Короли без короны

***

Авторы благодарят за помощь Надежду Дмитриевну Голубеву, Анну Олеговну Марьеву, Эмилию Федоровну Лившиц, Татьяну Владимировну Андрееву, Наталью Викторовну Тимофееву и Александра Викторовича Юшникова

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРОВ

...Шевалье Жорж-Мишель был доволен. Поздняя осень вполне соответствовала настроению графа, так что впервые за последние месяцы в душе его сиятельства воцарился покой. Молодость кончилась — его сиятельство это понимал, и нудный ноябрьский дождь лучше всего подходил к прощанию.

Некоторое время Александр де Бретей смотрел вслед королевскому поезду, затем снял шляпу и подставил лицо дождю. Лейтенанта ждали размытые дороги, армия, сырые палатки, походы, сражения, раны... Жизнь была кончена.

Шевалье Александру шел шестнадцатый год.

В последней главе романа «Бог, король и дамы!» мы бросили наших героев на осенней дороге в момент жесточайшего душевного кризиса. Конечно, можно было бы оставить их там, в грязи и под дождем, однако, не являясь Проспером Мериме, мы решили все же напомнить читателям, что в 1572 году жизнь в Европе не закончилась. Сколь бы не был ужасен этот год, Франция пережила его, а вместе с Францией и наши герои, и висящее над ними проклятие. И потому мы предлагаем вам вновь встретиться со старыми знакомыми и одарить своим вниманием новых героев, а так же узнать, какие испытания и свершения их ждут.

Итак...

1572 год

27 октября — у короля Карла Девятого Французского рождается дочь Мария Елизавета де Валуа. Она становится радостью родителей и всей Франции, но ей не суждена долгая жизнь.

1573 год

Январь — Генрих де Валуа, герцог Анжуйский, коронуется королем Польши вместе со своей женой Марией Клевской, вдовой принца Конде.

В Нидерландах начинается осада испанцами Гарлема.

28 апреля — у короля Карла Девятого Французского рождается незаконнорожденный сын Шарль де Валуа от Мари Туше.

Июль — Гарлем капитулирует. В городе резня.

Граф де Лош совершает путешествие в Московию с польским посольством и попадает ко двору Ивана Грозного. Становится свидетелем убийства пятой жены Ивана Грозного Марии Долгорукой.

Декабрь — в Нидерландах смещен Альба, его заменил Рекесенс. Он объявляет ограниченную амнистию.

1574 год

Май — в Нидерландах испанцы осаждают Лейден.

В Париже казнены Ла Моль и Кокконас.

Там же арестованы маршалы Монморанси и Бриссак с находящимися при нем офицерами. При этом маршалы размещены в Венсеннской крепости, а офицеры — в церковной тюрьме Фор-Левек. Среди арестованных Александр де Бретей. Через четыре месяца Бриссак и его офицеры выходят на свободу. Монморанси заточен в Бастилии.

30 мая — умирает Карл Девятый Французский.

9 июня — Генрих де Валуа бежит из Польши, оставив свою жену в качестве гаранта возвращения. Жорж-Мишель прикрывает его бегство и попадает в польскую тюрьму. После заступничества Ивана Грозного и императора Максимилиана Жорж-Мишель выходит на свободу и нагоняет Генриха Третьего в Венеции.

3 сентября — Генрих де Валуа — новый король Франции — ступает на землю своего королевства.

1575 год

11 февраля — Генрих де Валуа коронуется королем Франции Генрихом Третьим.

Глава 1. О королевской психологии

Год 1576 обрушился на короля Франции, словно свирепая гроза. Полчища рейтаров перешли границы несчастного королевства и, дойдя чуть ли не до Луары, с такой яростью принялись грабить, жечь, насиловать и убивать, будто настали последние дни. Юный честолюбец Алансон поднял мятеж, после чего поутихшее было пламя междоусобной войны заполыхало с новой силой. Генрих Наваррский, четвертый год пребывавший в Лувре на положении пленника, смог вырваться из ловушки и укрыться в своем маленьком королевстве. Неблагодарные поляки избрали нового короля. Но последним ударом, поразившим Генриха де Валуа в самое сердце, стало то, что прекрасная Мария Клевская, все еще остававшаяся в Польше в качестве заложницы и гаранта возвращения супруга, объявила о недействительности своего второго брака и без зазрения совести вышла замуж за нового польского короля Стефана Батория.

Генрих де Валуа тщетно пытался набрать новые войска, тщетно отправлял протесты в Польшу и Рим, тщетно пытался напомнить оскорбленной Марии о своей любви и в тщете всех усилий мог только осыпать врагов проклятиями и проливать слезы. Королева Польская не снисходила до ответов, денег в казне не было, на место ушедших за последнее десятилетие врагов пришли новые, а слезы вызывали насмешки даже у королевских пажей. Неблагодарность глупых мальчишек настолько расстраивала короля, что в один далеко не прекрасный для провинившихся день королевские пажи были высечены во дворе Лувра под насмешливыми взглядами кавалеров и дам. Выпоротые пострелы дружно ревели и просили прощение, а король Генрих с тоской молил Небеса, чтобы и прочие напасти можно было разрешить так же легко как эту.

И вот тут, казалось, его молитвы были услышаны.

Известие о смерти в Лангедоке маршала Дамвиля взбудоражило весь Париж и несказанно обрадовало двор. «Нет человека — нет проблемы», — повторял Генрих старую истину. Не то, чтобы маршал был врагом его величества, однако и другом он также не был.

Вообще у его величества было не так много друзей. Стараниями ее величества и господина дю Гаста короля окружала пестрая свита разряженных молодых людей, храбрых, конечно, до безрассудства, безрассудных до безумия, но как раз в силу этого и неспособных дать его величеству сколь-нибудь дельный совет. Таким образом, среди тех немногих, кто был способен на мудрые советы доброму королю Генриху, были ее величество королева-мать, полковник гвардии его величества шевалье дю Гаст и еще один дворянин, занимающий весьма странное место при дворе. Граф де Лош и де Бар, не признанный парижским парламентом принцем, по личному распоряжению его величества именуемый, однако, «вашим высочеством», Лоррен, хранящий во всех обстоятельствах верность Генриху де Валуа, а не Генриху де Гизу, приятель короля Наваррского, да еще и художник. Несмотря на все эти странности, по мнению королевы-матери шевалье Жорж-Мишель, ее племянник, был третьим из тех, к чьим советам король мог прислушиваться, не рискуя нажить неприятности.

К величайшему сожаление мадам Екатерины, при всем уме и здравомыслии шевалье Жорж-Мишель не мог понять, что положение короля Франции отличается от положения герцога Анжуйского и даже короля Польского, и потому разговаривать с его величеством тем же тоном, что и со старым приятелем было ужасно неделикатно. Нельзя сказать, что по примеру многих друзей короля молодой человек беспрестанно досаждал Генриху просьбами, клянчил должности и деньги. По мнению королевы-матери, ошибка шевалье заключалась как раз в обратном — в том, что он никогда ничего не просил, а если и просил, то ухитрялся выбрать то единственное, что король не мог и не хотел ему дать. Возможно, молодой человек полагал, будто обращение в парламент для признания его прав было сущей безделицей, но Екатерина и Генрих полагали, что верным слугам короны вовсе не требуется признания прав суверенных государей. И все же наградить принца за участие в луарской компании было необходимо, но когда его величество решил одарить кузена маршальским жезлом, шевалье Жорж-Мишель даже не подумал порадоваться столь щедрой награде, а только улыбнулся и покачал головой:

— К чему мне маршальский жезл, сир? В то время как у меня есть Релинген, где я являюсь главнокомандующим? Быть одновременно фламандским принцем и французским маршалом — это слишком много для одного человека.

— И, однако, ваш покойный тесть был испанским адмиралом, — с легким неудовольствием заметил Генрих.

Принц Релинген рассмеялся:

— Быть испанским адмиралом и французским маршалом — вовсе не одно и то же. Уверяю вас, сир, будучи адмиралом, мой покойный тесть весьма обогатил казну Релингена, я же, став французским маршалом, ее разорю.

— Послушайте, Релинген, я ведь не предлагаю вам содержать армию за свой счет, — на этот раз в голосе короля явственно послышалось раздражение. — Вы всегда можете рассчитывать на королевскую казну.

— О да, сир, но ваши интенданты тоже на нее рассчитывают и постоянно путают с собственным карманом. Генрих, не думаешь же ты, что я буду рыться в сундуках с бельем, чтобы выяснить, на чье приданое пошло содержание моей армии? Первую неделю это будет меня раздражать, во вторую злить, а на третью я повешу пару десятков этих мерзавцев на Монфоконе. Ты решишь, что я посягаю на твои привилегии, обидишься и от обиды отправишь меня в Венсенн. Армия разбежится, соседи решат, что настал подходящий момент округлить владения за наш счет, а ты заскучаешь. Велишь меня освободить, но вместо того, чтобы оставаться при дворе, мне придется отправляться на очередную войну. Хотя ты знаешь, как я ненавижу облачаться в кирасу и сапоги. Нет, Генрих, оставь эту игрушку тем, кого она будет забавлять. Подари жезл дю Гасту, сделай маршалом Граммона или Сен-Люка, но избавь меня от необходимости принимать этот символ воинской доблести. Я слишком люблю тебя, чтобы навлекать несчастья на твою голову.

Временами королю Генриху хотелось осадить непочтительного друга, словно норовистого коня и как следует отчитать. Временами — уязвить какой-нибудь насмешливой фразой. Однако король, признанный златоуст, когда надо было произнести речь в совете или тронном зале, совершенно терялся перед непосредственностью кузена. Наконец, его величество решил досадить другу, приблизив к своей особе изгнанного Жоржем господина д'Англере, дав тому право говорить как угодно с кем угодно. Но и это деяние оказалось бесполезным. К появлению при дворе еще одного шута принц Релинген отнесся с полнейшим равнодушием, разве что небрежно заметил, что имя Шико*, избранное бывшим офицером, прекрасно подходит к новой должности бездельника. Нет, с принцем Релингеном решительно ничего нельзя было поделать.

Мадам Екатерина видела промахи племянника, но проблемы с женитьбой Генриха, интриги Марго, дерзость Алансона, растущий аппетит Гизов и недовольство гугенотов не оставляли королеве-матери даже четверти часа на беседу с шевалье.

Ее величество утешало лишь одно: отдав дань жалобам на непостоянство женщин, Генрих все же согласился с необходимостью вступить во второй брак. Но вот разрешить проблемы с дочерью оказалось много труднее, чем решить проблемы обожаемого сына. Екатерина то вздыхала о времени, когда обычная трепка могла образумить Марго, то жалела, что государственная необходимость заставила ее отправить на эшафот Ла Моля. Раздражать дочь сейчас, когда она осознала свою власть над мужчинами, было смертельно опасно. Екатерина не сомневалась, что именно Маргарита подбила младшего брата на мятеж, именно она перетянула на сторону Франсуа Бюсси и множество других головорезов, готовых за ночь с Маргаритой заколоть хоть собственного брата, хоть короля. Ее величество с радостью спровадила бы дочь в Наварру, а младшего сына в Англию, но и здесь Екатерину подстерегала неудача. Король даже слышать не желал об отъезде сестры, а английская королева изводила послов, придумывая одну отговорку против брака с Алансоном за другой. Перечитывая письма Елизаветы, Екатерина тосковала по дипломатическим талантам покойного Ла Моля, лучше всех умевшего польстить рыжей стерве.

К счастью, королева-мать не имела привычки долго сожалеть о прошлом и потому принялась искать другие пути отвращения младшего сына от мятежа. Таких путей было два. Первый сводился к тому, чтобы король поскорее женился и обзавелся наследником, а второй — к обещаниям даровать Франсуа титулы и владения. Хотя дофин уже владел несколькими герцогствами и парочкой графств, королева-мать старалась убедить Генриха даровать брату Берри и несколько владений поскромней. Правда, оставались еще Нидерланды, о которых беспрестанно твердили Марго и Бюсси, совершенно не думая о том, к чему может привести военное столкновение с королем Филиппом. Оставались католики, которых Франсуа раздражал заигрыванием с протестантами, и протестанты, недовольные непостоянством принца.

Екатерина радовалась лишь тому, что хотя бы Жорж-Мишель оставил грезы о нидерландской короне. Открытие, что молодой человек способен командовать войсками, в свое время потрясло королеву, и она неделю размышляла, стоит ли ей ликовать из-за этого или негодовать. К счастью, верность принца Релинген была вне подозрений, и ее величество простила племяннику нежданно открывшийся талант, дабы заняться более важными делами, тем более что известие из Лангедока заставило короля и его матушку задуматься, как быть дальше. Но если королева Екатерина раздумывала о том, как прибрать к рукам оставшуюся без командующего армию и вернуть Лангедок под власть короны, то король Генрих жаждал отделаться от старшего брата покойного Дамвиля.

По мнению Жоржа-Мишеля, в избавлении от маршала Франсуа де Монморанси не было ни малейшего смысла, да и сделать это было не так-то просто. Может быть, пара не к месту сказанных комплиментов в адрес Алансона и бесила Генриха, однако это был не тот проступок, за который провинившегося можно было отправить на эшафот. Принц и так полагал, что трехлетнее заточение в Бастилии было слишком суровым наказанием для нерешительного маршала. К тому же Мерю и Торе, возможно, и не обладали талантами покойного Дамвиля, зато ожесточения против убийцы брата у них хватило бы на десятерых, да и Дамвиля нельзя было сбрасывать со счетов. Слухи слухами, но труп маршала Жорж-Мишель не видел и в силу этого не понимал, зачем ввязываться в войну с могущественным семейством, обрекая на смерть собственного зятя.

Королева-мать была склонна одобрить рассуждения племянника, но не могла одобрить его тон. Выслушав Жоржа-Мишеля, Екатерина лишь вздохнула, а король Генрих вспыхнул:

— Родственники государей остаются далеко внизу — у подножия престола, — отчеканил его величество, — и должны отвечать за свои проступки, как и последние из наших подданных.

Принц Релинген усмехнулся.

— Ну, а если Дамвиль жив, как ты тогда будешь оправдываться, Генрих? — не обращая внимания на растущее раздражение короля, поинтересовался Жорж-Мишель. — Скажешь, что Монморанси упал на нож и закололся?

— Вы забываетесь, принц! — вспылил король и к недоумению шевалье выскочил из кабинета.

Екатерина задумалась. Племянник был прав, но и сын имел резоны решить судьбу Монморанси. Королева уже устала возмущаться вельможами, воображавшими себя независимыми герцогами времен Карла Шестого и распоряжавшимися королевскими армиями и провинциями, как будто это была их собственность. Дать им урок было необходимо, но как? Судить маршала было не за что, а убийство узника дурно пахло. Вот если бы Монморанси сам наложил на себя руки, предварительно повинившись перед королем...

Когда ее величество изложила свою идею, Генрих пришел в восторг, дю Гаст довольно кивнул и даже шевалье Жорж-Мишель вынужден был признать, что подобный план имеет все шансы на успех. И все же, настаивал принц, прежде чем действовать, следовало убедиться в смерти маршала Дамвиля, еще раз взвесить все последствия «самоубийства» Монморанси и лишь потом решать судьбу узника. Католическая Лига, протестанты, Алансон... Генриху не хватало лишь войны с Дамвилем и его братьями! К тому же, напоминал Жорж-Мишель, составление «признания» Монморанси и подделка его почерка требовали времени, и принц предложил потратить его на отправку верного человека в Тулузу.

Совет был хорош, но король не желал терпеть ни малейшего промедления. У Франции мог быть только один господин, и дворянам, вельможам и королевским родственникам — особенно родственникам! — это стоило запомнить. А еще было необходимо как следует припугнуть Алансона и отучить брата поднимать мятежи. Последнее больше всего волновало Генриха, и он настаивал, чтобы в «признании» Монморанси пара слов уделялась и Алансону.

Пожелания короля были выполнены. «Признание» маршала было написано в такой трогательной и жалобной манере, что не поверить ему было невозможно. Монморанси то просил прощение у Бога, короля и жены за участие в заговорах герцога Алансонского, то клялся покарать себя за измену смертью, то пытался оправдать свое преступление дурным влиянием братьев и Алансона, то вновь просил прощение.

Жорж-Мишель подумал, что в словах «дурное влияние» заключалась вся жизнь несчастного маршала. Попав под дурное влияние Жанны де Пьенн, Франсуа де Монморанси вступил с ней в тайный брак. Попав под влияние отца, развелся. Под влиянием короля женился на его незаконнорожденной дочери Диане де Франс. Под влиянием Дианы сражался с протестантами. Под влиянием королевы Екатерины вывел в семьдесят втором все войска из Парижа, что стало одной из причин Варфоломеевской резни. Под влиянием Алансона возмущался устроенной католиками бойней. Под влиянием брата Дамвиля сделал ставку на Алансона. А вот оказавшись в Бастилии, где можно было прочувствовать лишь дурное влияние тюремных стен, вполне мог впасть в отчаяние и наложить на себя руки. Очень правдоподобно.

Только хлопоты со свадьбой короля приостановили подготовку к убийству узника. По примеру героев сказок разобиженный на весь женский род Генрих вознамерился жениться на первой встречной, отвергнув дочерей и сестер королей, а также владетельных принцесс. Не подумал его величество и обратиться к тем знатным семействам, что издавна славились плодовитостью и здоровьем своих отпрысков. Зато об этом подумал дю Гаст. Первой встречной, представленной на суд государя полковником, оказалась дочь графа де Водемона, девушка миловидная, скромная, набожная и не имеющая ни малейшего представления о политике. Приданого у девицы не было, но дю Гаст утешал мадам Екатерину тем, что, польщенные оказанной им честью, старшие Лоррены смогут держать в узде младших. К тому же шевалье напомнил, что лотарингцы издавна славились красотой, здоровьем и плодовитостью, так что скромное происхождение будущей королевы должно было компенсироваться немалым количеством рожденных ею в браке детей.

Король Генрих безропотно отправился к алтарю, с обреченностью мученика принял восторженную любовь Луизы де Водемон и словно галерный каторжник постарался выполнить свой долг перед Францией и женой. Дю Гаст сиял и беспрестанно твердил молодой королеве, что ее долг поскорее подарить Франции наследника и тем самым оставить Алансона с носом, а мадам Маргарита задыхалась от ненависти. Ее гнев на брата и его советников был столь велик, что королева Наваррская заперлась в своих луврских апартаментах, не желая покидать их даже для того, чтобы блистать на празднествах в честь свадьбы.

Затворничество редко бывает полезным, и мадам Маргарита очень быстро в этом убедилась. На пропущенном ею балу случилось событие, настолько потрясшее двор и Париж, что оно затмило даже королевскую свадьбу. Стоило музыкантам взяться за инструменты, а молодым супругам выйти вперед, дабы танцевать павану, как толпа расступилась, и в зал под руку с Дианой де Франс вошел Анри де Дамвиль собственной персоной!

Танцоры застыли на месте, музыка оборвалась, и несколько сот гостей уставились на вновь прибывших, не зная, стоит ли им креститься, жмуриться или спешить к маршалу с поздравлениями. Дамвиль язвительно улыбался, словно хотел сказать, что вполне понимает чувства придворных. А мадам Диана с самой любезной улыбкой поздравила единокровного брата со свадьбой и выразила надежду, что в честь столь знаменательного события его величество, наконец, выпустит из заточения ее супруга.

Шевалье Жорж-Мишель первым пришел в себя, с не меньшей любезностью сообщив, что ничего иного его величество не желает. Справа ему достался благодарный взгляд королевы-матери, слева яростный взгляд Генриха, а в спину ударил ревнивый взгляд дю Гаста. Полковник уже давно считал, что принц Релинген очень опасный соперник, но в данном случае спорить с его высочеством было глупо: дю Гаст заметил спутников Дамвиля, чьи длинные шпаги били по стенам луврских коридоров, а, выглянув из окна, разглядел еще четыре сотни бравых вояк, дожидавшихся маршала во дворе замка. Коль скоро арест Дамвиля был невозможен, следовало рассыпаться в любезностях и даже намекнуть правителю Лангедока, что быстрейший разгром Алансона в его интересах.

Марго была вне себя от ярости. Мало того, что своей женитьбой Генрих постарался лишить Франсуа законного наследства; мало того, что вышедший из заключения Монморанси напоминал непригодные к использованию развалины; теперь дю Гаст пытался натравить на ее любимого брата Дамвиля! Королева жаждала мести. Встретив в Лувре любовницу дю Гаста, мадам Маргарита не преминула громко объявить:

— Вот идет шлюха полковника!..

— Лучше полковника, чем полка, — ни на мгновение не смутившись, парировала дама и гордо прошествовала мимо лишившейся дара речи королевы.

Остроумие подруги привело дю Гаста в восторг, и он всюду стал повторять шутку дамы, а Марго в очередной раз поклялась отомстить. Она ненавидела друзей брата, и дю Гаста больше всех, поэтому полковник должен был умереть, а принц Релинген понести кару за это преступление. Королева Наваррская была бы счастлива, если бы шевалье Жорж-Мишель и его жена отправились в вечное изгнание и не смели высунуть из своего Релингена даже носы. И, конечно, Марго не сомневалась, что в Париже найдется достаточно людей, способных осуществить эту мечту.

Через пять дней после столкновения дам Лувр огласили неистовые рыдания короля. Дю Гаст был убит и король то клялся жестоко покарать убийц, то жаловался на судьбу. Были забыты жена, дела, Алансон, протестанты и Католическая Лига. Празднества кончились, Лувр погрузился в траур, а король, обессилев от горя, мог только слабо стонать «Кто?!»

Принц Релинген задавал себе тот же вопрос. Хотя Жорж-Мишель никогда не испытывал симпатий к дю Гасту, принц признавал, что смерть полковника приключилась на редкость не вовремя. Ну, как дю Гаст, этот лихой рубака, мог позволить себя прикончить?! — негодовал шевалье. Правда, по зрелом размышлении Жорж-Мишель вынужден был оправдать полковника. Ну, что мог сделать безоружный, раздетый и к тому же спящий человек? Ничего... Разве что не посещать дома, чьи окна выходят на улицу, или, по крайней мере, надежно закрывать их ставнями.

И все-таки найти виновников столь наглого убийства шевалье не успел. Когда несчастный король Генрих впервые поднялся с постели и с трудом облачился в черный наряд, сплошь расшитый золотыми черепами и серебряными слезами, в спальню брата вошла Марго и с прекрасно разыгранным сочувствием вручила ему кинжал с гербом на рукояти.

— Этот кинжал нашли под окном дю Гаста, — с неподдельной грустью сообщила мадам Марго королю.

Генрих взглянул на герб, и его колени подогнулись, так что он был вынужден опуститься на постель. Орел в окружении десяти крестов, якорь и башня... Белое, красное, синее и золотое... Нет, только не это...

— Все сюда! — завопил король, словно надеялся, что от крика и чужих взглядов герб на кинжале изменится. — Вот это... нашли у дома дю Гаста... Чей это герб?! Чей?!!

— Принца Релингена, — без малейших колебаний сообщил Шико. Королевский шут решил, что отплатить бывшему сеньору изгнанием за изгнание будет на редкость забавно.

— Принца Релингена, — растерянно подтвердил Можирон.

— Но, может быть, его высочество просто потерял кинжал, — попытался вразумить собравшихся капитан де Нанси.

— Потерял... — убито повторил Генрих. — Под окном дю Гаста... Предатель... Изменник!.. Убийца!! — его величество вскочил и выпрямился во весь свой немалый рост. — Ему нет дела до моих чувств... и страданий! Он хочет властвовать! Управлять королем! Он всегда мечтал о короне, мерзавец!.. Но он заплатит за это преступление... Заплатит! — король вскинул голову. — Заколоть его, слышите?! — в исступлении вопил Генрих. — Заколоть вот этим самым кинжалом!.. А потом повесить на воротах Лувра!.. Ну! Что встали?! Идите! Вершите правосудие и месть!!!

Воспламененный дикими криками, Ливаро выхватил из рук короля кинжал и поднял высоко над головой:

— Месть! — завопил молодой человек, и юные друзья короля повторили этот боевой клич: — Месть! Подколем его как Цезаря! За короля!

Со слезами на глазах король обвел взглядом пылающие лица своих друзей и почти прошептал:

— Отомстите за меня, львята... отомстите... — силы Генриха иссякли, и он мог только протянуть друзьям дрожащую руку.

Ливаро рухнул на колени, с горячечной преданностью припал губами к королевской руке, а потом выскочил из спальни. Юнцы бросились следом, и до Генриха донесся их крик:

— За короля! За короля!! Правосудие и месть!!!

______________________

* Шико — переводится как «пенек», «обломок зуба» (фр.).

Глава 2. Правосудие и месть

Вопли миньонов быстро достигли ушей королевы-матери, и, выслушав рассказ капитана де Нанси, мадам Екатерина схватилась за голову. Надо было немедленно предупредить принца Релингена об опасности и посоветовать ему на время покинуть Францию. Нанси с облегчением перевел дух. Нельзя сказать, будто барона волновала судьба его высочества. Единственное, что действительно имело значение для капитана королевской стражи, так это мнение мадам Екатерины, и Нанси поздравил себя с тем, что не ошибся. Гнев ее величества страшил капитана гораздо больше гнева его величества, и Нанси постарался как можно лучше выполнить распоряжение королевы-матери.

Шевалье Жорж-Мишель ни о каких опасностях не думал — в конце концов, его звали принц Релинген, а не шевалье дю Гаст. По обыкновению направляясь в Лувр, его высочество рассчитывал побеседовать с их величествами и как-нибудь вознаградить себя за внезапно прервавшиеся праздники. Однако у церкви Сент-Мерри Жоржа-Мишеля встретил капитан де Нанси и переданный им совет королевы-матери, а, главное, причина, вызвавшая этот совет, были не из тех, что способны поднять настроение.

— Что за чушь вы несете, Нанси? — в раздражении бросил принц. — Какие убийства? Какая месть? Я немедленно отправляюсь к его величеству.

— Я вовсе не пытаюсь получить от вас признание, принц, — проговорил капитан, заступая Жоржу-Мишелю дорогу. — И мне все равно, прикончите ли вы одного дю Гаста или весь двор, при условии, что это будет сделано за пределами Лувра. Но если вы теряете на месте происшествия кинжал с собственным гербом, так что обнаружить его может даже королева Наваррская, не стоит удивляться, что его величество впадает в гнев.

— Так значит, это она!.. — шевалье Жорж-Мишель резко оборвал себя. В его взгляде зажегся злой огонек. — Вот оно что... Вечно вы меня с кем-то путаете, Нанси, — после краткой паузы продолжил принц. — «Перерезать весь Лувр... потерять кинжал»... Я не Гиз, капитан. Я не имею привычки резать королевских гостей и терять оружие. Если же мне и вправду захочется отправить кого-то на тот свет, будьте уверены, бежать придется не мне. Что ж, — тон принца вновь изменился, — передайте ее величеству мою глубочайшую признательность. Я последую ее совету и уеду.

— В Релинген?

— Почему же в Релинген? — в голосе принца проскользнула насмешка. — Что мне делать в Релингене, капитан? Скоро начнется осень, потом зима. Снега, ветра, холода. Я предпочитаю более теплые края.

— Неужели вы собираетесь присоединиться к Алансону? — удивился капитан.

— Что вы, Нанси, один опальный принц — это грустно, но два — уже смешно.

— Значит... Наварра? — голос Нанси слегка дрогнул.

— Почему бы нет? — жестко ответил шевалье Жорж-Мишель. — Хотя... зима в горах это не слишком весело. Я поеду дальше... Не гадайте, Нанси, я отвечу вам и так. Испания мрачна и не лучшее место для опальных принцев, а вот Италия... Я поеду в Италию, капитан. Венецию я уже видел, пора повидать Рим. Это хорошее место... для художника, — закончил принц, как будто хотел сказать что-то совсем другое.

Не прощаясь, шевалье Жорж-Мишель развернул коня и пустил его в галоп. Он не мог сказать, чего ему хочется больше — выругаться, разрыдаться или убить кого-нибудь. Через несколько мгновений шевалье сообразил, что больше всего на свете жаждет свернуть шею Марго. А потом он подумал о Генрихе и с потрясением понял, что в душе царит пустота, словно от давней дружбы не осталось даже следа. Но ведь что-то должно было остаться? — с тоской спросил себя Жорж-Мишель. Бастард Генриха, на которого он давно привык смотреть как на собственного сына. Пара шрамов, полученных во время побега из Польши, за который он, ко всему прочему, заплатил почти двумя месяцами заточения в польской тюрьме. Несколько картин и скульптур из Венеции. Шрам за луарскую кампанию. Скука от вечных капризов короля. И больше ничего...

А ведь к этому давно шло, — напомнил себе Жорж-Мишель. И только он не хотел замечать очевидного, как будто нарочно завязал себе глаза и заткнул уши. Что ж, другу можно было бы простить многое. Другу, но не королю. Генриху предстоит узнать, что с суверенными принцами не обращаются как с надоевшими игрушками.

Жорж-Мишель вспомнил рассказы о его святейшестве, человеке веселом и общительном, сведущем в науках и искусствах, который, как и всякий незаурядный человек, всегда радуется появлению при своем дворе подобных же людей. Без лишней скромности шевалье полагал, что все эти слова прекрасно подходят к нему самому и, значит, он легко сможет найти с крестным общий язык и преподать королю урок. Ко дворцу Релингенов шевалье подъехал почти умиротворенным, а жене рассказал о случившемся почти безмятежно.

Аньес Релинген без труда поняла намерения супруга, и хотя в душе ее бушевал гнев на неблагодарного короля и возомнившую о себе Бог весть что Марго, смогла проводить мужа в дорогу почти спокойно. В конце концов, ехать с надежной охраной в Рим куда лучше, чем отправиться под конвоем в Бастилию или лежать мертвым с кинжалом в сердце. Однако, признавая необходимость отъезда мужа, принцесса не забывала и о правосудии, ибо оставлять безнаказанными преступление королевы Наваррской и предательство короля Французского не собиралась.

Королева-мать не догадывалась о планах Аньес, но, узнав от Нанси, что принц Релинген отправился не в свое княжество, а в Рим, не на шутку встревожилась. Покушаться на племянника Филиппа Испанского и так было несусветной глупостью, но оскорблять петлей крестника папы было и вовсе безумием. Новый брак Генриха слишком нуждался в одобрении его святейшества, чтобы ссориться с человеком, способным повлиять на наместника святого Петра. Необходимо было вразумить сына, отправить принцессе Релинген примиряющие письма и просить ее воздействовать на супруга, дабы он простил королю приключившееся недоразумение и как можно скорее вернулся в Париж.

Принцесса Релинген не отвечала. Ее высочество вознамерилась явиться в Лувр, лишь собрав все доказательства преступления Марго. Жорж оказался прав, проделка с кинжалом была явно лишней. Увяз коготок и всей птичке пропасть, — рассуждала Аньес. Верный Карл быстро отыскал мастеров, изготовивших злосчастный кинжал, и с легкостью выкупил у оружейника и ювелира расписки королевы Наваррской. А барон де Витто, в компании трех головорезов прикончивший дю Гаста, был так устрашен угрозой отправиться в Релинген, а в Релингене украсить собой колесо, что поведал принцессе все подробности заговора Маргариты, не умолчав даже о том, какую плату потребовал с королевы Наваррской, и как мадам Маргарита расплатилась с ним прямо на кладбищенских плитах монастыря августинцев.

Когда принцесса Релинген в великолепном испанском платье явилась в Лувр, придворные мгновенно расступились на пути ее высочества, а сама королева-мать тяжело поднялась из кресла и сделала три шага навстречу молодой женщине. Впрочем, расписки Марго и показания барона де Витто заставили ее вновь сесть. Неприступный вид племянницы короля Филиппа вызвал у королевы самые дурные предчувствия, и она могла только слабо пообещать, что все виновники преступления понесут заслуженную кару. Но когда принцесса Релинген вопросила, по какому праву был отдан приказ повесить суверенного принца, мадам Екатерине показалось, будто у ее ног разверзлась бездна. В глубине души королеве-матери хотелось отыскать болтуна, посмевшего разоткровенничаться, и отправить его в Бастилию лет эдак на двадцать. К несчастью, наказание глупца ничем не могло помочь его величеству, поэтому мадам Екатерина взволнованно принялась уверять Аньес, будто столь ужасающий приказ был вызван дурным влиянием юных друзей короля, умолять молодую женщину предать все забвению и ни в коем случае не расстраивать принца сообщением о досадном недоразумении.

Принцесса великодушно согласилась не писать о злосчастном происшествии супругу. Во-первых, ее высочество полагала, что доверять подобные сведения бумаге и гонцу было слишком опрометчиво. Во-вторых, была не в силах предугадать, как подобное известие могло повлиять на мужа. Аньес была уверена лишь в одном, Жорж придет в ярость, но вот станет ли он собирать войска для Лиги или короля Наваррского, заделается ли ярым лигистом или не менее ярым протестантом — решить не могла. Нельзя сказать, будто принцессу расстраивали поджидавшие короля несчастья, однако слишком резко менять свою жизнь ее высочеству не хотелось.

Уверившись, что хотя бы с этой стороны Генриху не грозит опасность, королева-мать приободрилась. Следовало как можно скорее поведать обо всем сыну, наказать Марго, Витто и миньонов и на всякий случай выплатить принцессе Релинген сто тысяч экю за причиненное беспокойство.

Беседы с сыном и дочерью не заняли у королевы много времени, и в результате этих бесед король Генрих разрыдался и в припадке раскаяния вознамерился устроить покаянное шествие, а перепуганная Марго удалилась на месяц в монастырь. Правда, первоначально безалаберная королева попыталась возражать матери, но разъяренная Екатерина не пожелала слушать оправдания Маргариты:

— А что ты хочешь, дочь? — гневно заговорила итальянка, когда Маргарита умолкла. — Объясняться с братом? Что ж, иди, я тебя не держу. Расскажи Генриху, как ты лишила его сразу двух друзей и облегчила его сундуки на триста тысяч ливров. Расскажи, как ради этого ты отдалась первому встречному головорезу и где? В стенах монастыря! Иди, дочь, иди. Но если Генрих отправит тебя в Бастилию или заколет тем самым кинжалом, что ты ему подсунула, ты сама будешь в этом виновата. Выбирай — разговор с Генрихом или монастырь. Ничего иного я тебе предложить не могу.

Маргарита представила ярость брата и выбрала монастырь. Несчастные миньоны скинули шелка и бархат и в нарядах капуцинов отправились вслед за королем, шлепая босыми ступнями по парижским улицам, изредка потчую друг друга слабыми касаниями плетей и вскрикивая от боли под безжалостными ударами Шико. Но самая большая неожиданность ожидала молодых людей по окончании процессии, ибо не успели юнцы скинуть рясы и доползти до кроватей, где их должны были облепить примочками, как капитан де Нанси, не дав молодым людям смазать раны или хотя бы переодеться, взял несчастных под арест и доставил в Бастилию.

Последнее происшествие окончательно доказало всем, что становиться на пути принцессы Релинген не стоит.

Как ни странно, лишь барон де Витто в результате всех этих передряг не пострадал. Отправлять наемника на эшафот или в Бастилию казалось Генриху слишком мелким. К чему наказывать жалкого убийцу, когда враг обнаружился в его собственной семье? К тому же Генрих не мог допустить, чтобы обстоятельства дела Витто стали известны повсеместно, справедливо рассудив, что тогда королевский дом Валуа не найдет достаточно белил, чтобы скрыть краску на щеках. Таким образом, наемный убийца отделался изгнанием и был просто счастлив, так удачно избежав колеса и четвертования.

Отъезд принцессы Релинген в Лош вызвал общий вздох радости и облегчения. Измученные и обозленные после недельного заточения «львята» смогли выйти на свободу и сполна отплатить обитателям Лувра за выпавшие на их долю невзгоды. Королева Наваррская в своем монастыре осмелилась написать брату. А королева-мать принялась составлять послание племяннику, надеясь, что дальняя дорога смягчит сердце оскорбленного принца и он оставит планы мести.

И вот тут королеве Екатерине был нанесен новый удар.

После печально окончившейся свадьбы молодая королева Луиза пребывала в состоянии полнейшей растерянности. Любовь Генриха, в которую она, было поверила, обернулась обманом. Друзья короля отнимали у него почти все свободное время, которое он не спешил дарить супруге. Единственный человек, оказывающий молодой женщине поддержку при жестоком дворе, был мертв, а скорбь по нему короля была столь велика, что он совершенно забросил Луизу. Ко всему прочему из дошедших до молодой женщины слухов следовало, что ее брак не так уж и бесспорен и вполне может закончиться монастырем.

Молодой королеве казалось, будто придворные шушукаются за ее спиной, посмеиваются и с нетерпением ждут какой-нибудь ошибки, собственные дамы и фрейлины смотрят с пренебрежением и осуждением, а уж вельможи и вовсе считают пустым местом. Королева Екатерина утешала невестку, как могла, рассказывала о своей собственной печальной судьбе и напоминала о долге перед короной, но когда при дворе появился незаконный сын Генриха, поняла, что внести покой в семью сына будет нелегко.

Увидев живое напоминание о давнем приключении супруга, королева Луиза разрыдалась и заперлась в спальне, придворные с любопытством уставились на смущенного короля, а королева Екатерина разгневалась. Если бы приключившаяся неловкость имела своей причиной женское коварство, она бы еще смогла это понять, пусть и не простить. Но стать жертвой обычной женской глупости и тщеславия... Это было слишком!..

Строго взглянув на виновницу переполоха, королева-мать сообщила графине де Коэтиви, что весьма тронута ее заботой о крестнике и постарается, чтобы юный шевалье поступил в королевские пажи. Однако, оставшись со своей придворной дамой наедине, королева Екатерина проявила куда меньше снисхождения, чем прежде, и слова ее разили не хуже бича.

— О чем вы думали, милочка, когда везли сюда моего внука?! — гневно вопрошала Екатерина. — Нет! Молчите, я не желаю слушать ваши оправдания! Вы поставили в неловкое положение короля. Вы оскорбили королеву. И ко всему прочему вы поставили в ложное положение моего внука! Да вас стоило бы отправить в монастырь убогих жен, и, видит Бог, если вы допустите еще одну подобную же выходку, я это сделаю!

Перепуганная графиня молчала. Узнав о бегстве кузена, Луиза де Коэтиви решила порвать всякие связи с опальным семейством. Полагая, будто Релингены уже ничем не могут быть ей полезны, графиня поспешила напомнить его величеству о связывавших их некогда узах, даже не дождавшись известия о том, чем закончилась вспышка ярости короля. Открытие, что опала кузена Жоржа продлилась не дольше майского дождика, поразила Луизу. Холодность Генриха, через несколько недель после свадьбы вовсе не жаждущего вспоминать грехи юности и награждать бывшую подругу, ошеломляла, а гнев королевы-матери ужасал. Луиза не знала, как смягчить гнев Екатерины и пришла в себя только после вопроса королевы-матери дворянин ли ее внук.

— О да, ваше величество, — пролепетала графиня, — принц Релинген обеспечил ему титул шевалье де Шервилера.

— Я всегда была уверена в предусмотрительности племянника, — удовлетворенно кивнула королева-мать. — Но ты, дуреха, чуть было не испортила все, что только можно. Хотела бы я знать, на что тебе твоя голова? Неужели только для того, чтобы носить красивые прически и стрелять глазами по сторонам? Нашла время привезти моего внука ко двору! Что ж, что сделано, то сделано, но сейчас твое присутствие при дворе неуместно. Отправляйся к Франсуа, умоляй его вернуться в Париж, уверяй, что после женитьбы его брат не будет в нем нуждаться, и если он захочет сохранить достойное место при дворе, ему следует смирить гордыню и склониться перед королем. Мне все равно, как ты его уговоришь, но если через месяц мой сын не вернется ко двору, ты отправишься в монастырь, а уж потом пусть твой муж решает твою судьбу! Поняла?!

Луиза смогла только покорно склонить голову.

— А теперь отправляйся к королеве и моли ее о прощении. И сегодня же выезжай!

Графиня присела в низком реверансе, смиренно поцеловала руку королевы-матери и отправилась к королеве Луизе. Страх, гнев, жалость к себе и еще какие-то непонятные чувства рвали душу молодой женщины в клочья. Если бы навстречу Луизе попался король, она вполне могла бы спросить, что он нашел в девице де Водемон, скучной и бесцветной. К счастью для Луизы, до покоев молодой королевы она добралась без приключений, а, испросив аудиенции, пришла в себя. Убедить в чем-либо королеву-провинциалку было не так уж и трудно. Луиза не сомневалась, что сможет стать подругой лотарингской простушки, и полагала, что в будущем это сослужит ей хорошую службу.

Несчастная королева онемела, когда дама, ставшая причиной ее горя, встала перед ней на колени и почтительно коснулась губами подола ее платья. Эта красавица, такая великолепная в своем роскошном наряде, казалась молодой королеве богиней, и она не могла понять, что этой победительнице могло понадобиться от нее, покинутой и несчастной.

Огромные глаза графини светились преданностью, руки были сложены как для молитвы, голос проникал в самое сердце. Луиза де Коэтиви просила королеву простить ей невольную вину, ссылалась на грех юности и даже уверяла ее величество, будто привезла ко двору сына короля единственно для того, чтобы поддержать королеву и доказать ей, что она без труда сможет выполнить свой долг и подарить королевству множество законных наследников.

— Ради короля, ради вас, государыня, я пожертвовала свой честью! — вдохновенно вещала графиня. — Я не прошу награды, служить вам счастье для меня...

Ошеломленная, сбитая с толку подобным напором, королева Луиза могла лишь смотреть на распростертую у ее ног графиню, отчаянно силясь понять, что все это значит. Проникновенный и нежный голос графини очаровывал, начисто лишая королеву способности мыслить. Прекрасные глаза завораживали. Словно во сне ее величество протянула графине руки и подняла с колен. Две Луизы поцеловались как лучшие подруги.

Через три часа графиня де Коэтиви покинула Париж. Ее ждал Анжер, его высочество принц Франсуа и планы мести. Луиза решила выполнить распоряжение королевы-матери, но при этом постараться, чтобы возвращение Франсуа причинило как можно больше неприятностей забывчивому королю.

Глава 3. О пороке и добродетели

В свои двадцать два года его высочество принц Франсуа де Валуа был весьма решителен. Что бы ни думала королева Екатерина о младшем сыне, Франсуа не требовалось долго подбивать на мятеж — принц обожал оружие, доспехи и все, что было с ними связано, и эта любовь проявлялась у Франсуа не только тогда, когда надо было позировать художникам. К шуму и сражениям принц был готов всегда, а его тщеславие было столь велико, что он не желал склонять головы ни перед кем, в том числе и перед братом-королем. И при этом ничто в облике принца не свидетельствовало о подобной решимости. Маленький и толстый, с лицом, изуродованным оспой, с выпуклым рахитичным лбом, Франсуа казался застенчивым и тихим, но человек, поверивший в кротость его взгляда, немало рисковал. Силой или интригами, убеждением или подкупом, принц жаждал проложить путь к трону, а его дворяне, столь же честолюбивые и необузданные, как и принц, всеми силами стремились помочь сеньору в осуществлении этих планов.

Анжер в полной мере оценил усилия принца и его дворян.

Чуть ли не каждый день в столице провинции проходили смотры наемников. Вооруженные отряды ввозили в столицу продовольствие. Оружейники и шорники трудились даже после сигнала к тушению огней. На стенах Анжерского замка устанавливались новые пушки. А в самом замке чуть ли не каждый вечер устраивались шумные празднества и балы. Правда, наемники герцога регулярно устраивали потасовки на улицах и по кабакам, задирали горожан, оскорбляли их жен и дочерей. Оружейники и шорники так и не получили обещанную плату за труд, а окрестные деревни были разграблены подчистую. Хотя Франсуа был не самым бедным человеком во Франции, оплата союзников, наемников, оружия, лошадей и празднеств требовала таких средств, что герцог все чаще задумывался, как быть, тем более что известие о свадьбе брата выбило из-под ног Франсуа опору.

В поисках продовольствия отряды графа де Бюсси вынуждены были все дальше и дальше отъезжать от Анжера, а доведенные до отчаяния крестьяне все чаще хватались за вилы и ножи. Жители Анжера, вначале с восторгом встретившие принца, все чаще начинали ворчать и втихомолку славить короля. Даже свита герцога, включая неустрашимого Бюсси, все чаще вздыхала о Париже, вспоминала фрейлин королевы-матери, королевские охоты и балы. Было о чем задуматься.

Когда Луиза де Коэтиви предстала перед принцем, его высочество уже вполне созрел для возвращения в Париж. Франсуа не мог найти лишь достойную причину, способную скрасить бесславное возращение. Узнав от Луизы о ссоре старшего брата с принцем Релинген, Франсуа одновременно обрадовался и опечалился. Приятно найти основание для продолжение мятежа, но что делать с этим основанием, если на мятеж нет средств?! Оставалось превратить причину для войны в причину для заключения мира. Он вернется к королю не как неудачник, а как верный брат, решивший отбросить личные интересы, дабы поддержать его величество в трудные времена. Как полагал Франсуа, за такое возвращение он сможет просить у брата многое — деньги, титулы и владения, получив же деньги и владения, всегда сможет отстоять свои права.

Графиня де Коэтиви была разочарована. Франсуа-проситель меньше всего способен был оправдать ее надежды, и Луиза презрительно сморщила нос:

— Вот как, мой принц, вы готовы простить вашему брату все оскорбления? Даже то, что он посягнул на ваше наследство, вступив в незаконный брак?

— Приходится, раз сундуки пусты, — с не меньшей язвительностью отвечал принц. — Или вы готовы пожертвовать на мое дело Вилландри?

Под насмешливым взглядом Франсуа Луиза смутилась. Следовало немедленно что-то сказать, пока принц не принялся высмеивать ее в компании Бюсси и прочих острословов.

— Если бы мое Вилландри могло спасти ваше высочество, я бы немедленно отдала его вам, — провозгласила графиня, — но, к сожалению, этот дар не заполнит ваши сундуки. Вам нужно нечто большее. Вы сеньор нескольких крупных герцогств, не считая владений поменьше, так почему бы вам не взять под опеку оставшихся в ваших землях сирот?

— Да вы с ума сошли, Луиза! — возмутился принц. — К чему мне эта обуза?

— О, ваше высочество, вы неправильно меня поняли, — торопливо заговорила графиня. — Эти злосчастные войны оставили столько сирот, что как сеньор Алансона, Анжу, Турени, Эвре, Шато-Тьерри, Манта и Бофора, вы просто обязаны позаботиться о своих осиротевших вассалах. Тогда, как опекун, вы получите право распоряжаться имуществом бедняжек. Не думаю, что кто-то дерзнет спрашивать с вас отчет за опеку. Заполнив же свои сундуки, вы не будете зависеть от прихотей брата. Только это я и имела в виду, а вовсе не желание обременить вас новыми заботами и денежными тратами.

Франсуа на мгновение задумался, а затем улыбнулся. Идея была неплоха, а найти применение имуществу опекаемых он всегда сможет. Оставалось только решить, что делать с самими сиротами.

— А зачем с ними что-то делать, мой принц? — пожала плечами Луиза. — Девчонок вполне можно будет отправить в монастыри... до самого совершеннолетия... или навсегда... Мальчишек на службу — в пажи или ваши войска. Это немалая честь — служить наследнику престола. И, кстати, Франсуа, разрешите для меня одну маленькую загадку, почему вы, дофин Французского королевства, называете себя просто герцогом Алансонским? Подобный титул подходит представителю младшей ветви рода, но не наследнику престола. Покуда вы именуете себя столь просто, ваш брат и его советники то и дело забывают о ваших правах. Так примите имя сеньора Анжу, напомните всем, что наследник французского престола заслуживает почтения и уважения.

Второй совет Луизы пришелся так же по душе Франсуа, как и первый. Его высочество торжественно объявил, что решил оказать поддержку своему дорогому брату, а также исцелить раны, нанесенные войной многострадальной Франции, взяв под опеку своих вассалов-сирот. Двор дофина и весь Анжер славили великодушие принца, доверенные люди Франсуа везли к его двору сирот из его обширных владений, а самые надежные — накладывали руку дофина на имущество опекаемых. Вино, лес, драгоценности и деньги — люди принца не брезговали ничем. Где-то уже стучали топоры, где-то подсчитывали будущие барыши от продажи урожая, где-то шла оценка извлеченных из оправ камней, где-то переплавляли оправу, а также золотую и серебряную посуду. Ликующий Франсуа спешно пополнял свои сундуки, и лишь сами сироты несколько досаждали ему.

Временами принц жаловался, что Луиза превратила его двор в нечто среднее между монастырем и казармой. Временами уверял, что отправить девчонок по обителям можно было и минуя его дворец. Впрочем, представления опекаемых вассалов несколько скрашивали Франсуа скуку, и на церемониях присяги он с удовольствием целовал девиц в губы и протягивал для поцелуя руку юным шевалье. Распорядитель даже охрип, повторяя его высочеству имена вассалов и объясняя сиротам, кто из них имеет право обнять дорогого опекуна на уровне локтей, кто бедер, а кто колен.

Франсуа чуть не лопался от гордости: деньги и всеобщее преклонение ласкали самолюбие его высочества. Герцог Анжуйский даже стал подумывать, не задержаться ли ему в Анжере, но Луиза де Коэтиви, помня угрозы королевы-матери, беспрестанно торопила дофина, напоминала, как важно вовремя сказать нужные слова королю, опьяняла рассказами о будущих почестях и новых титулах.

Соланж де Сен-Жиль, одна из невольных воспитанниц принца, как и все ожидала отправки в монастырь. Когда через месяц после смерти матушки за ней приехали от герцога Анжуйского и Туреньского, дабы передать под опеку принца, девушка обрадовалась, но за несколько дней жизни под опекой его высочества поняла, что его «забота» не была бескорыстной. Большой зал Анжерского замка, в котором были поставлены тридцать шесть кроватей, напоминал монастырский дортуар, но был гораздо менее удобен для жизни. Графиня де Коэтиви, которой был поручен надзор за воспитанницами, всегда была холодна и надменна, никогда не пыталась утешить оторванных от родного дома девочек, а на слезы малышей отвечала лишь презрительным пожатием плеч. Приставленные к воспитанницам служанки быстро усвоили манеры графини и обращались с девочками с почти нескрываемым пренебрежением. Ко всему прочему болтовня бойких девиц не оставляла сомнений, что именно привлекало его высочество в многочисленных воспитанниках.

Проведя полжизни в стенах монастыря, Соланж не боялась заточения в обители, но слезы малолетних воспитанниц принца вызывали у нее жалость. К счастью, монахини Шинонского монастыря учили девиц не только не унывать, но и утешать, так что юная хозяйка Азе-ле-Ридо принялась вытирать девочкам слезы, говорить, как заботится о них добрый сеньор, рассказывать о прелести жизни в монастыре, о прекрасных садах, в которых они смогут гулять, о добрых монахинях, которые научат их всему, что необходимо знать и уметь благородным дамам, и о подругах, которые у них непременно появятся.

Герцог Анжуйский уже давно не сомневался в собственной исключительности и все же, услышав из-за двери похвалы в свой адрес, остановился. Похвалы приятно кружили голову, восхвалявший его голос был прелестен. Его высочество обернулся:

— Кто это? — спросил он Луизу де Коэтиви.

— Кто-то из ваших воспитанниц, — равнодушно ответила графиня, и Франсуа толкнул дверь.

Картина, открывшаяся взору принца, могла очаровать поэта или художника, но Франсуа увидел лишь зареванных девчонок, собравшихся вокруг старшей подруги. Одетая в глубокий траур девушка была весьма недурна собой, и на миг принц даже пожалел, что такая красота скоро навсегда скроется под монашеским покрывалом.

— Так-так, — заговорил принц. Заслышав его голос, воспитанницы немедленно вскочили и присели перед сеньором в низком реверансе. Франсуа небрежно махнул рукой, разрешая девочкам подняться. — Вы действительно желаете отправиться в монастырь, мадмуазель?

Соланж выпрямилась и скромно кивнула.

— Я только прошу вас, ваше высочество, разрешить мне удалиться в Шинонский монастырь.

— Так далеко? — Франсуа был удивлен.

— Этот монастырь выбирал еще мой батюшка. Он говорил, там хорошая школа и надежные стены, а в наше время это даже важнее школы.

Его высочество хмыкнул.

— Как вас зовут, мадмуазель, и сколько вам лет?

— Мария-Антуанетта-Соланж де Сен-Жиль из Азе-ле-Ридо, ваше высочество, — девушка вновь присела в реверансе, как того требовал этикет. — Мне семнадцать лет.

— Ну, что ж, я обдумаю вашу просьбу, — величественно обронил принц и вышел.

Соланж де Сен-Жиль не лгала его высочеству, но всей правды не говорила. Девушка не боялась монастырских стен, но навеки оставаться в обители и тем более принимать постриг не собиралась. Но у кого бедная сирота могла найти защиту и поддержку? Король Наваррский, ее кузен, был далеко, точно так же как и ее жених, а чтобы иметь возможность написать им и просить о помощи, надо было попасть в Шинон, где монахини не успели забыть ее и ее батюшку. Попасть же в Шинон было делом нелегким. Для этого следовало никому не перечить, быть наивной, тихой и покорной.

Его высочество был очарован. Девица Сен-Жиль была так не похожа на красоток его матушки, что Франсуа почувствовал непривычное волнение. Такая наивность, такое преклонение перед его особой требовали достойной награды, а принц не знал лучшего подарка, чем собственная страсть. Луиза де Коэтиви выслушала восторги принца с полнейшим хладнокровием. Как полагала графиня, небольшое приключение перед отъездом должно было развлечь принца, да и девчонке будет что вспоминать в своем монастыре.

Пока девочек одну за другой отправляли в выбранные для них обители, Франсуа повелел переселить мадмуазель де Сен-Жиль в отдельную комнату, ибо подготовка к отъезду в Шинон требовала времени, а оставаться в одиночестве в большом гулком дортуаре было глупо. Соланж терпеливо ждала отъезда в монастырь, мысленно составляла письма кузену и жениху, но когда явившийся в ее комнату принц сообщил о своей любви и предложил немедленно ее испытать, испугалась. Так далеко ее покорность не простиралась.

Если бы Соланж воспитывали бойкие камеристки, проведшие пару лет при королевском дворе, девушка вряд ли нашла что-либо дурное в мимолетной связи с принцем и постаралась бы извлечь из этой связи все возможные выгоды. По мнению придворных девиц, титулы, должности, драгоценности или деньги были гораздо лучшим приданым для будущего мужа, чем невинность жены. Однако воспитанная в тиши монастыря и посетившая двор лишь однажды, в далеко не лучшие его дни, Соланж смогла только напомнить принцу о грехе и добродетели. Франсуа расхохотался. Он смеялся до слез, до колик, до того, что ноги перестали его держать, и он повалился на стул. Отер с глаз слезы и вновь расхохотался. Подобной наивности он не ждал даже от провинциалки.

— Боже, мадмуазель, да кто внушил вам подобную чепуху?! — воскликнул герцог Анжуйский, слегка придя в себя.

— Монахини Шинонского монастыря, — дрожащим голосом отвечала Соланж.

Франсуа поперхнулся — смеяться над монахинями вряд ли было уместно, но давняя привычка выкручиваться помогла мгновенно найти выход.

— Полагаю, ваши монахини рассказали вам и о долге вассалов перед сеньором, — важно заметил он. — Так вот, как ваш сеньор я имею право на вашу службу, а уж в чем она будет заключаться, решать мне. Надеюсь, вы знаете свой долг?

— Но у меня есть и другой долг — я помолвлена... у меня есть жених, — сбивчиво сообщила Соланж принцу.

— Вас смущает помолвка? — удивился Франсуа. — Какая чепуха! Как ваш сеньор и опекун я разрываю ее. Как видите, вы совершенно свободны и теперь ничто не мешает вам выполнять свои обязанности. Ну, же, дорогая, оставьте эти глупости!

Соланж затравленно оглянулась.

— Но, ваше высочество, — взмолилась она, — долг каждой девицы выйти замуж, принести святые обеты перед алтарем и подарить супругу множество наследников. Если, как вы хотите, я исполню свой долг перед вами, я обокраду своего будущего мужа...

Смеяться Франсуа был уже не в силах.

— Значит, вам очень хочется замуж? — со стоном проговорил он. — Прекрасно! Это можно устроить. Когда я стану вашим мужем, надеюсь, вы выполните свой долг.

Луиза де Коэтиви онемела, когда герцог Анжуйский с самодовольной улыбкой сообщил, что женится. С некоторой растерянностью напомнила принцу, что уже замужем.

— Да причем тут вы, Луиза? — бесцеремонно перебил любовницу Франсуа. — Я женюсь на малышке Сен-Жиль. Коль скоро бедняжка так добродетельна, что получить ее иначе невозможно, придется вступать в брак. В конце концов, мне уже двадцать два — пора обзаводиться наследниками.

— На простой дворянке... — только и могла пробормотать Луиза.

— Не такой уж и простой, — возразил Франсуа, к величайшему сожалению графини хорошо помнивший уроки генеалогии. — Мой брат женился на кузине герцога Лотарингского, а Сен-Жиль все же кузина короля.

— Гугенота! — зло бросила Луиза.

— Ну, так и прекрасно, — обрадовался принц. — Я ведь и хотел договориться с Беарнцем, вот и договорюсь. Девица католичка, ее ближайший родственник — протестант, что сможет противопоставить этому союзу мой брат? К тому же Сен-Жиль молода, хороша собой, здорова. Уверен, она нарожает мне множество сыновей и не будет вмешиваться в мои дела. А вот будет ли признан законным брак Генриха, еще вопрос. Думаете, ваш кузен просто так отправился в Рим?

— Но если вам так нужен союз с королем Наваррским, женитесь на его сестре, — попробовала воззвать к разуму принца графиня. — У королей слишком много таких кузин, как эта Сен-Жиль... Святая Дева, да у нее даже титула нет!

— На кой черт мне ее титул? — возразил принц, с удивлением воззрившись на Луизу. — Мне нужна тихая и покорная жена, которая будет знать свое место и исправно рожать мне наследников. А ваши принцессы и королевы слишком много о себе мнят!

— Но добродетель приедается... — напомнила Луиза.

— И что? Вы-то никуда не денетесь, — пожал плечами Франсуа. — Послушайте, Луиза, чего вы добиваетесь? Хотите расстроить меня? Вы же видите, я хочу эту девицу, но у меня нет возможностей заполучить ее, если я не женюсь. Вы что же, хотите, чтобы я страдал или поступил недостойно принца? Просто удивительно, как мало вы меня любите... — проворчал Франсуа.

— Ради вас я оставила короля! — гордо напомнила Луиза, как делала всегда в моменты ссор. — И я докажу вам, как много вы для меня значите. Если бы я не любила вас, я бы и слова не сказала против этой безумной женитьбы. Но я не могу допустить, чтобы вы связали себя по рукам и ногам, отказавшись от возможности вступить в более выгодный брак. Что ж, вы хотите эту девицу, а она хочет замуж за принца. Прекрасно, обвенчайтесь с ней — в конце концов, не так уж и трудно нанять на роль священника какого-нибудь комедианта. Вы получите желаемое и сохраните свободу, а Сен-Жиль ничего не заподозрит.

— Это рискованно... — с некоторым сомнением произнес принц.

— Чем?! Девица не так уж и умна, даром что добродетельна. Если вы скажете, что не желаете ее появления при дворе — она будет тихо сидеть взаперти. Когда же она вам надоест, вы сообщите ей, что король опротестовал этот брак, папа по его просьбе аннулировал его, и отправите ее в монастырь. Она будет молиться и вспоминать, как была женой принца. Вот и все.

— А если она забеременеет? — уже с интересом спросил Франсуа.

— Тогда вы выдадите ее замуж за кого-нибудь из верных людей, который даст имя вашему ребенку. Боже, Франсуа, во Франции достаточно дворян, которые за скромное вознаграждение готовы оказать принцам подобные услуги. Что в этом такого?

Герцог Анжуйский задумчиво потер подбородок, затем кивнул.

— Идет! Устроим представление, так даже веселей. Но, учтите, малышка не должна ничего заподозрить. Все должно быть достоверно, в полном соответствии с этикетом. Я представлю вас ей как ее придворную даму...

— Меня?! — графиня возмущенно вскочила. — Чтобы я стала придворной дамой какой-то провинциальной девчонки?

— Не девчонки, а моей невесты и будущей жены, — холодно возразил Франсуа. — Хватит, Луиза, ваши капризы мне наскучили! Полагаю, весь двор и даже Сен-Жиль знает, кто вы, так неужели вы полагаете, что как любовница не должны были бы склониться перед моей женой? Или вы считаете, что в угоду вам я вообще никогда не женюсь?! Смешно... — принц пожал плечами. — Утешьтесь тем, что это не навечно. И потом, кому еще я могу поручить надзор за девицей? Одни недостаточно умны, другие — болтливы.

Луизе де Коэтиви ничего не оставалось, как принять поручение принца. Но, оставшись в одиночестве после ухода Франсуа, графиня дала волю слезам. И какой злой рок заставил ее вступить в брак?! Склоняться перед дочерью императора* было необидно, но уступать провинциальным дурехам вроде Луизы де Водемон или Соланж де Сен-Жиль было невыносимо. Чем эти дурочки лучше ее? Да ничем! У Водемон не было ни гроша за душой, у Сен-Жиль нет титула. И все же ради этих простушек Генрих и Франсуа совершали то, что никогда не делали ради нее. О да, брак Сен-Жиль будет обманом, а затем ее ждет монастырь, но все же из-за этой девчонки Франсуа готов страдать, идти на хитрости, изворачиваться и рисковать, а ее считает чем-то вроде мебели в своей спальне, мебели, которая никогда не взбрыкнет и никуда не денется.

Если бы она не была замужем... если бы у нее был другой муж... Ну, почему кузен Релинген не подыскал ей какого-нибудь престарелого герцога, который через пару месяцев после женитьбы покинул бы этот свет? Или глупого юнца, которого было бы нетрудно подтолкнуть к безнадежной дуэли? Она обрела бы свободу, и Генрих смог бы жениться на ней. Или, в крайнем случае, Франсуа. Так нет же, кузену понадобилось выдавать ее за человека здравомыслящего, хуже того — за дипломата!

Луиза давно поняла, что спровоцировать супруга на дуэль не было никакой возможности. Даже если бы кто-нибудь из дворян швырнул ему перчатку прямо в лицо, граф де Коэтиви вернул бы ее хозяину с таким достоинством, что несчастный полчаса бы извинялся за то, что сей предмет одежды так неудачно слетел с его руки, а потом помчался бы в монастырь замаливать грехи. Граф же невозмутимо продолжил бы свой путь, сопровождаемый шепотом восхищения и преклонения.

Временами подобная непрошибаемость сводила графиню с ума, и она который год спрашивала себя, почему принц Релинген так поступил? Что это было: непроходимая глупость или злой умысел? Найти ответ она не могла.

И все же, ничто не длится вечно. Слезы графини иссякли, она успокоилась, а наутро была готова к началу комедии. Со вздохом выбрала самое скромное из своих платьев, дабы ненароком не затмить «невесту» дофина, отказалась почти от всех украшений и даже спрятала волосы под кокетливым чепчиком. Необходимость последнего шага заставила Луизу окончательно возненавидеть юную мадмуазель и графиня утешала себя лишь тем обстоятельством, что торжество провинциалки будет недолгим.

При появлении принца и графини де Коэтиви Соланж поспешно встала, а когда Луиза дважды присела перед ней в низких реверансах и назвала «мадам», побледнела. Обращение «мадам» полагалась лишь девицам из высшей знати, а два реверанса — только супруге дофина.

— Но, ваше высочество, это невозможно! — воскликнула Соланж, когда принц представил графиню как ее фрейлину. — Наследник французского престола не может жениться просто так. Нужно разрешение... его величества короля... и королевы-матери.

— Как ваш опекун и сеньор я имею право распоряжаться вашей рукой. Как совершеннолетний принц не нуждаюсь ни в чьих разрешениях. Но, впрочем, если вы хотите проверить мои чувства — хорошо. Я не сомневаюсь — их величества с радостью дадут согласие на этот брак, — невозмутимо солгал Франсуа, решив, что там, где есть фальшивый брак, может быть и фальшивое разрешение. — Я как раз собирался сообщить вам, что мы должны ехать в Париж. Не бойтесь, в дороге вам будет служить графиня.

Луиза очаровательно улыбнулась, хотя больше всего на свете хотела придушить маленькую дрянь. До чего же девчонке хочется в Париж!

Соланж почувствовала, что тонет и, как и всякий утопающий, попыталась ухватиться за последнюю соломинку.

— Но, ваше высочество, я в трауре, не подобает говорить о свадьбе, пока он не закончится...

— Долг перед домом Валуа выше траура, — строго заметил принц. — Не забывайте об этом, мадам. От вас и от вашей способности подарить мне многих наследников зависит будущее французского королевства.

Упоминание о долге окончательно сразило девушку, и она замолчала. Надежды больше не было. Две камеристки, приставленные к ней Луизой де Коэтиви, собирали вещи. Графиня де Коэтиви ни на мгновение не оставляла ее в одиночестве, говорила о счастье служить дому Валуа, об огромной чести, оказанной ей принцем, мило льстила и просила не забывать своими милостями. Соланж смирилась и изо всех сил старалась не вздрагивать при обращении «мадам», не вскакивать при появлении принца и не смущаться, когда блистательная графиня начинала прислуживать ей, словно служанка.

И все-таки платье цвета крамуази, которое она должна была надеть на венчании, не радовало Соланж, как не радовали поджидавшие в Париже корона дофины и обручальное кольцо. Трясясь в карете вместе с графиней де Коэтиви, девушка думала, как печален бывает долг. Как приятно было выполнить волю отца и как грустно — волю его высочества. Только гордость наследницы древнего рода заставляла ее сдерживать слезы, но даже гордость не могла удержать от другого, совсем не приличествующего дворянке чувства — Соланж де Сен-Жиль из Азе-ле-Ридо от души завидовала деревенским девушкам. Этим счастливицам долг был неведом. От них не зависела судьба Франции. Они были свободны.

________________________

* Имеется в виду Елизавета Австрийская, супруга короля Карла Девятого.

Глава 4. Как за одно утро шевалье де Бретея не узнали три раза, но ему это все равно не помогло

Молодой офицер лет девятнадцати-двадцати стремительно шагал по коридорам Лувра, не оглядываясь по сторонам, не смущаясь и не пытаясь кланяться каждому встречному дворянчику. Подобная целеустремленность казалась странной для любого завсегдатая королевской резиденции, ибо скромный наряд офицера — покрытые грязью куртка, штаны и сапоги, шпоры, с которых при каждом шаге на дворцовые плиты капала кровь, вышедший из моды воротник, простая шляпа с выцветшим пером — не давал молодому человеку права быть гордым. Еще более странным могло показаться то обстоятельство, что юный офицер даже не думал выспрашивать дорогу у встречных лакеев и пажей. Впрочем, проведенных вдали от Парижа лет было недостаточно, чтобы Александр де Бретей забыл Лувр.

За минувшие годы шевалье Александр изменился больше чем королевская резиденция. Между офицером девятнадцати лет и четырнадцатилетним мальчишкой-пажом — большая разница. Если бы у лейтенанта было время следить за собой, молодой человек заметил бы, что в долгих походах его руки и лицо обветрились, волосы выцвели, а взгляд приобрел твердость, которую редко встретишь в столь юном возрасте. Да и голос шевалье — низкий и слегка хрипловатый — ничем не напоминал голос красавчика-пажа, томно распевающего самые непристойные песни Латинского квартала. И при том нельзя было сказать, будто лейтенант утратил красоту. Напротив, в девятнадцать лет шевалье был много красивее чем в четырнадцать, только теперь, когда его красота не была обрамлена в кружева и бархат, она не бросалась в глаза.

Появление молодого человека в Лувре не было связано с желанием шевалье вернуться ко двору. За годы в армии Александр успел понять, что не скучает по придворной жизни. Даже вечное безденежье не особенно угнетало лейтенанта, так же как и командование ротой без патента капитана. С первым Александру помогало справляться умелое хозяйствование Пьера, со вторым — приобретенный за минувшие годы философский взгляд на жизнь. Впрочем, шевалье не переставал надеяться, что со временем добьется успеха. Хотя маршал де Бриссак, прекрасно помнивший подвиги Александра при дворе, относился к молодому человеку с неизменной холодностью, он никогда не мешал ему рисковать на поле брани или же в разведке.

Именно Бриссак и послужил причиной, заставившей лейтенанта прибыть в Париж. Пакет его светлости господину де Бельевру не стоило доверять простому гонцу, и, как это уже случалось не раз, и не два, командующий вспомнил о мужественном офицере, о существовании которого регулярно забывал, пока дела шли хорошо, и вспоминал, если они развивались не так, как бы ему хотелось.

Стремясь как можно лучше выполнить возложенное на него поручение, Александр постарался в четыре дня доскакать до Парижа, ловко обойдя по дороге с десяток засад. И хотя лишь одна из них оказалась подготовленной людьми излишне любопытными, а остальные были устроены обычными лесными грабителями, до того оголодавшими, что они готовы были польститься на тощий кошелек лейтенанта, шевалье, чья осторожность не уступала мужеству, постарался пустить в ход все свои таланты, дабы сохранить пакет, кошелек и самое ценное из своих сокровищ — жизнь.

Благополучно миновав дорожные опасности и достигнув резиденции короля, Александр несколько успокоился. Молодой человек понимал, что временами Лувр бывает опаснее самого темного и разбойного леса, но эта опасность была ему знакома. И если бывший паж не собирался раскланиваться с каждым встречным дворянчиком, точно так же он не собирался и хвататься за шпагу при каждом насмешливом взгляде завсегдатаев двора, тем более что этих взглядов было так много, что вызвать на поединок всех насмешников не рискнул бы даже Бюсси.

Правда, как бы сдержано и деловито не вел себя Александр, как бы мало не обращал внимания на насмешки, его потертый наряд слишком выделялся среди роскошных одеяний знати, пажей и слуг. Насмешливые и презрительные взгляды сыпались на молодого человека со всех сторон, а его вид так развеселил группку раззолоченной молодежи, что скучавшие в амбразуре окна юнцы оставили свое убежище и двинулись следом за шевалье, громко переговариваясь и то и дело разражаясь смехом.

— Келюс, ты только погляди, какой у этого голодранца маленький воротник! Верно, он вытащил его из сундука своего дедушки...

— Не придирайся, Можирон, — лениво отозвался Келюс. — Каждый, собираясь ко двору, вытаскивает из сундуков все самое лучшее.

— Хотел бы я тогда видеть его худший наряд! — под хохот приятелей сообщил еще один юнец. — Его можно будет выставить в королевском огороде, чтобы пугать ворон!

Миньоны согнулись от хохота. Шевалье де Бретей продолжал путь, не замедляя и не ускоряя шага.

— Интересно, а в луже он тоже выкупался — чтобы оказать честь двору? — возобновил насмешки Можирон.

— А то как же, — вступил в разговор четвертый голос. — Лужа для подобного чучела — это все! Можно воды напиться, можно искупаться, можно на себя полюбоваться...

— Эй, сударь! — крикнул Можирон. — Его величество не подает грязнулям. Ступайте на паперть собора Богоматери, может быть, там вам удастся выпросить пару другую су.

— Пакет от маршала де Бриссака, срочно, — доложил Александр в приемной господина де Бельевра. Несколько разочарованные тем, что развлечение откладывается, королевские миньоны единодушно решили подождать выхода шевалье.

Господин генеральный интендант финансов недовольно покосился на слугу.

— Что там за шум?

Лакей склонился к уху господина и Александр еле расслышал имена юных бездельников:

— Келюс... Можирон... Монтиньи... Сен-Мегрен... Ливаро... Сагонн...

Бельевр поморщился:

— Мальчишки... жалкая пародия на шевалье де Бретея...

Александр с нескрываемым изумлением посмотрел на министра. Заметив этот взгляд, господин де Бельевр заговорил горячо и многословно, словно продолжал давно волнующий его разговор:

— О, Бог мой, лейтенант, конечно, шевалье де Бретей был мерзавцем и негодяем, но, признаться, он был раз в десять красивее этих щенков и раз в двадцать их умнее. Вообразите, красота, ум и честолюбие Алкивиада вместе с хваткой дю Гаста и изворотливостью Макиавелли. Впрочем, шевалье, вы слишком молоды, чтобы эти имена вам что-либо говорили.

Изумление шевалье де Бретея возросло настолько, что превратилось прочти в растерянность. Генеральный интендант финансов понял это весьма превратно:

— Ну-ну, молодой человек, не стоит так явно проявлять провинциальность. Конечно, вы росли вдали от Парижа и не знаете всех тонкостей столичного обращения, но если маршал будет и впредь отправлять вас с поручениями ко двору, вам придется понять, в какие двери стучать, чтобы добиться успеха. Шевалье Александр был немногим старше вас, однако прекрасно знал все правила и даже сам их устанавливал. Уж если господин де Нанси признавал в нем прекрасного стратега и тактика... Да, шевалье, в какое печальное время мы живем — дю Гаст убит, Релинген вынужден был покинуть двор, Бретей — вот ведь, стервец! — женился... И теперь никто не может удержать сорвавшихся с привязи щенков!

Шевалье де Бретей с трудом подавил искушение ущипнуть себя за руку, дабы убедится, что не спит. Господин де Бельевр продолжал сокрушаться из-за нынешнего обмельчания двора, и Александр мысленно с ним согласился. Уж если его выходки кажутся королевскому министру верхом изящества и утонченности, что же тогда происходит в Лувре теперь?! Лишь известие об отсутствии при дворе Релингена несколько успокоило юношу. Шевалье Александр не мог понять, как ему следует относиться к принцу, а также как этот принц относится к нему, и потому предпочитал отложить беспокоящую его встречу на потом. Пока что, решил шевалье, ему вполне хватает насмешек Можирона.

Наконец, господин де Бельевр вспомнил, что юный офицер явился в Лувр не для того, чтобы выслушивать его сетования, и постарался вернуться на деловую стезю.

— Ну, что у вас? — с несколько преувеличенной скорбью поинтересовался генеральный интендант. Александр молча вручил министру пакет.

— Деньги, — проворчал Бельевр. — Всем нужны деньги. Знаете ли вы, шевалье, что в казне нет ни одного экю? И что вы не единственный приезжаете ко мне с подобными посланиями?

Лейтенант де Бретей почтительно склонил голову.

— И, тем не менее, вы собираетесь досаждать мне жалобами на невыплаченное жалование?

— Монсеньор, офицеры готовы продолжить боевые действия без жалования. Как они сражаются уже год. Но наемники...

— Да-да, я знаю, наемники разбегутся, — отмахнулся министр. — Старая песня.

— Нет, монсеньор, — с еще большей почтительностью возразил шевалье Александр. — Наемники не станут разбегаться. Они начнут грабить и жечь окрестности и разносить те самые города, которые еще недавно обороняли. Конечно, если повесить каждого десятого или даже каждого пятого из этого сброда, маршалу удастся навести порядок...

Бельевр посмотрел на офицера более внимательно.

— ...но даже если его светлость подавит мятеж наемников, останутся лошади.

— И что с лошадьми? Они тоже чего-то требуют? — язвительно поинтересовался министр.

— Нет, монсеньор, лошади не требуют ничего. Однако же и не слушают уговоров. На место выбывшего солдата не так трудно найти другого, но заменить павшую лошадь почти невозможно.

Генеральный интендант встал из-за стола и прошелся по кабинету.

— А знаете ли вы, сударь, что только позавчера его величество забрал у меня тридцать тысяч ливров для графа де Келюса? А до этого подарил сто тысяч экю ее высочеству принцессе Релинген?

Лейтенант молчал.

— Фураж им нужен... И что еще?

— В армии не хватает пушечных ядер, пуль для аркебуз и фитилей, — немедленно ответил Александр. — Если его светлость не сможет пополнить армию ремонтными лошадьми и снабдить пушки ядрами — пушки придется бросить. И тогда...

— Хорошо, я понял, — буркнул министр. — Герцог де Бриссак окажется в трудном положении.

— Простите, монсеньор, — осторожно прервал Бельевра лейтенант. — Его светлость хотел предупредить вас вовсе не об этом. Потеряв десятую или даже пятую часть наемников, лишившись кавалерии и артиллерии, армия маршала де Бриссака вскоре перестанет существовать и таким образом дорога на Париж будет открыта как для протестантов, так и для испанцев.

Генеральный интендант поджал губы. Неожиданно он стукнул кулаком по столу и усмехнулся.

— Проклятые щенки! Поневоле пожалеешь об этом негодяе. В конце концов, шевалье Александр всегда понимал доводы рассудка, а его выходки не разоряли казну. Господи, да я бы отдал половину своего влияния, лишь бы этот мерзавец вернулся ко двору!

Александр на мгновение зажмурился.

— Простите, монсеньор, мою дерзость, но я не понимаю. Если вы изволите называть шевалье де Бретея мерзавцем, негодяем и стервецом... то чем же этот шевалье заслужил вашу благосклонность... что вы даже желаете его появления при дворе?!

Министр побледнел. «Клянусь святым чревом! — прошептал он. — А мальчишка не так прост, как кажется. С первого раза запомнить имя... И совершенно верно ухватить суть дела... Не дай Бог, он повторит мои слова... Боже, а если это дойдет до Бретея?!».

— Молодой человек, — осторожно заговорил Бельевр, — вы не так меня поняли. Шевалье де Бретей был весьма достойным дворянином, и я всегда относился к нему с большим уважением. Конечно, у него было немало врагов — а у кого их нет? Но в отношении своих друзей...

«Да разве у меня были друзья?!» — чуть было не воскликнул Александр, но вовремя прикусил язык.

— ... шевалье де Бретей был образцовым дворянином. А какая верность королю!.. Какое благоразумие!.. Никто лучше шевалье де Бретея не умел поддержать порядок при дворе... Нет-нет, юноша, говоря о стервецах, я имел в виду тех щенков, что буянят за моей дверью, но никак не шевалье Александра. Какая жалость, что этот достойный дворянин нас покинул. Знаете, молодой человек, я хочу дать вам дельный совет. Если вы когда-нибудь встретитесь с шевалье, будьте с ним как можно любезнее и передайте, что Лувр его ждет. Я буду вам очень обязан.

Совершенно ошарашенный всем услышанным, лейтенант только поклонился. А министр уже продолжал без всякого перехода:

— И, кстати, юноша, вы говорили, вам не платят жалованья. Это весьма прискорбно, но все же мне радостно видеть, что в нашей многострадальной Франции остались дворяне, с такой доблестью переносящие невзгоды.

Александр почувствовал, что теряет нить рассуждений министра. Однако когда Бельевр вытащил тугой кошелек и с жаром сообщил, что всегда рад поддержать доблестного воина, шевалье все понял. Он лишь не переставал удивляться, как одно упоминание его имени заставило раскошелиться министра. Но это было не все. Торопливо порывшись на столе, господин генеральный интендант финансов извлек из-под горы документов какой-то наполовину заполненный пергамент и с отеческой улыбкой протянул его молодому человеку.

— Его светлость написал, что вы командуете ротой, хотя до сих пор состоите в чине лейтенанта. Возьмите этот патент, юноша, и заполните его сами.

Лейтенант, а точнее, уже капитан де Бретей принял из рук министра патент, но не сдвинулся с места, какое бы нетерпение не читал в глазах господина де Бельевра.

— Что еще? — недовольно переспросил генеральный интендант.

— Мое поручение, монсеньор, — почтительно, но твердо промолвил Александр.

— Что ж, — министр задумался. — Я могу дать вам заемное письмо на пятьдесят тысяч ливров...

— Двести, — поправил де Бельевра юный шевалье.

— Сто, — хмуро возразил министр. Поскольку эта была именно та сумма, на которую рассчитывал командующий, Александр смиренно склонился перед генеральным интендантом, всем своим видом давая понять, что покоряется воле, которая выше его. — И торопитесь, капитан, там вас ждут, — Бельевр патетически махнул рукой за окно, словно именно в луврском дворе маялся маршал де Бриссак, тоскливо разглядывая окна министра. Молодой человек непроизвольно повернул голову вслед за жестом Бельевра и генеральный интендант финансов обомлел. Только сейчас он понял, что юный офицер очень красив.

Господин де Бельевр задумался. А почему бы и нет? Свет не сошелся клином на шевалье де Бретее. Этот вояка был сообразителен и хорош собой, и если он его поймет — ей Богу, он устроит судьбу юнца!

— Послушайте, шевалье, — медленно и многозначительно заговорил министр. — Я хотел бы вам чем-нибудь помочь — если вы, конечно, готовы меня понять. С вашим умом и внешностью... Нет-нет, я не жду от вас ответа прямо сейчас, приходите ко мне завтра, в это же время. И как следует поразмыслите, прежде чем на что-то решиться. Посмотрите в зеркало. И еще, шевалье, приходите не в таком...

Министр на мгновение задумался, подбирая слова поделикатней.

— ... не в таком воинственном виде, — наконец-то закончил он.

Патент, кошелек, заемное письмо... Александр вышел от министра с поклажей, обязанной привести в восторг любого нищего офицера, и, тем не менее, его настроение было весьма далеким от радужного. Шевалье де Бретея все еще помнили при дворе и даже более того — за прошедшие годы его имя обросло таким количеством легенд, что бывший паж сам себя не узнавал. Капитан не знал, что и думать, обнаружив, что неприязни к шевалье Александру при дворе проявляется все меньше, а вот восторгов — все больше. Может быть, прежде господин де Бельевр обращал на шевалье де Бретея не так уж и много внимания, однако сейчас готов был подвигнуть молодого офицера на то самое, от чего тот уже бежал пять лет назад. Словно сомнамбула Александр подошел к большому зеркалу, украшавшему приемную министра, и в полном остолбенении уставился на собственное отражение.

— Вот он, господа, вышел! — раздался за спиной офицера радостный голос Келюса. — Вы только взгляните, оборванец вообразил себя Антиноем!

Шевалье Александр непроизвольно сжал кулаки.

— Сударь, не надо смотреть на зеркало с таким испугом. Это то же самое, что и лужа! — издевательски сообщил Можирон. — Только много больше и дороже.

— А, по-моему, господа, он просто любуется своим нарядом. Ну, да, такие живописные лохмотья. Надо будет посоветовать Джелози пошить себе подобные. В фарсе это будет смотреться преуморительно...

Александр стиснул зубы и взвесил в руке кошелек. Если внутри золото — значит, он получил не менее тысяч ливров, полугодовое жалование. Негусто. Молодой человек припомнил обрывки разговоров, упоминания о большем бале через десять дней и озабочено сдвинул брови. Может быть, он и успеет привести в порядок лицо, но как быть с руками? А, черт, плевать! В конце концов, для чего-то в Париже существуют перчаточники!

— ... а цвет-то цвет — ужас! Хотел бы я знать, каким он был изначально, — задумчиво сообщил Сен-Мегрен. — Держу пари, коричневым.

— Коричневый он сейчас, — не согласился Сагонн. — А раньше был синим.

А вот наряд придется шить, мрачно думал Александр. Как раз синий. Или лучше белый — с золотом. И каким-то образом уложиться в тысячу ливров. Проклятье, да стоит мне назвать свое имя портному, и он не захочет взять с меня ни су... и будет хвастать по всему Парижу, что у него одевается сам шевалье де Бретей, и заработает на этом десять тысяч. Нет, не стоит афишировать свое прибытие раньше времени.

— Коричневый, синий, — пожал плечами Можирон. — Давайте спросим у оборванца. В конце-то концов, почему бы нам не устроить суд Париса?

— Ну, ты скажешь, — фыркнул Келюс. — Он и слов-то таких не знает. И потом, Парис был красавец и принц, а этот — просто пугало.

«Это вы плохо знаете мифологию, господа! — промелькнуло в голове шевалье де Бретея. — Иначе бы помнили, что вторым именем Париса было имя Александр, а с шевалье Александром шутки плохи».

— Ну и что? — удивился Можирон. — Зато мы можем заключить пари, а проигравший подаст пугалу пол ливра — на баню!

Молодые люди расхохотались. Александр прикрыл глаза. Все! Хватит! Я представлюсь прямо сейчас. Нет, не сейчас. Месть — это блюдо, которое подают к столу холодным. Через десять дней. На балу. Так будет эффектней... Украшения возьму у старого Моисея. Да под мое честное слово он увешает меня драгоценностями с головы до ног! Явиться на бал и улыбнуться королю — проще простого! И через две недели я стану герцогом и маршалом. Через месяц эти щенки отправятся в Бастилию. Через два — они будут умолять меня отпустить их в армию. А через год я приглашу их к этому самому зеркалу и предложу им посмотреть на себя... и на меня... рядом...

Александр открыл глаза и содрогнулся. Боже, на кого он стал похож? Нахмуренный лоб, жестокая складка губ, ненависть во взгляде... Красота шевалье не исчезла, но стала устрашающей. Юноша несколько раз глубоко вздохнул, стараясь унять ярость и дрожь рук. Еще раз взглянул в зеркало. «Уймись. Успокойся, — сказал он собственному отражению. — Это только слова, не больше. Не станешь же ты из-за глупой мальчишеской болтовни, из-за чужой дурости рушить то, что строил пять лет?».

— Нет, господа, десяти су тут будет недостаточно, — решил Келюс. — За десять су банщик его не отмоет...

Руки Александра вновь задрожали.

— Ну, хорошо, — согласился Сагонн. — Дадим двадцать. Уж за целый ливр его смогут привести в человеческий вид!

Усилия, с которыми шевалье де Бретей подавил новый приступ ярости, оказались столь сильны, что на глазах юноши выступили слезы. «А ведь я уже стоял так перед одним зеркалом», — вспомнил молодой человек. — Нет, к черту зеркала! Поневоле поверишь проповедям протестантов, будто в них таится искушение...».

— Эй, сударь, повернитесь к нам! Не бойтесь, мы не кусаемся! — позвал Можирон. — Удовлетворите наше любопытство и получите свои двадцать су. Это же целое состояние...

Александр медленно отвернулся от зеркала, и невольные свидетели этой сцены заранее отшатнулись, предвидя последствия обычной наглости миньонов. Однако к удивлению посетителей приемной оскорбленный офицер не стал хвататься за шпагу и требовать удовлетворения. Когда же просители заметили на его лице приветливую улыбку, их изумление сменилось полной растерянностью.

— Не помню, господин маркиз, какого именно цвета была эта куртка в свои лучшие дни, но, бесспорно, не зелено-розовая, — любезно сообщил Александр, окидывая выразительным взглядом наряд Можирона, выдержанный именно в этих тонах. — Должен вам заметить, что подобное сочетание цветов прекрасно смотрится в царстве Флоры, но среди людей встречается разве что на ливреях. Так что давайте вместе порадуемся за беднягу портного, которому, наконец-то, удалось сбыть с рук это безумие. Держу пари, он уже собирался плюнуть на все и отдать наряд красильщику, когда на его счастье подвернулись вы. Да-а, если бы не ваша забота этот несчастный вамс стал бы траурно-черным, потому что коричневой краской это не закрасишь.

Можирон в потрясении открыл рот, да так и застыл на месте, забыв его закрыть. Каждое отдельное слово и даже все они вместе были понятны молодому человеку, но он не мог прийти в себя от потрясения, обнаружив, что кто-то — тем более огородное пугало — смеет разговаривать подобным тоном с другом короля.

— О, граф де Келюс, какая приятная встреча, — продолжал меж тем Александр. — А вы выросли. Если так будет продолжаться и дальше, вы нагоните господина де Можирона... ростом, я имею в виду. Умом вы с ним уже сравнялись. А вы... — Александр повернулся к Монтиньи, Сен-Мегрену, Сагонну и Ливаро, сделав вид, будто пытается что-то вспомнить. — Нет, убей Бог, не помню! Господин де Бельевр называл какие-то имена, но я их не запомнил. Ну, что ж, господа, мне остается только поблагодарить вас за внимание и заботу о моей персоне и откланяться. Дела, знаете ли, дела.

Молодой человек отвесил миньонам великолепный по своей небрежности поклон и вышел из приемной. Любимцы короля застыли на месте, словно лотова жена, обратившаяся в соляной столп. Посетители Бельевра, от души наслаждавшиеся ошеломлением миньонов и полученной ими отповедью, мысленно обещали себе рассказать о постигшем фаворитов конфузе всем встречным и поперечным.

Граф де Келюс первым пришел в себя. И, придя в себя, взревел от ярости:

— Кто оскорбил одного из нас — оскорбил нас всех! Кто оскорбил нас — оскорбил короля! За шпаги, друзья, за шпаги!

Сагонн, Монтиньи, Ливаро и Сен-Мегрен, не удостоенные даже оскорбления, возмущались еще громче Келюса, и только Можирон молчал, изображая собственную статую.

— Ну же, Можирон, очнись! Что ты стоишь, словно проглотил пику?! Проучим наглеца!

— Мне показалось, — пробормотал юный маркиз. — Показалось... будто это шевалье де Бретей...

— Чушь! — отмахнулся Келюс. — Бретей никогда бы не появился в Лувре подобным пугалом! И потом — он женился... это все знают!

— Но... — голос Можирона был тих и жалок. — Он так разговаривал...

При упоминании об оскорблении Келюс чуть не застонал. На его глазах выступили слезы.

— Проклятье! — молодой человек топнул ногой. — Шпага — слишком большая честь для оборванца!.. Для него достаточно ножен... Ну же, господа, выбьем из него пыль! За ним! За ним!

Расталкивая просителей, молодые люди выскочили из приемной министра, однако успели заметить лишь плащ офицера, мелькнувший за поворотом. Топая, словно их было не шестеро, а как минимум два десятка — королевские фавориты бросились вдогонку за плащом, но в коридоре, весьма редко используемом даже лакеями, было пусто. Со свойственной ему осторожностью Александр не стал дожидаться миньонов, а нырнул в ближайший известный ему потайной ход. Молодые люди заметались, оглашая коридор божбой и проклятиями.

— Негодяй, подлец, мошенник! — ругался Келюс, чуть не плача от обиды. — Куда он делся?!

— А, может, это был призрак? — несмело предположил Можирон.

— Призраки не отражаются в зеркалах! — с досадой бросил Ливаро.

— У-у, попадись он мне в руки! — грозился Сен-Мегрен. — Да я его на куски изрублю!

Александр, наблюдавший за миньонами через щель в стене, усмехнулся. Разобиженные миньоны имели смешной и жалкий вид. Выпученные глаза, сбившиеся набок воротники, струйки пота, стекавшие по лбу... Юный офицер с трудом удерживался от смеха, наблюдая за друзьями его величества Генриха III. Вдоволь набегавшись по коридору, молодые люди прекратили бесполезные поиски и устало привалились к стене.

— Это какой-то злой дух, созданный нам на погибель, — пожаловался Можирон.

— Все! Довольно! — оборвал приятеля Келюс. — Мне кажется, вчера вечером мы либо перепили, либо недопили. В любом случае — надо выпить еще. Пошли! Мы, конечно, охотники, но не охотники за привидениями...

Молодой капитан удовлетворенно кивнул и тоже решил убраться восвояси. Он лишь задумался, стоит ли ему выбраться из потайного хода и спуститься во двор обычным путем или предпочесть путь тайный. Еще не стихшее ворчание королевских миньонов настоятельно советовало юноше выбрать ход скрытный и самый короткий. Александр сделал шаг в темноту и почти сразу же наткнулся на что-то мягкое.

Испуганное движение, тихий всхлип, слабый толчок. Стремительным движением Александр ухватил кого-то за плечо. Мальчишка. В полумраке перехода офицер разглядел перепуганные глаза на бледном овале лица.

— Ты кто такой, малец? И вообще, что ты здесь делаешь?

— Я... паж... — мальчишка опустил голову и всхлипнул.

— Эй, малый, перестань, — попытался успокоить пажа офицер, но доброжелательный голос шевалье произвел на мальчика впечатление противоположное ожидаемому и он разрыдался. Капитан де Бретей растерялся. Он был уверен, что задел мальчишку лишь слегка, однако паж плакал так, словно ему нанесли самую тяжкую обиду.

Александр порылся в кармане, но платка там не оказалось — как вспомнил шевалье, он перетянул платком царапину, полученную в последней стычке. Значит, стоило подумать о платке мальчишки. Шевалье со вздохом опустился на пол, не желая слишком возвышаться над пажом.

— Ну, полно, малыш, у тебя есть платок?

Мальчик молча кивнул.

— Тогда вытри нос и прекрати плакать, — со строгостью в голосе распорядился Александр. — Ты уже большой, раз поступил на службу.

— Меня обижают, — доверительно сообщил паж, послушно выполняя распоряжение офицера.

— Кто?! — вопрос прозвучал столь резко, что мальчик вздрогнул, однако желание поделиться с собеседником оказалось сильнее испуга, и паж с жаром воскликнул:

— Да все! Пажи... и эти... — мальчик кивнул на коридор, откуда еще доносились шаги миньонов. — Дразнятся и смеются...

— Только и всего?! — вырвалось у Александра.

— Но они обидно дразнятся, — пожаловался мальчик и сел на пол рядом с офицером. — Знаете, сударь, я — бастард, а это так стыдно...

Александр потер лоб, не зная, чем помочь беде, но быстро нашелся:

— Среди бастардов много весьма достойных людей. Например, Дюнуа. И потом, — шевалье порылся в памяти, — нынешняя династия королей Португалии также происходит от бастарда. Даже Карл Великий был бастардом. Так что это не позор.

Мальчик обхватил колени.

— Я домой хочу, — сообщил он. — Раньше я жил у крестного — он меня так любил! А потом ему пришлось бежать... Нет, сударь, вы не думайте, он бежал вовсе не от меня! — воскликнул паж, словно спорил с давно известным ему утверждением. — Господин де Можирон врет! Это все политика... А принц Релинген никогда бы меня не бросил!

Шевалье Александр чуть не поперхнулся. Неужели этот мальчишка незаконный отпрыск Релингена? Тогда понятно... Господин де Бельевр что-то говорил о вынужденном отъезде принца, и Александр не удивился тому, что придворные бездельники задразнили его сына. Молодой человек только не мог понять, как могла принцесса отослать мальчишку ко двору. Конечно, пытался убедить себя юный шевалье, ревнивая женщина способна и не на такое, и все же если Аньес Релинген не хотела воспитывать бастарда своего мужа, она могла отправить его в деревню. Она же знала, что случается с пажами при королевском дворе!

Молодой человек озадаченно покачал головой, потеряно спрашивая себя, неужели двор портит даже самых благородных женщин. Избавиться от мальчишки, ни за что ни про что получить триста тысяч ливров... Конечно, с горечью подумал Александр, зачем принцам и принцессам о ком-то думать!

— Я так плакал, когда меня забирали, — пожаловался мальчик и в доказательстве своих слов несколько раз всхлипнул. — Если бы мадам Аньес была дома, она бы ни за что меня не отдала. Но моя мать сказала, что раз его высочество впал в немилость, то мне неприлично оставаться в Лоше. Знаете, сударь, моя мать фрейлина.

Александра передернуло. Уж это мальчик мог не объяснять. Конечно, чего еще ожидать от фрейлины? Сначала она подбросила ребенка отцу — хорошо хоть не первому встречному! — затем, когда этот отец впал в немилость и более не мог быть ей полезен, решила сделать карьеру за счет собственного сына.

Шевалье лихорадочно размышлял, паж всхлипывал, минуты бежали. Наконец, юный капитан улыбнулся и вытащил из кармана подаренные ему некогда кости.

— Ну, хватит, малыш, не плач. Смотри, эти кости счастливые, на них всегда выпадает двенадцать. Держи.

Мальчишка доверчиво принял подарок и сквозь слезы улыбнулся.

— Только не пользуйся ими слишком часто и не давай никому в руки, — посоветовал Александр. — А то догадаются, что они со свинцом.

Паж с готовностью кивнул.

— А можно попробовать? — замирающим от счастья голосом спросил мальчик.

— Ну, конечно, они твои, — подбодрил пажа Александр.

Мальчик прошептал «Двенадцать», бросил кости на пол и тихонько рассмеялся.

— Получилось! — сообщил он шевалье.

— Вот видишь, — Александр поднялся. Пора было выбираться из Лувра, тем более что шевалье начало клонить ко сну. Капитан готов был даже воспользоваться обычной дорогой, не желая пугать маленького пажа темными переходами, но, услышав предложение выбраться на свет, мальчишка заметно погрустнел.

— Сударь, я лучше проведу вас своим ходом. Правда, он темный, — с некоторым смущением признался паж, — но зато там нет чужих.

Александр встревожился. Не собирается же мальчишка лезть в тайный ход? Конечно, шевалье всегда смог бы вывести его наружу, но что будет, если малый решит забраться сюда без него?

— Даже и не думай, — остановил пажа Александр, когда мальчик решительно шагнул в темноту. — Ты же не хочешь заблудиться?

— А у меня здесь бечевка привязана, — сообщил паж, несколько удивленный несообразительностью взрослого шевалье.

В следующее мгновение пораженный капитан обнаружил в своих руках крепкую веревку, а затем узнал, что мальчишку зовут Луи де Шервилер, хотя крестный обычно называет его Аленом, что он уже почти месяц находится в Лувре, и не может понять, зачем при дворе нужны пажи. Все эти сведения маленький бастард вывалил на шевалье Александра на одном дыхании, ни на мгновение не останавливаясь и не выпуская руку капитана, словно боялся, что собеседник потеряется.

— А пажи дразнят меня неумехой, — тараторил юный Ален, вприпрыжку следуя за капитаном. — Но скажите, сударь, зачем дворянину подавать воду и полотенце, если на это есть лакеи?

Александр в озадаченности остановился. Примерно так же рассуждал виконт де Водемон каких-то шесть лет назад. Только Водемона никто не дразнил. Конечно, кто бы позволил? Релинген бы первый и не позволил. Но Релинген сейчас далеко. Смерть Христова! Если мальчишку воспитывал принц, нетрудно догадаться, как ему теперь тяжко.

— Послушай, Ален, — Александр наклонился к мальчику, положил руку ему на плечо. — Не стоит говорить это другим пажам. Знаешь, есть разные дворяне — одним служат, другие сами вынуждены служить. И потом есть люди, которым служить не стыдно.

— Но крестный никогда никому не прислуживал! — горячо возразил мальчик.

— Но твой крестный... — начал было Александр, но вовремя остановился. Говорить мальчику, что принц Релинген и какой-то бастард это не одно и тоже, было слишком жестоко. — Когда ты станешь таким же большим как принц Релинген, ты тоже никому не будешь прислуживать, — примирительно сообщил капитан. — Хотя, знаешь, королям прислуживают даже герцоги.

— А зачем? — в недоумении вопросил паж.

Александр утомленно провел рукой по лбу. Кажется, они вернулись к началу. Впрочем, после некоторых размышлений капитан вынужден был признать, что тоже не понимает этого. В глубине души шевалье де Бретей не сомневался, что когда-нибудь станет маршалом, однако ему не раз приходилось наблюдать, как старые и заслуженные маршалы, оказавшись при дворе, были вынуждены подавать королю сорочку, чулки и туфли. И действительно — зачем?

— Вот поэтому я служу в армии, а не при дворе, — задумчиво сообщил капитан мальчишке.

— Я тоже пойду в армию, — обрадовался Ален. — Как мой крестный и вы, сударь. Только сначала вырасту, — после некоторых раздумий добавил он.

Шевалье де Бретей покачал головой — армия для бастарда была ничуть не лучшим местом, чем двор. Но не вечно же принц Релинген будет пребывать в изгнании?!

— ... Вот в старые времена, все было совсем не так, — болтал Ален, и шевалье Александр понял, что, задумавшись об армии, бастардах и изгнании принца, пропустил изрядный кусок из речи мальчишки. — Я читал в книжках, — похвастал паж. — Тогда дворяне были воинами, а вовсе не лакеями.

— Но у твоего крестного тоже были пажи, — возразил капитан. — А Можирон таскал за твоим крестным бумагу и карандаши.

Мальчишка споткнулся.

— Тогда почему он оскорбляет моего крестного? — с обидой спросил паж. — Он все время смеется надо мной... говорит, что я крестник труса. А это неправда — принц Релинген ничего не боится!

— А ты не плач, ты сам над ним смейся. Придумай забавный стишок на мотив модной песенки. Ты же умеешь сочинять стихи?

— Про ласточек... и розы, — растерялся Ален. — Это возвышенно и... дамам нравится...

Александр ошарашено остановился, но быстро пришел в себя.

— Если умеешь сочинять возвышенные стихи, значит, сможешь сочинить и смешные, — заявил капитан. — Это как плавание. Если плаваешь, то плаваешь везде...

— А я не умею плавать, — признался мальчик. — Но я научусь, — поспешил пообещать он, уловив молчаливое неодобрение собеседника. — Слово чести!

— Отлично, — кивнул шевалье де Бретей. — Стихи это тоже просто. Главное — соблюдать размер, рифму и помнить, о чем ты собираешься говорить. Вот, к примеру, хорошая тема: маркиз де Можирон похож на лягушку — такой же зеленый, кривоногий и так же громко квакает.

— А разве лягушки громко квакают? — удивился паж.

— Еще как, — воскликнул шевалье Александр. — Это много хуже пушечной канонады — пушки спать не мешают, а вот лягушки — очень.

— Я попробую, — неуверенно проговорил шевалье де Шервилер.

— Ты не пробуй, ты сочиняй, — возразил Бретей. — Хочешь, начало?

Однажды летом по утру —

А Лувр встает так рано —

Лягушки встретились в саду,

Ведь берег Сены рядом.

Ален хихикнул:

— А зачем им собираться в саду?

— Чтобы посплетничать о своем родиче маркизе де Можироне, — пояснил Александр.

И стали дружно рассуждать —

А Лувр внимал им...

Капитан задумался.

— ...рьяно! — подсказал Ален.

— А Лувр внимал им рьяно, — согласился Александр. — И Можирона поминать...

— Коль родич вылез в фавор! — выкрикнул паж.

Сочинители расхохотались.

— Неплохо, — похвалил Александр, отсмеявшись. — Теперь давай третий куплет. И постарайся, чтобы каждая вторая строчка упоминала Лувр, и чтобы из этих строк можно было сложить отдельное стихотворение.

Юноша и мальчик шли по переходу, распевая на ходу рождавшуюся дразнилку, хохоча во все горло, забыв обо всем на свете. Шевалье Александр, уже давно так много и легко не смеявшийся, больше не походил на сурового офицера, на язвительного придворного, ловким словом срезавшего королевских фаворитов, даже на юного пажа, вечно снующего по коридорам Лувра в заботах и хлопотах. Более всего шевалье де Бретей был похож на мальчишку-школяра, вырвавшегося на каникулы. В какой-то миг юный офицер с удивлением почувствовал, что впадает в детство, но почти сразу убедил себя, что коль скоро его детство оказалось прерванным слишком рано, он имеет право ненадолго в него вернуться. Ален не думал ни о чем — он был счастлив.

Маленькая дверца бесшумно отодвинулась в сторону. Офицер и паж выбрались в широкий коридор, с улыбкой посмотрели друг на друга и разом отшатнулись.

Вишневый бархатный вамс с золотым шитьем, шелк, тафта, великолепные брюссельские кружева, вышитые шелковые перчатки и поверх перчатки перстень, аккуратно сработанный по размеру мальчишеского пальца, золотая цепочка с рубинами и еще одна цепочка с крохотным серебряным свистком, изящный кинжал... Все это так мало соответствовало требованиям этикета и рассказу маленького бастарда, что Александр ощутил исходящую от мальчика опасность, может быть, смертельную.

Залатанный грязный костюм, обветренное лицо, старая шляпа — нет, даже и не шляпа, а какое-то воронье гнездо — вовсе не соответствовали представлениям юного шевалье о том, как должен выглядеть благородный дворянин, и гораздо больше подходили бродягам и нищим, которых Ален прежде видел только издали. Два сочинителя, еще пару минут назад бывшие чуть ли не лучшими друзьями, вместе хохотавшие над особо забавной шуткой, перебивавшие один другого, довольные, веселые и беспечные, теперь остолбенело смотрели друг на друга, медленно заливаясь краской.

«Если этот ангелочек приглянулся королю, — подумал шевалье де Бретей. — Господи, что за чушь! — оборвал себя капитан. — Ты же не Лоран Тестю, чтобы путать шлюху и принца. Эти глаза, эти черты...» В мальчишке столь явно смешались черты Медичи и Валуа, что ошибиться было невозможно. «Сын короля. Ну, да, конечно, ведь Релинген дружил с дофином. Черт! Надо немедленно уходить, пока мальчишка не испугался и не позвал стражу».

— Господин офицер, вы приехали в Лувр прямо с поля боя? — робко поинтересовался юный принц, делая шаг вперед и беря офицера за руку.

— Можно сказать и так, — пробормотал Александр, делая попытку осторожно высвободиться. Тщетно. — Хотя самую тяжкую схватку я выдержал полчаса назад в беседе с господином де Бельевром. Что поделать, в наше время труднее говорить с министрами, чем биться с неприятелем.

Шевалье де Шервилер просиял.

— Все говорят, что господин де Бельевр совершенно несносен! — непринужденно сообщил он. — Знаете, сударь, я обязательно стану таким же храбрым как вы! У меня уже и шпага есть... Ой! — шевалье испуганно поднес руки ко рту, его глаза округлились. — Я опоздал на урок фехтования. Теперь меня накажут, — потеряно сообщил он. — Но я вас все равно провожу! — вскинул голову юный принц.

— Что вы, шевалье, не стоит подвергать себя лишениям, — возразил капитан, обрадовавшись, что мальчишке теперь не до него. Расстроенный паж не заметил изменившегося обращения офицера. — Вам лучше поспешить на урок, я не хочу, чтобы вас высекли.

— Если бы, — юный бастард хлюпнул носом. — Мы ведь не в Лоше. А мой воспитатель... Вы не знаете господина де Бризамбура...

— Бризамбур ваш воспитатель?! — вырвалось у Александра.

— Ага, — вздохнул Ален. — Он такой сердитый. Теперь он наверняка запрет меня в моей комнате. И я не смогу поужинать с ее величеством.

Капитан смотрел на мальчика, силясь понять, что в словах пажа было правдой, а что вымыслом. В любом случае, тот, кто пытался дразнить мальчишку, был законченным идиотом, если, конечно, обиды пажу попросту не приснились. Александр был так поражен увиденным и услышанным, что даже забыл воспользоваться случаем, коль скоро мальчишка отпустил его руку.

— Но быть запертым в собственной комнате... даже если она темная... не так уж и страшно. Вы же сидели в темном коридоре.

Мальчик поднял на офицера удивленный взгляд:

— Моя комната вовсе не темная, сударь, уверяю вас. Только маленькая... точнее, прихожая маленькая. Вы представляете, мой лакей с трудом в ней помещается. А камердинер и вовсе спит у меня в кабинете.

Шевалье Александр вспомнил помещение пажей, конуру Нанси, комнатушки фрейлин и почувствовал, что тихо сходит с ума. Маленький паж продолжал с жаром повествовать о своих несчастьях.

— А господин де Бризамбур все время меня запирает и заставляет зубрить неправильные глаголы — как будто латинский язык только из глаголов и состоит! — а я их уже все знаю, слово чести!

Капитан меланхолично подумал, что Бризамбур и правда не способен вообразить ничего худшего. Во всяком случае, Александр никогда не слышал, чтобы этот господин знал латинский язык.

— Что ж, шевалье, прекрасно, что вы так хорошо знаете латынь, но все же вам стоит поторопиться, — осторожно проговорил Александр. — Возможно, латинские глаголы и не представляют для вас никакой трудности, но пост вряд ли будет полезен для вашего здоровья, — добавил капитан и сразу же пожалел о своих словах — взгляд пажа выражал такое недоумение, словно Александр сморозил несусветную чушь.

— Но ведь пост еще не наступил, — возразил мальчик. — И сегодня вовсе не постный день.

— Я имею в виду тот ужин, которого вы можете лишиться, — пояснил шевалье де Бретей.

Маленький паж задумался.

— Да ведь я всегда ужинаю у себя... если меня не приглашает ее величество. А Этьен никогда не забывает принести мне еду. Но все равно, сударь, сидеть под замком... Вы не представляете, как это обидно! Крестный никогда меня не запирал.

Александр понял, что больше не в силах слышать о крестном мальчика.

— А пажей запирают на гауптвахте, — грустно сообщил он. — Без света.

— И еще господин де Бризамбур все время твердит, будто я слишком много читаю вместо того, чтобы заниматься делами, приличествующими дворянину, — пожаловался Ален. — Но крестный говорил, что читать полезно...

— А пажам некогда читать... и негде, — с еще большей грустью добавил капитан. Болтовня мальчишки, через каждую фразу поминавшего крестного, окончательно вывела Александра из равновесия, усыпила бдительность, пробудила худшие воспоминания.

— Здесь так тоскливо, — вздохнул мальчик. — Даже в парти сыграть не с кем! И поговорить...

— А у пажей слишком много разговоров... Все спят в одной комнате... на соломенных тюфяках...

— И господин де Бризамбур никогда меня не хвалит!

— А надзиратель за пажами только наказывает, — добавил Александр. — А лакеи секут...

Глаза королевского сына расширились.

— Лакеи?! Нет, сударь, Этьен не может меня сечь — я же его господин, а Жак остался в Лоше.

— И хотя их только трое...

— А у меня только один лакей,. — растерялся паж. — Может быть, камердинер считается за двоих?

— У пажей три лакея на всех, — поправил мальчика капитан. — И один конюх.

— Но ведь пажей так много, — удивился юный шевалье. — Как лакеи успевают всех одеть?

— Пажи одеваются сами... И сами седлают коней...

— Но... — Ален озадаченно оглядел бесчисленные пуговицы на своем вамсе. — Это так долго. Если встать в семь — можно остаться без завтрака.

— Пажам не полагается завтрака... и обеда тоже... и ужина, — вздохнул Александр. — Им дают на день хлеб, сыр и разбавленный кларет. А еще можно купить масла и яиц.

— Терпеть не могу яйца! — сообщил Ален.

— И можно доесть то, что остается после трапез придворных. Только лакеи успевают раньше, — так же грустно добавил шевалье де Бретей.

— Но ведь это объедки! — поразился юный принц. — В Лоше их отдают собакам. Крестный никогда бы не позволил своим людям питаться объедками — это недостойно!

— Но пажам же надо что-то есть, — вздохнул Александр. — Им не каждый день платят жалованье.

— А разве пажам платят? — удивился мальчик. — Господин де Бризамбур говорит, что служить при дворе это честь. Разве за честь можно платить?

Капитан в остолбенении замолчал.

— А воду подавать и полотенце я все равно не буду! Нет, сударь, поверьте, я вовсе не лентяй. Я с радостью подам воду мадам Аньес и крестному — я их люблю, но они никогда не позволят мне делать то, что должны делать лакеи. Крестный говорит, дворянин не должен совершать ничего несовместимого с честью. А пажи смеются, будто я неумеха. Но лакеем я не буду. Даже если меня высекут. Дворянина нельзя принудить!

— Но, шевалье, — Александр провел рукой по лбу, — не надо говорить это другим пажам — вы их оскорбите... И у вас никогда не будет среди них друзей.

Ален пожал плечами.

— А зачем мне с ними дружить, раз они так себя ведут? Ведь вы, сударь, не станете дружить со своим лакеем. А у меня и так уже есть друг. Филипп д'Агно... граф д'Агно. Он мой молочный брат и старший сын моего крестного. А еще есть Арман — только он маленький. А Филипп — он даже лучше меня, он все законы знает.

Александр выпрямился, чувствуя, как кровь подступает к щекам. Может быть, он и лакей, и нищий, и даже кое-что похуже, но и принцам бесчестно смеяться над чужим несчастьем.

— Что ж, шевалье, я очень рад, что у вас есть друг — это большое счастье. Однако мне пора, меня ждут дела. Честь имею.

Капитан по этикету склонил голову и пошел прочь. Его душила обида, обида тем более сильная, что Александр не мог дать ей выход. Ну, разве он виноват в том, что беден? В том, что отец этого мальчишки уже целый год не платит ему жалованье? И в том, что он четыре дня не слезал с седла?

Шевалье де Бретей постарался как можно выше задрать подбородок, чувствуя предательское пощипывание в носу. Нет, он не позволит этим Лорренам и Валуа портить ему жизнь. Довольно! Какой смысл сердиться на выкормыша Релингена? Хотя, конечно, он может понять бедолаг-пажей, которые не испытывают к щенку ни малейшей симпатии. А этот... граф д'Агно? Александр представил юного принца, бывшего «еще лучше» шевалье де Шервилера и содрогнулся. Нет, он вернется в армию, туда, где его уважают, где никто не пытается смешивать его имя с грязью, и где даже Бриссак больше не кривится при каждой встрече с ним...

Ален ошарашено смотрел вслед офицеру, чувствуя, что сказал что-то не то, чем-то обидел доблестного воина. «А если?..» — мальчик испуганно прикусил язык. Должно быть, этот офицер раньше был пажом. И, наверное, он очень беден. Мальчик вспомнил слова принца Релинген о том, что некоторым дворянам приходится служить, и с раскаянием понял, что крестный не одобрил бы его поведения. Желая во что бы то ни стало загладить вину, Ален бросился за офицером.

— Господин офицер! Не сердитесь! — запыхавшись от быстрого бега, маленький паж ухватил Александра за плащ. — Пожалуйста, я не поспеваю...

Шевалье де Бретей обернулся, рванул плащ из рук мальчика.

— Оставьте, шевалье, вы испачкаете перчатки! — яростно выпалил он.

Паж пошатнулся и сразу же уцепился за рукав офицера.

— Ну и пусть, — прошептал он. — У меня есть... другие... Поверьте... сударь... я не хотел... вас... обидеть... Вот, — Ален протянул Александру кошелек и юный офицер попятился.

«Господи, за что?! — на кошельке маленького бастарда красовался герб Релингена. — Что я сделал этим Лорренам, что они не дают мне спокойно жить?! Релинген и Водемон — этот стервец пошел в обоих...»

— Сударь... пожалуйста... возьмите... в долг... под честное... слово... — молил Ален. — Вернете... когда сможете...

— Да пустите меня, я в армию хочу! — чуть ли не крикнул Александр де Бретей.

Ален отпустил рукав офицера и всхлипнул.

— Простите... я опять сделал что-то не то... Я больше не буду, — прошептал он. — Но я хотел вам помочь... Крестный говорит, щедрость — истинно дворянская добродетель...

Александр чуть не застонал.

— Я совсем недавно при дворе... и не знаю, как здесь надо себя вести... Наверное, крестный велел бы меня высечь, — всхлипывал мальчик. — Да я и сам бы приказал Жаку меня высечь! — с горячностью добавил он. — Слово чести!

Капитан отвернулся, чувствуя, что еще немного, и он завоет.

— Нет, сударь, пожалуйста, не уходите... Примите от меня что-нибудь... Прошу вас... — маленький паж уткнулся в колет Александра и разрыдался.

Капитан де Бретей сжал пальцами виски, чувствуя, что еще немного, и он сам разревется. Ни Бельевр, ни Келюс, ни Можирон не способны были довести его до подобного состояния... И только этот мальчишка... этот выкормыш Релингена... смог...

Ален отчаянно цеплялся за одежду офицера, и Александр понял, что избавиться от мальчишки сможет только вместе с изрядным куском собственного колета. Как бы мало шевалье не ценил свой наряд, мысль, что ему придется идти по Парижу полураздетым, заставила капитана смириться с неизбежным.

— Перестаньте, шевалье, — утомленно проговорил Александр, — прошу вас. Я не сержусь. Да прекратите же, увидят!

Маленький паж поднял голову.

— Вы правда на меня не сердитесь? — сквозь слезы спросил он.

Шевалье де Бретей только кивнул.

— Тогда можно я дам вам...

Губы Александра задрожали. Щеки стали пунцовыми.

— Шевалье, у меня есть деньги, — торопливо проговорил он. — Тысяча ливров... меня наградил господин де Бельевр... И вообще, шевалье, если бы вы четыре дня не слезали с седла — вы бы выглядели и пахли ничуть не лучше меня. Да, я не успел привести себя в порядок, но маршал де Бриссак велел мне торопиться.

Александр сгорал от стыда, готовый провалиться сквозь землю, умереть, исчезнуть. Еще полчаса назад ему и в голову не приходило стыдиться своего латанного-перелатанного костюма, но сейчас он не знал, куда деваться от сочувственного взгляда маленького пажа. Проклятый Релинген! И что ему вздумалось воспитывать идеального дворянина?! Можно ли с большей деликатностью втоптать человека в грязь?!

— Но можно я хотя бы почищу вашу лошадь? — спросил Ален, не зная, как загладить вину.

— Нет! Не смейте приближаться к моему коню! Он вас покусает! — рявкнул Александр, в расстроенных чувствах позабыв, что оставил Стервеца в гостинице.

— Тогда хотите, я принесу вам воды?

Александр только посмотрел на мальчишку, и тот виновато опустил голову. Да, чашки воды здесь было явно недостаточно, да и напоминать господину офицеру о его облике было ужасно неделикатно. Впрочем, сдаваться Ален не собирался, так что шевалье де Бретей неожиданно сообразил, что ему в руки суют какую-то книгу.

— Сударь, пожалуйста... примите от меня в знак того, что вы не сердитесь... Эта книга о войне...

Слишком утомленный, чтобы продолжать сопротивление, Александр открыл маленькую элегантную книжицу, вполне способную поместиться в кармане, и прочитал заглавие «Libro della guerra de ghotti composso de M. Leonardo Aretino» — «Книга о готской войне, сочиненная г. Леонардо Аретино»*.

— Эй ты, отойди от шевалье, — раздался откуда то сбоку холодный голос. — И верни ему то, что забрал.

Раньше, чем юный капитан успел сообразить, что эти слова относятся к нему, какие-то люди отшвырнули его от мальчика, вырвали из рук книгу, схватили за шиворот, перехватили локти.

— Господин де Бризамбур... — испуганно прошептал Ален. Александр попытался повернуться, но тут же почувствовал, как кинжал — его собственный кинжал — вышел из ножен и ткнулся ему в шею. Капитан замер. Чья-то рука легла на эфес его шпаги, другая — с такой силой дернула за шиворот, что ворот впился в горло не хуже удавки.

Господин де Бризамбур неспешно появился в поле зрения арестованного, мельком скользнул по нему взглядом, бросил через плечо «Позовите господина де Нанси» и повернулся к пажу.

— Вы опоздали на урок фехтования, шевалье. Ее величество вами недовольна, — сообщил придворный ледяным тоном.

— Я нечаянно... — пролепетал Ален. — Я сочинял стихи...

— Опять стихи, — с отвращением бросил воспитатель. — Впрочем, свое поведение вы объясните ее величеству, — добавил он. — А потом отправитесь в вашу комнату и будете сидеть там до завтрашнего вечера. Вместе с латинской грамматикой. Идите.

— Но я...

— Идите, шевалье, — не терпящим возражения тоном повторил Бризамбур. — Мадам Екатерина ждет.

Мальчик опустил голову и побрел по коридору. Господин де Бризамбур с плохо скрытым нетерпением ожидал, когда паж завернет за угол. В глубине души многоопытный придворный проклинал тот день и час, когда волею королевы-матери стал воспитателем ее внука. Вечные поиски щенка — то есть, его милости шевалье де Шервилера — по всему Лувру, постоянная меланхолия мальчишки хоть кого могли довести до отчаяния. Первое время в новой должности господин де Бризамбур до смерти боялся, как бы малолетний стервец не ухитрился забраться в какой-нибудь потайной ход, где имел бы все шансы бесследно сгинуть. Увы! Опасность поджидала там, где Бризамбур ее и не чаял — малолетний принц едва не стал жертвой обычного парижского грабителя.

Бризамбур не был бы самим собою, если бы не смог разглядеть в подобной неприятности целых два положительных момента. Во-первых, он получил прекрасный предлог засадить надоедливого мальчишку под замок на два... нет, на три дня и насладиться заслуженным покоем. Во-вторых, надеялся оказать весьма важную услугу такому значительному человеку, как барон де Нанси. Бризамбур вовсе не жаждал подводить капитана, сообщая королеве-матери, что достойный офицер не выполнил свой долг (тем более что подобное обвинение неизбежно вызвало бы и другое — на этот раз против Бризамбура, в очередной раз потерявшего внука Екатерины). Не собирался он и отправлять обнаглевшего грабителя в Шатле, задавать работу судьям и палачам, справедливо рассудив, что работы у них и так много, а вот денег у его величества как раз мало. Хитроумный дворянин твердо решил заколоть грабителя, как только мальчишка свернет за угол, показать еще свежий труп Нанси и заверить славного капитана, что всегда рад оказать ему услугу. Подобное решение должно было удовлетворить всех, даже незадачливого грабителя, доброй волей придворного избавленного от тягот судебного разбирательства, и Бризамбур с удовлетворением видел, что мерзавец готов стоически встретить конец, не рыпаясь и не тревожа мальчишку криками.

Только сам мальчишка вызывал тревогу воспитателя. Эта низко опущенная голова, эти неуверенные шаги, словно ноги принца заплетались одна за другую... Бризамбур все больше пугался, как бы обнадеженный медлительностью юного шевалье, наглый браво не перепугал принца, начав взывать к его великодушию и милосердию. «Ну что ж, — нахмурился придворный, — если стервец посмеет хотя бы открыть рот, я прикончу его, не дожидаясь ухода мальчишки!»

Александр де Бретей смотрел вслед мальчику и думал, что жить ему осталось ровно столько времени, сколько потребуется юному принцу для того, чтобы завернуть за угол. Если бы не его собственный кинжал, приставленный к шее, если бы не молчание Бризамбура, даже не пытавшегося задать какой-либо вопрос, Александр мог бы поверить, будто это всего лишь арест, который вряд ли продлится долго. Однако дворянин молчал, лишь один раз скользнув по нему таким взглядом, словно смотрел не на человека, а на готовый труп, и юноша понял, что дожидаться господина де Нанси Бризамбур не станет.

«Болван! — ругал себя капитан, на мгновенье поддавшись гневу отчаяния. — Пожалел мальчишку... Вообразил себя заступником всех угнетенных и обиженных... Идиот!»

Александр подумал, что удар кинжалом будет быстрым и почти безболезненным, и меланхолично задумался, расстроит ли его смерть шевалье де Шервилера... Если он вообще о ней узнает... А, впрочем, какая разница? За опоздание на урок мальчишку пожурят, затем погладят по головке, угостят конфеткой или подарят замок... Или сделают то, другое и третье одновременно. Нанси... Нанси наверняка назовет шевалье Александра глупцом и будет абсолютно прав. А Бриссак... Капитан похолодел. Бриссак решит, будто он удрал с полученными от Бельевра деньгами.

Насмешки миньонов, предложение министра, кинжал за спиной неожиданно показались Александру сущей чепухой по сравнению с позорной славой вора. Голова лихорадочно заработала, отыскивая пути к спасению. Назваться? Да кто же поверит оборванцу... Впрочем, если Бризамбур отправит его в Шатле, он всегда сможет доказать, что он — это он: Кабош узнает его в любом виде, да и капитан де Нанси не откажется это подтвердить. Александр осторожно набрал в грудь воздух, собираясь заговорить, и сразу же почувствовал, как кинжал кольнул его шею, а рука, держащая ворот, с такой силой рванула назад, что у шевалье перехватило дыхание.

Юный капитан оставил попытки заговорить, убедившись, что желание открыть рот может оказаться самоубийственным. Спасти его могло только своевременное появление барона. Впрочем, как бы медленно не полз шевалье де Шервилер, до поворота ему оставалось каких-то три шага. «Шел бы он что ли быстрей», — несколько непоследовательно подумал Александр, устав дожидаться смертельного удара.

Даже не догадываясь о мыслях офицера, шевалье де Шервилер спотыкался все чаще и чаще и, в конце концов, вовсе остановился. Повернулся, испытывающе посмотрел на воспитателя, на его людей, ненадолго задумался, шагнул назад... По лицу господина де Бризамбура скользнула тень. «Три дня... нет, четыре дня в своей комнате», — пообещал себе разгневанный придворный, вообразив, будто надоедливый принц хочет просить о смягчении наказания. «Целая неделя!» — решил он еще через мгновение. Однако на этот раз, точно так же как и все другие разы, дворянин ошибался. Шевалье де Шервилера не пугало придуманное воспитателем наказание, его напугала странная тишина за спиной. Почему господин де Бризамбур не задает господину офицеру никаких вопросов? И почему господин офицер не пробует протестовать?

Юный принц ускорил шаг, затем побежал, догадавшись, что его присутствие необходимо старшему другу.

— Что вам нужно от шевалье? — вскинул голову мальчик. — Он торопится! Его ждут дела!

Господин де Бризамбур закусил губу.

— Я во всем разберусь, шевалье. Идите.

— А чего здесь разбираться? — вспыхнул Ален. — Это мой друг! Он из армии! Вы что, подвергаете сомнению мои слова?!

«Высечь бы щенка!» — с тоской подумал Бризамбур, чувствуя, что упрямый мальчишка может расстроить его планы.

— Что вы, шевалье, — осторожно проговорил воспитатель. — Я вовсе не сомневаюсь в ваших словах. Я лишь сомневаюсь в словах этого... гм-гм... господина...

— Он офицер! — топнул ногой Ален. — У него поручение... Крестный никогда бы не стал так обращаться с офицером!

Бризамбур поморщился, словно от зубной боли. Шевалье Александр с удивлением понял, что впервые за время общения с мальчиком его не тянет биться головой об стену при упоминании его крестного.

— Да разве это офицер, шевалье! — пожал плечами придворный. — Подобными «офицерами» кишат все парижские трущобы.

Мальчик чуть не задохнулся от возмущения.

— А я говорю, что он мой друг! — выкрикнул он. — И я... я никому не позволю оскорблять своих друзей!

Раздосадованный придворный бросил на арестованного неприязненный взгляд, твердо решив, что коль скоро из-за этого стервеца он рискует рассориться с господином де Нанси и вызвать неудовольствие мадам Екатерины, незадачливый грабитель заплатит ему за это сполна. «Нет, приятель, тебе не повезло. Ударом кинжала ты явно не отделаешься. Вот только с принцем надо как-то объясниться».

— Вам стоило бы лучше разбираться в людях, шевалье, — строго заметил воспитатель. — При вашем положении при дворе многие захотят назваться вашими друзьями, и вам следует быть осторожным, прежде чем даровать первому встречному это почетное имя. Что касается этого... субъекта... должен вам сказать, что шпага на боку вовсе не делает ее обладателя дворянином и офицером. В Париже таких называют «браво», хотя я и не знаю, почему, — господин де Бризамбур позволил себе легкую усмешку. — Когда вы станете старше, шевалье, вы поймете, что подобные люди бывают весьма полезны для дел... которые дворянин не может выполнить лично. И стоят недорого. Но они должны помнить свое место и вовремя убираться с дороги благородных людей. В противном случае, у его величества достаточно виселиц, на которых эти господа смогут вволю позабавить добрых парижан.

На всем протяжении речи Бризамбура его подопечный упрямо тряс головой, а когда воспитатель замолчал, Ален неожиданно выпалил:

— Это все неправда... Мой друг честный человек. Я буду говорить о нем с ее величеством. Я крестному напишу!

При упоминании о принце Релинген придворный вновь скривился, но через мгновение вспомнил о более серьезных угрозах. Представил себе беседу мальчишки с венценосной бабушкой, а также другую беседу, которая будет ожидать уже его самого, и понял, что пора прибегать к самым решительным мерам. Коль скоро щенок не желал угомониться, стоило показать ему наглядно, что есть правосудие — от начала и до конца.

— Хорошо, шевалье, — пожал плечами достойный дворянин. — Сейчас мы выясним, что за дела ждут висельника. Тома, обыщи негодяя.

Юный принц покраснел, затем побледнел, наконец, попытался что-то сказать — слова не шли с языка. Больше всего на свете мальчику хотелось провалиться сквозь землю, но он решительно не знал, как это сделать. В конце концов, Ален просто зажмурился и прижал ладони к щекам, будто надеялся, что унижение друга станет меньше от того, что он — шевалье де Шервилер — этого не увидит. К сожалению, маленький паж не догадался заткнуть уши точно так же, как закрыл глаза, так что до слуха мальчика донеслись и звуки шагов, и скрип кожи, и шорох ткани, и ворчание слуги.

Пока человек Бризамбура шарил по его одежде, всем своим видом выражая крайнюю степень брезгливости, Александр стоял с каменным лицом, глядя в никуда. Щеки и уши молодого человека горели, но он утешал себя тем, что будет жить, а жизнь для капитана означала избавление от славы вора. Неожиданно до шевалье де Бретея дошло, что своей жизнью, а значит и честью он обязан этому мальчику, оказавшемуся вовсе не похожим на Водемона, и тогда его бросило в жар от странной смеси благодарности и стыда. А потом благодарности стало больше, потому что мальчишка зажмурился, словно догадался, до чего невыносимо для офицера терпеть унижение на глазах ребенка.

Тома передал господину патент и заемное письмо, взвесил в руке кошелек де Бельевра, и Бризамбур удовлетворенно хмыкнул.

— Что ж, шевалье, я был прав. Смотрите.

Ален несмело открыл глаза, и воспитатель продемонстрировал ему два кошелька арестованного.

— Вот видите, шевалье, это, — придворный двумя пальцами принял из рук слуги кошелек офицера, слегка встряхнул его и презрительно пожал плечами, — так же покрыто грязью, как и его хозяин. Здесь... сейчас посмотрю... Подумать только — двадцать ливров и... и... не стоит внимания... — Бризамбур выпустил потертый мешочек из рук, и он упал на пол. Несколько су и денье выкатились на мраморные плиты. — А вот этот кошель — чистый и дорогой, и, что не менее важно, туго набитый. Следовательно, шевалье, мошенник его украл.

Глаза Александра расширились. Бризамбур что, сошел с ума? Разве он не видит?.. Господи, есть же патент, заемное письмо... Неужели непонятно?.. А с другой стороны, что еще должен подумать придворный, встретив оборванца с кошельком, набитым золотом, и заемным письмом на сто тысяч ливров?

— А вот здесь у нас патент, — продолжал меж тем воспитатель принца, — и... Ого! Заемное письмо, — Бризамбур покачал головой. — Видите, шевалье, ваш «друг» недавно ограбил и, скорее всего, убил благородного человека — дворянина, офицера, потому что ни один офицер не отдаст подобные документы без боя. Так что виселицей мерзавец не отделается — такие преступления тянут на колесо. Знаете, это весьма занятная процедура и, клянусь, вы сможете рассмотреть ее во всех подробностях.

Шевалье де Бретей стиснул зубы. Виселица и колесо ему не грозили, в этом он был уверен. Стоит Бризамбуру отправить его в Шатле — а в Бастилию грабителей не отправляют — как он без труда докажет свою невиновность. Вот только... что, если мальчишка поверит, будто он вор? Ведь ему вряд ли расскажут, что произошла ошибка.

В носу юноши вновь защипало и он понял, что должен доказать свою невиновность прямо здесь и сейчас. «Проклятие! — мысленно воскликнул молодой человек. — Хоть бы Нанси скорее пришел! Пусть называет меня «болваном», «глупцом» и «идиотом» — плевать, я все стерплю... Только пусть обратится ко мне по имени...»

Ален насупился:

— Так нельзя... Это неправильно... Филипп говорит... то есть граф д'Агно говорит... что назвать человека преступником может только суд... Он даже слово такое знает... по латыни! — с нажимом проговорил юный принц.

Александр с удивлением подумал, что граф д'Агно оказался не таким гадким мальчишкой, как он сгоряча вообразил, да и шевалье де Шервилер вовсе не жаждал верить вздорным обвинениям Бризамбура. «Мне нравится этот принц...» — думал капитан, от души сожалея, что Ален не является законным сыном монарха. Будь этот мальчик дофином, Александр забыл бы свою гордость и просил бы, нет — умолял принца взять его к себе на службу.

— Если бы вы, господин де Бризамбур, четыре дня не слезали с седла, ваша одежда выглядела бы ничуть не лучше! — добавил Ален.

Придворный резко вскинул голову, оскорбленный тем, что королевский бастард посмел сравнить его с каким-то бродягой. Что ж, если щенок ничего не желает понимать, он поступит по-другому. В конце концов, если посулить мерзавцу избавление от колеса — он признается во всем... а потом пойдет на колесо за вновь открывшиеся преступления. И он заставит мальчишку досмотреть казнь до конца. Хватит миндальничать!

— Кто бы мог подумать, приятель, но тебе повезло, его милость принял в тебе участие, — произнес Бризамбур, окинув арестованного оценивающим взглядом. — Возможно, тебе даже удастся избежать колеса. Разве ты не хочешь, чтобы тебя просто повесили? По глазам вижу, что хочешь, — бросил он. — Для такого душегуба, как ты, виселица — все равно, что помилование.

— Я... я все расскажу ее величеству, — пожаловался Ален. — Я пойду к господину де Бельевру!

— Вы никуда не пойдете, шевалье, — произнес придворный самым строгим тоном. — Вы никуда не пойдете, пока я не разберусь с этим господином.

— Так вот, приятель, — презрительный прищур глаз, пренебрежительно выпяченная губа, платок поднимается к носу, — рассказывай, откуда ты все это взял, и тогда я похлопочу, чтобы тебя повесили — высоко и сразу. А если вспомнишь побольше — что ж, может быть, тебе удастся отделаться галерами.

Капитан не верил ни единому слову Бризамбура, но все же обрадовался, получив разрешение говорить. Только как убедить в своей невиновности человека, не желающего видеть очевидное?

— Ну? — нетерпеливо прикрикнул воспитатель принца. — Ты что — онемел? Шевалье ждет.

— Маршал де Бриссак поручил мне доставить пакет господину де Бельевру, — проговорил Александр, но Бризамбур только с досадой топнул ногой.

— Опять эти сказки... Вот что, приятель, или ты немедленно во всем признаешься, или... Ты знаешь, кто такой мэтр Кабош? Отвечай!

— Палач парижского суда.

— Вот видите, шевалье, это он знает, — заметил Бризамбур.

— Это все знают. И я тоже. И вы! — дерзко возразил паж. — Только это ничего не значит.

— Я предлагал тебе хорошую сделку, мошенник, — продолжал придворный, делая вид, что не слышит слов воспитанника, — очень щедрую. Облегчить душу, во всем признаться и, слово дворянина — тебя даже не стали бы долго держать в камере. Уверен, твои приятели распили бы не одну бутылку под твоей виселицей на Монфоконе. Ты ведь не претендуешь на обезглавливание? Обезглавливание — привилегия дворянства. Так как?

— Я выполнял поручение его светлости...

— Значит, ты пойдешь на колесо, — сообщил Бризамбур. — Это серьезное событие в карьере любого браво, и тебе следует поберечь силы и не запираться слишком долго.

— Господин де Бельевр вручил мне заемное письмо для нужд армии и патент с деньгами в награду за удачно выполненное поручение. Это произошло около часа тому назад...

— В прошлом месяце такая же сволочь, как ты издохла на колесе только после пятьдесят шестого удара... — заметил придворный.

— Почему вы не даете ему сказать?! — возмутился Ален. — Крестный говорит, надо уметь слушать людей...

Бризамбура перекосило, а Александр отрешенно подумал, что принц Релинген далеко не всегда следовал этому чудесному правилу.

— Мои слова может подтвердить господин де Бельевр, — вслух произнес молодой человек, решив более не отвлекаться на бессмысленные воспоминания и не менее бессмысленные сожаления.

— Да, приятель, ты весьма складно врешь, но когда в тебя вольют ведро воды, а потом поджарят пятки — ты заговоришь по-другому. Ты же не хочешь встретиться с мэтром Кабошем, правда?

«Хочу!» — чуть было не крикнул Александр, но вовремя прикусил язык. Бризамбур усмехнулся, решив, что достаточно запугал негодяя.

— Мои слова могут подтвердить господа де Сен-Мегрен, де Келюс, де Монтиньи, де Можирон, де Ливаро и де Сагонн... — упорствовал Александр. — А что до моего второго поручения, — заторопился капитан, заметив, как Бризамбур нахмурился, и, догадываясь, что сейчас его чуть ли не за шиворот поволокут в Шатле, — то оно касалось лично вас. Один ваш должник поручил мне передать вам пять тысяч ливров, и если вы вернете мне бумаги, до конца дня вы получите долг.

Придворный молчал, мрачно разглядывая оборванца.

— Этот человек задолжал вам в августе семьдесят второго, — добавил Александр, несколько обескураженный малым результатом своих слов. — Его зовут...

— Не надо, шевалье... не стоит называть здесь это лицо. Я все понял, — почти прошептал господин де Бризамбур. Ален облегченно вздохнул. Слуги вопросительно глядели на господина, все еще не решаясь отпустить пленника.

Придворный слабо махнул рукой, и Александр почувствовал себя свободным. После второго взмаха руки воспитателя принца шевалье де Бретею вернули оба кошелька, патент и заемное письмо.

— И верните моему другу его книгу! — вмешался малолетний шевалье де Шервилер. — Это я ее ему подарил!

Ошеломленный происходящим, Бризамбур лишь вяло кивнул. Затем собрался с силами. Необходимо было спешно примириться с посланником шевалье де Бретея.

— Вот ваша книга, капитан. Вы свободны. Надеюсь, вы понимаете, что произошла досадная ошибка, — осторожно проговорил придворный. — Я принял вас за другого. Но, полагаю, справедливость не позволит вам отрицать, что во многом вы сами были в этом повинны. Я понимаю, всему причиной возложенное на вас поручение и спешка, однако постарайтесь впредь... э-э... не путать королевскую резиденцию с Сен-Жерменской ярмаркой.

Дворяне учтиво раскланялись, словно попытка одного прирезать другого была не более чем дурным сном. Александр собирался уходить, когда Бризамбур остановил его:

— И, кстати, капитан, передайте мое нижайшее почтение господину полковнику и оставьте себе тысячу ливров из тех пяти. Не стоит расстраивать господина полковника рассказом о нашем маленьком недоразумении.

Господа де Бризамбур и де Шервилер наблюдали, как офицер скрылся за поворотом, а потом гнев воспитателя обрушился на воспитанника:

— Итак, шевалье, из-за вашего легкомыслия, из-за вашей навязчивости я чуть было не оскорбил благородного офицера. Неужели вам непонятно, что если дворянин, уважая ваше происхождение, не смеет вас покинуть, то это не значит, что у него нет неотложных дел?

Мальчик виновато опустил голову, вспоминая, как обидел доблестного офицера. Бризамбур ждал.

— Я больше не буду, — наконец-то вымолвил юный шевалье. — Слово чести.

— Хорошо, шевалье, но сейчас вас ждет ее величество, — буркнул воспитатель, размышляя о наказании для мальчишки, которое бы произвело на щенка впечатление, но вместе с тем и не вызвало бы негодования против воспитателя. Кто знает этого принца Релингена, вдруг он вернется в Париж через неделю? Бризамбур вспомнил, с какой скоростью принцы и короли имеют привычку ссориться и мириться, и подумал, что из-за них у простого придворного вполне может снести голову, причем в прямом смысле этого слова. Опала королевы Наваррской и недельное заточение любимцев короля случились слишком недавно, чтобы об этом можно было забыть. Король, королева-мать, супруги Релингены и Бретей — нет, это было слишком много для одного Бризамбура...

— И что у вас случилось? — раздался хмурый голос капитана де Нанси, в сопровождении четырех солдат вступившего в коридор. — Еще один призрак?

Бризамбур бросил на мальчика предостерегающий взгляд и барон усмехнулся.

— А, понимаю, этот юный шевалье опять потерялся. Знаете что, Бризамбур, повесьте ему на шею колокольчик, как корове. Все равно среди его побрякушек он не будет заметен.

Ален обиженно вскинул голову и шагнул вперед.

— Ее величество меня ждет, — гордо объявил он и пошел прочь, даже не поклонившись капитану королевской стражи.

Александр де Бретей пересекал двор Лувра и с тоской размышлял, где раздобыть обещанные Бризамбуру деньги. «Придется занять», — со вздохом решил капитан, прикидывая, что за десять лет ему, возможно, удастся покончить с долгом. «А теперь в баню! В ближайшую...»

Шевалье де Бретей чувствовал, что еще одной встречи в подобном виде он не переживет.

___________________

* Имеется в виду итальянский гуманист, историк, писатель и переводчик Леонардо Бруни (1370-1441) из Ареццо. Служил секретарем анти-папы Иоанна XXIII (Бальтазара Коссы), затем секретарем Флорентийской республики.

Глава 5. Как шевалье Александра за один день трижды выставили за дверь

Как бы не изменился за минувшие годы Париж, хорошо известная шевалье Александру баня находилась на прежнем месте. Прежними были и царившие в ней порядки, но вот люди сменились полностью. Последнее обстоятельство немало порадовало капитана, поскольку сталкиваться со старыми знакомыми и воскрешать то, что он полагал давно погребенным, Александру не хотелось.

Еще одной радостью шевалье стала возможность после мытья переодеться. Как и в прежние времена в бане процветала торговля старой одеждой, приобрести которую не представило бы труда для Александра даже в том случае, если бы он не получил кошелек господина де Бельевра. Примерив обнову, капитан решил, что имеет вполне приличный вид и может без стыда пройти по улицам Парижа и даже заглянуть в Лувр без того, чтобы его заподозрили в чем-либо дурном. Конечно, кружева и шитье на его новой рубашке основательно расползлись, зато полотно оставалось добротным даже после многочисленных стирок. Бархатные полоски на куртке и штанах слегка вытерлись, но само сукно было таким плотным и крепким, что ему были не страшны никакие испытания. Чулки оказались почти новыми, а перчатки лишь слегка потертыми. Плотный черный плащ был украшен самым простым и дешевым галуном, зато капитан не сомневался, что плащ прекрасно защитит его от непогоды. Шляпа и вовсе показалась Александру выше всяких похвал, и он лишь украсил ее тремя петушиными перьями, которые приобрел у того же банщика.

В общем, за какие-то двенадцать ливров капитан смог приодеться и стал выглядеть так, как и должен выглядеть молодой, небогатый, но бравый военный, который, к тому же, при всей ограниченности средств был не лишен изящества и хорошего вкуса. Если бы не нужда срочно раздобыть четыре тысячи ливров, Александр был бы вполне доволен собой и жизнью. Что бы там ни случилось за минувшие годы в столице, молодой человек не верил, будто они превратили Париж в Аркадию. Возможно, шевалье Александр и мог надеяться на поблажки у ростовщиков, но вызывать из небытия беспутного пажа честный офицер не желал. Равно как и испытывать удачу за игорным столом.

Таким образом, размышления шевалье были недолгими, а найденный выход — единственно возможным. Капитан решил заложить свое имение, только и всего. В конце концов, за прошедшие пять лет он бывал дома лишь дважды и вряд ли мог попасть туда в ближайшие пару-тройку лет. К тому же молодой человек вынужден был признать, что некогда роскошный охотничий домик вызывал в нем странную неприязнь. Было ли дело в печальных воспоминаниях или в чем-то ином, но небольшой скромный замок нагонял на Александра тоску. А раз так, что за беда, если даже он не сможет выкупить имущество в срок? Саше не Бретей, чтобы страдать из-за потери, а с другой стороны, напомнил себе Александр, он теперь капитан, так что вряд ли останется без крыши над головой.

Заложить имение, получить деньги и отдать долг не самое быстрое дело, так что в гостиницу Александр вернулся перед самым сигналом к тушению огней. Утомленный скачкой, Лувром, баней и Парижем, Александр торопливо покончил с ужином, совершенно не ощущая вкус еды, и завалился спать. За последний год молодому человеку не часто приходилось спать на настоящей кровати под балдахином, пусть этот балдахин и был сделан из самого простого и грубого полотна, так что сейчас Александр чувствовал себя сибаритом. Да и привидевшийся юноше сон был под стать этому ощущению. Капитану снился тот самый сон, что частенько снится молодым, здоровым, но при этом совершенно одиноким мужчинам — прекрасная женщина, явившаяся скрасить мужское одиночество. Правда, шевалье не мог с уверенностью сказать, была ли приснившаяся ему женщина красива или нет — в его сне было ничуть не светлее, чем бывает наяву в подобное время суток, но в остальном он мог быть доволен. То нежная и трепетная, то страстная и смелая, его ночная гостья была истинным украшением сна.

Молодому человеку было хорошо, и наутро он проснулся отдохнувшим, бодрым и веселым. И тут же понял, что в комнате что-то неуловимо изменилось. Александр огляделся и с потрясением понял, что привидевшийся ему сон был не сном, а явью.

Шевалье де Бретей торопливо схватил одежду, желая немедленно выяснить, кто посмел пробраться в его комнату, и чуть было не выронил рубашку — молодой человек осознал, что лежащая на стуле одежда принадлежит не ему.

На какой-то миг Александр вообразил, будто, слишком устав накануне, перепутал комнаты, тем самым присвоив чужую кровать, чужую любовницу и чужой наряд, но здравый смысл заставил его отвергнуть подобное предположение как совершеннейшую нелепость. Завсегдатаи гостиниц деликатностью не отличались и наверняка выбросили бы захватчика вон, и уж тем более не стали бы делиться с ним женщинами и одеждой.

Тогда Александр решил, что продолжает спать. Молодой человек слепо нащупал на столе кувшин и щедро плеснул в лицо водой. Холодная вода убедила Александр, что он не спит, однако легче от этого не становилось. В полном потрясении шевалье взял со стола шляпу, украшенную пышными и очень дорогими перьями, и с еще большим потрясением обнаружил под шляпой погашенную закладную на Саше и перстень с сапфиром.

В следующие мгновения Александр принялся одеваться, проявляя чудеса скорости, а еще через пару мгновений тряс хозяина гостиницы за ворот, требуя ответить, кто входил в его комнату и что все это значит. Пройдоха смотрел на офицера столь чистым и невинным взглядом, что это само по себе показалось молодому человеку крайне подозрительным.

— Да что вы, господин офицер, — проговорил трактирщик, когда Александр наконец-то выпустил его ворот. — Никто к вам не заходил, вам это, видно, приснилось… от усталости чего только не бывает… по себе знаю… Что, одежда?.. Неужели у вас что-то пропало?!. — на лице хозяина проявилось нечто отдаленно напоминающее ужас, правда, столько же лживый, как и выказанная прежде чистосердечность. — В моей гостинице такого просто не может быть! Да вы сами убедитесь, сударь, и с лошадками вашими все в порядке…

Александр собрался было вновь разразиться проклятиями, когда до него дошло, что хозяин как-то странно отзывается о Стервеце. С каких это пор о его коне говорят во множественном числе?!

Молодой человек ринулся в конюшню.

Стервец был весьма доволен денником, кормушкой и жизнью, но Александра поразило не это. Шевалье хорошо помнил упряжь своего коня, и вот теперь в ошалении увидел, что на гвозде висит нечто роскошное, о чем он не смел даже мечтать, да и лежащее перед ним седло было под стать разве что графу. Шевалье в таком потрясении уставился на конскую обнову, что даже не сразу заметил еще одну лошадь, однако подобная невнимательность оказалась не по душе хозяину гостиницы.

— И Флоретта ваша довольна, — с фальшивым умилением сообщил пройдоха растерянному офицеру. — Она у вас крепкая, всю поклажу снесет словно перышко.

Последнее утверждение окончательно добило капитана, и он вновь постарался привести в порядок разбредающиеся мысли. На какой-то миг в голову шевалье даже пришла отчаянная идея сунуть хозяина гостиницы пятками в камин и тем самым добиться от него правды, но устыдившийся Александр отверг эту мысль. Вместо этого капитан вернулся в свою комнату, старательно зажмурился, а затем быстро открыл глаза. Рассчитывал ли шевалье де Бретей очнуться от бреда, он и сам бы не мог сказать, но, тщательно осмотрев все вокруг, капитан обнаружил и другие дары, доставшиеся ему после ночи наслаждений.

Роскошная экипировка, новенькие пистолеты и великолепный испанский кинжал при других обстоятельствах привели бы Александра в полный восторг, и он был бы счастлив, как мальчишка, которому впервые позволили пострелять из аркебуза. Однако, получив все это в качестве платы за ночь любви, Александр с отчаянием спрашивал себя, почему прошлое не желает оставлять его в покое. Шевалье в отчаянии выхватил шпагу и с облегчением перевел дух. Шпага была прежней, так что Александру слегка полегчало. В следующий миг он даже решил, будто знает, кому обязан подарками, и убедил себя, что получить дары от невесты не стыдно, а после шестнадцати лет помолвки Соланж имеет право явиться к нему ночью и проявить большую смелость, чем можно было ожидать от невинной девушки.

Увы! Хорошо памятный молодому человеку отель Сен-Жилей был пуст, а скучавший в сторожке привратник сообщил, что юная госпожа уже два месяца была круглой сиротой. Александр расстроено вздохнул. Вернувшись в гостиницу, молодой человек пообещал себе как можно скорее получить отпуск и приехать к невесте в Азе-ле-Ридо, но сейчас необходимо было отыскать таинственную гостью и вернуть ей подарки. Неужели гостьей была герцогиня де Невер? — задумался молодой человек.

Через пару минут раздумий шевалье отверг и это предположение. Явиться незваной к мужчине, провести полную безумств ночь, а потом от души одарить любовника, было вполне в духе взбалмошный Анриетты, но Александр готов был поклясться, что герцогиня не смогла бы так долго оставаться неузнанной и непременно обнаружила бы себя, с радостным смехом вынырнув из-за какой-нибудь перегородки. Других же дам, способных на подобную щедрость, шевалье де Бретей не знал.

Молодой человек еще раз тщательно осмотрел дары, рассчитывая отыскать на них пусть не герб, и не вензель, но хоть какой-нибудь намек, способный подсказать ему имя таинственной дарительницы, и, наконец, радостно хлопнул себя по лбу. Шевалье никогда не жаловался на память и теперь узнал чудесный сапфир, пять лет назад предложенный ему старым Моисеем. Неизвестная дама могла купить молчание хозяина гостиницы, но не могла предугадать, что Александр уже видел великолепный перстень. Решение было правильным — отправиться к Моисею.

Знаменитый ювелир радостно приветствовал давнего клиента, внимательно осмотрел камень и довольно улыбнулся.

— Как я счастлив, ваша милость, что вы сохранили перстень. Я горжусь этим сапфиром! Великолепная синева, как раз под стать вашим глазам, не правда ли?

Потрясенный Александр смог только невнятно пробормотать:

— Кто?.. Я?... Сохранил?...

— Конечно, вы, — с непринужденностью продолжил ювелир. — Пять лет — срок немалый, и мне было бы жаль, если б вы заложили или же продали перстень. Надеюсь, камень хорошо держится и его не надо закрепить? — с некоторым беспокойством поинтересовался Моисей. — Или может быть почистить?

Шевалье тряхнул головой:

— Моисей, ты спятил?! Я получил этот перстень только вчера, кто его у тебя купил?

Глаза старика округлились от изумления:

— Как кто, ваша милость, конечно, вы! Без малого пять лет назад. Вы тогда как раз собирались в армию и принесли мне в оценку свои драгоценности. Вы помните?

— Конечно, но я…

— Вот видите, — самым убедительным тоном произнес старик. — Как бежит время… Не хотите ли посмотреть что-нибудь еще?

Александр тупо глядел на Моисея, чувствуя, что начинает сомневаться в самом себе. Если бы старый ювелир сказал, что перстень купили, может быть, даже украли, и потребовал вернуть его назад, это было бы естественным и логичным. Но твердить, будто перстень купили пять лет назад, и покупателем был Александр, по мнению шевалье, было полным абсурдом. Капитан попытался что-то возразить, однако старый еврей мягко, но неумолимо сунул перстень в руки Александру, а затем, уверяя, будто у него сотни и даже тысячи самых неотложных дел, выставил молодого человека за дверь.

Капитан пару мгновений постоял у дверей лавки, а затем пошел прочь. Делать было нечего, и раз прошлое упорно не желало умирать, оставалось одно — идти к Жерому.

Вопреки опасениям капитана, сын и подручный палача не стал бросаться ему на шею. Почтительно поклонившись офицеру и выслушав его пожелание найти некую таинственную даму, Жером ненадолго задумался, а затем сказал:

— Я-то здесь ничем помочь не смогу, сударь, я больше про убийства слышу, кто кого прирезал, да кто кого утопил, а вот Смиральда в таких делах способна на многое. Идите к Смиральде, ваша милость, она кого угодно из-под земли найдет.

— И где мне ее искать? — с неловкостью спросил капитан.

— В вашем бывшем доме, сударь, — невозмутимо ответил сын палача. — Она давно там живет, года четыре.

Александр невольно покраснел, чувствуя, что возвращается в свое пажеское детство. Давно ли он мотался с правого берега Сены на левый: Лувр, Шатле, остров Сите, Латинский квартал… И вот теперь опять! Площадь Мобер и улица Нуайе были знакомы шевалье до отвращения, а свой бывший дом он предпочел бы и вовсе не видеть, но кто ж его спросит, чего он хочет, а чего нет?

На стук молотка дверь открылась почти сразу, в прихожей царил обычный полумрак и потому Александр не разглядел женщину, которая стремительно бросилась ему на шею.

— Ты все же нашел меня! — восторженно воскликнула она, обнимая и осыпая поцелуями.

Александра бросило сначала в холод, а затем в жар. Он узнал полузабытый голос и не успевшие забыться объятия. Сердце застучало в самом горле, капитан почувствовал, как вспыхивают щеки, уши и даже лоб: не стыдно получать подарки от невесты, с грехом пополам можно принять скромный дар и от герцогини де Невер, но быть облагодетельствованным бывшей шлюхой!..

Молодой человек попытался высвободиться из объятий Смиральды, протянул ей погашенную закладную на Саше и перстень, принялся объяснять, что все отдаст — Смиральда не слушала.

— Ты все же нашел меня, — беспрестанно повторяла она, то ли смеясь, то ли плача.

Где-то на лестнице раздались тяжелые шаги, и женщина опомнилась.

— Уходи, уходи скорее, — торопливо проговорила она, — это мой муж…

Александр даже опомниться не успел, как Смиральда вытолкала его на улицу и захлопнула дверь. Погашенная закладная по-прежнему находилась у него в одной руке, перстень — в другой.

— Что — еще один кузен? — молодой человек услышал из-за двери ленивый мужской голос и неожиданно осатанел. Смиральда могла выкупить его закладную у ростовщика, могла купить хозяина гостиницы и Моисея, но ей не удастся купить его! Офицер и дворянин не продается!

Александр решительно шагал по улице Нуайе, вновь размышляя, где раздобыть деньги. Слава Богу, в Париже был не один ростовщик, так что он заложит это чертово Саше вместе с имением и перстнем и сегодня же вернет Смиральде хотя бы часть долга.

Однако планам Александра не суждено было сбыться. С сожалением взглянув на закладную и с еще большим сожалением полюбовавшись на сапфир, ростовщик со вздохом сообщил, что во всем Париже не найдется смельчака, который решился бы принять от него подобный залог.

— Почему? — в растерянности проговорил шевалье, в очередной раз ощущая, что мир перевернулся.

— Потому что на тот свет деньги не унесешь, — наставительно сообщил ростовщик и вновь печально вздохнул — упускать куш было обидно, но расстаться с жизнью было еще обидней.

Капитан стоял перед ростовщиком, не зная, что думать и говорить. Открытие, что Смиральда смогла прибрать к рукам всех ростовщиков Парижа, сбивало с ног, и молодой человек с потрясением спрашивал себя, кем же стала его бывшая подружка и что с этим делать.

В отличие от капитана ростовщика не мучил первый вопрос, он слишком хорошо знал на него ответ, зато второй волновал много больше, чем Александра, именно потому, что ростовщик знал, на что способна госпожа Анжелика Жамар. Молодой человек стоял перед ним, явно не собираясь никуда уходить, и сердце ростовщика сжималось от всё большего беспокойства.

— Однако, сударь, если вам нужны деньги, вы могли бы заложить свою шляпу, — несмело предложил он.

Александр с опаской взглянул на ростовщика, подозревая, что тот сошел с ума. Беспокойство ростовщика превратилось в страх.

— Да-да, сударь, вы совершенно правы. Шляпа — слишком дорогой залог, достаточно и пера. Вот, тысяча ливров из расчета двух процентов годовых… на десять лет… Только для вас, сударь, только для вас!..

— Но так же нельзя! — потрясенно выдохнул шевалье, окончательно убеждаясь, что кто-то из них двоих сошел с ума.

— Но я же не могу оставить вас без денег! — в совершеннейшей панике выкрикнул ростовщик. — Берите, сударь, берите и уходите! У меня дела! Я занят!!. Меня ждут!!!

Когда капитан увидел, как перед его носом захлопнулась третья дверь, он понял, что Париж — не его город. При нем был кошель с тысячью ливрами, на шляпе по прежнему красовались все перья, и Александр догадался, что только что получил взятку. Понять бы еще только за что…

Молодой офицер вернулся в гостиницу, чувствуя себя испачканным, проглотил завтрак, не чувствую вкуса еды, и понял, что должен как можно скорее бежать из Парижа, пока с ним не случилось что-нибудь еще столь же оскорбительное. Правда, можно было оставить у дверей Смиральды навьюченную дарами Флоретту, но шевалье Александра останавливал страх, что, вернувшись к дверям бывшей подруги, он вляпается еще в какое-нибудь благодеяние, которое окончательно его растопчет и отнимет самого себя. Молодой человек дал себе слово при первой же возможности вернуть все Смиральде, но заемное письмо на армию и нежданное сиротство Соланж не давали ему выбора.

Через полчаса Александр де Бретей спешно покинул Париж. Его поездку можно было счесть удачной. Поручение было выполнено. За пазухой хранился патент капитана и погашенная закладная на Саше, кошелек поражал взгляд тугими округлостями, за которыми скрывались тяжелые и блестящие золотые монеты. Шевалье был во всем новом, у него вообще ничего не оставалось своего, разве что шпага, да Стервец. А еще с шеи капитана свисал на шнурке драгоценный перстень с сапфиром, стоящий дороже всего остального имущества шевалье вместе взятого.

Молодой человек вздохнул, испытывая страстное желание помолиться на свой нательный крест, и вдруг сообразил, что за прошедшую ночь лишился не только старой одежды, пистолетов и упряжи, но и крестика. «Смиральда», — понял он и сокрушенно покачал головой.

После случившегося Александр чувствовал себя оплеванным, и это было редкое и неприятное чувство. Он спешил вернуться домой, в армию, и в десятый раз признавал, что Париж не его город, если полунищий трактирщик, бывшая шлюха и старик еврей с такой легкостью могли играть и вертеть им. Александр перешел на рысь, даже не догадываясь, что в то самое время, когда он покидает столицу через одни ворота, через другие в нее въезжает герцог Анжуйский с Соланж де Сен-Жиль. И если шевалье де Бретей был недоволен собой и Парижем, то Франсуа де Валуа чувствовал себя почти королем. Его ждали почести и подарки, а также любовь самой очаровательной и наивной девушки Франции. Жизнь была прекрасна.

Глава 6. Галантные дамы

В Париж графиня де Коэтиви приехала уставшей и крайне раздраженной. Луиза не любила путешествий, но никогда еще дорога не казалась ей такой длинной и утомительной. Соланж де Сен-Жиль то просила остановиться у очередной церкви, уверяя, что должна помолиться за почивших родителей, то принималась утверждать, будто обязана написать своему жениху, дабы испросить у него разрешение на расторжение помолвки.

Луиза старательно прятала от девчонки бумагу, перо и чернила и сбилась с ног, пытаясь ни на мгновение не выпускать девицу из своих глаз. Благодаря капризам девчонки дорога от Анжера до Парижа заняла чуть ли не в вдвое больше времени, чем обычно. Больше всего на свете Луиза жалела, что Франсуа не отправил маленькую дрянь в монастырь, и она раз пять собиралась посоветовать принцу отослать нахалку в Шинон, Фонтевро или любую другую обитель по ее выбору.

Лишь два соображения удерживали графиню от подобного совета. Во-первых, не добившись своего, герцог Анжуйский ни за что не согласился бы ехать в Париж и тем самым вполне мог подвести Луизу под гнев королевы-матери. Во-вторых, благодаря капризу Франсуа, графиня впервые держала принца в руках. Последнее соображение несколько примиряло Луизу с действительностью, и все же она продолжала негодовать на провинциальную девчонку, упорно не желавшую отдаться принцу, как это сделала бы на ее месте любая придворная дама.

В парижском дворце Франсуа Луиза с облегчением передала девицу на попечение слуг и постаралась забыть о нахалке. Однако раздражение Луизы было столь велико, что требовало немедленного выхода, так что графиня наотрез отказалась скрасить ночное одиночество принца, даже не попытавшись смягчить свой отказ жалобами на усталость или головную боль. Бесцеремонность любовницы так обидела Франсуа, что его высочество вылетел из комнаты, громко хлопнув дверью.

Луиза не обратила внимания на гнев принца, но того же нельзя было сказать о слугах его высочества. По примеру покойного брата Карла Франсуа расколотил табурет, смахнул со стола пару серебряных тарелок и кубок, а также вдребезги разбил огромную восточную вазу, присланную в дар королем Филиппом. Слегка отвыкшие за время отсутствия принца от таких вспышек ярости, несчастные слуги готовы были расшибиться, лишь бы заслужить прощение его высочества и чем-нибудь угодить принцу. Последствия не заставили себя долго ждать. К удивлению Соланж, размещенной по приказу графини де Коэтиви в одной из самых дальних комнат Анжуйского дворца, девушка оказалась предоставленной самой себе. Возможно, приученная в монастыре к простоте и скромности, Соланж и смогла бы обойтись без помощи слуг, однако, оказавшись одна в чужом незнакомом дворце, могла лишь терпеливо ждать, пока слуги принесут ей ужин и застелят постель, ибо кроме перины и расшитого бархатного покрывала ничего другого на кровати не было.

Ожидание затягивалась, но, в конце концов, любому терпению может прийти конец. Соланж еще могла вынести нежданно обрушившийся на нее пост, но вот отсутствие стульчака и, тем более, ночного горшка делало ее пребывание в комнате совершенно непереносимым. Девушка торопливо поднялась с места и отправилась на поиски отхожего места или слуг. Крыло замка, где поселили Соланж, было почти не освещено, и редкие факелы придавали переходам и лестницам жутковатый вид. Бедняжка готова была уже плакать, когда после получаса блужданий обнаружила долгожданную нишу, служившую отхожим местом для простонародных обитателей дворца. Соланж отчаянно метнулась за занавеску и торопливо подобрала юбки. Слезы облегчения заструились по ее щекам, и девушка шмыгнула носом. Где-то рядом раздавались голоса и звуки шагов, и Соланж догадалась, что в своих поисках добрела до жилья прислуги его высочества.

— Ну, и где я возьму этих комедиантов? — донесся до присевшей девушки чей-то расстроенный голос. — К завтрашнему утру, да еще чтобы знали венчальный чин и смогли разыграть свадьбу как полагается… Нет, за неделю я, может, и смогу таких найти, но не за одну же ночь!..

— А ты постарайся, — наставительно ответил второй голос, — иначе следующий табурет наш добрый принц разобьет не о стену, а о твою голову. Оно тебе надо?

Вместо ответа Соланж услышала тоскливый вздох, но через пару мгновений лакей вновь заговорил:

— Послушай, а ты не знаешь, над кем его высочество решил подшутить?

— А вот это не наше дело, — строго изрек второй лакей. — Наше дело выполнять приказы. Сказал его высочество нанять комедиантов, значит, наймешь. Сказал, подготовить часовню к венчанию, значит, подготовлю. А вот уж кого из дам его высочество решил выставить на посмеяние, нас не касается. Ты вообще, больше делай и меньше болтай…

Разговор стих за поворотом, но потрясенная девушка еще минут пять прислушивалась к доносившимся до нее звукам. Кто-то что-то передвигал, судя по звукам, что-то очень тяжелое и массивное. Кто-то покрикивал на лакеев, кто-то оправдывался, кто-то что-то считал. А где-то совсем рядом, кому-то из слуг было либо очень плохо, либо очень хорошо. Соланж привела в порядок платье и тихонько выбралась из-за занавески. Хотел ли принц опозорить ее или кого-то другого, раздумывать было некогда. Необходимо было спасать честь и бежать.

В комнате Соланж все оставалось по-прежнему, слуги принца благополучно забыли о невольной гостье его высочества, и девушка решила, что утром без труда сможет выскользнуть из дворца. Лишь две заботы заставляли Соланж вздыхать в мучительных поисках выхода. Ну, куда могла спрятаться оставшаяся без друзей и родственников сирота? В парижской отеле семьи или в родном замке ее без труда найдут и вернут его высочеству на позор и бесчестье. Да и как можно жить и скрываться, не имея при себе ни су?!

Соланж с сомнением открыла подаренную принцем шкатулку с драгоценностями и задумалась. Подарок был сделан к свадьбе, и теперь это означало, что принц и вовсе ничего не дарил. Но ведь его высочество без зазрения совести присвоил ее состояние, напомнила себе Соланж, и, значит, она имеет право вернуть себе хоть что-нибудь. Девушка решительно вытащила из шкатулки первую попавшуюся брошь и перстень. Нет, она не возьмет все драгоценности, она не принц, чтобы красть, и все же ей нужны деньги. Брошь, чтобы проникнуть в Лувр и просить заступничества королевы, и перстень, чтобы добраться до жениха. А если она не сможет добраться до Александра? — по здравом размышлении усомнилась в своих способностях Соланж. Ехать одной… Бог знает, куда… по охваченной войной стране… Мадмуазель вспомнила утверждения, будто в Париже множество монастырей, и решила пожертвовать перстень за убежище в обители. Уж монахини то не выдадут ее принцу!

За окном слабо разгорался рассвет, и Соланж поняла, что пора уходить. Спящий привратник не заметил, как чья-то тень выскользнула из дворца и торопливо двинулась вдоль улицы. Огромный чужой город окружил девушку, и на мгновение ей стало страшно. Соланж совсем не знала Париж, узкие вонючие улицы внушали ей ужас, а редкие прохожие подозрения и страх. И все же возвращаться к принцу было еще страшнее. Соланж поручила себя заботам Всевышнего и отправилась, куда глаза глядят. Надо было найти ростовщика, заложить брошь и пробраться в Лувр. Иначе ей было лучше броситься в Сену.

***

На аудиенцию к королеве-матери Луиза де Коэтиви собиралась с особой тщательностью. Самое нарядное платье, которое раньше слов должно было сообщить ее величеству, что поручение успешно выполнено. Лучшие драгоценности, дабы намекнуть обрадованным ее отсутствием дамам, что она никому не позволит занять свое место при дворе. Самые дорогие и изысканные духи.

Старания графини не пропали даром, и, проходя по галереям Лувра, Луиза купалась в восторженных и откровенных взглядах мужчин и завистливых взорах женщин. Графиня не сомневалась, что вскоре станет самой влиятельной дамой двора, ибо обиженная на женитьбу брата мадам Маргарита избегала появляться на людях, королева Луиза вовсе не имела влияния, а прочие красотки не смогли заманить Франсуа обратно в Париж.

Мадам Екатерина благосклонно выслушала отчет прислужницы, но, ласково потрепав Луизу по щеке, сообщила, что намерена дать графине еще одно поручение. Луиза изобразила внимание.

— Я хочу, чтобы вы получили прощение принцессы Релинген, — объявила королева-мать и досадливо поморщилась, заметив искреннее недоумение в глазах Луизы. — Неужели вы полагали, милочка, будто ее высочество будет довольна похищением воспитанника? Принцесса немедленно вернулась в Париж, и мне стоило немалых усилий убедить ее высочество оставить моего внука при дворе. Однако теперь, коль скоро принцесса Релинген не собирается никуда уезжать, вам надлежит идти к ней и молить о прощении. Мне все равно, как вы этого достигните, но я не желаю, чтобы она затаила на нас обиду.

Графиня привычно склонилась к руке ее величества и вышла вон. Королева-мать задумчиво смотрела ей вслед, по обыкновению перебирая четки. Что, если принцесса Релинген не пожелает простить графиню? А, впрочем… Мадам Екатерина пожала плечами. Мятежный сын вернулся в Париж, и, значит, отныне Луиза была не так уж ей и нужна. Принцесса Релинген могла делать с дурехой, что угодно.

***

Всю дорогу до дворца Релингенов Луиза де Коэтиви размышляла, что в последнее время ей излишне «везет» на провинциалок. Королева Луиза, Соланж де Сен-Жиль, Аньес… По мнению графини, эти добродетельные дуры были просто созданы для того, чтобы вечно скрываться в тени великолепных мужей, ежегодно рожать, заниматься хозяйством, вышивать церковные покровы и молиться по монастырям. За последние годы Аньес Релинген лишь дважды появлялась при дворе — на коронации Генриха и его свадьбе, а все оставшееся время безвылазно сидела в Лоше, ничем не отличаясь от деревенских гусынь, не обремененных титулом. Эти признаки доказывали графине, что фламандская простушка даже не подозревала, что значит быть принцессой, и, следовательно, необходимо было с первых же слов дать понять Аньес, что их дружба осталась в прошлом, вместе с беспечной юностью, а положение мелкой фламандской принцессы не может даже сравниться с положением самой блистательной дамы двора и матери сына короля Франции.

Окрыленная подобными размышлениями, графиня явилась во дворец Релингенов, вооруженная чувством снисходительного превосходства, и потому была немало удивлена и раздосадована, когда лакеи чуть ли не полчаса продержали ее в передней, а потом провели не в личные апартаменты Аньес, а в большой зал, предназначенный для торжеств и приемов. Фламандская гусыня восседала в кресле, весьма напоминающим трон, а ее обычно кроткое лицо было строгим и недовольным. Что поделать, но в последний месяц Аньес Релинген очень часто вспоминала бывшую подругу, и эти воспоминания не способствовали добрый чувствам. Змею надо взрастить на собственной груди, размышляла Аньес, спасать от гнева отчима и королевы-матери, искать ей мужа, воспитывать ее ребенка, и все для того, чтобы при первом же несчастье она посмела ужалить ласкающую ее руку!

