столкнулась с ненавистью, исходящей от толпы горожан. Столкнулась, и победила.

Тут же истерически вскрикнула женщина. Кто-то зарыдал. Заголосили дети. На королевской галерее эхом послышался едва слышный стон, это Делия Орберт потеряла сознание.

– Сестра, – воскликнул Ориус, пробираясь сквозь свиту королевы. – Делия, радость моя, что с тобой?

Король и сам был готов броситься к ней, но он король, короли не могут подчиняться своим желаниям. Он только тревожно вглядывался в бледное нежное личико, запрокинутое под тяжестью золотых кос, но то и дело Делию заслоняли от него дамы королевы, предлагающие ей платки и нюхательные соли. В груди Стефана медленно зрело негодование на униата Линдиха, специально устроившего это жестокое представление. Конечно, Делия слишком чувствительна, добра, невинна, чтобы смотреть на такое! А почему о ней не позаботилась Ниана? Она должна была оградить свою юную фрейлину от подобных зрелищ, Делия же еще совсем дитя. Бедный ангел!

Бедный ангел открыла глаза.

– Мой король, – слабо прошептала она, протягивая к Его величеству дрожащую руку, и тут уже Стефана не могла удержать на месте никакая сила, никакие соображения о долге и приличиях. Имела значение только эта тонкая рука, которая тянулась к нему, словно он был единственной защитой энны Делии в этом жестоком мире.

Юбки почтительно расступились, и король утонул в голубых озерах глаз Делии… или Мораг? Впрочем, это было уже не важно. Он поднес к губам холодные пальчики, страстно мечтая согреть их своим дыханием.

– Я здесь, энна Делия!

– Мой король, это ужасно. Как вы, такой сильный, такой справедливый, допускаете подобное?

Голос Делии заставлял Стефана умирать от стыда и воскресать от счастья. Она считает его сильным, справедливым. За спиной Андтарда вырастали крылья.

– Энна…

– Его величество поступает так, как должен поступать, энна. Мы все должны исполнять свой долг, и вы тоже!

Его величество зло поднял глаза на жену, так неуместно и жестоко вмешавшуюся в его разговор с Делией Орберт и в его мечты. Но не нашелся, что возразить. Ниана была права. Он поступил, как должен был поступить. Как хороший король и хороший сын Церкви. Но что значит долг, когда на милом лице Делии он читает страх и скорбь?

– Ориус, уведи сестру, – велел он своему другу. – Это зрелище не для ее глаз.

Да, не для ее глаз, тем паче, что в толпу, сменившую кровожадность на сочувствие, клином врезались Гончие Спасителя, оттесняя горожан по краю улицы, прижимая к домам, вынуждая отступать от эшафота, на котором сгорали осуждённые. Те, кто будет замечен в излишнем сострадании к казненным – будет немедленно схвачен. Кто-то упал. Кто-то закричал. Кого-то увели. Площадь стремительно пустела, оставляя казненных один на один с их мучительной смертью.

В замок Стефан вернулся усталым, молчаливым, окруженный такими же молчаливыми придворными. Трудно было сказать, что больше поразило его, смирение сжигаемых, апатия толпы, жестокость Гончих? Следовало бы указать униату на недопустимость подобных публичных казней. Но превыше королевской власти стоит Спаситель, а дух его живет в униате. Церковь старшая сестра Лагоссы, и младшая не может указывать старшей, как ей поступать. Так началось не сегодня, так было с того дня, как Андтарды, Авелве и Арниери разделили между собой всю возможную власть. Король, злясь, содрал с себя камзол, треснули крючки, один не удержался и был вырван с мясом из гладкого шелка. За дверью послышались торопливые шаги, приглушенные голоса, но никто не осмелился потревожить государя, пребывающего в мрачном расположении духа. Стефан сел в кресло, пнув со злости табурет, потер виски пальцами. Все один к одному. Солидус, подрывающие благосостояние казны. Гончие, наводящие страх на простых людей, которые, между прочим, платят налоги в королевскую казну и поставляют солдат в королевскую армию. Огромное влияние униата Линдиха на дела государства и на каждого, кто к этим делам причастен. Кого-то подкупали золотом, кого-то запугивали железом, а были и такие, кто служил не за страх, а за веру. Со всем этим надо было что-то делать. Но что?

Дверь распахнулась, и в королевский кабинет, расположившийся ныне в замковой круглой башне, вошла вереница слуг, которую замыкал Ориус. Вид у герцога Орберта был решительный. Под его бдительным оком слуги быстро и бесшумно накрыли стол и так же бесшумно исчезли.

– Сир, я понимаю ваши чувства, но все же вам надо поесть.

Стефан кисло посмотрел на подрумяненные куски птицы, лежащие на блюде. Отвернулся. Перед глазами все еще стояли костры на площади Всех Святых. Но за стол сел, и вина себе налил, сделав знак другу, чтобы не стоял столбом, а присоединялся к трапезе.

– Как себя чувствует энна Делия?

– С ней все хорошо, сир.

– Я думал о том, что так больше не может продолжаться, Ориус. Я не чувствую себя королем в собственном королевстве. За каждым моим шагом следит униат и его ищейки, о каждом своем решении я должен отчитываться. А вдруг оно нанесет ущерб Церкви?! Скажи, как мой отец терпел это?

– Наверное, дело в том, что ваш отец многим был обязан лично униату Линдиху. Тот снабжал его деньгами для войн, поддерживал, ну и вообще, они же были большими друзьями в юности.

Стефан удивленно отставил кубок.

– Правда? Я не знал.

– Да, правда, сир. Может быть, пройдет много лет, и кто-нибудь скажет про нас с вами подобное. Дескать, Ориус Орберт был другом короля Стефана, и только поэтому стал коннетаблем и герцогом, а так, он из себя ничего не представлял.

Стефан сердито сверкнул серыми глазами.

– Ты же знаешь, что это не так.

Ориус рассмеялся.

– Это все не важно, сир. Я к тому, что у вашего отца были свои причины поддерживать униата Линдиха, а у униата Линдиха были причины поддерживать вашего отца. Но вы с ним не связаны подобными узами. Да, Авелве, Андтарды, Арниери доводятся друг другу родней из-за постоянных внутрисемейных браков. Но для некоторых из них родная кровь что водица, мой король.

Король задумался над этими словами, устремив взгляд туда, где белой морской птицей мелькал парус рыбачьей шхуны. А ведь Ориус прав, еще как прав. Что сделает униат Линдих если молодой король захочет, допустим, ограничить хождение солидус или сравнять их ценность с ценностью королевской монеты? Освободить от брачных обетов нелюбимую Ниану и взять в жены другую женщину? Долго ли он удержится на троне, и многие ли решатся его поддержать, выступив против униата? Личная гвардия предана королю, но она гораздо малочисленнее черной армии Гончих, которые как крысы расползлись по всем углам Лагоссы. А серая гвардия так же ходит в церковь и так же слушает проповеди, и если на проповеди им скажут: «Смерть королю Стефану», что они ответят?

А Ориус, поколебавшись, и понизив голос, продолжил:

– Я читал труды Ефосиана. Сир, только представьте страну, где нет Церкви, во всяком случае, такой могущественной. Где глава всему король! Представьте, Вольные земли снова часть Лагоссы! Их богатства, их люди, их трудолюбие! И во главе всего этого – вы.

Стефан улыбнулся мечтательно, но тут же вздрогнул, словно просыпаясь.

– Ты же знаешь, что это невозможно, - торопливо произнес он, отгоняя сладостные мечты, проникшие в его сердце тонким ядом. Да, если бы такое случилось, каким великим королем он бы вошел в историю! Но беда в том, что его уничтожат раньше, чем он сделает первый шаг.

А за окном морские охотницы резво выхватывали из воды добычу. Рыба, серебристая, как проклятые солидус, была быстрой, но не быстрее голодных чаек.

3.

Сбитни либо спали, либо претворялись крепко спящими, как будто сон мог встать преградой между тем страшным, что ходило в ночи, и завтрашним благополучным утром, которое непременно наступит. Нужно только дождаться. В ворота постоялого двора постучали где-то после полуночи. Постучали громко так, настойчиво, деловито. Ренард, и не думающий засыпать, обменялся многозначительным взглядом с экселенцем Людвигом. Смиренный сын святой церкви был настороже, только что воздух не нюхал по-волчьи. В руке тускло светился серебряный кинжал. Ренард помнил, что серебро вроде бы в старину использовали против нечисти, но был искренне уверен, что Гончие носят его исключительно для красоты. Ну, как Личная гвардия носит золотой кант на мундирах. Потому что раньше это раньше, а нынче вся нечисть, гвельфы, великаны и кубетты жили только в сказках кормилиц. Может быть, когда-то и было иначе, Ренард не спорил. Раньше, как говорили, чего только не было, и Спаситель живым по земле грешной ходил, но в дни сегодняшние маловато веры осталось в этом мире. И на одно маленькое чудо не хватит.

В ответ на стук где-то вдалеке завыла собака, так тоскливо, что сердце сжалось. Лошади, привязанные у коновязи, испугались, заржали, забили копытами. Это было странно и немного жутко, потому что так напугать их мог только дикий зверь. Но где это видно, чтобы дикий зверь вежливо стучался в ворота? Ни Ренард, ни Людвиг не пошевелились, хотя герцог ощутил, как на затылке у него встают дыбом волосы от предчувствия чего-то недоброго. Понятно, что хозяин, заперший на ночь не только двери, но и окна, даже света не зажег. Молился, наверное, сейчас Спасителю, да и всем старым богам, чтобы пронесло мимо нечисть и все несчастья. Гвардейцы заняли лучшие комнаты в таверне и спали крепким сном. Гончие же разместились на заднем дворе вместе с людьми энна Ренарда, а самому герцогу и цензору хозяин показал на летнюю пристройку, где сам предпочитал спать по летнему времени, пока не началась по селу эдакая напасть.

Герцог хотел было поделиться с цензором Людвигом своими мыслями по поводу происходящего, но тут экселенц зашипел, как ошпаренная кошка. Аж подбросило цензора третьей ступени. А когда Ренард разглядел, в чем дело, то и сам подскочил. К воротам, облитый лунным светом, со шпагой наголо, шел энн Августин Порто. На лице королевского бастарда читалась решимость покончить со всей нечистью разом, или пасть героем. И, раньше, чем Ренард или Людвиг смогли хотя бы рот открыть, чтобы окликнуть этого рыцаря, капитан Личной гвардии Его величества, отодвинул, поднатужившись, засов. И, открыв ворота, шагнул по ту сторону, растаяв в темноте. Экселенц бросился следом, выругавшись так замысловато, что Ренард, оказавшийся в полшага рядом с церковником, чуть было не попросил того повторить еще раз, и помедленнее. Но цензор третьей степени повелительно сделал знак молчать, и оба осторожно вышли со двора, прикрыв за собой тяжелую створку.

– Энну Августину, похоже, жизнь не дорога.

– Если все обойдется, я сам убью этого храбреца, – пообещал герцог, оглядываясь.

Улица была совершенно пуста. Энна Августина видно не было ни вблизи, ни вдали, ни живого, ни мертвого. Правда, как раз напротив постоялого двора начинались заросли ивняка, ведущие к реке. Темные, как грешные мысли энны Карлины. Может быть, юноша ушел туда, но в тишине не было слышно ни треска веток, ни шороха листьев. Тишина, кстати сказать, была абсолютной, неестественной и тревожила этим. Не было слышно ночных птиц, не надрывались лягушки у реки, испуганно замолкли собаки. Из мира словно высосали все звуки. Но все равно, по мнению Ренарда никакой нечистью тут не пахло, а пахло, к примеру, из ближайшего коровника, пахло сыростью от реки. Еще от черного одеяния брата Людвига исходил странный запах, то ли курений, то ли трав, наверное, запах благочестия. Цензор третьей ступени, это ж, можно сказать святой. Но, если отвлечься от всех этих посторонних мыслей, то следует вспомнить, что энн Августин Порто исчез. Это факт, и весьма неприятный.

– Что будем делать, экселенц, пойдем искать нашего героя, или, может быть, вернемся и ляжем спать? – осведомился Ренард, обмахиваясь надушенным платком, запах духов все же лучше аромата коровника. – Я бы предпочел второе, но мало ли что с этим дурнем приключится, а я окажусь виновен в том, что брат короля свернул свою благородную шею всего в одном дне пути от столицы.

– Любопытные у вас аргументации, энн герцог, – отозвался экселенц, оглядывая темную улицу, оба конца которой тонули в непроглядном мраке. – Но забота о ближнем в любом случае добродетель, и на небесах вам зачтется. Видимо, придется нам разделиться. Идите к началу дороги, к дому старосты, а я пойду, посмотрю, что там в конце.

– Как скажете, экселенц. Еще распоряжения будут?

Экселенц иронии не уловил, или просто не обратил внимания.

– С дороги не сворачивайте. Не нравится мне эта тишина. Да, Ваша светлость, если увидите, или услышите что-то непонятное или пугающее, то осеняйте себя знаком Спасителя и читайте все молитвы, какие знаете. Громко, чтобы я услышал. И глаза лучше закройте.

– Вы серьезно?

Ренард, аккуратно спрятав платок за широкий манжет камзола, бросил удивленный взгляд на экселенца Людвига. Но церковник, крадучись, уже уходил в темноту.

Так и не поняв, шутил экселенц или говорил серьезно, Ренард решил вернуться на постоялый двор, чтобы взять с собой факел. Еще не хватало заблудиться в темноте, и бродить до утра по селению, оглашая воздух тоскливыми воплями и пугая пейзан. Решил, и даже положил руку на медное кольцо, вделанное в ворота, как что-то холодное вошло под ребра с левой стороны, и еще раз, и еще, а вслед за этим накатила невыносимая боль. И удивление, потому что шагов он не слышал, не слышал ни малейшего шороха и не почувствовал опасности, которая, как оказалось, была совсем рядом.

– Ты умрешь, – прошептали ему в затылок.

Герцог Арниери обернулся, пытаясь увидеть, кто. Рука зацепилась за край плаща. Но, не в силах сделать еще хотя бы движение, упал, чувствуя, как в глазах темнеет. Это было не страшно, только до смешного обидно. Последний герцог Арниери убит ударом в спину, в каких-то Спасителем забытых Сбитнях. Отец, должно быть, сейчас ругает его в аду на чем свет стоит. Угасающее сознание услужливо подбрасывало Ренарду последние картины: трава, пробивающаяся у забора, густая, терпко пахнущая, в которую он упал лицом. Затем, когда Ренарда волочили по пыльной земле, он увидел луну. Круглую, красную, глупую Луну Виноградарей. Голубую Луну Рыбаков ему уже не увидеть. Она сначала светила в небе ярко, а потом ее заслоняли какие-то ветви, они беспрестанно шевелились. Наконец, Ренарда столкнули с крутого берега, и он скатился вниз, упав в воду. Течение тут было сильное, так что, возможно, его тело отнесет прямо к стенам королевского замка, в Каверию, и это будет забавно. Герцог вернулся из изгнания, встречайте. Хотя нет, не очень забавно, Ниана не оценит шутки. Бедняжка Ниана, совершившая в своей правильной жизни одну-единственную ошибку, влюбившаяся еще в детстве в Стефана Андтарта. А повзрослев, девица Арниери извернулась ужом, но вышла за кронпринца замуж, и вот теперь вся ее жизнь – это расплата за ошибку.

В темной речной воде, как белые водоросли, шевелились волосы герцога. Тело отнесло от берега течением, и прислонило к старой, осклизлой коряге. Намокшая одежда тянула ко дну, кровь из раны смешивалась с речной струей, и смерть была уже так близко, что и сопротивляться ей не было никакого смысла. Зачем сопротивляться неизбежному? Ренард с трудом заставил себя открыть глаза, чтобы в последний раз взглянуть на небо, Спаситель его знает, зачем. Может быть, затем, что во всех романах благородные герои, умирая, смотрели на небо. Но неба не было. Его заслоняла чья-то тень.

Тень приблизилась. С бледного, осунувшегося лица, на Арниери смотрели знакомые, темные глаза. Смотрели с грустью и тревогой, от которых энну Ренарду стало смешно. Ну, умирает он, и что? Все мы умрем.

– Орберт, это ты? Пришел за мной?

Ренард улыбнулся в темноту. Ну вот, а говорили, что за душами умерших приходят ангелы или демоны, зависит от того, куда душу надо отправить, в ад или рай. Все врут, как всегда.

– Да, – негромко ответила тень, и какая-то сила поволокла герцога Арниери к берегу. Нечеловеческая сила.

Не сказать, чтобы Ренарда это сильно обрадовало, потому что рана в спине начала невыносимо гореть, словно туда насыпали горячих угольев. Уткнувшись носом в мокрый песок, энн Ренард пробормотал что-то про желание умереть прямо сейчас, чтобы не мучиться.

– Тебе нельзя в Силезию, – голос Доминика был ровным и спокойным, но до герцога потихоньку начало доходить, что для призрака Орберт что-то слишком разговорчив.

– Ты же умер, - прохрипел он.

– Нет. И ты не умрешь.

Думать над загадками у Ренарда не было сил, он только прислушивался к тому, что происходит с ним, но ничего не понимал. Вот сейчас рану приятно захолодило, будто к ней приложили лед, и Ренард понял, что правда, не умрет. Во всяком случае, не прямо сейчас.

Тень как будто отдалилась.

– Я ухожу. Мне пора, прости.

– Подожди, Доминик!

Зашуршали кусты. Арниери в отчаянии заскрежетал зубами, глотая мокрый песок, пытаясь приподняться.

– Доминик! Вернись! Проклятье…

Но отозвался на его крик не Доминик.

– Вот он, экселенц, жив наш герцог!

Заплясали в темноте факела, и на берегу реки сразу стало многолюдно. Но среди множества лиц не было того, которое Ренард хотел сейчас увидеть.

– Где Орберт?

– Бредит, – сердобольно вздохнул кто-то. – Давайте-ка, братцы, кладем дружно на плащ нашего энна герцога и несем на постоялый двор. Подналяжем. И, раз…

Ренард до крови закусил губу, но не застонал, да и не так уж больно ему было, боль уходила, уходила неправдоподобно быстро. Так не бывает. Наверное, он все же умирает, и ничего не чувствует из-за потери крови.

– Эта ваша вина, энн Августин, – раздался рядом холодный голос цензора третьей ступени Людвига. – Куда вас понесло в ночи? Где вы были, когда напали на герцога?

Энн Августин оправдывался, говоря что-то про посмотреть и проверить.

– Да осторожнее вы!

– Несите, несите! Главное, что дышит!

– Лекаря бы и рану осмотреть.

Под это бормотание Ренард то ли задремал, то ли впал в забытье, время от времени вздрагивая и открывая глаза. Факела в темноте горели неправдоподобно ярко, распускались красными диковинными цветами, на огонь летели ночные мотыльки, вспыхивали и взлетали вверх маленькими живыми искрами. К тому времени, как его донесли до постоялого двора, герцог Арниери уже крепко спал. К счастью, без сновидений.

На лоб легла приятная прохлада. Такая приятная, что Ренард улыбнулся, не открывая глаз. Под опущенными веками плавали желто-красные круги, верный признак того, что наступил день, и солнце светит, и он жив. Это было удивительнее всего. А еще его касались пряди теплых волос и чьи-то губы прокладывали путь от шеи до груди, и ниже, к животу. Горячее возбуждение скапливалось внизу, еще раз убеждая герцога в том, что он пока на этом свете, а не на этом. Перед глазами плыл образ обнаженной женщины – черноволосой и зеленоглазой…

– Ну вот, вы и приходите в себя, – послышался чуть насмешливый голос, и иллюзия развеялась, сменившись чувством гадливости. Этот голос Ренард, увы, хорошо знал.

Герцог открыл глаза. На краю его постели сидела дама в богатом дорожном платье. Рыжие волосы убраны под сетку из золотых нитей, но несколько прядей выбились на лицо, не юное, но все еще очень красивое. Сияли умело подведенные краской золотистые тигриные глаза. Незабываемые для любовников и врагов.

Ренард приподнялся на подушках, натягивая покрывало повыше. Но покрывала тут было маловато, доспехи бы пригодились все, целиком.

– Энна Регина, какими судьбами?

– Мы рады снова видеть вас, Ваша светлость, и видим, что вы тоже нам рады. Пожалуй, еще один холодный компресс вам не помешает.

Энна Регина дотянулась до плошки с холодной колодезной водой, стоящей рядом с кроватью, прополоскала там тряпицу, отжала ее, и снова уложила на лоб Ренарда.

Герцог стянул влажную тряпицу, и прикрыл глаза, пытаясь хоть немного привести мысли в порядок. Это было трудно. Ночное нападение, было явью или бредом? Сколько дней прошло и что с ним? И откуда здесь графиня Оддиго?

– У меня лихорадка?

Это было бы естественно после полученных ран и после купания в реке. А еще это бы отлично объясняло ночное явление Доминика Орберта и его странные речи. Бредить на краю гибели – вполне простительно и понятно.

– Легкая, энн герцог. Счастливы сообщить вам, что вашей жизни и здоровью ничто не угрожает. Вам повезло. Но все же, какая удача, что мы ехали той же дорогой, и наш лекарь имел возможность вас осмотреть!

Регина улыбнулась краешком алых губ, и пояснила небрежно:

– Мы едем ко двору. Как нам сказали, король решил назначить вас на наше место. Желаем вам удачи, энн герцог, и поверьте, она вам очень, очень понадобится. Силезианские копи гиблое место. Вы уж берегите себя.

Энна Регина не успела подробно рассказать о том, какое именно гиблое место, эти Силезианские копи, потому что от двери раздалось сдержанное покашливание. Энн Ренард повернул голову и обозрел появившегося на пороге, и остановившегося у двери экселенца Людвига. На Регину Оддиго он взирал так, словно та была вторым воплощением ересиаха Ефосиана, только что знаком Спасителя себя не осенял.

– Энна, доброго вам дня. Энн герцог, как ваше самочувствие?

– Я здоров, благодарю. Завтра мы отправляемся в путь, – хрипло приказал энн герцог, сожалея, что нельзя отправиться в путь немедленно. Но голова неприятно кружилась, как после хорошего кровопускания. Вряд ли он сможет держаться в седле.

– Так скоро, энн Ренард? А мы надеялись провести с вами еще день, или два.

Регина Одиго повела великолепными плечами, словно дорожное платье из зеленого шелка было ей тесновато в груди. Энн Ренард посмотрел на ее грудь, полную и соблазнительную, с плохо скрытой неприязнью.

– Завтра, – повторил он Людвигу.

Тот коротко поклонился, и почему-то герцогу показалось, что он целиком одобряет такую поспешность, явно пересиливая себя, экселенц поклонился и энне Регине.

– Графиня, простите, но энну Ренарду нужен отдых.

Усмехнувшись, энна вышла вон. Чуть позже повозки графини Оддиго прогрохотали по дороге, ведущей из Сбитней в столицу. Видимо, очень заторопилась ко двору энна Регина. Ренард мысленно пожелал энне счастливого пути. Чем дальше от него Регина Оддиго, со своей странной, раздражающей манерой говорить «мы», тем лучше.

Глава пятая. Кости брошены

«Да насрать мне на политику. Моим королем всегда был энн Ренард Арниери, мать твою затейницу».

Мартин Вей

1.

Окна, открытые настежь прямо в летнюю жару, не спасали покои экселенца Линдиха Авелве от сырости, пробирающей насквозь, до костей. Эта сырость поселилась в каменных стенах вместе с первым его хозяином, и уйдет, только если старая часть дворца будет разрушена до основания. И, сказать по правде, давно бы следовало перенести покои в новое крыло, удобное, просторное, выходившее окнами в сад, а изящными террасами на море, но традиция есть традиция. Униаты от самого основания Новой Лагоссы жили здесь, и экселенц Линдих, в память о своих великих предшественниках, днем и ночью стойко переносил холод и сырость мрачных комнат. Тому, кто несет на своих руках пасторские браслеты, больше похожие на кандалы, негоже жаловаться на житейские неудобства, на жесткое ложе и плохую тягу в камине. На том свете отдохнем, если Спаситель дозволит.

На столе лежала аккуратная стопка донесений. У духовного отца всея Лагоссы глаза и уши были везде, и в столице, и за пределами оной, но сегодня почет и внимание в первую очередь оказывались тем новостям, что поступали из королевского замка. Не успел мальчишка Стефан взойти на трон, как уже доставил экселенцу множество неприятных минут. В молодом короле чувствовалось опасное стремление все делать по-своему, не имя при этом ни нужного жизненного опыта, ни мудрых советников рядом. Конечно, униат готов был поддержать и наставить молодого короля, но тот словно не желал помнить о том, что его трон не висит в воздухе, а зиждется на Первой крови. Андтарды, Арниери, Авелве, во веки веков. Ну и Оддиго, куда без них.

Возможно, неуместная порывистость и резкость в принятии решений объяснялась тем, что рядом со Стефаном Андтардом постоянно находилась тень его отца, который был хорошим королем. Не великим, благородные энны, но хорошим. Чье правление принесло не реформы, но процветание и успокоение умов. Дай бог, чтобы его сын сравнился с ним хотя бы наполовину. Об этом говорили все, сожалея, что король Эйнар покинул этот мир так рано, и до Стефана наверняка доносились эти разговоры. Вот мальчишка и лез из кожи вон, чтобы доказать, что он не самый худший из тех королей, что садились на трон Лагоссы. Новое всегда соревнуется со старым. Пока само не состарится.

Униат вздохнул, налил себе вина. Красного каверийского вина, густого, сладкого, растекающегося по венам горячей волной, придающего разуму ясность. В юности, когда вино слишком уж волнует кровь, он предпочитал пить родниковую воду, но на склоне лет ничто не согреет, не взбодрит лучше красного каверийского. Исписанные листы легли на столе веером. Король неблагонадежен, сообщали одни. Король доверяет лишь Орбертам, шептали другие. Униат морщился, но заставлял себя читать то, что и так знал, дабы не пропустить ненароком что-нибудь важное. Король все больше внимания уделяет девице Орберт, определенной не так давно в свиту королевы Нианы. Король подарил девице гнедую кобылицу (прости, Спаситель, осведомители уже заговорили пошленькими стишками). Шпионы считают, что подарил бы и еще что-нибудь, посущественнее, но сестра новоиспеченного герцога Ориуса Орберта скромна и целомудренна. Униат с раздражением отодвинул в сторону очередной донос. Глупцы. Да стоит ли эта новость того времени, что он потратил на ее прочтение? Король вздыхает по фрейлине! Эка невидаль! Да Стефан может раздать всю конюшню дамам жены, это не отменит того, что он женат на Ниане Арниери, и будет женат, во всяком случае, пока он, униат Линдих, является Духовным отцом королевства. Так что королева пока в безопасности. А что там с ее братом? Тонкие, все еще красивые пальцы экселенца безошибочно извлекли из разложенного веером пасьянса, состоящего из вранья, правды, зависти и корысти, лист, помеченный в углу эмблемой Спасителя и буквой «Л». Донесение от экселенца Людвига было лаконичным, но оно единственное сегодня заслуживало внимания униата.

Прочитав первые строчки, экселенц от неожиданности неловко дернул локтем, кубок покачнулся и несколько красных капель упало на бумагу. Однако! На энна Ренарда совершено покушение, но неудачное. Энн жив, почти здоров, едет дальше. К сожалению, злоумышленника поймать не удалось, зато удалось пожелать доброго пути графине Регине Оддиго, спешащей в столицу.

Линдих Авелве побарабанил пальцами по столу в сильнейшем раздражении. Спаситель помилуй, только этой (униат проглотил неподобающее духовному лицу слово) нам тут не хватало. Оддиго, терновое семя, «Четвертые с краю». После победы на тираном Гораном, королевство разделили, как лакомый кусок, на троих, хотя в начале их было четверо. Оддиго, конечно, кинули потом крошки с королевского стола. Утешили, так сказать. Да, они занимали высокие посты при дворе и церкви, униат Аурелио, которому наследовал экселенц Линдих, был по рождению Оддиго. Да, их дочерей брали в жены Авелве, Арниери и Андтарды, когда своих девиц не хватало. Но они так и не обрели то, к чему стремились. Не богатство, Оддиго были богаты. Не почет, он легко покупается. Власть. Но власть, увы, не продажная девка, на всех ее не хватает.

В дверь постучали. Униат недовольно поднял голову от бумаг. Его редко осмеливались беспокоить в это время, но если уж побеспокоили, значит, случилось что-то важное.

– Да?

– Экселенц, прибыла королева Ниана со своей дамой, Карлиной Россе, и очень просит ее принять, – доложил секретарь, бросая украдкой жадный взгляд на бумаги, лежащие под рукой униата. Тайны, тайны, чужие тайны, что может быть заманчивее?

Экселенц Линдих поднялся.

– Проводите королеву и ее даму в сад, я сейчас приду.

Да, лучше принять их в саду. В саду, по крайней мере, нет этой ужасной сырости.

Спускаясь по лестнице, переходя из старого крыла в новое, Линдих Авелеве думал о том, что, кажется, догадывается, зачем к нему пожаловала Ниана. Конечно, королеву опять надо будет поддержать, ободрить и наставить, и иногда экселенц вздыхал про себя, что все это больше пристало бы делать кому иному: матери там, старшей сестре или кормилице. Но не было у Нианы Арниери матери, умерла бедняжка рано, да и недоверчива была эта девочка с детства, что не мудрено, с таким-то отцом, как Кровавый герцог. А доверие королевы было очень нужно Церкви и униату. Так и получилось, что Линдих Авелве, углядевший в девице Арниери весьма существенные достоинства, взял ее под свое крыло и сделал женой короля. Достоинствами этими были не ум, не так уж умна была Ниана, хотя, конечно образована, как подобало столь высокородной энне, и уж точно не красота, а нечто куда более ценное – преданность, послушание, и умение быть благодарной за все, что для нее делали.

– Дочь моя!

Униат Линдих ласково улыбнулся Ниане, протягивая руку для поцелуя, и сухо, сдержанно кивнул энне Карлине Россе. Все же та сумела втереться в доверие к королеве. Удивительно. Экселенц не верил в такое, но, как выяснилось, недооценил таланты Карлины Россе. Такой дочерью, как вдова Россе, трудно было гордиться, но все же униант отдавал ей должное. Умна. Умна и красива. Но покорности, которая так радовала униата в королеве Ниане, в ее придворной даме не было и на медную крону. Отчего-то экселенцу его кровная дочь виделась подобием сверкающего стилета. Он может защитить тебя, убить твоего врага, а может порезать тебе пальцы. Все зависит от того, насколько умело с ним обращаться.

Ниана торопливо преклонила колено, поцеловала руку духовного отца, подняла глаза, в которых Линдих Авелве без труда прочитал и страх, и надежду, и еще что-то. Спаситель разберет, что там, в этих женских глазах, вечно какая-то муть, даже если они безмятежно ясны как зеленые очи Карлины Россе.

– Экселенц Линдих! Простите, что отвлекаю вас от дел, но мне нужен ваш совет, случилось кое-что очень, очень важное, – голос Нианы звенел, как натянутая струна, и сама она была как натянутая струна, волнение в каждом жесте, в каждой складке платья, в каждой пряди светлых волос.

Экселенц, бережно приобняв королеву за хрупкие плечики, усадил ее на скамью.

– Если вы о том, что произошло с вашим братом, то я уже все знаю, моя королева.

Ниана вскинула на экселенца испуганные глаза, а энна Карлина подобралась как кошка перед прыжком.

– А что с Ренардом? Мне ничего не известно. До вас дошли какие-то новости? Что с ним? Он жив?

Униат мысленно обратился ко всем святым, покаянно назвав себя глупцом. Ну конечно, эта новость просто еще не дошла до ушей короля, а, следовательно, и до королевы. Но дойдет не позже сегодняшнего вечера, если не с гонцом от приставленного к герцогу шпиона, то вместе с графиней Региной Оддиго. Жаль, что так вышло, его рассеянности нет оправдания, но все же Ниане лучше услышать о случившемся от него, чем от мужа, который не будет щадить чувства своей супруги и, пожалуй, еще напугает ее.

– С герцогом все хорошо, не тревожьтесь, энна. Он совершенно здоров и находится под охраной моих людей. Но на него было совершено нападение, и об этом вам следует знать. Скорее всего, какой-то бродяга под покровом ночи решил ограбить энна Ренарда, не подозревая в нем столь знатную особу. Герцог получил пару царапин, но совершенно здоров, и без труда сел в седло.

И прости, Спаситель, мне эту ложь, потому как этого нападения мы ждали и опасались. Слишком много врагов оставил за своей спиной энн Ренард, уезжая из Каверии. А ударить в спину, это так соблазнительно! Ждали, опасались, но уберечь энна Ренарда не смогли.

Карлина словно прочитала его мысли, дерзко вмешавшись в разговор.

– Прошу меня простить за дерзость, но, униат, это было нападение или покушение? Может быть, наоборот, нападавший как раз подозревал в энне Ренарде столь знатную особу? И если покушение было совершено один раз, не смотря на то, что герцога охраняют ваши люди, экселенц Линдих, то где гарантии, что на него не нападут еще раз, при всем уважении к вашим людям, экселенц Линдих?

Униат поднял на вдову тяжелый взгляд, в котором читалось предупреждение. Карлина, конечно, его дочь, но сейчас эта бесстыдница переходила все границы. Ему очень хотелось осадить вдову Россе как должно, но нужно помнить, что в глазах униата какая-то там вдова магистра ничто. Экселенц многозначительно кашлянул, и холодно осведомился:

– Вы сомневаетесь в моем слове, энна? Может быть, и вы тоже сомневаетесь, дочь моя?

Ход был беспроигрышным, глаза Нианы тут же округлились в искреннем ужасе.

– Нет-нет, что вы, экселенц, я бы не посмела!

Униат удовлетворенно кивнул. Хорошо. В королевской семье у него есть хотя бы один преданный человек, и очень приятно время от времени получать этому подтверждение.

– Я только пришла поделиться с вами…

Королева замялась, пальцы сжали изумрудный шелк платья, умело расшитый от пояса до подола желтыми маргаритками и игривыми стрекозами. Любопытно. Раньше королева носила наряды, придававшие ей сходство с монахиней, а сейчас просто преобразилась, заметно похорошела. Не под влиянием ли Карлины произошло это преображение? Если так, то надо подумать, как этим влиянием воспользоваться.

– Вы пришли ко мне по поводу того внимания, которое ваш супруг оказывает девице Орберт? Не тревожьтесь, дочь моя. Будьте выше этого.

Отеческая длань легла на беззащитный белокурый затылок королевы Лагоссы, благословляя и утешая.

– Король допускает большую ошибку, пренебрегая такой женой, как вы, и наступит время, когда он оценит, и…

Ниана Арниери подняла на своего духовного отца глаза, в которых стояли слезы. Но на губах ее играла счастливая улыбка.

– Я беременна!

На ветке миндального дерева смолкла упоенно щебетавшая птица.

Линдих Авелве взглянул на энну Карлину с чувством, весьма похожим на растерянность. Давно он не ощущал себя столь огорошенным, он, привыкший знать все и обо всех.

Вдова сдержано кивнула, подтверждая сказанное.

– Повитуха осмотрела королеву сегодня утром, все верно. Сомнений быть не может, энна Ниана ждет ребенка.

Беременна. Это слово покружилось в воздухе, как осенний лист, и аккуратно легло в цепь планов, заговоров, союзов. Цепь, которая тут же сплелась в голове униата Линдиха. Легло самым сильным звеном, намертво скрепившим все, что раньше казалось слишком ненадежным, а потому невозможным. И только тогда экселенц позволил ликованию вырваться на волю.

– Дочь моя, какое счастье! Какое счастье для нас, для всей Лагоссы! Да благословит вас Спаситель.

Линдих Авелве заходил быстрыми шагами вокруг розария. Мысли теснились в голове, обгоняя друг друга. Как вовремя! Как невероятно вовремя! Теперь главное действовать осторожно, но действовать наверняка, и тогда от Орбертов к следующей весне не останется и следа. Но, конечно, самое главное сейчас - беречь Ниану и ее чрево. Беречь, как величайшее сокровище.

– Вы уже сказали мужу об этом радостном событии, дитя мое?

Королева смущенно потупилась.

– Нет, добрый отче, я сначала пришла к вам.

Умница. Что за умница! Униат довольно улыбнулся, и по-отечески расцеловал королеву в горячие щечки, мокрые от слез. Слез счастья.

– Вот и хорошо. Сейчас мы вместе отправимся в замок и сообщим обо всем королю и придворным. А чтобы ваша беременность протекала в полном спокойствии, мы напишем вашей бабке, энне Илсии. Она стара, но поверьте, еще способна защитить свою кровь!

Илсия Андтард была сестрой короля Илиаса Посмертного и матерью Кровавого герцога Арниери, так что приходилась бабкой сразу и Стефану и Ниане. И если кто-то и способен справиться с Орбертами и Оддиго, этой жадной саранчой, так это она, живущая уже много лет в уединении. Но Линдих Авелве регулярно слал письма в Озерный Замок, и получал ответ на свои послания, так что хорошо знал, что годы не умалили острого ума вдовствующей герцогини. Она не откажет в помощи своим внукам. И она примет, когда придет время, своего правнука, который станет новым королем Лагоссы. Великим королем! Слава Спасителю, он, униат Линдих Авелве, еще не слишком стар для того, чтобы воспитать для этой страны достойного правителя.

В замок отправились большой процессией. Паланкин королевы, а с ней личный лекарь униата, который должен был подробно расспросить энну Ниану о ее самочувствии и дать соответствующие рекомендации. Открытый паланкин экселенца Линдиха, украшенный султанами белых перьев, из которого он время от времени благословлял милостивым жестом почтительно кланявшуюся паству. Паланкин для энны Карлины. И, конечно, охрана, окружающая все носилки плотным кольцом. Рядом с экселенцем Линдихом шел незаметный и ничем не выделяющийся человек для особых поручений, с которым у униата состоялся любопытный разговор.

– Распорядитесь вечером раздать на площади Всех Святых солидус, пусть молятся за здравие королевы и ее дитя.

– Да, экселенц.

– Побеспокойтесь о том, чтобы во всех тавернах эту новость обсуждали как можно дольше.

– Будет сделано.

– В том ключе, разумеется, что если родится мальчик, то можно не волноваться за судьбу трона, ну и так далее.

– Слушаюсь.

– Пусть служатся молебны во всех церквях за благополучие матери и царственного плода.

– Я вас понял.

– Да, вот еще кое-что. Обратно я буду возвращаться мимо дома Орбертов.

Незаметный человек вопросительно поднял бровь. Дескать, и что дальше?

– И знаете, Тересий, мне кажется, на меня будет совершенно покушение.

– Вы уверены?

– Совершенно. Считайте, мне было видение свыше. Меня ранят, в руку. В левую.

– Я думаю, это можно устроить, экселенц.

– Вот и славно.

Униат усмехнулся. Когда-то, в юности, еще до принятия сана, он любил охотиться, и проникся огромным уважением к лисам, водившимся в лесу возле замка. Хитрый зверь умел так путать следы, что охота за ним превращалась в настоящее соревнование. Пустим же Орбертов и короля, столь опрометчиво приблизившего их к себе, по ложному следу. Отвлечем, запутаем, позволим думать, что они ясно видят, куда идти, и от кого убегать. А потом... Экселенц прошептал короткую молитву и поцеловал четки. Будем уповать на милость Спасителя и на то, что у королевы родится сын. Наследник. Будущий король.

2.

Морская галерея опасно нависала над скалами, отражаясь в волнующемся зеркале волн темными стрельчатыми арками. С бордюров смотрели вниз мраморные статуи, казалось, еще мгновение, и они шагнут вниз. Может быть, упадут, а может быть и полетят, расправив крылья, сложенные за спиной, кто их знает.

Придворные любили галерею за то, что даже в самую сильную жару здесь было свежо. Вдоль стен стояли скамьи, высокий потолок был расписан осьминогами, морскими гвельфами, дельфинами и прочими морскими тварями. В галерее в любое время дня шуршали юбки, трепетали веера, манерно ступали туфли на изогнутых красных каблуках. Здесь назначались свидания и дуэли, и сегодня же король показывал здесь энне Делии начатую еще при его отце роспись стены. Отец Стефана, Эйнар I, признавал за искусством только одну цель – увековечивать королевское величие, а потому кусок стены с незаконченной фреской изображал легендарную битву в Озерном Краю. Во время которой был побежден и свергнут варвар и тиран Горан Ларвик, после чего и началась для Лагоссы новая жизнь, Золотой век, под сильной и справедливой дланью Андтардов. На фреске этой вставали на дыбы горячие кони (не кони, а чудо природы, почти огнедышащие драконы), очень тщательно были прописаны блестящие доспехи и регалии, штандарты с цветами домов Андтардов, Арниери, Авелве, и, где-то в дальнем углу, серой тенью, мелькали цвета Оддиго. Историю набело не перепишешь, но в угол задвинуть ее можно.

– Эта роспись будет закончена в память о моем отце. Но вот здесь, – Стефан указал рукой на пустующий простенок. – Я бы хотел изобразить что-нибудь более изящное. Может быть, конфирмацию Илсии и Илиаса Посмертного. Моя прабабка, Стефания Железная, устроила по этому поводу большой праздник.

– Я слышала, рождение близнецов было настоящим чудом, – негромко заметила энна Делия, коснувшись кончиками пальцев позолоты на нарисованных доспехах. – Говорят, король внезапно занемог и умер. В то смутное время все опасались что династия прервется, и известие о том, что королева в тягости было воспринято как знак того, что Спаситель благоволит к королям Лагоссы и их верным подданным.

– Да, энна Делия, так все и было, – подтвердил король.

Было еще кое-что, о чем теперь не говорилось. Были сомнения в том, что отцом близнецов является король, хотя и родились они всего через восемь месяцев после его смерти. Но Стефания Арниери, не зря прозванная Железной, сумела защитить и детей, и трон, и порядок, при поддержке церкви и униата Аурелио Оддиго. Во многом эта поддержка и успокоила всех сомневающихся. Не стал бы глава церкви прикрывать согрешившую женщину и защищать плод ее греха. Но все это было давным-давно, а сейчас ветер играл волосами прекрасной девушки, и одна прядь коснулась на мгновение щеки молодого короля, стоящего ближе, чем диктовал этикет, но все же не так близко, как ему хотелось, и это касание наполнило его сердце трепетной нежностью. Делию Орберт он мечтал видеть рядом с собой сегодня и всегда, и днем и ночью. Разумеется, в качестве супруги и королевы. Никогда бы он не оскорбил Делию, предложив ей постель без брака, унизительное положение любовницы, он не его отец! Нет, сначала он принесет ей обеты перед алтарем и украсит эти золотистые волосы лучшими драгоценностями. Да, она не Авелве или Арниери, и не Оддиго, она Орберт. Ну и что, все когда-нибудь бывает в первый раз. Конечно, все это будет сложно, очень сложно, но…

Стефан поймал сияющий взгляд энны Делии, и все сразу перестало казаться таким уж сложным.

– Иногда чудеса случаются, – улыбнулся он, думая о том, что рождение детей от энны Делии, его детей, тоже было бы настоящим чудом. Любимые дети от любимой жены.

Так вот, что такое любовь? Не страсть, которую он испытывал к Мораг, и уж конечно, не то вежливое, холодное, что царило между ним и Нианой, а вот это солнце в груди?

– Скажите, энна Делия, а вы…

Что потерявший голову король хотел спросить у Делии, так и осталось неизвестным, потому что ленивые голоса придворных, мерно журчавшие за спиной Его величества, приобрели чуть иное звучание, и Стефан, чуткий к подобным изменениям, прервав свой разговор с девицей Орберт, обернулся. И вовремя. К ним шли королева Ниана и униат Линдих. Делать нечего, пришлось поклониться Духовному отцу и сквозь зубы попросить благословения. Недавний разговор с Орбертом не шел из памяти, Стефан возвращался к нему снова и снова. Сначала было страшно представить себе мир без определенного порядка вещей, а потом король стал находить в нем все больше преимуществ. Но экселенц словно бы и не замечая недовольного лица короля, лучился благостью, как светильник на алтаре.

– Ваше величество, я торопился, чтобы первым поздравить вас со счастливым событием!

Сердце короля забилось чаще, а в горле немедленно смерзся кислый ком. Какое бы событие ни считалась счастливым для Линдиха Авелве, вряд ли оно будет таковым для Стефана Андтарда.

– Вот как? И что же это за событие?

Униат с отеческой любовью взглянул на Ниану Арниери.

– Наши молитвы услышаны, сир, и Спаситель ниспослал вам свое благословение. Наша королева в тягости! Вы счастливы?

Тут же послышались радостные пожелания, выражения восхищения, а Стефан стоял, глотая воздух, пунцовый от стыда. Значит, та самая ночь, когда Доминик Орберт был убит, принесла свой плод. Нет, это его не радовало, совсем не радовало. Потому что в мыслях он уже соединился с Делией Орберт, прожил с ней долгую и счастливую жизнь и взял на руки детей, которые она ему подарила. Она, а не Ниана Арниери. Но показывать свое отчаяние было нельзя, со всех сторон на него были направлены взгляды, в которых начинало проступать недоумение. Любит король королеву, не любит, это совершенно не важно. А вот рождение наследника событие государственной важности, событие счастливое для всей страны, а значит, и для ее правителя, и король должен вести себя как король, а не как помощник конюха, которому коровница сообщила, что брюхата, и дядюшку строгого в свидетели привела. Так что Стефан пересилил себя, и сделал шаг вперед, чувствуя, что делает шаг в ловушку, в клетку, которая за ним сейчас захлопнется, чтобы уже никогда не выпустить.

– Энна Ниана, это действительно радостная новость, – он так и не смог заставить себя улыбнуться, только смотрел в разрумянившееся, счастливое лицо жены пустыми глазами, недоумевая, почему все так несправедливо в этом мире.

– Воистину, радостная, сир, – прогудел морским прибоем над ухом голос экселенца Линдиха. – За здравие королевы с сегодняшнего дня будут молиться во всех храмах!

Униат долго вещал еще что-то, в том же духе, и Стефан был ему даже благодарен, потому что это давало королю возможность молчать, молчать и искать глазами ту, о которой он думал с такой нежностью. Искать, и не находить. Энна Делия исчезла, испарилась, вместо нее король наткнулся взглядом на серьезное, чуть печальное лицо друга. Ориус как будто все понимал и все прощал. Сообразив, что Делия Орберт наверняка скрылась в покоях королевы, Стефан тут же предложил жене руку.

– Позвольте проводить вас в ваши комнаты, энна Ниана. Вам теперь нужно больше отдыхать и беречь себя. Для всех нас.

Нужные слова сами слетали с его языка, спасибо строгим учителям. Королева, счастливо сияя глазами, оперлась о его руку, и царственная чета в сопровождении придворных с достоинством прошествовала сначала по галерее, потом по парадной лестнице, залитой солнцем. И всем, кто смотрел на Стефана и Ниану, казалось, что теперь уж точно все будет хорошо. Все тревоги, вся неопределенность, охватившая страну после смерти Эйнара I, исчезнут, как по волшебству. Есть король, есть королева, а теперь еще будет наследник или наследница. И слава Спасителю, что все так!

К досаде Его величества, Делии Орберт в покоях королевы не оказалось, и Стефан, с трудом вытерпев четверть часа подле своей законной супруги, едва ли не бегом вернулся к себе, надеясь узнать у Ориуса, где его сестра. Но Ориус Орберт тоже исчез. На столе лежали последние донесения, которые Его величества просмотрел с раздражением. Сейчас все казалось неважным, несущественным, в том числе и известие о том, что энн Ренард Арниери был легко ранен, но продолжает путь в Силезию. Еще утром король не преминул бы позлорадствовать, сейчас же лишь пожал плечами. Продолжает – и хорошо, а что ранен, так это его трудности. Не заинтересовала молодого Андтарда и весть о том, что в столицу скоро прибудет энна Регина Оддиго, которую он сам же и пригласил назло Ниане. Прибудет – примем. Больше всего королю хотелось приказать дежурному гвардейцу за дверью немедленно найти коннетабля. Но это было бы ужасно глупо, мало ли дел у герцога Орберта, и Стефан заставил себя сесть за стол и погрузится в дела насущные, подписывая бумаги аккуратным четким почерком, время от времени сверяясь с толстым сводом Каверийского права, лежащим на столе. Закон и порядок начинается с короля. Это было то немногое, в чем Стефан был согласен со своим отцом.

За окнами уже стемнело, и вдалеке, над морем, рассыпалась молниями гроза, когда в кабинет, без стука и доклада, торопливо вошел бледный Ориус.

– Сир, прошу взять меня под арест и отдать под суд, – решительно произнес он, преклонив колени и протягивая королю свою шпагу.

Стефан отложил перо.

– Помилуйте, энн герцог. За что?!

– За покушение на жизнь Духовного отца Лагоссы, униата Линдиха.

Мальчишка, которым Стефан в глубине души был еще недавно, до смерти Доминика Орберта, засыпал бы друга вопросами. Мужчина, в которого короля превратило горе и чувство опасности, преследующее его с тех пор и днем, и ночью, встал, налил другу вина, усадив того в кресло. Ноги явно не держали молодого коннетабля. Значит, случилось действительно что-то ужасное.

– Теперь рассказывай.

Ладони Ориуса, обхватившие бокал с вином заметно подрагивали, и Стефан ободряюще сжал плечо друга. Воистину, сегодня несчастливый день и для него, и для его друзей!

– Делия попросила отвезти ее домой, сказала, что чувствует себя плохо. Она всю дорогу плакала, но я от нее ни слова не добился. Ушла к себе. Я собрался возвращаться в замок. Только вышел из дома, увидел, что едет кортеж униата Линдиха, я посторонился. Вдруг крики, кровь. Экселенца ранило выстрелом из аркебузы, как я понял, в руку.

Король покачал головой, предвидя шум, который по этому поводу поднимется. Гончие сорвутся с цепи, это ясно, и в ближайшие дни и ночи Каверии не видать спокойствия.

– Это все очень печально, Ориус, но скажи, ради Спасителя, причем тут ты?

Молодой Орберт поднял на Его величество глаза, ставшие темными, бездонными колодцами отчаяния.

– Стреляли из моего дома, сир. На крыше нашли брошенную аркебузу. Но клянусь вам…

– Не надо клясться, Ориус, я верю тебе как себе самому.

Стефан встал, заходил по кабинету, обдумывая услышанное. Сердце холодило неприятное предчувствие того, что все это неспроста. Стреляли с крыши особняка Орбертов, ранили в руку… в руку, благородные энны, не в голову или сердце. То есть и зрелищно, и не слишком опасно. Совпадение? Не много ли совпадений?

– Сир, я не сомневаюсь, что за мной скоро придут по требованию экселенца Линдиха, – голос Ориуса уже не дрожал, в нем звучала только безмерная печаль и обреченность приговоренного к смерти. – Мы оба знаем, что будет дальше. Прошу вас только об одном, спасите Делию и позаботьтесь о ней. Потерять обоих братьев, она не вынесет такого, бедная моя девочка.

О да, Стефан знал, что будет дальше. Придут Гончие с приказом от униата сопроводить Ориуса для «дознавания всех обстоятельств», а затем королю и всей Лагоссе сообщат, что герцог Орберт был еретиком, злоумышлял против экселенца Линдиха, короля, королевы совокупно, в чем сам и признался после визита в пыточную. Затем возьмут всех его родственников, магистра Мейнарда и Делию, они тоже, разумеется, окажутся еретиками и предателями. Затем слуг, которые на дыбе еще добавят красочных «обстоятельств». И все, запылают опять в Каверии костры, только вот сожгут на них ни каких-то там чужих Стефану еретиков, до которых ему и дела-то особенно не было, а его единственного друга и его возлюбленную. Привяжут к позорному столбу, и чернь будет кидать в них нечистотами и смеяться над их криками боли, когда пламя охватит тела, убивая медленно и мучительно.

Картина была настолько яркой, что короля замутило.

– Замолчи, Ориус, неужели ты думаешь, что я допущу подобное? Пусть гвардейцы, наши гвардейцы, окружат твой дом, и пусть охраняют его днем и ночью. Приказываю не пропускать никого, кроме тебя и меня. Будут ломиться люди униата, пусть говорят, что король ведет расследование случившегося. Лично. Не проникнутся важностью момента? Стрелять.

Молодой герцог поднял голову. С лица сошла серая пелена, в глазах снова проснулась жизнь. Король прекрасно понимал чувства друга. Одно дело, знать, что тебя потащат, как свинью на бойню, другое – понять, что тебе дадут возможность сражаться.

– Ты же, коннетабль, отныне будешь день и ночь при мне, и выходить из замка только с надежной охраной, понятно? В мои покои они вломиться не посмеют. Униат не пойдет на такой безобразный скандал.

– Сир, но это война!

– Значит, война! Не мы ее начали, энн Ориус, не мы. Униат думает, что устранив тебя, сможет мною править? Старый глупец.

– Возможно, что униат узнал кое о чем, Ваше величество. Поэтому и предпринял столь решительные шаги. Я не рассказывал вам, потому что все пока очень ненадежно, да и, по правде сказать, не знал, как вы отнесетесь к моему предложению.

Вертя в руках кубок с вином, Ориус с виноватой улыбкой рассказал, как случай свел его с мейцместером униата, тем, кто лично отвечает за достаточное количество серебра в церковных монетах, за их вес и качество.

– И вот я подумал, сир. Если вдруг Лагоссу наводнят фальшивые солидус, то негодование простого люда будет ужасным, а вам, конечно, придется принять меры.

Стефан некоторое время молчал, обдумывая, затем рассмеялся, хлопнул друга по плечу. Воображением Его величество обделен не был, о том, что значат солидус для простого люда знал, и последствия их подмены на фальшивые предположить было не сложно. Не исключено, что дело дойдет до волнений и беспорядков, но все уляжется, когда король отменит хождение солидус на веки вечные. Конечно, придется возместить убытки из казны, хотя бы частично, но казна выдержит. К тому же все расходы потом покроются с лихвой

– Нынче же мы должны встретиться с этим мейцмейстером, Ориус. Если удастся проделать то, о чем ты говоришь, мы раз и навсегда уничтожим торговлю солидус, а без этого источника золота церковь станет куда более тиха и сговорчива! А если не станет…

Стефан сжал кулак. И вздрогнул, когда в дверь постучали. Вернее, вздрогнули оба.

– Да, – проревел король, готовый ради Орберта разнести по камушку все униатство и распять каждого экселенца в Лагоссе.

– Сир, энна Регина Оддиго, прибыла по вашему приглашению.

– Так скоро?

Король бросил на друга вопросительный взгляд, колеблясь, стоит ли принимать энну Регину сейчас, или уж пусть придет в другой раз, не до нее нынче. К его изумлению, лицо Ориуса осветила счастливая улыбка.

– Прошу вас, сир, примите ее!

– Просите энну Регину, – велел Стефан, удивленный, и, по правде сказать, заинтригованный. Воистину, день сюрпризов.

Энна Регина вошла. Уже не юная, но в самом расцвете женской красоты, статная, рыжеволосая. Настоящая Оддиго. Стефан Андтард, в отличие от остальных своих родичей, не питал неприязни к Оддиго, тем более, что мужских потомков у Четвертых с Краю не осталось. У графини от двух браков роилось пять дочерей. К тому же, графиня Регина доводилась его матери родной сестрой, а значит, и королю была не совсем уж чужой. Зачахло дерево, но пышно цвели боковые побеги, пусть сыновьями был беден этот род, зато женщины Оддиго были прекрасны. К изумлению Его величества, навстречу энне Регине устремился молодой герцог, и, взяв ее за руки, запечатлел на губах графини горячий поцелуй.

– Сир, если все благополучно разрешится, если я останусь жив, позволите ли вы нам с графиней пожениться? Я люблю ее всей душой, уже давно, и, как я думал, безнадежно.

Графиня просто молчала и улыбалась, но взгляд ее янтарных глаз был красноречивее всяких слов.

– Ориус, это уж очень неожиданно!

– Прошу вас, сир, – с горячностью воскликнул коннетабль. – Мы любим друг друга, и коли уж в эти дни речь идет о моей жизни и смерти…

Энн Ориус взглянул в глаза невесты взглядом, полным любви и нежности.

– То я хочу умереть счастливым. А если повезет, то и жить с моей энной до конца наших дней.

Стефан растеряно повернулся к энне Регине, признавая, что та, конечно, весьма хороша собой, и вполне еще способна вскружить голову кому угодно. Но жениться? С другой стороны, она Оддиго, тетка короля, и женившись на ней, Орберт приблизится к королевской династии. К тем самым Трем столпам. А чем ближе он к династии, тем труднее будет униату Линдиху его уничтожить. Король обычно долго колебался, прежде чем принять решение, но тут нужно было действовать решительно, а значит, он будет действовать решительно во имя жизни единственного друга. И во имя Делии Орберт.

– Вы поженитесь сегодня, – объявил он. – Мы немедленно составим ваш брачный контракт, я буду свидетелем, а мой исповедник вас обвенчает. Клянусь, что обвенчает, даже если мне придется держать шпагу у его горла. Энн Ориус, после женитьбы я позволяю вам присоединить к своему имени имя энны Регины, и именоваться отныне герцогом Оддиго-Орберт. Таким образом, если Спаситель благословит ваш брак сыном, славный древний род Оддиго не прервется.

Возвестив о своем решении, король почувствовал, что отомстил тем самым отцу, униату и Ниане с Ренардом. Уж как отец и Кровавый герцог злорадствовали над тем, что энна Регина была последней из Оддиго, как радовались, что не будет больше Четвертых с Краю, этого вечного напоминания о подлости Андтардов, Авелве и Арниери. А теперь ликовал Стефан.

– Но сир, для церемонии нужны два свидетеля, – робко возразил Ориус, не верящий, похоже, своему счастью.

– Да, разумеется, ты прав. Эй, там, за дверью. Попросите королеву Ниану прийти ко мне как можно скорее. Дело чрезвычайной важности.

Можно не сомневаться, новость о венчании унесется во дворец униата со скоростью ветра, уж Ниана постарается. И это хорошо.

Стефан собственноручно разлил каверийское красное вино в три высоких губка.

– Почему ты мне раньше не сказал?

Глаза коннетабля затуманились печалью, но ответ был честен, как всегда. За эту честность король и любил Ориуса.

– Из-за Доминика, сир. Ему все это очень не нравилось. Он считал, что Оддиго это слишком высоко для Орбертов, а для меня слово старшего брата было законом.

Стефан от души обнял Ориуса.

– Нет ничего, что было бы слишком высоко для Орбертов, запомни это. Энна Регина, я поднимаю этот кубок за вас и за вашу красоту. Если вы сделаете герцога счастливым, то обретете в моем лице вечного друга.

Энна Регина мягко улыбнулась.

– Сделать энна Ориуса счастливым – это все, о чем я мечтаю, сир.

Пожалуй, это будет хороший, достойный брак, подумал король. Да. Хороший и достойный. Куда лучше, чем тот, который выпал на его долю.

3.

Не смотря на горячее желание энна Ренарда отправиться в путь как можно скорее, ему пришлось провести в трижды клятых Сбитнях еще два дня. Но, к счастью, уже без энны Регины Оддиго.

– У меня сложилось впечатление, что графиня была немного разочарована, узнав, что вы живы, –выказал свое мнение экселенц Людвиг, когда энна графиня покинула Сбитни.

– Очень верное впечатление. Для духовного лица вы весьма проницательны.

Ренард Арниери, опираясь на подушки, пил вино с травами, восстанавливая потерянные силы и кровь, а дочка старосты влюбленно расчесывала его длинные светлые волосы, только что не мурлыча от счастья.

– И что вы будете делать?

– Ничего, экселенц. Женщинам не мстят, тем более, что я признаю за энной Региной право желать моей смерти. Когда-то один мой друг отказал ей в сомнительной чести подвизаться в мужьях, а она почему-то решила, что в этом виноват я.

– А вы, конечно, не виноваты?

Энн Ренард поднял на седовласого экселенца до крайности невинный взгляд.

– Разумеется, нет.

Цензор третьей степени задумчиво кивнул.

– Да, я так и подумал.

Но почему-то энну Ренарду послышалось: «Да, так мне и докладывали».

Собственно, после отъезда графини, покушений на жизнь брата королевы больше не было. Энн Августин Порто ходил вокруг герцога кругами, считая только себя виновным в его ране. Экселенц Людвиг клялся, что вытряс души из всех, из Гончих, из гвардейцев, из людей герцога. Все в ту ночь спали, как младенцы, и проснулись, только когда цензор третьей ступни разбудил всех известием о том, что пропал не только Августин, но и энн Ренард. И если королевский бастард, заплутав в лопухах, откликнулся довольно быстро, то герцога нашли только по кровавому следу. Крови было столько, что живым его увидеть не чаял никто. Но, как бы там ни было, после этого ночного нападения на герцога, странные происшествия в деревне прекратились, и, когда кортеж покидал село, Ренард увидел кошку, умывавшуюся на солнце. Серая блуда равнодушно взглянула на герцога и повернулась к нему упитанным задом. Как понял Его светлость, местные почему-то решили, что избавлением от всех бед они обязаны именно ему, потому как накануне отъезда Августин Порто завернул от дверей энна Ренарда стразу трех молоденьких пейзанок (и среди них дочь старосты), сердечную благодарность простого люда. Чем богаты, как говорится. Ужасное, конечно, свинство, со стороны энна Августина, не настолько уж он был и ранен, как громко заявлял все утро Ренард Арниери. Дальше, почти до самой Силезии, путешествие происходило совершенно скучно, никакая нечисть благородных господ не беспокоила. Беспокойство началось, когда закончились леса и начались покрытые травой равнины, разрезанные, как лоскуты, мелкими речушками, опасными только в сильные дожди. Тогда спокойно текущая по камушкам прозрачная водица превращалась в бурный поток, и если тебя эдакая беда застала – один выход, молиться. Потому что бежать и прятаться бесполезно, да и некуда. Смоет, засосет в грязь, захлебнешься мутной водой и песком. Но земли эти были плодородными, реки богаты рыбой, поэтому поселения, ходившие, если энну Ренарду память не изменяет, под рукой Авелве и их многочисленных родичей, стояли тут кучно и жили без нужны. Во всяком случае, раньше.

– Экселенц Людвиг, вам не кажется это странным?

Энн Ренард, брезгливо поднося к носу надушенную перчатку, оглядел улицу уже третьей по счету деревни, которую они проезжали за сегодняшний день, и везде их встречала одна и та же картина. Пустые дворы, распахнутые двери, и над всем этим невыносимый сладковатый запах разложения, словно гнил камень и дерево, из которых были построены дома, гнила сама земля, по которой они ехали. Экселенц Людвиг спешился, опять напомнив Ренарду Арниери охотничьего пса. Или, скорее, охотящегося волка. Не старый, но уже совсем седой экселенц коснулся кончиками пальцев покосившегося плетня, словно ожидая, что тот ему, как на исповеди, расскажет обо всем, что произошло. Постоял, а затем решительно направился внутрь дома, глядящего на улицу распахнутыми окнами, и поскрипывая открытой дверью. Как по команде, двое Гончих спешились и направились за ним след в след. Брат королевы понимающе хмыкнул. Тоже мне, смиренные слуги Спасителя. Такие повадки он видел у воинов из северного княжества Нордлинг, когда вместе с отцом усмирял Вольные Земли. Усмирил, и таки оторвал от них с кровью неплохой кусок, вернув его короне. Но еще больший кусок остался на другом берегу полноводной Ирты. Воинам из Нордлинга, кстати сказать, отец не платил, те бы оскорбились. Он просто позволял северянам первыми грабить захваченный город, грабить три дня. За три дня от него не оставалось ничего, достойного упоминания. Так что иногда одного известия о том, что к городу, в составе королевской армии, подходят славные воины Нордлинга, оказывалось решающим аргументом в вопросе сдаться сразу, или держать осаду.

Несколько минут спустя экселенц Людвиг появился на пороге, щурясь на солнце.

– Пусто, – сообщил он всем присутствующим очевидное. – Но вещи и припасы не тронуты.

– Может быть, они просто ненадолго ушли, – предположил энн Августин, явно старавшийся дышать через раз.

– Ну да, на ярмарку, – усмехнулся Ренард. – Не взяв с собой ничего, но забрав с собой всех, включая коз, курей, грудных младенцев и немощных стариков. Едемте дальше, энны. Все это, конечно, весьма примечательно, но не вижу, что мы тут можем сделать, кроме как вам, энн Августин, обо всем этом написать королю. Если поторопимся, мы будем в Силезии до темноты, чего я признаться, всем сердцем желаю. Все это уже начинает немного раздражать, вы со мной согласны?

Поторопились. Экселенцы взлетели на коней, герцог тронул коленями своего. Поехали далее, оставив за спиной совершенно пустое селение, только шумело им в спину запущенное еще пропавшими хозяевами колесо водяной мельницы, которое никто так и не решился остановить.

Ренард, глотнув из фляги вина, протянул ее Августину Порто.

– Вы что-то хотите у меня спросить, энн Августин?

– Я не знаю, герцог, стоит ли мне писать обо всем этом королю, – признался юноша, глядя куда-то под ноги коня.

Ренард хотел было посмеяться, но передумал. И он был когда-то наивным и растерянным. К счастью, это быстро проходит, оставляет только легкую горечь тоски по утраченному.

– А что вас смущает?

– Все. Все что мы видели очень странно, но нет ничего... ничего…

Энн Августин замялся.

– Ничего определенного, – подсказал брат королевы.

– Да! Пустые деревни, странные стуки, запах этот.

– Понимаю. Запах, действительно, преотвратный. Ну что ж, мой вам совет: не стоит тревожить короля. Предоставьте все экселенцу Людвигу. Он наверняка доложит об увиденном униату Линдиху, а странное – это как раз по его части. Униат разберется, что и как преподнести Его величеству. А вы докладывайте по существу. День такой-то, происшествий нет. И не грустите вы так энн Августин. Скоро мы доберемся до Силезии, и ваши душевные терзания закончатся.

Экселенц Людвиг, ехавший рядом, подозрительно закашлялся. Ренард на какое-то краткое мгновение показалось, что цензор третьей ступени изволил рассмеяться, что, конечно, было невозможно. Смеющиеся Гончие, это же уму непостижимо, чудо, похлеще второго пришествия Спасителя. Герцог подозрительно нахмурился. Нет, определенно, экселенц смеялся!

– А чему это вы так веселитесь, ваше благочестие?

– А вы бывали в Силезии, энн Ренард?

– Нет, знаете, не довелось заезжать, слишком занят был развратом и дуэлями, – любезно ответил герцог.

– Ну, так поверьте, после посещения Силезии душевные терзания энна Августина только начнутся.

На желтом мареве угасающего дня черными, жирными мазками проступили башни, нависающие над высоким, в три человеческих роста, частоколом. Энн Августин отвернулся. Юношу мутило, и было бы жестоко его за это осуждать. На некоторых кольях совершенно определенно висели человеческие тела, вернее, то, что от них осталось. С чьих-то оголенных ребер неспешно вспорхнул ворон, огромный, раскормленный, с большого гуся, явно недовольный тем, что его потревожили за трапезой. Ворота, не уступавшие по высоте и толщине воротам Каверии, были заперты, ощетинившись на путников острыми стальными заклепками. Со смотровой площадки свесилась красная физиономия в медной каске. Осведомилась неприветливо:

– Чего надоть?

Энн Августин, чья почти королевская кровь, судя по всему, забурлила при этой наглости, громко и внятно (на парад бы его) ответил:

– Немедленно отоприте ворота. Прибыл новый тенетат силезианских копий, герцог Ренард Арниери.

Красная физиономия невнятно выругалась, видимо, от восхищения, и скрылась.

Энн Ренард развеселился, хотя, признаться честно, по спине герцога пробежал неприятный холодок при виде всего этого мрачного нечто, вышедшего, не иначе, из чьих-то ночных кошмаров. Солнце садилось, окрашивая все вокруг в красные тона, словно к расплавленному золоту прибавили графита и крови. Гостеприимным это место никак не назовешь, к тому же в голове герцога так и звучал голос Доминика, явившегося ему в бреду, о том, что ехать в Силезию ему нельзя. Бред, это, конечно, бред, но все же вот, он здесь. И что дальше?

Ворота не открылись. В воротах лишь приоткрылось узкое оконце, к тому же приоткрылось где-то на уровне коленей.

– Бумаги давай, благородный энн, – раздалось оттуда. – Сюда прямо и суй. Без бумаг тут нельзя!

– Какая прелесть, – восхитился герцог.

Один из гвардейцев неохотно спешился, еще более неохотно присел, окунув край плаща в дорожную пыль, протянул бумаги. Из-за ворот послышалось сдавленное кряхтение, означающее напряженные умственные усилия, затем ворота открылись. Медленно, натужно, со скрипом.

– Ну, так это… добро пожаловать энн герцог, – поклонился стражник. – Вы уж не серчайте. Порядки у нас такие, а порядки надо соблюдать.

Ренард въехал в ворота (рука на бедре, жемчужина на шнуре покачивается, как маятник, отмеряющий его терпение, отнюдь не безграничное). Следом въехали спутники герцога, и, пожалуй, только экселенц Людвиг остался равнодушным к открывшейся картине. Энн Августин же явственно поежился, подтверждая недавнее предсказание цензора.

Огромный частокол тянулся, покуда хватало взгляда. Когда-то здесь, очевидно, хватало места и садам, и светлым прохладным рощам, сейчас же торчали только пни. Копи, как жадный зверь, требовали дерева. Как можно больше дерева, постоянно. И человеческой крови. Ветер, завывая на тоскливой ноте, гнал по этой рукотворной пустыне пыль и сухой бурьян. Невдалеке примостилось несколько строений, бывших, по всей видимости, когда-то домами. На одном сохранилось что-то вроде герба, но что на нем было изображено в те добрые времена, когда Силезия была вполне себе мирным городком, Спаситель разберет. Сейчас там, по всей видимости, располагалась казарма, и оттуда спешил, поправляя перевязь, некто, кого энн Ренард определил для себя как начальника стражи. Спешил и кланялся, кланялся и спешил.

– Я… – начал он, подбежав, со страхом разглядывая герцогское стремя, и опасаясь поднять глаза.

– Мне плевать, кто вы, – надменно перебил его герцог Арниери, смотря не на запыхавшегося толстяка, а куда-то сквозь него. Например, на ряд деревянных крестов, вбитых вдоль дороги, не пустых, разумеется. На каждом гнило тело, днем жарясь на солнце и распространяя вокруг непередаваемое амбре, которое не перебить никакими духами или благовониями.

– Вас нет на посту, а быть должны. Понижены на чин, это же касается и содержания.

– Я…

Энн Ренард уже обратил свой взор на того стражника, что встретил их у ворот.

– Твое имя?

– Мартин, благородный энн. Мартин Вей.

– Теперь ты начальник стражи, Мартин Вей, с чем и поздравляю. Принять обязанности и через час ко мне с докладом. Кто, где, что. Если муха села на ворота Силезии я желаю об этом знать. А если две, то потребую от тебя письменного отчета, когда это произошло, и чем они занимались. Понятно?

– Так точно понятно, благородный энн, только позвольте сказать, господин начальник не виноват, он ночным дозором ходил, вот и уснул. Мало нас тут, у ворот, всех, кого можно к копям отправили. Нынче в копи, понимаешь, каторжников вогнать можно, только вздернув одного-двух для острастки, мать твою затейницу.

Энн Ренард вздохнул, прикрыв глаза. Добро пожаловать на каторгу, Ваша светлость. Чувствуйте себя, как дома.

– Где резиденция тенетата?

– Резиденция? Это дом, то есть? Так прямо по дороге, с высоким крыльцом и белой башенкой, благородный энн. Мимо не проедете.

– Через час ко мне с докладом, – напомнил герцог, и неторопливо пустил коня вперед. Торопиться как-то не хотелось, но и задерживаться у ворот тоже желания не было.

То, что именовалось «резиденцией тенетата» было когда-то, должно быть, домом богатого негоцианта, довольно удобным и просторным. Правда обстановка теперь была весьма скудна, стены сиротливо стояли без гобеленов, а пол без ковров был исцарапан и истоптан, но энн Ренард огляделся и удовлетворенно кивнув, упал в кресло, вытянув ноги.

– Не королевский замок, конечно. До такой степени не королевский замок, что мне уже здесь нравится. Ну что, экселенц Людвиг, энн Августин. Я предлагаю вам свое гостеприимство на эту ночь, а потом вы, вероятно, отправитесь в обратный путь?

Цензор обвел взглядом светлых, будто выцветших глаз, комнату, и снова словно бы принюхался.

– Благодарю вас, энн Ренард, но я и мои люди задержимся. С вашего дозволения, разумеется.

– Вот как?

Бровь, пересеченная шрамом (памятным даром от Доминика Орберта) взлетела вверх в веселом изумлении.

– А я думал, вам велено сопроводить меня до места, скажем так, назначения, и на этом все.

– Не совсем так, герцог. Мне велено сопровождать и охранять вашу особу, а пока что я не могу сказать, будто вы находитесь в безопасности. Скорее, наоборот.

– Я тоже остаюсь.

Энн Августин упрямо не поднимал глаз от пола, но во всей его фигуре читалась решимость.

– Если кто-то из гвардейцев желает вернуться в столицу, на то его право. Я не могу удерживать их здесь, у меня нет таких полномочий, но я останусь. Король желал, чтобы я представлял его в этой поездке рядом с вами – собираюсь выполнить его распоряжение в точности.

Энн Ренард развел руками.

– Ну что ж, давайте выпьем вина, господа, промоем горло от дорожной пыли, и мне надо написать несколько писем. Уже сейчас могу сказать, что тут понадобится не меньше полусотни кирасиров, и уверен, король мне откажет, так что писать я буду в свои поместья. Ну а потом мы выслушаем, что нам расскажет новый начальник стражи. И, господа, как вы думаете, тут есть женщины? Я бы с удовольствием увидел одну у себя в спальне. Не краснейте так, энн Августин, вовсе не за тем, что вы себе подумали. Стыдитесь, молодой человек! Столь юный возраст и уже столь испорченная натура. Полы бы помыть там не мешало.

Мартин Вей, отмывший до блеска свою физиономию и до блеска же начистивший шлем, предстал перед энном Ренардом ровно через час, чтобы сообщить буквально следующее: каторжники, мать их затейницу, бунтуют. Отказываются спускаться в копи. А по Силезии ночами нечисть какая-то бродит, мать ее затейницу. В казармы стучится, в бараки, в копях ее видели. А кто ей в глаза взглянет, тот пропадает бесследно. А еще кошки разбежались. Крысы теперь жируют. Мартин Вей, похоже, был готов к тому, что ему не поверят, но герцог только мрачно переглянулся с экселенцем Людвигом и энном Августином. Все это было уж очень знакомым.

– В котором часу спуск в копи?

– Дык, энн тенетат, они же там в очередь вкалывают. Одни вылезли, другие туда. Под землей все одно темно, разницы нет, день или ночь. Вот, скоро как раз второй заход будет.

Герцог Арниери сдернул со стула плащ.

– Идем. А вы, господа, отдыхайте. В конце концов, тенетатом король назначил меня, а не меня, экселенца Людвига и энна Августина Порто.

Озеро, на дне которого не в добрый день нашли самоцветы, было осушено, его котлован изрыт отнорками, как червивое яблоко, но от них особой добычи уже лет двадцать как не было, выбрали все. Теперь главный спуск в копи был устроен через глубокую штольню на самом пересохшем дней, а там уже ходы извивались как могли, вернее, как диктовали жилы и гнезда драгоценных камней. Понятно, что со временем они истощались, и в поисках самоцветов приходилось спускаться все глубже и глубже. Всего, как объяснил эну Ренарду Мартин Вей, поминая через слово чью-то мать затейницу, в штольне было восемь уровней. Еще одну штольню года два начали было копать, но она осыпалась. Вместе с копателями.

– Энна Регина, да не прогневается на меня благородный энн, каждое утро одного каторжника вешала, и одного вечером. Человек десять засекла до смерти, своей благородной ручкой, и с одного кожу содрать велела, ну тут уже не сама, палачам отдала, пачкаться не стала.

– Да, энна Регина дама весьма утонченных вкусов, – сухо отозвался герцог Арниери.

Мартин Вей захлопал глазами как большая сова, не понимая, что не так сказал, но на всякий случай предпочел замолчать. Кто его поймет, этого нового тенетата. Новая метла по-новому метет, мать ее затейницу. У входа в штольни стояли скованные попарно каторжники, и над толпой чувствовался глухой ропот обреченных. На той опасной ноте, когда еще немного и вспыхнет бунт, который можно залить только кровью и смять силой. Чем, видимо, тут и занималась графиня Оддиго, регулярно докладывая в столицу об ужаснейших мятежах, подавленных ею героическими усилиями во имя короля и короны.

– Ну что, орлы, – зычно окликнул энн Ренард каторжников, успокаивающе поглаживая по шее коня, которому такое скопление людей не слишком нравилось. – Чем недовольны?

– А ты кто, мил человек, будешь, что нас спрашиваешь, – мрачно откликнулись из толпы.

Надсмотрщик, в качестве предупреждения, прошелся кнутом по чьим-то плечам. Раздались стоны и проклятия. У энна Ренарда заходили желваки, но он промолчал. Все же не юная трепетная девица, считающая всех разбойников поголовно благородными героями и страдальцам. На каторгу в Силезию не попадали за воровство пирожка у рыночной торговки. Как высокопарно выражался униат Линдих Авелве, охотно скупая драгоценные камни для украшения базилики Всех святых, копи – гиблое место для погибших душ. Насильники, убийцы, разбойники, вот кто отдавал каторге свои последние дни, оплачивая жизнью добытые самоцветы.

– А я, человече, новый тенетат этой выгребной ямы, – отозвался Его светлость с ленцой, и спешился. – Герцог Арниери. Можешь называть меня энн Ренард, если «Ваша светлость» для тебя слишком сложно.

Солнце село. Забили в колокол. На звук этот из штольни на свет божий, как большие муравьи, полезли те, кто свое уже отработал и остался жив. На черных от грязи лицах только и блестели глаза, да зубы в болезненных оскалах, когда с натертых плеч снимались тяжелые корзины с добычей. Из корзин все вываливались в одну кучу, на вращающийся жернов, под огромную водяную мельницу. Вода за ночь отмоет добытое, а дальше за дело уже возьмутся сортировщики и оценщики. Камни рассортируют, разложат по корзинам и отправят в столицу. Гильдия ювелиров Каверии на сто лет вперед выкупила право обрабатывать самоцветы из силезианских копий. От бараков тощая кляча потянула повозку, а от повозки потянуло каким-то варевом. Похоже, что основным ингредиентом там была репа, за прочее Его светлость не поручился бы.

– Вы, ежели желаете, Ваша светлость, то я вам все расскажу. Только вы этим не велите меня стегать.

Из толпы выступил каторжник, мрачный, грязный, жилистый, за ним, спотыкаясь, шагнул еще один. Ноги их были скованны между собой цепью не длиннее трех локтей. Довольно действенное средство против побега, если бы, конечно, у каторжников были силы бежать. Связывали цепи эти, как выразились бы поэты, до гробовой доски. Потому как, если один, к примеру, срывался в штольню, то второму ничего не оставалось, кроме как лететь вслед за ним.

Ренард неторопливо подошел, остановившись в паре шагов от каторжников. В нос ударила вонь давно немытых тел. Проза жизни. Тенетаты предпочитали наезжать в Силезию изредка, передавая все полномочия доверенному лицу, из тех, кто не брезглив, а сами блистали лучшими драгоценностями при дворе. Ренарду ко двору возвращаться было запрещено, но он мог, ознакомившись с положением дел, отдавать распоряжения из какого-нибудь из своих поместий, развлекая себя охотой, пьянством, и развратом с податливыми пейзанками. Но почему-то эта перспектива не слишком привлекала сына Кровавого герцога. Может быть, потому, что не было в ней ничего нового.

– Ну, говори, – ободряюще кивнул он каторжнику.

Тот набрал в грудь воздуха… и выдохнул, сплюнув под ноги и отступив назад, в толпу.

– Ах, благородный энн Ренард, простите, ради Спасителя, я не успел к вашему прибытию!

К герцогу, опираясь на трость, улыбаясь чуть подкрашенными губами, шествовал юноша, почти мальчишка, манерно помахивая маленьким веером.

– Я ждал вас немного позже, вот и позволил себе отлучиться. Какая, право же, досада, что не получилось вас встретить лично!

– «Я» - это кто?

Надменный поганец Ренард Арниери, умевший очень хорошо демонстрировать свою надменность и прочие малоприятные черты характера, пренебрежительно оглядел явившегося щеголя с ног до головы, а потом еще раз, с головы до ног, для верности. Уголок губ презрительно дрогнул.

– О, простите, я не представился, энн Лавиний, Лавиний Роле. Младший сын барона Роле.

– И за что же вас сослали на каторгу, энн Лавиний?

– Что? Сослали? О, нет, вы не так поняли, – засмеялся юноша, жеманно прикрывая губы веером. – Я здешний бальи. Энна Регина оставила меня здесь, чтобы я помог вам на первых порах. Энна Регина была весьма довольна тем, как я веду дела в этом…

Младший сын барона Роле помахал рукой, пытаясь подобрать достойное уст благородного энна слово.

– В этом душеспасительном заведении.

– А так же у нее под юбкой, - отозвались из толпы.

Энн Лавиний задохнулся от гнева.

– Почему они все еще не в штольне? Нечего прохлаждаться. Спускайте их!

Засвистели кнуты. По толпе прошла тяжелая волна, означавшая движение к черным дырам штолен.

– Энн Лавиний, будьте любезны, замолчите, – приказал Ренард.

– Что?

Разглядев смазливое лицо юноши, герцог хмыкнул. У энна Лавиния были подведены глаза, и на щеке красовалась кокетливая мушка. Любопытные предпочтения у энны Регины, ничего не скажешь.

– То, что вы освобождены от своих полномочий. Ваша госпожа, насколько мне известно, отправилась ко двору? Можете отправиться туда же, можете к дьяволу, мне, право же, до этого дела нет. Чтобы к утру вашими духами тут и не пахло.

– Но вы не можете так поступить со мной! Энна Регина сказала, что я буду вам нужен! Она мне обещала…

Энн Ренард презрительно улыбнулся. В толпе каторжников возбужденно загалдели – правление нового тенетата начиналось с недурного развлечения, а развлечениями на каторге не баловали.

– Вы мне не нужны.

– Вы негодяй! Она это так не оставит!

– Это я слышал много раз.

– Вы делаете большую ошибку! Кто, вы думаете, сможет рассказать вам обо всем, что тут происходит? Я знаю про копи все!

– Я сам. Привык верить только себе, дурная привычка, вы уж простите.

Герцог Арниери небрежно снял перчатки, расстегнул камзол, развязал белоснежный шейный платок, уронил все это на руки ошеломленного Мартина Вея.

– Господа убийцы, разбойники, фальшивомонетчики и растлители. Надеюсь, вы не возражаете против того, чтобы сегодня компанию в копях вам составил герцог Арниери?

– Мать твою затейницу!

Это, разумеется, сказал Мартин Вей, но на этот раз все с ним были совершенно согласны. Лучших слов, пожалуй, было и не подобрать.

Глава шестая. Темна вода в облацех

«Среди переданных казне законного короля сокровищ числятся три короны узурпатора, одна из которых наиболее ценна, ибо украшена особым камнем. Цвета черного, с зеленой искрой, беспорочной твердости и чистоты, происхождение камня неизвестно. Точная стоимость не известна».

Из официальной описи драгоценностей короля Лагоссы.

1.

Трактиры в столичном граде Каверии строились по одному старинному образцу – стены без окон, и лишь в крыше, как бычий глаз, огромное круглое отверстие, через которое днем щедро лился солнечный свет, а в непогоду дождевая вода, которая падала в бассейн. Бассейн этот служил важному делу, а именно охлаждению горячих голов тех, кто перебрал хмельного. Охлаждению в буквальном смысле. Буянящих макали туда, пока те не протрезвеют настолько, чтобы вести себя прилично. Когда Его величество король Стефан и Его светлость герцог Оддиго-Орберт вошли в трактир, солнце стояло в зените, и играло на водяном зеркале золотыми лучами. В радостном свете его мейцмейстер Святой церкви, ожидающий за условленным столом, казался созданием до того несуразным и плюгавым, что короля аж передернуло от возмущения. Вы только гляньте, благородные энны, да на нем же написано, как на церковной доске: мерзавец и предатель. И этому человеку униат доверяет следить за чеканкой солидус! Не иначе экселенц Линдих совсем из ума выжил, потому что Стефан не доверил бы энну мейцмейстеру следить даже за своей кошкой. Но Ориус поручился что это именно тот человек, который им нужен, а Стефан доверял своему другу. Они оба понимали, что война объявлена, оба знали, что не имеют права на ошибку, и оба чувствовали, что их спасение в быстроте и точности удара. Удар по униату должен быть таким, чтобы Духовный отец Лагоссы долго был занят зализыванием ран, а не мифическим покушением на его персону, якобы учиненным по приказу Ориуса Орберта. Несколько раз в дом герцога пытались пробиться Гончие, но Королевская гвардия не дрогнула. Дело едва-едва не дошло до стычек, но все же кровь не пролилась, к тайному облегчению Стефана. Молодой король, с особой тщательностью штудировавший историю, знал, что стоит один раз пустить кровь по улицам столицы, ее не остановишь. Тут же вспомнится старая вражда, тут же найдутся желающие учинить беспорядки, дабы без помех резать друг другу глотки, грабить и жечь. Люди, увы, не ангелы, и куда ближе к животным, нежели к святым. Попытка же вызвать Ориуса и Делию Орберт в канцелярию униата для «дачи пояснений» успехом не увенчалась. Король заявил, что ведет свое собственное расследование «в связи с чрезвычайной важностью предмета», и пока оно закончено не будет, Святая церковь в лице экселенца Линдиха может хоть головой об стену биться, но Орбертов не получит. Бился или нет экселенц головой король не знал, его униатство был чрезвычайно чем-то занят последнее время, и даже отказался от своей любимой забавы – сжигания еретиков, хотя, может быть, просто старые в Каверии повывелись, а новые еще завестись не успели. Но в любом случае, этим затишьем стоило воспользоваться.

В трактире, куда Ориус привел своего друга и короля, было людно, шумно, но, чисто, и к удивлению Стефана, перед ним поставили весьма недурные свиные ножки с соусом из пряных трав, подкопченную в дыму очага рыбу, горячий хлеб. А пиво, которое ему налили в оловянную кружку, было вкуснейшим из того, что ему доводилось пробовать, и, в общем-то, вполне было достойно стоять и на королевском столе.

– Небедно тут у вас, – удивился Стефан.

Ему-то Орберт каждый день твердил о том, как изнемогает народ от церковной десятины и прочих поборов. Тут же, в трактире, если кто и изнемогал, то только от невозможности вместить в свое чрево все, что стояло на столах.

– Слава Спасителю, да, – сдержано кивнул хозяин, принимая от Ориуса плату. – Пока Его величество Стефан правит нами мудро и справедливо, пока униат Линдих молится за нас, грешных, всегда будет что поесть, за что выпить, и что отложить на черный день, дай бог им здоровья и долгих лет. Раньше, бывало, сборщики налогов, что ни день – уже на пороге. Сейчас платим в казну два раза в год, и Спасителя благодарим за короля.

Зардевшись от удовольствия, Стефан спрятал нос в кружке с пивом. Губы расползались в улыбке, а вот улыбка Ориуса напротив, стремительно таяла, как масло на жаре.

– А я слышал, дерет со всех три шкуры униат Линдих, разве не так? И Гончие распоясались, погромы устраивают, запрещенные книги ищут?

Трактирщик строго оглядел герцога Орберта. Проворчал что-то, не очень для того приятное.

– А ты не еретик ли часом, парень? Мы в церковь ходим, десятину платим, нам бояться нечего. Пусть боятся те, кто против униата и короля злоумышляют, а мы всем довольны. Правда, ребята? Да здравствует король Стефан!

– Да здравствует король Стефан, – дружным хором ответил зал, подняв кружки во здравие Его величества.

Душу короля заполнило горячее умиление и любовь к своим подданным. Значит, все не зря. Не зря он сражается с магистрами, пытаясь ограничить старые налоги и не допустить появления новых. Не зря сидит ночами над Каверийски правом, пытаясь сделать суд справедливым, а законы разумными. Значит, ценят, чтят, любят.

– Простите, господа мои, но может быть, мы закончим сначала наши дела?

Его величество неприязненно уставился на мейцместера, подавшего голос. Голос был под стать всему остальному, неприятный, скрипучий. Король кивнул Орберту, дескать, ты начал все это, ты и заканчивай. Орберт дернул плечом, словно сгоняя докучливую муху, проводил тяжелым взглядом хозяина, вразвалочку удалившегося в свой угол, за высокую стойку, но все же повернулся к мейцмейстеру.

– Как я уже сказал ранее, все, что от вас требуется, это сделать солидус как можно более негодными к хождению.

– И как я уже сказал ранее, это будет вам дорого стоить, – тут же ответил мейцместер, потирая руки. К еде и питью он не притронулся.

Все правильно, подумал Стефан, такой должен питаться только золотом и серебром, как сказочный дракон. Но лучше пусть будет золото, чем железо и кровь.

Ориус рассмеялся.

– Послушайте, энн мейцмейстер, мы же не спрашиваем вас, куда вы денете то серебро, что останется не у дел вашими стараниями? Но за риск, если угодно, мы готовы заплатить.

Тот поскучнел, поднял очи к отверстию в крыше, изучая сквозь него белые курчавые облачка, проплывающие над Каверией.

– За риск? Это вы так называете, благородные энны? Если униат обо всем узнает, он сварит меня живьем в кипящем масле. Собственными святыми руками.

Стефан потерял терпение. Да и странно было бы ему, королю великой Лагоссы, сидеть и выслушивать, как торгуется это насекомое. Потомок бесстрашных Андтардов мог быть жестоким, безжалостным, но подлость и мелочность была ему глубоко противна, во всяком случае, он искренне был в этом уверен, как уверен в том, что никогда не совершит подлости сам и не простит ее другому.

– И сколько вы хотите получить за свои услуги?

– Прежде всего, и я буду настаивать на этом пункте договора, я хочу получить должность при дворе Вашего величества.

Стефан оторопел. Ни Ориус, ни, тем более он сам, не называли имен, и вообще, все должно было пройти сугубо в тайне. Ни тени подозрения не должна была упасть на короля, если все получится, а тем более, если не получится!

Герцог Орберт, побледнев, положил руку на эфес шпаги, готовый, если понадобится, убить за друга и короля. Мейцместер, усмехаясь, протянул Его величеству золотой нобль новой чеканки с благородным профилем молодого государя.

– Вы забыли, сир, что я имею дело с монетами. Узнать вас было совсем не трудно. Так вот. Не важно, какой она будет, эта должность, главное, чтобы я не потерял в жаловании. За почетом не гонюсь, ибо скромен. И, чтобы предательство моего покровителя, униата Линдиха, не казалось мне таким горьким, я хочу получить еще две тысячи золотых.

– Тысячу, – быстро вмешался Ориус, прежде чем король открыл рот, чтобы согласиться, и поскорее покончить с этим. Как ни противно было это признавать, но Стефан почувствовал себя пристыженным. Одно дело разгуливать переодетым по городу, совсем другое, когда тебя поймали за этим занятием. Словно мальчишку за непотребным делом.

– Хорошо, тысячу, – поразмыслив, согласился мейцмейстер. – Золото пусть принесут на монетный двор униата, это никого не удивит и подозрений не вызовет, а я вам обещаю, что уже через дюжину дней оттуда будут выходить не солидус, а дрянь, которую и в руки-то брать не захочется. И, сир, вам лучше поторопиться. До меня дошли слухи, что униат ищет себе нового мейцмейстера. Буквально к празднику молодого вина на мое место назначат нового человека.

Стефана, быстро сообразившего, что тут к чему, переполнило чувство гадливости.

– Так вы поэтому согласились на эту сделку? Чтобы отомстить за отставку?

Энн мейцмейстер препротивнейше усмехнулся, показав редкие желтые зубы.

– А вы как думали, мой король? Из любви к Вашему величеству? Знаете, как говорят, рыба ищет где глубже, человек, где лучше. Вот и я ищу. Счастливо оставаться, мои благородные энны.

Откланявшись, мерзавец ушел, оставив короля кипеть тихим негодованием и запивать его холодным пивом.

– Нам тоже пора, сир. Сегодня в замок прибывает энна Илсия, ваша двоюродная бабка, - напомнил Ориус Орберт после неловкой паузы, во время которой король расправлялся со свиными ножками, как с врагами королевства, то есть безжалостно и беспощадно, заедая пряным мясом стыд, отвращение и гнев.

Стефан вздохнул. Как всегда, возвращаться в замок не хотелось. Наверное, стоит поторопиться со строительством нового дворца, может быть, хотя бы там он будет чувствовать себя королем, а не лицедеем, играющим роль короля, сидящим на троне временно, пока не пришел кто-то, кто справится с этим лучше него.

– Давай еще немного побудем здесь, Ориус. Здесь так славно.

– Но это может быть опасно, мой король, вас могут узнать.

– Ну и что? Меня тут любят, Ориус, ты же сам слышал! Чего мне бояться?

Взгляд лучшего друга потеплел.

– Вас все любят, мой король, это правда. А пройдет еще немного времени, будут и прославлять. Но я бы хотел ненадолго заглянуть домой, Делия, наверное, тревожится. Бедняжка целый день сидит в четырех стенах, с ней только энна Регина. Мне кажется, у сестры на сердце какое-то горе, сир. Но в чем дело, она не признается. Я попросил жену поговорить с ней, может быть, герцогине удастся узнать, в чем причина печали мой дорогой девочки.

Ориус низко склонил голову, вычерчивая ножом узоры на столешнице, между бровей залегла грустная морщинка.

Как ни сильно было в Стефане желание еще немного погреться в лучах народной любви, но желание увидеть Делию, при одном упоминании ее имени, тут же вспыхнуло огнем в его крови.

– Конечно, пойдем, – поднялся он, застегивая плащ и пряча лицо под капюшоном, подальше от греха и зорких глаз. – Моя бабка не видела меня больше двадцати лет, подождет и еще немного!

Дом Орбертов изменился и изменения эти Стефан ощутил, как обиду, нанесенную униатом Линдихом ему лично. Теперь от дома веяло не радушием, а настороженностью, он больше не распахивал приветливо двери, а щерился патрулем из Золотой гвардии, скалился аркебузами из узких бойниц. Кусты розового жасмина выкорчевали с корнем, дабы под их прикрытием не прокрался лазутчик или убийца. Фонтан осушили, скамьи и вазы унесли прочь. Единственное, что было неизменно прекрасным - это Делия, выбежавшая я к ним навстречу с застенчивой улыбкой. За ней шла Регина Оддиго, но право же, рыжеволосая графиня терялась в тени прелестной юной девушки. Ориус обнял сестру, а потом подошел к жене, поцеловал ее в губы. Следовало честно признать, из них получилась красивая пара, не смотря на то, что нынешняя герцогиня Оддиго-Орберт была старше своего супруга. Всем бы такое счастье! Чувствуя, как краска заливает щеки и шею, Стефан подошел к Делии, жалея, что он ей король и сюзерен, а не брат, не родич, а значит все, на что он может рассчитывать – это на почтительный поклон.

Удивительно, но все эти дни, что он не видел Делию Орберт, Стефан, сначала через силу, потом даже с некоторым удовольствием начал разговаривать с женой, терпеливо выслушивал все, что она хотела ему сказать, присылал слуг осведомляться о ее здоровье. Да и плод, зреющий в ее чреве, начал казаться Стефану желанным. Приятно было осознавать, что после тебя останется продолжение, дитя. Наше светлое, лучшее будущее. Будущее Андтардов и всей Лагоссы. Впервые в отношениях между королем и королевой появилось нечто вроде теплоты. Но стоило ему увидеть Делию, и все исчезло, осталось лишь это лицо в обрамлении золота волос, сияние ее глаз. И уже странным, кощунственным казалось думать о Ниане. Кто такая Ниана? Навязанная ему отцом и униатом, чужая, нежеланная, нелюбимая. Ошибка. А истина вот она, рядом.

Энна Регина радушно улыбнулась королю.

– К трапезе все готово. Сир, вы окажете нам честь, отобедаете с нами?

