Королева Тараканов

Глава 1

Зеркало в ванной было старым, с чуть подернутой дымкой оловянной изнанкой. Каждое утро Энджи Когс вела с ним безмолвную войну, пытаясь убедить и его, и себя, что сегодня она станет невидимкой.

Её пальцы, быстрые и нервные, впивались в пряди густых каштановых волос, пытаясь пригладить их, уложить, заставить лежать смирно. Но они жили своей жизнью — упрямой и неухоженной. Под пальцами пружинили непослушные кудри, и Энджи с внутренним стоном оставила эту затею. Все равно ничего не выйдет. Все равно они будут торчать, как и вчера, и как позавчера, привлекая ненужное внимание.

Она отступила на шаг, позволив взгляду скользнуть по всему отражению. Её форма была визуальным диссонансом: ярко-красный свитер, выцветший от многочисленных стирок, синяя юбка, отдававшая синевой к кому-то другому, и черные чулки, на одной коленке уже ловлющие взгляд маленький побег стрелки. Черные туфли, потертые на носках, довершали образ. Кричащие цвета, которые должны были делать ее заметной, но на ней они выглядели как камуфляж, маскирующий ее истинную суть — серую и неинтересную.

Но главное были глаза. Большие, широко посаженные глаза цвета темного янтаря, почти коричневые, как спелый каштан. В них не было ни огня, ни любопытства, присущего ее возрасту. Только плоская, уставшая поволока отчуждения. Она смотрела на девочку в зеркале словно на незнакомку, на призрак, обреченный день за днем проживать одну и ту же тоскливую роль. Атмосфера в тесной ванной сгущалась, становясь тягучей и безвоздушной, как перед грозой, что всегда обрушивалась в школьных стенах.

Война с зеркалом была проиграна, как и всегда. Энджи с обреченным вздохом повернулась от своего отражения, и в этот момент, словно по сигналу, привычный утренний звуковой ландшафт квартиры сменился, возвестив начало нового акта ежедневного ритуала. За тонкой дверью ванной, едва приглушенные, послышались торопливые, дробные шаги. Это был особый звук — каблуки её матери, Лоры Когс, выбивали на потрёпанном линолеуме чёткую, нервную дробь, мелодию вечной спешки и вечной усталости.

Энджи медленно вышла в коридор, ощущая, как стены маленькой квартиры, и без того не отличавшиеся простором, будто сжимаются, наполняясь гнетущей аурой материнского беспокойства. Лора металась между крохотной кухней и прихожей, подобно заводной игрушке, у которой вот-вот сорвется пружина. В одной руке она сжимала потрёпанный кожаный портфель, битком набитый бумагами, в другой — чашку с недопитым кофе, оставляя на всём пути следы из тёмных капель.

— Чёрт, ключи! — её голос, хрипловатый от утренней спешки и выкуренной накануне сигареты, прорезал тишину. — Энджи, ты не видела ключи?

— На тумбе, — тихо, почти шёпотом ответила Энджи, указывая взглядом на прикроватную тумбочку в проходной комнате, которая служила и гостиной, и спальней Лоры.

Комната была разделена занавеской, за которой стояла узкая, застеленная помятыми простынями кровать матери. Со стороны Энджи — старый диван, заваленный книгами и тетрадями. Их миры, разделенные парой метров и куском ткани.

Лора, не глядя на дочь, ринулась к тумбе, сгребла ключи и сунула их в карман пальто. Её взгляд скользнул по Энджи, задержавшись на свитере.

— Опять этот красный? Я же купила тебе тот, синий, получше. — Он колется, — солгала Энджи.

Правда была в том, что синий свитер был новым, а значит, мог привлечь внимание. Красный же был её бронёй, выцветшей и невзрачной, сливавшейся с её образом изгоя.

Лора не стала спорить. У неё не было на это ни времени, ни сил. Она накинула пальто, одноруким движением запахнула его, и её пальцы наткнулись на пуговицу, висевшую на одной нитке.

— Вот чёрт, — она прошипела, пытаясь грубо вдеть нитку в иголку, которую мгновенно достала из кармана. Игла соскользнула, уколола палец. — Ай! Чёрт возьми!

Капля крови, алая и яркая, выступила на подушечке её пальца. Лора с силой сунула палец в рот, закатив глаза. В её глазах стояли слёзы бессилия — не от боли, а от этой бесконечной, удушающей бытовой войны, где пуговицы отваливались именно тогда, когда ты опаздываешь.

— Мам, давай я, — тихо сказала Энджи, делая шаг вперёд.

Её руки, такие неуклюжие в попытках приручить собственные волосы, были удивительно ловкими, когда дело доходило до мелкого, кропотливого ремонта. Она умела чинить то, что ломалось.

— Не успеем, — отрезала Лора, отстраняя её руку. — Всё, ладно, так сойдёт.

Она порывисто наклонилась к кошельку на тумбе, вытащила две смятые купюры и бросила их на краешек стола.

— На обед. И… не опоздай, а то этот ваш… как его… Хиггинс, опять заметку в дневник впишет.

Голос Лоры, произносящей фамилию классного руководителя дочери, звучал отстранённо, как если бы она вспоминала имя малознакомого актёра из старого фильма. Школьная жизнь Энджи была для неё далёкой, смутной планетой, о которой она знала лишь по редким, казённым записям в дневнике.

— Он уже полгода как не наш классный руководитель, — ещё тише пробормотала Энджи, но мать уже не слышала. Она была вся в предвкушении предстоящего дня — восьми часов выматывающей работы в бухгалтерии маленькой фирмы, где цифры никогда не сходились, а начальник вечно был чем-то недоволен.

— Ладно, я побежала. Не забудь выключить свет. И… поешь нормально, а не одну булку.

«Пока», — должно было последовать. Обычное, бытовое слово, которое бросают друг другу уходящие члены семьи. Но в их доме это слово, казалось, выветрилось вместе с запахом домашней выпечки и отцовским смехом.

Лора, уже взявшись за ручку двери, резко обернулась. Её лицо, обычно затянутое в маску усталой собранности, на мгновение дрогнуло, стало каким-то растерянным, почти виноватым.

— Энджи… — она начала и замолчала, её взгляд снова задержался на дочери, но на этот раз он был иным — не оценивающим её внешность, а как будто ищущим что-то в её чертах. Что-то знакомое. — Сегодня… сегодня мог бы быть его день рождения.

В воздухе повисла тяжёлая, звенящая тишина. «Он» — это слово всегда висело между ними невысказанным вопросом и незаживающей раной. Отец. Человек-призрак, человек-фотография в старой рамке на той самой тумбочке. Мужчина с такими же, как у Энджи, карими глазами и беззаботной улыбкой, которой не было места в этой квартире.

Энджи молча кивнула, сжимая пальцы в кулаки. Она знала. Она всегда помнила. Она даже тайком вырезала когда-то из старого журнала открытку и спрятала её под матрас — глупый, детский порыв, который сейчас казался таким стыдным.

Лора смотрела на неё, и в её взгляде была странная смесь тоски и упрёка. Как будто в каждой черте дочери она видела напоминание о том, кто их оставил. Сначала он ушёл «за хлебом», потом «на заработки», а потом… потом просто исчез, растворился в мире, оставив после себя лишь долги, старую гитару с порванной струной и тихую, невысказанную боль, которая стала фундаментом их жизни.

— Он бы… он бы наверное… — Лора снова запнулась, не в силах подобрать слова. Каким он бы был? Гордым? Любящим? Они обе этого не знали. Он был абстракцией, мифом, причиной всех их бед.

Её лицо снова затвердело. Маска усталой собранности вернулась на место.

— В общем, не опоздай, — повторила она, срываясь на повышенные тона, чтобы заглушить собственную слабость. — И веди себя… ну, ты поняла. Не выделяйся.

И, не дожидаясь ответа, она резко повернулась, вышла за дверь и захлопнула её за собой. Звук захлопнувшейся двери прозвучал как выстрел, отчётливый и финальный.

Энджи осталась стоять посреди прихожей, в гробовой тишине, нарушаемой лишь тиканьем настенных часов. Она медленно подошла к столу, взяла две смятые купюры. Бумага была тёплой от прикосновения матери. Она сунула деньги в карман, чувствуя, как они жгут ей бедро.

«Пока», — наконец, прошептала она в пустоту, обращаясь к захлопнувшейся двери, к ушедшей матери, к призраку отца, чей день рождения стал ещё одним немым укором. Слово повисло в воздухе и растворилось, не найдя себе адресата. Одиночество, всегда бывшее её тенью, в этот момент стало плотным, осязаемым, как стены этой тихой, пустой квартиры.

Тишина, наступившая после ухода матери, была особого свойства. Она не была мирной или умиротворяющей; она была густой, тяжёлой, как сироп, и звенела в ушах набатом одиночества. Энджи несколько минут стояла неподвижно посреди прихожей, слушая, как затихают за дверью шаги Лоры, сливаясь с уличным шумом, а потом и вовсе исчезая. Теперь она осталась одна. Совершенно одна в этой маленькой коробке с потрёпанными обоями, где каждый предмет напоминал об отсутствии: один стул у обеденного стола, одинокий тапочек под кроватью, половичок перед дверью, на котором лежала лишь одна пара обуви по утрам.

Это одиночество было привычным, почти родным, но по утрам, перед школой, оно жалило острее. Школа — это был аквариум, где она была рыбкой-призраком, за которой следили десятки глаз, но при этом её не видели. Не видели её саму. Дом же должен был быть убежищем, но он был всего лишь тихой продолжением того же аквариума, только без зрителей.

Словно на автомате, её ноги понесли её через комнату, мимо дивана, заваленного учебниками, мимо полки с пыльными безделушками, которые никто не брал в руки годами. Она остановилась перед стареньким шкафом из светлого дерева, на дверцах которого остались следы от детских наклеек — блёклые звёздочки и полустёртые цветочки, свидетели другой, более счастливой эпохи.

Шкаф скрипнул, словно нехотя, когда она потянула на себя дверцу. Внутри пахло нафталином и старыми вещами — запах времени, остановившегося в этом доме. На полках лежали аккуратно сложенные, но безвкусные и дешёвые вещи, купленные матерью на распродажах «лишь бы было что надеть». А на самой верхней полке, в дальнем углу, за грудой старых свитеров, которые уже никто не носил, но и выбросить рука не поднималась, стояла Она.

Коробка из-под обуви.

Самая обыкновенная картонная коробка, когда-то бывшая вместилищем для пары туфель матери. Сейчас она была бледно-синего цвета, выцветшего от времени, с потёртыми уголками и следами от скотча, который отклеивали и приклеивали вновь десятки раз. На крышке не было никаких надписей или меток. Для постороннего глаза — просто хлам, который давно пора выбросить.

Для Энджи это был самый сокровенный алтарь в её личной вселенной.