Нет, если бы Луиза обратилась к ней лично, признавала принцесса, думала о благе Алена и его будущем, возможно, Аньес и согласилась бы отпустить воспитанника ко двору. Однако похищение ребенка вызывало в принцессе такой гнев, усиленный запоздалым страхом за жизнь мальчика, что Аньес так и подмывало объяснить зарвавшейся родственнице, что положение придворной шлюхи не дает права Луизе шутить шутки с независимой государыней. Аньес даже принялась за вышивание, надеясь, что рукоделие лучше всего поможет ей справиться с гневом. Однако ее обращение к гостье было таким неласковым, что оскорбленная почти королевским высокомерием бывшей подруги Луиза вскинула голову.

— Ах, оставьте эти упреки, кузина, — недовольно ответила графиня де Коэтиви, — вам оказали честь воспитывать сына короля, но что вы могли сделать для него в своем жалком Лоше? Отныне будущее Луи наша забота, моя и королевы-матери, не вмешивайтесь не в свое дело.

— Если бы здесь были мой или же ваш муж, — выпрямилась принцесса, — то за вашу выходку с Аленом вас ожидала бы хорошая порка. Ваше счастье, что один сейчас в Риме, а второй в Вальядолиде.

— Это ваше счастье, что мой кузен покинул Париж, — немедленно парировала графиня, — иначе он задал бы вам изрядную трепку за дерзость. Не забывайте, Аньес, вы всего лишь жена моего любимого кузена, а я мать сына короля.

Глаза принцессы Релинген засверкали.

— Если бы вы не вели себя как непотребная женщина, ваш сын был бы законным сыном короля, а не бастардом, — отчеканила она.

— И это говорит внучка фламандкой шлюхи?! — еще больше вспылила графиня де Коэтиви. Аньес вцепилась в пяльца, сдерживая страстное желание наградить Луизу пощечиной. Досчитала до десяти и заговорила спокойным тоном истинной воспитанницы короля Филиппа Испанского.

— Я вижу, сударыня, вы не понимаете, в чем разница между принцессой и женщиной легкого поведения. Что ж, придется вам это объяснить. Вы непотребная женщина и с вами поступят, как с непотребной женщиной.

На свист ее высочества примчались слуги, и Аньес холодно и четко отдала приказ. Луизе де Коэтиви показалось, будто она угодила в какой-то бессвязный сон. Словно зачарованная графиня наблюдала, как в зале появились розги, небольшая скамеечка и подушка, ножницы на серебряном подносе, полотенце, притирания, помада, румяна и пудра, два кувшина с водой, какие-то флаконы и стопка платков. Служанки двигались уверенно и споро, без малейшего удивления, словно приказ госпожи был самым обычным делом, и Луиза отрешенно подумала, что они действуют уж как-то слишком привычно и умело. А потом она сама не поняла, как это случилось, но две служанки, подступившие к ней с почтительными реверансами, стремительно освободили ее от верхнего платья, расшнуровали корсет, а потом усадили на скамейку и распустили волосы. Одна из камеристок взяла в руки ножницы и ухватила Луизу за волосы, и вот тогда графиня с ужасом поняла, что это не ночной кошмар и не бред, а правда. С отчаянным воплем Луиза вырвалась из держащих ее рук и бросилась за выходящей из зала принцессой, с рыданиями рухнула ей в ноги, постаралась ухватить за подол платья и покрыть его поцелуями.

— Ради всего святого, мадам, сжальтесь, — рыдала графиня, с ужасом представляя, как лишится своих роскошных волос и пойдет с голой головой по улицам Парижа. Позор, гнев королевы-матери, презрение и насмешки Франсуа, неизбежный монастырь… Луиза простерлась на полу у ног принцессы, униженно просила о прощении и пощаде, молила наказать сколь угодно сурово, но только не лишать волос.

Аньес опомнилась. Подставлять под удар Алена, отдавая на публичное поругание его мать, было очень дурно, и принцесса милостиво кивнула, приказав камеристке унести ножницы.

— Ради вашего сына, сударыня, — холодно сообщила Аньес, — я не стану подвергать вас позору и лишать волос, однако вы заслужили хорошую порку, и вы ее получите. Поднимете ее сиятельство, — повелела принцесса, — и продолжайте, а когда все закончите, проводите графиню до Лувра. С почтением.

Аньес величественно покинула зал, служанки подняли с пола рыдавшую Луизу и с предписанным им почтением торопливо вернули графиню на скамью. Оцепенев от ужаса, Луиза неподвижно сидела, пока служанки приводили в порядок ее прическу, а потом, когда ей велели встать на колени, предварительно подложив под колени подушку, и лечь поперек скамьи, жалобно всхлипнула и подчинилась.

Когда через два часа к Луизе вернулся привычный вид, и только не прошедшие страх и боль напоминали ей о случившемся, слуги принцессы Релинген проводили графиню до Лувра. Луиза тяжело опиралась на руку провожатого и вновь размышляла, как жестока и несправедлива жизнь. Быть выпоротой королевой-матерью было не обидно — мадам Екатерина была ее госпожой. Получить трепку от матери, отчима или мужа также было естественным. Даже кузен Жорж имел право поднять на нее руку. Но Аньес… Лишь боязнь, что у нее вновь покраснеют глаза, удерживала Луизу от слез. Однако когда королева-мать осведомилась у графини, чем завершился ее визит к принцессе Релинген, Луиза не выдержала и разрыдалась.

Мадам Екатерина слушала бессвязные жалобы Луизы, и в ее душе воцарялась радость. Как приятно иметь дело с людьми простодушными и отходчивыми. Выпорола, значит, простила, ликовала королева-мать. Отвела душу, проучила дуреху и теперь не станет строить планы мести и составлять заговоры. Прекрасно!

— Ну, хватит реветь, pazza*, — оборвала причитания Луизы королева-мать. — Плакать надо было там, а не здесь.

— Я плакала, — пожаловалась графиня.

— Значит, мало плакала, — наставительно заметила медичиянка. — Порыдала бы больше там, меньше пришлось бы плакать здесь. Постояла бы на коленях, пообнимала бы ноги принцессы — с тебя бы не убыло. А, впрочем, раз ее высочество изволила тебя наказала, значит, она тебя простила. Лицо-то утри, а то смотреть противно.

Королева-мать небрежно швырнула Луизе платок и повторила уже с большей строгостью:

— Я сказала, довольно.

Графиня хорошо знала этот тон и немедленно замолчала.

— А теперь о деле. Рядом с Франсуа ты мне сейчас не нужна, — заговорила королева-мать, — поэтому приведи себя в порядок и возвращайся к принцессе Релинген. Войди к ней в доверии, будь услужливой и милой, полагаю, мне не надо тебе объяснять, как этого достичь. Нет, я не желаю, чтобы ты подсыпала яд в бокал принцессе. Я хочу, чтобы ты постоянно твердила ей, как я люблю племянника, как скучает по его высочеству король, и как мы ждем возвращения принца во Францию и его появления при дворе. Ты все поняла?

Луиза послушно кивнула.

— А раз поняла, так иди, — приказала Екатерина. — И не забудь сообщать мне обо всем, что увидишь и услышишь.

Луиза де Коэтиви не помнила, как вышла из молельни королевы-матери. Ноги подгибались, щеки пылали, руки были холодны как лед. Перенесенная порка, насмешки королевы-матери, необходимость возвращаться к фламандской гусыне приводили в отчаяние. На негнущихся ногах Луиза выбралась из апартаментов королевы Екатерины и остановилась у первой попавшейся портьеры, не в силах продолжить путь. Мысли путались. Второй раз в жизни графиня не знала, как быть дальше. В голове звучали слова мадам Екатерины «Рядом с Франсуа ты мне сейчас не нужна» и Луиза с отчаянием поняла, что рискует утратить все выгоды положения официальной фаворитки дофина. А что, размышляла графиня, если его высочество и правда женится на девчонке Сен-Жиль, что тогда будет с ней и что скажет королева?

Графиня поняла, что должна немедленно примириться с Франсуа. Но чем она могла загладить последствия ссоры с принцем? Просить у Франсуа прощение? Луиза слишком хорошо знала злопамятность Франсуа и была не уверена, что это поможет. Подарить принцу ночь безумной любви? После порки она вряд ли смогла бы поразить принца. То есть, нет, поразить Франсуа она бы смогла, но это привело бы лишь к новым насмешкам и унижениям.

И тут Луизу осенило. Сведения о дворе — вот чем она могла купить прощение и благосклонность принца. Проведя несколько месяцев вдали от Парижа, его высочество наверняка нуждался в новостях. Графиня с облегчением перевела дух и отправилась на прогулку по Лувру, полагая, что за какой-нибудь час соберет целый ворох самых разнообразных сведений.

Ожидания не обманули Луизу, однако она была потрясена, обнаружив, с каким почтением и опаской придворные его христианнейшего величества говорили об Аньес Релинген. Попасть под горячую руку государыне, от гнева которой даже мадам Маргарита целый месяц пряталась в монастыре, было незазорно, и графиня успокоилась. Но, видимо, этот день начался под дурной для Луизы звездой, ибо в Анжуйском дворце графиню встретил переполох, а его высочество только отмахнулся от попыток Луизы поведать о придворных новостях.

— Это вы во всем виноваты! — вопил Франсуа, да так, что стоящие на столе кубки беспрестанно звенели. — Вы должны были не спускать с девчонки глаз! Вы же знали, как она любит ходить в церковь, и вы сами должны были ее туда отвести! А теперь она потерялась, потерялась из-за вас! Вы понимаете, к чему это может привести?!

Луиза попыталась понять, но от крика Франсуа в голове не осталось ни одной мысли.

— Послушайте, что я вам скажу, Луиза, — почти с угрозой произнес его высочество. — Вы должны найти эту идиотку и поскорей отослать в монастырь — в Фонтевро, Шинон или хоть к черту на рога! Пусть себе молится и забудет все, что я ей говорил. Вы меня поняли, Луиза, ведь так?!

Графиня молча присела в реверансе и попросила проводить ее в комнату провинциалки. Увиденное не обрадовало Луизу. Страшась гнева принца, его слуги сколько угодно могли твердить, будто девчонка заблудилась в переходах замка, или в дворцовом парке, а когда ее не нашли даже там, уверять, будто она потерялась при попытке отыскать ближайшую церковь. Луиза не собиралась принимать на веру глупые россказни. Ну, что могла делать Сен-Жиль в церкви без молитвенника, но с усыпанной жемчугами и изумрудами брошью и перстнем с рубином? Драгоценности Соланж Луиза де Коэтиви знала назубок. Ну, почему девчонка не стащила всю шкатулку? — сокрушалась графиня, впервые понимая желание Франсуа что-нибудь разбить. Если бы она взяла все драгоценности, она наверняка не посмела бы подать даже голос и хоть чем-нибудь напомнить о себе. Она была бы неопасна. А теперь можно было с уверенностью сказать, что мерзавка покупает мула и мужскую одежду, дабы отправиться к своему жениху, и что из этого выйдет, не сможет предугадать ни одна гадалка.

Луиза от души пожелала девчонке свернуть свою глупую шею, но с сожалением подумала, что ей вряд ли так повезет. Хотя, почему бы и нет? Когда юная девица в одиночестве отправляется в дальнюю дорогу, не будет ничего удивительного, если с ней приключится несчастье. С ней просто обязано случиться несчастье! Особенно, если нанять нужных людей.

«Анжелика Жамар», — вспомнила нужное имя графиня и улыбнулась. Запустив руку в шкатулку, Луиза вытащила из нее насколько перстней, решив, что их с лихвой хватит для оплаты того, чтобы путешествие Соланж де Сен-Жиль закончилась на дне Сены.

_________________

* Дуреха (итал.).

Глава 7. Игра в кошки-мышки

Анжелика Жамар, некогда известная под именем Смиральды, в смятении теребила крест Александра. Ей нравилось ощущать его крестик на своей груди, нравилось гладить провонявшую конским потом уздечку его коня, разглядывать пистолеты, даже носить его рубашку и чулки. Господи Боже, она — Анжелика Жамар, давно отвыкшая от грубой и убогой нищеты, была счастлива ощутить прикосновение простого полотна, потому что это полотно касалось его кожи. И все же, ни крест, ни чулки с рубашкой, ни принадлежащие ему пистолеты и упряжь, не могли избавить ее от странного беспокойства.

Причиной ее смятения и страха послужил сон. Она никогда не боялась снов, и надо же было так случиться, что сейчас она не могла найти себе места из-за глупого наваждения.

«Ну, почему?» — вновь и вновь спрашивала Смиральда, в беспокойстве расхаживая по комнате. Она была с Александром всю ночь, и она должна была быть счастливой, а она была бы счастлива, если бы не видела его смерть.

Анжелика прижалась лицом к рубашке Александра и попыталась вспомнить свой сон. Она вновь видела огромный лабиринт вроде тех, что строят в своих имениях вельможи, и Александра там в самом его центре. Ей захотелось оказаться рядом, подсказать ему путь, и она потянулась к нему и вдруг увидела его смерть. Множество смертей. Картины его гибели проносились одна за другой, и ей хотелось кричать, но голос не слушался, и Смиральда могла лишь молча глотать слезы. Она дважды видела его смерть на дуэли и трижды на эшафоте, только в первом случае после казни плакал старший Кабош, а в двух других — младший. Она видела, как после выстрела он падает с коня, как после одного глотка роняет кубок и начинает корчиться на полу от невыносимой боли. А еще она видела дерево и окровавленные тела, свисавшие с его ветвей, и одно из этих тел принадлежало Александру. И костер, гигантский костер и толпы монахов вокруг, и там, на вершине в пламени костра он…

Смиральда забилась от ужаса, попыталась вырвать из кошмара, но сон не отпускал, и она поняла, что должна досмотреть все до конца. Она видела его на палубе корабля, он смотрел на удалявшийся берег, и в его взгляде была такая тоска, словно он прощался с землей навсегда. А потом он сидел за столом и что-то сосредоточенно писал, и от усталости на его лице у нее вновь сжалось сердце, и тогда она возмутилась и с такой яростью стиснула кулаки, что из глаз хлынули злые слезы, а картина исчезла. Она видела собор и толпящихся вельмож, и корону, которая опускалась на его голову, а потом опять лабиринт…

Так значит, все зависит от такого, как он пройдет эту дорогу, — догадалась Смиральда. Нет, не он — они. Теперь она ясно видела, что по лабиринту идут двое, и тот, второй, показался ей смутно знакомым. Смиральда постаралась разглядеть его лицо, но вместо этого вновь увидела смерть. Пушечное ядро, кинжал в спине, эшафот... А потом она увидела этого человека в монашеском одеянии, он яростно тряс решетку в окне кельи, как будто надеялся вырвать ее из каменной стены, а потом его пальцы разжались, он схватился за сердце и бессильно повалился на колени. И опять уже виденный ею собор и корона на голове неизвестного… лабиринт…

Два человека двигались по лабиринту. Иногда они шли в одном направлении, не видя друг друга, временами то сходились, то расходились. А потом, поняла Смиральда, они должны пойти вместе. Если им повезет. Если они смогут. Если они поймут. Но как?!

— Госпожа Анжелика, — голос служанки выдернул Смиральду из мира грез, и она вспомнила о делах. Что ж, она подумает об Александре завтра, а сейчас ее ждут привычные хлопоты. В конце концов, что бы стоило честолюбие мужа без ее связей при дворе?

— Дама или камеристка? — осведомилась она у служанки и удовлетворенно кивнула, услышав ответ «дама». Если одна из придворных зазнаек явилась к ней лично, значит, она оказалась в очень затруднительном положении, и услуга будет стоить дорого. Что ж, тем лучше.

— Проси, — распорядилась госпожа Жамар и встала.

Дама была закутана в плащ, ее лицо скрывала маска, и Смиральда задумалась, откроет ли гостья лицо. Впрочем, заставить придворную даму снять маску было нетрудно.

— Прошу вас, сударыня, — невозмутимо произнесла хозяйка дома, указывая даме на простой табурет.

Дама не просто сняла — сорвала маску. Ни в чем не повинный бархат полетел на пол.

— Называйте меня «ваше сиятельство», — со всей возможной надменностью потребовала графиня де Коэтиви. — Вы знаете, кто я?

Смиральда мысленно усмехнулась успеху своей хитрости, но сделала вид, будто потрясена оказанной ей честью.

— Ваше сиятельство, простите, за маской я вас не узнала, хотя должна была узнать по вашему величию, — госпожа Жамар присела перед фавориткой дофина в низком реверансе и почтительно указала на кресло. Занятно, что же случилось с ее сиятельством?

Удовлетворенная смирением демуазель Анжелики, графиня де Коэтиви опустилась в кресло.

— У меня есть враг, — сообщила Луиза и поджала губы. Снизойдя до личного визита в Латинский квартал, она убедила себя, что бегство Соланж было хитрым ходом, призванным распалить желание принца, а раз так — никакой пощады мерзавке. — Это некая девица Соланж де Сен-Жиль из Азе-ле-Ридо, воспитанница герцога Анжуйского. Она сбежала от герцога, и я хочу, чтобы она исчезла. Вы меня понимаете? — многозначительно произнесла графиня.

— О да, — меланхолично кивнула госпожа Жамар. Графиня де Коэтиви могла не объяснять, в чем заключалась вина девицы. — Вы хотите, чтобы ее доставили в Марсель и продали алжирским пиратам? Что ж, это можно устроить. Оттуда не возвращаются…

— Ну уж нет! — вспыхнула Луиза. — Чтобы она стала любимой женой какого-нибудь султана и жила в свое удовольствие?! Я этого не хочу!

Смиральда с насмешкой подумала, что графиня де Коэтиви излишне увлекается рыцарскими романами. Стать любимой женой султана вряд ли было так просто.

— Нет, нет, — продолжала меж тем Луиза, — пусть отправляется в Сену, там ей самое место! И поторопитесь, мерзавке хватит наглости подстеречь его высочество в самом Лувре…

— Смею напомнить вашему сиятельству, что я не имею доступа в Лувр, — проговорила Смиральда.

— Это легко поправить, — снисходительно сообщила графиня.

— Благодарю вас, — склонила голову госпожа Жамар. — Однако хочу заметить, что для меня попытка расправиться с девицей в Лувре в лучшем случае закончится виселицей. Уж простите, ваше сиятельство, но если она и правда пробралась в замок, выманить ее оттуда — ваша забота. Вам-то не будет ничего, если вы найдете и выгоните ее вон, а вот я слишком рискую. Зато когда она выйдет в Париж, ваше желание будет исполнено и девица отправится прямиком на дно Сены. В конце концов, это ложе ничуть не хуже того, к которому она стремится. И, главное, вечное…

— Рада, что вы все поняли, — улыбнулась Луиза. — Это задаток. По окончании дела получите столько же, — графиня опустила на стол тяжелый кошелек. Судя по звуку, в кошельке было не менее четырех тысяч ливров. Смиральда задумчиво взглянула на плату и поняла, что знает, как спасти Александра от уготованной ему судьбы.

— Все будет сделано, ваше сиятельство, — почти пропела госпожа Жамар и довольная проводила гостью до дверей.

Четыре тысячи задатка и столько же по выполнении дела — этих денег было достаточно, чтобы заказать как можно больше месс за благополучие Александра. Пусть их служат каждую неделю, да что недели — месяцы и годы (Смиральда готова была молиться за Александра хоть всю жизнь)! Да и девица Сен-Жиль, если продать ее пиратам, должна была принести в шкатулку кругленькую сумму. Смиральда не любила отправлять людей на тот свет, полагая подобное расточительство глупым. Одно дело утопить в Сене или сточной канаве никому не нужную старую каргу и совсем другое — юную и предприимчивую красотку. Уж если девица Сен-Жиль смогла привлечь внимание принца и потеснить при дворе графиню де Коэтиви, размышляла Смиральда, значит, она умна и хороша собой. А раз так, госпожа Жамар не собиралась терять случайно подвернувшееся под руку сокровище и сообщать графине де Коэтиви об изменении планов в отношении девицы. Зачем? Девица Сен-Жиль из Азе-ле-Ридо навсегда покинет Францию и больше никогда не побеспокоит шлюху принца — Смиральда частенько нарушала мелкие пункты соглашения с заказчиками, но никогда не забывала о главном. Однако что могла знать провинциальная дворянка об искусстве любви? Смиральда презрительно скривила губы, сдерживая пренебрежительный смех. Что ж, не зря она столько лет была лучшей в своем ремесле — она без труда сможет превратить неопытную девчонку в совершенство. После недели, проведенной в подвале, даже принцесса станет покладистой и начисто забудет о вельможной спеси, — размышляла Смиральда. Когда же девица поймет, что пути у нее всего два, либо на дно Сены, либо в Марсель и на корабль, она объяснит девчонке смысл женской доли и научит угождать мужчинам. Как полагала Смиральда, шла ли речь об уличной побродяжке или дочери короля, цель жизни женщины заключалась в одном, как можно более выгодно продать то единственное, что действительно принадлежало женщине — ее тело. А уж придется ли ей отдаться французскому принцу или турецкому султану, было неважно. Значение имела лишь цена.

Приняв такое решение, Смиральда окончательно избавилась от сомнений и страхов. Благодаря одному единственному заказу она могла устроить счастье трех людей: спасти графиню де Коэтиви от опасной соперницы, сохранить жизнь провинциальной девчонки и устроить ее судьбу, а главное — раздобыть немалые деньги на мессы за Александра.

Смиральда поцеловала крестик шевалье де Бретея и отправилась раздавать приказы. Необходимо было разыскать девицу де Сен-Жиль, подготовить подвал, отобрать самых опытных сопровождающих до Марселя и обдумать послание для тамошнего посредника. День обещал быть хлопотным, но удачным.

***

На Лувр Соланж де Сен-Жиль набрела раньше, чем на ростовщика и теперь раздумывала, как попасть в замок. Предлагать стражникам брошь или перстень было глупо, оставалось наблюдать за воротами и ждать. Стараясь не привлекать к себе внимание, девушка разглядывала входящих в королевскую резиденцию, выбирая того, кто поможет ей пробраться в замок. Обращаться за помощью к мужчинам было опасно, а женщины могли и не захотеть помогать. Голова Соланж кружилась от голода и усталости, и только терпение монастырской воспитанницы помогало беглянке не падать духом. Колокол на луврской башне начал бить в третий раз, когда Соланж, наконец, повезло.

Придворная дама была молода, красива и казалась Соланж знакомой, но что было гораздо важнее — дама была пьяна! Служанка с трудом поддерживала шатавшуюся госпожу, и Соланж метнулась вперед, подхватив даму под свободную руку. Измученная камеристка не препятствовала ей, и вся троица благополучно прошла в ворота замка, а затем и пересекла его просторный двор. Лишь оказавшись под крышей Лувра, дама обратила внимание, что ее поддерживают уже с двух сторон.

— Ты кто? — с пьяной непринужденностью поинтересовалась красавица.

— Нас батюшка познакомил, вы помните? — выпалила Соланж первое, что пришло в голову. Девушка лихорадочно пыталась припомнить имя дамы, но от голода и усталости не смогла бы вспомнить даже Pater Noster.

— Ну, если батюшка… тогда да… — согласилась дама. — Ко двору, значит, прислал... А что?... это правильно… дома ску-у-учно… и покровы вышивать — такая тоска-а-а! Тебя как… замуж сюда… или просто так?

Соланж не ответила, сосредоточенно вспоминая имя красавицы. Лишь когда служанка напомнила госпоже о ступеньках, девушка вспомнила все. Диана де Меридор, баронесса де Люс, фрейлина королевы-матери. Соланж даже не знала, повезло ей или нет.

— А ты к какой королеве идешь? — возобновила расспросы Диана.

— К королеве Луизе, — ответила Соланж, уже успевшая прослышать о самой добродетельной и кроткой из королев.

— Ду-у-ура! — подвела итог баронесса. — Там же ску-у-ука… сплошные молитвы и вышивания… все как дома… То ли дело у нас!..

— Так батюшка приказал, — возразила мадмуазель де Сен-Жиль, твердо решив броситься в ноги ее величеству и просить добрую королеву защитить ее от домогательств принца.

Диана пожала плечами и пренебрежительно махнула рукой, однако с ее стороны это было столь опрометчивым действием, что если бы не бдительность служанки, потерявшая равновесие фрейлина могла бы очутиться на полу. Впрочем, преисполнившись участия к новенькой и не слушая ничьих возражений, баронесса вознамерилась лично проводить Соланж в покои королевы Луизы.

Увидев пьяную вдрызг Диану, сопровождавшую девицу де Сен-Жиль, камеристка королевы Луизы вообразила, будто поняла, почему после беседы с графиней де Коэтиви ее величество приказала не принимать Соланж де Сен-Жиль. И, правда, что хорошего можно было ожидать от подружки фрейлины «летучего отряда»? Та пьяна и эта… От голода голова Соланж так кружилось, что никто не смог бы сказать, кто кого поддерживает — Соланж Диану или Диана Соланж. Презрительно вскинув голову, камеристка провозгласила:

— Ее величество не принимает. Тем более вас.

— Я же говорила… — в полный голос сообщила Диана. — Нас, красивых, здесь не любят!.. Нам, красивым, здесь не рады!.. Пошли…

Растерянная Соланж, не предусмотревшая подобного оборота событий, могла лишь принять предложение фрейлины. Однако искать заступничества королевы-матери она опасалась. Да и что Соланж могла сказать ее величеству? Что ее сын то ли хочет на ней жениться, то ли нет? Девушка сомневалась, что мадам Екатерина с пониманием встретит подобное известие. Скорее всего, она просто отправит ее в монастырь. Соланж согласна была искать убежище в обители, но вовсе не желала расставаться с мирской жизнью и принимать постриг. Вот только деваться ей было некуда, а раз так, приходилось идти с Дианой, и радоваться хотя бы тому, что она сможет, наконец, где-нибудь присесть.

К сожалению, сидеть в комнате фрейлины было негде. Соланж с потрясением обвела взглядом крохотную комнатенку, которую почти полностью занимала стоящая в центре кровать, разглядела единственный, заваленный нарядами, табурет и стоящий в углу стульчак. Нахождение в комнате последнего предмета несколько успокоило девушку, и все же она не могла понять, как здесь можнобыло жить. Служанка суетилась, бегала туда и сюда, дверь на сквозняке гулко хлопала, Диана рылась в своих вещах, по большей части роняя их на пол, а Соланж пыталась решить, как быть дальше, оставаться на месте или прощаться и уходить. Дверь захлопнулась в последний раз, и служанка вернулась с подносом, на котором располагались тарелка с омлетом, кувшин с вином, пара кружек и кусок сыра. К изумлению Соланж все это богатство было водружено на кровать, а обрадованная Диана бросила платья и привычно взгромоздилась туда же.

— Ну, чего стоишь? Залезай, — позвала она гостью, и Соланж в смущении села на краешек кровати.

Есть, сидя спиной к еде, не слишком удобно, и, в конце концов, Соланж махнула на все рукой и по примеру Дианы забралась на кровать с ногами. Холодный омлет показался беглянке необыкновенно вкусным, сыр — восхитительным, разбавленный кларет кружил голову. Соланж как раз с сожалением подумала, до чего же быстро опустела тарелка, когда Диана хлопнула себя по лбу, скатилась на пол и полезла под кровать. Через пару минут она с победным криком извлекла из-под нее тарелку с холодной куриной ножкой и крылышком, половинку яблока и кусок пирога.

— Гулять так гулять! — объявила Диана. — Давай… за встречу!

Фрейлина от души стукнула кружкой о кружку Соланж и хлебнула вина.

— Кстати, ты кто? — в очередной раз спросила она.

— Нас батюшка знакомил, помните? — терпеливо ответила Соланж.

— Помню, — покладисто согласилась Диана. — А зовут тебя как?

— Соланж… — с полным ртом проговорила беглянка. Зачерствевший пирог был божественно вкусен.

— А-а-а… Мари-Анж… помню… — кивнула баронесса, прижимая к груди опустевшую кружку. — Ты меня держись — не пропадешь… Я всех знаю… Королева Луиза — да ну ее!... Не берет — и не надо, все равно с ней никто… не считается… Уж если к кому идти, так это к мадам Екатерине… или к принцессе Релинген… Правда, она добродетельна, как все испанки… и характер — просто жуть… Зато у нее — не пропадешь!.. Она мадам Маргариту — и то приструнила… и любимчиков короля!.. Если бы только не добродетель… — с отвращением произнесла Диана. — Выпьем!..

Фрейлина королевы-матери плеснула по кружкам кларет, разлив половину на кровать, и вновь стукнула кружкой по кружке Соланж.

— За что пьем?

Распахнувшаяся дверь избавила Соланж от новой порции вина. В комнату влетела еще одна фрейлина.

— Привет, Диана, есть дело! А это кто?

— Новенькая, Мари-Анж, — отмахнулась Диана. — Говори, что случилось.

— Дело на тысячу ливров! — радостно сообщила гостья.

— И кто он? — оживилась Диана.

— Да нет, не «он», — возразила фрейлина. — Графиня де Коэтиви платит тысячу ливров, если мы найдем какую-то Соланж де Сен-Жиль из Азе-ле-Ридо…

— А зачем ее искать? — вырвалось у Соланж.

— Уж верно не для того, чтобы заключить в объятия, — хихикнула гостья. — Если только для того, чтобы придушить. Да какая нам разница?! Ты эту Соланж видела?

— Нет, — не моргнув глазом, ответила девушка.

— Жаль, — вздохнула фрейлина. — Но все равно ищите. Найдете — я в доле, все же это я вас предупредила…

— А если ты найдешь? — поспешила уточнить Диана.

— Дам вам сотню, — снисходительно сообщила гостья, — на двоих.

Диана скривилась, однако спорить не стала, и фрейлина унеслась прочь. Соланж остановившемся взглядом изучала кружку.

— А эта графиня и правда может, — она хотела сказать «придушить», но Диана поняла ее по-своему.

— … заплатить тысячу ливров? — докончила она. — Может, чего ей не мочь… у принца возьмет и заплатит… Терпеть не могу зазнайку… но вот деньги у нее есть…И принцесса ее тоже… не любит… принцесса Релинген… но это — тссс! — тайна… — Диана приложила палец к губам и пьяно подмигнула. — Я сегодня подслушала… у королевы… там такое было!... Но вот деньги — это да… на дороге не валяются… Я тебе сотню дам… нет, даже две!.. — великодушно сообщила баронесса и повалилась на кровать. Через пару минут до Соланж донеслось ровное дыхание спящей.

Некоторое время Соланж с отчаянием смотрела прямо перед собой, но потом тоже решила прилечь. И что теперь делать? — думала она. Графиня де Коэтиви искала ее, по приказу принца или нет, но Соланж решительно не желала попадать ей в руки. Оставалось одно — просить заступничества принцессы Релинген. Соланж было уже безразлично, ужасен характер принцессы или нет. Добродетель — вот единственное, что имело теперь значение. И то, что принцесса Релинген не слишком любит графиню де Коэтиви, тоже было хорошо. И то, что владения ее высочества находились не так уж и далеко от захваченных владений Соланж. Она может, она по-соседски обязана просить принцессу заступиться за бедную сироту… Соланж с сомнением посмотрела на собственное платье, совершенно не подходящее для несчастной сироты, и поняла, что придется становиться на колени. Что ж, батюшка говорил, что принцы это любят…

Приятная сытость убаюкивала, и глаза Соланж сами собой закрылись. Дремота уносила куда-то вдаль, в волшебную страну, где нет ни забот, ни страхов. Соланж спала на неприбранной постели, среди пятен вина и грязных тарелок и впервые за последние дни чувствовала себя спокойно…

***

Когда Соланж открыла глаза, день клонился к вечеру. Баронесса де Люс деловито перебирала наряды. Послеобеденный сон явно пошел ей на пользу, и она казалась гораздо трезвее, чем днем. Соланж слезла с кровати и поправила платье.

— Ну, я пойду, — произнесла она.

— Куда? — удивилась Диана.

— Искать… Соланж де Сен-Жиль, — сообщила Соланж, слегка покраснев.

— Правильно, — поддержала Диана, — иди. Как увидишь ее, сразу беги сюда, главное, чтобы она ничего не заподозрила, поняла?

Соланж кивнула и вышла из комнаты. Надо было как можно скорее найти принцессу Релинген и пасть ей в ноги. Соланж шла, даже не догадываясь, что с каждым шагом приближается не только к ее высочеству, но и к графине до Коэтиви. Да и графиня, в отчаянной схватке с камеристкой ее высочества захватившая молитвенник принцессы и тем самым заслужившая место в ее свите, не могла предполагать, что дичь сама пойдет ей навстречу. Пряча за услужливой улыбкой отчаяние, графиня утешала себя лишь тем, что успела поговорить с королевой Луизой и пообещать знакомым фрейлинам награду за нахождение Соланж. Пока же ее сиятельство была вынуждена неотступно следовать за принцессой Релинген и мысленно проклинать провинциальную девчонку. А та была совсем рядом, буквально в двух шагах от нее. За углом…

Глава 8. Добродетельные дамы

«Принцам не подобает впадать в гнев», — говорила Аньес Релинген, вспоминая утверждения своих испанских наставников. Бог знает, убедили ли ее слова Шарля де Лоррена, решившего нанести кузине визит вежливости, однако вторичное явление графини де Коэтиви заставило Аньес повторить мудрые слова: «Принцам не подобает гневаться». К тому же после некоторых раздумий ее высочество признала, что провинившаяся фрейлина вряд ли решилась бы потревожить ее по доброй воле, а раз так, то причина визита графини могла быть одна — приказ королевы Екатерины. Аньес догадывалась, что именно могло беспокоить королеву-мать, и решила проявить твердость. Довольно Жорж таскал каштаны из огня для неблагодарного короля, терпел его капризы и прихоти — пришла пора расплачиваться по счетам.

Когда Луиза де Коэтиви в самой трогательной манере принялась повествовать, как ее величество мадам Екатерина любит «дорогого племянника», Аньес нетерпеливо оборвала излияния графини:

— Что ж, Коэтиви, коль скоро их величества жаждут обсудить условия возвращения моего супруга, я готова нанести им визит. Ее величество права – не стоит откладывать столь важные разговоры…

Луиза была вынуждена замолчать, а принцесса Релинген постаралась как можно эффектнее обставить свое появление в Лувре. Черное испанское платье, сплошь расшитое золотом и серебром, огромный воротник-фрезе, высоченная испанская шляпа, в знак верности и печали украшенная черными и белыми перьями, уже сами по себе должны были внушать трепет. Но Аньес посчитала эти детали испанского траура недостаточными. Шлейф принцессы напоминал золотой поток и был явно длиннее, что разрешалось этикетом его величества Генриха де Валуа, однако Аньес Релинген справедливо полагала, что при дворе не найдется безумцев, которые решились бы подойти к ней с мерной линейкой. В знак скорби принцессы из-за разлуки с обожаемым супругом талию ее высочества трижды обвивала нарочито грубая цепь. Цепь была золотой, так что ее вид должен был произвести ошеломляющее впечатление не только на придворных, но и на их величеств. Четки Аньес, выполненные из прекрасных индийских изумрудов, вполне можно было обменять на уютный охотничий домик. С шеи принцессы свисали многочисленные нити крупного жемчуга, символизирующие слезы ее высочества, проливаемые вдали от мужа. На груди красовался медальон с профилем принца. Возможно, посторонним наблюдателям и трудно было понять, насколько художнику удалось передать черты его высочества, однако сам медальон был достаточно велик, чтобы его можно было разглядеть на расстоянии пятидесяти шагов.

В общем, при дворе вряд ли нашелся бы человек, которому был бы непонятен смысл вызывающей скорби ее высочества.

Графиня де Коэтиви не имела ни малейшего желания своим присутствием добавлять блеска свите принцессы, но приказ королевы-матери не допускал ослушания, и потому Луизе оставалось лишь выбрать подобающее ее положению место в свите бывшей подруги. Несение шлейфа Аньес низводило ее до роли простой прислужницы, а графиня желала предстать перед придворными пусть и не закадычной подругой ее высочества, но кем-то явно большим, чем простая приятельница.

Найденный выход был прост до гениальности — Луиза решительно завладела молитвенником ее высочества, сообщив держащей его фрейлине, что та обращается со священной книгой без должной почтительности, и растерянная от такого напора девица не осмелилась возразить. Графиня де Коэтиви могла торжествовать — молитвенник и ее высочество не могли располагаться далеко друг от друга, и значит, место Луизы находилось всего в одном шаге от Аньес. Вот только сам молитвенник изрядно отягощал жизнь ее сиятельства. Переплет священной книги состоял из двух золотых пластин, буквально усыпанных драгоценными камнями, а камни, даже драгоценные, остаются камнями, да и золото — золотом. Луиза утешала себя лишь тем, что с молитвенником в руках должна была выглядеть почти наперсницей принцессы, а раз так, приходилось тащить тяжеленный том и улыбаться.

Известие о явлении принцессы Релинген мгновенно облетело Лувр, достигло самых дальних его закутков, взволновало придворных и слуг. Соланж де Сен-Жиль также прослышала о появлении ее высочества. Радость беглянки была тем более велика, что каждый миг нахождения в Лувре множил опасность быть обнаруженной людьми графини де Коэтиви. Соланж уже сбилась со счета, сколько раз уверяла, будто не видела девицу Сен-Жиль из Азе-ле-Ридо, устала прятаться, устала ходить, не имея местечка, где можно было присесть, чтобы хотя бы немного передохнуть, устала бояться. Радость от появления Аньес Релинген окончательно лишила девушку сил, и она смогла лишь спрятаться за портьеру невдалеке от покоев королевы-матери.

Принцесса Релинген медленно приближалась к убежищу Соланж. Голова беглянки вновь закружилась и девушка вцепилась в портьеру, отстраненно подумав, что будь на ней столько украшений, сколько на принцессе, она вряд ли смогла бы передвигаться. Как ни странно в этот момент Аньес также размышляла, с какой из деталей туалета ей лучше расстаться во время следующего похода в королевскую резиденцию. Испанский траур весил не меньше рыцарских доспехов из оружейной лошского замка, и принцесса могла только порадоваться, что опирается на руку Шарля де Майенна. В конце концов, молодой, веселый кузен — это много лучше, чем бедолага-паж, мечтающий поскорее избавиться от чести поддерживать ее высочество.

Появление при дворе младшего из Лорренов повергло придворных дам в состояние близкое к религиозному экстазу, однако молодой герцог не собирался дарить свою благосклонность первой же встречной красотке, предпочитая проводить время в обществе Аньес. Призывные взгляды и смелые речи придворных дам давали юноше понять, что любая из этих крепостей добродетели в любой момент готова сдаться на милость победителя, так что Майенн наслаждался возможностью выбора. Измученной Соланж не было никакого дела до спутника принцессы. Когда до Аньес оставалась какая-то пара шагов, девушка выпустила из рук портьеру и рухнула к ногам ее высочества. Она уже не думала о том, прилично ли наследнице древнего рода падать перед кем-то на колени. Сил у Соланж не осталось, и она едва смогла прошептать: «Прошу защиты и покровительства для бедной сироты». При первом же движении занавеса Карл и Майенн одновременно сделали шаг вперед, заслоняя Аньес, однако, спустя миг отступили, не увидев в позе девушки ничего угрожающего. Аньес остановилась, пытаясь осознать, чего от нее хотят на этот раз, и в этот момент Соланж встретилась взглядом с графиней де Коэтиви. Ужас, так явно и мгновенно заплескавшийся в глазах мадемуазель де Сен-Жиль, заставил Аньес обернуться. Но последнее было лишним. С торжеством охотника, выследившего добычу, Луиза метнулась вперед и вцепилась в руку Соланж.

— Вот где ты прячешься, маленькая дрянь!!! Это самозванка и вы, Аньес, должны вернуть ее герцогу Анжуйскому!!! — зашипела графиня, изо всех сил потянув сбежавшую «невесту» дофина на себя. Тяжелый молитвенник выпал из руки мадам де Коэтиви и больно ударил Соланж по голове, упал на пол... Застежка переплета не выдержала, и книга распахнулась.

Аньес побледнела. Это было уже слишком! Несколько услужливых рук одновременно потянулись к священной книге, однако, повинуясь жесту принцессы, придворные отступили. Принцесса Релинген сама наклонилась и подняла книгу. Проглядела раскрытую страницу. 90-й псалом. Захлопнула молитвенник и благоговейно поднесла его к губам. Раскрывшаяся книга была знаком. Она должна была помочь бедной сироте.

— Подними это дитя, Карл, — принцесса перешла на фламандский, как обычно делала в разговоре с телохранителем, — и покажи этой Коэтиви, где ее место.

В полной тишине Луиза продолжала тащить Соланж к себе, а девушка думала, что все ее мучения напрасны из-за какой-то пьяной дурехи, зря сказавшей, что принцесса не ладит с графиней де Коэтиви. И тут Соланж почувствовала, что хватка на ее запястье ослабла, а миг спустя с удивлением обнаружила Луизу рядом с собой на коленях.

— Пусти меня, идиот! — возмущалась графиня, напрасно пытаясь высвободиться из рук офицера принцессы. — Я фрейлина королевы, а тебя повесят!..

— Насчет «повесят», — это очень забавно, Луиза… вы меня повеселили… а насчет королевы-матери — вы правы, я непременно сообщу ее величеству о неподобающем поведении ее фрейлины, — усмехнулась Аньес, покачав тяжелым молитвенником… — И… я никому ничего не должна… — уже иным, гневным и презрительным тоном закончила принцесса, глядя поверх склонившихся перед ней голов.

Карл отпустил, наконец, графиню де Коэтиви, но теперь сама она уже не делал попыток подняться, раздавленная свалившимся на нее отчаянием. «Да, прав был батюшка, принцы любят, когда перед ними падают на колени», — подумала вдруг Соланж, вмиг пожалев фаворитку принца. Карл уже протягивал ей руку, когда молодой человек, единственный не склонившийся перед Аньес, отстранил охранника принцессы.

— Шарль де Майенн, к вашим услугам, мадам, — проговорил молодой Лоррен, поднимая девушку с пола. Если бы взор Соланж не туманился, она смогла бы поймать несколько кинжальных взглядов придворных красоток, однако, внимание юного принца более испугало, чем порадовало мадемуазель де Сен-Жиль. Так что она с благодарностью вцепилась в руку Карла, после того как последний отобрал у Майенна его трофей, сообщив тому по-немецки, что ее высочество приказала именно ему, Карлу, позаботиться о сироте. Майенн, зная Карла, только пожал плечами, не удостоив охранника ответом.

Принцесса Релинген распорядилась приготовить портшез. Идти к королеве-матери после случившегося было глупо, к тому же Аньес распирало от любопытства, кто ее нечаянная протеже.

— И вы, Коэтиви, тоже пойдет со мной, — приказала принцесса, кивнув Карлу. Повинуясь молчаливому приказу, телохранитель подхватил свободной рукой графиню и повел обеих дам вслед за принцессой.

— Молитесь, чтобы ваши истории были достойны внимания ее высочества, иначе ваши жизни не будут стоить и денье, — на неожиданно великолепном французском сообщил дворянин принцессы Релинген Соланж и Луизе, окидывая презрительным взглядом обеих.

Во дворце Релингенов Луиза успокоилась. У нее было время обдумать, что сказать принцессе. Фаворитка принца по-прежнему оставалась невысокого мнения об уме Аньес. Фламандка оказалась более вспыльчива и надменна, чем ожидала бывшая подруга, но вспыльчивость, надменность и лебезящая перед титулом толпа не могли добавить добродетельной гусыне ума и красоты. Обмануть Аньес, показав раскаяние и сожаление, может быть, даже вынести еще одну порку, избежать гнева королевы-матери и отправки в монастырь... Вернуть благосклонность Анжу, а потом лично проследить за тем, чтобы негодная девчонка отправилась на дно Сены. Луиза молилась только об одном — чтобы принцесса не стала медлить с расспросами.

В отличие от Луизы, Соланж приходила все в больший и больший трепет. А если принцесса Релинген ей не поверит и выставит вон?.. Или прикажет постричь в монахини за дурное поведение? Страх оказаться на улице и попасть в руки принца или навсегда затвориться в монастырской келье, слова офицера принцессы, не церемонящегося с обеими дамами, голод и усталость лишали девушку последних сил. Что могла она, скромная монастырская воспитанница, сделать против воли принцев?

Если бы не это, Соланж наверняка заметила бы ласковый взгляд Аньес, воспринявшей слова из молитвенника как знак свыше, но девушка была слишком измучена для наблюдений. В уже знакомом Луизе зале Карл указал фаворитке принца на табурет, а Соланж усадил на скамеечку с подушкой у ног принцессы. Это было место фрейлины Аньес, но не знавшая таких тонкостей Соланж подумала только, что скамейка с подушкой намного лучше жесткого табурета — она могла даже опираться на ножку стула. Последнее обстоятельство скрашивало необходимость находиться при принцессе почти в коленопреклоненном положении.

— Итак, Луиза, вы прекрасно знали, зачем я направляюсь к их величествам, и все-таки своей дикой выходкой вынудили меня вернуться. Я жду объяснений, — голос принцессы обдавал холодом.

Соланж сжалась. Уж если поведение графини принцесса признавала неподобающим и нарушившим ее планы, что тогда ждет Соланж, ставшую причиной переполоха?

Луиза де Коэтиви придала своему голосу самое чарующее звучание. Изящно соскользнув с табурета и присев в низком реверансе, графиня принялась восхвалять добродетели принцессы и ту радость, которую она неизменно испытывает в обществе Аньес. Соланж смотрела как зачарованная, размышляя, что ни за что не сможет так свободно и почтительно говорить с ее высочеством. Она не видела лицо принцессы, иначе сразу бы поняла, что Луиза зря упражняется в красноречии — скука сменилась раздражением. Тон принцессы Релинген не потеплел ни на йоту.

— Ближе к делу, Коэтиви, пока я не услышала ничего нового.

Луиза запнулась.

— Ваше высочество, эта несчастная сирота действительно воспитанница принца. На нее находят припадки бешенства, и его высочество взял несчастную в Париж, чтобы отдать ее монахиням. Я почти месяц неотлучно следила за ней, оберегала. И вот благодарность за труды — девчонка сбегает. Я каюсь, что поступила не по-христиански, накричав на нее, но мы — я и принц, были так испуганы, а Франсуа просто пришел в ярость, вы же знаете нрав дофина. Я готова принять любое наказание, лишь бы спасти несчастное дитя.

Луиза приняла тон и позу кающейся грешницы. Глаза ее наполнялись крупными слезами, голос подрагивал, казалось, графиня едва сдерживалась от нахлынувших на нее чувств. Полный раскаяния взор в сторону принцессы… укоризненный взгляд, обращенный к Соланж. Этому голосу хотелось верить. Эти глаза не могли лгать. Соланж готова была разрыдаться. Что она могла противопоставить такой искусной паутине лжи? Аньес щелкнула пальцами, прерывая излияния графини.

— А что скажете вы, милая? — совсем иным тоном, чем ранее к госпоже де Коэтиви, обратилась принцесса к Соланж. Однако каким бы ласковым не был голос принцессы, мадемуазель де Сен-Жиль не смогла произнести ни слова. Язык никак не хотел поворачиваться, рот наполнился тягучей горькой слюной, и девушка разрыдалась, как простая деревенская девчонка, не в силах произнести ни слова. Странно, но слезы Соланж не вызвали раздражение принцессы Релинген.

— Назовите себя, дитя, — мягко, как бывало матушка, произнесла принцесса.

Мадемуазель де Сен-Жиль вновь обрела дар речи. Назвавшись, девушка пришла в себя. Ей нечего было скрывать, Бог свидетель. Просто и безыскусно Соланж поведала о том, как стала воспитанницей герцога, о его нескромных речах и оглушительном предложении, о путешествии в Париж, подслушанном разговоре, своем бегстве и награде за поимку.

Едва Соланж закончила рассказ, графиня вскочила с места.

— Да у нее рассудок помутился, может принц и говорил что-то о своей женитьбе, так эта дуреха навоображала, будто Франсуа женится на ней… я же говорила — она помешанная!!!

Если бы взгляд Луизы мог, подобно легендарной Медузе, обращать в камень, Соланж тотчас превратилась бы в статую.

— Не верю, ни одному вашему слову не верю, — отвращение в голосе Аньес Религен заставило Соланж вновь сжаться. Конечно, ее рассказ, в отличие от повествования графини был столь неправдоподобен, а поведение принца столь кощунственно, что принцесса просто не могла в такое поверить.

— Ни единому, Луиза, — меж тем продолжала принцесса Релинген, выпрямившись во весь рост, — ну, и дрянь же ты.

— Мадам, я правду говорю, — осознав, что ей не удалось провести Аньес, Луиза попыталась оправдаться. — Я заботилась о мадемуазель как о собственном ребенке.

— Тебе знакомы материнские чувства? — яростно выпалила принцесса, некстати для Луизы вспомнив о долгих поисках тел воспитанника и его матери во всех окрестностях Лоша. — Опять ложь. Ты способна думать только о себе. А уж три недели забот о помешанной девице? — Аньес усмехнулась. — Ты что меня дурой считаешь?

— Ваше высочество… мое почтение… — лепетала Луиза, сообразив, что от новой порки ей все-таки не уйти, и пришла пора вновь падать на колени.

— Хватит! — оборвала причитания Луизы Аньес. Если бы мадам де Коэтиви каким-либо способом проникла в мысли принцессы, она пришла бы ужас и поняла, что с падением на колени и мольбами о прощении уже опоздала. Аньес была воспитана истовой католичкой. Релинген примирил ее с реформаторством, однако мысль о том, что кто-то мог проявить святотатство, надругавшись над таинством брака, погубив при этом невинную девочку, привела ее в ярость, какую принцесса не испытывала вот уже лет десять.

— Богохульство и святотатство, — холодно изложила принцесса Релинген свой приговор.

Именно об этих словах на какой-то миг подумала Луиза три недели назад, предлагая принцу шутовской брак с монастырской воспитанницей. Однако тогда эти слова не казались такими страшными и неотвратимыми.

— Мадам, я не знала ничего о замыслах принца! — взвизгнула Луиза. — Скажите же, скажите, Сен-Жиль, я хоть раз была с вами непочтительна?! Принц обманул и меня! Я жертва, как и мадемуазель, — захлебываясь словами, почти рыдала графиня, забыв даже о своем желании пасть на колени. — Да, я солгала, что девица Сен-Жиль безумна, но только из неприязни к будущей дофине. Вы же знаете, Аньес, я жить не могу без Франсуа!

Аньес еще раз взглянула на девушку у своих ног. Вряд ли та понимала, в какую историю попала. Принцесса Релинген не верила, что Франсуа мог придумать ложный брак. Нет, скорее всего, он приказал бы своим головорезам — тому же Бюсси — отвезти девицу в какой-нибудь тихий охотничий домик, а там соблазнил бы или взял силой, после чего стал бы хвастать направо и налево очередной победой. Только и всего. Но обречь девицу на смерть, а душу ее на вечное проклятье — до этого могла додуматься только Луиза. Аньес коснулась головы девушки, убеждаясь, что все услышанное и увиденное ею не наваждение. После шутовского брака девушку ожидали воды Сены, если комедия останется втайне, и петля, если история выйдет наружу. Луиза не заслуживала снисхождения.

— Тогда ты должна была радоваться бегству мадемуазель, а не назначать награду за ее поиски, — принцесса слушала рассказ Соланж очень внимательно, так что делать выводы для нее не составляло труда.

Луиза попыталась вновь заговорить, однако Аньес прервала ее, махнув рукой.

— В Испании ты бы отправилась на костер. На твое счастье мы не в Испании. Во Франции таких как ты вешают, в Релингене — зашивают в мешок и сбрасывают в воду. Ты можешь выбирать.

— У вас доказательств нет, — Луиза впилась взглядом в принцессу. Она осознала, наконец, что мольбы бесполезны и надо защищаться.

Аньес улыбнулась, это было уже больше похоже на Луизу де Коэтиви, однако дерзость — это не то, что могла себе позволить провинившаяся графиня.

— Думаешь оправдаться на церковном следствии? — произнесла принцесса Релинген почти шепотом, но от этих тихих слов Луиза побледнела и опустила взгляд, Соланж же в ужасе прикрыла лицо руками. Только раз в Шинон приезжали следователи, чтобы забрать послушницу, но после этого почти полгода весь монастырь жил в страхе — никогда устав не соблюдался так строго, а наказания были часты и суровы. Соланж на всю жизнь запомнила этот страх.

Несколько мгновений две дамы стояли напротив друг друга в молчании.

— Только не виселица, — произнесла, наконец, Луиза, а принцесса Релинген удовлетворенно кивнула. Графиня де Коэтиви более не занимала ее мысли. Нужно было позаботиться о Соланж.

Соланж вцепилась в резную ножку кресла. Ее била дрожь. Принцесса вообразила, будто поняла состояние воспитанницы.

— Вы быстро забудете этот ужас, милая. Мы скоро покинем Париж, — Аньес вновь ласково коснулась волос девушки, — мадам Екатерина выполнит мои условия и позаботится о Луи.

Принцесса поднялась с места, нахмурилась. Она едва не забыла о мальчике. Аньес подошла к стоявшей возле табурета Луизе. Мадам де Коэтиви отвернулась.

— Знаешь, Коэтиви, — принцесса с сожалением тряхнула головой, — твой сын опять спасает тебя от позора. Я не могу судить мать крестника принца. Это бросит тень на нашу семью. Впрочем, в монастырской тюрьме ты скоро будешь мечтать о виселице, — равнодушно закончила Аньес.

И тут Соланж опомнилась. Она рассказала правду, и суд принцессы тоже был справедлив, но мысль о том, что ее слова послужат причиной чьей-то смерти, была нестерпима. Пусть она лишится покровительницы, но молчать более не было сил. Девушка простерлась на плитах пола, моля ее высочество смягчить кару.

Луиза покраснела, вновь побледнела. Она уже смирилась со своей участью — в конце концов, смерть лучше позорного возвращения ко двору. Но то, что одна добродетельная дура простит за нее другую, заставила ненависть вспыхнуть вновь. Графиня с такой силой впилась ногтями в ладони, что пальцы побелели. Она едва слышала согласие принцессы, ее распоряжение подготовить все необходимое для отправки графини де Коэтиви в один из религенских монастырей, благодарные речи Соланж. Мысли мадам де Коэтиви были далеко от дворца Релингенов. Графиня давала страшные клятвы, что когда-нибудь и Сен-Жиль, и Релинген горько пожалеют о сегодняшнем дне.

Глава 9. О разнице между графскими и герцогскими коронами

Когда мадам Екатерине во всех подробностях сообщили о разыгравшейся неподалеку от ее покоев сцене, она задумалась, почему придворные вертихвостки столь глупы. Вечно влюбляются не в тех, в кого надо, рожают не от тех, от кого надо, ссорятся не с теми, с кем надо — да ее фрейлины просто напрашивались на трепку! Впрочем, сообщения служанок о том, что графиня де Коэтиви была увезена во дворец Релингенов, после чего ее никто более не видел, успокоила королеву-мать, и она возблагодарила Создателя за то, что молодые люди так похожи друг на друга. Принцессы или фрейлины они были одинаково вспыльчивы, опрометчивы и непостоянны. Королева-мать не без основания полагала, что, выплеснув негодование на графиню де Коэтиви, воспитанница короля Филиппа успокоится и вряд ли запросит с Генриха слишком большую плату за возвращение супруга, а значит, какая бы участь не постигла Луизу, надо радоваться и благодарить судьбу.

Лишь одно обстоятельство беспокоило ее величество — какое отношение к девице де Сен-Жиль из Азе-ле-Ридо имеет Франсуа. Мадам Екатерина полагала, что Луиза де Коэтиви должна была завладеть всеми помыслами принца, дабы добросовестно сообщать ей, чем дышит и чего жаждет Франсуа, и вот, поди ж ты, какая-то провинциалка посмела нарушить установленную ею идиллию и своими жалобами могла вызвать слухи, неблагоприятные для дома Валуа.

Вызванный после приема у брата к королеве-матери, герцог Анжуйский не смутился расспросами и посмотрел на мать таким невинным и чистым взором, что хитрая Екатерина от всей души захотела поверить сыну.

— О, Боже мой, матушка, ну, какое отношение ко мне может иметь девица де Сен-Жиль? — с самым простодушным видом пожал плечами Франсуа. — Она сирота и мой вассал, и в силу этого была взята мною под опеку, только и всего. Ну, возможно, я сказал ей пару добрый слов, дабы утешить в ее сиротстве, но разве это преступление? Это был мой долг, как опекуна, сеньора и христианина, и если она поняла мои слова как-то не так, то чего еще ждать от монастырской воспитанницы? Но, в любом случае, матушка, моей вины в этом нет, — спокойно докончил герцог.

Тон сына был преисполнен искренности, взгляд прям, руки спокойно лежали на подлокотниках кресла, и все же королева-мать чувствовала, что истина ускользает от нее. С минуту поразмыслив над объяснениями Франсуа, Екатерина предприняла другую попытку разговорить сына и все-таки добраться до правды:

— Но если все обстоит именно так, как вы утверждаете, сын мой, то почему девчонка сбежала от вас?

— Не от меня, матушка, вовсе не от меня, — возразил герцог с той досадой, которую испытывает невинный человек, столкнувшийся с обидным недоверием. — Она сбежала от Луизы. Вы же знаете графиню, временами она бывает капризной и совершенно непереносимой. Ей было скучно, и она взяла девицу себе в компаньонки. Не знаю, что между ними произошло, то ли Сен-Жиль что-то натворила, то ли Луиза показала себя во всей красе, — да я и не желаю вникать в женские дрязги — но девчонка сбежала из моего дворца. Когда я узнал об этом, то отчитал Луизу за несдержанность, но вы же понимаете, несчастье свершилось. Слава Богу, что девица нашлась! Она мой вассал и я не хотел бы, чтобы с ней приключилось какое-либо несчастье.

— И это все? — Екатерина устремила на сына недоверчивый и пристальный взгляд, но ей так и не удалось пробиться через спокойную уверенность Франсуа.

— Откуда же мне знать, матушка? О девице Сен-Жиль вам лучше расспросить Луизу, — ничуть не смутился герцог Анжуйский. — Но мне показалось, будто графиня что-то хотела от девчонки… она все время уверяла, что ее надо держать поблизости, потому что она кузина Беарнца. Вы уверены, матушка, что ваша придворная дама не решила начать собственную игру?

Итальянка шумно вздохнула. Нет-нет, Луиза никогда бы не осмелилась, ей просто не хватило бы на это ума! И все же… Мадам Екатерина покачала головой, пытаясь понять, хорошо или плохо, что графиня и девица попали в руки принцессе Релинген. Наконец, королева-мать сочла, что это не худший вариант. Однако стоило подумать, чем угодить принцессе и какие владения добавить к уже имевшимся у Аньес.

— Надеюсь, сын мой, вы понимаете, что вам придется передать принцессе Релинген не только опеку над девчонкой Сен-Жиль, но и ее состояние? — внушительно произнесла королева-мать.

— Конечно, матушка, а как же иначе? — согласился Франсуа, в глубине души ликуя, что так дешево отделался. Ему удалось немыслимое — ввести в заблуждение мать, и он надеялся при необходимости обмануть и Аньес Релинген. В конце концов, во всех неприятностях, нынешних и будущих, Луиза де Коэтиви была виновата сама, и значит, что бы он ни наговорил о любовнице, хуже той уже не будет.

Да и что такое Луиза? — попытался утешить себя Франсуа. Ну, да, она красива, умеет себя подать и даже умна, насколько может быть умна женщина, но разве при дворе этим можно кого-то удивить? В свите матушки дурочек и дурнушек вообще не держали, к тому же Соланж де Сен-Жиль была гораздо моложе Луизы и свежей. Франсуа расстраивало лишь то, что он так и не успел сорвать этот очаровательный цветок, но принц утешал себя тем, что Сен-Жиль вряд ли смогла бы порадовать его в постели, слишком уж много девица думала о молитвах, церкви и Боге. Его высочество не сомневался, что сейчас набожная дурочка наверняка просила принцессу Релинген подобрать для нее подходящий монастырь, где она могла бы принять постриг и со временем стать настоятельницей.

К недоумению Франсуа, день шел за днем, и неделя за неделей, а Соланж де Сен-Жиль из Азе-ле-Ридо не отправлялась в обитель. Напротив, благодаря Аньес Релинген девица все чаще появлялась при дворе, вызывая досаду и обиду принца. Ведя переговоры с их величествами, принцесса Релинген почти регулярно наносила визиты в Лувр, и Соланж де Сен-Жиль неизменно сопровождала ее высочество. Как заметили придворные, грозная принцесса обращалась со случайной воспитанницей с заботой и лаской, возможной в отношении только самых близких родственников. Удивленные и слегка встревоженные странным поведением ее высочества, особо осторожные обитатели Лувра попытались припомнить родословные дворянских семей Франции и с потрясением убедились, что Соланж де Сен-Жиль из Азе-ле-Ридо и правда была одной из ближайших родственниц принцессы, точнее, ее отсутствующего супруга.

Последнее обстоятельство убедило придворных, что мадам Соланж самая выгодная партия при дворе. Полагая, что за кузиной своего супруга принцесса Релинген даст огромное приданное, предприимчивые придворные дружным хором славили добродетель и ангельскую красоту девицы Сен-Жиль, ловили ее взоры, готовы были выполнить малейшую прихоть. С тем же успехом они могли расточать комплименты луне. Хозяйка Азе-ле-Ридо не поднимала на искателей счастья глаз, принцесса Релинген смотрела неодобрительно и грозно, а ее верный Карл так выразительно разглядывал не обремененных титулами и состояниями «женихов», словно раздумывал, каким способом лучше всего отправить наглецов на тот свет.

— Нет, господа, — шептали умудренные опытом старики, — этот ангел не про вас, можете не сомневаться. Не для того ее высочество вела переговоры с герцогом Анжуйским, чтобы отдать свою родственницу за кого-либо из вас. Да и стоит ли так стараться? Разве вы не знаете, что этот ангел сотворил с бедняжкой Коэтиви? Графиню отправили в монастырь, да еще из-за сущей безделицы. Говорят, когда девица узнала, что у герцога Анжуйского есть любовница, она так оскорбилась, что потребовала немедленно разорвать помолвку, а несчастную графиню заточить в монастырь самого строгого устава. Вы только взгляните, как страдает дофин, а она на него и не смотрит — не простила. И, поверьте, господа, ангелы все такие — ни себе, ни людям... Вы все еще не раздумали штурмовать эту крепость? Оставьте, господа, этот орешек вам не по зубам…

И все же проникновенные речи многоопытных придворных убеждали далеко не всех, однако даже графы и маркизы встречали со стороны принцессы Релинген столь холодный прием, что комплименты сами собой замирали у них на устах. Ее высочество полагала, что герцогская корона подойдет ее воспитаннице и кузине много больше, чем корона графская. В своем намерении защитить воспитанницу от неудачного брака Аньес была готова пойти так далеко, как только это было необходимо. А значит, смести все преграды на пути Соланж к процветанию и счастью, в ее, принцессы, понимании, конечно. Таким образом, особо непонятливыми претендентами должен был заниматься Карл, а принцесса Релинген придирчиво присматривалась к герцогам, размышляя, кто из них обладает наибольшим во Франции влиянием, состоянием и властью.

К сожалению, Соланж де Сен-Жиль оставалась равнодушной к ухаживаниям женихов, но принцесса Релинген полагала, что причина этого равнодушия заключалась в печали девушки из-за кончины матушки и навязчивости герцога Анжуйского. Последнее обстоятельство заставило Аньес поторопиться с окончанием переговоров и как можно скорее отправиться в Лош, где несчастное дитя могло отдохнуть и оправиться от горя, а она смогла бы принимать тех немногих, кого сочла достойными претендентами на руку и сердце воспитанницы.

Отъезд принцессы Релинген и Соланж де Сен-Жиль вызвал огорчение одних и вздохи облегчения других. К последним относились королева-мать и герцог Анжуйский. Екатерина Медичи полагала, что из-за недоразумения с супругом Аньес Релинген и так получила все возможные блага жизни — деньги, имения, должности для мужа — и теперь могла, наконец-то, остановиться в своих притязаниях. Увы, удовлетворить принцессу оказалось нелегко, так что по требованию Аньес его величеству королю Генриху даже пришлось обратиться в парижский парламент, дабы утвердить за кузеном Жоржем титул принца, чего прежде королева Екатерина так старалась избежать. Принцесса Релинген могла торжествовать, и королева-мать, желавшая как можно скорее вернуть племянника из Рима, вынуждена была изо всех сил торопить советников парламента, добиваясь того, что вызывало в ней столь сильное неприятие.

Возвращение принцессы Релинген в Лош было триумфальным, не в последнюю очередь из-за того, что в свите ее высочества находилось сразу четыре герцога, каждый из которых не оставлял надежду назвать Соланж де Сен-Жиль своей женой. Однако даже спокойная и непринужденная обстановка Лоша не помогла незадачливым женихам завоевать сердце хозяйки Азе-ле-Ридо. Уважая скорбь воспитанницы, Аньес посоветовала их светлостям временно покинуть Лош, дабы дать возможность Соланж оплакать свою утрату, но желая как можно лучше устроить судьбу родственницы, принцесса Релинген решилась поговорить с воспитанницей и воззвать к ее здравому смыслу.

— Дитя мое, — с проникновенной нежностью заговорила Аньес, когда женихи покинули Лош и в замке Релингенов восстановились покой и тишина, — я понимаю, сколь тяжела ваша утрата, но ваша матушка любила вас и в своей любви не захотела бы, чтобы вы так долго предавались скорби, позабыв о радостях жизни. К тому же я тоже не вечна, — рассудительно заметила принцесса, незадолго до бегства мужа как раз достигнувшая весьма почтенного возраста двадцати четырех лет, — и значит, вам надо как можно скорее найти мужа, который станет вашей защитой и составит счастье вашей жизни.

— Но у меня уже есть жених, — сбивчиво проговорила Соланж, с надеждой глядя на ее высочество. — Мы помолвлены шестнадцать лет!

Аньес невольно улыбнулась. Боже! Соланж еще такое дитя…

— Девочка моя, помолвка, которая длится шестнадцать лет и ни к чему не приводит, все равно что не существует. Да и сколько вам было лет, когда вас обручили? Два года?.. Уверена, вы даже не узнаете своего нареченного… Не бойтесь, такие дела решаются очень быстро и просто. Назовите имя своего жениха, и мы немедленно разорвем помолвку. В конце концов, коль скоро об этом обручении не было известно, ваша репутация не пострадает, и вы сможете ответить на чувство кого-нибудь из этих блестящих молодых господ. Поверьте, они были очень опечалены, покидая Лош и вас, и способны сделать вас счастливейшей из смертных.

— Но я не хочу разрывать помолвку, — торопливо возразила Соланж. — Я люблю своего жениха… и не хочу променять его ни на кого другого!

Принцесса Релинген вздохнула. Дело осложнялось. Впрочем, подумала Аньес, когда-то она тоже мечтала об Амадисе или Тристане.

— Чудесно, дитя мое, — проговорила Аньес. — Любовь это прекрасное чувство и достойно самого глубоко уважения. И все же… — принцесса улыбнулась, — скажите хотя бы, как зовут вашего героя.

— Шевалье де Бретей, — взволнованно прошептала Соланж.

Если бы в лошский дворец ударила молния, это и то не произвело бы такого впечатления на Аньес, как бесхитростное признание родственницы. Ее высочество почувствовала необходимость сесть.

— Вы имеете в виду Александра де Бретея, сына Огюста де Бретея из Пикардии? — осторожно уточнила принцесса.

— Да, шевалье де Бретея, сеньора де Саше, — подтвердила Соланж. Ее несколько встревожила странная реакция ее высочества, и теперь она смотрела на принцессу с беспокойством и недоумением.

Лишь с величайшим трудом Аньес удалось подавить искушение схватиться за голову. Не такого мужа она желала для Соланж. Дело было даже не в странной репутации шевалье Александра — предъявлять претензии тому, на кого хотя бы на миг обратил внимание ее супруг, было несказанной дерзостью. И не в том, что шевалье де Бретей был беден — принцесса Релинген полагала нищим любого человека, который был бы не в состоянии купить Париж, так что степень этой нищеты Аньес уже не интересовала. Гораздо хуже было иное. Шевалье де Бретей не имел ни малейшего влияния в свете, он был никем и, судя по всему, был начисто лишен какого-либо честолюбия, иначе чем еще можно было объяснить тот факт, что имея все возможности достичь высочайшего положения при дворе, юноша сбежал в никуда и за пять лет так и не достиг ни славы, ни почестей? Но и с этой неприятностью можно было как-то совладать — Аньес знала, на что способна подвигнуть дворянина любовь, вот только любовь шевалье Александра вызывала у принцессы сомнения. Пять лет бегать от такого сокровища как Соланж, способен был только слепой и бессильный калека или же человек, подобный шевалье де Ликуру, а связывать судьбу воспитанницы с подобным человеком Аньес не собиралась. Однако объяснять бедной девочке особенности вкусов и пристрастий шевалье де Бретея принцесса не решилась. Вместо этого Аньес постаралась как следует расспросить Соланж, чем занимается и где обитает шевалье, полагая, что при личной встрече лучше всего сможет решить неожиданную проблему.

***

Ни ласковое солнце, ни теплый ветерок, ни трогательное семейство ланей на опушке густого леса не радовали шевалье Александра де Бретея. Прекрасный вид и блестящей наружности молодой дворянин не умиляли принцессу Релинген.

— Итак, сударь, что вы хотите за то, чтобы навсегда избавить мою воспитанницу от господина де Бретея?

Молодой человек попытался обнаружить в тоне или взгляде ее высочества хотя бы намек на снисходительность и дружелюбие. Напрасно. Аньес Релинген не собиралась отступать.

— Итак, сударь, — по-прежнему холодно говорила принцесса Релинген, — вам нужен полк? Вы получите полк. Титул, состояние? Даю слово, что найду вам богатую вдову, способную подарить супругу деньги и титул. Только не тяните с ответом, Бретей, миг в вашем обществе — целая вечность.

Шевалье Александр молчал. Принцесса в нетерпении закусила уголок платка.

— Мадам, — голос молодого дворянина прозвучал неожиданно хрипло, сорвался, — а как же чувства Соланж... госпожи де Сен-Жиль, — поправился Александр, уловив гневный жест принцессы.

— Не вам беспокоиться об этом, сударь! — резко и холодно проговорила принцесса Релинген. — Можете принять мои условия или нет, брака не будет. Вы слишком долго бегали от своей невесты, чтобы я поверила в ваши чувства. Довольно играть комедию, сударь, все знают, что женщины вас не интересуют!

Молодой человек остолбенело воззрился на ее высочество.

— Но, мадам, — попытался возразить он, — это не так и я люблю Соланж… Я только хотел быть ее достойным… достичь положения… и успеха…

— Успеха?! — возмущенно повторила ее высочество. — Под покровительством моего супруга вы могли достичь всего, вы могли уже сейчас быть герцогом и пэром, а лет через пять получить маршальский жезл. И что вы выбрали вместо этого? Вы отправились сравнивать пикардийскую и овернскую грязь. Пехотный лейтенант, — с едкой насмешкой произнесла Аньес, — достойный выбор для отпрыска знатного рода... Ваш великий тезка царь Македонии никогда бы не пал так низко!..

— Я предпочитаю именоваться Жераром, — поправил ее высочество молодой человек, — это тоже мое имя.

— Не сомневаюсь, — с сарказмом ответила принцесса и вскинула голову, — вы ведь не честолюбивы. Имя Александр зовет к доблести, а вы вполне довольны своей судьбой…

— Но быть лейтенантом в пехотном полку и носить имя Александр — это все время нарываться на насмешки, — почти с отчаянием попытался объяснить молодой офицер.

— И вы предпочли спрятаться, вместо того, чтобы стать достойным своего имени! Прекрасно!

Аньес Релинген с презрением отбросила платок. Смерила офицера негодующим взглядом.

— И после всего этого вы хотите, чтобы я отдала вам Соланж… Не смешите меня, юноша, это не смешно. Я бы еще поняла, если бы вы покинули моего супруга, дабы отправиться куда-нибудь в Индию и взять на шпагу королевство. Я бы поняла, если бы вы стали корсаром и составили себе состояние… Это было бы достойно вашего имени и происхождения. Но вместо этого вы предпочли безвестность и забвение. Да кто вы такой? Какой-то пехотный капитан…

— Я командую полком.

— В своих снах? — гневно парировала Аньес.

Молодой человек молчал, не зная, что ответить на упреки ее высочества. Принцесса требовательно смотрела ему в лицо, но, не дождавшись ответа, пожала плечами.

— Довольно, сударь, наша беседа и так затянулась. Вы не сделали ничего, чтобы я могла доверить вам Соланж. Слава Богу, есть герцог де Меркер, есть герцог де Майенн…

Шевалье вскинул голову и заговорил — неожиданно резко, горячо и возмущенно, будто не владетельная государыня стояла перед ним, а обычная девчонка, сморозившая глупость.

— Меркер и Майенн, мадам? Так вот, что вы готовите Соланж! Меркер, который столь труслив и неблагодарен, что не далее недели назад предлагал мне участие в заговоре против короля, а когда я отказался, с перепугу начал юлить и ныть, будто пошутил!.. Майенн, который меняет любовниц чаще, чем рубашку... таких супругов вы желаете девушке, которую я боготворю... Не надейтесь, мадам, что я останусь в стороне. Если вы хотите, чтобы Соланж осталась вдовой в первую же ночь после свадьбы — выдавайте ее замуж... за Меркера... Майенна... Даю слово, я убью любого из этих повес, как бы их не охраняли!

— Замечательное решение, — холодно заметила ее высочество. — Вам мало сделать мою воспитанницу вдовой, вам еще надо, чтобы она оплакивала вашу кончину на эшафоте. Придумайте что-нибудь получше, юноша.

Хотя речь Аньес была уверенной, а вид она имела самый надменный и неприступный из всех возможных, в глубине души дама колебалась. В последние годы она привыкла, что решения за нее принимал супруг, и ей вовсе не нравилась роль, навязанная двором — роль суровой и мстительной государыни.

«Хорошо, когда мужчина принимает решения за тебя, — с неожиданной грустью подумала принцесса, — даже если это шевалье Александр».

— Вы что-то говорили о неблагодарности Меркера, — вновь заговорила Аньес, — а что вы думаете о собственной неблагодарности? Мой супруг столько сделал для вас, и чем вы ему отплатили? Вы сбежали, сударь. Так что вы можете сказать в свое оправдание? — вопросила ее высочество.

Молодой человек вздрогнул, словно его ударили.

— Вы попрекаете меня в неблагодарности, мадам, но это не так, — через силу проговорил шевалье де Бретей. — Я хорошо помню, кто учил меня держать шпагу… Но я помню и другое… Я не хотел пережить разочарование, мадам… во второй раз… от того же самого человека…

— Я не понимаю вас, сударь, — пришла в замешательство Аньес, — о каком разочаровании вы говорите?

— Я говорю о Блуа, — печально ответил молодой человек. — Я понимаю, потерять маленького пажа так же легко, как потерять платок, или веер, или щенка… впрочем, щенков не теряют, их берегут… Но я… — шевалье де Бретей на мгновение запнулся, борясь с подступавшими слезами, — второй раз это было бы слишком тяжело… и я предпочел уйти сам…

Аньес растерялась. Она прекрасно помнила блуасский кошмар, более того, иногда ей снилось, как над маленьким найденышем издеваются, и она просыпалась в слезах и полдня ходила мрачной и молчаливой, в полной мере оправдывая свою репутацию. Поиски калеки тогда ни к чему не привели, и принц, более всего на свете озабоченный здоровьем жены, заявил, что, видно, родные забрали малыша домой, верно рассудив, что пажу с изувеченной рукой не место при дворе.

— Этого не может быть! — охнула принцесса, прижав руки к вмиг запылавшим щекам, как это сделала бы любая женщина на ее месте — крестьянка, горожанка или дворянка. — Это невозможно!

Меж тем Александр де Бретей расшнуровал рукав и поддернул манжет. Шрамы говорили лучше слов.

— Нет... невозможно... — и вновь принцесса Релинген поступила как обычная женщина — разрыдалась.

Шевалье де Бретей растерялся. Впору было самому заплакать... И что делать с рыдавшей принцессой?

— Глупый, злой мальчишка! — выпалила, наконец, Аньес Релинген и топнула ногой. — Да мой муж был так занят подготовкой к свадьбе, что ему выспаться было некогда, не то что искать вас, но он все равно перевернул всю Францию… Он уши вам надерет, когда вернется, столько горя вы ему причинили!... Что за глупость вы себе вообразили, что за чушь?! Неблагодарный юнец… мальчишка…. глупец!..

Офицер опустил голову. Тяжело вздохнул.

— Может быть, я и вел себя как мальчишка, мадам, — признал он, — но ведь я им и был…

Слова молодого человека привели Аньес в чувство. Она вытерла слезы и посмотрела на шевалье де Бретея.

— Мы слишком много говорили сегодня о прошлом, шевалье, пора поговорить и о будущем. Впрочем, о свадьбе мы поговорил завтра, в Лоше. Я буду вас ждать.

***

Когда все прошлые ошибки были разрешены, и принцесса Релинген дала согласие на брак Соланж с шевалье де Бретеем, ее высочество принялась размышлять, как лучше устроить свадьбу воспитанницы. Свадьба по-испански не казалось принцессе достойным образцом для подражания, так же как и ее свадьба с Жоржем, более всего напоминавшая военную кампанию. Ее высочество никогда не жалела о своем браке с графом де Лош, но временами печалилась, что их свадьба прошла без должной пышности и размаха. И вот теперь Аньес Релинген получила возможность устроить торжество, о котором всегда мечтала.

Лишь наличие жениха несколько сдерживало неуемное усердие принцессы. Ее высочество размышляла, что корона нетитулованного дворянина слишком ничтожна для мужа ее воспитанницы, и, следовательно, необходимо было обеспечить шевалье хоть каким-то титулом. Возможно, богатство Соланж и должно было позволить молодым любую прихоть, но Аньес сомневалась, что жалкого Саше даже в придачу к Азе-ле-Ридо хватит на то, чтобы получить корону графа. Принцесса раз за разом пересчитывала владения молодых, стараясь найти выход, когда неожиданно вспомнила об утраченном некогда женихом Бретее. Выяснив, в чьих руках находится имение Александра, Аньес довольно улыбнулась. Получить из казны не так давно угодивший туда Бретей, представлялось принцессе не самым трудным делом. Бретей, Саше, Азе-ле-Ридо непременно должны были принести шевалье графскую корону. Решение было правильным — писать королю.

Его величество Генрих де Валуа уже не первый месяц пребывал в состоянии тоски и печали. Бравый дю Гаст навеки покинул его, кузен Жорж сбежал в Рим, Келюс влюбился, Ливаро с кем-то враждовал, Можирон и Сен-Люк с головой окунулись в тяжбу, а д’О погрузился в вопросы государственных финансов.

Его величество с печалью понял, что мир это склеп, благодарность — иллюзия, а дружба — не более чем дым. Генриху не с кем было поговорить. В конце концов, не с братом же ему было общаться!

Таким образом, письмо принцессы Релинген пролилось бальзамом на раны его величества. Король Генрих настаивал лишь на одном, чтобы счастливый жених лично явился к нему, дабы принять в дар Бретейи желанную корону.

Увидев скривившееся лицо шевалье, принцесса Релинген напомнила молодому человеку, что ее воспитанница не может выйти замуж за простого дворянина, и хотя корона графа не идет ни в какое сравнение с короной герцога, это все же лучше, чем ничего. Дабы жених как можно лучше понял эту истину, Аньес решилась лично сопровождать молодого человека в Париж, опасаясь, что в противном случае шевалье может потеряться где-нибудь по дороге, или предаться неуместной меланхолии, или заняться свершением никому не нужных подвигов, вроде тех, что совершал в Польше ее муж. И все-таки, когда сияющий король предложил шевалье де Бретею помочь ему собрать картину, изображавшую грехи Магдалины, ее высочество подумала, что в чем-то ошиблась. Вынужденная в одиночестве возвращаться во дворец Релингенов, принцесса отчаянно спрашивала себя, как могла поверить в тонкость чувств и слезы этого пройдохи Бретея? Да, твердила себе Аньес, шевалье Александр очень ловко подобрал момент для самого эффектного возвращения ко двору. Добился от нее уверений в том, что его высочество не питает к нему злобных чувств, и скакнул в фавориты. Аньес не сомневалась, что теперь Бретей с легкостью получит и герцогство, и пэрство, только что за польза от этих титулов будет для бедняжки Соланж? Ее высочество была вне себя от гнева и отчаяния. Она сама, собственными руками, устроила счастье обманщика, обеспечила ему триумф.

Раскладывая под взором его величества деревянные фрагменты разрезанной картины, шевалье де Бретей размышлял, что уже лет десять так не влипал. Король Генрих волновался, словно девица на первом свидании, и в своем волнении ухитрился смахнуть со стола чуть ли не половину доставшихся ему кусочков картины, без всякого результата передвигая фрагменты мозаики в тщетной попытке сложить лицо Магдалины. Каких то два месяца назад Александр было возмечтал проучить обнаглевших друзей его величества и сейчас с сожалением думал, что его мечты сбываются с пугающей точностью и быстротой. Ну, как он мог купиться на слезы принцессы? — сам себе удивлялся шевалье. Позволил усыпить свою бдительность, заманить в ловушку… Конечно, размышлял молодой человек, ее высочество рассчитывает, что через месяц-другой герцогу де Бретею ничего не останется, как вежливо раскланиваться в Лувре с герцогиней де Меркер или де Майенн — кого бы она там не выбрала в мужья Соланж — и что все свершится по ее воле. Ну, уж нет, — с закипающим гневом подумал шевалье. Привести его в Лувр недостаточно для того, чтобы он выполнял чьи-либо капризы.

Пару минут повозившись для вида с Магдалиной, его величество смахнул со стола оставшиеся детали картины и заговорил:

— Отныне, вы будете служить мне, Бретей. Мне нужны верные и преданные люди…

Молодой офицер осторожно отодвинул почти сложенного ангела и со всем возможным почтением склонил голову.

— Я уже давно служу вашему величеству, сир, и мои раны свидетельствуют, что я не щажу себя на поле брани.

Генрих рассмеялся.

— Оставьте поле брани другим, Бретей… Кто в шестнадцать лет не мечтал стать вторым Ахиллесом? Но что хорошо для шестнадцати лет, глупо в двадцать. Армия нужна государю так же, как любому дворянину нужны шпага или кинжал, но вам, с вашими талантами, с вашим вкусом и способностью тонко чувствовать, становиться простым кинжалом — преступление против природы. Доспехи, сапоги, тяжелый аркебуз — это все не для вас. Я не могу представить, чтобы вы месили грязь в какой-то дыре на краю Франции! Вы нужны мне здесь, близ моей особы… Вы должны блистать при дворе…

Его величество склонился над столом, протянул руку, рассчитывая коснуться руки молодого человека, и вдруг в замешательстве остановился. Этой руки, которая только что касалась пальцами крыла ангела, на столе не было. Генриха так поразило это открытие, что он не сразу понял, что именно сказал ему Бретей:

— Ваше величество, вы оказываете мне большую честь, но я не чувствую в себе склонности к придворной жизни. Мое призвание — служить вам на полях сражений…

Король смотрел на молодого офицера, не веря ни глазам своим, ни ушам. Если бы речь шла о провинциале, он мог бы решить, будто молодой человек не понял. Но Бретей, который был образцовым придворным еще при его брате и, строго говоря, никогда не отличался особой щепетильностью, не мог не понять смысл его слов. Ответ шевалье означал одно — решительный отказ. Но отказывать королю было несказанной дерзостью. Нет, не дерзостью, поправил себя король, преступлением.

С минуту Генрих разглядывал наглеца, размышляя, что лучше, приказать отправить ослушника на веки вечные в Бастилию или без затей перерезать ему горло. Если бы в прихожей как обычно толпились его юные друзья, его величество, возможно, и поддался бы искушению разделаться с негодяем раз и навсегда, но сейчас, оставшись в одиночестве, Генрих получил возможность задуматься, к чему приведет его прихоть. Ни к чему хорошему, — догадался король. Пару месяцев назад он уже пытался проделать нечто схожее с кузеном Жоржем, и в результате этих попыток кузен отправился в Рим и по убеждению матушки мог доставить ему там немало хлопот. Если же вспомнить, что Жорж некогда весьма благоволил этому наглецу…

И все-таки Генрих не собирался оставлять дерзость Бретея безнаказанной. Как истинный сын своей матери, его величество быстро пришел в себя и улыбнулся.

— Служить мне на полях сражений — это прекрасно. Я счастлив, что среди моих подданных встречается подобная доблесть. Ее высочество достаточно поведала мне о ваших подвигах, полковник, и я нахожу, что они достойны награды. Я возвращаю вам Бретей, граф. Однако здесь есть одна тонкость. Некогда король Карл Седьмой лишил вашего предка графского достоинства за участие в заговоре, — почти с нескрываемым удовольствием проговорил Генрих. — И если я сделаю вас графом де Бретей, это будет означать, что мой предшественник был неправ и что заговора вовсе не было. Я не могу нанести подобный удар престижу государя, Бретей, но коль скоро вы заслуживаете награды, я возвожу в графское достоинство Саше. Отныне вы граф де Саше, шевалье де Бретей. Примите мои поздравления, полковник.

Молодой человек побледнел. Быть лейтенантом, капитаном и даже полковником де Саше было нормально. Быть графом де Саше было глупо. Но быть графом де Саше и шевалье де Бретеем — было и вовсе абсурдно. «Меня засмеют», — обреченно понял офицер. Новоиспеченный граф смотрел на короля и думал, что Валуа всегда отличались редкой мстительностью и мелочностью.

От Генриха не укрылось замешательство молодого человека и на душе полегчало. Дав понять «счастливому» дворянину, что аудиенция окончена, король отмахнулся от молодого человека, словно от назойливой мухи и повернулся к нему спиной. Александр склонился перед этим свидетельством королевской немилости и вышел из кабинета. Напрасно граф де Саше утешал себя тем, что титул есть титул, даже если от него на целое лье разит до отвращения новым гербом — каким образом он добрался до дворца Релингенов, Александр не помнил. Разгневанная Аньес ждала объяснений.

Молодой человек устало привалился к стене, подбирая слова ответа. Принцесса Релинген требовательно вопросила:

— Так как, сударь, вас можно поздравить с титулом пэра или вы всего-навсего герцог?

— Ни пэр, ни герцог, ни даже граф де Бретей, — устало ответил шевалье.

Аньес обратила, наконец, внимание на состояние молодого человека. Бледный, уставший, он выглядел так, словно целую неделю провел в осажденный крепости без всякой надежды на помощь извне.

— Чем же вы так не угодили его величеству? — с недоверием переспросила принцесса.

Молодой человек поднял голову.

— А разве я должен был угодить королю? — очень медленно и четко проговорил он. — Мне казалось, речь шла о моей женитьбе на Соланж. Или вы опять передумали, мадам?!

Глаза шевалье засверкали.

— Меня зовут Жераром, мадам, и я боевой офицер. А что до шевалье Александра, так он уже пять лет как умер, погребен и на его могиле установлен огромный камень. И я не собираюсь его воскрешать, даже если он это я.

Несколько мгновений офицер и принцесса испепеляли друг друга взглядами, силясь понять, что они только что наговорили друг другу и что друг о друге думали. Как человек военный, Александр первым пришел в себя.

— Все очень просто, мадам, — вновь заговорил он. — Его величество предложил мне службу при дворе, а я ответил, что мое призвание — это военная служба. Тогда король по своей доброте напомнил, что мой предок лишился графского титула за участие в заговоре, поэтому он не может сделать графством Бретей, но возведет в графское достоинство Саше. Таким образом, я граф Жерар де Саше, шевалье де Бретей, а если будет на то Божья воля, то и сеньор Азе-ле-Ридо. Вот и все…

В первую минуту Аньес с облегчением перевела дух, во вторую подумала, что не ждала подобной мелочности от короля. Хотя, что еще ждать от сына итальянской банкирши?

— Что ж, граф, — проговорила, наконец, принцесса Релинген, — графский титул все равно остается графским титулом, и, по крайней мере, теперь вам с Соланж не придется кланяться каждому встречному дворянчику и пропускать их вперед в церкви. А во-вторых, теперь у вас есть еще одно основание взять на шпагу герцогство, чтобы у его величества не появилось искушения возвести в герцогское достоинство Саше. И знаете, возможно, некогда Бретеи и лишились графского титула, но вот герцогское достоинство у них никто не отнимал.

Молодой человек невольно усмехнулся.

— Он никогда не пойдет на это, мадам… слишком уж он обозлен…

— О, Боже, злой король — это что-то из детской сказки, — пренебрежительно заметила Аньес.

Какие бы сплетни не ходили по Турени о новоявленном графе де Саше, но под церковными сводами лошского собора прозвучали те самые слова, которые уже несколько столетий произносились при церемонии венчания:

— Берешь ли ты, Александр-Франсуа-Жерар…

Да, сплетни ходили разные. За последние три десятка лет Саше так часто переходило из рук в руки, что обитатели провинции не успевали запоминать имена своих новых соседей, да и прежде Турень не знала никаких дворян де Саше. Таким образом, титул молодого человека казался соседям до отвращения новым, а происхождение графа неясным. И все же дамы склонны были прощать шевалье сомнительное дворянство, полагая, что молодость и красота должны больше радовать молодую жену, чем старые пыльные грамоты, подтверждавшие происхождение их владельца от короля Дагобера.

Сплетни сплетнями, но свадьба событие всегда радостное, в Турени или в других местах. Лош и Азе-ле-Ридо от души веселились и пили за здоровье молодых. И лишь один человек был мрачен, когда под сводами лошского собора епископ объявил Александра-Франсуа-Жерара де Бретея, графа де Саше и Марию-Антуанетту-Соланж де Сен-Жиль, даму Азе-ле-Ридо мужем и женой. Это был тот самый человек, которому принадлежал Бретей до того, как попал в королевскую казну.

Де Бретей, — с досадой шептал он, — опять де Бретей, а вот соседи косились на него, когда он пытался именоваться хотя бы «ле Бретей». Мэтр Каймар хорошо помнил слова тестя: «Вы решительный человек, дорогой зять, и я уверен, вы без труда найдете доказательства смерти последнего представителя это рода. И когда род Бретеев прервется, вам не составит труда как владельцу имения получить право на выморочное имя и дворянский титул. Как видите, я не случайно доверяю свою дочь именно вам». Он доверил и проиграл. А вот этот мальчишка выиграл: жизнь, жену, титул, богатство и Бретей. Выиграл. А он из-за него проиграл.

Бывший откупщик, а ныне управляющий королевским замком Ланже мэтр Каймар вышел из собора, размышляя, что хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Глава 10. Римские каникулы

«Гореть лучше быстро, чем медленно», — думал Эжен де Ландеронд, швыряя факел в бочки с порохом. Вообще-то он предпочел бы остаться в живых. Но силы были неравны. Пять испанских галер закрывали все пути к отступлению, а галеон приближался с явным намерением пойти на абордаж. Конечно, де Ландеронд знал, что его люди будут драться как черти, но галеонов было два. Испанцам надоели его маневры на Средиземном море, а в особенности сговор с итальянскими мятежниками. И король Филипп решил взяться за дело всерьез.

«Что ж, за все приходится платить», — с мрачным торжеством подумал Ландеронд одновременно со звуком взрыва. Неуправляемый импровизированный брандер мчался прямо на испанцев, и те предпочли отступить. Две галеры все же были задеты, и теперь адмирал занялся спасением своего флота, бросив обломки «Ласточки» на произвол судьбы.

Неизвестно, что случилось бы с шевалье Эженом, подумай он перед взрывом о чем-либо ином или покайся в грехах. А так Господь, видимо, решил, что господин де Ландеронд уже слишком хорош для Ада, но еще недостаточно созрел для Рая. Таким образом, капитан обнаружил себя в соленой воде посреди пылающих обломков судна. Хлебнув соленой воды, оглушенный взрывом Ландеронд закашлялся и ушел под воду с головой. Купание в средиземноморской воде вернуло шевалье ясность мысли. Вынырнув, он первым делом ухватился за толстый брус, а затем начал избавляться от мешавшей одежды.

— Капитан, — услышал он, когда, наконец, стянул с себя второй сапог.

Голос принадлежал Марианне. То ли еврейка, то ли цыганка, она была одновременно лекаркой, гадалкой и связной мятежников. Кроме того, она торговала краденым и помогала беглецам. Сбиры Святой Инквизиции уже почти взяли ее след, но тут очень кстати подвернулся Эжен де Ландеронд со своей «Ласточкой».

Старуха умирала, это было очевидно, но со свойственным ее племени упрямством боролась до конца.

— Ты должен отомстить, — прохрипела она. — Эти Фиорно… они служат Инквизиции, не дай им уйти в Риме, как это было в Палермо. Они продали нас испанцам…

Эжен слушал вполуха, ибо мучительно размышлял, как ему добраться до берега и что он будет там делать. Естественно, мстить он никому не собирался — испано-итальянские распри не слишком занимали капитана, хотя он был и не прочь погреть на них руки.

— Ты отомстишь? — вновь прохрипела старуха.

Эжен с раздражением выругался:

— Вот прямо сейчас!.. Подплыву и пырну стеклянным кинжалом… Что ты несешь, старая?! Лучше скажи, сможем ли мы спастись… Если ты и правда… видишь…

— Я вижу… это вы слепы! — яростно прошипела старуха. — Поклянись, что отомстишь, и я скажу, где спасение.

Эжен де Ландеронд размышлял пару мгновений.

— Клянусь, — буркнул он, стараясь вновь не хлебнуть воды.

— Плыви на север, там помогут.

«Ведьма», — беззлобно подумал де Ландеронд. Получив требуемую клятву, старуха успокоилась, пробормотала что-то ободряющее и пошла ко дну. Эжен вздохнул, но нырять за старой ведьмой не стал — ей все равно было не выжить, а тонуть самому было глупо.

Вскоре шевалье и правда подобрали итальянские рыбаки. Эжен де Ландеронд, с одинаковой легкостью говоривший на всех средиземноморских языках, без тени колебаний назвался итальянским рыбаком, судно которого утонуло минувшей ночью в страшную бурю. Сомнительно, чтобы рыбаки, слышавшие грохот взрыва, ему поверили, но это еще больше укрепило их в стремлении помочь ближнему. Эжен был принят в команду и сошел на берег в весьма приличном виде итальянского рыбака и даже с парой сольди в кармане.

Поскольку благородный шевалье никогда не считал грехом заставить ближнего поделиться излишками, очень скоро он приобрел вид вполне преуспевающего кондотьера и подъезжал к Риму, имея достаточно четкий план. Он намеревался наняться на службу к какому-нибудь сеньору, выполнить последнюю волю старой ведьмы и бессрочно одолжить у какого-нибудь болвана сумму денег, достаточную, чтобы нанять несколько человек. Ибо заработать на новое судно в одиночку было весьма затруднительно.

Планы шевалье де Ландеронда несколько изменились, когда он узнал, что здесь и сейчас обретается его давний знакомый шевалье Жорж де Лоррен, называвший себя графом де Лош и де Бар, а с недавнего времени и принцем Релингеном. Конечно, встреча с принцем была рискованным шагом. Но господин де Ландеронд сразу понял, что будет, если шевалье Жорж неожиданно встретит его на улице. Да, они были врагами, но новоявленный принц уважал смелость... к тому же вечно нуждался в людях, как шевалье де Ландеронд вечно нуждался в деньгах. Воспоминания о прежних свиданиях с принцем не слишком вдохновляли, но шевалье решил, что флот испанцев может показаться ему заурядным ночным кошмаром по сравнению с ожесточением Релингена, вообрази тот, что его жизни кто-то угрожает — к примеру, господин де Ландеронд. Выбора не было, так что бывалый авантюрист постарался придушить собственную гордость, прося дворянина из свиты принца доложить о нем.

— Скажите монсеньору, что с ним хочет поговорить шевалье Леон, — выдавил из себя Эжен, ибо терпеть не мог это имя. Принц Релинген, в свою очередь, называл его только так и никак иначе.

— Наконец-то, шевалье Леон! — воскликнул принц Релинген, приглашая гостя войти в кабинет, но не приглашая садиться.

— Эжен, с вашего позволения, — безукоризненно вежливо ответил де Ландеронд, подвигая табурет с намерением его занять.

— Это не имеет значения, сударь: Эжен, Николя или Красный дьявол, — уже другим, властным тоном продолжил принц. — Я считаю, что вам подходит имя Леон. Вы пришли ко мне. Так что будет так, как сказал я.

Ландеронд замер, так и не присев. Он никому не открывал своего имени, будучи капитаном «Ласточки».

— Неужели вы думали, что мне это неизвестно? — продолжал принц. — Да садитесь же, шевалье, нечего держаться за табурет, будто это абордажный топор. Конечно, когда я жил во Франции, мне было абсолютно все равно, кто грабит моего дядюшку. Мне, в общем-то, и сейчас это безразлично... пока.

— Да, монсеньор, — произнес де Ландеронд. Он ожидал всякого, но не думал, что шевалье Жоржу-Мишелю известны его проблемы с Испанией и Инквизицией.

— Правда, — продолжал принц, — Красный дьявол пришелся так, к слову, ибо всем известно, что этот еретик погиб два месяца назад. И его бренное тело сгорело на земле так же, как его грешной душе вечно гореть в аду.

— Аминь, — машинально ответил де Ландеронд и с облегчением перекрестился.

— Не поминайте имя Господа всуе, — строго ответил племянник его католического величества и крестник папы, и шевалье благодарно потянулся к бутылке с вином. Пока дворянин пил, принц молчал, размышляя. Видя, что бутылка пустеет, он указал шевалье на вторую.

— Хорошо. Я беру вас к себе на службу.

Эжен было встрепенулся — все же гордость давала о себе знать. Шевалье Жорж-Мишель сделал вид, будто не заметил этого.

— Я дам вам достаточно средств, чтобы купить корабль, набрать команду. Здесь, в Италии, купцы не слишком отличаются от дворян, а дворяне от купцов, так что как вам лучше представиться — решайте сами. Я хочу предоставить вам полную свободу действий.. в пределах разумного.

— И я должен буду выполнять ваши приказы? — спросил шевалье де Ландеронд, открывая вторую бутылку. Все же чаще всего он был сам себе господином.

— Я не имею желания принуждать вас, — спокойно, но твердо произнес принц.

Эжен вынужден был согласиться.

— Хорошо, но я должен выполнить одну просьбу... предсмертную, — уточнил он.

— Прекрасно, — так же спокойно, как и раньше, ответил принц, — проблемы моих людей — мои проблемы. И еще... Я не имею привычки принуждать своих людей, но и неповиновения не потерплю.

Эжен вновь кивнул, но решил обидеться. Он, возможно, и играл не по правилам, но всегда по-честному.

— Ладно, — решил закончить разговор шевалье Жорж-Мишель, протягивая собеседнику кошелек с золотом, — устраивайтесь получше и приходите через три дня.

Последние слова принц сопроводил рукопожатием.

Так что если шевалье Эжен и был слегка недоволен, все же разговор с принцем не стал столь болезненным для его самолюбия, как он опасался.

Жорж Релинген после ухода гостя дал поручение Себастьену Мало на всякий случай проследить за волонтером и начал размышлять, как бы узнать быстро и скрытно, сколько стоит бриганд. Или флейт. Ему почему-то не нравились галеоны.

***

Рим оказался таким и не таким, как представлял его себе принц Релинген. Если бы два года назад Жоржу-Мишелю не пришлось видеть Венецию, он был бы ослеплен великолепием Вечного города, но сейчас думал, что столица христианского мира не идет ни в какое сравнение с городом святого Марка. В Венеции жизнь била ключом, Рим казался гробницей, пусть и поражающей роскошью. Правда, по гробнице бродили толпы двуногих тварей, именуемых людьми. Армии паломников, более всего напоминающих разбойников. Разбойники, удивительно похожие на вельмож. Вельможи, казавшиеся проходимцами. Толпы разодетых куртизанок и нарочито оборванных попрошаек.

Временами принцу Релинген казалось, будто в Риме процветают лишь три ремесленных корпорации: грабителей, нищих и обоего пола шлюх. Впрочем, в Риме были еще и священники, и монахи, и некоторые из них даже молились и служили мессы, всем своим видом опровергая утверждения еретиков, будто в Риме давно забыли о Благочестии, Вере и Боге. Что до художников, то великие мастера посещали Рим лишь для того, чтобы величественно набросать контуры будущих фресок или выписать лицо какого-нибудь святого, предоставляя окончание работы армии подмастерьев, которые в ожидании этого счастливого мига и заработка пополняли собой ряды трех вышеупомянутых корпораций.

Только крестный отец Жоржа-Мишеля, его святейшество Папа Римский, оказался именно таким, каким его представлял принц. Несмотря на преклонный возраст, Григорий Тринадцатый был энергичен и предприимчив и весьма ценил людей, которым было чего желать. А шевалье Жорж-Мишель желал многого. К примеру, заняться анатомией. Разобраться с новой игрушкой под названием «камера-обскура». Найти доказательства того, что Земля круглая и — кто бы мог подумать! — движется вокруг Солнца, да при этом еще и вертится. Кроме того шевалье Жорж-Мишель уже почти пятнадцать лет мечтал научиться писать красками, а самое главное — не мог забыть о Нидерландах. Короче, у принца Релинген были все возможности понравиться крестному.

Правда, «понравиться его святейшеству» означало «получить важное поручение», и потому спустя каких-то десять дней пребывания в Вечном Городе опальный принц, так и не определивший для себя, какой род занятий будет способен развеять его скуку, внезапно обнаружил себя в ненавистных сапогах и с папским штандартом во главе нескольких полков, гордо называемых «армией». Его Святейшество не сомневался, что любимый крестник поможет крестному разрешить небольшие разногласия между святым престолом и некоторыми итальянскими княжествами и городами. Скучать молодому человеку не пришлось, как и заниматься милыми его сердцу научными изысканиями. То, что называлось «армией», следовало превратить в армию настоящую, да и противоречия оказалось несколько более обширными и глубокими, чем представлялись на первый взгляд. Хлопот не доставляли только испанцы, сперва несколько удивившиеся присутствию с противоположной стороны кавалера Золотого Руна, но потом благоразумно решившие поделить с крестником папы сферы влияния.

Узнав о похождениях мужа, Аньес только обреченно вздохнула. Ее неугомонный супруг нашел бы приключения даже в Эдемском саду, и принцессе осталось только смириться и ждать, пока его высочество в очередной раз наиграется «в солдатики».

Вопреки печальным размышлениям благородной дамы, проблемы его святейшества закончились раньше, чем терпение принцессы, и «шевалье» Жорж-Мишель смог, наконец, избавиться от не очень любимого им военного наряда. Еще принц, ранее сталкивавшийся преимущественно с войной гражданской, с удивлением обнаружил, что вести войну на чужой земле, будучи никому не подотчетным командующим армией, оказывается делом весьма прибыльным, так что принц Релинген в полно мере ощутил, что и правда является любимым крестником его святейшества. В чем еще раз убедился на ближайшей аудиенции.

Когда его святейшество избавил принца от почти обязательного целования туфли, ограничившись протянутой рукой, шевалье Жорж-Мишель облегченно вздохнул. Но когда Григорий Тринадцатый сообщил, что молодой человек остался его единственным выжившим крестником, слегка обеспокоился. Хорошо, что проблемы святого престола в Италии закончились раньше, чем крестники папы, как-то некстати подумал молодой принц. Его святейшество довольно улыбнулся.

— Ну, полно, полно, сын мой. Не надо смотреть на меня с такой опаской, словно я какое-то чудовище прошедших веков. Я только хочу сказать, что как единственный выживший крестник, вы можете просить у меня все, что хотите. Конечно, в пределах разумного, — наставительно добавил наместник святого Петра. — Ну, же, будьте откровенны. Я слышал, у вас возникли нелады с христианнейшим королем. Так что вы хотите, чтобы я признал его брак недействительным?

Шевалье Жорж-Мишель энергично затряс головой. Его святейшество удивился.

— Если не это, то что?

— Нидерланды! — выпалил принц Релинген.

Григорий Тринадцатый задумался, но когда Жорж-Мишель уже начал волноваться, не пожелал ли он слишком многого, его святейшество удовлетворенно кивнул:

— Что ж, это прекрасное желание, крестник. А я уже начал опасаться, что вы вполне довольны своей судьбой и титулом принца Релингена. Не спорю, ваша женитьба дала вам неплохие возможности улучшить свою судьбу, но княжество вашей жены лишь ступень, дабы достичь более высокого положения.

Его высочество хотел было возразить, что и до женитьбы был одним из ближайших родственников короля Франции, но промолчал, сообразив, что если крестному даже Релинген кажется ничтожным, вряд ли он сочтет титулы графа де Лош и графа де Бар сколько-нибудь заслуживающими внимания.

— Король Филипп натворил слишком много глупостей, чтобы ему удалось удержать Нидерланды, это так, — вслух рассуждал его святейшество. — Полагаю, вы сможете действовать тоньше. Кажется, в свое время вам удалось договориться даже с Колиньи?

При упоминании событий пятилетней давности принц Релинген покраснел.

— Нет-нет, крестник, в этом нет ничего дурного. Ради спасения их душ лично я намерен предложить унию даже схизматикам, а уж протестанты и вовсе заслуживают некоторого внимания с нашей стороны. Однако, крестник, даже если вы получите от меня буллу с благословением, а вы ее получите, это не значит, что вы получите Нидерланды. Надеюсь, вы понимаете, что кроме моей буллы вам нужны еще и союзники? Для вас такими союзниками должны стать армия и флот. Ваш флот, крестник, и ваша армия. Они у вас есть?

Жорж-Мишель неопределенно пожал плечами.

— Как принц Релингена я могу…

— Что за чушь вы несете, молодой человек, — перебил принца его святейшество. — Вы полагаете, король Филипп позволит вам набрать армию? Полноте, сын мой. Релинген находится не так уж и далеко от Брюсселя, чтобы Альба, Фарнезе или дон Хуан не смогли проглотить ваше княжество как мятную пастилку. Релингена им хватит на один зубок. И, кстати, крестник, не стоит объявлять о полученной булле… раньше времени. Это может создать для Святого престола ненужные дипломатические осложнения и с Испанией, и с Францией. Подождите моей смерти. Я уже стар и вряд ли протяну дольше пяти или семи лет, и вот тогда вы сможете делать с буллой все, что вам будет угодно. Вы меня понимаете?

Его святейшество протянул руку для поцелуя, и Жорж-Мишель понял, что аудиенция окончена. Через пару недель принц получил обещанную крестным буллу и принялся ломать голову, где и как раздобыть необходимых для завоевания Нидерландов союзников. К счастью, размышлял Жорж-Мишель, кузен Генрих и дядя Филипп изо всех сил старались помочь ему в многотрудном деле, хотя вряд ли догадывались об этом. Неистовая вспышка гнева Анри заставила его бежать в Рим и обеспечила ему благословение Папы, а усилия дяди Филиппа по очистке Средиземного моря от пиратов подарили прекрасного капитана и, возможно, будущего флотоводца. Уж если с одной «Ласточкой» Ландеронд смог досадить королю Филиппу, что будет, если таких «Ласточек» станет три, или пять, или десять? Шевалье уже видел свой флот у берегов Нидерландов и думал, что жизнь воистину прекрасна.

Именно это довольство собой и жизнью заставило принца Релинген вспомнить еще об одной мечте — давнему желанию научиться писать красками.

К удивлению шевалье, осуществить последнее желание оказалось гораздо труднее, чем получить буллу его святейшества. Хотя в Риме его высочество обнаружил Академию святого Луки, принятые там художники не спешили обучать принца искусству живописи, в один голос уверяя, будто занятие это крайне неблагородное и грязное. Особо отвратительное впечатление у Жоржа-Мишеля осталось от разговора с критянином Домиником, носившим столь непроизносимую фамилию, что окружавшие предпочитали именовать его просто «Тем греком». Начавшийся довольно мирно разговор завершился грандиозным скандалом, а прослышавший о нем Григорий Тринадцатый счел необходимым мягко пожурить крестника, уверяя, что его стараниями в Риме скоро не останется художников, ибо все они сбегут к королю Филиппу.

Потеряв надежду договориться с местными художниками, шевалье Жорж-Мишель решил выписать в Рим знакомого ему по Венеции Веронезе, однако великий маэстро, полагавший, будто его высочество желает сделать ему большой заказ, был немало обескуражен прихотью принца, вознамерившегося стать художником. Лишь вмешательство его святейшества, забавлявшегося выходками крестника, и в еще большей степени рисунки взбалмошного принца, убедили мастера махнуть на здравый смысл рукой и заняться вельможным рисовальщиком. И все-таки маэстро не мог решить, что делать со странным учеником. Править его рисунки, великий веронец правил, но как приступать к главной мечте ученика — не представлял. Вельможам достаточно свинцового или серебряного карандаша, — говорил весь опыт маэстро, — писать же красками, не умея их изготовлять, было невозможно, но вручить принцу и крестнику папы каменную ступку было и вовсе немыслимо, как немыслимо было вручить ему грязную тряпку для чистки кистей.

После пары дней раздумий и сомнений маэстро в очередной раз махнул рукой на здравый смысл и подарил ученику толкового подмастерья. Его высочество возликовал и пожелал начать обучение немедленно, а Веронезе с нехорошим чувством догадался, что еще не раз будет плевать на собственный опыт и принятые в живописи правила, ибо принц Релинген никаких правил не признавал. Слава Богу, утешал себя маэстро, что его взбалмошное высочество и правда был талантлив. О том, что от скуки шевалье Жорж-Мишель бывает даже трудолюбив, великий веронец пока не подозревал.

Глава 11. Господин губернатор

День, когда шевалье Жорж-Мишель понял, что в Риме ему больше нечего делать, наступил на удивление быстро. К папской булле с благословением на корону Нидерландов его высочество получил еще одну — на этот раз для короля Генриха Третьего. Булла признавала законным второй брак французского короля и должна была восстановить доверие между кузенами. И хотя шевалье сомневался, что преданную дружбу можно было возродить, письма Аньес убеждали, что его величество, угнетенный допущенной ошибкой, готов почти на все, лишь бы загладить последствия своей оплошности. Таким образом, необходимо было вернуться в Париж, передать бывшему другу папское благословение, принять от Генриха все возможные извинения и награды, а затем отправиться в Релинген, дабы заняться делом — созданием собственной армии.

Правда, последняя аудиенция у крестного заставила Жоржа-Мишеля усомниться в легкости задуманного предприятия. Пожелав принцу успехов и посетовав на неразумность политики некоторых королей, его святейшество между делом заметил, что недавно осчастливил еще одного кузена крестника — его светлость герцога де Гиза, благословив его родословную, возводившую род Гизов прямиком к Карлу Великому.

Жорж-Мишель остолбенел.

Нельзя сказать, что к родословным его высочество относился с трепетом, достойным Святого Писания, но легкость, с которой его святейшество утвердил три взаимоисключающих документа, заставляла задуматься. Его высочество сообразил, что и полученная им булла была не слишком надежной грамотой. Без армии и флота, а главное, без победы, она стоила не больше потраченного на нее пергамента.

Поразмыслив над ситуацией, его высочество решил не обижаться на крестного и сделать все, чтобы папская булла стала не просто клочком выделанной кожи. Пусть у него пока и не было армии, зато было целых три корабля, и Жорж-Мишель заранее предвкушал, какую неразбериху сможет внести в дела короля Филиппа в Нидерландах.

Уроки живописи у Веронезе также подошли к концу. Великий мастер был счастлив, что отныне избавлен от капризов вельможного подмастерья. И все же, наблюдая за трудами ученика, Веронезе не мог не сетовать на несправедливость судьбы, которая столь щедро одарила взбалмошного молодого человека. Принц, крестник папы, родственник королей — Веронезе не мог понять, зачем Господь наградил этого баловня судьбы еще и талантом художника. Временами великий мастер размышлял, что принц не дает себе труд даже задуматься о том, что пишет, и уж вовсе не понимает, как много нового внес в искусство живописи. Дело было даже не в легкости письма его высочества, а в иллюзорности всего, что он изображал. Веронезе уже давно понял, что к розыгрышам молодой человек готов всегда и везде, и все же каждый раз попадался на живописные проделки принца. Готовые рухнуть на голову несуществующие балконы, фальшивые окна и двери, ложные отражения в зеркалах — веронец долго не верил, что у принца хватит терпения расписать целую комнату, но представить, что он обладает столь буйной фантазией, художник и вовсе не мог, и теперь горько сожалел, что его сыновья не обладают хотя бы каплей таланта его высочества.

Жорж-Мишель покидал Рим с полным осознанием того, что благополучно завершил все дела. Во Францию его высочество отправился обремененным несколькими новыми шрамами, двумя папскими буллами, четырьмя подмастерьями, тремя кораблями, собственным портретом кисти Веронезе, двумя Мадоннами Рафаэля и одной Мадонной сварливого грека, античным бюстом, распятием и всевозможными безделушками работы Бенвенуто Челлини, двумя трактатами по астрономии и трактатом по анатомии, камерой-обскурой, рецептом нового крахмала, парочкой стеклянных стилетов, десятью бочками кьянти и роскошным изданием Данте. Однако если принц Релинген полагал, что вручив Генриху предназначенную ему буллу, а мадам Екатерине Мадонн и любимое ею вино, он сможет попрощаться с Парижем и заняться собственными делами, то его ждало жестокое разочарование. Расстаться с Парижем его высочеству все же удалось, пусть и не сразу, но вот дела оказались отложенными на неопределенный срок.

Сначала его величество, обрадованный возвращением беглого кузена, а в еще большей степени папским благословением, закатил грандиозный праздник. Балы и охоты сменяли друг друга в течение недели, придворные веселились, Жорж-Мишель, за время своих итальянских похождений отвыкший от безделья, безумно скучал, а Генрих ломал голову, как бы еще порадовать родственника. По мнению его величества, самым лучшим подарком Жоржу было предложить кузену остаться при дворе, однако мадам Екатерина, обеспокоенная изменившимся положением племянника, посоветовала Генриху наградить принца иначе. Пост губернатора Турени почетом и выгодой способен был порадовать любого вельможу, если, конечно, он не был принцем крови, но Жорж-Мишель готов был проклясть все на свете, вынужденно отложив поездку в Релинген. В какой-то миг его высочество даже подумал, а не отказаться ли ему от королевского дара, но здравый смысл и недавний опыт напомнили, что отказ будет воспринят как мятеж.

Одна дело бежать под защиту папы от неправого приговора сюзерена и совсем другое приобрести репутацию возмутителя спокойствия, с неблагодарностью оттолкнувшего руку доброго и щедрого государя. Его высочество подумал, что не стоит портить отношение с королями Европы раньше времени. К тому же Жорж-Мишель не забывал, что если собирать армию в Релингене было трудно, а в Турени — очень трудно, то делать это в Париже было и вовсе невозможно. Не считать же солдатами ремесленников и лавочников в ржавых кирасах, которые просто из кожи вон лезли, лишь бы объявить всему свету о своей поддержке Католической Лиги? К Святому Союзу принц относился скептически, оставаться в Париже не желал, а, значит, надо было рассыпаться в благодарностях, ехать в Тур и искать союзником.

Турень показалась его высочеству сонным царством, губернаторская резиденция в Туре убожеством — так что Жорж-Мишель предпочел отправиться в родной Лош, — а жалобы чиновников на неразбериху последних лет нагоняли тоску. Принц Релинген не собирался разбираться с налогами, разбойниками, дорогами и крепостями. Его высочество даже начал подумывать, кого из друзей короля соблазнить ненавистным губернаторством, но вскоре с сожалением убедился, что миньоны его величества согласны блистать в Лувре, но даже ради высоких должностей и доходов не жалеют покидать Париж и отправляться в ссылку. В ссылке приходилось находиться самому. Осознав тщетность всех усилий, Жорж-Мишель решил заглушить горечь поражения шумными празднествами, а туреньские дворяне, за последние годы отвыкшие от блеска королевского двора, принялись осаждать переднюю губернатора, наперебой льстили, гнули спины, молили о протекции и, в конце концов, настолько надоели его высочеству, что Жорж-Мишель принялся дурить похлеще короля.

Через две недели безумств и чудачеств принц Релинген махнул рукой на осторожность и отправился к матушке в Барруа, полагая, что вдали от чужих глаз сможет, наконец, начать собирать армию, но и здесь его подстерегала неудача. Принцесса Блуасская утверждала, что графство Бар слишком мало, чтобы дать ему солдат, а попытка связаться с наемниками будет равносильна воплю на всю Европу «Хочу Нидерланды!». Спорить с матушкой было глупо, Жорж-Мишель это признавал, но и сдаваться было обидно. Наскоро попрощавшись с ее высочеством, принц Релинген отправился в Пуату, рассчитывая встретиться там с еще одним кузеном Генрихом — на этот раз Бурбоном.

Генрих Наваррский всегда помнил добро, помнил, кому обязан бегством из Лувра, и потому встретил кузена с распростертыми объятиями, однако рассказ Жоржа-Мишеля о Нидерландах и Филиппе Испанском пробудил в молодом короле и другие воспоминания. Однажды кузен Жорж уже обещал ему райские кущи, вот только обещания обернулись парижской резней и четырьмя годами кошмара. Молодой человек покачал головой, уверяя, что не имеет ни средств, ни сил, ни желания ввязываться в войну, и вообще, слишком недавно обрел свободу, чтобы вновь ею рисковать. Становиться под знамена принца Релингена ни Генрих де Бурбон, ни его люди не желали…

Пока его высочество метался между Лошем, Барруа и Пуату, раздавал направо и налево подарки и обещания, граф де Саше занимался совершенно несвойственным для себя делом. Возвращенный милостью короля Бретей требовал хозяйского надзора, и молодой человек вынужден был оставить юную жену и отправиться в Пикардию, обремененный полезными советами принцессы Релинген и опытным управляющим. Советы ее высочества графу сводились к тому, чтобы поменьше говорить и побольше смотреть и слушать. От управляющего Аньес ждала прямо противоположного: и говорить, и слушать, а главное — действовать, оберегая и умножая состояние молодых.

Вопреки опасением ее высочества, имение в Бретее содержалось в полном порядке, точнее, оно слишком недолго находилось в королевской казне, чтобы стать жертвой королевских управляющих, зато вид самого замка вызвал у шевалье печаль и даже растерянность. Родовое гнездо встретило молодого человека гулкой пустотой. Голые стены, пустые комнаты, ни сундуков, ни шпалер, ни скамеек — ничего. По мнению управляющего, перед тем, как отдать Бретей в казну, его прежний владелец постарался продать все самое ценное из того, что находилось в замке, а немногое оставшееся растащили королевские чиновники. Александр потеряно ходил из комнаты в комнату и думал, что жить здесь нельзя, а восстановление замка потребует слишком много сил, а главное — средств. Даже поддержание Бретея в нынешнем состоянии было не по карману шевалье. Молодой человек с печалью понял, что управляющий прав, и самым разумным будет приказать заколотить двери и ставни замка, забить его трубы и оставить Бретей до лучших времен, от души молясь, чтобы за это время замок не пришел в полный упадок.

Вид ли замка был тому причиной, непривычные дела или, впервые после свадьбы расставшись с женой, молодой человек просто стосковался по Соланж, но Александр спешил в Азе-ле-Ридо так, словно от этого зависела его жизнь. Даже известие, что в его отсутствие госпожа де Саше приняла предложение принцессы Релинген пожить в Лоше, не заставило молодого человека слезть с седла и отдохнуть. Полковник де Саше развернул коня и направился в резиденцию ее высочества…

…Принц Релинген не любил ночных переходов и усиленно торопил отряд, стремясь поскорее попасть под защиту лошских стен. Нельзя сказать, будто его высочеству не случалось совершать ночных маршей, но к чему рисковать собой, своими людьми и лошадьми, если есть возможность укрыться за стенами города? Таким образом, в Лош принц Релинген и граф де Саше прибыли почти одновременно. Приехавший на четверть часа раньше принца, Александр выяснил, что с Соланж все в порядке, и она вместе с ее высочеством играет с детьми. Молодой человек с облегчением сел на первый попавшийся сундук. Проходить на женскую половину без приглашения хозяйки и в отсутствии хозяина было излишне дерзко, так что полковник приготовился к ожиданию, справедливо полагая, что оно может оказаться долгим. Пока слуги найдут ее высочество и Соланж, пока доложат о его приезде, пока придут за ним или же приведут к нему жену, времени пройдет немало. Шевалье постарался набраться терпения, однако долгая дорога, усталость и облегчение от того, что с его самой большой драгоценностью не случилось ничего дурного, сделали свое дело и молодой человек уснул.

Принц Релинген в раздражении шагал по переходам собственного замка, сообщая Шатнуа все, что он думал о дороге, лошадях, собственных слугах, а более всего родственниках:

— Один Генрих размахивает своей родословной, как будто это штандарт, — безостановочно вещал Жорж-Мишель, — и воображает себя новым Карлом Великим… Второй сослал меня в эту дыру… А третий ведет себя так, словно он какой-то школяр, удравший на каникулы!.. Он, видите ли, слишком недавно обрел свободу…. Можно подумать, в Лувре его держали в цепях… Или в каземате!.. И это сейчас… когда нам надо держаться вместе… Да они все с ума посходили, эти Генрихи… — в раздражении бросил принц и резко остановился. — И, в конце концов, кто-нибудь примет у меня плащ?!

Несчастный лакей, уже несколько минут бежавший за его высочеством в тщетной попытке освободить господина от плаща, шляпы и перчаток, чуть не налетел на принца, совершившего столь неожиданный маневр. Но его высочество не заметил оплошности слуги, ибо как раз в этот миг споткнулся о чьи-то ноги.

— Смерть Христова! — выругался Жорж-Мишель. — Да что же это творится?!

Второй лакей, сопровождавший его высочество, дабы осветить ему дорогу, постарался повыше поднять факел, и тогда принц Релинген рассмотрел спящего на сундуке человека.

— Какого черта?! — вновь вспыхнул его высочество. — Слуги дрыхнут, когда я все еще в плаще! Что этот лентяй тут делает?!

Шатнуа первым разглядел шпагу и дорожный наряд спящего.

— Кажется, это офицер, ваше высочество, — осторожно заметил он. — Должно быть, прибыл из Релингена…

— Тогда почему он здесь спит?! — раздраженно вопросил принц.

Поскольку ответить на вопрос его высочества мог только спящий, Шатнуа и лакей одновременно шагнули вперед, дабы растолкать полковника де Саше. Последнее оказалась не самым простым делом. Вымотавшись в дороге, молодой человек никак не мог понять, что от него хотят, и даже постарался схватиться за шпагу, но Шатнуа, по опыту знавший, чего можно ожидать от внезапно разбуженных офицеров, успел перехватить его руку. Наконец, полковник открыл глаза, силясь понять, где он и что с ним происходит. Попытался встать, наступил на ногу Шатнуа, покачнулся и чуть было не упал все на тот же сундук.

— Который сейчас час? — смущенно проговорил Александр, чтобы сказать хоть что-нибудь.

— Это вы меня спрашиваете?! — язвительно осведомился Жорж-Мишель.

Шатнуа и лакей, не сговариваясь, переглянулись, а принц Релинген и граф де Саше почти одновременно сообразили, что вряд ли получат ответы на свои вопросы.

Молодой человек протер глаза и, наконец, сообразил, кто стоит перед ним. Размышлять, почему и каким образом его высочество оказался в Лоше, было некогда, следовало вспомнить этикет и законы приличия. Александр вежливо склонил голову, приветствуя хозяина замка. Жорж-Мишель бросил вопросительный взгляд на лакея.

— Это граф де Саше… полковник де Саше, — торопливо зашептал слуга, совершенно правильно растолковавший взгляд господина, — муж вашей кузины и ваш сосед.

Его высочество хотел было вопросить «Какой еще кузины?!», когда начал что-то припоминать. По его приезде из Парижа Аньес рассказывала о замужестве воспитанницы и даже представляла ему Соланж, но обремененный заботами, шевалье Жорж-Мишель почти не обратил внимания на кузину и ее историю.

— Ах да, — протянул, наконец, принц, — вы муж малышки Сен-Жиль… И какого черта вы спали на сундуке?

Молодой человек молчал, изрядно обескураженный подобным приемом. Жорж-Мишель в досаде от того, что посторонний мог услышать не предназначенный для чужих ушей разговор, небрежно швырнул лакею перчатки.

— Надеюсь, кузен, — не глядя на графа, произнес он, — вы не в обиде, что я не почтил вашу свадьбу своим присутствием? Признаться, туреньские дворяне изрядно меня утомили. Должно быть, они вообразили, будто я привез из Рима рог изобилия, дабы излить на их головы немыслимые блага. А, впрочем, все это чепуха. Идемте, Шатнуа, и, в конце-то концов, — вновь взорвался принц Релинген, — устройте где-нибудь графа и не говорите мне, будто Лош оккупирован просителями, здесь не осталось спален и спать можно только на сундуках!

Выдав эту сентенцию, его высочество махнул рукой и даже не попрощавшись, удалился. Александр вновь опустился на злосчастный сундук. Молодой человек силился понять, что это было, явь или сон, но, в конце концов, вынужден был признать, что все случилось на самом деле.

И его еще пытались убедить, будто этот человек был расстроен его бегством, — размышлял молодой полковник. Как бы не так… Его высочество ясно дал понять, что считает его кузеном не больше, что Бриссак племянником. Что ж, за прошедшие годы нрав принца Релингена ничуть не изменился, разве что в худшую сторону, но если ему угодно обращать на него не больше внимания, чем на предметы обстановки, то это и к лучшему, — решил шевалье. Равнодушие принца было предпочтительнее вражды, а в покровительстве его высочества он и вовсе не нуждался. Завтра утром он заберет жену из Лоша, а потом забудет о встрече с принцем Релингеном, словно о страшном сне, на который эта встреча и правда была похожа.

Надеясь более не встречаться с его высочеством, Александр предавался беспочвенным мечтам. Когда дело не касалось Нидерландов, даже сам принц Релинген не всегда знал, чего именно желает. Хороший сон умиротворил его высочество, а солнечные лучи настроили на благодушный лад. Жорж-Мишель с некоторым раскаянием подумал, что напрасно был столь резок с молодым человеком. Возможно, дворянство графа де Саше и было сомнительно, однако шпага облагораживает, а женитьба на богатой наследнице, дабы поправить свои дела, уже давно не вызывала у принца презрительного пожатия плеч. Обижаться же на молодого человека за то, что он уснул у него на сундуке, было и вовсе глупо — после дальней дороги усталость была естественна, а скромность провинциала понятна. Приглашение на завтрак должно было поправить дело. Хотя его высочество и признавал, что подобное приглашение выглядело несколько странно, Жорж-Мишель полагал, что молодому офицеру совершенно незачем было торчать в Лоше до обеда, и, следовательно, надо было как можно скорее сказать графу де Саше пару милостивых слов и отправить восвояси.

Александр не удивился приглашению принца. «Хорошо хоть его высочество не приглашает меня к утреннему туалету», — меланхолично подумал он. К удивлению и почти что потрясению шевалье, принц Релинген встретил его полностью одетым и даже с явным намерением накормить. После непривычно обильной трапезы его высочество снисходительно улыбнулся и, наконец, заговорил:

— Надеюсь, граф, вы не приняли мои вчерашние слова о местном дворянстве на свой счет, — заметил принц Релинген. — Что касается вас, то, как мой родственник, вы имеете право на мою поддержку. И, кстати, я ничем не могу вам помочь?

Молодой человек заколебался.

— Не знаю, ваше высочество, уместно ли об этом говорить…

Жорж-Мишель мысленно чертыхнулся. И что же понадобилось этому… кузену? Перевод его полка в Тур? Что ж, это можно устроить.

— Как я слышал, у вас есть книги по военному делу. Не могли бы вы позволить мне воспользоваться вашей библиотекой, чтобы я мог их изучить?

Принц Релинген уставился на юношу в полной растерянности.

— А, ну да, конечно, книги... Должно быть, в библиотеке что-то есть… Смотритель и библиотека в вашем полном распоряжении.

Его высочество с досадой встал и направился к двери, однако у самого порога обернулся и с редкой для него настойчивостью повторил:

— Может быть, вы хотите попросить меня о чем-нибудь еще, граф?

— Ваше высочество, — возразил полковник, — я слишком недавно стал вашим родственником, чтобы получить право о чем-либо вас просить. К тому же, я вполне доволен своей судьбой. У меня и так есть все, что только может пожелать человек… кроме хорошей библиотеки, конечно, — с улыбкой добавил Александр.

Молодой человек говорил спокойно и непринужденно, как мог говорить только истинный придворный. И эта непринужденность, это спокойное достоинство произвели на принца Релинген самое неприятное впечатление.

— Что ж, — холодно проговорил Жорж-Мишель, — как хотите. Я не имею привычки предлагать дважды.

В течение всей последующей недели его высочество старался не вспоминать юного наглеца, но на седьмой день с удивлением узнал, что молодой человек почти регулярно являлся в Лош, часами пропадал в библиотеке, делал какие-то записи и даже был настолько дерзок, что привозил с собой еду.

Досадовать, что слуги не догадались, что молодой человек пусть и не слишком желанный, но все же гость, было поздно. Следовало подумать, как проучить юнца. Мальчишка просто напрашивался на трепку. Но что можно было сделать с человеком, который вел себя так, словно являлся рыцарем Круглого Стола, было неясно. Молодой человек упорно не понимал, что значит покровительство принца, не пытался воспользоваться родством, не желал знать, что значит стать (пусть и случайно) кузеном одного из самых влиятельных людей королевства. Бесконечные просители утомляли его высочество, но явление человека, который отказывался о чем-либо просить — раздражало. Впервые за последние полгода Жорж-Мишель начал понимать кузена Валуа.

Лишить юного полковника своей благосклонности было невозможно, ибо граф де Саше и так ничего не просил. Запретить пользоваться библиотекой после того, как сам же и разрешил, было глупо. Выбросить из головы безродного наглеца не получалось. Принц Релинген обязан был восторжествовать над графом де Саше, самым наглядным образом доказать свое превосходство, но как это было сделать?

Предложить молодому человеку поединок, означало хотя бы на миг признать его равным себе. Сразиться с ним во время игры в мяч, было верхом нелепости. К тому же принц Релинген вовсе не был уверен, что обязательно добьется победы. Шахматы! — осенило его высочество, и Жорж-Мишель довольно улыбнулся. В шахматы можно было играть с кем угодно, с мужчиной, с женщиной, с королем или мэтром Виетом, и при этой ни на волос не уронить свое достоинство. Принц Релинген молил Всевышнего лишь об одном, чтобы дерзкий мальчишка знал названия фигур и правила их передвижения по доске. Все остальное казалось неважным.

Получив приглашение на партию игры в шахматы, Александр озадаченно посмотрел на окно, а затем на огромные часы, украшавшие библиотеку. Время было поздним, и молодой офицер как раз собирался покинуть Лош, однако отвергать приглашение хозяина замка после того, как почти неделю пользовался его библиотекой, было, по меньшей мере, невежливо. Александр вздохнул и отправился вслед за лакеем, гадая, что же понадобилось от него его высочеству. Поверить, что принц Релинген и правда хочет развлечься игрой, не получалось, как и найти причину внезапного интереса его высочества. К удивлению полковника в кабинете Релингена его и правда ждала шахматная доска, а довольное лицо его высочества доказывало, что игра — это единственное, что сейчас интересует принца. Ни слова не говоря, Жорж-Мишель кивнул на табурет и сделал первый ход. Александр склонился над доской.

Когда через два часа напряженной борьбы принц Релинген смог свести партию к ничей, за окном было темно. Жорж-Мишель смотрел на доску, не желая признавать очевидное. Два проигрыша и одна ничья — такого разгрома он не помнил с пятнадцати лет. Его высочество усиленно пытался разобраться в происходящем, но в голове не оставалось ни одной мысли.

— Что ж, — хмуро проговорил Жорж-Мишель, не любивший проигрывать и уверенный, что еще сможет отыграться, — жду вас завтра в это же время. Я намерен продолжить партию.

— Но, ваше высочество, — заговорил Александр, — конечно, играть с вами в шахматы, это большая честь для меня, но, к сожалению, это невозможно. Завтра утром я уезжаю…

— Что значит, уезжаете?! — возмутился принц. — Куда и зачем?

— В армию, — пояснил граф де Саше. — Мой отпуск закончен, меня ждут в полку.

Его высочество рассмеялся.

— Что за чепуха… Уедете послезавтра…

— Но у меня предписание, — уже с легким нетерпением проговорил Александр. — Через шесть дней я должен быть у маршала де Бриссака.

— Днем позже, днем раньше, — пожал плечами Релинген, — в конце концов, все это чепуха! Если вы так уж спешите, поедите завтра ночью.

Прежде чем ответить, полковник де Саше заставил себя мысленно прочитать Pater Noster.

— Ночные переходы не самое разумное дело в нашей доброй Франции, — сообщил, наконец, он. — Как офицер, я не могу по собственной прихоти рисковать людьми. Простите, ваше высочество, но это невозможно.

Несколько мгновений принц Релинген смотрел на дерзкого юнца, затем резко оттолкнул от себя доску и раньше, чем молодой человек успел встать, выскочил из-за стола и покинул комнату.

Молодой человек ошеломленно посмотрел вслед его высочеству, взглянул на упавшие фигуры и задумался, не стоило ли отдать принцу последнюю партию. А, с другой стороны, почему он должен играть в поддавки? Подыгрывать можно детям и женщинам, рассуждал полковник, но его высочество не принадлежал ни к первым, ни ко вторым. Да и что принц Релинген мог ему сделать? Запретить пользоваться библиотекой? Так он и так уже почти все, что надо, посмотрел. Подослать к нему убийц? Это не в его духе. Обидеть Соланж? Его высочество не имел привычки мстить женщинам. Перебрав в уме еще пару-тройку возможностей, Александр убедил себя, будто ему не о чем беспокоиться, а при всей своей взбалмошности самое большее, что мог сделать принц, это наказать его равнодушием. И в этом молодой человек, конечно, ошибался.

Слепо глядя прямо перед собой, шевалье Жорж-Мишель уже в третий раз спрашивал себя, как проучить безродного мальчишку. Кузен Гиз непременно приказал бы перерезать наглецу горло. Кузен Валуа — заточить в Бастилию. А кузен Бурбон попросту плюнул бы на юнца, утешившись любовной интрижкой или бутылкой вина. Принц Релинген был не таков. Конечно, его люди не слишком задумывались об отдаваемых им приказах, а в Лоше было достаточно казематов, ничуть не уступавших казематам Бастилии или любой другой королевской крепости, но убивать юнца или отправлять его в тюрьму для Жоржа-Мишеля было равносильно поражению. Да и благодушие Беарнца, может, и было ближе всего к христианскому всепрощению, но совсем не соответствовало нраву принца Релинген.

«Торопится в армию, — раздраженно думал Жорж-Мишель. — Так торопится, что даже не хочет дать мне отыграться». Его высочество подумал, что просто обязан проучить дерзкого мальчишку. Вопрос был в одном — как. Поломав не менее часа голову, принц Релинген неожиданно улыбнулся. Решение было простым и как все, что он делал, гениальным. Его высочество вызвал секретаря, дабы продиктовать послание к его величеству, и велел Готье де Шатнуа немедленно собираться в дорогу. На все про все у Готье было шесть дней.

Принц Релинген предвкушал месть, и впервые за последний месяц ощущал полное довольство собой и жизнью.

Глава 12. В которой принц Релинген наконец-то по настоящему познакомился с графом де Саше, а граф де Саше познакомился с самим собой

Плохо, когда утро начинается с графа де Саше. К сожалению, его высочество убедился, что день, начинающийся без графа, может оказаться еще хуже.

Первую неделю отсутствия полковника принц Релинген наслаждался покоем и бездельем: никаких ранних докладов, бумаг, вечно невозмутимого лица и выводящей из себя вежливости. Во вторую неделю принц начал ощущать смутное беспокойство и с каждым днем это беспокойство росло. Испугавшись, что упрямый молодой человек вполне мог удрать от него в армию, Жорж-Мишель не выдержал и поинтересовался у шевалье де Ликура, куда ко всем чертям подевался граф де Саше.

Ответ офицера не понравился Релингену. С готовностью, подсказавшей его высочеству, что местонахождение полковника является секретом лишь для него, Ликур доложил принцу, что по его сведениям граф де Саше должен направляться в Тур после выполнения возложенного на него поручения.

— Тогда почему я до сих пор не получил полный отчет? — раздраженно вопросил принц, лихорадочно пытаясь сообразить, что за приказ подмахнул более двух недель назад. Подобного конфуза с ним не случалось с пятнадцати лет, однако желание поскорее избавиться от ненавистного графа заставило Жоржа-Мишеля подписать бумагу, даже не взглянув на нее.

Когда через два часа шевалье де Ликур представил его высочеству все рапорты полковника, расцветив их собственными восторженными замечаниями, его высочество с трудом удержался от того, чтобы сначала не присвистнуть, а затем не схватиться за голову. Читая донесения графа, Жорж-Мишель смутно припоминал доклады молодого человека о каких-то разбойниках, чьих-то жалобах, возмутительных убийствах и грабежах, короче, все то, чем он решительно не желал заниматься в почетной ссылке. Судя по донесениям его сиятельства, добрые жители Турени более не имели оснований для жалоб, а произраставшие вблизи от разбойничьего лагеря дубы в изобилии украсились тяжеленными «желудями».

Само по себе уничтожение шайки разбойников не встретило возражений принца, и он дивился лишь тому, с какой решительностью и быстротой молодой человек разделался с мерзавцами. И все же факт, что для разгрома разбойников полковник де Саше совершил рейд в соседнюю провинцию, вызывал легкую оторопь. Нельзя сказать, чтобы Жоржа-Мишеля беспокоило негодование губернатора Анжу и его возможные протесты — дать щелчок по носу графу де Бюсси принц Релинген был готов всегда, но что было делать с графом де Саше, его высочество не представлял.

Если бы три месяца назад кто-нибудь предрек Жоржу-Мишелю, что его великолепный план мести потерпит крах, он бы счел его безумцем. Перевести наглого юнца и его полк в Турень, заставить полковника склониться перед его волей — что могло быть проще? Его высочество не сомневался, что без труда заставит случайного родственника прыгать через тросточку, однако первая же встреча губернатора с новым офицером нанесла сокрушительный удар по планам его высочества. Когда довольный Жорж-Мишель сообщил молодому человеку, что намерен отыграться, и предложил полковнику партию в шахматы, граф де Саше вскинул голову и ровным тоном сообщил, что как сосед вполне мог бы принять предложение его высочества, но как офицер на службе губернатора не может припомнить в пехотном уставе ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего подобную обязанность.

В первый миг Жорж-Мишель оторопел, во второй — рассвирепел. Отказывать принцу, перечить командиру — подобная дерзость требовала примерного наказания, и это наказание его высочество немедленно изобрел. Приказ каждое утро докладывать губернатору о положении дел в провинции, должен был поставить юнца на место и доказать, что играть с принцем Релинген в шахматы много приятнее, чем каждое утро ни свет ни заря отправляться в дорогу и делать никому не нужные доклады. Его высочество полагал, что ежедневные поездки на десяток лье в каждую сторону быстро собьют с молодого человека спесь, но неделя шла за неделей, а полковник не спешил сдаваться. Зато его высочество принц Релинген познакомился с сомнительным удовольствием вставать с постели в восемь часов утра. Попытки перенести надоевшие ему доклады на более позднее время, к удивлению Жоржа-Мишеля не имели успеха. Почтительно выслушал губернатора, молодой полковник сообщил, сколь опасными для обывателей Тура могут стать бездельничающие солдаты, рассказал, как мало эти обормоты привычны к жизни в городе, заявил, что обязан лично присматривать за их поведением и командовать учениями, и, в конце концов, заключил, что по причине всего вышеизложенного не может торчать в приемной губернатора по полдня.

Протерпев подобное издевательство целый месяц, его высочество плюнул на собственный приказ и велел молодому полковнику сократить количество докладов до одного в три дня, а затем и до одного в неделю. Впрочем, и этих встреч с молодым человеком Жоржу-Мишелю казалось слишком много. Временами ему хотелось махнуть рукой на месть и отправить полковника обратно в армию, но подобное действие слишком сильно смахивало на поражение. Принц Релинген не мог понять, кем является молодой упрямец. Иногда граф де Саше казался его высочеству редкостным глупцом, не понимавшим формальности возложенных на него поручений, иногда — столь же редкостным наглецом, нарочно отравлявшим ему жизнь. И вот теперь полковник де Саше сам себе дал поручение, выполнил его и, судя по всему, надеялся на награду. Последнее обстоятельство особенно раздражало принца, и его высочество дал себе слово как следует отчитать графа за незаконный рейд в Анжу, дабы похвалы за расправу над разбойниками не вскружили наглецу голову.

В то время как его высочество изучал донесения графа в Лоше, полковник де Саше, сидя в губернаторской резиденции в Туре, размышлял, как низко ударить пленного. Но ударить связанного и раненного пленного было низко вдвойне, даже если он плюнул тебе в лицо. Молодой человек со страхом спрашивал себя, что за гарпии вырвались из его души, и что за ярость заставила с такой легкостью перебить и перевешать пять сотен человек. Впервые за последние пять лет он действовал без приказа, по собственному почину выбрав и уничтожив врага, и сейчас в смятении спрашивал себя, что это было.

Последние три месяца стали для молодого человека самыми тяжелыми за все пять лет службы. Вынужденный по прихоти принца Релингена оставить армию, выслушивать придирки его высочества, делать никому не нужные доклады, граф постоянно находился в состоянии едва сдерживаемого гнева. Самое ужасное заключалось в том, что противопоставить придиркам принца Александр мог только терпение. С каждым днем оно давалось полковнику все трудней, и молодой человек напрасно утешал себя тем, что зимние квартиры уютней палаток, Турень лучше Оверни, маневры предпочтительнее войны, а, поселившись в губернаторской резиденции в Туре, он может хотя бы иногда навещать жену.

А еще молодого человека изнуряло вынужденное безделье. Граф де Саше отчаянно искал, чем бы себя занять, и по прошествии трех недель бессмысленной службы обратил внимание на жалобы, которыми добрые жители Турени без всякой пользы для себя забрасывали губернаторскую резиденцию. Лишь желание отыскать запугавших всю провинцию разбойников и дать выход так долго сдерживаемому гневу помогло полковнику продержаться последний месяц, но сейчас молодой человек тщетно напоминал себе, что покончил с убийцами, грабителями и поджигателями, не щадившими ни женщин, ни детей. Душу молодого человека раздирали гнев и страх. Страх из-за собственной ярости, гнев на грабителей и нерадивого губернатора. Даже собрав воедино все жалобы и данные лазутчиков, Александр был потрясен, обнаружив истинный размах действий душегубов. Захваченная разбойниками одна из сторожевых башен, сундуки с золотом, драгоценностями и одеждой, новенькие аркебузы и даже две пушки создавали впечатление, будто мерзавцы вознамерились захватить Турень…

Голова графа де Саше гудела от противоречивых мыслей и чувств, и молодой человек, наконец, вспомнил утверждение, будто вино способно утопить любую беду. К сожалению, это средство было недоступно полковнику, ибо после всего случившегося он просто обязан был без промедления доложить губернатору о положении дел, а также доставить в Лош трофеи. Инстинкт еще никогда не обманывал Александра, и молодой человек понимал, что оставлять золото в Туре было слишком рискованным делом, а раз так — следовало торопиться, дабы преодолеть семь лье пути как можно быстрей.

Когда полковник де Саше предстал перед принцем Релингеном, его высочество не поверил собственным глазам. За прошедшие семнадцать дней молодой человек осунулся, приобретя вид уставшего и голодного волка. Но не это больше всего поразило принца. Куда девалась обычная сдержанность графа, его бесстрастность и невозмутимость? Глаза полковника горели гневом, лицо пылало, и он казался олицетворением войны. Граф де Саше стремительно шагнул вперед и, даже не удосужившись поздороваться, громко и резко заговорил:

— Смерть Христова, господин губернатор! С каких пор офицер на вашей службе должен полчаса торчать у ворот Лоша? Или вы полагаете, что повозки с золотом можно бросить прямо на дороге?! Или, может быть, капитан де Шатнуа перестал узнавать меня в лицо?!

Принц Релинген во все глаза смотрел на графа де Саше, силясь понять, неужели молодой человек и правда отчитывает его словно какого-то лейтенанта. А потом до его высочества дошло, что полковник даже не пытается сдерживать свои чувства. Нет, — догадался Жорж-Мишель, — сейчас перед ним и был подлинный граф де Саше, решительный и безжалостный, словно бог войны. В какой-то миг его высочество ощутил себя царем Менелаем перед разгневанным Ахиллесом, и это сравнение вернуло принцу ясность мысли.

— Потрудитесь дать отчет о возложенном на вас поручении, — холодно произнес Жорж-Мишель, устремив на наглеца пристальный взгляд.

— Логово разбойников обнаружено, — жестко и коротко ответил полковник. — Разбойники уничтожены. Главаря и его ближайших пособников я доставил сюда — их необходимо допросить, а потом отправить на колесо!

— И сколько же разбойников вы уничтожили? — вернулся к обычному небрежному тону его высочество.

— Я не считал! — глаза молодого человека вновь полыхнули яростью, так что ошеломленный этой вспышкой Жорж-Мишель едва не зажмурился. — Трофеи я также доставил в Лош, — чуть более спокойным тоном добавил полковник, — полагаю, здесь они в большей безопасности, чем Туре.

Его высочество во все глаза смотрел на молодого человека, впервые осознав, что с полковником стоит считаться. А еще он пытался вспомнить и не мог, что именно было написано в злосчастном приказе — трудно вспомнить то, что не читал. Оставалось ознакомиться с чертовой бумагой.

— Хорошо, граф, коль скоро вы уже выполнили данное вам поручение, — заговорил Жорж-Мишель, — и возложенные на вас полномочия вам более не нужны, потрудитесь вернуть мне приказ, — довершил свою речь принц.

— Вы решили отправить меня на эшафот?! — гневно вскинул голову граф де Саше. — Ну, так есть более простые способы избавиться от человека — выстрел из аркебуза, кинжал в спине… Надежно и без затей!

— Хватит! — принц Релинген стукнул кулаком по столу и вскочил. — Мне надоело слушать бред!

Граф де Саше ничуть не смутился:

— У вашего высочества есть все возможности никогда более его не слышать!

Жорж-Мишель глубоко вздохнул в попытке вернуть себе душевное равновесие.

— Довольно, граф, я вижу, вы переутомились на службе. Черт с вами, можете оставить себе этот проклятый приказ, и покончим на этом! А теперь говорите, что за чепуху вы несли о каком-то золоте и откуда оно взялось?

— Золото не может быть чепухой, — с обманчивым спокойствием проговорил молодой человек, — а взялось оно в качестве трофея. Для того чтобы привезти его сюда, мне понадобилось две телеги. И еще две телеги для захваченного оружия!

— Хорошо! — постепенно сатанея, ответил Жорж-Мишель. — Показывайте ваши медяки и прекратим, наконец, этот балаган!

Если его высочество полагал, что взбесившийся полковник продемонстрирует ему какую-то рухлядь и обноски, вполне достойные жалких грабителей, то во дворе замка его ждало немалое потрясение. Факелы освещали крепкие сундуки, доверху наполненные золотыми монетами. Правда, в одном из сундуков Жорж-Мишель обнаружил серебро, но все равно доставленная добыча сбивала с ног и поражала воображение. Захваченное оружие также потрясло принца. Новенькие аркебузы и пистолеты, бочки с пулями и порохом, но более всего две английские пушки… С внезапным ужасом принц Релинген осознал, что еще немного и Турень могла бы заполыхать.

Его высочество слабо махнул рукой, надеясь, что солдаты и слуги правильно истолкуют этот жест, и пригласил полковника де Саше вернуться в кабинет. Молодой человек был достоин награды, но после всего того, что он наговорил, его высочество не знал, как с ним держаться.

— Итак, граф, — произнес, наконец, Жорж-Мишель, старательно избегая смотреть на полковника, — вы хорошо послужили королю и прекрасно выполнили данное мной поручение. Я даю вам трехдневный отпуск, вы можете отправляться в Азе-ле-Ридо…

Его высочество не успел договорить, когда граф де Саше с шумом вдел руку в перчатку.

— Что ж, — громко произнес он, натягивая вторую перчатку и нахлобучивая на голову шляпу, — я вижу, ужин и ночлег мне не предлагают. Следовало ожидать, — и раньше, чем принц Релинген успел вставить хотя бы слово, молодой человек стремительно вышел из кабинета.

Его высочество ошеломленно посмотрел на дверь, затем на окно и снова на дверь, в который раз за последний час спрашивая себя, как быть. Подождал, пока полковник опомнится и вернется. Напрасно — молодой человек не возвращался. В конце концов, шевалье Жорж-Мишель напомнил себе, что ворота города давно закрыты, так что, пометавшись по улицам Лоша, его сиятельство вынужден будет вернуться в замок и просить прощение.

Однако и эти надежды оказались тщетными, и принц Релинген понял, что переменчивый нрав, излишняя решительность и ужасающая расторопность молодого человека выводят его из душевного равновесия. Терпеть полковника де Саше можно было только на расстоянии. Шутка затянулась, и граф де Саше одержал в поединке верх. Следовало как можно скорей написать королю, дать молодому человеку блестящие рекомендации, сообщить, что он выполнил все, ради чего Жорж-Мишель просил перевести его полк в Турень, и вернуть офицера в армию. Принц Релинген вознамерился даже покровительствовать случайному кузену, но только в том случае, если он окажется как можно дальше от него. Жорж-Мишель думал, что встречи с его сиятельством слишком дорого обходятся для его душевного равновесия.

***

Что бы ни воображал принц Релинген, Александр де Бретей не собирался требовать, чтобы ради него открывали городские ворота, не собирался метаться по улицам Лоша и уж тем более возвращаться в замок. Завернув в первую попавшуюся гостиницу, молодой человек потребовал комнату и повалился на кровать. И все-таки, несмотря на усталость, полковнику не спалось. Вездесущие клопы, дурная постель, осознание, что сегодняшним вечером он упустил прекрасную возможность потребовать от его высочества отправить его в армию, не давали покоя и гнали сон. Молодому человеку удалось забыться лишь после полуночи, но с первыми же лучами солнца Александр был на ногах, чтобы покинуть Лош, как только городские ворота будут открыты.

В Азе-ле-Ридо полковник де Саше прибыл к обеду и не сразу обратил внимание на шепоток и возбуждение слуг. Слишком уставший, чтобы что-либо замечать, молодой человек размышлял лишь об одном, что он хочет больше: вымыться, пообедать или лечь спать. Самым разумным было сделать все поочередно, но когда Александр уже собирался отправиться в постель, Соланж взяла мужа за руку и предложила преклонить колени перед распятьем.

Слегка опешивший граф сообразил, что слава бежала впереди его коня.

— Помолиться? — вяло переспросил он. — Это, конечно, хорошо, но благодарственную молитву можно вознести и завтра…

— Какие благодарности? — с укором произнесла Соланж, и молодой человек тупо воззрился на жену. — Вам надо покаяться, пока еще не поздно.

— Покаяться? В чем? — в полном недоумении вопросил полковник.

— Недавно вы загубили множество душ, лишив их всякой надежды на спасение… Они встретили свой конец без исповеди, без покаяния, без отпущения грехов… — голос Соланж задрожал. — Это большой грех, не достойный христианина. Вам надо преклонить колени и молиться…

Александр в потрясении смотрел на жену, силясь разобраться, поняла ли она, что он вернулся почти с настоящей войны и вполне мог сложить на ней голову. Господи, а он-то был уверен, что здесь его любят и ждут.

— Кто наговорил вам всю эту чушь, мадам?

— Так слуги говорят…

Александр качнулся вперед, ухватил жену за руку:

— Кто?! Отвечайте!.. Я их в порошок сотру!

— Мне больно! Уйдите! — испуганно вскрикнула Соланж.

Молодой человек разжал пальцы и отшатнулся. Пару минут смотрел на жену, потом отступил еще на один шаг.

— Простите, мадам, не смею мешать вашим молитвенным бдениям, — медленно и четко произнес он. — Вы можете молиться и каяться, сколько вашей душе угодно. А у меня на сегодня иные планы, — заявил Александр, направляясь к двери. — Ты! — полковник ухватил за руку первую попавшуюся служанку. — Ты пойдешь со мной…

С этими словами молодой человек выскочил из спальни, хлопнув дверью.

Через час, сидя в своем кабинете, Александр де Бретей старался осознать, что натворил. Страх слуг, ужас в глазах Соланж, обреченная покорность служанки нагоняли тоску. В собственном доме он повел себя так, словно взял Азе-ле-Ридо штурмом. С растущей печалью молодой человек понял, что не создан для мирной жизни. Ему надо было вернуться в армию, он просто обязан был отправиться туда, где не мог причинить вред самым близким для себя людям. В мирной жизни он способен только разрушать, думал шевалье, да и может ли быть иначе? У него никогда не было дома, и прекрасный Азе-ле-Ридо так и не дал ему приют. Он был здесь чужим, в этом не было сомнений, и осознание своей чуждости миру спокойствия и красоты стало таким сильным, что Александр понял, что больше не может оставаться в этих стенах.

Молодой человек стремительно шагнул к двери. На ходу сгреб шпагу. Отшвырнул прочь портьеру. Почти сбежал по лестнице. Взлетел в седло. Ветер ударил всаднику в лицо, вызывая слезы на глазах. Александр вихрем пронесся по подъемному мосту, промчался по улицам Азе-ле-Ридо. Вылетел за ворота. Не разбирая дороги, перескочил ограду, поваленное дерево, овраг, еще одну ограду... Вырвался на дорогу.

Голова всадника пылала, перед глазами плыл туман. Он мечтал о воздушных путях, о крыльях, желая закончить жизнь так, как кончают ее птицы — в полете или же разбившись о каменные утесы.

***

В себя граф де Саше пришел у ворот Тура. Солнце садилось, взмыленный Стервец тяжело дышал и укоризненно косил на него глазом, и Александр вспомнил, что конь ни в чем не виноват. К счастью, ворота Тура все еще были открыты, в губернаторской резиденции были конюшня и постель, на кухне для молодого человека нашлась холодная курица, а большего ему и не требовалось. Александр решил, что утром отправится в Лош и будет просить его высочество опустить его в армию. Принц Релинген победил, но молодому человеку было уже все равно.

Рано утром, наскоро позавтракав и отдав приказ седлать Стервеца, граф с изумлением обнаружил, что не может выйти из резиденции губернатора. Вся улица перед особняком была запружена восторженными обитателями Тура. Почтенные горожане, благородные дворяне, дамы и юные девицы, депутации от гильдий, управляющие королевскими замками и простые обыватели в едином порыве славили избавителя Турени, рвались в особняк, готовы были носить молодого полковника на руках. Граф де Саше понял, что есть только один способ покончить с этим безумием — поддаться ему. Молодой человек надеялся, что изъявления благодарности не займут много времени, но через три часа убедился, что был слишком наивен и недальновиден. Пьяные от счастья, жители Тура засыпали Александр подарками, декламировали сочиненные в его честь стихи, молили прикоснуться на счастье к их маленьким детям, а дамы и девицы готовы были одарить тем, в чем ему отказала собственная жена…

К обеду голова полковника гудела от славословий, а еще через два часа письмо ее высочества принцессы Релинген Александр прочел почти с облегчением. Аньес Релинген хотела, чтобы граф де Саше нашел время и как можно скорее приехал в Лош.

Полковник понимающе кивнул. Наверняка жена пожаловалась принцессе на его поведение, и наверняка его ждал выговор ее высочества. Если он вообще вернется из Лоша…

Между тем принцесса Релинген ожидала молодого человека с трепетом, уже давно не посещавшим ее при встрече с мужчиной. Когда рыдавшая Соланж припала к ее коленям, Аньес было подумала, что ее худшие опасения сбылись, однако мольбы графини поскорее разыскать ее супруга и вернуть под семейный кров, заставили принцессу задуматься и попросить разъяснений.

Чем дольше Аньес слушала рассказ Соланж, тем больше ее высочество мрачнела. Поведение бывшей воспитанницы было вопиюще неподобающим. В этой истории принцессу удивили лишь непонятное терпение и сдержанность графа, столь деликатно показавшего супруге ее неправоту, и дерзость прислуги, осмелившейся вместо благодарности за оказанную честь, разрыдаться в присутствии ее сиятельства. Что ж, оставалось надеяться, что сердце графа смягчится, и он простит супругу, ограничившись не слишком суровым церковным покаянием. Тем временем должно было заменить в Азе-ле-Ридо управляющего, судя по всему, не видящего разницы между дряхлым старцем Сен-Жилем и молодым господином, а так же как можно точнее разъяснить графине различия между монашескими и супружескими обетами. Пожурив Соланж, Аньес все же успокоила родственницу, пообещав склонить графа к примирению. Оставалось только узнать, куда направился молодой человек и как можно скорее переговорить с ним. Аньес чувствовала, что в ссоре молодых была доля и ее вины. Не стоило ей приглашать Соланж пожить в Лоше во время отсутствия мужа, а коль скоро это произошло, ей следовало уже тогда объяснить бывшей воспитаннице, в чем заключается ее долг перед мужем.

Полагая, что люди супруга без труда смогут найти шевалье, Аньес направилась к принцу. К удивлению ее высочества на вопрос о графе де Саше принц Релинген вспылил:

— Да я слышать о нем не желаю! — с ожесточением сообщил Жорж-Мишель.

— Чем же он мог вызвать ваше неудовольствие? — в полном изумлении спросила принцесса.

— Во-первых, он наглец! — сообщил Жорж-Мишель. — Во-вторых, и в третьих, он тоже наглец. Вообразите, перебил каких-то мерзавцев, приволок сюда сундуки с золотом, наговорил мне кучу дерзостей и в результате обвинил меня в том, будто я хочу отправить его на эшафот! И кто он после этого?!

Его высочество возмущенно смотрел на жену, оскорбленный в лучших чувствах. Аньес вздохнула, как вздыхала всегда, когда сталкивалась с чем-то, что ставило ее в тупик.

— А почему он решил, будто вы хотите отправить его на эшафот? — осторожно поинтересовалась ее высочество.

— Откуда я знаю! — пожал плечами Жорж-Мишель. — Я всего-то хотел прочитать приказ, а вместо этого наткнулся на оскорбление.

— Вот оно что, — протянула принцесса, начиная что-то понимать. — Вы не хотели признавать, что подписали приказ, не глядя, и потребовали от графа вернуть бумагу? Но чего же вы хотели, Жорж? Что еще мог подумать граф, если вы хотели забрать у него единственный документ, который стоял между ним и эшафотом?

Принц смотрел на жену во все глаза, не понимая, шутит она или говорит всерьез.

— Что вы такое говорите, котенок? Какой эшафот?! Какой ни какой, но этот наглец муж моей кузины… Вот только он об этом не помнит!

— И вас это удивляет? — поразилась Аньес. — При его происхождении и ваших прежних отношениях… да его поведение почти безупречно. Он все время пытается доказать вам, что чего-то стоит, а вы придираетесь к нему как к мальчишке.

Принцесса Релинген помолчала.

— Знаете, Жорж, об этом мы лучше переговорить завтра, а сейчас мне просто необходимо встретиться с графом. Прикажите вашим людям разыскать его.

— А что его искать? — пожал плечами принц Релинген. — Он сейчас в Туре, и, между прочим, это еще одна дерзость с его стороны. Я дал ему отпуск на три дня, а он вновь показывает, что мои милости для него ничто!

Аньес поняла, что во всей этой истории шевалье де Бретей был единственным, кто сохранил хоть какой-то здравый смысл. Оставалось повторить свою просьбу и надеяться, что здравомыслие и далее не откажет графу. Таким образом, и появилось письмо, вызывавшее графа де Саше в Лош.

***

Удрать от восторженных почитателей граф де Саше смог только заявив, что его вызывает губернатор. И все же, проезжая по улицам Тура, он не мог избавиться от несущихся со всех сторон приветствий, сыпавшихся под копыта его коня платочков, цветов, рукавов и чепчиков. Только ожидание очередного безумства помогло Александру вовремя осадить Стервеца, когда какой-то горожанин бросился прямо под ноги его коню. Увидев, что несчастный без движения лежит на земле, граф мгновенно спешился и склонился над беднягой. Смятение полковника усугублялось тем фактом, что несчастный был стар и сед. Горожанин протянул к нему руки, и Александр расслышал рыдания:

— Пожалейте мальчика…

Его сиятельство попытался поднять старика, но самое большее, в чем преуспел, так это поставить несчастного на колени. Вставать на ноги старик не желал, он говорил о каком-то воспитаннике, твердил о милосердии и Боге, и граф де Саше в изумлении понял, что «несчастным мальчиком» горожанин называл того самого главаря разбойников, который два года наводил ужас на всю Турень.

Представить убийцу и грабителя мальчиком у Александра не получалось, так что с удивившей самого себя холодностью он ответил старику, что преступления его воспитанника слишком велики, чтобы сохранить ему жизнь. Несчастный вновь залился слезами.

— Ваше сиятельство, — молил старик, — я понимаю, как мой мальчик виноват, и я не прошу за его жизнь… Но смилуйтесь над его душой! Позвольте ему исповедоваться перед смертью, причаститься и получить отпущение грехов. И позвольте мне забрать тело и похоронить, когда казнь свершится.

Полковник почувствовал, как в руки ему суют какую-то бумагу. Ощутил, как к горлу подступил ком. Перед глазами неожиданно появилось укоризненное лицо жены.

— Но… такое может позволить только губернатор, — попытался возразить он.

— Умоляю вас, добрый господин, попросите его высочество…

— Я не имею никакого влияния на принца! — почти в отчаянии заявил молодой человек.

— Но хотя бы отвезите ему мое прошение…

Александр спрятал смятую бумагу и вскочил в седло. Кто знает, если ему удастся выполнить просьбу старика, возможно, он сможет расстаться с Соланж как и подобает расставаться добрым супругам?

Когда полковник де Саше предстал перед губернатором, его высочеству захотелось сказать, что в Лош молодого человека вызывала ее высочество, так что граф де Саше может отправляться по своим делам и не отвлекать его всяким вздором. Только смущенный вид графа и какая-то бумага в его руках неожиданно остановили язвительность принца и подсказали Жоржу-Мишелю, что его сосед вознамерился о чем-то просить. Столкнувшись со столь неожиданным явлением, губернатор Турени решил проявить великодушие. Однако прочитав бумагу, Жорж-Мишель расхохотался.

— И ради этого прошения, — вопросил принц, — вы мчались из Тура, не щадили коня и самого себя? Что за чушь!..

— Но, ваше высочество, — проговорил полковник, — во имя милосердия…

— Послушайте, граф, — с легкой досадой остановил молодого человека Жорж-Мишель, — совсем недавно в этом самом кабинете вы требовали отправить мерзавца на колесо, а, между прочим, колесование — это королевская привилегия. Мне пришлось писать королю с просьбой разрешить покончить с негодяем именно тем способом, который выбрали вы. Теперь же, когда мои люди во весь опор мчатся в Париж, чтобы выполнить вашу прихоть, вы говорите мне о милосердии? Знаете, если бы на вашем месте был кто-нибудь другой, я бы решил, что его купили… Нет, граф, я, конечно, понимаю, — торопливо добавил его высочество, заметив ошеломленный взгляд полковника, — как нелегко отказать плачущим красоткам. Но подружка этого негодяя должна быть счастлива, что ее саму не отправили на виселицу…

— Это была не женщина, а старик, воспитатель того… человека, — после краткой заминки пояснил Александр.

Принц Релинген понял, что герои Гомера упорно не желают покидать лошкий замок. Уж если великий Ахиллес не смог устоять перед слезами Приама, не удивительно, что молодой кузен попал в ту же ловушку. И все же убийца и разбойник не походил на павшего героя, и полковник должен был это уяснить.

— Если бы воспитатель лучше выполнял свои обязанности, — холодно заметил принц, — его воспитанник не угодил бы на колесо. Что мешало мерзавцу отдать свою шпагу королю и заслужить славу на поле брани? Он мог выбрать дорогу чести, которую выбрали вы, но он предпочел иное…

— А вы полагаете, ваше высочество, что между разбойником и пехотным лейтенантом такая большая разница? — вскинул голову Александр. — Когда шесть лет назад я сбежал от вас, я попал в армию, но с тем же успехом мог стать разбойником. Конечно, у меня был патент, но что это меняло? Моих людей даже уговаривать бы не пришлось… Да и чем я отличался от разбойника, когда выполнял приказы командующего? Нет, ваше высочество, при других обстоятельствах, он мог оказаться на моем месте, а я на его… Или вы думаете, имя Александра де Бретея способно уберечь от колеса?

Жорж-Мишель как зачарованный смотрел на человека, которого успел похоронить и оплакать, и который сейчас стоял перед ним живой и невредимый.

— Это невозможно… — прошептал он.

— Почему же? — возразил полковник, неправильно истолковав слова принца. — В нашей прекрасной Франции возможно все, к тому же он тоже дворянин. Чем я лучше его? И потом, ваше высочество, ведь этот старик просит такую малость… Разве христианин не должен быть милосерден? Ведь вам это ничего не стоит …

Когда Александр де Бретей заговорил о милосердии, Жорж-Мишель понял, что больше не может сдерживаться. Ни слова не говоря, его высочество поднялся из кресла, шагнул к двери и выскочил из кабинета. Пробежал несколько шагов и повалился на первый попавшийся сундук.

Дурной опекун, никуда не годный губернатор, слепой художник — неплохой итог тридцати лет жизни, — с отчаянием думал принц. — И он еще смел мечтать о Нидерландах!.. Не узнать Александра, единственного человека, которого он поминал в своих молитвах. Изводить его мелочными придирками. Мечтать о какой-то глупой мести…

Жорж-Мишель с силой потер лицо, неожиданно сообразив, что единственный в Лоше не подозревал о полном имени графа де Саше. Теперь ему были понятны заступничество Аньес, восторженность Ликура, неприязнь Шатнуа. А потом Жорж-Мишель сообразил, что обязан поторопиться, иначе рискует второй раз лишиться воспитанника и, возможно, на этот раз уже навсегда.

Принц Релинген вытер слезы и вернулся в кабинет.

Вид графа де Саше подсказал его высочеству, что он не зря торопился. Молодой человек был уже в плаще и шляпе и как раз собирался надеть перчатки.

— Что за непоседливость, граф, — шутливо произнес Жорж-Мишель, изо всех сил стараясь скрыть смятение. — Вечно вы куда-то торопитесь. Я только хотел сказать, что ради такой безделицы вам не стоило утруждать себя, вы могли отправить с прошением любого слугу. Но в одном вы правы — спасти душу грешника долг каждого христианина, так что пусть этот несчастный исповедуется и причащается. Я даже согласен, чтобы его похоронили, вот — смотрите…

Его высочество торопливо подписал прошение и позвал слугу. Ничего не понимающий Александр выронил перчатки.

— И, кстати, граф, вас хотела видеть ее высочество, — уже почти обычным тоном сообщил принц Релинген. — А завтра, когда вы отдохнете, мы поговорим.

Совершенно сбитый с толку, Александр последовал за слугой. Но когда ее высочества заговорила, сколь неподобающе было поведение Соланж, и стала просить простить провинившуюся, полковник в потрясении опустился на ближайший табурет. Аньес Релинген с волнением смотрела на молодого родственника.

— Это все монастырское воспитание, — попыталась объяснить она. — Да и я тоже виновата. Вы простите нас — меня и ее?

Александр де Бретей со смятением понял, что продолжает сидеть перед стоящей принцессой, осознал, что ее высочество просит у него прощения и поспешил встать.

— Я… понимаю, ваше высочество… — бессвязно проговорил он.

— Так вы простите Соланж? — просительно повторила Аньес Релинген.

— От всего сердца, — вырвалось у Александра, и его слова прозвучали так живо и непосредственно, что принцесса с облегчением вздохнула.

От ее высочества граф де Саше вышел одновременно радостный и растерянный. Соланж простила его, принцесса проявила неожиданное снисхождение. Мир встал на ноги, перевернулся, а потом встал на ноги опять. Молодой человек не знал, какого святого благодарить за свою удачу, но через пару мгновений понял, что с миром все же что-то не так.

Стоило графу выйти от ее высочества, как его окружили не менее десятка слуг принца, и Александр сам не понял, каким образом оказался за столом, а потом в одной из лучших спален лошского замка. Слуги суетились, старались предугадать его желания, услужить так, словно он был любимым младшим братом господина. Когда же один из лакеев спросил, какую воду предпочитает его сиятельство по утрам, Александр заподозрил, что сошел с ума. В том, что безумен принц Релинген, он не сомневался.

Глава 13. Nomen est omen*

При желании принц Релинген мог быть самим обаянием, и граф де Саше очень быстро это ощутил. Под напором доброжелательности его высочества понятная осторожность и недоверчивость полковника не смогли продержаться сколько-нибудь долго, и молодой человек с удивлением осознал, что его давняя мечта стать другом принца Релингена сбылась. Исчезло пренебрежительное равнодушие, отличавшее его высочество до сих пор, и столь же пренебрежительная снисходительность. Принц Релинген держался с ним так, как и должен держаться друг — как с равным. Ну, возможно, и не совсем с равным, признавал молодой человек. Шевалье Жорж общался с ним, как любящий старший брат общается с обожаемым младшим братом. Граф де Саше полагал, что десятилетняя разница в возрасте дает принцу Релингену это право. И, конечно, как и всякий старший брат, его высочество не скупился на добрые советы.