Ориус вопросительно взглянул на короля. Но как тот мог отказаться? Стефан надеялся на то, что коннетабль поведет к столу свою супругу и тогда он сможет предложить руку Делии. Но, увы, надежды не оправдались. Герцог повел вверх по лестнице сестру, король же, приуныв, составил пару рыжеволосой герцогине. Та шествовала грациозно, приподняв пышный подол, изящная, как кошка, и, казалось, была поглощена своими мыслями, без сомнения, приятными, потому как на губах энны Регины Оддиго играла нежнейшая улыбка. Но, прежде чем войти в обеденную залу, она на мгновение удержала короля у дверей, прошептав:

– Не печальтесь, сир, она любит вас. Она сама призналась нам сегодня.

Стефан вздрогнул. Этот шепот был ответом на его тайные мысли, на его мечты. Король поднял глаза на герцогиню Оддиго-Орберт, опасаясь задать вслух вопрос, который выдал бы его окончательно, рассказал бы графине сокровенное, его желания и надежды на будущее с Делией. Но его желания, видимо, не были секретом для этой удивительной женщины, смотревшей на молодого короля с материнской теплотой.

– Любит, сир, и очень страдает. Вы знаете, из-за чего. Бедная девочка! Так молода и так несчастна. Любила брата, и потеряла его, любит вас, и знает, что вы принадлежите другой. Делия понимает, что не должна питать к вам никаких иных чувств, кроме чувства глубочайшего почтения, но ничего не может с собой поделать. Увы, доводы рассудка ничто перед голосом сердца. Если вы любите ее, сир, то сделаете все, чтобы это дитя знало в своей жизни одно лишь счастье. Будь мы мужчиной, мы бы так и поступили. Поменяли местами небо и землю ради улыбки такого ангела. Простите, если наши речи слишком смелые для женщины, сир, но ваша дорогая матушка была нашей сестрой, и мы смотрим на вас, как на своего сына.

Стефан с благодарностью поднес к губам белую руку энны Регины.

– Благодарю вас, энна, – горячо воскликнул он. – Вы вернули меня к жизни!

Когда Стефан переступил порог обеденной залы, ему казалось, что он ступает не по грешной земле, а по облакам. Делия любит его! Ради ее любви, а еще ради того, чтобы открыто назвать ее своей женой и своей королевой, действительно можно было поменять местами небо и землю. Как красиво сказала графиня, и как верно: доводы рассудка ничто перед голосом сердца.

Экселенц Линдих кутался в меховую мантию, отмечая на полях книги Исхода мысли для новой проповеди. На Тересия, вошедшего без стука, униат поднял усталые, слезящиеся от долгого чтения глаза. В его покоях было слишком мало света, свечи приходилось зажигать чуть ли не в полдень, а работал Духовный отец Каверии часто до самого утра. Так можно и ослепнуть, но Спаситель пока миловал, сохраняя своему смиренному слуге и зрение, и, как надеялся экселенц, разум и силы.

– Чем обрадуете меня, друг мой?

– Рад сообщить, что все прошло безупречно. Все, как вы желали, экселенц.

– Короля восхваляли?

Тересий позволил себе тень улыбки.

– В двадцать глоток, экселенц.

– А наш мейцмейстер?

– Был весьма убедителен.

Униат Линдих удовлетворенно кивнул.

– Очень хорошо! Прошу вас, Тересий, пусть, куда бы Его величество ни пошел, особенно, если решит прогуляться тайно, его окружают наши люди. Пусть восхваляют его мудрость, государственный ум, да хоть неземную красоту, прости, Спаситель. Пусть у мальчишки закружится голова от этих похвал, пусть уверует в собственную непогрешимость.

Тересий почтительно поклонился

– Как пожелаете. А что потом, экселенц?

Униат Линдих задумчиво погладил маленький гипсовый бюст короля Стефана, украшающий с недавнего времени его рабочий стол.

Королям положено льстить, вот скульптор и польстил, придав профилю горделивую четкость, подражая старым каверийским образцам. Сделал нос чуть больше, рот чуть меньше, подбородок решительнее, ну и, конечно, добавил портретного сходства с отцом. Если верить скульпторам и художникам, все Андтарды, начиная со Стефана I и заканчивая Стефаном II, были почти на одно лицо.

– А потом, Тересий, когда у него закружится голова, мы подведем его к краю пропасти, и…

Легкий толчок. Бюст короля, стоящий на краю стола упал к ногам Духовного отца Каверии. На столе остался стоять только бюст королевы. Гипсовая Ниана светилась непорочной чистотой, словно святая Лагерда, улыбаясь нежно и чуточку грустно.

2.

Эти дни, проводящие невидимую, но ощутимую грань между летом и осенью, стали самыми счастливыми для молодой королевы Лагоссы. Словно чудом закончились все ее беды. После того, как было объявлено о ее деликатном положении, ненавистная Делия Орберт исчезла, и больше не появлялась при дворе, муж был внимателен, придворные почтительны. Беременность протекала легко, и Ниана надеялась, что так же легко она в нужный срок разрешится от бремени. В столицу со всех провинций приходили известия о том, что урожай в этом году будет весьма обилен. Осень обещала быть мягкой, зима сытой, словом, было за что благодарить Спасителя. Иногда Ниана тревожилась за брата, но тревожилась уже больше по привычке. Как мудро указал ей экселенц Линдих, герцог Арниери был в состоянии позаботиться о себе сам, а вот ей нужно было думать и о себе, и о том драгоценном плоде, что она вынашивала, и молиться, чтобы родился мальчик. Мальчик закрепит ее положение на троне, да за примером и ходить далеко не надо, и униат то и дело припоминал Ниане королеву Стефанию Железную.

День, когда в Каверию прибыла энна Илсия, родная сестра Илиаса Посмертного, и старшая родственница обоих царственных супругов, пришелся на самый конец жаркого лета, на то время, когда с лозы собирали черный, сладкий каверийский виноград, напитавшийся соком, когда Луна Виноградарей сменялась на небе Луной Рыбаков. Ниана с благоговейным изумлением смотрела на хрупкую даму, которая с помощью служанки выходила из дорожного экипажа, опираясь на трость черного дерева. Золотой набалдашник в виде птичьей головы зло сверкал сапфировыми глазами на тех, кто кланялся недостаточно низко. Дочь легендарной Стефании Железной была стара, очень стара. Ей было, наверное, около семидесяти лет, но и самые злые языки не назвали бы ее дряхлой. Годы не разбили энну Илсию, а высушили, как дерево, которое со временем становится крепче железа. Королева почтительно присела перед родной бабкой, которая большую часть жизни провела отшельницей в своих землях, и которую прозвали Святой за ее добрые дела.

– Энна Илсия, добро пожаловать!

Морщинистая рука снисходительно потрепала ее по щеке, и Ниана почувствовала, как на глаза невольно наворачиваются слезы, столько в этом жесте было теплоты и ласки. И тут же упрекнула себя в излишней чувствительности. С тех пор, как королева узнала о своем новом положении, она стала ужасно беспокойной, готова была плакать и смеяться по любому поводу, но повитухи говорили, что так и должно быть. Приходилось верить, потому что сама Ниана в том, что касалось дел плотских, была так же наивна как десятилетнее дитя. Если бы не энна Карлина, правильно истолковавшая некоторые признаки состояния Нианы Арниери, та бы до сих пор считала, что по утрам ее тошнит исключительно из-за королевских поваров, внезапно разучившихся готовить.

– Мы так рады тебя видеть, внучка. Поднимись, дай на тебя посмотреть!

Цепкий взор по-прежнему ясных голубых глаз оббежал Ниану с ног до головы, задержавшись на еще тонкой талии.

– Готовишься подарить наследника королю? Твой отец гордился бы тобой. А где же наш двоюродный внук? Где Стефан?

– Ему пришлось отлучиться ненадолго, энна Илсия, но он позже непременно засвидетельствует вам свое почтение, – смущенно ответила Ниана, которая понятия не имела, где Стефан, и когда он вернется. О таких вещах ей не сообщали, а спрашивать она боялась, опасаясь нарушить хрупкий мир, воцарившийся между ней и супругом в последнее время. К счастью, энна Илсия не была расположена к расспросам.

– Ну, позже, так позже. Веди, девочка, где ты там нас решила поселить? Надеюсь, нам не придется карабкаться вверх-вниз по лестницам? Годы уже не те, знаешь ли. Не поверишь, сколько лет мы не видели этот замок, думали, и не увидим уже.

Придерживая родную бабку под руку, Ниана провела ее сквозь два ряда почтительно кланяющихся придворных, внезапно осознавая то, что от нее ускользало раньше. Великую силу наследственной власти. Те, кто видел рядом Ниану Арниери и Илсию Андтард видел, должно быть, саму идею преемственности. Вот идет Прошлое, опираясь на руку Настоящего, которое несет в себе Будущее. Жаль, что рядом не было Стефана. А может быть и к лучшему, что его рядом нет, поджала губы Ниана, гордо вскинув голову, украшенную не белым целомудренным платом, как раньше, а драгоценной короной. Она не только жена короля, она мать будущих королей и принцесс, и уже поэтому заслуживает почтения и поклонов.

– Пока служанки возятся с сундуками, покажи, где ты живешь, девочка. Мы хотим посмотреть на твои комнаты. В них не слишком холодно? Камины не дымят? В твоем положении нужно держать себя в тепле, но не в духоте.

Надо сказать, энна Илсия не просила, она приказывала, а Ниана была из тех, кто привык повиноваться. Так уж ее воспитал отец, поэтому она без возражений повела старую герцогиню в покои, которые больше не делила с королем. Но теперь для этого был благовидный предлог, ее беременность, это успокаивало Ниану и пресекало все злые шепотки.

В покоях дочь Стефана I и жену Стефана II встретили деловито суетящиеся дамы, изображающие чрезвычайную занятость под бдительным присмотром энны Карлины Россе. Молодая вдова не только быстро вошла в доверие к королеве, но и забрала власть над ее фрейлинами, кому-то польстив, а кого-то и запугав, но Ниана не жаловалась. Теперь дамы ходили на цыпочках, улыбались заискивающе, были тише воды, ниже травы, и ни одна не смела опоздать к утреннему туалету королевы, или к ее отходу ко сну. Вот энну Карлину Илсия Андтард и ухватила за черный парчовый рукав своими цепкими пальцами, заставив повернуться лицом к окну, оглядев ее внимательно.

– А ты кто такая, красавица? Не Авелве, случаем? Почему мы тебя не знаем?

Королева рассмеялась. Оказывается, и старая герцогиня может ошибаться, это было отрадно. Да еще эта смешная старинная, провинциальная манера говорить о себе «мы», такую же Ниана подмечала у графини Оддиго, то есть, простите, теперь уже герцогини Оддиго-Орберт.

– Позвольте представить вам первую даму моей опочивальни, бабушка, энну Карлину Россе. Она вдова.

– Мы и сами видим, что вдова, - сварливо отозвалась Илсия, пристукнув тростью об пол. – Но скажи на милость, как это помешает ей быть Авелве?

Ниана, как всегда, растерялась было перед напором, но на ее счастье, Карлина Россе осторожно выводилась из пальцев старой энны, присев в почтительном реверансе перед этим властным осколком былых времен.

– Вы делаете мне честь таким предположением, энна герцогиня, но нет, я не Авелве. Мои родители умерли, когда я была еще ребенком, я воспитывалась в монастыре. Затем энн Россе, бывший магистр Его величества, да будет милостив Спаситель к его душе, увидел меня и женился.

– А потом умер, – подытожила Илсия Андтард, подцепив пальцем роскошный траурный шелковый шарф, перекинутый через плечо молодой женщины, и рассмеялась, тихо и недобро. – И такое бывает, да. Ладно, дамы, идите-ка все вон, оставьте нас с нашей внучкой наедине.

И дамы пошли вон, а что им еще оставалось делать.

– Садись, девочка, в твоем положении стоять вредно, а в нашем возрасте вредно так задирать голову, шея заболит, – хмыкнула старуха, снимая с головы чепец из белой кисеи и кружев, и вздохнув с облегчением, когда волосы были освобождены от тяжелых и острых шпилек. – Ох, как же хорошо, от всего этого только голова болит. Расскажи нам об этих Орбертах, дорогуша. Униат Линдих писал нам, но мы предпочитаем услышать все от тебя.

Ниана села рядом, держа спину прямо и не позволяя себе устроиться поудобнее, вытянуть ноги на бархатную подушку, хотя очень хотелось. А еще ей очень хотелось обладать хотя бы половиной того достоинства, той силы, которая чувствовалось в старой герцогине. Не удивительно, что они с отцом предпочитали видеть друг друга как можно реже. Властная мать и властный сын. Наверное, любви между ними особенной не водилось, а вот она, Ниана, будет любить свое дитя. Всегда.

– Орберты… Доминик Орберт был коннетаблем, отец его не то, чтобы одобрял, но считал неглупым человеком и хорошим солдатом, а вы же знаете, для него это было главным. Ориус Орберт друг детства Стефана, энна Илсия. Теперь он еще и муж графини Регины Оддиго, и именуется герцогом Оддиго-Орбертом. Мне пришлось присутствовать при заключении этого возмутительного брака.

Поджав губы, королева еще раз припомнила события того вечера, последовательно излагая их своей бабке. Ниана честно старалась не давать волю своей ненависти, но это, наверное, плохо получалось, слишком многое накипело. Обиды, скрытые оскорбления, пренебрежение ее титулом и положением. Но ее подбадривала улыбка Илсии Андтард. Сочувствующая, понимающая. Эта старая женщина достаточно видела на своем веку, чтобы не отчитывать внучку за несдержанность.

– С этим нам все понятно, - махнула она рукой, пресекая красноречивые описания свадебной церемонии, и неприлично счастливого лица энны Регины, заполучившей в мужья молодого мужчину, годящегося ей в сыновья, стыд какой. И это родная тетка короля! Никакого достоинства.

– А что там с девицей Орберт?

Ниана поспешно отвела глаза, с преувеличенным вниманием разглядывая гобелен, украшающий собой простенок между окнами. Она больше не видела Делию Орберт и готова была снисходительно забыть о ее существовании. Самым важным сегодня казалось ее пока еще не рожденное дитя и мир в семье. Почему-то Ниана была уверена, что, стоит появиться ребенку на свет, как Стефан поймет все свои ошибки и наконец-то ответит любовью на ее любовь.

– Экселенц считает, что я слишком много значения придаю этой девице, энна Илсия. И я думаю, он прав. Просто я была огорчена некоторой холодностью Стефана, вот и придумала себе…

Хрупкое седовласое создание презрительно фыркнуло.

– Ты действительно дурочка, или притворяешься, внучка? Если только притворяешься, то ладно, казаться хорошенькой дурочкой было выгодно во все времена, хуже, если нет. Экселенц Линдих может говорить на этот счет все, что угодно. Может высечь свои словеса на каменных скрижалях, и повесть во всех храмах Лагоссы. Это не отменяет простой истины: в том, что касается женщин, униат болван. Как и все мужчины. Поэтому слушай не его, а свое сердце.

Королева задумалась. Ее сердце был полно любви к еще не рождённому ребенку, эта любовь вытеснила все, но разве так и не должно быть? Женщина создана для того, чтобы дарить жизнь, все остальное не важно. Видимо, в ее взгляде ясно отражались все эти мысли, потому что Илсия Святая неодобрительно покачала головой.

За дверью послышались шаги и шум, и на морщинистом лице старухи тут же засияла улыбка, а когда на пороге появился Стефан, настороженный, натянуто улыбающийся, энна Илсия сразу вскочила и заключила его в любящие объятия, да так резво, что король не сумел ни отступить, ни увернуться.

– Наш мальчик, наш любимый внук, ну наконец-то мы встретились! Дай на тебя посмотреть! Спаситель благослови, как ты похож на нашего дорогого брата Илиаса. Просто одно лицо! Настоящий Андтард, кровь сразу видно, не так ли?

И расцеловала короля в обе щеки.

– А это кто с тобой? Не юный ли Орберт, о котором нам так много говорили? Иди сюда, герцог, мы уже слишком стары, чтобы бегать за красивыми мальчишками, хотя будь мы моложе хотя бы лет на двадцать, уж поверь, мы бы за тобой побегали. Иди сюда, я и тебя поцелую!

К изумлению Нианы рассмеялся Орберт, рассмеялся король, а уж Илсия заливалась смехом, как серебряный колокольчик.

– К моему огромному сожалению, моя прекрасная энна, я уже женат, но только теперь я понял, какую ошибку допустил, не дождавшись вас!

Ориус Орберт почтительно поклонился старой даме.

Дочь Стефании Железной ласково потрепала герцога по щеке.

– Какой ты милый. Ты приведешь к нам свою жену? Мы не видели энну Регину с тех пор, как она была еще совсем девчонкой, как вы знаете, благородные энны, мы не слишком-то любим покидать свои поместья. Эй, дамы, у вас мозги есть или нет? Хватит пялиться на Его величество, он от ваших взглядов не засияет. Несите вина и угощения. Давайте выпьем, дети мои, за те новые времена, что настали!

Не веря своим глазам, Ниана смотрела на то, как Стефан и Ориус послушно садятся в кресла. Выслушивая ласковое кудахтанье пожилой дамы, берут в руки бокалы с вином, говорят энне Илсии ответные любезности, и, кажется, ничуть не тяготятся ее обществом.

– Я был весьма удивлен, когда узнал о вашем приезде, энна Илсия, – несмело заметил король, но энна Илсия только рассмеялась, махнув рукой.

– Не забивай себе голову мальчик мой, мы только хотим убедиться, что беременность у Нианы протекает благополучно, первый раз это всегда непросто. Наша мать, королева Стефания приняла нашего первого сына и своего первого внука. Будь живы ваши матери, дети мои, они были бы рядом с вами в эту минуту, но их нет, а значит, это наше дело! Энн Ориус, хитрец вы эдакий, надеюсь, вы тоже скоро станете отцом? Оддиго всегда были плодовиты, а вам теперь нужен наследник.

Ниана растеряно пригубила вина, разбавленного водой. Лекари сказали, что чистый напиток вреден в ее положении. Чего-то она не понимала в этом фонтанирующем добродушии. А энна Илсия щебетала и щебетала, словно до этого была вынуждена хранить обет молчания все двадцать долгих лет, и королеву незаметно стало клонить в сон. Она прислонилась затылком к высокой спинке кресла и прикрыла глаза.

– Нам говорили, у вас есть сестра, мальчик мой, Делия, да? Красивое имя для красивой девушки. У нас есть внучатый племянник в подходящем возрасте, чудесная партия! Молодой, красивый, благородный и холостой. Вы же знаете, как старухи любят устраивать браки. Может быть, устроим свадьбу между ними? Что скажете?

Энна Ниана, моментально очнувшись от дремоты с острым, болезненным интересом взглянула на мужа. Тот побледнел. Может быть, и не как смерть, которую, что ни говори, никто не видел, но уж точно сравнялся в бледности со своим кружевным воротником. Ничего не ответив, Стефан вскочил, опрокинув кресло, и бросился вон. Вслед за ним встал Ориус Орберт, но нашел в себе силы улыбнуться и поклониться с достоинством.

– Прошу прощения, энна Ниана, энна Илсия. Мы обязательно вернемся к этому разговору позже, а сейчас, позвольте мне удалиться. Видимо, Его величество почувствовал себя дурно. Это все солнце, мои энны, не стоит волноваться. В эти дни солнце такое коварное!

Широко распахнув глаза, Ниана смотрела вслед мужу и коннетаблю. Сердце билось где-то в горле.

– Ну что, милочка моя, теперь понимаешь?

Сочувственно кивнув внучке, Энна Илсия хлопнула в ладоши, выводя из оцепенения придворных дам.

– Эй, вы, чего встали? Немедленно тут все прибрать! А тебе, внучка, мы скажем следующее. Сидя у себя в комнатах и гладя пузо, ты не защитишь ни себя, ни ребенка которого носишь. Хочешь, чтобы он появился на свет? Слушайся нас. И для начала нам нужно вернуть в столицу Ренарда. Этим и займемся. Да не реви ты! Поможем мы твоей беде. И ребенка родишь, и мужа своего обратно получишь.

Королева кивнула, размазывая по щекам слезы и глядя на старую герцогиню с отчаянной надеждой. В это мгновение Ниана готова была поверить и врагу рода человеческого, пришествие которого предрекали последователи ересиаха Ефосиана.

3.

Энн Ренард спускался вниз по скользкой лестнице, цепляясь за хлипкие перемычки, плечом к плечу с убийцами, насильниками, разбойниками самого худшего разбора, которых правосудие Каверии не сочло возможным отправить в тюрьму или приговорить к виселице. От каторжников энна Ренарда отличало отсутствие цепей на ногах, корзины за плечами, и белая рубашка вместо рубища, отделанная кружевами по вороту и по манжетам. Кружева, впрочем, быстро теряли свою девственную белизну, впитывая в себя грязь и сырость шахты. А ведь когда-то здесь был озеро. Спокойные воды, богатые рыбой. В полдень голубые, как ограненный сапфир, в ненастье серые, словно неотшлифованный алмаз. Рядом с герцогом Арниери спускался его новый знакомец, не побоявшийся выйти вперед, погладывая на Ренарда не то, чтобы неодобрительно, скорее, с жалостью, как на главою скорбного. К нему в пару был прикован отчаянно кашляющий, хлипкий каторжник, бог его разберет под этой грязью, что он и откуда, но ругался несчастный как выходец из Вольных Земель, поминая в неудобосказуемых сочетаниях Спасителя, униата, и чью-то задницу.

– Меня кличут Михаэль. Хват Михаэль, – мрачно представился каторжник, поддерживая на особенно крутых поворотах своего товарища. Сорвись он в шахту, и Михаэлю вряд ли удастся удержаться, каким бы хватом он ни был. – Ну, отмочили вы, энн герцог. Не боитесь? Тут сгинуть – как плюнуть.

Ренард поднял голову, взглянув наверх, туда, где светился багрянцем удаляющийся прямоугольник неба. Нет, он не боялся. Понимал, что глупо лезть в это адово пекло. Понимал, что может и не вернуться, и сам же будет виноват, и запомнят его глупцом, который по собственному желанию спустился в свою собственную могилу и попросил землицы сверху подкинуть. Но, по правде сказать, после того, как он в бреду побеседовал с тенью Доминика Орберта, его словно подталкивало что-то изнутри. Как сказал призрак? Ему нельзя в Силезию? Ну, так он здесь, что дальше? Что дальше, Доминик Орберт? Выйди и скажи!

– Боюсь, Хват Михаэль? Веришь – не боюсь. А вот сказки слушать не люблю, вырос я из сказок.

Кружевной манжет рубашки зацепился за какой-то крюк, вбитый в перила, ткань с треском разорвалась до локтя. Кружево осталось висеть трогательным вымпелом: здесь был герцог Арниери. Скорбим и помним его, погибшего по собственной дурости.

– На ближайшие годы я здесь хозяин, а хозяин должен знать, как и что, верно я говорю?

Хват Михаэль, подумав, неохотно кивнул. Рассмеявшись, энн Ренард хлопнул каторжника по жилистому худому плечу. Легкие тут же наполнило какой-то тухлятиной, словно там, в непроглядной тьме дна, гнила вся рыба когда-то полноводного озера. Спаситель, как они этим дышат?

– Думаешь, прибьют меня тут? И скажут, что сам виноват? Сорвался с лестницы, попал под обвал, нечисть неведомая загрызла. Ну и что? Пришлют кого-то другого. Распнут тут каждого десятого, для устрашения. И я вас уверяю, добра это никому не принесет. Я же, в силу капризов, присущих моей светлости, склонен сделать все, чтобы эта адова дыра стала чуть менее адовой.

В это время напарник Хвата Михаэля чуть не сорвался с лестницы, и был подхвачен герцогом Арниери. Честь, которую он вряд ли осознал, потому что тяжело дышал и явно горел в лихорадке.

– Во всяком случае, я сегодня же велю вас расковать. Нечего дохнуть попарно, это прекрасно можно делать и в одиночку.

Какое-то время спускались молча. Ренард уже задался вопросом, а будет ли конец этому спуску.

– Держитесь рядом со мной, энн герцог, и, даст Спаситель, мы вместе увидим свет дня, – бросил хват Михаэль, нырнув в какой-то тесный отнорок, возникший внезапно из темноты, пока напарник его бормотал очередное богохульство.

Герцог пролез следом, сначала задевая плечами стены, потом встав едва ли не в полный рост. То тут, то там, призрачным светом сиял синий лишайник, покрывая потолок причудливыми разводами. Ничего подобного Ренард не видел, протянул руку, чтобы дотронуться до синих узоров, те, почувствовав приближение теплой человеческой руки, вспыхнули еще сильнее. Заметив удивленный взгляд герцога, Хват Михаэль усмехнулся.

– Говорят, он питается нашими душами. Чем больше покойников, тем больше этой пакости по штольне. Но польза с нее тоже есть, смотрите, как светит. Что твои лампы.

За Хватом Михаэлем и за энном герцогом, потянулась тощая процессия из десятка каторжников. Застучали кирки. Порода подавалась без особого труда, как убедился Ренард, отваливалась кусками под ноги, правда, и труд этот был не тем, к которому приучали сына Кровавого герцога. Что он умел? Драться в одиночку против нескольких противников на шпагах, бахайских саблях и нордлингских двуручных мечах. Мог провести осаду города и его оборону. Знал наизусть Каверианский эпос, все сорок семь глав, написанных сложнейшим стихотворным размером. Когда хотел, мог поспорить с королевским церемониймейстером относительно тонкостей дворцового этикета. Пел, прости Спаситель, и играл на лютне. Кровавый герцог Арниери был весьма требователен к воспитанию единственного наследника. Но вот чего отец не предусмотрел, так это того, что единственный наследник будет махать киркой в копях. Вот бы Доминик сейчас посмеялся.

Улыбнувшись своим мыслям, Ренард начал декламировать:

– Asparos veis partirum amores

Nobilis deim, karamadis, seim.

No senis demostenis omes,

An amorilis partirum is teim.

Sakralis filis fitamimi daid

Perektus oris, kalavizis moris.

Sakralis notrum geteroli maid,

An aurum prosjpere folis.

Beleum, isi, stratori neies

Falista aprobilis otem,

Am omis, osi, camara diseis

Lui stanis – oli tantiodem.

Non est belevi nobi fore

Avisti - cartirum amore!

Когда отзвучала последняя строчка сонета, энн Ренард обнаружил, что в шахте царит тишина. Даже хилый напарник Хвата Михаэля перестал кашлять кровью, и в глазах у него посветлело на какое-то мгновение, хотя герцог сомневался, что он понял хотя бы слово.

– Это, энн герцог, по-каковски будет-то, – робко осведомился Михаэль. – Непонятно ничего, но красиво.

– Это, дурья твоя башка, золотой каверианский язык, - прошелестел напарник. – Раньше на нем все говорили, а теперь вот, только сонеты пишут.

– И о чем оно?

– О дружбе, дубина. О вечной дружбе, которая зажигает и гасит солнца.

Кто-то шмыгнул носом. Кто-то шумно почесался.

– Это вы сочинили, энн герцог?

По лицу Ренарда пробежала тень воспоминаний.

– Нет, не я. Но я знал того, кто их написал. Он верил в такую дружбу.

Кирки снова застучали и вскоре вошли в один ритм, куда более простой, чем ритм сонетов. Когда кто-нибудь находил в породе драгоценный камень, тусклый и неровный, то равнодушно кидал его в корзину за спиной. Породу из-под ног выгребали двое каторжников, специально для этого приставленных, они же просматривали влажную грязь на предмет случайной добычи, что оказалось весьма кстати, энн Ренард, имеющий в наследстве недурную коллекцию самоцветов всех цветов и размеров оказался совершенно не способен отличить простой камень от драгоценного. Дышать было тяжело, от зловонного влажного воздуха саднило грудь. Ноги утопали в холодной грязи, где-то под грязью были наложены деревянные мостки, но они мало спасали, особенно, учитывая, что каторжники были босы, в отличие от герцога. Каторжники поглядывали на него с сочувствием, что удивительно. Он-то ожидал злобы, или насмешек.

– Отдохнули бы вы, ваше герцогство, а то умаетесь к вечеру, подняться наверх не сможете, мы уж ученые, знаем.

Ренард только упрямо покачал головой, его удерживал на ногах веселый, злой азарт. Его величество Стефан хотел наказать непокорного родственничка, назначив тенетатом? Ну, так мы будем исполнять свои обязанности в полной мере. Но передохнуть все же потребовалось. Тяжело дыша, герцог Арниери оперся ладонью о стену отнорка, и ощутил, как из глубины шахты рождается странная дрожь, сначала тихая, на границе чувства и предчувствия, потом набирающая силу. Ренард недоуменно взглянул на хвата Михаэля, чумазое лицо каторжника исказил ужас. Кто-то закричал. Кто-то застонал. Эхом от других отнорков неслись молитвы и богохульства, но слышно их было недолго. Гул, идущий из самого сердца убитого озера, легко заглушил человеческие голоса.

– Хват Михаэль, – крикнул Ренард. – Что это?

– Это смерть.

Смерть пришла потоком камней и глины, хлынувшей откуда-то сверху. Этим потоком герцога Арниери, Михаэля и его собрата по цепи унесло в самый конец отнорка, отсекло от остальной шахты непробиваемой стеной.

– Тяни его, – прохрипел хват Михаэль, подхватив подмышки хлипкое тело болезного напарника, чьи ноги терялись где-то там, под темной лавиной, а на губах уже пузырилась кровавая пена.

– Не надо, – прохрипел тот. – Я чувствую, камень на ногах. Вот и все, друг мой. Ваша светлость, для меня честь умереть рядом с вами. Помню вас… сражались… еще древко стяга перерубили, а я поймал… Гевар мое имя. Гевар Остий. Когда-то энн Гевар. Еще до того…

Михаэль неловко сел в мокрую жижу, положил голову умирающего себе на колени, заботливо пытаясь оттереть грязь с его лица кончиком рваной рубахи. Цепь, раньше соединяющая двух братьев по несчастью, выползла из глиняной стены, как змея, получившая свободу. Камень, раздавивший ноги одного, расплющил звенья, и дал свободу другому.

Ренард осторожно взял холодную руку энна Гевара. Нет, не случилось внезапного озарения, он не помнил ни этого имени, ни этого лица. Но этот человек заслуживал теплых слов и дружеских лиц рядом, чтобы не так страшно было уходить в небытие.

– Это для меня честь, энн Гевар.

– Sakralis filis fitamimi daid, когда солнце светит, тьма гибнет. Как красиво…

Энн Гевар закашлялся.

– Спасибо вам, энн герцог. Я уже и забыл, как это… вот, возьмите. Вам. На память о энне Геваре, бывшем сержанте пятого пелотона королевской армии.

Рука каторжника нырнула куда-то в глубину лохмотьев, извлекла камень. Камень это лег в ладонь герцога Арниери.

– Прощайте, благородные энны, я ухожу.

Хват Михаэль, вздохнул тяжело, дрогнул плечами и закрыл глаза бывшему сержанту пятого пелотона.

– Иди с миром, друг. Мы скоро тебя догоним. Нам недолго осталось. Воздуха тут надолго не хватит. Смотрите, Ваша светлость, как светится ярко эта пакость. Чует наши души.

Лишайник на стенах и потолке правда засиял ярче, сияя насмешливым, призрачным светом.

– Но хотя бы не в темноте помрем, и то добро.

В происходящее и верилось, и не верилось. Ренард кивнул, сел к стене, отстраненно разглядывая странный дар умершего каторжника. Камень с крупный орех, почти полностью выступавший из породы смолянистыми гранями, заключая в себе темноту, но темноту живую.

– Это черный изумруд, – подсказал Михаэль, все еще держащий голову Гевара у себя на коленях.

– Черный изумруд? Такие бывают?

– Да. Не знаю, есть ли где второй такой же. Может, и нет. Больше никому такая диковина не попадалась, уж мы-то все о камнях знаем. Если бы Гевар отдал его надсмотрщикам, его бы освободили от цепей, поставили оценщиком. Прожил бы дольше. Но он не хотел.

Голос Михаэля то приближался, то отдалялся, звучал глухо, как прибой за стенами королевского замка. Это означало, что воздух в заваленном отнорке заканчивается. Сколько вдохов ему еще осталось. Два? Три? Десять? Какая разница, конец все равно неизбежен. Надо же, второй раз за такое короткое время он снова умирает. То, что его бросятся откапывать, он сомневался. Многие, в том числе и король, вздохнут с облегчением, узнав, что брата королевы завалило в шахте. И винить в этом некого, кроме самого герцога Арниери. Доигрался со своей жизнью, досмеялся.

– Прочтите еще что-нибудь, энн герцог.

– Лучше молчать, чтобы воздух не тратить.

– Да все равно умрем. Хоть не так страшно будет.

Делая трудный вдох после каждого слова, Ренард закрыл глаза.

– Amor dolorem, daide viterum,

Exprect epistola, favista es odimis…

– Lei speranso gradiori steim.

Герцог открыл глаза. Рядом сидел Доминик Орберт, кутаясь в плащ.

– Не буду напоминать, что я тебя предупреждал.

Ренард кивнул, ничуть не удивленный. Он умирает, опять, и опять видит призрак Доминика. Почему бы и нет? Некоторые, говорят, видят ангелов или бесов, а он Доминика.

– Предупреждал, не спорю. Знаете, энн коннетабль, никогда не мог понять одного.

Энн коннетабль, совсем как когда-то, улыбнулся. Вернее, улыбнулся совсем как живой.

– Чего же, энн герцог?

– Почему ты никому не признался, что сонеты твои?

– А зачем? Пусть думают, гадают. Смешно же.

– Смешно. Я умру?

– Умрешь. Но не сегодня.

Доминик поднялся, поправил плащ, хотя даже и не плащ, а словно кусок серого дыма, принявший форму плаща. Чего только не привидится…

– Зато я имел счастье еще раз полюбоваться на ваше смазливое лицо, энн конетабль.

– Смазливое лицо у вас, энн герцог, мой же лик, по всеобщему признанию, дышал мужественностью и благородством.

Ренард помрачнел. Дышал. Да.

– Твое тело так и не нашли.

– Не нашли. Но, может быть, ты найдешь. Я бы хотел надеяться. Я мучаюсь, Рен. Ты не представляешь, как мне больно. Но у всего есть своя цена. Я готов платить свою.

Доминик приложил ладонь к глиняной стене, и она вздрогнула, ожила, кривляясь сотней страшных лиц, но, повинуясь невидимой силе, как волна отхлынула прочь, освобождая проход, унося с собой тело Гевара. Бедняга найдет свою могилу на дне шахты. Тут же в отнорок стал просачиваться воздух, сырой, зловонный, но Ренард дышал и не мог надышаться. Туман перед глазами рассеялся, так же, как туман в голове. Он опять спасен. Доминик… ты привиделся или нет? Конечно, привиделся, говорил разум. Это только в сказках возможно все, даже возвращение с того света. Ах, ну да, еще в житиях святых. Но Ренард Арниери святым никогда не был, да и Доминик Орберт тоже, хотя, если бы нимбом награждали за благородство, честность и верность, то сияние над головой погибшего коннетабля освещало бы всю Каверию. Итак, разум начисто отрицал то, что видели глаза, хотя вопреки ему часть души Ренарда хотела верить в то, что каким-то мрачным чудом Доминик остался в этом мире, пусть не живым, но и не до конца мертвым. Но рассуждать об этом было некогда. Хват Михаэль лежал без сознания, но, слава Спасителю, дышал. Герцог похлопал того по щекам, и каторжник открыл глаза.

– С добрым утром. Вставайте, друг мой. Умирать будем завтра, на сегодня у меня несколько иные планы.

Никогда еще появление энна Ренарда не было таким эффектным, и не вызывало таких противоречивых чувств у благодарных зрителей. Каторжники, увидевшие герцога с Михаэлем на лестнице, грязных, едва карабкающихся, но живых, орали так радостно, будто на их глазах из мертвых восстал Спаситель и пообещал им всем полное прощение. Мартин Вей, с криком: «мать твою затейницу», кинулся навстречу герцогу, вытащил его на свет божий (что оказалось очень кстати, колени у герцога ощутимо подгибались после всего пережитого) и чуть не задавил его в медвежьих объятиях. Энн Августин горячо бормотал благодарственную молитву. Энна Лавиния буквально корежило от злости. Спокоен и невозмутим был лишь экселенц Людвиг.

– Какое счастье, что вы живы, – кисло пробормотал энн Лавиний, когда Ренард прошел мимо него. – Нам доложили, что в штольне был обвал.

– Был, – весело согласился энн Ренард. – Но мы его отменили. Да, энн Лавиний, вы свободны от своих обязанностей, не забыли? На ваше место у меня есть свой человек.

– Вот как? И кто же?

Энн Ренард положил руку на плечо Хвата Михаэля.

– Познакомьтесь, господа. Мой бальи, буквально с этого мгновения. Энн Лавиний, можете запомнить этот день навсегда, можете забыть его как страшный сон, но чтобы духу вашего не было на моей каторге. Да, благородные энны, мы желаем ванну и ужин… или уже завтрак? А, не важно. И постель. Да, и начните немедленно расковывать каторжников.

Большая деревянная бадья была выстлана изнутри простыней и наполнена горячей водой, от которой шел пар, пахнущий красным ирисом. Такой рос только в озерном краю, флакон масла из его стебля стоил весьма недешево, но энн Ренард не видел причин отказываться от своих привычек только потому, что он на каторге, а не в королевском замке. Рядом, на подносе, стояло вино и фрукты на блюде. У очага, в котором весело плясал огонь, медный кувшин с кипятком, подливать в остывающую воду. Хорошо чувствовать себя живым. В закрытые ставни скребся ветер с песком, в углу скреблась крыса, но Ренарду было лень запустить в нахалку огрызком яблока, или прикрикнуть на нее. Пусть живет. Пусть все сегодня живут.

Герцог задумчиво вертел в руках наследство покойного Гевара. По всему выходило, что Хват Михаэль говорил правду. Если извлечь камень из остатков породы, огранить, оправить, драгоценность получится такая, за которую короли будут отдавать свои короны, еще и в очередь встанут.

– Я назову тебя Домиником, – пообещал он камню. – Надеюсь, ты не приобретешь отвратительной привычки то и дело исчезать.

За дверью раздалось смущенное покашливание Августина Порто.

– Ваша светлость, стол накрыт. Мы ждем вас.

– Ну, если ждете…

Ренард неохотно поднялся из горячей воды, казалось, сырость штольни не выйдет из костей еще долго. Да и во сне вздрагивать есть от чего до конца жизни. Но усталости он не чувствовал. Усталость, как уже знал герцог, навалится позже. Может быть, к полудню, может быть, дня через три, а пока кровь не хотела успокаиваться. Герцог связал шнуром мокрые светлые волосы, взглянув на себя в зеркало с интересом. Из серебряной глубины смотрел все тот же надменный поганец Арниери, ну, может быть, чуть более мутный чем обычно, из-за горячего пара, наполнявшего комнату, но никаких иных изменений энн Ренард в себе не обнаружил. Ни снаружи, ни внутри.

За столом, в ожидании позднего ужина, или раннего завтрака, присутствовали все знакомые Ренарду лица, кроме, разумеется, старого бальи. Тот, собрав спешно вещи, уже выехал за ворота Силезии, не дожидаясь рассвета. А новый бальи не знал, куда прятать руки, так и не отмытые добела, и стоял в углу с видом сомнамбулы. Герцог дружески похлопал его по плечу.

– Ты спишь, что ли, энн Хват?

– Да вроде как и сплю, ваше герцогство. А может, и не сплю, а умер тогда в шахте, а все это мне мерещится, – неловко улыбнулся тот

– Не мерещится. Садись к столу, не стой, как униат Линдих за мессой.

Разлили по бокалам вино, красное каверийское, белое из Виньеса.

– Благородные энны, – начал Ренард Арниери, поднимая свой бокал. – Я определенно начинаю верить в особую благосклонность ко мне Судьбы. Или Спасителя. Не знаю, надолго ли я выбился в его фавориты, но клянусь честью, чрезвычайно признателен. Давайте отпразднуем эту удачу – герцог Арниери все еще жив.

– Долгих лет герцогу Арниери!

Выпили. Потянулись к еде. Судя по тому, с какой скоростью исчезала еда со стола, до этого всем кусок в горло не лез. Лишь Хват Михаэль ел медленно, благоговейно пережевывая каждый кусок, словно заново вспоминая вкус пищи, вина, чистой одежды на плечах. Герцогу было любопытно, не начнет ли морщиться благороднейший энн Августин от присутствия за одним столом с его почти королевской персоной каторжника, но нет. Королевский бастард любезно пододвинул к тому блюдо с куриными ножками. Определенно, общество опального герцога пагубно влияло на энна Августина. Так скоро и к другим порокам пристрастится!

– Ну, теперь, когда вы здесь, энн герцог, верю, все хорошо будет, и нечисть, мать ее затейницу, стороной нас обойдет, – разоткровенничался Мартин Вей, захмелев от сытной еды и крепкого вина. – Нечисть, она же что? Она бабу чуяла, к ней и тянулась. Нечисть чует нечисть. Энна Регина, хоть и графиня-разграфиня, а баба. Стерва.

Энн Августин возмущенно дернулся, экселенц Людвиг только усмехнулся, как показалось Ренарду, одобрительно. Сам же Ренард остался спокоен к такой нелестной характеристике, данной графине Оддиго. При желании, энне Регине можно было еще и не то припечатать.

И тут в дверь постучали.

Мартин Вей, тихо икнув, осенил себя знаком Спасителя.

Ренард одним глотком допил свое вино и улыбнулся.

– Сидите, господа. Если кто-то к нам пришел, то, как новый тенетат силезианских копий, встречу его я.

Герцог встал. От двери его отделяли несколько шагов. Песок, который нанесло за день, скрипел под ногами тенетата жалобно и предостерегающе. Ренард подошел к двери, помедлил мгновение, и открыл ее. Затем вышел на крыльцо, через трещины в котором пробивалась худосочная трава, серебрившаяся при лунном свете. Дорога, проходившая мимо дома, была залита призрачным голубоватым сиянием. По ней удалялся всадник в туманном плаще, на плече у него была чудовищная коса, похожая на те, которыми пользуются крестьяне в сенокос, а за ним шли, ползли, летели бесплотные призраки тех, кто упокоился сегодня на дне шахты. Последним герцог разглядел энна Гевара, бывшего сержанта пятого королевского пилона, но тот не полз, тот шел четким шагом легионера и вроде как даже улыбался. Но вот луна скрылась за темными облаками, и дорога разом опустела, став обычной ночной дорогой, пустынной и унылой. Дверь скрипнула, на крыльцо вышел экселенц Людвиг. Повел носом, словно принюхиваясь к ночным запахам.

– Вы что-то видели, энн Ренард?

Герцог пожал плечами.

– Мне кажется, я видел наглядное подтверждение слов нашего друга Мартина Вея. Думаю, Силезию нечисть больше не потревожит.

Глава седьмая. Сделка вынужденная и добровольная

«Так уж вышло, что самых честных людей в своей жизни я встретил на каторге»

Августин Порто «Исповедь узурпатора».

«Мы не можем отрицать существование неких сил, отличных от силы, которую дает нам Спаситель по вере нашей. Но мы должны их отрицать. У Церкви должен быть один враг, и враг этот – ересь, а уже наше дело, что именно объявлять ересью».

Униат Линдих Авелве, из личных записей

Ниану морозило в тонкой ночной рубашке, правда, не столько от холода, сколько от страха. Хотя, от холода тоже. В подземелье старого замка, куда она спустилась вслед за энной Илсией, было сыро, мрачно, и пахло плесенью. Но все это, казалось, ничуть не смущало старую даму, и молодая королева тоже старалась ничем не выказывать своего волнения, хотя, странно все это было, странно и непонятно. Старуха разбудила ее среди ночи, и приказала следовать за собой, не дав даже одеться. По потайным переходам герцогиня шныряла шустро, как мышь по родному амбару, узнавая запутанные переходы, похоже, не на глаз, а на ощупь. Ниана едва за ней успевала, ежась в своем тонком ночном одеянии и испуганно поглядывая по сторонам. Тот случай, когда за ней шло по коридору нечто, а потом стучалось в дверь, она старалась забыть, но, конечно, не забыла. Спросить энну Илсию куда они идут, Ниана не решалась, только поглядывала на тяжелый сверток в руках у герцогини. Старуха несла нечто, завернутое в плотный старинный шелк, сплошь покрытый вышивкой. Несла бережно и благоговейно. Поверх свертка стоял кувшин с длинным узким горлом.

– Знаешь, что это?

Энна Илсия кивнула на сверток, глядя на внучку остро и испытующе. Та помотала головой, отчего-то совсем не уверенная в том, что хочет это знать. Спаситель, как же все было хорошо до приезда бабки. Понятно, просто, ясно. А теперь какие-то тайны, от которых мороз по коже. И Стефан снова отдалился, днями и ночами пропадая у себя, и не навещая жену, словно она была в чем-то виновата перед ним.

– Твоя мать была Оддиго. Они, хоть и Четвертые с Краю, но все же знали, что это. Но понятно, что рассказать тебе она не успела. Лучше бы твой отец согласился, и отправил тебя к нам после смерти жены. Ну да ладно, попробуем наверстать упущенное. Это Книга, девочка.

– Книга?

Ниана осторожно спускалась по скользким от сырости ступеням. Губы невольно задрожали. Упоминание о матери всегда ее огорчало, хотя бы уже потому, что она никак не могла вспомнить ее лица. Хотела, но не могла. В парадной зале замка Арниери висел портрет покойной герцогини, но Ниане трудно было соотнести эту холодную, красивую даму с тем образом, что смутно присутствовал в ее воспоминаниях. Что-то нежное, теплое, смеющееся. Но, увы, без лица. Как-то она спросила у брата, помнит ли он мать, Ренард удивился, ответил, что конечно, но ответить на вопрос сестры о том, какой она была, не смог. Или не захотел.

– Книга, девочка. Книга, которую, как величайшее сокровище, хранят женщины из рода Арниери. Мы получили ее от матери, Стефании Железной, ты получишь ее от нас, после нашей смерти. Это наше наследство.

– Но вы не Арниери, вы Андтард, энна Илсия.

– Наша мать была Арниери, Ниана. Значит, в нас кровь Арниери, и в тебе, и в твоей дочери, если когда-нибудь она у тебя будет. Посвети-ка, мы пришли.

Энна Илсия извлекла из складок своего широкого одеяния ключ, отперла им дверь в стене, которую время, сырость и паутина сделали почти незаметной постороннему глазу. Ниана шагнула следом, огляделась. Каморка без окон была почти пустой, если не считать полки с пыльными бутылками и флаконами, и подставки, на которую Илсия положила сверток. Торжественно развернула, явив любопытному и испуганному взгляду внучки тяжелый фолиант в переплете из старой, потертой кожи. Ничего особенного в этой книге не было, ничего страшного или загадочного тоже. Может быть, старуха просто не в своем уме? Воображает то, чего нет? Ниана бросила быстрый взгляд на дверь. Удастся ли убежать? И если да, найдет ли она сама дорогу в свои покои?

– Встань напротив и стой, – приказала энна Илсия, дернув ее за руку. – Ничего не бойся. Сегодня мы сделаем так, чтобы у тебя родился сын, моя королева. Книга нам поможет. Когда-то она помогла нашей матери, Стефании Железной, зачать и родить короля Илиаса Посмертного и нас. И мы гордимся этим, и ты гордись тем, что твое дитя появится на свет благодаря таким могущественным силам. Мы, женщины, владеющие способностью читать эту книгу, можем многое. Мы спасли это королевство от войн и смут, когда король Стефан I уже умирал, если бы не эта книга, династия осталась бы без короля. Спасем и еще раз! Назови свое дитя в честь твоего отца, и моего сына, Эаром, потому что сегодня мы дадим ему вторую жизнь.

– Какая разница, кто родится, – робко подала голос Ниана. – Пусть будет девочка, мы со Стефаном еще молоды, у нас появятся и другие дети.

Много детей. Сильные, красивые мальчики и прелестные девочки, которых Стефан будет любить и баловать, и все вместе они проживут долгую и счастливую жизнь.

– Ты глупая курица, Ниана Арниери, – оборвала ее мечтания старуха. – Глупая и упрямая! Ты не хочешь видеть то, что известно уже всем. Стефан не любит тебя. Он влюблен в эту Делию Орберт. Влюблен по уши, и Орберты вертят им, как хотят. Рано или поздно они придумают, как избавится от тебя, дорогуша. И сын, наследник трона, единственное, что спасет тебя. Бездетную жену можно оставить, оставить мать кронпринца, наследника престола, почти невозможно. Для этого Стефану придется переступить через святое, через свою кровь и законы престолонаследия. Мы не думаем, что он решится на это, даже ради девицы Орберт.

Ниана обхватила зябнущие плечи руками. Каменный пол холодил ступни через подошвы туфель. Неужели правдой было то, что говорила энна Илсия? Нет, ее не волновало сейчас непонятное могущество непонятной книги, ее беспокоили только слова о Стефане. Если это так… да пусть это не совсем так, лучше сделать все, как говорит бабка. Пусть будет мальчик. Все мужчины хотят мальчиков, так говорили ее придворные дамы. Да и отец всегда был внимателен к Ренарду и не обращал внимания на нее, на девочку. Пусть будет мальчик, только бы никогда не случилось то, что предрекла эта старая ведьма! Самое страшное в ее словах было то, что они заставляли Ниану взглянуть правде в глаза. А она не хотела знать правду! Она хотела жить в своем маленьком уютном мирке, ждать появления на свет своего ребенка и верить в то, что Стефан ее когда-нибудь полюбит, и когда-нибудь все будет хорошо. Ожидание счастья иногда прекраснее самого счастья.

Илсия открыла книгу, погладила ломкие, желтые страницы.

– И что, вы почитаете из этой книги, и будет мальчик? Вот так просто?

– Нет, милочка, все совсем не так просто. Книга поможет тебе и даст желаемое, но взамен потребует кое-что.

– Что? – пискнула Ниана.

– Жертву. Запомни, внучка, книга всегда берет свое, и лучше дать ей то, что она требует, иначе она возьмет сама, с лихвой. Но об этом мы поговорим после, мы все тебе объясним, когда придет время. Стой смирно.

Илсия обошла внучку, поливая пол темной жидкостью из кувшина, пока не замкнула себя, королеву и подставку в круг. А затем, начала читать из книги, гортанно и четко выговаривая слова на незнакомом языке. Чем-то он был похож на старый каверианский язык, на котором говорили в те времена, когда и Лагоссы-то еще не было. Не было Антардов, Арниери и Авелве, а были старые времена и старые боги, о которых уже все забыли. Но все же Ниана не понимала ни слова. Огонь в масляных лампах затрепетал, запрыгал. По углам ожили тени, зашевелились, как клубок змей. Перед ней из пустоты выросла призрачная фигура, сотканная их темноты, тумана и холода. Ниана закричала бы от страха, но горло перехватило.

– Добро пожаловать, сын, – счастливо рассмеялась энна Илсия, и королева снова подумала, что старуха сошла с ума.

Надо было бежать, но Ниана не могла пошевелиться. Все было как в страшном сне. Каморка плавала в каком-то желтом мареве, голос бабки становился то низким, рычащим, то высоким, детским. Призрак протянул руки к королеве, истончился, и, словно дым, без следа впитался в ее живот. В глубине чрева что-то больно сжалось, молодая королева вскрикнула, и потеряла сознание, но перед тем, как ее поглотила тьма, она успела заметить вторую тень, похожую на огромную призрачную двухвостку, которая скользнула следом, найдя прибежище внутри ее живота.

Пришла в себя она от того, что энна Илсия бережно похлопывала ее по щекам. Морщинистое лицо выглядело изможденным, серым, каким-то вылинявшим. Королева испуганно обхватила живот руками, пытаясь уловить там биение жизни.

– Ребенок?

– С ним все хорошо. Видимо, все же должна была родиться девочка, но Книга это исправила. Ты родишь короля, и король этот будет воистину великим, поверь нам. Великим и сильным, как никто до него.

Тяжело опираясь на руку бабки, Ниана поднялась. Отчего-то хотелось плакать, словно она потеряла нечто очень ценное.

Возвращались они в молчании. Дочь Стефании Железной словно утратила всю свою язвительность, и, когда они оказались в опочивальне, сама уложила внучку в постель, взбив подушки и подогрев ей вина с пряностями над маленькой жаровней.

– Иногда приходится вмешиваться в ход вещей, внучка, чтобы заставить судьбу быть к нам добрее, – энна Илсия погладила Ниану по руке. – Мы понимаем, это непросто принять.

Королева все еще дрожала.

– Вы сказали, что Книга требует жертвы…

– Да. Знаешь, чем заплатила наша мать за наше с Илиасом рождение? Рождение детей от умирающего, больного мужа? Детей, один из которых был мальчик, наследник, король с пеленок, со своего первого крика, а вторая, девочка, стала хранительницей старых знаний? Гекатомбой из девяносто девяти здоровых и крепких мужчин. В подвалах этого замка их подвесили вниз головой, и перерезали им вены. Они истекали кровью, пока не умерли. И родились мы. И трон устоял, устояла династия. Не такая уж это большая жертва ради спокойствия целого королевства. Если бы король умер, не оставив наследников, Оддиго, Авелве и Арниери перегрызли бы друг другу глотки, и не только они. Каждый, чье имя хоть что-нибудь значило до воцарения новой династии, претендовал бы на трон, и их дети, и дети их детей. Началась бы смута, которая подмяла бы под себя Лагоссу, и та никогда бы не стала тем, чем является сейчас. У тебя бы не было короны, мужа, этого ребенка, ничего из того, чем ты так дорожишь.

Ниана слушала, прикрыв глаза, и под веками проплывали страшные картины.

– А я, чем заплатила я? За сына?

–Ты? Ты ничем.

Илсия встала, подошла к окну, за которым плавала в ночном небе голубая Луна Рыбаков.

– Платит тот, кто читает Книгу. Но жертва будет. Не думай об этом. Теперь самое главное – твой сын. Он родится сильным и здоровым. Мы защитили будущее Лагоссы. Твоя прабабка одобрила бы все, что мы сделали сегодня. Она была великой женщиной, королева Стефания. Сейчас уже никто не помнит, как это было, а было это так…

Было это так. После битвы в Озерном краю, когда войска Андтардов, Авелве, Арниери и Оддиго показали чудеса храбрости и смяли, сокрушили армию тирана Горана Ларвика, закончились старые времена, канули в прошлое старые боги, из пепла и крови появилась Лагосса, верующая в Спасителя. И во главе ее, по общему решению, встал Стефан I Андтард, который женился на Стефании Арниери. Таким образом, дочь одного из союзников стала королевой, вполне достойная награда за вклад в общее дело становления нового порядка. Старый Аббо Авелве стал униатом Лагоссы, получив, таким образом, в свои руки власть духовную. Когда Оддиго обнаружили, что остались ни с чем, было уже поздно. Затем последовало несколько лет процветания, Стефан I оказался хорошим королем, да и Спаситель был милостив, избавив Лагоссу от недорода и всяческих бед. А потом Стефан заболел. Тяжко заболел, слег, и больше не встал. И вот, когда в коридорах замка корону уже делили между собой те, кто поглупее и посмелее, Стефания объявила, что ждет дитя. Через несколько дней король почил с миром, и Стефания, при поддержке униата объявила себя регентом. Потом было несколько заговоров. Кто-то хотел схватить королеву, запереть и править от ее имени, кто-то предлагал убить и ее и ее приплод. Были и такие, кто громко говорил, что королева беременна не от мужа, который был болен и не способен на исполнение супружеского долга. Стефания, прозванная Железной, железной же рукой подавила все бунты, а тем, кто чернил королевскую честь и чистоту крови будущего наследника, вырвали языки на площади. Не прошло и девяти месяцев после смерти мужа, а она разрешилась двойней. Сыном и дочерь. Так трон сохранился за Андтардами.

– Нам известно, что наша мать еще много раз прибегала к помощи Книги, и все ради блага королевства, – закончила свой рассказ энна Илсия.

– А что это была за тень в короне?

– Душа твоего отца снизошла благословить твой плод.

– А вторая, страшная, похожая на змею или двухвостку?

Илсия нахмурилась.

– Не было никакой второй, милая, тебе померещилось. Да ты уже спишь, дитя. Спи. Поверь своей бабке, все будет хорошо.

Ниана сонно кивнула, и закрыла глаза. Больше всего ей хотелось спать, а все страшные тайны Книги, все загадки прошлого пусть подождут до завтра.

Энна Илсия поправила одеяло и вышла из спальни, бесшумно прикрыв за собой дверь. В приемной королевы было тихо, только энна Карлина Россе снимала нагар со свечей, тушила лишние, оставляя только те, что освещали дверь, ведущую в опочивальню ее величества.

– Ты вдова Россе. Да?

Карлина присела перед старой дамой в реверансе.

– Да, энна Илсия.

– Будь хорошей девочкой, налей нам вина, да и себе тоже.

Получив требуемое, и смакуя густое каверийское маленькими глотками, Илсия Андтард бесцеремонно разглядывала энну Карлину Россе, сидевшую перед ней с безмятежно-спокойным лицом. Моя жизнь проста, говорило это лицо. Просты мои мысли, незамысловаты желания. Я всего лишь красивая женщина, которая недавно похоронила старого мужа, и теперь хочет пожить в свое удовольствие. Вот и все. Но старой герцогине этого оказалось недостаточно.

– Что же ты такое представляешь из себя, энна?

Карлина пожала плечами.

– Вдова магистра, придворная дама королевы, на этом, пожалуй, все.

– А кто твои родители, ты знаешь?

Карлине Россе за ее недолгую жизнь приходилось столько раз отвечать на этот вопрос, что врать она научилась, что называется, не меняясь в лице.

– Нет, энна Илсия. Я росла в монастыре, куда меня отправили еще во младенчестве. А потом вышла замуж за энна Россе, да примет Создатель его душу.

Сколько униат Линдих заплатил энну Россе за все, и как объяснил свой интерес к юной и весьма соблазнительной сиротке, Карлина не знала. Но два паука быстро договорились. Она получила имя, дом и мужа, и была достаточно умна, чтобы ценить то, что получила. Приходилось, правда, терпеть магистра в постели, но в Каверии было достаточно молодых, пылких красавцев, чтобы примирить Карлину с этим маленьким неудобством. В остальном же она считала, что ей повезло.

Энна Илсия кивала, и, казалось, не столько слушала, сколько витала где-то в своих мыслях. Потом развернула сверток из шелка, достав книгу, открыв на первой странице.

– Посмотри сюда. Можешь прочесть, что здесь написано?

Карлина пожала плечами, подошла к старой даме, встав так, чтобы видеть книгу. Странно, она не знала, что означают эти знаки, но все же они имели для нее смысл.

– Taie, aichhe. Видящие, владейте.

Вдова магистра удивленно взглянула на бабку короля и королевы.

– И что это значит?

Старая дама улыбнулась, захлопнула книгу.

– Ничего особенного, энна Карлина, ничего особенного. Пойдем мы, пожалуй, спать, время позднее, да и тебе пора.

2.

Его величество со всевозрастающим изумлением изучал донесения с разных концов Лагоссы. Осень – то время, когда в Каверии и других городах рынки не закрываются даже ночью. Народ спешит продать излишки, и купить все, что нужно, чтобы провести зиму в сытости, а то и в достатке. Этот год обещал стать безбедным, ибо урожаи были такими, каких давно не видела Лагосса, но правду говорят, человек предполагает, Спаситель располагает. Лесные пожары, вспыхнувшие из-за жары, подожгли поля. На виноград, готовый для сбора, напала серая гниль, и теперь он не годился и на корм свиньям. И так уже который день подряд, утро Стефана начиналось с того, что он узнавал: где-то случился мор, где-то проливные дожди. Где-то от берегов ушла рыба, и лодки рыбаков возвращаются пустыми. Сначала это вызывало озабоченность, потом тревогу. Теперь же у Стефана темнело в глазах каждый раз, как он читал очередное письмо из провинции, где сообщалось, что покорные слуги Его величества не только не смогут доставить в столицу, в королевские хранилища, десятину от урожая, но и просят Его величества направить им посильную помощь. Иначе – голод. Лагосса голода не знала с тех самых пор, как Андтарды заняли престол и объединили под своей рукой города и веси, лесной край, край озерный и все побережье. Голод пугал, как чудовище из детских сказок, но чудовище с каждым днем становилось все более реальным, подкрадываясь все ближе, по мере того, как таяли надежды Стефана на помощь из Ислега, Бахая, Виньеса и других городов. Перед этой опасностью отступали все иные, надуманные, и не очень, отступала и его вражда с униатом Линдихом.

Стефан поднялся из-за стола, прошелся по кабинету туда-сюда, разминая шею, затекшую от долгого сидения за бумагами. Камзол был небрежно брошен на высокую спинку жесткого стула, ветерок с моря пробирался лаской в распахнутый ворот рубашки. Его дед и отец работали не иначе как в присутствии одного-двух секретарей, магистра и пары цензоров. Стефан предпочитал делать это в одиночестве. В одиночестве лучше думалось. Как ему донесли, цены на рынках стали расти и расти неуклонно. Прилавки почти опустели. Торговцы придерживали товар, понимая, что продадут его завтра, гораздо дороже, и с этим тоже следовало что-то делать. Увещевания, а затем и эдикты, особого эффекта не возымели. Следовало бы прибегнуть к наказаниям, но молодой Андтард колебался. Он так часто вспоминал тот случай в таверне, когда его славил простой люд, не зная, что перед ними король. До сих пор эти славословия звучали в его ушах райской музыкой. Нужно было не наказывать, а найти выход, и обеспечить хотя бы столицу всем необходимым. Столица - это голова государства, говорил отец. Потеряешь ее – потеряешь все. Бахай, Мевар, Ислег, Виньес и прочие города казались чем-то далеким, точками на карте, цифрами, строчками из донесений. Каверия же лежала у его ног, стоило только выглянуть из замка.

Стефан со вздохом уселся за стол. Итак, самым важным был вопрос, где взять продовольствие, чтобы пережить наступающую зиму? Королевские зернохранилища были почти пусты, празднества истощили их. Весь год торжества за торжествами. Сначала поминальные службы по королю Эйнару, затем коронационные торжества для кроля Стефана, затем традиционная раздача зерна и масла в честь благополучия королевы и ее плода. Они были щедрыми, Стефан не позволил бы себе опуститься так низко и лишить королеву причитающихся ей почестей только потому, что не любил ее и не желал этого ребенка. Правда, Церковь тоже была щедра, так, словно энна Ниана носила в своем чреве не меньше, чем второго Спасителя.

Церковь. Андтард выпрямился. Ну, конечно, почему он не подумал об этом сразу. Кто богаче короля? Униат. У кого под рукой бесчисленные монастыри, храмы, часовни и крипты, а при них хранилища, амбары, кладовые? У Церкви. Конечно, Церковь не любила делиться, но у Стефана было, что предложить взамен!

За дверью раздался троекратный церемониальный стук, извещающий, что к его величеству посетитель, из тех, кому разрешено входить без доклада. Таковых было немного. Энна Илсия и энна Ниана, но те с головой ушли в шитье приданного для младенца, либо униат Линдих и энн Ориус Орберт. Стефан был бы рад сейчас и тому и другому.

Вошел герцог Оддиго-Орберт.

– Ваше величество, – коннетабль низко поклонился. – Простите, я опять с дурными вестями.

– Что на этот раз, Ориус? Пожар, наводнение?

– Землетрясение, сир. Сильнейшее, причем там, где раньше его никогда не случалось. Поговаривают о проклятии и конце времен.

Стефан растеряно потер лоб. Простолюдины всегда говорят о конце времен, запугивая себя до икоты. В этом нет ничего страшного, поговорят и успокоятся. Но если Церковь начнет кричать об этом с каждой паперти, вот тогда могут возникнуть трудности. В непростые времена чернь предпочитает верить унианту, а не королю. Униату до Спасителя ближе.

– Я уже и сам начинаю так думать, – вздохнул он. – Нам нужно зерно, коннетабль.

– Да, мой король. И, если позволите сказать, я, кажется, нашел решение.

– Говори, а потом расскажу я. Но сначала сядь и налей себе вина. Такая жаркая осень! Жаль, что винограда пропал, лоза обещала быть бесподобной.

– Перейдем на белое виньеское, – улыбнулся Ориус, но тут же посерьезнел. – Сир, зерно есть в Вольных землях! Зерно, овощи, мясо. Все, что нам нужно. А у нас пока есть золото. Но кроме золота у нас есть ваша королевская воля. До сих пор Вольные земли официально не признавались, и являются как бы частью Лагоссы. Хотя всем известно, что это не так. А если в обмен на готовность помочь нам, мы пообещаем им официальное признание их независимости, и снятие всех претензий? И мирный договор, скажем, на десять лет?

Стефан бросил быстрый взгляд на карту, где Вольные земли и правда, были нарисованы частью Лагоссы. Всего лишь картинка. Несколько слоев краски и несколько дюймов воловьей кожи, служащих одной цели, польстить самолюбию короля. Стоит ли его самолюбие голода подданных? Нет.

– Ориус, это блестящая мысль, и я могу лишь сожалеть, что не додумался до нее сам. Но все это требует переговоров, долгих, и, возможно, опасных. И посланник, скажем прямо, рискует головой. Кого мы отправим туда? Посол должен быть знатен и известен, чтобы иметь право говорить от моего имени. Умен. Смел, но осторожен. И понимать, что одно неверное слово, и нам пришлют его голову.

– У нас есть такой человек, сир!

Стефан вопросительно взглянул на друга, улыбнувшись при виде его искренней горячности.

– Энн Ренард Арниери. Ваша бабка, Илсия, и королева Ниана уже просили вернуть герцога из ссылки, не так ли? Так уважьте их. Верните, и отправьте в Вольные земли. Его отец сжигал там города, так пусть сын восстановит из пепла утраченное!

Король покачал головой, отчасти в восхищении планом Ориуса, отчасти невольно сочувствуя энну Ренарду. Сочувствуя самую малость, потому что лучшего применения герцогу Арниери, пожалуй, и не найти, а беречь его наглую голову король никому не обещал. Тому предстояло или добиться успеха, или умереть. Но умереть с честью. Что ни говори, а это почетнее, чем надзирать за каторжниками.

– Хорошо, герцог, мы так и поступим. Сегодня же объявлю об этом королеве и энне Илсии, а секретарь пусть составит официальное письмо. Но будут ли удачными эти переговоры, мы не знаем, поэтому предпримем еще кое-что. Я сегодня же отправлю униату приглашение, и поговорю с ним прямо и откровенно. Если он согласится помочь королевству, мы не будем пускать фальшивые солидус в обращение.

Ориус вскочил со своего места.

– Сир…

Стефан покачал головой, показывая, как ему жаль.

– Герцог, разумеется, я добьюсь и снятия с вас всех обвинений. Но сегодня мы должны думать не только о себе, а обо всем королевстве.

– Мой король, такого случая нам больше не представится!

– Значит, представится другой случай, Ориус.

Стефан и понимал своего друга, и не понимал. Разве он не обещал, что с него снимут все обвинения? Обещал, и добьется.

– Ориус…

– Сир, ваше слово закон.

Герцог Орберт, принужденно улыбнувшись, взглянул в глаза королю.

– Как вы скажете, так и будет. Я лишь хотел сказать, что моя супруга, энна Регина, предлагает прислать в королевские хранилища все, что есть в ее поместьях. И, если королева все еще нуждается в услугах моей сестры, энна Делия готова вернуться в замок и приступить к службе при вашей супруге.

Сердце Стефана радостно застучало при звуках этого имени, пришлось приложить немало стараний, чтобы не выдать своего волнения. Делия снова будет в замке. Он снова сможет видеть ее, говорить с ней, и, как знать, может быть, ему удастся вызвать девушку на объяснение, рассказать о своей любви.

– Мы благодарны энне Регине, Ориус. Передай жене, что Каверия у нее в долгу. И, конечно, королева с радостью примет энну Делию.

Как оно будет на самом деле, с радостью, или без оной, Стефан не особенно задумывался. Что значит радость, или не радость королевы, в сравнении со счастьем видеть Делию Орберт каждый день? Энна Регина сказала, что Делия любит его, и Стефан всей душой хотел верить, что так оно и есть.

Униат Линдих принял приглашение короля, и принял без промедления. Он был уже немолод, а чем старше становишься, тем острее чувствуешь, как быстро уходит время, утекает сквозь пальцы, как морская вода. Пытаться обогнать его бессмысленно, но Линдих Авелве притязал хотя бы идти с ним шаг в шаг. Худощавый, высокий, в белом, напоминающий морского ястреба, изображаемого на гербе Авелве, он стремительно прошел по коридорам замка, отвечая благословляющим взмахом руки на все приветствия. Глубокие морщины на его лице стали гораздо заметнее за прошедшие дни, которые он провел над картами, донесениями, письмами. Король, наверняка, был занят тем же самым. Любопытно, сломает ли мальчишку Андтарда это первое бедствие, свалившееся на него так внезапно? Или, может быть, сделает сильнее? Последнее было, прямо скажем, совсем не в интересах духовного отца всея Лагоссы, хотя Линдих Авелве считал, что не позволяет личной приязни, или неприязни вмешиваться в его решения. Дело не в том, что он не любит короля, а король не любит униата, ревнуя к власти и почету. А в том, что Стефаном управляют Оддиго-Орберты. В том, что король высказывает опасные мысли, о которых униату исправно докладывают, мысли, на грани ереси. Но все же экселенц готов был пойти навстречу королю в эти трудные времена. Если он, разумеется, готов ответить тем же. С этими мыслями униат вошел в рабочий кабинет Его величества, пропитанный солнцем и морской свежестью.

– Спаситель с вами, сир, и мои молитвы. Вы желали меня видеть, и я пришел.

Удивительно, но на этот раз обошлось без Орбертов, а униат был готов к тому, что говорить придется в присутствии Ориуса и его жены, или его дядюшки, а, может быть, и всех вместе. Король казался взволнованным, но, в то же время, воодушевленным. Мальчишка. Открытая книга для тех, кто умеет читать. И чистый лист для тех, кто достаточно дерзок, чтобы писать на нем. Лицо короля должно быть столь же непроницаемо, как маска, Стефан же весь горел, как свеча.

– Садитесь, экселенц Линдих, разговор будет…

– Долгим, – подсказал униат, усаживаясь в кресло.

– Серьезным, – поправил его Стефан. - А долгим ли, зависит от нас. Лично я за краткость и откровенность, а вы? Речь пойдет, ни много, ни мало, о благополучии Лагоссы, и терять время на долгие беседы было бы непростительно.

Брови экселенца чуть приподнялись, выражая тем самым точно отмерянную долю изумления услышанным. Его, главу Церкви, спрашивают об откровенности. Какая наивность.

– Сир, я предпочитаю ратовать не за откровенность, а за пользу, – сухо ответствовал он. – И в этом вы можете на меня полностью положиться. Я не разделяю благополучие Лагоссы, благополучие ее подданных и свое личное благополучие, Ваше величество. Думаю, что вы тоже.

– Да, я тоже, – горячо поддержал Стефан. Не усидел на месте, принялся мерить шагами кабинет. – Но если все так, как вы говорите, прошу вас, помогите Лагоссе. Без вашей помощи ей грозит голод!

– Неужели, сир?

Униат позволил себе улыбку.

– Вы лукавите экселенц, притворяясь, будто не знаете о том, какая беда на нас обрушилась! Проливные дожди на севере, засуха на юге, пожары на востоке, и землетрясение на западе нашего королевства! Урожай погублен, на скотину напал мор, и рыба ловится с большим трудом. Тут впору вопросить, за что такая немилость Спасителя?

– За неверие и грехи наши, – машинально ответил униат, но тут же спохватился. – Не приписывайте Спасителю людскую ограниченность помыслов, Ваше величество. Так чего вы хотите от меня?

Стефан остановился рядом с креслом глядя сверху вниз на экселенца. Нелегко давался ему этот разговор, Линдих Авелве заметил и побелевшие костяшки сжатых пальцев, и подергивание уголка губ.

– У Церкви есть запасы зерна, масла, вина, я знаю. В монастырях, приходах, богадельнях. Прошу вас, помогите.

– Вы хотите, чтобы я передал в королевские хранилища часть церковных запасов, я правильно понял вас, сир? Зная масштабы бедствий, предположу, что большую часть. Если, конечно, не случится чуда.

Голос экселенца был деловит и спокоен, словно они обсуждали сейчас небольшую сделку на пару золотых, а не судьбу Лагоссы.

– Чудеса это по вашей части, экселенц.

– Не согласен, сир, чудеса творятся по вере нашей. Имеете ли вы достаточно веры для чудес?

В королевском кабинете повисло молчание, во время которого Стефан Андтард и Линдих Авелве играли в гляделки. Лицо Его величества было мрачнее тучи, а лик экселенца был кроток и благостен. Первым не выдержал Стефан. Не мудрено, мыкнул про себя экселенц Линдих, катая в пальцах круглые бусины четок. Маловато у мальчишки опыта. Зато пылок и нетерпелив. Пылкие и нетерпеливые короли могут быть опасными противниками уже потому, что действуют быстро и глупо, в то время как ты ждешь от них взвешенных и мудрых решений. И проигрываешь. Не потому что недооценил ум противника, а потому что переоценил его.

– Давайте оставим упражнения в схоластике, экселенц. Я не ожидаю от вас бескорыстия, поэтому предлагаю вам сделку.

Униат опустил задумчивый взор на перламутр четок, размышляя, не оскорбиться ли ему. Церковь исправно стригла своих овец, взымая десятину, и чеканя солидус, но она и кормила их в голодные времена. И не только пищей духовной. При каждом храме бедняки и нуждающиеся могли раз в день получить кусок хлеба и миску горячей похлебки, немного, конечно, но достаточно, чтобы не умереть с голоду. А сейчас король вел себя как единственный благодетель Лагоссы, выставляя униата эдаким бездушным и бессердечным дельцом.

– Я слушаю вас, сир, - произнес он весьма холодно.

– Вы оставляете в покое Орбертов, к покушению на вас они не имеют никакого отношения.

Униат мысленно сделал себе пометку: надо же, и в такое-то время мы в первую очередь думаем об Орбертах!

– Продолжайте, сир.

Стефан поколебался, но все же открыл ящик стола, и бросил перед униатом горсть солидус. Одна монетка упала со стола и покатилась по полу, спрятавшись куда-то под кресло. Линдих Авелве улыбнулся. Достаточно было одного опытного взгляда, чтобы распознать, что эти солидус на большую часть состоят из самой дутой лигатуры, и серебра в них чуть больше, чем в морском песке.

Униат взял одну монету, задумчиво покрутил в пальцах.

– Вы, вероятно, хотите сказать, что если я открою церковные хранилища, то вы отзовете назад свой приказ подделать церковное достояние?

Король молча кивнул.

Экселенц сочувственно покачал головой.

– Вы еще так молоды, сир. Так молоды и доверчивы! Мой мейцмейстер продажная душа, что верно, то верно. Но тот, кто продался единожды, продастся и второй раз, запомните это, ваше величество, – голос Линдиха Авелве стал строгим, поучительным. – Так и произошло. Получив обещание денег от Орберта, он прибежал ко мне, чтобы продать уже вас, и не продешевил. Солидус, как и раньше, чеканятся из чистого серебра, Ваше величество. Кроме тех, что мейцмейстер подсунул вам. Не буду спрашивать, сколько вы заплатили ему, но, думаю, вряд ли вам удастся вернуть назад свое золото. Сей верный слуга церкви и короля, вероятно, находится сейчас на полпути к Вольным землям, где намеревается прожить остаток своих дней в довольстве и под чужим именем.

Экселенц говорил неторопливо, наслаждаясь тем, как от слова к слову меняется лицо короля. Мальчишка нынче получит отличный урок. Только ради этого стоило терпеть всю эту возню вокруг солидус. Правда, кое в чем он слукавил. Мейцмейстер был мертв, а королевское золото пошло в церковную казну, на добрые дела. Но сама задумка была превосходной, хотя исполнена никудышно. Орберт, а униат не сомневался, что замысел принадлежит ему, слишком настойчиво отирался вокруг церковного монетного двора и был замечен сразу же. Проследить за ним и мейцмейстером было нетрудно, как и убедить последнего правдоподобно сыграть свою роль. Но если бы удалось подделать солидус, то не только казна униата потерпела бы урон, но пошатнулось бы доверие к Церкви, а это уже куда страшнее.

– Итак, сир? В свете всего вышесказанного, что вы еще можете мне предложить?

Экселенц улыбнулся, улыбнулся сочувственно. Почему бы и не посочувствовать тому, кто сам себя загнал в угол? Стефан молчал. Ну, еще бы. Униат неторопливо поднялся со своего места, подошел к королю Лагоссы, покровительственно положив длань ему на плечо, с удовольствием почувствовав, как крепкое плечо вздрогнуло и закаменело под его пальцами.

– Тогда предложу я, мой король. Я отдам соответствующие распоряжения и Церковь передаст часть припасов королевским хранилищам. Я даже не буду настаивать на том, чтобы вы выдали мне герцога Оддиго-Орберта вместе с семьей, хотя, мне было бы любопытно узнать, что перевесило бы в этом случае, ваша любовь к другу, или любовь к своим подданным, о которой вы так часто говорите. Мое условие будет следующим: в ближайшее же время вы коронуете энну Ниану, сделаете из нее не просто королеву по имени, но вашу соправительницу по закону, полновластную государыню Лагоссы.

Стефан поднял тяжелый взгляд, в котором экселенц прочел понимание. Коронация Нианы даст ей законную возможность править в случае его смерти до совершеннолетия наследника. Понимает – и хорошо. Может быть, это понимание заставит Стефана Андтарда задуматься над тем, стоит ли так беспечно пытаться рушить те основы, что поддерживали трон Лагоссы с первого дня ее основания?

– Вы хотите сделать из моей жены вторую Стефанию?

– Ну что вы, сир, – с удовольствием откликнулся униат. – Достаточно, если она будет первой Нианой.

– Я согласен, – помолчав, кивнул король.

– Очень хорошо, сир.

Униат придвинул к королю чистый лист, другой положил перед собой.

– В таком случае, давайте, не мешкая, напишем соответствующие указы, Ваше величество, и обменяемся ими, в знак наших добрых намерений.

В кабинете короля воцарилась тишина, которую нарушал лишь скрип перьев по бумаге. Король и униат пришли к согласию. Как и желал Стефан Андтард, после разговора краткого и откровенного.

3

Осень в Силезию пришла вместе с перелетными кенариками, мелкой голосистой пичугой. Щебечущее многоцветие стайками садилась на отдых на крыши бараков, на стены, на редкие, чудом уцелевшие деревья возле дома тенетата. Дни все еще были солнечными и теплыми, но ночами становилось все холоднее, а значит, скоро сезон дождей, как подсказал энну Ренарду Хват Михаэль. Дожди, рассказал он, затапливали копи, иногда медленно, иногда прорываясь настоящим потоком, подмывая пласты породы. Гибли люди, терялись навсегда богатые самоцветные жилы. Вот герцог Арниери, вместе со своим новым бальи, и сидел день и ночь над чертежами и планами, пытаясь придумать, как справится с этой бедой. Энна Регина, бывший тенетат, не слишком об этом волновалась. За смерти каторжников с нее никто не спрашивал, а если обнаруживалась нехватка рабочих рук – всегда можно было потребовать новых. Герцог Арниери не считал себя много милосерднее графини Оддиго, но бойня ему претила в любом виде.

– А если здесь и здесь прорыть глубокие канавы, чтобы вода собиралась в одном месте?

– Аккурат над штольней получится, энн герцог. Просочится водичка и затопит нижние ярусы, а там сейчас больше всего народа-то.

– Перевести всех с нижних ярусов на верхние, пока вода не уйдет. Укрепить своды.

В открытое окно влетел кенарик, покружил, весело чирикая. Уселся на стол, поближе к крошкам, оставшимся от завтрака, попрыгал вокруг, красуясь изумрудной грудкой. Энн Ренард взял несколько крошек на ладонь, протянул птице, замер, подманивая.

Хват Михаэль рассмеялся, глядя на это баловство.

– Не выйдет, ваше герцогство. Больно пугливые они. И шустрые.

Кенарик наклонил голову с хохолком, внимательно рассматривая крошки на раскрытой ладони. Глазки-бусинки хитро блестели. Наконец, решившись, птица подскочила, склюнула крошку, и вылетела в окно.

– Надолго они тут?

– Да почитай неделю чирикают, потом через горы улетают. Примета у нас есть. Если на голову сядет, то скоро того, помрешь, значит.

– И какая же это примета, хорошая, или плохая?

Хват задумчиво почесал затылок.

– Это кому как, энн герцог. Так вот, если с нижних ярусов народ убирать, то добыча камней упадет, там же, в глубине, самый сенокос, почитай, полные корзины тянут. А по верхам уже давно все расхватали.

Ренард отряхнул руку, взялся за перо и добавил к чертежу пару штрихов. Скопившуюся воду можно отвести на колесо, промывающее породу.

– Хват, а вот это уже никого кроме моей светлости не касается. Оговоренное Его величество получит, а все стальное – мое дело. Захочу, и вся каторга под пение псалмов Спасителю займется выращиванием персиков. Любишь персики, Хват Михаэль?

– Люблю.

– Ну вот. Освободившиеся руки направишь на починку бараков. А то кое-где сквозь крыши видно звезды. Составишь список, что тебе для этого понадобится, я распоряжусь, все доставят.

Хват Михаэль с уважением покачал головой.

– Вас, энн Ренард, нам Спаситель послал.

– Не Спаситель, друг мой, а король, так что все благодарности Его величеству. Можешь в письменном виде, он это любит.

За окном послышался шум, скрип колес, истеричное лошадиное ржание и сдержанная людская ругань. Герцог, не отрываясь от своего занятия, кивнул Хвату Михаэлю, дескать, иди, разберись. Тот исчез и тут же появился уже в компании экселенца Людвига. Цензор третьей ступени был мрачен.

– Простите, энн герцог, за вторжение, но вам лучше на это взглянуть.

У крыльца стояла телега. Откинув рогожу, Ренард выругался, Гончие отвели взгляд, Августина Порто стошнило в чахлые кусты. Даже Хват Михаэль крякнул.

– Ну, знаете ли, мои благородные энны, без этого зрелища я бы спал не в пример лучше. Да прикройте вы это!

Мартин Вей, словно очнувшись от забытья, перестал пялится на «это», бывшее не так давно энном Лавинием, бальи графини Оддиго, и накинул на останки рогожу. Кто-то выпотрошил младшего сына барона Роле. Но, словно этого показалось мало, над телом поработали с хладнокровием мясника и каким-то леденящим душу вдохновением. Теперь энн Лавиний больше всего напоминал паука с жутко раззявленным ртом. Конечностей бальи неизвестному кровавому художнику показалось маловато, так он использовал чужие, вероятно, изъяв их у слуг или охраны энна Лавиния.

– Надо похоронить… это, – подал голос Августин Порто.

– Но, увы, не в освященной земле, – покачал головой экселенц Людвиг, разглядывающий страшное с отстраненным любопытством. – Церковь запрещает хоронить в освященной земле тех, у кого недостает конечностей или внутренних органов. Это святотатство и кощунство по отношению к таинству смерти, и нашему будущему воскрешению перед ликом Спасителя.

Ренард заинтересованно оглядел то бесформенное, что скрыла рогожа.

– Да? А мне показалось, что конечностей у энна Лавиния теперь немного больше, чем требуется. Причем торчат они из самых неподобающих мест.

– Но при этом у него нет правой руки и вырвано сердце, энн герцог. Так что хоронить благородного бальи нам придется без заупокойных служб.

– И не в Силезии, мать его затейницу, – буркнул Мартин Вей. – Только-только от одной нечисти избавились, так что, новую себе заведем? И ведь кто-то погань эдакую не поленился почти к самым воротам подбросить! Хотя, что при жизни поганью был, что после смерти остался.

Ренард переглянулся с экселенцем Людвигом. Он сам тут же вспомнил о том, что увидел на дороге в ту ночь, когда живым и невредимым выбрался из-под завала. О чем думал цензор третьей ступени, герцог не знал. На редкость невыразительное лицо было у экселенца. Но дело свое он исполнял на совесть.

– Предоставьте это мне и моим людям, энн Ренард.

Герцог кивнул, не желая допытываться подробностей. Главное, чтобы все это закончилось как можно скорее, пока каторгу не подхватила волна страха перед неведомым, что опять вышло на охоту за людскими телами и душами.

– Надо сообщить обо всем королю.

Это, разумеется, подал голос воплощенная честность, энн Августин. Который, выехав из столицы, с удивлением обнаружил, как мало этой самой честности в мире. А так же справедливости и благородства.

– Сообщим, – равнодушно кивнул Ренард Арниери. – Напишем, что энна Лавиния по дороге в столицу растерзал дикий зверь, в качестве доказательства можем представить останки оного энна. Только, ежели желают убедиться, пусть сами приезжают, раскапывают, и любуются.

– А нечисть?

Герцог неторопливо поднялся на крыльцо, положил ладонь на потрескавшуюся гриву каменного льва, нагретую осенним солнцем. Обернулся.

– А нет никакой нечисти, энн Августин, вы еще не поняли? Есть разбойники, дикие звери, озверевшие от мухоморов пейзане, да кто угодно есть, но нечисти нет. Уясните это, уже, наконец.

Оставшись один, Ренард в раздражении отодвинул чертеж запруды, которая должна была спасти копи от затопления. Легко было иронизировать над Августином Порто, но довольно трудно было отмахнуться от того, что он видел собственными глазами. Чтобы успокоиться, герцог Арниери достал письма от сестры. Ниана писала часто, скучно и многословно. Ренард распечатывал хорошо, если каждое третье ее послание, но и этого хватало, чтобы знать о том, что энн Ориус женился, о том, что сестра беременна, и о том, что в столицу ожидается прибытие энны Илсии. Бабку Ренард видел последний раз в детстве, и уже тогда, как ему казалось, вдовствующая герцогиня была очень стара. Удивительно, что она вообще еще жива. Вскрыв первый запечатанный конверт, лежащий сверху, герцог углубился в чтение, перекатывая в ладони необработанный черный изумруд, подарок Гевара, умершего в шахте, Ренард уже решил, что велит огранить его и вставить в перстень. Бежали перед глазами строчки, и энна Илсия уже упоминалась едва не через слово. Ниана надеялась, что бабка поможет ей уговорить короля позволить брату вернуться ко двору. Ренард хмыкнул. Лично он совсем не жаждал возвращаться ко двору и с утра до ночи любоваться на кислую физиономию царственного родича. Энна Илсия считает, энна Илсия сказала. Энна Илсия ходила к королю, энна Илсия передает любящий привет. Голова неприятно закружилась. Лицо старой энны вдруг наплыло на него, только лицо это смотрело на герцога сквозь толщу зеленоватой морской воды. Ренард тряхнул головой, приходя в себя. Привидится же такое. Хотя, в последнее время ему еще и не такое случалось увидеть. Пожалуй, все же нужно написать сестре ответ. Что-нибудь короткое и успокаивающее. Все хорошо, жив, здоров, чего и вам желаю. Поздравляю с будущим прибавлением. Ну и хватит с нее.

Солнце заглядывало прямо в окно, и напекало шею в распахнутом вороте сорочки. Герцог Арниери потянулся, думая о том, что отец, наверное, пришел в восторг, доживи он до этого дня. Может быть, впервые гордился бы дочерью. Молодого герцога перспектива стать любящим дядюшкой принца или принцессы никак не воодушевляла, но, кажется, в таких случаях принято делать вид, что ты разделяешь всеобщее ликование. Мимо дома тенетата прошли ровным строем господа каторжники. Как и обещал, Ренард велел снять с них кандалы, и не побрезговал заглянуть в котлы, из которых тех кормили какой-то жуткой бурдой. После чего с кашеварами была проведена показательная беседа, по результатам которой один был, для убедительности, макнут в оную бурду. После чего в котлах помимо пареной репы, гороха и черной фасоли стало появляться мясо. Не то, чтобы к воротам Силезии стали приезжать обозы с говядиной, но изголодавшимся каторжникам кролики вместе с курями были за праздник. Хват Михаэль говорил, что среди каторжников много бывших военных. Те служили по десять и больше лет, а когда получали освободительный лист, не знали, куда податься. Дома их уже, как правило, никто не ждал, вот и подавались в разбойнички.

Ренард вслушался в низкий гул голосов. Потом встал, подошел к окну, боясь вспугнуть мысль, опустившуюся ему на плечо подобно кенарику. Громко рассмеялся, довольный собой. А ведь это армия, благородные энны! Если собрать всех, кто занят на копях, то получится небольшая, но злая и умелая армия, которая сейчас не подчиняется никому, но это дело поправимое. Причем, армия нигде не учтенная, не контролируемая эдиктами, предписывающими дворянам Первой крови иметь не больше трех сотен вооруженных единиц в личное пользование, дворянам Второй крови и того меньше, и так далее, вплоть до того, что мелкопоместный дворянчик Третьей крови имел право содержать в своем доме лишь десятерых вооруженных охранников. Все это делалось, конечно, для того, чтобы предотвратить возможность вооруженных мятежей и переворотов. Заняв трон именно таким образом, Андтарды больше всего опасались, что и с ними поступят соответственно. Придут, и выкинут прочь. Итак, что мы имеем на сегодняшний день, энн Ренард? Энна Регина почитала главным сокровищем Силезии драгоценные камни, и охотно платила за них цену человеческими жизнями. Герцог склонен был с ней не согласиться. Главным сокровищем Силезии были ее обитатели. Убийцы, фальшивомонетчики, разбойники, и за их преданность вполне можно было заплатить даже знаменитыми силезианскими изумрудами, Арниери никогда не скупились. Вот только любопытно, как далеко может зайти тенетат, распоряжаясь копями и каторжниками, работавшими на них, оставаясь формально в рамках Каверийского права? Герцог подошел к небольшому шкафу, заваленному бумагами. Где-то здесь хранились копии всех королевских указов о правах и обязанностях тенетата. Ну что ж, знания – свет!

Над бумагами герцог просидел до вечера, и к ним же велел подать ужин. Но, когда в комнате зажгли свечи, лицо его разгладилось, а синие, как у бахайского кота, глаза, довольно заблестели. Выяснилось, что королей больше всего волновала доля от добычи камней, и вот ее цифру меняли едва ли не каждые пять лет. Все остальное отдавалось целиком на волю тенетата. Вернувшегося экселенца Людвига герцог встретил дружелюбным взмахом ладони, испачканной свежими чернилами и многолетней пылью.

– А, экселенц! Сделали доброе дело, похоронили этого несчастного?

– Сделал, энн герцог. А по дороге встретил гонца из столицы. Вот, возьмите, вам срочный пакет от короля.

– Полноте, экселенц, у моего родича всегда все срочное, – холодно усмехнулся герцог Арниери, но печать все же сломал.

В письме официально уведомлялось о предстоящей коронации энны Нианы Арниери, и необходимости герцога на этой коронации присутствовать. А затем, извещал Его величество почерком королевского секретаря, оному герцогу надлежит отправиться чрезвычайным послом в Вольные земли.

Ренард отложил письмо, чувствуя, что голова немного пошла кругом. То ли от долгого сидения за бумагами, то ли от таких новостей. В столице явно что-то происходило, и честно сказать, ему в этом участвовать не очень хотелось.

– Что-то важное, энн?

– Весьма, экселенц, весьма. Нас вызывают в столицу. Будем собираться в дорогу, но не слишком торопясь. Мне еще нужно закончить здесь кое-какие дела.

Мимо раскрытого окна промелькнула черная тень ночного нетопыря, на мгновение заслонившая луну. Любопытно, что стоит за этой коронацией и этим назначением? Первая попытка короля договориться с герцогом, или очередная попытка Стефана избавится от своего неудобного родича? Тем более, сейчас для этого был очень удачный момент. Королева ожидает ребенка, а значит, трон больше не шатается под задом Его величества. Отчего-то Ренарду больше верилось в последнее.

Глава восьмая. Старое уходит

«Обвиняя моего брата во всех несчастьях следует помнить, что за его преступлениями стояла энна Регина Оддиго. У меня же не было выбора».

Делия Орберт

1.

Подготовка к коронации Нианы Арниери хотя и проводилась в спешке, но все же заняла почти всю осень. Король торопил это событие, как мог, торопил униат, энна Илсия, и Ниана тоже выказывала радостное нетерпение. У каждого, разумеется, были свои резоны. Стефан Андтард ждал, что из церковных хранилищ хлынет река зерна и масла, необходимая Лагоссе, чтобы перезимовать без голода и потерь. Пока что припасы сочились весьма скудным ручейком, но экселенц Линдих обещал, что после того, как на голову его духовной дочери возложат корону, все изменится. Стефану только и оставалось, что скрипеть зубами и принужденно улыбаться, потому как униат позаботился, чтобы в Каверии и других городах знали, кого они должны благодарить за то, что голод подошел к их воротам, да пока что остановился на пороге. Церковь, а не короля. Энна Илсия с живостью, которую трудно было ожидать от дамы ее лет, взяла на себя все приготовления, которых с каждым днем оказывалось все больше и больше. Событие было, прямо скажем, не рядовое. Первой и последней королевой Лагоссы, удостоившейся коронации, была Стефания Железная. Пришлось поднять старые описание церемонии, чтобы восстановить забытый уже порядок, а также уточнить права Нианы Арниери, как соправительницы Лагоссы. Это Стефан поручил герцогу Оддиго-Орберту, и тот, блюдя интересы своего короля и друга, вгрызался зубами в каждый параграф. Ниана же сияла, примеряя наряды. Ах, да, еще в столицу вернулся Ренард Арниери. Думая об этом, король морщился, и утешал себя только тем, что сразу после коронации герцог отправится в Вольные земли, искать мира и помощи у бондов. Король отправил бы его и раньше, но Ниана воспротивилась. Голод, не голод, а она желает, чтобы ее единственный брат присутствовал при столь важном событии, а отказать королеве причин не было.

И вот день, который многие так сильно ждали, и ждали по столь разным причинам, наступил. Серое, низкое небо отразилось в куполе базилики Всех святых, подмешав к золоту изрядную порцию ртути. Серое, стальное море с угрожающим рычанием лизало скалы. Но недостаток цвета в природе искупался пышностью и многоцветием нарядов гостей, прибывших на этот праздник. Золото, серебро, шелка и камчатый бархат, парча и тончайший атлас, меха и драгоценные камни. Стефан мысленно подсчитывал их стоимость и переводил в насущное: в зерно, вино, масло, мясо, птицу, овощи. В голодные дни миска чечевицы дороже миски, наполненной до краев жемчугом. Драгоценности не съешь, золото не выпьешь, хотя, конечно, бедные умрут раньше богатых. Но рано или поздно и богатые упокоятся рядом с бедными. Ударили колокола, и король одернул себя. Что это за мрачные мысли в такой день? Все будет хорошо! Может быть, не так легко, как хотелось бы, может быть, без жертв не обойдется, но все же у него есть договор с униатом, а если миссия энна Ренарда каким-то чудом завершится успехом, то Лагосса переживет эту зиму. Только скорее бы все это закончилось. Стефан деревянными пальцами поддерживал руку королевы, стоически терпя эту пытку. Второй рукой Ниана Арниери, уже прозванная униатом с амвона «Благословенной», придерживала округлившийся живот, умело подчеркнутый кроем платья. Но зато каждый, кто желал, мог убедиться – королева в тягости и готовится подарить мужу наследника. Она выполнила свой долг. А только этого и ждут поданные от своих от правителей – исполнения долга и благополучия. Благополучия для себя, разумеется.

Позади царственной четы шелестела энна Илсия, тяжело опирающаяся на руку энны Карлины Россе. Стефан, не поворачивая головы, вслушивался в старческий голос.

– Подумайте, каким великим королем будет это дитя, ведь он, еще не родившись, уже примет священное помазание на коронации матери, второе – когда ему нарекут имя, и третье на своей коронации! Такого доселе не было. Это, несомненно, знак!

– Да, энна Илсия, – вежливо согласилась вдова магистра.

