Королева для Отто: «От плена до трона»

Глава I. «Золото и сталь»

Весна 18.. года была на редкость дождливой, отчего дороги королевства Арвеллин превратились в топкие реки грязи. В такой вечер даже самый отчаянный путник искал пристанища под крышей, и трактир «Последний рубеж», стоявший на перекрёстке двух больших дорог, гудел, как потревоженный улей.

Здесь, в дымном мареве, смешивались запахи дешёвого вина, жареной дичи и сырой шерсти. Здесь торговцы спорили с контрабандистами, а беглые солдаты делились последними новостями с ворами, чьи взгляды скользили по кошелькам соседей быстрее, чем лезвие флиссе́та. Но был в этом хаосе один островок тишины — угол у камина, где за массивным дубовым столом сидела она.

Её звали Екатерина д’Анже, и она не походила ни на кого в этой зале. На ней не было пышных кринолинов, лишь практичный дорожный камзол из тёмной кожи, облегавший высокий, гибкий стан, и прочные сапоги. Рыжие волосы, цвета осеннего дуба, были туго заплетены в косу, уложенную короной вокруг головы. Она не пила, не играла в кости. Перед ней лежала карта, кружка мёда и кинжал необычной работы — тонкий, как жало, с рукоятью из чёрного дерева. Всё в ней, от прямой спины до спокойного, изучающего взгляда серых глаз, говорило о целеустремлённости и опасном ремесле. Она была охотницей. А её дичь носил имя, от которого замирали сердца у почтенных граждан и загорались глаза у подонков: Отто фон Драхенфельс.

«Волк Арвеллина», «Тень на троне», «Непойманный». Говорили, он украл корону принца Тевранского, что его состояние сравнимо с казной малого королевства, а сеть его сообщников опутала пол-Европы. Королевская жандармерия разводила руками. Но не Екатерина. Для неё это было делом чести и… личным счётом.

Её размышления прервал внезапный шум у входа. Дверь распахнулась, впустив вихрь холодного ветра и дождя. На пороге стоял человек. Высокий, в длинном, промокшем до нитки плаще с капюшоном, низко надвинутым на лицо. Он сделал шаг вперёд, и свет факелов упал на его руки — изящные, с длинными пальцами, в безупречных перчатках, несмотря на дорогу. Он сбросил плащ на протянутую руку трактирщика, и в зале пронёсся сдержанный шёпот.

Отто фон Драхенфельс — ибо это был он — выглядел не как разбойник с большой дороги, а как уставший аристократ. Черты его лица были утончёнными и бледными, глаза — цвета тёмного янтаря, холодные и насмешливые. Он был одет в чёрный бархатный камзол, безукоризненно сидевший на его широких плечах. Его взгляд, лениво скользнувший по залу, на мгновение задержался на углу у камина. На серых глазах, смотревших на него без страха, но с ледяным recognition.

Он улыбнулся — улыбкой, лишённой тепла, но полной какого-то дьявольского обаяния — и направился к стойке, как будто не замечая, что его только что опознали. Это было дерзостью высшей пробы.

Екатерина не двинулась с места. Она ждала, пока он закажет вина, пока снимет перчатки, пока сделает первый глоток, расслабленно оперевшись о стойку. И лишь тогда, бесшумно, как тень, поднялась.

— Месье фон Драхенфельс, — её голос, низкий и звонкий, как удар стали о лёд, разрезал гул трактира. — Вы арестованы именем короля.

В мгновение ока в её руке блеснула изящная, но грозная рапира, появившаяся будто из ниоткуда. В зале воцарилась гробовая тишина. Отто медленно обернулся, его янтарные глаза встретились с её серыми.

— Мадемуазель д’Анже, — произнёс он с лёгкой, почти театральной, грустью. — Я слышал, вы настойчивы. Но неужели в такую погоду? Не предложите ли лучше бокал вина? Из Тосканы, 1772-го… Он способен смягчить даже самое суровое сердце.