Правда, один из советов, который уже давно собирался дать другу принц Релинген, был не совсем бескорыстным. Каждый раз, когда лакей докладывал о появлении Жерара де Саше, Жорж-Мишель вздрагивал, вспоминая о собственной глупости, а также о тех последствиях, к которым эта глупость привела. Шесть лет назад он обязан был проверить всех владельцев лейтенантских патентов, как бы они себя не именовали, а по возвращении из Италии задуматься, как его кузина и воспитанница его жены могла выйти замуж за совершенно случайного человека. В общем, имя «Жерар де Саше» вызывало у его высочества сильнейшую неприязнь. Об этом принц Релинген и хотел говорить с другом и родственником. В конце концов, уверял себя Жорж-Мишель, молодой человек прислушивался к его советам и даже согласился завести подходящую для охоты лошадь.

И вот, в очередной раз завершив партию в шахматы и даже сведя ее к ничьей, принц Релинген решился на серьезный разговор:

— Скажите, друг мой, чем вам не угодило имя Александр?

Молодой человек вздрогнул.

— Нет-нет, не обижайтесь, я прекрасно понимаю, что для пехотного лейтенанта имя Жерар де Саше подходит, как перчатка к руке, но сейчас оставьте это имя там же, где и патент лейтенанта — в прошлом. Имя Жерар вам не идет… Скромность приличествует юным девицам, но никак не герою Турени. Да и кто из ваших близких называет вас Жераром? Даже вы сами — разве вам не приятнее именовать себя тем именем, каким называли вас родители и именуют друзья?

Его высочество заметил задумчивость на лице друга и поспешил перевести разговор на более безобидную тему, опасаясь, как бы молодой человек не счел его совет излишне назойливым.

— Но, впрочем, об этом вы подумаете позже, а сейчас не хотите ли взглянуть на новые книги? Их доставили только сегодня, — сообщил Жорж-Мишель, хорошо зная, что от этого удовольствия юный друг не отказывался еще никогда.

В библиотеке полковника действительно ожидали новенькие тома, приятно пахнущие кожей и типографской краской. Граф де Саше поспешил открыть первый том трактата Жана Бодена «О государстве», но, просмотрев пять страниц, с удивлением обнаружил, что слог автора оказался гораздо тяжелее, чем он предполагал. Молодой человек отложил книгу и решил почитать что-нибудь более приятное, но любимый трактат о военном деле вдруг показался ему вопиюще неуместным. Следующей жертвой графа стал новый испанский роман. С изумлением Александр осознал, что вообще не хочет читать. Подобного с ним не случалось уже очень давно.

Конечно, в военном лагере, когда единственной мечтой было опустить голову… нет, не на подушку, а на любую ровную поверхность и уснуть, читать тоже не хотелось, но здесь, в покое и роскоши, среди лучших книг, собранных чуть ли не по всей Европе, подобное нежелание казалось странным и почти кощунственным. Граф де Саше рассеянно обвел взглядом зал. Книги, античные статуи и их копии, картины, карандашные наброски принца, среди которых было несколько его портретов, чучела птиц, засушенные морские звезды и огромное чучело крокодила на потолке — привычное и успокаивающее зрелище. Тогда что не дает ему покоя?

Молодой человек встал и подошел к окну. Вечер стремительно превращал небольшие стекла в свинцовых переплетах в зеркала. Изображение дробилось и граф, наконец, понял, что его тревожит. Разговор с другом. «Вам не идет имя Жерар…», — сказал принц. Он носил это имя шесть лет, но сейчас оно и правда казалось ему чужим и даже неприятным. Когда шесть лет назад он сбежал в армию, смена имени была разумным шагом — он не хотел, чтобы его нашли, и желал забыть прошлое. Но от чего он бежит теперь?

Александр… Жерар… Франсуа… Граф сосредоточенно изучал свои отражения. Что такого ужасного совершил Александр де Бретей, чтобы можно было так страстно хотеть похоронить саму память о нем? Обычный беспутный мальчишка, вроде тех, что царят сейчас при дворе. И разве Жерар де Саше чем-то лучше? Полковник задумался. Как ни стыдно было признавать, но все шесть лет своего существования Жерар де Саше только и делал, что от кого-то бегал.

Он бежал от принца, от невесты, от тестя, миньонов, мальчишки-бастарда, Бризамбура, Смиральды и собственной жены… Если же вспомнить, к чему приводило его бегство, то гордиться станет и вовсе нечем. Он удрал от принца Релинген и угодил на гражданскую войну. Слышал крики о пощаде на родном языке и не давал пощады, потому что у него был приказ. Жил от приказа до приказа, от убийства до убийства, от грабежа до грабежа… Ну, да, два месяца назад он сказал принцу чистую правду — от отправленного на колесо разбойника его отличало только наличие патента. Он сбежал от невесты и тестя, и так усердно бегал, что чуть не довел Соланж до погибели. Удрал от Бризамбура и оказался должником шлюхи, а потом сбежал и от нее. Бегал от принца, от собственной жены, и Бог знает, до чего мог бы добегаться, если бы не вмешательство ее высочества. Господи, да она просто святая, его ангел-хранитель, спасающий его уже который раз.

Молодой человек отер влажный лоб. Оставалось признать, что Жерар де Саше был трусом. Обыватели Турени сколько угодно могли славить его героем, называть Цезарем и Ахиллесом, но он-то знал, что рвался в армию только потому, что стремился сложить с себя всякую ответственность, отдать другим право распоряжаться своей судьбой, бежать от себя и собственных гарпий. И что теперь, взять имя Франсуа и начать жизнь сначала? Чтобы после очередной заварушки спрятаться в монастыре и принять четвертое имя? Ну, нет, это уже смешно. Он больше не будет бегать от судьбы, с этим покончено. И в гражданской войне он участвовать тоже не будет. Вот если кто-нибудь посмеет напасть на его дом, негодяям не поздоровится, но убивать французов за то, что они читают те же молитвы не на латыни, а на родном языке — увольте! Это не его война и не те победы, что могут принести славу. Скоро у него появится сын и он сделает все, чтобы сыну было, чем гордиться.

Жаркая волна стыда заставила вспыхнуть щеки и даже уши графа. А чем его сын будет гордиться? Именем Саше, от которого за целое лье разит презрительной милостью короля? Графским титулом, который ему швырнули словно кость?

Шевалье де Бретей, граф де Саше закусил губу. Не так важно, какое из имен — Александр, Франсуа или Жерар — он возьмет. Его гарпии всегда с ним, и, в общем-то, они весьма покладистые зверушки. Важнее другое. Из-за нелепого страха перед насмешками он отказался от родового имени, предал своих предков и будущих детей. Из-за его трусости имя Бретей забудут, словно и не было длинной череды его предков, не было подвигов, не было свершений, не было ничего…

Сердце бешено колотилось в груди, воздуха не хватало, и Александр понял, что сейчас умрет. Рванул ворот… попытался вздохнуть… а потом со всей силы ударил по стеклу, чтобы открыть створку окна… Отражения дрогнули, оконные стекла посыпались вниз, в лицо ударил ветер, так что молодой человек едва успел отшатнуться. Ударился спиной о ближайший книжный шкаф и почувствовал, как сверху что-то упало к его ногам.

Звон разбитого стекла, ветер, внезапно сгустившаяся темнота и суета сбежавшихся на шум слуг привели графа в чувство. Господи, что он натворил?!

— Ваше сиятельство, вы обронили, — смотритель библиотеки почтительно подал Александру упавший том. Слуги торопливо зажигали потухшие от ветра свечи и собирали разбитое стекло. Молодой человек рассеянно бросил взгляд на раскрытую книгу и замер:

«…Таким образом, — читал он, — граф Валеран де Бретей взошел на эшафот, возведенный для него перед королевским замком в Лоше. Как и всякий добрый христианин, он препоручил душу свою Всевышнему, а детей — заботам благородного короля, после чего и был обезглавлен в соответствии с приговором и традициями Французского королевства. Так закончил свои дни один из храбрейших капитанов нашего времени, вернейший рыцарь, даже заговором и смертью своей послуживший благополучию и величию короля. Граф Дюнуа и герцог Алансонский горько оплакивали кончину друга и боевого товарища и по великодушному дозволению короля Карла предали тело казненного погребению в церкви Нотр-Дам в Лоше. Что же до владений графа, то они были…».

Текст оборвался, следующая страница была вырвана, а дальше шел рассказ о графе Дюнуа. Александр принялся лихорадочно листать книгу, но начало рассказа также отсутствовало.

— Ну как вам мои приобретения? — только что вошедший в библиотеку принц Релинген с некоторым недоумением посмотрел на разбитое окно, перевел взгляд на друга.

— Что это? — почти прошептал полковник и протянул книгу.

Его высочество пробежал глазами текст и вообразил, будто начал что-то понимать. Не слишком приятно читать о казни предка, да еще и узнать, что казнь состоялась прямо здесь — в Лоше. Неудивительно, что в библиотеке пострадало окно. Под взглядом принца слуги бросились закрывать ставни.

— Не знаю, друг мой, — мягко произнес Жорж-Мишель, с сочувствием глядя на молодого человека. — Большая часть библиотеки досталась мне вместе с Лошем, и я понятия не имею, что за книги здесь можно найти. Лош ведь был и резиденцией короля, и тюрьмой. Когда-то мне рассказывали об этом, но в тринадцать лет думаешь о другом.

— Король говорил, что мой предок лишился титула из-за заговора…

— Да забудьте вы о короле, — с досадой перебил молодого человека Жорж-Мишель, — временами Генрих бывает мелочным как лавочник. Полтора года назад меня тоже обвиняли в заговоре. Уверен, заговор вашего предка был не более реален, чем тот, в котором обвинили меня, но не каждому же везет иметь в крестных Папу Римского. Да вы не расстраивайтесь. Если хотите, я поручу своим людям выяснить, что тогда произошло. Не пройдет и месяца, как вы будете знать все. Хотите?

— Конечно.

Принц Релинген ободряюще улыбнулся и пригласил друга ужинать.

***

Приняв решение вернуть себе имя предков, Александр успокоился и задумался, чем заняться. С разбойниками было покончено, участвовать в гражданской войне он не желал, а дела полка отнимали у него не так уж и много времени. К счастью оставались книги.

Чтение, страстные споры с принцем Релинген и временами победы в этих спорах — Александр де Бретей открывал для себя еще одну радость общения. Принц Релинген был чудесным собеседником и замечательным рассказчиком, и граф де Саше убедился, что может говорить с ним обо всем на свете: о войне и мире, о королях и королевствах, о поэзии, музыке, живописи, философии, риторике и науке. Когда однажды Александр признался, что любит переигрывать на бумаге все знаменитые сражения прошлого и настоящего, принц Релинген на мгновение остановился, затем объявил это попыткой с негодными средствами, присовокупив, что с тем же успехом можно пытаться заново изобрести фалангу, а потом распорядился изготовить по описаниям рельефные макеты всех местностей, где проходили сражения. Первый раз увидев всю эту роскошь, Александр не знал, как благодарить принца, но Релинген с улыбкой отмахнулся от благодарностей, заметил, что лишь повторяет то, чем его обременяли многочисленные наставники.

Аньес Релинген и Соланж де Сен-Жиль не хотели оставаться в стороне от этого пиршества ума, однако предпочитали обсуждать поэзию и музыку, в то время как шевалье Жорж-Мишель больше всего любил говорить о живописи, камере-обскуре и Нидерландах. О Нидерландах он мог рассказывать часами.

Немногие счастливцы, получавшие приглашения на эти вечера, вскоре заговорили о Лошской Академии, которая ничем не уступала Академии Баифа, собиравшейся при королевском дворе, и даже во многом превосходила ее, ибо на заседаниях в Лоше не бывало случайных людей, как эту сплошь и рядом происходило в Лувре. При слухах о Лошской Академии король Генрих досадливо хмурился и жаловался королеве-матери, что Жорж слишком вольготно расположился в Турени, а Екатерина утешала сына уверениями, будто племянник всегда стремился ему подражать. Его величество ненадолго успокаивался, но растущие аппетиты Гизов, Католической Лиги и гибель на дуэли Келюса и Можирона заставляли короля следить за Лорренами со все большей подозрительностью и неприязнью.

В то время как его величество хмурился, а обитатели Турени все чаще славили губернатора и полковника де Саше, принц Релинген не забыл данного обещания. Результат поисков ошеломил Жоржа-Мишеля. Целую неделю проходив под впечатлением узнанного, принц Релинген вознамерился как можно эффектнее представить сделанное им открытие. На одном из заседаний Академии нанятый его высочеством чтец, облаченный в наряд прошлого века, торжественно произнес под музыку Дюфая**:

— «Повествование о героической жизни и печальной кончине благородного графа Валерана де Бретея из Пикардии»…

Александр как зачарованный слушал рассказ о своем предке. Дамы охали и прижимали ладони к щекам, втихомолку отмечая, что история графа оказалась куда занимательнее самых увлекательных испанских романов. Немногочисленные гости со все большим почтением посматривали на полковника. И даже шевалье Жорж-Мишель, заранее знавший, чем закончится рассказ, не мог сдержать слез при повествовании о том, как Валеран отказался от королевского помилования, дабы воссоединиться со своей почившей женой.

Когда Александр де Бретей услышал, в какую тоску впал граф, когда несчастный случай преждевременно унес жизнь его жены, он почувствовал, как к горлу подступил ком. Добрый христианин не может по собственной воле посягнуть на свою жизнь, доблестный рыцарь и капитан не может бросить короля, удалившись в обитель, но Валеран нашел выход, который должен был удовлетворить всех. Король Карл Седьмой, приложивший так много усилий, чтобы вернуть себе корону и изгнать из королевства англичан, вечно нуждался в деньгах и вечно был в долгах. Александр не стал бы этому удивляться, если бы заимодавцем короля не был отпрыск благородного и древнего рода герцог де Ла Тремуй, в своей алчности превзошедший самых безжалостных ростовщиков. Молодой человек уже давно понял, что не все дворяне достойно носят свои имена, но узнать, что потомок короля Торизмунда*** мог беззастенчиво грабить сюзерена, дважды и трижды возвращая себе уже оплаченный долг, было дико. Александр даже не очень удивился желанию королевской тещи избавиться от мерзавца и вовсе не удивился, что Валеран принял это поручение на себя. Граф де Бретей и еще три молодых рыцаря — Бюей, Коэтиви и Брезе — совершили нападение на Ла Тремуйя, но покушение не удалось. Доблестные военные оказались плохими убийцами, все же они были рыцарями, а не «браво», и герцог отделался пустяковыми ранениями и выжил. Но даже неудачное покушение послужило благу короля, ибо перепуганный ростовщик предпочел покинуть двор и забыть о своих притязаниях, вот только по требованию родни герцога де Ла Тремуйя заговорщики отправились на эшафот.

Александр уже понял, чем должен был закончиться рассказ, и все же повествование о дне казни заставило его судорожно сжать подлокотники стула, так что костяшки пальцев побелели. Граф де Бретей был самым старшим из заговорщиков, он был душой заговора даже в большей степени, чем теща короля, и он не хотел просить пощады. Валеран был обезглавлен, а Брезе, Коэтиви и Бюей получили помилование его величества.

Потрясенная тишина по окончании рассказа и залитые слезами лица лучше всяких похвал подсказали принцу, что он достиг цели. Да и могло ли быть иначе? Возможно, его гости не так уж и редко слышали рассказы о подвигах, но все же не каждый день можно было услышать о рыцаре и капитане, спасшим Францию. И уж совсем не каждый день можно было услышать о такой любви и чувстве долга.

Когда гости тихо разошлись по своим покоям, а принц Релинген и граф де Саше остались наедине, Жорж-Мишель подошел к окну и указал Александру на площадь перед замком:

— Он умер здесь, на этом самом месте, — тихо произнес принц. — В присутствии короля, всего двора и своих боевых товарищей. Но это еще не все, — Жорж-Мишель отвернулся от окна, глядя прямо в глаза Александру. — Вы не поверите, друг мой, но во всем этом мне видится перст судьбы. Валеран де Бретей был не только вашим предком, но и моим, только вы происходите от его старшего сына, а я от дочери. Конечно, вы можете сказать, что все французские дворяне в родстве, но наше с вами родство весьма близкое. И еще, мне кажется, вам приятно будет об этом услышать. Наш предок был родом из Пикардии, но у него были владения и в Турени. Ему принадлежали земли Азе-ле-Ридо, сам замок тогда лежал в развалинах, и замок Саше. После казни король конфисковал эти владения, но судьба вернула их вам. Да-да, это какое-то чудо, но вы получили эти владения не случайно, не из милости и не из-за чьего-то каприза, а потому, что они должны были принадлежать вам. Вот так-то, кузен, — уже с улыбкой добавил Жорж-Мишель.

Сообщение его высочества окончательно умиротворило Александра. Пусть он и не мог жить в Бретее, но Азе-ле-Ридо также было землей его предков. Он был дома, рядом с ним находилась обожаемая жена, у него должен был родиться сын, и он обрел могилу предка. А еще его давняя мечта стать другом принца Релингена получила неожиданное оправдание. Простой дворянин и принц, губернатор и обычный полковник, тридцатилетний мужчина и двадцатилетний молодой человек — Александр представлял, что за сплетни о миньоне его высочества уже несколько месяцев будоражили Францию. Но теперь сплетни должны были умолкнуть. Они с принцем были родственниками и к тому же довольно близкими, и его мечта о дружбе была не блажью глупого юнца, а голосом крови.

Шевалье де Бретей, граф де Саше, сеньор Азе-ле-Ридо чувствовал, что обрел самого себя. Ему хотелось продлить это чувство покоя, и он стоял у окна Азе-ле-Ридо, любуясь на водную гладь, окружавшую замок. Заходящее солнце слепило глаза, и молодой человек задумался, где в Азе-ле-Ридо можно было построить камеру-обскуру, опытами с которой заинтересовал его Жорж. Торопливые шаги лакея отвлекли его от размышлений.

— Ваше сиятельство, — лакей почтительно склонил голову, — благородные путники просят предоставить им ночлег.

— Так в чем же дело? — удивился Александр. — Зовите их и приготовьте комнаты.

Когда два запыленных путника предстали перед графом де Саше, молодой человек вскочил, и, не веря собственным глазам, уставился на одного из них:

— Вы?!

Нет, невозможно, просто не может быть! Может, все может… — потерянно возразил самому себе Александр.

Невысокий полный юноша стащил с головы берет и с отчаянием проговорил:

— Шевалье Александр! Вы должны мне помочь!

_______________

* Имя это знамение (лат.)

** Дюфай, Гийом (1400-1474) — нидерландский композитор. С 1420 г. жил в Италии, с 1439 г. в Камбрэ.

*** Торизмунд — победитель Аттилы на Каталаунских полях (осень 451 г.). Сын короля вестготов Теодориха.

Глава 14. О благородстве

Александр знал, что бывают в жизни моменты, когда единственными внятными словами могут стать замысловатые ругательства. Но ругаться в присутствии дамы, даже если она одета в мужской наряд и носит имя Дианы де Меридор, баронессы де Люс, а с недавнего времени и графини де Монсоро, было некрасиво. Молодой человек посмотрел на переодетую путешественницу и раздельно произнес:

— Я? Вам? Должен? Помочь? Мадам, а вы уверены в своих словах? На каком основании я вам что-либо должен?

— Но наши отношения… — попыталась объяснить Диана.

— Какие еще отношения?! — вспылил Александр. При первой встрече с шевалье де Бретеем Диана смогла так сильно задеть чувства юного пажа, что полтора последующих года молодой человек сделал все, чтобы превратить жизнь дамы в Ад.

— Вы всегда хорошо ко мне относились… Вы всегда мне покровительствовали… — всхлипнула дама.

Александр остолбенел. В какой-то миг ему показалось, будто Диана издевается, но в следующее мгновение он сообразил, что графиня говорит искренне. «Бедная женщина, — ужаснулся он, — что же с ней случилось, если мои выходки кажутся ей образцом доброты?!»

— Что ж, мадам, — после некоторых раздумий проговорил граф де Саше, — сейчас я передам вас на попечение жены, а завтра вы все мне расскажете…

— Но я должна спешить, иначе он попытается взять штурмом ваш замок! — почти в истерике объявила Диана.

Александр пожал плечами.

— И кто этот сумасшедший? — поинтересовался он. — Надеюсь, не ваш муж?

— Мой муж в Париже, — вновь всхлипнула дама. — А Бюсси способен на все... Он не понимает слова «нет»! Вы ведь не отдадите меня ему? Правда?

Граф де Саше понял, что ждать здравомыслия от Дианы глупо.

— Коль скоро граф де Бюсси не является вашим мужем, с какой стати он может предъявлять на вас какие-то права? Не беспокойтесь, здесь вы можете в полной безопасности дожидаться возвращения супруга, а когда он вернется, он сможет защитить вас от любого бездельника.

— Я должна ехать к мужу, — упрямо повторила графиня. Молодой человек утомленно вздохнул. Беседа с Дианой рисковала пойти по кругу.

— Хорошо, вы поедите, — согласился он. — Но завтра и не в таком виде. К тому же благородной даме неприлично разъезжать по дорогам Франции в компании одной камеристки. Я дам вам сопровождение.

— Но Бюсси может напасть на них! — в очередной раз всхлипнула дама.

— В таком случае, это будет последнее, что он сделает, — успокоил Диану Александр. — Мои люди не страдают отсутствием решимости.

Молодой человек решил отпустить Диану хоть к мужу, хоть в монастырь, хоть на луну, опасаясь, что в противном случае графиня может наболтать Соланж что-нибудь лишнее об их «отношениях». Подвергать же опасности душевное спокойствие любимой женщины Александр не желал. Таким образом, утром следующего дня преобразившаяся графиня де Монсоро отправилась в Париж, а Александр получил возможность вернуться к своим делам. Дел у полковника было предостаточно, так что уже к полудню Диана, ее муж и граф де Бюсси оказались вытесненными куда-то на задворки сознания шевалье.

К разочарованию графа де Саше давно ожидаемый им отчет о разбойничьих пушках оказался пустышкой. Александр был уверен, и принц Релинген был с ним согласен, что при всем размахе грабежей разбойники не смогли бы обзавестись столь блестящей экипировкой и оружием самостоятельно, и значит, им кто-то помогал. Вот только найти покровителя разбойников в очередной раз не удалось. После некоторых раздумий молодой человек решил обратиться за советом к принцессе Релинген. Для полковника уже давно не было секретом, кто в семействе их высочеств занимается хозяйством. Александр надеялся, что совет ее высочества, а также ее управляющего, помогут отследить происхождение пушек и их заказчика, и тем самым окончательно избавят Турень от всех напастей.

Ее высочество оценила беспокойство молодого человека, а управляющий пусть и не смог сразу дать совет, все же обещал подумать, что можно предпринять. Успокоенный обещанием знающего и опытного человека, граф де Саше решил заняться еще одним делом — камерой-обскурой. Правда, интерес Александра обратился вовсе не на тот великолепный образец, что построил в Лоше принц Релинген, а на маленькую обскуру, привезенную его высочеством из Рима. Последнее немало удивляло Жоржа-Мишеля, ибо он полагал доставленный образец неплохой моделью и весьма забавной игрушкой, но никак не предметом, достойным какого-либо внимания.

— Не понимаю, — пожал плечами принц Релинген. — Для миниатюры эти изображения велики, а для картин… друг мой, но это даже не смешно…

— Зато эту камеру можно использовать в военных целях — в разведке, — сообщил полковник.

Жорж-Мишель задумался.

— Знаете, Александр, — произнес, наконец, принц, оценивающе глядя на друга, — странно, как при вашей практичности вы ухитряетесь писать стихи. Да, идея неплоха, только вы кое-что упустили из вида. Я признаю, что по четкости и точности изображения малой обскуры ничуть не уступают большим, вот только скажите мне, кто из ваших солдат способен прорисовать все детали, ничего не упустив и не напутав? Вы-то сами беретесь это сделать? Лично я — нет. Одно дело рисовать внутри большой камеры и совсем другое пытаться что-то накарябать здесь. Если же вооружить вашего лазутчика камерой покрупней, то почему бы заодно не написать у него на лбу и слово «шпион»?

Александр улыбнулся. Горячность принца, а более всего его расстроенный вид, доказывали, что его высочество и сам опечален несостоятельностью идеи друга.

— Так я и не предлагаю выдавать лазутчикам обскуры в их нынешнем виде — прорисовывать все детали слишком долго. Камеры надо усовершенствовать, — спокойно возразил молодой человек. — Вспомните, вы сами показывали мне чернила, которые становятся видны на бумаге только после нагревания. Так что нам мешает найти состав, который оставит след на бумаге или на полотне не от нагревания, а от света? Представьте, какие возможности это открывает.

Жорж-Мишель оживился.

— Пожалуй, это можно осуществить. Даже не знаю, на что мне потратить свой талант, на большую обскуру или на малую, — самодовольно заметил он. — Могу сказать лишь одно, скучать нам не придется.

Его высочество и не предполагал, до какой степени прав. Скука в панике спешила покинуть Лош, ибо не прошло и часа обсуждения возможных опытов, как в комнату торопливо вошел Шатнуа и доложил, что к городу продвигается отряд, в котором не менее полусотни человек, и командует этим отрядом граф де Бюсси. Жорж-Мишель поморщился.

— Закройте ворота Лоша, — приказал принц. — Я не желаю говорить с Бюсси.

Шатнуа поклонился. На правах друга граф де Саше счел необходимым возразить губернатору Турени.

— Но, может, все же стоит поговорить с графом — предложил он. — В конце концов, после моего рейда в Анжу Бюсси имеет право на разговор.

— Какое право, какой рейд? — пожал плечами принц. — Прошло столько месяцев… Нет, Александр, если Бюсси охота сложить голову под стенами Лоша, я не стану ему мешать. Он что всерьез полагает, что сможет взять Лош во главе пятидесяти головорезов? Флаг ему в руки и пулю в голову. Его людей попросту перебьют, а жителям Лоша от этого не будет ни жарко, ни холодно.

— Да, пока они за стенами Лоша, — возразил полковник. — А что делать с окрестностями? Вы уверены, что не получив аудиенции, Бюсси не примется за любимое дело — грабежи?

Принц Релинген потер подбородок.

— Шатнуа, — резко проговорил он, — если Бюсси изъявит желание говорить со мной, впустите его в город, но только его одного. Действительно, почему бы губернатору Турени не дать аудиенцию губернатору Анжу? — в голосе его высочества послышался сарказм. — Выполняйте, Шатнуа.

Только после того, как комендант Лоша покинул кабинет, Жорж-Мишель поднял голову и вновь заговорил:

— А теперь признавайтесь, Александр, каким образом вы ухитрились задеть Бюсси. За последнее время я ничего против него не предпринимал, значит, остаетесь вы. Что случилось такого, чего я не знаю? Скажите, чего мне ждать теперь — испанской пехоты, албанской конницы, нашествия янычар? Хотелось бы знать заранее и подготовиться.

Александр покраснел.

— Да ничего особенного не произошло. Во всяком случае, я не предполагал, что Бюсси бросится вдогонку за чужой женой...

— А зря, — вставил принц. — И кто эта несчастная?

— Графиня де Монсоро…

— Только ее здесь не хватало, — проворчал Жорж-Мишель.

— В Турени ее уже нет, — возразил полковник. — Она направлялась к мужу, потому что ее преследовал Бюсси. Я дал ей сопровождение, и она уехала. Вот и все.

— Да лучше бы вы выкинули ее в Эндр, — заметил Релинген. — Нет, право, если бы дело касалось меня, я бы помог ей и даже написал бы письмо Бюсси, чтобы он знал, кто похитил его добычу — я уже лет шесть его не выношу, но вам-то он чем не угодил?

— Да при чем тут Бюсси? — удивился граф де Саше. — Графиня плакала, просила ее спасти. Хорош бы я был, если бы не оказал помощь женщине.

— Так вот оно что, — протянул Жорж-Мишель, — Вы не только Ахиллес, вы еще и Ланселот. Но скажите, она хотя бы для приличия вас отблагодарила?

Полковник уставился на старшего друга в полном остолбенении.

— Понятно, — совершенно правильно истолковал взгляд графа Жорж-Мишель, — вы не только Ланселот, вы еще и Сципион. Хотелось бы верить, что Бюсси сможет оценить ваше благородство. О графине я уже молчу.

Принц Релинген постарался перевести разговор на другую тему, но в ожидании Бюсси беседа шла вяло и бестолково. Жорж-Мишель с трудом понимал, о каком зеркале твердит друг, и почему это зеркало должно помочь усовершенствованию камеры-обскуры. В конце концов, он заявил, что если им удастся изобрести предложенный Александром состав, то в зеркале и вовсе не будет никакого проку, а Александр, сбитый с толку высказыванием принца, принялся изучать собственный чертеж, пытаясь сообразить, где допустил ошибку. Только явление Бюсси отвлекло графа от этого увлекательного занятия.

Раздраженный тем, что вынужден был войти в Лош в одиночку и пешком, через какую-то низенькую калитку, и встречен человеком, не обремененным титулом и являвшимся бастардом Лорренов, так и не признанным собственным отцом, граф де Бюсси собирался высказать Релингену все, что о нем думает. Вот уже шесть долгих лет Луи де Клермон, более известный как Бюсси д'Амбуаз, терпеть не мог принца Релингена. Чувство графа было взаимным, так что когда два ненавистника одновременно являлись в Париж, столицу королевства начинало трясти, как в лихорадке от постоянных стычек сторонников Бюсси и Релингена, остервенелых драк их лакеев и пажей. Ее величество королева-мать не без задней мысли посоветовала сыну даровать принцу Релингену губернаторство в Турени, по соседству с той самой провинцией, где губернаторствовал Бюсси, втихомолку надеясь, что рано или поздно племянник избавит Францию от наглого головореза. К разочарованию Екатерины и несчастью жителей Анжу, принц Релинген не вспоминал надоевшего ему графа, а рейд Александра де Бретея в Анжу остался незамеченным Бюсси, полностью занятого любовными похождениями. Только наглое похищение графини де Монсоро заставило Бюсси вспомнить о ненавистном враге.

Идиллическая картина, открывшаяся губернатору Анжу, окончательно взбесила Бюсси. Вместо того чтобы достойно и торжественно встретить явившегося с визитом губернатора соседней провинции, принц Релинген и граф де Саше сосредоточенно рассматривали какую-то коробку, делали пометки на непонятном чертеже и сыпали словами, вовсе не имевшими какого-либо смысла.

— Я требую ответа, где она?! — гневно вопросил Бюсси, испепеляя присутствующих негодующим взглядом.

Губернатор Турени неспешно обернулся.

— Требуете? Вы чего-то требуете, Бюсси? — с насмешкой проговорил он. — Вы, должно быть, не заметили, но вы уже в Турени, а не в Анжу. Требовать что-либо здесь могу только я.

— Верните мою женщину, и я уеду! — объявил граф.

— Вашу женщину, Бюсси? — деланно удивился принц. — Неужели вы женились? Ну, наконец-то! Эта новость осчастливит всех мужей и жен Франции. Какое спокойствие воцарится в Анжу! Так кто она? Расскажите, нас это развлечет.

— Довольно претворяться, Релинген! — рявкнул Бюсси. — Я прекрасно знаю, и вы это тоже знаете, что ваш любимчик похитил у меня женщину, мою женщину, вам это ясно? И я требую от него ответа, иначе я заставлю…

— Полковник, — неожиданно резко перебил Бюсси Жорж-Мишель, — вам пора проверить караулы. Выполняйте!

Граф де Саше с удивлением взглянул на друга:

— С каких пор… — начал он.

— Еще одно слово, — с преувеличенным спокойствием проговорил принц, — и вы отправитесь под арест. Идите!

Александр аккуратно поставил обскуру на стол и вышел, испытывая сильное искушение хлопнуть дверью. И все же полковник подавил свой порыв, решив позднее переговорить с другом начистоту. Жорж-Мишель посмотрел на незваного гостя и его взгляд потяжелел.

— Оставьте в покое перчатки, Бюсси, не вмешивайте в свои страсти Бога.

На губах графазаиграла победная улыбка.

— Я рад, Релинген, что мы поняли друг друга. Но не надейтесь, что вам удастся долго прятать от меня своего друга. Мы еще встретимся, и будем драться.

— Не думаю, — ответил Жорж-Мишель. — Граф пишет поэму и не захочет расстраивать себя видом вашей смерти. До Рождества он вряд ли освободится, так что вам не на что рассчитывать.

Бюсси расхохотался.

— И вы надеетесь, что за это время сможете его натаскать? — издевательски поинтересовался граф. — А, впрочем, почему бы не дать вам этот шанс? Это будет вдвойне забавно. Дуэль перед Рождеством! Наш поединок затмит дуэль Жарнака и Шатеньере. Я убью вашего птенчика, Релинген, и подарю его шпагу церкви.

Взгляд Жоржа-Мишеля стал настолько тяжел, что мог бы придавить более чувствительного человека, чем Бюсси. Принц Релинген жалел лишь об одном, что в кабинете не было пистолетов, и он не мог пристрелить графа на месте. Под взглядом Жоржа-Мишеля Бюсси расцвел в улыбке — его забавлял бессильный гнев принца.

— А после Рождества мы с вами встретимся, — подвел итог Бюсси.

— Не думаю, что нам суждена еще одна встреча, — холодно и безразлично произнес Жорж-Мишель.

— О, вы решили умереть на могиле своего любимчика? — поинтересовался Бюсси. — Ничего не имею против. В таком случае, прощайте, Релинген. Ах, нет, я приду на похороны Бретея, так что до встречи.

Губернатор Анжу небрежно кивнул и вышел из кабинета. Жорж-Мишель сел и прикрыл глаза.

Шесть лет, шесть лет у него были возможности убить Бюсси, а он упускал их одну за другой, развлекаясь войной с графом, словно очередной забавой. И вот теперь из-за его беспечности другу грозила гибель. Смерть Христова! — Жорж-Мишель стукнул кулаком по столу. Ему следовало расстрелять мерзавца и его головорезов со стен Лоша, и покончить с распрей раз и навсегда. Ни один человек во всей Франции не сказал бы после этого и слова упрека.

Сказал бы, — поправил себя Жорж-Мишель. Один-единственный бы и сказал. Тот, о чьей жизни он сейчас думает. И что теперь делать?

Александр де Бретей добросовестно обошел караулы и вернулся в кабинет принца.

— Послушайте, Релинген, — заговорил он, — я понимаю, вы хотели поговорить с графом наедине, но вы могли так и сказать, а не выставлять меня как мальчишку.

Жорж-Мишель открыл глаза.

— Какое там поговорить? — проворчал он. — Я просто не хотел, чтобы он вызывал вас на дуэль тотчас.

— Но так же нельзя! — возмутился Александр. — Я не могу уклоняться от дела чести.

— Чести? — повторил принц Релинген и его глаза вспыхнули гневом. — О какой чести можно говорить, если Бюсси собирается вызвать и убить заведомо слабейшего противника, и даже не потому, что вы якобы отняли у него любовницу, а потому что ему хочется уязвить меня? Где в этом честь — умереть от руки убийцы?

— А почему вы считаете, что я слабее? — уязвлено спросил молодой человек.

— Да потому что я вас учил, — ответил Жорж-Мишель. — И потому что за все то время, что вы находитесь в Турени, я ни разу не видел, чтобы вы посетили фехтовальный зал. Вы не вылезаете из библиотеки — по-моему, вы уже выучили находящиеся там книги наизусть. Вы готовы часами разбираться с просителями, проводить расследования, заниматься крепостями и дорогами. Свойства обскуры вы скоро будете знать лучше меня. О ваших занятиях с Виетом я даже не говорю. Но при этом вы ни разу не брали в руки шпагу, потому что вам это не интересно. А между тем я упражняюсь регулярно, и уж будьте уверены, Бюсси тоже. И только вам недосуг!

— У меня просто не было времени, — попытался оправдаться Александр.

— На то, чтобы в третий и четвертый раз перечитывать одни и те же книги, у вас времени хватает, — заявил Релинген. — Нет, друг мой, у вас слишком много времени, и вы забыли о некоторых обязанностях офицеров. Своим солдатам вы устраиваете учения чуть ли не каждый день, так что вы скажете о себе? И с такими-то стараниями вы хотите драться с Бюсси?! Я бы разрешил вам поединок, но только в том случае, если бы был уверен, что он, как и я, способен умереть от смеха.

— Послушайте, Релинген, я не мальчишка, чтобы меня отчитывать! — вспылил молодой человек.

— Прекрасно, — процедил Жорж-Мишель. — Тогда за шпагу, сударь, за шпагу. Наконец-то вы узнаете, где в Лоше находится фехтовальный зал.

Через полчаса принц Релинген с такой досадой швырнул клинок на пол, что тот переломился у самого эфеса. Александр в изнеможении опустился на каменные плиты. Ликур с сожалением покачал головой. По губам Шатнуа скользнула презрительная усмешка. Мало сделал вид, будто пересчитывает балки.

— И вы будете говорить о дуэли и чести… — заговорил Жорж-Мишель. — Победа фехтовальщика ничем не отличается от победы, одержанной при помощи аркебузы или пушечного ядра. Скажите, какой доблести занятия фехтованием требуют от графа де Саше? Успехи в фехтовании — это следствие приверженности к упражнениям, а не природной смелости как у вас.

— Но вы же фехтуете… и ваши люди… — пробормотал Александр.

— Я фехтую, потому, что меня это развлекает, как вас развлекают книги. Мои люди состоят на службе и выполняют мои приказы. А Бюсси развлекается не фехтованием, а убийствами. Впрочем, коль скоро вы хотите скрестить шпагу с этим головорезом, вам придется на время забыть о книгах. Ликур, Шатнуа, Мало, — повелительно окликнул своих офицеров Релинген, — граф де Саше ваш.

Жорж-Мишель кивнул Александру и вышел из зала. Три месяца он выиграл. Его высочество понимал, что ему вряд ли удастся сдерживать друга более длительное время, но за три месяца он придумает, каким образом избавиться от Бюсси. Принц Релинген не собирался расстраивать молодого человека своими планами. В конце концов, от ежедневных занятий фехтованием еще никто не умирал, зато постоянные упражнения и усталость не позволят Александру понять, что именно он задумал.

Принц Релинген посмотрел на оставленный другом чертеж и камеру-обскуру и подумал, что заняться ими пока не судьба. Самым простым было поставить на пути Бюсси тройку-пятерку аркебузиров, и это следовало сделать еще шесть лет назад, но теперь было поздно. Жорж-Мишель не сомневался, что Бюсси немедленно сообщит о предстоящей дуэли всем встречным и поперечным, а значит, убийство графа непременно ударит по Александру. Принц Релинген представил постоянные вызовы, которые будут преследовать друга, необходимость рано вставать, тащиться Бог знает куда и драться, и это в лучшем случае. Хуже всего было то, что бросить вызов могли пусть и не столь проставленные, но ничуть не худшие фехтовальщики, чем Бюсси. А запереть Александра в Лоше он не мог.

Нет, Бюсси должен умереть, в этом не было сомнения, но эта смерть не должна была вызвать ни малейших подозрений, размышлял Жорж-Мишель. Значит, надо не спускать с негодяя глаз и ждать подходящего случая.

Принц Релинген вызвал одного из своих людей и отдал приказ.

***

Его высочество был прав, ибо первое, что сделал Бюсси, вернувшись к спутникам, это сообщил о предстоящей дуэли с Бретеем. Воздух огласился радостными криками. Нельзя сказать, что сопровождавшие Бюсси дворяне так любили его или ненавидели графа де Саше, однако развлечься за чужой счет они были рады всегда. Единственное, что печалило благородных шевалье, так это то, что дуэль не последовала незамедлительно.

— Бретей пишет поэму, — с усмешкой сообщил Бюсси, — но к Рождеству он обещал освободиться. Согласитесь, господа, было бы грешно отказать человеку в последнем желании.

Господа расхохотались. Пари на исход поединка были два к одному в пользу Бюсси. И все же шевалье признавали, что графа де Саше не стоило недооценивать. Уж если совсем мальчишкой он мог с легкостью уложить Буассе и Ле Нуази и даже ранить принца Релингена, то поединок обещал быть интересным. Господа лишь гадали, что именно сделает Бюсси, проявит великодушие к сопернику, иными словами, искалечит и изуродует его, или попросту убьет, и что в том и другом случае сделает принц Релинген. Осень и зима обещали быть нескучными.

— А теперь, господа, в Париж! — провозгласил Бюсси.

В Париж Бюсси въезжал, если и не триумфатором, то с чувством, весьма близким к этому. Война с Релингеном приближалась к победному концу. Крепость по имени Диана де Монсоро неминуемо должна была сдаться на милость победителя. Бретей в скором времени обещал упокоиться в могиле. Как ни оглядывался по сторонам Луи де Клермон, он не мог найти никого, кто смог бы встать вровень с ним и его славой. Окрыленный собственной неотразимостью, граф не постеснялся навестить Диану в особняке ее мужа. И на этот раз ему сопутствовал успех.

Ненадолго попав под опеку супруга, графиня де Монсоро с потрясением осознала, что заботы о положении в обществе, нескончаемые охоты и общение с приятелями занимают мужа много больше, чем честь жены. Диана так и не поняла, обрадовал мужа ее приезд или нет. Между делом приголубив супругу, Шарль де Монсоро посоветовал Диане поскорее вернуться в Анжу и умчался устраивать очередную охоту. Графиня со вздохом поняла, что как истинный охотник при виде добычи, которая не спасается бегством, а сама идет к нему в руки, ее супруг потерял к ней всякий интерес.

Зато интерес графа де Бюсси к Диане только возрос. Графиня припомнила скучную жизнь вдали от мужа, вспомнила рассуждения фрейлин, что лучше добровольно сказать мужчине «да», чем становиться посмешищем всего двора, и безропотно отдалась Луи де Клермону. Отныне при каждом появлении графа при дворе Париж начинало лихорадить. Бюсси во всех подробностях рассказывал, как будет убивать Бретея, сочинял ему эпитафии, обещал устроить после дуэли торжественное шествие и возложить шпагу поверженного на алтарь собора Нотр-Дам.

Бюсси или Бретей, Бретей или Бюсси? — гадали придворные дамы и шевалье, и даже горожане, сидя у очагов на своих кухнях спорили, кто из двух графов переживет Рождество. Столкновения между сторонниками Бюсси и Релингена возобновились. Ставки на дуэлянтов были самыми безумными, и с каждым днем все больше склонялись в пользу Бюсси, ибо Шико, не способный остаться в стороне от всеобщего возбуждения, во всех подробностях поведал двору, в чем заключаются умения шевалье Александра во владении шпагой.

Анжелика Жамар не знала, как быть. Ее первое и самое естественное решение нанять против графа де Бюсси с десяток «браво» потерпело полный крах. Самоубийц среди мастеров шпаги не нашлось, какой бы гонорар не предлагала госпожа Жамар наемным убийцам. Анжелика плакала ночами, ставила свечи по парижским церквям, заказывала мессы, бегала по тайным протестантским молельням и даже просила молиться за Александра старого Моисея. Если бы это было возможно, бывшая шлюха обратилась бы даже к сторонникам Магомета, однако в Париже подобных людей не наблюдалось, так что Анжелика была вынуждена довольствоваться молитвами католиков, гугенотов и иудеев.

Его величество Генрих Третий с нескрываемым интересом наблюдал за всеобщим возбуждением, однако по понятным причинам не желал победы ни одному из дуэлянтов. По мнению короля Франции лучшим подарком к Рождеству была смерть обоих наглецов. Ну, что мешало Бюсси и Бретею одновременно проткнуть друг друга шпагами и немедленно испустить дух? Шико весело поддакивал королю, сочинял язвительные четверостишия на обоих графов, так что время проходило весело и быстро.

Только герцог Анжуйский не находил ничего веселого в предстоящей дуэли. По примеру немногих благоразумных людей его высочество задавался вопросом, а состоится ли поединок, и если состоится, что предпримет кузен Релинген? Франсуа чувствовал, что на этот раз Бюсси переступил грань. Следовало предупредить графа, воззвать к его благоразумию. Правда, герцог признавал, что благоразумие было не самой сильной стороной Луи, но попытаться стоило:

— Послушай, Бюсси, — заговорил Франсуа, когда граф в очередной раз принялся живописать предстоящую дуэль, — почему бы тебе не покончить дело миром?

— С охотой, — отозвался Бюсси, — почему бы и нет? Только скажите, мой принц, от этого мира Бретей умрет?

— Господь с тобою, Бюсси, — оторопел Франсуа. — Я говорю тебе о мире, а не о смерти.

— Какой же это мир, если Бретей останется жив? — с неудовольствием возразил граф. — Такой мир мне не нужен.

— Да что он тебе сделал?! — поразился дофин.

— Ничего особенного, — пожал плечами Бюсси, — просто я хочу проучить Релингена. Вы бы видели, мой принц, его лицо, — граф мечтательно улыбнулся. — Он стоял и ничего не мог сделать. Ради одного этого стоило вызвать Бретея на дуэль! Рождество будет веселое…

— И что же ты сделаешь?

— Как что? — усмехнулся Бюсси. — Изуродую его и убью. Это будет хороший урок Релингену.

Франсуа отвернулся. Судя по всему, граф де Бюсси так и не понял, чем простой дворянин отличается от принца. Сегодня он говорил таким тоном об одном принце, завтра заговорит о другом… Герцог Анжуйский с сожалением вздохнул:

— Надеюсь, ты не сказал об этом Релингену?

— Почему же, мой принц, сказал, — непринужденно ответил граф. — Релинген сам напросился.

Поскольку душеспасительные беседы с покойниками не входили в планы его высочества, Франсуа наскоро попрощался с Бюсси, посоветовав тому вернуться к обязанностям губернатора Анжу. Возможно, его высочество и не отличался излишней чувствительностью, но видеть смерть своего недавнего любимца ему не хотелось.

Луи де Клермон самодовольно сообщил, что и так намеревался возвращаться в Анжу.

— Представляете, мой принц, Диана собирается покинуть Париж. Было бы глупо выпускать ее из моей власти.

Герцог Анжуйский рассеянно кивнул, размышляя, что у него есть три месяца на то, чтобы свыкнуться с потерей Бюсси и подыскать ему замену. Оставалось подумать, кто из благородных господ мог пополнить ряды сторонников дофина и что он мог ему предложить.

Пока Бюсси вслед за Дианой собирался в дорогу, похвалялся уже одержанными победами и предвкушал грядущие, принц Релинген разбирал донесения лазутчиков, в очередной раз гадая, как быть. Жорж-Мишель проклинал Бюсси, герцога Анжуйского, короля и его шута, ибо открывать всем тайны фехтования того или иного шевалье по мнению принца было равносильно несоблюдению тайны исповеди. Впрочем, решить, что делать с Шико, можно было и потом, а пока Жорж-Мишель прикидывал так и эдак, но кроме десятка аркебузиров на пути Бюсси в голову не приходило ничего. «Я фехтую, потому что меня это забавляет», — вспомнил Жорж-Мишель свои слова, и в очередной раз поразился собственной глупости. Принципы хороши, пока не повиснут жерновами на шее, гордость, пока не превратится в гордыню, размышлял принц. Если у него нет возможностей предотвратить безумную дуэль, надо провести ее по своим правилам, только и всего. Бюсси явно не думал о секунданте графа де Саше, и раз так он пойдет в секунданты к Александру и убьет двоих. К тому же он не дрался на дуэли уже лет пять, так что Бюсси наверняка полагает, будто он разучился держать шпагу в руках. Прекрасно!

Настроение Жоржа-Мишеля начало повышаться. Его высочество попытался припомнить, кто из дворян фехтует на одном уровне с ним, однако Крийон никогда бы не пошел в секунданты к Бюсси, Нанси уже два года как покинул двор, и никто не знал, что с ним сталось, а к Строцци не обратился бы сам Бюсси. Оставались еще Генрих и Лангларе, но Генрих был королем, а Лангларе шутом и драться на дуэли ни тот, ни другой не могли. Спасти графа было некому.

Шевалье Жорж-Мишель отправился в фехтовальный зал, где уже третий час упражнялся Александр. Полковник де Саше сидел на полу и внимательно слушал наставления Карла. Рубашка Александра насквозь пропиталась потом, мокрые волосы прилипли ко лбу, но решимости в глазах не убавлялось.

— И как успехи графа? — поинтересовался принц.

— Против Можирона выстоял бы, — сообщил Карл.

Жорж-Мишель удовлетворенно кивнул. Желание драться творило с другом чудеса.

— Если бы Бюсси знал об этом, он бы не так стремился бросить вам вызов, — небрежно сообщил принц.

С неожиданной легкостью Александр поднялся.

— Вы так говорите, — возразил он, — как будто Бюсси может чего-то бояться.

— А с чего вы решили, будто граф такой уж храбрец? — хмыкнул Жорж-Мишель. — Вот скажите, Александр, вам когда-нибудь приходилось спасаться бегством от полудюжины горожан?

— Конечно, нет, — в полном недоумении ответил полковник.

— А палками побить вас когда-нибудь пытались?

Граф де Саше покраснел.

— Ну, в детстве…

— Детство не в счет, — быстро возразил Жорж-Мишель. — Я спрашиваю о том времени, когда вы опоясались шпагой и получили свой первый патент. Так как, кто-нибудь пытался?

— Конечно, нет! — отвечал граф де Саше. — Как вам такое в голову пришло?

— Потому что побить Бюсси пытались, но, оказалось, что он очень быстро бегает. Да-да, не надо так удивляться, друг мой, в одном немецком городке Бюсси задрал юбку трактирной служанке, а в Германии не принято обижать женщин… если они, конечно не ведьмы. В результате возмущенный отец и братья девчонки гоняли Бюсси по всему городу… Палками…

— Полноте, — недоверчиво возразил Александр, — кто же поверит подобным сплетням?

— Какие сплетни? — усмехнулся Релинген. — Я потратил два дня, чтобы уломать магистрат замять дело и позволить нам ехать дальше. Пришлось платить магистратам, отцу девчонки и ей самой, и между прочим, Бюсси так и не вернул эти деньги Генриху. А вы говорите «храбрец». Вы бы видели, c какой прытью он удирал…

Граф де Саше не знал, что сказать. Раньше он полагал Бюсси человеком пусть и неприятным, но все же отчаянно смелым, и сейчас пребывал в смятении, смущении и чуть ли не растерянности.

— Впрочем, я к чему веду... — возобновил разговор принц. — Семь лет назад я дал вам слово, что если вы научитесь прилично фехтовать, я пойду к вам в секунданты. И раз Карл утверждает, что вы вполне сносно владеете шпагой, пора выполнять обещание — я буду вам секундировать.

Александр смотрел на принца, не понимая, какое из чувств его обманывает — зрение или слух. Так значит, семь лет назад принц не шутил и был искренен? Молодой человек вспомнил свои страхи и бегство от его высочества и в очередной раз назвал себя болваном.

— Но вы же не деретесь на дуэлях, — только и мог вымолвить полковник.

— Кто сказал такую ерунду? — удивился Жорж-Мишель. — У меня просто не было случая. Мне не с кем было драться, некому было секундировать. И вот теперь случай представился. Раз господин де Бюсси непременно хочет умереть… — Жорж-Мишель чуть было не сказал «от моей руки», но вовремя опомнился и закончил иначе: — … на дуэли, было бы жаль пропустить подобное зрелище. Так что упражняйтесь, мой друг, упражняйтесь.

В то время как принц Релинген и граф де Саше обсуждали предстоящую дуэль, такое же обсуждение проходило и в Париже, только протекало оно не в пример живее и веселее.

— Представляете, господа, Бретей левша…

— Что за чушь! Я сам видел, как он держит шпагу в правой руке.

— Так утверждает Шико…

— Верить шуту…

— Но он служил принцу Релингену и о Бретее должен знать все.

— Бюсси надо предупредить. Левша может осложнить положение графа.

— Я уже написал ему, — хозяин дома улыбался. — Поверьте, граф ничуть не встревожен известием. Он очень занят — он спит с любовницей Бретея!

— С которой? — со смехом поинтересовались гости.

— С красоткой де Люс, которая недавно вышла замуж за ловчего Монсоро. Вот послушайте, что пишет Бюсси, — хозяин дома торжествующе помахал письмом, а потом принялся читать: — «Я долго пытался обложить телку главного ловчего, но, наконец, расставил сети и поймал ее. Сейчас я держу ее в своей полной власти и наслаждаюсь ею, когда хочу, сколько хочу и как хочу».

Шевалье дружно расхохотались.

— Бюсси как всегда великолепен!

— Но это еще не все, — воззвал к гостям приятель графа. — Дальше Бюсси рассказывает, как именно наслаждается графиней…

— Представляю, как икается Бретею каждый раз, когда красотка Монсоро отдается Бюсси, — расхохотался один из гостей.

— О да, сейчас Бюсси наслаждается его любовницей, а потом прикончит и самого Бретея. Согласитесь, такая победа самая сладкая. Одержать верх над противником еще до дуэли, а потом, когда отнимешь у него все — лишить и жизни.

— Но у Бретея есть еще и жена, — заметил кто-то.

— Не волнуйтесь, господа, Бюсси непременно утешит вдовушку, — под общий хохот собравшихся провозгласил приятель графа.

Беседа становилась все более шумной и непринужденной. Господа выхватывали друг у друга письмо Бюсси, поочередно зачитывали наиболее понравившиеся пассажи, хохотали над глупостью графини, ее мужа и бывшего любовника, поднимали здравицы в честь графа.

— Да-да, господа! —кричал хозяин дома, швырнув, наконец, письмо на стол. — Бюсси мой наставник во всем! Выпьем за доблесть Бюсси, за его победы на поле Венеры и Марса! За Бюсси, господа, за Бюсси!

Вино лилось рекой, серебряные кубки один за другим осушались и вновь наполнялись священной влагой, гости уже плохо понимали, кто и что говорит, и только один человек был спокоен, собран и деловит. Господин де Рабоданж не мог сказать, кого — Бюсси или Релингена — он ненавидит больше. Приятели Бюсси прекрасно помнили причину ненависти Рабоданжа к его высочеству: семь лет назад принц выставил его на посмеяние перед всем двором, обманом обручив со шлюхой. О том, что Рабоданж ненавидит еще и Бюсси, приятели графа по обыкновению забыли. А ведь и года не прошло с тех пор, как Луи де Клермон опозорил сестру Рабоданжа, как сейчас он позорил графиню де Монсоро, и не где-нибудь, а в королевской прихожей. Шевалье размышлял, что принц Релинген для него недосягаем, а Бюсси впервые дал возможность отомстить.

Брошенное письмо само собой оказалось в руках шевалье, а потом исчезло в рукаве. Рабоданж подумал, что надо спешить. Пока беспечные гуляки проспятся, придут в себя после попойки и вспомнят о письме, пройдет не меньше недели. За это время все будет кончено.

***

Явление шевалье де Рабоданжа и письмо Бюсси показались принцу Релинген даром небес, однако выдавать свои чувства Жорж-Мишель не собирался. Спокойно пробежав глазами излияния графа, его высочество поднял взгляд на нежданного гостя и пожал плечами:

— Вы напрасно тревожились, шевалье, граф де Саше прекрасно владеет шпагой. Впрочем, я все равно благодарю вас, ибо защита доброго имени женщины долг каждого благородного человека. Будьте уверены, честь ее сиятельства будет защищена. А теперь… чего вы хотите? Рекомендательного письма к принцессе Блуасской или к королю Наваррскому?Или что-то еще?

— Я хочу, ваше высочество, — холодно произнес шевалье, — чтобы вы более никогда не вмешивались в мою жизнь.

Ответ Рабоданжа произвел на принца впечатление сходное с тем, что испытывает человек, опрокинувший на себя кувшин холодной воды. Принц Релинген смотрел на взмыленного, с ног до головы покрытого грязью шевалье и с неожиданным раскаянием подумал, что плохо разбирается в людях. Раньше он полагал новообращенного гугенота человеком не слишком умным, не слишком храбрым и не слишком расторопным, а сейчас понял, что своей привычкой играть чувствами и судьбами людей поломал жизнь ни в чем не повинного человека.

— Хорошо, сударь, — с трудом проговорил принц Релинген, — я обещаю, что более не буду вмешиваться в вашу жизнь. Но, возможно, мне удастся исправить… то недоразумение? Поверьте, я сожалею о нем…

Оскорбленный гугенот не собирался помогать принцу.

— Если вашего высочества не будет рядом, я сам справлюсь со всеми своими делами, — ответил шевалье. С этими словами Рабоданж коротко поклонился принцу и пошел к двери. На него навалилась усталость, усталость столь сильная, что шевалье было уже все равно, оскорбит его ответ принца или нет. Он вдруг понял, что оказав услугу Релингену, отомстил ему в ни меньшей степени, чем Бюсси. И это понимание опустошало душу больше, чем усталость от безумной скачки.

Жорж-Мишель растерянно смотрел вслед Рабоданжду и думал, что должен сделать то, чего не делал никогда — предложить свою помощь вторично, и тут же понял, что опоздал. Принц Релинген вскочил и почти крикнул в спину гостю:

— Только потом не говорите, что я вас не предупреждал!..

Дверь закрылась, и Жорж-Мишель рухнул в кресло. Слишком поздно…

Письмо лежало на столе, и, придя в себя, принц Релинген перечитал похвальбу Бюсси, принялся составлять план действий. Переправить письмо графу де Монсоро, послать с письмом десяток людей, дабы укрепить решительность графа, и помолиться за упокой души Луи де Клермона. Жорж-Мишель вызвал Себастьена Мало и велел собираться в дорогу.

Прощайте, господин де Бюсси. Я же говорил, что мы более не встретимся. Зря вы хотели убить Александра… Суд Божий свершился.

Глава 15. Как принцы приходят к согласию

Известие о смерти графа де Бюсси потрясло двор, Париж и всю Францию. Ее величество королева Маргарита извлекла из заветной шкатулки перстни, браслеты, пояса и цепи с черепами и костями и облачилась в глубокий траур. Ее примеру последовали не менее двадцати дам, три из которых прежде славились несокрушимой добродетелью. Мужья хорошеньких женщин приосанились и дружным хором принялись славить графа де Монсоро, а приунывшие дуэлянты вздыхали, что великолепная дуэль Бретея и Бюсси уже не состоится. Герцог Анжуйский, успевший выбрать, кого из друзей короля сможет переманить на свою сторону, дивился болтливости Бюсси, так и не научившегося держать язык за зубами и так по-глупому расставшегося с жизнью. Король Генрих втихомолку радовался, что избавился, по крайней мере, от одного наглеца. Среди сплетен, рыданий, траурных одежд и серебряных черепов, лишь одна женщина мечтала добиться правосудия над убийцей.

Рене де Клермон, любимая сестра Бюсси, принцесса Камбрези распростершись у ног короля, молила Генриха о справедливости. Его величество не слишком любил рыдающих женщин и еще меньше любил тех, кто просил о милостях, которые он не в силах был даровать, да и не хотел. Кое-как успокоив принцессу и дав невнятное обещание во всем разобраться, Генрих торопливо выпроводил несчастную и задумался.

Каким образом он мог наказать Монсоро и, главное, за что? — размышлял король. Прикончив прелюбодея, граф был в своем праве. К тому же карать приближенного Франсуа было глупо вдвойне. Его величество предпочитал, чтобы братец сам разбирался со своими людьми, и желал, чтобы эти труды занимали всё свободное время Франсуа, отвлекая от честолюбивых мечтаний. К тому же, вынужден был признать Генрих, влияние принцессы Камбрези не шло ни в какое сравнение с влиянием принца и принцессы Релинген, а значит, он мог не обращать на Рене де Клермон никакого внимания.

Воспоминание о кузене заставили Генриха остановиться. Релинген… Релинген… Что-то такое было связано с этим именем, какая-то мысль не давала покоя его величеству, и тогда Генрих повторил старую истину: «Quid prodest*». А кто больше всех выиграл от смерти Бюсси? Монсоро? Что за чушь! Самое большее через неделю после дуэли с Бретеем Бюсси бросил бы Диану де Монсоро и принялся за штурм новой крепости. Получалось, что больше всех от смерти Бюсси выиграли Релинген и Саше.

— Это сделал Релинген, — забывшись, произнес король вслух.

— Вы правы, сир, — Шико, уже почти полчаса наблюдавший за метаниями его величества, счел необходимым подать голос. — Это дело рук принца.

— Ты о чем? — фальшиво удивился Генрих.

— Об убийстве Бюсси.Я уверен, что это он.

— Ты просто ненавидишь его, шут, — отмахнулся король, втайне мечтая, чтобы Шико убедил его виновности кузена. — Все не можешь забыть, что он выгнал тебя со службы.

— О нет, сир, я не испытываю ненависти к его высочеству, я даже благодарен ему, ведь только из-за него я удостоился счастья служить своему королю. Но я знаю, на что способен Релинген и догадываюсь, почему он пошел на убийство: он хотел спасти мальчишку Бретея. Ну, право, ваше величество, как письмо Бюсси могло попасть к Монсоро? Письмо было выкрадено и доставлено графу.

— Релингена не было в Париже, — небрежно заметил Генрих.

— Зато здесь полно его людей, — возразил бывший офицер. — И откуда Монсоро взял головорезов, не разбежавшихся при одном взгляде на Бюсси? Смерть Христова, сир, у Монсоро таких людей нет, но они есть у Релингена. Я сам был одним из них, так что неплохо их знаю. Убийство подстроил Релинген, в этом нет сомнения. Поверьте, это не первое его убийство.

Король помолчал, пару раз пройдя по кабинету — от стола к окну.

— Даже если и так, что с того? — пожал плечами Генрих. — Я не могу обвинить кузена.

Шико улыбнулся.

— Конечно, нет, сир. Но что, если бы о правосудии просила не принцесса Камбрези, а герцог Анжуйский? Анжу и Турень имеют общую границу…

— К чему ты ведешь, шут?

— Только к тому, что принц Релинген будет не слишком любить вашего брата, если обвинение доставит ему неприятности.

— Какие неприятности могут грозить принцу? — усмехнулся Генрих.

— Простите, сир, но разве казнь его любимчика не достаточная неприятность? В конце концов, убийство было совершено ради него, значит, ему и отвечать, — немедленно отозвался Шико.

Король рассмеялся.

— Сразу видно, что вы дурак, господин шут, это каким образом я смогу отправить на эшафот Бретея, если он находится в Турени? Это ничуть не легче, чем арестовать в Тулузе Дамвиля, — вспомнил его величество конфуз двухлетней давности.

— Да, если отправить людей в Турень, — согласился шут, — но арестовать Бретея в Париже совсем просто. Подумайте, сир, Бретей офицер и вы вольны в любой момент вручить ему новое предписание. Разве он не обязан подчиняться? Как только он явится в Лувр, он будет арестован и отправлен в Бастилию. Бретей полжизни крал чужие письма и водил дружбу с самыми подозрительными людьми. Никто в Лувре не удивится предъявленным ему обвинениям. Вашим судьям не составит труда получить от него признательные показания и отправить на Гревскую площадь.

— И тогда Релинген возненавидит Франсуа, — с удовольствием договорил король. — И союз между ними станет невозможным.

— Не только между ними, сир, — поправил Шико. — Принц Релинген имеет влияние на короля Наваррского, значит, на юге Франсуа тоже не поздоровится.

Генрих еще раз прошел от окна к столу.

— Мысль неплохая, — наконец-то, выговорил он, — но что, если кузен заподозрит подвох?

— Не думаю, сир. Никто во всей Франции не подозревает принца, ведь никто не знает его так, как я. Полагаю, он давно забыл об опасностях. Риск невелик, а выигрыш огромен.

— Спокойствие французского королевства, — прошептал король.

Когда полковник де Саше прочитал приказ, обязывающий его явиться в Лувр не позднее 10 октября, дабы получить новое предписание, он чуть не застонал. Сейчас участие в гражданской войне показалось молодому человеку особенно отвратительным, а необходимость покидать Турень — ужасной. Александр предпочитал подать в отставку, однако прежде чем предпринимать подобные действия следовало поговорить с другом.

— Ваше высочество… — потерянно проговорил полковник, сжимая в руках две бумаги, приказ короля и прошение об отставке, — я прошу вас подписать…

— Смерть Христова, Александр, какое еще «высочество»? Вы бы меня еще губернатором назвали. Вообще-то вы в большей степени губернатор Турени, чем я. Что случилось?!

— Кажется, меня отсылают в армию, — вздохнул граф де Саше. — Вот, — молодой человек протянул другу обе бумаги, и Жорж-Мишель принялся читать.

Первым на глаза принца попалось прошение об отставке — эту бумагу Жорж-Мишель аккуратно разорвал и швырнул в камин. Приказ короля заставил задуматься. Насколько знал его высочество, ни гугеноты, ни лигисты не собирались сейчас воевать, и значит, причина вызова могла быть одна — его величество вновь хотел завлечь графа де Саше в число своих друзей. Второй отказ полковника мог иметь непредсказуемые последствия — в лучшем случае ссылку или Бастилию, в худшем — кинжал в спине.

— Забудьте об этом приказе, Александр, я сам объясню его величеству, почему вы не будете в числе его людей.

Лицо полковника вспыхнуло:

— Вы полагаете, он опять?!.

— Судите сами, — с сочувствием глядя на друга, ответил Жорж-Мишель, — письмо от начала и до конца написано рукою Генриха — его почерк я не спутаю ни с чем. На приказе даже нет визы его секретарей. Не думаете же вы, что Генрих помнит по именам всех полковников и лично решает их дела? Нет, дело в ином…

— Да что же он никак не успокоится… — с тоской проговорил Александр.

— Забудьте о короле, мой друг. Занимайтесь женой, Туренью и обскурой, а с Генрихом я объяснюсьсам. Будьте уверены, он навсегда забудет о своих мечтах. Я умею быть убедительным.

Полагая, что со всеми людьми надо говорить на понятном им языке, Жорж-Мишель собрался в дорогу с такой многочисленной и блестящей свитой, что само ее присутствие должно было избавить короля от искушения проявить неблагоразумие. Истины, которые собирался внушить кузену Генриху Жорж-Мишель, были не самыми приятными, но вооруженная свита должна была заставить короля безропотно принять горькое лекарство.

Узнав, что вместо графа де Саше в Париж явился принц Релинген, король Генрих набросился на Шико:

— Теперь ты видишь, дурак, чего стоят твои советы? Кузен что-то заподозрил.

— Может, это и к лучшему, сир? — попытался оправдаться шут. — Теперь он сможет лично убедиться, что жалобу на Бретея подал ваш брат.

— Ты предлагаешь…

— Устроить небольшое представление наподобие итальянских фарсов и навсегда рассорить вашего брата и Релингена, — Шико выразительно помахал воображаемой погремушкой.

Король улыбнулся. Ему предстоял спектакль, и он не без основания полагал, что в комедиантстве искушен много больше, чем Жорж Релинген. Оставалось внести смятение в ряды противника и нанести удар. У кузена Жоржа не было ни малейшего шанса.

Первый, кого увидел в приемной короля принц Релинген, был королевский шут Шико. Низко склонившись перед бывшим сеньором, господин Лангларе почтительно сообщил, что его величество будет рад принять кузена, как только освободится от беседы с братом. Жорж-Мишель небрежно кивнул. Не прошло и пяти минут, как дверь королевского кабинета распахнулась, и на пороге появились оба Валуа. Король Генрих обнял брата и торжественно провозгласил:

— Идите, Франсуа, и ни о чем не беспокойтесь. Ваши нужны всегда найдут дорогу к моему сердцу, обещаю вам.

Растерянный от неожиданного проявления братских чувств, Франсуа не успел ни отстраниться от объятий Генриха, ни что-либо сказать. Оставалось только поклониться королю и удалиться. Довольный разыгранным спектаклем, его величество обвел умильным взглядом прихожую и заметил принца Релинген. Его лицо просветлело:

— Дорогой кузен! — с той же нежной заботой, с которой разговаривал с Франсуа, провозгласил король. — Я счастлив вас видеть, проходите, — и он гостеприимно указал принцу на кабинет.

Ничуть не менее ошеломленный этой нежностью, чем Франсуа, Жорж-Мишель с некоторой опаской подумал, а не собирается ли его величество предложить свою дружбу и любовь еще и ему. Учитывая почти двадцатилетнее знакомство кузенов, последнее было странно, однако другим предположением, объяснявшим поведение короля, могла быть лишь подготовка к очередному покаянному шествию, а по расчетам принца для покаянных шествий было еще рано.

Жорж-Мишель прошел в кабинет короля, решив, что выяснит все на месте. Его величество незаметно подмигнул Шико, и королевский шут тенью скользнул в кабинет вслед за принцем.

— Дорогой кузен, — мягко повторил король, — а почему вы приехали один, без графа де Саше?

— Послушай, Генрих, — твердо произнес Жорж-Мишель, — полковник де Саше сейчас на службе, у него дела. А когда он заканчивает дела, то отправляется к жене — он образцовый семьянин и добрый христианин…

— Добрый христианин? — в голосе короля неожиданно прозвучал сарказм. — Что за чушь вы несете, Релинген? Каким образом человек, поднявший руку на ближнего своего, может быть добрым христианином? Таких людей называют убийцами и карают по законам французского королевства.

— Простите, сир, я не понимаю… — проговорил Жорж-Мишель, с удивлением глядя на изменившееся лицо короля. — О каком убийстве вы говорите?

— Довольно уверток, Релинген, — величественно произнес король, — я говорю об убийстве Бюсси.

Жоржу-Мишелю показалось, будто пол покачнулся.

— А причем тут граф де Саше? — вскинул голову принц. — Бюсси убил Монсоро, это все знают. И, строго говоря, разве он был неправ?

— Релинген, я все знаю, так что бесполезно пытаться что-либо отрицать, — объявил Генрих. — Ваш Бретей должен был драться на дуэли с Бюсси, но у него не было ни малейшего шанса выйти из этой схватки живым. Вот вам и мотив убийства. Именно из-за этой дуэли письмо Бюсси было украдено и доставлено Монсоро вместе с людьми — с вашими людьми, Релинген! Как видите, я знаю все в мельчайших подробностях. Вам не удастся отпереться.

— Очень занимательная история, сир, достойная романа, — в голосе Жоржа-Мишеля послышалась злость. — Но даже если все изложенное правда, при чем здесь граф де Саше?

— А при том, принц, что убийство ближайшего друга и доверенного лица дофина не может остаться безнаказанным. Я не могу позволить, чтобы во Франции разразилась новая братоубийственная война. Франсуа мой единственный наследник и он очень недоволен. Или, может быть, вы хотите, чтобы Турень заполыхала?

— Что вы хотите этим сказать, сир? — вскинулся Жорж-Мишель.

— А вы полагаете, — презрительно усмехнулся Генрих, — что Франсуа восстанет только на меня? Если он поймет, что вы укрываете убийцу, он будет мстить. Франсуа молод, безрассуден и вспыльчив. Вы понимаете, что это означает, кузен?

— Граф де Саше невиновен! — отчеканил Жорж-Мишель. — Если вы боитесь мести герцога Анжуйского, так скажите ему, что в убийстве Бюсси виновен я!

— Я не могу отдать вас под суд, кузен, — холодно возразил король. — Вы наш с Франсуа родственник и суверенный государь. Но так как преступление должно быть наказано, и совершенно оно было ради графа де Саше, значит, ему за него и отвечать.

— Александр невиновен, — повторил принц. — Генрих, ты хочешь купить мир ценой жизни невинного человека… Да, я знаю, так поступают всегда, но сейчас речь идет о моем друге, о моем воспитаннике, о моем родственнике в конце концов! Ты понимаешь это?!

— Хорошо, Жорж, я помогу тебе, — после краткой паузы ответил король. — Франсуа в общем-то все равно, кто понесет наказание за смерть Бюсси, он лишь хочет, чтобы виновный был наказан. Выбирай, Жорж, кого из своих людей ты отдашь моему брату. Но не тяни с выбором, Франсуа ждет.

Жорж-Мишель посмотрел на короля почти с ужасом.

— Я не могу наказывать своих людей за то, что они хорошо выполняют мои приказы, — почти пошептал он.

— Значит, мы вернулись к началу — и это будет Бретей, — подвел итог король. — Жорж, — с обманчивой нежностью проговорил Генрих, — я понимаю твои чувства, я сам терял друзей, но ты должен понять, эта жертва необходима. Мы, государи, должны думать не об одном человеке, а о тысячах. Франсуа — это мое несчастье, мой крест, мое проклятье, но он мой брат и наследник, и я не могу забывать о его требованиях. Принеси эту жертву, Жорж, мир во Франции стоит одной невинной головы. Ты же сам говорил, что граф де Саше благородный человек и добрый христианин. Он будет счастлив отдать свою жизнь за Францию и короля.

При рассуждениях Генриха о счастье умереть на эшафоте за короля Жорж-Мишель встрепенулся. Валеран де Бретей, — вспомнил принц. Еще один Валеран… Еще один Бретей, которого хотят принести в жертву во имя короля… Ну, уж нет, довольно!

Пальцы принца сами собой сжались в кулаки.

— Мне плевать на мир, Францию и вашу корону, сир! — яростно проговорил он. — Я не отдам вам Александра! Вы боитесь Франсуа?! Так почему вы не боитесь еще и меня?! Только попробуйте схватить Александра, сир. Я подниму всю Турень! Я договорюсь с протестантами, с лигистами — с самим чертом! Я открою границы Барруа и Релингена для испанцев. Вы хотите мира, сир? Ну, так не трогайте моих людей!

При этой вспышке ярости слуги и пажи его величества попытались вжаться в стены. Шико постарался стать как можно более незаметным, но при этом лихорадочно размышлял, как выгоднее использовать гнев принца. Король нахмурился.

При виде тени на лице Генриха Жорж-Мишель простер руку к окну.

— Со мной пятьсот человек, сир! — яростно проговорил он.

Туча на лице короля рассеялась.

— Правильно ли я понял, принц, что вы умоляете меня сохранить графу де Саше жизнь?

— Жизнь и свободу! — потребовал Релинген.

— «Жизнь и свободу», — повторил Генрих, словно пробовал эти слова на вкус. — Ну, что ж, кузен, я ценю раскаяние, а повинную голову меч не сечет. Хорошо. Ступайте. Сегодня вечером я сообщу вам свое решение. Приходите в семь.

Жорж-Мишель стремительно вышел из кабинета, даже не поклонившись королю. Генрих требовательно взглянул на Шико.

— Но, сир, — попытался оправдаться шут, — добиться всего невозможно, но главная цель все же достигнута — Релинген не простит Франсуа.

— Хотелось бы верить, — усмехнулся Генрих, — было бы глупо ссориться с кузеном и ничего не получить взамен. От Бретея придется отступиться, но совсем его прощать я тоже не могу — Релинген вообразит, будто я слаб.

— А… изгнание? — предложил шут.

Генрих пожал плечами.

— Какая мелочность, — поморщился он, — а, впрочем,.. в этом что-то есть. Иди, Шико, мне надо подумать. Да, и пусть слуги пригласят ко мне Франсуа в восемь.

Принц Релинген в ярости метался по собственному кабинету во дворце Релингенов, мечтая свернуть шею обоим Валуа. Правда, большая часть ярости принца приходилась все же на Франсуа. Генрих — он что? — слабый король, из последних сил пытающийся удержать рвущееся полотно собственного королевства. Как-то раз он уже пытался купить невинной жизнью благополучие своей короны — и тоже из-за Франсуа. Монморанси тогда повезло, да и Александр будет в безопасности в Турени, но чем эта безопасность отличается от домашнего ареста? И что еще придумал король?!

Жорж-Мишель возобновил кружение по комнате.

Второй визит принца Релинген в Лувр прошел без взаимных комплиментов и ненужных расшаркиваний. Все было сказано — оставалось вынести приговор.

— Вы просили, принц, чтобы я помиловал графа де Саше, — холодно говорил король, — а герцог Анжуйский просил наказать убийцу. Вы дороги мне оба — брат и кузен — поэтому я решил, что граф де Саше отправится в изгнание. Я запрещаю ему появляться во Франции под страхом смерти. Да-да, Жорж, можете не благодарить. Я делаю это только ради вас.

Принц Релинген закусил губу.

— Сир, вы отправляете в изгнание невиновного человека, отрываете его от жены, от друзей, только потому, что герцогу Анжуйскому вздумалось… — Жорж-Мишель остановился. В горле стоял ком.

— Кузен, я вовсе не хочу быть суровым с вашим другом. Если бы речь шла о ком-то другом, я не был бы столь снисходительным. Ради вас я дам возможность графу де Саше заслужить помилование и даже награду. Я хочу, чтобы граф отправился в Нидерланды и привел семнадцать провинций к повиновению Франсуа. Мой брат мечтает о короне, что ж, он завоюет ее там. Если графу удастся выполнить возложенное на него поручение, он получит полное прощение и награду. Если же нет — что ж, я буду ждать исхода дела, как ждут исхода Божьего суда. Вы довольны, Жорж?

Принц Релинген посмотрел в глаза кузену.

— И вы дадите ему патент и войска?

— Никакого патента, кузен, никаких войск, — объявил король. — Денег я тоже не дам. Для всех граф де Саше должен действовать на свой страх и риск. Я не могу подвергать опасности свои отношения с королем Филиппом. Вы должны понимать это лучше других. Впрочем, я позволяю графу взять в Нидерланды его полк. Будем считать, что он в бессрочном отпуске. Однако если граф попадет в плен к испанцам, я откажусь от всего.

— А если графу де Саше удастся это предприятие, — медленно проговорил Жорж-Мишель, — вы сделаете его герцогом и маршалом?

— Да-да, конечно, —торопливо подтвердил король. — Я разрешу ему вернуться во Францию и награжу. Можете быть спокойны.

Жорж-Мишель коротко кивнул и вышел. Он чувствовал, что иначе может утратить выдержку и совершить какое-то безумство.

Письмо герцога Анжуйского с просьбой встретиться в десять часов вечера в монастыре святой Женевьевы сначала взбесило принца, а затем заставило задуматься. Жорж-Мишель не мог понять, как после всего случившегося Франсуа посмел писать ему и даже надеяться на встречу. Лишь место свидания, назначенное дофином, не вызвало ни малейшего удивления его высочества. Наверняка Франсуа опасался, что у него будет столь сильное желание убить его, что лишь святая обитель сможет удержать его от искушения.

В своем предположении Жорж-Мишель был прав. Когда король, сокрушенно разведя руками, сообщил, что выяснил все обстоятельства убийства Бюсси и виновниками этого преступления оказались Релинген и Бретей, Франсуа ахнул, в очередной раз поражаясь, каким глупцом был Бюсси. Но когда брат сообщил, что в наказание за убийство граф де Саше будет бессрочно изгнан из Франции, а его портрет как убийцы будет повешен на Гревской площади, почувствовал ужас.

Напрасно Франсуа лепетал, что не может допустить подобного наказания, Генрих не слушал, уверял, будто и так сделал для брата все, что можно, а отправлять на эшафот воспитанника и родственника кузена было бы слишком. Сто экю, перешедшие из кошелька принца в кошелек одного из королевских пажей, открыли Франсуа глаза, однако истина оказалась столь пугающей, что лишь надежда как-то объясниться с родственником удерживала дофина от битья кувшинов, расшвыривания табуретов и прочих предметов мебели.

Всю свою жизнь младший из Валуа завидовал принцу Релингену. Во-первых, у кузена не было старших братьев. Во-вторых, у него было пусть маленькое, но собственное княжество, в котором принц был полным хозяином. В-третьих, кузен Релинген был богат, а в-четвертых, имел немалый успех у дам. Будучи совсем юным, Франсуа пару раз пытался дать понять родственнику, что хотел бы стать его другом, но каждый раз натыкался на брезгливое недоумение.

И все-таки даже простое подражание принцу приносило свои плоды, так что любезностью и шутками Франсуа быстро заработал репутацию галантного кавалера, а щедростью привлек на свою сторону многих прославленных головорезов. И вот теперь из-за интриг брата он должен был ввязаться в войну со своим идеалом, рассориться со многими влиятельными людьми и утратить с таким трудом завоеванные позиции. С этим надо было что-то делать, но когда Франсуа увидел взбешенного принца, он испытал крайне неприятное желание забиться куда-нибудь в исповедальню. Всегда веселый и любезный, на этот раз принц Релинген казался грозовой тучей, а Франсуа, как ни странно, боялся гроз. Его высочество даже испугался, что допустил ошибку, решившись на личную встречу с кузеном. Слова Релинген лучше всего подтверждали опасения дофина.

— И вы посмели мне писать, — тон кузена больше всего напоминал рык. — Вы посмели сюда явиться… После того, как по вашей прихоти, по вашему капризу моего друга отправляют на верную смерть!..

— Мы в церкви, — отчаянно напомнил дофин, испугавшись изменившегося лица родственника.

— И вы полагаете, меня это удержит? — с презрением и гневом отвечал Жорж-Мишель. — Да больше всего на свете я хочу всадить вам пулю между глаз. Я хочу этого так сильно, что даже не взял с собой пистолетов…

— Ваше высочество… кузен… Жорж… ради Бога, выслушайте меня! — взмолился Франсуа.

— Зачем? — надменно вопросил Релинген. — Что нового вы можете мне сказать по сравнению с тем, что наговорили королю?

— Я ничего не говорил королю! — с отчаянием возразил дофин.

— Довольно лгать, — с гадливым презрением отвечал Жорж-Мишель. — Я видел, как вы выходили от Генриха.

— Речь шла совсем о другом, поверьте. Я не знал, что Бюсси был убит по вашему приказу, но даже если бы и знал… Я не хочу воевать с вами. Я и Бюсси предупреждал, чтобы он отступился, я предлагал ему покончить дело миром.

— «Миром»… — с издевкой повторил Релинген. — В каких книжках вы вычитали это слово?

— А что еще я мог сделать?

— Не распускать своих людей, а уж если распустили, так не мешать тем, кто умеет ставить наглецов на место. И не подавать жалобы королю…

— Я не подавал, — сдавленно прошептал Франсуа. — Это cестра Бюсси.

— И вы хотите меня уверить, будто король мог прислушаться к жалобе Рене де Клермон? Придумайте что-нибудь поумнее.

— Король прислушался не к ней, король прислушался к Шико.

Жорж-Мишель вздрогнул. Значит, Лангларе… Что ж, он мог. И он немало знает.

— И что же хотел господин Лангларе? — неожиданно спокойным тоном поинтересовался принц.

— Он хотел нас поссорить, — почти с облегчением ответил дофин, чувствуя, что ему наконец-то поверили. — И ему это почти удалось. Кузен, — поднял голову Франсуа, — я готов оказать вам любую поддержку. Вам и графу. Если король отправляет его в изгнание, может быть я смогу помочь… Может…

— Граф де Саше никуда не поедет, — объявил Жорж-Мишель.

— Конечно, — подтвердил Франсуа. — Я на вашей стороне, останется ли граф в Турени или решит отправиться в другое место. Я готов дать ему убежище, только скажите…

В одной из старых исповедален послышалось чихание, и в то же мгновение несколько сопровождавших Релингена и дофина дворян ринулись к клетушкам. Жорж-Мишель и Франсуа обернулись. Послышалась возня, шум борьбы и еще через несколько мгновений к ногам принцев швырнули какого-то человека.

— Подумать только, Лангларе, — с интересом заметил принц Релинген, разглядывая своего бывшего офицера. — Стоит о вас заговорить и вы тут как тут.

— Проклятье! — Франсуа судорожно вцепился в эфес шпаги. Запоздалый страх, ненависть и еще какие-то чувства захлестывали с головой. — Он подслушивал, его надо убить!

— Это счастье — умереть за короля! — крикнул Шико и осекся.

Принц Релинген хохотал. Лангларе случалось видеть улыбавшегося сеньора и даже смеявшегося, но хохот его высочества был явлением столь редким, что бывший офицер растерялся. Принц чуть не сгибался от хохота, с трудом держась на ногах.

— Скажите, Лангларе, —произнес Релинген, отсмеявшись, — каким образом вы хотите умереть за короля? Когда вы были офицером, у вас было достаточно возможностей отдать жизнь за его величество, но почему-то вы не воспользовались ни одной из них. А теперь, став шутом, вы собираетесь умирать… Да это смешнее фарсов Джелози! Нет, кузен, — Жорж-Мишель повернулся к Франсуа, — и вы всерьез собираетесь пачкать руки об этого господина?

— Но он шпионил за нами, — напомнил герцог Анжуйский.

— Что с того? — презрительно усмехнулся Жорж-Мишель. — Что такого этот шут услышал, о чем нельзя было бы кричать на каждом перекрестке? Да, Лангларе, мы помирились, можете рассказать об этом его величеству. Мы помирились, а Бретей никуда не поедет. Вам все понятно? Или, может быть, мне повторить?

Франсуа с сомнением посмотрел на Шико и Жорж-Мишель понял.

— Посмотрите, кузен, некогда этот человек был офицером, а шпага, как известно, облагораживает. К сожалению, не всех, потому что этот… субъект… решил заделаться палачом, и надо сказать, весьма преуспел в своем деле. Но, видимо, со временем он счел ремесло палача слишком хлопотным и малодоходным, поэтому подался в шуты. А теперь, когда он решил замолить грехи, вы хотите поднять на этого господина руку? Бог с вами, — с иронией проговорил принц Релинген, — посещение монастыря пока что не карается смертью. Пусть катится, куда хочет.

Франсуа угрюмо молчал, но, в конце концов, решил, что мир с кузеном Релингеном слишком недавно был заключен, чтобы спорить.

— Пусть будет так, — согласился дофин, — но пока этот мерзавец прятался на углам, он собрал на себе всю пыль монастыря. Было бы невежливо отпускать его к моему брату, не выбив как следует его колет.

— А это уже ваше дело, — заметил Жорж-Мишель. — Не хочу вам мешать. Развлекайтесь, кузен, только не переусердствуйте. Живой шут забавнее дохлого.

С этими словами принц Релинген развернулся и пошел прочь. До его слуха доносились глухие удары и вскрики, но он не обернулся, не замедлил и не ускорил шаг. История совести господина Лангларе принца не интересовала.

____________________

* Ищи, кому выгодно (лат.)

Глава 16. Воздушные замки

Шико со стонов привалился к монастырской стене. Надо было спешить, надо было предупредить короля об опасности… Шут попытался оторваться от каменной опоры и чуть не упал. Боль, гнев, унижение и ненависть сплелись в тугой комок, который подступал к горлу, грозясь разразиться рыданиями. Его, человека короля, бывшего офицера подвергли побоям, словно какого-то лакея! Больше всего на свете Лангларе мечтал встретиться с принцем Релинген на каком-нибудь пустыре, и чтобы у обоих в руках было по шпаге и кинжалу…

Но кто бы доставил ему эту радость?!

Положение шута делало Шико почти полностью свободным в словах и поступках, но эта свобода имела одно исключение: он мог высмеивать кавалеров и дам, издеваться над принцами, не оставлять камня на камне от величия короля, но он не мог драться на дуэли. От его шуток дамы рыдали у всех на глазах, шевалье в бессильи сыпали отборными ругательствами, но ни один из них никогда не стал бы требовать у него удовлетворения и не дал бы удовлетворение ему. Он мог вволю фехтовать с королем, но не мог скрестить шпагу с врагом. Проклятый Релинген… Это из-за него он сделался шутом!

Каждый шаг отдавался болью в избитом теле и Шико все больше впадал в сомнения. Бог знает, что сделает Генрих, когда поймет, к чему привела задуманная интрига, размышлял бывший офицер. Нет, общаться с его величеством он сегодня не будет, он пойдет к королеве-матери. Бедняга Генрих слишком слаб…

Королева-мать выслушала шута мрачно, но спокойно. «Бедный Генрих, — думала Екатерина, — ты читаешь Макиавелли, но мало читать великого человека, надо еще и понимать, что он хотел сказать».

— Что с вами, господин д’Англаре? — рассеяно спросила королева-мать, лишь бы что-то сказать и тем временем привести в порядок мысли. — Вы как-то странно стоите.

— Ваше величество, я так спешил сообщить вам о союзе Релингена с дофином, что упал с коня, — солгал шут.

— Ах, вот как… — так же рассеяно произнесла Екатерина. — Так, значит, мой сын и племянник были настроены весьма враждебно друг к другу?

— Релинген заявил, что хотел бы пристрелить его высочество, но дофину удалось оправдаться.

Лицо королевы-матери просветлело.

— Значит, этот союз будет непрочным, — подвела итог итальянка. — Франсуа самолюбив — он не простит унижения. Принц Релинген окажется меж двух огней. Что ж, все не так плохо, как кажется. Однако… из-за какой-то мелочи, из-за какого-то Бретея поднимать мятеж… Значит, Релинген уже давно был готов к возмущению и искал лишь повод… Да, Шико, в одном вы правы — он опасен. К счастью, тот, кто предупрежден, тот вооружен. Вот вам награда, сударь, идите, — королева-мать протянула кошелек и кивком дала понять, что аудиенция окончена. Шут с поклоном принял награду, с трудом выпрямился и вышел. Ее величество вновь задумалась.

Не только королева-мать предавалась печальным размышлениям. Думы принца Релинген были ничуть не веселей, чем мысли его венценосной тетушки и, пожалуй, даже мрачнее.

Что я скажу Александру? — спрашивал Жорж-Мишель, распустив поводья, так что конь мог свободно склонить голову и перейти на шаг. «Дорогой друг, я не верил, что вы сможете устоять против Бюсси, поэтому я послал на помощь Монсоро Себастьена Мало и еще десяток «браво», дабы они отправили его сиятельство на тот свет. Но это не все. Благодаря Лангларе король узнал об убийстве и решил отправить вас на верную смерть во Фландрию, добывать там корону для дофина. К счастью, я договорился с Франсуа, так что вы никуда не поедете».

Прекрасно! Проще сразу бросить факел в бочку с порохом. Может, мне вернуться в Лош через Релинген или Наварру? Да, но пока я буду разъезжать туда-сюда, Александр решит отправиться на мои поиски и угодит в ловушку. Замечательно! И что теперь делать?!

Только странное желание скакуна полакомиться листьями с ближайшего куста привело его высочество в чувство. Принц подобрал поводья, а заметив недоуменные взгляды свиты, вернулся на дорогу и дал шпоры коню. Рысь оказала благотворное влияние на ход мыслей его высочества. Торопиться было ни к чему, шагом плестись — тоже, так что принц появился перед стенами родного города через четыре дня. Лицезрение лошских твердынь окончательно прояснило мысли его высочества. Жорж-Мишель решил, что сказка, скормленная Рабоданжу, вполне сгодится и для Александра, и пусть Рабоданжа не слишком убедили его слова, друг был так молод, что должен был поверить всему. К тому же граф де Саше был гораздо худшим дуэлянтом, чем принц Релинген и не успел узнать, что нападение есть лучшая защита. Именно этим и руководствовался Жорж-Мишель, сразу же перейдя в атаку:

— Да какая дуэль?! — негодовал его высочество. — Меня давно так страшно не оскорбляли. Силой овладеть женщиной, которая была под моим покровительством… Ведь вы же действовали от моего лица, разве нет?.. А потом хвастать своим «подвигом» в письмах… Позорить несчастную перед всей Францией… Да если б Бюсси оказался рядом, я бы немедленно свернул ему шею! Подлец не заслуживает благородной смерти!

Один взгляд на Александра доказал Жоржу-Мишелю, что расчет был точным. Молодой полковник попытался было найти слова возражения, но возражать было нечего. Может, в юности шевалье де Бретей и позволял себе быть непочтительным с дамами, однако выходка Бюсси казалась ему столь дикой, что молодой человек не знал, что и сказать.

— Но Бюсси это чепуха! — продолжал вещать Жорж-Мишель. — Это был просто повод, предлог… Лангларе давно мечтал мне отомстить, а еще он хотел поссорить меня с Франсуа и выслужиться перед королем. Ну, вот он и обвинил в смерти Бюсси вас! А, понимаю, — проговорил принц, не дав Александру вставить хотя бы слово, — вы хотите понять, почему он обвинил вас, а не Мало, Шатнуа, Ликура или кого-то другого из моих офицеров? А что такое все эти господа? Просто офицеры на моей службе. Ну, обвинили бы их в убийстве, ну выслал бы я их на время в Релинген или в Барруа, или на корабли Ландеронда, что с того? Но вы-то другое дело — вы мой друг. Лангларе прекрасно понимал, как мне будет больно, если обвинение коснется вас…

— Но, подождите, — молодому человеку все же удалось вклиниться в монолог принца, — если Лангларе обвинил меня, почему я не арестован?

— Где — в Турени? — пожал плечами Жорж-Мишель. — Как вы это себе представляете?

— Но я получил вызов от короля, — напомнил Александр. — Значит, меня должны были арестовать по прибытии?

— Вот именно, — подтвердил принц. — Нет, ну какая наглость! Лангларе еще получит за донос.

Релинген впервые пожалел, что окружил себя толпой головорезов, послушных его воле и готовых по одному знаку, по одному взгляду перерезать горло любому врагу. С каким удовольствием он встретился бы с Лангларе на пустыре, и чтобы в руках у каждого было по шпаге и кинжалу, а вокруг не было никого. Жорж-Мишель не любил убивать, но сейчас был бы счастлив лично вонзить клинок в тело мерзавца.

Увы! Подобное счастье было недоступно принцу. Скрестить шпагу с шутом значило навеки себя обесчестить. И все же искушение было слишком сильным. К тому же всегда можно было сделать так, чтобы о поединке никто не узнал.

— Генрих тоже получит, — с угрозой добавил Жорж-Мишель. — Пусть только сунется в Турень…

— Так значит, я теперь под домашним арестом? — решил уточнить полковник.

— Господи, ну какой домашний арест? — поморщился принц. — Хотя в ближайшие пару месяцев вам лучше и правда не покидать Турень, а то мало ли что может случиться. Опять-таки, ну что вам делать в Париже? — пожал плечами Жорж-Мишель. — Там сейчас скучно, с Туренью не сравнить, да и поговорить не с кем…

— Я ничего не понимаю, — вырвалось у Александра. — Если меня обвинили в убийстве, но я не под арестом, а в Париж мне ездить нельзя, что все-таки решил король?

— Да что хорошего он мог решить?! — вновь вскипел Релинген. — Он решил отправить вас в изгнание во Фландрию — завоевывать там корону для Франсуа. И это без денег, без войск, даже без патента! С одним вашим полком… Да это же верная смерть!

— И сколько у меня времени на сборы? — спросил Александр.

Его высочество уставился на друга в полном остолбенении.

— Знаете, Бретей, вы меня с ума сведете — вы, король, Франсуа. Какая Фландрия?! Вы что полагает, я позволю Генриху отправить вас на смерть?! Еще не хватало! Я договорился с Франсуа, через пару месяцев мы заставим Генриха забыть всю эту чушь. Так что живите себя спокойно и не думайте ни о чем. Вы никуда не поедете.

Граф де Саше очень внимательно посмотрел на принца и неожиданно спросил:

— Скажите, Релинген, почему вы всё всегда решаете за других? Что за привычка распоряжаться чужой судьбой? Когда я был мальчишкой и находился на вашем попечении, вы могли принимать решения за меня. Я это признаю. Когда вы перевели мой полк в Турень, вы могли это сделать, потому что обиделись на мое бегство и на то, что я так и не извинился за свое мальчишество. Что ж, пусть будет так. Даже с Бюсси вы могли решить по своему — вас оскорбили, и я это признаю. Но сейчас? Приговор короля освобождает меня от всякой службы, от патента, от обязанностей — от всего. Я свободен и могу ехать куда хочу, хоть в ту же Фландрию! Так почему даже сейчас вы решаете за меня?!

— И что вам понадобилось в этой Фландрии? — поинтересовался Жорж-Мишель, изо всех сил стараясь сдержать негодование.

— Лично мне — ничего, — с кажущимся спокойствием ответил полковник. — Фландрия нужна вам. Я не слепой и не глухой, и я прекрасно вижу, что вы просто бредите Нидерландами. Да вы часами говорите о городах Фландрии, о кораблях Фландрии, даже о каналах Фландрии, хотя никогда их не видели. Вы влюблены во Фландрию, как в женщину. Вы только и мечтаете овладеть ею. Так в чем же дело? Вот она — возможность. Раз король сам изгоняет меня из Франции, так почему не воспользоваться случаем? Я завоюю для вас семнадцать провинций, и вы станете королем. Вы же хотите этого!

Жорж-Мишель глубоко вздохнул. Все-таки, до чего Александр молод…

— Друг мой, — проговорил принц, — я понимаю, вы хотите славы, и кто не мечтает о ней в двадцать лет! Но подумайте о деле здраво. Каким образом вы собираетесь преподнести мне семнадцать провинций? Генрих хочет, чтобы корону вы завоевывали для Франсуа, и при этом не собирается давать вам на поход ни су…

— Подумаешь! — пожал плечами Александр. — Если он не будет оплачивать армию, как он может требовать, чтобы я старался для герцога Анжуйского? Он сам дает нам свободу.

— А вы не подумали, что выступая против испанцев, сейчас же ставите себя в положение еретика? — постарался образумить друга Жорж-Мишель. — Если вы попадете в плен, то испанцы даже о выкупе говорить не станут. В лучшем случае вас вздернут на ближайшем дереве, а если не дай Бог, у них будет время, вас отправят на костер.

— Но я не собираюсь сдаваться в плен, — парировал полковник. — И погибать в первом же бою тоже. А также во втором или третьем. Я вообще не собираюсь погибать. Ну, же, Жорж, что вы колеблетесь? Решайтесь, второй такой возможности не будет. Почему вы не хотите принимать меня всерьез?!

Релинген встал.

— Я принимаю вас всерьез, очень даже принимаю. Да я королю… А, — Жорж-Мишель махнул рукой, — что с вами разговаривать… — и выскочил из комнаты.

Александр с досадой посмотрел вслед другу и с таким ожесточением пнул табурет, что тот отлетел к стене.

Жорж-Мишель стремительно прошел в библиотеку. Где еще можно было успокоить встревоженные чувства, найти покой и тишину? Однако первое, что бросилась в глаза принцу, была лежащая на столе любимая книга Александра по военному делу, рядом валялись какие-то заметки, схемы и карандаши. Успокоиться в такой обстановке не представлялось ни малейшей возможности. Его высочество подумал, а не проехаться ли ему верхом, но мысль об отвратительной погоде, ветре и дожде удержала его от опрометчивого шага. Жорж-Мишель решил заняться любимым делом. Однако свет в студии был отвратительным, бумага мялась, карандаши ломались. Попытка помолиться также не увенчалась успехом. Принц Релинген понял, что все его сегодняшние занятия обречены на неудачу. Оставалось выяснить, что поделывает друг. Жорж-Мишель с опаской подумал, что с Александра сталось бы отправиться в дорогу, никому и ничего не сказав, и ищи его потом по всей Европе.

К удивлению его высочества полковник де Саше вовсе не седлал в раздражении коня, не сказал в дождь и слякоть, а спокойно сидел в его кабинете с таким видом, будто и вовсе никуда не уходил. Подобная покладистость показалась принцу подозрительной и не зря. Александр де Бретей сидел в кабинете не один, а в обществе Аньес, и беседовали они все о ней же — о Фландрии.

Принц Релинген плавно опустился на ближайший табурет. Сговорились…

Аньес Релинген почти никогда не вмешивалась в дела мужа и его друга, полагая, что мужчины сами способны во всем разобраться. Но когда Александр обратился к ней за содействием, поняла, что на этот раз должна вмешаться.

— Да-да, Жорж, — подтвердила Аньес, — граф де Саше твердо решил ехать в Нидерланды, это не обсуждается. Так скажите, чего вы опасаетесь кроме испанцев, костра и недостатка сил. Что, по вашему мнению, необходимо для похода?

— Прежде всего, деньги, — буркнул Жорж-Мишель, — а свободных денег у нас нет. Трофеи, что доставил Александр, стоят не более сорока тысяч, а ему понадобится как минимум сто.

— Если это единственное, что вас тревожит, так вы ошибаетесь, и деньги у нас есть, — довольно сообщила принцесса. — Представьте себе, мы обязаны им королю Генриху. Он так хотел извиниться за то недоразумение, что выплатил мне сто тысяч экю. Я не трогала эти деньги, и их можно пусть в дело хоть сейчас. И если вы скажете, что можно сделать еще…

— Аньес, — не выдержал Жорж-Мишель, — вы рассуждаете как женщина. Ну, да, деньги, солдаты, офицеры… Только этого мало! Когда я говорил с крестным, а потом с матушкой и кузеном Наваррой, все казалось легко. Я полагал, что явлюсь в Нидерланды с огромной армией и смогу диктовать условия по праву силы. Но у меня нет армии. Один полк… да таких полков во Фландрии не пересчитать... Крестный говорил, что мне понадобятся войска и флот, но у меня только три корабля, и я не знаю, что с ними делать, к тому же скоро начнется зима, какие уж тут корабли… Один полк, три корабля — это же просто смешно!

Его высочество прошелся по кабинету. Провел рукой по лбу.

— Вот скажите, Александр, — обратился он к другу, — как вы себе представляете явление в Нидерланды? Вы разобьете лагерь в чистом поле и объявите набор войск? Но скоро начнется зима. Зима во Фландрии много хуже, чем зимы Оверни, уж вы мне поверьте. Вы даже с испанцами не успеете сразиться, а просто замерзните до смерти. Очень героично, нечего сказать… А еще фламандцы… они сами не знают, чего хотят. То они верны королю Филиппу, то мечтали пригласить королем Карла Девятого, то гнут спину перед Вильгельмом Оранским, королевой Елизаветой или Франсуа... Там сам черт ногу сломит! Я не знаю, с кем там говорить и с чего начинать.

— Но ведь другого случая не представится, и других Нидерландов тоже нет, — возразил Александр.

— Да, не представится… — расстроено проговорил Жорж-Мишель. — Но хоть убейте меня, если я знаю, что делать! Вы-то сами… если так рветесь воевать… У вас есть хоть какой-то план?

Принц и принцесса Релинген выжидательно уставились на молодого полковника.

— В Артуа хорошо относятся к французам, Артуа это почти Франция, — осторожно заметил граф де Саше. — Если отправиться сначала туда и заключить с кем-нибудь союз…

— С кем? — перебил Жорж-Мишель.

— Подождите, Жорж, — остановила мужа Аньес. — Сейчас во всех Нидерландах есть только один человек, который может нам помочь. Я понимаю, вам не слишком хочется обращаться к матушке, и любить ее вы предпочитаете на расстоянии, но кто кроме нее знает, как обстоят дела во Фландрии? Конечно, можно обратиться к моему дядюшке, но если наш друг отправится в Релинген, только глупец не поймет, что мы начинаем войну за Нидерланды, а вот если он поедет в Барруа, это будет выглядеть совсем невинно — ну, где еще вашему другу скрываться от королевского гнева, как не во владениях вашей матери? Таким образом, он сможет переждать зиму и подготовиться к кампании.

— Но это значит, что ему придется отправляться прямо сейчас, — с неудовольствием подвел итог Жорж-Мишель.

— Да, — согласилась Аньес, — пока король не сообразил, к чему привела его интрига…

— …и пока не выпал снег, — с еще более мрачным видом договорил принц. — Знаете, Александр, размытые дороги мало пригодны для похода, но дороги, заваленные снегом, могут стать и вовсе непроходимыми. У вас же почти нет времени на сборы…

— Да мой полк в любую минуту готов к походу, я не даю своим людям скучать, — возразил Александр. — Я тоже привык собираться быстро. Пишите письмо ее высочеству, Жорж, и не сомневайтесь, у меня все получится.

Поздно вечером, когда принц явился к жене, чувствуя, что иначе не сможет заснуть, Аньес Релинген вновь заговорила о походе.

— Скажите, Жорж, если бы речь шла о ком-то из ваших офицеров, вы переживали бы так же сильно?

Жорж-Мишель пожал плечами.

— Конечно, нет, но ведь сейчас речь идет не о них. И не говорите мне, что Александр Великий был не старше Бретея, когда начинал свои завоевания. У Александра была готовая армия, слава отца, и он был принцем. А что есть у нашего друга? Вот скажите, что будет с Александром, если матушка не захочет ему помогать?

— Если ваша матушка увидит, что наш друг сможет завоевать для вас семнадцать провинций, она сделает все, чтоб ему помочь. А если она поймет, что ему это не по силам, не волнуйтесь, через некоторое время он вернется в Турень в полной уверенности, что сделал все, что мог. Вы как раз успеете добиться от короля прекращения этого нелепого обвинения. Он вернется, и тогда следующие пять лет вы сможете быть спокойны.

— А если он сбежит от моей матушки раньше? — забеспокоился принц. — Куда-нибудь на войну? Вы не знаете моей матушки…

Аньес улыбнулась.

— Ваш друг упрям как сотня мулов. Не волнуйтесь, Жорж, он не сбежит. К тому же Бретей всегда был удачлив, как никто. Ему повезет, и Соланж наконец-то станет герцогиней… — последняя мысль особенно порадовала принцессу, и она мечтательно улыбнулась.

***

Известие, что по приказу его величества граф де Саше отправляется в изгнание, взбудоражило Турень, Анжу и Париж. Жители Турени глухо роптали на завистливого короля, уверяли, будто его величеству нет дела до безопасности провинции, а втихомолку выдвигали еще более непочтительные версии изгнания своего героя. Уверяли, будто король, восхищенный внешностью и доблестью графа, сделал молодому полковнику не самое достойное предложение, однако граф, как примерный семьянин и добрый христианин, с негодованием отверг домогательства его величества, за что и поплатился. Мнение жителей Анжу не слишком отличалось от мнения обитателей Турени, однако добрые парижане не знали, что и сказать. В то время как Рене де Клермон готова была ставить благодарственные свечи за короля, так сурово покаравшего убийцу брата, и мечтать о том, как негодяй отправится на костер, Анжелика Жамар с еще большим упорством молилась за благополучие Александра. Герцог Анжуйский с недоумением спрашивал себя, неужели кузен Релинген сдался, а королева-мать удивлялась, до какого честолюбия мог дойти племянник, если без зазрения совести мог отправить почти на верную смерть того самого человека, ради которого чуть было не поднял мятеж.

К величайшему сожалению Екатерины ее сын Генрих не понимал всей глубины открывшейся перед ним бездны.

— Вот видите, матушка, — довольно говорил он, — все эти угрозы Жоржа, все это недовольство, крики и чуть ли не мятеж, только слова, дым, ничто... Кузен всегда склонялся перед моей волей. У него просто духу не хватит пойти против меня, он совсем как Беарнец — ленив и легкомысленен. Вы же видите, он подчинился моему суду и удалил Бретея из Франции. Вам не о чем волноваться.

— Тогда ответьте мне, Генрих, если принц Релинген столь покорен вашей воле, то почему граф де Саше отправился не во Фландрию, а в Барруа? — возвысила голос королева-мать. — Надеюсь, об этом вы знаете?

Генрих де Валуа снисходительно улыбнулся.

— Но, матушка, что же в этом странного? Релинген не глупец, он командовал армией и прекрасно знает, насколько безнадежна будет фландрская кампания. Думаю, ему не хочется, чтобы его любимчик угодил в руки к испанцам. Лучше уж сразу Гревская площадь, — довольно усмехнулся король. — Вот увидите, не пройдет и трех месяцев, как кузен Релинген явится ко мне, кроткий как ягненок, и будет умолять простить его любимчика и разрешить ему вернуться в Турень. Пожалуй, я разрешу, но без патента полковника. Кузен Релинген должен усвоить урок. Ну-ну, матушка, не хмурьтесь. Жорж заслужил наказание, но он слишком беспечен, чтобы наказание было суровым.

Екатерина поняла, что дальнейшие разговоры бессмысленны. Любимый сын возводил прекрасные замки, не замечая, что строит их из воздуха на песке. Оставалось надеяться, что приближающаяся зима не самое лучшее время для дурных сюрпризов, а к весне она непременно что-нибудь придумает.

И все же, раз за разом вспоминая случившееся, королева-мать думала, какую страшную ошибку совершила, доверившись авторитету Аристотеля. Сейчас она готова была согласиться с утверждением покойного Рамуса, будто все, сказанное Аристотелем, есть ложь. Как старалась она с детства окружить любимого сына друзьями, которые должны были вырасти самыми верными и преданными слугами Генриха. Первый должен был стать его советником, второй — полководцем, а третий — любящим братом. И что же? Она вырастила трех честолюбцев, готовых зубами и когтями рвать на части наследие ее сына. Нет, надежда на принцев была ошибкой с самого начала. Они помнили Генриха малышом, когда его так же наказывали за проказы, так же оставляли без сладкого и секли розгами, как их самих. Они не видели в нем короля, а только приятеля, не умели склонять перед ним головы и трепетать перед его грозным взглядом. Генриху были нужны совсем другие люди, во всем обязанные только ему, видящие в нем не просто короля, но Бога, готовые убить ради него, умереть за него и жить во имя него. Как же звали тех молодых людей, о которых где-то за месяц до своей смерти говорил господин де Келюс? Кажется, Ногаре* и д’Арк**, вспомнила королева. Да-да, Ногаре и д’Арк.

Необходимо было поговорить с юношами и решить их судьбу, решила ее величество. Кто знает, возможно, именно они спасут короля.

_________________

* Имеется в виду будущий герцог Жан-Луи д’Эпернон.

** Имеется в виду будущий герцог Анн де Жуайз.

Глава 17. Снежные крепости

Письмо принца Релинген матушке вышло на редкость бессвязным и сумбурным, но Жорж-Мишель понимал, что ничего другого создать уже не сможет. Главное было сказано, а заботиться о красоте и изысканности слога у его высочества не было ни времени, ни сил, ни желания. Жорж-Мишель спешил дать Александру тысячи наставлений, сотни предостережений и так в этом преуспел, что молодой полковник поинтересовался, как, помнению друга, он жил раньше.

И все-таки опасения не оставляли принца Релингена. Пройти маршем через половину Франции, благополучно избежав внимания роялистов, лигистов, протестантов, а также многочисленных шаек разбойников-дезертиров было не самым простым делом. Другу требовался проводник, дабы добраться до Барруа кратчайшей и безопаснейшей дорогой, а главное, не заблудиться и не попасть во Фландрию раньше времени. Лучшего проводника, чем Шатнуа, вряд ли можно было найти, к тому же Жорж-Мишель вспомнил, что в своих письмах матушка чуть ли не два года настаивала на приезде Готье в Бар-сюр-Орнен, вот только ему было недосуг отпускать одного из лучших офицеров. Теперь выбора не было, и Шатнуа должен был отправляться в дорогу, но когда принц Релинген объявил капитану о своем решении, Готье недовольно скривился и даже попытался возразить сеньору. Последнее было делом отважным вдвойне, ибо принц Релинген принимал возражения только от одного человека и очень не любил, когда об этом человеке отзывались дурно. Холодный взгляд его высочества и ледяной тон мигом отрезвили шевалье и заставили замолчать, так что Готье мысленно поклялся как можно скорее выполнить возложенное на него поручение, а потом, когда подвернется возможность, высказать полковнику де Саше все, что о нем думает.

Размытые дороги, дождь, ветер и холода не слишком приятное время для марша, так что солдаты и офицеры делали все возможное, дабы дорога как можно скорее осталась позади. Еще никогда лагеря не разбивались и не сворачивались с такой быстротой и воодушевлением, еще никогда солдаты так не стремились оказаться на марше и не шли таким широким и бодрым шагом. Барруа манило людей подобно Земле Обетованной. Александр мог быть доволен своим полком.

***

Граф де Саше третий день любовался красотами Бар-сюр-Орнен. За это время он успел осмотреть городские и замковые укрепления и мост через Орнен, полюбоваться на подступы к городу, и от нечего делать составить подробный план обороны и штурма замка. Вечерами молодой человек сам с собой играл в шахматы и обдумывал беседу с матушкой друга, но на все вопросы полковника, когда же ее высочество сможет дать ему аудиенцию, пажи и слуги сокрушенно разводили руками и отвечали, будто не получали на этот счет никаких указаний госпожи. Александр, еще с первой встречи с принцессой догадавшийся, что в Барруа им не слишком рады, решил запастись терпением и смирением. В конце концов, его люди были хорошо устроены, денег на полк было достаточно, зима еще не началась.

Хозяйка Барруа раз за разом перечитывала письмо сына и думала, как быть. Один вид спокойного молодого человека, вручившего ей письмо с таким безмятежным видом, словно он собрался на богомолье, а не на завоевание целой страны, способен был сбить с толку любого. Единственное, что вынесла из письма Маргарита, так это то, что Мишель был не прочь завладеть короной Нидерландов, но если б не этот молодой человек мог предаваться мечтам еще лет пятнадцать-двадцать, не предпринимая каких-либо решительных шагов. Принцесса полагала, что в последний визит сына достаточно убедительно доказала Мишелю всю тщету его мечты, и вот, пожалуйста, из-за какого-то двадцатилетнего юнца ее слова были преданы забвению.

Маргарита прошлась по комнате. Переворошила стопку бумаг на столе. Власть… Сорок лет назад Маргарита поняла, что всегда будет всего лишь единоутробной сестрой будущей королевы. Тридцать лет назад ее подарили Лорренам как военный трофей. Двадцать лет назад она отбросила гордость, чтобы дать Мишелю будущее, достойное его происхождения. Десять лет назад неистовый безумец на коленях умолял ее принять любую из корон Европы.

Корона… Ради этого призрачного трофея родные братья и сестры, кузены и кузины готовы были вести войны, предавать, убивать ни в чем не повинных людей, огнем и мечом уничтожая то, что должны были защищать по законам божеским и человеческим. Нет. Ее сын не будет завоевателем. Имея двух сыновей и дочь, а так же возможность заиметь еще детей, ее сын не нуждался в завоеваниях. Умело заключенные брачные союзы детей, а затем и внуков лет через сорок-пятьдесят непременно приведут Нидерланды под власть их дома. И уже тогда в несчастной Фландрии наступят времена благоденствия и процветания. Но все же друг сына со своим полком находился в Барруа, и с этим надо было что-то делать.

Принцесса подошла к окну. Молодой француз разглядывал стены с таким задумчивым видом, будто уже назавтра собирался взять штурмом Бар-сюр-Орнен. Что ж придется встретиться с этим юношей. Но пока нужно было заняться тем, что было проще — поговорить с Готье де Шатнуа. По мнению принцессы, ее двухлетнее ожидание и так было слишком долгим, чтобы еще больше затягивать дело.

Обрадованный, что ее высочество хочет говорить с ним раньше, чем с графом де Саше, Готье немедленно примчался на зов принцессы, однако беседа началась совсем не так, как ожидал капитан. Ласково взглянув на бастарда мужа, Маргарита вручила Готье небольшую шкатулку и сообщила, что перед смертью кардинал де Гиз признал его своим сыном.

Руки Шатнуа задрожали, на глазах навернулись слезы, мысли бросились врассыпную, так что молодому человеку пришлось два раза перечитывать найденные в шкатулке письмо «отца» и дарственную на имение, а кольцо с изумрудом он смог надеть на палец и вовсе с третьей попытки. Шатнуа закрыл шкатулку, всхлипнул и разрыдался.

Свершилось... Довольная принцесса смотрела на рыдавшего офицера и думала, что Готье — незаконнорожденный племянник, нравится ей много больше, чем Готье — незаконнорожденный пасынок. Десять лет назад Мишель сделал немалую глупость, взяв единокровного брата на службу вместо того, чтобы облагодетельствовать Готье и услать куда-нибудь от греха подальше. Маргарита устала бояться, что будет, если правда о происхождении Шатнуа станет известна, устала опасаться возможной зависти и враждебности с его стороны. К счастью кузенам завидуют много реже, чем младшим законным братьям, так что признание прелата внесло успокоение в душу принцессы. Отныне молодой человек мог выбирать, продолжить службу у Мишеля или уехать в имение, да и обижаться ему тоже было не на кого — разве что на покойного кардинала. Впрочем, Маргарита полагала, что Шарль сделал для племянника все, что мог.

Ее высочество подождала пару мгновений, а потом коснулась головы офицера жестом, долженствующим изобразить ласку. Готье поднял залитое слезами лицо и понял, что тетушка — святая.

— Скажите, Готье, — мягко произнесла принцесса Блуасская, когда пасынок начал успокаиваться, — что вы думаете о графе де Саше?

При имени графа Шатнуа выпрямился. Слезы на его глазах мигом высохли.

— Граф де Саше, — объявил Готье, — несчастье принца Релингена.

Следующие три четверти часа ее высочество с интересом слушала захватывающую и ужасающую историю о юноше, которому не составляло труда соблазнить любую женщину, даже если она принадлежала к высшей знати, как герцогиня де Невер, который обманом втерся в доверие к его высочеству, чтобы затем втравить его в войну с Бюсси, с королем Франции, а теперь и с королем Испании. Повествование Готье способно было затмить все испанские романы вместе взятые, однако принцесса Блуасская понимала, что не стоит безоговорочно верить всему, что говорит столь пристрастный человек. Маргарита де Бар была вполне согласна с покойной сестрой, что девчонку Невер не требовалось соблазнять — она сама могла соблазнить кого угодно. Точно так же ее высочество не могла поверить, будто какой-то юнец мог управлять ее сыном, то есть достичь того, чего не смогла добиться даже она!

И все же граф де Саше сидел сейчас со своим полком в Бар-сюр-Орнен в полной уверенности, будто завоюет Нидерланды, и Маргарита должна была сделать то, на что Релинген никак не мог решиться — пресечь это безумие раз и навсегда. Однако каким образом этого добиться? Возбужденный рассказ Готье способствовал выбору не больше письма сына, и Маргарита наскоро отправила пасынка восвояси, переживать нежданное счастье.

Когда за капитаном закрылась дверь, принцесса Блуасская в очередной раз взяла письмо Мишеля. Ни оно, ни рассказ Готье, ни дошедшие до Маргариты слухи не давали ответ на главный вопрос — почему именно этот юноша привлек внимание ее сына.

Родство?

Маргарита пожала плечами. Мишель всегда был столь высокого мнения о самом себе, что родство не играло для него сколько-нибудь значительной роли. Да и красота молодого француза не была чем-то исключительным. Мишелю достаточно было щелкнуть пальцами, чтобы к его услугам сбежались десятки красавиц и красавцев. Тогда почему он? — гадала Маргарита.

Оттягивать беседу с молодым военным было невозможно. Из письма сына принцесса поняла, что француз останется в Барруа как минимум до весны, и значит, надо было сделать так, чтобы «гость» не слишком обременял графство и, наконец, понял, что безумие не встретит понимания с ее стороны. Судя по рассказу Шатнуа, друг сына чем-то напоминал Генриха де Гиза десятилетней давности — мечтал о славе, почестях и власти, желая получить все это целиком и сразу. «Ох уж эти Лоррены, — проворчала принцесса. — Как же вы мне надоели, включая даже собственного сына!..»

Граф де Саше был спокоен, собран и деловит, и это спокойствие двадцатилетнего мальчишки разозлило принцессу.

— Итак, юноша, — резко произнесла она, — это вы жаждете славы, подвигов и власти?

— Я жажду помочь другу, — ответил Александр, за три дня ожидания аудиенции успевший столько раз сказать себе о необходимости терпения, что теперь ему оставалось лишь применить эту редкую добродетель.

— И каким же образом? — поинтересовалась Маргарита, хорошо помнившая, что племянник Гиз при всей самоуверенности мгновенно терялся и делался скромнее, стоило заговорить с ним строгим тоном.

— Мой друг хочет получить корону Нидерландов, — ответил граф де Саше, — так почему же мне не помочь ему в этом деле?

— А если ваш друг возжелал бы заполучить луну? — уязвлено парировала принцесса.

— Конечно, принц Релинген мог бы пожелать и луну, — проговорил полковник, — но он не ребенок, а Нидерланды не луна. В желании его высочества нет ничего несбыточного. В конце концов, испанцы так досадили фламандцам, что местные жители будут только рады избавиться от них.

— А, вы заговорили об испанцах! — с мрачной радостью воскликнула хозяйка Барруа. — Значит, вы намереваетесь разбить Альбу и Фарнезе? А позвольте спросить, юноша, каким образом вы собираетесь совершить этот подвиг — одновременно или поочередно?

— Как мне будет удобнее, — терпеливо ответил Александр. — Хотя, скорее всего, сначала придется разбить одного, а потом другого.

Маргарита онемела. Такой наглости она не ждала даже от Гиза. Племянник от ее тона давно бы сник, а граф де Саше был спокоен и самоуверен. Ее высочество поняла, что друг сына относится к худшему племени безумцев — безумцев восторженных.

— Так с чего вы намерены начать свое завоевание, сударь? — с сарказмом спросила принцесса, вновь обретя дар речи.

Полковник вздохнул. Весь опыт его жизни утверждал, что женщины мало или совсем ничего не понимают в делах войны. Хозяйка Барруа вряд ли сильно отличалась от прочих женщин, но она была матерью друга, принцессой и человеком, предоставившим ему и его полку стол и кров. Подобные обстоятельства требовали от него терпения и снисходительности.

— Но, ваше высочество, — возразил Александр, — я ведь не собираюсь отправляться на войну прямо сейчас. Да, у меня есть полк, и смею заметить — хороший, но одного полка недостаточно для войны. Я должен набрать армию. Принц Релинген дал мне достаточно средств, чтобы завербовать людей, купить лошадей и оружие… Лучшее оружие, мадам!..

— И что дальше? — нетерпеливо прервала излияния полковника Маргарита.

— А дальше, мадам, будет Артуа. Артуа — это почти Франция. Там даже говорят по-французски…

Маргарита встрепенулась.

— Артуа? — переспросила она. — Вы говорите об Артуа? Во-первых, эта провинция верна королю Филиппу. Я вижу, вы этого не знаете? А во-вторых, вы намерены столкнуться со своим кузеном Эгмонтом?

Принцесса с удовольствием заметили на лице молодого человека нечто похожее на изумление.

— Что вас так удивило в моих словам, сударь? — перешла в атаку Маргарита. — Или вы не знали, что Филипп Эгмонт ваш кузен? Господь с вами, юноша, мой сын еще может не знать генеалогию — он и так принц, но на что рассчитывали вы, собираясь воевать в Нидерландах?

— Я знаю генеалогию французского дворянства, — попытался возразить полковник.

— Вы сейчас не во Франции, — отрезала Маргарита, — и вы собираетесь воевать в Артуа. Но король Филипп обещал Артуа вместе с должностью штатгальтера провинции вашему кузену Эгмонту. Он прочит его в приемники Альбе.

— Этого не может быть, — вырвалось у Александра. — Король Филипп и Альба убили отца Эгмонта!..

— Не убили, юноша, не убили, — поправила принцесса. — Ламораль Эгмонт кончил свою жизнь на эшафоте по приговору суда, в соответствии с законом, как мятежник и изменник. Полагаю, его сын не желает себе подобного же конца.

— Но Эгмонт был лучшим полководцем Филиппа, не мог же он… — попытался настаивать Александр.

— Король Филипп считает изменниками всех, кто так или иначе противится его воле, —перебила Маргарита. — И значит, нас с вами тоже, разница лишь в том, что о нас он пока не знает. И, кстати, юноша, вы забыли еще и о маршале Баланьи. Как, неужели вы не знаете и об этом? А ведь вы уверяли, будто изучали генеалогию французского дворянства.

Граф де Саше молчал.

— Ответьте, сударь, на ком женат маршал? — требовательно вопросила принцесса.

— На Рене де Клермон, — как прилежный ученик ответил полковник.

— … на сестре Бюсси, которая так нежно вас любит, что была бы счастлива узреть вас если не на костре, то хотя бы на колесе, — продолжила Маргарита. — Неужели вы думаете, что принцессой Камбрези Рене де Клермон именуется просто так? О, да, это большая дерзость со стороны простых дворян именовать себя принцами, но эта дерзость подкреплена гарнизоном в Камбре и армией Баланьи. Полагаю, чтобы порадовать жену маршал вполне способен договориться с испанцами и Эгмонтом, и тогда вы живо познакомитесь и с испанской пехотой, и с испанской инквизицией. Это будет незабываемым опытом, особенно последнее, но вряд ли долгим. Хотя… возможно, ваша жизнь несколько продлится, пока Баланьи и Эгмонт будут спорить, где лучше спасти вашу душу — в Аррасе или Камбре. А потом, когда со спорами и с вами будет покончено, Филипп Эгмонт получит свое штатгальтерство, и не только в Артуа, но и в Гельдерне, причем с большим основанием, чем на Гельдерн могли бы претендовать вы. Потому что он потомок герцогов Гельдена по мужской линии, а вы-то по женской. Но и это еще не все. Так как Эгмонт в родстве с Лорренами, он вполне сможет замахнуться и на Барруа, давшее пристанищу мятежнику и еретику. Таким образом, ваш друг вместо того, чтобы получить новую корону, потеряет ту, что имеет. И как вам такие последствия, юноша?

Александр лихорадочно искал ответ на вопрос принцессы.

— Но ведь можно начать не с Артуа, — наконец-то произнес он.

— Вот когда вы придумаете что-нибудь достойное внимания, а не сказки о луне, тогда и поговорим, — подвела итог Маргарита, всем своим видом давая понять, что аудиенция окончена.

Граф де Саше вынужден был поклониться ее высочеству и покинуть принцессу. Настроение молодого человека было отвратительным. Принцесса Блуасская не пыталась отговорить его от похода, не старалась остановить, она только выставила его полным глупцом в собственных глазах, и от этого на душе было особенно мерзко.

Александр сел поближе к камину, стараясь понять, как быть и с чего начать. Сломанную некогда руку ломило, так что молодой человек мог лишь зябко тянуться к огню, стараясь перетерпеть боль. Пьер как всегда хлопотал вокруг, ворчал на ветра и холода, а в голове Александра не было ни одной мысли. Молодой полковник мог только радоваться, что находится в тепле и под крышей, а не в холодной сырой палатке на марше.

В этот вечер граф де Саше отправился спать раньше, чем обычно.

Утром, когда все вокруг стало белым от снега, а боль как всегда ушла, Александр смог начать рассуждать здраво. Бар-сюр-Орнен казался вылепленным из снега, и только еще не застывшая река выглядела неправдоподобно темной на фоне этой белизны. Граф де Саше отвернулся от окна, положил перед собой лист бумаги и стал вспоминать, что знает о Нидерландах кроме рассказов Жоржа.

Таких знаний было не так уж и много. Александр знал о Вильгельме Оранском, смутно помнил, что тот был трижды женат и, вроде, одна из его жен была из рода Бурбонов, а значит, состояла в свойстве с Соланж. Аньес Релинген уверяла, будто Вильгельм готов заключить союз хоть с англичанами, хоть с турками, хоть с чертом, лишь бы этот союз позволил ему укрепить свою власть над тройкой-пятеркой провинцией. Судя по всему, Вильгельм не менее страстно мечтал о короне Нидерландов, чем Жорж, а, значит, мог оказаться как союзником, так и врагом. Еще у него обнаружился кузен Эгмонт. Кроме того, Александр слышал о казненном Горне. Помнится, тот происходил из рода Монморанси, и, значит, тоже находился в дальнем родстве с ним. Смерть Христова, подумал полковник, скоро выяснится, что половина дворян Фландрии его родственники.

Аккуратно выписав на листе все известные ему имена, Александр постарался составить список семнадцати провинцией. Артуа, Фландрия, Брабант, — старательно писал полковник, — Гельдерн, Люксембург, Голландия, Фрисландия… На Фрисландии граф де Саше был вынужден остановиться. Семь провинций из семнадцати. Оставалось признать, что он знает больше, чем полагал, но много меньше, чем хотел бы. Молодой человек задумался, с чего начать: с карты, с генеалогий или лучше с того и другого одновременно?

Когда через день после аудиенции граф де Саше предстал перед ее высочеством, Маргарита де Бар с досадой подумала, что по примеру многих вздорных молодых людей, не способных придумать хоть что-то разумное, юный француз вознамерился ввязаться в очередную авантюру и отправиться на поиски мифических разбойников, дезертиров или мародеров. Нельзя сказать, будто подобные люди никогда не бродили по Барруа. Будь дело летом, Маргарита не преминула бы воспользоваться службой графа де Саше, дабы молодой человек со своим полком не зря ели ее хлеб. Но сейчас с наступлением зимы ее высочество полагала, будто ветер, снег и мороз лучше оружия и веревки просветляют головы и способствуют смирению бездельников. Вынужденные выбирать между возможностью замерзнуть в чистом поле или склониться перед ее властью, заблудшие мерзавцы должны были скинуть волчьи шкуры и влиться в гарнизоны Бар-сюр-Орнен и других городов графства. К изумлению ее высочества молодой француз вовсе не рвался на бессмысленную войну, а попросил разрешения воспользоваться библиотекой Маргариты и в особенности картами семнадцати провинций.

Принцесса милостиво кивнула. Хотя друг сына никак не желал успокоиться и отбросить вздорные мечты, книги были более безобидным занятием, чем маленькая война, и не могли взбудоражить графство и короля Филиппа. Оставалось надеяться, что после пары-тройки дней в библиотеке юноше наскучит корпеть над картами, он увлечется испанскими романами, и мечты о подвигах будут забыты.

Однако ничто не могло быть дальше подобных предположений. Свои изыскания Александр проводил с упорством и методичностью более подходящей для ученого монаха, чем полковника. Через три дня его явления в библиотеку несчастный смотритель с тоской вспоминал, какая спокойная и тихая жизнь была у него раньше. Граф де Саше не обращал внимания на романы, поэмы, сборники стихов и песен, его целью были Нидерланды. Через пять дней изысканий Александр окружил себя крепостной стеной из книг. Полковник угрюмо изучал твердыню и думал, что на штурм этой крепости у него уйдет не одна неделя.

Карты провинций оказались на удивление подробными, родословные нидерландских родов таили в себе сотни открытий, и Александр дюйм за дюймом штриховал баронства, графства и герцогства, пытаясь разобраться в хитросплетении интересов, амбиций и убеждений местных дворян. Больше всего карта Нидерландов напоминала лоскутный наряд нищего до того момента, когда святой Мартин счел необходимым поделиться с ним половиной плаща. Некогда маршал де Бриссак отучил Александра думать о родственниках, но в Нидерландах полковник обнаружил, что чуть ли не каждое второе семейство находилось с ним в родстве. Вильгельм Оранский не представлял исключения, точно так же как Эгмонты, Горны или Ланнуа. Граф де Саше запоминал десятки имен, названий замков и городов, лучших портов, рынков и бирж. Больше всего на свете молодого человека приводили в изумление вольные города, и он никак не мог понять, как они вообще могли существовать и тем более — процветать.

Ветер завывал в каминной трубе, холод сковал Орнен, а Александр с исступлением изучал итальянскую книгу описаний Нидерландов. Имена, ордена, города, сеньориальные владения, карты, гравюры, гербы… Семнадцать провинций не давали юноше покоя ни днем, ни даже ночью. Днем были книги и карты, ночами — на удивление яркие и запоминающиеся сны.

Только по истечению третьей недели своих трудов молодой человек смог впервые оторваться от работы. Снег заметал улицы Бар-сюр-Орнен, насыпал огромные сугробы, белил стены и крыши домов, так что не только город, но и замок принцессы Блуасской казался выстроенным из снега, а не из камня. Впрочем, настоящих снежных крепостей в Бар-сюр-Орнен также хватало. Александр не раз наблюдал, с каким упоением мальчишки и даже взрослые обитатели города строили снежные крепости, потом с не меньшим упоением штурмовали их, разрушали до основания и снова с упоением строили и штурмовали. Временами полковнику де Саше хотелось бросить унылую библиотеку и присоединиться к веселой забаве, но каждый раз, когда Александр брался за ручки двери, перед его мысленным взором вставало насмешливое лицо принцессы Блуасской. Шевалье де Бретей вздыхал, отходил от двери, плотно закрывал ставнями окна и возвращался к ненавистному столу, ненавистным книгам и ненавистным карандашам.

Впервые за последний год граф де Саше занимался не тем, что ему нравилось, а тем, что было нужно.

Глава 18. Рождественские истории

Принцесса Релинген занималась тем, чем занимаются все дамы, впервые готовящиеся стать бабушками. Собрала вокруг Соланж целую армию повитух и кормилиц, заказала множество месс за благополучное разрешение юной графини от бремени, щедро раздавала милостыню бедным, простила должникам недоимки и даже потребовала от мужа помилования двух десятков висельников. Принц Релинген после отчета Шатнуа уже успевший успокоиться и решить, что Александру отныне ничего не грозит, с некоторой опаской следил за кипучей деятельностью жены, пытаясь понять, неужели рождение ребенка требует таких хлопот. Жорж-Мишель даже решил намекнуть жене, что несчастные стражники, вынужденные зимой конвоировать на галеры помилованных висельников, вряд ли будут ей благодарны и уж тем более не станут возносить молитву за тех, кто обременил их подобной заботой. Если его высочество полагал, что при этих словах Аньес махнет рукой и решит не менять уже вынесенный приговор, то он ошибся. Побелев, словно у нее на глазах рухнула замковая башня, ее высочество стальным голосом объявила, что не хочет никого утруждать и потому помилованные преступники останутся в турской тюрьме до весны.

Жорж-Мишель понял, что с женой лучше не спорить, а еще лучше некоторое время вообще не попадаться ей на глаза. Его высочество подумал, что давно не бывал в своей резиденции в Туре, вспомнил, сколько после отъезда Александра скопилось незавершенных дел. Решение было правильным — отправиться в Тур.

В первый день своего пребывания в столице провинции его высочество чуть не схватился за голову от количества дел, требующих его внимания и незамедлительного решения, во второй — раздал уйму поручений и нагоняев, а на восьмой — с ужасом понял, что дела закончились. Делать было нечего, приходилось возвращаться в Лош. Жорж-Мишель только гадал, кого за время его отсутствия успеет облагодетельствовать жена. Видимых изменений в родном доме его высочество не заметил, разве что повитух, ученых докторов и деревенских знахарок во дворце прибавилось, капеллан слегка охрип, ежечасно вознося молитвы, а фрейлины жены щеголяли в раздаренных ею платьях. Жорж-Мишель тяжко вздохнул и задумался, не заняться ли ему истреблением волков. Его высочество вовремя вспомнил, что главный ловчий соседней провинции кое-чем ему обязан, а посему следовало устроить грандиозную облаву, ради чего необходимо было немедленно отбыть в Анжер.

Пока принц Релинген занимался делами и волками, ее высочество наконец-то вспомнила, кого обделила своим вниманием. Кузина де Коэтиви вот уже полгода забрасывала ее трогательными письмами и собственноручно вышитыми церковными покровами. Письма Луизы оседали у секретарей, покровы украшали лошские церкви, а ее высочество все никак не могла найти время, дабы выпустить графиню из монастырского заточения. И вот теперь время пришло. Конечно, зимнее путешествие из Релингена в Турень вряд ли могло доставить удовольствие ее сиятельству, однако подобные мелочи не слишком занимали принцессу.

Как это время от времени случается в жизни, молитвы и добрые дела привели как раз к тому результату, которых от них и ожидают — утро Рождества юная графиня де Саше встретила матерью очаровательной девочки. Лошские колокола звонила сразу в честь двух радостных событий, Аньес со слезами на глазах возносила благодарственные молитвы Всевышнему, а Жорж-Мишель сочинял радостное письмо другу. Солнце впервые за несколько дней выглянуло из-за туч, и жизнь была воистину прекрасной.

***

Графиня де Коэтиви встретила Рождество в монастырской церкви на молитве. Полученное накануне письмо принцессы Релинген, дозволявшее Луизе покинуть ненавистную обитель, вызвало у графини настоящий религиозный экстаз. Впервые за последние полтора года Луиза молилась совершенно искренне. Напрасно настоятельница монастыря уговаривала недавнюю узницу отложить отъезд хотя бы до весны, вслух пугая Луизу ужасами зимней дороги, а втайне надеясь, что до весны ее сиятельство сможет вышить еще один покров. Напрасно уверяла, будто во времена ее юности Релинген не знал подобных кошмаров и не иначе, это кара Господа за расплодившихся еретиков. Графиня де Коэтиви уверяла, будто обязана как можно скорее возблагодарить свою благодетельницу, и потому отправится в дорогу немедленно, даже если ей придется пробираться через все снега Московии и Тартарии. Что-либо возразить на подобное заявление настоятельница не могла и потому предпочла без споров благословить раскаявшуюся грешницу.

Луиза торжествовала. Ворота монастыря манили, мир за ними был прекрасен, а королевский двор должен был вновь пасть к ее ногам. Графиня размышляла, что офицеры принца Релинген вряд ли будут ждать в женском монастыре до весны, и значит, надо было как можно скорее мчаться туда, на свободу, торопиться в Париж в окружении блестящих шевалье.

К потрясению ее сиятельства, королева-мать, которую прежде всех навестила графиня де Коэтиви, за последний год как-то подзабыла о некогда любимой фрейлине. По мнению Екатерины, в свои двадцать пять лет Луиза была уже немолода и, значит, не могла соперничать с более юными красотками, а своей опрометчивостью и глупостью один раз уже внесла разлад между нею и принцессой Релинген. Холодно оглядев придворную даму с ног до головы, ее величество объявила Луизе, что ее служба ей более не нужна. Потрясенная этой холодностью, графиня попыталась напомнить ее величеству, какие узы их связывают, однако при упоминании внука королева-мать сообщила, будто шевалье де Шервилер слишком занят, чтобы встречаться со всеми дворянами Турени. На этот раз Луиза не нашлась, что сказать, а королева Екатерина посоветовала бывшей прислужнице вспомнить об обязанностях жены и, наконец, вернуться в семью.

Ее сиятельство в смятении бросилась к дофину, но герцог Анжуйский, все свое время отдававший мечтам о военной кампании в Нидерландах и любовной кампании в Англии, более нуждался в графе де Коэтиви, чем в его жене. Раздраженно посмотрев на опальную фаворитку и найдя, что с последней встречи она сильно изменилась и не в лучшую сторону, Франсуа посоветовал Луизе то же самое, что и королева-мать.

Отчаявшаяся Луиза отправилась в парижский отель мужа.

Граф де Коэтиви, собиравшийся с визитом в Анжуйский дворец, складывал в обтянутую бархатом папку необходимые для сеньора бумаги. Явление жены оказалось не слишком приятным сюрпризом для его сиятельства. Холодно посмотрев на Луизу, граф осведомился, что супруга делает в Париже, когда ее обязанности призывают ее в Турень. Графиня утерла слезы и по примеру многих дам стала молить мужа оказать ей хотя бы немного внимания, однако его сиятельство недовольно пожал плечами, напоминая Луизе, что недостойно доброй христианки думать о плотских утехах в постный день. Ошеломленная новым отказом, графиня только и могла, что в потрясении открыть рот, а когда пришла в себя и попросила у мужа денег, то лишь вызвала у него приступ смеха.

— Сударыня, — снисходительно заговорил граф, отсмеявшись, — я не король, чтобы облачаться в женские наряды, так что за прошедшие полтора года ваш гардероб не пострадал и находится в полном порядке. При дворе вам делать нечего, а в Вилландри вам не понадобятся новые платья. Собирайтесь, я хочу, чтобы вы как можно скорее отправились домой.

— Но… я должна поблагодарить ее высочество… — только и смогла пролепетать Луиза.

— Прошлый ваш визит к принцессе закончился монастырем, — спокойно заметил граф. — Если вы так жаждете удалиться в обитель, это можно сделать и без поездки в Лош. В Париже достаточно монастырей, выбирайте любой. Советую подумать о госпитальерках. Там умеют укрощать томление плоти.

Сообразив, что едва вырвавшись на свободу, может вновь попасть в заточение и на этот раз навсегда, графиня присела перед мужем в низком реверансе и сообщила, что готова подчиниться своему супругу и господину, и отправиться в Вилландри. Коэтиви пожал плечами и повернулся к жене спиной.

Через два часа в сопровождении свиты, более напоминающей конвой, Луиза покинула Париж. Бархатная маска надежно скрывала ее слезы, но графине казалось, что даже если она разрыдается в голос, это не произведет на слуг супруга ни малейшего впечатления. Впервые в жизни сразу два мужчины отвергли ее как женщину, и сейчас Луиза пребывала в такой растерянности, что просто боялась испытать еще один отказ.

В то время как графиня де Коэтиви покидала Париж, королева-мать с умилением наблюдала за любимым внуком. Юный шевалье де Шервилер произносил перед бабушкой латинскую речь, в которой доказывал превосходство королевской власти перед всеми другими формами правления. Королева Екатерина восхищалась сообразительностью и красноречием Луи и сокрушенно вздыхала из-за того, что этот прекрасный облик, этот пытливый и пылкий ум принадлежали бастарду. Если бы она могла предвидеть, к чему приведет мимолетная интрижка сына, она непременно женила бы Генриха на Луизе, а потом, когда невестка разрешилась бы от бремени, легко бы избавилась от дурехи с помощью пары крупинок одного из итальянских снадобий. И вот — кто бы мог подумать! — самый удачный из ее внуков был бастардом, а любимый сын все еще не имел наследников собственной плоти и крови.

При мысли о наследнике французского престола Екатерина как всегда поморщилась. Маленький и толстый, Франсуа был совсем не тем сыном, которым она могла бы гордиться. Но хуже всего были вечные претензии младшего сына. Дофин мечтал о короне, и ему было все равно, где удалось бы ее найти. Сейчас Франсуа бредил Нидерландами, однако ее величество не могла отделаться от мысли, что принц Релинген обманывает обоих ее сыновей. Необходимо было что-то предпринять, так что Екатерина ласково похвалила внука за старания, пообещала господину де Бризамбуру награду, если успехи шевалье де Шервилера в фехтовании будут не уступать его успехам в латыни, и благополучно отпустила обоих восвояси.

Благостное письмо из Бар-сюр-Орнен, в котором один из лакеев принцессы Блуасской рассказывал, что после беседы с ее высочеством граф де Саше оставил мечты о завоеваниях и теперь безвылазно сидит в библиотеке, заставило Екатерину побледнеть. Судя по всему, племянник оказался не столь опрометчив, как она надеялась, а граф де Саше был благоразумнее покойных друзей короля. Стоило поговорить с принцем Релингеном, однако племянник безвылазно сидел в Турени и не собирался являться ко двору. Оставалось одно — ехать в Лош.

«Да, я стара, — вздыхала Екатерина. — И кто знает, возможно, эта поездка станет для меня последней, но я не могу более оставаться в неведении. Надо ехать».

Требовалось одно — найти подходящий предлог для поездки, ибо королева-мать не может просто так покинуть Париж и двор. Ее величество даже пожалела, что упустила возможность лично поздравить племянника с Рождеством. К счастью, итальянка вовремя вспомнила еще одно письмо, на этот раз из Тура. В своем отчете управляющий королевской резиденцией в Ланже между делом сообщал, что графиня де Саше в Рождественскую ночь разрешилась от бремени девочкой. Екатерина довольно улыбнулась — предлог был хорош, а великая честь, которую она окажет простым дворянам, должна была развязать языки. Оставалось убедить сына в необходимости своего отъезда, подобрать подарки будущей крестнице и ее матери, а главное — племяннику и племяннице.

Визит королевы-матери в Лош был обставлен торжественно и деловито. Однако при всей вежливости принц и принцесса Релинген встретили королеву-мать с легким недоумением. Лучшие покои, расторопные слуги и предупредительные служанки ничуть не помогали Екатерине развязать языки. Хозяева были милы, но совершенно непроницаемы, и только старший сын принцев — юный граф д’Агно — ненадолго разрушил эту стену, расстроено вопросив, почему не приехал его молочный брат. К величайшему сожалению Екатерины вопрос мальчика был единственным проявлением искренности, да и то недолгим. Принц Релинген бросил мимолетный взгляд на воспитателя сына, и почтенный дворянин немедленно увел мальчика прочь, что-то увлеченно говоря о занятиях, законах и правосудии.

Королева-мать была вне себя. Даже небывалая честь, которую она намерена была оказать новорожденной дочери графа де Саше, была встречена хозяевами как должное. Можно было подумать, что в Лоше каждый день являются феи-крестные, дабы осыпать хозяев несметными дарами, после которых появление королевы-матери должно было показаться самым заурядным событием. И все же Екатерина привычно улыбалась, восхищалась красотой крестницы, мило льстила ее матери и предложила ей место при своей особе. Последняя милость также пропала втуне. Не успела королева-мать докончить фразу, как принцесса Релинген с любезной улыбкой сообщала, что графиня де Саше еще слишком слаба, чтобы отправляться ко двору. Решительно, с принцами Релинген ничего нельзя было поделать.

Через неделю тщетных усилий, когда лицо Екатерины начало болеть от необходимости постоянно улыбаться, королева-мать решила откровенно переговорить с племянником. Прежде такие разговоры всегда приносили плоды. Увы, с первых же слов племянника Екатерина поняла, что Жорж изменился. Ничуть не смутившись на вопрос о графе де Саше, племянник слегка пожал плечами.

— Тетушка, ну откуда же мне знать, как именно граф де Саше собирается выполнять приказ его величества? Я не разбираюсь в военных делах, да и Фландрия меня не волнует, — не моргнув глазом, солгал Жорж-Мишель и отодвинул карту семнадцати провинций. — Могу сказать лишь одно, и я, и граф верные подданные короля, и если король отдал графу приказ, то граф сделает все, чтобы его выполнить, в этом вы можете не сомневаться.

— Но в Барруа… — начала было Екатерина.

— О, Боже мой, тетушка, вы же знаете мою матушку, — немедленно возразил принц. — Наверняка, она обрадовалась, что нашелся человек, который сможет защитить ее от всех врагов. Уж не знаю, что там случилось, может, волки выли под стенами замка, или шайка разбойников решила ограбить близлежащую деревню, а может, ей просто приснился страшный сон, но теперь графу придется до лета гонять волков, разбойников и утешать матушку в ее страхах. Да и что еще он может сделать? Уж если я не в силах повлиять на матушку, то граф тем более не сможет. Вы знаете, иногда мне кажется, будто матушка упрямее покойной тетушки д’Альбре. С этим ничего не поделаешь… — его высочество сокрушенно развел руками.

Королева-мать смотрела на племянника и думала, что он лжет. Ей так и хотелось сказать принцу, что его мать вовсе не напоминает женщину, мечтающую вцепиться в крепкое мужское плечо, да и в любом случае, не двадцатилетнему юнцу исцелять воображаемые страхи ее высочества, но Екатерина молчала. «Где же ты так выучился лгать, мой мальчик? — размышляла королева-мать. — Неужели в Италии? Да, Италия пошла тебе на пользу, вот только для Генриха это очень плохо. Для Генриха и даже для Франсуа».

— А знаете, тетушка, — произнес Жорж-Мишель с таким видом, как будто ему в голову только что пришла великолепная мысль, — может быть, письмо Генриха устыдит мою матушку и она отпустит графа? Право, матушка очень почитает короля и не осмелится ему перечить.

Екатерина представила письмо сына, а также ответ принцессы Блуасской, в котором хозяйка Барруа будет слезно просить его величество не оставлять ее без попечения и позволить графу де Саше и впредь защищать ее от мифических врагов, и поняла, что племянник просто наслаждается потоком собственной лжи. «Да он издевается надо мной», — поняла королева-мать.

Принц Релинген лгал, это было очевидно, но что она могла сделать? Не зачитывать же племяннику письмо собственного шпиона… Екатерина вздохнула и решила подойти к делу с другой стороны.

— Жорж, вы знаете, как я вас люблю. Вас, Генриха, Франсуа… Вы дороги мне все трое. И мне кажется, вы все изрядно погорячились. Ну что, собственно, произошло? Обычная ссора между молодыми людьми. Я полагаю, изгнание графа было слишком суровым наказанием за подобную безделицу. Вы же хотите, чтобы ваш друг вновь оказался рядом с вами, не так ли? В конце концов, завоевание Нидерландов непосильная задача для юноши его лет. Такое надо поручать Бриссаку, или Неверу, или Строцци… Я решила, Жорж, моим подарком к крестинам будет возвращение графа домой. Напишите ему, что опала закончилась, и он может возвращаться…

— Тетушка, вы даже не представляете, как я вам благодарен, — проговорил принц Релинген, — вот только как же быть с королем? Граф не может нарушить приказ его величества и рисковать заточением в Бастилии...

— Неужели вы думаете, что я не заступлюсь за отца своей крестницы? — с укором проговорила королева-мать.

— Ну, что вы, тетушка, я уверен, вы не дадите графа в обиду, но ведь есть еще и Франсуа, —возразил Жорж-Мишель. — Я слышал, он только и мечтает отомстить графу за покойного Бюсси. К тому же есть Рене де Клермон, а вы, тетушка, знаете, что женщины гораздо опаснее мужчин. Нет, я не сомневаюсь, что если, не дай то Бог, с графом что-либо случиться, вы дадите Франсуа жесточайшую отповедь, а Рене отправите в монастырь, но графу и мне от этого будет не легче.

Принц испустил тяжкий и скорбный вздох.

— Нет, тетушка, пусть уж граф отправляется в Нидерланды. Так будет лучше для его здоровья, да и мне спокойнее…

Ее величество поняла, что пробиться через ложь племянника невозможно. Беседа по душам с принцессой Релинген также была бессмысленна, а графиня де Саше все еще была «так слаба», что не покидала постель. И тут Екатерина вспомнила о Луизе. Опальная придворная дама, отставная фаворитка, кузина Релингенов — Луиза де Коэтиви была идеальной шпионкой. Весь Париж знал, что она выставила Луизу за дверь, даже не позволив увидеться с сыном. Весь Париж знал, что Франсуа повернулся к бывшей фаворитке спиной. И весь Париж знал, что муж сослал Луизу в имение, заставив заниматься хозяйством и его детьми. У Релингенов не могло возникнуть ни малейшего подозрения и, значит, необходимо было только найти подходящий повод для появления графини в Лоше.

Королева-мать улыбнулась. К счастью на свете были дети, еще не успевшие обучиться искусству лицемерия, и к счастью, эти дети простодушно говорили о своих мечтах. Юный граф д’Агно тосковал по другу, а этот друг был сыном Луизы де Коэтиви. Как все просто… Екатерина чуть не рассмеялась. Конечно, ей не хотелось расставаться с любимым внуком даже на день, но что не сделаешь ради дела?

Когда ее величество сообщила принцам Релинген, что ей пора возвращаться в Париж, племянник выразил притворное сожаление из-за ее отъезда, а принцесса Релинген почтительно склонила голову. Итальянка мысленно улыбнулась.

— И, кстати, дорогой племянник, — добавила королева-мать, делая вид, будто кого-то ищет, — я заметила, граф д’Агно опечален из-за отсутствия Луи, что ж, пожалуй, я отправлю вашего крестника в Лош на празднование карнавала*.

Принц Релинген поблагодарил тетушку с прежней непроницаемой вежливостью, но ее величество с удовольствием заметила в глазах Жоржа и его жены нечто похожее на торжество. «Вот и все, дети мои, не пытайтесь переиграть старуху», — удовлетворенно подумала королева-мать и отдала приказ собираться в дорогу.

***

Известие о скорой поездке в Лош вызвало восторг Луи и уныние господина де Бризамбура. Последнее объяснялось длительной беседой, которую королева-мать имела с воспитателем внука. Весьма подробно объяснив шевалье, где именно он будет размышлять о своих обязанностях, если ее внук хотя бы раз чихнет или, не дай то Бог, раскашляется, медичиянка сочла, что достаточно точно разъяснила воспитателю, в чем заключается его долг. Господин де Бризамбур вздыхал, проклинал зиму, Релингенов и в особенности тот день, когда стал воспитателем королевского бастарда.

В отличие от господина де Бризамбура, Луиза де Коэтиви пришла в полный восторг от письма ее величества. Возможность услужить королеве-матери, возможность через месяц-другой вернуться в Париж и, кто знает, вернуть себе Франсуа, кружили голову не хуже вина или вольты. Даже необходимость льстить принцессе Релинген не слишком расстраивала Луизу, как и приказ королевы-матери вести дела через управляющего Ланже. До своего заточения в монастыре графиня де Коэтиви не раз занимала деньги у мэтра Каймара и надеялась, что будет занимать их и впредь. Она все еще была красива — зеркало убедительно подтверждало эту истину, и лишь вышедшие из моды платья превращали ее в собственную бабушку.

Поручение королевы-матери доставило немалое удовольствие мэтру Каймару, но просьба графини де Коэтиви о деньгах заставила презрительно выпятить нижнюю губу:

— Деньги, мадам? — переспросил бывший откупщик. — Деньги, сударыня, надо отрабатывать, а что мне можете предложить вы?

— Это зависит только от вас, — проговорила Луиза, награждая королевского управляющего чарующим взором.

— Не надо, сударыня, это бесполезно, — недовольно фыркнул Каймар. — У меня есть жена и служанки, да и городские девки обойдутся мне дешевле. К тому же, зачем вам деньги? На платья и украшения? Судя по всему, вы плохо поняли поручение ее величества. От вас не ждут, что вы очаруете принца Релингена. Его высочество не провинциальный дворянчик, чтобы гордиться тем, что спит с отставной любовницей дофина. Нет, сударыня, вы должны явиться в Лош как раскаявшаяся грешница, как отвергнутая мать, которая мечтает взглянуть на сына хотя бы издали. Вы поняли? Издали… Ее величество не желает, чтобы вы волновали ее внука.

Луиза стояла перед управляющим Ланже, не зная, как быть. Ее отвергали в третий раз, и она не могла понять, должна ли уйти с гордо поднятой головой или умолять мэтра Каймара свершить в отношении ее акт милосердия.

— А, впрочем, — заметил Каймар, — я могу предложить вам одно дело. Если вы будете сообщать мне мельчайшие подробности жизни принца Релинген, и если эти сведения помогут мне в моих трудах, то я смогу дать вам небольшое содержание…

Графиня де Коэтиви подняла на управляющего изумленный взгляд.

— Что вас так удивляет, сударыня? — проговорил бывший откупщик. — В отличие от вас принц Релинген человек весьма влиятельный. Он родственник короля, независимый государь и к тому же губернатор нашей провинции. Он вполне может способствовать тому, чтобы я получил, наконец, дворянство, и, значит, я должен знать, как угодить столь влиятельному человеку. И, кстати, сударыня, по этой же причине я желают иметь как можно больше сведений и о графе де Саше. Вы меня понимаете?

Луиза послушно кивнула. Мэтр Каймар был прав — кузену Релингену не составляло труда облагодетельствовать управляющего Ланже, да и она могла услужить ему, не обременяя себя никакими дополнительными заботами.

— Вот и прекрасно, сударыня, надеюсь, вы меня не разочаруете. Помните, величина вашего содержания зависит от тех сведений, что вы сможете раздобыть.

Когда графиня де Коэтиви покинула Ланже, мэтр Каймар довольно откинулся на спинку стула. Граф де Саше дважды становился у него на пути, а, по мнению бывшего откупщика, и одного раза было слишком много. Даже через полгода Каймар не мог простить графу рейд в Анжу. Разгромить такой отряд, выставить его дураком перед покупателем, лишить немалого дохода… Мэтр Каймар непроизвольно сжал кулаки. Что ж, на этот раз юнец попался.

За свою жизнь Каймар научился использовать любое оружие, но страх королевы-матери обещал стать самым действенным и смертоносным.

_____________________

* Масленицы.

Глава 19. Лед, сталь и огонь…

Хорошо проснуться зимним утром в теплой постели. Зимой вообще хорошо просто проснуться. Александр выбрался из-под одеяла, откинул полог и с некоторой озадаченностью уставился на открывшуюся перед ним картину: по комнате были разбросаны мотки шерсти, а среди этого шерстяного изобилия восседал Пьер и занимался чем-то непонятным. Со сна Александр видел все смутно и нечетко, но все же рассмотрел нечто большое на коленях слуги и еще какие-то длинные толстые иглы, мелькавшие в его руках. Протерев глаза, чтобы отогнать последнюю завесу сна, молодой человек постарался сесть поудобнее. Кровать скрипнула, слуга поднял голову.

— И куда вы так рано поднялись, ваша милость? — удивился он, ни на мгновение не прерывая свое занятие. — Еще даже не рассвело. Спите лучше и так все дни трудитесь.

— Пьер, а ты что делаешь? — спросил полковник.

— Вяжу, — невозмутимо ответил слуга. — Это что-то вроде плетения, — пояснил Пьер, заметив недоумение во взгляде господина.

— Зачем?! — поразился Александр. — Ты же не при дворе, чтобы коврики плести…

Пьер усмехнулся:

— Ну, коврики, это развлечение для друзей его величество, пусть их, а я дело делаю. Вы бы не отказались от шелковых чулок, верно?

— Вот только шелковых чулок мне сейчас не хватает, — проворчал молодой человек.

— Правильно, — согласился бывший солдат. — По нынешней погоде чулки нужны шерстяные. Вот я и связал — три пары. Под них, конечно, нитяные чулки, чтобы шерсть не кусалась… еще шоссы, перчатки, голову опять же прикрыть… Вот довяжу вамс, и можно выпускать вас на прогулку... Ну, в общем, все — довязал, — через несколько мгновений сообщил Пьер, отложил свои иглы, быстро откусил нитку и довольно провел рукой по готовому наряду. — Примерьте, раз уж встали…

Александр принялся одеваться, но когда Пьер подал ему вязанный головной убор, возмутился:

— Ты с ума сошел, Пьер?! Это же какой-то женский чепчик!

— Вы здесь хоть одну оборку видите? — отозвался слуга. — И вообще, здесь все так носят. Сначала чепец, на него шляпа, что здесь дурного? Уши закрыты, не продует. Вы подумали, как я госпоже графине на глаза покажусь, если вы заболеете? Нет?!

Сраженный последним аргументом, Александр замолчал. Пьер внимательно оглядел дело рук своих, пару раз одернул на господине наряд и довольно отошел на шаг, словно художник, положивший последний мазок на бесценный шедевр. Граф де Саше сделал несколько движений, как делал всегда, пробуя обнову.

Вязанный вамс отдаленно напоминал полковнику кольчугу, только был много плотнее, легче, гибче и носить его было на удивление приятно. Сплетенные Пьером вещи грели не хуже оставленной молодым человеком постели, но в отличие от одеяла совершенно не стесняли движений. Даже стоячий ворот, обычно натиравший Александру шею, ничуть не мешал. Что бы ни полагали окружающие, к моде граф относился как к капризной женщине — в юности потакал ее прихотям, потом плевать на нее хотел и, наконец, достигнув зрелого возраста двадцати двух лет, стал относиться к моде так, как она того и заслуживает, а именно — со снисхождением. Таким образом, оценив удобство неожиданно подвернувшейся одежды, полковник не стал терзать себя вопросами, что скажут окружающие, когда он появится перед ними во всем великолепии своего нового облика. Уже который раз за последние годы Александр размышлял, о каких еще талантах Пьера ему предстоит узнать.

Расценив задумчивость господина как сомнение в обнове, заботливый слуга пообещал сотворить новый вамс много красивее и роскошнее нынешнего.

— Я вам еще и косички на нем вывяжу, — сообщал Пьер, собирая в корзину мотки шерсти.

Александр хотел было уточнить, какие косички Пьер имел в виду, однако задать вопрос не успел.

— Вот только ума не приложу, что делать, если гильдия жалобу подаст… — заявил бывший солдат.

— Какую жалобу? — Александр встрепенулся, готовый немедленно выяснять, что за непотребство учинили его оболтусы. — Кто и что натворил?! Ну, говорили же, Пьер, не тяни!

— Да что вы сразу о дурном? — пожал плечами слуга. — Нам здесь и так не слишком рады, так что, по-вашему, солдаты совсем дураки, чтобы здешних злить? Нет, ваша милость, все дело в вязанье. Гильдия решила поднять цены, и сейчас у них не то, что вамс, чулки с перчатками не закажешь. И что теперь прикажете делать — мерзнуть или по миру идти? Ну, я и вспомнил, как спицами работать, тому-другому показал, дело пошло. Нитки здесь дешевка, так что обвязать себя смогли все. Главное, чтобы гильдия вопль не подняла. А с другой стороны, на что им жаловаться? Мы ж не на продажу вяжем, мы ж для себя… Здешним же вязать не запрещают, а мы чем хуже?

Пьер говорил что-то еще, но Александр не слушал. Настроение испортилось. Гильдии… Биржи… Города… Молодой человек вновь столкнулся с тем, чего не понимал. К чему штриховать карты, заучивать гербы и имена, если какие-то ремесленники ставили себя вровень с дворянами? Александр попытался представить вопли парижской гильдии перчаточников и пожал плечами. В Париже такое было невозможно. Кричать о вере парижские гильдии могли и кричали громко, но подавать жалобу на военных, которые сами изготовили для себя одежду — подобное было немыслимо. Правда, и вязальщиков в Париже Александр припомнить не мог. Шелковые чулки в Париж привозили. Откуда? Из Нидерландов. И кружева. И лучшее полотно. И сукно… Граф вздохнул.

— …Теперь можно и воздухом подышать, — услышал он, наконец, голос Пьера.

— Мне работать надо, — грустно возразил Александр.

— Даже в воскресенье? — удивился Пьер. — Ну, знаете, ваша милость, это уже слишком. На мессу сходить, это я понимаю, но корпеть над книгами в день Господень как-то не по-христиански…

Граф де Саше потрясенно воззрился на Пьера.

— Так сегодня воскресенье? И я проспал мессу?!

— Да нет, я же сказал, еще не рассвело, — успокоил молодого человека Пьер. — Отстоим мессу, позавтракаем и пойдем гулять. А то вон уже — совсем осунулись, позеленели даже. Опять же, посмотрим, как ваши офицеры с местными гоняют мяч…

— Где? Среди сугробов? — не поверил граф.

— Зачем среди сугробов? На льду, — сообщил слуга.

Александр припомнил ледяную корочку, покрывавшую Сену или Эндр, и недоверчиво покачал головой.

— Ну, значит, точно должны пойти и посмотреть, — заключил Пьер. — Заодно и развлечетесь. На наших и здешних уже ставки делают, правда, на наших не слишком большие, все-таки опыта у них нет. Зато победителям обещан обед… ну, и побежденным тоже — за компанию. Да и коньки забава хоть куда!

Молодой человек почувствовал, что для воскресного утра на него свалилось слишком много пищи для тела и ума. Что ж, в воскресенье надо отдыхать, писать письма домой и думать о вечном, — решил Александр. Утвердившись в подобном намерении, граф де Саше прилежно отстоял мессу, с аппетитом позавтракал и написал длиннющее письмо жене и несколько менее длинное письмо другу. Лишь незадолго до полудня Александр смог покинуть замок.

Впервые за последние пять дней город был залит солнцем, так что все вокруг слепило глаза. Снег скрипел под ногами, Пьер без перерыва болтал, а Александр с интересом глазел по сторонам. После утомительной корпения над книгами зимний Бар-сюр-Орнен выглядел сказочной страной, и Александру казалось, будто он вышел на свободу после целого года заточения.

— Хорошо, что успели, — прервал мысли Александр Пьер. — Вы только посмотрите, ваша милость, кажется, нашим везет.

Сначала молодой полковник увидел вопящую от переполнявших ее чувств толпу, затем заметил два отряда игроков, гоняющих клюшками мяч. С некоторым изумлением узнал в одном из них своего лучшего капитана, а на другой стороне — коменданта замка ее высочества. На головах игроков красовались такие же вязаные чепцы, как и у него самого, шляпы и плащи офицеров валялись на снегу. Глаза игроков горели азартом, лица были румяны, и по ним стекал пот. Еще через пару мгновений Александр разглядел те самые коньки, о которых беспрестанно твердил Пьер, и удивился, каким образом можно передвигаться на привязанных к обуви ножах.

Капитан с силой ударил по мячу, горожане разразились криками, а замковый комендант досадливо махнул клюшкой. Сообразив, что игра завершилась победой его людей, Александр удовлетворенно кивнул и пошел прочь. Судя по всему, победители и побежденные заработали хороший обед, улыбки и внимание девушек, уважение горожан, и значит, волноваться больше было не о чем. Его люди впервые одержали победу, никто не подрался, в Бар-сюр-Орнен царила если и не тишь, то благодать. Клюшкование было занятной игрой, граф де Саше это признавал, но представить себя в толпе не мог. Бегать за мячом, толкаться и падать, ставить подножки и самому становиться их жертвой — нет, это было не для него. Еще в пажах шевалье де Бретей делал все, чтобы уклониться от участия в забаве, а ведь падать на траву или песок было не в пример приятнее, чем валиться на жесткий лед. Из всех известных ему игр с мячом граф де Саше предпочитал игру с ракеткой, полагая сражение один на один гораздо более интересным и достойным, чем игра с клюшками.

От нечего делать пройдя еще десяток-другой шагов вдоль реки, Александр посмотрел на резвящихся на льду горожан и замер. Нет, попытки гонять клюшками мяч по льду так и оставили его равнодушным и он лишь порадовался, что его люди не будут маяться бездельем, но зрелище того, что выделывали перед девушками местные парни, заставило застыть в восхищении. Александр всегда любил скорость, наслаждался стремительной скачкой, но представить, что человек может передвигаться с такой скоростью без всякого коня, благодаря каким-то ножам, привязанным к башмакам, не мог. Горожане носились по льду, выписывая восьмерки и тройки, выделывали немыслимые танцевальные па и все это на такой скорости, что это само по себе казалось чудом. Александр смотрел на веселящихся горожан и испытывал странное чувство зависти, словно только в ледовом полете человек мог ощутить свободу птиц. Неожиданные повороты, верчения, как у волчков, удивительные прыжки… Полковник догадался, что именно скорость дает возможность парням прыгать так высоко и далеко, и от всей души хотел быть там, на льду, чтобы ощутить это восхитительное чувство полета и свободы…

— Скажи, Пьер, — почти прошептал Александр, — а где можно купить эти… коньки?

— А что их покупать? — пожал плечами Пьер. — Как Орнен встал, вам сразу коньки прислали. Да хоть сейчас можете надевать, в замок пошлем — принесут…

— А ты умеешь на них стоять? — вновь вопросил граф, не отрывая взгляда от горожан.

— Как-то не приходилось, — признал слуга. — Да ладно, научитесь, ваши же научились. Говорят, в Нидерландах на коньках стоят все — и ничего, как-то не падают… Привыкли…

Полковник задумчиво кивнул. За обедом и за ужином перед его глазами стояло волшебное зрелище — летящий по льду мальчишка-горожанин, свободный как птица в полете, чью свободу не смогли бы сдержать даже берега Орнена. «В Нидерландах на коньках стоят все…», — вспомнились графу слова Пьера. Может быть, дело в этом? — думал Александр. Конь стоит немалых денег, шпага — тоже. К тому же право носить клинок надо еще отстоять — не родословной, так дуэлями, стычками, смертями... А коньки доступны всем и не стоят крови...

Граф де Саше повертел в руках принесенные Пьером «ножи»: деревянная основа, стальное лезвие, ремешки — как просто! Свобода, которую не отнять и которая равняет всех. Которая так притягательна… Отказаться от которой преступление…

Следующая неделя трудов Александра оказалась разнообразнее предыдущих. Утром — коньки, днем и вечером книги. Первые неловкие шаги, к счастью, никем не замеченные, сменились уверенностью и ловкостью, а после упражнений на коньках даже найденные в книгах сведения стали восприниматься иначе. Невозможно быть свободным на льду и вернуться в несвободу дома. Невозможно летать, а потом ползать. Александр чувствовал себя человеком, нашедшим клад, и это ощущение открытия так пьянило, что полковник с новыми силами взялся за книги, сопоставлял факты, делал множество заметок, а потом с восторгом носился по льду, все с большей дерзостью повторяя выкрутасы местных мальчишек.

А потом пришло письмо из Турени, и потрясенный Александр узнал, что, наконец, стал отцом. В первый миг молодой человек даже не понял, кого подарила ему Соланж — сына или дочь, потому что все чувства графа потонули в одном всепоглощающем чувстве облегчения. Александр был вне себя от счастья, что жена жива и даже здорова. Полковник не признавался в этом самому себе, но все последние месяцы Александр боялся, что с Соланж может случиться что-либо дурное. И вот теперь, когда все страхи остались позади, молодой человек от души благодарил Всевышнего за милосердие, писал восторженное письмо жене и принимал поздравления от офицеров.

Принцесса Блуасская также получила письмо из Турени, однако, не имея оснований предаваться восторгам, вычитала из письма сына много больше, чем Александр вычитал из писем жены и друга. Визит королевы-матери в Лош, а главное, честь, оказанная ею графу де Саше, когда она решила стать крестной его новорожденной дочери, были весьма красноречивы. Екатерина явно была намерена покончить с неловкостью и намекнуть, что граф может возвращаться. При других обстоятельствах Маргарита была бы рада, что фламандская авантюра наконец-то подошла к концу, но сейчас с досадой думала, что королева-мать вновь пытается играть с ее сыном. За последние годы принцессе Блуасской поднадоело смотреть, как ее семья становится разменной монетой в интригах итальянки. Маргарита помнила, с какой легкостью королева-мать натравила Мишеля на принца Конде, подсунула ему своего незаконнорожденного внука, спровадила ради Генриха в Польшу, но при этом не пошевелила даже пальцем, дабы защитить племянника от ярости короля. Полуитальянка, полупринцесса, полубанкирша — Екатерина Медичи внушала Маргарите не слишком много почтения. По мнению ее высочества, итальянские суеверия, вечные страхи и безумная любовь к сыну делали Екатерину ненадежной и опасной особой. Это сейчас она жаждала возвращения графа де Саше во Францию, но что будет завтра? Дурной сон или неправильно истолкованный гороскоп, если эта чушь вообще могла поддаваться какому-либо правильному толкованию, — и вот Мишель получал обвинения в мятеже, а потом и пару крупинок яда в вино. Нет, граф де Саше не должен был возвращаться так быстро. Строго говоря, он вообще не должен был возвращаться.

