Королевство стали и магии

Глава 1.

Безумное солнце раскололось пополам, выливая из собственного чрева дымчато-золотую мякоть обильной плоти. Разлом кровоточил, как взорвавшийся фрукт, обдавая каменные плиты жаром закатного вечера.

Линнея Валентия склонилась к бревенчатому полу, намасленная красками и соком, и протянула в искуплении руки-ветви к пятнистому небу. Облаченная в пышную, грязно-зеленую камизу, из глаз ее сыпались крупные слезы, а босые ноги ловили занозы. Линнея, черноволосая и желтоглазая, вскочила на ноги, как молодая лань, и побежали за ней, наступая на пятки, толстые лозы. В низине, под покровом прохладной темноты, громогласный хор верещал в расцвете сил, пока матерь ночи, Луна, благодатная и полная, словно орех, взбиралась к куполу. Четверо теней-ветров, сотканные из серого шелка и одетые в увесистые саванны, подхватили ветвистую Линнею и потянули к небу. На их грудях зияли броши в форме золотой грозы. Каждое движение сковывало женский стан: ветви обвивали ее тело, прятались за спиной и стягивали шею, словно подарочные банты. В удушливом смоге дыма ногти, хваченные онемением, с корнем соскакивали с дрожащих рук, высвобождая фонтан кровавых лепестков, и на их месте, точно чешуя, вырастали овальные листья. Надрывая собственные глотки, мужчины и женщины выпучивали глаза, и голоса их звучали столь могуче, что стеклянные вазы перекатывались по шершавой поверхности столов и разбивались.

Момент перерождения. Она — древо. Сухое, искривленное, жизнью искалеченное и ветрами обточенное, в дожди обмякшее, в жару засохшее. Она — древо.

Быть может, громоподобная музыка сковала члены древа, а может оно умерло.

Театр оживших легенд и распухших слов.

В незапамятные времена, когда младая Приерия, королевство стали и магии, только-только разлилавало по своим венам кровь истории, Атанели Первородец, королева-маг, рожденная по воле Аллариса и нареченная жена Роланда Первородца, была подвергнута алларисовой каре за свои деяния.

В свете луны скользнула к древу Атанели Первородец. Не тронутое годами лицо оставалось по-юношески открытым и печальным, непокрытые волосы цвета теплого молока, льняные и непослушные, прыгали с плеча на плечо от дерганной походки. Она остановилась, чтобы поглядеть наверх, откуда тихим сладким звуком доносилось жужжание ос, но ноги подкосились, и Атанели почувствовала, как упала на свежую траву. Раскаленными иглами травинки впились в ее колени, Атанели заскулила, но подняла голову навстречу жужжанию и заметила под тенью листьев наполненное страшной жизнью осиное гнездо. Убежище их горело желтым, ярким огнем, словно пылающие угли в жаровне. Королева отползла назад, как вдруг из гнезда солдатским строем, ощерившись, точно волки, выползли с полдюжины пузатых ос и кинулись на нее. Возможно, разгул обжорства, читавшийся на их маленьких лицах, в былые времена мог отлично послужить ее мужу-королю, но теперь, когда стая ос, разревевшихся и диких, как стадо рассерженных быков, терзало ее плоть, пробиралось под кожу и вылизывало все органы, разрывало кости и оставляло на коже дыры размером с бугристые пятна от оспы, Атанели уже не была столь уверена в этом.

Нагретый воздух распух от криков и пирования смерти. Они высасывали жизнь из ее жил, как утепленный нектар, облизывались и, много позже, после буйного пиршества, обмазанные кровью, в тот момент, когда за высоким холмом показалась далёкая фигура, умолкли и осели внутри ее лоно, тихо жужжа.

Путник остановился около взвинченной плоти королевы, на пару секунд обомлев, словно язык его запал внутрь, далеко-далеко, глубоко-глубоко… Страх стиснул его челюсти вновь, когда чудовищный гром прорычал в куполе тьмы, освещая воткнутое тысячами жал тело Атанели Первородец в ствол. В глазницах ее теплились две одутловатые королевы осы, брюхастые и литые. Приблизившись на дрожащих ногах, путник заметил гнездившийся на стволе лик: золотые, как солнце, глаза, чувственный рот, впалые щеки. Вспыхнула молния и пронзила древо серебристой иглой света. Оно загорелось, однако оставило королеву невредимой. Ослепленный, с потрескавшимися глазами путник едва отметил хрустящую корку льда, покрывшую лодыжки Атанели, и помчался прочь.

Нечестивые караются.

