Корона и пепел

Глава 1

ПРОЛОГ

Я помню этот день так четко, как будто он был только вчера.

Позже, когда первые эмоции улеглись, я осознал, что золоченые двери Петровского зала открыли императорские гвардейцы. Однако в тот момент мне показалось, что они распахнулись сами собой под влиянием некой магической силы, вместе с которой в зал ворвался дух новой эпохи.

Все взгляды собравшихся тотчас обратились к вошедшей. Мы забыли и про княжну Ольгу, уже занесшую "Паркер" над манифестом об отречении, и о Талове, хищной птицей склонившемся над ее плечом.

В тот момент время замедлилось, стянулось в тугую петлю. Прошло всего мгновение, прежде чем незваная гостья пересекла зал, но, казалось, оно длилось вечность. Щелкали камеры репортеров, множась в отражении зеркал и ослепляя нас своими вспышками. Твердая поступь шагов вошедшей едва слышалась в нарастающем гуле изумленных голосов. Кто-то даже шагнул ей наперерез, но остановился, пронзенный запоздалым узнаванием.

На фоне нас, советников, одетых в белые парадные мундиры и дам, сверкающих фамильными драгоценностями, она казалась воплощением первозданной дикости в своем грубом развивающемся пальто и военных ботинках. Ее распущенные волосы непослушной гривой обрамляли нежное лицо, сейчас искаженное выражением отчаянной решимости.

Не доходя нескольких метров до стола, за которым сидела наследница, она остановилась.

Лишь теперь я вновь вспомнил о существовании княжны Ольги и Талова. Старшая дочь покойного императора Владимира всем телом подалась вперед. На ее лице явственно читался шок. Хотя, в отличие от молодой женщины, замершей в нескольких шагах от нее, Ольга была одета в баснословно дорогое лиловое платье, а на ее голове сверкала франж-тиара Марии Федоровны, не заметить сходства между ними было попросту невозможно.

Если у кого-то еще и оставались сомнения, в том, кем является пришелица, то по одному взгляду на Талова они рассеивались, как дым. Еще минуту назад он с трудом сдерживал улыбку, готовясь стать следующим царем Российской империи. Пятнадцать лет унижений в роли комнатной собачки августейшей семьи принесли свои плоды. Династия Долгоруковых пала, да здравствуют Таловы. И вот сюрприз!

Я бросил быстрый взгляд на князя Яруничева. Глеб Матвеевич ответил на него едва заметной улыбкой и для меня больше не было загадкой, кто за всем этим стоит. Склонив голову в знак своего восхищения, я снова взглянул на наследницу.

Та по-прежнему не знала что делать, как себя вести. Возможно не так уж неправ был Талов, убеждая ее отказаться от престола. Без помощи советников она была абсолютно беспомощна и теперь явственно ожидала, когда кто-нибудь другой возьмет ситуацию под свой контроль.

Так и произошло.

Незнакомка обернулась. Ее голос едва заметно дрожал, когда она громко и твердо произнесла,

- Я великая княжна Екатерина Владимировна, в соответствии с законом и волей моего покойного отца, императора Владимира Александровича, принимаю и утверждаю свое фамильное право на престол Российской империи. Да будут мне в том свидетелями собравшиеся и Бог.

Аминь.

ОТ АВТОРА

Полагаю, мой дорогой читатель, вы изрядно удивились, когда, взяв в руки эту книгу, увидели на ней имя князя П.В. Балицкого. Не часто кто-то из нашей братии берется за перо. Нет, разумеется, я не забыл про князя Кушнарева, создателя небезызвестного сборника басен, или же про князя Рогаткина, автора множества научных трудов по биохимии. Боюсь, что история моя куда ближе к мемуарам покойной графини Лидской, запрещенных к изданию в семнадцати странах мира.

Однако в рассказе моем не будет грубых подробностей интимной жизни придворных или же рассуждений о том, кто и с кем при дворе крутит романы. Я бы назвал свой труд художественной попыткой осмыслить историю России последних лет, когда на небосклоне, прежде скрытым тучами, вспыхнула яркая звезда великой княжны Екатерины Владимировны.

Если вначале я старался придерживаться абсолютной правды, то вскоре осознал, что далеко на ней не уедешь. Я не был свидетелем и половины разговоров, представленных в книге, и писал диалоги, основываясь исключительно на своих предположениях и знании характеров большинства персонажей. Так что вскоре мой исторический труд стал скатываться в художественное произведение, а чуть позже, вырвав из тетради с полсотни листов, я превратил его в роман, в котором герои спорили, смеялись и пытались найти свой путь в грозовые времена междуцарствия. Прошу, дорогие мои читатели, не воспринимайте все изложенное здесь за чистую монету.