На мгновение принцесса даже пожалела, что так опрометчиво разбила планы молодого полковника начать завоевательную кампанию в Артуа. Для Мишеля было бы лучше, чтобы граф де Саше героически сложил голову в первом же сражении… или во втором. Однако теперь, после их разговора, а еще больше после занятий полковника, Маргарита не могла надеяться, что граф очертя голову бросится на испанцев и тем самым избавит Мишеля от головной боли.

Маргарита подошла к окну. Уже не первый день она любовалась подвигами шевалье де Бретея на льду, раз за разом убеждаясь, что друг сына весьма упорный мальчик. Книги, коньки, вязаная одежда… Она лично дала понять гильдии, что желала бы, дабы они подняли для французов цены на свои товары, и вот — кто бы мог подумать! — но юнец выкрутился.

«Как жаль», — прошептала принцесса, отходя от окна. Граф де Саше должен был отправиться в Нидерланды, а не мчаться в Турень в объятия жены. Оставалось подумать, как именно направить молодого человека во Фландрию. Возможно, граф де Саше и не походил на ее покойного мужа, но он был так же молод, упорен и самолюбив.

***

Когда полковник де Саше предстал перед ее высочеством, Маргарита подумала, что беседа вряд ли будет сложной. Раскрасневшийся после катания на коньках, все еще сохранивший сияние во взоре, появлявшееся у людей во время ледовой забавы, Александр де Бретей не выглядел серьезным противником.

— Итак, молодой человек, — начала Маргарита, — вы готовы дать мне отчет, с чего именно намерены начать свою кампанию? О, нет, только не надо пересказывать мне содержание прочитанных вами книг. В библиотеке их не так уж много и за тридцать лет я имела возможность ознакомиться с большинством из них. Впрочем, если у вас нет планов, может вам стоит отправиться в Турень? Ее величество ясно дала понять, что позволит вам вернуться во Францию. В конце концов, постигшая вас неудача могла обрушиться на любого. Самое большее, что вам может угрожать, это лишиться вашего полка, но что делать? Неудачи имеют свою цену, и в вашем случае она будет не слишком высока. Строго говоря, этот полк и так вам не принадлежит…

Александр в замешательстве уставился на Маргариту.

— Но это мой полк, — попытался возразить он.

— Он был вашим, пока вы находились на службе короля, а на чьей службе вы находитесь теперь? — вопросила Маргарита. — С точки зрения закона вы мятежник и дезертир и подлежите суду. Впрочем, учитывая творящуюся во Франции неразбериху, не думаю, что его величество будет излишне строг. Мой сын сделает для вас все, что возможно, и даже более того, и я не сомневаюсь, что вы сможете жить в Турени долго и счастливо. В конце концов, в вашем распоряжении будут книги, охота и прочие развлечения сельских дворян, да и ваши люди не останутся без попечения. Насколько я знаю, у его величества немало друзей, и он с удовольствием подарит полк кому-нибудь из них. Иметь в полковниках фаворита короля — завидная участь. Ваши люди будут прекрасно устроены — вам не о чем беспокоиться, рядом с вами будут жена и друг — что еще нужно для счастья?

— Но я хочу помочь его высочеству, — проговорил Александр.

— А чем вы ему поможете, юноша, если сложите голову? — пожала плечами Маргарита. — Если бы у вас была армия, вы могли бы воевать, но таких полков, как у вас, в Нидерландах много, — Маргарита вновь пожала плечами. Усмехнулась. — Впрочем, с точки зрения закона у вас даже не полк, а разбойничья шайка, а разбойник добыча для любого, у кого есть патент. Разбойников ловят, а потом посылают на виселицу или колесо. В точности, как вы поступили с тем бедолагой в Турени.

— Я дворянин, а не грабитель, — вскинул голову граф де Саше.

Принцесса рассмеялась.

— Это сейчас вы так говорите, но когда вам и вашим людям будет нечего есть и нечего надеть, когда вашим лошадям не хватит фуража, все эти рыцарские идеалы растают, как снег под лучами солнца. Одна деревня, вторая, третья… Грабеж, как и убийство, страшно только в первый раз. Вы привыкните. Зато потом, когда вы попадете в руки правосудия, вы будете точно знать, что привело вас к печальному концу, вы не будете роптать на судьбу и обвинять других в своей участи, вы примите свою кончину по-христиански, примирившись с Господом и совестью.

Александр закусил губу. О разбое, виселицах и колесе ее высочество рассуждала так легко и непринужденно, словно речь шла о приготовлении к охоте или какому-нибудь празднеству. Полковник подумал, что начинает понимать Жоржа, стремящегося держаться от матушки как можно дальше.

— А чего вы хотите, молодой человек? — принцесса впилась взглядом в лицо графа. — Без патента и господина любой вооруженный отряд превращается в разбойничью шайку. Конечно, вы можете поступить на службу к Вильгельму Оранскому, он вечно нуждается в наемниках, но в таком случае вы будете служить ему, и корону вы тоже будете добывать для него. На службе вы наемник и почти кондотьер, без службы и господина вы никто — в лучшем случае, капитан вольного отряда. Если такой капитан попадет в руки фламандских католиков, его, скорее всего, отправят на колесо — во Фландрии они украшают въезд в каждый город. Гёзы вздернут вас на ближайшем дереве, а кальвинисты Гента или Хаарлема отправят на костер. Ах да, я забыла об испанцах. Здесь вам тоже грозит костер, но уже в Испании. Вы никогда не были в Испании? Что ж, очень жаль. С Испанией лучше знакомиться на представлениях актеров, чем с вершины костра, — подвела итог Маргарита. — Полагаю, лучше всего вам будет сдаться людям Вильгельма Оранского. Принц великодушен, он примет во внимание ваши обстоятельства и отправит вас на эшафот. Но вот что сотворит Рене де Клермон, если вас угораздит попасть в ее руки, я даже отказываюсь предполагать, — Маргарита на мгновение замерла, будто пыталась найти ответ на свой вопрос на потолке, стенах и даже в пламени камина, но, в конце концов, лишь покачала головой.— Нет, молодой человек, из всех четырех возможностей вам остается одна — вернуться во Францию. Поверьте, у вас нет других путей.

Граф де Саше сосредоточенно молчал, пытаясь осознать сказанное принцессой.

— Ваше высочество назвали лишь три возможных для меня пути, — наконец-то проговорил он. — Вернуться домой, поступить на службу к Вильгельму Оранскому, стать разбойником…А в чем же заключается четвертая возможность?

Маргарита поморщилась.

— Не думаю, граф, что она придется вам по душе. Будь вы итальянцем, немцем или англичанином, вы смогли бы меня понять, но французский дворянин…

— И все же, ваше высочество? — упрямо повторил Александр.

— Юноша, — произнесла Маргарита и вновь пристально посмотрела на графа де Саше, — я не требую от вас ответа прямо сейчас, но к завтрашнему утру вы должны принять решение. Вернуться во Францию будет самым разумным с вашей стороны, но если вам это так неприятно, а разбойничать и служить Вильгельму вы не желаете, то вы можете поступить на службу к одному из фламандских городов. Естественно, это должен быть достаточно влиятельный город, а значит большой и богатый, — любезно пояснила принцесса. — На ваше несчастье, самым подходящим городом является Гент. В ваших книгах этого не сказано, но последние десять лет Гент самый непримиримый кальвинистский город во всех Нидерландах, самый ярый ненавистник испанцев и даже собственных дворян. Признаться, я не испытываю ни малейшей любви к кальвинистам, слава Богу, я лютеранка, но Гент я не люблю особенно сильно. Не представляю, граф, каким образом, вы — католик, сможете жить среди кальвинистов. Они даже не закрывают окна своих домов, дабы каждый мог надзирать за соседом и тем самым стоять на страже добродетели и веры, — в голосе Маргариты послышалось презрение. — Неудачников они считают проклятыми, а успех в делах почитают за благоволение Господа. Если вы пойдете на службу Генту, вы будете служить суконщикам, защищать торговцев, рыбаков и прочее простонародье. Вы всерьез полагаете, что сможете на это пойти? Нет-нет, не говорите ничего сейчас, — остановила принцесса Александра, когда он попытался ответить. — Вы дадите ответ завтра, а сейчас идите и подумайте, чего вы хотите. Будете ли вы воевать на собственный страх и риск, вернетесь ли домой или пойдете на службу — в любом случае, ответ подождет до утра. Но послушайтесь доброго совета — возвращайтесь во Францию.

***

Александр сидел у камина и смотрел на пламя. Принцесса была права… и в то же время неправа. Сейчас, оставшись один, он нашел слова, которые должен был сказать раньше, но в беседах в ее высочеством слова почему-то исчезали. С Жоржем можно было спорить и даже побеждать, но в беседах с ее высочеством победа всегда оставалась за ней. Даже когда она была неправа.

Молодой полковник обхватил руками колени и задумался. Принцесса спросила, чего он хочет, хотя скорее стоило спрашивать, чего хочет Жорж. Александр впервые принялся размышлять, действительно ли друг жаждет получить корону Нидерландов. Ну да, Жорж говорил о Нидерландах, мечтал о Нидерландах, бредил Нидерландами, но сейчас полковнику пришло в голову, что вся эта любовь, все это стремление были слишком рассудочны. Жорж любил Нидерланды потому, что ему было с кем о них говорить, но сейчас, когда они могли общаться только с помощью писем, это любовь явно остыла, и друг наверняка нашел новое развлечение — пишет картину, ставит эксперименты с обскурой, а, возможно, забавляется медициной…

Александр понял, что даже власть Жоржу была не так уж и нужна. Если бы он и правда хотел получить корону, он мог прибрать к рукам Три Епископства и стать почти королем. Князь-архиепископ вряд ли стал бы протестовать, да и с крестным Жорж всегда смог бы договориться, но вместо реальной короны друг грезил о далекой звезде.

Да что Три Епископства! Даже Туренью Жорж правил без всякой охоты, полагая губернаторство досадной обузой. Жоржу нравилось творить, развлекаться, решать загадки… но не править. А это значит, что он может вернуться домой — к жене и дочери.

Полено в камине треснуло, и граф де Саше вздрогнул.

Он может вернуться домой, но что он будет там делать? Он не создан для мирной жизни, он не создан для сельских забот. Даже в Турени он ухитрился найти войну, так чем он займется без своего полка? Обскурой? Ну, может быть, год или даже два он продержится, но что будет потом? Он не может, как Жорж, находить удовольствие в блаженном ничегонеделании. Он не может жить просто так… А, впрочем, принцесса опять не права, она рассуждает как женщина. Ну, кто сможет отнять у него полк? Жорж наверняка заключит союз с герцогом Анжуйским, а это значит, что ему вновь придется воевать… в братоубийственной войне... Убивать французов за то, что они выбрали не ту веру, не ту партию или просто оказались не в том месте не в то время… Слышать крики о пощаде на родном языке… и не давать пощады… Опять…

Довольно! — Александр ударил кулаком по каменному полу. Ему все равно придется воевать — во Франции или Нидерландах — а раз так, то пусть это война будет справедливой. Защищать… суконщиков и пивоваров, торговцев и рыбаков, кажется, ее высочество выразилась именно так. Ну, так что ж, разве не тем же самым он занимался в Турени? Охранять переправы и дороги, обозы, город и людей. И слышать шипение за своей спиной. Пусть! По крайней мере, сейчас у него есть выбор, а когда он попал в Турень, этого выбора не было. И его выбор будет честным. И Соланж не будет за него стыдно …

Полковник прислонился головой к каменной кладке камина и застывшим взглядом уставился на огонь. Языки пламени плясали на поленьях, и Александр увидел среди них юркую саламандру, совсем такую, как на стенах Азе-ле-Ридо. Гибкое тело огненной ящерицы кружилось на поленьях, длинный хвост хлестал ее по бокам, саламандра росла, обдавая жаром, а потом вдруг вцепилась в его руку.

Александр рванулся, попытался вырваться из хватки обезумевшей ящерицы, но она тянула его за собой, тащила в самое пламя, все крепче сжимая зубы. С узкой морды смотрели ненавидящие глаза короля, боль забирала силы, и Александр понял, что еще немного и упадет в огонь…

Белая вуаль мелькнула перед глазами, хлестнула огненную тварь и чья-то рука вырвала его из огня…

— Ваша милость, проснитесь! — голос Пьеры был испуганным. — Нашли где спать!..

— Где… саламандра? — дрожащим голосом спросил граф. — Она меня укусила…

— Это вы обожглись о каминную решетку, — неуверенно возразил Пьер, рассматривая руку господина. — Идите-ка в постель, а то здесь и обгореть недолго… Вы же чуть в камин не улеглись, хорошо я вошел, обошлось... Уф… напугали…

***

Когда наутро граф де Саше сказал ее высочеству «Гент», Маргарита едва удержалась, чтобы довольно не кивнуть. Она видела не менее пяти вариантов дальнейшей судьбы упрямого мальчишки, и не один из этих вариантов не грозил Мишелю неприятностями. К тому же от горя еще никто не умирал. В худшем случае Мишель мог сочинить элегию в память о друге и заказать своим итальянцам роскошное надгробье.

— Что с вашей рукой? — спросила Маргарита, лишь бы не выдать свои мысли. Ей предстояло писать в Гент, а принцесса и правда не любила кальвинистов.

— Саламандра покусала, — смущенно ответил Александр, и Маргарита резко вскинула голову.

— Что вы хотите этим сказать? — переспросила принцесса. Молодой человек смутился еще больше, но когда он закончил рассказ о своем сне, ее высочество задумалась, а затем улыбнулась. — Пожалуй, граф, у вас есть шанс, — заметила она. — И, кстати, о Генте. Я не люблю кальвинистов, но и они не слишком любят меня. Вот из-за этого, — Маргарита подняла руку, чтобы продемонстрировать перстень с саламандрой, держащей в зубах рубин. — Этот перстень некогда принадлежал моему дяде — королю Франциску Первому, а его здесь не любят именно потому, что когда то любили… слишком сильно, а он не оправдал этой любви. В ваших книгах об этом ничего не сказано?

— Нет, — признал Александр.

— О да, о предательстве королей обычно не пишут. Без малого сорок лет назад город Гент взбунтовался против императора Карла Пятого, и Карл Пятый, как гражданин Гента, был весьма обижен на непокорных подданных. Обижен до такой степени, что решил двинуть против города свои войска. Тогда жители Гента отправили посольство к королю Франциску. Они просили о помощи против испанцев, а взамен обещали королю Фландрию. К сожалению, Франциск погнался за итальянским миражом и вместо того, чтобы вернуть под власть Валуа земли Бургундского дома, открыл объятия злейшему врагу и пропустил через Францию испанские войска. Мятеж был подавлен, стены Гента разрушены, а ворота сожжены. Так вот, граф, если ваш голос будет слышен в Генте, вы можете считать, что говорите со всеми Нидерландами. И, кстати, этот перстень ваш…

— Но они же не любят… — начала Александр.

— Ничего — стерпят, — усмехнулась Маргарита. — Или вы полагаете, что будете им служить?! Как вы доверчивы… Впрочем, с годами это проходит. Вы будете их защищать, это верно, но при этом заставьте их слушать себя. И приручите свою зверушку, негоже, чтобы вас кусал символ вашего дома. Да и им не стоит об этом знать.

Принцесса Блуасская положила перстень на стол и вышла.

Александр посмотрел на кольцо, затем на свои руки. Искусанная рука распухла, в пламени свечи рубин казался живым, и Александру вновь почудилось, будто маленькая ящерица на столе начинает свой танец. Граф де Саше с силой потел лицо, прогоняя наваждение, осторожно взял обожженной рукой несносную ящерицу. Саламандра обвила палец, будто ластясь к новому хозяину. Пламя затихло, звереныш уснул.

Александр де Бретей подошел к окну. Орнен тонул в белой дымке. Берегов видно не было, однако граф выучил этот вид наизусть. Замок, река, граница… Там, за границей, простиралась новая неведомая для него земля. Там была Фландрия…

Глава 20. «Гент?! Почему — Гент?..»

— Почему Гент? — Жорж-Мишель отложил письмо и требовательно уставился на жену, словно именно она могла знать, что произошло в Бар-сюр-Орнен. — Ничего не понимаю…

Аньес пожала плечами.

— Им в Барруа лучше знать, с чего начинать, — возразила она. — У нашего друга еще нет армии, а набирать ее в Барруа опасно — ваша матушка это не раз твердила. Боже мой, Жорж! Ну, что здесь такого? Раз ваша матушка взялась помогать Александру, значит, она уверена, что нас ждет успех. Что вам не нравится?

— Да все! — выпалил принц, с чувством хлопнув по карте. — Пройти чуть ли не через всю Фландрию с одним полком, да еще ко всему прочему — через испанскую Фландрию, это не игрушки. Я полагал, Александр будет откусывать от владений Филиппа кусок за куском — деревню, город, провинцию, но чтобы вот так!.. Это слишком большой риск.

— Но Александр уже прошел чуть ли не через всю Францию, — попыталась вразумить мужа ее высочество, — и это не всегда были земли наших друзей…

— Вы не знаете, что такое испанцы, Аньес, — с жаром проговорил Релинген, в расстроенных чувствах как-то подзабыв, что женился на вдовствующей инфанте. — Для них любой враг — уже мятежник. А если Александр поступит на службу Генту, для испанцев он станет не просто мятежником, но еще и презренным наемником, и еретиком, а у него всего один полк. Что он сможет противопоставить испанцам?

Ее высочество тяжко вздохнула: она верила в благоразумие и осторожность свекрови, в таланты и удачу шевалье де Бретея и никак не могла взять в толк, что выводит супруга из равновесия. К тому же сейчас Аньес Релинген тревожили совсем другие заботы. Явление в Лош графини де Коэтиви, принесенные ею извинения и мольбы позволить хотя бы издали увидеть сына заставили принцессу задуматься. Судя по всему, монастырь пошел кузине на пользу: из ее взгляда исчезла заносчивая наглость, манеры приобрели приличествующие благородной даме скромность и сдержанность, а облик лучше всего подходил добропорядочной провинциальной дворянке. И все же когда обнадеженная ласковым обращением принцессы, графиня принялась умолять ее высочество дозволить ей не только издали наблюдать за сыном, но и поговорить с ним, Аньес заколебалась. Почти всю свою жизнь Ален прожил без матушки и как-то не особенно из-за этого страдал. Они с Жоржем сделали все, чтобы мальчик чувствовал себя родным. Нежданное же явление графини де Коэтиви уже внесло в жизнь юного принца смятение и расстройство. Аньес не могла забыть, с какой печалью мальчик поведал ей, что его мать — падшая женщина.

Хотя с самим утверждением принцесса и была согласна, она полагала преждевременным просвещать Алена в вопросах его происхождения, и с удовольствием проучила бы глупца, столь не вовремя разоткровенничавшегося с принцем. К счастью для себя маркиз де Можирон уже не мог понести заслуженное наказание. Ожесточенная дуэль, устроенная господином д’Антрагэ, прервала его полную безрассудства жизнь, и Аньес предпочла предать дело забвению. Лишь просьба Луизы вызывала сомнения принцессы. По зрелом размышлении ее высочество решила, что для блага воспитанника ему лучше не встречаться с матерью, пусть она и встала на путь покаяния, однако раскаяние и проснувшиеся в графине материнские чувства заслуживали награды. Мягко сообщив Луизе, что не стоит вносить смятение в душу мальчика, Аньес все же дозволила графине и впредь приезжать в Лош, дабы издали любоваться сыном и радоваться его благополучию.

Луиза де Коэтиви немедленно поспешила известить агента королевы-матери, что сможет регулярно являться в Лош, а мэтр Каймар, довольный первым успехом графини, передал ей кошелек с сотней ливров. Хотя дар управляющего Ланже и показался графине слишком скромным, она решила, что дальнейший успех принесет ей больше денег, и постаралась как можно чаще являться к принцам Релинген, как можно умильнее наблюдать за забавами сына и юного графа д’Агно и как можно внимательнее прислушиваться к разговорам.

Через неделю постоянных визитов графини в резиденцию их высочеств и трогательного пролития слез над портретом сына, принцесса Релинген милостиво предложила кузине ночлег в замке, заметив, что гостиницы Лоша вряд ли подходят для ее родственницы и матери воспитанника. Счастливая Луиза на коленях благодарила ее высочество за доброту и не замедлила поселиться в Лошском замке. Не пропуская ни одной мессы, истово молясь и бия себя в грудь, она казалось Магдалиной, на которую снизошли прозрение и святость. Старания графини были тем сильней, что их подкрепил еще один кошелек мэтра Каймара, в котором на этот раз было уже триста ливров. Луиза скромно приседала в реверансах перед принцессой Релинген и Соланж, смущалась, каждый раз «случайно» натыкаясь на принца Релинген, была тиха, скромна и непритязательна. Через две недели после поселения в Лошском замке Луиза уже сидела на низкой скамеечке у ног принцессы среди прочих дам и фрейлин Аньес, прилежно занималась рукоделием и изо всех сил напрягала слух, стараясь выяснить то, ради чего ее и отправили во владения Релингенов.

Возможно, первые дни пребывания Луизы в новой должности ее невольные товарки посматривали на графиню с некоторой ревностью и опаской, однако Луиза не пыталась перехватить милости принцессы, не лезла навязчиво на глаза и была так благодарна за возможность находиться под одной крышей с сыном, что дамы и фрейлины успокоились и перестали обращать на графиню какое-либо внимание. Последнее особенно радовало Луизу, ибо давало свободу и делало почти невидимой. Луиза вышивала платки для сына и графини де Саше, рукава для ее высочества и внимательно слушала, как Аньес утешала Соланж, рассказывала, что тоже немало тосковала вдали от мужа, уверяла, что недавние роды не позволят графини отправиться к супругу, а разлука это тот крест, который благородная дама должна нести с истинно христианским смирением.

Ни о чем существенном принцесса Релинген и графиня де Саше больше не говорили, однако слуги их высочеств не могли похвастать той же сдержанностью. Видя угнетенное состояние господина и печаль графини де Саше, слуги дружным хором кляли завистливого короля, не дающего родственнику его высочества покоя даже в Барруа. Луиза делала вид, что не слышит ворчания лакеев, однако мрачный вид принца Релингена наполнял ее душу радостью.

«Кузен Жорж струсил», — думала графиня де Коэтиви и скромно опускала голову, дабы никто не видел ее торжествующей улыбки. Принц склонился перед волей короля, и в желании избежать его гнева согласился на изгнание любимчика из Франции и даже на то, чтобы он покинул Барруа и отправился в Нидерланды навстречу испанской пехоте и пушкам. Оставалось лишь выяснить, где именно будет прятаться от короля наглец Бретей. Последнее было самым трудным делом. Отчаявшись найти подход к кузену Жоржу, Луиза уже готова была на любое безумство, когда в очередной утешительной беседе Аньес с девчонкой Соланж прозвучало слово «Гент». Ее высочество уверяла воспитанницу, будто Гент — город ничуть не хуже Парижа, так что никакая опасность Александру там не грозит, твердила, что в Генте Александр будет устроен со всеми удобствами, и со временем, когда все образуется, Соланж сможет присоединиться к супругу.

Осчастливленная открытием Луиза поспешила написать отчет мэтру Каймару, предвкушая размер награды, которую вручит ей управляющий Ланже.

Мэтр Каймар читал письмо Луизы и спрашивал себя, а почему Гент? Бежать от его величества к кальвинистам через испанские владения можно было только от полного отчаяния и безысходности.

«Правильно, — довольно размышлял бывший откупщик. — Гревская площадь пугало для любого храбреца, да и кто сказал, что за неповиновение его воле наш добрый король ограничился бы головой Бретея? Ставлю квадрупль* против медяка, что король Генрих с удовольствием прислушается к мольбам Рене де Клермон и отправит мерзавца в увлекательную поездку на четверке лошадей одновременно». Мэтр Каймар улыбнулся, предвкушая сладостное зрелище, и вновь вернулся к письму. Следовало признать, что испанцы, к которым неминуемо должен был попасть Бретей, отомстили бы полковнику ничуть не хуже короля. Мэтр Каймар лишь жалел, что не сможет лично полюбоваться на смерть человека, который столько раз становился на его пути, но затем сообразил, что хотя бы отчет об этой кончине получить сможет. Деловые интересы Каймара пока не касались Гента, однако бывший откупщик полагал, что его партнер в Лилле сможет раздобыть все необходимые сведения. Идея была верной — за Бретеем следовало приглядеть, и в случае необходимости подбросить хворост в его костер. Мэтр Каймар подумал, что будет не единственным человеком, которому кончина Бретея придется по душе — его величество также должен был с немалым удовольствием выслушать отчет о последних часах наглеца.

Когда королева-мать прочла донесение графини де Коэтиви, она чуть не рассмеялась от облегчения. И даже вопрос «А почему Гент, а не Артуа?» показался ей не столь важным. Кто бы мог подумать, но сын оказался проницательнее, чем она полагала, и понял Жоржа лучше, чем она. Как она опасалась бегства Релингена в Рим, пугала себя немилостью папы и враждебностью короля Филиппа. И вот, пожалуйста — племянник вернулся во Францию с кучей подарков, лучшим из которых было благословение папы на брак Генриха, а затем безропотно покинул Париж, чтобы отправиться в туреньскую ссылку. Или взять эту историю с Бретеем… Сколько шума принц поднял из-за своего любимчика и ради чего? Чтобы отправить молодого человека сначала в Бар-сюр-Орнен, а затем и в Гент. Не в Релинген, не в Три Епископства и даже не в Страсбург, а в кальвинистский город, где терпеть не могли католиков и дворян, и кем? Простым наемником!

Екатерина вновь просмотрела письмо графини и, наконец, с благодарностью перекрестилась. Вся эта бравада, вся заносчивость племянника должны были скрыть одно — трепет Релингена перед королем. Итальянка не удивилась бы, если б и следующее предсказания сына сбылось, и месяца через три или четыре племянник явился бы к королю молить его сменить гнев на милость и дозволить Бретею вернуться во Францию. Представляя беседу Генриха и Жоржа, Екатерина признавала, что некий смысл в выборе молодыми людьми города Гента был. Гораздо легче было склонить короля к милосердию, со слезами на глазах повествуя, сколь тяжкой и полной лишений была жизнь изгнанника в оплоте кальвинистов, чем говорить о счастливой жизни Бретея в подвластных Релингену землях.

Лишь в одном королева-мать была не склонна соглашаться с сыном. Хотя ее величество и признавала, что Жорж заслуживал наказания, она была не склонна в качестве наказания отнимать у Бретея полк. Во-первых, королева-мать полагала, что юнец быстро найдет себе другую игрушку, а до чего могут доиграться два молодых человека, она предсказывать не бралась. Разумнее всего было заставить юнца служить Генриху в армии, а когда он вдоволь насытится армейской жизнью, отправить юнца с деликатной миссией к королеве Елизавете. Екатерина была уверена, что если кто и сможет получить доступ пусть и не к сердцу, но хотя бы к телу рыжей стервы, так это Бретей. Вскружить стареющей кокетке голову, стать ее фаворитом, склонить к браку с Франсуа и тем самым заслужить полное прощение короля —королева-мать не сомневалась, что поручение придется по вкусу испорченному юнцу. Оставалось одно — запастись терпением и дождаться, когда жизнь среди кальвинистов станет для Бретея невыносимой, а затем продержать племянника Жоржа не менее получаса в королевской прихожей, еще столько же на коленях перед королем, после чего можно будет проявить снисходительность и убедить Генриха проявить милосердие.

Королева-мать спрятала письмо Луизы де Коэтиви и подумала, что теперь, когда она поняла, что творится в Лоше и Барруа, графине не было смысла оставаться при Релингенах. А раз так, то и внук мог возвратиться ко двору. Необходимо было написать письмо племяннику и отправить за Луи надлежащую свиту. Да и графиню де Коэтиви можно было вернуть в Лувр.

Строгое письмо королевы-матери, требующее от принцев Релинген немедленно отпустить шевалье де Шервилера ко двору, основательно озадачило Жоржа-Мишеля. При других обстоятельствах принц Релинген без колебания ослушался бы королеву-мать, однако сейчас, когда отношения с Генрихом были испорчены, а Ален по-прежнему нуждался в титуле и признании короля, приходилось молчать и подчиняться.

Не менее повелительное письмо к графине де Коэтиви, приказывающее ей явиться в Лувр и приступить к своим обязанностям, привело Луизу в полный восторг. Мысленно графиня возносила благодарственные молитвы ко всем святым, но помня о крутом нраве принцессы Релинген, горько рыдала у ног Аньес, сетовала, что приказ королевы-матери отрывает ее от добродетельной жизни и грозит ввергнуть в пучину порока. Луиза так убивалась и пролила так много слез, что придворные дамы и фрейлины Аньес дружно хлюпали носами и смотрели на графиню, как на святую мученицу, брошенную на растерзание львам. Ее высочество также была растрогана отчаянием кузины и ласково заметила графине, что та не обязана подчиняться приказу королевы-матери, напомнила, что у Луизы есть муж и обязанности перед семьей и, значит, она имеет право подать в отставку, даже обещала графине заступиться за нее перед королевой Екатериной. Услышав утешения Аньес, Луиза с благодарностью обняла ее колени, а потом сообщила, что ради благополучия мужа, пасынков и сына, готова вынести любые муки и подчиниться воле своей госпожи.

Напоминание об Алене заставило Аньес замолчать. Обращаться с просьбой к ее величеству, когда воспитанник так нуждался в признании короля, было неразумно, да и не хотелось. Коль скоро кузина готова была принести себя в жертву сыну и собиралась нести свой крест с истинно христианским смирением, оставалось принять эту жертву и благословить бедняжку. Аньес ласково подняла Луизу с колен, посоветовала почаще молиться, а затем даровала кузине распятие, сплошь усеянное жемчугами.

Луиза торжествовала. Кошелек мэтра Каймара с тремя тысячами ливров, новое платье и драгоценное распятие стоили того, чтобы немного порыдать. В Лувре ее ждала награда королевы-матери и, кто знает, возможно, и Франсуа. Графиня не сомневалась, что рано или поздно вернет себе привязанность дофина, пока же поклялась выполнить любое поручение ее величества, даже если для этого ей придется очаровывать какого-нибудь разорившегося гугенота.

Когда переполох, вызванный отъездом Алена, а затем и кузины де Коэтиви, наконец, улегся, принц Релинген вновь вернулся к вопросу «А почему Гент?». Впрочем, через некоторое время Жорж-Мишель осознал, что думает не о том. Его друг и матушка приняли решение и непохоже было, чтобы они могли от него отказаться. А раз так, следовало поразмыслить, что делать дальше. Возможно, признал принц, Александру и удастся благополучно добраться до Гента — матушка наверняка даст ему проводника, да и город-наниматель должен был прислать своих людей, но вот что Александр будет делать в Генте? И как они будут поддерживать связь?

Жорж-Мишель представил, какие опасности будут поджидать гонцов, пробирающихся через испанские владения, ужаснулся, сообразив, как медленно будут доходить письма, если отправлять их на кораблях Ландеронда, в обход, и вспомнил о голубятне лошского замка. Необходимо было срочно передать другу голубей — это позволило бы Александру почти беспрепятственно писать другу, но вот как отправлять письма в Гент, принц Релинген пока не представлял.

Поручив Франсуа Виету разработать подходящий для графа де Саше шифр, его высочество задумался о пребывании Александра в Нидерландах. Какую бы уверенность в своих силах не испытывал молодой полковник, Жорж-Мишель полагал друга излишне доверчивым, вспыльчивым и наивным, и потому предпочел бы, чтобы рядом с молодым человеком находился опытный и надежный советчик. К величайшему сожалению принца, он не мог найти среди своих офицеров никого, кому мог бы доверить обязанность няньки. Раз за разом вглядываясь в лица своих людей, Жорж-Мишель сравнивал их достоинства и недостатки. Себастьен Мало был надежен, как крепостная стена, однако не способен дать сколько-нибудь дельный совет. Шевалье де Ликур был благоразумен и умен, но его благоразумие никогда не касалось шевалье де Бретея. Принц Релинген не сомневался, что в своем обожании графа де Саше, Ликур способен пойти за ним хоть на виселицу, хоть на костер, однако это обожание делало его совершенно неспособным разглядеть ошибки молодого человека и предостеречь его от опасностей.

Переходя от надежды к отчаянию, Жорж-Мишель уже начал вспоминать офицеров Релингена и Барруа, когда Готье де Шатнуа выразил желание отправиться на помощь шевалье де Бретею. Принц Релинген вздохнул с облегчением. Возможно, Готье и не слишком любил Александра, зато, не попав под обаяние молодого человека, способен был трезво оценивать его поступки и оберегать от ошибок. Да и кто лучше Готье мог преподать Александру уроки фламандского? — спрашивал себя принц. Кто из его офицеров был опытнее в военном ремесле, и кто больше всех был наслышан о хитросплетениях политики?

Жорж-Мишель посмотрел на единокровного брата с благодарностью и велел собираться в дорогу.

Готье де Шатнуа собирался в поход, с дотошностью опытного военного проверял каждую мелочь и думал, что обязан защитить интересы кузена и благодетеля. Как и принц Релинген он не раз задавался вопросом «А почему Гент?», но в отличие от его высочества пришел к совершенно иному выводу. Шевалье де Бретей никогда ничего не делал зря и всегда был себе на уме, преследуя только ему понятные цели. Кто знает, что выкинет этот наглец вдали от его высочества, чьи интересы станет защищать и какую выгоду извлечет из доверчивости принца…

Комендант Лоша выслушивал многочисленные наставления его высочества, с обреченной покорностью готовился принять от графини де Саше целую стопку посланий к супругу и думал, что непременно присмотрит за юным стервецом и не позволит обмануть кузена. Уроки фламандского, добрые советы, чертов Гент — Готье полагал, что долг перед Релингенами стоит того, чтобы вытерпеть общество возомнившего о себя юнца и твердолобых кальвинистов.

__________________

* Золотая испанская монета крупного достоинства. Была равна четырем пистолям (откуда и название — четверной), то есть сорока ливрам или пяти эскудо. Имела хождение не только в Испании, но и в других странах Европы.

Глава 21. «Я в набат начинаю бить — во Фландрии буре быть…»*

Книги книгами, рассказы рассказами, но к встрече с Гентом Александр оказался не готов. Большой город, не уступавший Парижу, непривычные дома, церкви, больше всего напоминавшие крепости, и дворцы на набережной, оказавшиеся домами ремесленных гильдий, ошеломляли, заставляли ощутить собственную слабость и неопытность.

Гент был огромен, и Александру казалось, что без проводника он непременно заблудился бы в хитросплетениях улиц, каналов и мостов, потерялся бы в людских толпах и рынках. Размерами Гент и правда не уступал Парижу, в количестве людей явно его превосходил, и при всем при том в городе было тихо, словно горожане полагали, будто шум унижает их достоинство. Гент поражал достатком, ненормальной чистотой, а также полным отсутствием на его улицах нищих.

Впрочем, пройдя маршем по дорогам половины Фландрии, Александр уже понял, что представления фламандцев о нищете даже близко не стоят к тому, что знал о нищете он. Когда в одной из деревень проводник указал полковнику на человека, больше всего напоминавшего зажиточного туреньского крестьянина, уверяя, будто это и есть искомый нищий, о чем красноречиво свидетельствует мешок для подаяния у него за спиной, Александру пришлось собрать в кулак всю свою волю, дабы не разинуть в потрясении рот. На голове у «нищего» красовался меховой берет, в мешке трепыхалось нечто живое, по размеру напоминающее курицу, а на лице «несчастного» Александр не заметил каких-либо следов голода и лишений.

Да и жители Гента не напоминали полковнику французских горожан. Со спокойным достоинством разглядывая марширующих по улицам солдат, здешние бюргеры вовсе не жаждали сдергивать с голов шляпы и колпаки, не кричали приветствий, не отпускали шуток, а смотрели на Александра и его людей с такой придирчивостью, что он неожиданно ощутил себя штукой полотна или конем, выставленным на продажу. Представить себе этих людей на коленях было не просто немыслимо — кощунственно. Должно быть, они и становились на колени перед Богом, но молодой человек не мог отделать от мысли, что при виде коленопреклоненных сыновей и дочерей Гента даже сам Господь должен был испытывать неловкость.

Полковник де Бретей ехал впереди своего полка и со всей очевидностью начал понимать, что его служба в Турени была детской забавой по сравнению с тем, что ожидало его в Генте. Сейчас Александр не мог понять, о чем они с Жоржем думали и думали ли вообще. Захватывать Нидерланды?.. Штурмовать эти города?.. Александр даже спрашивал себя, не было ли у них с Жоржем жара или легкого помешательства, когда они мечтали завладеть этой страной. Один полк в городе, ничем не уступающем Парижу… Просто смешно. Александр не имел людей и сил не то, чтобы на штурм Гента, но и для обороны его стен. Даже с той сотней наемников, что пристала к нему в пути, солдат было явно недостаточно для защиты города. Александр мог лишь мысленно «благодарить» принцессу Блуасскую за милую шутку и размышлять, что теперь понимает, от кого Жорж унаследовал свой юмор. Впрочем, до матушки другу было далеко, во всяком случае, Жоржу и в голову бы не пришло почти полгода продержать его в Бар-сюр-Орнен, а потом погнать через половину Фландрии, дабы показать, какой он глупец.

Только потрясенный взгляд Шатнуа, явно бывший зеркальным отражением его собственного взгляда, заставил Александра очнуться от тяжких раздумий. Попытка же немецких новобранцев затянуть марш «Фландрия в огне»** окончательно привела полковника в чувство. За время перехода через владения испанцев Александр успел выучить песню наизусть и от души возненавидеть ее. По мнению шевалье де Бретея, «Фландрия в огне» была самой заунывной песней, которую он только мог вообразить, а ее слова были под стать музыке. Пару раз Александру приходилось даже запрещать исполнение марша, дабы звериными воплями не распугивать поселян и не мешать комиссару закупать провизию. К тому же были еще и испанцы, у которых также могло возникнуть желание прекратить это пение любым доступным им способом. Распевать же подобный кошмар на улицах Гента было не только кощунственно, но и самоубийственно. Полковник повернулся в седле и одним энергичным словом, сопровождаемым столь же энергичным взглядом, заткнул песенное вдохновение немцев. На улицах Гента воцарилась обычная тишина и покой, а Александр вновь получил возможность ловить обрывки неспешных разговоров бюргеров: «Вольный отряд на службу городу…», «Надо будет присмотреть…», «Пусть только попробуют набезобразить…», «Арсхот*** пробовал…», «…так и получил…».

«Это за мной надо присматривать, — меланхолично размышлял Александр, — за мной и моими людьми». Открытие было не слишком приятным, зато заставило полковника задуматься, что делать дальше.

Размещение солдат в предоставленной им казарме заняло, как ни странно, не так уж много времени. Однако когда уставший полковник хотел поразмыслить, где мог бы остановиться он сам и Шатнуа, а также решить вопрос с обедом, в казарму явился посланник магистрата и сообщил, что Совет Восемнадцати желает немедленно говорить с полковником де Саше. Мысленно чертыхнувшись, но решив, что сейчас не самый лучший момент для демонстрации характера, Александр ответил, что явится на зов господ магистратов, как только убедится, что его люди ни в чем не нуждаются.

Через полчаса граф предстал перед правителями Гента, но если он полагал, что после лицезрения городских улиц ему уже нечему удивляться, то внутреннее убранство здешней Ратуши заставило его собрать все свое достоинство, дабы не уподобиться деревенскому простаку, впервые попавшему в город. Стены, обтянутые роскошными обоями, узорные плиты пола, огромная люстра, великолепный резной стол и кресла, в которых сидели члены совета, придавали залу на удивление торжественный и богатый вид. Строгие картины изображали посольства или заключения каких-то договоров, несомненно, важных, раз они попали в зал заседания, и Александр поклялся себе непременно выяснить, что за события и люди изображены на картинах. Хотя на стенах и в нишах зала не было образов или статуэток святых, не видно было золота и серебра, рядом с Гентской ратушей Лошский замок казался бедным, Лувр убогим, а Азе-ле-Ридо виделся милым сельским домиком.

Александр подошел к столу и только тут сообразил, что для него господа магистраты не предусмотрели не только кресла, но даже и табурета. Оставалось утешать себя тем, что все эти люди были много старше его и, следовательно, оставаясь стоять перед советом, Александр выражал почтение сединам гентских правителей.

— Юноша, мы велели прийти вашему командиру, — недовольно проговорил человек, восседающий во главе стола. — Где этот ваш Саше?! Поторопите его!

Александр вскинул голову:

— Я и есть граф де Саше, — резко произнес он, надеясь, что его ответ заглушит голодное урчание желудка.

Все головы разом повернулись в его сторону.

— Но он же совсем мальчишка, — разочарованно протянул один из магистратов.

— Да, — согласился второй. — Было бы лучше, если б принцесса Блуасская прислала своего сына, а не племянника.

Александр представил принца Релингена перед этими людьми и чуть не улыбнулся. Оставалось надеяться, что Жоржа совет удостоил бы пусть и не креслом, но хотя бы табуретом. Настроение полковника начало улучшаться.

— Ну, что ж, юноша, поведайте нам, сколько вам лет, — властно распорядился глава Совета.

— Вполне достаточно, чтобы я мог успешно защищать Турень, — решительно парировал Александр. — Я уже восемь лет на военной службе.

— Турень… — пренебрежительно пожал плечами еще один магистрат. — Там вы имели дело с обычными разбойниками, испанцы — совсем другое…

— Скажите это Антверпену, — с прежней решимостью возразил полковник.

За столом мгновенно воцарилась напряженная тишина.

— Достойный ответ, — после краткой паузы кивнул глава Совета. — Так значит, вы утверждаете, что сможете защитить Гент, чтобы его не постигла участь Антверпена?

— Я еще не осмотрелся в вашем городе и не видел городских укреплений, — сдержанно ответил Александр.

— Похвальная осторожность, — заметил кто-то справа. — Ну, что ж, полковник, тогда ответьте, чем вы занимались в Турени. Нет-нет, нас интересуют не разбойники. Принцесса Релинген писала, будто вы выполняли обязанности помощника губернатора Турени. Хм… вы слишком молоды для этой должности… Но раз так… У нас есть некоторые вопросы. Потрудитесь на них ответить…

Первый же вопрос чуть не загнал Александра в тупик, однако уроки, некогда преподанные ему управляющим принцессы Релинген, мэтром Виетом и Пьером, помогли дать достойный ответ господам магистратам. Полковник де Саше от души возблагодарил своих учителей, так что Всевышний, удивленной горячей молитвой графа сразу за трех простолюдинов, наверняка должен был в ближайшее же время излить на их головы всевозможные блага...

Впрочем, не успел Александр дать ответ на один вопрос, как на него обрушился второй. А потом третий… и четвертый… Вопросы сыпались со всех сторон, так что молодой человек пару раз вынужден был украдкой смахнуть со лба пот. Александр пока не мог понять, какой интерес представляли для Совета Восемнадцати пошлины, дороги и мосты Турени, то есть все то, что Жорж полагал чепухой, и мог только гадать, что написала в своем письме «тетушка».

К тому моменту, когда вопросы правителей Гента начали иссякать, и они принялись обсуждать жалованье молодого офицера, Александр чувствовал такую усталость, что продолжал держаться на ногах на одном упрямстве.

— И все же, господа, он слишком юн… — недовольно повторил тот самый магистрат, что в начале беседы назвал его мальчишкой.

— Давид также был юн, когда поверг во прах Голиафа и разбил десять тысяч филистимлян, — немедленно возразил другой. — Когда Господь за нас, кто может устоять?

Александр подумал, что после таких слов французские кальвинисты непременно затянули бы псалом, но, видно, протестанты Гента были какими-то неправильными протестантами. Помянув Священное Писание, словно поставили галочку в конторской книге, они понимающе кивнули и вернулись к обсуждению дел.

— И все-таки, молодой человек, вы напрасно явились в Гент без жены, — настаивал на своем его недоброжелатель. — Вы излишне молоды, в вашем возрасте слишком легко сбиться с пути истинного… И, кстати, полковник, кто вы по вероисповеданию?

Вымотанный затянувшейся беседой, Александр честно признал, что является добрым католиком. Общий вздох разочарования был ему ответом. В зале повисла тягостная тишина, но после длительной паузы глава Совета все же произнес:

— Пусть так. Ступайте, граф, мы обсудим вашу кандидатуру…

Александру показалось, что ему на голову вылили кувшин ледяной воды. Молодой человек выпрямился. Вскинул голову.

— Господа магистрат, — чеканя каждое слово, произнес он, — я не для того провел своих людей через половину Франции и Нидерландов, не для того шел через испанские владения, чтобы обсуждать здесь вопросы богословия. Я солдат, мое дело — сражаться, а вопросы веры я оставляю тем, кто и должен ими заниматься — богословам. Кажется, их среди вас нет?

— И вы заблуждаетесь, молодой человек! — бросился в спор все тот же магистрат. — Вопросы веры слишком серьезны, чтобы отдавать их на откуп каким-то попам!

— Я солдат, — повторил Александр, — и мое дело защищать этот город. Кажется, вы призвали меня сюда именно для этого, а не для богословских споров. Возможно, я кажусь вам слишком молодым. Возможно, я был опрометчив, явившись сюда без жены. Возможно, вы не любите католиков. Все может быть. Но если я вам так не нравлюсь, то я могу совершить и обратный марш. Вот только если я уйду, кого вы наймете на службу вместо меня? Может быть, Люме? Ну, что ж, это храбрый офицер и бесспорный кальвинист, вот только вечно путает доверяемую ему казну с собственным карманом, а если кто-нибудь попытается его в этом уличить, вполне способен отправить такого человека на виселицу, вместе с его чадами и домочадцами, а также собаками, кошками и даже воробьями. Или вам призвать Пардье де Ла Мота? Он-то точно не молод, вот только как долго он останется верен Генту? До следующего выгодного предложения, которое сделает ему принц Пармский. А не хотите ли вы обратиться к Трелону? Я ничего не имею против его храбрости и честности, а уж то, что он кальвинист, не сможет отрицать никто, но он душой и телом предан принцу Оранскому, а вы с ним не в ладах. Так кого вы собираетесь нанять на службу Генту?

Члены совета восемнадцати многозначительно переглянулись. Молодой полковник оказался не так прост, как казалось. Судя по его рассуждениям, о расстановке сил во Фландрии юноша знал не понаслышке. К тому же, вынуждены были признать правители Гента, им и правда не из кого было выбирать. Не зная, о чем думают его наниматели, Александр решил не останавливаться на достигнутом.

— А еще можно вернуть герцога Арсхота, — нанес последний удар полковник. — Можно даже извиниться перед ним за арест, открыть ему ворота, а потом помолиться перед смертью за своих врагов…

Правители Гента вновь переглянулись, полностью разделяя мнение офицера о Филиппе де Круа.

— Да, господа магистрат, я вам не нравлюсь, но больше вам выбирать не из кого, иначе вы не писали бы моей тетушке и не желали, чтобы здесь появился я или мой кузен. Прочим кандидатам судьба вашего города либо полностью безразлична, либо они испытывают к нему такую любовь, что предпочли бы захватить целиком, со всеми улицами, домами, каналами, мостами и судами. А я — Александр де Бретей, потомок герцогов Гельдерна, не нуждаюсь в графской короне — я и так граф.

— Но вы католик…

— А разве те англичане, что ценой своей жизни купили жизнь обитателей Харлема, не были католиками? — возразил Александр.

Господа из совета вновь замолчали, не имея возможности отрицать всем известный факт.

— Мне говорили, что в Генте умеют ценить людей по их достоинствам, а не по вере, происхождению или возрасту, — неожиданно для себя продолжил Александр, а потом сказал нечто такое, от чего подавляющее большинство французских дворян сочло бы себя обесчещенными и отправилось бы спасать утраченную честь в какой-нибудь самоубийственной атаке. Видимо, босоногое детство на улицах Парижа, а также общение с Жеромом и Смиральдой не прошло для офицера даром: — А еще мне говорили, что в Генте умеют достойно оплачивать услуги нужных городу людей. Так вот, господа магистрат, я явился в Гент, чтобы защитить его от испанцев, и я надеюсь, вы сделаете все, чтобы эта задача стала выполнимой.

— В конце концов, — заговорил один из членов совета, — мы можем нанять его на полгода… а потом решать….

— Да, — согласился глава совета, — так будет лучше всего…

— Однако мы не потерпим никаких папистских проповедей, вы понимаете нас, граф?

— Но я же должен где-то молиться и слушать мессу, — возразил Александр. — Вы-то не отказываете себе в богослужении. Мои офицеры и солдаты также нуждаются в утешении веры.

— Ну, хорошо-хорошо, — примирительно проговорил глава Совета Восемнадцати. — Но помните, вы отвечаете за своего попа головой. Он не должен вести проповедь за пределами вашей казармы… И не должен смущать своим видом жителей Гента…

— Да-да, пусть при выходе в город переодевается в светское платье, — подхватил еще кто-то.

— Но это невозможно, капеллан приносил обеты. Не может же он нарушить клятву! — возмутился Александр.

— Ну, тогда… пусть закутывается в длинный плащ, — нашелся председатель. — Поверьте, юноша, эти требования прежде всего отвечают интересам вашего капеллана. Пока жители Гента не узнают, что этот человек находится у вас на службе, он вполне может пострадать. Паписты слишком многое натворили в нашем городе, чтобы им можно было доверять…

Александру было, что ответить на эти обвинения, но он напомнил себе, что прибыл в Гент не для того, чтобы вести богословские споры и уж тем более не для того, чтобы выяснять, кто — католики или кальвинисты — причинили больше обид ближнему.

— И еще мне нужен дом, — сообщил граф де Саше. — Мне надо где-то жить, собирать офицеров, проводить советы…

— Советы вы можете проводить здесь, а под жилье для вас снята комната в гостинице. Первое время вы вполне можете жить там. После подписания контракта вас проводят. А теперь давайте вернемся к нашему соглашению.

Еще около часа ушло на согласование пунктов контракта, и Александр вновь мысленно возблагодарил управляющего принцессы и мэтра Виета, благодаря которым научился оценивать юридические документы. Когда после долгих споров Александр, наконец, смог поставить под договором подпись и был отпущен восвояси, в ушах у него звенело, желудок сводило от голода, ноги ныли, как после самого трудного похода. К величайшему разочарованию полковника, в гостинице, где он должен был поселиться в компании с Шатнуа, пообедать не удалось.

— Мой господин, обед вы уже пропустили, — невозмутимо сообщил хозяин гостиницы, — а ужин у нас через два часа. Будьте уверены, наша кухня — одна из лучших в Генте. Вы наверняка будете довольны.

Александр обреченно кивнул. Лицо Шатнуа вытянулось.

— Я не сомневаюсь в вашем мастерстве, — утомленно проговорил полковник, — но нам хочется поесть прямо сейчас. Прикажите подать что-нибудь в номер.

— Мой господин, — удивился почтенный фламандец, — у нас не принято есть в комнатах. Подождите ужина. На ужин вы сможете спуститься в общий зал, а моя жена подаст свиной окорок с горчицей, жареную капусту и лучшее пиво Гента! О, наше пиво, наши окорока и горчицу хвалил сам император Карл! Вы непременно должны попробовать!

Желудок Александра отозвался громким урчанием, и полковник с удивлением понял, что этому урчанию вторит еще одно утробное ворчание — кажется, это отозвался желудок Шатнуа. Граф де Саше сглотнул слюну и поинтересовался, где все же можно перекусить, не дожидаясь обещанного ужина.

Достойный житель Гента с сожалением посмотрел на французов, удивляясь тому, до чего же паписты не понимают красоты размеренности и порядка. Оставалось порекомендовать чужестранцам расположенный на соседней улице трактир, заведение небольшое, но чистое, с неплохой кухней и достойным хозяином, не забыв, правда, предупредить, что в такой неурочный час гости вряд ли смогут рассчитывать на что-то особое.

Обещанный трактир носил странное название «Три мухи», и каким-то непонятным образом оказался втиснутым между двумя соседними домами, так что Александр задумался, а смогут ли они с Шатнуа поместиться в трактирную комнату, лишь по какому-то недоразумению именуемую «залом».

К потрясению голодных французов это оказалось далеко не главной их проблемой. Выслушав сетования трактирщика, что его племянник вернется с фермы часа через полтора и тогда он сможет угостить их всем, чем они пожелают, офицеры смогли разжиться лишь полкругом черного хлеба, куском сыра, миской бобов и кувшином пива. На просьбу Шатнуа подать вина, оскорбленный в лучших чувствах трактирщик сообщил, что подобную кислятину у себя не держит.

Александр угрюмо поглощал бобы и размышлял, что надо как можно скорее найти себе дом и хорошую стряпуху. Осмотр укреплений города, размещение солдат на стенах, защита Гента… Молодой офицер чувствовал, что все эти проблемы могут потерять для него всякое значение, потому что при таких трапезах до их решения можно и не дожить.

________________

* Фрагмент надписи на набатном колоколе Гента.

** «Фландрия в огне» — старинная песня ландскнехтов XVI века. В ней есть слова «Фландрия в огне / Смерть на черном коне». Во времена Первой мировой войны на основе песни шестнадцатого века была написана новая.

*** Филипп III де Круа, герцог Арсхот (1526-1595) — фламандец, испанский полководец и дипломат, доверенное лицо Филиппа II Испанского. В 1577 году перешел на сторону Генеральных Штатов, но сторонники Штатов в Генте обвинили его в тайном сговоре с Габсбургами и взяли под арест. Был освобожден через месяц и покинул Гент, чтобы вновь перейти на сторону Испании. В конце концов, утратил влияние и в Нидерландах, и при испанском дворе, после чего отправился в паломничество, где и умер.

Глава 22. Граждане города Гента

Александр видел немало мятежных городов, и все они были похожи друг на друга. Веселые толпы на улицах, трупы на воротах, пение псалмов или же наоборот песенки «Приди, святой Варфоломей» и всеобщее ничего неделание.

Гент был исключением из общего правила.

Гент терпеть не мог безделье, расхлябанность и кровожадность. Гент уважал свои права, но точно так же почитал и обязанности. Гент не считал себя мятежником, скорее, он отверг короля Филиппа, как рачительный хозяин вышвыривает за ворота нерадивого приказчика, слишком часто путавшего карман хозяина с собственным карманом, да еще и склонного к дебошам и прочим непотребствам.

Этот почтенный основательный город ему и требовалось защищать, но у него не было для этого людей. И все же отсутствие людей не означало, что он не мог ничего предпринять. Насытившись и придя в себя от встречи с Гентом, Александр взялся за дело всерьез.

Готье де Шатнуа так же понимал, что с их силами защищать Гент было бессмысленно, и потому вновь принялся гадать, какой подвох готовит «этот де Саше». Однако никаких тайных переговоров полковника с Советом Восемнадцати, которые могли бы нанести ущерб интересам принца Релингена, замечено им не было. Как не было замечено и попыток Саше связаться с Вильгельмом Оранским. Полковник обходил стены, самым тщательным образом изучал башни, ворота и колокольни города, осмотрел каналы, мосты, причалы и острова… Гент напоминал кляксу, а за его стенами скрывался не только сам город, но еще и пустыри, рощи, огороды, сады и даже пашни. Захватить этот город было очень трудно, защищать с их силами — практически невозможно, и как ни ломал Шатнуа голову, разгадать планы молодого полковника ему не удавалось.

На шестой день знакомства с Гентом Александр де Бретей, граф де Саше обнаружил, что обзавелся оруженосцем. Правда, этот оруженосец выглядел как старший кузен его друга, вид имел недовольный и откровенно мрачный, и не был занят ничем, если не считать вздорной привычки таскаться за ним как нитка за иголкой. Видеть бездельника в трудолюбивом Генте было нестерпимо, и потому Александр быстро составил для капитана список неотложных дел, сунул ему в руки лист бумаги и махнул рукой в сторону городских стен, коротко присовокупив: «Выполняйте!».

Через пару минут ошеломленный Шатнуа обнаружил, что энергично шагает в указанном полковником направлении, сжимая в руке мятый лист. Остановился, выругался… Бросил взгляд на распоряжение и вновь выругался. День предстоял хлопотный, и все же в распоряжении полковника был смысл. Капитан только не хотел представлять, какой крик поднимется в Совете Восемнадцати, когда они узнают о приказе Саше.

Когда в Совете услышали, что «этот мальчишка» велел снять со стен пушки, рассортировать их по калибрам, а затем перелить добрых две трети стволов, то в возмущении попытались вызвать полковника пред свои очи, чтобы отчитать юнца за самоуправство.

Не тут-то было!

Заявив посланцу Совета, что у него нет времени бродить туда-сюда, Александр предложил господам магистратам самим явиться на «место преступления» и полюбоваться на оружейное безобразие почтенного Гента. Члены Советы явились к крепостным стенам через два часа, после бурного обсуждения возмутительного поведения наемника, и тогда полковник де Саше наглядно представил им оставшееся еще со времен испанцев разнокалиберное многообразие пушек. Половина из них не могла стрелять, потому что у них не было подходящих по калибру ядер. А половину ядер невозможно было пустить в ход, потому что к ним не было подходящих по калибру пушек. Уперев в господ магистратов негодующий взгляд, Александр повторил приказ, и на этот раз возражений не последовало.

Впервые за последние дни в разговорах магистратов о господине полковнике не было снисходительного пренебрежения, и они вынуждены были признать, что мальчик… то есть, молодой человек — работает. Пушек на стенах стало меньше, зато все они могли стрелять, да и ядер при пушках стало гораздо больше.

Зато когда восемнадцать правителей Гента узнали, что полковник и капитан перебрались из гостиницы в казарму, они вновь вспыхнули от возмущения: гостиница-то господину полковнику чем не угодила?!

Не имевший привычки оскорблять людей, Александр коротко ответил, что гостиница выше всяких похвал, однако находится слишком далеко от казармы и в случае чего это может оказаться роковым. Вот когда он найдет дом недалеко от своего полка…

Господа магистраты замотали головами и заявили, будто должны все хорошенько обдумать.

Еще через две недели в казарме была торжественно освящена часовня. Для ее сооружения городским плотникам пришлось срочно надстроить крышу отведенного под часовню помещения, иначе собранный там алтарь просто не влез бы под потолок.

Шатнуа в недоумении смотрел на раскрашенные дубовые панели и не понимал ничего. После церквей Венеции и Рима, после фресок Ватикана, даже после картин кузена старые фламандские доски казались ему грубой и тяжеловесной мазней. И пусть Готье понимал негодование полковника, который обнаружил панели алтаря, беспорядочно сваленными в башне святого Бавона, а также на чердаке ратуши, он полагал, что платить за них суконщикам и выставлять на общее обозрение, было слишком.

К изумлению капитана, солдаты смотрели на алтарь с благоговением и воодушевлением, а когда священник в честь праздника освящения раскрыл алтарные створки, ответили на это таким дружных молитвенным хором, что священник от переполнявших его чувств прослезился.

С этого дня Шатнуа заметил, что в полку что-то изменилось, и даже примкнувшие к нему в дороге наемники смотрели на полковника де Саше, как истинно верующие на посланца небес. С такими настроениями юнец мог очертя голову захватить Совет Восемнадцати и, наподобие кондотьеров прошлых веков, провозгласить в Генте свою власть, но вместо этого продолжал честно выполнять свой долг. Предложил магистратам созвать ополчение и принялся усердно его обучать. Шесты вместо пик выглядели смешно, но почему-то, глядя на решительных горожан, Шатнуа не спешил смеяться.

Сначала в ополчение потянулись мальчишки, не старше самого Саше, а потом пришли и почтенные мастера. Еще через некоторое время появилось оружие. Когда через пару месяцев пики в руках горожан стали выглядеть как пики, а не метлы, Александр понял, что, как и в Турени, жизнь в Генте все больше входит в привычную колею. Да, Гент был огромен и ничем не уступал Парижу, но ведь и Турень не была скромной деревушкой.

Учения, отчеты перед Советом Восемнадцати, краткие беседы с Шатнуа проходили привычно и плодотворно. Александр занимался людьми, Шатнуа мастерскими, и таким образом вынужденный союз двух офицеров приносил добрые плоды. Правда, когда однажды капитан попытался в цветах и красках поведать полковнику об особенностях литья пушек, Александр поинтересовался, не спутал ли Шатнуа, с кем говорит. «Принц Релинген, несомненно, придет в восторг от вашего рассказа и обязательно решит провести какой-нибудь эксперимент, но мне пока достаточно, чтобы стволы не разрывало при стрельбе. Впрочем, в одном вы правы. Это сейчас нам хватит одного калибра, а потом все же понадобятся три».

Отмахнувшись таким образом от капитана, Александр вынужден был признать, что, увлекшись артиллерией, Жорж и правда мог бы уставить пушками весь Лош и даже соорудить игрушечную пушку размером с кошку, водрузить ее на стол и стрелять из нее настоящими ядрами на радость детворе. На мгновение он даже пожалел, что не сможет вместе с Филиппом и Арманом полюбоваться на это зрелище, но работы было много, времени на сожаления мало, да и Жорж был занят не артиллерией, а медициной, так что полковник выбросил из головы посторонние мысли и вернулся к делам.

Временами для достижения цели требовалось произносить пылкие речи, временами достаточно было сказать пару фраз. На возмущенную филиппику магистратов, что ополченцы слишком много едят, Александр поинтересовался, не собираются ли они тогда кормить испанцев. «Испанцы обходятся дороже», — внушительно подвел итог он. Возразить на это было нечего, и магистраты вынуждены были проглотить негодование.

А еще Александр принялся изучать соглашения, которые заключали Гент и Фландрия. Главным из них был Союз в Утрехте, но хотя со времени подписания договора прошло уже полтора года, Низинные земли, по мнению Александра, по-прежнему оставались дурно сшитым лоскутным одеялом, которое рвалось при любом неосторожном движении. Единая оборона, единые налоги, единая политика — все это существовало в основном на бумаге. Еще большее удивление вызывал тот факт, что составил этот документ вовсе не Вильгельм Оранский, а его младший брат, а Вильгельм тянул до последнего, не слишком стремясь поставить на соглашении подпись.

Разгадку подобной осторожности полковник нашел среди других документов провинции и с некоторой печалью вынужден был признать, что принцесса Блуасская сказала правду — Артуа поддержало другую сторону. И все же, утешал себя полковник, в вечно меняющихся настроениях провинций все могло измениться к лучшему, и, значит, стоило самым тщательным образом собираться сведения о происходящем и искать союзников.

И тут молодой полковник с удивлением выяснил, что без разрешения Совета Восемнадцати не может покинуть Гент.

Конечно, никто не закрывал перед ним ворота, как мог бы сделать наихристианнейший король Генрих Третий. И не требовал от него отдать шпагу. Просто довольные его трудами господа из Совета Восемнадцати не на шутку встревожились, а не поддастся ли молодой полковник искушению и не предпочтет ли более выгодный контракт. Вызванный в ратушу на перезаключение договора о найме, Александр обнаружил, что ему вдвое повысили жалованье, но при этом запретили без специального разрешения покидать Гент.

— Запомните, молодой человек, попытка оставить Гент без нашего дозволения будет рассматриваться как расторжение контракта, — провозгласил глава Совета.

Решив, что слишком недавно живет в Генте, чтобы оспаривать решение магистратов, и, понимая, что без контракта окажется в весьма затруднительном положении, Александр принял требование Совета и подписал новый документ. После чего засел за письма.

Каждый пункт соглашения в Утрехте был изучен Александром с такой тщательностью, что он мог довольно точно представить, что могло привлечь или оттолкнуть от принятия соглашения ту или иную провинцию, тот или иной город. Писем было много, аргументы не повторяли друг друга, время шло, но результата видно не было.

Когда Александр впервые увидел сон на фламандском, то понял, что этот край постепенно принимает его, навевает полузабытые воспоминания о далеких предках, тех, что рождались и умирали на этой земле. Но еще он понял, что зашел в тупик. Тщательно подобранные слова оказывались бесполезными. Статьи Утрехтского Союза не находили отклика. Редкие ответы не давали ничего.

Признав, что письма исчерпали себя, Александр постарался рассортировать переписку. По здравом размышлении он разложил послания по четырем папкам. В первой лежали черновики писем, на которые он так и не получил ответа. Эта папка оказалась самой пухлой. Во второй — вежливые отписки, решительно ничего не значащие, и это папка почти не уступала первой. В третьей были обещания содействия и поддержки при благоприятных условиях, которые наступят, возможно, через месяц, два или три, а, возможно, и никогда. В ней лежало шесть писем. Четвертая папка была пуста.

Приходилось признать, что он не добился ничего.

«Хотя нет, добился», — возразил сам себе полковник. В случае опасности он уже мог оборонять стены Гента. Смог решить вопрос с пушками, пиками и аркебузами, хотя и признавал, что сделано далеко не все. На его приветствия стали отвечать, и он больше не слышал осуждающего шепота за спиной: «Представляете, сосед, это полковник — самый настоящий папист!», его с Шатнуа доброжелательно встречали в «Трех мухах», и дядюшка Петер почти без ворчания подавал обед — в точно установленное для этого время.

А потом ему пришло письмо, место которому было определено в четвертой папке. И, что самое удивительное, подписал его Йоганн Нассау — младший брат Молчаливого, граф Дилленбург и Байльштайн, автор Утрехтского Союза.

Глава 23. О принцах, доверии и финансах

Больше всего на свете Иоганн Нассау напоминал медведя — такой же большой, грузный, очень подвижный и упорный. Рядом с ним полковник де Саше казался не просто изящным юношей, но хрупким мальчиком, хотя не без основания полагал себя крепким молодым человеком и был на полтора дюйма выше принца Релингена. Александр до сих пор благодарил Небеса за то, что, наконец-то, перестал расти, потому что в первые годы в армии его способность стремительно вырастать из рубашек, курток, штанов и сапог доставляла ему множество неудобств. И вот теперь рядом с младшим братом Вильгельма Оранского он выглядел щуплым мальчишкой!

Два человека в изумлении смотрели друг на друга, и вряд ли можно было определить, чье изумление было сильней. Штатгальтер двух провинций и владелец шести графств совершенно не походил на принца и дворянина. Лучше всего он смотрелся бы в кузне или в пушечной обслуге рядом с самыми большими и тяжелыми орудиями.

Полковник де Саше также не отвечал представлениям Нассау о своем адресате и человеке, укрепившим Гент. Когда он получил письмо от племянника принцессы Блуасской, то подумал, что оно вполне соответствует всему тому, что он знал о Релингенах. Решительные и самоуверенные, эта помесь Лорренов, Валуа и Габсбургов искренне полагала, будто оказывает величайшее благодеяние всем, на кого хотя бы мельком обратился их взор — в этом граф де Саше почти ничем не отличался от родни, и его письмо можно было бы отбросить за ненадобностью, тем более что армии у полковника не было, если бы не два важных обстоятельства. Этими обстоятельствами было редкое внимание родича принцессы к составленному им соглашению, а также довольно точное описание ситуации в Низинных землях, пусть и с некоторыми ошибками, вполне простительными для человека, недавно явившегося в эти земли. Тогда Иоганн в задумчивости отложил письмо, пообещав себе приглядеть за молодым человеком, но когда в результате «приглядыванья» получил сведения, какую бурную деятельность развил полковник в Генте, счел возможным написать ему. К удивлению штатгальтера, граф де Саше не спешил явиться на его зов, и тогда Иоганн решил лично взглянуть на это чудо природы, не весть что о себе возомнившее.

Вид разъездов на дорогах, заново укрепленные стены Гента, новенькие пушки и бдительные часовые породили в его мыслях новый образ полковника де Саше — лихого рубаки лет тридцати, с кожей, продубленной ветрами и дождями, опытного военного, который, однако, никак не мог быть автором того письма. И вот теперь он смотрел на Аполлона… Впрочем, на всех скульптурах и картинах античный бог был явно старше этого мальчика. Больше всего граф и полковник де Саше напоминал юного Ахилла до Трои, молодого, но уже опытного воина, уверенного в себе и своих людях.

Два человека в ошеломлении пялились друг на друга, но Иоганн Нассау первым пришел в себя:

— А господа магистраты не говорили вам, граф, что вы слишком молоды, чтобы выполнять свои обязанности?

Вопрос человека, который годился ему в отцы, вернул Александру способность мыслить, и он понял, что штатгальтер двух провинций хочет выяснить, сколько ему лет, только не знает, как это спросить.

— Мне постоянно твердят об этом, ваше высочество, но я уже восемь лет на службе. Свой первый патент — это был патент лейтенанта — я получил в четырнадцать. Полагаю, за это время я набрал достаточно опыта, чтобы теперь справиться со всеми обязанностями.

Нассау задумчиво кивнул: значит, двадцать два года. Этот мальчик выглядел моложе своих лет, и все же это был мальчик — лишь немногим старше его первенца. Юнец, который укрепил Гент и который влез в документы, на которые обычно такие мальчишки не обращают ни малейшего внимания.

— А почему, полковник, вы так и не явились на мой зов? — чуть строже поинтересовался Иоганн.

Александр смутился:

— Ваше высочество, у меня не было намерений проявлять непочтительность, но я обнаружил, что по договору с магистратом не могу покидать город без специального разрешения, а этого разрешения Гент не давал. Вот мне и пришлось засесть за письма…

Нассау с облегчением рассмеялся:

— Вот как! Судя по всему, господа магистраты опасаются, что вы можете сбежать и заключить более выгодный контракт с кем-нибудь другим. Понятно…

— Вы хотите сказать… — Александр вскинул голову. — Но ведь я поклялся! Не могут же все эти люди доверить мне свой город, жизнь и честь своих жен и дочерей и при этом ни во что не ставить мое слово!

Штатгальтер двух провинций взглянул на полковника почти с умилением. Для родича Релингенов мальчик был еще очень наивен. И все же… в этом юноше что-то было. При умелом руководстве из него мог получиться толк.

— А что вы хотели, молодой человек? — вновь заговорил Нассау. — Эти люди — простолюдины и не слишком верят таким эфемерным вещам, как слово дворянина. Не говоря уж о том, что господа дворяне слишком часто их обманывали. И потому все эти суконщики, рыбники и торговцы предпочитают нечто более существенное, чем слово, как это и бывает в делах — заклады, залоги, нечто, на что можно посмотреть или пощупать, нечто, что имеет в их глазах ценность. Так каков будет ваш залог? Не забывайте, вы приехали в Гент без жены.

— То есть, моя семья должна стать заложником?!

— Можно сказать и так, — ничуть не смутился младший брат Молчаливого. — Если вы хотите, чтобы вам верили, вы и сами должны доверять. В данном случае, доверить Генту свою семью. А пока они видят перед собой чужака…

— Да половина здешнего дворянства со мной в родстве! — возмутился Александр.

— Вот когда они это признают… — заметил Иоганн. Про себя он подумал, что Гент в очередной раз показал себя во всей красе. Конечно, Арсхот сам напросился и своими интригами в пользу Испании полностью заслужил месячный арест, однако запереть в городских стенах этого мальчика… И все же кое-что следовало уточнить. — Вас ничего не связывает со здешними землями. Сегодня вы защищаете Гент, завтра — когда ваш контракт закончится — с тем же усердием будете его осаждать. Для Франции, Испании или Англии, — Нассау остановился, заметил возмущение на лице мальчишки. — А что в этом такого, юноша? Вы не фламандец, вы француз, вы даже говорите с акцентом…

— Но вы тоже не фламандец! — немедленно парировал Александр. — Да, я француз, но мой род берет начало из этих мест и лишь четыреста лет назад перебрался в Пикардию. Я француз и по-фламандски говорю с акцентом, но ведь и вы немец и тоже говорите с акцентом, пусть и другим. Но теперь мы оба служим Низинным Землям…

Штатгальтер двух провинций на мгновение стиснул зубы.

— Я — это другое дело, молодой человек, — холодно и строго произнес он. — Да, я немец, но у меня давние счеты с Испанией. Нас было пять братьев, а осталось двое. И старшего племянника у нас тоже отняли, и вряд ли мы сможем увидеть его вновь. Он как сухая ветвь, которой не суждено принести плоды. Но вы-то другое дело. Вы можете заключить один контракт, потом другой — и это никак не затронет вашу честь или вашу семью. Слава богу, вы не знали таких потерь, как мы!

Александр с сочувствием взглянул на этого сильного человека, который на мгновенье поддался горю.

— Вы правы, я не терял братьев, у меня их вообще не было, — серьезно ответил он. — Я рано осиротел и плохо помню своих родителей. Но почему вы думаете, будто мне не случалось терять близких людей из-за такого хищника, как Испания? Я помню, кто раздувает пламя религиозной розни во Франции, кто платит Гизам и Лиге, кто вновь и вновь натравливает французов друг на друга. Я не могу остановить гражданскую войну там, но могу не участвовать в ней и сражаться за правое дело здесь. Если Испания потерпит поражение в Низинных землях, возможно, она утратит свое влияние и во Франции.

— Это только слова молодого человека, который мало что видел и пережил…

— Нет! — Александр вскинул голову. — Это не слова, и я видел и испытал не так уж и мало. Я говорил, что почти не помню своих родителей, но я всегда буду помнить наставников, тех, кто воспитывал меня и обучал наукам. Их больше нет… В семьдесят втором мой опекун был арестован прямо в Лувре, потому что отказался участвовать в парижской резне. Слава богу, он хотя бы остался жив. Но мои учителя и воспитатели… Рамус, Гудимель, даже старик Бреу!.. Я видел их растерзанные тела на воротах Парижа и ничего не мог сделать. Мне было пятнадцать, и я должен был вывезти из Парижа свою невесту, ее отца и ее кузенов-гугенотов. Слава Богу, меня отправили в Париж с десятком солдат, отправили как раз для того, чтобы я очищал Париж от протестантов, но я не выполнил приказ, — полковник почти с вызовом взглянул на штатгальтера. — И мой кузен Релинген тоже отказался это делать. Он предотвратил резню в Турени, хотя тогда и не был губернатором. Он спас Барруа. Он наказал тех, кто пытался схватиться за нож. А вот король Филипп смеялся, когда узнал о бойне. Вы полагаете, это можно простить?!

Нассау молчал, задумчиво разглядывая Александра.

— Семьдесят второй трудно забыть, да я и не хочу забывать, — продолжал граф де Саше. — Как не хочу забывать и того, что стало с моими солдатами. Их тоже больше нет! Их убили протестанты… Убили безоружными просто потому, что кто-то крикнул, что они были в Париже в семьдесят втором, но даже не подумали спросить, а что они в этом Париже делали. Я в долгу перед своими наставниками… И перед своими солдатами тоже. И отдать эти долги я постараюсь здесь.

Граф де Саше вскинул голову, как обыкновенно делал, чтобы унять подступившие слезы и не зажмуриться от внезапного видения растерзанных тел, а потом выпалил резко и яростно:

— Да, у меня есть счеты, и я слишком долго ходил в должниках, и теперь пришло мое время отдавать долги! И если для этого мне нужно доверие кальвинистов Гента — я завоюю это доверие. Если для этого мне нужно заставить дворянство Низинных Земель признать меня — я заставлю считаться с собой. И каждый мой вздох, каждый миг моей жизни будет наполнен только этим смыслом — борьбой с захватчиками! Верят в меня или нет, не так важно, потому что себя я знаю и дело мое правое!

Во время этой пылкой речи граф де Саше даже слегка подзабыл, что приехал в Низинные земли добывать корону для друга. Прошлое нахлынуло внезапным, сбивающим с ног потоком воспоминаний о разоренных землях в заревах пожаров.

Иоганн Нассау вздрогнул, как, бывает, вздрагивает внезапно разбуженный человек. И угадав отблеск зарева этих пожаров в глазах молодого человека, произносящего свою пылкую речь, Иоганн Нассау понял, кого он видит перед собой. Да, его собеседник выглядел как Ахилл, и, возможно, был где-то и когда-то Ахиллом, но вот здесь и сейчас он стал Гектором. Античным героем, готовым бросить вызов самому грозному противнику и отдать жизнь за то, что считает дорогим для себя.

Стоп! Этот юноша не повторит участь Гектора, пока у Иоганна Нассау есть хоть какое-то влияние в Низинных Землях. И еще Иоганн подумал, что они, кажется, уже несколько подустали от своей священной войны, низведя ее до уровня семейных вендетт, и им всем — Низинным Землям и их жителям — нужен такой молодой герой, не отягощенный памятью о поражениях от испанцев и горящий желанием биться за свое правое дело и упрямый кальвинистский Гент.

Автор Утрехтского договора посмотрел Александру прямо в глаза и наткнулся на такой же прямой и открытый взгляд человека, который принял решение, и не отступит от него, пока сердце его бьется и глаза открыты. Кивнул.

— Я помогу вам, полковник. Нам нужно составить план действий, но прежде уведомьте магистратов, что в Генте вам нужен дом для вашей жены и детей. Я уже слишком стар, чтобы быть вашим гонцом.

***

Иоганн Нассау был прав. И Александр был прав. Услышав, что ему нужен дом, магистраты Гента поморщились. Зато когда полковник сообщил, что не может поселить жену и дочь в гостинице — просветлели.

— Так у вас еще и дочь! — с уважением проговорил глава Совета восемнадцати. — Тогда вам нужен дом побольше.

«Побольше» по-гентский значило не так уж и много. Александр уже знал особенности строительства частных домов в Низинных землях, когда фасад в три окна — это очень достойно, а в четыре — почти роскошь. Дом в пять окон был ему не по карману.

Правда, купить даже самый крохотный домишко для человека, который не был гражданином Гента, было совершенно невозможно. Магистраты во всех подробностях разъяснили Александру, какие виды аренды будут доступны для него, будь он хоть десять раз командующим гарнизоном, сообщили, что в выборе жилья он может почти ни в чем себе не отказывать, пообещали поспособствовать тому, чтобы владельцы выбранного им дома согласились на аренду, и предоставили полковника самому себе и Генту.

Александр мог бы долго искать подходящую для семьи резиденцию, если бы не внезапная забота о нем ополченцев. Почтенные мастера и резвые мальчишки — его люди за каких-то шесть дней подыскали ему четыре крепких дома на выбор. Все уютные, теплые и, к удивлению Александра, довольно просторные. Хотя лишь один из них имел на фасаде три окна, а три другие могли похвастать только двумя, у полковника не возникало вопросов, как в этих домах можно разместиться. Как следует осмотрев все четыре дома, и порадовавшись их удачному расположению, Александр остановился на красивом трехэтажном домике в два окна, который выходил сразу на две улицы, и к которому примыкал небольшой сад. Соланж он непременно должен был понравиться, да и его дочке было, где гулять. А еще там можно было устроить часовню, но за этим опять требовалось идти в магистрат.

Узнав, что граф де Саше хочет получить разрешение на проведение в своем доме папистских богослужений, магистраты скривились и дружно замотали головами.

— Но не могут же мои жена и дочь ходить на службу в казарму! — воззвал к здравому смыслу Совета Восемнадцати полковник.

— Да, действительно, — с сожалением согласились магистраты. — Это было бы ужасающе неприлично.

Через два часа полковник получил желанное разрешение, а еще через час смог договориться с владельцем облюбованного им дома и, наконец, подписать договор аренды. Заверение документов, выплата первого взноса за аренду и улаживание прочих формальностей заняли еще два дня, а к исходу третьего дня бумажных хлопот Александр стал законным арендатором чудесного дома, в котором принялся обживаться.

К удивлению полковника, не только ополченцы приняли участие в его гентском обустройстве. Дядюшка Петер предложил распить в честь счастливого приобретения Александра бочонок пива и пообещал поставлять в его дом завтраки, обеды и ужины за вполне умеренную плату. Ополченцы с радостью присоединились к новоселью, от души поздравляли своего командира, а Шутнуа озабоченно рассуждал, что надо все же заказать для дома новую мебель, потому что не может же мадам Соланж пользоваться чужой обстановкой.

А потом Александр понял, что знает о Генте далеко не все. Вопрос — установил ли он на крыше колесо, поставил его в тупик, и побудил старших из ополченцев поведать увлекательнейшую историю традиций самого славного города Фландрии.

— Гнездо аистов на крыше — это знак милости Всевышнего! — с вдохновением вещал седой суконщик. — Вот чтобы аистам легче было вить гнезда, на крышах и устанавливают колеса…

Александр де Бретей и Готье де Шатнуа переглянулись. Одна и та же мысль посетила их. Они должны были стать в Генте своими. Они должны были говорить с Гентом на родном ему языке. И если для этого нужно лезть на крышу и ставить там самое большое тележное колесо города, что ж — это была не самая сложная задача. В этом они, конечно, заблуждались.

— Завтра, — после краткого раздумья решил Александр, и Шатнуа согласно кивнул.

А наутро начались необычные хлопоты. Доставить тележное колесо к дому — не проблема! Сложнее оказалось затащить его на крышу. Готье благоразумно предложил позвать для этого людей привычных — носильщиков и трубочистов, но старики возмутились, уверяя, будто аистов нельзя обмануть и хозяин должен лично затащить колесо наверх, ну, в крайнем случае, с помощью пары-тройки друзей.

Александр не был уверен, что его не разыгрывают и не пытаются над ним подшутить, но все же отбросил все сомнения и страхи показаться смешным. Если здесь и нет такого обычая, размышлял он, то теперь непременно будет. Да и чем аист на крыше хуже орлов, которые, по мнению римлян, непременно должны были осенять полководцев? Аист даже лучше, потому что давно стал символом верности, чистоты и благородства!

Вот только втащить колесо наверх без подъемника было невозможно. Им и самим надо было основательно постараться, чтобы выбраться на крышу через небольшое чердачное окно.

Лейтенант Карел Даалман, самый толковый из ополченцев Александра, выбрался на кровлю, чуть не ободрав себе бока. Шатнуа вполголоса ругался, с трудом протискиваясь в узкое оконце, так что молодой полковник, понаблюдав за усилиями офицеров, решительно скинул дублет, основательно добавлявший ему объем, после чего в свою очередь полез на крышу.

Ветер обдувал прикрытое лишь рубашкой тело, солнце сияло надо головой, клюв подъемника возвышался на расстоянии вытянутой руки, и Александр неожиданно ощутил высоту, чего прежде с ним не случалось даже на самой вершине сторожевой башни Беффруа. Вскинул голову, заставил себя выпрямиться. Там внизу ополченцы возились с механизмом подъемника, старательно прилаживали колесо, а им надо было подтянуть его к себе, отвязать от веревок и крепко-накрепко закрепить на коньке крыши.

— Я покажу как, — на правах знатока успокоил Даалман, пока они наблюдали, как колесо медленно поднимается над улицей.

Потянуться, подхватить, удержать… Пот выступил на лбу, рубашка прилипла к спине, руки вцепились в колесо, так что пальцы побелели, и Александр понял, что управиться с этим делом было непросто даже для троих — особенно на высоте. Никогда прежде не проявлявший страх, Шатнуа спал с лица, и даже всегда выдержанный Карел пару раз ругнулся, вспоминая гром, молнии и чертей. А потом они старательно прикручивали колесо, солнце милостиво благословляло их труды, и даже ветер бережно прижимал к крыше, не давая упасть. Страха больше не было — только радость от свершенного дела, мир и покой в душе.

Они сидели на крыше, и Александр разглядывал Гент, словно видел его в первый раз. Обычно мутные воды Лиса, Шельды и каналов сияли на солнце. Лес мачт завораживал и манил в путь. Люди на улицах казались на удивление близкими и родными, а нарядные дома и строгие церкви переполняли сердце восторгом и гордостью. И дом, его первый дом, который он заработал своим трудом… Хотя Жорж уверял, будто некогда земли Азе-ле-Ридо и Саше тоже были землей его предков, Александр так и не смог прочувствовать это всей душой. Возможно, потому, что сотню лет назад подобных замков на земле Турени просто не могло быть?

В Азе-ле-Ридо Александр чувствовал себя гостем — гостем любимым и желанным, которого всегда с нетерпением ждут, и чьи желания стремятся предвосхищать в любой мелочи, и все же только гостем, а не хозяином. Саше будило в памяти Александра самые грустные воспоминания, даже те, которые в силу возраста он не мог помнить. В Бретее нельзя было жить. Александр признавал, что совет управляющего принцессы Релинген заколотить двери и ставни замка, был разумен, но раз так — мог ли он говорить, будто у него когда-либо был свой дом?

Правда, оставалась еще губернаторская резиденция в Туре, заботливо предоставленная принцем Релингеном в его полное распоряжение, но Александр всегда думал о ней, как о месте службы, а не о доме. Думать иначе было бы нелепо, так же нелепо, как пажу и даже офицеру представлять своим домом Лувр. И уж тем более Александр не мог считать домом старое убежище на площади Мобер — скорее это была заветная нора, куда раненый зверь заползает, чтобы зализать раны.

И вот теперь у него впервые появился свой дом. Пусть арендованный, пусть еще не обжитый, но уже свой. Дом, куда он приведет жену и дочь, где появятся другие его дети, где они будут жить в любви и согласии, даже если аисты не заметят поставленное для них колесо.

Александр смотрел на город, размышлял, что обязательно выяснит, как стать гражданином Гента, как заветные слова повторял имена Шельда, Лив* и Сассеваарт**, и мечтал спуститься по ним вниз, к невиданному им никогда морю, желание, которое прежде никогда не посещало его при виде Сены и Луары. И только теперь… Кто знает, возможно, Иоганн Нассау был прав, и ему не так уж и долго ждать разрешения выезжать за пределы города.

Нассау, бесспорно, был прав. Новость, что племянник принцессы Блуасской и глава здешнего гарнизона основательно обустраивается в городе, вызвал к себе жену и дочь и даже, как всякий достойный житель Гента, водрузил на крышу колесо, в мгновение ока облетела лучшие семьи города. Узнав об этом, Александр впервые за последние месяцы осознал, что людей в Генте не так много, как он первоначально вообразил. Чума и испанцы основательно проредили город, и Александр мысленно поклялся сделать все, чтобы Гент вновь расцвел. А еще Александр впервые получил возможность столкнуться с испанцами, и благодарить за это надо было Иоганна Нассау и его совет.

Когда штатгальтер двух провинций пригласил главу гарнизона Гента и его людей принять участие в сражении с испанцами, Совет Восемнадцати не сразу позволил графу де Саше покинуть город. Гент не собирался вмешиваться в стычки между испанцами и войсками провинций. Гент хотел быть сам по себе. Но невозможно жить на пересечении дорог и не иметь отношения к дороге. Невозможно жить в воюющей стране и не обладать умением сражаться. Только на поле брани армия становится армией, а не тешащей чье-то спокойствие и самолюбие толпой ряженых.

— Ополченцам тоже нужен опыт, — упорно втолковывал магистратам Александр. — Гильдии же не сделают подмастерье мастером без выполнения шедевра, так к солдатам это тоже относится. Они должны знать врага, уметь его побеждать. И не бояться!

Александр уламывал магистратов, но в результате так и не понял, что убедило Совет — его речи или письмо Иоганна Нассау.

В назначенное время они все же вышли в поход — половина полка и треть ополченцев. До встречи с Нассау времени было достаточно, но Александр хотел посмотреть на своих горожан на марше.

Увиденное ему понравилось, особенно Карел Даалман. Из него должен был получиться прекрасный офицер. А ещё молодой полковник решил, что по окончании похода его участники из ополченцев смогут обучать новичков. И он постарается, чтобы каждый мужчина Гента мог постоять за себя и свои семьи. Разве не в этом суть вольных городов?

Иоганн Нассау подготовил сюрприз — во-первых знакомство с людьми, о которых прежде Александр только слышал, во-вторых, готовый план действий. Правда, обещанное сражение «сражением» могли считать лишь гентские магистраты, да добрые горожане, волей полковника де Саше облачившиеся в военные куртки и вооружившиеся аркебузами. Для повидавшего немало битв молодого полковника будущая операция больше смахивала на стычку, но для вчерашних ремесленников и этого пока было достаточно. Гораздо больше Александра поразило место, выбранное Нассау для испытания его людей.

Когда он увидел огромное пространство песка, называемое «пляжем», а дальше за ним бескрайний водный простор, он в изумлении остановился, не в силах отвести от этого величественного зрелища взгляд.

В отличие от полковника, его ополченцам вид моря был глубоко безразличен, лишь Даалман между делом заметил, что «к вечеру ожидается некоторое волнение», но Александр жадно пожирал глазами этот простор, ошеломлённый и онемевший, как при встрече с любимой женщиной.

Его друг рассказывал о городах Фландрии, о ее каналах и дамбах, но почему-то никогда не говорил о море. А ведь видел его! И как можно было забыть о подобной красоте? Море — самая точная идея Бога. И свободы!

— Впервые видите?

Молодой полковник обернулся. Иоганн Нассау смотрел на него с добродушной усмешкой, как может смотреть почтенный дядюшка на юного племянника, которого впервые вывел в свет. Александр, все ещё пребывая под впечатлением от увиденного, только молча кивнул. Затем опомнился, что подобный ответ нельзя назвать вежливым.

— Да, впервые, — только и смог вымолвить молодой человек, потрясенный невиданным прежде простором.

Иоганн Нассау покровительственно улыбнулся защитнику Гента.

— Море наш друг и наш враг, разрушитель и кормилец, а вот для испанцев он станет могилой. Они рассчитывают сесть здесь на корабли…

Полковник с некоторым недоумением оглянулся вокруг, не замечая ничего похожего на причалы.

— Ну да, кто-то хотел сыграть с нами злую шутку, но море тоже может пошутить. Кораблей не будет. Мы опрокинем испанцев на этот пляж и добьём их. Марш их вымотает, походный строй не даст развернуться мгновенно, и они не смогут сражаться, как обычно это делают. А потом будет шторм. Волны поглотят их. В конце концов, с какой стати мы должны отбирать пищу у моря?

Александр вновь согласно кивнул. Он хорошо гонял своих людей — что солдат, что ополченцев, но в реальном бою плечом к плечу им воевать не приходилось, также как и встречаться с настоящим врагом в одном строю. Судя по его письму, Иоганн тоже понимал некоторые сомнения молодого полковника. И Иоганн Нассау был абсолютно прав, позвав их на схватку не с самым серьёзным противником. Молодую свору не бросают на матёрого зверя. Матёрые звери будут у них впереди.

А потом все случилось, как и планировал штатгальтер. Они атаковали испанцев на марше и действительно опрокинули их на пляж. Догадавшись, что кораблей не будет, испанцы сражались с одержимостью смертников, но на этот раз испанская ярость схлестнулась с яростью фламандской. Захватчикам не позволили подняться с песка. А потом силы Фландрии один за другим дали два залпа. Когда все же пришел шторм, выбираться с пляжа было некому.

Александр в благоговении наблюдал, как вздымается потемневшее море, как волны раз за разом заливают пляж, прислушивался к завыванию ветра, и у него в голове рождался суровый и грозный Гентский марш.

Нассау был доволен его людьми, но Александр все же чувствовал себя самозванцем — не так уж и трудно одержать победу при численном превосходстве.

— А вот тут вы не правы, полковник, — возразил Нассау, словно читал по его лицу. — Против испанских ветеранов не зазорно использовать и большее численное превосходство. А вот когда вы столкнётесь с терцией…

— Я встречался с терцией, ваше высочество, — возразил Александр. — Я знаю, что такое терция, и при встрече с терцией я пущу в ход пушки.

— Которых у вас пока нет, — подытожил решительную речь полковника Иоганн Нассау, тем не менее, признав истину в словах своего собеседника.

Полковник не стал опровергать очевидное, но решил, что пушки дело наживное, и, главное, он знает, кто и где сможет их отлить.

И все-таки он не мог отделаться от мысли, что Иоганн Нассау ждет от него чего-то большего. «Столкновение с терцией»… Терцию не встречают стоя на стенах осаждаемого города. Иоганн Нассау видел его кем-то большим, чем командующим гарнизона одного из городов Низинных земель, пусть даже и самого богатого и своенравного.

То, что произошло на морском берегу, с точки зрения Александра, даже стычкой можно было назвать с натяжкой. Если бы не буйство стихии и ее грамотное использование, бой с испанцами при всем его ожесточении был не более чем рядовой засадой, какие в бытность полковника еще лейтенантом могли случаться и по несколько раз на дню. С некоторым удивлением Александр вдруг подумал, что вот так, наверное, чувствуют себя гончие, которых притравливают на добычу, позволяя ощутить вкус крови жертвы на зубах, но не давая ее растерзать. По крайней мере, его ополченцы ощущали себя именно так.

Они пробыли на берегу еще два дня для того, чтобы похоронить погибших, собрать выброшенные морем трофеи и позволить раненым встать на ноги. Александр бродил по песку, подходя к самой кромке воды. Ходить по влажному песку было куда удобней, чем по сухому, а уворачиваться от норовящих облить его волн он научился очень быстро.

Ну, почему Жорж был так равнодушен к морю — с его любовью к свободе, с его взглядом художника? Или другу настолько нравилось контролировать все вокруг себя, что он не мог допустить мысли, что кто-то или что-то посмеет ему не подчиниться?

Подчинить эту стихию было невозможно. Но можно было сделать ее своим другом или хотя бы союзником. Он еще подумает над тем, как подружиться с этой изменчивой силой, и над пушками тоже поразмыслит. Как найти баланс между весом и прочностью? Точностью и дальностью боя и длиной ствола? Перед ним стояли интересные задачи, и чуть позже он непременно займется их решением. Пока же Александр де Бретей как зачарованный бродил по побережью, кидал в море камешки и размышлял о том, что столько песка он не видел за всю свою жизнь.

А еще на песке очень удобно было рисовать схему боя и размышлять о своих достижениях и ошибках. Именно за этим занятием и застал его Иоганн Нассау, предложивший познакомить молодого полковника со своим братом.

— Вильгельм сейчас в Дамме. Я представлю вас ему. Не ждите от этой встречи многого, но подобные знакомства необходимы. Поручите своих людей офицерам. Дорога не займёт у вас времени, и вы легко нагоните отряд.

И вновь Александр согласился со старшим товарищем. Время, проведённое в Генте, документы, которые он проштудировал, наглядно докатывали, что рассуждения принцессы Блуасский далеко не всегда были верны. Наверное, проще всего было сразу обратиться к Вильгельму Оранскому, но все же полковник не считал свою связь с Гентом ошибкой. В Генте он познакомился с Фландрией, а Фландрия познакомилась с ним. В Генте Александр де Бретей заработал свой первый дом, а среди людей принца Оранского он вряд ли мог стать своим для здешних жителей, да и для него стал бы всего лишь одним из капитанов.

Вильгельму Оранскому Александр был неинтересен, и полковник без труда понял почему. Армии у него пока не было, пушек едва хватало для стен Гента, а ещё он не мог бросить к ногам принца мешок с золотом.

О золоте принц говорил много, и Александр не мог понять, какой шутник мог назвать этого краснобая Молчаливым. Иоганн, наблюдая за полковником, улыбался, и молодой военный понял, что умение сохранять невозмутимость ещё один навык, который срочно надо восстанавливать.

А потом его представили графине Гента — почтенной пожилой матроне, которая снисходительно сообщила, что ее род утратил власть над Гентом ещё полтора века назад.

В общем, встреча была интересной, но как обратить эту встречу к пользе для себя и друга, Александр пока не знал. Он знал только одно — работы впереди много. И денег на это тоже требовалось немало. Хвала Создателю, ему удалось убедить магистратов не скупиться на оборону!

Помяни нечистого — и он появится. Подумай о деньгах и пушках — и первый, кто тебе встретится в Генте, будет Готье де Шатнуа с обычными жалобами на отсутствие всего.

На этот раз капитан жаловался обоснованно. И беседа опять зашла о металле. Бронза закончилась. А в отсутствии испанцев под стенами переплавлять набатный колокол на орудия магистраты отказались категорически. Более того, со свойственной торговцам скаредностью, Совет сообщил полковнику, что пушки можно отливать не только из бронзы, но и по примеру соседей, находящихся, правда, через пролив, и из более дешевого чугуна. Денежки счет любят.

Александр де Бретей признал правоту магистратов только отчасти. Если металл будет слишком хрупкий, пушки будет просто разрывать. Можно, конечно, сделать толщину бронзового ствола меньше и укрепить ствол, как водится, железными обручами, но выдержат ли такие орудия длительную стрельбу? Конечно, качественное чугунное литье не уступает бронзовому, да и врага так легче ввести в заблуждение — Александр де Бретей не сомневался, что враги получают информацию о его приготовлениях. Но в отношении чугуна… Как рассчитать, что пойдет на орудия, а что на ядра к ним?

Так что перед рейдом он приказал Готье де Шатнуа провести оценку всего имеющегося в городе железа. Спустя месяц Александр де Бретей получил полный отчет. Отчет его не порадовал.

— Своего железа у Гента больше нет, и ни бронзу, ни чугун никто нам не продаст! — с порога объявил капитан.

Александр де Бретей не был удивлен. Нарушать испанское торговое эмбарго открыто никто не станет. По тем же соображениям ему не хотелось пока напрямую задействовать Релинген, хотя стоило написать Жоржу и озадачить его выплавкой металла в родном княжестве. В конце концов, и руда, и уголь в родовых землях принца имелись. А пока стоило задействовать обходные пути.

— Продадут, Штануа, продадут, — возразил полковник. — И я, и вы знаем человека, который может заключить подобную сделку. И даже договориться о доставке металла прямо сюда — в Гент.

Готье задумался.

— Моя тетушка тоже протестантка, — напомнил он.

— Но ведь не кальвинистка, а лютеранка, — возразил Александр. — Нет, право, Готье, вы всерьёз полагаете, будто ее высочество никогда не заключала подобных сделок? А как тогда вообще существует Бар-сюр-Орнен? Никогда не задумывались? И, кстати, это означает, что в Барруа ехать придётся вам. Слава Богу, его высочество оставил достаточно средств на расходы, а то мы скорее увидим Альбу под нашими стенами, чем господа магистраты согласуют бюджет.

Они ещё несколько дней вели подсчеты, проверяли и перепроверяли свои нужды, высчитывали расходы и возможную компенсацию со стороны магистрата. Деньги любят счёт — поступив на службу Генту, эту истину они запомнили назубок. И не только запомнили, но и вынуждены были принять.

Деньги любят счёт, и потому перед принцессой Блуасский Готье предстал во всеоружии. И вынужден был отступить.

Ее высочество внимательно изучила послание полковника, кивнула на представленные расчеты — кто бы мог подумать, вояки выучилось считать!

Сообщила, что в такой сделке и правда нет ничего невозможного, а потом поинтересовалась, каким образом господа офицеры собираются оплачивать необходимое?

Готье густо покраснел и напомнил тетушке, что его кузен выделил на армию значительные средства.

— Вот именно, племянник, на армию, — строго проговорила матушка принца Релингена. — Но покажите мне, где во всех этих расчетах, — ее высочество внушительно подняла бумаги, — речь идёт об армии для моего сына. Я с радостью потрачу деньги для него, но я не собираюсь оплачивать безопасность Гента! Сегодня ваш Бретей служит Генту, завтра — Оранскому, послезавтра королю Филиппу… Он даже семью забрал из Турени! Армию Бретея будет оплачивать либо сам Бретей, либо тот, кто его нанял. А я не собираюсь готовить полководца и обеспечивать его армию неизвестно для кого!

Противоречить тетушке было немыслимо, и все же Шатнуа попытался. С тем же успехом можно было спорить с каменной стеной.

Спорить с каменной стеной… Капитан де Шатнуа усердно пытался втолковать тетушке, что полковник де Бретей не меняет сторону, что он верен и честен, начисто забыв, что говорил ее высочеству меньше года назад. И, наверное, в своей убеждённости он мог бы убедить многих. Но не Маргариту де Бар, урожденную Валуа.

Принцесса Блуасская помнила каждое его слово, изреченное меньше года назад. И хотя она привычно отбросила половину сказанного пасынком, главное раз за разом находило подтверждение.

Этот мальчишка и правда был себе на уме, и чего он хотел достичь, знал только он. Он дошёл туда, куда не должен был дойти. Вёл дела с людьми, с которыми не должен был знаться. Договорился с кальвинистами, хотя Маргарита полагала это невозможным. Очаровал Шатнуа, а ещё как-то управлял ее сыном, хотя это не удавалось даже ей.

Снабжать подобного человека деньгами на его амбиции было глупо — деньги он найдёт и сам. Маргарита была тверда, как истинная принцесса. В Гент Шатнуа вернулся ни с чем.

Александр задумчиво слушал смущенный рассказ капитана и думал, что, хотя в отношении его принцесса не права, ее можно понять. Эти расходы и правда шли не на армию его высочества, и откуда женщине было понять, что благополучие Гента и надежды Жоржа на корону были взаимосвязаны?

— Я ничего не смог объяснить ее высочеству, — виновато подытожил Шатнуа, и Александр поднял голову:

— Вы не виноваты. Ее высочеству вообще очень сложно что-то объяснить. У меня это тоже не получалось. И все же нам нужен металл…

— А если написать его высочеству?

Полковник задумался. Письмо в Турень. Ответ из Турени. Письмо из Турени в Барруа… Да на это уйдёт уйма времени, а металл им нужен сейчас. И… проклятье! А если после его письма Жорж поссорится с матушкой?! Это было бы совсем дурно…

— Нет, это слишком долго. Я должен предоставить ее высочеству средства как можно скорей… Я подумаю, что делать. Возможно, завтра вам вновь придётся отправиться в путь.

Эту ночь Александр не спал, вновь и вновь проверяя свои расчеты. Однажды он уже закладывал Саше. На этот раз Саше будет недостаточно, на этот раз закладывать придётся ещё и Бретей. А с другой стороны, чем он рискует? Он вполне может выкупить свои владения. Ну, да, это обойдётся ему в годовой доход с Азе-ле-Ридо, но не более того. А на жизнь… Расходы на жизнь в Генте не так уж и велики, а его жалованья вполне хватает на всю семью, и ещё останется что-то отложить.

Надо только очень точно сформулировать доверенность для Готье. Они выкрутятся.

Им нужны пушки. И у них будут пушки. И они докажут, что терции можно бить!

___________________

* Лив — канал Гент-Дамме, был прорыт в XIII веке. В XV веке из-за заиливания потерял экономическое значение.

** Сассеваарт (канал Сассе) — канал Гент — Сас-ван-Гент в устье Шельды, работы по строительству были завершены в 1549 году.

Глава 24. Победы и поражения

На этот раз Шатнуа удалось все: заложить Бретей и Саше — и на довольно выгодных условиях, а потом в целости и сохранности доставить принцессе Блуасской необходимые для оплаты сделки документы. Как уверял Готье, при виде закладных ее высочество многозначительно приподняла бровь и скривила губы, но сделка была заключена самым срочном образом.

Когда первая партия груза была благополучно доставлена в Гент, Александр и Готье принялись решать важнейшую задачу — какие пушки им необходимо отлить. Чтобы повторить уже имеющиеся орудия, особой изобретательности не требовалось, но вот пушки облегченные… Для опытов у них было не так уж и много возможностей, так что решено было отложить эксперименты до получения второй партии металла.

Проблемы со второй поставкой заставили Александра на время забыть об экспериментах.

Когда отряд испанцев перехватил предназначенный для Гента груз, Александр почти не удивился. Испанцы не имели привычки зевать, да и то, что знают двое — знает весь мир, а в сделку с железом было замешено гораздо больше людей. Поведение Совета Восемнадцати тоже не стало сюрпризом для полковника. Желание магистратов как можно больше получать и при этом как можно меньше отдавать, уже давно стало для него привычным, и Александр лишь с некоторым сожалением понял, что оплачивать его расходы на металл Совет явно не собирался. Но вот Карел Даалман стал тем человеком, который от души потряс молодого полковника.

Еще с первого дня знакомства Александр испытал к опытному суконщику, решившему встать на защиту Гента, неподдельное уважение. С тех пор каждое слово и каждый шаг Карела только укрепляли его в этом чувстве. И все же когда лейтенант Даалман громко и изобретательно послал к чертям магистратов, словно был не почтенным бюргером, а немецким рейтаром, Александр не поверил собственным ушам.

— Это ваш груз, — твердили магистраты, когда Александр явился в Совет за разрешением отправиться вдогонку за обозом, — вот и отбивайте свое имущество со своими людьми. При чем тут наши ополченцы?

— Это груз для Гента, — возмутился Даалман раньше, чем Александр успел вставить хотя бы слово. — И мы пойдем за ним со своим командиром!

— Совет не оплатит ополченцам время экспедиции, — категорично объявили магистраты. Вот тогда Даалман и разъяснил, куда господа из совета могут засунуть свои угрозы вместе со своей скупостью, тупостью и неблагодарностью, а потрясенный Александр понял, что отныне стал для ополченцев действительно своим — любимым командиром, за которым пойдут в огонь и в воду…

На испанцев они обрушились как шторм, и ошеломленные этой яростью, оставшиеся в живых захватчики даже попытались сдаться в плен, и им это даже удалось. Александр еще не дошел до той стадии одичания, когда не моргнув глазом отдают приказ расстрелять безоружных людей. И хотя он не совсем представлял, зачем ему в Генте полтора десятка пленных, вид двух захваченных пушек — тех самых, облегченных! — настроил его на благодушный лад. Правда, пушки испанцы все же успели испортить, и стрелять из них было нельзя, но изучить было вполне возможно. А еще полковник решил, что все сведения о вожделенных орудиях могут поведать испанцы — хотят они того или нет. Главное, было правильно сформулировать вопрос.

Их возвращение в Гент было почти триумфальным — отсутствие потерь (легкие ранения не в счет), долгожданный обоз, пленные испанцы и две пушки! Горожане под осуждающими взглядами магистратов были непривычно радостны и оживлены, три пастора и его капеллан впервые стояли рядом и что-то горячо обсуждали, а солдаты и ополченцы шагали в одном строю, как символ единения и стойкости Гента.

Когда полковник де Саше де Бретей спросил у пленников, хотят ли они жить, испанцы, уже пришедшие в себя после нежданного разгрома, дружно ответили «Нет!».

Александр рассердился. У него не было ни малейшего желания выполнять дикие прихоти захватчиков, не было желания и тратить на мерзавцев пули и порох, а вешать пленников было и вовсе некому, поскольку пришедшие в себя магистраты категорически отказались предоставить для подобного действа своего служащего, ссылаясь, что такое не обговорено в его контракте. Именно это полковник и постарался донести до испанцев с использованием самых хлестких выражений, позаимствованных у Карела Даалмана. А еще он объявил, что раз им так нестерпима жизнь, так он прикажет проводить их к ближайшему каналу, где они смогут утопиться, только топиться придется самим, потому что помогать испанским собакам никто не будет. В конце концов, их души принадлежат им, а он не святой отец, чтобы заниматься их спасением. Впрочем, если они хотят сохранить и души свои, и тела, им стоит рассказать все о захваченных пушках и тогда — слово дворянина! — он отпустит их ко всем чертям, в чем готов выдать даже бумагу с печатью.

Идея бумаги пленникам не понравилась, и все же они задумались. Тихонько посовещались.

— А вы готовы целовать крест, что отпустите нас, если мы все расскажем?

— Если все расскажете — как обращаться с пушками, как стрелять... Да, тогда отпущу. Клянусь.

Они опять тихо посовещались, а потом, к удивлению Александра, вперед вышел самый молодой из пленников. И начал говорить на образцовой университетской латыни.

Это был настоящий гимн артиллерии и тем самым пушкам. Достоинства и недостатки, особенности использования… Множество подробностей и совершенно искренний восторг. Слова лились из пленника, словно вино из бочки, в которую забыли вставить затычку. А когда поток слов испанца иссяк, он победно уставился на Александра, словно хотел сказать: «Ну что, кальвинист, выкусил?! Много ты понял из моих речей?»

Полковника так и подмывало поблагодарить испанца на том же языке, но он подавил мальчишеский порыв. Зачем испанцам знать, что он все понял? Александр сокрушенно вздохнул, развел руками, проговорил: «Да, ловко подловил. Но слово есть слово — вас проводят», отвернулся, делая вид, будто не может скрыть досаду.

Испанцы ликовали, и, если б не плен, принялись бы качать умника, а пока в восторге наговорили ему море хвалебных слов, из которых Александр узнал, что «обманщика» зовут Диего и он студент, что парнишка совершенно отбит на голову даже с точки зрения испанских ветеранов, а если маркиз Рубе* за потерю пушек и плен отдаст их под суд, они с гордостью поведают его сиятельству, как легко «обули» латынью фламандских собак. Видимо, что фламандцы, что испанцы были свято уверены, что принадлежат к одним и тем же представителям царства фауны.

Ничего полезного в болтовне пленников больше не было, и потому полковник кликнул Даалмана и велел проводить пленников за внешние посты.

Когда лейтенант вернулся к полковнику, Александр торопливо записывал услышанное от пленника — слава Богу, господь не обделил его памятью. Три листа убористого текста, который надо было еще перевести для мастеров. А еще надо было дать распоряжение самым тщательным образом обмерить трофейные пушки, осмотреть обоз и сделать расчеты... Полковник трудился, не обращая внимания ни на что вокруг.

— Зря мы все же отпустили мальчишку, — со вздохом проговорил Даалман.

Александр поднял голову.

— Почему? Он все рассказал, а я дал слово. К тому же они уверены, что нас обманули…

— Испанцы не сдаются в плен, а когда сдаются — им же хуже. От их командиров хуже, — пояснил ополченец. — Я слышал, что Рубе таких расстреливает, и то, если повезет, а так — вешает. А эти еще и пушки потеряли.

Александр де Бретей понял, что никогда не поймет испанцев. И все же…

— Карел, но ведь это они пришли во Фландрию, а не мы в их Кастилию и Арагон…

Возвращение груза и захват пушек оказали на Гент даже большее впечатление, чем стычка на морском берегу. Александру и Соланж теперь неизменно кланялись на улицах, приглашали в гости в самые богатые и уважаемые дома Гента и наносили ответные визиты. Совет Восемнадцати приглашал полковника почти на все заседания, а если и спорил с ним по вопросам обороны, то теперь только с цифрами в руках. А однажды, когда магистраты срочно пригласили графа (Александр де Бретей с удивлением увидел в письменном приглашении именно такое обращение) на внеочередное заседание, перед столом Совета ему был приготовлен стул — точно такой же, как и у всех остальных участников заседания. На стуле лежал счет. Это было настолько по-гентски, что Александр даже умилился.

Изучение счета быстро избавило его от этого чувства и заставило поинтересоваться у Совета, а не из золота ли сделаны гвозди обивки стула, и из каких заморских стран для него была доставлена древесина. Председательствующий в Совете магистрат нахмурился и сообщил, что это лучшая бронза и дуб, которые только имелись в городе. Александр кивнул, неспешно занял место за столом, а потом на обороте счета принялся писать собственную оценку стоимости изготовленного для него предмета мебели.

Магистраты переглянулись и величественно сообщили, что рассмотрят предложение его сиятельства.

Жизнь Александра вошла в новую колею. Его люди могли худо-бедно изъясняться по-фламандски. Ополченцы совершенствовались в воинском ремесле. Никто больше не требовал от капеллана при выходе на улицу носить длинный плащ. Зато Соланж с удовольствием закутывалась в местную накидку типгойке, и Александр с удивлением признавал, что на жене этот наряд выглядит на удивление элегантно и горделиво.

А еще были пушки!

После первых неудачных опытов полковник понял, что чудо-пушки не более чем расходный материал. Умолчал об этом испанский пушкарь или просто не считал важным, было не самым главным. Главное, было понять, на сколько выстрелов их хватит, и вовремя отправлять на переплавку, не дожидаясь, когда пушки разорвет. Слава богу, относительная легкость позволяла быстро перемещать орудия, а опыты мастеров позволили найти и способ наблюдения за пушкой — контрольный обруч на стволе. Вот только эта вечная сменяемость орудий требовала и множества людей, а еще транспорт, мастерские и слаженность работы всех служб. А что будет в походе? — задавался неприятным вопросом Александр.

А потом полковник понял, что вновь зашел в тупик. Благодаря ополченцам под его началом было почти четыре полка, и все же горожане оставались горожанами. Пусть он и гонял их с максимально возможной беспощадностью, ополченцы достигли потолка. Гент мог радоваться успехам, Гент мог считать себя в полной безопасности, но Александр знал, что для армии этого недостаточно. Четыре полка — не армия. Ополченцы — не армия. Для армии нужны профессионалы.

Готье де Шатнуа тоже признавал, что им нужно больше. Но Готье де Шатнуа с пеной у рта доказывал, что теперь самое время прикупить наемников. Александр не мог с ним согласиться. Ну, есть у Вильгельма Молчаливого наемники, и сильно ему это помогло?

Полковник де Бретей принялся вспоминать все случаи наемнической измены — в Низинных землях, во Франции или Италии, и картина ему не нравилась. А еще он чувствовал, что еще немного и сам достигнет потолка. Что еще чуть-чуть, и он задохнется без новых знаний. Вот только где он мог их взять? Ему нужны были книги. Ему нужно было с кем-то поговорить. Но говорить было не с кем. С Шатнуа можно было обсуждать пушки и тактику, но стратегия была ему недоступна. Жорж был далеко.

Александру ужасно не хватало друга. Не хватало его знаний и широты взглядов. Не хватало обсуждений и споров. Не хватало даже обычного для Жоржа скепсиса.

Письма не могли помочь. Письма слишком медленно добирались до адресата, да и рискованно было излагать на бумаге все то, о чем он размышлял. Иносказание… Осторожные намеки… И мучительное ожидание ответа изо дня в день. Разум Александра кипел, и он усилено старался привести мысли в порядок.

И все же постепенно полковнику удалось остудить бурлящий разум. Мысли больше не сказали наперегонки друг с другом, и он смог рассуждать здраво.

Совмещать воинское ремесло с ремеслом обычным дальше было невозможно. Необходимо было перевести в профессионалы хотя бы часть ополченцев. Отобрать две роты, тех, кто не желает следовать примеру отцов и дедов, не хочет продолжать занятия торговлей или ремеслом, кого лучшие семьи города считают «бездельниками». Александр не сомневался, что за одно то, что он займет эти буйные головы, Гент с радостью заплатит, а уж он постарается сделать из бездельников людей, в смысле — солдат.

И еще ему был нужен Карел Даалман.

Когда полковник изложил гентскому горожанину свой план, почтенный суконщик попросил время на размышления, и, конечно, Александр это время ему дал. Думал Даалман два дня и в результате согласился. В конце концов, у него было достаточно младших братьев и сыновей, кому можно было передать дело. И все же двух сыновей он решил взять с собой. Александр возражать не стал, полагая, что людей, подобных Даалманам, всегда не хватает.

А потом началась работа.

Две роты ополченцев, которые стали бы солдатами, а потом и офицерами для прочих ополченцев. Прочие ополченцы, которые должны были собираться на учения раз в три-четыре месяца. Холодное оружие, которое хранилось бы на дому. И огнестрельное — на специальных складах под присмотром нанятых для этого людей.

Самая большая проблема заключалась в двух комплектах обмундирования — летнем и зимнем, которое тоже хранилось бы дома, но не надевалось в обыденной жизни. Втолковать ополченцам, что эта одежда и обувь предназначаются только для войны, оказалось неимоверно трудно. «Не по-хозяйски!» — дружно твердили горожане, а еще больше их жены. Жены ополченцев оказались самой большой проблемой Александра, потому что если ополченцы говорили все это с виноватым видом, смущенные самим фактов того, что вынуждены перечить командиру, сказать то же самое о женщинах было нельзя. Уперев руки в боки, вызывающе вскинув головы в белоснежных и чуть ли не скрипящих от крахмала чепцах, они возмущались расточительностью Александра и магистратов, уверяли, что не потерпят бесхозяйственности и разгильдяйства. Проще было выбить налоговые льготы для ополченцев от магистратов, чем убедить в чем-либо женщин Гента.

Упорство и бесстрашие жен ополченцев перед лицом полковника было столь велико, что Александр де Бретей даже начал подумывать, а не привлечь ли женщин к вопросам обороны. Или, во всяком случае, к некоторым хозяйственным вопросам, связанным с обороной. А пока Александр убеждал, уламывал, давил авторитетом, и, в конце концов, после долгих споров и препирательств они сошлись на неприкосновенных куртках, штанах и башмаках.

Большего ждать было невозможно, и Александр вернулся к прочим насущным делам. Добиться слаженной работы всех его людей оказалось очень сложно. Александр сбился с ног и мог бы сорвать голос, если бы не уроки, полученные им в стародавние времена от бродячего фокусника. А еще были заседания в Совете, рассуждения горожан Гента, что отныне Совет Восемнадцати превратился в Совет Девятнадцати, обращения из Брюгге, Мехелена, Диста, Брюсселя и даже Турнэ, визиты Иоганна Нассау, который наблюдал за стараниями Александра, терпеливо выслушивал его рассуждения, а потом в задумчивости уезжал, уверяя, будто в этом «что-то есть»… И были обращения из первых семей Гента с просьбами к графу и графине де Саше стать крестными для их детей. Когда Александр первый раз получил такое предложение, он обратился к капеллану за советом, может ли он — католик — стать крестным для маленьких кальвинистов и лютеран. Капеллан глубоко задумался, а потом с воодушевлением ответил, что служение истине позволяет его сиятельству ответить на просьбу горожан, и даже привел в пример наихристианнейшего короля Генриха Третьего, чьим крестным был король-протестант Эдуард Шестой. Таким образом, у Александра и Соланж появились в Генте крестники, и это тоже накладывало определенные обязательства.

Дни, недели и месяцы проносились со стремительностью, с которой Александр прежде не сталкивался. Начало зимы порадовало его лишь тем, что передвигаться на коньках было гораздо быстрее, чем просто пешком. Весна обрадовала теплом, а остальное полковник почти не заметил. Впрочем, в апреле произошло событие, взбудоражившее чуть ли не весь Гент — крышу над домом Бретеев облюбовали аисты!

За всеми хлопотами Александр слегка подзабыл о размещенном на крыше колесе, но когда в казарму прибежал один из слуг и радостно сообщил, что «аисты благословили их дом», испытал удивившее его самого волнение.

«Аисты благословили его дом», — говорили в Генте, и эта новость заставила горожан шептаться, будто он первый иностранец, кого аисты признали своим. Только Карел Даалман воспринял эту новость спокойно, как нечто само собой разумеющееся, и Александр в очередной раз убедился, что Даалман тот самый человек, который ему нужен.

А потом все опять вернулось к заведенному порядку — учения и стычки с испанцами, опять учения и встречи с морем. Когда Александр впервые ступил на палубу корабля, то понял, что море захватило его сердце крепко и навсегда. А еще он представлял Гент на заседаниях Генеральных Штатов в Антверпене и Утрехте. Утрехт понравился ему больше, но в Антверпене он был представлен третьей жене Молчаливого. Стоило Шарлотте де Бурбон назвать его «кузеном», как все дворяне из свиты Вильгельма Оранского разом прекратили вполголоса переговариваться и с изумлением уставились на полковника. Иоганн Нассау удовлетворенно кивнул, а сам Молчаливый поднял голову и внимательно посмотрел на молодого француза. Александр де Бретей понял, что Вильгельм Оранский впервые его разглядел.

На какой-то миг Александру показалось, будто свечи разгорелись ярче, а тучи за окном вмиг рассеялись, позволяя засиять солнцу, и этот солнечный свет так ясно высветлил лицо Молчаливого, словно хотел подсказать, что ждать от знаменитого врага короля Филиппа. Молодой военный вглядывался в усталое, исчерченное морщинами лицо и думал, что этот полководец, этот политик вовсе не против переложить часть ответственности на какого-нибудь принца при условии, конечно, что этот принц поделится с ним властью. Идея Жоржа была вовсе не так безумна, как полагала его матушка.

— Кузен немало сделал для безопасности Гента и окружающих земель, — сообщил Иоганн Нассау. — Да и вообще у него множество интересных идей.

Вильгельм Оранский задумчиво потер подбородок. Шарлотта де Бурбон сказала несколько доброжелательных слов, а затем пригласила Александра почаще приезжать, потому что рада будет поговорить на родном языке.

Иоганн Нассау торжествовал, а, оставшись с Александром наедине, поинтересовался, намерен ли тот быть на собрании Штатов в Брюсселе.

— Если Гент сочтет это необходимым.

— Непременно сочтет, — успокоил младший Нассау. — И, кстати, сколько вы намерены взять с собой людей?

— Как всегда, человек двадцать, — удивленно отвечал Александр. — Ну, в крайнем случае, тридцать. Насколько я знаю, сейчас в окрестностях Брюсселя спокойно. Рубе последнее время не жаждет воевать. Фарнезе** далеко. Опасности нет.

— Да, бросьте, мой друг, к чему такая скромность, — живо возразил Иоганн. — Сейчас у вас в наличии четыре полка. Возьмите с собой два из ополченцев. Генеральным Штатам надо изучить ваш опыт и распространить его на другие земли.

Александр пристально посмотрел на Иоганна, испытывая странное ощущение, будто собеседник что-то не договаривает. Конечно, он не так уж и долго прожил в Низинных землях, чтобы надеяться на полную откровенность, и все же чувство было неприятным.

В Генте ощущение неправильности происходящего стало еще сильней. На заседание Генеральных Штатов Гент отправил представительство, и хотя на этот раз Александр де Бретей не входил в делегацию, магистраты дружно проголосовали за его присутствие на встрече. С еще большим энтузиазмом они решили показать Брюсселю доблесть вооруженных сынов Гента. Два полка должны были выступить в поход, и Александр поручил Шатнуа подготовить все для марша.

Иоганн встретил их на подступах к Брюсселю, оживленный и радостный — не похожий сам на себя. Можно было подумать, он едет не на заседание Штатов, а на праздник, так что подуснувшие было опасения полковника пробудились в один миг, разгалделись, словно птичья стая на морском берегу. Чутье не обманывало Александра никогда, чутье вопило об опасности, и, Александр, осознав, что у него нет других способов разогнать сгущавшийся над головой туман, решил двинуться напролом:

— Что-то происходит, ваше сиятельство? — спросил он, внимательно глядя на штатгальтера.

— В Брюссель приезжает Филипп Эгмонт, — Иоганн был доволен, и Александр понял, что его наставник сказал правду, хотя, скорее всего, и не всю.

— А что делать в Брюсселе верному подданному короля Филиппа? — удивился Александр.

Иоганн Нассау укоризненно покачал головой.

— Прежде всего, он сын своего отца и воспитанник моего брата.

— Но я слышал, что Филипп сделал его штатгальтером Артуа… Вопреки мнению Генеральных Штатов, — ощущение какого-то странного заблуждения становилось все сильней. — Или он явится как посол короля? Но тот вряд ли станет вести переговоры с мятежниками.

Штатгальтер Гельдерна и Зютфена сокрушенно вздохнул.

— Наверняка, про Эгмонта вам рассказывала принцесса Блуасская, — заметил Иоганн. — Но она далеко не всегда права.

Александру было, что сказать на этот счет, и все же в данном случае он вынужден был признать, что принцесса говорила правду. Да и куда деть сражения Эгмонта на стороне Филиппа? Последние слова он произнес вслух.

— Молодости свойственны заблуждения, — Нассау был настроен благодушно. — И молодости свойственно поддаваться очарованию. А Филипп умеет очаровывать, уж вы мне поверьте. Найдется не так уж и много тех, кто способен устоять перед его обаянием.

Александр подумал, что знает такого человека.

— И все же Эгмонт стряхнул наваждение, — продолжал Иоганн. — Знаете, Александр, а ведь я помню его мальчиком, и я рад, что он нашел в себе силы вернуться в родной дом. Он хочет обратиться к Генеральным Штатам на том самом месте, где тринадцать лет назад был обезглавлен его отец. Наверняка, он желает произнести клятву верности Низинным землям. Надеюсь, вы найдете общий язык — вы же ровесники и соседи…

Идея клятвы на месте казни полковнику не понравилась, как не нравился и навязываемый ему друг. В первом было что-то глубоко извращенное, как памятные платочки, которые окунают в кровь казненных, во втором… Больше всего Эгмонт напоминал Александру флюгер. Единственное достоинство — до безумия смел, если, конечно, безрассудство считать достоинством. Правда, припомнив некоторые подробности из жизни Вильгельма Оранского, полковник решил, что для здешних земель шараханье из стороны в сторону давно уже не новость. Вильгельм Молчаливый родился лютеранином, при испанском дворе стал католиком, а теперь заделался кальвинистом, но при этом запретил протестантизм в своем Оранже! Не удивительно, что и его вечно подозревают в желании сменить лагерь. «Сегодня вы с усердием защищаете Гент, а завтра с не меньшим усердием будете его штурмовать», — вспоминал Александр. Ну, уж нет, Бретеи сторону не меняют!

Брюссель показался полковнику излишне помпезным и странно возбужденным. Слишком много людей на улицах. Слишком громкие разговоры. Слишком много оружия и слишком много горожан навеселе. Александр вспоминал спокойное достоинство Гента и Утрехта, и жалел, что Генеральные Штаты не проходят в одном из этих городов — ему было бы спокойней.

И огромная главная площадь Брюсселя, все заполнявшаяся и заполнявшаяся людьми. Горожане, члены Генеральных Штатов, люди Эгмонта...

— Принц! Принц!.. Эгмонт!.. Слава!.. — радостно кричали горожане, и Александр неожиданно поежился. Где-то он слышал подобное.

— Посмотрите, как счастлив Брюссель. Возращение домой сына — всегда праздник, — оживленно проговорил Нассау.

— Однажды я уже был на похожем празднике, и он закончился очень плохо. В семьдесят втором, — напомнил Александр.

— Да, бросьте, — Нассау только отмахнулся от воспоминаний молодого полковника. — В Брюсселе, в отличие от Парижа, нет противоборствующих партий.

— А Эгмонт? — Александр указал на взбежавшего на высокую лестницу Хлебного дома принца. — Кстати, а почему он в нагруднике?

— Но вы же тоже одеты по-военному, — заметил младший брат Молчаливого. — Молодость любит военный наряд.

— Ну, да, ну, да, — подхватил полковник. — Конечно, молодость любит военные наряды, солдат и… Хм, а конь-то ему сейчас зачем? — молодой военный заметил у лестницы солдата, держащего в поводу великолепного белого коня. Или это не солдат, а офицер? — Вот странно, а почему я не приказал подать мне коня? — с наигранным смехом проговорил Бретей. — Неужели я уже не так молод? И даже нагрудник не надел. Еще надо было притащить с собой пушки и поставить их вон туда и…

Александр осекся. Стрелки. Что они здесь делают? Еще раз внимательно оглядел площадь. Заметил странных горожан, совсем не похожих на горожан, словно по непонятной причине солдаты решили изображать ряженых. Но ведь это не карнавал. И чего ждет Эгмонт? Нам ведь обещали чертову речь?!

А еще непонятные взгляды людей Эгмонта — оценивающие, настороженные, чего-то ждущие. И оружие… Зачем им столько оружия, если они хотят всего лишь послушать клятву своего принца?!

Полковник де Бретей отдал тихий приказ — прикрывать Нассау, прикрывать делегатов Генеральных Штатов. Лучше ошибиться, чем потом проклинать себя за нерасторопность. Между делом коснулся эфеса, проверяя, сможет ли быстро выхватить клинок. Его люди пробирались вперед, и Нассау недовольно обернулся.

— Александр, в чем дело?! Почему ваши люди лезут впереди представителей Штатов? Нельзя же так с почтенными людьми!

— Так горожане, что вы хотите, — рассеянно отвечал полковник, чутко прислушиваясь к происходящему на площади. — Хотят послушать речь. Им никто не рассказывал об этикете… Простые и незатейливые люди… Уж простите их…

Слух и зрения полковника обострились. Александр выхватывал из толпы подозрительные тройки, улавливал обрывки не менее подозрительных фраз. С досадой поморщился на крики «Речь! Речь! Слава Эгмонту!!!». Еще раз коснулся шпаги. Сбросил с плеч плащ и обмотал им левую руку.

— Жарко, — ответил он на недоуменный взгляд Иоганна. — Можно подумать, мы не в Брюсселе, а где-нибудь на Юге… в Испании… Что значит, июль…

Иоганн Нассау, дважды штатгальтер и шесть раз граф, увидел, как лицо молодого полковника становится строгим и отрешенным, словно перед боем. Нахмурился, тревожно оглянулся, заражаясь подозрительностью собеседника. Шум на площади стихал, и в этой тишине Александр уловил вопрос Эгмонта «Все пришли?». Вспомнил, что Хлебный дом называется еще и Домом короля — и понял, что должно произойти.

Приказы «К бою!!!» Эгмонт и Бретей выкрикнули почти одновременно. Почти — Александр отстал от принца не более чем на пару-тройку мгновений. И выхватил клинок. А потом раздался залп!

Люди падали вокруг, но ополченцы стойко держали строй, прикрывая делегатов Генеральных Штатов, и теснили людей Эгмонта. Верный пес убийцы собственного отца выхватил шпагу, словно намеревался прорубаться к мятежникам, но один из его людей стремительно шагнул вперед: «Нет, нет, ваше высочество, пора уходить, ничего не вышло!»

Шатнуа заслонил Александра и отбил удар испанца. Да, это были испанцы, и Эгмонта надо было задержать, но его люди умело прикрывали отход принца, и Александру пришлось плюнуть на виновника беспорядков, сосредоточившись на безопасности Брюсселя.

И тут ударил набат, и звон колокола погрузил город в хаос. Испуганные горожане выскакивали из домов, то тут, то там вспыхивали схватки, когда все дрались со всеми, не понимая, зачем они это делают и почему.

— Да заткните вы этот чертов колокол! — выкрикнул полковник, и сразу несколько ополченцев бросились к ратуше. А потом оставалось одно — устанавливать порядок, прекращать схватки и охранять делегатов Генеральных Штатов. Защищать и охранять… Всегда!

Через три часа полковник де Бретей стоял все на той же площади, устало вытирая со лба пот и кровь. Кровь явно была не его.

— Потери?

— Наших десять, — Карел Даалман больше не походил на горожанина.

— Генеральные Штаты?

— Двое погибли, четверо ранены, остальные, слава Богу, невредимы.

— Нассау?

— Легко ранен.

Александр встревоженно обернулся.

— Да нет, просто царапина…

— Горожане?

— Тринадцать погибших. Раненных много, но в целом ничего серьезного. Звонарь тоже цел, разве что синяк в пол лица. Магистраты не пострадали.

— Испанцы?

— Двенадцать трупов.

Полковник кивнул. Что ж, он боялся, что все будет много хуже, а так они легко отделались. И все же надо было осмотреть город, убедиться, что в Брюссель вернулся порядок.

Кто-то подвел ему белого коня, и он с отстраненным удивлением понял, что это конь Эгмонта. Точно, кажется, тот бежал на простом гнедом скакуне — не хотел становиться слишком заметным.

Александр поднялся в седло и почти сразу забыл о вероломном мальчишке. Дел было много, и ему некогда было тратить время на пустые сожаления.

В Брюссель вернулась тишина. Даже плача над погибшими слышно не было. Горожане напоминали пьяниц, которые только-только пришли в себя после тяжкого похмелья. Смущенные лица, снятые шляпы и колпаки, почтительные поклоны — все скромные, тихие, смирные... Слава Богу!

Александр чувствовал, как отпускает давняя боль. Кровавая свадьба семьдесят второго больше не имела над ним власти. С тем долгом он рассчитался.

— Никогда не думал, что такой город как Брюссель можно взять за три часа, — еще через час сообщил Иоганн Нассау.

Полковник с недоумением уставился на наставника.

— Какой захват? Я просто прекратил бойню.

Штатгальтер усмехнулся.

— Конечно-конечно, с этим я не спорю. Вот только на каждом перекрестке стоят ваши патрули, и вы объезжаете город на белом коне. Кстати, о коне… Вы понимаете, что вот сейчас обратили на себя внимание короля Филиппа?

— Ну, естественно, раз я сорвал план Эгмонта…

— Какая мелочь… — Нассау только махнул рукой. — Это все превратности войны. Сегодня не повезло Эгмонту, завтра — кто знает! — может не повезти вам. А вот конь — это другое дело. Вы намерены на нем ездить?

Александр в озадаченности смотрел на штатгальтера, который тратил время на какого-то коня — пусть и лучшего! — когда только что на тот свет чуть было не отправились Генеральные Штаты. В полном составе! И все же Нассау был серьезен и озабочен, и потому полковник решил ответить.

— Хотел бы, — честно и бесхитростно признал он. — Но… уж больно приметен. Конечно, солдатам нужно видеть командира, но ведь и враги тоже будут видеть. Проще сразу намалевать мишень на груди. А держать в конюшне, чтобы покататься раз в месяц — для меня это слишком дорого…

Конь ткнулся головой в плечо Александра, полез под руку, требуя внимания, и полковник бережно провел рукой по его лбу. Тяжко вздохнул:

— Придется продать.

— Вы не сможете это сделать, — сообщил Нассау.

— Почему? Разве я не вправе распоряжаться трофеем?

— Вправе, но в данном случае у вас просто не получится. Это андалузский конь, — пояснил младший брат Молчаливого. — Разве вы не знаете, что вывоз таких коней из Испании приравнивается к ереси?

— Знаю, но контрабанду еще никто не отменял. Я видел андалузцев во Франции.

— Белых? — скептически вопросил Нассау. — Александр, белые — это всегда подарки короля Филиппа. Даже если Эгмонт сам его оплачивал, вывезти такого коня из Испании можно только по личному разрешению его католического величества — вот это и есть подарок короля. Тут я, конечно, сплоховал, — со вздохом признал дважды штатгальтер. — Надо было сразу догадаться, как только увидел коня, к чему идет… Ладно, об этом после, — решительно оборвал свои сетования Нассау. — Этого андалузца у вас никто не купит — никому не захочется рисковать гневом Филиппа. Простые дворяне на таких конях не ездят — они для принцев, принцесс и королей. Эгмонт может ездить — он все-таки принц Гавере*. Мой брат мог бы, но не станет. Нет, если бы он был один, но у него сын в Испании, не станет он рисковать сыном. Хотя… вы сможете продать коня в Англии…

Александр представил, сколько будет стоить доставка коня на корабле, и решительно замотал головой.

— Ну, тогда верните его испанцам — это самое благоразумное, что вы можете сделать.

Полковник вновь замотал головой:

— Я знаю, кто не откажется от такого дара.

Нассау вздохнул.

— Вы про своего кузена? Релинген осторожен — он тоже не станет рисковать.

— Я не о нем. Я про мадам Аньес, — с удовольствием сообщил Александр.

Штатгальтер задумался.

— А вот это выход, — в конце концов, признал он. — Филипп не станет гневаться на вдову своего сына, да и вас в Испании сочтут деликатным человеком. Это хорошая репутация для врага. Если — не дай то Бог! – вы попадете в плен к испанцам, вас отправят на эшафот, а не на костер.

— Я не собираюсь попадать к испанцам! — возразил Александр.

— Мой племянник и мои погибшие братья тоже не собирались, — с грустью заметил Нассау. — Вот только человек предполагает, а Бог располагает…

— Магистраты Брюсселя требуют к себе полковника на службе города Гента! — еще один голос ворвался в беседу двух дворян.

Александр де Бретей и Иоганн Нассау обернулись одновременно:

— Что-что? — полковник с удивлением воззрился на посланца. Ни нормального приветствия, ни достойного титулования. За последние месяцы он уже отвык от подобного обращения. Нассау предостерегающе положил руку ему на плечо.

— Граф де Бретей сейчас явится к господам магистратом, — спокойно ответил он. — Вы можете идти.

Александр в некотором изумлении смотрел вслед горожанину, и Нассау вновь счел нужным предупредить:

— Спокойнее, друг мой. Еще ничего не кончено. Не спорьте с магистратами, а лучше вообще молчите. Впрочем, я пойду вместе с вами.

— А вас пустят?

— Юноша, да кто же остановит штатгальтера? — вскинул голову младший брат Вильгельма Оранского. — И раз уж господа магистраты явно недовольны, вы ничего не потеряете, если подъедите к ратуше верхом.

Александр с некоторым сомнением посмотрел на собеседника — садиться в седло только для того, чтобы пересечь площадь, было немного слишком, но с другой стороны, почему бы и нет? Нассау махнул рукой, и ему подвели первого попавшегося коня из тех, что принадлежали погибшим испанцам. Тоже андалузец, но гнедой. Полковник и штатгальтер одновременно поднялись в седла, и ополченцы Александра встретили их приветственными криками — они все меньше походили на горожан. Площадь всадники пересекли коротким галопом — торопиться все равно было некуда, и Александр размышлял, что после такого вызова вряд ли услышит что-либо хорошее.

И оказался прав.

Ратуша Брюсселя была роскошнее ратуши Гента, а вот магистраты отличались еще меньшей доброжелательностью, чем Совет Восемнадцати при их первой встрече.

— По какому праву, полковник, вы захватили Брюссель?! — сходу заговорили сразу несколько человек. Стул ему не предложили. Что ж, ничего нового.

Александр подождал, пока магистраты угомонятся, обвел взглядом собрание и спокойно ответил:

— У города Брюсселя нет оснований опасаться захвата с моей стороны или со стороны Гента. Я и мои люди просто предотвратили бойню, восстановили в городе мир и спокойствие. Более ничего.

— Да он издевается!

— Там патрули на каждом перекрестке!

— Ваши вояки посмели войти в ратушу… без разрешения…

— И вышвырнули звонаря!..

— Возмутительно!..

Полковник де Бретей молча смотрел на разбушевавшихся магистратов, и благодарил упрямых горожан Гента, научивших его долготерпению. Конечно, некогда друг и родственник приучил его спокойно и с достоинством отвечать на выходки принцев, но учиться выдержке перед лицом простолюдинов ему пришлось уже здесь. Два года назад он вполне мог бы вспылить из-за подобной неблагодарности, развернуться и уйти, хлопнув дверью. А теперь просто ждал, пока магистраты не утомятся от крика. Иоганн Нассау мог не волноваться.

Наконец, правители города вынуждены были ненадолго замолчать, чтобы вдохнуть побольше воздуха перед очередной филиппикой, и тогда Александр счел необходимым дать ответ:

— Патрули на улицах поддерживают порядок — только и всего. Войти в ратушу ополченцам пришлось для того, чтобы прекратить панику. Набатный колокол это не то, что могло успокоить горожан. Люди вообразили, будто начался пожар…

— Мы не нуждаемся в ваших патрулях! — магистраты перевели дух и готовы были вновь кричать и обвинять. — У нас есть городская стража!

— Я рад за город Брюссель, — без тени иронии отвечал Александр. — Если ваша стража готова вернуться к выполнению своих обязанностей…

— Никаких «если»!

— Как только ваша стража будет готова вернуться к выполнению своих обязанностей, — невозмутимо продолжил полковник, — мои люди оставят улицы и перекрестки города. Моим людям тоже нужен отдых, — напомнил молодой военный.

— Вы и ваши люди должны немедленно покинуть Брюссель! — объявил глава Совета.

— Немедленно? — полковник обвел магистратов холодным взглядом. — Это невозможно. Я уже сказал, что мои люди нуждаются в отдыхе…

— Это мятеж против Генеральных Штатов, — один из магистратов обвиняюще простер руку в сторону Александра. До полковника донесся недовольный гул.

— Мои люди своими телами обеспечивали безопасность Генеральным Штатам, — отчеканил полковник де Бретей. — Десять достойных сынов Гента погибли от рук испанцев. У нас есть раненые. Мои люди должны отдохнуть, обработать раны, выспаться и только утром мы сможем уйти.

— Хорошо, — недовольно буркнул председатель собрания и небрежно отмахнулся от Александра, будто отсылал слугу. — С рассветом вы должны убраться из Брюсселя…

Александр слушал «добрые» пожелания магистратов и размышлял, а не собираются ли они предъявить ему счет за погребение испанцев. И накликал!

— И об испанцах… Не рассчитывайте на трофеи. Доспехи и оружие испанцев пойдут на их погребение, — услышал он.

«Ну, вот и счет, — решил Александр. — И опять огромный. Они что — собираются возводить для испанцев мраморные надгробья с позолотой? Может, еще и со скульптурами? Ну, уж нет, господа магистраты, я не дам вам положить эти деньги в карман!»

— Прекрасное решение, — кивнул он. — Но хочу заметить, что для погребения испанцев будет достаточно одного комплекта доспехов и вооружений, а остальное лучше потратить на компенсацию семьям погибших граждан Брюсселя.

Александр услышал одобрительный гул за спиной, увидел вытянувшиеся лица магистратов, и на душе полегчало — у правителей Брюсселя не было ни малейшего шанса проигнорировать его слова. И пусть его вышвыривали вон из города, который он спас — ощущение, что он все сделал правильно, никуда не делось.

Полковник де Бретей по военному склонил голову, выпрямился, а потом неспешно развернулся и направился к выходу. Все уже было сказано. Нассау за ним не последовал.

Зато когда Шатнуа узнал, что на рассвете они должны покинуть город, в первый миг он онемел, во второй возмущенно поинтересовался, неужели их выгоняют.

— Выгоняют, Готье, именно выгоняют, — подтвердил Александр. — Мы плюнули магистратам в души — злокозненно наследили в ратуше и уронили звонаря.

— А как его не уронить? — поразился Шатнуа. — Идиот вцепился в веревку колокола, как клещ…

— Хорошо хоть веревку не перерезали, — заметил Александр. — А то нам вкатили бы такой счет, будто это не пенька, а золотая цепь. Господа магистраты и так забрали наши трофеи… Кстати, о трофеях, — оживился полковник. — Пока они не сообразили... Заберите коней испанцев и поставьте к нашим…

— Уже, — Шатнуа дело знал. — Не думаю, что горожане осмелятся к нам сунуться. А если осмелятся…

— Пусть сначала докажут, что это не наши лошади, — возмутился Даалман.

— Сколько их? — оборвал возмущение Александр.

— Четыре.

— Прекрасно! — полковник де Бретей довольно стукнул кулаком в раскрытую ладонь. — Для семей погибших деньги будут не лишними. А теперь командуйте подготовку к походу.

Нассау не пришел вечером, не пришел и на рассвете перед их уходом. А полковнику де Бретею было что сказать. Когда они собрались запастись водой из колодца, то обнаружили, что все колодцы Брюсселя закрыты на замки, и рядом с каждым стоят городские стражники.

— Да мы легко их откроем… — предложил Шатнуа, но Александр запретил вступать в конфликт:

— Воду запасем за стенами города. И развернуть штандарт!

Они двигались по улицам Брюсселя под старинным флагом Гента — дева города обнимает льва. Львы Гента покидали спасенный ими город. Львы Гента шли с высоко поднятыми головами мимо запертых колодцев и наглухо закрытых ставней Брюсселя. Шли к единственным открытым воротам города.

Стража на воротах отводила глаза, когда спасители Брюсселя шагали мимо них прочь из города. При виде двух телег с телами погибших стражники вздохнули и осенили себя крестными знамениями.

Ворота закрылись за ополченцами, и Александр скомандовал:

— Гентский марш!

Песня взметнулась к светлеющим небесам, и полковник оглядел своих людей. Они все сделали правильно. Они спасли город. Они понесли первые потери и их выгнали те, чьи жизни они спасли. Два года назад он выбрал свой путь и не собирался с него сходить.

Они шли по дороге, серьезные и суровые — они шагали в родной Гент.

_______________

* Один из полководцев Филиппа II Испанского.

** Александр Фарнезе, герцог Пармы, выдающийся испанский полководец, наместник Нидерландов, племянник короля Филиппа II Испанского от его незаконнорожденной сестры Маргариты Пармской.

*** В российской исторической традиции чаще пишут «принц Гаврский».

Глава 25. О чести и обязательствах

Иоганн Нассау догнал гентских ополченцев, когда и жаворонки замолчали, и роса успела высохнуть. Ему необходимо было срочно переговорить с юным другом, и все же он остановился, невольно залюбовавшись, как споро и слажено сыновья Гента разбивают лагерь. Все это не походило на извечную городскую суету, на забавную неуклюжесть обычных горожан, вынужденных облачиться в доспехи и взять в руки оружие. Ополченцы Александра почти ничем не отличались от солдат, и штатгальтер вновь удивился, как много сделал мальчик. Тронул повод, спеша как можно скорее найти Александра, сказать ему пару слов, а потом как можно скорее вернуться в Брюссель. Но когда штатгальтер торопливо окликнул полковника, перед ним вновь предстало видение прошедшего дня — юный принц, безупречный как клинок из Толедо, строгий, собранный и холодный. И не важно было, что сейчас этот принц стоял на земле, а не скакал на великолепном белом коне по улицам Брюсселя. Не важно, что он не рядился в шелка и бархат, а был облачен в грубую кожу и сукно и покрыт пылью с головы до ног, и даже то, что он невозмутимо жевал травинку, тоже было неважно. Юный принц ждал ответа от того, кто его подвел, и Иоганн Нассау ощутил непривычное смущение.

Александр де Бретей был недоволен. Недоволен умолчаниями и ложью. Недоволен тем, что его завели в ловушку. Он признавал, что Нассау не собирался губить его и его людей, и все же ловушка есть ловушка. А еще он помнил слова штатгальтера «Я пойду с вами» и его молчание на судилище в ратуше. Как и молчание всех членов Генеральных Штатов, ради которых умирали его люди. И закрытые колодцы… Впрочем, разве закрыты были только они?

Они вышли из Брюсселя, как только небо начало светлеть, и он постарался вести свои полки так, словно у них на пятках была вся армия Фарнезе, а когда Шатнуа поинтересовался, куда они так спешат, Александр ответил, что не хочет, чтобы ополченцы слишком много думали о тех, что лежали под рогожей на телегах. Ему тоже не хотелось об этом думать, но даже стремительный марш не позволил выбросить мысли из головы. О том, что через полдня от них будут шарахаться все путники. И о том, что найти три мешка с солью у него нет ни малейшей возможности. Как и похоронить погибших. И о том, что скоро им придется жевать траву, потому что сухарей у них осталось не так уж и много. А еще он думал, что можно простить друга, можно вынести строгость наставника, можно пропустить мимо ушей язвительность принца Релингена, когда временами его начинает «нести», тем более что, придя в себя, друг всегда извинялся, но не этого немца, который назывался его другом, но повел себя так, словно вообразил его пешкой на шахматной доске.

Они спешили, они устали, и потому привал пришлось делать задолго до полудня. И вот теперь к нему скакали пять всадников — и тот самый немецкий принц, вообразивший себя королем. Без короны, правда, но королем, который может играть людьми как деревянными солдатиками.

Александр поднялся с травы, досадуя, что ему не дали отдохнуть. И досада стала еще сильней, когда брат Молчаливого даже не подумал спешиться. И поздороваться он тоже забыл. И раз так, почему он сам должен соблюдать этикет? Да и какой этикет на дороге рядом с десятком трупов?

Полковник де Бретей вскинул голову и сквозь зубы проговорил:

— А, Нассау, чем обязан?

Дважды штатгальтер остолбенело молчал. Подобным тоном с ним не говорили еще никогда. Подобного тона с ним не позволял себе даже старший брат. Приготовленные слова разом вылетели из головы, и Нассау размышлял, что видит какого-то нового полковника. Еще совсем недавно он познакомился с восторженным юношей, готовым умереть за свои убеждения, и этот мальчик ему понравился. Потом увидел смелого и талантливого военачальника, и это тоже было кстати. Вчера это был политик, возможно, еще недостаточно опытный, но уже сдержанный и благоразумный, способный отказаться от малого, чтобы выиграть большее, умеющий оказать влияние на собеседников всего парой слов — и Нассау мысленно радовался, что сделал верный выбор, и, в еще большей степени, восхвалял себя как прекрасного наставника. И вот сейчас он видел совсем другого человека — истинного потомка Гельдернов и фризских королей*. Принца без богатств и сколько-нибудь серьезных титулов, но все же принца, который смотрит и говорит с ним как равный, совершенно не смущаясь его положением, и вполне способен потребовать с него отчет. А еще он с опаской подумал, что если бы не досадное предательство Эгмонта, эти молодые люди и правда могли бы подружиться, и они еще смогут подружиться, если ему не удастся вернуть доверие главы гарнизона Гента.

Александр де Бретей молчал, глядя куда-то сквозь Иоганна, и тот вдруг заметил, как Шатнуа шагнул вперед, прикрывая собой полковника, как рядом оказался десяток ополченцев с пиками — все настороженные и готовые выполнить любой приказ, как несколько человек деловито заряжают аркебузы с таким видом, словно это самое обычное дело для гентских горожан, и понял, что со своими четырьмя спутниками ничего не сможет противопоставить двум полкам строптивого молодого человека. Вопрос Нассау был продолжением его размышлений:

— Что вы намерены делать, Александр?

При этом обращении молодой полковник слегка поморщился, но все же ответил:

— Прежде всего, найти священника, чтобы предать земле наших павших. Затем отдохнуть, а когда спадет жара, двинуться в путь. Или вы о чем-то более серьезном? — почти высокомерно вопросил молодой человек. — Так мои намерения просты — служить Генту и послать к чертям всех тех, кто имеет привычку играть людьми как игрушечными солдатиками.

— Нам надо поговорить, — Нассау не собирался сдаваться. Если этот мальчик ему не поверит, у испанцев будет шанс.

— Прекрасно, ваше высочество, — тон полковника не изменился. — Вы знаете, где меня найти в Генте — в казармах или в Ратуше, — свой дом Александр не назвал, и Нассау с удивлением понял, что эта отстраненность причиняет ему боль. — Надеюсь, это все?

Его выпроваживали, в этом не было сомнения, но он не мог уйти, ничего не добившись.

— Мне надо найти священника, — чуть мягче добавил Александр.

— Я могу помочь! — с чувством, которое редко встречается у людей зрелых, заявил штатгальтер. — Здесь рядом есть деревня, священник там тоже есть. Вы сможете похоронить погибших на деревенском кладбище.

— И они согласятся?

— Да кто откажет потомку герцогов Гельдерна и ближайшему родственнику Нассау? — удивился Иоганн, и от этого нового признания их родства Александр понял, что очень нужен штатгальтеру.

А еще он понял, что не может отвергнуть подобное предложение — погибших надо было хоронить. Нассау одержал верх. Полковник властно приказал «Коня!», Даалман на мгновение замешкался, но потом махнул рукой, в свою очередь, отдавая распоряжение ополченцам.

С удивлением штатгальтер увидел, как четырем сопровождавшим полковника солдатам (называть их горожанами у Нассау больше не поворачивался язык) привели андалузских коней — короля играет свита, а вот Бретею подали великолепного крепкого фриза. Вороной тоже выглядел символично — юный Александр верхом на могучем Буцефале.

Восемь всадников благоразумно заняли места по обеим сторонам скорбных телег, пропустив штатгальтера и полковника сразу на три лошадиных корпуса вперед. Бросать настороженные взгляды друг на друга им надоело уже через пару минут дороги, а двум предводителям это и вовсе было ни к чему.

Всадники ехали в угрюмом молчании, предаваясь каждый своим мыслям, и, если бы Иоганн Нассау мог читать мысли полковника, его настроение испортилось бы еще больше. Полковник де Бретей размышлял о том, что переоценил людей Низинных земель. Эти провинции невозможно было объединить, да что провинции — даже отдельные города! Здесь все соперничали со всеми, а Генеральные Штаты были не более чем толпой красноречивых болтунов, у которых не было и не могло быть ни малейшего влияния на здешние магистраты. И с благодарностью здесь тоже было плохо — ее просто не было.

Александр даже задумался, а так ли были виновны испанцы в своей распре с Низинными землями? Если к испанцам здешние жители относились так же как к нему... Откуда ему знать, правда ли все то, что ему рассказывали об испанской ярости? О жестокости испанских солдат и излишней суровости короля Филиппа говорила принцесса Блуаская, об этом твердили Нассау и магистраты, говорил Даалман, но Тюррен и Лану уже сколько находились в плену у Рубе, и что-то никто не тащил их ни на костер, ни на эшафот, хотя оба кальвинисты…

«Сегодня вы защищаете Гент, а завтра с тем же усердием будете его штурмовать», — вспомнил Александр слова штатгальтера, и горячая волна крови прилила к его щекам. Он не флюгер, чтобы менять сторону с той же легкостью, с которой это сделал Эгмонт, и все же он должен знать правду! Должен знать, не подвел ли друга, не втянул ли его в совершенно безнадежное и, ко всему прочему, неправое дело.

От мыслей и сомнений голова гудела, и Александр не выдержал и все же прервал молчание:

— Что вы хотели мне сказать, ваше высочество?

Нассау с облегчением перевел дух. Все-таки его строптивый друг был еще очень молод, и как всякий молодой человек любопытен. А, возможно, он просто хотел услышать от него слова извинений. И это было справедливо.

— Генеральный Штаты просили передать вам благодарность за спасение своих жизней, — торжественно объявил он.

Александр резко дернул повод, и не ожидавший подобной несдержанности конь поднялся на дыбы. Недовольно всхрапнул, вновь становясь на четыре ноги, тряхнул головой… Александр, который уже лет десять не совершал столь грубых ошибок, успокаивающе похлопал его по шее. Под изумленным взглядом Нассау, несколько раз глубоко вздохнул, стараясь справиться с негодованием.

— Благодарность? Благодарность?! — наконец, заговорил он. — Это в благодарность магистраты Брюсселя выгнали нас из города?!.

— Александр! — перебил Нассау. — Прошу вас, поверьте, все не так, как кажется…

— Не так?! — молодой человек почувствовал, что его вновь охватывает гнев. — Послушайте, Нассау, я выполнил все, о чем вы меня просили. Я явился в Гент с двумя полками — с двумя, как вы и хотели, хотя сейчас не так-то легко раздобыть продовольствие и фураж. И ополченцев я тоже взял по вашему слову. Я не спорил с магистратами, даже когда нас ограбили. Я согласился покинуть Брюссель. Я ждал, что вы скажете хотя бы слово в нашу защиту — вы молчали. И даже утром…

— Мы не можем пока давить на Брюссель, — младший брат Молчаливого чувствовал, что объясняться с молодым другом может быть труднее, чем он рассчитывал, но все же полковник разговаривал, а когда молодежь говорит, не все потеряно. Гораздо хуже, когда юнцы молчат. Надо было дать молодому человеку выговориться, выплеснуть свое негодование, и тогда дело будет сделано. Нассау верил в себя, в свой авторитет и умение убеждать. — Подождите еще немного, друг мой…

— Чего? — с горечью бросил Александр. — Послушайте, Нассау, вы же знаете законы. Нас выгнали из Брюсселя как последних преступников. Aquae et ignis interdictio** — разве это не так называется?

— Вы преувеличиваете…

Александр надменно вскинул голову.

— Преувеличиваю? Изгнание, конфискация — у нас ведь забрали трофеи, нам не дали похоронить наших погибших, а вот об испанцах позаботились… И нам отказали не только в продовольствии — нам отказали даже в воде!

— То есть как?! — на этот раз остановился Нассау. — Может, вы не так поняли…

— Трудно не понять, если все колодцы Брюсселя были закрыты, и рядом с ними была выставлена стража. И после этого вы будете утверждать, будто Генеральные Штаты нам благодарны?!

Дважды штатгальтер побледнел — количество возможностей для дальнейших действий сокращалось на глазах. Ему хотелось разразиться ругательствами и проклятиями, хотелось немедленно высказать все, что он думает о болванах из магистрата, но сейчас он спрашивал себя, действительно ли речь шла о глупцах или все-таки… о врагах? Происпанская партия в Брюсселе никогда не была слабой, а после вероломства Эгмонта должна была и вовсе поднять голову. Да еще и этот мальчик не на шутку оскорблен. Нет, не просто оскорблен, — поправил себя Иоганн, — он в ярости!

Нассау представил, что могут предложить полковнику де Бретею испанцы, и на лбу у него выступила испарина.

— Александр, я этого не знал, — с сожалением произнес он. — И я обязательно во всем разберусь. И Генеральные Штаты тоже. Обещаю вам. Но я также прошу вас немного подождать. Еще ничего не закончилось. Я не могу ничего объяснить — я связан клятвой, как и все мы. Но если все получится, вы узнаете об этом одним из первых. Поэтому подождите. Всего одни сутки — до завтрашнего полудня. Ваш лагерь хорошо расположен, в деревне вам дадут продовольствие и фураж, ваши люди будут преданы земле. Только дождитесь меня. И тогда клянусь, если вы будете разочарованы, вы сможете послать меня и Генеральные Штаты ко всем чертям — я не скажу ни слова против. Просто доверьтесь мне в последний раз!

Молодой полковник молчал, стараясь разобраться в своих желаниях. Он хотел справедливости. И правды. А еще поверить Иоганну Нассау, хотя бы в последний раз.

— Решение магистрата Брюсселя должно быть отменено, — наконец, произнес он.

— Оно будет отменено, — внушительно пообещал штатгальтер. «Да пусть только попробуют не отменить, — размышлял Нассау. — Я им покажу, что такое торговое эмбарго!.. Слава богу, деревня…»

Соломенные крыши, привычная водная гладь, простенькие мостки и кладбище вокруг строгой церквушки — деревня не показалась Александру зажиточной, да и июль не то время, когда в деревнях легко разжиться продовольствием и фуражом. И все же Нассау не убеждал, а приказывал — продовольствие, пиво и фураж для полков его близкого родственника, погребение для людей его близкого родственника и уход за их могилами. Немедленно!

Александр слушал и наблюдал, не веря ни ушам своим, ни глазам. Требование отдать овес оказалось самым суровым требованием штатгальтера, и староста принялся было робко возражать, но недовольный рокот Нассау, а еще больше наступавшие прямо на крестьянина всадники, заставили его съежиться, низко склониться перед господами и приняться за дело…

— Иоганн, вы же забираете у них последнее!

Нассау усмехнулся:

— Вы им поверили? Напрасно, вы не знаете крестьян, — спокойно и непреклонно отвечал владелец шести графств. — А, впрочем, неделю они всяко продержатся — травы вокруг полно, а потом Генеральные Штаты компенсируют им убытки — продовольствием. Обещаю. Вы главное дождитесь меня! Сейчас это самое важное.

Когда освободившиеся телеги нагрузили приношениями крестьян, Александр понял, что староста заходил в каждый дом. Несколько мер бобов, овес — весь в разных мешках, круги хлеба — тоже разные, два бочонка с пивом, полкруга сыра и корзина с десятком яиц говорили об этом лучше всяких слов. И все же делать было нечего — его людям предстоял утомительный марш. А еще надо было запомнить название деревни и место, где нашли вечный покой его ополченцы.

К удивлению Александра, когда они вернулись в лагерь, в котелках вовсю кипела похлебка из крапивы, сныти и сухарей. Доставку бобов ополченцы встретили радостными восклицаниями, но Даалман раздавал их с такой бережливостью, словно бобы были из драгоценных камней или хотя бы из золота. Сыр и яйца полковник распорядился передать раненым, но и тут Даалман рассудительно предложил приберечь сыр назавтра, а хлеб высушить на сухари.

Александр смотрел на связки оставшейся травы, аккуратные пучки молодых луковиц черемши и мрачно размышлял, как тяжело отнимать у людей последнее. А потом сообразил, что хотя крестьяне и отдали им весь овес, но муку, какой бы она не была, они все же оставили себе. Значит, в этом Нассау был прав — крестьян он не знал. На душе стало легче. У крестьян были мука, зелень и река — они вполне могли продержаться, если Генеральные Штаты сдержат слово. Нассау должен был его сдержать.

С похлебкой Александр покончил быстро, а потом почти заставил себя лечь. Пока спишь — не только обедаешь, но еще и сокращаешь время ожидания, а это ожидание грозило основательно измотать молодого полковника. Трехчасовой сон взбодрил Александра, и он вновь взялся за привычное дело. Проверил обустройство лагеря и посты. Распорядился позаботиться о продовольствии, коль скоро река была рядом — в конце концов, как философски заметил Даалман, Иоганн Нассау не сможет вечно быть их интендантом, да и травы в окрестностях скоро не останется. Проверил содержание своих андалузцев и дал ополченцам пару распоряжений — это за местных коней можно было не волноваться, а вот испанские кони требовали большей заботы и деликатности в обращении. Еще надо было обдумать, как разговаривать с семьями погибших, подумать о денежной компенсации для них и о налоговых льготах от Совета Восемнадцати. А потом Александр понял, что совершенно напрасно забыл о мерзавце Эгмонте. С его наглостью и верностью католическому королю он вполне мог отправиться не на побережье, чтобы сесть на корабль, а в свое Гевере, чтобы оттуда постоянно угрожать Генту. Да и в дороге они вполне могли столкнуться. Перед сигналом отбоя он велел удвоить караулы, и подумал, что Нассау слишком рисковал, отправляясь в дорогу всего с четырьмя спутниками.

Утро было хмурым, воздух прохладным, и полковник с сожалением подумал, что они пропускают прекрасные часы для марша. И все-таки надо было ждать. Ждать было тяжело, и Александр старательно занимал разум размышлениями — об оружии, продовольствии и Филиппе Эгмонте.

Мысли об Эгмонте заставили Александра заняться укреплением лагеря, а развернувшиеся работы вызвали сожаления, что у них нет лопат. После того, как они забрали у крестьян весь овес, отправляться к ним за лопатами или работниками было уже слишком, и Александр решил, что лопаты должны стать таким же обязательным оружием солдат, как аркебузы, пики и клинки. И пусть это тоже сулило расходы, зато обещало и выгоды — быстрое и надежное возведение укреплений и независимость от посторонних.

Идеи цеплялись друг за друга, Александр задумчиво чертил палочкой по оголенной земле, скудный обед почти не привлек его внимание, и он думал только о том, чтобы не упустить что-нибудь важное в своих планах...

Нассау вернулся далеко за полдень, победно поднял над головой правую руку и провозгласил «Низложен!»

Александр непонимающе уставился на штатгальтера:

— Вы о чем?

— Генеральные Штаты единогласно низложили короля Филиппа Испанского, — торжественно объявил Нассау. — Филипп Габсбург низложен за то, что не выполнял свои клятвенные обещания, притеснял своих подданных и нарушал из вольности и свободы!

Александр молча смотрел на штатгальтера, и откуда-то из глубин памяти сам собой всплыл текст из присяги кортесов Арагона королю, о чем давным-давно рассказывал Жорж: «Мы, которые не хуже тебя, клянемся тебе, который не лучше нас, принять тебя нашим королем и повелителем, если ты будешь блюсти наши права и свободы. Если же ты «нет», то и мы — «нет».

«Вот за это их Арагон потом и лишили прав и свобод», — присовокупил тогда Жорж.

Нассау довольно оглядел собравшихся, ополченцы Александра разразились радостными криками, но Александру стало холодно. Холодно и страшно. Он понимал, что для того, чтобы Жорж получил корону Низинных земель, короля Филиппа надо низложить, но все случилось неожиданно и слишком рано. Полковник де Бретей ощущал непривычные для себя растерянность и трепет. Низложение короля… Прежде он не знал подобного. Погруженный в размышления, Александр не заметил, как штатгальтер все-таки спешился.

— Но это еще не все, — голос Нассау вырвал полковника из трясины страхов. — Генеральные Штаты большинством голосов предлагают вам, Александр де Бретей, службу Утрехтскому Союзу в должности руварда! Вы согласны?

Его ополченцы радостно загалдели, но Александр в растерянности проговорил:

— Но ведь я уже служу Генту.

— И что с того? — удивился Нассау. — У меня два штатгальтерства. У брата бывало и по три. Мы же справляемся. Так вы согласны?

Александр де Бретей вспомнил особенности законодательства Низинных земель, оглянулся на своих ополченцев, которые явно о них подзабыли:

— Но ведь иностранец не может занимать подобные посты, — напомнил Александр.

— Вот видите, — наставительно произнес Иоганн. — Только что вы подтвердили правильность выбора Генеральных Штатов — вы помните законы и уважаете их. В отличие от Филиппа Габсбурга, от Альбы и многих других. Но, скажите, Александр, неужели вы думаете, что Генеральные Штаты могли забыть о таком важном деле? Нет!

Нассау выпрямился и вновь заговорил торжественно и громко, чтобы его было слышно двум полкам:

— Делегация города Гента от имени города и Совета Восемнадцати уполномочила меня передать, что с этого часа вы и ваши потомки являетесь гражданами Гента и на вас и ваших потомков распространяются все права и вольности Гента!

Если до этого его ополченцы галдели как встревоженные птицы на морском берегу, то теперь они издали такой львиный рык, что Александр на миг оглох. Крики «Гент и Бретей!», «Слава гентскому льву!», «Победим!» неслись со всех сторон и Александр ощутил себя самозванцем. Его люди радовались так, словно они уже победили, а Александр думал об испанских армиях, и ему вновь стало холодно. Даалман радостно улыбался, Шатнуа сиял, кто-то подбрасывал вверх колпак и потрясал пикой, и Александр понял, что не может разочаровать всех этих людей. А еще он понял, что вот сейчас подпишет свой приговор.

— Александр де Бретей, — торжественно заговорил Иоганн, и крики смолкли, — вы согласны принять предложение Генеральных Штатов?

— Да, — ответил Александр и сжал кулаки, чтобы унять дрожь рук.

Ополченцы опять радостно зашумели, и Нассау улыбнулся — широко и беззаботно, словно был не графом, а простым горожанином.

— Ну и славно, тогда собирайтесь, мы возвращаемся в Брюссель, — непринужденно сообщил он.

— Что?! — сердце Александра ухнуло куда-то вниз.

Штатгальтер оглянулся.

— Заседание Штатов не закончено, — сообщил он. — Вы должны принести присягу, так что нам надо возвращаться в Брюссель. Возьмите с собой десяток людей — остальные подождут здесь. Надо спешить, пехота нас только задержит…

— Нет, — резко выдохнул Александр. — Это невозможно!

— Ваши люди вполне справятся и без вас, — начал Иоганн.

— Я не о своих людях! — голос Александра заставил ополченцев замолчать. — Когда полководца и его людей словно преступников изгоняют из спасенного ими города, вернуться они могут только одним путем — через пролом в стене…

— Александр…

— Я знаю, что это невозможно, — полковник возвысил голос и вскинул голову. — Но проглотить оскорбление я тоже не могу — тем самым я оскорблю доверие Генеральных Штатов и смешаю с грязью должность руварда. Кто станет меня уважать, если я сам себя не уважаю? Но я могу предложить другой выход — магистраты Брюсселя отменят свое решение, явятся в мой лагерь и принесут извинение мне и моим офицерам — на коленях!

Нассау хотел было нахмуриться, но перехватил взгляды гентских офицеров и понял, что они полностью согласны со своим молодым командиром. Они смотрели на него так, словно он был посланцем небес и сообщал добрым христианам волю Всевышнего. Брат Молчаливого вздохнул, вспоминая судилище в ратуше, и решил, что вполне понимает молодого человека. К сожалению, его требование невозможно было осуществить.

— Они не согласятся, — примирительно заметил он.

— Хорошо, — полковник не ждал другого ответа и высказал свои пожелания только для того, чтобы Нассау понял всю абсурдность собственного предложения. — Тогда еще одно решение — последнее. И уж от этого я не отступлюсь, — решительно объявил Александр. — Брюссель должен отменить свое решение, это даже не обсуждается. Встреча с Генеральными Штатами пройдет на середине пути между моим лагерем и Брюсселем. И прежде чем я присягну, магистраты Брюсселя принесут нам формальные извинения — на колени могут не вставать, затем я получу грамоту на гражданство Гента, и только потом принесу присягу. Вас это устроит?

Дважды штатгальтер задумался — молодой рувард был прав. Иоганн знал достаточно дворян Генеральных Штатов, которые сказали бы, что преклонить колени идиотам из магистрата будет явно недостаточно, стоило бы еще и веревки им на шею повязать, и предстать перед рувардом босиком. Предложение молодого друга было еще великодушно... Оставалось только выбрать место встречи.

— Здесь есть две деревни, одна ближе к вашему лагерю, другая — к Брюсселю. Что вы предпочитаете?

— Жребий? — предложил Александр. — И… все же дайте мне тот документ о низложении Габсбурга!

— У меня его с собой нет, — ответил Иоганн. — Прочитаете завтра, там все просто. А пока… У вас карта есть?

Шатнуа метнулся в палатку, торопливо разложил большой клееный лист прямо на земле. Нассау и Бретей склонились над картой, прокладывая маршрут. «Завтра в полдень», — сказал Александр. «Завтра в полдень», — подтвердил Иоганн. «Завтра все решится», — размышлял Александр, наблюдая, как штатгальтер поднимается в седло, а потом исчезает в клубах пыли.

Завтра он станет рувардом, а потом его будут ждать четыре армии испанцев. «Господи, помоги!», — взмолился Александр, зная, что прямо сейчас помощи ждать больше неоткуда.

____________________

* По преданию Низинных земель герцоги Гельдерна происходили от древних фризских королей.

** Лишение воды и огня (лат.)

Глава 26. О дружбе, благодарности и благоразумии

Александр знал — необходимо как можно скорее сообщить Жоржу о случившемся, не дожидаясь присяги и тем более возвращения в Гент. Собираться в дорогу Готье де Шатнуа должен был прямо из лагеря — без подготовки, без запасов, разве что с кошельком, который Александр без раздумий передал капитану. Писать молодой полковник и почти что рувард тоже ничего не стал, полагая, что доверять подобные новости бумаге может лишь безумец или редкий глупец. Даже латынь казалась Александру слишком ясной и понятной, и он решил, что устного сообщения будет более чем достаточно. Оставалось поочередно проинструктировать Готье и Даалмана, который должен был заменить в лагере Шатнуа, а потом еще раз вознести горячую молитву Всевышнему, чтобы Он сохранил их всех.

В то время как Александр де Бретей от всей души взывал к Господу, другой человек, находящийся более чем в ста лье от него, возносил к небесам не менее пылкие молитвы. Принц Релинген благодарил Всевышнего за то, что тот позволил ему оказаться в нужное время в нужном месте и предотвратить страшное несчастье.