Существа взревели в потоке оглушительных аплодисментов, ударяя мясистые ладони друг об друга, и Кайла Фростер распахнула глаза, втягивая воздух, наполненный жареным мясом и холодом. Скелетообразное небо, задернутое прозрачной паутиной, разливало по улицам Керстера, матери королевства вампиров, бледно-голубую волну света. Она перепрыгивала с макушки на макушку, обтачивала до блеска таблички кабаков и с громким плеском ныряла под одежду гуляк, подслащенная вольным ветром.

Я справилась, подумала она, ощущая прилив гордости, объявшей ее с головы до пят. Земля с головокружительной быстротой начала приближаться к ней, совсем скоро, она ступила босыми ногами на пол, широко улыбаясь. Мужчины, на плечах которых Кайла была преображена в древо, дружелюбно потрепали ее по плечу и скрылись. Вне сомнения, каждый их них стремился заболтать главную голубку вечера.

— Скажи мне откровенно, эта ужасная камиза очаровала тебя своим безобразием? В жизни не видала шёлка уродливее, — спрашивала Катла Герд, одна из лунных дев, волосы ее отливали бронзовым золотом, крупный нос возмещал почти полное отсутствие костистого подбородка. Катла была ткачихой в одной из местных лавок города, пару фаз раннее, она столкнулась в окрестных лесах с оборотнем-призраком, вдоволь налакамившегося нижней частью ее лица. С тех пор, Катла только что и грезила, что о мягкости тканей и важности внешнего вида, словно призрак отнял у нее не низ лица, а вверх, высосав мозг.

— Она памятная. — пояснила Кайла, тыльной стороной ладони вытирая подбородок, — Я не думаю, что Линнея расхаживала по ночам в праздничных костюмах и уж точно не в ночь, полную стольких ужасов.

— Даже если так, ведь ты и не Линнея Валентия, это всего лишь постановка древней легенды. Я бы могла сшить для тебя роскошный лиф и подобрать под него… — не унималась Катла, но Кайла прервала ее настойчивым прикосновением руки, и пока вампирша оставалась в безмолвии, надутая, точно рассерженная лягушка, поспешила покинуть сцену.

— Можешь сшить мне его просто так, — с лукавой улыбкой попросила Кайла напоследок.

Деревянная постройка, служившая сценой для постановок, представляла собой открытое сооружение в одной из южных районов Керстера. Верхний ярус, отделанный полированным деревом, притягивал к себе многих резными узорами и закрученными колоннами со скосившими на них лицами безумных эльфов и привлекательных сирен.

Пол, состоящий из отдельных сложенных щитов, плотно прилегающих друг другу, покалывал пятки при ходьбе. Средняя часть сцены более походила на пещеру, заваленную декорациями, откуда так и норовила сбежать Кайла.

Спустившись вниз, Кайла шагнула в сторону, чтобы не попасться под несущуюся на всех порах дымящую салом и отходами тележку, и ударилась плечом о мягкое облако. Оно ойкнуло и отшатнулось назад, тепленное и ласковое, улыбнулось и мягкими ладонями пригладило волосы.

— Кости целы? — облако встревоженно метнулось в сторону Кайлы и опустило руки на ее плечи. Кайлу передернуло. Голубка вечера, мягкая, как одеяло, и добрая, как нимфа, Мианель Харди вызывала в ее сердце только стыд и злость.

— Да. — Видимо, разговора с ней не избежать. — Твоя игра была впечатляющей. — сухо проговорила Кайла.

— В самом деле? Благодарю, — просияла Мианель Харди, волосы цвета грудного молока, округлое лицо, больше походившее на ядреную четвертинку белой малины. Приталенная голубая туника, в которую она успела переодеться из наряда Атанели Первородец, выгодно вытягивало ее худое тело, и гладкий лоб моргал стекловидным серебром. — Храбрости твоей Линнеи можно только подивиться. Столь самоотверженно пожертвовать собственной жизнью для спасения подруги! Сердце кровью обливается.

— Моей Линнее стоило забить тревогу с первой же минуты этой мясорубки. К чему привела ее самоотверженность? К ложу в недрах черствой земли. Говорили, ее тело с трудом выскребли из оков древа. — Кайла переступила с ноги на ногу, — Смерть безжалостна и исполнена жестокости.

— Всем нам предстоит там оказаться, — возмутилась Мианель.

— Туда ты и желала меня отправить?

Вся жизнь отлила от лица Мианель, Кайла устало заморгала. Ей никогда не забыть раны, выжженной на доверчивом сердце. Это было так давно!

Она резко развернулась и пошла прочь.

К этому времени торговцы, толстобрюхие и красноглазые — точно маленькие венки, змеющиеся в их крупных глазищах вытекли еще в материнском чреве — прикрывали лавки, оплеванные сочным жиром, и жители постепенно закрывались в собственных домах, захлопывая массивные ставни. Но многая часть по-прежнему прохаживалась по улицам, выпячивая к небу бледные носы.