Стефан усмехнулся неприязненно. С Илсией Святой действительно лучше не спорить. Неясно, за какие заслуги дама получила такое прозвище, но терпение, смирение и кротость в их число определенно не входили. О ребенке, вынашиваемом женой, он старался не думать. С одной стороны, полагалось бы радоваться, с другой, этот ребенок стал как бы цепью, связавшей его с Нианой еще прочнее, цепью, которая укрепится сегодня, во время коронации, и разорвать которую будет практически невозможно. Но так же, как эта цепь, крепка была его любовь к Делии Орберт, и он так же был не в силах освободиться от этих уз. Стефан потерял сон и покой, разрываясь между любовью и долгом, и выхода из этого лабиринта надежд и сомнений он не видел. Оставить беременную жену, дочь герцога Арниери, ради никому не известной Делии Орберт? Униат сотрет их в прах и пепел, да и народ, который, как ни странно, любил Ниану, не поймет своего короля. Все это дни напролет повторял себе Стефан Андтард, но ночью постель казалась ему усыпанной раскаленными угольями, так терзала его любовь и неутоленное желание. Стоило закрыть глаза, и в его сны приходила Делия. Стоило открыть глаза, и он вынужден был думать о Ниане. Пытка, которую не пожелаешь и врагу.

От огромных дверей до чаш со Святым огнем проход был выстлан белым бархатом. Взойдя к алтарю, королева преклонила колени на алую подушечку, и замерла, молитвенно сложив руки на груди. Позади нее остановился энн Ренард Арниери, который и ради коронации сестры не оставил своего обычного скучающего вида. Король покосился на вызывающе роскошный черный изумруд, сверкающий на безымянном пальце герцога. Он не любил украшения, был равнодушен к драгоценностям, но этот камень порождал в нем смутную тоску обладания. Такое сокровище достойно сиять в короне, не в той, разумеется, что герцог держал в своих руках, и которую униат должен был в конце церемонии возложить на главу своей духовной дочери, а в короне государя Лагоссы. Зря Стефан надеялся, что ссылка на силезианские копи поубавит в родиче надменности. Ну, да что не сделали каторжники, может быть, сделают бонды Вольных земель. Дальше, на почетных местах, сидели Авелве и Арниери, и весь выводок рыжих Оддиго, дочерей энны Регины, и, конечно, сама энна Регина вместе с Ориусом, а по правую руку от него Делия, как всегда, в белом, на этот раз в белой парче, как невеста. Стефан вздохнул. Если закрыть глаза, то можно представить, что это день их свадьбы, и нет, и никогда не было Нианы и Ренарда Арниери, энны Илсии, униата Линдиха и пресловутого королевского долга, а есть только любовь, и всегда будет только любовь. Стефан был в этом уверен, он бы всегда любил Делию, и в старости так же как в юности она все равно была бы для него прекраснее всех.

Служба тянулась и тянулась. Король мечтал и мечтал. Наконец, Ренард Арниери шагнул вперед, чтобы протянуть униату корону, и задел короля широким распашным рукавом церемониального камзола. Король вздрогнул, и поднял глаза. Обычно из высоких витражных окон на молящихся струились потоки разноцветного света, но сегодня солнца не было, за стенами базилики Всех святых клубилась сырая, мглистая непогода, обещающая дождь, а на море с утра висел туман, проклятие рыбаков и мореходов. Поэтому витражи были не прозрачными и воздушными, а тяжелыми, мрачными. По лицам святых текли капли влаги, словно слезы. Стефану, поднявшему на них глаза, отчего-то стало жутко. Герцог Арниери церемонно преклонил колено, униат взял из его рук корону – золотой обруч с пятью зубцами, каждый из которых украшен крупным драгоценным камнем. Король видел, как Ниана счастливо зажмурила глаза, видел, как спокоен был ненавистный энн Ренард, только у глаз обозначились едва заметные морщинки, словно все происходящее он находил забавным. С хоров поплыло размеренное «Благослови, Спаситель», и под это пение колени преклонили уже все, кто присутствовал на торжестве, дающем в руки Нианы Арниери власть. Вот только понятно, что властью этой будет пользоваться не она, а другие, те, кто добился от короля согласия на эту церемонию. Корона медленно опустилась на голову королевы, и униат протянул руку своей духовной дщери, помогая подняться с колен уже не просто супругой государя, а государыней. Король, как диктовал этикет, собственноручно накинул на ее плечи мантию из тяжелой парчи. Высокий стоячий ворот был сплетен целиком из жемчужин, нанизанных на золотую проволоку. Руки Стефана заметно при этом дрожали. Ладно, ничего, пусть, говорил он себе. Пусть потешат свое глупое самолюбие и униат и Ниана. Пусть жена слушает лестное обращение: Ваше величество. Пока он жив, в положении дел ничего не изменится, а умирать Стефан не собирался.

Под благостное пение хора королеву под руки подвели к трону, ради такого случая доставленному из дворца, усадили, в руки дали свод Каверийского права в драгоценном золотом переплете.

– Королева Ниана, клянешься ли ты в верности Спасителю, Лагоссе и ее королю?

– Клянусь!

Стефан криво улыбался. Униат разразился речью, к счастью, не слишком продолжительной, благословил всех присутствующих, и придворные неспешной процессией направились в замок. Осталось пережить пир, неизбежный при таком торжестве, и можно будет забыть этот день, как страшный сон.

– Да здравствует королева! Да здравствует Ее величество королева Ниана!

Стефан поморщился от приветственного крика, ударившего по ушам, стоило ему и Ниане появиться на ступенях базилики. Гвардейцы едва сдерживали ликующую толпу.

– Долгих лет жизни королеве!

Ниана рассмеялась, помахала рукой подданным, исходящим счастливым ревом. Под ноги дочери Кровавого герцога кидали последние поздние розы, алые, как кровь, и, конечно, гордость Каверии – белые осенние, расцветающие тогда, когда остальные увядают, черпающие силы и красоту в холодах и туманах. Король неприязненно наступил на одну, раздавив нежное соцветие в неприглядную лепешку. Чему они так радуются? Он, Стефан Андтард, принес эту жертву, чтобы накормить столицу зимой, а славят Ниану Арниери. Которая сумела за всю свою жизнь сделать только один верный шаг – понесла. И то по недоразумению, о котором молодой государь горячо сожалел.

– Ниана Благословенная, роди нам следующего короля!

Стефан метнул злой взгляд в толпу, и ускорил шаг.

– Энн Ренард, подойдите, – позвал он герцога Арниери, и тот подошел, сразу возвысившись над королем на добрую голову. Из толпы сразу донеслись смущенные женские хихиканья, и розы полетели уже не под ноги королю и королеве, а в герцога Арниери. Тот, снисходительно улыбался.

– Как мило, – кисло улыбнулся король. – Вы уже собрались в дорогу, герцог? Я выполнил каприз вашей сестры, вы присутствовали на коронации, но дела не ждут. Отправляйтесь немедленно. Спаситель вам в помощь.

Сидеть на пиру рядом с убийцей Доминика Орберта – это было выше сил короля, и он ни за что не стал бы подвергать такому испытанию Ориуса и Делию. Бедной девочке и так пришлось многое вынести.

Герцог поклонился, в знак того, что понял желание короля, и, пропустив вперед Стефана и сестру, подхватил под ручку энну Илсию, осыпая ее комплиментами. Старая дама защебетала что-то, да так кокетливо, будто ей снова было семнадцать лет. Вслушиваться в щебетание Стефан не стал, и так на душе было муторно и гадко.

– Надеюсь, вы всем довольны, энна, – неприязненно бросил он королеве.

– О, да, сир, благодарю вас.

– Благодарите не меня, а экселенца Линдиха. Ваша коронация стала платой за то, что вот эти люди, что сейчас кричат вам приветствия, не умрут с голоду. И, кстати, отныне и вам придется во всем показать пример умеренности и скромности.

Стефан привычно изливал яд недовольства на жену, за неимением другого подходящего для этого предмета, но обычно кроткая Ниана на этот раз решительно воспротивилась.

– Моя коронация не плата, сир, а промысел Спасителя. И не вам оспаривать его благую волю. Что касается умеренности и скромности, то, может быть, обратите свой взор на Орбертов? Парча на энне Делии, если я не ошибаюсь, стоит весьма недешево. А энн герцог недавно приобрел для своей жены дивную диадему из изумрудов. От которой я отказалась именно потому, что сочла подобные траты неуместными в нынешние тяжкие времена.

– Вы хотите сказать… - угрожающе начал Стефан, чувствуя, как краска гнева заливает лицо и шею. Слышать из уст жены имя возлюбленной было равносильно оскорблению.

Но Ниана не дала ему договорить.

– Я хочу сказать, сир, что я королева, а не служанка. И обращайтесь со мной соответственно моему положению! А если хотите кого-то поучать, то поучайте своих фаворитов, а не свою жену!

Гордо вздернув подбородок, королева помахала рукой в толпу, выслушав порцию новых пожеланий долгих лет. Стефан замолчал. Не потому, что считал Ниану недостойной разговора, а потому что не знал, что ей ответить. Только вчера он разрешил Ориусу Орберту построить для своей семьи новый дом, рядом с будущим королевским дворцом, и пообещал оплатить работы мастеров из казны. Хорошо, что Ниана об этом еще не знала. До замка, мимо фонтана Трех королев, через Львиные ворота, супруги дошли не глядя друг на друга, и никогда еще привычная, знакомая дорога не казалась Стефану такой долгой.

Пока гости развлекались музыкой и сплетнями, пока слуги накрывали столы в большом старинном зале, с потолка которого свисали полотнища королевских штандартов, Стефан поднялся к себе, вроде как чтобы сменить наряд, а на самом деле, чтобы полюбоваться, как будет уезжать в Вольные земли герцог Арниери. Он заслужил это маленькое удовлетворение после всех жертв, что ему пришлось принести. Долго ждать не пришлось. Увидев, как родич выезжает из ворот замка, Стефан дернул щекой. Энн Ренард не соблаговолил сменить парадное одеяние на дорожное, так и выехал во всем своем серебристо-голубом великолепии, и даже солнце ради такого зрелища выглянуло из-за туч, видимо, чтобы придать еще больше торжественности его отъезду. За ним следом потянулся кортеж, в котором черными птицами мелькали плащи Гончих Спасителя. Если Арниери потащит их с собой к бондам, убежденные приверженцы Ефосиана его и слушать не будут, хорошо, если вообще отпустят живым. И вот с одной стороны, Стефан Андтард, как король Лагоссы должен был всем сердцем молиться за успех миссии гордеца Арниери, а с другой… с другой, ничто не порадовало бы его больше, чем известие о героической гибели королевского посланника от руки бондов Вольных земель. В этом случае обошлось бы и без объявления войны, все и так знали вспыльчивый нрав герцога, и его любовь лезть на рожон. Чего только стоили одни рассказы о его подвигах на каторге, которые пересказывали друг другу придворные, замирая от восторга. Спуститься в штольню вместе с этим отребьем, оказаться под завалом, выжить! Дамы млели, бросая на Ренарда Арниери жаркие взгляды, расспрашивали о его геройствах на каторге. Энн Ренард только смеялся в ответ. Любопытно, сколько уже успели назначит герцогу свидание этой ночью, и скольких постигнет разочарование.

Стефан дернул крючки на камзоле, сердито рассматривая другой, приготовленный для пира. Королева собственной рукой украсила его вышивкой. Как трогательно. Спороть бы всю эту мишуру, жемчужные нити, стоячий воротник, который непременно начнет натирать шею. А еще лучше, издать эдикт, по образцу тех, что ходят в Вольных землях. Который запретит как придворным, так и простым горожанам тратить на свои наряды столь дорогостоящие материалы, как парча, бархат, кружево, дорогие меха и драгоценные камни. Вот взвоют! Король ухмыльнулся, весьма довольный своей задумкой. Ну а что? Скромнее надо быть, благородные энны, особенно в столь трудное время, бережливее. Еще можно ввести налог на роскошь, для тех, кто все же не пожелает отказаться от привычки наряжаться, как павлин, и, таким образом, пополнить казну после коронации Нианы. Он даже начал облекать эту мысль в нужные словесные формулы, которые потом изложит на бумагу, когда дверь в опочивальню тихонечко скрипнула.

– Ориус? Послушай, что пришло мне в голову!

Но быстрые шаги и шелест платья принадлежали совсем не Ориусу, и еще до того, как король обернулся, его окутал нежный запах золотистой бахайской розы. Сердце Стефана забилось, как сумасшедшее, потому что запах этих благовоний он сегодня с тайной тоской вдыхал, проходя мимо энны Делии Орберт, но эта была бы слишком безумная надежда, слишком…

Легкие девичьи руки несмело легли на плечи короля, и через мгновение он уже сжимал в объятиях ту, о которой так долго мечтал, и которая сама пришла, как доверчивая птичка слетела на ладонь. Стефан несколько раз порывался что-то сказать, излить словами все, что накопилось у него в сердце. Несколько раз порывался преклонить колени перед этим дивным видением. Но энна Делия закрывала его уста поцелуем, нежной змейкой извивалась в его объятиях так, что руки Стефана то и дело оказывались то на ее высокой груди, то на неправдоподобно-тонкой талии. А потом как-то так вышло, что расстегнулись крючки, развязались ленты, упала к ногам энны Делии тяжелая парча, и уже ничто не скрывало от ослепленного короля Лагоссы, как прекрасна его возлюбленная, как совершенна!

– Я только ваша, мой король, – шептала энна Делия, едва заметно краснея от смущения.

Подхватив на руки свою ожившую мечту, Стефан уложил ее на ложе.

– Если это сон, я не хочу просыпаться, – прошептал он в губы Делии Орберт.

– Это не сон.

Это действительно был не сон, а лучше, гораздо лучше. Единственное, о чем Стефан сожалел, спускаясь со счастливой улыбкой на пир, устроенный в честь коронации жены, так это о том, что Делия Орберт исчезла из его опочивальни так же быстро, как появилась, и он не смог в полной мере выказать ей свою любовь и обожание. Его прекрасная любовь исчезла, легкая, словно солнечный лучик. Сев рядом с королевой Нианой (какой же невыразительной, пресной и блеклой показалась ему сейчас супруга), он дал знак к началу празднества. Сегодня, похоже, все получили то, о чем страстно мечтали. Ниана Арниери – корону, униат Линдих – коронацию, он – Делию Орберт. Заиграла музыка, к столам на огромных подносах поплыли праздничные блюда. Король нашел взглядом энну Делию, свою Золотую розу, и прочел в ее глазах то, что желал прочесть. Ее голубые очи без слов обещали ему, что они всегда будут вместе. И он так же молчаливо ответил ей: сегодня и всегда, испытывая неимоверное облегчение от того, что вот все и разрешилось. Качнулись весы, на одной чаше которых лежала его любовь, а на другой нелюбовь, но долг и брак. Качнулись как раз тогда, когда он уже решил, что в его жизни не будет места счастью. Делия, этот ангел, вручила ему себя, и Стефан чувствовал великую ответственность этого дара. А Ниана… Ниана, она Арниери. Она не пропадет. Она знатна, богата, у нее есть брат, которой позаботится о ней. Поплачет, и успокоится. А у Делии нет ничего, кроме его любви, и он не может оставить ее после всего, что произошло, после того счастья, что она ему подарила. И, может быть, замечены были бы придворными эти горячие взгляды, которыми одаривали друг друга король и девица Орберт. Замечены, и правильно истолкованы, но гости, возбужденно зашумев, принялись разрушать сложные пирамиды из дичи, закусок, фруктов и сладостей. Вино, красное каверийское, белое из Виньеса, янтарное, густое и крепкое из далекого княжества Нордлинг потекло рекой, рекой, у которой уже начинало проступать пересыхающее дно. Но знатных гостей это не останавливало, напротив, приближающиеся суровые дни неизбежных лишений словно подстегнули неумеренные аппетиты благородных энн и эннов. Экселенцы из высших церковных кругов тоже не стеснялись налегать на угощение, а уж им-то голод не грозил. Один, непомерно толстый, жадно тянулся к окороку, фаршированному острым орехом. Король взглянул на этого смиренного слугу Спасителя и брезгливо отвернулся, внимательно вслушиваясь в разговоры за столом.

– Герцог просто притягивает к себе опасности, вам не кажется? Ему словно доставляет удовольствие дразнить судьбу.

Это энна Карлина. Голос у энны Карлины низкий, с чувственной, бархатистой хрипотцой.

– Полноте, милая моя, нам кажется, что ему просто скучно.

Это энна Регина. В волосах, на шее блестят изумруды, о которых говорила ему жена. Но изумруды к лицу герцогине Оддиго-Орберт. А речь, разумеется, идет о герцоге Арниери.

По другую сторону от королевского места раздавались совсем иные голоса.

– Если Спаситель будет милостив, мы переживем эту зиму.

Это энна Илсия.

– Будем молиться, моя энна. Будем молиться.

Это униат Линдих. Но молитвами вы от меня не отделаетесь, экселенц. Ваши условия выполнены, пришло время исполнять мои.

– Крысы расплодились, благородные энны, сил уже никаких нет.

Это уже сетовал кто-то из гостей рангом пониже.

Король оглядел всех присутствующих и поднес кубок к губам, скрыв нехорошую усмешку. О да, мои благородные энны, крыс расплодилось предостаточно. Пора с этим что-то делать.

2.

Экселенц Линдих был весьма доволен тем, как шли их дела. Более того, униат был чрезвычайно горд собой, хотя старался не допустить, чтобы это греховное чувство взяло в нем верх над смирением и здравым смыслом. Но все же, сегодня было сделано большое дело, которое обеспечит Лагоссе спокойное будущее. В случае смерти Стефана Андтарда (а услышав о решении короля отправить посольство к еретикам в Вольные земли, униат подумал, что траур по королю, не иначе, придется объявить уже до окончания зимы), Ниана Арниери займет подобающее ей место регента, при регентском совете. А затем, через много-много лет, на трон Каверии взойдет разумный, послушный, истинно верующий в Спасителя король. Энна Илсия утверждала, что по некоторым, лишь женщинам известным приметам, у королевы будет мальчик, а старой герцогине униат верил, в таких вещах она никогда не ошибалась. Конечно, на случай неудачных родов, детских болезней и несчастных случаев всегда есть энн Ренард Арниери, но экселенц Линдих уважал традиции и знал их силу. Для Лагоссы важно, чтобы на трон взошел сын короля Стефана, и никто другой. Люди видят в этом залог спокойствия, незыблемости привычного порядка вещей, и кто их в этом упрекнет? Да и не вышел бы из энна Ренарда хороший король. Заносчив он, самовлюблен и порочен. А вот дядя короля из него выйдет отличный. Сила энна Ренарда, его дерзость будут направлены в нужное русло, беречь и защищать сестру и ее драгоценный приплод, и если герцог выполнит свой долг, униат готов днем и ночью молиться за то, чтобы Спаситель простил энну Ренарду все его грехи, прошлые и будущие.

На помост взошел менестрель и сладко запел о «Белой розе», и о «благословенном бутоне, что она нам несет». Ужасная, по мнению Линдиха Авелве, безвкусица, но придворным понравилось, а уж сама Ниана прямо-таки светилась от удовольствия, и униат смягчился. Что уж там, девочка заслужила праздник за то терпение и послушание, что проявляла до сих пор. Хорошая жена, хорошая королева, и, несомненно, хорошая мать для будущего короля. Стефан глупец, что не оценил это сокровище. Страсть можно получить и от придворных куртизанок (прости нас грешных, Спаситель), от жены же следует ждать в первую очередь преданности. А Ниана всегда будет предана тем, кто проявит к ней хоть каплю доброты.

– Что-то у нас от этих панегириков уши слипаются, столько в них меда, - ехидно заметила энна Илсия, поднимаясь со своего места. – Экселенц, не откажитесь сопроводить старуху подышать свежим воздухом. В нашем возрасте столько сладкого вредно. Кровь сворачивается.

Скрыв усмешку – к старости у энны Илсии язык стал как бритва, духовный отец Каверии степенно поднялся следом и подал ей руку.

– Пойдемте, энна Илсия. Пусть заканчивают трапезу без нас.

Маловероятно, что их уход был кем-то замечен, такое оживление царило в зале. Убирали столы, чтобы они не мешали танцующим, пары уже выстраивались друг напротив друга. А если кто и заметил, то не придал этому значения, как и сам экселенц, который все еще витал в своих мыслях о светлом будущем Лагоссы, и о своей роли в этом будущем.

– Вот и наша внучка стала полновластной королевой, как когда-то наша великая мать, – задумчиво проговорила вдовствующая герцогиня, когда они подошли к перилам галереи, за которыми начиналось слияние моря и неба. Небо, кстати, к вечеру очистилось от туч, и солнце напоследок пронизало волны золотыми стрелами, даря им непередаваемый оттенок аквамарина. Добрый знак для Нианы и ее ребенка, как заверяли придворные.

– Стефан тоже ваш родич, - добродушно заметил экселенц, подставляя лицо закатным лучам. На душе было хорошо и спокойно.

– Да. Но Ниана Арниери, а Стефан Андтард. Со всем присущим этому роду упрямством. О, да, нашим отцом тоже был Андтард. Но мы Арниери. И эта девочка, которую ты сегодня сделал коронованной государыней, тоже Арниери. И это хорошо, это правильно. Андтарды правят, Арниери управляют, Авелве молятся. А вот любопытно, эту Карлину Россе, экселенц, с кем из Арниери ты прижил?

Линдих Авелве медленно отвернулся от закатного солнца, встретившись потрясенно с колючим, злым, всезнающим взглядом старой энны.

– Ты оглох, экселенц? Я спрашиваю, с кем из моих девочек ты прижил энну Карлину Россе?

Отрицать. Главное – все отрицать, но у униата язык присох к небу. Эта тайна столько лет была им надежно хранима и Линдих Авелве уже поверил в то, что так будет всегда. Поверил и успокоился. Откуда же, Спаситель на небесах, старая ведьма узнала? О том, что вдова Россе его дочь, знает только он и энна Карлина. Может быть, о чем-то догадывался покойный магистр, но он был человеком осторожным и не лез в тайны, которые могли стоить ему жизни. Имя же ее матери…

– Франциска, не так ли?

Энна Илсия язвительно рассмеялась, но язвительность эта была приправлена горечью, как испорченное блюдо щедро приправляют специями, чтобы скрыть его гнилостный вкус. Чуткий слух униата тут же уловил боль, застарелую боль, скрытую за злостью. Есть раны, которые со временем не заживают, а лишь становятся глубже, не такой уж хороший лекарь, время, что бы о нем ни говорили.

– Негодная девчонка. Жила, как хотела и так же умерла.

– Она жива.

– Для нас она умерла, – отрезала энна Илсия, и Линдих Авелве не смог возразить. Он тоже иногда предпочитал думать, что Франциска мертва, так было проще. Тем более что блудная дочь энны Илсии и не пыталась напоминать о себе, оставаясь в память родных и своего бывшего любовника лишь именем. Она даже не снилась уже униату, нашедшего управу на такие сны с помощью поста и молитвы.

– Как вы узнали?

Голос Линдиха Авелве был тих и спокоен, но холеные пальцы сжали каменные перила так, будто хотели выдавить из них воду.

– Как только мы ее увидели, сразу поняли, что она твоя дочь, экселенц Линдих. Сильна кровь, сильна. Хотя, мы бы, пожалуй, списали все на старческую подозрительность, но твоя дочь прочла Книгу! Это могла сделать только Арниери, и то не каждая. Ниана вот не смогла, а мы так надеялись, что девочка сменит нас.

Духовный отец Каверии почувствовал, как твердые камни галереи становятся под его ногами мягкими, словно масло. Очень хотелось верить, что старуха заговаривается от выпитого вина, но это же не так. Старая ведьма их всех переживет, похоронит и помянет, и все это в здравом уме и твердой памяти. Вспомнились обрывки разговоров, услышанные в детстве и забытые, потому что много в них было темного и непонятного, что нельзя было совместить со светлой и ясной верой в Спасителя, подтвержденной всеми доступными человеческому уму доказательствами, расписанную догматами, утвержденную энцикликами. Колдовство и одержимые, чудеса и жертвоприношения. Всему этому не было места в понимании Линдиха Авелве, и он делал все, чтобы за порогом дворца униата мир был так же чист и понятен, как и в его стенах. И преуспел, как ему казалось.

– Книгу? Ту самую книгу, в которой кровью невинных младенцев написаны заклинания, и которая требует жертв каждый раз, как ее открывают? Полноте, энна Илсия, это же детские сказки, – попытался рассмеяться он, но смех получился до того неестественным, что униат замолчал.

Энна Илсия всплеснула руками в неподдельном возмущении.

– Сказки! Конечно же, это правда, глупец. А ты думаешь, у Нианы родится сын, потому что тебе так нужно? Потому что ты так захотел? Ты думаешь, множество выгодных Авелве, Арниери и Андтардам случайностей происходили просто так, потому что Спаситель на их стороне?

Энна Илсия была ниже его ростом, но все же экселенц не мог избавиться от ощущения, что старуха смотрит на него сверху вниз. Как на ребенка. Глупого, наивного, зарвавшегося ребенка, которого надо привести в чувство. А еще он видел, как у старухи меняется цвет глаз, от светлых, голубых, до темных, почти черных, это зрелище пугало и завораживало, заставляя стоять на месте и слушать то, что энна говорит.

– Франциска, негодница, что наделала! Понимаешь, экселенц, все эти знания, этот дар, все должно было достаться Ниане. А достались Карлине Россе, которая понятия не имеет, кто она такая, и что ей делать со своим наследством! Франциска, маленькая дрянь, нарочно спутала нам все, из своей злобы, из ненависти. Всегда была порченой девчонкой, с детства. Ну а ты, униат, о чем ты думал? Глупый святоша!

Линдих Авелве отвернулся, стараясь скрыть потрясение, вызванное словами энны Илсии и воспоминаниями, ими вызванными. Воспоминания прорвали плотину, выстроенную за долгие годы, и затопили душу, отравляя горечью бессмысленных сожалений, и недостойной Духовного отца Каверии сладостью.

О чем он думал? Да о том же, о чем думают все мужчины, когда в их жизнь врывается желанная женщина, юная, красивая, решительная, распутная. Знающая, чего хочет. Поддаваясь после долгого сопротивления чарам Франциски, сдаваясь на ее милость, он думал о том, что это лишь один раз, что об этом никто не узнает, все обойдется. Пусть он уступит слабости своей плоти, но это лишь один раз. А потом это случалось еще раз, и еще раз, и он не мог отказаться от этого сладкого яда. Она смеялась, когда он просил ее больше не приходить, смеялась, приходя снова и снова, проявляя невероятную изобретательность. Франциска появлялась на мессах, переодевалась священником, чтобы пробраться во дворец, подкупала секретарей и садовников, слуг и поваров. Она оказывалась везде. В церкви, в купальне, в саду, в его спальне. Пока он не надоел ей. Она наигралась с ним, как кошка с мышкой, и бросила, исчезла, и только спустя некоторое время сообщила ему запиской, что он стал отцом. Если бы об этом узнали, Линдих Авелве лишился бы сана, но он, рискуя всем, все же разыскал девочку.

– Карлина должна умереть.

Униат решил, что ослышался. Умереть? Его дочь должна умереть? Пусть незаконная, непризнанная, от всех скрываемая. Но дочь! Невинная девочка. Хорошо, в чем-то не невинная, все же многое ей досталось от матери. Но не виноватая ни в чем!

– Вы умом тронулись, энна Илсия? Вероятно, вино за столом оказалось крепче, чем я думал, – нашел в себе силы усмехнуться он. Получилось как надо, сочувствующе, но с презрительным холодком. – Это все ваши фантазии. Энна Карлина Россе молодая вдова, конечно, не всегда пристойного поведения, но уверяю вас, к маркизам Авелве она не имеет никакого отношения. Хотите, взгляните на ее метрики.

– Униат Линдих, мы могли бы сказать, что тебе следует сделать с метриками энны Карлины Россе, но не будем, – ядовито ответила старуха. – Или мы не знаем, что купить можно все? Или, ты думаешь, нам легко тебе говорить такое? Она все же наша родная внучка. Дочь нашей дочери, наследница, в которой Франциска мне специально отказала!

Кулак старой дамы больно врезался в плечо Духовного отца Каверии. В глазах достойной дочери Стефании Железной и матери Кровавого герцога стояли слезы. Если бы экселенц не увидел этого сам – не поверил бы, что эта женщина умеет плакать.

– Франциска должна была выйти за твоего брата, родить ему дочь, которая стала бы следующей хранительницей Книги. Когда она сбежала, мы огорчились, но надеялись на то, что сила еще перейдет к Юлианне, а потом к Ниане. Сила всегда ищет для себя русло, пусть даже не слишком просторное, не слишком чистое, и всегда находит. Лучше бы мы убили ее тогда, и ее, и ее приплод.

– Я ничего не хочу об этом слышать, – перебил старуху экселенц, осеняя себя знаком. – Все это грех и ересь. Есть только одна сила, это сила Спасителя!

– Есть только одна сила, старый дурень, и она помогла Андтардам, Авелве и Арниери стать теми, кем они стали!

Эхо от голоса энны Илсии прокатилось по пустой галерее. Экселенц вздрогнул. Да что он, вздрогнули, казалось, сами камни. Взгляд Линдиха Авелве упал на фреску, изображающую битву в Озерном краю, когда жестокий тиран и язычник Горан Ларвик был повержен. Церковь говорила, что Спаситель благословил сражающихся, желая сделать Лагоссу своей любимой дщерью, а Каверию назначить столицей истиной веры. Военные учебники весомо плевались терминологией про тактику и стратегию, про хорошо обученные войска объединенных сил, и про плохо обученные войска короля-тирана. Но было там что-то еще…

– Озера вышли из берегов, – подсказала проницательная ведьма, проследив за его взглядом. – Войска Авелве, Арниери и Андтардов, ну и Оддиго, конечно, стояли на возвышении. Их туда загнали, словно крыс и окружили со всех сторон. Пока карабкались – потеряли чуть не все пушки, так что обороняться им пришлось бы недолго, но, конечно, героически. Но случилось чудо. Ночью почти пересохшие озера наполнились вдруг водой, и вышли из берегов. Армия Горана завязла в грязи по пояс, их добивали, как свиней на бойне. Книга тогда была у Веры Арниери, потом переходила из рук в руки, и всегда это были женщины, всегда Арниери.

– Я все равно ничего не хочу об этом знать. Времена были темные, языческие, нынче все не так! Мы молимся Спасителю и лишь на него уповаем, а не на какое-то богопротивное колдовство!

– И именно поэтому ты вызвал нас, чтобы мы позаботились о наследнике для Андтардов, да? Почему бы тебе тогда и в этом важном деле не уповать на волю Спасителя?

Экселенц смутился. Ну да, вызвал, потому что и до него доносились шепотки о том, что может Илсия Святая. Но он думал, дело в каких-то особых травах или молитвах, какое еще оружие может быть у старой женщины, и какой может быть грех в молитвах и травах? Никакого.

– Ниана никогда не обретет силу, пока жива Франциска, экселенц, и пока жива дочь Франциски. Вот какую подлость сделала наша драгоценная наследница, исключительно по своей злобе. А не дай бог, Карлина родит дочь, от кого угодно, хоть от свинаря, сила перейдет к ней, и пойдет дальше. А сила без Книги слепа, как и бесполезна Книга без силы. Исчезнут хранительницы, и некому будет поддерживать и охранять Андтардов, Авелве и Арниери. Рухнут три Столпа. Понимаешь, униат Линдих? Нас затопчут. Мы будем так же беспомощны, как слепые котята. Поэтому Карлина должна умереть.

Экселенц вперил задумчивый взгляд в лиловый горизонт. Над замком еще сияло солнце, но на море наползали сумерки. Нет, Карлина не умрет. Энна Илсия может сколько угодно кричать о Книге, о силе, но дитя не виновно в грехах родителей. Пусть все закончится. Пусть умрут старые суеверия, умрет колдовство, умрет все, что противно Спасителю. Униат верил в Спасителя, искренне верил, поэтому пошел в школу цензоров, а не в королевский колледж, где обучались отпрыски аристократических семей Лагоссы. А теперь, по его вере, случится чудо. Умрут старые, темные времена.

– Вы переутомились, энна Илсия, – с холодной вежливостью вынес он свой вердикт. – Столько хлопот и волнений не пошли вам на пользу, в вашем-то преклонном возрасте. Я не буду принимать всерьез все то, что вы тут наговорили, хотя, как униат, должен это сделать, и будет лучше, если вы как можно скорее покинете Каверию.

Чуть поклонившись, он сделал шаг в сторону, намереваясь вернуться в пиршественный зал, но дальше… кто знает, что произошло дальше? Случайность? Промысел божий? Судьба? А может быть, старое действительно должно было умереть? Энна Илсия выкрикнув проклятие, вцепилась в его руку. Он отмахнулся, оттолкнув старую герцогиню. Та отступила к перилам, и тут перила галереи, за которым была только пустота наверху, и вода внизу, раскололись, пошли трещинами. В глазах дочери Стефании Железной мелькнуло изумление, и, прежде чем оно сменилось пониманием, Илсия Святая взмахнула руками и упала вниз. Линдих Авелве шагнул, чтобы удержать ее, но было поздно. Еще живая, но уже мертвая, энна Илсия летела вниз. А потом море приняло ее, обволокло зеленым саваном. Униат остановившись на самом краю, еще не в силах поведать в случившееся, вглядывался в глубину, когда из воды поднялась тень, состоящая из света и темноты, взглянула в глаза экселенца, и взмыла вверх, растворившись без следа в солнечном сиянии.

– Убили!

Погребальную тишину галереи, как нож стекло, резанул чей-то крик.

Униат обернулся, увидел только, как мелькнул край юбки за поворотом. И уже по лестнице, предвестником катастрофы, гулко зазвучали торопливые шаги и эхом раздались захлебывающиеся истерикой женские вопли:

– Униат Линдих убил энну Илсию!

3.

– Вы, экселенц Людвиг, меня поражаете. Ну ладно энн Августин, тот, похоже, в детстве, в благородных рыцарей не наигрался, но вам-то что на месте не сидится? Сначала Силезия, теперь в Вольные земли несет.

В прохладном воздухе предместья Каверии витал запах прелых листьев, солоноватого морского бриза и дыма. Виноградники стояли, сиротливо продуваемые всеми ветрами. Виноделы только что не рыдали в голос, сколько доброй ягоды пропало, сколько лозы сожжено. Та, которую удалось спасти от невесть откуда свалившейся плесени, бережно собрали, но купцы уже бессовестно вздували цены на вино и плевать хотели на все королевские эдикты.

Кортеж герцога Арниери пылил по дороге, стараясь успеть до осеннего ненастья. Король Стефан не стал скрывать от своего родича всю важность переговоров с бондами Вольных земель, да если бы и скрыл, Ренарду было бы достаточно проехаться по торговым рядам столицы, заглянуть в лавки негоциантов и послушать, о чем толкует простой люд на площадях. Пока что верные поданные Его величества были встревожены. Но совсем скоро они будут очень встревожены, а потом и испуганы. Вот до того, как испуг толкнет их на улицы с палками и факелами, энну Ренарду следовало совершить невозможное, привезти из Вольных земель соглашение о мире и обозы с припасами на зиму.

– Что поделать, энн Ренард. На том свете отдохнем, – равнодушно ответил экселенц, по обыкновению поглядывая куда-то вдаль. – К тому же, я поеду с вами лишь до границ Лагоссы, а дальше сопровождать вас будут только мои молитвы. Иначе переговоров не будет, сразу начнутся смертоубийства. А их вероятность и так довольно высока. Я прав, энн Августин?

Благородный рыцарь энн Августин красноречиво промолчал, видать, присяга и воспитание не позволяли ему усомниться в правильности королевского решения, но, видно, что очень хотелось и усомниться, и высказаться. Бонды Вольных земель вряд ли забыли, чей отец командовал королевской армией, так же как не забыли дымящиеся руины городов, и стройные ряды виселиц. И вот теперь сын Кровавого герцога Арниери ехал к ним с предложением мира. Все эти соображения были написаны на лице энна Августина крупными буквами. Герцог еще раз вопросил свою совесть: волнует ли его тот факт, что бастард короля откровенно сует голову в петлю, сопровождая его? Да, по приказу все того же короля, который испытывал, похоже, горячую неприязнь ко всем своим родичам, но все же… Совесть, непривычная к подобным трудам, вяло шевельнулась, и попыталась подать голос:

– Вы уверены, энн Августин, что рисковать жизнью такая уж хорошая идея? Право же, поездка будет не самой спокойной, и кто знает, вернемся ли мы из нее живыми, не говоря уже о том, чтобы здоровыми.

– Я выполняю свой долг, – ответил энн Августин, похоже, решивший для себя не ждать старости, а умереть молодым. – Долг дороже жизни.

Долг так долг. Совесть надменного поганца Арниери снова уснула до лучших времен. Точно так же он спросил нынче ночью у Карлины Россе, тайком пришедшей в его опочивальню, действительно ли она этого хочет – ему снова придется уехать, и это путешествие куда опаснее. Хотя и почетнее. Вдова только рассмеялась в ответ, расшнуровывая корсаж, и энн Ренард решительно забыл о благородстве.

В сточной канаве копошились серые крысы в поисках съестного. Породистые кони брезгливо фыркали, переступали длинными ногами, недоумевая, отчего бы не пуститься вскачь, и не оказаться как можно скорее подальше от этого места, пахнущего смертью? Но люди не видели, или не желали замечать очевидного.

– А вот наш друг, Хват Михаэль, считает, что дороже жизни ничего нет, – задумчиво произнес Ренард Арниери, разглядывая скалистый хребет, возвышающийся над морем сразу за городскими стенами, вернее, врастая в них одним боком. Рок-о-Фаль. Ястребиная скала. На самой вершине действительно гнездились морские ястребы. Странно, скалу он видел сотни раз, но сегодня она тревожила его, как заноза, попавшая под кожу. Тревожила и притягивала.

– Если бы я был Хватом Михаэлем, я бы тоже так считал, – отозвался экселенц Людвиг. – Странный камень у вас в перстне, энн герцог. Но никак не могу понять, чем.

Ренард поднял руку, любуясь черным изумрудом.

–Один человек считал, что камень этот приносит удачу.

– И вы в это верите?

Ренард беспечно пожал плечами.

– Ну, во что-то же надо верить! Вот, например, в Хвата Михаэля я верю.

Экселенц Людвиг скупо улыбнулся.

– Мне его недостает.

– И Мартина Вея, - добавил энн Августин.

– Да. Мать его затейницу.

Дружный смех отогнал ненадолго тени, сгущающиеся над головой королевского посланника и его сопровождающих. Не то, чтобы энн Ренард так уж дорожил своей жизнью, но все же, уцелев в Силезианских копях было бы обидно умереть в Вольных землях. Но то ли судьба не решалась тревожить герцога до срока, то ли и вправду черный камень приносил удачу, а до того места, где герцога и его сопровождающих ждали три корабля, доехали без задержек, остановок и даже никакая нечисть, тфу-тфу, их не тревожила. Хотя к последней энн Ренард уже как-то и привык, после Силезии и всего, что довелось там увидеть. Ну а поскольку корабли принадлежали дому Арниери, то Ренард имел все основания думать, что и до Вольных земель они доберутся живыми и невредимыми, и не пойдут ко дну одной прекрасной ночью, наскочив на какую-нибудь коварную отмель, не отмеченную на карте.

Заскрипели сходни, на мачте взвился штандарт герцогов Арниери. Гребцы налегли на весла. Попутный ветер надул паруса.

– Располагайтесь, господа.

Энн Ренард открыл круглое окно с цветными стеклами, чтобы впустить свежий, холодный воздух. Ирта была серой, неприветливой, но все же по ней можно было подняться до Вольных земель, и, если Спаситель поможет, вернуться обратно. А в Нордлинге, вероятно, на реках уже встал лед, и дороги замело снегом.

Герцог достал из резного шкафа три бокала и флягу с янтарным напитком, яблочным вином, который гнали в том самом Нордлинге, и секрет которого северяне хранили надежнее, чем святая Лагерда свою невинность.

– Рад сообщить, благородные энны, что мы, наконец-то, можем поговорить свободно, не опасаясь, что нас подслушают.

Августин Порто осведомился:

– Вы полагаете, что среди нас есть шпионы?

– Есть, мой благородный друг, и мы везем с собой не меньше двух. Один докладывает энну коннетаблю о том, что мы делаем, о чем говорим, и как часто поминаем всуе Его величество, другой присматривает за тем, чтобы первый ничего не упустил. Экселенц Людвиг, что скажете о ваших людях?

Цензор третьей ступени, ничуть не смущенный вопросом принял из рук герцога бокал.

– Один, энн Ренард. Я решил, что одного более чем достаточно. Избавиться от всех – слишком подозрительно, а за одним я вполне в состоянии присмотреть.

Герцог кивнул, соглашаясь с такими резонами. Расстегнул ворот парадного камзола, который так и не удосужился снять, стянул серебристую ленту со светлых волос, которые стали еще длиннее за эту долгую осень. К негодованию короля и восторгу девиц, замужних жен, и вдовушек Каверии.

– Тогда, благородные энны, предлагаю подумать вот над чем. Как мы будем выбираться из этой крысиной ловушки, под названием Вольные земли, в случае, если нам там будут не слишком рады?

Ренард отсалютовал серебряным бокалом Августину Порто и экселенцу Людвигу.

– У нас останутся корабли, – заметил энн Августин, глотнул из бокала и закашлялся. Вино Нордлинга обжигало горло, от него перехватывало дыхание, но зато потом напиток растекался по крови огнем, согревая. – Мы сможем уплыть.

– Допустим. Но их сожгли, или потопили, или захватили. Вот такая вот неприятность. Что дальше?

Экселенц подошел к карте, украшающей собой стену покоев вместе с гобеленами, изображающими купание нимф. Провел по изгибу Ирты, игриво повторяющему изгиб бедра одной из вышитых красавиц.

– Дальше я и часть людей будем ждать вас здесь.

Ренард подошел, проследил за пальцем церковника. Кивнул одобрительно.

– Кресты святого Антуана. Раньше там был монастырь, но, насколько я знаю, соседство Вольных земель заставило почтенных монахов, сняться с обжитых мест.

– Да, но постройки остались, – заметил энн Августин. – Спрятаться там можно, да и с реки он виден.

– Днем виден. А ночью?

– Да. Ночью придется зажигать огни.

Придется. Придется рисковать, зажигая огни, и зная, что на эти огни могут слететься все лихие людишки округи, и хорошо, если только людишки. Придется рисковать, сходя на берег, когда-то принадлежащий Лагоссе, но потом щедро политый кровью, которую прошлый герцог Арниери выпускал из еретиков бестрепетной рукой, и еще считал, что делает благое дело. Ночью Ренард долго не мог уснуть, ворочаясь в постели и слушая мерный скрип снастей. По сути, что король обещал бондам Вольных земель? Только то, что у них уже было. А взамен просил многое. Так союзы не заключаются. Либо Стефан Андтард и не рассчитывал на успех, либо Ренард Арниери чего-то не знал. Например, каких-то условий соглашения, которые от него держались в тайне. Отчаявшись заснуть, герцог накинул плащ, и вышел на палубу, думая о том, что обидно было бы преподнести свою голову на блюде Стефану Андтарду и Ориусу Орберту, не те это враги, проиграть которым было бы не менее достойно, чем выиграть у них. Правда, и победа над ними ни славы, ни удовольствия не принесет. Вероятно, в этом и заключалась пресловутая высшая справедливость, о которой так любили вещать церковники. Как говорится, ни вашим, ни нашим.

Как выяснилось, не только энну Ренарду этой ночью не спалось. У борта, ежась в ночной сырости, стоял энн Августин Порто, задумчиво созерцая звездное небо.

Ренард дружески хлопнул того по плечу, и капитан Личной гвардии, вздрогнув, соблаговолил прийти в себя от ночных мечтаний.

– Энн Ренард!

– Энн Августин! Любуетесь звездами?

– Да… нет…

Юноша замялся.

– Я вот что хотел у вас спросить, мой благородный друг. Как так получилось, что вас, королевского сына, пусть и незаконнорожденного, отправили в ссылку? Не отрицайте очевидное, врать вы все равно так и не научились, хотя и провели в моем обществе некоторое время.

Ренард, посмеиваясь, наклонился, всматриваясь в темную воду Ирты. Небо наверху, небо внизу, а между ними три крошечных, игрушечных кораблика, и три десятка хлипких человеческих жизней. Так, наверное, они видятся Спасителю, взирающему на них из горних высей?

– Я не считаю службу при вашей особе ссылкой, Ваша светлость, – тихо ответил энн Августин.

– Благодарю вас за это. И все же?

Ренард терпеливо ждал. Если человек хочет что-либо рассказать, то обязательно расскажет, такова уж наша суетная природа. А Августин Порто хотел, хотя это желание, видимо, боролось в нем с чувством долга, а может еще с какими-нибудь не менее благородными, но такими же бесполезными чувствами.

– Мне кажется, это потому, что один раз я застал герцога Оддиго-Орберта в несколько компрометирующем положении.

Надменный поганец Арниери решил было высказать пару смелых предположений о «несколько компрометирующем» положении герцога Оддиго-Орберта, но удержался. Ни к чему смущать энна Августина.

– Тогда, конечно, он еще не был герцогом. Я возвращался поздно от подруги… то есть от друга.

Бровь энна Ренарда взлетела вверх в веселом изумлении. Ну надо же! Хотя, кто его знает, чем энн Августин занимается со своей подругой… то есть другом. Может быть, учат наизусть энциклики «О нравах» униата Аурелио.

– И?

– И увидел энна Ориуса. Он шел домой после дуэли, весь в крови. Я подумал, что он ранен, подошел, чтобы предложить свою помощь. Энн Ориус поблагодарил меня весьма любезно, и попросил держать все в тайне, потому что дуэль была из-за дамы. Вы же понимаете, Ваша светлость, честь женщины – это святое. Конечно, я пообещал молчать.

Все, что Его светлость понимал – это то, что Августин Порто уже при жизни может претендовать на канонизацию, удивительно, что за его спиной еще не растут ангельские крылья. Честь дамы, держать все в тайне… скорее всего, Ориус подрался с кем-то в кабаке, мальчишка вообще был на редкость обидчивым и легко впадал в ярость. Ну а даму приплел, чтобы не влетело от старшего брата, Доминик за такое бы не похвалил.

– Не переживайте, энн Августин, считайте, что это была исповедь, а тайна исповеди, как вы знаете, ненарушима.

Ренад зевнул. Пожалуй, стоило все же попробовать заснуть.

– Если совесть вас все же мучает, можете изобразить водную баптисту, окунувшись в Ирту. Но я бы не советовал. Холодно.

Посмеиваясь, Его светлость ушел к себе, оставив Авгутина Порто один на один с ночью, звездами и его чувствительной совестью. Авось, до чего-нибудь договорятся. В темноте ночи, вдоль берега, промелькнул и исчез всадник. Из столицы в Вольные земли летело, торопилось письмо, и тот, кто его написал, знал, главное – опередить. Главное – успеть первым.

Глава девятая. Капля точит камень

«Король Стефан знал, что рядом с ним находится некто более достойный престола. Но если энна Ренарда, король ненавидел открыто и открыто, то в этом случае ему приходилось действовать в тайне, возможно даже в тайне от самого себя. Ненависть, как и любовь, не всегда нами осознается, но всегда нами движет».

Карлина, смиренная сестра обители «Невинных душ». «Хроники».

Стояли солнечные зимородковые дни, обычно самые тихие и благостные в году, когда все дела закончены, остается только молиться да радовать себя теплом очага, добрым вином и душевной беседой. А в этом году еще и готовиться ко дню Сошествия Святого огня, что бывает раз в шесть лет. И все бы так и было, да не в этот раз. В этот раз Каверию лихорадило, трясло, как бродяжку на морозе. В тавернах, на рынке, на площадях, в портовых лачугах и богатых домах Верхнего города не было покоя. Слухи, самые невероятные, плодились и множились, никто не знал, чему можно верить, чему нельзя, а от того готовы были поверить всему.

Молодая женщина в простом коричневом чепце сторговала на заметно обедневшем рынке квартину красной чечевицы на серебряный лур, а раньше ей красная цена была пять медных крон. Рядом горожанка, закутанная в клетчатую шаль, отчаянно спорила из-за ржаной муки. Торговка упиралась и не сбавляла ни кроны, зная, что завтра продаст все еще дороже. Это был еще не голод, но уже нужда.

– Мяса не достать, а то, что есть, брать боязно, – шепотом, оглядываясь по сторонам, говорил словоохотливый торговец. – В пяти днях пути от столицы уже мелют желуди, чтобы добавлять в муку. У нас тут еще, слава Спасителю, до такого не дошло. Ты, красавица, не хочешь ли к чечевице сушеных травок взять? Жена на огороде сама выращивает. Не бахайские специи, конечно, но тоже неплохо. Укроп тут, петрушка, тимьян, травка святой Лагерды.

– Ах ты, распутник, – белозубо усмехнулась красавица. – Знаю я, для чего травка святой Лагерды нужна!

– А знаешь, так и хорошо! На такую зеленоглазку любой распалится, но мало ли, а так, подсыпала кому нужно куда нужно, и знай, радуйся! Опять же, к рыбе хорошо идет, со сливками если.

– Ну, добрый мой, где сейчас сливки взять!

– И то верно, – вздохнул торговец, отсыпав в холщовый мешочек щедрой рукой травки с огорода, и отдельно бережно бросив несколько стебельков травы святой Лагерды. Кто уж так посмеялся над архидевственницей и назвал в ее честь сильнейшее возбудительное, но в народе прижилось. Похабник он, народ, и во все времена таким был.

– Говорят, униат Линдих хотел церковные хранилища для нас, простого люда, открыть, но где теперь униат?

Красавица зябко поежилась под платком, наброшенным на плечи. Платок был хоть и добротный, но поношенный. Все верно, подумал торговец, у кого сейчас есть деньги на новые наряды? Только у тех, кто в замке, да Верхнем городе живут, а их на рынках и площадях встречали нынче весьма неприветливо, могли и с лошади ссадить, плащ порвать, камнями закидать. Дошло до того, что на ночь между Верхним городом и нижним цепь натягивали и дозор выставляли.

– Говорят, что болен униат.

– Ах, ах! А за сошествие божественного огня кто же молиться будет?

– Кто-нибудь, да будет.

– Люди говорят, что судить униата будут, за то, что он убил старую герцогиню, но не верю я в это, наш экселенц Линдих человек святой. Да и кто ж осудит униата? Королевский суд над ним не властен. Превыше него только Спаситель!

Зеленоглазая, осторожно оглядевшись по сторонам, поманила пальчиком торговца, тот заинтересованно наклонился.

– Порчу на нашего доброго униата навели, – прошептала она, но недостаточно тихо. Торговка рыбой, у которой слух был, не иначе, как у волка, да и нюх такой же, тут же подгребла пышными телесами, вклинившись в разговор.

– Порчу? Да кто же пошел на такой грех, девонька?!

Девонька поджала губы, недобро хмыкнула.

– Орберты, кто же еще. Пока мы тут с хлеба на воду перебиваемся, король позволил энну Ориусу строиться рядом с Новым дворцом! А на какие денежки? Орберты все лавки перекупили. Зерно продают дороже, чем самоцветы из Силезии! Они и порчу на униата навели, короля околдовали, и королеву со свету сжить мечтают. Не увидим мы теперь церковного хлеба, умрем с голоду, а все из-за них!

– Верно!

– Правильно!

– Пойти бы в Верхний город и разобраться с ними за все!

– Дом им подпалить и все делов!

Красавица скромненько, бочком, отошла, начав торговаться за крошечную головку невызревшего сыра. Разговор прекратился было, но тут же возобновился и без нее, и скоро уже весь рынок шептался о порче, наведенной на униата. Экселенц Линдих святой человек, хотел всех напоить-накормить, и не случись с ним эдакой беды, все бы сытые были. А энна Илсия? А что энна Илсия? Так старуха либо сама упала в море, либо скинул кто, а экселенца оклеветали, знамо дело! А все Орберты.

Поторговавшись за сыр, Карлина положила его в корзину, перекинувшись и тут парой слов о униате, короле и Орбертах, и степенно удалилась к лестнице, вырубленной в скале и ведущей прямиком с рынка в Верхний город. Под аркой, подальше от ветра, обычно стояло несколько веселых девиц, предлагая свои услуги. Но и шлюхи в Каверии были богобоязненными, и в дни накануне Сошествия предпочитали молиться, а не грешить. Сегодня там, в тени, стояла лишь дородная особа в цветастой накидке с бахромой, и рыжими волосами, красноватый отлив которых намекал на использование особого порошка, которым продажные девицы подкрашивали свои косы в знак рода занятий. Особа, правда, была не молода, в таком возрасте на улицу не выходят без нужды, и на Карлину Россе смотрела с осуждением:

– Тебя могли узнать, милочка моя. Как неосторожно!

Энна Карлина только рассмеялась.

– Узнают, мама Дора, по гербам, каретам и фамильной спеси. А вот что ты тут делаешь?

– Шла мимо по своим делам, смотрю – не моя ли это кошечка Карлина? Присмотрелась, и точно ты, детка.

Мама Дора покровительственно приобняла за плечи фрейлину королевы, та, что удивительно, не отстранилась.

– Я никогда не была твоей кошечкой, мама Дора. Я возвращаюсь домой, не хочешь пойти со мной и выпить горячего вина? Ветер до костей пробирает.

Поднимаясь наверх, не забудь посматривать вниз, и уж ни в коем случае, не стоит туда плевать. Энна Карлина была куда любезнее с мамой Дорой, чем с придворными дамами королевы Нианы. Те, в случае чего, затопчут. Да еще наступят тебе на горло туфелькой, чтобы уж наверняка с тобой покончить. А вот на помощь мамы Доры Карлина могла рассчитывать. И ценила это.

– С удовольствием, малышка. С удовольствием. Да, моей кошечкой ты не была. Не успела. Этот старый развратник, твой магистр, сцапал тебя сразу же, как ты у меня появилась, и волосы тебе покрасить не успели. Правда, заплатил он щедро.

Мама Дора, поднимаясь вслед за Карлиной по крутой лестнице, немного запыхалась, немолода уже была, по ступенькам резвой ланью скакать, но и промолчать не могла. Карлина эту песню слушала уже много раз, поэтому лишь улыбалась.

– Все что ни делается, все к лучшему, – безмятежно отозвалась она.

Карлина смотрела на жизнь удивительно практично, и считала, что ей еще повезло. С девчонкой четырнадцати лет, сбежавшей из монастыря, могло случиться кое-что пострашнее, чем попасться на глаза маме Доре, а потом быть «случайно найденной» энном магистром. С мамой Дорой она с тех пор так и водила дружбу, обнаружив, что сводня – неоценимый источник сведений обо всех и обо всем, а также настоящий мастер в том, что касается тонкой науки распространения слухов и сплетен. Той же, похоже, очень нравилось припоминать, что знатная дама, Черная роза Каверии, когда-то чуть не стала ее «кошечкой» и уверяла, что на этом поприще Карлина добилась бы невероятных успехов. Та и не спорила, хотя считала, что титулованную парчовую юбку задирать куда приятнее, нежели простую, холщовую.

Дом вдове Россе достался от мужа. В мраморных чашах были высажены кусты роз, вьющиеся розы ползли плетями по фасаду, над входом гордо красовался каменный герб с все той же розой. Покойный магистр старался позабыть о своих предках-мясниках, вот только Каверия об этом забывать не желала, время от времени подкидывая к порогу помпезного особняка мясную вырезку. К сугубому восторгу местных собак. Сейчас, конечно, кусты роз были заботливо накрыты дерюгой от холодного зимнего ветра, плети весели без листвы, а уличные собаки ходили тощие и злые. Вырезка нынче всем только снилась. Маму Дору вдова провела через черный ход, избавляясь по пути от чепца, шали, корзины. Пройдя в гостиную, с наслаждением вытянула озябшие руки к огню, приказав слугами принести подогретого вина, и надменной усмешкой отвечая на их потрясенные взгляды. Но времена были такие: молчи, если не хочешь оказаться на улице. На улице было голодно и холодно, поэтому молчали.

– Вина у меня пока хватает, – протянула вдова сводне полный бокал. – А, Делия, вот ты где, мерзавка. Иди сюда!

Карлина почесала за ушком у белой, синеглазой кошки, явно бахайских кровей, вскочившей на колени и улегшейся на них с хозяйским видом. Красавица громко замурлыкала, бессовестно напрашиваясь на ласку.

Мама Дора, с удовольствием глотнув горячего вина, окинула кошку задумчивым взглядом.

– Давненько я не видела котов. Говорят, ушли они почему-то из Каверии, вот крысы и расплодились. Обнаглели, твари. В Нижнем городе у бродяжки младенчика ночью сожрали.

– Слышала я об этом. Но, видишь ли, мама Дора, Делия уйти не смогла, у нее лапка была перебита. А потом, видимо, не захотела, – пояснила энна Карлина. – У меня ей нравится.

– Делия… надо же, имя какое. Как у сестры нашего бравого герцога Оддиго-Орберта.

Карлина Россе улыбнулась сводне безмятежно и светло, дескать, а что такого? Хотя, конечно, уличная блудня удостоилась чести носить то же имя, что блудня королевская, совсем не зря. Не шла у вдовы из головы девица Орберт. После того, как экселенц Линдих то ли убил старую герцогиню, то ли не убил, Орберты взлетели так высоко, как, наверное, никому еще не удавалось. Но было еще кое-что, что тревожило Карлину Россе.

– Мама Дора, ты никогда не слышала о таком, чтобы человек казался одним, а в зеркале виделся другим, – небрежно поинтересовалась энна Карлина, прекрасно помнящая первый день прибытия Делии Орберт ко двору.

Старая сводня нахмурилась.

– Слышала я кое-что о старых зеркалах. Раньше, знаешь ли, верят в то, что человек может быть не тем, чем кажется.

– Ну, наши церковники об этом чуть не в каждой проповеди твердят.

Делия (не девица, кошка) встала, спрыгнула на пол, подрала когти о ковер, и, брезгливо обойдя ноги сводни, изволила удалиться в кухню, откуда доносился заманчивый рыбный запах. До Верхнего города скудный улов рыбаков еще доходил, хотя и просили за него втридорога.

Мама Дора, принюхавшись, расцвела счастливой улыбкой.

– Неужели в наших водах еще ловят лазанов?

– И ловят, мама Дора, и готовят замечательно, и подают к столу с белым вином и лимонами. Не вижу причин себе в чем-то отказывать. Так что там с зеркалами?

Судя по виду сводни, она уже была готова последовать примеру кошки и поселиться у энны Карлины навсегда. Или, во всяком случае, пока тут так кормят.

– Сейчас все расскажу, деточка, все расскажу! Когда тиран Горан был разбит, и Церковь взяла под свое крыло благословенные земли Лагоссы…

Энна Карлина демонстративно зевнула на этот урок общеизвестной истории, заучиваемый наизусть каждым младенцем с колыбели. Мама Дора сделала вид, что не заметила.

– Вот после этого, все нечестивые знахари, колдуны, кубетты, ведьмы и прочие, проклятые Спасителем твари попрятались. А так же перевертыши, оборотни… так вот, тогда мастера навострились делать особые зеркала. Посмотришь через них на собаку, скажем, и видишь, что это не собака, а колдун. Так камнями его, камнями, или лучше сразу на костер. Сжечь надежнее будет, любая нечисть боится огня.

– А как выглядят эти зеркала, мама Дора, ты не знаешь?

– Да как обычно, деточка, только на обратной стороне клеймо ставили, в виде солнца. Какой запах! Твой повар настоящий кудесник, дорогуша, как удачно я тебя встретила! Перед Сошествием церковь велела поститься, но не погаснет же огонь из-за одной рыбки, которую я съем?

– Я тоже думаю, что не погаснет, мама Дора, даже если ты съешь две рыбки, – кивнула энна Карлина, которой больше всего сейчас хотелось пойти в спальню и проверить, есть ли на зеркале, унесенном ею из замка, клеймо в виде солнца.

– А что, милочка моя, как думаешь, кто за сошествие огня молиться будет? Униат-то, говорят, пропал…

Униат не пропал, энна Карлина это хорошо знала, и пыталась несколько раз наведаться к нему. Только вот увидеться с отцом у нее не вышло, потому что снаружи дворец был оцеплен гвардейцами, да не простыми, а Золотыми, а внутри Гончими. Правда, похоже, и те, и другие, не знали, что делать дальше, потому что ни от короля, ни от униата приказов не было. Две силы замерли друг напротив друга, и ни одна не решалась первой пошевелиться, и ни одна не была до конца уверена в своем превосходстве. Энну Илсию похоронили с почестями, но без особого шума. А поскольку ее уже забыли в Каверии, то особенно никто вопросами не задавался, как так получилось, что старуха приехала проведать внуков, и отдала Спасителю душу. Кое-кто, с подачки Орбертов, не иначе, попробовал было покричать на углах, дескать, это униат убил Илсию Андтард. Но народ в Каверии был богобоязненный, поэтому крикунам дали по шее и велели не чернить святое имя Духовного отца. При дворе все обстояло иначе, о том, что в смерти энны Илсии виновен Линдих Авелве говорили почти в открытую. Говорили, что тому есть свидетельница, но имени ее не называли. Дескать, спрятали ее Орберты до начала процесса над униатом Линдихом. Хорошо спрятали. Потому что иначе энна Карлина лично побеспокоилась бы о том, чтобы эта дама убралась на тот свет вслед за энной Илсией. О процессе над униатом тоже говорили, но неуверенно и со страхом. Самые злые сплетники прятали глаза, и, кажется, мечтали уже только об одном, чтобы вернулись прежние спокойные времена. Униат, король, королева, мир и благодать. Да, королева заперлась у себя в покоях и рыдала день и ночь. Дамы опасались (а Орберты наверняка надеялись), что от горя она потеряет дитя, но ничего, видать, крепко плод сидел в ее чреве.

Кошка Делия запрыгнула на стол, чтобы поскорее добраться до рыбы, и все это гладя на хозяйку честными синими глазами.

– Пошла вон, нахалка, – сурово приказала вдова, кинув в белую блудню салфеткой. Блудня успела украсть с блюда недоеденный хвост и победно утащила его под кресло. На эту трапезу вдовы, сводни и кошки со стены неодобрительно взирал магистр Россе во всем своем парадном облачении.

– Мама Дора, я хочу тебя попросить об услуге.

– Что такое, милочка? Скажи, что нужно сделать и все будет сделано для моей кошечки.

Мама Дора вытерла лоснящиеся губы салфеткой, глядя на свою бывшую протеже с обожанием. Кто сказал, что только к сердцу мужчины путь лежит через услаждение желудка?

– Подожди обещать, мама Дора. Это не простая услуга.

– Вот как? Ну, не томи, рассказывай, что тебе понадобилось на этот раз.

Карлина рассказала.

– Я даже спрашивать не буду, зачем тебе все это, девочка, – выслушав вдову, покачала головой мама Дора. – Не знаю, что за демоны живут в твоей хорошенькой головке, но, надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Делай, что считаешь нужным, а я буду готова.

Карлина Россе отсалютовала сводне кубком с вином. Подвал дома был полон бочек и пыльных бутылок, как и подвалы окрестных домов. Вино, вероятно, в этом городе закончится последним. Оно и к лучшему. Жаль, слуга-лекарь, который лечил Эйлика Россе всякими травами, подававшими бодрость духу и телу, исчез сразу после смерти магистра. По многим причинам жаль, но вот особенно потому, что вино со специями он готовил совершенно бесподобно.

Делия, справившаяся с рыбьим хвостом, пришла ласкаться к хозяйке. Такая же корыстная лицемерка, как та, что вилась сейчас вокруг короля Стефана.

2.

Король Стефан ничего не мог с собой поделать. Хотя множество важных дел требовало его внимания, он не мог оторвать взгляда от Делии Орберт, с детским любопытством разглядывающей карту, висящую на стене кабинета. Пальчик девушки скользил по раскрашенному пергаменту, и король замер на полуслове, чувствуя, как голова кружится от счастья.

– Сир?

– Да, Ориус, прости.

Его величество перевел взгляд с энны Делии на список, лежащий перед ним на столе. Аккуратным почерком на нем было написано несколько имен. Два цензора третьей ступени и один квалификатор. И того трое, способных сменить Линдиха Авелве на посту униата и Духовного отца Каверии. Трое, с каждым из которых Ориус Орберт встретился и поговорил лично, и которых сегодня должны были провести к нему в кабинет для беседы. Тайно, разумеется, и поодиночке, дабы те засвидетельствовали королю свое почтение и преданность. К изумлению Стефана, всегда считавшего Церковь чем-то вроде несокрушимого камня, монолита, оказалось, что это совсем не так. Камень, оказывается, имел трещины в некоторых местах, и в эти трещины легко проникали капли золота, обещаний, уговоров. Очень легко.

– Видите ли, сир, – пояснил королю его верный друг, когда государь выразил свое удивление происходящим. – Экселенц уже много лет у власти, и, если ничего не случится, проживет еще много лет, сохраняя силы и ясность ума. Он же Авелве.

Стефан кивнул, хорошо понимая, о чем говорит Орберт. Маркизы Авелве отличались несокрушимым здоровьем и доживали до глубокой старости. К Арниери золото липло, словно грязь. Андтарды царствовали, и сидели на троне так прочно, словно тот был приколочен к их задницам, бестрепетно переживая такие заговоры и покушения, которые сломили бы иных, более слабых владык. Каждому свое, как говориться.

– А во дворце униата есть люди, не желающие ждать, когда Спаситель освободит браслеты Духовного отца для следующего хозяина. И каждый из них, сир, готов в первую очередь служить вам, а потом Церкви. И каждый готов в доказательство своего почтения к вам сделать то, за что вы заплатили столь дорогую цену, открыть церковные хранилища и передать короне запасы зерна, масла, мяса.

Стефан стыдливо опустил глаза. Ориус деликатно намекал на коронацию Нианы. Да, это было ошибкой, но ошибкой, совершенной от чистого сердца, с горячим желанием помочь Каверии и иным городам, испытывающим нужду, избавить их от голода. Ошибкой, продиктованной чувством долга.

– Есть только одна трудность, Ориус. Униат есть лицо несменяемое и королевскому суду не подлежащее.

В темных глазах Оддиго-Орберта блеснул колючий огонек.

– А церковному, сир? Если в связи с убийством энны Илсии, да упокоится ее душа с миром, собрать церковный трибунал из тех лиц, что я представил Вашему величеству? Они низложат Линдиха Авелве, а на его место придет другой. Тот, кого вы назначите. Но есть и еще один путь, сир, куда более простой!

Делия Орберт, до этого молча слушавшая разговор брата и короля, подошла к креслу Стефана, присела на широкую резную ручку, и тот смог обнять ее тонкий стан, прижаться щекой к груди, слыша биение ее драгоценного сердечка. Здраво мыслить в таком положении не смог бы и святой, но все же Стефан попытался.

– Какой, друг мой?

– Упраздните униатство, солидус, Гончих, цензоров и квалификаторов. Объявите себя главой Церкви, как это принято у ефосианцев. Народ вас поддержит, клянусь вам! И тогда вы сможете делать все! Все, что захотите!

На щеках герцога Оддиго-Орберта вспыхнул горячий, смуглый румянец азарта.

– И подумайте, сир, такого момента может больше не представиться! Униат вне игры, забился в нору и боится пошевелиться. Ренард Арниери в Вольных землях, и вернется ли оттуда – кто знает? Нет больше никого, кто встанет на вашем пути, так сделайте это!

Стефан отвел взгляд от разгоряченного друга, стыдясь своей нерешительности. Слова Ориуса звучали так убедительно, так соблазнительно. И все же, он боялся. Легко ли ломать вековые устои? Легко ли идти против того мира, в котором ты родился и вырос? Ориусу Орберту не понять, все же он не был королем. Он не был Андтардом.

– Пусть будет церковный суд, – бесцветно произнес он, выбирая, как ему казалось, из двух зол то, что принесет наименьшее количество потрясений. – Зачем рушить все до основания, если можно, при должной смелости, просто перестроить старое?

– Если прогнило основание, сир, то новые стены уже не помогут, – резко ответил коннетабль, вставая из-за стола и собирая в папку бумаги. Стефан обратил внимание, что пальцы Ориуса едва заметно дрожали. – Но, сир, вам, безусловно, виднее. С вашего позволения, я займусь организацией церковного суда над экселенцем Линдихом.

– Это нужно сделать очень быстро, Ориус, до праздника Сошествия. Новый униат должен взывать к Огню, это успокоит волнения в городе и пресечет ненужные слухи.

– Как прикажете, сир.

Поклонившись, Ориус вышел, хлопнув дверью, пожалуй, чуть громче, чем это было дозволено даже близкому другу и советнику короля. Стефан поморщился.

– Он всем сердцем предан Вашему величеству и хочет для вас самого лучшего, – прошептала Делия Орберт, лаская тонкими пальчиками затылок короля. Голос ее лился в самую душу как прохладный, успокаивающий ручеек.

С того самого дня, как Делия Орберт пришла к Стефану, подарив себя и свою любовь с такой возвышающей душу жертвенной чистотой, они были неразлучны. Вечером, конечно, Делии приходилось возвращаться в особняк Орбертов, дабы не порождать лишних толков и сплетен, но дни они проводили вместе. Королева не выходила из своих покоев, и честное слово, иногда Стефан просто забывал о том, что у него есть жена. А вернее, что его жену зовут Ниана Арниери, а не Делия Орберт.

– А что значит объявить себя главой Церкви?

Стефан счастливо рассмеялся. Делия была так наивна, совсем ничего не смыслила в политике, и это, в глазах короля, было ее несомненным достоинством, особенно по сравнению с Нианой, которая и в постели не могла забыть о том, что она Арниери.

– Я объясню, ангел мой, но потребую за это поцелуй, – игриво рассмеялся он, затянув девушку к себе на колени, и забирая свое законное вознаграждение. – Объявить себя главой Церкви, значит стать превыше униата. Это значит, король сможет, если сочтет нужным, отменять старые церковные законы и устанавливать новые, распоряжаться назначениями цензоров, квалификаторов. Распоряжаться Гончими.

Голос короля зазвучал мечтательно, серые глаза затуманились. Это была власть. О, какая это была бы власть!

– Глава Церкви решает так же все вопросы наследства, имущества, брака и развода, законности и незаконности рождения.

Стефан Андтард перечислял с детства заученное, но впервые примерял это на себя, как мальчишка, который раз за разом подкрадывается к отцовскому сундуку, чтобы примерить его плащ. И который в один прекрасный день обнаружил, что плащ не только в пору, а, пожалуй, чуть коротковат.

– То есть, вы могли бы, став главой Церкви, оставить королеву и жениться на мне?

Голос Делии был ласков и нежен, что взять с наивной девочки, доверчивой и влюбленной, но почему-то у Стефан возникло неприятное ощущение, что вот сейчас его даже не подталкивают к чему-то, а откровенно волокут. Как барана на бойню.

Смутившись, он отвел глаза. Да нет. Глупость какая. Он сам, с того самого дня, как впервые заключил ее в объятия, даже раньше, с тех пор, как увидел ее, твердил о том, что женится на Делии.

– Так оно и будет, – горячо пообещал он, целуя ее руки. – Для этого мне необязательно становится главой Церкви. Новый униат узаконит расторжение брака с Нианой и повенчает нас с тобой, любимая моя!

На нежных щечках Делии заиграл застенчивый румянец. Стефан обнял покрепче свою первую любовь, чудом вернувшуюся к нему спустя столько лет.

– И когда вы скажете об этом королеве?

– Скоро, очень скоро!

Стефан потянулся губами к губам своей любовницы, не желая говорить о Ниане, перед которой он, все же, чувствовал себя виноватым, но та отстранилась.

– И у нас будет свадьба? Большой праздник?

Король рассмеялся, находя такое нетерпение очаровательным. Похоже, есть доля истины в утверждении, будто любая девушка начинает с колыбели мечтать о свадьбе.

– Самая пышная, самая богатая, самая веселая свадьба. Вся Каверия, вся Лагосса признают, что нет, не было и не будет невесты краше тебя! Я закажу тебе новую корону, а брачную постель сделают в виде корабля. Этот корабль унесет нас в счастливое будущее.

Чем больше Стефан говорил, тем больше ему хотелось сказать, пообещать что угодно, пусть и заведомо невозможное, только бы чувствовать в своих объятиях Делию Орберт и не думать о Ниане Арниери. О том, что она скажет и сделает, когда обо всем узнает. Но что она может? Без своего покровителя униата, а, главное, без энна Ренарда, герцога Арниери. Ничего. Ниана всегда была лишь чьим-то отражением. Свет погаснет, и она тоже исчезнет в темноте.

Во взаимных признаниях и обещаниях минуты пролетели незаметно, и Стефану пусть ненадолго, но удалось забыть и забыться, но дела насущные не желали ждать. Король со вздохом отстранился от Делии Орберт, когда в дверь настойчиво постучали. Иногда ему казалось, что Лагосса уж слишком многое требует от своего государя.

– Сир, пришел первый гость.

Ориус смущенно улыбнулся королю, словно прося прощения за свою недавнюю вспышку, и Стефан с облегчением почувствовал, что между ними все как прежде. Делия встала, поклонилась.

– Сир, с вашего позволения я оставлю вас.

– Идите, королева моего сердца.

Стефан проводил взглядом Делию, еще раз вдохнул запах желтых бахайских роз, исходивший от ее волос и рук. Золотая роза. Да. Он поместит золотую розу на личном гербе Делии, когда та станет королевой. Но это будет потом. Для того, чтобы это счастливое завтра наступило, сегодня нужно сделать очень многое. Оправив простой камзол, темный, строгий (но в таких нарядах он чувствовал себя куда увереннее, чем в парче и шелках) Стефан кивнул Орберту. В королевский кабинет, скрывая лицо под черным капюшоном, зашел первый, чье имя значилось в списке, лежащем на столе.

К тому времени, как король побеседовал со всеми претендентами на должность униата, день совсем потух, сменившись вечером. С моря пополз холодный туман, в Верхнем городе зажгли огни на улицах, а Нижний утонул в непроглядной тьме. Стефан отошел от окна, подумав, что на ночь опять натянут цепь, поставят решетки, и на улицу выйдут патрули гвардейцев. Голодный Нижний город недобро посматривал на Верхний, примериваясь к его богатствам, к его кладовым и подвалам, пока еще не до конца опустевшим. Ночами в воздухе пахло бунтом. Ничего, это временно, еще несколько дней, и все будет хорошо, все будет так, как надо. Главное, в это верить. Но иногда именно верить труднее всего. Трое побывали в кабинете короля сегодня. Каждый из них заверял Стефана в своей преданности, каждый торговался, кто-то прямо и откровенно, кто-то с увертками и подобострастными улыбками. Король понимал мотивы Ориуса: слабый униат – сильный король. Слабый униат укрепит власть короля, не будет ему противоречить, не будет пытаться управлять им. Но как объяснить герцогу Оддиго-Орберту, что Церковь - это кувшин с пауками? Слабого сожрут те, кто посильнее, и снова начнутся смуты, интриги, торг. А то и раскол, вроде того, что случился по вине архиеретика Ефосиана. Нет, ему нужен был такой униат как Линдих Авелве, но только его собственный. Умный, смелый, дальновидный, и преданный королю. Но где такого взять? Уставший, голодный, раздраженный король прижался лбом к холодному стеклу, слушая, как дышит за стенами замка море. Нет времени на поиски, придется выбирать из того, что есть, и надеяться на милость Спасителя. Каверии нужен церковный хлеб, а Делии свадьба.

– Ваше величество, могу я попросить вас принять еще одного человека?

Король обернулся. Ориус выглядел слегка обескураженным, а за его плечом стоял высокий молодой экселенц, капюшон черного одеяния был откинут, и при свечах задорным огнем горели знаменитые на всю Лагоссу медные кудри Оддиго.

Увидев удивление Стефана, экселенц рассмеялся, коснувшись своих волос кониками пальцев.

– Да, сир, это не спрячешь.

– Кто вы и как ваше имя, экселенц?

– Эвенар, Ваше величество. Цензор третьей ступени, Эвенар Ирро.

Стефан, заинтригованный донельзя, сел и пригласил присесть экселенца и коннетабля. Любопытно. Внешность Оддиго и имя Третьей крови, мелкопоместного дворянчика откуда-то с границ.

Орберт откашлялся, прежде чем заговорить, словно ему что-то попало в горло.

– Это, сир, мой пасынок. Ну, в какой-то степени.

И таким явным было смущение коннетабля (что неудивительно, поскольку пасынок был никак не моложе отчима), что Стефан развеселился, и приказал принести вина. Такую встречу следовало отметить. Собственно, предположить дальнейшее королю труда не составляло, зная репутацию своей тетки, но все же королю хотелось услышать эту историю из уст самого энна Эвенара.

– И как же вас угораздило, экселенц? - добродушно поинтересовался он, кивая на шевелюру медно-рыжих волос.

Экселенц с простодушным выражением на красивом лице развел руками.

– Ну, полноте, благородные энны, такое случается и в лучших семьях. Матушка была молода, неосторожна, влюбилась в моего отца. А потом мне приспичило родиться. Родня отца забрала меня сразу после рождения. Но энна Регина не забыла обо мне, за что я ей благодарен, и позаботилась о том, чтобы я получил хорошее образование, а затем принял сан. Для бастарда это лучшее занятие – читать молитвы и раздавать благословения.

Стефан понимающе кивнул. Мудрое решение, жаль, его собственный отец не был так же мудр, может быть, сейчас бы ему не пришлось искать нового униата. А Энна Регина была умной женщиной, и осторожной. Если бы она захотела, то смогла бы причинить достаточно хлопот и Андтардам, Арниери и Авелве. Но, к счастью, появился Ориус, и красивая родственница короля теперь была занята обустройством своего семейного гнездышка, не особенно интересуясь политикой. Похоже, все безумства энны Регины остались в прошлом, хотя говорить о них будут еще долго. Ну и пусть говорят, Стефан благоволил к герцогине Оддиго-Орберт, и всем придворным приходилось демонстрировать ей свое почтение.

– Поскольку ваша матушка приходится мне теткой, значит и вы мне родня, экселенц, – улыбнулся он, окончательно решив про себя, что ему нравится этот рыжеволосый Оддиго, даже если он родился, как говорится, не с той стороны кровати. Тем более, для всех лучше, что не с той, потому что еще не все в Лагоссе забыли, что когда-то не трое, а четверо свергли тирана Горана и объединили королевство, принеся ему мир, процветание, веру в Спасителя и прочее, прочее.

– И что привело вас ко двору, родич?

– Я хочу стать униатом, сир, - светло улыбнулся пасынок коннетабля.

В желтых, кошачьих глазах (сразу видно, чья кровь) прыгали морские гвельфы. Те, что, как в сказке говорится, и на раковине сыграют, и песню споют, и на дно утащат.

– Экселенцу написала моя жена, сир, а я и не знал, - счел нужным оправдаться Ориус.

Герцог все краснел, хотя дальше, казалось бы, уже некуда. Похоже, ему было не по себе от подобной выходки супруги, а вот Стефан нашел ее весьма удачной.

– Сир, я цензор третей ступени, следовательно, квалификатор может, после соответствующего экзамена, присвоить мне сразу вторую и первую. Это допустимо. А к экзамену я готов. Может быть, Мевар и захолустный городишко, но библиотека там собрана весьма достойная. Я молод, вредными привычками не обременен, к вину равнодушен, к женщинам почти равнодушен. Готов служить вам, мой король, на том месте и в той должности, на которую вы укажете, но я сын своей матери и считаю, что достоин большего, чем Мевар. Я буду хорошим Духовным отцом Лагоссы, а у вас, сир, будет хороший униат-родич.

Стефан взглянул на Оддиго-Орберта, тот крутил в руках опустевший кубок, и молчал, но по всему выходило, что сказать ему есть что. Экселенц Эвенар, судя по всему, тоже это понял, потому что замолчал, давая возможность Его величеству самому оценить все преимущество и принять решения. Его величество оценил. Судя по всему, это был весьма своевременный ответ на его молитвы. Молодой, умный, честолюбивый родственник. Он мог бы стать его правой рукой во всем, что касалось церковных дел, и это было бы куда лучше того положения вещей, что имелось при его отце, Эйнаре. Потому что это его отец был правой рукой экселенца Линдиха Авелве во всем, что касалось дел королевства. Весьма тонкое различие, но существенное.

– Экселенц Эвенар, мы рассмотрим ваше прошение, – тепло улыбнулся он родичу, чтобы смягчить сухость официальных слов.

– Конечно, сир, – поднялся тот, поклонившись. Без подобострастия, но с почтением. – В любом случае, располагайте мною по своему усмотрению.

Когда за медноволосым экселенцем закрылась дверь, Стефан воззрился на друга с немым вопросом. Дескать, и что тебе не нравится? Да, понятно, несколько необычно иметь пасынком того, кто старше тебя, но так и энна Регина не юная дева, впервые познавшая мужские объятия, и все об этом знали.

– Видите ли, сир, – наконец решился заговорить Ориус. – Мне кажется, назначение экселенца Эвенара на любую мало-мальски заметную должность вызовет неодобрение.

Стефан высокомерно вскинул голову.

– И кто же осмелится не одобрять короля?

– Вы знаете, что говорят, сир. Что Орберты везде. Конечно, экселенц не Орберт. И, конечно, я признаю его ум, и не сомневаюсь в том, что он будет предан Вашему величеству, но он сын энны Регины.

Его величество рассмеялся, толкнув своего коннетабля в бок.

– Знаешь, что я тебе скажу, герцог Оддиго-Орберт?

Стефан хотел сказать, что все, кто недоволен таким положением вещей, могут убираться вон из Каверии и Лагоссы, потому что Его величество оно полностью устраивает, но не успел, потому что в приемной раздался крик. Стефан и Орберт, узнав голос Делии, бросились к ней на помощь. От кабинета до приемной было всего несколько шагов, но за эти несколько шагов Стефан успел предположить самое страшное. Он опять потерял свою любовь. Ее убили, похитили… но все обошлось. Приемная была пуста, только девушка была бледна, и вся дрожала, указывая пальцем на приоткрытую старую дверь в стене, обычно скрытую за гобеленом, из которой тянуло подвальной сыростью и плесенью. Насколько Стефан помнил, вела она куда-то на лестницу, а та уходила в хозяйственную часть замка, а может и в подвалы, мало вероятно, что теперь кто-то точно скажет. Старый замок был богат такими вот заброшенными переходами.

Обняв Делию, он бережно погладил ее по голове, чувствуя испуг и озноб девушки.

– Милая, что случилось? Что тебя так испугало?

Наверное, крыса, подумал он. Или паук. Или просто сквозняк приоткрыл дверь, а бедное дитя испугалось.

Энна Делия подняла на короля глаза, в которых плескался смертельный ужас.

– Там был Доминик! Бледный, в черном плаще. Он стоял и смотрел на меня. Ориус, он так на меня смотрел! Я никогда не забуду этот взгляд!

3.

– Какой изумительной красоты у вас камень в перстне, энн Ренард. Никогда не видел ничего подобного.

Энн Ренард стоял на пристани Генты, первого из городов Вольных земель, первого и по богатству, и по величине, и, соответственно, по своему влиянию. Хотя Вольные земли и настаивали на том, что, дескать, каждый город сам по себе и каждый равен во всем другим, но, как водится, среди равных кто-то оказался равнее. Герцог с любопытством огляделся вокруг, отмечая привычную взгляду суету большого портового города. Деловитую, упорядоченную. Жизнь бурлила, кричала на разные голоса, ругалась, торговалась. Откуда-то из доков тянуло чем-то мясным, зажаренным в кипящем масле со специями. Герцог признался себе, что охотно бы съел это «что-то», и не спросил, какие звуки оно издавало при жизни. Рядом с ним стоял энн Фестивьян Лорик, один из десяти бондов Генты и морщился, когда его обоняния достигал дым от жаровен.

– Какая гадость, – бормотал он. – Какое варварство.

«Просто Фестивьян, энн герцог, мы все тут обходимся без титулов», – как настоял он при первой встрече. Но «просто Фестивьян» кутался от ветра в мантию, подбитую дорогим мехом, что делало его, и так плотного и приземистого, очень похожим на меховой колобок. Но все равно он мерз, хотя портовые трудяги, деловито суетящиеся в доках, были скорее раздеты, чем одеты. Оно, конечно, потаскай такие мешки и корзины, разогреешься и в мороз. А еще «просто Фестивьян» бросал масляные взгляды на перстень герцога, то и дело сравнивая его со своими десятью, унизавшими пухлые пальцы, и тайком вздыхал, находя все десять недостаточно великолепными. Ренард только усмехнулся на слова бонда, с удовольствием подставляя лицо редким снежинкам, падающим с серого неба.

– Перстень? Ах, да, действительно очень красив. Он достался мне по наследству.

– О, понимаю, – прошептал с придыханием Фестивьян Лорик. – Фамильное сокровище!

Ну конечно, понимает он. Знал бы этот толстяк, от кого это наследство получено, и при каких обстоятельствах, не дышал бы так. Но пугать бонда в планы герцога Арниери не входило. В его планы входило встретиться с остальными девятью управителями Генты, а потом ехать в следующий город, и еще в один, и еще. И везде говорить одно и то же, да и, скорее всего, одно и то же выслушивать в ответ. Король предлагает, король просит, король желает... Король вел себя так, будто оказывал герцогу Арниери величайшую милость, посылая его в Вольные земли, втолковывая, что теперь от ловкости, красноречия и старания энна Ренарда зависит, будет ли Лагосса сыта этой зимой, или к весне деревни, а то и города, опустеют от голода. У энна Ренарда возникло неприятное такое ощущение, что Его величество заранее уверен в неудаче, и так же заранее старается сделать своего родича виновным в ней.

Над городом возвышалась остроконечная часовенная крыша с красной черепицей, в арках виднелись тяжелые колокола, вот только не было на шпиле привычного взгляду знака Спасителя. Только вороны кружились вокруг черной вуалью, недовольно крича.

– Теперь там молитвенный дом, – проследив за взглядом герцога, сообщил «просто Фестивьян». – Изображения святых, конечно, убрали, и фрески сбили. Теперь мы собираемся там по шестым дням и возносим наши скромные молитвы Спасителю. Ну, еще поем.

– Что, простите, делаете?

Энн Ренард с любопытством посмотрел на толстяка.

– Поем, энн герцог. Хвалы, – смутился тот, и затянул дрожащим, неправдоподобно-тонким голоском. – Любовь Спасителя безмерно велика, сильна как горы, ветер и река, и как волна ласкает берега, скажи ей «да», скажи ей «да».

– Хм, я понял, спасибо, – болезненно поморщился Ренард, чувствуя, как от такого пения у него начинают болеть зубы.

Спасителю, вынужденному каждый шестой день выслушивать такое, можно было посочувствовать. И вот не то, чтобы надменный поганец Арниери был хоть немного религиозен, конечно, нет, но все же сейчас он понял негодование униата Линдиха и других экселенцев, упрекающих последователей архиеретика Ефосиана в «фамильярности к святыням и неуместной чувствительности».

А Фестивьян Лорик продолжал стараться:

– Узри Спасителя в ночи, тебя он ждет. О, позови его скорей, и он придет, – расчувствовавшись, голосил он, но сорвался с самой высокой ноты, закашлялся и замолчал.

И вовремя, поскольку между складами и конторами гешефтмахеров показалась процессия, чем-то похожая на крестный ход в Каверии в день святой архидевственницы Лагерды. Только вместо церковников на правах первых лиц там вышагивали бонды, а вместо статуи торжественно несли знамена города. Парча с затейливым гербом и вышитым девизом в сером сыром зимнем воздухе казалось полинявшей тряпицей, и Ренард взглянул на нее без интереса. Натужно дули в окованные медью рога герольды.

– И ради этого, с позволения сказать, шествия, я ждал два дня? Нельзя было обойтись без церемоний, и принять меня побыстрее?

Герцог холодно взглянул на бонда. «Просто Фестивьян» лебезил перед ним и заискивал, судя по всему, приходя в восторг от возможности постоять рядом с сыном Кровавого герцога и родичем короля, а за любое удовольствие надо платить, во всяком случае, так рассудил про себя Ренард Арниери.

– Два дня и две ночи на корабле, в сырости, в неудобстве, и, кстати сказать, сегодня ночью мой корабль чуть не подожгли!

Если, говоря о сырости и неудобстве, Ренард сознательно преувеличивал, наслаждаясь ужасом на толстощекой физиономии, то попытка поджога была чистой правдой. К кораблю подкрались ночью, причем не со стороны пирса, куда усердно пялила глаза неспящая охрана, а со стороны реки. И если бы не энн Августин Порто, который заметил и спугнул поджигателей, все могло бы закончиться гораздо хуже. А так, храбрецы, пожелавшие остаться неизвестными, успели кинуть лишь один глиняный горшок с горящим маслом, тот упал на свернутый канат. Канат выкинули в воду, огонь затоптали. Остаток ночи спокойно досыпал только энн Ренард, которому и море было по колено, и сам Спаситель родной брат. А на утро счел необходимым сделать некоторые распоряжения, вызвавшие у энна Августина горячие возражения. Энн Августин еще не понял, что спорить с Арниери было бессмысленно. Вот экселенц Людвиг, к примеру, не спорил.

Корабли поднимались против тяжелого течения Ирты, как лазаны на нерест, и, как лазанов, их можно было брать голыми руками. Не было ни пушек, ни вооруженного эскорта, ни флотилии из военных парусников, которые могли бы внушить Вольным землям если не страх, то хотя бы уважение. Король не счел нужным, и весьма строго указал энну Ренарду на недопустимость пустого «бряцания оружием». Герцогу Арниери очень хотел осведомиться, не предписывается ли ему показаться перед бондами Вольных земель, завернувшись в шкуру жертвенного ягненка и жалобно блея, но он промолчал. По глазам родича, поддернутым дымкой тщеславия, было видно, что мнит себя он в эти минуты не меньше, чем Стефаном I Основателем. Зачем портить ему удовольствие? Не так уж много радостей было в жизни у бедняги, и женитьба на Ниане явно не стала для него неиссякаемым источником блаженства. Энн Ренард представил себе сияющее личико сестрицы, увенчанное помпезной короной Андтардов, и поморщился.

– Надеюсь, у Нианы хватит ума понять, что коронация всего лишь фарс.

– Энн герцог, не тревожьтесь за королеву. Униат Линдих позаботится обо всем.

Герцог Арниери хмыкнул, но возражать не стал. Униат позаботится. Ниане повезло, что Духовный отец Каверии взял ее когда-то под свое крыло. И повезло, что ее личные маленькие желания совпадали с большими и далеко идущими желаниями Линдиха Авелве.

Но не было времени для светских бесед.

– Ну что, экселенц, прощаемся?

На непроницаемом лице экселенца что-то неуловимо дрогнуло, и он осенил Ренарда Арниери благословляющим знаком Спасителя, насколько мог припомнить энн герцог – впервые за все время их недолгого, но богатого на события знакомства.

– Предпочитаю не прощаться, энн Ренард. Лучше до встречи.

Монастырь святого Антуана нависал над берегом черной глыбой. От него веяло тоскливым запустением. Весла со слаженным плеском упали на воду, разделяя тех, кто остался на берегу, принадлежащем Лагоссе, от тех, кто продолжил свое путешествие в Вольные земли.

– Экселенц Людвиг!

Экселенц обернулся. Седые волосы шевелил ветер, шевелил край черного, длинного плаща.

Надменный поганец Арниери, не любящий мрачных прощаний, ухмылялся, подбоченившись.

– Давно хотел спросить, откуда у вас этот шрам на лице? Ревнивая подружка удружила?

– Расскажу в следующий раз, энн герцог. Счастливого пути! Берегите себя.

Фестивьян, услышав такие жалобы от герцога, заквохтал, как цесарка при виде котла, в котором ей предстояло свариться.

– Поверьте, энн герцог, я ничего не знал о поджоге! Я бы принял все меры! Вы же понимаете, что это всего лишь недоразумение. Маленькое недоразумение, да? Они не понимают, как важно… какой вы важный гость. Политика, она не для средних умов. Мы должны думать о благе Генты, в первую очередь о благе Генты.

Щеки Фестивьяна затряслись как, как ягодное желе. Энн герцог отвернулся, со скучающим видом глядя на то, как приближается к пристани торжественная процессия, от которой веяло мрачной решимостью. Веяло так отчетливо, что даже Фестивьян Лорик испуганно попятился. Что же оставалось делать герцогу? Только надеяться, что везению еще не надоело ходить рука об руку с Ренардом Арниери.

Процессия остановилась в нескольких шагах от пристани, на королевского посланника глазели так, будто на голове у него росли рога, а за спиной крылья. Правда, и Ренард уж постарался произвести впечатление, из чистой вредности вырядившись в придворный наряд, который он заказывал к коронации сестры. Светлые волосы стелились по серебристому меху северной лисы, укутывавшему плечи Ренарда и украшавшему ворот плаща не хуже драгоценностей. Интересно, насколько сильно он напоминает этим бондам своего отца, Кровавого герцога? Многие наверняка еще помнят его в лицо. Портретное сходство, определенно, имелось, к тому же отец не видел ничего зазорного в том, чтобы идти в бой, нацепив на себя перевязь с алмазной отделкой. Убивают тебя или убиваешь ты, не важно, главное, чтобы это было красиво.

Из мрачной, торжествующей толпы раздался чей-то скрипучий голос:

– Ренард Арниери! Именем свобод города Гента мы берем вас под стражу. Затем вас предадут суду и казнят за преступления, совершенные вами и вашим отцом против Вольных земель!

Фестивьян Лорик протестующе вскрикнул и сделал шаг вперед, но тут торжественная процессия рассыпалась, и вооруженная стража, составлявшая железную сердцевину этого шествия, в буквальном смысле вооруженная «до зубов», ибо присутствовали и шлемы с опущенными забралами, и панцерные нагрудники, выставила вперед копья, и окружила энна Ренарда. Энн Фестивьян тут же юркнул к нему за спину, подальше от неприятностей.

– Я не знал, – прошелестело оттуда. – Клянусь вам, я не знал, это вопиющее недоразумение, я во всем разберусь.

Ренард вздохнул, понимая, что даже не удивлен всем происходящим. В воздухе кружились снежинки. Сегодня утром возле корабля уже плавали тонкие, прозрачные, хрупкие льдинки. Вот и зима наступила. Настоящая зима, а не сырое недоразумение, как в Каверии. Каверии, которую он, возможно, больше никогда не увидит. Герцог улыбнулся своим мыслям. Если так подумать, да посчитать, он уже дважды должен был умереть. Один раз в Сбитнях, от руки наемного убийцы, которого, он подозревал, подослала к нему энна Регина. Эта дама была удивительно злопамятна, а Ренард, что ни говори, был мастером оставлять о себе злую память. Второй раз в копях. Оба раза его спас то ли Доминик, то ли призрак Доминика, то ли какая-то нечисть, принявшая его облик. И вот теперь, значит, третий раз.

Его бесцеремонно толкнули копьем в спину. Тупым концом, а не острием, и на том спасибо. На лицах бондов читалось нетерпеливое ожидание. Герцог спохватился.

– Могу я взять с собой своего повара? У вас в тюрьме наверняка отвратительно кормят, – капризно проговорил он. Нужно же было соответствовать сплетням, которые наверняка достигли Генты.

Глаза за забралом сверкнули ненавистью. И счастьем свершившейся мести. Так же зло и ненавидяще сверкали глаза тех, кто защищал свои города от Кровавого герцога Арниери в последней войне, но, право же, энну Ренарду до этого не было никакого дела. За высшей справедливостью – это не к нему, а к Спасителю.

– Нет! Никакого повара!

– А мою постель? Перину? Подушки, пуховые подушки? Я везде вожу с собой свою постель, не могу спать ни на чем другом!

– Нет!

Герцога подтолкнули уже настойчивее, но он все не торопился двигаться с места.

– А мой дорожный бордель? Я не могу без него! Мальчики, девочки, собачки, морские свинки, пара карликов. Каюсь, я неумерен в разврате.

До бондов, наконец, дошло очевидное.

– Да вы издеваетесь над нами!

Энн Ренард засиял улыбкой, что твое весеннее солнышко.

– Не без этого. Напоминаю вам, так, на всякий случай, вдруг вы забыли, благородные энны, что я брат королевы Лагоссы, кузен короля и наследник трона, во всяком случае, пока моя сестрица не разродилась.

Сообразив, что переговорить герцога все равно не выйдет, стража, повинуясь приказу, окружила его плотным кольцом и повела с причала. Возможно, в тюрьму, хотя, не исключено, что сразу на плаху. Ренард Арниери позволил себе такую роскошь - не гадать. Пусть будет сюрпризом.

Глава десятая. И наступит ночь

«Свидетельствую, что униат Линдих был истинно свят и праведен и все его мысли, слова и поступки были направлены только на благо Лагоссы»

Некто Тересий, из протокола допроса.