— Ваши чары здесь бессильны, — холодно парировала Екатерина. — Руки за спину. Не заставляйте меня применять силу.

Он вздохнул, как взрослый, уставший от шалостей ребёнка, и с показной покорностью протянул руки. Её тонкие, но невероятно сильные пальцы быстро связали его запястья крепкой сыромятной верёвкой особым, «рыцарским» узлом, который знали лишь немногие. Пленник даже не поморщился.

— Превосходная работа, мадемуазель, — заметил он почти одобрительно. — Мой комплимент вашему учителю.

Игнорируя его, Екатерина толкнула его к выходу. Она была настороже. Но Драхенфельс вёл себя как агнец. Он даже философски рассуждал о превратностях судьбы, пока они поднимались по скрипящей лестнице в отведённую ей комнату — каменную клетку с кроватью и столом.

— Вы позволите мне провести ночь в кресле? — попросил он, кивнув на грубый стул у камина. — Эти старые раны на плече… Цепи им не товарищ.

Её взгляд был подобен лезвию. — Вы останетесь связанным. — Но, конечно. Я лишь прошу о малой толике комфорта для человека, завтра отправляющегося на эшафот. Или в рудники? Впрочем, какая разница.

Что-то в его тоне — не жалость к себе, а усталая ирония — на мгновение задело её. Она помнила досье: он был мастером манипуляции. И всё же… эшафот. Мысль об этом оставляла во рту горький привкус, даже когда речь шла о негодяе. Она молча указала ему на стул, приковав одним концом верёвки к тяжёлой железной скобе в стене. Сама же села на кровать, положив рапиру на колени. Её взгляд не отрывался от пленника.

Ночь тянулась медленно. Отто, казалось, задремал. В трактире стихли голоса. Только вой ветра и потрескивание дров нарушали тишину. Бдительность Екатерины, заострённая годами опасностей, под влиянием усталости и монотонного шума начала давать сбой. Её веки тяжелели.

А в углу, в кресле, Отто фон Драхенфельс, чьи изящные руки давно и незаметно освободились от узла (ибо кто знал о «рыцарских» узлах лучше, чем тот, кто их изобрёл?), приоткрыл один глаз. В его янтарной глубине вспыхнул недобрый огонёк торжества. Первый акт мелодрамы подходил к концу. Второй, более кровавый, должен был начаться с рассветом.

Глава II. «Долг чести и сети лжи»

Рассвет застал маленький отряд на пыльной дороге, ведущей к столице. Екатерина, закованная в латы молчаливого напряжения, ехала впереди. Её рыжие волосы, выбившиеся из-под простого стального шлема, казались единственным ярким пятном в унылом утреннем пейзаже. Позади, под присмотром двух её верных людей — старого солдата Пьера и молодого Гийома — плелся пленник. Руки Отто фон Драхенфельса были скованы перед ним, конец цепи зажат в мощной руке Пьера.

Драхенфельс, однако, не походил на человека, обречённого на казнь. Он восседал в седле с непринуждённой грацией, а его взгляд, полный какой-то тёплой иронии, то и дело останавливался на прямой спине его пленительницы. — Вы знаете, мадемуазель д’Анже, — нарушил он тишину, — я всю ночь размышлял о превратностях судьбы. Ещё вчера я пил превосходное вино, а сегодня меня везут на виселицу в обществе столь очаровательной особы. Жизнь — истинная комедия дель арте.

— Молчите, — отрезала Екатерина, не оборачиваясь. Его бархатный голос, его разумные, почти философские речи за ночь успели посеять в её душе опасное семя сомнения. Он говорил о чести, о несправедливости, о том, что его «преступления» — лишь месть за поруганное имя. И в его словах, против её воли, звучала странная, искренняя убеждённость. Она встряхнула головой, гневно прогоняя слабость. Он — змей, Катя. И он умеет гипнотизировать.