Я совсем не хочу, чтобы, скажем, некая госпожа N, закончив эту книгу, раз и навсегда разочаровалась в князе Сазонове. Кладя руку на сердце, в жизни Мишель гораздо решительнее и интереснее, чем получился на страницах романа. Перечитывая, я сам удивлялся тому, каким омерзительно правильным и скучным он получился, хотя я ни слова не соврал в его адрес.

И последнее. Я надеюсь, что потомки не осудят меня за предвзятость. Порой чувства делают нас слепыми, а прозрение подобно удару ножа.

На этом я оставляю вас наедине с историей.

С искренней теплотой ко всем своим читателям, Павел Васильевич Балицкий.

P.S.

Полагая, что этой историей могут заинтересоваться читатели из зарубежных стран, чьи знания о Российской империи оставляют желать лучшего, я взял на себя смелость сопроводить свой рассказ историческим экскурсом. Я разделил его на малые части, с тем, чтобы не отвлекая читателя от событий романа, дать ему возможность проследить ход исторических событий от побега царской семьи Романовых из-под ареста, до воцарения на престоле императрицы Екатерины Владимировны Долгоруковой. Помимо этого я снабдил его иной полезной информацией.

ГЛАВА 1.

- Вспомнишь солнце, вот и лучик, - произнесла княжна Мария Николаевна, с удовольствием поднимая лицо к свету. - Китти, что я тебе говорила? Не все же время небу быть пасмурным. Зря ты только спорила.

Глядя на тусклый луч, который спустя мгновение скрылся за низкими александроградскими тучами, Катя не смогла сдержать улыбку.

Вечно бабушка так. Если она хочет оказаться правой, то даже легкий просвет весеннего солнышка может быть приравнен к погожему летнему деньку.

Катя осторожно бросила взгляд на сопровождавшую их Наденьку. Та проказливо улыбнулась госпоже и, раскрыв белый кружевной зонтик, подняла его над головой Марии Николаевны.

Та тотчас распахнула глаза и возмущенно обвела взглядом своих юных подопечных.

- Негодницы! - возмущенно вырвалось у нее, и девушки зашлись в звонком смехе. Катя, поддерживающая старушку под локоть, примирительно прижалась щекой к ее плечу, и бабушка ласково погладила ее по щеке.

Вот уже тринадцать лет минуло с тех пор, как Катя переехала в Александроград под покровительство Марии Николаевны, а ей все еще казалось, что кто-то может забрать ее обратно в душные стены Строгановского дворца, оторвав от любимой бабушки.

Бабушка. Едва ли прошло больше недели, прежде чем это слово впервые вырвалось из груди Кати, в ту минуту, когда наставница пришла поцеловать ее перед сном. Бабушкой она оставалась до сих пор. И с каждым годом привязанность Кати к стареющей княжне становилась все глубже и нежнее. Трудно было даже представить, что когда-то они вовсе не были знакомы, и в первые дни Катя даже побаивалась Марию Николаевну.

Не думала она и о том, что Александроград, вновь вернувшийся в лоно Российской империи после последней войны, станет для нее большим домом, чем родной Тильзит.

Трудно было сказать, что послужило низвержению молодой столицы, но, даже отвоеванная у немцев, она не вернула себе прежний статус. Столицей вновь стал Санкт-Петербург.

Казалось, отец навсегда решил избавиться от тени прежней романовской империи. Старые дворцы были превращены в музеи, Царское Село в заповедник, а вместо прежних резиденций возводились новые. Да и любимым местом отдыха отца стал тильзитский Строгановский дворец, воздвигнутый графом Строгановым между двумя войнами. Здесь прошло детство Кати. Здесь она бы и продолжала жить, сложись ее судьба иначе.

О том, что случилось со старшей дочерью царя и где она обитает теперь, не болтал только ленивый. Время от времени в прессе появлялись статьи с новыми домыслами, но те даже близко не подбирались к истине. Никто не мог представить, что княжна может жить так недалеко от прежнего дома, тем более под патронажем княжны Марии Николаевны.

Первые годы Катя боялась, что кто-то может ее узнать, но со временем этот страх улегся. Во-первых, ее фотографии появлялись в прессе в далекие годы детства, а с тех пор утекло немало воды, во-вторых, Мария Николаевна, которая по ряду причин так и не обзавелась своей собственной семьей, нередко брала на воспитание юных дворянок, а потому появление очередного ребенка в ее доме никого не могло удивить.