1.

День выдался до обидного ясным и теплым, словно зима ненадолго решила обернуться весной. Если закрыть глаза и подставить лицо ветру, то легко было забыть, что нынче над Каверией стоит не золотая Луна Королей, а зеленая Луна Пахарей. Даже в воздухе пахло чем-то свежим, весенним, будоражащим сердце. Оттаявшей землей, древесным соком и новыми надеждами. В такой день, с неудовольствием думала королева, обидно сидеть в замке. Отправиться бы на прогулку, покинуть ненадолго эти пустые грустные комнаты. Она так устала сидеть в своих покоях и днем, и ночью, но повитухи были непреклонны. Не родившееся еще дитя следовало беречь. Так что закончились веселые пикники у Рок-о-Фаль, Соколиной скалы, поездки к виноградникам, игры и танцы. Может быть, все и вернется потом, когда-нибудь, но лучше не мечтать. Мечты ранят сердце, причиняя ненужную боль.

Ниана отступила от окна и захлопнула створки.

– Погода портится, – заметила она, чтобы хоть что-нибудь сказать. – Вероятно, к вечеру будет дождь, а может быть и снег.

Время мечтаний прошло. Очень быстро прошло. Коротким оказалось правление Ее величества Нианы Благословенной. Не довелось ей присутствовать на заседании Совета, не пришлось помогать мужу в управлении Лагоссой, не случилось принимать поклоны и почет придворных, и не удалось увидеть полного уничтожения и изгнания Орбертов. Судьба, Спаситель или старые боги, словом, кто-то там, наверху, дергающий нас за ниточки, как кукол, посмеялся, отразив мечтания Нианы Арниери в кривом зеркале собственной воли, и позаботившись, чтобы она получила все ровно наоборот.

За дверью приемной раздался смех, а потом чьи-то быстрые шаги. Мимо дверей королевы торопились пройти как можно скорее, словно за ними лежал покойник. Сначала исчезли ее придворные дамы. Одна за другой, под разными предлогами, а кто-то и вовсе не сочтя нужным придумать предлог, покинули ее свиту. Остались только самые совестливые, или самые недальновидные. Королева же, видимо, поглупев окончательно от горя и беременности, до недавнего времени не удосужилась удивиться тому, как у многих ее дам вдруг заболели дети, мужья, как многим неожиданно понадобилось уехать в поместья. Ниана была так подавлена случившимся, смертью энны Илсии, обвинениями униата, что заметила неладное, только когда однажды вечером в ее комнатах осталась только энна Карлина Россе и еще несколько иссушенных добродетелью вдов. Королева удержалась от вопросов и выражений неудовольствия. Она была Арниери, и знала, что означают опустевшие покои королей и вельмож. Опалу, а иногда и кое-что пострашнее. Но все же Ее величество попыталась убедить себя, что все это временно. Она королева, она носит в своем чреве наследника. Ее нельзя попросту забыть, и сделать вид, что ее никогда не существовало! Поджав губы, Ниана твердым голосом приказала потушить лишние свечи, и указала вдове магистра на Книгу исхода, лежащую у изголовья кровати.

– Будьте любезны, энна Карлина, прочтите мне проповедь Пятого дня.

Если среди оставшихся дам есть шпионки Орбертов (а Ниане теперь везде мерещились лазутчики и доносчики, и, может быть, не без основания), то пусть расскажут всем, что королева спокойна, сдержана и тверда в вере. И, пока сон не победил усталость и тревоги, в опочивальне звучали слова Спасителя, обращенные к пастве своей, и несли Ниане хоть слабое, но утешение, поскольку обещали высшую справедливость, воздаяние по заслугам, и наказание нечестивых.

В последующие дни просьбы Спасителя о справедливости и воздаянии звучали из уст Нианы все чаще. От униата, на поддержку которого королева так надеялась, не было известий. Не было известий и от брата, которого унесло к Вольным землям как раз тогда, когда он так ей нужен. Она осталась совсем одна. Наедине со своими страхами, наедине с будущим, которое казалось ей все более пугающим.

– Что же делать, что делать, – повторяла она, меряя шагами опустевшие покои. Просторное одеяние колыхалось вокруг пополневшей фигуры. Только руки остались как прежде, тонкими, да лицо словно осунулось. Если бы не ребенок в ее чреве, уже начавший шевелиться, Ниана Арниери предпочла бы отдаться на волю Спасителя, то есть сесть и ничего не делать, надеясь, что все как-нибудь само разрешиться, ведь так чаще всего и случалось. Приходил кто-нибудь, брал ее за руку, и переводил через пропасть. Отец, брат, униат, энна Илсия. Всегда рядом был кто-то. И вот не осталось никого.

– Спаситель, помоги, подскажи, святая Лагерда! Что мне делать?

Ниана закусила губу, чтобы не расплакаться. Плакать нельзя. Стоит слезам политься, и их уже не остановить.

– Если Ваше величество позволит мне высказать свое мнение…

Королева вздрогнула, покраснела, сообразив, что высказывала свои тревоги вслух.

– Вы так тихо сидите за вышиванием, энна Карлина. Я буду благодарна вам за совет, но что тут можно сделать? Вы не хуже меня знаете, что я даже к королю не могу прийти. Меня встретит энн Ориус и скажет, что Его величество или работает, или созвал Совет.

– Или ушел гулять в сад с энной Делией.

Карлина Россе мягко улыбнулась королеве, обрезала нить, обернула ее вокруг иглы и воткнула иглу в игольницу, и все это с выматывающей душу медлительностью. Ниана тихо застонала сквозь зубы, желая поскорее узнать подробности этого нового предательства. В том, что это правда, она не сомневалась, у энны Карлины был удивительный талант узнавать все важные новости первой.

– В сад, вот как?

Спаситель, ты всеблаг и справедлив. Если ты слышишь меня, пусть эта тварь, Делия, упадет с крепостной стены, и сломает свою белую шейку, молю тебя, Спаситель!

– Да. Энна Делия хвастается, что наш король позволил ей перестроить сад по своему желанию.

– Мой сад?!

Ниана едва не заплакала, это оскорбление, пожалуй, было самым худшим из всех.

В замке имелся свой сад, торжественно именуемым «цветником королев». Ну как сад, просто светлый внутренний дворик, который королевы Лагоссы превратили в зеленую просторную беседку. Каждая добавляла что-то свое. Стефания Арниери поставила там фонтан. Мать Стефана велела разобрать брусчатку и посадила там апельсиновые деревья в память о двух своих сыновьях-близнецах, умерших во младенчестве. Ниана посадила там ползучие белые розы, и они живо оплели стены и арки, поставила скамейки, разбила клумбы. И теперь там хозяйничает какая-то Делия Орберт?

– Да будь она проклята во веки веков! Бесстыдница.

– Несомненно, Ваше величество, будет, сейчас же давайте поговорим о вас.

Но Ниана не хотела говорить больше ни о чем. Она пылала решимостью поставить на место девицу Орберт. Есть предел и ее терпению! Перестроить сад! Ее сад!

– Подайте мой плащ, энна Карлина, мы идем на прогулку.

– Как пожелаете. Но разумно ли это, Ваше величество?

Ее величество окинуло вдову Россе надменным взглядом, и та повиновалась. И правильно. Раз в год, говорят, и змея цветет, и роза жалит. Тем более, если роза зовется Нианой Арниери.

Короля Стефана в саду не оказалось, а вот энна Делия действительно там неторопливо прогуливалась. Да не одна, в сопровождении небольшой щебечущей стайки дам, в которых Ниана без труда узнала своих бывших фрейлин. При виде королевы они смутились, поклонились в разнобой, все, кроме эны Делии.

– Гуляете в моем саду, энна Делия?

Ниана сумела придать своему голосу нотку снисходительного пренебрежения. Ровно поровну и того, и другого. Энна Илсия осталась бы сейчас довольна своей внучкой.

Дамы затрепетали от предвкушения первой открытой ссоры жены короля с королевской любовницей. А то, что энна Делия греет постель короля, знали все. Как всегда, при дворе никто не видел, но все всё слышали. Только девицу Орберт оказалось не так-то просто было смутить.

– В вашем саду, энна Ниана? Я думала, это замок короля.

– Да, энна, в моем саду. И для вас я Ваше величество. Или вы уже забыли, как шли позади меня в день коронации?

– Ну что вы, Ваше величество, разве такое забудешь.

Совершенно невинный тон мерзавки только подчеркивал дерзость ее слов.

– Сад красив, но ему не хватает умелой руки. Вам не кажется, Ваше величество, что желтые розы тут будут уместнее?

Делия указала на герб Андтардов, выбитый на камне, оплетенный гибкими стеблями. Кое-где виднелись белые бутоны, те, что не успели раскрыться да так и замерзли. Намек был таким ясным, что у Нианы побледнели губы. Энна Карлина уже успела нашептать королеве, что с подачи Стефана Делию при дворе именовали Золотой королевской розой.

– Я не люблю желтые розы, – в тон девице Орберт ответила правнучка Стефании Железной. – У них неприятный запах. Так что в моем саду, энна Делия, как и в этом замке, желтых роз не будет. А тех, что есть, скоро выбросят вон.

Она многозначительно положила руку на круглый живот. Энна Делия побледнела. Придворные дамы забыли, как дышать. Усмехнувшись, Ниана, гордо вскинув голову, отвернулась было от соперницы, но, подумав, решила преподать ей еще один урок. Неторопливо достала из рукава платок, и уронила на землю. Все присутствующие тут же поняли, кому предназначался этот платок, и ни одна фрейлина не пошевелилась, чтобы его поднять, с любопытством глядя на Делию Орберт. Имеешь смелость соперничать с королевой, имей смелость и отвечать ей, но не нарушая при этом этикета. Можно лечь в постель к королю, можно обзавестись королевскими нарядами и почти королевской свитой, но упаси Спаситель нарушить хоть один параграф Уложения о рангах и титулах. Оное уложение придворные чтили куда больше, чем Книгу исхода, и по этому Уложению, энна Делия сейчас обязана была поднять платок и с реверансом вернуть его королеве. Но сделать так, значило бы признать свое поражение.

Девица Орберт замерла.

– Что же вы, энна? Разве вы не видите, что я уронила платок? Поднимите его, – мягко подсказала она. – Разве вы не числитесь моей придворной дамой? Будьте добры, выполняйте свои обязанности.

Делия, закусив губу, взглянула прямо в глаза королеве Лагоссы, и топнула ножкой.

– Нет, – выпалила она. – Сами поднимайте а я вам не служанка. И это вас тут скоро не будет, а все, что вы видите, будет моим!

Ниана размахнулась и ударила по щеке любовницу мужа. На белом лице загорелся красный отпечаток ладони. Сердце охватило такое блаженство, такое счастье, такое неземное удовольствие, что, если бы королева не сдержала себя, то на оплеухе бы не остановилась. Она бы вырвала этой Золотой королевской розе ее волосы, расцарапала в кровь лицо, избила бы так, чтобы та уже не встала. Но она королева, а не ревнивая прачка. Поэтому Ниана ограничилась тем, что есть.

– Вы забываетесь, милочка, – ледяным голосом констатировала она очевидное. – Отвратительные манеры. Таким, как вы, не место при дворе.

Делия всхлипывала, задыхаясь от унижения, прижав ладонь к щеке.

Ее величество прошествовала мимо придворных дам, не удостоив их взглядом. Одна торопливо подняла платок и с поклоном вручила королеве. Ниана взяла его, едва поблагодарив фрейлину кивком. Может быть, войну за сердце Стефана она проиграла, но эту битву в глазах придворных дам она выиграла. Это была маленькая, но весьма чувствительная победа.

Но радости от победы хватило ненадолго, лишь до дверей покоев. А там Ниану охватил привычный страх. Несомненно, Делия сейчас побежит жаловаться королю, и что тот предпримет? Нет сомнения, он будет на стороне своей любовницы и сестры обожаемого Орберта.

– Пока она рядом с королем, мне не будет покоя, – вздохнула она, позволив вдове магистра усадить себя в кресло, подоткнуть подушку под ноющую поясницу.

– Да, но пока вы рядом с королем, Орберты спокойны, Ваше величество. Вы не думали об этом?

Ниана растерянно взглянула в красивое лицо своей придворной дамы. Наверное, беременность и правда делает женщин глупыми, но она не понимала, что энна Карлина пытается ей сказать.

– Ваше величество, пока вы здесь, в замке, вас можно унижать, пренебрегать вами, при необходимости запугать и принудить к чему-то. В эту дверь может постучаться Ориус Орберт и именем короля объявить любое решение, любой приказ, и вы будете вынуждены подчиниться, разве не так?

Ниана кивнула, неохотно соглашаясь.

– А если вдруг законная королева Лагоссы исчезнет? Что Его величество король Стефан скажет жителям славной Каверии, которые очень любят свою Ниану Благословенную?

Королева невольно выпрямилась в кресле. Ниана Благословенная. Именно так нарек ее униат в день коронации.

– Вот тогда, я уверена, Его величество, который, кстати сказать, очень ценит любовь своих подданных, пойдет на многое, только бы вернуть свою королеву. И даже расстанется с энной Делией. Не без сожаления, конечно, но если придется выбирать между королевским авторитетом и одной женщиной, что ему останется?

Предложи Карлина Россе подобное до оплеухи, которой королева наградила энну Делию, она бы отказалась с негодованием. Ей и убегать? Сейчас же она задумалась над словами своей придворной дамы. Что-то подсказывало ей, что пощечину Делии Стефан ей не простит, а уж Орберт постарается, чтобы унизить ее в ответ.

– Конечно, я могла бы укрыться в Ар-о-Мезон, но будет ли это разумно? А, главное, как туда добраться? Покинуть город сейчас очень трудно, вы и без меня это знаете. А в Каверии мне не у кого просить защиты и убежища.

Ар-о-Мезон, Каменный Дом. При воспоминании о доме детства на сердце сразу стало тепло, и Ниана улыбнулась своим воспоминаниям. Родовое гнездо Арниери. Замок, крепость, неприступная твердыня, врезанный в скалы так, что казался частью их, их продолжением. Надежное убежище для королевы, которую уже лишили мужа, и как бы теперь не лишили и жизни. Энна Илсия часто предостерегала ее, указывая на такую опасность. Развестись с королевой трудно, проще ее убить. Ее, и не рожденного наследника. Ниана испуганно накрыла ладонями живот, защищая того, кто внутри.

– Пять войн, пять осад!

Герцог Арниери с нежностью провел рукой по камням и Ниана удивилась, что те не застонали от счастья в ответ на это прикосновение. Любовь отца к замку и замка к отцу, казалось, витала в воздухе. Свесившись вниз, между двумя каменными зубцами, он смотрел на площадку для пушек, расположенную так, чтобы вместе с еще одной такой же, но расположенной левее, перекрывать огнем все подходы к замку.

– Ты слишком глупа, девочка, чтобы понять, какая это сила. Но когда-нибудь ты ее почувствуешь!

Кровавый герцог подставил лицо солнцу, рассмеялся счастливо. Его дочь со вздохом отвела глаза. Красота в этой семье досталась мужчинам, что отец, что брат с легкостью разбивали женские сердца, Ниане же выпало быть лишь тенью от мужчин Арниери. Правда, глядя на портрет матери, она в тайне надеялась, что просто еще не пришло ее время. Как говорила сердобольная кормилица, есть цветы ранние, есть цветы поздние. И ее весна еще придет.

– Ар-о-Мезон никогда не открывал своих ворот врагу, никогда на его башне не было белого флага, и пока я жив, этого не будет. А если кто-то из моих внуков или правнуков решиться на такой позор, клянусь, я из могилы встану, чтобы защитить эти камни от бесчестия.

Сам он до такой степени в это мгновение выглядел частью этих камней, что Ниана немедленно поверила.

Энна Карлина, выслушав королеву, одобрительно кивнула.

– Там вам точно ничего не грозит. Вы сможете в спокойствии и безопасности выносить свое дитя, родить, и потом, как мать наследника или наследницы диктовать свои условия королю Стефану и Орбертам. Чтобы они ни решились предпринять, им нужно будет ваше присутствие, иначе любое решение будет незаконно. Стефан Андтард может прожить без Нианы Арниери, но Лагосса не сможет без своей королевы.

Слова вдовы Россе звучали убедительно, более того, они приятно льстили самолюбию королевы. Но все же решиться на такое было непросто. Более того, немыслимо. А если ее догонят, если схватят? А если она понадобится униату? И тут в дверь покоев Ее величества забарабанили. Не постучали вежливо, не послали предварительно пажа, уведомить о своем приходе. Нет. Это был стук, с каким в ночи в ваш дом вламываются, чтобы сообщить о худшем. Например, о том, что дом уже не ваш. Энна Карлина лениво поднялась и решительно кивнула Ниане на подушки, белеющие под целомудренным белым пологом. Та послушно легла на кровать, натянув до подбородка покрывало трясущимися руками, и прислушиваясь к голосам в приемной. Голос ненавистного Орберта она узнала сразу. Вот и расплата за одно мгновение восторжествовавшей справедливости.

– Я должен немедленно видеть энну Ниану.

– В первую очередь, вы должны проявить уважение к Ее величеству и ее положению! Королева отдыхает, и я не позволю ее тревожить.

– И все-таки я ее потревожу.

Протестующий вскрик Карлины эхом повторила Ниана, когда на пороге ее опочивальни появился герцог Оддиго-Орберт. Глаза его лихорадочно блестели, и он улыбался. Только одного того, что он улыбался, было достаточно, чтобы королева приготовилась к худшему.

– Что вы себе позволяете, – прошептала она.

Голос не хотел ей повиноваться. Дочь Кровавого герцога Арниери боялась. И хуже всего было то, что Ориус Орберт это знал, и, Ниана видела, он наслаждался ее страхом.

– Униат мертв, – глумливо улыбнувшись, изрек герцог Оддиго-Орберт, и пошатнулся.

Святые на небесах, да он пьян, пронеслось в голове у Нианы. Пьян, и несет бред! Те же подозрения, видимо, появились и у энны Карлины. Она встала между Ориусом Орбертом и кроватью королевы, шипя как злая черная кошка.

– Вы что, перебрали вина, герцог Оддиго-Орберт? От вас разит. Что вы такое несете?

– Униат мертв, мои прекрасные энны, – хохотнул герцог и попытался приобнять за талию вдову Россе, та увернулась угрем, но это его не расстроило. – Мертв. Совсем мертв. Окончательно мертв. Убит. Прямо в сердце ножом.

Тут коннетабль счел необходимым изобразить удар в сердце и чуть не упал.

– Но кто посмел?

Ниана приподнялась на подушках, отказываясь верить услышанному.

– Ну, кто же знает. У нашего экселенца было так много врагов. Но оно и к лучшему. Его вели на церковный суд. Это была… тсссс… тайна. А потом – ррраз – наш эксселенц падает и у него нож в сердце. И весь в крови. Экселенц в крови, пол в крови. Все в крови. Но оно и к лучшему, для экселенца. А вот для вас, энна королева, нет. Вы зря обидели мою сестренку. Мою маленькую любимую сестренку. Ударили ее. Ай как нехорошо!

Ориус рассмеялся, повернулся к королеве спиной, задев локтем Карлину Россе.

– Тебе идет черный цвет, энна, – громогласно провозгласил он. – Могла бы и поблагодарить меня за свой траур, Черная роза Каверии. А вы, энна Ниана, не благодарите. Можете оплакать униата. А вот вас оплакивать будет некому.

Покачиваясь, Его светлость удалился, на прощанье громко хлопнув дверью.

В опочивальне Ее величества повисла тишина. Две женщины смотрели друг на друга, пытаясь осмыслить услышанное. Ниана неловко выбралась из постели, подошла к Карлине Россе, спрашивая себя, почему нет слез. Вот сейчас, когда по-настоящему все плохо, почему она не может заплакать? Но глаза были сухими, мысли ясными, только голова немного кружилась.

– И что дальше? - тихо спросила она у вдовы Россе.

– Разве не очевидно, Ваше величество? Побег.

И Ниана решилась.

– Хорошо. Что я должна делать?

– Прежде всего, Ваше величество, скажите, есть ли из замка тайный выход в город?

Королева немного помолчала, прежде чем ответить, колеблясь, можно ли выдавать такой секрет энне Карлине Россе. Конечно, ход был. О нем Ниане рассказала энна Илсия, на случай внезапных бедствий. Но разве бедствий было еще не достаточно? Ей – более чем.

– Есть. Я покажу.

– Тогда мы спасены, Ваше величество. Нынче же ночью вы покинете замок, и, поверьте, сделаете это очень вовремя.

Это «мы спасены» грело душу Нианы Арниери, пока под руководством энны Карлины Россе она выбирала из свих нарядов платье попроще, плащ потеплее и туфли покрепче. Драгоценности королевы вдова ловко увязала в один узел.

– Ну вот, все готово. Больше ничего не хотите с собой взять?

Ниана помедлила, потом достала из ларца книгу, завернутую в вышитую ткань. Ту самую. Она забрала ее из покоев энны Илсии после смерти герцогини, но что с ней делать дальше не знала. Книга не хотела открывать перед ней свои пугающие тайны. Оно, конечно, к лучшему. Но все же бросать такое наследство нельзя.

– Вот это. И все.

Спускаясь по потайной лестнице к подземному ходу, Ниана с грустью думала о том, что этот замок не стал ей домом, как она надеялась когда-то. Но, может быть, еще станет домом ее сыну, потому что она не позволит Орбертам лишить его наследства и короны.

– А если Ренард вернется, и не найдет меня?

– Если герцог Арниери вернется, я позабочусь о том, чтобы он знал, где вас искать. Обещаю.

Слово «если» еще несколько мгновений звучало в потайном коридоре глухим эхом.

- Карлина…

- Да, Ваше величество?

- Вы любите моего брата?

- Да, - ответила Черная роза после недолгого молчания.

Просто «да». Ниана кивнула – на нее снизошло смирение… и покой. Хоть кому-то повезло найти свою любовь.

- Тогда любите его очень сильно.

2.

С потолка мерно капала вода. Каждая капля долго собиралась, набухала, потом летела вниз, и, с почти оглушительным звоном разбивалась о камень. Герцог Арниери поймал себя на том, что ожидание очередного падения капли выматывает душу не хуже ефосианских псалмов, которыми развлекал себя тюремщик, прогуливаясь туда-сюда мимо дверей камеры, в которой сидел энн Ренард в ожидании суда и казни. Сидел уже десять дней. Зачем устраивать суд, если с самого начала было решено его казнить, Ренард не понимал, но бондам виднее. У людей вообще, если задуматься, множество странных и вредных привычек. Например, петь, когда нет ни слуха, ни голоса.

Герцог Арниери, потеряв терпение, постучал кулаком в дверь.

– Эй, милейший, нельзя ли немного тише? Вы мешаете мне осмысливать свою никчемную жизнь.

Песнопения затихли, Ренард удовлетворенно кивнув, вернулся на деревянную кровать с тощим соломенным тюфяком. Роскошь, если так задуматься. Как и массивный, в одного почти не сдвинуть, стол у окна, как ширма, за которой стыдливо укрывалось отхожее место. Очевидно, его берегли. В этом не было ничего нового, государственных преступников часто содержали в более-менее сносных условиях, чтобы те смогли взойти на костер или эшафот своими ногами. Полумертвые преступники производят жалкое впечатление, а народ обычно требуют зрелищ. Вероятно, поэтому его в первый же день привели в пыточную, но ограничились лишь демонстрацией.

Заплечных дел мастер старательно пощелкал перед аристократичным носом энна Ренарда щипцами. На решетке очага, раскаленные докрасна, лежали еще несколько предметов, угрожающего вида. Собственно, практически точная копия тех, что содержались в образцовом порядке в подвалах Ар-о-Мезон. Герцог Арниери брезгливо поморщился.

– Энн палач, я не пойму, вы пугаете, или хвастаетесь? Если хвастаетесь, так поверьте, я видел и побольше этих.

Человек в черном потряс перед лицом пленника пачкой бумаг. Бумаги, как успел разглядеть энн Ренард, были уже кем-то подписаны, и заблаговременно скреплены печатями.

– Энн герцог! Подпишите эти признания, и отбудете к Спасителю без мучений. Иначе, боюсь, нашему палачу придется продемонстрировать вам свое мастерство. А, поверьте, он может продержать человека в невероятных мучениях три дня, все это время он будет в сознании, и лишь на четвертый…

– Плохой у вас палач, энны.

Энн Ренард усмехнулся нагло, отдавая себе отчет в том, что, не исключено, пройдет полдня, и он подпишет любое признание, дрожащей правой рукой. Правую ему оставят, а вот левая для подписи без надобности, на ней и пальцы можно переломать. По одному и медленно. Но он был Арниери. Это обязывало.

– Вот у моего батюшки, пусть ему будет хорошо в раю, куда Спаситель, несомненно, поместил его праведную душу, был палач – у него неделю не умирали, и подтвердить готовы были все что угодно. Что Спаситель есть, и что Спасителя нет, что люди ходят на головах и живут под землей. Что вы, энны, есть плод кровосмесительного брака свиньи и подзаборного пса… так что там вы мне предлагаете подписать?

Подавив рвущееся на волю негодование, человек в черном пригласил энна герцога присесть за стол, что тут и сделал, углубившись в чтение бумаг. Содержание их было красочным и впечатлило даже надменного поганца Арниери. Ему предлагали подписать чистосердечное признание в убийстве энна Доминика Орберта, заговоре, с целью свержения короля. Особого внимания заслуживал пункт: кровосмешение с королевой и признание отцовства ее будущего ребенка. Остальное - так то, растрата казны, умыкание невинных девиц, соблазнение замужних женщин, дуэли и мужеложество просто не заслуживали отдельного упоминания. За всем этим так явно был слышен голос Ориуса Орберта и его нежнейшей супруги Регины Оддиго, что Ренард только головой покачал в восхищении.

– Замечательная работа, энны. Поздравляю. Изящная, как Золотые каверианские сонеты и монументальная, как Книга Исхода.

– Так вы подпишите?

– Я? Да никогда. И, кстати, палач, если захочешь вырвать мне зубы, я покажу с какого начать. Болит, знаете ли, третий день ноет.

Человек в черном кричал и брызгал слюной, палач демонстрировал Ренарду Арниери то один, то другой инструмент из своего арсенала, но и пальцем его не тронул. И это тоже наводило на размышления. Наконец, его препроводили в комнату с решетками на окнах. Вытянувшись на кровати, энн Ренард бездумно воззрился на потолок. Чем только не займешься от безделья. Например, он быстро выяснил, что между каплями как раз можно прочесть четвертый сонет, тот самый, что он читал в копях. Доминик очень веселился, когда его творение приписывали то одному, то другому почившему поэту прошлых лет, провозглашая его «великим», «неподражаемым», «сладкоголосым». Каждый уважающий себя владелец книжной лавки считал своим долгом заказать печатнику сборник сонетов, и обязательно с какой-нибудь слащавой картинкой на обложке. Из тех, на которых томного вида юноша тянет руки к даме, опасно свисающей с балкона, или еще что-нибудь в этом духе. Ренард ерничал, Доминик улыбался.

– Энн Доминик, вы так улыбаетесь потому, что лучше знаете, как нам взять эту крепость?

– Ваши улыбки оскорбительны, энн Доминик!

Да, иногда улыбки энна Доминика доводили до беды. За улыбку Ренард Арниери невзлюбил долговязого Орберта с первого дня. С того самого дня, как отец, повинуясь внезапному капризу, отправил его в королевский колледж. Сыну и наследнику полагалось поразить всех знаниями и манерами, ну и заодно завести нужные знакомства.

– Все, кого ты там встретишь, станут в итоге либо твоими друзьями, либо твоими врагами, – наставлял он Ренарда перед воротами. – Главное, не ошибиться в выборе и тех и других. Есть такие друзья, которые хуже врагов, а есть враги, о которых ты до конца жизни будешь сожалеть, что не стал с ними друзьями. Не ошибись, мальчик.

Наставление отца не пропало всуе. Ренард честно призирал тех, кто пытался с ним подружиться, отвечал насмешками на ненависть других, и кипел от ярости, когда мимо проходил Доминик Орберт. О его веселый нрав и спокойное достоинство разбивались и презрение молодого Арниери, и его насмешки, к тому же в военной науке он превосходил всех. Не зря же потом Доминик стал самым молодым коннетаблем, которого только помнила Лагосса. Арниери искал повод для ссоры, а тот, кто ищет – всегда найдет, и вот уже вокруг дерущихся собралась толпа и звенят шпаги. Закончилось все предсказуемо, юных эннов разняли, высекли, и оба оказались в карцере. В одном на двоих. Удивительно, как сближают подобные воспитательные методы.

Ренард Арниери улыбнулся воспоминаниям. В карцере, пожалуй, было гораздо холоднее и неуютнее, чем в этой камере. А еще там были пауки. И вот тогда сын Кровавого герцога узнал самую страшную тайну безупречного Доминика Орберта. Тот до скрежета зубовного боялся пауков и вздрагивал при взгляде на самую маленькую многоножку. Пришлось бывшему врагу защищать своего нового друга. Этот секрет Ренард пообещал свято хранить, и хранил.

Конечно, были дни, когда Доминик не улыбался. Когда вел королевскую армию на штурм последнего из городов, объявивших себя вольными. Последнего, который им удалось вернуть короне. Там было все. Пушки, долгая, изматывающая осада. Наемники с севера, смелость Доминика, и военный гений Кровавого герцога. Они сражались рядом. Молодой Ориус летел на коне в самую гущу сражения, потеряв шляпу, весь отдаваясь битве. А потом, после двух дней непрекращающегося сражения, когда город был взят, смят, разрушен и выжжен, Доминика тошнило в кустах.

– Это война.

– Да, энн Ренард, это война.

Доминик вытер рот протянутым платком.

– Но не думаешь ли ты, что мы еще ответим за все это?

Словно в ответ, из кустов раздался жалобный женский крик. Победители делили добычу.

– Надо будет ответить, значит, ответим, энн Доминик.

В двери приоткрылось небольшое окошко. Сначала там возникла небритая физиономия тюремщика, потом глиняная миска, с разваренной капустой и куском мяса.

– Ты это, твоя светлость, поел бы. Завтра утром суд назначили, а эшафот для тебя уже строят. Не страшно?

– Нет, не страшно, – равнодушно отмахнулся Ренард, чем вызвал уважительное кряхтение у тюремщика.

– Так может того? Пресвитера позвать? Ваших-то экселенцев в Вольных землях не найти, а без покаяния умирать не по-людски будет. Опять же, приказ есть, если твоя светлость перед смертью пожелает отречься от униатской ереси, то сразу позвать пресвитера.

Герцога аж передернуло, как непорочную Лагерду при виде борделя.

– Нет уж, благодарю покорно. Жил, как говорится, во грехе, во грехе и умру.

– Ну, как знаешь. Тут одна тебя видеть хочет, жена палача нашенского. Примешь?

Ренард заинтересованно поднялся с кровати.

– У меня как раз есть один свободный вечер. Приму. Зови.

Физиономия исчезла, окно закрылось, дверь открылась, на пороге возникла молодая женщина. Платье голубенькое, волосы светлые, нос курносый. Корсаж, правда, стягивал недурные округлости. Ренард с интересом оглядел все это, вопросительно приподнял плечи, дескать, и дальше что?

Посетительница сделала робкий шаг вперед.

– Вы правда не помните меня, энн Ренард?

Молодому Арниери стало смешно, но смех он скрыл за кашлем, якобы на него напавшим. Сколько раз он слышал этот вопрос, кто бы знал.

– Простите, но не припомню такого счастья.

– Ну да. Действительно. Кто я такая!

Жена палача издала тихий, самоуничижительный смешок.

– Я так надеялась, что вы меня узнаете, хотя, прошло уже столько лет… А ведь я вас сразу узнала. Когда-то вы спасли меня, энн Ренард. Я – Вероника.

Судя по всему, это имя должно было что-то значить?

– Это каким же образом я вас спас?

– Меня обижали солдаты, вы кинули им монету, и они меня отпустили, помните?

Вероника посмотрела на своего спасителя тепло и благодарно, поддавшись вперед. Глаза у нее были красивыми. Правда, видели и по красивее, в эти дни, а особенно ночи, сколько раз он вспоминал о зеленых глазах незабвенной грешницы Карлины.

– Тогда я бежала в Генту. Добежала. Вышла замуж за здешнего палача. Помнила вас все эти годы. Увидеть мечтала.

Ренард неопределенно хмыкнул. Может, врет, может, нет, кто же упомни всего, что было в те огненные и проклятые дни?

– И чего же вы хотите от меня теперь, Вероника?

– Я хочу вам помочь. Когда я узнала, что вас схватили... Вы не представляете себе, что они могут с вами сделать! Муж уже готовится вас пытать. Но я хочу, чтобы вы жили! Вы должны жить!

Герцог пожал печами, несколько обескураженный таким пылом.

– Моя прекрасная Вероника, наши жизни в руках Спасителя, как вы знаете, но я благодарен вам за сочувствие.

– Сочувствие…

Вероника грустно улыбнулась, опустив глаза.

– Пусть будет сочувствие, называйте, как хотите. Только знайте, что, если понадобится, я жизнь за вас отдам, энн Ренард. Я никогда вас не забывала. Битва тога только закончилась и у вас кираса была в крови, и копоть, вот здесь.

Дочь палача коснулась своей щеки.

– Вы появились из темноты, как ангел. Я смотрела на вас и не верила, что все может быть так. И больше всего жалела, что не могу остаться рядом с вами. Но что сейчас об этом говорить? Послушайте, я могу свободно выходить из башни и возвращаться, когда хочу. Может быть, я могу передать весточку для кого-то в городе?

Энн Ренард подошел к окну, размышляя. Соблазнительно. Очень соблазнительно воспользоваться предложением этой Вероники, поверить в то, что ею движет лишь благодарность, попросить найти Августина Порто и велеть ему возвращаться в Каверию. За сводного брата Его величества он опасался больше всего. Юноша, с его понятиями о чести и благородстве, вполне способен был совершить какую-нибудь высокопарную глупость и лишиться головы. С другой стороны, доверившись жене палача, он может своими руками отдать Августина Порто бондам Генты, а те будут счастливы – такой подарок, незаконный сын короля! Сначала попробуют торговаться за его голову, а когда узнают, что королю до его брата-бастарда дела нет, показательно казнят энна Августина.

– Я благодарен вам, но не могу так рисковать вашей жизнью, - улыбнулся он Веронике. – Это слишком опасно.

Ты опустила голову.

– Понимаю. В таком случае, вот, возьмите. Это все, что я сейчас могу сделать для вас.

Жена палача положила на кровать флакончик желтого стекла, в котором что-то плескалось.

– Это яд. Сильный и быстрый. Поймите, они хотят вас не только убить, они хотят вас унизить!

Возможно, Вероника ожидала благодарности, но ее не последовало. После долгого молчания жена палача постучалась в дверь и исчезла, оставив Ренарда один на один с его раздумьями и флаконом яда. Какой щедрый дар узнику. Слишком щедрый, по правде сказать. С тех пор прошло три дня. Вероника приходила один раз, только чтобы прошептать сквозь окошко, что бонды все совещаются, придумывая для герцога казнь поизощрённее. Глаза лихорадочно блестели в полумраке, но их блеск оставил энна Ренарда равнодушным. Как и пальцы, тянувшиеся к нему.

– Хотите, я попрошу стражника меня впустить? Муж занят, меня никто не будет искать, – прошептала она.

Герцог покачал головой, отказываясь. Не потому, что Вероника была некрасива, разумеется, и не потому, что она была женой палача, в делах любовных молодой Арниери категорически не признавал чинов и сословий. Даже подозрения, что эта женщина могла быть подослана ему, как приманка, не остановили бы энна Ренарда. Раньше не остановило бы. Но сейчас ему взбрел в голову странный каприз остаться верным энне Карлине Россе. Если уж покидать этот мир – то с воспоминаниями о ней.

Любовниками они стали случайно. Играли в карты, на кону стоял поцелуй энны Карлины и энн Ренард выиграл. Разумеется, на одном поцелуе ни он, ни она останавливаться не пожелали. И, в какой-то степени это было даже предсказуемо – все знали, что энна Карлина с легкостью меняет любовников, а у него уже давно была репутация первого распутника Каверии…

- Ты в нее влюблен? – прямо спросил Доминик у Ренарда, когда тот похвалился новой победой.

- Спаситель, нет!

- Тогда зачем? Ты не думал, что энну Карлину кто-то может любить и что твоя забава просто разобьет ему сердце?

- Любить Карлину? Помоги, боже, этому глупцу!

Не после этого ли разговора их дружба разладилась?

Чтобы размять ноги, герцог подошел к окну, чтобы вдохнуть свежего воздуха. По ту сторону от рамы, забранной в мелкий свинцовый переплет, в камень стены была вделана частая решетка. Тюрьма, куда его привели, вдавалась в Ирту острым клином. С берегом ее соединял деревянный мост из хитро связанных между собой бревен. Разруби один узел - развяжутся все, превращая башню в крепость. Пока его вели через весь город, давая гентцам возможность полюбоваться на сына Кровавого герцога Арниери, Ренард насчитал несколько виселиц, а рядом с ратушей был укреплен столб с большой железной клеткой, поднятой наверх. Очевидно, не так все благополучно и спокойно было в Вольных землях, как ему пытался внушить все тот же «просто Фестивьян». В клетке, кстати, шевелилось что-то стонущее и живое, живо напоминая энну Ренарду силезианские копи времен энны Регины Оддиго.

– Вы хоть понимаете, что наделали? Это позор! Столько трудов, моих трудов! Мы могли бы забыть прошлое и начать все с чистого листа!

Фестивьян Лорик был где-то рядом. Ренард не видел толстяка из-за плотного кольца окружившей его стражи, но визгливый голос бонда был слышен очень хорошо. Герцог Арниери улыбнулся. Нет, энн Фестивьян. Это не позор, это политика.

– Позор забывать прошлое, Лорик, - прогремел чей-то гневный голос. – И позор тем, кто хочет забыть наше славное прошлое, окропленное священной кровью стольких невинных!

Да, все это очень напоминало политику. Причем, политику нового коннетабля, незамысловатую, как дубина, но, в общем-то, опасную в своей незамысловатости. Сначала его пытаются убедить подписать некие признания, очень выгодные Орбертам, затем, когда это не удается, приходит некая Вероника, преисполненная благодарности и подсовывающая ему яд. В надежде на что? На то, что испугавшись пыток и позора герцог решит покончить с собой таким вот высокопарным способом? Это ваших рук дело, энн Фестивьян, или ваших друзей-бондов? Или дружеский привет от Ориуса Орберта и его жены? Словно в ответ на его мысли, в коридоре раздался визгливый голосок толстяка:

– Приказ Совета! Этот человек должен очистить свою душу и совесть!

Разозлившись уже не на шутку, Ренард повернулся к двери, готовясь высказать все, что думает о Совете, о Спасителе и о тех, кто так печется о его душе. Мать их затейницу.

Ключ с противным скрежетом сделал три оборота в замке, дверь распахнулась, впустив энна Фестивьяна в сопровождении упитанного пресвитера. Бонд был бледен и заметно взволнован. Энн Ренард зол и холоден.

– Чем обязан неудовольствию видеть вас?

– Я должен уведомить вас о процедуре предстоящего суда и казни, а вы, энн Ренард, в присутствии пресвитера должны засвидетельствовать, что ознакомились и никаких претензий к вольному городу Генте, на том свете, равно как и на этом, иметь не будете!

Энн Фестивьян, дрожа щеками, сунул в руки герцогу папку с бумагами. Без особого интереса герцог Арниери открыл папку. «Именем Спасителя нашего…» Однако, хорошо они тут устроились. Казнимый заверяет всех, что к палачам претензий не имеет. На том свете, равно как и на этом. Батюшке бы при жизни такие заверения собирать со всех, кого он отправил к Спасителю. За спиной снова заскрипел ключ, оставляя пленника наедине с бондом и пресвитером. Пресвитер откинул капюшон.

– Мы пришли вас освободить, энн Ренард.

– Не мы, а вы, энн Августин! Меня вы принудили, – возмутился толстяк. – Я до сих пор считаю вашу затею глупостью!

Энн Ренард сел на кровать. Хотелось смеяться, еще хотелось дать Августину Порто хорошую оплеуху. Бастард когда-нибудь доиграется. Не исключено, что уже сегодня.

– И у вас наверняка есть гениальный план, энн Августин?

– Гениальный, или нет, энн герцог, не мне судить, но главное, что он есть. Энн Фестивьян, окажите нам еще одно одолжение, спойте что-нибудь. Что-нибудь из ваших псалмов. Только громче.

Фестивьян Лорик посмотрел, насупившись, на герцога, на энна Августина, подозревая того в насмешке. Зря. Августин Порто был суров, как униат перед проповедью.

– Гм… ну… Я так рад, что спас меня Спаситель, я так рад, что спас меня Спаситель.

Бодрая мелодия, старательно выводимая трогательным фальцетом бонда, заполнила собой каменные стены, просочилось через невидимые щели в коридор. Если охранник сейчас не заткнул уши, то у него железная выдержка.

Энн Августин открыл окно, привязал к решетке кожаный мешочек, вытянул оттуда пеньковый фитиль.

– Энн Фестивьян, еще громче, прошу вас. Энн Ренард, не соблаговолите ли помочь?

Энн Ренард соблаговолил. Вдвоем оттащили к самой двери тяжелый стол, перевернули его наподобие большого щита, подожгли фитиль и спрятались. По кресалу энн Августин попал хорошо если с пятого раза, руки дрожали, но Ренард, проявляя уважение, не предлагал свою помощь. Искра побежала по промасленному шнуру, а затем всех троих накрыло волной взрыва. Тут, надо сказать, герцогу Арниери опять повезло. Его только оглушило и слегка контузило, а могло бы прибить куском вылетевшей стены. Но, так или иначе, удача была на их стороне. На месте окна зияла дыра, в которую немедленно ворвался холодный ветер, швырнул на каменный пол горсть снежинок. Зима не желала ждать, когда короли и королевства уладят свои дела.

За дверью закричали, это привело в чувство. Арниери подошел к пролому в стене, посмотрел, покачал головой. Неподалеку, на неприветливых серых волнах, качалась утлая рыбачья лодочка, невесть откуда взявшаяся. Маячила надеждой на спасение. Слабой, но надеждой, потому что вода была едва ли сильно теплее воздуха.

– Энн Августин, прошу вас, вы первый. Энн Фестивьян, вы с нами?

Толстяк испуганно замотал головой.

– Спаситель с вами, я же ранен, практически умираю. К тому же, вы делаете глупость. Бонды уже согласны вас освободить, еще день…

– Нет уж, спасибо. В любом случае, я ваш должник.

Энн Ренард отвесил любезный поклон бонду, и прыгнул вслед за энном Августином. Вода сначала обожгла, а потом сковала ноги и руки ледяным холодом. Намокшая одежда тут же потянула ко дну. Герцог Арниери не обольщался. Бежать им удалось благодаря невероятной смелости энна Августина и помощи бонда Фестивьяна, но выжить им удастся только при невероятной удаче. В крепости поднялся шум и суета, выстрелили из пушки. Ели сейчас на стенах появится стража с арбалетами, то относительно живой герцог Арниери превратится в окончательно мертвого.

Почти у самой лодки королевский бастард пошел ко дну. Видимо, свело ногу от холода. Выругавшись, Ренард нырнул следом и вытащил-таки кашляющего и задыхающегося энна Августина из воды, помог ему залезть в лодку и следом залез сам. В деревянный борт ударил арбалетный болт. Поднимать грузило, державшее лодку на месте не стали, просто перерезали веревку, Ирта подхватила утлое суденышко и понесла вниз по течению.

Герцог негнущимися пальцами развязал тюк с сухой одеждой, сдирая с себя мокрый камзол, и все, что под ним.

– Раздевайтесь и подвигайтесь ближе. Если мы сейчас не согреемся, до Лагоссы живыми не доберемся, холод убьет нас куда быстрее, чем друзья-гентийцы.

У Ренарда зуб на зуб не попадал, но в груди закипала знакомая веселая злость.

– Если мы выберемся живыми из этой передряги, энн Августин, вам поставят памятник. За смелость и за глупость. Я же приказал вам и всем остальным убираться прочь, если что-то пойдет не так. Кстати, где они, все остальные?

Августин Порто сидел в лодке, сжавшись под сухим, слава Спасителю, плащом.

– Я не мог вас бросить. Когда вас увели, по городу три дня голосили герольды, объявляя, что пойман герцог Арниери и его будут судить, а затем четвертуют, и в каждый город Вольных земель пошлют часть, чтобы все могли отпраздновать победу.

Ренард хмыкнул. Пойман. Ну, конечно. Еще, вероятно, сопротивлялся, убив голыми руками нескольких человек. Вырвал их сердца и съел на глазах у бондов Генты.

– А потом меня нашла одна девушка, Вероника. Сказала, что она жена палача и что со мной хочет поговорить энн Фестивьян. Он не так глуп, как кажется, энн герцог.

Герцог улыбнулся, лениво наблюдая за суетой, поднявшейся в крепости. Кто-то пытался спустить на воду уже убранные на зиму лодки, кто-то стрелял вслед беглецам, явно без надежды попасть, просто из служебного рвения. На плоской крыше ветер едва не сдувал хрупкую женщину в голубом платье, но энн Ренард туда не смотрел, он смотрел на реку, опасаясь водоворотов или отмелей, и держал руль так, чтобы лодку относило к противоположному берегу. Там они будут на земле Лагоссы. Не исключено, что за ними пошлют погоню, не исключено, что гентийцам будет плевать на то, чья где земля, лишь бы иметь счастье вывесить шкуру герцога Арниери на главной площади города. Но пусть попробуют.

– Удивительно, я был почти уверен, что эта Вероника шпионка, или еще хуже, подосланная убийца. Надеюсь, у нее все будет хорошо. А что доблестный бонд Фестивьян попросил у вас за помощь?

– Все, что мы успели спрятать с ваших кораблей, энн Ренард. Гобелены, картины, посуду, и, особенно, содержимое винных ящиков. Как я понял, с этим у них тут строго. Любое хмельное под запретом, если поймают за этим делом – позорный столб. Во всяком случае, бутылке северного яблочного вина, того, которое горит, он обрадовался, как спасению души. Только не целовал ее.

Арниери поежился, но засмеялся, уж очень картина была выразительная.

– Я бы не отказался от него сейчас, здорово согревает.

- Посмотрите под скамьей, энн Ренард.

Герцог мысленно благословил энна Августина, торопливо откручивая крышку у фляги. Возможно, они, все же, выживут.

- Так где остальные?

– Ждут в аббатстве святого Антуана. Да, простите, все, что я смог достать, это лодку и одежду.

– Этого уже достаточно. Одежда сухая, лодка не течет. Когда мы вернемся в Каверию…

– Вам нельзя возвращаться в Каверию, энн герцог. Ни в коем случае.

Ренард с удивлением взглянул на Августина Порто.

– Это еще почему?

– Униат убит, мертва старая герцогиня, а королева исчезла. Это проболтался Фестивьян Лорик. Я, простите, его немного напоил. Как я понял, бондам Генты кто-то хорошо заплатил, чтобы вы не вернулись в Лагоссу, а Фестивьяна обошли, он и обиделся. А кроме того, при дворе короля Стефана есть кто-то, кто регулярно шлет в Генту последние вести.

– И я догадываюсь кто.

Ренард лег на дно лодки, поплотнее закутавшись в плащ. Для того, чтобы осознать все услышанное требовалось время. И еще больше времени, чтобы решить, что делать дальше.

– Если вы вернетесь, вас убьют.

- Меня уже столько раз пытались убить, энн Августин. Давайте жить сегодняшним днем. Сегодня мы живы – и слава Спасителю.

3.

Ориус Орберт убеждал короля, что все складывается для него наилучшим образом, но Стефана все равно преследовало предчувствие приближающейся беды. Смерть униата породила новую волну беспокойства и слухов, что немудрено. Убийство есть убийство. Хуже то, что оно бросало тень на короля и на все его ближайшее окружение, хотя нужно было быть совсем уж недальновидным безумцем, чтобы так грубо избавиться от Линдиха Авелве. Его должны были низложить, дискредитировав и униата, и Церковь. А потом бы пришел новый униат, и влил, так сказать, новую кровь в старое тело. Он и пришел. Нынче ночью новый униат Эвенар будет молиться в базилике Всех святых о милости сошествия Небесного огня. На молитве будет присутствовать и король, и, по традиции, вся Каверия. Кто не поместится внутри, будут молиться снаружи. Молится горячо, потому что истекли шесть лет, отмерянных милостью Спасителя чадам своим, погас огонь в чашах, и, пока не зажжется снова, не будет народу спокойствия. Потому как все знали, что перед самым концом дней потухнет огонь навсегда. Все это, конечно, бред. Стефан не сомневался, что Церковь зажигает огонь при помощи какого-нибудь хитрого трюка, что эти сказки про Сошествие лишь еще один способ держать в узде паству, заставляя их покупать солидус. А значит, все пройдет так, как должно. И Священный огонь зажжется, и паства останется довольна представлением. Он повторял себе это, отправившись из замка вместе с придворными (двенадцать дней строгого поста сделали всех мрачными и злыми). Повторял, проезжая через арку Львиных ворот. Личная гвардия обступила плотным кольцом короля и роскошные носилки, следующие сразу за ним. В них несли энну Делию Орберт. У ступеней базилики Стефан спешился, желваки заиграли на осунувшемся лице. Он чувствовал спиной угрюмые взгляды молчаливой толпы. На этот раз не было приветственных криков и пожеланий долгих лет, и это больно задело Стефана. Все же прав Ориус, говоря, что чернь неблагодарна и не помнит добра. Но порицающее молчание сменилось криками негодования, как только король помог выйти из носилок энне Делии, и повел ее за руку в базилику.

– Где наша королева? Где королева Ниана?

– Да здравствует королева! Верните королеву.

– Да здравствует Ниана Благословенная!

– Верните королеву! Позор шлюхе Орберт!

– Шлюха, дрянь! Подстилка Орберт!

– Шлюху на костер!

Метко кинутый кем-то из толпы кусок конского навоза упал на плащ Делии, испачкав расшитый золотом белый бархат, выбранный ею для первого появления на людях вместе с королем. Она вскрикнула, прижалась к Стефану, вызвав еще больше возмущения в толпе. Следом полетел еще один зловонный комок, и еще. Нечистоты охотно пятнали белый плащ королевской фаворитки.

По знаку короля, гвардейцы, встав цепью, оттеснили толпу, дав возможность Стефану и придворным беспрепятственно пройти в базилику. Но, пока дамы суетились вокруг Делии, вытирая платочками ее многоценный плащ, в спину им неслось громогласное:

– Да здравствует Ниана Благословенная, мы хотим нашу королеву! Верните королеву. Где королева?

Где королева? Стефан не знал. Ниана Благословенная исчезла из замка и из города так, будто ей помогал сам враг рода человеческого. Стефан до сих пор в ярости сжимал кулаки, вспоминая об этом унижении. Его провели, обманули, предали, и кто? Ниана Арниери, которую он считал пустым местом, ничем и никем. Исчезла, поставив его в трудное положение. В положение двусмысленное, сомнительное. Он собирался объявить ей о разводе после праздника Сошествия, собирался поступить с ней милостиво и справедливо, в случае, конечно, если она согласилась бы на все его условия – отказ от всех претензий на трон для себя и того ребенка, что она носит. На последнем особенно наставил Орберт. А она сбежала, оставив его один на один с этими криками «Да здравствует королева Ниана», и с множеством трудностей, которые поставят в тупик всех законников Лагоссы. Как разводиться с королевой, которой нет? На каких основаниях? И как убедиться в том, что она согласна на развод и вообще извещена о нем? Королеву искали. Конечно, искали! Ориус Орберт не спал ночами, перевернул всю Каверию вверх дном. Особняки Арниери и Авелве разобрали по камушку, на случай, если опальная королева спряталась там, или у родичей униата. Но все бесполезно. Ниана пропала.

– Это заговор, сир, – твердил Ориус. – Это начало мятежа! Королева поднимет восстание недовольных!

А Стефан никак не мог забыть острое чувство одиночества, охватившее его, когда он пришел утром сообщить жене о смерти униата, и обнаружил лишь пустые покои. Чувство одиночества, разумеется, сразу же исчезло, осталась только злость на жену, оказавшуюся умнее, хитрее, и коварнее чем он думал, но он помнил о нем, как помнят о болезненной язве, которая затянулась, но след-то остался.

Допросили придворных дам королевы. Их осталось немного, куда больше юбок теперь крутилось вокруг Делии Орберт, прозревая для этой девицы большое будущее. Никто ничего не знал, кроме энны Карлины Россе. Которая охотно поведала Его величеству, причем во всех красочных подробностях, что накануне вечером в покои королевы вломился (она так и сказала «вломился») энн коннетабль. Разумеется, сделал он это с самыми лучшими намерениями, но энн коннетабль, в придачу к лучшим намерениям, был пьян. И напугал бедняжку королеву, которая, как известно, была весьма деликатного воспитания. Пока король, не в силах отвести взгляд от белой высокой груди, выставленной напоказ, краснел от собственных непристойных мыслей, Карлина Россе стояла, неодобрительно поджав губы. Дескать, я все рассказала, а вы делайте выводы сами, сир. Стефан выводы сделал, и оторвавшись от созерцания прелестей Черной розы бросил на Ориуса злой взгляд.

- Это правда, коннетабль? Ты вломился к королеве и напугал ее?

– Я опасаюсь, сир, не покончила ли с собой Ее величество, – вздохнув, добавила энна Карлина. – Вы же знаете, как она была привязана к униату, Линдих Авелве был ей ближе родного отца. К тому же, беременные женщины так непредсказуемы.

– Глупости, – прошипел Ориус Орбрерт.

– Прошу прощения, энн Ориус, но глупостью было вламываться в опочивальню королевы среди ночи и заявлять ей, что униата убили, – парировала вдова магистра.

– Сир!

– Ориус, она права.

Стефан потер переносицу, отгоняя начавшуюся головную боль.

– Это только твоя ошибка.

– Сир, мой брат не хотел ничего дурного.

Король нашел в себе силы улыбнуться Делии, которая сочла необходимым присутствовать при этом разговоре, но, как он отметил, держалась подальше от энны Карлины, стараясь, чтобы ее не коснулся ненароком пышный подол вдовьего платья. Наверное, его чистая девочка наслышана о репутации вдовы. Но репутация репутацией, а Стефан и сам был бы не прочь проверить, насколько она правдива. Испытывая неловкость от таких мыслей, король трепетно поцеловал руку своей фаворитки.

– Я в этом уверен, мое сокровище. Ориус любит нас и никогда не поступит нам во вред.

– Ну а кроме того, раз королева сама вас бросила, мы можем пожениться, разве нет?

Голубые глаза Делии казались бездонными озерами чистейшей любви, и Стефан растаял. Стоило, наверное, объяснить Делии все трудности положения, и что расторжение брака, проведенное таким вот образом, может считаться недействительным, но зачем огорчать ее?

– Конечно, моя радость, так мы и сделаем, - пообещал он.

Но все же… все же, возможно, его жена, женщина, носившая его дитя, мертва. От этой мысли ему становилось не по себе. Что он делает не так?

Пока они шли до первых рядов, предназначенных для королевской семьи и особ, приближенных к ним, Делия тихо и жалобно всхлипывала. Это было так некстати, что мрачное настроение Стефана лишь усилилось. Сегодня утром зеркало отразило похудевшего, посеревшего лицом короля, тени под глазами придавали ему нездоровый вид, да и чувствовал он себя не слишком хорошо. Куда-то делась легкость движений, быстрота мысли. Днем то и дело на него накатывала апатия, а ночами бессонница. Бессонницу, как выяснил Стефан, лучше всего было лечить бокалом вина. Красное каверийское вино неизменно оказывалось сильнее всех дурных мыслей, и дарило королю сон. Правда, сон этот не приносил облегчения и отдыха.

– Перестаньте, энна Делия, – сухо осадил он свою фаворитку. – Вы сами настояли на том, чтобы появиться сегодня на людях в качестве моей спутницы, хотя, если помните, я просил вас повременить.

Опять некстати вспомнилась Ниана, которая хорошо умела делать только одно – появляться на людях с улыбкой и гордо поднятой головой. Она знала, как должна вести себя королева Лагоссы.

– Не в качестве вашей спутницы, – всхлипнула Делия. – В качестве вашей невесты!

Стефан промолчал, привычно осеняя себя знаком Спасителя и опускаясь на молитвенную скамью. Если бы можно было закрыть глаза, а потом открыть, и оказаться, ну, скажем, на поминальной службе по магистру Россе, или на коронации Нианы, и чтобы рядом была жена, и униат Линдих вышел к алтарю и сказал: Возлюбленные чада Спасителя… Ему тогда казалось, все изменения будут только к лучшему. И вот все изменилось. Так что же он имеет? Ниана исчезла, а экселенц, которого Стефан знал всю свою жизнь, как сказали, проклял его перед смертью, прежде чем навсегда закрыть глаза. Может быть, он, Стефан, и не всегда был прав, но все же такого он не заслужил.

– Возлюбленные чада Спасителя!

Экселенц Эвенар встал напротив алтаря и простер над ним руки, отягощенные браслетами униата.

Смотрелся он, спору нет, весьма эффектно, уже в этом, хотя бы, не уступая прежнему Духовному отцу всея Лагоссы.

– Помолимся! И да ниспошлет нам Спаситель святой свой огонь, в знак прощения наших прегрешений!

Стефан молитвенно сложил ладони. Последний раз он присутствовал на церемонии Сошествия еще кронпринцем. Удивительно, то, что произошло шесть лет назад, кажется таким близким, а вчерашний день вспоминается с трудом. Тогда на его месте стоял коленопреклоненный отец. Стефан мог бы сейчас описать узор на ткани, каждую пряжку, каждый перстень на пальцах отца. Сильные плечи его были скрыты горностаевой мантией, на голове корона. Даже молясь, он умел выглядеть несокрушимым. Могучим. Стефан выпрямился и постарался выглядеть таким же.

По базилике неслышно передвигались служки, гася свечи и масляные лампы. С каждым потухшим огоньком тени становились гуще, длиннее, обретали объем и плотность. На лицах молящихся все отчетливее проступали страх и надежда. Голоса становились все громче, слова молитвы уже почти выкрикивали, но сильнее всех звучал голос нового униата. Стоя на самом верху алтарной лестницы, он не просил, не умолял, он почти приказывал сойти Священному огню. Снова загорятся в чашах. Снова заверить людей, что Спаситель к ним милостив, и, сколько бы они не грешили, простит и даст время покаяться.

Стефан вместе со всеми повторял слова молитвы, пытаясь вспомнить, как быстро зажигался Священный огонь. Вроде бы, каждый раз по-разному. Иногда к самому началу молитвы, тогда считалось, что Спаситель доволен своими чадами и следующие шесть лет будут урожайными и мирными. Иногда к концу, и это был не слишком хороший знак. Люди во всем ищут знаки, всегда хотят все знать заранее. Люди, но не короли, и Стефан заставлял себя не думать о том, что молитва звучит уже по третьему кругу. Заставлял себя не слышать, что в базилике то там, то здесь слышатся женские рыдания и плач испуганных детей. Делия украдкой нашла его руку и сжала, Стефан не ответил на это пожатие, самым важным ему сейчас казалось повторять знакомые с детства слова, одно за другим, одно за другим. Каждое слово – камешек, которым он мостит непролазную черную топь ночи, чтобы выбраться на другой берег, где уже загорается рассвет. Одно за другим…

Певчие охрипли. Четвертый круг молитвы в кромешной темноте. Голосов все меньше, рыданий все больше. Только новый униат непоколебим, но настойчивость его уже кажется упрямством обреченного. Бесполезным упрямством. В горле пересохло, пересохли губы, Стефан закашлялся, сбившись, и замолчал. Бесполезно. Огонь не загорится, это уже ясно. Кажется, это уже поняли все, потому что молитва умолкла, как-то жалко оборвавшись на середине стиха, на полуслове.

– Братие, наступил конец времен, – раздался чей-то зычный голос.

Его тут же подхватили.

– Мы прокляты!

– Спаситель отвернулся от нас!

– Все за грехи наши!

«Еще немного, и они начнут обвинять в этом меня», – внезапно понял Стефан. – «И будут правы. Король в ответе за все».

– Это все Орберты, – разрезал темноту женский истошный визг.

– Тихо! Молчать!

Стефан не мог сказать, какая сила подняла его с колен, какая сила придала его голосу столько властности. Но крики затихли. Ненадолго, конечно, но все же.

– Всем молчать, это говорю вам я, ваш король! Униат! Зажечь свечи и лампы! Немедленно!

При униате Линдихе Авелве Стефан не осмеливался бы так смело распоряжаться в базилике, да еще на глазах у всей Каверии. Но униат Линдих был мертв, убит, как сказали королю, каким-то фанатиком. А новому униату король не доверял настолько, чтобы оставить ему принятие решения в такую трудную минуту. Уже без всякой торжественности, торопливо, зажгли свечи и лампы. Служкам кинулись помогать молящиеся, никому не хотелось оставаться в темноте, один на один с мыслью об исполнившихся пророчествах и последних временах. Это был верный ход, с чем себя Стефан и поздравил. При свете ламп и свечей все обретало привычные очертания, а где привычка – там и спокойствие, хотя, конечно, до спокойствия было далеко. Слезы и крики уже выплеснулись через открытую дверь базилики на площадь, еще немного, и толпа обезумеет, хлынет в город, и кто знает, чем все закончится? Народ надо было успокоить, и сделать это придется ему, больше некому.

Стефан поднялся по алтарным ступеням. Не из святотатственного дерзновения, просто потому, что так его видели все, и он видел всех. Встал рядом с медноволосым униатом Эвенаром.

– Жители Каверии, подданные Лагоссы, слушайте сами и передайте другим. Пока я жив, вам ничто не грозит, и гнев Спасителя тоже! Спаситель на небесах, мы же на земле. Огонь не загорелся, это знак того, что отныне мы вольны устраивать свои земные дела по своему усмотрению, не забывая спасать душу. Я объявляю себя главой Церкви. Отныне надо всем будет стоять король. И вот мое первое слово. Завтра утром я открою церковные хранилища, и завтра же утром начнутся бесплатные раздачи еды в Каверии и других городах. Голода не будет!

Стефан обвел тяжелым взглядом своих поданных. Лица Делии, Ориуса и энны Регины выражали безмерную радость и восхищение. На лицах остальных же проступало сомнение и растерянность. Решил все униат. Он преклонил колено перед королем, и почтительно поцеловал его руку, признавая его главенство.

– Да здравствует король Стефан! – зычно крикнул он, выпрямившись.

– Да здравствует король Стефан, – неуверенным эхом откликнулись в базилике.

– Да здравствует король, – чуть погодя послышалось на площади.

Над Каверией висела глухая, безлунная ночь. До рассвета было еще далеко.

Глава одиннадцатая. Ветер с севера

«Самая опасная мысль для незаконного сына короля – а вдруг и мне суждено надеть корону?»

Августин Порто «Исповедь узурпатора».

1.

Из базилики Всех святых возвращались молча. Никогда еще Карлина Россе не видела Каверию погруженной в такую пугающую, абсолютную тишину. У Львиных ворот темная людская река разделилась на два ручья. Один потек вниз по лестнице, в Нижний город, другой, все в той же давящей тишине, продолжал питать собой улицы Верхнего. Вместо людей говорили факела, перекрикивались вспышками, шептались искрами. От одного зажигали десять, огни множились, угрожая спалить город, на который пала немилость Спасителя, и не похоже было, что они погаснут до утра, не смотря на королевские запреты возжигания огней на улицах после полуночи. Для энны Карлины Россе молчание закончилось, когда она переступила порог своего дома, как будто разжалась чья-то рука, держащая ее за горло. Гнев клокотал внутри и требовал выхода. Этот день дался ей нелегко. Она достаточно притворялась, улыбаясь Стефану, Орбертам, и энне Делии, делая вид, что видеть ее подле короля, на месте королевы, самое естественное дело. Она почтительно внимала словам нового униата, Эвенара, чьи волосы явственно свидетельствовали о том, из-под чьей юбки он вылез, и соглашалась со льстивыми замечаниями придворных, кружащих вокруг Орбертов как мухи, что новый униат, несомненно, даровит, умен, и затмит всех прочих. Надо только дать ему время. Как виноградная змея, притворяющаяся сухой лозой, Карлина Россе притворялась верной и благонадежной подданной короля Стефана, хотя больше всего ей хотелось вцепиться ему в глотку зубами, а потом и Орберту, и их кровью полить могилу униата Линдиха Авелве. Могилу ее отца. Боль потери была сильна еще и потому, что не могла найти выход. Она не могла плакать по униату, не могла ходить на его могилу, день за днем, пока горечь не утихнет, не прогорит в душе, превратившись в пепел. Ей предстояло жить со своей болью, нося ее в себе тайно, пряча от посторонних глаз. Она могла только продлить срок своего траура – но кому какое дело до ее траура? А вот негодовать на короля Стефана у себя доме она могла громко и открыто. Слуги были ей преданы, да, к тому же, не было сейчас в Каверии тех, кто подал бы голос в его защиту. Там, где раньше кричали хвалы, сегодня шептали проклятия.

– Щенок, никчемный мальчишка, пустоголовый болванчик, - вдова магистра сдернула с себя плащ, и с такой силой отшвырнула, что он сбил со стола вазу с засушенными розами. Хрупкие цветы упали на пол, ломаясь под безжалостным каблуком разъяренной энны.

– Глава Церкви! Он собирается управлять всем, а им самим управляют Орберты! Тебя ждут воистину небывалые времена, славная Лагосса, готовься!

Служанка быстро подняла плащ, испуганно глядя на энну Карлину.

– Госпожа, а нам-то что теперь делать? Я слышала, утром, как ворота откроют, многие уедут из Каверии, никто здесь не хочет оставаться, говорят, проклята она.

– Воистину, проклята!

Служанка всхлипнула, мелко трясясь. Карлина, вздохнув, заставила себя успокоиться. Сейчас все напуганы, все растеряны.

– Ну же, не плачь. Все будет хорошо.

– Но как же… огонь… король…

Служанка теперь ревела в голос, и вдове магистра очень хотелось присоединить к этому реву свой. Сесть на пол, среди сухих лепестков, и рыдать, громко, со всхлипами, размазывая по лицу слезы.

– Перестань, – твердо велела она, взяв себя в руки. – Мы живы? Живы. Утром разберемся, что делать дальше. Если я решу, что все плохо, мы уедем в поместье энна Россе. Поняла?

– Поняла. Давайте прямо завтра и уедем, энна Карлина? Пожалуйста! Каверия точно проклята, энна Карлина, вот точно-точно. Тут ночами уже по улицам нечисть ходит и людей забирает.

Карлина поморщилась. Конечно, как же без сказок про нечисть. И так после всего случившегося мороз по коже, нет, надо запугать себя до икоты.

– У меня ноги замерзли и я устала, – недовольно заявила она, приподнимая черный бархатный подол.

Дамы иногда привязывали к туфлям деревянные колодки, но Карлина не без основания считала, что такой способ держать ноги подальше от земли придает женщине сходство с коровой. – Принеси мне таз с горячей водой и добавь туда отвар ромашки. Еще я хочу вина и сладкого пирога. Я буду у себя в спальне, поторопись.

Служанка поклонилась и торопливо побежала исполнять распоряжения госпожи. Горячая вода, вино и ужин – это были вещи понятные, в отличие от странных и тревожных событий последних дней. С этим она как-нибудь справится.

Карлина поднялась к себе, зябко поежилась, обхватив плечи руками. Надо будет попросить слуг развести огонь, холодно, как в погребе. Конец времен, не конец времен, а нет ничего приятного в простуде. А еще действительно надо было подумать о том, что делать дальше. Униата Линдиха больше нет, ради чего оставаться в Каверии? Больше отец не призовет ее к себе, чтобы отчитать за распущенность, не даст совета, не отдаст распоряжений, сути которых Карлина не всегда понимала, но которые выполняла старательно, надеясь так завоевать его любовь. Немного грело душу то, что все же она выполнила его последний приказ, позаботилась о Ниане Арниери, помогла королеве покинуть Каверию. Это была ее маленькая месть королю и Орбертам. Правда, слишком маленькая, неспособная утешить ее гнев и горе.

В ту ночь они бежали из замка, выбравшись на улицы города через заброшенный склеп в саду, рядом с часовней святой Лагерды. Карлина запомнила это место, так, на будущее, и потратила несколько бесценных минут, чтобы пристроить на место засохший колючий куст, скрывающий дверь, хотя Ниана уже тихо поскуливала от страха. Затем, замирая от каждого шороха и прячась от каждой тени, они добрались до дома Карлины Россе, а уже отсюда, ранним утром, королева Ниана покинула Каверию в фургончике веселых девиц под охраной не кого-нибудь, а самой мамы Доры. Достойная сводня провела шальную юность таскаясь маркитанткой за королевской армией, и дороги Лагоссы знала, как свои пять пальцев. Карлина не сомневалась, что король и Орберты начнут искать королеву, но кто будет искать ее в компании шлюх? По правде сказать, она ожидала от святоши Нианы возмущения, возможно даже отказа спасаться такой ценой, но Ее величество удивила вдову, горячо поблагодарив маму Дору за помощь. Та же взирала на законную повелительницу Лагоссы с некоторой жалостью, смешанной с благоговением.

– До чего же измученная она, наша королева, такая бледненькая, слабенькая, – шепнула мама Дора энне Карлине.

Второй раз Ниана удивила Карлину Россе, когда обняла ее на прощание.

– Я никогда не забуду того, что вы для меня сделали. Пожалуйста, энна Карлина, приезжайте ко мне. Каверия становится плохим местом, я чувствую. А в Каменном Доме вы будете в безопасности.

Карлина заставила себя обнять королеву в ответ, почувствовав под руками ее располневшую талию.

– Может быть, я и приеду, моя королева. Но сначала я прослежу, чтобы Орберты, когда кинутся искать вас, пошли по ложному следу. И вот еще, Ваше величество…

Карлина взглянула в глаза королеве, прося Спасителя и всех святых вложить хоть немного ума и осторожности в голову Нианы Арниери.

– Рано или поздно король узнает, где вы. Позаботьтесь, чтобы к этому времени вокруг вас было достаточно верных людей. А еще лучше, до рождения ребенка не подпускайте к себе вообще никого чужого. И еще. Вам будут писать. Обещать все что угодно, просить вернуться. Не верьте, это будет ловушкой. Помните, если родится сын, то королем он сможет стать, только если вы не подпишете согласие на расторжения брака с королем Стефаном. Стоит вам перестать быть королевой, и ему никогда не стать королем. Вы понимаете? Не верьте никому!

Ниана кивнула, и, еще раз обняв Карлину Россе, скрылась в ночи, и вот уже ярко раскрашенный фургончик прогрохотал по направлению к городским воротам. Проводив его взглядом, знна Карлина вернулась к себе и вовремя, кошка Делия опять точила когти обо что ни попадя, предпочитая, впрочем, ковры и шелковую обивку мебели.

– Мерзавка, голову оторву, брысь!

Делия угрозам не поверила, и делать «брысь» сочла ниже своего достоинства, лишь лениво сошла с обернутого вышитой тканью свертка, забытого королевой в спешке на кровати энны Карлины. Вдова развернула его, молясь про себя, чтобы это не было что-то важное, с Нианы сталось бы забыть тут драгоценности или важные бумаги. Завернутой в шелк оказалась книга, и эту книгу Карлина уже видела как-то, в руках покойной герцогини Илсии. Вдова погладила простой переплет из коричневой кожи, пальцы ощутимо закололо, словно ладони стегнули крапивой. Перед глазами поплыли смутные видения без смысла и содержания, как обрывки полузабытых снов…

– Госпожа моя, энна Карлина!

Карлина, вздрогнув, очнулась от воспоминаний. На пороге стояла служанка с серебряным тазом в руках.

– А, это ты? Хорошо. Ставь сюда, и разожги огонь.

– Энна, там, внизу, женщина, просит ее принять.

Карлина недовольно повела плечами, подставив служанке спину. Та ловко распустила тугую шнуровку.

– Пусть придет завтра. Сегодня уже поздновато для визитов, да и я устала.

– Простите, энна Карлина. Она говорит, что у нее есть послание для вас от экселенца Линдиха.

Услышав имя униата, Карлина на мгновение перестала дышать. Пришлось отвернуться, чтобы скрыть от служанки волнение, делая вид, что сережка зацепилась за прядь волос.

– Ох, ну так и быть. Пусть ее приведут сюда. Не хочу спускаться вниз, там еще холоднее.

Черное бархатное платье упало к ногам вдовы, служанка торопливо укрыла плечи хозяйки просторной мантией, уже не черной, алой. В свой спальне Карлина не считала нужным блюсти траур. И убежала распорядиться о том, чтобы привели гостью, разожгли огонь, и да, что там с вином и сладостями, уморить голодом госпожу хотите? Так успеется еще. Пока, слава Спасителю, в доме госпожи никто не голодал. Или теперь нужно говорить слава королю?

Карлина нетерпеливо обернулась на звук шагов. В комнату вошла высокая, статная женщина. Платье на незнакомке было темное, совсем не роскошное, это Карлина отметила сразу, вот только никак не могла понять, кто перед ней. Обедневшая аристократка? Жена почтенного гешефтмахера? Вдовица, живущая при каком-нибудь храме? Кроме лица, сразу располагающего красотой, не было в этой женщине ничего приметного, но лицо можно скрыть за капюшоном, и тогда незнакомка и вовсе станет невидимкой, одной из многих в этом городе. Наверное, одна из шпионок отца. Не все же дела поручать монахам, были и среди прихожанок униата преданные ему особы. Отец умел договориться со всеми.

– Вы сказали, что у вас для меня послание от униата Линдиха. Я слушаю, энна.

Энна порывисто вздохнула и сделала шаг вперед, протянув к Карлине Россе руки.

– Девочка моя, я твоя мать. Я Франциска Арниери.

И тут Карлина сделала то, что еще ни разу не делала и не думала, что когда-нибудь такое с ней случится. Она потеряла сознание, как будто слова незнакомки оглушили ее. Потерять отца, найти мать, это было уже слишком для бестрепетной Карлины Россе.

В камине наконец-то запылал огонь, разгоняя темноту и холод. Голова Карлины лежала на коленях матери, и вдыхая теплый запах ее платья, вдова с удивлением чувствовала, как в сердце ее что-то происходит. Что-то отламывается от той брони, в которую она заключила себя еще в детстве. Начинает шевелиться живая плоть. Франциска Арниери гладила ее по голове, по темным волосам, и говорила, говорила. Говорила то, что Карлина больше всего желала услышать.

– Мы очень любили друг друга, моя девочка. Очень. Но, к сожалению, слишком поздно это поняли. Нашу судьбу решили за нас, мы же Первая кровь. Когда все случилось, он уже принял обеты, а меня предназначали в жены его младшему брату, шли приготовления к свадьбе. Я должна была стать маркизой Авелве. О, девочка моя, я бы все отдала, чтобы стать женой твоего отца. Все! Но это было невозможно. Невозможно было видеться с ним так часто, как мне хотелось, вся его жизнь была на виду, каждый шаг. Клянусь тебе, Карлина, моя драгоценная, в те времена женщины приходили на его проповеди заранее, чтобы занять места поближе к алтарю. Он благословлял их, а они теряли сознание от счастья. Он был красив, больше чем красив, он весь светился изнутри некой силой. Если бы он захотел, он бы получил любую женщину, ему бы никто не отказал. А я была молода, и очень самонадеянна, и очень влюблена.

Карлина почувствовала, как ее мать подавила в груди тяжкий вздох. Сама она, как зачарованная, слушала рассказ о том, что ей раньше было недоступно. Историю ее семьи. Историю великой любви матери и отца. Эта любовь оправдывала все, даже долгие годы одиночества Карлины, и вдова Россе поверила в нее сразу же. Поверила в самую желанную сказку своего детства.

– Я решила, что моя любовь стоит всего. Семьи. Блестящего брака. Будущего. И он ответил на мою любовь, хотя чувство долга в нем не умолкало ни на мгновение. Уж такой он был, твой отец. Но я не любила бы его так сильно, если бы он был другим. Ты же понимаешь меня, моя девочка? Он был достоин любых жертв. Я бы прошла по огню ради него!

Карлина кивнула. Да, она понимала.

– Потом я узнала, что в тягости. Я была так рада. Я мечтала о дочери, маленькой девочке. Я говорил себе – если у меня нет его, я прижму к груди его продолжение, плод нашей любви. Я была так глупа, Карлина. Я решила, что если обо всем рассказать матери, то ей ничего не останется, кроме как встать на мою сторону, отменить свадьбу. До сих пор не могу простить себе этой ошибки. Энна Илсия… Она была невероятной женщиной, но она безжалостно ломала всех, кто имел смелость ей противиться. Она требовала назвать имя того, кто обесчестил меня, но я молчала. Никогда бы я не дала ей в руки оружие против Линдиха Авелве. И тогда она обманула меня. В ту ночь, когда я родила тебя, родная моя, меня опоили маковым зельем. А когда я проснулась, тебя не было. Энна Илсия сказала мне, что я никогда больше тебя не увижу. А как только я оправлюсь от родов, меня отдадут замуж за младшего брата экселенца Линдиха, как и было задумано. Мою мать волновало только то, что мои дети станут маркизами Авелве. Законные дети! И тогда я сбежала.

Карлина приподнялась, потрясенно глядя в лицо Франциске Арниери, в лицо своей матери. Легко сбежать, когда ты никто, сирота без роду без племени. Когда тебя не держат никакие корни. А каково это, сбежать, когда ты принадлежишь к Первой крови, когда ты Арниери, и Кровавый герцог твой родной брат, и тебя ждет брак с маркизом Авелве, и твои дети и внуки могут стать королями и королевами? Когда Карлина узнала, что униат ее отец, она долго забавлялась мыслью, что доводится родней и королю, и королеве, но она и подумать не могла, что это родство такое близкое. По правде сказать, такое близкое родство вполне могло стоить ей жизни, если бы о нем узнали.

– И вам не было страшно?

Сказать этой женщине «ты» Карлина пока не могла, как и назвать матерью, хотя поверила в ее рассказ всем сердцем и сразу, и всем сердцем же потянулась к ней. Франциска Арниери нежно поцеловала ее в лоб, и молодая вдова сморгнула непрошенные слезы.

– Мне было очень страшно, а еще я наивно полагала, что найду тебя. Но моя мать хорошо постаралась. Прошел год, два, и я отчаялась. Счастье еще, что не отчаялся твой отец, счастье, что он был мудрым человеком, и умел убеждать. Счастье, что он был униатом. Не знаю, сколько сил и золота он потратил на твои поиски, но он тебя нашел. Но я узнала об этом слишком поздно. Ты уже была замужем за магистром Россе. И тогда я спросила себя – что я могу тебе дать? У тебя есть имя. Не такое блестящее, как Арниери или Авелве, но честное, уважаемое имя. Есть муж. Ты принята при дворе, ты богата и ни в чем не нуждаешься. Но не думай, что я выпустила тебя из виду хоть на мгновение. Это была такая радость, смотреть на тебя, пусть издали. Ты такая красивая, девочка моя, тебя любят в Каверии! Я так тобой горжусь. И твой отец, я уверена, тоже гордился. Правда, он так и не поверил, что я рассталась с тобой не по собственной воле… Но это от того, что большая любовь часто заканчивается большой болью.

Карлина лежала, закрыв глаза и по щекам ее текли слезы.

– А потом случилось то, что случилось. Он ушел, любовь всей моей жизни. Милая, я просто больше не могла оставаться вдалеке от тебя. Энна Илсия умерла, она не может угрожать тебе. Я дам тебе все, что ты захочешь, девочка моя. Все, что захочешь!

Карлина выпрямилась, оттерла слезы, вытерла влажную ладонь об алый шелк. Взглянула в лицо той, что называла себя ее матерью, различая мелкие морщинки вокруг глаз и в уголках губ. Время и страдания не пощадили это лицо, но от этого оно стало Карлине еще дороже.

– Я хочу отомстить за смерть отца, – твердо проговорила она. – Хочу, чтобы король Стефан и Ориус Орберт заплатили за то, что сделали! Это они виноваты в смерти униата. Даже если не их рука занесла над ним кинжал, все равно, они послали его на смерть.

Франциска Арниери любяще улыбнулась дочери.

– Они заплатят за все что сделали. Заплатят кровью и слезами. Обещаю тебе.

Карлина так и уснула, прижавшись щекой к материнским коленям и чувствуя ее руку на своих волосах. В доме воцарилась тишина. Слуги, вероятно, посплетничали вволю в людской о случившемся, попугали друг друга концом времен, выпили вина, тайком взятого из погребов хозяйки, да разошлись по постелям.

В дверь постучали. Глухо, размерено. Франциска осторожно встала, подложив под щеку дочери подушку, спустилась вниз и открыла дверь.

– Тут для тебя нет добычи, уходи, – махнула она рукой.

Существо, стоящее на пороге, послушно сделало шаг назад, в темноту.

Франциска Арниери посмотрела вслед тому, что раньше было молодым, полным сил мужчиной, а теперь состояло из ярости и жажды крови. Пока еще оно сохраняло какие-то человеческие черты, но Зверь-Жнец, сотворенный руками людей, Зверь, предсказанный Ефосианом, был еще очень слаб. Чем больше силы он обретет, чем больше душ заберет, чем больше крови выпьет, тем скорее наступит время, предсказанное Ефосианом. Один раз люди уже сотворили себе доброго бога. Бога любящего и всепрощающего. Но боги умирают, когда гаснет вера в них. Так почему бы не сделать это снова? Но их бог будет другим, совсем другим. Их бог будет богом мести. Улыбнувшись в темноту, Франциска вернулась в спальню Карлины и заботливо укрыла свою обретенную дочь. Подняла повыше свечу, чтобы рассмотреть ее. Во сне она казалась и моложе, и невиннее. Франциска улыбнулась, и, задув свечу, вышла из спальни.

2.

Стефан Антард стоял у окна, наблюдая, как внизу кружатся огни, исполняя танец безумных светляков. Город не спал. Не мудрено, после всего, что случилось. Он тоже не смог бы уснуть, при всем желании. Может быть, утром, когда горожанам раздадут еду, когда смолкнет первый, самый опасный ропот, он сможет закрыть глаза, зная, что сделал все, что должен был. Но не раньше. Король повернулся к тем, кто молча ожидал его взгляда и слова. В кабинете, плечом к плечу, стояли Ориус Орберт, энна Делия, Регина Оддиго и униат Эвенар.

– Экселенц, что вы скажете мне по поводу случившегося в базилике? У вас есть какое-то объяснение? Я был уверен, что Церковь контролирует такой нужный… важный момент, как Сошествие огня. Если уж на него созывают столько зрителей. И никаких неприятных сюрпризов быть не может.

Униат Эвенар недоуменно нахмурился.

– Контролирует? Нет, сир. Ваше величество кто-то ввел в заблуждение. Поверьте, Церковь не виновна в том, что случилось, хотя бы уже потому, что случившееся не в ее власти.

Праздничное облачение он так и не снял, не успел, и сейчас оно резало глаз короля неуместной роскошью. Вызывающей и неуместной.

– То есть, вы хотите сказать, что все случившееся есть воля Спасителя, как об этом кричит чернь? Что наступает конец времен? Что мы прокляты?

Стефан старался держать себя в руках, но голос уже срывался на крик. Остановив себя, чтобы не потерять лицо перед новым униатом и прочими, он махнул рукой в сторону кувшина с вином, и Делия торопливо поднесла ему бокал.

– Нет конечно, сир! Я предполагаю, хотя прямых доказательств у меня нет, что мы имели дело с некоей природной стихией. Иногда на поверхность земли выходят огненные вспышки, или фонтаны кипящей воды. Случаются молнии, самовозгораются деревья, тонут, без всяких причин корабли на море. Можно ли приписать все это Спасителю? Конечно. Можно ли использовать это, чтобы заставить людей еще сильнее уверовать во Спасителя? Нужно, Ваше величество, нужно! Вера в бога на небе укрепляет послушание королю на земле.

От таких речей нового униата у Стефана закружилась голова, и он сел в кресло, пытаясь осмыслить услышанное. Но и облегчение он тоже почувствовал, потому что мысль о гневе Спасителя за людские прегрешения (гневе, который пришелся аккурат на его царствование) пугала молодого короля. Повертев в голове мысль о некоей природной стихии, он взглянул на униата уже гораздо милостивее.

– Вы утверждаете, экселенц Эвенар, что…

Медноволосый церковник развел руками. Широкие рукава придавали ему сходство с красивой диковиной птицей.

– Утверждаю? Нет, сир, я лишь пытаюсь мыслить разумно. Скажу больше, многие верные служители Церкви стараются мыслить так же разумно и согласны со мной. Хотя сегодняшнее происшествие многих поставило в тупик, полагаю.

– И униат Линдих принадлежал к их числу?

– Нет, Ваше величество, бывший униат, да покоится его душа с миром, был так же костен в своих убеждениях, как какой-нибудь погонщик мулов, и не желал допускать даже крупицу разума в свою слепую веру. Но я, не смотря на свой сан, недоверчив, сир, в чем смиренно перед вами каюсь. Я много времени провел за поисками чудес, надеясь найти хоть одно чудо, которое можно было бы назвать абсолютным, достоверным, и не подлежащим сомнению.

Стефан, который и сам страдал мнительностью и недоверчивостью, заинтересованно поддался вперед.

– И?

Голова униата поникла.

– И не нашел, мой король. Нашел лишь человеческую хитрость и жажду чуда. Но, увы, ничего, что указало бы мне ясно и недвусмысленно на присутствие в случившемся руки Спасителя, или его святых.

– Униат, вы сейчас пытаетесь меня уверить в том, что Спасителя нет?

Наверное, королю нужно было прийти в ужас, но Стефан чувствовал лишь любопытство. Горячее любопытство мальчишки, перед которым вертят закрытую коробку и предлагают отгадать, что же там внутри. Что есть, а чего нет.

– Это очень сложный вопрос. Я думаю, он есть, но, во всяком случае, не в том качестве, как это объясняют нашим пейзанам экселенцы. Допускаю, что был когда-то некий человек… пастух, или рыбак. Говорил странные, удивительные вещи. Люди слушали, запоминали. А потом он умер. И из него сделали бога. Построили церкви, устраивали его именем чудеса. Сегодня чуда не случилось. Значит, может, не случится и завтра. И послезавтра. А простой люд не может жить без веры и чудес, и ему надо их дать, как лекарство больному. Иначе он умрет, сир.

Стефан скрестил руки на груди, чувствуя, как от таких слов его пробирает озноб.

– И что вы предлагаете, экселенц?

– Ничего, сир. Не надо ничего менять, не надо смущать умы людей. Пусть все идет тем путем, каким идет уже много лет, с той только разницей, что во главе Церкви будете стоять вы, знающий истину. Но конечно, толпу надо отвлечь, сир. И как именно отвлечь, сейчас мы и должны придумать.

Хранилища, подземные и наземные амбары, принадлежащие церкви, располагались во внутреннем дворе дворца униата, обычно закрытого от всех, кто не принадлежал к святой Церкви или свите Духовного отца, но сегодня его ворота были распахнуты, чтобы каждый мог убедиться, что король держит свое слово. Желающие были, но, к удивлению Стефана, не так много, как он ожидал. Жителей Каверии гвардейцы аккуратно придавили собой, расставив вдоль стен квадратного двора, а король с униатом вышли на небольшой балкон. Все взгляды были устремлены на запертые огромными замками двери хранилищ. Масло, зерно и вино. Еще вяленое мясо и рыба, чечевица и фасоль. Ждали. Ждали те, что наверху и те, что внизу, с одинаковой жадностью.

– Сир, прошу вас.

Униат сделал приглашающий жест, и король хотел было уже начать небольшую, но вдохновенную речь, которую придумал этой ночью, но на балкон протиснулся бледный и взбешенный Орберт.

– Сир, они уходят из города.

– Кто?

Стефан вначале не понял, о чем речь.

– Еще не все, но уже многие. Говорят, что Каверия проклята, что каждый, кто останется, умрет. Уходят целыми семьями. Сир, целыми улицами! Если это не остановить, город опустеет!

Стефан дернул щекой. «Потеряешь столицу – потеряешь Лагоссу». Уходят не люди. Уходят налоги, кровь казны. Уходят мастера и ремесленники, душа города. Уйдут они, и останется от Каверии только каменный высохший скелет.

– Закрыть ворота, – распорядился он. – Удвоить стражу. Из города никого не выпускать. В самых рьяных – стрелять со стены. Униат, действуйте. Мне нечего сказать этим неблагодарным!

Экселенц Эвенар подошел к краю балкона, простер руки в благословляющем жесте.

– Жители славной Каверии! По приказу короля, по его милостивой заботе о своих подданных, Церковь открывает свои хранилища, чтобы каждый мог наполнить свой желудок едой, а свою душу благодарностью к нашему милостивому государю! Слава королю Стефану!

Под балконом вяло откликнулись.

Униат кивнул, к железной двери амбара подошел хранитель, с трудом вставил тяжелый ключ в огромный замок, с усилием повернул. Вынул из дужки, едва не уронив. Толпа, оживившись, поддалась вперед, с трудом сдерживаемая гвардейцами в серых мундирах с копьями наперевес. Каждый, наверное, уже предвкушал сытный ужин. Каждый готов был поверить в лучшее. На сытый желудок в лучшее верится легче. Створки вздрогнули и распахнулись. Из хранилища наружу хлынуло полчище крыс. Раскормленных серых тварей, громко верещащих, с блестящими бусинками глаз, с лоснящимися острыми мордами. Хлынули волной и до балкона, на котором стоял униат и король донесся ужасный смрад. Так пахнет голод, понял Стефан. Так пахнет чума. Смерть. И так пахнет бунт.

Что творилось внизу! Молодой Андтард и хотел бы отвести взгляд, да не мог. Люди пытались спасаться, карабкаться по камням, цепляясь за лепнину, за выступы, за плети дикого винограда. Кому-то это удавалось, но его тут же стаскивали вниз обезумевшие люди, и к этому выступу тянулись уже четыре, шесть, десять рук. Кто-то падал, и уже не понимался, погребенный живой, серой волной, хлынувшей на улицы Каверии. Кто-то кричал, сбрасывая с себя крыс, один стражник методично нанизывал крыс на копье, одну за другой, как перезрелые яблоки, потом поднял голову и засмеялся. Бедняга сошел с ума. Но волна крыс была не бесконечна, она ослабела и сошла на нет, и долго еще струилась слабым серым ручейком. Оставив на земле корчащихся, стонущих людей. Лица некоторых от укусов превратились в кровавое месиво.

Король оглянулся. И униат и Ориус Орберт были черны лицами.

– Поздравляю, мои благородные энны, – выдавил из себя Его величество. Руки тряслись. – Если кто-то еще не верил в проклятие, то завтра уже поверят все. Униат, прикажите проверить хранилища. Если что-то осталось, раздать на улицах. Энн Ориус, позаботьтесь о том, чтобы я благополучно добрался до замка, затем – поднять мост.

Счастье, что Новый дворец, открытый всем взглядам и ветрам еще не достроен, счастье, что Старый, выдерживал многое, выдержит и это. Выдержит, даже если обезумевшая Каверия сегодня пойдет на штурм.

Король возвращался в замок во главе процессии, и не мог видеть, как то один, то другой, то сразу несколько придворных замедляли ход, чтобы отстать от кортежа. Ворота закрыты, да. Но покинуть Каверию можно и морем, и счастье, что король об этом позабыл. Тяжелые времена лучше переждать подальше от столицы. Кто-то думал о своих поместьях, и чем дальше они располагались от столицы, тем желаннее представлялись. А кто-то, подальновиднее, вспоминал о Каменном Доме, где, по слухам, дожидалась рождения наследника Ниана Арниери.

– Поднять мост. Серую гвардию в наружное оцепление, Золотую – во внутреннее.

Стефан стоял рядом и слушал, как распоряжается Ориус. Все верно. Серым гвардейцам доверять нельзя, продадут своего короля за миску чечевичной похлебки. На город, окруживший замок с трех сторон, король смотрел уже не как на любимое дитя, а как на врага. Пусть хотя бы этот день пройдет в безопасности, с поднятым мостом и запертыми воротами. Хотя бы один день спокойствия и одна ночь сна. И завтра он уже сможет спокойно смотреть в глаза всем опасностям и принимать необходимые для королевства решения.

В большом зале царила своя суматоха. Девица Орберт полулежала на кушетке, вокруг нее суетились дамы, предлагая то воды, то нюхательные соли. Стефан упрекнул себя в невнимании к Делии, и поспешил к ней.

– Энна Делия, что с вами? Вам нездоровится? Это было чудовищное зрелище.

Король бережно взял в свои пальцы холодную руку фаворитки. Дамы смущенно потупились, кто-то откровенно заулыбался.

У Стефана по спине побежали мурашки неприятного предчувствия.

Наконец, одна матрона выступила вперед.

– Я думаю, Ваше величество, все дело в положении, в котором пребывает энна Делия. Совершенно очевидно, что она ждет ребенка. Ей теперь нужно беречь себя.

Король выпрямился. Кажется, что-то подобное он уже слышал. И тогда он мечтал о том, чтобы Делия подарила ему дитя, а не Ниана Арниери. Вот, пожалуйста, Стефан Андтард, мечты сбываются, что же ты не рад? «Я рад», – строго сказал себе Стефан Андтард. – «Просто все это немного неожиданно, и я еще не осознал всей глубины счастья». Энна Регина обняла Делию, шепча что-то ободряющее ей на ушко. Глядя в небесные очи возлюбленной, Стефан понял, что тянуть далее никак. Либо он сделает то, что должен, либо потеряет ее и дружбу Ориуса и уважение к себе самому.

– Герцог Орберт, заготовьте два декрета, - отчеканил король.

– Да, сир?

– Первым я объявляю мой брак с Нианой Арниери расторгнутым.

– А вторым, сир?

– Вторым я объявляю о своем бракосочетании с Делией Орберт и ее коронации.

Шум, поднявшийся в зале, было не описать словами. Многие кинулись к Делии с поздравлениями, но были и такие, кто отступил поближе к двери, словно проводя невидимую черту между собой и королем.

2.

Хотя энн Ренард и пугал лихорадкой Августина, тот все же оказался крепче герцога, которого уже к концу первого дня речного путешествия бросало то в жар, то в холод. Купание в ледяной Ирте даром не прошло, но приходилось терпеть, и уповать на то, что молодая горячая кровь окажется сильнее болезни. К ночи энн Августин вытащил лодку на берег, и помог выбраться из нее герцогу. Сдержанно ругаясь и вежливо поминая святую Лагерду, энн Августин развел костер так, чтобы с реки не было видно огня. Наломал еловых лап, кинул поверх свой плащ. Все это время энн Ренард сидел, скорчившись, подкармливая огонь сухими ветками, уговаривая его разгораться поскорее. Пока что тепла не хватало и на то, чтобы согреть как следует руки. Непривычно и неприятно было бездействовать, но лихорадка вытягивала силы. Шевелиться не хотелось, хотелось лечь и закрыть глаза. Он, похоже, так и задремал возле огня, придя в себя от того, что запахло мятой, брусникой и еще чем-то лесным. Энн Августин набрал возле берега побитые морозцем листья разнотравья и бросил их в котелок с кипящей водой. А еще влил туда крепкого северного вина.

– Выпейте и вам станет полегче, – уговаривал он Ренарда, и тот послушался. Горячее питье больно обожгло пустой желудок, но потом согрело. Тело заколотило, это из него выходил речной холод. Ирта тихо плескалась, и Ренарду казалось, что в этом плеске слышится шелест льдинок. А потом он вроде как провалился в какую-то темную яму без сновидений, и пришел в себя от того, что возле костра стояли двое. Огромные, светловолосые. По тяжелой броне плясали алые отблески костра, порождая причудливое сочетание синего и красного.

– Север, – прохрипел Арниери.

Светловолосые головы разом повернулись к нему, в льдистых глазах, как показалось Ренарду, мелькнуло нечто вроде радости, хотя воины Севера считали недостойным выказывать хоть какие-то чувства, будь то чувство любви или ненависти, боли или удовольствия.

– Эор Ренард. Тебе нужна помощь, и мы пришли к тебе по клятве хлеба и крови.