Дорога нырнула в глубокий овраг, заросший корявым кустарником — идеальное место для засады. И предчувствие, острым лезвием, кольнуло Екатерину под доспехи. Она замедлила коня, рука сжала эфес рапиры. — Берегитесь… — успела она крикнуть.

Но было поздно.

С громовым рёвом из-за скал вынеслись всадники. Их было не меньше пятнадцати, одетых в пеструю, лишённую опознавательных знаков одежду, лица скрыты грязными платками. В руках — сабли, топоры, тяжелые пистолеты. Дикий, жестокий рёв был их единственным кличем.

— Разбойники! К оружию! — скомандовала Екатерина, и её рапира блеснула в утреннем воздухе.

Завязалась яростная, хаотичная схватка. Екатерина сражалась как фурия, её клинок выписывал смертельные узоры, отыскивая уязвимые места в грубой силе нападавших. Пьер и Гийом, прикрывая друг друга, держались стойко. Но их было трое. Нападавших — впятеро больше. Один за другим её люди падали под градом ударов: сначала Гийом, пронзённый в горло, затем старый Пьер, сражённый ударом алебарды в спину, когда он пытался прикрыть свою госпожу.

Сердце Екатерины сжалось от ледяного ужаса и ярости. Она оказалась в кольце, спина к скале. Её искусство фехтования ничего не могло поделать против чистой грубой силы и численного превосходства. Мысль пронеслась молнией: Так вот как заканчивается путь воина. Не в честном бою, а в грязной западне. Её взгляд в отчаянии метнулся к пленнику. Отто, всё ещё скованный, наблюдал за бойней с лицом, на котором читалось нечто среднее между скукой и научным интересом. И в этот миг безысходности в её душе созрело страшное, противоречащее всем правилам решение. Решение, продиктованное не законом, а инстинктом выживания и долгом — выжить, чтобы отомстить за своих людей.

— Драхенфельс! — крикнула она, отбивая очередной удар. — Твои оковы! Ты будешь сражаться?

В его янтарных глазах вспыхнул быстрый, хищный огонёк. — Освободите руки, мадемуазель, и вы увидите, на что способен оскорблённый дворянин, даже без шпаги.

Не было времени на раздумья. Отчаянным рывком она пробилась к нему, и одним точным ударом её рапиры звено цепи лопнуло. В тот же миг Отто, будто сбрасывая личину беспомощности, сорвался с места. Он не стал искать оружия — он стал оружием. Подобрав с земли окровавленный топор одного из нападавших, он врезался в гущу боя. И это было не фехтование, а буря, слепая и совершенная в своей разрушительной мощи. Он двигался с устрашающей, почти звериной грацией, его удары были смертоносны и эффективны. Он не дрался за свою жизнь — он её отбирал у других.

Вместе они стали идеальным механизмом смерти. Она — точная игла рапиры, он — тяжёлый молот. Через несколько минут, показавшихся вечностью, на земле лежали только бездыханные тела нападавших. Тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием и стонами умирающих лошадей, повисла в овраге.

Екатерина, опираясь на окровавленную рапиру, смотрела на него. Пыль и кровь запачкали его бархатный камзол, в его руке дымился тяжёлый пистолет, подобранный с земли. Он был страшен и величественен, как ангел возмездия с полотен старых мастеров. — Вы… — начала она, голос сорвался. Честь требовала благодарности. Долг — немедленно снова заковать этого опасного зверя. — Вы сражались… как лев.

Он бросил пустой пистолет, и его лицо вновь обрело знакомое выражение светской усталости. — А вы командовали, как Цезарь, мадемуазель. Моё восхищение. — Он поклонился. — Но, кажется, наш договор исчерпан. Мои цепи разорваны. Что прикажете?

Екатерина стояла, будто высеченная из камня, лишь сжатые кулаки выдавали внутреннюю бурю. Долг чести и буква закона вели смертельную дуэль в её душе. Она взглянула на бездыханные тела Пьера и Гийома, павших, выполняя её приказ. Потом — на него, этого загадочного барина-разбойника, спасшего её ценой собственной, только что обретённой свободы.