Магия покинула Приерию давно, много кровавых лун утекло с тех пор. Кайла родилась в последние фазы перед полным исчезновением, но не успела вкусить и доли ее сладкого вкуса, будучи дитем, лишь недавно оторванным от кормящей груди.

Неровный стук копыт доносился откуда-то издали. Мулы, может, а может и лошади, ничего необычного, подумала Кайла. Везут себе тележки из Священной шкуры с мясом и поваренной солью; если не скрыться сейчас — все ноздри вонью забьются.

Под эти звуки, Кайла направилась к дому. Пока шагала, завыли псы. Она глядела себе под ноги, звучно напевая простенькую песенку. Внезапно толстый клюв жестко укусил за ее плечо. Кайла вскрикнула и испуганно подняла глаза, когда заметила, что толпа вокруг нее сгустилась, стирая границы видимости домов по соседству.

— Куда вы идете? — спросила Кайла у прохожих, но кто-то лишь зашикал в ее сторону. Она плотно поджала губы.

Ветер крепчал. Мужчина, потный, как плотная губка, с кустистыми бровями и усами, точно ржавая труба, толкнул ее бычьим локтем в висок, со странным блеском в глазах глядя вверх, и она повалилась назад, подхваченная резвой волной. Вампиры обступили со всех сторон.

Дернув плечом, Кайла выругалась и кинулась вперед, чтобы догнать великана, но почувствовала, как ощутимая дрожь бьет по ногам, и она падает. Удар пришёлся по коленям, лениво приложившимся тонкой кожей к шершавому асфальту. Запенилась кровь.

Кайла ободрала до бордовых корок ладони, покрытые грязью. Когда пара-тройка пыльных сапог примяли всмятку три ее пальца и она заскулила от боли, страха и потерянности, жесткие руки вытянули Кайлу за плечи на невысокую стойку.

— Убиться решила? — спросил Джек Фэнбер, опускаясь на одно колено, чтобы осмотреть ее поцарапанные ноги. Его волосы такого же цвета, как и чёрные сапоги вареной кожи, заслонили собой лицо.

— Что происходит? — проворливые, смуглые руки с темными волосками дернулись в сторону царапины на ее колене, но Кайла неловко прикрылась ладонью, делая шаг назад. Быть может, он и являлся ее кузеном, однако особого доверия она к нему не испытывала. Как, впрочем, и к любому мужчине. Сейчас она казалась себе ребёнком.

— Я шла домой, как вдруг оказалась в самой гуще давки, — произнесла наконец Кайла, — так куда они направляются? Прибыл король?

— Не знаю. Сам вышел посмотреть, а тут валяешь ты, придавленная к земле чужими подошвами, — Джек усмехнулся, послав Кайле быстрый взгляд. Она слабо улыбнулась, грязными фалангами пальцев массируя ушибленное плечо. Скопище со временем уменьшилось, и они с Джеком решили последовать за ним, чтобы оглядеться, размять кости и разузнать, чем был вызван такой интерес.

— Мать неспокойна, товары, которые должны были быть привезены из Священной шкуры, задерживают. В лавках здоровья жалуются на скудность лекарств, — проговорил Джек, — Но мясные лавки цветут, как переспелые плоды: свиное сало, вонючие туши и теплые козьи шкуры в полном изобилии. Куда ни плюнь — жир течет рекой.

Кайла скривилась, обходя железных кол:

— Но я слышала стук копыт, когда возвращалась со спектакля, мне показалось, что это привезли товары из Священной шкуры.

Священная шкура являлась самым крупным рынком во всей Приерии. Настолько обширным, что располагался в двух частях континента: в южной от гряды Приерских гор и сразу за, в северной. Плотная, как муравейник, ходили слухи, что каждый вечер на политых прокисшим вином и пóтом улицах рынка в подворотнях находят раздавленные тела: с лопнувшими головами, мозгами, вытекшими из черепа, как желток из куриного яйца, и синими лодыжками.

Одна ведьма когда-то говорила, что Священную шкуру, во времена, когда Приерия только брала свои истоки, не многолюдную и холодную, посетил бог Алларис и купил у одной из скрученных торговок толстую шкуру медведя, отдав за нее столько золота, что заскорузлые руки старухи не смогли поднять веса монет. Наученная жизнью, торговка, однако, не просеяла выручку впустую, а умно вдохнула жизнь в улицы рынка, озолотив себя и других торговцев.

— Не всегда доверяй ушам. Тем более, это могли быть варвары с юга или возвратившиеся из таёжных лесов трапперы. Как прошел спектакль? — Джек закинул пару орешков себе в рот, подбросив в воздухе. От него сладко пахло сталью и нагретыми камнями.

— Со мной заговорила Мианель, — напряженно ответила Кайла.