Ренард взглядом попросил Августина Порто помочь ему подняться, и тот немедленно подставил плечо. Глаза у того были растерянные и чуточку шалые, и его можно было понять. Увидеть воинов Севера и так немалое испытание, а осознать, что второй пришедший не воин, а воительница, и вовсе непросто.

– Эор Бьерн, эора Брина, я чту клятву хлеба и крови, принимаю вашу руку помощи и протягиваю вам свою, – совершенно серьезно ответил он, откашлявшись. Куда подевалось его обычное ехидство!

Поговаривали, что в Арниери течет кровь Севера, от этого и светлые волосы, и синие глаза, и то, что суровые воины принимали герцогов Арниери как равных, а заносчивые герцоги считали это честью. Вроде как, какой-то прародитель полюбил прекрасную эору, умыкнул ее, женился на ней, и жили они долго и счастливо. Красивая сказка, но это скорее прекрасная эора умыкнула прародителя Арниери. Ренард усмехнулся, глядя как Августин Порто с восхищением любуется светловолосой, рослой, полногрудой красавицей. Да, энн Августин, это вам не изнеженные каверийские красавицы, на которых краски больше, чем одежды. Тут природа щедрой рукой дала всего – и силы, и красоты, и плоти. А сражаться женщины Севера учатся с детства, наравне с мужчинами.

Бьерн кивнул, и сел у огня, Брина достала из сумки хлеб, завернутое в листья пахучее мясо, и отцепила от пояса флягу. Хлеб преломили, каждый съел свой кусок в торжественном молчании, после чего герцог кивнул незаметно Августину Порто. Дескать, все, церемонии закончились, можно расслабиться.

Августин же ерзал, как будто на ежа сел, но, наконец, набрался решимости спросить:

- Но как вы узнали, что энн Ренард в беде? И как узнали, где его найти?

– Нам сказали наши боги, – просто ответил эор Бьерн.

Энн Августин бросил умоляющий взгляд на Ренарда, тот только пожал плечами. Дескать, я тут не причем, боги они такие, с кем хотят – с тем и говорят.

- Я принесу щедрую жертву Отцу и Матери, - пообещал герцог Арниери, ничуть не смущаясь тем, что ему, как истинно верующему, следовало бы чужих богов всячески поносить во имя Спасителя.

– Они возрадуются, - заверил его эор. – С восходом солнца продолжим нашу беседу, а сейчас же лучше нам отойти ко сну.

Воительница встала, потянулась сладко, и отошла подальше, в темноту. Энн Ренард восхищенно покачал головой, любуясь на эту языческую богиню, Августин тоже проводил ее взглядом – что уж, было на что посмотреть.

– Моя сестра бережет свою честь, – снисходительно пояснил Бьерн, располагаясь прямо на стылой земле, кинув под спину плащ. – Негоже женщине благородной крови спать рядом с мужчинами, их должно разделять не меньше двадцати шагов.

Энн Августин устроился на хвойнике, рядом с герцогом, и долго ворочался.

– Энн Ренард, – тихо позвал он. – Вы спите?

Ренард, который уже славно пригрелся, горестно вздохнул.

– Уже нет, – прохрипел он. – Что вас беспокоит, юноша, неужто эора Брина так взволновала ваше воображение?

Августин Порто смущенно кашлянул.

– А что, эти дамы... они вообще с мужчинами никак?

– Ах вот вы о чем! О душе нужно думать, энн Августин, как вам не стыдно. Но я вас обрадую. Очень как. Вернее, они блюдут девственность не хуже святой Лагерды, которая, кстати, родом была из Нордлинга, вы знали об этом? Но только до тех пор, пока не убьют в бою своего первого врага. Брина, насколько я помню, счет уже ведет на десятки, а может и на сотни. Это, кстати, легко узнать, они делают себе такие метки, под грудью, вроде знаков отличия. Вы ей понравились, энн Августин. На вашем месте я бы не терялся, и согрел эору холодной ночью.

Энн Августин вздрогнул, видимо, представив, что с ним сотворит за такое брат благородной эоры. Ренард рассмеялся, вытянувшись под плащом. После крепкого вина и сытного ужина озноб поутих, и все тело наполнилось приятной слабостью, прося сна и покоя.

– Тут все непросто. На Севере много обычаев, нам непонятных. В мужья, например, вас не возьмут. А вот в качестве любовника вы вполне устроите семью нашей воительницы. Более того, будете считаться им не чужим, а чем-то вроде родственника. Двоюродного зятя. В случае чего, на вашу защиту встанет вся родня эоры, и на ее свадьбу вас пригласят в качестве почетного гостя.

Августин Порто еще долго ворочался, видимо, осознавая услышанное, но так и не решила последовать в темноту за эорой Бриной.

– Храните верность неведомой подруге, то есть другу? – сонно съязвил герцог Арниери.

– Нет, но… Не в лесу же!

В голосе Августина было искреннее возмущения пополам с искренним же горячим сожалением.

В путь двинулись ранним утром, еще затемно, надеясь достигнуть аббатства святого Антуана к полудню, ну уж край к вечеру, если Ренарду опять станет дурно. Лодку было решено бросить и идти берегом. Герцог Арниери, однако, взбодрился после крепкого сна и нескольких глотков, сделанных из заветной фляги рослой воительницы. Бьерн шел рядом, и герцог, которого бог ростом не обидел, чувствовал себя немного неуютно рядом с северянином, который был выше его на целую голову.

–Ты хочешь сказать мне что-то, брат по хлебу и крови?

Ренард положил руку на плечо светловолосого гиганта. В Севере он любил последнюю живую сказку этого стремительно стареющего мира. Сказку жестокую, но прекрасную.

– Да. Перед нашими жрецами предстал Аван, демон холодного ада. Говорят, вид его был так ужасен, что два жреца выцарапали себе глаза. Я его не видел, я не знаю, правда ли это. Но его слова я могу передать тебе в точности, брат по крови и по хлебу. Он сказал, что тебе грозит опасность, и сказал, где мы найдем тебя так точно, будто сам поместил тебя на наш путь. Еще он сказал, что в прошлой жизни его звали Доминик, и что если ты хочешь его найти, ты должен идти в Каверию.

Воин сказав все что хотел, замолчал, и между путешественниками надолго воцарилась тишина. Конечно, полной тишины в лесу не бывает. Есть звук шагов, скрип деревьев, голоса птиц, вой лесного зверья. Но Ренарду казалось, что тишина именно такая, все поглотившая. Север верил, что такая тишина царит в холодном аду, что она и есть самая страшная пытка. Должно быть, так оно и есть. Арниери шел молча, опустив голову. Как-то раз он был в походном святилище, шатре из веток и шкур. Он мог себе представить, как из огня и дыма на алтаре из костей появляется нечто подобное тому, что он видел в Силезии, Аван, демон холодного ада... Сомневаться в словах Бьерна он не мог. Воины Севра считали ложь страшнейшим из грехов, после которого меч со стыдом покидает ладонь хозяина, а копье само пронзает его. Значит все, что он видел, он видел, а не бредил. Доминик приходил к нему, а сейчас он сказал, где его искать. И значит, Ренард его найдет.

– Значит, идти в Каверию, – буднично проговорил он, подбрасывая на ладони пустую шишку. Белки постарались, выгрызли все до зернышка, делая запасы на зиму. – Хорошо. Я пойду в Каверию.

– Наверное, ты был ему очень дорог, – тяжелая ладонь эора Бьерна с неожиданной мягкостью опустилась на плечо герцога Арниери. – Аваны приходят только к тем, кого очень любили, или кого очень ненавидели.

– Всего хватало, друг мой Бьерн, – губы Ренарда дернулись в грустной усмешке. Перед глазами проносилась черед дней, счастливых и не слишком. – Он был мне как брат. Но поссорились мы из-за женщины.

– Я понимаю тебя. Знаешь, один раз я думал, что эта болезнь, любовь, пронзила и мое сердце.

Услышать такое признание от северянина было равносильно тому, что поймать в ладони падающую звезду, и Ренард отвлекся от своих воспоминаний, чтобы выслушать рассказ северного друга.

– Это было на празднике Зимнего солнца. Она была прекрасна. Высокая, могучая. Ее волосы были подобны огню, а тяжелые груди так переполняло соком, что, казалось, они лопнут, как спелые ягоды. Ее бедра были круглы и сулили наслаждение воину. Я смотрел на нее, и думал, что должен во что бы то ни стало обладать ею. Что это любовь.

– И что же?

– А на утро понял, что выпил слишком много вина, – хладнокровно закончил эор Бьерн.

Ренард помолчал.

– Да, я тоже думал, что-выпил слишком много вина, – наконец, признался он.

- А потом?

- А потом понял, что это любовь. Но, наверное, понял слишком поздно.

К аббатству святого Антуана вышли, когда солнце перевалило к вечеру. Побережная тропа в некоторых местах оказалось непроходимой, пришлось искать обходы. Один раз пришлось затаиться. По Ирте плыла галера. Резво плыла, хотя ветер не был попутным. До энна Ренарда и остальных путешественников донесся мерный гул барабана, которым задавали ритм для гребцов.

– Ваши предположения, энн Августин?

– В Вольные земли идет, энн Ренард.

– Именно. Поспешим, друзья мои.

Поспешили. Но энн Ренард дернул за рукав капитана Личной гвардии, предлагая чуть замедлить шаг.

– Послушайте, энн Августин. Мне нужно вернуться в Каверию, но вернусь я туда тайно.

Энн Августин покачал головой, пряча глаза.

- Вы все решили, не так ли? Отговорить вас я не смогу?

- Не сможете, друг мой. А вот вам в столице делать нечего. Орберту и королю надо будет на кого-то свалить все их неудачи, и мне кажется, это будете вы. Отправляйтесь в Каменный Дом и ждите меня там.

– Об этом не может быть и речи. Я иду с вами, Ваша светлость. Я должен.

Ренард едва не застонал. Бастард лез в петлю. Лез вдохновенно, самозабвенно, под свою любимую песню о долге. И самое ужасное, что его не разубедить, потому что энн Августин Порто верил и в долг, и в честь. А еще ужаснее то, что Ренард, глядя на него, тоже начал в это верить, и поэтому намеревался попытаться отговорить энна Августина. Но стены аббатства уже выросли перед путешественниками и к ним с радостными криками спешили люди экселенца Людвига, и сам экселенц, выглядевший так, будто не спал самое меньшее месяц, улыбнулся Ренарду, благословив его.

– Я вижу, Спаситель услышал мои молитвы, энн герцог, и привел вас сюда живым и невредимым!

– Воистину так, экселенц, – Ренард рассмеялся, обняв церковника. – Частично же за Спасителя поработали мои друзья. Но вы не огорчайтесь. Нам теперь потребуется очень много ваших молитв. Как никогда много.

Из-за серых туч величаво выплыло малиновое солнце. Ветер с севера набирал силу, обещая завтра непогоду. Но это будет завтра. Сегодня надо быть благодарным за то, что есть.

Глава двенадцатая. Война отражений

«Никаких документов, способных пролить свет на то, кто такая энна Карлина Россе и каково ее происхождение, не сохранилось»

Официальные хроники царствования Стефана II Андтарда.

1.

Ветер тихо поскрипывал чудом уцелевшим ставнем. Дверь, давно снятая с петель, стояла рядом, аккуратно прислоненная к стене и преградить доступ непогоде не могла, поэтому все, кто был внутри, старались держаться поближе к очагу. За стенами монастыря святого Антуана разыгралась непогода, хлестал ледяной дождь, перемежаясь коротким снегопадом. Снег тут же таял под ногами, превращаясь в грязь, и, прежде чем идти в Каверию, было решено скоротать ночь здесь, в старых стенах, под какой-никакой, но крышей, да переждать ненастье. Нет ничего хуже, когда в дороге нет возможности согреться, холод убивает вернее и быстрее диких зверей.

Энн Ренард, которому этой ночью не спалось, приподнялся на локте, прислушиваясь. Где-то выли волки, выли тоскливо и как-то отчаянно, словно надеясь умилостивить непогоду.

– Не боитесь сгореть, ваше благочестие? Или церковники не горят? – насмешливо окликнул он экселенца Людвига, которому тоже, видимо, не спалось. А, может быть, Гончим это и не нужно?

Из огромной, закопчённой пасти очага выскочил уголек, рдеющий жаром, прожег угол плаща экселенца. Запахло паленой шерстью. Экселенц поморщился и щелчком отправил уголек обратно в огонь. Алые отсветы бродили по одной стороне щеки, оставляя в темноте ту, что была изрезана шрамом.

– Ну отчего же, горят, как и все создания из плоти и крови, энн герцог. Вы бы лучше поспали. Ваши друзья из Нордлинга ходят дозором вокруг монастыря, если увидят или услышат что-то, поднимут тревогу.

Герцог Арниери потянулся, с любопытством разглядывая цензора третьей ступени, сел поближе. Если завтра он опять начнет спать на ходу, у эоры Брины еще не опустела заветная фляжка. Ренард протянул руки к огню, полюбовавшись, как по углям проскакивают алые всполохи.

Рядом, во сне, пошевелился энн Августин Порто, застонал тихо, сбросив плащ. Бастарда во сне мучали кошмары, не мудрено, после всего, что ему довелось пережить.

– Вам нравится энн Августин, – заметил экселенц, внимательно наблюдающий за герцогом Арниери.

– Нравится, – не стал скрывать Ренард. – Пробуждает во мне лучшие качества, к моему ужасу. К тому же я ему обязан жизнью. То, как энн Августин обставил мой побег, достойно пера лучших поэтов. Взрывы, шантаж, подлог, все, как я люблю. Даже жаль, что корона досталась не ему, у нас был бы хороший король.

Экселенц Людвиг только кивнул на это признание, в своей раздражающе-всезнающей манере.

– Помнится, вы обещали при нашей встрече рассказать мне, откуда у вас такое памятное украшение на лице, экселенц. Не находите, что сейчас самое время?

Церковник коснулся израненной щеки.

– Это? Если желаете, энн Ренард, расскажу. Это меня отметил Зверь.

Молодой Арниери нахмурился, подвинулся поближе, разглядывая шрам. Зверь? Да, возможно, на охоте случается и не такое.

– Дикая кошка? Медведь?

– Зверь. Тот, который предсказан Ефосианом, энн Ренард.

Энн Ренард потряс головой, начиная подозревать, что нордлингское яблочное вино оказалось забористее, чем ему казалось. Вот уже и странное мерещится.

– Подождите, экселенц. Мне тут на мгновение показалось, будто вы утверждаете, что Зверь, предсказанный Ефосианом, уже пришел, более того, вы успели свидеться ним лично? Честное слово, если бы я не знал вас, то подумал, что вы не в своем уме, прошу простить меня, экселенц Людвиг, за такие слова.

Экселенц Людвиг тяжело вздохнул, взглянул на герцога, и во взгляде его молодой Арниери прочел грусть, и, как ни странно, сочувствие. Так на тебя смотрят, когда хотят сообщить какую-то дурную новость, и подбирают слова. Отвратительный взгляд, одним словом. Поймав такой, сразу хочется встать и уйти, чтобы не слушать то, что тебе скажут.

– Он приходил уже два раза, энн Ренард, и знаю, что пришел в третий. Я своей рукой убил двоих, и первый чуть было не убил меня, оставив на память этот шрам на лице – я был молод и неопытен. С тех пор, надеюсь, опыта поднабрался, потому что мне придется найти и убить третьего. Я чувствую его, его злость, и могу сказать, что эта тварь очень сильна. Если я погибну, на мое место встанет следующий из Гончих, кто почувствует в себе силу и намерение. Наша задача, энн герцог, выслеживать ересь, еретиков, и Зверя. Потому что первое и второе порождает третье. Зверь – не кара небес, не порождение ада, а создание рук человеческих, ну и тех знаний, что были открыты Ефосиану в его безумстве. Увы, быть безумцем и быть глупцом совсем не одно и то же. Архиеретик был умен, очень умен. И безумие стало призмой для его ума, что-то преломив, что-то рассеяв, что-то усилив. Это страшное знание, поверьте. Великое и страшное.

Экселенц, замолчал, глядя в огонь, Ренард нетерпеливо кашлянул, напоминая о себе. Все, сказанное цензором, походило на жутковатую сказку, которой не веришь, но которую невольно хочется услышать до конца.

– И что же это за знания, экселенц?

– О, ни много, ни мало, он в своем безумии вывел формулу, как создать бога. Но это бы, как говориться, на здоровье, сумасшедшие еще и не то изобретают, но эта формула работает, не знаю уж, благодаря какому чуду, или, вернее, проклятию. И вот уже много лет, практически с самой смерти Архиеретика, его последователи пытаются создать нового бога, но, поверьте, с ним бы вы не хотели познакомиться поближе, энн Ренард. Наш Спаситель не всегда благ и милостив, а этот же чистое зло.

Герцог припомнил Вольные земли, пухлую физиономию энна Фестивьяна и его проникновенное пение. Поморщился.

– Мне показалось, в Вольных землях заняты не созданием нового бога, или призывом Зверя, а подготовкой к войне, но согласен, от их псалмов озвереешь.

– Кто-то разжигает костер, кто-то возле него греется, а кто-то на нем сгорает, – философски ответил экселенц.

Объяснил, называется. Спасибо большое. Но Ренарду показалось, что он понял, что хотел сказать церковник.

– Они дают силу Зверю, Зверь даст силу Проклятому, если не убить Зверя. Проклятый же погубит этот мир, погубит в буквальном смысле. Мы все умрем, и, подозреваю, смерть наша будет долгой и мучительной.

– Если все так, как вы говорите, то почему об этом никто не знает?

– О чем? О том, что мир не так прост и понятен, как кажется? Да и зачем людям об этом знать? Наш мир, энн Ренард, это мир без веры. Мы условно верим в Спасителя, твердо верим в королевский золотой нобль, в честный труд и не очень честный тоже. На этом все. А чудеса, нечисть, колдовство, проклятия… это было давно и неправда, не так ли?

Ренард поежился. Да, примерно так он и говорил энну Августину. Более того, сам в это верил, до того, как отправился в Силезию. Герцог попытался припомнить, что говорилось в ересях Ефосиана, но ему всегда казалось, что все эти пророчества просто бред сумасшедшего фанатика. В чем-то весьма удобный бред, не зря же Вольные земли так вцепились в его учение, обрадовавшись возможности избавиться от церковных и королевских поборов. Но Звери и Проклятые волновали бондов не больше, чем прошлогодний снег, в этом Ренард был уверен. Под прикрытием глупеньких и безвкусных гимнов о том, как всех спас Спаситель, бонды Вольных земель делали все, чтобы завтра их города стали еще сильнее. Они копили силу, копили золото, копили злость, чтобы в нужный день выплеснуть их, как кислоту, расползтись, расширить границы. Возможно, отъедая пядь за пядью землю у Лагоссы, возможно, откусывая кусок за куском у Нордлинга. Будь энн Ренард королем, не приведи Спаситель, его бы это беспокоило. Но он был герцогом Арниери, это все упрощало. Однако же, оказалось, что не все так просто. Вернее, что все еще сложнее, и эта сложность кроется в той области, которую не измерить обычными ценностями, вроде, как метко выразился экселенц, твердым королевским ноблем.

Ренард прислушался к себе. Это его тревожило. Нет, больше того, это пугало.

– Вы не возражаете, экселенц, если я для собственного успокоения буду считать вас безумцем? – вежливо поинтересовался он.

Взгляд экселенца был спокойным и отрешенным, словно и не в огонь смотрел цензор третьей ступени, а в одни одному ему ведомые дали.

– Как вам будет угодно, энн Ренард. Как вам будет угодно.

Ренард лег, укрылся плащом, размышляя над тем, что делать дальше. А поразмыслить было над чем и без Гончих, охотящихся на Зверей, и Зверей, дающих силу Проклятым, потому оставим их пока. Мир не рухнул нынче днем, так, наверное, продержится и еще немного? Итак… Въехать в Каверию среди бела дня, через главные ворота, только для того, чтобы посмотреть, как пугливо будет метаться Стефан Андтард, заманчиво, но глупо. Первое, что он сделает, это исправит упущение бондов Вольных земель, и вряд ли энну Августину удастся повторить свой блестящий подвиг, и снова его спасти в последний миг. Хорошо, в Каверию можно проникнуть и ночью, и не через городские ворота. Знал герцог пару тайных тропинок, которыми частенько пользовались контрабандисты, да и просто те, кому по какой-либо причине не хотелось попадаться на глаза городской страже. Но что делать дальше, где искать Доминика, или его тело? Где искать сестру? Королева пропала, так сказал энн Августин, но пропала сама, или от Нианы избавились сразу после того, как избавились от ее покровителя, униата Линдиха? Жива ли она? Это зависит от того, насколько Стефан сохранил в себе остатки чести, насколько способен проявить уважение к своей жене, матери будущего наследника. К дочери Кровавого герцога Арниери, в конце концов. Поворочавшись, размышляя о будущем короля, королевы и королевства, но, к собственной досаде так и не уснув, энн Ренард снова открыл глаза. Экселенц Людвиг сидел на прежнем месте, как каменное изваяние.

– Экселенц?

Изваяние повернуло голову.

– А кто он, Зверь? На кого похож?

– Каждый раз по-разному, энн Ренард. Я видел превратившуюся в Зверя женщину, видел Зверя-ребенка. Но это совершенно ничего не значит. Вначале Зверь еще сохраняет свою первоначальную форму, но потом становится бесформенным чистым злом. Его задача – подготовить приход Проклятого. Собрать достаточное количество человеческих душ. Он Жнец, энн Ренард. А мы колосья. Но, судя по тому, что Священный огонь не загорелся в этот раз, Жнец пришел очень умелый.

Герцог поежился. Картина была жуткой. Нечто, являющееся бесформенным злом, срезает серпом человеческие колосья.

– Умеете вы напугать к ночи, экселенц. Вам только детям сказки рассказывать, если сразу от страха не онемеют, до утра точно не пикнут. Даже меня проняло. Не скажу, что я жажду встретиться с этим Зверем-Жнецом.

– Но вам придется, энн Ренард.

В голосе экселенца звучала усталая обреченность, словно он говорил о том, что давным-давно решено, решено целую вечность назад. И изменить уже ничего нельзя.

– Почему, позвольте узнать?

– А я думал, вы уже поняли. Потому что нынешний Зверь – это Доминик Орберт.

2.

– Да затихнут они, или нет?

Энна Карлина зло хлопнула ставнями, и в комнате стало заметно тише. Над замком нынче взлетали многоцветные гроздья фейерверков, палили из пушек, и от этого дрожали стекла в окнах. На почти пустой площади, возле фонтана Трех королев уличные музыканты весь день устраивали представления, правда, разбежались, как только стемнело. Но это только в Верхнем городе натужно веселились, а Нижний был все так же перегорожен цепью и гвардейскими патрулями. Подачки в виде драгоценного хлеба не смогли затушить глухой ропот, рвущейся наружу из мастеровых и портовых кварталов. Каверия была недовольна своим королем. Пока еще до открытого бунта дело не дошло, но кто знает, что будет к концу зимы! Но Стефан Андтард, похоже, пытался пушками и фейерверками заглушить недовольные голоса своих подданных.

– Ну, милая, это, все же, королевская свадьба, – мягко заметила энна Франциска.

– Свадьба, – фыркнула вдова магистра. – Фарс, а не свадьба. Беременная девица Орберт изображает девственницу в белом наряде. Униат объявляет этот брак законным. Король делает вид, что ни разу до того не был женат, кто такая Ниана Арниери не знает, и имени ее не слышал, а тем временем портрет королевы забыли убрать из главного зала. Когда энна Делия, которую теперь нужно именовать Ваше величество, ибо ее короновали не сходя с места, это увидела, с ней чуть припадок не случился, я думала, разродится королевским ублюдком прямо там, на глазах у всего двора.

Франциска тихо рассмеялась.

– Ну и язва ты, моя дорогая. Но зря ты не осталась на празднике. Молодая, красивая женщина должна развлекаться. К тому же я обещала тебе подарок, помнишь? Благодаря Книге подарок будет готов к утру. Это утро, моя энна, Каверия запомнит надолго, а Стефан Андтард никогда не забудет.

Женщина любовно погладила Книгу, завернутую в шелк, так, как будто та была живым существом, вроде кошки Делии. Белая блудня, кстати сказать, пропала, чем огорчила хозяйку. Маловероятно, что кошка ушла погулять, скорее, нашла печальный конец в чьем-то котле. В Нижнем городе уже ели крыс, похлебка из съедобных водорослей и ракушек почиталась деликатесом. Того и гляди от такого угощения в домах бедняков вспыхнут болезни.

В очередной раз Карлина спросила себя, чего ради она остается в Каверии, когда можно уехать в поместье мужа, или, если уж так страшна скука, воспользоваться приглашением Нианы Арниери и перебраться в Каменный Дом. Глядишь, голод, болезни или бунт окажут ей услугу, отомстят Стефану Андтарду и Ориусу Орберту за смерть мужа и отца. Но тогда в чем будет ее заслуга перед памятью ушедших? Мать обещала помочь, но была таинственна и немногословна. Только сказала, что призовет на помощь дочери могущественные силы, которым ничего не стоит обрушить камни замка на головы короля и герцога Оддиго-Орберта. Карлина не хотела обижать мать, но все же в существование таких сил она не верила. Яд был бы не в пример надежнее. А вот Франциска уповала на Книгу, которую забыла в доме вдовы королева Ниана.

– Вы обещали мне рассказать, в чем ее секрет.

Энна Карлина села подле матери. Ей до сих пор трудно было привыкнуть к тому, что теперь она не безымянная сирота, не тайная дочь униата, прижитая им неизвестно с кем, у нее есть мать. Эта мать рядом, у нее были теплые руки и любящий взгляд. Она слушала все, что говорила ей Карлина, и Карлина открыла в себе странное – потребность быть выслушанной, понятой, а в чем-то и оправданной. Рассказывала она матери пусть не обо всем, но об очень многом. О своей жизни в монастыре, под крылом строгой приорессы, о наказаниях, которыми та пыталась исправить характер юной послушницы, о побеге, о маме Доре и униате, о магистре и замужестве, о жизни при дворе, о смерти мужа, о случае с энной Делией и зеркалом, о том, как она устроила побег королевы, и спасла ее от Орбертов.

- И расскажу. Но не сегодня, милая. Сейчас мне нужно уйти. Помни про утро, тебе обязательно нужно быть утром во дворце, чтобы поприветствовать их Величества.

Закутавшись в темный плащ Франциска ушла в ночь, унеся с собой Книгу, оставив Карлину маяться злостью и скукой в пустом доме – лучше бы и правда осталась на праздник в замке.

Когда в дверь постучали. Карлина, признаться, вздрогнула, ибо про стуки в дверь среди ночи уже ходили нехорошие рассказы. Дескать, ходит ночами неведомое чудовище, стучится в двери или окна, а кто ему откроет, того уже живым не найдут. Исчезали из города и правда, многие, целыми семьями. Но виновато было неведомое чудовище, или же голод и неустроенность? Вдова, как особа здравомыслящая, склонялась ко второму. Все чудовища, которых она в своей жизни встречала, ходили о двух ногах, изъяснялись языком человеческим, и иногда бывали довольно хороши собой. Но Франциска Арниери отнеслась к этому весьма серьезно, правда, пообещала дочери, что ей никто и ничто не навредит. На вопрос, откуда такая уверенность, только таинственно улыбнулась. За матерью тянулся шлейф застарелых тайн, это было неприятно и жутко. Вдова магистра знала, что такое придворные интриги, зависть соперниц. Эта жизнь была полна опасностей, но опасности эти были понятны и знакомы. Яд, кинжал, Орберты. Были еще война, голод, мор. От этих опасностей не убежать и не скрыться. Мать же постоянно говорила о каких-то силах. Отрицать эти силы энна Карлина Россе поостереглась, поскольку пока не видела их в действии, но и верить в них не могла, как, к примеру, верила в Спасителя. С детства и не задумываясь, просто потому, что эту веру принимало ее сердце. Но дни были такие, что и в Спасителя переставали верить, но зато охотно верили в чудовище и проклятие, которое легло на Каверию со смертью униата. Так что все же дверь энна Карлина открыла чуть дрогнувшей рукой, зная, что слуг ждать бесполезно. Те с наступлением темноты забивались по углам, по дому ходили на цыпочках, вздрагивая от каждого шороха.

На пороге не было чудовища, на пороге стоял энн Ренард Арниери, которого, правда, еще и не так называли. Стоял, опираясь о витую колонну, и, судя по его виду, вполне мог упасть в любое мгновение. Карлина ахнула и поскорее втянула герцога в дом. Выглянула за дверь, убедившись, что ночная улица пуста, и за поздним гостем никто не следит. К счастью, мало нынче было желающих гулять по ночам.

– Вы с ума сошли, Ваша светлость, неужели вам так надоело жить? – прошипела она, с ужасом глядя на окровавленные ободранные ладони. – Как вы вообще попали в Каверию, энн герцог? Ворота заперты, а на стенах дозор. Если вас увидят, вот подарок будет королю и Орбертам. И как раз к свадьбе.

Энн Ренард улыбался, как прежде, слушая ее возмущения, и Карлина, прервав поток упреков, вздохнула украдкой. Наделала когда-то бед эта нахальная улыбка, и эти синие глаза, и взгляд, вроде бы ласковый, но чуть свысока. Черная роза Каверии из кожи вон лезла (и из исподнего тоже), чтобы заставить эти глаза хоть чуточку потеплеть. Теперь, правда, все в прошлом. Хотя, так ли в прошлом, если у нее тут же задрожали руки? Светловолосый негодяй, тем временем, снял с плеч мокрый, хоть выжимай, плащ, зябко передернул плечами.

– Мы шли по Соколиной скале, есть там над морем узкая тропинка. Честное слово, моя прекрасная энна, несколько раз меня чуть не смыло волной. Было бы обидно, выбраться живым из Вольных земель и погибнуть в двух шагах от Каверии. Это действительно был бы подарок королю. И, кстати, о чьей свадьбе идет речь?

Карлина, не отвечая на вопрос о свадьбе, повела его за собой по лестнице, в спальню, а там указала ему на кушетку, придвинутую поближе к камину.

– Грейтесь. Я сейчас.

В кухне, нашла поднос, размышляя над тем, как лучше преподнести энну Ренарду весть о новой жене короля. Поставила вина и хлеба, добавила к этому половину не слишком упитанной курицы, настоящее пиршество по нынешним временам. Хотя, сегодня в замке, она видела, подавали пулярок в ореховом соусе, миндальные пирожки и прочие лакомства, которые в Каверии уже помнили только по названию. Подумав, вдова добавила воды и салфеток, перевязать руки герцога. И тут же одернула себя сурово. Что за нежности, дорогуша? Арниери пришел к тебе потому, что ему нужно было куда-то идти, а вовсе не потому, что все это время тосковал по тебе и шептал твое имя ночами.

Герцог, похоже, засыпал от усталости у огня, вдова магистра осторожно тронула его за плечо.

– Вот, поешьте, и промойте раны на руках.

Энн Ренард посмотрел на угощение, вздохнул тяжело. На похудевшем лице остро обозначились скулы, губы были обветрены, Его светлость не был похож сейчас на изящного придворного щеголя, скорее уж на разбойника с большой дороги, что, к тайной злости Карлины Россе, только прибавило ему привлекательности.

- Вы слишком добры, моя прелесть, а я слишком голоден, чтобы отказаться, хотя у меня мало времени. Так что там со свадьбой?

Энна Карлина мысленно воззвала к Спасителю. Придется сказать, скрывать такое просто глупо.

– Его величество женился сегодня на энне Делии Орберт и короновал ее. Его брак с вашей сестрой объявлен расторгнутым, ребенок, которого она носит, незаконным.

Если молодая вдова опасалась бури, криков и проклятий, то зря. Энн Ренард только налил себе вина, поморщившись от боли в пальцах.

– Бедняжка Ниана. Такой крах всех надежд. А где моя сестра сейчас? Я слышал, она пропала.

–Рада вам сообщить, что вывела энну Ниану из замка и благополучно отправила из Каверии, сейчас она в вашем родовом замке, Каменном Доме, и, надеюсь, в безопасности.

На лице герцога промелькнуло облегчение, потом нескрываемое восхищение, и Карлина тут почувствовала себя вознагражденной за все хлопоты. Ну не дура ли?

– Кому-нибудь еще об этом известно?

Вдова пожала плечами.

– Вы же знаете, как быстро разносятся такие новости, думаю, королю уже донесли. К тому же, энне Ниане скоро рожать, такое не скроешь.

Ренард поморщился.

– Не скажу, что это будет вовремя.

Карлина рассмеялась.

– Дети, война и любовь никогда не случаются вовремя. Хотите написать сестре? Ее бы это обрадовало, бедняжка боялась, что вас уже нет в живых. Я принесу бумагу и сумею отправить тайком письмо в ваш замок. Он правда весь из камня?

– Правда, даже нужники из самого дорогого мрамора, жутко холодно зимой. Я буду вам благодарен, энна. И, Карлина, спасибо за все, что вы сделали для моей сестры. Я ваш должник.

Герцог поймал ее за руку и прикоснулся поцелуем к ладони, от чего у энны Карлины тут же предательски ослабели ноги. Это было большим искушением – позволить гордецу Арниери считать себя ее должником. Но нет. Ни к чему эти иллюзии ему, да и ей. У нее впереди месть, у него, скорее всего, война, не оставит же он просто так оскорбление, нанесенное сестре и дому Арниери. В огненное завтра лучше ступать с холодным сердцем и ясной головой.

– Вы мне ничего не должны, – добавила она с хорошо наигранным равнодушием. – Это я возвращаю вам маленький долг за наши мимолетные, но приятные встречи.

Вот так, Карлина, хорошо. Умница. Мама Дора бы одобрила. Но все же встала за его спиной, пока тот торопливо писал письмо сестре, с тоской глядя на светлые волосы, слипшиеся от морской соли. Что уж там, сегодня можно себе признаться в том, что энн Ренард был единственным мужчиной, которого ей не хотелось отпускать. К сожалению, письмо было написано быстро, а значит и минуты, отмеренные им, истекали.

- Готово.

Закончив, герцог посыпал чернила песком. Несколько слов – жив, здоров, скоро буду. Как раз, вероятно, к рождению племянника, будущего короля. Или племянницы. Но если родится мальчик, королю Стефану не позавидуешь. Сын - законный наследник престола, что бы он там ни писал в своих указах.

- Отправьте Ниане, если получится.

- Непременно, - кивнула Карлина. – Вам нужно уходить?

- Нужно, - признался Ренард. – Но я не хочу уходить. Я думал о тебе, все это время думал, Каро.

Горло стиснуло безжалостной рукой, но Карлина смогла рассмеяться, правда, смех получился неестественным, ломким, но это не важно.

- Слишком большая честь для меня.

Но смех оборвался, как только она очутилась в объятиях Ренарда Арниери. Очень крепких объятиях. От герцога пахло дымом, солью, потом, опасностью, и она желала его так же сильно как прежде, даже сильнее чем прежде. Тяжелой была эта разлука.

- Я люблю тебя, Карлина Россе.

Она подумала, что ослышалась. Потом подумала, что Арниери сошел с ума.

- Что? Ты головой ударился, энн герцог?

Арниери рассмеялся, рассмеялся громко и счастливо, сжав ее еще крепче, так, что она застонала, находя ее губы своими и целуя жадно, ей почти стало больно – ну и пусть, пусть, она даже хочет этой боли, чтобы уверится, что все это происходит с ней на самом деле.

- Я люблю тебя, Карлина. Выходи за меня. Когда все закончится – все это когда-нибудь закончится, будь моей. Насовсем.

- Точно головой ударился, - по щекам Карлины текли слёзы.

- Выйдешь? Отвечай.

Герцог подхватил ее на руки, понес к кровати, бросил на подушки, нетерпеливо расшнуровывая на ней корсаж, стаскивая его с плеч. У Карлины кружилась голова. Нет, это точно какой-то странный, невероятный сон, но если так, то хотя бы во сне она может разрешить себе быть счастливой.

- Выйду.

Наградой ей была заскрипевшая кровать и тяжесть его тела.

- Я люблю тебя, Ренард Арниери, - прошептала она то, что давно хотела ему сказать, и это было правдой, и правда эта омыла их горячей волной.

Конечно, ему придется уйти, уже скоро ему придется уйти, но на этот раз она будет ждать, сколько понадобится, хоть всю жизнь, а он будет знать, что она ждет.

3.

Устраивать праздник, когда в Нижнем городе уже закончился хлеб, было, конечно, почти кощунством. Стефан это чувствовал, но все же не мог отнять у Делии ее законной радости. Он обещал любимой роскошные свадебные торжества, и должен был хотя бы попытаться выполнить обещание. Правда, заключать брак им пришлось не в базилике Всех святых, а в замке. Ориус честно предупредил короля и родича, что обеспечить безопасность королевскому кортежу будет очень трудно, может статься и так, что свадебный наряд невесты окажется забрызган кровью недовольных, и Стефан, подумав, согласился с его доводами. Пусть будет замок. Простонародье с глупым упрямством продолжало требовать возвращения Нианы Арниери, которая, как король уже знал, укрылась в Ар-о-Мезон. Пусть там и остается. Для него начиналась новая жизнь с любимой женщиной. Зима не вечна, не вечны беды, обрушившиеся на Лагоссу. Привыкнут к Делии Орберт, как когда-то привыкли к Ниане Арниери, какая им разница, кого назвать королевой? Зато Стефан, наконец, мог прилюдно назвать любимую женой, это дорогого стоило. И, чтобы выразить Делии свою любовь в полной мере, и подчеркнуть, как она ему дорога, молодой Андтард короновал ее, вознеся в одно мгновение девицу Орберт до Ее величества королевы всея Лагоссы. И не было, по его убеждению, в Лагоссе королевы прекраснее, в чем с ним льстиво соглашались придворные.

Замок был украшен для торжеств со всей возможной роскошью. Энна Регина, взявшая на себя все хлопоты, постаралась на славу, и успела высадить в королевском саду желтые бахайские розы вместо белых каверийских. Скоро придет весна, и замок наполнится любимым ароматом Делии. Он и сейчас исходил от ее волос, кружа Стефану голову.

– Я, Стефан Андтард, беру эту женщину в жены и королевы, – громко и внятно произнес он, опуская на голову Делии корону.

– Я, Делия Орберт, беру этого мужчину в мужья, – прозвенел в тронной зале счастливый голос новой королевы Лагоссы, Делии Возлюбленной.

Корону пришлось срочно делать новую, Ниана, в своей невыносимой мелочности, забрала ту, которая ранее принадлежала королевам Лагоссы. Но все к лучшему, новую Стефан заказал в виде венка из золотых роз. Золотая роза теперь красовалась на новом гербе Делии Орберт, и девиз: «Никто, кроме меня». Делия сетовала на то, что не придется ей примерить старинные драгоценности Андтардов, но король в глубине души считал, что так он откупился от Нианы. А драгоценностями он осыплет жену с ног до головы, пусть только закончится эта зима.

– От имени Церкви я благословляю сей союз, – простер над новобрачными руки новый униат. – Да будет он счастливым. Да здравствует король, да здравствует королева!

Подняв жену с колен, Стефан запечатлел на ее губах горячий поцелуй.

Придворные (те, кто сохранил преданность своему королю, и остался в Каверии в эти трудные дни), разразились приветственными криками. Делия счастливо разрумянилась. Под ее тяжелыми парчовыми юбками зрел плод их любви. Будущий наследник.

Как все просто. Король размышлял об этом, ведя новобрачную к праздничному столу. Как все оказалось просто. Униат умер, Ниана сбежала. Нет отца, нет Кровавого герцога. Маркизы Авелве затаились, да и что они могут? И вот уже он свободен и может поступать, как хочет. Сочетаться браком с любимой женщиной, заключить союз с Вольными землями. Эта легкость немного тревожила Стефана, но новый униат успокаивал его рассуждениями о том, что он король, ему дана власть, а власть, как оружие, должно служить своему хозяину. Должно служить на благо Лагоссы. Бояться воспользоваться властью, данной тебе по праву, значит заставить других усомниться в этом праве. А от сомнения до бунта один шаг.

– Подарите им веру, сир, – увещевал он. – Подарите надежду на лучшее. Людям нужен какой-то знак, что тяжелые времена не вечны, они охотно будут терпеть нужду сегодня, если будут твердо уверены, что завтрашний день будет обилен. Люди не поверят обещаниям, но поверят чуду, вот увидите.

Ну, хорошо, посмотрим…

Стефан встал, держа в руках кубок с вином, разбавленным водой с медом (увы, нужда добралась уже и до королевского замка). Встал, и гости затихли.

– Прежде чем мы восславим новую королеву Лагоссы, я хочу поведать вам о том откровении, что явилось мне сегодня, – громко произнес он, жадно вслушиваясь в почтительную тишину.

Неужели прав молодой униат? Скажи то, что хотят услышать, и тебе поверят?

– Я молился сегодня утром, молился Спасителю, горячо и истово, и спрашивал его: доколе? Доколе будут терпеть лишения верные мне, доколе будут страдать любящие меня? Неужто, Спаситель, ты совсем отвернулся от нас? Лагосса была твоей колыбелью, за что ты сжигаешь ее своим гневом?

Король обвел взглядом присутствующих в тронной зале, в глубине души поражаясь своей дерзости, своей лжи, но лгать так грандиозно было воистину упоительно. В глазах придворных он читал жадное ожидание. Было и недоверие, скрываемое за почтительными улыбками, но все же ожидания больше.

– Я молился. И не слышал ответа, и, признаюсь вам, уже отчаялся, как вдруг увидел, как яркий свет окружает меня. Такой яркий, что глаза мои почти ослепли. И я слышал Глас. Он сказал: Стефан Андтард, когда у тебя родится сын, закончатся беды для Лагоссы. Станет она сильнее прежней и преумножится достаток детей ее. И будет по слову моему! А потом свет вокруг меня потух, но навсегда остался здесь.

Стефан приложил руку к груди, к сердцу, неистово колотящемуся от страха и возбуждения.

Тишина, воцарившаяся в тронной зале, тишина пугающая, непредсказуемая, вдруг сменилась восторженными криками. Делия Орберт засмеялась, заплакала, прижав руку к животу, в котором зрело прощение для Лагоссы, и ее славное будущее. Униат воздел руки к небу, благодаря Спасителя за милость.

– Многие лета королю Стефану!

– Многие лета, - отозвался зал.

Вполне довольный собой, Стефан сел на место, милостиво поглядывая на гостей. Над головой сиял белый шелк балдахина, расшитый львами Андтардов и гирляндами из золотых роз. Уже завтра вся Каверия будет знать, что с государем говорит Спаситель. У Лагоссы теперь не просто король, а король-пророк. Он сумел оставить позади не только отца, но и прадеда, Стефана Основателя. Ему есть, чем гордиться.

– Браво, сир, – улыбнулась ему герцогиня Оддиго-Орберт. – Вы были великолепны.

Стефан скромно улыбнулся.

– Но вы забыли кое-что, – безжалостно добавила энна Регина. – Ниана Арниери вот-вот разрешится от бремени, и, если родится сын, многие из присутствующих сочтут, что именно о нем вам говорил глас свыше.

Собственная ошибка, такая глупая, нелепая, испортила Стефану всю радость от праздника. Он недоумевал, как так могло получиться, что он словно забыл о Ниане и ее ребенке. Конечно, энна Регина преувеличивает. Раз он объявил свой брак с Нианой Арниери расторгнутым, то и ребенок ее не будет иметь никаких прав на его трон, неважно, кто у нее родится, дочь или сын, трон когда-нибудь будет принадлежать сыну Делии Орберт. Но все же это был промах, и промах досадный.

Праздник, тем временем, шел своим чередом. Делия радовалась, как дитя, каждой перемене блюд, каждому выступлению поэтов, и Стефан улыбался, глядя на ее радость. Сердце его торжествовало. Сегодня победила не только Делии Орберт, сегодня победила Мораг. Его первая любовь, жертва амбиций Андтардов, Авелве и Арниери. Он сделал то, о чем только начинал мечтать тогда, в те давние дни. Он сделал по-своему. Ни хорошо, ни плохо. По-своему. Так, как ему хотелось, а не так, как ему диктовали отец, униат и Кровавый герцог. И, перенося молодую супругу на руках через порог опочивальни, под одобрительные крики придворных, он, совершенно искренне, прошептал Делии, что счастлив.

Утро прокралось в королевские покои вместе с солнечным светом, пробивающимся из-за портьер. Сладкое, спокойное, полное истомы утро новобрачных, и Стефан знал, что никто не осмелится побеспокоить их до полудня, даже если Спаситель придет к воротам Каверии. Это их утро, продолжение ночи, их законная награда за все, что им пришлось пройти, чтобы соединится. Молодой Андтард, еще нежась в полусне, прижал к себе податливое, мягкое тело жены, зарылся губами в ее тёмные волосы.

Тёмные волосы.

Король закрыл глаза, зажмурился, что есть сил. Открыл глаза.

Темные волосы.

Рядом с ним в постели лежала и мирно спала темноволосая пышнобедрая энна, ничем не напоминающая хрупкую золотоволосую Делию. Стефан осторожно тронул ее за плечо. Энна сладко потянулась, перевернулась. На короля нежно взглянули незнакомые глаза. Солнечный луч воровато скользнул по кистям балдахина, по подушке, и, наконец, по круглому лицу энны, заставив ее тихо рассмеяться от удовольствия.

– Любовь моя, муж мой, – проворковала незнакомка. – Доброе утро, Ваше величество! Пусть каждое наше утро будет таким же добрым!

Мир, очевидно, сошел с ума, либо он сошел с ума, подумал Стефан, подтягивая повыше шелковое покрывало. Оно послушно съехало, окончательно обнажив тело лежащей рядом женщины. Молодой король отодвинулся подальше. Откашлялся, чувствуя, что голос может изменить. Да что голос, не изменил бы тут разум!

– Кто вы, энна? Где Делия?

Незнакомка рассмеялась кокетливо, повела полными плечами, приподнимаясь на кровати, и у Стефана окончательно пошла голова кругом, но совсем не от страсти, как ему мечталось, когда он только проснулся, чувствуя рядом тело новой жены и новой королевы.

– Это такая игра, любимый? Делия здесь. Вся твоя и любит только тебя!

Стефана замутило, он вскочил с кровати, потянув за собой покрывало. Потом, чертыхнувшись, набросил его на обнаженную незнакомку, сам же торопливо натянул штаны и рубашку, вернув себе достоинство, а ситуации хотя бы подобие приличия. Хотя, какие тут, к Проклятому, приличия. Что он скажет Делии, как объяснит эту женщину в своей постели? И где же, наконец, сама Делия?

– Убирайтесь немедленно, – зашипел он, указывая на дверь.

Энна села, подтянув покрывало к груди. Темные глаза смотрели на короля с ужасом, растерянностью и обидой.

– Сир, что вы такое говорите? Почему вы меня прогоняете? Я Делия, я ваша жена! Я ношу вашего ребенка! Я никуда отсюда не уйду. Я Делия Возлюбленная, королева Лагоссы, ваша Золотая роза! Сир… Стефан! Что с тобой, любимый?

Незнакомка протянула руки, вставая, делая шаг к королю. Живот у нее и правда заметно круглился, недвусмысленно намекая на то, что энна скоро станет матерью.

Стефан, сорвав со стены круглое зеркало, выставил его перед собой, словно щит.

– Вы Делия? Да вы посмотрите на себя, энна! Вы безумны!

Энна взглянула в зеркало. Вскрикнула. Закрыла лицо руками.

Стефан бросил зеркало (по краю оно пошло трещиной), в три шага оказался возле двери и распахнул ее:

– Убирайтесь!

В приемной, рядом с королевской опочивальней, уже собралась небольшая кучка придворных, жаждущих пожелать доброго утра королю и новой королеве Лагоссы. Увидев Стефана, они замолчали, склонившись в поклоне.

– Уходите немедленно, энна! Вон из моих покоев!

К королю торопливо подошел Ориус Орберт, бросая на зашептавшихся придворных грозный взгляд.

– Сир, осмелюсь спросить, что происходит?

– Это я и хочу узнать, что происходит, Ориус. Иди сюда, – Стефан потянул друга, и увидел среди придворных вдову магистра Россе. – И вы, энна Карлина, тоже подойдите!

Запустив герцога и энну Карлину в спальню, Стефан указал им на женщину, сидящую на кровати, и рыдающую в голос:

– Кто это?

Ориус побледнел, пошатнулся. Карлина Россе, словно кошка, почуявшая мышь, поддалась вперед, жадно разглядывая темноволосую незнакомку.

– Ориус, где моя жена, и кто эта женщина?

– Ориус, скажи ему, что я и есть его жена!

Еще немного, понял Стефан, и он сам уверует в свое безумие.

– Энна Карлина?!

Вдова, грациозно покачивая юбками, подошла к кровати, заставила рыдающую энну приподнять голову, внимательно оглядев ее лицо. По полным щекам той уже пошли уродливые красные пятна от слез.

– Сир, я впервые вижу эту особу, – произнесла она с явственным удовольствием в голосе, к огромному облегчению короля. – Я не знаю, кто она, но это определенно не Делия Оберт и не наша королева. Говорите, энна, что вы сделали с Ее величеством? Убили? Похитили? Это все заговор против короля, не так ли?

Энна, завизжав от ярости, вцепилась было ногтями в лицо Черной розы, но Карлина Россе оказалась проворнее и отступила.

– Ориус, что ты молчишь? Скажи им всем, что я Делия, я королева!

Стефан взглянул на друга, чувствуя, как в сердце начинают шевелиться неясные подозрения. Почему эта женщина так уверена, что она Делия? Почему призывает Ориуса в свидетели, и почему он молчит, вместо того, чтобы одним своим словом разоблачить самозванку и выкинуть ее прочь из замка?

– Ориус? Ты как-то замешан в этом?

Герцог Оддиго-Орберт дергал тугой плоеный воротник, как будто тот его душил, старательно избегая взгляда короля.

– Герцог, я приказываю вам говорить!

– Сир…

- Ориус! – рыдала незнакомка. – Ориус, скажи им! Это же ты все придумал! Это все ты и твоя ведьма-жена!

– Сир! Так это колдовство, – воскликнула энна Карлина, осенив себя знаком Спасителя. – Нас всех околдовали, вас обманом заставили жениться на этой женщине!

Ориус бросил на вдову злой взгляд.

– Замолчите, энна! Как вы смеете?

Стефан был вынужден опуститься в кресло, потому что ноги его не держали.

– Ориус, это правда? Это колдовство? Но зачем? Я считал тебя своим другом.

– Я ваш друг сир! Клянусь, – Ориус шагнул вперед, опустился на одно колено, целуя холодную королевскую руку. – Я не хотел!

– Ты лжешь!

Энна Делия, так разительно изменившаяся, наконец, соблаговолила прикрыть наготу, обмотавшись простыней.

– Ты все лжешь. Это ты придумал. Ты хотел, чтобы я стала женой короля и королевой вместо Нианы Арниери! Ты говорил, что этой глупой курице не место на троне, что она нам мешает.

– Сир, только потому, что был уверен, вы будете счастливы с моей сестрой, – торопливо оправдался Орберт. – Она так любит вас!

– С той сестрой, или с этой, энн герцог? Прежняя энна Делия была намного красивее, не сочтите за оскорбление, энна. Любопытно, сир, как мы объясним Лагоссе такую перемену? Женщины, конечно, меняются после свадьбы. Но не настолько же!

Карлина Россе решительно встала за спиной короля, и он был благодарен вдове за эту поддержку.

– Вы обманули меня, Ориус Орберт, – глухо проговорил он. – Обманули, околдовали, воспользовались моим доверием. Только в память о нашей прежней дружбе, о вашем брате, я сохраню жизнь вам, и вашей сестре.

Энна Делия рассмеялась, смех прозвучал немного безумно, но кто тут был в здравом уме в это сумасшедшее утро?

– А как же ваш ребенок, сир, тот, которого я ношу под сердцем? Ваш наследник, который принесет Лагоссе процветание? Откажетесь от него тоже?

Стефан поднял на нее тяжелый взгляд. Мысль о том, что он спал с этой женщиной, касался ее, ласкал ее, вызывала у него отвращение.

– Я сожгу и вас, и ваше дьявольское отродье, энна, если вы немедленно не покинете мое королевство, слышите? Сожгу, как ведьму! Стража!

– Сир, умоляю вас! Мы уйдем! Пощадите!

Ориус накинул на плечи сестры свой плащ. Она так и заливалась безумным смехом.

– Будь ты проклят, Стефан Андтард, – бросила она в лицо Стефану. – Никогда ты не будешь счастлив! Ни единого дня!

– Замолчи, глупая!

Ориус торопливо увел сестру прочь. В опочивальне воцарилась тишина. Тишина была в голове у короля. Ни единой мысли. Мир рухну, и придавил его обломками. Друг оказался вовсе не другом. Любимая оказалась совсем чужой женщиной. Незнакомой, да еще и некрасивой. И это ради нее он разрушил все, расторг брак с Нианой, отказался от своего ребенка. Объявил себя главой Церкви. Все ради вот этой вот? С некрасивой родинкой на шее и толстыми ногами?

Энна Карлина заботливо налила ему вина, почти насильно сунула в руку бокал. Сделав несколько глотков, король, наконец, обрел способность говорить.

– Что это было, энна? Что это? Как?

Вдова, нахмурившись, посмотрела на дверь опочивальни, за которой скрылись Ориус Орберт и новая Делия.

– Колдовство, сир, богопротивное колдовство. Я слышала о таком, но, признаться, не верила.

Стефан застонал, и красивая вдова поспешила к нему с утешениями, взяла его руки в свои. Пальцы у энны Карлины были сильные, горячие, твердые.

– Вы ни в чем не виноваты, Ваше величество, вас обманули! Подло, низко, предательски обманули!

– И что мне теперь делать? Как объяснить вот это все? Меня же сочтут безумцем, энна Карлина!

Карлина Россе походила по опочивальне в раздумьях, пнула носком шелковой туфельки парчовое свадебное платье, которое, казалось, еще хранило на себе отпечаток пленительного облика той Делии, которой нет и никогда не было.

– Прежде всего, сир, надо казнить герцога Орберта, Делию Орберт и герцогиню Регину потому, что они виновны в колдовстве, направленном на вашу высочайшую особу.

Стефан с ужасом представил себе эту картину. Король посылает на плаху свою новобрачную, своего лучшего друга и Регину Оддиго.

– А что на это скажут люди?

– Сир, простите за прямоту, но в столице не любят Орбертов. Любили старого униата, любили королеву Ниану. Орбертов – нет. Все будут только рады их изгнанию. Это хоть немного вернет вам любовь Каверии.

Стефан поник плечами при именах униата и королевы. Они звучали упреком.

– Я могу все исправить. Почти все. Я могу написать Ниане и попросить ее вернуться. Она добрая, она поймет и простит. А эти… эти пусть уходят! Я лишаю их титулов и состояния и изгоняю из Лагоссы!

– Конечно, сир, королева очень добра. Но…

Но Стефан, уже захваченный мыслью примириться с Нианой, велел принести все для письма. Энна Карлина распорядилась принести еще и завтрак. Король хотел было отказаться, но вдруг понял, что очень голоден. За дверью, приоткрывшейся для слуг, прибавилось любопытных лиц. А ведь им придется что-то объяснять, подумал с тоской Стефан, и уже скоро, пока все слоившееся не породило новых слухов.

Карлина Россе заботливо разложила перед королем листы. Король обмакнул перо в чернила. Сначала было трудно, но потом слова нашли выход и легли на бумагу. Почти искренние слова сожаления, почти искренние просьбы о прощении, и совсем уж искренние мольбы вернуться.

Стоит Ниане вернуться, и все пойдет, как раньше, почти как раньше. Его безумства со временем забудутся, Стефан в это верил. Сейчас ему было страшно, но Ниана и поддержка Арниери, и Авелве поможет ему смотреть без страха и стыда в завтрашний день.

Глава тринадцатая. Тайное и явное

«Благо подданных является высшим долгом для короля»

Стефан II Андтард.

С раннего утра Каверия гудела как растревоженный улей. Пчелы были голодны и злы, поэтому жалили без жалости, пока только словами и камнями, брошенными в двери чьих-нибудь особняков, но кто знает, что будет вечером. Новость об изгнании Орбертов пронеслась по городу лесным пожаром, заставляя Нижний город полыхать ненавистью, а Верхний затаиться, словно во время бури. Энна Карлина Россе, полюбовавшись на превращение принцессы в жабу, спешно вернулась в свой особняк, но только для того, чтобы переодевшись выйти в город. И теперь, смешавшись с толпой, вдова наслаждалась происходящим. Все, случившееся утром в замке, уже передаваясь из уст в уста, разумеется, искаженное до неправдоподобности. Карлина слушала, смеялась, кокетничала, била по чьим-то дерзким рукам, вздумавшим пощупать ее в тесноте. Она была частью толпы, которая угрожающим прибоем подкатывалась к подножию замка, ближе и ближе с каждым часом. Пчелы не жалят своих, а Карлина была своей, в заштопанном переднике и грубых башмаках, своей, а не «одной из этих», на дома которых толпа бросала взгляды полные ненависти и вожделения.

На Львиных воротах висели уличные мальчишки, радостно улюлюкая. Морды каменным животным уже измазали чем-то непотребным. Карлина прислушалась к разговорам.

– Ночью Спаситель явился к королю и велел прогнать всех Орбертов!

– А я тебе говорю, дух униата Линдиха Авелве!

Дальше – краше.

– И вот утром просыпается король, смотрит, а девка Орберт превратилась в уродливую старуху!

И еще, рядом, торжествующе:

– Девка Орберт тут же разродилась жабами и змеями, король увидел это, и говорит…

А еще везде, и там, и тут, полные наивной веры вздохи:

– Теперь король вернет Ниану Благословенную, и заживем как прежде!

Карлина Россе спрятала ядовитую улыбочку в уголок теплого платка. Ну, допустим, Спаситель тут не причем, не приписывайте ему чужих заслуг. Невероятно, но это сделала ее мать, Франциска, вместе с колдовской книгой. Шептала ли она, читала, зажигала ли черные свечи – этого вдова не видела, но Делия Орберт в одно утро из ферзя стала пешкой и сошла с доски. Стоило Карлине подумать о том, что она видела, о том, что случилось утром, и ее сердце билось в радостном предвкушении. Какая власть скрыта в одной неприметной на вид книге, которую она чуть не выбросила за ненадобностью! Забавно получается. В мире, где есть только одна признанная власть, власть Спасителя, его именем совершаются чудеса, он же, любя, наказует, как сказано в энцикликах униата Аурелио, оказывается, есть и другие силы. И могущества у них не меньше, если не больше! Печалило Карлину Россе этим прозрачным зимним утром только одно. То, что энн Ориус избежал королевского гнева. Изгнание – не наказание. Из изгнания можно вернуться, при должной ловкости, а то, что этот скользкий змей был ловок, Карлина честно признавала.

– Жаль, что Орбертам дали уйти, – невзначай бросила она, и вокруг согласно загудели.

Взгляды тут же устремились в сторону городских ворот. По приказу короля надежно запертым, но приоткрывшимся сегодня для того, чтобы выпустить из Каверии герцога Оддиго-Орберта с семьей. Вернее, уже просто Оддиго-Орберта. Ворота закрыты, да, но есть пара мест, где можно перелезть через стену, если повезет. А в некоторых случаях стража, которая тоже человеки, у которой тоже семьи, склонна закрыть глаза и не заметить очевидного. Принести в Каверию головы изменников дело богоугодное, это король их простил, а простой люд ничего не прощает. Ни высокомерия Ориуса Орберта, ни исчезнувшей Нианы Арниери. Не простили и особняка, который Орберты начали возводить напротив Нового дворца как раз тогда, когда в Нижнем городе дети ловили крыс, чтобы не умереть от голода.

Толпа не расходилась, словно чувствуя что-то. То ли кто-то что-то слышал, а может и правда, просто чуяли, как стая волков в лесу чует раненого зверя, но в скором времени замок, притворявшийся до сего часа крепко спящим, ожил. На стенах замка стало многолюдно, выстроилась Золотая гвардия со шпагами наголо, но это для красоты, за зубцами, наверняка, прятались арбалетчики, на случай, если мирные жители богоспасаемой Каверии решат пойти на штурм. Раздался сигнальный выстрел из пушки и серые гвардейцы, охраняющие королевский замок снаружи, принялись теснить народ прочь. Скрипнули натужно цепи, рывками начал опускаться подъемный мост. На мосту показалась процессия, в центре которой, едва переставляя ноги, шел магистр Мейнард Орберт. Били барабаны, траурно, приглушенно. На лице магистра читалось отчаяние и непонимание.

– Орберт, – радостно всколыхнулась толпа, разразилась свистом, криками, улюлюканьем.

Карлина отвернулась, поняв все раньше, чем герольд начал читать указ короля скучным, высоким, верноподданническим голосом:

– Король Лагоссы Стефан II Андтард повелевает… Предательство. Ересь. Пособничество колдовству... Смертная казнь через повешение.

Голодная Каверия радостно взвыла, рассчитывая насытиться не хлебом, так хоть зрелищами. Но король, в своем желании вернуть любовь Каверии, пошел еще дальше.

– Дом Орбертов отдается на разграбление, затем подлежит сожжению, камни будут сброшены в море, а само место засыпано солью, как напоминание о предательстве!

– Слава королю Стефану!

– Король справедлив!

– Смерть Орбертам!

Всколыхнувшись, людской улей разделился на две части, одна отправилась смотреть на казнь, а вторая грабить особняк Орбертов. Последних, разумеется, было больше. Повешенный не оживет, а вот добраться до погребов, в которых наверняка есть что-то посъедобнее крыс и водорослей, надо успеть в числе первых. Карлина предпочла вернуться домой. Мейнард Орберт это хорошо, но этого недостаточно. Ее целью был Ориус. Вдова вдохнула полной грудью воздух с солоноватым запахом моря. От толпы исходила великолепная, буйная сила, и вдова вбирала ее в себя, чувствуя, как сердце бьется легко и восторженно, но этим мутным напитком было легко захлебнуться.

В просторном особняке Россе было тихо и мирно, в противоположность тем бесчинствам, что захватили Верхний и Нижний город. Зимнее солнце золотило белый мрамор пола, высвечивало над каминами всю ту же каменную розу, символ, который магистр поместил на свой герб. Яркие пятна ковров, сдержанная роскошь гобеленов, томные линии кушеток и кресел. Карлина улыбнулась, оглядев это маленькое уютное царство. Теперь, когда муж был мертв, она могла без притворства сожалеть о нем. У магистра Россе было два неоспоримых достоинства. Подлинно государственный ум и любовь к безымянной сиротке, Карлине, на которую ему указал униат. Отец. Карлина старалась теперь думать о нем, как об отце. Потому что теперь у нее была мать. И об этом ей тоже предстоит рассказать Ренарду Арниери. Проще было промолчать, но Карлина уже решила, что тайн между ними не будет. Не после этой ночи.

Мать писала, сидя у окна, солнечный свет бил сквозь узор витража. Карлина остановилась у двери, легко представив себе в эту минуту, какой ее мать была в молодости. В те благословенные времена, когда они с отцом полюбили друг друга. Когда могло быть все так прекрасно, если бы не жестокость энны Илсии, и не обеты, которые уже принес Линдих Авелве. Конечно, все было иначе, чище и прекраснее. Не было этой седой пряди в волосах и наверняка не было морщинок у глаз, и улыбка была не грустной, а смеющейся и задорной. Красавицей была Франциска двадцать пять лет назад, но и сейчас не утратила своей красоты.

– Кому вы пишете?

Энна Франциска подняла от письма взгляд, улыбнулась дочери, поманила ее рукой. Карлина послушно подошла.

– Я пишу своим друзьям, дорогая. У меня предчувствие, что они скоро понадобятся моей девочке. Это люди преданные, умные, умеют быть незаметными, а умеют, если надо, кричать так громко, что их услышат в любом дворце.

Вдова магистра отвернулась, делая вид, что возится с узлом платка. В сердце кольнула игла недоверия. В ее доме появляется женщина, говорит, что она ее мать, а теперь вот, оказывается, скоро объявятся и какие-то таинственные друзья. Видит Спаситель, ей хотелось верить, что все это бескорыстно, но доверчивые в этом мире не доживают до старости.

За спиной вдовы раздался тихий, грустный голос Франциски Арниери.

– Милая, не будешь же ты отрицать, что хочешь отомстить за смерть отца? Или ты удовольствуешься изгнанием Орбертов?

Карлина вздрогнула от неприятного чувства, что ее мысли читают, как раскрытую книгу. Конечно, это невозможно. Хотя, отчего невозможно? Энна Франциска сумела сделать так, что Делия Орберт явила миру свое истинное, не слишком-то привлекательное лицо.

– Вы что-то хотите мне предложить, энна Франциска?

Мать улыбнулась светло и любяще.

– Весь мир. Весь мир для моей девочки. Никак не меньше.

- Энна Карлина, хозяйка, там к вам люди короля! Сказали, что у них подарок от Его величества, и вы ни за что не угадаете, кого они привели! Я своим глазам не поверила, клянусь вам!

Служанка сунула нос в покои вдовы, с опаской поглядывая на энну Франциску. Кто она такая, откуда появилась – непонятно, а в доверие к госпоже влезла сразу. Слуги ее не любили и побаивались. Конечно, никто ничего такого не видел, но все знали, что это она убила хозяйкину кошку Делию. Конечно, тварь была еще та, пакостница и воровка, а все же живое существо, хотя и неразумное.

– Угости людей короля чем-нибудь, я скоро приду, только переоденусь.

Служанка убежала.

– Подарок от короля. Как любопытно! Это опять ваша магия, матушка?

Энна Франциска, смеясь, воздела руки к небу.

– Клянусь, дорогая дочь, я невинна, как младенец. Знаешь, Карлина, иногда судьбу не нужно толкать в спину, достаточно лишь показать нужное направление.

Переодевшись в платье более подходящее ее статусу, вдова припудрила лицо, тронула губы кармином, и, жеманно улыбаясь, спустилась вниз, получив свою порцию восхищенных мужских взглядов. Приятно, когда женщина молода, красива и вдова, полюбоваться на нее можно без опаски, и, если повезет, то и не только полюбоваться. Карлина против «полюбоваться» не возражала, а вот ночи, с тех пор, как Ренард Арниери в первый раз покинул Каверию ради силезианских копий, предпочитала проводить в целомудренном одиночестве. Но к чему разочаровывать страждущих?

– Мои благородные энны, добро пожаловать, – проворковала Черная роза, улыбаясь всем и сразу.

Служанка, кокетливо стреляя глазками, принесла гвардейцам поднос с вином. Карлина была готова поклясться, лучшим и даже неразбавленным. Глупышка.

– Энна Карлина, доброго вам дня! Мы к вам с приветом от Его величества. И подарком.

Вперед вытолкнули связанного человека, заросшего, истощавшего, в котором Карлина, присмотревшись, узнала лекаря покойного мужа. Благодаря услугам этого лекаря магистр наведывался в спальню жены гораздо чаще, чем это было полезно в его возрасте, и чем того желала сама жена. Накануне внезапной кончины магистра Россе тот многозначительно исчез, но, оказывается, не бесследно.

Улыбка вдовы из кокетливой стала холодной и многообещающей.

– Так-так... Доброго дня, господин знахарь, уж не чаяла с вами свидеться. И где же вы его нашли, энны?

– В подвале дома Орбертов, энна Карлина. Сидел там на цепи. Он уже признался в том, что Ориус Орберт заставил его отравить вашего мужа. Король отдает его вам, энна. Можете делать с ним все, что пожелаете.

2.

День выдался непростым. От короля потребовалось все мужество чтобы появиться перед придворными. Многие из них еще не отошли от вчерашнего праздничного застолья, и вот сегодня им предстояло услышать, что этот брак должен считаться недействительным, королева Делия Возлюбленная, Золотая роза – гнусная ведьма, а ее брат, лучший друг короля, предатель. Подобное не сразу осознаешь и подобное не добавляет королю престижа и уважения. Когда за неполную луну Королей у Лагоссы сменилось уже две королевы, это, знаете ли, печалит. Но если Стефан Арниери о чем-то и сожалел, так это о том, что дал уйти невредимыми Ориусу и Делии. Это все его доброта, ну и, конечно, ужас от произошедшего. Ужас и растерянность. Ему передали, что толпа радостно приветствовала казнь магистра Орберта. Впервые с того времени, как сбежала Ниана, в Каверии звучали хвалы королю. Магистр, конечно, утверждал на допросе, что ничего не знал о предательском заговоре, что никогда прежде не видел племянницу, и не подозревал, что она с помощью богопротивной магии придала себе иной облик, чтобы завлечь короля. Но он был Орберт, и Стефану, в одно утро потерявшему и друга, и жену, этого было достаточно. Смерть ему. И магистра увели на смерть.

Но был еще один, пусть не Орберт по имени, но все же имеющий отношение к этому ядовитому семейству, и он сейчас стоял перед королем. Молодой униат Эвенар. Первым порывом Стефана было и его отправить на виселицу, но все же пришлось напомнить себе, что лишиться сейчас униата, значит своими руками бросить Лагоссу в бездну. Нет, и столице, и королевству сейчас нужна твердая рука, и вера. Обязательная вера в то, что все будет хорошо. Только поэтому он согласился выслушать незаконного сына энны Регины.

– Сир, клянусь вам, я ничего не знал.

Униат оттер испарину со лба, медные кудри Оддиго прилипли к вискам. Под гневным взглядом короля ему явно было неуютно.

– Да и откуда я мог знать? Я не принадлежу к ордену Гончих и не умею чуять колдовство и ересь, да и, сир, помилуйте, кто верит в колдовство в наши дни? Мы, слава Спасителю, не в темные века живем!

Тут униат был прав. Никто не верит в колдовство. Если бы Стефан не видел все своими глазами, и сам бы не поверил. Но все это было! Было!

– Вы утверждаете, что энна Регина ничего вам не сказала? И я должен этому верить?

Стефан зло кривил губы, готовый сегодня видеть врагов и предателей во всех и каждом.

– Может быть, она и сама не знала ничего, Ваше величество? Она прибыла ко двору уже после того, как тут появилась энна Делия, а до этого, насколько мне известно, находилась в Силезии или своем поместье. Сир, Оддиго все же Первая кровь. Какая им выгода от такого опасного заговора? Претендовать на трон они не могут. Я бы еще понял, простите мою дерзость, если бы моя мать сама попыталась вас обольстить, на такое она способна. Но помогать энне Делии ей было определенно незачем. Угодить молодому мужу? Но энн Ориус был влюблен в мою мать много лет, и сам готов был сделать все, что она пожелает.

Стефан не выдержал, улыбнулся ехидно, представив, как энна Регина соблазняет его вместо Ориуса Орберта. Вот уж действительно, убереги нас Спаситель от зрелых решительных дам.

Униат, почувствовав, что гроза проносится мимо, продолжил уже смелее.

– Но даже если моя мать была в этом замешана, то я – нет, сир. Допускаю, что моя вера в Спасителя не так горяча, как приличествует лицу духовному. Но я верю в свои силы. Я смогу стать хорошим униатом для Лагоссы и хорошим слугою для Вашего величества.

Стефан, поразмыслив, склонился к тому, чтобы поверить пока экселенцу Эвенару.

– Если все так, как вы говорите, униат, то помогите мне придумать достойное объяснение всему, что случилось. На карту поставлен престиж короля!

– Мы постараемся не только придумать объяснение, сир, но и извлечь из этого пользу, – поклонился рыжеволосый униат.

Его величество кивнул, вполне удовлетворенный ответом.

Интересно, сколько будет идти письмо до Каменного Дома? Получит его Ниана до родов, или же оно придет позже? Как она, должно быть, обрадуется. После предательства Делии Орберт, Ниана Арниери казалась Его величеству желанной, тихой гаванью. Дочь Кровавого герцога спокойна и полна достоинства, когда-то обожала его до беспамятства, и Стефан надеялся, что это чувство в ней еще не угасло. А самое главное, ее любят в Каверии. Вернуть ее – значит вернуть благоволение столицы. У них родится сын, и все будет хорошо. Может быть, он никогда не сможет полюбить жену, но, Стефан себе в этом торжественно поклялся, отныне всегда будет относиться к ней с уважением.

Вернувшись мыслями от дней будущих к дням сегодняшним, не таким радужным, Стефан рассеянно отошел к окну. От мельтешения белого одеяния униата перед глазами начиналось головокружение. Экселенц расхаживал по кабинету, разглагольствовал перед невидимыми, но внимательными слушателями, строил изящные силлогизмы, иногда тут же опровергая себя, иногда соглашаясь. Время от времени медноволосый экселенц подходил к столу, чтобы записать свои мысли на бумагу. Он торопился, и на изящных пальцах появились пятна чернил. Стефан посмотрел на них, отметив, что пальцы экселенца Эвенара, помимо чернильных пятен, украшены так же перстнями. А вот униат Линдих был выше подобных проявлений роскоши.

Униат Линдих. Король украдкой вздохнул, поняв, что тоскует по нему. По его властности, чуть скрытой неизбежным почтением, выражаемым молодому Андтарду, севшему на трон в столь юные годы, по его уверенности, что в столь юные годы молодой Андтард ничего не смыслит в делах управления государством. Конечно, он не хотел смерти старика, а только его отстранения. А теперь он мертв. Ориус сказал, что на униата напали при входе в зал заседаний, где собрался конклав, готовый сделать все как полагается и без лишнего шума. Стража была далеко, и не успела прийти на помощь. Один точный удар в сердце и старик скончался. Но этого бы не случилось, если бы королю не понадобилась свобода от Нианы Арниери. Свобода, которая сейчас оказалась ненужной и тягостной. Стефан смотрел в окно и упивался горечью раскаяния. Столько ошибок! Но это не его вина, или, во всяком случае, не только его.

– Вот, сир. Это, конечно, только набросок, но к вечеру его можно довести до ума, отдать в королевскую типографию и утром развесить по городу.

– Что это?

Король взял в руки торопливо исписанный лист. Экселенц смотрел на творение своих рук с нескрываемой гордостью.

– Это, Ваше величество, энциклика короля Стефана.

Энциклика короля Стефана. Андтарду понравилось, как это звучит. Величественно. Основательно. Раньше энциклики издавали только униаты, когда возникала нужда донести до своих духовных чад нечто важное. У Лагоссы была энциклика о Вере униата Линдиха, и энциклика о Нравах униата Аурелио. А эта - Стефан взглянул на заголовок - о Власти.

Власть короля есть единственная власть, угодная Спасителю.

Как Спаситель наш пастырь небесный, так король наш пастырь земной.

Как Спаситель непогрешим и всеблаг, так и король непогрешим и всеблаг.

И так двенадцать пунктов, начертанных быстрым пером дальнего родича короля. Четко, ясно, и языком, не допускающим вольных трактовок, объясняющих, что действия короля обсуждению и осуждению не подлежат, а обсуждение и осуждение приравнивается отныне к ереси.

– Это впечатляет, – признал король. На душе стало как-то спокойнее от такого зримого подтверждения его власти и могущества.

– Благодарю вас, сир. И прошу у вас позволения издать от своего имени энциклику о Чистоте. Нам придется признать, что еретики еще не самые страшные наши враги. Что существует колдовство, а значит те, кто его творят. Их надо найти и покарать. И мне нужны Гончие, сир.

– Разве они не подчиняются Церкви?

– Нет, сир, они подчинялись лично униату Линдиху. В своей энциклике я призову немедля сообщать о любом подозрительном случае, которое можно списать на колдовство.

Стефан поморщился, представив себе, как это будет. У соседа в лавке прибыль больше, жена красивее, собака брехливее – колдун, на костер его. Соседка, блудня, одного мужа похоронила и второй раз замуж собирается? Ведьма, на костер к соседу, вместе гореть ярче.

– Экселенц, вы утонете в доносах.

– Это ничего, сир. Нам надо быть очень бдительными!

Спорить с этим было трудно, да и в целом Его величество был доволен. Шумиха вокруг колдунов, ведьм и прочих богопротивных созданий сыграет ему на руку. Король, в свете всего этого, получается, жертва колдовства, а не собственных глупых ошибок.

В кабинет, после церемонного стука, четко, по-военному, вошел капитал Личной гвардии.

– Прошу прощения, сир. Важные новости.

– Говорите, энн.

– Энн Ренард Арниери в Каверии, сир. Его видели и узнали.

Стефан сглотнул. В горле сразу пересохло. Ориус с притворной озабоченностью докладывал своему королю и другу, что энн Ренард был схвачен бондами вольного города Генты и приговорен к публичному четвертованию. Стефан с таким же притворным негодованием возмущался и велел слать в Генту гонца с выражением крайнего неудовольствия. Но они оба понимали, что это такая игра. Гонец не успеет, энна Ренарда казнят, в Лагоссе объявят трехдневный траур, а король избавится, наконец, от опасного родича. А теперь опасный родич в Каверии. На месте Арниери, Стефан сделал бы все, чтобы отомстить, и не сомневался, что энн Ренард горит именно этим желанием, иначе, зачем ему Каверия? Ехал бы прямиком в свой Ар-о-Мезон, к сестрице. С другой стороны, он и это предвидел, не так ли? Герцог вернулся в Каверию? Что ж, она станет его могилой. С Нианой он готов примириться, но не с ее заносчивым братцем. Но похороны нужно будет организовать самые пышные. И памятник поставить.

3.

Особняк Орбертов горел. Подожгли его, конечно, не сразу, сначала разграбили, а затем разгромили. Били стекла, выкидывали из окон мебель. Толпа бесновалась покуда хватало вина из погребов, покуда хватало еды из кладовых. Когда ломать стало нечего – начали сдергивать со стен портреты и бросать их в огонь. Ренард Арниери и пальцем не пошевелил, когда оскверняли портрет Регины Оддиго, наглядно демонстрируя, что бы сделали с самой дамой, не улизни она из Каверии так быстро, но вломился в толпу, когда из рук в руки начали передавать портрет Доминика Орберта. Весельчак, вздумавший топтать его ногами, оказался лицом к лицу с герцогом Арниери, его шпагой, а рядом ледяной глыбой встал эор Бьерн.

– Отдай.

Неизвестно, что больше подействовало на голодного бродягу, опьяненного вином и вседозволенностью, голос энна Ренарда, недобрый блеск синих глаз, или клинок у горла, но только пальцы он разжал.

Ренард взял портрет, вырезал холст из рамы, бросив позолоченное дерево под ноги оборванцу. Холст бережно свернул и сунул за пазуху.

– Идемте, – кивнул он друзьям. – Иначе я за себя не ручаюсь.

В Каверии они спрятались в доме одного серебрянных дел мастера. Звали его Тересий, и служил он когда-то униату Линдиху Авелве, выполняя весьма деликатные поручения и имел при этом небольшой дом и ювелирную лавочку. Этого хватало, чтобы о его службе никто не догадывался. Экселенц Людвиг ручался за этого человека, и правда, энна Ренарда, его нордлингских друзей, и энна Августина приютили без лишних разговоров. Сам цензор третьей ступени о чем-то до рассвета шептался с достопочтенным Тересием, герцог же был счастлив уже тем, что можно уснуть в тепле и на чистых простынях. Роскошь, от которой он уже отвык. Совесть его была так же чиста и готовилась уснуть так же крепко. Он увидел Карлину и сказал ей все, что давно следовало сказать. Он узнал, что сестра жива и написал ей письмо, если он останется жив, то сам появится в Каменном Доме, чтобы повидать ее и собрать армию против короля Стефана. Но даже если он погибнет, Ниана не останется без защиты. Весть уже неслась в Силезию. Скоро она распахнет свои ворота, и бывшие каторжники, под предводительством Мартина Вея и Хвата Михаэля. Эти люди сцепятся с королевскими легионерами не на жизнь, а на смерть, потому что тем, кто видел ад, смерть не страшна. Каменный Дом будет защищен. Кстати сказать, эор Бьерн и эора Брина отказались покинуть своего брата по крови и хлебу, как и энн Агустин Порто. Этот образец всех добродетелей сейчас ворочался на другой стороне кровати. Королевский бастард собирался церемонно лечь на полу, у изножья герцогской постели, как рыцарь старых времен, но был безжалостно высмеян Ренардом Арниери.

– Мы прошли вместе каторгу и Вольные земли, энн Августин. К тому же, смею напомнить, вы королевской крови. Это мне следовало бы спать у вас в ногах, только я воздержусь, с вашего позволения. Кровать достаточно широка, но если вы опасаетесь за свою невинность, я могу положить между нами шпагу, уж простите, меча под рукой нет, – съязвил он, с удовольствием наблюдая, как смущенный энн Августин Порто аккуратно лег с краю. Ренард приподнялся и задул свечу. В тесной комнатушке воцарилась тишина и темнота.

– А что, энн Августин, разве ваша подруга, или друг, вас не ждут? А матушка? Где сейчас энна Джиневра?

– Кроме матери у меня никого нет, энн Ренард,

Герцог Арниери почитал себя человеком язвительным и черствым, но все же и его пробрал грустный голос энна Августина.

- Я ее помню, она настоящая красавица. И держалась всегда с удивительным достоинством.

Эта красота накрепко привязала к ней короля, хотя энна Джиневра и старалась держаться в тени.

- Я все для нее сделаю, - признался королевский бастард. – Все, что потребуется. Даже самое плохое, убью, украду, обману, только бы моя мать дожила свой век в покое.

- Так и надо, - отозвался Ренард. – Знаете, энн Августин, я все больше сожалею, что король не вы, а Стефан.

Последовало долгое молчание, Арниери подумал уже что его собеседник уснул, и сам приготовился уснуть, но энн Августин все же ответил:

- Иногда я тоже об этом сожалею.

Портрет Доминика грел сердце, но энн Ренард взглянул на друзей холодно, давая понять, что не обязан никому объяснять свой поступок. Да никто и не спрашивал, уважая за герцогом право на безумства.

– Мы будем просто гулять по Каверии, и ждать, когда нас узнают, или же что-то предпримем? Экселенц Людвиг? Вы приведете нас к еретикам? Если нет, то хотя бы приведите в кабак, глупо терять такой замечательный вечер.

Слева громыхнуло. Кто-то запалил шутиху. Если погромы пойдут по Верхнему городу, а такое вполне может случиться, если толпа не удовольствуется домом Орбертов, не напали бы и на дом энны Карлины Россе.

Людвиг ответил спокойно:

– Имейте терпение, энн Ренард.

Терпение. Терпения у герцога оставалось все меньше. Экселенц водил их по городу и казалось, водил кругами. Он словно вынюхивал что-то, пробовал воздух на вкус, трогал его пальцами, и энн Ренард в который раз уже подумал, что не зря Гончих назвали именно так.

– На какую дичь вас натаскивают? Ну, кроме Зверя?

Они стояли у стены портового склада, люди экселенца слились с тенями, став неотличимыми от теней, залегших в подворотнях и канавах. Ренард замечал их только тогда, когда кто-то из них поднимал руку, объясняясь с другими при помощи жестов.

– На колдунов и колдуний, на перевертышей и кровохлебок, на одержимых и двоедушных, – равнодушно ответил экселенц, не поворачивая головы и настороженно всматриваясь в сумерки, пахнущие сыростью и гниющими водорослями.

– Про кровохлебок я спрашивать не буду, надеюсь, умру раньше, чем познакомлюсь с этими созданиями. А что, одержимые и двоедушные это не одно и то же?

– Нет, энн герцог, хотя, когда люди встречают одержимого или двоедушного, они не разбираются, а сжигают его во славу Спасителя.

– Не могу их за это осуждать. Так в чем же разница? Благодаря вам, экселенц, мои познания о вещах потусторонних весьма расширились, продолжите же мое образование.

– Если кратко, энн Ренард, то двоедушный это тот, у которого две души. Та, что дана ему от рождения, и та, которой он позволил занять место рядом. Это может быть душа умершего человека, близкого, или незнакомого, которую призвали в этот мир специальным обрядом. Может быть, душа святого, а может быть душа грешника. А одержимый – это тот, кто позволил поселиться в своем теле демонической сущности, которая есть зло по определению. Гончие равно преследуют и тех, и других. А теперь тише, сюда идут.

Герцог прислушался. Действительно, приглушенные голоса и шаги становились все отчетливее, так, что уже можно было разобрать, о чем ведется разговор.

– Не понимаю, отчего мы медлим, энна Франциска.

Мимо прошли четверо, закутанные в длинные плащи с капюшонами, под которыми невозможно отгадать, молод ты или стар, мужчина или женщина, богат или беден, они равняли всех, как грязь, одинаково пятнающая и рогожу, и бархат.

– Мы медлим, потому что я так сказала, а еще потому, что еще не время. Пророчество не исполнено до конца.

– Но если мы опоздаем…

– А если мы поторопимся и потеряем Жнеца, придется ждать еще много лет. Вы внезапно стали мудрее архиеретика, мой благородный энн? В пророчестве ясно говорится про трех королев. Стефан Андтард уже сменил двух, дело за малым.

– И сколько нам ждать?

– Недолго. Поверьте мне, совсем недолго.

За ними неслышно двинулась одна тень, вторая, третья. Энн Ренард восхищенно покачал головой. Натаскивали Гончих хорошо, крались они бесшумно и неприметно.

– Слышали, энн Ренард?

Герцог тряхнул головой.

– Слышал. Даже не верится.

– Увы, Ваша светлость. Беда нашего мира в том, что он не верит. Когда-то и я считал это полезным, но нет. Это была ошибка, дать людям возможность жить и думать, что все самое страшное - это либо сказки, либо бред сумасшедшего еретика Ефосиана. Подождем, а потом двинемся за моими людьми.

– Они славные воины, – одобрил эор Бьерн.

– Это не воины, друг мой, – объяснил герцог. – Это, скорее жрецы, которые ищут и уничтожают всякую нечисть.

– Сражаются – значит, воины.

Энн Ренард, немного поразмыслив, признал его правоту.

Над Каверией взошла золотая Луна Королей, облила нежным, трепетным светом Старый замок, Верхний и Нижний город, разбросала блики, как золотые монеты, по темной глади залива. Пришлось энну Ренарду и его друзьям идти осторожнее, выбирать закоулки поукромнее. Первого из Гончих они встретили у тропинки, ведущей на Соколиную скалу. В этом месте городская стена упиралась в огромные каменные валуны, и за долгие годы уже срослась с ними. Тропинка вела наверх, вилась, змеилась, проходя мимо двух обрывов, одного водопада, и заканчиваясь на головокружительной высоте, именуемой «Местом короля». Если верить придворным летописцам, именно оттуда король Стефан I Андтард любил полюбоваться на свою Каверию. Красивая легенда, но не слишком-то правдоподобная. Карабкаться до «Места короля» приходилось с риском переломать руки и ноги, особенно после захода солнца. Но, похоже, именно туда и шли те, за кем следили Гончие. Ренард потер руку. Перстень на пальце становилась все горячее, и уже не грел, почти обжигал.

– Идут наверх, – коротко доложил экселенц.

Второй ждал их у обрыва, подтвердив, что четверо, не останавливаясь, пошли дальше. Энн Ренард взглянул вниз, в темноту. В темноте шумел прибой, и где-то там вилась тропинка, по которой они, сдирая пальцы, прижимаясь к мокрым камням и поскальзываясь на каждом шагу, пробирались в Каверию.

Поднялись еще выше, помогая друг другу. Прошли под небольшим водопадом, собрав на себя по щедрой горсти ледяных брызг. Днем здесь красиво, припомнил герцог. Солнце дробилось в струях, море сияло холодным аквамарином. Весной по краям тропинки расцветали дикие ирисы, мелкие, но душистые, а осенью вверх, цепляясь за камни, ползла волчья ягода, красная и ядовитая. Сейчас же здесь было темно и холодно, а подъем казался бесконечным. Это было похоже на копи в Силезии, только там приходилось спускаться вниз, а тут карабкаться наверх. На самом верху их встретил последний из Гончих, молча указав на черный зев пещеры. Последний раз герцог бывал тут года два или три назад, но никакой пещеры не припоминал. С другой стороны, это же скалы, а камень отнюдь не так непоколебим, как утверждают поэты. Случаются и обвалы, и оползни. Один такой могла открыть ход в пещеру, почему бы и нет.

Экселенц, видимо, догадавшись, о чем думает герцог Арниери, усмехнулся.

– Опять не верите очевидному, энн Ренард?

– Пока не вижу ничего очевидного, экселенц Людвиг, – криво улыбнулся энн Ренард.

– Скоро увидите.

– Господа, с вашего позволения я останусь здесь. Экселенц Людвиг, энн Ренард... Берегите себя.

Глаза Августина Порто лихорадочно блестели, он не отводил взгляда от герцога Арниери, тому даже сделалось неловко. Кивнув бастарду, энн Ренард сделал несколько шагов по узкому лазу, ведущему к сердцу горы. Впереди шел экселенц, за ним эор Бьерн и его сестра, а за Ренардом трое Гончих.

– Любопытно, с чего энн Августин решил уклониться от дальнейшей прогулки, хотя обычно первым кидался во все приключения…

Молчание и шуршание камней под ногами, было ему ответом. Энн Ренард чувствовал плечами и макушкой, что лаз расширяется, теперь уже можно идти по нему не сгибаясь в три погибели. И, только когда впереди забрезжил свет, странный такой, синеватый, напомнивший герцогу мох, росший в копях, который, по утверждению Хвата Михаэля, питался душами погибших в штольнях каторжников, экселенц Людвиг соблаговолил ответить.

– Я не знаток человеческих душ, энн Ренард. Должно быть, у него на то есть веские причины.

- У всех на все есть причины, экселенц. Вы не поверите, люди редко делают что-то без причины.

Энн Августин Порто стоял у входа в пещеру, поставив лицо ветру, позволяя себе думать, что соленые капли на лице – это непогода с моря. У него были причины остаться и были причины желать, чтобы энн Ренард не вернулся из пещеры. Если бы он был королем – твердил себе Августин Порто – все было бы иначе. Но он не король.

Глава четырнадцатая. Ныне отпускаю

«Иногда смерть – это самая большая жертва и самый большой дар. Правление Стефана Андтарда было щедро и на жертвы, и на дары. Плоды этой щедрости мы пожинаем до сих пор».

Сестра Карлина

1.

Часы на старой башне давно прозвонили полночь, потом отбили час после полуночи, скоро должны были отбить второй, а Стефану все не спалось. Он лежал, вслушивался в ночную тишину замка, и в то, как непогода набирает силу за его стенами. Начинающийся шторм стучался в высокие окна частой россыпью дождевых капель. Король ворочался, понимая, что в эту ночь ему уже не уснуть. Лекарь, которого Его величество позвал с тяжелым сердцем (очень уж не хотелось демонстрировать всему двору свое недомогание), важно объяснил, что такое бывает при сильных душевных потрясениях, и дал Стефану каких-то вонючих капель, уверив, что король будет спать, как младенец. Но король не спал, хотя лекарь был прав, душевных потрясений ему хватило с лихвой. Измена Делии и Ориуса, казнь магистра Мейнарда, известие о том, что Ренард Арниери в Каверии… Энна Ренарда пока не нашли, что неприятно удивило короля. Он отчего-то представлял себе, что это будет не трудно. Ну где может пропадать герцог Арниери? В кабаках или борделях, которые не закроются, даже если небо упадет на землю. Просто ему служат трусливые лентяи, вот и все объяснение. Но ничего, и это он тоже предусмотрел, потому что он хороший король. Хороший правитель. А проклятия черни… они вскоре сменятся благословениями, как только в их дома придет сытость и покой.

Молодой Андтард сел на кровати, потер лицо ладонями, бросил задумчивый взгляд на графин с вином на столике возе камина. Можно сесть поближе к огню, налить вина, и так скоротать ночь, чувствуя, как с каждым глотком голова становится все тяжелее, а мысли разбегаются, словно испуганные мыши. Беда только в том, что тоска, грызущая его душу, никуда не денется. Чем больше ее поливаешь вином, тем пышнее она расцветает, и цветы у нее черные, как юбки вдовы Россе… Энна Карлина, Черная роза Каверии. Она хороша, да. Может быть, предложить этой даме согреть его постель? Если верно то, что об энне Карлине говорят, разочарован он не будет. Ниана далеко, готовится к рождению наследника, об энне Делии и думать не хотелось, так почему бы нет? Умная красавица-вдова, которая будет знать свое место и не доставит ему хлопот. Придет, когда позовут, уйдет, когда попросят, и такой любовницей не стыдно похвалиться, позволив ей покрасоваться возле трона по праздникам. Мысль показалась Стефану настолько удачной, что он воспарял духом. За это можно было и выпить, но, налив вина, Его величество решил, что пить в одиночку он сегодня не будет. Внизу, в парадных покоях, висел портрет отца, вот с ним он и проведет эту ночь. Компания ничем не хуже других. Накинув домашнюю мантию, захватив свечу и вино, Стефан вышел из опочивальни, не сильно беспокоясь, что подумают слуги, если увидят его среди ночи разгуливающим по дворцу. Он – король. Ему все можно, что и подтверждено новой энцикликой «О власти».

Портрет в тяжелой вычурной раме висел на своем месте. Молодой Андтард поднял свечу повыше, чтобы полюбоваться на изображение своего августейшего родителя. Все же врали придворные льстецы, уверяя, что отец и сын почти одно лицо. От Эйнара I Андтарда веяло жизненной силой. Грубой, жадной, бесшабашной. От его насмешливого лица, широких плеч, сильных рук, от регалий и драгоценностей, которые художник изобразил прямо-таки с религиозным трепетом. Да и то сказать, утонченность была совсем не в натуре третьего короля Лагоссы. Эйнар I был настоящим варваром в шелках и кружевах. Смеялся грубым шуткам, пил с рыбаками вино в тавернах, закусывая чесноком. Охотно ввязывался в драки, турниры, попойки. Брал себе любовниц. Энна Джиневра Порте, мать Августина, была далеко не единственной. Проезжая мимо какой-нибудь деревни король запросто мог остановиться, чтобы задрать юбку молоденькой селянке, а потом громко расписывать своим дружкам ее прелести во всех подробностях. От всего этого Стефана тошнило, но народ его боготворил. Чернь восхищенно рассказывала о его подвигах, демонстрируя синяки, наставленные августейшей рукой, как ордена. Селянки, смущенно краснея, стреляли глазками, и лишь притворно попискивали, удостаиваясь королевской милости. А униат, вздыхая, отпускал все его прегрешения. Но Стефану нравилось думать, что отца боялись. И то сказать, исправления, внесенные им в Каверийское право, позволяли вздернуть любого, если стоимость украденного превышала или равнялась стоимости пяти локтей пеньковой веревки. Но особенно жестоко прошлый король карал дезертиров и тех из военных чинов, кто присваивал себе казенные деньги. При таких расправах он присутствовал лично. Если бы не тот несчастный случай на охоте, когда лошадь сбросила короля прямо на камни, то и сейчас бы Стефан ходил бы в кронпринцах, терпя выходки отца и плача ночами от бессильной ярости. Может быть, так оно и лучше было бы для всех. Для всех, кроме самого Стефана.

– Доброй ночи, отец.

Стефан огляделся в поисках чего-то, во что можно налить вино. На каминной полке стояли огромные кубки с гравировками. Награды неизменному победителю всех рыцарских турниров, дикое и опасное развлечение, которое Стефан предпочел оставить в прошлом. Над ними же, на стене, висела шпага отца. Стефан сомневался, что долго удержит ее на весу, а вот кубками можно и воспользоваться. Выбрав один и протерев его краем мантии, молодой король налил туда красного каверийского.

– Знаешь, отец, я тут подумал, почему бы нам не поговорить по душам? Правда, теперь ты можешь только слушать, но может оно и к лучшему, раньше ты только говорил. Так что, будем считать, мы квиты. Тем более, я знаю, что бы ты сказал мне. Опять обвинил бы в том, что я не думаю, как король, что я глупец, мальчишка, верю в то, чего нет, и не вижу то, что у меня под носом. Не спорю, здесь ты оказался прав. Но знаешь, в чем ты ошибся? Хочешь, скажу?

Портрет не отвечал. Но в тишину ночи вкрался другой звук. Это скрипели в ночи цепи подъемного моста, скрипели натужно, тяжело. Стефан кинулся к окну. Заговор? Ренард Арниери, Ориус Орберт, прочие его враги, кто из них вернулся, чтобы отомстить? Ночью, воровски, бесчестно! Кто подкупил стражу, чтобы им опустили мост, открыли ворота, впустили внутрь? Стефан вынул из крюков отцовскую шпагу. Нет, просто так он не сдастся и прятаться он тоже не будет.