Она встала на цыпочки, её пальцы, тонкие и цепкие, обрели внезапную уверенность, которой не было, когда она приглаживала волосы перед зеркалом. Она сняла коробку с полки с почти церемониальной бережностью, как архивариус, извлекающий бесценный манускрипт. Коробка была на удивление тяжёлой. Не от содержимого, а от его значения.

Она прижала её к груди и на мгновение закрыла глаза, прислушиваясь. Изнутри доносился едва уловимый, сухой шелест. Не громкий, не назойливый, а тихий, как шёпот, как скрип пылинок, перекатывающихся в луче света. Этот звук был для неё музыкой. Музыкой жизни, которая не осуждала, не требовала, не ждала ничего, кроме самого её существования.

Она отнесла коробку к своему дивану, села на край, положив её на колени. Комната вокруг будто замерла, затаив дыхание. Даже тиканье часов куда-то отступило, приглушённое важностью момента. Энджи провела ладонью по шершавой поверхности картона, ощущая под пальцами знакомые вмятины и царапины. Каждая из них была частью истории.

Вот глубокая царапина — это от того раза, когда она чуть не уронила коробку, прячась от матери в панике. А вот вмятина — от падения с кровати, когда она заснула над своими наблюдениями. Это был не просто контейнер. Это был дневник, летопись, ковчег.

Она знала, что времени мало. Скоро надо будет выходить, идти навстречу унизительным взглядам, шепотам за спиной, одиночеству в толпе. Но эти несколько минут принадлежали только ей. Ей и им.

Медленно, с почтительным трепетом, она приподняла крышку. Она не открывала её полностью, лишь на пару сантиметров, создавая узкую щель, достаточную, чтобы заглянуть внутрь, но не выпустить наружу то, что там скрывалось.

Тёплый, влажный, землистый запах ударил ей в ноздри — запах жизни, прячущейся в темноте. Запах опилок, подгнившей коры, яблочных огрызков и чего-то ещё, неуловимого, биологического. Для любого другого этот запах показался бы отталкивающим, запахом грязи и антисанитарии. Для Энджи он был ароматом другой реальности, реальности, где всё было просто, понятно и честно.

Она прильнула глазом к щели, и мир сузился до размеров этой картонной вселенной.

Внутри был не просто хаос. Внутри был целый микрокосм, тщательно ею обустроенный. Это был лабиринт из картонных перегородок, свёрнутых в трубочки старых тетрадных листов, кусочков коры, собранной в парке, и яичных лотков, создававших многоуровневые укрытия. Всё было продумано, всё имело свою функцию. Здесь были «спальные зоны», заполненные мягкими, истлевшими тряпочками, «столовые» с разложенными крошками печенья и кусочками фруктов, и даже «игровые площадки» — открытые пространства, где обитатели могли свободно передвигаться.

И они были там.

В полумраке, пронизанном лишь узкой полоской света из-под крышки, шевелились тёмные, глянцевые силуэты. Их было несколько десятков. Рыжие, почти медные, усатые тараканы, как она узнала из старой библиотечной книги. Не те мелкие, кухонные прусаки, а крупные, благородные, с мощными лапками и длинными, чувствительными усами.

Одни неподвижно сидели на «втором этаже» яичного лотка, словно философы, размышляющие о бренности бытия. Другие, более деятельные, деловито сновали по «улицам» картонного города, ощупывая усами каждый миллиметр пути, проверяя, не появилось ли что-то новое, съедобное. Третьи умывались, проводя передними лапками по усам и голове с трогательной, почти кошачьей чистоплотностью.

Она наблюдала за одним, самым крупным. Он был её фаворитом. Она звала его Патриарх. Он был старше других, его хитиновый панцирь был темнее, почти шоколадным, и на нём были шрамы — зазубренный край на надкрыльнике, словно от птичьего клюва, и одна укороченная антенна. Он сидел на самом высоком картонном «утесе» и, казалось, обозревал свои владения. Его усы медленно колебались, сканируя воздух.

Энджи просунула в щель кончик пальца.

— Привет, — прошептала она, и её голос, обычно глухой и безжизненный, приобрёл тёплые, почти певучие нотки. — Как вы тут?

Патриарх не отпрянул. Он развернулся к её пальцу, его усы задвигались быстрее, изучая знакомый запах, тепло её кожи. Он сделал шаг вперёд и коснулся панцирем её ногтя. Холодное, твёрдое прикосновение. Прикосновение доверия.

В школе её боялись. Дразнили. С ней брезгливо отодвигались. А здесь, в этом картонном королевстве, к ней тянулись. Её запах не вызывал у них отвращения. Её прикосновение не было для них ядом. Они не видели в ней нищую, странную Энджи Когс. Они видели Богиню. Поставщика пищи и крова. Существо, чьи руки несли не боль, а заботу.

Она наблюдала, как другие тараканы, почуяв её, начали собираться у её пальца, не в панике, а с тихим, почтительным любопытством. Они толкались, карабкались друг на дружку, чтобы коснуться её. Это было их утренним ритуалом приветствия.

— Сегодня будет сложный день, — продолжила она свой беззвучный монолог, глядя на Патриарха. — Контрольная по алгебре. А потом химия. Все будут смотреть. Все будут ждать, что я что-то сделаю не так. Что опозорюсь.

Она говорила с ними, как с самыми доверенными друзьями. Потому что они и были ими. Они были единственными, кому она могла рассказать о своём страхе. О своей боли. О том, как ей хотелось иногда просто исчезнуть.

— Мама опять вспомнила про папу, — её голос дрогнул. — Ей больно. И из-за этого она не может на меня смотреть. Я ей напоминаю о нём.

Патриарх замер, словно слушая. Его тёмные, фасеточные глаза, казалось, впитывали её слова, её печаль.

Она достала из кармана крошечный кусочек яблока, который припрятала с завтрака, и аккуратно просунула его внутрь. Немедленно началось движение. Тараканы окружили лакомство, их усы радостно затрепетали. Они не дрались, не отталкивали друг друга. Они делились. Это был их мир, их правила. Никаких насмешек, никакой иерархии, основанной на жестокости. Только взаимовыручка и инстинкт выживания.

«Они идеальны», — подумала Энджи, глядя на них. Они пережили динозавров, ледниковые периоды, все войны и катастрофы, которые устраивало человечество. Они были древними, мудрыми и невероятно живучими. А люди презирали их за то, что они просто хотели жить.

Она почувствовала, как знакомое напряжение, сжимавшее её грудь с самого утра, начало понемногу отступать. Одиночество отступало, заполняемое этим тихим, шелестящим присутствием. Здесь она была не изгоем. Здесь она была значимой. Нужной. Здесь она была Королевой.

Королева Тараканов.

Школьная кличка, которую она слышала как оскорбление, здесь, в тишине её комнаты, приобретала иной, гордый смысл. Да, она была их королевой. Она заботилась о них, защищала, изучала. И они платили ей верностью, которой не было ни в одном человеческом сердце.

Но ритуал подходил к концу. Время, отмеренное ей для этого уединения, истекло. За окном просигналила машина, напоминая о существовании внешнего мира.

Энджи с глубокой, обречённой нежностью посмотрела на своих подданных в последний раз.

— Мне пора, — прошептала она. — Держитесь там. И… будьте осторожны.

Последнее напутствие было всегда одним и тем же. Она боялась не за них, а за то, что кто-то узнает. Что мама найдёт коробку. Что в школе кто-то что-то заметит. Их мир был хрупким, как картон, из которого он был сделан.

Патриарх, словно понимая, отполз от её пальца и снова взобрался на свой утёс, приняв прежнюю, стоическую позу.

Энджи медленно, нехотя, закрыла крышку. Щель исчезла. Свет погас. Шелест из-под картона стал тише, но не прекратился. Они оставались там, в своём тёмном, тёплом мире, а ей предстояло выйти в её яркий, холодный ад.

Она аккуратно поставила коробку обратно на верхнюю полку, заслонила её свитерами, закрыла дверцу шкафа. Ритуал был завершён. Броня, пусть и невидимая, была надета.

Она взяла свой потрёпанный рюкзак, почувствовав его привычную тяжесть на плече. Взгляд её снова стал отрешённым, уставшим, каким он был в зеркале. Девочка-призрак снова была готова к своему дню. Но глубоко внутри, под грузом одиночества и страха, теплилась крошечная, твёрдая искра — знание, что у неё есть тайна. Есть королевство. Есть те, для кого она не Королева Тараканов — насмешливое прозвище, а настоящая, единственная и неповторимая Королева.

И с этим знанием она вышла из квартиры, щёлкнув замком, и направилась навстречу своему ежедневному кресту.

Глава 2

Переступить порог школы для Энджи Когс было все равно что нырнуть в ледяную, насыщенную электричеством воду. Воздух снаружи, пусть и наполненный городским смогом, был для неё свободным. Здесь же, в этом лабиринте из выцветших линолеумных полов, покрашенных масляной краской стен и бесконечных рядов шкафчиков, атмосфера была иной — густой, тяжёлой, состоящей из смеси запахов дешёвого парфюма, пота, чистящих средств и невысказанной, но остро ощущаемой подростковой иерархии.

Её прибытие было всегда рассчитано с точностью до минуты. Не слишком рано, когда коридоры ещё пусты и её одиночество будет кричащим, приглашающим к разговору любого случайного учителя. И не тогда, когда толпа уже бурлит, и её затянут в свой водоворот, оттолкнут, заденут, обронят унизительное слово.

Она приходила в тот самый хрустальный момент, когда основной поток уже схлынул, вливаясь в классы, а запаздывавшие ещё только выскакивали из раздевалки, застёгивая на ходу форменные жилеты. Коридоры в это время были подобны артериям после пика кровотока — почти пустые, но ещё пульсирующие отзвуками недавней жизни.

Дверь с громким, знакомым до боли шипением пневматики закрылась за её спиной, словно отсекая путь к отступлению. Энджи на мгновение замерла, втягивая в себя этот специфический воздух, пропитанный тревогой. Её пальцы инстинктивно сжали лямки рюкзака, прижимая его к груди с такой силой, что костяшки побелели. Этот рюкзак был не просто сумкой для учебников. Это был ковчег, щит и самая большая уязвимость одновременно. За его молнией могла таиться её маленькая, картонная вселенная, и этот страх — что что-то пойдёт не так, что кто-то появится не в то время и не в том месте — заставлял её сердце биться неровно и часто.

И начался Ритуал.

Она не просто шла. Она двигалась, как дикое животное по опушке леса, — осторожно, бесшумно, используя любую возможную тень. Её маршрут до кабинета алгебры был не кратчайшим расстоянием между двумя точками. Он был сложной, годами выверенной траекторией, учитывающей все «горячие точки» и потенциальные засады.

Прямой путь через центральный холл был категорически исключён. Там, под огромным, пыльным гербом школы, всегда тусовалась группа старшеклассников во главе с Майлзом. Они не упускали возможности бросить в её сторону колкость, и даже их молчаливое, оценивающее присутствие было подобно удару хлыста.