Стыдно было признаваться, но вдали от отца Кате жилось куда как проще. Безусловно она по нему скучала, но тот Владимир, которого она любила и знала, остался лишь в воспоминаниях. Женитьба на Лидии Львовне превратила его в другого человека, в котором мало что осталось от ее дурашливого и любящего отца.

Здесь, в центре Александрограда ей дышалось легче. Она всем сердцем полюбила город с его немецкой строгой архитектурой, пышными парками и городскими озерами. Она любила его неторопливую негу, тишину узких зеленых улочек и вечное серое небо, редко радовавшее местных жителей ясными солнечными днями. Любила запах сосен и близость моря. Как же оно было прекрасно в дождливые дни! Иногда, впрочем, нечасто, близость к Тильзиту манила ее, но Катя знала, как тяжело будет снова оказаться в родных местах, пройти мимо дворца, понимая, что теперь ее и дом разделяет высокий кованый забор, который не исчезнет даже в том случае, если она пройдет во внутрь.

- Еще не проголодались? - спросила Мария Николаевна, когда они обогнули южную стену Кафедрального собора и оказались возле палаток со стрит-фудом. Нос щекотал соблазнительный запах баварских сосисок и шавермы. Бабушка, несмотря на свой высокий статус и финансовые возможности, просто обожала уличную еду.

- Когда я была ребенком, Китти, - часто говорила она, - я мечтала вырасти, чтобы делать все, что заблагорассудится. Когда я выросла, то поняла, что скована этикетом и самоограничениями. До меня слишком поздно дошла мысль о том, что вольное поведение было возможно лишь в детстве и ранней юности, когда все мои шалости можно было объяснить возрастом. Теперь я старуха. И я как никогда понимаю —сейчас мои проказы можно объяснить возрастом. Я не собираюсь упускать подобную возможность. Пока ты сама не позволишь себе быть свободной, ты никогда не сможешь расправить крылья.

Катя в ответ только улыбалась. Слышать такое от бабушки было нелепо — та недовольно хмурила брови, стоило ее любимице хоть на полшажка отклониться от так поносимых ею правил хорошего тона.

- Хот-дог с баварской сосиской, - велела она продавцу, протягивая ему купюру. - Девочки?

- Мне ничего, - отозвалась Катя и посмотрела на Наденьку, которая, в свою очередь смотрела на кружевной зонтик, явно разрываясь между желанием поесть и необходимостью прикрывать от солнца Марию Николаевну..

- Ох, Надин, - царственно махнула рукой бабушка, - закрой его уже. Кого я обманываю, от солнца и следа не осталось. Как бы вовсе дождь не начался. Отдай его Китти. Что тебе купить?

Пока Наденька с довольным видом выбирала блюдо, Катя разглядывала гуляющих. Некоторых из них она знала в лицо. Маленькая княжна Горчакова, приветливо кивнула и Катя ответила ей улыбкой.

- Мария Николаевна!

- Серж! - просияла бабушка.

Настроение Кати тут же рухнуло вниз. Сделав глубокий вдох, она обернулась, пытаясь придать своему лицу невозмутимый вид.

Сережа Одоевский был сыном первой воспитанницы Марии Николаевны Любочки, а потому старая княжна считала Сережу едва ли не внуком. Мальчику едва исполнилось восемь, когда его отец, князь Одоевский, разбился в автокатастрофе, и княжна проявляла самое активное участие в судьбе вдовы и Сережи.

Поначалу, когда Катя только переехала в Александроград, между ней и Сережей возникла искренняя привязанность. Стояло пышное лето, Сережа вернулся домой из корпуса, и все свободное время дети проводили вместе. Потом Сережа стал навещать родные места все реже, а когда судьба в очередной раз привела его в дом княжны, Мария Николаевна внезапно загорелась идеей свести его с Китти.

Вот тут-то и начались проблемы. Катя не собиралась выходить замуж до тридцати. Тем более за Сережу. Тощий, нескладный, с темными волосами, которые едва прикрывали некрасивую лопоухость, он не казался Китти героем ее романа. Добавить к этому раздражающую угодливость и доводящую до зубного скрежета манеру иронизировать и получится самый несносный тип из всех, какой только можно представить.