— Договор исчерпан, — голос её звучал хрипло, но непреклонно, — но не наш путь. Вы поедете со мной дальше.

В его янтарных глазах мелькнуло искреннее, почти детское удивление, мгновенно сменившееся ледяной настороженностью. — К казни? После всего? Это же верх неблагодарности, мадемуазель.

— Не к казни, — резко парировала она. — Вы сражались честно и спасли мне жизнь. Это меняет дело. Я не могу отпустить вас на все четыре стороны — моя присяга и долг перед павшими не позволят. Но я могу изменить вашу участь. Я повезу вас в столицу как пленника, но мой рапорт будет иным. Я потребую не виселицы, а суда. Или каторги. Или высылки. Ваша шпага сегодня заслужила вам шанс, Драхенфельс. Пусть даже это шанс умереть не на плётке палача, а в каменоломнях. Это всё, что я могу предложить по чести.

Он долго смотрел на неё, и в его взгляде читалось что-то сложное: оценка, недоумение и… тень какого-то нового, глубокого интереса. — Вы — удивительное создание, мадемуазель д’Анже, — наконец произнёс он без тени насмешки. — Вы держитесь за свой долг, как бульдог, но при этом готовы переписать его правила ради призрака благородства. Это… трогательно. И крайне неосмотрительно.

— Это — моё решение, — отрезала она, подбирая с земли упавшие оковы. Звено было разорвано, но наручники ещё можно было замкнуть. — Идите с миром, но в цепях, или я исполню свой первоначальный долг здесь и сейчас. Выбор за вами.

Отто вздохнул, театрально подняв руки в жесте покорности. — Как я могу отказать даме, которая столь галантно предлагает мне выбор между гильотиной и рудниками? Ведущая роль, как всегда, за вами. — Он позволил ей надеть наручники, его пальцы на мгновение коснулись её латной перчатки — лёгкое, почти неощутимое прикосновение. — Надеюсь, ваш суд окажется столь же благородным, как и вы.

Они двинулись в путь. Теперь она вела двух лошадей — свою и ту, на которой сидел пленник. Лес постепенно редел, уступая место холмистым лугам. Молчание между ними было тяжёлым, насыщенным невысказанным. Екатерина чувствовала на себе его взгляд — изучающий, неотступный, как будто он разгадывал сложную шахматную задачу, коей она внезапно стала.

Он считает меня дурочкой, — думала она с горьким раздражением. Дурочкой, которая ведёт волка прямо в овчарню, наивно веря, что сможет уговорить стражей не резать его. Но иной путь претил её самой сути. Отпустить его — значило обесценить смерть Пьера и Гийома. Предать. А казнить после того, как он спас её… это было бы убийством, прикрытым законом. Нет. Она доведёт его до суда и бросит весь свой вес, весь свой авторитет (будь он невелик) на чашу весов. Она заставит их увидеть не просто «Волка Арвеллина», а человека, способного на отчаянную храбрость и… благодарность.

Эта мысль согревала её, придавала сил. Она не знала, что каждый её шаг по этой дороге, каждая её благородная, но наивная мысль — лишь тщательно расписанная реплика в пьесе, автором которой был он. И что конец этого акта наступит не в зале суда, а в тёмной комнате постоялого двора, где сон смежает глаза усталой воительницы, а тишина скрывает шаги похитителя.

Глава III. «Печать судьбы и поцелуй тьмы»

Последующие два дня пути стали для Екатерины странной пыткой тишины и невысказанных мыслей. Они останавливались в убогих постоялых дворах, где она брала одну комнату с решёткой на окне, приковывая наручником запястье Отто к массивному кольцу в стене, вбитому для таких вот невольных постояльцев. Сама же спала, вернее, дремала, у порога, положив рапиру поперёк колен. Сон не шёл к ней, преследуемый мёртвыми лицами Пьера и Гийома и живым, слишком осмысленным взглядом янтарных глаз в углу.