Проделав крутую дугу в воздухе, пухлый фундук, так и не попав в рот, упал на землю, когда глаза Джека впились в ее сконфуженное лицо. Плечи задрожали легкой рябью. Кайле стало неуютно под его взором, и она забрала несколько орешков из его широкой ладони — теплой, как разгоряченные угли, пальцы крупные и ловкие — и спрятала в потаенный карман, бережно пригладив края камизы, цвета болотной воды.

— И ты ей ответила?

— Ответила. Но мне сейчас не хочется говорить об этом.

Кайла даже не усомнилась в том, что он знал об их разговоре. Когда в молодости Мианель предала ее доверие, то получила в обществе еще большее уважение. Теперь, даже несмотря на их кровную связь с кузеном, Кайла не могла быть предельно уверенной в том, что он всегда примет ее сторону. Она пыталась скрыть свои тревоги по этому поводу.

— Сейчас и не время. — сказал Джек низким голосом, выступая перед Кайлой.

На западной площади вразвалочку стояло около сотни вампиров: кряжистые бородатые мужики, смачно сплевывавшие на землю вязкие комки слюны и державшие в грубых руках на поводках истошно блеющих овец, круглоголовые дети, с интересом сосущие из железных чаш кровь, и женщины, темной вуалью выглядывавшие из резных окон.

За напряженной спиной Джека Кайла мало что видела; непривычный запах застарелой грязи добрался до ноздрей Кайлы и заставил ее громко чихнуть. Тогда кузен вспомнил о ней: зажав пальцами женское предплечье, Джек вытянул Кайлу вперед, предоставляя место, точно пригодное для тщательного наблюдения. Его грудь плотно прилегла к ее спине.

В середине площади около мраморного фонтана дюжину норовистых, гнедых коней седлали всадники с жесткими, небритыми лицами. Кажется, никогда в своей жизни Кайла не видывала тел крупней. Ей вдруг стало ужасно жалко кобыл и жеребцов, державших на своих спинах этих мужей. У каждого из всадников огромные шпоры окаймляли сапоги из коричневой, морщинистой кожи, плотно облегающей мясистые голени, но, точно услышав мысли Кайлы, одна из кобыл громко заржала, вбивая задние копыта в черствую землю. Мужчина, седлавший ее, резво вонзил шпоры по округлым бокам, грубо натянув узду, и, что-то промычав, прошелся ладонью по холке животного, щипая за глубокую, черную шерсть и вырывая из нее клочок. Кобыла дернулась, привстала и успокоилась.

Он обращается с бедным животным, как с безмозглой скотиной, с ужасом отметила Кайла. Она вдруг осознала, как нелепо выглядит — даже не успела переодеться в приличную одежду и смыть с лица сок фруктов. Боги!

У одной из лошадей слегка тряслись колени, ее всадник был самым крупным: волосы, ежиком подстриженные по всей длине, более напоминали черную щетину, квадратная борода покрывала упругие щеки, а могучие плечи, стянутые тяжёлой шкурой и закаленной сталью, в обхвате показались Кайе шире туловища коня.

Не желая более смотреть на эту сцену, Кайла рванула назад, в толпу, протискиваясь сквозь вампиров и тихо извиняясь. Надобно было остаться и послушать, с какими столичными вестями прибыли мужи, — последний дурак не догадался, что гонцы приехали прямиком от короля, — но Кайла упрямо бежала прочь. Она только не понимала, отчего языки их были безмолвны. Казалось, народу на площади достаточно, чтобы произвести большое впечатление, чего же ждать?

Неясное волнение внезапное охватило толпу, через которую пробиралась Кайла. Позади послышался суровый, грубый голос, точно кнутом ударивший ее по спине. Все вокруг покачнулось, но на этот раз она устояла на ногах. На самом деле, от своего бывшего места Кайла ушла не на много, потому слова, произнесённые на площади, хорошо доносились до ее ушей.

— Керстерцы, — внимал мужчина, и толпа притихла, — Мы — солдаты великого короля Приерии Винсента Первородца и его королевы-жены Шарлотты Первородец, шестых из своего рода. Проделав столь долгий путь, пройдя сквозь чертовы болота Хекса, узкие прогалины Стрейвера, ледяные пещеры Бельгейзера и безжизненные пустыни вандалов, пришли к вам, чтобы рассказать страшные вести с юга.

Слова, сухо перекатывающиеся во рту, гремели, точно натянутые тетивой, Кайла обернулась через плечо и заметила, что говорил самый крупный всадник, напряженный, как дикий медведь. Она немного замедлилась. У стоящих рядом, кажется, захватило дыхание. Или, быть может, ей показалось.

— Две недели назад порт Астрид, принадлежащий владениям королевства ведьмовского, подвергся вражескому нападению с неспокойных вод Аллариского океана. Порт охватило адское пламя, выжигшее прибрежный город, товары и местных жителей до хрустящей, как подгорелый скот, плоти. Отныне, весь следующий месяц объявляется траурным, — мрачно закончил мужчина.