Вместо этого она сворачивала направо, в узкий, плохо освещённый коридор, где стояли шкафчики для учеников младших классов. Здесь пахло старым деревом и мелом. Она скользила вдоль стены, буквально ощущая шершавую поверхность штукатурки через тонкую ткань свитера. Её плечо почти касалось металлических дверок шкафчиков, отмеряя её путь глухими, ритмичными постукиваниями.

Её взгляд, обычно потухший и отрешённый, сейчас работал с интенсивностью радарной установки. Он сканировал пространство впереди, предвосхищая любое движение. Вот в дальнем конце коридора показались две девочки из параллельного класса, щебечущие над телефоном. Энджи мгновенно замерла, прижавшись к шкафчикам, сделавшись частью пейзажа. Она опустила голову, сделав вид, что поправляет ремешок на туфле, пока они, не заметив её, не пронеслись мимо, увлечённые своим миром, полным симпатий в соцсетях и сплетен.

Этот мир был для неё белым шумом. Смех, звонки телефонов, обрывки фраз: «Ты видела, что он выложил?», «Контрольная будет адской...», «Встречаемся после уроков?» — всё это было похоже на трансляцию с чужой, недостижимой планеты. Она научилась отфильтровывать это, пропуская через себя, не впитывая смысла. Это был просто гул, звуковой фон её изгнания.

Но были и другие звуки. Более тихие, но куда более опасные. Шепот. Он был острее, целенаправленнее. Он, в отличие от общего гама, был почти всегда о ней.

Пройдя коридор со шкафчиками, нужно было пересечь открытое пространство перед учительской. Это был самый рискованный отрезок. Не было стен, чтобы слиться с ними, только открытый линолеум, сияющий неестественной чистотой. Она сделала глубокий вдох и, подобно солдату, перебегающему нейтральную полосу, ускорила шаг.

И тут она почувствовала их. Взгляды.

Они исходили от группы ребят, ожидавших у кабинета истории. Они не смотрели прямо, не указывали пальцами. Это были быстрые, скользящие взгляды, украдкой брошенные из-под опущенных век. Короткие, оценивающие вспышки, которые, казалось, физически касались её кожи, оставляя на ней невидимые метки. Она чувствовала, как они сканируют её старый красный свитер, её неухоженные волосы, её рюкзак, прижатый к груди, как ракушку.

«Смотри-ка, Королева почтила нас своим присутствием», — кто-то прошипел негромко, но достаточно отчётливо, чтобы она услышала.

Она не отреагировала. Не ускорила шаг, не замедлила. Её лицо оставалось каменной маской. Любая реакция — испуг, злость, слёзы — была бы топливом для них. Она научилась поглощать удары, как песок поглощает воду.

Она мысленно представила себя невидимкой. Она втискивала это ощущение в каждую клетку своего тела: «Меня нет. Я — пыль. Я — тень от облака. Я — пустота». Это была её мантра, её заклинание защиты.

Вот он, последний поворот. Кабинет алгебры. Дверь была приоткрыта. Изнутри доносился приглушённый голос мисс Плимсол, уже начинавшей урок. Пик её маршрута был пройден. Но финальный акт ритуала был, пожалуй, самым унизительным.

Она замедлилась у самой двери, давая себе несколько секунд, чтобы перевести дыхание, снова надеть на себя маску безразличия. Потом, отстранившись от спасительной стены, она мягко толкнула дверь и вошла.

Тридцать пар глаз, как по команде, поднялись на неё. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом мела о доску. Она стояла на пороге, ощущая себя актрисой, вышедшей на сцену в самый неподходящий момент, под прицелом прожекторов, которые должны были освещать кого-то другого.

И тогда, как и всегда, раздался одинокий, приглушённый смешок. Ему тут же вторили ещё два. Это был звук, подтверждающий её провал. Ритуал невидимости никогда не срабатывал до конца. Она всегда была видна. Всегда — мишень.

Она опустила голову и, прижимая к груди свой щит-рюкзак, с его спящим внутри картонным королевством, пошла к своему единственному спасительному месту — задней парте у окна, чтобы пережить очередной акт своего ежедневного публичного наказания.

Тот короткий, но бесконечно долгий путь от двери до её парты был кульминацией утреннего унижения. Каждый шаг по проходу между рядами отзывался в ней гулким эхом, словно она шла по пустому залу, а не по переполненному классу. Спины одноклассников, повёрнутые к ней, были как частокол, и она чувствовала, как сквозь них просачиваются десятки взглядов — быстрых, украдких, оценивающих. Они скользили по её пяткам, по затертому ремню рюкзака, по неловко согнутой спине. Воздух гудел от немого вопроса: «А сегодня? Случится ли сегодня?»

И вот её крепость. Её клетка. Последняя парта у окна, в правом углу класса. Парта перед ней, как и всегда, была пуста. Это была нейтральная полоса, демилитаризованная зона, которую никто не решался пересечь. Деревянная столешница была исчерчена чужими инициалами и потерта до бледно-медового оттенка там, где поколения учеников клали руки. Энджи беззвучно опустилась на стул, сняла рюкзак и поставила его на пол, аккуратно прижав к ножке стола, чтобы он был как можно меньше на виду, но при этом оставался в поле её периферийного зрения. Каждый раз это был сложный расчет: видимость означала риск, но и позволяла контролировать.

Только теперь она позволила себе бросить быстрый взгляд на учительницу. Мисс Плимсол стояла у доски, вся из себя воплощение сухости и порядка. Высокая, худая, в строгом коричневом костюме, который, казалось, никогда не мялся и не пачкался. Её седые волосы были убраны в тугой, неумолимый пучок, а на носу сидели очки в тонкой металлической оправе. Когда Энджи вошла, взгляд мисс Плимсол скользнул по ней поверх стёкол. В нём не было ни раздражения, ни сочувствия, ни даже простого человеческого любопытства. Только холодное, безразличное признание факта: объект, числящийся в журнале под фамилией «Когс», занял своё место. Короткий, ничего не значащий кивок. И всё. Её присутствие было отмечено, как отмечают погрешность в уравнении, которую пока что решено проигнорировать.

Урок начался. Мисс Плимсол повернулась к доске, и мел в её сухих пальцах с тихим визгом вывел первую формулу. «Сегодня мы продолжаем разбирать квадратные уравнения и их графическое решение». Её голос был ровным, монотонным, как гудение трансформатора. Он не нёс в себе ни капли эмоции, лишь сухую, безжизненную информацию. Для большинства в классе этот голос был снотворным. Для Энджи он был белым шумом, на фоне которого разворачивался настоящий спектакль — спектакль её изоляции.

Она открыла учебник и тетрадь, создав перед собой небольшой баррикадный вал из бумаги. Она знала этот материал. Она всегда знала его. Цифры, переменные, графики — всё это подчинялось ясной, неоспоримой логике. В мире алгебры не было шепота за спиной, не было обидных кличек. Там был только порядок. Она схватилась за эту мысль, как утопающий за соломинку, и попыталась погрузиться в него, следуя за монотонным голосом учительницы.

Но это было невозможно. Её спина, обращённая к целому классу, была подобна антенне, улавливающей малейшие вибрации враждебности. Она не видела их, но чувствовала с пугающей отчётливостью. Это были не взгляды, а невидимые иголки, впивающиеся в её кожу сквозь ткань свитера. Она ощущала, как чьи-то глаза изучают затылок её рюкзака, ищущие малейшее движение, намёк на шевеление внутри. Она чувствовала, как чей-то взгляд скользит по её волосам, по линии плеч, замирая на мгновение, будто ожидая, что вот сейчас, прямо сейчас, из-под ворота свитера появится рыжий, усанный разведчик.

Они ждали. Весь класс, затаив дыхание, ждал начала представления. Её невидимость была иллюзией, фокусом, в который все верили лишь отчасти. На самом деле она была центром всеобщего внимания, но внимания особого, извращённого — сфокусированного не на ней самой, а на ожидании её провала. Они ждали, что она сделает что-то, что подтвердит их правоту. Что оправдает их презрение. Что даст им повод для смеха, для нового витка травли.

«Королева Тараканов». Прозвище витало в воздухе, незримое, но ощутимое, как запах озона перед грозой.

Энджи уставилась в раскрытый учебник, но буквы и цифры плясали перед глазами, не складываясь в смысл. Внутри у неё всё сжималось в тугой, болезненный комок. Она попыталась решить задачу, предложенную мисс Плимсол, в уме. Уравнение было простым. x² - 5x + 6 = 0. Дискриминант. Корни. Три и два. Ответ пришёл в её сознание мгновенно, ясный и законченный. Её рука непроизвольно дёрнулась, желая подняться, чтобы дать ответ, чтобы на секунду стать не изгоем, а просто ученицей, знающей правильный ответ.

Но она тут же подавила этот порыв. Рука осталась лежать на столе, сжатая в кулак. Поднять руку — значит привлечь к себе внимание. Значит встретиться с десятками пар глаз, полных насмешки. Значит услышать этот ненавистный шёпот. Её знания были её тюрьмой, а не ключом. Она была умна, но её интеллект стал ещё одним клеймом, ещё одной странностью, которую в ней видели.

Она перевела взгляд на окно. За стеклом был серый, промозглый день. По стёклам медленно сползали капли дождя, оставляя за собой извилистые, блестящие следы. Голуби, нахохлившись, сидели на карнизе противоположного здания. Там, за окном, был мир. Свободный, пусть и недружелюбный. А здесь, в этой комнате, царила особая, сконцентрированная разновидность ада — ад ожидания.

Её нога непроизвольно качнулась, и носок туфля мягко стукнул по рюкзаку. Она замерла, сердце заколотилось в груди. Изнутри не послышалось ни звука. Ни шелеста, ни царапанья. Только гулкая тишина. Она выдохнула с облегчением, которое тут же сменилось новой волной стыда. Почему она должна испытывать облегчение? Почему её жизнь превратилась в постоянную проверку на прочность её собственного ковчега?

Мисс Плимсол что-то говорила о параболе, о ветвях, направленных вверх. Энджи снова попыталась сосредоточиться. Она представила себе этот график — плавную, красивую кривую. Она мысленно строила его, подставляя значения, видя, как точка движется по координатной плоскости. Это было просто. Это было ясно.

И в этот момент она почувствовала его. Не шепот, не взгляд. Нечто иное. Чей-то пристальный, тяжёлый взгляд, упёршийся ей прямо в затылок. Он был настолько интенсивным, что казалось, она физически чувствует его тепло. Это был не быстрый, украдкий взгляд, а изучающий, настойчивый. Кто-то смотрел на неё, не отрываясь. Ждал.

Внутри у неё всё оборвалось. Она медленно, с невероятным усилием, заставила себя не оборачиваться. Любое движение выдало бы её панику. Она уставилась в тетрадь, стараясь дышать ровно, но сердце бешено колотилось, отдаваясь в висках. Она знала, что это мог быть кто угодно. Но в её воображении это был Майлз, или одна из его приспешниц, или просто кто-то, кто в тот день решил сделать её своей мишенью.