Он почти не говорил. Лишь иногда, когда она приносила скудный ужин, он произносил: «Благодарю вас, мадемуазель» — и в его голосе не было ни насмешки, ни злобы. Была лишь какая-то усталая покорность, которая обжигала её сильнее любой дерзости. Он покорно давал себя кормить, когда его скованные руки не могли справиться с миской, и этот немой акт доверия и унижения каждый раз заставлял её сердце сжиматься от стыда и странного, запретного сострадания.

«Он ведёт себя как приговорённый, — думала она, глядя в потрескавшийся потолок очередной конуры. — Как человек, принявший свою участь. Неужели я ошиблась? Неужели в его историях о мести за отца была правда?»

Они миновали последний перевал, и перед ними, в долине, залитой лунным светом, раскинулся город Сент-Клэр — преддверие столицы. Здесь находился форпост королевской стражи, куда она должна была сдать пленника для дальнейшего этапа. Завтра всё решится. Завтра она будет требовать аудиенции у коменданта, будет говорить, спорить, использовать имя своего покойного отца, генерала д’Анже. Эта мысль и пугала, и придавала ей решимости.

— Последняя ночь, мадемуазель, — тихо сказал Отто, когда она защёлкнула наручник на знакомом кольце в стене таверны «У Серебряного ключа». Комната была чуть лучше прежних, даже с крохотным окном, через которое лился серебристый свет. — Завтра я перейду в каменный мешок, а вы — обретёте покой. Ваша совесть будет чиста.

— Не говорите о моей совести, — отрезала она, но без прежней силы. Усталость брала своё. Дни постоянной бдительности, груз ответственности и неразрешимый внутренний конфликт истощили её.

— Просто констатация факта, — он откинулся на грубую подушку, и лунный свет выхватил из темноты его профиль — гордый, печальный, проклято-благородный. — Вы сделали всё, что могли. Даже больше. Для человека в моём положении — это уже чудо.

Она не ответила. Поставила стул у двери, опустилась на него, положив голову на косяк. Рапира выпала из расслабленных пальцев и с глухим стуком упала на полboards. Она хотела поднять её, но веки были свинцовыми. Сквозь дремоту до неё донесся его голос, тихий, почти колыбельный:

— Спите, Екатерина. Вы в безопасности. Я — в цепях. Даже если бы хотел, не смог бы вам навредить. А я… не хочу.

Эти слова стали последней каплей. Охранять его от него же самого? Абсурд. Сознание потонуло в тёмной, бездонной воде беспамятства.

***

Очнулась она от резкой, пронизывающей до костей боли в висках и тяжёлой свинцовой тяжести во всём теле. Сознание возвращалось обрывками. Темнота. Не та, знакомая темнота комнаты, а густая, бархатная, пахнущая дорогими благовониями и… страхом. Она попыталась пошевелиться — и тогда ощутила холодное прикосновение металла на запястьях и щиколотках. Её раскинутые руки и ноги были прикованы к стойкам огромной, незнакомой кровати мягкими, но невероятно прочными кожаными манжетами.

Паника, острая и дикая, ударила в виски. Она рванулась, лязг цепей оглушительно прозвучал в тишине.

— Кто здесь? Отто! Драхенфельс! Что это значит?!

Из темноты у камина, где тлели угли, отделилась высокая фигура. Он вышел в полосу лунного света, падавшего теперь уже из высокого стрельчатого окна. Это был Отто, но совершенно иной. Ни бархатного камзола, ни следов дорожной пыли. На нём был чёрный шёлковый халат, расшитый причудливыми серебряными узорами, напоминающими чешую. Его волосы были идеально убраны, а на лице играла та самая улыбка, но теперь в ней не было ни усталости, ни грусти. Была лишь ледяная, всепоглощающая власть.

— Доброе утро, ваше величество. Или всё же — добрый вечер? — его голос звучал ласково и страшно. — Прошу прощения за столь… резкую смену декораций. Но наша маленькая пастораль подошла к концу.