Склизкая тревога зализала низ ее живота, проворливо царапаясь о стенки желудка гнилыми зубами, и Кайла почувствовала, как съеденный на завтрак цыпленок подступает к горлу. Представив, как сильно визжали испуганные дети и матери, спасаясь от огня, Кайла с ужасом прижала ладонь ко рту, чувствуя подступающие к глазам слезы. Плечи било немилосердной тряской. Она не могла найти в себе сил обернуться, потому продолжала медленно идти вперед, от площади.

— Но судьба оказалась к нам ещё суровее. Враги принесли с собой неизвестный нам густой туман, объявший всю территорию порта. А затем публично объявили Приерии войну.

Вроде женщина, стоявшая около Кайлы, истошно закричала, старики заплакали, хрустнув дряхлыми спинами, и стая воронов пронеслась в небе, чуть не задевая иссиня-черными крыльями непокрытые макушки.

— Значит, война? — скептично спросил один из мужиков, — А с кем воюем, капитанова лысая голова? С распутными сиренами или, может, с устрашающими морскими ежами? Попробуй они хоть на дюйм сунуться в наши земли, сладкоголосых тварей вздернем и по очереди пустим по кругу, а ежей сожрëм. Назови своё имя.

Дружный хохот раздался из мужских пастей, женщины тихо захлипали. По хребту Кайлы словно прополз липкий паук. Западный Керстер роскошью не отличался — вампиры здесь были грубоватые, топорные, но руками владели виртуозно: тонкие костяные мячи, окаймленные пресловутыми бронзовыми резьбами; раскаленные молотом и небом грозные топоры; старинные двухметровые пики, разбивающие доспехи, как зубочистки. Кайла воздержалась от слов о том, что сирены также, как и все остальные существа, являлись обитательницами Приерии, хоть и гнездовались в соленых водах.

И без того неласковое лицо всадника стало теперь жестким и раздраженным, крупные жилы выступили на мускулистых руках. Пушистые овцы, видимо от усталости, жалобно заблеяли.

— При рождении мать моя, да упокоиться ее душа, нарекла меня Дэвидом Свордом.

Ей это имя ни о чем не говорило, но мужики дружно захлопнули рты и уставились на Дэвида Сворда.

— Второй капитан Приерской армии и верный слуга короля и королевы, — подал голос один из всадников с острой рыжеватой бородкой.

— Преступно позволить столь высоким гостям остановиться в вонючих кабаках запада, не опробовав удобств моего скромного, но комфортного постоялого двора на окраине северной дороги, — хитрая швея быстро скользнула к капитану, одарив их носы запахом рубленного лука, когда жители осознали вес произнесенной речи и гумно хлынули к всадникам, выкрикивая все новые и новые вопросы. Они поволокли Кайлу назад к площади.

— Нет, подождите, остановитесь! Дайте пройти.

Но никто не слышал.

Капитан помедлил мгновение, а затем коротко кивнул и мотнул головой в сторону, приказывая швее встать за его конем.

— Кто же наши враги? — спрашивал один.

— Много ли их? — внимал второй, пихая первого в грудь. Оба злились и кубарем валились наземь, колотя железными кулаками перекошенные лица друг друга. С другого конца внезапно появлялась лохматая собака и со ртом, полной тягучей, пенистой слюны, принималась прыгать вокруг дерущихся купцов, весело виляя дымным хвостом и игриво вырывая грязные лоскутки их одеяний.

— Тихо! — рявкнул капитан Сворд, оголив меч, до этого мирно спящий в набедренных ножнах. Клинок закаленной чистой стали лениво выпрыгнул наружу, выставляя блестящее острие к небу.

Оба купца испуганно приложились мокрыми лбами к земле, моля о пощаде, а собака, не видывая страха перед острием и всадником, продолжала своё веселье, нагло тянув рубаху одного из мужей клыкастой пастью. Кто-то негромко шикнул, сдерживая заливистый смех.

— Я не думаю, что вы хорошо меня поняли, — Дэвид Сворд спешился с коня и разом схватил обоих мужчин за вороты камзол, приподнимая их над землей. Собака заскулила и, поджав хвост, отползла подальше.

— Повторяю вновь и в последний раз. На наши земли пришла война, пустоголовые. И сейчас я назову имена тех, кто отправиться завтра со мной служить королевству и короне. Знайте, если там будут ваши имена, я позабочусь о самом незабываемом приеме моих изголодавшихся по крови и женщинам воинов, — Дэвид разжал кулаки, и мужчины упали, точно мешки с гнилой картошкой. Воздух пропах напряженной тишиной.