«Пожалуйста, только не сегодня», — мысленно взмолилась она, обращаясь к безразличному картонному божеству в своём рюкзаке. — «Сидите тихо. Просто посидите тихо».

Мел мисс Плимсол продолжал скрипеть, выводя на доске идеальные, белые линии. Голос учительницы тек, ни на секунду не меняя интонации. Урок продолжался. Для всех это были сорок пять минут скучной алгебры. Для Энджи — сорок пять минут пыток на дыбе ожидания, под прицелом десятков глаз, жаждущих зрелища. Она сидела на своём «троне» у окна, королева без королевства, правительница, чьи единственные подданные прятались в темноте у её ног, а зрители в зале жаждали лишь одного — чтобы её царствование закончилось публичным и окончательным крахом.

Глава 3

Кабинет истории пах стариной. Не благородной, музейной пылью веков, а чем-то затхлым и выцветшим, как залежалые газеты на чердаке. Этот запах исходил от старых, порыжевших от времени карт, висящих на стенах, от потрепанных корешков учебников в шкафу и, возможно, от самого мистера Доббса. Он сидел, вернее, полулежал на стуле за своим столом, положив ногу на ногу, и его мясистая ладонь медленно перелистывала страницы конспекта, пожелтевшего, наверное, еще до рождения кого-либо из присутствующих в классе.

Его голос был полной противоположностью пронзительному, как лезвие бритвы, голосу мисс Плимсол. Если алгебра требовала точности даже в интонациях, то история в исполнении мистера Доббса представляла собой бесформенную, вязкую массу. Он не вел урок, он его бормотал, низким, гудящим баритоном, который монотонно гудел, словне муха, бьющаяся о оконное стекло солнечным днем.

«…и шумеры… да, месопотамская цивилизация… между Тигром и Евфратом… — его слова текли медленно, с паузами, будто он сам с трудом вспоминал, о чем говорит. — Клинопись… высекали на глиняных… м-м-м… табличках…»

Звук его голоса был настолько однообразным, что превращался в белый шум, в фоновое гудение вселенной, которое можно было легко отсечь. Для большинства учеников это был сигнал ко сну, к рисованию в полях тетради или к тайной переписке. Для Энджи это был звук отбоя. Сигнал, что можно отпустить тросы, удерживавшие ее в этой реальности, и отправиться в плавание по своим внутренним морям.

Она сидела все на той же своей задней парте, но сейчас ее поза была иной. Не скованной и сжавшейся, как на алгебре, а более расслабленной, ушедшей в себя. Ее локти лежали на столе, подпирая голову, а взгляд был устремлен в окно. Но она не видела ни серых крыш, ни голубей, ни даже капель дождя, если бы они были. Ее глаза были сфокусированы на бесконечности, где рождались миры, подчиняющиеся только ей одной.

Осторожно, почти с благоговением, она потянулась к своему рюкзаку, лежавшему на полу. Ее пальцы на ощупь нашли не учебник истории, а небольшой, потрепанный временем и частым использованием блокнот. Он был не толстым, но солидным, в переплете из грубой, потертой кожи темно-коричневого, почти черного цвета. Углы его были стерты, а корешок прошит прочной ниткой — работа ее же рук. Это был не просто блокнот. Это была сокровищница. Летопись ее истинной сути.

Она положила его на парту, погладила ладонью шершавую обложку, ощущая под кожей историю каждого штриха, каждой мысли, запечатленной внутри. Затем развязала кожаный шнурок, служивший застежкой, и открыл его.

Страницы внутри не были исписаны конспектами или заметками. Они были заполнены чертежами. Не детскими каракулями, а сложными, детализированными эскизами, выполненными с поразительной для ее возраста точностью и пониманием формы. Здесь не было места случайным линиям. Каждый штрих был выверен, каждая тень положена с определенной целью.

Это был мир механизмов. Чистый, ясный, логичный мир.

На одной странице располагалась сложная система взаимосвязанных шестеренок разных размеров. Одни были большими, с массивными зубьями, другие — крошечными, как пуговицы. Они сцеплялись друг с другом, передавая невидимую энергию, двигая воображаемые оси. Рядом карандашные пометки: расчеты передаточных чисел, стрелочки, указывающие направление движения.

На другой странице был изображен хитроумный рычажный механизм, напоминающий руку робота или ловушку для мелких грызунов. Пружины были вырисованы с такой тщательностью, что казалось, вот-вот сожмутся или распрямятся. Она изучала физику не по учебникам, а на практике, в металле и воображении, вычисляя точки опоры, усилие и нагрузку.

Сегодня ее ум захватил новый проект. Она перевернула страницу на чистый лист и, закусив нижнюю губу от сосредоточенности, начала выводить тонкие, уверенные линии. Сначала это был просто каркас — прямоугольная основа, от которой отходили несколько несущих балок. Затем она начала наполнять его жизнью. В центре композиции появилось подобие воронки, соединенной системой заслонок с маленьким контейнером. От контейнера тянулась тонкая, как волос, проволочка к чувствительному коромыслу, которое, в свою очередь, было связано с пружинным механизмом.

Это была автоматическая кормушка. Не та, что можно купить в магазине, а нечто более изощренное, почти магическое в своей продуманности. Принцип был прост и гениален: когда уровень еды в кормушке падал ниже определенной отметки, коромысло, теряя вес, поднималось, освобождая защелку. Та, в свою очередь, под действием пружины, открывала заслонку на воронке, и новая порция корма поступала в контейнер. Вес корма снова опускал коромысло, защелка возвращалась на место, и заслонка закрывалась.

Она мысленно прокручивала работу механизма, проверяя каждое звено на прочность, на возможные сбои. Она представляла себе материалы: латунь для шестеренок, сталь для пружин, отполированное дерево для корпуса. В ее воображении эта кормушка была не просто предметом, а произведением искусства, живым существом, способным дышать ритмом своей работы.

В этом мире не было места насмешкам. Не было «Королевы Тараканов». Не было пустого взгляда матери и призрака отца. Не было одноклассников, смотрящих на нее, как на прокаженную. Здесь были только законы физики, неоспоримые и прекрасные в своей неизменности. Сила трения, упругая деформация, закон рычага. Здесь все было честно. Если механизм был просчитан верно — он работал. Если в чертеже была ошибка — он не функционировал. Никаких двусмысленностей. Никаких унизительных шепотов.

Она была абсолютной владычицей в этой вселенной. Она давала жизнь бездушному металлу, заставляла его двигаться, выполнять свою волю. В эти минуты она чувствовала себя не изгоем, а творцом. Демиургом, способным из хаоса линий и цифр рождать стройные, работающие системы.

Она наклонилась ниже, ее карие глаза, обычно потухшие и пустые, горели сосредоточенным огнем. Она вырисовывала крошечный шплинтик, который должен был удерживать ось коромысла. Ее дыхание стало ровным и спокойным. Пальцы, державшие карандаш, не дрожали. Весь внешний мир — гудящий голос мистера Доббса, скрип парт, шелест страниц — отступил, растворился, стал неважным.

Она была в своей крепости. За стенами из формул и чертежей. И пока она была там, никто и ничто не могло до нее дотронуться.

Погружение Энджи в мир механизмов было настолько глубоким, что границы реальности начали размываться. Скрип мела мистера Доббса о шумерских царях сливался со скрипом воображаемых шестеренок в ее чертеже. Влажный, осенний воздух за окном пах озоном и холодным металлом. Она почти физически ощущала вес латунной пружины, которую сейчас вырисовывала, чувствовала, как шероховатая поверхность деревянного корпуса кормушки отпечатывается на кончиках ее пальцев. Она дышала ритмом своего изобретения, и этот ритм был чист, ясен и неумолим, как биение сердца.

Она была счастлива. В том немом, отрешенном ключе, на который только и была способна ее израненная душа. В этом параллельном мире, раскинувшемся на странице потрепанного блокнота, она обретала то, чего была лишена в мире реальном, — контроль, уважение и безоговорочную любовь к процессу созидания.

И, как это всегда бывает со счастьем, оно было хрупким и мимолетным.

Артем, сидевший за соседней партой по диагонали, отвлекся от своего телефона, спрятанного в учебнике истории. Он устал от бесконечного скроллинга, и его взгляд, блуждающий в поисках хоть какой-то зрительной опоры, наткнулся на Энджи. Вначале он просто увидел сгорбленную спину и копну непослушных каштановых волос. Ничего интересного. Он уже было собрался отвернуться, когда заметил блокнот.

Его мозг, отупелый от скуки и привыкший к ярким, быстроменяющимся картинкам в соцсетях, с трудом обрабатывал то, что он видел. Страница была испещрена не текстом, не рисунками аниме-персонажей, как у других, а какими-то странными, геометрическими каракулями. Переплетения линий, круги с зубчиками, стрелки, цифры, написанные аккуратным, мелким почерком. Для него это было бессмысленным нагромождением, техническим мусором, уродливым и непонятным.

Но больше всего его поразило не содержание блокнота, а выражение лица Энджи. Обычно ее черты были застывшей маской безразличия, но сейчас они были оживлены сосредоточенной, почти болезненной интенсивностью. Ее губы были плотно сжаты, брови слегка сведены, а в глазах, обычно пустых, горел тот самый внутренний огонь, который она так тщательно скрывала ото всех. Она что-то чертила с такой самоотдачей, словно от этого зависела ее жизнь.

И это зрелище — странная, некрасивая девочка, с таким жаром уставившаяся на свои непонятные каракули, — вызвало в Артеме не любопытство, а волну примитивного, животного отторжения. Это было непохоже на них, на нормальных. Это было чужеродное. А все чужеродное, как знал Артем из нехитрого опыта школьной жизни, было либо смешным, либо опасным.

Его тело среагировало раньше, чем мозг успел сформулировать мысль. Почти рефлекторно, неосознанно, он отодвинул свой стул. Деревянные ножки с громким, неприятным скрежетом проехали по линолеуму, нарушив монотонный гул в классе.

Звук был негромким, но для Энджи он прозвучал громче любого крика. Он вонзился в ее уединенный мир, как нож в мягкую ткань, разрывая хрупкую материю ее концентрации.

Она вздрогнула, но не подняла головы. Ее карандаш замер на полусотренном витке пружины. Она ощутила движение боковым зрением — смазанный силуэт Артема, сознательно увеличивающий дистанцию между ними. Всего на каких-то десять сантиметров. Но в метрической системе социального отчуждения эти десять сантиметров были равносильны километру.

Этот жест был красноречивее любого слова, любого прямого оскорбления. Он не требовал перевода. Он был универсален. «Ты — заразна. Твое присутствие оскверняет пространство вокруг тебя. Держись подальше».