Пустой коридор, пустая лестница. Масляные светильники горят через раз, тускло и сонно. У дверей лежат два скорчившихся тела в красных с золотом мундирах, рядом брошены алебарды. Стефан испуганно склонился над одним. Неужели убиты? Но нет, щеки теплые, и дыхание ровное.

Король зло потряс нерадивую стражу за плечо.

– Встать! Немедленно встать! Я приказываю! Король в опасности!

Бесполезно. Опоили, понял Стефан. Опоить стражу и слуг, опустить мост, открыть ворота врагу – все это чей-то дьявольский замысел.

– Я найду тебя, предатель, – крикнул он в темноту, ускоряя шаг. Если поторопиться, то можно выйти на балкон, который выходит на замковый двор. С балкона виден мост и ворота. Кем бы ни был безымянный враг, пусть знает, что король Лагоссы не прячется!

На двух башнях дрожали на ветру белые королевские штандарты, но и верхние площадки их, отданные арбалетчикам, сейчас были пусты. Штормовой ветер ударил в лицо Стефану Андтарду, холодная сырость заползла под мантию, но дрожал он не от холода, а от ясного осознания того, что вот сейчас, возможно, закончится его царствование, вместе с жизнью. И как же бесславно закончится! Рука сжимала эфес тяжелой отцовской шпаги, но в эту минуту Стефан не чувствовал ее тяжести. Он видел, у ворот спала стража, прямо на холодных камнях, вповалку. Наверное, на стенах так же спят гвардейцы. Когда они очнутся, их король будет уже мертв, и найдется ли хоть кто-то, кто будет по нему искренне и непритворно горевать?

Пальцы Стефана ослабели, и шпага со звоном упала на камень балкона. Если нет никого, то кто крутит барабаны с цепями, держащими неподъемный мост? Обычно для этого нужны были четверо стражников. Кто открывает тяжелые ворота, выдерживающие удар тарана? Может быть, это сон? Страшный, на редкость правдоподобный сон, говорят, такие бывают. Ветер бил в лицо, ворота медленно, с какой-то неторопливой торжественностью открывались, пока не распахнулись совсем. На мосту, как чудовищное посольство, стояло призрачное шествие. Во главе стоял всадник в туманном плаще с огромной косой на плече. Конь под ним был совершенно невообразим, не могло человеческое сознание придумать такое. Его словно его составили из кусков чужой плоти, живой плоти. Ужасна была и свита – череда призраков, корчащихся, гримасничающих. Стефан с радостью бы закрыл глаза, потому что куда ни кинь взгляд, везде воплощение худших ночных кошмаров, безумного бреда, но не мог.

Призрачный всадник откинул капюшон, и король содрогнулся от отвращения. В одно движение тот взмыл в воздух и повис за перилами балкона, задумчиво склонив голову на бок, словно бы внимательно разглядывая молодого правителя Лагоссы. По черепу призрачного гостя ползали, извиваясь, белые жирные черви, шевелились ошметки гниющей плоти.

– Кто ты такой, – прохрипел Стефан. – Зачем ты пришел?

Легко быть королем в окружении придворных, гвардии, и под восторженные крики толпы. Трудно вот так, один на один с потусторонней жутью. Трудно. Но надо. Это единственное, в чем Стефан сейчас был уверен. Не важно, явь это или сон. Надо.

Король Лагоссы вовсе не ожидал, что чудовище ответит, но оно ответило, взмахнув косой.

– Я Жнец. Ты не узнаешь меня, Стефан Андтард?

– Нет!

– А так?

Голова чудовища описала полукруг с отвратительным хрустом, и там, где у людей затылок, Стефан увидел другое лицо. Такое знакомое, что пораженный Стефан упал на колени.

– Доминик Орберт! Доминик! Но ты же мертв, тебя убил Ренард Арниери!

Веки затрепетали и поднялись. На короля взглянули знакомые темные глаза, и в них Стефан читал бесконечное страдание.

– Нет. Меня убил Ориус Орберт. Меня убил мой родной брат.

Стефан содрогнулся. Глаза были теми самыми, тем самым был голос. Какое леденящее кровь наваждение, какое бессердечное колдовство, и какое страшное обвинение…

– Клянусь, я не знал! Ты пришел убить меня? Отомстить мне?

Снова хруст, и снова на Стефана смотрит лицо Жнеца, сочащееся липкой сукровицей.

– Нет. Я не могу убить тебя, король Лагоссы, иначе пророчество не исполнится.

Ни сожаления, ни радости в этом ужасном голосе не было, чудовище просто сообщало ему очевидное.

– Тебя не могу. Но все, кто есть в этом замке, в этом городе – мои. Это будет славная Жатва. Много душ. Много тел.

Вокруг спящих во дворе, уже крутилась, как мухи, призрачная свита Жнеца.

– Нет. Я не позволю!

Стефан поднял шпагу, поднялся сам на нетвердых ногах, встав перед чудовищем.

– Я не позволю, слышишь? Убирайся прочь, я, король Лагоссы, приказываю тебе.

– Ты не сможешь меня остановить.

И снова этот голос, скрипучий, отвратительный, но безмерно усталый. В отчаянии Стефан сделал единственное, что мог. Поднял шпагу и воткнул ее в плоть Зверя-Жнеца. Конечно, он не загорелся, не рассыпался в прах, не разлетелся по ветру клочками тумана, да король и не ожидал такой удачи. Чудовище только покачало головой.

– Ты не сможешь меня остановить.

Стефан всхлипнул, закусив губу. Да, это очевидно, не сможет. Но он готов был сражаться даже с очевидным, даже не веря в победу. Это его долг.

На плечо короля легла тяжелая ладонь.

– Я смогу.

Из стены, из самих камней замка навстречу Жнецу выступил король Эйнар. Именно такой, каким Стефан его запомнил. Светлая щетина на лице была такая же, как в то последнее для него утро, и корона, в которой его похоронили, и алая бархатная мантия, подбитая горностаем. Он улыбался сыну, обнимая того за плечи, и ничего призрачного этой ночью в Эйнаре I не было, кроме его появления, если бы не оно, Стефан бы, пожалуй, уверовал в чудо воскрешения из мертвых.

– Я смогу.

Рядом встал дед Стефана, Илиас Посмертный. Мрачный, язвительный, седовласый старец, проживший очень долгую жизнь, ставший королем с того мгновения, как вышел из материнского лона.

– Я смогу.

Стефан задохнулся от благоговения, когда перед ним встал прадед, Стефан I Андтард.

Три короля Лагоссы заслонили собой правнука, внука, сына, наступая на Жнеца, обнажив клинки. По лезвиям змеились молнии, им в ответ молниями разродились тучи, набежавшие с моря. В их холодном блеске молодой Андтард видел, как три короля шли по воздуху как по земле, тесня чудовище. Чудовище же, низко рыча, пыталось кинуться то на одного, то на другого короля Лагоссы, но отступало. Свита его визжала, крутилась, кувыркалась в воздухе, но пятилась, убегая, а кто не успел, того настигали Андтардты, и призраки расплывались горсткой грязного тумана. Шаг, еще шаг. К воротам. За ворота.

Захлопнулись створки, проскрипел огромный засов в железных петлях. Закрутились, без всякой помощи, барабаны, поднимая мост, отрезая доступ к замку со стороны города. Трое призраков, улыбаясь, отсалютовали клинками Стефану Андтарду, и он отсалютовал им в ответ. А потом потерял сознание.

2.

– Госпожа, госпожа! Проснитесь!

Из сладких снов Карлину Россе безжалостно выдернула служанка, бесцеремонно трясущая ее за плечо. Сама служанка тоже тряслась, как осиновый лист. Карлина недовольно приподнялась на подушках, отчаянно зевая.

– Что такое? Пожар?

– Страшнее, госпожа моя, последние дни настали! Не зря Святой огонь не загорелся!

Девушка зашлась в рыданиях. Карлина, поджав губы, отвесила девице пару оплеух. От души, но сугубо в воспитательных целях. Средство подействовало. Служанка перестала рыдать, но схватила вдову за руку и подтащила к окну.

– Смотрите, – хрипло прошептала она. – Смотрите! Мы все умрем!

Карлина осторожно приникла к стеклу.

На улице творилось невообразимое, и, похоже, права была служанка, утверждая, что настали последние времена, потому что ад уже разверзся. Между небом и землей носились призрачные тени, тонко и отвратительно вереща. В доме, стоящем напротив особняка Россе, неосторожно открыли окно, посмотреть, что за беда такая приключилась. Серая стая теней тут же устремилась туда, как мухи на падаль. Вскрикнула женщина, отчаянно заплакал ребенок, затем все смолкло.

Служанка сползла на пол, цепляясь за ноги госпожи, обнимая их, и тихо подвывая от ужаса, а энна Карлина не могла отвести глаз от страшной картины последней ночи мира.

Земля содрогнулась и стены особняка не остались безучастными к этой дрожи. По улице, вприпрыжку, бежали каменные звери. Те самые, что украшали собой Львиные ворота. Вот один из них поймал призрачную тварь, затряс головой, держа в зубах, тварь верещала, царапая когтями по каменной львиной морде, и Карлина готова была поклясться, что камень под ними крошился. Но зверь оказался сильнее, и, наступив на когтистую тень лапой, разорвал ее, как тряпку. Тень замерцала и исчезла. Следом за львами шли три каменные королевы, покинувшие свое место в фонтане. Те просто хватали призрачных тварей руками, рвали, сминали их, и те, корчась, исчезали. Каменная Стефания Арниери, прозванная Железной, повернула голову и незрячими глазами глянула на окно своей правнучки.

Вдова отпрянула, и осенила себя знаком Спасителя.

– Все святые с нами, да что же это такое?

– Мы умрем, – стонала служанка. – Мы все умрем.

– Надо предупредить энну Франциску, – встрепенулась Карлина Россе. – Не открывай окна, слышишь? Никому не открывать окна и двери! Сидеть тихо!

– Они же призраки, госпожа, что им окна? Они войдут сюда и выпьют наши души!

– Делай, как я говорю!

Карлина толкнула дверь в спальни Франциски Арниери, и замерла на пороге. Комната была пуста. Постель аккуратно заправлена, на столе лежала Книга, которую мать называла их главным сокровищем. Получается, энна Франциска ушла из дома, не предупредив дочь, а теперь она, возможно, там, на улице, одна, без возможности укрыться… Додумать эту мысль она не успела, раздался отчаянный крик: «Спаситель с нами» и, хлопнула входная дверь. Похоже, кто-то из слуг сошел с ума от ужаса, выбежал на верную смерть, и обрек на погибель всех, кто был в доме.

Карлина схватила со стола книгу и замерла. Дом наполнился шорохом, шепотом, завываниями, дом наполнили призрачные тени с улицы. Сначала послышался слабый, испуганный вскрик служанки, а потом Карлина Россе сожалела лишь о том, что не может заткнуть уши, чтобы не слышать всего этого. Криков, верещания теней, звона разбитой посуды, грохота падающей мебели. Дом, казалось, рушился на части. Она стояла, а тени кружились вокруг нее, кружились, но ни одна не подлетала близко. Вдова выставила вперед книгу, защищаясь, и тени испуганно отпрянули. Карлина зло поджала губы. Значит, эти твари чего-то боятся? Это хорошо. Это замечательно!

– Не нравится? А так?

Карлина, размахивая книгой, шагнула вперед, и тени, разъяренно шипя, отползли назад.

– А если так?

Карлина Россе открыла книгу, наугад, и тут же зажмурилась. По глазам словно хлестнули огненной плетью, вышибая слезу. Со страниц ударил столб синего света, крики теней усилились, истончились так, что отзывались в голове острой болью, почти неслышимые ухом. Но это был их конец. Призрачные тени затягивало, засасывало в книгу, она дрожала как живая в руках Карлины, и молодая женщина едва могла удержать ее на весу. Карлина плакала от боли в немеющих пальцах, держала, и шептала те самые слова, а которые в монастыре ее били по губам. И вдруг все закончилось. По Каверии словно прошла невидимая волна, разбивающая окна, срывающая крыши, и призраков снесло этой волной, как сор смывает прибой, унося в какие-то неведомые дали. Карлину швырнуло на пол. Грудью она чувствовала, как книга еще подрагивает и словно бы урчит. Сыто. Удовлетворенно.

Когда в глазах немного посветлело, Карлина поднялась, цепляясь за кровать.

– Есть кто-нибудь живой? Эй?

Стараясь не наступить на осколки стекла, вдова осторожно подошла к лестнице, перила которой были сломаны, посмотрела вниз. На полу корчилась служанка, хрипя, загребая руками по ковру, который уже окрасился пятнами крови. Призрачные тени, настоящая кровь, каменные львы на улице, ожившие статуи королев и эта книга, которая спасла ей жизнь. Всего этого оказалось слишком много. Карлина села ступеньку и заплакала, по-детски всхлипывая и пряча лицо в коленях. Сколько она так проплакала – неизвестно, в себя вдова пришла от тяжелого шороха у двери. Подняла глаза, вскрикнула, подбежала поднять энну Франциску, тяжело оседающую на пороге дома. Лицо энны было белым, губы почти синими, платье в крови и руками она зажимала рану на животе.

– Энна Франциска, матушка…

– Я успела, – прошептала та. – Ты жива.

Карлина бестолково пыталась уложить мать на колени, оторвала от подола кусок ткани, пытаясь придавить ее рану, остановить кровь.

– Матушка!

Холодные пальцы скользнули по ее щеке.

– Моя девочка. Обещай…

Карлина поцеловала материнские пальцы.

– Что? Что?

– Стань королевой Лагоссы. Обещай. У тебя есть Книга. Она поможет.

Карлина обняла умирающую мать. Сердце ее разрывалось. Как же любила ее эта женщина, если на смертном одре она думала только о дочери. Как мало они были вместе! Франциска Арниери вздохнула последний раз и обмякла на руках Карлины. На губах ее играла торжествующая улыбка, словно она сумела победить в последней, самой важной битве.

3.

Лаз привел герцога Арниери на естественную галерею, опоясывающий пещеру. Та уходила вниз, как перевернутая пирамида. Со дна исходило мерцающее сияние, мертвенное, жуткое, но его было достаточно, чтобы видеть, что творилось внизу. Четверо в темных плащах уже почти спустились по длинной лестнице, вырубленной прямо в камне. Энн Ренард покачал головой. Если экселенц Людвиг планировал бой, то ему бы следовало захватить с собой арбалеты. Потому что, стоит им начать спускаться, их заметят. Лестница опасная, узкая, идти по ней можно только друг за другом. А летать тут никто не умел. За его спиной, умело скрываясь в тени, что-то мудрили Гончие, герцог же жадно вглядывался туда, где на каком-то грубом подобии алтаря лежало тело. На плечо герцога предостерегающе легла рука цензора третьей ступени, на случай, если Его светлость решит прыгнуть вниз. На какое-то мгновение у Ренарда и правда, возникло такое искушение, потому что там, внизу, на камне, лежал Доминик Орберт.

– Еще немного терпения, энн Ренард. Смотрите, слушайте. Такое редко кому доводилось увидеть. Не хотите пойти в Гончие? У вас бы вышло, я бы лично вас обучил, если, конечно, мы останемся живы.

– Давайте сначала останемся живы, экселенц. Хотя, если нам так повезет, единственным моим желанием будет забыть все случившееся, как страшный сон.

– Ели вы обучите меня, эор Людвиг, я буду считать это честью, – с неожиданной робостью обратился к экселенцу суровый воин Нордлинга.

К удивлению герцога, цензор подумал, и согласно кивнул.

- Обучу.

Четверо, тем временем, уже спустились вниз, подойдя к каменному алтарю.

– А теперь, энн Ренард, от вас понадобится вся ваша выдержка и терпение. И вы уж простите, но если вы будете вести себя неосмотрительно, мне придется вас убить.

В руках экселенца красноречиво блеснул серебряный нож.

Энн Ренард брезгливо поморщился, отводя лезвие.

– Уберите нож, экселенц. Я за себя отвечаю.

– Хорошо. Вы слышите, о чем они говорят?

Герцог прислушался. Разобрать можно было только голоса, но не слова.

– Спорят о чем-то?

– Да. Об исполнении пророчества, и о том, выпускать Зверя, или нет. Иногда мне кажется, что Спаситель отвернулся от нас, но нет, не совсем, раз дает возможность что-то исправить, пусть и в последнее мгновение. Все готово?

– Да, экселенц.

– Тогда ждем.

Тем временем четверо ефосианцев, трое мужчин и одна женщина, встали по углам каменного алтаря, запели низкими голосами. Отзываясь на это пение, из-под алтаря поползли щупальца тумана, обволакивая распростертое на алтаре тело плотным коконом. Действуя одновременно, слаженно, с терзающей душу неторопливостью, четверо вынули кинжалы и вонзили их в тело Доминика Орберта. Крик, заполнивший пещеру, заставил Ренарда сжаться за камнем, преодолевая желание немедленно кинутся вниз. Но там уже творилось совсем страшное. Вместо алтаря теперь зияла дыра, из которой медленно поднимался всадник в туманном плаще, уже знакомый герцогу по Силезии. Поднялся, взвился вверх, к потолку, исчезая из виду, а за ним целая свита кривляющихся демонов.

– А вот теперь пора.

Двое Гончих бросили вниз веревки, не собираясь утруждать себя долгим спуском по лестнице.

– Поторопимся, энн Ренард! Надо убить всех четверых, тогда Зверь ослабнет. А там уже будет, как Спаситель решит. Вам приходилось убивать женщин?

Ренард мрачно посмотрел на ту женщину, что пронзала кинжалом тело Доминика.

– Надо будет – убью.

Их присутствие заметили, и заметили сразу же, но, к удивлению герцога, никто не стал пытаться убежать или оказать сопротивление. Они двумя руками держали ритуальные кинжалы погруженными в нечто туманное, серое, но отвратительно живое. Из этой колдовской колыбели на свет могло появиться что угодно, но вряд ли что-то хорошее, только энн Ренард помнил, что на самом деле кинжалы воткнуты в тело Доминика. Зажмурив глаза, четверо продолжали петь на каком-то древнем, варварском языке. Чего ожидал энн Ренард? Возможно, того, что сейчас этих четверых придется убить. Незатейливо, но предсказуемо. Убивать человека, который не защищается, очень неприятно, но он бы не колебался. Только вот экселенц Людвиг и Гончие опустились позади них на одно колено, молитвенно сложив руки.

– Энн Ренард, молитесь. И вы, эор Бьерн, эора Брина

Северяне без споров опустились рядом с Гончими, зашептали молитвы своим богам, энн Ренар в растерянности опустился рядом.

Молиться? Он знал все молитвы, положенные верному сыну Церкви, но чем они помогут здесь и сейчас? Но он начал молиться о Доминике Орберте. О своем друге. О своем брате. Как мог.

– Громче!

Странный диссонанс из голосов Гончих, варварского речитатива северян, и отрывистых слов Ренарда Арниери смешался с отлаженным пением четверых, стоящих возле каменного алтаря. Смешался, разбивая его, пусть не сразу, но настойчиво, мало-помалу. Сначала замолчал один, сбившись, обернулся. Один из Гончих, поднявшись с колен, вонзил серебряный кинжал в сердце. Трое держались, и держали серое клубящееся нечто, а Гончие, энн Ренард и северяне продолжали молиться. Гончие со знанием дела, нордлингскин воители со спокойной основательностью, которую они вкладывали во все, что делали, герцог Арниери как придется, но горячо и от всего сердца.

Не выдержал еще один. Повернулся, засмеялся безумно и нашел успокоение на конце длинного нордлингского меча, упав к подножию алтаря. Двое, мужчина и женщина, продолжили петь не обращая внимания на то, что творилось вокруг. А вокруг воздух становился все холоднее и холоднее. От алтаря, по полу, по стенам стремительно ползли веточки инея, свиваясь между собой, разветвляясь в разные стороны. Не только по стенам и полу. Они поползли, как живые, по полам плащей, по рукавам, вот одна уже добралась до живой плоти, не прикрытой тканью, и герцог застонал. Веточка инея душила и обжигала, как раскаленное железо, оставляла на коже красный след, тянулась к пальцам, но, как только прикоснулась к черному изумруду в перстне, тут же, как живая отползла назад, ссыпавшись колючими иглами с одежды энна Ренарда. Герцог огляделся. Эор Бьерн и его сестра странным образом оказались нечувствительным к снежной магии, на них инистые змейки таяли, стекая каплями обыкновенной, прозрачной воды. А вот Гончим приходилось туго. Один не выдержал, прервал молитву и повалился на землю, хрипя. Энн Ренард с ужасом увидел, как ледяные змейки проникают в открытый рот экселенца, вымораживая его изнутри. Но все равно, преимущество было на стороне экселенца Людвига и молитв. Еще один вызывающий Зверя застонал, выронил кинжал, и тут уже не медлил энн Ренард, проткнув его шпагой, понимая, что все это поединок. Непонятный поединок по своим правилам. Женщина запела еще громче, еще громче зазвучали голоса тех, кто ей противостоял. Но герцог видел, как дрожали ее руки, и на лице проступили синие пятна, уродуя лицо. Наконец, и она замолчала, без сил упав на колени, и экселенц Людвиг занес над ней клинок.

– Племянник! Ренард!

Арниери вздрогнул от такого обращения, от горячей мольбы в глазах.

– Ты позволишь им пролить кровь Арниери? Я Франциска, твоя тётка! Сжалься, Ренард, вспомни меня!

И энн Ренард вспомнил. Конечно, Франциска Арниери изменилась, но время не было к ней настолько беспощадно, чтобы сделать неузнаваемой. Самая красивая из дочерей Илсии Андтард, помнится, даже отец испытывал к ней что-то вроде нежности. А потом она исчезла. Просто исчезла, и ее имя перестали упоминать в семейных разговорах.

– Энна Франциска?

Он шагнул к ней, но путь ему преградил один из Гончих.

И Ренард опомнился.

– Мне жаль, энна, – покачал он головой. – Но, Арниери вы, или нет, вы сами выбрали свою судьбу.

Кинжал вонзился ей куда-то под ребра. Но она все же успела и ударила в спину одного из людей экселенца ножом, спрятанном в рукаве, и сделала это с такой силой и мастерством, что никто из мужчин не смог ей помешать. Серая пелена над алтарем развеялась, обнажив тело Доминика Орберта, изуродованное следами множества ран, старых и новых. Чудо, но он еще дышал.

– Хорошо, – выдохнул экселенц Людвиг, вытирая дрожащей рукой пот со лба. Все произошедшее превратило его лицо в застывшую восковую маску. – Теперь, пока Зверь не вернулся, сделаем то, зачем пришли.

Энн Ренард встал возле алтаря со шпагой наголо.

– Я не позволю его убить. Он еще дышит, он жив, возможно, сможет прийти в себя!

По лицу седого экселенца пробежала тень.

– Энн Ренард, вы не понимаете. Ему уже не помочь, на этом свете его держит только колдовство, злое колдовство, которое его терзает. Прервать эту жизнь будет благом для вашего друга!

– Нет!

– Нас слишком мало. Со Зверем мы не справимся, но если убить этого человека, Зверь исчезнет!

– Нет!

Энн Ренард не желал слушать о Звере, о пророчествах, о колдовстве. Главное – Доминик здесь, и он жив. Эор, подумав, встал рядом со своим другом.

– Нельзя убивать безоружного, даже если он демон. Это бесчестно.

– Тогда, боюсь, я должен буду вас убить, энн Ренард, и Спаситель видит, с какой неохотой я это сделаю. Но вы не оставили мне выбора.

Пещера задрожала, загудела, сверху посыпались камни на живых и мертвых.

– Поздно, – выдохнул единственный из оставшихся людей экселенца, и эхом ему ответил хриплый женский смех. Энна Франциска, живучая, как змея, показывала рукой наверх.

На них спускался всадник в туманном плаще, а сквозь стены просачивалась его свита, окружая Гончих, северян, герцога Арниери и алтарь.

– Вы умрете. А пророчество исполнится, – предрекла она, прежде чем отползти, и исчезнуть в одном из темных отнорков пещеры.

Ренард покачал головой. Пусть уходит. С такой раной она не проживет и до утра.

Экселенц Людвиг сдернул с плеча серебряный круг, символ Спасителя, швырнул его в Зверя. Круг вспыхнул ярким, солнечным светом, нашел плоть создания, предсказанного Ефосианом, но не убил его, только заставил пошатнуться на своем чудовищном коне, да разогнал его призрачную свиту по углам пещеры. В одну такую тварь, которой к человеческому телу добавили зубов, когтей, щупалец, нордлингский воин бестрепетно вонзил меч. Тварь заверещала, и распалась, расползлась серым дымом. Энн Ренард попытался проделать то же, но его клинок прошел сквозь зубастого призрака, в котором еще угадывались изгибы женского тела. Призрак издевательски расхохотался ему прямо в лицо, попытался вцепиться в плечо, но отскочил в злобном недоумении.

– У вас особенный меч, эор?

На это ответил экселенц Людвиг.

– Нет, энн Ренард. Просто наш нордлингский друг верит, что может. Иногда этого достаточно.

Завязалась странная битва, в которой от энна Ренарда было мало прока, но, у него было одно преимущество, нечисть обходила его стороной. В этой битве у Гончих в качестве оружия были молитвы, вспыхивающие на их ладонях клинками и стрелами. Эти клинки и стрелы неслись к Зверю, какие-то достигали своей цели и тогда пещеру оглашали леденящие кровь крики, какие-то попадали в его свиту, но трудно было сказать, поредела ли она хоть немного. Конь чудовища бил копытами, стараясь опустить их на головы сражающихся. Экселенц Людвиг сражался отчаянно, но все же его силы заканчивались быстрее, молнии в руках вспыхивали все реже. Нечисть, клубящаяся под потолком пещеры словно почувствовала это, налетев на него, как рой пчел, подталкивая к Зверю. Конь встал на дыбы, готовый затопать цензора. Тот бросил на Ренарда взгляд, полный горечи. Сделай то, что должен, говорил этот взгляд. Подумай не только о себе. Все страдают, не только ты, все любят и теряют. Но всегда и над всем должен стоять долг.

Со страшным хрустом повернулась голова чудовища, и на Ренарда глянуло лицо Доминика Орберта.

– Сделай это, Рен, – прошептал он. – Убей меня. Освободи.

Беззвучно шевелящиеся губы добавили еще одно слово, которое разобрал только герцог Арниери, и, закусив до крови губу, он сделал то, что должен был сделать, но за мгновение до того, как он проткнул сердце Доминика Обрерта шпагой, раздался крик экселенца Людвига. Чудовищные копыта коня опустились ему на грудь, продавливая ее, как масло, сминая внутренности в кровавое месиво. А потом все закончилось. Исчез Зверь, словно взорвавшись изнутри, развеявшись дымом. Исчезла его призрачная свита. На земле остались лежать убитые, на алтаре – тело Доминика. Он уже не дышал.

Экселенц Людвиг приподнялся из последних сил, к нему подошел молодой экселенц, взял за руку.

– Отныне ты глава Гончих, - прохрипел цензор третьей ступени.

– Отныне я глава Гончих.

– Твое имя Людвиг.

– Мое имя Людвиг.

Пещера содрогнулась, сильно, страдальчески. Камни сыпались с потолка, со стен, вызывая то тут, то там маленькие обвалы.

– Энн Ренард, надо идти, – позвал его оставшийся в живых экселенц.

– Идите без меня.

Арниери опустился на колени возле тела Доминика, прижал к щеке его холодную ладонь. Но слушать его не стали, эор Бьерн просто взвалил герцога на плечи и понес к лестнице. Они успели подняться, когда рухнул свод пещеры, погребая под собой всех. Одна большая могила. Зажатый между экселенцем и нордлингцем, энн Ренард вынужден был переставлять ноги, двигаясь к выходу.

Так они вышли наружу, и их преследовал гул обвала, пещера пожирала сам себя.

Их встретил Августин Порто о котором Арниери уже успел забыть. Кинулся к нему, подхватывая за плечи, не давая упасть.

- Энн герцог? Что? Что там было?

Ренард Арниери кивнул своим спутникам.

- Идите. Дайте мне немного времени.

Эор покачал головой.

- Это опасно, обвал может добраться до тропы. Надо идти.

- Прошу вас.

Энн Августин покрепче перехватил энна Ренарда.

- Идите. Я останусь с ним.

Перстень с черным изумрудом все еще обжигал пальцы, и энн Ренард со злостью сдернул его с руки и бросил себе под ноги. Что ему камень, если он не спас Доминика?

- Так что там произошло? Я видел… лучше бы я этого не видел.

- Зверь убит, - прохрипел энн Ренард.

Энн Августин кивнул.

- Это хорошо. Вы справились.

- Нет. Доминик мертв. А я жив.

Освободившись от дружеских объятий королевского бастарда, Ренард Арниери шагнул к обрыву, давясь своим горем, как пёс костью, вгрызаясь в него и не желая отдавать кому-то даже малую его часть. Все это только его. Только для него. Все, что осталось от Доминика Орберта.

- Простите, меня энн герцог, - вздохнул за его спиной энн Августин.

- За что?

Ренард обернулся и увидел, что глазах энна Августина стоят слезы.

- За все. Я же просил вас не возвращаться в Каверию. Почему вы не послушались меня?

Толчок, и герцог полетел вниз, в непроглядную темноту. Видеть, как упал Энн Ренард Августин Порто не мог, но слышал голодный всплеск волн. Если можно убить собственную душу, то он только что это сделал. Перстень он подобрал – король Стефан захочет получить доказательства того, что его приказ был выполнен, приказ, потребовавший жизнь за жизнь. Королевской волей кто-то один сегодня должен был умереть, энн Ренард Арниери или энна Джиневра Порто. Августин выбрал мать, и снова выбрал бы мать, но, Спаситель, как ему теперь жить?

Глава пятнадцатая. В лисьем логове

«Старая ненависть и старая несправедливость – самые крепкие узы».

Энна Регина Оддиго

1.

Над зелеными мхами, накрывшими мягким одеялом пологие холмы, стелился туман. Оседал сребристыми тяжелыми каплями на камнях, на голубых разводах лишайника. Со стен замка протрубил сигнальный рог, откуда-то издалека ему ответил второй. Все спокойно. Пока спокойно. Молодая женщина, придерживая тяжелый живот, стояла, подняв голову к небу, чувствуя, как к щекам липнет холодная влага. Она стерла ее перчаткой, но через несколько мгновений щеки опять были мокрыми. Это не Каверия, где ранняя весна падает на город цветочными лепестками, зелеными листьями, которые торопятся навстречу к ласковому солнцу. Это не родной дом, открытый теплому ветру и шелесту оливковой рощи. Сюда, на север, весна приходит неохотно, и вечно норовит запоздать, словно не верит, что ее ждут.

Энна Делия Орберт, Делия Возлюбленная, Золотая королевская роза, вздохнув, потерла поясницу. Роды ожидались в Луну Виноградарей, а ее уже раздуло, как овечий пузырь. Энна Регина и брат предрекали мальчика, но ей, по правде сказать, было все равно. Какая разница, кто родится, если родится он не в королевском замке, лежать будет не в золотой колыбели и именовать его будут не Его высочеством. Она, объявленная королем колдуньей, носит бастарда. Не это ей обещали, не этого она хотела. Но ребенку не прикажешь. Он рос в ее чреве день за днем, и, к тому времени, как их настигла опала, было поздно что-то делать. Да брат бы ей и не позволил.

Делия неприязненно воззрилась на Ориуса, спускавшегося по тропинке и дружелюбно махавшего ей рукой. Ориус следил за ней, как ищейка, и все под предлогом искренней заботы.

– Делия, сестра!

После того, как их изгнали из Каверии, она была холодна с братом, считая того виновником их падения, но Ориус упрямо делал вид, что не замечает ее обиды.

– Делия! Ты опять гуляешь одна? Это опасно, ты не бережешь себя и нашего маленького принца.

Ладонь брата ласково легла на вздувшийся живот, но Делия отбросила ее со злостью.

– Ублюдка. Давай называть вещи своими именами. Я ношу ублюдка, Ориус Орберт, и кто в этом виноват? Что ты мне обещал? Что никто никогда не узнает правды. Я выпила зелье твоей ведьмы-жены, я отказалась от своего лица, я легла в постель твоего дружка-короля, понесла от него. И что? Чем все закончилось?

– Ну, попробовать-то стоило, - примирительно заметил Ориус. – Конечно, обидно, что все так закончилось, но ты все-таки стала королевой Лагоссы, сестренка.

– На одну ночь, - горько усмехнулась вторая королева Лагоссы. – И что толку? У Нианы Арниери уже есть сын. Эар Андард, кронпринц всея Лагоссы. А мой ребенок кем будет? Бастардом всея Лагоссы?

– Но Ниана Арниери не вернулась к королю, моя прелесть. А по законам королевства ваши дети будут равны в правах на престол. Не веришь мне, спроси у энны Регины! А сейчас давай вернемся домой. И, пожалуйста, больше не гуляй одна. Твой ребенок – наша последняя надежда вернуться и закончить то, что мы начали.

Делия вздохнула, но послушно пошла вслед за братом, к старому замку, родовому поместью графов Оддиго, именуемому Лисьей норой. Брат так легко именовал его домом, но другого у них все равно не было. Она часто спрашивала себя, стоило ли это тех усилий и жертв, которые выпали на ее долю? Она ненавидела лицо, данное ей колдовством энны Регины. Да, то лицо было прелестным. Кто-то бы, наверное, обрадовался возможности хоть недолго побыть изумительной красавицей, но не Делия Орберт. Хотя, конечно, первые дни она летала от восторга, видя в зеркалах и отражениях нечто воздушное и прелестное, так не похожее на ее обычное крупное, тяжелое тело. Вместо простоватого, полного лица на нее смотрело личико гвельфы или ангела. Но потом Делия вдруг поняла, что это на всю жизнь, что ей теперь предстоит слышать слова восхищения и любви, и понимать, что они говорятся не тебе настоящей, а вот этому призрачному, колдовскому. Хуже всего было, когда она узнала, что это лицо принадлежало бывшей любовнице Стефана, какой-то дочери садовника Мораг. Наверное, тогда она и правда возненавидела брата от всего сердца. Но была и любовь, да. К королю. Стефан был так молод, так одинок и потерян. Когда он возложил на ее голову корону Делия позволила этому чувству прорасти в своем сердце, пустить корни и зацвести. Любовь из благодарности тоже любовь, правда? И что Стефан сделал с ее любовью? Убил. Он бы и ее убил, и их ребенка, они чудом спаслись – так говорил Ориус и тут приходилось ему верить. Делия никак не могла забыть лицо короля тем утром, когда он увидел ее, настоящую. Стефан смотрел на нее с ужасом и брезгливостью, и тайно лелеемая надежда на то, что когда-нибудь, возможно, она сможет сказать ему правду, а он эту правду примет, разбилась вдребезги, рассыпалась солью и пеплом.

Вздернув подбородок повыше, Делия степенно прошла мимо отдавших честь стражников. Четвертые с Краю, Оддиго, жили здесь с незапамятных времен, и вернулись сюда, в края холодных ручьев и каменистых пустошей после того, как оказались лишними в Каверии. После того, как Андтарды, Арниери и Авелве оставили их ни с чем. Настоящая Лисья нора, и золотой лис скалился с штандартов, установленных во дворе, лисы же обитали в округе, прибегая к замку целыми семьями. Охотиться на них было запрещено.

– Грязные твари, – брезгливо фыркнула Делия, увидев впервые, как лис поймал зазевавшуюся ворону, и рыжая морда стала красной от крови. – Почему вы не ставите на них капканы?

Энна Регина рассмеялась, присела и протянула к зверю руку. Лис, тут же бросив свою добычу, подбежал к ней и, упав на спину, подставил пушистый живот, как домашний кот, напрашивающийся на ласку.

– Потому что мы их любим.

Розовый лисий язык восторженно лизнул пальцы Регины Оддиго.

– И потому, что они любят нас.

Регина Оддио взглянула на Делию совершенно лисьими глазами, насмешливыми, проницательными, внушающими тайный трепет. Эта женщина, называющая себя так странно, «мы», владела некими силами. Назовем их колдовством, раз уж этому нет иного именования. Кто знает, не обратит ли она завтра эти силы против Ориуса и его сестры? Герцог Орберт утверждал, что жена без памяти любит его и исполнит любое его желание, но Делия в глубине души считала брата глупцом. Если энна Регина исполняла его желания, значит, ей это было для чего-то нужно, и никак иначе.

Энна Регина выпрямилась, отряхнула подол платья, добавила, словно невзначай:

– Не выходите ночью из своих комнат, энна Делия. Мои маленькие сторожа могут перепутать вас с вороной.

Рыжеволосая ведьма рассмеялась, глядя на испуганное лицо невестки. Лис вернулся к своей добыче, в воздух взлетели черные перья.

Сидеть за общим столом рядом с братом и его женой она не хотела, поэтому поднялась по лестнице и заперлась в тех покоях, что были ей отведены. Вокруг все было чужое. Чужой воздух, чужой дом, чужая комната, обставленная роскошно, но даже роскошь эта раздражала, как младшие дочери энны Регины от предыдущего брака, приставленные к ней в качестве фрейлин, а на самом деле, чтобы шпионить. Оставшись в одиночестве, Делия сняла плащ, стянула платье, оставшись в одной сорочке, и подошла к большому зеркалу, рассматривая себя. С тех пор, как она снова обрела свой настоящий облик, она подолгу смотрелась в зеркало. Да, она никогда не была красавицей, а беременность мало кого украшает, этот ребенок в ее чреве словно мстил матери за ее нелюбовь. Ноги отекли, лицо постарело, но все же это было ее тело и ее лицо. Неприглядная правда лучше колдовской лжи.

Королева на день», как она сама себя язвительно называла, забралась под теплое одеяло, стараясь устроить живот так, чтоб можно было хотя бы дышать. На синем шелке балдахина была вышита королевская корона. Энне Регине нравилось подчеркивать, что ее гостеприимством пользуется законная государыня Лагоссы. Еще одна такая, законная, жила далеко отсюда в Каменном Доме, и, как знала Делия из разговоров в Лисьей норе, многие дворяне Лагоссы торопились принести ее сыну клятву верности. Там же, наверное, сейчас и герцог Арниери, а где еще ему быть?

Впервые Делия увидела Ренара Арниери при дворе, куда отец взял ее с собой, дабы проведать сыновей. Ориус тогда первый год носил серый с серебром камзол пажа, а Доминик носил его последний год. Если младшие носили свой форменный наряд глухо застегнутым на все крючки, то старшие уже всем видом выражали ему свое презрение, как и запрету на обнажение шпаг. В большом квадратном дворе кипела жизнь, буйная, с трудом удерживающая себя в рамках суровых стен королевского колледжа. Делия, испуганная шумом и смехом, спряталась за спину отца.

– Ну что ты, тыковка, - улыбнулся он, погладив дочь по темноволосой голове. – Посмотри, лучше, с кем завел дружбу наш Ориус. Это же Его высочество, кронпринц Стефан!

Но Делия смотрела не на принца, а на высокого, худого, гибкого юношу, со скучающим видом прислонившегося к стене. Волосы были как светлое золото. Нет, как песок на морском берегу. На красивом лице выражение равнодушия и скуки.

– Кто это?

– Где?

Делия робко кивнула головой в сторону предмета ее интереса. Отец посмотрел и покачал головой, словно осуждая такое любопытство.

– Это, тыковка, Ренард, сын Эара Арниери, Кровавого герцога. Не смотрите на него так, юная энна, это Первая кровь.

– Кронпринц тоже Первая кровь, а вы смотрите на него, отец.

Потом она уже смотрела на энна Ренарда сколько ей хотелось, но так ни разу и не встретилась с ним взглядом. Для Ренарда Арниери, брата королевы, ее просто не существовало. Когда Ориус и Регина узнали о смерти герцога, они закатили целый пир… От воспоминаний Делию отвлекли шаги на лестнице. Молодая женщина бросила взгляд в окно и удивилась. Время пролетело незаметно, уже стемнело, впрочем, здесь, на севере, темнело рано. В темноте вспыхнул и пропал оранжевый сполох пламени факельщика. Стража обходила стены и днем, и ночью. Вдруг король вспомнит о тех, кому велел покинуть Лагоссу, и кто затаился в самом дальнем ее уголке.

– Ты обещала, Регина! Прошу тебя! Сколько можно ждать!

В голосе брата слышалась такая горячая мольба, что Делия, не в силах оставаться на месте, на цыпочках прокралась к двери, прижалась ухом, пытаясь понять, о чем идет речь. Любопытно, что такого обещала Ориусу энна Регина, и что он так страстно желает получить. Брат был жаден до безумия и честолюбив. Жаден до почестей, славы, до золота, до всеобщего восхищения. Еще завистлив. Вряд ли кто-то кроме Делии, замечал, какие взгляды он бросал на Доминика, но на людях, конечно, играл роль любящего и преданного младшего брата. А потом убитого горем брата. Лицемер.

– Мой милый герцог, ты и сам знаешь, то, чего ты так желал, теперь невозможно. невозможно по твоей, кстати, вине, - в голосе энны Регины звучала мягкая насмешка. Делия прекрасно могла себе ее представить, эту невыносимую улыбку превосходства на красивом лице, гладком и безмятежном. У этой Оддиго неправдоподобно молодое лицо, каждый раз, глядя на нее, Делия вспоминала слухи и сплетни, окружавшие энну Регину густым облаком. Настолько густым, что не понять было, где правда, а где ложь. Но, пусть в Каверии сплетничали о ее любовных похождениях, здесь, в землях Оддиго, энну Регину почитали и боялись, называя ведьмой. Ведьмой она и была.

– Невозможно это – возможно другое, - горячился Ориус. – У нас был договор!

– Да, был. Это верно.

– Прошу тебя! Я согласен на любое… на любого! Я не хочу больше ждать. Если за нами придут люди короля, я хочу быть готовым.

Делия, подхватив рукой тяжелый живот, переступила с ноги на ногу, стараясь не дышать, чтобы ее присутствие не было раскрыто теми, кто сейчас стоит за дверью.

– Хорошо. Мы сделаем то, что обещали. Но для наших планов не подойдет любой, мой милый муж, ты же знаешь. Не такой уж большой выбор, но кажется, мы знаем, кто заменит нам твоего брата Доминика.

– Сегодня?

– Да, сейчас. Зачем тянуть? Ты же не передумаешь?

Звук поцелуя, неразборчивый шепот и вот уже шаги удаляются от покоев второй королевы Лагоссы.

Делия осторожно выглянула за дверь. Мелькнул среди перил алый бархатный подол. Энна Регина вела брата вверх по лестнице, ведущей в башню, Золотая роза (как высокопарно продолжали именовать Делию в Лисьем логове) прокралась следом, не обращая внимания на то, что боса и неодета. Что задумал брат? Речь опять идет о колдовстве? Делия в этом почти не сомневалась, брат верил в него куда крепче, чем в Спасителя. И то сказать, похоже, в одном мизинце энны Регины куда больше могущества, чем во всех экселенцах вместе взятых. Осторожно подкравшись к приоткрытой двери, она заглянула внутрь. В круглой комнате плескался неяркий красноватый свет, исходящий от ламп из полупрозрачного стекла. Светильники были расставлены так, чтобы лучи от них, падая на пол, перекрещивались между собой. На пересечении этих линий стоял Ориус, отражаясь целиком в большом зеркале, и на лице его сияла отчаянная надежда и торжество. Энна Регина стояла у невысокого столика, смешивая содержимое нескольких флаконов в одной чаше, шепча что-то над ней. Делия беззвучно застонала. Что сделает с братом это питье? Превратит в чудовище, сделает невидимым, даст невероятную силу? Она не знала, а вмешаться не решалась. Стоять на пути у Ориуса было опасно, Доминик мог бы это засвидетельствовать, если бы он был жив. И Ренард Арниери тоже.

– Вот. Выпей, – энна Регина протянула чашу молодому мужу. – Пей, и смотри в зеркало. Ты почувствуешь, когда все случится.

– Я так долго этого ждал! Так долго!

Ориус дрожащими руками принял питье. Торжествующе рассмеялся,и осушил чашу, неотрывно глядя в зеркало.

Энна Регина с любопытством взглянула на молодого супруга.

– Ну что?

– Я чувствую, – прошептал он. – Чувствую! Я видел! В короне, с крыльями за спиной. Оно смотрело на меня из зеркала, а потом исчезло. Вошло в меня. Кто это был, Регина?

– Дай этому угнездится внутри тебя, – наставительно проговорила рыжеволосая ведьма. – Дай уместиться в тебе. Это был Горан Ларвик. Ты доволен? Ради тебя мы вызвали душу тирана Горана, который ненавидел Андтардов так же сильно, как ты. Теперь вы с ним одно.

– Да, да! Я… мы чувствуем. Мы теперь равны, да?

– Да, муж. Мы теперь равны.

Делия едва успела спрятаться за шпалеру, когда, обнявшись, брат и его жена вышли и спустились по лестнице. Едва дыша, вошла в комнату. Осторожно подошла к столу, понюхала содержимое сосудов. В одном определенно была вода, в другом что-то, густое, красное, пахнущее вишневым сиропом. И еще в одном настой из черной полыни, ее Делия узнала по резкому запаху. Она дарила видения наяву, но и лечила головные боли. Конечно, может в руках энны Регины и вишневый сироп превращается в яд, но одно ей совершенно ясно, с Ориусом с сегодняшнего дня надо быть еще более осторожной, чем прежде. Делия выглянула в окно, выходившее на пустошь. Внизу горели сотни зеленых огоньков, они двигались, перемещались, гасли и зажигались снова. Лисы, поняла вторая королева Лагоссы. Мерзкие маленькие рыжие лисы. Ночью они брали замок в кольцо, словно охраняя его. А если она решит бежать, что они сделают, набросятся? Делия вспомнила окровавленную морду лиса, разорвавшего ворону и предупреждение энны Регины. Лисье логово все больше походило на ловушку, в которую толстенькая куропатка Делия угодила по собственной глупости. Ну, ничего. Той Делии приходилось притворяться наивной дурочкой, чтобы угодить Стефану. Этой Делии терять нечего. Настолько нечего, что она не прочь сыграть с кем угодно в игру «верни корону». Хоть с братом, хоть с энной Региной, хоть с лисами там, внизу.

2.

Ветер ворвался в палатку, подхватил письмо, сиротливо лежащее на грубо сколоченном столе, и унес прочь. Энн Августин Порто проводил его задумчивым взглядом. Он не успел прочесть послание сестры герцога до конца, но и того, что прочел, было достаточно. Та благодарила его за все, что он сделал для ее брата. Обещала свою полную поддержку, если он будет верен новорожденному принцу, чье право преемственности на корону Лагоссы нужно подтвердить, если понадобится, с оружием в руках. Похоже, энна Нниана после родов возомнила себя, по меньшей мере, Стефанией Железной. Да, кстати, как заметил Августин, письма Ниана теперь запечатывала белым сургучом и личной печатью с розой и короной. Белая роза Лагоссы, так, кажется, называл ее покойный униат? Ее предложение было более чем щедрым для бастарда, но теперь энну Августину в шкуре бастарда было тесно. Он все никак не мог выбросить из головы то, что сказал ему энн Ренард – что он был бы лучшим королем, чем Стефан Андтард, и энна Джиневра, которую король милостиво выпустил из тюремных застенков, как только сводный брат передал ему перстень покойного герцога, поддержала сына в его новых стремлениях. С того дня, как они покинули столицу с соизволения короля (о чем тот, наверное, уже много раз пожалел) мать и сын говорили много и откровенно. Августин Порто теперь носил черное в знак траура по герцогу Арниери, назвал себя рыцарем единственной законной королевы Нинаны, и объявил, что не снимет траур, пока не отомстит королю за смерть энна Ренарда. Энна Ниана прислала ему письмо и подарок – свой белый шёлковый шарф, который Августин повязал на эфес своей шпаги.

- Если все закончится так, как мы того желаем, энна Ниана останется вдовой, - прозрачно намекнула сыну энна Джиневра. – Самой богатой женщиной в Лагоссе. Хорошо бы, рядом с ней был кто-то, кто не позволит ей забыть о твоих достоинствах, сын. Кто расположит ее сердце к тебе.

Энна Джиневра зябко куталась в меховую накидку, но стойко переносила и холод, и неустроенность военного лагеря. И была все еще красива, хотя, кажется, разучилась улыбаться после смерти своего царственного возлюбленного.

- Не знал, что вы так честолюбивы, матушка.

- Все матери честолюбивы, Августин. Король вынудил тебя совершить ужасное, запятнать свои руки кровью герцога. Твоего друга! Он держал меня в темнице, и поверь, там со мной обращались не как со знатной дамой. Я даже не предполагала, что он так ревнив, должно быть, наш король долгие годы копил в себе этот яд, глядя на тебя. Да, я желаю ему смерти, мой дорогой сын, а тебе я желаю долгой жизни и пышного царствования. Пусть каждый получит то, что заслужил.

Каждый получит то, что заслужил… Августин кивнул, соглашаясь со словами матери.

- И что вы предлагаете?

- Ты же будешь писать энне Ниане? Я отвезу ответ лично. Ты можешь попросить у нее для меня убежища, война – не место для женщины, все увидят в этом только заботу сына о матери. Остальное предоставь мне.

В лицо ударил запах дыма. В лагере царила деловитая, злая суета. Энн Августин огляделся, махнул рукой бывшему каторжнику.

– Хват Михаэль!

Хват, услышав, что его зовут, оставил проверку кулеврин и поспешил к бастарду, которого теперь называли Черным Принцем.

- Послушай, надо бы отправить надежных людей, посмотреть, что там происходит, на королевской стороне.

Августин махнул рукой в сторону длинной полоски леса, вдававшуюся острым клином в речную низину. Река еще не растаяла полностью, у берегов узкой полосой хрупко поблескивали льдины, но подальше от берегов вода уже промыла себе устье. За этим лесом всю ночь жгла костры королевская армия.

– Так наши, северяне, только оттуда вернулись, – каторжник кивынул на эора Бьерна и эору Брину, стоящих невдалеке, у костра. - Все углядели, что можно!

– Ты не понял, Хват Михаэль. Меня не интересует, сколько там, за лесом, пушек, солдат, конников. Мне нужно знать, что там происходит. Сыты ли люди, довольны ли, чего ждут, чего боятся, на что надеются. Понял?

Хват подумал, кивнул.

– Понял, энн Августин. Если позволите сказать, энн Ренард так же бы поступил, тут вы в точку попали.

Энн Ренард… Энн Ренард сделал бы то и не сделал бы это, энн Ренард был мертв, но с каждым прожитым без него днем обретал все больше совершенств и добродетелей. Августин принимал это смиренно – это его наказание за предательство. Принимал то, что в глазах северян, Хвата Михаэли, Марина Вея и прочих он был всего лишь оруженосцем, подхватившим знамя из рук предательски убитого рыцаря. Да, не скоро еще он выйдет из тени Ренарда Арниери. Но выйдет. Обязательно выйдет. Пока же присутствие среди них энна Ренарда было таким ощутимым, что Августину иногда казалось, что его можно увидеть прогуливающимся среди рядов палаток, смеющимся с каторжниками. А если он быстро обернется, то герцог Арниери будет стоять за его спиной. Он все еще ожидал разоблачения – в ту ночь он рассказал всем что, якобы, когда они стояли у обрыва, из засады выпрыгнул убийца, крикнул «за короля» и кинулся на герцога. Завязалась борьба и оба полетели в пропасть. Правдоподобнее была бы версия, что энн Ренард попросту поскользнулся на мокрых камнях, но в ту же минуту, когда Его величество озвучил свой подлый приказ, Августин решил: если придется убить герцога Арниери, то он сделает все, чтобы люди знали – вина за кровь лежит на Стефане Андтарде. И отомстит.

Через малое время, Хват Михаэль, Мартин Вей, и еще один, из бывших силезианских каторжников, крадучись, скрылись в лесу. Ни одна ветка не хрустнула под ногами тех, кто привык ходить по хлипким мосткам над пропастью. Энн Августин и сам бы отправился на ту сторону, все что угодно, только бы не сидеть на месте, но там его, воистину, каждая собака знала. За спиной раздавался стук топоров и визг пил. Бывшие каторжники, привычные к любой тяжелой работе, сооружали заградительный вал, ощетинившийся в сторону леса остро обтесанными кольями. Тот, кто нападает, всегда теряет больше сил и людей чем тот, кто обороняется. Первая военная мудрость, которую вдалбливают на уроках в королевском колледже. Даже король признавал ее правоту, и старый герцог Арниери мятежные города топил в крови и огне, давил силой, во много раз превышающей ту, что скрывалась за крепостными стенами. И не считал легионов, зная, что на место погибших встанут двое, привлеченные щедрым жалованием и перспективой грабежа. Потому что король Эйнар и Кровавый герцог Эар Арниери никогда не верили в солдат, которые сражаются в долг. Они знали, что лучше всего солдат сражается не за идею, а за золото. Интересно, те, которые стоят по ту сторону леса, за что сражаются они? Вот это энн Августин и желал знать.

Вернувшиеся из расположения вражеских войск Хват Михаэль и Мартин Вей доложили, распространяя вокруг непередаваемый запах кислой браги:

– Разброд и шатание, энн Августин, - доложился Хват, – Фуража нет, что поймают то и едят, последний пришел из Виньеса, с кислой капустой и битой птицей, так ему обрадовались, как Спасителю. Главным коннетаблем поставлен младший маркиз Авелве, Северин.

– Северин? Да Стефан Спасителя не боится, отправлять детей в пекло! Ему едва восемнадцать исполнилось!

– Дите то он дите, только на утро назначено наступление.

Энн Августин покачал головой. Андтард, похоже, взялся планомерно избавляться от всех родичей. От первых претендентов на его трон, ну, или на должность регента в случае чего. Старый маркиз Авелве всю жизнь интересовался только собственными садами, политикой занимался его старший брат, униат Линдих. А вот Северин был мальчишкой умным, смешливым, любимчиком учителей в королевском колледже, который закончил, наверное, только в этом году. И смотри, его сразу ставят главнокомандующим и бросают на съедение предателю Августину Порте. Северин же, наверняка, готов на все, чтобы покрыть себя ратной славой, или умереть с честью. Причем последнее весьма вероятно, и на руках Августина будет еще и кровь юного Авелве.

– Вот что, друзья мои. Раз завтра утром наступление, приказываю всем выспаться. А мне надо встретиться с молодым маркизом. Поговорить кое-о-чем. Друзьями мы не были, но и врагами тоже, может быть, удастся договориться.

– Как скажете, энн Августин.

Мартин Вей икнул и Порто наморщил почти королевский нос.

– Что за гадость вы там пили?

Хват Михаэль и Мартин Вей переглянулись, улыбаясь.

– Так что наливали, то и пили, энн Августин, нам ли разбирать?

– И за здоровье короля пили?

– Ну как за здоровье короля не пить, нас бы стразу… того.

– Ну да. И того, и этого, - усмехнулся Августин. – Так что король? Что говорят?

– Говорят, не очень-то здоров Его величество после той колдовской ночи, что наслали на Каверию колдуны-Орберты.

– Вот как?

– Но вот с последним гонцом известие пришло. Женился король.

Это было неожиданно. Энн Авнустин усмехнулся – вот бы повеселился энн Ренард от такой новости. Стефан, похоже, вошел во вкус, меняя одну жену за другой. А может быть, в Каверии стали попадаться сплошь невинные и набожные энны, которые в королевскую постель только через разрешение батюшки и благословение Церкви? Августин быстро перебрал в памяти достойных кандидаток на почетную роль третьей королевы. У Авелве, кажется, пара девиц вошла в возраст, племянницы покойного униата Линдиха. Униат частенько намекал энну Ренарду, что одна из них когда-нибудь станет хорошей герцогиней Арниери. Набожной и послушной. От набожных послушных герцога, наверняка, слегка мутило, но может быть у Стефана другие предпочтения?

– И кто же это? Кто-то из дочерей маркиза Авелве? Как их там? Мадлена и Магдалена?

– Нет, энн Августин. Энна Карлина Россе наша новая королева. И, говорят, король ее очень любит. И вся Каверия тоже.

Августин помолчал несколько минут, а потом расхохотался. От всей души. Так, как давно не смеялся. Карлина Россе! Нет, такой женщиной не грех и восхищаться, хотя, конечно, бедняжку Ниану Арниери хватит удар, когда она об этом узнает. Когда ее променяли на колдунью и девку Делию Орберт это еще можно было как-то объяснить. Околдовали короля, опоили, богопротивной магией сбили с пути истинного, с кем не бывает. Но уступить корону своей бывшей придворной даме, да еще с такой репутацией... Но все же для него все складывается наилучшим образом. Энна Джиневра сумеет направить новое разочарование энны Нианы в нужное русло.

3.

Энна Карлина Россе, новая королева Лагоссы, сидя в кресле короля, в кабинете короля, и холодно разглядывала королевских лекарей. Взгляды ее не предвещали собравшимся ничего хорошего. Новобрачному нездоровилось. Это нездоровье серьезно беспокоило весь двор, потому что скрыть хоть что-нибудь в этом замке возможным не представлялось. Беспокоило, потому что никаких внятных объяснений происходящему с королем лекари дать не могли. Да и странной эта была болезнь. Стефан то чувствовал себя вполне пристойно, то жаловался на слабость, лежал, не вставая с постели днями, а иногда и бредил. После того, как он среди бела дня принялся гонятся по замку за призраками, Карлина приказала запирать его в спальне в случае приступов, и не выпускать.

– Король испытал огромное потрясение, – оправдывался главный медикус, нервно потирая сухие ладони. – Оно не могло не сказаться на его здоровье.

Трудное положение, очень трудное. Признать, что болезнь Стефана Андтарда носит характер плотский, значит расписаться в своем бессилии. Поэтому, после тайного консилиума лекари в один голос заявили, что король не здоров душевно.

– Вздор, – отрезала новая королева, зло сверкнув зелеными глазами. – Вся Каверия испытала огромное потрясение, не говоря уже о том, что не все его пережили. Однако же я не наблюдаю на улицах города толп безумцев.

- Каверия страданиями своими очистилась от прегрешений, – мягко вставил свое слово униат Эвенар, присутствующий при этой беседе.

Карлина встретилась с ним взглядом. Под благостной улыбкой униата чувствовалось другое – порочное, плотское, вот только в ней ничто на этот жар не отзывалось. Она гадала, виновен ли и новый униат в смерти герцога Арниери. Потому что если да – то недолго ему радоваться своему униатству. Стефан Андтард, Оддиго-Орберты… в этом списке найдется место и для экселенца Эвернара. Может быть, сын Регины Оддиго был тут не причём, но в это верилось слабо.

Узнав о смерти Ренарда Карлина несколько дней отказывалась есть и пить, но слуги, проявив неожиданную преданность, выходили госпожу. Заодно передали слухи, ходящие по городу. Слухи, которым Карлина Россе сразу поверила. Ее любимого убил король. Ее любимого убил король, ее отца убил король, и это напомнило ей о том, что ей еще рано хоронить себя. Сначала надо отомстить. О, она повела себя умно, очень умно, когда Стефан начал оказывать ей явное предпочтение, и выполнила посмертное желание матери, стала королевой. Но самое трудное было впереди. Но и самое приятное – месть.

– Мы все надеемся на это, экселенц, - склонила голову энна Карлина, изображая благочестие и послушание.

Очистилась. Действительно, было похоже на то. На следующий же день к берегам подошел косяк рыбы, а на предместья опустились стаи гусей, заблудившихся отчего-то, и решивших передохнуть у ворот голодного города. Ничто так не возвращает веру в короля и Спасителя, как сытый желудок, и Каверия ликовала. А в день, когда король Стефан сочетался браком с энной Карлиной Россе и вовсе случилось чудо, в одну ночь расцвели все розы и Каверия радостно приветствовала новую королеву. Ну а почему нет? Ниана Арниери была где-то далеко, а память у черни коротка, ненавистная Делия Орберт была изгнана, а Карлина принадлежала этому городу, а он принадлежал ей. Чудеса эти, разумеется, были делом рук самой энны Карлины, а вот с королем все обошлось и без магии. Один раз приняв приглашение Стефана Андтарда разделить с ним постель, второй раз вдова отказалась, отказалась и в третий. Стефан все понял правильно и предложил вдовице брак, посчитав, видимо, что убивает этим сразу двух зайцев. Получает в единоличное пользование желанную любовницу и мстит Ниане Арниери, которая не оценила его великодушие, и не ответила на его предложение примирения. Письма, которые он послал в Каменный дом, остались без ответа, ребенка назвали Эаром, в честь Кровавого герцога, словно в роду Андтардов не было достойных имен. Король счел это личным оскорблением.

– Я жду от вас предложений, мои ученые энны. Чем собираетесь пользовать короля, что предлагаете предпринять для его выздоровления?

Ученые энны переминались с ноги на ногу.

– Влажные холодные обертывания, энна королева, будут в этом случае весьма уместны, еще очистительные травяные клизмы.

Энна Карлина вскинула голову. Мрачно сверкнули изумруды в драгоценностях, заказанных королем специально для своей новой супруги.

– Господа лекари, либо вы мне вылечите короля, либо я вам самим пропишу клизмы. А ставить их будут в пыточной. А ставить их будут королевские палачи. Вам все понятно?

Лекари, поспешно покинули королевский кабинет, остался один экселенц Эвенар.

– Ваша преданность королю и супругу достойна всяческих похвал, – медово улыбнулся он. – Я только одного не могу понять, энна Карлина.

– Только одного? Вы, право, счастливчик. И чего же?

Карлина сделала вид, что чрезвычайно заинтересована содержанием королевских бумаг.

– Почему вы скрываете тайну своего происхождения.

Экселенц подошел к королеве, от белых одеяний веяло благовониями и подлостью. А еще чем-то, что заставляло придворных дам испытывать внезапную тягу к покаянию и молитве, в присутствии экселенца, разумеется.

– Единственное, что вам ставят в упрек, моя королева, это низкий род. Энн Россе даже не Третья кровь, хотя прежний король и пожаловал ему дворянство, и это нескоро забудется.

Руки энны Карлины, убиравшие в папку бумаги, замерли над столом.

– Что вы хотите этим сказать?

Весеннее солнце, бившее в окна, зажигало медные кудри, создавая вокруг головы экселенца сияющий ореол, не имеющий, впрочем, никакого отношения к святости. Скорее уж наоборот.

– Я хочу сказать, что я и сам родился вне брака, и мне хорошо понятны чувства тех, кому так же не повезло, моя прекрасная энна. Но хотя моя мать Оддиго, отец всего лишь Третья кровь, никому не известный провинциальный дворянин, состоявший какое-то время на службе у графини Регины. Словом, гордиться мне нечем. Но вы, моя королева! Вы же безупречного происхождения с обеих сторон. Отец Авелве, мать Арниери. Вы Первая кровь, энна Карлина, наичистейшая. Вы знали об этом? Ах, конечно знали.

Экселенц поднес к губам запястье королевы, лаская поцелуем. Голос его убаюкивал мягкими, вкрадчивыми интонациями, взгляд лживых глаз был полон восхищения.

– Представьте, как будет удивлен и обрадован король. Как будут поражены все ваши подданные. Все, кто сейчас смотрят на вас свысока, будут целовать подол вашего платья! Я, скажу откровенно, удивлен той скромностью, которую вы до сих пор проявляли, не открыв никому этой тайны. Так не пора ли? Конечно, это будет концом репутации вашего отца, как безупречного пастыря, великого униата. Но он уже в могиле, а вы живы, энна Карлина!

– Откуда вы узнали, – прошипела энна Карлина, выдергивая руку, оскобленная до глубины души тем, что кто-то не считает экселенца Линдиха воистину великим и безупречным.

Он был таким! Был!

– И чего вы от меня хотите?

– О, ваш отец был весьма скрупулезен и тщательно хранил все бумаги. Правда, за тайну вашего происхождения мне пришлось заплатить жизнью слуги, которому я поручил вскрыть потайной ящик. Очень хитрый механизм с отравленными иголками, доложу я вам. Но лучше его жизнь, чем моя, я так считаю. А чего хочу? Это зависит от того, чего хотите вы. Остаться вдовой магистра Россе, или стать дочерью Авелве и Арниери?

Глаза цвета желтого янтаря сияли от удовольствия и энна Карлина понимала, почему. Что бы она ни выбрала сейчас, он останется в выигрыше. Став униатом этот незаконнорождённый сын Регины Оддиго обнаружил, что тягаться с мертвым Линдихом Авелве ничуть не легче, чем с живым. А может и труднее, потому что убить память куда тяжелее, чем убить человека из плоти и крови.

Голос королевы был холоден, как льдины далеких северных морей.

– Что вы хотите, чтобы никто и никогда не узнал о том, что у униата Линдиха была дочь?

– Вы так преданы своему покойному отцу? Удивительно.

Униат покачал головой, разглядывая третью королеву Лагоссы с любопытством, как диковинную зверюшку.

– Я, признаться, рассчитывал на другой ответ. А мы могли бы подделать даже свидетельство о браке ваших родителей. Не хотите? Что вам за дело до тех, кому не было дела до вас, Карлина?

Свидетельство о барке! О таком Карлина даже не думала. Искушение было велико, очень велико, а отец и мать мертвы. Но третья королева отогнала от себя эти предательские мысли. Нет. Пусть униат Линдих останется в памяти людей безупречнейшим и могущественнейшим Духовным отцом. А она как была Черной розой Каверии, так ей и останется.

– Значит, желаете оставить свое благородное происхождение в тайне? Хорошо. Я готов хранить вашу тайну, моя прекрасная энна.

– И, разумеется, не просто так? – не удержалась от язвительного вопроса королева.

Экселенц Эвенар обезоруживающе улыбнулся.

– Увы, ничего не могу с собой поделать! Прекрасная моя, если бы вы узнали обо мне какую-нибудь тайну, неужто вы бы держали ее при себе только из любви к ближнему в надежде, что этот добрый поступок зачтется вам на небесах? Надеюсь, что нет. Иначе я был бы в вас серьезно разочарован.

– И чего же вы хотите?

– Я бы мог ответить, что вас, моя прекрасная королева, но я вижу, как вы смотрите на меня. Как будто выбираете, куда воткнуть кинжал. Так что скажу иначе –я желаю вашей дружбы. Власти, которую мы можем разделить на двоих, потому что король пока не в состоянии заниматься делами королевства. Клянусь, вам не за что меня ненавидеть, в смерти вашего отца я невиновен, я всего лишь воспользовался случаем и занял освободившееся место. Не я – так его занял бы кто-то другой, куда менее достойный. Так что, заключим мир, моя королева?

Энна Карлина вздохнула. Энна Карлина устало кивнула.

– Хорошо, пусть будет мир. Мир лучше, чем война.

Экселенц поклонился.

- Вы воистину мудрейшая из королев.

Мир! Мир с тем, кто каждый день оскорбляет одним своим дыханием память ее отца! Но пусть униат думает, что между ними мир. Это не значит, что она оставит все так, как есть. К тому же… к тому же у нее есть Книга. Если униат окажется неудобен, он просто исчезнет. Таким способом, который королева сочтет уместным. Но все же вседозволенность и могущество, заключенные в древних страницах смущали энну Карлину. Она твердо усвоила – ничего не дается просто так, за все надо платить. Кто знает, чем придется заплатить ей? А за стенами замка шумела толпа, весело и кровожадно. Это волокли на площадь Всех святых еще одну ведьму. Третью за последние две недели. В Каверии снова пылали костры, вот только горели на них уже не еретики.

Глава шестнадцатая. Цена назначена

«Мы, Стефан III Андтард, принимая на себя королевскую власть, ее славу и ее бремя, ее прошлое и ее настоящее, ее соль и ее пепел, клянемся быть верным Лагоссе и Спасителю»

Из коронационной клятвы.

1.

Солнце село за реку, на прощание побрызгав льдины у берегов багрянцем, словно пророчествуя о завтрашнем кровавом утре. Догорел закат, погасли облака, из розовых и золотистых в миг сделавшись грязно-серыми. Потемнел лесок, разделявший две армии, и под каждым деревом залегли густые тени. Темнота объединяла, и люди, чувствуя свою слабость и ничтожность, старались держаться ближе друг к другу, не разбирая, враги рядом с ним или друзья. Ярко освещена была только палатка с белым флагом. Там факела в руках людей упрямо отвоевывали у темноты клочки сырой земли, тощие осины с вывернутыми корнями. А внутри палатки тепло и туманно сияло пламя масляной лампы, мелькали тени, ведущие между собой беседу, и все, кто стоял рядом, и бывшие каторжники, и легионеры Его величества с надеждой и затаенным волнением вглядывались в этот огонек. Каждый в глубине души молился о чуде. Никому не хотелось сражения, никому не хотелось смерти. Так всегда бывает. Особенно, когда война не своя, и даже не чужая. А просто бессмысленная. Непонятно кому и зачем нужная.

Сидя в палатке с молодым маркизо, Августин лишь сожалел в глубине души, что ни он сам, ни Стефан Андтард не похожи на Северин Авелве. Глядишь, и у Лагоссы нынче были бы совсем другие времена. Не обязательно спокойнее, но чище, что ли?

– Мать поседела в одну ночь, когда пришел приказ короля.

Северин вертел в руках пустой кубок, и не спешил наполнять его вновь, казалось он повзрослел сразу на десяток лет. Энн Ренард говорил, что молодость, затоптанную солдатскими сапогами и политую кровью, уже не вернешь. Так и придется Северину Авелве жить, состарившись в душе до времени, ему, Августину Порто тоже. Если, конечно, вообще кто-то из них останется жив.

– Отец плакал. Его всю жизнь волновал только его драгоценный сад, матушка говорит, его даже на собственную свадьбу пришлось с грядок уводить. А тут такое. Все не верил, что король так мог с нами поступит. Я же только красную перевязь получил. Со мной тут еще два десятка таких же, красноперых.

Августин кивнул, прекрасно представляя себе и слабовольного, не от мира сего, маркиза Авелве, и его жену, Юлиану, особу властную и решительную. Улыбнулся невольно на «красноперых», так называли в королевском колледже выпускников за алую перевязь с красными перьями, вручаемую на прощальной церемонии. Его тоже сначала бережно лежала в сундуке, а потом была забыта.

– Я, конечно, делал вид, что страшно горд оказанной мне честью. Даже поблагодарил Его величество в самых изысканных выражениях, не опозорился.

Молодой маркиз посмеивался над собой, над королем, но посмеивался от безысходности, Августин Порто это чувствовал. Вздохнул, собираясь с мыслями. Время стремительно утекало, ночь будет не вечна, до утра надо что-то решить, и, право, лучшего щита, чем юный кузен, Стефан Андтард не мог для себя пожелать.

– У короля какая-то неизбывная ненависть к своей родне, – вздохнул Августин Порто. – Похоже, Стефан не успокоится, пока всех нас не отправит вслед за униатом Линдихом.

– Бедный дядюшка. Мир его праху.

– Его праху мир, но неужели вы торопитесь воссоединиться с униатом на небесах?

Северин грустно улыбнулся.

- А разве у меня есть выбор? Знаете, энн Августин, я до сегодняшнего дня стрелял только по мишеням, правда, стрелял метко. Может быть, потому что они не двигались и не пытались пристрелить меня? О да, наш родич знал, что делает, назначая меня Главнокомандующим. Вы бы видели его лицо, когда он объявлял мне об этом.

Молодой маркиз поморщился. Видимо, воспоминание было не из приятных.

- Лагосса нуждается в вас, маркиз! Армия ждет своего коннетабля, а я жду от вас победы и иного не приму! Святая Лагерда, армия нуждается в фураже и обмундировании, но мое письмо в Каверию осталось без ответа.

– Переходите на мою сторону, маркиз, – тихо предложил Августин. – Тогда все останутся живы. Упаси меня Спаситель стать причиной вашей смерти. Вы и мой родич тоже, даже если этот факт не доставляет вам удовольствия.

– Поверьте, кузен, вы мне куда более симпатичны, чем Стефан. Жаль, что король не вы.

– Так что же?

Северин пожал плечами в непритворном сожалении.

–Я присягнул Стефану на верность, гори он в аду. Вы же понимаете меня?

Августин понимал. Для Первой крови превыше всего честь.

– Проклятье. Тогда выпьем, кто знает, доведется ли нам еще пить. Ваше здоровье, Северин.

- И ваше, кузен.

К удивлению Августина Порте, маркиз Авелве обнял его на прощание, прежде чем они вышли из палатки. Удивительно, никто из них еще не сказал ни слова, а люди как-то почувствовали – сражению быть. И ожидание сразу сменилось враждебностью, высекающей искры в холодном вечернем воздухе.

Утро занялось неохотно. Вряд ли кто-то смог уснуть этой ночью. Августин не исключал так же, что за эту ночь ряды королевской армии слегка поредели, простите за каламбур, благородные энны. О судьбе Северина и таких же, как он, мальчишках, королевский бастард запретил себе думать. Стефан, безусловно, сделал хороший ход, но не рассчитал, что все они уже увязли в войне по самые перья своих шляп. Увяли в предательствах и ненависти, чтобы отступить из страха пролить родственную кровь.

Слаженные звуки топоров известили мятежников о том, что королевская армия готовится перейти в наступление, и расчищает просеки для пушек. Пушки и всадники, главные козыри королевской армии, были при таком рельефе местности почти бесполезны, но Главнокомандующий делал все, что мог, в полном соответствии с учебниками по тактике и стратегии, пытаясь использовать все преимущества положения и сгладить недостатки. Например, протащив легкие пушки по пролеску, под прикрытием тощих сосенок открыть огонь по укреплению противника. А что еще им оставалось делать, если Августин Порто, читавший те же учебники, расположился аккурат между рекой и болотами, оставив противнику один-единственный проход, через все тот же подлесок. Пройти всеми имеющимися в наличии пелотонами там было никак нельзя. Это было и хорошо, и плохо. Хорошо, что силы королевской армии ограничены, плохо, что в ее арьергарде остается сильное подкрепление.

Энн Августин невольно поморщился. Из подлеска разделся отчаянный крик. Кто-то уже провалился в волчью яму, заботливо устроенную ночью бывшими каторжниками. А еще в кого-то вонзятся острые колья, хитро подвешенные на деревьях, кто-то попадет в петельные ловушки. К тому же, пушки отлично падают в вырытые ямы. Этого, конечно, недостаточно, чтобы остановить продвижение королевской армии, но задержать – да, возможно. А это то, чего добивался Августин Порто. Задержать. И напугать. Смерть десятка людей вдали от тебя не ужасает так, как одна, рядом с тобой, мучительная и кровавая. Видите ли, благородные энны, страдания многих на свою шкуру не примеришь, страдания одного – запросто. И тут же будешь думать не о победе во славу великой Лагоссы, а о том, как эту шкуру спасти.

– Энн Августин, позвольте, мы по ним из пушек, мать их затейницу?

– Нет. Ждем.

Ждали, укрывшись за стеной острых копий, способной остановить конницу, но бессильную против пушек. Наверняка у бывших каторжников чесались ладони подпалить фитили. Враг на расстоянии выстрела – непреодолимое искушение. Но держались, поглядывая уважительно на воинов Нордлинга. Те стояли ровным строем, не шевелясь, и, кажется, даже дышать этим гигантам было незачем. Змеились по серой броне диковинные узоры, лежали ладони на мечах – вряд ли кто сумеет такой поднять не надорвавшись. За их каменной неподвижностью ощущалась сила. Пугающая. Сокрушительная. И мало кто завидовал в это утро королевским легионам. О Нордлинге, пришедшем мстить за смерть Ренарда Арниери, они в лучшем случае слышали, но не видели его в бою.

– Следить за рекой, – скомандовал Августин, и вчерашние каторжники рассредоточились. Предоставив Нордлингу принимать на себя первый, самый сокрушительный, удар, и, право же, не так уж много времени понадобилось Северину Авелве чтобы перестроить войско, бросив пушки в непроходимом, как оказалось, перелеске.

Конница. До сих пор она считалась главным залогом быстрой победы во всех сражениях, кроме, конечно, осад. Конники сминали пеших воинов, сминали играючи, и тут Августину нечего было им противопоставить, кроме хладнокровия Севера и хитрости. Которую, наверное, летописцы Стефана Андтарда назовут ужасающим коварством и заклеймят, дабы другим было неповадно, но энн Ренард бы такое одобрил, Августин это точно знал. Протрубил рог и появились всадники, огибая лес по мелководью и по берегу. Тяжелые арбалетные стрелы каторжников остановили некоторых, но далеко не всех, больше отскакивали от тонких, легких, но прочных стальных пластин – тайной гордости королевских оружейников. Пластины эти закрывали грудь всадников и лошадей. Да и, по правде сказать, из бывших каторжников стрелки были плохие, это воины Нордлинга стреляли с хладнокровной точностью. Но от каждого по способностям, и герцог Арниери с этим бы согласился. Один мертвый враг лучше, чем ничего. Пока всадники, выстроившись полумесяцем, искали слабые места в обороне, пока неслись на северян – те стояли не дрогнув, и лишь приняв на себя первый удар расступились, неохотно, пропуская королевскую конницу к легкой бревенчатой крепости. Тут уже со свистом раскрутились тяжелые крюки на цепях, которые должны были растащить по бревнышкам заградительное сооружение, но тут по низу просунулись длинные древки с острыми серпами на концах. Серпы эти безжалостно разрезали ноги лошадей, заставляли их падать на землю, недоуменно, обиженно ржать. Из рассеченных сухожилий хлестала кровь. Некоторые всадники стонали, придавленные тяжелыми телами, некоторые тут же повернули назад. Кто-то ринулся через брод, кто-то понесся в сторону болота, понадеявшись на удачу. Удача мало кому улыбалось сегодня. Случись сражение еще половину луны назад, и, возможно, топь выдержала бы всадников, но сейчас она дышала оттепелью, волновалась, и жадно принимала в себя неосторожные жизни. Августин наскоро помолился про себя, чтобы родича не был среди тех, кто ринулся в сторону болота, и скомандовал:

–Вперед!

Люди, присланные Нианой Арниери пошли через перелесок. Сам Нордлинг пошел через болота, умело кидая впереди себя мостки из хитро сколоченных жердочек, легких, но выдерживающих воина в полном вооружении. Болота должны вывести их в тыл врага, туда, где еще оставались свежие силы. Трепетали на ветру стяги из белого шелка. Семь, по числу кланов великого Севера. Бывшие каторжники с кулевринами остались прикрывать реку, на случай, если вдруг оттуда ударят еще раз, энн Августин поступил так, как на его месте поступил бы энн Ренард, пошел со своими северными друзьями. Пусть его шпага смотрелась, как игрушка, против мечей Нордлинга, но это война, и Нордлинг признал его право мстить, заключил с ним клятву хлеба и крови. Болота глухо стонали, предчувствуя поживу. Что-то сейчас делал Стефан Андтард? Спалось ли ему сладко в то время, как за него отдавали жизни?

2.

Над земляной крышей лачуги, притулившейся на краю виноградника, стелился сизый дымок. Стефан принюхался. Похоже, топили там даже не хворостом, а сушеным коровьим навозом. Неужели колдунья не заработала себе своим нечестивым мастерством на что-то получше, чем эта хижина, оплетенная от крыльца до печной трубы диким вьюнком? Если так, то она, должно быть, плохая колдунья. Но, с другой стороны, выбирать не приходилось. Скоро, стараниями униата Эвенара в Каверии вообще не останется ведьм, ни плохих, ни хороших, а Стефану нужна была помощь и совет, и прямо сейчас, потому что завтра, возможно, будет поздно. Король знал, что болен. Порой ему даже казалось, что он умирает, и тогда на Стефана накатывала волна тоскливого, удушливого ужаса, и он прятался под подушками и одеялами, стуча зубами, тихо поскуливая. А в воспаленном разуме билось одно – жить. Жить любой ценой. Зеркало показывало ему старика с желтой кожей, тусклыми глазами, поредевшими волосами. Он кашлял и задыхался. Когда с ним случались минуты просветления, и он отчаянно пытался вернуть ускользающую из рук власть, занимаясь государственными делами, каждый раз обнаруживал, что дела эти все больше и больше запутывались. Увы, невозможно управлять королевством время от времени, а создать регентский Совет из Первой крови Стефан был не согласен. Позволить управлять – кому? Престарелому маркизу Брегару Авелве, родному брату почившего униата и его сыну Северину? Униату Эвенару? Никогда!

– Это все колдовство, – шептал король. – Колдовство проклятых Орбертов. Сначала они с помощью мерзкой магии женили меня на Делии, а теперь хотят сжить со свету.

И чем больше Стефан думал об этом, тем больше убеждал себя, что его подозрение верны. Конечно, отец часто повторял, что придворные медикусы надутые глупцы и неумехи. Но все же до этой беды они исправно справлялись со всеми болезнями и немощами королевской семьи, а теперь, не смотря на их хлопоты, Стефан чувствовал себя все хуже. А нет ничего унизительнее, чем чувствовать себя развалиной рядом с красавицей-женой, весьма изобретательной в том, что касалось любовных утех. А у кого еще искать спасения от колдовства, если не у колдуньи? И Его величество, ежась от сырости, постучался в хлипкую дверь. Скорее всего, через день-два сюда постучатся Гончие униата Эвенара. Это чудо, что ведьму до сих пор не сожгли, но, как шептались слуги (а Стефан научился слушать то, о чем шептались слуги, притворяясь крепко спящим), душа-душой, но надо же к кому-то идти, если захвораешь, или беда какая случится. Оно конечно, можно позвать лекаря и экселенца. Но лекарь поставит пиявок, а экселенц прикажет молиться, вот и вся недолга. А ведьма и совет даст, и травок каких, и пошепчет над тобой, а надо, так и нечистую силу призовет.

– Открыто, входи, Твое величество, – раздался изнутри скрипучий, противный голос, и Стефан вздрогнул от ужаса и восхищения, чувствуя, что попал в одну из тех старых сказок, которые ему рассказывали в детстве няньки.

Если эта ведьма знает, кто стоит за дверью, то она наверняка знает, как ему помочь! За порог он шагнул, едва удержавшись от желания зажмуриться. Но, в общем-то, ничего страшного не произошло. Он не превратился в жабу, не залаял, да и старуха, сидящая у очага, была не страшнее рыночных торговок, и ничем особо не примечательна, кроме немыслимого количества рваных шалей, окутавших, как коконом, сгорбленную фигуру. Из-под засаленного чепца свисали седые пряди. Одной рукой старуха помешивала ложкой варево в котелке, другой гладила черного кота. Король даже почувствовал некое удовлетворение при лицезрении этой картиной. Все было именно так, как он ждал, даже чучело какого-то мелкого зубастого зверька под потолком, и пучки сушеных трав над грубым очагом были на своем месте. Как есть, ведьмино гнездо.

Король прикрыл за собой хлипкую дверь, в щели которой задувал ветер. Осторожно опустился на ветхий табурет, надеясь, что он не развалится под ним.

– Ты знаешь, кто я, старуха?

– Ой, не велика хитрость знать, кто придет к моему порогу.

Глаза у ведьмы были молодые, зеленые, лукавые.

– Что, сир, не особо тебе помогли придворные твои врачеватели? А уж важные! Ну прямо гуси, и ума столько же.

Ведьма подула на деревянную ложку, остужая варево, попробовала осторожно, пошевелила губами, удовлетворённо кивнула головой.

– Так ты знаешь, что со мной?

Стефан старался говорить спокойно, но все внутри трепетало, сердце неистово билось. Хотелось жить. Жить любой ценой.

– Это не тайна. Порчу на тебя навели, Твое величество. Смертельную.

– И кто? Ты можешь назвать имя?

В Стефане боролись надежда и недоверие. О колдовстве Орбертов говорили на всех улицах и во всех переулках Каверии. Может быть, старуха просто повторяет услышанное?

Засмеявшись, колдунья поднялась, сбросив с колен черного кота. Тот сел в углу, начал умываться.

– Я-то знаю, кто, и имя могу назвать, но ты же не успокоишься, пока не увидишь своими глазами, правда?

Старуха сунула в руки королю старое, поцарапанное зеркало на длинной ручке.

– Смотри туда. Смотри, и ты сам увидишь.

Стефан осторожно поднес его к глазам. Сначала в тусклой глубине отражалось только его лицо, а затем поверхность словно подёрнулась сеточкой трещинок, их становилось все больше, а когда они заполнили собой все зеркало, слились в одну лужицу расплавленного серебра, он увидел Делию Орберт. Нет, не ту Делию, которую он когда-то полюбил, нежный солнечный лучик, златовласого ангела. Ту, которую он увидел утром, после свадьбы. Живот уже круглился под самой грудью, и грядущее материнство ей не прибавило красоты. Куда уж ей было сравниться с Карлиной Россе, или даже Нианой Арниери. Первая была черной розой, загадочной и манящей, вторая розой белой, бледной и чистой. А эта… эта так. Репей какой-то. К Делии подошел Ориус Орберт, обнял ее за плечи, что-то говоря. Он улыбался. Улыбался такой знакомой Стефану улыбкой, что короля скрутило от ненависти. Даже дышать стало тяжело.

– Видишь?

Стефан Андтард кивнул головой. Он видел. Видел своими глазами, и в первом порыве чуть не швырнул старое зеркало об пол. Прав униат Эвенар! Под корень всю эту нечисть, под корень! Но сдержался, только спросил буднично:

– Я умру?

Ведьма рассмеялась.

– Нет, совсем нет, мой король. Ты будешь жить долго, я это вижу, но только если мы сможем победить болезнь, которая съедает тебя изнутри. Не верь, сир, когда тебе говорят, что будущее предопределено. Нет. Всегда есть выбор. Судьба незаметно подводит нас к распутью, и мы должны выбрать, куда пойти. Направо – Стефан Андтард великий и славный король, Лагосса процветает под его рукой, враги трепещут. Налево – Сефан Андтард умирает от порчи, которую навела на него его невеста и его лучший друг, и Лагосса умирает вместе с ним, потому что король – сердце королевства.

– Король сердце королевства, – шепотом повторил Стефан, соглашаясь с этими словами. – И что я должен сделать? Чтобы избавиться от порчи? Ты можешь мне помочь? Я заплачу!

– Только ты сам можешь помочь себе Стефан Андтард.

Крючковатый палец ведьмы уткнулся в грудь короля.

– Порча исчезнет, как только умрут те, кто ее создал. Умрут они – умрет колдовство, ты будешь жить. Но я приготовила для тебя отвар. Он чудес не сотворит, но придаст сил, бодрости и ясности ума. Вот за него я запрошу с тебя плату добрым золотом, и недешево. Жить на что-то надо, мой добрый энн король.

Умрут они – умрет колдовство. Стефан повторял себе это, пока шел среди черных теней виноградников, залитых лунным светом. Его же собственная тень казалась мухой, попавшей в паутину, и король ускорил шаг, но чем ярче светила Луна Пахарей, тем темнее и гуще были тени. Карлина советовала ему казнить Делию и Ориуса на утро после свадьбы, он тогда отказался, решив ограничиться изгнанием. Но с тех пор с каждым днем меркла память о той Делии, которую он полюбил и которой никогда не существовало. Тяжелее и неохотнее умирала память о дружбе с Ориусом, дружбе долгой, вмещавшей в себя столько лет, столько мечтаний, дружбе, которая оказалась фальшивой. Такой же фальшивой, как образ его сестры. Стефан ловил себя на том, что его разум пытается оправдать молодого Орберта. А может быть, он не хотел? Может быть, его вынудили, и он должен был скрывать тайну сестры от короля, чтобы не погубить ее? Мучился, но скрывал? А Доминик… чудовищный Жнец в ту ночь говорил с ним голосом Доминика, и сказал, что его убил Ориус. Даже если и так, убийства бывают разные, это мог быть несчастный случай, ссора. Снова и снова погружаясь в этот внутренний оправдательный диалог с собой, Стефан только горько вздыхал. Что же ты наделал, Ориус Орберт? Что ты сделал со своим королем? Столько ошибок за его спиной! Он назначил себя главой Церкви и объявил недействительным брак с законной женой и королевой. Хотя, в сущности, это не он, это обстоятельства. С одной стороны на него давили Орберты, с другой экселенц Линдих, упокой Спаситель его душу. Но если он умрет, он уже не сможет ничего исправить, он так и останется в веках королем, который нарушил все мыслимые и немыслимые клятвы и законы, а потом умер, сраженный не иначе, как гневом Спасителя. Нет, он должен жить. Должен. Но убийство Делии и Орберта? Это будет в последний раз – пообещал себе Стефан. Он избавится от этой страшной порчи, от болезни, что она с собой принесла, и исправит все, что сможет исправить. Будет хорошим королем и верным сыном Церкви. Главное – жить, уговаривал себя Стефан, старательно пытаясь забыть улыбку Ориуса и образ Делии Орберт с животом, из которого вот-вот выйдет на свет дитя.

Когда король ушел, ведьма еще долго сидела, глядя в огонь, улыбаясь чему-то своему, пока не прогорели угли до серого пепла. Черному коту надоело ждать, пока на него обратят внимание, и он пошел гулять по пыльным полкам, гремя горшками.

– Ты прав, Ориус, пора уходить.

Энна Карлина Россе поднялась, снимая с себя пыльные лохмотья, умылась, тщательно смывая с лица грязь. Налила коту в блюдце молока.

– Я скоро приду. Ты уж извини, в замок тебя с собой взять не смогу. Да тебе и здесь неплохо живется, правда? А мне пора. Королевам, видишь ли, не положено гулять по ночам.

Почесав кота за рваным ухом, Карлина вышла в предутреннюю мглу, кивнула, как старой знакомой Луне Пахарей. Ее мать, энна Франциска, погибшая в ту колдовскую ночь, была бы довольна дочерью. В той фляге, что унес с собой король Лагоссы, действительно было подкрепляющее зелье, самое сильное из всех, что Карлина сумела найти. Для того, что она задумала, Стефану понадобятся силы. А показать ему в зеркале Делию и Ориуса Орбертов было совсем детским фокусом для той, у кого в руках было все могущество таинственной книги. Карлина колебалась, не присовокупить ли к ним еще и экселенца Эвенара. Стефан так напуган порчей, которую на него якобы навели, что поверит во что угодно, да и разум подсказывал энне Карлине, что от униата следует избавиться. Умен, честолюбив, лицемерен, а значит – очень опасен.

– Сначала Ориус, – в который раз пообещала себе Карлина. – Потом Стефан. А потом и униат.

3.

С первой ночи Луны Пахарей над Каменным домом зарядили дожди. День и ночь стучались в окна, двери, барабанили по крыше, как заговоренные. Водостоки извергали наружу потоки бурлящей дождевой воды, которая падала в ров, обычно почти пустой, нынче он был полон до краев. Горизонт был занавешен от взгляда пеленой ливня, и Ниане казалось, весь мир разделило этой серой стеной на две части. По одну сторону она, и Каменный Дом, по другую все остальное.

- Когда-нибудь тебе достанется все, вся Лагосса. А может быть и весь мир, мой маленький Эар.

Королева, склонившись над колыбелью, бережно поправила шелковое одеяльце. Она любила вот так сидеть возле спящего сына, и рассказывать ему о том чудесном будущем, что их ждет. Маленький Эар, по убеждению матери и нянек, был самим совершенством. Безупречный младенец, с серьезным взглядом синих, как у отца и брата, глаз. Женщины утверждали, что у всех младенцев такие глаза, дескать, еще изменятся, но Ниана знала, что нет, такими и останутся. Маленький Эар – настоящий Арниери.

– Как только энн Августин вернется с победой, мы заставим короля Стефана признать тебя кронпринцем. А потом…

Первая королева Лагоссы мечтательно улыбнулась, представляя себе это «потом». Ниана не называла при сыне Стефана отцом. У малыша были такие умные, всезнающие глаза, кто знает, как многое он может понять? Нет уж, слишком много чести Стефану Андтарду именоваться отцом этого сокровища. Он объявил их брак недействительным, малыша незаконнорождённым, женился сначала на Делии Орберт, потом, что уж совсем не укладывалось в голове энны Нианы, на Карлине Россе. О да, он прислал письмо. Одно письмо, и, похоже, считал, что она тут же побежит к нему, как послушная собачонка. Вся ее любовь к Стефану, болезненная, слабая, отравленная обидами и предательством, наконец, умерла. Но, поскольку не бывает такого, чтобы в человеческой душе появилась пустота, ничем не заполненная, туда тут же заползла ненависть и мечты о власти. Стефания Железная правила при малолетнем сыне? И она сможет. Стефан долго не усидит на троне. Его уже сейчас вслух называли безумцем, а судьба безумных королей известна. Их либо убивают, либо низлагают. С этими мыслями Белая роза Лагоссы запела тихонечко, покачивая колыбель с сыном, рассеяно выглядывая в окно. Во внутреннем дворе, под навесами, было оживленно не смотря на дождь, из доменов Арниери съезжалась Вторая и Третья кровь. Некоторые прибывали даже из столицы, делая ставку на сына короля как на новую политическую силу. И что за беда, что младенец этот был еще мал и несмышлен? Он от рождения тот, кто есть.

Выглянув в окно, Ниана увидела, как спешился всадник в забрызганном грязью плаще. Должно быть, привез весть от энна Августина. Кивнув няньке, чтобы не оставляла драгоценного младенца ни на минуту, Ее величество вышла в сопровождении своей новой придворной дамы, энны Джиневры, бросив мимолетный взгляд в зеркало. Зеркало уверило Белую Розу в том, что она выглядит очень величественно в короне Андтардов и драгоценностях Арниери. Отныне все наряды молодой королевы были продуманными, жесты стали скупыми, на похорошевшем после родов лице играла строгая, но милостивая улыбка. Энна Ниана старательно примеряла на себя роль королевы-матери и регентши.

В большом зале шумели. Ниана остановилась у двери, прислушиваясь к голосам. Мужские, громкие, грубые, они плескались о стены, взлетали к высокому потолку, расписанному по прихоти прежнего герцога фантастическими образами, навеянными его путешествием в Нордлинг. Если на Кровавого герцога находило соответствующее настроение, он мог часами рассказывать о тех трех годах, что провел на Севере. Ниана до сих пор в глубине души была уверена, что рассказы эти выдумка.

– Это все меняет, согласитесь, благородные энны!

– Не соглашусь, мой благородный энн, это не меняет ничего!

Ниана зябко поежилась, почувствовав укол беспокойства. Что такого случилось, уж не проиграл ли Августин Порто свою битву? Это вполне возможно, все же королевский бастард – не ее брат, никогда не сравнится с ее братом! Чтобы не гадать, и не изводить себя тревогами, первая королева Лагосы вошла в зал, и все разговоры при ее появлении смолкли. Кто-то кланялся, кто-то отводил глаза, кто-то сочувствующе улыбался. Энна Ниана села в высокое кресло, очень похожее на трон, энна Джиневра Порто встала рядом. Вся в черном, строгая и взыскательная.

– Что случилось, благородные энны, – неприязненно осведомилась королева. – Вы как будто взволнованы!

Собравшиеся в зале не вызывали у Нианы особой симпатии. Если бы все присутствующие здесь взяли в руки оружие, и провозгласили своим королем маленького Эара, дни Стефана были бы сочтены. Но нет, они предпочитали проводить время в разговорах, с удовольствием покинув свои земли, опустошенные голодной зимой, ради тепла, сытости и безопасности Каменного Дома.

Откашлявшись, один выступил вперед.

- Простите, что сообщаю вам плохие вести, Ваше величество. Делия Орберт разрешилась от бремени. У нее родился сын. Дитя назвали Стефаном.

Сын. Это слово жгло Ниане душу весь день, до самого вечера. А приходилось делать вид, что ничего особенного не случилось. Разве может королева Лагоссы, дочь Эара Кровавого и сестра Ренарда Арниери (пусть и ныне покойного) переживать из-за ребенка какой-то там девицы Орберт? Нет. Если кто-то из присутствующих ожидал иного, то был разочарован. Энна Ниана лишь пожала плечами и выразила сожаление о судьбе невинного дитя, зачатого во грехе и беззаконии. Подчеркнув тем самым, что не считает второй брак короля легитимным. Ни этот, ни третий, совсем уж неприличный, с вдовой магистра Россе. Но, оставшись одна в своих покоях, королева дала волю гневу и отчаянию. Сын! Соперник ее Эару! Да, можно сколько угодно говорить о том, что брак девицы Орберт и Стефана Андтарда незаконен, благо, даже до Каменного Дома дошел слух о том, как король выгнал жену наутро после первой брачной ночи и обвинил в колдовстве. Но у Арниери тоже есть враги, и они будут рады провозгласить сына Делии Орберт законным наследником. Ниана, Первая кровь до кончиков ногтей, прекрасно знала, чем чревато такое положение. Трепетно склонившись над колыбелькой сына, королева прикоснулась губами к золотистому пушку, покрывающему головку младенца, вдохнув теплый, нежный запах. Сама невинность и чистота. Маленький кронпринц проснулся, но не заплакал, а посмотрел на мать, сжимая маленькие розовые кулачки.