Чужой дом, где по-хозяйски разместился его высочество со своими людьми, был крепок, но довольно убог. Простой стол, сколоченный из дурно оструганных досок, вместо табуретов у стены — две такие же грубые скамьи. И свечей в доме тоже не было — лишь единственный факел на стене, так что принц Релинген мог только браниться, разбирая в неровном свете огня закорючки отвратительного почерка мерзавца, что теперь связанным валялся у его ног.

Впрочем, ругаться ему хотелось не только из-за дурного освещения. Если бы не присутствие его людей, он бы многое мог сказать о двух глупцах, что сначала принимают идиотские решения, а потом подписывают не менее идиотские бумаги. О чем они думали и думали ли вообще?! Если бы эта парочка безумцев не была опоясана шпагами, с каким удовольствием принц задал бы им трепку, но, к величайшему сожалению его высочества, подобные действия были невозможны в отношении двух совершеннолетних дворян. И потому принцу Релингену оставалось только мысленно браниться, перемежая ругательства благодарственными молитвами за то, что проклятая закладная оказалась у него в руках.

Второй и последующие из захваченных документов были написаны до ужаса знакомым почерком, и вид этих бумаг заставил Жоржа-Мишеля побледнеть и в смятении вытереть со лба пот. Если закладная могла разорить Александра — и это в лучшем случае, попавшие в руки принца Релингена письма привели бы друга на эшафот.

«Они что — сошли с ума?» — размышлял Жорж-Мишель, раз за разом перечитывая письма Александра к королю Наваррскому. Договоренности по перемещению армий, рассуждения о деньгах и оружии, планы заговора против наихристианнейшего короля, планы фактического раздела Франции… Это тянуло даже не на эшафот — на колесо…

«Этого не может быть, потому что просто не может быть», — сказал себе Жорж-Мишель и в сердцах швырнул письма на стол. И все же он видел руку Александра, он видел бумагу, на которой тот обычно писал, видел знакомую подпись, и отказывался верить в то, что видел.

Принц Релинген прекрасно помнил письма друга и помнил, как целыми днями ломал голову, чтобы расшифровать иносказания родственника. Здешние письма были не просто откровенны — они отличались редкой наглостью. С подобной наглостью принц не раз сталкивался при общении с Гизом, но она была совершенно не свойственна Александру — во всяком случае, раньше.

А еще количество писем… Жорж-Мишель признавал, что можно перехватить одно письмо, ну, в крайнем случае — два. Но не все же! Или кто-то выкрал их у кузена Наварры? Анри что — этого не заметил?!

Последнее предположение было и вовсе абсурдно, и принц Релинген с ненавистью взглянул на мерзавца у своих ног. Он давно не испытывал этого чувства — желания убивать. А еще ему было очень страшно. Последний раз такой ужас он пережил в семьдесят втором, когда несся в Бар-сюр-Орнен, чтобы не дать подданным короля Карла, таким же безумным, как и сам король, пройти огнем и мечом по Барруа. Тогда ему тоже хотелось убивать, и он убил, но убивать сейчас было совершенно невозможно. Негодяй и его сообщники должны были говорить, и его высочество готов был лично спуститься в подвал, чтобы узнать все.

От святого Мартина поплыл колокольный звон, ему вторили колокола собора святого Маврикия, и Жорж-Мишель понял, что из Анжера пора убираться. А потом сообразил, что ему не требуется тащить с собой всех преступников, достаточно главаря и трех его подручных. А раз так…

Со знакомым звуком кинжал вышел из ножен.

— Ваше высочество… — заговорил было Мало, но наткнувшись на мрачный взгляд господина, замолчал и отвел взгляд.

Когда Жорж-Мишель вытер клинок о куртку последнего трупа, то с досадой понял, что легче не стало. Повернулся к связанному негодяю, потряс бумагами прямо перед его носом:

— Это все?

Разбойник, насколько это было возможно в его положении, утвердительно закивал, но Жорж-Мишель не хотел рисковать. Негодяй мог солгать, а проверить все возможные тайники разбойничьего притона у них не было времени.

— Мерзавцев с собой, дом спалить! — коротко приказал он.

— Это привлечет внимание, — скорее для очистки совести обронил Мало.

— Значит, кому-то не повезет, — по-прежнему мрачно отвечал принц.

Чужая провинция, чужая столица, никуда не годный губернатор и ленивая стража... К счастью для жителей Анжера никто не попытался заступить дорогу хорошо вооруженному отряду с ног до головы закованному в броню. Жадное пламя поднималось к небесам, но и это зрелище не утешило принца. И лишь когда они бросили коней в галоп, ему стало легче.

Полузабытое чувство от успешно завершенного рейда вымело из души Жоржа-Мишеля все страхи и сомнения. Даже когда они перешли на шаг, гнетущий страх больше не имел над ним власти. Он был свободен — от мыслей о податях и городских советах, о дорогах и мостах, и это пьянящее чувство свободы вызывало победную улыбку на его лице. Он вновь сражался и вновь побеждал — уничтожил одних врагов, захватил других, а, главное, завладел бумагами, которые могли погубить друга. И даже если он что-то упустил, пламя обратило все опасные документы в пепел.

Конские копыта гремели по подъемному мосту, и только тут Жорж-Мишель сообразил, что мерзкие бумажонки никак не могли быть письмами Александра. Они были слишком новенькие, слишком чистенькие, чтобы можно было поверить, будто их везли через всю Францию и половину Фландрии и Наварры. Принц Релинген теперь вообще готов был поклясться, что оказался первым, кто их читал. И, значит, мерзавцев стоило как следует допросить. Они еще узнают, что такое правосудие.

***

К вечеру следующего дня принц Релинген знал все. Просматривал листы показаний преступников и думал, думал, думал — до умопомрачения! Если бы он верил в колдовство и магию, то непременно решил бы, что негодяй одержим, или счел бы его оборотнем. Подобные слова звучали безумно, но как еще можно было называть этого человека?!

Для всех вокруг добропорядочный и уважаемый буржуа, управляющий королевским замком, один из богатейших людей четырех провинций. За маской — главарь разбойников, негодяй, чьи люди столько лет наводили ужас на всю Турень. Тот самый человек, банду которого разгромил Александр, за что мерзавец теперь и мстил…

«Все же есть в этом какое-то безумие, — размышлял принц Релинген. — Какого рожна ему не хватало?! У этого мерзавца было все, а могло стать еще больше. Он мог стать мэром Анжера… или Тура… Мог получить место сначала в провинциальном, а потом и в Парижском парламенте... Мог даже купить дворянство! Мог выдать дочь замуж за какого-нибудь гасконского барона, и его внуки стали бы титулованными дворянами… Мог на законных основаниях получить Бретей, ведь вот же, из документов видно — не собирался Александр выкупать эти владения…Бог ты мой, — схватился за голову Жорж-Мишель, — Каймар мог почти все, а вместо этого предпочел грабежи, убийства и подставы. Подставить Александра, подставить Соланж, подставить кузена Наварру и меня тоже… Поджечь Турень и Анжу… Стравить Францию и Наварру… И привести всех нас на эшафот… Хотя, какой эшафот… С такими бумагами Александра ждал бы не эшафот, а колесо... Да его вообще могли лишить дворянства! Слава Богу, кузина и Александр сейчас во Фландрии — одно проблемой меньше…»

Жорж-Мишель в волнении прошел по кабинету. Что-то такое он слышал о Каймаре, где-то там, в глубине памяти это имя не было для него совсем уж незнакомым.

И вспомнил!

Здесь в Лоше, больше двенадцати лет назад — рассказ Ландеронда: «…за идею подставляться никто не хотел, так что пришлось к вашим обратиться. Я деньги и передал, кому следует — Монтескью и Каймару…».

Жаль, что он не помнил об этом раньше, он бы постарался, чтобы подобный человек и близко не мог подобраться к Турени и Анжу. Да, тогда они были вынуждены избавиться от Конде, но не таким же образом! За прошедшие с той истории годы Каймар полностью заслужил обвинительный приговор, даже если изъять из дела все сведения о фальшивых письмах — посторонним не стоит даже задумываться о возможности подставить его и его близких. А доказательств, что за разбоем в Турени стоял именно Каймар, удалось собрать столько, что Тур вновь должен был ликовать, как и два года назад.

А еще его высочество приказал конфисковать из домов Каймара все бумаги, что там удастся обнаружить. Распорядился копать в тайниках, названных негодяем и его подручными — что-то подсказывало Жоржу-Мишелю, что тут Каймар даже не пытался солгать, и они найдут немало интересно, в том числе разбойничью казну, вроде тех сундуков с золотом, что два года назад привез в Лош Александр.

Каймар мог добиться многого, но вместо этого разрушил свою жизнь и жизнь своей семьи ради мести. Безумец!..

Впрочем, Жорж-Мишель признавал, что жалеть бешеную собаку бессмысленно — ее просто пристреливают, пока она не покусала тебя или твоих близких. Его высочество мог только радоваться, что при всем уме и изощренности этот человек не догадался поступить на службу к Гизу — вот тогда у тщеславного кузена были бы все шансы на успех.

Принц Релинген сел за стол, еще раз проглядел бумаги и подумал, что последние полгода живет, как на бочке с порохом. Полтора года его жизнь протекала легко и спокойно — научные труды и увлекательные опыты, а еще дороги, налоги, правосудие и мосты — все то, что и составляет обязанности губернатора, благо после стараний Александра все документы находились в полном порядке. Жорж-Мишель даже научился получать удовольствием от своих трудов, научился ценить мир и спокойствие и рассматривать губернаторство в Турени как необходимое обучение обязанностям короля.

А полгода назад к нему заявился Гиз.

Предложения кузена почти ничем не отличались от того, что Каймар приписал Александру. Вот только вместо Бретея и Наварры планы кузена занимали Релинген и Гиз, и в отличие от Александра, и впрямь ведущего свой род от королей Меровингов, но никогда об этом не вспоминавшего, Гиз через слово старался доказать, что происходит от Карла Великого.

Фальшивая родословная Гиза вызвала у Жоржа-Мишеля презрительный смех, а предложения по разделу Франции — злость. Возможно, Генрих Третий был и не самым лучшим королем на свете, но вот Генрих де Гиз в роли наместника королевства был бы просто ужасен!

Когда принц Релинген указал непутевому кузену на дверь, оскорбленный в лучших чувствах Гиз имел наглость перейти к угрозам. Внимательно выслушав все, что бывший товарищ детских игр имел глупость наговорить, Жорж-Мишель понял, что как честный человек просто обязан предупредить короля об опасности. В путь он собрался одним днем, взяв с собой лишь пару десятков надежных людей.

Дорога вилась между зеленеющих холмов и вспаханных полей, птичий хор славил благополучие благословенной Турени, а спешащие по своим делам поселяне абсолютно искренне ломали шапки перед губернатором, принесшим в эти земли относительные мир и порядок. Кони перешли на шаг — Жорж-Мишель подумал, что не стоит загонять лошадей из-за пары часов. Гиз был опасен, в этом не было никаких сомнений, но вряд ли он будет действовать настолько быстро.

Дорога в Париж не была излишне длинной, но время на раздумья в пути у принца было.

Да, кузен Валуа был не лучшим из королей — это стоило признать, но авторитет королевский власти, а вернее ее божественной природы был пока единственным раствором, скрепляющим ненадежные стены крепости под названием «королевство Франция».

А если эта крепость рухнет — что тогда?

Война всех против всех и пирующие на развалинах хищники, старающиеся отхватить себе кусок посытней. Жорж-Мишель признавал, что и он легко мог быть среди торжествующих падальщиков —у него были и деньги, и ополчение, и верные люди, и эта мысль отчего-то жгла стыдом. Он предоставил себе пашни Турени и Анжу, перепаханные копытами конницы, горящие дома и замки, и, как и тогда — в семьдесят втором, растерзанные трупы и разжиревшее воронье. Его Турень, его Пикардия… его Анжу и Мэн — пусть даже он был губернатором всего одной из этих провинций.

Да, Валуа был не лучшим королем, и принц Релинген спрашивал себя — где потерялся его бесшабашный и решительный друг и кузен Анжу — на польском венчании Марии Клевской или около надгробия Келюса?

И, может быть, он был слишком строг к своему бывшему другу и тот действительно искал в Александре де Бретее лишь опору для себя, привычный с юности якорь? Может быть, ему стоило поговорить с королем еще тогда и…

Нет! Александра он не отдаст. Плевать на Генриха, если ему придется жертвовать другом, а другу принимать постылую придворную должность. Впрочем, сейчас эти рассуждения были бессмысленны. Его Турень надо было спасать. Вместе с Туренью приходилось спасать и Францию, а для спасения Франции ему непременно требовался кузен Валуа — живой, здоровый и, желательно, в хорошем расположении духа.

За размышлениями о судьбах Франции он как-то довольно легко отнесся к покушению на себя в предместье Парижа, всего лишь подумал, что спасать Валуа он решил как нельзя кстати.

Как потом оказалось, его старались убить почти одновременно с покушением на Франсуа Анжуйского.

На входе в Лувр принц Релинген с раздражением отметил, что попасть в королевский замок мог любой бродяга… Смерть Христова, его Лош охранялся намного лучше! Пропасть… Его Лош просто охранялся…

Стража вела себя так, будто не получала жалование добрых полгода, впрочем с Генриха и это вполне могло статься.

В Лувре царили смятение и страх. Полуодетые вертихвостки испуганно жались к не менее испуганной королеве-матери, придворные старались никому не попадаться на глаза, Франсуа заперся в своих апартаментах и только один человек был спокоен и деловит. Франсуа д’О сообщил принцу Релингену, что уже вызвал в Париж войска под командованием д'Эпернона и, значит, им всего-то нужно продержаться несколько дней. Принц Релинген кивнул и пообещал присоединиться к «великому эконому», но перед этим отдал приказ своим людям — Гизу необходимо было дать щелчок по носу, отучить угрожать и уж тем более покушаться на родственников.

Господин Лангларе, как всегда смотрел на него с ревностью и недовольством, и все же когда он принялся объяснять Генриху, что тому необходимо завести надежных телохранителей — хотя бы человек сорок-пятьдесят, которые поочередно были бы при нем, закрывая в случае чего от любой опасности, шут вынужденно признал:

— А, знаешь, Генрике, на этот раз твой кузен говорит дело.

Жорж-Мишель не удостоил своего бывшего офицера даже взглядом, но все же три шпаги лучше двух, а уж умение Шико пускать в ход клинок не смог бы опровергнуть никто. Вместе с д’О они заняли место в опустевшей королевской прихожей — Лангларе Жорж-Мишель оставил при короле, а когда удобно устроились и положили перед собой обнаженные шпаги и заряженные пистолеты, принц Релинген все-таки спросил у д’О:

— Стража что — не получает жалованье?

«Великий эконом» с досадой фыркнул.

— Я выделяю средства… а вот куда они идут потом… К сожалению, у меня нет полномочий контролировать расходы…

Отвернулся к окну, с минуту полюбовался на водную гладь Сены.

— Впрочем, и так понятно, куда все идет. Потом, когда все закончится, посмотрите на дворцы Жуайеза и Меркера. И сравните с Бурбонским дворцом… и даже с Лувром… Проклятье! Я удвоил доходы, но это какая-то бездонная дыра. Новых друзей короля наши финансы просто не выдержат.

Жорж-Мишель согласно кивнул, вновь возвращаясь к своей идее — больше никаких «друзей», просто дворянская стража с железной дисциплиной.

— Ваш Виет, — продолжал д’О, — прекрасно контролировал финансы, но Гиз добился его увольнения.

«Ничего, — подумал принц, — Гиз свое получит». А пока требовалось продержаться до подхода войск.

Прихожая для дежурств и кабинет короля, чтобы выспаться... Осточертевший вид на Нельскую башню и пока еще пустой сад… И сожаления, что на этот раз Сена даже и не думала выходить из берегов, что было бы весьма кстати. Временами Шико старался сказать ему какую-нибудь колкость, видимо, просто для того, чтобы не утратить мастерство, но колкости Жорж-Мишель привычно пропускал мимо ушей:

— Что — уже выспались, Лангларе? Так заступайте на дежурство.

Дежурить с д’О было гораздо приятнее, чем делить прихожую с Лангларе, но пару раз Жоржу-Мишелю пришлось вынести и это испытание.

Каждый день навестить своего возлюбленного сына приходила королева-мать, и каждый раз она со все большей благосклонностью приветствовала «дорогого племянника». Даже когда пришло известие о выполнении его распоряжения, и кузен Генрих принялся вопить, неужели его люди не умеют стрелять, если негодяй Гиз остался в живых, королева-мать успокаивающе коснулась его руки и проговорила, что не всякое дело удается довести до успешного завершения.

Жорж-Мишель был терпелив и потому принялся тихо и почтительно объяснять кузену, почему сохранил жизнь своему мятежному родственнику:

— Смерть Гиза повлечет слишком много шума, Генрих, а у тебя пока нет надежных телохранителей, да и войска пока не подошли. Конечно, мы с д’О отдадим за тебя жизнь, но если сюда ворвется толпа, она просто пройдет по нашим трупам. А еще не забывай братьев Гиза, армию Майенна, их «добрую» сестру, которая стоит их всех. Оскорбленная женщина, Генрих, это страшно, — присовокупил принц, пристально глядя на кузена, словно хотел сказать: «О чем ты тогда думал, Анри?!». Впрочем, за мягким выговором последовало утешение, потому что обиженный король не многим лучше обиженной женщины. — Зато сейчас ты можешь утешать себя тем, что Гиз разом лишился почти двух десятков своих людей. Будь уверен, после такого он подожмет хвост как минимум на полгода, и ты сможешь вернуть Виета. А потом… видно будет…

А еще через четыре дня пришло известие, что схвачены негодяи, что покушались на него и Франсуа. Генрих предвкушал занятное зрелище на Гревской площади, д’О размышлял, достаточно ли стражи в Шатле и не лучше ли переместить преступников в Бастилию, а принц Релинген вновь старался вернуть кузена с небес на землю.

— Генрих, те не можешь наказать тех, кто покушался на брата и на меня одинаково — это излишне возвысит Лорренов. Твои добрые подданные должны видеть разницу между нами — наглядно. Четверка лошадей для того, кто покушался на дофина, и простая петля для покушавшегося на меня. Что ж, будем считать, что мерзавцу повезло.

— Но твоя мать Валуа, — возразил король.

— Да-да, Валуа, — подтвердил принц. — Но вот эти птички с моего герба никуда не денутся. И они точь в точь такие же, как у Гизов. Так что оставь, Генрих, свои мечты. В наказаниях тоже должна быть иерархия…

Королева-мать и ее сын переглянулись.

— Да и то придется отложить это действо, пока в Париж не войдут войска.

Когда еще через два дня войска все же пришли, Жорж-Мишель с облегчением перевел дух и понял, до чего устал. И все же его хватило на то, чтобы поприветствовать д’Эпернона, вместе с д’О обсудить финансирование будущего отряда королевских телохранителей, сообразить, что ресурсов Барруа будет явно недостаточно для обеспечения безопасности Генриха и собственных сыновей — к счастью, у д’Эпернона была Гасконь, а потом, наконец, отправиться спать в тех покоях, что были дарованы ему в Лувре еще со времен шестнадцатилетия.

Жорж-Мишель слишком устал, чтобы заметить, как его люди выгнали из покоев каких-то наглых захватчиков, и повалился на постель, вполголоса распорядившись, чтобы его разбудили, если случится что-нибудь страшное. Предупреждение было сделано не зря, и принц Релинген спокойно проспал почти сутки и мог бы спать и дальше, если бы его не разбудили сообщением, что «его величество желает дать ему аудиенцию».

Несколько ошалевший от подобной официальности, начисто отброшенной Генрихом за время их бдения, Жорж-Мишель выбрался из постели и попытался привести себя в порядок. Переодеться было не во что, но после первого мига растерянности его высочество заметил принесенные кем-то свежую рубашку и чулки.

Чистая рубашка, чистые чулки были наслаждением и почти примирили принца с несвежим нарядом, в котором почти десять дней он не только бодрствовал, но и спал. А потом Жорж-Мишель и вовсе решил, что стыдиться надобно не ему, а тем дворянам, что предпочли покинуть Лувр в трудный час. И потому на аудиенцию принц Релинген отправился в самом лучшем расположении духа, но был немало удивлен, когда слуга привел его не в кабинет Генриха, а в большой зал приемов.

А потом удивления стало еще больше, потому что его величество красовался в полном облачении кавалера ордена Святого Духа, маршал д’Омон (весь в пыли, словно только что с дороги) держал в руках длинный орденский плащ, Клод де Виллекье, один из немногих облаченный в орденский наряд, держал в руках голубую ленту, а Филибер де Грамон (не менее запыленный, чем д’Омон) положил перед принцем расшитую подушку, чтобы тот мог преклонить колени перед королем.

Когда епископ Амио протянул Жоржу-Мишелю Святое Писание, чтобы он мог произнести положенную клятву, принц Релинген решил, что Генрих умеет быть благодарным. Когда король назвал его «братом», вообразил, будто Генрих оговорился, а когда узнал, что отныне его фамилия Валуа д’Алансон и ко всем своим титулам он еще и принц Блуа, и член королевской семьи, понял, что влип. Он не спрашивал себя, как Генрих и его матушка ухитрились провернуть такое дело, и где в своих трудах они потеряли салический закон, потому что понимал, что если совсем недавно юристы Генриха смогли раскопать права королевы-матери на Португалию, то и с этим делом должны были справиться. Принц Релинген и Блуа размышлял о том, что отныне связан по рукам и ногам, и без разрешения короля не сможет даже чихнуть.

Впервые в жизни Жорж-Мишель понимал Франсуа Анжуйского. И впервые думал, что Макиавелли просто щенок! «Как полководцу избавиться от неблагодарности государя». Спрашивать надо было: «Как подданному спастись от благодарности короля».

Когда церемония завершилась, и они с Генрихом остались наедине, Жорж-Мишель почтительно поблагодарил кузена за великую милость и попросил разрешение удалиться в Турень.

Генрих отмахнулся, словно он сказал чепуху.

— Сначала ты должен присутствовать на наказании мерзавцев, — начал он и наставительно заметил, что теперь, поскольку он тоже Валуа, оба преступника отправятся в путешествие на четверке лошадей. Жорж-Мишель понял, что спорить бесполезно, и только обреченно поклонился. — А во-вторых посмотри на свой новый герб.

Герб и правда потрясал, и Жоржу-Мишелю понадобилась вся выдержка, чтобы сохранить спокойствие и невозмутимость. Генрих не стал даровать ему герб Алансонов, да и не смог бы, пока жив Франсуа. Не стал одаривать и гербом города Алансона, слишком похожего на лотарингских птичек, если не считать количества голов. Геральдисты Генриха вдоволь поиздевались над гербом Лорренов. Та часть, что досталась Жоржу-Мишелю от матери — урожденной Валуа по обоим родителям, не претерпела каких-либо изменений, от отца у него остался только герб Барруа, зато в центре красовался новый щит Валуа-д’Алансона. Прежнее золотое поле щита превратилось в серебряное, червленая перевязь стала лазурной, а лотарингских птичек-алерионов* сменили серебряные лилии Валуа. Жорж-Мишель смотрел на это геральдическое безумие и говорил себе, что с этим ему отныне жить.

А через два дня на Гревской площади состоялась казнь.

К этому дню Жорж-Мишель успел, наконец, переодеться и привести себя в порядок. А еще обнаружил, что при дворе вновь появились все те, кто сбежал из Лувра и Парижа, когда обстановка после покушения на Франсуа сделаюсь опасной даже для короля. Жуайез вернулся со всеми братьями, даже мальчишкой Клодом, и со всеми братьями отправился на Гревскую площадь, поражая горожан сверканием парчи и драгоценностей. Жорж-Мишель старательно размышлял, как бы не заснуть, а юнцы горячо спорили, как долго продержатся преступники, и чего раньше они лишатся — рук или ног.

На вопли мерзавцем мальчишки внимания не обращали, зато когда кнут палача заходил по спинам и бокам лошадей, двенадцатилетний Клод не смог сдержать слез. «Лошадок жалко», — всхлипывал мальчишка, и Жорж-Мишель счел необходимость заметить, что после казни лошадок обязательно наградят морковкой и ломтями хлеба с солью. Мальчишка повеселел и радостно закричал, когда после долгих усилий и мытарств первый преступник остался без руки.

А в целом казнь была очень долгой, нудной и скучной, и даже крики и звериный вой осужденных не могли помешали принцу спать. Все время пребывания Жоржа-Мишеля на Гревской площади превратилось в мучительную борьбу со сном.

В Турень его высочество смог отправиться только через три дня, но перед этим Жорж-Мишель получил множество королевских распоряжений, среди которых были поручения объехать Анжу, Пуату и Мен и посмотреть, как там обстоят дела.

Узнал, что как член королевской семьи обязан каждый шесть недель приезжать в Лувр. «И то верно, — решил новоявленный принц Блуа, — двор не стоит оставлять без присмотра».

Писать отчеты о делах в Турени он должен был каждые четыре месяца. «Ничего страшного, — утешал себя Жорж-Мишель, — для чего-то же существуют секретари».

А еще выяснил, что без разрешения короля не может обручать своих детей и подбирать крестных для будущих отпрысков, не может покидать Францию (иными словами, ездить в Барруа и Релинген) без одобрения его величества и, конечно, не может принимать иностранные награды без дозволения Генриха, что и правда было логично.

Жорж-Мишель понял, что даже дышать должен через раз.

И все же разрешение вернуться в Турень было встречено принцем Релингеном с нескрываемым облегчением. За прошедшие дни дорога успела подсохнуть, небо поголубеть, а зелени основательно прибавиться. Тур встретил своего губернатора с радостью и почтением, а известие о его неожиданном возвышении притянуло в Лош множество просителей и гостей. И кое-кого из них нельзя было, как Гиза просто выставить за дверь.

Впрочем, говорить «нет» на некоторые предложения Жорж-Мишель умел еще двенадцать лет назад, и потому смог закончить опасный разговор с безупречной вежливостью, которая сгладила непреклонность.

Через три недели одно за другим случились два покушения.

Преступников его люди взяли без особого труда, однако негодяи ничего не могли сказать о своих нанимателях. Жорж-Мишель даже заподозрил Гиза, видимо, так и не выучившего урока, но кузен, устрашенный демонстрацией родственника, клятвенно уверял, будто он здесь не причем.

Принц понял, что кузен Гиз не лжет.

Оставалось одно — отправить преступников на виселицу и усилить собственную охрану. И постараться, чтобы законные опасения за свою жизнь не парализовали его труды.

Привычные прошения жителей Турени доказывали, что в провинции почти ничего не изменилось. За последние два года в должности губернатора Турени Жорж-Мишель научился снисходительно относиться к просителям, и потому, когда в ноги ему бросился какой-то старик с мольбами спасти «хорошего мальчика», Жорж-Мишель по обыкновению решил расспросить бедолагу — судя по всему, небогатого горожанина — что случилось.

К удивлению губернатора, оказалось, что старик уже взывал к его милосердию два года назад, и сейчас просил вовсе не за воришку или какого-то другого нарушителя закона, нуждавшегося в избавлении от виселицы или же галер. Впору было вспомнить известную притчу про льва и мышь, потому что «горожанин» молил за человека, размышлениями о котором были заняты чуть ли не все мысли Жоржа-Мишеля. «Мальчика», который нуждался в спасении, звали Александр де Бретей.

Это обращение и заставило принца Релингена устроить небывалый рейд в Анжу. Результатом рейда и расследования принца стало появление на его столе двух стопок бумаг. Меньшая отправилась в турский парламент, а большая непременно должна была научить «мальчишку» Бретея осторожности и благоразумию.

***

Александр де Бретей тоже сидел над бумагами. Утомленно потер глаза и отложил документы прочь. Небольшое донесение молодой рувард изучал уже третий час и теперь настоятельно нуждался в отдыхе. С назначением его одним из высших должностных лиц Низинных земель жизнь молодого военного стала настолько насыщенной, что все прежние хлопоты как главы гарнизона Гента и даже помощника губернатора Турени стали казаться ему сущей безделицей.

Присяга Александра в качестве руварда проходила скромно и больше всего напоминала совет в военном лагере. Никакой ратуши в избранной жребием деревне не было, и все собрания там проходили в местной церкви, про которую можно было сказать одно — «скромно, но чисто». Видя, как члены делегаций Генеральных Штатов забивались в небольшую церквушку, а местный священник смотрит на всех с плохо скрытым неодобрением, Александр вспоминал Брюссель и свои язвительные слова «плюнули в душу — наследили в ратуше». В ратуше они тогда не наследили, а вот в церкви, когда пребывавшие с дороги люди шли и шли внутрь, грязные следы сапог и башмаков и капли крови со шпор основательно заляпали еще недавно идеально чистый пол.

Делегация Брюсселя не собиралась говорить много и долго. Извинение за «недоразумение» было произнесено почти скороговоркой, как и сообщение, что магистрат отменил ошибочное решение, после чего посланцы бывшей столицы постарались исчезнуть из поля зрения молодого руварда, словно какие-то духи, о которых любят рассказывать народные предания. Александр подозревал, что горожане опасались, как бы уже посматривавшие на них с неодобрением дворяне и правда не попытались поставить их на колени, как в сердцах пригрозил он.

Зато делегация Гента не собиралась беречь время собравшихся и так растянула возвышенную речь о вольностях и свободах граждан Гента, что слушатели начали уставать, а когда глава делегации предложил ему принести предписанную присягу, все с облечением перевели дух.

Кюре и пастор одновременно шагнули вперед, и Александр понял, что должен вспомнить уроки, некогда полученные от старого фокусника. Слова присяги Генту он произносил таким проникновенным и звучным голосом, что оба священнослужителя уставились на него почти что в благоговении, а горожане дружно стянули шляпы и колпаки.

Как ни странно, это была самая торжественная часть заседания, а предложение Генеральных Штатов и его присяга в качестве руварда прошли буднично и по деловому. А потом было обсуждение военного положения Низинных Земель — очень много бессмысленных слов, так что самое важное Александр решил сказать Иоганну Нассау наедине. Было обсуждение финансового состояния провинций Утрехтского союза — дельное и поучительное, и потому Александр жадно впитывал все сказанное, как прилежный ученик пред наставниками. И, конечно, обсуждалась возможность принятия других провинций в Союз, возможность пока гипотетическая, но при решении двух первых задач вполне реальная.

А еще секретарь заседания передал ему копию Акта о низложении Филиппа Габсбурга, и Александр мог только мысленно выругаться, когда прочел четыре имени авторов документа. Мысленно, потому что произнеси он все эти слова вслух — и небу стало бы жарко, и грузчикам в гентском порту неловко.

Всех этих людей он прекрасно знал, в том числе и пенсионария Гента. И все эти люди молчали. Это прекрасно, когда люди соблюдают клятвы и умеют молчать, размышлял Александр, и все же временами не мешало бы и советоваться со знающими людьми.

Когда-то они с Жоржем мечтали об этом документе, и вот он составлен и подписан, а они к этому оказались не готовы.

Только участники заседания не видели никаких проблем с подписанием Акта, зато очень много говорили руварду и генералу (Александр с удивлением узнал, что и тут состоялось его повышение в чине) о своих родственных связях, вспоминали общих знакомых и друзей. Александр догадался, что стал здесь своим, а среди членов Генеральных Штатов обнаружилось шесть его кузенов, три дядюшки и даже два племянника, один из которых был старше его на добрых полтора десятка лет.

А потом принц д’Эпинуа, старший брат маркиза Рубе, с удивлением оглянулся и вопросил: «А мерзавцы-то где?»

Среди собравшихся мгновенно установилась тишина, и Александр сообразил, что все поняли, о ком речь.

— Они сразу уехали, — примирительно сообщил Иоганн Нассау, и тогда д’Эпинуа буквально взорвался.

— То есть как — уехали? Почему их отпустили? Да они на коленях должны молить о прощении — и с веревками на шеях!

Александр уже заметил, что большинство дворян смотрели на магистратов Брюсселя с осуждением и неприязнью, но Эпинуа был и вовсе в ярости. Причину этой ярости молодой рувард понять пока не мог.

— Ну, ладно, у нас рувард феникс милосердия, но вы-то, вы должны понимать… — продолжал бушевать принц, обращаясь к Нассау. — Из-за таких мерзавцев мы теряем лучших людей! Проклятье! Я пошлю погоню…

— Не надо, принц, — возвысил голос младший брат Молчаливого. — Уже поздно. Они сразу уехали. Давно. Не надо волновать Брюссель. Брюссель и так наказан.

Д’Эпинуа обвел взглядом собравшихся, и все потупились, как бывает с крепкими здоровыми людьми при виде чужого увечья. Принц почти с отчаянием махнул рукой и стремительно вышел из церкви.

— У него брат перешел к испанцам после похожей истории, — тихо заметил Нассау. — Там, правда, было помягче, но Рубе оскорбился. Вот Эпинуа и не может простить — ни их, ни брата. Да и крови между ними… много… Надо будет съездить к нему, а то с него станется похватать этих брюссельских идиотов и приволочь к вам, связанными по рукам и ногам. А это будет не самым лучшим решением для Фландрии…

Александр задумчиво кивнул, размышляя, как, в случае чего, принц поступит с Рубе, и что Рубе сделает с принцем.

Зато умение Иоганна Нассау держать слово заставило Александра с облегчением выдохнуть. Дважды штатгальтер не только доставил телеги с продовольствием для обездоленной деревни (как обнаружил рувард, продовольствия было даже больше, чем они взяли у крестьян), но и позаботился о продовольствии и фураже для двух его полков. И в Гент Иоганн отправился вместе с ними, потому что поклялся поговорить со всеми семьями, потерявшими своих сынов и отцов.

После церковного заседания Генеральных Штатов в Гент они добирались не спеша, и у молодого руварда и штатгальтера было достаточно времени для разговоров. Делегация Гента, привычно присоединившаяся к двум полкам, не мешала двум правителям общаться.

— Вы довольны, Александр? — где-то через час дороги вопросил младший брат Молчаливого и улыбнулся. — Теперь вы признаете, что подобное дело стоило ожидания?

Александр де Бретей только тяжко вздохнул.

— У нас нет армии, — ответил он. — Вы поторопились.

— Вы прекрасно укрепили Гент, — возразил штатгальтер. — Вы прекрасно поработали с ополчением. Ваш опыт используют уже во многих городах. Их будет невозможно взять.

— А дальше что? — вскинулся Александр. — Кто будет снимать осады? Нас ждет четыре испанские армии, а что есть у нас?

— С чего четыре? — пожал плечами Нассау.

— Рубе, — начал Александр. — Фарнезе. Эгмонт. Альба.

— Альба в Португалии, — возразил Нассау.

— А я не про него, я про его сына.

— Он в тюрьме, — успокаивающе произнес штатгальтер, и Александр подумал, что последние дни Иоганн только и делает, что всех успокаивает.

— Ничего, ради такого дела выпустят, — молодой рувард был настроен решительно. — Не каждый же день низлагают короля! Полагаете, Филипп утрется? Или вы надеетесь, что Рубе опомнится и вернется к Генеральным Штатам? Или, может быть, Эгмонт?

— После того, что они натворил, вряд ли, — признал Нассау.

— Нам нужна помощь, — продолжал Александр. — И настоящая армия. Нам придется обратиться к кому-нибудь извне.

Нассау кивнул.

— Виллем говорит то же самое, — сообщил он. — Хотя мне и не нравится его выбор. Он хочет призвать Франсуа Анжуйского, — признал штатгальтер.

Александр де Бретей не стал дергать повод и разражаться негодующими возгласами. Только с насмешкой над собой подумал: «Ну, да, конечно, как таскать каштаны из огня — так это рувард, а как избирать короля — так это кто-нибудь другой. Ничего — мы еще поборемся».

— Неплохой выбор, — спокойно заметил он. — Должно быть, король Генрих даст брату армию, советников и парочку полководцев лишь бы избавиться от его присутствия во Франции. Но здесь есть парочка существенных «но».

Александр замолчал, словно что-то припоминая, полюбовался на облака, а потом и на водную гладь очередной запруды, прихлопнул комара и только потом повернулся к собеседнику.

— Во-первых, — вновь заговорил он, — неизбежно возникают вопросы зависимости Франсуа от Франции и короля Генриха... Еще вопросы наследования и возможного вхождения Низинных земель в состав Франции, — по-деловому перечислял рувард. — Во-вторых, зависимость от Англии, — Александр сдвинул шляпу, с наслаждением подставляя лицо легкому ветерку. — Если мне не изменяет память, королева Елизавета заявила, что ее можно считать женой Анжу. И если он становится государем Низинных земель, то кто тогда Елизавета? — рувард вопросительно уставился на штатгальтера.

Нассау молчал, ожидая продолжения речи.

— Не захочет ли королева, чтобы Нидерланды стали частью Англии? — предположил молодой рувард. — Разве это будет не самым простым способом разделаться с конкурентом? А мы конкуренты — этого нельзя отрицать. Наша шерсть лучше и полотно тоже. И мебель. И в торговле мы достигли большего — даже сейчас. Нет, право, Испания — не подарок, но Англия может стать для нас ничуть не лучше…

Нассау, наконец, кивнул.

— Я уже говорил это брату, — признал он. — Но он отвечает, что все эти проблемы легко решить с помощью хорошо составленных договоров и контрактов. Возможно, он и прав, — штатгальтер вздохнул. — Хотя я не слышал ничего хорошего про этого Валуа. Но, с другой стороны, выбирать нам все равно не из кого…

— Но почему же не из кого? — возразил Александр. — А мой кузен?

Брат Молчаливого скептически хмыкнул.

— Ваш кузен не сын короля… — начал он.

— Он крестник папы, — вставил Александр.

— …не богач, — продолжал штатгальтер. — И у него нет армии, — докончил он.

— У него есть нечто большее, чем армия, — серьезно ответил Александр. — Только пообещайте пока хранить это в тайне.

Нассау вопросительно приподнял бровь.

— У Жоржа есть папская булла на Низинные земли, — сообщил Александр.

На этот раз Нассау резко натянул повод. К его чести он не стал разражаться проклятиями в адрес мерзких папистов.

— Как это может быть?! — воскликнул он.

— Должен же был папа как-то наградить крестника за военную помощь, — заметил Александр, тоже останавливаясь. — Но так, чтобы не слишком напрягаться. Жорж говорил, что это самая бесполезная награда за всю его жизнь.

— Значит, вы приехали сюда не просто так, — задумчиво произнес штатгальтер.

— Что за подозрительность… — рувард усмехнулся. — Вообще-то меня изгнали из Франции по совершенно бредовому обвинению. Но когда я отправлялся в изгнание, мой кузен сказал, что, если это будет для меня важно, я могу смело использовать эти сведения. И могу обратиться к нему — он придет на помощь.

Штатгальтер молчал, лихорадочно пытаясь разобраться с необычным известием.

— Но что это нам даст — без армии?

— А как испанцы будут воевать с человеком, у которого папская булла? — поинтересовался рувард. — Я понимаю, для протестантов эта булла ничто. Но не для испанцев — они-то католики!

И вновь штатгальтер молчал. Все было не так просто, как казалось его молодому другу и ученику. Путь Низинных земель к свободе после утверждения Акта Генеральными Штатами более всего напоминал плавание в незнакомых водах, изобилующих мелями, скалами и невесть куда несущими течениями.

— Мне надо обдумать ваши сведения, — наконец-то сказал он. — И для этого мне нужно время. Пока я ничего не буду говорить брату, и вы тоже пока молчите. А там… Релинген осторожен, возможно, он не захочет рисковать… Но в любом случае, мне надо все взвесить. И… Этот документ — он действительно существует?

— Я его видел, — взгляд Александра был открытым и уверенным. В его правдивости невозможно было усомниться.

— Ну, что ж, — решил Нассау. — Давайте пока отложим этот разговор, пока я все не обдумаю. А сейчас нас ждут другие проблемы. Что бы вы хотели для своих людей от Генеральных Штатов?

***

Гибель своих сынов в Брюсселе Гент встретил со спокойным достоинством. Назначение главы гентского гарнизона рувардом Низинных земель — с восторгом. Нассау обошел все семьи, что потеряли своих отцов и сынов, и это было возвышенно и благородно. А Совет Восемнадцати даровал семьям погибших налоговые льготы на три года.

Единственным человеком, выражавшим недовольство происходящим, был Пьер. Когда верный слуга увидел вернувшегося господина, он нахмурился и поинтересовался, почему у его милости такой вид, словно он вернулся из Преисподней? Критически осмотрел его куртку и плащ, даже принюхался:

— А запах!.. Ваша милость что — сидели на пепелище?

— Обычное возвращение из похода, — заметил Александр. — С каких пор, Пьер, для тебя это новость?

— Поход? Это был поход?! — изумился Пьер. — А его сиятельство Нассау уверял, будто это поездка на обычное заседание, да еще и в большом столичном городе. Бог ты мой, да вас ни на день нельзя оставить без присмотра! Все, ваша милость, вот госпожа Соланж родит, и никуда без меня вы больше не пойдете.

Еще раз поднес плащ к носу.

— Этот кошмар даже на улицу нельзя вынести проветрить. Все так провоняло дымом, что соседи сбегутся, решив, что у нас пожар…

— А ты бы предпочел, чтобы я сдался комариному воинству? — почти тем же тоном вопросил рувард. — Я вообще сдаваться не люблю, а уж комарам…

— Да где ж вы в Брюсселе нашли комаров? — возмутился Пьер. — Вот спрошу я с его сиятельства, где он вас разместил.

Александр де Бретей понял, что в ближайшее время лучше не допускать Пьера до Иоганна Нассау. А то если Даалман записал Нассау в интенданты, то Пьер, судя по всему, решил произвести его в квартирмейстеры.

А потом молодой рувард почувствовал, как на него обрушился шквал дел. И, конечно, проблем, о которых Генеральные Штаты даже не подумали. Сначала при известии, что отныне они более не должны ссылаться на короля Филиппа, в отставку начали подавать судьи. И хотя в целом лишь один из двадцати снял с себя судейскую мантию, в Низинных землях таких судей набиралось не так уж и мало. Потом в отставку принялись подавать мэры городов и городков — каждый десятый. И вот это оказалось тяжелейшей проблемой.

Александр не удержался, молча собрал списки отставников и так же молча швырнул листы почтенному пенсионарию Гента. Господин Тайерт внимательно прочитал списки, приподнял с носа необыкновенно дорогие очки, а потом произнес:

— Но, возможно, это не так страшно?

Взгляд молодого руварда еще потяжелел, а потом Алексанр так же молча вышел из кабинета пенсионария в ратуше. Жак Тайерт бросился за ним.

— Мы найдем других людей, — почти крикнул он вдогонку руварду.

Александр обернулся.

— А с налогами кого найдете? — подчеркнуто тихо спросил он. — О да, они в отставку подавать не будут, но вот станут ли работать, а если станут, то в чей карман пойдет собранное? Конечно, в больших городах налоги мы соберем. А что будет в маленьких городках? Что будет в деревнях?

— Да что там за налоги с деревни… — пробормотал Тайерт.

— Деревень много, — напомнил рувард. — И средства нам нужны всегда. На полки, на оружие, на порох и продовольствие. Или вы не слышали, что война очень дорогое дело?

«И вполне можно было бы немного подождать», — мысленно добавил Александр.

Рубе не ждал. Совсем недавно он не слишком стремился воевать, словно утомился от вражды и полностью выгорел. После Акта о клятвенном отречении младший брат принца д’Эпинуа словно с цепи сорвался. Сожженные деревни, разоренные поля… Маркиз не разбирал, принадлежит деревня католикам или протестантам, верна она королю Филиппу или Генеральным Штатам. Разоряя и вешая, Рубе руководствовался лишь одним — раз деревня находится в Низинных Землях, значит, ее жители виновны все.

Столкновения с отрядами маркиза становились все более ожесточенными, а потери — все более частыми. И рувард убедился, что в своих рассказах об испанской ярости ни Даалман, ни Нассау ничуть не преувеличивали. Скорее уж, они преуменьшали.

«В шестьдесят восьмом тоже было так… И в семидесятом… В семьдесят втором и четвертом…», — то и дело слышал Александр. И с этим тоже надо было разобраться.

Старые документы времен герцога Альбы молодой рувард нашел в Графском замке Гента. И прочитанное показалось ему много хуже того, что случилось в Париже в семьдесят втором… Более безжалостным и бесстыдным. Прикрывать грабежи и убийства судейской мантией — что может быть гаже?

Александр почти неделю изучал мир вывихнутого правосудия, а потом решил, что эти дела непременно надо опубликовать хотя бы для того, чтобы люди не питали иллюзий и знали, что сопротивление — это единственное, что дает жителям Низинных земель шанс. История восьмидесятилетней старухи, которой отрубили голову, чтобы прикарманить ее имущество, история госпожи и служанки, которых публично утопили в бочке, потому что когда они гоняли мух, башмак госпожи случайно задел постамент деревянной фигурки святой, история прохожего, который заступился за юного испанского солдата, а в благодарность угодил на костёр, потому что если вступился, значит — влиятельный, если влиятельный, значит — еретик, а если еретик, значит — мятежник! И дело Эгмонта — ещё один пример бесстыдного убийства, потому что из документов неопровержимо следовало, что мятежником Эгмонт не был.

Оставалось только дать задание юристам, чтобы они отобрали и подготовили дела для публикации, после чего Александр вернулся к насущным проблемам. Брюгге, Остенде, потом Флиссенген, Антверпен и Мехелен… Руварду не хватало людей, руварду не хватало Шатнуа и временами он мысленно клял Готье, который столько времени шляется неизвестно где. Впрочем, отведя душу самыми грязными ругательствами Латинского квартала, Александр приходил в себя и признавал, что быстро сделать дело у Шатнуа никак не получится. Пока тот доберется до Жоржа, пока Жорж примет решение, пока подготовит все необходимое для осуществления этого решения — пройдет немало времени. По подсчетам Александра на это должно было уйти не менее шести или даже семи недель.

Пока что приходилось разгребать последствия низложения Габсбурга и стараться превратить отдельные полки ополчения в нечто похожее на армию. Вот только полагаться в своих трудах рувард де Бретей мог далеко не на всех. Иоганн Нассау и Пьер д’Эпинуа всегда были готовы оказать ему содействие, но Вильгельм Оранский отложил все дела, чтобы раз за разом ратовать на заседаниях Генеральных Штатов за приглашение в качестве государя Нидерландов герцога Анжуйского. Это раздражало, хотя Александр и признавал, что им нужна армия, а армию король Генрих Третий мог дать только за Франсуа.

Военные не должны бояться отходить от городов, — размышлял молодой рувард. — Военные не должны все время прятаться за городскими стенами. Но ополченцы, как и большинство горожан, выходить за пределы городов не спешили. Только его люди не боялись пересекать границы Гента, а Даалман и другие офицеры гентского ополчения все больше походили на решительных капитанов и все меньше на почтенных буржуа. Александр организовывал разъезды и патрули, разрабатывал систему тайных и явных знаков, и все же его четырех полков было явно недостаточно для создания армии.

Без армии Низинным землям было не выстоять. Может быть, в своих уговорах Молчаливый был не так уж и неправ?

Александр устал от своих трудов. Александр утомился от мучительных раздумий. За какой-то месяц он успел потратить сил больше, чем за два года жизни во Фландрии. Он осунулся. Он не успевал поспать. Да и поесть ему удавалось не всегда. И все же он продолжал свои труды, потому что ничего иного ему не оставалось.

Эпинуа, Нассау, ван ден Берг, Ольденбарневелт и Трелон… Александр не упускал никого. И все же силы человека не беспредельны. Вернувшись после очередной встречи с Вильгельмом Оранским в Дельфте, Александр почти сполз с коня и, с трудом переставляя ноги, вошел в дом. Усталость не позволила ему заметить несколько лент на двери, не позволила разглядеть праздничного настроения конюха и слуг. Он утомленно опустился на стул, в недоумении уставился на лепешки и ветчину, и только когда Соланж вложила ему в руку ложку, заметил омлет и сырный суп. Еду он поглощал, совершенно не ощущая ее вкуса, и только потом сообразил, что в доме что-то изменилось.

Сначала он в недоумении огляделся вокруг, но родной дом был таким же, как и прежде. Так же горели свечи, так же стены украшали спасенные им картины здешних времен года — «Душа Фландрии», как он назвал четыре дубовые доски. А потом Александр понял, что изменился не дом — изменилась его жена. Последние месяцы Соланж напоминала очень милого и забавного утенка, а сейчас ее походка вновь сделалась легкой и изящной. Не веря себе, он поднял взгляд на жену, и Соланж улыбнулась:

— Пойдем…

Ярко-малиновый полог над колыбелью подсказал Александру, что у него родился сын. Ему хотелось взять наследника на руки, но он боялся неловким движением ему что-нибудь повредить.

— Вот так, — произнесла Соланж, показывая, как держать на руках младенцев.

Это было удивительно… Это было восхитительно. И немного жутко. На какой-то миг Александр даже испугался, не стал ли с рождением сына меньше любить дочь, но сразу же понял, что это полнейшая чепуха — просто это были совершенно разные чувства. Свою кроху Кати хотелось оберегать, лелеять и восхищаться ее очарованием и красотой. Сына хотелось поднять высоко над головой, показать ему с вершины башни Беффруа красоту Гента и окрестных земель, научить держаться в седле, стрелять и делать все, что является обязанностью дворянина и гражданина Гента.

И все-таки сейчас учить сына этим премудростям было еще рано, и потому оставалось осторожно уложить младенца в колыбель и сесть рядом. Александр любовался сыном и мечтал о том, каким тот вырастет. А потом сам не заметил, как уснул.

Уставшему человеку ничто не помешает спать. Даже счастье.

________________

* Мифологические птицы, похожие на орлов, но без клюва и когтей, якобы обитающие на востоке. Именно эти птицы находятся на гербе Лорренов, а вовсе не дрозды.

Глава 27. Принцы и доверие

После завершения каждого судебного дела неизбежно встает вопрос, что делать с осужденными. Принц Релинген не любил жестокость и, в отличие от короля Генриха, не мечтал отправить преступников — даже Каймара — в последнюю поездку на четверке лошадей. Колесо тоже было слишком грязно, слишком шумно и слишком долго. Таким образом, единственным исходом дела для мерзавцев должна была стать виселица — обязательно высокая и крепкая, дабы добрые жители Турени могли порадоваться наказанию грабителей и кровопийц.

Подписать приговор Жорж-Мишель так и не успел.

Когда ему сообщили, что в Лош явился капитан де Шатнуа, принц выскочил за дверь кабинета, даже не дослушав лакея. Он не помнил, как промчался по своей резиденции, не помнил, как оказался на парадной лестнице замка. Готье де Шатнуа с трудом отлепился от взмыленного коня, шатаясь, сделал шаг в его сторону, и тогда Жорж-Мишель в волнении выпалил:

— Он жив?!

Шатнуа остановился, с недоумением похлопал глазами и только потом ответил:

— Да жив, жив…

— Ранен, покалечен?..

— Нет… С его сиятельством все в порядке… Габсбург низложен!

Жорж-Мишель плавно опустился на ступень. Уставился на Готье, не понимая, действительно ли офицер сказал то, что сказал, или же от всех потрясений последних недель ему чудится невесть что. Жестом указал Готье на место рядом с собой, а когда тот обессиленно опустился на каменную ступень, произнес:

— Еще раз — медленно и внятно.

— Филипп Габсбург низложен 26 июля, — сообщил Шатнуа относительно твердым голосом.

«Двадцать шестого? — поразился принц. — Готье что — выучился летать?!»

— Бретей назначен рувардом.

— А это что такое?!

— Что-то вроде главнокомандующего… — начал объяснять Готье.

— У вас есть армия?! — вскинулся Жорж-Мишель.

— У нас в Генте четыре полка, — гордо сообщил Шатнуа и попытался выпрямиться.

— Дерьмо! — не удержался принц.

— А еще рувард — это что-то вроде помощника губернатора, но на все Низинные земли, — с той же гордостью продолжал Готье.

— А губернатор кто?

— Пока не выбрали… Будут думать…

Принц Релинген вновь вспомнил все ругательства, которые узнал за тридцать четыре года жизни — на шести языках! Он уже хотел сказать, что они немедленно отправляются в Париж, но, бросив взгляд на Готье, понял, что вновь сесть в седло тот не сможет.

— Сейчас отдыхаете, а завтра мы отправляемся в Париж, — объявил Жорж-Мишель и поднялся на ноги. Готье тоже постарался встать и не смог. В замок его почти внесли. И все остальные, в чем нуждается путник после более сотни лье пути, ему помогали делать слуги. А когда его укладывали в постель, Шатнуа уснул раньше, чем его голова коснулась подушки.

Жорж-Мишель сидел в кабинете и размышлял, какое оправдание для поездки в Париж стоит использовать. Шесть недель, разделяющие его визиты ко двору, еще не прошли, представлять Генриху отчет тоже было рано. Называть же подлинную причину поездки его высочество не хотел — посторонним не стоило знать о происходящем в Низинных землях раньше времени.

Сначала он подумал, что предлог забрать из парижского дворца Релингенов книги для Александра будет неплох. Но почти сразу же понял, что он никуда не годится. За книгами Шатнуа мог съездить в одиночку. Желание пообщаться, к примеру, с Грамоном, тоже было совершенно неправдоподобно. Во-первых, Грамону вполне можно было написать, а во-вторых, если ему хотелось поболтать с Грамоном лично, то это Грамон должен был ехать к Валуа д’Алансону, а не Валуа д’Алансон к Грамону.

Жорж-Мишель рассмотрел еще пару предлогов и забраковал их все. А потом взгляд его упал на неподписанный еще приговор, и он назвал себя болваном.

Конечно, неоправданная жестокость претила ему, и все же желание получить у короля разрешение воспользоваться королевской привилегией в отношении мерзавцев, покушавшихся на его жизнь и наводивших ужас на всю Турень, было самым лучшим предлогом для визита к Генриху. Ну а Готье де Шатнуа вполне мог ехать в Париж за книгами для Александра — и ни одна собака не сможет в этом усомниться, тем более что Готье и правда возьмет книги, которые прекрасно дополнят те тома, что он сам подобрал для друга в Лоше. Решение было правильным. И пусть мерзавцам не повезло, они знали, на что шли.

Об этом и о многом другом он и отправился поговорить с Аньес. Его жена молча выслушала рассказ, то и дело кусая в волнении платок, а потом задала самый главный вопрос, который уже который час терзал и его самого:

— Значит, наш друг потерпел грандиозную победу?!

— На мой взгляд, это самое точное определение ситуации, — признал Жорж-Мишель. — Конечно, Готье пока не мог рассказать все в подробностях, но главное видно уже сейчас. Александра вытолкали на яркий свет сразу после низложения вашего дядюшки, а все эти замечательные принцы благополучно остались в тени. Хотел бы я знать, с чего Вильгельма Оранского называют Молчаливым? Его стоило бы назвать Улиссом.

— Для Соланж это очень опасно? — обеспокоенно спросила принцесса Релинген.

— Если у них будет армия… — принялся объяснять Жорж-Мишель. — Если у них будет поддержка... У меня армии нет, а это значит…

— Вы решили обратиться к Генриху.

— Да, это гарантия и для них, и для нас, — твердо ответил принц. — Помните посланца короля Филиппа? Его тоже стоит принять в расчет. Не бойтесь, котеночек, я все продумал. И я не позволю играть с нашими родственниками и друзьями. Принц поторопился. А раз так, я тоже потороплюсь — к Генриху и Франсуа. Разве долг не красен платежом?

***

В то время как принц Релинген обсуждал с женой назначение Александра де Бретея рувардом Низинных земель, почти такое же обсуждение проходило в резиденции Вильгельма Оранского в Дельфте.

— Ваше высочество, а вам не кажется, что мы поступаем по отношению к руварду не совсем честно? — и тон, и взгляд принца д’Эпинуа были весьма далеки от обычного преклонения перед Молчаливым.

— Чем же? — смутить принца Оранского было нелегко, а вот Иоганн Нассау нахмурился. — Избрание прошло практически единогласно, и разве для молодого человека это не блистательная карьера?

Эпинуа усмехнулся.

— Мы презираем горожан, которые не хотят становиться мэрами и судьями, но что-то никто из наших вельмож не пожелал стать рувардом и тем более штатгальтером всех Низинных земель, хотя это и прекрасная карьера. Блистательную карьеру мы предоставили французу… Конечно, ведь чужака не жаль!

Иоганн Нассау с размаху опустил кулак на стол и вскочил.

— Какого черта, Пьер?! — негодующе воскликнул он. — За кого вы нас принимаете?! Я предложил Бретея потому, что он не связан с нашими распрями, с нашими страхами и неудачами! — горячо заговорил дважды штатгальтер.

Эпинуа скривил губы в скептической усмешке.

— А еще потому, что он компромиссная фигура, кандидатура, которая устраивает всех, — поспешно добавил Иоганн. Молчаливый невозмутимо кивнул, подтверждая слова младшего брата. — Если бы я предложил вас, обязательно бы вылез кто-нибудь и напомнил о вашем брате, и вместо заседания у нас начался бы грандиозный скандал. Даже нас с братом могли попрекнуть… хотя бы тем, что мой племянник находится в Испании.Хотя это не наша и не его вина, — проговорил младший Нассау и в волнении прошел по комнате. — Что делать, у нас у одной половины вельмож родственники на той стороне, а у второй — либо в плену, либо на том свете. Но из-за этого мы бы скандалили день за днем, а время бы шло.

Принц по прежнему молчал, и по его молчанию было непонятно, удалось его убедить или нет. Иоганн устало вздохнул.

— Мы не можем позволить себе выбирать руварда по полгода. А Бретей устраивал всех. Он энергичен, он способен действовать, а еще он способен выносить выходки наших магистратов и не разнести при этом половину Низинных земель. И не уйти на этом основании к испанцам… Простите, Пьер, но я учитывал и это.

— А потом ему придется платить за нас всех, — мрачно проговорил Эпинуа.

— Да, бросьте, — подал голос Молчаливый. — Вот как раз ему не грозит ничего. Если кто-либо из нас попадет в плен, нас ждет эшафот — и это в лучшем случае. Вспомните Горна и Монтиньи…

Эпинуа вполголоса выругался.

— Да-да, я вас понимаю, — заметил Вильгельм. — Они всего-то воспользовались своими правами, законными правами, но одному отрубили голову, а второго удавили в тюрьме. Но мы-то другое дело — мы сражаемся за свои права с оружием в руках, и нам не повезет так, как повезло дядьям вашей жены. А попади в плен этот молодой человек, он всего лишь присоединится к Лану и Тюрену в замке вашего брата. Ну да, очень скучно: утром месса, вечером карточная игра, но скука — это не смертельно, — с иронией заметил принц Оранский. — Посидит, поскучает, возможно, напишет с десяток вирш, а потом за него вступится Релинген и его жена. Возможно, даже до выкупа дело не дойдет — кто же станет расстраивать вдовствующую инфанту. Да и что гневаться на молодого человека… Юноша поссорился с наихристианнейшим королем — с кем не бывает! — и отправился на поиски приключений. Ну, возьмут с него клятву не возвращаться в наши края, и поспешит он домой или на новые авантюры — ничего страшного.

Подобный тон от Вильгельма Молчаливого посторонние слышали редко — это счастье доставалось только родным и доверенным лицам принца. И сейчас, вслушиваясь в этот насмешливый тон, младший Нассау и Эпинуа одинаково хмурились, хотя и по разным причинам.

Иоганн размышлял, что, как это ни печально, но брат не совсем прав. Легко быть сдержанным и терпеливым верхом на белом коне на глазах восторженной толпы, и совсем другое проявить ту же сдержанность в плену. Рубе умел быть обаятельным — не отнять. И как скоро победитель и пленник обнаружили бы, что они товарищи по несчастью? Как скоро от обсуждения наглости горожан и городских магистратов они перешли бы к желанию поквитаться с Брюсселем и Арассом? Ведь и Рубе перешел к испанцам не за один день…

— И все же… хотя бы владения Генеральные Штаты могли ему дать, — после долгой паузы проговорил Эпинуа.

— В Низинных землях нет свободных владений, — возразил Иоганн, утомленный раздумьями и сомнениями.

— Княжество Гавере, — немедленно парировал Эпинуа. — Эгмонт нас предал. Разве не было бы справедливо отдать его владения тому, кто нас спас?

— А на каком основании мы должны обездоливать младших братьев Эгмонта? — приподнял бровь Молчаливый. — Ко всему прочему, еще и несовершеннолетних? Невозможно, отстаивая наши вольности и свободы, нарушать закон.

— Хорошо, но в Голландии и Зеландии есть свободные острова — к примеру, Тесхелин.

— Это маркизат, — напомнил Молчаливый.

— Ну, так и он рувард!

— Вот когда он себя проявит… — начал Вильгельм Оранский…

***

— … Вот когда он себя проявит, — проговорил Генрих Третий.

Жорж-Мишель терпеливо ждал. Пока они ехали в столицу, Готье де Шатнуа в подробностях рассказывал ему не только о событиях июля, но и обо всем, что волновало их за прошедший год. При этом рассказе принц Релинген то мысленно хватался за голову, то принимался ругаться — попрекать Шатнуа безумной закладной его высочество уже не стал. Смысла не было. Надо было дождаться Александра и высказать все ему. А пока требовалось подготовить почву для визита друга, обеспечить его армией, финансами и обелить перед законом.

— Вообще-то ты обещал, — с деланной небрежностью заметил принц.

— И не отказываюсь, — подхватил король. — Как только голову Франсуа увенчает корона, я сделаю Бретея герцогом и пэром.

Жорж-Мишель притворился, будто верит, но он слишком хорошо знал кузена, чтобы обманываться. В тот же миг, когда Франсуа станет королем, Генрих примется уверять, будто теперь, как король, его брат может сам наградить человека, добывшего ему корону. Что там, в Низинных землях — нет подходящего герцогства или на худой конец, маркизата? А Франсуа станет уверять, что никому ничего не обещал, и награждать Бретея должен Генрих. Ничего нового…

— И все же, сир, хотя бы снимите с Бретея это нелепое обвинение в убийстве Бюсси. Чтобы говорить с Генеральными Штатами, он должен быть чист перед законом.

Генрих поморщился и с досадой уставился в окно.

— Ну, хорошо, — произнес он, вдоволь налюбовавшись на Сену и Нельскую башню. — Я его помилую.

— Ты не понял, Генрих, — мягко поправил короля принц. — Чист перед законом — это не помилование, а снятие всех обвинений, — Жорж-Мишель с удивлением заметил, как Шико согласно кивнул. — К тому же ты прекрасно знаешь, что к этому делу Бретей не имел ни малейшего отношения. Об этом тебе рассказал господин Лангларе и подтвердил я сам. Так к чему ставить под удар шансы Франсуа из-за какого-то недоразумения?

— Он прав, Генрике, — вылез из своего угла Шико. — Ради того, чтобы твой мятежный братец убрался из Франции, можно не только снять все обвинения с Бретея, но даже сделать его генералом!

— Прекрасная идея, — отозвался Жорж-Мишель. — Тем более что в Нидерландах Бретей и так генерал. К чему раздражать Генеральные Штаты, не принимая очевидного?

Его величество вновь отвернулся к окну, полюбовался на Сену и пышный сад, решил, что полуразрушенный вид Нельской башни основательно портит пейзаж. А потом по его губам скользнула лукавая улыбка, которая всегда настораживала Жоржа-Мишеля, когда он успевал ее разглядеть.

— Вы оба правы, — наконец-то произнес Генрих. — И, конечно, раз это должно помочь Франсуа, я сниму все обвинения с Бретея. Вот — прямо сейчас.

Генрих сел за стол и принялся писать. Жорж-Мишель наблюдал за кузеном с некоторым недоверием, удивленный столь легким согласием короля. И все же документ был составлен по всем правилам, и принц Релинген не мог найти ни малейших оснований для придирки. Желание избавиться от брата творило с его величеством чудеса.

— И патент генерала… Конечно, его я тоже готов даровать, — Генрих вытащил из вороха документов наполовину заполненный лист. — Жорж, ты вполне сможешь заполнить его сам и передать мальчишке Бретею. Но… не сейчас.

Он с улыбкой отдернул документ, когда принц протянул к нему руку.

— Вот посмотри, патент будет лежать здесь, — довольно проговорил король. — И когда Бретей прибудет в Париж, чтобы получить от меня инструкции, ты сможешь взять его и порадовать любимчика.

Жорж-Мишель подавил вздох — Генрих был неисправим.

— Но, Генрих, ты же понимаешь, что рувард Низинных земель не может примчаться в Париж по твоему первому зову? — проговорил он.

— Само собой, — не стал возражать король. — Но теперь у него есть дополнительное основание поспешить. Объясни ему это. Надеюсь, вы переписываетесь?

Жорж-Мишель понял, что пора вспоминать царя Давида и всю кротость его.

— Да, Генрих, переписываемся. Но, знаешь ли, рассказы о природе и море трудно назвать полноценной перепиской. Я два года не видел Бретея и теперь совершенно не представляю, каким он стал.

Генрих весело рассмеялся.

— Боже, Жорж, что за детские хитрости, — он непринужденно погрозил его высочеству пальцем. — Хочешь сказать, что скучаешь, так и говори, разве я не пойму? Можешь пообщаться с ним два дня — перед его поездкой в Париж. И можешь проводить его до Низинных земель — я же все понимаю. Думаешь, я не скучаю по Жуайезу?

Жорж-Мишель приложил героические усилия, чтобы не кривиться при упоминании королевского друга. Впрочем, был еще один момент, который обязательно надо было прояснить:

— И еще, Генрих, держи пока эти известия в тайне, — попросил Жорж-Мишель. — Не хотелось бы, чтобы слухи помешали твоим планам. Чем меньше об этом будут говорить, тем больше шансов, что Франсуа, наконец-то, покинет Францию…

Пока он говорил, Шико раз за разом кивал, чем-то напоминая ученого коня фокусника. Генрих с беспокойством выпрямился.

— А как тогда мы сможем объяснить твой визит в Париж? Твой и твоего офицера? — уже серьезно вопросил он.

— Вот как раз это просто, — успокоил принц Релинген. — Мой офицер приехал за книгами для Бретея, а я за твоим дозволением воспользоваться королевской привилегией.

Его высочество криво усмехнулся:

— Представляешь, я все же выяснил, кто на меня покушался — ну после той парижской истории, — пояснил он. — И я намерен просить права отправить мерзавцев на колесо. По-моему, это прекрасное объяснение моего визита. Вот прошение.

Генрих почти выхватил из рук кузена бумагу.

— И кто из них главарь? — деловито уточнил он, дочитывая прошение.

— Каймар. Управляющий твоим замком Ланже. Представляешь, каков наглец?

— Да, наглость редкая, — задумчиво проговорил король. — Это ведь измена! И оскорбление королевского величия…

Его величество вновь принялся писать. По мнению Жоржа-Мишеля, писал Генрих подозрительно много, когда достаточно было одного слова — «Дозволяю». А когда довольный Генрих сунул ему в руки исписанную бумагу, присовокупив «Порадуй сыновей», принц Релинген с трудом удержался, чтобы не схватиться за голову.

— А что? — вскинулся Генрих на молчаливый укор кузена. — Четверка лошадей для изменника и колесо для его подручных — это правильно и достойно. Тебе пора привыкнуть, что ты Валуа, — наставительно произнес он. — Опять же, порадуешь мальчиков.

«Да чему тут радовать?!» — мысленно возмутился Жорж-Мишель.

— Помнишь, как в юности мы все время похвалялись друг перед другом и дразнили Франсуа?

«Додразнились», — мрачно подумал принц.

— Я не хочу, чтобы Клод или Луи дразнили твоих сыновей, а они будут дразнить, раз твоим сыновьям не пришлось поучаствовать в парижском празднике.

Жорж-Мишель на миг прикрыл глаза.

— Сир, я ценю вашу заботу, — начал он.

— Не стоит благодарности, — отмахнулся Генрих.

— Но в Лоше нет возможности привести этот приговори в исполнение, — продолжил принц. — У меня нет специально обученных лошадей. Колесо — это еще куда не шло, но четвертование…

Его величество насмешливо фыркнул.

— Пора обзаводиться, — наставительно произнес он. — Но для такого дела так и быть — я пришлю тебе все необходимое, и мастера тоже. И — вот тебе еще, на обзаведение…

Ошеломленный принц получил заемное письмо на сто пятьдесят тысяч ливров.

— Генрих, но, может, ты наградишь еще и Бретея?

Король скривился, но все же выписал еще один документ на тридцать тысяч ливров. Что ж, хоть что-то. Ста восьмидесяти тысяч на первое время Александру хватит.

— Зайди к д’О, и он выдаст тебе деньги, — напутствовал его величество кузена.

***

При виде двух заемных писем Франсуа д’О скривился и язвительно поинтересовался: «Это что — на смену гербов?».

— Это на оружие для Бретея, — холодно отвечал принц, и морщины на лбу «великого эконома» разгладились.

— Так бы сразу и сказали, — уже другим тоном проговорил д’О. — А ему хватит?

— Сто восемьдесят тысяч лучше, чем ничего, — философски заметил Жорж-Мишель.

Суперинтендант финансов задумался.

— Давайте сделаем так, — наконец, заговорил он. — Через месяц вы попросите у короля сто тысяч на замену гербов — я как раз накоплю средства. Потом можно будет попросить на жену… на сыновей… Да придумаем что-нибудь! На оружие и армию против испанцев я найду средства. Это же не воротнички и не манжеты Жуайеза!

Сундуки с книгами прекрасно маскировали сундуки с золотом, а громогласные рассуждения Генриха, что кузену надо привыкать быть членом королевской семьи, снимали все вопросы придворных. Только Екатерина Медичи подозревала, что истина весьма далека от того, о чем твердили сыновья и племянник.

Ее любимый сын Генрих возмущался тем, что Франсуа совершенно распустил губернатора Анжу, раз тот не заметил разбойников у себя под носом. «Нет-нет, матушка, вы не думайте, — после всех неистовых филиппик все же добавлял Генрих, — я велел Жоржу извиниться перед Франсуа за этот рейд в Анжу».

Франсуа тоже долго и громко возмущался, говоря, что Релинген чуть было не спалил его любимый город. «Но все же его величество повелел принцу принести извинения за такую бесцеремонность», — признавал младший сын.

И племянник нес нечто неописуемое, уверяя, будто был вне себя от гнева, но все же по требованию государя извинился перед дофином. «Поверьте, тетушка, я вовсе не собирался оскорблять Франсуа. Да и его величество признал ситуацию серьезной и в своей благосклонности позволил мне отправить мерзавцев на колесо, а главаря прокатить на четверке лошадей...»

Ее величество пребывала в уверенности, что все трое лгут. Лгут беззастенчиво, слаженно и вдохновенно. И это чувство портило настроение. Отъезд племянника, обремененного многочисленными сундуками с книгами, не смог вернуть королеве-матери душевное равновесие. И даже светлая идея поговорить с господином Лангларе ничего не прояснила — королевский шут не отходил от Генриха, старательно сыпал остротами, а когда все же попался на глаза Екатерине, по обыкновению принялся зло высмеивать бывшего господина и рассказывать, как тот выклянчивал у Генриха королевскую привилегию. Ничего нового…

Единственным способом вернуть душевное равновесие стало для Екатерины лицезрение любимого внука. Пылкая латинская речь Луи-Алена о превосходстве католической веры над всеми другими верами, порадовала королеву-мать и навела ее на превосходную мысль.

— Внук мой, я вижу, вы соскучились по своему крестному брату графу д’Агно? — сочувственно произнесла она. — Не надо, не надо прятать слезы, — проникновенно говорила итальянка. — Неужели вы думаете, что я откажу вам?

Бастард короля и крестник принца Релингена уже достаточно знал бабушку, чтобы понять, что самым разумным при таком вопросе будет безутешно расплакаться и сообщить, что он очень скучает по другу и родственнику. Ее величество довольно кивнула и велела позвать графиню де Коэтиви.

Известие, что она должна бросить все и немедленно — прямо сейчас — отправиться с сыном в Лош, не слишком порадовало графиню. Последнее пребывание в Турени оставило у нее отвратительные воспоминания, и хотя девчонки Соланж в Лоше давно не было, Луиза прекрасно понимала, что не сможет занять ее место. И раз так, к чему ехать туда, где тебя совсем не ждут?

И все же приказ королевы-матери был ясен: ехать надлежало немедленно, не пожертвовав даже часа на сборы, усиленно изображать из себя заботливую до безумия мать и не тратить время на долгие остановки в пути. Какой отдых, когда мальчик страдает?!

Да и цель поездки была ясна. Когда графиня вместе с Луи-Аленом уже собиралась сесть в карету, провожавшая внука Екатерина небрежно заметила, что Луизе стоит выяснить, зачем ее кузен приезжал в Париж.

Все это было понятно, привычно и даже скучно. Мадам Екатерина вновь вела войну. Графиня де Коэтиви уже давно знала, что война — это не только войска, оружие и деньги. Это еще и шпионские игры, и хитрости, и трофеи — за визит Алена лошская гусыня непременно должна была подарить ей три или даже четыре новых платья. Хотя, конечно, лучше было бы, чтобы этих платьев было пять.

***

Александр давно понял, что война — это не только войска, оружие и деньги. Это ещё и борьба идей. Боевые песни, девизы, флаги и кличи для сражавшихся. Летучие листки для всех прочих. Истории о героях. Истории о врагах. И документы!

Юристы прекрасно справились с поставленной перед ними задачей, отобрав для публикации семь дел. Как подозревал Александр, дела они брали наугад, потому что какое ни возьми — все они свидетельствовали о непомерной испанской алчности, жестокости и презрении к правосудию. Как убедился рувард, дело Эгмонта и Горна было еще не самым бесстыдным из всех, хотя и поражало какой-то азиатчиной. Дело Флорана де Монтиньи, младшего брата Горна, оказалось намного гаже, и Александр жалел лишь о том, что не может показать эти документы родственникам казненных на той стороне.

Публикация должна была восполнить этот пробел, и рувард мысленно поклялся, что непременно отправит по экземпляру и Эгмонтам, и Рубе, и Лалену. И пусть объясняются со своей совестью как хотят!

Александр распорядился аккуратно все переписать, обратился к самому уважаемому в Генте судье с просьбой подготовить подробные комментарии к процессам и сам написал предисловие.

А потом принялся размышлять, где все это печатать. С летучими листками, приказами и распоряжениями вполне справлялись один печатный станок и три печатника при гентском Совете Восемнадцати, но Александр отдавал себе отчет, что справиться со столь сложным изданием будет им не по силам.

Оставалось выбрать самое уважаемое в Низинных землях издательство и обратиться туда.

Изучение попадавших ему в руки книг и советы знающих и опытных людей определили и выбор молодого руварда — издательство Кристофера Плантена из Антверпена. Самая лучшая печать, самая тщательная вычитка текстов, а еще элегантные виньетки, буквицы и гравюры. Не в последнюю очередь Александра привлек и тот факт, что Плантен был французом и даже уроженцем Турени и, значит, два выходца из одной провинции легко могли найти общий язык.

Переписка с Плантеном обнадеживала, договоренность о встрече была быстро достигнута, Иоганн Нассау горячо одобрял идею печати, а остальным это было безразлично.

Плантен принял молодого руварда в доме, более похожим на дворец. «Золотой циркуль», как называлась обитель Плантена, был удобен, роскошен и просторен, и Плантен не ограничивал себя в количестве окон на фасаде, да и его доходы были достаточными, чтобы оплатить самый высокий налог. Великолепно обставленные жилые покои, светлая типография, прекрасный сад… Знаменитый издатель спешил показать Александру свои владения, явно стараясь ошеломить, но, уже привыкший к богатству здешних ремесленников и дельцов, молодой рувард сохранял спокойствие и невозмутимость. Лишь вид библиотеки поколебал сдержанность Александра, и он даже замер при виде этого книжного изобилия, вызвав довольную улыбку издателя.

Книжное собрание Плантена было прекрасно, и рувард подумал, что даже библиотека друга в Лоше могла похвастать далеко не всеми из этих роскошных томов. Правда, у Жоржа были книги, на которые Плантен внимания не обращал — в основном по военному делу. И все же библиотека издателя была настолько хороша, что на четверть часа Александр забыл о цели своего визита.

А потом знаменитый делец пару раз вежливо кашлянул, отвлекая гостя от лицезрения книг, и с величием принца предложил представителю Генеральных Штатов гостеприимство, небрежно заметив, что гостиницы города вряд ли смогут дать достойный приют руварду. Александру ничего не оставалось, как с благодарностью принять предложение издателя, тем более что «Золотой циркуль» был удобен, а проживание в доме издателя позволяло вести переговоры спокойно и без излишней суеты.

Однако когда наутро после приезда рувард изложил Плантену, в чем заключается его заказ, улыбка на губах издателя погасла, он сник и словно бы постарел, а потом отрицательно замотал головой.

— Нет-нет, молодой человек, я слишком стар, чтобы браться за такое сложное дело. Да оно и не принесет доход, — словно извиняясь, проговорил старик.

— Смею надеяться, что вы ошибаетесь, — Александр неспешно достал папку с расчетами. — Но в любом случае, эта работа будет хорошо оплачена, а все возможные убытки возьмут на себя Генеральные Штаты. К тому же, я уверен, что издание разойдется быстрее, чем уличные вафли, — с улыбкой добавил рувард. — Вам не придется ни о чем жалеть. Вы писали, что столкнулись с некоторыми финансовыми трудностями — так вот, они будут благополучно решены…

Старый печатник сокрушенно вздохнул. Смущенно отвел взгляд. Вновь повернулся к Александру, словно бы набираясь смелости.

— Хорошо, буду откровенным, молодой человек, — вновь заговорил он, — это слишком опасная работа. Короли не прощают подобных трудов…

— Но вы же взяли в печать акт о низложении Филиппа Габсбурга, — напомнил рувард Низинных земель.

— Да-да, взял, — нехотя согласился Плантен, — но по сравнению с вашими документами — это такая мелочь… Король Филипп и так задолжал мне огромную сумму, полагаете, он заплатит хотя бы флорин после публикации вот этого? И если только не заплатит… — вздохнул старик и на мгновение спрятал лицо в ладонях, словно хотел скрыть слезы. — Знаете ли вы, генерал, что такое испанская ярость? — скорбно вопросил он. — Представляете, что этот дом несколько раз пытались поджечь, а в моей типографии испанские солдафоны устраивали конюшню? И грабят, всегда грабят...

Александр с сочувствием посмотрел на издателя:

— Эта публикация и нужна для того, чтобы испанские бесчинства больше никогда не повторились…

— Вы не можете гарантировать это! — запальчиво воскликнул Плантен и в порыве чувств хлопнул ладонью по столу. — Вы не знаете, что такое отвечать перед судом Испанией… Или Инквизиции! Вы не знаете, что это такое, когда в вашем доме проводят обыски и ваших людей берут под арест!

Александр невольно посмотрел на свою папку с бумагами.

— О да, я знаю, вы все это читали, но читать — не значит, испытать!— выкрикнул издатель. — Впрочем, не дай вам Бог… — прошептал Плантен. — Я старый человек и не хочу рисковать последними годами свой жизни. У меня внуки… у меня дом… Я боюсь…

Рувард Низинных земель лихорадочно искал решение проблемы, которые устроило бы всех:

— А если вы на время продадите мне часть станков… и на время отпустите некоторых работников? — предложил он. — Тогда издателем и ответственным за людей и работы стану я. На книге не будет вашей марки, я поставлю на титульном листе свой герб.

Старик с сожалением покачал головой.

— Кого это обманет, юноша? Не обольщайтесь. Во всех Низинных землях никто кроме меня не сможет осуществить подобное издание, а я больше не хочу рисковать… Нет-нет, не спорьте, молодой человек, я просто не хочу, — издатель махнул рукой. — Лучше полюбуйтесь моей библиотекой — она ведь понравилась вам, не так ли? Вы ведь не хотели бы, чтобы ее сожгла рука палача?

— Нет, не хотел бы… Но я смогу…

— Не надо слов, — прервал Плантен. — Давайте я покажу вам свои сокровища. Уверен, у вас таких нет…

Плантен говорил и говорил, показывал одну книгу за другой, ждал восхищения и восторга, но Александр понимал, что все эти речи были просто способом заткнуть ему рот. Понял, что пора прощаться. Переговоры провалились, а принуждать издателя было непростительной ошибкой.

При словах прощания старый мастер сгорбился и посмотрел Александру в глаза.

— У меня есть для вас подарок, — после паузы проговорил он. — Это тоже издание моей типографии. Возьмите.

— «Индекс запрещенных книг»? — удивился Александр.

— Да, молодой человек, да, — проговорил издатель и как-то по-старчески затряс головой. — Вы годитесь мне во внуки, так что выслушайте совет. Вы слишком неосторожны и слишком доверчивы, — сообщил он. — Полагаете, в Низинных землях мало знатных господ и принцев и некого было выбрать рувардом?

Александр не ответил, потому что подобная мысль приходила в голову и ему. Но все же это не было основанием отступать.

— Вот только все эти принцы знают, что такое страх — Испания научила. А вы знаете о страхе слишком мало, — объяснял издатель. — Эта книга… Возможно, она поможет вам понять, что это такое, научит вас осторожности и осмотрительности... Мне бы не хотелось, чтобы вы закончили свою жизнь на костре.

— Здесь больше не будет костров, — возразил Александр

Старик печально усмехнулся:

— В молодости все так просто… Но молодость проходит. Постарайтесь вместе с молодостью не утратить жизнь.

В Гент Александр возвращался в тяжкой задумчивости. В словах Плантена было много правды, и Александр не собирался себя обманывать. И все-таки, чтобы здесь вновь не заполыхали костры, надо было победить, а для этого надо было подготовить почву. Попытаться найти типографию во Франции? Или в Германии? В Англии? Впрочем, сейчас он не мог себе это позволить. А для скромной типографии Гента это и вовсе было немыслимо.

Точнее, немыслимо было издать большой том, но не летучие листки!

В этом явно был смысл. Публикацию дел Эгмонта, Горна и Монтиньи можно было отложить до лучших времен, да и какой интерес суконщикам, рыбникам и угольщикам в судьбе далеких от них принцев? Стоило рассказать им об обычных людях, таких же, как и они, тем более что большинство дел были настолько короткими, что вполне могли поместиться на одном небольшом листе.

Александр раз за разом раскладывал бумаги, выбирая подходящее дело, и, в конце концов, остановился на деле Петера де Вита — человека, который спас испанца, и за это был этими самыми испанцами казнен. Pax Hispanica словно напоминал жителям Низинных земель, что для Испании не имеет значения их вера — католики они, лютеране, кальвинисты или же вовсе сторонники сект, названия которых и произнести-то было невозможно, да и убеждения жителей Низинных земель для короля Габсбурга тоже не важны — почитают они короля или Генеральные Штаты. Кем бы они не были, но если они хотели жить, жителям Нидерландов надо было поддерживать Генеральные Штаты и свои полки, потому что кроме них больше никому они были не нужны — разве что в качестве дичи!

Глава 28. Принцы и разбойники, отцы и дети

К величайшему сожалению принца Релингена, Шатнуа не мог отправиться в Гент сразу из Парижа. Необходимо было снабдить его инструкциями, подготовить письма и инструкции для Александра, написать некоторым значимым в Низинных землях людям и подготовить охрану для отправляемого вместе с Готье груза… И, конечно, надо было добавить к собранным в Париже книгам те книги, что Жорж-Мишель почти год собирал для Александра в Лоше, как и привести в порядок подготовленные для него же комментарии по формированию армии и планированию военных компаний.

Из рассказов Шатнуа Жорж-Мишель понял, что его друг самостоятельно изобрел то, что уже существовало в военном деле, и принц клял себя самыми суровыми словами, что не подумал о книгах еще два года назад — это избавило бы Александра от бессмысленной траты времени и сил для повторения чужих идей. Правда, справедливость требовала признать, что кое-что друг все же изобрел. Шатнуа говорил об этом с восторгом, и этот неподдельный восторг тоже вызывал неудовольствие принца.

Его высочество отправлял Готье в Нидерланды, чтобы рядом с другом был кто-то, способный выступить в роли адвоката Дьявола, кто-то, способный трезво смотреть на молодого полковника, не поддаваться его обаянию, оградить его от неверных решений и дать дельный совет. И вот — поди ж ты! — за каких-то два года Шатнуа полностью утратил критический взгляд на Александра, и, хотя и был старше полковника на целых двенадцать лет, внезапно превратился в одного из тех солдат, что готовы слепо идти за командиром в огонь и в воду. Для простого солдата это было хорошо. Для лейтенанта или капитана — приемлемо. Для старшего офицера — очень плохо. Хорошо хоть он, принц Релинген, сохранил трезвый взгляд на друга и здравый смысл. И этот здравый смысл говорил, что он недостаточно занимался с Александром, и потому несет ответственность за то, что полноценной армии в Нидерландах пока что нет.

А еще надо было разбираться с делами Турени и нежданными гостями.

Слава Богу, явление в Лош кузины де Коэтиви случилось после отъезда Шатнуа, но до того, как в Турень прибыли обещанные Генрихом кони и парижский палач. И, слава Богу, по какой-то ошибке Генрих отправил коней и палача не в Тур, а в Лош.

Жорж-Мишель подумал, что это удачно избавляет его сыновей от лицезрения всех четырех смертей, потому что колесовать подручных Каймара можно было в Туре и без их присутствия, а вот Каймар должен был «порадовать» Лош. И кузину Коэтиви!

Навязчивое любопытство Луизы лучше всего объясняло принцу, с чего королева-мать решила проявить заботу о его крестнике и старшем сыне — конечно, для того, чтобы кузина Коэтиви могла везде совать свой нос. Жорж-Мишель не препятствовал непутевой родственнице, потому что из расспросов Луизы очень быстро сообразил, что именно хочет выяснить королева-мать — зачем он приезжал в Париж. Ее величество не стоило недооценивать. Хотя мадам Екатерине пришлось проглотить наскоро сочиненную сказку о трогательном единении братьев и кузена в благом деле избавления Анжу и Турени от разбойников, странно было бы предполагать, что мать короля и дофина окончательно уверилась в том, что такая малость, как разгром разбойничьей шайки, могла примирить мятежного Франсуа с братом и кузеном.

А раз так, надо было укрепить свою интригу с помощью доверенной шпионки королевы, использовав оружие тетушки против нее самой. Принц Релинген давно не участвовал в придворных интригах и подумал, что теперь, когда ему предстояло вплотную заняться короной Низинных Земель, эта история подвернулась как нельзя кстати, чтобы восстановить слегка подзабытые навыки. В отличие от политики, медицина, конечно, самое благородное из искусств, но за операционным столом корону не добудешь.

Жорж-Мишель мысленно похвалил себя за предусмотрительность, сказал пару слов о «мерзавце и наглеце» Каймаре, посмевшим не только заняться разбоем, но и покуситься на его жизнь, и дошел до того, что разрешил Луизе посетить осужденного.

Возможных россказней Каймара о придуманном им заговоре принц Релинген не опасался — кто поверит уличенному разбойнику! Зато королева-мать не сможет помешать его планам и будет уверена, что он просто образцовый подданный.

Жорж-Мишель заливался соловьем, говорил о своей благодарности кузену за благосклонность и содействие, уверял, что казнить, пусть и полностью уличенного, управляющего королевским имуществом можно только по разрешению короля, а потом великодушно отпустил утомленную его речами Луизу восвояси.

Докопаться до истины у нее не было ни малейшего шанса.

***

Когда из болтовни офицера стражи Луиза де Коэтиви узнала, что осужденного преступника зовут Каймар, и он бывший управляющий королевским замком Ланже, ей потребовалась вся выдержка, чтобы не выдать себя. На миг она даже побледнела, но молоденький лейтенант, гордый тем, что ему доверили сопровождение настоящей придворной дамы, поспешно принялся ее успокаивать:

— Не беспокойтесь, ваше сиятельство, преступник больше не опасен. Во-первых, его неплохо поломал на допросе палач, а во-вторых, он все равно в цепях. Да и недолго ему осталось… Через пять дней отправится в поездку на четверке лошадей — будет знать, как грабить и покушаться на его высочество!

Слова офицерика успокоили Луизу. Если бы Каймар сказал о ней хотя бы слово, с ней бы так не разговаривали — ни Релинген, ни этот мальчишка. Да и если бы сказал, кто бы поверил убийце и грабителю? Но, странное дело, мысли, что полученные от нее сведения могли, только могли, помочь мерзавцу в его покушениях на кузена Релингена, почему-то были ей приятны.

Графиня осторожно спускалась по узкой винтовой лестнице, благоразумно опираясь на руку шедшего впереди лейтенанта, и дивилась, что каземат выглядел довольно пристойно. Она представляла все это не так. Впрочем, так и лучше. Луизе не хотелось испортить свое единственное платье.

Офицер передал ее на попечение тюремщика, а тюремщик, мельком взглянув на приказ Релингена, отодвинул тяжелые засовы и открыл дверь:

— Ей ты, висельник… хотя, какой ты висельник — ты теперь наездник! Сомлел что ли? К тебе пришли…

Тюремщик пнул преступника, так что мерзавец болезненно охнул, удовлетворенно кивнул, поклонился и вышел, а Луиза смотрела на некогда самовлюбленного и наглого буржуа, и в ее душе воцарялось спокойствие. Негодяй скоро заплатит за свою скупость. А она… Она, наконец, избавится от унизительных и гнетущих воспоминаний.

Бывший управляющий замком Ланже со стоном зашевелился на соломе и сел. Посмотрел на Луизу, прищурился, а потом начал смеяться. Смех оборвался кашлем, а потом и стоном. Каймар ухватился за стену, загремев цепями, а когда отдышался, горячо зашептал:

— Я не зря молился о мести… не знаю кому — Всевышнему или тому, что внизу… И вот ты здесь! Мне повезло… и тебе тоже…

Осужденный казался безумным, но Луиза вдруг поняла, что стоит на пороге величайшей удачи. Удачи, которая может случиться только раз в жизни, и надо успеть ухватить ее за вихор.

— Я сделаю тебя богатой, очень богатой, Коэтиви!

Когда Каймар назвал сумму, графиня вскинулась, как гончая, берущая кровавый след.

— Я знаю твои сокровенные мечты, Коэтиви. Ты ненавидишь Релингенов, бесишься, что должна добиваться их благосклонности вместо того, чтобы сидеть с ними за одним столом! А еще больше ты ненавидишь молодую жену Бретея, из-за которой чуть не рассталась с жизнью, и которая занимает твое место в сердце и доме твоего кузена.

Луиза молчала. Сейчас мерзавец больше всего напоминал Дьявола-искусителя, но он был прав, совершенно прав, так какая ей разница, кто он, если сможет утолить ее ненависть и дать ей богатство!

— Я знаю, — лихорадочно шептал осужденный, — тебе безразличен Бретей, но ты не доберешься до его жены, пока он жив, и пока Релингены процветают. Чтобы добраться до девчонки, тебе нужно уничтожить их всех.

Каймар вновь зашелся кашлем, и графиня с тревогой подумала, что если сейчас он чего доброго сдохнет, все ее надежды окажутся напрасными. Но откупщик не думал умирать.

— Я здесь из-за Бретея, я здесь из-за Релингена, — почти зашипел он, воздевая руки в цепях к потолку. — Если бы я мог… я своими руками задушил бы обоих!

Испуганная вспышкой гнева Каймара, Луиза попыталась отодвинуться, но тот резко схватил ее за руку.

— Стой! Я хочу, чтобы ты уничтожила их — и Релингена, и Бретея!.. Они должны страдать!.. Пусть испытают то, что испытал я, пусть взойдут на эшафот!.. И ты получишь мои деньги, если поклянешься мне, что сделаешь это, иначе я даже из Ада восстану, чтобы покарать тебя!

Луизу трясло, и она точно не могла бы сказать, что это было — страх или предвкушение получения богатства и мести. Никогда еще она не клялась так искренне и от души.

Каймар подробно описал, где найти тайник.

— Еще там лежит половина монеты. Возьмешь ее и отдашь Анжелике Жамар в Париже. Я много вложился в ее дела. Она отдаст тебе мою долю… Это тоже хорошие деньги…

Луиза торжествующе улыбнулась. Деньги… много денег. Деньги — это независимость от всех!

— И еще, — зашептал Каймар, — у Релингена что-то случилось… Он не собирался меня четвертовать, хотел просто повесить, и вдруг все изменилось… Надо узнать что… И использовать…

С чувством превосходства Луиза усмехнулась:

— Конечно, случилось. Он теперь член королевской семьи и ни за что не откажется от своих привилегий…

— Какая же ты дура, Коэтиви, — с сожалением проговорил узник. — Но уж лучше дура, чем никого… — прошептал он. — Тебя поведет месть… А теперь убирайся… Последние часы я хочу провести наедине с умным человеком…

Не чуя ног, Луиза почти выскочила из каземата. Глубоко вздохнула. Прислонилась к стене. Тюремщик ворочал тяжелые засовы, а ее продолжала бить дрожь от пережитого, но впервые за долгие годы она была счастлива. Ей хотелось бросить все — Лош, Алена и королеву-мать — и немедленно отправиться за своим сокровищем, но графиня подавила глупый порыв.

Она останется в Лоше. Она будет такой же, как всегда. И она полюбуется на кончину наглого простолюдина, а потом примет свое наследство. О том, что у Каймара, вроде бы, была семья, Луиза не вспоминала. Насколько она знала принцев, родственников подобного преступника можно было считать мертвыми. И Луиза это одобряла. Соперники были ей не нужны.

***

Филипп д’Агно и Луи-Ален де Шервилер сидели в комнате Филиппа и жаловались друг другу на родителей. Точнее, жаловался Ален. Филипп д’Агно полагал, что родители в своем праве. Хотя временами это бывало тяжело. В основном потому, что Филипп не всегда мог уловить, что, собственно, родителям от него нужно.

Ален знал, что нужно от него взрослым совершенно точно. Но… maxime scientia multa dolores*. И этими печалями Ален щедро делился с другом и крестным братом.

— Вот, думаешь, я приехал, потому что соскучился? — скорбно говорил он. — Нет, просто бабушке захотелось узнать, что в Лоше происходит.

— А ты по мне не скучал? — удивился Филипп.

— Конечно, скучал, но кому было дело до моих чувств? — вздохнул юный шевалье де Шервилер. — А вот как понадобилось, так сразу «Дорогой внук, не скрывайте своих слез». Хорош я был бы, если бы не расплакался. Но мне все равно пришлось бы плакать, так или иначе. А сейчас еще и это, — Ален с отвращением кивнул за окно, на небольшую площадь у Лошского замка. — Хорошо хоть там не будет толпы… Но все равно ужасно!

— Ну, знаешь, — обиделся Филипп и поднялся с брошенных на пол волчьих шкур. — Этот негодяй покушался на моего отца!

— Да я понимаю, — вздохнул Ален. — Просто ты не видел, какой это кошмар — четвертование…

— Скоро увижу, — граф д’Агно стал серьезен и сразу же показался старше своих лет. — А казнь и должна быть кошмарной, — наставительно изрек он. — Чтобы никому и в голову не приходило покушаться на принцев. А то лезут всякие… — проворчал Филипп. — Гиз… И вот этот…

— В монастырь что ли уйти, — со вселенской тоской проговорил Ален.

Филипп уставился на друга в полном остолбенении.

— Ты же принц!

— Ну, принц, принц, — согласился Ален и вытер влажные глаза. — Отец и бабушка уже подбирают мне невесту, все никак не могут успокоиться — кому лучше продать мою руку, что выгодней…

— Да причем тут выгода? — удивился граф д’Агно. — Так принято…

— Они даже не спрашивают меня. Кого выберут, на той и женюсь…

— Ну да, — Филипп искренне не понимал печали друга. — Они же родители, им видней. Да и кого и когда спрашивали? — юный граф уселся на подоконник рядом с другом. — Моих родителей тоже не спрашивали — просто поженили и все. И Бретея не спрашивали... И твою мать… И у всех все хорошо!

— Ага, — уныло кивнул Ален. — Особенно у моей матери… Позорище сплошное… Отцу до меня дела нет… Ну, если не считать моей руки. Отчим кланяется. Его дети тоже… Тоска!

— Но ты же принц, — вторично напомнил Филипп, чувствуя, что почему-то это простая истина никак не доходит до друга и родственника.

— А теперь матушка наверняка будет клянчить у мадам Аньес в подарок платья… — продолжал Ален, не отвечая на напоминание друга.

— Но почему сразу «клянчить»? — Филипп подумал, что раньше лучше понимал Алена, а сейчас мог сказать только одно — другу плохо. Но вот причину этого дурного настроения он никак не мог уловить. И все же попытался утешить крестного брата: — Во-первых, моя матушка принцесса — она должна дарить подарки, так принято. Во-вторых, вы же отправились в дорогу без вещей. И что твоей матушке — ходить в одном и том же платье?! Вот как раз это не принято! И тебе тоже подберут одежду, что тут такого?

— Может, и ничего, — ответил Ален. — Но все равно стыдно. Стыдно, что я могу приехать к крестному только тогда, когда бабушке что-то нужно… И что матушка вечно чего-то выпрашивает… И что отец не наградил крестного…

— Он наградил! — возразил Филипп.

— Чем?! — горько вопросил Ален. — Четверкой лошадей? — и вновь кивнул на окно. — Сбежать бы куда, да некуда — только в монастырь.

— Да ладно тебе! — Филиппа вдруг охватило чувство легкость и бесшабашности. Он знал то, чего не знал больше никто, и это знание давало возможность решить все вопросы и развести руками все беды. — Вот пойдем на войну, и не понадобится тебе никуда бежать. И вернемся домой со славой!

— Война закончилась, — печально возразил Ален.

Филипп наклонился к другу и почти зашептал:

— Поклянись, что никому не расскажешь!

Ален старательно закивал.

— Скоро начнется война в Нидерландах!

— Там все время война, — с разочарованием проговорил бастард короля.

— Нет, сейчас все иначе, — возразил Филипп. — Раньше такого вообще не было! Нигде! — энергичным шепотом сообщил юный граф. — Представляешь, там низложили короля!

— Это как?! — Ален во все глаза уставился на друга, забыв о страдании и несовершенстве мира.

— Они хотят позвать в короли твоего дядю — герцога Анжуйского, представляешь? Он отправится на войну!

На лице бастарда короля отразилась лихорадочная работа мысли:

— Так значит, я могу попросить, чтобы он взял меня с собой?! — замирающим от счастья голосом проговорил он.

— Да! А я попрошу Бретея…

— А если он не захочет? — неожиданно усомнился Ален.

— Да как он может не захотеть? — искренне удивился Филипп. — Мой отец прикажет, и он возьмет. Он же у него на службе. Нет, ты представь себе, — вновь вернулся к своим мечтам Филипп. — Будем вместе воевать. Принцам слава не помешает. Я ведь тоже принц — мне об этом недавно рассказали…

Филипп ненадолго задумался. Недолгий гость принца Релингена оказался на удивление занимательным собеседником и их разговор он сохранит в тайне от всех. «Герцог Арсхот, — повторил про себя его имя граф д’Агно. — Интересно, он приедет еще в Лош? Хотя теперь вряд ли…»

Тем временем Ален сполз с подоконника и принялся разглядывать коробку с новыми солдатиками друга.

— Поиграем?

— Мы что — маленькие? — немедленно возразил юный граф. Вообще-то играть в солдатики он любил, но не в двенадцать же лет! Если бы рядом был Арман, можно было бы сказать, что они играют с малышом, а вовсе не роняют свое достоинство взрослых людей, но Арман был на уроке, а другой предлог расставить две армии Филиппу в голову пока не приходил.

Еще можно было играть в шахматы. Филипп оглянулся на изысканный резной столик с черными и белыми клетками. Шахматы — это почти война! А еще шахматы — это достойное занятие для взрослых людей. Как говорил отец, прекрасная разминка для ума и развития способностей к стратегии, величайшее развлечение и изысканное противоборство. И все же, как бы отец ни ценил эту игру, шахматы казались Филиппу несколько скучными.

К частью, была еще и мозаика — роскошный подарок ее величества королевы-матери. Мозаики можно было собирать и взрослым людям, и это занятие ничуть не умаляло принцев, так что через пару минут два юных отпрыска Валуа с азартом принялись складывать картину со святым Георгием (Екатерина Медичи все подарки делала со смыслом). Лежа на животах на шкурах, дрыгая ногами, словно они были не принцами, а простыми пажами, то и дело вырывая друг у друга кусочки мозаики и споря, куда их лучше приладить, Филипп и Ален забыли все невзгоды.

— Все же в латах люди выглядят гораздо лучше, чем без них! — с удовольствием сказал Филипп, разглядывая готовую картину и размышляя, что в доспехах отец смотрелся намного более благородным, чем в фартуке и с нелепой повязкой на голове. — Попрошу у отца заказать для меня доспех.

— И я! — радостно добавил Ален.

Два друга предвкушали войну. Два друга предвкушали славу.

***

Летучие листки с историей Петера де Вита разлетелись по Низинным землям быстрее свежеиспеченных вафель на ярмарке, и Александр заметил, что узнав о трагической судьбе почтенного человека, ополченцы в городах стали больше внимания уделять военному делу, с большим усердием изучать и выполнять придуманные им команды, а несколько городов, пребывавших в сомнениях, стоит ли им присоединиться к Утрехтскому союзу или нет, сделали выбор в пользу Союза. Молодой рувард понял, что тираж стоит повторить, а потом пришла очередь и истории госпожи ван Димен, доброй и набожной католички, восьмидесяти четырех лет от роду, казненной по приговору Совета о беспорядках ради того, чтобы прикарманить ее имущество.

Второй летучий листок разлетелся еще быстрее первого, и Александр понял, что для успешной борьбы с Испанией, им нужен не только металл, но и собственная бумага. Решить проблему с бумагой было проще, чем с металлом. Мельниц в Низинных землях было достаточно, воды тоже, да и льняного тряпья было вдоволь. В отсутствии Шатнуа Александр взял за привычку делиться с Соланж мыслями, сидя у колыбели или же за столом, и, к его удивлению, Соланж частенько подавала ему дельные мысли, которые всегда были к месту, а, главное, были легко выполнимы.

Таким образом, первая мельница для производства бумаги вскоре принялась за дело. Мельница была старой, зато стоила сущие пустяки. Бумага пока получалась не самого лучшего качества — зато для летучих листков ее было довольно. А льняную ветошь под руководством Соланж старательно собирали женщины Гента, Брюгге и Утрехта.

Александр не сомневался, что, если в этом появится нужда, жена поднимет на сбор ветоши всех женщин Низинных земель. А еще, как-то раз оглядев лес мачт у Травяной набережной, Соланж задумчиво поинтересовалась, а почему, собирая ветошь, они не подумали использовать для отливки бумаги отслужившие свой срок канаты? Как и во всех остальных случаях, жена оказалась права, а проведенный по распоряжению Александра опыт доказал, что бумага из старых канатов получается прочнее, чем из льняной ветоши.

За всеми хлопотами командующего и руварда Александр не забывал, что надо еще выбрать крестных для новорожденного сына. В этом они с Соланж тоже были единодушны — в крестные стоило позвать Даалмана и Шатнуа. Пока Шатнуа был в отъезде, Соланж называла сына Маленьким Принцем, Александр — Принцем Богоданным, а новорожденный лыбился в ответ и довольно угукал.

Проблема возникла лишь в одном — выборе места для крещения наследника. Провести святое таинство дома казалось приличнее, чем в казарме, однако домовая часовня была маленькой и скромной, а часовня в казарме роскошной и, что гораздо важнее, просторной и вместительной.

Да и повсеместные отклики на рождение их сына убедили Александра и Соланж, что домашней часовней им не обойтись. Генеральные Штаты официально поздравили Бретеев с рождением наследника, а Фрисландия туманно намекнула на какой-то приятный сюрприз. Город Гент завалил новорожденного подарками, а Утрехт прислал Соланж нарядный полог для колыбели. Плантен подарил иллюстрированного Плутарха, уверяя, будто по этой книге очень удобно учить детей грамоте, а Мехелен — колокольчики для колыбели с таким нежным и приятным звоном, что Маленький Принц старательно тянул к ним ручонки и вовсю улыбался пока что беззубым ртом.

К удивлению Александра, даже Брюссель расщедрился на столь роскошные крестильную рубашку и чепчик, что они были впору наследнику королевской короны!

При таком редком единении городов и замков грешно было сомневаться в искренности жителей Низинных земель, и все же Александр понимал, что не все выглядит так благостно, как ему бы хотелось. Вильгельм Оранский во всю ратовал за Анжу, и временами даже Александр начинал проникаться его речами, потому что армия им и правда была нужна. И не только армия! Как командующий гарнизоном Гента, он надстроил и укрепил его стены, но вот стены и башни многих других городов тоже нуждались в ремонте. А ремонт требовал средств, которых не было.

Нельзя сказать, будто Генеральные Штаты отказывались платить, однако сбор налогов после подписания Акта о клятвенном отречении осуществлялся из рук вон плохо. Обращаться же за содействием к принцессе Блуасской было и вовсе бессмысленно. Матушка друга уже ясно высказалась — деньги Жоржа были выделены на армию для ее сына, а стены городов Низинных земель, как и пушки Гента, не имели к этой цели ни малейшего отношения.

И все же общение с магистратами, с купцами и ремесленниками навело молодого руварда на гениальную в своей простоте мысль. Возможно, производимая на его мельнице бумага была и не самого лучшего качества, зато она была много дешевле неимоверно популярной венецианской или же испанской бумаги. Доход от ее продажи вполне можно было пустить в ход — на ремонт стен в том числе. И пусть этого дохода будет не так уж и много, все же это лучше, чем ничего.

Александр корпел над расчетами, проводил переговоры о покупке еще двух мельниц, опять считал, а когда после очередного заседания Генеральных Штатов Иоганн Нассау встревоженно сообщил, что Филипп Габсбург назначил за их с братом головы награду в двадцать пять тысяч золотых экю, сосредоточенно сообщил, что приговор никого не освобождает от выполнения обязанностей. И только потом сообразил, что именно сказал штатгальтер. Впрочем, брать свои слова назад рувард не собирался: кто живет — работает, иного не дано. А вот способ, которым свергнутый Габсбург пытался вернуть себе Нидерланды, казался Александру диким.

В день, когда в Гент вернулся Готье де Шатнуа, рувард де Бретей подписал документ об обязательном обучении военному делу всех мальчиков Низинных земель в городах, население которых было более пяти тысяч человек. Генеральные Штаты не возражали, Иоганн Нассау горячо одобрял, а Вильгельм Нассау опять говорил о своем — о Франсуа Анжуйском.

Возвращение Готье почти не привлекло внимания соседей, хотя вернулся капитан не просто так, а в сопровождении десятка вооруженных верховых, охранявших груженую повозку. Как уверял Шатнуа, в повозке были книги, однако пришедший домой Александр с потрясением обнаружил в сундуках еще и золото.

И книги, и золото показались руварду куском хлеба для изголодавшегося человека, глотком чистой воды для жаждущего, свежим воздухом для того, кто задыхался в духоте. Сундуки с золотом под надежной охраной были размещены в Графском замке Гента, книги предполагалось оставить в доме, и, значит, для них необходимо было заказать шкафы. А извлекая тома из сколоченных наспех ящиков, Александр с восторгом обнаружил еще и рукописные комментарии лучших полководцев Франции. Что и говорить, Жорж всегда все делал основательно.

Только крещение Маленького Принца вновь пришлось отложить. Когда Александр в присутствии Даалмана сообщил Шатнуа, что выбрал его в крестные своего сына, капитан неожиданно смутился и сообщил, что лишен такой возможности.

— Я буду представлять на крестинах их высочеств — принца Релингена и герцога Анжуйского, — объявил он. — Их высочества выдали мне доверенность.

Ошеломленный Александр увидел, что в руки ему суют какие-то пергаменты.

— Еще его высочество велел мне зачитать для вас письмо… — капитан извлек из-за пазухи пакет и решительно его вскрыл: — «Дорогой друг…», — начал он.

— Да вы с ума сошли, Готье! — возмутился Александр. — Отдайте письмо!

— Но его высочество приказал…

— Письмо! — рявкнул Александр и почти вырвал бумагу из рук офицера. Углубился в чтение.

«Дорогой друг! — писал Жорж. — Я не знаю, кто именно у вас родился — сын или опять дочь, но от души поздравляю вас с эти прекрасным событием. Полагаю, вы еще не раз испытаете эту радость — рождение детей…»

Пока он читал, Шатнуа стоял, вытянувшись чуть ли не в струну, и Даалман тоже встал, чувствуя неловкость.

«…Надеюсь, Готье отдал вам письмо по первому вашему требованию. И, надеюсь, вы понимаете, как важно выбрать правильных крестных для ребенка. Первым крестным буду я, как и обещал вам когда-то, а Анжу попросил об этом сам — пользуйтесь, друг мой. Еще было бы неплохо заполучить в крестные кого-нибудь из Нассау, лучше всего обоих. Для отпрыска руварда Низинных земель это будет самым лучшим выбором. К сожалению, обращаться за тем же к Фарнезе в настоящий момент вряд ли уместно, но — кто знает? — возможно, он станет крестным вашего третьего ребенка.

А еще я рад сообщить вам, что его христианнейшее величество король Генрих наконец-то снял с вас то нелепое обвинение. Документ об этом вам передаст Шатнуа, как и распоряжение короля Генриха немедленно прибыть в Париж. Я объяснил его величеству, что рувард Низинных земель не может немедленно бросить все дела и пуститься в путь, но вы все же постарайтесь уладить формальности побыстрей — в этом заинтересованы как вы, так и провинции. К тому же по милости нашего доброго короля свою поездку в Париж вы можете начать с Турени, чтобы уладить все хозяйственные дела в Азе-ле-Ридо и Саше. Управляющий подготовил для вас обширный отчет и нуждается в ваших распоряжениях.

Ваш верный друг

Жорж.

P.S. И еще, Александр, надеюсь, вы понимаете, что подчиненные вам офицеры не могут быть крестными вашего ребенка, как не могут быть и вашими друзьями. Я понимаю, вам одиноко и тоскливо вдали от дома и друзей, но все же не надо забывать о достоинстве руварда. Принцы стоят высоко над простыми людьми, а приняв должность руварда, вы сами стали принцем. Привыкайте, друг мой, и не сетуйте на эту тяжкую обязанность.

По-прежнему и всегда,

Ваш друг Жорж.

P.P.S.

И постарайтесь подготовить план своей военной кампании. Вам придется представить его королю.

Жорж»

Александр в задумчивости сложил письмо и посмотрел на Шатнуа.

— Его высочество написал, что вы должны вручить мне еще какие-то документы.

Шатнуа молча протянул Александру запечатанный пакет.

Документ о снятии с него всех обвинений. Странно, радости почему-то не было. Приказ короля Генриха к полковнику де Саше — что-что?! — немедленно явиться в Лувр.

Рувард нахмурился. За последнее время он отвык от подобного обращения. Генрих всерьез полагает, будто может приказывать руварду?

— Дурные новости? — подал голос Даалман. Шатнуа чуть не зашипел на капитана, посмевшего нарушить торжественность момента.

— Да нет, — отозвался Александр. — Просто советы кузена по выбору крестных.

— Мне ехать прямо сейчас? — капитан сделал шаг вперед.

— Как только напишу письма.

Письмо Иоганну. Письмо Молчаливому. Пару слов Шатнуа, и капитан вновь отправился в путь. Даалман сделал шаг к двери.

— Куда?! — Александр ухватил офицера за плечо. — Карел, ты будешь крестным моего сына!

— Но… вместе с принцами…

— Да хоть с самим королем! — решительно объявил рувард, отметая все возможные возражения. — Это мой сын и я сам выберу для него крестных!

— Как скажете, командир, — отозвался вчерашний суконщик и вышел прочь, и только тут Александр сообразил, что не просил Карела стать крестным, а приказал. А с другой стороны, что еще тут можно было сделать?

Франсуа-Мишель-Гийом-Жан-Шарль — у его сына будет больше имен, чем у него самого. По-французски звучит неплохо. Да и по-фламандски тоже: Франц-Михель-Виллем-Иоганн-Карл. Вполне достойно сына руварда. Принца… теперь принца.

Вот ведь пропасть!

__________________

* Многие знания — многие печали (лат.)

Глава 29. Надежды и разочарования

Как и предполагал Александр де Бретей, «улаживание формальностей» было не таким уж и легким делом. Молодой рувард был просто завален делами и документами, поскольку подготовка к войне — это не только учения, оружие и укрепление, это и все то, что должно обеспечить оружие, укрепления и учения.

Александр не успевал как следует поесть, не успевал нормально поспать, утешая себя тем, что отоспится в дороге (благо, лошадям надо давать отдых) и в Турени. Пока же надо было работать, договариваться с людьми и разрабатывать планы кампании.

И все же крестины сына он решил провести, больше не откладывая их до лучших времен. Александр уже не сомневался, что Вильгельм Молчаливый согласится стать крестным его сына, но полагал, что представлять его на торжестве будет Иоганн, однако в Гент прибыли оба брата Нассау. А еще присутствовать при таинстве решились все члены Совета Восемнадцати, представители Брюгге, Мехелена, Утрехта, Антверпена, Флиссенгена, Горна и Гронингена… Представители Брюсселя на крестины не явились, зато прибыли посланники от Бетюна, Дюнкерка и Турне.

Последователи Кальвина, Лютера и Цвингли мужественно вошли в католическую часовню, чтобы принять участие в католическом таинстве. Александр почувствовал, что действительно тронут этим беспримерным единением Низинных земель, так что от переполнявших его чувств к горлу подступил ком. Поздравления, улыбки, неожиданно теплые слова совершенно не походили на обычные склоки должностных лиц Утрехтского Союза.

Лишь Вильгельм Оранский с привычными уже речами в пользу герцога Анжуйского был таким же, как всегда. Остальные подготовили для руварда совершенно нехарактерные для них сюрпризы.

Сначала Совет Восемнадцати сообщил Александру, что как гражданин Гента и рувард, он становится собственников арендованного им дома. Оказалось, что Совет оплатил его стоимость прежнему владельцу, и теперь Александр может вернуть городу этот долг в течении трех лет и даже без процентов. О чем и свидетельствовал составленный по всем правилам документ со всеми подписями и печатями.

Турне, к удивлению Александра, вспомнил его родословную и объявил, что как потомок короля Хильдерика он всегда может рассчитывать на гостеприимство в его столице.

Флиссенген выразил желание отправить своих людей на обучение воинской науке, а Гронинген выразил согласие послать на патрулирование побережья свои корабли.

Но больше всех руварда потрясла Фрисландия. Смущаясь, словно девица перед первой брачной ночью, представитель провинции сообщил, что их дар, конечно, скромен и не может сравниться с дарами других гостей, однако Александр в ошеломлении понял, что Фрисландия готова одарить его тем, в чем совсем недавно отказал Брюссель. Иными словами, землей, водой и огнем, а также всем тем, что к ним прилагается.

Прилагался остров.

«Конечно, это не маркизат, — виновато говорил пенсионарий провинции, — а всего лишь сеньория, но она переходит к вам и вашим потомкам на вечные времена».

Этот пергамент тоже был составлен по всем правилам, и Александр в изумлении обнаружил, что речь шла не об аренде на девяносто девять лет и не о продаже, и с этого дня он становится полноправным сеньором ван Влиланд. По обычаям Франции, полученное владение могло обеспечить его титулом маркиза, но каждая новая шишечка на его короне вызывала у его христианнейшего величества такую меланхолию, что на титул можно было не рассчитывать.

Иоганн Нассау, явно знавший о сюрпризе заранее, с удовольствием сообщил, что покажет Александру обретенное владение и все, что нужно, разъяснит. Разъяснение было коротким и привело руварда в еще большее изумление. Оказалось, как сеньор Влиланда, он получает и все то, что море день за днем выбрасывает на берег.

— Но ведь у имущества должны быть владельцы, — проговорил Бретей.

— Чаще всего нет, — спокойно отвечал штатгальтер. — По местному обычаю принято ждать три года, пока владельцы не обратятся за своей собственностью. Но я не знаю случаев, чтобы кто-либо обращался. Море суровый враг и не щадит никого. Но и кормит тоже…

Александру было чему удивляться. Теперь для посещения собственного владения ему был нужен ботик — как раньше были нужны лошади. А еще, ступив на палубу небольшого парусника, он вновь испытал то чувство радости, что появлялось у него при каждой встрече с морем. Теперь этого моря у него было много. Рувард выяснил, что часть моря между островом и побережьем тоже принадлежит ему. Владеть морем — это было странно и почти волшебно, так что Александр мысленно поклялся, что обязательно выучится управлять парусами.

Нассау твердил, будто его остров — сущий пустяк, к тому же пострадавший от испанской ярости каких-то шесть лет назад, но для Александра Влиланд казался чудом. Две деревни, две пристани — с внешней стороны острова и с внутренней, обращенной к континенту — большой маяк, развалины старого монастыря и просторный, совершенно не тронутый огнем или грабежом господский дом.

— Испанцы полагали, что там взять нечего, — сообщил староста. — К тому же он в отдалении, им было лень туда идти. Пару раз пальнул в ту сторону и все… Но вы не думайте, ваша милость, все содержится в полном порядке. Мы передадим вам имущество честь по чести…

Руварду казалось, будто он стал героем сказки, которые любят рассказывать слуги. Сказки про заброшенные замки, найденные сокровища и малый народец, который старательно сокровища бережет, и потому он мог лишь спросить, а куда подевались прежние хозяева Влиланда.

— Род вымер почти сорок лет назад, — пояснил Иоганн. — Чума…

— Но вы не беспокойтесь, ваша милость, — заторопился староста. — Они умирали не здесь, а на том берегу, — он махнул рукой в сторону Фрисландии. — Они поступили как истинные сеньоры — никого с собой не взяли, поставили шатры на берегу, там и умерли. Шатры и тела потом сожгли, а останки похоронили. Но это дело прошлое, а сейчас все это принадлежит вам.

Иоганн отвлек внимание Александра от старосты.

— Друг мой, вы пока разбирайтесь со своими владениями, а я все же вернусь к делам. Через два дня я пришлю за вами ботик.

— Ваше сиятельство, — с укором произнес староста. — Неужто вы думаете, мы не сможем доставить своего сеньора прямиком в Гент? Слава Богу, у нас есть баркас.

Нассау довольно кивнул и через полчаса отбыл. А Александр остался осматривать свои владения, все больше и больше впадая в восторг. Здесь были высоченные горы песка, называемые дюнами и защищавшие остров от ветров и штормов, и лиловые из-за сплошной поросли низких цветущих кустиков холмы. Были заросли кустарника, буквально усыпанные ярко-рыжими ягодами — как сказал староста, очень полезными для заживления ран, от лихорадки, воспалений и почти всего на свете. Были овцы, что дают самую лучшую шерсть или, во всяком случае «лучшую, чем у англичан и испанцев!». Были целые стаи птиц и очень странные то ли животные, то ли рыбы, почему-то называемые «береговыми котиками». А еще два китобойных судна, баркас и множество рыболовецких лодок.

Деревьев на острове почти не было, но Александр узнал, что древесину здесь исправно поставляет море — совершенно бесплатно: обломки лодок и кораблей, иногда вырванные с корнем кусты и деревья... Что похуже шло на растопку, что получше — на строительство. Это было необычно и странно.

Господский дом содержался в таком порядке, словно местные жители убирали и обустраивали его каждый день. Так и оказалось — и это было прекрасно.

По сеньориальному праву Влиланд должен был поставлять ему рыбу, мясо, птицу, яйца, масло, сыр и жир, овощи, пиво и пастилу, как на его семью, так и на тех десятерых охранников, которыми тоже должен был обеспечить. Отныне продукты не стоили Александру даже самой мелкой медной монеты — и это было восхитительно!

А еще было оружие… Когда староста разложил перед Александром клинки из Толедо и арбалеты их Италии, он с удивлением понял, что ими можно вооружить человек десять. Но главное было даже не это, а великолепная шпага, идеально подходящая ему к руке, и прекрасный арбалет, расстаться с которым Александр был не в силах. Ему казалось, будто оружие дожидалось именно его, само шло в руки, ластилось, как может ластиться хорошо выученный пес. Это было его оружие — и оно было совершенно!

Староста деревни с довольной улыбкой наблюдал, как он любовно оглаживает приклад арбалета и любуется клинком — и Александр опомнился. Он не мальчишка-паж, которому впервые дали подержать настоящую шпагу. И все же его новые владения и собственность действительно впечатляли. И Нассау называл остров пустяком? Впрочем, для владельца шести графств Влиланд и правда мог показаться скромным, но Александр вновь ощутил восхитительное чувство обретения дома. Гент очаровывал его энергией, трудами и независимостью. Влиланд — тишиной, покоем и верностью. Он знал, что обязательно вернется сюда с Соланж и детьми. И обязательно покажет им море на собственном корабле.

— И, ваша милость, — слова, которыми почтенный староста неожиданно прервал его размышления, показались Александру странными. Они настолько не подходили к простому убранству дома и обветренному лицу собеседника, к его матросской одежде, что Александр встрепенулся. — Уж больно скромно для руварда вы одеты. Но, ничего, никто не скажет, что мы не смогли позаботиться о своем сеньоре.

Александр с недоумением уставился на старосту и даже решил, что не так его понял, потому что слышать от человека в матросской куртке рассуждения, будто его воинский наряд скромен, было невероятно. Он полагал, что его облик подходит к окружающей обстановке, как перчатка к руке и ножны к шпаге. И вот, пожалуйста! Какой-то то ли матрос, то ли крестьянин недоволен его обликом. Говорящий табурет и то вызвал бы меньше удивления молодого руварда.

Почтенный староста расценил оцепенение молодого сеньора как недоверие к своим словам.

— Не смотрите, ваша милость, что здесь нет ковров и покрывал. Хвала Небесам и морю, мы вовсе не нищие, как болтают в своей спеси испанцы. Уж своего-то сеньора мы сумеем нарядить так, что и в Вальядолиде будет не стыдно показаться.

Александру казалось, будто он грезит наяву. О Вальядолиде мог рассуждать Жорж. О Вальядолиде мог вспоминать Иоганн. При упоминании Вальядолида Вильгельм Молчаливой и Пьер Эпинуа сыпали отборными проклятиями. Но вот этот человек… Он не вспоминал, не рассуждал и не проклинал. Казалось, он оценивал, можно ли его вообще туда пускать!

Вид добротных сундуков был ответом на этот вопрос. Парча, бархат, шелк, кружево…

— Откуда?! — Александр уже все понял про рыбу, мясо, масло и пастилу, но роскошные ткани, но брюссельские кружева…

— Вот это, — староста широким жестом указал на два самых старых сундука, — от наших прежних сеньоров. Здесь дары моря. А кружево… Это наша работа… И, чуть не забыл…

Староста уверенным движением поднял одну из досок пола, вытащил из углубления довольно увесистые шкатулки и довольным жестом водрузил их на сундук.

— Посмотрите, ваша милость, это теперь тоже ваше…

Тяжелые золотые цепи с драгоценными камнями и без них. Перстни, серьги, пряжки… И целая шкатулка отборного жемчуга!

Александр де Бретей уже давно не держал в руках украшений. Золото и драгоценности превратились в пушки, аркебузы, ядра, пули, порох и фитили… Он не стал советоваться с другом, распродавая фамильные драгоценности. Соланж просила продать все, лишь бы обеспечить безопасность семьи и близких людей.

Возразить на этого было нечего. Мертвым золото и камни не нужны. И все же Александр не мог не признать, что искусная работа и роскошные материалы, как и десять лет назад, вызывали у него восхищение. Он оценил игру камней, величину и качество жемчужин, тяжесть золотых украшений. С удивлением обратил внимание, что староста это заметил. В глазах старого матроса не было алчности, но явно читалось понимание происходящего — цену переданного богатства он знал.

Александр размышлял, сколько пушек можно изготовить, если все это продать, и сам же себя остановил. Теперь, когда он стал рувардом, он должен был заставить Низинные земли платить за свою безопасность. Соланж заслуживала каждый из этих камней, каждый перстень и каждую из цепочек.

Рувард закрыл крышку шкатулки. Ее он тоже возьмет с собой. Влиланд обеспечил его семью на несколько лет вперед. И значит, ему не нужно будет тратить средства, чтобы выкупать бесполезный уже Бретей. Да и Саше тоже. Соланж, как всегда, была права.

А потом на остров обрушился шторм! И он задержал возвращение руварда в Гент.

Все три дня шторма они просидели в большом доме, и староста, как оказалось — бывший капитан корабля, рассказывал ему о жизни прошлой, настоящей и будущей.

О китобойном промысле, после которого остается слишком много вдов и сирот. О кружевах, ничуть не уступающих брюссельским. О шерсти, которую тоже надо продавать. О ремесле и торговле, что некогда кормили остров. И о судах… Хотя бы двух торговцах, без которых невозможно поставлять товар.

Александр слушал. Александр думал. И решал.

Это была его земля. Это были его люди. И потому четыре цепи из семи он обязательно отдаст на корабли, что бы там ни говорил староста.

А потом они сидели и считали, все меньше дивясь друг на друга, и все лучше друг друга понимая. Когда же они закончили свои труды, Александр понял, что в понимании Низинных земель он оказался несколько дальше, чем полагал.

А потом из-за туч выглянуло солнце.

***

В то время как Александр де Бретей с радостью в сердце возвращался в Гент, графиня де Коэтиви с трудом сдерживала слезы досады. Нет, обещания мерзавца оказались правдой. Сундуки обнаружились там, где Каймар их и прятал, и они действительно были наполнены золотом. И шкатулка с украшениями тоже нашлась. Но вот как Луиза могла уволочь свое богатство, было совершенно непонятно.

Ее сиятельство от души проклинала наглого откупщика, который даже не подумал напомнить ей, сколь тяжело золото, не намекнул, что отправляться к тайнику без надежных людей — бесполезно. А с другой стороны, где этих надежных взять?! Верить слугам… Проще было сразу выкинуть свое добро на поживу уличным воришкам.

Луиза могла только запустить руку в один из сундуков, высыпать горсть золотых монет в расшитый серебряной нитью кошелек, а еще завернуть в платок несколько перстней и спрятать их на груди. И, конечно, отыскать половину монеты, о которой говорил Каймар. Возвращение за остальным богатством пришлось отложить до того дня, когда она обзаведется надежными людьми, которые не попытаются ее ограбить и не станут молоть языками.

Всю дорогу до Парижа графиня де Коэтиви мысленно желала мерзавцу Каймару давно заслуженных им адских мук. Кузену Релингену тоже досталось немало проклятий. Слезы заливали лицо Луизы, она плакала, не обращая внимания на недоуменные взгляды сына. Четыре платья — подарок принцессы Релинген, который в обычном состоянии привели бы ее в восторг, теперь казались жалкой подачкой. Нитка жемчуга вызывала раздражение. В Париже Луиза поняла, что в таком виде не сможет показаться даже собственным слугам. Маска надежно скрывала заплаканное лицо, но, когда на следующий день, придя в себя, графиня отправилась к Анжелике Жамар, ее ждало новое разочарование.

Демуазель Жамар, почтенная вдова богатого и влиятельного виноторговца давно перестала чему-либо удивляться. Когда известная ей графиня де Коэтиви подала условный знак от покойного откупщика и почти что зятя, она не стала задавать лишних вопросов, а только почтительно присела в реверансе. Отчего покойный решил передать свое тайное состояние этой даме, ее не касалось. Ссориться с матерью королевского бастарда не входило в планы демуазель, но и поддерживать графиню в ее авантюрах она также не собиралась. Чутье говорило, что это может слишком плохо закончиться, а чутье никогда не обманывало ту, что некогда именовалась просто Смиральдой.

Слухами полнилась земля, и в эти слухи так часто вплетались имена Релингена и Каймара, что демуазель Жамар предпочитала держаться от его высочества как можно дальше. Получить удар кинжалом или, не дай то Бог, отправиться на костер, не входило в планы вдовы почтенного торговца. И потому Анжелика предпочла просто отчитаться о вложениях откупщика, ни словом не намекнув на свои подозрения.

К удивлению графини, ничего предосудительного, кроме незаконной торговли в отношениях почтенной вдовы и Каймара не водилось, а большая часть средств и вовсе была вложена в честную торговлю вином.

— Он сказал, что вы мне поможете. В деликатных делах… — добавила Луиза.

Как раз этого Анжелика и не желала делать:

— Мадам, — демуазель вновь присела в низком реверансе, однако следующие ее слова оказались для графини полной неожиданностью: — Я была бы счастлива оказать вам услугу, но все деликатные дела вел мой покойный супруг, а я могу лишь дать совет по торговле вином и специями.

Луиза в растерянности остановилась. Только сейчас она поняла, что не знает, что делать в случае отказа. Попробовать самой нанять людей убить кузена Релингена?

Не смешно…

После трех покушений, двух четвертований и трех колесований рассчитывать на смелость парижских браво было бессмысленно. На тот свет деньги не унесешь даже головорезам! Впрочем, заработать на ней браво вполне бы смогли — выдав ее мерзавцу Релингену, связанной по рукам и ногам!

Анжелика Жамар терпеливо ждала, и тогда Луиза вспомнила свою неудачу с сокровищами Каймара. И вспомнила о его доле в делах Жамар. Теперь ее доле!

— Мне нужны деньги, — объявила она. — Я хочу забрать свою долю.

Торговка кивнула.

— Конечно, мадам, — со всем почтением проговорила она. — Вы можете забрать деньги из дела. Через две недели я выдам вам все ваши семьдесят тысяч ливров. И все-таки деньги должны работать — делать другие деньги. Поверьте, я ни в коем случае не собираюсь вас поучать, но, оставшись в работе, эти деньги принесут вам регулярный доход. Это гораздо выгоднее, чем получить по счету семьдесят тысяч…

Анжелика говорила и говорила, Луиза слушала, и ей казалось, будто она попала в какой-то бессвязный сон. Странные слова, оскорбительные для любой благородной дамы — «работа», «проценты», «заклады», «торговля»… Графине де Коэтиви хотелось затопать на мещанку, оборвать ее грубым словом, может, даже влепить ей звонкую пощечину, но она как завороженная внимала возмутительным речам простолюдинки.

Она была богата, но деньги были для нее недоступны. Могла получить семьдесят тысяч, но ей некого было купить! Даже эта мещанка не спешила стараться за ее куш!

И все-таки ей нужны были деньги. Деньги давали свободу. И если для получения свободы ей нужно было рискнуть честью, погрузившись в низменную торговлю, что ж, пусть будет так. Рано или поздно, но Релинген заплатит за ее унижение.

— И… что же нужно сделать, чтобы получить этот доход? — наконец-то вопросила мадам де Коэтиви.

— Для начала нам нужно будет заключить договор, — ответила демуазель Жамар и с облегчением перевела дух. Отныне графиня де Коэтиви была у нее в руках.

***

Если бы Луиза де Коэтиви знала, что происходит в Лоше у Релингенов, она почувствовала бы себя хотя бы немного отомщенной.

Карл Кюнеберг вот уже добрых пару недель пребывал в звании воспитателя старшего сына своего сеньора и только спустя такое непозволительно долгое время, наконец, решил для себя, что делать с внезапно свалившейся на него обязанностью. Сначала его высочество высказался предельно ясно — его сын должен стать настоящим принцем. Не неженкой, не законником, не горожанином, смерть Христова, как такое вообще могло получиться?!

За последний месяц юноша умудрился разочаровать отца по меньшей мере дважды. Первое происшествие, разозлившее и одновременно озадачившее принца, завершилось отставкой воспитателя графа д’Агно и просьбой, вернее, приказом Карлу «заняться мальчишкой». К восторгу Филиппа, тотчас забросавшего верного дворянина кучей вопросов и просьб.

Второй случай заставил его высочество взглянуть на сына и его поведение по иному. Человек, даже юный, не может поменяться от того, что у него сменился воспитатель, а дядюшка-король вдруг неожиданно решил весьма странно одарить племянников. Нет, не может такого быть! А, значит, принц Релинген совершенно не знает своего первенца. Потому что отклик Филиппа на правосудие был абсолютно не тем, что ожидал Жорж-Мишель, учитывая недавнюю выходку юного графа.

Губернатор Турени еще только получив королевское предписание, дал себе слово не повторять недавно виденное им на Гревской площади жестокое действо и не доводить казнь до крайнего предела. Постарался объяснить сыновьям, что им по воле его величества придется наблюдать, и попросил постараться хотя бы не плакать. Увидев же слезы на глазах младшего сына, и, как и тогда, позеленевшего крестника, и вовсе решительно и резко оборвал пытку.

Филипп тоже заметил слезы на глазах брата, жалевшего вовсе не лошадок, но не выразил ни малейшей радости от решения отца. Наоборот, старший сын нахмурился и бросил Арману презрительное «девчонка» в присутствии всего лошского двора его высочества.

Юный граф заслужил наказание, но на этот раз принц Релинген решил разобраться, понимает ли сын, за что будет наказан. В первый раз Жорж-Мишель не стал разбираться, что двигало его старшим сыном, но сейчас понял, что хочет получить ответ на свой вопрос.

Отец и сын стояли друг против друга в кабинете его высочества. Принц Релинген старался быть терпеливым. Граф д’Агно изо всех сил стремился быть почтительным. Пока что обоим это удавалось.

Филипп не боялся порки, но был раздосадован тем, что опять проявил несдержанность, в чем немедленно и попросил прощения у отца.

— Несдержанность? — Жорж-Мишель даже подался вперед, услышав покаянные слова первенца.

Филипп склонил голову и смиренно извинился, что должен был догадаться, что Арман еще очень мал, но он не понимает, почему отец просто не приказал кому-нибудь забрать ребенка, и зачем нужно было лишать собравшихся возможности наблюдать исполнение правосудия во всех его проявлениях.

— Исполнения правосудия? — повторил принц Релинген, силясь понять, правильно ли расслышал слова Филиппа.

Сын подтвердил, что именно так и считает и не понимает, отчего избавили от созерцания казни родственников преступника. Потому что именно в этом заключаются и правосудие, и справедливость, коль скоро негодяй хотел убить его отца.

Тон мальчика был спокоен, голос ровен, вид почтителен. И все-таки он спорил с отцом. Спорил вежливо, почтительно, спокойно, не давая повода для родительского гнева. И этот тон, и эта почтительность, скрывавшие протест, яснее ясного говорили, что мальчик вырос и простыми запретами, наказаниями и угрозами с ним не совладать. Мальчик становился мужчиной, а, значит, пришла пора перестать относиться к Филиппу как к ребенку.

Как когда-то с юным еще тогда шевалье де Бретеем, принц Релинген вдруг осознал, что не знает, что делать. Эта растерянность была неприятна, как и неожиданно неприятно было то, что он с легкостью простил младшему Жуайезу.

Принц Релинген подумал, что впервые за долгие годы ему трудно подобрать слова. И для кого? Для собственного сына. «Откуда в Филиппе эта кровожадность?» — спрашивал себя принц и не находил ответа на своей вопрос.

— Справедливость? Правосудие? Вы так это понимаете? — тон его высочества, обращенный к сыну, сделался резок, и любой человек дрогнул бы, услышав нотки металла в обычно спокойной речи принца, но Филипп оставался по-прежнему спокойным и по-прежнему выглядел истинным принцем уверенным в себе и собственной правоте.

— Справедливость и правосудие, — Жорж-Мишель прошел по кабинету, оглянулся на уже прибранную площадь, еще раз повторил слова, будто проверяя на слух, как они звучат. — Правосудие — это пуля для провинившегося солдата, плаха и меч для виновного дворянина и веревка с петлей для всех прочих, а остальное — неоправданная жестокость.

Филипп тоже перевел взгляд на окно и неожиданно отрицательно мотнул головой. Он так и не переменил своего мнения.

А принц замолчал, размышляя, как же все-таки объяснить Филиппу смысл королевских привилегий и странный дар своего августейшего кузена.

Объяснить мальчику, как люди становятся шахматными фигурками в руках сильных мира сего? Когда даже человек ни в чем не повинный, но случайно оказавшийся не в том месте и не в то время может с легкостью потерять не только свое достояние, но и жизнь. «Значит, им не повезет», — с неожиданным раскаянием вспомнил он свои небрежные слова, брошенные Мало во время рейда в Анжер.

Был ли у него тогда выбор? Жизнь Александра де Бретея важнее жизни какого-нибудь горожанина. В этом не было сомнений и все-таки… То, что было простым и привычным на протяжении всей его жизни, теперь, в попытке объяснить устройство этого мира ребенку, сразу переставало быть таковым. Почему убрать камешек с дороги в виде какого-нибудь простолюдина это правильно, а четвертование — нет?

Его высочество вдруг подумал, что его несовременные и какие-то очень странные размышления, бесспорно, вызваны всего лишь усталостью и волнением. И все же мысль, что Филиппу может нравиться вид чужих страданий, пусть и преступника, все равно была неприятна, и следовало внушить первенцу неприемлемость такого поведения.

— Иногда… да, иногда, в чрезвычайных случаях, Филипп, мне приходится идти против своих убеждений. И утешать себя тем, что антонов огонь или оспа приносят не меньше страданий. Но вы же всегда любили правосудие, Филипп! Что же с вами случилось?

Юноша молча слушал отца, и по всему его виду было очевидно, что с его высочеством его сиятельство абсолютно не согласен. Наконец, он собрался с мыслями и выпалил со всей горячностью юности:

— Правосудие не нужно любить, ваше высочество, правосудие надо вершить!

И, конечно, Филипп хотел сказать, что переживает за отца и очень боится за его жизнь. А раз так… Знание о неотвратимости и крайней жестокости наказания должно было бы вызвать у потенциального убийцы такой ужас, что он отказался бы от своих замыслов, а, вернее, никому бы и в голову не пришла сама мысль о покушении на принца Релингена. Но юный граф промолчал, опасаясь, что отец вновь сочтет его слабаком, неженкой или горожанином. А сказать кому-то, что он и сам готов был разрыдаться не лучше Армана — нет уж, лучше порка!

— Вершить… — Жорж Мишель не мог знать о мыслях и чувствах первенца, он только понимал, что на сегодняшний день впечатлений и без разговора с Филиппом достаточно. А ведь был еще и Арман, которого надо было успокоить, и которому надо было объяснить, почему отец подверг его такому испытанию.

Таким образом, наказание Филиппа принц отменил, не видя в нем смысла, и отослал сына к его обычным занятиями, распорядившись, чтобы тот поразмыслил над своим поведением. А потом Жорж-Мишель ощутил настоятельную потребность поделиться сомнениями с Карлом.

Карл Кюнеберг как раз в этом поведении сына принца проблем не видел, хотя мнение свое и держал при себе. Когда речь не будет идти о жизни и смерти отца, здравомыслие непременно вернется к молодому человеку. А вот порывистость, несдержанность и неумение ориентироваться в моменте, следовало научиться контролировать, иначе, при положении Филиппа, так и до беды недалеко.

Причем намного более близкой, чем могло бы показаться.

Через шесть дней после казни Каймара и один день после отъезда крестника принца, Карл убедился в этом со всей наглядностью. Принц Релинген не имел доказательств какой-либо связи вдовы и ее шестнадцатилетней дочери с преступлениями мерзавца, так что распорядился выпустить женщин из тщательно охраняемых покоев лошского замка, и, вручив сиротам тугой кошелек, приказал выставить их «ко всем чертям».

Себастьен Мало умел понимать своего принца. «Выставить ко всем чертям» в устах его высочества означало снабдить родственниц преступника двумя осликами, вывести их из замка и города и указать дорогу на Тур. После этого миссию Мало можно было считать выполненной, и он мог возвращаться к своим основным обязанностям.

К величайшему неудовольствию Карла, наткнувшись на его воспитанника, девица Каймар тут же фальшиво извинилась, изобразила смущение и назвала его «красивым мальчиком». Еще меньше доверенному человеку Релингенов и воспитателю графа д’Агно понравился задумчивый вид Филиппа, внимающего льстивым речам юной падчерицы покойного преступника.

Лесть достигла цели, потому что юноша попросил женщин задержаться, пока он сходит за подарком. Принесенный Филиппом «подарок» и вовсе заставил Карла оторопеть — не узнать фамильное кольце Релингенов было невозможно. Юноша резко оборвал дворян отца, попытавшихся его вразумить, и заявил, что волен дарить то, что ему принадлежит, кому вздумается, и Карл понял, что его сеньор, кажется, был прав, сменив молодому человеку воспитателя. Мальчик совершенно не понимал, как следует вести себя потомку императора и сыну принца.

В абсолютном молчании и оцепенении он наблюдал, как вдова с дочерью в сопровождении Мало исчезла за дверью, и только после этого еще раз позволил себе усомниться в решении молодого человека.

— А я уж подумал, тебе наплевать на моих родителей, — с непонятной усмешкой отозвался Филипп на упрек воспитателя. — Ты считаешь, что я сделал слишком дорогой подарок, отдав кольцо ее высочества? Хорошо. Тогда верни его мне.

Карл в удивлении воззрился на Филиппа. Он что хочет, чтобы тот догнал девицу и потребовал перстень обратно? Это было разумно — женщины не могли еще покинуть Лош. Что ж, по крайней мере, мальчишка способен признавать ошибки, и это нелепое происшествие удастся скрыть от его отца.

— Верни мне перстень, — вновь повторил юноша, на этот раз делая шаг вперед и заступая дорогу дворянину на службе Релингенов. — Верни. Его. Мне.

Голос молодого человека внезапно стал холоден, а жесткостью тона он мог посоперничать со своим батюшкой.

— Ты понял? — взгляд Филиппа ожег холодом. — Понял?!

Карлу хотелось протереть глаза и прочистить уши. Юноша, стоящий перед ним, никаким образом не походил ни на «красивого мальчика», ни на «милого мальчика», ни на «неженку», ни на горожанина. Правнук императора до ужаса напоминал сейчас своего испанского крестного. А еще сын принца и правнук императора не хотел любить правосудие, он собирался вершить правосудие. Правнук императора отдал приказ, правнук императора ждал исполнения приказа.

Ругнувшись про себя, Карл вышел за дверь и, пусть чуть запыхавшись, но догнал Мало и женщин уже спустя несколько минут, сообщив офицеру принца, что его сиятельство распорядился проводить женщин до Тура…

Забирая перстень обратно, Филипп не задал ни одного вопроса, а лишь попросил Карла ничего не говорить его высочеству. Не потому что юноша боялся гнева отца — на это он лишь равнодушно пожал плечами. Поркой больше — поркой меньше… Но вот лишиться воспитателя, о котором можно было только мечтать, Филиппу не хотелось. А что решит в отношении этого батюшка, узнав о его самоуправстве, мальчик не мог не знать. А еще милостиво объяснил свое решение верному человеку. Сперва, правда, озадачил вопросом:

— Карл, я красив? — уловив замешательство воспитателя, хмыкнул, удобно расположился в кресле. — Не старайся, я обыкновенный.

В ответ на утвердительный кивок воспитателя хмыкнул еще раз и указал на соседнее кресло.

— Знаешь, не понравилось мне это… Мой отец приговорил ее отца, а она взялась мне глазки строить, когда тело еще убрать не успели. Это нормально, да?! — мальчик в волнении вскочил со своего места, разом позабыв о желании казаться взрослым. — Да знаю я, что он отчим, но я не слышал, будто он ее тиранил, вроде, говорят, что наоборот — баловал.

Карл задумался. Мальчик много выяснил о злосчастном деле, а они это не заметили.

— Вот я и решил проверить... Они что не понимали, что я подарил? Думаешь, я просто так позволил тебе отчитать меня при всех?

Юноша остановился прямо напротив воспитателя. Он совладал с волнением, и его взгляд снова сделался не по-детски жестким. Карл Кюнеберг взор не отвел — не мальчишке, будь он хоть трижды принцем и правнуком императора, обращаться с доверенным человеком Релингенов как с простым слугой.

Филипп склонил голову в сторону, заново изучая воспитателя, кивнул, будто что-то про себя решил:

— И, еще… Я знаю, что было в тех бумагах, и это… — Филипп осекся, сообразив, что не имеет права выдать тайну. — В общем, за такое щадить нельзя. Если есть хоть малейшее подозрение в соучастии, нужно действовать решительно. То, что может погубить моего отца и всю нашу семью, должно сгинуть с теми, в чьих руках могут оказаться бумаги.

Карл попробовал было сказать, что для подозрений существует следствие, но мальчишка едва не усмешкой прервал речь воспитателя.

— Следствие — это для тех, кто кошельки срезает, или овец ворует. Но все-таки, как сказал отец, «иногда, в чрезвычайных случаях». Это был как раз такой «чрезвычайный случай». Неужели ты не понимаешь, что следствие при чрезвычайных преступлениях другое! И, очевидно, что под принуждением человек может либо оговорить себя, либо раскрыть что-то, что устроит судей, утаив самое важное. А двое преступников, в отличие от целой шайки, легко сговорятся, что им отвечать, только вот проверить это совершенно невозможно.

Карл Кюнеберг вдруг осознал, что уже довольно долго сидит перед стоящим молодым сеньором, попытался встать, но Филипп повелительно махнул рукой. «Кажется, он не хочет, чтобы я был выше, чем он», — вдруг осознал воспитатель юного графа, оценив уловку молодого человека. Сидеть, когда юный граф стоит, было неловко, и юноша явно это понимал, так что дворянин на службе Релингенов еще раз убедился, что Филипп уже умеет распоряжаться людьми, как ему угодно и когда ему угодно, а те, кто считают сына принца тихоней или горожанином, могут горько поплатиться за свои заблуждения.

Филипп отошел к окну, кинул быстрый взгляд в сторону дороги на Тур, обернулся:

— Остальное ты знаешь лучше меня, но я не хочу подробностей, — снова холодный тон и ледяной взгляд.

Да. Слова и поступки юного принца не были случайны. Филипп принял решение. Филипп отдал приказ. Филипп не сомневается в том, что его приказ исполнен. И теперь он был абсолютно спокоен. Юноша будто захлопнул книгу и поставил ее на полку. И это тоже удивительно напоминало его испанского родича. «Кровь не водица», — понял Карл.

Быть воспитателем Филиппа оказалось более сложной задачей, чем он полагал. Сына принца предстояло не столько учить быть принцем, сколько защищать, в том числе от него самого, а раз так — следовало очень быстро разбираться, какие приказы юноши стоит выполнять без раздумий, а где следует обождать или обращаться к его отцу за разъяснениями. Эта роль для Карла Кюнеберга была почти привычной и почти понятной еще с молодых лет. И пусть принц Релинген совершенно не знал своего сына, да и никто в Лошском замке не мог похвастать тем, что знает первенца своего господина, он-то точно справится с ролью воспитателя и защитника сына инфанты.

И все-таки Карл волновался. Ведь в Испании воспитателем юной инфанты был еще и король Филипп. А вот в Лоше никого равного его католическому величеству не предвиделось. Очень жаль...

Карл вышел из комнаты, поклонившись воспитаннику и сеньору, и не увидел, как юноша уронил голову на стол и залился слезами. Страх за отца никуда не делся, юноша только понял, что отныне не имеет права показывать этот страх, а еще он поклялся, что приложит все силы, чтобы никто и никогда не мог навредить его отцу!

И все же… Iustitia est omnium et domina et regina virtutum, ergo*… Мальчик поднял голову, всхлипнул еще раз и подвинул к себе листок бумаги, взял в руку свинцовый карандаш: слева «pro»**, справа «contra»*** и линия между ними — как взмах клинка. Филипп писал быстро, опасаясь, что все, что он только что говорил своему воспитателю, внезапно исчезнет из памяти. Странно, но ничего не исчезало, напротив, юноша готов был поклясться, что может вспомнить не только каждое свое слово, но и жест. Он прикрыл глаза и понял, что пережитое стоит перед глазами, будто розыгрыш спектакля. Слезы высохли с последним написанным им словом. Принц перечитал написанное, пересчитал пункты в каждом столбике. В столбике «pro» оказалось на два пункта больше. Он рассудил верно. Филипп кивнул сам себе, подтверждая правильность собственного решения и приговора. Actum ne agas****.

Принц Релинген не подозревал об этом происшествии. С тоской глядя на документы из дома Каймара, он говорил себе, что обязан их изучить — на всякий случай. И все же каждое упоминание о мерзавце вызывало у Жоржа-Мишеля почти тошноту, и он понял, что жаждет полностью очистить свой дом от всего, что могло бы вызвать в памяти это омерзительное дело. Сейчас он очень хорошо осознавал значение слова «скверна».

Однако же документы надо было просмотреть, и только в том случае, если ничего опасного в них нет, отправить бумаги в камин. Ну, кроме тех, которые непременно должен был прочитать один до ужаса наивный человек... Начать принц вознамерился с самого простого — с супружеской переписки Каймара. «Господи, вот только чужих писем я еще не читал!» — в смятении размышлял его высочество. Но предосторожность была предосторожностью, и принц Релинген и Блуа дал себе слово не слишком углубляться в чужие семейные отношения…

Через четверть часа Жорж-Мишель понял, что впервые разделяет мнение отцов церкви, что женщина — сосуд греха и скорее склонна склоняться ко злу, чем мужчина. Его высочество уже не мог понять, в чьей голове зародился адский план, и мог только поражаться ненормальной изощренности госпожи Каймар, как и причине ее мести.

Еще через пару писем он понял, что в этой семье безумны были все. И все были смертельно опасны.

Осознание, что еще ничего не закончено, и они по-прежнему в опасности, заставило его высочество срочно вызвать Себастьена Мало и приказать, как можно скорее разыскать и взять под стражу обеих Каймар. И с облегчением перевести дух, когда Мало сообщил, что уже поздно.

— Их уже дня три как загрызли волки, — безмятежно сообщил офицер.

Жорж-Мишель впился взглядом в лицо бывшего браво.

— Это точно?

— Точнее невозможно, — подтвердил Мало.

Жорж-Мишель благодарно кивнул. Он признавал, что поторопился выпустить на свободу двух тварей, но волки оказались полезными животными. Особенно те, что о двух ногах…

А еще через день к нему явился сын.

Его первенец, наследник Релингена, которого в его двенадцать шарахало из стороны в сторону. И теперь мальчик пришел, чтобы признаться в своем проступке и обосновать решение. О своем приговоре Филипп рассказал спокойно и деловито.

Смерть Христова! Да он больше опасался, что отец «отберет» у него Карла. Подробности, рассказанные верным дворянином после того, как Филипп отправился на занятия математикой, заставили принца и вовсе нахмуриться.

— Он знал, что делает, — Карл был собран и внешне невозмутим, но принц довольно знал верного человека Релингенов, чтобы понять, что тот взволнован. — Он знал, что делает, отдавая девице Каймар фамильный перстень предков. Он знал, что я не стану рассуждать, когда приказал вернуть кольцо моих принцев.

Принц Релинген с силой потер лоб. Может быть, Карл ошибается? Может быть, мальчишка допустил случайную оплошность и решил ее исправить — просто взять кольцо назад, а Карл неправильно его понял? А уже потом Филипп смирился с тем, что произошло, и выдумал эту историю, чтобы показать себя взрослым?

Верный дворянин отрицательно покачал головой.

— Слышали бы вы, как говорил его сиятельство. Он ясно дал понять, что эти двое не должны доехать до Тура.

Жорж-Мишель внимательно посмотрел на воспитателя своего сына. «Его сиятельство», значит, уже не «мальчик» и не «Филипп»...

Принц Релинген подумал, что как раз вот эти слова Карла являются наилучшим доказательством истинности слов его сына. А еще он с сожалением подумал, что помнит о подобных случаях… Да, Карл IX и Колиньи, Альба и Эгмонт… И хотя между прославленными полководцами и маленькой разбойницей, также как между правителями и двенадцатилетним мальчиком различие, несомненно, существовало, но оно не было таким уж большим. Его сын поступил как… Ну да, как принц, и в этом не было никаких сомнений. Но сознавал ли Филипп вполне, что именно и как он делал?

Еще Жорж-Мишель подумал, что, хвала Небесам, Филипп был его сыном, потому что иметь такого человека врагом, когда тот станет взрослым, было бы смертельно опасно.

А сейчас… Сейчас надо было перестать считать его ребенком и относиться к нему серьезно. Это было необходимо, это было правильно. И, значит, надо было подобрать мальчику шпагу по руке и заказать ему полный доспех. А еще пора было заниматься с Филиппом. Лично…

И все же благим намерениям принца не суждено было сбыться. Подготовка к фландрской компании не оставляла времени.

Жорж-Мишель только и смог четыре раза съездить с сыном на охоту, да лично подобрать для него интересные на свой взгляд книги.

А потом в планы принца как всегда вмешалась Судьба. В Турень наконец-то прибыл Александр де Бретей. И не один.

________________

* Правосудие — властительница и царица всех доблестей, следовательно…(лат.)

** «За» (лат.)

*** «Против» (лат.)

**** Не переделывай сделанного, т.е. «сделано и кончено» (лат.)

Глава 30. Турень и Лош, утро и вечер

Иоганн Нассау сказал Александру де Бретею, что будет сопровождать его во Францию, и это не обсуждается. Спорить рувард не стал. Жоржу и Иоганну давно надо было встретиться, поговорить и, наконец, определиться с планами. Александр полагал, что результат этих переговоров скажется и на мнении старшего брата Иоганна. Кто бы и что ни говорил о двух братьях, но Александр давно понял, что без поддержки младшего старшему не обойтись.

И, значит, надо было собираться. Александру очень хотелось прибыть в Лош под парусом — это было вполне возможно, но здравый смысл напоминал, что в это время года подобное путешествие было не самым разумным делом. Но все же, когда-нибудь…

А еще следовало дать необходимые распоряжения Шатнуа, Даалману и Совету Восемнадцати… Переговорить с представителями Генеральных Штатов и Вильгельмом Молчаливым… Принять с Влиланда десятерых телохранителей и представить их Соланж… Подготовить в дорогу белого андалузца… И предупредить Жоржа, что он приедет не один!

Дорога через Низинные земли была продумана до мелочей — кратчайшая из возможных и самая безопасная, а вот проложить путь через половину Франции можно было лишь на месте. Хотя гражданская война в королевстве и поутихла, по ее дорогам бродило слишком много вольных отрядов, дезертиров и просто доведенных до отчаяния людей, чтобы можно было без опаски пускаться в путь. По этой же причине свиту Александр подбирал с особым тщанием: самых надежных и хорошо обученных людей. Решительно забраковал приближенных Нассау — немецкая речь во Франции сейчас звучала бы не самым лучшим образом, но, в конце концов, согласился на пятерых офицеров Иоганна, поклявшихся говорить только по-французски.

В Пикардии им удалось определиться с дальнейшей дорогой, а, проезжая через Бретей, Александр в очередной раз убедился, что эти владения выкупать не стоит. Чтобы держать имение в порядке, нужен был не генерал, а торговец. К тому же торговец, который все время находился бы в Бретее, а не совершал редкие наезды в Пикардию. Злоупотреблять же великодушием друзей, заимствуя у них управляющего, Александр не хотел. Управляющий и так отдавал заботе об его имуществе немало времени. К тому же… Возможно, это было кощунством, но единственным способом заставить Бретей приносить хоть какой-то доход — было разобрать замок на камень, который можно было бы продать, и сдавать землю в аренду.

Жорж-Мишель тоже готовился к встрече друга. В первый миг, узнав, что Александр пребудет в Лош не один, принц испытал чувство, очень похожее на досаду. Во второй признал, что встреча с младшим братом Молчаливого действительно необходима. Впрочем, большую часть времени Жорж-Мишель все равно хотел посвятить Александру (а также сообщить другу все, что он думал о его безрассудстве) и, значит, надо было найти того, кто сможет встретить графа и занять его эти два дня.

Выбор был очевиден. Филипп больше не считал себя ребенком, Филипп хотел, чтобы его принимали всерьез, Филипп был его первенцем, и это дело вполне можно было доверить ему.

Однако когда его высочество сообщил старшему сыну о поручении, мальчик вскинул голову и с изумлением, больше смахивающим на негодование, вопросил:

— Я должен развлекать мятежника?!

Жорж-Мишель внимательно посмотрел на сына. Спрашивать, кто столь несвоевременно просветил мальчика, было бессмысленно — ответ был ясен и так. Оставалось только дать Филиппу собственный взгляд на происходящее, иначе они могли оказаться в очень неловкой ситуации.

Принц Релинген огляделся по сторонам, будто пытаясь найти подсказку как, не раскрывая своих планов, объяснить сыну, как тот должен себя вести с младшим Нассау. Ни на стенах, ни на шпалерах подсказок не наблюдалось. «Смерть Христова! Сюда бы Коэтиви!» — с внезапной тоской подумал его высочество.

Филипп ждал ответа, не склоняя головы. Это бесило и восхищало одновременно. И все-таки, как лучше говорить с Филиппом? Словесный поединок с мальчишкой! Дожил… Обыденный тон скучающего вельможи лучше всего должен был показать сыну, что речь идет о совершенно обычных вещах, не стоящих лишних эмоций и размышлений.

— Наместника двух провинций и принца трудно назвать мятежником, — внешне спокойно заметил принц. Убедился, что сын сосредоточенно слушает, с удовлетворением кивнул. — К тому же Иоганн Нассау союзник наихристианнейшего короля, вашего дядюшки. Хотя вы еще не принесли ему присягу, он наш король и его политика должна быть и вашей политикой, сын мой.

Филипп нахмурился, размышляя. Также как перед этим отец, обвел взглядом окружающую обстановку и, как и его высочество, не нашел в ней никаких подсказок. Впрочем, первенец принца Релингена не так в них и нуждался.

— Но Иоганн Нассау выступает против короля Филиппа, моего крестного, — напомнил граф д’Агно.

— «Его сиятельство», — довольно резко поправил сына Жорж-Мишель. — Да, у нас с вами сложное положение, — уже мягче произнес принц. — И все-таки, вашим крестным был не только его католическое величество, но и король Карл IX, и император Максимилиан — оба союзника его сиятельства.

— Но они умерли, — настойчивости Филиппу было не занимать. И это тоже бесило и восхищало. Принц Релинген пока не мог определиться, какое из чувств сильнее. Конечно, Филиппу можно просто приказать и, несомненно, сын выполнит его волю. Но убедить мальчика отчего-то казалось более важным, чем добиться простого послушания.

— Смерть не избавляет от обязательств, — Жорж-Мишель тоже умел быть настойчивым. — Их наследники, ваши крестные братья, кстати, сохранили союз. Что же до выступлений против вашего крестного… Вы ведь знаете законы, Филипп, не так ли? Вы помните, что король тоже дает присягу подданным?

Старший сын принца осторожно кивнул. Он действительно знал законы, и их толкование он тоже знал великолепно.

— Вы не задумывались, что бывает, когда монарх нарушает присягу?

Филипп молчал, сосредоточенно размышляя.

— На это есть ответ в испанской присяге королю, — неумолимо продолжил его высочество и по памяти процитировал — «Мы, которые не хуже тебя, клянемся тебе, который не лучше нас, принять тебя нашим королем и повелителем, если ты будешь блюсти наши права и свободы. Если же ты «нет», то и мы — «нет». Король Филипп нарушил присягу, и теперь Низинные земли намерены избрать нового короля. Видимо, это будет еще один ваш дядюшка — герцог Анжуйский. Вы поняли, Филипп?

Возразить на слова отца Филиппу было нечем

— Да, ваше высочество, — юноша вновь был сдержан и почтителен. — Я понял. Его сиятельство Нассау — ваш союзник, а граф де Саше находится у вас на службе.

Принц Релинген напомнил себе, что есть такое слово — «терпение».

— Не совсем так, Филипп, — внешне Жорж-Мишель выглядел спокойным, чего нельзя было сказать о его настроении. «Все-таки «бесит», — подумал он как-то невпопад, но опять сдержался и ответил по-прежнему ровно. — Граф де Саше не находится у меня на службе — он наш родственник и мой воспитанник.

— То есть, вы ему покровительствуете? — попытался уточнить мальчик. Отец впервые говорил с ним так по-взрослому, и это было прекрасно!

— Когда вы помогаете Арману с уроками, можно ли назвать это покровительством? Или это все же называется как-то иначе? — поправил Жорж-Мишель, решив, что подумает о своем отношении к излишней любознательности сына не сегодня. — Граф де Саше не только наш родственник — он мой друг. Мой лучший друг. Как вы и Ален.

— Но… — новость не укладывалась в голове юного графа. — Но ведь дружба возможна только среди равных! — выпалил, наконец, он.

— Вы умны, Филипп, и все правильно понимаете. Именно среди равных, — принц Релинген был неумолим. — Рувард Низинных земель ничем не отличается от принца Релингена, и точно так же именуется «его высочеством».

Филиппу было над чем подумать, а Жорж-Мишель постарался добавить ему еще основания для раздумий.

— И, кстати, Филипп, о герцоге Арсхоте, — добавил он, собираясь уже уходить, и делая вид, будто не замечает краски на щеках сына. — В настоящий момент его светлость является личным представителем короля Филиппа. Но поскольку вы, как мой сын, стали членом королевской семьи Валуа, вы не можете общаться — любым способом — с представителями других королевств без разрешения его христианнейшего величества, вашего дядюшки.

Глаза Филиппа расширились от изумления.

— В Турени его величество представляю я, и, значит, спрашивать разрешение на такое общение надо у меня, — размерено продолжил принц. — Нет-нет, с простыми дворянами даже иностранцами вы можете общаться сколько душе угодно, но не с послами и посланниками, не с министрами и не с государями…

— А как же бабушка? — ошеломленно выдохнул Филипп.

— С бабушкой общаться можно, — успокоил Жорж-Мишель. — Писать письма вам никто не запретит. Но вот чтобы поехать к ее высочеству, уже потребуется разрешение короля. И для вас, и для меня…

— Я не очень все это понимаю… — сын и правда был в растерянности.

— Это не требуется понимать, сын мой. Это надо просто запомнить, — внушительно объявил принц. — Иначе все мы можем оказаться в очень непростом положении, которое вполне можно приравнять к мятежу. Член королевской семьи — это не только привилегии, прежде всего это обязанности, и серьезные ограничения. Поразмыслите над этим.

Доброжелательно кивнув сыну, Жорж-Мишель отпустил мальчика, но в его душе бушевал пожар. Он не представлял Арсхоту сыновей, и это было ясным и совершенно недвусмысленным знаком, что он не желает их общения. И вот, пожалуйста! — Арсхот все же полез к Филиппу, постарался настроить его против Нассау и всех Низинных земель. Слава Богу, Филипп все же ребенок, что бы он сам о себе не думал, и он невольно выдал Арсхота, а кто предупрежден, тот вооружен.

***

Жорж-Мишель регулярно писал — про обскуру, про то, что занимается медициной, про охоту на волков, дабы избавить благословенную Турень от этой напасти. Александр в ответ живописал красоту фламандских пейзажей, коротко информировал о своих стычках с испанцами, рассказывал занятные истории, связанные с его новыми знакомствами, искренне надеясь, что друг непременно переведет его лирические размышления в четкие схемы и карты и правильно поймет расстановку сил в Низинных землях.

Но письма — это только письма, и с каждым лье, которое приближало его к Турени, молодой рувард Низинных земель испытывал все большее нетерпение и почти смятение. Несущаяся отовсюду французская речь казалась ему странной. Горожане выглядели слишком суетливыми. Крестьяне до невозможности запуганными. Встреченные на дороге путники — подозрительными. И над всем эти угрожающе нависали бедность и разорение.

Недавно закончившаяся очередная гражданская война опустошила Францию больше, чем Александр мог представить. И теперь он больше не удивлялся краткому донесению Шатнуа, что Бретей только поглощает деньги, доходов Азе-ле-Ридо едва хватает на поддержание замка в порядке, а виноградники, пашни и мельницы, что даровал сеньорам Азе-ле-Ридо еще король Франциск I, более не приносят ни су, полностью разоренные войной. Извлечь доход из пепелищ не в силах самый лучший управляющий, и Александр убедился, что не сможет выкупить Бретей, даже если бы захотел.

Лишь Саше как-то держалось на плаву, но хотя по какому-то капризу король и возвел это владение в графское достоинство, Саше мало чем отличалось от фермы. Его жалованье и небольшой остров в Низинных землях приносили больше средств, чем все французские владения вместе взятые.

Думать об этом было грустно, но не думать было опрометчиво. На привалах Александр сосредоточенно размышлял, а в дороге поторапливал отряд, напоминая, что их ждут. И только у границы Турени отряд столкнулся с чем-то очень знакомым — знакомым по Нидерландам.

Военный разъезд расположился у дороги привычно и основательно, и рувард Низинных земель оценил выучку и экипировку солдат и двух офицеров. Кто, что и по какой надобности, — вопросы сыпались один за другим, и Александр де Бретей даже вспомнил собственные патрули на подъездах к Генту. Разница между ними заключалась лишь в том, что этих людей он не знал. Зато они прекрасно знали его. Правда, знание вовсе не предполагало беспрепятственного пропуска его и его спутников на земли Турени.

— Ваше сиятельство, у нас приказ. Господин губернатор не дозволяет въезжать в Турень отрядам в доспехах. Военных действий больше нет. В Турени полный порядок. Поэтому доспехи необходимо снять.

— Прямо здесь? — Александр выразительно оглядел дорогу и чистое поле. Про себя подумал, что сам бы действительно потребовал избавиться от доспехов прямо здесь. А то мало ли… Интересно, Жорж требует того же?

— Только из почтения к вам, ваше сиятельство, я провожу вас до ближайшей гостиницы, — неожиданно сообщил офицер. — Но уж вы потом скажите его высочеству, что во всех остальных случаях мы соблюдаем правила.

Александр собирался кивнуть, но остановился, заметив взгляд Нассау. Младший брат Молчаливого наблюдал за этой сценой почти с хищным вниманием. Казалось, Нассау оценивает каждого солдата и офицера, каждую лошадь, каждый ремень упряжи и гвоздь на подковах, каждую пику, чем-то напоминая покупателя на ярмарке. Пожалуй, это было хорошо. Они еще не видели Жоржа, но он уже успел впечатлить штатгальтера двух провинций.

До ближайшей гостиницы было не так уж и далеко, и господин офицер, явно стосковавшийся по общению, ни на минуту не закрывал рот. Новости сыпались на Александра, как зерно из мешка в Генте. Ополчение, разъезды, порядок и суды…

— Благослови Всевышний его высочество, — болтал офицер. — С разбойниками он покончил, беспорядков не допускает. Да у нас теперь самое серьезное дело — это курицу украсть… Да и помощник губернатора у нас тоже толковый…

— А кто теперь в помощниках? — попытался вставить пару слов Александр.

— Полковник де Ликур, вы же его знаете!

Александр знал, но представить Ликура полковником и помощником губернатора было сложно. Два года — большой срок, и Турень немало изменилась. Как и люди в ней. Зато Александр не видел здесь того же разорения, что в тех провинциях, по которым они проезжали. И был готов поклясться, что Нассау тоже это заметил.

— … А одного мерзавца и вовсе прокатили на четверке лошадей, — с удовольствием сообщил провожатый. — Вот не надо было покушаться на его высочество!

— Что?! — Александр встревоженно обернулся. Сердце ухнуло куда-то вниз.

— Да вы не волнуйтесь, ваше сиятельство, наш губернатор жив и здоров, — офицер непринужденно махнул рукой. — У нас не забалуешь! Но вы за своими немцами все же приглядите…

Нассау неожиданно рассмеялся:

— Кажется, вы были правы, граф, — обратился он к Александру. — А скажите, лейтенант, с чего вы взяли, будто мы немцы?

— Так по речи, — безмятежно ответил тот. — Я понимаю, раз вы с его сиятельством, значит, люди приличные, но все же… мало ли что…

Александр де Бретей невольно улыбнулся, а Нассау удовлетворенно кивнул. Турень выгодно отличалась от того, что он видел прежде, и, значит, сын принцессы Блуасской умел править.

У гостиницы офицер распрощался с путниками и развернул коня. А навстречу гостям уже спешил аккуратный мужчина в огромном фартуке.

Хозяин гостиницы был почтителен, но не угодлив. В гостинице было чисто. Может, и не так чисто, как в Генте, но все же гораздо чище, чем в других постоялых дворах во время их путешествия.

— Наконец-то избавимся от доспехов! — выдохнул Нассау, и Александр согласно кивнул. Следовало переодеться и отдохнуть. А еще отправить Жоржу весточку.

Какой-то всадник галопом пронесся мимо гостиницы, и Нассау хмыкнул.

— Кажется, ваш друг получит сведения о нас уже сегодня вечером, — заметил он.

— Раньше, — задумчиво отвечал Александр.

Александр был уверен, что Жорж готовится к их встрече, и все же она оказалась для него полной неожиданностью. У ворот Лоша их торжественно приветствовал разряженный в пух и прах комендант города, и им оказался Себастьен Мало. А как только они миновали городские ворота, над Лошским замком был поднят его штандарт.

Как рувард Низинных земель, Александр де Бретей почти привык к этой традиции, но то было в Нидерландах, а здесь, в Турени, где он знал каждый камень, где он каждый день ездил с докладами к Жоржу, а потом, как к себе домой, являлся в Лошский замок, Александр чувствовал себя кем-то другим. Пришлось напомнить себе, что рувард — это почти что принц, и, значит, правитель Релингена и Турени обязан приветствовать правителя Низинных земель именно так.

Помогало слабо.

А еще Александр с изумлением увидел, что город украшен к их встрече лентами и цветочными гирляндами, и с еще большим потрясением осознал, что Лош совсем невелик, даже меньше скромного Брюгге. Да и Лошский замок не мог сравниться ни с замком Герарда Дьявола в Генте, ни тем более с дворцом Груутхузе в Брюгге, да и дома гильдий в Генте выглядели наряднее и внушительнее, чем он. О Принсенхофе можно было уже не говорить. Единственным преимуществом обители Жоржа было ее расположение, а в остальном это был обыкновенный старомодный замок, каких в Низинных землях сотни!