В горле у Энджи резко и болезненно сжалось. Комок, горячий и колючий, подкатил к самому основанию глотки, угрожая вырваться наружу рыданием или криком. Пальцы, еще секунду назад такие уверенные и твердые, внезапно ослабели. Кончик карандаша дрогнул, оставив на идеально чистом чертеже маленький, некрасивый зигзаг. Пятно. Ошибка.

Она замерла, чувствуя, как волна стыда и унижения накатывает на нее, смывая остатки того краткого покоя, который она обрела в своем чертеже. Она чувствовала, как жар разливается по ее щекам, наливает уши. Она знала, что краснеет, и от этого осознания стыд лишь усиливался, закручиваясь в порочную спираль.

Весь ее внутренний мир, только что такой прочный и незыблемый, затрещал по швам. Латунные шестеренки рассыпались в прах, стальные пружины потеряли упругость, а деревянный корпус кормушки развалился на глазах. Она снова была здесь. В душном классе. Рядом с человеком, который брезговал ею. Под тяжелыми, давящими взглядами, которые, как ей теперь казалось, уставились на нее со всех сторон.

Но сдаваться она не собиралась. Сдать — означало признать их правоту. Признать, что они могут своим презрением разрушить то, что было для нее по-настоящему важным.

Она сделала небольшой, но очень глубокий вдох, пытаясь выдавить из себя комок в горле. Затем, с невероятным усилием воли, она заставила свою дрожащую руку снова двинуться. Она не стерла зигзаг. Она просто обвела его, превратив в часть нового элемента конструкции — предохранительной защелки, которой изначально в чертеже не было. Аварийный механизм. На случай внештатной ситуации.

Она глубже, почти болезненно, воткнула кончик карандаша в бумагу и продолжила чертить. Теперь ее поза была не расслабленной, а напряженной, почти судорожной. Плечи поднялись, словно готовясь принять удар. Спина выпрямилась, превратившись в жесткий, несгибаемый стержень. Она больше не уходила в чертеж. Она пряталась в него, как в окоп. Каждая линия, которую она выводила теперь, была не актом творения, а кирпичиком в стене, которую она возводила между собой и враждебным миром.

Она чувствовала на себе взгляд Артема. Он все еще смотрел на нее, теперь уже с легким недоумением, смешанным с брезгливым любопытством. Почему она не среагировала? Почему не расплакалась? Почему не убежала? Ее молчаливое, стоическое сопротивление сбивало его с толку.

Но Энджи больше не видела его. Она видела только линии, углы, точки соприкосновения. Она строила свою невидимую стену. Молчаливую, прочную и абсолютно непроницаемую. Каждый штрих карандаша был ответом. Ответом на его брезгливость, на насмешки всего класса, на холодность матери и на боль одиночества.

Они думали, что могут оттолкнуть ее, отодвинув стул. Они не знали, что у нее есть целая крепость, куда можно отступить. И что стены этой крепости с каждым таким унижением становятся только толще и выше.

Напряженная концентрация, с которой Энджи возводила свою оборонительную стену из линий и шестеренок, сыграла с ней злую шутку. Она была настолько поглощена процессом, так отчаянно пыталась доказать самой себе, что ее внутренняя крепость нерушима, что полностью утратила связь с внешним миром. Она не заметила, как от резкого движения ее локтя, когда она превращала случайный зигзаг в предохранительную защелку, молния на одном из боковых карманов ее рюкзака расстегнулась. Не до конца, всего на пару сантиметров, образовав узкую, соблазнительную щель.

Из этой темноты, из теплого, насыщенного знакомыми запахами убежища, появился он.

Маленький, рыжий, с глянцевым, словно отполированным панцирем. Это был один из младших, любопытных разведчиков ее колонии. Он замер на краю парты, его длинные, тонкие усы заколебались, ощупывая воздух с невероятной скоростью. Новый мир пах странно: пылью, древесиной, химической кислотностью от пластика и чем-то еще, чужим и тревожным — запахом людей. Но был здесь и знакомый, успокаивающий запах — запах ее рук, запах дома.

Решив, что опасности нет, он ступил на неизведанную территорию. Его движение было не суетливым и пугливым, а неспешным, почти величавым. Он шел, словно гуляющий аристократ, осматривающий свои владения. Его шесть лапок бесшумно перебирали по шершавой поверхности парты. Он двигался с невозмутимым достоинством, присущим его виду, пережившему миллионы лет.

Его путь лежал прямо через поле сражения Энджи. Он обошел блокнот, его усы на мгновение коснулись края страницы, и он продолжил свой путь, направляясь, казалось, в сторону учебника Лизы, соседки Энджи.

Лиза, скучающая и жевающая кончик ручки, отвлеклась от созерцания узоров на дождевых каплях за окном. Ее взгляд бессознательно опустился на парту, скользнул по деревянной текстуре и…

Сначала мозг отказался обрабатывать информацию. Темное, подвижное пятно. Не тень, не соринка. Оно было живым. Оно было в сантиметре от ее левой руки, беззаботно лежавшей на столешнице.

Сознание, наконец, выдало опознавательный сигнал. Насекомое. Таракан.

Время для Лизы остановилось, а затем рвануло вперед с бешеной скоростью. Легочный спазм, резкий вдох, и из ее горла вырвался не крик, а нечто более примитивное и оглушительное — короткий, пронзительный, животный вскрик, полный чистого, неконтролируемого ужаса и омерзения.

Звук был подобен хлопку. Он разрезал монотонный гул класса и бормотание мистера Доббса, который на секунду запнулся, удивленно подняв брови.

Для таракана этот звук был раскатом грома, сигналом неминуемой опасности. Его аристократическая неспешность исчезла в мгновение ока. В его движениях не было паники — лишь молниеносная, отработанная за миллионы лет эволюции эффективность. Он резко развернулся на месте и, как коричневая молния, метнулся обратно, к знакомой темноте, к щели в рюкзаке, и скрылся в его складках.

Наступила тишина. Не обычная тишина, а густая, ошеломленная, длившаяся, наверное, всего две секунды, но показавшаяся вечностью. Тридцать пар глаз уставились на Лизу, которая вся побледнела, зажала руку в кулак и прижала ее к груди, словно ее укусили.

А потом тишину разорвали шепотки. Сначала тихие, недоуменные, потом громче, настойчивее, сливаясь в приглушенный, зловещий гул.

«…Боже мой, что это было?..» «…откуда?..» «…смотри, откуда он прибежал…»

Взгляды, как по команде, поползли от бледной Лизы к ее соседке. К Энджи. К ее рюкзаку. К ней.

И тогда, из общего гула, стали выкристаллизовываться отдельные, отточенные, как лезвия, фразы.

«…снова от нее… Я же говорил…» «…фу, как мерзко… она их с собой носит, что ли?..» «…королева… — прозвучал чей-то сдавленный смешок, — …ее армия просыпается…»

Слово «королева», брошенное в пространство, повисло в воздухе. Оно было подхвачено, обрастало плотью, обрастало контекстом. «Королева Тараканов».

Энджи сидела, не двигаясь. Весь жар, что разливался по ее щекам от предыдущего унижения, мгновенно испарился, сменившись леденящим холодом. Внутри у нее все опустошилось. Она чувствовала себя абсолютно пустой, выпотрошенной. Она не видела лиц, не слышала конкретных слов — лишь этот гул, этот всеобщий, немой аккорд осуждения и брезгливости.

Ее рука, все еще сжимавшая карандаш, механически потянулась к рюкзаку. Пальцы нащупали металлическую собачку молнии и с такой силой дернули ее вверх, что казалось, молния вот-вот лопнет. Резкий, злой звук — «zzzip!» — прозвучал как финальный аккорд в этом маленьком спектакле.

В этот момент прозвище, которое она слышала и раньше, но которое всегда было чем-то эфемерным, впервые материализовалось. Оно обрело плоть и кровь. Оно прилипло к ней, как смола. Оно впилось в ее кожу, в ее имя, в ее сущность. «Королева Тараканов». Теперь это был не просто шепот за спиной. Это был ее титул. Ее клеймо. И оно было выжжено на ней в тот самый миг, когда маленький рыжий разведчик пересек линию фронта между ее миром и их.

Глава 4

Школьная столовая в большой перемену была не местом для приема пищи. Она была сердцем социального муравейника, бурлящим котлом, где выковывались статусы, рушились и создавались альянсы, а обмен сплетнями ценился куда выше, чем обмен бутербродами. Воздух здесь был густым и тяжелым, состоящим из пара тысяч одновременно варящихся макарон, сладковатой ванили из компота, едкого запаха хлорки, которым мыли полы, и главного ингредиента — гвалта нескольких сотен молодых голосов, сливавшихся в один сплошной, оглушительный гул.

И в самом центре этого хаоса, в его наименее заметной и наименее посещаемой точке, располагалось ее королевство одиночества.

Угол в дальнем конце зала, за последним рядом столов, казался архитектурной ошибкой, местом, про которое все забыли. Сюда не доходили лучи основного света, льющегося из больших окон. Здесь царил полумрак, создаваемый тенью от массивного арочного проема, ведущего на кухню. Здесь пахло иначе — не едой, а старыми мокрыми тряпками, пылью и холодным бетоном стен. Стол, за которым она сидела, был старым, с потертой до бледного дерева столешницей, испещренной поколениями резных надписей, которые теперь слились в единый нечитаемый узор. Стул слегка покачивался на неровной ножке, издавая при каждом ее движении тихий, жалобный скрип.

Энджи Когс сидела здесь, как сидела каждый день. Ее поза была скорбной скульптурой изгнания. Спина сгорблена, плечи подняты, словно пытаясь прикрыть голову, локти плотно прижаты к бокам, а кисти рук сжимали на коленях ее скромный завтрак — завернутый в вощеную бумагу бутерброд с сыром. Она не ела его. Она совершала над ним механический, лишенный всякого смысла ритуал. Подносила к губам, откусывала маленький, безвкусный кусочек, долго и упорно пережевывала, глядя в одну точку на столе — на глубокую царапину, похожую на русло высохшей реки.

Еда не имела для нее ни вкуса, ни запаха. Это было просто топливо, необходимость, которую нужно было убрать с пути, как скучную домашнюю работу. Она не чувствовала ни голода, ни насыщения. Ее сознание было полностью отключено от физиологических процессов, оно было занято другим — попыткой исчезнуть.

Она вглядывалась в шумную, яркую жизнь столовой, как зритель в темном зале вглядывается в освещенный экран. Она видела, как все это двигалось, жило, дышало. Вот группа девушек с заплетенными в сложные косы волосами, склонившись над одним телефоном, заливается счастливым, звенящим смехом. Вот мальчишки, устроив импровизированный турнир по игре в «камень-ножницы-бумага», бьют друг друга по ладоням с громкими возгласами. Вот пара влюбленных, сидящих чуть поодаль, смотрят друг другу в глаза и тихо о чем-то говорят, и их улыбки кажутся Энджи чем-то инопланетным, непостижимым.