Хуже всего было то, что, кажется, сам Сережа был не против жениться на Китти. Конечно, тут бы следовало обвинить его в расчете, но, как назло, Сережа понятия не имел, кем на самом деле являлась Китти. Для всех она была племянницей одной из прежних воспитанниц Марии Николаевны, представительницей семьи дворянской крови, но крайне скромного достатка.

- Решили перекусить? - спросил Сережа, глядя на прилавок.

- Грешна, мой милый, - улыбнулась княжна. - Не могу побороть это искушение.

- Это все генетика, Мария Николаевна. Ваши немецкие корни требуют внимания.

Бабушка рассмеялась, а Катя закатила глаза. Придумал, что сказать!

- А я возвращаюсь от Никиты Павловича. Старик приобрел такую презабавную марку, вам бы она точно понравилась. Представьте себе только, англичане…

Что именно изобразили на марке англичане, Китти не услышала. Потому что в этот момент взгляд ее случайно натолкнулся на мужчину в черном придворном мундире без каких-либо знаков отличий. Позади него, в некотором отдалении стояли еще двое. Мужчина оглядывал лица прохожих, и Катя безошибочно поняла, кто именно его интересует. В животе все перевернулось. Девушка и не заметила, как задержала дыхание, вырвавшееся из груди в тот момент, когда их взгляды встретились.

Посланник чуть приподнял брови, узнавая ее, и, бросив пару слов своим спутникам, направился прямо к ним.

Катя всегда со скепсисом относилась к книжным строкам, в которых время для героя замирало, и все происходящее казалось медленным, точно минуты превратились в часы. Теперь же она сама испытывала это ощущение. К горлу подкатил ком, она судорожно вздохнула, и бросила отчаянный взгляд на Марию Николаевну, которая, не замечая происходящего, все еще смеялась над рассказом Сережи.

-Ваше сиятельство, – посланник двора низко поклонился. В его руках было письмо с гербовой печатью. Увидев его, бабушка точно одеревенела. Беспомощно она взглянула на Сережу, точно ждала от него каких-то пояснений, но тот выглядел не менее ошарашенным. Взгляд Кати заметался по аллеям — казалось, все взгляды гуляющих теперь были прикованы к ним. Помедлив, бабушка протянула руку за письмом, а затем перевела взгляд на посланника.

- Мой ответ требуется?

- Мне не были даны инструкции на сей счет.

Бабушка с одной ей присущей величавой скромностью взмахнула рукой и посланник, низко поклонившись сперва ей, потом ошарашенной Кате, удалился.

- У вас еще остались высокопоставленные друзья при дворе, - неуместно пошутил Сережа, но бабушка, кажется, его не услышала. Катя, чьи нервы были натянуты так, что она с трудом удерживала на лице нейтральное выражение, лишь усилием воли проглотила рвущиеся наружу слова. Как и большинство горожан, снискавших знакомство с бабушкой, он ошибочно считал ее обычной дворянкой, бежавшей из России в семнадцатом году и вернувшейся из Франции после Второй Мировой. Они не подозревали, что значит для России та, что воспитала плеяду юных аристократок.

- Китти, Надин, нам пора домой, - звенящим от напряжения голосом произнесла она.

Катя, уже не раз слышавшая этот голос прежде, обеспокоенно взглянула на Наденьку, но та и сама подошла поближе к своей госпоже. Как правило бабушка так говорила в минуты крайнего напряжения, за которыми следовал гипертонический кризис и вызов на дом семейного врача.

- Была рада вас встретить, Серж. Передавайте мои наилучшие пожелания Никите Павловичу, - почти машинально попрощалась бабушка, позабыв, что Сережа уже повидался со старым коллекционером.

По-прежнему не выпуская из рук конверта, Мария Николаевна позволила Китти взять ее под локоть, и они с нарочито медленно направились к черному Руссо-Балту, припаркованному сразу же за Медовым мостом.

И хотя письмо еще не было вскрыто, Катя знала наверняка — ее прежняя беззаботная жизнь окончена. В Строгановском вспомнили о ее существовании, а это значит только одно- династия потребует обратно свою блудную дочь.

ИСТОРИЧЕСКИЙ ЭКСКУРС. ИСХОД РОМАНОВЫХ

Да простит меня мой соотечественник, которому эти сведения известны так же хорошо, как и мне, я все же несколько задержу его внимание на делах давно минувших дней, прежде чем переходить к самому интересному. И начать следует с сентября 1917 года, когда на заседании Временного правительства было объявлено о побеге царской семьи из Тобольска.