— Вы… вы меня похитили! — выдохнула она, снова пытаясь вырваться. Цепи не поддавались. — Где я? Что вы смеете…

— Вы находитесь в своём будущем доме, — перебил он он, приближаясь к кровати. Его шаги были бесшумными. — В замке Драхенфельс. А то, что вы называете «похищением», я предпочитаю считать… воссоединением.

Он сел на край ложа, и она почувствовала, как вся её кровь стынет в жилах. Его пальцы, холодные и нежные, коснулись её щеки, отдернуть которую она не могла.

— Я обещал вам суд, Катя. Вот он. Суд одной стороны. Моей стороны.

— Не прикасайтесь ко мне, тварь! — закричала она, и в голосе её впервые зазвучала неподдельная, животная ненависть.

— О, ещё как прикоснусь, — прошептал он, и в его глазах вспыхнул тот самый хищный огонёк, что она видела в овраге. — Вы — мой трофей. Моя компенсация. И завтра, на рассвете, вы станете моей женой.

Она замерла, не веря своим ушам. Бред. Кошмар. Это не может быть правдой.

— Вы с ума сошли. Я никогда…

— Вы согласитесь, — он прервал её с ледяной уверенностью. Его рука скользнула под тонкую ткань её дорожной рубашки, и она в ужасе зажмурилась, готовясь к худшему. Но вместо ожидаемого насилия она почувствовала на коже живота, чуть ниже пупка, холодное прикосновение какого-то маленького, гладкого металлического предмета. Раздался тихий, механический щелчок, и что-то намертво прикрепилось к её телу. — Потому что у вас не будет выбора.

Он откинул покрывало. К её телу, в том самом интимном месте, был прикреплён изящный, похожий на крупную жемчужину, устройство из тёмного металла.

— Это — капсула моего собственного изобретения, — объяснил он с инженерным спокойствием. — Вибрационная. Она подключена к моему пульту. Если вы посмеете ослушаться меня, попытаетесь бежать или навредить мне на людях… — он мягко нажал что-то на небольшом устройстве в своей руке.

Внутри неё что-то жутко, унизительно завибрировало. Не больно, но невыносимо, лишая воли, мысли, достоинства. Она вскрикнула, задрожав всем телом.

— Вы видите? Она может быть просто напоминанием. А может — стать орудием пытки, способным довести до безумия. Или… остановить сердце. Одним моим желанием.

Слёзы жгучей ненависти и беспомощности выступили на её глазах. Она не могла пошевелиться, не могла защититься. Она была полностью в его власти, не только физически, но и на этом самом, глубоко интимном и унизительном уровне.

— Зачем? — прошептала она, срывающимся голосом. — Зачем тебе это? Что я тебе сделала?

Его лицо стало серьёзным. Он отодвинулся, глядя на неё сверху вниз, как коллекционер на редкий экспонат.

— Вы служили тому, кто убил моего отца. Королю Людовику Арвеллинскому. Я — Отто фон Драхенфельс, единственный законный наследник престола соседнего королевства Оберштайн, которое ваш король разорил и оккупировал, а моего отца, его правителя, повесил как мятежника. Всё моё «разбойничество» было войной. А вы… вы были самым ярким его кинжалом. И теперь этот кинжал станет моей королевой. По иронии судьбы, не правда ли?

Он наклонился, и его губы коснулись её уха в ледяном поцелуе.

— Спите, моя невеста. Завтра — наша свадьба. И помните: одно неверное движение, один непослушный взгляд — и эта маленькая жемчужина напомнит вам о своём присутствии. Навсегда.

Он погасил светильник и вышел, оставив её одну в темноте, прикованную, униженную, с чужеродным ужасом внутри собственного тела. Последней мыслью, пронесшейся в отчаянном сознании Екатерины, было осознание всей глубины ловушки. Она не просто попала в плен. Она стала пешкой в игре, ставки в которой были выше тронов, а правила писал её собственный, личный демон в облике прекрасного принца. Игра началась. И первый ход был за ним.