Они были объединены. Каждая группа, каждая пара, даже каждый человек, сидящий в одиночестве с книгой, был частью этого общего организма. У них были свои роли, свои связи, свое место. Они могли пересекаться, переходить из одной группы в другую, обмениваться шутками. Они были живыми клетками одного тела.

А она была инородным телом. Пылинкой, случайно занесенной в этот организм и отторгнутой им. Неподвижным, холодным астероидом на окраине шумной галактики. Она наблюдала за этим весельем, за этой легкостью общения с чувством глубокого, почти антропологического отчуждения, как будто изучала ритуалы незнакомого племени, законы которого ей никогда не понять.

Звон ложек о тарелки, грохот упавшего подноса, взрыв хохота, чей-то возбужденный крик — все эти звуки обрушивались на нее, но не могли пробить толстую, невидимую стеклянную стену, которую она воздвигла вокруг себя. Она сидела в полной тишине, в вакууме, который сама же и создавала. Ее единственным звуком было тихое, ровное дыхание да скрип качающегося стула.

Она старалась сделать себя как можно меньше. Втянуть голову в плечи, ссутулиться, сжать свои длинные, неловкие конечности в компактный, незаметный комок. Она мысленно вживалась в стену, в грубую, холодную штукатурку за своей спиной. Она представляла, как ее кожа становится того же грязно-бежевого оттенка, как ее свитер сливается с тенями, а волосы превращаются в просто темное пятно. Она была тенью от тени. Призраком, который боится даже собственного призрачного существования.

Ее пальцы сжали бутерброд так сильно, что хлебный мякиш спрессовался в плотный ком. Она смотрела на эту царапину на столе, и ей казалось, что это — карта ее одиночества. Такая же извилистая, бесполезная и ведущая в никуда. Она была королевой этого угла, этого скрипучего стула, этой царапины. Ее трон был обитым дерматином сиденьем, ее скипетр — половинкой бутерброда, ее корона — давящей тишиной в самом центре оглушительного грохота.

И в этот момент, погруженная в свое добровольное затворничество, она еще не знала, что ее уединение вот-вот будет нарушено. Что королеве, желающей лишь одного — чтобы ее не существовало, — сейчас устроят самую громкую и самую унизительную церемонию признания, какая только возможна в стенах этой школы.

Идиллия её затворничества была хрупкой, как тонкий лёд на луже, и, как и положено льду, его было суждено расколоть грубым вторжением. По столовой, словно торпедный катер по гладкой воде, прокладывал путь отряд Майлза. Они не просто шли — они шествовали, заполняя собой пространство, перестраивая под себя акустику зала. Громкие, самоуверенные, они были воплощением стайного инстинкта, где каждый стремился быть громче, резче, заметнее, чтобы не выпасть из общей стаи.

Майлз шёл впереди, его спортивная фигура в модной толстовке казалась эталоном для подражания. Он не кричал, но его спокойная, чуть надменная улыбка была красноречивее любых слов. Он был неформальным королём этой песочницы, и его свита — двое парней и девушка — были его придворными шутами и оруженосцами, чья задача заключалась в том, чтобы развлекать монарха и указывать на тех, над кем можно потешиться.

Их маршрут был проложен не просто так. Они целенаправленно обходили зал, демонстрируя своё присутствие, свой статус. И вот их путь лёг через дальний угол, тот самый, что считался нейтральной, никому не интересной территорией. Территорией Энджи.

Первым её заметил один из парней, Костик, тот, чья остроумие измерялось громкостью смеха, который вызывали его выходки. Его взгляд, блуждавший в поисках новой забавы, наткнулся на сгорбленную фигуру в тени. Он резко остановился, заставив всю группу замедлить ход. На его лице расплылась ухмылка, предвещающая представление.

— Тихо-тихо, — сказал он, поднимая руку с театральным, напыщенным жестом, будто усмиряя толпу, хотя вокруг них и так на секунду притихли, почуяв неладное.

Все взгляды в их секторе столовой, как по команде, устремились на него. Энджи почувствовала это изменение в атмосфере, этот сдвиг внимания, но не подняла головы, надеясь, что гроза пройдёт стороной. Она застыла, сжимая в коленях свой бутерброд, превратившийся в липкий ком.

Костик выдержал паузу, наслаждаясь моментом, затем его палец, длинный и указующий, резко выпрямился и направился прямо на неё, в её тёмный угол.

— Расступитесь! — провозгласил он нарочито громко, его голос, звенящий и ясный, резал гул столовой, добираясь до самых дальних уголков. — Королева тараканов восседает на своём троне! Почтите её своим молчанием, смертные!

Он закончил свой перфоманс, расставив руки в грациозном реверансе, полном издевки.

Взрыв был мгновенным. Его свита — второй парень и девушка — захохотали первыми, громко и вызывающе, демонстративно хлопая себя по коленям. Этот смех был сигналом, цепной реакцией. К нему присоединились те, кто стоял рядом, потом те, кто сидел за соседними столами. Скоро весь угол столовой оглашался не отдельными хихиканьями, а сплошным гулом веселья, в центре которого была она.

Но самым страшным был не смех толпы. А взгляд Майлза.

Пока его приспешник разыгрывал свой фарс, Майлз стоял чуть поодаль, руки в карманах, с тем же спокойным, всеведущим выражением лица. И когда Костик закончил, взгляд Майлза медленно, целенаправленно, нашёл Энджи. Он не ухмылялся. Нет. Его губы были сжаты, а в глазах читалось холодное, безразличное, снисходительное насмешливость. Он смотрел на неё не как на человека, а как на диковинное насекомое под стеклом, на странный экспонат в коллекции школьных курьёзов. Этот взгляд говорил: «Да, именно так. Ты — никто. И мы будем указывать на это тебе каждый раз, когда нам заблагорассудится».

Этот взгляд, полный абсолютной, неоспоримой власти и презрения, вонзился в Энджи острее, чем любой крик, острее, чем самодовольный смех его дружков. В этот момент она поняла всю бесполезность своих попыток стать невидимкой. Её трон был не убежищем. Это была позорная колонна, к которой её приковали на всеобщее обозрение.

Громкий, демонстративный смех, как и сама группа Майлза, вскоре переместился дальше, оставив после себя не тишину, а нечто гораздо более тягостное — звонкую, унизительную пустоту, заполненную эхом их ухода. Воздух в углу столовой казался выжженным, разреженным. Физическая аура насмешки еще висела в пространстве, не желая рассеиваться.

И тут началось второе действие спектакля, уже без режиссуры, стихийное и оттого не менее жестокое. Те, кто сначала просто недоуменно наблюдал за выходкой старшеклассников, теперь обрели понимание. Взгляды, которые до этого скользили мимо Энджи, теперь останавливались на ней, прилипая к ее сгорбленной фигуре с новой, неприкрытой любознательностью, замешанной на брезгливости. Она была больше не просто незаметной странной девочкой. Она стала локальной достопримечательностью. Мифом, который только что материализовался у них на глазах.

Тихий гул, всегда царивший в столовой, изменил свою тональность. В него вплелись острые, шипящие нотки перешёптываний. Они ползли от стола к столу, как ядовитый дым.

— Королева тараканов? — донесся удивленный шепот девочки с соседнего столика. — А, это про Когс, что ли? Ту, что на задней парте сидит?

— Ага, — тут же последовал ответ, полный важности от обладания информацией. — Говорят, они у нее прямо в рюкзаке живут. Целая колония. На на истории один прямо по парте прошествовал, все видели.

— Фу, как мерзко! — этот возглас прозвучал громче шепота, и кто-то тут же шикнул на говорившую, но урон был уже нанесен.

— Ну, раз королева, значит, у нее там, наверное, целый дворец из... из яичных лотков, — ехидно вставил кто-то, и снова раздался сдавленный смешок.

Слова, словно стальные иглы, впивались в ее спину, в затылок, в самые незащищенные места. «Королева тараканов... Когс... в рюкзаке... мерзко...» Эти обрывки фраз складывались в единый, неумолимый приговор. Прозвище, которое раньше было достоянием узкого круга посвященных, ее ближайших «соседей» по классу, теперь вырвалось на свободу. Оно гуляло по столовой, подхваченное десятками голосов, обрастая новыми грязными подробностями, крепчая и затвердевая с каждой секундой. Оно становилось общеизвестным. Официальным. Ее вторым именем.

А Энджи сидела.

Она не двигалась. Казалось, она даже не дышала. Ее взгляд был прикован к той самой царапине на столе, но теперь она видела не ее, а расплывчатое пятно, потому что глаза застилала влажная пелена от сдерживаемых слез. Все ее существо свело от невыносимого напряжения. Челюсти были сжаты так сильно, что боль отдавала в виски. Пальцы, все еще сжимавшие несчастный бутерброд, побелели, и она чувствовала, как липкая масса хлеба и сыра впивается ей в кожу.

Внутри нее бушевала буря. Это был ураган из самых темных и яростных эмоций.

Волны стыда накатывали одна за другой, горячие и удушающие. Они сжигали ее изнутри, заставляя чувствовать себя грязной, покрытой невидимой слизью, которую видят все. Ей хотелось провалиться сквозь землю, испариться, раствориться в этой липкой от пролитого компота floor.

За стыдом, клубясь черным, едким дымом, поднималось унижение. Оно было острее и больнее. Унижение от того, что над ней смеются. Что ее выставили на посмешище, как клоуна на арене. Что ее личность, ее сущность, была сведена к паре обидных слов, брошенных ради дешевого смеха. Она чувствовала себя вещью, объектом, на который тыкают пальцем.

А под всем этим, на самом дне, в самой глубине ее существа, клокотала ярость. Слепая, бессильная, ужасающая ярость. Она направлялась на всех: на самодовольного Майлза, на его подпевал, на этих шепчущихся идиотов за соседними столами. Она ненавидела их всех. Ненавидела за их стадность, за их тупое веселье, за их уверенность в своем праве судить. Ей хотелось вскочить, закричать, швырнуть в них этот проклятый бутерброд, опрокинуть стол, увидеть в их глазах не насмешку, а страх.

Но она не делала ничего.

Она сидела недвижимо, как каменное изваяние, в котором бушует вулкан. Любое движение, любой вздох могли стать той трещиной, через которую наружу хлынет вся эта тьма. И тогда они увидят ее слезы. Увидят ее боль. И это станет их новой победой, новым поводом для смеха.

Она сжалась в комок, впиваясь ногтями в ладони, чувствуя, как острая боль немного отвлекает от душевной муки. Она глотала воздух короткими, прерывистыми глотками, заставляя себя дышать ровно.

И она чувствовала, как слова, эти страшные, уродливые слова, впиваются в нее. Не просто ранят, а прилипают, как смола, как клей. Они проникали под кожу, впитывались в кровь, врастали в самое нутро. «Королева Тараканов». Теперь это была не просто кличка. Это был ярлык, тавро, которое выжгли на ее личности. Отныне, глядя на нее, люди будут видеть не Энджи Когс. Они будут видеть Королеву Тараканов. И она с ужасом понимала, что, возможно, и сама уже не знает, где заканчивается она сама и начинается это созданное всеобщим презрением чудовище.