- Если вы будете так волноваться, моя королева, у вам пропадет молоко! – упрекнула королеву энна Джиневра.

Ниана тут же устыдилась своего гнева – и правда, это не пойдет ей на пользу, а кормилицу она не желала подпускать к сыну. Он только ее. С первого мгновения зачатья до последнего мгновения ее жизни – он только ее.

– Я смогу тебя защитить, сокровище мое, не бойся, - пообещала Ниана. – ты станешь королем.

- Для этого бастард Орберт должен умереть.

Ниана выпрямилась, вздрогнула, глядя на энну Джиневру, недоумевая: что это за немыслимая жестокость? Одно дело ненавидеть, другое убивать. Ей хотелось отчитать мать энна Августина, поставить на место, воззвать к ее душе, в конце концов, но слов не находилось. Напротив, Белая роза Лагоссы смотрела в невинные глаза своего маленького сына, и решимость наполняла ее душу. Энна Джиневра права. Бастард Орберт должен умереть. Это решит все затруднения. Да и, по сути, это одолжение несчастному младенцу. Что ждет его в жизни? Презрение, клеймо незаконнорождённого и сына колдуньи, может быть плен, может быть, мучительная смерть. А так, он даже не осознает всей боли и ужаса своего положения. Это милосердно. Жестоко, но милосердно. Все равно ему никогда не быть Стефаном III.

Ниана подошла к приоткрытому окну, вдохнула сырой воздух, стараясь успокоится. Возбуждение било по кончикам пальцев, заставляя руки дрожать. Убить бастарда. Хорошо, это решено, но как? Орбертов спрятала у себя энна Регина, это была тайна, которая вовсе не тайна, но как проникнуть в лисью нору?

- Моя королева, если позволите…

- Я слушаю вас, энна Джиневра, - благосклонно кинула даме Ниана.

Все же в руках сына этой дамы армия, и армия достаточно сильная, и выступает эта армия на ее стороне и против короля Стефана, и только потому, что – по утверждению энны Джиневры – ее сын охвачен праведным чувством мести и объят пламенем любви к ней, Белой розе Лагоссы. Это было приятно, иметь рыцаря, который объят пламенем любви к ней, пусть даже она не собиралась как-то поощрять энна Августина.

- В замке герцогини Оддиго-Орберт служит моя дальняя родственница, если вы позволите….

Энна Джиневра многозначительно замолчала, а энна Ниана так же многозначительно опустила ресницы.

- Мой сын должен быть единственным наследником.

- Мать всегда поймет тревоги другой матери, - понимающе вздохнула энна Джиневра. – Я обо все позабочусь.

Глава семнадцатая. Горе тебе!

«Перед лицом Спасителя любая власть должна быть нагой и беззащитной, как невинное дитя. В сердце верующего Спаситель должен снисходить нагим и беззащитным. Иначе нет власти, иначе нет веры».

Ефосиан

1.

В ночном безмолвии тихо поскрипывал ставень, царапая ухо, посылая по телу неприятный озноб. Очень уж это было похоже то ли на стон, то ли на далекий тоскливый вой. Когда ветер утихал, скрип прекращался, и Делия успевала ненадолго задремать, но потом все начиналось сначала. Можно было, конечно, встать и закрыть ставень, но вторая Королева Лагоссы только вздыхала, ворочалась, стараясь укрыться от опостылевшего скрипа в подушках, только вот он настигал ее и там. Жалобный, как плач младенца.

Роды были ранними и тяжелыми. Повитухи мрачно переглядывались и намекали энне Регине и энну Ориусу, что все в руках Спасителя, если он решит прибрать и мать и дитя, значит, судьба у них такая. Промучившись два дня, Делия и сама готова была в это поверить, но случилось почти чудо, она разродилась сыном. С тех пор прошло уже много дней, а Делия Орберт все еще не вставала с постели, вялая, безучастная ко всему. Лекари и знахарки, коих во множестве приводили к ее ложу, только разводили руками. Вторая королева Лагоссы была здорова, с ее плотным телосложением и широкими бедрами могла дать жизнь целому выводку детишек, но вот беда, угасала. Что поделать, такое случается. «Молоко в голову ударило», - небрежно отмахнулся от лекарей Ориус Орберт, ходивший вокруг колыбели с новорожденным принцем такой гордый, будто сам его зачал и сам родил. Ну, может быть, и молоко. Делия равнодушно принимала снадобья, которыми ее поили, так же равнодушно слушала рассуждения нянек о том, как маленькому принцу нужна мать, вот он какой слабенький, да еще во время родов шел неправильно, и родился с вывихнутой ножкой. Вторую королеву Лагоссы не радовали подарки от энны Регины, она только отворачивалась, недоумевая, чего от нее еще хотят. Та решимость, упрямство, злость на Стефана, что поддерживали ее силы во время беременности, исчезли, утекли, как вода утекает сквозь трещину в кувшине. Постепенно ее все оставили в покое. Няньки, лекари, энна Регина. Все, только не Ориус. Ему не было дела до того, хочет с ним говорить Делия, или не хочет, ему просто нравилось посидеть у нее на кровати, напиваясь старым вином из погребов своей жены и поразмышлять о том, как все будет прекрасно теперь, когда у них есть свой принц. Свой наследник престола. При этом он неизменно говорил о себе «мы».

– Не тревожься, сестра. Теперь уж мы заставим Стефана признать нашего принца, – самоуверенно заявлял Ориус, подбрасывая на ладони тяжелую кисть от балдахина. –Стефан сентиментальный болван, он расчувствуется, когда увидит сына. Конечно, вряд ли он снова примет тебя как жену, сестрица, что ни говори, а тебе нынешней далеко до Карлины Россе. Эта красивая шлюшка быстро заняла твое место и в постели короля. Опыт – великое дело, да? Против опытной женщины устоять трудно.

Ориус хихикнул, гнусненько так хихикнул, откровенно разглядывая сестру, сбежавшую от всего мира в уютное болото из подушек и покрывал.

– Мы представляем, как бедняга испугался, увидев тебя на утро в своей постели. Наверное, ты что-то сделала не так, Делия, с тем снадобьем, что дала тебе энна Регина. По чести сказать, ты всегда была неумехой, сестрица. Страшненькой глупой неумехой. Только наш отец мог находить в тебе что-то. Но, наверное, он и сам не знал, что. Но не переживай, твой любящий брат все исправит. Да, мы все исправим.

Укол был мастерским и прошил насквозь броню равнодушия, в которую заключила себя Делия Орберт.

– Так же, как исправил все с Домиником?

Делия приподнялась на подушки, разглядывая брата так же прямо и откровенно, с удовлетворением отмечая, как в глазах Ориуса разгорается злой огонек.

– Наша дурочка бывает догадливой? Или тычешь пальцем в небо, сестренка? Хотя, нам стыдиться нечего. Да, мы расчистили себе путь, избавившись от Доминика, так было нужно. Старший братец, такой благородный, такой смелый, занимал слишком много места. Останься он в живых, и для всех Ориус Орберт был бы лишь младшим братом безупречного Доминика Орберта. Нет уж, мы достойны большего. Но не забывай, мы и тебе расчищали дорогу, Золотая роза. Или ты думаешь, Доминик допустил бы обман, при помощи которого ты стала королевой? Так что благодари свою счастливую звезду за такого брата, как мы.

– Прежде чем изливаться в благодарностях своей счастливой звезде, мне хотелось бы узнать, что же ты сделал для меня такого особенного, братец?

Ориус ухмыльнулся, пододвинулся так близко, что Делия почувствовала запах вина, и брезгливо поморщилась. Что-то братец стал много пить.

– Мы убили Мораг.

– Мораг? Ту самую?..

– Ту самую. Садовницу. Любовницу принца.

Вторая королева Лагоссы испуганно отодвинулась от брата подальше, как будто несколько подушек и одеяло могли стать для него непреодолимой преградой. Ориус, вполне довольный произведенным впечатлением, снисходительно потрепал ее по руке.

– Да перестань ты дрожать. Подумаешь, садовница. К тому же, это было необходимо. Собственно, мы надеялись, что старый король сам уберет ее с нашего пути, но ему было все равно. Да что там, он был даже доволен, что «мальчик ведет себя как мужчина». Пришлось нам вмешаться. Да ладно, Делия, не делай такое лицо. Не поздновато ли возмущаться? Кстати, если ты догадывалась про Доминика, то почему помогала нам?

Делия надменно вскинул голову, получилось не хуже, чем у энны Нианы.

– А это уже мое дело, Ориус. Кстати, не просветишь меня, с чего это ты вдруг стал называть себя «мы», прямо как твоя женушка?

– А с того, сестричка, что нас теперь много, и мы стали гораздо сильнее, чем раньше!

Герцог Оддиго-Орберт рассмеялся и вышел прочь, оставив Делию в тяжелых раздумьях. То, что младший брат всегда завидовал старшему, она знала, Ориус не считал нужным перед ней притворяться. Завидовал и ненавидел. Ненависть эта началась давно и подпитывалась не только достоинствами Доминика, но и искренней любовью и заботой, которой он окружал младшего брата. Чем больше старший брат опекал младшего, чем больше верил в него, помогал ему, тем сильнее становилась ненависть Ориуса к самому молодому коннетаблю Лагоссы, тем виртуознее лгал Ориус, притворялся и терпеливо ждал своего часа. И дождался-таки. Делии было жаль Доминика, правда, жаль. Но так уж распорядилась судьба, что у нее были свои мечты, и в какой-то миг она даже поверила, что они осуществятся, если не станет старшего брата. Делия дотянулась до графина с вином, налила себе бокал. Если Ориус находит забвение и успокоение в этом зелье, то, может быть, и у нее получится?

К вечеру в покои второй королевы Лагоссы пришла служанка, принесла новое платье, украшения и настоятельную просьбу энны Регины появиться за ужином. Лицо женщины было незнакомо Делии, но она и не старалась запоминать всех домочадцев энны Регины, и вообще, как-то обустраивать в Лисьем логове свое гнездышко. Так и жила – в гостях, все равно что в плену, в тайне ожидая, что со дня на день случится что-нибудь, что заставит ее покинуть старый замок.

– За вашим принцем я присмотрю, энна Делия, и покормлю его, молоко у меня есть.

Делия равнодушно кивнула. Ей, по правде сказать, лишний раз и смотреть на принца-бастарда не хотелось. Как и на себя в зеркало. Она затянула, как могла, шнуровку на корсаже, но это все равно не сделало ее талию тонкой, как украшения не придали ей величественности. Вторая королева Лагоссы раздраженно поправила на шее цепочку с золотой розой – подарком Стефана, который ей удалось забрать с собой. Тронула пальцем тяжелые серьги с жемчугом. Если снять с нее наряды и украшения, то королеву будет не отличить ну, вот даже от той кормилицы, что пришла покормить новорожденного. Только от королевы и осталось, что прозвище Золотая королевская роза, да и то звучало больше как насмешка.

Золотая роза сделала шаг к двери и замерла. В алькове, склонившись над колыбелью, служанка душила подушкой маленького принца. Увидев мать, женщина улыбнулась ей, совершенно спокойно, ласково, словно хотела приободрить Делию. «Подожди немного», - говорила ее улыбка. – «Еще немного, пара мгновений, и все будет кончено. Потом ты, конечно, можешь погоревать, поплакать, но разве ты не испытаешь облегчения? Для тебя эта игра закончится». Закончится. Делия это поняла, осознала с пугающей ясностью, и даже почти поддалась искушению, но ребенок жалобно пискнул, и мать кинулась к убийце, пытаясь оттащить ее от колыбели, неловко наступая на пышный подол. Опрокинулся столик с затейливой инкрустацией, упала на пол статуэтка лисы из огненной яшмы, поднос с графином и бокалами. Все это гремело, звенело, дребезжало, на разные голоса крича одно: «На помощь!». На лестнице послышались шаги, стук в дверь, которая отчего-то вдруг оказалась заперта. Служанка отмахивалась от Делии Орберт, как от назойливой мухи, сил ей было не занимать. Но молодая мать нападала с решимостью дикой кошки, гадая про себя, дышит ли еще ее сын в колыбели, или для него уже все кончено.

Вторая королева все же сумела схватить убийцу за руку и оттащить от кроватки маленького принца, глаза у той горели каким-то восторженным, фанатичным огнем.

– Уйди, я защищаю его!

– Кого? Стефана? Короля?

Кормилица зарычала, дернула на себя Делию, повалила на пол. Пальцы женщины сомкнулись на горле второй королевы Лагоссы, и перед глазами у той все поплыло. Уже падая в темноту, Делия нащупала ножку тяжелого подсвечника, и ударила им по затылку кормилицы, сил уже почти не осталось, но массивная бронза довершила начатое, тело кормилицы обмякло, и тут же из колыбели послышался надсадный жалобный плач. Шатаясь, цепляясь за стены и мебель, Делия добрела до двери, отодвинула засов, и впустила в комнату Регину Оддиго и вооруженных стражников. А уже потом с легкой душой, слушая плач младенца как музыку, осела на пол, теряя сознание.

До самой полуночи замок не мог успокоиться. По коридорам ходила стража, гремя кирасами и алебардами, обыскивая каждый уголок, допрашивая слуг и служанок. Ориус сыпал проклятиями, энна Регина отпаивала Делию успокаивающими настоями, которые молодая женщина пила не без опаски. Кто знает, что туда подмешано? Но если и было что-то, кроме ночной фиалки и сладкой ромашки, то Делия этого не заметила, а слезы высохли, и все случившееся перестало казаться таким уж ужасным. Если бы еще ее прекратили расспрашивать, заставляя на разные лады повторять одно и то же!

– Еще раз, дорогая. Попробуй вспомнить слово в слово, что сказала тебе эта несчастная?

Энна Регина сделал знак, чтобы из покоев второй королевы Лагоссы унесли колыбель с младенцем, который как раз выбрал момент, чтобы расплакаться, но Делия воспротивилась.

– Нет, не уносите! Дайте его сюда. Он просто напуган, мой малыш.

И прижала ребенка к груди. Неприязнь к сыну была вытеснена страхом за него. В конце концов, он так тяжело ей достался, а Делия всегда ценила то, что доставалось ей с трудом. Но энна Регина ждала ответа, и молодой матери пришлось послушно повторить то, что она уже рассказала ранее.

–Энна Регина, вы думаете, это король? Стефан? Король приказал убить своего сына? Неужели такое возможно?

Рыжеволосая графиня, помолчав, кивнула головой.

– Да, мы думаем, что это Стефан. Больше некому. Нашу племянницу мы в расчет не берем, энна Ниана не способна даже гуся пнуть. Значит, остается король. Только вот униат Эвенар ничего нам не писал об этом, и это странно. Либо сам не знал, либо перешел на сторону наших врагов.

– Как это возможно, энна Регина, он же ваш сын!

Делия опасливо взглянула на маленького Стефана, мирно уснувшего у нее на руках. Розовое личико в батистовых оборках и кружевах казалось нежным и беззащитным. Неужели когда-нибудь он сможет пойти против родной матери?

– Мы, конечно, произвели его на свет, но это все, чем он нам обязан. Запомни, милая, хочешь иметь влияние на своего сына, держи его возле себя.

Энна Регина протянула руку, и погладила младенца по головке. Тот даже не проснулся, только причмокнул губами.

Делия вздохнула. Герцогиня Оддиго-Орберт была в это мгновение такой близкой, почти родной, что она решилась на маленькую откровенность.

– Я думаю, хорошо, что у него не будет братьев и сестер. Родных, - поправилась она, вспомнив о сыне Нианы Арниери. – Я смогу любить только его. А он только меня. Не так уж это и хорошо – большая семья. Отец и матушка всегда больше всех любили Доминика, потому что он был их первенцем. А может быть, потому что могли им гордиться.

Регина Оддиго ободряюще улыбнулась Золотой розе.

– Так чаще всего и бывает. Родители любят первенцев, или самых младших, самых одаренных или наоборот, самых глупых и бездельных. Кого угодно, за что угодно, но не тебя. Мне это знакомо. Но знаешь…

Дверь с шумом распахнулась, разорвав тоненькую нить доверия, протянувшуюся было между женщинами и на пороге возник Ориус Орберт. Свечи испуганно затрепетали, дитя шевельнулось на руках у матери, и даже по лицу графини пробежала тень неудовольствия. А уж Делия тут же преисполнилась горячей неприязни к брату. Тот даже волосы отпустил в подражание Доминику, только они были реже и тоньше, чем у коннетабля Лагоссы, и не вились, а висели жидкими прядями. Мелочь, конечно, но приятное злорадство затопило сердце Золотой розы.

– Сестра! Сестра, не бойся ничего, ты в безопасности! Мы защитим тебя!

– Весьма отрадно это слышать, – сухо кивнула энна Делия, качая на руках сына. – И что же ты намерен предпринять, мой храбрый брат?

Яда в ее голосе хватило бы, чтобы отравить всех лис в Лисьем логове, но, что удивительно, заметила его только энна Регина и отвернулась, чтобы скрыть недобрую усмешку. Ориус же принял все за чистую монету и даже как-то стал выше ростом, расправив плечи.

– Надо ответить ударом на удар, – напыщенно заявил он. – Мы нападем на Каверию, захватим короля, казним его и его шлюху, Карлину Россе, и посадим на трон нашего маленького племянника!

Делия опустила глаза, про себя уже определив болезнь брата. К лекарю не ходи, и так ясно – тот совсем тронулся умом от колдовских штучек жены. А может быть, зря она грешит на энну Регину. Может быть, Ориус всегда был безумен.

– У короля армия, - тихо заметила она. – А у тебя?

– Армия короля сейчас сражается с бастардом Августином Порто- напомнил Ориус. – Его мы тоже казним.

От разговоров о казнях у Делии начала болеть голова.

– Хорошо, братец, но я не заметила тут, под боком твоей собственной армии. Стража не в счет. Хотя, быть может, я в своей глупости плохо смотрела, просветите меня, пожалуйста!

Энна Регина встала, потянулась с какой-то нечеловеческой гибкостью и изяществом. Подошла к окну, поманила вторую королеву Лагоссы. Делия подошла, не выпуская из рук ребенка. Холмы вокруг замка были заполнены лисами. Это бы сплошной живой меховой ковер, шевелящийся. Пугающий. К вбитому в землю столбу стражники подволокли кормилицу, привязали и ушли. Лисы тут же обступили столб.

– Она что-нибудь сказала?

Ориус покачал головой.

– Нет, она откусила себе язык.

Делия подумала, что ослышалась.

– Что она сделала?

– Откусила себе язык, очевидно, чтобы не называть имя того, кто ее послал.

– И что с ней теперь будет?

Регина равнодушно пожала плечами. Отблеск пламени играл на медных кудрях, на рубинах ожерелья, плавился в светлом янтаре глаз, одновременно и пустых, и заполненных чем-то неведомым.

– К рассвету она умрет. Но легкой ее смерть не будет.

Делия кивнула, вздохнув. Это было жестоко, но справедливо.

– Так что вы говорили про армию? Я не вижу ее.

– Да неужели?

Энна Регина улыбнулась, распахнула шире створку, лунный луч скользнул по искусному витражу и поблек.

– Посмотри еще раз в окно, кого ты видишь?

– Лис. Я вижу лис и больше никого. Их много. Даже не думала, что на холмах их может быть столько!

Энна Регина кивнула.

– Наши маленькие рыжие красавицы, наши преданные ловкие шпионы, наши храбрые бойцы. Они незаметно дойдут до Каверии, и никто их не обнаружит, никто не увидит и не заподозрит беды, пока они не окружат город.

– А потом?

Голос Делии от волнения стал тонким и ломким.

Энна Регина Рассмеялась, рассмеялся и Ориус, подойдя к жене и приобняв ее за гибкую талию. Делия замеила, как его пальцы ласкают золотую парчу на груди герцогини Оддиго-Орберт, и содрогнулась от непонятного отвращения. Словно две змеи сплетались перед ней в брачном танце, или ядовитые многоножки.

– Потом, милочка, Андтарды, Авелве и Арниери наконец узнают, что такое месть Оддиго!

Ориус ушел, Регина с материнской заботой уложила Делию в кровать, вызвавшись посидеть у колыбели маленького Стефана, и теперь напевала тихо:

Ты слушай, мы расскажем,

Ты спи, а мы споем

Как люди стали лисами

Ненастным серым днем

Читай молитвы вечером, тебе бояться нечего.

Вторая королева Лагоссы то погружалась в сон под эту странную колыбельную, то вздрагивала, и открывала глаза. Но травяные настои энны Регины были сильны и сквозь дрему по бархатному зеленому покрывалу скакали рыжие лисы, которые когда-то были дочерями и сыновьями первого Оддиго. Но к замку его подошли враги, и, чтобы спасти весь свой род, Оддиго превратил сыновей и дочерей в рыжих охотников. А ночью, когда враги уснули, лисы напали на них, и перегрызли каждому горло. Старая сказка, это всего лишь старая сказка, твердо сказала себя Делия, и уснула.

2.

– Слава королю Стефану! Многие лета нашему королю!

Стефан довольно щурился на солнце, время от времени поднимая руку, в знак приветствия. В ясном безмятежном свете дня переливалось золото на шитье мундиров, на эфесах шпаг, весело перекрикивались улицы Каверии, предлагая воду, жареную рыбу и свежие пирожки. Из распахнутых окон глядели смеющиеся женщины, мальчишки шныряли под копытами лошадей, убегая от стражи, и каждый кричал: я видел короля, я видел короля!

Король был счастлив. Он снова чувствовал себя полным сил. Сегодня он направлялся на благодарственную службу в базилику Всех святых, неторопливо, верхом, с пышным сопровождением, дабы вся Каверия могла видеть своего короля, вся Лагосса могла убедиться – ее государь жив, здоров, деятелен, а остальное есть грязные слухи, распускаемые врагами короля и Спасителя. Рядом с ним ехала Карлина Россе, и ей тоже досталось приветствий и пожеланий, к тайной гордости Его величества. Похоже, на этот раз он не ошибся с выбором жены. Если в приснопамятную девицу Орберт летели нечистоты, то в Черную розу первые весенние фиалки и добрые благословения. Да, она не была Нианой Благословенной, но она не была и Делией Проклятой. Народ легко забывает хорошее, но крепко помнит плохое.

Карлина, испросила взглядом у мужа позволения, и, развязав кошель, стала кидать в толпу монеты. Славословия зазвучали громко в разы. Стефан удовлетворенно кивнул, мысленно пообещав себе ночью снова наведаться в постель к жене. Для этого он тоже чувствовал себя достаточно сильным, спасибо зелью ведьмы с виноградников. Дьявольское варево хоть и было горьким на вкус, но действовало так хорошо, что Стефан постарался уверить себя, что он окончательно излечился, а значит, то, о чем ему говорила старуха об убийстве Делии и Ориуса можно забыть. Он так и не нашел в себе силы исполнить это. Не смог отдать приказ. Колебался, но не смог. Может быть, и хорошо, что все случилось именно так. Может быть, за его доброту Спаситель вознаградил короля излечением.

Радужное настроение, в котором Стефан пребывал всю дорогу до базилики, несколько померкло, когда пришло время войти под ее своды. Да, нынче базилика Всех Святых приветливо распахивала двери перед королем, ему кланялся сам униат и высшее духовенство, признавая власть королевскую превыше власти Спасителя, но все же Стефан не мог избавиться от неприятного чувства, будто он тайком прокрался в чей-то дом, пока там нет хозяина. Нет униата Линдиха Авелве, а униат Эвенар был таким же, как Стефан, вором. Нерадивым учеником, надевшим мантию учителя и кривляющийся перед всем классом, подражая наставнику голосом и манерами. Правда, надо отдать ему должное, подмену никто не чувствовал. Только Стефан, сделавший в свое время все, чтобы отстранить униата Линдиха от власти. Нового униата принял и простой народ, и аристократы, все стало почти как раньше. Гончие снова рыскали по Лагоссе, но на этот раз вынюхивали колдунов и колдуний. Мессы Спасителю и Его святым так же служились, да и солидус все так же чеканились, но доходами со спасения душ Церковь теперь честно делилась с королем. Голод закончился, о колдовской ночи в Каверии предпочитали не вспоминать, а за ее стенами и вовсе считали страшной сказкой. Герцог Арниери был с почестями похоронен – в те дни Стефан еще надеялся на мир с Нианой и надеялся ее задобрить. А теперь, конечно, было бы слишком мелочно мстить могиле. Так чего бы ни жить в свое удовольствие? И жили. Но нет-нет, а что-то тревожило Стефана, заставляя нервно озираться по сторонам.

– Все хорошо, Ваше величество?

Стефан натянуто улыбнулся Карлине.

– Все хорошо, моя энна. Все хорошо. А будет еще лучше, я обещаю.

Но не успел король преклонить колени рядом со своей женой, как к нему протолкнулся один из советников, лицом он был бледен, рот перекошен, щеки подрагивали.

– Новости, сир, – прошептал он, кланяясь.

Все придворные, как по команде, перекатили разговоры, и кто украдкой, кто откровенно, принялись разглядывать короля и его советника.

– Победа, я надеюсь?

Вопрос этот Стефан задал, пожалуй, чуть громче, чем следовало, и тут же об этом пожалел, потому что лицо советника перекосило еще больше. С таким лицом о победах не рапортуют.

– Увы, сир… увы…

К перекошенному лицу прибавилось заикание.

– Увы, сир, простите великодушно, но… поражение. Сокрушительное, если позволите так выразиться. Ваша армия разбита, оставшиеся в живых либо дезертировали, либо перешли на сторону победителя.

Советник шептал и шептал, шипел как ядовитая змея и Стефан болезненно морщился, чувствуя, как яд просачивается в него по капле.

– А мой Главнокомандующий? Энн Северин Авелве?

Задавая вопрос, Стефан уже предвидел ответ. Конечно, молодой маркиз первым побежал под стяги Августина Порто! Может быть, поэтому он и назначил Северина Авелве главнокомандующим, чтобы убедиться, что он так же продажен как все остальные его родичи. Был еще, по правде сказать, один разговор лекарей, который он помнил сквозь дымку беспамятства. Медикусы важно рассуждали о том, кто сядет на трон Лагоссы, если Стефан Андтард умрет, что было вполне вероятным исходом событий. Упоминалось имя Северина Авелве. Дескать, молод, но не глуп, к тому же Первая кровь. Чем не король? Стефан тогда не показал вида что услышал, но все запомнил.

– Энн Северин был тяжело ранен, защищая королевское знамя, сир, и взят в плен.

Стефан презрительно скривился.

– А как же пушки, – недоверчиво спросил он. – Как же всадники? Моя конница?

Легкие рыцари, сражающиеся верхом, практически непобедимы в нападении, так вещали учителя в Королевском колледже. Это же подтверждал опыт всех предыдущих войн. Непобедимость конницы это, можно сказать, аксиома! Но, как оказалось, и аксиомы ошибаются.

– Всадники разбиты, а пушки… часть, я полагаю, брошена при бегстве, часть перешла к энну Авнустину Порто, как военный трофей.

Пушки у Порто! Всадники разбиты!

– И что же энн Августин? Идет на Каверию?

– Да, сир, - прошептал советник.

– Сир? Мы можем начать мессу?

– Да, экселенц Эвенар. Давайте все возблагодарим Спасителя! Лагосса была и остаётся непобедимой! А вечером в замке я устрою великолепный праздник.

Хочешь научиться наслаждаться жизнью? Полежи при смерти, отчаянно цепляясь за каждый вздох, понимая, что жил ты всего ничего, и не успел совершит ничего величественного, достойного. Одни постыдные ошибки, и, возможно, не будет у тебя возможности их исправить. А потом снова будь молодым, здоровым, будь королем! Его величество обещал себе, что отныне не потратит впустую ни дня, ни часа. Пусть начало его правления получилось невнятным и полным помарок, как черновик, но он перепишет все набело! И Стефан наслаждался. Он танцевал с красавицей женой, целовал ее, дарил ей драгоценности, стараясь, чтобы они были дороже тех, что украшали когда-то двух его первых жен. Может быть, происхождение энны Карлины было весьма туманным, но своими женскими достоинствами она, безусловно, затмевала всех дам. Не то, чтобы Стефан любил всем сердцем Черную розу Каверии, но она вызывала в нем страсть, желание, биение крови в ушах, сердце и чреслах. А страсть – та же жизнь.

– Бедняга наш униат, - шепнул он на ушко жене. – Должен сидеть за столом и изображать из себя святость, а как глаза горят, когда он смотрит на ваших фрейлин, Ваше величество.

Ее величество присела в реверансе, расплескав по полу темно-красный бархат пышных юбок, улыбаясь краешками пунцовых губ, маняще и таинственно. Переливались рубины и изумруды на белой шее, в ушах и в волосах. И не было другой женщины в зале, кому бы драгоценности были так к лицу.

– Кроме глаз там ничего не горит, сир. Увы. Некоторые мои фрейлины безуспешно штурмовали эту крепость. Поверьте, не самые неумелые.

Стефан, придерживая жену за кончики пальцев, приблизил к ее губам свои губы, не удержался, сорвал поцелуй, который придворные отметили одобрительными возгласами.

– И вы им позволили?

– Ну конечно, сир! Еще и обещала награду той, что сломит сопротивление этой крепости! Я верю в преданность униата Эвенара, но всегда полезно знать слабые места наших друзей, а не только наших врагов, не так ли?

Стефан восхищенно покачал головой. Как умна его жена! Умна и красива!

– Моя крепость сдается на милость прекрасной победительницы, моя энна.

Кто-то слабо вскрикнул.

Кто-то призвал Спасителя.

Музыканты перестали играть, но не сразу, а один за другим, так, что флейта умолкла позже лютни, а тамбурин еще несколько мгновений машинально отбивал удары.

Стефан остановился, недоуменно оглядывая зал, пытаясь увидеть то, что уже увидели другие. И увидел, когда придворные испуганно расступились. С гобелена к нему простирала руки святая Лагерда и плакала кровавыми слезами.

– Горе тебе, Каверия, – прокричала она, когда Стефан, не веря своим глазам, приблизился к гобелену. – Горе тебе!

И снова замерла, исполненная скорби.

Король недоверчиво коснулся кончиками пальцев алых пятен на плетении старинного гобелена. Кровь. Несомненно, это была кровь. Не вино, не краска. Кровь.

Стефан испуганно осенил себя знаком Спасителя.

– Не бойтесь, сир, – выступил вперед униат Эвеенар. – Все это лишь колдовство. Всем известно, что вы, не щадя себя, боретесь с богопротивными колдунами и колдуньями, вот они и пытаются запугать вас, вселить в ваше чистое и преданное Спасителю сердце страх! Велите сдернуть этот оскверненный гобелен и передать моим Гончим, ручаюсь, завтра же я брошу к вашим ногам того, кто сотворил такое кощунство, заставил нечистыми устами говорить образ архидевственницы Лагерды!

Придворные зашумели одобрительно и с облегчением, как всегда, когда находится кто-то, кто говорит им что делать, о чем думать, и что говорить. Колдуны и колдуньи – это звучало так понято! Удивительно, сколько вдруг повылезло этой дряни, не успевают хватать и жечь. И каждый из присутствующих готов был пылать праведным негодованием.

– Святая Лагерда нуждается в искупительной жертве, мы должны очистить ее имя от грязного колдовства, – твердо произнесла королева Карлина, расстегивая замочек изумрудного ожерелья. – Я жертвую ей свои драгоценности. Пусть они украсят ее статую во искупление наших грехов!

– И я!

– Я тоже!

Тут же в зале поднялась какая-то особенная суета за которой люди стараются скрыть испуг. Пажи схватил подносы, на подносы посыпались кольца, ожерелья, браслеты, броши. Силезианские самоцветы сияли и переливались сказочной горкой.

– Святой Лагерде!

– Непорочной!

– Тебе, архидевственница!

– Защити нас, святая Лагерда.

Придворные выходили из оцепенения, а вместе с ними и Стефан Антдтард. По его знаку, слуги сдернули гобелен. Тут же, вот уж воистину невесть откуда, в зале появились Гончие, в черном, со знаком Спасителя на правом плече. Приняли гобелен, унесли прочь. Один из них, седой, со шрамом на молодом еще лице, проходя мимо энны Карлины, совсем по-волчьи повел носом, словно вынюхивая что-то, но Стефан этого не видел, целуя руки жены, которая повела себя воистину по-королевски в этот непростой вечер.

– Энна Карлина, я позабочусь о том, чтобы ваша шкатулка с драгоценностями не пострадала от этого благородного жеста, – громко объявил он.

«Я не буду сейчас об этом думать, и вообще никогда. Хватит с меня оживших статуй, призраков, Знаков. Хватит. Я хочу просто жить».

Ночью, лежа в постели, он размышлял о том, отчего ему так не повезло. Деревянные львы с изумрудными глазами, стоящие в изножье, скалились на ночные тени и отгоняли от королевского ложа дурные сны, но Стефану не спалось даже под их защитой. Он жалел себя. Вот его отцу повезло, да, воевали с еретиками, да, кровь лилась рекой, да, города переходили из рук в руки, а потом и вовсе отмежевался кусок за Иртой, но не было в царствование короля Эйнара ничего сверхъестественного, странного, двусмысленного. Враги – знакомы и понятны, и как бороться с ними тоже известно. Отчего же ему так не повезло? И что теперь делать?

Мысль требовала того, чтобы ее высказали.

– Вы спите, Карлина?

Королева приподнялась с подушек, вся – сплошной соблазн, но Стефану было не до плотских утех.

– Нет, сир.

– Что вы думаете обо всем этом, моя энна? Что нам делать?

Прежде чем ответить, Карлина зажгла свечи, налила себе и мужу вина. Красное каверийское отливало черным бархатом в полумраке спальни.

– Стефан, муж мой, мой возлюбленный король, прежде всего, делать вид, что мы ничего не делаем. Ничего особенного не случилось, правда? Но необходимо проверить городские стены, пушки, удвоить разъезды. Ну а для того, чтобы успокоить простой люд, объявим завтра, что образ архидевственницы Лагерды был дерзко осквернен богомерзкими колдунами. Устроим шествие с ее статуей, прикажем везде служить торжественные мессы, и что там еще в таких случаях делается? Еще можно на драгоценности наших дам построить ей новый храм.

Стефан слушал, кивал согласно, признавая разумность слов Карлины Россе. Шествия, торжественное основание нового храма, молебны на каждом углу, все это, без сомнения отвлечет мысли людей от новостей о поражении королевской армии.

Гобелен. Король припомнил какие-то сказки, с ним связанные. Дескать, вплетены были в него волосы непорочной Лагерды. Кажется, об этом ему рассказывала Ниана, великий знаток всего, что касалось святых и мучеников. При воспоминаниях о первой жене Стефан заерзал, словно лежал на чем-то неудобном. Думать о Ниане было неловко и стыдно, поскольку в глубине души Стефан признавал, что был неправ по отношению к своей первой жене. Но что сделано, то сделано.

– Я прикажу энну Августину Порто явиться ко двору, – зло заявил он.

- Зачем?

– Покаяться и принести заново вассальную клятву верности.

– Он не приедет.

- Я его король и его старший брат!

- Боюсь, все это уже не имеет никакого значения, - заметила энна Карлина, допивая вино, и задувая свечи.

Рассерженный Стефан, натянул на себя одеяло и повернулся к Карлине спиной. Демоны, святые, Спаситель, колдуны, родня – все против него. Все! В заливе отражалась зеленая Луна Пахарей, мерно качаясь на волнах, заглядывала в окна, перешептывалась с виноградной лозой. Скоро, совсем скоро из-за горизонта покажется красный рог Луны Виноградарей, но кто знает, что может за это время случиться? Кто знает, что она принесет с собой? Хотелось бы – успокоение, надежность и тишину, но вдруг – новые беды? Выдержит ли их Каверия? Переживет ли их Лагосса?

3.

К вечеру с реки наполз туман, словно саваном покрывая тела уже умерших, и тех, к кому смерть пока только спешила. Она трудилась, как могла, забирая жизни, и если нет-нет, да где-то слышались стоны, то тут же в воздух взмывал меч, обрывая страдания. Нордлинг был милосерден, и, одновременно безжалостен. Его воины добивали смертельно раненых, своих и чужих. Но Нордлинг так же знал толк во врачевании, и жизнь дарил так же, как смерть. Невозмутимо и решительно. Августин Порто склонился над носилками. Северин Авелве трудно дышал под повязками, стягивающими грудь. Мальчишка не жалел себя в этом сражении, отстаивая честь короля и свою собственную честь. Бледное лицо было совсем детским и каким-то обиженным. Эора Бринна заверила герцога Арниери, что его родич будет жить и сражаться, что для Нордлинга, в общем-то одно и тоже, и тогда энн Ренард принял решение, за которое Северин, возможно, еще много раз проклянет кузена, когда придет в себя.

– Довезите его живым.

Один из капитанов, присланных энной Нианой, кивнул.

- Да, энн Августин.

Стефан будет желать получить голову мальчишки на блюде, а Августин находил, что ей пока еще рано лежать отдельно от тела. Пусть лучше поживет еще. Если до Каменного дома его действительно довезут живым, там уж энна Ниана не даст родичу умереть.

Августин вздохнул, с трудом поборов искушение осесть прямо в грязь и там заснуть. Чуть поодаль переминался с ноги на ногу Мартин Вей, баюкая раненую руку, Хват Михаэль и вовсе лежал на земле, наплевав на сырость и холод, не страшные для каторжника, глядя в небо, горящее закатом. Вот еще двое, кому он был должен, и лучше отдать свой долг прямо сейчас.

– Преклоните колени, – велел он, вытащив из ножен шпагу. Сегодня ей пришлось потрудиться, но сейчас она увидела меркнущий дневной свет совсем не для удара. Королевский бастард – нет, королевский сны - троекратно прикоснулся к плечу бывшего стражника и бывшего каторжника, глядевших на него недоверчивыми глазами, как дети, которым пообещали слишком многое, чтобы это было правдой…

– Энн Мартин, энн Михаэль, я объявляю вас Третьей кровью с правом передать ее по наследству. Встаньте.

Новоявленная Третья кровь встала, оглядывая себя и друг друга с некоторым изумлением, словно ожидая, что перемена их положения тут же отразиться на их привычном облике. Но нет, оба как были грязны и усталы после дня битвы, так и остались.

– Мать твою затейницу, – ахнул Мартин Вей, то есть, простите, уже благородный энн Мартин.

Августин усмехнулся уголком рта. Правым. Левый был рассечен ударом чьего-то кулака.

Хват Михаэль покачал головой.

– Нет, Ваша светлость. А я ведь тогда, в копях, когда нас завалило, умирать собрался. Герцог наш меня вытащил, а вы вот теперь энном сделали.

– Стану королем – сделаю бароном, - пообещал Августин. – И замок подарю. Все, благородные энны. Сегодня ночуем в лагере, завтра идем на Каверию, там и отметим ваши новые титулы. Настало время и нам с братцем Стефаном побеседовать.

Каверия... Каверия, да и все остальные важные города, Бахай, Виньес, Ислег – они как пустой орех. Их скорлупа – это городские стены и скудные гарнизоны, надави – и рассыплется. Энн Августин прекрасно понимал, что пожелай он, и его провозгласят королем в обход Стефана и младенца-Эара, только вот непрочен будет этот трон. Нет, на престол он взойдет только когда путь будет расчищен. Когда Стефан отправится оправдываться за свои грехи перед Спасителем, а невинный младенец попадет прямиком в рай.

Энн Августин сполоснул ладони над глиняной плошкой, тщательно оттирая куском ветоши грязь и кровь из-под ногтей. Хотелось вымыться целиком, но греть воду для Его светлости было некому, все падали с ног и засыпали там, где падали. Значит, обойдемся тем, что есть. Королевский бастард сам сходил к Итре, поставил кувшин на жаровню, и заставил себя сходить еще раз. Ничего, будущее величество, не переломишься. Не переломился, снял безрукавку из плотной кожи, посеченную, порубленную в нескольких местах, потом тонкую кольчугу, текучую, как шелк и как шелк легкую, но способную остановить даже удар меча. Остановить она останавливала, вот только под кольчугой была все та же человеческая плоть, и ребра уже болели, а утром все будет в синяках. Стянув через голову сорочку, начал мыться, болезненно ощущая холодный воздух, задувающий из-под краев палатки, и горячее тепло, исходящее от жаровен. А в Каверии уже тепло, и цветочницы торгуют первыми цветами. Если бы энн Ренард послушал его, если бы не стремился так упрямо навстречу собственной гибели, сейчас бы все было иначе!

– Энн Августин, к вам гонец из Каменного дома.

Бастард вздрогнул, приходя в себя.

– Пусть войдет.

Гонец вошел, поклонился, передал Его светлости футляр с письмом.

- Энна Ниана просила на словах передать, что король Стефан наверняка предложит вам мир.

- Я напишу ответ завтра утром. Заверьте госпожу, что никакой мир между мной и королем невозможен.

На следующее утро поле боя опустело. Пушки и оружие забрали, раненых унесли с собой, мертвых, кого хватило сил, похоронили, не всех конечно, в основном бывших каторжников и солдат Арниери. Остальным предстояло являть собой пищу для воронья, уже кружившегося в жадном нетерпении. Что ж, и этим нужно чем-то питаться, а королевские легионы не такая уж дурная пища. Зеленая Луна Пахарей омоет мертвую плоть весенними ливнями, Красная Луна Виноградарей будет жечь ее солнцем, Голубая Луна Рыбаков ветрами выбелит кости павших, а Золотая Луна Королей присыплет все это снежным саваном. А потом прорастет новая трава, взамен вытопленной и залитой кровью, зацветут цветы. Память, конечно, останется. В воспоминаниях, легендах, страшных сказках. Но и человеческая память не вечна, когда-нибудь забудутся эти слова: Нордлинг, Лагосса, Вольные земли. Забудутся имена Августина Порто, Стефана Андтарда. Потому что все забывается. И это правильно. Чтобы родиться в новом, нужно умереть в старом.

Глава восемнадцатая. Ведьма ведьме рознь

«Трагедия любой незаконной власти в том, что она алчна по своей сути. У Августина Порто, Черного Узурпатора, был выбор. Он мог принять на себя роль регента, придумать себе любой титул – хранитель Трона, блюститель Короны и наслаждаться им долгие, долгие годы. Но он выбрал другой путь».

Маркиз Северин Авелве, Первый Маршал Лагоссы

1.

Дожди прекратились так внезапно, словно на небе вдруг иссяк запас воды. Из-за туч тут же выглянуло жаркое солнце, к нему потянулась трава, листья, на ветках налились бутоны. Зазеленело все, что еще вчера было серым и унылым, зацвело все в садах куда более роскошных и просторных чем тот, что Ниана оставила в Каверии, в королевском замке. Но все равно она тосковала по своим белым розам. Что с ними сталось теперь? Как только погода позволила, королева выбрала для своих ежедневных прогулок просторную террасу. На эти прогулки неизменно приглашалась энна Джиневра, а еще Ниана брала с собой маленького Эара, настаивая, что младенцу нужен свежий воздух. Ей казалось, что присутствие кронпринца придает ей величественности.

Ниана задумчиво взглянула в зеленеющую даль, словно подернутую легкой дымкой. Ветер был теплым и свежим, скоро он станет горячим и жарким, но пока что им можно было наслаждаться. Она могла бы пригласить на террасу молодых придворных, развлечь себя приятной беседой, но не делала этого. Весна кружила головы, но, к сожалению, не королевские. Да, ей почтительно кланялись, клялись в верности, целовали край ее платья. Были среди дворян, верных Арниери и те, кто настойчиво искал ее взгляда, кто слагал в ее честь сонеты, кто многозначительно улыбался ей – она видела такие улыбки и взгляды раньше, и в глубине души огорчалась, что они предназначались не ей. Теперь же, получив желаемое, она сомневалась в их искренности. Зеркало говорило молодой женщине, что она похорошела. Виной тому было материнство или чувство защищенности, которое ей дарил родительский дом, Ниана не знала, но радовалась этим переменам. Но вместе с тем чувствовала одиночество, очень женское одиночество, и не знала, что с ним делать. Она уже не считала себя женой Стефана, тот дважды предал их брачные клятвы, но и свободной еще не была. А когда станет свободной что ей делать? Как понять, любит мужчина ее, или ту власть, которую дает ей положение королевы-матери? Этими сомнениями она поделилась с энной Джиневрой.

- Вы очень мудры, Ваше величество.

Ниана зарделась от этой похвалы. Кроме униата никто не называл ее мудрой, все же как умно было приблизить к себе эту даму. Да, ее прошлое небезупречно, но она весьма рассудительна и держится с достоинством. Кроме того, рассказывает ей о сыне – Ниана охотно слушает, королевский бастард уже серьезная фигура на доске власти. Прежде чем решить, что делать с этой фигурой, нужно узнать ее получше.

- Принято считать, что мы, женщины, обладаем душой низкой и продажной и ради денег или власти готовы на все. Обольстить, соблазнить, предать… Но уверяю вас, энна Ниана, нам не сравниться с мужчинами в расчётливости и подлости.

Энна Ниана, хорошо помнившая дни власти Орбертов при дворе, не могла не согласиться с эти высказыванием.

- Только поймите меня правильно, Ваше величество, есть достойные мужчины. Благородные, честные. Разумеется, есть. Но есть и те, что ничуть не лучше придворных шлюх. Те, кто подешевле – продадутся за блестящую безделушку, те, кто знают себе цену – за корону.

- Но ведь вы тоже…

Энна Ниана прикусила язык, все правильно, энна Джиневра тоже, но оскорблять мать Августина Порте было сейчас несколько неосмотрительно, к тому же, эта дама ей действительно нравилась.

- Король Эйнар…

- Не нужно, я не должна была…

Энна, грустно улыбнувшись, покачала головой. Под черной вуалью Джиневра Порте прятала седину, Ниана уже знала, что в тюрьме той пришлось несладко. Жемчуга на шее долго скрывали синяки, пока те не сошли полностью. Жемчуга, кстати сказать, были почти такие же красивые как у королевы Лагоссы, но все же не такие безупречные – и в этом энна Джиневра тоже была хороша. Умела тонко подчеркнуть превосходство королевы. Почти как энна Карлина… Как она ошиблась в Карлине Россе! Но зато энна Джиневра точно не выйдет замуж за ее, Нианы, мужа, а он, кажется, готов взять любую, лишь бы согласилась.

- Нет, я хочу рассказать. Кому мне еще рассказать, если не вам.

Энна Ниана почувствовала себя польщенной. Чужие тайны – это так притягательно!

- Вы можете рассказать мне все, - заверила она энну Джиневру.

- Мой отец управлял именем короля его землями. Взымал налоги. Распоряжался казной. И он был… простите, моя королева… он был вором. Будем называть вещи своими именами.

- Ах, - сказала энна Ниана.

Называть вещи своими именами - это так волнующе!

- Он был жадным и глупым, и позволил своей жадность погубить нас всех. Его схватили, судили и должны были казнить. Я бросилась в ноги королю умоляя о прощении. И он простил моего отца.

- Но потребовал кое-что в замен?

- Именно так, моя королева. И я ему не отказала. Я потеряла честь, но спасла отца. Я была хорошей дочерью.

- И хорошей матерью, я в этом уверена, - польстила ей энна Ниана.

-- Надеюсь… Но мы говорили о мужчинах, Ваше величество. Есть очень простой способ не ошибиться в спутнике жизни.

- И какой же?

- Он должен предложить вам нечто очень ценное. Что-то, что вы не сможете получить без него.

Ниана задумалась над словами своей придворной дамы. Этот разговор взволновал ее, хотя в этом она себе признавалась весьма неохотно. Значит ли это, что она уже готова переменить свою судьбу к лучшему? Обрести счастье?

- И что это?

- Вы поймете, моя королева. Придет время, и вы поймете, - улыбнулась ей энна Джиевра, хорошая дочь и хорошая мать.

Ниана вздохнула, взглянула на маленького Эара, который не знал пока забот и метаний, а живо ползал по ковру. Рядом с ним сидела нянька, бдительно следя за кронпринцем, лицо ее было мрачным. Нет-нет, да осеняла она себя знаком Спасителя, словно боялась сглаза или порчи. А когда младенец, смеясь, сел, пытаясь затянуть в рот жемчужину, украшающую подол его рубашечки, и вовсе испуганно вскрикнула.

– Да что с вами такое, милочка, – не выдержала Ниана. – Вам что, голову напекло? Так идите, умойтесь холодной водой.

–Ваше величество, неужели вы сами не видите?

Ниана ничего особенного не видела, так что просто пожала плечами, считая ниже своего достоинства отвечать на такой глупый вопрос.

– Неправильно все это. Я столько младенчиков повидала на своем веку, знаю, когда у них что бывает. Когда первый зубик лезет, когда головку держать начинают, когда ползать. Не должен ваш сыночек, рано ему еще. А он, вот, ну смотрите!

Маленький, похожий на ангелочка Эар, улыбаясь, полз к матери, уверено держа белокурую головку с мелкими кудряшками, обрамляющими пухлые щечки. Кронпринц был так красив, просто чудо, что Ниана не удержалась, подхватила малыша, зацеловала горячо.

– Мой прекрасный, умный сыночек, – восторженно выдохнула она. – Мой будущий король!

– Ма!

Эар, посерьезнев, зажал в кулачке прядь волос Нианы, которая чуть с ума не сошла от радости.

– О! Вы слышали энна Джиневра? Он заговорил! Он заговорил, мое сокровище! Скажи еще, мой принц!

– Мама, – великодушно выговорил кронпринц, и, повернувшись к няньке, лукаво блеснул синими глазенками. – Няня!

- О, какое чудо, - умилилась энна Джиневра. – Какой чудесный день для вас, моя королева! Малыш заговорил!

Нянька отшатнулась.

– Неправильно это, – пробормотала она. – Так не бывает!

– Глупости, – отрезала гордая мать. – Конечно, он все делает лучше других, он же Арниери и Андтард, он Первая кровь и будущий король! Правда, мое сокровище?

Сокровище уже потерял интерес к матери, и старательно пополз к другому краю ковра, а там встал на крепки ножки, пошатываясь, но не удержался, сел, заливаясь смехом и протягивая руку к бабочке, кружившейся вокруг его головенки, как вокруг цветка.

- С ним же все хорошо? – тихо спросила Ниана у энны Джиневры. – Или… или нянька права?

Было же, было – книга, ее бабка, читающая заклинания на незнакомом языке, тень, скользнувшая в ее чрево… А вдруг?

- Разумеется с ним все в хорошо, - заверила та королеву. – Нянька невежественна. Поверьте, у меня есть опыт. Одни детки встают на ноги раньше, другие позже.

Ниана, успокоившись, кивнула. Действительно, с чего эти страхи?

Тишину прорезал звериный, дикий крик. Королева испуганно обернулась. На каменное ограждение террасы взбиралась нянька. Движения ее были неловкими и резкими, как у куклы, которую дергает за ниточки неумелый кукловод. И она кричала. Выла от ужаса.

– Нет, пожалуйста! Не надо! Я не хочу!

– Спаситель на небесах, она же разобьется, – ахнула Ниана. – Прошу вас, энна Джиневра, остановите ее!

Поздно. Раскинув руки, нянька спрыгнула вниз, только мелькнул подол платья. Крик, удары тела о камни. Наконец, все затихло. Несчастная была мертва. Джиневра Порто выглянула за ограждение, покачала головой.

– Мне жаль, моя королева.

Потрясенная Ниана прижала к себе сына, благодаря Спасителя за то, что ребенок слишком мал, и не понимает, что произошло у него на глазах. Очевидно, служанка сошла с ума. Это объясняло и ее подавленное состояние, и беспричинные страхи… Ниана, вспомнив о том, что на нее смотрят слуги, выпрямилась, поджала губы и сухо распорядилась похоронить, по возможности, останки несчастной. Все это очень печально, особенно потому, что маленькому принцу опять нужно искать няньку, и, казалось бы, из-за чего переживать? Но есть из-за чего. Раньше в замке было полно женской прислуги, да и теперь ее было достаточно, чтобы удовлетворить нужды королевы и ее приближенных. Но ни одной, пригодной к тому, чтобы воспитывать самого кронпринца. Служанки, прачки, кастелянши, кухарки, поломойки. Но не приставишь же поломойку в няньки к маленькому Эару? Придется спрашивать у гостящих в замке благородных эннов, но пока они пришлют своих вдовых своячениц и незамужних тетушек, пока она выберет лучшую! Но, может быть, искать и не придется. Джиневра Порто – чем плоха? Знает, как обращаться с детьми и сможет привить кронпринцу достойные манеры. Да, мысленно поздравила себя Ниана. Джиневру Порто ей сам Спаситель Послал.

2.

Делия Орберт весь вечер зашивала в в подкладку плаща монеты и драгоценности, внимательно следя за тем, чтобы серое сукно нигде не встопорщилось, не перекосилось по шву. Серое, плотное, надежное. Длинный плащ, хороший в дорогу, совсем не роскошный, если спороть с него богатый мех. Такой плащ не привлечет внимания, да и она сама не привлечем внимания – невзрачная, некрасивая, с ребенком на руках.

Вторая королева Лагоссы протолкнула внутрь еще одну монету и сделала аккуратный стежок, закрепила узел, прервавшись только затем, чтобы покачать люльку с сыном. Еще у нее имелось платье, к которому Делия пришила потайные карманы, и они тоже не пустовали. Регина Оддиго была щедра и позволила невестке брать из ее шкатулок все, что той понравится. Как-никак вторая королева Лагоссы и мать наследника должна выглядеть достойно, и если Спаситель красотой обидел, наверстаем богатством тканей и блеском драгоценных камней. И Делия брала. Возвращала, конечно, исправно кладя на место пояса и ожерелья, браслеты и кольца. Но кое-что по мелочи утаивала, пряча. Нитка жемчуга, одно простенькое колечко с гранатом. Вспомнит ли энна Регина о таком? Нет. Изумруд в виде маленькой капли на тонкой цепочке – слишком скромно для Оддиго, но в самый раз для Орберт. Делия считала так: подвеска, кольцо, неброские серьги с бирюзой, жемчуг – это год, два года тихой жизни, безбедной, скромной жизни для нее и маленького Стефана. К счастью, она воспитывалась не во дворце, знала, что и сколько стоит, как с кем договориться. Она не пропадет.

– Ничего, малыш мой. Потерпим еще немного, – прошептала она сыну. Тот, кажется, стал набирать в теле, теряя болезненную худобу и хрупкость. И плакал теперь поменьше. – А там, пусть нас ищут, пусть ловят ветер в поле.

Делия скривила губы в недоброй улыбке. Да, мы потерпим, нам не привыкать. Пусть братец сколько угодно распинается о том, что посадит на трон Лагоссы племянника, Делияне верила в это, не верила и в колдовскую лисью армию Регины Оддиго, которую она якобы отправила на Каверию. Не верила, но молчала, улыбалась, а когда Ориус объявил, что через два дня они должны отправиться в путь, покорно отправилась собираться. Она сразу решила, что сбежит по дороге вместе с сыном, прочь от безумного одержимого братца и его колдуньи-жены. Да, до рождения ребенка она и сама была не прочь побороться за власть, в конце концов быть королевой-матерью не так уж и плохо. Куда лучше, чем быть второй женой, королевой на одну ночь, которую изгнали из дворца. Но сейчас, держа в руках хрупкое тельце ребенка, она понимала, что разменной картой в этой игре будет именно он. Стефан. Маленький, родившийся едва живым, совсем беззащитный. Нет. Она не позволит. Может быть, потом, когда ее сын вырастет, окрепнет, сможет завести влиятельных друзей, тогда она поможет ему побороться за свои права, но не сейчас. Иначе ни он, ни она не доживут до того времени, как Стефан III Андтард сможет претендовать на трон.

Плащ лег на самое дно дорожного сундука, там уже лежали крепкие ботинки, кошель с мелкими монетами. Делия была предусмотрительна в мелочах. Бедная вдова, расплачивающаяся золотом, привлечет к себе столько же внимания, как курица, несущаяся золотыми яйцами. А кормилица им не нужна, кормить сына она будет сама. Делия и сейчас это потихоньку делала, узнай о таком энна Регина, пришла бы в ужас. Но они с малышом обойдутся и без кормилиц, и без нянек, и без служанок. В одну из ночей Делия Орберт и принц Стефан исчезнут, а где-нибудь в Вольных землях появится скромная вдова серебряных дел мастера, по имени Ада, и ее сыночек, Авар. Все свои тайные богатства Делия спрятала под ворохом шелков и парчи. Скоро придут служанки, помогут ей раздеться и лечь, одна из них останется присматривать за принцем. Эту ночь она еще проведет под балдахином, расшитым золотыми розами. А потом исчезнет. Что уж будут делать брат и энна Регина, когда обнаружат, что их главное сокровище, принц, исчез, Делию не волновало. Да и с какой стати? Ей довольно попользовались. Пусть теперь попробуют добиться своего без нее.

Утро занялось теплым и ясным, без обычного для этих мест тумана. В распахнутые ворота были видны зеленеющие изумрудные холмы, сквозь которые, как кости сквозь плоть, прорастали старые камни, белесые от ветра и бесконечных дождей. Дочери энны Регины почтительно простились с матерью, тепло обняли Делию, и она почувствовала себя немного виноватой в том, что до сих пор не научилась их различать, и не запомнила по именам.

– Пока мы не вернемся, замком будете управлять вы, девочки мои. Помните, что вы Оддиго, и останетесь Оддиго, даже если Спаситель второй раз спустится с небес.

Энна Регина расцеловала дочерей.

– Если все сложится благоприятно, то увидимся уже в Каверии, мои дорогие!

Ориус же явно красовался перед хорошенькими падчерицами, гарцуя на лошади.

– Не если, милая супруга. Не если! Когда! Удача на нашей стороне! Мы найдем вам самых лучших мужей, мои красавицы! После того, как наш племянник станет королем, вы будете самыми завидными невестами Лагоссы.

Выглядел он в это мгновение таким отвратительно-самодовольным, что Делия поспешила сесть в повозку, чтобы ничем себя не выдать. К счастью, Регина Оддиго тоже решила ехать верхом и дорожный экипаж был весь в распоряжении второй королевы Лагоссы, а то Делии было бы довольно неуютно под ее проницательным взглядом. Много раз она задавалась вопросом, зачем такой женщине, как энна Регина, понадобился Ориус. Так себе приобретение, если говорить откровенно. Ответа на это у Делии не было, одно ясно – он послушный воск в руках жены.

Тронулись. Делия прислонилась виском к стенке повозки, без особенного любопытства наблюдая, как за окошком проплывают холмы, окружающие Лисье логово. Странно, но на этот раз им не встретилось ни одной лисы. Молодая женщина поежилась, припомнив, что оставили за ночь лисы от той безумной, что пыталась убить маленького Стефана. Можно сказать, что и ничего.

– Мы проведем в дороге весь день?

Делия оглядела с ног до головы молоденькую служанку, приставленную к ней для услуг. Та, как вся прислуга в Лисьем логове, была тиха и неприметна, словно боялась лишний раз подать голос.

– Да, моя госпожа, энн Ориус так распорядился, - прошептала та, держа в руках младенца и, похоже, даже дышала через раз, только чтобы его не разбудить. – остановимся на ночь в деревне Мельницы, неподалеку от Ислега.

Ислег. Делия отвернулась к окну, разочарованно вздохнув. Нет, Ислег не подходит. Город это, конечно, большой и шумный, и спрятаться там, наверное, можно, но Делия твердо решила, что не останется в Лагоссе. Так что Ислег для ее планов не подходит. Дороги из города вели во все стороны, была еще извилистая, пакостная, богатая порогами и водоворотами река Ласа, что уходила аж за пустоши Мевара, и уводила на восток, но Вольные Земли лежали на западном краю, а значит и ей путь лежит именно туда.

– Еще энн Ориус сказал, что завтра ночевать будем у Вазгеды. Я боюсь, энна Делия, говорят, там живут призраки.

– Не говори глупостей, – отрезала Делия. – Бояться нужно не мертвых, а живых. К тому же мы под надежной охраной.

Служанка тут же сникла, прошептав:

– Да, энна Делия.

А энна Делия даже прикрыла глаза, чтобы не выдать ненароком своей радости. Вазгеда лежала недалеко от Итры, почти на самом ее берегу. Сейчас там никто не живет, город был разрушен до основания Кровавым герцогом Арниери. Но рядышком уже начала вить себе гнездо безымянное пока селенье, которое нет-нет, да называли Новой Вазгедой. Вряд ли Ориус знал о нем, а вот Делия знала, потому, как внимательно слушала все, о чем говорилось в кабинете у Стефана Андтарда. Как-то раз тот рассуждал, стоит ли облагать селенье подушным налогом, или еще подождать пару лет. Облагать – это вносить его в реестры и на карту, посылать туда легата и экселенца, дабы те представляли собой закон и церковь. Как бы не разбежались людишки раньше времени. И решил тогда – пусть пока побудет селенье без имени, легата и священника. За два – три года оно разрастется от всяких приблуд, ищущих лучшей доли, люди привыкнут к месту, детишки родятся. Вот тогда и возьмем его под свою железную королевскую руку.

С повозкой поравнялся Ориус. Красивый, самодовольный. Делия отодвинула кожаную занавеску, защищавшую путешественниц от дорожной пыли и грязи, заставила себя улыбнуться брату. Ничего, еще немного, и ей больше не придется растягивать губы в улыбке, насквозь фальшивой.

– Ты всем довольна, сестра?

Ох, не все ли тебе равно, довольна я, или нет? Делия сжала кулаки так, что кольца вонзились в пальцы, причиняя боль, но лице как было глуповато-наивным, таковым и осталось. Даже ресницы не дрогнули.

– Да, братец, вот только эта малышка изнылась, боится призраков, – добавив в голос недовольства, ответила Делия.

Братец охотно рассмеялся столь явному свидетельству чужой глупости. Над этим Ориус всегда охотно смеялся, не замечая своей, разумеется. А что бы ты сказал Ориус Орберт, зная, как ты, в действительности, смешон?

– Мы защитим вас от любых призраков, прекрасные энны, – великодушно пообещал он. – Но нам нужно двигаться быстро. Как ты, Делия, сможешь провести день в дороге?

– А почему нет, если нужно? Стефан будет спать, и я посплю. Но скажи, Ориус, что ты задумал? У вас с энной Региной есть какой-то план?

– Мы скажем тебе в свое время, сестра, не тревожься об этом! Мы тебе обещаем, ты станешь королевой-матерью, а наш маленький племянник королем!

Дав шпоры коню, Ориус ускакал вперед, под мысленные пожелания от любящей сестрицы свернуть себе шею. Главное, чтобы он ничего не заподозрил. Нет, не так. Главное, чтобы энна Регина ничего не заподозрила, потому что в этом странном союзе все же бояться надо было именно ее.

Первый день прошел без происшествий и второй тоже. Тряска в экипаже, редкие остановки, только чтобы немного перевести дух и накормить маленького Стефана. Делия громко и с выражением рассказывала младенцу о том, как красива Каверия, как роскошен замок, как хорошо им там будет жить одной большой и дружной семьей. Брат поглядывал одобрительно. К Вазгде подъехали к вечеру второго дня, и как-то вдруг стали тише разговоры, лошади тревожно фыркали, нюхая воздух, а закат горел над останками крепостных стен, красным миражом вызывая к жизни былое величие мертвого города. Служанка, приставленная к Делии и маленькому принцу, всхлипывала в своем углу. Делия хотя и сердилась на глупую, но все же где-то в глубине души и ей было не по себе.

– Ну и зачем надо было останавливаться в таком ужасном месте, – недовольно спросила она брата.

Тот, судя по всему, для храбрости весь день прикладывался к вину, вот и сейчас глотнул из фляжки, задумчиво наблюдая, как энна Регина, одна, уходит в сторону разрушенного города. Женская фигура истончалась, казалось, еще немного, еще одна прощальная вспышка солнца, перед тем, как уйти за горизонт, и герцогиня Оддиго-Орберт растает без следа в воздухе.

– Ей что-то там нужно. А что не говорит. Рыжая стерва.

– Но что там искать? Город грабили три дня, а потом сожгли.

Ориус пожал плечами, и Делия, повинуясь внезапному вдохновению, решила ему подыграть. Просто так, чтобы посмотреть, что он скажет.

– Ты не должен позволять ей так своевольничать, Ориус. Она, в конце концов, твоя жена и должна тебя слушаться.

Бывший друг короля Лагоссы ущипнул сестру за щеку. Ласково ущипнул.

– Ты хорошая девочка, Делия. Я люблю тебя. Тебя, и малыша Стефана. Он наше будущее. Но ты не представляешь себе, что это такое – энна Регина.

– Королева Ниана часто говорила, что она колдунья.

Вдруг стало как-то темно и холодно, захотелось спрятаться в шатер, который уже разбили слуги для королевы и ее сына.

Потянуло дымком. Это разжигали костры.

– Колдунья. А знаешь, что у нее внутри?

– Что?

Делия почувствовала, что перестала дышать, так близко была разгадка тайны.

– Лиса.

– Что?

– У нее внутри лиса.

Вторая королева Лагоссы недоуменно вскинула брови, пытаясь понять, как это, и что значат слова брата. Но Ориус расхохотался, громко и зло:

– Поверила? Ну и дурочка же ты. Просто маленькая дурочка. Ха-ха!

Делия, развернувшись, демонстративно ушла в шатер, поближе к жаровням, источающим приятное тепло, подальше от странных шуток странного братца. Но вот вопрос, насколько это действительно шутка, и не скрывается ли за ней доля правды? Или Ориус так намекал на герб Оддиго – лису? Или на нечто большее? Думать об этом можно было бесконечно, но разумнее было воспользоваться моментом и отдохнуть. Если завтра между ней и Лагоссой проляжет Итра, она будет считать себя счастливицей. Лежа на тюфяке, кутаясь в пуховое одеяло и прижимая к груди спящего Стефана, Делия вслушивалась в голоса стражи и слуг. Голоса медленно затихали, и, наконец, затихли вовсе. Гадать, который сейчас час, было бессмысленно, но для замысла Делии все равно слишком рано, к тому же, еще не вернулась энна Регина. Кто знает, как надолго она ушла, но столкнуться с ней в ночи Золотая королевская роза желала менее всего. Наконец, послышались легкие шаги, энна Регина была чем-то весьма довольна, даже тихо напевала. Как можно петь в таком жутком месте, Делия не знала, но медлить не было смысла. Сейчас или никогда, и Делия, прижав к себе Стефана, тихо вышла в ночь. Тлели угли, спали утомленные дорогой слуги, энна Регина уже скрылась в своем шатре. Пора Делии Орберт исчезнуть…

– Вы уходите, госпожа?

Делия даже подпрыгнула на месте от неожиданности. Маленький Стефан тревожно мяукнул у груди, но, слава Спасителю, не заплакал.

В тени векового дерева, чудом уцелевшего после всего, что происходило в этих местах, дрожа, стояла молоденькая служанка. Та самая, что боялась призраков.

– Пожалуйста, возьмите меня с собой!

В несколько шагов девушка очутилась подле Делии, опустилась на колени, вцепилась в подол.

– Пожалуйста! Я все могу! Стирать, готовить, полы мыть! Я буду вам служить! Прошу вас, возьмите меня с собой, я боюсь тут оставаться, тут повсюду смерть!

Лагерда Непорочная, да она же сейчас перебудит весь лагерь.

- Тише! Тише, во имя Спасителя!

– Энна Делия!

– Ну, хорошо, хорошо! Идем! Если хочешь, идем с нами! Но я ничего тебе не обещаю. Ничего!

Делия, придерживая сына у груди, торопливо скользнула в тень молодых ивовых деревьев. Идти по берегу она боялась, там сплошь пески и суглинок, кто знает, исчезнут ли следы до утра? Да что там еще случится, до утра. Если их не хватятся до рассвета, это будет чудом. Служанка не задерживала их, как того боялась Делия, напротив, едва не бежала вперед, вздрагивая при каждом шорохе. Сама Орберт вслушивалась в ночную тишину, зная, что если их побег обнаружится, то поднимется шум и крики, которые будет слышно издалека. Бежать она не могла, у нее на руках спал маленький Стефан, а плечо оттягивала дорожная сумка. Да и оглядываться по сторонам было некогда, тут бы суметь различить то, что у тебя под ногами, не споткнуться, не упасть.

– Я их вижу, – вскрикнула служанка, где-то впереди на несколько шагов. – Они тут!

Делия различала ее светлый плащ среди кустов, спасибо яркой луне.

– Они? Кто? Не говори глупостей. Тут никого нет, кроме нас.

Ирта плескалась под боком, тропинка вывела к берегу. То, что Делия сначала сочла стволом поваленного дерева, оказалось лодкой, брошенной кем-то на берегу. Невероятная удача!

– Помоги мне, надо ее столкнуть в воду.

Глупая девчонка не пошевелилась, застыла на месте, пялясь в темноту.

– Они тут.

– Кто?

Делия, держа младенца одной рукой, другой принялась сталкивать лодку в воду. Если эта блаженная не поторопится, она уплывет без нее! И Спаситель ее не осудит.

– Лисы!

Вторая королева Лагоссы испуганно выпрямилась, оглядываясь вокруг. Стефан, будто почувствовав материнскую тревогу, сначала слабо пискнул, потом заплакал. Детский плач звучал пугающе громко в ночной тишине.

– Тебе показалось!

– Нет! Клянусь вам!

Выяснять, показалось или нет, Делия не собиралась, а лишь сильнее толкнула лодку, и, о счастье, она сползла на воду. Бог с ним, с мокрым подолом, с башмаками, хлюпающими в холодной воде!

– Скорее, спускайся сюда!

Но ночную тишину огласил протяжный страдальческий крик. В зарослях мелькнуло что-то рыжее, хищное. Испуганно охнув, Делия положила Стефана в лодку, забралась сама, неловко оттолкнулась тяжелым веслом от берега. Трудно было понять, что там в действительности творилось, но она не желала ни мгновением больше оставаться на этом берегу. Если эта глупая девица не понимает, то она уплывает без нее!

По отлогому берегу к воде скатилось тело служанки с перегрызенным горлом, следом за ней спустились несколько рыжих лисиц с окровавленными модами. Они шипели и фыркали, заходили по самое брюхо в холодную воду, но дальше не шли. Лодка отплывала от берега. Делия не могла даже пересесть так, чтобы не видеть этих рыжих проклятых созданий, и, пока темнота и вода не встали между ними преградой, Делия Орберт смотрела в их зеленые, горящие жадностью и жаждой крови глаза. И гребла, не жалея рук, молясь, чтобы их вынесло к противоположному берегу. Вольные Земли не рай на земле, но это единственное место, где она могла укрыться от брата и его жены. А еще Делия подумала, что до конца жизни будет вздрагивать при виде любой лисицы. Даже самой слабой и безобидной. Даже мертвой.

2.

Солнце щедро одаривало Каверию теплом, сияя на ясном небе от рассвета до заката и ни одно облачко, ни одна тучка не омрачало ликующую синеву небосвода. Истосковавшись за зиму по теплу, в его лучах грели кости старики, дети подставляли чумазые мордашки, нежились вернувшиеся в город кошки и изумрудные маленькие ящерки. Эти пробирались даже в замок, сидели на каменных выступах, забавно вытянув шеи и открыв рты. Стефан попытался незаметно дотронуться до одной, но шустрая тварь, мгновенно стряхнув с себя сонное оцепенение, юркнула в щель.

Король рассмеялся.

– Сколько себя помню, мне ни разу не удалось поймать ящерку. Но удержаться не могу, вдруг когда-нибудь мне повезет? Так это точно, моя драгоценная Черная роза, сомнений быть не может?

Карлина положила ладонь на живот, в котором зрела новая жизнь, улыбнулась мужу и королю.

– Никаких сомнений. Я подарю вам ребенка, сир. Надеюсь, это будет девочка.

– Девочка? То есть, дочь? Вы хотите, чтобы у нас родилась дочь?

Карлина тихо рассмеялась, глядя на озадаченное лицо Стефана. Неужели Его величество считал, что в королевских семьях на свет появляются только мальчишки? Стефан Андтард родил Илиаса, Илиас родил Эйнара, Эйнар родил Стефана II, и все это исключительно собственными силами. Что же, посмотрим, что родит Ренард Арниери, но, чтобы он ни родил, Стефан воспитает его дитя как свое собственное. Если доживет. Собственно говоря, Карлина сбиралась сделать все, чтобы дожил, хотя поначалу у нее были другие планы, но, узнав (хотя и с запозданием) о своей беременности, решила – кто бы там ни был, мальчик ли, девочка, пусть будет рожден в законном браке. Королевском браке. И пусть это будет девочка – ей она передаст Книгу. А когда Стефан Андтард будет умирать – обязательно долго и мучительно – она прошепчет ему на ушко правду. Скажет – вы, сир, отняли у меня мужа, отца и единственного мужчину, которого я по-настоящему любила. Без которого я все равно, что мертва. А я убила вас и убью ваше семя и на трон взойдет семя Арниери. Ренарду бы понравилась эта шутка.

– Да, муж мой, девочка. У вас уже два сына, наследниками Господь вас не обделил, а я хочу девчонку. Но, конечно, на все воля Спасителя, – лицемерно добавила она.

Стефан прикоснулся ко лбу жены благодарным поцелуем, до глубины души тронутый ее бескорыстием.

– Пусть будет девочка, если ей посчастливится быть такой же красивой, как ты. Ты снова возродила меня к жизни, меня, и всю Лагоссу! Экселенц Эвевнар, вы разделяете нашу радость?

Экселенц натянуто улыбнулся. Через силу. Словно эта улыбка стоила ему половины жизни и вечного спасения.

– Конечно, сир! Всем сердцем разделяю!

– Как вы добры, униат, - промурлыкала Карлина, улыбаясь, и сияя зелеными глазищами, как сытая кошка. – Надеюсь, вы согласитесь стать Духовным отцом нашего дитя? Это было бы честью для нас. Ваше величество, вы не возражаете?

– Чудесная мысль, - одобрил Его величество, вошедший в роль самого покладистого из мужей.

Вот только Карлина Россе сомневалась, что экселенц Эвенар сочтет эту мысль чудесной. Но что ему осталось? Только смириться. Как говорил униат Линдих – смирение залог спасения.

Король и правда, словно помолодел после такого известия.

– Завтра вечером приказываю устроить праздник для всего города, раздадим хлеб, вино и солидус, и… что там?

Гвардеец с донесением щелкнул красными каблуками, протянул бумагу Стефану Андтарду. Тот прочел, рассмеялся как-то неуверенно и нервно.

– Что это? Да вы там все пьяны, что ли? Что за бред?

Униат Эвенар шагнул к королю, но Карлина опередила его, первой добравшись до донесения.

Прочла. В послании говорилось странное, такое, что действительно, писавшего можно было заподозрить в грехе чрезмерного винопития, ну, или в том, что болезный умом тронулся. Но Лагосса столько видела за последние четыре луны, что и в бреду не привидится, поэтому королева прочла еще раз, чувствуя, как вниз по позвоночнику спускается холодная змея дурного предчувствия. В донесении говорилось, что в окрестностях Каверии замечены лисы. Целое полчище лис, которые будут пострашнее саранчи. Лисы разоряли деревни, затаптывали виноградники, когда в них пытались стрелять – хладнокровно нападали и перегрызали горло. А главное, их было много, очень много, наверное, все лисы королевства собрались и устроили свой лисий исход на Каверию. Капитан дальнего патруля спрашивал у короля, что ему делать.

– Это, экселенц Эвенар, уже по вашей части.

Энна Карлина сунула униату бумагу. Тот пробежал глазами по ровным строчкам.

– Почему вы уверены, что сие касается Церкви, энна королева? Насколько я понял, мы имеем дело не с людьми, а с животными. Они могут быть сколь угодно зловредными, но церковному суду не подлежат, в ереси и колдовстве обвиненными быть не могут. Может быть, случился какой-то лесной пожар, и погнал зверье к людям, или зима выдалась голодная, вот они и вышли за добычей.

Униат говорил, вроде бы, разумные вещи, и даже Стефан вроде бы вздохнул с облегчением, но не Карлина Россе, которая, ведомая каким-то наитием, чувствовала сейчас фальшь в каждом слове экселенца. Ах ты рыжеволосый мерзавец, униат фальшивый, экселенц недоделанный. Что ты от нас скрываешь?

– Почему я так считаю? Может быть потому, что именно лиса украшает собой герб Оддиго? Может быть, потому, что энна Регина заглазно обвинялась в колдовстве, да и в вещах похуже? Ваши Гончие, экселенц, ничего вам не докладывали о проделках вашей матушки?

В зеленых глазах Карлины Россе читался вызов, но экселенц предпочел уклониться от открытого столкновения.

– Я поручу экселенцу Людвигу расследовать это дело. Он лучший в своем деле, и если в этом лисьем нашествии есть хоть капля колдовства, он ее почует, сир. А я, пожалуй, наведаюсь в наше книгохранилище, вдруг нечто подобное уже случалось. Ваше величество, энна Карлина. Благословит вас Спаситель, я покидаю вас, но надеюсь вечером уже прийти с новостями, которые нас всех успокоят.

Экселенц ушел, оставив после себя тонкий запах благовоний, что-то терпко полынное. Стефан предпочитал фиалковый корень, а Карлина находила этот запах слишком изнеженным. Даже поморщилась, когда король обнял ее, ища на груди жены утешения.

– Ты думаешь, это колдовство?

Стефан на глазах как-то съежился. Вздохнув, Карлина с жалостью его обняла. Судьба зло подшутила над Стефаном Андтардом, подсунув ему корону. Родился бы Третьей кровью, где-нибудь в провинции, прожил бы спокойную счастливую жизнь. Вечерами играл бы в кости с такими же друзьями-соседями, по шестым дням молился, а потом тайком ходил бы к любовнице, свято веря в то, что предназначен именно для этой жизни, и ни для какой иной.

– Сир, я думаю, что у нас есть враги, и от этих врагов можно ожидать всего.

– Ты права!

– Узнайте, как далеко эти звери, сколько их, с какой скоростью они двигаются. Отнеситесь к ним, как к врагу. Закройте ворота и позаботьтесь о Каверии. Обо мне и о нашем ребенке.

Карлина положила ладонь Стефана на свою талию, проникновенно глядя ему в глаза.

– Ты говоришь и думаешь, как королева, моя Черная роза, – немного удивленно отозвался тот. – Кто бы мог подумать… Да, Карлина, кем бы ни были твои отец и мать, ты думаешь и говоришь, как настоящая королева, и мне это нравится.

Ее отец и мать! Яростью энны Карлины весь следующий час можно было зажигать костры. Ее отец и мать! Да если бы король знал, кто они, ему пришлось бы называть ее маркизой Авеле. Понравилось бы ему такое? Карлина Россе подозревала, что нет. Знатной женой Его величество оказался сыт по горло еще в первом браке. Во втором он искал красоту и романтическую любовь, о которой поэты стихи слагают. Теперь же ему нужна жена красивая, умная, но при этом послушная, без влиятельных родственников, которые бы диктовали ему как с ней обращаться и что говорить. Гвардейцы взяли «на караул», когда мимо них прошелестели черные юбки королевы, полоска алых чулок зарницей ударила по глазам, заставив потупиться, когда Черная роза Каверии взлетела в седло – конюх только и успел ладонь подставить. Первая королева была тиха и благостна, как непорочная Лагерда, вторую никто толком и не запомнил, была – и сплыла. Эта же тревожила мыслями, далекими от целомудрия. На дежурного капитана взглянули с завистью, ему полагалось сопровождать королеву, но та так торопилась, что гвардеец едва успел припустить следом по опустившемуся мосту.

Пока проезжали верхний город, пришлось попридержать коней, навстречу четким маршем, как Королевская гвардия на параде, шли Гончие. Только и разницы, что вместо красных с золотом мундиров надеты черные одежды, что-то среднее между укороченной монашеской сутаной и длиннополым старомодным камзолом. Да еще лица у всех, словно одной рукой нарисованные - невыразительные, бледные. Где только берут таких? Под взглядами их блеклых глаз Карлине стало неуютно.

Один отделился от строя.

– Я экселенц Людвик, энна королева. Цензор третьей ступени и квалификатор Гончих.

– Я слышала о вас от униата Эвенара, экселенц Людвиг. Он отзывался о ваших способностях с большим уважением.

Скорее, как показалось энне Карлине, со страхом, но с выводами она решила подождать, только смотрела из седла на экселенца милостиво улыбаясь, как и подобает королеве

– Да, вы, вероятно, что-то желаете мне сказать? Торопить экселенца дурная примета, но все же простите, я спешу.

– Если вы спешите за стены города, то не советую энна Карлина, лис видели не больше, чем в часе пути от Каверии.

– Не указывайте королеве, что ей делать, экселенц, – запальчиво воскликнул дежурный капитан.

Смелость юноши Карлина оценила. Не каждый рискнет возвысить голос при Гончих. И глупость тоже.

– Как быстро. Я думала, у нас еще есть время. Но тем более, я должна на них взглянуть.

– Неразумно, Ваше величество, не советую.

– Что поделать, экселенц. Но за совет благодарю.

– В таком случае, позвольте вас сопровождать.

Подумав пару мгновений, Карлина согласно кивнула. В случае чего, от квалификатора Гончих будет больше толку, чем от молоденького капитана королевских гвардейцев, который наверняка в столице-то остался благодаря протекции родичей. А, кроме того, не мешало бы к тому экселенцу Людвигу присмотреться. Насколько умен, насколько честолюбив? Вдруг Лагоссе понадобится новый униат? Всякое, знаете ли, может случиться.

– Благородный энн, – обратилась она к своему сопровождающему. – Окажите мне услугу и уступите своего коня экселенцу. Спасибо. Прошу вас не отставать, экселенц Людвиг.

Какое отставать! В коня экселенца словно вселился демон, во всяком случае, понесся он так, будто за ним гнались волки. На городских стенах уже стояли арбалетчики, горел на башне сигнальный огонь, возвещавший беду.

– Поторопитесь энна Карлина, я должен закрыть ворота. Приказ короля.

– Я не задержу вас.

В ворота тонкой струйкой сочился ручеек непонимающих людей. Война, не война? Если война, то с кем? Шарахнулись от двух всадников, кто-то вслед ругательством обложил, кто-то себя знаком спасителя осенил. Одно ясно – беда. А беду, конечно, лучше за городскими стенами пересидеть.

Всадники пронеслись мимо виноградников, остановились на холме, к которому тянула зеленые пальцы тихая, светлая рощица, шумела молодыми деревьями, посаженными здесь первым королем Лагоссы в память о героях, погибших в битве с тираном Гораном Ларвиком. Где могила самого тирана – никто не знал. Да и была ли она, благородные энны? Говорили, будто тело расчленили и спрятали останки в разных городах новой Лагоссы. Дескать, голова в одном месте, сердце в другом, руки в третьем, ноги в четвертом. Чтобы, значится, не восстал даже на Страшном Суде. Солнце перевалило за полдень, ласково золотило траву, играло в прятки с птицами на ветвях платанов. В такой погожий денек только и сойти с лошади, побродить, подумать о чем-нибудь, а возможно и ни о чем не думать, просто радоваться. За деревьями мелькнуло рыжее. Высунулась любопытная, остренькая мордочка. Ничего необычного в ней не было, тем боле, ничего угрожающего. Рыжая лисица, а рядом с ней еще одна. И еще. Кони недовольно зафыркали, попятились. Экселенц Людвиг коснулся рукояти серебряного кинжала и поморщился.

– Что такое?

– В этих тварях полно колдовства. Они переполнены колдовством, как сточная канава нечистотами.

«А я», - чуть было не спросила Карлина Россе. – «Я тоже переполнена?». Но промолчала. Тем временем лисы вышли из рощицы. Сначала по двое-трое, потом порыжел весь подлесок. И в этом было что-то отталкивающее, противоестественное. По отдельности каждый зверь был красив, но когда их так было так много – это пугало.

– Что нам делать?

– Я думаю, самым разумным будет вернуться в город, энна Карлина. Вы убедились, что донесения верны, я убедился, что это не просто лисы.

Эна Карлина кивнула, облизнув пересохшие губы. Лисы смотрели на нее. Смотрели, и, кажется, даже улыбались, скаля зубы. Одна рыжая тварь даже облизнулась, словно пробуя воздух на вкус, неторопливо вышла вперед, и потрусила к всадникам на холме, а за ней еще десяток.

Карлина заставила коня попятиться, опасаясь поворачиваться спиной к лисам. Экселенц оказался хладнокровнее, схватив коня королевы под уздцы, послал своего в галоп. Хотя лошадям не требовалось понуканий. Рыжее воинство, вышедшее из леса, пугало их до того, что пару раз они пытались сбросить седоков. Но Карлина крепко держалась в седле, догадываясь, что окажись она сейчас на земле, и ее ничто не спасет.

Лошади с королевских конюшен были быстры, но лисы еще быстрее. Вот уже одна, словно играя, пробежала между копыт, заставив коня энны Карлины встать на дыбы. Вторая оказалась смелее, и схватила зубами ногу коня.

– Мы не успеем!

– Должны, если хотим жить.

Экселенц провел в воздухе серебряным клинком, и бегущих лис словно отрезало невидимой стеной, возле которой они бесновались и визжали, но проникнуть за нее не могли. Те, что бежали под ногами лошадей сразу отстали, словно потеряв силы.

– Помогайте, энна!

Легко сказать, помогайте. Книга далеко, добраться бы до нее только, и от этого лисьего воинства не останется и следа.

– Как?!

– Да как угодно!

Экселенц ожег ее ледяным взглядом, и Карлина дернулась, заметалась мыслями. Что бы она сделала, если бы в ее руках была Книга? Энна Франциска так и не успела научить дочь, поэтому все происходило само собой. Карлина приходила к Книге, как раньше приходила на исповедь к отцу, и книга сама открывалась ей. Нашептывала со своих страниц только ей понятные слова. Скажи это, сделай то, и будет, как ты желаешь. Потянувшись всем сердцем к материнскому наследству, Карлина Россе ахнула, почувствовав отзыв, полный готовности, словно Книга только и ждала, когда о ней вспомнят.

Королева скинула руку и прокричала слова на старом языке, таком старом, что, может быть, только могилы под платанами узнали их. Но лис словно накрыло огненное покрывало. Они страшно завизжали, застонали на разные голоса, живыми факелами покатились по склону холма, давая всадникам столь необходимую передышку. В ворота влетели с криком: «Закрывай». В себя энна Карлина пришла, когда экселенц, сняв ее с лошади и усадив в тенек, заботливо поил ее какой-то гадостью из фляжки. Гадость обжигала рот, но в себя приводила не хуже оплеухи. Ворота закрыли. С высоты крепостной стены арбалетчики стреляли по кому-то внизу, и королева догадывалась по кому. Надо бы дать совет поджигать стрелы, во всяком случае, эти твари горят. Горят, как ведьмы на костре. Карлина встретилась глазами со спокойным взглядом экселенца.

– Донесете на меня?

– Зачем мне это, энна королева?

Энна королева встала, отряхнула юбки от пыли. Сердце затопила злость. Так глупо себя повести! Поддастся на провокации этого экселенца, показать, на что она способна. Все равно что смертный приговор себе подписать.

– Разве вы не охотитесь за ведьмами?

– Ведьма ведьме рознь. Идите с миром, энна Карлина, Спаситель с вами.

Экселенц коснулся ладонью лба королевы, благословляя. Карлина долго смотрела вслед Гончему. Затем решительно вытерла глаза, заслезившиеся, не иначе от яркого солнца, и поспешила вернуться в замок. Для Стефана у нее были отнюдь не радостные вести.

Глава девятнадцатая. Потери и находки

«Спаситель всегда отвечает на наши молитвы, так или иначе»

Униат Эвенар

1.

Устало поскрипывали колеса старой телеги, по небу с пронзительным криком носились стрижи, гоняясь друг за другом, из перелеска доносилась веселая трель птиц. Делия Орберт набросила на голову капюшон, укрыла полой плаща спящего сына. Солнце припекало. Еще не совсем по-летнему, еще только пробуя свои силы, но уже ощутимо. От усталости и неторопливой поступи смирной кобылки Делию то и дело клонило в сон. Но спать было нельзя, и вторую королеву Лагоссы то швыряло в мерзкую муть тревожных видений, то выдергивало оттуда, когда колесо телеги наезжало на камень или кочку, и она, вскидывая голову, со страхом озиралась вокруг, пытаясь понять, выдуманная или действительная опасность поджидает ее. Но вокруг было тихо, мирно, зеленела первая трава, набирая силу и сок. Ни людей вокруг, ни, слава Спасителю, лис. Телега поднялась на небольшой холм, переехала по каменному мостику мелкий, но широкий ручей. Возница довольно потянулся, расправляя затекшие плечи. Добросердечный старик ехал на рынок в городишко, именуемый Ливом, который располагался в пяти днях пути от Генты, и охотно подвез одинокую женщину с дитем на руках. Спаситель велел помогать всем, кому можно помочь.

– Но, милая, поторопись!

Кобылка поторопилась, и телега въехала в небольшой городок, совсем недавно выросший из села. Средненький такой городишко, каковых великое множество и в Вольных землях, и в Лагоссе.

– Ну, вот и приехали, сударыня моя.

– Спасибо, добрый человек, – смиренно поблагодарила Делия Орберт, когда крестьянин помог сойти ей с телеги, пояснив:

– Места тут хорошие, тихие. Если не заскучаете тут, так самое место, чтобы жить себе как у Спасителя за пазухой.

– Да с чего бы мне скучать, – улыбнулась Делия и отряхнула плащ от приставшей соломы. Маленький Стефан на ее руках сладко спал. Может быть чувствовал, что у матери стало спокойнее на сердце с тех пор, как между ними и ее родичами пролегла полноводная Ирта.

Ночь на реке Делия помнила смутно, словно сквозь какой-то туман, а на ладонях до сих пор болели и лопались волдыри от весел. Пришлось перемотать их чистой тряпицей. Гребла она тогда неумело, но решительно, ее торопил ужас перед тем, что осталось на берегу. На счастье второй королевы Лагоссы, время от времени из-за туч выглядывала луна, тогда Делия видела берег, и отчаяние, подступавшее к горлу, немного разжимало свою невидимую руку. А еще, как оказалось, ночью, над рекой, любой звук разносился далеко, почти от берега до берега, и Делия слышала, как ее звали по имени, слышала голос брата, то ласковый, то полный невыразимой злобы, слышала проклятия, которые выкрикивала энна Регина. Потом она шла, не давая себе и минуты отдыха, шла, пока не вышла на большую дорогу, то молясь, то плача, то проклиная брата и его жену. Две ночи без сна, два дня без отдыха. Чудо, но она еще стояла на ногах. Поспать ей удалось урывками уже на постоялом дворе. Там же, выспросив осторожно трактирщика о новостях, Делия Орберт решила для себя, что Гента не для нее. Большой город не такое уж надежное убежище, как кажется, да и жизнь там дорога. Но и осесть в маленькой деревушке тоже не выйдет, чужаков в таких не любят. Каждый приезжий будет соломинкой в глазу, а значит, не скрыться от розысков. А что искать ее будут, Делия не сомневалась. Сама она, конечно, брату и его супруге не нужна, а вот наследник престола – очень даже нужен. Без него не видать им короны и королевства.

– Славный у вас малыш, госпожа Ада.

Делия вздрогнула невольно от этого нового, еще чужого для себя имени, но тут же улыбнулась старику.

– Да, Авар – мое сокровище. Все, что осталось мне от моего мужа, да примет его душу Спаситель.

– Воистину, воистину.

Старик сочувствующе покачал головой. Остаться одинокой вдовой, с маленьким сыном на руках, это, конечно, тяжко, тяжко. А ничего, вдовица молодая не плачется, не жалобится, видно, норов есть. Ну а если есть, то и не пропадет в этой жизни.

– Вы, госпожа Ада, идите сейчас вот по этой улочке, к лавке суконщика. Мимо не пройдете, вывеска у него приметная. С ним поговорите, можно ли какой дом снять, или купить, он тут всем, можно сказать, заправляет. Лив городок небольшой, тут не заблудишься.

Городок и правда был небольшой, чистенький и очень сонный. Стоял он вдали от большой дороги, и, похоже, никого это не огорчало. Жили здесь без шума и суматохи. Маленькая площадь, молитвенный дом, несколько лавочек, рынок в три ряда. Дома в два-три этажа постепенно мельчали, зато вокруг них расползались огороды, сады, а потом и поля. Над городком плавало спокойствие, ощутимое, почти плотское. Делия всей грудью вдыхала его, чувствуя, как сил прибавляется, и улыбалась маленькому Стефану. Как же хорошо! Суконщик оказался вдовцом средних лет, толстеньким, добродушным, но прижимистым. Оказалось, есть у него дом на соседней улице, жил он сам там раньше с семьей, но вот жена умерла, дочери замуж разбежались, а он обитал теперь в комнатах над лавкой. Так оно удобно, и за хозяйством лучше присмотр. А вот дом, получается, пустовал и ветшал от недосмотра. Сообразив, что можно выгодно от него избавиться, суконщик торговался с упоением, но и Делия была не промах, твердо стоя на своем и уступая разве что самую малость.

– Хваткая вы, госпожа Ада, – с уважением произнес суконщик, открывая перед вдовицей дверь ее нового дома, искоса поглядывая на молодую женщину с вполне понятным мужским интересом.

А крепкая эта госпожа Ада, справная во всех местах. Из таких вот, круглых и крепких, самые лучшие жены выходят, сильные, хозяйственные и в постели неотказливые. А женись на тощей и костлявой, так она тебя капризами изведет и нытьем, да еще и окочурится от болезни какой. В чем-в чем, а в этом суконщик толк знал.

– Что поделать, господин Маери, я женщина одинокая, мне еще вот сыночка на ноги поднимать. Так уж крутись как можешь, правда?

– Что правда, то правда, – согласился суконщик.

Делия огляделась. Не очень большой дом, но много ли нужно вдове с маленьким сыном? Кухня, подвал, погреб, комната в два окна на первом этаже, с очагом, и лестница наверх. Мебель не новая, но добротная. Мысленно вторая королева Лагоссы составила себе список дел. Вымыть все, вычистить, да, еще на мышей проверить подвал, мыши любят пустые дома.

– Там, наверху, две спальни, госпожа, обе теплые, так что тесно вам не будет. Домик не сырой, теплый домик, хороший. Сам бы тут жил, если бы семья была. Ну что, покупаете?

Делия еще раз взвесила все за и против. Покупка дома урежет ее сбережения, но, с другой стороны, лучший способ завоевать доверие людей, стать среди них своей, это показать, что она здесь надолго, а не проездом. Если вдруг до Лива когда-нибудь дойдет погоня, то никому и в голову не должно прийти, что разыскиваемая Делия Орберт и есть та самая вдова, Ада, которую они каждый день видят то на рынке, то в молельном доме. А, кроме того, была еще мечта. Давняя мечта девочки, рано лишившейся родителей. Иметь свой дом. Не дворец, не замок, не особняк с фонтанами и цветниками. Дом. Гнездо. Убежище. Пусть не богатое, но только ее.

– Ну как, маленький мой Авар, тебе нравится этот дом?

Младенец открыл глаза и причмокнул губами, тихо попискивая. Он опять хотел есть, а поев, спать. Но, в сущности, его все устраивало, пока он чувствовал тепло материнской груди.

– Ему нравится, – уверенно завила Делия.

Вечером того же дня, когда дом был вымыт сверху донизу, а маленький Стефан Андтард, наследный принц Лагоссы, мирно спал в простой деревянной колыбели, Делия, уставшая, но довольная, вышла на крыльцо дома, любезно кивая любопытствующим кумушкам. Те охотно отвечали. А почему нет? Вдова с ребенком, не слишком юная, далеко не красавица, но не нищенка и не попрошайка вызывала вполне понятные симпатии, хотя бы уже тем, что была такой, как все. Понятной. Обычной. Суконщик уже разнес новость, что госпожа Ада продала дело мужа ее дальнему родичу, а сама уехала искать место поспокойнее. Значит, какой-никакой капиталец у нее есть. Словом, можно было присмотреться денек другой, а потом и в дверь постучаться, под предлогом, не нужна ли какая помощь, а там, глядишь, посватается к ней какой-нибудь вдовец. Пожалуй, впервые в жизни Делия была благодарна небесам за то, что не создали ее нежной красавицей с пленительным взором. Такая бы точно бросалась всем в глаза, как золотая монета в солнечный день. Любопытно, а что там ее братец и его жена-ведьма? Наверняка, проклинают её на чем свет стоит. Об этом Делия с удовольствием думала перед сном, вытянувшись на чистых льняных простынях в своем собственном доме. И, да, она была по-настоящему счастлива. Может быть, впервые в жизни.