И все же Жорж встречал их как истинный принц, стоя на верхней ступени парадной лестницы с сыновьями и свитой. Спускаться вниз он начал в тот самый миг, как они спешились. Филипп и Арман следовали за ним.

Это было величественно и красиво, и Александр понял, что Нассау нравится увиденное. В следующий миг рувард заметил на поясе Армана кинжал, а на боку Филиппа шпагу.

«В двенадцать лет?» — удивился Бретей. В Лоше что-то случилось, что-то, о чем офицер умолчал или просто не знал.

На душе вновь стало тревожно, а Жорж ничем не помогал избавиться от этого чувства. Блистательный принц в роскошном, хотя и несколько мрачном одеянии без тени улыбки на лице с кинжалом и великолепной шпагой у пояса он приветствовал их на пороге своего дома, а потом торжественно представил Нассау сыновей.

— Вынужден извиниться, что не поднял над замком и ваш штандарт, — степенно говорил он Иоганну, — но поскольку вы не назвали моему офицеру свое имя, я счел, что вы не хотите предавать своей визит гласности. Что ж, честь приветствовать вас я оставляю королю.

Нассау был доволен, мальчишки держались гордо и без смущения, а Александр ощущал, будто воздух заполнило предчувствие грозы.

— Поручая вас своему старшему сыну, — с прежним величием добавил Жорж. — Надеюсь, вы простите меня, но я два года не видел своего родственника и друга.

А потом они шли к покоям Жоржа, и Александра не оставляло ощущение, будто они не узнают друг друга. Его друг не улыбался, не шутил, не рассказывал новости… Самый блистательный и остроумный кавалер французского двора был молчалив словно монах-затворник, а его поза напоминала позу человека, ведущего разведку во вражеском тылу, выдавала крайнее напряжение сил и чувств.

Друг задал лишь один вопрос: «Ты подготовил план кампании?», а на утвердительный ответ Александра только кивнул и добавил «Завтра». А потом был кабинет принца, и Жорж-Мишель целый миг рассматривал друга, словно видел в первый раз.

Александр де Бретей был по обыкновению красив, по обыкновению сдержан в одежде, словах и жестах. Он не задал ни одного вопроса, и значит, научился еще более осторожно подбирать слова, и, видимо, сам не понял, как из молодого военного превратился в правителя, которому следовало внимать и подчиняться, даже если кому-то это и не слишком нравилось.

— У тебя ведь сын… — проговорил принц Релинген.

— Да, — односложно подтвердил Александр. Очень хотелось спросить, что произошло, но он понимал, что Жорж должен все рассказать сам.

— Тогда выпьем за Мишеля! — предложил друг и сам разлил в кубки вино.

Александр невольно улыбнулся. В своем самомнении друг был неподражаем, но они с Соланж и правда называли сына не Жаном, не Гийомом, не Шарлем и тем более не Франсуа.

— За Мишеля!

После пива вкус вина показался Александру почти божественным нектаром. Правда, друг забыл предложить ему кресло, обед и отдых, но рувард решил, что все эти формальности чепуха! Спокойно сбросил плащ. В чьи-то руки его одежда, в конце концов, попала — зачем обращать внимание на мелочи! — попросил что-нибудь перекусить. Друг иронично поднял бровь, но только усмехнулся, на миг став прежним Жоржем.

Александр де Бретей выбрал самое удобное для себя кресло, отстегнул шпагу, расположился у камина, подпер руками подбородок и приготовился слушать. Жорж-Мишель удовлетворенно кивнул.

— Я подготовил подарок для Мишеля, — начал он. — Вот этот кинжал.

Подарок был роскошен, и Александр застыл в немом восхищении — Толедо.

— Их три, — продолжал друг. — Для Филиппа, Армана и Мишеля. Они одинаковы, кроме гербов, конечно, чтобы наши сыновья не забывали, что они братья.

Это было величественно, возвышенно и красиво, и Александр вспомнил о своем подарке.

— Я тоже приготовил подарок для мадам Аньес, но сейчас он за воротами Лоша. Жорж, как бы привести его в замок, чтобы коня не увидели раньше времени? Ему нужен отдых, хорошая чистка, а еще надо заплести ему гриву…

— Это еще зачем?

— Но ведь это андалузец — белый! — сообщил Александр.

Принц Релинген развернулся так резко, что табурет почти отлетел в сторону. В глазах его высочества вспыхнул гнев.

— Да вы с ума сошли! — ярость выплеснулся, словно вино из кубка, когда его слишком резко сдвигают с места. — Сколько денег вы вбухали в этот безумный дар?!

— Нисколько, Жорж, не беспокойтесь, — смутить Александра сейчас не могло уже ничего. — Это трофей…

Жорж-Мишель шумно выдохнул. С облегчением провел рукой по лбу.

— Ты меня так не пугай, — проговорил он. — Мне и так есть из-за чего пугаться… Хорошо, Мало придумает, как провести коня в замок. Завтра подаришь. Или сегодня после обеда. А пока… — друг усмехнулся. — Парадный обед через три часа, а сейчас тебе принесут что-нибудь подкрепиться. Ешь, отдыхай… Смотри, что я для тебя приготовил.

Принц Релинген отдернул занавеску. За ней во всю стену раскинулась карта Низинных земель. Александр де Бретей замер. Да, он не зря писал письма, описывая в деталях все, что происходит вокруг. И сейчас по карте было прекрасно видно, как расширяется список провинций, примкнувших к Утрехтской унии, как откатываются испанские отряды, как растет влияние руварда...

Дело его рук выглядело поистине впечатляющим. Молодой полководец не выдержал и встал.

— Я все понял правильно? Ничего не пропустил? — постарался уточнить Жорж-Мишель.

— Да, почти… Вот только тут… — он указал на карту, но друг махнул рукой.

— Все завтра, а сейчас отдыхай и ни о чем не думай.

Не думать не получалось, и Александр все же задал своей вопрос:

— Я заметил у Филиппа шпагу…

Жорж-Мишель сдвинул брови.

— Были покушения, — спокойно, как будто речь идет о чем-то обыденном, произнес принц. Поднял руку, предупреждая гневные речи друга.

— Я ведь теперь член королевской семьи, как и Жуайез, — презрительная усмешка. — Да, знаю, это странно и не всегда удобно — ты еще не видел мой новый герб… Это не для слабых духом, а мне с ним жить! Зато при покушениях…Генрих обеспечил этим людям последнее путешествие на четверке лошадей. Мерзкое было зрелище, но впечатляющее. Но речь не об этом. Я позаботился, чтобы ни Гиз, ни кто другой не смели больше даже думать о том, чтобы поднять на меня руку...

Александр де Бретей вспомнил слышанную в дороге историю покушения на Гиза среди чистого поля, где тот остался совершенно один без своей охраны, и никто так и не понял, откуда прилетели пули, убившие сразу полтора десятка человек. Вопросительно взглянул на друга.

Релинген махнул рукой:

— А, та история? Я же говорил, что занимаюсь оптикой, занятно было попробовать. И, кстати, с чего все взяли, будто это случилось в чистом поле? Просто чуть дальше от укрытия, чем обычно, вот и все.

Молодой рувард смотрел на друга, для которого засада на Гиза была, оказывается, просто способом проверки научных поисков, и не понимал — восхищаться изобретательности Жоржа или сетовать на его беспечность, сохранившую Гизу жизнь.

— Я всего лишь показал кузену, что слегка удивлен его небратским ко мне отношением, — продолжил принц Релинген. — А вот дядюшка Филипп был очень раздражен поведением Гиза в отношении мужа его племянницы. И, знаешь, золото, точнее, его отсутствие стало для Гиза более серьезным аргументом, чем свинец.

Жорж-Мишель посерьезнел.

— Никто не знает, в какие для Франции потрясение вылилось бы убийство Гиза. К тому же у него есть братья и сестра, которая стоит их всех. Поэтому я принял извинения Генриха, но он ведь такой не один! Приходится быть настороже.

Александр всем своим видом изобразил вопрос.

— Да, если что, я не писал Филиппу, — уточнил Жорж-Мишель. — Это он, он лично направил мне послание.

Рувард Низинных земель изумленно вскинул голову. Правитель империи, над которой никогда не заходит солнце, пишет мелкому немецкому принцу?! Даже если это муж его племянницы и кум…

— Мне через Арсхота предложили Низинные Земли в качестве приза, — продолжил Жорж-Мишель. — Его величество сообщил, что готов одарить меня, лично меня еще парочкой провинций рядом с Релингеном и Барруа. Моему дядюшке очень хочется видеть наместником этого жемчужного ожерелья человека надежного и решительного, чужака, не связанного близкими узами с дворянством Низинных земель, но и не слишком чуждого для них.

Александр замер — от таких предложений не отказываются…

— И, кстати, это предложение касается не только меня, — Релинген внимательно смотрел на друга. — Твои успехи впечатлили его католическое величество, и он готов дать тебе войска, чтобы ты поддержал нового наместника.

— Что?! — Александр де Бретей решил было, что ослышался. — Что вы такое говорите?!

Он сразу вспомнил слова Иоганна Нассау: «Сегодня вы обороняете Гент, завтра будете его осаждать…»

Принц Релинген подошел к другу, положил руку ему на плечо:

— Да сиди уж. Это хорошее предложение — у меня будет власть, у тебя богатство и влияние. Филипп знает, чем порадовать своих верных слуг. Но я не мог принять такое важное решение без тебя.

Александр де Бретей скинул руку принца со своего плеча и вскочил:

— Ваше высочество изволит шутить? И за этим вы вызывали меня в Лош — чтобы предложить стать карателем?!

Взгляды друзей скрестились, и, казалось, грозовой разряд прошел по кабинету принца крови.

— Александр, мы давно не видались, я не умею читать мысли, так что я, я действительно вызвал тебя в Лош, чтобы все прояснить раз и навсегда, — принц Релинген был взволнован так, как только может быть взволнован человек, принимающий важнейшее в своей жизни решение, и отягощенный пониманием того, что решение будет принимать не только он. И от его решения будут зависеть судьбы сотен тысяч людей. — И да, если тебя тревожит мое отношение к религиозным свободам батавцев, тему резни я закрыл для себя в семьдесят втором…

Александр остановился: он ведь не ослышался?

— Жорж, повторите, пожалуйста, что вы сказали.

— Я сказал, что не испытываю желания повторять подвиги кузена Карла в вашей Батавии.

Батавия… И пусть из уст Релингена это название Низинных земель прозвучало с легкой иронией, как будто его забавляло трогательное желание фламандцев вести свою историю от вестготов, а то и от сотворения мира, одним словом его друг дал понять, что думает о желании короля Филиппа дать им власть над Низинными землями.

— Жорж, — Александр де Бретей задумался, сколько бессонных ночей провел его друг, обдумывая, как лучше поступить, а еще он вдруг осознал, что Жорж со своим красноречием и знанием людей вполне мог бы убедить его принять волю католического короля. В переданном через Арсхота письме Габсбурга не было ничего, что бы говорило о репрессиях и казнях, это было благородное предложение для верного подданного от великодушного короля, желающего всего лишь мира и процветания своим землям. Если только не знать Филиппа. А после чтения судебных документов он уже знал.

— Жорж, у вас определенно есть план, иначе вы бы не пошли на мятеж против автора этого письма.

Принц Релинген, наконец, позволил себе улыбнуться. Впервые за весь разговор.

— Умеете вы подбирать слова, Александр, научились, смотри-ка! Да, с точки зрения Филиппа — это мятеж. Потому что я намерен написать, что не имею влияния на генерала Бретея. Но, Александр, ты понимаешь последствия отказа? Там, где я отделаюсь ударом кинжала, на худой конец —эшафотом и мечом палача, ты отправишься на костер.

Александр де Бретей покачал головой. Их фламандский поход начался вынужденно, не вовремя и неожиданно для них, но теперь останавливаться было поздно.

— Я не отступлю, но ты должен знать, что я буду сражаться в Низинных землях не только за твою корону, но и за их свободу.

Принц вновь улыбнулся и кивнул:

— Я уже понял это из твоих писем, но предложение короля Филиппа способно вскружить голову любому. И, еще Александр, не перебивай меня и послушай. Не перебивай, это важно!

Александр де Бретей, знавший все перемены настроения друга, замер, уловив в тоне принца действительную серьезность. Друг хотел сказать ему что-то очень важное для себя.

— Я освобождаю вас от любых обязательств передо мной, — совершенно серьезно и даже торжественно заговорил принц. — От любых — слышите вы? — кроме тех, которые вы примете сами и добровольно. Но я никогда не перестану поддерживать вас и помогать вам, и вы всегда найдете во мне самого преданного и любящего старшего брата.

Молодой полководец сделал шаг вперед и тот час порывисто обнял друга и родственника, только что сказавшего, что отныне и навсегда считает его братом… Стоп! Младшим братом… Вот кто на самом деле умеет подбирать слова — учиться и учиться. Но ведь действительно, младший брат.

Жорж-Мишель обнял его в ответ, потом отступил на шаг и проговорил:

— До сих пор не могу поверить — вернулся и живой! Изменился-то как…

Его высочество прикоснулся к другу, словно хотел проверить, не сон ли это. Потом покачал головой и указал Александру на стул.

— Но вы же понимаете, Александр, в чем сложность нашего положения? Отказать Филиппу — это очень серьезно, а вот полноценной армии у вас пока нет… Да-да, я знаю, что вы скажете… — отмахнулся принц на попытку друга заговорить. — И я даже признаю, что использовал в Турени ваш опыт, но все же Нидерландам нужна армия. Нет, вот скажи мне, ты зачем согласился на должность руварда? — вопросил Жорж-Мишель. — Ты что — не понимал, что все эти Нассау, Эпинуа и прочие просто пытаются тебя использовать? Да они просто прикрываются тобой!

— Я понимаю, Жорж, — спокойно ответил Александр. — Но выбора не было. Если бы я отказался, я бы не значил вообще ничего. А так меня не только слышат, но временами еще и слушают. Я могу что-то сделать. Ради этого стоило рискнуть.

Жорж-Мишель покачал головой.

— Ладно. Что сделано, то сделано, — проговорил он. — Я уже говорил, что Низинным землям нужна армия. Дать ее может только Генрих. Для этого вам всего лишь нужно уговорить Генеральные Штаты избрать Франсуа королем Низинных Земель.

Александр не стал вскакивать. Не стал возмущаться и произносить обличительные речи. С пониманием посмотрел на друга, который решил облегчить ему бремя выбора.

— А как же вы?

— А я немного подожду, — отвечал принц. — Мирон прекрасный врач, но он еще и царедворец. Он льстит наследнику и обманывает короля, но меня-то не проведешь. Франсуа умирает, Александр, — сообщил Жорж-Мишель. — Я стал слишком хорошим врачом, чтобы не видеть очевидного. Нашему принцу не так много осталось. Наследственная чахотка Валуа. Он держится только волей и жаждой короны, так сделайте это скорее! Франсуа — это армия, Александр, армия, которая так нужна вам и которая будет вашей. Ко всему прочему, если короновать одного короля, короновать второго будет уже легче.

Александр снова видел друга прежним — вдохновенным и волевым человеком, который способен думать на много ходов вперед и способен поступиться малым, чтобы взять все.

— Франсуа должен стать королем, пока он еще может держаться в седле и заседать в Генеральных Штатах. Да и для тебя это хоть какая-то гарантия безопасности. Та самая — не костер, а меч палача, — заметил Жорж-Мишель.

Александр понимал, что Жорж отчасти щадит его самолюбие, но ведь друг в точности не знает, чего он достиг в Низинных землях. Впрочем, армия была нужна — Жорж был прав. Они слишком зависят от капризов отдельных командиров и вельмож, а их ждали четыре армии! Армия в его руках — обученная армия, скованная дисциплиной и закаленная в боях — будет серьезным аргументов для любого.

— Но мы должны избавить Низинные земли от испанцев, — напомнил молодой полководец. — Это же просто Pestis Maxima*!

— Я знаю, что такое Испания, — заметил Жорж-Мишель. — Все, Александр, иди отдыхай. До обеда осталось не так уж и много времени, а тебе нужен отдых...

— Жорж, подожди, — Александр поднял руку, призывая к молчанию. — Я должен кое-что сказать… про мои владения…

— А-а-а, про Бретей и Саше? — протянул принц, и в его тоне прозвучали какие-то новые ноты, от которых молодой рувард в недоумении встрепенулся. — Решил признаться? Вот что меня удивляет… — уже другим, резким и недовольным тоном продолжил Жорж-Мишель. — Вроде, разумный человек, полководец и рувард, отец семейства, а временами как мальчишка-паж… Тот самый, который сначала нашкодит, а потом, когда сообразит, что трепки не избежать, решает признаться…

— Жорж…

— Не надо ко мне взывать! — недовольно бросил принц, и Александру показалось, будто время повернуло вспять, и граф де Лош и де Бар вновь отчитывает «шевалье Александра». Впрочем, нет, даже не отчитывает… С таким выражением друг (который тогда еще не был его другом) глядел на него лишь однажды — тогда он, кажется, даже собирался его убить. — Такого болвана еще поискать… Точнее, двух — я не снимаю вины с Шатнуа. На свои закладные! И, ради Бога, сожги их немедленно, прямо сейчас, у меня на глазах. Ну?!

По тому, как он не положил, а швырнул документы на стол, Александр понял, что друг долго скрывал гнев, и сейчас этот гнев грозит затопить все вокруг. Бездумно взял бумаги…

— Вы их выкупили?

— Нет, унаследовал от одного мерзавца... Ничего, Каймар свое получил, — мрачно объявил Жорж-Мишель: — Проехался на четверке лошадей в четыре стороны одновременно!

Александр почувствовал, что ему нечем дышать. Слов не было, только ужас и еще какое-то чувство, которому он не мог подобрать название…

Что Жорж наделал?! Господи, он печатал свои листки, говорил об ужасе правления испанцев, и вот его друг, как Альба, воспользовался…

Александр в смятении стоял посреди кабинета, ничего не видя и не слыша. Как теперь смотреть людям в глаза? Как прикасаться к Соланж, брать на руки сына… Говорить о чести…

Александр не сознавал, что произносит все эти слова вслух.

Лицо принца Релингена изменилось. Он шагнул вперед, ногой пододвинул табурет, положил руки на плечи друга и почти силой заставил сесть. У Александра не было сил сопротивляться ни действиям принца, ни силе приказа в его словах: «Audi vidi sili**. Вообще ничего не говори!»

Жорж-Мишель прошел по кабинету туда и сюда, с силой потер лицо, посмотрел на оцепеневшего, потерянного друга, на его побелевшее лицо, шагнул назад.

— Александр, это не то, что ты вообразил. Нечего сказать — хорошего же ты обо мне мнения… Но я тебя прощаю… Я знаю, что ты читал последние месяцы — твои листки дошли даже до Турени. И прости меня. Я должен был сообразить, как ты это поймешь после испанских судебных дел… Сейчас я дам тебе кое-какие документы. Они были у Каймара. Прочти и все поймешь…

В руки Александра опустилась пачка бумаг, и он попытался читать, но буквы прыгали перед глазами, и до разума не доходило ничего.

— Читай вслух, — Жорж-Мишель понял состояние друга. — Так будет легче.

Александр постарался сосредоточиться:

— «Сир, я полностью с вами согласен. Этот Валуа способен только обещать, ничего не давая взамен, и потому мы с вами имеем право взять свое. Соланж уверила меня, что вы держите слово, а я верю своей жене и своим кузенам. Франция и Испания основательно пограбили Наварру, так почему бы вам не восстановить древнюю Аквитанию, владение ваших предков? В свою очередь я хочу присоединить к Низинным землям Пикардию, как наследие моих предков Меровингов. Да и наш общий кузен имеет право на свою долю. Я понимаю, что все упирается в деньги, но семнадцать провинций — это европейская Голконда, не удивительно, что Филипп вцепился в нее и не хочет отпускать. За здешнее золото мы поднимем против Филиппа и брата Генриха всех дворян Франции и Наварры. Золото легко решает все вопросы.

Ваш верный друг и кузен

Александр де Бретей».

— Что это?! — прочитанное не укладывалось в голове, казалось бредом и чей-то дурной шуткой.

— Не узнаешь почерк? Свою подпись и печать? — проговорил принц Релинген. — Даже бумага та же. Ты всегда пишешь на такой.

— Я этого не писал… — прошептал рувард.

— Конечно, это подделка, — подтвердил Жорж-Мишель. — В этом можно убедиться, если посмотреть вот через это стекло. Смотри — я назвал его «увеличателем», я же говорил, что занимаюсь оптикой. Но это я, а судьи наплевали бы на все мои увеличатели и попытки доказать, что это подделка!

Жорж-Мишель в волнении прошелся по кабинету.

— Эти бумаги были найдены у Каймара. Там предлагался не только раздел Франции, но и убийство короля. По сравнению с этими письмами даже Гиз выглядит скромнягой! Мое имя тут упоминается восемь раз. Имя Соланж — двенадцать. Адресат — король Наваррский. Как тебе такой размах?

Александр отложил одно письмо и принялся читать второе.

— Хватит, Александр. Дальше только хуже. Этот человек не просто хотел тебя разорить. Он хотел отправить тебя на эшафот. Тебя, Соланж… ну и меня тоже. Впрочем, за такое отправляют в последнюю поездку на четверке лошадей. Понимаешь? — Александр молчал, не в силах что-то говорить. — У тебя в закладных было условие — расплачиваться с долгом здесь, в Турени, — разъяснял Жорж-Мишель. — Но ты же был изгнан! И когда ты вернулся бы — без разрешения короля, замечу — тебя бы схватили. И деньги на выкуп подтвердили бы эти письма и выставили бы тебя заговорщиком. А закладную он бы сжег. Просто и действенно!

Александр де Бретей вытер влажный лоб.

— Но я не собирался выкупать Бретей и Саше, — заговорил, наконец, он. — Сначала хотел. Мы посчитали и все получалось. Но потом я понял, что это невыгодно. Я написал Каймару…

— Я видел твое письмо, — сообщил принц. — После него Каймар перешел к покушениям на меня…

— Зачем?!

— А ты что — не приехал бы на мои похороны? — с искренним изумлением и даже возмущением поинтересовался его высочество. — Ему надо было выманить тебя во Францию. Ты очень ему помешал — и не один раз, — проговорил Жорж-Мишель. — Но, к счастью, ты на редкость везуч. Ты доказал, что добрые дела вознаграждаются. Помнишь, ты просил за главаря разбойников — чтобы ему позволили исповедоваться и причаститься перед казнью?

Александр потер лоб, стараясь припомнить давние события:

— Да, что-то такое было…

— За него просил старик-воспитатель.

— Кажется, да…

— Этот старик обратился ко мне… Из благодарности, — пояснил друг. — Он рассказал про интригу Каймара, рассказал, где тот находится, и что надо искать. Вот я и повторил твой рейд в Анжу и взял Каймара с поличным. Все подтвердилось, Александр! — Жорж-Мишель возобновил бег по кабинету. — И еще кое-что выяснилось. Помнишь, мы не могли понять, кто стоял за теми разбойниками? Так вот, это был он.

Александр слушал друга и пытался осознать, как такое могло случиться. Почтенный человек, один из богатейших людей провинции занялся разбоем — и для чего? Просто, чтобы внести разлад между ним и Жоржем.

Рассказ друга напоминал нелепый и бессвязный сон, но все, о чем сейчас говорил Жорж, подтверждалось, и даже не показаниями преступника — etiam innocentes cogit mentiri dolor***, но документами: письмами, дневниками, даже рисунками…

Эти рисунки больше всего потрясли руварда. Портреты — его, Соланж и Жоржа, вот только на месте глаз там зияли дыры. И там, где должны были находиться сердца, тоже остались дыры. Они что — кололи рисунки булавками и стилетами?!

— Сначала я полагал, что его жена и падчерица — сами жертвы преступника, — рассказывал друг. — Они выглядели такими кроткими, запуганными... Я даже избавил их от необходимости смотреть на казнь. Я выпустил их, дал денег. А потом я взялся за бумаги и выяснил, что невинными они не были.

Жорж-Мишель перелистал толстую тетрадь и передал Александру.

— Полюбуйся! Идею с заговором придумала жена Каймара. Текст фальшивок они сочиняли с мужем вдвоем. А будто бы твои письма нарисовала милая девочка шестнадцати лет от роду. Портреты тоже. Тогда я понял, что колдовства и ведовства нет, а вот ведьмы есть, — почти обреченно сообщил Жорж. — Но тебе опять повезло. Я велел разыскать их и взять под стражу, но вскоре узнал, что опоздал. Волки, их загрызли волки… Божий суд, Александр…

Рувард Низинных земель отстраненно подумал, что волки, видимо, были о двух ногах, и так же отстраненно задумался, кто именно из людей принца Релингена не поверил в невиновность вдовы Каймара и его падчерицы — Себастьен Мало или Карл? Карл больше походил на такого человека. И он был от души благодарен Карлу. Как тогда в давние времена в Блуа…

И все-таки как могло случиться, что целая семья обезумила от ненависти к нему? Он ведь их даже не знал. Жорж дал ответ и на этот вопрос:

— Она урожденная Жамар — дочь человека, который разорил твою семью. Она ненавидела тебя почти двадцать лет…

Говорить ничего не хотелось. Двадцать лет — почти вся его жизнь. Это он мог бы ненавидеть тех, кто обрек его семью на разорение и несчастья, но почему-то ненависти не было… Только горькое сожаление, что отец в том деле повел себя не самым лучшим образом.

— Жамар не собирался пускать вас по миру, — негромко продолжил друг, — он просто хотел пристроить дочь. Тебе было три года, ей десять — он хотел женить тебя и в качестве свадебного дара вернуть Бретей. Она похвастала подругам, что скоро станет графиней де Бретей, а твой отец взял и отказался от сделки, — Жорж-Мишель вздохнул. — Ее задразнили, Александр. В дневнике все это есть… Когда ты появился при дворе, она заявила подругам, что и думать о тебе забыла. Вот только слова подобрала не те, и все решили, будто она отдалась тебе — падшая женщина! Женихи разбежались... Подруги показывали пальцем… Отец избил…

Жорж-Мишель вновь вздохнул с сожалением и печалью.

— Она могла бы признать, что причина ее несчастья в ней самой, и начать все заново — с такими-то деньгами, — добавил принц. — Но вместо этого она заболела ненавистью к тебе. Ну и ко мне немного, коль скоро я оказался твоим опекуном.

Александр слушал друга и вспоминал рассказы моряков о водоворотах, которые утягивают в глубины океана самые крепкие корабли. И сейчас ему казалось, будто он тоже тонет в таком водовороте, но не в океане — океан честен и чист, а в болоте.

Он еще раз пролистал дневник и чуть ли не на каждой странице натыкался на себя. Дочь Жамара наблюдала за ним, рассуждала о нем, мечтала о нем, ревновала его, злословила, оплакивала, проклинала, восторгалась и ненавидела, отчаянно пересказывала все слухи, строила планы на него — на жизнь и на смерть, и Александр с ужасом понял, что она почти и не жила своей жизнью, полностью заменив свою жизнь на его. В сердце прокралась жалость, но она рассыпалась в прах, когда он наткнулся на несколько страниц рисунков трех казней: Соланж, Жорж и он сам. Виселица, четверка лошадей и… Александр оторопело смотрел на болезненные фантазии двух женщин, мечтавших о том, что не предусмотрено ни одним законом Французского королевства, и силился понять, из какой седой древности была вытащена на свет божий эта дикость…

А потом Александр решил, что с него довольно. Он не позволит себе погружаться в эту смрадную топь, и не даст утонуть в этой тине другу. Он не будет в каждом несчастье своей жизни искать руку трех безумцев. Прошлое осталось в прошлом, а уж он постарается, чтобы будущее его и его близких не было печальным.

Принц Релинген мрачно смотрел в одну точку, и Александр решительно отбросил дневник и шагнул к другу.

— Спасибо, Жорж. Вы опять нас спасли. В ваших владениях даже волки стоят на страже закона.

Жорж-Мишель невольно улыбнулся и вновь стал похож на себя.

— Скоро обед, тебе надо переодеться, — уже обычным тоном объявил принц.

Друг стремительно возвращался в свое привычное настроение.

— Я велел не распаковывать твои вещи, какой смысл делать это ради двух дней! — непринужденно говорил он. — Управляющий из Азе-ле-Ридо уже прислал твою одежду. Конечно, часть вещей я сразу отправил в Париж — для твоей встречи с королем…

Александр смотрел на друга и размышлял, что тот научился деликатности. А еще ему вдруг стало интересно, что приготовил для него Жорж. Хотя последние годы он вынужден был соблюдать в одежде скромность, его любовь к красоте и изысканности никуда не делась. А еще он вдруг понял, что получать подарки приятно, а он почти ничего не знает об этой стороне жизни. И ему захотелось немедленно получить новый опыт.

***

Когда слуги назвали его «вашим высочеством», Александр еще не сообразил, что это значит. Зато когда распахнулись двери зала приемов, и Жорж-Мишель торжественно представил его дворянству Турени не как бывшего помощника губернатора и местного жителя, а как регента Низинных земель, графа де Бретея, сеньора Азе-ле-Ридо, ван Гельдерна и ван Влиланда (имя Саше не упоминалось вообще), только опыт и закалка обитателя королевского двора помогли Александру сохранить спокойствие и невозмутимость.

«Регент Низинных земель…» Молодой рувард с милостивой улыбкой принимал приветствия местных дворян, и до него впервые дошло, что друг представил его совершенно точно. Рувард и правда был регентом, да и право на имя «ван Гельдерн» у него действительно было — может, и не бесспорное, но для здешних дворян это было несущественно.

Дворянство Турени не скрывало радости и гордости от возможности первыми приветствовать делегацию Низинных земель. Юные Филипп и Арман с ног до головы в белом напоминали ангелов небесных, и Александр вновь поразился, до чего же хорошим художником был друг, а Иоганн Нассау наблюдал за происходящим чуть не открыв рот.

Младший брат Молчаливого испытывал чувство, очень похожее на озарение. Ему показалось, будто над головой сверкнула молния, освещая собрание в каком-то новом свете. В очередной раз Александр де Бретей предстал перед ним в непривычном облике. Впервые после назначения рувардом молодой человек выглядел так, как и должен выглядеть рувард — правитель-регент одной из богатейших стран Европы.

И все же штатгальтера двух провинций и владельца шести графств потрясала даже не роскошь наряда молодого человека (будучи немало наслышан о Релингене, роскоши Иоганн мог не удивляться), а свобода и непринужденность, с которой Александр держался в новом одеянии. Он привычно и спокойно принимал приветствия дворян. Непринужденно сказал пару слов двум юным принцам, наследникам Релингена. И он умел носить роскошные наряды, легко двигаться, удобно сидеть, есть, не пачкая манжеты и не роняя еду на воротник. Эта непринужденность и несомненная привычка к роскоши яснее всех слов доказывали, что молодой рувард вовсе не так прост и неприхотлив, как ему когда-то показалось, и, значит, с молодым человеком придется считаться.

Александр ел, разговаривал, непринужденно шутил, когда это было необходимо, выслушивал восхваления обитателей Турени и их воспоминания о прежних знакомствах, которые начисто вылетели у него из головы, и думал, как все странно. В Турени царил мир. Здесь никто не опасался возможных нападений, не вздрагивал от резких звуков, не косился опасливо за окно... Здесь на стенах Лоша не было пушек, улицы не патрулировали ополченцы, а на дорогах почти не было разъездов. Здесь дворяне с азартом рассуждали о семейных союзах и свадьбах, а не сетовали, куда бы спрятать дочерей.

Молодой регент размышлял, что это тот самый урок, который ему следовало бы затвердить назубок. После каждой войны наступает мир, и об этом мире стоит подумать уже сейчас. А пока он тепло улыбнулся Филиппу и Арману, судя по всему, впервые допущенных за общий стол, и решил, что у друга прекрасные сыновья. Судя по виду Нассау, тот тоже оценивал наследников Жоржа, и увиденное ему нравилось.

А после обеда наступило время вручения даров.

Жоржу Александр привез переплетенный список той самой «Батавии» Адриана Юниуса, о которой все говорили, но которую пока мало кто мог прочесть. Филиппу вручил прекрасное плантеновское издание «Записок Цезаря о Галльской войне», а Арман довольно прижал к груди «Естественную историю» со множеством цветных картинок.

Вручение коня мадам Аньес состоялось на площадке перед замком.

Как только конюхи под руководством берейтора привели его трофей, и вокруг раздались восторженные возгласы, Александр понял, что знает о подарках далеко не все. Два часа назад он узнал, как приятно получать подарки. Сейчас понял, что нет ничего прекраснее, чем самому их дарить.

Аньес Релинген, как завороженная, подошла к белому андалузцу, и счастье в ее глазах сполна вознаградило Александра за все потрясения этого дня. Ему больше не казалось, будто он падает в гнилую воду и тонет в болоте. Взгляд мадам Аньес даровал ему крылья.

Принцесса восторженно гладила великолепного коня, что-то шептала ему по-испански, а Жорж-Мишель чувствовал себя глупцом. И как он сам и давно не догадался подарить жене коня?! Воистину, подобная недогадливость была недостойна самого любезного кавалера французского двора!

После положенных вздохов и слов восхищения хозяин замка позволил покатать на Подарке сыновей. Аньес в парадном платье никак не могла сесть в мужское седло, но по ее лицу было видно, что если не сегодня вечером, то завтра утро она обязательно это сделает, облачившись в охотничий наряд, разрешенный ей еще покойным королем Карлом.

Первым в седло сел Арман, и было видно, что всеобщее внимание доставляет ему удовольствие. Мальчик не выказывал робости и держался верхом на огромном для него коне изящно и с достоинством, а Александр представлял, как через несколько лет будет учить верховой езде своего Мишеля.

Когда настала очереди Филиппа, тот вначале тоже проехался шагом, держась за луку седла, а потом, вдруг наклонившись, о чем-то спросил берейтора и после кивка последнего принял повод. Мальчик управлял андалузцем довольно умело, хотя и слегка напряженно, и, кажется, конь почувствовал некоторую неуверенность всадника, недовольно мотнув головой.

«Нашла коса на камень», — с беспокойством подумал Александр, размышляя, что юноша вряд ли совладает со строптивым четырехлеткой.

К удивлению руварда, мальчик не стал состязаться с андалузцем, а ловко соскочил с коня и сам повел его в поводу, остановился у лестницы и с поклоном произнес, обращаясь к матушке:

— Кажется, ваш Подарок устал, ваше высочество, мне не хотелось его утруждать.

Александр внимательно оглядел свой дар.

Андалузец действительно выглядел взволнованным и тревожным. Все-таки впечатлений для одного дня для него было слишком много. В таком виде стоило поручить коня заботам опытного берейтора — Филипп был абсолютно прав. И вдруг Александр уловил досаду на лице друга. «Жорж что — хочет, чтобы Филипп шею свернул?!».

Филипп тоже поймал взгляд отца, закусил губу, резко мотнул головой, кивнул берейтору «Подсади» и неожиданно спокойно и уверенно направил андалузца по кругу, сперва шагом, а потом легким галопом. Конь попытался было проявить непослушание, но Филипп все так же спокойно поправил его, опять пустил шагом, остановился, произнес что-то успокаивающее, потом опять был шаг и легкий галоп, и опять шаг. К лестнице конь вернулся спокойным, а мальчик запыхавшимся, но явно довольным.

Принц, наблюдавший за своим первенцем с тревогой и волнением («Ага, все-таки не хочет, чтобы Филипп пострадал», — подумал Александр), опередил берейтора. Шагнул вперед, едва сын соскользнул на землю, и положил руку тому на плечо. Лицо юноши осветила горделивая улыбка.

— Простите, ваше высочество. Я и вправду опасался навредить Подарку. Лучше, если его выездкой займется опытный человек, — и кивок в сторону берейтора.

Уловив невысказанный вопрос, принц повернулся к другу:

— Конечно, я волновался, но Андрэ — человек опытный, он бы не позволил Филиппу сесть в седло, если бы не был уверен, что тот справится. Хотя, конечно, не дело принцу самому выезжать коня.

Филипп просиял.

А Александр вдруг уловил очень внимательный взгляд Нассау, обращенный на первенца его друга. Он оценивал, он размышлял, и Александр мог заранее представить, что он расскажет брату.

К себе Александр возвращался усталым, но довольным. С помощью слуг переоделся и понял, что не сможет лечь спать. Совсем недавно он мечтал вдоволь отоспаться: утром, днем, вечером — в любое время, когда представится такая возможность, но сейчас его настолько переполняли впечатления, что сна не было ни в одном глазу. Он казался себя парусом в штормовую погоду, штандартом над кораблем, птицей над волнами...

Александр несколько раз глубоко вздохнул и выдохнул, пытаясь вернуть себе спокойствие. Огляделся и замер… Только сейчас до него дошло, что значит быть младшим братом Жоржа Релингена. Казалось, друг решил окружить его заботой за все прошедшие годы их знакомства. На столе лежала картонная труба с зеркалами и цветными стеклами… Александр вспомнил, что как-то обмолвился в письме, что эта игрушка, подаренная Соланж, прекрасно излечивает от усталости и печали. И вот — Жорж приготовил для него такую же. Рядом лежала еще одна труба — с увеличателями Жоржа. Опытным путем Александр установил, что она приближает все предметы. Чуть ли не полчаса он рассматривал с высоты город, удивляясь тому, что, если смотреть на Лош через трубу Жоржа, прохожие на улицах кажутся стоящими и разгуливающими на расстояния вытянутой руки. Изобретение друга наверняка должно было помочь при командовании войсками, как на суше, так и на море, и Александр задумался, как Жорж назвал свое творение. А еще была большая резная коробка с деревянными кусочками мозаики — это оказалась огромная карта Гента. Рядом лежали игральные карты и кости. Потом Александр увидел лютню и гитару — настроенные! Он никогда не видел друга с музыкальными инструментами в руках, но сейчас готов был поклясться, что настраивал их друг лично.

В углу обнаружился небольшой клавикорд**** на три октавы. Стопка линованной венецианской бумаги и серебряные карандаши на столе заставили Александра улыбнуться — его друг мог бесконечно говорить об уважение к его книгопечатным трудам, но сам предпочитал проверенную временем роскошь. Зато в происхождении резного книжного шкафа с витражными дверцами ошибиться было невозможно — очаровательная новинка, появившаяся на свет в Низинных землях. Молодой рувард боялся даже думать, во сколько Жоржу обошлась эта роскошь. Открывшиеся дверцы ожидаемо явили на полках золоченые переплеты — дорого и изысканно… И ни одной книги, которая могла бы подвигнуть его на праведные труды, в шкафу не было — только развлечение и отдых. Александр бережно прикоснулся к тисненым переплетам и понял, что давно не получал такого удовольствия. Он листал новые испанские пьесы, стихотворные и нотные сборники, с удивлением и радостью увидел вторую часть «Арауканы»… Первую он читал еще в пажах, и теперь гадал, доживет ли до третьей части*****. Очаровательный шахматный столик с расставленными фигурами довершал картину.

У Александра глаза разбегались от этого изобилия, и он чувствовал себя немного буридановым ослом, не способным сделать выбор. Впрочем, нет — его положение было гораздо сложнее. Несчастный осёл окончил свои дни меж двух стогов сена — перед ним их было гораздо больше…

Рувард зажмурился, а когда открыл глаза, сообразил, что упустил из вида кое-что еще. Насколько он помнил эту комнату, никогда прежде она не перегораживалась бархатным занавесом. Александр отдернул тяжелую ткань и замер в восхищении — друг приготовил для него миланский доспех!

Александр неподвижно стоял перед этим шедевром оружейного искусства, потом почти робко коснулся чернёной стали, провел пальцем по затейливому узору, вспомнил, как полгода назад Соланж решила обновить его гардероб и вместо того, чтобы отдать портному его старую одежду, зачем-то решила снимать с него мерки… Теперь он понимал зачем и с нежностью шептал «Заговорщица…». Плюмаж на шлеме подобал даже не генералу, а командующему армией или самому королю.

«Жорж так в меня верит?» — пробормотал Александр, а потом заметил подобранное к доспехам оружие. И в этом оружии явно виделся все тот же смысл. Их дети получат одинаковые кинжалы. У них с Жоржем будут одинаковые шпаги. Красиво…

Дверь внезапно распахнулась, и удивленный Александр обернулся. В доме Жоржа никто бы не посмел нарушить его покой… Кроме сына его друга.

__________________

* Величайшая чума (лат.)

** Слушай, смотри и молчи (лат.)

*** Боль заставляет лгать даже невинных (лат.)

**** Музыкальный инструмент, предшественник фортепиано. Впервые упоминался в 1396 г.

***** Поэма испанского поэта баскского происхождения Алонсо д'Эрсильи-и-Суньига (1533-1596) — воспевала войну с арауканами Чили. Первая часть поэмы вышла в свет в 1569 году, вторая — в 1578 году, третья — в 1589 году.

Глава 31. Лошские каникулы

Юный Филипп Релинген стоял на пороге комнаты руварда Низинных земель, презрительно выпятив губу и наморщив лоб.

— Ненавижу вас! — мальчик с вызовом уставился на Александра де Бретея и даже ногой топнул. — Ненавижу!

Александр в удивлении воззрился на сына своего друга, который демонстративно шагнул к столу и с размаху опустил на столешницу подаренный ему том Цезаря.

Филипп его ненавидит? Александр де Бретей не находил слов. При встрече, на обеде и во время катания на коне мальчик казался милым, вежливым, выдержанным и послушным, а сейчас перед ним стоял упертый жеребенок, никогда не знавший узду.

— Может, вы все же сядете, Филипп? — проговорил, наконец, Александр и указал мальчику на стул. От этого предложения мальчик явно растерялся и послушно сел. Правда, выражать неудовольствие он не перестал.

— Все равно ненавижу!..

Нельзя сказать, будто Александр никогда не сталкивался с ненавистью — днем друг уже продемонстрировал ему один из ее образчиков. Но сын его друга? Впрочем, в третий раз произнесенное Филиппом слово уже не звучало так ожесточенно и упорно, как в первый раз. Скорее, обиженно и очень по-детски. Так что же вызвало гнев юного принца, в последний раз видевшего своего родственника несколько лет назад, да и то мельком?

Александр де Бретей глубоко вдохнул. За последний год терпение перестало быть главной добродетелью молодого военачальника, и довольно часто резкостью и решительностью суждений и действий он настолько стал напоминать Релингена, что даже Нассау признал, что рувард Низинных земель становится настоящим принцем. Пару месяцев назад Александр вполне мог бы выставить за дверь забывшегося мальчишку, но после рассказа Жоржа понял, что должен разобраться в происходящем. С детьми надо разговаривать, решил он, вспоминая жену Каймара. И с Мишелем он тоже будет говорить.

Мальчик сидел перед рувардом, глядя на него все с тем же вызовом. А потом взгляд его уперся в доспех, и в глазах появилось выражение, очень напоминавшее ревность.

— Отец и мне закажет доспехи! — объявил он, с вызовом глядя на Александр.

— Не сомневаюсь, граф, — ответил рувард и сразу же заметил, как мальчик растеряно захлопал ресницами. — Так что же случилось, Филипп? Ненависть — очень сильное чувство, — задумчиво произнес он, делая вид, будто выслушивать от зарвавшегося юнца незаслуженные упреки —это нормально. — Вы объясните мне, чем я заслужил это чувство?

Теперь настала очередь вздыхать мальчику. Он покраснел, побледнел, еще раз вздохнул:

— Из-за вас отец мог погибнуть!

Александр де Бретей начал что-то понимать. «Жорж много раз мог погибнуть из-за меня, — несколько отстраненно подумал он, — как и я из-за него. А Филипп становится взрослым и начинает понимать, что смерть — это навсегда… А еще он боится потерять отца», — понял Бретей. Надо поговорить с Жоржем. Мальчик требует внимания и заботы, а не только обучения и контроля.

— Ваш отец независимый государь, губернатор Турени и военачальник короля Генриха, — напомнил он. — Любое его положение в некоторых случая может быть опасно. Почему вы решили, что его жизнь оказалась в опасности из-за меня?

Филипп еще раз судорожно вздохнул, сдерживая предательски подступавшие слезы. И начал рассказывать. О том, как отец внезапно сорвался с отрядом своих людей в соседнюю провинцию и, на ходу натягивая перчатки, резко оборвал Мало, убеждавшего его дожидаться результата в Лоше, потому что предприятие может быть опасным. Как он ждал два дня и спрашивал об отце, но все только отсылали его учить уроки, даже матушка. Как он не спал ночью, оставшись караулить у входа и чутко прислушиваясь к каждому шороху, и все-таки чуть не пропустил момент возвращения принца.

Он почти слетел по лестнице навстречу вооруженным людям, сжимая в руках кинжал, но, оказалось, что это вернулся отец. Филипп впервые видел принца и его людей такими — в доспехах, с ног до головы покрытых грязью, пылью и чужой кровью, празднующих победу… Они казались пьяными, но их пьянило не вино. А еще были пленники, брошенные, словно мешки с тряпьем на каменный пол.

Он выскочил навстречу отцу, снимавшему шлем и латные рукавицы, а принц, заметив в руках мальчика кинжал, поощрительно улыбнулся.

— Прекрасно! К нам присоединился еще один воин!

— Я так боялся за вас, отец…

Конечно, Филипп высказался абсолютно искренне и выразил все, что думал и чувствовал в предшествующие несколько дней, но ему не стоило произносить это вслух, тем более при всех…

Александр догадался, что произошло потом.

Филипп все-таки устоял на ногах после удара по лицу и этим заслужил прощение отца. В словах принца, обращенных к сыну, не было презрения, но холод его речей мог заморозить любого:

— Никогда! Не смейте! Произносить! Это! Слово!

Владелец Лошского замка отвернулся от молодого человека и раздраженно поинтересовался, долго ли ему находится в доспехах в собственном доме, и только освободившись от воинского облачения, соизволил обратить внимание на сына.

Филипп терпеливо ждал. Наказание было справедливым. Он проявил несдержанность, недостойную сына принца, и теперь ему нужно было приветствовать его высочество, как и положено первому из его подданных.

— Благодарю вас, ваше высочество за ваши слова! Счастлив приветствовать вас и видеть вас в добром здравии и благополучии.

— А, Филипп, — равнодушно отозвался Жорж-Мишель, окидывая взглядом мальчика, будто видел его впервые. — Можете идти.

И тот час добавил:

— Эй, кто-нибудь, заберите ребенка, ему давно пора спать!

Филипп не обиделся на наказание. Филипп обиделся на «ребенка» и равнодушие.

Александр понимал, то, что Филипп принимал за равнодушие, было всего лишь крайней усталостью и желанием, чтобы все, включая самых близких, оставили бы, наконец, Жоржа в покое. Но Филипп этого не знал. Пока еще не знал, что такая усталость существует.

— А потом я выяснил, что отец ездил в этот рейд, чтобы спасти вас, — совладав с собой и вернув себе резкий тон, продолжил мальчик. — Я что — не понимаю, что если убиваешь ты, могут убить и тебя! А отец отправился на это предприятие как простой офицер, хотя он принц и вполне мог дожидаться своих людей дома! Из-за вас он рисковал жизнью, как обычный солдат!..

Александр де Бретей вдруг подумал, как сложно объясняться с двенадцатилетним мальчишкой, впервые в жизни испытавшим страх, и теперь стыдившегося как этого страха, так и того, что об этом стало известно другим. Хотя люди его друга, скорее всего, давно забыли о досадном случае. Мальчишка провинился, мальчишку наказали, он принял наказание достойно — что в прошлом копаться…

— Ответьте, Филипп, — граф де Бретей заговорил размеренно и нарочно тихим голосом, чтобы ребенок, вынужденный вслушиваться в его слова, успокоился и принялся рассуждать здраво. — Кто ваш отец?

Сын друга удивленно посмотрел на молодого человека, задавшего такой странный вопрос.

— Я хочу поговорить с вами как со взрослым, и мне нужно знать, понимаем ли мы друг друга.

Мальчик пожал плечами: «Это всем известно» и с легкостью перечисли все титулы и должности отца.

Кажется, Филипп гордится своим происхождением… Или хочет слегка уязвить его?

Александр подошел к столу и сел рядом с мальчиком.

— Видите, граф, — Филипп вновь слегка вздрогнул, услышав обращение по титулу. Кажется, он сам, да и окружающие продолжают считать первенца принца ребенком… Не слишком хорошо. — Да, ваше сиятельство, теперь, когда мы оба услышали все эти титулы, как вы думаете, такого человека можно заставить что-то сделать против его воли? Если он решил что-то сделать, никто, даже ваша матушка, не может на это повлиять.

Филипп резко выдохнул и утвердительно качнул головой. Кажется он начал понимать… Но сдаваться не собирался.

— Но ваши советы он слушает, и обсуждает с вами свои дела!

Мальчик резко поднялся с табурета и встал, чтобы казаться выше. Александр улыбнулся про себя — мальчик начинает учиться быть принцем. Он хотел уже сказать, что другу просто не интересно общаться с ребенком, но в последний миг понял, что нужно срочно подыскивать другие слова.

— У нас с вашим отцом много общих дел, которые требуют обсуждения. А у вас, Филипп, пока недостаточно знаний и опыта, чтобы судить о делах правления Низинными землями или думать о создании армий.

Филипп вновь вздохнул, но уже с облегчением и вернулся на свое место. «А ведь он очень боялся, что я назову его ребенком», — понял Александр.

— Когда ваш отец был моим опекуном, а мне было столько же столько и вам — он тоже не советовался со мной, а занятия со мной поручил преподавателям Сорбонны, — Александр решил немного приукрасить действительность. — Фехтованию, правда, он учил меня сам, но…

— Вот! — возмутился Филипп. — А со мной возится Карл!

Александр де Бретей поднял руку, призывая к вниманию:

— Я не закончил. У вашего отца никогда не хватало терпения на меня, так что синяки не сходили. Именно поэтому вы и занимаетесь с Карлом…

— Вас он тоже ударил? — Филипп даже привстал с табурета и тотчас закрыл рот руками, будто пытаясь поймать неловкое слово.

Ударил… Александр вновь качнул головой:

— Всякое бывало, — рувард вспомнил спор Жоржа с Нанси и свой дерзкий ответ надменному принцу.

Да, Филипп переживает. Что бы мальчик ни говорил, получить оплеуху от отца, которого боготворишь, обидно. И вдвойне обидно, что ты подвел его своим поступком. Но если есть с кем разделить ношу… Ненависть… Когда речь идет о ненависти, не делятся сокровенным. Кажется, он поступил правильно, рассказав мальчику о своем опыте.

— Его высочество в своем праве, — с неожиданной надменностью произнес Филипп, сообразив, что обсуждает отца почти с посторонним. — И я сам был виноват, но он назвал меня ребенком, а это очень обидно, и он больше не считается со мной, и даже смотреть на исполнение правосудия не позволил!

Филипп отвернулся. Александр поднялся, подошел к мальчику и положил руку тому на плечо. Филипп не отстранился.

— Филипп, чтобы ваш отец не считал вас ребенком, вы должны вести себя как взрослый. Нежели вам хотелось смотреть на мучительную смерть человека, пусть даже он десять раз негодяй?

Мальчик отрицательно замотал головой.

— Ваш отец понимает, что вам это неприятно, и не хочет заставлять вас делать то, что противно вашим желаниям — только и всего. Вашу матушку он ведь не позвал смотреть на казнь, верно?

Мальчик вновь мотнул головой. На этот раз утвердительно.

— Но он до сих пор дарит мне солдатиков, — пожаловался он.

На это раз пришел черед Александру вздыхать. Кажется, следовало сказать другу, что юному принцу стоит подарить ружье и пару пистолетов, а не набор игрушек. И все же…

— Знаете, Филипп, я старше вас на двенадцать лет, но сегодня днем ваш отец подарил мне детскую игрушку — она прекрасно помогает справляться с усталостью, — Александр указал на картонную трубу.

— У меня такая есть! — горделиво сообщил Филипп.

— Теперь и у меня, — отозвался Александр. — И хотя я полководец и рувард всех Низинных земель, ваш отец — как старший — вполне может сказать, что меня даже в фехтовальный зал бесполезно загонять, потому что за два года я наверняка забыл и то немногое, что умел.

— А вы забыли? — с любопытством поинтересовался Филипп.

— Почти, — признал молодой полководец. — На войне это не нужно. Что же до солдатиков… — Александр де Бретей сделал паузу, которая должна была вернуть Филиппа к отцовскому подарку. — Солдатики — не просто игрушка, а прекрасный способ разобраться в военном деле. Я покажу вам как. А уж когда ваш отец поймет, что вы интересуетесь военной наукой, это доставит ему немалое удовольствие.

Ненависть Филиппа, осознавшего, что старший товарищ знает рецепт завоевания уважения принца Релингена, растаяла как последний снег под лучами весеннего солнца, и он выразил желание тот час поучаствовать в замысле руварда.

— Но для этого нам понадобится библиотека и ваши солдатики, а впрочем… — Александр де Бретей указал на шахматный столик: — Шахматные фигуры для этого тоже подойдут. Берите свою книгу, я возьму свои фигурки, и пойдем.

***

Когда Александр де Бретей и юный Филипп Релинген ввалились в библиотеку, принц Релинген, уже второй час изучавший карты Низинных земель и что-то записывавший в тетрадь, в изумлении поднял голову.

— Это что еще за явление? — недовольно поинтересовался он.

Филипп с вызовом вскинул голову, и Александр понял, что должен немедленно вмешаться.

— Ваше высочество, — начал он, и Жорж-Мишель чуть не поперхнулся от подобного обращения. — Я обещал его сиятельству показать ваши макеты и объяснить, как с помощью макетов и солдатиков планировать или же разбирать сражения.

Принц Релинген с некоторым изумлением воззрился на друга.

— Если без военных штудий вы не можете обойтись даже на ночь глядя, вы бы хоть заглянули в фехтовальный зал, — с упреком заметил он. — А, впрочем, для вас в этом все равно нет смысла. Наверняка за два последних года вы забыли и то немногое, что умели, — с досадой заметил он.

Речь отца и даже его интонация настолько точно повторяли сказанные перед этим слова Бретея, что Филипп не выдержал и прыснул. Жорж-Мишель перевел строгий взгляд на сына.

— Мы как раз обсуждали с его сиятельством мои таланты в этом деле, — пояснил рувард.

— Александр, не надо баловать графа, — строгость в голосе не произвела на друга ни малейшего впечатления. — Кстати, а зачем?.. — Жорж-Мишель переводил недоуменный взгляд с шахматных фигурок, которые Александр собрал в плащ, на книгу в руках сына. Филипп что — собирается ходить с ней всю ближайшую неделю?! И при чем тут шахматы?

— До солдатиков было далеко идти, — принялся объяснять Александр. — А разбирать сражения удобнее всего по книгам.

Жорж-Мишель понял, что работать ему не дадут. Скорбно вздохнул.

— Тогда уж возьмите еще фигурки — этих вам не хватит. Вон там, — он кивнул на изящный шахматный столик у окна. Понаблюдал, как Александр кивнул Филиппу, и тот живо реквизировал новых «солдат», словно только этим и занимался всю свою жизнь.

Друг и сын расположились у ближайшего макета и принялись за дело, и Жорж-Мишель попытался вернуться к работе.

Его высочество сосредоточенно вглядывался в карты Низинных земель, но работа почему-то не шла. Александр и Филипп разговаривали тихо, явно стараясь ему не мешать, но тихие голоса раздражали даже больше, чем если бы друг и сын разговаривали в полный голос. Промучившись почти час, Жорж-Мишель сдался, выбрался из-за стола и пошел к нарушителям спокойствия.

Друг и сын вполне слаженно трудились над макетом. Филипп забрасывал Александра множеством вопросов, тот с редким терпением отвечал, и все выглядело на редкость благостно, но Жорж-Мишель заметил у друга тот нездоровый блеск глаз, который бывает только от крайней усталости. Опыт говорил принцу, что в таком состоянии человек может свалиться в любой момент. Увлеченный необычным уроком, Филипп не замечал ничего.

— Все, довольно! — объявил Жорж-Мишель, решив прекратить это безумие. — Александр, идите спать. Завтра у вас будет трудный день.

Рувард Низинных земель поднял на него взгляд, и по этому, слегка «плывущему» взгляду Жорж-Мишель догадался, что друг держится на ногах исключительно на упрямстве и силе воли.

— Вот, казалось бы, — задумчиво начал Александр, глядя в пространство, — совершеннолетний дворянин, рувард и отец семейства, а меня отправляют в постель, словно я все еще под опекой его высочества…

— Александр! — отчеканил принц. — Мне позвать людей, чтобы они проводили вас до ваших покоев?

От металла в голосе его высочества Филипп вздрогнул. Он вдруг сообразил, что отец вполне может позвать стражу. На Александра ни тон принца, ни внезапная тревога Филиппа не произвели ни малейшего впечатление. Жорж-Мишель понял, что другу море по колено, но не от избытка сил, а потому что они полностью истощились, и он более не в состоянии здраво оценивать происходящее. И все же звать стражу принц не стал. Свистком подозвал смотрителя библиотеки и распорядился «посветить его высочеству до его покоев».

Немолодой уже смотритель поклонился их высочествам, почти с умилением размышляя, что за два года ничего не изменилось. Сначала молодой граф (какой еще рувард — что за варварские титулы?!) до упаду трудится в библиотеке, забывая про еду и отдых, а потом его надо провожать до спальни, не давая улечься на первый попавшийся сундук. Все было привычно, естественно и неизменно. Александр де Бретей пошатнулся, и смотритель торопливо его поддержал.

Жорж-Мишель смотрел вслед другу, и только когда дверь за ним и смотрителем закрылась, повернулся к сыну. Скрестил руки на груди, пару мгновений рассматривал мальчика, и Филипп виновато опустил голову. Сейчас и до него дошло, что старший товарищ очень устал.

— Филипп, я понимаю ваше желание пообщаться с его высочеством, расспросить про сражения и Низинные земли, — заговорил, наконец, принц. — Но в ваши лета пора бы уже понимать, что не стоит донимать уставшего человека. Его высочество с дороги, да и сегодняшний день был для него не самым легким.

Филипп молчал, впервые за последние дни, не зная, что сказать. Наконец, проговорил:

— Я виноват, ваше высочество, простите… Но я хотел научиться военному делу, чтобы быть вам полезным…

Принц Релинген вздохнул. Возразить было нечего. С Филиппом и правда пора было заниматься. Что ж, спасибо Александру, который взялся за трудное дело.

— Идемте, я вам все покажу, — проговорил Жорж-Мишель. — Этот макет не самый интересный. Самый интересный наш друг еще не видел. Я хотел показать его завтра. Но раз уж так сложились обстоятельства, первым его увидите вы.

Жорж-Мишель шагнул вперед и потому не видел, как за его спиной просиял Филипп. Увидеть что-то новое первым, даже раньше Бретея — это было прекрасно! Но еще прекрасней был открывшийся ему вид.

Это был город — с домами, церквями, улицами и мостами, замками и дворцами, садами и пашнями и, конечно, крепостными стенами. От этого великолепия у Филиппа разбегались глаза, и он не мог разобраться в бесчисленных островах, реках и каналах города. Только через пару минут он сообразил, что рек на макете было всего две. А еще он понял, что этот город гораздо больше Лоша. Он был огромен и странно красив какой-то незнакомой, нездешней красотой. Лишь в одном город на макете проигрывал родному Лошу — в городе не было возвышенностей и скал… Он был плоским как столешница!

— Это Гент, — сообщил принц Релинген, вдоволь насладившись потрясенным взглядом сына. — Здесь сейчас живет его высочество, — сообщил он. — У вас есть макет. Есть армия, — Жорж-Мишель кивнул на шахматные фигурки. — Его высочество объяснил вам, как всем эти пользоваться. А вот книга по военному искусству, — принц вручил сыну толстый том. — Вы должны разработать план обороны этого город, а завтра утром вы расскажете нам, чего достигли. Времени до утра у вас достаточно, — заметил его высочество. — Все необходимое есть. Приступайте…

Закончив свою речь, Жорж-Мишель кивнул сыну и вышел из библиотеки. «Надеюсь, к утру он поймет, что такое усталость. Ничего, — размышлял его высочество, — одна бессонная ночь это не смертельно, а Филиппу просто необходим урок. Никто не сочтет такое наказание чрезмерно суровым…»

В этом он, конечно, ошибался, потому что Филиппу и в голову не пришло, что его наказали. Отцовскую кару юный граф д’Агно принял за награду. С ним наконец-то говорили как со взрослым шевалье — и его высочество рувард, и его высочество отец, и обрадованный этим доверием, Филипп готов был на подвиги.

Александр де Бретей, спотыкаясь на каждом шагу, продвигался к отведенным для него покоям. Только твердая рука смотрителя библиотеки не позволяла ему сбиться с пути и улечься на первый попавшийся по дороге сундук. Еще несколько мгновений назад он ощущал себя парусом в штормовой день, а теперь, совершенно неожиданно, начался штиль. И все же до заветной комнаты рувард добрался, и уже там, повалившись на кровать, Александр уснул раньше, чем его голова коснулась подушки.

Пару мгновений смотритель умильно наблюдал, как во сне разглаживается лицо его сиятельства, ставшего высочеством, потом привычно разул молодого человека и старательно укрыл одеялом. Еще немного постоял над спящим, удовлетворенно кивнул и принялся тушить свечи. Ничто не должно было мешать родственнику его высочества почивать. А еще следовало отчитаться перед господином, что все, наконец, в порядке.

***

Александр де Бретей проснулся в своей постели отдохнувшим, бодрым и довольным жизнью. Филипп д’Агно проснулся на полу в библиотеке, чувствуя себя невыспавшимся, одеревеневшим и помятым, но все равно счастливым. Предложенную отцом задачу он решил, и теперь оставалось лишь привести себя в порядок, а потом отчитаться перед их высочествами.

Принц Релинген и рувард Низинных земель слушали план Филиппа внимательно, но ничем не выдавали своего одобрения или же неудовольствия, а когда юный граф завершил речь, Жорж-Мишель кивнул и обратился к другу:

— Что вы скажете на этот план, Александр?

Рувард Низинных земель собирался было по пунктам перечислить все упущения мальчика (не забыв, конечно, похвалить его за старания), но в результате решил остановиться на главном.

— Вы хорошо поработали, Филипп, — начал он, — но скажите, как вы собираетесь защищать русла Лиса и Шельды? Они ведь не везде простреливаются со стен. Реки — это такие же ворота, вот только их гораздо труднее закрыть на запор.

Филипп нахмурился и повернулся к макету.

— К примеру, вот здесь, — подсказал Александр, указывая на макете водную гладь Шельды. — Что вы предлагаете, чтобы закрыть этот путь?

Граф д’Агно принялся вспоминать, что говорилось о реках в предложенной отцом книге, но вдруг с сожалением сообразил, что все описанные там решения проблемы — цепи, лодки и прочие заграждения — защищали русла лишь частично.

— Ну, что ж, Филипп, вы подумаете об этом после нашего отъезда, а пока вам следует оказать внимание графу Нассау, — вступил в разговор принц Решинген. — И да, я согласен с его высочеством, вы хорошо поработали.

От отцовской похвалы Филипп просиял так, словно стал обладателем всех великих орденов Европы, а Жорж-Мишель с улыбкой позвал друга в кабинет. Развлечения закончились, пора было заняться делом.

И все же прежде, чем начать обсуждение военной кампании в Нидерландах, Жорж-Мишель изучающе взглянул на друга и спросил:

— А почему вы не сказали Филиппу о всех других недочетах в его плане? Не стоит щадить его, друг мой. Снисходительность — это дурная услуга.

Молодой полководец покачал головой.

— Да какая снисходительность, Жорж... Просто если вы оставляете без присмотра такие ворота как Шельда и Лис, все остальные недочеты теряют значений.

Жорж-Мишель с интересом уставился на друга, потом расстелил на столе карту Гента.

— Два ряда цепей — здесь и здесь, — указал он. — Достаточно надежно.

— Жорж, да я сам дважды такие цепи снимал — еще когда был лейтенантом, — возразил Александр. — От разбойничьих шаек они прекрасно защищают, не спорю. Но не от обученных войск. Да и то, это срабатывает только летом, а зимой все замерзает и получается прекрасная торная дорога. Одно утешает — зимой там можно установить пушки.

Принц Релинген нахмурился:

— А летом что мешает?

— Берега плохие, заболоченные. Низинные же земли, — пояснил Александр. — Это на карте все выглядит красиво, а так…

Защитник Гента только рукой махнул.

— Мы сушим, сваи вбиваем, чтоб те же цепи было к чему крепить. Вот тут мельницы поставили, — рувард указал четыре точки на плане, и Жорж-Мишель с неудовольствием заметил, что на карте они обозначены не были. — Они тоже сушат. Но все равно на это нужно время…

Жорж-Мишель задумчиво кивнул.

— Ладно, об этом мы поговорим позже. А теперь займемся вашим планом.

На стол легла еще одна огромная карта — все семнадцать провинций.

— В Париже вам придется представлять план королю, а когда дело касается войск, он очень и очень строг, — предупредил Жорж-Мишель. — Сами увидите… Поэтому давайте подготовимся.

На протяжении всей речи Александра его высочество молчал — только делал пометки на карте и что-то записывал в тетрадь. А когда рувард, наконец, замолчал, принц сообщил, что у него есть пара вопросов и замечаний.

Пора вопросов оказалось парой десятков вопросов. Обещанная пара замечаний — парой дюжин замечаний. Александр утомленно вытирал со лба пот, а принц Релинген говорил, что был еще мягок и пристрастен — в отличие от короля Генриха, который не будет его щадить...

Молодой рувард задумался, что ждет его в Париже, если друг называет свои замечания мягкими, но принц неожиданно сообщил, что в целом у Александра неплохой план.

— А чему вы удивляетесь? — ответил на невысказанный вопрос принц Релинген. — Мои замечания — это мой опыт ведения боевых действий, но я никогда не бывал в Низинных землях. Я никогда не ходил вашими дорогами. Я не знаю, как у вас обстоит с погодой… Точнее, я слышал об этом, но мои сведения не подкреплены опытом. И раз так… — Жорж-Мишель хмыкнул. — Ваш двухлетий опыт значит больше, чем мои теории. И потому… Да, кстати, у меня есть еще пара вопросов…

Когда в кабинет был подан обед, Александр чувствовал себя так, как, должно быть, чувствует себя жмых после пресса. За трапезой друзья молчали, обдумывая все тот же план и то, как его представлять Генриху. А потом Жорж-Мишель отодвинул в сторону кубок с вином и с интересом спросил:

— И еще, друг мой… Вы так и не рассказали… Про Нассау я все знаю, про Франсуа тоже, но кто такой Шарль, что стал еще одним крестным Мишеля? С кем я породнился?

— С капитаном ополчения Карелом Даалманом, — невозмутимо сообщил Александр. — Одним из самых уважаемых граждан Гента.

Жорж-Мишель с некоторой опаской посмотрел на друга:

— Только не говорите мне, что он угольщик…

— Конечно, нет, — Александр улыбался. — В Генте угольщиков нет. Карел бывший суконщик. И не просто мастер, а владелец шести мастерских.

— Это так важно? Просто мастер или владелец мастерских? — его высочество склонил голову к левому плечу.

— Еще бы, — отозвался рувард. — Разница, как между простым дворянином и графом.

— Хм, — принц Релинген не мог решить, возмущаться таким сравнением или признать его обычным. — И что же заставило этого… графа… пойти в ополчение?

— Долг, — без каких-либо сомнений отвечал Александр.

— Да бросьте! — его высочество откинулся на спинку кресла. — Какой долг может быть у простолюдина кроме денежного?

— Вот как раз денежных долгов у Даалманов нет, — возразил рувард. — Знаете, как говорят в Генте? «Честный человек не берет в долг». Даалманы замечательная семья, а Карел из тех, что становятся генералами!

— Суконщик? — Жорж-Мишель недоверчиво покачал головой.

— Вы просто их не знаете, — живо проговорил Александр де Бретей. — Города, людей, нравы… В Низинных землях совсем другая жизнь, не такая, как во Франции. Вот с купцами случаются проблемы, а с ремесленниками нет. А уж Даалманы надежны как скала!

— Я так и чувствовал, что породнился с целым семейством, — обреченно проговорил принц. — Сколько хоть их?

— У Карела шесть сыновей — двое в ополчении, — бодро отчитался Александр. — Еще три брата и девятнадцать племянников.

Жорж-Мишель с трудом удержался, чтобы не присвистнуть.

— Я понял, — проговорил он и по привычке постарался пошутить: — Вы как раз решали проблему, во что бы одеть ваших ополченцев и солдат, и потому постарались породниться с семьей суконщиков. А когда у вас возникнут проблемы с пушками…

— Они уже есть, — вставил Александр.

— … тогда при крещении следующего ребенка вы породнитесь с литейщиками и угольщиками, — договорил Жорж-Мишель. — Предусмотрительно, ничего не могу сказать…

Александр рассмеялся, чувствуя, что вновь готов к обсуждению планов военной кампании.

А еще была небольшая конная прогулка в компании Жоржа, Филиппа, Армана и Иоганна — Нассау не спускал глаз с первенца его высочества и явно был доволен увиденным.

Были новые вопросы юного графа д’Агно, на которые Александр постарался дать подробные ответы. «Мой сын еще не заговорил вас?» — с легкой усмешкой поинтересовался Жорж-Мишель, но молодой рувард с удивлением понял, что ему нравится заниматься с Филиппом.

И было неожиданное заявление друга, что перед отъездом в Париж он не только должен почтить своим присутствием торжественное богослужение, но и непременно исповедоваться перед архиепископом Тура. «Александр, вы уже не помощник губернатора, — наставлял его принц Релинген, — и не можете довольствоваться первым попавшимся священником или капелланом. Вы — регент всех Низинных земель, даже если часть из них и занята испанцами. Я понимаю, в Генте у вас не было такой возможности, но здесь-то правят не кальвинисты, здесь вы можете и даже должны пользоваться всеми своими привилегиями. И, кстати, о вашем капеллане… Думаю, стоит ходатайствовать перед его святейшеством о награде для этого достойного пастыря».

Исповедь перед старым архиепископом больше напоминала беседу с очень умным и образованным человеком, если не считать того, что преосвященный Симон де Майе-Брезе целый час потратил на воспоминания о своем участии двадцать лет назад в Тридентском Соборе. Александр подозревал, что все остальные об этом уже слышали, и старый архиепископ был просто счастлив встретить человека, который еще не утомился его рассказами. Зато потом Симон де Майе не пожалел двух часов, чтобы во всех подробностях выспросить у Александра обстоятельства создания католических часовень в кальвинистском Генте. В результате расспросов архиепископ назвал Александра «заступником католической веры в Нидерландах», со слезами на глазах благословил на дальнейшие свершения, а еще вручил молодому руварду четки, освященные еще папой Пием IV. С такими дарами Александру уже нечего было опасаться, разве что шуток Иоганна Нассау. Но на подобные шутки Александр давно внимания не обращал.

Зато восторг брата Молчаливого от облика Филиппа не укрылся от внимания руварда, и вечером Александр не преминул поведать об этом другу. Принц Релинген быстро оглянулся и знаками поманил родственника в кабинет. Тщательно прикрыл дверь.

— Вы должны это знать, Александр, но сохраните то, что я сейчас скажу, в тайне, — друг говорил почти шепотом, и, удивленный таким началом, рувард подошел ближе. — Филипп не может мне наследовать.

— Но... почему?! — поразился Александр.

— Это записано в нашем с Аньес брачном контракте, — торопливо шептал Жорж-Мишель. — Филипп должен наследовать Релинген. А мне будет наследовать Арман. Это придумал епископ Меца, дядюшка Аньес, чтобы защитить княжество, понимаете? Он старался, чтобы правитель Релингена не оказался в вассальной зависимости от королей Франции. Мы с Аньес не сразу поняли, а потом стало поздно.

Александр молчал. В голове царил хаос, а в душе горькое чувство глубокой несправедливости такого шага в отношении Филиппа. О чем думал его преосвященство? Неужели не понимал, к чему такой шаг может привести? О да, он не хотел дурного… Никто никогда не хочет дурного, вот только почему-то именно дурное после таких решений и получается!

Молодой рувард сокрушенно покачал головой и вдруг сообразил, что это не только несправедливо, но еще и смертельно опасно.

Принц Релинген следил, как меняется лицо друга и удовлетворенно кивнул. Судя по всему, Александр осознал всю сложность их положения.

— И это еще не все, — так же шепотом сообщил Жорж-Мишель, а потом решительно шагнул к элегантному резному шкафу, выдвинул один из нижних ящиков, в которых обычно хранят всякую ненужную мелочь, и извлек из потайного отделения свернутый пергамент. — Читайте, друг мой, читайте.

Александр де Бретей пробежал глазами переданный документ. Замер. Не веря собственным глазам, на миг зажмурился, а потом перечитал пергамент вновь. Посмотрел на друга. Накануне, после чтения бумаг Каймаров ему казалось, будто он тонет в гнилостном болоте. Сейчас его не оставляло чувство, будто они стремительно падают в пропасть. Сердце колотилось в горле, во рту вмиг пересохло, и он судорожно сжимал пергамент, чтобы унять дрожь рук.

— Как вы могли подписать такой контракт, Жорж? — прошептал он.

— Выбора не было, — отозвался принц. — Полагаете, нас с Аньес кто-то что-то спрашивал? Наши дядюшки все решили. Наши дядюшки все устроили, хотя... думаю, тут они просто ошиблись — слишком уж они торопились составить наше счастье. Всего лишь неточная формулировка...

Жорж-Мишель невесело усмехнулся.

— Александр, я же тогда был моложе, чем ты сейчас… Первый контракт я просто швырнул в камин. А толку? Я даже пытался бежать… — на этот раз усмешка принца стала насмешливой. — Слава Богу, я столкнулся с Аньес и обнаружил, что моя невеста — ангел доброты, а вовсе не то чудовище, что я из-за дядюшек вообразил… Я уже не помню в подробностях, как все было, но, кажется, я даже не читал контракт. Мы с Аньес были счастливы, и я просто засунул этот чертов документ к другим пергаментам.

Александр вытер влажный лоб.

— Да знаю я, что ты скажешь, — продолжал Жорж-Мишель, — я сам это все время говорю — тебе, себе, Филиппу и Арману: «Документы надо читать!» Я и прочел — где-то через полгода после твоего отъезда в Нидерланды. За прошедшие горы я научился читать документы…

— Значит, у нас есть четыре года, — начал Александр.

Жорж-Мишель отрицательно мотнул головой.

— Не четыре — два…

— Почему?!

— По законам Релингена совершеннолетие принца начинается в четырнадцать, — сообщил его высочество. — Так повелось с давних времен. Поэтому через два года мы с Аньес перестанем быть принцами Релингена — принцем станет Филипп. А мы останемся графом и графиней де Лош и де Бар и титулярными принцами Блуа. Вот поэтому с Нидерландами надо все решать быстро, — уже другим, энергичным тоном заговорил друг. — Одно дело принц — претендент на корону с княжеством и совсем другое дело — принц без княжества.

Александр молчал, лихорадочно размышляя. Друг был прав и неправ одновременно. Контракт был ужасен, но вовсе не тем, что мог закрыть другу путь к короне Низинных земель. Молодой рувард полагал, что для многих вельмож и для Генеральных Штатов Нидерландов в том числе отсутствие у претендента иных обязательств будет воспринято как благо. Но что из-за такого контракта могло случиться в Релингене, даже думать не хотелось. И еще меньше хотелось думать, какие распри между сыновьями Жоржа мог спровоцировать этот документ. У них было два года, чтобы решить проблему. Всего два. А если просто...

— Жорж, — Александр поднял голову, — а если потерять этот документ? Попросту сжечь?

Принц Релинген вновь улыбнулся, правда улыбка получилась грустной.

— Этот можно… Только есть еще три экземпляра…

— Где?!

— Второй у дядюшки Аньес — у преосвященного Лодвейка, в Меце, — сообщил Жорж-Мишель. — Возможно, он и согласится его уничтожить. Но есть третий — в Риме. К сожалению, контракт благословил папа. Еще прежний, — уточнил принц Релинген. — И я сомневаюсь, что его святейшество согласится аннулировать документ или сжечь.

— Но вы же его крестник… — не сдавался Александр. — Если он дал вам буллу на Нидерланды, то почему же ему не помочь вам и с этим контрактом?

— Я-то крестник, но у папы есть сын, — по-прежнему тихо сообщил принц. — Если выбирать между нами — выбор очевиден.

Взгляд руварда стал вопросительным.

— Да просто все, — со вздохом проговорил Жорж-Мишель. — Крестный хотел сделать сына государем и сделал — с помощью Филиппа Испанского. Да, он дал мне буллу, но это было до того, а сейчас ради сына папа не станет ссориться с Испанией. Так что мне лучше вообще не напоминать крестному о существовании этого документа. К тому же ведь есть еще и четвертый экземпляр, — безнадежно сообщил его высочество. — И я вообще не представляю, где он. Был у дядюшки Шарля, а что с документом случилось после его смерти — Бог весть. Может, он так и лежит среди документов, но у меня не те отношения с Гизами, чтобы просить о доступе к архиву дядюшки. А, может, кто-нибудь из священников дяди или его дворян им распорядился — к примеру, отправил в Испанию. А я отказал Арсхоту…

— Значит, — подвел итог рувард, — самым лучшим будет вообще не напоминать о существовании контракта? Никому?

— Ну да, — подтвердил Жорж-Мишель. — Делать вид, будто ничего нет. Возможно, нам удастся продержаться два или даже четыре года. А потом это уже не будет иметь значения.

Александр кивнул. Он чувствовал себя капитаном корабля, на которого обрушивается один шквал за другим. И даже когда вдали появились родные берега и родная бухта, на потрепанный корабль налетел страшный и безжалостный шторм!

И все же пока ничего сделать было нельзя, и оставалось только трудиться над планом военной кампании в Низинных землях, и не иссушать разум раздумьями над тем, что нельзя было изменить.

Зато после этого разговора Александр с удвоенным усердием принялся заниматься с Филиппом. Пусть через день они с Жоржем должны были отправиться в Париж, это время пока принадлежало им, и его можно было использовать, как душе угодно. А потом прибежал Арман, и стало совсем весело, да и занятия с солдатиками и макетами стали проходить намного живей, а уж количество вопросов, которые задавали ему сыновья друга, росло с такой скоростью, что чем-то напоминало наводнение.

А еще они «обороняли» Гент (пусть не настоящий, а игрушечный), с восторгом рассматривали замки города (Филипп очень удивился, что в замках размещаются суды, архивы, маленькая типография, склады оружия, пороха и продовольствия, а при этом рувард живет в обычном доме), удивлялись, что воды в Генте больше, чем во всей Турени, а в Турени ее очень много, а Александр вдохновенно рассказывал мальчишкам о море, о своем острове и кораблях.

О море и кораблях он мог рассказывать до бесконечности, а еще говорить о том, что в Турени тоже можно пользоваться парусами, а не глотать пыль дорог.

— Это гораздо удобнее, безопаснее — во всяком случае, нет опасности наткнуться на волчье логово, — заметил он. — А еще на палубе судна можно отдыхать, спать, читать книги, завтракать, обедать и ужинать, но при этом продолжать дорогу…

Глаза Армана при этих рассказах блестели от любопытства и восторга, Филипп становился задумчивым, и его взгляд устремлялся за окно, словно мальчик пытался представить, как будет выглядеть такое путешествие. Улыбка Жоржа становилась чуть насмешливой, и после того, как мальчишки отправились спать, он сообщил другу, что Александр попался в ту же ловушку, что и он:

— Когда Филипп лежал в колыбели, мне тоже хотелось срочно кого-то чему-то поучить. А тут вы… Вы были таким забавным…

А потом пришло время отправляться в путь, и Филипп упросил отца разрешить ему проводить их высочеств до Тура. Верный Карл готовил людей для дальнейшего возвращения Филиппа в Лош, а Ликур с отрядом в двадцать человек собирался сопровождать их высочеств ко двору.

Хлопот было много, и Жорж-Мишель распорядился доставить часть подарков для Александра сразу в Гент — без заезда в Париж, а Александр с любопытством поинтересовался, что за вещи его друг отправил в Париж.

— Не беспокойтесь, друг мой, блистать в Лувре может только Валуа, — со своей обычной улыбкой отвечал принц.

— Который из трех?

— Конечно, тот, кто станет королем Нидерландов, — без малейших раздумий отвечал Жорж-Мишель. Александр бы мог уточнить: «Который из двух?», но решил не задавать очевидные вопросы. Жорж был в своем обычном настроении, Жорж вновь был способен шутить, а впереди их ждала очаровательная прогулка до Тура. После Тура, как догадывался Александр, они не станут мешкать, но пока с ними был Филипп, поезда должна была напоминать неспешную легкую прогулку.

Поездка до Тура и правда оказалась чудесным путешествием. Погода напоследок решила порадовать путников — особенно трех принцев и юного графа (свита радовалась меньше, настороженно косясь на кусты и деревья у дороги). Солнце выглянуло из-за туч, окрашивая окрестности в золото. Александр с удовольствием говорил о водных путях и о красоте кораблей, Нассау напоминал о штормах, а Филипп с интересом слушал обоих, стараясь разобраться, кто прав.

Жорж-Мишель целый час внимал пылкому спору Нассау и Бретея, а потом рассмеялся:

— Я понял, Александр, у вас появилась новая игрушка.

— У каждого свои игрушки, — не стал возражать рувард. — У вас медицина, у меня — море и корабли. То и другое необходимо…

Александр радовался дороге, радовался присутствию друга, радовался вниманию Нассау, явно очарованному Жоржем, и любознательности Филиппа. Все несчастья остались позади, и потому он не мог даже представить, о чем размышлял юный граф, когда они распрощались и отправились по дороге в столицу.

Мальчик наблюдал, как отряд, охранявший отца, его друга и Нассау, скрылся за поворотом и подумал, что их высочества — великие люди. Его отец был самым величественным и великодушным принцем во Франции и Европе. Его друг — самым интересным и знающим человеком. Союзник… хм… союзник тоже был неплох. А то, что отец и старший товарищ участвовали в заговоре, так для принцев — это достойное и привычное занятие. Плохо другое — что они оказались растяпами.

Впрочем, нет, — поправил себя Филипп. — Бретей не такой человек, чтобы позволить выкрасть у себя письма. Наверняка, их украли у другого дядюшки — короля Анри. Филипп частенько слышал, что король Наваррский на удивление легкомысленный и безалаберный человек. Наверное, у него можно увести не только письма, но и парочку городов!

Слава Богу, отец вовремя все узнал и схватил доносчиков. Плохо, что отец оказался слишком добр. Зато он вовремя вмешался с этими мерзавками и спас отца, его друга и всю семью. И он никому не позволит причинить отцу хотя бы малейший вред. А если кто-то попытается, тем хуже для них!

Филипп Релинген мысленно произнес клятву защищать отца. Филипп Релинген всегда держал слово.

Враги Релингенов должны были трепетать!

Глава 32. Парижский экзамен

Париж ошеломил Александра. Он никак не мог понять, что изменилось — столица или же он сам. Александр впервые смотрел на Париж со стороны, и теперь прекраснейший город Франции казался ему бедным и до неприличия грязным, а количество оборванцев и попрошаек в столице вызывало оторопь.

И ужасающая вонь!

Александр признавал, что запахи рыбы и тины в Генте тоже далеко не всегда вызывали удовольствие, но по сравнению с тем, чем смердел Париж, это были божественные ароматы.

А еще молодого руварда поразило, как много в столице заброшенных башен, замков и дворцов — некогда славных развалин, ставших убежищем для шаек грабителей и воров. И лишь добравшись до дворца Релингенов, он вспомнил, что так было всегда, но то, что раньше казалось ему привычным и не стоящим внимания, теперь представало в истинном виде — и этот вид ему не нравился.

Друг не обращал внимания на непотребство французской столицы. Иоганн Нассау презрительно кривил губы. А Александр вспоминал, какую жизнь вел более десяти лет назад, и на душе становилось мерзко.

К счастью, гостеприимство друга, как всегда, было выше всяких похвал, и дурное настроение Александра от встречи с Парижем развеялось, как туман. Принц Релинген немедленно отправил гонца в Лувр, и через час все трое получили приглашение на аудиенцию к его величеству. Аудиенция была назначена на утро, и друг предусмотрел все, чтобы она прошла достойно — дал не менее дюжины советов, позаботился о свежей одежде для аудиенции, обильном ужине и мягкой постели, а наутро уже мог сообщить им все новости королевского двора.

Никогда прежде Александра не испытывал подобного ощущения нереальности происходящего. Он давно не был в Лувре, давно не видел Париж, а сейчас проходил через луврские ворота не мальчишкой пажом и не нищим лейтенантиком, а рувардом Низинных земель, регентом, от решения которого завили судьбы сотен тысяч людей, вельможей, у которого, как и принято в отношении высшей знати, не спрашивают шпагу, прежде чем впустить в кабинет короля.

Король Генрих был почти приветлив, а герцог Анжуйский выглядел почти как принц, если, конечно, не обращать внимания на нездоровый румянец Франсуа и его ненормальную худобу. Когда Александр видел его высочество в последний раз, тот был весьма упитанным молодым человеком, а сейчас перед ним предстал изможденный скелет неопределенного возраста.

И все же Александр де Бретей никак не дал понять, настолько его ошеломил вид принца, а сдержано поклонился двум братьям, помня, что сейчас представляет не себя, а Низинные земли, достоинство которых не должен ронять. Иоганн Нассау с жадностью наблюдал за сценой приветствия, а принц Релинген сдержал довольную улыбку — его друг знал, как себя вести.

И вновь Нассау видел какого-то нового Александра де Бретея. Можно довольно скоро научиться носить роскошные наряды, не пачкать манжеты и не ронять еду на воротник. Но вот так держаться… Не смущаться присутствию короля, не гнуть спину, смотреть открыто и прямо в глаза надменного и разряженного Валуа мог далеко не каждый дворянин. А еще даже не моргнуть глазом на кошмарный вид дофина.

Александр де Бретей держался абсолютно невозмутимо, не выдавая душевного волнения. Все же вид принца был не единственной причиной для потрясения, а начав представлять свой план, рувард Низинных земель сразу же столкнулся и с другими основаниями для изумления. Прежде всего, с прекрасными картами, гораздо лучшим, чем те, что были у него или у Жоржа. Как рувард, он не мог пройти мимо подобной работы и мысленно поклялся себе, что непременно обеспечит Низинные земли самыми лучшими картами. Но еще больше Александра поразили военные познания короля Генриха.

Друг предупреждал, что Генрих разбирается в военном искусстве, но Александр даже не предполагал, до какой степени. Вопросы его величества были точными, краткими и всегда по делу и безошибочно били в самые уязвимые места плана. Александр мог только дивиться, как этот разум и познания могут сочетаться с жеманными манерами, ковриками из лент и тем странным сооружением на голове, что заменяло его величеству шляпу.

Зато Александр понял, что имел в виду Жорж, когда уверял, будто был пристрастен, а вот король не станет его щадить. Среди вопросов его величества были и такие, на которые он не мог дать ответ тотчас, и ему требовалась время, чтобы обдумать свои слова. А на один из вопросов, более смахивающий на выговор, он просто вскинул голову и несколько резче, чем собирался, ответил, что это не военная проблема, а работа для дипломатов.

Жорж и Генрих переглянулись, а потом король спросил:

— А кто у нас…

— Коэтиви справится, — серьезно ответил Жорж, и его величество кивнул.

Пара мгновений, которая потребовалось двум Валуа, чтобы обменяться мнением, стала для Александра долгожданным, но кратким отдыхом, а потом вопросы хлынули на него с удвоенным напором, и тем шлюзом, что спустил этот поток, стало слово «ополчение».

Три часа вопросы следовали один за другим, так что молодой рувард ощутил, как взмокшая рубашка прилипла к спине. Король, казалось, не знал усталости. Александр отвечал, Жорж молчал, Франсуа скучал, а Нассау пару раз вытер со лба пот. Наконец, вопросы его величества иссякли, он задумчиво оглядел карту и вновь повернулся к принцу Релингену:

— Позовем кого-нибудь еще?

— Сир, вам нужна огласка? — разомкнул губы Жорж-Мишель. — Раньше времени…

— Пожалуй, нет. Франсуа?

— Государь, я полостью полагаюсь на ваше мнение, — очнулся от спячки дофин. — Все, что вы решите — благо…

Его величество усмехнулся, а Александр подумал, что Генрих так хочет спровадить младшего брата куда-нибудь подальше от себя, что Франсуа почти ничем не рискует. Вопрос был в одном — одобрит ли король его план и даст ли ему войска.

— Как ты думаешь, Жорж, твой Бретей справится с армией?

Принц Релинген задумался. Нассау и Франсуа затаили дыхание. Александр слишком устал, чтобы волноваться. К тому же он уже понял, что вопрос давать или не давать Низинным землям армию, решен был — оставалось выбрать командующего. А поскольку армия в Нидерландах все же будет, волноваться смысла не имело.

— Скажите, Нассау, — медленно проговорил Жорж-Мишель. — Вот этот Филипп Эгмонт — что он из себя представляет? Я знаю Фарнезе, неплохо знаю младшего Альбу, кое-что слышал о Рубе. А вот про Эгмонта не знаю ничего…

Нассау встрепенулся:

— Филипп Эгмонт крестник короля Испании, — начал он, — и беззаветно ему верен. Еще он смел — до безрассудства. Очень самолюбив. Как я слышал, до глубины души уязвлен неудачей в Брюсселе и всем сердцем жаждет реванша… А ведь тогда у него были испанские ветераны, а у его высочества руварда только ополченцы.

— Замечательные качества, — задумчиво кивнул принц Релинген. — Ну, что ж, Генрих, полагаю, о таком противнике можно только мечтать…

— Если не считать Фарнезе… — заметил Генрих.

— Если у Бретея будет достаточно пушек, ядер и пороха… — возразил принц. — При хорошем вооружении у него будут все шансы одержать победу и добыть для Франсуа корону.

Генрих вновь изучающе посмотрел на карту, потому поочередно оглядел всех присутствующих. Задумался и, наконец, кивнул:

— Пожалуй, ты прав, Жорж. Что ж, — его величество выпрямился и принял покинувший было его царственный облик. И так высокий, Генрих стал словно бы выше, его тон был милостивым, а голос проникновенным: — Франсуа, я буду счастлив, когда твое чело увенчает корона. Ступай, мы еще обсудим все последствия твоего нового статуса. Жорж, я жду тебя завтра с Бретеем в это же время. Принц… — повернулся он к Нассау, но добавлять ничего не стал, явно намекая, что аудиенция окончена.

Они уже выходили из кабинета, когда король окликнул принца Релингена:

— Жорж, а ты ничего не забыл?

Жорж-Мишель в удивлении обернулся. Сделал знак Бретею и Нассау обождать его за дверью. Вернулся к королю.

— А что случилось?

— Вот это, — с усмешкой проговорил король и протянул принцу патент. — Отдай своему Бретею.

Принц Релинген взял в руки пергамент. Вот она — обещанная армия. Покрутил документ в руках и вернул на королевский стол.

— Генрих, ты его не заполнил, а с моей стороны было бы дерзостью делать это вместо тебя. Смиренно прошу вас, сир, заполнить патент вашей августейшей рукой и тем самым оказать милость графу де Бретею.

— Саше, — поправил король.

Жорж-Мишель покачал головой.

— О нет, Генрих, все-таки — Бретей, — возразил он. — Не надо создавать трудности собственному брату. Кто такие Бретеи в Низинных землях знают все, а вот что такое Саше… — его высочество пожал плечами. — Право слово, неужели ты хочешь, чтобы всякие бездельники уверяли, будто Валуа был коронован… прости Господи, владельцем фермы? Стать королем с генералом графом де Бретеем — это достойно. Дать патент генерала какому-то Саше… Генрих, нас засмеют!

— Что ж, — согласился Генрих. — Это аргумент… Но, кстати, о пушках и ядрах… А в чем проблема с пушками? У Бретея не хватает орудий?

— Бретею не хватает металла, — поправил Жорж-Мишель.

Его величество пожал плечами.

— Так возобнови разработки руды в своем Барруа, — небрежно заметил он. — И да, подай мне перо и чернила.

Принц Релинген уже собирался выполнить приказ короля, когда до него дошел смысл слов коронованного кузена. И он чуть не выронил письменные приборы.

— Как ты неловок! — с насмешкой проговорил король, глядя, как родственник все же поставил чернильницу на стол. — И помолчи, я буду писать.

Жорж-Мишель с волнением следил за его величеством и изнывал от желания задать вопрос. Генрих III пару минут скрипел пером, затем с довольным видом оглядел заполненный документ и передал его принцу.

— Порадуй своего любимчика. И, возвращаясь к пушкам... Ты что — забыл про собственное графство? — от яда в словах Генриха могла передохнуть вся рыба в Сене. — Ну, я понимаю, твоя матушка ничего не смыслит в делах — женщины вообще не разбираются в таких грубых вещах, как руда и уголь, но ты-то, ты? Сразу видно, пока мы с Гизом и Наваррой читали Агриколу*, ты бегал за фрейлинами.

— Я читал Агриколу, — напряженно возразил Жорж-Мишель.

— Ну, так и в чем дело? — с насмешкой проговорил Генрих. — Принимайся за труды. Ради этого я разрешают тебе ездить в Барруа. Корона Франсуа стоит того, чтобы постараться, — наставительно заметил король. — К примеру, ты можешь проводить до Низинных земель Бретея, а по дороге заехать в Бар-сюр-Орнен — просто чтобы навестить матушку, и никто ничего не заподозрит.

Его величество небрежно стряхнул с рукава пушинку.

— Бретей сможет получать так нужный ему металл, а если что-то останется, я тоже с удовольствием куплю железо. Договоришься с д’О о цене. Разумной цене…

Жорж-Мишель тряхнул головой.

— Ты упускаешь из вида одно существенное обстоятельство, Генрих, — решительно заговорил он. — Как только станет известно, что металл из Барруа идет в Нидерланды, испанские войска проглотят Барруа и даже не заметят!

— С чего? — Генрих изобразил наивное и основательно преувеличенное недоумение. — Ты не знаешь, как набирать войска? И этому человеку я предлагал маршальский жезл… — всплеснул руками король.

— Мне не до шуток! — принц Релинген был настроен решительно.

— Так ведь и я не шучу, — все тем же тоном продолжал король. — Набери два-три полка, а лучше — восемь. Короче, собери армию, я разрешаю. И обороняй свои владения. Как имперский граф ты можешь себе это позволить. А если в ходе обороны, — подчеркнуто медленно заговорил Генрих, — ты случайно заберешься в чужие владения — всякое может быть… Бывает, люди сбиваются с пути, разве можно их за это осуждать? И я не буду… Особенно, если это будет Люксембург. Очень удобная позиция…

— И ты будешь не причем, — заметил Жорж-Мишель.

— Ну, конечно, — почти обрадовался Генрих. — При чем тут я? Да и принц Блуа тоже будет не причем. Просто — несчастный случай. Может, тебе не удалось найти надежного проводника, разве такое не может случиться?

— А на какие деньги я буду собирать армию? — вопросил Релинген.

Его величество скорбно вздохнул:

— Вот так всегда, стоит взяться за дело, как тебе напоминают о проза жизни… Ну, хорошо, Жорж, я дам тебе пятьдесят тысяч, — укоризненно проговорил Генрих. — Но у тебя же есть металл, ты можешь его продавать.

— Чтобы что-то продать, это надо сначала добыть! — возмутился принц. — А на армию только для начала потребуется триста тысяч, а потом раза в три больше... И людей надо где-то брать. В Барруа просто нет такого количества солдат!

— Ладно, триста тысяч, так триста тысяч, — согласился Генрих, — сейчас черкну пару строк д’О. К тому же, у тебя будут трофеи. А людей можешь набирать во Франции — я не против. Можешь и Наварру потрясти. Уверен, Беарнец будет просто счастлив избавиться от буйных голов. Я тоже. Не волнуйся, Жорж, я верю в твои таланты…

Принц Релинген мрачно наблюдал, как король составляет новые документы, и думал, что они очень удачно обошлись без королевских секретарей. Люди любят болтать, а теперь он знал, что огласка может быть смертельно опасной для всех участников подготовки нидерландской кампании. Господи, как наивны они были в семьдесят втором, когда почти открыто набирали войска! И как жестоко поплатился за их наивность Париж… И не только Париж…

Жорж-Мишель нахмурился. На этот раз он будет умней. Король Филипп узнает правду, когда будет слишком поздно. Надо только предупредить Генриха, Франсуа и Александра с Нассау.

Из кабинета принц Релинген вышел, обремененный несколькими документами. Посмотрел на друга и младшего Нассау, что-то мирно обсуждавших, подошел к ним.

— Теперь можно идти и, чтобы я ни говорил, что бы ни делал, не удивляйтесь, — шепнул он.

— А это что? — Александр кивнул на свернутые документы.

— Все потом, — шепнул Жорж-Мишель, краем глаза заметив приближение Шико. Демонстративно обнял друга за плечи.

— Пф, еще один Кастор и Поллукс, — буркнул королевский шут. — Как они мне все надоели…

Жорж-Мишель резко обернулся:

— Завидуйте молча, Лангларе, — презрительно ответил он. — И да, Бретей больше никуда не поедет. Слава Богу, государь, наконец, разобрался в этом деле и узнал, кто говорит правду, а кто лжет. Моему родственнику больше не придется мотаться по всякому захолустью и искать убежище у кальвинистов. Изгнание графа закончилось! Слава Богу, все испытания позади…

Выдав эту торжествующую фразу прямо в лицо оторопевшего Шико, Жорж-Мишель увлек спутников прочь из королевской прихожей. Сейчас Генрих подтвердит его заявление, — размышлял принц, — и тогда слухи, что изгнание Бретея завершилось, и он более не имеет никакого отношения к Нидерландскому мятежу, начнут расходиться, как круги по воде. А еще через пару недель все решат, будто надеяться на помощь Франции Низинным землям тоже бесполезно.

Прекрасно! У них будет месяца три, а если повезет, то и все пять, чтобы готовиться к походу и не опасаться испанского внимания.

Конечно, через два дня кузен все равно откроет тайну шуту, предварительно связав его клятвой, но за эти дни слухи успеют разойтись так далеко, что станут распространяться даже без участия Шико.

До дворца Релингеном все трое ехали молча. Жорж-Мишель напряженно обдумывал дальнейшие шаги. Уставший от общения с королем Александр дремал в седле. Нассау хмурился.

К счастью, дорога была не слишком длинной, а во дворце Релингенов все было готово.

— Предлагаю встретиться за ужином, — сейчас Жорж-Мишель был не в силах обсуждать свои планы с кем-либо еще — даже с Александром. Сначала все стоило обдумать самому. — Обед вам принесут в ваши покои. И послушайте совета, Александр, после обеда ложитесь-ка вы спать!

Александр попытался что-то сказать, но Жорж-Мишель только нахмурился:

— Спать! Не желаю ничего слушать!

Нассау тоже не смог добиться обсуждения тревожащих его дел.

— После обеда, Иоганн, мне надо все обдумать, — не терпящим возражения тоном сообщил Жорж-Мишель.

Обед он поглощал, не ощущая вкуса. Довольно кивнул на сообщение слуги, что «Их высочество сладко спит», а потом сосредоточенно уставился в одну точку, чувствуя, что мысли приходят в порядок, и решение, пришедшее ему в голову в кабинете короля, обретает четкость. Взял бумагу, набросал несколько строк, поправил, прочитал, поправил еще раз, перечитал. Переписал все заново, поставил свою печать. Этот документ он отдаст Александру в добавок к уже имеющимся. Теперь можно было подумать и об армии.

Принц Релинген задумчиво чертил цифры на листе, считал и пересчитывал имеющиеся средства, хмурился, считал вновь, а потом с досадой понял, что и первую и вторую партию металла ему придется продать, а не отправлять в Нидерланды. «Извини, Александр, но если этого не сделать, не будет вообще ничего. И продавать надо… конечно, не Генриху, нормальную цену он не даст, а кому? Рудольфу? Да, пожалуй…»

Вот угораздило Александра и Нассау упомянуть ополчение! Можно представить, что подумал об этом Генрих. А с другой стороны, может, оно и к лучшему, — задумался Жорж-Мишель. — Две армии все же лучше, чем одна. Да, если бы на нее были деньги!..

От цифр и подсчетов у принца уже рябило в глазах, и он подумал, что надо непременно привлечь к работе Виета. Да и Александру Виет станет хорошим помощником. А Генрих… Надо было лучше защищать своих людей!

Его высочество с силой потер лицо, стараясь вернуть себе бодрость, и принялся записывать пункты своего плана: бал, доверенность, проверка полков и обязательно письмо в Гент… И, конечно, посол его католического величества. Генрих восхищается фарсами Джелози? Да все комедианты просто щенки по сравнению с придворными!

____________________

*Георгий Агрикола (настоящее имя — Георг Павер или Бауэр, 1494-1555), немецкий ученый, доктор медицины и философии, исследователь горного дела и металлургии. Автор «XII книг о металлах».

Глава 33. Королевская комедия

Иоганн Нассау почти вломился в кабинет Жоржа-Мишеля, решив не дожидаться обещанного ужина. И говорить он начал, не получив приглашения сесть:

— Король что — решил не давать Бретею армию?!

Жорж-Мишель поднял голову от бумаг. Изучающе посмотрел на гостя.

— Дает. Но об этом не нужно знать посторонним.

Владелец шести графств и дважды штатгальтер плюхнулся в кресло. Утомленно поглядел на хозяина дворца.

— Вот как… — облегченно выдохнул. — Я понял, Релинген, почему вы показали мне сыновей. И все же… вы меня удивили…Почему на аудиенции вы не помогали Бретею?

Жорж-Мишель с иронией приподнял бровь.

— Очень трогательно видеть подобную заботу об Александре, — заметил он. — Но разве не вы совсем недавно сделали из него свой щит, избрав рувардом? Да-да, я прекрасно знаю, что вы на это скажете, — продолжил его высочество, заметив, что щеки Нассау порозовели, — и это еще одна причина, по которой не стоит сообщать всему миру, что случилось в кабинете Генриха. Для всех вы ничего не получили от его величества, а вот Александр, напротив, получил полное оправдание от всех обвинений и дозволение вернуться во Францию. Через три дня бал…

С этими словами Жорж-Мишель вновь склонился над бумагой, размышляя, где взять еще триста тысяч ливров.

Нассау несколько мгновений подыскивал достойный ответ и, наконец, все же прервал молчание.

— Вы ни слова не сказали в поддержку Александра, — заметил он. — Мне даже показалось, будто вы хотели отвергнуть его план… Прежде я полагал, что вы друзья…

— Не совсем так, — проворчал Жорж-Мишель, вновь отрываясь от подсчетов.

Нассау вскинул голову:

— Что?! — почти выдохнул он.

Принц Релинген усмехнулся.

— Скажите, Иоганн, у вас ведь, кажется, шесть сыновей? Я ничего не путаю?

— Ну, да, шесть… Причем тут это?

— И кому из них вы доверили бы командование галеоном? — поинтересовался Жорж-Мишель.

— Господь с вами, они никогда этому не учились, — возмутился брат Молчаливого.

— А, то есть вы не желаете рисковать ни сыновьями, ни другими людьми, — подвел итог принц. — Так вот — я тоже. Поймите, Александр не только мой друг и родственник — он мне почти как сын, — на мгновение принц замер, поймав изумленный взгляд Нассау. — Я понимаю, странно говорить об отеческих чувствах по отношению к человеку, который моложе вас всего на десять лет, и все же это правда: друг, младший брат, сын…И если бы он не смог защитить свой план, что ж — значит, армией командовал бы кто-то другой, а Александр состоял бы при этом командующем и учился. Будьте уверены — он умеет учиться, и схватывает все налету.

Жорж-Мишель, наконец, улыбнулся.

— Когда родился Филипп, мне хотелось немедленно научить его всему, что умею я сам — это случается со многими, — добавил принц. — Но мой сын лежал в колыбели, угукал и ему не требовалось ничего, кроме молока кормилицы, сладкого сна и, временами, погремушки…

Нассау внимательно слушал, чувствуя, что сейчас узнает нечто важное для Низинных земель и своей семьи.

— И вот тут я заметил этого мальчика… — на лице Жоржа-Мишеля появилось то странное выражение, с которым любящие родители говорят об успехах своих детей. — Знаете, у меня были воспитанники и пажи, но ни у кого из них не было такой жажды знаний. Они отлынивали от занятий, затевали проказы, таскали печенье и сласти… Лучше бы книги таскали — хоть какая-то польза… А он занимался! Языки, юриспруденция, математика, музыка, история, физика, философия, богословие…

— Он хоть спать успевал? — поразился Иоганн.

— Я старался, чтобы он вел разумный и размеренный образ жизни, — парировал Жорж-Мишель. — Не могу сказать, что это всегда удавалось. А еще он терпеть не мог королевский двор и мечтал о подвигах. Я, конечно, это понимал и даже приготовил для него патент капитана в своем полку и заказал доспех, но… — принц с сожалением развел руками. — Мальчишка сбежал на войну, да еще под чужим именем, чтобы его не могли вернуть домой! Вот что с таким делать?

— Жорж, это было мое имя!

Нассау и Релинген одновременно обернулись. Александр де Бретей стоял в дверях, облокотившись о косяк — расслабленный, заспанный и какой-то очень домашний. Нассау с удивлением заметил, что он совсем не похож на принца и строгого руварда, не похож на лихого вояку из Брюсселя и на гражданина города Гента тоже. Без бархата, кожи и доспехов молодой рувард выглядел почти мальчишкой.

Жорж-Мишель улыбнулся другу:

— Да кому могло прийти в голову, что в качестве имени вы возьмете название какой-то фермы, — возразил он. — Ну, как, выспались? — сменил тему принц.

— О да, — с удовольствием ответил Бретей и потянулся, а Нассау захотелось протереть глаза.

Александр де Бретей потягивается? Зевает, наплевав на этикет? Да что происходит?! Таким Бретея он не видел никогда.

— О, да у вас тут печенье! — обрадовался рувард, шагнул к столу и непринужденно сгреб сразу несколько плиток. — Как я голоден!

— Скоро ужин... Александр, оставьте печенье — перебьете аппетит.

— Моему аппетиту не страшно ничего, — с той же непринужденностью отвечал Бретей.

Нассау на мгновение зажмурился — картина оставалась прежней. Александр де Бретей с удовольствием хрустел печеньем, а принц Релинген наблюдал за ним с отеческим умилением.

— Я тут рассказывал Иоганну, как вы предпочли патент лейтенанта капитанскому патенту, — Жорж-Мишель все же решил вернуться к теме беседы. — Представляете, Иоганн, вместо того чтобы учиться военному делу под руководством знающих людей в моем полку, он отправился сравнивать грязь в разных частях нашей благословенной Франции. И как, Александр, понравилось?

— Грязь — нет, — откровенно ответил молодой полководец. — Зато я многому научился. Право слово, Жорж, если бы не этот опыт — мне бы не удалось договориться с Гентом. И об ополчении я бы даже не задумался. Я бы все делал правильно, как меня учили, а в этих условиях правильное просто не сработало бы!

Жорж-Мишель усмехнулся.

— Ладно, проверим. А вот это ваши бумаги — держите.

Александр де Бретей принял три документа и начал просматривать их, не переставая жевать.

— А это зачем?

— А это извинения его величества за несправедливо вынесенный приговор, — пояснил принц. — Надо же выполнять обещания, вот он и вернул вам титул графа де Бретея.

Александр кивнул и с довольным видом переложил пергамент вниз, как просмотренный.

— Пятьдесят тысяч — для всех это тоже извинение за изгнание, — продолжил Жорж-Мишель, — а на практике — деньги на ваше ополчение. Знаю, что мало, но пятьдесят тысяч лучше, чем ничего.

Второй документ отправился за первым.

— И, наконец, вам надо написать доверенность на имя управляющего на ваш Влиланд, — добавил Жорж-Мишель. Повернулся к Нассау. — Да-да, Иоганн. Надеюсь, вы понимаете, что в ближайшие полгода Александр не сможет вернуться в Низинные земли — он будет занят армией. Для всех — будет пытаться поправить свои расстроенные за время изгнания дела.

Нассау нахмурился.

— Иоганн, — терпеливо проговорил принц, — армия — это не пони, которого вручают маленькому мальчику. Над армией надо трудиться. Именно этим наш друг и будет занят. Поэтому в Низинные земли поедет управляющий — у меня есть на примете подходящий человек. Заодно и письма будет возить. Запомните его имя — Герхард фон Дален. Надеюсь, вы примите его, если ему придется к вам обратиться.

— А ему можно доверять? — обеспокоился младший брат Молчаливого. — Что он вообще из себя представляет?

— У него владения в Релингене, — пояснил принц. — Молодой, с хорошими задатками — прекрасно считает и разбирается в делах… Он протеже моей жены. Не беспокойтесь, он не доставит вам хлопот.

— Но…

— Александр, — Жорж-Мишель решил зайти с козырей, — вот вы доверяете Далену?

— Как себе, — без колебаний отвечал рувард.

— Ну вот, Иоганн, это и есть ответ, — заметил принц. — Уж если Александр, который вообще-то рискует больше, чем вы, Далену доверяет, то вам и вовсе нечего опасаться. Все, абсолютно все, кроме вашего брата, конечно, должны быть уверены, что Бретей не собирается возвращаться во Фландрию. Ах, да, Александр, — вспомнил Жорж-Мишель, — вам еще придется вызвать в Турень Соланж с детьми…

Александр кивнул, и Иоганн с сомнением покачал головой:

— А вы не слишком перегибаете палку?

— Семьдесят второй, Иоганн, семьдесят второй! — в один голос отозвались Бретей и Релинген. Переглянулись. Улыбнулись тому, как слаженно мыслят и действуют.

— Не забудьте, Иоганн, — продолжил Жорж-Мишель, — сейчас влияние Испании во Франции гораздо сильнее, чем тогда. В семьдесят втором Гиз был лишь слепым орудием короля Филиппа, а сейчас он получает от него деньги. Я не могу позволить, чтобы Испания вновь разожгла во Франции гражданскую войну, лишь бы помешать нам оказать помощь Низинным землях… Ох уж эта Pax Hispanica… — проворчал Жорж-Мишель. — Нам просто необходимо разорвать испанское кольцо, но для начала надо отвести от себя подозрения. Не волнуйтесь, — успокоил его высочество, заметив тень тревоги на лице собеседника. — В Генте останется Шатнуа. Он поступит на службу Совету Восемнадцати вместо Бретея. Для всех — он впал у меня в немилость, потому что воспользовался положением и опытом, чтобы втянуть моего юного родственника в противостояние с Испанией. А мальчик просто растерялся и доверился старшему! Кстати, Александр, — оживился Жорж-Мишель, — вы поняли, что должны увидеть на балу двор и испанский посол?

— Еще бы! — Александр улыбался. — Разум Клода де Жуайеза* и мое природное изящество…

— Вот-вот, вы уже начинаете, — обрадовался Жорж-Мишель.

Нассау вопросительно перевел взгляд с одного на другого.

— А что не так с этим Клодом де Жуайезом? — с некоторой опаской поинтересовался он.

— Да все так, — с улыбкой отозвался принц. — Просто ему двенадцать лет… Держу пари, Жуайез непременно притащит мальчишку на бал. А раз будет он, то будет и Ален — хоть на крестника посмотрю.

Жорж-Мишель вздохнул, на миг поддавшись печали. Потом решительно тряхнул головой, отгоняя посторонние мысли.

— Все же Александр в этом возрасте был гораздо взрослей и рассудительней, — заметил он. — Да и мой Филипп тоже…

— Так ему же четырнадцать, — напомнил Иоганн Нассау.

— Двенадцать, — поправил Жорж-Мишель. — Они ровесники — Филипп, Ален и Клод...

На лице штатгальтера появилось выражение, больше всего напоминающее восторг.

— Только двенадцать?! — воскликнул он. — Боже, но тогда ваш сын просто совершенство — идеальный принц. Какой из него получится наследник!.. Он уже обручен?

— Еще нет…

— Мы могли бы…

— Иоганн, — тон Жоржа-Мишеля остановил предложение Нассау. — Вы должны понимать мое положение. В настоящее время я член французского королевского дома, а это значит, что без разрешения Генриха я не могу почти ничего — в том числе и обручать своих детей. Все это в руках короля. Мы все слишком зависим от его милости и армии, чтобы вызывать неудовольствие его величества.

— Но со временем... — Нассау не хотел сдаваться.

— До этого надо еще дожить, — серьезно отвечал принц. — И, кстати, как вам Арман?

Нассау непонимающе уставился на Релингена, не в силах оставить разговор о первенце принца.

— Арман… Ах, Арман! — пришел в себя он. — Очень милый мальчик… Насколько я заметил, здоровый, умный, очень живой… Но ведь он младший, что о нем говорить… Надеюсь, он будет верным помощником Филиппа, как я для Виллема.

Александр отставил миску с печеньем, которую перед этим стащил со стола друга.

— Жорж, — вмешался он, пока Нассау не сказал другу еще что-нибудь столь же «приятное». — Вы действительно тогда заказали для меня доспех?

— Заказал, — с грустью подтвердил его высочество. — Он стоит в моем кабинете в Лоше, как напоминание о моей беспечности.

— Так это тот? — рувард Низинных земель, как восторженный мальчишка, привстал со своего места. — Та роскошь? Я думал, вы решили сделать сюрприз Филиппу, а вы заказали это великолепие для простого мальчишки?!

— Во-первых, не простого, — с улыбкой возразил Жорж-Мишель. — А во-вторых, я же видел, как вы смотрели на мой доспех. Кто же знал, что вы самовольно отправитесь на подвиги!

Александр сел, стараясь скрыть виноватый вид.

— А теперь этот доспех вам безнадежно мал, — заключил принц. — Решено! — объявил он. — Раз вы из доспеха выросли, значит, отныне он будет принадлежать Мишелю. Рано или поздно, но он до него дорастет! И не беспокойтесь за Филиппа, — решительно пресек возражения друга Жорж-Мишель. — Ему я доспех тоже заказал. А теперь — ужин?

Ужин во дворце Релингенов проходил много приятнее, чем в Лувре, а когда Нассау, обремененный новостями и идеями будущего короля, отправился к себе, чтобы хоть как-то привести в порядок бурлящие мысли и растревоженные чувства, Жорж-Мишель позвал друга на еще одну беседу. Утомленный Нассау этого не заметил.

Жорж-Мишель бросил задумчивый взгляд на свои подсчеты и решительно сдвинул бумаги в сторону.

— Александр, — начал он. — Милости Генриха мало отличаются от цепей, без его дозволения я действительно мало что могу, и все же… Мы не обязаны объявлять об этом на весь свет, но я хочу обручить Кати и Армана. Что вы на это скажете?

Александр де Бретей, сеньор Влиланда и рувард Низинных земель, растрогано смотрел на друга. Только что — спокойно и бесхитростно — Жорж предложил его дочери и будущим внукам корону Низинных земель. Это было невероятно. Это было величественно. И великодушно. Но он не был бы добрым другом, если бы не указал Жоржу на все недостатки плана.

— Рука Армана может понадобиться вам для заключения политического союза, — напомнил он. — Вы можете найти ему невесту из любой королевской семьи Европы, да и вашу корону надо будет укрепить новыми родственными связями…

Жорж-Мишель покачал головой.

— И что это даст? — возразил он. — Для укрепления короны достаточно будет обнародовать папскую буллу. Даже протестантские князья сто раз подумают, стоит ли с ней спорить. А что до невест из королевских семей…

Принц Релинген скривил губы:

— Кого я мог бы там выбрать — дочерей Габсбургов? — Жорж-Мишель выразительно поднял правую руку ладонью вверх, словно собирался взвесить это предложение. — Так вместе со своей рукой эти девушки принесут и влияние отцов. Довольно Габсбурги душили Европу! Я не собираюсь помогать им, — объявил принц Релинген. — Или мне принять предложение Нассау? Ну, уж нет. Мне не нравятся люди, которые прикрывают свои амбиции вами. Вы бы мне еще Гизов предложили, — отмахнулся он. — Искать невесту Армана в Московии? Так это слишком далеко! Да и какое понимание будет между столь разными супругами? Нет, Александр, я выбираю лучших. Мы с вами идем к великой цели, но я хочу, чтобы мы не просто шли рядом — мы пройдем этот путь рука об руку. Сначала мы. Потом наши дети, — просто объявил Жорж-Мишель. — Прежде и сейчас вы рискуете больше меня, и потому не можете быть всего лишь одним из моих подданных. К вершине славы или к эшафоту мы поднимемся вдвоем. И я не знаю более достойного и благородного способа скрепить наш союз. Вместе у трона или у плахи! Так вы согласны, Александр?

— Да, мой король! — так же просто и честно ответил Александр.

Жорж-Мишель не позволил другу опуститься на колени. Стремительно поднял и прижал к груди. Это было правильно. Это было честно. Это было достойно благородных людей. Пусть другие твердят, будто власть не делится на двоих. Пусть другие рвут свое достояние на части. Они пройдут свой путь с достоинством верных и честных людей.

— Будем считать луврский бал празднованием помолвки наших детей, — шепнул Жорж-Мишель, разбивая торжественность момента. Ему казалось, что если он не сделает это, то рискует разрыдаться. Александр кивнул, и Жоржу-Мишелю показалось, будто глаза друга тоже подозрительно блестят. — А сейчас я расскажу вам о всех новшествах при дворе. Вам это пригодится.

***

Луврский бал стал кошмаром для Иоганна Нассау. Почему-то рассуждения Релингена о необходимости хранить все в тайне не насторожили штатгальтера, как и шутка руварда о разуме двенадцатилетнего мальчишки. Некоторая тревога возникла у Иоганна только тогда, когда он увидел готового к балу Александра. На приеме в Лоше тот был одет скромнее, и в памяти младшего Нассау само собой всплыло воспоминание далекого детства, как он был потрясен, впервые увидев Виллема в бархате и парче, с пальцами, сплошь унизанными драгоценными перстнями, и буквально усыпанного жемчугом и рубинами. Рядом с этим блеском и великолепием Нассау показался себе скромным изгнанником-просителем, и его не оставляло впечатление, что именно этого Релинген и добивался.

И все же даже не роскошь Бретея сразила штатгальтера, а ненормально молодой вид руварда. Иоганн не мог понять, как это возможно, но Бретей выглядел мальчишкой, едва достигшим семнадцати лет. Слава Богу, хотя бы взгляд и речи руварда были привычны для Нассау, но это было лишь до тех пор, пока они не подъехали к Лувру. А при виде ворот королевской резиденции Александр просиял и заговорил восторженно и возбужденно:

— Боже мой, как приятно вернуться домой! — и Нассау понял, что вечер будет тяжелым.

Александр де Бретей болтал без умолку, и даже танцуя с графиней де Коэтиви не переставал говорить. Он говорил быстро, возбужденно и почти взахлеб, но при этом ни разу не запнулся и не запутался в словах. Нассау вообще не мог понять, как можно говорить с такой скоростью и не заплетаться языком. Александр казался пьяным от счастья. Он напоминал даже не юного принца, а молодого пса, которого впервые вывели на охоту, и который от восторга внезапно обретенной свободы уже не знает, то ли для приличия погнаться за зверем, то ли просто попрыгать на месте, помести хвостом и пару раз восторженно тявкнуть.

Бретей «тявкал» не пару раз — он вообще не замолкал!

Нассау мог только благодарить Всевышнего, что Генеральные Штаты не видят того, что творит Бретей, иначе пришли бы в ужас — и от поведения руварда, и от собственного выбора.

Бретей выглядел самовлюбленным юнцом, не слишком умным, на редкость бестактным, как это частенько бывает у вконец избалованных мальчишек, готовых ночи напролет хвастать своими старшими родственниками, потому что без этих родственников не представляют из себя ничего. Нассау то и дело слышал: «Жорж, а меня пригласят на заседание Академии?!», «Жорж, здесь теперь так много новых людей! Вы меня им представите?», «Жорж, а вы скажете кузине, чтобы она станцевала со мной вольту?», «Жорж, а можно будет завтра поехать на охоту?».

Больше всего на свете Нассау хотелось провалиться сквозь землю, но, к сожалению, плиты пола королевского замка не спешили разверзаться перед ним. Зато Бретей обиженно заговорил чуть ли не на весь зал:

— Граф, ну почему вы все время хмуритесь? Не портите мне праздник! Я вам уже сказал, я упросил его высочество, а он попросил его величество, и в случае чего вам и вашей семье дадут убежище во Франции… Ну, если император Рудольф вам откажет…

После чего, небрежно кивнув, умчался танцевать гальярду. Принц Релинген наблюдал за Бретеем с умильной улыбкой старшего брата и призывать родственника к порядку явно не собирался. Придворные попроще с азартом спорили, кому достанется победа в танце: кому-то из мальчишек короля или Бретею? Гальярды следовали одна за другой, и придворные могли наслаждаться прыжками танцующих и их замысловатыми шагами.

Нассау казалось, будто в центре зала выплясывает не хорошо известный ему Александр де Бретей, а младший брат его молодого друга, возможно, племянник или вовсе самозванец, а его друг и рувард томится в какой-нибудь королевской крепости, вроде всем известной Бастилии, и непонятно лишь одно — почему принц Релинген не разоблачит самозванца.

Придворные огласили Лувр приветственными криками, и Нассау вновь оглянулся на танцующих.

Первым выбыл из состязания Граммон. Потом д'Эпернон, старший Жуайез и Сен-Фаль — Бретей и младшие Жуайезы продолжали с азартом скакать. И все же, в конце концов, поле битвы осталось за Бретеем. С последними звуками музыки Александр победно оглядел собравшихся и гордо направился к Релингену.

— Александр, — проговорил его высочество, — надо поблагодарить его величество за проявленную милость.

— Вы представите меня королю? — замирающим от счастья голосом вопросил Бретей, и это неподдельное счастье, это сияние во взоре и внезапное волнение Александра заставило штатгальтера на мгновение прикрыть глаза. Сейчас Александр де Бретей ничем не отличался от окружавших короля юнцов. И видеть это было нестерпимо!

Его величество Генрих III наблюдал за танцевальными подвигами графа де Бретея со скрытой горечью. Вольте и ниццарде он предпочитал гальярды и бранли, особенно отмечая высоту прыжков и выносливость танцоров. Это было мощно и красиво, и заставляло его величество сравнивать танцоров с совершенными богами Олимпа. И все же к восхищению Генриха примешивалась печаль — Александр де Бретей был рядом и при этом далеко. Однако когда Жорж торжественно представил ему графа де Бретея, а тот с восторгом упал перед ним на колени и с не меньшим восторгом проговорил «Как я благодарен вам, государь!», Генрих почувствовал удовлетворение. Пусть они играли комедию, и все это было ложью, вид строптивого молодого человека у своих ног вызывал в его душе радость и желание проявить милость и великодушие. Хотя бы сегодня!

— Встаньте, юноша, — самым доброжелательным тоном проговорил Генрих. — Я ценю верных людей и не сомневаюсь в вас. Жуайез, сын мой, — возвысил голос король, — отныне граф де Бретей в числе моих друзей, и потому обнимитесь и живите добрыми братьями.

Призыв короля не вызвал восторг у юного герцога, а когда Генрих добавил, что по жене Бретей кузен короля Наваррского, у Жуайеза и вовсе вытянулось лицо. Появление при дворе еще одного принца не могло радовать искателя славы и почестей. Только надежда, что принц Релинген ни за что не оставит своего родственника в Париже, несколько скрашивала опасения королевского любимчика.

Опьяненный луврским праздником, Александр ухитрился не заметить кислого вида миньона. С самым простодушным видом он назвал Жуайеза братом. И с тем же простодушием и искренностью заключил юного герцога в объятия. Анн де Жуайез с удовольствием спровадил бы Бретея обратно в Нидерланды, но, лишенный такого счастья, вынужден был говорить сопернику добрые слова и обещал познакомить его со всеми портными, ювелирами, перчаточниками и сапожниками Парижа. А потом заиграла музыка, и Александр де Бретей почти завороженно проговорил:

— Это же «Радость любви»! Ваше величество, ваше высочество, позвольте?...

Кузены Валуа переглянулись почти с одинаковым умилением и милостиво отпустили юного графа танцевать.

Графиня де Коэтиви, несколько утомленная танцами и в еще большей степени непрекращающейся болтовней Александра, размышляла, какое благотворное воздействие оказали на Бретея кальвинисты. Всего два года изгнания и вот — Бретей стал совсем ручным. Если бы это средство можно было применить еще и к Релингену, Луиза была бы счастлива. А сейчас, коротко отчитавшись перед мадам Екатериной и получив от нее награду — перстень с изумрудом, графиня полагала, что может, наконец, отдохнуть. И в этот момент перед ней вновь возник Бретей. Луиза де Коэтиви с трудом удержалась от стона.

— Я так давно не танцевал «Радость любви», кузина! Идемте, идемте скорее!

Только более чем десятилетний опыт пребывания при дворе помог Луизе найти достойный ответ и спасти себя от очередного танца. Она сообщила Александру, что «Радость» танцует только со своим супругом или его высочеством дофином.

На лице недавнего изгнанника появилось такое горькое разочарование, такое смятение и растерянность, что, к собственному изумлению, Луиза почувствовала себя чудовищем. Она сама не поняла, как это случилось, но, движимая чувством неловкости и раскаяния, графиня поспешно соединила руки Бретея и первой попавшейся на глаза фрейлины мадам Екатерины.

Бретей просиял и поспешил вывести свою даму в центр зала, а Луиза впервые поняла смысл «Радостей любви».

Прежде ей казалось, будто этот итальянский танец исполнен изящества и утонченности. Сейчас она сообразила, что это заигрывание павлина с курицей!

Бретей расхаживал перед фрейлиной с таким самодовольным и самовлюбленным видом, а девчонка пялилась на него до того восторженно, что Луизе вдруг захотелось по простонародному плюнуть им в лицо. Ее раздражали разряженные мальчишки короля, раздражали новые девчонки ее величества королевы-матери, раздражали их живость, готовность бегать, прыгать и развлекаться. А Бретей и фрейлина с таким удовольствием повторяли все шаги и взгляды, положенные по танцу, что Луиза поняла, что если не вмешается, эта парочка вполне может по окончании танца выскользнуть из зала и приняться за дело прямо на ближайшем сундуке.

Допустить подобное было нельзя — королева-мать именно ей поручила выяснить, что там стряслось у Релингена и Бретея, и, значит, необходимо было держать Бретея при себе, с усердием исполнять танец за танцем и терпеливо выслушивать излияния графа. Пока Луиза лишь поняла, что Гент — это самое скучное место в мире, фламандцы — неотесанные чурбаны, не имеющие ни малейшего представления об изяществе, Низинные земли — отвратительное болото, вода вызывает у Бретея тошноту, а от кальвинистских псалмов хочется заткнуть уши! Видимо, это был ее крест — по крайней мере, на балу, и Луиза молилась лишь об одном, чтобы ее величество не поручала ей заниматься Бретеем и дальше…

И еще один человек старался выяснить все обстоятельства возвращения Бретея во Францию и намерения его величества короля Генриха. Посол его католического величества Филиппа II, предпочитавший именоваться доном Хуаном, хотя был просто Яном Батистом, и считавший себя испанцем, хотя был итало-фламандем, искренне и люто ненавидел фламандских мятежников. В силу этого рувард Низинных земель и покровительствующий ему принц Релинген заслуживали особого внимания посла, и он лишь размышлял, какой тон для беседы ему выбрать — дипломатично-доброжелательный или жесткий.

Его высочество принц Релинген как раз отошел от недовольного всем на свете д’О, когда почти столкнулся с испанским послом. Два вельможи вежливо приветствовали друг друга, а потом посол задал прямой вопрос:

— Говорят, принц, вы обеспечили убежище этому… хм… Нассау?

Жорж-Мишель слегка скривился.

— Пришлось. Нассау оказали гостеприимство моему родственнику. Дурно было бы не отплатить тем же.

— Вот как… — Хуан Батиста де Тассис с иронией взглянул на принца. — А должность руварда для вашего родственника тоже относилась к этому… «гостеприимству»?

— Рува… что? — с недоумением переспросил принц.

— Рувард, это называется — «ру-вард», — почти по слогам повторил посол. — Это регент Нидерландов. Или вы будете уверять, что не знали этого?

Жорж-Мишель молчал, как человек, застигнутый врасплох.

— Да, господин посол, не знал, — наконец, упавшим голосом ответил он.

— А еще ваш родственник укрепил стены мятежного Гента, — довольно жестко, хотя и тихо произнес посол. — Созвал ополчение мятежников, — продолжал Тассис. — Регулярно устраивает стычки с маркизом Рубе…

— Александр? — пораженно выдохнул принц.

— Да-да, граф де Бретей. Я могу перечислить вам все стычки, — заявил посол. Методичное перечисление боевых столкновений Александра с маркизом доказало принцу, что Испания получается сведения от кого-то очень близкого к Генеральным Штатам Низинных земель. И в будущем это надо было учесть.

Сведения были почти полными, если не считать первых трех месяцев пребывания Александра в Генте, и Жорж-Мишель даже не пробовал возражать. Вместо этого он смотрел на посла со все возрастающим недоумением, а потом, словно бы невольно, перевел взгляд на центр зала, где выплясывал Александр.

Молодой человек больше не прыгал и не подкидывал вверх даму — вместе с другими юнцами он старательно бил ногой об пол, изображая коня**. Посол невольно проследил за взглядом принца, и смог лично полюбоваться, как рувард Низинных земель беззаботно веселится.

И все же одного вида танцующего правителя было недостаточно, чтобы сбить «испанца» с мысли. Он продолжал говорить, называя города, куда приезжал Александр, и местности, где сражался с испанцами… Жорж-Мишель по-прежнему оставался нем, только вновь и вновь переводил взгляд с посла на Александра и обратно. Молодой человек больше не изображал коня — во главе шестерки взявшихся за руки разряженных юнцов он прыжками передвигался по залу напротив такой же шестерки молоденьких фрейлин***. Прыг, прыг, прыг, прыг… Восемь прыжков… И подскоки под хлопки танцующих.

Посол не сдавался, но с каждым взглядом на беззаботно порхающего по залу Бретея его голос становился все тише, а взгляд терял уверенность. Наконец, посол замолчал и уставился на молодого человека в полном недоумении — Александр опять прыгал, да еще и вместе с дамой. Некоторое время Тассис пытался совместить виденное со всем, что слышал о руварде, и, наконец, потеряв надежду разобраться в этой загадке, повернулся к принцу Релингену. Во взгляде Жоржа-Мишеля он нашел отражение растерянности, что терзала его самого.

Некоторое время оба молчали, но Жорж-Мишель первым пришел в себя.

— А вы уверены, господин посол, что мой родственник понимал, что делает? — спросил он.

Испанский посол повел головой из стороны в сторону.

— Сейчас уже нет, — ответ не понравился ему самому. — Вы можете это как-то объяснить?

Объяснить… Они наконец-то подошли к главному вопросу.

— Могу только предполагать, — Жорж-Мишель не хотел говорить откровенную ложь. — Во-первых, я предполагаю дурное влияние Нассау…

Посол задумчиво кивнул. Это было возможно.

— А во-вторых… — его высочество сокрушенно вздохнул. — Понимаете, господин посол, я ведь отправлял Александра в Низинные земли с надежным человеком, с воспитателем, который мог приглядеть за ним, дать совет и уберечь от ошибок. Готье де Шатнуа — он бастард моего покойного дядюшки, кардинала Лотарингского… Не знаю, что там случилось… Может, его подкупили, или он сам решил начать какую-то игру… Я бы хотел его расспросить, но он почему-то не приехал.

Де Тассис изучающе смотрел на принца, но во взгляде его высочества можно было заметить только обеспокоенность и желание как можно скорее разрешить возникшую неловкость.

— Ну что ж, — проговорил посол, — я желаю говорить с Бретеем. Немедленно!

— Конечно, — согласился Жорж-Мишель, и посол надменно улыбнулся. Не консорту племянницы короля Испании было проявлять несговорчивость. Когда Испания объявляет свою волю, перед ней склоняются. И Релинген склонится, как и все.

Распоряжение позвать графа де Бретея после того, как тот закончит танец, было сделано принцем Релингеном тем мягким тоном, которым частенько отдают распоряжения любимым младшим родственникам, проявить строгость к которым у взрослых не хватает духа. И все же Александр де Бретей примчался к принцу со всех ног — сияющий, как Феб и быстрый, как Зефир.

— Жорж, вы видели, как танцую? — оживленно вопросил он, совершенно не обращая внимания на собеседника принца. — Я ничего не забыл и помню каждый шаг и каждый жест! Вам понравилось?

— Александр! — остановил поток слов младшего родственника его высочество, но, впрочем, довольно мягко. — Разве вы не видите, что я не один?

— О…

— Господин посол, — уже более торжественно заговорил Жорж-Мишель, — позвольте представить вам моего кузена и воспитанника графа де Бретея. Александр, — обернулся к другу Жорж-Мишель, — господин де Тассис, представляющий его католическое величество короля Испании, принимает в тебе участие…

Молодой человек уставился на посла, как на посланца Небес:

— Вы из Испании?! — воскликнул он и в порыве чувств шагнул вперед. — Скажите, вы не знаете, автор «Арауканы» будет писать продолжение? Я уснуть не мог, когда прочел последнюю строку — что там дальше?

— Вы знаете испанскую поэзию? — удивился посол.

— Да как ее можно не знать и не любить?! — Александр уставился на посла в полном недоумении. — Жорж… я хотел сказать, его высочество, присылал мне все самое новое… Да если бы не испанская поэзия, я вообще не знаю, как бы прожил эти два года! «No las damas, amor, no gentilezas de caballeros canto enamorados****…» — с чувством принялся декламировать он и мог бы читать дальше, если бы посол не остановил его.

— Да-да, юноша, я понял, — поспешно проговорил де Тассис, испытывавший к поэзии почти такую же ненависть, как и к мятежникам. Впрочем, произношение Бретея было идеальным, а интонации точными и выразительными. — Но раз вы так любите испанскую поэзию, почему же вы враждуете с Испанией?

— Я?! — Александр растерянно оглянулся на Жоржа-Мишеля. — Я не враждую с Испанией…

— А Эгмонт? — строго вопросил Тассис. — Почему вы на него напали?

— Я не нападал на него, — принялся объяснять Александр, словно опасаясь, что какой-то зловредный недоброжелатель наговорил на него всякую чепуху. — Я хотел с ним подружиться, мы же соседи, а еще родственники, но он почему-то пытался меня убить!

— С чего вы взяли, что вас? — продолжал допрос посол.

— А кого же еще? — удивился Бретей. — Больше там благородных людей не было, только толпа каких-то горожан… Не на них же внимание обращать! Еще был Нассау, но его-то Эгмонт точно не мог убить — тот же его бывший опекун, — изрек молодой человек. — А потом меня выгнали из Брюсселя… Нет, вы не думайте, — Александр прижал руку к груди, — они потом извинились, хотя все равно было неприятно…

— Да-да, — медленно проговорил Жорж-Мишель, — Арсхот что-то такое рассказывал, припоминаю… Они просили прощение босыми и с веревками на шеях…

Молодой человек остановился, словно наткнулся на стену. Посмотрел на Жоржа-Мишеля, на посла и осторожно проговорил:

— Я сделал что-то… не так?

— Да нет, почему же, — возразил Тассис. — С горожанами все было сделано правильно. Плебс должен знать свое место. Но с другими вашими действиями не все так ладно. Ответьте, молодой человек, почему вы стали рувардом?

Александр де Бретей слегка порозовел.

— Я понимаю, — начал он. — Этот титул звучит немного по варварски… почти как у древних готов… Но ведь я потомок фризских королей… А еще я потомок короля Хильдерика… Мне говорили, что я имею право на этот титул…

— Боже мой, Александр, — не выдержал Жорж-Мишель. — Я же говорил вам ничего не предпринимать без совета Шатнуа. Почему вы не посоветовались с ним?!

— Но, Жорж… То есть, ваше высочество, я советовался! — обиделся молодой человек. — Я всегда спрашивал кузена Шатнуа. Я же понимаю, что он старше…

— И вы подписали документ, — задумчиво проговорил посол. Александр простодушно кивнул.

— Но вы хотя бы читали, что подписываете? — взволнованно вопросил Жорж-Мишель.

— А зачем? — с непритворным удивлением проговорил рувард. — Кузен Шатнуа читал и сказал, что там все в порядке и я должен подписать… Это знак уважения к моему происхождению.

Посол еще несколько мгновений рассматривал молодого человека, а потом кивнул.

— Ну, что ж, юноша, я рад, что все разъяснилось. Можете возвращаться к веселью, я вас более не задерживаю.

Повеселевший Александр поспешно поклонился послу его католического величества, а потом буквально ворвался в круг молодых придворных. Что-то оживленно сказал скривившемуся Жуайезу, махнул рукой д'Эпернону и юнцы вновь понеслись вскачь!

Подскоки и бег, подхваченные на руки дамы… Приветственные крики придворных, веселый визг девчонок-фрейлин и хлопки в ладоши…

А потом традиционные танцы сменились танцами-играми, вроде «Охоты за любовью», а игры-танцы заменили самые обычные игры.

Молодежь гонялась друг за другом, смеялась, сталкивалась и падала, а потом вновь хохотала. Жемчуг, золотые и серебряные пряжки с пуговицами разлетались во все стороны, но это вызывало лишь новые приступы веселья. Падения и куча мала давали возможность быстренько обняться с симпатичными девчонками, сорвать пару поцелуев и даже сунуть украдкой руки за корсаж или под юбки фрейлинам.

Но Александр превзошел всех! Беззаботно схватил за руки сразу двух разряженных девчонок, вместе с ними разбежался и лихо проехал по гладким плитам пола. Юнцы подхватили игру, а Александр со смехом принялся рассказывать, что в Низинных землях коньки были единственным развлечением. А потом под восторженный визг фрейлин вновь проехал по плитам и даже ухитрился повернуться вокруг своей оси, победно воздев руку над головой…

Екатерина Медичи разговаривала с графиней де Коэтиви, повернувшись к юным придворным спиной. Генрих улыбался. Испанский посол изучающе рассматривал разряженных, пустившихся вразнос юнцов, а Жорж-Мишель не отрывал обеспокоенного взгляда от его лица. Он выглядел как встревоженный отец, чем ребенок изрядно напроказил, и теперь его судьба полностью зависит от милосердия и великодушия судьи. Ждать пришлось долго, но, наконец, де Тассис разомкнул губы:

— Теперь я понимаю, почему вы отказали Арсхоту. «Генерал де Бретей» — это действительно смешно…

Жорж-Мишель не смел перевести дух.

— Но вы должны были сразу сказать, что ваш воспитанник глуп, как башмак, — строго добавил посол. Щадить самолюбие мелкого немецкого принца, пусть и принадлежавшего к дому Валуа, он не собирался.

— Господин посол, Александр не глуп, — попытался возразил Жорж-Мишель, — он еще молод и…

— Хорошо-хорошо, — бесцеремонно перебил де Тассис. — Мы еще поговорим с вами, но не здесь. И без детей, — решительно добавил он. — Вы ведь дадите мне аудиенцию, не так ли?

— Конечно, господин посол, — Жорж-Мишель склонил голову. — Мой дом всегда открыт для вас.

Посол снисходительно улыбнулся.

— Но у меня есть еще одно дело и вопросы к одному человеку, — уже другим тоном объявил принц Релинген и через плечо приказал своим дворянам: — Разыщите Нассау и немедленно доставьте его сюда.

И хотя младший брат Молчаливого стоял в каких-то пятнадцати шагах от принца, переволновавшийся Жорж-Мишель не удостоил графа даже взглядом. Только когда дворяне его высочества весьма неласково поставили графа перед принцем, Жорж-Мишель неспешно отвернулся от веселящейся молодежи, недовольно оглядел Нассау с головы до ног, а потом спросил ледяным тоном, прозвучавшем почти грубо и пренебрежительно:

— Где вы бродите, Нассау? Мои люди уже сбились с ног. Вы поблагодарили его величество за оказанную вам милость? Если нет, то сейчас самое время это сделать — вы же не рассчитываете на аудиенцию? Проводите графа к королю, — также через плечо бросил своим людям Жорж-Мишель. — Мы уходим. А потом, Нассау, вы ответите на мои вопросы. И не дай вам Бог солгать!

Де Тассис улыбался. Среди разряженных придворных дважды штатгальтер и владелец шести графств выглядел бедным родственником. А потом на лице посла отразилось еще большее удовольствие, потому что Генрих небрежно отмахнулся от благодарностей дурно одетого кальвиниста и отвернулся. Нассау кланялся уже спине короля.

Зато позвать Александра де Бретея Жорж-Мишель распорядился совсем другим тоном. И Александр де Бретей предстал перед принцем совсем не так, как брат Молчаливого.

— Как уходим?! — расстроился балованный мальчишка и даже руками всплеснул. Хуан Батиста де Тассис не упускал ни слова, ни жеста, ни взгляда Бретея. Мальчишка был прозрачен как хрусталь. — Жорж, пожалуйста, я еще не навеселился! Жуайез обещал показать новый танец, Бушаж знает забавные песенки, а Эпернон обещал познакомить меня с хорошенькими девчонками… Еще хотя бы час, Жорж… Пожалуйста!

— Ну-ну, юноша, — вмешался посол. — Это не последний бал в вашей жизни. И если вы будете слушаться его высочество, я обещаю вам карьеру при дворе, гораздо более роскошном, чем этот.

— Так надо, Александр, так надо, — мягко повторил принц. — Давайте поблагодарим его величество за праздник и пойдем…

Его величество был в прекрасном расположении духа, а юный граф благодарил короля за чудесный праздник в самых восторженных выражениях. И весь путь до луврского двора и коней Александр восторгался праздником, восхищался новыми друзьями, то начинал напевать новую модную песенку, то сетовал на мрачность и нелюдимость Нассау.

— Это лучший день за все два года моей жизни! — воскликнул молодой рувард, буквально взлетая в седло. — Как вы думаете, Жорж, его величеству понравилось, как я танцую? Жаль только я не успел попеть.

— Ничего, Александр. У вас все еще впереди.

Ворота Лувра открылись, и принц Релинген со спутниками выехали из королевского замка. Судя по всему, своей цели они достигли. Теперь оставалось ждать.

_________________

* Клод де Жуайез (р. 1569 г.), сеньор де Сен-Совье, младший брат герцога де Жуайеза, фаворита Генриха III. Седьмой сын в семье Гийома II, виконта де Жуайеза.

** Конский бранль — танец, известный с позднего Средневековья и до начала эпохи барокко. Далеко не самый экстравагантный танец. В одном из бранлей более поздней эпохи кавалер не просто изображал коня, но должен был по-конски ржать, нежно глядя на даму.

*** Импровизационный танец бранль Монтард.

**** «Не о дамах, не о любви, не о нежностях кабальеро, которые поют песни любви…» (исп.) — начальные строки 1 части поэмы «Араукана».

Глава 34. Королевский ультиматум

Александр болтал без умолку, но когда они завернули за угол Бурбонского дворца, так что их больше не было видно и слышно от ворот Лувра, и когда копыта коней застучали по набережной Сены, молодой человек оборвал свои речи и тяжело оперся на луку седла. Теперь он больше не казался мальчишкой, едва достигшим семнадцати лет, словно бы вмиг став старше лет на десять. Принц Релинген, бросив тревожный взгляд на друга, подъехал ближе, чтобы в случае чего поддержать. Прекрасно выезженные кони отнеслись к этому маневру спокойно. До дворца Релингенов они ехали в молчании.

С коня Александр почти сполз, сделал пару шагов и споткнулся.

— Ну вот — развалились, — вяло пробормотал Бретей, чьи туфли, наконец, не выдержали испытаний вечера. — Плиты холодные — хорошо-то как…

Принц Релинген хотел распорядиться, чтобы руварду принесли обувь, но молодой человек только отмахнулся. Он боялся, что если сейчас остановится в ожидании башмаков, сил сделать хотя бы еще один шаг у него уже не останется.

Все трое поднялись в кабинет принца, куда слуги притащили ужин, но и от ужина Александр отказался, попросив только пить.

— И… Жорж, мне бы еще ванну, — так же утомленно проговорил он. — Не могу лечь в постель… таким…

— Какую ванну? — его высочество покачал головой. — Вы в ней уснете! Нет уж, вас сейчас помоют…

Александр попытался протестовать, но Жорж-Мишель оборвал его одним жестом.

— Слуги привыкли. Моих сыновей временами приходится мыть два-три раза в день — вы не представляете, как мальчишки могут изгваздаться, а вы отличаетесь от них только размером. И да, вас проводят…

Видя, что Александр так и не сел, видимо, опасаясь, что встать уже не сможет, и, догадавшись, что на ногах молодой человек держится исключительно на упрямстве, принц Релинген постарался сделать все, чтобы друг благополучно добрался до своей комнаты, а потом, после того, как его вымоют, мог спокойно лечь в постель. Выдохнувшийся за нескончаемый вечер Александр, молча повалился на кровать и через пару мгновений по спокойному дыханию друга Жорж-Мишель понял, что тот спит.

Иоганн Нассау взволновано мерял шагами его кабинет, а завидев возвращение хозяина дворца, взволнованно выпалил:

— Нам надо поговорить, Релинген!

— Без руварда? — с прохладой в голос поинтересовался Жорж-Мишель.

— Что?! Нет, конечно, нет, — отступил на шаг штатгальтер. — И все же нам есть, что обсудить, а мне спросить.

Жорж-Мишель утомленно вздохнул.

— Я устал, граф. Конечно, не так, как мой друг, но все же устал. Все завтра…

— Но, черт возьми! — взорвался Нассау. — Почему вы не предупредили меня?! Да я Бог знает что передумал! Вспомнил про Бастилию, Венсенн, про Альбу и Эгмонта…

Религен пожал плечами.

— Мы в Париже, а не в Брюсселе… У нас это невозможно.

— Как будто не здесь полгода назад хозяином чуть было не стал Гиз! — парировал штатгальтер.

— Не стал, — возразил принц. — Я не дал и не дам. И да, я не мог вас предупредить, — вернулся он к вопросу Нассау. — С предупреждением вы бы не вели себя так естественно, вы бы просто не смогли.

— Но вы-то смогли!

Жорж-Мишель утомленно потер лицо.

— Конечно, мы смогли, — ответил он. — Иоганн, я с двенадцати лет при дворе — я выучил его наизусть. А Александр здесь с восьми. Он может взять любой тон и изобразить, что угодно. Собственно, поэтому он и не терпит двор — из-за необходимости притворяться. Сегодня ему досталось больше, чем нам. И не только потому, что столько танцевать ему не приходилось никогда. Тяжело изображать болвана!

Нассау утомленно сгорбился.

— Полагаете, посол поверил?

— Что Александр безобиден и глуп? Да. Что мы не станет помогать Нидерландам? В этом его еще предстоит убедить. Но это мы обсудим завтра…

Нассау кивнул и неожиданно сообразил, что так переволновался из-за очередного фламандского изменника, предпочитавшего Генеральным Штатам короля Филиппа, что, утомившись от переживаний, сейчас и правда способен заснуть прямо за столом. Приходилось соглашаться с принцем и отправляться спать. Иоганн только надеялся, что принц не откажется ответить на все его вопросы.

Принц не отказался.

Правда, вопросов было не так уж и много, а вот понять, что делать дальше — было необходимо.

— Для всех я выставлю вас и ваших людей за ворота Парижа, — сообщил Релинген. — Под конвоем. Тассис не должен ничего заподозрить.

— И лучше всего перед закрытием ворот и без оружия, — добавил Александр.

— Почему? — Нассау перевел взгляд с принца на руварда и обратно.

— Во-первых, чтобы мы успели все обсудить, а потом вы успели спокойно собратья, — начал Жорж-Мишель. — Во-вторых, если вы окажетесь за воротами перед самым их закрытием, никто не сможет за вами проследить. Они просто не успеют пройти ворота!

— Зато стража увидит, как при расставании ваше оружие швырнут на землю, — вставил Александр. — Возможно, кто-нибудь из них даже расскажет об этом испанскому послу.

Жорж-Мишель кивнул.

— Хорошая идея, — согласился он. — Да не беспокойтесь вы так, Иоганн, будет у вас ночлег! После закрытия ворот к вам подойдет мой человек. Держите, у него будет вторая половинка монеты.

Его высочество пододвинул к штатгальтеру неровно обрезанный испанский дублон. На вопросительный взгляд собеседника Жорж-Мишель пожал плечами:

— Не могу же я портить французскую монету!

Зато проблема армии вызвала множество возражений брата Молчаливого.

— Но рувард не может отсутствовать в Нидерландах полгода! — твердил он.

— Армию раньше не подготовить, — доказывал Жорж-Мишель. — Четыре-пять полков можно, но не армию.

— Иоганн, я буду писать, — напоминал Александр. — Нидерланды никто не бросает, не тревожьтесь. Да и управляющий передаст вам все, что нужно. Ему я тоже напишу.

— Кстати, об управляющем, — вспомнил Нассау. — Знаете, не только во Франции, но и в Низинных землях не слишком любят немецкую речь. Надеюсь, этот молодой человек знает фламандский?

— Знает, — в один голос успокоили его Жорж-Мишель и Александр.

— Прекрасно, тогда скажите ему, чтобы и назывался на местный лад. Никаких Герхардов фон Даленов. У нас принято говорить Гейред или Герке ван Дален.

Александр покладисто кивнул:

— Я напишу ему…

— И все-таки, я бы предпочел, чтобы вы приехали как можно скорее, — вновь вернулся к своему штатгальтер. — Виллем будет недоволен.

Жорж-Мишель терпеливо вздохнул.

— Иоганн, Франсуа не сможет написать письмо вашему брату — слишком рискованно доверять такие послания бумаге, — неспешно проговорил он. — Но вы вполне можете передать мои заверения, что Низинные земли получат желаемого им короля, а главное — армию. Более того, его христианнейшее величество Генрих Третий подтвердил, что не будет пытаться присоединить Низинные земли к Франции, если его брат не оставит наследников. Если такое несчастье случится, Генеральные Штаты смогу выбрать нового короля.

Некоторое время собеседники молчали. О том, что наследников у герцога Анжуйского быть не может, говорить смысла не было.

— Хорошо, — проговорил, наконец, Иоганн. — И все же, Александр, постарайтесь приехать поскорей.

«Боже, да это какой-то Катон*», — подумал рувард, но счел возможным не отвечать на этот призыв, а перейти к более насущным проблемам. А их было много. Вопрос, что Генеральные Штаты должны будут приготовить к появлению в Нидерландах герцога Анжуйского. Решение, как быть с землями Аррасской унии и церковными владениями. И железо!

Они планировали, спорили, чертили схемы и жгли их в пламени свечи, чтобы вновь чертить и спорить, напоминая своим видом более университетских профессоров во время диспута, нежели правителей. Вот только в философских диспутах судьбы мира чаще всего не решаются.

— Аррасская уния — это не вопрос победы в войне, а проблема дипломатии, — утверждал Александр, сминая очередной лист, чтобы скормить его пламени. — У нас и так гражданская война в разгаре — достаточно посмотреть на Рубе, Эпинуа и Лалленов, так давайте ее подхлестнем! — со злой иронией проговорил он.

— У Рубе испанцы… — упрямо и как-то неожиданно обидчиво отозвался Иоганн Нассау. Сам только накануне яростно вещавший о предательстве де Тассиса, он, казалось, не хотел, чтобы уроженец Пикардии касался кровоточащих ран Низинных Земель, на миг забыв, что сам сделал этого француза своим рувардом.

Александр де Бретей примирительно поднял руку. Последние дни они все находились в крайнем напряжении сил, и срывы были неизбежны, как и неизбежна необходимость не принимать эти срывы всерьез, а, вернее, считаться с чувствами друг друга.

— Я не отрицаю, что испанцев надо вышвырнуть вон — вместе с Рубе, кстати, он достаточно наворотил. Но с городами надо договариваться. Тут не пушки должны говорить, а дипломаты — словами!

— Полагаю, Коэтиви это по силам, — заметил Жорж-Мишель, отодвигаясь от стола и оглядывая собеседников, ожидая от них знаков понимания. — Он довольно бывал в Испании и достаточно хорошо знаком с испанцами, чтобы понять, как им можно противостоять, — добавил принц, всем своим тоном и видом показывая, что эта часть плана дальнейшему обсуждению не подлежит.

Нассау скривился.

— Вы уже второй раз говорите о нем, но что-то не заметно, чтобы он проявлял способности дипломата. Он не смог добиться освобождения Монтиньи…

Александр демонстративно уставился в потолок. Жорж-Мишель мрачно усмехнулся:

— С чего вы решили, Иоганн, будто речь шла об освобождении?

— А о чем еще можно говорить при аресте невинного человека? — недовольно вопросил Нассау, также отодвигаясь от стола и с некоторым вызовом, какого не ожидал от себя, глядя на французского принца.

— Прежде всего, о том, чтобы избавить его от позора публичной казни, — тем же мрачным тоном сообщил принц Релинген. — А потом о том, чтобы спасти от костра. Его ведь обвинили и осудили за оскорбление королевского величия и ересь.

— Да какое оскорбление королевского величая, какая ересь! — продолжил возмущался Иоганн. Казалось, все волнения последних дней, наконец-то прорвались для графа и штатгальтера взрывом негодования.

— Да, Иоганн, да, — подал голос Александр, — по сравнению с делом Монтиньи даже дело его брата и Эгмонта выглядит образцом правосудия. Я читал документы. Под оскорбление королевского величия подвели встречу Монтиньи с инфантом…

— С инфантами, — уточнил Жорж-Мишель. — Доном Карлосом и Аньес.

Александр побледнел.

— В документах этого не было, — почти прошептал он.

— Еще бы, — Жорж-Мишель криво усмехнулся. — У них всегда так. Пишут одно. Говорят другое. Думают третьей. Трудно оправдаться, когда ты не знаешь, в чем тебя обвиняют.

Рувард кивнул.

— Тогда понятно… Под ересь, Иоганн, они подвели то, что Монтиньи взял в свою свиту семью оружейников из Толедо. Оскорбление королевского величия — это исключительное преступление, а ересь…— Александр только рукой махнул: — Что уж тут объяснять... Будьте уверены, я опубликую это дело. Когда мы победим…

— Когда будете публиковать, — вновь заговорил Жорж-Мишель, — не забудьте поместить в книгу рассказ о казни Монтиньи, — посоветовал он.

— Говорят, его задушили во сне подушкой, — уже тише проговорил Нассау.

— Нет, — слово прозвучало холодно, словно тяжелый камень, водруженный на могилу, и рувард со штатгальтером одновременно посмотрели на Жоржа-Мишеля. — Я присутствовал при казни.

Принц Релинген поднялся с места и прошел по кабинету. Иоганн Нассау и Александр де Бретей смотрели на него с видом людей, перед которыми открылись двери склепа.

— Монтиньи отрубили голову?

— Нет.

Некоторое время Жорж-Мишель молчал, словно собираясь с силами.

— Однажды ночью ко мне явился отряд королевской стражи, — тихо, но решительно заговорил Жорж-Мишель. — Меня разбудили, велели собраться и повезли в крепость. Это было не слишком приятно, учитывая, что только ленивый не шептался о деле Монтиньи. Лишь когда при въезде в замок у меня не забрали шпагу, я понял, что это не арест. Нас было пять принцев — Фарнезе в том числе, и знаете, у нас у всех был довольно бледный вид, — признал его высочество. — Должно быть, мои товарищи по несчастью передумали все то же, что и я — у нас у всех были на это основания, в том числе и у Фарнезе. Но нам объявили, что его католическое величество оказал нам честь — мы будем присутствовать при осуществлении правосудия.

И опять принц замолчал. В ожидании продолжения рассказа Нассау закусил губу. Александр сцепил пальцы в замок.

— Нас провели в камеру. Монтиньи спал, — короткие рубленые фразы, так не похожие на обычную речь принца, звучали особенно внушительно. — Его разбудили. Одеться не дали. Он так и оставался в рубашке. Она стала его саваном. Зачитали приговор. Он сначала не поверил. Ему ведь не предъявляли обвинений! Но… сомневаться не приходилось. Ему дали возможность исповедоваться. Отпустили грехи. Потом велели сесть на табурет. И накинули на шею веревку…

— Мерзавцы… — Нассау закрыл лицо руками. — Дворянина… вельможу… Оскорбить дворянина веревкой!

— В Испании гаррота не считается оскорблением, — мрачно отвечал Жорж-Мишель. — Это милость. Королевская милость. Но если вам станет от этого легче… Монтиньи похоронили в освященной земле. А еще Филипп распорядился год служить мессы за упокой его души.

Нассау затряс головой — месса не утешала его. Сейчас его вообще ничего не могло утешить.

— А вы не хотите узнать, что стало с семьей оружейников? — возвысил голос Релинген.

— Да какая разница… — отмахнулся Иоганн Нассау.

Александр нахмурился. Жорж-Мишель стал еще мрачнее.

— Такая, что Монтиньи взял их под свое покровительство, и это дело касалось и моей семьи тоже, — твердо ответил он.

Нассау поднял голову.

— И что с ними случилось? — равнодушно спросил он, потрясенный рассказом принца настолько, что даже не обратил внимание на последние слова собеседника.

— После смерти Монтиньи нас проводили в другую камеру. Там находился молодой мужчина, много моложе Монтиньи. Он не спал. Ему велели встать на колени и зачитали приговор — костер. Потом сообщили, что ему оказана милость — гаррота.

Жорж-Мишель на мгновение замолчал, словно вспоминая страшную ночь.

— Ему не дали исповедоваться. И не отпустили грехи. Его задушили, как и Монтиньи. Могилы у него нет. Тело сожгли во дворе крепости. Мы не присутствовали при этом, но… дым… — последнее слово Релинген произнес почти шепотом, невольно заставляя собеседников наклониться к себе. — Он был, казалось, везде… И… — Жорж-Мишель резко оборвал себя. Глубоко вздохнул. — В третьей камере была совсем юная женщина на сносях. Ей зачитали тот же приговор, но сказали, что ей дозволят родить и казнят уже после этого. До сих пор помню ее крик. Ей не сказали, что ее муж умер не на костре, а мы не решились произнести даже слово в утешение…

Александр стиснул пальцы.

— Еще раз за нами пришли через две недели. На этот раз был день, — возобновил свой рассказ Жорж-Мишель. Голос его окреп и, казалось, ему уже было безразлично, услышит ли его рассказ кто-то за пределами кабинета. Он сжал пальцы в кулаки.

— Из разговоров стражников я понял, что женщина еще не родила — как раз рожает. Мы ждали до заката, не поднимая взор друг на друга. Когда все закончилось, нас ввели в камеру. Она молила дать ей подержать ребенка, просто взглянуть на него, но ей отказали. Сказали, что уже пора, и она должна встать на колени, — принц Релинген не заметил, как рванул в волнении манжет, и звук рвущейся ткани в напряженной тишине прозвучал неестественно громко, как выстрел.

Нассау вздрогнул.

— Она так и не увидела своего ребенка? — автора восстания Низинных земель захватил рассказ принца, хотя в начале разговора он думал только о Монтиньи.

— Увидела, — Жорж-Мишель вскинул голову, с некоторым удивлением посмотрел на обрывок ткани в своей руке. — Я… я сказал, что в Релингене родственники осужденных должны смотреть на осуществление правосудия. Спросил, неужели в Испании не так? И тогда… — Реленген глубоко вздохнул. — Младенец был на руках доминиканца. Монах развернулся и всю казнь держал ребенка так, чтобы ему было все видно. Она увидела своего ребенка. И узнала, что родила сына. Он был последним, что она видела. Потом монах унес младенца, а тело его матери сожгли.

В кабинете воцарилось молчание. Молчание, которое никто не решался прервать.

— После этой истории я окончательно понял, что с Испаний мне не по пути, — все же заговорил принц. — Можно восхищаться испанской поэзией, театром, музыкой, стойкостью испанских солдат, искусством испанских оружейников… Но не испанской империей… Потом меня отчитали за то, что я не позволил убить Коэтиви и велели, наконец, покинуть Вальядолид. Я не имел ничего против. Альба проиграл, победили те, кто хотел лояльности фламандских принцев, а не их голов. Но урок нам преподали — тот, кто хочет жить под властью Испании, должен молчать и подчиняться.

Принц Релинген еще раз прошел по кабинету, и Александр заметил, что в волнении тот оборвал второй манжет.

— И вот поэтому мы сейчас и думаем, как избавиться от империи, которая только и умеет, что душить. И еще потому, что именно тот, кто тогда проявил участие в деле Монтиньи и вывел из-под удара меня, делал это ради власти в Вальядолиде, а вовсе не из любви к справедливости. И именно он стоит за Эгмонтом и Рубе.

Принц тяжело оперся о стол, понимающе кивнул на поднявшегося с места Нассау, на вспыхнувшего Александра.

— Я не хочу, чтобы та история повторилась. Не хочу, чтобы моя семья оказалась на месте тех оружейников. Или семья Александра. Мы должны победить. И если для этого нам потребуется ломать комедию — мы будем это делать. Потребуется сражаться — будем сражаться. Но мы не можем потерпеть поражение. Потому что тогда будет уже не дело Монтиньи, а дело Релингенов, Бретеев, Нассау… Дело любого, живущего в Низинных землях. Хватит!

Слова Релингена оказали чудодейственное воздействие на Иоганна Нассау. Он больше не раздражался, не вспыхивал негодованием от любого неосторожно сказанного слова, а вновь стал серьезным и собранным, каким был всегда. Знающий и деятельный юрист, опытный штатгальтер, человек с немалым влиянием, к которому прислушивались Генеральные Штаты и старший брат. И эти собранность и спокойствие стали благотворными для всех троих. Решения находились, согласие достигалось, пути решения проблем обсуждались слаженно и быстро.

Зато когда Нассау уже готовился отправиться в путь — Мало и его люди, изображавшие конвойных, собирались сесть в седла — дважды штатгальтер повернулся к его высочеству и с убеждением произнес:

— Теперь я понял, что отличает короля от принца. Король заботится о всех своих подданных, как заботитесь вы, ваше величество. Надеюсь, сир, вы не забудете, что я первым обратился к вам подобным образом, — добавил Нассау и низко склонился перед Жоржем-Мишелем.

— Я не забуду этого, граф, — милостиво ответил принц Релинген, решив не сообщать Нассау, что с этим обращением тот уже опоздал.

— И еще я много думал о том младенце, сир, — взволнованно сообщил Иоганн. — И я хочу поклясться, что обязательно…

— Остановитесь, Иоганн, — быстро проговорил Жорж-Мишель. — Не надо давать клятвы, которые, возможно, вам не удастся выполнить!

— Вы полагаете, мальчик умер?

Релинген вздохнул.

— Конечно, такое могло случиться — дети умирают, и все же… Нет, причина в другом. Я понимаю, вы взволнованны, — Жорж-Мишель старался смягчить печальную истину. — Но в волнении вы забыли обычаи. Тот, кто первым берет на руки младенца, либо признает его своим сыном, либо берет на себя ответственность за его судьбу. Его взял на руки доминиканец, Иоганн. И я сомневаюсь, что это мог быть простой монах — простые монахи не принимают предсмертные исповеди принцев. Тот мальчик… Его воспитывают наши враги. Я не знаю, придет ли он в Низинные земли с крестом или мечом, но он принесет огонь!

Нассау покачал головой.

— Надеюсь, что нет. И если он окажется в беде, я всегда ему помогу.

Жорж-Мишель не стал спорить. Слово было сказано, и он надеялся, что за это слово никому из них не придется платить излишне дорого. Нассау и его люди поднялись в седла — Мало с охраной уже был в седле — и ворота открылись. Сцена, которую они неоднократно обсуждали и постарались рассчитать до мельчайших деталей, со стороны могла найти лишь одно объяснение — принц Блуа и Релингена под конвоем выставлял из своего дома и Парижа разгневавших его людей. Жорж-Мишель не сомневался, что эта новость быстро дойдет до испанского посла, а, значит, и до короля Филиппа. Еще один пункт плана был выполнен. Теперь оставалось ждать самого Тассиса.

В кабинет он вернулся преисполненный энергии и решимости и первое, что увидел, был Александр, который старательно выписывал какие-то цифры.

— Жорж, у вас счеты есть? — друг поднял голову от бумаги.

— Надо спросить управляющего, — Жорж-Мишель с некоторым недоумением наблюдал за трудами друга. — А что вы считаете?

— Деньги на армию, — отозвался рувард. — Сначала то, что нам надо. Потом то, что нам могут дать. Судя по всему, не очень много…

— Да подождите вы, — принц Релинген сел за стол. — Сначала стоит придумать, как обосновать ваше отсутствие при дворе. С чего блистательный кавалер, который два года тосковал в какой-то дыре, уехал из Парижа?

Александр откинулся на спинку стула.

— Это же просто, — развел руками он. — За время моего отсутствия мои дела пришли в некоторый беспорядок, и вы решили преподать мне урок, как управлять землями. Разве это не правдоподобно?

— Три недели, друг мой, — отозвался Жорж-Мишель. — Самое большее — месяц. А дальше что?

Александр на мгновение задумался.

— Блистательный кавалер может увлечься какой-нибудь красоткой, — предложил он.

— Еще две недели, — напомнил принц. — Блистательный кавалер просто не может тратить много времени на какую-то провинциалку.

— Еще одна? — вздохнул рувард.

— Всего две недели, а вам надо шесть месяцев!

На этот раз Александр размышлял дольше.

— Придумал! — довольный возглас молодого правителя заставил Жоржа-Мишеля вопросительно уставиться на друга. — Мадам Аньес разгневалась на мою ветреность и сослала меня в Азе-ле-Ридо — просить прощение у Соланж.

— Всего неделя, — Жорж-Мишель был неумолим. — К тому же, с точки зрения придворных, лучший способ получить прощение жены — это отправиться вместе с ней ко двору. И что делать будем?

Александр сдался.

— Не знаю, Жорж, — признал он. — У меня больше нет идей. Давайте решим это проблему по ходу дела. Полтора месяца мы уже выиграли, потом придумаем что-либо еще. Да вот, к примеру — я могу просто заболеть…

— Ну, уж нет! — Жорж-Мишель был настроен решительно. — В таких делах я становлюсь суеверным — никаких болезней! Но вот про дела вы попали в точку. Управляющий Аньес кое-что придумал касательно Бретея. Не знаю, понравится ли это вам, но…

— Жорж, — молодой рувард решительно остановил друга. — Вы и так много сделали для нас с Соланж, да и управляющий тратит на мои владения уйму времени, но… Бретей бесполезно спасать. Он только поглощает средства вместо того, чтобы приносить доход.

Александр глубоко вздохнул, как делает человек, собираясь с духом, прежде чем прыгнуть в ледяную воду, а потом решительно объявил:

— Замок надо разобрать на камни и продать на строительство, а землю разбить на участки и сдавать в аренду. Тогда Бретей будет приносить пусть скромный, но доход.

Жорж-Мишель с облегчением кивнул.

— Управляющий именно это и хотел вам посоветовать, — признал он. — Разве что он предлагал оставить одну из башен. Потом вы сможете пристроить к ней новый замок.

Бретей покачал головой.

— Не надо там ничего оставлять. Впрочем, там есть домик для слуг — его можно не трогать. И уж если выбирать между печальными воспоминаниями и доходом, я все же предпочту доход. Мы не в той ситуации, чтобы разбрасываться деньгами…

Жорж-Мишель спорить не стал, и все же было кое-что, что он непременно хотел втолковать другу:

— Только пообещайте мне, что не потратите этот доход на армию. Мы найдем другой источник, а эти средства вы потратите на себя…

Александр в некотором смущении отвел взгляд и предпочел вернуться к делам. Что было ждать от визита Тассиса, было неизвестно и, значит, оставалось импровизировать. Разве что роль юного шалопая оставалась за Александром. Изменить это было невозможно.

***

Посол его католического величества явился с визитом во дворец Релингенов до неприличия рано, но, несмотря на столь вопиющее нарушение этикета, ждать ему не пришлось — принц Релинген встретил его как короля. Господин де Тассис и не сомневался в подобном почтении. Посланца короля Филиппа следовало встречать с трепетом, какие бы титулы не носил хозяин дома. К тому же бесцеремонность, с которой Релинген изгнал из своего дома и из столицы мятежника Нассау, говорила в его пользу. Судя по всему, часть «подвигов» брата Молчаливого и воспитанника принца оказалась для того полной неожиданностью. Смущенный открытиями, Релинген принялся рассыпаться в извинениях:

— Возможно, у вас сложилась несколько превратное представление о моем родственнике, но он очень талантливый юноша. Стоит ему услышать какую-то мелодию или поэму, и он способен повторить их наизусть — без единой ошибки. А как он поет и танцует!.. Ему не дается только фехтование, точнее, он просто не любит заниматься. Отлынивает, как и все мальчишки…

— И что вы делаете, когда он, как вы говорите — «отлынивает»? — с насмешкой перебил его речь посол. — Лишаете щенка сладкого?

В тоне Тассиса слышалась злая ирония. Его не смущала грубость собственной речи — кто осмелится возразить послу Испании! Не смущало и то, что он удобно расположился в лучшем кресле кабинета, в то время как хозяин дома все еще стоит. Разве посол Испании не является главным везде, где появляется?

Жорж-Мишель сдержал свои чувства. Глубоко вздохнул, сел и примирительно проговорил:

— Ну что вы, господин посол, вполне достаточно пригрозить, что я заберу у Александр гитару. Конечно, у него останутся лютня и спинет, но они утратили для него прежнюю привлекательность, хотя он и владеет ими в совершенстве. Вы бы послушали, как он играет!