Стянув с пальцев толстые перчатки, капитан подошёл к одному из всадников и забрал протянутый из его рук объемистый сверток кремовой бумаги. Он бережно развернул его, выровняв подбитые дорогой края. И, прокашлявшись, начал:

— По приказу его королевского величества Винсента Первородца, шестого носящего данное имя, рожденного по воли Аллариса, именованного мага и защитника Приерского королевства, все мужи, способные нести воинскую службу, от малого до великого призываются в постоянную армию короля на служение и обучение всем нужным навыкам. Первый капитан Приеской армии Виллард Пещерный собственной головой ручается за успешную подготовку каждого из будущих воинов. Далее приложен список всех имен.

Слова эти ранили Кайлу больше, чем она ожидала. Ее отец был мужчиной в возрасте, мельником. Добродушный и немного грубоватый, Кейн Фростер по ночам ласково подогревал козье молоко для своей дочери, когда та хворала, и весной любил в одиночестве гулять по заросшим весенним тропам, оглядывая ветви вишневых деревьев. Казалось, безжалостные тиски страха никогда не оставят ее. Кайла остановилась, задумчиво поджав нижнюю губу.

Тьма сгущалась, и деревья истекали кровью под тяжестью страшных секретов.

— Однако это не последняя интересная новость, — сказал Дэвид Сворд, нацепив на свое лицо хищную улыбку. Кайла физически чувствовала мнимую опасность, исходящую от капитана.

— Война — представление серьёзное, кровопролитное и истощающее. Каждый солдат навес золота. До самой смерти и после ваша жизнь принадлежит богам и королевству. Надвигаются самые кровожадные и свирепые времена, когда-либо виданные на земле, и, отныне, пусть боги станут свидетелями моих слов, в Приерскую армию сзываются и женщины.

Подбитый мехом плащ на плечах Дэвида задвигался, точно медведь, разорванный ради теплого одеяние, ожил. Должно быть, капитан ожидал, что женщины разрыдаются, попадав перед ним на колени, или, ради приличия, охнут раз или два, но каждая из них хранила громкое молчание, позволяя мужчинам осознать, на что они обрекают их.

Кайла прошлась долгим, немигающим взглядом по лицу Дэвиду, а затем перевела его на девушку за его широкой спиной. Она почти не проглядывалась за ним.

Необъяснимая злость захлестнула члены Кайлы, она ударила ее под десна, ребра, лопатки, вылизывая остатки страха и сомнения. Она сжала кулаки. В далеких мечтах, она вышла бы на площадь, столкнула его с лошади, хлестнув головой о жесткую землю, и забила до смерти, как неблагодарную скотину. А затем выпотрошила его органы, скормив свиньям, подобным ему.

Но она была всего лишь женщиной. А он целым мужчиной.

Не получив предполагаемого эффекта от своих слов, Дэвид, разинув пасть, точно голодный пес, махнул лапищем, оседлав рослого коня, и, шепнув одному из своих всадников что-то на старинном языке, скрылся с ещё тремя всадниками за тенями уличных кабаков и мастерских, усадив позади себя старую швею.

Оставшиеся солдаты без особого энтузиазма принялись поочередно называть имена и узнавать, жив ли тот или иной местный иль давно покоится во влажной земле.

Глава 2.

Набедренная кость аппетитно хрустнула, и мягкая податливая туша обагрила обнажённые локти нагретым куском тягучей крови. Шатер надувался, подобно натянутым парусам, и укутанная тяжелым полотном дверь в опасной близости от Мералин Вендер впустила внутрь редкие комки грязи и пыли. Когда она впервые приехала в отряд Объятых пламенем, шатер, нахохлившись, точно новый меч, вызвал неприязнь, но с годами она успела привыкнуть к его шатким ставням и зубчатому, подбитому зеленоватой чешуей куполу. Поговаривали, купол укрывала дорогая свиная шкура, привезённая из варварских королевств, а ведьма, которая ее привезла, кишками клялась, что собственными руками разделывала визжащую свинью. И все же руки у нее были худые и острые, точно птичьи, и с ними ей вряд ли посчастливилось бы зачиркнуть розового червяка.

— Урчание хрюшки этой, — икнула Лакна, доливая себе пенистого пива, — слышно было в самом горниле пасти пса Аллариса, гавкающего в жерле изрыгателя. Всеми богами клянусь! Кругленькая, как монетка, спина ее была испещрена жирными, овальными пятнами: изумрудные, желтоватые, небесные по бокам, цвета старого яблока на упитанном брюшке. Мясо на вкус, правда, жестковато, но яствам не обязательно быть съедобными, чтобы ими давилась достопочтенные лорды. Достаточно хорошо их подать и, разумеется, рассказать каждому, из чего они приготовлены. Они любую дрянь сожрут, скажи ты им, что это блюдо высшей пробы.