После того, как вся ночь и весь следующий день были потрачены впустую на поиски сбежавшей Делии, Ориус сделал попытку напиться с горя, но попытка была пресечена энной Региной. Улыбаясь в лицо Его светлости, герцогу Оддиго-Орберту, рыжеволосая ведьма забрала у мужа флягу с вином и вылила ее содержимое на землю. Рубиновая, пряно пахнущая жидкость тут же превратилась в грязь.

– Так-то будет лучше, – заявила она, отвернувшись от молодого мужа.

Кто бы знал, как ее утомил этот младший Орберт, которого и рядом нельзя было поставить с покойным Домиником. Нет в Ориусе ни ума, ни смелости, ни умения видеть хоть сколько-нибудь дальше своего носа. Да и свежесть юности, которую так ценила энна Регина в своих любовниках, уже осыпалась с Ориуса Орберта, как дешевая позолота. Да, честолюбцы быстро старятся, особенно, когда их мечты рушатся одна за другой. Рыжеволосая графиня брезгливо оглядела стан супруга, некогда стройный, нынче уже начавший расплываться из-за любви к вину и нежелания утруждать себя чем-то, кроме хвастовства и жалоб. Выбросить бы его и забыть, как испорченную, надоевшую вещь, но он был ей нужен. Пока еще нужен.

– У нас нет времени, Ориус. Напьешься потом, когда мы захватим Каверию. Или ты уже забыл, зачем мы здесь?

Ориус зло и хрипло рассмеялся.

– И зачем мы здесь? Напомните нам, энна Регина! Или вы не видите, что все пропало. Все! Делия, неблагодарная тварь… Стефан – наследник, наша единственная возможность… Что мы без них можем?

Энна Регина презрительно пожала плечами, ловко подтянула подпругу у коня, потрепала того по горячей, гибкой шее.

– То же, что и с ними.

Ориус смотрел недоуменно и обижено, не понимая, о чем говорит жена. Рыжеволосая графиня недобро усмехнулась, но до объяснений снизошла.

– Подумай головой, Ориус. Кто-нибудь, кроме нас знает, как выглядит вторая королева Лагоссы и ее сын? Мы имеем в виду, в своем истинном обличье, без наведенных чар.

– Нет, – помолчав, ответил герцог Оддиго-Орберт.– Хотя, разве что король…

– Полно! Король был в ярости. Вряд ли он разглядывал внимательно твою сестру. Все, что он мог тогда запомнить, это цвет волос, рост, фигуру. На наше счастье, Ориус, в королевстве полно темноволосых пухленьких простушек. Когда придет время, покажем и королю, и королевству королеву Делию с младенцем, а о том, что это не твоя сестра, будем знать только мы. Но мы же и не собирались позволять твоей сестре править, не так ли, мой герцог?

Лицо Ориуса посветлело от понимания.

– А что будет с Делией и с наследником? С настоящим наследником, законным!

Регина поставила ногу в стремя, взлетела в седло, поправила под беретом медную косу. Когда все закончится, ей придется потратить целую вечность, чтобы вычесать из волос дорожную пыль. Радовало только то, что закончится все скоро. Лисы, должно быть, уже под стенами Каверии, а униат Эвенар готовится встретить ее. Между ними все было обговорено. Своим единственным сыном Регина гордилась. Дочери - это ценный товар, кто спорит, но сын – это помощник. К тому же, его отца она действительно любила, хоть и недолго, а женщины всегда видят в сыновьях отражение их отцов. А вот в муже она видела отражение его брата, Доминика. Плохое это было отражение. Увы.

– Дорогой Ориус, конечно же, мы будем их искать.

Регина наклонилась, снисходительно потрепала мужа по щеке.

– Мы найдем нашу милую Делию, ради ее же блага. Ее, и маленького принца Стефана. Но наши планы не могут ждать, ты с нами согласен? Лагоссе нужен регент. Кроме того, не хотелось бы тебя огорчать, но ты не думал, что девочка могла утонуть той ночью? У Ирты коварное течение, а мы должны предусмотреть все, любой исход.

– Вы, как всегда, правы, энна.

Ориус явно прикинул плюсы и минусы, и решил, что от смерти Делии ничего не теряет. Сев в седло, он гордо улыбнулся, снова обретя свою обычную самоуверенность. Энна Регина тут же пообещала себе, что когда-нибудь, совсем скоро, она накажет его за то, что он оказался таким ничтожеством. Доминик таким не был. Но Доминик никогда бы и не стал ее сообщником в заговоре против короля, ни за любовь, ни за золото, ни за власть… А что касается Делии… Девчонка сама себе подписала смертный приговор. Если она жива, то недолгого ей наслаждаться обретенной свободой.

2.

Каверия согнулась под очередным ударом, и уже готова была сломаться. Не удивительно. На столицу Лагоссы столько навалилось... Не успели ее жители оправиться от голода и ужасной колдовской ночи, как пожалуйста, Спаситель подвергает новому испытанию чада своя. Город окружили лисы. Недовольный народ сначала ворчал оттого, что ворота города закрыли. Ну, лисы и лисы, как пришли, так и уйдут, перестрелять их, и вся недолга. Но лисы не уходили, а после того, как всем желающим со стен показали обглоданные кости несчастной лошади и того, кто ею правил, опоздав к закрытию ворот, ворчать стали гораздо меньше. Днем лисья армия только сидела возле стен, греясь на солнце, задирая вверх острые морды с блестящими глазами. Когда в них начинали стрелять, отходили на безопасное расстояние. А ночью лисы выли. И как! Слышно было даже в королевском замке. Карлина Россе закрывала уши руками и морщилась, король снова заболел, не то от огорчения, не то от вернувшегося колдовства. Тем временем, провизия в городе быстро таяла, кормились, по сути, только морем, и жителей Каверии охватило понятное уныние. Даже молились уже с далеко не прежним рвением, хотя храмы стояли открытыми день и ночь. Да и зачем?

– Спаситель, знать, совсем от нас отвернулся, – говорили на рынке, и рядом с Соколиной скалой нет-нет, да находили пирамиды из плоских камней, окроплённых жертвенной кровью. Каверия готова была покинуть теплое местечко у ног Спасителя и вновь переметнуться к старым богам. Авось, они помогут справиться с напастями. Униат Эвенар сыпал с амвона упреками, Гончие раскатывали по камушку жертвенные пирамиды под молитвенные песнопения и хватали каждого, кто оказался поблизости. Но это не помогало. Казалось, Каверия будет приветствовать и извечного врага рода человеческого, если он освободит город от бед. На все это энна Карлина невозмутимо взирала с высоты замковой башни, которую выбрала для своих колдовских дел.

– Всему свое время, – назидательно говорила она той, что зрела в ее чреве. – Запомни это, малышка. Конечно, мы можем… мы многое можем. Но пусть он придёт и попросит!

Под «ним» третья королева Лагоссы подразумевала униата. Наверняка экселенц Людвиг дал Духовному отцу Каверии полный отчет о случившемся на виноградниках, когда королева поехала взглянуть на лис, а тот был достаточно умен, чтобы прикинуть свою выгоду. Не зря же он был сыном Регины Оддиго! И они пришли. Униат и экселенц Людвиг. Сначала Карлина хотела было принять их как можно более торжественно, в кабинете короля и в его кресле, но потом махнула рукой и вышла к гостям на морскую галерею. Душно в покоях, да и мелко это, лишний раз напоминать униату кто перед ним. И сам знает.

– Чем обязана удовольствию видеть вас, благородные эны?

Юбки из черной парчи подметали мраморные плиты, перья в причёске колыхнулись в нагретом солнцем воздухе галереи. Энна Карлина была нетороплива и величава, как и подобает королеве. А вот экселенцы были собраны и сосредоточены, словно перед битвой. Карлина, не стесняясь, оглядела одного и другого, медноволосого и седого, и решила, по-женски, что оба вполне хороши. Униат Эвернар привлекателен, но суровость экселенца Людвига манит не меньше!

Откашлявшись, вперед выступил униат.

– Энна Карлина, мы просим вас защитить Каверию! Спаситель этого желает!

Карлина Россе так долго ждала этих слов, что даже не стала разыгрывать непонимание и язвить насчет желаний Спасителя, хотя очень хотелось. Беременность, знаете ли, не добавляет женскому нраву кротости. Но времени было мало, и она спросила, небрежно играя веером:

– Прошу вас, оставьте красноречие для проповеди, и говорите прямо, униат, чего именно вы от меня хотите?

Сын графини Оддиго, кажется, даже испытал облегчение от того, что можно говорить прямо. Но вот по невыразительному лицу экселенца Людвига трудно было что-то понять, и энна Карлина почувствовала нечто вроде досады. Любопытно было бы узнать, о чем он думает, чего желает. Должен же он что-то хотеть, о чем-то мечтать, не из камня же экселенц сделан, наконец.

– Мы хотим, чтобы вы, энна королева, избавили город от этой лисьей напасти. Никому другому это не под силу.

– И каким же образом я могу это сделать, позвольте спросить?

Энна Карлина присела на мраморную скамеечку, радуясь, что живот пока не заметен под пышными юбками. Трудно быть соблазнительной, когда твое чрево идет впереди тебя, громко возвещая о грядущем материнстве.

– Каким угодно. Мы знаем, что у вас есть свои… способы.

Ну да, способы у энны Карлины имелись. Она даже зажмурилась сладко, представив, как снова откроет книгу. Каждое прикосновение к ней - это удовольствие, которое со временем становилось лишь острее. Но удовольствие – удовольствием, а дела – делами.

– И что я буду с этого иметь, экселенц Эвенар? Только не говорите, что это мой долг, и я ничего не должна требовать взамен, не выйдет! Я не дурочка и прекрасно понимаю, что все заслуги от моих трудов вы припишете себе. Каверию не может спасти королева, да еще и третья по счету, ее спасет Церковь, промысел Спасителя, и никак иначе, или я не права?

Униат нехотя кивнул, а по губам экселенца Людвига скользнула бледная улыбка. Как показалось энне Карлине – понимающая и одобряющая. Значит, настало время поторговаться.

–Я желаю, – объявила Черная Роза, – бумагу за вашей подписью, униат. В этой бумаге мне будут даны гарантии неприкосновенности и полное отпущение всех прегрешений, прошлых, настоящих, и будущих. Это мне потребуется на случай, если вы вдруг решите проявить неблагодарность и забыть о той услуге, что я вам оказала.

– Хорошо!

– Вы принародно очистите имя прежнего униата от всех грязных обвинений. Его тело перенесут в усыпальницу и воздадут все положенные почести.

– Но король…

– Король болен, как вам известно. Если он придет в себя… что ж, вы что-нибудь придумаете, дабы его убедить.

Подумав, униат Эвенар кивнул в знак согласия.

– Это еще не все, экселенц, не торопитесь радоваться. Когда умрет король, вы поддержите именно мое дитя в борьбе за трон. Тот ребенок, которого я рожу, не важно, будет это мальчик или девочка, станет следующим правителем Лагоссы, и никак иначе!

В морской галерее воцарилась тишина, такая, что было слышно, как далеко внизу о скалы бьются волны, как гудит ветер, и как пронзительны крики чаек. Карлина Россе внимала этой тишине с безмятежным спокойствием женщины, знающей, чего она хочет и понимающей, что нужно сделать, дабы добиться желаемого. В этой великолепной, многозначительной тишине раздражающим диссонансом прозвучал вопрос униата:

– Вы хотите убить короля, энна Карлина?

Карлина Россе разочарованно поморщилась. Право, похоже, она переоценила сообразительность этого незаконного сыночка энны Регины. Неприятное открытие. Изрядно расхолаживающее.

– Вы в своем уме, экселенц Эвенар? – холодно осведомилась она. – Подумайте хорошенько и поймете, что всей Лагоссе я больше всех заинтересована в том, чтобы наш король жил долго и счастливо. Я не Арниери, как энна Ниана. У меня нет знатных родичей, которые кинутся отстаивать мои права в случае чего. Кроме меня и моего ребенка у короля уже есть две жены и два сына. Легко ли мне придется, если король умрет? Подумайте своей многомудрой головой, добрый отче!

Униат подумал. Карлина могла бы и без всякой магии озвучить его мысли: сейчас согласимся, а после будет видно. Главное – избавиться от лисьего нашествия.

– Я согласен, – кивнул униат. – Что мы должны делать?

– То, что и положено благочестивым детям Спасителя нашего. Молиться.

На следующее утро молиться вышла вся Каверия. И стар, и млад. Рассвет только загорелся, окрашивая волны прибоя в непередаваемое сочетание бирюзы и багрянца, а на улицах уже звучали песнопения, плыли хоругви, экселенцы благословляли и подбадривали свою унылую паству. На носилки, увитые зеленью, бережно водрузили статуи святых. Благочестивой процессии предстояло обойти городские стены, не выходя, разумеется, за ворота. А на самих стенах, лицом к врагу, обступившему город, молился сам униат Эвенар. Громкий голос его, полный искренней веры, разносился далеко и был слышен каждому.

– Спаситель наш, узри беды наши, раскаиваемся мы в прегрешениях своих и молим тебя – приди на помощь к детям твоим! Отврати нечестивую длань врага от верной дщери твоей, Каверии и от всех, живущих в ней.

Алая мантия, накинутая поверх белого шелка униатских одежд, трепетала языками пламени на утреннем солнце. Лисы, подняв к небу острые морды, завыли. Завыли торжествующе, насмешливо, и у тех, кто слышал этот вой, сердца леденели от ужаса.На холме показалось несколько всадников, неторопливо приближавшихся к воротам. Лисы расступались при виде их, подпрыгивая от радости, как верные псы при виде любимого хозяина. Вернее, хозяйки. У той, что ехала впереди, были рыжие кудри Оддиго. Точь-в-точь такие же, как униата. Экселенцы, стоящие на стене зароптали и ропот тут же передался тем, кто внизу.

– Довольно молитв, – крикнула Регина Оддиго-Орберт, повелительно подняв руку. Рядом с ней встал конь ее молодого мужа. – Откройте ворота, и я клянусь, что никто не пострадает! Я сохраню жизнь каждому, кто склонится передо мной и признает мою власть. Именем Стефана III Андтарда, законного наследника трона, я буду править справедливо и милостиво! Ваш король не может защитить вас, а я могу!

Брат Доминика Орберта хмурился, кусал губы, но молчал, не решаясь прервать энну Регину.

– Выбирайте! Смерть со старым королем или жизнь с новым! Но выбирайте быстро, иначе мои маленькие дети не оставят от этого города даже камней!

Повинуясь взмаху руки рыжей ведьмы, лисы сбились в плотную стаю и живой волной ударили в ворота. Ворота ощутимо дрогнули, но устояли. Лисы яростно визжали, роняя с клыков пену, царапали камни городской стены, карабкались наверх с невиданной ловкостью.

Заплакали женщины, дети. Все хотели жить. Все! И так ли уж важно, зовут твоего короля Стефан II или Стефан III?

Униат уже не молился, он уже кричал в небеса, надрывно и страшно.

– Спаситель, помоги нам!

– Эвернар, сын мой, все кончено. Иди ко мне, и обними свою мать, – ласково позвала энна Регина, и смерила насмешливым взглядом своего молодого мужа. – А вы, энн Ориус, преклоните колени перед вашей новой правительницей! И не беспокойтесь, мы сдержим слово. Ваш племянник, или тот, кого мы выберем на его роль, будет королем. Некоторое время, разумеется. Не слишком долгое, потому что корона подойдет нам куда больше.

В глаза Ориуса засветилось, наконец, понимание и ненависть.

– Ах ты, проклятая ведьма…

Лисы, меж тем, уже теснились у ворот и стены, образовывая живую пирамиду. Рыжую, полную ярости волну, готовую вот-вот хлынуть внутрь Каверии.

Разъяренный Ориус прыгнул на свою жену, повалив ее с лошади, занося над ней кинжал.

– Я убью тебя! Ты обещала нам, обещала! Ради тебя мы убили брата! Я убил брата!

Договорить Ориус Орберт не успел, хлынула кровь, в горле торчало лезвие кинжала.

– Ты сделал это ради себя, – улыбнулась ему в лицо Регина Оддиго. – И знаешь, что? Ты и мизинца своего брата не стоишь, герцог Оддиго-Орберт.

– Ты не можешь меня убить, - прохрипел тот, покачнулся, сполз тяжелым кулем на землю. Испуганный конь, оказавшись без всадника, бросился прочь. – Я бессмертен! Ты сама сказала!..

– Наивный, глупенький Ориус Орберт! И ты поверил?

– Будь ты проклята, ведьма, – прокричал со стены униат Эвенар, направляя обличающий перст на свою мать. – Именем Спасителя, гори!

И грянул небесный гнев.

Ни до основания Каверии, ни после никто и никогда не видел ничего подобного. С небес полился огонь, но ни одна капля его не упала на стены города или на тех, кто находился под их защитой. Только на звериную армию, собравшуюся под ними. Только на ту, что привела их. Лисы завизжали, завыли, превращаясь в живые факела, сгорая страшно и мучительно. Дико кричала энна Регина и многие видели, и готовы были засвидетельствовать, как вырвалось из ее тела нечто, напоминающее огромную призрачную лису и растаяло…

Первым пришел в себя униат Эвернар.

– Вы все видели! – крикнул он, указывая рукой на огненную кару небес. – Вот что будет с каждым, кто осмелится идти против воли Спасителя нашего! Веруете ли вы, дети мои?

– Веруем, – единым гласом закричала Каверия.

– Веруете ли от всего сердца?

– Веруем!

– Отрекаетесь ли от зла, колдовства и ереси?

– Отрекаемся!

– Верой нашей и молитвами нашими спасена Каверия! Идите с миром! Откройте ворота!

Ворота со скрипом открылись.

– Там лежит ваша мать, - тихо напомнил униату экселенц Людвиг.

– Она мне не мать. Слушайте и не говорите, что не слышали! В назидание всем я запрещаю хоронить графиню Регину и ее супруга в освященной земле. Предатели и колдуны не достойны честного упокоения. Закопайте их… где-нибудь.

Духовный отец Каверии величаво спустился со стены, зная, что сегодня он вознесся на немыслимую высоту в глазах своих духовных чад. Он показал им, что узы крови ничего не значат для того, кто отдал всего себя Спасителю. Он знал, что о его поступке будут говорить при его жизни и после его смерти. А еще он знал, что с энной Карлиной Россе придется что-то делать.

Энна Карлина устало потерла ноющую поясницу и отошла от окна башни. Книга лежала на скамье, затихшая, довольная, только чуть подрагивала, словно сытая кошка. Ребенок внутри тоже затих, но третья королева Лагоссы чувствовала его удовлетворение. Сила, высвобожденная ею ныне, напугала даже Черную Розу Каверии. Но напугала только в первое мгновение, потом Карлина упивалась огненным штормом, отдавалась ему душой и телом. Сила заклятий проходила сквозь нее, и устремлялась на свободу, и это было воистину прекрасно! Когда она спустилась из башни, королеву ждала еще одна хорошая новость. Королю стало лучше.

3.

По мраморным плитам Каменного Дома весело топали детские ножки. Под высокими сводами раздавался радостный смех, оживляя величественный замок герцогов Арниери. У молодого кронпринца Эара всегда было хорошее настроение. Золотой характер, просто шелковый – умилялась энна Джиневра, твердя королеве, что свет еще не видывал такого умненького, такого красивого ребенка. Ниана охотно слушала, не зная, что, в глаза превознося достоинства королевского сына, за глаза энна Джиневра шепталась с прислугой о том, что нечисто что-то с этим ребенком. Но говорили об тихо, оглядываясь по сторонам. Было же так, что одна из служанок, приставленных к маленькому принцу, неловко оцарапала его до крови острым гребнем. Малыш от царапины плакать не стал, что сделал бы на его месте любой другой ребенок. Нет. Но служанка на утро сломала себе руку. Упала с лестницы, бывает. Но таких вот «бывает» было слишком много для простых совпадений. Единственная, кто ничего не замечал, а любил это дитя странное дитя слепо и беззаветно – это мать, королева Ниана. Но это и понятно, для любой матери ее ребенок – совершенство.

- Не убегай от меня, - весело попросила сына энна Ниана. – Не убегай от мамы, мое сокровище. Давай проведаем кузена Северина!

Кузен Северин… Его доставили в замок полумертвым, но теперь он шел на поправку, и энна Ниана полюбила сидеть у его ложа, беседовать с ним, вспоминать – мало было этих общих воспоминаний, но они были. Дворцовые праздники, церковные службы на которых собиралась вся Первая Кровь. Давно это было, но зато эти воспоминания не были окрашены ничем дурным. Но не только воспоминания влекли Ниану. Ее сердце, избавившись от любви к мужу, теперь пустовало, и эта пустота причиняла ей боль. Хотелось снова чувствовать себя живой. Желанной. И во взгляде маркиза она читала восхищение, восхищение и преданность. Еще немного – казалось ей – еще немного, и восхищение и преданность превратятся в другое чувство. На которое она ответит, Ниана уже решила, что ответит. Северин ровня ей, а королеве когда-нибудь понадобится король.

Подхватив принца на руки, Ниана поспешила к кузену, и, к своему удовольствию, нашла его в добром здравии и его здравие она вполне могла приписать собственным заслугам. Северина Авелве принимали в Каменном Доме как героя, благородно забыв, что сражался он на стороне короля Стефана.

- Ваше величество…

С помощью слуги маркиз дошел до окна и теперь жадно дышал свежим воздухом и подставлял бледное лицо солнцу. Под рубашкой белели повязки. Но раны не помешали ему низко поклониться вошедшей королеве и наследнику. Наследник, светловолосый, ясноглазый малыш с любопытством вертел головой, оглядываясь по сторонам. Северин не слишком разбирался в младенцах, вернее, совсем не разбирался, но этот выглядит каким-то слишком уж взрослым. Или так и должно быть?

Ниана опустила сына, тот, покачнувшись, тем не менее уверенно потопал на крепких ножках к кирасе Северина, лежащей в углу, кузнец исправил вмятины, а оруженосец начистил ее до блеска, вот только не скоро ему предстоит снова надеть ее и взять шпагу в руки. Августин Порто идет на Каверию и Северину следовало бы молиться за нынешнего короля, но будь он проклят, их король. Пусть лучше трон займет вот этот вот младенец, а регентом будет кто угодно – хоть тот же энн Августин. В незаконном королевском сыне куда больше благородства чем в законном. Жаль, энн Ренард не дожил до этого дня, лучшего регента и желать было нельзя.

- Как вы себя чувствуете, кузен?

Слуга, поклонившись, понятливо исчез - и без него обойдутся, а не обойдутся – позовут, за дверью же осталась энна Джиневра. Ниана припомнила, что ее придворная дама и нянька кронпринца как-то очень горячо уж расписывала ей достоинства своего сына, и в какой-то момент Ниана и сама задумалась над тем, не одарить ли ей своей благосклонностью энна Августина, но теперь собственные размышления об этом ей казались глупыми. Какой энн Августин? Разве он ровня ей? Нет, конечно она его вознаградит по заслугам, разумеется, он не будет забыт, но сердце ее так живо откликалось на присутствие маркиза Авелве! Жаль, что ей приходится играть по иным правилам, нежели Стефану. Пока он жив, она не может соединиться с другим мужчиной. Но, даст Спаситель, и этого не долго ждать.

- Вашими заботами, Ваше величество, я почти здоров.

- Просто Ниана, прошу вас. Думаю, мы можем обойтись без всех этих формальностей, когда мы наедине.

«Просто Ниана» подошла, встала рядом, чувствуя себя в это мгновение очень счастливой, и веря, что это счастье дано ей как вознаграждение за долготерпение и смирение. Она в Каменном Доме, неприступном, надежном. С ней ее сын. Стефан болен – так говорят слухи и нет причин им не верить. Она все еще молода, она хороша собой, время Стефана заканчивается, а ее, Нианы, время, начинается.

- Вы так задумчивы и молчаливы, когда я рядом, - не удержалась она от упрека.

- Простите, энна Ниана. Я думаю о войне.

И этот думает о войне, даже когда рядом с ним стоит женщина, и не просто женщина – королева! Мужчины, что с них взять.

- Войны не будет, - отмахнулась она. – Все уже закончилось. Когда энн Августин подойдет к Каверии, Стефану останется только подписать отречение.

- Или бежать. Собрать новую армию. Сражаться за трон с собственным сыном.

Ниана и Северин взглянули на наследника престола, сосредоточенно играющего с тяжелой золотой кистью портьеры. Тот взглянул на них, словно понимая, о чем идет речь и маркизу Авелве снова стало не по себе, таким серьезным был взгляд младенца. Не должно быть у детей такого взгляда. Тревожно стало и Ниане – как ей нужен сейчас брат, вот кто позаботился бы о ней и маленьком Эаре. Ему она могла доверять.

- Стефан может и…

- Умереть?

Маркиз Авелве был молод, но не наивен.

- Да, такое случается с королями. Но принесет ли это порядок? Ваш сын еще мал, моя королева и так будет еще много лет.

Он прав. Увы, Ниана не могла не признать, что молодой маркиз говорит ей правду, ту неприятную правду о которой другие предпочитали умалчивать.

- Что же с нами будет, - невольно вырвалось у нее.

- Если бы я осмеливался советовать королеве…

- Да, прошу вас, говорите! – взмолилась Ниана.

- Возьмите сына, вернитесь в столицу, примиритесь с мужем, хотя бы для вида. Пусть он признает Эара своим законным наследником.

- Как вы можете говорить такое, разве вы не знаете, что я пережила по вине Стефана Андтарда? Скольким унижениям подверглась.

Северин бережно взял дрожащие руки энны Нианы в свои.

- Я знаю, что Стефан не заслуживает вашей любви. Будь вы обычной женщиной…

Он замолчал, и в этом молчании расцветали и тут же гибли сады их невозможного чувства.

- Но я…

- Но вы королева.

Это прозвучало как приговор. Ниана пошатнулась под этим ударом, но тут же гордо выпрямилась. Нет, она не покажет, как ей больно.

- Достаточно ли вы здоровы, чтобы отправиться со мной в Каверию, маркиз? – официально осведомилась она.

- Для меня будет честью сопровождать Ваше величество всюду, куда бы вы ни направились, - так же официально ответил Северин Авелве, опускаясь перед Нианой на одно колено.

Ни слова о любви так и не было сказано.

Глава двадцатая. Розы для короля

«В 325 году от Исхода Спасителя монастырь Невинных душ удостоился огромной чести – принять в своих стенах королеву Лагоссы и ее будущего короля. На долгие годы обитель стала для них надежным убежищем. Дважды Августин Узурпатор предпринимал попытки проникнуть за стены монастыря, но оба раза потерпел сокрушительное поражение, ибо сам Спаситель простер над монастырем свою охраняющую длань».

Сестра Карлина, «Хроники».

1.

Стефану снился сон. Уж не в первый раз. Был он тяжелым, словно могильная плита, и раз за разом Стефан Андтард просыпался от того, что ему не хватало воздуха и нечем было дышать. А снилась ему Каверия. Над полуразрушенным куполом базилики Всех святых вились вороны. Небо было серым, тяжелым, облака тревожно светились багровой изнанкой. Серым было и море, а еще оно было как будто спящим. Не было волн, не было ветра, ничто не тревожило его мертвую гладь, и песок на берегу был не солнечным, золотистым, а цвета пепла. Разрушены были дома, разрушены храмы, обратились в прах виноградники. Только королевский замок стоял по-прежнему прямо и гордо, весь, от основания до высоких башен оплетенный гибкими стеблями белых ползучих роз, раскрывших навстречу небу свои хищные соцветия. Стефан захотел коснуться одного цветка, и тот зашипел, как змея, вытянув длинную зеленую шею. В страхе, король одернул руку. Подъемный мост был опущен, словно приглашая короля войти, и он сделал шаг вперед, пройдя через ворота, охраняемыми ползучими розами, через двор, пустынный и заброшенный. Шел, чтобы увидеть на балконе замка женщину с маленьким мальчиком на руках. Он не мог разглядеть лицо женщины под траурной вуалью, но знал, что это его первая жена, энна Ниана. Как это бывает с нами во сне, знание приходило к нему само. Так, лишь взглянув на разрушенный купол базилики Всех святых, он понял, что Каверию погубила война. Но не обычная война, нет, воевали тут не пушками и не человеческие руки сотворили весь этот ужас. Колдовство! Вот в чем корень всех бед! Колдовство, и эта женщина на балконе.

– Отец, – мальчик помахал ему рукой. – Отец, иди к нам! Мы ждем тебя!

Стефану хотелось убежать, но белые розы зашипели, и словно сетью оплели собой ворота, преграждая путь. В соцветиях замелькали алые, раздвоенные змеиные жала. И вдруг с неба, из туч, начал капать дождь. Кровавый дождь. Мальчик засмеялся и подставил ему ладони…

Вскрикнув, король проснулся, пытаясь стереть со своего лица невидимые капли. Рядом зашевелилась энна Карлина, под тончайшей ночной рубашкой угадывался живот. Стефан поспешно выбрался из постели, подошел к раскрытому окну, в глубине души боясь увидеть картину разрушения из своих снов. Но нет, Каверия мирно спала. Горели фонарики на лодках рыбаков, вышедших на ночную ловлю, луна прочертила серебристую дорожку на волнах залива. Спал Верхний город и Нижний. Конечно, в этой умиротворяющей тиши творились непотребные и злые дела, кого-то сейчас грабили, кого-то обманывали, может быть, к утру опять найдут возле Соколиной скалы тело какого-нибудь несчастного, павшего жертвой ревности или алчности… Столица Лагоссы не была городом ангелов и святых, но это был его, Стефана, город, вместе с которым он столько пережил. Неужели его сон пророчит Каверии новые беды? А если не только Каверии, но и всей Лагоссе? Вдруг, сумей он подняться птицей в багровое небо, он увидел бы и Бахай, и Ислег и Виньес разрушенными, опустошенными, оскверненными неведомой магией? Что значили эти странные и страшные видения, наваливающиеся на него, как только он касался головой подушки? У кого узнать, у кого спросить ответа?

Налив вина трясущимися руками, он сел в кресло, сгорбившись, поджав ноги, чтобы не наступать на собственную тень. Ночами он боялся теней, отражений в глубине зеркал, шорохов. Убегал от этих страхов в сон, но и там ему не было покоя. Днем все было не так страшно, днем, глядя в красивое лицо своей третьей жены, готовящейся подарить ему ребенка, он готов был поверить в то, что ночные кошмары есть лишь следствие постоянной усталости. Карлина была ему хорошей женой и хорошей королевой для Лагоссы. По правде сказать, лучшей из всех, сменившихся на троне за последний год. Униат Эвенар подтверждал это, как показалось королю, с некоторым даже неудовольствием, но в последнее время рыжий экселенц всегда ходил мрачнее тучи. Король уже был осведомлен о лисьем нашествии, о том, что небесный огонь поразил колдовское войско и энну Регину Оддиго и ее молодого мужа. Страшное, должно быть, было зрелище. Конечно, если бы не внезапный приступ таинственной болезни, случившийся так некстати, он бы стоял рядом с униатом там, на стене, дабы своим видом подбодрить подданных, но он в это время лежал в лихорадке. И, как малодушно признавался себе король, хорошо, что так вышло. Тем более, что Спаситель на этот раз решил явить свою милость и покарать колдовское отродье. Если, конечно, это был Спаситель.

– Великая милость был явлена нам, - многозначительно проговорил он, глядя на униата, который явился к нему сразу же, как король пришел в себя.

Признаться, он подозревал, что все это как-то подстроил экселенц Эвенар. Трудно представить, чтобы одними молитвами верующих была убита лисья армия. Но тот, поняв, к чему клонит Стефан Андтард, покачал головой:

– Великая милость и великое чудо. Я лишь призывал Спасителя, сир, как и все ваши верные подданные, и по вере нашей было дано нам.

– Но вы же сами говорили, что Спаситель - это лишь некая фигура, весьма условная, и все чудеса, совершаемые им, есть либо случайность, либо каприз природы, либо ловкий обман.

Король приподнялся на подушках, требовательно, недоверчиво всматриваясь в стоящего у постели униата. Да, он безмерно рад, что небесный огонь покарал этих тварей, но как он, король, может жить спокойно, не зная, по чьей воле это случилось? А если завтра небесный огонь решит покарать его, Стефана Андтарда?

– Все верно, сир, именно так я говорил, но всегда утверждал, что в нашей жизни должно оставлять место для чуда. В любом случае, в Каверии вновь мир, храмы переполнены желающими выразить свою благодарность Спасителю. Да, вот еще о чем я хотел сообщить вам, сир. Энна Карлина распорядилась похоронить отдельно супругов Оддиго-Орберт, – официально, словно сам был рожден не Региной Оддиго, доложил экселенц. – Я проследил за всем. Ориус Орберт похоронен в безымянной могиле, за виноградниками, тело графини лежит в одном из старых склепов, в пещерах у моря. Королева так же предложила посвятить всех дочерей графини служению нашему Спасителю.

– Отдать в монастырь?

– Да. Это мудрое решение, но жестокое, сир. Дочери энны Регины невиновны в преступлениях матери. Если у вас есть сердце…

Стефан тут же разозлился. Жестокое! Почему, каждый раз, когда он собирается вершить правосудие, по-королевски беспристрастное, ему напоминают о жестокости?

– У меня есть сердце, униат, но семья изменницы должна понести наказание вместе с ней. Таков закон. Я нахожу, что энна Карлина предложила верное решение. Да будет так. Герб Оддиго я приказываю прилюдно сжечь. Отныне само это имя будет под запретом! Повезло вам, экселенц, что вы не Оддиго, – зло усмехнулся Его величество.

Униат лишь кротко кивнул на намеренную жестокость короля.

– Так и есть сир. Так и есть.

Обугленные тела лис убрали, скинули в один огромный ров за виноградниками, засыпали известью, залили смесью из песка и взбитых яиц, а сверху возвели вал, тут же получивший название Лисий. Нет худа без добра, как отметил Стефан, Лисий вал хорошо защищал подступы к городу. Призраки рыжих чудовищ не тревожили жителей Каверии, но все же, как донесли униату, ходить туда ночью опасались. Но это ничего. Ночами добрым чадам Спасителя нашего положено спать, а если сон нейдет, то молиться и каяться в своих грехах.

До утра король так и не смог уснуть. Просидел в кресле до рассвета, перебирая мысли, как четки. Днем ему предстояло присутствовать при том, как на площади перед Базиликой всех Святых разобьют герб Оддиго, а ныне мертвой энне Регине зачитают приговор, как ведьме, после чего сожгут на костре соломенную куклу, а рядом куклу, изображающую ее супруга, Ориуса Орберта. Трогать тела в их могилах король запретил. Все же когда-то Ориус был его другом. Об этом трудно было забыть, хотя Стефан Андтард старался. За столом он был все так же мрачен, поморщившись, отодвинул от себя блюдо, неприязненно наблюдая, как цветущая здоровьем, красотой и беременностью жена лакомится сладким земляничным пирогом со сливками. Вот кого не тревожили дурные сны!

– Энну Карлину тянет на сладкое, – многозначительно заметила фрейлина. – Верный признак того, что королева носит девочку.

– Надеюсь, так оно и есть, – рассмеялась энна Карлина. – Хочу дочь, маленькую красавицу, которую можно будет любить и баловать!

Король вздрогнул, поднял глаза от пустой тарелки. На губах жены блестел ягодный сок. Алый. Как кровь. «Я схожу сума», – мрачно подумал король. – «Ничего удивительного, после всего, что случилось за этот год. С того дня, как убили Доминика Орберта, нет мне покоя. Но почему? Разве я виновен в его смерти? Надо поговорить с лекарем, он даст мне какое-нибудь снотворное, и все закончится».

А если нет?

– Вы чем-то обеспокоены, мой король?

– Бессонница, моя королева, всего лишь бессонница, – принужденно улыбнулся Стефан Андтард.

– Может быть, останемся в замке, а униат Эвенар проведет церемонию без нас?

Это было заманчиво, но, увы, невозможно. Он давно не появлялся на людях, еще немного, и Каверия забудет, кто ее король, привыкнет слушать слова повелений и поддержки из уст униата Эвенара. Забудет, что в Лагоссе король стоит превыше всего, даже превыше Церкви. Да и экселенц Эвенар забудет. Король не слишком обманывался насчет натуры своего дальнего родича. Власть опьяняет.

– Вряд ли унианту понравится разбивать прилюдно герб своей матери, - сухо заметил он. – пусть даже никто не знает, что энна Регина его мать.

– Вы правы, сир, – серьезно кивнула Карлина Россе, и зеленые глаза ее на миг стали бездонными. – Кровь есть кровь.

На площади жарко пылали два костра, но на этот раз пахло лишь дымом и жженой соломой. Те, кого подвергали этой ритуальной казни, были уже мертвы. Возможно, это внушило толпе, да и придворным, некоторое равнодушие к происходящему. Зрелище и зрелище, не самое, надо сказать, занимательное. Зрители смеялись, переговаривались, отпускали едкие замечания относительно двух тряпичных кукол в человеческий рост. Под вялые крики в костер полетели камни и проклятия душам Регины Оддиго и ее мужу, Ориусу Орберту. По правде сказать, народ пресытился жестокостью, казнями, бедами и чудесами. Все хотели просто жить. Выращивать виноград и делать вино, ловить рыбу, влюбляться и зачинать детей, предвкушать хороший урожай осенью и сытую зиму. Что, по сравнению с этим, куча тряпок и рыжей пакли, изображающая ведьму Оддиго, пусть даже она и привела на Каверию полчище лис? Кстати, «лис» с недавних пор стало в Каверии таким ругательством, за которое можно было и зубов не досчитаться. Если не чего поважнее. А всех рыжих, и, возможно, совершенно невинных тварей, обитающих в кипарисовых рощах вокруг города, безжалостно излавливали и убивали. Отчего, кстати сказать, тут же расплодились мыши и змеи.

Чуть больше оживления в толпе вызвал палач. В красно-черном плаще и широкополой шляпе, в красных перчатках по локоть, он одним ударом топора разбил на части герб Оддиго, Четвертых С Краю. После чего король встал со своего места, и голосом твердым и властным объявил этот род лишенным права носить титулы, владеть землей, занимать государственные посты и прочая, прочая. Многие ждали, постигнет ли такая судьба герб Орбертов, но нет. О нем словно забыли. Как указала королю Карина Россе, память Доминика Орберта заслуживает того чтобы герб его дома остался безупречным, и король с женой согласился, думая, правда, в это время не о Доминике, а об Ориусе. Если бы можно было хотя бы еще раз встретиться с ним и спросить: почему? Зачем так? Чего не хватало тебе, у которого было все – моя дружба, мое доверие? Закончив речь, которую его подданные выслушали со всем почтением, король вяло махнул рукой, давая знак к началу небольшого праздника, ради которого на площадь выкатили бочки с вином. Мыслями он витал далеко, мыслями он был в своих снах, ставшими до странного назойливыми и пугающими.

– О чем вы задумались, сир?

– Ни о чем. Вернее сказать, моя энна, я думал о том, можно ли верить снам. Вы верите снам, Карлина?

Красавица-королева рассмеялась.

– Только если они сулят мне что-нибудь приятное, сир!

А на площади народ уже гулял во славу короля и Спасителя, забыв о догорающих кострах, да и о самом короле, пожалуй.

Ночью к королю Стефану опять пришел кошмар. На этот раз Делия и её сын звали его в замок, оплетенный желтыми розами, а над Каверией снова собирался дождь из кровавых туч. Стефан дрожал под его кровавыми каплями, слышал за спиной змеиное шипение цветов, чувствуя, что еще немного, и он сдастся, войдет в замок, просто для того, чтобы закончилась эта еженощная пытка. А что будет, когда он войдет? Этого король не знал, но почему-то чувствовал, что случится нечто ужасное. Но только Стефан сделал шаг к страшному неведомому, путь ему преградила девочка в белом платье. Лицо ее было так нежно и красиво, что у Стефана защемило сердце.

– Не ходи туда, папочка. Не надо.

– Кто ты? – спросил король, в глубине души уже зная ответ. Эти черты – да она же почти точная копия его жены, Карлины. Только глаза, почему-то, синие.

– Я Франциска, твоя дочь. Ты не узнаешь меня.

– Узнаю, – прошептал Стефан, уткнувшись лицом в подушку, сквозь сон текли на вышитый шелк слезы радости.

– Я пришла, чтобы спасти тебя и Лагоссу! Мы вместе спасем ее, отец!

Девочка протянул отцу руку, и король бережно сжал маленькие пальчики. Тут же произошло чудо. Посветлело небо над Каверией, пожухли и опали на землю хищные розы, обнажив благородный камень древних стен. До утра он спал сном праведных. утром же проснулся с уже принятым решением. Но для того, чтобы воплотить его в жизнь, ему нужна была помощь униата Эвенара.

Ожидая экселенца Эвенара, король мерил шагами кабинет в лихорадочном возбуждении. Но разум его был ясен. О да, давно он не соображал так ясно, не видел так ясно пути, по которому ему следует пойти. Наверное, сама святая Лагерда подсказала ему этот путь в благодарность за почести, воздаваемые ей по всей столице. Может быть, король сомневался в существовании Спасителя, но святая Лагерда когда-то жила и дышала, и тому было множество свидетелей и свидетельств. И если кто-то заслуживал преклонения так это архидевственница, которая предпочла смерть объятиям тирана Горана, а перед смертью предсказавшая его скорую гибель.

– Униат, ну наконец-то! Я заждался вас, – королю и правда казалось, что прошло полдня, хотя вряд ли духовный отец Каверии задержался хотя бы на четверть часа, ибо, в отличие от своего предшественника, предпочитал покои в королевском замке пышному дворцу возле базилики Всех Святых. – Идите сюда, к окну, тут нас будет невозможно подслушать! Я никому здесь не верю, никому.

– Сир, я сам, и наша святая Церковь рады оказаться полезными Вашему величеству.

Поклонившись, униат сел на скамью возле окна. Король сел рядом, пытаясь понять, с чего начать.

– Скажите, родич, а что говорит Церковь о снах?

Если униат и был удивлен таким вопросом, то вида не показал.

– Церковь не отрицает, что иногда в снах к нам приходят знаки или предостережения, но учит с осторожностью относиться к ним, сир, дабы не впасть в ересь. Мне трудно судить, не зная содержание снов, о которых говорит Ваше величество.

Рассказывать свой сон Стефану отчего-то не хотелось. Да и зачем? Ему нужен был от униата не совет, а действие.

– Это не важно… скажите мне по правде, униат, что вы думаете об энне Карлине?

– Сир!

Король повелительно вскинул руку.

– Я хочу знать правду. Она предана мне, не правда ли?

Экселенц вздохнул, опустив голову.

– О да, сир. А еще она очень красива и весьма умна.

- Вы так говорите, будто это что-то дурное, - делано рассмеялся король, уже жалея, что задал этот вопрос униату. Что он вообще понимает в женщинах, святоша?

- Прошу прощения.

– Вы прощены.

Стефан закутался потеплее в мантию – его все еще знобило утрами, след пережитого недомогания, колдовской болезни, насланной на него Орбертом и Оддиго.

– Я нахожу, что энна Карлина красива и умна, и, без сомнения предана вашему величеству… но…

– Но?

– Но ее прошлое небезупречно, да и происхождение… что мы знаем о ее родителях? Ничего.

– Словом, экселенц?

– Словом, сир, я нахожу, что нынешнее положение слишком высоко для энны Карлины Россе. Я и сам небезупречного происхождения, вы знаете, сир, но моя мать, при всех ее грехах, была Оддиго. Простите, что напоминаю вам об этом.

Король милостиво кивнул, прощая экселенцу этот грех. Когда лисы напали на Каверию на чьей стороне был униат? На стороне короля и города, а не на стороне своей матери. К тому же быть униатом и быть королевой – не одно и то же. В энцикликах прямо написано, что любой экселенц может стать униатом, даже если отец его был гончаром. Даже если у него вовсе не было отца и матери. В Спасителе все равны.

А униат, поколебавшись, продолжил.

– Энна Карлина, да простит меня ваше величество, слишком красива и слишком соблазнительна. Она вводит своих поданных в грех. Но поверьте, я не осудил бы вас строго, сир, будь она лишь вашей любовницей. Такую любовницу простил бы вам и сам Спаситель.

- Но она моя жена, - твердо заявил Стефан, которому уже надоело играть в эту игру – он и раньше замечал, что униат недолюбливает Карлину, а теперь убедился в этом.

Тем лучше. Пусть униат ненавидит королеву, а она униата, пусть все вокруг грызутся за его благорасположение, а он выбирает, кого одарить своей милостью.

– Вот что, экселенц. Я принял решение, и исполнение его я возложу на вас.

Униат поклонился, прижав руку к сердцу.

– Можете положиться на меня, сир.

– Я желаю короновать энну Карлину. Желаю, чтобы наше дитя после рождения было объявлено принцем короны или принцессой короны. Такова моя королевская воля, – весомо добавил он.

– И она будет исполнена, – заверил его униат.

2.

С шумом упало ведро в колодец, стоящий возле дома, заскрипело колесо, загремела цепь. Плеснуло водой. Делия, лежа в постели, прислушалась к шагам соседки, напевающей себе под нос какой-то псалом. Вот уже которую неделю Делия Орберт просыпалась под эти звуки, такие мирные, обыденные. В Ливе жизнь текла спокойно, размеренно. Один день был похож на другой как две капли воды, но Делия этому только радовалась. Когда по утрам вторая королева Лагоссы вставала и подходила к окну, любуясь, как рассвет окрашивает черепичные крыши в нежные тона розового и желтого, ей казалось, что нет убежища надежнее. Ее маленький сын окреп, да и сама она стала спать спокойнее. Дом постепенно приобрел вид жилой и уютный, соседи вскоре стали смотреть на скромную, но небедную вдову, как на свою, а торговец тканями, у которого энна Делия приобрела дом, и вовсе захаживал чуть не каждый день, глубокомысленно рассуждая перед кумушками на рынке, что жена ему нужна пусть не красавица, но разумная и работящая. Кумушки одобрительно кивали. Делия скромно улыбалась на все намеки, что траур трауром, а жизнь продолжается, и отмалчивалась. Утрами она ходила на рынок, а дни проводила в нехитрых домашних заботах. Рынок, разумеется, был не только местом, где с утра покупалось самое свежее молоко и битая птица, но и чем-то вроде местного рассадника сплетен и последних новостей. Все, и важное и неважное, от первого зубика младенца до того, какие налоги установлены в этом году, все обсуждалось в перерыве между торгами за яйца и сметану.

Делия складывала покупки в корзину и слушала. Молчала, слушала, запоминала.

– А я говорю – будет война!

– Да зачем она нам? Живем себе и живем!

– Ну, то не нам решать. В Генте и за тебя подумали и за меня.

– Подумали они… Вот, госпожа Ада, возьмите свежей зелени. Как ваш малыш? Ой, смотрите как улыбается, благослови его Спаситель!

– Все хорошо, спасибо вам!

Разговоры о войне Делию встревожили. Война непредсказуема и легко может перекинуться с того берега Ирты на этот, и куда прикажете бежать тогда? В Нордлинг? Или еще дальше, за море?

– А налоги повысят, вот увидите…

Но все же новости доходили до городка медленно, очень медленно. И как знать, может быть, все сложилось бы иначе, узнай Делия Орберт о смерти своего брата под стенами Каверии.

Дома ее ждали обычные заботы. Услышав, что налоги могут повысить, бережливая Делия бросилась к сундуку, который хранила под кроватью. Там были спрятаны все ее сбережения и драгоценности, которые можно продать при нужде. Мешочки с монетами были на месте, и вторая королева Лагоссы даже вздохнула спокойнее, взяв их в руку. Кто бы мог подумать, что золото способно дарить такое успокоение. Но в этом сундуке было безопасное сытое «завтра» маленького Стефана, и ее, Делии. Она занялась подсчетом своего маленького богатства (очень успокоительное занятие). Маленький Стефан, лежащий в колыбели, весело гулил. Задумавшись, Делия укололась об острый замочек жемчужного ожерелья, украденного у энны Регины. На пальце выступила капля крови.

– Госпожа Ада! – раздался под окном зычный голос суконщика. – Госпожа Ада, вы дома?

Захлопнув сундук и пригладив волосы и подхватив из колыбели сына, Делия торопливо спустилась по лестнице вниз.

– Господин Маэри! Доброго денечка!

Вид у суконщика был прямо-таки праздничный, будто день этот было ознаменовано не меньше, чем приходом в Лив самого Спасителя. Застегнутый на мелкие пуговицы камзол был сшит из дорогой темно-синей шерсти, в руках – святая Лагерда, ты видишь это – был сжат наивно-трогательный букетик цветов. На круглом лице горел румянец, то ли от волнения, то ли от сливовой настойки, которую жители городка тайком гнали в подвалах, вопреки всем эдиктам и проповедям пастора. Вообще, как уже успела заметить Делия Орберт (вовсе не бывшая такой непроходимой дурой, каковой считал ее родной братец), что по ту сторону Ирты, что по эту, люди были одинаковы. И жили одним и тем же. И если пришлые из Генты, например, любили покричать о великих вольностях и выпить в память о павших защитниках Вазгеды, то обитальцам городка было, по сути, все равно, под чьей рукой ходить и в чью казну платить налоги. Кто меньше берет – тот им и люб.

– Доброго денечка, госпожа Ада, а я к вам по делу!

Делия Орберт посмеялась про себя над волнением торговца тканями, но госпожа Ада, скромная вдова, почтительно указала гостю на стул. Стефан-Авар, опущенный матерью на пол, тут же пополз к начищенным башмакам торговца, встал, качаясь, на ножки, держась за его колено. Господин Маэри с доброй улыбкой погладил малыша по темноволосой головенке. К тайной радости матери, и волосами, и глазами, и даже улыбкой маленький Стефан пошел в ее родню. Малыш с каждым днем все больше напоминал ей брата, Доминика. Дай бог, судьба его будет счастливее, чем у молодого коннетабля, проигравшего свою последнюю битву, битву со смертью.

– Иди сюда, малыш.

Господин Маэри подхватил кронпринца на руки, усадив на колено – качать.

– Нравится мне ваш сыночек, госпожа Ада. Хорошенький такой, сообразительный. И вы мне нравитесь. Хозяйственная вы женщина, и пастор о вас хорошо отзывается, и соседям вы нравитесь!

Госпожа Ада застенчиво опустила глаза, а Делия Орберт хмыкнула про себя. Еще бы. Уж сколько она приложила для этого усилий. И на проповеди исправно ходила, хотя под рассуждения местного пастора ей больше хотелось спать, а не молиться. И исправно спрашивала совета у местных кумушек по любому поводу. Все любят давать советы и все охотно их давали невзрачной богобоязненной вдовице с дитем, и даже самые злые сплетницы признавали: о госпоже Аде худого сказать нечего.

– Ох, ну что вы, господин Маэри, – прошептала она, смахнув невидимую соринку с деревянной столешницы. – Смущаете вы меня, право слово.

Видимо, смущать женщин суконщику удавалось нечасто, поэтому он приободрился и выпятил грудь, став похожим на откормленного индюка.

– Я, госпожа Ада, вдов, и вы вдова. Я еще не стар, долгов у меня нет, даже наоборот, кое-что сумел скопить на черный день. Вы, как я заметил, тоже счет деньгам знаете, и это мне в вас очень по нраву. И вот что я думаю, негоже вам, молодой такой, во вдовстве свои дни проводить, да и вашему мальчику отец нужен. Выходите за меня замуж!

Делия Обрберт открыла было рот для отказа, и тут же закрыла, увидев, как ласково суконщик гладит по голове ее сына. И тот, улыбаясь, доверчиво трогает ручонками серебряный пояс торговца. А почему, собственно, нет? Один раз она уже погналась за ускользающим богатством счастьем, внушила себе, что став королевой Лагоссы сможет жить счастливо, в свое удовольствие? Но вместо короны она получила изгнание и ребенка. Чего она искала, убегая от брата и его жены? Покоя и тишины. Убежища. И вот ей господин Маэри предлагает ей самое надежное убежище из всех возможных – брак. Кому придет в голову, что Ада Маэри – Делия Орберт? Кому придет в голову искать кронпринца в суконной лавке? Думай, Делия. Головой думай, а не глупым сердцем, уже один раз затянувшим тебя в такой водоворот, что ты еле выбралась из него живой. Ты больше не Золотая Роза Лагоссы, трубадуры не воспевают твою красоту, король не шепчет тебе слов любви. Твой брат с энной Региной будет бороться за власть, пока его не поглотит могила, а кто знает, когда это случится? Король ненавидит тебя и твое дитя. Тебя называли «шлюха Орберт», и во всей Лагоссе нет дома, в котором тебя бы приняли с распростертыми объятиями. Думай, Делия! Решай!

И она решилась.

– Господин Маэри, это такая честь для меня, и такая неожиданность…

– Но вы согласны?

Вздохнув глубоко, Делия Орберт улыбнулась суконщику.

– Да!

Засунув руку за пазуху, тот извлек на свет тонкую зоолотую цепочку.

– Вот. Это вам, госпожа Ада. Подарок к нашей помолвке. А поженимся мы к концу лета, согласны?

Встав, он неловко застегнул замочек на женской шее и запечатлел целомудренный поцелуй на лбу невесты.

Делия погладила кончиками пальцев кулон и побледнела. Золотая роза. Что это, насмешка судьбы? Или, может быть, знак? И даже не заметила, как на том месте, где она уколола палец, появилось крохотное синее пятно.

3.

Ниана Арниери, стоя у окна, наблюдала, как во дворе ведутся приготовления к ее отъезду. Все было решено, Августину Порто отправлено послание, в котором Ее величество ясно дала понять бастарду – нападать на Каверию нельзя. Следует дождаться ее, а потом они вместе подойдут к ее стенам и начнут переговоры. Ее отъездом занимался энн Северин, еще не оправившийся от ран, но решительный и деятельный, принёсший клятву верности Ниане Арниери и ее сыну, вернее, Эару Андтарду и его матери, королеве-регенту. Вот только, как ни украшай себя этими титулами и драгоценностями, сердце все равно болело. Конечно, в ее воле было устроить ужин с музыкантами, или позвать швею, приказав сшить себе новое платье, два, десять, заказать новые драгоценности, новую королевскую корону – хоть на каждый день недели. Но что это за радость, если некому показаться в новых нарядах, если никто не будет сидеть рядом с тобой за столом. Если некому взять тебя за руку днем и обнять ночью. Конечно, еще был сын. Маленький Эар, ее сокровище. Только вот сын способен заменить матери весь мир, но не способен защитить ее от одиночества, увы.

Из детской доносился задорный смех малыша и тихий голос энны Джиневра. Удивительно, но они сразу поладили, Ниана даже ревновала иногда, глядя как охотно маленький принц идет на руки к придворной даме.

– Энна Джиневра, слишком шумно, идите, погуляйте на террасу.

– Собирается дождь, энна Ниана, но если мы вам мешаем, я могу увести принца в другие комнаты.

Энна Ниана взглянула на небо и удивилась своей рассеянности. И правда, над Каменным домом собирались тучи. А еще вдали, по дороге, лениво полз кортеж. Белые и алые стяги взлетали вверх на длинных древках, колыхались в воздухе, напоенном предчувствием грозы. Ниана нахмурилась. К Каменному дому ехали гости, а где, спрашивается, капитан замкового гарнизона? Спит? Но нет, капитан не спал. Он уже выслал к незваным гостям всадников, дабы те осведомились об их намерениях, а теперь спешил доложить королеве, что у ворот замка скоро будет униат Эвенар. Собственной персоной. Просит принять.

Энна Ниана даже дар речи потеряла от такой неожиданности.

– Униат Эвенар?!

– Да, моя королева. Что прикажете? Закрыть ворота и не пускать?

Энне Ниане пришлось сделать над собой усилие, чтобы ответить, как можно спокойнее:

– Прикажу принять. Разместить униата и его свиту в лучших покоях, но не спускать с них глаз.

Энне Ниане было и любопытно и неприятно смотреть на того, кто занял место ее Духовного отца на униатском престоле. И эта смесь чувств щекотала душу королевы, словно перышком, раздражая и вызывая странное удовольствие. Первое, что поразило ее – как красив был этот молодой, рыжеволосый экселенц. И с каким достоинством держался, войдя в большую залу Каменного дворца.

– Ваше величество, – негромко произнес он, склонив голову, и замолкли шепотки в зале, и даже энна Ниана не смогла скрыть изумления…

«Ваше величество» говорит ей униат Лагоссы и духовный отец Каверии!

– Униат, добро пожаловать в Каменный дом. Принимать вас – большая честь. Жаль, что вы не предупредили нас заранее о своем визите, мы бы лучше подготовились.

Энна Ниана вслушалась в звук собственного голоса и осталась довольна, как и своей маленькой речью. Сказано было то, что нужно, и именно так, как нужно.

Экселенц Эвенар поклонился королеве с возмутительным изяществом. Недопустимо духовному лицу быть таким красивым, в этом есть что-то греховное.

– Ваше величество, энна Ниана, я буду счастлив даровать свое благословение вам и всем присутствующим. Простите, что обременили вас внезапным появлением, но наш отъезд из столицы хранится в великой тайне. Даже от короля. Я надеюсь, вы удостоите меня разговором наедине?

Ниана гордо выпрямилась в кресле. Блеснули драгоценные камни в короне, которую она унесла с собой из Каверии в ту ночь, когда бежала от Орбертов. Сейчас она была более, чем уместна, как и торжественно-белое с серебром платье, расшитое белыми же розами по подолу и рукавам.

– Господа, оставьте нас, – объявила она. – Мы желаем говорить с униатом наедине.

Придворные потянулись к выходу, зала стремительно пустела. Последними вышли Гончие, прибывшие в замок вместе Духовным отцом Лагоссы. Один из них, седоволосый экселенц со шрамом на лице, помедлил на пороге, оглянулся, и взгляд его чем-то не понравился королеве. Странный это был взгляд. Но думать об этом было некогда, она едва дождалась, чтобы закрылась дверь.

- Вы сказали, в тайне от короля? Ах, да садитесь же, экселенц. Оставим церемонии.

Рыжеволосый униат помедлил в нерешительности, но все же сел, улыбкой давая понять, что понимает волнение королевы и готов так же на время отринуть этикет со всеми его сложностями.

– Это правда, Ваше величество. Король Стефан, увы, пребывает в печальном состоянии тела и души, разум его окончательно помутился. Боюсь, дни его сочтены.

- Вот как…

Энна Ниана сжала руки, отягощенные браслетами и перстнями, экселенц, заметив этот красноречивый жест, положил на ее пальцы свою длань. Получилось уместно, совсем по-отечески.

– Поверьте, Ваше величество, все так, как я вам говорю. Королевство в опасности. Позвольте же мне вернуть Каверии ее бесценную жемчужину, а Лагоссе ее королеву! Если Спаситель позволит, вы еще застанете короля в живых. Верю, что он захочет попросить у вас прощения за все зло, что вам причинил.

Красивые, сильные пальцы экселенца ласкали ее, похолодевшие от волнения, а потом вдруг как-то так вышло, что оплели их, как две змеи.

– Если я и соглашусь, то у меня будут свои условия, – прошептала она.

– Конечно, – так же тихо прошептал он. – Я приму их от имени Святой Церкви. Так скажите же мне, энна Ниана, чего вы желаете?

Чего она желает? Сердце под белым атласом корсажа билось так сильно, что Ниана едва дышала. Что бы на ее месте сделала и сказала ее бабка, Илсия? В голове тут же послышался ехидный старческий голос: «Проси как можно больше, девочка. Может это твой единственный шанс. Воспользуйся им».

– Я хочу изгнания энны Карлины Россе из столицы!

– Изгнания?

Экселенц смотрел на нее взглядом демона-искусителя. И под этим взглядом Ниана внезапно поняла, что не изгнания для ненавистной соперницы она хочет…

– Смерти. Я хочу ее смерти. Когда я прибуду в Каверию, энна Карлина Россе должна быть уже мертва.

Экселенц склонил голову.

– Она будет мертва.

Ниана глубоко вздохнула, чуть не захлебнувшись темной, пьянящей радостью.

– Та же судьба должна постигнуть энну Делию Орберт и ее приплод.

Как, оказывается, легко говорить вслух то, что давно лежало у тебя на сердце! Ниана даже улыбнулась, смакуя свою власть над жизнью и смертью тех, кто ее когда-то так тяжко оскорбил и предал ее доверие.

– Возможно, она уже мертва, много месяцев о ней ничего не известно.

Но Белая Роза была непреклонна. Довольствоваться заверениями она не будет!

– Тогда мне нужны доказательства, экселенц.

– Они у вас будут.

– Не подумайте, будто я жестока, униат. Я – не мой отец, поверьте, – запальчиво проговорила она. – Но я должна защитить сына, любой ценой.

Униат мягко кивнул.

– Я понимаю, энна Ниана. Что такое несколько жизней, если на кону жизнь и благополучие кронпринца, единственного наследника, нашего будущего короля? Я понимаю.

Когда двери приемной залы распахнулись, перед взорами собравшихся предстала сияющая энна Ниана и воодушевлённый униат Эвенар.

– Пусть принесут моего сына, – приказала королева Лагоссы, и ее приказ был немедленно выполнен.

Умница энна Джиневра даже успела нарядить малыша в парадную парчовую мантию, подбитую мехом белой лисы. Униат в восхищении коснулся благословляющим жестом белокурой головки кронпринца.

– Прекрасный, сильный принц для Лагоссы! Благослови вас Спаситель за такой дар всему королевству, Ваше величество!

– Мы немедленно возвращаемся, – объявила Ниана Арниери. – Мы возвращаемся в Каверию!

Присутствующие при этом известии разразились криками радости. Одно дело возвращаться на свой страх и риск и совсем другое – под благословляющей рукой Святой Церкви.

Вечером, после долгого и утомительного чувствования униата и королевы, духовный отец Каверии передал экселенцу Людвигу устный приказ.

– Поспешите. Когда энна Ниана с наследником подойдут к столице, все уже должно быть сделано.

Экселенц кивнул.

– Вы останетесь здесь?

– Да, а после прибуду в Каверию вместе с нашей королевой, дабы придать большую торжественность ее приезду. Вам же придется заняться неприятной, но угодной Спасителю работой, экселенц. Избавить Каверию от ведьмы-королевы, а потом найти и убить Делию Орберт и ее сына. Таким образом, мы обеспечим чистоту трона и чистоту веры, экселенц. Да, наши руки будут в крови, но иногда ради большого блага приходится идти на жертвы. Наша с вами самая тяжелая, Людвиг, но я заранее отпускаю вам ваши прегрешения. Идите.

Экселенц ушел. Униат вздохнул с облегчением. В сущности, дело можно было считать сделанным. Гончие существуют ради того, чтобы находить и уничтожать ересь и колдовство, так что экселенц Людвиг лишь выполнит свой долг. Осталась лишь одна малость… Посмотревшись в зеркало и улыбнувшись своему отражению, униат вышел из своих покоев. Комнаты энны Нианы были совсем рядом и дверь оказалась не заперта. Раз уж он терял одну королеву, оказавшуюся неподходящей для его планов, то желал получить взамен другую. Хотя, конечно, вряд ли Ниана Арниери сможет возместить ему эту потерю. Кое в чем энне Карлине Россе воистину не было равных. Жаль, он так и не смог убедиться в этом лично.

Глава двадцать первая. Начать сначала

«Зная, дорогая моя дочь, как ты любишь старинные книги, шлю тебе любопытный экземпляр, обнаруженный мною случайно, в одной из старых башен замка. Никто не может прочесть, что в ней написано. Надеюсь, мой подарок тебя развлечет. Остаюсь, моя дорогая королева, вашим любящим отцом».

Маркиз Северин Авелве

1.

Каблуки танцующих безжалостно били по деревянному помосту. Повсюду слышался смех, царило бесшабашное веселье. Праздник Первой лозы. Весьма не одобряемый святой Церковью, но и запретить его она была не в силах. Праздник языческий, пришедший из такой древности, которая не знала еще Спасителя, святую Лагерду и власть Первой крови. Но и тогда здесь был город, и тогда звался Каверией. Изменить это церковники не могли, поэтому смирились, на один день исчезая с улиц, закрывая окна и двери храмов, призывая всех истинно верующих к посту и молитве. Но даже самые отъявленные святоши на один-единственный день в году предпочитая погрешить от души. Чтобы потом было в чем каяться.

Карлина Россе вместе со всеми, пела, смеялась и хлопала в ладоши. Старинные слова песни завораживали ее, пусть даже мало кто из присутствующих помнил золотой каверианский язык, да и она сама, изучавшая его по книгам в монастыре, тайком, понимала в лучшем случае через слово. А в песне говорилось о том, что однажды на праздник Первой лозы пришла Смерть, вкороне и с фальчионом в правой руке. Но ее уговорили станцевать, и, танцуя до рассвета, она позабыла обо всем, а потом ушла, так никого и не тронув. С тех пор на праздник Первой лозы не умирают! Ни дети, ни старики. Смерть дарит им еще один день. Так веселись! Если бы не живот, уже заметный под нарочито-простым платьем Карлина Россе, пожалуй, тоже бы станцевала, не удержалась. Но и так ей было весело. Уж куда веселее, чем в замке. Униат отбыл в паломничество, так что привычное и уже поднадоевшее удовольствие обмениваться с ним булавочными уколами было ей недоступно.

– Лучше бы нам вернуться, пока вас не хватились, кошечка моя.

Мама Дора неодобрительно качала головой, глядя на то, как веселится королева Лагоссы. Всем свое место, считала старая сводня. Место королевы – в замке, на праздник можно и с балкона посмотреть, если уж так хочется. А если случится что? Толкнут нечаянно, а она вон уже как пузата. Далеко ли до беды? Но Карлина сегодня была особенно упряма.

– Не хочу. Позже вернемся! У Львиных ворот будут выступать акробаты, пойдем туда. Идем же! – и потянула маму Дору за руку сначала к торговцу горячими сладкими пирожками, а потом к Львиным воротам, над которыми уже натягивали канат. В толпе говорили, будто пройдет по этому канату акробат на немыслимой высоте, еще будет при этом танцевать, петь и жонглировать.

– Уж не наш экселенц ли это Эвенар будет, – съязвила Карлина, но съязвила тихо. После чуда, сотворенного ее же руками, но которое униат приписал своим молитвам и воле Спасителя, Духовного отца Каверии боготворили. – Только он у нас умеет скользить над пропастью, при этом петь и танцевать. А еще жонглировать.

Мама Дора на всякий случай сотворила знак Спасителя.

– Не богохульствуй, кошечка моя. Униат воистину святой человек. Он город спас от этой колдуньи, Оддиго.

Черная Роза ехидненько улыбнулась. Уж она-то, если бы захотела, многое рассказать могла о святости униата и о том, кто спас город.

Два раза она открывала Книгу, чтобы узнать о судьбе своего дитя. В первый раз Книга подтвердила, что у королевы родится дочь, второй раз предсказала, что дочери будут даны особенные силы. Единственное, о чем жалела энна Карлина, так это о том, что ее мать, Франциска Арниери, не увидит внучку, не возьмет ее на руки. В предвкушении счастья рождения дитя померкла в сердце Карлины даже черная, глухая тоска по Ренарду Арниери. Тоскуй – не тоскуй, его не вернешь, даже Книге это было не под силу, но она отомстит – уже мстит, только этим и живет, а еще – предвкушением будущего материнства.

– Идет, идет, – закричали в толпе, показывая наверх.

Карлина подняла голову и ахнула от восторга. В голубом небе не шел – плыл соцветием ярких шелков, развевающихся на ветру. Акробат выписывал немыслимые пируэты, откуда-то доставал и разбрасывал цветы, жонглировал золотыми мячиками, сверкавшими, как маленькие солнца. Это было прекрасно. Волшебство, в котором не было магии…

– Упадет – разобьется же насмерть, – жалостливо вздохнула мама Дора.

– Не каркай. О, смотри, смотри!

Акробат, и правда, пошатнулся, вызвав крик ужаса у толпы. Но выпрямился, снова обрел равновесие, и послал зрителям воздушный поцелуй. Все смеялись и хлопали, энна Карлина смеялась и хлопала, не слыша и не видя ничего, кроме этого представления в небе, а потом вдруг в ноздри ударил сладковатый, неприятный запах, у нее закружилась голова, и третья королева Лагоссы провалилась в мягкую тьму.

Где-то, совсем рядом, мерно плескала вода. Голова Карлины лежала на мягкой подушке, от которой пахло чем-то уютным. Припекало солнце, но глаза открывать не хотелось. Хотелось лежать так, улыбаясь, плавая в этом теплом, уютном полусне… но воспоминания о том, что случилось у Львиных ворот толкнулись в сердце. Шевельнулось дитя в ее животе, и третья королева Лагоссы вздрогнула. Пришла в себя от ледяной волны тревоги. Открыла глаза, села, испуганно оглядываясь.

– Тише, кошечка моя, тише. Пришла в себя? Вот и славно.

Мама Дора, квохча, как наседка, принялась протирать лицо Карлины Россе мокрым платком, а та вертела головой, как капризное дитя, ничего не понимая, и от этого еще больше пугаясь. Она была в лодке. Обыкновенной, рыбацкой лодке с одним косым парусом. На веслах сидел экселенц Людвиг, и греб, не обращая внимания на ахи и вскрики двух женщин.

– Что такое? Что происходит? Экселенц, где я?

Страх страхом, но при виде невозмутимого лица экселенца, королеву начало трясти от ярости. Ее оглушили, похитили, куда-то везут… И можно поклясться, в этом замешан Эвенар! Ну, ничего, и до него доберемся. Этот бастард Оддиго пожалеет, что появился на свет!

Мама Дора крепко обняла Карлину.

– Экселенц спасает тебя, моя радость, тише!

– Спасает?!

Видимо, на лице энны Карлины было написано очень многое, и это многое было достаточно красноречивым, чтобы экселенц Людвиг соблаговолил поднять свой взгляд и разомкнуть свои уста.

– Именно так, энна. Сожалею, но мне пришлось действовать несколько… резко. Боюсь, по своей воле вы бы не захотели за мной последовать.

– Да уж разумеется!

Мама Дора схватила Черную Розу за руку, умоляюще заглядывая в глаза.

– Выслушай его, кошечка моя!

Над лодкой кружились чайки. Вода за кормой была аквамаринового цвета, такого прозрачного, что, наверное, морские гвельфы с легкостью следили за ними из глубины. И смеялись над королевой Лагоссы, которая позволила обвести себя вокруг пальца.

– Я не хочу никого слушать! Я хочу вернуться назад! В замок!

– Возможно, сейчас туда въезжает Ниана Арниери в месте с энном Августином Прто, энна Карлина. И Каверия, поверьте, встретит ее с распростертыми объятиями.

– Я не верю!

Экселенц греб мерно, умело, на веслах и на попутном ветре лодка резво неслась к одной ей лишь ведомой, цели.

– Ваше право, энна. Но лучше бы вам мне поверить. Я ездил с униатом в Каменный Дом, где шел торг, самый отвратительный из всех, что мне доводилось видеть. Энна Ниана согласилась вернуться в столицу только при условии, если вы будете мертвы.

- И Стефан, конечно, согласился!

Ответ униата удивил энну Карлину.

- Он ничего не знал. Это все интриги униата. Но, поверьте, когда ему предложат мир, законную королеву и наследника престола он согласится. Это сейчас он готовит вашу коронацию, а когда надо будет выбирать между совей жизнью и вашей, поверьте, долго колебаться он не будет.

Мама Дора обняла за плечи свою воспитанницу, нежно укачивая, прижимая к груди.

– Когда экселенц вам рот-то заткнул платочком, я уж совсем растерялась. Кричать хотела. Но потом он мне все объяснил. А я уж мою кошечку не брошу! Только не я!

От осознания всего случившегося Карлину начал бить озноб.

– Мы должны немедленно вернуться, я…

– Я знаю. Вы утопите Каверию в крови. Если успеете. Нет, энна Карлина. Я не могу этого допустить.

В глазах экселенца светилось понимание, более того, знание, против чего Карлине Россе нечего было возразить. Она сердито отвела от лица черные пряди, уж успевшие отяжелеть от соленого морского ветра и брызг.

– И что вы мне предлагаете? Бежать?

– Побег лучше, чем смерть. Я отвезу вас в безопасное место.

– Где оно, это безопасное место?

– В монастырь «Невинных душ», там вас примут и не выдадут даже униату. Слышали о таком?

Карлина горько рассмеялась.

- О да, экселенц. И слышала, и видела.

Монастырь «Невинных душ» откуда она сбежала много лет назад, ничуть не изменился, да и с чего бы ему меняться? Те же высокие, неприступные стены, тот же заунывный звон колокола, те же сестры в черном, похожие на маленьких печальных птиц, сбирали на берегу съедобные ракушки, оставшиеся после отлива. Она тоже была такой птичкой, выпорхнувшей из своей клетки, опьяненной свободой. А теперь вот возвращается и крылья у нее переломаны, и как-то ее тут встретят?

- Смелее, энна Карлина, - ободрил ее экселенц, помогая сойти на берег и не замочить подол юбки. – Не надо бояться будущего.

- Не тревожьтесь, экселенц. Я присмотрю за моей кошечкой.

- Мама Дора, ты и монастырь? – удивилась Карлина.

- Самое то для старой сводни, - подмигнула мама Дора, не без труда выбираясь на берег. – Буду грехи замаливать, и свои, и твои.

Она сняла с головы чепец, вытерла им вспотевшее лицо. Волосы цвета спелого апельсина рассыпались по плечам. Не смотря на свою близость к особе королевы Лагоссы, дородная сводня все равно подкрашивала их, как того требовали обычаи. А на смешки Карлины отвечала, что всегда надо помнить о том, кто ты есть, но не забывать о том, кем был.

– Экселенц Людвиг желает тебе добра, девочка моя. Послушай его, пожалуйста. А я тебя не брошу, останусь здесь с тобой, пока не придет время вернуться.

Вздохнув, Карлина Россе устремила тоскливый взгляд в на стены монастыря. Время вернуться… но когда оно придет?

- Я обо всем договорился. Вас встретят и с вами будут обращаться достойно. Ни о чем не тревожьтесь. А теперь я должен вернуться в Каверию.

Мама Дора преклонила колено перед экселенцем, и энна Карлина, чуть помедлив, последовал ее примеру.

– Благословите нас, отче.

Экселенц начертил в воздухе благословляющий знак.

– Да сохранит вас Спаситель и святая Лагерда.

И пошел прочь.

Карлина, словно очнувшись, бросилась за ним, удержав за рукав у порога.

– Я так и не поблагодарила вас за то, что вы меня спасли. Я ваша должница.

Седовласый экселенц покачал головой.

– Я лишь делаю что должен, энна Карлина.

– Вот как… а я думала…

Карлина, внезапно смутившись, отвела глаза. Признаться, ей казалось, что невозмутимый экселенц неравнодушен к ней. Иначе бы, с чего ему ее спасать?

Экселенц помедлил, словно читая ее мысли, потом кивнул.

- И это тоже. Берегите себя, энна Карлина. Если на то будет воля Спасителя – свидимся.

Позже, стоя у окна своей скудно обставленной кельи, Карлина Россе напрасно искала взглядом лодку экселенца. Море было пустым, но она все равно вглядывалась в морскую даль, пока не заболели глаза. Где-то там, далеко, была Каверия, город, который она так любила. В который вросла кровью, радостями и печалями. Она была его королевой, она была его Черной Розой. Там она встретила свою любовь, там они обрели друг друга на одну короткую ночь. Там король, который все еще жив и униат, который точно пока что не собирается умирать, не смотря на все ее проклятия. Там энна Ниана, которая захотела ее смерти – думала ли она об этом, когда помогала первой королеве бежать? И что было бы с ними со всеми если бы не помогла?

В келье хлопотала мама Дора и сердце Карлины кольнуло чувство вины. Она так и не поблагодарила старую сводню, а ее жертва велика. Остаться с ней в монастыре, и Спасатель знает, сколько продлится их изгнание?

Она мягко отобрала у мамы тюфяк, который та пыталась взбить, чтобы он был хоть чуточку мягче.

– Давай я. Отдохни.

– Негоже, девочка моя, – возмутилась та. – Ты королева!

– Я больше не королева. Но я еще ей стану, мама Дора. Клянусь тебе. Я снова стану королевой, а потом и дитя, которое я ношу! Я верну то, что мне принадлежит.

– Конечно, милая, конечно. Пойду я вниз, узнаю, какие тут порядки. Если уж нам все равно тут жить.

Охая и ахая, мама Дора понесла свои пышные телеса вниз по лестнице, оставив Карлину Россе наедине со своими мыслями. И главная из них была – как вернуть все, если Книга, ее единственный и верный помощник, осталась в замке. В расстоянии ли было дело или в том, что монастырь «Непорочных душ» был истинно праведным местом, как о том говорили, но Книгу она больше не чувствовала и не могла призвать ее силу. Знал ли об этом экселенц Людвиг? Карлина была уверена, что да, знал.

2.

Делия Орберт недолго расхаживая просватанной невестой, принимая поздравления и пожелания счастья. Теперь впору было готовиться не к свадьбе, а к собственным похоронам. По уколотому об замочек ожерелья пальцу поползли синие пятна, маленькая ранка никак не хотела заживать и сочилась гноем. Встревоженный жених позвал лекаря, не поскупился, тот осмотрел больную и объявил, что болезнь может быть заразна. Суконщик заахал, заохал, но не стал возражать, когда лекарь посоветовал дом заколотить, покуда госпожа Ада не выздоровеет, или, что вероятнее – не умрет. Кто-то жалостливый предложил хоть ребеночка в доме не оставлять, но лекарь сказал, что и ребенок, скорее всего, уже болен. Неужели кто-то захочет рискнуть и в дом свой заразу принести? Никто не захотел, и Делия Орберт, прижимая к себе плачущего сына, слушала, как забивают досками дверь и окна. Правда, одно, маленькое, в кухне, все же оставили. Господин Маэри, дай бог ему здоровья, обещал, что будет приносить им еду и молоко для малыша.

- На все воля Спасителя, - бубнил он, прощаясь со своей невестой. – Молитесь, госпожа Ада, и я буду молиться за вас. Спаситель милостив, вы исцелитесь.

- Добрый вы человек, господин Маэри, - прослезилась одна из кумушек. – Мы все будем молиться.

Вот только Делия была убеждена, даже если весь Лив встанет на колени и в едином порыве вознесет за нее молитву Спасителю, это не поможет. Потому что болезнь ее – проклятие от энны Регины и проклятие это ее убивало. А все могло быть так хорошо! Она почти привыкла к мысли, что скоро станет женой суконщика. Торговалась с кружевницей за моток тесьмы – обшить чепцы и передники. Заказывала разъезжающему между ближайших селений торговцу привезти мускатного ореха и корицы для свадебного пирога. Выслушивала добрые советы соседок – чем мужа кормить, как ублажать. Маленький Стефан был вполне себе счастлив. Нареченный жених, появляясь каждый день в доме невесты, баловал мальчика, словно родного, и, глядя на это, Делия начинала улыбаться, верить, что ей удалось сбежать, вырваться, спрятаться. Но правду говорят, от колдовства не сбежишь. Сколько ей еще осталось? Три дня, пять дней? Синие пятна уродливо пятнали уже и шею, вот-вот доберутся до лица, и тогда ей, наверное, настанет конец, и себя ей не жалко, но сына-то за что? В чем он виноват? Она не замечала, что раз за разом произносит это вслух, обращаясь то ли к энне Регине, то ли к королю Стефану, то ли к брату, который воспользовался ею, чтобы крепче привязать себя к короне.

- Он-то в чем виноват, - стонала она в бреду. - Ребенка пожалейте!

Дверь взломали поздно вечером. Делия слышала, как кто-то отдирает доски от двери, слышала шаги на лестнице, вот только встать с кровати сил не было, она уже потратила все силы, чтобы утром забрать корзинку со свежим хлебом и молоком, чтобы покормить маленького Стефана. Суконщик держал слово, даже записку написал, где называл ее совей любимой, своей розочкой. А ведь понимал, должно быть, что она уже не жилец.

– Кто тут? – спросила Делия, силясь приподняться на кровати, не ожидая уже ничего хорошего ни для себя, ни для ребенка. – Кто вы такой? Что вам нужно?

Одна-единственная свеча не позволяла различить лица вошедшего. Но был он высок, и волосы, выбившиеся из-под капюшона черного плаща, были седыми.

– Друг.

Друг? У нее нет друзей, никогда не было. У нее никого нет, кроме сына, но уже скоро она оставит его совсем одного в этом мире, с одной робкой надеждой, что, может быть, добрые люди Лива все же не дадут ему пропасть.

- Не бойтесь. У меня нет злых намерений, клянусь вам!

Делия подавила полубезумный смешок, рвущийся с губ. Ах, ну да. Можно подумать, те, кто ходят со злыми намерениями, в этом сразу признаются!

- Что вам нужно?

– Я экселенц Людвиг. Я принадлежу ордену Гончих Спасителя. И я здесь один.

Гончие, орден Спасителя, Каверия, Стефан… воспоминания завертелись перед глазами Делии, от них повеяло той, прежней жизнью.

– Вы опоздали, – прошептала она. – Я умираю.

– А принц, он жив?

Маленький Стефан даже не проснулся, когда экселенц Людвиг взял его на руки и благословил,

тихо прошептав:

– Чистое дитя. Безупречное. Благодарю тебя, Спаситель!

– У него ножка… он чуть хромает, роды были тяжелые, – слабо возразила Делия Орберт.

Экселенц осторожно погладил темноволосую головку спящего младенца, тот даже не проснулся.

– Это неважно. Он чист. Он будет следующим королем Лагоссы.

- А я?

На ее горячий лоб легла прохладная рука экселенца, тут же захотелось закрыть глаза и позволить этой прохладе унести ее далеко, туда, откуда не нужно будет возвращаться.

- Простите, энна Делия.

- Это проклятие, да?

- Думаю, это яд, я уже видел такое. Но я не могу вам помочь, у меня нет противоядия.

- Сколько мне осталось?

Ответ экселенца был прям и честен.

- Следующую ночь вы не переживете, энна Делия. Примиритесь с Спасителем нашим и знайте, что я позабочусь о вашем сыне. Я отвезу его туда, где безопасно. Нынче в Каверии творятся темные дела. Его вырастят с любовью, обещаю.

– Его величество… жив?

– Жив, хотя и подвержен странному недугу. Лекари говорят это порча. Полагаю, вам будет интересно узнать, что Его величество вновь воссоединился со своей первой королевой, энной Нианой. Должно быть, именно сейчас столица ликует и празднует.

На ревность, изумление, гнев не было сил. Делия только слабо улыбнулась, покачала головой, удивляясь тому, как, все же, повернулась судьба. Значит, Ниане все же удалось вернуть мужа не смотря на все интриги Ориуса и его жены.

– А мой брат? Король простил его?

В маленьком доме повисла тишина, та самая, которая яснее всяких слов.

– Ваш брат мертв. И энна Регина тоже.

Мертв. Делия постаралась найти в своем сердце хотя бы капельку тоски или грусти, но их не было, не было и злорадства. Похоже здесь, на пороге смерти, все это не так и важно. Любовь, ненависть, честолюбие, обманутые надежды. Все это останется здесь, когда она шагнет туда, за грань, и будет это очень, очень скоро.

- Прошу вас, не позволяйте моему сыну меня забыть. Пусть он помни хотя бы мое имя. Пусть знает, что я его очень, очень любила.

- Клянусь спасением души, - искренне ответил экселенц. – Прощайте, энна Делия. Спаситель да будет к вам добр и не взыщет за чужие грехи.

3.

По улицам Каверии тянулись длинной цветастой змеей шествия и хороводы. Взявшись за руки, горожане смеялись, танцевали, передавали из рук в руки кувшины с вином. Некоторые падали – и засыпали там, где упали. Столица королевства как начала гулять три дня назад, так никак не могла остановиться. Или не хотела? Даже ночь не останавливала этот бесконечный праздник. Только темнело – на улицах сумасшедшими светляками начинали плясать факела, фонари, светилось пламя тяжелых белых свечей, тех, которые зажигались только по большим праздникам, в благодарность Спасителю за то, что не обошел милостью своей… Не обошел. В столицу вернулась королева и наследник, и посреди всеобщего ликования и любви к Белой Розе, никто не задался вопросом, куда делась энна Карлина. Делась и делась. Зато каждый мог поприветствовать воссоединившуюся королевскую чету, улыбающуюся своим подданным с балкона базилики Всех Святых.

Его величество Стефан стоял рука об руку с королевой Нианой. Улыбался. Кивал своим верным поданным. Время от времени касался нежнейшим супружеским поцелуем прохладной щеки жены, что вызывало в толпе неизменные крики восторга. Рядом лучился святостью экселенц Эвенар. Все прошло именно так, как должно. Сначала Стефан кричал, что ни за что не примет обратно свою жену, потом горько плакал и требовал привести к нему энну Карлину, а потом смирился. А что ему оставалось, если энн Августин Порто окружил город, наставив на него захваченные пушки?

– Я уверен, сир, вся Лагосса ценит вашу мудрость и вашу доброту.

Голос униата прямо-таки сочился медом. Предатель! Весь в матушку.

- Поверьте, сир, все, что я сделал, я сделал ради вас и ради королевства. Достаточно с нас потрясений. Забудем о прошлых ошибках и обидах и начнем с чистого листа.

Королева, держа на руках сына, улыбалась ликующим подданным. Стефан поежился, стараясь скрыть, до чего ему не по себе рядом с этим ребенком. Сразу вспомнились все сны – и разрушенная Каверия, и кровавый дождь, и розы со змеиными клыками. За его спиной стоял энн Августин Порте и присутствие сводного брата тоже не добавляло королю спокойствия. Он чувствовал себя окруженным врагами. Со всех сторон враги, ни одного друга и энна Карлина, можно не сомневаться, убита!

- Улыбайтесь, сир, - безжалостно напомнила ему Ниана. – Наши верные поданные должны видеть, что король счастлив рядом с женой и сыном.

- И правда, сир. Возьмите вашего сына на руки, обнимите, наконец, наследника.

- Эар, мое сокровище, иди к отцу, о, смотрите, он тянется к короне! Настоящий принц!

Стефан поначалу в ужасе отшатнулся, как будто ему предложили обнять змею, но потом взял себя в руки. Это всего лишь ребенок. Маленький мальчик. Он еще ничего не понимает, какая угроза может от него исходить?

Тяжесть маленького тела легла в руки. Стефан вспомнил, как негодовал по поводу беременности жены, как желал, чтобы это дитя никогда не появилось на свет. Чувство вины поднялось и затопило сердце – да что он за чудовище? Но все это в прошлом, все ошибки в прошлом. Он продолжился в сыне, в законном наследнике.

- Тебе нужна моя корона? – рассмеялся он, потому что маленькие ручки и правда тянулись к его голове, пытаясь схватить корону за острые зубцы. – Не торопись, и твое время придет. Но не сейчас.

Толпа у базилики приветственно закричала. Эта картина была им близка и понятна – король, королева, наследник и униат. Эта картина обещала им, что все будет хорошо и черные дни позади.

- Мое сердце радуется, - пропел униат, глядя на энну Ниану.

Та под его взглядом зарделась, но король этого не замечал, наслаждаясь ликованием толпы. Радость этих людей словно смывала с него грехи прошлого, и ладно, если уж говорить откровенно, не настолько любил он энну Карлину Россе, чтобы сейчас горевать о ее потере. Вожделел – да, даже, пожалуй, восхищался ее острым умом. Но Ниана здесь, и их сын официально стал герцогом Арниери, и будет носить этот титул до того дня, пока не станет королем, а все богатства Кровавого Герцога отойдут ему, Стефану, и это справедливо. Давно пора. О Делии он даже не вспоминал – было гадко и стыдно.

- Энна Джиневра, возьмите кронпринца и унесите в тень, - распорядилась Ниана.

- Да, Ваше величество.

Энна Джиневра (вот кого король вовсе не рад был видеть) шагнула вперед, придворным пришлось расступиться. Малыш, заупрямившись, замахал руками, и корона слетела с головы короля Стефана, слетела вниз, в толпу, ответившую на это удивленными возгласами. Прижимая к себе сына король шагнул к перилам, наклонился…

Первой закричала Ниана, и не удержи ее униат, она бы бросилась следом, за сыном, который так и остался в объятиях отца, которого увидел сегодня в первый раз. Шагнул вперед энн Августин Порто, а рядом с ним встала его мать, и на лицах придворных вместе с изумлением и испугом отразилось понимание: перед ними больше не сводный брат короля, а нечто большее. Гораздо большее.

- Король мертв, - пронеслось над толпой. – Принц мертв!

Энна Ниана кричала и билась в руках своих дам.

– Да здравствует Августин Андтард, - крикнул кто-то в толпе. – Многие лета!

Крик не поддержали, но это было и не важно. Слово было брошено в распаханную землю и всходы вскоре взойдут.

– Унесите тело короля в крипту, – глухо распорядился Августин. – По его Величеству и принцу Эару будет назначено всенощное бдение. Мужайтесь, энна Ниана, мы скорбим вместе с вами. Униат?

Униат думал не долго и поклонился энну Августину.

- На все воля Спасителя. Лагоссе нужен король.

А новому королю понадобится униат. Жаль энну Ниану, жаль всех планов, которые так и не осуществятся, но всегда можно придумать новый план. Знать бы только, сам по себе упал Стефан, или же ему помогли. Впрочем, какая теперь разница?

Карлина уже не могла собирать ракушки вместе со всеми, но могла носить корзину, в которую складывали улов.

- Не носи тяжелое, девочка моя, - окликнула ее мама Дора, вернее, теперь сестра Доминика.

Карлина хотела было отмахнуться, но вскрикнула. Боль в животе возникла внезапно, и была такой сильной, что Карлина не удержалась на ногах, упала на колени. Мама Дора тут же подоспела, обняла молодую женщину, помогая подняться, и ахнула – по подолу растекалось кровавое пятно.

– Святые небеса! Да ты рожаешь, девочка моя!

– Нет! Слишком рано! – простонала Карлина Россе.

– Это уже не нам с тобой решать. Давай-ка, пойдем, обопрись на меня…

С причитаниями и охами бывшая сводня помогла бывшей королеве добраться до монастыря, а Карлина вздрагивал и вскрикивала при каждом приступе боли.

Неужели это конец? Она умрет здесь, в монастыре, она и ее дитя, потому что слишком рано ее девочке появляться на свет. Умрет, так и не отомстив!

Жесткий соломенный тюфяк был брошен на пол у очага. Сестры встали кругом, чтобы молиться за роженицу. Мама Дора повесила на огонь котел с водой, убиваясь, что нет здесь ни трав, которые кровь останавливают и боли унимают, ни крепкого вина… ничего нет. Много чего на своем веку видела мама Дора, очень многое. Достаточно для того, чтобы понять – похоронит она сегодня свою кошечку. А Карлину Россе сводня любила, как родную дочь. За характер упрямый, за красоту, за ум. Умна была ее девочка, вот, даже королевой стала, только корона-то ее и убила. Расправился с ней муженек, а что еще жива, так спасибо экселенцу Людвигу… хотя, получается, что так, что так – один конец. Сводня опустилась между разведенных коленей Черной Розы, положила ладонь на живот, ходящий ходуном, приказала решительно:

– Тужься, девочка.

Карлина тужилась. Кричала так, что, наверное, слышно было во всем монастыре. Несколько раз впадала в беспамятство и видела Стефана. Бледного, печального. Он шел за ней, и тоскливо повторял:

– Прости меня, прости…

Карлине было страшно, она ускоряла шаг, бежала сквозь серый туман туда, где кричало ее дитя. Но Стефан не отставал. Ускорял шаг и все так же звучало в ушах:

– Прости меня, прости…

В себя Карлина пришла от отнюдь не нежной оплеухи, которую ей закатила ее повитуха.

– Не смей! Не закрывай глаза!

– Мама Дора… я не могу, я устала.

– Тужься!

Но за окном уже темнело, и сил совсем не осталось, и Карлина готова была на все, только чтобы эта пытка закончилась. Глаза сами закрылись.

И опять серый туман, и опять Стефан Антард хватает ее за руки, а пальцы у него такие холодные, совсем как лед!

– Прости меня, прости!

- Прости его, моя драгоценная.

Ренард Арниери встал рядом с ней, улыбнулся совсем как прежде, ласково и насмешливо.

- Я не могу! Не могу!

- Прости его. Мертвым не мстят.

Прости… Карлине хотелось сказать, что никогда она не простит короля за то, что он сделал, с ней, с ее отцом, с Ренардом… никогда не простит, и пусть горит в аду! Но не смогла…

– Я прощаю тебя, – устало кивнула она, сдаваясь. – Прощаю тебе, Стефан Андтард, смерть моего отца, прощаю за то, что ты убил моего возлюбленного. Прощаю. Иди с миром.

И тень рассеялась. И туман поредел.

- Спасибо за дочь, - шепнул ей Ренард, и исчез.

Детский крик раздался совсем рядом.

Карлина открыла глаза, и увидела, как мама Дора держит на руках крохотное дитя.

– У тебя девочка, дитя мое! Девочка! Она жива – это чудо…

Эпилог

Его величество король Cтефан III стоял возле большого полотна, на котором были изображены три королевы Лагоссы. На холсте сверкали и переливались краски, блестела свежая позолота резной рамы, словно бы из тьмы прошлого выступали три женских лица, глядящих на зрителя строго и вопрошающе. Придворные, приглашенные на это событие, почтительно помалкивали, ожидая, когда Его величество выскажет свое мнение, чтобы высказать свое – или же промолчать. Стояла тут же и художница, кисти которой принадлежала эта картина. Стояла спокойно, улыбаясь женщинам на холсте как старым подругам. Энна Ниана, энна Делия и энна Карлина. Белая роза, Золотая Роза, Черная роза, как высокопарно именовали их поэты. Три розы короля Стефана II.

- Очень смелое решение, энна Франциска, поместить их вот так, рядом. Насколько мне известно, эти дамы вовсе не испытывали друг к другу нежных чувств.

Король повернулся к художнице, опираясь на трость. Хромота мешала ему изящно танцевать, но трон занять не помешала. Впрочем, король, за которым стоит армия и такой великий полководец, как Северин Авелве, может позволить себе быть хромым хоть на обе ноги сразу.

- Вы правы, сир. И тем не менее, у каждой из них была своя роль в истории.

- Это верно.

- А что за книга в руках у энны Карлины? – подала голос молодая супруга короля, Юлия, дочь Северина Авелве.

- Как вам известно, моя королева, энна Карлина приняла постриг и прожила до скончания своих дней в монастыре «Непорочных душ», где вела подробную хронологию царствования короля Стефана II и правления Августина Порте, Узурпатора. Там же, кстати, в смутные времена нашла убежище королева Ниана и наш король, храни вас Спаситель, Ваше величество.

- Очень символично, - одобрил Его величество. – Считаю, картина удалась. Как вы верно заметили, энна Франциска, у каждой из них была своя роль в истории, и, не будь их, не было бы и нас с вами, не так ли?

- Именно так, сир.

Это было однозначное одобрение – и придворные поспешили поздравить энну Франциску с успехом. Женщина – придворный живописец, как это пикантно и чуточку скандально, но с другой стороны, три королевы и правда получились как живые. Карлина Россе будоражила чувственной красотой, Ниана Арниери была чиста и горда, на простом лице Делии Орберт застыла скорбь, ведь ей не довелось увидеть, как ее сын возмужает и займет трон. Стефан в последний раз взглянул на них, прежде чем покинуть зал, зная, что еще ни раз сюда придет, посмотреть в лицо женщине, которая его родила, поблагодарить взглядом ту, которая его воспитала и с уважением склонить голову перед той, которая посвятила свою жизнь кропотливому труду, записывая в подробностях события минувших дней, описывая лица и характеры тех, кто уже мертв, но когда-то был жив и полон честолюбивых надежд. Три Розы короля Стефана уже стали историей, а ему еще только предстояло вписать свое имя на ее страницах, и молодой король не сомневался, что сделает это с честью.

Конец.