Посол небрежно отмахался.

— К делу, Релинген. Что вы узнали от Нассау?

Принц на мгновение остановился. Грубость посла примерно подсказала ему, что будет дальше и как ему следует держаться. Словно наяву он вновь ощутил себя в Испании перед «дядюшкой». Точнее, перед обоими дядюшками.

— Я оказался прав, — сокрушенно проговорил он. — Впрочем, Нассау ничего и не скрывал. Он сговорился с кузеном Шатнуа, а Александра они использовали как прикрытие. Тяжело в этом убедиться… Я ведь доверял кузену. Да он никогда не выказывал особого честолюбия! И вдруг… Как гром среди ясного неба.

Де Тассис задумчиво кивнул.

— Так говорите, ваш кузен Шатнуа талантлив? Что ж, тогда напишите ему, чтобы он не усердствовал на службе еретиков и ждал посланца от его католического величества. Испания даст ему то, к чему он стремится. Мы ценим талантливых людей.

— Как, господин посол?! — принц Релинген вскинул голову. — Офицер нарушил мой приказ, а вы готовы его за это наградить?

— Замолчите, Релинген! — в своей грубости представитель империи, над которой никогда не заходит солнце, был величественен и почти царственен. Потомок итало-фламандских купцов, разбогатевших и возвысившихся благодаря устройству почты, отдавал приказы потомку рыцарей и королей, суверенному принцу и имперскому графу. — Вы сами виновны в этой ситуации. Вам следовало с самого начала признаться Арсхоту, что ваш Бретей всего лишь красивая безмозглая кукла, и все дела за него ведет ваш незаконнорожденный кузен. Да-да, я собирал сведения о ваших родичах и офицерах, — небрежно отмахнулся от принца посол. — И это вам следовало обеспечить бастарда, чтобы теперь не краснеть за его выходки. И в любом случае вам выбирать, чего вы жаждете больше — благополучия и безопасности Бретея или наказания Шатнуа.

Жорж-Мишель немного помолчал.

— Я понял, ваше сиятельство, — наконец, проговорил он. — Я напишу кузену Шатнуа.

— Надо ли это понимать как «да»? — Тассис был неумолим.

— Да, господин посол, — принц Релинген склонил голову.

— Прекрасно! И не смотрите так мрачно, Релинген, все, что я говорю, в ваших же интересах. И сейчас моими устами говорит его католическое величество, не забывайте этого.

Принц Религен поднялся со своего места, подошел к послу и остановился перед его креслом в почтительном ожидании.

— Вы должны исправить все ошибки, которые наворотили за последние полгода.

Жорж-Мишель заставил себя молчать, ничем не выдавая негодования. Кажется, сейчас он кое-что узнает о планах Испании.

— Его католическое величество был расстроен тем, что вы приняли имя Валуа. Запомните, для вас должно иметь значение лишь два обстоятельства — то, что вы муж вдовствующей инфанты, и то, что ваши дядюшки уже прощали вас за легкомыслие. Поэтому, — продолжал посол, — вы более не будете мешать Гизу. Это понятно?

— Да, ваше сиятельство, — принц Релинген низко склонился перед послом, чтобы тот не видел его лица.

— У вас есть год, чтобы подготовиться к должности наместника Нидерландов. За год мы соберем для вас армию…

«Значит, год, — холодно размышлял принц. — Слава Всевышнему, у нас есть преимущество в полгода…»

— …благодарите Фарнезе за хорошую рекомендацию, — продолжал Тассис.

Жорж-Мишель вновь склонил голову.

— Теперь ваш Бретей… — посол оглядел принца Релингена с головы до ног. — К чему этот мрачный вид, Релинген? Испания не воюет с детьми. Но дети должны знать свое место. Признаю, у вас есть вкус, и вашим Бретеем не стыдно похвастать в благородном обществе — как прекрасно выезженным конем или охотничьей сворой. Но прежде вы должны его выдрессировать. Это что за наказания — забрать гитару? —посол скривил губы в пренебрежительной усмешке. — Посадите его под замок — надеюсь в Лоше у вас есть подходящее место? — на три месяца, на хлеб и воду…

— Но, господин посол! — Жорж-Мишель решил, что вот сейчас просто обязан запротестовать. — Вы бы еще цепи предложили!..

— Прекрасная идея! — подхватил посол. — Следы цепей на руках лучше всяких слов разъяснят юнцу всю глубину его неправоты, а также докажут вашему дядюшке — обоим дядюшкам, что вы умеете быть суровым даже к самым близким людям. Это прекрасная репутация для наместника Низинных земель. Сделайте это прямо сейчас, чтобы мальчишка прочувствовал, что такое немилость, — объявил де Тассис. — Вы избаловали его до полного безобразия! И отучите его вспоминать фризских королей. И Хильдерика тоже. При испанском дворе это будет неуместно. А потом засадите за занятия, которые обычно так не любят мальчишки — неправильные латинские глаголы, математика, право, — распоряжался посол. — Пусть зубрит испанские законы — это в его интересах. И научите его молчать. Молчать и подчиняться! Надеюсь, хотя бы жена у него умна?

Жорж-Мишель только молча кивнул. Он предполагал, что посол Испании будет диктовать условия. Но вот такой наглости не ждал. И что дальше? Де Тассис сядет во главе его стола? Или решит занять кабинет Генриха?

— И пусть мадам де Бретей учит испанский! — приказал де Тассис.

— Но… зачем?

И вновь посол окинул Жоржа-Мишеля таким взглядом, что тому показалось, будто его как неразумного щенка тычут мордой в погрызенную ножку табурета.

— Через год, — чеканя каждое слово, произнес де Тассис, — вы представите вашего Бретея его католическому величеству, и рувард Нидерландов на коленях и с непокрытой головой будет просить его католическое величество простить его опрометчивые поступки. Не надо так волноваться, Релинген, — снисходительно обронил посол. — Его величество добр и не станет требовать, чтобы Бретей каялся перед всем двором. Достаточно ваших дядюшек и вас.

А потом посол вспомнил, что слова о двух дядюшках были не метафорой, а реальностью, и раз так — племянник короля Филиппа мог уже сесть.

— И, кстати, Релинген, а что вы стоите? — поинтересовался он. — Это, конечно, прекрасно, что вы с таким почтением выслушиваете волю католического короля, но теперь можете сесть. Я закончил.

Жорж-Мишель еще раз поклонился и, наконец, занял свое место. Хотя Тассис и заявил, что закончил требования, принц полагал, что это лишь начало. Однако вместо очередных приказов касательно Низинных земель, занятий и тюремного заключения для Александра посол, к удивлению принца, захотел послушать пение его друга.

Как и было оговорено, Александр примчался на зов, как ветер, многословно твердя слугам, чтобы они не уронили гитару, потом лично расположил ее на свободном кресле и с энтузиазмом вопросил: «Жорж, а что мне играть?»

Ответить Жорж-Мишель не успел, потому что де Тассис нахмурился, а потом разразился обличительной речью:

— «Ваше высочество», юноша! Вам следует так обращаться к вашему старшему родственнику и опекуну, — зарокотал он. — И еще вам следует извиниться за то, что своим легкомыслием, своими проказами и глупостями вы посмели бросить тень на его высочество и вызвать неудовольствие его августейших родственников. Да, вот прямо сейчас!

Александр в растерянности переводил взгляд с принца на посла.

— Но, Жорж… кузен… — залепетал он. — Я же не хотел ничего дурного… Я делал только то, что мне говорили… Я не виноват…

— О прощении принцев просят не так! — оборвал оправдания молодого человека де Тассис. — Это из-за вас его высочество мог подняться очень высоко, вот только не к славе и почестям, а на эшафот — под меч палача. Ну?!

Наверное, они все же растерялись. И, наверное, посол мог бы догадаться, что происходит что-то не то, если бы от всей души, а вовсе не по требованию дипломатии, не жаждал поставить молодого человека на колени.

Его раздражал этот красивый и до отвращения знатный юнец. Де Тассис не поленился изучить родословную мальчишки: Меровинги, фризские короли, полководцы и даже один регент Шотландии… Этот Бретей не знал, что такое жизнь. Этот Бретей всегда и все получал на золотом подносе — деньги, замки, богатую и знатную жену, он был баловнем судьбы и мог позволить себе безделье и проказы, в то время как другие вынуждены были трудиться, не покладая рук. Зато сейчас он мог и даже должен был поставить знатного шалопая на колени. И эта возможность бальзамом проливалась на его сердце.

— Ну! — повторил он.

Александр первым пришел в себя. Тассис не должен ничего заподозрить. А ученику не зазорно встать на колени перед учителем. И уж тем более не зазорно регенту встать на колени перед своим королем.

Александр де Бретей буквально рухнул на колени перед ошеломленным Жоржем-Мишелем.

— Ваше высочество, — проговорил Александр, — прошу вас о прощении. Я не хотел вас подвести. Я не подумал…

Оглушенный, растерянный от нежданного поворота, принц Релинген молчал. Впервые в жизни он не знал, что делать. Обычно он без труда находил ответ на самый каверзный вопрос. Мог острым словом срезать обнаглевшего придворного и даже самого короля. Сохранял самообладание в самых сложных ситуациях на войне и при дворе. Но сейчас, когда де Тассис поставил на колени Александра, оказался растерян и нем.

— Прошу вас, кузен, — повторил Александр, но Жоржу-Мишелю не хватало воздуха, чтобы сказать хоть слово, и сил, чтобы поднять друга с колен. Он оставался неподвижен, и де Тассис весьма превратно понял это молчание.

— Вот видите, юноша, к чему приводят проказы, — наставительно заговорил он. — Вы натворили слишком много дурного, чтобы можно было простить вас после пары минут стояния на коленях. Вам придется долго искупать свою вину. А пока — развлеките нас с его высочеством. Говорят, вы недурно поете?

— Но… что же мне петь? — растеряно спросил молодой человек, все еще не поднимаясь с колен.

— О Сиде, — ответил Жорж-Мишель, наконец-то, придя в себя. — Встаньте и возьмите гитару. И постарайтесь порадовать его сиятельство. От этого зависит ваша будущность.

Де Тассис не позволил Александру сесть. «Привыкайте, юноша. При его католическом величестве вам тоже не разрешат сидеть».

Играть и петь пришлось долго. Александр исполнил все известные ему песни о Сиде. Перешел на песни о Бернарде дель Карпио. Потом принялся петь все испанские песни, которые ему хоть раз приходилось слышать, а в конце был вынужден перейти на песни итальянские. И только тут его оборвали буквально на полуслове.

— Пожалуй, он понравится его католическому величеству, — заметил посол Жоржу-Мишелю, словно Александра в комнате не было. — Рувард Нидерландов в качестве королевского певца и чтеца — это будет символично.

Александр заставил себя молчать.

— Идите, юноша, его высочество объявит вам свою волю позже, — распорядился посол, и Александр тихо покинул комнату, предварительно низко поклонившись послу и принцу.

Де Тассис довольно откинулся на спинку кресла.

— И с чего вы опять так мрачны, Релинген? — самодовольно поинтересовался он. — Мальчишке нужен урок, и вы дадите ему этот урок. И да, кстати, чтобы я был уверен в вашей доброй воле… — добавил посол. — Завтра или лучше сегодня мальчишка должен вернуть королю Генриху патент полковника. Есть игрушки, которые не стоит доверять детям. Ну-ну, не хмурьтесь, когда вы приведете к повиновению Нидерланды, дадите щенку роту — этого вполне достаточно, чтобы красоваться в доспехах перед художниками и приводить к истинной вере фламандских собак. И да, поскольку он слишком легко подпадает под чужое влияние, я не разрешаю ему находиться при здешнем дворе. Пусть сидит в Лоше. В Испании будет другое дело — в Испании не будет опасности, что он собьется с пути истинного. К тому же моя жена будет счастлива дать приют мальчишке и его семье. Вы же знаете, у нас нет детей, а тут сразу сын, невестка и двое внуков. Всегда приятно порадовать жену…

Жорж-Мишель слушал де Тассиса и размышлял, что Испания не меняется. Они опять хотят заложников — сразу всю семью. Но на этот раз они своего не дождутся.

И все же провожал посла принц Релинген с не меньшей почтительностью, чем встречал. И даже велел одному из своих офицеров подержать де Тассису стремя.

А потом они молча сидели с Александром, уставшие больше, чем после бала, опустошенные, как после самого страшного сражения, не способные думать, что делать дальше. Каждый следующий день во Франции был для Александра труднее предыдущего. И с этим ничего нельзя было поделать.

— Александр, прости, — пробормотал, наконец, принц Релинген. — Такого я не ждал.

Бретей поднял голову и неожиданно улыбнулся.

— Вам не за что просить прощения, сир, — ответил он. — Младшему родственнику не зазорно встать на колени перед старшим. Руварду не зазорно встать на колени перед своим королем.

И в тоне молодого человека было столько убежденности и теплоты, что Жорж-Мишель почувствовал, что к нему возвращаются способности дышать и мыслить.

— И ко всему прочему, мы теперь знаем, почему меня не будет при дворе, — довольно добавил Александр. — Мы-то головы сломали, а пришел господин де Тассис и нашел прекрасное обоснование моему отсутствию. Наверное, Всевышний все же на нашей стороне, раз даже враг приходит нам на помощь. Да еще вы говорите, что новая армию будет у них только через год. За эти сведения я готов простоять на коленях хоть пять часов кряду! — решительно объявил рувард. — И уж тем более постараться, чтобы у нас не было повторения семьдесят второго года.

Жорж-Мишель задумчиво кивнул.

— Про семьдесят второй вы правы, — сказал он. — Знаете, почему король Филипп отменил Совет о беспорядках Альбы? Да потому что мой второй испанский дядюшка доказал, что может быть эффективнее Альбы — как раз в семьдесят втором.

— Все время хочу спросить… — Александр с интересом взглянул на друга. — Что это за второй испанский дядюшка? Про первого понятно, а кто второй?

Принц Релинген невесело усмехнулся.

— Да нынешний первый министр Испании, — сообщил он. — Строго говоря, он не мой дядюшка, а Аньес — по незаконнорожденных сестрам короля Филиппа. У Аньес — мать, у него — жена. И он гораздо опаснее Альбы. Альба прям как пика, а этот будет стравливать друг с другом своих врагов и добьется этим гораздо большего, чем Альба огнем, веревкой и мечом. И, кстати, когда до него дойдет, как мы его обманули — он не простит…

— Подошлет убийц?

Жорж-Мишель задумался.

— А вот не знаю, — медленно проговорил он. — Хотя это тоже возможно. С ним возможно абсолютно все. Не забывайте об осторожности.

Александр кивнул. Впрочем, они с самого начала знали, как сильно рискуют.

— Когда мне надо будет отправиться к Генриху и возвращать патент? — вернулся к насущным делам он.

— Завтра, Александр, все завтра, — отмахнулся его высочество. — Сегодня у нас было слишком много впечатлений. А завтра прямо из Лувра вы отправитесь в Лош.

— Кто будет в конвое?

— Мало, кто же еще.

Александр опять кивнул. Это был лучший выбор.

— Только обещайте мне, Александр, одну вещь, — серьезно проговорил Жорж-Мишель. — Вы хотя бы неделю будете отдыхать и как следует выспитесь. А планами мы займемся потом.

Это было разумно. Это было правильно. Он слишком давно не отдыхал.

— Не беспокойтесь, Жорж. Обещаю.

__________________

* Марк Порций Катон Старший или Цензор (234-149 гг. до н.э.), древнеримский политик и писатель. Имел привычку заканчивать все свои речи вне зависимости от тематики одними и теми же словами: «А в остальном, полагаю я, Карфаген должен быть разрушен».

Глава 35. Планы кампании

Прошение о королевской аудиенции для себя и Александра принц Релинген отправил через час. А еще через два часа Александр вспомнил о другом важном деле — подборе надлежащей одежды для скромного управляющего Гейреда ван Далена.

— А что за проблема? — удивился Жорж-Мишель. — Неужели вы думаете, вам не подготовят все, что нужно?

Александр улыбнулся.

— Даже не сомневаюсь. Проблема в том, что это будет новая одежда, — заметил он. — Но не может скромный управляющий выглядеть новеньким, словно его только что извлекли из сундука и всячески оберегали от невзгод и пыли. У человека, особенно если он беден, — продолжал рассуждать рувард, — должна быть какая-то история, и эта история должна отражаться на одежде. В основном тем, что одежда должна быть ношенной, — прозаично закончил Александр. — Жорж, да что вы так задумались? Пьер пройдет по баням и подберет все, что нужно. Думаете, ему никогда не приходилось это делать?

Жорж-Мишель молчал. О своей жизни после бегства из Парижа Александр не рассказывал никогда, и лишь временами — как сейчас — ему на миг приоткрывалась правда о той жизни. Жизни без его участия. И эта правда, как правило, ранила.

Он винил себя за беспечность. Винил за то, что не догадался, как найти воспитанника. И за то, что жил тот бедно, если не сказать в нищете.

Размышляя об этом, Жорж-Мишель видел какого-то другого, незнакомого Александра. Как там говорил Нассау? Король отличается от принца тем, что заботиться о всех подданных?

Именно это он и разглядел в том незнакомом Александре. «Я буду сражаться не только за вашу корону, но и за их свободу», — вспомнил принц. И его друг говорил так о всех обитателях Низинных земель, не только знатных — его летучие листки доказывали это лучше всего.

Где он этому научился? В грязи Оверни, Пуату или Пикардии? В тех дешевых лавках, где одевался? Или от своего Пьера, ставшего гораздо лучшим воспитателем юного дворянина, чем он сам?

И рассказ Шатнуа… Жорж-Мишель не знал, хватило бы у него выдержки не разнести по камешку Брюссель после наглого обвинения магистратов города. А потом пройти через три деревни, не тронуть ни одну из них, разбить лагерь в чистом поле, есть траву и остатки сухарей, но не прибегать к грабежу…

Его высочество знал, что такое два полка вооруженных и разгневанных мужчин, и представлял, как трудно управлять людьми в таких условиях. Александру подчинились, и это тоже доказывало, что он проявил волю и великодушие, достойные короля. «Самое большее, нам пришлось бы поголодать три дня — крестьяне голодали бы неделями», — Шатнуа так передал слова своего командира. Какие-то крестьяне… Не принцы, не дворяне, даже не купцы! Обычные землепашцы, что копаются в земле — забота молодого руварда.

Александр доказал, что достоин быть королем, и при этом он не мог быть королем, какими бы добродетелями не обладал. А вот он, Жорж-Мишель, не самый умный, не самый доблестный, не самый великодушный и справедливый, строго говоря, такой же граф, как Александр, королем быть мог. И никакой Хильдерик, никакие фризские короли ничего не могли в этом изменить — до них было слишком далеко.

Осознание этого наполнило душу принца горечью, и впервые в жизни он подумал, что с этим миром что-то не ладно, раз достойный человек не может получить то, что заслуживает. Однако говорить об этом вслух он не стал, а только заметил, что не хочет посылать Пьера на промысел в одиночестве, а лучше отправит вместе с ним Мало.

— Не хочу, чтобы вы лишились верного человека из-за каких-нибудь грабителей или пьяных вертопрахов. Вдвоем все же безопаснее…

К удивлению Жоржа-Мишеля и Александра, поход Пьера и Мало по баням затянулся. Рувард уже начал с беспокойством поглядывать за окно, принц Релинген настороженно прислушиваться к каждому шагу слуг, а Пьера и Себастьена все не было. И только когда Жорж-Мишель уже собирался отправить людей на поиски, пропащие вернулись. Вывалили перед рувардом целый ворох одежды, и Александр понял, что «управляющий» будет обеспечен в лучшем виде…

— Боже мой, ваше высочество, я никогда не думал, что ваш Пьер такой зануда, — жаловался Мало. — Как вы его только терпите!

— Вы, ваша милость, тоже не подарок… Капризы не дай Бог, — парировал верный слуга.

Александр переводил взгляд со слуги на офицера, а с офицера на ворох одежды, и понимал, что, несмотря на ворчание, они довольны друг другом. А подозрительный блеск их глаз подсказывал, что на обратном пути добытчики заглянули еще и в трактир. Видимо, отпраздновать удачные покупки — чтоб хорошо носилось.

Жорж-Мишель тоже заметил и почти братское переругивание Пьера и Мало, и подозрительный румянец на их щеках, однако выговаривать за задержку не стал, только распорядился еще раз как следует простирать купленное и тщательно прокалить одежду утюгом: «Это я вам как врач говорю», — присовокупил он.

А потом оставалось только обговорить все детали аудиенции у короля и надеяться, что, хотя они и не смогут предупредить Генриха, король без труда им подыграет, не задавая неуместных вопросов. Для сына королевы из рода Медичи это было не так уж и сложно.

***

Явление принца Блуа и Релингена и графа де Бретея в Лувр в окружении почти трех десятков вооруженных дворян вызвало любопытство слуг и неприкрытый интерес придворных. Его высочество имел вид замкнутый и неприступный, его сиятельство — вид потерянный и виноватый, и все это сулило придворным и слугам целую неделю самых увлекательных сплетен. После знаменитого бала прошло слишком мало времени, чтобы блистательный дебют юного графа можно было забыть. А ведь были еще и прекрасные дамы с девицами, пришедшие от молодого человека — от его внешности, любезности и умения танцевать — в полный восторг. И вот теперь… Конечно, быть застигнутыми на подслушивании было не самым приятным делом, и все же сразу несколько придворных и лакеев дали себе слово выяснить, что стряслось с очаровательным воспитанником младшего принца из дома Валуа. И хотя подслушать разговор кузенов из королевской прихожей было немыслимо, примыкавшая в кабинету каморка прислуги давала для этого все возможности.

К королю они прошли впятером — Жорж-Мишель, Александр, Мало и еще два дворянина, остановившиеся у самой двери, где до них не могло долететь ни слова из разговора короля и его вельмож.

В кабинете как всегда было людно. Шико по привычке растянулся на полу. Жуайез листал книжку с картинками. А еще какой-то юнец — Жорж-Мишель уже давно не помнил всех друзей короля по именам — с увлечением игрался с разноцветными ленточками. Судя по всему, у него должен был получиться коврик. Три отчаянно зевающих пажа и несколько слуг, подпирающих стены, довершали картину, и принц Релинген с удовлетворением подумал, что огласка неизбежна.

Его величество в некотором изумлении оглядел гостей, и тогда Жорж-Мишель проговорил тоном одновременно усталым и недовольным.

— Генрих, этот юноша должен тебе кое-что сказать, а потом… — его высочество впервые бросил взгляд на опустившего голову Александра: — А потом, граф, считайте себя под арестом, — уже ледяным тоном добавил он.

Граф де Бретей опустил голову еще ниже. Герцог де Жуайез просиял.

Александр вытащил из рукава свернутый документ и опустился перед его величеством на одно колено:

— Государь, — потеряно заговорил он. — Прошу вас, возьмите назад мой патент полковника — я не имею склонности к военному служению, — голос молодого человека явственно дрожал, словно он с трудом сдерживал слезы. Жорж-Мишель скрестил руки на груди, являя собой статую немилости и непреклонности, и сокрушенной этой суровостью Александр протянул патент королю.

Его величество вздохнул, принимая пергамент, и проговорил с ласковой снисходительностью:

— Ну-ну, молодой человек, не надо так расстраиваться. Все проходит, и гнев вашего опекуна тоже пройдет, и он еще вернет вам ваших солдатиков.

Принц Релинген нахмурился.

— Не надо баловать мальчишку, Генрих, — от Александра Жорж-Мишель просто отмахнулся, как от надоедливой мошки. — Он довольно нашкодил в Низинных землях, и теперь должен отвечать за свои проступки. Ничего, — с угрозой произнес принц, — камера имеет замечательное свойство остужать горячие головы и учить уму-разуму.

В глазах Александра угасла последняя надежда, а его величество укоризненно покачал головой.

— Но он же больше не полковник, — напомнил король.

— А что это меняет? — вскинул голову принц. — Он по прежнему служит мне, как губернатору Турени, — на Релингена было жутко смотреть — не человек, а ледяная статуя. — Мало, возьмите графа под стражу и следуйте инструкции.

Быть арестованным в кабинете короля… Отдать шпагу при недоброжелателях… Даже Шико на мгновение пожалел Бретея. Впрочем, разряженные мальчишки надоели шуту до смерти, и он сокрушался лишь об одном, что Релинген не может взять под стражу еще и Жуайеза.

Когда за арестованным закрылась дверь, король вновь бросил укоризненный взгляд на родственника и, наконец, изрек.

— У тебя нет сердца, Жорж.

— У меня как раз есть сердце, — вскинулся Жорж-Мишель, — и оно разбито! Вот о чем он думал там, в Низинных землях?! Ссориться с Испанией… Влезать в какие-то идиотские стычки… Враждовать с Эгмонтом… Вздорный мальчишка… — почти прошептал принц.

— Но мальчишки всегда дурят, — напомнил Генрих, решив проявить здравый смысл. — Срывают плащи с прохожих… Задирают юбки их женам… Шумят… Думаешь, Жуайез и даже д'Эпернон всегда разумны? А мы… Помнишь, как проказили в юности мы?

Напоминание о юности не смягчило его высочество. Его высочество полагал, что умел вовремя остановиться.

— Но, надеюсь, заключение не будет слишком суровым? — осторожно поинтересовался король.

— Хорошо, — отрывисто бросил Жорж-Мишель. — Я пришлю ему в камеру латинскую грамматику. Или трактат о шахматах. Чтобы он выучил его наизусть. Может, хоть это заполнит мыслями эту красивую, но — увы! — совершенно пустую голову!

Жуайез содрогнулся. Кто бы что не думал о нем, но молодой человек был прекрасно образован, вот только процесс получения знаний не вызывал у него добрых воспоминаний. А сейчас, когда его высочество обвел мрачным взглядом всех присутствующих, юноше показалось, будто Релинген угрожает латинской грамматикой лично ему. И это чувство передалось всем завсегдатаям королевского кабинета. Пажи перестали зевать и отодвинулись в тень, чтобы его высочество ненароком не приметил их и не «осчастливил» какими-нибудь учебниками. Еще один друг короля отложил ленты и попытался переместиться в амбразуру окна. А Шико уронил голову на руки и претворился, будто спит. Более менее спокойными за свою судьбу оставались только слуги.

Весть о страшной участи, грозившей Бретею, стремительно летела по переходам Лувра. Новости даже обогнали арестованного, и придворные спешили посмотреть на впавшего в немилость графа, чтобы потом вместе с фрейлинами обсудить суровость Релингена.

Ну да, немного набедокурил, а с кем не бывает? — рассуждали благородные дамы и господа.

Поссорился с каким-то принцем? Так молодые люди все время ссорятся, что в этом такого?

Участвовал в стычках? А какая разница, если Низинные земли это далекая и тоскливая дыра. И в любом случае, латинская грамматика в камеру — это уже зверство! У Релингена не было сердца!

А суровость принца была столь велика, что даже поднявшись в седло, граф де Бретей не получил разрешения взять повод. Повод по распоряжению Мало взял один из конвойных. Короткий приказ коменданта Лоша, и конвой с арестованным двинулся в путь, а Себастьен Мало даже не заметил, как при взмахе руки из его рукава выскользнул сложенный листок с инструкциями принца.

Один из слуг стремительно метнулся к бумажке, словно это была величайшая драгоценность, и через полчаса господин де Тассис с удовольствием читал инструкцию Релингена.

Судя по паре клякс и прорванную в одном месте бумагу, документ его высочество составлял в смятении чувств. И все же волю Тассиса принц исполнил в точности. Конечно, кто посмеет отказать послу его католического величества?

Маркиз дважды с удовольствием перечитал бумагу и взялся за другую — надо было написать отчет его высочеству первому министру. Строки легко ложились на бумагу, посол старательно излагал события последних дней, а также свои комментарии к случившемуся, и потому не мог даже предполагать, что последовало за арестом Бретея.

Когда конвой молодого руварда миновал городские ворота и стремительно скрылся из глаз наблюдателей, отряд остановился, «конвойный» немедленно вернул Александру де Бретею повод, а Себастьен Мало — шпагу, после чего почтительно сообщил, что по распоряжению принца поступает под начало его высочества.

Александр кивнул и коротко бросил «Едем!» По прибытии в Лош его ждало много дел, но сначала требовалось, как следует отоспаться…

А в королевском кабинете принц Релинген мрачно разглядывал в окно Нельскую башню, и только когда король Генрих преувеличенно весело заговорил о новых драгоценностях, отвернулся от окна.

— Жорж, ты же у нас arbiter elegantiae*, вот и помоги мне уговорить д’О потратить деньги на эти бриллианты, — попросил Генрих.

— О, ваше высочество, вы бы видели эти камни… — восторженно начал Жуайез, но Жорж-Мишель окинул его таким взглядом, недоумевая, что за наглец посмел влезть в его разговор с кузеном, что молодой человек тотчас вспомнил про неправильные латинские глаголы и отшатнулся.

— Пошли, Жорж, это отвлечет тебя, — продолжил уговоры Генрих. — Я понимаю, тебе тошно, но драгоценности прекрасно излечивают хандру. К тому же это просто красиво…

Принц Релинген тяжко вздохнул, но пару минут поразмыслив, все же согласно кивнул. Вышел вслед за королем, печально внимания его рассуждениям о прозрачности камней и редком оттенке одного из бриллиантов, и с тем же мрачным видом зашел в особую комнату, где «великий эконом» д’О хранил ценности до того, как под надежной охраной их отправляли в казну Бастилии.

— Велите позвать господина суперинтенданта, — коротко бросил на входе король, а потом тихо сообщил кузену, что д’О уже посвящен в их дела под клятвой молчать о происходящем. Когда же в хранилище появился «великий эконом», его величество задал вопрос, который беспокоил его уже не меньше получаса. — А теперь объясни, Жорж, что это за арест, и как он соотносится с нашими планами.

Франсуа д’О тоже вопросительно уставился на принца. Хотя во время «ареста» он находился в противоположном от королевского кабинета крыле Лувра, слухи настигли его в один миг.

Жорж-Мишель зло усмехнулся.

— А это, сир, Тассис. Что Бретей болван — он поверил, но вот доверия к нам у него нет. Он решил подстраховаться. Поэтому Бретей отдал тебе патент полковника, а я объявил об аресте Бретея. Еще Тассис запретил ему даже нос показывать в Лувре, мол, тут могут научить только дурному. Мило, правда? — язвительно поинтересовался принц. — Дай ему волю, и он расположится за твоим столом и примется увольнять твоих людей. Начнет, наверное, с д’О. Вот и пришлось выполнять его приказы…

Король и суперинтендант молча переглянулись.

— Да нет, Генрих, это только спектакль для Тассиса, какой арест? — объяснил принц, несколько озадаченный реакцией собеседников. — Бретей будет занят делами… Разъезжать будет под видом собственного управляющего — Жерара де Далена.

Генрих скривился.

— Понимаю, — кивнул Релинген, — имя Жерар не слишком красиво, зато идеально подходит простому управляющему.

— Жорж, — в голосе короля послышалась строгость. — А ты помнишь, что называться чужим именем — преступление?

— Господь с тобой, — возразил принц. — Все совершенно законно. Аньес подарила Бретею маленькую ферму в Релингене. Ничего особенного, но ферма дает право на имя. Так что он действительно Дален. Фон или, скорее, ван Дален.

Его величество покачал головой. Прошелся по хранилищу. Усмехнулся своим мыслям.

— Ладно, убедил. И все же… Тассис поверил, что Бретей олух. Это Бретей-то! Который даже в пажах был себе на уме и мог вывернуться из любой передряги! Как такое может быть?!

— А что в этом удивительного, сир? — отозвался д’О раньше, чем Жорж-Мишель успел что-то сказать. — Много ли в Лувре осталось людей той поры? Я, Релинген, еще пара-тройка придворных… Вот только мы не станет откровенничать с Тассисом. Правда, есть Гиз, он мог бы сказать правду, но — слава Богу! — его нет в Париже. Еще пара-тройка прежних фрейлин мадам Екатерины… Но Тассис их самих считает дурами… Здесь сменились даже слуги! Конечно, Тассис поверил, что ему еще оставалось делать! Проблема лишь в одном — когда в Испании поймут, что мы их обманули, нам не простят обман. Ваше величество, я настоятельно советую вам усилить свою охрану.

Жорж-Мишель одобрительно кивнул. Генрих с некоторым изумлением перевел взгляд с кузена на министра.

— Но не посмеют же они…

— Посмеют, еще как посмеют! — перебил Жорж-Мишель. — Испания считает, что этот мир принадлежит ей, а все остальные должны выполнять ее волю. Либо принять кару за неповиновение. Вот поэтому нам просто необходимо разорвать испанское кольцо вокруг Франции. Нидерланды и Франсуа прекрасно подходят для этой цели.

Генрих кивнул, а д’О задумчиво повертел в руке перо.

— А вас не беспокоит, — с той же задумчивостью заговорил он, — что у короля соседней страны будет так много владений во Франции? — вопросил он.

— У него не будет этих владений, — с живостью возразил Генрих. — Я уже говорил с Франсуа и Нассау и перед коронацией мой брат откажется за себя и своих потомков от французских земель и титулов. А на что ему жаловаться? Я отдаю ему одну из богатейших стран Европы. И, слава Всевышнему, я, наконец, избавлюсь от него, не прибегая к крайним мерам. Он не тот наследник, что нужен Франции. Да и я с женой еще в том возрасте, когда у нас могут быть наследники… Франсуа будет плохим королем… Что? — его величество в некотором удивлении воззрился на встревоженного д’О. — Да какая мне разница, каким королем Нидерландов он станет! Они сами просили его в короли, вот пусть и разбираются. Главное, что он не будет мутить воду здесь!

Жорж-Мишель всем своим видом выразил согласие с кузеном. Впрочем, как врач, он был уверен, что будущий король Франциск будет править не слишком долго, чтобы успеть нанеси Нидерландам сколько-нибудь серьезный урон. Да и Александр всегда будет поблизости, чтобы исправить ошибки слабого короля. Ничего страшного…

Мир, в котором есть лишь один центр власти, может казаться преисполненным порядка, — размышлял принц Релинген, — но в этом порядке отсутствует гармония.

Жорж-Мишель довольно интересовался науками, чтобы прийти к выводу, что для равновесия в чем бы то ни было — будь то механика или человеческое общество — обязательно нужно, чтобы одни воздействия поглощались другими. А о каком равновесии может идти речь, когда в мире, где существует множество государств с разным правлением, верой и населением, только один диктатор пишет законы и определяет правила?

Испания не собиралась учитывать чьи-либо интересы даже в малой степени. Испания не снисходила до идеи о том, что чье-то мнение может быть отличным от устремлений Pax Hispanica. Испания сплошь и рядом нарушала собственные законы и правила, если видела в ком-то угрозу своим интересам.

Но ведь правители и их народы не бессловесное стадо, которое можно вести куда заблагорассудится. И разве Всевышний не сокрушил Вавилонскую башню, углядев в ее строительстве непомерную гордыню и честолюбие?

Вот только история этого строительства в Испании тоже известна. И желание короля Филиппа и его приближенных предупредить обрушение Pax Hispanica, неизбежное в отсутствие равновесия, способно похоронить под собой не только отдельных людей, но целые государств. И лучшее подтверждение тому — переворот десятилетней давности.

Конечно, переворот, подготовленный и оплаченный Испанией! Конечно, мятеж и переворот под прикрытием борьбы за «истинную веру»!

Разве «праздник святого Варфоломея» не привел к гражданской войне? Разве «праздник святого Варфоломея» волей и страстями черни не возвысил Гизов до самого подножия королевского трона? Разве «праздник святого Варфоломея» не лишил Францию ее мятежных провинций?

Так размышлял принц Релинген и Блуа, пока Генрих и д’О говорили о драгоценностях, которые известный банкирский дом согласился передать на хранение королю Франции под разумный залог, но которые для всех будут очередной бессмысленной тратой изнеженного короля.

Деньги на неотложны расходы были, таким образом, найдены, а король, министр и принц принялись обсуждать заговор против империи, над которой никогда не заходит солнце.

_____________________

* Арбитр изящества (лат.). Выражение впервые встречается у древнеримского историка Тацита.

Глава 36. Благородство и верность

Отсыпался Александр трое суток, а потом вернулся к насущным делам. Правда, обещание потратить неделю на отдых привело к тому, что молодой рувард не сразу засел за карты и планы, а предпочел пообщаться с сыновьями друга.

Как и в прошлый раз, это было увлекательно и даже весело. Филипп хвостиком ходил за Александром, Арман бегал за Филиппом, а Александр с удовольствием рассказывал сыновьям Жоржа о войсках и войнах, о дорогах и пушках, говорил, как правильно играть в солдатики, и разыгрывал с мальчиками настоящие сражения…

Филипп и Арман были в восторге.

А еще были макеты принца и его превосходная библиотека — источник многих радостей, как объяснял мальчикам Александр. Он даже съездил с ними разок на охоту, потому что Филипп взахлеб хвастал, что отец подарил ему свору, а Арман уверял, что он совсем большой и тоже может охотиться. Никаких охотничьих подвигов они, конечно, не свершили, зато удовольствие получили выше башен Лоша.

А потом Филипп спросил, возьмет ли Александр его на войну.

Некоторое время рувард молчал.

— А что вы умеете, Филипп? — вопросил, наконец, он.

— Все! — в двенадцать лет сомнений не существует, и Филипп немедленно это доказал. — Могу ездить верхом, еще метко стреляю и хорошо фехтую — меня Себастьен учил и Карл.

— А разве вы собираетесь стать простым солдатом? — удивился Александр. — Впрочем, для солдата этого тоже недостаточно, — серьезно сообщил он. — Знаете, Филипп, когда в четырнадцать я ушел в армию, то обнаружил, что моих знаний и умений не хватает. На мое везение у меня был прекрасный сержант — он многому меня научил. А потом учиться пришлось уже самому. Вот скажите, Филипп, вы знаете, как оборонять Лош?

— А зачем? — Филипп в недоумении оглянулся на башни города. — Кто будет осаждать Лош?!

— Лигисты, протестанты, дезертиры, разбойники… — методично перечислял рувард. — Сейчас гражданская война закончена, но она может вспыхнуть в любой миг. Сможете ли вы защитить свой дом?

Филипп сдвинул брови, с усердием размышляя над вопросом. Конечно, он мог сказать его высочеству, что придумал, как оборонять Гент. Но Лош совсем не походил на город Бретея. Может, здесь надо действовать как-то иначе?

— Давайте сделаем так, — предложил Александр, вдоволь полюбовавшись, как на лице мальчика сменяют друг друга выражения озадаченности, уверенности, растерянности и сосредоточенности. — Обратимся к господину коменданту Лоша, чтобы он рассказал вам, что и как надо делать для защиты города и замка. Потом вы изучите города Нидерландов, ведь если вы поедете со мной, защищать мы будем уже их. Еще в библиотеке его высочества есть замечательные книги по военному делу. И вам надо будет научиться командовать хотя бы десятком людей — я составлю для вас рекомендации…

Ему удалось убедить Филиппа, что для участия в войне требуется подождать еще года два, зато, как честный человек, рувард засел за рекомендации и составление списка всего того, что мальчику придется изучить. Аньес наблюдала за этими трудами с некоторым беспокойством и, в конце концов, поинтересовалась у Александра, не слишком ли докучают ему дети. Избавленный в эти дни от бесед с мэрами, судьями, сборщиками налогов и Генеральными Штатами, от Тассиса, французского королевского двора и даже от его христианнейшего величества, молодой рувард совершенно искренне ответил, что отдыхает душой.

Ее высочество не имела оснований подвергать слова Александра сомнению, однако полагала, что должна как-то вознаградить молодого человека за редкое терпение в общении с детьми. Правда, наградить фактического правителя соседней страны было не так-то просто, но после долгих размышлений Аньес нашла способ поблагодарить Александра, при этом ничем его не оскорбив.

Наградой Бретею стала дворянская грамота для Пьера. Реакция руварда подсказала принцессе, что она все сделала правильно. Хотя Александр понимал, что шутки Мало в отношении Пьера были всего лишь словами, комедией, которую они вынуждены были играть, все же знать, что в целях сохранения тайны перед прачками парижских бань Себастьен грозил «отходить пройдоху палками», было неприятно. Теперь, став дворянином, Пьер был защищен от выходок не весть что возомнивших о себе дворянчиков и мог по праву носить шпагу.

А еще через несколько дней в Лош со своей свитой вернулся Жорж, и Александр понял, что на свет пора появиться Гейреду ван Далену. Сначала по совету мадам Аньес он тепло попрощался с Филиппом и Арманом, сообщив, что его призывают неотложные дела, а потом ее высочество распорядилась предоставить юному «Гейреду ван Далену» скромную комнату, приличествующую бедному дворянину, который поступил на службу к ее родственнику.

Скромная одежда без единого украшения, простой и совсем маленький полотняный воротник, башмаки без пряжек, чисто выбритое лицо, черная шляпа без пера и даже без ленты так сильно изменили облик Александра, что никому из фрейлин принцессы даже в голову не пришло приглядеться к скромному «релингенцу», пока ее высочество по-немецки говорила Александру, что нашла для него подходящую службу у руварда Низинных земель, и это служба непременно поправит его дела.

Да что говорить о фрейлинах… Даже Жорж чуть не прошел мимо, не обратив ни малейшего внимания на бедного дворянина, который отвесил ему почтительный поклон. Прошел еще пару шагов, а только потом встал как вкопанный. Обернулся. Не веря собственным глазам, уставился на друга.

— Не может быть! — охнул он.

Александру стало весело.

— Гейред ван Дален к вашим услугам, ваше высочество, — по-фламандски проговорил он. — Управляющий его высочества руварда.

Жорж-Мишель еще пару мгновений в смятении разглядывал друга, а потом махнул рукой, велев следовать за собой. В кабинете он быстро осмотрелся, стараясь определить, не подслушивает ли кто, а потом запер за собой дверь. Обернулся к Александру.

— Зачем?!

— Чтобы никто не догадался, что мы обманули Тассиса. Для всех я под арестом, — напомнил Александр.

Принц Релинген выразительно прикрыл рукой глаза и покачал головой.

— Или вы полагаете, в Лоше не может быть болтунов? — Александр даже пожал плечами на возможность ответить на риторический вопрос «да». — Конечно, пока вас не было, никто не приглядывался к Лошу, но теперь-то начнут. Готов держать пари, к вечеру в замке будет тесно от визитеров. Не может же дворянство Турени не приветствовать губернатора! И что будет, если увидят меня?

Жорж-Мишель молчал, сосредоточенно хмурясь.

— Жорж, вы сами сказали, что если для победы нам понадобиться ломать комедию, мы будем это делать. А комедий без переодеваний не бывает!

Принц Релинген вновь покачал головой.

— И, на всякий случай, Гейред ван Дален живет в крыле прислуги, — сообщил Александр. — Да не переживайте вы так, Жорж! — поспешил успокоить друга переодетый рувард, пока принц не разразился негодующими возгласами. — Все ваши офицеры живут там, ну, кроме Карла и Мало. Там я практически незаметен. Ну, кто будет смотреть на человека в простых башмаках и в шляпе без пера?! Кстати, — решительно сменить тему Александр, пока друг не расстроился еще больше, — Пьер ведь с вами? Я хочу отправить его в Гент. После отдыха, конечно. Он отвезет письма и патент полковника для Готье…

Жорж-Мишель приподнял бровь:

— Патент?

— Я же рувард, — напомнил Бретей. — И как рувард имею право сделать вашего кузена полковником. Вы сами отправили его на мою службу. И что вас теперь смущает?

— С патентом — ничего, — признал Жорж-Мишель. — Просто вспомнил Тассиса. И раз уж мы заговорили о Тассисе... Не стоит Соланж приезжать в Турень. К чему эта изнурительная дорога, да еще с маленькими детьми? Будет лучше, если она с детьми на время поселится в Бар-сюр-Орнен. Там вы сможете видеться, а здесь это будет невозможно. Не забывайте, друг мой, — наставительно проговорил его высочество, — Гейред ван Дален может делать отчеты своей госпоже только в присутствии пяти-шести слуг, да и то на расстоянии десяти шагов. А в Лоше или Париже это и вовсе будет невозможно.

Жорж-Мишель полагал, что это предложение Александр встретит с благодарностью и радостью, но вместо этого друг настороженно замер и после долгой паузы осторожно проговорил:

— Соланж с детьми может жить в Бретее.

— Который вы распорядились разобрать, — немедленно возразил Жорж-Мишель. — Нет, право, Александр, чем плох Бар-сюр-Орнен? Там тихо, спокойно и уютно. Там надежные стены и полная безопасность. Там вы сможете встречаться с женой, и никто этого даже не заметит…

Прочувственная речь принца не нашла желанного отклика у его друга. Взгляд Александра оставался настороженным, и Жорж-Мишель в неловкости замолчал, чувствуя, что происходит что-то не то.

— И я буду заезжать в Барруа, чтобы выполнить поручение короля, — все же напомнил он. — Барруа — самый лучший выбор. Вы согласны?

Александр молчал, и это уже по-настоящему встревожило Жоржа-Мишеля.

— В чем дело, друг мой? — уже тихо спросил он. — Вы поссорились с моей матушкой?

— Что вы, — запротестовал рувард. — Как можно поссориться с ее высочеством?

Ответ звучал несколько двусмысленно, и Жорж-Мишель решил, что должен разобраться во всем немедленно.

— Расскажите, что случилось, — попросил он. — Я ведь все равно узнаю.

Александр де Бретей кивнул. Говорить не хотелось, но Жорж и правда мог все выяснить — пусть и позже. Вот только позже его друг мог вспылить и поссориться с ее высочеством, а Александр не хотел быть причиной ссоры матери и сына. Не хотел будоражить спокойную и уютную жизнь Барруа. И тем более не хотел ждать каверз от оскорбленной принцессы. Оскорбленные женщины могли быть гораздо опаснее любого испанского посла и даже всех их вместе взятых!

К сожалению, выхода не было, и, значит, надо было подобрать самые деликатные слова, чтобы ненароком не прорвать плотину негодования друга.

— Вы помните, Жорж, я говорил, что мне понадобились деньги на железо для Гента? — начал объяснения рувард. — Наверное, я что-то не так объяснил ее высочеству… Или она меня неправильно поняла… А с другой стороны — вы ведь дали деньги на вашу армию, а пушки для Гента отношения к ней не имели… Я не смог обосновать…

— Какие, к черту, обоснования?! — возмутился Жорж-Мишель. — Я дал деньги для вас! Даже если бы вы вздумали выкинуть их в Шельду… Подождите, — остановился Релинген, — вы хотите сказать, что моя матушка отказала вам в средствах?!

— Она сберегала ваши деньги, — постарался вступиться за принцессу Блуасскую рувард. — Зато теперь вы можете потратить их на восстановление горного дела… И на вашу армию. Все к лучшему…

Жорж-Мишель ошеломленно молчал, пытаясь сделать вздох, а потом взорвался:

— Так это из-за моей матушки вы чуть не угодили на эшафот?! Из-за ее капризов?!

— Господь с вами, Жорж! — поспешил возразить Александр. — Нам повезло, что из-за этого недоразумения мы узнали о Каймаре. Если бы мне не потребовалось занять деньги, Каймар придумал бы что-нибудь другое, и у него все могло получиться. Нам надо спасибо сказать вашей матушке!

Этот призыв не слишком убедил принца, и он недовольно сдвинул брови. Александр хотел сказать еще кое-что, но Жорж-Мишель его остановил.

— Я поговорю с матушкой. И разберусь, кого мне надо благодарить, а кого нет. И семья ваша будет жить в Барруа — не хочу ничего слушать!

Александр вздохнул. Друг опять чудил. К счастью, — размышлял рувард, — за время пути до Бар-сюр-Орнена Жорж остынет, начнет рассуждать здраво и, значит, ему не придется опасаться, что спокойной жизни в Барруа придет конец.

В этом он был почти прав — во всяком случае, в отношении друга. Он только не учел характер ее высочества принцессы Блуасской. Все же Маргариту д’Алансон он знал плохо.

Одной зимы в Барруа было недостаточно для того, чтобы изучить нрав прирожденной Валуа.

А Валуа были не теми людьми, о которых можно не волноваться.

***

Через день принц Релинген отправился в Тур — отдать распоряжения Ликуру на время своего отсутствия и показать добрым горожанам, что в провинции все спокойно, их губернатор бдит и заботится об их благе, а они могут спать без всякой опаски. Александр счел, что два года назад друг и думать не стал бы о мирном сне каких-то обывателей, а сейчас он полагает заботу об их спокойствии естественной и необходимой. Жорж изменился и в лучшую сторону, и теперь усердно осваивал ремесло короля. Это радовало, а еще сулило надежду, что и в Барруа все пройдет без осложнений.

В отсутствие друга Александр осуществил несколько неотложных дел. Выписал сам себе доверенность и еще парочку документов от имени руварда, подготовил письма для жены, Даалмана и Шатнуа, патент для Готье, распоряжение Совету Восемнадцати и инструкцию для типографии, после чего отправил Пьера со своими людьми в Гент. Хотя Пьер упорно твердил, что не может оставить господина без охраны, произнес не менее пяти речей и при этом был на редкость убедителен и занудлив, Александр неизменно отвечал, что охрана в дороге нужна не ему, а его семье, а о нем — слава Богу! — здесь есть, кому позаботиться.

И, конечно, Александр приобрел в городе лошадку, идеально подходящую скромному облику бедного дворянина из Релингена.

Низкорослая и толстенькая, покладистая и легко управляемая, она не нуждалась в шпорах, хлысте и любых других средствах принуждения, оказалась выносливой и в меру резвой. Как и положено бедному дворянину, Александр торговался за Звездочку (так звали кобылку) не хуже гасконцев, и ничем не вызвал подозрений торговца лошадьми. Правда, вернувшийся из Тура Жорж только закрыл глаза при виде этого «пузатого недоразумения» и сообщил, что не хочет видеть друга верхом на таком позорище!

— Так вы и не увидите, — успокоил Жоржа-Мишеля Александр. — Простой управляющий не может ехать рядом с губернатором провинции и принцем. Его место в конце процессии. А когда на привалах вы будете призывать ван Далена для распоряжений, я явлюсь уже пешком, а не верхом.

Жорж-Мишель только хмурился, и Александр мог бы немало удивиться, если бы знал, о чем думает друг.

А друг опять думал о том, как Александр жил после бегства из Парижа, и эти размышления вновь пробуждали в нем сожаление и вину. К счастью, планы компании не позволяли его высочеству утонуть в этом горьком водоеме, а обсуждения дальнейших шагов несколько примеряло принца со скромным видом друга.

Через неделю принц Релинген и Блуа отправился в дорогу. На площадке перед Лошским замком конюхи держали прекрасных коней — и пузатую кобылку «Гейреда ван Далена», а Александр де Бретей все-таки умудрился столкнуться с Филиппом. Рот мальчика открылся в немом изумлении, грозящим перейти в изумление шумное, и Александр быстро приложил палец к губам.

— Пойдемте, Филипп, — тихо произнес он и прошел несколько шагов за поворот, где их беседу никто не мог бы ни видеть, ни слышать.

— Но как… что… зачем? — вопрос юного графа д’Агно оказался бессвязным и совершенно непохожим на его обычную самоуверенную речь. Потрясенный видом старшего товарища, он рассматривал руварда и почти что принца в полном остолбенении.

— Вы ведь знаете, Филипп, что такое карнавал, — невозмутимо начал Александр. — До него не так уж долго ждать…

— Но ведь это только для простонародья, — пришел в себя юный граф. — Я всегда смотрю, как веселятся простолюдины, и бросаю им монетки… в награду за веселье…

— Война — это то веселье, которое не может обойтись без простых людей, — по-прежнему спокойно отвечал Бретей. — Рувард Низинных земель может отправиться в Нидерланды либо во главе войска, либо вот так незаметно, как я сейчас. Дайте слово, Филипп, что никому не расскажете об увиденном. Огласка может помешать планам вашего отца.

И, кончено, Филипп дал требуемое слово. И все же увиденное оставило у него странное чувство разочарования.

Он всегда представлял войну возвышенно и благородно — сияющие доспехи, развевающиеся знамена, победный рев труб и восторженные крики горожан и мужичья. А теперь наблюдал, как правитель целой страны расхаживал в убогой одежде, совершенно недостойной не только потомка фризских королей, но и любого дворянина, с одним ножом за поясом и даже без шпаги! И направился Бретей не к отцу и даже не к офицерам, а к слугам, что должны были обеспечивать в ходе марша принцу и его людям достойную их происхождения жизнь. Когда же Филипп увидел жалкую кобылу, которую подвели руварду, он и вовсе на миг закрыл глаза. Благородный и мощный вороной фриз, великолепный белый андалузец… И эта кляча!..

Слезы разочарования закипали в глазах Филиппа, но он был не в силах отвести взгляд от позорного зрелища. Принц Релинген дал сигнал к походу, но на этот раз Филипп провожал взглядом не отца, а Бретея.

И ему было очень стыдно.

***

В Бар-сюр-Орнен принц Релинген со свитой добрался без приключений. И даже Александра никто из свиты не узнал. Точнее, они просто не приглядывались к безусому и безбородому спутнику. Какой-то юнец в грубых башмаках, на пузатой кобыле, говорящий на смеси немецкого, фламандского и французского языков не заслуживал того, чтобы к нему приглядываться.

Сказать то же самое о принцессе Блуасской было нельзя. Когда по прибытии Жорж-Мишель отправился приветствовать матушку, прихватив с собой «герра ван Далена», принцесса Блуасская сначала небрежно скользнула взглядом по скромному спутнику сына, затем посмотрела на него более внимательно и, наконец, пожав плечами, изрекла что-то вроде «Как был солдафоном, так и остался».

Жорж-Мишель побагровел, и Александр понял, что его надеждам не суждено сбыться.

— А скажите, матушка, — запальчиво начал принц, — как получилось, что вы отказали его сиятельству в средствах? Или вы забыли, что эти средства предназначались для него? А, возможно, вы забыли так же и то, что ваш сеньор я?

Попытка остановить друга не увенчалась успехом. Жорж-Мишель отмахнулся от Александра, как будто тот и правда был скромным управляющим, и продолжал осыпать мать упреками. Как истинная Валуа, вдовствующая графиня де Бар не собиралась выслушивать сына молча. Упоминаний монастыря, тюрьмы и жалоб на «наглого мальчишку, непонятно что о себе возомнившего» было достаточно, чтобы вывести из себя даже святого. Жорж святым не был, так что ссора матери и сына разгорелась еще жарче.

Переодетый рувард еще пару минут наблюдал за двумя принцами и размышлял, что жить в Бар-сюр-Орнен его семья не сможет. Молча развернулся и пошел прочь. Ему хотелось на прощание от души хлопнуть дверью, но скромный управляющий не мог позволить себе подобную роскошь. Да и недостойно руварда давать волю чувствам.

В конюшне его Звездочку еще только собирались расседлать, но Александр сообщил ленивому конюху, что нужды в этом уже нет, раз его высочество отправил его с поручением в Бретей. А потом сам вывел Звездочку из конюшни и поднялся в седло…

.. Отсутствие друга Жорж-Мишель заметил только через час. Сначала, взбудораженный ссорой с матерью, ее вздорными оправданиями и не менее вздорными обвинениями в адрес Александра, Жорж-Мишель в волнении ходил туда-сюда по спальне и старался обуздать гнев. В раздражении потребовал вина, сообразил, что как раз пить сейчас не стоит, и с не меньшей злостью приказал подать воду, а потом просто отмахнулся от всех охов и вздохов и отослал слуг.

Еще через четверть часа принц понял, что ему чего-то не хватает, а, осушив залпом кружку, сообразил, что не хватает не «чего-то», а «кого». Александра не было поблизости, и Жорж-Мишель распорядился немедленно разыскать Гейреда ван Далена.

Замковые слуги не удивились распоряжению его высочества. Молодой сеньор был молодым сеньором — ничего нового. Ссорится с матушкой, так что оконные переплеты дрожат от криков... Меняет приказы и вместо прекрасного гасконского вина пьет воду, ничем не отличаясь от замковых лошадей. На ночь глядя отправляет бедолагу управляющего по делам, да еще и в Бретей, хотя всей Пикардии и всему Барруа известно, что там даже переночевать негде, а потом требует этого управляющего разыскать… Не все приказы успел отдать, так что ли? За двадцать лет молодой сеньор ничуть не изменился!

Когда Жорж-Мишель услышал, что сам отправил Гейреда ван Далена с поручением в Бретей, он понял, что за десять лет его друг совсем не изменился. Как и в четырнадцать развернулся и ушел, не снисходя до каких-либо объяснений, и даже вновь выбрал для своего ухода какую-то дыру. И хотя за прошедшие десять лет Александр набрал немалый опыт, подобный уход радовал принца ничуть не больше, чем тогда. К тому же ноябрьская непогода добавляла оснований для тревоги. Оставалось одно — нагнать друга и вернуть под защиту стен Бар-сюр-Орнен. Уставшая лошадка Александра не могла соперничать с его свежими лошадьми, да и здешние края он знал много лучше, чем Бретей.

Таким образом, сборы сеньора Барруа были недолгими, а сопровождать Жоржа-Мишеля должен был неизменный Мало. Жорж-Мишель полагал, что матушке тоже нужно время, чтобы остыть и начать рассуждать здраво, и, значит, он мог ехать, не тратя время на бесполезные разговоры.

***

Александра принц Релинген догнал даже раньше, чем рассчитывал. Рувард Низинных земель был человеком решительным, но не безрассудным. Нестись в ночь на усталой лошади по незнакомой дороге было глупо, так что друга Жорж-Мишель нашел в ближайшей деревне в общем зале придорожной гостиницы. Александр де Бретей непринужденно сидел у камина, перед ним стояла большая оловянная кружка, на деревянной доске, заменявшей тарелку, лежали лепешки и нарезанный сыр. Жорж-Мишель уже хотел подойти к другу, но вместо этого остановился на пороге, пораженный открывшейся перед ним картиной.

Его друг тянул руки к огню и казался полностью довольным собой и окружающим миром, и Жорж-Мишель вновь увидел какого-то незнакомого Александра, способного довольствоваться малым и радоваться любой мелочи. Сейчас он казался даже не рувардом и тем более не простым управляющим, не дворянином или простолюдином, не солдатом или офицером, а просто человеком — незаменимой частью окружающего мира, без которого в мире станет чего-то не доставать.

Жорж-Мишель вздохнул и под удивленным взглядом Мало направился в дальний угол зала. Ему надо было понаблюдать за Александром, надо было подумать, разобраться в собственных мыслях и принять решение.

Явление почтенного трактирщика сеньор Барруа встретил почти с облегчением. На сообщение, что раз гостей у него теперь трое, то он готов приготовить омлет, Жорж-Мишель благосклонно кивнул. А вот предложение сходить в погреб за вином, заставило принца встрепенуться.

— А у него тогда что? — удивился сеньор Барруа, кивая на Александра.

— Так сидр, ваша милость, что еще…

Судя по всему, трактирщик принимал их за офицеров из замка.

— Лошадка у него, конечно, справная, хотя и заморенная, — разглагольствовал трактирщик, явно соскучившись без людей, — но не похоже, чтобы этот господин захотел раскошелиться… А что — вы хотите его угостить? Так у меня еще окорок есть… — неожиданно робко сообщил толстяк. Следующее предложение разъяснило причину его робости: — Если вы купите его весь, я могу нарезать вам… и тому гостю…

Жорж-Мишель не знал, что сказать и что делать. Два чувства, два желания раздирали душу — желание помочь и желание не мешать.

Желание помочь оказалось сильней, и все же он никак не мог решиться на разговор. Приказал трактирщику приготовить комнаты, но на это требование деревенский болтун только руками развел.

— Так холодно же, ваша милость, — виновато признал он. — Не ждали мы с женой гостей, вот и не топили. А если сейчас затопить, все равно комнаты не успеют прогреться. Вы уж лучше здесь ложитесь, у камина, как тот гость. Скамьи у меня широкие, постель, одеяла и подушки я принесу. Не замерзните...

Его высочество в изумлении обвел взглядом зал. Увидел ребятишек, явно детей хозяина, которые укладывались спать прямо на полу. Разглядел в открытую дверь кладовки чепчик хозяйки. Заметил, как Александр бросил плащ на ближайшую к камину скамью. Судя по славам трактирщика, спать здесь можно было только вблизи огня и, значит, разговора с Александром было не избежать.

Жорж-Мишель встал и решительно направился другу.

Когда Александр де Бретей поднял голову на шаги, удивления на его лице не было.

— Значит, это вам, Жорж, я обязан горячим ужином?

— Вообще-то не мне, а трактирщику, — чистосердечно признался Жорж-Мишель. — Скажите, друг мой, зачем вы уехали из Бар-сюр-Орнен?

Молодой рувард внимательно посмотрел на принца, а потом указал на место за столом — напротив себя, как на переговорах. Задумчиво уставился на дно кружки, а потом решительно поднял голову.

— Не пытайтесь меня остановить, Жорж, — начал он. — Я был бы рад, если бы мне не пришлось никуда ехать, но спокойствие семьи значит для меня больше, чем некоторые неудобства.

Жорж-Мишель молчал. Начало разговора не радовало, и все же он должен был выслушать все до конца.

— Я понимаю, Жорж, вы с таким не сталкивались. Вы ведь никогда никому не прислуживали и даже пажом не были, — начал Александр. — А я был и на многое насмотрелся. Вы даже не представляете, что способны наворотить верные слуги, вообразив, что их госпожу обидели. А ее высочество действительно обиделась, и я не хочу, чтобы расплачиваться за ее обиду пришлось моей семье…

— Я никому не позволю обидеть кузину и ваших детей, Александр, — попытался возразить сеньор Барруа. — Я прикажу…

— А вы не сможете ничего сделать, — отвечал рувард. — Попробуйте воевать с комарами — многого вы достигнете?

Александр сдвинул кружку в сторону, чтобы ничто не мешало ему видеть друга.

— Знаете, что ждет мою семью в Бар-сюр-Орнен? — тихо, но взволнованно проговорил он. — Жизнь строго по этикету, когда невозможно ни вздохнуть, ни порадоваться, ни погрустить… Постоянные пакости слуг… Сырая постель… дымящий камин… прожженная одежда... пересоленая, переперченная, так что есть невозможно, пища… Если же Соланж пожалуется, десять человек попробуют эту стряпню, и станут уверять, будто еда прекрасная, а моя жена приобретет репутацию сварливой бабенки… — подвел итог Александр. — Я не хочу им такого. Не хочу, чтобы Соланж считали истеричкой, а Кати невоспитанной замарашкой. Чтобы моих детей попрекали плачем или смехом... Господи, Жорж, в Бар-сюр-Орнен их жизнь превратится в Ад!

Сеньор Барруа слушал друга и молчал. Он действительно никогда и никому не прислуживал — если не считать медицинских опытов, но это совсем другое дело — и он действительно никогда не был пажом. И все же сейчас он с печалью понимал, что друг прав. То, что говорил Александр, выглядело абсурдно, и в силу этого было правдой.

— В Бретее моей семье будет лучше, — продолжал Александр. — Да, в замке жить нельзя и его надобно разобрать, но в Бретее есть дом для слуг, и там вполне можно разместиться и даже чувствовать себя уютно. Я все продумал. Где закупать провизию и нанять людей… А уж если купить в деревне пару-тройку коз, все проблемы и вовсе будут решены...

Жорж-Мишель согласно кивнул. Спорить было не о чем.

— Я только об одном вас прошу, — произнес друг и посмотрел Жоржу-Мишелю прямо в глаза. — Когда моя семья приедет, когда вы объясните своей матушке, что они обременят ее совсем ненадолго… Постарайтесь, чтобы у них было хотя бы пять дней, чтобы отдохнуть…

— Хорошо, — в очередной раз кивнул принц. Его друг продумал все, вот только... — Александр, а как вы будете расплачиваться с людьми? — вопросил он. Нет, не надеясь остановить друга, но желая ему помочь. — Не сомневаюсь, крестьяне подчинятся своему сеньору, но не станут бесплатно трудиться на управляющего, которого они видят в первый раз.

И вновь у Александра был готовый ответ на все сомнения друга.

— Для их подчинения у меня есть доверенность с печатью. Для оплаты — средства, — уверено сообщил он. — С рабочими я частично расплачусь камнем — это очень выгодная сделка, на остальное выпишу заемные письма...

Жорж-Мишель энергично замотал головой.

— Вы слишком долго жили в Низинных землях, друг мой, и привыкли к хорошему. Это там расплачиваются бумагами, а во Франции нет, — возразил принц. — И я уверен, большинство крестьян даже не смогут прочесть ваше заемное письмо. Прошу вас, возьмите деньги — я прихватил на всякий случай. В прекрасной Франции звонкая монета гораздо лучшее средство оплаты, чем бумага…

— Хорошо.

Александр тоже не стал спорить с другом. В простой деревенской гостинице они достигли того взаимопонимания, о котором он когда-то мечтал.

— Тогда я напишу расписку…

Жорж-Мишель знал, что даже после поручения короля переданный им Александру кошель был сущей безделицей, но понимал, как важно для друга вернуть долг. Безропотно принял от Александра подписанный лист.

— И… возьмите с собой Мало — мне будет спокойнее.

И вновь Александр согласно кивнул. Это было невиданно и неслыханно, и Жорж-Мишель постарался воспользоваться случаем.

— И почему бы вам не сменить коня? К чему это пузатое недоразумение? Я пошлю в замок…

И только тут Александр отрицательно замотал головой. С сожалением произнес:

— Это невозможно… — развел руками, потом утомленно потер лицо. — Да, меня не слишком радует этот карнавал… — признал он. — Во всяком случае, перед людьми, которых я знаю. Да и кланяться за последние годы я отвык… Но ваши кони… Они ведь привыкли к шпорам, Жорж… А чем больше я буду похож на офицера, даже скромного лейтенанта, тем больше шансов, что меня узнают. Нет, Жорж, ваша идея с управляющим почти гениальна, так не надо ее разрушать. Я не хочу рисковать возобновлением гражданской войны. Хватит…

Хозяин гостиницы подбросил в камин хвороста, и Александр с удовольствием уставился на языки пламени. Тишина, покой и это редкое понимание хотелось сохранить, как можно дольше. Дорога — великий уравнитель!

— Хотя бы возьми мои пистолеты, — попросил Жорж-Мишель.

— У меня есть, — улыбнулся переодетый рувард. — Я уже давно не отправляюсь в путь без оружия… Вот это что по вашему? — Александр указал на скамью.

— Тогда пусть Мало проверит лошадь…

Александр чуть не рассмеялся — друг был неисправим.

Себастьен покладисто отправился в конюшню. Александр сделал глоток сидра. Друзья молча сидели у камина, наслаждаясь редким в их жизни спокойствием. Даже завывание ветра в каминной трубе придавало их бдению у огня странный уют. Непогода осталась там, за дверью. И все тревоги были далеко…

Мало вернулся не один. За стонами ветра и треском хвороста ни Александр, ни Жорж-Мишель не услыхали подъехавших всадников. Александр досадливо поморщился. Такой оплошности он не допускал с незапамятных времен. Вот что значит владения друга — даже обычную осторожность теряешь… А друг только вздохнул и улыбнулся легко:

— Усталость, господин ван Дален, это просто усталость.

И недовольно повернулся к двери.

Пятеро человек во главе с лейтенантом... Его высочество уже собрался сказать что-то резкое, но касание руки заставило его обернуться. Александр только головой покачал. «Не надо», — шепотом. Также тихо добавил:

— Она же ваша матушка, Жорж… — Повторил свои слова вновь, не повышая голоса: — Не надо, — но эти последние слова Александра прозвучали уже приказом.

Сейчас не скромный управляющий и не младший родственник просил о чем-то принца. Рувард Низинных земель требовал от соратника и союзника соблюдать соглашение. И его высочество понимающе кивнул — тайна не должна быть раскрыта.

Взмахом руки подозвал лейтенанта, поднял предостерегающе руку: «Без имен».

Конечно, Александр был прав. Как не возмущалась ее высочество на вспыльчивость сына, но когда выяснилось, что «молодой граф уехал один и в ночь» — это же ужасно!

Можно было сказать, что «молодой граф» давно сделался принцем и даже дважды, что Мало никак не подходит под определение «один» и стоит пятерых… Но спорить со встревоженной матерью совершенно невозможно. И потому его высочество взял на себя труд выслушать настоящего офицера из замка почти спокойно под пристальным взглядом «господина управляющего».

«Вот видишь? Я не возмущаюсь и говорю спокойно, и даже никого повесить не пообещал…» Господин ван Дален одобрительно кивнул, а принц на это только лицо ладонью прикрыл.

А тут еще хозяин сунулся и даже руками всплеснул:

— Что ж вы, господин капитан, не сказали, что ждете еще людей?!

Переодетый граф на эту пламенную речь голову вскинул и смешок подавил. «Любуйся Жорж, что такое маскарад!» — ясно говорил его взгляд.

Но принцу это забавным не показалось. Он нахмурился, и, кажется, вознамерился приказать взгреть наглеца, влезшего в его разговор. И снова касание руки. И снова «Не надо». И требовательный взгляд молодого друга: что вы выберете, ваше высочество, с вашей вспыльчивостью в землях, где вы равны королю?

И его высочество выбрал… Поддержать их с Александром задумку с «господином управляющим». Усмехнулся уже по-доброму:

— А что тебе, бездельник, отчет от меня нужен? Давай, разжигай огонь, и лезь за своим вином, раз так все повернулось. Да смотри, шевелись! А то палок отведаешь!

Но даже последние слова его высочества прозвучали уже не резко и угрозы в себе не несли. Да кто ж в лепешку не расшибется, чтобы господам офицерам не угодить?

И только подавая вино хозяин, опасливо оглянувшись и отвесив низкий поклон, решил все-таки узнать новости:

— Говорят, ваша милость, молодой граф вернулся, — Александр де Бретей во все глаза уставился на друга. Оказаться в роли «молодого графа» для надменного принца — это было что-то новое и из ряда вон.

Как себя помнил при дворе, он всегда смотрел на графа де Лош, а потом принца Релингена как на некого небожителя, олимпийского бога, зачем-то спустившегося на грешную землю, и даже став его другом не слишком это мнение поменял, разве что убедился, что характер у олимпийцев как был скверным пару тысяч лет назад, так и остался… И вот на тебе! Для какого-то содержателя гостиницы его высочество всего лишь «молодой граф». Воистину, Барруа был патриархален до неприличия!

Интересно, Жорж вспылит или нет?

А Жорж-Мишель вдруг понял, что тоже хочет порадоваться самым простым вещам: огню в камине, стаканчику вина в руке, а еще тому, что в кои-то веки не нужно никуда нестись сломя голову, не нужно ничего приказывать и решать тоже не надо.

Позволил трактирщику пригубить вина и все с тем же благодушием подтвердил:

— Да, вернулся.

— Насовсем? — уже с непонятной опаской продолжил почтенный хозяин. — Он здесь останется?

Испуганный тон Жорж-Мишель опознал сразу и опять нахмурился. И даже на Александра смотреть перестал, ожидая его одобрения или порицания. Но все-таки опять сдержался, хотя и заговорил уже резко:

— Не лез бы ты, любезный, в господские дела, если тебе спина дорога!

И все-таки махнул рукой, не позволив толстяку опуститься на колени. А трактирщик заговорил виновато и торопливо:

— Так я ведь про то, что мне припасы закупить надо и угля, ежели господа офицеры с распоряжениями ездить будут и здесь останавливаться. А если торговцы нагрянут? И фонари надо маслом заправить, и конюшню вычистить… Нынче не лето уже. А что делать!

Осознав, что хозяином движет не праздное любопытство, а забота о его людях и гостях, его высочество милостиво кивнул:

— Конечно, будут ездить, и торговцы будут.

Усмехнулся:

— Глядишь, и его высочество к тебе пожалует.

При мысли о визите столь важного гостя хозяин вдруг растерялся и сник.

— Да что его милости у меня делать-то, сударь? У него собственный замок почитай за поворотом!

Принц озадаченно хмыкнул, Александр нахмурился. Болтун, сам того не зная, так и нарывался на трепку, и уж здесь останавливать принца, пожелай он наказать наглеца, вольно толкующего о своем господине, он бы не стал. Всему есть предел, даже терпению господина ван Далена.

Но принца испуг трактирщика, кажется, развеселил. В речах трактирщика он услышал не осуждение сеньора, а благоговение перед ним. И тон его высочество взял хорошо знакомый Александру по пажеской юности — одновременно снисходительный и хамский. После таких речей тот, к кому его высочество обращался, мог равно получить и награду, и наказание — зависело это исключительно от сиюминутного каприза первого вельможи французского двора.

— Да хотя бы вино пить! Вино у тебя же хорошее. Или ты не рад, что твой сеньор к тебе приедет?

Трактирщик только и мог склониться в поклоне. И опять резкий жест — хватит уж.

А Александр вдруг заметил, что лейтенант стоит к ним очень близко и не только ловит каждое слово, но и готов к любому приказу сеньора, даже самому взбалмошному. И снова увидел эту сцену как со стороны… Будто не было этих десяти лет, и никаких изменений к лучшему в его друге не случилось.

А трактирщик уже и не знал, что сказать на речь «капитана». Пролепетал только, что он завсегда рад, что он не смеет не радоваться, вот только нрав у «молодого графа» очень уж крут. Они ведь как в Париж уезжали, так у них лошадка одна почти сразу и захромала. Пришлось им тут остановиться и даже ночевать — возвращаться-то их милость не позволил, тут сменную лошадь дожидались. И еще молодой граф так осерчал на задержку, что приказал ту лошадку пристрелить.

— Еще батюшка мой замешкался, — трактирщик вздохнул. — Ну, что ему стоило быть порасторопнее… Видел же, что его милость не в духе... Сам он, конечно, был виноват, что наш господин приказал наказать его палками… Ну, вот как вы мне нынче грозились… Крепко моему батюшке досталось — дней десять, считай, отлеживался. Думали уж все — отойдет, ан нет, выкарабкался… Хромать только стал с того времени.

Потом добавил испуганно и торопливо, что, мол, ничего страшного, ее высочество нам потом денег дала в награду за терпение.

«Ничего страшного»…

Александр огляделся. Гостиница больше не казалась уютной, услужливый трактирщик вызывал жалость, а друг… Что скажет друг на это бесхитростное признание простолюдина? Взорвется по обыкновению? Исполнит свою угрозу?

А его высочество неожиданно отвернулся и прошептал «вздорный мальчишка», не очень подумав, слышат ли его окружающие.

Александр решил, что не стоит испытывать судьбу и пугать хозяина крамольными речами случайных гостей, и неожиданно громко потребовал от хозяина вина — угостить господ офицеров, да и самого мэтра. Чтобы все они выпили за здоровье своего сеньора, раз уж он вернулся.

Хозяин на просьбу молодого «стряпчего» не удивился. Ежели господа едут в одну с ним сторону, так стоило их угостить, чтобы приняться в компанию. Зимние дороги небезопасны, а с вооруженными людьми дорога куда как приятнее. Конечно, на полноценных охранников у безусого гостя денег явно нет, но за дармовую выпивку господа офицеры точно придержат своих коней и позволят горожанину сопровождать их. Парень хоть и молодой, а соображает. Да и он за своего сеньора выпьет с удовольствием. А чего не выпить, раз платят?

Жорж-Мишель поморщился. Александр не собирался его щадить, заставив смотреть, как сын искалеченного им человека пьет его здоровье. И уже не удивился на друга, когда тот, как и он сам, поднял бокал «Во славу Всевышнего».

— Мне стыдно, — сказал он, когда их, наконец, оставили вдвоем. Офицеры пошли пить здоровье господина Барруа, коль скоро этот самый господин не препятствует горожанину сорить деньгами, а хозяин, как и обещал, двинулся за постелью. — Да, мне стыдно, — повторил Жорж-Мишель, всем видом показывая, что то, что он сказал ранее, не случайная оговорка.

— Броссар тогда вернулся в Бар-сюр-Орнен… Как я потом узнал, он понял, что статуса воспитателя для того, чтобы держать меня в узде, мало. История с лошадью его не порадовала. А я был зол… На глупую задержку, на непогоду, на необходимость дожидаться Броссара… Вот бедняга и подвернулся не вовремя. Да даже если бы он был идеален!.. Я тогда кипел… И сорвал на нем злость… А потом, когда вернулся Броссар… — Жорж-Мишель остановился и глубоко вздохнул. — Я узнал, что он стал моим опекуном. И он очень наглядно показал мне, что это значит. Меня тогда впервые высекли, — Жорж-Мишель опустил голову. — Вернее так, Броссар сделал это в первый и в последний раз в жизни, как только мы пересекли границу Барруа… Чтобы не в моих владениях. Как он сказал — я должен понять, что чувствует при этом человек.

Александр посмотрел на друга… Теперь он сам распоряжался своим временем — пусть и на несколько недель, но лечь спать все же стоило, чтобы назавтра не заночевать в поле. И все же…

— И вы поняли?

Жорж-Мишель отрицательно мотнул головой:

— Нет, конечно. Я был тогда слишком глуп и самонадеян. Да разве бы я вел себя так, как бывало в юности, если бы понял…

И осекся под укоризненным, как ему показалось, взглядом друга. А тот и не думал глядеть с упреком. Всего лишь вспомнил «графа де Лош и де Бар» десятилетней давности — его жестокие розыгрыши и отвязное поведение, не сдерживаемое ничем, кроме его же взбалмошных идей и решений…

С неожиданной тоской Александр задумался, каким же был он сам, если такого человека почитал образцом для подражания и мечтал стать его другом. Двое друзей и родственников смотрели друг на друга, как люди обычно вглядываются в кривое зеркало. Смотрят в него и не находят привычных черт. И опомнились они одновременно. Александр отвернул взор, а Жорж-Мишель с силой провел руками по лицу, будто сбрасывая наваждение.

— Довольно, — выдохнул Жорж-Мишель. — Тех мальчишек уже нет, а дурные мысли только отнимают силы.

Александр согласно склонил голову. Не нужно жить таким прошлым, хотя напоминать себе об ошибках юности, несомненно, стоит. Хотя бы для того, чтобы не повторять их.

Он оглядел зал. Офицеры поднимали уже третью здравицу за своего сеньора, трактирщик щедро нарезал сочные ломти ветчины — раз уж «капитан» разрешил гульнуть. Мало вино лишь пригубил, ел мало, привычно сторожа своего господина.

«И ведь ночью он не сомкнет глаз», — подумал молодой рувард, размышляя, что хмельные голоса ему-то никак не помешают заснуть.

Его высочество принц Релинген, по всему видно, так не думал и приказал Мало прервать веселье. Как бы не звали его друга — Александр де Бретей или Гейред ван Дален — никто не смел тревожить его сон.

Глава 37. Две принцессы

Когда после возвращения в Бар-сюр-Орнен принцесса Блуасская взволнованно поинтересовалась у сына, где он пропадал, Жорж-Мишель невозмутимо ответил, что его призывали дела. В конце концов, его друг выдержал и не такое, так что стоило проявить терпение. До Тассиса и его величества матушке было далеко, так что ничего страшного…

И на вопрос, куда делся «этот мальчишка Бретей», Жорж-Мишель тоже отвечал спокойно и размеренно: «Дела, матушка, дела. Его величество дал нам поручения, и мы приложим все усилия, чтобы выполнить его волю».

При этом ответе принцесса Блуасская, вдовствующая графиня де Бар посмотрела на сына, как на взбалмошного мальчишку, который раз за разом лезет в неприятности и не способен жить как все нормальные люди в тиши и уюте, наслаждаясь неспешным ходом времени и осознанием своего статуса имперского графа. Когда же на следующий вопрос матери Жорж-Мишель сообщил, что намерен восстановить в графстве добычу железной руды, Маргарита потрясенно охнула:

— Зачем? Это же все можно купить! Я постоянно совершаю подобные сделки…

— А затем, матушка, что железо могут перестать продавать, — с прежним спокойствием отвечал «молодой граф», давно ставший принцем.

«Молодой граф» был человеком взбалмошным. «Молодой граф» не умел сидеть на месте. И, конечно, через пару дней «молодой граф» отправился в дорогу, исследовать заброшенные промыслы.

Верные слуги Маргариты де Бар могли только вздыхать на непоседливость «молодого графа», а когда перед отъездом к полупустым деревням горняков его высочество сообщил матушке о скором приезде в Бар-сюр-Орнен жены и детей регента Нидерландов, они пожали плечами в точности так же, как ее высочество.

Семья человека, из-за которого «молодой граф» накричал на их добрую госпожу, в Бар-сюр-Орнен была не нужна. И как верные слуги они собирались со всей наглядностью показать это непрошеным гостям. Конечно, со всем приличествующим ситуации почтением.

***

Осмотр полузаброшенных рудников оставил у Жоржа-Мишеля смешенные чувства. Выглядело все это хуже, чем он надеялся, но много лучше, чем боялся, так что в теории восстановить промыслы было возможно. С практикой было сложнее.

Хотя Генрих и попрекал его невниманием к труду Агриколы, трактат о металле тогда еще юный граф читал очень внимательно. Да и кто его не читал? И сейчас Жорж-Мишель ясно видел сразу несколько проблем с восстановлением добычи.

Первая заключалась в людях.

«Работать-то кто будет?!» — озабоченно размышлял принц. Поселки горняков обветшали, а в немногих оставшихся домах ютились либо старики, либо дети. Его подданные не жаждали заниматься тяжким и опасным трудом — в Барруа и так можно было неплохо кормиться. Сукно — может, и не такое роскошное, как в Низинных землях, но все равно имеющее неплохой спрос. Вино пусть и уступающее туреньскому или беарнскому, но тоже прекрасно продающееся, тем более что ярмарка в Барруа была. И смородина! Смородина сушеная, смородина вареная, смородина во всех видах — варенье, желе, пастила, взвары… Любителей усладить свой вкус немало не только в Барруа, но и во всех близких и дальних землях, так что смородину продавали возами! Да что говорить, Жорж-Мишель и сам любил выпечку со смородиной, а смородинная пастила и вовсе была его любимым лакомством. Собирать и варить смородину было гораздо приятнее, а главное — безопаснее, чем варить металл. К тому же с «варением» металла как раз и возникала еще одна беда — уголь!

Жорж-Мишель даже понимал, почему горное дело в Барруа было заброшено… Да потому, что несколько десятилетий выплавляя металл, его предки основательно извели лес. Вот если бы тридцать лет назад матушка распорядилась посадить новый, сейчас он без труда мог бы взяться за дело, а где брать уголь теперь? Доставлять руду к углю или уголь к руде было одинаково затратно, и он чуть ли не впервые в жизни обнаружил, что денег может не хватать. К тому же Александр сколько угодно мог говорить о преимуществе и безопасности водных путей, но Жорж-Мишель по собственному опыту помнил, что способны сотворить два десятка решительных людей всего-то с парой лодок.

Таким образом, ждать в ближайший год не только металл, но даже и руду было бессмысленно. Жорж-Мишель говорил с людьми, заключал контракты, проверял безопасность дорог и работу стражи в городах по пути этих дорог и все чаще вспоминал о Релингене. Надеяться получить разрешение Генриха отправиться еще и туда, не стоило, и все же для выплавки металла Релинген казался принцу предпочтительнее Барруа. Оставалось отправить в Релинген верного человека и ждать результат. И по всему выходило, что единственным, кто мог справиться и с Релингеном, и с металлом был Карл Кюнеберг. Для выполнения этого плана было лишь одно препятствие — Карл находился с Лоше с Филиппом. Что ж, оставалось ждать личной встречи, потому что доверять такие сведения бумаге было неразумно. А Филипп вполне может учиться у Мало.

В Бар-сюр-Орнен Жорж-Мишель возвращался усталым и недовольным. А поднявшись к покоям матушки, его высочество и вовсе преисполнился тревоги. Маргарита де Бар, принцесса Блуасская, напоминала полководца перед битвой. Слуги вились вокруг нее, словно вестовые, все кругом кипело, шумело и двигалось, а на лице матушки светилось мрачное торжество. Человека несведущего подобная суета должна была ввергнуть в трепет. Жорж-Мишель вспомнил опасения друга.

Матушка сурово взглянула на сына и, даже не подумав присесть в реверансе или хотя бы просто поздороваться, вопросила:

— И о чем думал ваш Бретей, когда гонял почтенного офицера и дворянина с совершенно вздорными посланиями?

Обеспокоенный Жорж-Мишель не успел сказать ни слова, потому что из-за спин слуг решительно выступил Пьер и почтительно заявил, что после отъезда из Лоша не видел его высочества руварда, а сообщить о приближении к Бар-сюр-Орнен благородной супруги его высочества решил сам — графиня устала.

Жорж-Мишель понял намек и поспешил увести верного слугу Александра. Всеобщая суета, рассказ Пьера и странные переглядывания прислуги еще больше вызвали беспокойство принца. Он вдруг сообразил, что и правда не знает, куда смотреть, что проверять и откуда ждать неприятностей. Со стороны все казалось благопристойно, но что-то странное было в поведении людей, в их заговорщицких взглядах, в шепоте, который смолкал при его появлении, и приглушенных смешках.

В прежние времена Жорж-Мишель просто схватил бы за шиворот ближайшего лакея, пригрозил бы ему поркой и потребовал ответа, что происходит. Сейчас он понял, что ни розги, ни палки не помогут ему добиться истины, зато укрепят окружающих во мнении, будто «молодой граф» взбалмошен и ненадежен. Во всяком случае, его распоряжение начать посадку леса, и матушка, и ее люди восприняли именно так. А его попытка выяснить, где матушка намерена поселить кузину, натыкались на снисходительный ответ, что «недостойно мужчины лезть в женские дела».

Единственное, что пришло в голову принцу Релингену, это пригрозить управляющему замка, что если — не дай то Бог! — графиня де Бретей будет чем-то недовольна, лично он — молодой граф де Бар — прикажет повесить виновного, а если виновный не найдется, что ж, отвечать за обиду графини придется управляющему.

Почтенный слуга побледнел, но у Жоржа-Мишеля не было уверенности, будто он чего-то достиг угрозами. Оставалось ждать, наблюдать и быть настороже.

А потом его матушка облачилась в парадное платье с таким количеством украшений, что от сверкания драгоценностей и парчи стала казаться каким-то языческим идолом. Ее дамы, фрейлины и шевалье тоже поражали роскошью нарядов — с точки зрения принца, совершенно безвкусных. А когда Жорж-Мишель попытался напомнить матушке, что ее роскошь выглядит неуместно при встрече уставшей с дороги женщины, матушка надменно выпрямилась и объявила, что он, видимо, дурно знает этикет, если полагает, будто она может встретить жену регента Низинных земель как-то иначе.

Жорж-Мишель вновь понял, что в своих опасениях друг оказался прав. Жизнь по этикету, когда нельзя ни вздохнуть, ни выдохнуть… Постоянное ожидание подвоха… А еще понял, что если сам не переоденется, то на общем фоне невежливым будет выглядеть как раз он.

Оставалось показать дворянам Барруа, что такое вкус. А еще предотвратить одну неприятную церемонию. Когда матушка со своими придворными расположилась в зале приемов и направилась к двум креслам, более напоминающим два трона, Жорж-Мишель понял, что она задумала. И также понял, что не позволит, чтобы уставшая Соланж приседала в реверансе перед этим собранием павлинов и попугаев. И, значит, решение могло быть одно. Принц шепнул пару слов второму лейтенанту Мало — на обитателей Барруа полагаться было нельзя — и спокойно занял свое кресло. По его подсчетам ждать оставалось недолго, а потом он тоже собирался преподнести собравшимся сюрприз. В конце концов, разве он не «молодой граф»?

Предупреждение офицера, что карета и сопровождение графини де Бретей въехали во двор графского замка, пришло вовремя. Жорж-Мишель встал и направился к выходу. «Хотите игру? Будет вам игра! — с угрозой думал он. — Я покажу вам, что такое «молодой граф», собаку съевший на этикете при дворе… При настоящем дворе, а не этом!»

Соланж и правда была измучена дорогой и с трудом держалась на ногах. Жорж-Мишель торопливо шагнул вперед, чтобы поддержать кузину. Взял ее под руку. Посмотрел, как нянька и кормилица выбираются с детьми из кареты. Вроде бы, эти женщины крепко держались на ногах, а Кати, хотя и выглядела уставшей, уверяла, что уже «сосем больсая» и на ручки не хочет.

Когда вместе с Соланж и детьми Жорж-Мишель вернулся в зал приемов, придворным ничего не оставалось, как с почтением приветствовать своего сеньора, а матушке сначала пришлось еще и встать.

«Да-да, ваше высочество, — размышлял Жорж-Мишель, — а вы как думали? Что я позволю вам тиранить кузину? И не надейтесь! А придворные игры я изучаю уже двадцать лет, даже если они мне и не нравятся».

А потом он и вовсе остановился посредине зала, вынуждая матушку пересечь свободное пространство между ними. Да-да, шаг за шагом! Идти кузине было бы гораздо труднее — после такой-то дороги.

Взгляд Маргариты де Бар не сулил ничего хорошего, но Жорж-Мишель был уверен, что сумеет сдержать бурю. И все же, когда среди этой тишины, нарушаемой только шагами матери, раздался звонкий голос Кати, растерялись все — и он в том числе.

— Матуска, матуска, а вы не говолили, сто мы едем к бабуске! — радостно воскликнула малышка. — Бабуска, вы калалева?!

Маргарита де Бар замерла на месте, не в силах вымолвить ни слова. Жорж-Мишель с изумлением наблюдал, как на лице матери сменяются выражения негодования и растерянности, а потом эти чувства растворяются в довольстве и умилении. Ее высочество еще мгновение помолчала, а потом по матерински улыбнулась:

— Нет, дитя мое, королевой была моя сестра, но я все равно твоя троюродная бабушка, — умильно проговорила она.

— Ваше высочество… — начала было Соланж, но принцесса только отмахнулась.

— К чему эти церемонии, дорогая племянница, — заворковала она. — Боже, да на вас лица нет! — перебила она себя. И уже грозно взглянула на Жоржа-Мишеля: — Сын мой, я не ожидала от вас такого жестокосердия! Что за церемонии вы развели? Разве вы не видите, что ваша кузина устала? Ее надо немедленно уложить в постель… Кто-нибудь…

Жорж-Мишель и опомниться не успел, как две крупные и крепкие девицы забрали у него кузину и почти понесли прочь из зала.

— Не туда! — обеспокоенно приказала Маргарита. — В мои покои! Все самое лучшее! Немедленно!

«Значит, подвох там все-таки был, — понял его высочество. — Ну, я вам устрою…». Еще через мгновение, он понял, что с этим придется обождать. Сначала надо было решить другие проблемы.

— Матушка, графиня и ее дети обременят вас ненадолго, — размеренно произнес он. — Через неделю кузина продолжит путь в Бретей.

— Что?! — Маргарита негодующе вскинулась. — Вы намерены угробить мою племянницу?! Не позволю! Мало того, что ваш родственник потащил свою семью в тяжкий путь, да еще в это время года, вы намерены довершить его жестокость?! Эти мужчины… Я не дам обидеть бедное дитя!

Несколько ошалев от подобных заявлений, Жорж-Мишель безмолвно наблюдал, как матушка развернула бурную деятельность — и что удивительно, совершенно искренне. Взволнованно расспросила кормилицу, хватает ли у той молока, и немедленно распорядилась найти еще одну кормилицу, а лучше, двух — на всякий случай. Потребовала срочно вызвать врачей для «бедной девочки», а когда он попытался сказать, что вообще-то сам врач — небрежно отмахнулась и заявила, что ей нужны настоящие врачи, а не принцы, со скуки вообразившие себя медикусами.

— Если вы так любите опыты — ставьте их на крестьянках, а не на моей племяннице! — негодующе объявила она. — И вообще — хватит говорить нелепости, лучше возьмите на руки своего крестника… Что за черствость…

В очередной раз Жорж-Мишель понял, что спорить с матушкой дело совершенно бессмысленное, и пожалел, что дела не позволяют ему вернуться в Лош, как можно скорее. И все же сама возможность жить вдали от Маргариты де Бар заставляла его мысленно благодарить короля Генриха II, который в своем великодушии тридцать лет назад даровал ему графство Лош.

Да, спорить с матушкой было бесполезно, зато проверить ее врачей было необходимо. К счастью, два доктора медицины, пользующих принцессу, действительно знали свое дело. Они не жаждали пускать Соланж кровь или же прибегать к клистиру, а рекомендовали ей крепкий бульон с яйцом, отдых и сон в подогретой постели. Он посоветовал бы то же самое.

Одна из служанок, приставленных матушкой к кузине, при виде принца резво накинула на ноги Соланж покрывало — судя по запаху, она явно использовала для растирания скипидар, а вторая устанавливала колыбель. С ними тоже все было в порядке, и Жорж-Мишель с облегчением выдохнул. А потом он осторожно уложил крестника, но вот проследить за дальнейшими действиями врачей и служанок уже не мог, потому что самый старший из докторов буквально зашипел, что посторонним мужчинам не место в спальне благородной дамы.

Жорж-Мишель мог бы напомнить, что он не посторонний, и в отсутствии графа де Бретея как старший родственник имеет право проследить, все ли с кузиной в порядке. Но споров за последние пару часов и так было слишком много, и потому Жорж-Мишель просто пожелал Соланж как следует отдохнуть, а потом покладисто вышел за дверь.

— Ох, уж эта молодежь, — услышал он ворчание доктора.

— Молодой граф есть молодой граф, — со вздохом отозвался второй.

С жителями Бар-сюр-Орнен ничего нельзя было поделать...

Новый день только добавил Жоржу-Мишелю впечатлений. Когда он явился пожелать матушке доброго утра, то на мгновение в потрясении застыл на пороге. Покои ее высочества были завалены тканями и кружевами: шелк, бархат, атлас, парча и батист, кружева брабантские и более дорогие брюссельские… А еще повсюду виднелись раскрытые шкатулки с украшениями, рассыпанные по полу нити жемчуга, пряжки, аграфы, золотые и серебряные витые цепи, несколько шатленов*, в том числе роскошный экземпляр с новомодными часами, который Жорж-Мишель прислал матушке к прошлому Рождеству, несколько медалей, явно из мастерской Бенвенуто Челлини, античные камеи, перстни и браслеты, и среди этой роскоши сидела довольная Кати и играла с драгоценностями, как с обычными камешками. Служанки вились вокруг крохи, по приказу матушки подносили к личику малышки то одну, то другую ткань, а матушка как то ухитрялась одновременно отдавать приказы девицам и ворковать над «внучкой».

Когда среди этих хлопот Жоржа-Мишеля все же заметили, служанки и даже матушка дружно присели в реверансах и почти хором произнесли «ваше высочество»… Кати с любопытством посмотрела на «бабушку», и тоже присела, чтобы вслед за всеми милым голосом пролепетать «Васе высосессво»…

Маргарита де Бар умиленно всплеснула руками и принялась объяснять, что крохе вовсе не обязательно приветствовать ее сына так официально. Своего дядюшку можно называть просто дядюшкой или же крестным.

— Ну же, дитя мое, скажите «дядюшка»… «Дядюшка крестный»…

— Дядюска, — старательно повторила малышка. — Дядюска клесный…

Новый взрыв восторга «бабушки» вознаградил Кати за старания, а Жорж-Мишель поспешно забрал из рук племянницы булавку с сапфиром. На возмущенный взгляд матери он молча указал на острие, а, заметив полный изумления взгляд Кати, который у маленьких детей обычно заканчивается слезами, поспешно дал ей для игр массивный браслет. Слава богу, ничего острого, чем можно было уколоться, или мелкого, что можно было проглотить, в браслете не было. Оставалось напомнить матушке, что девочки любят кукол.

Это слово — «кукла» — оказало почти магическое воздействие на ее высочество. Матушка немедленно пожелала заказать для «внучки» куклу, и не просто куклу, а с полным гардеробом и чтобы гардероб в точности повторял наряды Кати. А когда она вспомнила, что лет десять назад саксонские принцессы получили в подарок от отца игрушечный домик, то немедленно распорядилась соорудить такой для своей маленькой гостьи.

Потом пришла очередь канареек. Затем щеночка. А потом матушка вспомнила о пони…

День шел за днем, Жорж-Мишель наблюдал всеобщую суету и выслушивал сетования матери на жестокосердие Александра. А еще раз за разом подвергался упрекам за то, что посмел отдать ее племянницу за какого-то солдафона, у которого всего два достоинства — родословная и экстерьер, как у какого-то жеребца или пса.

Выяснил, что матушка жаждет получить от него еще одну внучку, и надеется, что он приступит к этому как можно скорее… Видимо, это был намек на то, что ему пора уезжать.

Любовался, как жизнь в Бар-сюр-Орнен все больше крутится вокруг Соланж, Мишеля и Кати — больше всего, конечно, вокруг Кати — и понимал, что Александру нечего опасаться. Двумя словами «бабушка» и «королева» кроха повергла к своим ногам весь замок. Господи, благослови Кати!

Именно с этим настроением через неделю после приезда Соланж с детьми, когда Кати получила куклу с нарядами, щеночка и сразу двух пони, не говоря уж о полностью обновленном гардеробе, а Мишель серебряные погремушки и атласные ленты на колыбель с колокольчиками на концах и целый ворох батистовых рубашек, его высочество принц Релинген сел за письмо к другу.

В его покоях было тихо и спокойно. От свечей на бумагу падал ровный свет. Гусиное перо было хорошим, чернила тоже выше всяких похвал, так что строки ложились на бумагу легко и свободно:

«Дорогой друг! Надеюсь мое письмо застанет вас в добром здравии и хорошем расположении духа!

Сразу спешу вас успокоить, что с вашей семьей все в порядке. В Бар-сюр-Орнен царят две принцессы, впрочем, нет — правильнее было бы сказать, что царят две принцессы и одна маленькая королева.

Признаюсь сразу, вначале в следствии раздражения ее высочества принцессы Блуасской все в замке подтверждало ваши опасения. Но всего два слова маленькой Кати — «бабушка» и «королева» — и дракон превратился в любящую бабушку, а его прислужники в заботливых и старательных слуг.

В Бар-сюр-Орнен все делается по слову Кати, чтобы угодить Кати, вызвать улыбку Кати. Когда она улыбается, весь замок счастлив. Если она печалится, все обитатели Бар-сюр-Орнен готовы расшибиться, лишь бы только вызвать на ее личике улыбку.

Это очень удобно для Соланж и моего крестника, потому что пока все бегают вокруг Кати, они могут спокойно отдыхать. У Мишеля три кормилицы. У Соланж пять служанок. А еще мы пережили нашествие врачей… Нет, не тревожьтесь, здоровью вашей семьи не угрожает ничего. Просто моя матушка считает, что наличие врача это обязательный шаг при приеме гостей, а моим врачебным талантам ее высочество не доверяет.

Еще все мы пережили нашествие портных и мастеров детских игрушек. Мои игрушки ее высочество сочла слишком старыми и недостаточно красивыми. Что-то мне подсказывает, что впереди нас ждет еще и нашествие художников. Как вы, наверное, уже догадываетесь, мои таланты художника вызывают у принцессы не больше доверия, чем таланты врача.

Во всей этой идиллии есть лишь один минус — ее высочество полагает вас домашним тираном. Как решить эту проблему, я пока не знаю, зато за вашу семью можно не волноваться. Если кто-то попробует даже не причинить вред вашей семье, а просто косо взглянуть на вашу жену и детей, его судьбе не позавидуешь.

Таким образом, в Бар-сюр-Орнен воцарилась редкая в наше время идиллия, и я со спокойной душой могу вновь ехать по известному вам делу. Надеюсь, недели через две я вернусь. А еще мне хотелось бы обговорить с вами дела, по которым вы нынче были вынуждены отправиться в столь утомительное путешествие, оставив гостеприимную Турень и мою очаровательную кузину — хотелось бы узнать, удалось ли вам благополучно разрешить проблемы, и при необходимости помочь вам советом и делом. Напишите, где и когда мы можем встретиться, и будьте уверены, я там буду.

Ваш любящий друг и брат.

Жорж.

P.S. Только что узнал, что Кати не смогла выбрать между рыжим и пегим пони, и ее высочество приобрела для нее того и другого. Не волнуйтесь, через три года Мишель тоже начнет учиться ездить верхом, так что второй пони пригодится.

P.P.S. Надеюсь, вы не испытываете неприязни к канарейкам? Кати подарили три.

P.P.P.S. Думаю, птицеловы в Барруа в ближайшее время также не останутся без дела, остается лишь дождаться весны».

_________________

* Изделие в виде цепочки с зажимом, к которому в виде подвесок прикрепляются разнообразные предметы: ключи, кошелек, часы, ножницы, печати и т.д. Модный аксессуар, начиная с эпохи Средневековья и до начала ХХ века. Могли быть настоящими произведениями ювелирного искусства.

Глава 38. Господин Гейред ван Дален, управляющий руварда

Маргарита де Бар не была вздорной особой преклонных лет. Маргарита де Бар была просто любящей матерью. Три года назад она не стала спорить с сыном, а великодушно приняла юного изгнанника в своем доме и оказала графу де Бретею все возможное гостеприимство. И столь же милостиво и великодушно раскрыла перед ним всю бездну хитросплетений взаимных привязанностей и обид фламандских принцев. Она полагала, что граф поймет, что этот гордиев узел не по его шпаге.

Но нет! Этот наглец выбрал себе в друзья самого рассудительного, а главное — самого влиятельного из принцев.

Она так надеялась, что кальвинистский Гент вскорости по приезду выставит католического полковника вон из города… И на тебе — этот наглец умудрился заделаться «Львом Гента», едва отрастив усы и бороду!

И что теперь задумал ее беспутный сынок в надежде заполучить Низинные земли? К чему эти распри с самым могущественным монархом мира? Армии, железо, летучие листки…. Как будто вопрос нельзя решить одним простым и элегантным шагом — женив Филиппа на младшей из инфант. А родственные узы крестных братьев и сестры легко разрешаются папской буллой. Будучи лютеранкой, Маргарита не слишком чтила «папистские обеты». Впрочем, о том, что она исповедует протестантизм, Маргарита де Бар вспоминала исключительно, когда ей это было выгодно. Да и к слову сказать, кто вообще об этом помнил?

Лютеранский собор в Бар-сюр-Орнен не уступал в размерах и величии католическому собору, а пастор и отец настоятель давно и прочно сделались старинными партнерами по игре в шахматы, и с удовольствием проводили за этой игрой долгие зимние вечера в замке ее высочества, наслаждаясь хорошим вином, теплой компанией и ученой беседой.

И вот сейчас этот несносный юнец вновь явился в Бар-сюр-Орнен, чтобы сеять вокруг хаос и разрушение. Вот зачем, зачем вытаскивать на свет божий старые судебные дела? Зачем дразнить спящего волкодава? Зачем рассказывать всему миру о судьбе глупцов, которым не хватило ума жить тихо и не привлекать к себе внимание? Этот де Вит… он что — не мог пройти мимо? Ну, прикончила бы толпа испанского юнца — не велика потеря, юнцов много… Или та старуха… могла бы и не хвастать богатством — была бы целей… Да и в любом случае — было и прошло.

Так нет же!

Мальчишка никак не может успокоиться — идиотские ссоры с Эгмонтом, распри с магистратами Брюсселя, война с Рубе… И каждый раз ухитряется выйти сухим из воды. Рувард Низинных земель и генерал — ну это же надо! И как мог Мишель отдать этому красивому, но совершенно отвязному юнцу ее племянницу?

В этом раздражении она и встречала графа, обнаглевшего настолько, что он даже не посчитал нужным одеться прилично своему и ее положению. А когда мальчишка сдержанно поблагодарил за заботу о своей семье, Маргарита де Бар не выдержала. Высокомерно напомнила наглецу, что заботится не о его семье, а о своей племяннице и троюродных внуках, с которыми он обращается совершенно безобразно!

Александр де Бретей молча выслушивал выговор ее высочества, не желая спорить и вообще что-либо говорить. Его семья была в безопасности. Его семье не грозили никакие обиды и подвохи. А все остальное было уже не страшно.

В этом он, конечно, ошибался.

Жорж-Мишель, уже пять дней, как вернувшийся из очередной поездки по графству, обрадовался другу, а потом сказал: «Мужайтесь». Однако увидев, как от этих слов побледнел Александр, отмахнулся и торопливо сообщил, что «не в том смысле».

— Помните, я писал вам про нашествие художников? — вполголоса принялся объяснять он. — Так вот — началось. Художник, правда, всего один, но от этого никому не легче. Во-первых, он самый модный в этой части свет, во-вторых всех уже заговорил тем, что пишет исключительно принцев, в крайнем случае герцогов и редко маркизов и только что выполнил крупный заказ для моего испанского дядюшки, в-третьих, спел целую оду красоте и манерам моего кузена, притом что этот кузен ровесник Филиппа… Еще я узнал, что, оказывается, мой дядюшка между делом обзавелся еще одним сыном, правда, с левой руки. Матушка, конечно, чтобы не быть хуже принца, заказала то ли шесть, то ли семь портретов — я уже начал путаться, — признал принц. — Первый уже готов и это аллегория — Кати и Мишель в объятиях Фландрии. В образе Фландрии изображена моя матушка, — сообщил Жорж-Мишель. — Я вам покажу… чуть позже, когда все утихомирится. Еще тройной портрет — мои сыновья и Мишель.

— А как же… — начал было Александр.

— Я каждый год отправлял матушке рисованные портреты — вот с них художник и писал, — пояснил Жорж-Мишель. — А последние портреты отправил где-то за месяц до вашего приезда в Турень.

Александр понимающе кивнул.

— Еще будет портрет Кати со смородиной и черешней... Портрет Кати с бабушкой… Портрет Мишеля с бабушкой… Мишель в колыбели… Еще мой портрет с сыновьями… Мой портрет в доспехах…

— Кажется, это все же больше семи… — заметил несколько ошеломленный подобным размахом Александр.

— Кажется, да, — признал принц. — Вот видите, от этого безумия я даже разучился считать…

— А вашей матушке не кажется, — после паузы осторожно заговорил Александр, — что уж если писать портреты Кати и Мишеля, то все же писать их стоит с родителями?

— Тсс, — Жорж-Мишель торопливо приложил палец к губам и еще понизил голос. — Будет вам общий портрет, только не от этого художника. Отдам свои рисунки Клуэ, он и напишет. А вот этому вам на глаза лучше не попадаться. Хотите, чтобы ваши рисованные портреты отправились в Испанию?

— Бездна! — вырвалось у Александра. — Нет!

— Вот и я тоже… Между нами, он не самый лучший портретист… Доспехи, ткани, кружева и жемчуг у него получаются великолепно, я даже позавидовал. Но лица лучше рисую я… — с гордостью истинного художника сообщил Жорж-Мишель. — И все же опасность, что вас опознают, есть… Так что…

Александр обеспокоенно потер подбородок. Он уже начал привыкать к отсутствию бородки, но сейчас, волнуясь, ощущал, что ему чего-то не хватает.

— Но, возможно, он не обратит никакого внимания на скромного управляющего?

Жорж-Мишель усмехнулся.

— Он же художник… Держу пари, когда он вас увидит, то захочет написать ваш портрет даже бесплатно… при условии, что рисунки он возьмет с собой и будет использовать для написания ангелов, архангелов и святых… И будете красоваться на всех испанских портретах. К примеру, «Архангел Михаил передает огненный меч истинной веры его высочеству — первому министру Испании», — торжественно провозгласил принц Релинген. — Увы, друг мой, я ошибся, когда полагал Барруа тихим уголком, — сожалением признал Жорж-Мишель. — Здесь и обсуждать что-то боязно, — проговорил он, еще понижая голос. — Здесь слуги всюду суют свой нос, а потом бегут доносить моей матушке, я же «молодой граф», который творит невесть что — вот давеча приказал посадить лес, — совсем тихо заметил принц. — Лес-то все же сажают, но уголь там будет только лет через двадцать…

Александр кивнул — проблема была ясна. А потом он заметил, что дверь прикрыта не полностью. На его вопросительный взгляд друг слегка склонил голову. И это было совсем печально. К тому же руварду показалось, будто за дверью кто-то остановился. Выход был один:

— Ваше высочество, — уже другим, почтительный тоном произнес он, словно продолжая деловой разговор. — Я подготовил полный отчет по Бретею. Вы желаете получить его сейчас или завтра?

— Лучше сейчас, — распорядился Жорж-Мишель, мгновенно подхватив игру.

— Как вы и приказали, я организовал разбор замка на камень, — деловым тоном говорил Александр, то есть — Гейред ван Дален, как знали его здешние слуги. — Часть камня пойдет в оплату работникам, а остальное на продажу. В Пикардии начали активно отстраиваться, и камень удалось продать вперед, что составило три годовых дохода с имения. Этот доход полностью в вашем распоряжении, ваше высочество. В звонкой монете, как вы и распорядились.

Жорж-Мишель вскинул голову, словно хотел сказать: «Да вы с ума сошли, Александр, это же ваши деньги!», но Александр ответил ему не менее решительным взглядом.

— В ближайшие месяцы графу де Бретею деньги не понадобятся, и вы сможете полностью компенсировать свои расходы. Кроме того, в Бретее есть прекрасный лес. Им тоже можно выгодно распорядиться. В Пикардии достаточно людей, достаточно рук, и они стоят недорого…

Жорж-Мишель молчал. На душе было тошно. Друг опять решал его проблемы за свой счет, и ему даже возразить было нечего. Армия… Уголь… Проклятие!

— Ваше высочество, когда прикажете ехать?

Принц Релинген тяжко вздохнул:

— Сегодня и завтра можете отдыхать, — распорядился он. — Поедете послезавтра с утра.

Человек за дверью уходил, но Александр все равно поклонился.

— Да, ваше высочество…

А потом добавил почти одними губами.

— Обсуждать планы можно в Бретее. Вы же ездите по делам. Вот и загляните туда — там все готово. Все же я старался для семьи…

Не слишком легко составлять планы, постоянно ожидая подвоха — в придорожной гостинице они чувствовали себя свободнее. Но то и дело навещать какую-то деревенскую харчевню даже для вздорного «молодого графа» было слишком. И все же Жорж-Мишель пару раз призвал Гейреда ван Далена в свои апартаменты для распоряжений — надежды на встречу с женой оказались для Александра тщетными, а через день, выписав другу доверенность на рубку и вывоз своего леса, переодетый рувард отправился в дорогу. В одном Иоганн Нассау был прав — Низинные земли нельзя было оставлять без присмотра.

Гейред ван Дален не та птица, чтобы седлать ему лошадь. «Да и что это за лошадь… — снисходительно пожимали плечами конюхи, — одно недоразумение!». Александр привычно взял щетку, так же привычно взнуздал и подседлал свою Звездочку, но когда выводил лошадку во двор, чуть не наткнулся на принцессу Блуасскую.

Ее высочество смерила его недовольным взглядом и так же недовольно поинтересовалась:

— И куда это вы направляетесь, молодой человек?

— Его высочество запретил мне обсуждать его поручения, — почтительно отвечал Александр, от души надеясь, что такой ответ не выглядит слишком вызывающе.

Если бы он знал, что думает об этом ее высочество, он бы очень удивился. Маргарита де Бар размышляла, что сын, наконец-то, поставил наглого мальчишку на место. Наконец-то, научил его послушанию и умерил аппетиты. Принцесса небрежно махнула рукой, отсылая юнца, и с удовлетворением увидела, что он не поднялся в седло у нее на глазах, а почтительно вывел свое пузатое уродство за ворота, чтобы сесть в седло уже там.

Подобное смирение окончательно примирило Маргариту с сыном, и она отправилась играть с Кати. Вчера вечером она обещала внучке чудесное развлечение — катание с горки.

***

«Дорога — великий уравнитель» — размышлял Александр, наконец-то, выехав за пределы Барруа. Скромный вид, тощий кошелек, безусое лицо не привлекали к нему внимания путников. Таких безденежных то ли дворян, то ли горожан на дорогах сотни и тысячи. Даже разбойники не проявляют к бедолагам интерес — кому они нужны? — а трактирщики спокойно поворачиваются спиной, махнув в сторону конюшни.

Звездочка оказалась довольно резвой лошадкой и, что немаловажно, выносливой, так что Александр без лишних тягот проезжал одно лье за другим. В придорожных гостиницах после небрежных указаний трактирщиков сам заводил кобылку в конюшню, сам расседлывал и чистил. Если уставал, бросал пару медных монет ребятишкам или кому-нибудь из слуг, с аппетитом поглощал кашу или бобы, не отказывался от пива — сидр здесь предлагали редко, все же не Франция, а уж вино не предлагали никогда.

Александр уже лет десять не оказывался на большой дороге в полном одиночестве и теперь чувствовал себя странно свободным. Никто не ловил его взгляд, никто не кланялся и не вытягивался в струну, не подавал прошений, не жаловался на налоги, суды, магистратов и дворян, суконщиков или угольщиков, не клял идиотов, ухитрившихся угробить выгодный товар, или безруких остолопов, разливших лучшее пиво Фландрии… Сейчас на него не обращал внимания никто, а когда все же обращали, то разговаривали как с обычным безусым и небогатым горожанином. Легко шутили, обсуждали урожай, торговлю и местные дела. Впрочем, не только местные. Раз двадцать Александр слышал и о себе, как о руварде — то хвалебные, то бранные слова. С интересом узнал о собственном аресте во Франции, то ли по приказу короля, то ли Гиза, то ли испанцев, а однажды услышал и вовсе удивительную версию — по приказу наизнатнейшего герцога де Жуайеза! Но, к счастью, ни разу по приказу Жоржа. Возможно, имя принца Релингена и уж тем более Блуа еще не было широко известно и не дошло до Фландрии, но Александр просто радовался, что друга не связывали с его «арестом».

А еще он впервые разглядел крестьян. Прежде он видел их на рынках — богатых и степенных, видел в той деревне, где Нассау реквизировал для его полков продовольствие, видел на обочинах дорог, на каналах, когда проходил мимо со своими полками, но никогда прежде к ним не присматривался. Он даже не думал о них, больше размышляя о конях, пушках и железе, хотя и признавал, что крестьяне необходимы для Низинных земель в той же мере, что и лошади, железо и пушки, и значит относиться к ним надо с заботой и рачительностью.

И вот теперь он получил возможность как следует их рассмотреть, и не с высоты седла боевого коня, а нос к носу — на равных. Среди них редко встречались миловидные лица — даже у девиц. Они были ниже, чем горожане, более коренастые и грубые. Да и таких натруженных рук он не видел ни у Даалмана, ни у кого-либо из его родни. Больше всего фламандские крестьяне напоминали заморенных тягловых лошадей, которые при этом еще как-то ухитрялись мотать головой и время от времени ржать. Шутки здесь были простые и грубые. Драки вспыхивали в один миг, да и дрались тут жестче, чем в городе, зато и успокаивались быстро, после чего драчуны, как ни в чем не бывало, вместе хлебали пиво и по дружески хлопали друг друга по спине.

Во всем этом Александр убедился в одной из деревень, где вместе с тремя случайными спутниками, был приглашен на свадьбу. Невеста с распущенными рыжеватыми волосами, с круглым, изрытым оспинами лицом, в простом шерстяном платье и переднике, на котором даже вышивки не было, во всю демонстрировала щербатую улыбку. Жених, с такими же оспинами и носом, более напоминающим не нос, а редис — такой же красный, энергично стучал ложкой по столу и громко вопил — кажется, он полагал это пением — про «славных львов Гента». Звуки волынок дополняли песню, пиво лилось рекой, а гости усиленно работали ложками, уминая кашу.

Александр не отставал — после целого дня в дороге аппетит разыгрался. А потом крестьяне пошли в пляс, усердно стуча деревянными башмаками по земляному полу, и переодетый рувард с изумлении узнал в этом грубом и незамысловатом танце, тот самый бранль, который при французском королевском дворе выглядел легким и изящным.

Немолодой дворянин, явно сеньор этих крестьян, сидя на перевернутой корзине, устланной какой-то дерюгой, смотрел на веселье со смесью снисходительности и брезгливости, и Александр почти с болью вдруг осознал, что эти люди — тоже Фландрия, и, значит, достойны мыслей и забот руварда не меньше дворян и горожан, и уж, во всяком случае, не должны встречать презрительных взглядов. Теперь, когда он почти вплотную подошел к цели, он должен был видеть Нидерланды такими, как они есть, и увидел — словно поднялся на гору, как на картинах давно умершего старика Брейгеля. Замерзшие каналы, на которых резвились ребятишки, вроде того, что сейчас привалился к козлам и блаженно поглаживал набитый живот — наверное, впервые за последние пару-тройку дней. Крытые соломой крестьянские домики и крепкие церкви, мачты над крышами и колокольнями…

Александр постарался запомнить этот миг, пообещал себе стать рувардом не только для дворян и горожан, но и для этих простецов, без которых не могли бы жить ни горожане, ни дворяне. И теперь иначе смотрел на простые песни, незамысловатые танцы и шутки крестьян, которые пригласили на свадьбу четырех чужаков — просто от широты души…

«Вы не знаете крестьян», — снисходительно говорил Иоганн Нассау, и Александр признавал, что это правда. Но Нассау их тоже не знал, да и не хотел знать. Эти принцы очень много говорили о свободе, но сейчас, видя, как презрительно помещик разглядывает крестьян, что с поклонами вручали ему кружку с пивом, Александр понял, что все эти люди говорили о свободе исключительно для себя. «Ну, уж нет, ваши высочества, свобода — это для всех, — размышлял переодетый рувард. — И я не позволю вам ее украсть».

Громкие крики приветствовали молодых, которых ждала первая брачная ночь, они с поклоном подошли к господину, и тот напутствовал их словами, не сильно отличавшимися от нескромных шуток крестьян. Но все же себя он считал выше, как и всех, кто собрался на свадьбу. На Александра он взглянул с той же снисходительностью и легким пренебрежением. Впрочем, узнав, что тот все же дворянин и отправляется к месту службы управляющим (Александр почтительно сообщил, что господин не разрешает ему много болтать, и сеньор одобрительно кивнул — управляющие должны быть скромны, молчаливы и знать свое место), владетельный господин несколько смягчил взор и тон. А потом заметил, что одет господин ван Дален не по погоде.

Александр и сам это признавал — Париж все же не Фландрия, и потому старался постепенно утепляться, как это может сделать стесненный в средствах человек. Прикупил теплые шерстяные чулки в одном месте, хорошие рукавицы в другом, чепчик с ушами под шляпу в третьем. А сейчас, когда расщедрившийся в честь свадьбы здешний сеньор предложил ему старую подбитую мехом куртку внука, потому что тому «ходить в ней уже неприлично», не стал возмущаться, а принял дар с благодарностью и поклоном. Несколько потертая и выцветшая куртка была достаточно теплой, чтобы защитить его от снега и ветра, а еще делала его неотличимым от фламандцев — все же в купленной Пьером старой одежде чувствовался отсвет парижских мод.

Наутро надо было пускаться в дорогу, не забыв перед этим поговорить с крестьянами и ответить на их вопросы — сколько стоит его справная лошадка и не собирается ли он закупить у них овес. А крестьянские ребятишки, еще не успевшие согнуться от тяжкого труда, познакомиться с оспой и прочими хворями, оживленные и радостные, пусть и не с полным набором зубов — зубы еще росли, но уже с натруженными мозолистыми руками, робко спрашивали, не позволит ли господин купец покататься на его лошади…

Это было странно, но просьба маленьких крестьян почему-то тронула его до глубины души. Это как же трудно они жили, если могли принять бедного дворянина, только вечером принявшего в дар потертую куртку, за состоятельного купца? Молча посадил одного из них в седло Звездочки, сделал круг по деревенской площади. Подсадил второго, потом третьего… Когда он все же отправился в дорогу, мальчишки бежали ему вслед, что-то восторженно вопя…

А он стал приглядываться, как ведут себя в дороге дворяне со своими свитами… Наблюдать было за чем, и чем больше Александр видел, тем больше поражался спеси фламандских вельмож, ничуть не уступавшей спеси испанцев. А еще он вспомнил жалобы здешних принцев на жестокость Гранвеллы — внука кузнеца! — как будто передаваемая им воля короля Филиппа стала бы гораздо приятней для вельмож, если бы Гранвелла был по рождению хотя бы дворянином.

Наблюдения и размышления заставили руварда вновь мысленно поклясться, что он станет регентом для всех жителей Низинных земель, а не только для тех, кто осчастливлен длинными родословными или тугими кошельками. Но, уже подъезжая к воротам Гента, Александр обнаружил, что спесь угнездилась в душах не только дворян и богачей. Лейтенант его ополчения, мальчишка, получивший офицерский патент незадолго до его поездки во Францию, младший сын мелкого лавочника просто спихнул его на обочину с почти опустевшей к вечеру дороги. Спихнул и поехал дальше, весело рассмеявшись, когда Звездочка чуть было не свалилась в сугроб.

Александру пришлось спешиться, чтобы помочь лошадке выбраться на дорогу, а спешившись, он немедленно провалился в снег, вдоволь набрав его в башмаки, рукава и даже за шиворот. Сразу стало холодно, и Александр мог утешать себя лишь тем, что до городских ворот рукой подать.

Рувард обернулся вслед юнцу, совершенно не обеспокоенному судьбой человека, с которым он обошелся столь грубо, и понял, что этому безобразному поведению не было никакого другого объяснения, кроме того, что мальчишка мог все это совершить. Мог, потому что на боку у него болталась шпага, а оружие Александра видно не было. Мог, потому что у лейтенанта был хороший конь, а Звездочка выглядела пузатым недоразумением. И, конечно, мальчишка считал себя вправе дурить, потому что одежда и башмаки у него были крепкие, теплые и добротные, а Александр был одет откровенно бедно.

Переодетый рувард подумал, что при всех своих слабостях и недостатках, Жорж никогда не позволял себе бесчинств на дороге, да и вообще вне двора был гораздо терпимее и деликатнее, чем в Лувре, а изречение, что «дорога уравнивает всех», Александр впервые услышал именно от него. Этот же юнец… Рувард понял, что подобные проступки нельзя оставлять безнаказанными. До их цели оставалось всего ничего, и что могли наворотить мальчишки, не одержавшие ни одной победы, но уже возомнившие себя победителями дракона, было страшно подумать.

А еще Александр понял, что ему надо держать на виду хоть какое-то оружие. Шпага делала его слишком узнаваемым, но были же ножи, да, в конце концов, дубинка и простая палка! Не только от возомнивших Бог знает что юнцов, но и от одичавших собак.

К воротам Гента он успел в последний момент, а потом, никем не узнанный, свернул по знакомым улицам. Останавливаться в собственном доме было рискованно, появляться у ворчуна Петера или вблизи казарм тоже. Впрочем, в Генте жил человек, на которого Александр мог положиться безраздельно. Он направился к дому Даалманов.

***

— Ваше…

— Гейред ван Дален, управляющий руварда, — представился Александр, и на лице Карела Даалмана лишь на миг промелькнуло замешательство, а потом он гостеприимно распахнул дверь, приглашая гостя войти.

— Ваше милость, проходите скорее — на улице холодно, — Даалман сиял, и Александр понял, что тоже очень рад. — Что это с вами? У вас такой вид, будто вы искупались в снегу.

— Можно сказать и так, хоть и не по своей воле. Это Ларс Дамме… Спихнул меня с дороги…

— Что?!

Бывший суконщик остановился как вкопанный. Его лицо вспыхнуло гневом.

— Он посмел?!

— Карел, все потом… я промерз…

И все сразу пришло в движение. Его раздевали, разували, растирали, переодевали, грели постель и сушили одежду, поднесли подогретое вино, бульон, омлет и ветчину… А потом Александр не успел опомниться, как оказался на мягкой перине под теплым одеялом — «Не хватало еще, чтобы вы простыли», — прокомментировал свои действия Даалман. Его капитан, его кум, его друг, что бы ни думали о такой дружбе принцы…

Даалман выпроводил из комнаты жену, уселся на табурет рядом с изголовьем кровати, и Александр сообразил, что Даалманы отдали ему лучшую комнату.

— Спасибо… И, Карел, меня здесь нет.

— Ну, это-то понятно, иначе вы не заявились бы в Гент в подобном виде, — заметил капитан. — Не беспокойтесь, Мейкен умеет молчать. Я тоже. Так что случилось? Мы заждались… Повсюду такое болтают…

Александр пару минут молчал, подбирая слова.

— Для всех я во Франции — в тюрьме. Меня арестовали в Лувре по требованию Тассиса.

Даалман проворчал что-то гневное в адрес «предателя», но потом все же спросил:

— Вы бежали?

— Нет, — теперь Александр улыбался. А потом понизил голос: — Меня отпустили. Мы обманули Тассиса и испанцев. Мой друг очень рискует, но все равно прикрывает мне спину. И еще, Карел, — теперь рувард говорил совсем тихо. — У нас будет армия. Король Генрих даст нам армию…

Александр осекся. Глаза Даалмана были полны слез, а потом они просто обильно заструились по щекам, словно в церкви во время проповеди.

— Франция придет к нам на помощь… Франция даст нам армию… — шептал капитан. — Десять лет… Мы ждали больше десяти лет…

— Карел…

— Иногда я не верил, что это возможно… Иногда… я думал, мы просто станем дровами для костра… кормом для рыб и раков… А сейчас… Они все-таки признали нас?

У руварда ком стоял в горле, так что он мог только кивнуть. Глубоко вздохнул, возвращая себе способность говорить.

— Признали… Только к признанию и армии прилагается король, — сообщил Александр.

— Так не Генрих же, — сквозь слезы проговорил Даалман. — А с другим мы договоримся… Генеральные Штаты не позволят ему дурить…

Александр знал, что не все так просто, и все же они действительно были очень близки к победе, вот только победа это тяжкий труд — пот и кровь, и дисциплина… Чтобы не было так, как с Ларсом Дамме. Последние слова он невольно произнес вслух.

Даалман встрепенулся. Вытер лицо, вновь становясь серьезным и собранным, каким привык видеть его Александр. Словно не было слез, не было десятилетней тоски и отчаяния, не было обманутых надежд и бесконечных потерь...

— Он посмел на вас напасть? — напряженно вопросил капитан.

— Не напасть и не на меня, — уточнил рувард, — он просто меня не узнал. Решил покуражиться над бедным и безоружным путником — вот и спихнул с дороги. Ему было весело…

Даалман кивнул, словно что-то про себя уже решил.

— Ну что ж, — сурово проговорил он, — после того, как Дамме недельку поспит на животе, и он, и все остальные до конца жизни запомнят, как должны вести себя ополченцы Гента. И не только Гента… Плюньте на него, ваша милость, управляющему руварда нечего думать о каком-то сержанте.

Карел был прав — хорошая порка и лишение патента лейтенанта должны были оказать просветляющее воздействие на голову и напомнить всем, что это ополченцы существуют для людей, а не люди для ополченцев.

А на следующее утро были распоряжения, инструкции и письма. Инструкции для Карела и Шатнуа. Письма для Совета Восемнадцати.

— Передашь их после моего отъезда, — распоряжался Александр. — Скажешь, был гонец от его высочества.

— А вы теперь куда? — Карел ко всему подходил серьезно, и уж если спрашивал — для этого были основания.

— В Делфт, к Иоганну Нассау.

— А его там нет. Говорят, он уехал в Дилленбург.

Александр резко развернулся.

— То есть как?! Мы же договорились…

— Говорят, у него вышла размолвка с братом…

«Только этого не хватало!» — мелькнуло в голове Александра. Он предполагал, что путь к победе сложен, но сейчас на пути к цели обнаруживались новые подводные камни — совершенно неожиданные.

— … ну, после сдачи Турне… — пояснил Даалман. И оборвал себя, наткнувшись на изумленный взгляд руварда. — Вы не знали?

— Нет…

В дороге он слышал много сплетен. Люди говорили о нем, о королях Генрихе и Филиппе, пару раз упомянули долги Молчаливого, но больше болтали о снесенном по приказу Валуа Бретее, и при этом почему-то ни слова не было сказано про Турне! Словно сдача важного города была чем-то не достойным внимания.

— А что Эпинуа? Почему он не смог защитить город?

— Его там не было и двух третей гарнизона тоже, Молчаливый отправил его в Дюнкерк, — Даалман явно чувствовал себя виноватым за чужие грехи, тем более, грехи принца Оранского. — Там ждали испанский десант…

«Десант? — размышлял Александр. — В это время года? Что за бред…» Прошелся по комнате.

— Значит, Турне просто открыл ворота.

— Нет! — замотал головой Даалман. — Кристина Лален приняла командование вместо мужа. Она даже вылазки делала. Но у них закончился порох. Пули они отливали, ядра вытачивали, но вот порох!...

Даалман обреченно махнул рукой, как будто лично был виновен в том, что не смог доставить осажденным боеприпасы.

Александр молчал. Конечно, Турне не повторил участи Антверпена, иначе он бы непременно услышал о резне. Неужели Рубе решил в кои то веки проявить милосердие и уподобился младшему Альбе?

И тотчас получил ответ. Фарнезе… Это Фарнезе брал Турне, хвала Небесам!

Странно было слышать слова благодарности Создателю, касающиеся взятия испанцами города от Карела Даалмана, но молодому руварду не требовалось разъяснений. Фарнезе не только мог себе позволить роскошь проявлять милосердие к побежденному противнику, но, в отличие от Рубе, не отказывал себе в удовольствии это делать. А, возможно, ему, герою Лепанто, претила слава карателя и убийцы женщин?

Как бы то ни было, судя по рассказу Карела, Фарнезе сопровождал еще и младший из Лаленов, так что несмотря на ожесточение осады, закончилось все вполне по-семейному. Гарнизон покинул город с оружием, командующим и развернутыми знаменами, половина горожан последовала за ним, а оставшиеся отделались штрафом, причем — скромным. Вот только опрометчивый приказ Вильгельма Оранского принцу Эпинуа, лишивший в итоге восставших одного из важнейших валлонских городов, вызвал такой гнев всегда сдержанного Иоганна Нассау, что тот вдруг решил уподобиться Ахиллесу при осаде Трои. Вот только в качестве шатра разгневанного принца выступил его родной Дилленбург.

Александр вздохнул. Ему все же придется ехать в Делфт — чтобы оставить послание Молчаливому. А потом его ждет Дилленбург, потому что доверять бумаге и гонцу то, что ему надо сообщить Иоганну, мог только безумец.

И все же поездка была слишком долгой, и потому Александр согласился на предложение Даалмана после Делфта отправиться на Влиланд и там ждать вестей, где может находиться младший брат Молчаливого. И предложенную Даалманом куртку — более теплую и надежную чем та, что даровал ему старый дворянин на свадьбе — он тоже взял. Как и более высокие и крепкие башмаки. Письмо для Вильгельма он написал еще в доме Даалмана. Впрочем, ничего опасного в нем не было, даже если бы «ван Дален» ухитрился потерять пакет — накануне поездки во Францию они условились, каким образом сообщать о новостях, а свои мысли о приказах принца Оранского Александр собирался высказать позже.

Делфт встретил Александра ветром, колючей снежной крошкой, принесенной со стороны моря, и привычной суетой. Впрочем, стены бывшего монастыря, ставшего резиденцией принца, надежно защищали и от ветра, и от городской суеты. На воротах Александр представился гонцом к его высочеству, при входе в низкое длинное здание тоже. Зато дальше приемной его не пустили. Категоричный приказ «Жди!» и небрежный взмах рукой лучше всего подтверждали, что в куртке мастерового он был неузнаваем. Даже хорошо знакомый секретарь принца его не узнал, точнее, даже не взглянул. Молча принял из рук пакет, молча проверил целостность печатей и только потом сказал, так и не посмотрев на посланца:

— Направо за поворотом гостиница. Жди там. Если до вечер ответа не будет, можешь ехать.

Александр не сомневался, что ответ Молчаливый писать не будет. Да и куда писать — в тюрьму? Однако отказываться от возможности отдохнуть перед дорогой не стал. Правда, для скромного посланца гостиница оказалась слишком хорошей, а ее хозяин слишком внимательным, но на этот счет отговорка у Александра была.

— Вы, ваша милость, впервые в наших краях? — поинтересовался хозяин, когда Александр попросил комнату поскромней. На первый недовольный вопрос гостинника, а не желает ли гость поискать не комнату, а гостиницу поскромней, переодетый рувард смущенно ответил, что секретарь его высочества велел дожидаться здесь.

Такой ответ мгновенно стер с лица хозяина малейшее недовольство, и дальше разговор протекал вполне мирно и доброжелательно. Владелец почти княжеской гостиницы покровительственно разъяснял Александру, что его куртка, чулки и башмаки, конечно, крепкие и, наверняка, теплые, но совершенно не подходящие для благородного дворянина.

— Подшутил кто-то над вами, да, наверное, еще и содрал втридорога, — назидательно вещал он. — Ну да ничего, есть у меня кум через две улицы, он вам все, что необходимо продаст. И недорого возьмет.

При других обстоятельствах путник и мог бы принять такой совет, но не сейчас.

— Хорошо бы так, — отвернувшись, сообщил Александр, чтобы не солгать, а хозяин понимающе кивнул. Ясно все, как божий день — в стесненных обстоятельствах его гость признаваться не хотел.

Зато когда хозяин гостиницы узнал, что бедный дворянин поступил на службу к самому руварду — советы посыпались как из рога изобилия. «Господин собирается на Влиланд? Тогда вам надо ехать на Амстелвеен, а там остановиться в «Серебряном щите». Шепните хозяину, что от меня — он много с вас не возьмет, да и комнату подберет по достатку. А еще на Влиланде подберите себе одежонку из хозяйских. Не забудьте, юноша, встречают по одежке. Да и провожают тоже. Даже принцев, дворян и горожан…».

Правота почтенного горожанина из Делфта сомнений не вызывала. Что там говорить о дворянах или горожанах... Содержатель того самого «Щита» во время внезапно налетевшей метели с трудом и нехотя согласился пустить крестьянскую семью переночевать в хлеву. Конечно, запах, который источали эти достойные люди, не слишком отличался от запаха законных обитателей хлева, и все же отношение хозяина к тем, кто обеспечивал Низинные земли пропитанием, заставило Александра в третий раз дать себе слово стать рувардом для всех. Крестьяне безропотно и даже с радостью согласились, а хозяин без зазрения совести забрал у главы семейства пару монет в уплату за ночлег.

Александр уже понял, что для здешних крестьян даже медная монета была целым состоянием, и решил было уже поделиться своим богатством с простецами, попросив почистить его Звездочку, но содержатель гостиницы так рявкнул на почтенного крестьянина, что тот даже руками закрылся, опасаясь удара палкой.

— Ну, и что вы удумали, мейнхеер? — со снисходительным укором заговорил гостинник. — Они ж с господскими лошадьми управляться не привычны, вот мальчонка мой ее вам вычистит.

Александр не хотел облагодетельствовать мордастного (в батюшку) сына хозяина, но трактирщик внезапно выпихнул вперед другого мальчонку — худого и бедно одетого, который умоляюще смотрел на «богатого господина». Несмотря на горделивое «мой», мальчишка явно не походил на человека, осчастливленного фортуной, и тем более не выглядел членом хозяйского семейства.

Александр не сдержал любопытства и поинтересовался мальчишкой, ловко вычистившим его лошадку.

Удостоившийся перед этим беседой с молодым дворянином, трактирщик самодовольно поведал, что доглядывает за сыном сестры-покойницы и ее умершего мужа. Их вообще-то четверо было, ребятишек-то, да какие-то хлипкие все — вот Господь и прибрал. Это старшенький, да и право сказать, убытку от него больше, чем прибыли, но он по доброте душевной кормит и одевает сиротку.

«Кормит и одевает?» — Александр с сомнений оглянулся на мальчонку. Он заметил, с какой жадностью тот, одетый чуть ли не в лохмотья, смотрит на брошенную псу корку хлеба, и подумал, что детям крестьянина в хлеву повезло намного больше, чем этому сиротке. Но что он может сделать? Еще одна заметка для руварда…

К удивлению Александра, трактирщик заметил его задумчивый взгляд и истолковал его по-своему.

— Да, не смотрите, господин, что он худой. Он сильный, и с лошадью управляться обучен, и платье чистить умеет, и сготовить что на скорую руку. Растет просто быстро, вот и смотрится таким.

Александр повернулся к хозяину. К чему клонит почтенный господин, он пока понять не мог.

— Вам ведь, господин хороший, все одно слуга надобен, — продолжил хозяин, поднося молодому человеку кружку «в счет заведения». — Так если вы со мной порохом поделитесь, я вам мальчонку и отдам в услужение.

Переодетый рувард подумал, что мальчик и вправду выглядит болезненным и вполне возможно не заживется на этом свете, так что хозяин таким образом ловит в одни силки сразу двух птиц — и необходимым в хозяйстве припасом разживается и избавляется от расходов на похороны. Да еще и рассказывать будет всем, какую непыльную работенку нашел для «любимого племянника».

Конечно, мальчишка в пути будет обузой, но, размышлял Александр де Бретей, скорее всего, недолго. Быть по сему — может, мальчишка и не протянет долго, зато перед смертью хоть наестся досыта и отогреется.

Трактирщик по-своему истолковал молчание собеседника:

— Да, вам ежели нанимать кого, мейнхеер, ему ж платить придется. А мальчонке что? Ест как птичка, одежку ему вашу старую перешьют. За пару монет я вам для него старого осла отдам, чтоб от вашей лошадки не отставал. Ну, а прибьете его в сердцах — так никто ж и не спросит. Помер — и помер. Невелика потеря.

В глазах Александра потемнело. «Троих, Господь прибрал», значит. Он на миг забыл, что здесь он не рувард, что у господина ван Далена нет власти карать и миловать…

Выдохнул. Разжал сжатую в кулак руку. Пообещал себе запомнить эту гостиницу и разобраться потом с этой темной историей. А пока согласно кивнул и поставил перед трактирщиком туго набитый мешочек и пару монет выложил.

Того, что хозяин хотел навести на него разбойников, Александр не опасался. Поживы с него не предвиделось, пистолеты он взял самые простые, хотя и самые надежные. Эх, Жорж — «возьми мои»… Лошадь… Ну, может и для кого-то и его лошадь — целое состояние, да не похоже. Скорее всего хозяину и вправду захотелось разжиться военным припасом. Он уже по-другому посмотрел и на легкую хромоту хозяина, и на его оценивающий взгляд опытного сержанта. На чьей стороне был бывший вояка, рувард предусмотрительно спрашивать не стал.

Зато увидев, как мальчонка обнимает «матушкиного ослика», и оценив сукно «матушкиной юбки», заменившей седло — благодаря Даалманам в тканях Александр разбираться научился — он понял, что просто обязан разобраться в этой истории. Забота трактирщика не выглядела такой бескорыстной, как он напел гостю. Александр заметил и новый пристрой к гостинице, и новую конюшню, и явно новый очаг. Судя по всему, трактирщик хорошо разжился за счет покойной сестрицы и племянников.

Да и вообще, сироты тоже требовали внимания — слишком много их появилось — и об этой стороне войны, он, как оказывается, раньше тоже не думал. И еще раз поглядев на изможденного «лакея», неловко взгромоздившегося на ослика, он вспомнил другого мальчика — сверстника вот этого самого ребенка, горделиво восседавшего на великолепном коне под восхищенными взглядами придворных своего друга.

Ну и чем так отличались друг от друга эти два ребенка? Разве не были они оба одинаковыми творениями Божьими? Но какая пропасть разверзлась между ними, едва они испустили свой первый крик. Филипп, растущий в роскоши и почете и не сомневающийся в своем праве дерзить регенту Низинных земель, и тот, чьего имени он пока не узнал, не видевший в своей жизни ничего, кроме колотушек и вздрагивающий от каждого резкого жеста…

Разве справедливо, что простой каприз Фортуны вознес одного на вершину власти и богатства, а другого низвергнул в пропасть, где даже сон, единственная отрада бедняка, прерывался для него грубым тычком?

Он пока не мог понять, почему эти мысли пришли ему в голову, почему так зацепили его и отвлекают от государственных дел, приличествующих руварду, принцу и родственнику будущего короля.

Может быть, собственное парижское детство, изрядно им подзабытое, взглянуло на него глазами этого убого одетого и запуганного ребенка?

Жорж, наверное, усмехнулся бы чудачеству друга… Впрочем, почему он так дурно думает о друге? Как он там сказал — «взбалмошный мальчишка, которого больше нет»?

Да, наверное, сам он не обратил бы внимание на этого сироту, но теперь уж точно не стал бы хмуриться на сравнение нищего мальчишки со своим сыном. Обмолвился же он как-то полушутливо, что посчитал бы себя хорошим королем, если у каждого из его будущих подданных будет курица на столе каждое воскресенье.

Глава 39. Влиланд

Ваттово море застыло, и до своих владений Александр добирался на ботике, поставленном на большие полозья. Звездочка сначала с некоторым изумлением уставилась на сходни, но, заметив, что ослик спокойно зашагал наверх, тоже поднялась на борт. Конечно, парус несколько смущал лошадку, но Александр без затей замотал ей голову «матушкиной юбкой». Что до юного «слуги», так проведя несколько дней с Александром, получив возможность сытно есть, спокойно спать — в постели, а не где придется — в потрясении обнаружив, что к нему могут даже позвать врача, на что дядька расщедривался только ради своего любимчика Вима, найденыш ожил и преисполнился такой благодарности к спасителю, что готов был отдать собственную руку, лишь бы угодить «доброму господину». Хотя Александр раз двадцать говорил, что мальчишке не надо чистить Звездочку и ослика — для этого есть другие люди, Янс Купман трепетно выполнял возложенные на самого себя обязанности и старался экономить невеликие средства «господина».

Путешествие на ботике по замерзшему морю привело мальчишку в восторг. Закутанный в старую куртку переодетого руварда, в новых шерстяных чулках и крепких башмаках, Янс не боялся ветра, не страшился серых туч над головой, не ужасался скорости… Впервые за последние три года он вообще ничего не боялся. А Александр смотрел на мальчика и думал не о государственных делах, не об испанцах, принцах и будущих королях, а о том, что делать с воспитанником.

Он сам не мог сказать, когда это слово пришло ему на ум. Может, тогда, когда он увидел растерянность Янса, получившего крепкие теплые башмаки, с которыми он готов был спать в обнимку… Или когда мальчишка узнал, что может сидеть на табурете, а не на полу? Или позже, когда позвал мальчику врача и в потрясении обнаружил следы побоев на его теле… Бездна! Да как он тогда на ногах-то держался?!

Не важно, когда он принял решение, слово было сказано, и его нельзя было взять назад, просто Александр пока не представлял, что делать с внезапно повернувшимся воспитанником. Как обращаться со слугами, пажами, офицерами и солдатами, он знал. Да и работать с горожанами научился. Члены Генеральных Штатов и должностные лица Низинных земель тоже не представляли особой сложности — к ним он уже привык. Но вот воспитанников у него пока не было.

Сейчас Александру вновь не хватало советов друга, но Жорж был далеко, и справляться с новой заботой надо было самому. И вновь, как уже бывало прежде, на помощь молодому руварду пришел здравый смысл. Сначала мальчика надо было одеть, обуть и накормить, научить читать, писать и считать, а дальше смотреть на его склонности. А вот брать его с собой в поездку по Низинным землям пока было неразумно. Слава Богу, как владелец Влиланда, он мог оставить воспитанника в своем доме, и, слава Богу, там было кому за ним присмотреть. А потом… Кто знает, что ждет мальчишку — армия или корабли, или заботы купца, на которые намекала фамилия Янса, а, возможно, и университет!.. Александр вдруг сообразил, что может открыть перед воспитанником почти любые пути...

Влиланд встретил путников привычной тишиной и покоем. К удивлению Александра, на замерзшем причале его поджидал здешний староста.

— Управляющий его высочества руварда, — поспешил представиться переодетый граф, пока староста не обратился к нему «ваше высочество». — Гейред ван Дален.

Староста понимающе кивнул, а вот глаза Янса расширились от восторга.

— Я знал, знал, что мне повезло! — радостно затараторил он. — Вы служите самому руварду… Его высочество — самый лучший!

— А почему ты так думаешь? — удивился Александр.

— Так дядька его все время бранит, так ругается, что просто жуть! Значит, точно хороший человек, как иначе…

Староста хмыкнул, а Александр неожиданно ощутил себя самозванцем. Тряхнул головой, возвращая себе ясность мысли. Распорядился позаботиться о мальчишке — подобрать ему подходящую одежду, а не то тряпье, что сейчас на нем, но прежде всего хоть как-то вымыть или хотя бы обтереть, ну и как положено — накормить, напоить, а после всего уложить спать.

Пока он отдавал распоряжения, здравый смысл вновь вернулся к нему, и теперь можно было вновь работать, вновь задавать вопросы и получать на них ответы. А почтенный староста, оставшись наедине с рувардом, ошеломил его удивительный заявлением:

— А я вас уже заждался — каждый парус все дни встречал.

Александр хотел спросить, неужели до Влиланда не доходили слухи о его аресте, но староста заговорил об этом сам:

— Да тут столько о вашем аресте болтали, столько возмущались, что я понял, что вы должны вот-вот приехать. Но скрытно. Известно же, кто громче всех кричит «Держи вора…»

— Ну, у тебя и сравнения, — ответил рувард, не зная, смеяться или возмущаться.

— Да какие есть, — степенно отвечал староста. — Ясно ж было, что брехня!

— Не совсем, — возразил Александр. — Тассис действительно потребовал взять меня под арест.

Староста заворчал и в своем глухом ворчании стал очень похож на Даалмана. Понимая, что сейчас последует вопрос о Бретее, Александр решил предвосхитить события:

— И мой замок король не приказывал снести, — сообщил он. — Это я велел разобрать Бретей на камень, потому что от замка сплошные убытки, а так хоть деньги будут…

— Ага, деньги, — одобрительно кивнул почтенный староста. — А мальца вы тоже из экономии взяли? Так от него толку чуть… Он есть будет больше, чем работать… Давайте я лучше подберу вам парочку или лучше трех крепкий парней…

— Янс не слуга, а мой воспитанник, — с холодком в голосе отвечал Александр, и староста даже руками всплеснул.

— Вот этот бродяга — воспитанник? — вопросил он и плавно опустился на табурет. — Да он же дуита* не стоит… Да что дуита — пеннинга**!

Рувард нахмурился:

— А во сколько ты оценишь моего сына, Мартин?

— Но это же совсем другое дело! — возмутился староста. — Разве можно сравнивать?

— Почему же нельзя? — вслух заговорил Александр о том, что волновало его все последние дни поездки по Низинным землям. — Разве в колыбели отличишь младенца дворянина от младенца крестьянина, младенца принца от младенца купца? А здесь… мальчишку ограбил собственный дядюшка. Надо отправить людей для расследования…

Староста с сожалением покачал головой.

— Вы же не хотите, чтобы вас узнали, я правильно понял? А управляющий, пусть это даже управляющий руварда, не может заниматься судебными делами. Управлять имениями, следить за деньгами, даже передавать письма руварда — сколько угодно, но не это.

Александр с досадой откинулся на спинку кресла. Мартин был прав. Пару раз он писал будто бы переданные из Франции распоряжения руварда — об ополчении, оружии и крепостях, но вот узнать историю Янса, якобы сидя в заточении в Лоше, он никак не мог. Приходилось отложить дело до лучших времен. И оставалось надеяться, что эти лучшие времена настанут — они подошли к ним уже совсем близко.

— Об Иоганне Нассау ничего не слышно? — сменил он тему. — Это правда, что он рассорился с братом?

— На торжищах в Делфте и Лейдене об этом болтали, — сообщил староста, — но я сомневаюсь. Скорее поверю, что он ездил договариваться с императором.

Это было не самое приятное предположение, но к мнению почтенного человека стоило прислушаться. Весьма разнообразный жизненный опыт наделил старосту критическим складом ума и умением находить истину, а многолетняя забота о процветании Влиланда и умение торговать — научили собирать и осмыслять полученные сведения. Мартин всегда знал, что говорил, отвечал за свои слова и был способен на дельный совет.

— В Диц он ездил точно, — сообщил староста. — Не удивлюсь, если и дальше.

Александр кивнул. Надо было дождаться вестей от Даалмана, сравнить полученные сведения со сведениями старосты, а потом отправиться на встречу с Иоганном — даже если для этого придется ехать в Дилленбург.

Однако, когда от торговца из Ставорена стало известно, что Иоганн находится в Гельдерне, и ехать надо в Зютфен, староста напомнил Александру, что в подобном виде разъезжать по делам руварда неприлично.

— Да любой дворянин вашего возраста постарается принарядиться, — втолковывал он сеньору. — Голодать будет, но найдет перо на шляпу и кружева на воротник и манжеты. На чердаке поселится, но украсит одежду хотя бы несколькими полосками бархата, я уж не говорю о галунах. А управляющий руварда — это и вовсе почти капитан. Много вы видели капитанов, которые одевались бы так скромно? — вопрошал он.

Александру было, что ответить на этот вопрос, и все же он признавал, что в словах старосты есть смысл. Вот только в другом виде его непременно узнают, а позволить этого он не мог.

— Можно надеть что-то из одежды прежних сеньоров, — продолжал уговоры Мартин. — Она давно вышла из моды, это верно. Зато крепкая, дорогая и нарядная — как раз для молодого небогатого управляющего. Да кто вас узнает?!

Спорить смысла не было. Лучшим способом что-либо доказать, было надеть сохраненные Мартином наряды. Вот только увидев сеньора в одежде сорокалетней давности и признав, что, как ни странно, но ему идет, староста вынужден был согласиться и с тем, что в таком виде Александра де Бретея узнают в один миг, разве что подивятся на странное одеяние, но благоразумно не станут комментировать чудачества принца.

Лишь подобранная Пьером и Даалманом одежда надежно меняла облик Александра, и бывший матрос принялся сосредоточенно тереть лоб, пытаясь придумать правдоподобное объяснение, почему дворянин и совсем молодой человек на службе руварда так плохо одет.

Александр не мешал Мартину размышлять, старательно составляя документы для «ван Далена», проверяя счета и планируя, о чем будет говорить с Иоганном и Эпинуа. А потом с удивлением обнаружил, что его найденыш Янс, оказывается, умеет читать.

— Мне матушка показывала… и учитель, — смущенно сообщил он пораженному Александру. — Я не забыл! — почти со слезами на глазах воскликнул мальчишка. — Я буду вам полезен, правда, вот увидите.

Александру потребовалось немало изобретательности, чтобы убедить воспитанника, что сейчас лучшей службой для него будет не поездка по Низинным землям, а занятия Янса на Влиланде, упражнения в чистописании и счете, а еще каждодневное проветривание сложенной в господском доме одежды.

— Вот приедет рувард, — говорил он, — разве ему понравится, что одежду поела моль? Она еще крепкая, ее можно перешить.

Глаза мальчишки горели от усердия, руки готовы были немедленно хвататься за дела, а староста лишь сокрушенно качал головой.

— Ваша милость, а потом-то что будет, когда вы назоветесь собственным именем? — с легкой укоризной говорил он. — Это простой управляющий может взять на воспитание нищего мальчишку, но не рувард Низинных земель…

— А где написано, что не может? — не согласился Александр. Он даже вспомнил услышанную в одной из деревень проповедь: «Когда Адам пахал, а Ева пряла, где был дворянин?» Тогда в деревне лишь необходимость сохранять инкогнито остановила Александра от желания возразить, но сейчас он признавал, что проповедник был прав. Простолюдин Даалман был достойным человеком и стал прекрасным офицером. Дворянин Эгмонт предал память отца и покушался на убийство опекуна. Правда, хозяин-простолюдин «Серебряного щита» ограбил собственных племянников, но это означало лишь одно — честь или бесчестье не зависели от родословной и содержимого кошелька.

Александр пока не знал, что с этим делать, но намеревался достойно выполнять свой долг. И, значит, надо было работать и готовиться к новой поездке, обдумывать каждый шаг и готовить Нидерланды к явлению короля.

А потом староста сообщил, что придумал причину, по которой молодой привлекательный дворянин может махнуть на себя рукой и перестать следить за изяществом своих одежд.

— Если он сочтет себя калекой, — говорил Мартин, — подобный облик не будет казаться странным. Главное, правильно себя подать!

Александр слушать откровения старосты с некоторым недоверием. Он понимал, что война может покалечить любого, но все же представить калекой себя не мог. Даже полузабытые воспоминания о короле Карле и парижском детстве, рассказы об уловках нищих и бродячих комедиантах не помогали ему проникнуться идеей почтенного старосты. Да и в любом случае, а он-то откуда все это знает?

Вдохновленный своей идеей Мартин предлагал, наставлял, показывал…

— Прежде всего, отпустите волосы, — распорядился он. — Короткие волосы — это для военных, под шлем, а ваша война закончилась плачевно, иначе как бы вы стали калекой? Еще прикройте повязкой левый глаз. Вы не представляете, как повязка на лице меняет человека. И, конечно, вам надо хромать…

— Мартин! — постарался остановить деревенского старосту рувард. — Да невозможно же все время претворяться хромым — кто это выдержит?! А если я ногу перепутаю?

— А вам не надо претворяться и что-то запоминать, — терпеливо разъяснял собеседник. — Всего лишь набойка на один башмак — лично набью! — и будете хромать как миленький… Знаю, неудобно, но привыкнете. И надо бы вам еще и шрам на лице сделать, а то даже с повязкой вы слишком хорошо выглядите…

Почтенный староста рассуждал о рыбном клее и краске из ореховой скорлупы, и Александр мог только дивиться этим познаниям, совершенно не подходящим уважаемому человеку.

— Ты что, Мартин, по молодости лет пиратствовал? — наконец, поинтересовался он.

— Ну, почему сразу «пиратствовал»? — с некоторым возмущением возразил бывший моряк. — Я был честным капером, а кто в прибрежных землях не промышлял каперством? Покажите мне такого. Получаешь грамоту, определяешь цели — и вперед! — на какой-то миг в Мартине промелькнуло нечто суровое и непреклонное. Наверное, так и должен был выглядеть настоящий морской волк. — Думаю, меня много, где запомнили, — с бесшабашной гордостью заметил он, — только в разных видах. А вот в наше время выгоднее торговать. Если бы не испанская дурь и жадность. С их налогами и грабежами проще удавиться. Ну, или вышвырнуть их вон. Зато на маскировке я съел всех собак Низинных земель и обеих Испаний. И вас научу — не такое уж это и хитрое дело.

Дело и правда оказалось нехитрым, а получившийся результат потрясал. Александр сам себя не узнавал. Но Мартин, вдруг превратившийся в художника и смотревший на сеньора тем самым взглядом, которым смотрел на него Жорж, когда на него находил творческий зуд, объявил, что образ ван Далена неполон, и потому следует укоротить ему рукава, чтобы явить любопытствующим уродливые шрамы.

Невольное напоминание о короле Карле заставило Александра поморщиться, но он лишь сказал вошедшему в раж старосте, что не хотел бы мерзнуть на зимнем ветру. Бывший капер только отмахнулся.

— Я подберу для вас рукавицы рыбаков, — успокоил он. — А с укороченными рукавами вам будет удобнее писать. Ах да, возьмите еще и чернильницу. Управляющий без чернильницы, это все равно что дворянин без шпаги. Кстати, шпага вам тоже необходима. Хотя лучше будет палаш или тесак.

Старания старосты принесли результат. Приспособиться к хромоте и чернильнице у пояса Александр тоже смог, так же, как и опираться при ходьбе на трость и вбираться на Звездочку с помощью скамейки, которую потом привязывал сзади к седельным сумкам.

Зато когда его преображение увидел мальчишка Янс, он почему-то испугался.

— Вы тоже из тех людей, что ходят к моему дядьке? — дрожа всем телом, пролепетал он.

— Каких людей? — этот вопрос рувард и староста задали одновременно.

— Тайных… которые говорят на другом языке… — совсем тихо ответил мальчишка. — Ну, люди же по разному говорят, — принялся растолковывать он, заметив вопрос в глазах господина. — Как птицы… у них у всех одна голова и два крыла, но чирикают они по разному. Так Диего говорил. Он был хороший, не то, что другие…

Александр молчал — каким интересным человеком оказался «добрый» дядюшка мальчишки. Правильно тогда он не стал привлекать к себя внимания, задавая вопросы, на чьей стороне сражался владелец гостиницы. И приглядеть за ним стоит, хотя вот как раз карать за связь с испанцами вряд ли будет справедливо.

Ну, что он скажет, если отдать его под суд? Что он верный подданный короля Филиппа. Вот только когда в отставку подают мэры, судьи и сборщики налогов, странно судить за верность Габсбургу содержателя гостиницы. Для начала следует ввести обязательную присягу Генеральным Штатам всех совершеннолетних жителей Низинных земель. Судить мерзавца надо за грабеж племянников… Да и то не сейчас.

— А еще Диего всегда оставлял мне мясо… — продолжал рассказывать Янс. — Другие кидали обглоданные кости, а он нет — там еще мясо было… И словам меня учил… на другом языке… Ālea iactaest… Veni, vidi, vici… Si vis pacem, para bellum… Dulce et decorum est pro patria mori… Aequo pulsat pede… Vinum — memoriae mors… Aliena vitia in oculis habemus, a tergo nostra sunt… Uti, nonabuti***… — принялся торопливо перечислять он. — Дядька меня тогда чуть не прибил, а Диего не позволил бить. Ваша милость, а это что — плохие слова?

— Нет, — Александра не оставляло впечатление, будто он знал этого Диего. Нелепое, совершенно абсурдное, ни на чем не основанное убеждение. Мало ли среди испанцев солдат по имени Диего, и мало ли среди них тех, что владеют латынью. И все же его не оставляла уверенность, будто это тот самый бывший студент, что побывал у него в плену и произнес речь о пушках на латыни. Все же хорошо, что тогда он его отпустил — хоть кто-то поддержал несчастного мальчишку.

— Он обещал взять меня в барабанщики и не пришел, — уже другим, печальным тоном продолжал воспитанник. — Наверное, его убили…

Переодетый рувард усадил мальчика рядом с собой и уверенно произнес:

— Ну, что ты, Янс, я уверен, что он жив. Судя по всему, он солдат, а солдаты идут не туда, куда им хочется, а туда, куда отправит командир. Не печалься, все еще будет хорошо…

«Непременно будет», — думал он. Вот только для этого хорошо надо еще много и много работать.

Армия, деньги, единоначалие, присяга… — напоминал себе Александр. — Молчаливый, Иоганн, Эпинуа и остальные принцы. Города и провинции, деревни и порты… Он подошел слишком близко к цели, чтобы спустить все старания в сточную канаву.

_________________________

* Дуит (иначе, дойт) — мелкая разменная монета. Чеканилась с 1573 года из меди. 1/160 гульдена.

** Пеннинг — в Нидерландах мелкая разменная монета. 2 пеннинга составляли 1 дуит.

*** Латинские крылатые выражения: Жребий брошен; Пришел, увидел, победил; Хочешь мира, готовься к войне; Приятно и почетно умереть за Родину; Смерть безучастно поражает любого; Вино — смерть памяти; Чужие пороки у нас на глазах, а свои за спиной; Потребляй, но не злоупотребляй.

Глава 40. Зютфен и Антверпен

Александр никогда не бывал в Зютфене и теперь с некоторым изумлением смотрел на город и его многочисленные башни. Одно делать слышать и читать и совсем другое дело — видеть самому. Правда, стены Зютфена понравились руварду меньше, чем многочисленные башни, и молодой регент добавил в своей список дел еще один вопрос — необходимость срочного ремонта городских стен. Или Иоганн полагал, что после того, как десять лет назад в Зютфене порезвился Альба, городу никогда и ничто не будет угрожать?

А вот в резиденции штатгальтера Иоганна Нассау не оказалось. Брат Молчаливого жил в одном из арендованных замков под Зютфеном. Об этом Александру рассказал сторож резиденции. С сочувствием оглядев совсем молодого, но уже увечного дворянина, он во всех подробностях разъяснил «гонцу», куда ехать и что искать. С таким описанием заблудиться было невозможно.

В замке Иоганна все оказалось не столь благостно. Узнав, что господин Гейред ван Дален привез штатгальтеру послание от руварда, которое может передать только ему лично в руки, и, выслушав сообщение, что господин штатгальтер предупрежден о его визите, офицер коротко бросил «Жди, за тобой придут» и велел слугам отвести «гонца» на кухню. Если «Гейред ван Дален» полагал, что слова «послание от руварда» заставят Нассау и его приближенных поторопиться, он глубоко ошибался.

Минуты превращались в десятки минут, а затем и в часы ожидания. Что-то не так было с Иоганном Нассау, их последняя беседа в Париже ясно показывала, что Гейред ван Дален при его появлении должен быть вызван к штатгальтеру немедленно. Впрочем, возможно, Иоганна просто не было в замке, и дежурный офицер не счел нужным делиться этим с чужаком. Умение молчать встретило полное одобрение руварда, и Александр преисполнился терпения.

Ждать пришлось часа три. Сначала Александр просто грелся у большого очага и даже успел немного подремать. Его плащ высох, ноги и руки согрелись, так что он сам не заметил, как задремал. Проснулся от звона упавшего котелка. Заботиться о покое гонца, занятая своими хлопотами кухонная братия не считала нужным, как и обращать на него внимание. Впрочем, насчет внимания он, кажется, ошибался. На него не бросали сочувственных взглядов — местные женщины и мужчины привыкли к увечьям и шрамам, но большая миска каши, а более того, пара ломтей ветчины, за которой нужно было идти в неурочное время в кладовку, лучше всяких слов доказывали сочувствие к молодому офицеру, потерявшему здоровье в их общей борьбе. Лукуллов пир венчала огромная кружка густого, темного пива.

Александр не стал отказываться от позднего ужина и с усердием заработал ложкой. Ветчина была великолепной, каша тоже, но доесть ее, а также допить пиво молодой человек не успел — ближний слуга штатгальтера велел ему следовать за собой: «Его высочество ждет».

Переодетый рувард с сожалением отставил миску и кружку и поковылял за слугой. В отличие от кухонных слуг, слуга штатгальтера не собирался брать в расчет его «увечья», замедлять шаг или каким-то другим способом облегчать ему путь — хотя бы предупредить о нежданно подвернувшихся ступеньках, о которые Александр в полумраке с одним закрытым глазом и запнулся. И это пренебрежение тоже заставляло задуматься.

Иоганн Нассау, похоже, действительно только что вернулся и освобождался от верхней одежды прямо на глазах молодого посланца. Похоже, Гейреда ван Далена действительно не собирались держать на задворках. Из окончания разговора штатгальтера с офицером Александр понял, что ненадежные стены Зютфена обеспокоили не только его. Младший Нассау, наконец, освободился от теплых чулок и, как Александр несколькими часами перед этим, с удовольствием поднес зазябшие руки к камину. На «Гейреда ван Далена» он бросил беглый взгляд и без всяких приветствий коротко скомандовал: «Письмо!».

Александр прохромал к камину и протянул штатгальтеру послание. Иоганн буквально вырвал пакет из его рук и, торопливо взломав печать, погрузился в чтение, но через пару минут в раздражении отбросил документ.

— Это только рекомендательное письмо. Где послание его высочества?! Поторопись!

— После трех часов ожидания можно и не торопиться, — тихо и неспешно, чтобы было слышно только принцу, отвечал Александр, и Иоганн вдруг отшатнулся, будто призрак увидал. И тут же овладел собой, выпрямился и отослал секретаря, офицеров и слуг.

Александр решил, что стоит сразу расставить все по своим местам и потребовать отчета от штатгальтера, как и положено руварду.

— Да, вы правы. Письмо — это я. И я желаю знать, что вам сказал император.

Штатгальтер вгляделся в лицо посланца, густо покраснел, потом побледнел.

— Не может быть…

— Почему же? Вас просили принять Гейреда ван Далена — так вот, это я, и я повторяю свой вопрос: что сказал император? — голос руварда был холоден, как зимний ветер с Атлантики. — Кажется, это простой вопрос. Если я все еще ваш рувард — вы мне ответите. А если нет… Что ж, в таком случае, я пойду. Уверен, в городе найдется гостиница, где я смог бы переночевать.

Александр непринужденно кивнул на прощание и двинулся к двери. Нассау развернулся от огня с прытью, неожиданной для столь массивного человека.

— Ради бога, Александр… граф… ваше высочество! Подождите!

Александр остановился. По-прежнему холодно оглядел штатгальтера.

— Прошу вас, сядьте, я ждал вас, несмотря ни на что…

Молодой рувард оглядел кабинет, опустился на первый попавшийся стул, прислонил трость к подлокотнику. Трость упала. Иоганн вздрогнул.

— Никак не могу привыкнуть, — проворчал Александр. — Я вас слушаю.

Иоганн прошел по кабинету. Он был ошарашен. Долгожданным появлением посланца руварда… совершенно нежданно оказавшимся самим рувардом.

— Вы должны нас понять, — протянул Нассау. Бросил взгляд на молодого человека и в смущении отвел взор от повязки, скрывающей пол-лица. — Когда мы с Виллемом узнали, что вы арестованы, а король повелел снести ваш Бретей…

— Вас напугали слухи, — отвечал Александр де Бретей, пытаясь понять, как могло получиться, что братья Нассау поверили в то, что они планировали вместе с Иоганном как дезинформацию испанцев.

— Какие слухи! Я получил точные известия, — возразил младший брат Молчаливого. Добавил с возмущением: — Думаете, у меня совсем не осталось друзей при французском королевском дворе?

«Как много интересного узнаешь, стоит только переодеться», — размышлял Александр. А еще он понял, что им нужны система связи и надежный шифр для обмена информацией. Кажется, Жорж что-то говорил про Виета?

— Так вот, — продолжил брат Молчаливого, даже не пытаясь скрыть укор в голосе. — Мне сообщили, что Релинген арестовал вас прямо в кабинете короля, а Генрих повелел снести ваш Бретей. А еще мне написали, что вас приказали заковать в железо. И что я должен был подумать, получив такие вести?!

— Но я же здесь, — возразил Александр, подумав при этом, что те недели, что он занимался делами, пролетели быстро для него, но не для томящегося ожиданием Иоганна.

— Вас слишком долго не было. Я каждый день спрашивал слуг, не появился ли ваш посланец… Но не было никого! — в волнении Нассау встал и прошелся по комнате. Остановился напротив руварда.

— Мы ведь обсуждали, что работы по подготовке армии требуют времени, — напомнил Александр. — И говорили, что необходимо держать все в тайне. Что вас смутило на этот раз? Мой арест был такой же комедией перед Тассисом, как и представление на балу.

Нассау упрямо мотнул головой.

— А откуда мне было знать, — наконец, глухо проговорил он, — что это была комедия перед Тассисом, а не передо мной… и не перед вами… Знаете, сколько бессонных ночей я провел, размышляя, что вероятно, вы… мы… заблуждаемся, надеясь на принца Релингена… Все же он племянник короля Филиппа…

— А кем был принц Матвей, которого ваш брат намеревался призвать в Низинные земли? — вздохнул Александр. — После того решения прошло не так уж и много времени. Впрочем, главное даже не это, — Александр приподнял руки, чтобы показать собеседнику запястья. — Как видите, у меня нет следов от оков. И никто не приказывал сносить мой Бретей. Я сам решил разобрать замок на камень.

— Вы не предупреждали об этом, — все также упрямо повторил Иоганн, расхаживая по кабинету. Радость может принести не меньше беспокойства, чем боль, и он никак не мог взять верный тон в разговоре с младшим другом и своим рувардом.

— А должен был? — вздохнул Александр, размышляя, что Иоганн как-то слишком уж болезненно отреагировал на его задержку.

Иоганн вскинул голову:

— Вот об этом я и говорил, — воскликнул он. — Вам не знакомы наши страхи! Вы не знали наших потерь… Для вас разобрать замок — это просто разобрать… На камень, на новое строительство, да мало ли на что! А испанцы использовали разрушение наших замков, крепостей и городов для устрашения. И у них получается… Филипп и Альба арестовывают и казнят даже принцев, будто это простые поденщики, а Рубе не берет фламандцев в плен. Вот потому я и предлагал голосовать за вас, потому что страх не парализует вас, не сбивает с толку, не заставляет ждать только дурного… Над вами не довлеют десять… да какие десять! — пятнадцать лет страха… А мы отравлены им.

И тут же смутился от своей горячности, от того, что изливает душу перед молодым человеком, годящимся ему в сыновья.

Александр встал и осторожно положил ладонь ему на руку. Помолчал. Вот этого они с Жоржем не учли. И теперь об этом придется думать.

— Хорошо, — признал он. — Вы правы. Я подумаю, как обмениваться вестями. А теперь все-таки скажите — о чем вы договорились с императором.

Нассау только махнул рукой.

— Да ни о чем… — почти безнадежно ответил он. — Император живет в каком-то своем мире — картины, заклинания, молебны, странные праздники… А близкие ему люди, те самые, что принимают решения, не хотят столкновений с Филиппом даже на поле дипломатии. Они уверяют, будто сохранят нейтралитет. Может быть, — вздохнул Иоганн. — Не с таким императором воевать и пытаться присоединять земли. Еще мне сказали, что в случае чего я получу убежище, и никто не станет конфисковывать мои графства. Я уже начал думать, кого смогу вывезти с собой, если вы не вернетесь, и Фарнезе продолжит наступление. Но… мои владения не так уж и велики. Что я могу сделать?

Александр решительно тряхнул головой, прогоняя безнадежность, которая, казалось, просто изливалась с каждым словом штатгальтера. В Париже Иоганн был деятелен и решителен, сейчас он потух, словно отгоревшая свеча.

— Генрих даст нам армию, — напомнил рувард. — И он разрешил принцу Релингену набирать еще одну. Франсуа не будет вмешиваться в жизнь Низинных земель, надеюсь, это тоже вас успокоит. Ему по большей части нужен только статус короля. Но этот статус защитит Низинные земли от Филиппа. А теперь вернемся к делам, — тем деловым тоном, который побуждает людей собраться и начать действовать, распорядился Александр. — Как случилось, что мы потеряли Турне? Что за странная история с ожидавшимся десантом?