Глава 5

Кабинет литературы был единственным местом в школе, где Энджи чувствовала себя хоть сколь-нибудь в своей тарелке. Здесь пахло не страхом и потом, а старой бумагой, воском для паркета и пылью, осевшей на корешках вечных классиков. На стенах висели портреты писателей, чьи строгие взгляды казались Энджи более понимающими, чем взгляды одноклассников. Здесь говорили о чувствах, о конфликтах, о внутреннем мире — о том, что составляло всю ткань ее одинокой жизни.

Миссис Элвуд, учительница, была полной противоположностью мисс Плимсол. Она была женщиной с мягкими седыми волосами, уложенными в неаккуратную шишку, и в ее глазах светилась неподдельная, почти наивная любовь к слову. Она верила, что книга может растопить лед в любом сердце, и эта вера заставляла ее совершать роковые ошибки.

Сегодня они обсуждали «Гордость и предубеждение». Миссис Элвуд, расхаживая между рядами, пыталась донести до класса, почему Элизабет Беннет, умная и гордая, так упорно отвергала мистера Дарси.

— Но поймите же, она была ранена! — восклицала миссис Элвуд, прижимая книгу к груди. — Его замечание о том, что она «едва ли может быть названа привлекательной», уязвило ее не только как женщину, но и как личность! Это была гордость, основанная на уме и самоуважении!

В ответ повисла тягучая, безразличная тишина. Кто-то скучающе смотрел в окно, кто-то под партой листал ленту в телефоне, кто-то просто перекатывал в ладоши шариковую ручку. Воздух стал вязким, как кисель. Дискуссия не просто не клеилась — ее не существовало.

И тут взгляд миссис Элвуд, блуждавший в поисках хоть какой-то отзывчивой души, упал на Энджи. Учительница знала, что эта тихая, замкнутая девочка много читает. Она видела, как та задерживается после уроков, чтобы полистать томики в школьной библиотеке, и как ее глаза иногда оживают, когда речь заходит о сюжетах и персонажах. Это было доброе, но роковое заблуждение — миссис Элвуд перепутала любовь к миру книг со способностью говорить о нем публично.

С ободряющей, теплой улыбкой миссис Элвуд остановилась прямо перед партой Энджи.

— Энджи, — произнесла она, и ее голос прозвучал как выстрел в гробовой тишине. — А что думаешь ты? Почему Элизабет так поступила? Ведь она, по сути, сама себе создала препятствия, верно?

Мир Энджи рухнул в одно мгновение.

Все ее защитные механизмы, вся ее тщательно выстроенная система невидимости, рассыпались в прах. Она почувствовала, как по ее спине пробежал ледяной пот. Звук собственного имени, произнесенный вслух в тихом классе, был оглушительным. Ее пальцы, лежавшие на раскрытой книге, вдруг одеревенели.

Она медленно, с огромным усилием, подняла голову. И встретилась с тридцатью парами глаз. Они были повернуты к ней — все до одного. Это были не взгляды-иголки, которые она чувствовала спиной. Это были прямые, открытые, изучающие взгляды. В них читалось любопытство, скука, нетерпение и предвкушение. Привычный барьер, невидимая стена, за которой она пряталась, испарилась. Она осталась голой и беззащитной на всеобщем обозрении.

Губы ее пересохли. Горло сжалось. Она попыталась сглотнуть, но не смогла. Единственным звуком в классе был тихий гул холодильника в углу и учащенный стук ее собственного сердца, который, казалось, вот-вот вырвется из груди. Она была прижата к стенке. И все, чего она хотела в этот момент, — это чтобы земля разверзлась и поглотила ее вместе с партой, учебником и этим невыносимым, добрым взглядом миссис Элвуд.

Секунда, показавшаяся вечностью, подошла к концу. Давление всеобщего внимания стало невыносимым, и Энджи поняла, что должна что-то сказать. Что угодно. Лишь бы разорвать эту пытку молчанием.

Она открыла рот. Сухие губы слиплись, и ей пришлось с усилием разомкнуть их. Первый звук, который вырвался из ее горла, был похож на скрип несмазанной двери — тихий, прерывистый и болезненный.

«Я…» — прохрипела она, и тут же почувствовала, как по ее шее, щекам и ушам разливается предательский, горячий румянец. Он пылал под кожей, словно сигнальный огонь, высвечение ее унижение для всей аудитории. Ее тело предавало ее с потрясающей жестокостью.

«Элизабет… м-м… она…» — голос ее был едва слышен даже в первом ряду. Он дрожал и срывался, не повинуясь ей. Внутри бушевала буря мыслей — целая, прекрасно сформулированная тирада о женской гордости, социальных условностях и силе предрассудков. Но между мозгом и языком будто возникла непреодолимая стена. Слова путались, наезжали друг на друга, превращаясь в невнятное бормотание.

«…она не могла… потому что её чувства… её гордость…» — это было все, что она смогла выдавить из себя. Фразы обрывались, не законченные, повисая в воздухе уродливыми обрубками. Она видела, как на лицах одноклассников появляются усмешки. Кто-то уже переглядывался, ожидая развязки.

Этого оказалось достаточно. Жертва делала последние судорожные попытки вырваться, и хищники почуяли это.

Из задних рядов, оттуда, где сидел Майлз со своей свитой, раздался громкий, отчеканивающий, ядовитый шепот. Его не нужно было напрягаться, чтобы расслышать. Каждое слово прозвучало с леденящей душу отчетливостью:

«Она, возможно, о «Гордости и предубеждении тараканов» расскажет. Там, наверное, у них тоже сложные отношения с прусаками».

Эффект был мгновенным, как взрыв. Класс, до этого сдерживавшийся, взорвался громовым, дружным хохотом. Это был не просто смех — это был катарсис, разрядка накопленного напряжения, выплеснувшаяся в самой жестокой форме. Они смеялись громко, откровенно, некоторые буквально захлебывались, ударяя ладонями по партам. Кто-то показал пальцем на ее рюкзак, и это вызвало новую волну веселья.

Миссис Элвуд, сначала ошеломленная, попыталась восстановить порядок. — Тихо! Немедленно успокойтесь! — ее голос, обычно такой мягкий, прозвучал резко и беспомощно. — Это неприемлемо!

Но ее слова потонули в общем гвалте. Было уже поздно. Яд был выпущен, и он мгновенно отравил все пространство класса. Попытка учительницы привлечь ее к дискуссии обернулась самым унизительным провалом, окончательно закрепив за Энджи ее зловещий и нелепый титул. Она сидела, пылая от стыда, смотря в книгу и чувствуя, как смех одноклассников физически бьет ее по затылку, по плечам, по спине, с каждой секундой заставляя съеживаться все сильнее и сильнее.

Смех, казалось, не умолкал никогда. Он висел в воздухе тяжелым, удушающим облаком, каждый новый взрыв хохота впивался в Энджи острыми зазубренными крючьями. Но произошло нечто странное. Внешне она замерла. Полностью. Ее дыхание стало настолько поверхностным и тихим, что грудь почти не вздымалась. Пальцы, еще недавно судорожно сжимавшие книгу, разжались и лежали неподвижно, как побитые молью бабочки. Она не плакала. Не пыталась сбежать. Она просто отключилась.

Ее взгляд был прикован к странице с текстом о гордости и предубеждениях, но глаза не видели ни букв, ни строчек. Они были обращены внутрь, в темноту, где рождалось новое, ужасающее и прекрасное зрелище. Ее лицо превратилось в идеальную, бесстрастную маску. Ни тени обиды, ни искорки стыда. Только пустота, за которой скрывался бушующий океан.

И в этой внутренней тишине, в ответ на оглушительный грохот насмешек, начала рождаться фантазия. Яркая, как вспышка молнии, и детализированная, как ее собственные чертежи.

Она представила себе первую щель. Узкую, темную щель между плинтусом и стеной. Из нее, нарушая все законы школьной реальности, показался первый ус. Длинный, тонкий, трепещущий. Затем глянцевая рыжая голова. И вот он уже здесь, ее верный подданный, замирает на полированном полу, ощупывая пространство.

А потом щели появились везде. Из-под батарей, из трещин в подоконнике, из вентиляционной решетки. Они не выползали — они изливались. Бесшумный, блестящий, рыжий поток. Сотни, тысячи глянцевых спинок, переливающихся на свету, как капли старого меди. Они двигались с единой, неумолимой целью, словно управляемые одной волей. Ее волей.

В ее фантазии смех начал затихать. Первый приглушенный смешок оборвался на полуслове, когда его хозяйка почувствовала, как что-то шуршит у нее под стулом. Другой ученик, размахивавший рукой, резко одернул ее, с ужасом глядя на темную, шевелящуюся массу, карабкающуюся по ножке его парты.

Поток становился все гуще. Они поднимались по стенам, как жидкое пятно, заливая собой учебники и тетради. Они бежали по ногам оцепеневших от ужаса учеников, их холодные, цепкие лапки вызывали не крики, а беззвучные, перекошенные гримасы. Смех сменился сначала недоуменным бормотанием, затем отдельными вскриками, а потом — всеобщим, пронзительным хором чистого, животного страха.

Энджи наблюдала за этим из своего внутреннего убежища. Она видела, как Майлз, этот самоуверенный король, вскакивает на стул с лицом, побелевшим от отвращения и ужаса. Она видела, как его приспешники мечутся, отчаянно стряхивая с себя ее «армию». Она видела, как миссис Элвуд замирает у доски, прижимая книгу к груди, ее добрые глаза расширены от непонимания и шока.

И наступала тишина. Та самая, желанная, оглушительная тишина, которую она тщетно пыталась найти в реальности. Ее нарушали лишь приглушенные всхлипы, подавленные рыдания и судорожные вздохи. Никаких насмешек. Никаких шепотов. Только страх. Благоговейный, унизительный страх перед ней.

В этой фантазии она не была жертвой. Она была повелительницей. Демиургом хаоса. Ее унизили словом «тараканы»? Что ж, теперь они столкнулись с ними лицом к лицу. Ее заставили чувствовать себя маленькой и ничтожной? Теперь она была той, от чьего малейшего кивка зависело, затопчет ли эта волна жизни всех в этом классе или милостиво отступит.

Она сидела все с той же каменной маской на лице, пока вокруг в реальности медленно стихал смех и миссис Элвуд, сраженная, пыталась продолжить урок. Но Энджи больше не было с ними. Она была в своем мире. В мире, где ее клеймо стало ее короной, а ее позор — ее силой. И впервые за долгое время, в самой глубине ее израненной души, шевельнулось темное, горькое, но удовлетворенное чувство. Чувство власти.

Глава 6

Спортивный зал пах старым деревом, потом и пылью. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие запыленные окна, освещали миллионы кружащихся в воздухе пылинок, превращая их в золотую метель. Но для Энджи этот зал никогда не был местом света или легкости. Это была арена для самых откровенных и жестоких социальных ритуалов, где ее статус изгоя выставлялся напоказ с безжалостной наглядностью.