Если кто-то начинал расспрашивать у старухи, как она попала в варварские земли и отыскала столь редкую скотину, пустая глазница Лакны западала глубже, клацающие, гнилые зубы захлопывались, чуть не отнимая вывалившийся, тучный язык, и сама она впадала в оцепенение, вся скручиваясь, как придавленная лепешка, сразу наводила на себя важный вид, чинно жуя толстую губу.

Мералин не помнила, когда принялась разделывать тушу, но по холодному ветру, скребущемуся о стены, и тихому вою, доносящемуся со скалистых, меловых гор, она могла предположить, что канул день и ночь накрыла Хекс немилосердной тьмой.

Это занятие наказала выполнить ей старшая ведьма, потому, в молчании, она монотонно работала руками, отрывисто выдыхая комки спертого воздуха. Мералин любила выхаживать плоть — вяленое мясо, липкие руки, пресноватый, просоленный сукном мышечных волокон и раскаленным железом запах играл с ее ноздрями, заставляя рот наполняться обильной, пузырящейся слюной, и длинные пальцы глубже вонзались в глубину, разрывая крепкие сухие мышцы. Под ногтями у нее всегда застревали маленькие кусочки. Мать ругалась из-за этого - долгие часы проводила она в подогретых ваннах, пока старая рабыня Иузар начисто вымывала ее тело и намыливала красного оникса волосы душистыми маслами, но сколько бы трудов это не заняло, пахла Мералин по-прежнему дикостью и железом, а под ногтями торчали кусочки мяса.

В конце концов мать сдалась, наказав Мералин самой ухаживать за своим телом. Возможно, она послушалась бы ее, но мать выгнала Мералин из дому, когда умерла ее сестра и с тех пор, ей было плевать на то, как она выглядела.

Брошенная сука, пугливо поджавшая хвост. Она была наполнена вероломством и голодом.

Ржавый, зазубренный топор Мералин тихо сняла с толстых петелей и мазнула рукой в воздухе, разрубая мясо пополам, жадный треск сопровождал кисть, и она моргнула, когда зашуршал подол полотна и в шатер вошла укутанная в темный саван тень, блеснув остротой короткого кинжала. Мералин почувствовала, как по ее позвонку зашелся холод. Ведьма медленно отложила топор на стол. Достала из кармана грязный лоскуток ткани и тщательно, с дотошной скрупулезностью вытерла руки. Оленя било мелкой трусцой; шерсть, шероховатая и рыжая, подобно собачьей, исполосованная продольными надрезами, испускала противный и брыдкий запах гнили и страха, знакомого Мералин с младенчества и оттого не страшивший вовсе.

Мертвецкие глаза отражали редкие вкрапления света: крупная мохнатая бабочка, умерщвлявшая плоть огнем, трепетала подле искры восковой свечи, опаляя крылья голодным пламенем и слизывая морозный блеск костяного клинка, теперь осклабившегося в стянутой кожаной перчаткой руке.

— Потрудись вытащить печень и скормить ее собакам, — посоветовала тень.

Мералин с удовольствием обнаружила, что острие клинка целует ее яремную вену на шее. Ведьма, явно пренебрегая советам, обернулась с тонкой улыбкой и игриво качнула упругими бедрами. Казалось, она и не замечала кинжала у шеи. Следовало бы помнить, что и у незнакомки был нож не тупее ее собственного.

— На правах любезной хозяйки я приказываю тебе разделить со мной скорый ужин, — Мералин зачерпнула кружку ледяной воды из железного ведра и поставила на стол, смахнув мягкой рукой стопку бумаг, — и развлечь увлекательной беседой, если уж ты совсем не торопишься. К примеру, поведать, не отморозила ли ты себе пальцы? Там холодрыга жуткая, меня даже шубка козья не спасает!

Мералин почувствовала замешательство незнакомки по тому, как та замерла, и улыбнулась, понимая, что она попала.

— Будь твое лицо не спрятано под капюшоном, я щелкнула тебя по носу за такую расторопность. Покажешь личико? Только не стесняйся, точно необъезженная кобыла. Нам, девушкам, особенно нужно защищать себя от холода. Ты же понимаешь, о чем я говорю?

Стук костяшек пальцев ведьмы заковыристо запрыгал по столу, когда она поставила две полупустые тарелки, выложенные иссохшими листьями салата и горсткой поваренной соли с ломтиком черствого хлеба, рядом с кружками. Нагнувшись, чтобы поднять с пола упавшую вилку, Мералин вытащила из голени широкий топорик. Выпрямившись, она шагнула в сторону тени, лениво прижала ее к балке, удерживающей шатер, и воткнула вилку в деревянный каркас вместе с тканью чужого савана.