Английский парламент, все это время споривший о собственных рисках и издержках, идею спасения Романовых отверг. И кто знает, как бы изменилась история нашей страны, не вмешайся в дело королева-мать Александра. Будучи теткой свергнутого царя и преданной сестрой вдовствующей императрицы Марии Федоровны, она использовала все свое влияние на датских родственников, чтобы те от своего лица начали переговоры о выезде Романовых из Российской империи.

И вновь я тщетно пытаюсь представить, как могла бы повернуться история, не окажись рядом с царем Николаем полковника Кобылинского. Евгений Степанович был начальником отряда охраны царской семьи. Фактически главным тюремщиком Романовых. Но, человек неглупый и обладающий высокими моральными качествами, очень скоро из тюремщика он превратился в хорошего друга царя. Он жалел Романовых и лучше их самих осознавал, к чему может привести этот арест. Когда переговоры зашли в тупик, и к нему обратились представители датского двора, он поначалу отнесся к ним с большой долей подозрительности, однако вскоре сам вышел на контакт и согласился помочь организовать побег.

Пользуясь двоецарствием, когда номинальная власть была в руках Временного правительства, а реальная принадлежала революционерам, датчане ловко играли с обеими сторонами, прекрасно осознавая, что никому из них в реальности не важна жизнь августейшей фамилии. Еще не улеглись споры после странного убийства/самоубийства великого князя Михаила Александровича, младшего брата царя. Обе власти с огромным недоверием относились друг к другу, возлагая на противоположную сторону ответственность за произошедшее.

Датская разведка, разумеется ложно, обвиняла красных в готовящемся устранении семьи. Во всяком случае, так было доведено до Временного правительства. Возложить всю ответственность красные хотели на министров. И пока Временное правительство напуганное данными "датской разведки" готовилось перевести Романовых в Пермь, революционеры, обманутые подобным же образом, готовили дом инженера Ипатьева в городе Екатеринбурге, где у них была крупная партийная ячейка.

Разумеется, ни в Пермь, ни в Екатеринбург Романовы не поехали. Кобылинскому пришлось немало потрудиться, чтобы не только найти единомышленников среди правительственных чинуш, но и убедить красноповязочников принять его схему перевода семьи в новую столицу Урала.

Был разработан сложный маршрут, часть которого предполагалось осуществить пешком или на повозках. Датчане ловко играли с обеими сторонами, доведя их до состояния паранойи. Пока Кобылинский ловко доказывал, что железная дорога самый опасный из существующих способов перемещения Романовых, детище царя Николая Первого, Транссибирская магистраль, строительство которой завершилось всего лишь год назад, готовилась стать путем спасения для августейшей семьи. Оба плана вывоза Романовых, утвержденных Временным правительством и революционной верхушкой, подразумевали Новосибирск первой точкой обманного маршрута. Именно здесь семья поднялась в товарный вагон, чтобы на долгие десятилетия покинуть Российскую империю.

За век до этого царский поезд уже ставил рекорд скорости. Тогда во всей Европе было изменено железнодорожное расписание. Император Александр Второй вместе со всей семьей спешил в Ниццу, где во цвете лет умирал наследник престола. Поезду, в товарном вагоне которого пряталась семья последнего царя Романова, предстояло повторить этот прецедент.

Повторили! Временщики и революционеры слишком поздно поняли, что их все это время водили за нос. Люди Кобылинского умело изображали "великий исход", и долгое время обе стороны были свято уверены, что операция движется в точности по плану. Министры первыми поняли, что к чему, но было уже слишком поздно. Царский поезд приближался к Чите.

Этот участок пути был самым опасным — власть то и дело переходила от белых к красным, и порой трудно было понять, представитель каких идей находится перед тобой. Усложняло задачу и состояние наследника — в дороге поезд был вынужден совершить экстренное торможение. Цесаревич Алексей не смог устоять на ногах и сильно ударился, из-за чего началось кровотечение, остановить которое доктору Боткину не удавалось на протяжении суток.

Так что иначе, чем чудом спасение Романовых не назовешь. В Китае они пробыли ровно столько, сколько нужно было для выздоровления наследника, а затем пересели на корабль, доставивший их в Иерусалим.

Здесь, в церкви Святой Марии Магдалины, построенной отцом и дядями Николая Второго в память о почившей матери, они остались на несколько лет, живя на средства датского двора. Лишь после того, как завершилась Первая Мировая война, они воссоединились со вдовствующей императрицей Марией Федоровной, а после ее смерти переехали во Францию.