Владимир Иванович, учитель физкультуры, человек с обветренным лицом и голосом, не нуждавшимся в микрофоне, построил класс в шеренгу.

— Так, на сегодня пионербол! — рявкнул он, и его бас отозвался эхом под сводами зала. — Две команды. Капитаны — Соколов и Иванова! Выходите!

Из строя вышли Майлз и рыжеволосая, веснушчатая Алиса Иванова — два полюса школьной популярности. Майлз — благодаря своей холодной уверенности, Алиса — благодаря безудержной энергии и спортивным талантам. Они встали друг напротив друга, разделяя зал на два будущих лагеря.

Энджи стояла где-то ближе к краю шеренги, стараясь слиться с другими девочками, сделать свою форму менее заметной, а себя — меньше ростом. Она знала, что будет дальше. Она знала этот ритуал наизусть, как таблицу умножения, и от этого знания внутри все сжималось в ледяной ком.

— Начинаем! — скомандовал Владимир Иванович, скрестив руки на груди. — Соколов, твой выбор.

Майлз лениво окинул взглядом шеренгу. Его холодные глаза скользнули по лицам.

— Петров, — бросил он коротко.

Крепкий парень из баскетбольной секции тут же выбежал из строя и встал за спиной Майлза, похлопав его по плечу.

— Иванова!

— Семенова! — звонко выкрикнула Алиса.

Девочка-художница, неловкая, но дружелюбная, улыбнулась и перебежала на ее сторону.

Так начался марафон. Имена вылетали быстро, как отточенные стрелы: — Кузнецов! — Волкова! — Орлов!

С каждым выкриком, с каждым переходом ученика на одну из сторон, группа в центре редела. Энджи оставалась на своем месте, чувствуя, как пространство вокруг нее пустеет. Сначала она была частью толпы. Потом — частью небольшой группы. Потом — одной из пяти человек. Потом — одной из трех.

Она не смотрела на капитанов. Она уставилась на трещинку в паркете у своих ног, изучая ее извилистый путь, пытаясь мысленно уйти в нее, раствориться. Она слышала лишь обрывки фраз, смешки, шуршание кроссовок по полу.

Вот Майлз взял своего приятеля Костика. Вот Алиса, чтобы уравнять силы, выбрала рослого Сергея. Вот Майлз, подумав, кивнул на одну из девушек из своей тусовки.

И вот в центре зала осталось двое. Она и еще один парень, тощий, в очках, вечно порхавший в собственном мире, — Витя. Он был таким же аутсайдером, но по другой причине — его просто не замечали.

Майлз и Алиса оценивающе смотрели на них. Это был не выбор лучшего, а выбор наименее бесполезного.

— Ладно, — вздохнула Алиса. — Давай Виктора.

Витя, казалось, даже не понял, что его выбрали, пока кто-то не толкнул его в спину. Он неуклюже побрел к команде Алисы.

И наступил финал. Ритуал достиг своей кульминации.

Энджи осталась стоять одна.

В самом центре огромного, внезапно оглушительно тихого зала. Тридцать три пары глаз были прикованы к ней. Она была последним нераспределенным ресурсом. Нежеланным грузом. Пятном на идеальной картине предстоящей игры.

Она стояла, опустив голову, чувствуя, как жар стыда заливает ее уши и щеки. Ее руки бессильно висели вдоль тела. Она была голая, выставленная на всеобщее обозрение. Все ее попытки стать невидимкой потерпели сокрушительное поражение. В этот момент она была самым заметным человеком в зале. Центром всеобщего внимания, смешанного с брезгливостью, облегчением (что выбрали не меня) и скучающим ожиданием развязки.

Капитан, к которому она теперь должна была перейти, даже не смотрел на нее. Майлз изучал свои ногти, демонстративно показывая, насколько ему неинтересен этот вынужденный исход. Алиса переминалась с ноги на ногу, глядя на Владимира Ивановича с немым вопросом: «Ну, долго еще?».

Воздух стал густым и тяжелым. Казалось, даже пылинки в солнечных лучах замерли, наблюдая за тем, как одинокая девочка в слишком ярком красном свитере переживает свою самую публичную казнь.

Тишина в зале затягивалась, становясь густой и невыносимой. Энджи стояла, как приговоренная к высшей мере, чувствуя, как под взглядами одноклассников у нее буквально горит кожа. Она упорно смотрела в пол, в ту самую трещину, но теперь уже не могла найти в ней спасения — лишь унизительную параллель с собственной расколотой жизнью.

Капитаны не двигались. Они вступили в немой торг, который велся лишь краткими, выразительными взглядами.

Алиса, сжав губы, с надеждой посмотрела на Майлза, словно говоря: «Ты же не бросишь девушку в беде? Забери ее к себе».

Майлз в ответ лишь поднял бровь и едва заметно покачал головой. Его холодный, серый взгляд был красноречивее любых слов: «Ни за что. Твоя проблема».

Он скрестил руки на груди, демонстративно отступив на шаг назад, и его поза ясно давала понять, что он не намерен уступать. Алиса покраснела от досады. Она понимала, что проигрывает эту безмолвную битву.

— Ну, капитаны, замерли? — раздался раздраженный бас Владимира Ивановича. Он нетерпеливо посмотрел на часы. Вся эта пауза отнимала драгоценные минуты от урока. — Решайте быстрее, у нас не вечность!

Алиса, почувствовав давление, с отчаяния попыталась найти хоть какое-то решение. Она обернулась к своей команде и прошептала:

— Может, кто-нибудь сам перейдет к Майлзу, а мы ее возьмем?

В ответ она увидела лишь потупленные взоры или резкие, отрицательные качания головой. Никто не хотел добровольно становиться изгоем по соседству.

— Э-э-э… — Алиса беспомощно замямлила, обращаясь к учителю, — Владимир Иванович, а может…

Но учитель уже махнул рукой. Его терпение лопнуло. Он видел этот спектакль каждый раз, когда в игре участвовала Энджи Когс, и ему это надоело. Его раздражение было направлено не столько на саму Энджи, сколько на срыв графика и на необходимость решать эту дурацкую проблему.

— Хватит тянуть резину! — рявкнул он, и его голос гулко отозвался под сводами зала. Он бросил взгляд на Энджи, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на жалость. Но это была не та жалость, что согревает. Это была усталая, почти брезгливая жалость учителя, который видит неудачника и хочет поскорее закрыть этот вопрос. Этот взгляд уколол Энджи больнее, чем насмешки Майлза.

Владимир Иванович ткнул пальцем в сторону команды Алисы.

— Когс, к синим, — выдохнул он, произнося ее фамилию так, будто это было название инвентаря, который надо убрать с глаз долой. — Играем!

Этот приказ не нес в себе ни капли справедливости. Это была не защита, а констатация факта. Факта ее ненужности, ее статуса нежеланного груза, который в принудительном порядке распределили по разнарядке.

Энджи молча, не поднимая головы, побрела к команде Алисы. Ее ноги были ватными. Каждый шаг отдавался в ушах оглушительной тишиной, которая вновь повисла в зале. Когда она приблизилась, несколько человек инстинктивно отодвинулись, создавая вокруг нее небольшой вакуум. Ее встретили не радушными улыбками, а тяжелыми, недовольными взглядами. Одна из девочек громко, нарочито вздохнула.

Энджи встала в самый конец шеренги, снова стараясь стать как можно меньше. Но теперь она была не просто изгоем в толпе. Она была клеймом для целой команды. И все, включая ее саму, понимали, что она здесь лишняя.

Владимир Иванович свистнул, возвещая начало игры. Мяч, ярко-оранжевый и упругий, взмыл в воздух, и зал мгновенно взорвался криками, топотом и азартом. Для всех игра началась. Для Энджи начался спектакль ее собственного небытия.

Она бежала. Ее ноги, непослушные и ватные, перемещали ее тело по разметке. Она старалась занимать позицию, как требовали правила, вставала в защиту, когда ее команда атаковала, и двигалась вперед, когда нужно было идти в нападение. Но ее движения были механическими, лишенными смысла. Она была манекеном, расставленным для галочки.

Мяч жил своей жизнью, шныряя между игроками команды Алисы. Девочки перебрасывались им с азартными возгласами:

— Сюда, отдай! — Я свободна! — Кидай!

Но эти возгласы никогда не относились к Энджи. Она была частью поля, как скамейка запасных или волейбольная сетка. Один раз мяч, отскочив от чьих-то рук, покатился прямо к ее ногам. На секунду в зале замерли. Энджи инстинктивно приготовилась его поймать, ее руки сами потянулись вперед.

Но стоявшая рядом Света, румяная и задыхающаяся от бега, резко крикнула: — Отойди! Дай!

И, не дожидаясь, ринулась к мячу, оттолкнув Энджи плечом, выхватила его из-под носа и тут же швырнула через все поле Алисе. Бросок был неточным, мяч улетел в аут. Света лишь раздраженно цыкнула, но даже не посмотрела в сторону Энджи, которую только что отпихнула.

Энджи отступила на шаг, ее руки бессильно опустились. Она была не просто лишней. Она была помехой.

Игра продолжалась. Алиса, пытаясь организовать атаку, оказалась в кольце соперников. Она метнулась взглядом по полю, ища, кому бы отпасовать. Ее взгляд на долю секунды скользнул по Энджи, которая стояла в трех метрах от нее абсолютно свободная. В их глазах встретилось — умоляющее недоумение Энджи и мгновенное, холодное отторжение Алисы.

— Ксюша, на тебя! — крикнула Алиса и из последних сил выпрыгнула, чтобы сделать сложнейшую передачу через двух блокирующих соперниц в самый угол поля, где Ксюша едва успела подставить руки.

Мяч едва не улетел в аут. Ксюша его чудом поймала.

— Ты чего?! — крикнула та, с трудом удерживая равновесие. — Я же не была свободна!

— Лучше уж так! — отрезала Алиса, и в ее голосе звучало раздражение, которое она не могла скрыть.

Эти слова, сказанные не ей, а про нее, ударили Энджи сильнее, чем любой прямой упрек. «Лучше уж так». Лучше рискнуть проигрышным очком, чем доверить мяч Королеве Тараканов.

С тех пор она почти перестала двигаться. Она просто стояла на своей позиции, наблюдая, как оранжевый снаряд летает над сеткой, как игроки с криками бросаются за ним, как они падают, поднимаются, отчаянно пытаются вырвать победу. Она была призраком, невидимым статистом в этом спектакле чужого азарта и чужого единства. Ее присутствие игнорировалось настолько полно, что это стало отдельным, унизительным видом искусства. Она дышала одним воздухом с ними, ее сердце стучало в такт их бегу, но между нею и ими лежала невидимая, но непроницаемая стена. Она была дырой в пространстве команды, вакуумом, который все обтекали, не замечая.