Изучающий блеск заискрился в красных глазах, когда локоть, по-прежнему обагренный засохшей кровью, вжал шею тени в стену, отнимая возможность вдыхать полной грудью.

— Бедняжка, может, боги надругались над тобой и отморозили твой миленький язычок, м? — Мералин грубо сдернула капюшон с лица незнакомки и ухватила мозолистыми пальцами дрожащий подбородок.

— Не ты ли звалась любезной хозяйкой? — спросила незнакомка с пренебрежением в голосе.

— Запомнила? Это хорошо. Позволь поделиться интересными подробностями, — Мералин застенчиво опустила глаза и стукнула незнакомку затылком о балки, когда та дернулась в ее сторону, — Ты ведь наверняка помнишь, со своей-то острой памятью, что я упоминала о скором ужине? Так вот, я имела ввиду тебя. Поэтому говори, с чем пришла, пока не пошла на обед своре голодных собак или мне, если я найду твою розовую плоть на ягодицах достаточно аппетитной.

— Опусти нож, Мералин Вендер из клана Объятых пламенем, — предупредила тень.

— Разве ты в том положении, чтобы командовать? — поинтересовалась Мералин, однако, повиновавшись. Пронеся острие мимо ее горла, грудины и живота, она остановила его около подрагивающих нижних губ, поддев чуть вверх.

— Еще одно горячее слово и я богами клянусь вырежу твои лепестки и оставлю кровоточить на заснеженном холме, где остальные внутренности выжрут горные козлы. Ты поняла?

Тень, охваченная тряской, кивнула.

— Вот так, хорошо, — похвалила ведьма, погладив сухую щеку, ополощенную первыми слезами, — А теперь говори, кто тебя послал.

Тишина, последовавшая после, начинала наскучивать. А когда она скучала, делала всё, чтобы себя занять.

— Мне было велено припугнуть тебя.

— Припугнуть? — весело усмехнулась Мералин. — У тебя не получилось.

— Я знаю.

— Что значит, ты знаешь? — спросила ведьма, заскрипев сапогами по полу.

— Главной моей целью было отвлечь тебя.

Потеряв улыбку, Мералин, остро чувствуя, как должна быть она смешна со стороны, резко врезала локтем тени в лоб, заставляя её наполовину скатиться с балки. Крутанув топорик в руке, она развернулась назад, теперь хорошо чувствуя чужое присутствие. Бабочка, вспыхнув, горела над свечой, тая, как снег на горячей коже.

Вслед за тенью в шатер вошли двое. Мералин хотела сострить, но слова застряли у неё в горле. Смех, одолевший их при попытке ударить с тыла, перешел в тонкий свист, и ответный удар пришелся точно в ее челюсть. Но даже пошатнувшись назад, Мералин отказалась признавать поражение, поворачивая голову с кровожадностью, давно засевшей под рёбрами.

Враскоряку, одна из теней нанесла удар, целясь между глаз, но Мералин увернулась, хватая летящую руку за плечо, чтобы с хрустом выставить здоровую кость из скелета. Не дожидаясь, пока она оклемается, ведьма повернулась, готовая сломать ещё пару конечностей. Когда вторая подняла нож, почти попадая Мералин в левый бок, она ухватилась ладонью прямо за лезвие. Кровь потекла сквозь пальцы, капая на пол, и нож, упрямо выворачиваясь по кругу, чтобы доставить как можно больше боли, страшным зигзагом разорвал кожу. Болезненно скривившись, Мералин пнула ботинком в её живот, отчего тень повалилась назад. Она была удивлена и раздражена — Мералин еще ни разу не ломала кости с такой лёгкостью. Видимо, они плохо ели.

От удара Мералин занесло назад, и она ударилась пояснице о стол. Вырваться из хватки вилки, крепившей саван к каркасу шатра, было очевидно нетрудно, потому первая тень с бордовый шишкой на лбу, потянулась с оскалом в её сторону, пытаясь выдавить пальцами глаза. И Мералин занесла топор в воздухе.

Кровь из отрубленных пальцев потекла столь обильная, что забрызгала все тело. Тень заверещала, как свинья в загоне, исступленно трясся обрубками перед лицом. Вытекающие пульсирующей струйкой капли залили даже рот, открытый в отвращении, пока другие две застывшие в нерешительности гостьи не бросились наутек. Тогда Мералин, раздосадованная и разозленная, бряцая сталью, двинулась за ними. Сегодня она не планировала отмывать кровь от тента, покрывавшего пол, и возиться с допросами —день был ленивый и плодотворный, когда хотелось благоденственно кутаться в плащ, лёжа на кровати. Не в пример лучше в сравнении с бессмысленной дракой, помешавшей выполнять приказы.

Она повергла их ниц, сорвав с голов капюшоны, и за волосы затащила обратно внутрь.

— Вы кто такие, дуры неотесанные?