— Виллем получил точные сведения! — встрепенулся Иоганн. — Из Венеции, из Генуи, Севильи и Байонны.

Нассау рванул воротник, словно ему не хватало воздуха.

— Даже Ландеронд и англичане сообщили о передвижении испанских кораблей. У англичан были столкновения с испанцами в Бискайском заливе…

— А потом они вернулись в родные порты, — подвел итог Александр.

Спрашивать, почему Нассау решили, что испанцы идут в Низинные земли, а не пытались подтолкнуть к решительным действиям Католическую Лигу во Франции, было бессмысленно. Значит, кто-то сообщил. Значит, были письма, сообщения, лазутчики. Он уже видел поддельные письма, которые практически невозможно было отличить от настоящих. Он уже встречал доброжелательных незнакомцев, готовых помочь нуждающемуся молодому дворянину найти достойное его способностей занятие. И это тоже требовало внимания.

Но сейчас, в разговоре с Иоганном Нассау больше значения имел другой вопрос:

— Надеюсь, в будущем ни вы, ни ваш брат не будете забывать передавать подобную информацию мне, коль скоро вы избрали меня рувардом, — уверенным и спокойным тоном проговорил он. — И о положении осажденных городов вы тоже не «забудете» меня информировать. И не станете передвигать войска по собственному почину.

— Но ваша поездка во Францию была важнее Турне! — постарался оправдаться Иоганн.

Александр все-таки сдержал ругательство.

— Вы полагаете, что избрали руварда, который не в состоянии отделить главное от второстепенного? — с укором проговорил он. — Хорошо, Иоганн. Отложим обсуждение до встречи с Эпинуа. Кажется, он в Антверпене?

Нассау почти всплеснул руками:

— Но вы же ранены! Вам же надо лежать…

Боже! Иоганн, кажется, так глубоко погрузился в переживания, что уже не в состоянии отличить видимость от реальности. А он не учел, что выдержка принца тоже имеет предел. Впрочем, раз уж Нассау обманулся, что говорить о других.

— Господь с вами, Иоганн, это просто маскировка. Всего лишь повязка на глаз. Они у меня оба целы.

— Но шрам…

— Рыбий клей.

— Вы же хромаете…

— Просто обувь.

— Но эти шрамы…

— А вот они настоящие, — признал Александр. — Но очень давние. Это подарок короля Карла.

Нассау побледнел.

— Бросьте, Иоганн. Это дело прошлое, — успокоил Александр. — Не стоит его ворошить. А пока мне нужна комната.

— Конечно, самая лучшая!

— Ни в коем случае, — остановил штатгальтера молодой рувард. — Сейчас я всего лишь управляющий руварда, а рувард находится в заточении в Лоше. И не надо, чтобы кто-то сообразил, что тот человек, что сидит вместо меня в лошком каземате — повезло висельнику походить на меня — так вот, не стоит, чтобы даже слуги и горожане в Лоше поняли, что тот не имеет ни малейшего отношения к руварду, а рувард свободно разъезжает по Низинным землям и решает проблемы армии. Люди имеют привычку болтать, — напомнил Александр. — А еще у испанцев есть лазутчики. Да. Одного такого я недавно видел. Одного из многих, к сожалению, как показывает Турне.

Нассау вскинул голову, словно встревоженный конь.

— Потом, Иоганн. Потом мы подумаем, как решить эту проблему, и имеет ли она решение нашими силами.

Неожиданно тяжелый для обоих разговор, был, наконец, окончен, и Иоганн с раскаянием догадался все же выяснить, как встретили и разместили «посланца» руварда. С облегчением выдохнул, узнав, что ужин Александр все-таки получил. Оставалось позаботиться о ночлеге молодого человека и перемене одежды.

Успокоенный и умиротворенный принц готов был обрушить на Александра де Бретея всю мощь своего гостеприимства, и теперь уже переодетый рувард стал уговаривать старшего друга.

— Нет, Иоганн, для всех я скромный дворянин на службе руварда и ничего больше. И размещать меня надо в соответствии с этим статусом. И в поездке я буду среди ваших людей и слуг — не рядом с вами.

— Но мне неловко… — Иоганн даже руками развел в смятении чувств.

— Неловко? Неловко будет, если обо мне узнают испанцы! — ответ Александра прозвучал с легкой иронией. Конечно, давать волю чувствам, злиться и раздражаться после объяснений Иоганна, было глупо, но решительность и строгость проявить все же следовало. — Боюсь, это создаст проблемы и Низинным землям, и Франции, и вашему брату, и Генриху, и Жоржу. Уж вы как-нибудь перетерпите свою неловкость. Она не самая страшная.

Он закончил чуть резче, чем хотел, сообразив, что, кажется, Иоганн не стеснялся обсуждать со своими людьми его «арест» и поведение Релингена — грубость сопровождающего к откровенному калеке доказывала это лучше слов.

***

«Неловкость», о которой говорил Александр, действительно была не самой страшной, но все же заставила Нассау поломать голову. А потом он сообразил, что его собственный управляющий вполне может подобрать приличные покои для «собрата», тем более покалеченного в прошедших войнах. В замке Нассау Александр де Бретей провел два дня, за столом сидел вместе с управляющим, пастором, врачом и стряпчим, пару раз был вызван к штатгальтеру, чтобы ответить на его вопросы о руварде, но большую часть времени проводил в собственной комнате.

Утром третьего дня Иоганн Нассау отправился в Антверпен в сопровождении тридцати солдат, врача и бедолаги Гейреда ван Далена.

Большую часть времени Александр плелся в самом конце колонны вместе с врачом штатгальтера, и врач, видимо, соскучившийся по благодарным слушателям, так много рассказывал Александру о различных медицинских случаях, что переодетый рувард даже пожалел, что все это не слышит Жорж. Иногда, когда он слишком много и подробно говорил об утраченных в боях глазах, ушах или носах, он спохватывался, вспомнив о повязке на лице собеседника, говорил, что тому, должно быть, не слишком приятно слышать о подобных вещах, но через какой-то миг с прежним азартом продолжал рассказ.

Как выяснил Александр, венецианцы давно научились заменять выбитые глаза прекрасной стеклянной имитацией — конечно, это дорого, юноша, но на вашей службе вы вполне может разбогатеть — а вот со шрамом на лице ничего поделать нельзя. Но ничего, молодой человек, шрамы, полученные на защите отечества, не основание ставить на себе крест, поверьте опытному человеку, который достаточно повидал в своей жизни. И лучше приглядитесь к дочери господина управляющего, да и господин управляющий поможет поправить дела своего будущего зятя.

При этих намеках Александр вздыхал и сообщал, что сеньор запретил ему вступать в брак и даже заключать помолвки без его разрешения, а врач кивал, уверял, что это правильно, а потом говорил, что рано или поздно, но его высочество непременно вернется из заточения и обязательно решит судьбу своего дворянина.

В общем, Александр понял, что при визитах в замок Иоганна Нассау ему надо быть очень осторожным, если он не хочет, чтобы от него срочно потребовали жениться.

В Антверпене все началось почти так же, как и в Делфте: ветер с моря, колючая снежная крупа и пронизывающий холод, особенно неприятный тем, что нес в себе влагу. Пожалуй, в Делфте было не так промозгло, и потому Александр с радостью переступил порог дома, где остановился Эпинуа. Слуги суетились, размещали вновь прибывших, но Александр не успел даже бросить свой узел на кровать, когда слуга в цветах Мелюнов сообщил, что его ждет его высочество штатгальтер.

Судя по виду Эпинуа, Иоганна он ждал с нетерпением. Неужели тоже хочет услышать новости о Рудольфе? Но, кажется, ничего хорошего от визита к императору Пьер не ждет.

— Все вон! — хмуро бросил Эпинуа своим людям и людям Иоганна, и они, торопливо поклонившись, покинули кабинет принца. Александр остался, посчитав, что управляющий руварда может позволить себе эту вольность.

— Ну что — поездка к Рудольфу, конечно, была бессмысленна? — с мрачным раздражением поинтересовался Эпинуа.

Нассау тяжко вздохнул и ответил то же, что и в Зютфене, но короче.

— Императору нет дела до Низинных земель. И его людям тоже…

— Прекрасно! — если бы тон убивал, Нассау немедленно рухнуть бы мертвым на каменные плиты пола. — В какое прекрасное время мы живем, — продолжал он с таким ядовитым сарказмом, что Иоганна передернуло, а Александр только еще внимательнее вгляделся в принца. — Наш рувард арестован теми самыми людьми, на которых мы надеялись… Что, Иоганн, вы по-прежнему будете говорить, что Релинген благородный человек?

Принц Эпинуа подошел к камину и тяжело оперся о каминную полку. Помотал головой, как человек, который хочет скинуть с себя ночной кошмар, но тот затягивает его все глубже и глубже, лишает надежды, способности мыслить и даже дышать. Вновь обернулся к дважды штатгальтеру.

— А потом ваш Релинген явится сюда во главе испанских войск и вместе с Фарнезе они покажут нам всю мощь Pax Hispanica… А еще через год, когда тут воцарится кладбищенский порядок, немногие выжившие увидят, как принц Релинген привезет в Вальядолид нашего руварда в цепях…

Нассау шумно вздохнул, попытался что-то сказать, но голос явно не желал ему подчиняться.

— Нет-нет, что вы, — с тем же нескрываемым ядом в голосе продолжал Эпинуа, — я уверен, он добьется от Филиппа обещание сохранить своему кузену жизнь… Ну, постоит тот пару-тройку часов перед Габсбургом на коленях… Ну, произнесет прочувственную покаянную речь… Все будет красиво и символично — рувард Низинных земель приносит покаяние за себя и за Низинные земли…

С этими словами Эпинуа почти оттолкнулся от камина и резко развернулся к штатгальтеру, словно в голову ему пришла какая-то очень важная мысль:

— Послушайте, Иоганн, а может нам избрать другого руварда? Тогда, по крайней мере, мы сможем избежать этого позорища — наш регент на коленях перед Филиппом…

Имя католического короля принц произнес с такой ненавистью и отвращением, что Нассау вздрогнул. Впрочем, возможно, его расстроило нечто иное, — размышлял Александр.

— В конце концов, мало ли в чем может каяться кузен Релингена — к нам-то он уже не будет иметь никакого отношения, — договорил Пьер де Мелен. Помолчал, вглядываясь в дважды штатгальтера: — Что — полагаете, никто не захочет рисковать? Молчаливый тоже? — и засмеялся настолько безнадежно, что Александру стало неловко наблюдать этот взрыв отчаяния. — Вы правы, я тоже не рискну…

Подошел к столу.

— Выпьем за нашего руварда! — мрачно объявил он и щедро плеснул в бокал из глиняного кувшина. — Выпьем за то, чтобы ему не пришлось слишком долго стоять на коленях… И чтобы его заточение в монастыре не стало вечным… А, впрочем, какая разница, — мрачно проговорил он и резким движением выплеснул вино в камин. — В монастыре ему объяснят, в чем заключается его долг, и он вернется сюда с мечом или крестом — это уж зависит от того, насколько активно будут объяснять… Они ведь умеют, Иоганн, очень хорошо умеют… И он станет карать тех, кого клялся защищать, — почти прошептал Эпинуа. — Как мой драгоценный братец…

— Чудовищная картина, — подал голос переодетый рувард.

Эпинуа в гневе обернулся.

— Я же сказал всем выйти! Пошел вон!!!

— Пьер, — почти выдохнул Нассау. — Это же…

Эпинуа вгляделся в подавшего голос чужака и его лицо смягчилось — мальчишка… Всего лишь покалеченный на войне мальчишка. Вот только потом, когда Релинген, а потом и Бретей придут сюда во главе испанских войск, таких мальчишек станет больше. А потом они украсят собой виселицы… Или костры…

— В приемной дежурит мой офицер, — громко и отчетливо произнес принц, вообразив, что израненный юнец может быть еще и глуховат. — Скажи ему, что я велел отвести тебя к управляющему — он позаботится о тебе. Я ценю тех, кто проливал кровь на службе Низинным землям…

Александр качнулся вперед.

— Меня уже устроили, Пьер. Разве вы не хотите обсудить дела?

Пьер д’Эпинуа застыл, не веря ни глазам своим, ни ушам. Оглянулся на Иоганна. Вновь вгляделся в Александра де Бретея. На мгновение зажмурился и резко открыл глаза.

— Что с вами сделали? — выдохнул он.

— Научили маскироваться, — ответил переодетый рувард. Кажется, ему следовало вновь во всех подробностях разъяснять принцу, что тому не из-за чего волноваться.

К счастью, Эпинуа воспринял новости быстрее и проще Иоганна Нассау. Хотя вопрос о Турне тоже стал для него одним из самых тяжких воспоминаний.

— Да когда пришло известие о десанте, я не думал вообще, — возбужденно говорил Эпинуа. — К тому же мне сообщили, что к Дюнкерку идет Рубе. Представляете, что он мог сотворить?!

Александру не надо было представлять. Он уже неоднократно видел.

— А потом выяснилось, что Рубе вообще не было не только у Дюнкерка, но и в Низинных землях. Оказывается, он в Испании. Габсбург подарил ему мои владения… Представляете? Это он теперь может именоваться принцем Эпинуа! А еще его сделали наследником Гента!

Рувард отрешенно подумал, что Филипп умеет внести смятение в ряды противников. Всего два акта — о конфискации и дарении земель — и Эпинуа выведен из равновесия даже в большей степени, чем от потери Турне. Впрочем, даже сейчас эти акты не стоили пергамента, на которых были написаны — в отличие от документов о конфискации земель Монтиньи. А когда сюда придет армия, об этих пергаментах и вовсе можно будет забыть.

— Вернется к Турне, — предложил Александр, и Пьер скривился. Потеря вверенного ему города больно ударила по гордости, и тут даже героизм жены не утешал.

— Фарнезе славно отомстил нам за низложение Габсбурга, — пожаловался принц.

— Фарнезе? — рувард насмешливо скривил губы. — Это Фарнезе, по-вашему, распоряжался испанским флотом на Средиземном море? Бросьте, Пьер, захват Турне планировали не здесь, а в Вальядолиде. И то, что Рубе был там, а не здесь, это только подтверждает. Кто-то очень не хотел спускать его на Турне. Турне нужен испанцам как город-ключ, а не дымящиеся развалины.

Эпинуа мрачно кивнул. В том, что предатель брат постарался бы до основания снести город, в котором он был губернатором, принц не сомневался.

— И уж точно могу сказать, что такой захват невозможно подготовить за два месяца, — добавил Александр. — Кстати, если прикинуть по карте, сведения о том, что вы выдвинулись, Фарнезе получил уже через пару дней. Их система сообщения намного совершеннее нашей.

— Виллем получал сведения, в которых невозможно было усомниться, — вставил Нассау.

— Еще бы — у испанцев немало лазутчиков, они знают, чего от нас ждать. А вот у нас с лазутчиками дело обстоит плохо, — Александр требовательно взглянул на двух принцев. — А еще мы должны отучить наших солдат и офицеров излишне много болтать.

Эпинуа возмущенно вскинул голову.

— Вот сейчас вы говорите совсем как испанец, — недовольно объявил он. — Наши люди не согласятся…

— О чем вы? — перебил принца Александр, пока тот не сказал что-то, о чем будет жалеть. — Неужели если испанцы скажут, что дважды два четыре, я должен буду доказывать, что это шесть? Да, наши люди должны знать, что есть вещи, которые они могут обсуждать только со своим командиром. И ко всем вам, кстати, это тоже относится.

Эпинуа по-прежнему недовольно мотал головой, но Иоганн Нассау согласно кивнул.

— Пьер, его высочество прав, — с сожалением проговорил он. — Мы смеемся над горожанами, мол, за кружкой пива они способны выболтать даже то, куда прячут ключ от кладовки. Но наши солдаты и офицеры болтают ничуть не меньше. Этому действительно пора положить конец.

— И включить соблюдение воинской тайны в присягу, — добавил Александр.

Эпинуа угрюмо молчал, и было непонятно, молчит он из-за того, что не согласен с предложением руварда и штатгальтера или ему просто неприятно вспоминать Турне и Дюнкерк.

— Да никто ничего не болтал, — в конце концов, проворчал принц. — Во всяком случае, наши не болтали, — уточнил он. — Но вот лазутчиков у испанцев полно — привыкли у себя за всеми шпионить. Вешать их мало…

Иоганн кивнул, а затем сообщил, что не все так просто.

— Конечно, непросто, — согласился рувард. — С испанцами-то понятно, а вот с нашими людьми… Они не приносили присягу… Необходимо принять закон, по которому бы все совершеннолетние жители Низинных земель приносили присягу Генеральным Штатам.

— Присягу Франсуа, — поправил руварда Нассау.

— Все-таки Штатам, — возразил Александр. — Франсуа здесь еще нет, вот когда появится… И, если уж на то пошло, — оборвал сам себя Бретей. — Когда Франсуа появится в Нидерландах, сначала надо будет добиться, чтобы каждая провинция признала его своим сеньором, а уже потом провозглашать королем. Ведь сейчас не осталось никого, кто мог бы претендовать на эти титулы, так?

Нассау помолчал, прикидывая так и эдак. Александр и Эпинуа выжидательно смотрели на единственного среди них юриста и лучшего знатока генеалогий.

— Не осталось. Даже в Гельдерне, — признал он. — Ни Эгмонты, ни вы, никто другой не можете претендовать на герцогский титул.

— Quod erat demonstrandum*, — с удовлетворением сказал Александр. — Этим придется заняться вам, Иоганн. И все же, наконец, определиться, насколько провинции готовы поддерживать Утрехтскую унию.

— Кто подписал, тот и готов, — проворчал Эпинуа, в расстроенных чувствах готовый перечить всему, что говорили его собеседники.

— Если бы, — вздохнул Нассау. — Ведь никто не пошел деблокировать Турне. Ждали. И даже…

Младший брат Молчаливого резко замолчал. И Александр его вполне понимал. Вильгельм тоже не пошел снимать осаду и тоже ждал. Наверняка, объяснял это тем, что на пороге решительного сражения нельзя рисковать из-за какого-то Турне. Вот когда придет Франсуа вместе со своей армией, вот когда поддержку Низинным землям окажет король Генрих, да и императора Рудольфа нельзя было сбрасывать со счетов…

Все было как всегда — Молчаливый последовательно надеялся на старого Релингена, императора — что одного, что второго, на Карла IX, сын и брата императоров, теперь на Франсуа и Генриха III… И при этом свято верил, что при новом короле править будет он.

Что ж, размышлять о том, кто будет править потом — после победы, можно было до бесконечности, но прежде всего надо было победить. И, значит, им следует заняться всем тем, о чем они говорили еще в Париже.

— Пьер, вам надо взяться за унификацию орудийных калибров, — вновь заговорил он. — И созданием береговых батарей.

— Все я? — запротестовал Эпинуа.

— А кто еще? — Александр утомленно оперся о стол. Ему хотелось в раздумье пройтись по комнате, но хромать уже надоело. — Иоганн будет занят провинциями и законами, Шатнуа я тоже оставил инструкции...

Нассау и Эпинуа одновременно подняли головы.

— Ну, а вы как думали? — ответил на невысказанный вопрос рувард. — Конечно, я был в Генте... Перед тем, как поехать в Делфт… Шатнуа будет контролировать учения. Да-да, я уже сто раз это слышал: «Вот придет французская армия, и все проблемы будут решены». Только нам нужна наша армия — не наемники и не подарок короля Генриха, — убежденно проговорил Александр, и на миг Иоганн вновь увидел того юношу, с которым познакомился почти два года назад. — И еще нам надо, чтобы наши люди так хорошо выучились солдатскому ремеслу, что могли бы выполнять команды, даже не задумываясь, заряжать ружья в любых условиях — в холод, в жару, под слепящим солнцем, в темноте, в строю, в одиночестве… Без ошибок и без остановок… Вы же не думаете, что Рубе будет нас щадить, а Фарнезе даст нас шанс? Или вы все еще верите в добрую волю Филиппа Эгмонта?

Эпинуа что-то проворчал, а Нассау помрачнел. Предательство старшего сына казненного Эгмонта все еще причиняло ему боль.

— И еще… — рувард повернулся к Иоганну. — Думаю, без вашего брата эту задачу не решить. И без вас тоже. Вы помните, я предложил отбирать среди ополченцев роты, которые будут заниматься только воинским ремеслом? В Генте и в других городах?

Иоганн только кивнул. Идея была многообещающей. Валуа сколько угодно могли кривиться при слове «ополчение», но новые полки почти ничем не отличались от испытанных в боях солдат — Брюссель тому порукой.

— Так вот, — продолжал Александр, — отныне им должны платить не города, а Генеральные Штаты и платить вовремя — час в час. Они станут основой нашей армии. Надо, чтобы та армия, что придет с Франсуа, уважала жителей Низинных земель, и наши полки, наши капитаны это обеспечат.

Нассау довольно улыбнулся. Сейчас он окончательно согласился признать молодого человека своим рувардом. Не прикрытием, не временным компромиссом и не способом слегка польстить французскому королю.

Потомок фризских королей вернулся в родные земли. Потомок фризских королей готовился защищать своих людей.

____________________

* Что и требовалось доказать (лат.)

Глава 41. Правда, ложь и заблуждения

Принц Релинген уже и не помнил, когда проводил столько времени в Барруа. С принцессой Блуасской он почти не общался, разместившись в отдельном крыле замка, да и когда ему было участвовать в матушкиных церемониях? Отчеты, проверки, финансы, вновь отчеты, финансы, проверки — впервые в жизни он ощутил, что армия, когда именно ты занимаешься ее формированием, это очень хлопотно, и понял, что ему как никогда не хватает рядом друга.

Через месяц он в легком раздражении ощутил себя Атлантом, взвалившим на плечи почти полмира, и в том же состоянии вызвал к себе Ликура. В конце концов, Лош никто не собирался брать штурмом, и Мало вполне мог заменить полковника на посту заместителя губернатора. Деловитая сосредоточенность Ликура сразу принесла результаты.

Покинувший Барруа добрых два десятка лет назад приближенный принца, тем не менее, не утратил связей с родной землей, а оказавшаяся весьма многочисленной родня полковника куда с большим удовольствием выполняла распоряжения своего кума, дядюшки и кузена, чем приказы «молодого графа». Принц Релинген в озадаченности наблюдал на это добрый десяток дней, а потом решил не вникать в сложности взаимоотношений местного дворянства, доверившись человеку, который не раз прикрывал ему спину.

Отчет о делах Турени также показал, что во вверенной ему провинции все идет своим чередом. Письма «управляющего руварда господина ван Далена» были тревожны, но в меру. Впервые за последний год его высочество мог быть спокоен за свои дела.

И все-таки когда принц Релинген услышал «Карл Кюнеберг к вашему высочеству», пол внезапно качнулся под ногами, как будто был палубой корабля. Верный человек не мог просто так сорваться из Лоша и пересечь половину Франции. Однако выказывать волнение или удивление было абсолютно немыслимо. Пока его высочество собирался с мыслями, Карл Кюнеберг отступил на полшага и Жорж-Мишель в потрясении увидел за его спиной юного Филиппа.

— Граф настаивал на разговоре с вами, — с безупречной вежливостью проговорил верный человек.

Сыпать проклятьями, ругать себя или, наоборот, Филиппа, было бессмысленно. Вопросов было больше, чем ответов.

— Его величество позволил мне навестить бабушку, — предварил первый вопрос отца юный граф.

А Жорж-Мишель подумал, что Филипп взрослеет куда быстрее, чем ему хотелось для реализации их планов, но, к сожалению, еще слишком юн, чтобы помогать, а не создавать сложности. Понять, что заставило юношу пересечь пол-Франции, было просто. Но как же, оказывается, Филипп упрям и непреклонен в достижении своей цели! Послать просьбу его величеству… Конечно, Генрих не отказал, но это значило, что мальчик потребовал отправить кого-то в Париж, и, скорее всего, учитывая быстроту ответа, это был Карл Кюнеберг. Затем, убедив Аньес и ничуть не сомневаясь в своей правоте, отправиться на встречу с отцом в Барруа…

— Мне же все равно нужно тренироваться командовать отрядом, — спокойно заявил мальчик, как будто марш по зимней дороге был для него чем-то привычным. А потом с гордостью сообщил, что и лошади, и люди у него пребывают в полном порядке, а Карл мимоходом добавил, что люди размещены.

Принц Релинген вежливо похвалил ожидавшего его благосклонности юношу и задумался, как же объяснить сыну, что они замышляют. И по всему выходило, что посвящать Филиппа в их планы не стоило. Каким бы совершенством не казался старший сын, своей радостью он мог случайно выдать все.

— В Лувре болтают, что вас выслали… Или вы сами решили удалиться на время, чтобы успокоить Тассиса, — начал Филипп.

«Значит, он сам ездил в Париж, — подумалось принцу. — И сам добивался аудиенции у короля…О, Господи…»

— Ален помог мне встретиться с дядей, я ведь не представлен его величеству, — ответ на невысказанный вопрос заставил принца вновь подумать, что Филипп растет слишком быстро, и он совершено не поспевает за ним. — Он был доволен, что я обратился с просьбой.

«Ну, еще бы! — размышлял Жорж-Мишель. — Валуа всегда приятно, когда тебя просят Релингены».

В присутствии отца Филипп не смел высказывать лишних чувств и продолжал стоять, как почтительный подданный, и его высочество, приведя мысли и чувства в относительный порядок, махнул рукой: «Садитесь, Филипп». Расположился рядом, подпер рукой подбородок:

— Итак, граф, что вы узнали в Лувре и что вы хотите услышать от меня?

Мальчик выпрямился:

— В Лувре говорят, будто граф де Бретей вызвал гнев вашего дяди, короля Филиппа, выступив против него в Нидерландах. Испания потребовала его ареста.

— Это правда, Филипп, — вздохнул принц Релинген. Он все еще не мог решить, что сказать молодому человеку, а что нет.

— И наш король и вы подчинились требованию Испании? — настойчиво продолжил юноша.

Второй вздох принца Релингена был еще более тяжким, чем первый.

— Да, Филипп, условия де Тассиса были выполнены, что вас смущает? — Жорж-Мишель не хотел обманывать сына, и необходимость утаивать от самого близкого человека детали важнейшего дела своей жизни тяготила его. — Иногда приходится уступить в малом, чтобы получить большее.

— Значит, Испания сильнее Франции и наш друг Иоганн Нассау потерпел неудачу? — Филипп был неглуп и умел сопоставлять и делать выводы.

Но принц Релинген умел говорить и с более серьезными собеседниками, чем двенадцатилетний мальчик.

— Его величество король Испании ваш крестный, Филипп, его величество король Франции ваш дядя и не стоит вам, правнуку императора, так серьезно воспринимать небольшие размолвки между правителями. И дипломатическую вежливость, — многозначительно добавил он.

О «неудаче» Нассау он промолчал, чтобы не говорить неправду.

— Но эти «размолвки и вежливость» приводят людей в крепость или на эшафот, ваше высочество, — возразил Филипп, который, очевидно, не хотел прямо говорить об «аресте руварда».

Что ж. Оно и к лучшему. Теперь стоило похвалить мальчика за рассудительность и отпустить его к бабушке.

— Вы правы, Филипп, и я рад, что вы можете рассуждать как взрослый. Теперь вы понимаете, цену слов и дел принцев. И их… оплошностей.

Жорж-Мишель подумал, что все складывается не так уж и плохо, и его сын непременно задумается над сказанными им словами. Но последующие речи сына оказались неожиданными для принца.

— Я поговорил с матушкой, и она согласилась, что если наш родственник пользуется вашим гостеприимством, вы бы не стали возражать, если бы еду он получал с нашего стола, ваше высочество.

Вопрос содержал в себе и ответ, и принц Релинген подумал, что все же не так-то просто вести беседы с подрастающим сыном, особенно, если хочешь от него что-то скрыть. И все же забота Филиппа о старшем друге трогала, так что Жорж-Мишель ответил от души:

— Вы поступили абсолютно правильно, благородно и великодушно, Филипп, и я благодарен и горжусь вами за то, что вы исправили мой недосмотр.

Услышав слова отца, мальчик просиял и, кажется, был готов броситься ему в объятья — все-таки как мало надо подростку! Однако в результате Филипп всего лишь поднялся с места и с почтительным поклоном поблагодарил его высочество за похвалу и возможность услужить принцу.

Что ж, его разговор с сыном был закончен и завершился он подкреплением их с Александром сказки, однако сомнения не покидали Жоржа-Мишеля. Правильно ли он сделал, не сказав Филиппу правду?

К сожалению, посоветоваться было не с кем. Даже Карл при всей его близости к их семье не годился на роль конфидента. Впрочем, беседа с Карлом все же была необходима. Отпустив радостного Филиппа повидаться с бабушкой, Жорж-Мишель попросил Карла Кюнеберга задержаться…

Тем временем юноша, раскрывшей ее высочеству истинную причину своей внезапной тоски по бабушке, даже не догадывался, сколь радостную весть принес в замок принцессы Блуасской. Теперь Маргарите стали понятны и раздражительность сына, и его скрытность. Не так просто признать, что ты совершил ошибку, да еще и не одну, да еще сознаться в этом собственной матери.

Ничего, она со всей деликатностью даст понять Мишелю, что ничуть не сердится на его порывистость, и он абсолютно прав, поставив своего красивого избалованного кузена на место. А Соланж она скажет, что ее непутевый муж отправился с поручением по приказанию своего сеньора.

Филипп тоже был вполне доволен собой. Явление «шевалье Филиппа» в Лувр вызывало скорее почтительный шорох, чем удивленное перешептывание. А еще появившийся инкогнито гость его высочества, сына короля, познакомился с младшим из Жуайезов.

Главное в их знакомстве было новое и совершенно удивительное знание, что нет ничего страшного в том, что старший родственник отправляет младшего родственника на отдых в одну из своих резиденций, не слишком озадачиваясь его мнением на сей счет. В конце концов, Лош намного удобнее Бастилии, в которую как-то на целых пять недель угодил Анн. Только — тсс! — это страшная тайна, никому не говори!

А еще он узнал много нового о картах и мозаиках. Жаль, что Арман слишком мал, чтобы рассказывать ему о таких вещах. Когда Ален во время их разговора об охоте в пустой галерее Лувра с легкой усмешкой сообщил, что крестный брат даже в королевском дворце не изменяет своим привычкам, он сперва не понял, к чему тот клонит. А сын короля кивнул на девичьи фигуры на другом конце коридора:

—– Смотри, какие две миленькие лани вышли под твой выстрел.

Жест, которым прекрасно знавший обычаи Лувра Ален сопроводил свои слова, не оставлял сомнений в том, что тот имеет в виду стрелу Амура, а не арбалетный болт. А потом они ждали, пока «милашки» приблизятся, и крестный брат быстрым шепотом разъяснял Филиппу, в чем заключаются обязанности фрейлин «летучего отряда», и какими привилегиями обладают в Лувре родственники короля. И когда Ален после ничего не значащей болтовни, обыкновенной между молодыми людьми, пригласил барышень разделить с ними скуку луврского вечера и скоротать время за собиранием мозаики, племянник короля, скрывая смущение за своим обычным высокомерием, милостиво согласился, что собирать картинку «Амур и Психея» вчетвером куда интереснее, чем играть вдвоем с Аленом в шахматы.

Конечно, он слегка волновался, справится ли со сложной картиной, но, кажется, мозаика сложилась как надо. А иначе с чего было красотке несколько дней подряд по секрету рассказывать всем и каждому, что вечер, проведенный с «шевалье Филиппом», был лучшим, что случилось с ней за всю ее жизнь.

Да, он все сделал правильно и в Париже, и в Лоше, настояв перед матушкой, что ему непременно нужна беседа с отцом. Сколько нового он узнал за каких-то пару недель! А еще успокоил матушку и батюшку, облегчил участь старшего друга, и душевное спокойствие будет ему лучшей наградой за хлопоты. Нужно только напомнить батюшке представить его ко двору по всей форме, чтобы уже во всем блеске показаться перед новыми друзьями.

***

Александр де Бретей, точнее, управляющий Гейред ван Дален, не догадывался о благодеяниях, которыми осыпал его сын друга. Гейред ван Дален был занят делами, и это обстоятельство не способствовало хорошему настроению. Первоначальная радость от непривычной свободы прошла, и Александр обнаружил, что то, что он принимал за свободу, ею не было.

Иоганн Нассау и Мартин сколько угодно могли говорить, будто управляющий руварда — это почти капитан. Александр знал, что капитан — это совсем немного. Гейред ван Дален мог распоряжаться на Влиланде и в доме руварда в Генте, проверять счета сеньора, передавать письма руварда, встречаться с Шатнуа, Даалманом, Иоганном и Эпинуа, но не мог сделать ничего серьезного — даже проверить сбор налогов или осуществить правосудие.

А проверять было что. И вершить правосудие тоже было нужно. Видеть неладное и не иметь возможности это неладное исправить, было пыткой, от которого за последние годы Александр де Бретей отвык. Это будучи лейтенантом, капитаном и даже полковником, он не слишком обращал внимание на то, что происходит вокруг. Да и что он мог увидеть? Кругозор лейтенанта узок, стоящие перед ним задачи просты и незатейливы, и даже за полковника все решает командующий. Конечно, получив полк, он видел несколько больше, чем видит юный и нищий лейтенант, и все же этот взгляд был ужасающе ограничен, и сейчас он не мог понять, как тогда не задохнулся в удушающей тесноте.

Без малого пять лет назад Жорж безжалостно вырвал его из привычной жизни, и он вновь с удивлением обнаружил, что мир сложен, ярок и велик. Не сразу, конечно... Сначала была досада на взбалмошного губернатора, потом злость, а потом труд, который захватил его целиком. Помощник губернатора Турени, командующий гарнизоном Гента, рувард Низинных земель… И сейчас Александр осознал, что свобода была не в безвестности, а в возможности действовать, влиять на огромный мир вокруг, исправлять его к лучшему. А еще он понял увлечение Жоржа медициной. Не игрушка, как он тогда легкомысленно сказал, а свобода — действие, влияние и исправление мира.

Оставалось решить, как вернуть свободу действий себе. Александр де Бретей «находился в заточении в Лоше» и не мог объявиться в Низинных землях, чтобы продолжить свои труды. Значит, Гейред ван Дален должен был взять на себя значительную долю его забот, не без помощи руварда, конечно, который имел право наделить его всеми необходимыми полномочиями. Александр мысленно представил необходимый документ, а потом привычно начал писать. Строки были ровными, формулировки четкими, подпись и печать не оставляли ни малейшего сомнения, кто выписал документ. Дату Александр поставил десятью днями ранее своей поездки во Францию.

И его жизнь вновь круто изменилась.

Инспектор руварда не мог жить так, как простой управляющий, и теперь Гейред ван Дален более не тащился в хвосте процессий принцев и не сидел за столом с челядью. Нравилось это кому-то или нет, но инспектору руварда надо было кланяться, а распоряжения немедленно выполнять. Пытаться купить господина инспектора тоже было бесполезно, потому что Гейред ван Дален не только был безоговорочно честен, но еще и совершенно неделикатен, и при первой же попытке всучить ему взятку схватился за клинок, а промахнулся по взяточнику исключительно из-за отсутствия одного глаза и сильной хромоты. Еще одна попытка подкупа со стороны купца из Голландии привела к тому, что Дален схватился не за клинок, а за свою трость. Трость калеки была тяжелой, так что третей попытки подкупа не последовало.

Александр проверял счета, дамбы и ополчения, наличие оружия и амуниции, а еще прикидывал, где и как можно будет разместить войска. Молчаливому он открываться не стал, но пару раз присутствовал на его советах, вставлял свои замечания и неизменно отвечал, что рувард вернется, надо только усердно трудиться и тренировать полки Низинных земель.

Первое время Александр недоумевал, почему все эти господа не узнают в нем Бретея, но потом сообразил, что, строго говоря, они не так уж и часто его видели. А когда видели, он был облачен то в доспехах, то в сукно и кожу, а частенько еще и красовался верхом на великолепном вороном фризе. Сравнить невысокую пузатую Звездочку с его верным боевым товарищем было невозможно, как невозможно было увидеть в покалеченном молодом офицере блистательного вельможу и руварда Низинных земель. К тому же Александр де Бретей был вежлив, соблюдал этикет и крайне редко повышал голос, а Гейред ван Дален, с удивлением обнаружив, что все эти люди почему-то считают его слегка глуховатым, решил не сдерживать себя — говорил громко, отрывисто и четко, без всяких расшаркиваний, не стесняясь вставлять солдатские словечки. И это приносило свои плоды.

Почему-то вид еще совсем молодого изуродованного и покалеченного офицера, упрямо ковыляющего по лестницам, дамбам и мостам, производил на всех такое впечатление, что его распоряжения стремились выполнить как можно скорей, а если иногда и не сразу, то лишь потому, что не все удавалось сделать с первого раза.

С Александром де Бретеем частенько спорили. С Гейредом ван Даленом не спорили никогда.

Сначала Александра смущало это незаслуженное почтение, и он сам себе казался самозванцем, прикрывшемся чужой славой. А потом он вспомнил про доспех. Разве перед боем он не облачался в кирасу, разве не защищал голову шлемом? Так чем его маскировка отличалась от доспеха? Приходилось признать, что ничем.

Александр вновь чувствовал себя свободным. И вновь мог полностью отдаться делам. Он так привык к своей маскировке, что даже наедине с собой стал забывать снимать повязку и разуваться. А еще от постоянных разъездов, встреч и инспекций Гейред ван Дален и правда стал выглядеть человеком, только-только вставшим с постели после ранений. Инспектор похудел, его единственный открытый глаз стал красным от постоянного недосыпания, но на все попытки ему услужить — застелить постель, взбить перину или просто «погреть» ее — Гейред отвечал резким и категоричным «нет!»

Упрямство молодого человека привело к неожиданным последствиям — слухи, будто увечье офицера было гораздо серьезнее, чем видится, и пострадала не только его нога, но и кое-что еще, стремительно разлетелись среди должностных лиц Низинных земель. И, конечно, слухи тоже имели последствия — распоряжения инспектора стали выполняться в два раза быстрей, да и опасливых взглядов в его сторону стало много больше, потому что молодому человеку, искалеченному настолько, что он не мог надеяться увидеть себя в потомстве, не страшно было уже ничего, а такие люди всегда вызывают трепет.

По общему мнению, Гейреда ван Далена вело одно единственное желание — одержать верх над Испанией.

Александр не обращал внимания на слухи и на смущенные взгляды Иоганна Нассау. А когда младший брат Молчаливого сообщил, что ему ужасно неловко из-за этой нелепой ситуации, только пожал плечами. Его ждали дела и новые поездки, и обращать внимания на чужою глупость времени не было.

Зато когда он все же выкроил время для поездки в Бретей и встречи с Жоржем, его вид основательно напугал друга. В первый миг его высочество вскочил из-за стола, выдохнув лишь пару слов «Что с вами?!», во второй — обессиленно опустился в кресло, прошептав «Не надо меня так пугать…»

— Господи, Жорж, и вы туда же, — произнес Александр. — Это же просто маскировка…

— Вижу, — Жорж-Мишель качнул головой. — Все же я врач. С такими ранениями вы бы полгода не вставали с постели. Однако…

Поднялся из-за стола, подошел к другу, внимательно оглядел с головы до ног.

— Немедленно снимите повязку — это не слишком полезно для глаз, — распорядился он. — Спина не болит?

— Иногда…

— Переобувайтесь! И еще… — принц вновь придирчиво осмотрел друга и, наконец, изрек: — Вам надо отдохнуть и отоспаться. Неделя отдыха пойдет вам на пользу.

— Какая неделя? — возмутился Александр. — Самое большее — три дня.

— Пять, — непреклонно возразил Жорж-Мишель и укоризненно покачал головой. Даже без набитого каблука друг прихрамывал. Принц свистком вызвал какого-то молодого человека, похожего на небогатого горожанина — «Этьен».

Этьен не стал тратить время на слова, ощупал мышцы спины, надавливая так, что Александр при всей своей терпеливости с трудом сдержал вскрик. Друг также коснулся болезненных участков, проворчал «Spasmi musculorum*». Потом принц и Этьен вполголоса вольно, как равные, беседовали об «aegrotus»** , кажется, не особо отягощаясь мнением больного на сей счет. Наконец, они пришли к согласию, и молодой медикус удалился.

Итогом стало второе категоричное «пять дней», флакон скипидара, вылитый в ванну, сброшенная с постели перина и заменившие ее волчьи шкуры, а еще особой конструкции валик под голову.

— Да, Александр, это не каприз принца и не прихоть скучающего друга. Я говорю с вами как врач. Вам нужен сон и отдых — немедленно. Если вы не хотите слечь. И без всей этой маскировки!

— Но ваши люди… — начал было Александр.

— … прекрасно знают, когда надо ослепнуть, оглохнуть и онеметь, — перебил принц. — Я брал с собой самых надежных. Все! О делах будем говорить, когда вы придете в себя. Не беспокойтесь — за это время не смоет ваши Низинные земли.

Жорж был прав. В тиши бывшего дома для прислуги, под охраной людей друга Александр спал сладко и безмятежно, а проснулся полностью отдохнувшим. И лишь открыв глаза, Александр вдруг осознал, как раздражала его несильная, но постоянная боль в спине. Теперь, благодаря другу, он чувствовал себя заново родившимся. До тех пор, пока Этьен не пришел разминать натруженные перекосом спины мышцы. Днем опять была пахнувшая хвоей ванна. Только на третий день Александр перестал вздрагивать от прикосновения к мышцам.

— Вот теперь можно поговорить, — объявил Жорж-Мишель, а Александр с удивлением обнаружил, как основательно устроился в Бретее друг. Новые ковры, прекрасные серебряные подсвечники, новая мебель… А еще новое назначение покоев и три десятка вооруженных до зубов людей. Старый дом для слуг был неузнаваем, превратившись в уютною и при этом крепкую резиденцию принца. — Мне приходится ездить не только по Барруа, но и в Париж, и в Лош, и в Алансон и Шато-Тьерри — там как раз собираются полки вашей армии. Из Бретея получился гораздо лучший штаб, чем из Бар-сюр-Орнен. Там я все время чувствую себя в гостях, хотя мы с матушкой и поделили замок. И, нет, не волнуйтесь, я заезжаю туда регулярно и могу сказать, что у вашей семьи все хорошо.

Александр слушал друга, задавал вопросы и сам отвечал на вопросы Жоржа. Работа двигалась вперед, и он вновь ощутил, что до заветной цели оставался лишь шаг. Ну, возможно, два или три. Цель была близка, как никогда!

— С вашей армией дела идут неплохо, — продолжал рассказ Жорж-Мишель, — если не считать того, что она смешанная. В Алансоне собираются протестанты. В Шато-Тьери католики.

— И вы знаете, кто именно? — Александр даже подался вперед, чтобы не проронить ни слова из рассказа друга.

— Не всех, но некоторых. Во-первых, там Сен-Люк. Не знаю, знакомы ли вы…

— Его жена моя кузина, — бодро сообщил Александр. — Я пару раз с ним встречался.

— Прекрасно, — Жорж-Мишель довольно кивнул. — Могу добавить, что из всех друзей короля он один из самых достойных. Кстати, прекрасный артиллерист.

Его высочество со значительным видом посмотрел на друга, убедился, что тот осознал важность полученной информации и продолжил рассказ:

— У него возникли нелады с Генрихом, еще ему до смерти опротивел придворный балаган, и он решил попытать счастье на службе Франсуа. Еще в Шато-Тьерри прибыл Нанси.

Александр вскинул голову. Не может быть! Нанси будет под его началом? Сам Нанси?!

— Это точно?

— Куда уж точней, — его высочество выразительно поднял правую руку. — Не волнуйтесь, Александр, я уверен, что вы справитесь с этой ситуацией. Уж если в качестве инспектора Гейреда ван Далена вы ухитрились заставить себя слушать, то в качестве руварда и генерала тем более сможете.

Александр де Бретей глубоко вздохнул. Справится. Должен справиться.

— Про протестантов я знаю больше, — говорил меж тем принц. — Люди все достойные — Данжо, Сен-Эньян, Арамиц… Про последнего меня предупредили, что капитан он храбрый и опытный, но дуэлянт, так что приглядывайте…

Рувард кивнул, запоминая.

— Еще Бетюн де Рони*** — тоже может доставить проблемы. Бывший паж Наварры. Говорят, недавно устроил дуэль, разобиделся на Генриха и решил сбежать из Наварры в Нидерланды. Мечтает стать графом Гента.

— Что-что?! — Александр в ошеломлении уставился на друга. — Каким образом?!

— Он же Бетюн, — принялся объяснять Жорж-Мишель. — Может рассчитывать на наследство.

— А куда он собирается деть Эпинуа? — вопросил Александр. — Вообще-то, наследник он. Это не говоря о том, что может статься, титул вообще никто не получит — возьмет его нынешняя держательница и завещает Франсуа. А что? — ответил он на недоверчивый взгляд друга. — Она уже раз десять говорила это Иоганну — что не хочет еще больше разжигать распрю между братьями.

Принц Религен задумчиво потер подбородок.

— Я могу распорядиться, чтобы Рони убрали из армии, — наконец, проговорил он. — Зачем вам лишние проблемы… Да и свет клином не сошелся на этом мальчишке…

Молодой генерал опомнился.

— Нет, Жорж, не надо. Люди нам нужны, — заявил он. — Я ведь понимал, что в армии будут вчерашние противники, будут дуэлянты, бездельники, которые сами не знают, чего хотят, честолюбцы… Я должен со всем этим справиться. А раз должен — сделаю.

Жорж-Мишель помолчал, раздумывая, а потом кивнул.

— Хорошо. Скажу в утешении, что там будет еще один человек со всем своим полком — господин де Муи, — сообщил принц. — На него вы сможете положиться. Да, было дело — встречался я с ним на поле брани, но он всегда проявлял себя как благородный и достойный человек, — тон Жоржа, как всегда, должен был внушать уверенность и спокойствие, но Александру казалось, будто голос друга звучит траурным колоколом. — А еще мы не раз распивали вместе…

Принц оборвал речь, обнаружив, что друг побелел, как полотно.

— Александр, что случилось? У вас такой вид, будто вы увидали призрак…

Рувард молчал, стараясь привести в порядок мысли и остановить их гибельный хоровод. Полузабытое воспоминание, которое он много лет пытался загнать в самый дальний угол памяти… И почти загнал. Полузабытое ощущение… Боль и гнев… И удивление от того, что способны сотворить люди.

— Это хуже, чем мальчишка Рони? — тихо поинтересовался Жорж-Мишель.

Александр встал, качнулся от резкого движения, подошел к окну и прислонился пылающим лбом к переплетам окна. Наверное, де Муи не так уж и виноват. Если не считать того, что он даже не спросил…

Резко отвернулся от окна.

— Это случилось в марте семьдесят третьего года, — вполголоса начал он. На фоне окна лицо молодого человека было не разглядеть, но Жорж-Мишель не рискнул подойти, чтобы не спугнуть редкую откровенность друга. А потом понял, почему Александр почти никогда не рассказывал, как жил после своего бегства. — Бриссак приказал нам сдаться де Муи. Мы не хотели, мы считали, что можем сражаться… но… приказ есть приказ.

Александр привалился к стене, и Жорж-Мишель разглядел, что тот на миг прикрыл глаза.

— Де Муи был очень любезен, и все же… Нам пришлось сдать оружие… Офицеров заперли в церкви, солдат загнали на огороженный луг и поставили часовых, а нашего полковника господин де Муи пригласил на ужин, — в тоне руварда — ровном и бесстрастном, впервые послышался едкий сарказм. — Пьер был со мной. Все считали его моим родственником, возможно, дядюшкой — поэтому он был в церкви, а не там — на лугу…

Александр шагнул вперед, вновь захромав, опустился на стул, подпер кулаком подбородок, помолчал.

— Сначала все было тихо, а потом… не знаю, откуда это пошло… кто-то крикнул, что среди пленных офицеров есть любимчик короля Карла, — быстро и тихо заговорил молодой генерал, — и что этот любимчик вместе с солдатами был в Париже в ту ночь… Ну да, Жорж, мы были, — почти с вызовом проговорил рувард и вскинул голову. — Но Богом клянусь, мы не убивали, точнее, убивали, но лишь тех мерзавцев, что лезли на штурм дома Сен-Жилей. Мы отбивались — мои люди и люди Сен-Жиля, католики и протестанты, плечом к плечу...

— Протестанты? — удивился Жорж-Мишель. — Но ведь господин де Сен-Жиль был католиком.

— Да, но его родственники протестанты — Монтескью-Фезенсаки… Я вывез из Парижа всех… Думал, все закончилось, а оказалось — нет… Де Муи где-то ужинал, — после паузы продолжил Александр. — Его офицеры пытались успокоить людей, но одному из них сбили с головы шляпу, они махнули руками и ушли. И тогда все вообще пошло вразнос.

Александр де Бретей огляделся, будто что-то искал, не нашел и вновь заговорил.

— Знаете, как бывает? «Кто был в Париже… Лучше признаться, иначе перережем всех…» Мои люди вышли, и их стали убивать одного за другим… Как мясники скот. Безоружных… Я все видел, и ничего не мог сделать. Я поклялся, что отомщу, но не верил, что выживу. Хотя эта клятва помогала держаться… А потом они вспомнили, что есть же офицер и вошли в церковь… И опять тот же вопрос: «Кто был в Париже…»

Жорж-Мишель сокрушенно покачал головой.

— Пьер пытался меня удержать, но не умирать же всем! Тех не интересовала правда, они просто решали, как меня убить. Нож и пуля слишком милосердно, закапывать или топить — ничего не видно, для костра нет дров… Решили повесить. Да, Жорж, я знаю, что такое веревка на шее. Знаю… А потом явился де Муи… Должно быть, ему рассказали, что происходит. Или он закончил ужинать, не знаю… Он наорал на солдат, врезал одному по роже, других разогнал… Но его тоже не интересовала правда. Ночью он дал нас с Пьером лошадей и велел убираться. Мол, из-за такого мерзавца, как я, он не хочет, чтобы в полку были волнения. Еще сказал, мол, если бы знал, что среди офицеров Бретей, не стал бы принимать сдачу. И в будущем не станет брать меня в плен… Я не сдержался, сказал, что он уже клятвопреступник, что его солдаты убили невинных людей… Но он не желал слушать, тем более какого-то нищего лейтенантика. Заявил, что если я доживу до чина полковника, что ж, я знаю, где его найти, и тогда, так и быть, он поговорит со мной на языке пушек. А еще надеется, что мне хватит ума сдохнуть так, чтобы не обременять его необходимостью хоронить мерзавца…

Александр помолчал, перебирая в памяти события девятилетней давности. Поднял голову, и Жорж-Мишель с облегчением увидел, что взгляд друга был уже не столь застывшим.

— Знаете, Жорж, я благодарен вам за то, что вы вырвали меня из армии Бриссака. Я не сразу это понял, но хорошим там бы не кончилось. После того случая Бриссаку было несколько неловко, но не так чтобы сильно. Взвод он мне дал, но можете представить, как меня встретили. Я год жил, как в Аду. И только через год, когда все поняли, что я не кладу людей почем зря, меня признали своим. Правда, к этому прилагалась полная безбашенность и редкая везучесть. Бриссак отправлял меня туда, куда в здравом уме никто не сунется. Никто чаще меня не ходил в разведку, не сидел в засаде и не отвлекал на себя врага… Я искал смерти… Там меня встретили бы мои товарищи, и я смог бы честно смотреть им в глаза… Но смерть — сука такая! — мела хвостом перед всеми, но только не передо мной. Пришлось учиться жить со всем этим. Я научился. Правда.

Александр встал и вновь подошел к окну. Посмотрел на полуразобранные, засыпанные снегом стены замка. Снег был уже не тот — более рыхлый, как бывает в конце зимы, когда дни становятся длиннее, а солнце теплее. В Низинных землях Александр научился разбираться и в этом. Совсем скоро они выступят в поход. И значит… Молодой рувард решительно повернулся к другу.

— Я клялся отомстить, но я не стану из-за мести ставить под удар наш поход в Низинные земли, — объявил он. — К тому же лучшая месть — это заставить полковника де Муи подчиняться приказам генерала Бретея. Если он так хорош, что ж, надеюсь, у вашего приятеля хватит ума выполнять мои приказы, потому что неповиновения я не потерплю!

Это прозвучало столь внушительно, что, казалось, могущественный регент одной из богатейших стран Европы отдает приказ мелкому немецкому принцу. Александр сказал это и вдруг сам онемел. Он разговаривает подобным тоном со старшим родственником и другом? Со своим королем? Попытался найти слова извинений, но в голове не осталось ни одной мысли, а на языке ни одного слова.

К его потрясению, Жорж-Мишель улыбнулся:

— Вижу, общение с Гейредом ван Даленом пошло вам на пользу, друг мой. Что вас смущает? — добродушно вопросил он. — Кроткий рувард — это не то, что нужно Нидерландам. Теперь же я вижу, что вы справитесь со всеми проблемами, и потому даже не стану предлагать перевести полк де Муи ко мне. Хотите вина? — Жорж-Мишель решительно сменил тему разговора. — И, кстати, какое вино вы предпочитаете?

— А у вас есть выбор? — в удивлении проговорил Александр.

— Вообще-то не у меня, а у вас, — с той же улыбкой отвечал Жорж-Мишель. — Здесь прекрасный винный погреб. Я нашел его совершенно случайно, — поведал он. — Судя по всему, ваши верные слуги спасали здесь хозяйское вино от Жамара. А еще вам надо будет примерить доспехи — я распорядился доставить их сюда. И опробовать новое оружие.

Жорж-Мишель улыбался, но на души скребли самые злобные и свирепые кошки. Два дня назад он испугался маскировки друга, но сейчас с ужасом размышлял, что эта повязка, этот ужасающий шрам и хромота могли стать правдой. Александра могли изуродовать, могли покалечить, могли убить… И он бы ничего не смог сделать! Думать об этом, переживать это было мучительно, но принц почти героическим усилием изгнал из мыслей кошмары и беззаботно ухмыльнулся:

— А, знаете, Тассис разрешил вас расковать и даже принести вам в камеру лютню, — сообщил он.

— Что это с ним?

— А как же! Мало радости, когда вам шипят в спину и в лицо, — не без удовольствия сообщил Жорж-Мишель. — Д’О всему свету «разболтал», что ваш «ужасный арест» был вызван не моей прихотью, а требованиями посла. Вот и догадайтесь, как много интересного услышал в свой адрес маркиз. И что обидно — дам ведь не вызовешь на дуэль! А тут еще Крийон сказал свое слово.

Александр в удивлении воззрился на друга. Он что-то не помнил, чтобы Крийон хоть когда-то испытывал к нему симпатию. Ну, разве что, в пику испанцам…

— Да, нет, — рассмеялся Жорж-Мишель, — он невольно подтвердил нашу версию событий. Тассис, конечно, верный муж, но его все же расстроила неприязнь дам и, в кои-то веки, он попробовал оправдаться. Мол, у него не было выхода… Если молодой человек, пусть и по недомыслию, воевал с Испанией и осаждал крепости, он обязан был добиться его ареста. Вот только мимо проходил Крийон и поднял Тассиса на смех. Заявил, что единственные крепости, которые когда-либо осаждал шевалье Александр, почему-то носили исключительно женские имена — то Невер, то Люс, то Ториньи…

— Не было такого! — возмутился Александр. — С Жийоной я просто дружил.

— Да, какая разница, друг мой, — отмахнулся принц. — Все знают, что Крийон никогда не лжет, а он еще заявил, будто я всегда прятал вас от разъяренных мужей в армии. Причем уже после сдачи крепостей на милость победителя… Ну, и что оставалось Тассису? Только поверить, — Жорж-Мишель усмехнулся. — После этого он и разрешил снять с вас цепи. А вот выпустить вас на свободу не позволил. Сказал, что вы слишком подвержены чужому влиянию, поэтому вам лучше оставаться под замком — почти до самой поездки в Испанию. И да, почитайте! Я обещал Тассису передать вам текст для заучивания — передаю.

Жорж-Мишель протянул другу папку, обтянутую красным бархатом, а когда Александр раскрыл ее, добавил:

— Правка моя. Я вырвал у маркиза эти уступки, все же речь идет о моем родственнике и воспитаннике. А вот добиться, чтобы покаяние проходило скромно, только перед высшими сановниками, мне не удалось, хотя я и старался, — уже серьезнее сообщил он. — Вальядолид жаждет, чтобы рувард Низинных земель каялся перед всем двором. И, Александр, — уже совсем серьезно, даже без намека на улыбку, проговорил принц, — будьте осторожны. Мне не нравится, что Тассис расспрашивал о вас — в смысле, о Гейреде ван Далене. Интересовался, не слышал ли я от вас каких-либо сведений о нем. Конечно, я честно ответил «нет», — на этот раз Жорж-Мишель криво усмехнулся. — Он решил, что вы подписывали бумаги, которые вам подсовывал Нассау, и полчаса ругался, что Нассау спустил на них исчадия ада — вас.

— Никогда не думал, что скромный инспектор окажется страшнее руварда Низинных земель, — заметил Александр.

— Просто вы еще молоды и не обращаете внимания на некоторые вещи, — заметил Жорж-Мишель. — У мальчишки-руварда — жена, дети, владения, титул, кузен-принц… Видите, как много возможностей оказать давление — запугать или наоборот купить. А что есть у Гейреда ван Далена? Ничего. Человеку, у которого ничего нет, и терять нечего. И вот это обычно и пугает. Знаете, что о вас говорят?

Молодой человек помотал головой.

— Что вам плевать на деньги и почести и единственное, чего вы жаждете, это уничтожить как можно больше испанцев.

Александр смотрел на друга в полном остолбенении.

— Бездна! Но я вовсе не столь кровожаден, — проговорил он. — Вы описываете какое-то чудовище…

— А что еще должны думать люди, когда вы забываете отдыхать, спать и есть, одеваетесь черте во что и не принимаете подарки?

— Что думать, что думать… — проворчал рувард. — Что у нас мало времени, — сообщил он. — А некоторые подарки очень смахивают на взятки. И, Жорж, я не хочу, чтобы меня узнавали, чтобы испанцы обо всем догадались. Я не хочу нового семьдесят второго… Хватит уж!

Вновь поднялся и в волнении прошелся по комнате. Остановился.

— По-моему, нам надо выпить, — наконец-то, проговорил он. — Не знаю, что там хранится в погребе — на ваш выбор — но нам просто необходимо отвлечься.

— Ну, слава Богу, вы поняли, что люди должны отдыхать! — воскликнул Жорж-Мишель. — Возрадуемся! — Александру показалось, будто с зубов друга капает яд. — Не забывайте, что существуют воскресенья — вы же добрый католик… А если не будете это делать, то вы сляжете, особенно с такой маскировкой. И я настаиваю, чтобы вы провели здесь еще три дня. И это не осуждается!

При других обстоятельствах Александр бы мог поспорить, но сейчас вынужден был признать, что друг прав. Без повязки на глазу, без клеевого «шрама», стягивающего кожу, и особенно без набитого каблука он чувствовал себя легко и свободно, словно обрел крылья. А еще он радовался разговорам с другом. Радовался советам. И доспехам. Их привычной и приятной тяжести. И удивительному удобству!

— У меня никогда не было таких удобных доспехов, — говорил он.

— Были, — с несколько преувеличенным неудовольствием ответил Жорж-Мишель. — Но вы от них сбежали. Из всех возможностей учиться военному искусству вы выбрали самый извилистый, тернистый и долгий путь.

Спорить с другом не хотелось, признавать свою вину тоже, и потому Александр предпочитал упражняться в доспехах, обнаружив, что в них можно даже танцевать. Даже гальярду. А еще они были на удивление красивы, и это тоже радовало.

А в последнее утро отдыха Жорж стремительно вошел в его покои — полуодетый, встрепанный, до крайности обеспокоенный.

— Александр! Испанцы назначили награду за вашу голову!

Друг почти бросил на стол какой-то мятый листок, и Александр с удивлением поднял желтоватую листовку — у него качество бумаги было все же лучше.

— И даже не попытались подкупить? — удивился он.

— Все знают, что Гейред ван Дален неподкупен, — сказал, как отрезал, принц.— Александр, это не шутки! Десять тысяч золотых — всего в два раза меньше, чем за Нассау. Вот только всех Нассау хорошо охраняют, а вас нет… Все, возьмешь в охрану моих людей…

Александр молча разглаживая смятую листовку, не отвечая на слова друга. Сейчас его высочество принц Релинген и Блуа нес полнейшую чепуху. Придумать Гейреда ван Далена, так удачно водить за нос испанцев и все для того, чтобы почти открыто заявить, что Жорж прекрасно знает инспектора руварда и заботится о его безопасности? Обеспечить свою безопасность можно было и другим способом. Но сначала стоило изучить принесенный Жоржем документ.

Представленный на листовке портрет вызвал у него раздражение. Текст и вовсе возмутил.

— Да-да, не слишком похож, — нетерпеливо подтвердил Жорж-Мишель, — ну так и хорошо! Во-первых, меньше шансов тебя опознать, во-вторых, это значит, что среди тех, с кем ты ведешь дела, предателей нет.

— Но почему дезертир?! — возмущался Александр. — С какого бока я дезертир? И как вообще калека может называться дезертиром?!

Жорж-Мишель чуть не сплюнул с досады, что вместо того, чтобы обеспокоиться своей безопасностью, друг обращает внимания на какую-то чепуху. Которая и так была очевидна, как божий день. Все же до чего Александр еще наивен!

— Потому что они боятся, что Генеральные Штаты изберут Гейреда ван Далена новым рувардом, раз уж Александр де Бретей находится под арестом, — раздраженно принялся объяснять принц. — А им не нужен деятельный рувард, им нужен юный олух де Бретей, который будет на коленях каяться перед всем испанским двором за себя и за Низинные земли!

Его высочество глубоко вздохнул и постарался унять дрожь рук. Наткнулся на изумленный взгляд друга и понял, что почти утратил над собой власть. Рассказ Александра, омерзительная листовка, страх за друга вывели его из равновесия и лишили способности рассуждать здраво. Зато сейчас он вполне понимал жалобы Иоганна Нассау, о которых рассказывал Александр. А еще понимал, что смятение было не тем, в чем они нуждались. Как там говорил Александр? Они в одном шаге от цели, ну, возможно, в двух или трех. А в трех шагах от цели надо быть собранным, сдержанным и здравомыслящим. И это состояние он себе вернет. Чего бы это не стоило.

— Никто не любит дезертиров, друг мой, — уже спокойно продолжал он. — И если Генеральные Штаты решат избрать Гейреда ван Далена, Гейреду ван Далену придется долго оправдываться и объясняться. Вот поэтому испанцы и назвали вас дезертиром — чтобы бросить на вас тень.

— Мерзавцы!

Жорж-Мишель кивнул.

— Уверен, это мой дядюшка-министр. Его стиль.

— Да? — Александр в недоумении приподнял бровь. — Ваш дядюшка настолько мелочен? Сначала экономит на награде, а потом на бумаге и печати. Или у него так проявляется ненависть? Кстати, о ненависти, — молодой человек сдвинул брови, а Жорж-Мишель вновь увидел руварда Низинных земель, а еще его грозного инспектора, о котором так много судачили во всех окрестных землях. — Надо выяснить, кто из наших печатников настолько потерял стыд, что издает подстрекательские листовки врага…

— А с чего вы решили, будто это печатали в Нидерландах?

— Так иначе не успеть, — уверено отвечал Александр. — Это гонца с заказом можно отправить из Испании в Нидерланды самым спешным образом — ну, загонит он нескольких лошадей, зато доберется до цели в шесть дней. А тираж так не повезешь. С телегами не помчишься вскачь. Тем более в это время года. Значит, листовки печатали в Нидерландах. Такое спускать нельзя.

— У нас нет времени проводить расследование, — возразил Жорж-Мишель. — Вам еще армию инспектировать…

Рувард Низинных земель задумчиво кивнул. Время летело вскачь, дел меньше не становилось, напротив — в ходе решения одних проблем сразу же возникали другие. И при этом ни одно из дел откладывать было нельзя. А что если…

Александр де Бретей вскинул голову. Его глаза победно сверкали. Вряд ли первый министр его католического величества думал сэкономить на бумаге и краске, когда отдавал приказ. Десять тысяч за его голову и это убожество? Кто-то решил слегка обогатиться за счет дядюшки Жоржа, очевидно! Что ж, этим надо пользоваться.

— Пусть расследование проводят испанцы, — объявил он. — Знаете, что надо сделать? — с азартов вопросил молодой рувард. — Напишите письмо вашему дядюшке. Скажите, что вы возмущены, почему его волю посмели высказать столь убогим способом. Еще можно написать, что вы специально ездили в Лош и расспрашивали своего кузена, но и он не смог по этой листовке опознать преступника. Хотя очень и очень старался, чтобы получить ваше прощение. И, кстати, Жорж, у вас есть еще один экземпляр — не столь мятый? Надо будет приложить лист.

— Целая пачка, — Жорж-Мишель счел, что при всей абсурдности идеи, она вполне могла принести плоды. — Хорошо, я напишу. Но все же вам нужна охрана. Как вы собираетесь возвращаться в Низинные земли?

Александр улыбнулся.

— Так я и не собирался возвращаться прямо сейчас, — сообщил он. — Я хотел, если не найду вас здесь, съездить в Бар-сюр-Орнен. А теперь поеду в Алансон. Раз уж дело дошло до покушений, надо все делать быстро. И разобраться, наконец, с армией.

Его высочество согласно кивнул. В словах друга был смысл. К тому же ему хотелось, чтобы сейчас, когда о награде за голову Александра было обещано столько золота, он некоторое время побыл вдали от Нидерландов.

— С католиками я примерно представляю, что делать, — продолжал меж тем Александр, —поэтому решать проблемы буду с протестантами. Знаете, — рувард задумчиво потер подбородок, — я хорошо знаю протестантов Низинных земель, а вот с французскими дело обстоит хуже. Пора знакомиться…

Жорж-Мишель хотел было сказать, что его слегка беспокоит такой выбор, но понял, что это бесполезно. Армию и правда надо было знать.

— Поеду без маскировки, как обычный молодой дворянин, который ищет, кому бы предложить свою шпагу, — Александр говорил медленно, словно рассуждал вслух. — Во Франции я не столь известен, чтобы каждый встречный узнавал меня в лицо.

— Но охрану-то возьмите, — попросил Жорж-Мишель. — Человек десять…

— Хорошо, — Александр не стал противиться здравому смыслу. — Выберите для отряда опытного сержанта, а я буду среди солдат… Таких отрядов в нашей Франции столько, что на нас никто и не взглянет. Никакой опасности… И еще — где конкретно располагается лагерь армии, и кто там сейчас главный?

Подготовка к поездке заняла немного времени. Жорж-Мишель передал Александру письма для Сент-Эньяна и д’О (на тот случай, если суперинтендант нагрянет в армию), приказал своим людям снять его цвета, а еще предложил другу выбрать нормального коня и оставить «пузатое недоразумение».

Последнее предложение Александр тоже не стал отвергать, но прощался со Звездочкой так, словно это был великолепный боевой конь.

— А вы как думаете? — ответил молодой человек на немой вопрос друга. — Мы столько вместе прошли… Конечно, она моя верная подруга. И да, Жорж, — уже другим, деловым тоном заговорил рувард. — После армии я не стану возвращаться сюда, а поеду на Влиланд. Отправьте туда с кем-нибудь Звездочку, а ваших людей я отпущу, когда доберусь до дома.

Жорж-Мишель кивнул и ничего не стал говорить на последние слова друга. «Домой»… Друг собирался вернуться «домой». Домом стал для него Влиланд и Гент. И, значит, они и правда были в двух шагах от цели. Ну, хорошо, — сам себе возразил он, — будем считать, что в трех!

______________________

* Мышечный спазм (лат.)

** Больной (лат.)

*** Максимиллиан де Бетюн, барон де Рони (р. 1560), будущий герцог де Сюлли и министр Генриха IV.

Глава 42. Прошлое и будущее

— А как вы назоветесь, если вас спросят об имени? — перед самым его отъездом поинтересовался принц Релингена и Блуа.

— Франсуа из Пикардии, и это будет чистой правдой, — спокойно отвечал Александр де Бретей, знавший, казалось, все ответы на все вопросы. Все необходимые документы были при нем, в том числе патент генерала и патент инспектора руварда Низинных земель, а он сам чувствовал себя человеком, который долго и упорно карабкался в гору за святым Граалем, а сейчас ему оставалось только руку протянуть за святыней. — И, кстати, про Звездочку не забудьте, и пусть ей закрасят пятно на лбу. Когда Мишель подрастет — будет учиться ездить на ней верхом…

Жорж-Мишель в изумлении уставился на друга:

— Господь с вами, Александр, у Мишеля есть пони! — напомнил он.

— Ну, да, есть, — согласился рувард. — Но вот когда пони будет для него мал, а конь еще велик — Звездочка будет в самый раз. Вы даже не представляете, какая у нее мягкая рысь, — сообщил он. — А послушание… Ей не нужны шпоры!

Его высочество понял, что восторгаться «пузатым недоразумением» его друг способен долго и совершенно искренне, и потому только безнадежно махнул рукой.

А тем временем дела призывали руварда в дорогу, так что прощание получилось скомканным. Зато Александр сразу убедился, что люди Жоржа свое дело знали. И уж тем более знали, что должны изображать для всех встречных, и кого должны охранять. Утомленные недавними распрями и обрадованные новым миром, путники не обращали на небольшой вооруженный отряд ни малейшего внимания, так что происшествий в дороге у Александра не было, но рувард не сомневался, что в случае необходимости люди Жоржа умрут, но сделают все, чтобы с его головы не упал даже волос.

Каждый день дороги приближал для путников весну, снега не было, разве что под тенистыми деревьями можно было разглядеть ошметки изрядно потемневшего льда. Алансон мало чем отличался от других городов, здесь тоже было две реки, да и замки с церквями казались Александру смутно знакомыми, а дела не оставляли времени на то, чтобы глазеть на красоты города, придирчиво сравнивая их с Гентом. Только привычная вежливость заставила руварда перейти на шаг, иначе он пустил бы коня в галоп, радуясь скорому окончанию пути.

Военный лагерь под Алансоном приятно удивил руварда порядком и ровными рядами палаток, установленными с такой аккуратностью, слово расстояние между ними вымерялось веревкой. Опыт Александра свидетельствовал, что в лагерях протестантов далеко не всегда царил порядок, и, значит, господин де Сент-Эньян прекрасно знал воинское ремесло. А еще в лагерь невозможно было войти, миновав часовых — и это тоже встретило полное одобрение генерала. Сержант Жоржа, прекрасно понимавший, когда надо изображать командира, а когда отступить перед настоящим командующим, почтительно отстал от генерала на половину конского корпуса, и Александр коротко бросил часовому:

— Пакет полковнику де Сент-Эньяну от его высочества принца Релингена.

Командир часовых кивнул, а потом сообщил Александру, что его проводят.

— Ваши люди будут ждать здесь, — невозмутимо проговорил офицер. — Не беспокойтесь, о них позаботятся.

О том, что офицер говорит правду, Александр убедился тотчас. А еще убедился, что порядок в лагере царил не только с виду. Здесь не было праздношатающихся, не было пьяных, не было слышно громких голосов ссорящихся людей… Солдаты и офицеры были заняты делом, а по дороге к полковнику Александр дважды видел патрули. Штандарты также пребывали в полном порядке и лучше всяких слов докладывали генералу, кем ему предстоит командовать. Подобный порядок внушал уважение и надежду.

Палатка человека, на которого Жорж возложил командование лагерем, ничем не отличалась от остальных палаток, а полковник де Сент-Эньян был немолодым офицером с лицом, исчерченным таким количеством морщин, что оно напоминало печеное яблоко. Даже благородная седина не могла придать этому человеку хоть сколько-нибудь благообразный вид, и больше всего он напоминал уставшего торговца, который по какому-то недоразумению облачился в воинский наряд. Однако стоило Александру произнести заветные слова «Пакет от принца Релингена и Блуа», как полковник преобразился. На лице появилось одушевление, в глазах живой интерес — казалось, будто де Сент-Эньян разом сбросил не меньше десятка самых тяжких лет жизни. И пакет он распечатывал с такой поспешностью, что даже не стал проверять целостность печатей. «А вот это уже непорядок», — решил рувард, но одновременно признал, что бравые полковники не всегда обращают внимание на подобные мелочи.

Сент-Эньян не прочел, а проглотил письмо и требовательно уставился на Александра:

— Его высочество пишет, что самое важное мне сообщите вы. Скажите, когда нам ждать командующего? Это ведь будет его высочество, не так ли?

— Ваш командующий я, — просто ответил рувард и передал полковнику еще один документ — свой патент генерала. — Александр де Бретей, волей Генеральных Штатов регент и генерал Низинных земель, — почти провозгласил молодой человек. — Его христианнейшее величество король Генрих III подтвердил мой чин генерала. И, чтобы не было недоразумений — я католик.

Полковник в потрясении уставился на генерала, и Александр понял, что стоит сделать некоторые разъяснения.

— Если вам будет от этого легче, полковник, в армии я с семьдесят первого года, — уже мирно сообщил он. — И я два года прожил в Генте. Полагаю, это снимает вопросы о том, как я отношусь к протестантам.

— Вы выдержали в Генте два года? — охнул Сент-Эньян, глядя на генерала почти с благоговейным ужасом.

— Почему «выдержал»? — в свою очередь удивился рувард. — Гент прекрасный город и ничуть не уступает Парижу. Во всяком случае, он гораздо чище, — добавил генерал. — И, слава Богу, там нет кварталов нищих, грабителей и воров …

— Но я слышал, там не очень любят дворян, — осторожно заметил Сент-Эньян.

— В Генте не любят изменников, — возразил Александр, — а своих граждан не обижают, — и эти простые слова, сказанные спокойно и как-то обыденно, произвели такое впечатление на полковника, что он издал невнятное восклицание и замер, более всего напоминая соляной столп. Александр понял, что сакраментального вопроса, где он был и что делал в августе семьдесят второго, может не ждать, но все же решил прояснить и этот вопрос:

— И, чтобы не возвращаться к этому, — вновь заговорил он. — В августе семьдесят второго я вывозил из Парижа свою невесту, ее престарелого отца и родственников — Монтескью-Фезенсаков…

— Так это вы отбивали те три штурма? — ошеломленно проговорил полковник.

— А вы откуда знаете? — с не меньшим удивлением вопросил генерал.

— Мне рассказывал Жан де Монтескью. Он говорил, будто дом оборонял мальчишка и перебил уйму католиков…

— Не католиков, а грабителей и мерзавцев, — несколько резче, чем хотел, отвечал генерал. — А что до их вероисповедания, так я им не интересовался!

Впрочем, неожиданная болтливость кузена Соланж решала множества проблем, и Александр был благодарен «пьянице» за правду, даже если он и назвал его мальчишкой. А с другой стороны, кем еще он мог его счесть?

— Впрочем, полковник, это дела прошлые, — вновь заговорил Александр де Бретей, возвращаясь к деловому тону, — а сейчас нам надо думать о настоящем и будущем. Я останусь в лагере на несколько дней, распорядитесь установить мне палатку и позаботиться о моих людях. А прямо сейчас соберите на совет всех полковников. О моем прибытии пока не говорите — для всех я посланник принца Релингена и зачитаю его письмо. Наши цели, мое командование держать в тайне. Испанцы не должны ничего узнать. В семьдесят втором вы слишком громко говорили о защите Низинных земель, так громко, что вас услышали в Испании — и подготовились. Это не должно повториться.

— Но они же все равно узнают, — вздохнул Сент-Эньян.

— Конечно, — согласился генерал. — Но когда будет слишком поздно.

Александр де Бретей непринужденно расположился за столом.

— Поторопите людей, у нас мало времени.

Людей Сент-Эньян собрал с удивительной быстротой, и пока офицеры входили в палатку и занимали столь же спешно принесенные табуреты, генерал де Бретей размышлял, что это мало чем отличается от заседаний Совета Восемнадцати или Генеральных Штатов. Точнее, отличается, но в лучшую сторону.

Во-первых, полковников было меньше. Во-вторых, их не надо было уговаривать, убеждать, уламывать и вообще тратить на них свое красноречие. Надо было просто отдать приказ, а потом проверить его выполнение.

Ошеломление офицеров после его представления тоже было ожидаемо, но на заседаниях Генеральных Штатов случалось еще и не такое.

— Да, господа, регент Низинных земель, гражданин города Гента, генерал наихристианнейшего короля и граф де Бретей — именно в такой последовательности, — объявил рувард. — Совсем скоро мы выступим в поход и соединимся с другой частью армии — католической. И вам, господа, надо научиться относиться к ним, как боевым товарищам, у которых общий враг — испанцы. А в Низинных землях вам предстоит защищать, как ваших единоверцев, так и тех же католиков, последователей Лютера, Цвингли, Йориса, Менно…

— А это кто? — выдохнул один из офицеров.

— Не важно, — отмахнулся Александр. — Главное, что они христиане. Впрочем, — поправил себя генерал, — евреи там тоже будут и их тоже нельзя обижать. Это очень простое правило. В моей армии все правила предельно просты: никаких ссор, свар, бесед о политике, религиозных диспутов и тем более дуэлей. Дуэли запрещены. Убийства пленных запрещены, — генерал обвел взглядом собравшихся и остановился на полковнике де Муи. С момента представления полковник более всего напоминал человека, получившего хороший удар дубиной по голове. — Неумеренное винопитие тоже запрещено. При всех реквизициях докладывать мне в течение суток. Я должен точно знать, где, у кого, что и в каком количестве было реквизировано. Вопросы связи и взаимодействия будут доведены до каждого из вас отдельно. Завтра я проверю боевую готовность ваших солдат и младших офицеров, и жду доклады об укомплектованности ваших полков. Свободны.

Офицеры расходились оживленными и воодушевленными, а генерал де Бретей смотрел на полковника де Муи. Тот отстал от товарищей и сейчас стоял у входа в палатку, напряженно вглядываясь в лицо командующего, будто в его чертах стараясь прочесть приговор себе. Генерал был спокоен. Встреча, которую он то со свирепой надеждой, то со страхом ожидал почти десять лет, состоялась.

И что? Ничего.

Александр де Бретей вдруг со всей ясностью осознал, что в нем почти ничего не осталось от юного лейтенанта Жерара де Саше, проклинавшего свою беспомощность и нарушившего слово протестантского полковника. Он столько раз умирал и воскресал, что уже потерял счет бесконечным милостям Создателя.

Посмотрел на перстень с саламандрой — сказочным существом, которое лишь закаляется в огне, способным уничтожить любое другое творение Всевышнего. И этот новый, возрожденный человек не имел по отношению к господину де Муи никаких чувств, а только желание, чтобы тот как можно точнее и правильнее выполнял его приказы и следовал его замыслам. Он опять мысленно поблагодарил друга, подарившего ему и это ощущение свободы, чувство освобождения от своего прошлого. Вспомнил вдруг, как они читали переложенного на французский «Прометея» Эсхила, как спорили, и он тогда даже вообразить не мог, что трагедия выдуманного гением греческого автора титана станет предвозвестником его будущей судьбы.

Что ж, раз он Прометей, что ему до страхов и переживаний де Муи? Богам и титанам нет нужды снисходить до простых смертных. А еще он подумал, что все сказал полковнику девять лет назад, и если у господина де Муи было, что сказать шевалье де Бретею, тех двух лет, что он пробыл в Турени, было вполне достаточно. А раз так, к чему тратить время, которого у них нет, и повторять слова, которые уже были сказаны?

Он сухо сообщил господину де Муи, что у командующего нет для него отдельных поручений, и повернулся спиной, давая понять, что разговор окончен.

Решится де Муи заговорить или нет?

Де Муи не решился. Когда Александр де Бретей обернулся, палатка была пуста.

Молодой генерал подошел к столу и вдруг понял, что тот самый де Муи, воспоминание о котором основательно отравляло ему жизнь, особенно в первый год после гибели его людей, сейчас находится в полной его власти. Он был волен отправить его в самоубийственный штурм — на то же Турне, и ни один человек во всей армии не посмеет сказать ему ни слова против.

Они сами явились под его начало — по доброй воле, пусть и не знали, кто станет их командующим. Они сами вручили свои жизни в его руки, сами отдали ему свою волю, сами поклялись молчать и подчиняться. Сейчас они были только орудиями в его руках, почти ничем не отличавшиеся от шпаг или кинжалов — впрочем, они все же умели говорить. Но даже это умение не возвышало их, а лишь облегчало ему постановку перед ними задач и проверку их выполнения.

Они были орудиями, и Александр возблагодарил эту мысль. Как бы он посылал их в атаки, возможно, на смерть, если бы продолжал думать о них, как о людях, размышлять об их женах, детях и матерях, об их несостоявшихся планах и мечтах? Всего лишь фигурки на шахматной доске, — твердил себе Александр, — иначе все их планы можно было отложить, даже не начиная, и это погубит миллионы людей, всех тех, кто не может взять в руки оружие — женщин, стариков и детей. Особенно детей… Дети — это будущее…

А потом, когда они победят, он оплачет павших и воздаст почести выжившим, но сейчас значение имело лишь одно — его воля и их повиновение.

Во имя жизни Низинных земель!

***

На следующий день Александр де Бретей убедился, как много сделали Жорж и д’О для комплектования армии — учиться ему и учиться. Зато он тоже мог кое-чему поучить строгих кальвинистов. Его система команд была принята с пониманием и некоторым удивлением, почему столь простая идея не пришла в голову кому-либо из них. С необходимостью ходить и выполнять приказы с одной ноги дело обстояло хуже. Для полковников требование Бретея было странным капризом командующего, во всем остальном проявлявшим умения, разум и здравый смысл.

Со вздохом досады генерал понял, что даже фигурам надо что-то разъяснять. С ополченцами было проще — им и в голову не приходило, что придуманные им учения еще никто и никогда не проводил.

— Господа, вы видели, как крестьяне косят? — начал командующий, но сразу же сообразил, что с тем же успехом мог интересоваться, не встречали ли господа гугеноты ангелов. — Хорошо, вы умеете танцевать? — терпеливо вопросил он, а, заметив некоторое смущение в глазах как минимум трети полковников, с облегчением понял, что этим навыком они владеют, хотя и полагают его недостойным. — Да-да, я неоднократно слышал, что это грех, но нарушать слово и убивать — тоже грех, но люди же это делают! — здраво заметил Александр. — К тому же танцы не развлечение, а полезный навык для каждого военного, — решительно объявил он. — Умение перестраиваться нужно и на марше, и в сражении, и танцы прекрасно этому учат. Те из вас, кто умеют танцевать, прекрасно знают, что если вы начнете движение не с той ноги, поменять положение — да просто повернуться! — может оказаться почти невозможным. В танцах вы не попадете в такт музыки и нарушите гармонию танца. В бою вы промешкаете и дадите шанс врагу вас убить и тем самым одержать верх. Временами одно мгновение отделяет жизнь от смерти, поэтому умение правильно перестраиваться, позволит сохранить боеспособность и жизнь вам и вашим людям. Перестроения по команде — это внимательность, дисциплина и организованность. К тому же, когда вся рота и весь полк шагают с одной ноги, это дает солдатам чувство единения, а единение — залог победы. Ваши солдаты должны делать это даже не раздумывая, а достигнуть этого можно только одним способом — повторяя упражнения вновь и вновь. И это касается не только умения ходить.

О том, что постоянные упражнения еще и не оставляют людям времени на свары и прочие безобразия, генерал говорить уже не стал. Эту истину им предстояло узнать на собственной шкуре. Зато Александр в очередной раз убедился, насколько проще было иметь дело с горожанами, которые в отличие от солдат и даже сержантов, никогда не путали право и лево. Объяснение, что правая рука — это рука, в которой солдаты держат ложку, срабатывало не всегда, потому что генерал обнаружил в полках не так уж и мало левшей. Нехватка времени, близость цели и упорство Александра сыграли свою роль, и генералу удалось решить и эту проблему.

А еще, обучая своих гентских ополченцев, Бретей убедился, как много ненужных движений готовы совершать люди, чтобы просто зарядить ружье. Созданные им инструкции не оставляли ничего лишнего, а еще основательно сокращали время выполнения команд. «Усталость в лагере — жизнь в бою», — неизменно отвечал он, когда кто-то из солдат и даже офицеров начинал жаловаться на постоянные учения. На уверения полковников, что солдаты могут отлынивать от выполнения команд, Александр де Бретей с удивившим его самого равнодушием отвечал, что жезлы сержантов и младших офицеров даны им не только для красоты и как символы их власти. Солдаты сколько угодно могли ворчать, лейтенанты и сержанты вдоволь пепелить его злыми взглядами, но у генерала была цель — сохранить жизни людей и боеспособность армии, а каким образом эта цель будет достигнута, его уже не волновало.

Впрочем, между делом рассказанная история, как его ополченцы (генерал сделал вид, будто не замечает пренебрежительных усмешек при упоминании горожан) одержали в Брюсселе верх над испанскими ветеранами, у которых было преимущество внезапности нападения, и даже уложили десяток из них, заставил людей задуматься. И все же репутация генерала была сродни репутации безжалостного и неумолимого чудовища, который днем и ночью подстерегает нерадивых солдат и офицеров, чтобы немедленно пожрать их за малейшую оплошность.

Через два дня полковники обнаружили, что с начала учений количество взысканий, которые они должны были налагать на солдат во внеслужебное время, резко сократилось. Окрыленные этим открытием, офицеры готовы были гонять солдат с рассвета до заката, но генерал здраво напомнил полковникам, что солдатам необходимо есть, спать, отдыхать, чинить одежду и совершать немало других хозяйственных работ.

Еще через два дня Александр понял, что может спокойно уезжать — учения продолжатся и без него. Времени для поездки в Шато-Тьерри уже не было, но генерал надеялся на друга и д’О. Оставалось только отправить к Жоржу одного из его людей с пространным письмом, в котором Александр ясно и четко изложил сложности, с которыми столкнулся, а также поделился опытом преодоления названных трудностей. О полковнике де Муи Александр не написал ничего. Писать было нечего и незачем…

В Низинные земли рувард возвращался с привычной уже радостью и нетерпением. Снега в Нидерландах было пока больше, чем во Франции, зато Ваттово море полностью очистилось ото льда. Ботик готов был взять на борт пассажиров, и Александр лишь слегка удивился напряженности бравых вояк перед лицом ветра и волн. А на пристани Влиланда его, как всегда, поджидал Мартин. «Встречал каждый парус», — вспомнил рувард слова старосты и улыбнулся.

Вопреки обыкновению, староста был неулыбчив, встревожен и хмур, а когда приставленные к руварду телохранители были устроены на отдых и, утолив голод, отправились почивать, молча выложил перед Александром испанскую листовку. Рувард и генерал еще раз пробежал глазами подстрекательский листок и подумал, что надо будет уточнить у друга, написал ли он дядюшке.

— Ну, что, ваша милость, доездились? — вопросил бывший капитан, обнаружив, что сеньор не собирается ни возмущаться, ни тревожиться. — Может, Гейреду ван Далену пора отправиться на отдых?

Александр размышлял лишь пару мгновений, а потом молча помотал головой. Ставший легендой инспектор ван Дален не мог бежать от опасности — по крайней мере, до тех пор, пока в Низинные земли не вернется рувард. А Францу с Влиланда пришлось бы заново зарабатывать авторитет, что при их нехватке времени было непозволительной роскошью.

Староста некоторое время следил за каждым жестом сеньора, а потом тяжко вздохнул:

— Ну, ладно, ваша милость, подобрал я вам охрану — десять человек, китобои, — сообщил он. — Оборонят, сопроводят, с парусами и рулем управятся, с лошадьми тоже... Подучил для вас. И… возвернулись бы вы, наконец, рувардом… Все спокойнее…

На этот раз Александр кивнул, соглашаясь.

— Скоро, Мартин, уже скоро… — Улыбнулся: — И не один… Будет испанцам сюрприз.

— Тогда вам пора собираться, — с сожалением вздохнул староста. — Эх, даже отдохнуть не успеете. Давайте, помогу вам вернуть маскировку…

— Я и сам могу…

— Провозитесь, а времени-то нет, — возразил Мартин. — Вам завтра утром надо отчаливать, иначе опоздаете. Приглядитесь. Видите? Шторм идет.

Александр внимательно вгляделся в волны.

— Какие-то они тихие, — проговорил, наконец, он и вопросительно уставился на собеседника.

— Вот такие и бывают перед самым сильным штормом, — пояснил Мартин. — Либо вам завтра в путь — либо ждать придется неделю, а то и дней десять…

Потерять десять дней было невозможно, и Александр согласился, что Мартин в очередной раз был прав. Однако приступить к маскировке они не успели. Янс Купман примчался как на крыльях, заслышав, что его сеньор явился на Влиланд. А потом за какие-то мгновения на Александра обрушился шквал новостей.

Так «господин ван Дален» узнал, что мальчишка старательно перетряхивал и проветривал господскую одежду, так что все сохранилось до весны в целости и сохранности. А еще Янс обнаружил в доме тайник, правда там ничего нет, зато он очень удобен для хранения денег (Мартин меланхолично кивнул, взглядом указав сеньору на те самые доски, под которыми прятал шкатулки с драгоценностями). Исправно чистил своего ослика и Звездочку, когда ее доставили на остров без его милости (и вновь Мартин кивнул, вполголоса сообщив, что «пузатое недоразумение» явно похорошело).

Янс спешил отчитаться за сделанное, а Александр смотрел на мальчишку и удивлялся случившимся с ним переменам. Еще совсем недавно худой до прозрачности запуганный малец окреп и осмелел. Вот только вид его обветренного лица и исцарапанных рук заставил Александра усомниться, что воспитанник уделял должное внимание занятиям.

— А грамота? А счет? — оборвал рувард поток красноречия мальчишки. — В этом ты тоже достиг успеха?

— С этим, ваша милость, дело обстоит отвратительно, — не выдержал староста. — Сечь молодого господина вы не разрешили...

Янс взглянул на Мартина со смесью снисходительности и безнаказанности, и этот взгляд неприятно поразил Александра.

— ... во всяком случае, об этом вы в инструкциях не написали ни слова, — оговорился староста, тоже заметив взгляд мальчишки.

— Мартин, — подчеркнуто мягко проговорил рувард, — всех детей секут, если они безобразят, даже принцев. Об этом не требуется писать.

Янс Купман удивленно воззрился на взрослых, словно не веря ни ушам своим, ни глазам. Чтобы добрый сеньор приказал угостить его розгой? Да быть того не может!

— Я надеялся, Янс, ты станешь моим помощником, — взялся за увещевания Бретей. — А где-нибудь года через два-три тебя можно будет отправить в университет. А ты что творишь? Хочешь заделаться слугой или просто пасти овец? Не спорю, это тоже достойное занятие, но с твой памятью и сообразительностью это то же самое, что забивать гвозди золотым подсвечником — напрасная трата времени и сил. А еще порча подсвечника, — прозаично добавил Александр. — Для поступления в университет тебе нужны не только грамота и счет, но и знание латыни, да и греческий не повредит. А вместо этого воспитанник руварда хочет остаться неучем! Стыдоба...

— Эх, ваша милость, а если малый болтать начнет? — встревожился староста.

— Кому и что? — скептически проговорил рувард. — Мы на острове, а признаться все равно надо. Да и сомневаюсь я, что среди твоих людей обнаружится простак, не догадавшийся, кто такой Гейред ван Дален.

Мартин усмехнулся:

— Ну да, простаков среди китобоев нет...

Янс Купман растерянно переводил взгляд с одного на другого, а потом обиженно сказал:

— Ваша милость, вот за что вы надо мной смеетесь? Рувард — он ведь как принц... На золоте ест, на белых конях ездит, денег не считает и вообще!.. Не взял бы он меня к себе, вот ни в жисть!

— Но я же взял, — возразил Александр.

Решив, что насмешки продолжаются, Янс залился слезами.

— Ну, все-все, — Александр усадил мальчишку рядом с собой. — Я и правда рувард — у меня даже печать есть и золотая цепь руварда. Но на золоте я не ем. Его можно использовать с большей пользой. К примеру, купить оружие и порох, — пояснил он. — Да и на белом коне я проехался всего один раз, а так у меня вороной и... Звездочка, — с улыбкой добавил рувард. — И деньги я считаю, их любой должен считать, даже короли. Иначе разоришься... А учиться тебе надо. Разве ты не хочешь в университет?

— Матушка хотела для меня... — прошептал Янс.

— Вот и славно, — подвел итог Александр. — Не забудь, я рассчитываю на тебя, не подведи.

Александр не мог решить, что сразило Янса больше — что он рувард или что дозволил (и даже предписал) за провинности мальчишку сечь. Видимо, обе новости поразили его в равной степени, потому что на лице Янса появилось то самое выражение, которое у пажей, солдат и слуг означало осознание всей глубины своей неправоты. И пусть все эти люди не всегда могли сказать, в чем именно заключается неправота, сам факт серьезной провинности они признавали. Вот и воспитанник сообразил, что сеньор, конечно, человек добрый, но закрывать глаза на его нерадение в учебе не станет.

Через час Александр обнаружил, что Янс сидит за книжками и прилежно вспоминает все то, чему его учили три года назад. Судя по всему, эту задачу он благополучно решил. И сразу же наткнулся на новую.

Когда Мартин представил ему охранников-китобоев, Александр де Бретей понял, что больше всего они напоминают ему лихих пиратов. Нельзя сказать, будто ему приходилось встречаться с пиратами, но все же ошибиться он не мог. Одежда телохранителей была в полном порядке — скромная и опрятная, как и подобает простым людям, но вот оружие, а пуще всего — взгляды… Эти взгляды доказывали руварду, что любые безумцы, которые посмеют на него покуситься, бесславно полягут в первые же мгновения нападения, даже если будут иметь значительное численное превосходство. При всем мужестве китобоев научиться так смотреть и раздобыть подобное оружие им было негде, и, значит, вывод напрашивался сам собой.

— Мартин, — Александр счел необходимым расставить все необходимые знаки над буквами. — На Влиланде все китобои… вот такие?

Строгий взгляд руварда, точнее, даже не руварда, а его несгибаемого инспектора лучше всяких слов доказывал старосте, что сеньор шутить не склонен.

— Старшее поколение все, — чистосердечно ответил Мартин, и Александр понял, что является сеньором пиратов. — А вот молодежь… только некоторые. Остальные просто китобои…

— А корабли, про которые ты говорил? — напомнил рувард. — Ты же говорил о торговле… Что торговать выгоднее…

— Выгоднее, — подтвердил бывший капитан. — Но торговле нужна охрана, а где охрана — там и трофеи. Их тоже можно продать.

Александр глубоко вздохнул.

— Мартин, я рувард Низинных земель и я не потерплю пиратства. Если кто-то жаждет сражений — пусть сражается на службе Генеральных Штатов!

— Так мы и получим каперский патент, — с облегчением принялся объяснять староста. — Все по закону, честно… Никакого разбоя, что вы… Я уже и пушки прикупил…

Александр де Бретей видел не так уж много различий между каперами и пиратами, но понял, что сейчас ничего изменить не сможет — даже со всеми полномочиями руварда. Зато потом, когда они победят, он найдет способ навести порядок на море. И единственным способом, который он видел, было создание флота Низинных земель.

Рувард понимал, что сейчас это невозможно. Понимал, что даже после победы они не сразу смогут взяться за такое сложное дело. И все же они это сделают — для безопасности Низинных земель, для свободной торговли и процветания. Потому что до победы им оставался всего один шаг. И они его пройдут!

***

Иоганн Нассау встретил Александра с той же тревогой, что и Жорж, а листовку положил перед ним почти с тем же видом, что и Мартин. Александр понимающе кивнул и сообщил, что обзавелся надежной охраной. «С Влиланда», — внушительно добавил он. И потому, как при упоминании острова успокоился дважды штатгальтер, понял, что единственный не знал, чем промышляли в его владениях. Судя по всему, Иоганн искренне полагал, что каперство — прекрасный способ для небогатого руварда поправить свои дела.

Говорить ничего не хотелось, и Александр перешел к насущным вопросам — встрече французской армии и будущего короля. Многочисленные беседы со штатгальтерами, мэрами, членами Генеральных Штатов и Штатов провинций проходили одна за другой, и переодетый рувард заметил, что после испанской листовки с объявлением награды за его голову, его стали встречать с еще большим почтением, чем прежде.

Только Вильгельм Молчаливый, занятый уламыванием Штатов Голландии признать своим графом принца из дома Валуа, небрежно отмахнулся от неуклюжего поклона «инспектора руварда» и столь же небрежно посоветовал ему подумать об охране. Судя по всему, Гейреда ван Далена старший Нассау уже не числил среди живых, а раз так — чего ради ему было расстраиваться от вида калеки?

Пренебрежение Молчаливого Александру было уже привычно, он давно понял, что подчеркнутая забота принца о простолюдинах и солдатах было обычной показухой, а без внимания сотен восторженных глаз старший Нассау был скуп на чувства, заботу и понимание и считал себя настолько выше всех окружающих, что мог не утруждать себя вежливостью в отношении покалеченного мальчишки. Сделать с этим ничего было нельзя, и потому «Гейред ван Дален» только поинтересовался, как продвигается процедура признания Франсуа сеньором провинций. По его прикидкам, большая часть провинций Утрехтской унии, включая изгнанников из Турне, готовы были признать Валуа — упрямилась только Голландия. И даже посланцы от графств Эно и Намюр готовы были обратиться к любому, предложенному Утрехтской унией принцу, надеясь, что он поможет им освободиться от испанцев.

Молчаливый не счет нужным отвечать, вот только досадливая гримаса старшего Нассау подсказала руварду, что переговоры идут трудно. И все же вмешиваться в беседы Молчаливого было глупо. Александр уже сталкивался с красноречием старшего Нассау и не сомневался, что рано или поздно (а, скорее, рано) тот уболтает Штаты и добьется своего. Оставалось только заехать в Гент, дать распоряжения Даалману, а потом еще встретиться с Эпинуа и выяснить, как идут дела у него.

Пьер де Мелен, принц Эпинуа встретил его уже осточертевшим вопросом, что он предпринял для своей безопасности. Александр молча кивнул на «китобоев» и перевел разговор на прибрежные батареи. Пушки сейчас вдохновляли его больше охраны, а обустроенные батареи больше охов и ахов из-за бесстыдства испанцев.

А потом к Эпинуа примчался запыленный гонец.

Когда Пьер принял из рук шатавшегося от усталости гонца письмо, Александр еще не заподозрил ничего дурного. И когда тот начал читать — все тоже казалось в порядке. А потом Эпинуа взорвался яростью. Даже от хмельных солдат, ошалевших от побед и поражений, Александр не слышал подобных слов. Да и грузчики с Гревской площади и даже отбросы парижского дна выражались сдержанней и приличней.

Эпинуа сыпал площадной бранью, буквально выплевывал слова, которые Александр понимал через одно, хотя принц и ругался на известных ему языках. И, в конце концов, переодетый рувард не выдержал:

— Да что случилось?!

— Они посмели назвать моего брата принцем Эпинуа! — возмущенно выпалил Пьер.

Александр в некоторой озадаченности уставился на собеседника. Ну, да, посмели... Но с чего титулование, которому благодаря испанцам было уже более полугода, могло настолько вывести принца из равновесия? Судя по всему, отгадка крылась в слове «они».

— Кто «они»? — уже с легким нетерпением поинтересовался Александр.

— Да испанцы! Это испанцы написали моему брату! Это они посмели… — Эпинуа даже задохнулся от негодования.

Зато слово «испанцы», произнесенное с таким выражением и напором, что могло бы распахнуть двери, оказало живительное воздействие на людей принца. Услышав крик сеньора, они ворвались в кабинет господина, схватили гонца и в один миг разоружили. Уставший испанец даже не успел охнуть.

Александр начал что-то понимать. Судя по всему, гонец перепутал двух принцев Эпинуа и вместо Рубе приехал к Пьеру. «Бедолага, — с неожиданным сочувствием подумал переодетый рувард. — Это же надо так вляпаться!»

Принц Эпинуа читал послание со все возрастающим негодованиям и через пару минут вновь разразился возмущенными восклицаниями:

— Да как они смеют приказывать моему брату?! Мерзавцы!

Плененный испанец вскинул голову:

— Дон де Бисагра имеет право приказывать любому фламандскому принцу! — гордо провозгласил он.

Александр успел броситься между принцем и пленником.

— Да успокойтесь же вы, Пьер! — крикнул он, стараясь оттолкнуть Эпинуа от испанца. — Сядьте, мне тяжело стоять!

Эпинуа выдохнул, словно его враз оставили все силы. Отшатнулся, устыдившись своей вспышки. Отошел на несколько шагов и почти плюхнулся на табурет

— Отдайте письмо, — скомандовал Александр. — Вы слишком вспыльчивы, чтобы читать письма из Испании.

— Они посмели писать ему по-испански, — пожаловался Пьер, отдавая послание.

— Естественно, сеньор всегда пишет вассалу так, как ему удобнее, — отвечал Александр. — Ваш брат сам выбрал такую участь.

Повернулся к пленнику, внимательно его оглядел. Уставший, едва стоящий на ногах, тот, однако, старательно задирал подбородок, чтобы казаться выше и увереннее в себе.

— Кастилец? — вопросил переодетый рувард, ни на миг не усомнившись в ответе.

— Да! — ответ прозвучал хрипло, но гордо.

— Сержант?

— Лейтенант! — возмутился пленник.

— Вот видите, Пьер, — наставительно проговорил Александр, отвернувшись от посланца. — Этот самый сеньор де Бисагра…

— Дон! — яростно поправил кастильский офицер.

— Неважно, но пусть будет «дон», — небрежно бросил через плечо Александр. — Так вот этот «дон», — рувард продолжил беседу с Эпинуа, — постарался выказать вашему брату уважение — отправил к нему не сержанта, а целого лейтенанта. Вам не на что жаловаться… Все честь по чести…

— Вы еще смеетесь? — удивился Эпинуа.

— Ну, не плакать же, — рассмеялся Александр. — Таким уродам, как я, плакать просто неприлично. Слезы — величайший дар Всевышнего, не стоит их осквернять, — с этими словами Александр сделал знак не отвлекать его и погрузился в чтение. И сразу же восхитился.

Письмо было составлено идеально. Роскошная бумага — до такой ему было еще работать и работать — сразу было видно, кто первым в Европе вступил на путь производства бумаги. Великолепная каллиграфия. У Бретея были документы, составленные в канцелярии его христианнейшего величества, но рядом с этой роскошью даже его генеральский патент выглядел до неприличия скромно. Как и дарственная принцессы Релинген. А здесь было всего лишь письмо. Да, требующее провести расследование, но все же обычное письмо, а не официальный документ! Но как составлено… — Александр с восхищением покачал головой.

Сейчас он убедился, что Жорж все же отправил дядюшке письмо с недовольством из-за убогой листовки. И вот теперь неизвестный ему дон де Бисагра рассуждал о непривлекательности документа, о плохой и нечеткой гравюре, по которой совершенно невозможно опознать преступника, о дурной бумаге, но в письме, посвященном откровенному воровству, ни разу не было упомянуто это слово. Это был шедевр иносказания, высокомерное игнорирование столь низменной вещи, как деньги — в письме шли рассуждения исключительно о красоте. Требования провести самое тщательное расследование «недоразумения» и прислать дону де Бисагре отчет завершали письмо. Принц писал принцу… Последние слова Александр произнес вслух.

— Да какой принц! — взорвался Эпинуа. — Нет никаких принцев Бисагра! Это вообще ворота! Один самозванец пишет другому…

Александру было, что ответить Пьеру, но повторять слова Жоржа о еще одном сыне первого министра он не стал. Просто молча указал на герб и печать.

— Узнаете?

«Вот мы и познакомились», — размышлял он. Правда, из слов Жоржа он счел, что бастард министра еще ребенок, а это письмо явно писал взрослый мужчина, но, возможно, он просто не так понял друга или же друг не так понял художника. В любом случае, послание незаконнорожденного принца должно было попасть к Рубе.

Рувард поднялся и проковылял к пленному офицеру.

— Голоден, лейтенант?

Утробное урчание желудка пленника дало ответ раньше, чем офицер открыл рот.

— Какая разница? — угрюмо проворчал пленник. — Все равно же повесите.

— Это решит суд, — холодно отвечал «Гейред ван Дален».

— Да что с ним церемониться! — вновь вскинулся Эпинуа. Испанское письмо предателю-брату всколыхнуло худшие воспоминание Пьера, выбило из равновесия, в очередной раз заставило мечтать о возмездии. — Вздернуть на воротах и дело с концом!

— Решаю здесь я! — сурово ответил «инспектор руварда» и с таким видом поочередно взглянул на одного и другого, что оба проглотили языки. — Так вот, лейтенант, если ты повинен в бесчинствах, как повелось среди вас, кастильцев, в грабежах, насилиях и убийствах мирных поселян, ты будешь повешен на главной площади города как подлый разбойник без исповеди и отпущения грехов. Если же ты честный враг и в бесчинствах не участвовал, тебя расстреляют, но перед этим мы дадим тебе возможность исповедоваться и причаститься. Впрочем, — «Гейред ван Дален» на мгновение задумался. — Если маркиз Рубе, тот самый, кого ваш дон де Бисагра необоснованно именует принцем Эпинуа, решит обменять тебя на кого-то из своих пленников, что ж — тогда тебе повезет. Не захочет, значит, честная пуля. Увести! — резко скомандовал Александр. — Заприте пленника как следует, но принесите ему еду. Мы не испанцы, чтобы издеваться над пленными, — объявил рувард, обрывая протесты Эпинуа.

Когда приунывшего пленника вывели из кабинета, Эпинуа расстроенно объявил, что подобного милосердия испанец не заслужил.

— С нашими-то людьми они не церемонятся, — жаловался он.

Говорить — «Мы не они», увещевать или просто советовать принцу помолчать, Александр не стал. Только сложил письмо, чтобы сломанные половинки печати хотя бы для вида сомкнулись, и принялся размышлять, как выполнить задуманное. И что на всякий случай с письма надо снять копию.

Еще через два часа он спросил своих «китобоев», кто из их служил в испанской армии. И не под началом фламандца, немца или итальянца, а именно у испанского командира.

— А флот сгодится? — уточнил старший из телохранителей, и Александр утвердительно кивнул. Главное было правильно представиться. Заявить пленнику, будто «китобой» друг Испании и для убедительности назвать своего капитана, тихонько вывести офицера за ворота, дать ему свежего коня и, конечно, вернуть письмо. А еще объяснить, как найти Рубе, напомнить об осторожности и пожелать безопасного пути.

Опытные каперы кита съели на военных хитростях, и потому Александр мог не опасаться ошибок, и вскоре обнаружил, что умеют они даже больше, чем он надеялся — к примеру, соединить две половинки сломанной печати.

А новое утро началось под крики Эпинуа. Сторожа обнаружили бегство пленника, и теперь все в доме носились туда и сюда, пытаясь не попасть под горячую руку принца и хоть как-то разобраться в случившемся. Александр приковылял на крик полуодетым, и распахнутая у него на груди рубашка не скрывала от челяди Эпинуа старых ожогов и шрамов. Рувард не сомневался, что россказни о том, как бедняга Гейред ван Дален пострадал от жестокости испанцев, еще долго будут обсуждать по всем Низинным землям, но сейчас его волновало не это, а благополучное прибытие испанского офицера к Рубе.

Мрачно оглядев пустую комнату, где был заключен кастилец, и бросив суровый взгляд на людей принца, Александр велел всем расходиться. Зато оставшись наедине с Эпинуа и убедившись, что их никто не подслушивает, рувард с довольным видом разместился в кресле и произнес:

— Успокойтесь, Пьер, в вашем доме нет предателей. Пленника выпустил я.

— Зачем?! — только и мог выдохнуть принц.

— А затем, что это письмо должно попасть к Рубе, — принялся разъяснять Бретей. — В этом расследовании мы заинтересованы больше испанцев. Их всего лишь обокрали — нас предали, — напомнил он. — Вот только у нас нет времени проводить расследования… по понятным причинам. У вашего брата времени тоже нет… и по тем же причинам, — усмехнулся рувард. — Но у него приказ, ему деваться некуда. Потому расследование он проведет, и, будьте уверены, по его результатам добрые фламандцы поймут, что не стоит иметь дел с Испанией. Чем плохо?

Принц Эпинуа задумчиво кивнул.

— А еще он потратит на расследование так необходимое ему время, — добавил Александр. — И меня это тоже радует. Мы вплотную подошли к цели, и теперь стоит использовать любую возможность для будущей победы — даже этого лейтенанта.

— Но тогда почему вы не отпустили его сразу? — поинтересовался Эпинуа.

— Потому что испанцам не нужно знать о нашем интересе. Они и так знают слишком много. К примеру, о Гейреде ван Далене.

Александр задумался, что будет, когда «инспектор руварда» должен будет уйти. И неожиданно понял Жоржа, когда тот яростно выступал против ложного известия о его болезни. Жорж не был суеверен, и он тоже суевериями не отличался, и все же мысль, что «Гейред ван Дален умер от ран», была ему неприятна.

Что ж, Гейред ван Дален не будет умирать, он просто подаст в отставку. Покалеченный человек имеет право на отдых. Александр де Бретей продолжит труды своего инспектора.

Как и положено руварду и генералу!

Глава 43. Последние приготовления

Гонец от принца Религена нагнал Александра в Зютфене у Иоганна Нассау. Известие, что почти все готово к выступлению, и необходимо лишь обговорить последние детали с его христианнейшим величеством окрылили не только Александра, но и младшего Нассау. Радовать старшего Нассау Иоганн вызвался лично, предварительно обговорив с Бретеем, что можно говорить брату, а что нельзя, и Александр принялся спешно собираться во Францию.

Из Зютфена во Францию выехал Гейред ван Дален и в Бретей явился тоже он (в очередной раз заставив друга вздрогнуть), а вот из Бретея в дорогу отправился уже скромный молодой дворянин без видимых следов увечий по имени Франсуа де Саше. Впрочем, его высочество принц Религен привычно общался с Александром де Бретеем.

Времени было мало, события неслись вскачь, так что два друга торопливо рассказывали друг другу, что им удалось сделать и что еще предстоит, не обращая внимания на пыль и непривычный для августа зной. Александр полагал, будто они сразу отправятся в Париж, но Жорж сообщил, что им придется сделать изрядный крюк, чтобы сначала заехать в Лош. Правда, в Шато-Тьерри они тоже заехали, чтобы генерал лично мог познакомиться со своими офицерами-католиками и отдать приказ выступать в поход.

— Вы нагоните армию, не сомневайтесь, — успокоил Жорж-Мишель.

В Шато-Тьерри Александр успел проинспектировать учения, поговорил с каждым полковником и со значительной частью капитанов, обговорил проблемы артиллерии с кузеном Сен-Люком и обнаружил, что никакого полка у Нанси нет. Нанси командовал пятью десятками гвардейцев и должен был делать то, к чему привык в Лувре — обеспечивать безопасность еще одного Валуа. И подчинялся Нанси только будущему королю Франциску. С одной стороны, это облегчало задачу Александра, с другой… Нет, все же облегчало. Генерал признал, что в католических полках дела обстоят неплохо, и они могут без опаски двинуться в путь.

В Лоше генерал понял, почему они сделали крюк. В Лоше его ждали Соланж и дети.

Принц Релинген с улыбкой смотрел, как Александр стремительно шагнул к жене, как разом подхватил на руки детей, а потом с той же улыбкой повернулся к Аньес. Сюрприз удался.

А потом они сидели вчетвером в кабинете принца и обсуждали дела. Женщинам было, что сказать мужчинам, и кузены признавали, что их суждения всегда были уместны и полезны. После двух дней отдыха их ждала дорога, а пока надо было срочно вспомнить все недоделанное и понять, как все это свершить…

Александр де Бретей делал записи, черкал их и писал вновь, а потом вспомнил дело, которое не имело и малейшего отношения к их трудам, дело нелогичное и ненужное, но почему-то очень важное, как будто его жизнь в облике Гейреда ван Далена заставила его иначе смотреть на жизнь. И все же он не мог толком объяснить, отчего ему вдруг захотелось видеть того, кто больше полугода пользовался гостеприимством лошских казематов под его именем. Возможно, ему претила сама мысль, что тот, кто хоть недолго носил имя «Александр де Бретей» оказался насильником, грабителем или убийцей.

Хоть бы висельник оказался несостоятельным должником… впрочем, за долги Жорж не вешает. Вот незадача! Узника ждали виселица или галеры в зависимости от тяжести проступка, но Александр не мог оставить вопросы без ответа.

Принц только плечами пожал на прихоть друга перед отъездом в Париж и без слов протянул маску. «Пошли».

Узник расположился в своих покоях вольготно. Обстановке позавидовал бы и какой-нибудь небогатый барон, а кувшинчик вина на столе говорил о том, что небольшие радости пленнику доступны. Все же Филипп добрый мальчик, — в очередной раз подумал Александр де Бретей.

Молодой человек тотчас поднялся при виде тюремщика и его сопровождающих:

— Уже пора, мэтр?

Он, конечно, был взволнован, как любой, могущий вскоре не по своей воле встретиться с Всевышним, но храбрился изо всех сил. Впрочем, разве не так ведут себя и парижские браво даже ввиду колеса?

— Пока нет, господа к тебе, — голос тюремщика проскрипел, как замки, которые он отпирал, провожая принца и его кузена в казематы Лоша.

— К вашим услугам, судари, располагайте мной, — поклонился узник, как будто и вправду приглашал гостей в свои владенья.

— Наглец, — проворчал принц и сделал знак тюремщику, шагнувшему к узнику с явным намерением бросить того на колени. — Оставь…

Улыбнулся Александру:

— Он ваш, друг мой.

Из уст принца и верховного судьи Турени слова прозвучали внушительно и даже чуть зловеще, но Александр решил уже для себя, что кем бы ни был этот человек — виселицу он собой не украсит. Видеть свое подобие вознесенным над землей он не хотел, так что на край — отделается ударом кинжала.

— За что Ликур собрался тебя повесить?

Молодой человек посерьезнел. Кажется, он понял, что тот, кто называет помощника губернатора просто по имени, может серьезно повлиять на его судьбу как в лучшую, так и в худшую сторону. И все же дерзость тона не утратил.

— За сущую безделицу, сударь, за любовь…

Александр выдохнул. Если висельник просто соблазнил девицу — отделается галерами, хвала Небесам, ничего страшного.

— Уж очень я лошадей люблю, сударь, — продолжил молодой человек в меру дерзко, в меру вежливо. Если он сумеет развеселить вельможу, возможно и отделается галерами?

— Но за кражу лошадей не вешают, — удивленно прокомментировал слова бездельника губернатор, и Александр посмотрел с не меньшим удивлением. Его друг настолько милостив?

— Но ведь это были губернаторские кони, — возразил конокрад даже с какой-то гордостью. —Или вы, сударь думает, что я какая-то дешевка? За четырех лошадей и приговорили.

— Четырех?! — сказать, что Александр был ошарашен, значит, ничего не сказать. Он и сам был помощником губернатора Турени и знал устройство резиденции. Если мошенник сумел вывести коней из нее — он либо дурак, либо везунчик, либо уникален в своем ремесле. А выдающиеся люди были слабостью графа де Бретея.

После того, как заместитель графа в тюрьме закончил свой рассказ, оба гостя темницы просто застыли от возмущения и восхищения. Ну, действительно, наглец!

— Я лишь почтеннейше прошу вас, милостивые государи, если моя история вас развлекла, заступиться за меня перед его высочеством губернатором. Стоило ему откармливать меня, как каплуна, чтобы удостоить крепкой веревки? Не лучше ли ему помиловать бедолагу и отправить меня на галеры?

— А ты думаешь, на галерах будет лучше? — поинтересовался Александр де Бретей, уже просто с любопытством ожидая ответа. Решение он принял, а Жорж вряд ли откажет. Сам же сказал «он ваш».

— Sola spes hominem in miseriis consolari solet*, — неожиданно отозвался узник и Александр подумал, что владеющих латынью бездельников в его жизни развелось уже слишком много. Может, плевать и вправду отправить вора на галеры? Впрочем, как бы тот не начал болтать. Возможно, Жорж прав, и не стоит злоупотреблять милосердием? Совесть его была чиста — висельник свою смерть заслужил, умрет легко, а он будет знать, что его невольный заместитель ни в чем страшном замечен не был. Поймал понимающий кивок друга и вдруг упрямо мотнул головой. Смерть Христова! Он так и не привык с легкостью отправлять на смерть как судья.

Жорж ждал. А он неожиданно предложил конокраду службу в армии.

— Ловкие люди руварду нужны. Сумеешь проявить себя и награду получишь!

— В лазутчики вербуете, ваша милость? — осужденный понял все правильно.

— Если справишься, то да. Стрелков и кавалеристов в армии хватает.

Только бы согласился…

— Ежели как по чести и аванс дадите — пожалуй, соглашусь.

Александр больше не колебался, тут же вручив молодому человеку монету.

Он и вправду был похож — не лицом, но сложением, ростом, мастью и даже манерой держаться. Жорж с его взглядом художника не ошибся. И Александр подумал, что поступил верно — будущий шпион своим появлением в армии вопросов не вызовет. А на галерах узник мог язык и развязать, и что тогда? Тассис не простит, когда поймет, что вся семья друга была вовлечена в обман, а мастера развязывать языки у испанцев имелись, да и мстительности им было не занимать. Так что он поступил правильно, Жорж этого малого помилует — сложно ему что ли?

А принц Релинген смотрел на друга с удовольствием — так редко нынче встречаются милосердие и великодушие, и как хорошо, что можно их проявить абсолютно безнаказанно и не привлекая излишнего внимания.

Сделав доброе дело, Александр не жалел о своем великодушии. И, хотя не по чину было ему лично расспрашивать помилованного висельника о его жизни, граф решил, что тот, кому он собирается доверить то ли своих лошадей, то ли свои секреты, заслуживает внимания с его стороны.

«Бездельник» оказался говорлив не в меру, хотя, возможно, сказывалось полугодовое заточение. Казалось, он так и напрашивается на хорошую порку, и генерал понял, отчего тот промышлял своим ремеслом — вытерпеть плута на своей службе мог только святой, а таковых в знакомых графа не водилось.

Впрочем, Александр, в ожидании похода был настроен благодушно, да и его жизненный опыт позволял снисходительно относиться к позволявшему себе словесные вольности пройдохе. К тому же после стократного обсуждения своих дел они все несколько притомились, Филиппа и Армана отец отправил на охоту, давая другу отдохнуть от неуемного любопытства мальчишек, и Александр просто стоял и любовался на своего тосковавшего без хозяина фриза, гриву которого молодой конюх заплетал, развлекая господина болтовней.

И болтал он так много, что удивленный Александр обнаружил, что нашалить конокрад успел и во Франции, и в Италии, и даже в Низинных землях, одинаково обчищая конюшни и сторонников Испании, и сторонников Генеральных Штатов, причем по всему выходило, что виноват в покражах был кто угодно, только не спасенный висельник. Вернее сказать, виновата была та самая любовь — то к лошадям, то к женщинам, и какая из них перевешивала, даже сам пройдоха не мог бы сказать.

Поглядывая на спасенного им от петли бездельника, рувард озадаченно размышлял, что стал похож на рыбака, поймавшего руками огромную скользкую рыбину и старавшегося изо всех сил ее удержать, размышляя при этом, чего ради он это делает.

И все-таки продолжил, непринужденно поинтересовавшись, знает ли малый, кто принял его на службу. Дождавшись ответа — пройдоха благоразумно не стал скрывать, что вызнал имя посетителя темницы — с той же обманчивой мягкостью сообщил, что за дерзость в речах можно заслужить палки, колодки, а то и виселицу. Так что бездельнику по прибытию в армию язык свой лучше прикусить, а то сам-то рувард — он, конечно, феникс милосердия, так все говорят, но те, кто ему служат, даже те, кто заканчивал классические факультеты, люди в общем-то простые и незамысловатые, к латыни и словесной непринужденности не приученные, и потому, услышав неподобающие речи в адрес своего сеньора, могут и решить вопрос с теми, кто их произносит, причем, скорее всего, не расстраивая своего господина необходимостью размышлять о таких мелочах, как палки или колодки, отрезанный язык или виселица для какого-то болтуна.

Плут понял, что время шуток закончилось. Рувард сделался серьезен.

— И вот еще что, — продолжил он. Держать рыбу в руках не хотелось — забот и так было много. — Мне беглецы и плуты на службе не нужны. Губернатор тебя помиловал, так и мне держать тебя резона нет. Отдавай монету и катись на все четыре стороны.

— Меня Лазарь зовут, — неожиданно представился руварду бродяга, как будто имя имело какое-то значение. — Вы, господин, за меня заступились, к себе взяли, так что я вам отслужу по чести — три года. А там уж не обессудьте — может, и уйду.

Александр задумался. Помилованный, кажется, не хитрил. Ладно. Три года это неплохо. Хороший коневод в пути дорогого стоит, впрочем, как и искусный лазутчик.

— Так по рукам?

Как-то само у Лазаря это вырвалось вместе с протянутой вперед ладонью и вдруг, испугавшись своих слов, он отдернул было руку, но Александр успел сжать протянутую ладонь.

— По рукам!

Сжал крепко, как будто тот уже был его боевым товарищем. А Лазарь, не веря этому ощущению, поднял руку и поднес ее глазам, будто пытаясь понять и увидеть — правда ли принц и рувард пожал руку ему, бывшему конокраду? И вдруг резко закрыл руками, зажал себе рот, будто сдерживая то ли вопль счастья, то ли всхлип. Только взглянул на Александра в немом изумлении, а потом внезапно нырнул под брюхо коня

— Репейник, — сдавленно прошептал он, как будто руварду делать было нечего, только любоваться на колючие комочки.

Рувард глянул сверху вниз. Усмехнулся.

— Ладно. Репейник, так Репейник. Будешь Лазарь Репейник, — и, приняв повод, легко взлетел в седло.

Сделал круг по двору — шаг, рысь галоп. Его фриз слегка «козлил», словно желал напомнить хозяину, как дурно было оставить его одиночестве на длинные и тоскливые полгода, доверить чужим незнакомым людям и чужой конюшне… Александр направил коня в диагональ, поднял с шага в галоп, заставил сменить ногу.

Августовское солнце сияло над головой, под седлом был верный боевой друг, а еще он смотрел на мир двумя глазами и мог больше не хромать! За какие-то полгода маскировка успела ему осточертеть, да и Жорж, наконец, перестал вздрагивать от его вида.

Конь почувствовал его ликование и постарался встать на дыбы. Александр не позволил. Через день они должны были отправиться в Париж, а до цели оставался даже не шаг, а половина шага.

И только одно беспокоило и огорчало Александра — реакция юного графа д’Агно на известие, что его старший друг вовсе не был узником Лошского замка все это время. Он ожидал радости Филиппа от того, что товарищ не томился в тюрьме, а благодаря хитроумной задумке им удалось скрыть свои приготовления от испанцев, или возмущения из-за необходимости осыпать милостями какого-то висельника, но вместо этого юноша церемонно поклонился и весьма прохладным тоном, с высокомерием, какого Александр уже не замечал от Филиппа в отношении себя, объявил, что был рад услужить их высочествам в осуществлении их планов.

В армию он больше не просился… Впрочем, возможно, мальчик просто повзрослел.

***

На этот раз Александр де Бретей не стал присматриваться к Парижу и сетовать на окружающую убогость и грязь. У него была цель, его ждал поход, а остальное не имело значения. Для всех губернатор Турени приехал в столицу Французского королевства для очередного отчета перед королем, а приглядываться к его свите никто не собирался.

Да и кого люди там не видели? Вооруженные солдаты, Себастьен Мало, парочка секретарей, слуги, конюх и врач. Все как всегда — скучно и неинтересно. Вот только на самом деле отчитывался принц Релинген не за Турень, а за подготовку к походу, да и его секретаря изображал не кто-нибудь, а рувард Нидерландов.

Его христианнейшее величество Генрих де Валуа, третий король этого имени внимательно слушал Релингена и Бретея и хмурил брови. С точки зрения Александра и Жоржа-Мишеля причин для недовольства короля не было никаких. Сделано было много, пусть и не все, но они с самого начала понимали, что за такой короткий срок выполнить все задуманное было не в силах человеческих. И потому говорили об армии, железе, картах, деньгах, состоянии Низинных земель и настроениях их принцев и простолюдинов, состоянии дорог, мостов и дамб…

— Полки из Шато-Тьерри уже выступили в поход, — отчитывался генерал. — Из Алансона выступят завтра. Соединение произойдет у Бретея. Через неделю его высочество герцог Анжуйский и я можем выехать в армию.

Генрих кивнул, по-прежнему хмурясь, словно ждал и не слышал какое-то ему одному значимое известие.

— Бретей, а ведь вы так и не представили мне этого вашего Гейреда ван Далена, — недовольно проговорил он.

Александр и Жорж-Мишель переглянулись.

— Генрих, ты же знаешь, что называться чужим именем — преступление, — негромко напомнил принц.

— Ты уверял, будто там все законно, — немедленно парировал король.

— Там — законно, — подтвердил Жорж-Мишель. — Но ведь ты понимаешь, что Александр де Бретей и Гейред ван Дален не могут предстать перед тобой одновременно. Конечно, у Бретея есть человек, отдаленно с ним схожий и ему можно было бы придать облик ван Далена, но это и будет преступлением. К тому же вид этого человека не доставит тебе удовольствия. Ван Дален калека, Генрих. И не просто калека, он еще и урод.

Король недоверчиво повернулся к генералу и подчеркнуто внимательно его оглядел. Представить этого Аполлона уродом было немыслимо.

— Да-да, не надо так смотреть, — вскинул голову принц. — Никто не должен был заподозрить, что Бретей и ван Дален это один и тот же человек. Поэтому повязка на пол лица — ван Дален лишился глаза, еще кошмарный шрам, покалеченная рука и жуткая хромота. Смотреть, как он ковыляет... Да я до сих пор вздрагиваю, как вспомню, — признал Жорж-Мишель. — Таких людей любят прославлять, но исключительно на расстоянии. Их не приглашают в Лувр. Их уродство оскорбит утонченный вкус твоих друзей и напугает дам, — закончил Жорж-Мишель с чувством, очень напоминающим горечь.

— Хорошо, — невозмутимо кивнул Генрих. — Ты меня убедил. Пусть ван Дален отдыхает, сколько ему понадобится. Что со Штатами Голландии?

— Вильгельм Оранский ведет с ними переговоры, — вступил в разговор рувард. — Голландия последняя провинция, которая пока не согласилась признать его высочество своим сеньором, но все сводится к тому, что они хотят убедиться, что армия принца действительно существует. Здесь нет оснований опасаться.

Генрих кивнул. В очередной раз оглядел Релингена и Бретея. К недоумению Александра вновь нахмурился. Молодой рувард не мог понять, что происходит. Полгода назад он убедился, что этот разряженный изнеженный король прекрасно разбирается в военном деле. Потом узнал, что это не единственное достоинство Валуа. И вот сейчас король опять чего-то от них ждал, а он не мог понять — чего. Они с Жоржем и Иоганном предусмотрели все. Обсудили, решили и даже осуществили. Так какого рожна нужно Генриху?!

— И это все?! — поинтересовался король.

— Все! — судя по всему, Жорж испытывал те же чувства, что и он.

Его величество подчеркнуто скорбно вздохнул:

— Ну, с Бретеем все понятно — еще лет пять, у нас будет второй Крийон, — изрек он. — При таких данных, при такой внешности и вкусе, так бездарно все... — и, к потрясению Александра, Генрих закончил фразу с той солдатской прямотой, которую осуждал у Крийона. Посмотрел на кузена: — Но ты-то, Жорж? — снисходительно проговорил он. — Ты же суверенный принц. И вкус у тебя есть. Принц из дома Валуа не может начать поход словно школяр, который пошел шкодить, пока учитель отвернулся. Армия не отправляется в сражение без штандартов… И, кстати, — оборвал себя он. — Бретей, под каким штандартом вы сражаетесь?

— Под штандартом Гента…

— Что?! — его христианнейшее величество пораженно уставился на генерала. — У регента Низинных земель и моего полководца нет личного штандарта?! — Укоризненно взглянул на кузена, как будто принял на себя всю скорбь этого мира. — Вот об этом, Жорж, ты тоже не подумал. О чем вы вообще оба думали?!

— Об армии, — огрызнулся принц Релинген. — О металле, пушках и деньгах. О Генеральных Штатах и Штатах провинций… Нам было о чем размышлять!

На лице короля вновь появилась снисходительная усмешка.

— Тогда прими, кузен, урок от своего государя, — объявил Генрих. При этих словах от него буквально повеяло величием и царственностью, но Александр уже достаточно видел принцев, которые умели принимать величественный вид ничуть не хуже Валуа. И прежде всего это относилось к Вильгельму Оранскому. А вот свита старшего Нассау была многочисленнее и богаче свиты короля. Правда, и долгов у него было много больше. Временами Александр вообще не мог понять, каким образом Молчаливый выкручивается.

— Притязание на корону должно быть объявлено четко и громко на весь мир. Это тот самый штандарт, который развевается над армией в походе и битве, — лицо Генриха стало вдохновенным и даже нелепое сооружение на голове перестало видеться как безумный каприз взбалмошного короля, и чем-то напомнило рыцарский шлем с плюмажем. — Европа и Габсбурги должны понять, что в мире не одна, а две великие династии. Пусть Габсбургам принадлежат Испания и Священная Римская империя, но Валуа принадлежат Франция и Нидерланды. Это наше наследие от предков еще с тех времен, когда о Габсбургах никто даже не слышал! И все должны это понять еще до победы Франсуа.

— Я понял, — проговорил принц Релинген. — Франсуа захотел еще один красивый портрет. За чем же дело стало? — Жорж-Мишель говорил небрежным и слегка раздраженным тоном. — У меня полно рисунков, кажется, Франсуа там тоже есть. Ваши художники, сир, вполне способны по этим рисункам написать хоть дюжину портретов — хоть в доспехах, хоть в коронационных одеждах, хоть в наряде Юпитера…

Александр смотрел на принца и понимал, что вот сейчас Жорж несет полнейшую чупуху. Осторожно остановил друга:

— Ваше высочество, — произнес он. — Мне кажется, его величество хочет нам что-то сказать…

На этот раз на лице короля промелькнула довольная усмешка.

— Ну, слава Богу, хоть этот понял, — с легкой насмешкой произнес Генрих. — И чего ради, Бретей, вам вздумалось идти в армию? Из вас получился бы неплохой секретарь…

Комплимент прозвучал странно, но сейчас Александр понял, что хотел сказать король. А Генрих продолжал, обращаясь уже к Жоржу-Мишелю.

— Королевские праздники, Жорж, это не пустая трата денег и развлечение для бездельников. Это способ провозгласить миру волю монарха. Весь Париж и вся Европа должны услышать, что Франсуа будущий победитель и король. Под звуки музыки, языком танца, в присутствии послов — и Тассиса, кстати, тоже, а то он уже обнаглел…

— Ты хочешь поставить балет?! — ужаснулся Жорж-Мишель. — Да мы на армию с трудом наскребли средства, какой балет? Мы от свадьбы Жуайеза до сих пор не пришли в себя и, кстати, не расплатились за его балет. К тому же это долго…

— Нет, Жорж, — со снисходительной усмешкой перебил кузена его величество, — балет не нужен. Просто бал с правильно подобранными танцами и всего двумя новыми… Нам их поставят, они уже придуманы — мой камердинер Бальтазар** знает свое дело. И не рассказывай мне сказки, будто ты и Бретей не умеете танцевать. Я помню, как Бретей отплясывал здесь полгода назад. На балу не будет гальярд, бранлей, ниццард и прочего легкомысленного веселья. Только паваны и аллеманды… Все только величественное, торжественное и грозное. И если тебе так уж не хочется танцевать, можешь не танцевать. Главное, чтобы ты участвовал в последнем танце. Я тоже буду танцевать только его. Франсуа и Бретей — обязательно первый танец и последний. Хотя им желательно танцевать хотя бы каждый второй танец. Все будет символично. И в паванах, и в аллемандах — никаких девчонок матушки. Слава богу, твоя жена имеет представление о величии, — заметил он.

— Но, Генрих, — уже серьезно заговорил Жорж-Мишель, — вообще-то моя жена — вдовствующая инфанта и внучка императора…

— Проклятье, забыл! — Генрих с досадой рванул с цепи подвеску, которую до этого небрежно вертел в руках. Задумался. — Что ж, — наконец, заговорил он, — ты прав — мне не нужны намеки на Габсбургов. Твоя жена, Жорж, останется в Лоше. И… Бретей, ваша жена тоже не должна появляться в Париже — намеки на Бурбонов мне тоже не нужны. Сделаем так: Франсуа будет танцевать с моей женой, ты, Жорж, с Марго…

— Но она жена того же Бурбона, — напомнил Релинген.

— Прежде всего, она Валуа, — отчеканил король. — А что она жена Бурбона, не помнят ни она, ни он, никто вокруг. Бретей будет танцевать с сестрой королевы…

— А Жуайез… — начал было Жорж-Мишель.

— Потерпит! — отрезал король. — Как мой родственник***, он должен понимать, что интересы государства важнее его самолюбия. А если не поймет, так ему придется стоять у дверей, а не танцевать — я буду строго отбирать тех, кто получит право выступить на этом балу. Порядок в танцах прост: Франсуа, ты, потом Бретей и остальные. А последний танец будет для нас четверых…

Александр слушал Генриха и думал, что в странной идее короля определенно что-то есть. Он никогда раньше не думал о подобном способе высказывания идей и в очередной раз понял, что ему еще учиться и учиться. Регент Низинных земель только вступал на этот тернистый путь.

— Но если Франсуа будет танцевать с твоей женой, — вновь подал голос Жорж, — то кто же будет твоей дамой?

Генрих взглянул на кузена с нескрываемым превосходством:

— Какие дамы, Жорж? Это будет танец рыцарей! Когда шагают полки, там нет места для красоток. Мы будем танцевать вчетвером. Мы, наше оружие, наша воля. Чтобы все поняли, что мы начинаем священный поход!..

Это было красиво и… правильно. И при этом совершено для Александра ново. Он вдруг понял, что за последний месяц слишком часто повторяет эти слова «Учиться еще и учиться». А с другой стороны, разве в этом было что-то странное? И король, и Жорж были старше его на добрый десяток лет и, к тому же, их с детства учили править, а он должен был осваивать это искусство на ходу. К счастью, у него были хорошие учителя, и они щедро делились с ним своим опытом. Он научится всему, и дойдет до цели!

***

Новые танцы им показали уже на следующий день, и Александр опять признал, что задумано все идеально. Первый танец, сочиненный на тему «Балло дель фьоре»****, настолько удачно подходил к открытию бала, и так точно выражал идею избрания монарха, что придумать что-то лучше, было попросту невозможно. И даже идея танцевать этот танец в доспехах (только ему, а не Франсуа), тоже казалась правильной, хотя и нарушала все традиции. А уж когда королевский камердинер вместе со своим сыном показал им, что именно они должны танцевать в паване рыцарей, Александр и вовсе понял, что этот человек — гений.

В полной мере насладиться задумкой мастера руварду мешали рассуждения короля, который сначала порадовал его тем, что не станет отправлять с ним Жуайеза — «Вы испортите его вкус» — а потом ошеломил заявлением, что вот его младшего брата Анри непременно пошлет в Нидерланды — «Он обязательно попросится, да и Луи нужна хорошая компания!».

Обнаружив, что ему только что навязали двух мальчишек, Александр чуть было не сбился с шага, а мастер Бальтазар затопал ногами и потребовал, чтобы «нерадивые танцоры» прекратили трещать и сосредоточились на танце.

Лишь вечером, когда урок закончился, Жорж в утешение сообщил, что присматривать за сыном короля будет Нанси, которому это уже привычно, а Анри дю Бушаж гораздо более приятный юноша, чем его старший брат, и действительно дружит с Луи.

— Приставьте его к какому-нибудь опытному полковнику — и дело с концом, — посоветовал принц.

— Я приставлю, — с угрозой в голосе проговорил генерал. — К Сен-Люку приставлю. У Сен-Люка целый сундук очень полезных книг — по баллистике, артиллерии и механике, и даже все тома вашего любимого Агриколы. И насколько я знаю Сен-Люка, он потребует от дю Бушажа изучить их все. И я тоже потребую, не сомневайтесь. И тогда либо через месяц он сбежит обратно в Париж, либо со временем у нас будет еще один дельный артиллерист. Меня устроят оба варианта!

— Как ты суров, друг мой, — рассмеялся Жорж-Мишель, но Александру было не до смеха.

— Я не суров. Я практичен. Мало мне Рони…

— Это только начало, — усмехнулся принц. — Как только о походе будет объявлено, тебя завалят прошениями о хорошем местечке в армии. Просто Генрих успел первым…

А еще были новые наряды… Когда Александр увидел, из каких роскошных тканей будет сшит его костюм, он чуть не зажмурился от ужаса, подсчитывая, сколько пушек, ядер и пороха можно было бы купить на это великолепие. И даже уверения Жоржа, будто штуки тканей не стоили ему ни одного су и ни одного денье, поскольку их закупал еще его покойный тесть, не сильно утешали, потому что Александр представлял, за какую сумму это неприличное великолепие можно было бы продать. Впрочем, рувард не был уверен, что даже Генрих или Вильгельм Молчаливый рискнули бы купить подобную роскошь. Таким образом, ему оставалось только смириться с происходящим, стараясь не думать, что на своих плечах он будет нести целое состояние.

Уроки мастера Бальтазара шли часами, танцоры запомнили каждый шаг, жест и взгляд, а Александр чувствовал, что в финальном танце что-то было не так. И он знал, что — музыка.

Выбранная для заключительного танца павана была прекрасна, и когда-то Александр с удовольствием играл ее на лютне, но сейчас видел, что она подходит к поставленному мастером танцу не больше, чем уличная лужа к кораблю. Она была слишком нежной, слишком изящной, слишком легковесной… Он не слышал в ней той грозы, о которой говорил Генрих. Не видел сурового величия моря, не ощущал соленых брызг на губах, не слышал топота солдатских сапог и башмаков и устрашающего грохота битвы… Эта павана прекрасно подходила для веселого и легкомысленного праздника при дворе, но не годилась для объявления священного похода за Нидерланды…

Александр листал танцевальные сборники, во множестве сваленные в библиотеке парижского дворца Релингенов, и не находил ничего. Бесцельно мерял шагами комнату, не в силах ни спать, ни читать. Все-таки лег в постель, потому что отдых был необходим его телу не меньше, чем разуму, а потом сам не понял, как оказался за столом.

Он, наконец, услышал мелодию, под которую им надо было говорить с Парижем и миром. Павана рыцарей звучала в его голове, ширилась и крепла, и Александр торопливо принялся расчерчивать бумагу. Он боялся, что музыка исчезнет, растает без следа, но она гремела во всю мощь, прекрасная, как штормовое море, и грозная, как полки со знаменами.

Впервые в жизни Александру не требовалось брать в руки лютню или же садиться к спинету, чтобы проверить мелодию перед тем, как ее записать. Он писал быстро, боясь, что не поспеет за музыкой, что забудет какой-то такт, но не забывал, успевая записать все, пометить барабаны и трубы, которые должны были оттенять звуки виол и лютней. А когда прочертил последнюю тактовую черту, вдруг почувствовал, что очень хочет спать. Глаза слипались, и даже дойти до постели сил уже не было.

Александр спал над своей паваной так сладко, словно в порыве творчества выжег в душе все тревожное, ненужное и суетное.

Вот таким спящим за столом утром и застал его Жорж-Мишель. В изумлении взглянул на нетронутую постель. Осторожно постарался разбудить друга. Заметил исписанные листы.

— А это что?

— Наша павана, — отвечал Александр и попытался протереть кулаками глаза. Он все сделал правильно. Теперь их танец был безупречен!

__________________________

* Только надежда утешает человека в несчаcтьи (лат.)

** Бальтазар де Божуайе (иначе Бальдассаре Бальтазарини, ок. 1535-1589), скрипач, хореограф и камердинер короля итальянского происхождения. Постановщик Польского балета (в честь избрания Генриха Анжуйского польским королем) и Балета королевы (в честь свадьбы Жуайеза).

*** Король и герцог де Жуайез были женаты на сестрах из Лотарингского дома, дочерях графа де Водемон.

**** Танец с цветком (итал.)

Глава 44. Праздник поднятого штандарта

Как выяснил Александр, о предстоящем бале было объявлено еще за три недели до их встречи с королем Генрихом, и это сообщение никакого волнения в Париже не вызвало. Его величество просто не сообщал никому (кроме самых доверенных лиц, к которым большинство юных друзей короля — даже Жуайез! — не относились), по какому случаю придворным и гостям предстоит несколько часов упражнять ноги. Зато до придворных и гостей было донесено, что его величество не желает видеть на балу ничего легкомысленного и неприличного — никаких гальярд, бранлей и ниццард, и уж тем более столь развязного танца, как вольта. Только достойные и размеренные паваны и аллеманды — неспешно, строго и благопристойно.

Введенные Генрихом ограничения не удивили придворных и послов. Судя по всему, полагали они, король Генрих вновь впал в молитвенное настроение, когда в покаянное шествие и монастырь еще не хочется, но безудержное веселье уже вызывает раздражение и чувство вины. Гораздо больше придворных волновало желание короля, чтобы танцы исполнялись со строгим следованием этикета — как в последовательности танцующих, так и в нарядах, которые они должны были носить. Первое исключало из веселья значительную часть придворных, второе — наносило значительный урон их кошельку.

Как всегда, недовольны были все.

Что за радость основательно тратиться, если тебе все равно не позволят танцевать? А с другой стороны, как можно пропустить бал и вызвать неудовольствие его величества, если ты придворный?

Таким образом, обойденные придворные принялись осаждать камердинера и скрипача его величества с просьбой поспособствовать им, чтобы непременно принять участие с танцах, пусть и не в первых пяти-шести парах, но хотя бы и в конце колонны! К потрясению и возмущению дворян, мерзкий итальяшка оказался неподкупен. Он не только не спешил выполнять естественные пожелания благородных господ, но не захотел хотя бы поговорить! И даже обращение его зятя-дворянина и любимой дочери не смягчило сердце занесшегося простолюдина, как не устрашили его и угрозы выбить палками всю пыль из его вамса и обещание проломить его тупую башку. Бальтазар де Божуайе — вот наглец! — неизменно кивал, говорил: «Как будет угодно, господину», а потом добавлял, что как он занимается с его христианнейшим величеством танцами, так и его христианнейшее величество занимается с ним фехтованием, и потому благородным господам, буде они захотят выполнить свои угрозы, будет очень и очень больно.

Воистину, вознесенные из грязи мужики были непрошибаемы!

Посол его католического величества маркиз де Тассис тоже получил приглашение, и, как все, сделал те же выводы. Презрительно усмехнулся — что еще было ждать от слабого и тщеславного монарха, не способного отстоять свое достоинство, чья гордость заключалась только в том, чтобы покупать неимоверно роскошные драгоценности?

Насмешка над Генрихом естественно перешла в желание слегка повысить настроение Релингена и оказать ему некоторую милость. К примеру, разрешить его высочеству временами брать своего кузена на охоту — при условии, что после охоты юнец обязательно вернется в камеру. А еще два раза в месяц позволить Бретею ходить в церковь — на тех же условиях. Посол даже решил, что дозволит мальчишке ходить в церковь вместе с женой. Что она — ради встречи с мужем не сможет в эти дни приезжать из Азе-ле-Ридо? Разрешать жене Бретея на время поселиться в Лоше Тассис не собирался, и даже то обстоятельство, что скоро должна была начаться осень, а потом зима, его не смущало. Ничего, поездит! Посол его католического величества полагал, что злоупотреблять милосердием вредно. Бретеи должны были в полной мере ощутить тяжесть гнева Испании, чтобы потом лучше оценить ее милость. Чтец его католического величества, возможно, музыкант, его воспитанник — эта была сказочная карьера для безмозглого шалопая. К тому же мальчишка останется рувардом — после победы Испании эта должность все равно не будет иметь никакого значения.

Посол задумчиво взглянул на королевский балдахин и подумал, что лишь одну милость Бретей не получит никогда — право оставаться в шляпе. Перед грандами Испании и тем более перед его католическим величеством рувард Низинных земель всегда должен стоять с непокрытой головой. И, пожалуй, это надо будет запечатлеть в парадном портрете короля Филиппа.

Большой зал Лувра буквально переливался от блеска драгоценностей на одеждах вельмож, и посол подумал, что Генрих умеет устраивать торжественные балы, которые немногим уступали празднествам Вальядолида. Впрочем, в данном случае эта роскошь не стоило Генриху ни денье, вся тяжесть расходов легла на плечи придворных. Принца Релингена Тассис не нашел, но счел, что тот вполне мог появиться в зале вместе с королем.

Когда Генрих Третий в сопровождении свиты вошел в зал кариатид, Релингена с ним не было. Зато Тассис с удивлением заметил, что французский король облачился в синее. Последнее время Валуа ходил либо в черном, либо даже в коричневом — какая безвкусица! — но сейчас, как и положено Валуа, красовался королевским синим, затканным лилиями. Его уродливый братец Франсуа почти в точности копировал наряд короля, королева Луиза и ее младшая сестра поражали собравшихся великолепными серебристо-серыми платьями, сплошь усыпанными драгоценностями, и только мадам Екатерина по обыкновению была в черном.

Тассис ожидал, что Генрих, как всегда, усядется в кресло под балдахином, вяло махнет рукой, разрешая придворным танцевать, и со скучающим видом примется внимать наставлениям королевы-матери, но Валуа продолжал стоять, затем обвел придворных и послов торжествующим взглядом и с тем величием, которое временами умел на себя напускать, сообщил, что решил дозволить своему возлюбленному брату Франсуа принять предложение Генеральных Штатов и корону Нидерландов.

Маркизу показалось, будто пол покачнулся.

Теперь он понял отсутствие Релингена. Наверняка, принц был возмущен подобным вероломством. К тому же нельзя было исключать и тот факт, что, высказав кузену всю глубину своего негодования, племенник его католического величества оказался под арестом. Что ж, если это так, он выразит протест обнаглевшему Валуа, добьется освобождения Релингена, а потом от имени Испании даст принцу убежище. И пусть в Низинных землях уродливый коротышка Франсуа молит Пресвятую Деву сохранить ему жизнь, потому что когда Релинген выйдет на поле брани, его врагам там делать будет нечего!

Казалось, король Генрих услышал его мысли, потому что взглянул прямо в глаза посла, вновь торжествующе улыбнулся и провозгласил:

— И еще мы решили дозволить нашей доброй и благородной матушке, вдовствующей королеве Екатерине, отстоять доставшееся ей от предков наследие — королевство Португалию…

Тассис надменно вскинул голову. Это была даже не наглость — покушение на святое! И пусть он не любил Альбу и считал врагом, поведение выродившихся Валуа было сродни поведению стервятников. Стоило герцогу заболеть, как эти никчемные отпрыски великих предков и их мать-банкирша вознамерились бросить вызов израненному тигру… Что ж, подобная дерзость не останется безнаказанной. Он немедленно заберет Релингена и Бретеев, а потом представит мальчишку-руварда королю. И регент Низинных земель перед всем двором будет молить короля Филиппа о снисхождении, а Валуа и Генеральные Штаты узнают, что устраивать торжественные приемы в Вальядолиде умеют гораздо лучше, чем в Париже. И пусть он обещал Релингену, что покаяние Бретея будет проходить при ограниченном числе лиц, Релинген умный человек и все поймет. В чрезвычайных ситуациях действенны только чрезвычайные меры — Испания не может проиграть.

Посол испепелял короля тяжелым ненавидящим взглядом, но это не оказывало на Генриха ожидаемого впечатления. Напротив, отпрыск двух выродившихся родов получал явное удовольствие от происходящего.

— Начинайте, — бросил он через плечо и, наконец, сел.

Только сейчас посол заметил у кресла герцога Анжуйского какого-то человека в доспехах. Сначала он принял его за посланца Генеральных Штатов и мысленно пообещал себе, что оба Нассау горько пожалеют о своем решение. Потом ему показалось, будто мужчина в доспехах — актер, на которого возложена честь открыть представление. В пользу этого предположения свидетельствовала легкость, с которой неизвестный двигался. Тассис знал лишь двух принцев, которые могли ходить в доспехах с непринужденностью, которая заставляла предполагать, будто доспехи сделаны из шелка и атласа, а не из стали.

С высоко поднятой головой, ростом не уступающий Генриху, величественный, как король, «актер» на миг остановился рядом с королевским пажом, который что-то протянул ему на синей, расшитой лилиями подушке, и мужчина взял в руки… Тассис не поверил своим глазам, но это была корона!

В глазах вновь потемнело от ярости, и маркиз с силой вонзил ногти в ладони, чтобы не рухнуть в обморок на радость стервятникам. Неизвестный вышел на середину зала и одной рукой поднял над головой королевский венец. Ударили барабаны, зазвучали лютни, а Тассис вдруг понял, что доспехи у этого человека самые настоящие и при этом по роскоши почти ничем не уступают доспехам Фарнезе.

Воин двинулся по кругу, держа корону в вытянутой руке, и посол узнал «Балло дель фьеро», но какое-то не такое, словно некто основательно изменил танец. Неизвестный танцевал с достоинством принца, без смущения и сомнений, уверенный в своем праве в одиночестве открывать торжества в присутствии короля, королев, принцев, придворных и послов. Тассис не знал этого человека, но его не оставляло странное ощущение, будто однажды он уже видел его.

Мысли неслись вскачь, обгоняли друг друга, как кровные андалузцы, но посол никак не мог опознать танцора.

Кто-то из фламандских принцев? Он знал их всех, но этот человек не напоминал никого из них.

Один из сыновей Иоганна Нассау? Мятежник славился целым выводком, и по возрасту неизвестный подходил, но Нассау никогда не отличались красотой, а этот человек был красив той величественной северной красотой, которая временами ужасно раздражала Тассиса, потому что напоминала о Низинных землях.

Правильные и строгие черты лица, ярко-синие глаза, золото волос… Этот человек явно был фламандцем, но посол не мог понять, кто же он такой…

Музыка изменилась, и Тассис вспомнил, что теперь кавалер должен пригласить даму. Однако вместо этого воин торжественным шагом подошел к Франсуа, преклонил перед ним одно колено и величественным жестом протянул корону.

Бледные щеки Франсуа вспыхнули, и Тассис готов был поклясться, что принцу хочется сграбастать венец обеими руками и прижать к груди. Ничтожество!..

И все же Валуа сдержался. Принял корону с тем же величие и достоинством, с которым она была предложена, и в свою очередь торжественно проговорил:

— Мы благодарны вам, Бретей. И в знак нашей благодарности примите как наш генерал и регент этот штандарт.

Вкус крови во рту привел Тассиса в чувство — он осознал, что в потрясении прокусил губу чуть ли не насквозь. Теперь он не сомневался, что Релинген под арестом, но также не сомневался, что сможет вытащить принца на свободу. А потом племянник его католического величества притащит неблагодарного лживого мальчишку Бретея в Вальядолид и швырнет к ногам короля.

Да, королевским чтецом Бретею уже не быть, а Релинген не согласится отправить кузена на эшафот, и это даже хорошо, — размышлял посол. — Пока Бретей жив, мятежники не смогут избрать другого руварда. Пленный регент займет соседнюю с Виллемом Нассау камеру и на королевских празднествах в Вальядолиде будет появляться исключительно в цепях!

Лютни старательно выводили мелодию танца, а посол размышлял, что необходимо решить еще и судьбу семьи Бретея, но уж здесь Тассис не видел никаких сложностей. Госпожа де Бретей будет отправлена в монастырь, чтобы до конца жизни замаливать грехи мужа и родственников еретиков, а детей Бретея он усыновит. В конце концов, они действительно потомки фризских и франкских королей, и благодаря им он сможет войти в круг высшей знати Испании и даже породниться с ней.

Приняв решение и восстановив мир в своей душе, посол его католического величества наблюдал за танцорами уже с привычной презрительной снисходительностью, с которой неизменно взирал на кающихся грешников во время празднеств Веры. Младший Валуа и Бретей наконец-то пригласили на танец дам, вот только дальше «Балло дель фьоро» пошел не так, как Тассис его помнил.

Этот итальянский танец всегда раздражал посла непредсказуемостью, безалаберностью и полным забвением естественной иерархии благородного сословия, но — хвала Всевышнему! — на этот раз Валуа, Лоррены и Бретей сообразили, как неприлично принцам вести себя наподобие горожан на празднике старшин. Конечно, временами пары все же расставались друг с другом, но вовсе не для того, чтобы втянуть в танец новых участников, а для того, чтобы кавалеры могли выше поднять корону и штандарт, а сестры взяться за руки, совершить полный круг, а потом вернуться к своим кавалерам, ни разу их не перепутав. Подобного непотребства, как танец юнца Бретея с королевой Луизой, Тассис уже точно бы не перенес.

Когда «Балло дель фьоре», наконец, завершился, и кавалеры проводили дам к их креслам, громкий голос распорядителя торжественно объявил:

— Ее королевское величество Маргарита де Валуа, королева Наварры!

Собравшиеся разом обернулись и так же разом ахнули.

Маргарита де Валуа, дочь, сестра и жена королей, любила роскошь. А еще Маргарита любила блеск, но сейчас, глядя на ее наряд, все поняли, что она превзошла самое себя.

Маргариту видели разной. Видели в королевском синем. Видели в платьях цвета крамуази*. Даже в черном, сплошь усыпанном серебряными черепами и жемчужными слезами, тоже видели. А теперь она была в ослепительно белом!

Вздох восторга и перешептывания, завистливые взгляды дам и пылкие обожающие взгляды шевалье сопровождали каждый шаг королевы, и ошеломленный Тассис даже не сразу обратил внимание на спутника Маргариты в точно таком же белоснежном наряде с голубой лентой ордена Святого Духа на груди. Королева сияла улыбкой и драгоценностями, ее платье, как и наряд ее кавалера, было в изобилии расшито жемчугом и бриллиантами, и посол понял, что эти двое несут на своих плечах состояние, на которое можно было бы купить пару-тройку французских графств.

Если бы Тассис обратился к спутнику Маргариты, возможно, принц Релинген и объяснил бы, что его наряд не столь дорог, как воображали окружающие. Но Тассис молчал, придворные шумно восторгались, так что истинную стоимость нарядов королевы и принца знал только Александр де Бретей.

Жемчуга на ткани было нашито много, но это был речной жемчуг — не такой крупный, не такой правильный и, конечно, не такой дорогой. Да и великолепные бриллианты на самом деле были всего лишь ограненным кристаллами горного хрусталя, в изобилии добываемого в горах Релингена. И все же золото было золотом, а атлас, шелк и брюссельские кружева — атласом, шелком и брюссельскими кружевами. Правда, траты на всю эту роскошь были совершены еще тестем принца Релингена задолго до рождения мадам Аньес. Великолепная ткань не стоила Жоржу-Мишелю ни су, но благополучно потрясла всех присутствующих на балу — включая короля, королеву и королеву-мать.

Маргарита сдержано приветствовала старшего брата, с любовью младшего, присела в почтительном реверансе перед матерью и, как всегда, «не заметила» королеву Луизу. А потом, оставив руку спутника, обернулась к собравшимся и произнесла блистательную речь в честь Франсуа, восхваляя выбор Генеральных Штатов и будущую победу будущего короля, а потом повторила речь по латыни и зачем-то по-испански.

Маркиз де Тассис досадливо скривил губы. Неужели беспутная королева полагает, будто он не понимает французский и латынь? Или это еще одно оскорбление? От выродившихся Валуа можно было ожидать всего. Окончательно посол убедился в этом, опознав в спутнике Маргариты принца Релингена.

Конечно, утешал себя Тассис, принца наверняка заставили. Принудили сопровождать королеву-блудницу, одно прикосновение к которой уже было величайшим унижением. Скорее всего, его высочество украшает собой луврский бал точно так же, как Виллем Нассау временами украшает королевские балы Вальядолида. Короткий кивок Бретея — простой, как равному — стал еще одним подтверждением вывода посла. В Вальядолиде с Виллемом Нассау тоже не слишком церемонились.

Маргарита и Релинген вышли на середину зала, и музыканты вновь взялись за виолы и лютни. Тассис узнал танец — «Радости любви». Полгода назад он видел, как «Радости любви» танцевал Бретей с какой-то девчонкой фрейлиной. Тогда юная парочка буквально плавилась от страсти, совершенно забыв, что находится в королевской резиденции и в присутствии короля. Сейчас в танце высокородной пары не было ничего грубого и вызывающего, а Тассис впервые видел, как танцует принц.

Впрочем, нет. Лет двенадцать назад в Вальядолиде маркиз наблюдал, как Релинген, дурачась вместе с Фарнезе, отплясывал мореску**. Тогда он был неприятно поражен, что два принца могут настолько забыться, что примутся паясничать наподобие итальянских площадных комедиантов. Сейчас он видел идеального принца, чьи движения были строги и изящны одновременно, каждый жест исполнен величия и красоты, а взгляд полон достоинства.

А потом Тассис сообразил, что Бретея в зале больше нет, и с облегчением выдохнул — довольно уже было лить раскаленное масло на раны Релингена. Мальчишке доверили открыть бал, а потом отослали, как отсылают детей. Все правильно. И достойно. Маркиза волновало лишь одно, чтобы потом, после бала, его высочество не наткнулся на Бретея и сгоряча не прикончил мальчишку — юнец-рувард был еще нужен Испании.

Королева и принц одновременно слегка наклонили головы, а потом Релинген отвел Маргариту к ее матушке, словно королева Наварры все еще была юной и невинной девой.

«Невинная Маргарита, — с ироний подумал Тассис. — Смешно!».

Его высочество поклонился королеве-матери, а потом, к удивлению Тассиса, занял место под балдахином рядом с братьями Валуа. Что-то ответил на вопрос Генриха, повернулся к Франсуа, еще обменялся парой слов с Генрихом, а потом через Франсуа заговорил с итальянской банкиршей.

Какой-то человек облокотился о спинку кресла герцога Анжуйского, и Тассис вспыхнул от негодования. Это опять был Бретей, но в каком виде! Освободившись от доспехов, рувард Низинных земель поражал собравшихся точно таким же нарядом, что и принц Релинген. Это было неслыханно — так оскорблять суверенного государя! Ставить его в один ряд с каким-то бездельником!

Принц Релинген не замечал вопиющей бестактности и грубости родственников, невозмутимо сказал пару слов королю, Франсуа, Бретею… А потом в зале, как это случается иногда на самых шумных и многолюдных торжествах, установилась звенящая тишина. И в это тишине стали отчетливо слышны слова короля:

— … так ты не ответил, Жорж. Где твое Руно?

— Сир, — голос принца прозвучал спокойно и отчетливо. — В присутствии львов, — он широким жестом указал на Франсуа и Бретея, — ягнята должны удаляться.

На мгновение Тассису показалось, будто он оглох. А потом он понял, что после такого оскорбления его католического величества, Испании и ордена Золотого Руна он должен развернуться и выйти вон. Уйти, не думая об этикете, последствиях и разряженных французских наглецах, какими бы коронами и штандартами они не размахивали… Должен самым доходчивым способом показать всем этим Валуа, что не потерпит ни малейшего пренебрежения в отношении империи, над которой никогда не заходит солнце.

Он должен был уйти, но остался на месте, только стиснул зубы и плотно сжал губы, так что они казались неровным кровавым порезом на бледном лице. Маркиз не сомневался, что за допущенную им оплошность, за то, что доверился изменнику Релингену, его ждет эшафот, и только молил Всевышнего о том, чтобы в память о прошлых заслугах ему позволили умереть в присутствии немногих близких друзей во дворе одной из крепостей короля, а не на главной площади Вальдолида.

Его жизнь ему более не принадлежала, но у него по прежнему оставался долг — перед Испанией, господином и Всевышним. И Тассис намеревался до конца досмотреть оскорбительное действо Валуа, чтобы потом отправить подробнейший отчет его высочеству дону Родриго, первому министру короля Филиппа.

Паваны сменялись аллемандами, а аллеманды паванами... Музыканты старались изо всех сил, а придворные восхищались немногими счастливцами, кому было дозволено танцевать. Правда, к восхищению примешивалась и изрядная доля зависти, но эта зависть была привычной для любого завсегдатая королевского двора.

Герцог Анжуйский и рувард Бретей вели танцы поочередно. Франсуа танцевал только с королевой, Бретей только с ее сестрой, Жуайез не танцевал вообще. Лицо молодого руварда было строгим и сосредоточенным, и он походил на старшего брата того мальчишки, что бесился здесь каких-то полгода назад.

Это было красиво, торжественно и несколько однообразно, и посол перестал следить за танцами, мысленно составляя отчет его высочеству первому министру. Валуа бросили вызов Габсбургам и, значит, у них была армия, вот только где? И как скоро эта армия сможет выступить в поход?

Посол его католического величества усиленно вспоминал события последнего месяца, и так сосредоточился на размышлениях, что не слышал музыки, болтовни и вздохов придворных, насмешливых реплик Генриха и таких же ответов Релингена. И только когда барабаны возвестили начало последнего танца, посол его католического величества очнулся от раздумий.

***

Звуки музыки и восторженный шепот придворных почти не затрагивали мысли Александра де Бретея. Каждый шаг, взгляд и жест были заучены им до такой степени, что он мог бы танцевать с завязанными глазами и ни разу не сбиться с ритма. Его мысли были далеко от Лувра, там, с его армией. И эти размышления придавали его лицу сосредоточенность и строгость.

Его полки уже подходят к Бретею? Кто раньше — католики или протестанты? И смогут ли Даалман и Шатнуа достойно встретить недавних врагов?

Теперь, как и десять лет назад, над землей царил август. И до дня святого Варфоломея было рукой подать. И боярышники Бретея наверняка сгибались под тяжестью огромных, уже начавших розоветь гроздей. Навстречу друг другу, как и десять лет назад, двигались протестанты и католики. Но на этот раз не врагами, а соратниками…

Шаг, приставить, шаг, приставить, шаг, шаг, шаг, приставить…

Маргарита де Водемон, герцогиня де Жуайез восторженно глядела на своего кавалера, но Александр не замечал ее взглядов, как не слышал прекрасной музыки Тильмана Сусато***, шороха платьев и легких шагов танцоров за своей спиной.

Вместо шуршания атласа и шелка ему слышалось шумное трепетание воинских штандартов над своими полками. Вместо легких шагов танцующих — топот сапог и башмаков многих и многих солдат, скрип тележных и орудийных колес, громыхание конских копыт, короткие и отрывистые команды офицеров…

Шаг, приставить, шаг, приставить, шаг, шаг, шаг, приставить…

Словно наяву он видел ровные ряды палаток и часовых, представлял, как глазеют на солдат сбежавшиеся крестьяне и стреляют глазами молодки…

Шаг, приставить, шаг, приставить, шаг, шаг, шаг, приставить…

Всей душой он хотел быть скорее там — со своей армией, со своими людьми, чтобы вместе ступить на землю Нидерландов.

Шаг, приставить, шаг, приставить, шаг, шаг, шаг, приставить…

Вправо, влево и вперед. А потом влево, вправо и назад. И опять шаг, приставить, шаг, приставить, шаг, шаг, шаг, приставить…

Музыка закончилась, Александр поклонился Маргарите де Водемон и отвел ее к сестре. Теперь танцевать предстояло Франсуа и королеве Луизе. Аллеманда.

Встать за кресло Франсуа. Ответить на вопрос короля и опять задуматься об армии. И только когда барабаны возвестили начало последней паваны, Александр вновь увидел себя в стенах Лувра и победно вскинул голову.

Это была его павана. Это был его поход!

***

При звуках барабанов маркиз де Тассис в изумлении поднял голову. Гальярды частенько начинались с барабанного боя, чтобы задать танцорам ритм, но сейчас посол не слышал ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего рваный ритм этого танца. А потом отозвались трубы и, к потрясению Тассиса, все три Валуа одновременно поднялись с места, Бретей вышел из-за кресла Анжу, и все четверо направились к центру зала.

«Король собирается танцевать?!» — не верил собственным глазам маркиз.

За годы службы во Франции Тассис ни разу не видел, чтобы его величество танцевал, хотя немногочисленные старые придворные и уверяли, будто когда-то подобное случалось чуть ли не каждый вечер.

Его величество действительно собирался танцевать...

Потрясенный маркиз наблюдал, как король, два принца и Бретей шаг в шаг и рука об руку, словно отряд рыцарей перед сражением, выступили вперед. Двое в синем и двое в белом, только на груди принца Релингена красовалась лента ордена Святого Духа, а грудь Бретея украшала тяжелая золотая цепь руварда Низинных земель. Генрих и Бретей были одного роста, но почему-то под бой барабанов даже коротышка Франсуа вытянулся, почти сравнявшись в росте с Релингеном.

Под восторженные возгласы зрителей все четверо выхватили из ножен клинки, и звук стали слился со звуком виол и лютней, оттеняя их и придавая танцу воинственный и горделивый вид.

Это была павана… И не павана. Словно солдаты шагали в бой. Никогда прежде Тассис не слышал подобной музыки и не представлял, кто мог превратить спокойный размеренный танец в боевой рыцарский марш.

Они двигались на удивление слажено и мощно, и клинки над головами звенели в такт музыке и шагам. И лица — вдохновенные и сосредоточенные, сверкавшие от воодушевления глаза, словно как в древние времена с языческого Олимпа прямо в Лувр спустился грозный бог сражений Марс.

Сейчас эти четверо стали олицетворением битвы, да они и были битвой, они были войной — единой волей, силой и победой!

Тассис чуть не произнес эти слова вслух и сам испугался своих мыслей. С силой провел рукой по лицу, не замечая, что пачкает кружево на манжетах кровью. Постарался поглубже вздохнуть, прогоняя смятение и дрожь рук. Лица Бретея и Релингена притягивали к себе взгляд. Это были не те люди, что лгали ему полгода назад. На них не было доспехов, но Тассису казалось, будто они облачены в сталь. И будто над их головами плещется врученный Франсуа штандарт — лев, дева и королевские лилии.

И от этого видения Тассис прикрыл глаза…

…Александр чувствовал, будто со звуками паваны у него выросли крылья. А еще — будто он может почти все! Клинки звенели над головами, и молодой рувард жалел лишь об одном — что эту красоту не могут видеть Соланж и мадам Аньес.

Каждый их шаг был шагом к цели, и эта павана стала их знаменем и его Credo.

«Верую в единении во имя победы. Верую, что католики и протестанты могут сражаться в одном строю!»

Четыре шпаги скрестились, а потом они слажено развернулись и сделали еще один шаг. Единые, словно у них была одна душа на четверых. Бесстрашные, как патриархи из Писания.

«Верую в победу! Все для тебя — Нидерландов земля!»

…Как две реки сливались в одну, двигаясь дальше между одних берегов, но еще не смешивая свои воды, так две части армии — католики и протестанты — встретились у полуразобранных стен Бретея.

Протестанты не пели свои псалмы. Католики не призывали святого Варфоломея, хотя до его дня было рукой подать… Две части армии с равным изумлением наблюдали развалины замка.

Они смотрелись по прежнему грозно — эти серые, плотно пригнанные друг к другу глыбы, напоминая о том, что человеческая воля способна равно возводить и разрушать, но пучки сорных трав уже проросли между плит и перекрытий, а на древней башне пробился меж камней тоненький белый ствол деревца.

Что ж, это было правильным и верным. Потомки властителей Нидерландов слишком задержались на службе младшей ветви Капетингов.

Замок? Что ж… Прах к праху… «Где сокровище ваше, там будет и ваше сердце...»

Полковник католик де Сен-Люк окликнул знакомого ему протестанта де Сент-Эньяна… Юный барон де Рони заметил известного ему еще с пажеских времен капитана. Объединенная армия готовилась выступить в поход. У них была общая цель, но еще не было общей песни.

Люди капитана Даалмана затянули «Гентский марш». Бретей возвращался домой!..

Маркиз де Тассис глубоко вздохнул, пытаясь вернуть себе ясность мысли…

Александр де Бретей размышлял, что женщины тоже могут взять в руки шпаги, и, значит, потом, после победы, они смогут станцевать эту павану вновь — вместе с Соланж и Аньес…

Король Генрих вновь чувствовал себя королем...

И все четверо они были сейчас едины, как не будут больше нигде и никогда…

Маркиз де Тассис вновь ощутил солоноватый вкус крови во рту. Только сейчас он заметил, что в зале нет ни вдовствующей инфанты, жены Релингена, ни кузины Беарнца, жены Бретея. Они прячут своих жен, думал он, и, значит, они боятся.

Он еще раз обвел взглядом зал и заметил то, что в потрясении от вызова Валуа не замечал прежде. Настороженный взгляд Луаньяка и полной бессильной зависти взгляд герцога де Жуайеза, растерянность Крийона, ревность графини де Коэтиви, озабоченность д’О и напряженность д'Эпернона.

Они боятся, — понял посол, и на душе у него стало немного легче. — Они боятся гнева Испании, и, значит, надо сделает все и доказать изменникам, что они боятся не зря!

Светильник для тела есть око.

КОНЕЦ

_________________

* Ярко-красный или ярко-малиновый цвет. Одежду этого цвета разрешалось носить только принцам и принцессам королевской крови, либо по особому дозволению короля.

** При исполнении морески танцоры-мужчины мазали лицо сажей и в комичных прыжках имитировали сражения с маврами.

*** Тильман Сусато (между 1500 и 1515 — умер около 1570 г.), нидерландский нотоиздатель, композитор, музыкант. Автор множества произведений, в том числе 58 танцев.